Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 [Донна Леон] (fb2) читать онлайн

Дженнифер Линн Барнс Игры наследников

Посвящается Сэмюэлу

© Самарина А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глава 1

Когда я была маленькой, мама постоянно придумывала игры. «Кто дольше всех промолчит». «Съешь печенье как можно медленнее!» И многолетний наш фаворит, «Маршмэллоу», игра, в которой нужно было есть зефирки, натянув на себя дутую теплую куртку, чтобы не включать в доме отопление. Когда отключали электричество, мы играли в «Фонарик». Спокойным шагом мы никогда не ходили, а вечно бегали наперегонки. Пол практически всегда был «лавой». А подушки нужны были в первую очередь для того, чтобы строить крепости.

Самая долго продержавшаяся наша игра называлась «Есть у меня секрет». По мнению мамы, у каждого он должен был быть – хотя бы один. Иногда она угадывала мой. А иногда – нет. В эту игру мы играли каждую неделю, вплоть до моего пятнадцатилетия, пока один из маминых секретов не закончился больничной койкой.

А вскоре мама умерла.

– Твоя очередь, принцесса. – Хриплый голос вернул меня к реальности. – Я с тобой тут весь день сидеть не буду.

– Я тебе не принцесса, – возразила я и сделала ход конем. – Теперь ты ходи, дедуля.

Гарри хмуро посмотрел на меня. Сколько лет ему было, я не знала, и не имела ни малейшего понятия, как же так вышло, что он стал бездомным и поселился в парке, где мы теперь и играли с ним в шахматы каждое утро. Зато соперником он был сильным – уж это-то я знала наверняка.

– Страшный ты человек, – проворчал он, опустив взгляд на доску.

Всего три хода спустя я его разгромила.

– Шах и мат, Гарри! Сам знаешь, что это значит!

Он смерил меня мрачным взглядом.

– Что ты купишь мне поесть, а я не буду возражать.

Таковы были условия нашего долгосрочного пари. Если победа была за мной, то он не имел права отказаться от бесплатного угощения.

Во мне вспыхнул крошечный огонек злорадства.

– Здорово быть королевой, как ни крути!

* * *

В школу я успела, но чудом. Делать все впритык давно вошло у меня в привычку. С оценками получалась ровно та же история: я вечно ходила по краю, проверяя на собственном опыте, какой же объем минимальных усилий нужен, чтобы получить пятерку? Причиной была вовсе не лень, а практичность. Дополнительная смена на работе явно стоит того, чтобы получить за домашку 92 балла, а не 98.

Я сидела на уроке испанского и писала сочинение по английскому, когда меня вдруг вызвали к директору. Таким как я полагалось быть тише воды ниже травы. Таких как я не вызывали в директорский кабинет. Такие как я старались совершать как можно меньше промашек – а в моем случае их нельзя было допускать вовсе.

– Эйвери! – сказал мистер Альтман, директор школы, увидев меня на пороге. Голос у него был далеко не радушный. – Присаживайтесь.

Я села.

Он сцепил руки на столе и посмотрел на меня.

– Полагаю, вы догадываетесь, почему я вас вызвал.

Если речь пойдет вовсе не о еженедельной игре в покер, которую я устраивала на парковке, чтобы было на что покупать завтрак для Гарри – а иногда и самой себе, – то я понятия не имела, чем могла вызвать интерес администрации.

– Простите, но нет, не догадываюсь, – призналась я, приняв смиренный вид.

Мистер Альтман помолчал немного и протянул мне стопку бумаг, скрепленных степлером.

– Это тест по физике, который вы писали вчера.

– Ну да, – ответила я. Мистер Альтман явно ждал иного ответа, но у меня его не было. Я усиленно готовилась к этому тесту. И никак не могла написать его настолько плохо, чтобы меня вызвали в директорский кабинет.

– Мистер Йейтс проверил работы, Эйвери. Вы – единственная, кто правильно ответил на все вопросы.

– Здорово, – отозвалась я, хотя меня так и подмывало второй раз ответить ему «Ну да».

– Вовсе нет, юная леди. Дело в том, что мистер Йейтс специально составляет проверочные работы таким образом, чтобы их крайне сложно было выполнить. За двадцать лет еще никто не решал все задания правильно. Теперь понимаете, в чем проблема?

– В учителе, который придумывает до того сложные тесты, что большинство учеников не справляются? – съязвила я, не успев прикусить язык.

Мистер Альтман сощурился.

– Эйвери, вы хорошая ученица. Не побоюсь этого слова, блестящая, учитывая ваши обстоятельства. Вот только не припомню, чтобы вы раньше набирали максимальный балл.

Справедливое замечание. Так почему у меня вдруг такое чувство, будто меня ударили под дых?

– Я с большим сочувствием отношусь к вашей ситуации, – продолжил директор Альтман. – Но хочу, чтобы вы были со мной честны. – Он внимательно заглянул мне в глаза. – Вы знали, что мистер Йейтс хранит файлы с заданиями в облаке? – спросил он. Так, значит, он думает, что я схитрила. Он сидел за своим столом и не сводил с меня тяжелого взгляда, но, казалось, в упор не видел самой сути.

– Я хочу вам помочь, Эйвери. Вы прекрасно справляетесь, особенно в тех непростых условиях, с которыми вам пришлось столкнуться. Я бы очень не хотел, чтобы ваши планы на будущее, которые вы, вероятно, строите, потерпели крах.

– Планы, которые я, вероятно, строю? – повторила я. Носи я другую фамилию, будь мой отец дантистом, а мать – домохозяйкой, он вряд ли бы позволил себе такую формулировку.

– Я учусь в предпоследнем классе, – процедила я. – В следующем году я окончу школу с аттестатом, в котором будут проставлены баллы по меньшей мере за два семестра академической работы. По итогам экзаменов я смогу претендовать на стипендию и учебу в Университете Коннектикута, одном из лучших вузов в стране, где преподают актуарную науку.

Мистер Альтман нахмурился.

– Актуарную науку?

– Статистическую оценку рисков.

Из всех доступных направлений именно это эффективнее прочих помогло бы мне достичь совершенства в покере и математике. Кроме того, с таким образованием было проще всего устроиться на работу, о чем наглядно свидетельствовала общемировая статистика.

– Стало быть, вы у нас любите просчитывать риски, мисс Грэмбс?

Он что, снова намекает, что я смухлевала, пока писала тест? Надо было сдержаться, не поддаваться злости. Поэтому я представила, что играю в шахматы. Просчитала в голове все ходы. Таким как я нельзя взрываться.

– Я не мухлевала, – спокойно ответила я. – Просто тщательно подготовилась к тесту, вот и все.

Я выкраивала на это время где только могла – на других уроках, между сменами, поздно ночью, когда уже давно пора было спать. Я прекрасно знала о любви мистера Йейтса к невыполнимым заданиям, но это лишь раззадорило мой пыл – мне захотелось доказать, что они вполне себе выполнимы. Впервые за долгое время мне хотелось выложиться на полную, а не экономить усилия.

И вот она, награда за мои старания. А все потому, что девушки вроде меня, видите ли, не в силах сдать «невыполнимый» тест.

– Я пересдам этот тест, – сказала я, стараясь скрыть ярость и уж тем более обиду. – Вот увидите, результат будет таким же.

– Мистер Йейтс уже подготовил тест. Заменил все задания на новые, но не менее сложные. Что вы скажете на это?

– Я готова его написать, – не медля ни секунды, ответила я.

– Предлагаю сделать это завтра на третьей перемене, но должен вас предупредить, что будет куда лучше, если вы…

– Прямо сейчас.

Мистер Альтман удивленно уставился на меня.

– Прошу прощения?

Смиренного вида как не бывало, как и желания быть тише воды и ниже травы.

– Я хочу написать новый тест прямо сейчас, у вас в кабинете.

Глава 2

– Тяжелый выдался денек? – спросила Либби, моя сестра. Она была старше меня на семь лет и проявляла к этому миру до того сильное сочувствие, что ей и самой временами от этого становилось несладко – а мне уж тем более.

– День как день, – ответила я. Рассказ о том, как меня вызвали к Альтману, ее только встревожил бы, да и потом, пока мистер Йейтс не проверит мой второй тест, все равно ничего не предпринять. Так что я сменила тему. – Сегодня давали щедрые чаевые.

– Да? И сколько? – Одеваться Либби предпочитала как панк или гот, но в душе была неисправимой оптимисткой, крепко верящей в то, что в забегаловке, где большинство блюд стоит шесть долларов девяносто девять центов, и впрямь можно урвать чаевые в тысячу.

Я протянула ей кипу мятых банкнот.

– На оплату жилья хватит.

Либби попыталась было вернуть мне деньги, но я проворно отскочила, и она не успела этого сделать.

– Я их сейчас в тебя кину, – мрачно пообещала она.

Я пожала плечами.

– Увернусь, не беда.

– Нет, ты просто невыносима. – Либби неохотно убрала деньги, достала неведомо откуда форму для запекания и строго на меня воззрилась. – А я тогда тебя маффином угощу. Отказы не принимаются!

– Есть, мэм! – воскликнула я и уже потянулась было за кексом, как вдруг заметила, что на столике стоят еще и капкейки. У меня точно земля из-под ног ушла.

– Только не это, Либ…

– Пойми меня правильно, – поспешно заговорила Либби. Она из тех, кто любит печь вкусности в знак примирения. Чтобы загладить вину. На ее языке это значило «не злись на меня, пожалуйста».

– А что тут вообще можно понять неправильно? – тихо спросила я. – Хочешь сказать, он не вернется в эту квартиру?

– В этот раз все будет иначе! – заверила меня сестра. – А капкейки, между прочим, шоколадные!

Мои любимые.

– Да ничего не изменится! – воскликнула я, но переубедить Либби было невозможно – иначе это у меня давно уже получилось бы.

И тут, точно почуяв, что речь зашла о нем, парень Либби, который то появлялся в ее жизни, то исчезал и очень любил поколачивать стены и хвастаться тем, что саму Либби он, дескать, не бьет, – вошел в комнату. Он схватил со стола капкейк и скользнул по мне недобрым взглядом.

– Ну привет, малолетка!

– Дрейк! – одернула его Либби.

– Да ладно тебе, Либбик, я же шучу, – с улыбкой ответил Дрейк. – А то ты не видишь! Вам с сестрой пора бы научиться понимать шутки.

Он пробыл в комнате всего минуту, а уже начинал действовать мне на нервы.

– Либби, у вас нездоровые отношения, – сказала я. Дрейк был против того, чтобы сестра пускала меня в квартиру, и никак не мог ей этого простить.

– Между прочим, это не твоя квартира, – отрезал он.

– Эйвери – моя сестра! – возразила Либби.

– Наполовину, – поправил ее Дрейк и вновь улыбнулся. – Шутка.

И все же в этой шутке была изрядная доля правды. У нас с Либби был общий отец, который в свое время бросил нас обеих, но родились мы от разных матерей. В детстве мы виделись от силы раз-два в год. И потому все очень удивились, когда два года назад Либби взяла надо мной опеку. Она была еще совсем юной. И еле-еле сводила концы с концами. Но Либби есть Либби. Человеколюбия у нее в избытке.

– Если Дрейк останется, то уйду я, – тихо сказала я.

Либби взяла капкейк и сжала его в ладонях.

– Эйвери, я делаю все, что в моих силах.

Она привыкла угождать людям. А Дрейк обожал ее провоцировать. Любил делать ей больно моими руками.

А я не могла просто сидеть и ждать, когда он перестанет бить стены и найдет себе новую мишень.

– Поживу пока в машине. Если понадоблюсь, ищи меня там, – сказала я сестре.

Глава 3

Мой древний «Понтиак» уже давно превратился в ржавую рухлядь, но обогрев в нем (как правило) работал – и на том спасибо. Я припарковалась за кафе, вдалеке от чужих глаз. Либби написала мне сообщение, но я так и не смогла заставить себя на него ответить и просто уставилась в потрескавшийся экран телефона. В мой тарифный план не был включен Интернет, поэтому выйти в Сеть я никак не могла, зато у меня имелся безлимитный пакет смс.

В моей жизни, кроме Либби, был только один человек, которому можно было написать в такой ситуации. Макс. Как и всегда, сообщение мое было коротким и информативным: «Сама-знаешь-кто-вернулся».

На быстрый ответ я не рассчитывала. Родители Макс внесли в распорядок дня время, когда пользоваться телефоном ей было строго-настрого запрещено – а нередко и вовсе его конфисковывали. А еще они печально известны своей любовью к чтению ее переписок, поэтому я не стала упоминать имя Дрейка и ни слова не сказала о том, где именно планирую заночевать. Семейству Лью, и уж тем более приставленному ко мне соцработнику, не стоило знать, что я нахожусь вовсе не там, где должна.

Я убрала телефон и покосилась на рюкзак, лежащий на пассажирском сиденье, но все же решила отложить домашку до утра. Потом откинулась на спинку водительского кресла и закрыла глаза, но сон все не шел, и я достала из бардачка единственную ценность, оставшуюся у меня от мамы, – стопку открыток. Тут их были десятки. Десятки мест, куда мы мечтали поехать вдвоем.

Гавайи. Новая Зеландия. Мачу-Пикчу. Я рассматривала картинки одну за другой и представляла себя где угодно, но только не здесь. В Токио. На Бали. В Греции. Сама не знаю, сколько времени я провела наедине с этими мыслями, но вдруг телефон просигналил. На экране появился ответ Макс на сообщение о Дрейке.

«Вот верблюдок!» – написала она. А через секунду спросила: «Ты как, ничего?»

Макс переехала из города после восьмого класса. С тех пор мы общались в основном по переписке, причем Макс старалась не материться, боясь, что это прочтут родители.

Так что ей приходилось проявлять изобретательность.

«Терпимо», – написала я в ответ, и тут уже праведный гнев Макс на моего обидчика излился в полную силу.

«А НЕ ПОШЕЛ БЫ ЭТОТ ОХУРМЕВШИЙ СУДАК В АНТИЛОПУ! ПУСТЬ БУЙ СОСЕТ!»

Через мгновение у меня зазвонил телефон.

– Ты точно в порядке? – спросила Макс, когда я подняла трубку.

Я опустила взгляд на открытки, лежащие у меня на коленях, и к горлу подкатил ком. Я непременно закончу школу. Подам во все колледжи, в какие только можно, исходя из отметок в аттестате. Получу востребованное образование, которое позволит мне работать удаленно и получать достойные деньги.

Побываю во всех странах.

Я выдохнула – медленно и судорожно, – а потом ответила:

– Ты же меня знаешь, Максин. Я непременно выкручусь, что бы ни случилось.

Глава 4

За ночевку в машине пришлось сполна заплатить на следующий день. Все тело страшно болело, а после физкультуры пришлось принять душ, потому что вытираться салфетками в туалете кафе – не лучший способ соблюдать личную гигиену. Времени высушить волосы у меня не было, так что на следующий урок пришлось заявиться с мокрой головой. Видок у меня был, прямо скажем, неважный, но я всю свою жизнь проучилась в одной школе с одними и теми же ребятами. А среди них успела стать невидимкой.

Никто не обратил на меня внимания.

– Текст «Ромео и Джульетты» просто усыпан пословицами – лаконичными, но содержательными крупицами мудрости, рассказывающими о законах, по каким живут человек и мир. – Наша преподавательница английского была еще совсем юной и очень пылкой, но сегодня она превзошла саму себя – и если честно, я начала подозревать, что она перебрала с кофе. – Но давайте ненадолго отвлечемся от Шекспира. Кто может привести пример поговорок, которые мы используем в повседневной жизни?

«На босую ногу всякий башмак впору», – пронеслось у меня в мыслях. В голове что-то стучало, по спине скатывались капельки воды. «Голь на выдумки хитра. Хуже нищеты только смерть».

Дверь в класс распахнулась. На пороге появилась секретарша. Дождавшись, пока учительница на нее взглянет, она объявила:

– Эйвери Грэмбс ждут в кабинете директора.

По всей видимости, это значило, что мой тест уже проверили.

* * *

Я понимала, что никаких извинений ждать не стоит, но никак не могла предвидеть, что мистер Альтман встретит меня у секретарского стола с таким восторгом в глазах, будто его только что посетил сам папа римский.

– Эйвери!

В голове у меня тотчас же раздался тревожный звоночек – как-никак, на моей памяти еще никто и никогда так не радовался моему появлению.

– Прошу за мной, – сказал директор и распахнул дверь своего кабинета. Я увидела знакомую прическу – неоново-синий хвост.

– Либби? – сказала я. На ней была форма медсестры с принтом в виде черепов и ни грамма косметики, а это означало, что в школу она пришла прямо с работы. Посреди смены. А санитаров, работающих в домах престарелых, не станут просто так отпускать посреди смены.

Только если случится что-то очень серьезное.

– А что, папа… – начала я и осеклась, не в силах закончить вопрос.

– Ваш отец в полном порядке, – ответил мне незнакомый голос, не принадлежавший ни Либби, ни директору Альтману. Я вскинула голову и посмотрела вперед, поверх сестры. Стул за директорским столом был занят – на нем сидел парень немногим старше меня. Да что тут вообще творится?

Одет он был в костюм и производил впечатление человека, которому под стать повсюду ходить со свитой.

– По имеющимся у меня данным, – продолжил он густым, низким голосом, размеренно и четко, – еще вчера Рики Грэмбс был цел и невредим и мирно уснул в номере мотеля в Мичигане, в часе езды от Детройта.

Я постаралась отвести от него взгляд – но тщетно. Белокурые волосы. Светлые глаза. Черты до того острые, что ими, казалось, можно скалу рассечь.

– И откуда вам это известно? – спросила я. Даже мне было невдомек, где носит моего нерадивого папашу. А он-то это как узнал?

Парень в костюме на мой вопрос не ответил. Вместо этого он многозначительно вскинул бровь.

– Мистер Альтман, не оставите нас на минутку? – спросил он.

Директор раскрыл было рот – видимо, чтобы возразить против выдворения из собственного кабинета, – но незнакомец поднял бровь еще выше.

– Помнится, у нас с вами был уговор.

Альтман прочистил горло.

– Ну разумеется. – Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась у него за спиной, а я продолжила бессовестно пялиться на парня, выгнавшего директора.

– Вы спросили, откуда мне известно местонахождение вашего отца, – проговорил он. Глаза у него были такого же цвета, как костюм – серые, почти серебристые. – На данном этапе советую вам просто принять за данность тот факт, что мне известно все.

Если бы не смысл сказанных им слов, слушать его было бы одно удовольствие.

– Парень, который считает, что знает все на свете, – пробормотала я. – Это что-то новенькое.

– А вы, стало быть, девчонка с лезвием бритвы вместо языка, а? – сострил он в ответ, не сводя с меня серебристых глаз. Уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Кто вы? И что вам нужно? – спросила я. От меня, – пронеслось в голове. – Что вам нужно от меня?

– Передать вам информацию, только и всего, – ответил он. По не вполне понятным даже мне самой причинам сердце в груди тревожно заколотилось. – Это оказалось сложно сделать традиционным способом.

– Это все я виновата, – робко вставила Либби, сидевшая у меня за спиной.

– В чем это ты виновата? – спросила я и обернулась к сестре, радуясь поводу отвести взгляд от Сероглазого и борясь с желанием снова на него уставиться.

– Первое, что тебе нужно знать, – начала Либби со всей серьезностью, какой только можно ждать от человека в форме медсестры с принтом в виде россыпи черепушек, – так это то, что я и не догадывалась, что письма – настоящие!

– Какие еще письма? – спросила я. Кажется, одна я в этой комнате не понимала, что происходит, и никак не могла избавиться от ощущения, что это непонимание мне страшно мешает; я чувствовала себя как человек, стоящий посреди железнодорожных путей и не знающий, с какой стороны поедет поезд.

– Заказные письма, которые юристы моего отца вот уже три недели высылают на ваш адрес, – пояснил парень в костюме, и его голос окутал меня, точно одеяло.

– Я подумала, что это какие-то мошенники, – пояснила Либби.

– Уверяю вас, это не так, – бархатным тоном заверил ее парень.

Чутье, впрочем, подсказывало, что таким красавчикам не стоит верить на слово.

– Давайте начнем с самого начала. – Он сложил руки на столе, темневшем между нами, так, что большой палец правой руки оказался над запонкой, поблескивавшей на запястье левой. – Меня зовут Грэйсон Хоторн. Я выступаю от лица юридической конторы «Макнамара, Ортега и Джонс», которая находится в Далласе и занимается вопросами, связанными с недвижимостью моего деда. – Грэйсон снова заглянул мне в глаза. – Несколько недель назад деда не стало, – повисла весомая пауза. – Его звали Тобиас Хоторн, – уточнил он и умолк, наблюдая за моей реакцией – точнее, за полным ее отсутствием. – Вам это о чем-нибудь говорит?

Ощущение, что я стою посреди путей, снова вернулось.

– Нет, – призналась я. – А должно?

– Мисс Грэмбс, мой дед был весьма состоятельным человеком. И, насколько мне известно, помимо родственников и людей, которые служили ему многие годы, в его завещании упомянуты и вы.

Смысл сказанных им слов упрямо от меня ускользал.

– Где-где упомянута?

– В завещании, – повторил Грэйсон, и его губы тронула легкая улыбка. – Мне доподлинно неизвестно, что он вам оставил, но ваше присутствие на оглашении завещания совершенно необходимо. Мы уже несколько недель его откладываем.

Притом что я отнюдь не считала себя глупой, я не понимала ни слова – с таким же успехом Грэйсон Хоторн мог бы заговорить со мной на шведском.

– С какой стати вашему деду что-то мне оставлять? – спросила я.

Грэйсон поднялся.

– Вот уж и правда вопрос на миллион. – Он вышел из-за стола, и тут я отчетливо поняла, с какой стороны несется тот самый поезд.

С его.

– Я взял на себя смелость лично организовать вашу поездку «от» и «до».

Это было вовсе не приглашение. А приказ.

– А с чего вы взяли… – начала было я, но Либби не дала мне закончить.

– Прекрасно! – воскликнула она, неодобрительно на меня покосившись.

Грэйсон усмехнулся.

– Оставлю вас ненадолго, пожалуй.

Он задержал на мне взгляд – ровно настолько, чтобы мне сделалось не по себе, – и, не проронив больше ни слова, вышел за дверь.

Долгих пять секунд мы с сестрой молчали.

– Не пойми меня неправильно, – прошептала она наконец, – но, по-моему, это сам Господь Бог.

Я фыркнула.

– Уж он-то точно так думает. – Теперь, когда Грэйсон вышел, его удивительное влияние на меня заметно ослабело. И откуда в нем столько самонадеянности? Она читалась во всем: в манере держаться, в выборе слов, в каждом движении. Власть для этого парня явно была реальностью, как и сила притяжения. Весь мир крутится вокруг Грэйсона Хоторна. А если чего-то нельзя купить за деньги, на помощь придет пронзительный взгляд.

– Расскажи все с самого начала, – попросила я Либби. – И ни о чем не умалчивай.

Она беспокойно задергала чернильно-черные кончики своего синего хвоста.

– Пару недель назад нам начали приходить эти самые письма, адресованные тебе и мне – как твоему законному представителю. Там было сказано, что тебе по наследству переходит некоторая сумма денег, а еще там был номер, по которому надо было позвонить. Я решила, что это какая-то афера. Вроде тех писем якобы от заморских принцев.

– Но с какой стати этому самому Тобиасу Хоторну – с которым я ни разу не встречалась, о котором даже не слышала! – включать меня в завещание? – спросила я.

– Понятия не имею, – призналась Либби. – Но этот-то, – она кивнула на дверь, за которой только что скрылся Грэйсон, – точно не мошенник! Ты вообще видела, как он приструнил директора Альтмана? Как думаешь, чем он добился этого самого «уговора»? Взятками… или, может, угрозой?

И тем и другим. Проглотив этот ответ, я достала телефон и подключилась к школьному вай-фаю. Вбила в строку поиска имя «Тобиас Хоторн», и на экране тут же высветился новостной заголовок: «Известный филантроп ушел из жизни в возрасте 78 лет».

– Ты в курсе, что значит «филантроп»? – серьезно спросила меня сестра. – Это значит – богач.

– Точнее, тот, кто жертвует деньги на благотворительность, – поправила я ее.

– То есть богач. – Либби многозначительно посмотрела на меня. – А вдруг ты и есть его благотворительный проект, а? Они бы не стали отправлять его внука сюда, если бы речь шла о нескольких сотнях долларов. На кону наверняка тысячи. На эти деньги ты могла бы объездить мир – или оплатить учебу в колледже – или купить машину получше!

Сердце в груди снова забилось быстрее.

– И все же: зачем совершенно незнакомому человеку оставлять мне наследство? – повторила я, борясь с желанием погрузиться в сладостные мечты хоть на секундочку – я боялась, что если начну, остановиться будет уже невозможно.

– Может, он был знаком с твоей мамой? – предположила Либби. – В общем, непонятно, но я точно знаю, что тебе обязательно надо поехать на оглашение этого самого завещания.

– Я не могу просто так взять и сорваться! – возразила я. – Да и ты не можешь! – Ведь это значило, что мы обе пропустим работу. А я – еще и учебу. К тому же… Из-за поездки Либби пришлось бы расстаться с Дрейком, пускай и ненадолго.

А если все это правда… с каждой секундой становилось все сложнее не думать о тех возможностях, которые передо мной открывались.

– Меня подменят на работе в ближайшие два дня, – сообщила Либби. – И тебя тоже – об этом я уже позаботилась, сделав несколько звонков. – Она взяла меня за руку. – Ну же, Эйв! Разве же это не здорово – отправиться вдвоем в такое путешествие!

Она сжала мою ладонь. Через пару мгновений я ответила тем же.

– А где именно будут оглашать это самое завещание?

– В Техасе! – просияв, сообщила Либби. – И, главное, нам не просто забронировали какие-то там билеты! Мы летим первым классом!

Глава 5

Это был мой первый в жизни полет. Глядя вниз с высоты десяти тысяч футов, я представляла, что лечу не в Техас – а гораздо дальше. В Париж. На Бали. На Мачу-Пикчу. Все эти мечты всегда казались мне такими несбыточными…

Но теперь…

– Пора фоткаться! – заявила Либби. Она сидела рядом со мной и с нескрываемым наслаждением попивала коктейль, которым ее бесплатно угостили в салоне. – Придвинься ко мне и покажи-ка в камеру свои орешки^[1]!

Дама, сидевшая через проход от нас, метнула в Либби неодобрительный взгляд. Даже не знаю, что именно вызвало ее недовольство: то ли цвет волос моей сестры, то ли камуфляжная куртка, в которую она переоделась из рабочей формы, то ли чокер с шипами на шее, то ли селфи, которое она пыталась сделать, то ли громкость, с какой Либби попросила меня «показать орешки».

Состроив самое что ни на есть высокомерное выражение лица, я склонилась к сестре и приподняла миску с орешками.

Либби положила голову мне на плечо и сделала снимок. Потом повернула телефон и показала мне, что получилось.

– Скину, когда приземлимся, – пообещала она, и улыбка на ее лице на миг дрогнула. – Только никуда не выкладывай, ладно?

То есть Дрейк не знает, где ты сейчас, да?

Я с трудом подавила в себе желание напомнить ей, что она, вообще-то, вправе жить, как ей самой хочется. Но ссориться мне не хотелось.

– Хорошо, – пообещала я. Жертва, сказать по правде, была не такой уж и огромной. У меня были аккаунты в соцсетях, но в основном я использовала их только чтобы переписываться с Макс.

Кстати, о ней… я вытащила телефон из кармана. Он стоял на авиарежиме, а значит, отправить сообщение было невозможно, но в салоне первого класса имелся бесплатный вай-фай. Я быстренько написала Макс о последних новостях, а остаток полета взахлеб читала о Тобиасе Хоторне.

Он сколотил капитал на продаже нефти, а потом начал вкладывать его в другие предприятия. Упоминание Грэйсона о том, что его дед «был весьма состоятельным человеком», и слово «филантроп» из газетного заголовка навели меня на мысль, что он, должно быть, миллионер.

Но я ошиблась.

Тобиас Хоторн был не просто «весьма состоятельным» и «обеспеченным». Степень его богатства можно было описать только нецензурными выражениями, подставив соответствующее крепкое словцо по своему вкусу вместо первого слова во фразе «бессовестно богат». Его состояние исчислялось миллиардами – причем именно так, во множественном числе. В списке богатейших дельцов США он занимал девятую строчку и был самым состоятельным жителем штата Техас.

Сорок шесть целых и два десятых миллиарда долларов. Вот сколько составлял его капитал. Трудно было поверить в реальность таких огромных цифр. В конце концов я перестала размышлять, с чего бы незнакомцу оставлять мне деньги – и начала гадать сколько.

Макс ответила мне перед самой посадкой:

Ты что это, тучка крашеная, разыграть меня вздумала?

Я улыбнулась.

А вот и нет! Я реально сейчас в самолете. И мы вот-вот сядем в Техасе.

Макс на это ответила только:

Твою ж кровать.

* * *

Как только мы с Либби прошли контроль, к нам подошла брюнетка в белом деловом костюме.

– Мисс Грэмбс! – поприветствовала она меня и кивнула, а потом повторила все то же самое, глядя на Либби. – Мисс Грэмбс! – Затем она отвернулась и зашагала вперед, вынуждая нас последовать за ней. Как ни досадно признавать, но мы обе тут же зашагали следом. – Меня зовут Алиса Ортега, – пояснила дама. – Я представляю контору «Макнамара, Ортега и Джонс». – Последовала еще одна пауза, после чего Алиса покосилась на меня. – Надо сказать, что с вами было крайне трудно связаться, юная леди.

Я пожала плечами.

– Я же в машине живу.

– Неправда! – быстро перебила меня Либби. – Скажи, что это неправда.

– Мы рады, что вы выкроили время и добрались до нас. – Алиса Ортега из конторы «Макнамара, Ортега и Джонс» не стала дожидаться от меня никаких объяснений. Меня не оставляло чувство, что мое непосредственное участие в этой беседе совсем не обязательно. – Пока вы в Техасе, можете считать себя гостями семейства Хоторнов. Я буду вашим посредником от лица фирмы. С любыми вопросами и нуждами обращайтесь прямо ко мне.

А разве у юристов не почасовая оплата? – подумалось мне. Во сколько, интересно, обошлось семейству Хоторнов персональное сопровождение? О том, что эта дама вполне может и не быть юристом, я даже не подумала. На вид ей было никак не больше тридцати. И веяло от нее тем же, чем и от Грэйсона Хоторна. Властью.

– Может, вам нужна какая-нибудь помощь? – уточнила Алиса Ортега на пути к автоматической двери. Шагала она решительно и энергично и не сбавила скорости даже тогда, когда стало казаться, что дверь не успеет распахнуться вовремя.

Я дождалась, пока дверь все-таки откроется, и только потом ответила:

– Информация бы не помешала.

– Хотелось бы поконкретнее.

– Вам известно, о чем говорится в завещании?

– Нет. – Алиса кивнула на черный седан, поджидавший нас у тротуара, и распахнула передо мной заднюю дверь. Я скользнула в салон, а Либби последовала моему примеру. Алиса разместилась на переднем пассажирском сиденье. Водительское кресло уже было занято. И как я ни старалась, рассмотреть лицо водителя так и не смогла. – Скоро вы узнаете, о чем говорится в завещании, как и все мы, – заверила меня Алиса. Безупречная аккуратность ее слов могла сравниться разве что с безукоризненной белизной костюма, который точно говорил: «Только попробуй меня испачкать, и тебе крупно не поздоровится». – Оглашение состоится вскоре после вашего прибытия в Дом Хоторнов.

Не просто «к Хоторнам», а в «Дом Хоторнов», точно речь шла о каком-то английском поместье, названном в честь его владельца.

– А где мы будем спать? – спросила Либби. – В этом самом Доме Хоторнов?

Обратные билеты были забронированы на завтра. И собирались в Техас мы с учетом ночевки.

– Вам будет предложено несколько спален на выбор, – заверила нас Алиса. – Мистер Хоторн купил землю, на которой стоит дом, больше полувека назад, и не проходило и года, чтобы он чего-нибудь к нему не пристраивал, превращая свое жилище в чудо архитектуры. Я уже сбилась со счета и не могу вам сказать, сколько там спален, но никак не меньше тридцати. Дом Хоторнов… сооружение незаурядное.

Пока что это было самое информативное из ее высказываний, и я решила попытать удачу.

– Мистер Хоторн тоже, наверное, был человеком незаурядным, да?

– Вы угадали, – ответила Алиса и посмотрела на меня. – Мистер Хоторн любил догадливых.

Меня захлестнуло зловещее предчувствие. А вдруг из-за этого он меня и выбрал?

– А вы хорошо его знали? – осведомилась Либби, сидевшая рядом со мной.

– Мой отец был юристом Тобиаса Хоторна и поступил к нему на работу еще до моего рождения. – Теперь тон Алисы Ортеги утратил прежнюю властность. Стал куда мягче. – В детстве я много времени проводила в Доме Хоторнов, можно сказать, выросла там.

Для нее он не просто клиент, подумалось мне.

– Как вы думаете, почему я здесь? – спросила я. – С какой стати он что-то мне завещал?

– Скажите, а вам никогда не хотелось спасти весь мир? – спросила Алиса, точно это был совершенно обыденный вопрос.

– Нет, – неуверенно ответила я.

– А бывало ли в вашей жизни такое, что ее разрушал человек по фамилии Хоторн? – продолжила расспросы Алиса.

Я удивленно уставилась на нее, а потом выдавила из себя – на этот раз увереннее:

– Нет.

Алиса улыбнулась, но глаза остались серьезными.

– Вам повезло.

Глава 6

Дом Хоторнов – массивный, разросшийся во все стороны – стоял на холме. Он походил на замок – в таком под стать жить члену королевской семьи, а не какому-нибудь фермеру. Перед домом стояло с полдюжины автомобилей и побитый мотоцикл – судя по виду, его давно уже пора было разобрать на запчасти и продать.

Алиса остановила на мотоцикле взгляд.

– Видимо, Нэш вернулся-таки домой.

– Нэш? – повторила Либби.

– Старший из внуков Хоторна, – пояснила Алиса, отведя взгляд от мотоцикла и устремив его на замок. – Всего их четверо.

Четверо внуков. Я невольно вспомнила единственного Хоторна, с которым мне пока довелось встретиться. Грэйсона. Безукоризненный костюм по фигуре. Серебристо-серые глаза. Небрежность, с которой он велел мне «принять за данность тот факт, что ему известно все».

Алиса многозначительно посмотрела на меня.

– Послушайте человека бывалого – Хоторнам вверять свое сердце не стоит.

– Не волнуйтесь, – ответила я, борясь с раздражением: само предположение Алисы – вкупе с тем фактом, что она как-то сумела догадаться по выражению моего лица, о ком же я сейчас думаю, – меня задело. – Я свое сердце держу под замком.

* * *

Холл оказался просторнее иных домов – почти тысячу квадратных футов, точно человек, приказавший его построить, боялся, что тут однажды придется проводить балы. По обе стороны от него высились каменные арки, а парочкой этажей выше зал венчал нарядный потолок, украшенный искусными узорами, вырезанными из дерева. От одного взгляда на него у меня захватило дух.

– Вот вы и на месте, – произнес знакомый голос, мгновенно вернувший меня с небес на землю. – И как раз вовремя. Я так понимаю, сложностей во время полета не возникло?

Сегодня на Грэйсоне Хоторне был другой костюм – черный. А заодно и черная рубашка и галстук в тон.

– А, это вы, – сказала Алиса, смерив его ледяным взглядом.

– Я так понимаю, меня не простили за вмешательство? – уточнил Грэйсон.

– Вам девятнадцать, – парировала Алиса. – Неужели так уж сложно вести себя соответственно?

– Да, если честно, – парировал Грэйсон и ослепительно улыбнулся. – Добро пожаловать. – Я не сразу поняла, что под «вмешательством» он имел в виду тот наш разговор в кабинете у директора. – Дамы, позвольте, я заберу ваши пальто.

– Я свое не сниму, – возразила я. Во мне вдруг вскипел дух противоречия – да и потом, мне показалось, что дополнительный слой защиты между собой и окружающим миром мне сегодня не помешает.

– А вы? – спросил Грэйсон у Либби, которая все любовалась холлом. Она сбросила пальто и отдала ему. Грэйсон нырнул в одну из каменных арок. По ту сторону виднелся коридор. Стены были увешаны деревянными панелями. Он опустил ладонь на одну из них и нажал. Потом повернул руку на девяносто градусов, нажал на следующую панель, а следом ударил еще по двум, и с таким проворством, что едва можно было заметить. Послышался щелчок, и перед ним появилась дверь, которую сложно было бы разглядеть на фоне стены, не распахнись она настежь.

– Что за… – начала было я.

Грэйсон сунул руку внутрь и вытащил вешалку.

– Шкаф для верхней одежды, – ответил он. И это прозвучало вовсе не как объяснение. А как ярлык, точно в любом старом доме были вот такие вот старые шкафы.

Алиса сочла происходящее знаком того, что нас уже можно оставить в умелых руках Грэйсона, а я тщетно старалась найти в себе силы на то, чтобы не просто стоять и пялиться, распахнув рот, как рыба, а изобразить какую-нибудь более вразумительную реакцию. Грэйсон хотел было закрыть шкаф, но остановился, уловив звук, доносящийся изнутри.

Сперва я услышала скрип, а потом стук. За рядами верхней одежды кто-то закопошился, а потом из темного шкафа на свет вынырнула фигура. Это был парень – мой ровесник, а может, чуть младше. На нем тоже был костюм – но на этом сходство с Грэйсоном заканчивалось. Одежда у парня была вся мятая – точно он в ней спал, причем раз двадцать. Пиджак – расстегнут. Галстук – развязан и болтается на плече. Рост у него был высокий, а вот лицо – совсем детское, обрамленное густым облаком черных кудрей. Глаза были золотистые, как и кожа.

– Я опоздал? – поинтересовался он у Грэйсона.

– Уж лучше бы ты это у своих часов спросил.

– А Джеймсон приехал? – уточнил темноволосый парень.

Грэйсон заметно напрягся.

– Нет.

Парень ухмыльнулся.

– Значит, не опоздал! – Он взглянул поверх Грэйсона на меня с Либби. – А это, должно быть, наши гости! Возмутительно, что ты, Грэйсон, еще нас не познакомил! Где твои манеры?

Мышца на скуле у Грэйсона дрогнула.

– Это Эйвери Грэмбс и ее сестра Либби, – официальным тоном произнес он. – Леди, познакомьтесь, мой брат Александр. – Сперва мне показалось, что иных пояснений не будет, но тут Грэйсон выгнул бровь и добавил: – Ксандр у нас младшенький.

– Точнее, самый красивый, – поправил его Ксандр. – Знаю-знаю, вы наверняка подумали, что этому зануде, который стоит рядом со мной, необычайно идет костюм от Армани. Но, спрошу я вас, смог бы он шутя покорить Вселенную одной своей улыбкой, как это умеет юная реинкарнация Мэри Тайлер Мур, переселившаяся в тело Дина Джеймса, если представить, что тот родился в межрасовом браке? – У Ксандра, по всей видимости, был только один режим речи: сверхскоростной. – А вот и нет, – ответил он на собственный вопрос. – Не смог бы!

Он наконец примолк, дав и другим возможность вставить хоть слово.

– Приятно познакомиться, – проговорила Либби.

– И много ты времени в шкафах просиживаешь? – спросила я.

Ксандр отряхнул ладони о штаны.

– Там секретный ход, – пояснил он, переключившись на попытки отряхнуть штаны ладонями. – Тут их полно.

Глава 7

Меня так и подмывало достать из кармана телефон и начать фотографировать все подряд, но я его подавила. Либби же, напротив, не стала отказывать себе в удовольствии.

– Мадемуазель! – проговорил Ксандр, шагнув в сторону и загородив спиной один из видов, которые Либби хотела запечатлеть. – Могу я спросить: как вы относитесь к «американским горкам»?

Либби изумленно выкатила глаза – казалось, они вот-вот выскочат из глазниц.

– А что, тут еще и «американские горки» есть?

Ксандр широко улыбнулся.

– Не совсем так. – А в следующий миг «младшенький» отпрыск семейства Хоторнов, в котором было по меньшей мере шесть футов и три дюйма роста^[2], уже тащил мою сестру к дальней стене холла.

А я все никак не могла взять в толк, что тут происходит. Как такое может быть, что на вопрос, есть ли в доме «американские горки», человек отвечает – «не совсем так»? Грэйсон усмехнулся. Я поймала на себе его взгляд и сощурилась.

– Что?

– Да ничего, – отозвался он, но приподнятые уголки губ свидетельствовали об обратном. – У вас просто… очень выразительное лицо.

А вот и неправда. Либби часто говорила мне, что выражение моего лица крайне сложно прочесть. Во многом именно благодаря своей невозмутимости я вот уже несколько месяцев выигрывала у Гарри право накормить его завтраком. Так что ни о какой выразительности не могло быть и речи.

Да и вообще, лицо у меня самое что ни на есть обычное.

– Хочу принести извинения за Ксандра, – продолжал Грэйсон. – Такие старомодные привычки, как «подумать, прежде чем сказать» или «хотя бы три секунды постоять спокойно», претят его натуре. – Он опустил взгляд. – Но даже в худшие из дней с ним все равно никто из нас не сравнится.

– Мисс Ортега упомянула, что всего вас четверо, – выпалила я, не сдержавшись. Мне не терпелось побольше разузнать об этой семье. О нем. – Четверо внуков, – уточнила я.

– У меня есть три брата, – поведал Грэйсон. – Все от одной матери, но от разных отцов. У Зары, нашей тети, детей нет. – Он посмотрел поверх меня куда-то вдаль. – Кстати, если уж говорить о родственниках, то сочту за должное извиниться еще раз – заранее.

– Грэй, золотце! – К нам подбежала женщина. Как только ее пышная одежда, взметнувшаяся от суетливого бега, опала и распрямилась, я тут же попыталась определить на вид, сколько же ей лет. Старше тридцати, но младше пятидесяти. Точнее и не скажешь. – Нас уже все ждут в Большой зале! Точнее, все там вот-вот соберутся! – сообщила она Грэйсону. – А где твой брат?

– Уточни, какой именно, мама.

Женщина закатила глаза.

– Нечего мамкать мне тут, Грэйсон Хоторн! – Она повернулась ко мне. – Вы, наверное, думаете, что он так и родился в костюме, – сказала она с видом человека, готового раскрыть страшный секрет, – но Грэй в детстве был тем еще маленьким нудистом. Свободолюбивая душа, что с нее взять! Мы лет до четырех никак не могли его приучить носить одежду. Но, честно говоря, я не особо и старалась. – Она примолкла и обвела меня внимательным взглядом, даже не пытаясь маскировать свой интерес. – А вы, должно быть, Эйва.

– Эйвери, – поправил ее Грэйсон. Даже если его и смутило упоминание матери о нудистском детстве, он и виду не подал. – Ее зовут Эйвери, мама.

Женщина вздохнула, но ее лицо тут жеозарила улыбка, словно она просто не в силах была смотреть на собственного сына и не возноситься на седьмое небо от счастья из-за того, что он рядом.

– Я всегда клялась, что мои дети будут звать меня по имени, – призналась она. – Что буду воспитывать их как равных. Но, справедливости ради, я всегда себя представляла мамой девочек. Но четверо сыновей спустя… – она с несравненной элегантностью пожала плечами.

С объективной точки зрения матушка Грэйсона вела себя, пожалуй, чересчур вызывающе. Но с субъективной – ее энтузиазм заражал.

– Дорогуша, вы не будете возражать, если я спрошу, когда у вас день рождения?

Этот вопрос застал меня врасплох. Рот у меня был. Функционировал он исправно. Но я не поспевала за собеседницей и не успела и слова проронить, как та уже коснулась моей щеки.

– Скорпион? Или Козерог? Ну явно же не Рыбы…

– Мама, – одернул ее Грэйсон, а потом поспешно исправился: – Скай.

И только спустя пару мгновений я поняла, что это, видимо, и есть ее имя, и Грэйсон произнес его в шутку, чтобы прервать этот астрологический допрос.

– Грэйсон – славный мальчик, – заверила меня Скай. – Даже слишком. – Она подмигнула мне. – Ладно, успеем еще поболтать!

– Не уверена, что в планах мисс Грэмбс – остаться тут надолго. Возможно, придется обойтись и без бесед у камина и раскладывания карт Таро. – К разговору присоединилась вторая дама – ровесница Скай, а может, чуть старше. И если мать Грэйсона отличалась чрезмерной болтливостью и пышностью наряда, то незнакомка была одета в строгую юбку-карандаш и жемчуга.

– Я – Зара Хоторн-Каллигарис, – представилась она, скользнув по мне взглядом – не менее суровым, чем ее лицо. – Если вас не затруднит, расскажите, откуда вы знаете моего отца?

В сводчатом холле повисла напряженная тишина. Я сглотнула.

– Мы не были знакомы.

Я снова почувствовала на себе взгляд Грэйсона. Спустя мгновение, показавшееся мне целой вечностью, Зара натянуто мне улыбнулась.

– Что ж, очень признательны вам за визит. Последние недели выдались непростыми – уверена, вы понимаете, о чем я.

А все потому, что мы никак не могли с вами связаться, – мысленно закончила я за нее.

– Зара? – окликнул ее мужчина с черными блестящими волосами, зачесанными назад, и положил руку ей на талию. – Мистер Ортега хочет с тобой переговорить.

Незнакомец – я решила, что это муж Зары, – не удостоил меня даже взглядом.

Зато Скай сполна компенсировала его безразличие – причем не раз.

– Моя сестрица перебрасывается с людьми парочкой слов. А я затеваю разговоры, – пояснила она. – Чудесные разговоры! Честно говоря, так и получилось, что я стала матерью четверых сыновей. А все благодаря волшебным, приватным разговорам с четырьмя замечательными мужчинами…

– Готов тебе заплатить, чтобы ты избавила нас от подробностей, – сказал Грэйсон, поморщившись, точно от боли.

Скай потрепала сынишку за щечку.

– Взятки. Угрозы. Откупы. Все же Хоторнову натуру не скрыть, даже если бы ты, золотце мое, попытался. – Она многозначительно мне улыбнулась. – Недаром мы его называем престолонаследником.

Когда она произнесла это слово – престолонаследник, – в ее тоне – да и во взгляде Грэйсона – что-то разительно переменилось, наведя меня на мысль о том, что я страшно недооценила масштабы нетерпения, с каким Хоторны дожидаются чтения завещания.

Они ведь тоже не знают, о чем в нем говорится. Мне вдруг показалось, что я ступила на арену, не имея ни малейшего представления о правилах игры.

– А не пройти ли нам в Большую залу? – спросила Скай, обхватив руками наши с Грэйсоном плечи.

Глава 8

Большая зала была примерно на треть меньше холла. Посреди нее располагался огромный каменный камин, украшенный фигурками горгулий. Выглядели они совсем как живые.

Грэйсон усадил нас с Либби на кресла с подголовниками, извинился и направился в противоположную сторону, где стояли три пожилых джентльмена в костюмах и разговаривали с Зарой и ее супругом.

Юристы, – догадалась я. Через несколько минут к ним примкнула и Алиса, а я тем временем разглядела остальных, кто присутствовал в комнате. Тут была супружеская пара «белых» – на вид им было лет по шестьдесят. Темнокожий мужчина примерно на пятом десятке с военной выправкой, который стоял спиной к стене, так, чтобы оба выхода оставались в поле его зрения. Ксандр в компании, по всей видимости, еще одного из братьев Хоторнов. Этот был старше – лет двадцать пять на вид. Судя по прическе, в парикмахерской он не был давно. Одет он был в костюм, а на ногах красовались ковбойские сапоги – как и мотоцикл у дома, они явно знавали лучшие времена.

Нэш, – подумала я, припомнив имя, названное Алисой.

Наконец к толпе присоединилась дама в преклонных летах. Увидев ее, Нэш предложил ей руку, но она предпочла Ксандра. Он подвел ее прямо к Либби и объявил:

– Это ба. Великая женщина. Настоящая легенда.

– Ой, скажешь тоже, – сказала дама, похлопав парня по руке. – Я – прабабушка этого негодника, – пояснила она и с немалым трудом уселась в соседнее кресло. – Стара как мир, а вреднее вдвое!

– На самом деле бабуля и мухи не обидит, – беззаботно заверил меня Ксандр. – А я – ее главный любимчик!

– Никакой ты не любимчик, – проворчала она в ответ.

– Да ладно тебе, во мне же все души не чают! – просияв, заявил Ксандр.

– Ты неисправим, весь в дедушку, – заметила прабабушка. Она закрыла глаза, и я заметила, что руки у нее слегка подрагивают. – Страшный был человек, – заявила она, но в ее тоне мелькнула нежность.

– Мистер Хоторн приходился вам сыном? – мягко спросила Либби. Как человек, работающий с пожилыми пациентами, она знала к ним подход и была прекрасным слушателем.

Прабабушка не упустила возможности усмехнуться.

– Зятем.

– В нем она тоже души не чаяла, – пояснил Ксандр. В его словах слышалась какая-то горечь. А ведь мы собрались вовсе не на похороны. Тело мистера Хоторна наверняка предали земле аж несколько недель тому назад, но я отчетливо ощутила скорбь – можно даже сказать, почуяла ее дух.

– Эйв, ты как, в порядке? – спросила Либби. Мне вспомнились слова Грэйсона о том, что у меня очень выразительное лицо.

Лучше уж думать о Грэйсоне Хоторне, чем о похоронах и скорби.

– В порядке, – заверила я Либби. Хотя это была ложь. Даже через два года после смерти мамы меня нет-нет да и накрывала тоска – мощная, как волна цунами. – Пойду проветрюсь немного, – сказала я, натянуто улыбнувшись. – Глоток свежего воздуха мне сейчас не помешает.

У порога меня перехватил супруг Зары.

– Куда это вы? – поинтересовался он, схватив меня за локоть. – Мы вот-вот начнем.

Я высвободилась из его хватки. Плевать, кто все эти люди. Никто не давал им права меня трогать.

– Мне говорили, что у мистера Хоторна было четверо внуков, – ледяным тоном произнесла я. – По моим подсчетам, в зале не хватает одного. Я вернусь через минуту. Вы и не заметите, что я уходила.

В итоге я оказалась не у парадных дверей, а на заднем дворике – если его вообще можно было назвать «двориком». Кругом царили аккуратность и чистота. Тут был фонтан. Сад скульптур. Оранжерея. А вдаль – сколько хватало глаз – простирались земли. Тут были и поля с лужайками, и лесистые участки. Но, всматриваясь в эту даль, нетрудно было представить, что человек, решившийся дойти до линии горизонта, обратно вернуться уже не сумеет.

– Коли «нет» – это «да», а «однажды» – «никогда», то сколько сторон у треугольника? – послышалось сверху. Я подняла глаза и увидела парня, сидевшего на кованой балконной ограде, опасно наклонившись вперед. И пьяного.

– Вы сейчас упадете, – сказала я.

Он ухмыльнулся.

– Интересное предложение.

– Это не предложение.

Парень лениво улыбнулся.

– Ну, вообще-то, делать Хоторнам предложение – большая честь, – заметил он. Волосы у него были темнее, чем у Грэйсона, но светлее, чем у Ксандра. Рубашки не было вовсе.

Отличное решение, учитывая, что на дворе зима, – язвительно подумала я, но не сдержалась и скользнула взглядом по его телу. Он был стройный и гибкий, а на животе отчетливо выступали мускулы. От ключицы до бедра тянулся длинный тонкий шрам.

– А вы, должно быть, та самая Таинственная Незнакомка, – предположил он.

– Я Эйвери, – поправила я его. На улицу меня выгнало желание спрятаться ненадолго от Хоторнов и их горя. Но на лице этого парня не было и тени беспокойства, точно жизнь для него состояла из одних лишь радостей. Точно он вовсе не горевал так же сильно, как те, кто остался в доме.

– Как скажете, ТН, – парировал он. – Можно я буду звать вас ТН, а, Таинственная Незнакомка?

Я скрестила руки на груди.

– Нет.

Он закинул ноги на кованую ограду и встал. Его сильно пошатывало, и на мгновение меня объяло леденящее кровь предчувствие. Он скорбит и пьян до чертиков. Когда умерла моя мама, я не позволяла себе опуститься до саморазрушения. Но это не значило, что меня не тянуло к нему.

Он переместил вес на одну ногу, а вторую вытянул вперед.

– Осторожно! – воскликнула я, но не успела ничего добавить, как парень подскочил и схватился за ограду руками, застыв в вертикальном положении. Ноги болтались в воздухе безо всякой опоры. Я видела, как напряглись спинные мышцы, вздыбившиеся над лопатками, пока он опускался… а потом он разжал руки.

И приземлился совсем рядом.

– Не стоило вам здесь показываться, ТН.

Забавное замечание, учитывая, что вовсе не я тут прыгаю с балконов без рубашки.

– То же могу сказать и вам, – парировала я.

Интересно, подумала я, догадывается ли он, как быстро сейчас колотится мое сердце. Интересно, а у него оно сейчас бьется ровно – или нет?

– А если я делаю то, чего не стоит, не чаще, чем говорю то, чего не надо бы, – ухмыльнувшись, произнес он, – то кто я после этого?

Джеймсон Хоторн, пронеслось у меня в голове. Вблизи я различила цвет его глаз – темную, бездонную зелень.

– Так кто же я после этого? – пытливо повторил он.

Я заглянула ему в глаза. Обвела взглядом мышцы. Растрепанные волосы, на которых кое-где поблескивали остатки геля.

– Пьяница, – отчеканила я и, почувствовав, что пора бы уже возвращаться в дом, как бы мне этого ни не хотелось, добавила: – А еще – две.

– Чего две? – переспросил Джеймсон Хоторн.

– Это ответ на вашу первую загадку, – пояснила я. – Коли «нет» – это «да», а «однажды» – «никогда», то у треугольника две стороны, – выпалила я, не потрудившись пояснить, как именно пришла к этому выводу.

– Один-ноль в вашу пользу, ТН. Один-ноль, – сказал Джеймсон и, поравнявшись со мной, едва ощутимо коснулся моей руки – и удалился.

Глава 9

Я задержалась во дворе еще на несколько минут. В реальность этого дня и всех его событий трудно было поверить. Завтра мне предстоит вернуться в Коннектикут со слегка отяжелевшим кошельком (если все сложится удачно) и с занятной историей, и, возможно, я больше никогда в жизни не увижусь с Хоторнами.

И не смогу любоваться такими пейзажами.

Когда я вернулась в Большую залу, выяснилось, что за это время Джеймсон Хоторн волшебным образом успел разжиться рубашкой и пиджаком. Заметив меня, он улыбнулся и ненавязчиво мне помахал. Грэйсон, стоявший неподалеку, заметно напрягся, на лице у него заходили желваки.

– Ну что ж, раз все в сборе, приступим к делу, – сказал один из юристов.

Юристы встали в треугольник. Тот, который предложил приступить к делу, был таким же смуглым, темноволосым и самоуверенным с виду, как Алиса. Я решила, что это, должно быть, Ортега из конторы «Макнамара, Ортега и Джонс». Остальные – их я приняла за Джонса и Макнамару – стояли по правую и левую руки от него.

И с каких это пор для оглашения завещания требуется целых четыре юриста? – подумала я.

– Вы все собрались здесь, – продолжил мистер Ортега нарочито громко, чтобы голос доносился до самых дальних углов комнаты, – чтобы узнать, какова последняя воля Тобиаса Сносома Хоторна. В соответствии с желанием мистера Хоторна мои коллеги вручат вам письма, оставленные им для каждого из вас.

Остальные юристы начали обходить залу, поочередно вручая присутствующим конверты.

– Их можно будет вскрыть, когда мы огласим завещание.

Мне тоже вручили конверт. На нем безупречным почерком было выведено мое полное имя. Либби, стоявшая рядом, выжидающе посмотрела на юриста, но он прошел мимо нее и продолжил вручать конверты другим адресатам.

– Мистер Хоторн особо подчеркнул, что на оглашении его последней воли должны лично присутствовать Скай Хоторн, Зара Хоторн-Каллигарис, Нэш Хоторн, Грэйсон Хоторн, Джеймсон Хоторн, Александр Хоторн и мисс Эйвери Кайли Грэмбс из Нью-Касла, штат Коннектикут.

Мне тут же сделалось не по себе, будто бы я оказалась на глазах у огромной толпы нагишом.

– Поскольку все вышеназванные в сборе, – продолжал мистер Ортега, – можно начинать.

Либби украдкой взяла меня за руку.

– «Я, Тобиас Сносом Хоторн, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещаю распорядиться моим материальным имуществом, включая все финансы и физические активы, следующим образом, – начал читать мистер Ортега. – Эндрю и Лотти Лафлин, которые многие годы верно служили мне, я завещаю сумму в размере сто тысяч долларов каждому с пожизненным правом бесплатного проживания в Вэйбек-Коттедже, расположенном у западной границы моих техасских владений».

Пожилая пара, которую я уже видела раньше, радостно обнялась. У меня в мыслях было только одно: СТО ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ! Личное присутствие Лафлинов на оглашении вовсе не требовалось, и все же им отписали целых сто тысяч долларов! Каждому!

На мгновение я даже забыла, как дышать.

– «Джону Орену, главе моей службы безопасности, который спасал мне жизнь бесчисленное множество раз, я завещаю содержимое своего сейфа, который в настоящий момент находится в конторе „Макнамара, Ортега и Джонс“, а также сумму в размере трехсот тысяч долларов».

Тобиас Хоторн знал всех этих людей лично, подумалось мне. Сердце тяжко заколотилось. Они на него работали. Они многое для него значили. А я – просто пустое место!

– «Моей теще, Перл О’Дэй, я назначаю пожизненное содержание в размере ста тысяч долларов в год, а также распоряжаюсь покрывать все ее медицинские расходы в соответствии с их перечнем, приведенным в приложении. Все драгоценности, принадлежавшие моей покойной супруге, Элис О’Дэй Хоторн, после моей смерти перейдут во владение ее матери, как и право распоряжаться ими по ее собственному почину».

Прабабушка звучно хмыкнула.

– Только не вздумайте слюнки на них пускать, – грозно осадила она всех присутствующих. – Я вас всех еще переживу.

Мистер Ортега улыбнулся, но улыбка вскоре поблекла.

– «Моим… – он взял паузу и продолжил: – Моим дочерям, Заре Хоторн-Каллигарис и Скай Хоторн, я завещаю сумму, достаточную для покрытия всех долгов, накопившихся ко дню и часу моей смерти». – Мистер Ортега снова ненадолго затих и поджал губы. Два других адвоката смотрели прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядами ни с кем из семейства Хоторн. – «В дополнение ко всему, я оставляю Скай мой компас, чтобы она всегда знала, где север, а Заре – свое обручальное кольцо, чтобы ее любовь была столь же безраздельной и искренней, как мои чувства к ее матери».

Повисла новая пауза – куда болезненнее предыдущей.

– Читайте дальше, – потребовал муж Зары.

– «Каждая из дочерей, – медленно прочел мистер Ортега, – получит, помимо вышеупомянутого наследства, единовременную выплату в размере пятидесяти тысяч долларов».

Пятидесяти тысяч? Я не успела еще это осознать, а супруг Зары гневно выпалил: «Тобиас Хоторн оставил родным дочерям меньше, чем охраннику!»

Слова Скай о том, что Грэйсона тут все называют «престолонаследником», неожиданно обрели совсем новый смысл для меня.

– Это все ты виновата, – заявила Зара, повернувшись к Скай. Голоса она не повысила, но в ее тоне сквозила угроза.

– Я?! – возмущенно переспросила Скай.

– После смерти Тоби папа навсегда переменился, – продолжала Зара.

– Исчезновения, – поправила ее Скай.

– Нет, вы ее только послушайте! – вспылила Зара, утратив былое самообладание. – Скажи, это ведь ты его надоумила, а? Построила ему глазки, убедила оставить нас ни с чем, а завещать все твоим…

– Сыновьям, – сухим тоном закончила за нее Скай. – Именно это ты и собиралась сказать.

– Сдается мне, она подыскивала другое слово и хотела сказать «ублюдкам», – вклинился в разговор Нэш Хоторн. У него был самый заметный техасский акцент из всех присутствующих. – Но не то чтобы нам впервой это слышать.

– Если бы у меня был сын… – произнесла Зара, и тут ее голос дрогнул.

– Но у тебя же его нет, – парировала Скай и сделала паузу, давая собеседнице время обдумать ее слова. – Правда же, Зара?

– Довольно, – перебил ее муж Зары. – Мы во всем разберемся.

– Боюсь, тут не с чем разбираться, – вставил мистер Ортега, включившись в перебранку. – Завещание редактуре не подлежит, и если вы попытаетесь его изменить, то столкнетесь с непреодолимыми препятствиями.

Для себя я грубо перевела это как «а ну заткнитесь и сядьте».

– Я продолжу, если позволите. – Мистер Ортега опустил взгляд на завещание, которое держал в руках. – «Моим внукам, Нэшу Уэстбруку Хоторну, Грэйсону Давенпорту Хоторну, Джеймсону Винчестеру Хоторну и Александру Блэквуду Хоторну, я завещаю…»

– Все, – с горечью проговорила Зара.

Мистер Ортега продолжил, повысив голос, чтобы его было слышно:

– «Двести пятьдесят тысяч долларов каждому с выплатой положенной доли в двадцать пятый день рождения. До этого дня попечителем этой суммы назначается Алиса Ортега».

– Что? – изумленно переспросила Алиса. – Что за?..

– Бред? – услужливо подсказал ей Нэш. – Вероятно, моя милая, это слово тут будет уместнее всего.

Тобиас Хоторн оставил внукам вовсе не «все». Учитывая, сколь огромно его состояние, он завещал им жалкие гроши.

– Да что тут вообще творится? – вопросил Грэйсон, мрачно чеканя каждое слово.

Тобиас Хоторн не оставил несметных богатств своим внукам. Не оставил он их и дочерям. На этой точке мысли мои подернулись туманом. В ушах зазвенело.

– Прошу тишины, – вскинув руку, сказал мистер Ортега. – С вашего позволения, я закончу.

Сорок шесть целых и два десятых миллиарда долларов, – подумала я. Сердце неистово билось о ребра, а язык вдруг стал сухим и шершавым, точно лист наждачной бумаги. Всего у Тобиаса Хоторна было сорок шесть целых и два десятых миллиарда долларов. В общей сложности он оставил внукам всего миллион. Дочерям – сто тысяч. Еще полмиллиона – слугам, пожизненное содержание прабабушке…

Что-то в этих расчетах решительно не сходилось. Да и не могло.

Один за другим все присутствующие повернулись и уставились на меня.

– «Все остальное, – продолжил чтение мистер Ортега, – включая всю земельную собственность, денежные активы и материальное имущество, не упомянутое выше, я завещаю Эйвери Кайли Грэмбс».

Глава 10

Нет, это невозможно.

Этого никак не может быть.

Я, наверное, сплю.

Или брежу.

– Он оставил все ей? – переспросила Скай с таким возмущением, что мгновенно вывела меня из ступора. – С какой это стати? – От той обходительной дамы, которая расспрашивала меня о знаке зодиака и потчевала историями о сыновьях и возлюбленных, не осталось и следа. Теперь Скай больше походила на женщину, готовую убить человека. Без преувеличения.

– Да кто она, черт побери, такая? – спросила Зара. Ее голос был острым, точно заточенное лезвие, и звонким, как колокольчик.

– Это, должно быть, какая-то ошибка, – сказал Грэйсон тоном человека, привыкшего разбираться с ошибками. Взятки. Угрозы. Откупы, – вспомнилось мне. А что со мной сделает этот самый «престолонаследник»? Нет, всего этого просто не может быть. С каждым новым ударом сердца, с каждым вдохом и выдохом я уверялась в этом все больше. Это невозможно.

– Он прав, – прошептала я, но мой голос потонул в шуме возмущенных возгласов, звучащих вокруг. Я попытала счастья еще раз, уже громче. – Грэйсон прав. – На меня начали поглядывать. – Наверное, произошла какая-то ошибка. – Голос у меня охрип. Казалось, я только что спрыгнула с самолета. Казалось, я камнем лечу вниз и все жду, когда же раскроется парашют.

Это все не взаправду. Иначе и быть не может.

– Эйвери, – Либби ткнула меня локтем под ребра, ясно давая понять, что пора бы прикусить язык и прекратить все эти рассуждения об ошибках.

Но как иначе? Наверняка произошло какое-то недоразумение. Не может же быть, что человек, которого я в жизни не встречала, оставил мне многомиллиардное состояние. Так просто не бывает, и точка.

– Слышали? – Скай ухватилась за мои слова. – Даже Эйва согласна с тем, что это просто смешно.

На этот раз я все не могла отделаться от ощущения, что она исковеркала мое имя намеренно. «Все остальное, включая всю земельную собственность, денежные активы и материальное имущество, не упомянутое выше, я завещаю Эйвери Кайли Грэмбс». Скай Хоторн прекрасно знала, как меня зовут.

Да и все присутствующие в зале.

– Уверяю вас, ошибки быть не может. – Мистер Ортега заглянул мне в глаза, а потом обвел взглядом присутствующих. – А также хочу подчеркнуть, что последняя воля и завещание Тобиаса Хоторна неизменны. Поскольку бо́льшая часть нюансов, которые я пока не огласил, касается только Эйвери, предлагаю завершить этот балаган. Но позвольте еще раз донести до вас следующее: в соответствии с последней волей мистера Хоторна любой наследник, который попытается оспорить наследство Эйвери, мгновенно лишится своей доли.

Наследство Эйвери. Голова закружилась, а к горлу подкатила тошнота. Казалось, кто-то по щелчку пальцев переписал законы физики, изменил гравитационную постоянную, и мое тело оказалось к этому не готово. Планета точно слетела со своей оси.

– Не бывает «неизменных» завещаний, – ядовитым тоном подметил супруг Зары. – Особенно когда речь идет о таких суммах.

– Кажется, кто-то тут плохо знал старика, – вставил Нэш Хоторн.

– Ловушка за ловушкой, – пробормотал Джеймсон. – Загадка за загадкой. – Я поймала на себе пристальный взгляд его темно-зеленых глаз.

– Думаю, вам пора, – сухо сказал мне Грэйсон. И это была вовсе не просьба. А приказ.

– Чисто технически… – начала Алиса Ортега таким голосом, точно только что проглотила мышьяк. – Это ее дом.

Было очевидно, что до этой минуты она и впрямь не знала о содержании завещания. Ее держали в неведении, как и остальных родственников. Но как Тобиас Хоторн мог так жестоко обмануть их ожидания? Разве с собственной плотью и кровью так обходятся?

– Не понимаю, – призналась я вслух. Голова кружилась, все тело словно онемело, а происходящее окончательно утратило логику.

– Моя дочь права, – невозмутимо подтвердил мистер Ортега. – Все ваше, мисс Грэмбс. И речь идет не только о капиталах мистера Хоторна, но обо всем его имуществе, включая Дом Хоторнов. По условиям настоящего завещания, которые я с удовольствием вам разъясню, нынешним обитателям дома предоставлено право аренды, но ровно до тех пор, пока они не дадут вам повод к их выдворению, – пояснил он и выждал немного, чтобы смысл сказанных слов дошел до всех присутствующих. – Однако арендаторы ни при каких условиях не смогут выселить вас, – серьезно продолжил он, и в его голосе слышалось явное предостережение.

В комнате неожиданно повисла тишина. Меня точно убьют. Кто-нибудь в этой комнате наверняка со мной поквитается. Мужчина, в котором чувствовалась выправка бывшего военного, встал между мной и семейством Хоторнов. Все собравшиеся оставались в поле его зрения, и он загородил меня собой, молча скрестив руки на груди.

– Орен! – возмущенно вскричала Зара. – Вы же работаете на нашу семью!

– Я работал на мистера Хоторна, – поправил ее Джон Орен и показал лист бумаги. Спустя мгновение я поняла, что это, должно быть, письмо, которое ему недавно вручили. – В соответствии с последней волей мистера Хоторна я продолжу свою работу, но теперь уже под началом мисс Эйвери Кайли Грэмбс. – Он обернулся ко мне. – Безопасность вам не помешает.

– И ладно бы угроза исходила только от нас, – заметил Ксандр, стоявший слева.

– Шаг назад, пожалуйста, – приказал ему Орен.

Ксандр вскинул руки.

– Я пришел с миром! – объявил он. – Хоть и позволяю себе мрачные предсказания.

– Ксан прав. – Джеймсон улыбнулся, точно происходящее было игрой, не больше. – Весь мир возжаждет урвать от вас кусочек, Таинственная Незнакомка. Все-таки это событие века, не меньше.

Событие века. Туман в голове мгновенно рассеялся, и я отчетливо осознала, что по всем приметам никакие это не шутки. Я не брежу. И не сплю.

Я и впрямь наследница.

Глава 11

Я пулей метнулась из зала и в следующий миг уже стояла на улице. Парадная дверь Дома Хоторнов громко хлопнула за моей спиной. В лицо ударила волна прохладного воздуха. Я дышала – в этом почти не оставалось сомнений, – но тело вдруг онемело и стало будто чужим. Наверное, это реакция на шок?

– Эйвери! – Либби выскочила из дома следом за мной. – Ты в порядке? – Она окинула меня встревоженным взглядом. – И еще: ты точно в своем уме? Когда тебе дают деньги, не надо от них отказываться!

– То-то всякий раз, когда я приношу тебе чаевые и хочу их отдать, ты ни в какую не соглашаешься их взять, – парировала я. В голове стоял нестерпимый гул – из-за него я и собственных мыслей толком не слышала.

– Сейчас речь не о каких-то там чаевых! – возразила Либби. Несколько синих прядей выбились из ее хвоста. – А о миллионах!

Миллиардах, – мысленно поправила я ее. Произнести это слово вслух просто язык не поворачивался.

– Эйв, – Либби положила руку мне на плечо, – ты только подумай, что это значит! Тебе уже никогда не придется переживать о деньгах! Ты сможешь покупать все что угодно и делать что только душе вздумается! Помнишь открытки, оставшиеся у тебя от мамы? – Она наклонилась ко мне, и наши лбы соприкоснулись. – Ты сможешь отправиться, куда только захочешь! Представь, какие перед тобой открываются возможности!

И я представила, хотя происходящее по-прежнему казалось мне злой шуткой, точно сама Вселенная решила надо мной посмеяться и внушить мне мечты, которые просто не могут сбываться у таких как я…

Массивная дверь распахнулась. Я отскочила от сестры, а на пороге появился Нэш Хоторн. Даже в строгом костюме он выглядел точь-в-точь как ковбой, готовый сойтись с соперником под полуденным солнцем, чтобы выяснить, кто же сильнее и ловчее.

Внутри у меня все напряглось. Миллиарды. История знает случаи, когда войны разгорались и из-за меньшего.

– Детка, расслабься, – проговорил Нэш своим тягучим, бархатистым, точно хороший виски, голосом с сильным техасским акцентом. – Деньги мне не нужны и никогда особо не были. Судя по всему, Вселенная наконец решила порадовать ребятишек, которые и впрямь этого заслуживают.

Старший из братьев Хоторн перевел взгляд с меня на Либби. Он был высоким, мускулистым, загорелым. А она – маленькой и хрупкой, и темный цвет ее помады вкупе с синим оттенком волос ярко контрастировал с бледностью лица. Казалось бы, таким разным людям вообще не суждено встретиться, и все же он стоял перед ней, а с его губ не сходила улыбка.

– И ты будь умницей, солнышко, – сказал Нэш, обращаясь к моей сестре. А потом стремительно подошел к мотоциклу, надел шлем и спустя мгновение уже исчез вдали.

Либби проводила его взглядом.

– Забираю обратно свои слова о Грэйсоне, – объявила она. – Вот кто на самом деле Бог.

Впрочем, сейчас нам было явно не до того, чтобы выяснять, кто же из братьев Хоторн может похвастаться божественным происхождением. У нас были проблемы посерьезнее.

– Либби, нам нельзя тут оставаться, – сказала я. – Сомневаюсь, что остальные Хоторны так же легко смирятся с завещанием, как Нэш. Надо спешить.

– Я с вами, – заявил низкий голос. Я обернулась. У парадной двери стоял Джон Орен. Я и не слышала, как он ее открывал.

– Охрана мне не нужна, – заверила его я. – Мне надо поскорее уехать отсюда – только и всего.

– Отныне охрана будет нужна вам всю жизнь, – возразил он с такой уверенностью, что я даже не нашлась что возразить. – Но тут есть и свои плюсы… – Он кивнул на автомобиль, на котором мы приехали из аэропорта. – Я умею водить.

* * *

Я попросила Орена отвезти нас в мотель. А он вместо этого доставил нас в отель, роскошнее которого я ничего еще в жизни не видела, и, судя по всему, нарочно повез нас долгой дорогой, чтобы мы полюбовались видами, потому что когда мы прибыли, Алиса Ортега уже поджидала нас в фойе.

– Мне тут выпала возможность прочесть завещание полностью, – сообщила она вместо приветствия. – Я захватила вам его копию. Предлагаю обсудить все детали в вашем номере.

– В нашем номере? – повторила я. Швейцары были разодеты в смокинги. В фойе стояло целых шесть канделябров. Чуть в стороне какая-то женщина играла на огромной арфе высотой футов пять. – Здешние номера нам точно не по карману.

Алиса посмотрела на меня чуть ли не с жалостью.

– Милая моя… – начала было она, но профессионализм мгновенно заставил взять себя в руки и сменить тон. – Весь этот отель – ваш.

М… мой? Нарядно одетые постояльцы, тоже сидевшие в фойе, уже начали с подозрением поглядывать на нас, точно спрашивая: «Ну кто пустил сюда этих нищенок?» Не может такого быть, чтобы целый отель и впрямь принадлежал мне.

– Однако завещание еще не вступило в законную силу и ожидает утверждения, а значит, вы получите все движимое и недвижимое имущество покойного несколько позже, а до той поры контора «Макнамара, Ортега и Джонс» будет удовлетворять все ваши нужды.

Либби нахмурилась, и между бровями залегла складка.

– Разве юридические фирмы для этого нужны?

– Вы, вероятно, уже поняли, что мистер Хоторн был одним из самых важных наших клиентов, – деликатно заметила Алиса. – Но точнее было бы сказать, что он был единственным. А теперь…

– А теперь… – проговорила я, осмысляя шокирующую правду, – этот самый клиент – я.

* * *

На то, чтобы прочесть, перечитать и переперечитать завещание, у меня ушел целый час. Тобиас Хоторн выставил мне как наследнице только одно условие.

«Вы обязаны прожить в Доме Хоторнов один год и заселиться в него в течение срока, не превышающего трех дней с текущей даты». Алиса повторила этот пункт как минимум дважды, но я все никак не могла его осмыслить.

– Единственное условие, которое мне надо выполнить, чтобы стать наследницей миллиардов долларов, – это переезд в поместье?

– Все так.

– В поместье, где по-прежнему проживает толпа народу, претендовавшая на эти деньги. И выгнать ее я не могу.

– Да, верно, если допустить, что не последует никаких экстраординарных обстоятельств. Но должна заметить, что дом очень большой – быть может, вас это утешит.

– А если я откажусь? – спросила я. – Или если Хоторны меня прикончат?

– Никто вас не прикончит, – спокойно возразила Алиса.

– Понимаю – вы выросли в окружении этих людей и все такое, – сказала Либби Алисе, стараясь сохранять дипломатичность, – но с моей сестрой они наверняка поступят как Лиззи Борден с отцом и мачехой^[3]!

– Честно говоря, не слишком-то хочется, чтобы меня зарубили топором, – заметила я.

– Маловероятный исход, – проворчал Орен. – Во всяком случае, если речь именно о топорах.

Я не сразу поняла, что это он так шутит.

– Дело серьезное, между прочим!

– Уж я-то знаю, поверьте, – парировал он. – Но я знаю и Хоторнов. Мальчишки никогда на даму руки не поднимут, а женская часть семьи в худшем случае подаст на вас в суд – безо всяких топоров.

– Да и потом, – добавила Алиса, – по техасским законам в случае, если наследник умирает до вступления завещания в законную силу, это самое наследство не возвращается предыдущему хозяину, а все равно становится частью его имущества.

У меня есть имущество? – пронеслось в голове, хотя в происходящее по-прежнему верилось с трудом.

– А если я откажусь переезжать в поместье? – спросила я. К горлу подкатил огромный ком.

– Не откажется она! – поспешно возразила Либби, метнув в меня гневный взгляд.

– Если вы не переедете в Дом Хоторнов в течение трех дней, то ваша часть наследства будет передана на благотворительные нужды, – пояснила Алиса.

– То есть родне Тобиаса Хоторна ничего не достанется? – уточнила я.

– Нет. – Невозмутимость Алисы на миг пошатнулась. Еще бы: она знает Хоторнов с детства. И пускай сейчас она работает на меня, вряд ли ее это радует.

Ведь так?

– Скажите, завещание ведь записывал ваш отец, верно? – спросила я, все еще силясь свыкнуться с непостижимой ситуацией, в которой оказалась.

– Совместно с другими основателями фирмы, – подтвердила Алиса.

– А он вам не рассказывал… – я взяла паузу, пытаясь подобрать слова поточнее, но быстро сдалась. – Он вам не рассказывал почему?

Почему Тобиас Хоторн лишил наследства кровную родню? Почему завещал все мне?

– Вряд ли мой отец знает ответ на этот вопрос, – сказала Алиса и посмотрела на меня. Маска невозмутимости на ее лице вновь дала трещину. – А вы?

Глава 12

– Кованый жмот! – воскликнула Макс, ахнув. – Твою ж кровать, это же охурменно! – Она понизила голос до шепота и позволила себе самое настоящее ругательство. У меня было уже за полночь, а у нее – на два часа раньше. Я боялась, что миссис Лью ворвется в комнату посреди нашего разговора и отберет у дочери телефон, но обошлось.

– Но как? И почему? – спросила Макс.

Я опустила взгляд на письмо, лежавшее у меня на коленях. Тобиас Хоторн оставил мне объяснение, но за те несколько часов, которые прошли после оглашения завещания, я так и не смогла себя заставить вскрыть конверт. Я сидела совсем одна в темноте на балконе пентхауса, принадлежавшего отелю, который теперь перешел мне во владение, на мне был плюшевый халат в пол, стоивший, наверное, больше моего автомобиля, – а я все никак не могла выйти из оцепенения.

– Может быть, тебя подменили в роддоме, – задумчиво предположила Макс. Она обожала смотреть телевизор и, пожалуй, могла по праву отнести себя к «книгоголикам». – А может, много лет назад твоя мама спасла ему жизнь! Может, всем своим состоянием он был обязан твоему прапрадедушке. А может, тебя выбрал навороченный компьютерный алгоритм, у которого со дня на день должны проклюнуться зачатки интеллекта!

– Максин! – Я от души рассмеялась. Удивительно, но благодаря этому я наконец сумела произнести то, о чем старалась вовсе не думать.

– Может, мой отец мне вовсе не родной.

Это самое разумное объяснение происходящему, разве не так? Что, если Тобиас Хоторн вовсе не обобрал собственную семью в пользу какой-то незнакомки? Может, я тоже его плоть и кровь!

Есть у меня одна тайна… В памяти живо всплыл образ матери. Сколько раз она при мне произносила эту самую фразу?

– Все в порядке? – спросила Макс на том конце провода.

Я опустила взгляд на конверт и на мое имя, выведенное на нем безупречным почерком. Сглотнула.

– Тобиас Хоторн оставил мне письмо.

– И ты его еще не вскрыла? – поинтересовалась Макс. – Эйвери, это просто писец какой-то!

– Максин! – на заднем фоне послышался голос миссис Лью.

– Песец, мама. Я сказала, песец. Зверь такой пушистый, на севере живет… – повисла короткая пауза, а потом Макс проговорила: – Эйвери, мне надо бежать.

Внутри у меня все сжалось.

– Но мы ведь скоро еще поговорим?

– Очень скоро, – пообещала Макс. – А пока что открой. Это самое. Письмо.

Она повесила трубку. Я тоже положила телефон. Палец скользнул было под верхний краешек конверта, но стук в дверь прервал мои намерения.

Я вернулась в комнату. Орен стоял у двери.

– Кто там пришел? – спросила я.

– Грэйсон Хоторн, – ответил Орен. Я уставилась на дверь. – Если бы мои подчиненные сочли его за угрозу, он не добрался бы до нашего этажа. Я Грэйсону доверяю. Но если вы не хотите его видеть…

– Нет, – возразила я. И о чем я только думаю? Время уже позднее, к тому же вряд ли американские престолонаследники милосердны к тем, кто их свергает. Но ведь с первой нашей встречи Грэйсон смотрел на меня по-особому, совсем не так, как на других…

– Откройте дверь, – велела я Орену. Он повиновался и отступил в сторону.

– Вы бы хоть меня внутрь пригласили, – сказал Грэйсон. Наследником он больше не был, но по его тону складывалось противоположное впечатление.

– Зря вы сюда пришли, – сказала я ему, закутываясь в халат.

– Последний час я твержу себе то же самое, однако же вот он я. – Глаза у него были как серые колодцы, волосы растрепались – казалось, не одна я не могу уснуть этой ночью. Сегодня он потерял все.

– Грэйсон…

– Не знаю, как вы это провернули, – перебил он тихим, но угрожающим тоном. – Не знаю, какой властью над моим дедушкой вы обладали и что за аферу затеяли…

– Ничего я не…

– Сейчас я говорю, мисс Грэмбс. – Он опустил ладонь на дверь. Пожалуй, насчет его глаз я ошиблась. Это были никакие не колодцы. А льдины. – Так вот, я понятия не имею, как вам это удалось, но я все узнаю. Теперь-то я вас насквозь вижу. Знаю, что вы из себя представляете, на что способны, и, поверьте, я пойду на все, чтобы только защитить свою семью. Каких бы фокусов вы тут ни разыгрывали, сколько бы ни длили свою аферу – я узнаю правду, и тогда уж только Бог вам в помощь.

Краем глаза я заметила Орена, шагнувшего в мою сторону, но не стала ждать, пока он предпримет меры, а сама толкнула дверь с такой силой, что Грэйсона отбросило в коридор, и захлопнула ее. С тяжело колотящимся сердцем я ждала, что он ко мне заколотит, закричит мое имя. Ничего подобного. Моя голова медленно поникла, а взгляд, точно магнит к металлу, прильнул к конверту, который я держала в руках.

Покосившись на Орена, я ушла в спальню. Открой. Это самое. Письмо. На этот раз я довела дело до конца и достала из конверта открытку. Текст состоял всего из четырех слов. Я уставилась на послание, перечитывая снова и снова приветствие, само содержание и подпись.

Дорогая Эйвери,

прости меня.

– Т.С.Х.

Глава 13

Простить? Но за что? Даже наутро эти вопросы не шли у меня из головы. Впервые в жизни я проснулась поздно. Орен и Алиса уже сидели на кухне и тихо переговаривались.

Настолько тихо, что расслышать, о чем идет речь, было невозможно.

– Эйвери! – Орен первым меня заметил. Я невольно задумалась, рассказал ли он Алисе о Грэйсоне. – Я хотел бы обсудить с вами кое-какие требования по безопасности.

К примеру, не впускать Грэйсона Хоторна?

– Вы теперь мишень, – сухо сообщила Алиса.

– Для кого это? – спросила я, вспомнив, с каким жаром она убеждала меня, что бояться Хоторнов не стоит.

– Для папарацци, разумеется. Наша фирма делает все возможное, чтобы до поры до времени случившееся оставалось в тайне, но вечно так продолжаться не будет, так что стоит подумать о рисках.

– Похищение, – невозмутимым тоном начал Орен. – Преследование. Множественные угрозы, которые вам будут поступать – без них не обойдется. К тому же вы – юная девушка, это усугубляет дело. С разрешения вашей сестры, я и к ней приставлю своих сотрудников, когда она вернется.

Похищение. Преследование. Угрозы. У меня даже осмыслить эти слова толком не получалось.

– А где Либби? – спросила я, услышав упоминание Орена о ее «возвращении».

– На борту самолета, – ответила Алиса, – причем вашего.

– У меня есть самолет? – Нет, я никогда к этому не привыкну.

– Несколько, – уточнила Алиса. – И, кажется, вертолет тоже, но сейчас это к делу не относится. Ваша сестра полетела за вещами – своими и вашими. Учитывая сроки, в которые вам велено переселиться в Дом Хоторнов – и то, сколь высоки ставки, – мы сочли за лучшее оставить вас здесь. В идеале надо бы перебраться в поместье уже сегодня, не позже.

– Как только репортеры обо всем прознают, – серьезно проговорил Орен, – ваши фото появятся на первых полосах всех газет. Про вас будут подробно рассказывать во всех новостях, вы станете самой обсуждаемой темой в соцсетях. Кто-то будет считать вас Золушкой. Кто-то – Марией-Антуанеттой.

Кто-то захочет поменяться со мной местами. Кто-то возненавидит меня до глубины души. Тут я впервые заметила пистолет, висевший у Орена на бедре.

– Советую набраться терпения и переждать здесь, – спокойно сказал Орен. – Ваша сестра должна вернуться сегодня же.

* * *

До самого полудня мы с Алисой играли в игру «Кто быстрее растопчет прошлую жизнь Эйвери», как я ее мысленно назвала. Я уволилась с работы. Алиса тем временем организовала мой уход из школы.

– А с машиной что? – спросила я.

– В ближайшем будущем возить вас будет Орен, но мы можем привезти сюда ваш автомобиль, если захотите, – предложила Алиса. – Либо выберете себе новую машину в личное пользование.

Она говорила об этом до того обыденным тоном, точно речь шла о покупке жвачки в супермаркете.

– Вы что предпочитаете, седаны или джипы? – спросила она, достав телефон с такой решимостью, что сразу стало понятно: для того, чтобы заказать мне машину, достаточно будет одного нажатия кнопки. – Есть ли пожелания по цвету?

– Прошу прощения, я отойду на секундочку, – сказала я ей и поспешила обратно в спальню. На кровати громоздились до смешного высокие груды подушек. Я рухнула на них и достала телефон.

Я написала Макс эсэмэску, позвонила, постучала в личку в соцсети – но все безрезультатно. Видимо, у нее конфисковали телефон – возможно, и ноутбук, а значит, она не сможет мне посоветовать, что отвечать, когда юрист начинает обсуждать заказ машины в таком тоне, будто речь идет о гремучей-брать-ее пицце.

В голове не укладывается. Всего каких-то двадцать четыре часа назад я ночевала на парковке. И могла себе позволить разве чтосэндвич к завтраку, и то не каждый день.

Сэндвич к завтраку, пронеслось в голове. Гарри. Я села в кровати.

– Алиса! – крикнула я. – А если я не хочу новую машину, можно мне потратить эти деньги на кое-что другое?

* * *

Оплатить для Гарри жилье и убедить его принять мой подарок – задачка не из легких, но Алиса велела мне считать, что этот вопрос уже улажен. В таком-то мире я теперь живу. Достаточно только слово произнести – и все уже улажено.

Но долго это не продлится. Так не бывает. Рано или поздно кто-нибудь поймет, что это просто какое-то недоразумение. Так что надо наслаждаться моментом, пока есть такая возможность.

Такой была первая моя мысль, когда мы отправились встречать Либби. Пока моя сестра сходила с трапа моего личного самолета, я думала, а можно ли попросить Алису отправить ее учиться в Сорбонну. Или купить ей маленькую кондитерскую. Или…

– Либби… – Все до единой мысли в голове тут же оборвались, стоило мне только увидеть ее лицо. На правом глазу, до того распухшем, что он попросту не открывался, темнел огромный синяк.

Либби нервно сглотнула, но взгляда не опустила.

– Если скажешь, что ты «так и знала», я приготовлю капкейки с патокой и заставлю тебя есть их каждый день.

– У нас появилась проблема, о которой я не знаю? – обманчиво спокойным тоном спросила Алиса у Либби, остановив взгляд на оплывшем глазе.

– Эйвери терпеть не может патоку, – пояснила Либби, точно проблема крылась именно в этом.

– Алиса, а у вашей фирмы в штате, случайно, нет наемных убийц? – сквозь зубы спросила я.

– Нет. Но у меня есть связи. Могу подыскать, если надо, – ответила та, не теряя профессионализма.

– Поди пойми, шутите вы или нет, – заметила Либби и повернулась ко мне. – Давай не будем это все обсуждать. Я в порядке.

– Но…

– Я в порядке.

У меня таки получилось прикусить язык, и мы вернулись в отель. В соответствии с планом мы должны были быстро доделать оставшиеся дела и немедленно уехать в Дом Хоторнов.

Но тут возникло неожиданное затруднение.

– У нас проблемы, – сообщил Орен. Особого волнения в его тоне не чувствовалось, но Алиса немедленно опустила телефон. Орен кивнул на балкончик. Алиса вышла на него, опустила взгляд и ругнулась.

Я скользнула мимо Орена на балкон, чтобы выяснить, что же там такое стряслось. Внизу, у входа охрана отеля теснила огромную толпу. Только когда в ней заблестели вспышки, я поняла, из кого она состоит.

Из папарацци.

В мгновение ока объективы всех камер устремились вверх, на балкончик. И на меня.

Глава 14

– Кажется, вы говорили, что ваша фирма позаботилась о секретности, – заметил Орен, многозначительно посмотрев на Алису. Она ответила ему хмурым взглядом, быстро сделала три телефонных звонка – два из них были на испанском, – и снова повернулась к главе службы безопасности.

– Утечка произошла не по нашей вине, – сообщила она и перевела взгляд на Либби. – А по вине вашего парня.

– Бывшего, – уточнила Либби едва слышным шепотом.

* * *

– Простите, – вот уже в десятый, наверное, раз повторила Либби. Она рассказала Дрейку все – и про завещание, и про условия, выдвинутые в нем, и о том, где мы теперь будем жить. Обо всем. Причина была мне ясна – как-никак, я прекрасно знала свою сестру. Дрейк не на шутку разозлился бы, уедь она просто так. Надо было как-то его успокоить. А стоило ему услышать про деньги, он сразу потребовал свою долю. Начал строить планы, как потратит капитал Хоторна. Но тут Либби, храни ее Господь, сообщила ему, что тратить эти деньги они не будут, что к нему, к Дрейку, эти богатства никакого отношения не имеют.

Он избил ее. Она его бросила. Он побежал к журналистам. И вот они здесь. Когда Орен вывел меня на улицу через боковую дверь, к нам бросилась целая ватага репортеров.

– Вот она! – крикнул кто-то.

– Эйвери!

– Эйвери, можно вас на пару слов!

– Эйвери, каково это – стать самым богатым подростком в Америке?

– Вы стали самым юным миллиардером в мире! Как ощущения?

– Как вы познакомились с Тобиасом Хоторном?

– Правда ли, что вы – незаконнорожденная дочь Тобиаса Хоторна?

Меня усадили в джип. Дверь захлопнулась, приглушив шквал журналистских расспросов. На полпути к поместью мне пришло сообщение – но не от Макс. А с какого-то незнакомого номера.

Я открыла его. На экране высветился скриншот новостного заголовка. Эйвери Грэмбс: кто же она – наследница Хоторна?

Скриншот был снабжен короткой подписью:

Поздравляю, Таинственная Незнакомка. Теперь о вас официально прознал весь мир!

* * *

У ворот Дома Хоторнов тоже толпились папарацци, но стоило нам въехать на территорию – и они были уже не страшны. На этот раз нас никто не встречал. Ни Джеймсон. Ни Грэйсон. Ни кто-либо другой из семейства Хоторнов. Я подергала за ручку массивной парадной двери. Заперто. Алиса исчезла за углом дома. А когда снова появилась, на лице ее читалась тревога. Она протянула мне огромный конверт.

– С юридической точки зрения члены семьи Хоторн должны были передать вам ключи. Но на практике… – Она сощурилась. – Они порой поступают по-свински.

– Это юридический термин? – сухо переспросил Орен.

Я разорвала конверт и обнаружила, что ключи мне Хоторны и впрямь передали, да еще с избытком – внутри их было около сотни, не меньше.

– А какой из них от входной двери? – спросила я. – Есть идеи?

Ключи были необычные: крупные, тяжелые, изысканно украшенные. С виду они были антикварные и отличались друг от друга узорами, металлом, размером, длиной.

– Это вы сами должны разобраться, – услышала голос.

Я вскинула взгляд и увидела перед собой интерком.

– Хватит с нас этих фокусов, Джеймсон, – заявила Алиса. – Дело, как ни крути, серьезное.

Он промолчал.

– Джеймсон! – снова позвала Алиса.

И снова пауза, а потом лишь короткое:

– Я в вас верю, Т. Н.

Он отключился, а Алиса выдохнула – протяжно и разочарованно.

– Боже, храни меня от Хоторнов.

– Т. Н.? – удивленно переспросила Либби.

– Таинственная Незнакомка, – расшифровала я. – Видимо, Джеймсону кажется, что это прозвище мне подходит. – Я опустила взгляд на тяжелую связку ключей, которая лежала у меня на ладони. Пожалуй, разумнее всего было бы опробовать их все по очереди. Если предположить, что один из них действительно от парадной двери, то рано или поздно мне улыбнется удача. Впрочем, одной удачи тут явно недостаточно. Я и так уже сполна могу себя считать самой удачливой девчонкой на свете.

В глубине души мне хотелось заслужить успешный исход.

Я внимательно рассмотрела ключи, сравнивая узоры на ручках. Яблоко. Змея. Витые спирали, похожие на струи воды. Был тут и набор ключей, украшенных разными буквами алфавита, выведенными изящным старомодным почерком. Были ключи с цифрами и с фигурками, а один даже украшала маленькая русалочка, а вот ключей с узорами в виде глаз насчиталось целых четыре.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Алиса. – Могу сделать звонок – и нам помогут.

– Не надо, – ответила я и переключила внимание на саму дверь. На ней был выбит простой геометричный узор, которого, впрочем, ни на одном из ключей не было. Нет, это было бы чересчур просто, подумала я. Слишком просто. А спустя мгновение в голову пришла еще одна мысль. Просто, но недостаточно.

Этому меня научили шахматы. Чем сложнее выглядит стратегия игрока, тем ниже вероятность, что его соперник будет искать простое решение. Если сосредоточить чужое внимание на коне, можно выиграть всю игру одной пешкой. Не циклиться на деталях. Не останавливаться на сложностях. Я стала сравнивать не ручки, а нижнюю часть, которая и открывает замок. Хотя длиной ключи различались, кончики у них были одинакового размера.

И не только размера, как я вдруг поняла, разглядывая два соседних ключа. Очертания зазубрин, благодаря которым, собственно, и должен был открыться замок, были одинаковыми. Я взяла третий ключ. Такой же! Я снова перебрала связку, по очереди сравнивая ключи друг с другом. Одно и то же. Одно и то же.

В связке было вовсе не сто ключей. Чем быстрее я их перебирала, тем крепче становилась моя уверенность. Тут был неподходящий ключ – и десятки его копий, выполненных так, что казалось, будто они все разные, и…

– Нашла, – сказала я, остановив поиски на ключе, резьба которого отличалась от прочих. Интерком защелкал, но если Джеймсон по-прежнему за мной наблюдал, он все равно не проронил ни слова. Я сунула ключ в замочную скважину и повернула. По жилам разлился адреналин.

Эврика.

– Как ты догадалась? – спросила Либби.

Ответ зазвучал из динамика интеркома.

– Порой, – проговорил Джеймсон Хоторн с поразительной задумчивостью, – казалось бы, совсем разные с виду вещи по сути оказываются одинаковыми.

Глава 15

– Добро пожаловать домой, Эйвери! – Алиса зашла в холл и обернулась ко мне. Стоило мне переступить порог, и у меня на миг перехватило дыхание. Чувство было такое, будто я вошла в Букингемский дворец – или в Хогвартс! – и мне вдруг сообщили, что он мой.

– Вон тот коридор ведет в театр, музыкальную залу, оранжерею, солярий… – перечислила Алиса, кивком указав в сторону. Назначение половины комнат осталось для меня загадкой – их названия я слышала впервые. – Большую залу вы уже, само собой, видели, – продолжала Алиса. – Обеденный зал для официальных приемов чуть дальше, а за ним – кухня, кухня повара…

– Тут есть свой повар? – выпалила я.

– В штате состоят повара, специализирующиеся на суши, итальянской, тайваньской и вегетарианской кухне, а также кондитер, – это уточнение внес мужской голос. Я обернулась и увидела пожилую пару, с которой уже встречалась на оглашении завещания в Большой зале. Лафлины, вспомнила я. – Но с повседневной готовкой справляется моя супруга, – ворчливо продолжал он.

– Мистер Хоторн был человеком закрытым, – проговорила миссис Лафлин, остановив на мне пристальный взгляд. – Чаще всего он довольствовался моей стряпней, потому что был вовсе не в восторге от чужаков, топчущихся по Дому, и старался по возможности их сюда лишний раз не пускать.

Слово «Дом» она произнесла многозначительно, точно подчеркивая большую букву, которую положено писать в его начале, а под «чужаками» явно имела в виду и меня.

– Штат состоит из нескольких десятков человек, – пояснила Алиса. – Все получают полноценное жалованье, но работают только по требованию.

– То есть, если возникает какое-то дело, человек его выполняет, – пояснил мистер Лафлин. – А я слежу за тем, чтобы оно было выполнено как можно незаметнее. В большинстве случаев вы и не заметите, что в доме вообще кто-то есть.

– Но я-то замечу, – возразил Орен. – Перемещение по территории поместья строго отслеживается, и без тщательного досмотра сюда никто не попадает. Строители, садовники, экономки, массажисты, повара, стилисты или сомелье – мои люди проверяют всех без исключения.

Сомелье. Стилист. Повар. Массажист. Я снова и снова мысленно пробегала по этому списку. От него просто голова шла кругом.

– Спортивное крыло вон в той стороне, – сказала Алиса, вернувшись к своей роли экскурсовода. – Там есть полноценные залы для баскетбола и ракетбола, скалодром, дорожки для боулинга…

– Дорожки для боулинга? – повторила я.

– Всего четыре, – уточнила Алиса, будто в этом не было ровным счетом ничего необычного.

Я все еще пыталась подобрать подходящий ответ, когда позади вдруг распахнулась дверь. Накануне Нэш Хоторн произвел на меня впечатление человека, которому не терпится уехать от Дома Хоторнов как можно дальше, – но теперь он снова вернулся.

– Ковбой-мотоциклист, – шепнула мне на ухо Либби.

Алиса, стоявшая рядом, заметно напряглась.

– Что ж, если у вас никаких вопросов, поеду в контору, у меня там дела, – заявила она и, достав из кармана пиджака телефон, протянула мне. – Я вбила туда свой номер, а еще мистера Лафлина и Орена. Если что-то понадобится, звоните.

Она вышла, не сказав Нэшу ни слова, и он проводил ее взглядом.

– Вы поосторожнее с ней, – заметила миссис Лафлин, как только дверь за Алисой захлопнулась, и посмотрела на старшего из братьев Хоторн. – Нет ничего страшнее обиженной женщины!

И тут картинка начала складываться. Алиса и Нэш! А ведь еще совсем недавно она советовала мне «не вверять свое сердце Хоторнам», а потом спросила, не разрушал ли кто из Хоторнов мою жизнь, и когда я ответила, что нет, она сказала, что мне «повезло».

– Вы, главное, не вбивайте себе в голову, будто Ли-Ли якшается с врагом, – сказал Нэш, остановив взгляд на миссис Лафлин. – Эйвери никакой не враг. Врагов здесь вообще нет. Он всего этого хотел.

Он. Тобиас Хоторн. Даже после смерти он не потерял ни капли своего влияния.

– И Эйвери ни в чем не виновата, – заметила Либби, стоявшая рядом. – Она просто ребенок, что с нее взять?

Внимание Нэша тут же переключилось на нее, и я отчетливо почувствовала, что ей нестерпимо хочется провалиться сквозь землю. Нэш скользнул взглядом по ее цветным волосам и остановил его на синяке под глазом.

– Что с вами случилось? – тихо спросил он.

– Все в порядке, – заявила Либби и вскинула голову.

– Это я и сам вижу, – спокойно отозвался он. – Но, может, имя мне сообщите? Я быстренько все улажу.

Это предложение произвело на сестру сильное впечатление. Она не привыкла к тому, что в этой жизни можно опереться хоть на кого-то, кроме меня.

– Либби! – позвал Орен. – Минутку внимания, если возможно. Я бы хотел познакомить вас с Гектором – он возьмет на себя вашу охрану. Эйвери, могу лично вам гарантировать, что Нэш – да и никто другой – точно не зарубит вас топором, пока меня не будет рядом.

Услышав эти слова, Нэш хохотнул, а я гневно посмотрела на Орена. И приспичило ему рассуждать о моем недоверии Хоторнам в присутствии одного из них! Орен увел Либби в глубины поместья, а старший внук Тобиаса Хоторна проводил ее внимательным взглядом, и от меня это не укрылось.

– И думать не смейте, – сказала я Нэшу.

– Какая вы заботливая, – заметил Нэш. – А еще вы похожи на человека, который ради победы не поступится ничем. Если я что и уважаю в людях, так это сочетание этих качеств.

Вдалеке послышался треск, а затем – глухой стук.

– А вот и причина, по которой мне пришлось вернуться, – задумчиво проговорил Нэш. – Честно говоря, жизнь кочевника мне не очень-то по нраву.

Новый стук.

Нэш закатил глаза.

– Ну что ж, намечается веселье. – Он зашагал в сторону ближайшего коридора, но на ходу обернулся ко мне. – Деточка, пойдемте-ка со мной. От боевого крещения никуда не деться, сами понимаете.

Глава 16

Ноги у Нэша были длинные, и потому, хотя сам он шел по коридору неспешно, мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не сильно отставать. По пути я заглядывала в каждую встречную комнату, но успевала различить только вычурную архитектуру, картины на стенах, потоки дневного света, пробивавшиеся в окно. Мы дошли до самого конца длинного коридора, и Нэш распахнул дверь. Я уже приготовилась наблюдать шумную ссору. Но вместо этого увидела Грэйсона и Джеймсона. Они стояли на расстоянии друг от друга посреди библиотеки, которая до того меня поразила, что аж перехватило дыхание.

Это была просторная круглая комната. У стен громоздились прочные деревянные полки футов по пятнадцать, а то и по двадцать в высоту, до отказа забитые книгами в твердом переплете. Еще я насчитала четыре винтовые лестницы, ведущие к верхним стеллажам и расположенные на равном расстоянии друг от друга, точно буквы, обозначающие стороны света, на компасе. В самом центре комнаты виднелся мощный обрубок дерева – диаметром футов в десять, если не больше. Даже издалека я заметила на дереве кольца, говорившие о его почтенном возрасте.

Я не сразу поняла, что обрубок заменяет собой стол.

Вот бы запереться тут на целую вечность! – подумала я. – И никуда уже не выходить!

– Ну так что, кому первому надрать задницу? – поинтересовался Нэш, обведя братьев невозмутимым взглядом.

Грэйсон оторвал взгляд от книги, которую держал в руках.

– А что, без рукоприкладства уже никак, да?

– Кажется, у нас доброволец! – заметил Нэш и перевел оценивающий взгляд на Джеймсона, прислонившегося к одной из винтовых кованых лестниц. – А второй что скажет?

Джеймсон фыркнул.

– Что, не смог остаться в стороне, а, старший братец?

– И бросить Эйвери наедине с вами, олухами? – съязвил Нэш. Пока в комнате не прозвучало мое имя, ни Джеймсон, ни Грэйсон, казалось, в упор не замечали моего присутствия, но теперь невидимость рассеялась, точно по щелчку пальцев.

– Не стал бы слишком уж сильно переживать за мисс Грэмбс, – сказал Грэйсон, пронзив меня взглядом своих серебристых глаз. – Она явно в состоянии сама о себе позаботиться.

Перевод: я – бездушная, ненасытная аферистка, и он видит меня насквозь.

– Не обращайте на Грэя внимания, – лениво сказал Джеймсон. – Мы все так и делаем.

– Джейми, – осадил его Нэш. – Прикуси язык.

Джеймсон пропустил его просьбу мимо ушей.

– Грэйсон у нас собрался участвовать в турнире за звание главного зануды планеты, и у него, по-моему, есть все шансы на победу – еще бы, с такой-то кислой мордой, будто ему иголку вонзили в…

Кнопу, – подумала я, живо представив, как в этом случае выразилась бы Макс.

– Ну хватит, – сказал Нэш.

– Так, и что я пропустил? – поинтересовался Ксандр, просунувшись в дверь. На нем была форма наподобие тех, какие носят ученики частных школ, а плечи прикрывал пиджак, который он тут же сбросил быстрым движением.

– Ты вообще ничего не пропустил, – заверил его Грэйсон. – А мисс Грэмбс, по-моему, пора. – Он посмотрел на меня. – Как-никак, надо еще обустроиться на новом месте.

Несмотря на мой статус новоиспеченного миллиардера, приказы здесь по-прежнему отдавал он.

– Погодите-ка, – сказал Ксандр, обведя комнату внимательным взглядом. – Вы тут что, дрались без меня? – Лично я не заметила в библиотеке никаких следов борьбы, но Ксандр, по всей видимости, оказался внимательнее. – Вот она, моя награда за то, что я школу не прогуливаю! – горестно заметил он.

Услышав про школу, Нэш перевел взгляд на Джеймсона.

– А ты почему не в форме? – спросил он. – Сачкануть решил, а, Джейми? Задница будет надрана дважды, договорились.

Услышав слово «задница», Ксандр усмехнулся, подскочил и безо всякого предупреждения накинулся на Нэша и повалил его на пол. Ничего особенного, так, спонтанная заварушка между братьями.

– Что, попался? – победно вскричал Ксандр.

Нэш подставил брату подножку и опрокинул его на пол, а сам навалился сверху.

– Не сегодня, братишка. – Нэш широко улыбнулся, но когда он взглянул на двоих других братьев, взгляд его заметно помрачнел. – Не сегодня.

Они – все четверо – были единым целым. Хоторнами. А я – нет. Я вдруг явственно это почувствовала. Между ними существовала связь, недоступная для чужаков.

– Мне пора, – сказала я. Я явно была тут лишней и могла разве что пялиться на братьев.

– Да вы вообще сюда напрасно забрели, – сухо отозвался Грэйсон.

– Грэй, да прекращай уже ворчать, – сказал Нэш. – Сделанного не воротишь. Ты же не хуже моего знаешь, что если старик что решил, с этим уже ничего не поделаешь, – проговорил он и посмотрел на Джеймсона. – А тебе я вот что скажу: страсть к саморазрушению вовсе не так привлекательна, как тебе кажется.

– Эйвери нашла нужный ключ быстрее всех нас, – обыденным тоном сообщил Джеймсон.

Впервые за все то время, что я находилась в библиотеке, в ней повисла полная тишина.

Что происходит? – пронеслось в голове. Молчание сгущалось, становилось наэлектризованным, почти невыносимым, а потом…

– Ты дал ей ключи? – спросил Грэйсон, нарушив тишину.

Я по-прежнему сжимала в руке связку ключей. Она вдруг стала казаться страшно тяжелой. Джеймсон не должен был мне ее давать.

– По закону мы обязаны передать ей…

– Ключ, – перебил Джеймсона Грэйсон и медленно зашагал к брату, звучно захлопнув книгу. – По закону мы обязаны передать один ключ, Джеймсон, а не все.

А я-то думала, что надо мной решили поглумиться. В лучшем случае устроили мне проверку. Но по этому разговору у меня складывалось впечатление, будто речь идет о некой традиции. О приглашении.

Об обряде посвящения.

– Мне было любопытно, как она справится, – сказал Джеймсон, выгнув бровь. – Вам не интересно, сколько времени ей понадобилось?

– Хватит, – перебил его Нэш. Трудно было понять, отвечает он на вопрос Джеймсона – или требует, чтобы Грэйсон отстал от брата.

– Можно я уже встану? – подал голос Ксандр, все еще лежавший на полу после подсечки Нэша. Впрочем, судя по виду, настроение у Ксандра было куда более радужным, чем у всех троих братьев, вместе взятых.

– Нет, – коротко отозвался Нэш.

– Я же говорил: она особенная, – негромко продолжил Джеймсон, не сводя глаз с Грэйсона, который по-прежнему угрожающе на него надвигался.

– А я говорил: держись от нее подальше, – парировал Грэйсон, остановившись в нескольких шагах от брата, но так, чтобы Джеймсон не мог до него дотянуться.

– О, да вы снова заговорили, как я погляжу, – весело подметил Ксандр. – Чудесно!

Чудесами тут и не пахнет, – подумала я, не в силах отвести глаз от туч, сгущающихся в нескольких футах от меня. Джеймсон превосходил брата в росте, зато Грэйсон был шире в плечах. Во взгляде первого читалась усмешка, а второго – стальная серьезность.

– Добро пожаловать в Дом Хоторнов, Таинственная Незнакомка, – проговорил Джеймсон, но мне показалось, что эти слова адресованы скорее Грэйсону, чем мне. В чем бы ни крылась истинная причина ссоры двух братьев, дело явно касалось не только разногласий в связи с недавними событиями.

И не только меня.

– Хватит меня так называть, – сказала я. С того момента, как я переступила порог библиотеки, я почти все время молчала, но мне уже порядком надоела эта роль молчаливого зрителя. – Никакая я не Таинственная Незнакомка. Меня зовут Эйвери.

– Охотно готов величать вас Наследницей, – предложил Джеймсон. Он шагнул вперед и оказался прямо в потоке солнечных лучей, бьющих в окно под самым потолком. Теперь они с Грэйсоном стояли чуть ли не нос к носу. – А ты что скажешь, Грэй? Как по-твоему, какое прозвище больше подойдет новой хозяйке дома?

Хозяйка дома. Джеймсон произнес эти слова с особым упором – создавалось такое впечатление, будто он готов смириться с тем, что его лишили наследства, но исключительно потому, что его брата, «престолонаследника», тоже лишили всего.

– Я просто пытаюсь тебя защитить, – понизив голос, сказал Грэйсон.

– Мы оба прекрасно знаем, что в этой жизни ты защищаешь только себя любимого, – парировал Джеймсон.

Грэйсон резко замолчал – точно язык проглотил.

– Ксандр, – Нэш поднялся с пола и помог младшему из братьев встать, – может, покажешь Эйвери ее крыло?

То ли он тем самым пытался помешать тому, чтобы ситуация вышла из-под контроля, то ли четко давал понять, что это уже случилось.

– Ну что, вперед! – сказал Ксандр, легонько толкнув меня плечом. – По пути печеньками полакомимся.

Если он сказал это для того, чтобы рассеять напряжение в комнате, ничего не вышло, зато ему удалось отвлечь Грэйсона от Джеймсона – пусть и ненадолго.

– Никаких «печенек», – сказал Грэйсон сдавленным, точно его душили собственные слова, голосом. Казалось, последний выпад Джеймсона напрочь перекрыл ему кислород.

– Прекрасно, – беспечно отозвался Ксандр. – Вы умеете торговаться, Грэйсон Хоторн. Никаких печенек. – Ксандр подмигнул мне. – Но булочки-то никто не отменял!

Глава 17

– Первый скон – он, так сказать, тренировочный, – заявил Ксандр и запихнул в рот целую булочку, а вторую протянул мне. Проглотив угощение, он продолжил лекцию: – И только к третьей, нет, даже к четвертой порции начинаешь хоть что-то понимать в сконоедении.

– Сконоедении? – невозмутимо переспросила я.

– Вам присущ скепсис, – подметил Ксандр. – В этих стенах он сослужит вам добрую службу, но если на свете вообще существуют универсальные истины, то главная в том, что умение отличить плохой скон от отменного – это тонкое искусство, и его нельзя освоить за день.

Краем глаза я заметила Орена и задумалась, как долго он идет по нашему следу.

– А почему мы с вами стоим и болтаем о булочках? – спросила я у Ксандра. Орен не раз подчеркивал, что братья Хоторн и пальцем меня не тронут, но это еще ничего не значит! Почему Ксандр не стремится подпортить мне жизнь? Разве не этого от него стоит ожидать? – Вы же меня ненавидеть должны.

– Так и есть, – подтвердил Ксандр, уплетая за милую душу третью булочку. – Обратите внимание: черничные сконы я забрал себе, а вам достались… – его передернуло, – лимонные! Вот они, истинные глубины моей ненависти к вам, вот они, мои принципы!

– Я не шучу, между прочим, – сказала я. У меня было такое чувство, будто я попала в Страну чудес – точнее сказать, проваливаюсь раз за разом в кроличью нору, и падениям моим нет конца.

Ловушка за ловушкой, прозвучал в голове голос Джеймсона. Загадка за загадкой.

– А с какой мне стати вас ненавидеть, Эйвери? – наконец спросил Ксандр. Никогда еще я не улавливала в его голосе столько эмоций. – Это ведь не ваших рук дело.

А Тобиаса Хоторна.

– Может, вы невинны, – пожав плечами, продолжал он. – А может, вы – злостная мошенница, и Грэй прав в своих подозрениях, но как бы там ни было – будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе.

Мне вспомнилось письмо, оставленное Тобиасом Хоторном, – всего два слова, никаких объяснений.

– А ваш дедушка был не так уж прост, – сказала я Ксандру.

Он взял четвертый скон.

– Согласен. Этот скон я посвящаю ему, – объявил он и запихнул булочку в рот. – Показать вам ваши комнаты?

Тут явно что-то не так. Ксандр Хоторн куда хитрее, чем кажется. Это только маска.

– Лучше объясните на словах, как туда дойти, – попросила я.

– Видите ли… – младший из братьев Хоторн поморщился. – Дело в том, что в Доме Хоторнов сложновато ориентироваться. Если угодно, представьте себе лабиринт, по которому ходит малыш с криками «Где же Уолдо?»^[4], только в роли Уолдо – ваши комнаты.

Я попыталась перевести эту нелепую аналогию на человеческий язык.

– То есть расположение комнат в Доме Хоторнов обычным не назовешь?

Ксандр расправился с пятой и последней булочкой.

– Вам говорили, что вы удивительно красноречивы?

* * *

– Дом Хоторнов – самый крупный частный особняк в Техасе, – пояснил Ксандр, пока мы поднимались по лестнице. – Могу вам назвать его площадь в квадратных футах, но цифры все равно будут примерными. Главное, что делает Дом Хоторнов непохожим на остальные уродливые подобия гигантских дворцов, – это даже не его размеры, а природа. Мой дедушка каждый год пристраивал к поместью комнату или целое крыло. Представьте для наглядности, что работы Маурица Эшера скрестили с лучшими полотнами Леонардо да Винчи, и их чадо…

– Стоп, – перебила его я. – У нас новое правило: отныне вы больше не пользуетесь метафорами деторождения, описывая этот дом и его обитателей – включая себя!

Ксандр драматично прижал руку к груди.

– Как жестоко!

Я пожала плечами.

– Мой дом – мои правила.

Он уставился на меня. Я и сама удивилась, как такие слова вообще могли сорваться у меня с языка, но рядом с Ксандром Хоторном меня не оставляло чувство, будто извиняться за собственное существование вовсе ни к чему.

– Что, рановато для таких заявлений? – спросила я.

– Я – Хоторн, – произнес он и окинул меня полным достоинства взглядом. – И потому считаю, что оскорбительные заявления всегда к месту. – Он вернулся к роли экскурсовода. – Так вот, как я и говорил, восточное крыло на самом деле северо-восточное, и находится оно на втором этаже. Если потеряетесь, ищите вот этого старика, – он кивнул на портрет, висевший на стене. – В последние месяцы своей жизни он перебрался сюда.

Я уже видела фотографии Тобиаса Хоторна в Сети, но от этого портрета невозможно было отвести взгляд. Серебристые волосы, уставшее лицо с задубевшей кожей. Глаза почти как у Грэйсона, черты – как у Джеймсона, подбородок точь-в-точь как у Нэша. А не наблюдай я Ксандра в движении, я бы ни за что не заметила сходства между стариком и младшим внуком, но оно неуловимо присутствовало в его очертаниях – не в форме глаз, губ или носа, а словно бы во всем разом.

– Ни разу его не встречала, – призналась я и посмотрела на Ксандра. – Я бы его точно запомнила.

– Точно? – переспросил он.

Я снова уставилась на портрет. Встречалась ли я с миллиардером? Может, наши пути и впрямь пересеклись, пускай на мгновенье? Но память ответов не подбрасывала, в ней только всплывала снова и снова одна и та же фраза. Прости меня.

Глава 18

Ксандр ушел, а я стала исследовать мое крыло в одиночестве.

Мое крыло. Эти слова звучали неправдоподобно до нелепости. Мое поместье. За первыми четырьмя дверями обнаружились спальни – до того просторные, что огромные (поистине королевских размеров) кровати в них казались совсем крошечными. Шкафы и там легко могли бы послужить спальнями. А уж ванные… В каждой из них непременно было сиденье и минимум по три насадки для душа на выбор. Гигантские ванные с кнопочными панелями. В каждое зеркало встроен телевизор.

До последней – пятой – двери в этом коридоре я добралась в огромном потрясении. А это вовсе не спальня, пронеслось в голове, когда я переступила порог. А кабинет. Просторные кожаные кресла – шесть штук – повернутые к балкону. Стены были забраны витринами. На полочках под стеклом аккуратно расставили предметы, которые впору было бы увидеть в музее: жеоды, старинное оружие, статуэтки из оникса и других камней. Напротив балкона, в дальнем углу комнаты, стоял стол. Приблизившись к нему, я заметила большой бронзовый компас, встроенный в столешницу. Я скользнула по нему пальцами. Стрелка повернулась на северо-запад, и в столе выдвинулся потайной отсек.

А ведь последние несколько месяцев своей жизни Тобиас Хоторн провел именно в этом крыле, – подумала я. И мне вдруг захотелось не только изучить содержимое потайного отсека, но перерыть все до единого ящички этого стола. Должно же где-нибудь найтись что-то такое, что поможет понять, о чем же он думал – почему я сюда попала, с какой стати он ущемил ради меня собственную семью? Чем я его так впечатлила? Что он во мне разглядел?

Или, может, в маме?

Я заглянула в потайной отсек. Внутри обнаружились глубокие прорези в форме буквы «Т». Я провела по ним кончиками пальцев. Безрезультатно. Подергала за ручки остальных ящичков. Закрыты.

За столом виднелись полки, на которых поблескивали кубки, памятные таблички и грамоты. Я подошла поближе. Первым мне на глаза попался плотный лист бумаги с надписью «Соединенные Штаты Америки» на золотистом фоне и гербом. Присмотревшись, я разобрала текст, отпечатанный мелким шрифтом чуть ниже, и выяснила, что это – патент, вот только выдан он отнюдь не Тобиасу Хоторну.

А Ксандру.

На полках обнаружилось еще с полдюжины патентов, несколько сертификатов о мировых рекордах и трофеи всевозможных форм и размеров. Бронзовый наездник верхом на быке. Доска для серфа. Меч. Россыпь медалей. Черные пояса в изрядном количестве. Чемпионские кубки – причем некоторые из них – аж национального уровня – за успехи в самых разных видах спорта, от мотокросса до плавания и пинбола. На стене в рамках висело и четыре комикса с узнаваемыми супергероями на обложках – про таких еще любят снимать фильмы, а в числе авторов значилось четверо братьев Хоторн. На кофейном столике лежала фотокнига с именем Грэйсона на корешке.

И это были не просто какие-то там полки и витрины. А самое настоящее святилище – алтарь Тобиаса Хоторна, посвященный достижениям его талантливых внуков. Все это попросту не укладывалось в голове. Трудно было поверить, что бесчисленные награды принадлежат всего четверым, трое из которых еще даже совершеннолетия не достигли, и уж точно невозможно было понять, отчего же человек, оборудовавший такую вот выставку достижений у себя в кабинете, счел, что ни один из внуков не достоин унаследовать его состояние.

В голове снова зазвучали слова Ксандра: «…Будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе».

– Эйвери?

Услышав свое имя, я отпрянула от витрины и торопливо закрыла потайной отсек в столе.

– Я здесь! – крикнула я в ответ.

На пороге появилась Либби.

– Вот это да, – проговорила она, явно не веря своим глазам. – Мы с тобой точно в сказку попали.

– Можно и так сказать, – отозвалась я, стараясь отвлечься на красоты Дома Хоторнов и не пялиться на синяк под глазом сестры, но ничего не вышло. Сейчас он выглядел еще хуже, если такое, конечно, вообще возможно.

Либби обняла себя за талию.

– Не переживай за меня, – сказала она, заметив мой взгляд. – На самом деле мне почти не больно.

– Пожалуйста, скажи, что между вами все кончено, – выпалила я, не успев прикусить язык. И напрасно: Либби сейчас поддержка куда нужнее, чем осуждение. Но у меня из головы никак не шла мысль о том, что они с Дрейком расставались и раньше.

– Я же здесь, с тобой, – проговорила Либби. – Я выбрала тебя.

А надо было бы саму себя выбрать, подумала я – и тут же поделилась с ней этой мыслью. Либби взъерошила волосы, и те упали ей на глаза. Она отвернулась к балкону. Промолчав, наверное, целую минуту, она снова заговорила:

– Мама меня била. Но только когда у нее сдавали нервы. Она воспитывала меня одна, жизнь была нелегкая. Я ее понимала. И старалась сделать так, чтобы ей было легче.

Мне живо представилась маленькая Либби, ребенок, которого бьют, но который все равно старается утешить своего обидчика.

– Либби…

– Дрейк любил меня, Эйвери. Я это точно знаю, и я изо всех сил старалась понять… – Она крепче себя обняла. На ногтях у нее блеснул черный лак. Маникюр, судя по виду, был свежим. И безупречным. – Но ты была права.

У меня защемило сердце.

– А я бы очень хотела ошибиться…

Либби еще пару мгновений постояла на месте, а потом подошла к балкону и подергала за ручку двери. Я последовала за ней, и мы обе вышли на прохладный вечерний воздух. Внизу располагался бассейн. Видимо, с подогревом, потому что даже сейчас кто-то бодро его рассекал.

Грэйсон. Мое тело сразу узнало его, опередив разум. Он плыл баттерфляем, энергично работая руками. А мышцы у него на спине…

– Я должна тебе кое-что рассказать, – прервала мои мысли Либби, стоявшая рядом.

Я с трудом отвела взгляд от бассейна и от пловца.

– О Дрейке? – уточнила я.

– Нет. Я тут случайно кое-что услышала, – начала Либби, сглотнув. – Когда Орен знакомил меня с охраной, неподалеку был муж Зары, он с кем-то разговаривал. Оказывается, они сейчас проводят ДНК-тест. С твоим биоматериалом.

Я терялась в догадках, где же Зара с супругом раздобыли образец моей ДНК, но новость меня не слишком удивила. Я и сама думала об этом. Ведь это же самое простое объяснение происходящему: если чужака вдруг включают в завещание, вполне возможно, что никакой он не чужак. Простейшее объяснение может крыться в том, что я тоже Хоторн.

Может, у меня вовсе и нет никакого права так пялиться на Грэйсона!

– Но если окажется, что Тобиас Хоторн – твой отец, – медленно проговорила Либби, – то, выходит, наш – мой – папа – тебе неродной. А раз отцы у нас разные, и в детстве мы почти не виделись…

– Не смей говорить, что никакие мы не сестры, – перебила ее я.

– Но захочешь ли ты, чтобы я была рядом? – спросила Либби, нервно теребя чокер на шее. – Если мы не…

– Ты мне нужна, – заверила я ее. – Не важно, что покажет тест.

Глава 19

В тот вечер я простояла под душем так долго, как, наверное, никогда еще прежде. Запасы горячей воды и не думали иссякать. Стеклянные стенки кабинки заволокло паром. У меня было такое чувство, будто я сижу в своей собственной сауне. Вытершись махровыми огромными полотенцами, я натянула свою поношенную пижаму и повалилась в постель, заправленную бельем из самого настоящего египетского хлопка.

И сама не знаю, сколько я вот так пролежала, когда вдруг раздался окрик. «Сдвиньте подсвечник!» – потребовал чей-то голос.

Я мгновенно соскочила с кровати, метнулась к стене и прижалась к ней спиной. Повинуясь инстинкту, я схватила с прикроватного столика ключи на случай, если мне понадобится оружие. Я обвела взглядом спальню, выискивая говорившего, – но тщетно.

– Сдвиньте подсвечник, который стоит на камине, Наследница. Или вы хотите, чтобы я тут до скончания века стоял?

На смену панике, охватившей меня сначала, пришло раздражение. Я остановила взгляд на каменном камине, стоявшем у дальней стены. На полке и впрямь возвышался подсвечник.

– Строго говоря, это называется «слежка», – с укором сказала я камину – точнее, парню, незримо стоявшему за ним. И все же не потянуть за подсвечник было выше моих сил. Ну кто устоит перед таким искушением? Я обхватила ладонью ножку подсвечника и толкнула его вперед, но он не сдвинулся с места. Из-за камина послышалось:

– Вы не толкайте его вперед, а нагните.

Я повиновалась. Подсвечник повернулся, послышался щелчок, и задник камина отделился от пола, пусть и всего на дюйм. Спустя мгновенье в открывшемся отверстии мелькнули кончики пальцев, и вот уже весь задник взмыл вверх и исчез за каминной полкой. В глубине камина открылся проход, из которого вынырнул Джеймсон Хоторн. Он распрямился, вернул подсвечник в прежнее положение, и потайной ход снова закрылся.

– Секретный ход, – пояснил он, хотя в этом и не было никакой необходимости. – Тут их полно.

– И что, по-вашему, это должно меня обрадовать? – поинтересовалась я. – Или напугать?

– А это уж вы мне скажите, Таинственная Незнакомка. Вам радостно или страшно? – спросил он и выждал немного, давая мне время на поиск ответа. – А может, вы заинтригованы?

В нашу первую встречу Джеймсон Хоторн был пьян. На этот раз алкоголем от него не пахло, но я невольно задумалась, спал ли он после чтения завещания. Волосы у него были тщательно причесаны, но в зеленых глазах горели недобрые огоньки.

– Что-то вы меня про ключ и не спрашиваете, – криво усмехнувшись, заметил он. – А я думал, вам будет интересно, как же так вышло.

Я показала ему связку.

– Так это ваши проделки.

Это был не вопрос, а утверждение – и Джеймсон его ровно так и воспринял.

– Скажем так, это в некотором роде семейная традиция.

– Но я же не из вашей семьи.

Он склонил голову набок.

– Вы в этом уверены?

Я подумала о Тобиасе Хоторне и о тесте ДНК, затеянном супругом Зары.

– Даже не знаю.

– Досадно будет, если мы родственники, – заметил Джеймсон и снова мне улыбнулся – эта неспешная улыбка кольнула меня, точно острый нож. – Вам так не кажется?

Да что вообще творится между мной и этими юными Хоторнами? Хватит думать о его улыбке. Хватит пялиться на его губы. Прекрати немедленно.

– Пожалуй, родственников вам и без меня хватает, – сказала я, скрестив руки на груди. – А еще мне кажется, что вы недаром сейчас такой весь из себя обходительный. Вы чего-то от меня хотите.

С математикой у меня всегда было хорошо. Да и с логикой. Он пробрался ко мне в комнату, а теперь флиртует без очевидной причины.

– Все рано или поздно чего-нибудь от вас да захотят, Наследница, – усмехнувшись, парировал Джеймсон. – Вопрос в другом: многие ли возжаждут именно того, что вы готовы будете отдать?

Его голос, да даже само построение фраз нестерпимо манили к себе. Нет, это просто бред!

– Хватит звать меня Наследницей, – парировала я. – А если и дальше продолжите отвечать на мои вопросы загадками, я вызову охрану.

– В том-то все и дело, Таинственная Незнакомка. Сам я не имею к загадкам никакого отношения. Они тут просто ни к чему. Вы сама и есть загадка, головоломка, фокус – последний фокус моего дедушки.

Он взглянул на меня до того пристально, что я не посмела опустить глаза.

– Как вы думаете, откуда в этом доме столько секретных ходов? Зачем тут столько ключей, не подходящих ни к одному из замков? Во всех столах, купленных моим дедом, есть потайные отсеки. В театре стоит орган, и если нажать на некоторые из клавиш в определенной последовательности, открывается тайный ящичек. С тех самых пор, как я был ребенком, и до самой своей смерти дедушка собирал нас с братьями по субботам с утра и загадывал нам какую-нибудь загадку, головоломку, давал заковыристые задания – и мы должны были их решить. А потом умер. А дальше… – Джеймсон шагнул ко мне. – Появляетесь вы.

Я.

– Грэйсон считает вас талантливым манипулятором. Тетушка уверена, что в ваших жилах течет кровь Хоторнов. А я вот думаю, что вы – последняя дедушкина загадка, финальная тайна, которую надо разгадать. – Он сделал еще один шаг в мою сторону, ощутимо сокращая расстояние между нами. – Он неспроста выбрал именно вас, Эйвери. Вы – особенная, и, мне кажется, дедушка хотел, чтобы мы разобрались почему. Точнее, я.

– Никакая я не тайна, – ответила я. Сердце колотилось у самого горла. Он стоял так близко, что наверняка видел, как на шее у меня пульсирует жилка.

– О, еще какая, – возразил он. – Да и мы все тоже. Только не говорите, что в глубине души вам не хочется нас всех раскусить. Грэйсона. Меня. Может, даже Ксандра.

– А для вас это все – лишь игра? – спросила я, вытянув руку, чтобы он не подошел ближе. Джеймсон сделал последний шаг, и моя ладонь уперлась ему в грудь.

– Все в этой жизни – игра, Эйвери Грэмбс. Главное, что каждый должен для себя решить – станет ли он стремиться к победе. – Он потянулся ко мне, чтобы убрать с глаз упавшую прядь, но я отстранилась.

– Уходите, – тихо сказала я. – Только на этот раз через обычную дверь. – За всю мою жизнь никто еще не прикасался ко мне так ласково, как он секунду назад.

– Вы злитесь, – заметил Джеймсон.

– Я же сказала:если что-то нужно, говорите прямо. Нечего тут разливаться соловьем о том, какая я особенная. И трогать меня не надо.

– Но вы и правда особенная. – Джеймсон вытянул руки по швам, но жаркое пламя в его взгляде не поутихло. – А я хочу одного: понять почему. Почему именно вы, Эйвери. – Он шагнул назад, освобождая мое личное пространство. – Только не говорите, что вас саму не мучает тот же вопрос.

О, мучает. Еще как.

– Я вам принес кое-что, – сказал Джеймсон и достал конверт. Аккуратно положил его на каминную полку. – Прочтите, а уже потом говорите, что это никакая не игра, а на кону вовсе не победа. И что тайн нет и в помине. – Он снова нагнул подсвечник, и когда секретный ход в камине опять распахнулся, припечатал меня на прощание последней фразой: – Вам, Эйвери, он завещал все свое состояние. А нам остались только вы.

Глава 20

После того как Джеймсон растворился во мраке, а дверь, замаскированная под камин, вернулась на место, я еще долго стояла посреди комнаты и смотрела ему вслед. Интересно, а это единственный тайный ход в мою спальню? Можно ли вообще найти себе укромный уголок, куда точно никто не заглянет, в таком странном доме?

В конце концов я все-таки взяла с каминной полки конверт, оставленный Джеймсоном, хотя все внутри отчаянно протестовало против его слов. Никакая я не тайна. А обычная девчонка.

Я перевернула конверт. На нем было выведено имя Джеймсона. Это его письмо, догадалась я. То самое, которое ему вручили на оглашении завещания. Смысл послания, оставленного мне, по-прежнему был мне неясен; я никак не могла взять в толк, за что же извиняется Тобиас Хоторн. Возможно, письмо Джеймсона поможет разобраться.

Я открыла конверт и прочла послание. Оно было многословнее моего, но едва ли понятнее.

Джеймсон,

Черт знакомый лучше черта незнакомого, согласись. Власть развращает. А безмерная власть развращает без меры. Не все то золото, что блестит. Неизбежны только смерть и налоги. От сумы да тюрьмы не зарекайся.

Не суди.

– Тобиас Сносом Хоторн

* * *

К утру я успела выучить письмо Джеймсона наизусть. Создавалось такое впечатление, будто его автор не спал несколько дней, прежде чем его написать – и именно поэтому так бессвязно и судорожно вплетал в текст одну банальность за другой. Но чем дольше странные слова отлеживались на задворках моего сознания, тем серьезнее я думала о том, что Джеймсон, возможно, и прав.

Во всех этих письмах – в моем, в джеймсоновском – что-то зашифровано. То ли ответ, то ли по меньшей мере подсказка.

Скатившись со своей необъятной кровати, я пошла снимать телефоны – да-да, во множественном числе – с зарядки и с удивлением обнаружила, что мой старый выключился. Благодаря капельке везения и настойчивым нажатиям по кнопке включения мне все-таки удалось его «оживить». Я и сама не знала, с чего начать рассказывать Макс о последних двадцати четырех часах, но мне нужно было с кем-нибудь поговорить.

Мне нужно было восстановить связь с реальностью.

На экране высветились уведомления о сотне пропущенных звонков и сообщений. Мне вдруг стало понятно, зачем же Алиса выдала мне новый телефон. Оказалось, что мне за это время написали люди, с которыми мы вот уже много лет не общались. Люди, которые чуть ли не всю жизнь не обращали на меня ни малейшего внимания, теперь жадно требовали ответа. Коллеги. Одноклассники. Даже учителя. Где половина из них раскопала мой номер, я вообще не представляла. Взяв новый телефон, я вышла в Интернет и обнаружила, что на почте и в соцсетях ситуация хуже.

Там висели тысячи непрочитанных сообщений – по большей части, от незнакомцев. «Кто-то будет считать вас Золушкой. Кто-то – Марией-Антуанеттой». Живот тут же заболел от напряжения. Я положила оба телефона и встала, прикрыв рот ладонью. Все это можно было предвидеть. Это не должно было стать для меня шоком. Но я оказалась не готова.

Как к такому вообще можно подготовиться?

– Эйвери? – позвал голос из-за двери. На этот раз женский, но это явно была не Либби.

– Алиса? – переспросила я, прежде чем открывать дверь.

– Вы пропустили завтрак, – послышался ответ. Резкий, деловой – да, это явно была она.

Я открыла.

– Миссис Лафлин пока не знает о ваших предпочтениях, поэтому приготовила всего понемногу, – сообщила Алиса. Девушка, которой я раньше не видела – с виду ей было лет двадцать или немногим больше, – вошла в спальню следом за ней с подносом в руках. Поставила его на прикроватный столик, покосилась на меня и ушла, не проронив ни слова.

– Я думала, персонал является на работу только по требованию, – заметила я, подняв взгляд на Алису, когда дверь захлопнулась.

Она медленно выдохнула.

– Персонал у нас очень, очень верный, а сейчас еще и порядком встревоженный происходящим. Это вот, – она кивнула на дверь, – одна из новеньких служанок. Из нэшевских.

Я нахмурилась.

– То есть как?

– Нэш тот еще кочевник, – невозмутимо пояснила Алиса. – Он часто уезжает. Пропадает где-то. Находит какую-нибудь укромную дыру, отсиживается в ней, а потом, будто мотылек на пламя, устремляется обратно – как правило, в компании парочки пропащих душ. Как вы, наверное, догадываетесь, в Доме Хоторнов рабочие руки всегда нужны, и мистер Хоторн взял за обыкновение пристраивать в поместье этих самых нэшевских бедолаг.

– И девушку, которая принесла поднос, тоже?

– Она тут уже почти год, – бесцветным тоном уточнила Алиса. – Готова за Нэша жизнь отдать. Как и почти все они.

– А между нею и Нэшем… – начала я, не зная, как лучше сформулировать эту мысль. – Что-нибудь есть?

– Нет, – резко ответила Алиса, а потом продолжила, глубоко вздохнув: – Нэш не допускает интрижек с теми, над кем у него есть власть. У него есть свои минусы – в том числе и комплекс спасителя, но он не такой.

Скрывать слона в посудной лавке больше не имело смысла, и я вытащила его на свет:

– Вы с Нэшем встречались, ведь так?

Алиса вскинула подбородок.

– Одно время мы были помолвлены, – поведала она. – Мы были очень молоды. У нас возникли кое-какие сложности. Но, уверяю вас, когда речь идет о моем сотрудничестве с вами, ни о каком конфликте интересов и переживать не стоит.

Помолвлены? Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы не распахнуть рта от изумления. Мой юрист планировала выйти замуж за Хоторна, но не сочла нужным даже упомянуть об этом!

– Если желаете, я могу подыскать вам другого помощника из числа сотрудников нашей фирмы, – сухо предложила она.

Я с трудом отвела от Алисы взгляд и быстро обдумала ситуацию. Алиса ни разу не дала мне повода усомниться в своем профессионализме и выполняла свою работу с почти пугающей безупречностью. К тому же, учитывая расстроенную свадьбу, у нее имелись веские основания не сохранять верность Хоторнам.

– Нет, все в порядке, – заверила я ее. – Новые помощники мне не нужны.

Ее губы тронула едва заметная улыбка.

– Я проявила инициативу и подала ваши документы в Хайтс-Кантри-Дэй, – сообщила Алиса, с беспечным проворством переходя к следующему пункту в своем списке дел. – Это школа, в которой учатся Ксандр и Джеймсон. Грэйсон закончил ее в этом году. Вообще, я надеялась, что новости о наследстве просочатся в прессу уже после того, как вы выйдете на учебу и немного пообвыкнете на новом месте, но что поделать – придется выкручиваться, раз уж мы имеем то, что имеем. – Она многозначительно посмотрела на меня. – Вы – наследница хоторнского состояния, но по крови – не Хоторн. Это неизбежно привлечет внимание даже в Кантри-Дэй, где в числе обеспеченных будете не вы одна.

В числе обеспеченных, подумала я. Подумать только, сколько же синонимов подбирают богачи, только чтобы напрямую не называть себя богачами.

– Уверена, уж с толпой школьников я справлюсь, – сказала я, хотя на самом деле уверенности у меня не было и в помине.

Алиса заметила мои телефоны. Наклонилась и подняла с пола старый.

– Этот я сама выкину.

И безо всяких взглядов на дисплей она безошибочно поняла, что произошло. И продолжало происходить под нескончаемый вой вибросигнала.

– Подождите, – попросила я и, забрав у нее трубку, отыскала в контактах номер Макс, не обращая внимания на поток сообщений, и скопировала его на свой новый телефон.

– Советую вам строго следить за тем, кому вы сообщаете новый номер, – сказала Алиса. – Шумиха вокруг вас еще не скоро уляжется.

– Шумиха, – повторила я. Внимание прессы. Море сообщений от незнакомцев. Толпа знакомых, которым никогда не было до меня дела, а теперь вдруг стало казаться, будто мы – лучшие друзья.

– Ученики Кантри-Дэй будут вести себя посдержаннее, – пообещала Алиса, – но будьте готовы к неожиданностям. Звучит сурово, но деньги – и впрямь сила, а сила притягательна. Вы уже совсем не та, что два дня назад.

Я хотела было возразить, но в памяти вспыхнули слова из письма Тобиаса Хоторна Джеймсону. Власть развращает. А безмерная власть развращает без меры.

Глава 21

– Так значит, вы прочли мое письмо. – Джеймсон Хоторн уселся на заднее сиденье джипа по соседству со мной. Орен уже успел перечислить мне все достоинства этого автомобиля, благодаря которым обеспечивалась моя безопасность. Он был оснащен пуленепробиваемыми, тщательно затонированными стеклами, а еще у Тобиаса Хоторна имелось несколько точно таких же машин – на случай, если нужно будет сбить недоброжелателей со следа.

Но сегодня, когда я впервые отправилась в школу Хайтс-Кантри-Дэй, это явно было ни к чему.

– А Ксандра подвезти не надо? – спросил с водительского сиденья Орен, поймав взгляд Джеймсона в зеркале заднего вида.

– По пятницам Ксан уезжает в школу пораньше, – пояснил Джеймсон. – Какие-то у него там внеклассные мероприятия.

Орен перевел взгляд на мое отражение.

– Вы не против компании?

Не против ли я сидеть почти вплотную к Джеймсону Хоторну, который накануне проник ко мне в спальню через камин? И еще касался моего лица…

– Конечно, нет, – сказала я Орену, отмахиваясь от воспоминания.

Орен повернул ключ в замке зажигания и бросил взгляд через плечо.

– Эйвери – пассажир номер один, – сказал он Джеймсону. – В случае аварии…

– Вы сперва кинетесь спасать ее, – закончил за него Джеймсон. Он закинул ногу на центральную консоль, а спиной прислонился к задней дверце. – Дед любил повторять, что у всех мужчин из семейства Хоторнов по девять жизней. И вряд ли я истратил больше пяти.

Орен отвернулся, взялся за руль – и машина отъехала от дома. Когда мы выехали за ворота, даже сквозь бронированные окна до меня донесся глухой рев. Папарацци. Если раньше их было примерно с десяток, то теперь стало вдвое больше – если не втрое.

Я решила поскорее от них отвлечься и повернулась к Джеймсону.

– Вот, – сказала я, достав из рюкзака свое письмо и протянув ему.

– Я показал вам свое, и вы, значит, решили ответить мне тем же, – прокомментировал он, сполна наслаждаясь двусмысленностью этого замечания.

– Хватит болтать, лучше прочтите.

Он открыл конверт.

– И это все? – уточнил Джеймсон, дочитав послание.

Я кивнула.

– И за что же он может извиняться? Догадки есть? – спросил он. – Может, в вашей жизни случались какие-нибудь страшные несправедливости, виновников которых так и не нашли?

– Была одна, – сказала я, проглотив ком в горле, и потупилась. – Но, скорее всего, ваш дедушка тут ни при чем, если только не он виновен в том, что у моей мамы была очень редкая группа крови и что в списке претендентов на трансплантацию она оказалась чересчур далеко.

Я рассчитывала, что эти слова прозвучат саркастично, но не сумела сдержать горечи.

– Вернемся к вашему письму позже. – Джеймсону, к его чести, хватило такта не обращать внимания на мой дрогнувший голос. – А пока поговорим о моем. Мне вот интересно, что в нем поняли вы, а, Таинственная Незнакомка?

Мне вдруг показалось, что это – новая проверка. Новая возможность показать, чего же я стою. Что ж, вызов принят.

– Ваше письмо состоит из поговорок, – проговорила я, решив начать с очевидного. – Не все то золото, что блестит. Безмерная власть развращает без меры. Тут имеется в виду, что деньги и власть опасны. А первые строки – черт знакомый лучше черта незнакомого, согласитесь – понятны, разве нет?

Семья Тобиаса Хоторна была «знакомым чертом», а я – незнакомым. Но если так, то почему я? Если я им чужая, как Хоторн меня выбрал? Ткнул пальцем в карту? Использовал компьютерный алгоритм из фантазий Макс?

И если я чужая, за что он просит прощения?

– А дальше? – подал голос Джеймсон.

Я снова сосредоточилась на письме.

– Неизбежны только смерть и налоги. Как по мне, звучит так, будто он понимал, что скоро умрет.

– А мы даже не знали о его болезни, – тихо признался Джеймсон. И это прозвучало правдоподобно. Тобиас Хоторн явно виртуозно умел хранить тайны – как моя мама. Но даже если допустить, что он знал ее лично, я-то все равно для него «черт незнакомый». И все равно чужак, даже если мама – нет.

Я остро чувствовала присутствие Джеймсона. Он смотрел на меня до того пристально, что казалось, видит все мои мысли.

– От сумы да тюрьмы не зарекайся, – продолжила я, вернувшись к письму, которое решила разобрать до конца. – Это значит, что если обстоятельства вдруг изменятся, люди могут неожиданно поменяться ролями, – пояснила я.

– Богатый парнишка может стать нищим, – начал Джеймсон и, опустив ногу с консоли, развернулся ко мне. Под пристальным взглядом его зеленых глаз мне вдруг сделалось не по себе. – А девчонка из бедняцкого пригорода…

Принцессой. Загадкой. Наследницей. Тайной.

Джеймсон улыбнулся. Если это и впрямь был тест, то я его, кажется, прошла.

– Если смотреть поверхностно, то в письме вроде как перечисляется все то, что мы уже знаем: мой дед умер и оставил все состояние незнакомому черту, тем самым перевернув жизнь своих близких с ног на голову. Почему? Потому что власть развращает. А безмерная власть развращает без меры.

Я не смогла бы отвести от него глаз, даже если бы постаралась.

– А вы, Наследница? – продолжал Джеймсон. – Вас, поди, развратить невозможно? Потому-то вам все и досталось? – Уголки его губ дрогнули, но вовсе не от улыбки. Это выражение сложно было разгадать, но оно так и притягивало взгляд. – Я своего деда знаю, – продолжил он, пристально глядя мне в глаза. – Тут наверняка что-то зашифровано. Игра слов. Код. Тайное послание. И никак иначе.

Он вернул мне письмо. Я забрала его и опустила взгляд.

– Ваш дедушка в моем случае подписался инициалами, – сказала я, решив поделиться последним наблюдением, – а в вашем – полным именем.

– И какие выводы мы можем из этого сделать? – тихо спросил он.

Мы. И когда мы с одним из Хоторнов успели объединиться? Надо было соблюдать осторожность. Пускай мне и помогают Орен с Алисой – надо было выдержать дистанцию. Но эта семейка… Эти мальчишки… Что-то в них есть такое…

– Почти приехали, – сообщил Орен. Даже если он слышал наш разговор, вида он не подал. – Администрацию школы вкратце ввели в курс дела. Несколько лет назад, когда внуки мистера Хоторна только поступали сюда на обучение, я проверил здешнюю систему безопасности – она надежная. Вам тут ничего не грозит, Эйвери, только ни при каких условиях не покидайте кампус. – Наша машина въехала в ворота. – Я буду недалеко.

Я на время забыла о наших с Джеймсоном письмах и задумалась о том, что же ждет меня, когда я выйду из машины. Неужели это и впрямь школа? – пронеслось в голове, когда я выглянула из окна. Куда больше она походила на колледж или музей и точно сошла со страниц каталога, пестреющего фотографиями хорошеньких и улыбчивых учеников. Форма, которую мне выдали дома, вдруг показалась мне неуютной, точно не по мне шитой. Я была точно маленькая девочка, которой вздумалось поиграть и которая, надев на голову кастрюлю, возомнила себя астронавтом, а потом неумело размазала по лицу помаду в твердой уверенности, что теперь выглядит точь-в-точь как кинозвезда.

Для всего остального мира я была девчонкой, на которую нежданно обрушилась слава. Я привлекала интерес, была, можно сказать, мишенью. А тут? Наверняка люди, которые с детства купаются в роскоши, тут же раскусят меня, поймут, что я – самозванка?

– Озадачить и сбежать – не в моем стиле, Таинственная Незнакомка, – проговорил Джеймсон, взявшись за ручку двери, стоило только машине остановиться. – Но последнее, что вам нужно в первый день пребывания в этой школе, – это чтобы кто-нибудь увидел, как мы мило беседуем.

Глава 22

Через секунду Джеймсона уже и след простыл. Он затерялся в гуще бордовых пиджаков и блестящих волос, а я так и осталась неподвижно сидеть в машине, даже не отстегнув ремня.

– По сути это обыкновенная школа, – сказал мне Орен. – И дети тут обыкновенные.

И богатые. Дети, чьи базовые представления о нормальности сформированы благодаря тому факту, что они просто родились в семье нейрохирурга или известного адвоката. Размышляя о колледже, они наверняка думают о Гарварде и Йеле, не меньше. И вот в этой гуще оказываюсь я в клетчатой юбке-плиссе и таком же бордовом пиджаке с синим гербом, под которым вышит лозунг на латыни, который я даже не могу прочесть.

Я выхватила новый телефон и отправила Макс сообщение. Это Эйвери. Новый номер. Позвони мне.

Я бросила последний взгляд на водительское сиденье и усилием воли заставила себя взяться за ручку дверцы. Не будет Орен со мной миндальничать – это в его обязанности не входит. Его работа – оберегать меня, вот только не от пристальных взглядов, которые, как я была уверена, обрушатся на меня, стоит мне только выйти из машины.

– После уроков вы будете ждать меня здесь? – спросила я.

– Да, я буду здесь.

Я подождала еще пару секунд, решив, что от Орена могут последовать еще какие-нибудь указания, но их не прозвучало, и я открыла дверь.

– Спасибо, что подбросили.

* * *

Никто на меня не пялился. Никто не перешептывался. Сказать по правде, пока я шла к двойной арке, украшавшей собой вход в главное здание, меня начало одолевать ощущение, что это равнодушие – показное. На меня нарочно никто не смотрит. Все нарочно молчат. Я ловила на себе только мимолетные взгляды, и то от раза к разу. Стоило мне заглянуть встречным в глаза, и они отворачивались.

Я твердила себе, что из моего появления не делают много шума, чтобы меня уважить – но ощущение у меня все равно было такое, будто я забрела в бальную залу, где все кружатся в хитром вальсе и пляшут вокруг меня так, словно меня здесь и нет вовсе.

На подходе к аркам какая-то девушка с длинными черными волосами нарушила этот всеобщий «обет молчания», стряхнула его с себя, точно породистый жеребец – неумелого наездника. Началось все с того, что она пристально на меня посмотрела – и тогда другие ученики один за другим взяли с нее пример.

А когда я подошла ближе, темноволосая незнакомка отделилась от толпы и вышла мне навстречу.

– Меня зовут Тея, – с улыбкой сказала она. – А ты, должно быть, Эйвери. – Голос у нее был очень приятный – музыкальный, певучий, она была словно сирена, которая прекрасно знает, что при желании без труда сможет отправить моряков на дно морское. – Хочешь, я покажу тебе дорогу к директрисе?

* * *

– Директрису зовут доктор Макгоуэн. Она профессор, защищала диссертацию в Принстоне. Ты у нее в кабинете проторчишь с полчаса, не меньше, пока дослушаешь ее рассказ о возможностях и традициях. Если предложит кофе – не стесняйся, бери. Зерна она сама обжаривает, и это просто с ума сойти как вкусно, – сообщила Тея, от которой никак не могло укрыться то обстоятельство, что теперь все кругом пялились на нас обеих. Но ей это, кажется, даже нравилось. – Когда доктор Мак выдаст тебе расписание, обязательно проверь, что у тебя каждый день есть время пообедать. В Кантри-Дэй обучение «модульное», то есть по шестидневному циклу, хотя учимся мы всего пять дней в неделю. На протяжении цикла ты изучаешь от трех до пяти разных предметов, и уроки могут поставить на любое время, так что если не будешь за этим следить, вполне может оказаться, что в первый и второй день у тебя будет занятие прямо в обеденный перерыв, а в третий и пятый уроков почти не будет.

– Понятно, – отозвалась я. От новой информации голова шла кругом, но я выдавила из себя еще одно слово: – Спасибо.

– Люди в этой школе все равно что феи в кельтских мифах, – с улыбкой сказала Тея. – Не стоит нас благодарить, если не хочешь делать нам одолжение.

Я не нашлась с ответом и промолчала. Но Тея, кажется, не обиделась. Пока мы с ней шли по длинному коридору, увешанному фотографиями выпускников школьных лет, она решила прервать молчание:

– Мы не такие уж и плохие, честное слово. Во всяком случае, большинство. Если будешь держаться ко мне поближе, точно со всем справишься.

Это меня задело.

– Я в любом случае справлюсь, – возразила я.

– Это уж наверняка, – многозначительно ответила Тея. Видимо, она в этот момент подумала о деньгах? А как иначе. Или нет? По мне скользнул взгляд ее черных глаз. – Тяжело, наверное, жить в одном доме с этими мальчишками, – проговорила она, наблюдая за моей реакцией до того пристально, что никакая улыбка не помогла это замаскировать.

– Да нет, все прекрасно, – парировала я.

– Зайка моя, – покачав головой, ответила Тея. – Вот уж каким словом эту семейку не назвать – так это «прекрасные». До твоего появления у них все было не слава богу, да так и останется, когда ты уйдешь.

Уйду? Куда же это я, по мнению Теи, денусь, интересно?

Мы успели дойти до конца коридора и остановились у двери в кабинет директора. Она распахнулась, и из кабинета вереницей вышли четверо парней. Все четверо были в крови. Все улыбались. Последним вышел Ксандр. Сперва он увидел меня – а потом и мою спутницу.

– Тея, – вырвалось у него.

Она улыбнулась ему сладкой – почти приторной – улыбкой и поднесла руку к его лицу, точнее, к окровавленным губам.

– Ксандр! Кажется, ты проиграл!

– В бойцовском клубе «Смертельная роботобитва» проигравших не бывает, – невозмутимо возразил он. – Есть только победители и те, чьи роботы, скажем так, бабахнули.

Мне вспомнился кабинет Тобиаса Хоторна и бесчисленные патенты и награды на стенах. Выходит, Ксандр Хоторн – юный гений? И куда делась одна из его бровей?

Тея невозмутимо продолжила беседу, точно слова Ксандра не заслуживали особого внимания.

– А я тут решила проводить Эйвери до кабинета и дала ей несколько советов, как выжить в Кантри-Дэй.

– Чудесно, – сказал Ксандр. – Эйвери, а бесподобная Тея Каллигарис не забыла упомянуть, что ее дядя женат на моей тетушке?

И точно: Зара ведь носит фамилию Хоторн-Каллигарис.

– Слышал, Зара и твой дядюшка ищут способы оспорить завещание, – заметил Ксандр, обращаясь вроде как к Тее, но меня не оставляло чувство, что тем самым он предупреждает меня.

Не доверяйте Тее.

Тея, нисколько не утратив самообладания, только пожала плечами:

– Ничего об этом не знаю.

Глава 23

– Я записала вас на курс американистики и на философию осознанности. Изучать естественные науки и математику вы сможете в том же объеме, что и раньше, если только наша программа не покажется вам чересчур сложной. – Доктор Макгоуэн отпила кофе. Я последовала ее примеру. Он и впрямь оказался божественным, как и обещала Тея, и это навело меня на мысли о том, насколько в таком случае правдивы остальные ее слова.

Тяжело, наверное, жить в одном доме с этими мальчишками.

До твоего появления у них все было не слава богу, да так и останется, когда ты уйдешь.

– Если же говорить об элективах, то могу посоветовать курс под названием «Создание смыслов», в котором рассказывается о том, как идея передается посредством искусства. Курс создан при поддержке местных музеев, художников, драматургов, театра балета и оперы и так далее. А учитывая, какую помощь всем этим людям и организациям оказывает Фонд Хоторна, думаю, курс будет для вас очень… полезным.

Фонд Хоторна? Я с трудом – причем немалым – удержалась от того, чтобы не повторить вслух эти слова.

– Для того чтобы до конца разобраться с вашим расписанием, мне хотелось бы сперва поподробнее узнать о ваших планах на будущее. Скажите мне, Эйвери, какова ваша главная страсть?

На кончике языка у меня вертелся примерно тот же ответ, который я когда-то дала мистеру Альтману. Я привыкла строго придерживаться своих планов – но раньше они были составлены исключительно из практических соображений. В те времена я решила поступить в колледж на то направление, которое обеспечит мне надежную работу. И правильнее всего было придерживаться того же курса и сейчас. Эта школа наверняка даст мне больше ресурсов, чем прежняя. Тут меня лучше подготовят к итоговым тестам, тут я смогу набрать больше баллов за успехи в учебе, здесь у меня возрастут шансы закончить колледж за три года, а не за четыре. Главное – провернуть все с умом, и тогда, даже если Зара со своим мужем перепишут завещание Тобиаса Хоторна, я все равно останусь в выигрыше.

Но доктор Мак спросила меня не о планах. А о главной страсти. Кроме того, если завещание и будет пересмотрено, мне наверняка выплатят денежную компенсацию. Интересно, сколько миллионов долларов мне предложат за то, чтобы я просто убралась восвояси? В худшем случае я просто продам журналистам свою историю, и вырученной суммы наверняка хватит на учебу в колледже.

– Путешествия, – выпалила я. – Всю жизнь мечтаю объездить мир.

– А почему? – спросила доктор Мак, остановив на мне внимательный взгляд. – Что вас так манит в чужие края? Искусство? История? Иные народы и культуры? А может, вас влекут красоты природы? Может, вы хотите увидеть горы и скалы, океаны и гигантские секвойи, тропические леса…

– Да, – выдавила из себя я. На глаза навернулись жгучие слезы – сама не знаю почему. – Все это мне интересно. Да.

Доктор Мак потянулась ко мне и взяла за руку.

– Я составлю для вас список элективов, – мягко пообещала она. – Насколько я понимаю, в ближайший год поехать за границу по обмену у вас вряд ли получится, учитывая, скажем так, уникальные обстоятельства, но у нас действуют замечательные программы, которые можно иметь в виду на будущее. Может, вам даже захочется отложить выпускной на время.

Если бы неделю назад мне сказали бы, что в моей жизни появятся обстоятельства, из-за которых я начну подумывать о том, чтобы задержаться в школе хотя бы на минуточку дольше необходимого, я бы сочла это бредом. Но ведь и школу, где я оказалась, никак нельзя назвать заурядной.

Как и мою жизнь теперь.

Глава 24

Макс перезвонила мне около полудня. Модульная система, которой придерживались в Хайтс-Кантри-Дэй, подразумевала, что у меня в расписании иногда появлялись «окна» между занятиями, во время которых я могла делать что вздумается. Бродить по коридорам. Наведаться в танцевальную студию, в темную комнату, где проявляли фотоснимки, или в один из гимнастических залов. Где именно пообедать, я вправе была решить самостоятельно. Поэтому, когда Макс позвонила мне и я метнулась в пустой класс, чтобы с ней поговорить, никто меня не остановил – никто даже не обратил на это особого внимания.

– Это настоящий рай! – сказала я подруге. – Рай. Кроме шуток.

– Ты про поместье? – уточнила она.

– Про школу! – поправила ее я. – Видела бы ты мое расписание! И список предметов!

– Эйвери, – строго сказала Макс. – Правильно ли я понимаю, что ты, унаследовав до фига лимонов долларов, хочешь перво-наперво поболтать со мной о новой школе?

На самом деле мне столько всего хотелось ей рассказать, что я даже замялась, припоминая, что она знает, а о чем я пока не упоминала.

– Джеймсон Хоторн дал мне прочесть письмо, которое ему оставил дедушка, и это настоящая головоломка, просто мозг трещит. Джеймсон считает, что я тоже сродни головоломке и меня непременно надо решить.

– Между прочим, я как раз сейчас смотрю на фото Джеймсона Хоторна, – сообщила Макс. На заднем фоне послышался шум сливного бачка, и я догадалась, что она, должно быть, в туалете – в школе, где расписание куда строже и напряженнее, чем у меня. – Должна вот что тебе сказать: я бы ему вдула!

От неожиданности я даже не сразу поняла, к чему она клонит.

– Макс!

– Да что тут такого! Просто он и впрямь выглядит чертовски вдувабельно. Да и выдувабельно, если так подумать… Любой пылесос позавидует.

– Понятия не имею, что ты несешь, – шутливо осадила я ее.

– Да я и сама уже потеряла нить, – ответила она смешливым голосом, и я живо представила, как она улыбается в трубку. – Но сейчас уже закончу, потому что времени у нас мало. Родители точно с цепи сорвались из-за всей этой истории. Если я сейчас еще и уроки прогуливать начну…

– С цепи сорвались? – переспросила я. – А почему?

– Эйвери, ты вообще в курсе, что мне тут вовсю обрывают телефон? К нам приезжали репортеры. Мама угрожает, что заблокирует мои странички в соцсетях, электронную почту – вообще все!

Никогда бы не подумала, что общественности однажды станет известно о моей дружбе с Макс, но, судя по всему, ровно это и произошло.

– Журналисты хотят взять у тебя интервью обо мне, – проговорила я. Поверить в реальность происходящего было сложно.

– Ты что, новости не смотрела? – спросила Макс.

Я сглотнула.

– Нет.

Повисла пауза.

– А знаешь… Пожалуй, и правда не стоит, – проговорила Макс, и этот совет сам по себе говорил о многом. – Столько всего на тебя свалилось за последние дни, Эйв… Как ты вообще?

Я подула на прядь, упавшую на глаза.

– Ничего. Мой юрист и глава службы охраны говорят, что опасаться покушения не стоит.

– У тебя теперь есть телохранитель? – восторженно переспросила Макс. – Крушить-шебуршить, вот это жизнь!

– У меня есть персонал, прислуга, которая, кстати, терпеть меня не может. А уж дом… ничего подобного я в жизни не видела! А семейство… И внуки… Представляешь, у них полно патентов и мировых рекордов, а еще…

– Кстати, сейчас я смотрю на их общее фото, – сообщила Макс. – Идите к мамочке, сладкие мои пирожочки!

– Пирожочки? – повторила я.

– Ну хочешь, крендельками назовем, – предложила Макс.

Я расхохоталась. Как же сильно мне ее не хватало!

– Прости, Эйв, мне пора. Пиши мне, но только…

– Не сболтни лишнего, – закончила я за нее.

– И купи себе что-нибудь классное.

– Например? – спросила я.

– Составлю список, – пообещала она. – Люблю тебя, тучка!

– И я тебя, Макс, – сказала я. Подруга положила трубку, а я еще пару мгновений стояла, держа ее у уха. Как жаль, что ты не рядом.

В конце концов я все-таки отыскала столовую. В ней было человек двадцать от силы. И Тея среди прочих. Она выдвинула соседний стул, ловко подцепив его ногой.

Она племянница Зары, – напомнила я себе. А Зара хочет прогнать меня из поместья. И все же я села рядом с ней.

– Прости, если с утра я себя повела слишком уж настойчиво, – сказала Тея, обведя взглядом других девчонок, сидевших за столом. Все они были такие же невообразимо ухоженные и красивые, как она. – Просто мне показалось, что в твоем положении полезно было бы знать такие вещи.

Мне сразу стало понятно, что она нарочно бросает мне эту приманку, но не клюнуть на нее я не могла.

– Какие – такие?

– Да я о братьях Хоторн. Сколько себя помню, все парни хотели им подражать, а все те, кому нравятся парни, жаждали с ними встречаться. Выглядели они бесподобно, держались соответственно. – Она сделала небольшую паузу. – Стоило завести с ними пускай и неблизкое знакомство – и люди начинали смотреть на тебя по-новому.

– Мы с Ксандром одно время учились вместе, – подала голос одна из девушек, сидевших за столом. – Но это было еще до того, как… – она осеклась.

До чего? Я явно о чем-то не знала. О чем-то очень важном.

– Они были точно волшебники, – проговорила Тея. На ее лице застыло странное, непонятное выражение. – И все, кто попадал на их орбиту, тоже чувствовали себя немного волшебниками.

– Непобедимыми, – вставил кто-то еще.

Мне вспомнилось, как Джеймсон спрыгнул с балкона второго этажа в день нашего знакомства, как Грэйсон сидел за столом мистера Альтмана и выставил директора за дверь одним движением брови. Вспомнился Ксандр: высокий, улыбчивый, весь в крови, болтающий о взорвавшихся роботах.

– Они совсем не такие, какими кажутся, – проговорила Тея. – Не хотела бы я жить с Хоторнами в одном доме.

Может, она специально меня запугивает? Если я уеду из Дома Хоторнов, то потеряю право на наследство. Знает ли она об этом? Может, это дядя ее надоумил на такие вот разговоры?

Утром, когда я только сюда приехала, я думала, что со мной тут будут обходиться как с отребьем. И нисколько не удивилась бы, если бы выяснилось, что девчонки неровно дышат к Хоторнам, а все ученики, независимо от пола, симпатизируют братьям, а не мне. Но такого…

Такого я не ожидала.

– Мне пора, – сказала я и встала с места, но Тея последовала моему примеру.

– Думай обо мне что хочешь, – сказала она. – Только знаешь, какая участь постигла одну девчонку, которая близко общалась с братьями Хоторн? С той, которая не один час провела в их поместье? Она погибла.

Глава 25

Засиживаться в столовой я не стала: торопливо проглотила обед и ушла, раздумывая по пути, где бы спрятаться до следующего занятия, а заодно и о том, сколько правды в словах Теи. Знаешь, какая участь постигла девчонку, которая не один час провела в их поместье? – проносилось в памяти раз за разом. – Она погибла.

Я шла по коридору и уже собиралась свернуть в соседний, как вдруг из-за двери ближайшей лаборатории выскочил Ксандр Хоторн с какой-то штуковиной, похожей на механического дракона, в руках.

Откровения Теи все еще не шли у меня из головы.

– Кажется, тебе сейчас не помешает рободракон, – заметил Ксандр, неожиданно перейдя на «ты». – Держи! – сказал он и протянул мне это чудо техники.

– И что мне с ним делать? – спросила я.

– А это уж зависит от того, насколько тебе дороги твои брови, – парировал Ксандр, многозначительно вскинув свою единственную.

Я попыталась придумать остроумный ответ, но в голову ничего не шло. Знаешь, какая участь постигла девчонку, которая не один час провела в их поместье? Она погибла.

– Есть хочешь? – спросил Ксандр. – Едальня вон там.

Мне совсем не хотелось, чтобы Тея оказалась права, и все же я понимала, что с Хоторнами – и с Ксандром в том числе – надо держать ухо востро.

– Едальня? – переспросила я, стараясь сохранять хотя бы внешнюю невозмутимость.

Ксандр ухмыльнулся.

– На нашем школьном это значит «столовка».

– «На вашем школьном»? Нет в природе такого языка, – заметила я.

– Ну ты еще мне скажи, что французского в природе тоже нет, – проворчал Ксандр и погладил дракона по голове. Тот рыгнул. Изо рта у него вырвалась струйка дыма.

Они совсем не такие, какими кажутся, – вновь прозвучало в голове предостережение от Теи.

– С тобой все хорошо? – уточнил Ксандр, а потом щелкнул пальцами: – Ах да, до тебя же Тея докапывалась, я прав?

Я вернула ему дракона, пока тот не взорвался.

– Про Тею я разговаривать не хочу.

– Вот это совпадение! – парировал он. – Я тоже терпеть не могу разговоры о ней. Может, лучше тогда обсудим ваш вчерашний tête-à-tête с Джеймсоном?

Выходит, он знал, что его брат пробрался ко мне в спальню!

– Никакой это был не тет-а-тет.

– Ненависть к французскому принимает новые обороты, – пошутил он и внимательно на меня посмотрел. – Джеймсон тебе показал свое письмо, так?

Стоит ли делать из этого тайну или ни к чему – я не знала.

– Джеймсон считает, что в письме есть зацепка, – сообщила я.

Ксандр помолчал немного, а потом кивнул – не на едальню, а в противоположную сторону.

– Пойдем.

Я зашагала следом – особого выбора у меня не было: или иди за Ксандром, или сама ищи пустую классную комнату.

– Я вечно проигрывал, – неожиданно признался Ксандр, когда мы завернули за угол. – По субботам с утра дедушка всегда загадывал нам загадки, и я ни разу не нашел правильного ответа. – Я не могла взять в толк, зачем он мне все это рассказывает. – Я же самый младший. Перещеголять остальных никогда не стремился. Зато чаще других отвлекаюсь на сконы и всякие сложные механизмы.

– Но… – подсказала я. Судя по тону Ксандра, он вел как раз к этому самому «но».

– Но зато пока мои братья неслись наперегонки, чтобы только первыми пересечь финишную прямую, я щедро делился со стариком булочками. Он был до ужаса разговорчивый, и уж чего-чего, а историй, фактов и противоречий у него всегда было вдоволь. Хочешь, поделюсь?

– Противоречием? – уточнила я.

– Фактом. – Ксандр выразительно поиграл бровями – точнее, бровью. – Среднего имени у него не было.

– Что? – переспросила я.

– Мой дедушка при рождении был назван Тобиасом Хоторном, – уточнил Ксандр. – Среднего имени ему не дали.

Интересно, подумала я, а как старик подписал письмо Ксандру? Так же, как Джеймсону – Тобиас Сносом Хоторн? Мое же было подписано инициалами – и букв там было три.

– А если я попрошу тебя показать мне свое письмо, ты согласишься? – спросила я у Ксандра. Он упомянул, что дедовские головоломки давались ему с большим трудом. Но это вовсе не значило, что он откажется поучаствовать в моей игре.

– Ой, да зачем тебе это, – проговорил Ксандр и указал мне на массивную деревянную дверь. – Тут Тея тебя не достанет, – пообещал он. – Есть такие уголки, куда даже она заглядывать не смеет.

Я посмотрела в стеклянное окошко, вставленное в дверь.

– Это библиотека?

– Архив, – лукаво блеснув глазами, поправил Ксандр. – Так мы привыкли называть библиотеку на нашем школьном. Отличный вариант, если хочется уединиться на время «окон» в расписании.

Я несмело открыла дверь.

– А ты пойдешь?

Ксандр закрыл глаза.

– Не могу, – сказал он. Других пояснений не последовало. Он зашагал прочь, а я, глядя ему вслед, все никак не могла отделаться от мысли, что что-то упускаю.

А может, даже целый ворох всего.

Знаешь, какая участь постигла девчонку, которая не один час провела в их поместье? Она погибла.

Глава 26

Архив больше походил на университетскую, чем на школьную библиотеку. Зал украшали мозаики и арки. Бесчисленные полки буквально ломились от всевозможных изданий, а по центру стояло с десяток прямоугольных столов, оборудованных по последнему слову техники и даже снабженных встроенной подсветкой и огромными лупами, привинченными сбоку.

Все столы пустовали – все, кроме одного. За ним, спиной ко мне, сидела девушка с огненно-рыжими волосами – такого оттенка я еще ни разу не видела. Я села в стороне – так, что нас разделяло несколько столиков – лицом к двери. В зале было тихо, если не считать негромкого шелеста страниц книжки, которую читала девушка.

Я достала из рюкзака наши с Джеймсоном письма. Сносом. Я провела пальцем по среднему имени, упомянутом в подписи к посланию Джеймсона, потом перевела взгляд на инициалы, выцарапанные на моем письме. Почерк совпадал. Меня вдруг начала подтачивать тревога, и я не сразу поняла, в чем тут дело. А потом в голове пронеслось: так ведь среднее имя упомянуто и в завещании! Может, в этом и зацепка? Что, если этого достаточно, чтобы оспорить его последнюю волю?

Я написала Алисе. Ответ пришел немедленно:

Он официально сменил имя много лет назад. Переживать не о чем.

Ксандр сказал, что его деда назвали Тобиасом Хоторном при рождении, а среднего имени ему так и не дали. Но зачем мне вообще это знать? Отчаянно сомневаясь в том, что мне когда-нибудь удастся понять хоть кого-то из семейства Хоторнов, я потянулась к лупе. Она была размером с ладонь. Я положила оба письма рядом и включила подсветку, встроенную в стол.

Вот уж в чем частные школы точно выигрывают у государственных.

Бумага была до того плотная, что не просвечивала, зато лупа свое дело сделала, и буквы моментально увеличились вдесятеро. Я немного сдвинула линзу, чтобы в фокус попала подпись на письме Джеймсона. В глаза тут же бросилось несколько деталей, которые я раньше не замечала. Маленький крючок буквы «р». Асимметричность заглавной «Т». А среднее имя было написано так, точно это было не одно слово, а целых два – слишком уж велико было расстояние между первой буквой и остальной частью имени.

Сносом. С носом.

– Может, это намек на то, что он перехитрил всех родственников и оставил их «с носом»? – спросила я вслух. Это была подвижка, вот только несущественная, особенно учитывая, до чего сильно Джеймсон был уверен в том, что письмо таит куда больше подсказок, чем кажется. А Ксандр сообщает о том, что у его дедушки не было среднего имени. Если Тобиас Хоторн официально добавил себе второе имя – Сносом – получается, он выбрал его сам. Но зачем?

Я подняла взгляд, вдруг вспомнив, что я в комнате не одна, но тут оказалось, что рыжеволосая девушка уже ушла. Я набрала Алисе еще одно сообщение: А когда ТХ сменил имя?

Может, тогда же, когда и решил оставить свое семейство «с носом» (насколько это вообще возможно в доме миллиардера) и завещать все мне?

Через секунду пришло сообщение – вот только не от Алисы. А от Джеймсона. Интересно, где он раскопал мой номер – что нынешний, что прежний.

Я все понял, Таинственная Незнакомка. А ты? – фамильярно поинтересовался он.

Я огляделась. Чувство было такое, будто он притаился где-то неподалеку и наблюдает за мной – но, судя по всему, оно меня обмануло.

Дело в среднем имени? – напечатала я в ответ.

Нет, – написал он и добавил спустя целую минуту: – В последней строчке перед подписью.

Я опустила взгляд в самый конец письма Джеймсона. Над подписью было выведено всего два слова: «Не суди».

Кого? Старейшину рода Хоторнов за то, что не предупредил родственников о смертельной болезни? За игры, в которые он играет с нами, лежа в гробу? За то, что, по сути, вышиб почву из-под ног у собственных дочерей и внуков?

Я перечитала сообщение Джеймсона, потом вновь вернулась к письму ипробежалась взглядом по тексту с самого его начала.

Черт знакомый лучше черта незнакомого, согласись. Власть развращает. А безмерная власть развращает без меры. Не все то золото, что блестит. Неизбежны только смерть и налоги. От сумы да тюрьмы не зарекайся.

Я представила, каково было Джеймсону, когда он прочел это письмо и обнаружил тут вместо долгожданных ответов лишь избитые истины. Пословицы, – тут же подсказал мозг более подходящее слово, и я опять посмотрела на строку над подписью. По мнению Джеймсона, в письме есть некая игра слов или тайный код. При этом само послание, если не считать имен собственных, состоит исключительно из пословиц – или незначительных их вариаций.

Есть только одно исключение: финальная строка.

Не суди. Лекцию нашей преподавательницы по английскому о пословицах и поговорках я пропустила почти целиком, но мне тут же вспомнилась одна – та, что начиналась именно с этих двух слов.

Пословица «Не суди книгу по обложке» тебе о чем-то говорит? – спросила я Джеймсона.

Ответ пришел незамедлительно.

«Великолепно, Наследница». А спустя мгновенье добавил: «Говорит, и еще как».

Глава 27

– А вдруг мы это все на пустом месте напридумывали? – спросила я спустя несколько часов. Мы с Джеймсоном стояли посреди библиотеки в Доме Хоторнов в окружении полок, которые тянулись от пола до самого восемнадцатифутового потолка и ломились от книг.

– Рожден ты Хоторном иль стал – сыграть в игру черед настал! – нараспев продекламировал Джеймсон, точно ребенок, прыгающий через скакалку. Но когда он оторвал взгляд от полок и перевел его на меня, на лице его не осталось и капли детской беспечности. – В Доме Хоторнов ничего не происходит просто так.

И обитатели его не так просты, подумала я.

– Ты себе и представить не можешь, сколько раз дедушкины задачки приводили меня в эту комнату, – проговорил Джеймсон, неторопливо оглядевшись. – Он сейчас, наверное, в гробу вертится от досады, что я раньше обо всем не догадался.

– А что мы вообще будем искать? – спросила я.

– А ты сама-то как думаешь, Наследница? – переспросил он в своей привычной манере, то ли озадачивая меня, то ли завлекая.

А может, и то и другое.

Сосредоточься, – велела я себе. В конце концов я ведь пришла сюда, чтобы выяснить правду, в точности как парень, стоявший неподалеку.

– Если подсказка содержится во фразе про книгу и обложку, то мы, видимо, и ищем либо книгу, либо обложку, – предположила я, еще раз прокручивая в уме эту головоломку. – А может, несовпадение между первым и вторым!

– То есть книгу в чужой обложке? – уточнил Джеймсон. По выражению его лица трудно было сказать, как он отнесся к моему предположению.

– Могу ошибаться.

Его губы дрогнули – но улыбкой это было никак не назвать, да и усмешкой тоже.

– Все порой ошибаются, Наследница.

То ли озадачивая меня, то ли завлекая… Ошибки ошибками, но рядом с Джеймсоном их допускать мне совсем не хотелось. И чем скорее тело это усвоит, тем лучше. От греха подальше я отвернулась от него и оглядела двухэтажную библиотеку. От одного взгляда на верхние полки захватывало дух – точно меня поставили на самый край Большого каньона. Повсюду, куда хватало глаз, были книги.

– Их тут, наверное, тысячи… – Учитывая размер библиотеки и высоту полок, нам, если мы и впрямь задумали отыскать книгу, содержимое которой отличается от заявленного на обложке, понадобится не один час. Я поделилась своими соображениями с Джеймсоном.

Он улыбнулся – в этот раз широко.

– Скажешь тоже, Наследница. Не один день.

* * *

Работали мы молча. Ужинать никто не пошел. Каждый раз, когда мне в руки попадало первое издание какой-нибудь книги, по спине пробегали мурашки. А когда я раскрывала книгу, на первой странице нередко обнаруживался автограф. Стивен Кинг. Дж. К. Роулинг. Тони Моррисон. В конце концов мне все же удалось затушить в себе благоговейный трепет перед этими книгами. Я утратила чувство времени, да и все остальные чувства – остался только мерный ритм движений: снять книгу с полки, заглянуть под обложку, закрыть книгу, убрать на место. Я слышала, как то же самое делает и Джеймсон. Я ощущала его присутствие в комнате, и с каждой минутой мы, осматривая каждый свои полки, все сильнее сближались. Он взял на себя верхний ярус. Я перебирала издания внизу. В какой-то момент я подняла взгляд и увидела его прямо над собой.

– А вдруг мы понапрасну тратим время? – спросила я. Мой вопрос эхом разнесся по комнате.

– Время – деньги, Наследница, – парировал он. – А у тебя их в избытке.

– Хватит меня так называть.

– Надо же как-то к тебе обращаться, а Таинственная Незнакомка тебе не нравится, как и аббревиатура.

Меня так и подмывало сказать на это, что его самого я не называю никак. Я ни разу не произнесла его имени с тех пор, как мы переступили порог этой комнаты. Но вместо этого замечания с губ сорвался вопрос, возникший в голове сам собой, стоило мне только поднять на Джеймсона глаза.

– Что ты имел в виду, когда сказал сегодня в машине, что последнее, что мне нужно, – это чтобы нас видели вместе?

Прежде чем он удостоил меня ответом, он, судя по звуку, успел снять, пролистать и поставить обратно на полку несколько книг.

– Ты провела в достославном заведении под названием Хайтс-Кантри-Дэй целый день. Как думаешь, что я имел в виду?

Вечно ему надо перевернуть все с ног на голову, сделать так, чтобы вопросы тут задавал лишь он один.

– Только не говори, что не слышала, как о тебе шепчутся, – пробормотал он.

Я застыла, обдумывая услышанное.

– Я познакомилась с одной девушкой, – проговорила я, силой заставив себя продолжить работу: снять книгу с полки, проверить содержимое, закрыть книжку, вернуть на место. – С Теей.

Джеймсон фыркнул.

– Да это не девушка, это смерч с ураганом, запаянные в сталь, – и, главное, все остальные девчонки в школе пляшут под ее дудку, и потому я для них всех – персона нон-грата, и так уже целый год. – Он немного помолчал. – А что тебе Тея наговорила? – Если бы я в этот момент смотрела Джеймсону в глаза, его показная беспечность, может быть, меня бы и обманула, но лица я не видела, а потому уловила в голосе то, что он так старался скрыть. Ему не все равно.

Я вдруг пожалела о том, что вообще о ней упомянула. Как знать, может, ее главной задачей и было поссорить нас.

– Эйвери?

То, что он обратился ко мне по имени, только подтвердило мои догадки: Джеймсон не просто хочет услышать ответ на свой вопрос – ему это необходимо.

– Она много говорила об этом доме, – осторожно начала я. – Рассуждала о том, как мне тут живется. – Собственно, так оно и было, если не вдаваться в подробности. – И обо всех вас.

– Интересно, а если ты замалчиваешь важные детали, но при этом теоретически говоришь правду, это можно считать ложью или нет? – надменно поинтересовался Джеймсон.

Так, значит, ему нужна правда.

– Тея упомянула об одной девушке, которая погибла, – выпалила я быстро, не давая себе времени передумать – так сдирают пластырь с раны.

Ритм, с каким Джеймсон переставлял книги, ощутимо замедлился. Прежде чем он заговорил, воцарилась полнейшая тишина. Я успела досчитать до пяти.

– Ее звали Эмили.

Сама не знаю, с чего я это взяла, но мне вдруг подумалось, что он бы ни за что этого не сказал, если бы я видела его лицо.

– Ее звали Эмили, – повторил Джеймсон. – И это была не просто какая-то там девушка.

У меня перехватило дыхание. Я с трудом выдохнула и продолжила проверять книги, чтобы Джеймсон не заметил, что его тон выдал его с потрохами. Эмили была ему дорога. И дорога до сих пор.

– Мне очень жаль, – сказала я. Жаль, что я завела эту тему, жаль, что она погибла. – Пожалуй, на сегодня достаточно. – Было и впрямь уже поздно, к тому же я всерьез боялась сказать еще что-нибудь такое, о чем потом придется жалеть.

Мерный стук книг над головой затих, а ему на смену пришли шаги: Джеймсон направился к винтовой лестнице и спустился. Между мной и дверью он остановился и обернулся.

– Завтра в это же время?

Мне вдруг стало понятно, что сейчас ни в коем случае не стоит смотреть в его бездонные зеленые глаза.

– Мы сегодня на славу поработали, – заметила я, усилием воли заставив себя шагнуть к двери. – Даже если мы не придумаем, как ускорить процесс, мне кажется, такими темпами мы просмотрим все полки за неделю.

Стоило мне с ним поравняться, и он склонился ко мне.

– Только не надо меня ненавидеть, – тихо сказал Джеймсон.

С чего бы мне тебя ненавидеть? Сердце взволнованно заколотилось у самого горла. Интересно, почему? Из-за сказанных им слов – или потому что он так близко?

– Есть небольшой риск, что за неделю мы не управимся.

– Почему это? – спросила я, напрочь позабыв о том, что ему в глаза лучше не смотреть.

Приблизившись к самому моему уху, Джеймсон прошептал:

– В Доме Хоторнов есть и другие библиотеки.

Глава 28

Сколько же тут библиотек? После расставания с Джеймсоном я старательно прокручивала в голове именно этот вопрос, чтобы только не думать о том, как ничтожно было расстояние между нами, – и о том, что Тея не солгала, когда рассказала о погибшей девушке.

Эмили. Как я ни старалась заглушить в голове этот шепоток, ничего не получалось. Ее звали Эмили. Дойдя до главной лестницы, я остановилась в нерешительности. Если сейчас вернуться в свое крыло и попытаться заснуть, ничего не выйдет – я буду постоянно прокручивать в голове разговор с Джеймсоном. Я оглянулась, чтобы удостовериться, что он не идет следом, – но увидела сзади Орена.

Глава службы безопасности заверил меня, что в Доме Хоторнов мне нечего бояться. Сам он, похоже, искренне в это верил. И все равно следовал за мной по пятам – невидимый до тех пор, пока сам не захочет, чтобы его заметили.

– Будете уже ложиться спать? – спросил он.

– Нет. – Заснуть у меня сейчас точно не получилось бы – да что там заснуть, даже просто закрыть глаза, так что я решила немного прогуляться по дому. В конце одного из длинных коридоров я обнаружила «театр». Убранство этой комнаты напоминало зал оперы. Стены тут были золотые. Красные бархатные кулисы скрывали за собой сцену. Зрительские кресла стояли ярусами, как в настоящем театре. Потолок арочный, а когда я нажала на выключатель, на нем зажглись сотни маленьких огоньков.

Мне вспомнились слова доктора Мак о том, что Фонд Хоторна поддерживает культуру в городе.

Соседняя комната была полна музыкальных инструментов – тут их были десятки. Я наклонилась, чтобы рассмотреть скрипку и прорезь на корпусе в виде буквы «S», расположенную сбоку от струн. С другого же бока, точно ее зеркальное отражение, была еще одна.

– Это скрипка Страдивари, – услышала я голос. В нем угадывались чуть ли не угрожающие интонации.

Я обернулась и увидела на пороге Грэйсона. Неужели он следил за нами? – подумалось мне. Интересно, как долго? Он остановил на мне взгляд – черные бездны зрачков, льдисто-серая радужка вокруг.

– Так что поаккуратнее, мисс Грэмбс.

– Я ничего не сломаю, – заверила я и отошла от скрипки.

– Аккуратнее, – повторил Грэйсон тихим, но угрожающим голосом, – с Джеймсоном. Последнее, что нужно моему брату, – так это вы и вот это вот все, даже не знаю, как назвать.

Я обернулась к Орену, но его лицо сохраняло невозмутимое выражение, будто он и не слышал нашего разговора. Подслушивать – не по его части. Его задача – защищать меня. И он не видит в Грэйсоне никакой угрозы.

– «Вот это вот все» – это вы обо мне? Или, может, об условиях, прописанных в завещании вашего дедушки? – парировала я. В конце концов, вовсе не я перевернула их жизнь с ног на голову. Но до меня еще можно было добраться, а вот до Тобиаса Хоторна – нет. Умом я понимала, что логичнее всего избегать столкновений, а лучше – вообще всяких встреч с Грэйсоном. Дом большой, и это нетрудно.

Но рядом с ним казалось, что, несмотря на величину дома, бежать уже некуда.

– Моя мать уже несколько дней не выходит из комнаты, – не сводя с меня пронзительного взгляда, сообщил Грэйсон. – Ксандр сегодня едва не подорвался. Джеймсон, того и гляди, себе жизнь разрушит, а еще никто из нас не может спокойно выйти за ворота и не стать при этом мишенью для прессы. А уж ущерб, который она наносит поместью…

Молчи. Отвернись. Не реагируй.

– А мне, по-вашему, легко? – спросила я, не сдержавшись. – Думаете, мне нравится, что за мной повсюду бегают папарацци?

– Ну вам же нужны деньги, – взглянув на меня свысока, подметил Грэйсон Хоторн. – А как иначе, учитывая, в каких условиях вы росли.

Его тон так и сочился снисходительностью.

– А вы, можно подумать, денег не хотите, – съязвила я. – Учитывая, как росли вы. Может, мне в детстве и не подносили все на блюдечке с голубой каемочкой, но…

– Вы ни капли к этому всему не готовы, но даже не догадываетесь об этом, – понизив голос, сказал он. – Впрочем, куда уж вам.

– Вы меня не знаете, – процедила я в ответ. В крови забурлила ярость.

– Узна́ю, – пообещал Грэйсон. – Уже очень скоро я буду знать о вас все. – Каждой клеточкой своего тела я ощутила, что это отнюдь не пустая угроза. – Пускай я пока ограничен в средствах, но фамилия Хоторн по-прежнему имеет свой вес. Всегда найдутся люди, готовые из кожи вон лезть, чтобы только угодить кому-нибудь из нас. – Грэйсон не двигался, даже не моргал, но излучал власть и силу – и прекрасно понимал это. – Что бы вы ни скрывали, я все разузнаю. Все до последней тайны. Уже через несколько дней я раздобуду подробнейшее досье на всех без исключения людей из вашей жизни. На сестру. На отца. На мать…

– Не смейте говорить о моей матери, – отчеканила я. В груди засвербело. Дышать стало тяжело.

– Держитесь от моей семьи подальше, мисс Грэмбс, – бросил он и зашагал к выходу. Угрозы на сегодня закончились.

– А то что? – крикнула я ему вслед и, не в силах справиться с порывом, имени которому я и сама не могла дать, я продолжила: – Или со мной случится то же, что и с Эмили?

Грэйсон остановился как вкопанный, все его мышцы напряглись под кожей.

– Чтобы я этого имени от вас больше не слышал, – сказал он. Он застыл в рассерженной позе, но, судя по голосу, едва держался. Точно мои слова ударили его под дых.

Так, значит, Эмили была дорога не только Джеймсону, – пронеслось в голове, и во рту пересохло.

Кто-то тронул меня за плечо. Орен. На его лице по-прежнему читалась сдержанность, но он явно хотел, чтобы я эту тему оставила.

– Вы и месяца в этом доме не протянете, – наконец вернув себе самообладание, уверенно и торжественно пообещал Грэйсон, точно король, провозглашавший новый указ. – Впрочем, готов поставить на то, что уже через неделю вас тут не будет.

Глава 29

Вскоре после того, как я вернулась в комнату, ко мне пришла Либби с горой техники в руках.

– Алиса велела подыскать тебе чего-нибудь. Сказала, что сама ты ничего себе не покупаешь.

– Времени не было, – отмахнулась я. Меня одолевали тревога и усталость, а еще в голове не укладывалось вообще ничего из произошедшего после моего переезда в Дом Хоторнов.

Особенно история Эмили.

– На твое счастье, у меня-то времени хоть отбавляй, – ответила Либби. Тон у нее при этом был не слишком-то радостный, но не успела я ничего сказать в ответ, как она уже принялась раскладывать покупки у меня на столе. – Новый ноутбук. Планшет. Электронная книга с кучей любовных романов – вдруг тебе захочется ненадолго сбежать от реальности?

– Ты только посмотри, где мы с тобой находимся, – сказала я на это. – Теперь вся моя жизнь – это один большой побег от реальности.

Либби не сдержала улыбки.

– А в спортивном зале ты уже была? – спросила она с таким восторгом, что сразу стало понятно – она-то туда заглянуть успела. – Или на кухне у повара?

– Нет пока. – Я задержала взгляд на камине и невольно прислушалась с мыслью о том, уж не прячется ли за ним кто.

Вы и месяца в этом доме не протянете. Вряд ли Грэйсон подразумевал под этим физическую расправу – к тому же, судя по реакции Орена, моей жизни и впрямь вряд ли что-то угрожало, но по спине пробежал холодок.

– Эйв, я должна тебе кое-что показать. – Либби открыла мой новый планшет, спрятанный в чехол-книжку. – Если что, можешь кричать, я не против.

– А с какой стати мне… – начала было я, но осеклась, заметив, что изображено на экране. Там высветилось видео с Дрейком.

Он стоял рядом с репортером. Волосы были причесаны – уже одно это говорило о том, что встреча не была случайной. Подпись внизу экрана гласила: Друг семьи Грэмбс.

– Эйвери всегда была одиночкой, – сообщил он репортеру. – Друзей у нее не было.

У меня есть Макс – и этого вполне достаточно.

– Я вовсе не хочу сказать, что она плохой человек. Но мне кажется, что ей ужасно не хватало внимания. Хотелось быть значимой. Такая вот девушка, богатый старик… – он взял многозначительную паузу. – Скажем так, ей в жизни явно не хватало отцовской фигуры.

На этом моменте Либби выключила видео.

– А можно посмотреть? – попросила я, кивнув на планшет с болью в сердце – и, наверное, во взгляде.

– Ничего хуже ты уже там не найдешь, – заверила Либби. – Если хочешь прокричаться – самое время.

Но не на тебя же. Я взяла планшет, прокрутила видео из раздела «похожие» – там были сплошь интервью и краткие мнения, и все – обо мне. Бывшие одноклассники. Коллеги. Мама Либби. Кого тут только не было. Я прокручивала их все, пока не добралась до того, которое просто невозможно было пропустить. Названо оно было просто: Скай Хоторн и Зара Хоторн-Каллигарис.

Они обе стояли за кафедрой на какой-то, если судить по антуражу, пресс-конференции – Грэйсон лгал, что его мать вот уже несколько дней не выходит из своей комнаты.

– Наш отец был великим человеком, – заявила Зара. Легкий ветерок играл ее волосами. На лице застыла непоколебимая уверенность. – Предприниматель-революционер, главный филантроп своего поколения, человек, который ставил семью превыше всего. – Она взяла Скай за руку. – И хотя мы горько оплакиваем его кончину, не стоит сомневаться в том, что мы продолжим дело его жизни и не дадим ему погибнуть. Фонд Хоторна продолжит свою работу. Те множественные отчисления, которые делал мой отец, не будут прекращены. И хотя мы сейчас не можем комментировать непростую юридическую ситуацию, сложившуюся вокруг его имени, могу вас заверить, что мы сотрудничаем с очень влиятельными фигурами, специалистами, которые занимаются проблемами насилия над пожилыми людьми, и командой экспертов в области медицины и права, и непременно во всем разберемся. – Зара посмотрела на сестру, в чьих глазах мерцали непролитые слезы – безупречные, эффектные, драматичные.

– Отец был нашим героем, – провозгласила Зара. – И мы не позволим ему после смерти сделаться жертвой! Мы готовы предоставить прессе результаты генетического теста, доказавшего, что, вопреки сплетням и множественным спекуляциям, которыми пестрят таблоиды, Эйвери Грэмбс – вовсе не внебрачный ребенок нашего отца, который был верен своей любимой супруге, нашей матери, до последних дней своей жизни. Вся наша семья поражена недавними событиями не меньше вашего, но гены не врут. Кем бы ни была эта девушка, она не Хоторн.

Видео оборвалось. Потрясенная до глубины души, я вспомнила последние слова Грэйсона, этот его финальный выстрел. Готов поставить на то, что уже через неделю вас тут не будет.

– Специалисты, которые занимаются проблемой насилия над пожилыми? – ахнув, переспросила Либби. Это выступление потрясло и ее.

– И «очень влиятельные фигуры», – уточнила я. – И команда медиков. Видимо, напрямую обвинить меня в том, что я подозреваюсь в вымогательстве денег у измученного деменцией старика, она не говорит прямо, но именно на это намекает.

– Нет, ну это уже ни в какие рамки не лезет! – Либби была вне себя от злости – эдакий готический комочек ярости с хвостом синих волос. – Какое она имеет право нести такую чушь? Позвони Алисе! У тебя же есть юристы!

Еще головная боль. Впрочем, такого поворота событий следовало ожидать. Учитывая размеры состояния, это было неизбежно. Орен меня предупреждал, что эти дамы непременно подадут на меня в суд.

– Завтра позвоню, – пообещала я. – А сейчас пойду спать.

Глава 30

– Никаких законных оснований у них нет.

Звонить Алисе мне не пришлось. Она сама ко мне явилась.

– Не волнуйтесь, мы загасим это все на корню. Сегодня у моего отца встреча с Зарой и Константином.

– Константином? – переспросила я.

– Так зовут ее мужа.

Дядю Теи, сообразила я.

– Они, разумеется, понимают, что многим рискуют, оспаривая последнюю волю мистера Хоторна. У Зары огромные долги, и они никуда не исчезнут, если она подаст на вас иск. Но вот чего они точно не знают – и что мой отец постарается до них донести, – так это того, что даже если суд признает завещание мистера Хоторна недействительным, его состояние будет распределено в соответствии с предыдущей версией завещания, по которой семейство Хоторнов получит еще меньше, чем теперь.

Ловушка за ловушкой, – зазвучали в памяти слова Джеймсона, сказанные им после оглашения завещания. А потом мне вспомнился разговор с Ксандром за булочками. Будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе.

– А как давно была составлена предыдущая версия завещания? – спросила я, гадая, не было ли оно написано Тобиасом исключительно для того, чтобы упрочить действие нынешнего.

– В августе, двадцать лет назад, – ответила Алиса, мгновенно списав мою догадку со счетов. – И по его условиям все состояние должно было отойти благотворительным организациям.

– Двадцать лет? – переспросила я. В то время никого из братьев Хоторн, не считая Нэша, еще не было. – То есть он лишил собственных дочерей наследства аж двадцать лет назад, но и словом об этом не обмолвился?

– Вероятнее всего, так и есть. Что же касается вашего вчерашнего вопроса, – Алиса, как всегда, не теряла профессиональной хватки, – судя по архивам нашей фирмы, мистер Хоторн официально изменил имя двадцать лет тому назад, тоже в августе. До этого среднего имени у него не было.

То есть Тобиас Хоторн взял себе среднее имя тогда же, когда лишил богатств собственную семью. Сносом. С носом. Учитывая все, что мне рассказывали о своем деде Джеймсон и Ксандр, тут явно зашифровано послание. И главное тут – вовсе не то, что деньги отойдут именно мне – или благотворителям.

Главное – что родне ничего не достанется.

– А что вообще случилось в тот самый август двадцать лет назад? – спросила я.

Алиса ответила не сразу, тщательно взвешивая слова. Я невольно задумалась, может, она по-прежнему предана Нэшу и его родным?

– В то лето мистер Хоторн с супругой потеряли сына, Тоби. Ему было девятнадцать, и на тот момент он был младшим их сыном. – Алиса немного помолчала, а потом продолжила свой рассказ: – Тоби вместе с друзьями поехал в один из загородных домов семейства Хоторнов. Там случился пожар, и он погиб, а вместе с ним – трое его приятелей.

Я попыталась осмыслить услышанное. Тобиас Хоторн исключил из завещания собственных дочерей после гибели сына. После смерти Тоби папа навсегда переменился, сказала Зара, когда ошибочно решила, что ее отец решил передать все имущество сыновьям ее сестры. Я стала сосредоточенно вспоминать, что же на это ответила Скай.

Исчезновения, поправила она, и разговор замялся.

– А почему Скай сказала, что Тоби не умер, а исчез?

Мой вопрос застал Алису врасплох: она явно не помнила этого разговора между сестрами на оглашении завещания.

– В ту ночь после пожара случилась сильная гроза, – пояснила Алиса, когда к ней вернулся дар речи. – Останки Тоби так и не были обнаружены и опознаны.

Шестеренки в моем мозгу завертелись в полную мощь, обрабатывая эти новые сведения.

– А разве Зара и Скай не могут обжаловать и старое завещание? – спросила я. – Заявить, что оно было составлено недобровольно, или что мистер Хоторн был вне себя от горя, или еще что-нибудь?

– Мистер Хоторн ежегодно подписывал документ, подтверждающий то завещание, – заверила меня Алиса. – И так было всегда, пока в нем не появились вы.

Пока в нем не появилась я. От мысли об этом по спине побежали мурашки.

– И как давно это случилось? – спросила я.

– В прошлом году.

Что же такое произошло, что Тобиас Хоторн решил не жертвовать свое состояние на благотворительность, а передать его мне?

Может, он был знаком с моей мамой. Может, знал о ее смерти. Может, пожалел меня.

– Если ваше любопытство удовлетворено, – проговорила Алиса, – я бы вернулась к более насущным проблемам. Думаю, отец сможет урезонить Зару и Константина. Но самая главная наша беда сейчас, если уж говорить о пиаре, – Алиса серьезно посмотрела на меня, – это ваша сестра.

– Либби? – Я ожидала чего угодно, но только не этого.

– Всем будет лучше, если она пока заляжет на дно.

– Да как она может залечь на дно? – спросила я. Как-никак, речь шла чуть ли не о главной сенсации в мире.

– В ближайшем будущем я бы настоятельно рекомендовала ей не покидать пределов поместья, – проговорила Алиса, и мне вспомнились слова сестры о том, что у нее-то «времени хоть отбавляй». – Впоследствии можно будет поразмыслить о работе в сфере благотворительности, если ей этого захочется, но сейчас нам важно контролировать ситуацию в прессе, а ваша сестра умеет… привлечь к себе внимание.

Трудно было сказать, на что именно она намекает: на стиль Либби или на синяк под глазом. Во мне забурлила злость.

– Моя сестра вправе носить то, что ей нравится! – заявила я. – И делать, что вздумается. Если высшему техасскому обществу и таблоидам это не нравится, я могу им только посочувствовать.

– Ситуация довольно деликатная, – невозмутимо ответила Алиса. – Особенно если говорить о прессе. А Либби…

– Она не общается с журналистами, – перебила я ее. В этом я была уверена так же крепко, как и в том, что меня зовут Эйвери.

– Зато ее бывший парень общается. И ее мать. И оба ищут способ монетизировать свои слова. – Алиса многозначительно посмотрела на меня. – Не мне вам рассказывать, что победа в лотерее зачастую делает человека несчастным, потому что его тут же начинают осаждать многочисленные друзья и родственники. Вам повезло: и тех и других у вас почти нет. А вот у Либби все совсем по-другому.

Если бы многомиллиардное состояние унаследовала не я, а Либби, она просто не смогла бы никому отказать. Она щедро одарила бы каждого, кто только попросил бы ее об этом.

– Стоит подумать о единовременной выплате в пользу ее матери, – деловым тоном предложила Алиса. – В рамках договора о неразглашении, по которому ей будет запрещено рассказывать о вас и о Либби прессе.

От мысли о том, чтобы озолотить мать Либби, у меня внутри все сжалось. Эта женщина и цента не заслуживала. Но Либби, в свою очередь, не заслуживала того, чтобы наблюдать за тем, как родная мать регулярно пытается ее продать в эфире вечерних новостей.

– Ну ладно, – стиснув зубы, согласилась я. – Но Дрейку от меня ничего не достанется.

Алиса улыбнулась, блеснув зубами.

– Его-то я быстро приструню, – пообещала она и протянула мне увесистую папку. – Я тут собрала для вас кое-какие немаловажные сведения, а еще сегодня придет человек, который поработает над вашим гардеробом и внешностью.

– Над чем?

– Как вы справедливо заметили, Либби вправе носить то, что ей нравится, но вы такой роскоши лишены, – пожав плечами, уточнила Алиса. – Вы произвели настоящий фурор. И выглядеть надо соответственно.

Удивительно, как этот разговор, начавшийся с вопросов юриспруденции и пиара, перетек в обсуждение трагедии семьи Хоторн, а закончился тем, что мой юрист заявил мне, что надо бы поработать над своим образом.

Я забрала у Алисы папку, бросила ее на стол и зашагала к двери.

– Куда это вы? – спросила она мне вслед.

В библиотеку, едва не ляпнула я, но в памяти еще были слишком свежи вчерашние угрозы Грэйсона.

– Тут, кажется, где-то есть дорожки для боулинга?

Глава 31

У меня дома теперь и впрямь можно было поиграть в боулинг. У меня дома. В боулинг. Как мне и рассказывали, дорожек оказалось «всего четыре», но в остальном тут было все, что только нужно. Стойка, оснащенная системой автоматического возврата шаров. Пинсеттеры^[5] у каждой дорожки. Сенсорный экран для запуска игры, пятидесятипятидюймовый монитор над головой, на котором отображались баллы участников. И на всем – на шарах, на дорожках, на дисплее, на мониторах – была выгравирована витиеватая буква «Х».

Я старалась не обращать на нее внимания – как-никак, она наводила на мысли о том, что изначально вся эта роскошь предназначалась вовсе не мне.

Я решила сосредоточиться на выборе подходящего шара. Потом – подходящей обуви – на полках сбоку представлено аж сорок пар ботинок. Ну куда человеку столько?

Я постучала пальцем по сенсорному экрану и вбила свои инициалы. Э.К.Г. Спустя мгновенье на мониторе высветилось приветствие.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДОМ ХОТОРНОВ,

ЭЙВЕРИ КАЙЛИ ГРЭМБС!

По рукам побежали мурашки. Едва ли мое имя в систему вписал кто-то из персонала – последние два дня им всем явно было не до того. А это значит…

– Так это сделали вы? – спросила я вслух, адресуя эти слова Тобиасу Хоторну. Неужели перед самой смертью он, помимо прочего, позаботился о том, чтобы на экране высветилось именно такое приветствие?

По спине пробежал холодок, но я постаралась не обращать на него внимания. В конце второй дорожки меня уже ждали кегли. Я взяла шар – десятифунтовый, с серебристой буквой «Х», выведенной на темно-зеленом фоне. Помнится, в моем родном городе в зале для боулинга каждый месяц проводили акцию: сыграй за девяносто девять центов. Мы с мамой никогда ее не пропускали.

Я горько пожалела, что ее нет рядом, а потом задумалась: будь она жива, смогла бы я сюда попасть? Я ведь не Хоторн. Если исключить, что старик выбрал меня случайно – или, напротив, что я чем-то привлекла его внимание, получается, что все свое состояние он оставил мне именно из-за мамы.

Будь она жива, оставили бы вы все ей? – спросила я у Тобиаса Хоторна – на этот раз мысленно. За что вы просили прощения? Вы что-то сделали с ней – или для нее? Или, наоборот, чего-то не сделали?

Есть у меня одна тайна… – прозвучали в голове слова мамы. Я швырнула шар, замахнувшись сильнее необходимого, и сбила всего две кегли. Будь мама рядом, она бы сейчас непременно надо мной посмеялась. Я сосредоточилась и повторила бросок. Спустя пять игр я вся вспотела, а руки заболели. Но я чувствовала себя прекрасно – то, что нужно для того, чтобы вернуться в недра Дома и отправиться на поиски спортивного зала.

Впрочем, куда уместнее было бы назвать его «спорткомплексом». Я вышла на баскетбольное поле. Комната изгибалась в форме буквы L, и в маленьком ее закутке стояли две скамейки для жима со штангами и с полдюжины тренажеров. В дальней стене виднелась дверь.

Ну раз уж играть в Дороти в стране Оз…

Я распахнула дверь и подняла голову. Ввысь, аж на целых два этажа, тянулся скалодром. А футах в двенадцати над полом, на практически вертикальном участке стены, завис безо всякого снаряжения человек. Я тут же узнала Джеймсона.

Он, видимо, почувствовал мое присутствие.

– Лазала когда-нибудь по таким стенам? – крикнул он сверху.

Мне снова вспомнилось предостережение Грэйсона, но на этот раз твердо решила, что Грэйсон Хоторн может болтать что хочет – мне нет до этого дела. Я подошла к стене вплотную, встала на самый нижний выступ и огляделась, выискивая, куда дальше поставить ноги и за что схватиться руками.

– Нет, первый раз, – крикнула я Джеймсону, потянувшись к соседнему выступу. – Но я быстро учусь.

Футах в шести над уровнем пола стена начала изгибаться под углом, значительно усложняя продвижение. Я поставила одну ногу на выступ, вторую уперла в стену, а рукой потянулась к рукояти.

И промахнулась буквально на пару дюймов.

Тут же сверху ко мне метнулась ловкая рука и схватила мою. Я повисла в воздухе, а Джеймсон усмехнулся.

– Выбирай: либо ты упадешь, либо я подтащу тебя выше.

Ну давай, вертелось на языке, но я сдержалась. Орена рядом не было, а последнее, что сейчас стоило предпринимать, – это подниматься еще выше, да еще один на один с Хоторном. Так что я выпустила его ладонь и полетела вниз, готовясь к удару об пол.

Приземлившись, я выпрямилась и посмотрела на Джеймсона, который продолжил подъем по стене. Под тонкой тканью белой футболки эффектно заходили мышцы. Плохая идея, сказала я себе. Сердце глухо заколотилось. Джеймсон Винчестер Хоторн ничего хорошего тебе не принесет. Я с удивлением обнаружила, что запомнила его среднее имя – оно вдруг вспыхнуло в памяти так же ярко, как и первое с фамилией. Хватит на него пялиться. Хватит о нем думать. Грядущий год и так будет сложным, довольно с тебя… новых сложностей.

Мне вдруг показалось, что за мной следят, и я обернулась к двери. На пороге стоял Грэйсон и смотрел прямо на меня, подозрительно сощурив льдистые глаза.

Тебе меня не запугать, Грэйсон Хоторн. Я силой заставила себя отвернуться, сглотнула и крикнула Джеймсону:

– Увидимся в библиотеке.

Глава 32

Когда я в четверть десятого переступила порог библиотеки, в ней было пусто, но недолго. В девять тридцать пришел Джеймсон, а ровно через минуту – Грэйсон.

– Ну что, чем мы сегодня займемся? – поинтересовался он у брата.

– Мы? – переспросил Джеймсон.

Грэйсон педантично засучил рукава. После тренировки он успел переоблачиться в рубашку с жестким, накрахмаленным воротником, точно в броню.

– А что, старший брат уже не может провести время с младшим, да еще в компании самозванки с сомнительными намерениями? Непременно надо допрос устраивать по этому поводу?

– Он мне не доверяет и не хочет оставлять нас наедине, – перевела я.

– Ах да, я ведь такой нежный цветочек, – отозвался Джеймсон. Тон был беззаботный, но в глазах читалась совершенно иная эмоция. – Я же без опеки и постоянного надзора просто никуда!

Грэйсон остался равнодушен к этому саркастическому замечанию.

– Ну вот и я о том же, – с улыбкой подтвердил он. Взгляд у него был пронзительный, точно лезвие бритвы. – Так чем сегодня займемся? – повторил он.

В его тоне звучало что-то такое – даже сложно сказать, что именно, – что заставляло к нему прислушаться, как ни сопротивляйся.

– Мы с Наследницей ищем одну улику, – многозначительно отозвался Джеймсон, – иными словами, безбожно транжирим время на то, что тебе, уверен, покажется идиотской трескотней.

Грэйсон нахмурился.

– Когда это я вообще говорил такое?

Джеймсон выразительно вскинул бровь, и тут же стало понятно, что такие случаи были.

Грэйсон сощурился.

– И какую такую улику вы ищете?

Когда стало понятно, что Джеймсон отвечать не собирается, это сделала я – вот только вовсе не потому, что была в долгу перед Грэйсоном Хоторном. А потому, что любая победная стратегия, рассчитанная на длительный срок, требует умения и соответствовать ожиданиям оппонента, и переворачивать их с ног на голову. Грэйсон Хоторн явно ничего от меня не ждал. Во всяком случае, ничего хорошего.

– Нам кажется, что в письме вашего дедушки Джеймсону содержится ключ к тому, о чем же он думал.

– О чем он думал, – повторил Грэйсон, скользя по мне внимательным и холодным взглядом, – и почему завещал все вам.

Джеймсон прислонился к дверному косяку.

– Ну ведь похоже на него, согласись, – сказал он брату. – Снова загадка, на этот раз последняя.

По тону Джеймсона было слышно, что он очень хочет услышать от Грэйсона «да». Хочет, чтобы брат с ним согласился – а может, даже и похвалил. Возможно, в глубине души он хотел бы расследовать это дело с Грэйсоном. На миг мне даже показалось, что в его глазах вспыхнуло какое-то чувство, но эти искры так быстро погасли, что я невольно задумалась, уж не игра ли света это все – а то и вовсе моего воображения.

– Сказать по правде, Джейми, я удивлен, что ты по-прежнему считаешь, будто знал старика.

– Да я вообще полон сюрпризов, – парировал Джеймсон. Наверное, он поймал себя на том, что и впрямь чего-то хочет от Грэйсона, потому что и в его глазах тут же потух свет. – Как только захочется, можешь сразу уйти, Грэй.

– Вряд ли это случится, – отозвался старший брат, – согласись. Власть развращает. А безмерная власть развращает без меры.

Я перевела взгляд на Джеймсона. Тот мгновенно помрачнел и замер.

– Так, значит, он оставил тебе точно такое же послание, – наконец заключил Джеймсон, захлопнув дверь, и пересек комнату. – С той же подсказкой.

– Никакая это не подсказка, – возразил Грэйсон, – а прямейшее указание на то, что у него были не все дома.

Джеймсон резко развернулся к брату.

– Ты ведь в это не веришь, – заметил он, окинув взглядом его лицо и позу, в которой тот стоял. – А вот судья может и поверить, – добавил Джеймсон и покосился на меня. – Он использует это письмо против тебя, если будет такая возможность.

Возможно, письмо уже попало в руки Заре и Константину, подумала я. Но, если верить словам Алисы, всерьез опасаться этого не стоило.

– До этого завещания было еще одно, – сказала я, переведя взгляд с одного брата на другого. – И по нему ваш дедушка оставил семье еще меньше, чем сейчас. Он лишил вас наследства не из-за меня, – уточнила я, заглянув в глаза Грэйсону. – Всему семейству Хоторнов было отказано в деньгах еще до вашего рождения – сразу же после смерти вашего дяди.

Джеймсон, нервно расхаживающий по библиотеке, остановился и вытянулся в струнку.

– Лжешь, – процедил он.

– Нет, это правда, – заверил его Грэйсон, не сводя с меня глаз.

Если бы я заранее попыталась спрогнозировать, как пройдет этот разговор, я предположила бы, что Джеймсон мне поверит, а вот Грэйсон отнесется к моим словам скептически. Однако теперь оба потрясенно смотрели на меня.

Первым глаза отвел Грэйсон.

– Может, теперь расскажешь, что значит это треклятое письмо, а, Джейми?

– С какой стати я тебе должен давать подсказки? – процедил тот.

Они привыкли соперничать, мчаться к финишной черте наперегонки. Я никак не могла избавиться от чувства, что я тут лишняя.

– Ты же понимаешь, Джейми, что я вполне могу сидеть тут с вами, сколько мне заблагорассудится? – спросил Грэйсон. – И как только пойму, что это вы замышляете, сразу во всем разберусь. Недаром меня с пеленок учили разгадывать тайны – как, впрочем, и тебя.

Джеймсон уставился на брата, а потом его губы тронула улыбка.

– Пускай самозванка с сомнительными намерениями нас и рассудит, – сказал он, и улыбка стала дерзкой.

Он думает, что я отправлю Грэйсона восвояси. Наверное, так и надо было поступить, но не исключено, что мы тут и впрямь понапрасну тратим время, а если так, не имею ничего против того, чтобы и Грэйсон даром его потратил.

– Пускай остается.

В комнате повисло такое густое и тяжелое напряжение, что его, пожалуй, можно было резать ножом.

– Что ж, Наследница, – одарив меня очередной дикой улыбкой, проговорил Джеймсон. – Будь по-твоему.

Глава 33

Как я и рассчитывала, с новой парой рабочих рук дело у нас пошло быстрее, но я и представить себе не могла, каково мне будет оказаться в замкнутом пространстве сразу с двумя Хоторнами – а особенно с этими. Пока мы перебирали книги – Грэйсон за моей спиной, а Джеймсон сверху, – я гадала, всегда ли они были такими разными, точно огонь и вода. Если Грэйсон всю дорогу относился к себе чересчур серьезно, то Джеймсон, казалось, вообще никогда серьезным не был. Мне даже подумалось, что если первого с малых лет готовили к роли наследника, то второго, видимо, берегли ему на замену, как это часто бывало в королевских семьях, учитывая, что Нэш во всеуслышанье «отрекся» от престола Хоторнов.

Интересно, а ладили ли они до гибели Эмили?

– Ничего не нашел, – констатировал Грэйсон, вернув на место очередную книгу – пожалуй, чересчур громко.

– Оно и неудивительно, учитывая, что тебя сюда вообще не звали, – съязвил Джеймсон со второго этажа.

– Раз она тут, и я останусь.

– Эйвери не кусается. – Удивительно, но Джеймсон снова назвал меня моим настоящим именем. – Хотя, честно сказать, теперь, когда мы точно знаем, что кровного родства между нами нет, я бы не стал сопротивляться.

От возмущения я чуть не захлебнулась слюной и всерьез задумалась о том, чтобы придушить его. Он подначивал Грэйсона, вот только с моей помощью!

– Джейми, закрой рот и ищи дальше, – невозмутимо – пожалуй, даже слишком – произнес Грэйсон.

Я последовала этому совету. Снимала книги, проверяла содержимое, закрывала их, возвращала на место. Часы шли. Мы с Грэйсоном приближались друг к другу. Когда он оказался уже до того близко, что я заметила его боковым зрением, он проговорил, понизив голос так, что я едва его слышала – а Джеймсон услышать никак не мог.

– Мой брат очень скорбит по дедушке. Вы наверняка можете его понять.

Могла и понимала. Я ничего на это не ответила.

– Он большой охотник до чувств. Боль. Страх. Радость. Не важно, – добавил Грэйсон. Теперь все мое внимание переключилось на него, и он явно чувствовал это. – Он ранит других, а еще и дня не может прожить без азарта. Ему важно, чтобы все это имело какой-нибудь смысл.

Все это – это что? Письмо его дедушки? Завещание? Я?

– А вы в этом сомневаетесь? – спросила я, тоже понизив голос. Грэйсон не считал меня особенной, не видел во мне тайну, которая стоит того, чтобы ее разгадали.

– Не думаю, что вам в этой истории непременно надо быть злодейкой – вы и без того серьезная угроза для семьи.

Не познакомься я с Нэшем до этого, я непременно решила бы, что старший из братьев – Грэйсон.

– Вы все время говорите об остальных родственниках, – заметила я. – Но ведь дело не только в них. Я и для вас угроза.

Я унаследовала его состояние. Я поселилась в его доме. Его дедушка предпочел меня.

Теперь Грэйсон был совсем рядом.

– Особой угрозыне чувствую, – произнес он. Вид у него был спокойный. На моей памяти он еще ни разу не выходил из себя настолько, чтобы причинить физический ущерб. Но почему-то стоило ему приблизиться, и все мое тело сковали тревога и напряжение.

– Наследница?

Я вздрогнула, услышав голос Джеймсона. И рефлекторно отскочила от его брата.

– А?

– Кажется, я кое-что нашел.

Я скользнула мимо Грэйсона к лестнице. Джеймсон что-то нашел! Наверняка книгу, к которой не подходит обложка. Это было только предположение, но стоило мне взойти на второй этаж и увидеть улыбку на губах Джеймсона Хоторна, я поняла, что все именно так.

Он показал мне книгу в твердой обложке.

– «Уплывай прочь», – прочла я надпись на обложке.

– А внутри у нас вот что… – Джеймсон в душе был тем еще артистом. Широким и вместе с тем элегантным жестом он раскрыл томик и протянул его мне. Трагическая история доктора Фауста.

– Фауст, – проговорила я.

– Черт знакомый, – парировал Джеймсон, – или незнакомый.

Возможно, это просто совпадение. Может, мы напрасно углядели смысл там, где его не было, точно те, кто смотрит на облака и пытается предсказать по ним будущее. Но по телу моему все равно заскользил холодок. А сердце тревожно забилось.

В Доме Хоторнов ничего не происходит просто так.

Эта мысль пульсировала в мозгу, пока я открывала книгу. К обложке изнутри был приклеен полупрозрачный красный квадратик.

– Джеймсон, – я подняла глаза, – тут что-то есть.

Возможно, Грэйсон, так и оставшийся внизу, нас подслушивал, но виду не подал. Джеймсон тут же подскочил ко мне. Коснулся красного квадрата. Он был тонкий, вырезанный из какой-то пластиковой пленки, дюйма четыре в длину и ширину.

– Что это такое? – спросила я.

Джеймсон осторожно забрал книгу у меня из рук, осторожно отклеил квадратик и поднял его на свет.

– Фильтр, – пояснил голос снизу. Грэйсон стоял посреди библиотеки и смотрел на нас. – Красная ацетатная пленка. Дедушка очень ее любил, особенно когда речь заходила о проявлении тайных посланий. В книге небось красного текста нет?

Я открыла первую страницу.

– Чернила черные, – сообщила я и продолжила листать. Цвет букв не менялся, но спустя несколько страниц я увидела слово, обведенное карандашом. В жилах тут же забурлил адреналин.

– А ваш дедушка вообще любил делать пометки в книгах? – спросила я.

– Пометки? В первом издании «Фауста»? – усмехнувшись, переспросил Джеймсон. Я понятия не имела, сколько может стоить такая книга и насколько ее ценность уменьшает один маленький карандашный кружочек на странице, – но чутье подсказывало, что мы напали на верный след.

– «Где», – прочла я вслух обведенное слово. Ни один из братьев никак его не прокомментировал, и я продолжила листать книгу. Спустя только полсотни страниц, если не больше, мне попался еще один кружочек. – «Есть», – прочла я и продолжила искать новые слова. Теперь они появлялись чаще, иногда даже по два. «Есть там…»

Джеймсон схватил ручку, лежавшую на ближайшей полке. Бумаги у него при себе не было, так что он начал записывать слова на левой ладони.

– Продолжай.

И я продолжила.

– «И», – зачитала я, добравшись уже почти до самого конца книги. – «Путь», – зачитала я и замедлила темп, перебирая последние страницы. Ничего. Ничего. Ничего. Наконец я оторвала взгляд от текста. – Конец.

Я закрыла книгу. Джеймсон поднял руку и вытянул ее перед собой, а я подошла к нему, чтобы получше разглядеть написанные на ней слова. Я взяла его за запястье и поднесла ладонь поближе к глазам. «Где есть есть там и путь».

Ну и что нам с этим делать?

– Может, поменяем порядок слов? – предложила я. Чаще всего в таких вот словесных загадках требуется именно это.

Джеймсон просиял.

– Где есть… – начал он.

– …там есть и путь, – закончила я.

Уголки губ Джеймсона изогнулись.

– Тут пропущено слово, – заметил он. – Воля! Это еще одна пословица. Где есть воля, там есть и путь, – проговорил он, задумчиво помахивая кусочком пленки. – Если посмотреть сквозь цветной фильтр, то все линии того же цвета становятся невидимыми. Это один из способов шифровать послания. Надо просто написать текст разными цветами. В этой книге чернила черные, значит, ацетат припрятан не для нее, – проговорил он. С каждым мгновением речь его делалась все быстрее, и эта энергичность была заразительна.

– Получается, что в книге содержится указание на то, где применить пленку, – подсказал Грэйсон из эпицентра библиотеки.

Они давно привыкли к дедушкиным играм. Их натаскивали на такие вот головоломки с малых лет. Чего никак не скажешь обо мне, и все же этого короткого обмена репликами оказалось достаточно, чтобы у меня в голове все встало на свои места. Красная пленка нужна была для того, чтобы прочесть скрытое послание, но в книге его нет. При этом книга, как и письмо, содержит подсказку – в нашем случае фразу с пропущенным словом.

Где есть воля, там есть и путь.

– Как вы думаете, – медленно сказала я братьям, снова и снова прокручивая в голове эту загадку, – а какова вероятность того, что где-нибудь лежит копия завещания вашего дедушки – его последней воли, – написанная красными чернилами?

Глава 34

Я спросила Алису о завещании. В глубине души я думала, что она посмотрит на меня как на поехавшую, но стоило мне произнести фразу «красные чернила», как выражение ее лица изменилось. Она сообщила, что может организовать мне просмотр Красного Завещания, но сперва я должна оказать ей одну услугу. А именно встретить у себя в комнате команду из двух стилистов – брата и сестры, – которые притащили ко мне в спальню столько всего, что она стала походить на какой-то модный бутик. Девушка-стилист была миниатюрной и молчаливой.

Парень же был рослый – футов шесть, а то и больше – и постоянно отпускал комментарии.

– Желтый вам носить ни в коем случае нельзя, и я бы от души рекомендовал вообще исключить из своего лексикона такие слова, как «оранжевый» и «кремовый», но из остальных цветов можно выбрать что угодно – вам все будет к лицу. – Мы втроем засели у меня в комнате в компании Либби и тринадцати передвижных стоек с одеждой, десятков подносов с украшениями и ванной, быстро переоборудованной в самый настоящий салон красоты. – Яркие цвета, пастельные, можно даже землистые, но только если без фанатизма. Как вы относитесь к однотонным лукам?

Я оглядела свой нынешний наряд: серая футболка, простые джинсы – вторые в моем личном списке самых удобных.

– Мне главное, чтобы попроще.

– Простота есть ложь, – тихо проговорила девушка. – Но порой она прекрасна.

Либби, стоявшая рядом, прыснула со смеху и прикусила губу, чтобы не выдать себя. Я покосилась на нее.

– Тебе, я гляжу, это все по душе? – мрачно спросила я. А потом вдруг обратила внимание, как она сегодня одета. На ней было черное платье – что само по себе было неудивительно, учитывая, как она любила этот цвет, вот только фасон был до того изысканный, что в таком впору было ехать на прием в какой-нибудь загородный клуб.

А ведь я просила Алису не давить на нее!

– Ты вовсе не обязана изменять своему… – начала было я, но сестра меня перебила.

– Меня подкупили. Обувью, – сообщила она и кивнула на дальнюю стенку, вдоль которой выстроилась длинная шеренга кожаных ботинок всевозможных оттенков фиолетового, синего и черного и разной высоты – по лодыжку, по икру, была даже пара ботфортов.

– А еще мрачными медальонами, – невозмутимо уточнила Либби. Она просто обожала украшения, выглядевшие так, будто в них поселился злой дух.

– То есть ты согласилась переодеться в обмен на пятнадцать пар ботинок и какие-то там мрачные висюльки? – переспросила я. Чувство было такое, словно меня предали.

– И за невероятно мягкие кожаные штаны! – уточнила Либби. – Честное слово, оно того стоило. Я такая же, как и прежде, разве что… помоднее. – Волосы у Либби по-прежнему оставались синими. Лак на ногтях – черным. И сейчас в фокусе внимания команды стилистов была вовсе не она.

– Начнем с волос, – объявил парень, окинув неодобрительным взглядом мои распущенные пряди. – Согласна? – спросил он у своей сестры.

Ответа не последовало, а все потому что девушка исчезла за одной из стоек. Слышно было, как цокают вешалки, передвигаемые ею с места на место.

– Волосы густые. Не волнистые, но и не прямые. Тут есть два важных условия, – проговорил этот рослый великан, куда больше похожий на нападающего в регби, чем на парикмахера. – Минимальная длина должна быть хотя бы на пару дюймов ниже подбородка, а ваш максимум – это середина спины. Мягкие волны тоже не повредят. – Он посмотрел на Либби. – Мой вам совет: если она захочет себе челку, сразу от нее отказывайтесь.

– Я об этом подумаю, – серьезно пообещала Либби. – Главное – чтобы волосы можно было собрать в хвост, иначе это просто мука.

– В хвост, – повторил великан и с осуждением посмотрел на меня. – Вы что, до того сильно ненавидите свои волосы, что готовы обречь их на страдания?

– Да нет. – Я пожала плечами. – Мне просто все равно.

– Это тоже ложь, – заявила девушка, появившаяся из-за стойки. В руках у нее было с полдюжины вешалок с одеждой, и она развесила их на соседней стойке лицом ко мне. В результате получилось три разных комплекта.

– Классика, – она кивнула на льдисто-голубую юбку и футболку с удлиненным рукавом. – Натурэль, – тут она перешла ко второму наряду – свободному, летящему платью в цветочек, на котором можно было насчитать по меньшей мере с десяток разных оттенков красного и розового. – Молодежный деловой с дерзкой изюминкой! – В последний комплект входила коричневая кожаная юбка – короче, чем все предыдущие, и, пожалуй, гораздо у́же. К ней в пару стилистка подобрала белую рубашку с высоким воротником и землисто-серый кардиган.

– Что вам больше по душе? – поинтересовался великан. Либби снова прыснула. Ей явно нравилось происходящее – пожалуй, даже слишком.

– Да все симпатичные, – заключила я и обвела внимательным взглядом платье в цветочек. – Только в этом, наверное, все будет чесаться.

У великана, похоже, начинала болеть голова.

– А у нас есть какие-нибудь кэжуал-комплекты? – спросил он у сестры, явно теряя терпение. Она удалилась и вскоре вернулась еще с тремя нарядами, которые повесила рядом с предыдущими. Черные легинсы, красная блузка и белый кардиган до колена оказались рядом с «классикой», цветочное безумие дополнила кружевная рубашка цвета морской волны и зеленые брюки чуть темнее, а рядом с кожаной юбкой повесили кашемировый свитер-оверсайз и рваные джинсы.

– Классика. Натурэль. Молодежный деловой, – снова перечислила девушка.

– Моя жизненная философия не приемлет цветные штаны, – сказала я. – Так что этот вариант отметаем.

– Да вы не на вещи по отдельности смотрите, – велел парень. – А на комплект в целом.

Закатывать глаза в ответ на реплику человека, который чуть ли не вдвое выше тебя, было бы рискованной тактикой.

Девушка направилась ко мне. Походка у нее была легкая, почти невесомая – казалось, она без труда может пройтись вот так по цветочной клумбе, не сломав ни одного стебелька.

– Понимаете, стиль в одежде, прическа – все это вовсе не глупости. Тут есть глубинный смысл. – Она кивнула на стойку рядом. – Это вовсе не просто вещи. А послание. Выбирая одежду, вы не просто выбираете, что надеть. А решаете, какую историю будет рассказывать ваш образ. Кто вы: юная, наивная особа? Как вы оденетесь, чтобы предстать перед миром чудес и роскоши: как человек, рожденный в нем, или же вам по душе ходить по грани – быть такой же, как остальные, и в то же время отличаться, казаться юной, но подчеркнуть стальной стержень?

– А зачем мне вообще рассказывать истории? – спросила я.

– Потому что если ты сама этого не сделаешь, инициативу перехватит кто-нибудь другой, – сообщил кто-то новый. Я обернулась и увидела на пороге Ксандра Хоторна с тарелкой сконов. – Наводить марафет – дело утомительное, все равно что архисложных роботов в свободное время конструировать; мало того, пробуждает зверский аппетит!

Я хотела было нахмуриться, но на Ксандра с его булочками невозможно было смотреть осуждающе.

– Да что ты вообще об этом знаешь, – проворчала я. – Будь я парнем, тут было бы всего две стойки с одеждой, и это максимум.

– А будь я белым, – многозначительно парировал Ксандр, – люди не видели бы во мне «лишь наполовину Хоторна». Скон?

Это замечание охладило мой пыл. Глупо с моей стороны было считать, будто Ксандр не знает, каково это – когда тебя осуждают или когда приходится играть по чужим правилам. Я невольно задумалась, каково ему было расти в этом доме. Расти Хоторном.

– А можно мне черничный? – попросила я в знак примирения.

Ксандр протянул мне лимонный.

– Не будем торопить события.

* * *

Без зубного скрипа не обошлось, и все же в итоге я выбрала третий вариант. Словосочетание «молодежный деловой» с самого начала вызывало тошноту, равно как и «дерзкая изюминка», но под конец дня у меня уже не осталось никаких сил округлять глаза в показном удивлении и притворяться невинной, да и потом, я подозревала, что от любых попыток вести себя так, будто я «своя» в этом мире богатых и успешных, меня будет мутить – если не физически, то душевно точно.

Волосы мне оставили длинными, но уложили их и завили щипцами в крупные волны. Я думала, что мне решат осветлить кончики, но стилисты пошли по другому пути – сделали мне едва заметные «перья» на тон темнее и насыщеннее, чем мой привычный пепельно-русый цвет. Потом придали бровям более четкую форму, но оставили их густыми. Я получила подробный инструктаж о важнейших аспектах ухода за лицом, а потом меня даже побрызгали автозагаром, но сам макияж свели к минимуму – выделили только глаза и губы, ничего больше. Глядя на свое отражение в зеркале, я была как никогда близка к тому, чтобы поверить, что девушке, смотрящей на меня, и впрямь место в этом доме.

– Что скажешь? – спросила я у Либби.

Она стояла у окна, а в спину ей бил солнечный свет. В руке она сжимала телефон, не сводя напряженного взгляда с экрана.

– Либ?

Она посмотрела на меня с испугом, точно олень на выскочившую на дорогу машину, – и я тут же узнала этот взгляд.

Дрейк. Он, видимо, ей написал. Неужели она решила ответить?

– Выглядишь превосходно! – искренне похвалила она меня, потому что всегда была со мной искренна. Искренна, честна и чересчур оптимистична.

Он ударил ее, напомнила я себе. Продал нас журналистам. Она ни за что не примет его обратно.

– Выглядишь великолепно, – шумно восхитился Ксандр. – А еще ты ни капли не похожа на роковую даму, которая могла бы соблазнить старика и обманом выманить у него миллиарды, это тебе только на руку.

– Александр, ты серьезно? – строго спросила Зара, без предупреждения вошедшая в комнату. – Никто ведь и не считает, что Эйвери соблазнила твоего дедушку.

Ее история – точнее, образ – была о любви к классике и ненависти к любым попыткам ее обдурить. Но я помнила, какой она была на пресс-конференции. И знала, что если отцовская репутация ее волнует, то на мою ей, мягко скажем, плевать. Чем хуже я выгляжу, тем лучше для нее. Во всяком случае, пока не изменятся правила игры.

– Эйвери, – обратилась ко мне Зара и холодно улыбнулась – под стать мрачным цветам своего наряда. – Можно вас на пару слов?

Глава 35

Когда мы остались наедине, Зара выдержала паузу, прежде чем заговорить. Но она затянулась настолько, что я решила первой прервать тишину.

– Вы разговаривали с юристами, – заметила я. Это было самое очевидное объяснение ее появлению.

– Все так, – безо всяких извинений ответила Зара. – А теперь вот хочу поговорить с вами. Уверена, вы простите меня за то, что я не сделала этого раньше. Как, наверное, нетрудно представить, случившееся нас немного шокировало.

Немного? Я усмехнулась и перешла прямо к делу, минуя ненужные любезности.

– Так вы ведь устроили целую пресс-конференцию, на которой убеждали журналистов, что ваш отец был не в себе, а меня подозревают в насилии над пожилым человеком.

Зара оперлась о столешницу антикварного стола – одной из немногих поверхностей в комнате, не усыпанной аксессуарами и не завешанной одеждой.

– Что ж, можете поблагодарить команду своих юристов за то, что поздновато донесли до вашего ведома некоторые нюансы – это можно было сделать раньше.

– Если я останусь ни с чем, вы тоже, – отрезала я. Вламываться ко мне и изворачиваться, лишь бы только не говорить правды, я ей не позволю.

– Выглядите… неплохо, – заметила Зара, сменив тему и окинув взглядом мой новый наряд. – Сама я подобрала бы для вас другой лук, но и этот смотрится прилично.

Прилично. С дерзкой изюминкой.

– Спасибо, – хмуро ответила я.

– Благодарить будете, когда я сделаю все, что смогу, чтобы только облегчить вам переход.

Я была не настолько наивна, чтобы поверить, что она вдруг внезапно ко мне оттаяла. Если она презирала меня раньше, то и теперь презрения в ней нисколько не поубавилось. Разница была только в том, что сейчас ей что-то было от меня нужно. Я рассудила, что, если занять выжидательную позицию, в конце концов она прямо мне скажет, чего хочет.

– Не знаю, рассказала ли вам об этом Алиса, но, помимо капитала моего отца, вы унаследовали право распоряжаться нашим семейным фондом, – сообщила Зара, проследила за моей реакцией и продолжила: – Это одна из крупнейших частных благотворительных организаций в стране. Мы ежегодно жертвуем свыше сотни миллионов долларов.

Сотня миллионов долларов. Нет, я никогда к этому не привыкну. В реальность таких огромных цифр просто невозможно поверить.

– Ежегодно? – потрясенно переспросила я.

Зара спокойно улыбнулась.

– Сложные проценты творят чудеса.

Сотня миллионов долларов ежегодно – и это только проценты! Причем речь идет о фонде, а не о личном состоянии Тобиаса Хоторна! Впервые за все время я всерьез озадачилась мысленными подсчетами. Даже если половину состояния пришлось бы отдать налоговикам, а мне дали бы лишь четырехпроцентную ставку, я все равно легко заработала бы почти миллиард долларов за год. Ничего для этого не делая. Так попросту не бывает.

– А на что фонд жертвует средства? – тихо спросила я.

Зара оттолкнулась от стола и начала ходить по комнате из угла в угол.

– Фонд Хоторна поддерживает детей и семьи, инициативы, связанные со здравоохранением, проекты, нацеленные на развитие науки и сплочение общества, и деятелей искусства.

К перечисленным категориям можно было отнести практически все что угодно. А значит, я в теории могу спонсировать кого и что хочу!

Могу изменить мир.

– Всю свою взрослую жизнь я занимаюсь делами фонда, – сообщила Зара, и на ее губах появилась натянутая улыбка. – Существуют организации, которые живут только за счет нашей помощи. И если уж вам так хочется заявить о себе, это можно сделать двумя путями: правильным и неправильным. – Она остановилась прямо передо мной. – Без меня вы не справитесь, Эйвери. Как бы мне ни хотелось умыть руки, я слишком долго и старательно трудилась над нашим фондом, чтобы теперь спокойно смотреть, как гибнет наше дело.

Я прислушивалась к ее словам, силясь угадать, о чем она предпочла умолчать.

– А фонд вам платит? – спросила я и принялась считать секунды до ее ответа, с которым Зара не спешила.

– Я получаю зарплату, соразмерную моим навыкам и вкладу в общее дело.

И хотя в глубине души меня так и подмывало сообщить ей, что ее услуги больше не потребуются, я сдержалась – не такой уж я импульсивный человек для таких поступков, да и жестокости мне недостает.

– Я тоже хочу участвовать в работе фонда, – сказала я. – И не просто на словах. Я хочу принимать решения.

Бездомные. Бедность. Домашнее насилие. Доступность профилактической медицины. На что бы я потратила сто миллионов долларов в год?

– Вы еще так молоды, – чуть ли не с грустью в голосе произнесла Зара, – и верите в то, что деньги – это лекарство от всех бед.

Сразу видно: сама она всю жизнь живет до того богато, что и представить себе не может, сколько проблем деньги и впрямь решают.

– Что ж, если вы всерьез хотите поучаствовать в работе фонда… – начала Зара без особого энтузиазма, точно ей кто-то предложил покопаться в мусорном баке или посверлить больной зуб, – я могу вас обучить всему необходимому. Встретимся в понедельник. После школы. В фонде, – распорядилась она, чеканя каждую фразу.

Не успела я спросить, где именно находится фонд, как дверь распахнулась. Рядом со мной остановился Орен. «Женская часть семьи в худшем случае подаст на вас в суд», – предупреждал он меня. Но теперь Зара знала, что устранить меня при помощи закона не получится.

И глава службы безопасности перестал считать, что я могу спокойно оставаться с ней наедине.

Глава 36

На следующий день – в воскресенье – Орен повез меня в контору «Макнамара, Ортега и Джонс» смотреть Красное Завещание.

– Эйвери! – Алиса встретила нас с Ореном в фойе. Здание могло похвастаться современной отделкой – здесь царствовал минимализм, а повсюду блестели хромированные поверхности. Помещение было просторное – тут легко могло бы уместиться с сотню юристов, но пока мы в сопровождении Алисы шли по фойе мимо стойки администратора и охраны к лифтам, мы не увидели ни души.

– Вы упомянули, что я – единственный клиент фирмы, – заметила я, когда лифт взмыл вверх. – А большая она вообще?

– У нас несколько подразделений, – деловито ответила Алиса. – Мистер Хоторн обладал разнообразным имуществом. И потому ему нужны были юристы с разной специализацией.

– А завещание, о котором я спрашивала, хранится тут? – уточнила я. В кармане у меня лежал подарок от Джеймсона – квадратик красной пленки, который мы нашли с внутренней стороны обложки «Фауста». Я рассказала ему, что поеду сюда, и он отдал мне пленку безо всяких вопросов, точно доверял мне сильнее, чем собственным братьям.

– Красное Завещание здесь, – подтвердила Алиса и повернулась к Орену. – Мы сегодня как, в большой компании? – уточнила она. – Под компанией она имела в виду папарацци. А «мы» подразумевало меня.

– Народ чуть-чуть схлынул, – рапортовал Орен. – Но велика вероятность, что у выхода соберется толпа, когда мы пойдем обратно.

Если удастся хотя бы день прожить без появления новых заголовков в духе «Самый богатый подросток в мире ставит юристов на уши», охотно сжую пару новых ботинок Либби.

На третьем этаже мы прошли мимо очередного поста охраны и наконец приблизились к угловому кабинету. Он был отделан, но пустовал, если не считать одного обстоятельства. Посередине стоял письменный стол красного дерева, а на нем лежало завещание. Когда я заметила его, Орен уже занял позицию у порога. Я направилась к столу, а Алиса осталась стоять, где стояла. Подобравшись ближе, я разглядела цвет шрифта.

Красный.

– Моему отцу велели поместить документ в эту комнату и показать его либо вам, либо внукам, если кто-нибудь вдруг начнет интересоваться, – сообщила Алиса.

Я обернулась к ней.

– Велели, – повторила я. – А кто? Тобиас Хоторн?

– Само собой.

– А Нэшу вы об этом рассказывали?

На лице Алисы проступила холодная мрачность.

– Я уже ничего ему не рассказываю. – Она строго посмотрела на меня. – Если вопросов больше нет, оставлю вас наедине с завещанием.

Алиса так ни разу и не спросила, для чего я вообще все это затеяла. Я дождалась, пока за мной не захлопнется дверь, и только потом села за стол. Достала из кармана пленку.

– Где есть воля, там есть и путь, – прошептала я, накладывая красный квадратик на первую страницу.

Я заскользила ацетатом по листу, и слова под ним начали исчезать. Красные чернила. Красная пленка. Все получилось в точности как предупреждали братья. Если все завещание написано красным, то под пленкой все слова до единого исчезнут, и ничего больше. Но если под красными чернилами прячутся другие, то все, что ими написано, останется зримым.

Я просмотрела распоряжения Тобиаса Хоторна в отношении Лафлинов, Орена, его тещи. Ничего. Добралась до пункта, где речь шла о Заре и Скай, провела по строкам пленкой, и они исчезли. Спустилась к следующему предложению.

«Моим внукам, Нэшу Уэстбруку Хоторну, Грэйсону Давенпорту Хоторну, Джеймсону Винчестеру Хоторну и Александру Блэквуду Хоторну…»

Я скользнула квадратом по странице – и слова снова пропали, но не все. Осталось четыре.

Уэстбрук.

Давенпорт.

Винчестер.

Блэквуд.

Впервые за все время я обратила внимание на то, что все четверо сыновей Скай носят ее фамилию, фамилию своего деда. Хоторны. А вот средние имена у них похожи на фамилии. Но чьи? Их отцов? Пока раздумывала над этим, я успела просмотреть остальную часть документа. В глубине души я допускала, что когда доберусь до своего имени, что-нибудь произойдет, но оно тоже исчезло, как и весь остальной текст – все, кроме средних имен внуков Хоторна.

– Уэстбрук. Давенпорт. Винчестер. Блэквуд, – повторила я вслух, чтобы лучше запомнить.

А потом написала Джеймсону, гадая, перешлет ли он эти новости Грэйсону.

Глава 37

– Куда бежим, детка? Где пожар?

Я уже вернулась в Дом Хоторнов и спешила на встречу с Джеймсоном, когда путь мне преградил еще один из братьев – Нэш.

– Эйвери только что ознакомилась с особой версией завещания, – сообщила Алиса, идущая следом. Не рассказывает она ничего своему бывшему, как же.

– Особой версией завещания? – переспросил он и посмотрел на меня. – Справедливо ли предположить, что это все как-то связано с той несусветной чушью, которую старик написал мне в письме?

– В письме… – повторила я, судорожно обдумывая услышанное. В принципе, ничего удивительного в этом не было. Как-никак, Грэйсону и Джеймсону Тобиас Хоторн оставил одинаковые подсказки. Выходит, и Нэшу тоже – а возможно, и Ксандру.

– Но не волнуйся, – протянул нараспев Нэш. – Я пас. Я ведь уже говорил, что деньги мне не нужны.

– На кону вовсе не деньги, – твердо сказала Алиса. – Завещание…

– …неизменно, – закончил за нее Нэш. – Кажется, я уже пару раз это слышал.

Алиса сощурилась.

– Слушатель из тебя всегда был неважный.

– Слушать и соглашаться – разные вещи, Ли-Ли, – парировал он. Это милое прозвище вкупе с дружелюбной улыбкой и не менее ласковым тоном мгновенно наполнили комнату напряжением.

– Мне пора, – сообщила Алиса и с молниеносной скоростью повернулась ко мне. – Если вам что-нибудь понадобится…

– …звоните, – закончила я за нее, гадая, насколько заметно было, как поползли вверх от изумления мои брови, когда я услышала их разговор.

Алиса захлопнула за собой дверь с оглушительным треском.

– Может, расскажешь, куда это ты так спешишь? – переспросил Нэш, когда мы остались наедине.

– Джеймсон попросил встретиться с ним в солярии.

Нэш выразительно вскинул бровь.

– А ты вообще в курсе, где этот самый солярий находится?

Только тут я поняла, что нет.

– Честно говоря, я даже не знаю, что это такое – солярий.

– Солярии переоценены, – заверил меня Нэш, пожав плечами, и скользнул по мне оценивающим взглядом. – Солнышко, скажи, а как люди обычно справляют дни рождения?

Вопрос был неожиданным. В нем явно таился подвох, но я все равно решила ответить:

– Ну не знаю… едят торт?

– У нас было так: каждый год в дни рождения старик звал нас к себе в кабинет, – поведал Нэш, глядя куда-то вдаль. – И каждый раз произносил одни и те же слова: Вкладывай. Развивай. Создавай. Выдавал нам по десять тысяч долларов, чтобы мы могли во что-нибудь их вложить. Можешь себе представить восьмилетнего мальчишку, который изучает курс акций и выбирает, какие бы прикупить? – Нэш хохотнул. – Потом нам надо было выбрать талант или интерес, который мы будем «развивать» в течение года – иностранный язык, какое-нибудь хобби, вид искусства или спорта. Денег не жалели ни на что. Если ты выбирал игру на фортепиано, то на следующий же день в доме появлялся рояль, тут же начинались частные уроки, а уже через полгода ты попадал в закулисье Карнеги-холла, где получал наставления от величайших мэтров.

– Это восхитительно! – воскликнула я, припоминая награды, увиденные в кабинете Тобиаса Хоторна.

Но вот во взгляде Нэша не читалось и капли восхищения.

– А еще каждый год старик устраивал нам проверки, – продолжил он ожесточившимся голосом. – Давал задания, которые надо было выполнить к следующему дню рождения. Например, что-нибудь изобрести, найти решение какой-то серьезной проблемы, создать шедевр музейного уровня. Что-нибудь в этом духе.

Мне вспомнились книги комиксов, висевшие в рамках на стене в кабинете.

– Звучит не так уж и страшно.

– В самом деле, – задумчиво проговорил Нэш. – Ладно, пойдем. – Он кивнул на соседний коридор. – Покажу тебе дорогу в солярий.

Он зашагал вперед, и мне пришлось догонять его чуть ли не бегом.

– Тебе Джеймсон рассказывал о том, как старик каждую неделю заставлял нас разгадывать загадки? – спросил он по пути.

– Ага, – подтвердила я. – Было такое.

– Временами в начале этой игры старик выкладывал перед нами несколько предметов, – продолжал Нэш. – Рыболовный крючок, ценник, стеклянную балерину, нож, – припомнил он и тряхнул головой. – Для того чтобы найти правильный ответ, надо было использовать их все, иначе пеняй на себя. – Он улыбнулся, но взгляд так и остался серьезным. – У меня как у самого старшего было преимущество. А Джейми с Грэем сперва объединялись против меня, а под конец начинали соперничать уже друг с другом.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила я. Нэш стал постепенно сбавлять шаг, казалось, еще немного – и он вовсе остановится. – Для чего мне это знать? – уточнила я, имея в виду и дни рождения, и подарки, и ожидания.

Ответил Нэш не сразу. Немного помолчав, он кивнул на соседний коридор.

– Тебе нужна последняя дверь справа. Солярий за ней.

– Спасибо, – сказала я и направилась к указанной двери. Но не успела я до нее добраться, как он проговорил мне вслед:

– Котик, тебе может показаться, что ты сама играешь в эту игру, но Джейми совсем иного мнения. – Голос у Нэша был мягкий, но смысл сказанных им слов хлестал, точно обух. – Никакие мы не нормальные. И местечко это безумное, а ты – никакой не игрок, девочка моя. Ты – стеклянная балерина – или нож.

Глава 38

Солярий представлял собой просторную комнату под стеклянным куполом и со стеклянными же стенами. Джеймсон стоял посередине в лучах света и смотрел в потолок. Как и в первую нашу встречу, он был голый по пояс. И как и тогда, от него разило спиртным.

Грэйсона видно не было.

– По какому случаю пьем? – поинтересовалась я, кивнув на бутылку бурбона, стоявшую неподалеку.

– Уэстбрук, Давенпорт, Винчестер, Блэквуд, – отчеканил Джеймсон. – Что же, по-твоему, все это значит, а, Наследница?

– Это все – фамилии, – осторожно заключила я. Потом осеклась, но через пару мгновений продолжила, подумав: а почему, черт возьми, и нет? – Фамилии ваших отцов?

– Скай отказывается с нами о них говорить, – ответил Джеймсон слегка севшим голосом. – С ее точки зрения, тут ситуация примерно как у Зевса и Афины. Она считает нас своими – и ничьими больше.

Я прикусила губу.

– А мне она рассказывала о четырех волшебных разговорах…

– С замечательными мужчинами, – закончил Джеймсон. – До того прекрасными, что она потом ни разу не соизволила с ними встретиться. Или хоть что-нибудь нам о них рассказать. – Его тон заметно ожесточился. – Она даже не удосужилась ни разу ответить на наши расспросы о средних именах, и именно поэтому, – он подхватил с пола бутылку бурбона и сделал глоток, – я сейчас и пью. – Джеймсон вернул бутылку на пол, закрыл глаза и еще немного постоял в лучах солнца, широко раскинув руки. Я снова заметила длинный шрам, тянущийся по его торсу.

Заметила, как вздымается и опадает грудь при каждом вздохе.

– Ну что, пошли? – спросил он, открыв глаза, и опустил руки.

– Куда? – уточнила я, остро – чуть ли не до боли – ощущая его присутствие.

– Ну же, Наследница, – проговорил Джеймсон, шагнув в мою сторону. – Не разочаровывай меня.

Я сглотнула ком, подступивший к горлу, и ответила на собственный вопрос:

– Мы пойдем к твоей маме.

* * *

Мы нырнули в шкаф, стоящий в холле. На этот раз я обвела внимательным взглядом панели на стене, при помощи которых можно было открыть и закрыть дверь. Пока мы с Джеймсоном пробирались сквозь толщу шуб к задней стенке шкафа, я надеялась, что мои глаза быстро привыкнут к темноте и я увижу, что Джеймсон предпримет дальше.

Он коснулся какого-то механизма. Или потянул? Как он выглядел – я так и не разобрала. А следом послышался лязг шестеренок, и черная стена шкафа отъехала в сторону. И если внутри, среди шуб, было довольно темно, то за пределами шкафа открылась и вовсе непроглядная тьма.

– Ступай за мной, Таинственная Незнакомка. И осторожнее – не ударься головой.

Джеймсон освещал себе дорогу фонариком телефона. Меня не оставляло чувство, что это все ради меня. В конце концов, он знает все изгибы и повороты этих тайных коридоров. Пять минут мы шли в полной тишине, а потом он остановился и заглянул в отверстие, напоминавшее глазок.

– Все чисто, – сообщил Джеймсон, не уточнив от чего. – Ты мне доверяешь?

Я стояла посреди тайного хода, освещенного фонариком телефона, до того близко к Джеймсону, что отчетливо ощущала исходившее от него тепло.

– Нет, конечно.

– Прекрасно. – Он взял меня за руку и притянул к себе. – Держись за меня.

Я обхватила его руками, и пол под нами пришел в движение. Стена перед глазами повернулась, и мы – вместе с ней, а меня прижало к Джеймсону. Джеймсону Винчестеру Хоторну. Когда все наконец замерло, я отпрянула от него.

Мы попали сюда по конкретной причине, и она не имела ровным счетом ничего общего с объятиями у стены.

До твоего появления у них все было не слава богу, да так и останется, когда ты уйдешь. Это напоминание эхом пронеслось у меня в голове, когда мы вышли в длинный коридор. Стены тут были украшены позолотой, а пол укрывал мягкий красный ковер. Джеймсон направился к двери в самом конце коридора. Поднял руку, чтобы постучать.

Но я его остановила.

– Это все можно сделать и без меня, – проговорила я. – Да и завещание посмотреть ты мог сам. Алисе велено было показать его тебе, если попросишь.

– Ты мне все же нужна, – сказал Джеймсон. Судя по его взгляду, по изгибу губ, он четко понимал, что делает. – Пока точно не знаю зачем, но это так.

В памяти зазвучало предостережение Нэша.

– Я – нож, – сглотнув, проговорила я. – Рыболовный крючок или стеклянная балерина, не суть.

Джеймсон почти удивился, услышав эти слова.

– Так ты говорила с кем-то из моих братьев? – переспросил он. – Вряд ли с Грэйсоном. – Он заглянул мне в глаза. – С Ксандром? – предположил Джеймсон, опустил взгляд на губы и снова его поднял. – С Нэшем, – уверенно заключил он.

– И что, он ошибся? – спросила я, вспомнив о ежегодной встрече внуков с Тобиасом Хоторном в дни рождения. О том, что от них вечно требовались достижения. Вечно требовались победы. – Разве я для тебя не просто инструмент, который лучше держать под рукой, пока не станет понятно, чем именно я могу тебе помочь решить эту загадку?

– Ты и есть загадка, Таинственная Незнакомка, – заверил меня Джеймсон. – Ты вправе сдаться, решив, что тебе проще жить в неведении – или можешь отыскать ответы, но вместе со мной.

То ли озадачивает меня, то ли завлекает. Я твердо сказала себе, что решаюсь на это, потому что мне и впрямь нужна правда – а вовсе не из-за него самого.

– Ну что ж, давай отыщем ответы, – проговорила я.

Джеймсон постучал, и дверь распахнулась внутрь.

– Мам? – позвал он, а потом, спохватившись, исправился: – Скай?

– Я тут, солнышко, – звонко и мелодично, точно колокольчик, ответила она.

Вскоре выяснилось, что «тут» означало в ванной комнате, смежной со спальней.

– Есть у тебя минутка? – уточнил Джеймсон, остановившись у двойных дверей, ведущих внутрь.

– Тысячи! Миллионы! – ответила Скай, явно очень довольная этим красноречивым ответом. – Входи.

Но Джеймсон задержался у порога.

– А ты в приличном виде?

– Смею надеяться, что так, – парировала его матушка. – По меньшей мере в половине случаев.

Джеймсон толкнул дверь в ванную, и передо мной показалась самая просторная ванна, что я только видела в жизни, стоявшая на небольшом возвышении. Я стала пристально рассматривать ее ножки в форме когтистых лап и щедро покрытые позолотой, как и украшения на стенах в коридоре – лишь бы не смотреть на женщину, нежащуюся в воде.

– Ты же сказала, что ты в приличном виде, – заметил Джеймсон. Впрочем, в его голосе не было и нотки удивления.

– Меня пена скрывает, – беспечно ответила Скай. – Куда уж приличнее! А теперь давай, выкладывай матушке, зачем пришел.

Джеймсон покосился на меня. В его взгляде отчетливо читалось: «И ты еще спрашиваешь, зачем было напиваться».

– Я, пожалуй, снаружи подожду, – сказала я и повернулась к выходу, опасаясь, как бы в глаза не бросилось что-нибудь, кроме пузырьков.

– Нечего ханжу из себя строить, Эбигейл, – провозгласила Скай. – Мы же друзья, разве не так? Заводить дружбу со всеми, кто только осмелится лишить меня того, что мне положено по рождению, – мое золотое правило.

Я впервые в жизни столкнулась с такой вот пассивной агрессией.

– Ладно, оставь Эйвери в покое, – вмешался Джеймсон. – Я хотел с тобой переговорить кое о чем.

– А что это мы такие серьезные, а, Джейми? – спросила она и шумно вздохнула. – Ну давай, рассказывай.

– Речь пойдет о моем среднем имени. Помнишь, я спрашивал, уж не в честь ли отца ты меня назвала.

Скай немного помолчала, а потом сказала:

– Подай мне шампанское, а?

Я услышала, как Джеймсон шагает по комнате у меня за спиной – видимо, в поисках бокала.

– Так что же? – спросил он чуть погодя.

– Будь ты девочкой, я бы тебя назвала в честь себя, – певуче, на манер барда сообщила она. – Скайлар, к примеру. Или Скайла. – Скай шумно глотнула – по всей видимости, шампанское. – Тоби вот получил свое имя в честь моего отца, это ты знаешь.

Упоминание о ее давно почившем брате привлекло мое внимание. Я и сама не знала, почему и как, но смерть Тоби и впрямь положила всему этому начало.

– Итак, мое среднее имя, – напомнил Джеймсон. – Откуда оно взялось?

– С удовольствием отвечу на твой вопрос, солнышко, – пообещала Скай, а потом, выдержав паузу, добавила: – Только оставь нас на минутку со своей очаровательной подружкой: нам надо перекинуться парой слов.

Глава 39

Знай я заранее, что мне предстоит остаться один на один с обнаженной, покрытой густой пеной Скай Хоторн, я бы тоже хлебнула бурбона.

– Отрицательные эмоции старят. – Скай улеглась в ванне поудобнее, и у ее стенок заплескались волны. – Против ретроградного Меркурия мало что можно сделать, но… – Она театрально вздохнула. – Я прощаю тебя, Эйвери Грэмбс.

– А я и не просила у вас прощения.

– Но ты, разумеется, продолжишь оказывать мне скромную финансовую помощь, – произнесла она, пропустив мимо ушей мои слова.

Мне уже начало всерьез казаться, что эта женщина прилетела с другой планеты.

– С какой стати мне вас спонсировать?

Я ждала от нее в ответ какой-нибудь резкости, но услышала только снисходительный смешок, будто это я тут забрасываю ее нелепыми требованиями.

– Если вы не собираетесь отвечать на вопрос Джеймсона, то я ухожу, – заявила я.

На полпути к двери она снова меня окликнула.

– Ты будешь платить мне, потому что я их мать, – беззаботно сообщила Скай. – А на твой вопрос я отвечу сразу же, как ты ответишь на мой. Какие у тебя планы на моего сына?

– Прошу прощения? – Я обернулась и уставилась на нее, но только секунду спустя вспомнила, отчего же все это время так старалась этого избежать.

Пена и впрямь скрывала все то, чего мне совсем не хотелось видеть, – но едва-едва.

– Ты прокралась ко мне в ванную вместе с моим полураздетым сынишкой, который вдобавок сам не свой от горя. Вполне себе повод для материнской тревоги, тем более что Джеймсон – мальчик особенный. Золотой, весь в моего отца. Да и в Тоби.

– В вашего брата, – проговорила я, и вдруг желания уходить из комнаты как не бывало. – А что с ним случилось? – спросила я. Алиса вкратце описала мне произошедшее, но чересчур схематично.

– Мой отец испортил Тоби всю жизнь, – проговорила Скай, не сводя глаз со своего бокала. – Он его избаловал вкрай. Все ведь думали, что Тоби станет наследником. А когда его не стало… остались только мы с Зарой. – Скай помрачнела, но спустя мгновение улыбнулась.

– А потом… родились мальчики, – уточнила я. В голове пронеслось: а может, они появились как раз потому что Тоби не стало?

– Ты не задумывалась, почему именно Джеймсон стал папиным любимчиком, когда по логике вещей им должен был сделаться послушный, безупречный Грэйсон? – спросила Скай. – Вовсе не из-за того, что мой Джейми чертовски талантлив, харизматичен и прекрасен. А потому что Джеймсон Винчестер Хоторн вечно чего-нибудь жаждет. Он всегда в поиске. И так было всю его жизнь, с самого рождения. – Она одним глотком допила шампанское. – В Грэйсоне воплотились все качества, которых не было в Тоби, а вот Джеймсон очень на него похож.

– Таких, как Джеймсон, больше не найти, – проговорила я и тут же спохватилась. Слова сорвались с языка сами собой, помимо моей воли.

– Ну вот видишь. – Скай многозначительно посмотрела на меня – точь-в-точь как Алиса в мой первый день в Доме Хоторнов. – Он тебя уже покорил! – заметила она и откинулась на спину. – Когда он был маленький, мы часто его теряли. Он пропадал на несколько часов, а иногда и на целый день. Стоило только отвернуться на секундочку – и он точно сквозь землю проваливался, и это в четырех-то стенах. А когда мы его отыскивали, я хватала его на руки и прижимала к себе, но в глубине души знала, что больше всего ему хочется заблудиться снова. – Скай открыла глаза. – Тебе исамой это знакомо. – Она поднялась и взяла халат. Я отвела глаза и дождалась, пока Скай оденется. – Разве что блуждать ты предпочитаешь в других сферах. Такой была и она.

Она.

– Эмили, – произнесла я вслух.

– Красивая была девушка, – задумчиво произнесла Скай. – Но даже будь она гадким утенком, они все равно бы любили ее. Что-то в ней было такое особенное…

– Зачем вы мне это говорите? – спросила я.

– Но ты совсем не Эмили, – сочувственно продолжила она. Потом наклонилась, подняла с пола бутылку шампанского и наполнила свой бокал. Направилась ко мне – босиком, усеивая пол капельками воды, – и протянула шампанское. – Для меня оно стало чем-то вроде лекарства. Держи и ты, выпей, – велела Скай, пригвоздив меня взглядом.

Это что, шутка? Я отступила на шаг назад.

– Я не люблю шампанское.

– А я, – она сделала приличный глоток, – не выбирала средних имен для своих сыновей, – призналась она и подняла бокал, точно хотела выпить за меня – или за мою погибель.

– Если не вы их выбирали, то кто?

Скай допила шампанское.

– Мой отец.

Глава 40

Я пересказала Джеймсону наш со Скай диалог.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Так, значит, это старик нас так назвал, – проговорил он. Казалось, я отчетливо слышу, как вертятся шестеренки у него в мозгу, а потом вдруг останавливаются. – Вот кто выбрал нам имена, – повторил Джеймсон, расхаживая по длинному коридору из стороны в сторону, точно плененный зверь по клетке. – Выбрал, а потом выделил их в Красном Завещании… – Джеймсон снова остановился. – Выходит, двадцать лет назад он лишил всю семью наследства, а вскоре – спустя немного времени – выбрал для нас средние имена, для всех, кроме Нэша. Грэйсону сейчас девятнадцать. Мне – восемнадцать. Ксану через месяц семнадцать.

Я чувствовала, что он отчаянно пытается понять, что все это значит. Отыскать недостающую деталь, без которой полной картины никак не составить.

– Старик задумал масштабную игру, – заметил Джеймсон, и все до единой мышцы в его теле напряглись. – Длиной в нашу жизнь.

– Видимо, имена что-то значат, – предположила я.

– Возможно, он знал наших отцов, – проговорил Джеймсон. – Даже если Скай верит, что сохранила их имена в секрете – это еще ничего не значит. Для него никаких тайн не существовало. – В голосе Джеймсона послышались какие-то пугающие, тревожные, горькие нотки.

И какие же из твоих тайн он узнал?

– Можно начать поиски, – предложила я, стараясь переключить все свое внимание с парня, стоящего передо мной, на загадку. – Или попросить Алису нанять для меня частного детектива, который отыщет мужчин с такими фамилиями.

– А можно сделать так: сперва ты дашь мне часиков шесть, чтобы я протрезвел, а потом я тебе покажу, что я делаю, когда пытаюсь разгадать головоломку, но забредаю в тупик.

* * *

Семь часов спустя Джеймсон затащил меня за собой в тайный ход за камином и провел в самое дальнее крыло дома, минуя кухню и Большую залу. В конце концов мы оказались в, пожалуй, самом огромном гараже, какие мне только доводилось видеть. Куда больше он походил на шоурум в автосалоне. На гигантской полке, прибитой к стене, стояло с десяток мотоциклов, а на полу полукругом выстроились автомобили – десятка два, не меньше. Джеймсон прошел мимо них и остановился напротив машины, точно похищенной из какого-то фантастического фильма.

– «Астон Мартин Валькирия», – сообщил он. – Гибридный гиперкар с максимальной скоростью свыше двухсот миль в час. А эти три, – он кивнул на соседние авто, – «Бугатти». Мне больше всего «Широн» нравится. Почти полторы тысячи лошадиных сил, да и на треке неплох.

– На треке? – повторила я. – На гоночном, что ли?

– Это все дедовы красотки, – пояснил Джеймсон. – Но теперь… – Он расплылся в неспешной улыбке. – Теперь они твои.

Улыбка эта была дьявольской. И опасной.

– Даже не думай, – отрезала я. – Мне запрещено покидать поместье без Орена. Да и за руль таких машин я в жизни не садилась!

– А я, по счастью, садился, – парировал Джеймсон, направившись к какому-то ящику на стене. В него была встроена головоломка, похожая на кубик Рубика, только серебристая, со странными фигурами, вырезанными на каждом из квадратиков. Он тут же начал крутить и передвигать квадратики, выстраивая из них какую-то последовательность. Ящик открылся. Джеймсон провел рукой по длинной веренице ключей и выбрал одну из связок.

– Скорость – вот что лучше всего помогает выбраться за пределы собственных мыслей – и за грань своего восприятия. – Он устремился к «Астон Мартин». – На скорости пары сотен миль в час многие загадки обретают решение.

– А тут хватит места для двоих? – спросила я.

– Вот это вопросы, Наследница, – проворчал Джеймсон. – Я уж думал, никогда не дождусь.

* * *

Джеймсон заехал на небольшую площадку, замаскированную под пол, и мы, точно на лифте, опустились на подземный этаж Дома. А потом с молниеносной скоростью понеслись по какому-то туннелю, и не успела я глазом моргнуть, как мы уже выехали на улицу через черный ход, о существовании которого я даже не подозревала.

Джеймсон не бил по газам. И не сводил глаз с дороги. А просто молчаливо вел машину. А я сидела рядом с ним, и каждая клеточка моего тела полнилась тревожными предчувствиями.

Все-таки это была очень плохая идея.

Видимо, он предупредил персонал о нашем визите, потому что когда мы подъехали к треку, на нем уже все было готово.

– Чисто теоретически «Мартин» – не гоночный автомобиль, – сообщил мне Джеймсон. – Когда дед его приобрел, его даже в продаже еще не было.

А мне «чисто теоретически» не стоило покидать поместье. И машину мы взяли зря. Да и на трек приехали напрасно. Неправильно это все.

Но когда машина разогналась до полутора сотен миль в час, я перестала думать о правильном.

Адреналин. Эйфория. Страх. Для всего остального в голове попросту не осталось места. Скорость – вот единственное, что имело значение.

И парень, сидевший рядом со мной.

Мне совсем не хотелось, чтобы он жал на тормоза. Чтобы автомобиль остановился. Впервые с оглашения завещания я вдруг ощутила свободу. Никаких вопросов. Никаких подозрений. Никто не пялится на меня и не отводит глаз. Есть только здесь и сейчас.

Есть только Джеймсон Винчестер Хоторн и я.

Глава 41

В конце концов машина затормозила. А реальность накрыла нас беспощадной волной. Перед гиперкаром остановился Орен с целой командой своих подчиненных. Ой-ой-ой.

– Нам с вами придется переброситься парой слов, – заявил глава службы безопасности, глядя на Джеймсона, не успели мы и из машины выйти.

– Я уже взрослая девочка, – заметила я, обведя взглядом спутников Орена. – Если уж хотите кому устроить взбучку, устройте ее мне.

Но скандала не последовало. Орен самолично проводил меня в комнату и сообщил, что утром нас с ним ждет «разговор». При этом тон у него был такой, что я всерьез засомневалась, что останусь после этого разговора целой и невредимой.

В ту ночь я почти не спала. В голове то и дело вспыхивали электрические импульсы, и унять их было попросту невозможно. Я по-прежнему не понимала, зачем было выделять в Красном Завещании именно средние имена внуков и по какому принципу Тобиас Хоторн назвал их именно так: с намеком ли на их отцов – или совсем по другой причине?

Но наверняка я знала одно: Скай совершенно права. Джеймсон – из тех, кто жаждет. Как и я сама. Но в голове тут же зазвучали слова его матери о том, что сама я никакой роли для него не играю, что я вовсе не Эмили.

Когда мне все же удалось уснуть, мне приснилась девушка.

Смутная тень, силуэт, призрак, королева. Я изо всех сил бежала по коридорам, надеясь ее нагнать, но тщетно.

Телефон зазвонил еще затемно. Сонная, в самом что ни на есть мрачном настроении я схватила его, всерьез подумывая швырнуть в ближайшее окно, но тут обратила внимание на имя, высветившееся на экране.

– Макс, на часах полшестого!

– А у меня – полчетвертого, – парировала она. – Где ты взяла такую машину? – В голосе подруги не было и капли сонливости.

– В комнате, полной машин, – извиняющимся тоном ответила я, и тут туман в голове слегка рассеялся, и я наконец уловила подтекст вопроса. – А откуда ты узнала про машину?

– Увидела на фото, сделанном с вертолета, – ответила Макс. – То есть как это «в комнате, полной машин»? Она вообще какого размера, комната эта?

– Нашла о чем спрашивать, – с недовольным стоном сказала я и перевернулась на другой бок. Ну разумеется, папарацци засекли меня с Джеймсоном. Даже знать не хочется, какие сплетни теперь появятся на страницах желтых газет.

– Еще один не менее важный вопрос, – продолжала Макс. – У тебя и впрямь жаркий роман с Джеймсоном Хоторном? Может, мне уже начать готовиться к весенней свадьбе?

– Нет! – Я села в постели. – Ты все не так поняла.

– Ну кому ты тут сказки рассказываешь, стеганый бегемот.

– Мне с этими людьми жить, – напомнила я Макс, – причем целый год! А у них и без того уже порядочно причин меня ненавидеть! – Когда эти слова сорвались с моих губ, я не думала о Скай, Заре, Ксандре или Нэше. Я думала о Грэйсоне. Об этом серебристоглазом любителе угроз и строгих костюмов. – Так что интрижки с Джеймсоном мне ни к чему, они бы только масла в огонь подлили.

– Ну так и что же, красивый пожар получился бы, – проворчала Макс.

Вот уж кто явно решил сбить меня с пути истинного.

– Ну не могу я, – возразила я. – К тому же… Была тут одна девушка… – Мне вспомнился мой сон, и я вдруг задумалась, а брал ли Джеймсон Эмили с собой кататься на трек, разгадывала ли она загадки Тобиаса Хоторна. – Она погибла.

– Трескучий случай, погоди-ка. То есть как это – погибла? Как так вышло?

– Не знаю.

– В смысле?!

Я поплотнее закуталась в одеяло.

– Ее звали Эмили. Ты вообще представляешь, сколько в мире людей носят такое же имя?

– И что, он по ней по-прежнему сохнет? – поинтересовалась Макс. Она явно имела в виду Джеймсона, но я тут же мысленно вернулась в тот миг, когда произнесла имя Эмили в разговоре с Грэйсоном. Его это ранило. Да что там, уничтожило.

В дверь постучали.

– Макс, мне пора бежать.

* * *

Орен больше часа подробно рассказывал, какие именно инструкции по безопасности я обязана соблюдать. А в конце сообщил, что с удовольствием будет повторять инструктаж каждое утро на рассвете, пока я его не усвою.

– Все понятно, – заверила я его. – Я буду стараться.

– Слабо верится, – ответил он, с укором посмотрев на меня. – Но я за этим прослежу.

* * *

Второй день в частной школе, пришедшийся на начало рабочей недели, прошел примерно так же, как и первый. Все вокруг подчеркнуто старались меня не замечать. Джеймсон тоже меня избегал. А я избегала Тею. Я все гадала, какие же сплетни поползут о нас, если нас с Джеймсоном застанут вместе, гадала, перешептывались ли ученики по углам, когда Эмили умерла.

Гадала, как она погибла.

Ты – никакой не игрок. В мысли вновь и вновь возвращалось предупреждение Нэша – так было всякий раз, когда я замечала в коридоре силуэт Джеймсона. Ты – стеклянная балерина – или нож.

– Слышал, тебе тут недавно прокатиться с ветерком захотелось, – насмешливо подколол меня Ксандр неподалеку от лаборатории при кабинете физики. Он явно был в прекрасном настроении. – Боже, храни папарацци! Я ведь ничего не напутал? А еще я слышал, что у тебя состоялся какой-то очень интересный разговор с моей матушкой.

Сложно было сказать, сочувствует он мне – или просто пытается выманить информацию.

– Твоя мама – человек своеобразный, – сказала я.

– О да, характер у Скай не из легких, – согласился Ксандр и многозначительно кивнул. – Но она научила меня читать карты Таро и увлажнять кутикулы, так что разве я вправе жаловаться?

Вовсе не Скай постоянно подстегивала его и братьев, нагружала обязанностями и сложными задачками, требовала невозможного. Не она сделала их волшебными.

– Всем твоим братьям дедушка написал одно и то же письмо, – сказала я, внимательно наблюдая за реакцией Ксандра.

– В самом деле?

Я слегка сощурилась.

– И тебе тоже, я это точно знаю.

– Может, и так, – беззаботно откликнулся он. – Но чисто гипотетически – если и так, если бы и я включился в эту игру и, чисто теоретически, рассчитывал бы на победу… – Он пожал плечами. – Я бы пошел своим путем.

– Усеянным роботами и сконами? – уточнила я.

– Ну а как иначе! – Ксандр усмехнулся и толкнул меня плечом в сторону лаборатории. Как и все в школе Кантри-Дэй, выглядела она на миллион долларов – в переносном, разумеется, смысле. На самом же деле она наверняка стоила больше. Вдоль стен стояли фигурные столы для лабораторных работ. С трех сторон комнату окружали стеклянные окна от пола до потолка, а стена была только одна. Окна были испещрены вычислениями, выведенными разными цветами и почерком, точно бумага давно вышла из моды. Каждый стол был оборудован большим монитором и интерактивной доской. А про размеры микроскопов я и вообще молчу.

Чувство было такое, будто лаборатория эта принадлежит NASA.

Свободных мест оказалось всего два. Одно – рядом с Теей. Второе – на другом конце комнаты, рядом с девушкой, которую я уже видела в архиве. Ее темно-рыжие волосы были собраны в свободный хвост на затылке. Волосы у нее были огненные, а кожа – бледная, точно бумага, и этот контраст приковывал взгляд. Глаз она не поднимала.

Тея поймала мой взгляд и властно кивнула на соседний стул. А я снова посмотрела на рыжеволосую девушку.

– Расскажи мне о ней, – попросила я Ксандра. С ней никто не разговаривал. Никто даже не глядел в ее сторону. Я в жизни таких красоток не встречала, но для всех остальных она, казалось, была невидимкой.

Пустым местом.

– В ее жизни была несчастная любовь, иллюзия отношений, разбитое сердце, трагедии, запутанная семейная история, страшная кара и герой, которого она вовек не забудет.

Я нахмурилась.

– Ты сейчас серьезно?

– Уже давно пора понять, что за серьезность у Хоторнов отвечаю не я.

Он плюхнулся на стул рядом с Теей, лишив меня выбора, и я зашагала к рыжеволосой девушке. Она оказалась превосходным партнером по лабораторной работе: тихая, сосредоточенная, способная быстро сделать в уме все необходимые расчеты. Пока мы с ней выполняли задание, она ни слова мне не сказала.

– Я Эйвери, – сообщила я, когда мы доделали работу, и стало совершенно очевидно, что моя партнерша не горит желанием знакомиться.

– Ребекка, – представилась она. Голос у нее был мягкий и тихий. – Лафлин. – Когда я услышала ее фамилию, выражение моего лица переменилось – и она это заметила и поспешила подтвердить мои догадки: – Мои дедушка с бабушкой работают в Доме Хоторнов.

Не просто работают, а всем заправляют, причем никто из них не питает особого восторга по поводу перспективы сотрудничества со мной. Интересно, в этом ли причина молчаливости Ребекки.

Но ведь и с остальными она не общается.

– Тебе уже показали, как сдавать лабораторку при помощи планшета? – спросила она. В ее голосе слышалась такая робость, будто она всерьез боялась, что я ее ударю. Трудно было свыкнуться с мыслью, что такая красавица и впрямь может бояться хоть чего-то.

Если не всего.

– Нет, – ответила я. – Поможешь?

Ребекка показала, как загрузить свои вычисления посредством нескольких прикосновений к дисплею. А через несколько секунд на ее планшете открылось главное меню. Я заметила на заставке фотографию. На ней была запечатлена сама Ребекка – она глядела в сторону – и вторая девушка с огненно-рыжими волосами, которая смеялась и смотрела прямо в объектив. У девушек были одинаковые глаза и цветочные венки в волосах.

Вторая девушка не превосходила красотой Ребекку – и это было заметно, – но почему-то от нее невозможно было отвести глаз.

– Это что, твоя сестра? – спросила я.

– Ага. – Ребекка спрятала планшет в чехол-книжку. – Только она умерла.

В ушах у меня загудело. Я поняла, кто был запечатлен на той фотографии. Казалось, я догадалась об этом сразу же, как только ее увидела.

– Эмили?

Ребекка задержала на мне взгляд своих изумрудных глаз. Меня охватил страх. Наверное, надо было выразиться иначе! Сказать: «Я соболезную твоему горю» – или еще что-нибудь!

Но Ребекку словно бы ничуть не задел и не оскорбил мой нетактичный вопрос. Она положила планшет на колени и сказала только:

– Ей было бы очень интересно с тобой пообщаться.

Глава 42

Лицо Эмили никак не шло у меня из головы, вот только я не могла вспомнить его во всех подробностях – как-никак, толком разглядеть ту фотографию я так и не успела. Но я помнила, что глаза у нее зеленые, а волосы – песочно-рыжие, точно янтарь, подсвеченный яркими лучами солнца. Еще я запомнила, что у нее на голове был венок, но на длину волос внимания не обратила. И как ни пыталась восстановить в памяти черты ее лица, вспоминала только, что она смеялась и смотрела прямо в камеру.

– Эйвери, – окликнул меня Орен, сидевший на водительском кресле. – Мы на месте.

«На месте» – значило аккурат перед зданием Фонда Хоторна. Казалось, с той минуты, когда Зара предложила мне заглянуть к ней, чтобы разобраться с азами работы фонда, прошла целая вечность. Когда Орен, выйдя из машины, распахнул дверцу с моей стороны, я обратила внимание на то, что впервые вокруг не было видно ни одного фотографа и журналиста.

Может, ажиотаж наконец начал спадать, подумала я, переступив порог фойе фонда. Стены были выкрашены в серебристо-серый и увешаны десятками черно-белых снимков в массивных рамках. Казалось, они зависли в воздухе. Крупноформатные снимки в окружении фотографий поменьше. И на всех – люди. Со всего света, запечатленные в движении и статике, с самых разных углов, по самым разным законам перспективы, разные по всевозможным параметрам – от возраста и гендерной принадлежности до расовой и культурной. Люди. На снимках они смеялись, плакали, молились, играли, ели, плясали, спали, убирались, обнимались – все что угодно.

Мне вспомнился вопрос доктора Мак о том, чем же меня так привлекают путешествия. Вот чем.

– Мисс Грэмбс.

Я подняла взгляд и увидела Грэйсона. Интересно, подумала я, а давно ли он за мной наблюдает? Интересно, что он успел прочесть по моему лицу.

– У меня тут назначена встреча с Зарой, – сообщила я, отбивая неизбежную атаку.

– Зара не придет, – сказал Грэйсон и медленно зашагал ко мне. – Она считает, что вам нужен… проводник, – произнес он таким тоном, что последнее слово мгновенно миновало все мои защитные барьеры и просочилось в душу. – И почему-то ей кажется, что на эту роль лучше всего подойду я.

Выглядел он точь-в-точь как в нашу первую встречу – даже костюм от Армани был такого же цвета: светло-серый, со стальным отливом, совсем как его глаза – и стены этой комнаты. Мне вдруг вспомнилась фотокнига с именем Грэйсона на корешке, которую я видела на кофейном столике в кабинете Тобиаса Хоторна.

– Это все ваши работы? – ахнув, спросила я, обведя взглядом длинные ряды фотоснимков. Это была лишь догадка – но уж что-что, а угадывать я умела прекрасно.

– Мой дедушка считал, что для того, чтобы изменить мир, надо его повидать. – Грэйсон остановил на мне взгляд, но потом опомнился и отвел глаза. – Он любил повторять, что я умею подмечать детали.

Вкладывай. Развивай. Создавай. Я мысленно вернулась к рассказу Нэша об их с братьями детстве, и мне вдруг стало интересно, в каком возрасте Грэйсон впервые взял в руки камеру и когда начал ездить по миру и изучать его, фиксируя свои наблюдения на фотопленке.

Вот уж ни за что бы не подумала, что он имеет отношение к миру искусства.

Досадуя на то, что Грэйсон вообще проник ко мне в мысли, я сощурилась.

– Ваша тетя, наверное, никогда за вами не замечала любви к угрозам, – съязвила я. – Держу пари, не знает она и о том, что вы собирались накапывать информацию о моей почившей матери. Иначе ни за что не пришла бы к заключению, что у нас с вами возможно плодотворное сотрудничество.

Грэйсон усмехнулся.

– Не то чтобы это такие уж значимые детали. Что же касается «сбора информации»… – Он скрылся за столом у стойки регистрации и вернулся с двумя папками. Я удивленно посмотрела на них, а он вскинул бровь. – Неужели вы предпочли бы, чтобы я оставил результаты своих изысканий при себе?

Он протянул мне одну из папок, и я взяла ее в руки. Вообще, он не имел никакого права на то, чтобы вторгаться в нашу с мамой жизнь. Но стоило мне посмотреть на папку, и в голове зазвучал мамин голос – чистый и звонкий, как колокольчик. «Есть у меня одна тайна…»

Я открыла папку. Выписки из трудовой книжки, свидетельство о смерти, информация по кредитам, справка об отсутствии судимости, фотография…

Я сжала губы, не в силах отвести взгляд от снимка. Мама на нем была еще совсем юной – и держала меня на руках.

Я с трудом заставила себя посмотреть на Грэйсона, готовая обрушить на него свое негодование, но он спокойно протянул мне вторую папку. Интересно, подумала я, что он обо мне выяснил; найду ли я среди документов объяснение, почему его дедушка выбрал именно меня. Я открыла папку.

Внутри обнаружился один-единственный лист бумаги. Совершенно пустой.

– Это список ваших покупок со дня оглашения завещания. Да, для вас делали покупки, но сами вы… – Грэйсон многозначительно кивнул на пустой лист. – Не покупали ничего.

– Это на вашем языке значит «извините»? – спросила я. Я явно его удивила. Ведь истинная аферистка, жадная до денег, наверняка повела бы себя иначе.

– Я не стану извиняться за то, что хочу оградить близких от опасности. Наша семья и без того настрадалась, мисс Грэмбс. И если бы мне пришлось выбирать между семьей и вами, я, конечно, выбрал бы семью – всегда и всюду. Но готов признать, – он снова посмотрел мне в глаза, – что я вас недооценил.

В этих словах – как и в выражении лица – чувствовались серьезность и уверенность; казалось, парень, объездивший весь мир, видел меня насквозь.

– Ошибка вышла, – сообщила я и, захлопнув папку, отвернулась от Грэйсона. – Я хотела потратить деньги. Причем немаленькую сумму. Я попросила Алису передать их одному моему другу.

– Что еще за друг? – спросил Грэйсон. Выражение его лица переменилось. – Ваш парень?

– Нет, – возразила я. Впрочем, какое Грэйсону вообще дело до моей личной жизни? – Одному человеку, с которым мы играли в шахматы в парке. Он прямо там – в парке – и живет.

– Бездомный, что ли? – Тут Грэйсон взглянул на меня по-новому, точно за все свои поездки ни разу не встречал ничего подобного. Не видывал таких, как я. Но через пару мгновений он снова надел привычную маску. – Права была тетя. Вам еще учиться и учиться.

Он направился вперед, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру, но я старалась шагать с ним вровень, а не спешить за ним хвостиком, точно утенок за своей мамой. Он остановился у порога переговорной и распахнул передо мной дверь. Я скользнула мимо него внутрь, но даже этого мгновенного контакта хватило, чтобы сердце заколотилось о ребра так, будто я бегу в марафоне на скорости двести миль в час.

Ну уж нет, ни за что. Вот что я сказала бы Макс, будь она сейчас на проводе. Что со мной такое? Между прочим, почти все наше знакомство Грэйсон только и делает, что отпускает в мою сторону угрозы. Он меня ненавидит.

Он прикрыл за собой дверь в переговорную и пошел к дальней стене, увешанной картами: первой висела карта мира, затем – каждого континента, а потом и стран, и так далее, вплоть до штатов и городов.

– Посмотрите сюда, – велел он, кивнув на карты. – Вот что стоит на кону. Все. Не один человек. Если дать денег одному человеку, это мало что изменит.

– Вообще-то, многое, – тихо возразила я. – В жизни этого самого человека.

– Учитывая, какие ресурсы теперь попали к вам в руки, вы больше не вправе заботиться об отдельных людях, – четко, точно вызубренный урок, отчеканил Грэйсон. Кто ему все это внушил? Дедушка? – Вы, мисс Грэмбс, – продолжил он, – теперь в ответе за весь мир.

Эти слова вспыхнули у меня в мозгу, точно спичка, искра, жаркое пламя.

Грэйсон повернулся к картам.

– Я оставил учебу в колледже на год, чтобы разобраться с тем, как работает фонд. Дедушка велел мне изучить стратегии благотворительной помощи, чтобы мы могли улучшить наши. Я должен был предоставить готовый план через несколько месяцев, – произнес он и остановил взгляд на карте, висевшей перед ним. – Видимо, теперь мне придется выступать с ним перед вами, – размеренно проговорил он, точно взвешивая каждое слово. – Контроль за деятельностью фонда подразумевает немало бумажной работы. Когда вам исполнится двадцать один, управление перейдет в ваши руки, как, впрочем, и все остальное.

Это задевало его сильнее прочих условий завещания. Мне вспомнилось, как Скай называла его престолонаследником, несмотря на то, что, по ее же словам, любимчиком Тобиаса Хоторна был Джеймсон. Грэйсон посвятил целый год жизни освоению дел фонда. Его фотографии висят в фойе.

И все же его дедушка выбрал меня.

– Мне…

– Только не надо говорить, что вам жаль, что так вышло. – Грэйсон смерил стену взглядом и повернулся ко мне. – Тут не о чем жалеть, мисс Грэмбс. Но исполните свою роль достойно.

С таким же успехом можно было приказать мне обернуться огнем, землей или воздухом. Как можно быть достойной роли миллиардера? Такого мало кто заслуживает по праву – и уж точно не я.

– Как это? – спросила я. Как же мне стать достойной всего этого великолепия?

Ответил он не сразу, и я поймала себя на том, что жалею, что не умею заполнять паузы. Не умею беспечно смеяться, украсив волосы венком.

– Я не могу вам ничего внушать, мисс Грэмбс, – сказал Грэйсон. – Могу только научить вас верно мыслить.

Я отогнала от себя воспоминания о лице Эмили.

– А зачем еще я, по-вашему, приехала?

Грэйсон начал расхаживать вдоль стены мимо разномастных карт.

– Куда проще и радостнее давать деньги тому, кого ты знаешь, а не незнакомцу, или жертвовать организации, чья история трогает до слез, но это лишь фокус, который выкидывает мозг, не более того. Нравственная ценность поступка определяется исключительно его последствиями.

Говорил и двигался он страстно, уверенно. Невозможно было отвести от него взгляд, невозможно было не слушать его рассуждения, даже если бы я очень постаралась.

– Нельзя делиться ресурсами по велению чувств, – продолжал Грэйсон. – Силы надо направлять только в то русло, где они, исходя из объективного анализа, могут принести максимальную пользу.

Ему, наверное, казалось, что он говорит вещи, недоступные для моего понимания, но стоило ему произнести фразу «объективный анализ», как я не сумела сдержать улыбки.

– Хоторн, вы сейчас разговариваете с человеком, который собрался изучать в колледже актуарную науку. Лучше покажите мне графики.

* * *

Когда Грэйсон закончил, голова у меня кружилась от расчетов и схем. Его логика и склад ума были мне предельно понятны – и пугающе напоминали мои собственные.

– Бессистемный подход тут не поможет, – возразила я. – Масштабные проблемы требуют масштабного мышления и существенного вмешательства.

– Точнее сказать, комплексного, – поправил меня Грэйсон. – И стратегического.

– Но сперва надо соотнести все риски…

– С эмпирическим анализом затрат и выгод.

Бывают на свете черты, которые нас необъяснимо привлекают к другим людям. Уверена, каждый с этим сталкивался. Как оказалось, меня вот привлекают серебристоглазые парни в костюмах, которые используют в речи слово «эмпирический» и принимают как должное тот факт, что я знаю его значение.

А ну закатай губу обратно, Эйвери! Грэйсон Хоторн не для тебя.

У Грэйсона зазвонил телефон. Он посмотрел на дисплей.

– Это Нэш, – сообщил он.

– Ну так возьмите трубку, чего вы ждете, – сказала я. Мне нужна была передышка – и от самого Грэйсона, и от всего этого. Я без труда понимала расчеты. Да и мудреные схемы. Но как свыкнуться с таким?

С тем, что все это – реально. Что на кону – настоящая власть. Сто миллионов долларов в год.

Грэйсон ответил на звонок и вышел из комнаты. А я прошлась вдоль стен, разглядывая карты и стараясь запомнить названия стран и городов. В моих силах было помочь им всем – или никому вовсе. В них живут люди, которым я могу принести погибель – или продлить жизнь, обеспечить светлое – или, напротив, темное будущее, и все в зависимости от того, какие решения я приму.

Разве я вообще вправе вершить людские судьбы?

Снедаемая тревогой, я остановилась у последней карты. В отличие от остальных, она была нарисована от руки. Я не сразу поняла, что на ней изображен Дом Хоторнов и его окрестности. Сперва мой взгляд упал на небольшой дом под названием Вэйбек-Коттедж, расположенный у дальней границы владений Хоторна. Я вспомнила, что на оглашении завещания было объявлено, что Лафлины могут бесплатно в нем проживать до конца своих дней.

Бабушка и дедушка Ребекки, пронеслось в голове. И Эмили. Интересно, подумала я, а навещали ли их девочки, когда были маленькими? И сколько времени они проводили в Доме Хоторнов? Сколько лет было Эмили, когда Джеймсон и Грэйсон впервые ее увидели?

Как давно она умерла?

Дверь в переговорную хлопнула у меня за спиной. Хорошо, что Грэйсон не видит моего лица. Мне совсем не хотелось, чтобы он догадался, что я думаю о ней. Я сделала вид, будто внимательно изучаю карту поместья – от леса на самом севере угодий, названного Блэквуд, до ручейка, бегущего вдоль западной границы.

Блэквуд. Я перечитала это название, и сердце заколотилось так, что даже в ушах зашумело. Блэквуд. А под ручейком, змеящимся по карте, тоже стояла подпись, пускай и сделанная буквами помельче.

Уэстбрук. От английского brook – «ручеек» и West – «запад»! Ручей у западной границы!

Блэквуд. Уэстбрук.

– Эйвери, – позвал меня Грэйсон.

– Что? – откликнулась я, не в силах отвлечься от карты и своего неожиданного открытия.

– Мне Нэш звонил.

– Я знаю, – откликнулась я. Он ведь сообщил мне об этом еще до того, как ответить на звонок.

Грэйсон бережно опустил руку мне на плечо. И меня тут же охватила тревога. С какой стати он так со мной церемонится?

– И что хотел Нэш?

– У вашей сестры неприятности.

Глава 43

– Вы же сказали, что решите проблему с Дрейком! – крикнула я в трубку, стиснув ее одной рукой, а другую сжав в кулак. – Причем шутя!

Я позвонила Алисе, как только села в машину. Грэйсон решил ехать со мной и, сев рядом, застегнул ремень безопасности. Но мне сейчас некогда было думать о его присутствии – да и в мыслях было совсем другое. За рулем сидел Орен. Я была сама не своя от ярости.

– Я ее и впрямь решила, – заверила меня Алиса. – И вы, и ваша сестра временно находитесь под действием запретительного судебного приказа. То есть, если Дрейк попытается выйти с вами на контакт или по какой-то причине подойдет к вам ближе чем на тысячу футов, его арестуют.

Я разжала кулак, но расслабить руку с телефоном так и не смогла.

– Тогда что он сейчас делает у ворот Дома Хоторнов?

Дрейк приехал сюда. В Техас. Когда Нэш позвонил Грэйсону, Либби была в доме, в полной безопасности, но Дрейк заваливал ее звонками и сообщениями, требуя встречи с глазу на глаз.

– Я все улажу, Эйвери, – незамедлительно заверила меня Алиса. – У нашей конторы есть свои люди в местной полиции, они умеют не привлекать к себе лишнего внимания.

Сказать по правде, в тот миг лишнее внимание меня нисколько не тревожило. Чего никак не скажешь о судьбе Либби.

– А моя сестра знает об этом «запретительном приказе»? – спросила я.

– Ее подпись есть на документах, – сообщила Алиса. Пожалуй, более уклончивого ответа я за всю жизнь не слышала. – Я все улажу, Эйвери. Главное, вы не высовывайтесь. – Она отключилась, а я устало опустила руку с телефоном на колени.

– Орен, а можно побыстрее?

У Либби была своя команда телохранителей. Дрейк ни за что не причинит ей вреда – во всяком случае, физического.

– Нэш сейчас с вашей сестрой, – впервые за всю нашу поездку подал голос Грэйсон. – Если этот джентльмен попытается тронуть вашу сестру хоть пальцем, уверяю вас, мой брат с удовольствием этот палец оторвет.

Сложно было сказать, о чьем именно пальце идет речь – Дрейка или Либби.

– Никакой Дрейк не джентльмен, – сказала я. – И я переживаю не только о том, что он может на нее напасть. – На самом деле куда больше меня тревожило, что Дрейк будет строить из себя лапочку, что вместо того, чтобы выйти из себя, он очарует Либби нежностью и добротой, и она забудет о бледнеющей гематоме вокруг ее глаза.

– Если желаете, можно убрать его от ворот силой, – предложил Орен. – Вот только журналисты это ни за что не пропустят.

Журналисты? Мой мозг заработал в полную мощность.

– У здания фонда не было ни одного папарацци, – сказала я. Это бросилось мне в глаза сразу же, как мы прибыли на место. – Неужели они все собрались у дома?

Стены, ограждавшие поместье, надежно защищали его от репортеров, но ничто не мешало им совершенно легально толпиться у ворот.

– Будь я человеком азартным, я бы непременно поставил на то, что Дрейк предварительно обзвонил горстку репортеров, дабы обеспечить себе публику, – заметил Орен.

* * *

Обойтись без «лишнего внимания» все-таки не получилось – это стало понятно сразу же, как мы подъехали к дому мимо длинной шеренги репортеров. Впереди, у кованых ворот, я различила силуэт Дрейка. Рядом с ним стояло двое незнакомцев. Даже издалека я заметила на них полицейскую форму.

Обратили на нее внимание и папарацци.

Что там Алиса говорила о том, что ее дружки из полиции умеют действовать незаметно? Я стиснула зубы и представила, что Дрейк сделает с Либби, если в прессе появятся фотографии, на которых его волочат по улице прочь от поместья.

– Остановите машину, – скомандовала я.

Орен повиновался, а потом повернулся ко мне.

– Я настоятельно вам рекомендую остаться в салоне, – сказал он. Но это был вовсе не совет. А приказ.

Я потянулась к ручке двери.

– Эйвери, – рявкнул Орен так, что я невольно замерла. – Если вы собрались наружу, то я выскочу первым.

Я живо вспомнила наш утренний разговор и решила не испытывать судьбу.

Тем временем Грэйсон, сидевший рядом, расстегнул ремень безопасности. Потянулся ко мне, мягко коснулся руки.

– Орен прав. Не стоит вам туда ходить.

Пару мгновений я не могла отвести глаз от его руки, лежавшей на моей, но потом все же подняла глаза.

– А вы бы что сделали на моем месте? – спросила я. – На что бы пошли, чтобы только защитить свою семью?

Этот вопрос поставил его на место – я это сразу почувствовала. Он убрал руку – но до того неспешно, что я почувствовала, как кончики пальцев скользнули по моим костяшкам. Мое дыхание участилось, но я распахнула дверь, стараясь держать себя в руках. Главной сенсацией дня был Дрейк, стоявший у дома Наследницы Хоторна, но это лишь потому, что этой новости не с чем было сравниться. Пока что.

Вскинув голову, я вышла из машины. Посмотрите на меня. Вот она, настоящая сенсация. Я зашагала в сторону дома, спиной к соседней улице. На мне были сапожки на каблуке и школьная юбка-плиссе. Форменный пиджак от быстрой ходьбы плотно прильнул к фигуре, эффектно ее очертив. Новая прическа. Новый макияж. Новая манера держаться.

Я тут истинная сенсация. Сегодня все разговоры будут вовсе не о Дрейке. Это не к нему будут прикованы все взгляды. А ко мне.

– Незапланированная пресс-конференция? – шепотом спросил Орен. – Как ваш телохранитель обязан предупредить, что Алиса вас убьет.

Но пускай с этой проблемой разбирается Эйвери-из-Будущего. Я отбросила назад безупречно уложенный локон и расправила плечи. С каждым шагом рев репортеров, выкрикивающих мое имя, становился все громче.

– Эйвери!

– Эйвери, посмотрите сюда!

– Эйвери, что скажете о сплетнях, в которых…

– Эйвери, улыбочку!

Я стояла прямо перед ними. Все внимание было на мне. Орен вскинул руку, и вся толпа мгновенно затихла.

Скажи что-нибудь. Надо что-то сказать.

– Э-э-э… – Я прочистила горло. – Произошли огромные перемены.

В толпе послышались смешки. Соберись, ты справишься. Стоило мне только мысленно сказать себе об этом, как вселенная отомстила мне за эти слова. За спиной у меня началась потасовка – Дрейк попытался одолеть полицейских. Объективы камер начали потихоньку от меня отворачиваться, беря в фокус происходящее у ворот.

Одной болтовни тут мало. Скажи что-нибудь сенсационное. Заставь себя слушать.

– Я знаю, почему Тобиас Хоторн изменил завещание, – громко сообщила я. Отклик на это известие последовал незамедлительно. И не случайно: как-никак, это и впрямь было событие десятилетия, загадка, ответ на которую все жаждали знать. – Я знаю, почему он выбрал именно меня. – Теперь все до единого взгляды были прикованы ко мне. – Я знаю правду. Одна я – и больше никто, – уверенно, чтобы ни у кого не возникло ни малейших сомнений в правдивости моих слов, солгала я. – Но если кто-нибудь из вас хоть словом обмолвится об этой жалкой пародии на человека, которая стоит у меня за спиной, поверьте, я все свои силы положу на то, чтобы вы никогда в жизни не узнали, как все было на самом деле.

Глава 44

Я осознала всю серьезность своего поступка гораздо позже, уже в Доме Хоторнов. Я сказала журналистам, что у меня есть ответы на их вопросы. Это ведь был вообще мой первый разговор с репортерами, первые реальные кадры с моим участием, и я солгала, не краснея.

Орен прав – Алиса теперь точно меня убьет.

Либби я отыскала на кухне, в окружении капкейков. Их тут были, без преувеличения, сотни. Если даже дома моя сестра была заядлым кондитером и обожала их готовить в качестве извинения, то теперь, когда в ее распоряжении оказалась огромная кухня с трехъярусными духовками, где стряпать можно было прямо-таки в промышленных масштабах, ее было и вовсе не остановить.

– Либби? – осторожно позвала я, подойдя поближе.

– Ну и какие мне дальше готовить? «Красный бархат» или «соленую карамель»? – спросила Либби, держа обеими руками кондитерский мешок. Несколько синих прядок выбились из хвоста и налипли на лоб. В глаза мне она не смотрела.

– Она тут уже несколько часов трудится, – сообщил Нэш. Он стоял, прислонившись к стальному холодильнику, оттянув большими пальцами петли для ремня на своих потертых джинсах. – И все это время у нее не умолкает телефон.

– Нечего обо мне говорить так, будто меня тут и нет, – проворчала Либби, бросив неодобрительный взгляд на Нэша.

– Есть, мэм, – парировал он, неспешно и широко улыбнувшись. Интересно, подумала я, а давно ли он тут с ней стоит – и зачем.

– Дрейка увезли, – сказала я Либби, надеясь, что Нэш уловит в этих словах намек на то, что его помощь нам больше не нужна. – Я обо всем позаботилась.

– Так это я о тебе заботиться должна. – Либби откинула со лба непослушные пряди. – Не надо так на меня смотреть, Эйвери. Будто я вот-вот расплачусь.

– Ну что ты, золотце, не бывать этому, – заверил ее Нэш со своего места у холодильника.

– А ты… – Либби с негодованием посмотрела на него. – Вообще заткнись!

Я в жизни не слышала, чтобы Либби приказывала кому-то заткнуться, но зато в ее тоне не слышалось ни печали, ни боли, и уже не так сложно было поверить, что она и впрямь не станет отвечать на сообщения Дрейка. Мне вспомнились слова Алисы о том, что Нэш Хоторн страдает от комплекса спасителя.

– Уже заткнулся, – сообщил Нэш и, взяв один из капкейков, надкусил его, точно яблоко. – Не знаю, как вы, а я голосую за «красный бархат».

Либби повернулась ко мне.

– Значит, будет «соленая карамель».

Глава 45

Вечером мне позвонила Алиса, чтобы прочесть длинную лекцию о том, что она «не-сможет-нормально-выполнять-свою-работу-если-я-и-дальше-буду-ей-мешать». Я попыталась оправдаться, но мне и слова вставить не дали. Когда она со мной попрощалась – до того сухо, что сразу стало понятно, что продолжение следует, – я уселась за компьютер.

– Ну что, поглядим, насколько все плохо, – сказала я вслух. Оказалось, что «плохо» – это мягко сказано. Заметки обо мне заполонили все до единого новостные сайты.

Наследница Хоторна и ее тайна.

Что скрывает Эйвери Грэмбс?

Я едва узнала себя на снимках папарацци. На них была запечатлена хорошенькая девушка, объятая праведным гневом. Она легко могла бы сойти за человека опасного и высокомерного – точь-в-точь как Хоторны.

Трудно было поверить, что это и впрямь я.

Я ждала сообщения от Макс с расспросами о случившемся; в итоге написала ей сама, но ответа не последовало. Я хотела уже закрыть ноутбук, но помедлила, вспомнив о том, что в разговоре с Макс я упомянула о том, что не смогла разобраться в случившемся с Эмили, потому что это чересчур распространенное имя. Бесполезно было выискивать о ней информацию в Интернете.

Но теперь я знала ее фамилию.

– Эмили Лафлин, – произнесла я. Вбила это имя в строку поиска, потом добавила «школа Хайтс-Кантри-Дэй», чтобы сократить число результатов. Палец замер над клавишей «назад». И все же после долгой паузы я решилась нажать на курок.

И щелкнула по кнопке «ввод».

Это имя упоминалось в некрологе, но больше ничего найти не получилось. Никаких новостных заметок. Никаких статей о таинственной гибели местной любимицы. Ни одного упоминания о Грэйсоне или Джеймсоне Хоторнах.

Под некрологом прикрепили фотографию. На ней Эмили не смеялась, но улыбалась, и я жадно впитала все детали, упущенные до этого. Волосы у нее были длинные, но постриженные лесенкой. Короткие кончики вились в разные стороны, а длинные пряди были прямыми и блестящими. Глаза казались непропорционально огромными. Верхняя губа своей формой напоминала сердечко. И невозможно было не обратить внимания на россыпь веснушек.

Тук. Тук. Тук.

Сердце у меня заколотилось, и я тут же захлопнула ноутбук. Последнее, что мне сейчас нужно, – это чтобы кто-нибудь узнал о том, что я искала в Интернете.

Тук. На этот раз я не просто услышала звук. А включиланастольную лампу, опустила ноги на пол и пошла на него. Когда я поравнялась с камином, у меня не осталось уже никаких сомнений в том, кто же ждет меня по ту сторону.

– А дверьми ты вообще пользоваться умеешь? – поинтересовалась я, впустив Джеймсона в комнату при помощи подсвечника.

Он вскинул бровь и склонил голову набок.

– А что, ты хочешь, чтобы я приходил через дверь?

В моей голове это прозвучало скорее как «ты хочешь, чтобы я вел себя как нормальный человек?». Мне вспомнилось, как мы с ним сидели рядом в машине, летящей по треку, как лезли по скалодрому – и как он поймал мою руку, когда я начала падать.

– Видел твою пресс-конференцию, – сообщил он с таким выражением лица, что мне на мгновение показалось, будто мы играем в шахматы, и он только что сделал ход, который должен бы напугать соперника.

Я поморщилась.

– Пресс-конференцией это трудно назвать, а вот дурацкой идеей – в самый раз.

– Я тебе не рассказывал, – проворковал Джеймсон, остановив на мне – несомненно, намеренно – чересчур пристальный взгляд, – что больше всего на свете обожаю дурацкие идеи?

Когда он только вошел в комнату, в голове у меня мелькнула мысль, будто я сама ухитрилась его приманить, затеяв поиск информации об Эмили, но теперь я поняла всю суть этого полуночного визита. Джеймсон Хоторн стоял у меня в спальне посреди ночи. На мне была только пижама, а его тело опасно клонилось к моему.

Все это наверняка не случайно.

Ты – никакой не игрок, девочка моя. Ты – стеклянная балерина – или нож.

– Что тебе нужно, а, Джеймсон? – спросила я. Тело непреодолимо тянуло к нему. Но разум твердил, что лучше отойти.

– Ты солгала журналистам, – заметил он, не сводя с меня глаз. Он ни разу не моргнул – как, впрочем, и я. – То, что ты им рассказала… это ведь ложь, да?

– Ну разумеется. – Если бы я только знала, почему Тобиас Хоторн оставил свое состояние мне, я не стала бы выискивать ответ на этот вопрос плечом к плечу с Джеймсоном.

А еще у меня не перехватило бы дыхание при виде той карты в фонде.

– Со стороны порой сложно сказать, что у тебя на уме, – заметил Джеймсон. – Открытой книгой тебя не назовешь. – Он остановил взгляд в опасной близости от моих губ. И подался вперед.

Хоторнам вверять свое сердце не стоит.

– Не трогай меня! – велела я, но даже отступив на пару шагов назад, ощутила то же чувство, которое всколыхнулось внутри, когда я невольно коснулась Грэйсона в фонде.

Чувство, испытывать которое я не имела никакого права – во всяком случае, по отношению к ним обоим.

– Наша вчерашняя поездочка не прошла даром, – сообщил Джеймсон. – Лично я развеялся и сумел по-новому взглянуть на ту головоломку. Спроси, к каким выводам я пришел, размышляя о наших средних именах.

– Это ни к чему, – заявила я. – Я тоже обо всем догадалась. Блэквуд. Уэстбрук. Давенпорт. Винчестер. Это не просто имена. Это названия местечек, во всяком случае, первые два. Лес Блэквуд. Ручей Уэстбрук, – проговорила я, стараясь сосредоточиться на загадке, а не на мыслях о том, что комната освещена только ночником, а мы стоим чересчур близко друг к другу. – Насчет остальных двух не уверена, но…

– Но… – Джеймсон улыбнулся, обнажив белые зубы. – Со временем ты во всем разберешься. – Он приблизился к моему уху и прошептал: – Мы разберемся, Наследница.

Нет никакого «мы». О чем вообще речь. Я для тебя – просто инструмент, не более того. Я всерьез в это верила. Верила, но вдруг поймала себя на том, что говорю:

– Не хочешь прогуляться?

Глава 46

Нам предстояла необычная прогулка, и мы оба понимали это.

– Блэквуд огромен. Чтобы что-нибудь там найти, надо четко понимать, что мы вообще ищем, – сказал Джеймсон, подладив свой неспешный и мерный шаг к моему. – С ручьем все проще. Он течет практически через все угодья, но, зная моего деда, готов предположить, что искать надо не в воде. А на мосту – или под ним.

– Что за мост? – спросила я. Краем глаза я уловила какое-то движение. Орен. Он в тени, но неотступно следовал за нами.

– Мост, на котором мой дед сделал предложение бабушке. Находится он неподалеку от Вэйбек-Коттеджа. Когда-то давным-давно это был единственный дом моего дедушки. Но по мере того, как его империя разрасталась, он скупал соседние угодья. И построил Дом Хоторнов. Но про Вэйбек-Коттедж не забывал никогда и содержал его в чистоте и порядке.

– Теперь там живут Лафлины, – проговорила я, вспоминая домик на карте, – Эмили была их внучкой… – мне вдруг стало совестно, что я упомянула ее имя, и все же я внимательно проследила за реакцией Джеймсона. Ты ее любил? Как она погибла? Почему Тея винит в этом твою семью?

Рот Джеймсона перекосился.

– Ксандр упомянул, что ты немного пообщалась с Ребеккой, – наконец проговорил он.

– В школе с ней больше никто не разговаривает, – тихо заметила я.

– Поправка, – возразил Джеймсон. – Это она там ни с кем не разговаривает. Вот уже не первый месяц. – Он немного помолчал. Несколько мгновений слышно было только наши шаги – и ничего больше. – Ребекка всегда была скромницей. Исполнительной и ответственной. Именно от нее родители всегда ждали обдуманных решений.

– Но не от Эмили, – подметила я, чтобы заполнить паузу.

– Эмили… – Когда Джеймсон произнес это имя, что-то в его тоне переменилось. – Эмили больше всего на свете любила веселиться. У нее были проблемы с сердцем – врожденное заболевание. И родители всегда и от всего ее защищали – пожалуй, даже слишком усердно. Когда ей было тринадцать, ей сделали операцию, и после этого она хотела одного – жить.

Не выживать. Не держаться на плаву. А жить. Мне вспомнился ее смех на фотографии – это свободное, беспечное, немного лукавое выражение лица, точно она уже тогда знала, что спустя время мы все будем смотреть на этот снимок. На нее.

А потом на память пришло описание, которое Скай дала Джеймсону: человек, который «вечно чего-нибудь жаждет».

– А с ней ты на машине тоже катался? – спросила я. Если бы эти слова можно было забрать обратно, я бы это сделала, но вопрос, увы, прозвучал – и повис между нами.

– Чего мы с Эмили только не делали, – ответил Джеймсон таким голосом, точно каждое слово давалось ему с невообразимым трудом. – Мы с ней были точно один человек, – сказал он, а потом поправился: – Точнее, мне так казалось.

Я подумала о характеристике, которую брату дал Грэйсон: «Большой охотник до чувств. Боль. Страх. Радость. Не важно». Интересно, что из этого он испытывал рядом с Эмили?

– А что с ней случилось? – спросила я. Поиск в Интернете ответов не принес. Но по рассказу Теи сложилось такое впечатление, что Хоторны замешаны в случившемся, что Эмили погибла из-за того, что часто бывала в их Доме. – Где она жила? В Вэйбек-Коттедже?

Джеймсон пропустил мой второй вопрос мимо ушей и ответил лишь на первый:

– С ней случился Грэйсон.

Стоило мне лишь раз произнести имя Эмили в присутствии Грэйсона, и сразу стало понятно, как важна она была для него. При этом Джеймсон выставил все так, будто это именно он с ней встречался. Чего мы с Эмили только не делали.

– Что это значит – «случился Грэйсон»? – спросила я. И обернулась. Орена видно не было.

– Давай сыграем в игру, – мрачно предложил Джеймсон. Мы пошли в гору, и он заметно прибавил шаг. – Я тебе расскажу три факта о себе: один правдивый и два ложных, а ты попробуешь угадать, где какой.

– А разве обычно делают не наоборот: два правдивых факта и всего одна ложь? – уточнила я. Может, я и пропустила чересчур много вечеринок в своей жизни, но не с луны же свалилась, в конце концов.

– Велика радость – играть по чужим правилам, – парировал Джеймсон. Он посмотрел на меня как человек, ожидающий понимания.

Понимания. От меня.

– Факт первый, – начал он. – Я знал содержание дедушкиного завещания задолго до того, как ты у нас объявилась. Факт второй: это я подослал Грэйсона, чтобы он тебя поторопил.

Мы добрались до вершины холма, и я увидела вдалеке дом – Вэйбек-Коттедж. И мост, отделявший нас от него.

– Факт третий, – объявил Джеймсон и на мгновение замер, будто статуя. – Эмили Лафлин погибла на моих глазах.

Глава 47

Играть в игру Джеймсона я не стала – угадывать, какой из названных им фактов правдив. Но предательский ком, вставший у него в горле, когда он произносил последние слова, говорил сам за себя.

Эмили Лафлин погибла на моих глазах.

По этой фразе невозможно было понять, что же произошло. Она не объясняла значения загадочных слов – «с ней случился Грэйсон».

– Может, лучше на мост переключимся, а, Наследница? – предложил Джеймсон, избавляя меня от необходимости угадывать правильный факт. Кажется, он и не хотел, чтобы я это делала.

Я сосредоточилась на пейзаже, раскинувшемся перед нами. Живописный, ничего не скажешь. Деревья тут росли не так густо и потому не заслоняли лунный свет. Я разглядела арку моста, перекинувшегося через ручей, но самой воды под ним видно не было. Мост был деревянный, с перилами ручной – и, судя по всему, очень тщательной – отделки.

– Твой дедушка сам его построил?

Пускай я ни разу не встречалась с Тобиасом Хоторном, мне вдруг стало казаться, что я его знаю. Он был повсюду – в каждой детали этой головоломки, в доме, во внуках.

– Не знаю, он ли построил этот мост, – сказал Джеймсон, и на его губах заиграла улыбка, которой позавидовал бы и Чеширской кот, а зубы замерцали в лунном свете. – Но если наши догадки верны, то он наверняка что-нибудь в него встроил.

Стоило отдать Джеймсону должное: в искусстве притворства ему не было равных. Он вел себя так, будто я не спрашивала его об Эмили, а он сам не признался в том, что она умерла у него на глазах.

Будто все, что случается после полуночи, навечно остается под покровом мрака.

Он прошелся по мосту. Я последовала его примеру. Мост был старый, немного скрипучий, но прочный, как камень. Дойдя до самого конца, Джеймсон зашагал обратно, раскинув руки в стороны и легонько касаясь перил кончиками пальцев.

– А что мы вообще ищем? Есть идеи? – поинтересовалась я.

– Как только увижу, сразу пойму, – сказал он. С таким же успехом можно было бы сказать: «Как только увижу, дам тебе знать». Он упомянул, что они с Эмили были очень похожи, и я все никак не могла отделаться от чувства, что на моем месте она отказалась бы играть роль молчаливого наблюдателя. С ней Джеймсон не вел бы себя как с безвольным инструментом, обнаруженным в самом начале игры и припасенным на всякий случай до самого ее конца.

Я тоже личность. Я многое могу. Я здесь. И в игре. Я достала телефон из кармана пальто и включила фонарик. Прошлась вдоль моста, внимательно рассматривая перила и выискивая на них надписи или засечки – ничего. Мой взгляд заскользил по шляпкам гвоздей, вбитых в дерево – я пересчитала их, мысленно измерив расстояние между ними.

Закончив осмотр верхней перекладины, я опустилась на корточки и стала изучать балясины. Напротив меня Джеймсон делал то же самое. Все это напоминало танец – странный полуночный парный танец.

Я здесь.

– Как только увижу, сразу пойму, – повторил Джеймсон вслух то ли как мантру, то ли как клятву.

– А может, я буду первой, – выпрямившись, заметила я.

Джеймсон смерил меня взглядом.

– Порой, Наследница, важно посмотреть на проблему под иным углом.

Он подпрыгнул и в мгновение ока очутился на перекладине. Воды под мостом видно не было, но я отчетливо слышала ее плеск. Больше ночную тишину ничего не нарушало – во всяком случае, пока Джеймсон не зашагал вперед.

Я будто снова перенеслась в тот вечер, когда впервые увидела его на ограде балкона.

Мостик совсем не высокий. А ручей наверняка мелкий. Я встала с корточек, направив свет фонаря на Джеймсона. Доска подо мной скрипнула.

– Надо бы глянуть внизу, – предложил Джеймсон. Он забрался на самую дальнюю часть перил и выпрямился, балансируя на краю. – Держи меня за ноги, – велел он, но не успела я толком сообразить, за что именно хвататься и что он вообще задумал, как на ум Джеймсону пришла другая мысль. – Нет. Я слишком тяжелый. Ты меня не удержишь. – Он соскочил с перил. – Давай лучше я тебя подержу.

* * *

Я мало что успела попробовать в своей жизни после маминой смерти. Не было у меня ни первого свидания. Ни первого поцелуя. Ни много чего еще. Но в моих планах точно не значилось никаких акробатических номеров на перилах моста с парнем, который только что признался, что его бывшая девушка погибла у него на глазах, в роли подстраховщика.

Если ты сам с ней встречался, почему сказал, что с ней случился Грэйсон?

– Телефон не урони, – велел Джеймсон. – А я постараюсь не уронить тебя.

Он крепко держал меня за бедра. А я висела лицом, точнее, всей верхней половиной тела, внизу, просунув ноги меж балясин. Если Джеймсон меня не удержит, быть беде.

«Веселый висяк» – мама наверняка окрестила бы эту игру как-нибудь так.

Джеймсон встал поудобнее, чтобы сподручнее было меня держать. Наши колени соприкасались. Он держал меня своими руками. Никогда еще на моей памяти я не чувствовала собственное тело так отчетливо и остро, как теперь.

Не чувствуй. Просто смотри. Я направила луч фонарика на нижнюю часть моста. Джеймсон держал меня крепко.

– Видно что-нибудь?

– Тени, – отозвалась я. – Какие-то водоросли. – Я пошевелилась, немного выгнув спину. Кровь прилила к голове. – С нижней стороны мост обит не теми же досками, что сверху, а другими, – заметила я. – Тут минимум два слоя дерева, – сообщила я и пересчитала дощечки. Двадцать одна. Еще несколько секунд я разглядывала место стыка деревянного настила и берега, а потом крикнула: – Джеймсон, тут ничего особенного. Вытаскивай меня.

* * *

Снизу мост был обит двадцатью одной дощечкой, ровно столько же их было и сверху, если верить подсчетам, которые я тут же произвела. Все совпадало. Ничто не выбивалось из общей картины. Джеймсон расхаживал от края моста до края, а я предпочла спокойно постоять в сторонке.

Точнее, не слишком спокойно, учитывая, что я не сводила с него глаз. Он приковывал к себе взгляд этой своей неописуемой энергией, невообразимой грациозностью.

– Поздно уже, – заметила я, с трудом отведя от него взгляд.

– Ты только заметила, что ли? – спросил Джеймсон. – Если бы тебе было суждено превратиться в тыкву, это давно бы уже случилось, Золушка.

Что ни день, то новое прозвище. Я постаралась не придавать значения – тем более что непонятно было, что он в него вкладывал.

– Нам завтра в школу, – напомнила я.

– Может, и так. – Джеймсон добрался до конца моста, развернулся и зашагал обратно. – А может, и нет. Можно играть по чужим правилам – а можно самому их придумывать. И лично я для себя давно решил, что мне больше по душе, Наследница.

И что было по душе Эмили. Не думать об этом у меня не получалось. Я постаралась сосредоточиться на моменте, на загадке, которую мы пытались разгадать. Мост скрипнул. Джеймсон зашагал дальше. Я прогнала из головы все лишние мысли. Мост скрипнул снова.

– Погоди-ка. – Я склонила голову набок. – А ну-ка стой. – К моему удивлению, Джеймсон повиновался. – А теперь медленно ступай назад, – велела я и прислушалась. Вскоре скрип повторился.

– Скрипит одна и та же доска! – Мы с Джеймсоном пришли к этому выводу одновременно. Он опустился на корточки, чтобы получше ее рассмотреть. Я последовала его примеру. С виду она ничем не отличалась от остальных. Я пробежала по ней пальцами, надеясь что-нибудь нащупать – сама еще не зная что.

Джеймсон делал то же самое. Его ладонь накрыла мою. Постаравшись изгнать из себя все чувства, я ждала, пока он отдернет руку, но этого не случилось. Его пальцы скользнули меж моих и переплелись с ними.

А потом он нажал на доску.

И я тоже.

Дерево вновь скрипнуло. Я наклонилась ниже, но тут Джеймсон начал медленно поворачивать наши ладони.

– Доска движется! – я взглянула на него. – Но совсем чуть-чуть.

– Этого мало. – Он неспешно убрал свою ладонь – теплую и легкую, как перышко, – с моей. – Надо найти замок, который не дает всей доске повернуться, и сдвинуть его.

Наконец, мы нашли на дощечках – на самом стыке с балясинами – маленькие выступы. Джеймсон опустился на корточки у того, что был с левого края. Я же – у правого. Мы одновременно нажали на выступы. Послышался щелчок. Затем мы вернулись на середину доски и снова попробовали ее сдвинуть. На этот раз это оказалось куда легче сделать. Мы вместе повернули ее, пока нижняя сторона не оказалась сверху.

Я посветила на дощечку фонариком. Джеймсон тоже достал телефон и подбавил света. На дереве был выгравирован символ.

– Бесконечность, – проговорил Джеймсон, обводя рисунок кончиком пальца.

Я склонила голову набок и посмотрела на символ более прагматичным взглядом.

– Или восьмерка.

Глава 48

Утро наступило слишком быстро. Громадным усилием воли мне удалось выбраться из постели и одеться. Соблазн не делать сегодня ни макияжа, ни прически был слишком велик, но мне вспомнились слова Ксандра о том, что если сам не расскажешь свою историю, это обязательно сделает кто-нибудь другой.

А мне, после того, что я вчера устроила перед журналистами, нельзя было показывать слабину ни в чем.

Только я закончила наносить на себя, как я сама ее окрестила, «боевую раскраску», как раздался стук в дверь. Я открыла. На пороге стояла девушка, про которую Алиса как-то сказала, что она «из нэшевских». В руках служанка держала поднос с завтраком. После того первого утра в Доме Хоторнов миссис Лафлин еще ни разу не снаряжала ко мне горничных.

Интересно, чем я сегодня заслужила такое внимание.

– У нас в доме по вторникам всегда генеральная уборка, – сообщила девушка, поставив поднос на столик. – Если вы не против, я начну с ванной.

– Хорошо, одну минутку, я полотенце повешу, – сказала я, и она уставилась на меня, точно я пригрозила, что сейчас буду прямо перед ней заниматься йогой в чем мать родила.

– Можете его прямо на полу оставить. Мы все равно все постираем.

Было в этом что-то жутко неправильное.

– Я Эйвери, – представилась я, хотя горничная наверняка и без того прекрасно знала мое имя. – А вас как зовут?

– Мелли, – сухо сообщила та.

– Спасибо вам, Мелли, – сказала я, и девушка изумленно на меня уставилась. – За вашу помощь.

Мне вспомнилось, что Тобиас Хоторн не любил чужаков и старался по возможности не допускать их в дом. И все же каждый вторник тут затевалась масштабная уборка, для которой нужен был большой штат прислуги. Хотя это неудивительно. Странно было то, что уборка происходила лишь раз в неделю, а не каждый день. И все же…

Я поспешила по коридору в комнату к Либби – кроме нее, никто больше не разделил бы моего смущения и озадаченности. Я легонько постучала в дверь на случай, если сестра еще спит – и та слегка приоткрылась, – но этой небольшой щели оказалось достаточно, чтобы я увидела кресло, придвинутое к оттоманке, и мужчину, устроившегося на них.

Длинные ноги Нэша Хоторна, обутые в сапоги, вытянулись по оттоманке. Лицо скрывала ковбойская шляпа. Он крепко спал.

В спальне моей сестры.

Нэш Хоторн спал у моей сестры!

Я невольно ахнула и попятилась. Нэш вздрогнул и заметил меня. Взяв шляпу, он соскочил с кресла и вышел ко мне в коридор.

– Что ты забыл в комнате у Либби?! – спросила я. Конечно, хуже было бы, если бы я застала Нэша в ее постели, и все же. С какой стати старший Хоторн стережет мою сестру?!

– У нее сейчас непростой период, – сообщил мне Нэш с таким видом, будто я без него этого не знаю. Будто не я вчера пошла на отчаянные меры, чтобы только избавиться от Дрейка.

– Либби вовсе не твоя протеже, – процедила я. В действительности я понятия не имела, сколько времени они провели вместе за последние дни. По их разговору на кухне у меня сложилось ощущение, что Нэш раздражает Либби. Либби, которая никогда ни на кого не злится. Либби, лучик солнышка в готическом одеянии.

– Протеже? – переспросил Нэш и нахмурился. – Это что же такое тебе наплела Ли-Ли?

Это прозвище, которое он уже не раз использовал, лишний раз напомнило мне о том, что они с моим юристом были помолвлены. Он бывший парень Алисы. Он «спас» одному богу ведомо сколько девушек, ставших впоследствии работницами Дома Хоторнов. А еще провел ночь в комнате моей сестры.

Добром это точно не кончится. Но не успела я ничего высказать, как из моей комнаты вышла Мелли. За это время она никак не могла успеть убрать ванную, а значит, наверняка услышала нас. Точнее, Нэша.

– Доброе утро, – сказал он ей.

– Доброе утро! – с улыбкой отозвалась она, а потом заметила меня, остановила взгляд на открытой двери в комнату Либби – и улыбка пропала с ее лица.

Глава 49

Орен ждал меня у машины со стаканом кофе в руках. Он ни словом не обмолвился о нашем с Джеймсоном маленьком ночном приключении, а я не стала спрашивать, что он успел заметить. Открыв передо мной дверь автомобиля, Орен склонился ко мне и прошептал:

– Только не говорите, что я вас не предупреждал.

Истинный смысл этих слов дошел до меня только тогда, когда я заметила на переднем сиденье Алису.

– Какая вы сегодня смирная, – заметила она.

По всей видимости, «смирную» в этом контексте надо было понимать как «не настолько безрассудную, чтобы устроить очередной журналистский скандал». Интересно, какими бы словами Алиса описала сцену, увиденную мной в спальне у Либби.

Нет, добром это точно не кончится.

– Надеюсь, у вас нет никаких планов на эти выходные, Эйвери, – сказала Алиса, когда Орен отъехал от дома. – И на следующие.

Сегодня к нам не присоединился ни Джеймсон, ни Ксандр, а это значило, что разрядить обстановку некому. Сама же Алиса явно кипела от гнева.

Мой юрист ведь не вправе сажать меня под домашний арест, так? – пронеслось у меня в голове.

– Вообще, я надеялась подольше вас поберечь от всеобщего внимания, – многозначительно проговорила Алиса, – но раз этот план пошел ко всем чертям, то в эту субботу вы поедете на благотворительный вечер, а в следующее воскресенье – на матч.

– Какой еще матч?

– Национальной футбольной лиги, – сухо пояснила Алиса. – У вас есть своя команда, и она будет играть. Я очень рассчитываю на то, что ваше участие в таких громких общественных мероприятиях подольет масла в огонь сплетен, и все станут обсуждать это, а мы выгадаем время и сможем отложить ваше первое полноценное интервью до той поры, пока вы не научитесь правильно общаться с прессой и не пройдете тренинг.

Я все еще была под впечатлением от новости о футбольном матче, но, услышав про тренинг, ощутила, как от страха к горлу подкатывает ком.

– Неужели мне и впрямь придется…

– Да, – перебила меня Алиса. – Это относится и к балу на этой неделе, и к матчу на следующей, и к тренингу по общению с прессой.

Я не стала ни возмущаться, ни жаловаться. В конце концов, я сама заварила эту кашу, пусть и ради Либби – и хорошо понимала, что рано или поздно наступит час расплаты.

* * *

Стоило мне только приехать в школу, и я сразу почувствовала на себе столько взглядов, что невольно задумалась, а не приснились ли мне первые два дня в Хайтс-Кантри-Дэй. Такого приема я ожидала в свой первый приезд сюда, но никак не сегодня. Как и в первый день, Тея первой проявила инициативу и поспешила ко мне.

– Вот это был номер! – воскликнула она голосом, в котором слышались одновременно и осуждение, и восторг. Сама не знаю почему, но в это мгновение я вспомнила Джеймсона и то, как переплелись наши пальцы тогда, на мосту.

– Ты правда знаешь, почему Тобиас Хоторн переписал все свое имущество на тебя? – спросила Тея. Глаза у нее блестели. – Об этом вся школа говорит!

– Пусть говорят, что хотят, меня это вообще не волнует.

– Вижу, ты меня недолюбливаешь, – заметила Тея. – Не удивлена. Я ведь вся из себя такая воинственная перфекционистка-бисексуалка, которая обожает выигрывать и выглядит вот так. К ненависти мне не привыкать.

Я закатила глаза.

– Нет у меня к тебе никакой ненависти, – сказала я. – Мы слишком мало знакомы для таких сильных чувств.

– Вот и прекрасно, – с самодовольной усмешкой ответила Тея. – Потому что скоро мы будем общаться гораздо чаще. Мои родители уезжают из города, а оставлять меня одну не хотят – считают, что добром это не кончится, так что я буду жить с дядей, который, насколько я понимаю, сейчас вместе с Зарой проживает в Доме Хоторнов. Видимо, не готовы они еще отдать семейное гнездышко самозванке.

Зара вела себя со мной весьма обходительно – во всяком случае, куда любезнее, чем могла бы. Но я и понятия не имела, что она перебралась в поместье. Впрочем, Дом Хоторнов до того огромен, что в него без труда могла бы заселиться целая команда профессиональных бейсболистов – и я бы даже ничего не заметила.

Кстати сказать, своя бейсбольная команда у меня, если я ничего не путаю, тоже есть.

– А почему тебе хочется перебраться в Дом Хоторнов? – спросила я у Теи. В конце концов, это ведь именно она меня предупреждала, что там якобы опасно.

– Вопреки распространенному мнению, я вовсе не всегда делаю что хочу, – сказала Тея и отбросила темную прядь на спину. – К тому же Эмили была моей лучшей подругой. А уж после всего того, что случилось в прошлом году, я могу с уверенностью утверждать, что даже чары братьев Хоторн на меня не действуют.

Глава 50

Когда мне наконец удалось связаться с Макс, настроение у нее было совсем не разговорчивое. Ощущалось, что что-то не так, но я не смогла выяснить, что случилось. С губ подруги не сорвалось ни единого замаскированного ругательства, пока она слушала мой рассказ о переезде Теи в поместье, как не отпустила она и ни одного комментария о внешности братьев Хоторн. Я спросила, все ли в порядке. Макс сказала, что ей пора.

Ксандр, напротив, охотно обсудил со мной приезд Теи.

– Если она и впрямь здесь поселится, – проговорил он в тот день, понизив голос, точно сами стены Дома Хоторнов могли нас подслушивать, – значит, что-то задумала.

– Кто задумал: она сама или твоя тетушка? – многозначительно поинтересовалась я.

Зара, можно сказать, «натравила» на меня Грэйсона в фонде, а теперь вот устроила Тее переезд в поместье. Было ясно одно: она прячет козыри в рукавах, пускай и пока непонятно, какая игра за этим последует.

– Ты права, – признал Ксандр. – Очень сомневаюсь, что Тея добровольно согласилась провести время в кругу нашей семьи. С куда большей охотой она бы скормила мои внутренности стервятникам.

– Твои? – переспросила я. Насколько мне было известно, отношения у Теи и братьев Хоторн не сложились именно из-за Эмили, но я и не думала, что в этой истории замешан кто-то помимо Джеймсона и Грэйсона. – А ты ей что сделал?

– Это история, в которой есть и несчастная любовь, и иллюзия отношений, и трагедии, и страшная кара… и, возможно, стервятники.

Мне вспомнилось, что ответил Ксандр, когда я попросила его рассказать мне о Ребекке Лафлин. Он ни словом не обмолвился о том, что она приходилась Эмили сестрой. Но произнес примерно те же слова, что и сейчас в разговоре о Тее.

Но основательно погрузиться в мысли Ксандр мне не дал, а потащил меня в комнату, которая, по его собственным словам, была четвертой в списке его любимых мест в Доме.

– Если уж решила схлестнуться с Теей один на один, – сказал он, – надо основательно подготовиться.

– Не буду я ни с кем схлестываться! – возмутилась я.

– Так мило, что ты в это веришь, – заметил Ксандр и остановился на углу, где один коридор встречался с другим. Поднял руку и коснулся лепнины под самым потолком – это было не так уж сложно с его-то ростом в шесть футов и три дюйма. Судя по всему, он сдвинул какой-то рычаг, потому что лепнина поддалась, и он снял ее. За ней показалась расщелина. Ксандр сунул в нее руку, и спустя мгновенье часть стены распахнулась вперед, точно дверь.

Нет, я никогда к этому не привыкну.

– Добро пожаловать… в мое логово! – провозгласил Ксандр, явно наслаждаясь этими словами.

Я переступила порог «логова» и увидела… механизм? Хотя точнее было бы назвать его хитроумным прибором. К нему были прикручены десятки рычагов, шестеренок, цепей, множество соединенных друг с другом желобов, несколько ведер, два ленточных конвейера, рогатка, птичья клетка, четыре вертушки и по меньшей мере четыре воздушных шарика.

– Это что, такая навороченная наковальня? – нахмурившись, спросила я и наклонилась, чтобы получше рассмотреть механизм.

– Это машина Руба Голдберга, – с гордостью объявил Ксандр. – Как-то так вышло, что я уже трижды становился чемпионом мира по сооружению механизмов, которые выполняют простейшие операции немыслимо сложным образом. – Он вложил мне в ладонь маленький стеклянный шарик. – Положи его на вертушку.

Я повиновалась. Вертушка закрутилась, воздушный шар тут же надулся, из-за чего накренилось ведро…

Пока все элементы этой чудо-машины поочередно приводили друг друга в движение, я покосилась на младшего Хоторна.

– А как эта штука связана с переездом Теи?

Ксандр упомянул, что к появлению Теи надо основательно подготовиться, а потом привел меня сюда. Это что, какая-то метафора? Предостережение о том, что поступки Зары со стороны могут казаться сложными, однако их цель предельно проста? Значение приезда Теи?

Ксандр искоса взглянул на меня и усмехнулся.

– А кто сказал, что тут есть связь?

Глава 51

Вечером, по случаю приезда Теи, миссис Лафлин приготовила на ужин ростбиф, который буквально таял во рту. А еще божественное картофельное пюре с чесноком. Тушеную спаржу, брокколи, крем-брюле трех видов.

Не знаю, как остальным, а мне было совершенно очевидно, что миссис Лафлин старалась тем самым угодить именно Тее, но не мне.

Стараясь скрыть свое замешательство, дабы не показаться мелочной, я присоединилась к официальному «ужину» в столовой, которую впору было переименовать в банкетный зал. Посреди стоял огромный стол, накрытый на одиннадцать персон. Я мысленно пересчитала собравшихся: четверо братьев Хоторн. Скай. Зара и Константин. Тея. Либби. Прабабушка. И я.

– Тея, как там ваша команда по хоккею на траве? – елейным тоном поинтересовалась Зара.

– В этом сезоне – ни одного поражения! – сообщила Тея и повернулась ко мне. – А ты, Эйвери, уже решила, каким спортом займешься?

Я с трудом подавила смешок.

– Не увлекаюсь спортом.

– В Кантри-Дэй так нельзя, – сообщил Ксандр, прежде чем набить рот мясом. Он закатил глаза от восторга – до того вкусным получился ростбиф. – Занятия спортом – реально существующее требование программы, а не плод очаровательно мстительного воображения Теи.

– Ксандр, – предостерегающе проговорил Нэш.

– Я же сказал «очаровательно мстительного», – невинно парировал Ксандр.

– Родись я мальчишкой, люди бы просто звали меня поехавшей, – заметила Тея, одарив Ксандра очаровательной улыбкой юной кокетки.

– Тея! – окликнул ее Константин и нахмурился.

– Ладно-ладно, я поняла. – Тея промокнула губы салфеткой. – Никакого феминизма за ужином.

На этот раз смешка мне сдержать не удалось. Один-ноль в твою пользу, Тея.

– Тост! – неожиданно объявила Скай, подняв бокал с вином. Судя по тому, что язык едва ее слушался, она уже успела основательно накидаться.

– Скай, золотце, – твердым голосом обратилась к ней прабабушка. – Может, пойдешь немного поспишь, а?

– Тост! – упрямо повторила Скай, не опуская бокала. – За Эйвери.

Наконец-то ей удалось выговорить мое имя. Я напряженно ждала, когда же на меня обрушится нож гильотины, но Скай больше ни слова не сказала. Зара тоже подняла бокал. Ее примеру один за другим последовали все, кто сидел за столом.

Должно быть, все уже поняли: оспаривать завещание нет никакого смысла. Пускай я для семьи и враг, но сейчас все деньги именно у меня в кармане.

Уж не поэтому ли Зара велела Тее переселиться в поместье? Чтобы быть ко мне ближе? Не по этой же причине меня оставили в фонде наедине с Грэйсоном?

– За тебя, Наследница, – прошептал Джеймсон, сидевший по левую руку от меня. Я посмотрела на него. Мы не виделись с прошлой ночи. Я была почти уверена в том, что школу он сегодня прогулял. В голову закралась мысль, что он, наверное, весь день бродил по лесу, выискивая новую подсказку. Без меня.

– За Эмили, – неожиданно добавила Тея, не опуская бокала, и задержала взгляд на Джеймсоне. – Покойся с миром.

Джеймсон со стуком опустил бокал на стол. Резко отодвинул стул от стола. А Грэйсон, сидевший чуть поодаль от него, вцепился в ножку своего фужера так крепко, что костяшки пальцев побелели.

– Теадора! – прошипел Константин.

Тея состроила самое что ни на есть невинное выражение лица и отпила из своего бокала.

– Что?

* * *

Больше всего на свете мне хотелось вскочить со своего места и устремиться за Джеймсоном, но я выждала несколько минут, а потом, извинившись, вышла из комнаты. Впрочем, сидевшие за столом наверняка все равно догадались, куда я на самом деле иду.

В холле я опустила ладонь на панели, которыми была обита стена, и нажала те из них, которые открывали доступ к потайной двери в гардероб. Если уж идти в Блэквуд, сперва надо накинуть пальто. Я нисколько не сомневалась, что Джеймсон направился именно туда.

Не успела я снять с перекладины вешалку, как сзади раздался голос:

– Не стану расспрашивать, что задумал Джеймсон. Да и что у вас на уме – тоже.

Я обернулась к нему.

– Не станете ни о чем расспрашивать, потому что сами уже все знаете, – сказала я, скользнув взглядом по линии его скул, по лукавым серебристым глазам.

– Прошлой ночью я был там же, где и вы. У моста, – поведал Грэйсон. В его голосе слышалась… нет, не грубость – скорее жесткость. – А утром поехал почитать Красное Завещание.

– У меня еще сохранился фильтр, – сказала я, стараясь особо не вдумываться в новость о том, что он видел нас с его братом наедине, на мосту – и рассказал об этом без особого восторга.

Грэйсон пожал плечами под плотной тканью костюма:

– Красный ацетат несложно достать.

Если он прочел Красное Завещание, значит, уже знал о том, что подсказка содержится в их с братьями средних именах. Интересно, навело ли его это на мысли об их отцах. Причинили ли эти мысли ему боль, как это было с Джеймсоном.

– Так, значит, вы были у ручья ночью, – проговорила я, повторяя услышанную новость. Многое ли он видел? Многое ли понял?

И что подумал, когда стал свидетелем того, как мы с Джеймсоном касаемся друг друга?

– Уэстбрук. Давенпорт. Винчестер. Блэквуд, – перечислил Грэйсон и шагнул ко мне. – Это все – фамилии, но еще и географические названия. Когда вы с братом ушли с моста, я нашел на нем подсказку.

Значит, он внимательно за нами следил. И обнаружил то же, что и мы.

– Грэйсон, чего вы хотите?

– Если вы и впрямь девушка неглупая, держитесь подальше от Джеймсона, – тихо предостерег он. – От всей этой игры, – добавил он и опустил взгляд. – От меня. – По его лицу пробежала тень какого-то чувства, но я не успела его распознать – Грэйсон тут же натянул привычную маску. – Тея права, – бросил он, отвернувшись от меня и зашагав прочь. – Наша семья уничтожает все, к чему прикасается.

Глава 52

Я примерно помнила карту и дорогу до Блэквуда. Джеймсона я встретила на самой окраине: он стоял неподвижно, как статуя, точно не в силах пошевелиться. Неожиданно он стряхнул с себя оцепенение и яростно ударил кулаком по стволу ближайшего дерева, обломав кору.

Тея упомянула об Эмили. Одного имени хватило, чтобы привести его в такое состояние.

– Джеймсон! – позвала я. Нас разделяло всего несколько шагов. Он резко обернулся ко мне, и я замерла. В голове пронеслась мысль о том, что мне вообще не стоило сюда идти, что я вовсе не вправе вот так стоять и смотреть, как одного из братьев Хоторн разрывает на части от тоски и боли.

Я не придумала ничего лучше, чем попытаться обратить увиденное в шутку.

– Пока обошлось без сломанных пальцев, а? – беззаботно спросила я. Игра под названием «Сделай вид, что тебе все равно».

Джеймсон охотно мне подыграл. Поднял руки, тихо застонав, когда пришлось разогнуть пальцы.

– Пока все на месте.

Я отвела от него взгляд и осмотрелась. Лес вокруг был до того густым, что если бы деревья не сбросили листву, то никакой свет сюда вообще бы ни за что не пробился.

– А что мы ищем? – спросила я. Хотя, возможно, он вовсе и не считал меня своей напарницей в поисках. Может, никакого «мы» не было и в помине. И все-таки он ответил:

– Принимаются любые версии, Наследница.

Вокруг нас не было ничего, кроме голых кривых ветвей, тянущихся к небу, будто руки скелетов.

– Ты сегодня прогулял школу ради какого-то дела, – заметила я. – Значит, у тебя наверняка есть догадки.

Джеймсон улыбнулся так, точно на его руках вовсе не набухали кровавые капли.

– Четыре средних имени. Четыре географических точки. Четыре подсказки – вероятнее всего, вырезанные в дереве. Если на мосту изображена бесконечность, то искать стоит символы; а если восьмерка – то цифры.

Интересно, вдруг подумалось мне, а каким именно способом он успел «проветрить голову» между нашей ночной вылазкой и сегодняшним походом в лес. Лазал по скалодрому? Покорял трек? Прыгал?

Бродил потайными коридорами вдали от чужих глаз?

– Наследница, а ты знаешь, сколько примерно деревьев умещается на четырех акрах? – беспечно вопросил он. – Двести, если лес здоров.

– А в Блэквуде деревьев сколько? – спросила я, начав движение ему навстречу.

– По меньшей мере вдвое больше.

Чувство было такое, будто мы вновь оказались в библиотеке. Будто я опять держу в руках огромную связку ключей. Должен быть какой-то секрет, который поможет решить задачку скорее, фокус, до которого мы пока не додумались.

– Держи. – Джеймсон поднял что-то с земли, а потом вложил мне в руки моток светящейся клейкой ленты, скользнув кончиками пальцев по моим. – Я помечаю ею деревья, которые уже осмотрел.

Я постаралась сосредоточиться на его словах, а не на прикосновении. Почти получилось.

– Должен быть другой способ, проще, – заметила я, взяв моток ленты поудобнее и снова поймав взгляд Джеймсона.

Его губы изогнулись в ленивой бесшабашной улыбке.

– Есть предложения, Таинственная Незнакомка?

* * *

Но спустя два дня мы по-прежнему работали по «сложной» схеме, и за это время так ничего и не нашли. Но решимость Джеймсона только крепла. Джеймсон Винчестер Хоторн был из тех, кто дойдет до конца, лишь бы только добиться поставленной цели. Трудно было предугадать, что он придумает на этот раз, но временами он так на меня поглядывал, что мне начинало казаться, что в его голове зреют какие-то ценные соображения.

И вот, после очередного такого взгляда, он произнес:

– Не мы одни ищем новую подсказку. – Уже начинало смеркаться, и скоро должно было стемнеть совсем. – Я видел Грэйсона в лесу с картой.

– Тея ходит за мной как приклеенная, – пожаловалась я, отрывая кусочек ленты и напряженно прислушиваясь к лесному затишью. – Сбежать от нее получается только тогда, когда у них с Ксандром завязывается перепалка.

Джеймсон осторожно прошел мимо меня и пометил соседнее дерево.

– Тея по-прежнему на него дуется, и не беспочвенно: уж очень некрасиво они с Ксандром расстались.

– Так они встречались? – Я скользнула к соседнему дереву и ощупала кору. – Тея ведь вам двоюродная сестра, по сути.

– Константин – второй муж Зары. Поженились они недавно, а Ксандр у нас мастак, когда речь о поиске лазеек.

Вся подноготная братьев Хоторн была сложной и запутанной, да и наши с Джеймсоном поиски никак нельзя было назвать легкими. Мы добрались до середины леса, где деревья росли на большем расстоянии друг от друга, и впереди замаячила большая поляна – единственное место во всем Блэквуде, где из-под земли сумела пробиться трава.

Повернувшись к Джеймсону спиной, я приступила к осмотру очередного дерева и начала скользить ладонями по стволу. Едва ли не сразу пальцы нащупали маленькие рытвинки.

– Джеймсон! – позвала я. Темнота еще не успела сгуститься, но света было недостаточно, чтобы рассмотреть мою находку. Джеймсон быстро подошел ко мне и посветил на ствол фонариком. Я медленно провела пальцами по буквам, вырезанным на коре.

ТОБИАС ХОТОРН II

В отличие от того первого символа, который мы нашли, эта надпись была вырезана криво и неаккуратно, явно неумелой рукой. Казалось, буквы высек ребенок.

– Две палочки в конце – это римские цифры, – пояснил Джеймсон. Его голос подрагивал от напряжения. – Тобиас Хоторн Второй.

Тоби, подумала я и услышала треск. За ним последовало оглушительное эхо, а потом мир разлетелся на части. В лицо мне полетели ошметки коры. Меня отбросило назад.

– Ложись! – крикнул Джеймсон.

Но я толком его не слышала. Мозг отказывался понимать, что за звуки я сейчас услышала и что вообще произошло. Из меня льется кровь.

Мне больно.

Джеймсон накинулся на меня и прижал к земле. Следующим, что я почувствовала, была тяжесть его тела, а потом раздался второй выстрел.

Стреляют. В нас стреляют. Грудь прожгло нестерпимой болью. В меня попали.

Послышались торопливые шаги, а потом Орен прокричал:

– На землю!

И, выхватив оружие, закрыл нас собой от стрелка. Прошла секунда, показавшаяся вечностью. Орен кинулся в сторону, откуда доносились выстрелы, но я твердо знала – и сама не понимаю откуда, – что стрелка уже и след простыл.

– Эйвери, как вы? – спросил Орен, вернувшийся к нам. – Джеймсон, она цела?

– У нее кровь идет, – проговорил Джеймсон. Он поднялся и теперь смотрел на меня сверху вниз.

В груди, прямо под ключицами, пульсировала боль.

– И на лице кровь. – Джеймсон мягко коснулся моей кожи. Его пальцы пробежали по скуле, и каждая клеточка точно огнем вспыхнула. Как же больно.

– Меня что, подстрелили дважды? – испуганно спросила я.

– В вас вообще не попали, – сказал Орен, проворно оттеснив от меня Джеймсона, и профессионально быстро ощупал меня, проверяя, нет ли других ранений. Он осторожно потрогал рану под ключицей. – Другая рана неглубокая, так, царапина, нотут осколок вошел глубоко. Оставим его там пока, а потом его вытащат и вас заштопают.

В ушах у меня звенело.

– Заштопают… – повторила я. Ничего другого я сейчас сказать была не в силах.

– Вам повезло, – заверил меня Орен и, распрямившись, методично ощупал дерево, в которое угодила пуля. – Пара дюймов вправо – и нам пришлось бы извлекать не кусочек коры, а пулю. – Мой телохранитель скользнул от дерева, изуродованного стрелком, к соседнему. Плавным движением выхватил нож и вонзил его в ствол.

Я не сразу поняла, что он достает пулю.

– Как бы там ни было, стрелок уже успел уйти далеко, – произнес он, заворачивая свою находку в носовой платок. – Но зато мы сможем разобраться вот с этим.

Под этим он, должно быть, имел в виду пулю. Кто-то только что стрелял в нас. В меня. Мозг только-только начал осознавать происходящее. Целились вовсе не в Джеймсона.

– Так что произошло? – спросил Джеймсон. Впервые в его голосе не было и капли игривости. Напротив, он производил впечатление человека, чье сердце колотится так же быстро и испуганно, как мое.

– Произошло вот что, – ответил Орен, устремив взгляд вдаль. – Кто-то увидел тут вас двоих, решил, что вы – легкая мишень, и нажал на курок. Дважды.

Глава 53

В меня стреляли… Эта мысль… потрясала – не самое точное слово. Во рту пересохло. Сердце колотилось чересчур быстро. Тело охватила боль, но она была какая-то смазанная, будто пульсирующая где-то вдалеке.

Шок.

– Вышлите группу в северо-восточный сектор, – скомандовал Орен в телефон. Я постаралась сосредоточиться на его словах, но оказалось, что я даже на собственной руке сосредоточиться не в силах. – Тут стрелок. Наверняка он уже покинул территорию, но на всякий случай лес надо прочесать. Прихватите аптечку.

Орен положил трубку и посмотрел на нас с Джеймсоном.

– Идите за мной. Подождем подкрепление в более безопасном месте. – Он отвел нас к южной границе леса, где деревья росли куда гуще.

Подкрепление не заставило себя долго ждать. Помощников было двое, и прибыли они на вездеходах. Двое мужчин, два вездехода. Как только они затормозили, Орен сообщил им все координаты: где именно мы находились, когда в нас стреляли, с какой стороны летели пули, по какой траектории.

Охранники выслушали его молча. С вездеходов они так и не слезали. Орен сел в тот, где было целых четыре пассажирских места, и дождался, пока мы с Джеймсоном не последуем его примеру.

– И куда вы теперь, обратно в Дом? – спросил один из охранников.

Орен поднял взгляд на своего подчиненного.

– В коттедж.

* * *

Только на полпути к Вэйбек-Коттеджу мой мозг снова включился в работу. Грудь болела. Мне сделали компресс, но рану Орен пока не обработал. Его первейшей задачей было доставить нас в безопасное место. В Вэйбек-Коттедж. А вовсе не в Дом Хоторнов. Справедливости ради, коттедж и впрямь был ближе, но я никак не могла отделаться от ощущения, что тем самым Орен пытался намекнуть подчиненным о том, что не доверяет обитателям Дома.

А ведь именно он уверял меня, что в поместье мне ничего не грозит. Что семейство Хоторнов не причинит мне зла. Да, вся территория поместья, включая лес, обнесена высоким ограждением. Без тщательнейшего досмотра попасть сюда не мог никто.

Орен считает, что на нас напал кто-то из своих. С нелегким чувством я прокрутила в голове список подозреваемых. Хоторны – и обслуга.

* * *

Чего ждать от поездки в коттедж – я не знала. До этого я не так уж и много общалась с четой Лафлин, но по их поведению у меня сложилось впечатление, что они не особо рады моему появлению в Доме. Насколько они верны семейству Хоторнов? Мне вспомнились слова Алисы о том, что люди Нэша готовы за него погибнуть.

А убить?

Когда мы прибыли на место, миссис Лафлин была дома. Значит, стреляла точно не она, подумала я. Иначе ни за что не успела бы сюда вернуться. Так ведь?

Она окинула нас – Орена, Джеймсона и меня – взглядом и сразу же пригласила внутрь. И если то, что прямо на ее кухонном столе штопали человека, и было для нее в новинку, она не подала вида. С одной стороны, такая сдержанность успокаивала, но с другой – вызывала подозрения.

– Пойду чаю вам сделаю, – сказала миссис Лафлин. Сердце у меня заколотилось – интересно, подумала я, а не опасно ли пить то, что она приготовит?

– Ничего, что я тут медиком заделался? – спросил Орен, помогая мне удобнее сесть на стул. – Уверен, Алиса без труда подыщет вам потом какого-нибудь именитого пластического хирурга.

Его слова меня, прямо скажем, не утешили. Все так уверенно твердили мне о том, что смерти от топора мне не видать, что я и сама утратила бдительность. Я старательно отогнала мысль о том, что людей убивали и за меньшее, тогда как у меня на руках – огромное состояние. При этом я спокойно подпустила к себе всех братьев Хоторн…

Ксандр не мог этого сделать. Я изо всех сил старалась успокоиться, но тщетно. Джеймсон был со мной рядом, так что он тоже вне подозрений. Нэшу деньги не нужны, а Грэйсон не стал бы…

Нет, точно не стал бы.

– Эйвери? – позвал Орен. В его низком голосе слышались нотки тревоги.

Я пыталась унять исступленный бег мыслей. Мне стало плохо – физически. Хватит паниковать. У меня под кожей застрял кусочек дерева. Куда лучше будет без него. Надо собраться.

– Делайте все, что понадобится, лишь бы кровотечение остановилось, – сказала я Орену. Голос подрагивал, но едва заметно.

Доставать кусочек коры оказалось очень больно. Но когда рану стали обеззараживать, боль усилилась в разы. В аптечке нашлась ампула с местным обезболивающим, но никаких анестетиков бы не хватило, чтобы отвлечь мой мозг от иглы, которой Орен начал сшивать кожу.

Сосредоточься на ней. Пускай болит. Спустя мгновение я отвела взгляд от Орена и заметила миссис Лафлин. Прежде чем поставить передо мной чай, она щедро сдобрила его виски.

– Готово, – сообщил Орен и кивнул на чашку. – Выпейте.

Он привез меня именно сюда, потому что Лафлинам доверял куда больше, чем Хоторнам. И считал, что, если выпить этот самый чай, со мной ничего не случится. Но ведь он и прежде много в чем меня уверял.

В меня стреляли. Меня хотели убить. Я чудом не погибла. Руки у меня затряслись. Орен сжал мои ладони, чтобы меня успокоить. Кинув на меня понимающий взгляд, он взял чашку с чаем, предназначавшуюся мне, поднес к губам и сделал глоток.

Чай не отравлен. Он специально его попробовал, чтобы доказать мне это. Начиная уже сомневаться в том, что когда-нибудь смогу выйти из нынешнего взвинченного состояния, я силой заставила себя сделать глоток. Чай обжег мне горло. Виски оказался чересчур крепким.

По всему телу разлился жар.

Миссис Лафлин посмотрела на меня чуть ли не с материнской нежностью, а потом устремила встревоженный взгляд на Орена.

– Мистер Лафлин непременно захочет узнать, что случилось, – заявила она, точно ей самой было нисколько не любопытно, как я вдруг оказалась на ее кухонном столе, да еще вся в крови. – А еще надо обязательно стереть бедняжке кровь с лица! – Она наградила меня сочувственным взглядом и цокнула языком.

До этого я была для нее чужой. А теперь она обеспокоенно кудахтала надо мной, точно квочка. Подумать только – всего несколько пуль, и такие перемены.

– А где мистер Лафлин? – спросил Орен. Тон у него был будничный, но я уловила подтекст вопроса. Мистера Лафлина нет дома. Хорошо ли он стреляет? Смог бы…

И тут, будто по волшебству, на пороге появился мистер Лафлин. Входная дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Ботинки у него были перепачканы грязью.

Из леса?

– У нас тут происшествие, – спокойно сообщила мужу миссис Лафлин.

Мистер Лафлин обвел взглядом гостей – Орена, Джеймсона, меня – именно в этом порядке, точно таком же, как и его супруга, когда мы только приехали, – и плеснул себе виски в стакан.

– Что с протоколами безопасности? – мрачно спросил он у Орена.

Тот коротко кивнул:

– Соблюдены.

Мистер Лафлин посмотрел на жену.

– А Ребекка где? – спросил он.

Джеймсон поднял взгляд от своей чашки с чаем.

– Ребекка тоже здесь?

– Ну да. Она славная девчушка, – отозвался мистер Лафлин. – Навещает своих стариков, как и положено.

И где же она сейчас? – подумала я.

Миссис Лафлин положила руку мне на плечо.

– Давай я тебе покажу, где у нас ванная, деточка, – тихо сказала она. – А то ты, наверное, хочешь привести себя в порядок.

Глава 54

Дверь, на которую мне указала миссис Лафлин, вела не совсем в ванную. За ней обнаружилась спальня, где стояли две двуспальные кровати и почти не было другой мебели. Стены были выкрашены в сиреневый, а постели были убраны стегаными одеялами лавандовых и фиолетовых оттенков.

При спальне была ванная комната, и дверь, ведущая в нее, была слегка приоткрыта.

Я направилась к ней, до того напряженно прислушиваясь к каждому шороху, что, казалось, без труда уловила бы звон булавки, упавшей в миле от меня. Тут никого нет. Я в безопасности. Все хорошо. Все в порядке.

В ванной я первым делом заглянула за шторку. Тут никого нет, повторила я себе. Все хорошо. Я с трудом достала из кармана мобильник и набрала номер Макс. Мне как никогда нужно было, чтобы она ответила. Чтобы не оставляла меня наедине со случившимся. Но в трубке прозвучал сигнал автоответчика.

Я перезвонила ей семь раз, но она так и не взяла трубку.

Может, не могла. А может, не хотела. Думать об этом было так же больно, как взглянуть в зеркало и увидеть в нем собственное лицо, перепачканное кровью и грязью. Я уставилась на себя.

В ушах звучало эхо выстрелов.

Стоп. Надо смыть грязь – с рук, с лица, оттереть грудь от кровавых разводов. Включи воду, строго приказала я себе. Возьми мочалку. Собрав всю волю в кулак, я попыталась сделать хотя бы одно движение.

Но не смогла.

Вдруг передо мной возникли чьи-то руки. Они-то и открыли кран. Наверное, другой на моем месте подскочил бы от неожиданности. Поддался бы панике. Но я, и сама не зная почему, обмякла в руках человека, подошедшего сзади.

– Все хорошо, Наследница, – тихо проговорил Джеймсон. – Я тебя держу.

Я и не слышала, как он вошел. Трудно было сказать, сколько я вот так простояла перед зеркалом в полном оцепенении.

Джеймсон потянулся к сиреневой мочалке и подержал ее под струей воды.

– Я справлюсь, – упрямо сказала я – пожалуй, больше себе, чем Джеймсону.

Он поднес мочалку к моему лицу.

– Совсем врать не умеешь.

Он бережно провел влажной тканью по моей щеке и спустился к порезу. Я судорожно вздохнула. Джеймсон промыл и выжал мочалку, и по раковине побежали бурые ручейки – кровь, смешанная с грязью. Затем он снова поднял мочалку и провел ею по коже.

И опять.

И опять.

Он вымыл мое лицо, а потом взял за руки и подставил их под струю воды, смывая своими пальцами грязь с моих. Кожа отзывалась на его прикосновения. Впервые за все время мне не хотелось отстраняться. Джеймсон был удивительно бережен. И вел себя вовсе не так, будто все это – и я в том числе – для него лишь игра.

Он снова промыл мочалку и скользнул ею от шеи до плеча, а потом обработал ключицы и кожу вокруг. Вода была теплой. Я подалась вперед, отзываясь на его прикосновения. Нет, это отвратительная идея. Я это понимала. Всегда. И все же позволила себе насладиться нежностью его рук.

– Мне уже чуть лучше, – сказала я, почти поверив в это сама.

– Не «чуть», а «гораздо».

Я закрыла глаза. Он был со мной в лесу. Я вдруг живо ощутила на себе вес его тела, закрывшего меня от пуль. Он хотел меня защитить. Мне нужна защита. Нужно хоть что-то.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Сосредоточила на нем все свои мысли. Вспомнила о поездке на скорости двести миль в час, о подъеме на отвесную стену, о нашей первой встрече, когда он ходил по перилам балкона. Так ли уж плохо быть «охотником до чувств»? Так ли уж стыдно стремиться к тому, чтобы чувствовать в этой жизни не только боль?

Все порой ошибаются, Наследница.

Внутри у меня словно что-то надломилось. Я нежно прижала его к стене. Мне это нужно. Его глаза – эти зеленые омуты – смотрели прямо на меня. И ему тоже нужно.

– Да? – хриплым голосом спросила его я.

– Да, Наследница.

Я коснулась его губ своими. Он ответил на мой поцелуй – сперва с нежностью, а потом от нее не осталось и следа. Может, во всем стоит винить потрясение шока, но пока я гладила его по голове, нырнув пальцами в волосы, пока он, взявшись за хвост у меня на затылке, запрокинул мне голову, перед глазами у меня пронеслась, наверное, тысяча его обличий. Вот он балансирует на перилах балкона. А вот он стоит, обнаженный по пояс, в лучах солнца в солярии. Улыбается. Усмехается. Наши пальцы переплетаются на мосту. Он защищает меня от пуль, накрыв своим телом в лесу. Ведет мочалкой по моей шее…

Его поцелуи обжигали, точно пламя. Он уже не был бережен и ласков, как в минуты, когда смывал с меня кровь и грязь. Но мне и ни к чему была нежность. Я ровно этого и хотела.

Может, и я могу ему дать то, чего ему не хватает. Может, не такая уж это и плохая идея. Может, все сложности стоят того.

Он прервал поцелуй и отстранился – но только слегка, на какой-то дюйм.

– А я ведь сразу понял, что ты особенная.

Я чувствовала на лице его дыхание. Пропускала через себя каждое его слово. Сама я никогда себя особенной не считала. Шутка ли: столько лет быть для всех невидимкой. Пустым местом. Даже когда я стала мировой сенсацией, меня все равно не оставляло чувство, что на саму меня – на меня настоящую – никто внимания не обращает.

– Мы уже совсем близко, – тихо проговорил Джеймсон. – Я это чувствую. – В его голосе пульсировала энергия – ослепительная, как яркий неоновый свет. – Кто-то явно очень не хотел, чтобы мы рассматривали то дерево.

Что?

Он потянулся ко мне, чтобы поцеловать, и я со сжавшимся сердцем отвела голову в сторону. А я уж себе напридумывала… Сама не знаю что. Например, что когда он мне говорил, будто я – особенная, то имел в виду вовсе не деньги – и не загадку.

– Думаешь, в нас стреляли из-за дерева? – спросила я. Слова встали в горле комом. – А вовсе не, скажем, из-за несметных богатств, которые я унаследовала и которые охотно прибрали бы к рукам твои родственники? Или еще по какой-нибудь из миллиарда причин для ненависти, живущей в сердцах людей по фамилии Хоторн.

– Не думай об этом, – прошептал Джеймсон, обхватив ладонями мое лицо. – Лучше подумай об имени Тоби, вырезанном на дереве. О знаке бесконечность, оставленном на мосту. – Он придвинулся так близко, что я снова чувствовала его дыхание. – Что, если это все – указания на то, что мой дядя на самом деле жив?

Неужели только об этом он и думал, когда в нас стреляли? Или на кухне, когда Орен латал иглой мою рану? Или когда касался губами моих? Ведь единственное, что его вообще заботит, – это разгадка тайны…

Ты – никакой не игрок, девочка моя. Ты – стеклянная балерина – или нож.

– Ты себя вообще слышишь? – спросила я. Грудь сдавило – пожалуй, даже сильнее, чем тогда, в лесу, в самой гуще тревожных событий. Реакция Джеймсона не должна была меня удивить, так почему же мне теперь так больно?

Почему я ему позволяю причинять мне боль?

– Орен только что достал кусочек дерева у меня из-под кожи, – сказала я, понизив голос. – Если бы обстоятельства сложились чуточку иначе, на месте щепки могла бы оказаться пуля. – Я выдержала короткую паузу, давая Джеймсону возможность ответить. Он промолчал. – Что будет с деньгами, если я умру до того, как завещание будет одобрено судом? – тихо спросила я. Алиса мне рассказывала, что Хоторнам такой расклад выгоды не принесет, но сами-то они об этом знают? – Что будет, если стрелок, кем бы он ни был, спугнет меня, и я съеду из поместья, не прожив тут положенный год? – Знают ли Хоторны, что в этом случае все деньги пойдут на благотворительность? – Не все в этой жизни игра, Джеймсон.

В его глазах замерцало какое-то чувство. Он зажмурился – но только на секунду – а потом подался вперед. Наши губы вновь оказались до опасного близко.

– В том-то все и дело, Наследница. Если Эмили чему меня и научила, так это тому, что все в этой жизни игра. Даже это. Особенно это.

Глава 55

Джеймсон ушел, а я не стала его догонять.

Тея права, – прошептал Грэйсон где-то на самых задворках моего разума. – Наша семья уничтожает все, к чему прикасается. Я проглотила подступившие к горлу слезы. Да, пускай в меня стреляли, пускай я ранена, пускай меня целовали – но я не уничтожена.

– Я сильнее этого, – сказала я своему отражению в зеркале. Если когда-нибудь придется выбирать между страхом, болью и злостью, я уже твердо знаю, что предпочту.

Я попробовала еще раз дозвониться до Макс, а потом написала: «Меня пытались убить, а еще я поцеловалась с Джеймсоном Хоторном».

Если она и на это не отреагирует, то и не знаю, что делать.

Я вернулась в спальню. Хотя я уже успела слегка успокоиться, я по-прежнему высматривала потенциальные угрозы и вскоре заметила одну: она стояла на пороге и звали ее Ребекка Лафлин. Лицо у нее было бледнее обычного, волосы – красные, будто кровь. Взгляд потрясенный.

Неужели она подслушала наш с Джеймсоном разговор? Или, может, бабушка с дедушкой рассказали ей о стрелке? Я терялась в догадках. На ней были крепкие походные ботинки и камуфляжные штаны – и то и другое основательно забрызгано грязью. Глядя на нее, я думала лишь об одном: если Эмили была хоть вполовину так же красива, как ее сестра, то вовсе не удивительно, что Джеймсон, глядя на меня, продолжал думать исключительно о дедушкиной головоломке.

Все в этой жизни игра. Даже это. Особенно это.

– Бабушка попросила меня тебя проведать, – тихим, нерешительным голосом сообщила Ребекка.

– Я в порядке, – ответила я, искренне желая, чтобы это и впрямь было так. Надо прийти в себя.

– Ба сказала, что тебя застрелили, – уточнила Ребекка, так и оставшись на пороге, будто ей страшно было ко мне приближаться.

– Подстрелили, – поправила ее я.

– Очень рада, – сказала Ребекка, а потом, видимо, ужаснувшись своим словам, поспешно уточнила: – Рада, что тебя всего лишь подстрелили. Лучше же быть подстреленной, чем застреленной, правда? – Ее взгляд нервно заметался между кроватями, укрытыми сиреневыми одеялами. – Эмили на это сказала бы, что нечего тут усложнять – можно всем говорить, что тебя застрелили, – продолжила Ребекка куда более уверенным тоном – своими собственными мыслями она делилась с большей робостью. – В конце концов, пуля – была. Рана – есть. Эмили бы заявила, что ты имеешь полное право устроить из этого драму.

А заодно и смотреть на каждого с подозрением. Стать строже в суждениях под действием адреналина. А может, даже сделаться решительнее в расспросах.

– Так вы с Эмили жили в этой комнате? – спросила я. Хотя ответ был очевиден, стоило только взглянуть на кровати. Когда Ребекка и Эмили приходили к дедушке с бабушкой в гости, они ночевали в этой комнате.

– А кто из вас любил фиолетовый в детстве – ты или сестра?

– Сестра, – ответила Ребекка и едва заметно пожала плечами. – Но она и мне вечно твердила, что это и мой любимый цвет тоже.

А на той фотографии, которую я украдкой увидела, Эмили стояла в самом центре и смотрела в объектив, тогда как Ребекка оставалась на заднем плане и глядела в сторону.

– Я должна тебя кое о чем предупредить, – сказала Ребекка и, не глядя на меня, направилась к одной из кроватей.

– О чем же? – спросила я, мельком подумав о грязи на ее ботинках и о том, что в момент выстрела она была на территории поместья, но не в доме бабушки с дедушкой.

То, что она не внушает чувства опасности, вовсе не значит, что с ней безопасно.

Но когда Ребекка снова заговорила, речь пошла вовсе не о стрельбе.

– Пожалуй, стоит рассказать тебе, каким чудесным человеком была моя сестра, – произнесла она с таким видом, будто вовсе не меняла темы, а обещанное предупреждение было связано именно с Эмили. – Она и впрямь была милой, но только когда сама этого хотела. Ее улыбка была заразительной. Про смех вообще молчу, а когда она называла какую-нибудь затею прекрасной, люди ей верили. Почти всегда она была добра ко мне. – Ребекка встретила мой взгляд. – Но вот мальчишкам с ней не очень повезло.

Мальчишкам. Во множественном числе.

– А что между ними произошло? – спросила я. Наверное, сейчас надо было в первую очередь думать о том, кто же в меня стрелял, но я все же не могла забыть, как Джеймсон, прежде чем оставить меня в ванной одну, упомянул Эмили.

– Эмили выбирать не любила, – сказала Ребекка, явно осторожничая в выражениях. – Ей нужно было все и сразу, не то что мне, человеку, который вообще редко чего-нибудь хотел. А в тот единственный раз, когда и у меня пробудилось желание… – Она тряхнула головой и осеклась. – Ее счастье было для меня важнее всего. С самого детства родители твердили мне, что Эмили больна, а я – здорова, а значит, я должна делать все, что в моих силах, чтобы она улыбалась.

– А мальчишки?

– С ними она тоже улыбалась.

Я догадалась, о чем умолчала Ребекка. Точнее, какой подтекст был у сказанного. Эмили выбирать не любила.

– Она встречалась и с тем и с другим? – проговорила я, стараясь уложить в голове этот факт. – А они знали об этом?

– Сперва – нет, – прошептала Ребекка, будто боясь, что сестра может подслушать наш разговор.

– А что было, когда Грэйсон с Джеймсоном узнали, что она встречается с ними обоими?

– Сразу видно, что ты не была знакома с Эмили, – сказала Ребекка. – Она не хотела выбирать, а они – не желали ее отпускать. И потому она затеяла, скажем так, соревнование. Небольшую игру.

И погибла.

– Как умерла Эмили? – спросила я, не желая упускать момента. Как знать, может, ни Ребекка, ни парни больше не захотят делиться со мной откровениями.

Ребекка смотрела на меня невидящим взглядом. Казалось, мыслями она где-то очень далеко.

– Грэйсон сказал, сердце не выдержало, – прошептала она.

Грэйсон. Я пока не могла ни о чем думать. Только когда Ребекка ушла из комнаты, я вдруг поняла, что обещанного предупреждения от нее так и не услышала.

Глава 56

Через три часа Орен с другими охранниками сопроводили меня в Дом Хоторнов. Я ехала на вездеходе в окружении сразу троих телохранителей.

Говорил один Орен:

– Благодаря комплексной системе видеонаблюдения моя команда смогла отследить и проверить местоположение и алиби всех членов семьи Хоторн, а также мисс Теи Каллигарис.

У них у всех алиби. И у Грэйсона тоже. Меня накрыло волной облегчения, но спустя мгновение в груди защемило.

– А Константин? – спросила я. В теории ведь он никакой не Хоторн.

– Вне подозрений, – заявил Орен. – Во всяком случае, сам он в вас не стрелял.

Сам. Значение этого короткого слова потрясло меня.

– Но ведь он мог нанять стрелка? – Да и все они могли! В памяти зазвучали слова Грэйсона о том, что всегда найдутся люди, готовые из кожи вон вылезть, чтобы только угодить кому-нибудь из Хоторнов.

– У меня есть на примете один неплохой судмедэксперт, – спокойно сообщил Орен. – Он работает в связке с не менее опытным хакером. Вместе они досконально изучат банковские выписки и данные от оператора сотовой связи. А мы пока проверим персонал.

Я сглотнула. А ведь я с большинством работников никогда даже не виделась. И не знала, сколько вообще их в доме, у кого из них была возможность в меня выстрелить – или мотив.

– Весь персонал? – спросила я Орена. – Даже Лафлинов? – Они были очень со мной любезны, когда я вышла из спальни после того, как привела себя в порядок, но сейчас не время было доверять интуиции – ни своей, ни ореновской.

– Они тоже вне подозрений, – заявил Орен. – На момент выстрела мистер Лафлин был в Доме, а миссис Лафлин – в коттедже, что подтверждается записями с камер.

– А Ребекка? – уточнила я. Она покинула территорию поместья сразу же после нашего разговора.

По лицу Орена я видела, что он хочет заверить меня, будто Ребекки бояться не нужно, но он не стал этого делать.

– Мы все тщательнейшим образом проверим, – пообещал он. – Но я точно знаю, что внучки Лафлинов стрелять никогда не учились. Мистеру Лафлину даже запрещалось держать дома оружие во время их визитов.

– А кто еще сегодня приезжал в поместье?

– Уборщик бассейна, звукотехник, который что-то там налаживал в театре, массажист и горничная.

Я мысленно повторила этот список, чтобы лучше запомнить, и во рту пересохло.

– А как зовут эту горничную?

– Мелисса Винсент.

Сперва имя показалось мне незнакомым – но совсем ненадолго.

– Мелли?

Орен удивленно посмотрел на меня.

– Вы знакомы?

Я вспомнила, как она застала Нэша у порога комнаты Либби.

– Ни о чем не хотите мне рассказать? – спросил Орен – и по его тону я поняла, что выбора у меня нет. Я пересказала ему слова Алисы о Мелли и Нэше, описала, что сама я видела в комнате сестры и чему стала свидетелем Мелли. Тем временем мы подъехали к Дому Хоторнов, и я увидела Алису.

– Это единственный человек, кого я разрешил пустить на территорию, – заверил меня Орен. – И, сдается мне, в обозримом будущем этот расклад не изменится.

Наверное, мне стоило бы обрадоваться этой новости, вот только мне было совсем не до того.

– Как она? – спросила Алиса у Орена, когда мы слезли с вездехода.

– Злая как собака, – ответила я, не успел мой телохранитель и слова сказать. – А еще напугана. И все болит, – уточнила я. При взгляде на Алису и Орена меня вдруг точно прорвало, и я, не сдержавшись, выпалила: – Вы же оба меня уверяли, что ничего не случится! Клялись, что я в безопасности! Чуть ли не дурочкой называли за то, что я рассуждаю об убийствах!

– Чисто технически вы тогда рассуждали именно об убийствах топором, – уточнила Алиса. – Кроме того, – продолжила она, стиснув зубы, – если говорить юридическим языком, есть основания полагать, что имел место недосмотр.

– Какой еще недосмотр?! Вы же мне говорили, что, если я умру, Хоторны ни гроша не получат!

– Я и сейчас это утверждаю, – сочувственно проговорила Алиса. – Однако… – признание собственной вины явно было для нее недопустимо, – помимо этого я говорила вам, что если вы умрете до вступления завещания в законную силу, вы все равно сможете унаследовать обещанное состояние посмертно. Как правило, так и происходит.

– Как правило, – повторила я. Если я что и усвоила за последнюю неделю, так это то, что Тобиас Хоторн – да и его наследники – правила не слишком-то жаловали.

– Однако, – натянутым тоном продолжала Алиса, – по техасским законам человек, находящийся при смерти, вправе внести в завещание подпункт, в котором уточняется, что наследники должны пережить его на определенное время, чтобы сделаться хозяевами его состояния.

Я не раз перечитала завещание.

– Уверена, я бы запомнила, если бы там хоть что-то говорилось о том, сколько времени я обязана избегать смерти, чтобы унаследовать богатства. Единственное условие…

– Состояло в том, что вы должны прожить в Доме Хоторнов год, – закончила за меня Алиса. – Что, говоря откровенно, никак не получится исполнить, если вас убьют.

Так, а в чем тогда «недосмотр»? В том, что я не смогу жить в Доме Хоторнов, если меня убьют?

– Но если я умру… – я сглотнула и облизнула пересохшие губы. – Деньги пойдут на благотворительность?

– Возможно. Но не исключено, что ваши наследники смогут оспорить этот пункт на основании намерений мистера Хоторна.

– Нет у меня никаких наследников, – возразила я. – Даже своего завещания нет.

– Для того чтобы появились наследники, вовсе не обязательно писать завещание, – возразила Алиса и посмотрела на Орена. – А сестра вне подозрений?

– Либби? – не веря своим ушам, переспросила я. Как им вообще в голову пришло ее заподозрить?

– Да, – подтвердил Орен. – Во время стрельбы она была с Нэшем.

С таким же успехом можно было метнуть в Алису гранатой. Эффект был бы тот же.

И все же спустя пару мгновений Алиса взяла себя в руки и посмотрела на меня.

– Пока вам не исполнится восемнадцать, вы не имеете законного права подписывать завещание. То же относится и к документам, связанным с деятельностью фонда. И это – еще один недосмотр с моей стороны. Изначально меня занимали исключительно вопросы наследования имущества, но дело все в том, что если вы не сможете или не захотите исполнить роль главы фонда, он перейдет… – она тяжело вздохнула, – парням.

То есть, если я умру, фонд – вместе со всеми деньгами, властью, безграничным потенциалом – достанется внукам Тобиаса Хоторна. Сто миллионов долларов в год – неплохая раздача. На эти деньги можно много чего себе позволить.

– А кто еще знает об этих нюансах, связанных с фондом? – с непоколебимой серьезностью спросил Орен.

– Разумеется, Зара и Константин, – сообщила Алиса.

– Грэйсон, – добавила я хриплым голосом, поморщившись от боли. Я достаточно хорошо знала Грэйсона, чтобы понимать: он наверняка предпочтет изучить все документы фонда лично. Но он ни за что не причинил бы мне боль. В это хотелось верить. Его задача – спугнуть меня, но не более того.

– А сколько нужно времени, чтобы подготовить документ, по условиям которого управление фондом в случае смерти Эйвери перейдет к ее сестре? – спросил Орен. Такой документ и впрямь защитил бы меня – и в то же время подставил бы под удар Либби.

– Может, меня уже кто-нибудь спросит, чего я сама хочу? – не выдержала я.

– Документы будут готовы уже завтра, – сообщила Алиса, пропустив мои слова мимо ушей. – Но до восемнадцатилетия Эйвери не сможет их подписать, а даже когда ей стукнет восемнадцать, не факт, что возможно будет принять такое решение до вступления в полное владение фондом, который перейдет к ней только в двадцать один год. А до той поры…

Я всегда буду под прицелом.

– А предусмотрены ли какие-нибудь легальные меры защиты? – спросил Орен, сменив тактику. – Наверняка есть условия, при которых Эйвери может выселить Хоторнов?

– Нужны доказательства, указывающие, что лицо – или группа лиц – применяли к Эйвери насилие, запугивали ее либо шантажировали, – ответила Алиса. – Но в таком случае выгнать получится только самого виновника, а не всю семью.

– А переехать на время она не может?

– Нет.

Все это Орену явно не нравилось, но он не стал тратить время на лишние разглагольствования.

– Никуда не ходите без меня, – строгим голосом велел он. – Ни по Дому, ни по примыкающим территориям. Никуда, ясно? Я и раньше всегда был поблизости. Но теперь начну исполнять роль зримой преграды.

Алиса нахмурилась и посмотрела на телохранителя.

– Что это вы такое знаете, чего не знаю я?

Повисла секундная пауза, а потом Орен ответил:

– Мои люди проверили арсенал. Ничего не пропало. Вероятнее всего, оружие, из которого стреляли в Эйвери, было взято не из коллекции Хоторна, но мы все равно изъяли записи с камер за последние несколько дней.

Мне было сложно следить за мыслью – слишком уж сильно меня впечатлила новость о том, что в Доме Хоторнов есть арсенал.

– И что же, туда наведывались гости? – спокойно поинтересовалась Алиса.

– Целых двое, – подтвердил Орен. Мне показалось, что он подумывает закончить на этом свой рассказ, чтобы излишне меня не тревожить, но он уточнил: – Джеймсон и Грэйсон. У них обоих есть алиби, и все же они приходили в арсенал и разглядывали ружья.

– В поместье есть арсенал? – только и выдавила из себя я.

– Мы же в Техасе, – напомнил Орен. – Все Хоторны с детства учились стрельбе, а мистер Хоторн был заядлым коллекционером.

– Коллекционером оружия… – проговорила я. Пушки и раньше не вызывали у меня теплых чувств, а теперь, когда меня чуть не убили, – тем более.

– Если бы вы подробно ознакомились с описью имущества, которое вам предстоит унаследовать, – вмешалась Алиса, – вы бы знали, что мистер Хоторн собрал самую крупную в мире коллекцию «винчестеров», произведенных в девятнадцатом – начале двадцатого века. Цена некоторых экземпляров превышает четыреста тысяч долларов.

Сама по себе мысль о том, что люди готовы выкладывать за ружья такие огромные суммы, не укладывалась у меня в голове, но я не обратила особого внимания на ценник – слишком уж была занята мыслями о том, что Джеймсон и Грэйсон не случайно пошли в арсенал смотреть ружья – вот только это никак не связано со стрельбой в лесу.

Дело в том, что среднее имя Джеймсона – Винчестер.

Глава 57

На дворе была глубокая ночь, и все же я уговорила Орена отвести меня в арсенал. Следуя за ним по бесконечному лабиринту коридоров, я думала о том, что в таком доме можно прятаться хоть целую жизнь, и никто тебя не заметит.

А если взять в расчет еще и секретные туннели, то тем более.

Наконец Орен остановился посреди длинного коридора.

– Пришли.

Он замер перед зеркалом в вычурной золотой оправе. А потом поднял руку и пробежался по раме. Послышался щелчок, и зеркало отворилось. За ним оказалась металлическая дверь.

Орен шагнул к ней, и его осветил красный луч.

– Тут работает система распознавания лиц, – пояснил он. – Но это так, дополнительная мера защиты. Лучший способ сделать так, чтобы злоумышленник не добрался до сейфа, – это позаботиться о том, чтобы он вообще не узнал о его существовании.

Так вот зачем нужно было зеркало. Орен толкнул дверь, и она открылась.

– Арсенал обшит армированной сталью, – сообщил он и переступил порог. Я шагнула следом.

Услышав слово «арсенал», я тут же представила себе комнату, какие порой показывают в боевиках: мрачные черные стены, патронные ленты, как в фильмах про Рэмбо. Но этот арсенал больше походил на помещение загородного клуба. Стены были уставлены шкафчиками из блестящего вишневого дерева. Посреди комнаты стоял стол на изысканно украшенных деревянных ножках с мраморной столешницей.

– Это и есть арсенал? – вырвалось у меня. На полу лежал ковер – мягкий, дорогой, таким впору украшать столовую.

– А вы что ожидали увидеть? – поинтересовался Орен и захлопнул за нами дверь. Замок щелкнул, но телохранитель на всякий случай проворно задвинул еще три засова. – По всему дому разбросано несколько убежищ. Это по совместительству одно из них – на случай торнадо. Остальные я вам позже покажу – на всякий случай.

На случай, если на меня снова совершат покушение. Но я отмахнулась от этой мысли, решив сосредоточиться на причине, по которой сюда пришла.

– А где тут «винчестеры»? – спросила я.

– В коллекции насчитывается по меньшей мере тридцать «винчестеров», – сказал Орен и кивнул на стену, уставленную витринами. – Может, уточните, зачем они вам?

Еще вчера я бы твердо решила оставить это в секрете, но не теперь, когда Джеймсон решил не рассказывать мне о том, что искал – и, возможно, нашел – новую зацепку, связанную с его средним именем. Теперь я хранить его тайны вовсе не обязана.

– Я ищу кое-что, – призналась я Орену. – Послание от Тобиаса Хоторна, что-то вроде подсказки. Вырезанный на дереве знак – или цифру.

Впрочем, на том дереве в лесу мы не нашли ни того ни другого. Когда мы с Джеймсоном остались один на один в ванной, он между поцелуями дал мне понять, что, по его мнению, имя Тоби – это новая подсказка, но я этой уверенности не разделяла. Буквы на стволе явно вырезала не та же рука, что символ на мосту. Надпись была неровная, детская. Может, Тоби сам ее оставил, еще маленьким мальчиком? Может, истинная подсказка по-прежнему ждет нас в лесу?

Но мне нельзя туда возвращаться. Во всяком случае, пока мы не опознали стрелка. Осмотреть комнату и вынести вердикт о том, что в ней безопасно, Орен может. Но проверить целый лес – нет, это ему не под силу.

Отгоняя воспоминания о гулких выстрелах и обо всем, что случилось после, я открыла один из шкафчиков.

– А у вас нет догадок, где бы ваш бывший начальник мог спрятать тайное послание? – спросила я Орена, сосредоточившись. – На каком из ружей? И в какой из частей?

– Мистер Хоторн редко откровенничал со мной, – сказал Орен. – Я не всегда понимал, что у него на уме, но уважал его, и это уважение было взаимным. – Он достал ткань и расстелил ее на мраморной столешнице. Потом подошел к открытому мной шкафчику и достал одно из ружей.

– Они все не заряжены, – поспешил уточнить он. – Но с ними все равно надо быть очень осторожными. Всегда.

Он положил оружие на ткань и пробежался пальцами по стволу.

– Это его любимое. Стрелком он был отменным, что ни говори.

Чувствовалось, что за этими словами стоит какая-то история – которой мне, возможно, услышать вовсе не суждено.

Орен отступил, и я сочла это знаком, что можно приблизиться к столу. Все во мне молило отойти от оружия подальше. Воспоминания о пулях, летевших в меня, были еще слишком свежи. Раны все еще болели, но я заставила себя внимательно осмотреть ружье, найти на нем хоть какую-то подсказку.

Наконец я посмотрела на своего телохранителя.

– А как заряжать ружье?

* * *

На четвертом ружье я нашла то, что искала. Для того чтобы зарядить «винчестер», надо было передернуть затвор. С нижней-то стороны этого самого затвора на четвертом ружье я разглядела четыре буквы: О. Д. И. Н. Они были выгравированы на металле так витиевато, что напоминали инициалы, но я сложила из них число и мысленно поставила его рядышком с символом, обнаруженным нами на мосту.

Не бесконечность, подумала я. А восьмерка. А теперь еще и один.

Восемь. Один.

Глава 58

Орен проводил меня до моей комнаты. Я подумала было постучаться к Либби, но было уже поздно – пожалуй, даже слишком, – да и что бы я ей сказала? «Привет, меня чуть не убили, сладких снов»?

Орен осмотрел мою спальню и занял позицию у двери, расставив ноги на ширину плеч и вытянув руки вдоль тела. Ему тоже не помешал бы отдых, но когда дверь между нами захлопнулась, стало понятно, что он твердо намерен его отложить.

Я вытащила телефон из кармана и уставилась на него. Никаких сообщений от Макс. Она была совой, к тому же мы находились в разных штатах, и разница во времени составляла два часа. Так что она вряд ли спала. Я снова разослала во все ее аккаунты в соцсетях то же сообщение, которое написала ей раньше.

Ответь, пожалуйста, с отчаянием думала я. Прошу тебя, Макс.

– Ничего, – констатировала я вслух, хотя вовсе не собиралась этого делать. Стараясь заглушить гнетущее одиночество, я пошла в ванную, положила телефон на полку и сбросила одежду. Посмотрела на себя в зеркало. Если не считать ссадины на лице и повязки, под которой спрятались швы, я была цела и невредима. Я сорвала повязку. Рана под ней была красной и воспаленной, покрытой аккуратной сеточкой швов. Я уставилась на нее.

Кто-то – и почти наверняка этот кто-то имеет отношение к Дому Хоторнов – хочет моей смерти. Я чудом выжила. Я стала одно за другим представлять себе лица братьев. Джеймсон был со мной, когда началась стрельба. Нэш с самого начала заявил, что деньги ему не нужны. Ксандр вел себя со мной дружелюбнее некуда. Но Грэйсон…

Если вы и впрямь девушка неглупая, держитесь подальше от Джеймсона. От всей этой игры. От меня. Он же меня предупреждал. Он рассказывал, что его семья уничтожает все, к чему только прикоснется. А когда я спросила Ребекку о смерти ее сестры, она упомянула вовсе не Джеймсона.

Грэйсон сказал, сердце не выдержало.

Я включила воду погорячее и встала под душ, так, чтобы не намочить рану. Она сильно саднила, но мне было все равно: лишь бы смыть с себя эту страшную ночь. Все, что случилось в Блэквуде. Что произошло между мной и Джеймсоном. Все.

У меня полились слезы. Впрочем, что тут такого: выплакаться в ду́ше.

Спустя пару минут я взяла себя в руки, выключила воду и услышала, как звонит телефон. Я кинулась к нему, вся мокрая, разбрызгивая вокруг капли воды.

– Алло?

– Если ты наврала мне про покушение и поцелуи, пеняй на себя.

Я расслабленно выдохнула.

– Макс!

Кажется, она поняла по моему тону, что я говорю правду.

– Шмот подери, что стряслось, Эйвери? Что у вас там за бесконечный гвоздец?

Я все ей рассказала – все до малейшей детали, все, о чем так хотелось забыть.

– Надо съезжать оттуда, – серьезнейшим тоном заявила Макс.

– Что? – переспросила я. Меня била дрожь, хотя я уже укуталась в полотенце.

– Тебя убить пытались, – с подчеркнутой сдержанностью проговорила Макс. – Значит, надо бежать из этой Смертляндии. Срочно.

– Не могу, – возразила я. – Если я не проживу тут год, то все потеряю!

– Иными словами, твоя жизнь станет точно такой же, как неделю назад. Неужели это так уж плохо?

– Разумеется! – возмутилась я. – Макс, не забывай, мне приходилось жить в машине, и у меня не было ни малейшей уверенности в завтрашнем дне!

– Ключевое слово: жить.

Я плотнее укуталась в полотенце.

– Хочешь сказать, ты на моем месте отказалась бы от миллиардов?

– Нет, ну можно еще, конечно, надрать напоследок этим Хоторнам все, что только можно, но я боялась, как бы ты не приняла это за эвфемизм.

– Макс!

– А что, это я, по-твоему, обжималась с Джеймсоном Хоторном?

Я хотела было объяснить ей, как же так вышло, но с губ сорвалось только:

– А где ты была?

– Прошу прощения?

– Я тебе позвонила сразу же, как все случилось, еще до того, как ко мне пришел Джеймсон. Ты была мне очень нужна, Макс.

В трубке повисло гнетущее молчание.

– Дела у меня прекрасно, – сказала Макс. – Все в шоколаде. Спасибо, что спросила.

– О чем?

– Вот именно. – Макс понизила голос. – Ты вообще заметила, что я тебе звоню с чужого номера? Это телефон брата. А у меня забрали всю технику. Вообще всю. И посадили под домашний арест. А все из-за тебя.

Во время нашего прошлого разговора я почувствовала что-то нелепое, и недаром.

– То есть как – из-за меня?

– Тебе рассказать? Серьезно?

Ну что за вопрос, в конце концов.

– Ну конечно.

– Заметь, с тех пор, как началась эта заварушка, ты ни разу не спросила, как у меня дела, – сказала Макс и напряженно выдохнула. – И, уж будем честны, Эйв, ты и раньше-то не особоэтим интересовалась.

Сердце у меня сжалось.

– Это неправда.

– Когда умерла твоя мама, тебе нужна была моя поддержка. И когда ты перебралась к Либби и этому судаку через букву «м», шпынять его в салагу. А уж когда унаследовала миллиарды, так тем более! И я была рада, что могу тебе подставить дружеское плечо, Эйвери, ничего не подумай, но ты вообще помнишь, как, к примеру, зовут моего парня?

Я напрягла память.

– Джаред?

– Ответ неверный, – помолчав, проговорила Макс. – А вот правильный ответ: нет у меня больше никакого парня, а все потому что я застала Джексона с моим телефоном в руках, когда он пересылал себе скриншоты нашей с тобой переписки. Какой-то репортер предложил ему за это кругленькую сумму, – добавила она и снова ненадолго затихла – и эта новая пауза была насквозь пропитана болью. – Сказать какую?

– Макс, мне очень жаль, – с упавшим сердцем сказала я.

– Мне тоже, – с горечью проговорила она. – Но особенно досадно, что я в свое время позволила ему сделать мои фото. Личного, скажем так, характера. Потому что когда мы с ним расстались, он отправил их моим родителям. – Макс позволяла себе слезы только в ду́ше. В этом мы с ней были похожи. Но сейчас ее голос предательски дрогнул. – Как думаешь, понравилось им это? Учитывая, что мне теперь даже с мальчиками встречаться запретили.

Масштабы семейного скандала страшно было даже представить.

– Чем тебе помочь? – спросила я.

– Верни мне мою прежнюю жизнь, – сказала Макс и на минуту затихла. – А знаешь, что самое страшное? Я даже обижаться на тебя не могу, потому что в тебя стреляли. – Ее голос вдруг стал гораздо тише и мягче. – А еще я тебе нужна.

Слышать это было больно, потому что она сказала чистую правду. Она нужна мне. Я всю дорогу нуждалась в ней куда сильнее, чем она во мне, потому что она для меня была единственной подругой, а я для нее – одной из многих.

– Мне очень жаль, Макс.

Она снисходительно усмехнулась в трубку.

– Ладно, договорились: когда на тебя совершат еще одно покушение, купишь мне какой-нибудь крутой подарок в награду за мои страдания. Австралия подойдет.

– Тебе купить путевку в Австралию? – уточнила я, подумывая о том, что это вполне себе выполнимая просьба.

– Нет уж, – дерзко парировала она. – Мне нужна сама Австралия. Тебе это по карману, так что нечего тут.

Я хохотнула.

– Вряд ли она продается.

– Тогда тебе остается только одно: больше не лезть под пули.

– Буду осторожна, – пообещала я. – Кем бы ни был стрелок, второго шанса я ему не дам.

– Ну вот и славно, – сказала Макс и, немного помолчав, добавила: – Эйв, мне пора. Не знаю, когда в следующий раз смогу одолжить у кого-нибудь телефон. Или выйти в Интернет. И все такое.

Это моя вина. Я постаралась убедить себя, что это вовсе не последний наш разговор, что мы не прощаемся.

– Люблю тебя, Макс.

– И я тебя, тучка.

Разговор завершился, а я еще немного посидела в ванной, укутавшись в полотенце и борясь с чувством, будто у меня внутри все перемололи острым ножом. В конце концов я вернулась в спальню и натянула пижаму. А потом легла в кровать и стала думать о словах Макс, гадая, неужели же я и в самом деле такой эгоистичный и зависимый от других человек, как вдруг услышала, как за стенкой кто-то скребется.

Я затаила дыхание и прислушалась. Звук повторился. Тайный ход!

– Джеймсон? – позвала я. Как-никак, этим коридором пользовался только он – во всяком случае, на моей памяти. – Джеймсон, это уже не смешно!

Ответа не последовало, но, когда я встала, подошла к стене и замерла, внимательно прислушиваясь, я отчетливо уловила чье-то дыхание по ту сторону. Я схватила было подсвечник, подумывая наклонить его, чтобы встретить лицом к лицу человека, таящегося за камином, но здравый смысл и обещание, данное Макс, остановили меня в самый последний момент, и вместо этого я открыла дверь в коридор.

– Орен? – позвала я. – Мне нужно вам кое-что рассказать.

* * *

Орен тщательно обыскал коридор, потом забаррикадировал выход из него, блокируя доступ к моей спальне. Потом «предложил» переночевать у Либби, в комнате, где потайных ходов нет.

Но прозвучало это как приказ.

Когда я постучала, сестра уже спала. Она приподняла голову от подушки, завидев меня, а потом снова ее опустила. Я забралась к ней в постель, и она не стала ни о чем меня расспрашивать. И к лучшему: после недавнего разговора с Макс мне совсем не хотелось рассказывать ей о случившемся. Вся жизнь Либби из-за меня перевернулась с ног на голову. Причем дважды. Первый раз – после смерти моей мамы, а второй – когда началась вся эта история. Она уже и так отдала мне все, что могла. И у нее своих проблем по горло. Мои ей совсем ни к чему.

Забравшись под одеяло, я покрепче обняла подушку и подвинулась поближе к сестре. Мне сейчас очень нужно ее присутствие, пускай я и не могла рассказать ей почему. Веки у Либби задрожали, и она прижала меня к себе. Усилием воли я отогнала от себя все ненужные мысли – и о Блэквуде, и о Хоторнах, и обо всем остальном. Мрак поглотил меня, и я не стала сопротивляться и вскоре погрузилась в сон.

Мне приснилось, что я снова в кафе. Что я еще совсем кроха – мне лет пять-шесть, не больше – и абсолютно счастлива.

Я беру два пакетика сахара, соединяю их концы и опускаю на стол – так, что получается треугольник, который стоит без поддержки.

– Вот так, – приговариваю я. Потом беру еще два пакетика и проделываю то же самое, а пятый кладу горизонтально, поверх этих треугольничков, соединяя их в единую конструкцию.

– Эйвери Кайли Грэмбс! – с улыбкой восклицает мама, сидящая за тем же столиком напротив меня. – Я тебе что говорила про строительство сахарных за́мков?

Смотрю на нее, улыбаясь до ушей.

– Что строить надо пятиэтажные, а иначе зачем вообще это затевать!

Я резко дернулась и проснулась. Повернулась на бок в надежде увидеть рядом сестру – но ее половина постели оказалась пуста. В окно лился утренний свет. Я заглянула в ванную Либби – но ее и там не было. Я собиралась уже вернуться к себе в комнату – в свою ванную, – но тут заметила на полочке ее телефон. На экране высветилось уведомление о десятках новых сообщений – и все они были от Дрейка. Только три из них – самые последние – можно было прочесть без пароля.

Люблю тебя.

Ты же знаешь, что я тебя люблю, Либбик мой.

А я знаю, что ты любишь меня.

Глава 59

Орен встретил меня в коридоре сразу же, как я вышла из комнаты сестры. Даже если он и впрямь всю ночь провел на ногах, это было не слишком заметно.

– Заявление в полицию подано, – доложил он. – Но тайно. Детективы, которым поручили расследовать это дело, работают в связке с моими людьми. Мы все сошлись на мнении, что на данном этапе будет лучше, если Хоторны не будут знать, что начато расследование. Джеймсону и Ребекке детально объяснили, почему важно сохранить все в тайне. Вас я тоже попрошу вести себя как ни в чем не бывало, насколько это вообще возможно.

Делать вид, что я не была на волосок от смерти накануне. Притворяться, что все хорошо.

– А вы Либби не видели? – спросила я. Вот у кого точно не все сейчас хорошо.

– Пошла на завтрак с полчаса назад, – невозмутимым тоном сообщил Орен.

Мне вспомнились сообщения на экране ее телефона, и все внутри сжалось.

– А как она выглядела? Хорошо?

– Цела. Никаких видимых телесных повреждений.

Строго говоря, спрашивала я его вообще не об этом, но, учитывая обстоятельства, неудивительно, что он истолковал мой вопрос именно так.

– А вы уверены, что в столовой, на виду у Хоторнов, она в безопасности?

– Ее телохранители в курсе ситуации. По их мнению, в настоящий момент опасаться нечего.

И неудивительно. Ведь Либби – не наследница. И не мишень. В отличие от меня.

* * *

Я оделась и спустилась в столовую. Швы я спрятала под водолазку с высоким воротом, а царапину на щеке постаралась замазать тональным кремом, насколько это было возможно.

На буфете в столовой были выставлены тарелки с аппетитной выпечкой. Либби сидела в углу в просторном кресле, подобрав под себя ноги. Нэш сидел неподалеку, вытянув ноги в ковбойских сапогах вперед и скрестив лодыжки. И не сводил с нее глаз.

Нас разделяло еще четверо членов семейства Хоторн. И у каждого есть веский повод желать мне смерти, подумала я, проходя к своему месту. С одного края стола сидели Зара и Константин. Она читала газету. Он смотрел в планшет. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Прабабушка и Ксандр сидели в самом конце стола.

Я уловила сзади какое-то движение и резко обернулась.

– У кого-то сегодня нервишки пошаливают, – заметила Тея, подхватив меня под руку и потащив к буфету. Орен тенью последовал за нами. – А ты у нас, оказывается, деловая девица, – прошептала Тея мне на ухо.

Я понимала, что, скорее всего, ей приказали следить за мной, наблюдать за каждым моим шагом и тотчас же докладывать обо всем. Далеко ли она была накануне? Что ей известно? Судя по словам Орена, Тея никак не могла стрелять в меня лично, но не случайно же она выбрала именно эти дни для переезда в Дом Хоторнов!

Зара не просто так пригласила племянницу пожить здесь.

– Только не надо строить из себя невинную овечку, – заявила Тея, взяв с тарелки круассан и поднеся его к губам. – Я говорила с Ребеккой.

Мне тут же захотелось заглянуть Орену в глаза, но я сдержалась. Он ведь меня убеждал, что Ребекка не станет болтать налево и направо о стрельбе. В чем же еще он ошибся?

– Вы с Джеймсоном, – продолжала Тея неодобрительным тоном, будто отчитывая непослушное дитя. – Да не где-нибудь еще, а в комнате, где когда-то жила Эмили. Как-то уж это чересчур, ты не находишь?

Так она не знает о нападении, вдруг догадалась я. Ребекка, должно быть, видела, как Джеймсон выходит из ванной. И, наверное, слышала нас. И догадалась, что мы…

– Чересчур? – переспросил Ксандр, протиснувшись между Теей и мной и разорвав ее цепкие объятия. – Кто-то тут выкидывает фокусы без меня? Безобразие какое!

Эти слова прозвучали двусмысленно, и пускай мне совсем не хотелось записывать Ксандра в список подозреваемых, но поступить иначе в моем нынешнем состоянии было попросту невозможно.

– Ребекка ночевала в коттедже, – сообщила Тея Ксандру, явно наслаждаясь каждым произнесенным словом. – Она наконец прервала этот свой обет молчания длиною в год и написала мне обо всем, что видела. – Тея держалась как картежник, в чьих руках оказалась козырная карта, хотя мне по-прежнему не было понятно какая.

Ребекка?

– Бекс и мне написала, – заявил Ксандр и поднял на меня извиняющийся взгляд. – Молва о Хоторновых проделках разлетается быстро.

О стрельбе Ребекка, судя по всему, и впрямь промолчала, а вот о поцелуе растрезвонила всем, кому могла.

Но поцелуй ничего не значил. Все проблемы вовсе не от него.

– Эй, дорогуша! – Прабабушка властным жестом вскинула трость и указала на поднос с выпечкой. – Не заставляй старуху вставать с места.

Если бы таким тоном со мной заговорил кто-нибудь другой, я бы пропустила его слова мимо ушей, но прабабушка внушала уважение и даже страх, так что я послушно взяла поднос. Но слишком поздно вспомнила о вчерашних травмах. Боль прошила меня, точно молния, и я шумно втянула ртом воздух.

Прабабушка смерила меня внимательным взглядом, а потом ткнула Ксандра тростью.

– Ну-ка, помоги ей, лодырь.

Ксандр послушно взял поднос. Я опустила руку. Кто заметил, как я поморщилась? – гадала я, стараясь не смотреть ни на кого из Хоторнов слишком уж открыто. Кто уже знает о моем ранении?

– Больно? – спросил Ксандр, заслонив собой Тею.

– Все в порядке, – заверила его я.

– Не надо сказки рассказывать.

Я и не заметила, как Грэйсон скользнул в банкетный зал, но теперь он стоял аккурат напротив меня.

– Мисс Грэмбс, можно вас на секундочку? – попросил он, не сводя с меня пристального взгляда. – Выйдем в коридор.

Глава 60

Наверное, вообще не стоило соглашаться на предложение Грэйсона Хоторна, но я знала, что Орен последует за мной, к тому же мне и самой кое-что было от него нужно. Я хотела посмотреть ему в глаза. Понять, он ли виноват в случившемся – и если нет, знает ли, кто к этому причастен.

– Вы ранены, – с самой что ни на есть утвердительной интонацией произнес Грэйсон. – Расскажите, что произошло.

– Интересно, с какой это стати? – поинтересовалась я, метнув в него неодобрительный взгляд.

– Прошу вас, – сказал он, поморщившись от этих слов, точно они приносили ему боль – или казались сущей безвкусицей, а может, и то, и другое.

Он не вправе ничего с меня требовать. А Орен просил не упоминать о стрельбе. Наш последний разговор с Грэйсоном запомнился мне красноречивым предостережением. Если я умру, фонд перейдет к нему в руки.

– В меня стреляли, – выпалила я. Почему-то – по причинам, непонятным даже мне самой, – мне хотелось узнать, какой будет его реакция на эти слова. – И подстрелили, – уточнила я, немного помолчав.

Желваки напряженно заходили у него под кожей. Он ни о чем не знал. Не успела я даже выдохнуть от облегчения, как Грэйсон накинулся на моего охранника.

– Когда? – с вызовом спросил он.

– Накануне ночью, – коротко ответил Орен.

– А вы в это время где были?!

– Уж подальше, чем сейчас, но больше этого не повторится, – пообещал Орен, смерив Грэйсона взглядом.

– Эй, а про меня не забыли? – спросила я, вскинув руку, – и тут же поплатилась за это. – Как-никак, разговор обо мне, а я, между прочим, полноценная и полноправная личность, и сама могу за себя отвечать!

Грэйсон, должно быть, заметил, как я скривилась от боли, потому что повернулся ко мне, мягко коснулся моей руки и опустил ее.

– Не мешайте Орену делать свою работу, – тихо приказал он.

Я решила особенно не задумываться ни о его тоне, ни о прикосновениях.

– А как вам кажется, от кого именно он меня оберегает? – Я бросила выразительный взгляд в сторону банкетного зала. Я ждала, что он накинется на меня за то, что я смею подозревать дорогих ему людей, снова повторит, что предпочел бы мне любого из них.

Но Грэйсон только посмотрел на Орена.

– Если с ней что-нибудь случится, вы лично за это ответите.

– А, мистер Личная Ответственность! – возгласил Джеймсон, вынырнув из-за угла. – Какая прелесть.

Грэйсон стиснул зубы, но тут же, увлеченный какой-то новой мыслью, остановил на брате подозрительный взгляд.

– А вы ведь вчера вдвоем были в Блэквуде! Так что и в тебя вполне могли попасть.

– То-то бы все обрадовались, если бы со мной что случилось! – парировал Джеймсон, обходя брата.

Между ними остро чувствовалось напряжение. Они оба были на грани. Легко было представить, чем это кончится: Грэйсон назовет Джеймсона беспечным, Джеймсон продолжит рисковать собой, чтобы только лишний раз подтвердить это замечание. Интересно, а скоро ли Джеймсон упомянет обо мне? О нашем поцелуе.

– Надеюсь, я вас не отвлеку, – заметил Нэш, решивший присоединиться к «веселью». Его губы тронула лукавая улыбка. – Джейми, сегодня прогулять школу не выйдет. У тебя есть пять минут на то, чтобы переодеться в форму и сесть ко мне в машину, а не то мне придется тебя силой тащить, честное слово. – Он дождался, пока Джеймсон, повинуясь его словам, не ушел, а потом повернулся к нам. – Грэй, тебя тут возжелала видеть наша матушка.

Разобравшись с обоими братьями, старший из внуков Хоторнов переключился на меня:

– А тебя, если правильно помню, подвозить до школы не нужно?

– Нет, не нужно, – скрестив руки на груди, ответил Орен. Нэш явно обратил внимание и на тон охранника, и на его позу, но не успел он ответить, как я вмешалась:

– Я сегодня в школу не поеду.

Для Орена эта новость была неожиданной, но возражать он не стал.

Нэш же, напротив, посмотрел на меня в точности так же, как на Джеймсона, когда угрожал, что потащит его в школу силой.

– А сестра твоя в курсе, что ты решила сачкануть в этот славный пятничный денек?

– В курсе чего она, тебя волновать не должно, – заявила я, но стоило мне только подумать о Либби, и в памяти всплыли сообщения Дрейка. Возможная интрижка моей сестры с Хоторном – это еще полбеды. Есть вещи и пострашнее. В том случае, если Нэш не хочет моей смерти, конечно.

– Меня волнуют судьбы всех, кто живет и работает в этом доме, – заявил Нэш. – И не важно, как часто и долго я отсутствую – за людьми все равно нужен глаз да глаз. Так что́… – он снова лениво усмехнулся, посмотрев на меня, – твоя сестра в курсе, что ты сегодня сачкуешь?

– Я с ней поговорю, – заявила я, стараясь не обращать внимания на его наряд ковбоя, а разглядеть лучше, что таится за этим маскарадом.

Нэш ответил мне точно таким же оценивающим взглядом.

– Да уж пожалуйста, солнышко, будь так любезна.

Глава 61

Я сообщила Либби о том, что решила сегодня остаться дома. Потом попыталась подыскать слова, чтобы расспросить о сообщениях от Дрейка, но не пробудить при этом лишних подозрений. А вдруг одними сообщениями дело не ограничивается? – эта мысль юркой змейкой закопошилась в мозгу. Что, если она с ним встречалась? Что, если он подговорил ее пустить его на территорию поместья?

Я отогнала эти мысли. В поместье нельзя просто так взять и прокрасться. Тут мощная охрана, к тому же Орен непременно сообщил бы мне, если бы во время стрельбы Дрейк был замечен на окрестной территории. Он стал бы одним из основных подозреваемых – если не главным.

Хорошо хоть, есть вероятность, что в случае моей смерти наследство перейдет к моим ближайшим кровным родственникам. То есть к Либби и нашему с ней отцу.

– Ты не заболела? – спросила Либби, коснувшись моего лба тыльной стороной ладони. На ней были новые алые ботинки и черное платье с длинными кружевными рукавами. Она производила впечатление человека, который куда-то собрался.

На встречу с Дрейком? Под ложечкой засосало от страха. А может, с Нэшем?

– Сегодня, кстати сказать, день психического здоровья, – выдавила я из себя. Либби поняла мой намек и предложила провести его вместе. Даже если у нее и были свои планы, она без сожаления отказалась от них ради меня.

– Может, в спа наведаемся? – с энтузиазмом предложила она. – Мне вот вчера массаж сделали, и, скажу тебе, за такое наслаждение и жизни отдать не жалко!

А вот я ее вчера и впрямь чуть не отдала. Но об этом я упоминать не стала, как и о том, что массажист вряд ли сегодня появится в доме – да и в ближайшие дни тоже. Вместо этого я выступила с единственным предложением, которое только пришло в голову, надеясь, что так сумею отвлечь не только сестру, но и себя, и на время забыть о тайнах, которые я от нее скрываю.

– Может, поможешь мне отыскать Давенпорт?

* * *

Судя по результатам поисков в Интернете, которые мы с Либби затеяли, название «Давенпорт» может указывать на два разных предмета мебели – и на диван, и на стол. В первом случае это собирательное название, как, к примеру, «ксерокс», когда речь идет о копировальных машинах, или «памперсы», когда говорят о детских подгузниках, а вот в мире столов так называли конкретную модель, примечательную потайными ящичками и отделениями, со слегка покатой столешницей, которую легко можно поднять и под которой расположен еще потайной отсек.

Я знала о Тобиасе Хоторне достаточно, чтобы уверенно предположить, что искать надо отнюдь не диван.

– Тут понадобится немало времени, – предупредила меня Либби. – Ты себе вообще представляешь, до чего этот дом огромный?

Я уже побывала в музыкальной зале, в гимнастическом зале, в боулинге, в автосалоне Тобиаса Хоторна, в солярии… и все равно пока не обошла и четвертой части поместья.

– Да он просто гигантский, – ответила я.

– Дворец, ни дать ни взять, – прощебетала Либби. – И раз уж мне пока запрещены публичные появления, я за последнюю неделю только и делаю, что гуляю по дому, а чем еще себя занять, в конце концов. – Формулировка о запрете публичных появлений явно была позаимствована Либби из разговора с Алисой, и я невольно задумалась, а часто ли они разговаривали без меня. – Тут есть самая настоящая бальная зала, – продолжила Либби. – Два театра – один больше как кинотеатр, а во втором есть сцена и ложа для зрителей.

– О, в этой комнате я была, – подтвердила я. – И в боулинге.

Густо подведенные черным глаза Либби испуганно округлились.

– И что, играла ты там в боулинг?

Ее восторг был заразителен.

– Ага!

Сестра покачала головой.

– Никогда не смогу свыкнуться с тем, что в доме есть дорожки для боулинга.

– А еще тренировочное поле для гольфа, – уточнил Орен из-за моей спины. – И теннисный корт.

Если Либби и заметила, что он не отходит от нас ни на шаг, она не подала виду.

– Ну и как тут найти один-единственный столик? – спросила она.

Я посмотрела на Орена. Раз уж он ходит за нами, можно извлечь из этого пользу.

– Я уже видела кабинет, который находится в нашем крыле. Но, может, у Тобиаса Хоторна были и другие?

* * *

Во втором кабинете Тобиаса Хоторна стоял не «Давенпорт», а обычный стол. К кабинету примыкали еще три комнаты. Курительная. Бильярдная. Орен оглашал названия каждой из них и давал пояснения по мере необходимости. Третья комната оказалась крошечной и совсем без окон. Посреди нее стоял прибор, напоминавший огромную белую фасолину.

– Камера сенсорной депривации, – пояснил Орен. – Мистеру Хоторну нравилось временами отрезать себя от внешнего мира.

* * *

В конечном счете мы с Либби решили обыскать все комнаты подряд, подобно тому, как мы с Джеймсоном осматривали деревья в Блэквуде. Крыло за крылом, комнату за комнатой мы стали обходить все поместье. Орен не отставал от нас ни на шаг.

– А теперь заглянем в… спа! – провозгласила Либби с необычайным оживлением – и распахнула дверь. Я даже начала подозревать, что она что-то от меня скрывает.

Отогнав от себя недобрые мысли, я оглядела комнату. Стол тут явно искать не стоило, но я все равно внимательно осмотрела обстановку. Комната имела форму буквы L. В той ее части, что была подлиннее, пол обили деревом, а в маленьком закутке выложили камнем. Посреди каменного пола был сделан небольшой квадратный бассейн. От него валил пар. За ним виднелась стеклянная душевая кабинка размером с небольшую спальню с разнообразными кранами, висевшими не на стене, как это обычно бывает, а на потолке.

– Горячая ванна. Парилка, – сообщил кто-то за спиной. Я обернулась и увидела Скай Хоторн. На ней был длинный – до самого пола – халат, на этот раз черный. Она перешла в просторную часть комнаты, сбросила одежду и улеглась на кушетку, обитую серым бархатом.

– Это массажный столик, – позевывая, пояснила она, даже не потрудившись толком прикрыться простыней. – Я вызвала себе массажиста.

– Дом Хоторнов в настоящее время закрыт для посетителей, – невозмутимо сообщил Орен, нисколько не впечатленный ее прелестями.

– Ну и ладно. – Скай закрыла глаза. – Но Магнуса пропустить придется.

Магнус. Интересно, подумала я, а он был здесь вчера? Может, это он в меня и стрелял по просьбе Скай?

– Дом Хоторнов закрыт для посетителей, – повторил Орен. – Это вопрос безопасности. Мои подчиненные получили команду пропускать на территорию только необходимый персонал, пока не последует иных распоряжений.

Скай зевнула, точно кошка.

– Уверяю вас, Джон Орен, мне массаж жизненно необходим.

На соседней полке горели свечи. Сквозь полупрозрачные занавески в комнату пробивался свет, откуда-то лилась негромкая, приятная музыка.

– Что еще за «вопрос безопасности»? – вдруг спросила Либби. – Что-то случилось?

Я покосилась на Орена, давая ему понять, что отвечать на этот вопрос не стоит, но оказалось, что предостерегать от болтливости нужно вовсе не его.

– Если верить моему сыну Грэйсону, – сказала Скай, – в Блэквуде черт знает что приключилось.

Глава 62

Не успели мы выйти в коридор, как Либби накинулась на меня с расспросами:

– Так что случилось в лесу?

Я мысленно ругнулась, досадуя на Грэйсона за то, что рассказал обо всем матери, – и на себя, за то, что поведала правду ему.

– Зачем тебе усиленная охрана? – строго спросила Либби. Не дождавшись ответа, она повернулась к Орену: – Зачем ей усиленная охрана?

– Вчера произошел один неприятный инцидент, в котором фигурировали дерево и пуля, – ответил Орен.

– Пуля? – переспросила Либби. – То есть была перестрелка?

– Со мной все в порядке, – поспешила я ее заверить.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Объясните мне, что это был за инцидент такой с деревом и пулей? – нетерпеливо набросилась она на Орена, тряхнув в пылу праведного гнева своим синим хвостом.

Глава службы безопасности не смог – а может, не захотел – продолжать эту игру в угадайку.

– Пока доподлинно неизвестно, должны ли были выстрелы лишь напугать Эйвери или целью злоумышленника была она сама. Стрелок промахнулся, но вашу сестру ранило щепкой, отскочившей от ствола.

– Либби, – сочувственно проговорила я. – Со мной все в порядке, ну правда.

– Выстрелы? Во множественном числе? – уточнила сестра. Казалось, она и впрямь меня не слышит.

Орен прочистил горло.

– Оставлю-ка я вас наедине, – сказал он, прошел вперед по коридору и остановился – с его места нас было и видно, и слышно, но дистанция позволяла делать вид, будто это не так.

Трус.

– В тебя стреляли, но ты и слова мне об этом не сказала! – возмутилась Либби. Она редко выходила из себя, но в таких случаях ее гнев обретал прямо-таки галактические масштабы. – Может, Нэш и прав, черт бы его побрал. Я сказала, что ты и сама можешь о себе позаботиться. А он заявил, что в жизни не встречал юных миллиардерш, которым не надо было бы время от времени надирать одно место!

– Орен с Алисой взяли ситуацию под контроль, – сказала я. – Мне не хотелось тебя тревожить.

Либби коснулась моей щеки, остановив взгляд на царапине, которую я постаралась замаскировать косметикой.

– А о тебе кто позаботится?

Мне невольно вспомнились слова Макс о том, что она мне нужна. Я потупилась.

– У тебя сейчас и без меня проблем хватает.

– О чем это ты? – уточнила Либби. Я услышала, как она нервно втягивает ртом воздух, а потом выдыхает. – О Дрейке, что ли?

Она произнесла его имя. Шлюз официально открыт, и потока вопросов теперь никак не избежать.

– Он тебе без конца пишет.

– Но я же не отвечаю! – возразила Либби.

– И не блокируешь его номер.

На это у нее не нашлось никаких возражений.

– Можно было бы сунуть его в черный список, – хрипло проговорила я. – Или попросить у Алисы новый телефон. Можно подать в полицию заявление о том, что он нарушает запретительный приказ!

– Я ни о каких таких приказах не просила, – заявила Либби, но через мгновение, кажется, пожалела о сказанных словах. И шумно сглотнула. – Да и телефон новый мне ни к чему. Этот номер знают все мои друзья. И папа тоже.

Я уставилась на нее.

– Папа? – С Рики Грэмбсом мы не виделись вот уже два года. Соцработница, которой поручили вести мое дело, не раз с ним общалась, но он даже не потрудился мне позвонить. И даже не удосужился прийти на мамины похороны. – Так он тебе звонил? – спросила я у сестры.

– Ну да… хотел узнать, как у нас дела, сама понимаешь.

Но я понимала совсем другое: что он наверняка увидел нас в новостях. Что у него нет моего нового номера. Зато есть миллиарды причин сблизиться со мной именно теперь, хотя раньше мы с сестрой не слишком-то его интересовали.

– Деньги ему нужны, только и всего, – ровным тоном сказала я Либби. – Как и Дрейку. Да и маме твоей.

Упоминание о матери явно стало ударом ниже пояса.

– Кто же в тебя стрелял? У Орена есть догадки? – перевела тему Либби, стараясь держать себя в руках.

Я тоже попыталась успокоиться.

– Стрелок находился на территории поместья, – проговорила я, повторив то, что мне самой сообщили. – Кем бы ни был преступник, охрана его пропустила.

– Так вот почему Орен решил усилить меры безопасности, – заключила Либби. По лихорадочному движению ее глаз, густо подведенных черным, я видела, что она сосредоточенно обдумывает услышанное. – Только необходимый персонал. – Ее губы, темные от помады, изогнулись в едва заметной улыбке. – Зря ты все это от меня скрыла.

А я подумала о том, что она скрывает от меня.

– Скажи, что не виделась с Дрейком. Что он сюда не приезжал. Что ты ни за что не пустила бы его на территорию поместья.

– Конечно, ничего этого не было, – сказала она и затихла. Трудно было понять, то ли Либби борется со слезами, то ли сдерживается, чтобы не накричать на меня. – Мне пора, – заявила она твердым голосом, в котором проскальзывали стальные нотки. – Но на будущее, сестричка, скажу тебе вот что: не забывай, что ты младше, а я – твой законный представитель. И если кто-то снова вздумает в тебя пальнуть, я, черт возьми, хочу знать об этом.

Глава 63

Я догадывалась, что Орен отчетливо слышал каждое слово нашей с сестрой перепалки, но нисколько не сомневалась, что ему хватит такта не отпускать никаких комментариев по этому поводу.

– Надо все-таки отыскать «Давенпорт», – сухо проговорила я. Если раньше мне не помешал бы повод отвлечься от происходящего, то сейчас он был мне попросту необходим. Теперь, когда Либби ушла и мне предстояло исследовать дом в одиночку, я все никак не могла себя заставить и дальше бродить из комнаты в комнату. Мы уже проверили кабинет. Где еще искать такой стол?

Я сосредоточилась на этом вопросе, постаравшись оттеснить перепалку с Либби на задний план. Не думать о том, что я сказала – и о чем промолчала она.

– От одного авторитетного источника мне известно, что в Доме Хоторнов полно библиотек, – сказала я Орену, выдержав небольшую паузу, и медленно выдохнула. – Вы, случайно, не знаете, где их искать?

* * *

Спустя пару часов и четыре библиотеки я стояла посреди пятой. Она располагалась на втором этаже. Стены под сводчатым потолком были уставлены невысокими полками – аккурат в размер книги в мягкой обложке. Корешки у книг были потертые, а сами они стояли повсюду, куда только хватало глаз, не считая огромного витражного окна с восточной стороны. Сквозь него пробивался солнечный свет, падая на деревянный пол разноцветными бликами.

«Давенпорта» здесь нет. Поиски стали всерьез казаться бессмысленной затеей. Эта тропа явно проложена не для меня. И вовсе не обо мне думал Тобиас Хоторн, когда изобретал эту головоломку.

Мне нужен Джеймсон.

Я задушила эту мысль в самом зародыше, выскочила из библиотеки и поспешила вниз. В этом доме я уже успела насчитать по меньшей мере пять разных лестниц. Эта была винтовой, и пока я шла по ступенькам, то услышала, что где-то вдалеке играет рояль. Я пошла на музыку, а Орен устремился следом. Мелодия привела меня на порог просторной проходной комнаты. Дальняя стена была украшена арками. Под каждой из них виднелось огромное окно.

И все окна до единого были распахнуты настежь.

Стены украшали картины, а между ними стоял гигантский рояль – таких я за всю свою жизнь ни разу не видела. На скамейке за клавишами, закрыв глаза, сидела прабабушка. Сперва мне показалось, что играет она сама, но, подойдя ближе, я заметила, что клавиши нажимаются без чьей-либо помощи.

Подошва моих туфель скрипнула на полу, и пожилая дама открыла глаза.

– Прошу прощения, – сказала я. – Я…

– Тс-с-с, – цыкнула на меня она и снова закрыла глаза. Мелодия полилась вновь, набирая темп и громкость, достигла крещендо и резко замолкла. – А ты вообще знала, что при помощи этой штуки можно концерты слушать? – поинтересовалась дама, открыв глаза и потянувшись за тростью. Приложив немалые усилия, она поднялась со скамьи. – Где-то на другом конце планеты маэстро сидит себе за инструментом и играет, а тебе стоит только кнопку нажать – и клавиши забегают здесь.

Она задержала взгляд на инструменте с задумчивым, почти мечтательным выражением.

– А вы умеете играть? – спросила я.

Прабабушка хмыкнула.

– В юности играла. Правда, привлекала к себе этим чересчур много внимания, так что в итоге муженек мой переломал мне пальцы и положил всему этому конец.

То, как невозмутимо она сообщила об этом, точно речь шла о совершенно обыденном происшествии, наводило жуть не меньше, чем смысл ее слов.

– Какой ужас, – выпалила я.

Дама посмотрела на рояль, а потом на свои скрюченные, точно птичьи когти, пальцы. Вскинула голову и перевела взгляд на огромные окна.

– А вскоре его постигла страшная участь.

Прозвучало это так, точно сама прабабушка приложила руку к случившемуся. Неужели она убила собственного мужа?

– Ба, хватит запугивать ребенка, – с укором послышалось с порога.

Дама усмехнулась.

– Если ее так легко напугать, долго она тут не протянет, – заявила она и зашагала на выход.

Старший из братьев Хоторн переключил внимание на меня.

– Так ты рассказала сестре о своем сегодняшнем проступке?

Упоминание о Либби всколыхнуло во мне воспоминания о нашей недавней ссоре. Она общается с папой. И не хочет, чтобы от Дрейка ее охранял запретительный приказ. Как не хочет и блокировать его номер. Я невольно задумалась, что из этого Нэшу уже известно.

– Либби знает, что я не поехала в школу, – сухо ответила я.

Он многозначительно на меня посмотрел.

– Послушай, котик, ей сейчас тоже несладко. Ты, считай, в самом эпицентре урагана, где ветра поспокойнее. А она – на его окраине и принимает на себя всю мощь стихии.

Я бы не назвала обстрел в лесу «ветрами поспокойнее».

– Какие у тебя планы на мою сестру? – спросила я Нэша.

Мой вопрос явно его позабавил.

– А у тебя какие планы на Джеймсона?

Неужели в этом доме не осталось ни одного человека, который не знал бы о нашем поцелуе?

– Ты был прав, когда говорил об игре, затеянной вашим дедушкой, – сказала я. Он ведь пытался меня предупредить. Объяснял, зачем Джеймсону со мной сближаться.

– Я почти всегда прав, – заявил Нэш, подцепив пальцами петли для ремня на джинсах. – Чем ближе к финишу, тем будет сложнее.

Разумнее всего было выйти из игры. Отступить назад. Но мне хотелось найти ответы, а в глубине души – и выиграть, ведь недаром я выросла с мамой, которая все превращала в веселое соревнование, а впервые сыграла в шахматы всего лишь в шесть лет.

– Ты, случайно, не знаешь, где твой дедушка мог запрятать стол «Давенпорт»? – спросила я Нэша.

Он хохотнул.

– Я смотрю, выводов ты так и не сделала, а, солнышко?

Я пожала плечами.

Нэш задумался над моим вопросом.

– А в библиотеках смотрела?

– Была в круглой, в ониксовой, в той, где витражные окна, в той, где стоят глобусы, в лабиринте… – Я посмотрела на своего телохранителя. – Это ведь все?

Орен кивнул.

Нэш склонил голову набок.

– Не совсем.

Глава 64

Мы с Нэшем прошли два лестничных пролета и три коридора. Вскоре на нашем пути возник дверной проем, забаррикадированный кирпичом.

– А это что такое? – спросила я.

Нэш моментально сбавил шаг.

– Крыло моего дяди. Старик забаррикадировал его сразу же после гибели Тоби.

Это абсолютно нормально, подумала я. Все равно что лишить наследства всю свою семью и за долгих двадцать лет не обмолвиться об этом ни словом.

Нэш снова прибавил шаг, и наконец мы оказались перед стальной дверью, напоминавшей дверцу сейфа. На двери висела ручка кодового замка, вокруг которой были расположены цифры, а под ней – пятиконечный винт. Нэш привычным движением выкрутил ручку в нужные стороны – влево, вправо, снова влево – слишком быстро, чтобы я успела заметить цифры, входящие в состав кода. Раздался громкий щелчок, а потом он повернул винт. Стальная дверь распахнулась, а за ней показался коридор.

Интересно, это какой такой библиотеке нужна такая система безопа…

Не успела эта мысль дооформиться у меня в голове, как Нэш переступил порог, и я вдруг поняла, что за дверью скрывалась вовсе не комната. А целое крыло.

– Старик взялся за строительство этой части дома, когда я родился, – сообщил Нэш. Стены в коридоре вокруг нас были щедро увешаны рычагами, кнопками, замками, ключами, точно произведениями искусства. – Хоторны с младенчества учатся вскрывать замки отмычками, – пояснил мне Нэш, пока мы шли по коридору. Я заглянула в комнату слева – в ней обнаружился маленький самолет, вот только совсем не игрушечный. Самый настоящий одноместный самолет.

– Так это твоя детская? – спросила я, с любопытством обводя взглядом остальные двери в коридоре и гадая, что за тайны могут скрываться за ними.

– Скай было всего семнадцать, когда я родился, – сказал Нэш, пожав плечами. – Она, конечно, попыталась отыграть роль хорошей матери. Но получилось не очень. Старик хотел как-то восполнить для меня эту потерю.

Соорудив… такое.

– Пойдем. – Нэш провел меня в конец коридора и открыл очередную дверь. – Зал с автоматами, – пояснил он, хотя в этом не было необходимости. Я увидела поле на ножках для игры в настольный футбол, бар, три пинбольных автомата и стену, уставленную другими автоматами для разных видеоигр.

Я подошла к пинбольному автомату, нажала на кнопку, и он ожил.

Я посмотрела на Нэша.

– Ничего, я подожду, – сказал он.

Стоило бы сосредоточиться. Все-таки мы шли в последнюю библиотеку – в место, где, возможно, отыщем стол «Давенпорт» и новую подсказку. Но почему бы не сыграть разок? Это делу не помешает. Я подергала за рычажок, проверяя, работает ли он, а потом запустила мяч.

Увы, мой итоговый результат никак нельзя было назвать рекордным, но когда игра кончилась, на экране зажглась просьба ввести мои инициалы, и когда я их напечатала, на дисплее высветилось знакомое приветствие.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДОМ ХОТОРНОВ,

ЭЙВЕРИ КАЙЛИ ГРЭМБС!

Точно такое же послание я прочла, когда решила поиграть в боулинг, и в точности как и тогда, меня вдруг накрыло ощущение, что повсюду, куда ни глянь, меня подстерегают призраки Тобиаса Хоторна.

Будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе.

Нэш тем временем направился к бару.

– В холодильнике полно сладкой газировки. Какой яд предпочитаешь?

Я подошла ближе. Оказалось, что «полно» – никакое не преувеличение. Все полки были уставлены стеклянными бутылочками с газировкой всевозможных цветов.

– Сахарная вата? – Я поморщилась. – Кактус? Бекон с халапеньо?

– Когда родился Грэй, мне было шесть, – заявил Нэш с таким видом, точно это объясняло разнообразие вкусов газировки. – Старик открыл эту комнату в день, когда младшего братца привезли домой. – Он открутил крышку с бутылки, полной подозрительной зеленой жидкости, и сделал глоток. – Когда родился Джейми, мне было семь, а еще через полтора года появился Ксандр. – Он выдержал паузу, точно оценивая, хороший ли из меня слушатель. – У тети Зары и ее первого супруга никак не получалось завести ребенка. А Скай пропадала из дома на несколько месяцев, а возвращалась уже беременной. Как говорится, намыльте, тщательно смойте водой, повторите сначала.

Пожалуй, ничего путанее я еще в своей жизни не слышала.

– Может, все-таки возьмешь что-нибудь? – предложил Нэш, кивнув на холодильник.

Мне приглянулось разом бутылок десять, но я решила ограничиться газировкой со вкусом сливочного печенья. Я посмотрела на Орена, который все это время играл роль моей молчаливой тени. Никаких указаний на то, что пить газировку опасно, не последовало, и я, сняв крышку, сделала глоток.

– Так что с библиотекой? – напомнила я Нэшу.

– Почти пришли, – сказал Нэш и провел меня в соседнюю комнату.

– Игровая, – объявил он.

Посреди комнаты стояло четыре стола. Прямоугольный, квадратный, овальный, круглый. Все – черные. Все остальное – стены, пол, полки – было белым. Полками были уставлены три из четырех стен.

Но полки не с книгами, заметила я. А с играми. Тут были сотни, а может, и тысячи коробок с настольными играми. Не в силах сопротивляться искушению, я подошла к ближайшей полке и провела пальцами по коробкам. Большинства названий я даже ни разу не слышала.

– Старик был заядлым коллекционером, – с нежностью в голосе поведал Нэш.

Я окинула коллекцию благоговейным взглядом. Мы с мамой провели за настолками, купленными на гаражных распродажах, столько дней, что и не сосчитать. А в дождливую погоду обожали брать разом по три-четыре коробки и смешивать их содержимое в одну огромную игру. Но здесь… Здесь были собраны игры со всего света. На половине коробок даже не было ни слова на английском. Мне живо представилось, как все четверо братьев Хоторн сидят за одним из этих столов. Хохочут. Несут всякий вздор. Стараются перехитрить друг друга. Борются за главенство – может, даже вполне себе буквально.

Но я отмахнулась от этой мысли. Нельзя забывать, что пришла я сюда ради «Давенпорта» и следующей подсказки. Вот в чем состоит моя игра, и до содержимого здешних коробок мне нет дела.

– А что с библиотекой? – спросила я у Нэша, отведя взгляд от полок.

Он кивнул на дальнюю стену комнаты – ту, где уже не было никаких полок с коробками. Двери там тоже не было. Зато был пожарный шест и виднелась нижняя часть какого-то желоба. А может, горки?

– И где же она? – спросила я.

Нэш подошел к шесту и многозначительно посмотрел в потолок.

– Наверху.

Глава 65

Первым поднялся Орен – а потом возвратился, но по шесту, а не по скату.

– Все чисто, – сообщил он. – Вот только если начнете карабкаться, есть риск, что швы не выдержат.

Тот факт, что телохранитель упомянул о моем ранении в присутствии Нэша Хоторна, свидетельствовал либо о том, что он хочет проверить, как Нэш отреагирует на эту новость, либо же о том, что он безоговорочно ему доверяет.

– Швы? А что, кого-то ранили? – спросил Нэш, попавшись на эту удочку.

– В Эйвери кто-то стрелял, – осторожно пояснил Орен. – Вы точно ничего об этом не знаете, Нэш?

– Если бы знал, то быстро уладил бы этот вопрос, – понизив голос, ответил Нэш, и вего тоне слышалась нешуточная угроза.

– Нэш… – Орен посмотрел на него взглядом, в котором, по всей видимости, стоило бы прочесть совет «не соваться во всю эту историю», но я уже успела убедиться, что с чем с чем, а с такими задачами Хоторны обычно не справляются.

– Мне, пожалуй, пора, – будничным тоном сообщил Нэш. – Надо кое о чем расспросить своих людей.

Своих людей – а значит, и Мелли. Не теряя больше ни секунды, Нэш ушел. Я проводила его взглядом и посмотрела на Орена.

– Вы же знали, что он тут же пойдет опрашивать персонал.

– Они бы ему все равно обо всем рассказали, – уточнил Орен. – К тому же вы и сами сегодня с утра раскрыли все карты.

Я обо всем рассказала Грэйсону. А он – своей матери. Либби тоже была в курсе.

– Мне жаль, что так вышло, – сказала я и посмотрела наверх. – Полезу-ка гляну, что там и как.

– Стола я там не заметил, – предупредил меня Орен.

Я подошла к шесту и схватилась за него покрепче.

– Все равно полезу. – Я начала подтягиваться, но боль меня остановила. Орен оказался прав. Залезть в одиночку я не смогу. Я отступила от шеста и посмотрела налево.

Если с шестом точно не получится, надо опробовать скат.

* * *

Последняя библиотека в Доме Хоторнов оказалась крошечной. Под остроугольным куполом потолка, напоминавшего верхушку пирамиды, стояли незатейливые низкие стеллажи, доходившие мне только до пояса. Все они были уставлены детскими книгами: затертыми, зачитанными и, сразу видно, любимыми. Некоторые из них были мне знакомы – и несколько раз я ловила себя на том, что мне страсть как хочется схватить их с полки и погрузиться в чтение.

Но делать этого я не стала, а все потому, что неожиданно почувствовала легкий ветерок. Он шел не от окна – оно было плотно закрыто. А от полок у задней стены. Точнее, нет. Подойдя ближе, я обнаружила, что дует из щели между двумя полками.

Там что-то есть. Сердце взволнованно замерло в груди, а дыхание перехватило. Решив начать с правой полки, я положила руку на самую ее верхушку и потянула на себя. Особой силы прикладывать не пришлось. Полка держалась на петлях. Поддавшись мне, она повернулась, и за ней открылся небольшой проход.

Это был первый секретный коридор, найденный мною без посторонней помощи. Мысль об этом вскружила мне голову, точно я вдруг оказалась на самом краю Большого каньона или взяла в руки какой-нибудь бесценный шедевр. С колотящимся сердцем я нырнула в тайный ход и обнаружила лестницу.

Ловушка за ловушкой, пронеслось в голове, загадка за загадкой.

Я осторожно начала спускаться. С каждым шагом я все дальше уходила от света, льющегося сверху, и в какой-то момент мне даже пришлось достать телефон и включить фонарик, чтобы видеть, куда я вообще иду. Надо бы вернуться к Орену. Я это понимала, но только быстрее зашагала по лестнице, которая все извивалась у меня под ногами, пока наконец не закончилась.

Внизу, со своим собственным фонариком в руках, стоял Грэйсон Хоторн.

Он обернулся ко мне. Сердце бешено колотилось о ребра, но отступать я не стала. Я подняла взгляд и увидела, что на лестничной площадке стоит один-единственный предмет мебели.

Стол «Давенпорт».

– Мисс Грэмбс, – поприветствовал меня Грэйсон и снова обернулся к столу.

– Ну что, нашли уже? – поинтересовалась я. – Нашли подсказку, связанную с Давенпортом?

– Жду пока.

Трудно было понять, что стоит за этим тоном.

– Чего?

Грэйсон оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня. Его глаза серебрились в полумраке.

– Джеймсона, судя по всему.

Джеймсон уехал в школу несколько часов тому назад, да и с того момента, когда мы с Грэйсоном виделись последний раз, минул уже не один час. Сколько же он тут уже ждет?

– Джейми не упустит очевидного, на то он и Джейми. К чему бы ни вела эта игра, она связана с нами. Со всей нашей четверкой. Средние имена – это подсказки. Разумеется, мы что-нибудь тут да найдем.

– Тут – это у подножия лестницы? – уточнила я.

– Тут – это в нашем крыле, – поправил Грэйсон. – Мы же выросли здесь – во всяком случае, Джеймсон, Ксандр и я. Нэш тоже, но он все-таки постарше.

Мне вспомнился рассказ Ксандра о том, что Джеймсон с Грэйсоном сперва сговаривались против него, а потом, у финиша, начинали соперничать друг с другом.

– Нэш знает о стрельбе, – сказала я Грэйсону. – Я ему рассказала.

Грэйсон остановил на мне взгляд, но я так и не сумела прочесть эмоцию, которую он выражал.

– Что? – спросила я.

Грэйсон покачал головой.

– Теперь он непременно захочет вас спасти.

– А это что, так уж плохо? – спросила я.

Новый взгляд – только на этот раз маскировка эмоций далась Грэйсону куда тяжелее.

– Покажите мне свою рану, – потребовал Грэйсон. Не то чтобы в голосе слышалось напряжение – но что-то странное в нем определенно было.

Наверное, он хочет выяснить, насколько серьезно мое ранение, сказала я себе, и все же эта просьба прошила меня насквозь, точно электрический разряд. Тело мгновенно отяжелело – сама не знаю почему. Каждый вдох давался с большим трудом. На лестничной площадке было тесно. Мы стояли совсем близко друг к другу, да и к столу.

После того случая с Джеймсоном я сделала свои выводы, но сейчас ситуация, как мне казалось, была совсем другой. Будто бы Грэйсон и сам хотел стать моим спасителем. Будто ему это было нужно.

Я взялась за ворот своей футболки и оттянула его вниз, обнажив ключицы и рану под ними.

Грэйсон коснулся моего плеча.

– Мне очень жаль, что с вами такое случилось.

– Вам известно, кто в меня стрелял? – тут же спросила я, пользуясь моментом. В конце концов, только что мне посочувствовал сам Грэйсон Хоторн, а он не из тех, кого легко пробить на эмпатию. Если он знает…

– Нет, – с жаром возразил Грэйсон.

Я поверила ему – во всяком случае, мне хотелось.

– Если я покину Дом Хоторнов, не прожив тут и года, все деньги пойдут на благотворительность. Если умру, то они либо пойдут на благотворительность, либо достанутся моим наследникам, – проговорила я и выдержала паузу. – А фонд перейдет вам четверым.

Пусть Грэйсон знает о моих подозрениях.

– Лучше бы дед изначально нам все это завещал, – проговорил Грэйсон, с трудом отведя взгляд от моей раны. – Нам или Заре. Мы получили особое воспитание, а вы…

– А я просто пустое место, – закончила я за него, хотя произносить эти слова было больно.

Грэйсон покачал головой.

– А вот этого я не знаю. – Даже в слабом свете фонариков я видела, как поднимается и опадает его грудь на вдохе и выдохе.

– Думаете, Джеймсон прав? – спросила я. – Стоит только разгадать эту головоломку – и мы узнаем всю правду?

– Что-то точно узнаем. Дедушкины загадки всегда что-то в себе таят. – Грэйсон ненадолго умолк. – А сколько цифр уже удалось найти?

– Две, – уточнила я.

– Мне тоже, – признался он. – Не хватает этой вот и Ксандровой.

– Ксандровой? – нахмурившись, переспросила я.

– Блэквуд. Это же среднее имя Ксандра. Уэстбрук – подсказка Нэша. Винчестер – Джеймсона.

Я перевела взгляд на стол.

– А Давенпорт – ваша.

Он закрыл глаза.

– После вас, Наследница.

Он явно неспроста предпочел сейчас прозвище, придуманное Джеймсоном, но к чему оно – я так и не поняла и переключилась на более насущную задачу. Стол был выполнен из дерева, выкрашенного под бронзу. Перпендикулярно столешнице располагалось четыре ящичка. Я проверила их по очереди. Пусто. Правой рукой я прощупала ящички изнутри в поисках хоть чего-нибудь необычного. Тщетно.

Остро чувствуя присутствие Грэйсона и четко осознавая, что за мной пристально наблюдают, оценивая каждое мое движение, я взялась за столешницу и подняла ее. Внутри обнаружился потайной отсек. Тоже пусто. Как и в случае с ящичками, я ощупала стенки и дно отсека и нашла у правого края небольшой выступ. Осмотрела отсек повнимательнее, оценивая расстояние между выступом и стенкой. Дюйма полтора, а то и два. Под ним вполне мог уместиться тайничок.

Я снова провела рукой по выступу, гадая, что же с ним делать. Может, это просто шов, стык двух деревянных фрагментов. А может… Я с силой надавила на выступ, он поддался, а потом резко подскочил вверх. Я сняла эту маленькую «заслонку», и под ней и впрямь обнаружился тайничок. Внутри лежал брелок для ключей, вот только ключа на нем не было.

Он был пластмассовый, отлитый в форме цифры «один».

Глава 66

Восемь. Один. Один.

Той ночью я снова ночевала в спальне Либби. В отличие от нее самой. Я попросила Орена уточнить у ее охранников, действительно ли она на территории поместья и все ли с ней в порядке.

Оказалось, что так – но где она пропадает, Орен уточнять не стал.

Ни Либби, ни Макс. Я осталась совсем одна – пожалуй, за все время, проведенное здесь, я еще не ощущала одиночества настолько остро. Джеймсон тоже пропал. Мы с ним не виделись с самого утра, когда он уехал в школу. И Грэйсона след простыл. Он ушел вскоре после того, как мы отыскали новую подсказку.

Один. Один. Восемь. Вот о чем надо было думать в первую очередь. Три цифры, подтвердившие, что дерево Тоби в Блэквуде было просто деревом. Если в лесу и есть четвертая цифра, мы пока ее не нашли. И, судя по брелоку, эта самая цифра может обнаружиться где угодно и в любом формате – необязательно, что ее вырезали ножом на стволе.

Глубокой ночью, почти забывшись сном, я услышала шаги. Но где? Внизу? Позади? За окном выл ветер. В памяти еще не отгремело эхо выстрелов. Кто его разберет, что таится за стенами?

Уснула я только на рассвете. И мне приснилось, что я сплю.

– Есть у меня одна тайна, – говорит мама, беспечно плюхаясь на мою кровать, и я просыпаюсь. – Слушаю твои догадки, доченька, которой сегодня исполнилось целых пятнадцать!

– А я не играю, – ворчу я в ответ, натягивая одеяло на голову. – Все равно ведь никогда не угадываю.

– А я дам тебе подсказку, – заманивает меня мама. – Раз уж у тебя сегодня праздник. – Она стягивает с меня одеяло и ложится рядом со мной, на мою же подушку. Ее улыбка заразительна.

Я больше не могу ей сопротивляться и улыбаюсь в ответ.

– Ну ладно. Давай свою подсказку.

– Есть у меня одна тайна… о том дне, когда ты появилась на свет.

Проснулась я с головной болью оттого, что мой адвокат поднял на окнах жалюзи.

– Проснитесь и пойте! – провозгласила Алиса с жаром и уверенностью адвоката, выступающего на суде.

– Уходите, – проворчала я и, в точности как в недавнем сне, натянула одеяло на голову.

– Мне очень жаль, – проговорила Алиса, хотя тон свидетельствовал об обратном. – Но вам и впрямь надо вставать.

– Ничего мне не надо, – проворчала я. – Я ведь миллиардер.

Несложно было предугадать, какой эффект произведут на Алису эти слова.

– Если помните, – с нескрываемым удовольствием начала она, – я, чтобы только минимизировать ущерб от вашей недавней импровизированной пресс-конференции, организовала вам выход в свет на выходные. И сегодня вечером на благотворительном мероприятии вы наконец явите себя техасскому обществу.

– Я ночью, считай, глаз не сомкнула, – сказала я, решив надавить на жалость. – В меня стреляли!

– Мы раздобудем вам витамин C и обезболивающее. – Алиса была непреклонна. – А через полчаса мы выезжаем в магазин, за нарядом. В час у вас тренинг по общению с прессой, а в четыре – укладка и макияж.

– Может, перенесем, а? – предложила я. – Раз уж тут такое дело и меня хотят убить.

– Орен выписал нам разрешение на выезд с территории, – заявила Алиса и многозначительно на меня посмотрела. – У вас осталось двадцать девять минут. – Она задержала взгляд на моих волосах. – И уж постарайтесь выглядеть на все сто. Буду ждать в машине.

Глава 67

Орен сопроводил меня до машины. Внутри уже ждала Алиса и еще два охранника – но ими дело не ограничилось.

– Я же знаю, что ты собиралась взять меня с собой! – заявила Тея вместо приветствия. – Когда речь заходит о модных бутиках, Тея всегда тут как тут!

Я посмотрела на Орена в надежде, что он высадит ее из машины. Этого не произошло.

– А еще… – дерзко шепнула мне она, пристегиваясь ремнем безопасности, – нам надо поговорить о Ребекке.

* * *

Сиденья в джипе были расположены в три ряда. На переднем сидели Орен и второй охранник. Алиса и третий – на заднем. Мы с Теей оказались посередине.

– Что ты сделала с Ребеккой? – спросила Тея шепотом, убедившись, что остальные пассажиры машины не слишком внимательно прислушиваются к нашему разговору.

– Ничего я с ней не делала.

– Готова поверить, что ты угодила в ловушку Джеймсона Хоторна не для того, чтобы ворошить воспоминания о его отношениях с Эмили, – проговорила Тея, которой, по всей видимости, казалось, что это более чем великодушно с ее стороны. – Но тут моя щедрость заканчивается. Ребекка безумно красивая, но слезы ее портят. А я прекрасно знаю, как она выглядит после того, как проплачет всю ночь напролет. Уж не знаю, в чем там причина, но точно не в одном Джеймсоне. Что произошло в коттедже?

Ребекка знает о стрельбе. Но ей строго-настрого запретили об этом рассказывать. Я судорожно обдумывала слова Теи. Из-за чего же она плакала?

– Кстати, о Джеймсоне. – Тея решила сменить тактику. – Он тоже ходит как в воду опущенный, и, судя по всему, за это тоже можно поблагодарить тебя.

Как в воду опущенный? Сердце взволнованно затрепетало – а что, если… – но я отмахнулась от этой мысли, не дав ей развернуться.

– За что ты его терпеть не можешь? – спросила я.

– А ты за что терпишь?

– Что ты вообще тут забыла? – нахмурившись, спросила я. – Не в машине, – поспешно уточнила я, пока Тея не успела ввернуть свое замечание про модные бутики, – а в Доме Хоторнов. Зачем Зара вместе с твоим дядюшкой заманили тебя сюда? Что они тебе поручили?

Зачем подбираться ко мне поближе? Что им нужно?

– А с чего ты взяла, что мне что-то поручали? – переспросила Тея. По ее манере держаться и тону было более чем очевидно, что она привыкла быть хозяйкой положения и не собиралась отказываться от этой роли.

Ну что ж, все когда-то бывает впервые, подумала я, но не успела я изложить ей свои соображения, как машина остановилась у бутика, и папарацци окружили нас шумной, внушавшей клаустрофобию толпой.

Я откинулась на спинку сиденья.

– У меня в шкафу, считай, целый торговый центр, – сказала я, метнув в Алису оскорбленный взгляд. – Если бы мне разрешили надеть то, что уже там висит, не пришлось бы участвовать в этом цирке.

– В этом-то все и дело, – ответила Алиса. Орен вышел из машины, и рев журналистов стал громче.

Ей важно было, чтобы меня увидели – только так можно взять ситуацию под контроль.

– Улыбнись поприветливее, – прошептала мне на ухо Тея.

* * *

Бутик, выбранный Алисой для этого тщательно срежиссированного представления, был из тех магазинчиков, где все платья продавались в единственном экземпляре. Ради меня его на время закрыли для других посетителей.

– Зеленое! – Тея сняла с вешалки длинное вечернее платье. – Изумрудное, под цвет твоих глаз.

– Они у меня зеленовато-карие, – осадила ее я и повернулась к консультантке. – А у вас, случайно, нет платьев с вырезом поменьше?

– Так вы не любите глубокое декольте? – поинтересовалась консультантка с такой нарочитой снисходительностью в тоне, что у меня почти не осталось сомнений, что на самом деле она яростно меня осуждает.

– Да, лучше бы, чтобы платье прикрывало ключицы, – сказала я и посмотрела на Алису. А еще мои швы.

– Слышали, что сказала мисс Грэмбс? – строго спросила Алиса у девушки. – Тея тоже права. Принесите нам что-нибудь зеленое.

Глава 68

Платье в итоге нашлось. Пока Орен вел нас обратно к машине, папарацци успели наделать снимков. Джип отъехал с места стоянки, и Орен посмотрел в зеркало заднего вида.

– Ремни пристегнули?

Я – да. Тея, сидевшая рядом, тут же последовала моему примеру.

– А про прическу и макияж ты уже подумала? – спросила она.

– Да я только о них и думаю, – мрачно ответила я. – Последние дни только и мыслей, что о них. Как-никак, девушка должна уметь верно выстраивать приоритеты.

Тея улыбнулась.

– А я думала, что все твои приоритеты носят фамилию Хоторн.

– Неправда, – возразила я. Но как на самом деле? Разве не я думала о них почти все время? Разве не мне отчаянно хотелось, чтобы слова Джеймсона о том, что я для него особенная, оказались правдой?

Неужели не я до сих пор чувствую прикосновения Грэйсона, попросившего показать ему рану?

– Твой телохранитель не хотел, чтобы я сегодня составила тебе компанию, – сообщила Тея, когда мы свернули на длинную извилистую дорогу. – И юрист тоже. Но я настояла на своем. А знаешь, почему?

– Понятия не имею.

– Дядя и Зара тут ни при чем, – сказала Тея, поигрывая кончиками своих черных волос. – Я поступаю ровно так, как хотелось бы Эмили. Запомни это, ладно?

Вдруг машину резко занесло в сторону. Меня тут же охватила паника – организм запустил реакцию «бей или беги», но ни то ни другое меня бы не спасло, учитывая, что я сидела на заднем сиденье джипа, да еще пристегнутая ремнем. Я посмотрела на Орена, сидевшего за рулем, и заметила, что охранник, занявший переднее пассажирское кресло, схватился за пистолет и напрягся всем телом, готовый кинуться в атаку.

Что-то не так. Зря мы сюда поехали. Не надо было верить, что я в безопасности. А ведь это была затея Алисы. Она настояла, чтобы я покинула поместье.

– Держитесь крепче! – скомандовал Орен.

– Что происходит? – спросила я. Слова встали в горле комом, и с губ сорвался лишь едва слышный шепот. Краем глаза я заметила за окном какое-то движение: прямо на нас на огромной скорости неслась машина. Я вскрикнула.

Все инстинкты оглушительно вопили: беги!

Орен снова вывернул руль, чтобы избежать лобового столкновения, но я отчетливо услышала скрежет металла по металлу.

Нас хотят столкнуть с дороги! Орен ударил по газам. Сквозь хаос панических мыслей у меня в голове едва-едва пробивался вой полицейских сирен.

Этого просто не может быть. Нет!

Пожалуйста, пусть обойдется!

Орен съехал на правую полосу, обогнав машину, которая чуть нас не столкнула. Потом резко развернул джип, проехал по сплошной, и нас отбросило в противоположную сторону.

Я снова крикнула, но крик этот не был ни громким, ни пронзительным. Это был скорее визг, и я никак не могла его унять.

Взвыла вторая полицейская сирена. Я обернулась, опасаясь увидеть позади самое страшное, готовясь к сокрушительному удару, и тут на моих глазах машина, задевшая нас, отлетела в сторону и завертелась на месте. За считаные секунды машину окружили полицейские.

– Мы живы, – прошептала я. В это было трудно поверить. Тело по-прежнему было сковано страхом, казалось, я никогда уже от него не оправлюсь.

Орен убрал ногу с педали газа, но тормозить не стал, как и разворачиваться.

– Что это, черт побери, было? – спросила я таким голосом, что впору было треснуть оконным стеклам.

– Кое-кто проглотил приманку, – невозмутимо ответил Орен.

Приманку? Я перевела взгляд на Алису.

– О чем он?

Первой моей мыслью было, что в случившемся стоит винить Алису. Я засомневалась в чистоте ее намерений – но реакция Орена показывала, что тут, видимо, замешаны они оба.

– В этом-то все и дело, – повторила Алиса ту же фразу, которую она сказала, когда мы увидели папарацци у бутика. Фирменная твердость ее тона слегка пошатнулась – но не испарилась.

Папарацци. Желание подстроить все так, чтобы нас непременно увидели. Требование во что бы то ни стало съездить в бутик, несмотря на произошедшее.

Точнее, именно из-за произошедшего.

– То есть вы использовали меня как приманку? – Сказать по правде, крикуньей я никогда не была, но теперь кричала что было сил.

К Тее, сидевшей рядом со мной, наконец вернулся дар речи.

– Объясните уже, что происходит?

Орен свернул на перекрестке и притормозил перед светофором, на котором загорелся красный.

– Да, – извиняющимся тоном проговорил он. – Мы использовали вас – и себя самих – в качестве приманки. – Он перевел взгляд на Тею и ответил на ее вопрос: – Два дня назад на Эйвери совершили нападение. Наши приятели из полиции согласились мне подыграть.

– Да из-за вас мы чуть не погибли! – воскликнула я. Сердце перепуганно билось о ребра. Грудь сдавило.

– У нас была подстраховка, – заверил меня Орен. – И полицейские, и мои подчиненные. Не стану делать вид, будто вы были в полной безопасности, к тому же, учитывая все нюансы нынешней ситуации, эту самую опасность никак нельзя списывать со счетов. Прогнозы были неутешительные. Особенно учитывая, что переехать куда-нибудь из поместья – не вариант. И мы с Алисой решили не дожидаться новых нападений, а подстроить одно самостоятельно. Возможно, теперь мы наконец получим хоть какие-нибудь ответы.

То есть сперва они уверяют меня, будто Хоторнов бояться не стоит. А потом с моей же помощью пытаются выманить врага из убежища.

– Могли бы хотя бы предупредить, – мрачно заметила я.

– Нам нужно было, чтобы вы ни о чем не узнали. Чтобы никто не знал. Так лучше.

Кому, интересно? Но не успела я спросить об этом вслух, как у Орена зазвонил телефон.

– А Ребекка знала о стрельбе? – спросила Тея. – Она из-за этого так расстроилась?

– Орен, – позвала Алиса, не обращая на нас с Теей никакого внимания. – Водителя задержали?

– Да. – Орен выдержал паузу, и я поймала его взгляд в зеркале заднего вида. В нем промелькнуло сочувствие, от которого у меня внутри все сжалось. – Эйвери, за рулем был парень вашей сестры.

Дрейк.

– Бывший парень, – поправила я. К горлу подкатил ком.

Орен ничего на это не ответил.

– В его машине нашли ружье, заряженное патронами, которые, по предварительным оценкам, совпадают с теми, что были обнаружены на месте преступления. Полиции нужно будет пообщаться с вашей сестрой.

– Что? – Сердце по-прежнему беспощадно билось о грудную клетку. – Зачем? – В глубине души я знала ответ на этот вопрос. Знала, но никак не могла с ним смириться.

И не собиралась.

– Если стрелком и впрямь был Дрейк, кто-то помог ему попасть на территорию, – пояснила Алиса непривычно мягким тоном.

Но только не Либби, подумала я. Она ни за что бы не…

– Эйвери, – Алиса дотронулась до моего плеча, – если с тобой что-то случится, то твоими наследниками даже безо всякого завещания будут считаться отец и сестра.

Глава 69

Факты были таковы: Дрейк пытался столкнуть нашу машину с дороги. При нем нашли оружие, заряженное такими же пулями, как и та, которую достал Орен. А еще он уже бывал в полицейском участке.

У меня взяли показания. Подробно расспросили о стрельбе. О Дрейке. О Либби. А когда все закончилось, сопроводили в Дом Хоторнов.

Парадная дверь распахнулась, не успели мы с Алисой дойти до крыльца.

Из дома выскочил Нэш, но, заметив нас, тут же сбавил шаг.

– Может, пояснишь, с какой стати Либби, как мне только что передали, забрали в полицию? – спросил он у моего юриста.

Никогда еще не слышала, чтобы певучий южный выговор звучал так ожесточенно.

Алиса вскинула голову.

– Если ей не предъявили ордера на арест, она может отказаться.

– Откуда ей-то об этом знать? – возмущенно переспросил Нэш, а потом, понизив голос, заглянул Алисе в глаза. – Если бы ты хотела ее защитить, ты бы это сделала.

В этих словах было столько тайных смыслов, что я даже не стала пытаться их понять, тем более что голова была занята совсем другим. Либби. Либби забрали в полицию.

– Не моя, знаешь ли, работа защищать всех бедняжек, что только попадутся на пути, – заявила Алиса.

Она имела в виду явно не одну Либби, но сейчас это не имело значения.

– Никакая она не бедняжка, – процедила я. – Перво-наперво она моя сестра!

– И, скорее всего, соучастница покушения на убийство. – Алиса протянула руку, чтобы коснуться моего плеча. Я отшатнулась.

Либби ни за что не пожелала бы мне зла. И никому не позволила бы мне навредить. Я твердо верила в это, но не могла произнести этих слов. Интересно, почему?

– Этот мерзавец заваливал ее сообщениями, – проговорил Нэш. – Я все пытался ее убедить, что лучше его заблокировать, но она не может из-за чувства вины, черт бы его побрал…

– Вины? – переспросила Алиса. – Это за что же, интересно? Если ей нечего скрывать от полиции, чего ж ты так за нее боишься?

Нэш гневно посмотрел на нее.

– Прекращай уже ломать комедию и вести себя так, будто нам обоим с младенчества не твердили, что нельзя разговаривать с полицией без адвоката, так, будто это одна из главных заповедей.

Мне представилась Либби: одна-одинешенька, в тюремной камере. Впрочем, возможно, она вовсе и не в камере, но отогнать эту картинку было непросто.

– Отправьте к ней кого-нибудь, – дрожащим голосом велела я Алисе. – Кого-нибудь из вашей конторы. – Она открыла было рот, чтобы возразить, но я ее перебила: – Немедленно.

Пускай пока что несметные богатства сосредоточены вовсе и не в моих руках, но однажды они мне все же достанутся. Алиса – моя подчиненная.

– Считайте, что дело сделано, – сказала она.

– А еще оставьте меня в покое, – мрачно потребовала я. Они с Ореном не сочли нужным ни о чем мне рассказать! Воспользовались мною, точно пешкой! – Это ко всем относится, – уточнила я, посмотрев на Орена.

Мне надо побыть одной. Сделать все, что в моих силах, чтобы только не дать им заронить зерно сомнения в мою душу, потому что если я не смогу доверять Либби…

У меня никого не останется.

Нэш прочистил горло.

– Ли-Ли, ты сама ей расскажешь о медиаконсультанте, который ждет ее в гостиной, или поручишь это дело мне?

Глава 70

В итоге я согласилась пообщаться с этим медиаконсультантом, требовавшим баснословных гонораров за свои услуги. И дело вовсе не в том, что я всерьез собиралась блистать на сегодняшнем благотворительном балу – просто я понимала, что иначе никто не оставит меня в покое.

– Сегодня, Эйвери, мы с вами проработаем три момента, – сообщила мне темнокожая дама-консультант с чопорным британским акцентом, представившаяся как Лэндон. Трудно было сказать, имя это или фамилия. – После сегодняшнего нападения на дороге вы – да и ваша сестра – будете пользоваться повышенным вниманием.

Либби ни за что не причинила бы мне вреда, с отчаянием подумала я. И не позволила бы этого Дрейку. А следом подоспела другая мысль: И все же она не заблокировала его номер.

– Сегодня мы с вами разберем, что говорить, как говорить и как понять, когда пришло время промолчать или возразить, – пояснила Лэндон. Держалась она спокойно и уверенно, а выглядела до того стильно, что оба моих стилиста, вместе взятые, не смогли бы с ней посоперничать. – Разумеется, в силу печальных событий, произошедших сегодня утром, интерес к вам усилится, но ваши юристы настоятельно рекомендуют разглашать как можно меньше подробностей того случая.

Под тем случаем она имела в виду второе за три дня покушение на мою жизнь. Либби тут ни при чем. Иначе и быть не может.

– Повторяйте за мной, – велела Лэндон. – Я благодарна за то, что жива, и очень рада присутствовать здесь сегодня.

Я постаралась отодвинуть докучливые мысли на задний план, насколько это было возможно.

– Я благодарна за то, что жива, – с каменным лицом повторила я, – и очень рада присутствовать здесь сегодня.

Лэндон смерила меня внимательным взглядом.

– И какой у вас тон, как вам кажется?

– Взбешенный? – мрачно предположила я.

– Попробуйте его слегка поумерить, – мягко предложила мне Лэндон. Потом выдержала паузу и внимательно посмотрела на меня. – Расправьте плечи. Расслабьте мышцы. Поза – это первое, на что обратит внимание аудитория. Если вы будете горбиться и съеживаться, пытаясь казаться меньше, публика сделает свои выводы.

Я закатила глаза, попыталась сесть чуть прямее и вытянула руки вдоль тела.

– Я благодарна за то, что жива, и очень рада присутствовать здесь сегодня.

– Нет. – Лэндон покачала головой. – Живые люди так не разговаривают.

– Но я же живой человек!

– Окружающим будет трудно в это поверить. Пока что больше похоже, что вы разыгрываете спектакль, – заметила Лэндон, но в ее голосе не было ни единой злобной нотки. – Представьте, что вернулись домой. Что вы снова в зоне комфорта.

А где она, моя зона комфорта? В разговорах с Макс, которая, можно сказать, пропала без вести и непонятно когда вернется? Или в постели, под боком у Либби?

– Подумайте о человеке, которому доверяете.

От этих слов меня пронзила боль – обычно она дарит чувство опустошенности, но в этот раз меня почему-то замутило. Я сглотнула.

– Я благодарна за то, что жива, и очень рада присутствовать здесь сегодня.

– Звучит несколько вымученно, Эйвери.

Я стиснула зубы.

– Да потому что так и есть.

– Неужели же все и впрямь так плохо? – спросила Лэндон. На пару мгновений этот вопрос повис в воздухе. – Неужели вы совсем не испытываете благодарности за то, что вам выпала такая возможность? Пожить в таком доме, знать, что в любых обстоятельствах, что бы ни случилось, о вас и о дорогих вам людях всегда позаботятся?

Деньги – залог безопасности. С ними надежнее и спокойнее. С ними ты всегда уверен, что можешь допустить осечку, но не загубишь при этом всю свою жизнь. Если Либби и впрямь пустила Дрейка на территорию поместья, если в меня стрелял именно он – она точно не знала, что так случится.

– Неужели после всего случившегося вы не благодарны судьбе за то, что выжили? Неужели хотели бы погибнуть сегодня?

Нет. Я хотела жить. И это были не пустые слова.

– Я благодарна за то, что жива, – произнесла я, на этот раз проникшись словами куда сильнее, – и очень рада присутствовать здесь сегодня.

– Уже лучше, но в этот раз… подбавьте боли.

– Прошу прощения?

– Покажите, что вы хрупкая.

Я поморщилась.

– Покажите, что вы обычная девушка. Такая же, как они. В этом-то и секрет моего мастерства: казаться хрупкой и настоящей, но при этом не переступать грани истинной уязвимости.

Уязвимость явно не входила в список качеств, которые хотели подчеркнуть стилисты, когда подбирали мне гардероб. Мне твердили, что у меня должна быть «дерзкая изюминка», твердый стержень. Но даже у дерзких девиц есть чувства.

– Я благодарна за то, что жива, и очень рада присутствовать здесь сегодня.

– Хорошо, – похвалила Лэндон и едва заметно кивнула. – А теперь сыграем в одну нехитрую игру. Я буду задавать вам вопросы, а вы будете делать то, что необходимо отточить в совершенстве, прежде чем я вас отпущу на сегодняшний бал.

– Что же?

– Ваша задача – не отвечать, – не сводя с меня пристального взгляда, пояснила Лэндон. – Ни словами, ни выражением лица. Ничем. Пока не попадется такой вопрос, на который можно будет отреагировать в духе главной концепции, которую мы с вами уже отработали.

– Вы, видимо, про благодарность, – предположила я. – И все, что с ней связано. – Я пожала плечами. – Звучит выполнимо.

– Эйвери, правда ли, что у вашей матери были длительные сексуальные отношения с Тобиасом Хоторном?

Еще немного – и Лэндон бы победила. Я едва не выпалила «Нет!» Но чудом сдержалась.

– Вы инсценировали сегодняшнее покушение?

Что?!

– Следите за мимикой повнимательнее, – велела она, а потом, не теряя ни минуты, осведомилась: – Какие у вас отношения с семейством Хоторнов?

Я сидела неподвижно, не позволяя себе даже прокрутить в памяти их имена.

– Как вы распорядитесь деньгами? Как вы реагируете, когда вас называют воровкой и мошенницей? Вас сегодня не ранило?

Последний вопрос наконец дал мне повод прервать молчание.

– Я в порядке, – заявила я. – Я благодарна за то, что жива, и очень рада присутствовать здесь сегодня.

Вопреки моим ожиданиям, никакой похвалы от Лэндон не последовало.

– Правда ли, что ваша сестра в отношениях с человеком, пытавшимся вас убить? Участвовала ли она сама в покушении на вашу жизнь?

Уж не знаю, в чем было дело: то ли в том, что после моего предыдущего ответа она решила задать именно эти вопросы, то ли в том, как быстро она их произнесла, но я не сдержалась и выпалила:

– Нет. Моя сестра тут ни при чем.

Лэндон смерила меня взглядом.

– Попробуем заново, – невозмутимо сказала она. – С самого начала.

Глава 71

Когда наша с Лэндон сессия завершилась, она проводила меня до спальни, где уже поджидали стилисты. Можно было их предупредить, что ни на какой бал я не пойду, но после общения с медиаконсультантом я задумалась о том, какой вывод они сделают из этих слов.

Что мне страшно? Что я прячусь – или что-то скрываю? Что Либби и впрямь виновата?

Это не так. Я упрямо повторяла это себе снова и снова. Когда мой макияж и прическа были уже наполовину готовы, в комнату вошла Либби. Внутри у меня все сжалось, а сердце будто подскочило до самого горла. Лицо у нее было все в темных подтеках от туши. Она плакала.

Она не могла причинить мне вреда. Не могла, и все. Либби застыла на пороге секунды на три-четыре, а потом кинулась ко мне и заключила меня в объятия – пожалуй, самые крепкие за всю мою жизнь.

– Прости меня. Прости, пожалуйста, прости.

На мгновенье – буквально на долю секунды – я похолодела.

– Надо было его заблокировать, – продолжала Либби. – Но вместо этого я сунула телефон в блендер и нажала на «пуск».

Выходит, она извинялась вовсе не за пособничество и подстрекательство Дрейка. А за то, что не заблокировала его номер. За то, что спорила со мной, когда я ее об этом просила.

Я опустила голову, и две пары рук тотчас же подняли ее обратно, чтобы стилисты могли продолжить свою работу.

– Скажи что-нибудь, – взмолилась Либби.

Мне очень хотелось сказать ей, что я ей верю, но сама эта фраза казалась предательской, она словно бы давала понять, что до этого момента я в ней сомневалась.

– Тебе нужен новый телефон, – заметила я.

Либби сдавленно хохотнула.

– Новый блендер тоже не помешает, – проговорила она и утерла глаза тыльной стороной ладони.

– А ну, не плакать! – рявкнул мужчина, который меня красил. Эти слова были адресованы мне, а не Либби, но та тоже испуганно выпрямилась. – Вы же хотите выглядеть как девушка с фотографии, правильно? – уточнил он, резкими движениями распределяя мусс по моим волосам.

– Ну конечно, – ответила я. – Все так. – Если Алиса заранее дала им фотографию, тем лучше: значит, мне придется принимать на одно решение меньше, и теперь можно вовсе об этом не думать.

А вместо этого можно, к примеру, поискать ответ на вот какой вопрос по меньшей мере на миллиард долларов: если в меня и впрямь стрелял Дрейк, но Либби не пускала его на территорию, то кто это сделал?

* * *

Спустя час я стояла перед зеркалом. Стилисты заплели мне волосы – вот только не в обычную «косичку». Сперва они разделили волосы на две части, а каждую часть – еще на три. Затем эта треть тоже делилась пополам, и одна половинка закручивалась вокруг второй, из-за чего волосы становились похожи то ли на спираль, то ли на канат. Потом все это закрепили прозрачными резиночками и чудовищным количеством лака, после чего с обеих сторон заплели французские косы. Что было дальше – я толком и не поняла, помню только, что было безумно больно, а еще – что финальные штрихи стилисты наносили в четыре руки, точнее, в пять – одна принадлежала Либби. В итоге получилась одна коса, которую обернули вокруг головы и закрепили сбоку. Цвет у нее был неоднородный – темные «перышки» перемежались с моими естественными пепельно-русыми прядями. Эффект получился прямо-таки гипнотический, ничего подобного я в жизни не видела.

Макияж же был поскромнее: естественный, свежий, с акцентом исключительно на глаза. Уж не знаю, к каким чарам прибегли стилисты, но теперь, когда они подвели мои глаза черным, они стали казаться вдвое больше обычного, а из зеленовато-карих сделались ярко-зелеными, с золотистыми, а вовсе не коричневыми крапинками.

– И наконец, гвоздь нашей программы… – объявил один из стилистов, застегивая на моей шее колье. – Белое золото и три изумруда.

Изумруды были размером с ноготь, не меньше.

– Какая же ты красотка! – восхитилась Либби.

Я была совсем на себя не похожа. Я походила скорее на девушку, для которой званые вечера – в порядке вещей, и все же была на грани того, чтобы отказаться от поездки. Единственной причиной, по которой я еще держалась на плаву, была Либби.

И сейчас как никогда важно было взять ситуацию под контроль, если уж это в моих силах.

Глава 72

Орен встретил меня на вершине лестницы.

– Полиция что-нибудь выяснила у Дрейка? – спросила я. – Он признался в стрельбе? Назвал сообщников?

– Спокойно, спокойно, – сказал Орен. – У нас есть немало прямых улик, указывающих на его вину, но сам он пытается выставить зачинщицей Либби. И вот тут начинаются неувязки. Камеры видеонаблюдения не зафиксировали его проникновение на территорию, а если бы Либби, как он утверждает, и впрямь его впустила, такие кадры непременно были бы. Пока что мы склоняемся к версии, что он попал на территорию по туннелям.

– По туннелям?

– Да. Они выстроены по тому же принципу, что тайные ходы в доме, вот только прорыты под поместьем. Мне известно местоположение двух входов, и оба весьма надежны.

Я безошибочно уловила то, что осталось между строк.

– Вам известно местоположение двух входов – но речь ведь о Доме Хоторнов. А значит, их может быть куда больше.

* * *

Наверное, по пути на бал впору было бы чувствовать себя принцессой из сказки, вот только ехала я не в карете, запряженной лошадьми, а в джипе – точно таком же, какой Дрейк чуть не отправил в кювет сегодня утром. Впрочем, какая же сказка обходится без покушений на убийство.

А кто знает, где расположены эти туннели? Вот он, вопрос дня. Если в поместье и впрямь есть туннели, о которых неведомо даже главе службы безопасности, вряд ли Дрейк отыскал бы их самостоятельно. Да и Либби наверняка о них не знает.

А кто знает? Кто-то, изучивший Дом Хоторнов вдоль и поперек. Так, может, этот кто-то сам обратился к Дрейку? Но зачем? Впрочем, ответ на последний вопрос лежал на поверхности. В конце концов, зачем убивать человека своими руками, если найдется тот, кто готов сделать это за тебя? Для того чтобы провернуть такое, достаточно было знать о существовании Дрейка, о том, что он уже проявлял насилие по отношению к другим, и о том, что он терпеть меня не может – и небеспричинно.

В стенах Дома Хоторнов все эти обстоятельства ни для кого не были секретом.

Может, его сообщник «подсластил ему пилюлю», заявив, что, если со мной что-то случится, все деньги достанутся Либби.

Они спихнули на парня, у которого уже были проблемы с полицией, всю грязную работу – а заодно и всю ответственность. Сидя в бронированной машине, облаченная в платье стоимостью в пять тысяч долларов, с дорогим колье на шее, продав которое можно было бы оплатить целый год обучения в колледже, – я думала о том, что будет теперь, когда Дрейка задержали: значит ли это, что опасность миновала, или же человек, рассказавший ему про туннели, по-прежнему строит против меня козни.

– Для попечителей фонда на балу забронировали два столика, – сообщила мне Алиса, сидевшая на переднем пассажирском сиденье. – Зара была в ярости, когда выяснилось, что местами придется делиться, но, учитывая, что чисто теоретически фонд принадлежит вам, у нее особого выбора не было.

Алиса вела себя как ни в чем не бывало. Будто бы у меня по-прежнему были все основания ей доверять, когда в действительности причин для недоверия набиралось все больше.

– Выходит, я буду сидеть с Хоторнами, – невозмутимо заключила я.

А ведь один из них – и это в лучшем случае – по-прежнему желает моей смерти.

– Будет лучше, если вы сохраните видимость дружеских отношений, – заявила Алиса, по всей видимости, не уловив, до чего комично все это звучит, учитывая контекст. – Если семья Хоторнов примет вас в свой круг, проще будет отбиться от самых неприглядных теорий, касающихся причин, по которым вы стали наследницей.

– А как насчет неприглядных теорий о том, что один из них – и это в лучшем случае – по-прежнему желает моей смерти? – спросила я.

Может, это Зара, или ее супруг, или Скай, а то и вовсе прабабушка, которая, можно сказать, косвенно призналась мне в убийстве своего мужа.

– Мы по-прежнему начеку, – заверил меня Орен. – Но Хоторнам этого знать не стоит. Если злоумышленник и впрямь собирался свалить всю вину на Дрейка и Либби, пускай пока думает, что у него все получилось.

В прошлый раз я сама раскрыла карты. Но теперь все будет иначе.

Глава 73

– Эйвери, посмотрите сюда!

– Что вы думаете об аресте Дрейка Сандерса?

– Каким вы видите будущее Фонда Хоторна?

– Правда ли, что вашу мать однажды арестовали за подстрекательство к преступлению?

Если бы не тренировочные вопросы, которые я выдержала только с седьмой попытки, последнее предположение окончательно вывело бы меня из себя. Я бы непременно ответила, и ответ содержал бы ненормативную лексику, причем в большом количестве. Но я просто стояла у машины и выжидала.

И вот наконец послышался вопрос, на который мне не терпелось ответить.

– Как вы себя чувствуете после всего того, что случилось?

Я заглянула в глаза репортеру, произнесшему эти слова.

– Я благодарна за то, что жива, – ответила я, – и очень рада присутствовать здесь сегодня.

* * *

Бал проходил в здании музея живописи. Мы поднялись на самый верхний этаж и стали спускаться по огромной мраморной лестнице в выставочный зал. К моменту, когда я дошла до ее середины, все в зале либо смотрели на меня в упор, либо подчеркнуто отвели взгляд, отчего я себя почувствовала только хуже.

Внизу лестницы я заметила Грэйсона. Сегодня он был одет в смокинг, который смотрелся на нем так же эффектно, как костюм. В руках Грэйсон держал бокал с какой-то прозрачной жидкостью. Стоило ему меня увидеть, и он замер каквкопанный, резко и неожиданно, точно само время вдруг остановилось. Мне вспомнилось, как мы стояли с ним вдвоем у потайной лестницы и как он смотрел на меня тогда. Сейчас же на его лице застыло очень похожее выражение.

Точно при виде меня у него перехватило дыхание.

Бокал выпал у него из рук. Ударился об пол, разлетелся на сотни мелких осколков, которые тут же брызнули в разные стороны.

Что случилось? В чем моя вина?

Алиса подтолкнула меня, давая понять, что останавливаться нельзя. Я преодолела оставшиеся ступеньки, а кто-то из официантов тем временем торопливо убрал осколки.

Грэйсон не сводил с меня взгляда.

– Что вы затеяли? – хриплым голосом спросил он.

– Не понимаю, к чему вы…

– Прическа, – едва слышно прошептал Грэйсон и поднес руку к моим волосам, почти коснувшись их, а потом сжал ее в кулак. – Колье. Платье…

– И что с ними не так? – спросила я.

В ответ он произнес одно только имя.

* * *

Эмили. Все дело снова было в ней. Каким-то чудом мне удалось сбежать в уборную, не привлекая к себе лишнего внимания. Дрожащими пальцами я достала из черной атласной сумочки, которую мне дали стилисты, телефон, хотя не знала пока, что буду с ним делать, когда выйду. Кто-то тоже зашел в комнату и приблизился к зеркалу.

– Выглядишь великолепно, – сообщила Тея, окинув меня взглядом. – Я бы даже сказала, безупречно.

Я уставилась на нее, и тут меня вдруг осенило.

– Тея, что ты натворила?

Она опустила взгляд на экран своего телефона, нажала несколько клавиш, и спустя секунду мне пришло сообщение. А я ведь даже не знала, что у нее есть мой номер.

Я открыла сообщение и фотографию, приложенную к нему, и кровь мигом отхлынула от моего лица. На этом снимке Эмили Лафлин уже не смеялась. На ее губах играла лукавая улыбка, и она смотрела прямо в объектив – казалось, она вот-вот озорно подмигнет зрителю. Макияж у нее был нейтральный, разве что глаза казались неестественно большими, а волосы…

Были уложены в точности как мои.

– Что ты натворила? – снова спросила я Тею скорее с укором, чем с любопытством. Она нарочно напросилась с нами за покупками. Специально настояла на том, что мне стоит выбрать зеленый наряд – такой же, как у Эмили на фото.

И даже колье у Эмили на шее пугающе напоминало мое.

Когда стилист спросил, хочу ли я выглядеть как «девушка с фотографии», я решила, что Алиса показала им снимок какой-то модели. А вовсе не человека, которого уже нет в живых.

– И зачем ты все это затеяла? – спросила я у Теи, несколько подкорректировав свой вопрос.

– Именно этого Эмили бы и хотела, – заявила Тея, достав из сумочки тюбик губной помады. – Если тебя это утешит, – добавила она, придав губам кроваво-красный оттенок, – то я это сделала не тебе назло.

А им.

– Хоторны Эмили не убивали! – выпалила я. – Ребекка сказала, что у нее сердце не выдержало.

Точнее, так сказал Грэйсон, а она только повторила его слова.

– А ты сама-то уверена, что семейка Хоторнов не желает тебе смерти? – с улыбкой спросила Тея. Этим утром она была со мной. И ее тоже потрясло случившееся. Вот только теперь она вела себя так, точно все это было не всерьез.

– Знаешь что, по-моему, у тебя с головой не в порядке, – сказала я.

Впрочем, моя ярость нисколько ее не задела.

– Помнишь, в день нашего знакомства я сказала тебе, что у Хоторнов до твоего появления все было не слава богу, да так и останется? – спросила она и пристально посмотрела на свое отражение. – То же самое можно сказать и обо мне.

Глава 74

Я сняла колье и, зажав его в руке, замерла у зеркала. С волосами было посложнее. Чтобы соорудить такую прическу, понадобилась сноровка аж двух человек. Если у меня и получится ее распустить, то только с божьей помощью, не иначе.

– Эйвери? – Алиса просунулась в дверь.

– Помогите, – сказала я.

– А что такое?

– Надо волосы распустить.

Я начала было распутывать косу, но Алиса поймала меня за руки. Одной рукой она цепко обхватила меня за запястья, а второй закрыла дверь на замок.

– Не стоило на вас так давить, – понизив голос, признала она. – Слишком уж быстро все, трудно выдержать, да?

– Вы вообще понимаете, на кого я похожа? – спросила я, взмахнув перед ее глазами украшением. Она забрала у меня колье.

– На кого? – сдвинув брови, уточнила она. Учитывая, что этот человек не любил задавать вопросы, ответы на которые ему пока не известны, ее удивление казалось искренним.

– На Эмили Лафлин, – ответила я, невольно бросив еще один взгляд на свое отражение. – Тея позаботилась о том, чтобы мой наряд был в точности как у нее.

Пару секунд Алиса обдумывала эту новость.

– Я впервые об этом слышу, – призналась она и снова погрузилась в размышления. – Да и пресса наверняка об этом не знает. Эмили была обыкновенной девчонкой.

Неправда: в Эмили Лафлин не было ровным счетом ничего обыкновенного. Сама не знаю, в какой момент я это поняла. Когда увидела ее на фотографии? Когда пообщалась с Ребеккой? Когда Джеймсон впервые назвал ее имя или когда я произнесла его в разговоре с Грэйсоном?

– Если вы в ближайшее время отсюда не выйдете, ваше отсутствие станет заметным, – предупредила Алиса. – На него уже обратили внимание. В любом случае вам стоит поскорее вернуться в зал.

Я ведь приехала сюда только потому, что во мне жило странное, диковатое убеждение, что, изобразив беспечность на публике, я смогу защитить Либби. В конце концов, вряд ли я бы сюда заявилась, если бы родная сестра и впрямь пыталась меня убить, так?

– Договорились, – процедила я. – Но только ради вас. А вы взамен пообещайте, что защитите мою сестру всеми возможными путями. Плевать мне, что там творится между вами и Нэшем – и между Нэшем и Либби. Отныне вы работаете не только на меня. Но и на нее.

Я видела, как Алиса стискивает зубы, чтобы не произнести то, что крутится на языке. В итоге она ограничилась коротким:

– Даю вам слово.

* * *

Главное – переждать ужин. Потом танцы – один или два. И аукцион. Впрочем, легко сказать. Алиса отвела меня к столикам, зарезервированным для попечителей Фонда Хоторна. Слева, во главе группки седовласых гостей, сидела прабабушка. Справа – половина семейства в лице Зары, Константина, Нэша, Грэйсона и Ксандра.

Я поспешила было к столу прабабушки, но Алиса подошла ко мне и усадила по соседству с Грэйсоном, а сама села на соседнее место. В итоге осталось всего три свободных стула, один из которых, вероятнее всего, дожидался Джеймсона.

Грэйсон со мной и словом не обмолвился. Я боролась с собой до последнего, но проиграла эту битву и все-таки покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой, избегая моего взгляда – да и всех остальных тоже.

– Я не нарочно, – шепотом сообщила я ему, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы окружающие – будь это светские львы или просто фотографы – ничего не заподозрили.

– Не сомневаюсь, – ответил Грэйсон холодным, металлическим тоном.

– Я бы расплела косу, если б могла, – продолжила я. – Но самой мне это не под силу.

Он едва заметно опустил голову и на миг закрыл глаза.

– Знаю.

Мне тут же живо представилось, как Грэйсон помогает Эмили распустить волосы, как аккуратными движениями расплетает потихоньку, прядка за прядкой, ее косу.

Неловким движением я задела бокал Алисы, полный вина. Она попыталась его поймать, но не успела. Когда на белоснежной скатерти проступило алое пятно, я вдруг осознала то, что было очевидно с самого начала, еще на оглашении завещания.

Мне в этом мире не место, как не место и на таком празднике, рядом с Грэйсоном Хоторном. И так будет всегда.

Глава 75

Ужин завершился без новых покушений. Джеймсон так и не появился. Я сказала Алисе, что мне надо проветриться, но на улицу не пошла. Новых встреч с прессой, да еще так скоро, мне совсем не хотелось, так что я решила осмотреть соседнее музейное крыло. Орен безмолвной тенью устремился следом.

Само крыло было закрыто. Свет приглушили, выставочные залы заблокировали, но коридор остался открытым. Я прошлась по нему, отчетливо слыша за собой эхо шагов Орена. Впереди показался свет, разбавлявший полумрак. Вход в комнатку, в которой он горел, тоже был загорожен, но ограждение сдвинули в сторону. Я заглянула внутрь. Чувство было такое, будто я только что вышла из темного кинозала на яркое солнце. В комнате было до того светло, что даже рамы картин казались белыми. Посреди стояла одинокая фигурка в смокинге, но без пиджака.

– Джеймсон! – Я позвала его, но он не обернулся. Он стоял у небольшой картины, на расстоянии трех-четырех футов, и пристально ее рассматривал. Я направилась к нему. Он бросил на меня взгляд и снова повернулся к картине.

Ты же видел меня, пронеслось в голове. И наверняка заметил мою прическу. В комнате было так тихо, что я слышала стук собственного сердца. Скажи что-нибудь.

Джеймсон кивнул на картину.

– Это Сезанн, «Четыре брата», – сообщил он, когда я остановилась рядом. – Любимая картина семейства Хоторнов, нетрудно догадаться почему.

Я заставила себя посмотреть на картину, а не на Джеймсона. На холсте были изображены четыре размытые фигуры. Я различила очертания упругих мускулов. Люди были запечатлены в движении, художник явно не стремился к реализму. Я опустила взгляд на золотую табличку под картиной.

Четыре брата. Поль Сезанн. 1898. Из коллекции Тобиаса Хоторна.

Джеймсон повернулся ко мне.

– Я знаю, что ты отыскала Давенпорт, – вскинув бровь, заметил он. – Один-ноль в твою пользу.

– Грэйсон тоже его нашел, – уточнила я.

Джеймсон помрачнел.

– Ты была права. То дерево в Блэквуде к делу отношения не имеет. Подсказки – в цифрах. Восемь. Один. Один. Нам надо отыскать еще одну.

– Нет никаких «нас», – возразила я. – Ты меня вообще воспринимаешь как живого человека, а, Джеймсон? Или я для тебя просто инструмент?

– Возможно, я это все заслужил, – сказал он, не отводя от меня взгляда еще пару мгновений, а потом снова воззрился на картину. – Старик любил повторять, что хватка у меня бульдожья, вот только я могу сосредоточиться лишь на чем-то одном.

Интересно, что он имел в виду под этим «на чем-то одном» – игру или ее.

– С меня хватит, Джеймсон, – сказала я, и эхо моих слов разнеслось по белой комнате. – Все кончено. С тобой. Со всей этой историей. – Я повернулась, чтобы уйти.

– Мне плевать, что у тебя такая же прическа, как у Эмили, – произнес Джеймсон. Он явно знал, что сказать, чтобы меня остановить. – Мне плевать, – повторил он, – потому что плевать на саму Эмили. – Он судорожно выдохнул. – В тот вечер мы с ней расстались. Я устал от этих ее игр. Сказал, что с меня довольно, а через несколько часов она умерла.

Я обернулась, и его зеленые глаза с красноватой сеткой потрескавшихся сосудов уставились на меня.

– Мне очень жаль, – сказала я, задумавшись о том, сколько раз он прокручивал в голове их последний разговор.

– Пойдем со мной в Блэквуд, – взмолился Джеймсон. Он был прав. Хватка у него и впрямь была как у бульдога – ничем не отвлечь. – Целовать меня необязательно. Да и любить тоже. Главное, Наследница, – не заставляй меня идти в одиночку.

В его голосе слышались надрыв и горечь, которых я еще никогда у него не замечала. Целовать меня необязательно. Прозвучало это так, будто на самом деле он этого хотел.

– Надеюсь, я не помешаю?

Мы с Джеймсоном одновременно повернулись к двери. Неподалеку от нас стоял Грэйсон, и я вдруг осознала, что пока он шел от двери к этой точке, всю меня ему видно не было – только косу.

Братья уставились друг на друга.

– Если тебе вдруг захочется меня отыскать, ты знаешь, куда я пойду, Наследница, – сказал Джеймсон.

Он скользнул мимо брата, устремившись к двери. Грэйсон проводил его долгим взглядом, а потом посмотрел на меня.

– Что он сказал, когда вас увидел?

Когда увидел мои волосы. Я сглотнула.

– Сказал, что расстался с Эмили в тот самый вечер, когда ее не стало.

Тишина.

Я подняла взгляд на Грэйсона.

Он стоял, закрыв глаза, а все его мышцы до единой были напряжены.

– А Джеймсон сказал вам, что это я ее убил?

Глава 76

Грэйсон ушел, а я еще минут пятнадцать стояла в галерее и в полном одиночестве разглядывала «Четырех братьев» Сезанна, пока Алиса не прислала за мной «гонца».

– Согласен, – заявил Ксандр, хотя, учитывая мое молчание, соглашаться было не с чем. – Вечеринка получилась так себе. Ну кто в здравом уме согласится променять сконы на светских львов, правда же?

Мне сейчас было откровенно не до его кондитерских острот. Джеймсон сказал, что порвал с Эмили. Грэйсон признался, что это он ее убил. Тея использовала меня, чтобы покарать их обоих.

– Все, я уезжаю, – заявила я Ксандру.

– Пока нельзя, – парировал он.

– Почему это? – спросила я, смерив его взглядом.

– Потому что только что начались танцы, – пояснил он, поигрывая одинокой бровью. – А ты же хочешь, чтобы журналистам было что посмаковать, так ведь?

* * *

Один танец. Вот чем я порадую Алису – и фотографов, а потом уеду отсюда, только меня и видели.

– Представь, что я – самый восхитительный парень, каких ты только встречала в жизни, – посоветовал Ксандр по пути на танцпол, где нам предстояло станцевать вальс. Он взял меня за руку, а вторую опустил мне на спину. – Я тебе помогу. Каждый год, начиная с того, когда мне стукнуло семь, и заканчивая двенадцатилетием, дедушка дарил мне деньги, которые надо было во что-то вложить. Я все тратил на криптовалюту, а все потому что я гений – а вовсе не из-за того, что слово «криптовалюта» прикольно звучит, – сообщил он и закружил меня. – Но я все продал, еще когда дедушка был жив, – примерно за сто миллионов долларов.

Я уставилась на него.

– Мне это послышалось?

– Вот видишь, я же говорил, что я восхитительный, – парировал Ксандр. Вальсировал он уверенно, но взгляд почему-то опустил. – Даже братья этого не знают.

– А они свои деньги во что вкладывали? – спросила я. Все это время мне казалось, что братья Хоторн остались ни с чем. Да, Нэш рассказывал мне об этой традиции, заведенной Тобиасом Хоторном, – дарить внукам деньги на день рождения, но каковы были эти инвестиции, я не задумывалась.

– Понятия не имею, – небрежно бросил Ксандр. – Нам запрещено было это обсуждать.

Мы все кружили по танцполу; то тут, то там раздавались щелчки фотокамер. Ксандр был так близко, что наши лица почти соприкасались.

– Журналисты решат, что мы встречаемся, – заметила я. Голова у меня кружилась от услышанных откровений.

– Ну раз уж такое дело, – с лукавой усмешкой отозвался он, – пора признаться, что я мастерски строю иллюзию отношений.

– Это с кем же у тебя такое было?

Ксандр посмотрел поверх меня, на Тею.

– Я – машина Руба Голдберга в человеческом обличье, – проговорил он. – Выполняю простейшие задачи мудреными путями. – Он немного помолчал, а потом продолжил: – Это Эмили настояла на том, чтобы мы с Теей начали встречаться. Эм была, скажем так, упрямой. Она не знала, что у Теи уже кое-кто есть.

– И вы договорились о том, что будете играть на публику? – спросила я, не веря своим ушам.

– Повторяю: я – машина Руба Голдберга в человеческом обличье, – смягчившимся голосом проговорил он. – К тому же все это затевалось не ради Теи.

А ради кого же? На то, чтобы сложить воедино все факты, мне понадобилось время. Ксандр упоминал про «иллюзию отношений» дважды: первый раз – когда говорил о Тее, а второй – когда я спросила его о Ребекке.

– Тея и Ребекка встречались, – уточнила я.

– Это была любовь на века, – подтвердил Ксандр. Недаром Тея называла Ребекку «безумно красивой». – Лучшая подруга и младшая сестра. Что мне было делать? Они боялись, что Эмили их не поймет. С дорогими людьми она вела себя как собственница, а я знал, как тяжело Ребекке идти против ее воли. А тут Бекс впервые захотелось, чтобы у нее была своя жизнь.

Я невольно задумалась, а не питал ли к ней теплых чувств сам Ксандр – может, его согласие делать вид, будто они с Теей пара, – это такой мудреный, в духе машин Руба Голдберга, способ признаться в этом?

– И что, Тея с Ребеккой оказались правы? – уточнила я. – Эмили так и не смогла их понять?

– Это еще мягко сказано, – заметил Ксандр и немного помолчал. – Эм узнала о них в ту самую ночь. И увидела в этом предательство.

В ту самую ночь, когда ее не стало.

Музыка стихла, а Ксандр выпустил мою руку, но так и не убрал ладони с моей талии.

– Улыбайся журналистам, – тихо велел он. – Подари им сенсацию. Смотри мне в глаза. Тони в океане моего обаяния. Думай о своих любимых булочках.

Я не смогла сдержать улыбки. Ксандр Хоторн увел меня с танцпола, к Алисе.

– Теперь можете ехать, – сказала она, явно очень мной довольная. – Если хотите.

Ну наконец-то.

– А ты поедешь? – спросила я Ксандра.

Казалось, мое предложение немало его удивило.

– Не могу, – проговорил он и немного помолчал. – Я раскрыл тайну Блэквуда, – сообщил он, тут же сполна завладев моим вниманием. – И мог бы победить во всей этой игре. – Он опустил взгляд на свои модные туфли. – Но Джеймсону с Грэйсоном победа нужна сильнее. Поезжай в Дом Хоторнов. Там тебя будет ждать вертолет. Попроси пилота полетать с тобой над Блэквудом.

Вертолет?

– Будешь первой, а они подтянутся, – продолжил Ксандр.

Они – это, видимо, его братья.

– Я думала, ты и сам хочешь победы, – сказала я.

Он сглотнул ком, подступивший к горлу.

– Все так.

Глава 77

Когда Ксандр сказал про вертолет, я не до конца ему поверила, но оказалось, что он не слукавил. На лужайке перед домом и впрямь стояло это чудо техники, готовое в любую секунду заработать лопастями и взмыть в воздух. Орен пустил меня на борт только после тщательной проверки кабины. Но даже тогда он настоял на том, что лично сядет в кресло пилота. Я забралась в задний отсек и столкнулась там с Джеймсоном.

– Вертолет заказывали? – поинтересовался он, точно не было на свете ничего обыденнее.

Я села в кресло рядом с ним и пристегнулась.

– Удивительно, что ты решил подождать, а не лететь сразу же.

– Я же уже говорил, Наследница, – криво усмехнувшись, напомнил он. – Я не хочу совершать такие путешествия в одиночку.

На краткий миг мне показалось, что мы снова сидим в салоне машины и несемся по гоночному треку к финишной прямой, но тут за окном вертолета мелькнуло что-то черное.

Смокинг. Грэйсон с непроницаемым выражением лица поднялся на борт.

А Джеймсон сказал вам, что это я ее убил? Эхо этого вопроса по-прежнему стояло в ушах, не давая покоя разуму. Джеймсон, будто бы почувствовав это, вскинул голову.

– А ты тут что забыл? – спросил он брата.

Ксандр пообещал, что я буду первой, а оба брата за мной «подтянутся». Вот только про Джеймсона этого было сказать нельзя, подумала я, и нервы натянулись, точно струны. Он первым добрался до вертолета.

– Можно присесть? – спросил Грэйсон, кивнув на пустое кресло. Я чувствовала на себе пристальный взгляд Джеймсона, чувствовала, что он хочет, чтобы я сказала «нет».

Но я кивнула.

Грэйсон сел позади меня. Орен удостоверился, что все пристегнулись, и запустил двигатель. Пропеллер завертелся. Всего за минуту шум лопастей сделался почти невыносимым. Мы взмыли в воздух, а сердце тревожно заколотилось у меня в горле.

В прошлый раз мне понравилось летать на самолете, но теперь все было иначе: сильнее, острее. И шум, и вибрации, и усугубившееся чувство, что между мной и воздухом – или мной и землей – нет почти ничего. Сердце колотилось о ребра, но я его не слышала. Я и мыслей-то собственных не слышала – ни о том, как дрогнул голос Грэйсона, когда он задал мне тот самый вопрос, ни о той минуте, когда Джеймсон сказал, что целовать и любить его необязательно.

Я могла думать лишь об одном – о том, что осталось внизу.

А внизу показалась кромка Блэквуда, и я различила вдалеке густую древесную вязь – такую плотную, что сквозь кроны не пробивался ни один лучик света. А потом взгляд упал на самый центр леса, туда, где чаща редела, а тропа выводила на большую поляну. Когда Дрейк открыл стрельбу, мы с Джеймсоном как раз к ней подходили. Я помню, что успела тогда заметить, что на земле появилась трава, но самой поляны толком не разглядела – и уж точно не видела ее такой, какой она предстала мне сейчас.

С высоты поляна, тонкое кольцо деревьев вокруг нее и чаща, обступившая это самое кольцо, смотрелись в точности как тоненькая буква «о» на темном фоне.

Или ноль.

* * *

Я еле дождалась, пока вертолет опустится на землю, и выскочила наружу еще до того, как лопасти замедлили свой бег. В крови бурлил адреналин, а голова кружилась.

Восемь. Один. Один. Ноль.

Джеймсон кинулся ко мне.

– Поздравляю, Наследница! – Он остановился напротив и поднял руку, приглашая дать ему «пять». Опьяненная высотой, я последовала его примеру. Наши ладони соприкоснулись, и Джеймсон сплел свои пальцы с моими.

– Четыре имени. Четыре цифры.

Целовать его было ошибкой. Держаться за руки – тоже, но мне было все равно.

– Восемь, один, один, ноль, – повторила я. – Именно в таком порядке мы и нашли цифры, а еще он совпадает с порядком подсказок в завещании – Уэстбрук, Давенпорт, Винчестер, Блэквуд. Может, это код к замку?

– В доме с десяток сейфов наберется, а то и больше, – задумчиво проговорил Джеймсон. – Но есть и другие версии. Это может быть адрес… координаты… К тому же нет никаких гарантий, что подсказка не зашифрована. Возможно, цифры надо переставить.

Адрес. Координаты. Код к замку. Я закрыла глаза на мгновенье, обдумывая варианты.

– А может, это дата? – В конце концов, все четыре подсказки представляли собой цифры, точнее, однозначные числа. Будь это код к замку или координаты, числа были бы, скорее, двузначными. Но если это дата…

То на первое место должна встать единица – или ноль. Итого из комбинации 1–1–0–8 получаем 11\08.

– Одиннадцатое августа, – предположила я, а потом прокрутила в голове возможные альтернативы. 08\11. – Восьмое ноября. – 18\01. – Восемнадцатое января.

Наконец я добралась до последнего варианта – единственной неупомянутой даты.

У меня перехватило дыхание. Нет, это вряд ли случайность. Таких совпадений вообще не бывает.

– Восемнадцать-десять – восемнадцатое октября, – проговорила я и шумно втянула воздух. Все тело вдруг сковало напряжение. – Мой день рождения.

Есть у меня одна тайна, сказала мне мама два года назад, в мой пятнадцатый день рождения, за считаные дни до своей смерти, – о том дне, когда ты появилась на свет.

– Нет. – Джеймсон резко выпустил мои руки.

– Да! – возразила я. – Я родилась восемнадцатого октября. А еще моя мама…

– Она тут вообще ни при чем. – Джеймсон сжал ладони в кулаки и отошел в сторону.

– Джеймсон? – окликнула я его, и сама слабо понимая, что тут происходит. Если Тобиас Хоторн выбрал меня из-за некоего события, произошедшего в мой день рождения, оно явно не было рядовым. И это еще слабо сказано. – Возможно, вот она, разгадка! Может, судьба свела твоего дедушку с моей мамой, когда у нее начались схватки? Может, она оказала ему какую-нибудь услугу, пока была беременна мной?

– Замолчи, – отрезал Джеймсон, и это слово будто хлестнуло меня. Он смотрел на меня с омерзением – так обычно глядят на уродцев, от одного вида которых к горлу подкатывает тошнота.

– Что вообще…

– Никакая это не дата.

Неправда, упрямо подумала я. А что это еще такое, по-твоему?

– Такого ответа быть не может, – продолжал Джеймсон.

Я шагнула к нему, но он отскочил. Кто-то легонько коснулся моей руки. Грэйсон. Прикосновение было почти невесомым, но я отчетливо поняла, что тем самым он просит меня не лезть на рожон.

Но почему? Что я сделала не так?

– Эмили умерла год назад, как раз восемнадцатого октября, – напряженным голосом сообщил Грэйсон.

– Вот ведь ублюдок поехавший, – процедил Джеймсон. – Устроить такой цирк – с подсказками, завещанием, с ней – и все ради этого? Отыскать незнакомку, рожденную в тот же день, чтобы через нее передать сообщение? И какое, вот это вот?

– Джейми…

– Не о чем нам разговаривать. – Джеймсон перевел взгляд с брата на меня. – Да пошло оно все. С меня довольно.

Он зашагал прочь, в ночную тьму.

– Куда ты? – крикнула я ему вслед.

– Поздравляю, Наследница, – ответил он, хотя тон был пропитан чем угодно, только не радостью. – Повезло вам родиться в правильный день. Тайна раскрыта.

Глава 78

Все наверняка не так просто. Иначе и быть не может. Вряд ли дело лишь в том, что я родилась в тот же день. Этого мало. А как же мама? О какой тайне она упомянула в мой пятнадцатый день рождения, за год до смерти Эмили? И как тогда понимать письмо, оставленное мне Тобиасом Хоторном?

Прости меня.

За что ему передо мной извиняться? Нет, он не мог выбрать меня лишь из-за даты рождения. Этим история не исчерпывается.

В ушах снова зазвучали слова Нэша:

Ты – стеклянная балерина – или нож.

– Мне жаль, что так вышло, – проговорил Грэйсон. – Джеймсон не виноват, такая уж у него натура. Как не виноват он и в том… – казалось, непобедимому Грэйсону Хоторну вдруг стало невыносимо трудно подбирать слова, – …что все вот так закончилось.

На мне по-прежнему было нарядное платье. А волосы были уложены в точности как у Эмили.

– Надо было это предвидеть, – продолжал Грэйсон голосом, севшим от эмоций. – Впрочем, я ведь предвидел. Уже на оглашении завещания я понял, что все из-за меня.

Мне вспомнилось, как Грэйсон ломился в мой гостиничный номер в тот вечер. Он тогда был вне себя от злости, требовал признаться, как я все это устроила.

– О чем вы вообще? – спросила я, силясь высмотреть ответ в выражении его глаз. – При чем тут вы? И не говорите, что вы и впрямь убили Эмили.

Между прочим, никто – даже Тея – не называл смерть Эмили убийством.

– Но это правда, – настойчиво произнес Грэйсон. Голос у него подрагивал от напряжения. – Если бы не я, она бы там не оказалась. И не прыгнула бы.

Прыгнула. Во рту у меня пересохло.

– Там – это где? – тихо спросила я. – И как это все вообще связано с завещанием вашего дедушки?

Грэйсон пожал плечами.

– Наверное, надо вам обо всем рассказать, – произнес он, выдержав долгую паузу. – Может, к этому-то все и шло изначально. Может, вы в той же мере загадка, что и… наказание. – Он опустил голову.

Нет, Тобиас Хоторн, я не твое наказание, пронеслось в голове. Но Грэйсон не дал мне возможности сказать это. Он снова заговорил, и остановить его было невозможно:

– Мы знали ее всю жизнь. Мистер и миссис Лафлин проработали в поместье не одно десятилетие. Их дочь с внучками раньше жила в Калифорнии. Девочки приезжали погостить дважды в год – на Рождество, вместе с родителями, и летом, уже одни, недели на три. Зимой мы редко виделись, а вот летом всегда играли вместе. Можно это сравнить с поездкой в лагерь. Там у тебя появляются друзья, с которыми ты видишься всего раз в год и которым нет места в твоей обыденной жизни. Такими для нас и были Эмили с Ребеккой. Они были совсем на нас не похожи. Скай говорила, что это все потому, что они девочки, но мне всегда казалось, что настоящая причина в том, что их всего двое, и Эмили родилась первой. Жизнь в ней била ключом, и родители вечно опасались, как бы она не перегрузила себя. Ей разрешали играть с нами в карты – или в другие спокойные, домашние игры, но слоняться по улице или бегать ей запрещали.

Она вечно просила у нас то одно, то другое. Это стало своего рода традицией. Эмили отправляла нас на охоту, и тот, кто первым отыскивал то, что ей было нужно – чем сложнее и необычнее были поиски, тем лучше, – тот и выигрывал.

– Выигрывал что? – уточнила я.

Грэйсон пожал плечами.

– Мы же братья. Нам важна победа, а не трофеи.

Уж это я уже успела заметить.

– А потом Эмили сделали операцию, – проговорила я. Об этом мне рассказывал Джеймсон. А еще упомянул, что после этого ей захотелось жить.

– Родители по-прежнему ее опекали, но ей порядком наскучила жизнь в клетке. Им с Джеймсоном тогда было по тринадцать. Мне – четырнадцать. Она врывалась в наши жизни на летних каникулах и переворачивала их с ног на голову. Другой такой сорвиголовы я не знаю. Ребекка не отступала от нас ни на шаг, просила быть осторожнее, но Эмили все твердила, что доктора сказали ей, что ее активность зависит исключительно от физической выносливости. И если она что-то может, отказывать себе в этом нет ни малейшей причины. Когда Эмили было шестнадцать, ее родители перебрались сюда окончательно. Они с Ребеккой жили уже не в поместье, как бывало во время каникул, но дедушка все равно оплачивал им обучение в частной школе.

Уже становилось понятно, к чему он клонит.

– И тогда она перестала быть просто «летней подружкой».

– Она стала всем, – сказал Грэйсон, вот только прозвучало это совсем не как комплимент. – Вся школа плясала под ее дудку, если так можно выразиться. Возможно, это мы в этом виноваты.

Стоило завести с ними пускай и неблизкое знакомство – и люди начинали смотреть на тебя по-новому, сказала мне как-то Тея.

– А может, – продолжал Грэйсон, – с Эм попросту и не могло быть иначе. Слишком уж она была умная, слишком красивая, слишком хорошо умела добиваться желаемого. И совсем не знала страха.

– Вы ей нравились, но и Джеймсон тоже, а выбирать она не хотела, – проговорила я.

– Она устроила из всего этого игру, – тряхнув головой, сказал Грэйсон. – И мы на нее, прости господи, купились. Хотелось бы сказать, что это все потому, что мы ее любили – что это все ради нее, но сам не знаю, правда ли это. Как-никак, больше всего в этой жизни Хоторны любят побеждать.

Знала ли это Эмили? Использовала ли эту черту в своих целях? Обижалась ли на нее?

– Но соль в том, что… – Грэйсон прокашлялся. – Она хотела не только того, чтобы мы просто были рядом. Еще ей хотелось кое-что с нас поиметь.

– Деньги?

– Впечатления, – поправил Грэйсон. – Радости. Нестись по гоночному треку на полной скорости, кататься на мотоцикле, держать в руках экзотических змей. Проникать на вечеринки и в клубы, куда нам вход заказан, бывать в запретных местах. Был в этом, можно сказать, азарт. И с ее стороны, и с нашей. – Он немного помолчал. – Точнее сказать, с моей. Что чувствовал Джейми – мне судить трудно.

Джеймсон расстался с ней накануне ее гибели.

– И вот однажды ночью мне позвонила Эмили. Сказала, что с Джеймсоном все кончено, что ей нужен только я, и никто больше. – Грэйсон напряженно сглотнул. – Предложила это отпраздновать. Есть тут неподалеку одно местечко – называется Врата Дьявола. Это скала у самого залива – любители клиф-дайвинга со всего света используют ее как трамплин для прыжков. – Грэйсон потупился. – Я с самого начала понимал, что это плохая затея.

– Насколько плохая? – выдавила из себя я. Язык едва меня слушался.

Грэйсон тяжело задышал.

– Когда мы туда добрались, я полез на скалу пониже. А она – на самую высокую. Не обращая внимания на таблички «опасно». Наплевав на предостережения. Была глубокая ночь. Нам вообще не стоило туда идти. Сам не знаю, почему она не дала мне дождаться утра, не дала мне времени осознать, что она солгала, когда сказала, что выбрала меня.

Джеймсон бросил Эмили. И она сразу позвонила Грэйсону – ждать она была не в настроении.

– Она расшиблась, прыгнув со скалы? – спросила я.

– Нет, – ответил Грэйсон. – Прыжок удался. У нас обоих. А потом я пошел за полотенцами, а когда вернулся… Эмили в воде уже не было. Она лежала на берегу. Мертвая. – Он закрыл глаза. – Сердце остановилось.

– Вы ее не убивали, – возразила я.

– Адреналин убил. А может, высота или скачок давления. Не знаю. Джеймсон ни за что не взял бы ее на берег. Да и мне не стоило.

Она сама принимала решения. И отдавала себе в них отчет. Ты все равно бы ее не переубедил, подумалось мне. Но я чувствовала, что не стоит произносить вслух ничего из этого, даже если это правда. Лучше промолчать.

– Знаете, что после похорон Эмили сказал мне дедушка? Семья превыше всего. Сказал, что с Эмили ничего этого не случилось бы, если бы я в первую очередь думал о семье. Если бы не стал ей подыгрывать, если бы предпочел ей брата. – Я видела, как вздулись жилы у него на шее, точно он хотел еще что-то сказать, но не мог. Но слова наконец нашлись. – Вот в чем вся суть. Один-восемь-один-ноль. Восемнадцатое октября. День смерти Эмили. Ваш день рождения. Так дедушка подтвердил то, что я и так в глубине души знал.

Все это – от начала и до самого конца – из-за меня.

Глава 79

Грэйсон ушел, а Орен проводил меня до дома.

– Много вы услышали из нашего разговора? – спросила я. Голова моя полнилась мыслями и чувствами, которые трудно было обуздать.

Орен многозначительно посмотрел на меня.

– А сколько, по-вашему, нужно?

Я прикусила губу.

– Вы знали Тобиаса Хоторна. Неужели он правда мог сделать меня наследницей лишь потому, что Эмили Лафлин умерла в день моего рождения? Он что, в самом деле решил переписать все свое состояние на случайного человека, родившегося восемнадцатого октября? Или, может, лотерею устроил?

– Не знаю, Эйвери. – Орен покачал головой. – Единственным человеком, знавшим, что у Тобиаса Хоторна на уме, был сам мистер Хоторн.

* * *

Я шла по коридорам поместья в сторону крыла, в котором жили мы с Либби. Интересно, думала я, неужели Грэйсон и Джеймсон больше и словом со мной не обмолвятся? Будущее подернулось туманом, а мысль о том, что меня могли выбрать по такой, казалось бы, ничтожной причине, была точно удар под дых.

Мало ли на планете людей, родившихся в тот же день, что и я.

Я остановилась на лестнице, напротив портрета Тобиаса Хоторна, который мне показывал Ксандр (теперь казалось, что это было целую вечность назад). Как и тогда, я напрягла память, выискивая в ней моменты, когда наши с миллиардером пути могли пересечься. Я заглянула Тобиасу Хоторну в глаза – такие же серебристые, как у Грэйсона, – и тихо спросила: почему?

Почему я?

Почему в письме вы решили извиниться?

Мне вспомнилось, как мы с мамой играли в игру под названием «Есть у меня одна тайна». Так что случилось в день моего рождения?

Я обвела портрет взглядом, не оставив без внимания ни единой морщинки, ни единого намека на характер мистера Хоторна, выдаваемый его позой; тщательно рассмотрела даже фон у него за спиной. Никаких ответов. Потом задержалась на подписи художника.

Тобиас Хоторн. X. X. VIII

Я снова заглянула в серебристые глаза старика. Единственным человеком, знавшим, что у Тобиаса Хоторна на уме, был сам мистер Хоторн. Это автопортрет. А что за числа стоят рядом с именем?

– Это римские цифры, – прошептала я.

– Эйвери? – позвал Орен, стоявший позади. – Все в порядке?

В римской системе счисления значок «X» обозначал десять, «V» – пятерку, «I» – единицу.

– Десять, – проговорила я, коснувшись первого «икса», а потом обвела пальцем остальные цифры и соединила их. – Восемнадцать.

Вспомнив зеркало, за которым скрывался арсенал, я скользнула рукой под раму портрета. Я и сама не знала, что именно ищу, пока пальцы не нащупали кнопку. Маленький рычажок. Я нажала на него, и портрет отделился от стены.

За ним обнаружилась клавиатура, вмонтированная прямо в стену.

– Эйвери? – вновь окликнул меня Орен, но я уже потянулась к кнопкам. Что, если цифры – не окончательный ответ? Мысль об этом сжала меня в тиски и отпускать не желала. Что, если они – лишь ключ к следующей подсказке?

Указательным пальцем я набрала самую простую комбинацию.

Один. Ноль. Один. Восемь.

Что-то пискнуло, и верхняя часть ступеньки подо мной начала приподниматься. Под ней оказался потайной отсек. Я нагнулась и сунула в него руку. Внутри лежал только один предмет – кусочек цветного стекла – из таких выкладывают витражи. Это был алый восьмиугольник с крошечным отверстием наверху, в которое была продета тоненькая блестящая ленточка. Кусочек стекла чем-то напоминал украшение для рождественской елки.

Я подняла украшение за веревочку, и тут взгляд зацепился за надпись, выгравированную на внутренней стороне деревянной панели. Там были стихи:

Глава 80

Непонятно было, что делать с кусочком стекла, найденного под лестницей, и как понять загадочное стихотворение, но пока Либби помогала мне расплести перед сном косы, я жестко осознала одно.

Игра еще не окончена.

* * *

А наутро, в компании верного Орена, я отправилась на поиски Джеймсона и Грэйсона. Первый встретился мне в солярии: он грелся без рубашки в лучах солнца.

– Уходи, – приказал он, толком и не взглянув на меня.

– Я кое-что нашла! – сообщила я. – По-моему, дата – вовсе не ответ, во всяком случае, не окончательный.

Он промолчал.

– Джеймсон, ты меня вообще слышишь? Я кое-что нашла. – Все то время, что мы были знакомы, он всегда был полон энтузиазма и любопытства, граничащих чуть ли не с одержимостью. И по моим расчетам должен был проявить хоть какой-то интерес к тому, что я принесла, но когда он наконец взглянул на меня, на лице у него застыло равнодушное выражение. Он сказал только:

– Выброси в мусорку, к остальным.

Я заглянула в ближайшую корзину для мусора и увидела в ней по меньшей мере с полдюжины восьмиугольных стекляшек, ничем не отличавшихся от моей – даже ленточки были один в один.

– Числа десять и восемнадцать в этом чертовом доме повсюду, – приглушенным голосом, явно сдерживаясь изо всех сил, пояснил Джеймсон. – Они были выцарапаны на полу у меня в гардеробной. А когда я поднял половицу, под ней оказалась эта вот красная ерунда.

Он не удосужился даже указать на мусорку и не стал уточнять, какой из стеклянных кусочков имеет в виду.

– А остальные откуда взялись? – спросила я.

– Начав поиски чисел, я уже не мог остановиться. Стоит один раз увидеть такое – и все, пути назад нет, – понизив голос, поведал Джеймсон. – Старик, будь он неладен, возомнил себя умнее всех. И спрятал, наверное, сотни таких вот штучек по всему дому. Я отыскал канделябр с восемнадцатью кристаллами на внешнем круге и десятью на среднем, а под ним нашел потайной отсек. Фонтан в саду с наружной стороны украшают восемнадцать каменных листиков, а на внутренней нарисовано десять изысканных роз. Картины в музыкальной зале… – Джеймсон потупился. – И везде я находил одно и то же.

– Как ты не понимаешь, – накинулась на него я. – Твой дедушка никак не мог провернуть это все после смерти Эмили. Ты бы непременно заметил…

– Кого? Строителей в доме? – уточнил Джеймсон, перебив меня. – Великий Тобиас Хоторн пристраивал к дому по новой комнате или даже крылу каждый год, к тому же в таком большом поместье вечно что-то надо починить или переставить. Мать без конца покупала новые картины, заказывала фонтаны, канделябры. Уверяю тебя, мы ничего бы не заметили.

– Десять-восемнадцать – не ответ, – упрямо повторила я, глядя ему в глаза. – Пойми это уже. Это лишь подсказка, но такая, которую нам никак нельзя упускать.

Нам. Я произнесла это – и, надо сказать, совершенно искренне. Но сейчас важно было другое.

– Для меня – ответ, – заявил Джеймсон и повернулся ко мне спиной. – Я ведь тебе уже сказал: с меня достаточно, Эйвери. Я выхожу из игры.

* * *

Найти Грэйсона оказалось куда сложнее. В итоге я забрела на кухню и столкнулась там с Нэшем.

– Ты Грэйсона не видел? – спросила я.

– Солнышко, не уверен, что он сейчас готов с тобой пообщаться, – осторожно произнес Нэш.

Накануне Грэйсон не стал ни в чем меня обвинять. Как не стал и выплескивать на меня гнев. Но как только рассказал мне об Эмили, сразу ушел.

Оставил меня одну.

– Мне надо с ним увидеться, – сказала я.

– Дай ему немного времени, – посоветовал Нэш. – Иногда раны надо вскрывать – иначе они не заживут.

* * *

И вот я снова оказалась на лестнице, ведущей в восточное крыло, напротив того самого портрета. Орена отвлекли звонком, к тому же он, по всей видимости, решил, что опасность уже миновала и следить за каждым моим шагом необязательно. Он извинился и отошел, а я так и осталась стоять, где стояла, внимательно разглядывая лицо Тобиаса Хоторна.

Когда я обнаружила тайник под портретом, эта находка показалась мне судьбоносной, но после разговора с Джеймсоном это чувство пропало. Теперь я знала, что никакой это не знак – так, совпадение. Найденная мной диковинка на деле лишь одна из многих. Вы нарочно подстроили все так, чтобы они не упустили этих подсказок, прошептала я тихо, обращаясь к миллиардеру. Если он и впрямь это все затеял после смерти Эмили, то такое упорство граничило по меньшей мере с жестокостью. Вам хотелось удостовериться, что они никогда не забудут о произошедшем?

Неужели эта запутанная, жуткая игра – просто напоминание, непрестанное напоминание о том, что семья должна быть превыше всего?

Неужели я тоже нужна лишь за этим?

Джеймсон с самого начала говорил, что я особенная. А я только теперь поняла, до чего же сильно мне хотелось верить, что так и есть, что я вовсе не невидимка и не пустое место. Мне хотелось верить, что Тобиас Хоторн увидел во мне что-то такое, что убедило его в том, что я справлюсь, что выдержу пристальные взгляды, свет софитов, ответственность, разгадаю загадки, не испугаюсь угроз – что меня это все не сломает. Мне хотелось играть важную роль.

Быть стеклянной балериной или ножом я не желала. Я хотела доказать, хотя бы самой себе, что чего-то сто́ю.

Пускай Джеймсон выходит из игры, если ему угодно, а мне хотелось победы.

Глава 81

Я сидела на ступеньках и смотрела на эти строки, вертя в руках стекло, а потом решила разобрать их поочередно. У вершин циферблата меня обретай. Я живо представила себе часы. Какая цифра находится на верхушке?

– Двенадцать, – проговорила я и стала обдумывать это число. На вершине циферблата стоит цифра двенадцать. А следом, повинуясь принципу домино, ход мыслей набрал обороты. Дня зенит поприветствуй, скажи утру – прощай.

Что такое зенит дня?

– Полдень! – воскликнула я. Сперва это было лишь предположение, но следующая строка его подтвердила. В конце концов, полдень – это, по сути, и есть «зенит» дня, его высшая точка, в которой заканчивается утро и начинается другое время суток.

Я перешла ко второй части загадки… и оказалась в тупике.

Я посмотрела на кусочек стекла. Может, это его надо повернуть? Или щелкнуть им обо что-то? А может, собрать все фрагменты воедино?

– Видок у тебя так себе, ты будто белку проглотила, – заметил Ксандр и плюхнулся на ступеньку рядом.

Разумеется, я совсем не была похожа на человека, «проглотившего белку», но, видимо, таким вот витиеватым способом Ксандр просто спрашивал, как у меня дела, так что я пропустила мимо ушей эту нелепую шутку.

– Твои братья даже разговаривать со мной не желают, – тихо проговорила я.

– Видимо, погорела моя благородная затея отправить вас вместе в Блэквуд, – поморщившись, произнес Ксандр. – Хотя, честно сказать, многие мои затеи «горят».

Я не сдержалась и хохотнула. А потом протянула ему дощечку со стихами.

– Игра не окончена, – сказала я. Он пробежал глазами строки, вырезанные на дереве. – Вчера, вернувшись из Блэквуда, я нашла вот что, – добавила я и показала ему стекло. – Есть идеи, что все это значит?

– Ну-ка, ну-ка… – задумчиво проговорил Ксандр. – Где-то я такое уже видел…

Глава 82

Я не была в Большой зале с самого оглашения завещания. Ее украшали большие витражные окна – футов восемь в высоту и три в ширину. Начинались они на уровне моих глаз, если не выше. Узор на стекле был незатейливым и геометричным. В верхних углах располагались восьмиугольники точно такого же размера и оттенка, как и тот, что я держала в руке.

Я вытянула шею, чтобы лучше разглядеть окно. Поворот да щелчок…

– Ну, что думаешь? – поинтересовался Ксандр.

Я склонила голову набок.

– Кажется, без лестницы нам не обойтись.

* * *

Встав на верхнюю ступеньку лестницы, которую придерживал внизу Ксандр, я прижала ладонь к одному из стеклянных восьмиугольников. Сперва не происходило ничего, но стоило мне надавить слева, и восьмиугольник сдвинулся градусов на семьдесят и замер.

Это можно считать поворотом?

Я взялась за следующую фигуру. Как я ни нажимала ни на правую ее сторону, ни на левую, это не помогало, а вот когда надавила на нижнюю часть, стекло щелкнуло и сместилось на сто восемьдесят градусов, а потом тоже встало намертво.

Я спустилась к Ксандру, сама не зная, чего мы тем самым достигли. Поворот да щелчок – что ты видишь, ответь? – повторила я по памяти.

Мы отошли подальше и окинули комнату взглядом. Солнце светило в окно, отбрасывая на пол разноцветные блики. Сквозь сдвинутые мной стекла в залу пробивались два алых луча. У самого пола они пересекались.

Что ты видишь, ответь?

Ксандр опустился на корточки у половицы, на которой лучи пересекались.

– Ничего. – Он надавил на половицу. – Я думал, она приподнимется или…

Я мысленно вернулась к загадке. Что ты видишь, ответь? Вижу свет. Вижу пересечение лучей… Когда стало понятно, что лучше зайти с другого конца, я вернулась в начало стихотворения.

– Полдень… Начало стихотворения посвящено полдню, – проговорила я, торопливо размышляя, какие выводы из этого можно сделать. – Угол наклона лучей наверняка зависит от положения солнца. Может, поворот и щелчок нужны для того, чтобы увидеть то, что явит себя в полдень?

Ксандр задумчиво выслушал мои соображения.

– Можно, конечно, подождать, – сказал он. – Или… – неторопливо добавил он, – …немного схитрить.

Мы опустились на четвереньки и стали проверять окрестные половицы. До полудня оставалось недолго. Вряд ли в ближайшее время угол падения лучей сильно изменится. Я простукивала ладонью доску за доской. Не двигается. И эта тоже.

И эта.

– Нашла что-нибудь? – спросил Ксандр.

Держится прочно. И эта. О, шаткая! Одна из досок под моей рукой не сказать что задрожала, но определенно прогнулась ощутимее прочих.

– Ксандр, иди сюда!

Он подскочил ко мне, уперся ладонями в половицу и нажал. Она подскочила. Ксандр снял ее. Внутри оказалась маленькая ручка. Я повернула ее, сама не зная, чего ожидать. А в следующий миг мы с Ксандром полетели вниз. Точнее, падать начал пол под нами.

Когда падение остановилось, мы были уже не в Большой зале. А прямо под ней. А перед нами простиралась лестница. Я рискнула предположить, что это, должно быть, один из входов в туннели, о которых Орен не знает.

– Только подниматься надо, перескакивая через ступеньку, – предупредила я Ксандра. – Так сказано в следующих строках. Разом две одолей и в конце меня встреть.

Глава 83

Не знаю, что бы произошло, если бы мы спустились как нормальные люди, а не перескакивая через ступеньку, но, к счастью, узнать это нам не довелось.

– А ты бывал в этих туннелях? – спросила я у Ксандра, когда мы безо всяких происшествий спустились вниз.

Он выдержал паузу – до того долгую, что мне стало не по себе.

– Нет.

Я обвела внимательным взглядом обстановку. Стены у туннелей были металлические – и чем-то они очень напоминали канализационные трубы, но были удивительно хорошо освещены. Что это, газовые фонари? Трудно было понять, далеко ли мы зашли. Впереди виднелась развилка – туннели расходились в три стороны.

– Куда пойдем? – спросила я Ксандра.

Он многозначительно указал вперед.

Я нахмурилась.

– Почему именно туда?

– Потому что она так велела, – беспечно заявил Ксандр и кивнул куда-то вниз. Я опустила взгляд и вскрикнула.

Я не сразу поняла, что горгульи у подножья лестницы были точной копией тех, что украшали Большую залу, разве что у левой фигурки рука была вытянута вперед, а указательный палец – направлен прямо, туда, куда нам, видимо, и надо было пойти.

И в конце меня встреть.

Я зашагала вперед. Ксандр устремился следом. Интересно, думала я, а догадывается ли он, что нас ждет впереди.

И в конце меня встреть.

Мне снова вспомнились слова Ксандра: Будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе.

Но он ведь мертв, пронеслось в голове, разве не так? Эта мысль засела в мозгу занозой. Журналисты точно ни капли не сомневались в смерти Тобиаса Хоторна. Да и семья в нее верила. Но видел ли кто-нибудь его тело?

Что еще это все может значить? И в конце меня встреть.

* * *

Через пять минут путь нам преградила стена. Больше на этом пути свернуть было некуда, да и смотреть больше не на что.

– Может, горгулья солгала, – предположил Ксандр таким довольным голосом, будто его непростительно сильно забавляла эта мысль.

Я толкнула стену. Ничего.

– Может, мы что-нибудь упустили? – спросила я, обернувшись.

– Да, вероятнее всего, горгулья солгала, – задумчиво заключил Ксандр.

Я посмотрела туда, откуда мы пришли. Медленно зашагала назад, оглядывая туннель. Шаг за шагом. Шаг за шагом.

– Гляди, что я нашла! – крикнула я.

В полу обнаружилась металлическая решетка. Я тут же опустилась на корточки. На металле было выгравировано название фирмы-производителя, но время стерло большинство букв, оставив лишь четыре: «М», «Е», «Н»…

И «Я».

– И в конце меня встреть, – прошептала я.

Нагнувшись, я схватилась за решетку и потянула. Ничего. Я потянула снова – и на этот раз она поддалась. А я чуть не упала на спину, но Ксандр меня подхватил.

Мы уставились в дыру.

– А может, – прошептал Ксандр, – горгулья сказала правду. – Не дожидаясь меня, он просунул ноги в отверстие и спрыгнул. – Давай сюда!

Если бы Орен только знал, что я затеяла, он убил бы меня на месте. Я спрыгнула в дыру и оказалась в небольшой комнатке. Интересно, а насколько мы глубоко? В комнате было четыре стены – три одинаковые, а последняя, четвертая, – цементная, с тремя буквами посередине.

Э. К. Г.

Мои инициалы.

Я зачарованно приблизилась к буквам, и в глаза мне ударил красный свет лазера. Что-то пискнуло, и бетонная стена разъехалась в стороны, точно створки лифта. За ней показалась дверь.

– Распознавание лиц, – прокомментировал Ксандр. – Не важно, кто из нас первым нашел бы это место. Без тебя мы не смогли бы проникнуть за эту стену.

Бедняжка Джеймсон. Держать меня при себе всю дорогу, да еще такими стараниями, а все ради чего? Чтобы бросить, не дождавшись того, что я исполню свое предназначение. Стеклянная балерина. Нож. Девушка, чье лицо открывает стену, за которой находится дверь, которая…

– Которая что? – Я шагнула вперед и осмотрела дверь. На ней было четыре сенсорных панели, по одной в каждом из углов. Ксандр коснулся одной из них, и на двери высветилось изображение руки.

– Ух ты, – выдохнул он.

– Что такое? – спросила я.

– Тут инициалы Джеймсона, – сообщил Ксандр и перешел к следующей панели. – А вот Грэйсона. Нэша. – Он дошел до последней и ненадолго умолк. – И мои.

Ксандр приложил ладонь к панели. Дверь пискнула, а потом послышался тяжелый скрип – точно кто-то сдвинул засов.

Я подергала за ручку.

– Заперто.

– Четыре замка… – заключил Ксандр, поморщившись. – И четверо братьев.

Без моего лица они бы не добрались до двери. Но чтобы пройти дальше, нужны были их отпечатки пальцев.

Глава 84

Ксандр оставил меня у двери и велел ее сторожить, пообещав, что скоро вернется – с братьями.

Легко сказать. Джеймсон однозначно дал понять, что он обо мне думает. Грэйсон точно сквозь землю провалился. Нэш вообще не проявлял никакого интереса к дедушкиным играм, причем с самого начала. Что, если они не придут? Что бы ни скрывалось за этой дверью, Тобиас Хоторн явно хотел, чтобы мы открыли ее вместе. Восемнадцатое октября – это лишь промежуточный ответ, не иначе.

На свете немало людей, родившихся в этот день, но почему выбрали именно меня?

За что просил прощения миллиардер?

Столько несостыковок, подумалось мне. Одна я во всем этом точно не разберусь. Мне нужна помощь.

Над головой послышались шаги. Но через мгновенье они затихли.

– Ксандр? – позвала я. Ответом была тишина. – Ксандр, это ты?

Шаги вновь зазвучали – все громче и громче. Кто еще знает о туннеле? Я до того увлеклась попытками отыскать окончательный ответ на эту головоломку, что совсем позабыла о том, что кто-то из обитателей Дома Хоторнов самолично впустил Дрейка в туннели.

В эти самые туннели.

Я прижалась спиной к стене. Шаги над головой становились все отчетливее. А потом снова затихли. Я посмотрела наверх, на прореху, сквозь которую мы с Ксандром сюда и попали, единственный выход отсюда. И увидела человека. В спину ему бил свет. Силуэт явно был девичий. А следом в глаза мне бросилась знакомая бледность.

– Ребекка?

Глава 85

– Эйвери? – Ребекка смерила меня удивленным взглядом. – Что ты тут делаешь? – Голос у нее был совершенно спокойный, но у меня из головы никак не шел тот факт, что в ту ночь, когда в меня стрелял Дрейк, Ребекка Лафлин тоже была на территории поместья. Алиби у нее отсутствовало: когда мы приехали в коттедж, в доме ее не оказалось, и даже ее собственные дедушка с бабушкой не знали, где она пропадает. А еще она тогда хотела о чем-то меня предупредить.

А на следующий день, если верить Тее, лицо у Ребекки было опухшим от слез. Но почему она плакала?

– А где ты была в ночь, когда в лесу открыли стрельбу? – спросила я у нее. Во рту пересохло.

Ребекка закрыла глаза.

– Тебе никогда не понять, каково это: когда твоя жизнь вращается вокруг одного человека, но однажды ты просыпаешься и узнаешь, что его больше нет.

Это был явно не ответ на мой вопрос. Мне вспомнились слова Теи о том, что она поступает ровно так, как хотелось бы Эмили.

Интересно, что бы Эмили поручила Ребекке сделать со мной?

Поскорее бы Ксандр уже вернулся.

– Знаешь, а ведь это все моя вина, – не открывая глаз, призналась Ребекка, по-прежнему возвышавшаяся надо мной. – Эмили страшно рисковала. Я обо всем рассказала родителям. Ее наказали, посадили под домашний арест, запретили общаться с Хоторнами. Но Эм не стала с этим мириться. Она убедила маму с папой, что отныне будет вести себя примерно. Встречаться с братьями ей так и не разрешили, но зато начали отпускать к Тее.

– С которой вы тайно встречались, – уточнила я.

Ребекка изумленно округлила глаза.

– В тот день Эмили застукала нас вместе. И… разозлилась не на шутку. Когда мы с ней остались наедине, она стала меня убеждать, что наши с Теей чувства – фальшивка, что если бы Тея правда меня любила, она не разыгрывала бы роман с Ксандром. Еще она сказала… – Ребекка с головой погрузилась в мучительные воспоминания. – Сказала, что ее-то Тея любит больше – и она мне это докажет. Она попросила Тею «прикрыть» ее, чтобы можно было пойти на берег и заняться клиф-дайвингом. Я умоляла Тею не делать этого, но она сказала, что после всего случившегося она в долгу перед Эм.

Выходит, в ночь, когда Эмили не стало, ее родители думали, что она с Теей.

– Обычно Эмили было по силам все то, на что она подбивала мальчишек, но даже профессиональные спортсмены знают, что прыгать с самой верхушки Врат Дьявола – затея опасная. Такое и здоровый-то человек вряд ли выдержит: такой выплеск кортизола с адреналином, да еще резкая смена давления и высоты, и с ее-то больным сердцем… – Ребекка говорила теперь так тихо, точно забыла о моем присутствии. – Я попыталась намекнуть родителям – не помогло. Умоляла Тею помочь – но она предпочла мне Эмили. И тогда я решила поговорить с Джеймсоном. Именно он должен был отвести Эмили на побережье.

Ребекка горестно понурилась, и огненно-рыжие пряди упали ей на лицо. Тея права – Ребекка Лафлин и впрямь была поразительно красива. Но сейчас ее черты исказила боль.

– У меня была диктофонная запись с голосом Эмили, – тихо продолжала она. – Она любила рассказывать, чем она занималась с мальчишками или что они делали для и ради нее. Ей нравилось все это документировать. – Ребекка немного помолчала, а когда снова заговорила, в тоне ее появилась резкость: – Я включила Джеймсону эту запись. Я твердила себе, что так я смогу защитить сестру, что теперь-то он точно не возьмет ее в скалы. Но на самом деле мне было больно, что она отняла у меня Тею.

И ты решила в отместку тоже что-нибудь у нее отнять, догадалась я. А сказала то, о чем мне было уже известно:

– И Джеймсон с ней порвал.

– Не сделай он этого, может, она повела бы себя сдержаннее. Может, поддалась бы на уговоры и спрыгнула со скалы пониже. Может, все бы обошлось. – Голос Ребекки стал еще тише. – А если бы Эмили не застала нас с Теей наедине в тот самый день, если бы наши отношения не показались ей предательством – она, возможно, и вовсе не стала бы прыгать.

Ребекка винила себя. Тея винила братьев. Грэйсон забрал всю вину на себя. А Джеймсон…

– Прости меня. – Извинения Ребекки отвлекли меня от мыслей. Судя по тону, она говорила уже совсем не об Эмили. И не о том, что случилось больше года назад.

– За что? – спросила я. Что ты вообще тут делаешь, а, Ребекка?

– Я ничего против тебя не имею. Но Эмили хотела бы, чтобы я поступила так.

Она не в себе. Надо поскорее выбираться отсюда. Подальше от нее.

– Эмили возненавидела бы тебя за то, что ты украла чужие деньги. За то, как мальчишки на тебя смотрят.

– И поэтому ты решила от меня избавиться, – предположила я, чтобы выиграть время. – Все ради Эмили.

Ребекка уставилась на меня.

– Нет.

– Ты знала о туннелях и рассказала про них Дрейку…

– Нет! – настойчиво повторила Ребекка. – Эйвери, я ни за что не пошла бы на это.

– Ты же сама так сказала. Что Эмили захотела бы от меня избавиться.

– Но я-то не Эмили, – глухим голосом отозвалась она.

– Тогда за что извиняешься?

Ребекка сглотнула.

– О туннелях мне рассказал как-то летом, когда я была еще совсем маленькой, сам мистер Хоторн. Показал все входы, заверил, что я заслуживаю того, чтобы у меня было свое убежище. Своя тайна. Я прихожу сюда, когда хочу побыть одна – иногда, пока гощу у бабушки с дедушкой, но после смерти Эмили дома у нас не все благополучно, поэтому иногда я пробираюсь сюда снаружи.

– И что же? – спросила я, дожидаясь ответа.

– В ночь нападения я видела в туннелях кое-кого. Но не стала об этом рассказывать – Эмили не одобрила бы этого. А я все-таки перед ней в долгу, Эйвери. После всего содеянного я перед ней в долгу.

– Кого ты видела? – спросила я. Ребекка не ответила. – Дрейка?

Она заглянула мне в глаза.

– Он был не один.

– А с кем? – И снова молчание. – Ребекка, кто еще был с Дрейком в туннелях?

Кого может защищать Ребекка, думая тем самым угодить Эмили?

– Кто-то из братьев? – уточнила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Нет, – тихо возразила Ребекка. – Их мать.

Глава 86

– Скай? – переспросила я, не веря своим ушам. Скай никогда не внушала мне страха, в отличие, скажем, от Зары. Да, она была хороша собой и излучала уверенность и пассивную агрессию. Но точно не кровожадность.

Мы же друзья, разве не так? Заводить дружбу со всеми, кто только осмелится лишить меня того, что мне положено по рождению, – мое золотое правило, – вновь прозвучало у меня в ушах.

Мне вспомнилось, как она протягивала мне бокал шампанского и велела выпить.

– То есть незадолго до нападения Дрейк был здесь вместе со Скай, – повторила я, стараясь осмыслить эту новость. – Она впустила его на территорию и, возможно, даже сама направила в Блэквуд.

Ко мне.

– Надо было кому-нибудь рассказать, – тихо проговорила Ребекка. – Сразу же после стрельбы, как только я поняла, что к чему. Не стоило мне молчать об этом…

– Золотые слова, – ледяным тоном произнес кто-то. – Жаль, что вышло иначе. – Наверху показался Грэйсон Хоторн.

Ребекка обернулась к нему.

– Речь шла о твоей маме, Грэй. Я не могла…

– Надо было мне обо всем рассказать, – тихо сказал Грэйсон. – Я бы все уладил, Бекс.

Что-то мне подсказывало, что улаживание обошлось бы без передачи собственной матери полиции.

– Было и второе нападение, – сказала я, не сводя раздраженного взгляда с Ребекки. – Ты же про это слышала? Дрейк пытался столкнуть нас с дороги. Я чудом выжила – а со мной и Алиса, Орен и Тея.

Услышав имя Теи, Ребекка шумно всхлипнула.

– Ребекка, – понизив голос, позвал ее Грэйсон.

– Пусть так, – сказала она. – Но Эмили не хотела бы, чтобы…

– Ее уже нет, – сказал Грэйсон. Тон у него был мягкий, но от сказанных слов у Ребекки перехватило дыхание. – Бекс. – Он поймал ее взгляд. – Ребекка. Я обо всем позабочусь. Обещаю: все будет хорошо.

– Не будет, – возразила я.

– Тебе пора, – шепнул Грэйсон Ребекке. Она ушла, и мы остались наедине.

Грэйсон неспешно спрыгнул ко мне, в потайную комнату.

– Ксандр сказал, я вам тут нужен.

Он все-таки пришел. Может, этот поступок значил бы для меня куда больше, не поговори я до этого с Ребеккой.

– Ваша мать пыталась меня убить.

– Моя мать – человек непростой, – парировал Грэйсон. – Но родня есть родня.

Между мной и семьей он всегда выберет второе.

– Если я и вам пообещаю, что все улажу, – продолжил он, – вы мне доверитесь? Я гарантирую, что больше никто не причинит вреда ни вам, ни вашим близким.

Непонятно было, как он вообще может выдавать хоть какие-то гарантии, но Грэйсон явно верил, что это ему по плечу. Весь мир пляшет под дудку Грэйсона Хоторна. Мне вспомнилась наша первая встреча, его уверенный, непобедимый вид.

– Тогда давайте сыграем, а? – предложил он в ответ на мое молчание. – Я знаю, вы любите рисковать. И азарт вам по душе. – Он шагнул ко мне. – Ну пожалуйста, Эйвери. Дайте мне шанс все исправить.

Тут уже ничего не исправишь, впрочем, попытка – не пытка. Я ему ничего не должна. И не обязана соглашаться.

И все же…

Может, всему виной выражение его лица. Или осознание, что он уже однажды лишился всего по моей вине. А может, мне просто хотелось, чтобы он заметил меня, отвлекся от мыслей о восемнадцатом октября.

– Хорошо, – согласилась я. – Во что играем?

Грэйсон задержал на мне взгляд своих серебристых глаз.

– Загадайте число, – попросил он. – От одного до десяти. Если я его угадаю, то вы разрешите мне все уладить самостоятельно. Ну а если нет…

– Я сама передам вашу мать полиции.

Грэйсон сделал полшага в мою сторону.

– Загадайте число.

Шансы у меня были неплохие. Вероятность, что Грэйсон угадает число верно, составляла всего десять процентов. Остальные девяносто были на моей стороне. Я решила не спешить с выбором. Зачастую люди выбирают числа на автомате. Так часто происходит с семеркой. Можно взять какой-нибудь из крайних вариантов – единицу или десятку – но их проще угадать. Еще в голове крутился вариант «восемь», запомнившийся мне с той поры, когда мы пытались разгадать смысл цифровых подсказок. И «четверка», ассоциирующаяся с братьями Хоторн.

Если не хочется, чтобы догадка Грэйсона оказалась верной, надо взять неожиданный вариант. Тот, у которого нет объяснения.

Два.

– Написать число? – спросила я.

– На чем? – тихо спросил он.

Я сглотнула.

– Ну а вдруг вы угадаете, а я солгу, что это не так? Как вы узнаете правду?

Грэйсон немного помолчал, а потом произнес, неожиданно перейдя на «ты»:

– Я тебе доверяю.

Грэйсон Хоторн был не из тех, кто доверяет каждому встречному – я ощущала это всеми фибрами души.

– Хорошо, угадывай, – сказала я, сглотнув.

Он раздумывал над ответом примерно столько же, сколько я выбирала число. Заглянул мне в глаза, пытаясь разобраться в моих порывах и мыслях, точно я была очередной головоломкой на его пути.

Ну и что же ты видишь, когда смотришь на меня, Грэйсон Хоторн?

– Два, – предположил он.

Я посмотрела в сторону, разорвав наш зрительный контакт. Можно было солгать. Сказать, что он ошибся. Но я не стала этого делать.

– Правильно.

Грэйсон судорожно выдохнул, а потом бережно приподнял мое лицо, заставив снова взглянуть ему в глаза.

– Эйвери, – позвал он меня по имени – чуть ли не впервые за все время. Ласково скользнул кончиками пальцев по скулам. – Даю тебе слово. Больше тебя никто не тронет.

Он думает, что сможет меня защитить. И хочет этого. Он прикоснулся ко мне, и кроме этих касаний мне сейчас больше ничего не нужно. И кроме его защиты. Его тепла. Его…

Шаги! Наверху послышался шум, и я отпрянула от Грэйсона. А через несколько секунд в комнате появились Ксандр с Нэшем.

Усилием воли я отвела взгляд от Грэйсона и посмотрела на них.

– Где Джеймсон? – спросила я.

Ксандр прочистил горло.

– Когда я пригласил его к нам присоединиться, я в свой адрес каких только нежностей не услышал, мама дорогая.

Нэш фыркнул.

– Он скоро подойдет.

Мы стали ждать. Прошло пять минут, а потом и все десять.

– Можете пока свои замки открыть, – предложил Ксандр. – Ваши руки, господа.

Первым пошел Грэйсон, а за ним – Нэш. Сканеры считали их отпечатки пальцев, а потом вновь послышался грохот засовов.

– Итого: три замка открыто, – подытожил Ксандр. – Остался последний.

Прошло еще пять минут. Восемь. Он не придет, подумала я.

– Джеймсон не придет, – объявил Грэйсон, точно прочитав мои мысли с такой же легкостью, с какой он угадал число.

– Придет, – упрямо повторил Нэш.

– Ну да, я же всегда делаю, что велят, забыли?

Мы подняли взгляд на голос – и Джеймсон спрыгнул в комнату, приземлившись между братьями и мной, пригнувшись чуть ли не до земли, чтобы смягчить падение. А потом распрямился и по очереди заглянул в глаза всем присутствующим. Нэшу. Ксандру. Грэйсону.

Мне.

– Не умеешь ты вовремя останавливаться, а, Наследница? – произнес Джеймсон. Впрочем, в его тоне не было и капли неодобрения.

– Не такая уж я и слабачка, как кажется, – парировала я. Он смерил меня взглядом и подошел к двери. Приложил ладонь к панели со своими инициалами. Последний засов отодвинулся, и дверь приоткрылась – на дюйм, может, на два. Вопреки ожиданиям, Джеймсон не стал ее распахивать, а вернулся к прорехе в потолке, подпрыгнул, уперся ладонями в ее края и выбрался наружу.

– Куда ты? – спросила я. Не мог же он просто так взять и уйти, когда до финиша оставалось всего ничего!

– В ад, куда же еще, – съязвил Джеймсон. – Но сперва – в винный погреб.

Нет. Я не позволю ему скрыться. Он меня в это все втянул, так пусть теперь идет до конца. Я подпрыгнула, схватившись за края прорехи, но руки стали соскальзывать. Кто-то сильный – оказалось, что Грэйсон, – подхватил меня снизу и вытолкнул на поверхность. Я выбралась из дыры и встала на ноги.

– Останься, – велела я Джеймсону.

Джеймсон уже шагал прочь. Услышав мой голос, он остановился, но оборачиваться не стал.

– Я знать не знаю, что за той дверью, Наследница, но точно знаю, что эту ловушку старик приготовил для меня.

– Для тебя одного? – спросила я, не в силах справиться с нахлынувшим раздражением. – Вот, значит, почему для того, чтобы ее открыть, понадобилось мое лицо и отпечатки пальцев всех четверых внуков? – Мне было совершенно очевидно, что Тобиас Хоторн хотел, чтобы мы все собрались здесь.

– Он знал, что я в любом случае включусь в игру. Нэш еще может послать все к черту, Грэйсон – увязнуть в юридических нюансах, а у Ксандра в голове вечно тысяча и один повод к размышлениям, ему не до того – но я сыграю обязательно. – Я видела, как тяжело он дышит, чувствовала, что ему больно говорить эти слова. – Так что да, игра была рассчитана на меня. Что бы ни ждало меня за той дверью… – Джеймсон шумно втянул носом воздух. – Он обо всем знал. Знал, что я наделал, и хотел убедиться, что я никогда об этом не забуду.

– Что именно он знал? – уточнила я.

Грэйсон тоже выбрался из потайной комнаты и повторил мой вопрос.

– Да, что он знал, Джейми?

Нэш и Ксандр, судя по звукам, тоже решили выбраться из комнаты, но я увидела их лишь мельком. Все мое внимание было сосредоточено на Джеймсоне и Грэйсоне.

Что он знал, Джейми?

Джеймсон обернулся к брату.

– Что случилось восемнадцатого октября.

– Это я во всем виноват, – сказал Грэйсон и, приблизившись к брату, положил руки ему на плечи. – Я отвел Эмили на побережье. Я понимал, что затея опасная, но мне было плевать. Я хотел победы, и ничего больше. Хотел, чтобы она полюбила меня.

– Я за вами следил в ту ночь. – Признание Джеймсона на несколько мгновений повисло в тишине. – Я видел, как вы прыгали в воду, Грэй.

Мне вдруг вспомнилось, как мы с Джеймсоном шли к ручью Уэстбрук. Как он рассказал мне три факта о себе, один из которых был правдой, а остальные – ложью. Эмили Лафлин погибла на моих глазах.

– Так ты следил за нами? – переспросил Грэйсон, не веря своим ушам. – Но зачем?

– Мазохист, что с меня взять. – Джеймсон пожал плечами. – Я тогда разозлился не на шутку, – добавил он и немного помолчал. – А потом ты убежал за полотенцами, и я…

– Джейми… – Грэйсон уронил руки вдоль тела. – Что ты натворил?

Грэйсон рассказывал мне, что уходил за полотенцами, а когда вернулся, Эмили лежала на берегу. Мертвая.

– Что ты натворил?

– Она меня заметила. – Джеймсон отвернулся от брата и посмотрел на меня. – Заметила и улыбнулась. Решила, что победа на ее стороне. Решила, что мое сердце по-прежнему у нее, но я отвернулся и ушел. Она звала меня. Но я не сбавил шагу. Потом услышал, как она задыхается. Как она тихонько хрипит.

Я зажала рот ладонью от ужаса.

– Но я решил, что она меня разыгрывает. Потом послышался плеск, но я не обернулся. Прошел, наверное, сотню ярдов. Крики прекратились. И вот тогда я обернулся. – Голос у Джеймсона дрогнул. – Эмили как раз выползала из воды, едва волоча тело. Но я снова решил, что она притворяется.

Он думал, что она им манипулирует.

– И просто стоял и смотрел, – бесцветным голосом продолжал Джеймсон. – Ни черта не сделал, чтобы ей помочь.

Эмили Лафлин погибла на моих глазах. К моему горлу подкатила тошнота. Мне живо представилось, как Джеймсон стоит на берегу, всеми силами пытаясь показать бывшей возлюбленной, что он больше не в ее власти, борясь с собой.

– Потом она потеряла сознание. Упала и замерла. И уже не двигалась. А потом ты, Грэй, вернулся, а я ушел. – Джеймсон содрогнулся. – Я тебя ненавидел за то, что ты ее туда привел, но куда больше я ненавижу себя, потому что не стал ее спасать. Просто стоял себе и пялился.

– У нее было больное сердце, – напомнила я. – Как бы ты ей помог…

– Сделал бы непрямой массаж. Да хоть что-нибудь! – Джеймсон сглотнул. – Но нет же. Не знаю, откуда старик все узнал, но спустя несколько дней он, скажем так, прижал меня к стенке. Сказал, что знает, где я был, спросил, чувствую ли я за собой вину. Хотел, чтобы я тебе, Грэй, во всем сознался, а я отказался. Сказал ему, что если он так уж хочет, чтобы ты знал правду, пускай сам ее тебе сообщит. Но он не стал. Зато затеял… все это.

Письмо. Библиотека. Завещание. Средние имена. Дата моего рождения – и гибели Эмили. Цифры, спрятанные по всему поместью. Витражное стекло, загадка. Ход, ведущий в туннель. Решетка с надписью «меня». Тайная комната. Раздвинувшаяся стена. Дверь.

– Он сделал все, чтобы я никогда не забыл о случившемся.

– А вот и нет, – вдруг выпалил Ксандр. Остальные удивленно на него посмотрели. – Все совсем не так, – уверенно произнес он. – Он хотел другого. Чтобы мы – все четверо – оказались здесь. Вместе.

Нэш положил руку Ксандру на плечо.

– Вот это беспредел, скажи, Ксан?

– Вы не понимаете! – воскликнул Ксандр с серьезностью, которой я никогда прежде у него не слышала. Казалось, он не просто делится догадками. А точно знает, о чем говорит.

Грэйсон, не проронивший ни слова с самого признания Джеймсона, подал голос:

– Александр, можешь пояснить, что все это значит?

– Да вы же оба ходили как два привидения! Ты, Грэй, был как робот, – затараторил Ксандр до того быстро, что мы едва за ним поспевали. – А Джейми больше походил на бомбу, которая вот-вот взорвется. Вы на дух друг друга не переносили.

– Но самих себя ненавидели больше, – проговорил Грэйсон резким, точно скрежет наждачной бумаги, голосом.

– Старик знал, что ему недолго осталось, – признался Ксандр. – И обо всем мне рассказал незадолго до смерти. И попросил об услуге.

Нэш нахмурился.

– О какой же?

Ксандр не ответил. Грэйсон сощурился.

– Ты должен был проконтролировать, что мы вступим в игру.

– Точнее, проследить, чтобы вы дошли до самого конца, – уточнил Ксандр, переведя взгляд с Грэйсона на Джеймсона. – Вы оба. И если вдруг кто-то решит выйти из игры, моя задача – вернуть его.

– Так ты знал? – спросила я. – Ты все это время знал, к чему ведут все подсказки?

А ведь правда: именно Ксандр помог мне отыскать туннель. Он решил загадку Блэквуда. А в самом начале…

Рассказал мне, что у его дедушки не было среднего имени.

– Ты помогал мне, – сказала я. – А на деле, получается, манипулировал мной. Использовал меня как приманку!

– Я же тебе говорил: я – машина Руба Голдберга в человеческом обличье. – Ксандр потупился. – Я ведь тебя, скажем так, предупреждал. – Мне вспомнилось, как он водил меня смотреть на свое изобретение. Я еще тогда спросила, какое отношение оно имеет к переезду Теи. А он ответил: «Кто вообще сказал, что тут есть связь?»

Я уставилась на Ксандра – самого юного, самого высокого и, возможно, самого одаренного из братьев Хоторн. Будешь первой, сказал он тогда на балу, – а они подтянутся. Все это время я была уверена, что меня использует Джеймсон. Подозревала, что он не случайно подпускает меня ближе к себе.

Но ни разу не задумывалась о том, что и у Ксандра есть на то причины.

– Ты знаешь, почему твой дедушка выбрал меня? – спросила я. – Может, ты с самого начала это знал?

Ксандр вскинул руки, точно боялся, что я накинусь на него и вцеплюсь ему в горло, и хотел защититься.

– Я знаю лишь то, что он мне доверил, не больше. И понятия не имею, что скрывает та дверь. Моя задача состояла лишь в том, чтобы привести сюда Джейми и Грэя. Вдвоем.

– Нет, всех нас, вчетвером, – поправил Нэш. – Всех вместе. – Мне вспомнилось, что он сказал тогда на кухне. Иногда раны надо вскрывать – иначе они не заживут.

Так вот зачем все это было нужно? В этом-то и состоял гениальный план старого миллиардера? Привести меня сюда, подтолкнуть внучков к действию, понадеявшись на то, что в финале игры правда выйдет на поверхность?

– Не вчетвером, – возразил Грэйсон и посмотрел на меня. – Очевидно ведь, что эта игра – для пяти игроков.

Глава 87

Мы снова спустились в потайную комнату, один за другим. Джеймсон приложил к двери ладонь и толкнул ее внутрь. За ней оказалась маленькая каморка – пустая, если не считать небольшой деревянной коробки. На крышке лежали буквы – золотистые буквы, вырезанные на золотистых квадратиках, точно позаимствованные из самого дорогого в мире набора для игры в скраббл.

Из букв было выложено мое имя: ЭЙВЕРИ КАЙЛИ ГРЭМБС.

Кроме букв, на крышке лежали четыре пустых квадратика: один перед именем, один после фамилии, и еще два отделяли имена друг от друга. После всего, что случилось – признания Джеймсона, откровений Ксандра, – увидеть тут свое имя было по меньшей мере странно.

При чем тут я? Всю эту игру затеяли ради того, чтобы примирить Джеймсона и Грэйсона, чтобы раскрыть давние тайны, чтобы выпустить яд, пока он еще никого не погубил, – но почему-то в самом финале на первый план опять вышла я.

– Что ж, кажется, на этом родео блистать тебе, а не нам, солнышко. – Нэш подтолкнул меня к коробке.

Я сглотнула ком в горле и опустилась на колени. Попыталась открыть коробку, но она не поддалась. На крышке не было ни скважины для ключа, ни кодового замка.

– Обрати внимание на буквы, Наследница, – послышался сверху голос Джеймсона.

Он не смог удержаться. Несмотря ни на что, выйти из игры было ему не под силу.

Я осторожно потянулась к первой букве своего имени. Она легко отделилась от крышки. Одну за другой я сдвинула с места все остальные буквы, включая пробелы, и поняла, что с их-то помощью я и должна открыть замок. Обвела взглядом все квадратики – их оказалось всего двадцать один, включая пробелы. Мое имя. Кодовый замок явно открывает совсем не эта комбинация символов. Тогда какая?

Грэйсон опустился на корточки рядом со мной и начал переставлять буквы: в одну линию выложил гласные в алфавитном порядке, а затем – согласные.

– Возможно, в имя запрятаны анаграммы, – предположил Нэш. – Попробуйте переставить буквы.

Интуиция обманчиво подсказывала, что в моем имени никаких других слов зашифровано быть не может – с какой, собственно, стати, это же просто имя и не более того, но мозг тут же начал обдумывать возможные комбинации.

Из имени Эйвери едва ли можно сложить много слов. Куда разумнее объединить все буквы в одно целое и выбирать из них. Я выложила на крышке коробки первое слово, получившееся из букв, взятых и из двух моих имен, и из фамилии. Они встали на место с едва слышным щелчком.

Игра…

После этого слова я поставила один из пробелов и стала искать дальше. Оставшиеся буквы, выложенные по методу Грэйсона, выглядели так: Е, И, Э, Э, Б, В, Й, Й, К, Л, М, Р, С.

Бей. Мел. Сэр. Я стала складывать из букв слова, которые только приходили на ум, пока наконец не нашла главное.

И все разом встало по своим местам.

– Вы что, шутите, что ли… – прошептала я едва слышно.

– Что получилось? – спросил Джеймсон, полностью включившись в игру, хотел он того или нет. Он опустился на корточки рядом с Грэйсоном и стал смотреть, как я по буквам выкладываю на крышке недостающее слово.

Эйвери Кайли Грэмбс, имя, данное мне при рождении, имя, которое Тобиас Хоторн вбил в компьютерную систему, чтобы оно высветилось на дисплее у дорожек для боулинга, и на экране пинбольного автомата и бог знает где еще в стенах поместья, заключало в себе два слова – «игра» и «риск».

– Он любил повторять, что любой план может провалиться, – тихо поведал Ксандр. – Что любая игра…

– Это риск, – закончил за него Грэйсон, остановив на мне взгляд.

Так вот что скрывает мое имя. Осмыслить произошедшее было нелегко. Сперва день рождения, теперь имя. Это и есть главная причина? Вот почему я сюда попала? Но как Тобиас Хоторн меня нашел?

Я поставила после второго слова квадратик с пробелом, и замок щелкнул. Крышка коробки поднялась. Внутри оказалось пять конвертов – и каждый был подписан кому-то из нас.

Братья открыли и прочли свои письма. Нэш едва слышно ругнулся. Грэйсон уставился на листок бумаги. Джеймсон хохотнул. Ксандр спрятал свой конверт в карман.

Я посмотрела на письмо, адресованное мне самой. Прошлое послание от Тобиаса Хоторна ровным счетом ничего мне не объяснило. Но, вскрывая это, я искренне надеялась обрести ответы. Как вы меня нашли? За что просили прощения? Зачем вообще об этом мне написали?

Внутри конверта не было ни письма, ни даже листка бумаги. В нем лежал только пакетик с сахаром.

Глава 88

Я беру два пакетика сахара, соединяю их концы и опускаю на стол – так, что получается треугольник, который стоит без чужой помощи.

– Вот так, – приговариваю я. Потом беру еще два пакетика и проделываю то же самое, а пятый кладу горизонтально, поверх этих треугольничков, соединяя их в единую конструкцию.

– Эйвери Кайли Грэмбс! – с улыбкой восклицает мама, сидящая за тем же столиком напротив меня. – Я тебе что говорила про строительство сахарных за́мков?

Смотрю на нее, улыбаясь до ушей.

Ровно на этом моменте и заканчивался сон, который мне недавно приснился, но теперь, держа в руках пакетик с сахаром, я мысленно шагнула дальше. Человек, сидящий за соседним столиком, смотрит на меня. Спрашивает, сколько мне лет.

– Шесть! – отвечаю я.

– А меня дома ждут внуки примерно твоего возраста, – говорит он на это. – Скажи-ка мне, Эйвери, а ты знаешь, как правильно пишется твое имя? Полное имя, которое минуту назад назвала твоя мама?

Конечно, знаю. И по очереди называю буквы.

– Мы с ним встречались, – тихо проговорила я. – Всего один раз, много лет назад. Это была мимолетная, совершенно случайная встреча. Тобиас Хоторн услышал, как мама называет меня по имени. И попросил рассказать, как оно правильно пишется.

– Анаграммы он любил даже больше, чем виски, – подметил Нэш. – А уж хорошее виски было его страстью, тут не поспоришь.

Неужели Тобиас Хоторн мысленно переставил буквы моего имени сразу же, как его услышал? Позабавило ли его, что в нем оказались зашифрованы именно эти слова? Мне вспомнилось, как Грэйсон грозился нанять помощников, которые разузнают самые нелицеприятные подробности моей – и маминой – биографии. Неужели Тобиасу Хоторну тоже было дело до нашей жизни? Неужели он поступил точно так же?

– Он наверняка следил за твоей жизнью, – взволнованно подметил Грэйсон. – За жизнью крохи с таким забавным именем… – Он перевел взгляд на Джеймсона. – И, видимо, разузнал дату ее рождения.

– И после смерти Эмили… – Джеймсон выдержал паузу и смерил меня внимательным и долгим взглядом. – Первым делом вспомнил о тебе.

– И решил оставить мне все свое состояние только из-за имени? – переспросила я. – Это же сущее безумие.

– Ты же сама говорила, помнишь, Наследница: он лишил нас состояния не из-за тебя. Мы все равно ничего бы не получили.

– Деньги планировалось отдать на благотворительность, – возразила я. – А ты что же, хочешь сказать, что он вот так, ни с того ни с сего, уничтожил завещание, которое подготовил аж двадцать лет назад?

– Ему надо было чем-то привлечь наше внимание, – предположил Грэйсон. – Чем-то странным, до того неожиданным, что сразу будет понятно…

– Что это – новая загадка, – закончил за него Джеймсон. – Которую мы не сможем пропустить. Которая нас растормошит. И сблизит – всех четверых.

– Станет противоядием, – добавил Нэш непривычным тоном. Сложно было понять, что за ним скрывается.

Они знали старика как никто. А я – не знала совсем. И все эти слова для них имели смысл. Для них случившееся вовсе не было стариковской прихотью. Это была игра, сопряженная с большим риском. И я была ее частью. Тобиас Хоторн сделал ставку на то, что мое присутствие в Доме все изменит, вскроет давние тайны, что эта последняя головоломка все преобразит.

После гибели Эмили братья рассорились, но старик верил, что я смогу их сплотить.

– Я же тебе говорил, солнышко, – подал голос Нэш. – Никакой ты не игрок. Ты – стеклянная балерина – или нож.

Глава 89

Орен поджидал меня в Большой зале. Само это обстоятельство меня насторожило. Интересно, подумала я, а зачем он вообще оставил меня одну? Неужели ему и впрямь кто-то позвонил – или, может, сам Тобиас Хоторн велел ему в какой-то момент самоустраниться, чтобы мы все впятером могли завершить игру?

– А вы вообще знаете, что там, внизу? – спросила я своего телохранителя. Он ведь по-прежнему хранил верность бывшему начальнику и ставил его куда выше меня. Интересно, а какие еще инструкции он вам дал?

– Не считая туннелей? – уточнил он. – Нет. – Он обвел внимательным взглядом меня, а потом братьев. – А надо?

Мне вспомнилось все, что было, пока Ксандр ходил за остальными. Вспомнилась Ребекка и ее слова. Упоминание Скай. Я посмотрела наГрэйсона. Он поймал мой взгляд. Я прочла в его глазах вопрос, надежду и что-то еще – что-то незнакомое.

И сказала Орену одно только слово:

– Нет.

* * *

А вечером я сидела за письменным столом Тобиаса Хоторна, единственным в моем крыле. И держала в руках письмо, оставленное мне.

Дорогая Эйвери,

прости меня.

– Т.С.Х.

Раньше я все гадала, за что же он просит прощения, но теперь решила взглянуть на случившееся под другим углом. Может, он оставил мне состояние вовсе не в качестве извинения. Может, он извинялся именно за то, что оставил мне свои богатства. За то, что использовал меня.

Ведь я оказалась здесь ради его внуков.

Я сложила письмо пополам, а потом и вчетверо. Все это никоим образом не связано с моей мамой. Каких бы тайн она ни скрывала, разговоры о них шли задолго до гибели Эмили. По большому счету, это головокружительное, немыслимое, шокирующее стечение обстоятельств не имело ко мне прямого отношения. Я была всего лишь «крохой с забавным именем», которой повезло с датой рождения.

А меня дома ждут внуки примерно твоего возраста, – вновь прозвучал в ушах голос пожилого миллиардера.

– Все затевалось ради них, – сказала я вслух. – И что же мне теперь делать? Игра окончена. Головоломка разгадана. Мое предназначение исполнено. Еще никогда в жизни я так остро не ощущала своей ненужности.

Взгляд опустился на компас, встроенный в столешницу. Как и в первый раз, когда я оказалась в этом кабинете, я повернула компас, и панель приподнялась, обнажив потайной отсек. Я скользнула пальцами по букве «Т», вырезанной на дереве.

А потом посмотрела на письмо. На подпись Тобиаса Хоторна. Т. С. Х.

Снова взглянула на стол. Как-то раз Джеймсон упомянул о том, что его дед вообще не покупал столов без тайников. Теперь, когда я сыграла в игру и пожила в Доме Хоторнов, я взглянула на все другими глазами. Подергала деревянную панель, на которой была вырезана буква «Т».

Ничего.

Опустила палец на букву и надавила. Дерево поддалось. Тихо щелкнуло. Но потом вернулось на место.

– «Т», – произнесла я вслух. И снова нажала на букву. Новый щелчок. – «Т».

Я остановила на панели пристальный взгляд. Прошло немало времени, прежде чем я заметила прореху между столешницей и панелью, у самого основания буквы. Я нырнула пальцами под букву и нащупала еще один выступ, а над ним – защелку. Отодвинула ее в сторону, и панель вдруг повернулась против часовой стрелки на девяносто градусов.

Теперь на меня уже смотрела вовсе не буква «Т», а «Х». Я нажала на обе перекладины одновременно. Щелчок. Какой-то хитрый механизм пришел в движение, и панель отодвинулась под стол, открыв под собой еще один тайный отсек.

Т. С. Х. Тобиас Хоторн с самого начала знал, что я поселюсь именно в этом крыле. Он подписал письмо инициалами, а не полным именем. И оказалось, что две из этих букв открывают ящик. Внутри я нашла папку, очень похожую на ту, которую показывал мне Грэйсон, когда мы встретились в фонде. На обложке крупными буквами было выведено мое полное имя.

Эйвери Кайли Грэмбс.

Один раз отыскав в своем имени роковые слова «риск» и «игра», я уже не могла выбросить их из головы. Гадая, что ждет меня внутри (и сама не зная, что бы я хотела там увидеть), я достала и открыла папку. Первой в ней лежала ксерокопия моего свидетельства о рождении. Тобиас Хоторн подчеркнул дату и подпись отца. С датой все было уже понятно. Но зачем подпись?

– Есть у меня одна тайна… – зазвучал в голове мамин голос, – о том дне, когда ты появилась на свет.

Я не понимала, что все это значит. Стала листать страницы – одну за другой. Они пестрели фотографиями (по четыре-пять снимков за год), начиная с тех, на которых мне было лет шесть.

– Он наверняка следил за твоей жизнью, – в ушах отдавалось эхо слов Грэйсона. – За жизнью крохи с таким забавным именем…

После моего шестнадцатого дня рождения – дня, когда погибла Эмили, – количество снимков ощутимо возросло. Их было до того много, словно Тобиас Хоторн подослал кого-то следить за каждым моим движением. Нельзя же безоговорочно доверяться незнакомцу, подумала я. Именно это он, по сути, и сделал, но, разглядывая фотографии, я никак не могла отделаться от мысли, что Тобиас Хоторн основательно подготовился к своей последней игре.

Я была для него не просто безликим именем и датой.

На снимках я играла в покер на парковке и вышагивала по кафе, нагруженная стаканами. Хохотала с Либби и заслоняла ее от Дрейка. Играла в шахматы в парке и стояла вместе с Гарри в очереди за завтраком, причем видно было только наши затылки. На одной из фотографий я даже сидела у себя в машине со стопкой открыток в руках.

Фотограф запечатлел меня в мире грез.

Тобиас Хоторн не знал меня – но обо мне знал все. Игра, затеянная им, была и впрямь рискованной. Он мог бы сделать меня лишь частью головоломки, а не полноценным игроком. Но миллиардер знал, что игра мне по силам. И не то чтобы он это все устроил, повинуясь слепому порыву. Он спланировал все заранее, и его расчеты строились именно на мне. Не просто на какой-то там Эйвери Кайли Грэмбс, родившейся в день, когда не стало Эмили Лафлин, – но на девушке со снимков.

Мне вспомнились слова Джеймсона, сказанные им в ту ночь, когда он впервые проник ко мне в комнату через камин. Вам, Эйвери, он завещал все свое состояние. А нам остались только вы.

Глава 90

Рано утром Орен сообщил мне, что Скай Хоторн покидает Дом. Мало того что она решила переехать – Грэйсон строго-настрого запретил охране пускать ее обратно.

– Не знаете, почему так вышло? – Орен посмотрел на меня с видом человека, который догадывается, что собеседник знает правду.

Я подняла взгляд и солгала:

– Понятия не имею.

* * *

Грэйсона я встретила на потайной лестнице, где стоял стол «Давенпорт».

– Ты выгнал мать из Дома?

Совсем не этого я от него ожидала после победы в нашем маленьком споре. Все-таки Скай, плохая ли, хорошая, его родная мать. Семья превыше всего.

– Мама уехала по доброй воле, – спокойно ответил Грэйсон. – Ей дали понять, что это лучший из возможных вариантов.

Всяко лучше, чем отправиться в полицию.

– Но ты же выиграл пари, – напомнила я. – И необязательно было…

Он обернулся и поднялся на одну ступеньку, так что мы оказались вровень.

– Нет, обязательно.

И если бы мне пришлось выбирать между семьей и вами, я, конечно, выбрал бы семью – всегда и всюду, сказал мне он однажды.

Но поступил иначе.

– Грэйсон, – прошептала я. Мы стояли почти вплотную. В прошлый раз на этой самой лестнице я обнажила перед ним свои раны – причем в буквальном смысле. А теперь вот ласкала руками его грудь. Да, он был высокомерен и жесток, и превратил первую неделю нашего знакомства в самый настоящий ад. К тому же в его сердце по-прежнему жила любовь к Эмили Лафлин. Но с первой минуты, когда я его увидела, я не в силах была отвести взгляда.

И вот он выбрал меня. Не семью. Не родную мать.

Я робко коснулась рукой его щеки. Он дал себя приласкать, но только на краткий миг. А потом отвернулся.

– Я всегда готов встать на твою защиту, – сказал он и стиснул зубы, а взгляд вдруг помрачнел. – Это твой дом, и здесь ты должна себя чувствовать в полной безопасности. Ты этого заслуживаешь. С фондом я тебе помогу. Научу тебя всему, что надо знать, чтобы освоиться в этой жизни так, будто ты знала ее с колыбели. Но все это… мы с тобой… – Он сглотнул. – Это исключено, Эйвери. Я же вижу, как Джеймсон на тебя смотрит.

Про то, что он больше никогда не допустит, чтобы между ним и братом встала еще одна девушка, он умолчал. Но это было и так понятно.

Глава 91

Я отучилась еще один день в школе, а когда вернулась домой, первым делом позвонила Макс, хотя понимала, что телефон ей наверняка еще не вернули. В трубке послышался сигнал автоответчика.

– Это Максин Лью. Меня тут, скажем так, решили сослать в монастырь, подальше от грешного цифрового мира. Да благословит вас господь, развратники!

Тогда я позвонила ее брату, но меня снова перенаправили на автоответчик.

– Вы позвонили Айзеку Лью, – в трубке снова раздался голос Макс – видимо, она решила взять в оборот и телефонные контакты брата тоже. – Он вполне себе сносный младший брат, так что если вы оставите сообщение, то он вам, возможно, перезвонит. Эйвери, если это ты, хватит рисковать жизнью! Ты и так уже задолжала мне Австралию!

Сообщения я оставлять не стала, но зато пометила себе, что надо разузнать у Алисы, возможно ли отправить все семейство Лью первым классом в Австралию. Мне в ближайший год путешествовать по условиям завещания запрещено, а вот Макс бы могла.

Я перед ней в долгу.

После разговора с Грэйсоном мне было печально и тревожно, и я была бы рада выговориться подруге, но раз уж этого не получилось, я пошла искать Либби. Нужно было поскорее раздобыть ей новый телефон, а то ведь в огромном поместье и потеряться недолго.

А я больше не хочу никого терять.

Я бы вряд ли ее нашла, если бы, проходя мимо музыкальной залы, не услышала доносившихся из нее аккордов. Я пошла на эту мелодию и увидела, что за роялем на скамейке сидят Либби и прабабушка. Обе наслаждались музыкой, прикрыв глаза.

Синяки Либби уже почти совсем прошли. Увидев ее в обществе прабабушки, я вспомнила, как она ходила на работу, когда мы еще жили в другом городе. Нет, я не имею никакого права от нее требовать, чтобы она сидела целыми днями в поместье сложа руки.

Интересно, а что бы предложил Нэш Хоторн? Может, попросить Либби составить бизнес-план? Скажем, открыть свое кафе на колесах?

А может, ей больше хочется путешествовать, как и мне. Пока богатства еще не перешли в мои руки, я ограничена в возможностях, но профессионалы из конторы «Макнамара, Ортега и Джонс» точно не оставят меня у разбитого корыта. В конце концов деньги все же попадут на мой личный счет.

В конце концов я все же стану одной из самых богатых и влиятельных женщин в мире.

Музыка затихла, и прабабушка с Либби, открыв глаза, заметили мое присутствие. Либби тут же включила режим «мамочки-наседки».

– У тебя точно все хорошо? – спросила она. – Выглядишь так себе.

Я подумала о Грэйсоне. О Джеймсоне. О том, ради чего я тут появилась.

– Все в порядке, – сказала я до того спокойным голосом, что и сама чуть в это не поверила.

Но Либби не проведешь.

– Я тебе кое-что приготовлю, – пообещала она. – Ты когда-нибудь пробовала киш? Я вот еще ни разу его не пекла.

Честно говоря, я не горела желанием его пробовать, но такова уж была Либби – она привыкла доказывать любовь кулинарными шедеврами. И тут же поспешила на кухню. А я хотела было пойти следом, но прабабушка меня остановила.

– Останься, – приказала она.

Мне оставалось только одно: повиноваться.

– Слышала, моя внучка переезжает, – сухо подметила прабабушка, выждав, пока с меня схлынет напряжение.

Я подумала, как бы смягчить для нее эту новость, но решила этого не делать – как-никак, прабабушка была не из тех, кого можно купить любезностями.

– Она хотела меня убить.

Прабабушка хохотнула.

– Скай никогда не любила пачкать руки. Но если хочешь знать мое мнение, коли замыслил убийство, то будь добр сделать все сам, достойно и без дураков.

Пожалуй, это был самый странный разговор в моей жизни – и уже одно это заслуживало внимания.

– Впрочем, достойных людей сегодня днем с огнем не сыщешь, – продолжала она. – Никакого уважения. Да и самоуважения. Никакого стержня. – Она вздохнула. – Видела бы моя Алисонька, что творят ее детишки…

Я задумалась, каково было Скай и Заре расти в Доме Хоторнов. Каково было Тоби.

Что сделало их такими?

– Ваш зять переписал завещание после смерти Тоби, – сказала я, следя за ее реакцией и гадая, знала ли она об этом.

– Тоби был славным мальчиком, – мрачно проговорила прабабушка, – до поры до времени.

Интересно, подумала я, как это понимать.

Она коснулась медальона, висевшего у нее на шее.

– Милейший был малыш, а уж какой смышленый. Поговаривали, что в отца, но ему и от меня много чего перепало.

– Но что случилось? – спросила я.

Прабабушка помрачнела.

– Алиса была убита горем. Да и все мы, что тут таить. – Она крепче сжала медальон, рука ее задрожала. Она стиснула зубы, а потом открыла украшение. – Только погляди на него. Погляди на это золотце. Ему тут всего шестнадцать.

Я нагнулась, чтобы получше разглядеть снимок, гадая, похож ли Тобиас Хоторн Второй на кого-нибудь из племянников. И тут у меня перехватило дыхание.

Нет.

– Это что, Тоби? – прошептала я. На меня мгновенно напал ступор.

– Такой умничка был… – глухо проговорила прабабушка.

Но я ее почти не слышала. Я не могла отвести глаз от фотографии. И говорить не могла, а все потому, что узнала человека со снимка. Пускай он и выглядел моложе – гораздо моложе, – но ошибки быть не могло.

– Наследница? – раздался голос с порога. Я подняла взгляд и увидела Джеймсона. Впервые за последние дни он выглядел беззаботным. И злобы в нем, как казалось, значительно поубавилось. Он даже одарил меня лукавой полуулыбкой. – Чего нос повесила, а?

Я снова посмотрела на медальон и судорожно вздохнула. Воздух обжег мне легкие.

– Тоби… – проговорила я. – Я с ним знакома.

– Что? – Джеймсон тут же зашагал ко мне. Прабабушка напряженно притихла.

– Мы раньше играли в шахматы в парке, – пояснила я. – Каждое утро.

Это же Гарри.

– Быть такого не может! – дрожащим голосом возразила прабабушка. – Он погиб двадцать лет назад!

Двадцать лет назад Тобиас Хоторн лишил наследства собственную семью. Да что же это такое? Что тут, черт возьми, происходит?

– Уверена, Наследница? – Джеймсон опустился рядом. Мне вспомнились слова Грэйсона. Я же вижу, как Джеймсон на тебя смотрит. – Ты точно ничего не перепутала?

Я посмотрела на Джеймсона. В реальность происходящего было сложно поверить. В памяти у меня вновь зазвучал мамин голос. Есть у меня одна тайна… о том дне, когда ты появилась на свет.

Я взяла Джеймсона за руку и крепко ее сжала.

– Сомнений быть не может.

Эпилог

Ксандр Хоторн внимательно перечитал письмо. За всю эту неделю не проходило и дня, чтобы он этого не делал. Казалось бы, перечитывать тут особо и нечего.

Александр,

сработано на славу.

Тобиас Хоторн

Сработано на славу. Он довел братьев до финала игры. Он привел Эйвери к условленной точке. Сделал все, как и обещал. Но ведь и старик дал ему обещание.

Когда закончится их игра, начнется твоя.

Ксандр никогда всерьез не бился с братьями за победу, но, боже, как же ему этого хотелось. Он не слукавил, когда сказал Эйвери, что ему тоже хочется победы. И когда они добрались до последней комнаты, когда Эйвери открыла коробку, когда он вскрыл конверт, он ожидал… хоть чего-нибудь.

Загадки.

Головоломки.

Подсказки.

А получил лишь это. Сработано на славу.

– Ксандр? – тихо окликнула его Ребекка. – Что мы тут делаем, а?

– Драматично вздыхаем, – съязвила Тея. – Это же очевидно.

Он не случайно привел сюда их обеих. Зачем – он и сам до конца не осознавал. С одной стороны, ему был нужен свидетель. Свидетели. А с другой, если быть совсем уж честным с самим собой, он понимал, что Ребекку привел, потому что искренне этого хотел, а Тею – потому что…

Потому что иначе остался бы с Ребеккой наедине.

– Существует множество видов невидимых чернил, – сообщил он девушкам. За последние дни он чего только не перепробовал: и спичку к обратной стороне листа подносил, и купил ультрафиолетовую лампу, и ездил в город. Задействовал все известные ему способы обнаружения тайных посланий, кроме одного. – Но только один разрушает текст сразу же, как он проявится, – спокойно продолжил он.

Если он ошибся, то других попыток уже не будет. Не будет ни игры, ни победы. Рисковать в одиночку ему не хотелось.

– И что же ты там хочешь найти, а? – спросила Тея.

Ксандр в последний раз посмотрел на письмо.

Александр,

сработано на славу.

Тобиас Хоторн

Возможно, старик солгал ему. Возможно, он подумал о нем лишь в последний момент, когда было уже слишком поздно. Но попытаться стоит. Ксандр наклонился к ванночке, стоявшей рядом. Наполнил ее водой.

– Ксандр? – позвала Ребекка, и от звуков ее голоса все у него внутри перевернулось.

– Была не была, – сказал он и осторожно опустил письмо на воду, а потом, надавив, погрузил его глубже.

Сперва ему показалось, что произошла страшная ошибка. Что все напрасно. А потом по обе стороны от дедушкиной подписи стали появляться буквы. Он подписался как Тобиас Хоторн, не упомянув среднего имени, и на этот раз причины этого пропуска были очевидны.

Невидимые чернила проступили на белой бумаге. С правой стороны от подписи появились лишь две полоски, похожие на римскую цифру II. Слева – слово «найди». К имени и фамилии добавились окончания.

Найди Тобиаса Хоторна II.

Дженнифер Линн Барнс Наследие Хоторнов

Глава 1

— Еще раз расскажи о том, как вы в первый раз играли в шахматы в парке. — Даже в слабом свете свечей я различила огоньки, вспыхнувшие в темно-зеленых глазах Джеймсона Хоторна.

Больше всего в этой жизни его притягивали тайны.

— Это случилось сразу после маминых похорон, — начала я. — Спустя несколько дней, а может, неделю.

Разговор этот происходил в секретных туннелях под Домом Хоторнов — где никто больше не мог нас услышать. С того дня, как я впервые переступила порог этого техасского дворца, прошло меньше месяца, а всего неделю назад мы наконец разгадали загадку и узнали, как я вообще сюда попала.

Хотя разгадали ли мы ее — это еще вопрос.

— Мы с мамой любили гулять в парке, — я закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на фактах, а не на Джеймсоне, который жадно вслушивался в каждое мое слово. — Эту игру она называла «Праздным шатанием». — Я настроилась на воспоминание и открыла глаза. — И вот через несколько дней после похорон я впервые отправилась в парк одна. Когда подошла к пруду, заметила неподалеку толпу. На тротуаре под ворохом потрепанных одеял с закрытыми глазами лежал мужчина.

— Бездомный, — уточнил Джеймсон. Он уже множество раз слышал эту историю, но фокус его внимания никогда не ослабевал.

— Одни думали, что он умер, а другие — что напился и уснул. А потом он сел. Я видела, как к нему сквозь толпу пробивается полицейский.

— Но ты его опередила, — закончил Джеймсон, не сводя с меня глаз. Уголки его губ приподнялись. — И предложила сыграть в шахматы.

Я никак не ожидала, что Гарри примет мое предложение — и уж тем более что меня обыграет!

— С тех пор мы с ним встречались каждую неделю, — продолжила я. — Иногда по два раза, иногда — по три. Особо он о себе ничего не рассказывал — только имя назвал.

А на самом деле звали его вовсе не Гарри. Он мне солгал. Вот почему я и оказалась в этом секретном коридоре вместе с Джеймсоном Хоторном. Вот почему он снова смотрел на меня как на тайну, как на загадку, ключ к которой может найти только он — и никто иной.

То, что миллиардер Тобиас Хоторн оставил все свое состояние чужому человеку, который всего-навсего был знаком с его «умершим» сыном, никак нельзя было назвать совпадением.

— А ты уверена, что это был именно Тоби? — уточнил Джеймсон. Между нами повисло напряжение.

Уж чем-чем, а уверенностью в те дни я не могла похвастаться. Всего три недели назад я была обычной девчонкой, которая еле сводила концы с концами и мечтала дотянуть до выпускного, получить стипендию и уехать подальше. А потом я узнала о смерти одного из богатейших людей в стране и о том, что мое имя значится в его завещании, — и эта новость была как гром среди ясного неба. Тобиас Хоторн оставил мне миллиарды, почти все свое состояние — а я никак не могла взять в толк почему. Добрых две недели мы с Джеймсоном пытались найти разгадку, следуя подсказкам, оставленным нам стариком. Почему именно я? Из-за моего имени. Из-за даты моего рождения. И потому что Тобиас Хоторн считал, что я каким-то образом смогу объединить его семью.

Во всяком случае к таким выводам мы пришли, сыграв в последнюю игру, которую старик для нас подготовил.

— Уверена, — твердо ответила я, глядя в глаза Джеймсону. — Тоби жив. И если твой дед знал об этом — что, конечно, вовсе не факт, но предположим, — то выходит, что он выбрал меня, потому что либо я знакома с Тоби, либо ему зачем-то понадобилось, чтобы все мы встретились.

Уж что я успела понять о почившем миллиардере Тобиасе Хоторне — так это что он мог подстроить практически все что угодно и от его манипуляций не мог спастись никто. Он обожал игры, загадки и тайны.

Совсем как Джеймсон.

— А что если встреча в парке не была первой? — Джеймсон шагнул ко мне. В его глазах заплясали лукавые огоньки. — Подумай, Наследница. Ты рассказывала, что вы уже пересекались с дедушкой, когда тебе было шесть: он увидел тебя в кафе, где твоя мама подрабатывала официанткой. И услышал твое полное имя.

Эйвери Кайли Грэмбс. Имя, в котором, если переставить буквы, заключены два слова — «игра» и «риск». Имя, которое человек вроде Тобиаса Хоторна ни за что бы не забыл.

— Все так, — подтвердила я. Джеймсон уже стоял совсем рядом. Чересчур близко. Каждый из братьев Хоторнов обладал изумительной притягательностью. Противостоять ей было невозможно. Они умели влиять на людей — и Джеймсон искусно пользовался этим, чтобы добиваться своих целей. И сейчас ему от меня явно что-то нужно.

— А с какой стати моему деду, техасскому миллиардеру, на которого трудится целый штат поваров, заезжать в какую-то забегаловку в богом забытом городке посреди Коннектикута?

В голове у меня лихорадочно заметались мысли.

— Думаешь, он что-то искал?

Джеймсон хитро улыбнулся.

— Или кого-то. Может, он поехал туда искать Тоби, а нашел тебя?

Последнее слово он произнес с особой интонацией. Будто я для него была вовсе не пустым местом. Будто я имела ценность. Но на эту дорожку мы с ним уже забредали.

— И что же получается, все остальное нужно было, только чтобы замести следы? — спросила я, отведя взгляд. — Мое имя. Тот факт, что Эмили умерла в день моего рождения. Головоломка, оставленная твоим дедушкой, — это все вранье, так, что ли?

Джеймсон не отреагировал на имя Эмили. От разгадывания головоломки его не могло отвлечь ничто — даже она.

— Вранье, — повторил он, — или ложный путь.

Он потянулся ко мне, чтобы убрать со лба непослушную прядь, но я отшатнулась. Мои нервы тут же натянулись, точно струны.

— Не смотри на меня так, — строго велела я ему.

— Как? — переспросил Джеймсон.

Я скрестила руки на груди и смерила его взглядом.

— Ты включаешь очарование, когда тебе что-то нужно.

— Наследница, ты ранишь меня прямо в сердце, — Джеймсон усмехнулся, и усмешка эта вышла просто до безобразия очаровательной. — Мне не так уж много надо: только чтобы ты покопалась в воспоминаниях. Мой дед мыслил многопланово. Наверняка у него было несколько причин, чтобы выбрать тебя. Как он любил говорить, к чему убивать одним выстрелом только двух зайцев, если можно двенадцать?

Что-то в его тоне и пристальном взгляде, который он по-прежнему не сводил с меня, так и манило вновь нырнуть с головой в пучину. В пучину тайны. В бездну возможностей. Вновь утонуть в нем самом.

Но я не из любителей наступать на те же грабли.

— А может, ты все не так понял, — предположила я и отвернулась. — Может, твой дед не знал, что Тоби жив. А вдруг это Тоби заметил, что старик следит за мной? Вдруг он узнал, что состояние хотят завещать мне?

Гарри, как я уже успела убедиться, был превосходным шахматистом. Может, наше знакомство в парке вовсе не было случайным. Может, он сам меня нашел.

— Нам не хватает какого-то кусочка пазла, — заключил Джеймсон, подойдя ко мне вплотную со спины. — А может, — прошептал он мне прямо в затылок, — ты чего-то недоговариваешь.

Справедливое замечание. Я ведь не из тех, кто спешит выложить все козыри на стол — да и Джеймсон Винчестер Хоторн особого доверия у меня не вызывал — и даже не пытался.

— Лично мне все ясно, Наследница, — продолжил он, и я по голосу поняла: он опять ухмыляется. — Если уж ты собралась в игры играть, так давай хотя бы в интересные.

Я обернулась к нему. Глядя Джеймсону прямо в глаза, трудно было не думать о том, что его поцелуи робкими не бывают. Как не бывают и нежными. Это все неправда, напомнила я себе. Прежде я была для него лишь частью головоломки, инструментом. И сейчас не изменилось ничего.

— Не все в этой жизни игра, — возразила я.

— Может, в этом и загвоздка, — парировал Джеймсон, и в глазах у него полыхнул огонек. — Может, именно поэтому мы уже который день ломаем себе головы и не можем найти ответ. Потому что это не игра. Пока что. У игр есть правила. И победитель. Возможно, чтобы раскрыть тайну Тоби Хоторна, нам с тобой, Наследница, нужна небольшая мотивация.

— Какая именно? — я сощурилась.

— Может, пари заключим? — он выгнул бровь. — Если я первым разгадаю эту головоломку, ты простишь и забудешь мою маленькую выходку после Блэквуда.

Именно в лесу под названием Блэквуд выяснилось, что бывшая девушка Джеймсона погибла в мой день рождения. Тогда-то и стало понятно, что Тобиас Хоторн выбрал меня не потому, что я особенная. А из-за того воздействия, которое окажет на внуков мое появление.

Вскоре после тех событий Джеймсон резко ко мне охладел.

— А если выиграю я, ты забудешь о наших поцелуях — и перестанешь меня провоцировать на новые! — заявила я в ответ, смело глядя в его зеленые глаза.

Джеймсону я не доверяла — как и себе самой рядом с ним.

— Что ж, Наследница, — он сделал шаг вперед, склонился к моему уху и прошептал: — Игра началась.

Глава 2

Мы заключили пари и разошлись в коридоре. Дом Хоторнов был таким огромным, просторным и хитро устроенным, что даже за три недели я не обошла его целиком. Можно было потратить годы на то, чтобы тут освоиться, — и все равно так ни разу и не побывать в некоторых закутках, секретных коридорах и тайных комнатах — и это еще не говоря о подземных туннелях.

Но я, на свое счастье, быстро научилась тут ориентироваться. Из коридора под спортивным крылом я свернула в проход, тянущийся под музыкальной комнатой. Прошла под солярием, поднялась по потайной лестнице и оказалась в Большой зале. У камина, небрежно прислонившись к нему спиной, стоял Нэш Хоторн. И ждал.

— Привет, солнышко, — сказал он, ни капли не удивившись моему внезапному появлению. Казалось, старший из братьев Хоторнов и бровью не поведет, если поместье вдруг обрушится в пыль, — так и останется стоять преспокойно, прислонившись к каменной кладке. Нэш Хоторн, пожалуй, и перед лицом Самой Смерти галантно приподнимет ковбойскую шляпу — и все.

— Привет, — сказала я.

— Грэйсона ты, я полагаю, не видела? — из-за его неспешного техасского выговора вопрос прозвучал почти лениво.

Вот только смысла его слов интонация не смягчила.

— Нет, — ответила я коротко, стараясь сохранять невозмутимость. Мы с Грэйсоном Хоторном предпочитали держаться друг от друга на расстоянии.

— И уж вряд ли знаешь, какой разговор состоялся между Грэем и нашей матушкой накануне ее отъезда?

Скай Хоторн, младшая дочь Тобиаса Хоторна и мать всех четверых его внуков, пыталась меня убить, пускай и чужими руками. Человек, которому велено было это осуществить, уже сидел в тюрьме, а Скай было приказано покинуть Дом Хоторнов. Так решил Грэйсон. Я всегда готов встать на твою защиту, — говорил он мне. — Но все это… мы с тобой… Это исключено, Эйвери.

— Даже не догадываюсь, — сухо ответила я.

— Неужели, — Нэш подмигнул мне. — Тебя, кстати, сестра с адвокатом разыскивают. Они в Восточном крыле. — Эта новость тоже прозвучала многозначительно. Моим адвокатом была его бывшая девушка, а вот сестра…

Я и сама не знала толком, что происходит между Либби и Нэшем Хоторном.

— Спасибо, — поблагодарила я его. Но, поднявшись по винтовой лестнице, ведущей в Восточное крыло Дома Хоторнов, я отправилась вовсе не на поиски Либби. Или Алисы. Мы с Джеймсоном заключили пари, и я твердо нацелилась на победу. Так что первой моей целью был кабинет Тобиаса Хоторна.

В кабинете стоял стол красного дерева, а стена за ним была украшена дипломами, кубками и книгами с фамилией «Хоторн» на корешках — потрясающее напоминание о том, что братья Хоторны совсем не так просты, как может показаться. Им были предоставлены все возможности, а старик ждал от них выдающихся достижений. Но я пришла вовсе не за тем, чтобы любоваться наградами.

Я села за стол и открыла тайник, который нашла недавно. Внутри лежала папка. А в ней — мои фотографии, множество фотографий, сделанных на протяжении моей жизни. После той судьбоносной встречи в кафе Тобиас Хоторн начал следить за мной. Неужели лишь из-за имени? Или у него были и другие мотивы?

Я перебрала немного фотографий и вытащила две. Прав был Джеймсон: я и впрямь кое-что недоговаривала. Меня дважды фотографировали с Тоби, вот только всякий раз в кадр попадал его затылок.

Узнал ли Тобиас Хоторн его со спины? Возможно ли, что «Гарри» догадался, что нас снимают, и специально отвернулся от камеры?

Впрочем, одних догадок мало. Наличие папки доказывало одно: Тобиас Хоторн приглядывал за мной многие годы, и началось это еще до встречи с «Гарри». Я пролистала снимки и добралась до ксерокопии моего свидетельства о рождении. Аккуратный мамин росчерк. Мешанина из печатных букв и курсива на месте отцовской подписи. Тобиас Хоторн подчеркнул ее, как и дату моего рождения.

Восемнадцатое октября. Дата, наполненная значением. Грэйсон и Джеймсон были влюблены в одну девушку — ее звали Эмили Лафлин, и как раз восемнадцатого октября она и погибла. Эта смерть их рассорила. И старик считал, что именно я смогу это исправить. Но зачем он выделил подпись моего отца? Рики Грэмбс был тем еще проходимцем. Ему даже не хватило совести, чтобы позвонить мне, когда не стало мамы. Была б его воля, меня давно бы отправили в детский дом. Глядя на подпись Рики, я все ломала голову, зачем он вообще понадобился Тобиасу Хоторну.

Ни одной догадки.

В голове у меня зазвучал мамин голос. Есть у меня одна тайна… о том дне, когда ты появилась на свет. Эти слова она произнесла задолго до того, как Тобиас Хоторн вписал меня в свое завещание.

Что бы они ни значили, я этого уже никогда не узнаю, ведь мамы уже нет. Но кое-что известно точно: я не одна из Хоторнов. И доказательством тому была не только отцовская подпись на свидетельстве, но и тест ДНК, показавший, что во мне нет ни капли хоторнской крови.

Зачем Тоби меня разыскал? Если вообще разыскивал. Мне вспомнились слова Джеймсона о том, как его дед предлагал убивать одним выстрелом не двух зайцев, а двенадцать. Снова перебирая содержимое папки, я пыталась отыскать хоть какую-то закономерность. Чего я не замечаю? Должно же быть что-то…

Короткий стук в дверь — и вот ручка уже начала поворачиваться. Я торопливо собрала все снимки и спрятала папку в тайник.

— Вот вы где. — Мой адвокат Алиса, воплощение профессионализма, вскинула брови. Про себя я уже успела мысленно окрестить это выражение лица «Алисиным взглядом». — Справедлив ли мой вывод о том, что вы забыли про игру?

— Игру? — переспросила я, гадая, что она имеет в виду. Как по мне, игра началась с момента, как я переступила порог Дома Хоторнов — и все еще продолжалась.

— Футбольный матч, — уточнила Алиса, снова состроив на лице свое фирменное выражение. — Вторая часть вашего дебюта в техасском обществе. После изгнания Скай из Дома Хоторнов как никогда важно произвести хорошее впечатление. Нам надо контролировать ситуацию. Нам нужна история Золушки, а не скандал — а значит, вы должны играть Золушку. На публике. Чем чаще и чем убедительнее, тем лучше. Начните хотя бы с присутствия в ложе владельца.

Ложа владельца. Ну точно.

— Ах да, игра, — повторила я, наконец догадавшись, о чем идет речь. — Вы про НФЛ. У меня ведь есть своя футбольная команда.

Просто мысль об этом до того потрясала воображение, что я едва не пропустила мимо ушей слова Алисы о Скай. Грэйсон взял с меня обещание, что я никому не стану рассказывать об участии его матери в неудавшемся покушении на меня. Взамен он обещал взять это дело под личный контроль. И сдержал слово.

— В ложе владельца сорок восемь мест, — пояснила Алиса тоном лектора. — План рассадки готовится за несколько месяцев. Пускают только VIP-гостей. Это не просто обычный футбольный матч: гости получают возможность упрочить свои позиции в светском обществе. Приглашение жаждут получить все: политики, селебрити, главы крупных компаний. Орен тщательно проверил всех, кто был приглашен сегодня, а еще мы подключили профессионального фотографа, чтобы он сделал несколько стратегических снимков. Лэндон уже составила пресс-релиз, который уйдет в СМИ за час до начала игры. Остался лишь один повод для беспокойства…

Алиса выдержала деликатную паузу.

— Я? — с усмешкой предположила я.

— Нам нужна история Золушки, — напомнила мне адвокат. — Как думаете, что бы она надела на первую в своей жизни игру НФЛ?

Вопрос был явно с подвохом.

— Что-нибудь такое? — с порога спросила Либби, жестом указав на свой наряд. На ней была футболка с символикой команды «Одинокие звезды», шарф и перчатки в тон — и сапоги той же расцветки. Синие волосы были заплетены в косички, щедро украшенные ленточками — синими и золотистыми.

Алиса натянуто улыбнулась.

— Да, примерно так. За вычетом черной помады, черных ногтей и чокера, — уточнила она. Моя сестра была, пожалуй, самым жизнерадостным готом на свете, но Алису ее стиль совсем не устраивал. — Повторю еще раз, — со значением продолжала мой адвокат, — сегодня важный день. Пока Эйвери будет играть Золушку на камеру, я пообщаюсь с гостями и выясню их позицию.

— Позицию относительно чего? — уточнила я. Мне ведь не раз твердили, что завещание Тобиаса Хоторна уже невозможно переделать. Насколько я знала, его родственники уже оставили попытки организовать пересмотр.

— Еще несколько сильных фигур на нашей стороне поля лишними не будут, — заметила Алиса. — И мы хотим, чтобы наши союзники наконец вздохнули свободно.

— Надеюсь, не помешаю, — произнес Нэш, сделав вид, будто совершенно случайно на нас наткнулся — точно это и не он еще недавно предупредил меня о том, что меня ищут адвокат и сестра. — Ты продолжай, Ли-Ли, — сказал он Алисе. — Что там насчет свободного дыхания?

— Важно, чтобы люди поняли, что Эйвери вовсе не собирается устраивать хаос и портить всем жизнь, — Алиса избегала смотреть на Нэша, точно на слепящее солнце. — У твоего деда были и инвестиции, и бизнес-партнеры, и политические взаимоотношения — все это надо сбалансировать.

— Иначе говоря, ей надо, чтобы люди думали, будто «Макнамара, Ортега и Джонс» полностью контролируют ситуацию, — пояснил мне Нэш.

Ситуацию? — мысленно переспросила я. — Или все же меня? Мне совсем не нравилась перспектива стать чьей-то марионеткой. Ведь в теории — и это как минимум — юридическая контора должна была работать на меня, а не на- оборот.

И тут я кое-что вспомнила.

— Алиса! — позвала я. — Помните, я вас просила перевести деньги одному своему приятелю?

— Гарри, если я ничего не путаю? — уточнила адвокат. По ее тону я мгновенно поняла, что сейчас ее внимание дробится натрое: она думает над моим вопросом, составляет грандиозные планы на вечер и следит за Нэшем, точнее за тем, как приподнялись уголки его губ при виде наряда Либби.

Моя помощница не сводит глаз со своего бывшего, который пялится на мою сестру. По-моему, адвокат должен заниматься немного другими вещами.

— Да-да. Деньги переданы? — спросила я. Если я отыщу Тоби, то наверняка первой разгадаю головоломку — опередив Джеймсона.

Алиса с трудом отвела взгляд от Либби и Нэша.

— К сожалению, — быстро произнесла она, — моим людям не удалось установить местонахождение этого вашего Гарри.

Я прокрутила эту информацию в голове. Выходит, Тоби Хоторн появился в парке через несколько дней после смерти моей мамы, но не прошло и месяца с моего отъезда, как он исчез.

— А теперь давайте обсудим ваш гардероб, — сцепив руки, предложила Алиса.

Глава 3

Я еще ни разу не была на футбольных матчах, но как новая владелица команды «Одинокие звезды Техаса» не могла в этом признаться толпе журналистов, окруживших нашу машину, когда мы остановились у стадиона, и уж тем более не могла пожаловаться им на то, что в джемпере с открытыми плечами и ковбойских сапогах цвета «синий металлик» чувствую себя крайне неуютно, точно в хэллоуинском костюме.

— Опустите стекло, улыбнитесь и крикните: «Вперед, „Одинокие звезды”!» — велела Алиса.

Мне не хотелось ни опускать стекло. Ни улыбаться. Ни кричать. Но я повиновалась. Потому что надо было играть Золушку, и все внимание устремилось на меня.

— Эйвери!

— Эйвери, посмотрите сюда!

— Как ощущения перед первым матчем в качестве владелицы команды?

— Поступила информация, что вы напали на Скай Хоторн. Как прокомментируете?

У меня не было опыта общения с прессой, но я уже усвоила главное правило взаимодействия с репортерами, которые беспощадно закидывают тебя вопросами: не надо ничего отвечать. Единственное, что можно говорить: я испытываю радость, благодарность, трепет, а еще невероятное воодушевление, которое даже не описать словами.

Я изо всех сил изображала эти самые радость, благодарность и трепет. На сегодняшнем матче соберется почти сто тысяч гостей. Миллионы зрителей со всего света будут смотреть его по телевизору и болеть за команду. Мою команду.

— Вперед, «Одинокие звезды»! — воскликнула я. И хотела уже поднять стекло и даже коснулась кнопки пальцем, но тут от толпы отделилась фигура. И это был вовсе не журналист.

А мой отец.

Всю мою жизнь Рики Грэмбс в упор меня не замечал. Я не видела его больше года. Но стоило мне только унаследовать миллиарды…

И он тут как тут.

Отвернувшись от него и от папарацци, я закрыла окно.

— Эйв? — робко позвала меня Либби, когда наш бронированный джип нырнул в частный гараж под стадионом. Моя сестра всегда была оптимисткой и верила в лучшее в людях — даже в таких, как человек, который ни черта в этой жизни не сделал для нас обеих.

— Ты знала, что он тут появится? — спросила я, понизив голос.

— Нет! — воскликнула Либби. — Клянусь тебе! — Она прикусила нижнюю губу, размазав черную помаду. — Но, видимо, хочет поговорить.

Держу пари.

Тем временем Орен, возглавлявший мою службу безопасности, припарковал джип и спокойно сообщил в гарнитуру:

— Ситуация у северного входа. Провокаций не было, но нужен полный отчет.

Одно из преимуществ жизни миллиардера, у которого есть своя служба безопасности, собранная из бывших «зеленых беретов», — то, что твои шансы угодить в западню близки к нулю. Постаравшись заглушить чувства, которые всколыхнул во мне Рики, я вышла из машины и переступила порог одного из самых крупных стадионов мира.

— Ну что, за дело, — сказала я.

— Если что, наша фирма без проблем уладит ситуацию с вашим отцом, — сообщила Алиса, вынырнув из машины.

Все-таки хорошо быть единственным клиентом адвокатской конторы с многомиллиардными оборотами.

— Вы в порядке? — настойчиво спросила она. Она точно не из породы навязчиво заботливых людей. Скорее хочет оценить мое состояние, понять, справлюсь ли я с возложенной миссией.

— Да, — ответила я.

— Откуда вообще сомнения?

Этот голос — низкий, бархатистый — донесся до нас сзади, со стороны лифта. Я обернулась и впервые за неделю увидела Грэйсона Хоторна. У него были светлые волосы, льдисто-серые глаза и такие острые скулы, что вполне бы сошли за оружие. Пару недель назад я бы добавила, что таких самонадеянных, самодовольных нахалов я в жизни не встречала.

Но теперь и сама не знала, как описать Грэйсона Хоторна.

— С какой стати у Эйвери могли возникнуть проблемы? — сухо уточнил он, переступив порог лифта.

— Да просто у здания стоит мой нерадивый папашка, — тихо ответила я. — Но ничего страшного.

Грэйсон смерил меня пронзительным взглядом, а потом посмотрел на Орена.

— Он представляет угрозу?

Я всегда готов встать на твою защиту. Но все это… мы с тобой… Это исключено, Эйвери.

— Мне твоя защита не нужна, — резко бросила я Грэйсону. — Уж от Рики-то я и сама уберечься смогу, в этом я эксперт. — Я прошла мимо Грэйсона в лифт, из которого он только что появился.

Правило для тех, кого бросили: ни в коем случае не тоскуй по тому, кто ушел.

Спустя минуту двери лифта распахнулись, и мы — я, Алиса и Орен — оказались в ложе владельца. Я вышла и даже не стала оборачиваться в поисках Грэйсона. Раз он спустился на лифте, чтобы меня поприветствовать, значит, в ложу он уже заглядывал. Может, даже болтал тут с кем-нибудь. Без меня.

— Эйвери! А вот и ты! — На шее Зары Хоторн-Каллигарис поблескивала элегантная жемчужная нить. Но было в ее хищном оскале что-то, наводящее на мысль, что, если понадобится, она сможет убить человека этим своим изысканным украшением. — А я и не знала, что ты сегодня выйдешь в свет.

И собралась уже править бал без меня, — мысленно заключила я. Мне вспомнились слова Алисы — о союзниках, сильных фигурах, влиянии, которое можно купить приглашением в эту ложу.

Что ж, игра началась, как сказал бы Джеймсон.

Глава 4

Из ложи владельца открывался превосходный вид на середину поля, но до начала игры был еще час, и никто туда не смотрел. Ложа оказалась широкой и вытянутой, и чем дальше от сидений, тем сильнее она становилась похожа на модный бар или клуб. И сегодня центром притяжения стала я — диковинка, чудачка, бумажная кукла, разодетая по случаю. Казалось, целую вечность я пожимала руки, позировала фотографам, делала вид, что понимаю футбольные шуточки. Большого труда мне стоило не пялиться на поп-звезд, бывшеговице-президента, главу технологической корпорации, который за один поход в туалет, чтобы справить малую нужду, успевал заработать больше, чем многие люди за целую жизнь.

А когда я услышала обращение «Ваше Высочество» и поняла, что в ложе действительно присутствует особа голубых кровей, мой мозг и вовсе перестал функционировать.

Алиса почувствовала, что я уже на пределе.

— Игра вот-вот начнется, — сказала она, положив руку мне на плечо — должно быть, чтобы я не сбежала. — Пора вам занять свое место.

Я досидела где-то до середины, а потом и впрямь сбежала. Грэйсон меня перехватил. Не проронив ни слова, он кивнул в сторону и куда-то направился, уверенный, что я пойду следом.

Неожиданно для самой себя я повиновалась. Вскоре нам встретился второй лифт.

— Он ведет наверх, — пояснил Грэйсон. Решение пойти куда-то в обществе Грэйсона Хоторна могло привести к ошибке, но альтернатива пугала еще сильнее, так что я понадеялась на удачу.

Ехали мы в полной тишине. А потом двери лифта открылись, и мы оказались в маленькой комнатке. Тут было всего пять стульев — и все пустовали. А вид на поле отсюда открывался даже еще лучше, чем из ложи.

— Дед сидел в ложе, покуда хватало терпения, а потом ему надоедало, и он поднимался сюда, — пояснил Грэйсон. — С собой он не брал никого, кроме нас с братьями.

Я села на стул и обвела стадион взглядом. Он был полон народу. Энергетика толпы, хаос, оглушительный шум — все это потрясало. Но тут, наверху, было тихо.

— Я думал, ты на матч с Джеймсоном приедешь, — заметил Грэйсон. Он не сделал и движения в сторону стульев — точно боялся ко мне приближаться. — Все-таки вы столько времени проводите вместе.

Это наблюдение меня разозлило — сама не знаю почему.

— У нас с твоим братом пари!

— Что за пари?

Отвечать совсем не хотелось, но, когда мы с Грэйсоном встретились взглядами, я не сумела отказать себе в удовольствии и произнесла то, что никак не могло оставить его равнодушным.

— Тоби жив.

Человек со стороны наверняка не заметил бы реакции Грэйсона, но я четко увидела, как его точно молнией прошило. Взгляд серых глаз оказался прикован ко мне.

— Что-что?

— Твой дядя жив и развлекается тем, что притворяется бездомным в Нью-Касле, Коннектикут, — выпалила я. Наверное, можно было это сообщить и поделикатнее.

Грэйсон подошел ближе. И даже почтил меня соседством, опустившись на стул рядом. Он зажал ладони коленями, и я увидела, как напряглись его мышцы.

— Эйвери, а можно поподробнее?

Я не привыкла слышать свое имя из его уст. Отказываться от своих слов было уже слишком поздно.

— Я увидела портрет Тоби в медальоне твоей прабабушки, — ответила я и закрыла глаза, мысленно вернувшись в те минуты. — И сразу узнала его. Только мне он представился как Гарри. Каждую неделю мы играли в парке в шахматы — и так почти целый год, — я снова открыла глаза. — Мы с Джеймсоном пока не знаем, какая история стоит за всем этим. И поспорили, кто первым ее разгадает.

— И кому ты уже успела об этом рассказать? — с мрачной серьезностью спросил Грэйсон.

— О пари?

— О Тоби.

— Прабабушке, потому что она была рядом, когда я сама об этом узнала. Хотела еще Алисе сказать, но…

— Не надо, — перебил меня Грэйсон. — Никому больше ни слова. Понятно?

Я уставилась на него.

— Если честно, не очень.

— У моей матери нет оснований добиваться пересмотра завещания. У тетушки тоже. Но Тоби… — Грэйсон с детства считался главным кандидатом в наследники. Неожиданное решение деда ударило по нему сильнее, чем по братьям. — Если мой дядя жив, то он единственный человек на Земле, способный внести изменения в завещание дедушки.

— Ты так говоришь, будто в этом есть что-то плохое, — заметила я. — Для меня-то да. Но для тебя…

— Нельзя, чтобы мать узнала. И Зара тоже, — Грэйсон напряженно смотрел на меня. — И юристы из «Макнамара, Ортега и Джонс».

В ту неделю, которую мы с Джеймсоном провели за обсуждением этого нового поворота событий, мы были сосредоточены на головоломке — и ни разу не думали о том, что случится, если вдруг объявится якобы погибший наседник Тобиаса Хоторна.

— Тебе что, ни капельки не интересно, что все это значит? — спросила я Грэйсона.

— Я знаю, что это значит, — сухо ответил Грэйсон. — И объясняю это тебе.

— Но если бы твой дядя был заинтересован в наследстве, он бы уже объявился, правда? — предположила я. — Если только у него нет причин скрываться.

— Вот и пусть скрывается. Ты вообще представляешь себе, до чего рискованно… — но он не успел закончить вопроса.

— Что есть жизнь без риска, братишка!

Я обернулась к лифту. Я и не заметила, как он опустился и поднялся, привезя с собой Джеймсона. Он прошел мимо брата и опустился на сиденье напротив моего.

— Ну как наше пари? Есть прогресс, Наследница?

Я усмехнулась.

— Все-то тебе расскажи!

Джеймсон ухмыльнулся, открыл было рот, чтобы что-то ответить, но его слова потонули в громких хлопках. В целом потоке хлопков. Похожих на выстрелы. Меня охватила паника, а через секунду я уже лежала ничком на полу. Где стрелок? Мы точно вновь перенеслись в Блэквуд. Все повторилось.

— Наследница.

Я не могла пошевелиться. Дыхание перехватило. Джеймсон лег рядом со мной. Он приблизился ко мне и обхватил руками мое лицо.

— Это фейерверки, Наследница. И только, — произнес он. — В знак окончания половины матча.

Разум внимал его словам, но тело погрузилось в воспоминания. Джеймсон ведь и в Блэквуде был рядом со мной. Он закрыл меня своим телом.

— Эйвери, все хорошо, — Грэйсон опустился на колени рядом со мной и братом. — С нами ты в безопасности, — он замолчал, и на долгий, мучительный миг в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Дыханием Грэйсона. Джеймсона. И моим.

— Всего лишь фейерверки, — повторила я. Под ребрами закололо.

Грэйсон встал, а Джеймсон не шелохнулся. Он лежал, прижавшись ко мне, и смотрел мне в глаза. Взгляд у него был почти нежным. Я сглотнула, а потом его губы изогнулись в усмешке.

— А я, к твоему сведению, значительно продвинулся в своем расследовании, — заметил он, скользнув большим пальцем по моей скуле.

Я вздрогнула, задержала на нем взгляд и поднялась. Ради сохранения собственного здравомыслия надо победить в этом споре. Да поскорее.

Глава 5

А в понедельник меня ждала школа. Частная школа. С, как казалось, безграничными ресурсами и «модульным расписанием», благодаря которому посреди дня у меня частенько появлялись островки свободного времени. Я тратила его на поиск сведений о Тоби Хоторне.

Основное было уже известно: младший из троих отпрысков Тобиаса Хоторна и, судя по всему, самый любимый. В девятнадцать он вместе с друзьями отправился на частный островок у побережья Орегона, находящийся во владении семейства Хоторнов. Там случился страшный пожар и разрушительная буря. Его тело так и не нашли.

Об этой трагедии писали в газетах, и, покопавшись в архивах, я сумела еще кое-что разузнать о случившемся. На остров Хоторнов приплыли четверо. Живым не вернулся никто. Три трупа удалось отыскать. А вот тело Тоби предположительно унесло бурей.

Я разузнала о жертвах, что могла. Двое из них были, по сути, клонами Тоби: эдакие образцовые ученики частных школ. Наследники. А вот третья — девушка по имени Кейли Руни — если верить информации, которую я нашла, была сложным подростком из маленькой рыбацкой деревеньки на континенте. В нескольких статьях упоминалось о том, что у нее, несмотря на юный возраст, уже были приводы в полицию. Основательно покопавшись в источниках, я выяснила, что Кейли Руни якобы привлекалась за наркотики, разбой и поджог, — впрочем, непонятно было, можно ли верить этим сведениям.

Из-за нее и начался пожар. Эта версия активно муссировалась в прессе, пускай веские доказательства и отсутствовали. Трое перспективных юношей, одна девчонка из неблагополучной семьи. Вечеринка, получившая неожиданное продолжение. Пламя, поглотившее все. Пресса винила во всем именно Кейли: кто-то из журналистов — между строк, а кто-то — открыто. Парней всячески обеляли в их кругах, превозносили, возвели чуть ли не в сан мучеников. Колин Андерс Райт. Дэвид Голдинг. Тобиас Хоторн Второй. Столько великолепия и потенциала, и такая ранняя смерть!

Что же до Кейли Руни… Это она во всем виновата.

Телефон завибрировал, и я опустила взгляд на экран. Сообщение от Джеймсона: У меня есть зацепка.

Джеймсон тоже учился со мной в Хайтс-Кантри-Дэй — только в выпускном классе. И сейчас скрывался где-то посреди великолепного кампуса. Что за зацепка? — подумала я, но справилась с собой и отвечать не стала. Вскоре телефон просигналил о том, что он снова набирает мне сообщение.

Давай, расскажи, что выяснил, — подумала я.

Текст наконец высветился на экране. Не хочешь поднять ставки?

* * *

Столовая в Хайтс-Кантри-Дэй тоже была необычной: вдоль стен стояли длинные деревянные столы, стены украшали портреты. Высокому потолку была придана форма арки, а на окнах поблескивали витражи. Я взяла свою порцию и обвела взглядом зал в поисках Джеймсона, но вместо него наткнулась на еще одного из братьев Хоторнов.

Ксандр Хоторн сидел за столом и не сводил глаз с какой-то хитроумной штуковины, лежащей перед ним. Она чем-то напоминала кубик Рубика, но имела более вытянутую форму, а квадратики на ней могли крутиться и выгибаться в любую сторону. Видимо, изобретение самого Ксандра. По его собственному признанию, из всех братьев он чаще всего отвлекался «на сконы и всякие сложные механизмы».

Пока я наблюдала, как он вертит в руках три маленьких квадратика, в голову закралась мысль. Пока братья Ксандра разгадывали дедушкины загадки, он сам часто угощал старика сконами. Говорили ли они о Тоби во время таких встреч? Существовал лишь один способ это выяснить. Я пересекла комнату и села рядом с Ксандром, но он был до того поглощен размышлениями, что даже меня не заметил. Только крутил квадратики: вперед-назад, вперед-назад.

— Ксандр?

Он посмотрел на меня и моргнул.

— Эйвери! Какой приятный и действительно внезапный сюрприз! — Правой рукой он потянулся к записной книжке, лежавшей по соседству с изобретением, и захлопнул ее.

Судя по всему, Ксандр Хоторн тоже что-то задумал. Совсем как я.

— Можно у тебя кое-что спросить?

— Пока не знаю, — ответил он. — Ты не планируешь поделиться своими яствами?

Я посмотрела на круассан и печенье, лежавшие на моем подносе, и подвинула ему последнее.

— Что ты знаешь о дяде Тоби?

— А что тебя интересует? — Ксандр откусил от печенья и поморщился. — Это что, сушеная клюква? И какому извращенцу пришло в голову мешать ириски с клюквой!

— Мне просто любопытно, — пояснила я.

— Сама знаешь, что про любопытных говорят, — беспечно парировал Ксандр, откусив еще один внушительный кусок. — Любопытство сгубило… Бекс! — он проглотил печенье, и лицо его озарилось.

Я проследила за его взглядом, устремленным на Ребекку Лафлин. Она стояла прямо за мной с подносом в руках и — как и всегда — невероятно напоминала принцессу из сказки. Волосы у нее были алые, точно пламя, а глаза — поразительно широко посаженными.

Виноватый вид, точно она совершила страшный грех.

Будто прочитав мои мысли, Ребекка потупила взгляд. Я чувствовала, что она изо всех сил старается на меня не смотреть.

— Я подумала, может, тебе потребуется помощь, — робко сказала она, глядя на Ксандра, — с…

— А, с этой штукой, — перебил ее Ксандр, подавшись вперед.

Я сощурилась, покосившись на младшего Хоторна, — и записную книжку, которую он закрыл сразу же, как меня увидел.

— Что еще за штука? — с подозрением спросила я.

— Я, пожалуй, пойду, — прозвучал сзади голос Ребекки.

— Нет уж, садись и слушай мои жалобы на сушеную клюкву! — возразил Ксандр.

Выдержав паузу, Ребекка все-таки села, оставив пустой стул между собой и мной. Ее ясные зеленые глаза задержались на мне.

— Эйвери… — она снова потупила взгляд. — Хочу перед тобой извиниться.

Во время нашей прошлой беседы Ребекка призналась, что покрывала Скай Хоторн, замыслившую меня убить.

— Не стоит, — сказала я, но в голос мой прокралось напряжение. Умом я понимала, что Ребекка всю жизнь прожила в тени сестры, что смерть Эмили раздавила ее, что она не стала рассказывать мне о замыслах Скай, потому что решила, что таков ее долг перед погибшей сестрой, как бы дико это ни звучало. Но если взглянуть на эту историю без сантиментов… Я чуть с жизнью не распрощалась!

— Ты же позабыла все эти мелкие обиды, правда? — спросила Тея Каллигарис, опустившись на свободное место между мной и Ребеккой.

— Мелкие обиды? — повторила я. Между прочим, именно из-за Теи мой первый выход в техасское общество состоялся в наряде, напомнившем всем о погибшей девушке. — Ты в своем уме? Из-за Ребекки меня едва не прикончили.

— Что я могу сказать… — Тея погладила Ребекку по руке. — Мы девчонки непростые.

В этих словах — да и в прикосновении — чувствовался потайной смысл. Ребекка посмотрела на Тею, на их соприкоснувшиеся руки — сжала ладонь в кулак и переложила себе на колени.

Еще долгих три секунды Тея испытующе смотрела на Ребекку, а потом снова воззрилась на меня.

— А вообще я думала, что у нас тут будет личная встреча, — нагло заявила она.

Личная, значит. С участием Ребекки, Теи, Ксандра — ребят, которые, насколько я помнила, раньше почти не общались по причинам, обозначенным Ксандром как несчастная любовь, иллюзия отношений и трагедия.

— Кажется, я чего-то не знаю? — в лоб спросила я Ксандра. Еще бы. Записная книжка. Отказ отвечать на вопрос о Тоби. Загадочная «штука», с которой ему хотела помочь Ребекка. А теперь еще и Тея.

Ксандр ловко ушел от ответа, запихнув себе в рот остаток печенья.

— И все-таки, — упрямо произнесла я, пока он дожевывал.

— У Эмили в пятницу день рождения, — внезапно сказала Ребекка. Голос у нее был тихий, но эта новость будто мгновенно выкачала кислород из всей комнаты.

— Будет благотворительный вечер памяти, — добавила Тея, смерив меня взглядом. — И мы с Ксандром и Ребеккой хотели обговорить на этой личной встрече кое-какие планы.

Ее слова не вызвали у меня особого доверия, но я четко поняла: пора уходить.

Глава 6

Разговор с Ксандром ничего не дал. Я переворошила все материалы о том пожаре. Что делать дальше? — думала я, шагая по длинному коридору к своему шкафчику. Поговорить с кем-то, кто знал Тоби? Скай сразу можно вычеркнуть из этого списка — по понятным причинам. Заре я тоже не доверяла. Кто остается? Может, Нэш? Когда Тоби пропал, ему было лет пять. Прабабушка. Возможно, Лафлины. Бабушка и дедушка Ребекки вот уже много лет следили за порядком в поместье Хоторнов. А с кем, интересно, общается Джеймсон? И какую зацепку нашел?

Я в отчаянии вытащила из кармана телефон и набрала сообщение Макс. Ответа я особо не ждала, потому что мою лучшую подругу лишили всех гаджетов в наказание — это случилось после того, как на меня свалилось богатство, а заодно и внимание прессы, разрушившее ее жизнь. И хотя мне было совестно, что моя нежданная слава так сильно ударила по Макс, когда я ей написала, на душе стало полегче. Я попыталась представить, что бы подруга сказала мне, будь она рядом, но на ум пришло только несколько выдуманных ругательств — и строгий наказ «не убиться».

Я остановилась у шкафчика и услышала, как шепчутся девчонки неподалеку.

— Видела новости о ее отце?

Стиснув зубы, я постаралась отвлечься от этих сплетен. Открыла шкафчик — и на меня тут же уставился с фотографии сам Рики Грэмбс. Снимок, по всей видимости, вырезали из газеты, потому что сверху темнел заголовок: Я просто хочу пообщаться с дочкой.

Я не на шутку разозлилась. На то, что мой нерадивый папаша осмелился разговаривать с прессой, на то, что кто-то приклеил эту статью к дверце моего шкафчика. Я огляделась в надежде, что злоумышленник выдаст себя. Шкафчики в Хайтс- Кантри-Дэй были деревянными и без замков, а все потому, что такие люди, как мы, не крадут. Зачем охранные меры, если здесь учится только элита?

Макс назвала бы такой подход долботяпством. Получалось, что доступ к моему шкафчику был у любого, вот только никто в коридоре за моей реакцией не следил. Я отвернулась, чтобы отодрать фотографию, и только тут заметила, что злоумышленник не только приклеил ее к дверце, но и «украсил» нижнюю часть шкафчика обрезками кроваво-красной бумаги.

Нет, это не обрезки, — поняла я, подняв один. — А комментарии. Последние три недели я специально не заходила в Сеть, чтобы только не знакомиться с тем, что обо мне думают интернет-комментаторы. Как предсказывал Орен в самом начале нашего знакомства: «Кто-то будет считать вас Золушкой. Кто-то — Марией-Антуанеттой».

В руки мне попал комментарий, написанный капсом. «КТО-ТО ДОЛЖЕН УЖЕ ПРОУЧИТЬ ЭТУ МЕРЗКУЮ ВЫСКОЧКУ!» — значилось в нем. На этом мне бы остановиться, но куда там. С трудом сдерживая дрожь, я взяла следующий обрывок бумаги. «И когда эта ШЛЮХА сдохнет?» И такого добра было навалом — иногда даже с картинками.

Один из комментаторов опубликовал фото: мое лицо в прифотошопленном кружке прицела, точно кто-то наставил на меня винтовку.

* * *

— Почти наверняка это просто выходка какого-то подростка, которому стало скучно, — предположил Орен, когда мы вернулись днем в Дом Хоторнов.

— Но комментарии… — Я сглотнула, припоминая некоторые совсем уж пугающие угрозы. — Они ведь настоящие?

— И все равно не заслуживают вашего внимания, — заверил он. — Моя команда следит за всем этим. Все угрозы фиксируются и оцениваются. В среднем из сотни самых громких угроз лишь две-три действительно опасны. Тогда мы подключаем слежку.

— То есть как это — слежку? — спросила я, стараясь не зацикливаться на цифрах.

— Если я не ошибаюсь, — произнес спокойный, ровный голос, — речь о списке.

Я подняла взгляд и увидела Грэйсона. Он стоял в нескольких футах от меня в темном костюме и с непроницаемым выражением лица. Его выдавало только одно — напряженная линия челюсти.

— Что за список? — переспросила я, стараясь не пялиться на челюсть.

— Сами ей покажете или я? — спокойно уточнил он у Орена.

* * *

Мне рассказывали, что поместье Хоторнов защищено лучше Белого дома. Я видела подчиненных Орена. Знала, что на территорию без тщательного досмотра не попасть и что тут отслеживается каждый шаг. Но одно дело — знать и совсем другое — видеть своими глазами. Комната слежения была обставлена мониторами. В основном камеры транслировали происходящее в периметре и у ворот, но несколько экранов показывали и коридоры Дома.

— Эли, — позвал Орен, и один из охранников, мониторивших происходящее, поднялся со своего места. На вид ему было лет двадцать с чем-то. Волосы коротко — по-армейски — острижены, на теле несколько шрамов, ярко-синие глаза с золотистыми вкрапинками у зрачков. — Эйвери, это Эли. Он обеспечит вам безопасность в школе, пока я не разберусь как следует с этой историей со шкафчиком. Он самый юный из нас и лучше всех сможет слиться с толпой, чтобы не привлекать лишнего внимания.

У Эли была военная выправка. И он очень походил на телохранителя. Едва ли такой человек смог бы «слиться с толпой» старшеклассников.

— Я думала, история с моим шкафчиком не особо вас напугала, — заметила я.

Глава службы безопасности посмотрел мне в глаза.

— Не напугала, — подтвердил он. Вот только Орен предпочитает все досконально проверять.

— А что случилось со шкафчиком? — уточнил Грэйсон, подойдя ко мне сзади.

Мне нестерпимо захотелось ответить на этот вопрос, попросить его защитить меня — он ведь обещал! Вот только в некоторые дела Грэйсона Хоторна посвящать не стоило.

— Так где этот ваш список? — спросила я, отойдя в сторону и решив вернуть разговор в прежнее русло.

Орен кивнул Эли, и тот протянул мне самый настоящий список. Список имен. Первым в нем значился РИКИ ГРЭМБС. Я нахмурилась, но продолжила читать. Всего имен было десятка три.

— Кто все эти люди? — спросила я. Дыхание перехватило.

— Потенциальные сталкеры, — ответил Орен. — Те, кто пытался проникнуть на территорию поместья. Ярые поклонники, — он сощурился, — Скай Хоторн.

Видимо, последнее уточнение означало, что Орену известно, почему Скай покинула поместье. Я поклялась Грэйсону, что это останется между нами, но ведь дело происходило в Доме Хоторнов. Большинство его обитателей чересчур умны — порой отнюдь не на благо себе и всем остальным.

— Можно нам с Эйвери перекинуться парой слов наедине? — произнес Грэйсон, постаравшись, чтобы эти слова прозвучали как просьба, а не приказ. Не впечатлившись, Орен поглядел на меня и вопросительно вскинул бровь. И хотя мне хотелось, чтобы глава службы безопасности остался — назло Грэйсону, — я кивнула ему, и он вышел вместе со своими подчиненными. Я ожидала, что Грэйсон начнет допрашивать меня о том, что я такого наговорила Орену о Скай, но, когда мы остались наедине, разговор пошел о другом.

— Ты в порядке? — спросил Грэйсон. — Вижу, тебе нелегко справляться со всем, что на тебя обрушилось.

— Да, все хорошо, — заверила его я, вот только на этот раз мне не хватило духу повторить, что я не нуждаюсь в его защите. Умом я давно понимала, что отныне охрана мне понадобится до конца жизни, но угрозы, распечатанные на бумаге, все равно произвели на меня сильное впечатление.

— У деда тоже был такой список, — тихо сказал Грэйсон. — Без него никак не обойтись, когда владеешь такими территориями.

А еще становишься богатым и знаменитым?

— Продолжая наш вчерашний разговор, — понизив голос, сказал Грэйсон, — ты теперь понимаешь, почему надо отойти в сторону от всей этой ситуации? — спросил он, так и не рискнув произнести имя «Тоби». — Большинство людей из списка утратят к тебе интерес, если ты лишишься богатств. Большинство.

Но не все. Я смерила Грэйсона взглядом, задержав его на лице. Если я потеряю наследство, то и охрану тоже. Именно это он и хотел до меня донести.

— Понимаю, — ответила я и отвела взгляд от Грэйсона, осознав еще одну вещь: я боец. Я сама могу о себе позаботиться. И не опущусь до того, чтобы чего-то от него ждать или требовать.

Отвернувшись, я посмотрела на мониторы. Мое внимание привлекло какое-то движение на одном из экранов. Джеймсон. Стараясь не выдать себя, я наблюдала за тем, как он уверенно идет куда-то по незнакомому коридору. Что ты задумал, Джеймсон Хоторн?

Грэйсон тем временем смотрел на меня. Мониторы его не интересовали.

— Эйвери? — позвал он чуть ли не с робостью. Я и не знала, что Грэйсон Давенпорт Хоторн, главный кандидат в наследники, бывает робким.

— Все хорошо, — повторила я, краешком глаза поглядывая на монитор. Через секунду на нем высветились кадры с другой камеры, и я увидела Ксандра. Он тоже шел по какому-то коридору — так же уверенно, как и Джеймсон. И что-то нес в руках.

Кувалду? Но зачем ему…

Вопрос оборвался в моих мыслях, потому что внезапно я узнала коридор, по которому шел Ксандр. И готова была поставить все свое состояние на то, что направляется он туда же, куда и Джеймсон.

Глава 7

После предположительной гибели сына Тобиас Хоторн в какой-то момент замуровал крыло Тоби в поместье. Я своими глазами видела плотную кирпичную стену, которой закрыли дверь, ведущую туда.

— Извини, мне пора, — сказала я Грэйсону. Я прекрасно понимала, почему он хочет, чтобы я не вмешивалась в историю с Тоби. И, пожалуй, в его словах был здравый смысл. Но все же…

Когда я вышла, за мной не последовал ни Орен, ни его подчиненные. Список был связан с внешней угрозой. Иными словами, до крыла Тоби я вполне могла добраться в одиночку. Там я и впрямь встретила Ксандра — с кувалдой на плече. Он заметил меня боковым зрением.

— Не обращай внимания на кувалду!

— Я знаю, что ты задумал, — сказала я.

— То есть тебе известно, для чего Всемогущий Господь даровал человечеству этот прекрасный инструмент? — съязвил он.

— Я все знаю, — снова сказала я, пропустив остроту мимо ушей, и стала ждать, пока до него дойдет смысл моих слов.

Ксандр опустил орудие на пол и обвел меня внимательным взглядом карих глаз.

— Что именно тебе известно?

Ответила я не сразу.

— А то, что ты проигнорировал мои расспросы о Тоби. Что вы с Ребеккой и Теей что-то замышляете и собирались обсудить это сегодня за обедом, — отчеканила я, подбираясь к своему козырю. — А еще знаю, что твой дядя жив.

Ксандр нахмурился. Должно быть, в эти секунды его дивный мозг работал с неимоверной скоростью.

— Неужели старик о чем-то подобном упомянул в письме?

— В моем — нет, — ответила я. Тобиас Хоторн оставил нам всем по посланию — мы получили их, разгадав последнюю из загадок. — А в твоем?

Не успел Ксандр ответить, как к нам вразвалочку подошел Джеймсон.

— Какая приятная компания, — заметил он и потянулся к кувалде. — Ну что, начнем?

Ксандр успел перехватить инструмент.

— Мое.

— Это ты про кувалду или про то, что за стеной? — надменно поинтересовался Джеймсон.

— Про все разом, — процедил Ксандр. Я впервые слышала в его голосе такие резкие нотки. Ксандр ведь был младшим из братьев. Соревноваться особо не любил. Именно его старик посвятил в свою последнюю игру.

— Да что ты? — сощурившись, проговорил Джеймсон. — Может, силой это докажешь?

Вопрос прозвучал отнюдь не как риторический.

— Ксандр, мы с твоим дядей знакомы! — поспешила вставить я, пока и впрямь не случилась драка. — Я встретилась с ним вскоре после маминой смерти. — На то, чтобы изложить остальную часть истории, у меня ушла минута — не больше, а когда я закончила, Ксандр уставился на меня чуть ли не с благоговением.

— Надо было раньше понять…

— Понять что? — уточнила я.

— Ты не просто участница их игры, — ответил Ксандр. — Ну конечно! Старик мыслил куда витиеватей! Он выбрал тебя не только из-за них.

Под ними он имел в виду Грэйсона с Джеймсоном. Их игру мы уже разгадали.

— Он решил сыграть и с тобой, — медленно проговорила я. Только такая догадка и имела смысл. Недаром Нэш как-то предупредил меня о том, что я, скорее всего, вовсе не игрок, если вспомнить, каким человеком был их дед.

Я стеклянная балерина или нож. Деталь пазла. Инструмент. Я нахмурилась и посмотрела на Ксандра.

— Либо рассказывай, что знаешь, либо давай кувалду сюда.

Не важно, что там задумал старик, — я не позволю себя использовать.

— Мне нечего рассказывать, — беззаботно объявил Ксандр. — Старик оставил мне письмо, в котором хвалил меня за то, что я довел своих глуповатых и сильно уступающих мне в красоте братцев до финиша. Подписался он как Тобиас Хоторн — без среднего имени, — но, когда я опустил письмо в воду, на бумаге проступила надпись: «Найди Тобиаса Хоторна II».

Найди Тоби. Вот какое задание оставил старик младшему внуку. И велика вероятность, что единственной подсказкой, оставленной ему, была… я. Двенадцать зайцев одним выстрелом.

— Пожалуй, теперь ответ на вопрос, знал ли старик о том, что Тоби жив, становится очевиден, — негромко произнес Джеймсон.

Тобиас Хоторн знал. От этой мысли у меня по спине пробежал холодок.

— Раз мы выяснили, где в последний раз видели Тоби, то кувалда особо и не нужна, — заключил Ксандр. — Я хотел осмотреть его комнату — вдруг там найдутся какие-нибудь улики, но…

Я покачала головой:

— Я понятия не имею, где его искать. Я просила Алису отправить ему деньги вскоре после получения наследства, когда еще не знала, кто он такой. Но уже тогда он исчез в неизвестном направлении.

Джеймсон склонил голову набок.

— Интересненько.

— Крыло Тоби и есть та самая зацепка, о которой ты раньше говорил? — спросила я.

— Возможно, — с ухмылкой ответил Джеймсон. — А может, и нет.

— Не хочется влезать в вашу сладкую беседу, — вмешался Ксандр, — только это моя зацепка. И кувалда тоже моя. — Он взвалил ее на плечо.

Я посмотрела на кирпичную стену, гадая, что скрывается за ней.

— Ты уверен? — спросила я Ксандра.

Он глубоко вздохнул.

— А то. И не спорь со мной: у меня кувалда.

Глава 8

Стена обвалилась так быстро, что мне даже показалось, будто ее специально возвели такой хлипкой. Интересно, сколько Тобиас Хоторн ждал, пока кто-нибудь пробьет этот барьер, возведенный им? Начнет задаваться вопросами?

Отыщет его сына.

Переступая через кирпичные обломки, я все пыталась представить, о чем думал старик. Почему сам не стал искать Тоби? Почему не привез его домой?

Я всмотрелась в длинный коридор. Пол был сделан из белого мрамора. Стены увешаны зеркалами. Я как будто в комнату смеха попала. Не теряя бдительности, я медленно зашагала вперед, оценивая обстановку. По пути мне попалась библиотека, гостиная, кабинет — а в конце коридора располагалась спальня размером не меньше моей. Шкаф по-прежнему ломился от вещей.

Рядом с просторным душем на вешалке висело полотенце.

— А как давно замуровали это крыло? — спросила я, но парни были в другой комнате. Впрочем, я и без них знала ответ. Двадцать лет назад. Вещи висят в шкафу с того самого лета, как Тоби «погиб».

Когда я вышла из ванной, ноги Ксандра торчали из-под огромной кровати. Джеймсон водил руками по верху шкафа. И, видимо, отыскал какой-то рычажок или задвижку, потому что секундой спустя преспокойно поднял часть шкафа, точно крышку.

— Дядя Тоби, видать, контрабанду любил, — заметил Джеймсон. Я влезла на буфет, чтобы увидеть, о чем он толкует. Моему взгляду открылся узкий, вытянутый тайник, полностью заставленный маленькими бутылочками со спиртным.

— А я тут нашел расшатанную половицу, — сообщил Ксандр из-под кровати. Наружу он выбрался с добычей — маленьким пакетиком с таблетками и мешочком с каким-то порошком.

* * *

Крыло Тоби оказалось полно тайников: пустых книг, фальшивых ящиков, дополнительных стенок. Через тайный ход в кабинете можно было попасть к двери, ведущей в крыло, а зеркала оказались двусторонними. Джеймсон, улегшись на мраморный пол в коридоре, проверял одну плиту за другой.

Я наблюдала за ним — пожалуй, непозволительно долго, — а потом вернулась в библиотеку. Мы с Ксандром просмотрели сотни книг в поисках тайников. Вкусы девятнадцатилетнего Тоби оказались противоречивыми: в его библиотеке можно было встретить и комиксы, и труды по греческой философии, и ужастики, и пособия по юриспруденции. Во встроенном шкафу книг не было лишь на одной полке — зато на ней стояли часы высотой в восемь дюймов, прикрепленные к заднику. Я осмотрела часы внимательнее. Минутная стрелка не шевелилась. Я вытянула руку, чтобы проверить, насколько крепко часы привинчены к заднику полки.

Они не сдвинулись с места.

Я хотела было уже оставить их в покое, но что-то подсказало мне не делать этого. Я попыталась повернуть часы — и они поддались. Циферблат отделился от стены. Внутри ни часового механизма, ни проводков. Зато обнаружился плоский круглый кусочек картона. При ближайшем рассмотрении стало понятно, что это два картонных кружочка — побольше и поменьше — со штифтом посередине. На каждом были начертаны буквы.

— Самодельный шифровальный диск, — пояснил Ксандр, подойдя поближе. — Видишь, сейчас буквы «А» на большом и маленьком кругу находятся на одной линии. Если покрутить один из кружочков, то образуются новые сочетания букв — это простейший способ кодировки.

Судя по всему, Тоби Хоторна воспитывали так же, как и его племянников: он с детства играл в стариковы игры. Неужели ты и со мной играешь, Гарри?

— Погоди секунду, — Ксандр резко напрягся. — Слышишь?

Я навострила уши. Тишина.

— Что?

Он ткнул в меня указательным пальцем.

— Вот именно. — С этими словами он ушел. Я спрятала шифровальный диск в пояс своей плиссированной юбки и пошла следом. В коридоре Джеймсон аккуратно клал на место мраморную плиту.

Он явно что-то нашел и не горел желанием делиться открытием ни со мной, ни с братом.

— Ага! — самодовольно воскликнул Ксандр. — То-то ты притих! — Он подошел к брату, опустился на корточки и нажал на плиту, которую Джеймсон только что опустил. Послышался щелчок, а потом она приподнялась, точно на пружинке.

Я уставилась на Джеймсона — он подмигнул в ответ, — и опустилась рядом с Ксандром. Под плитой обнаружился металлический тайник. Он пустовал, но на дне была выгравирована какая-то надпись.

Стихотворение.

— В ярость друг меня привел, — прочла я вслух. — Гнев излил я, гнев прошел^[6]. — Я подняла взгляд. Джеймсон уже встал с пола и уходил, а вот Ксандр напряженно смотрел на надпись. Я продолжила: — Враг обиду мне нанес — Я молчал, но гнев мой рос.

Сорвавшись с моих губ, слова эти еще на несколько секунд повисли в воздухе.

Ксандр достал телефон из кармана.

— Уильям Блейк, — объявил он спустя пару мгновений.

— Кто-кто? — переспросила я. Джеймсон резко развернулся и снова направился к нам, о чем-то раздумывая на ходу.

— Уильям Блейк, — повторил он, и в его тоне, как и в ритме шагов, чувствовалась почти необузданная энергия. — Поэт восемнадцатого века. Тетя Зара его обожает.

— И Тоби, видимо, тоже, — предположил Ксандр.

Я уставилась на надпись. Слово «гнев» сильнее всего цепляло взгляд. Мне вспомнились наркотики и алкоголь, найденные в комнате Тоби. Вспомнился пожар на острове Хоторнов и похвалы в адрес Тоби, расточаемые прессой.

— Он на что-то злился, — предположила я, едва поспевая за бегом собственных мыслей. — Но не мог открыто в этом признаться.

— Может быть, — задумчиво отозвался Джеймсон. — А может, и нет.

Ксандр протянул мне свой телефон.

— Вот полный текст стихотворения.

— «Древо яда», Уильям Блейк, — прочла я.

— Если вкратце, то затаенный гнев автора прорастает деревом, дерево приносит плод, тот оказывается ядовитым. И недруг, — который, кстати сказать, и не знает, что автор с ним враждует, — этот самый плод съедает. И в финале нас ждет труп. Эффектно, в общем, — подытожил Ксандр.

Труп. Мои мысли ненароком вернулись к трем телам, найденным в сгоревшем доме на острове Хоторнов. Интересно, каких пределов достиг гнев Тоби в то лето?

Не спеши с выводами, — осадила я саму себя. На самом деле я понятия не имела, что означает это стихотворение и почему девятнадцатилетний парень вырезал его на дне тайника. У меня даже не было уверенности, что это сделал именно он, — может, старик приложил руку к гравировке? Если учесть все, что мы знаем, получается, что Тобиас Хоторн оставил эту надпись после исчезновения сына, но перед тем, как замуровать крыло.

— Дети, а вы тут что забыли? — хрипло и напряженно спросил кто-то. Я обернулась к двери. У порога, среди обломков кирпича, стоял мистер Лафлин. Вид у него был усталый, изнуренный. Казалось, ему больно на все это смотреть.

— Раскладываем находки по местам! — беззаботно ответил Ксандр. — Мы тут как раз…

Управляющий не дал ему закончить. Он переступил порог и указал нам на дверь:

— Вон.

Глава 9

Ночью я лежала в постели, думала о стихотворении и крутила в руках шифровальный диск. Я то и дело поворачивала круг поменьше, получая все новые варианты кода. Интересно, для чего именно Тоби использовал эту штуку? Ответ на этот вопрос на ум мне так и не пришел, зато пришел сон. И утром я проснулась со строками «Древа яда», звучащими в голове:

От размышлений меня отвлек стук в дверь. На пороге стояла Либби. По-прежнему в пижаме — принт с черепушками и бантиками.

— Все в порядке? — спросила я.

— Просто хотела проверить, что ты встаешь и собираешься в школу.

Я вскинула бровь. За всю историю нашего опекунства Либби ни разу не поднимала меня в школу.

— Серьезно?

Она немного помолчала, ковыряя ногтем правой руки черный лак на левой, а потом ее точно прорвало:

— Ты же понимаешь, что папа не хотел давать то интервью? Эйв, он ведь понятия не имел, что разговаривает с репортером!

Когда новости о свалившихся на меня богатствах просочились в прессу, Рики, какое совпадение, снова начал общаться с Либби. Если она хочет дать ему еще шанс, это ее дело, но ему не удалось использовать ее в качестве посредника.

— Он денег хочет, — спокойно произнесла я. — Но ничего от меня не получит.

— Я не дурочка, Эйвери. И не думаю его защищать.

«Ты его защищаешь, и это мягко сказано», — подумала я. Но мне не хватило духу сказать это.

— Буду собираться в школу.

* * *

Теперь, когда у меня была целая команда стилистов, медиаконсультант и «имидж», утренние сборы стали занимать в пять раз больше времени, чем прежде. И, понятное дело, после наведения марафета — восемь разных средств на лицо, вполовину меньше — на волосы — времени на завтрак уже не оставалось. Я со всех ног кинулась в кухню — не путать с кухней повара, — чтобы перехватить хотя бы банан. На пороге меня встретил стук захлопнутой духовки.

Миссис Лафлин распрямилась, вытерла руки о фартук и остановила на мне взгляд своих светло-карих глаз.

— Чем могу вам помочь?

— Бананом, — ляпнула я. Отчего-то выражение лица миссис Лафлин помешало мне сформулировать полное предложение. Я все никак не могла привыкнуть к прислуге. — Я хотела сказать, можно мне банан, пожалуйста?

— А до завтрака, стало быть, вы не снизойдете? — сухо поинтересовалась она.

— Понимаете, я опаздываю, — начала я оправдываться.

— Да что уж там, — миссис Лафлин проверила содержимое другой духовки. Как мне рассказывали, чета Лафлинов заправляла всеми делами в поместье не одно десятилетие. Новость о том, что я стала наследницей, они встретили без особого восторга, но все в поместье, как и прежде, обслуживалось по высшему разряду. — Берите что хотите, — миссис Лафлин кивнула на миску с фруктами. — У таких, как вы, это девиз по жизни.

Таких, как я? Я едва справилась с собой, чтобы не съязвить в ответ. Очевидно, я перед ней в чем-то провинилась. Но, что тоже вполне понятно, мне совсем не хотелось быть в черном списке миссис Лафлин.

— Если проблема в том, что вчера произошло с мистером Лафлином… — начала я, вспоминая, как ее супруг выгнал нас из крыла Тоби.

— Вот уж кого я вам трогать не советую, — миссис Лафлин снова вытерла руки о фартук, только ожесточеннее. — Хватило и того, что по вашей милости сделалось с несчастной прабабушкой.

Прабабушкой? Ответ сорвался с моих губ вместе с выдохом. Именно прабабушка братьев показала мне фотографию Тоби. Она была рядом, когда я узнала его.

— Она вам рассказала, — медленно произнесла я. — О Тоби. — Мне вспомнилось предостережение Грэйсона: важно, чтобы эта тайна осталась тайной.

Ксандр в курсе — и миссис Лафлин тоже. А значит, вероятнее всего, и ее супруг.

— Вам должно быть стыдно, — отчитала меня она. — Играть с чувствами пожилой женщины! Втягивать мальчишек во что бы то ни было, из-за чего вы потащили их в крыло Тоби! Сердца у вас нет!

— Сердца? — переспросила я, и тут до меня дошло: она думает, я лгу.

— Тоби мертв! — дрогнувшим голосом сказала миссис Лафлин. — Когда его не стало, горевал весь Дом! Я любила этого мальчика как родного! — она прикрыла глаза. — А вы теперь изводите прабабушку, рассказываете бедной женщине, что он жив… в вещах его копаетесь… — Миссис Лафлин вновь открыла глаза. — Мало, по-вашему, пострадала эта семья? Давайте еще что-нибудь повыдумываем?

— Я не лгу, — ответила я. К горлу подкатила тошнота. — Я не способна на такое.

Миссис Лафлин поджала губы. Я видела: она с трудом сдерживается от колкости.

— Вам пора в школу, — процедила она, протянув мне банан.

Глава 10

Как и сказал Орен, в школе Эли ни на шаг от меня не отходил. Вот только «смешаться с толпой», вопреки заверениям его босса, он не сумел. Вообще, незаметно ходить с телохранителем, когда тебе семнадцать, вряд ли возможно.

Американистика. Философия осознанности. Математический анализ. Смыслообразование. Пока я сидела на занятиях, одноклассники не пялились на меня. Они подчеркнуто меня не замечали — а это было еще хуже. Когда очередь дошла до урока естествознания, я уже готова была встретиться со злобными комментаторами и вандалами один на один.

— Может, в коридоре меня подождете? — спросила я у Эли.

— Если захочу потерять работу — непременно, — парировал он.

Я начала уже задумываться, действительно ли Орен так всполошился из-за шкафчика — или дело в том, что Рики понаделал в городе шума.

Всячески сопротивляясь таким мыслям, я опустилась на свое место. В обычный день тот факт, что лаборатория при кабинете естествознания больше похожа на филиал NASA, пробудил бы во мне трепет, но сегодня мои мысли были совсем о другом.

Перед самым началом урока Тея села за мой столик. Она покосилась на Эли и посмотрела на меня.

— Неплохо, — одобрила она вполголоса.

Мало того, что моя жизнь стала достоянием таблоидов, так еще и самой Тее Каллигарис понравился мой новый телохранитель. Что ж, неплохо.

— Чего ты хочешь? — вполголоса спросила я.

— Всего запретного, недостижимого, — задумчиво протянула она. — Всего того, что мне не дозволено!

— А от меня чего хочешь? — уточнила я как можно тише, чтобы никто, кроме Эли, не услышал.

Тея не успела почтить меня ответом: началось занятие. Заговорила она только тогда, когда нам дали лабораторное задание.

— Когда сэр Гиканутый опускал в воду это свое письмо, мы с Ребеккой были там, — тихо произнесла она. — И знаем о новой игре. — Выражение ее лица изменилось, и на краткий миг Тея Каллигарис показалась мне почти хрупкой. — Больше ничего на свете не смогло бы растормошить Бекс.

— Растормошить? — переспросила я. Я знала, что Ребекку и Тею связывают давние отношения. Знала, что после смерти Эмили они расстались, что Ребекка отдалилась от всего и вся.

Но не могла взять в толк, с какой стати их отношения должны меня волновать.

— Ты ее не знаешь, — понизив голос, продолжала Тея. — И даже представить себе не можешь, как ееподкосила гибель Эмили. И если уж она захотела помочь Ксандру с этой историей, я помогу ей. Вообще, я думала, тебе интересно, что мы узнали о-сама-знаешь-ком. — О Тоби. — Мы тоже в деле. И никому ни о чем не скажем.

— Это что, угроза? — сощурившись, переспросила я.

— Совсем наоборот, — Тея кокетливо пожала плечами, будто ей все равно, верю я ей или нет.

— Ну ладно, — сухо ответила я. Зара вышла замуж за дядю Теи и, таким образом, стала ее тетей. Я ни за что не доверила бы ей новость о том, что Тоби жив — но Ксандр решил раскрыть эту тайну, что само по себе изумляло, потому что Ксандру Тея никогда не нравилась.

Я решила не продолжать этот бессмысленный разговор и погрузилась сперва в лабораторную работу, а потом в размышления о наших вчерашних находках. Шифровальный диск. Стихотворение. Может, в комнате осталось еще что-нибудь, что надо отыскать и расшифровать?

Тея положила свой планшет на столик. Я покосилась на него и вдруг обнаружила, что она вбила в поисковик те же слова, что и Ксандр накануне: «Древо яда». Должно быть, это означало, что он рассказал ей — и, вероятно, Ребекке — о том, что мы нашли.

Убить его мало, — гневно подумала я, но тут случайно наткнулась взглядом на один из поисковых результатов — «доктрина «Плод ядовитого дерева».

Глава 11

По пути из школы я провела расследование. Оказалось, что «Плод ядовитого дерева» — это юридическая доктрина, из которой следует, что незаконно полученные доказательства не должны приниматься судом.

— Ты задумалась, я смотрю, — заметил Джеймсон, сидевший рядом. Иногда они с Ксандром ездили вместе со мной в моем бронированном джипе, а иногда нет. Сегодня мы возвращались в поместье без Ксандра.

— Я вообще много думаю, — колко ответила я.

— Это-то мне в тебе и нравится, Наследница. — Водилась за Джеймсоном такая привычка — сказать что-то важное мимоходом, будто это ничего не значит. — Может, поделишься мыслями?

— Все карты тебе раскрыть? Чтобы ты первым добрался до финиша, а меня оставил ни с чем?

Джеймсон улыбнулся той самой неспешной, опасной, пьянящей улыбкой, призванной провоцировать. Но я не поддалась.

Когда мы добрались до Дома Хоторнов, я ушла к себе в крыло, выждала пятнадцать минут, а потом взялась за подсвечник, стоявший на каминной полке, и потянула за него. Щелкнул замок, и задник камина приподнялся — настолько, что я смогла подсунуть под него руку и сдвинуть заслонку вверх. Орен заблокировал этот тайный ход некоторое время назад, когда поместье находилось в опасности, но, когда она миновала, все вернулось на круги своя.

Я шагнула в тайный коридор, где меня уже поджидал Джеймсон.

— Рад встрече, Наследница.

— Ты самый несносный на Земле человек, — процедила я.

Он криво усмехнулся.

— Стараюсь. А ты, наверное, хотела бы еще разок навестить крыло Тоби?

Я могла бы солгать, но он бы сразу меня раскусил — а терять время попусту не хотелось.

— Давай только на этот раз постараемся Лафлинам не попасться, — сказала я.

— Ты что, Наследница, еще не поняла? Меня сцапать невозможно.

* * *

Затаив дыхание, я переступила через груду битого кирпича и сразу же поспешила в кабинет Тоби. Начала проверять полки, водя пальцами по корешкам книг.

Мы проверили все книги — но тайников не нашли.

— Не хочешь сказать, что ищешь? — спросил Джеймсон.

Накануне я обратила внимание на разноплановость книг в библиотеке Тоби Хоторна. Комиксы и ужастики. Греческая философия и пособия по юриспруденции. Не ответив на вопрос Джеймсона, я сняла с полки одно из таких по- собий.

Меньше чем за минуту он обо всем догадался.

— «Плод ядовитого дерева», — тихо произнес он у меня за спиной. — Великолепно.

Сама не знаю, кого он хвалил — меня или Тоби.

По указателю я нашла раздел с материалами об этой доктрине. А когда раскрыла книгу на нужной странице, сердце заколотилось в груди. Вот оно.

Некоторые буквы в некоторых словах были зачеркнуты. Такие пометки были на многих страницах. Время от времени вычеркивались и знаки препинания: запятая, вопросительный знак. У меня не было при себе ни бумаги, ни ручки, так что пришлось печатать все буквы в заметке на телефоне.

В результате получилась последовательность из согласных и гласных, не имевшая смысла. Пока.

— Опять ты задумалась, — заметил Джеймсон, а потом добавил, выдержав паузу: — Тебе что-то известно.

Я хотела было возразить, но не стала — по одной простой причине.

— Вчера я нашла шифровальный диск, — призналась я. — Но он был повернут в нейтральное положение. Шифр мне неизвестен.

— Цифры, — тут же произнес Джеймсон. Ответ его был стремительным, наэлектризованным. — Нам нужны цифры, Наследница. Где ты нашла диск?

У меня перехватило дыхание. Я подошла к часам — тем самым, которые сумела отвинтить накануне. Повернула их и уставилась на циферблат: часовая стрелка застыла на двенадцати, а минутная — на пяти.

— Пятая буква алфавита — «д», — заметил Джеймсон, остановившись у меня за спиной. — А двенадцатая — «к».

Не проронив больше ни слова, я кинулась в свою комнату — за шифровальным диском.

Глава 12

Джеймсон поспешил следом. Понятное дело. Теперь главное было добежать первой.

Я забежала к себе в спальню и достала диск из ящика стола. Соотнесла пятую букву на внешнем круге с двенадцатой на внутреннем. «Д» и «К». А потом, когда в затылок мне уже задышал Джеймсон, упершись руками в столешницу и замерев до опасного близко от меня, я начала расшифровку.

Т-А-Й-Н…

Не успела я дорасшифровать первое слово, как сердце затрепетало. Получается! Тайны! С них начинался шифр! Вранье.

Джеймсон схватил было ручку со стола, но я отняла ее.

— Моя комната. И ручка тоже. И шифровальный диск, — заявила я.

— Формально тут все твое, Наследница. Не только ручка с комнатой.

Я проигнорировала это замечание и продолжила подставлять буквы, пока передо мной не предстал полный текст послания. Я перечитала его, добавила пробелы, разбила на строки — и получилось еще одно стихотворение.

Возможно, его сочинил сам Тобиас Хоторн.

Я подняла взгляд. Джеймсон стоял, как и прежде, склонившись ко мне. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание на щеке. Я отодвинула стул — так, что он в него врезался, — и резко встала.

— Вот и все, — заключила я. — На этом текст обрывается.

Джеймсон прочел стихотворение вслух.

— Тайны, вранье, вам — презренье мое. Ядовито то древо — ты сам посуди. С., и З., и меня уже не спасти. — Он немного помолчал. — Должно быть, С. — это Скай, а З. — Зара.

— Те улики, что выкрал… — подхватила я и тоже задумалась. — Что еще за улики…

— Таятся во тьме, но свет все откроет, что пишу на… — закончил Джеймсон и задумчиво примолк, а у меня в голове точно что-то щелкнуло.

— Тут не хватает одного слова! — сказала я.

— И оно рифмуется с «во тьме».

Спустя мгновенье мы оба бросились к выходу. Мы снова спешили длинными коридорами к заброшенному крылу Тоби. И остановились лишь у самой двери. Джеймсон посмотрел на меня и переступил порог.

— Стене, — прошептал Джеймсон, точно прочел мои мысли. Он тяжело дышал — казалось, его сердце колотится даже быстрее моего.

— Но на какой из стен? — спросила я, тоже переступая порог.

Джеймсон повернулся — на триста шестьдесят градусов. На мой вопрос он отвечать не стал, так что я задала еще один.

— Невидимые чернила?

— Наконец-то ты стала мыслить как Хоторн. — Джеймсон закрыл глаза. Даже со стороны ощущалось, до чего мощная энергия сейчас в нем пульсирует.

Она кипела и во мне.

— Свет все откроет.

Джеймсон раскрыл глаза и снова повернулся — на этот раз лицом ко мне.

— Наследница, нам нужна ультрафиолетовая лампа.

Глава 13

Выяснилось, что одной лампы не хватит. Но нам повезло: в семействе Хоторн нашелся человек, владевший сразу семью нужными приборами, — и это был Ксандр. Вооружившись лампами, мы втроем стали бродить по спальне Тоби. Верхний свет мы выключили, и моему взгляду открылось такое, что у меня ноги подкосились.

Тоби оставил не просто какое-то там сообщение на стене спальни — все стены в комнате были исписаны тысячами слов. Тоби Хоторн вел дневник. Вся его жизнь была описана на стенках его крыла в Доме Хоторнов. Когда он начал вести эти записи, ему было лет семь-восемь, не больше.

Мы погрузились в чтение, не говоря ни слова. Тон дневниковых записей Тоби шел вразрез с тем, что мы нашли у него в крыле — и с наркотиками, и с зашифрованным посланием, и с «Древом яда». Все это принадлежало Тоби, раздираемому гневом. Но юный Тоби куда сильнее походил на Ксандра. Все его заметки были преисполнены жизнелюбия. Он рассказывал о своих экспериментах, которые временами приводили к взрывам. Он души не чаял в старших сестрах. Днями напролет пропадал в стенах поместья. Боготворил отца.

Что же изменилось? — спрашивала я себя, жадно продолжая чтение заметок за двенадцатый год жизни Тоби, а потом за тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый. Но вскоре после шестнадцатого дня рождения произошел слом.

Этот день Тоби описал кратко: «Они лгали».

И лишь спустя многие месяцы — а то и годы — Тоби наконец передал суть той самой лжи. Рассказал, что обнаружил, почему разозлился. Когда я добралась до этого признания, тело вмиг отяжелело, будто налилось свинцом.

— Эйвери? — Ксандр прервал свои дела и обернулся ко мне. Джеймсон по-прежнему читал записи на космической скорости. Должно быть, он уже прочел о той страшной тайне, которая меня потрясла, но его великолепная концентрация нисколько не поколебалась. Он был точно ищейка, взявшая след, а мое тело словно бы взбунтовалось против меня.

— Эй, дружок, ты как? — спросил Ксандр, опустив руку мне на плечо. Но я почти не почувствовала прикосновения.

Я не могла сделать ни шага. Не могла прочесть больше ни слова. Потому что ложь, о которой писал Тоби Хоторн, и тайны, упомянутые в стихотворении…

Сводились к тому, кем он был на самом деле.

— Тоби усыновили, — я посмотрела на Ксандра. — Об этом никто не знал. Ни Тоби. Ни его сестры. Вообще никто. Твоя бабушка имитировала беременность. Когда Тоби было шестнадцать, он нашел доказательство. Не знаю, какое именно. — Я все говорила без остановки. И никак не могла успокоиться. — Его усыновили тайно. Он даже не знал, законно ли это.

— Но зачем скрывать усыновление? — спросил Ксандр. Судя по голосу, он тоже был потрясен.

Хороший вопрос, но думать над ответом не было сил — потому что в голове засела мысль: если Тоби Хоторн биологически не связан с семейством Хоторнов, значит, и ДНК его отличается от их.

И у его детей она тоже другая.

— Его почерк… — с трудом шевеля губами, произнесла я. Он был повсюду, и теперь, присмотревшись, я обнаружила то, что стало заметно сразу же, как только его детские каракули сменились более взрослым почерком.

Лет с двенадцати-тринадцати Тоби Хоторн выбрал причудливую манеру письма — необычную смесь печатных букв и курсива. И я такое уже видела.

Есть у меня одна тайна, — сказала мне мама меньше чем за неделю до своей гибели, — о том дне, когда ты появилась на свет.

Глава 14

Поздней ночью я сидела в широком кожаном кресле за столом Тобиаса Хоторна и смотрела на свое свидетельство о рождении и подпись, выделенную миллиардером. Имя было отцовское, а вот почерк точь-в-точь такой, как на стенах в крыле у Тоби.

Запоминающаяся мешанина из печатных букв и курсива.

Тоби Хоторн подписал мое свидетельство о рождении. Я не в силах была произнести это. Я думала о Рики Грэмбсе. К семи годам я поняла: хватит с меня его издевательств, но в шесть еще считала его центром вселенной. Он приезжал к нам в городок, забирал меня у мамы, много со мной гулял. Называл своей девочкой, говорил, что привез мне подарок. И разрешал взять себе все, что ни заваляется у него в карманах: ручку, мелочь, мятную конфетку из кафе.

Лишь спустя годы я поняла, что все его «драгоценные подарки» были ненужным хламом.

Зрение помутилось. Сморгнув слезы, я снова уставилась на подпись: на имя «Рики», выведенное рукой Тоби.

Есть у меня одна тайна о том дне, когда ты появилась на свет, — произнес мамин голос. Он прозвучал в памяти так отчетливо, словно она была в моей комнате. Одна тайна. В эту игру мы играли всю мою жизнь. Мама виртуозно угадывала мои секреты. А вот я ее — никогда.

И вот ее тайна лежит передо мной. Обведенная на листе бумаги.

— Тоби Хоторн подписал мое свидетельство о рождении. — Больно было говорить об этом. Больно было вспоминать все партии в шахматы, сыгранные с Гарри.

Рики Грэмбс даже трубку не удосужился взять, когда мамы не стало. А Тоби? Появился спустя несколько дней. А если он и впрямь был усыновлен, то есть не являлся Хоторном биологически, тогда ДНК-тесты, проведенные Зарой и ее супругом, ничего не значили. Они больше не позволяли мне откреститься от простой причины, по которой Тобиас Хоторн мог оставить свое состояние чужаку.

Я не была чужаком.

Почему «Гарри» отыскал меня сразу же после маминой смерти? Зачем техасский миллиардер приехал в новоанглийскую забегаловку, где работала моя мать, когда мне было всего шесть? Почему Тобиас Хоторн завещал свои богатства мне?

Потому что его сын — мой отец. Все, о чем мы думали раньше — дата моего рождения, имя, головоломка, которая казалась разгаданной братьям Хоторнам — да и мне тоже, — все это можно было обозначить словами, которые Джеймсон произнес тогда в туннеле: ложный путь.

Мне не сиделось на месте, и я вскочила. Долгие годы мне не нужен был никакой отец. Я научилась не ждать ничего. Защищаться от боли. А теперь мне вспомнилось, как вел себя Гарри, когда я его обыгрывала: да, на лице появлялась расстроенная гримаса, но глаза сияли. Он звал меня «принцессой» и «ужасной девчонкой», а я его — «дедулей».

Я рвано выдохнула. Встала, подошла к двойным дверям, разделявшим кабинет и балкон. Распахнула их, вышла. Они захлопнулись у меня за спиной.

— Тоби Хоторн подписал мое свидетельство о рождении, — голос сел и плохо слушался, но я должна была произнести это. Чтобы поверить в эти слова, надо было их услышать. Я глотнула воздуха и попыталась сделать вывод из этих слов, но не получилось.

Я физически не могла это произнести. Да даже мысленно.

Внизу, в бассейне, я уловила какое-то движение. Грэйсон. Он плавал брассом, рассекая воду уверенными, быстрыми движениями рук. Даже издалека видно было, как перекатываются мышцы под кожей. А скорость никогда не менялась — сколько ни следи.

Интересно, подумала я, может, он специально себя изнуряет, лишь бы от чего-то отвлечься. Заглушить какие-то мысли в голове. Удивительно, но мне при взгляде на него дышать становилось и легче, и сложнее одновременно.

Наконец Грэйсон выбрался из бассейна. И, точно влекомый шестым чувством, поднял голову. На меня.

И я уставилась на него. Сквозь ночь, сквозь пространство, разделявшее нас. Он первым отвел взгляд.

Я привыкла к тому, что люди уходят. Научилась ничего и ни от кого не ждать.

Но, вернувшись в кабинет Тобиаса Хоторна, снова уставилась на свидетельство о рождении.

Нет, я не смогла бы проигнорировать это. Сделать вид, что Тоби — Гарри — ничего не значит. И пускай он солгал мне. Пускай позволил жить в машине и покупать ему завтрак, ему, выходцу из богатейшего в мире семейства.

Он мой отец. Нужные слова наконец пришли. Беспощадный приговор. Его было уже не отменить. Это единственно возможный вывод. Я заставила себя произнести это:

— Тоби Хоторн — мой отец.

Так почему он мне об этом не сказал? Где он теперь?

Мне необходим ответ. Это уже не загадка, требующая разрешения, — и не очередной виток головоломки. Никакая не игра — во всяком случае для меня.

Все переменилось.

Глава 15

— Нам надо поговорить. — Джеймсон отыскал меня в архиве (вычурное название «библиотеки» в Хайтс-Кантри-Дэй) на следующий день. До этого в школе он меня сторонился.

И вот мы наконец остались наедине, если не считать Эли.

— Мне надо закончить домашку по матану, — буркнула я, не глядя на него. Мне сейчас хотелось побыть одной. Хорошенько обо всем подумать.

— Сегодня день «Е», — заметил Джеймсон и сел на соседний стул. — И у тебя много окон между уроками.

Модульная система обучения в Хайтс-Кантри-Дэй была до того запутанной, что я и собственное-то расписание не могла запомнить. А Джеймсон умудрился выучить и мое.

— Я занята, — упрямо повторила я, сердясь на себя за то, что всегда так остро ощущаю его присутствие. А ему только это и надо.

Джеймсон откинулся на спинку стула — тот приподнялся на задние ножки — потом вернул его в нормальное положение и наклонился ко мне, чтобы прошептать прямо на ухо:

— Тоби Хоторн — твой отец.

* * *

Я пошла за Джеймсоном. Эли, который не мог слышать его шепота, устремился за нами. Мы вышли на улицу из главного корпуса, пересекли двор и проследовали по каменной дорожке к Центру искусств. Затем прошли мимо ряда студий и оказались у двери с табличкой «Театр „Черная ложа” — это было огромное квадратное помещение с черными стенами, полом и потолком в тон, оборудованным сценическим освещением. Джеймсон пощелкал выключателями, и над нами вспыхнули лампочки. Эли занял позицию у порога, а мы с Джеймсоном уединились в дальнем углу.

— То, что я сказал тебе в архиве — лишь предположение, — негромко заметил Джеймсон. В комнате была потрясающая акустика — чтобы голоса актеров было хорошо слышно. — Переубеди меня.

Я покосилась на Эли.

— Я нашла тайник в столе твоего дедушки, — начала я, осторожно подбирая слова. — Там обнаружилась копия моего свидетельства о рождении.

Имени Тоби я упоминать не стала. Ни к чему при посторонних.

— И что же? — уточнил Джеймсон.

— Оно было подписано именем моего отца, — я до того понизила голос, что Джеймсону пришлось подойти ко мне вплотную, чтобы лучше слышать. — Но почерк не его.

— Я так и знал, — сказал Джеймсон и начал расхаживать из стороны в сторону, но через пару секунд обернулся ко мне, не успев далеко уйти. — Наследница, ты вообще понимаешь, что это значит? — спросил он, и в его зеленых глазах заплясали огоньки.

Да, я понимала. И даже раз сумела произнести это. В этом был смысл — гораздо больший, чем в чем-либо другом, выяснившемся с момента оглашения завещания.

— Могут быть и другие объяснения, — хрипло проговорила я, пускай и сама в это не верила. Есть у меня одна тайна. Мама вряд ли могла придумать такую игру на пустом месте. Всю мою жизнь она намекала на то, что существует какой-то секрет.

Бесконечно важный.

И связанный со мной.

— Это все объясняет — объясняет в духе Хоторнов, — Джеймсон с трудом сдерживал чувства. Позволь я ему, он бы наверняка подхватил меня на руки и закружил по комнате. — Двенадцать зайцев — один выстрел, Наследница. Что бы там ни случилось двадцать лет назад, старик хотел возвратить блудного сына и использовал для этого тебя!

— По-моему, ничего не вышло, — с горечью произнесла я. Как-никак я была главной мировой сенсацией. Я понятия не имела, где сейчас Тоби, зато ему про меня все было известно.

Если он правда мой отец, то где он? Почему не рядом?

Джеймсон, словно уловив мои мысли, подошел ближе.

— Давай отменим пари, — тихо предложил он.

Я вскинула голову и уставилась на него. Я искала на лице какой-нибудь знак, намек на то, что он на этот раз задумал.

— Дело серьезное, Наследница, — сказал он. Если бы передо мной стоял кто-нибудь другой, в его голосе наверняка засквозили бы ласковые нотки. Вот только Джеймсону Хоторну ласка была чужда. — Настолько, что дополнительная мотивация нам уже ни к чему. Поодиночке мы эту загадку разгадывать не станем.

Было что-то неотвратимое в том, как он произнес «мы», но я выдержала его напор.

— Я сейчас в эпицентре событий, — заметила я. До чего легко было отпустить тормоза и будто вернуться в прошлое. Позволить себе вновь поверить, что мы одна команда. — Я тебе нужна.

Вот что это значит. Ласковый тон. Мы.

— А тебе, значит, никто не нужен? — спросил Джеймсон, шагнув вперед. А когда он протянул руку и коснулся меня, я не отстранилась — вопреки голосу рассудка, зазвучавшему на самых задворках разума.

За последние двенадцать часов мой мир перевернулся с ног на голову. Мне нужно было… хоть что-то. Это могло ничего не значить, и даже чувства не обязательны.

— Ладно, — проговорила я хрипло. — Отменяем пари.

Я думала, что сейчас он меня поцелует — воспользуется минутной слабостью, прижмет меня к стене, дождется, пока я потянусь к нему, пока скажу да. Казалось, он и впрямь этого хочет. И наши желания совпадали.

Но вместо этого Джеймсон отступил на шаг, склонил голову набок и спросил:

— Не хочешь прогуляться?

* * *

Через пару минут мы оказались на крыше Центра искусств. На этот раз Эли не успел занять место у двери — Джеймсон захлопнул ее прямо у него перед носом.

Мой телохранитель постучал в нее костяшками, а потом заколотил кулаком.

— Все хорошо, — крикнула я ему, не сводя глаз с Джеймсона: тот подошел к самому краю крыши и остановился. Носки его элегантных туфель зависли в воздухе. Ветер усилился.

— Осторожнее, — предупредила я, хотя Джеймсону едва ли было известно подлинное значение этого слова.

— Забавно, Наследница. Дедушка часто повторял, что у всех мужчин из семейства Хоторнов по девять жизней, — Джеймсон повернулся ко мне. — У мужчин из семейства Хоторнов по девять жизней, — повторил он. Он явно имел в виду Тоби. Старик знал, что его сын выжил. Но обходился одними намеками, пока не написал то письмо Ксандру.

— Найди Тобиаса Хоторна Второго, — тихо произнесла я.

Выдержав мой внимательный взгляд, Джеймсон исчез за ближайшей колонной и вернулся с рулоном искусственной травы и ведерком мячиков для гольфа. Он поставил ведро, расстелил рулон, потом снова нырнул за колонну и возвратился уже с клюшкой. Выхватил мячик из ведра, положил его на покрытие и стал готовиться к удару.

— Я прихожу сюда, чтобы побыть одному, — пояснил он, поглядев на живописные леса, раскинувшиеся позади кампуса. Расставив ноги на ширину плеч, он замахнулся и ударил по мячику. Тот взмыл над Центром искусств и исчез в лесном массиве. — И нет: я не хочу тебя упрекнуть в нервозности, Наследница. Или намекнуть, что тебе сейчас нелегко. Но, знаешь, — он протянул мне клюшку, — порой тоску надо выбивать.

Я уставилась на него, не веря своим ушам, а потом улыбнулась.

— Это же против правил.

— Каких еще правил? — с усмешкой переспросил Джеймсон. Я не стала брать клюшку, и тогда он положил на траву еще один мячик и занял позицию для удара. — Позволь посвятить тебя в одну фамильную тайну Хоторнов, Наследница: победа важнее любых правил, — он немного помолчал, а потом продолжил: — Я не знаю своего отца. Скай никогда к нам не питала так называемых материнских чувств. Нас воспитывал дед. Он кроил нас по своим лекалам. — Джеймсон снова замахнулся, и второй мячик взмыл в небеса. — Ксан вырос гением мысли. Грэйсон — благородным красавцем. У Нэша комплекс спасателя. А я… — еще один мячик. Новый удар. — А я не умею сдаваться.

Джеймсон снова обернулся ко мне, и я вспомнила, как его описывала Скай, говоря, что он «вечно чего-то жаждет».

Я взяла клюшку. Мои пальцы скользнули по его руке.

— Я никогда не сдаюсь, — задумчиво произнес он, — но именно Ксандру дед велел отыскать Тоби.

А Эли все колотил в дверь, ведущую на крышу. Надо уже прекратить его мучения. Я поглядела на Джеймсона. Надо идти. Но я не могла. Джеймсон наконец вот-вот мог мне открыться, рассказать, каково это — вырасти в доме Хоторнов.

Я подошла к ведру с мячиками и бросила один на траву. Никогда прежде не держала в руках клюшку. Я понятия не имела, что творю, но мне ужасно понравилось. Порой тоску и впрямь надо выбивать.

Первый раз я попала мимо мячика.

— Опусти голову ниже, — велел Джеймсон. Он встал сзади и показал, как правильно взять клюшку, обхватив руками мои и координируя движения от плеча до кончиков пальцев. Даже сквозь ткань форменного пиджака я ощущала жар его тела.

— Попробуй еще разок, — прошептал он.

На этот раз замах мы делали вместе, наши тела двигались синхронно. Я почувствовала, как расправились мои плечи, ощутила движение Джеймсона за спиной, каждой клеточкой тела уловила контакт между нами. Клюшка ударила по мячику, и он взмыл в воздух.

Меня накрыло волной чувств, но теперь я не стала их сдерживать. Джеймсон ведь привел меня сюда, чтобы я дала им выход.

— Если Тоби и впрямь мой отец, — произнесла я — неожиданно громко, — где он пропадал всю мою жизнь?

Я обернулась к Джеймсону, прекрасно осознавая, что он стоит чересчур близко.

— Ты ведь знаешь, как мыслил твой дед, — с жаром произнесла я. — Знаешь его любимые фокусы. Что мы упустили?

Мы. Я сказала «мы».

— Тоби «умер» за несколько лет до твоего рождения, — ответил он. Джеймсон всегда смотрел на меня так, будто ответ мне уже известен. Будто я и есть ответ! — Пожар на острове случился двадцать лет назад.

Наши мысли заструились в едином русле. Со дня пожара прошло двадцать лет. Двадцать лет назад Тобиас Хоторн переписал завещание, лишив богатств всю семью. И тут меня посетила внезапная мысль.

— В прошлой нашей игре, — с тяжело колотящимся сердцем сказала я, — подсказки были запрятаны в тексте завещания. — Пульс подскочил — и взгляд, которым Джеймсон по-прежнему на меня смотрел, был тут ни при чем — почти. — Но это ведь была не единственная версия документа.

Джеймсон сразу понял, о чем я. Он видел то же, что видела я.

— Старик взял себе новое среднее имя — Сносом — сразу после предполагаемой смерти Тоби. А потом написал завещание, по которому семья лишалась всего.

Я сглотнула.

— Ты любишь повторять, что у него были любимые трюки. Какова, по-твоему, вероятность того, что старое завещание — это кусочек нынешней головоломки?

Глава 16

Прямо оттуда, с крыши, под шум ветра, трепавшего мои волосы, я позвонила Алисе, чтобы узнать о завещании.

— О конкретных копиях предыдущей версии завещания мистера Хоторна мне ничего неизвестно, но в распоряжении компании «Макнамара, Ортега и Джонс» имеется оригинал этого документа, и вы можете с ним ознакомиться.

Я сразу поняла, что Алиса подразумевает под «конкретными копиями», но отсутствие аналога Красного Завещания вовсе не означало, что мы забрели в тупик. Сдаваться рано.

— А как скоро можно это сделать? — спросила я, не сводя глаз с Джеймсона.

— Сперва вы должны выполнить парочку моих просьб.

Я нахмурилась. В прошлый раз, когда я попросила показать мне Красное Завещание, Алиса заставила меня взамен предстать перед командой стилистов.

— Только не говорите, что мне опять пора менять имидж, — со стоном взмолилась я. — Я еще от прошлого раза не отошла.

— Сейчас вы выглядите вполне прилично, — заверила меня Алиса. — Но мне необходимо, чтобы сразу же после занятий вы выделили в своем расписании время на встречу с Лэндон.

Лэндон была моим медиаконсультантом. Она занималась пиаром — и учила меня общаться с прессой.

— А почему мне нужно с ней встретиться сразу после занятий? — с подозрением спросила я.

— Мне важно, чтобы вы подготовились к возможным интервью на ближайший месяц. Нам надо удостовериться, что мы контролируем происходящее, Эйвери, — Алиса выдержала паузу. — Мы, а не ваш отец.

В ответ мне ужасно хотелось сказать, что Рики Грэмбс вовсе не мой отец. Что на моем свидетельстве о рождении стоит другая подпись. Но я сдержалась.

— Ладно, — сухо сказала я. — Что еще? — Алиса ведь упомянула о парочке просьб.

— Не дурите и пустите бедного телохранителя на крышу.

* * *

После уроков мы с Лэндон встретились в Овальной Зале.

— В прошлый раз я учила вас, как избегать ответов на вопросы. Искусство отвечать куда сложнее. Если имеете дело с толпой репортеров, можно просто пропускать нежелательные вопросы мимо ушей. Но если это интервью один на один, то этот вариант отпадает.

Я старательно делала вид, будто с интересом слушаю.

— Вопрос в этом случае, — продолжала Лэндон со своим хлестким британским акцентом, — надо перенаправить, причем так, чтобы у слушателей возник острый интерес к тому, что вы говорите, и никто бы даже и не заметил, как вы подвели беседу к одной из выигрышных для себя тем.

— Выигрышных тем, — эхом повторила я, хотя все мысли мои были о завещании Тобиаса Хоторна.

Моя рассеянность не укрылась от проницательных темно-карих глаз Лэндон. Она вскинула бровь, и я заставила себя сосредоточиться.

— Замечательно, — отчеканила она. — Первым делом вам надо решить, что слушатели должны извлечь из интервью. Для этого необходимо сформулировать личностный лейтмотив, шесть выигрышных тем и не менее двадцати историй из жизни, которые помогут очеловечить ваш образ и перевести абсолютно любые вопросы в ту плоскость, которая выгодна вам.

— И все? — с иронией спросила я.

Лэндон не обратила на мой тон абсолютно никакого внимания.

— Не совсем. Еще необходимо научиться определять так называемые нет-вопросы.

«Я справлюсь», — твердила я себе. Я смогу состроить из себя милую юную «звездочку», получившую миллиарды. Я сдержусь и не буду закатывать глаз.

— Что за «нет-вопросы»?

— Такие, на которые можно ответить одним словом — чаще всего «нет». Если не получается вывести вопрос в выигрышную плоскость или сложится ситуация, при которой лучше много не говорить, будто вы оправдываетесь, нужно посмотреть журналисту в глаза и без малейшего намека на то, будто вы защищаетесь, дать короткий ответ. Нет. Да. Иногда.

Она произнесла эти слова так искренне — а ведь ей никто не задавал вопросов!

— Мне не за что оправдываться, — заметила я. — Я ничего плохого не сделала.

— Как раз это заставит звучать ваши слова как попытку защититься, — спокойно сказала Лэндон.

* * *

Медиаконсультант дала мне домашнее задание, и я вышла из Залы с твердым намерением разыскать Алису, чтобы она выполнила свою часть уговора. Спустя час Орен, Алиса, Джеймсон и я уже спешили в офис фирмы «Макнамара, Ортега и Джонс».

К моему изумлению, у здания нас ждал Ксандр.

— Ты ему рассказал о поездке? — спросила я у Джеймсона, когда мы выходили из джипа.

— Не пришлось, — нахмурившись, ответил он. — Он ведь тоже Хоторн, — сказал Джеймсон, повысив голос, чтоб и Ксандр услышал. — Надеюсь, на этот раз обошлось без «жучков».

Сам факт того, что в стенах поместья возможна слежка при помощи специального оборудования, многое говорил о детстве братьев.

— Почему бы не посвятить такой чудесный денек изучению документов! — беззаботно воскликнул Ксандр, пропустив мимо ушей замечание о «жучках».

К нашей троице присоединились Орен с Алисой. По пути в здание и уже позже, в лифте, никто не проронил ни слова. Когда двери распахнулись, мой юрист провел нас в угловой офис, где на столе уже лежали нужные бумаги. Дежавю.

Алиса обвела нас с братьями Хоторнами своим фирменным взглядом.

— Дверь я оставлю открытой, — сообщила она и вышла в коридор, встав рядом с Ореном у самого порога.

Джеймсон с усмешкой поглядел ей вслед.

— А если я от чистого сердца пообещаю не насиловать вашу клиентку, вы закроете дверь?

— Джеймсон! — шикнула я.

Алиса поглядела на него и закатила глаза.

— Я же тебя знаю буквально с пеленок, — сказала она Джеймсону. — И ты всегда создаешь проблемы.

Дверь закрывать не стали.

Джеймсон покосился на меня и едва заметно пожал плечами.

— Признаю себя виновным, — объявил он.

Не успела я ответить, как Ксандр пулей метнулся мимо нас, устремившись к завещанию. Мы встали по бокам и погрузились в чтение.

Я, Тобиас Сносом Хоторн, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещаю распорядиться моим материальным имуществом, включая все финансы и физические активы, следующим образом:

В случае, если я умру раньше своей супруги, Элис О’Дэй Хоторн, все финансы и физические активы переходят в ее владение. Если же Элис О’Дэй Хоторн умрет раньше меня, то мое имущество необходимо распределить так:

Эндрю и Лотти Лафлин, которые многие годы верно служили мне, я завещаю сумму в размере сто тысяч долларов каждому с пожизненным правом бесплатного проживания в Вэйбек-Коттедже, расположенном у западной границы моих техасских владений.

Ксандр постучал пальцем по этому пункту.

— Звучит знакомо.

Распоряжения, касающиеся четы Лафлинов, имелись и в последней версии завещания Тобиаса Хоторна, причем в той же формулировке. Повинуясь инстинкту, я пробежала взглядом полный текст, выискивая другие сходства. В этом документе имя Орена не упоминалось, зато значилась прабабушка — ей отписали ровно то же, что и в последующей редакции завещания. Потом я добралась до пункта, посвященного дочерям Хоторна.

Я оставляю Скай мой компас, чтобы она всегда знала, где север, а Заре — свое обручальное кольцо, чтобы ее любовь была столь же безраздельной и искренней, как мои чувства к ее матери.

Эта формулировка тоже показалась мне знакомой, разве что в итоговой версии Тобиас Хоторн оставил дочерям сумму на уплату долгов, скопившихся к моменту его смерти, а также единовременную выплату в размере пятидесяти тысяч долларов. Но в этой версии завещания он отписал им лишь безделушки. Имени Нэша, единственного из братьев, кто был рожден еще до составления этого документа, вообще не было в завещании. Дальнейшее проживание семейства в поместье никоим образом не обеспечивалось. В конце значилось только:

Все остальное, включая всю земельную собственность, денежные активы и материальное имущество, не упомянутое выше, необходимо обналичить, а полученные средства распределить поровну между следующими благотворительными организациями…

Далее шел список — длинный, на десятки пунктов.

К завещанию Тобиаса Хоторна была подшита копия завещания его супруги с почти идентичными распоряжениями. Если она умрет первой, все ее богатства перейдут супругу. Если он умрет раньше, все их имущество перейдет благотворителям, но при этом прабабушка и Лафлины тоже получат свою долю, а вот Зара и Скай — ничего.

— Ваша бабушка была с ним заодно, — заметила я.

— Она умерла незадолго до рождения Грэйсона, — поведал Джеймсон. — Все говорят, что тоска по Тоби ее сгубила.

Сказал ли ей старик, что их сын жив? Знал ли он правду, когда было составлено это завещание? Подозревал ли о ней?

Я вернулась к документу и снова перечитала его — с самого начала.

— Между этим завещанием и финальной редакцией есть два существенных различия, — заключила я, дочитав.

— Тут нет твоего имени, — начал Ксандр. — Но это, учитывая, что путешествовать во времени так никто пока и не научился, вполне логично, учитывая, что ты родилась через три года после составления этого документа.

— Зато есть список благотворительных организаций, — подметил Джеймсон. Он снова вошел в режим максимальной концентрации и даже ни разу не взглянул ни на меня, ни на брата. — Если где и искать подсказки, то в нем.

Ксандр широко улыбнулся.

— Ты же знаешь, что это значит, Джейми.

По лицу Джеймсона было понятно: и впрямь знает.

— Что такое? — спросила я, сбитая с толку.

Джеймсон театрально вздохнул.

— Да не обращай внимания. У меня всегда такое лицо, когда я морально готовлюсь к смертельной скуке и неизбежному раздражению. Если мы хотим поскорее разобраться со списком организаций, можно это устроить. Только учти, Наследница: нас ждет лекция.

Тут-то я и поняла, к чему он клонит — и кто располагает всеми нужными нам сведениями. Тот самый член семейства Хоторнов, который лучше всех знаком с работой благотворителей. Тот, кому я уже рассказала о Тоби.

— Грэйсон.

Глава 17

Фонд Хоторна нисколько не изменился со дня моего первого визита. Стены тут по-прежнему были светло-серебристыми — под цвет глаз Грэйсона. Повсюду висели черно-белые снимки в массивных рамках. Их Грэйсон сделал сам.

Это место было пропитано им, только в этот раз рядом были еще и Джеймсон с Ксандром — эдакий буфер между нами.

— Если услышишь от него что-нибудь вроде «эффективного альтруизма», беги, — с потешной серьезностью предостерег меня Ксандр.

Я подавила смешок. Рядом открылась и захлопнулась дверь, и в комнату вошел сам Грэйсон. Он остановил на мне взгляд на секунду-другую, а потом воззрился на братьев.

— Джейми! Ксан! Какая честь! Чем обязан?

Ксандр открыл было рот, чтобы ответить, но Джеймсон его перебил:

— Призываю на помощь древний ритуал Ин Совал!

Ксандр поглядел на него с недоумением, а потом широко улыбнулся.

— Что-что? — переспросила я.

— Переставь буквы, — велел Грэйсон, смерив меня невеселым взглядом.

На это и трех секунд не потребовалось.

— «Ни слова».

— Точно, — подтвердил Джеймсон. — Как только я приступлю к рассказу, мой дражайший, возлюбленный старший брат не будет меня перебивать ни единым словом, пока я не закончу.

— А потом я, если сочту нужным, проведу священный ритуал А-ун-лоучпай. — Грэйсон стряхнул воображаемую пылинку с манжеты. — Только, я полагаю, эти правила утратили свою силу со времени, когда мне было десять.

— Ничего не утратили! — возразил Ксандр.

Я же тем временем мысленно переставила буквы в словах, произнесенных Грэйсоном, и покачала головой.

— «А ну получай»? Вы издеваетесь?

— Это дружеская драка, — заверил меня Ксандр. — Братская. — Он выдержал паузу. — Ну, более-менее.

— Ну так что? — Джеймсон нетерпеливо уставился на брата.

В ответ Грэйсон снял пиджак и положил его на ближайший стол — видимо, подготовившись сразу ко второму ритуалу.

— Давай, Джейми, вещай, я весь внимание.

— Мы изучили завещание, написанное стариком сразу же после «смерти» Тоби, — Джеймсон выдержал долгую паузу — в этом искусстве ему не было равных. — Да, знаю, по-твоему, напрасно мы попросили его нам показать. Но я-то ничего против дурацких задумок не имею. И, если говорить вкратце, нам попался список благотворительных организаций. Нам нужно, чтобы ты его просмотрел и сказал, есть ли в нем что-нибудь необычное.

Грэйсон вскинул бровь.

— Пока я не завершу ритуал Ин Совал, он и не пикнет, — заверил меня Джеймсон. — Так что давайте еще немного понаслаждаемся тишиной.

На лбу Грэйсона запульсировала жилка.

— Ладно, за дело, — велела я Джеймсону.

Тот шумно выдохнул.

— Ритуал Ин Совал отменяется.

Грэйсон начал закатывать рукава рубашки.

— Вы же не будете драться, а? — с тревогой спросила я и поглядела на Ксандра. — Они же не сцепятся, правда?

— Кто их знает, — беспечно ответил он. — Но, пожалуй, нам с тобой лучше подождать снаружи, вдруг дело примет скверный оборот.

— Никуда я не пойду! — возмутилась я. — Джеймсон, это же просто смешно!

— От меня это не зависит, Наследница.

— Грэйсон! — воскликнула я в отчаянии.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Я бы предпочел, чтобы ты и впрямь подождала снаружи.

Глава 18

— Твои братья — полные придурки, — заявила я Ксандру, нервно вышагивая перед зданием. Орен, стоявший чуть поодаль, глядел на меня с усмешкой.

— Да ничего страшного, — заверил Ксандр. — Все братья так делают.

Но я в этом сомневалась.

В здании было тихо.

— По традиции первым ударит Грэй, — охотно поведал Ксандр. — Обычно он бьет ногой с разворота. Классика! Но сперва ему надо обойти Джеймсона. Они покружат немного, а потом Грэй переключится в свой любимый режим приказов-и- угроз, а Джейми начнет его высмеивать, и так до первой атаки.

В стенах фонда послышался глухой удар.

— А дальше что? — сощурившись, спросила я.

Ксандр широко улыбнулся.

— У нас у каждого в среднем по три черных пояса, но обычно дело ограничивается реслингом. Кто-то из них прижмет другого к стенке. Спор за спором, перебранка за перебранкой, и вуаля.

Учитывая, до чего ясно Грэйсон обозначил, что расследование исчезновения Тоби кажется ему дурацкой затеей, нетрудно было предположить, о чем пойдет спор.

— Пойду к ним, — тихо проговорила я, но не успела и шагу ступить, как дверь в здание распахнулась.

На пороге стоял Джеймсон — вид у него был потрепанный, но лишь самую малость. Кажется, даже обошлось без травм. Он слегка взмок, но крови и синяков видно не было.

— Ну что, обошлось без нокаутов? — спросила я.

Джеймсон ухмыльнулся.

— С чего ты взяла? — он перевел взгляд на Орена. — Предлагаю вам подождать снаружи. Слово даю, что с ней ничего не случится. Внутри безопасно.

— Я в курсе, — парировал Орен, смерив Джеймсона взглядом. — Я же лично налаживал там безопасность.

— Можно нам быстренько переговорить наедине, Орен? — спросила я. Он строго посмотрел на Джеймсона, затем на Ксандра — и кивнул. Мы — Ксандр, Джеймсон и я — вернулись в здание фонда.

— Ты не волнуйся, — вполголоса проговорил Джеймсон, когда Грэйсон показался впереди. — Я был к нему снисходителен.

Как и Джеймсон, Грэйсон был невредим. Под моим взглядом он набросил на плечи пиджак.

— Какие же вы идиоты, — тихо процедила я.

— Пусть даже и так, но вам же нужна моя помощь, — парировал Грэйсон.

И попал в яблочко.

— Это правда.

— Я же тебя предупреждал, Эйвери: это паршивая затея. — Грэйсон не сводил с меня пронзительного взгляда. Я не привыкла к тому, чтобы меня защищали другие. Но сейчас мне это и не было нужно — особенно от него.

— Пока вы тут играли в войнушку, как дети малые, Джеймсон случайно не успел тебе сообщить, что Тоби был приемным? — Я сглотнула и потупилась. Следующую новость было еще сложнеепроизнести. — А про мое свидетельство о рождении рассказал?

— Что-что? — тут же включился Ксандр.

Грэйсон уставился на меня. Как и все Хоторны, он прекрасно умел читать между строк. Тоби усыновили. Следом я упомянула про свидетельство. Все в комнате мгновенно поняли, почему это расследование так для меня важно.

— У меня есть, — я протянула Грэйсону телефон. — Это тот самый список благотворительных организаций, который твой дед приложил к завещанию вскоре после исчезновения Тоби.

Грэйсон взял телефон — так, чтобы наши пальцы ненароком не соприкоснулись. Я чувствовала, что Джеймсон не сводит с нас глаз — его взгляд был таким же тяжелым, как и у брата, его сложно было на себе не заметить.

— В этом списке мало сюрпризов, — заключил Грэйсон и, вскинув взгляд, заметил, что я за ним наблюдаю. — Большинство организаций получают регулярную поддержку от нашего фонда — хотя есть и те, кому выплатили единовременное пожертвование, но весьма крупное.

Я старалась сосредоточиться на словах Грэйсона, а вовсе не на взгляде серебристых глаз, которого он с меня не сводил.

— Ты сказал, «мало сюрпризов», — напомнила я. — Выходит, они все же есть?

— Навскидку здесь четыре организации, которые я вижу впервые. Но это не значит, что прежде мы им ничего не отчисляли…

— Но это отличный старт! — В голосе Джеймсона забурлил азарт — уже ставший для меня привычным, да и, наверное, для его братьев тоже.

— Институт «Оллпорт», — отчеканил Грэйсон, — «Камден-Хаус». «Колинз-Уэй». И «Общество Рокуэй-Уотч». Ни одна из этих организаций не упоминается в документах фонда.

Мой разум тут же стал раскладывать по полочкам все сведения, которыми поделился Грэйсон, переставлять слова и буквы, выискивать закономерности.

— «Институт», «хаус», «уэй», «уотч», — проговорила я.

— «Уотч», «хаус», «институт», «уэй», — поменял последовательность Джеймсон.

— Четыре слова. И четыре имени — Оллпорт, Камден, Колинз, Рокуэй, — развил мысль Ксандр.

Грэйсон встал между мной и Джеймсоном, а потом прошел дальше. Обернувшись в дверях, он проговорил:

— Оставлю вас наедине с этой головоломкой. Но только знаешь что, Джейми? Ты ошибаешься. — И он добавил еще несколько слов на непонятном языке — наверное, на латыни.

Глаза у Джеймсона сверкнули, и он ответил — на том же языке.

Я посмотрела на Ксандра. Брови самого младшего из Хоторнов — точнее, бровь — вторую ведь он спалил — вскинулась. Он явно понял, о чем идет речь, но переводить вслух не стал.

Зато потащил меня к двери — а потом и к джипу, припаркованному неподалеку.

— Поехали.

Глава 19

По пути в поместье мы с Джеймсоном и Ксандром смотрели каждый в свой телефон. Наверное, братья решили заняться тем же, чем и я, — разузнать как можно больше о четырех организациях, упомянутых Грэйсоном.

Интуиция нашептывала мне, что, возможно, таких организаций и вовсе не существует, что Тобиас Хоторн придумал их ради своей головоломки, но короткий поиск в Сети быстро развенчал эту теорию. И «Институт Оллпорт», и «Камден-Хаус», и «Колинз-Уэй», и «Общество Рокуэй-Уотч» и впрямь были официально зарегистрированы как некоммерческие фонды. Но разобраться с каждым из них по отдельности оказалось сложнее.

«Институт Оллпорт» был исследовательским центром в Швейцарии. В нем проводились неврологические исследования памяти и деменции. Я пролистала список работников и прочла справку о каждом из сотрудников. Полистала новости о последних клинических испытаниях. Кратковременная потеря памяти. Деменция. Альцгеймер. Амнезия.

Тут я призадумалась. Это зацепка? Но на что она указывает? Посмотрела в окно, заметила на стекле отражение Джеймсона. Волосы у него вечно торчали во все стороны, и даже когда он пребывал в задумчивости, выражение лица нет-нет да менялось.

Когда я наконец сумела вновь сосредоточиться на дисплее телефона, я вбила в поиск новый запрос — уже не о благотворителях. Я попыталась воспроизвести по памяти слова, сказанные Грэйсоном Джеймсону в Фонде.

Est unus ex nobis. Nos defendat eius. Как я и догадывалась, это была латынь. Онлайн-переводчик перевел это как «Оно одно из нас. Мы его защищаем». Ответ Джеймсона — «Scio» — значил что-то вроде «Знаю». Еще один поисковой запрос — и я выяснила, что эти слова можно перевести и немного иначе — заменив «оно» на «она». Она одна из нас. Мы ее защищаем.

Наверное, эти слова должны были меня разозлить. Три недели назад так бы и вышло, вот только тогда я и мечтать не смела о том, что братья однажды примут меня за «свою».

Что я стану одной из них, а не чужаком, который заглянул к ним.

Стараясь не дать этой мысли меня поглотить, я заставила себя перейти к следующему пункту в списке благотворительных организаций. Далее значился «Камден-Хаус», реабилитационный центр стационарного типа для тех, кто страдает от наркотических и прочих зависимостей. В этом центре «восстанавливали целостность личности». Тематический сайт пестрел благодарственными письмами. А штат изобиловал врачами и специалистами из реабилитационной и других смежных сфер. Локация, где располагался центр, на фотографиях выглядела красиво.

Вот только ответов на мои вопросы на сайте не нашлось.

Швейцарский исследовательский институт, где занимаются проблемами памяти. Реабилитационный центр в Мэне. Мне вспомнились таблетки и порошок, которые мы видели в комнате Тоби. Что, если Тобиас Хоторн пытался поведать нам какую-то историю при помощи завещания — и этих четырех названий? Может, Тоби был наркоманом! Может, он был пациентом «Камден-Хауса». А «Институт Оллпорт»…

Не успела я додумать эту мысль, как мы въехали в ворота поместья. И пока джип приближался по длинной дороге к дому, я следила за братьями. Ксандр не сводил глаз с дисплея телефона, а Джеймсон глядел прямо перед собой.

А как только мы вышли из машины, он сразу исчез.

Совместное расследование, как же.

— Гляди-ка! — воскликнул Ксандр и ткнул меня под бок. — Это же прабабушка! Привет, ба!

Прабабушка братьев Хоторнов воззрилась на Ксандра с крыльца.

— Что это ты задумал? — с подозрением поинтересовалась она.

— Шалости да всякий вздор, — торжественно признался он. — Как и всегда!

Она нахмурилась, а Ксандр поднялся по ступенькам и поцеловал ее в лоб. Прабабушка оттолкнула его руку.

— Нечего передо мной заискивать!

— О чем ты! — деланно возмутился он. — Заискивать мне ни к чему. Я же твой любимчик!

— Ишь что о себе возомнил, — проворчала она и ткнула его тросточкой. — Ладно, иди уже. Я хочу с девчушкой поговорить.

Прабабушка не стала спрашивать, хочу ли этого я. А просто дождалась, пока я подойду, и взялась за мою руку для поддержки.

— Прогуляйся со мной по саду, — сказала она.

Добрых пять минут, пока мы на черепашьей скорости шли по аккуратному саду с рядами подстриженных кустов, она молчала. Густой растительности тут придали формы настоящих скульптур. Большинство выглядело абстрактно, но я заметила куст в форме слона и не смогла скрыть изумления.

— Отвратительно, — фыркнула прабабушка. — Все это. — Выдержав долгую паузу, она посмотрела на меня. — Так что же?

— Что? — переспросила я.

— Что ты сделала для того, чтобы отыскать моего мальчика? — Строгое выражение на мгновение стерлось с ее лица, и она крепче вцепилась мне в руку.

— Я стараюсь, поверьте, — тихо проговорила я. — Но, кажется, сам Тоби совсем не хочет, чтобы его нашли.

Если бы Тоби Хоторн и впрямь хотел, чтобы его обнаружили, то в эти двадцать лет он в любой момент мог просто вернуться в Дом Хоторнов, когда ему заблагорассудится. Если только не потерял память, — пронеслась в голове внезапная мысль.

«Институт Оллпорт» занимался проблемами памяти — болезнью Альцгеймера, деменцией, амнезией. Что, если ровно на это и пытался указать в своем завещании Тобиас Хоторн? Что, если его сын потерял память?

Что, если Гарри не знает, что он — Тоби Хоторн?

От мысли о том, что он, возможно, вовсе мне не лгал, ноги у меня чуть не подкосились. Я замедлила шаг. Не стоит спешить с выводами. Я ведь не знаю наверняка, были ли те четыре организации и впрямь вставлены в список нарочно.

— Вы когда-нибудь слышали про «Камден-Хаус»? — спросила я у прабабушки. — Это реабилитационный центр для…

— Знаю я, что это такое, — перебила она меня недружелюбным тоном.

Следующий вопрос дался мне нелегко, но выбора не было.

— Ваша дочь вместе с зятем отправили туда Тоби, да?

— Он не был наркоманом, — отрезала прабабушка. — Уж я-то их знаю. Мальчик просто… запутался.

Мне совсем не хотелось сейчас придираться к словам.

— И все же его отправили в «Камден-Хаус», потому что он запутался, так?

— Он был в ярости и когда уезжал, и когда вернулся, — прабабушка покачала головой. — В то лето… — Губы у нее задрожали. Она не закончила мысль.

— Это случилось в то же лето, что и пожар? — тихо спросила я.

Но не успела прабабушка ответить, как на нас упала тень. На тропинку вышел мистер Лафлин с садовыми ножницами в руке.

— Все в порядке? — подозрительно сощурившись, спросил он, и мне вспомнились слова миссис Лафлин: «…Сердца у вас нет!»

— Да, все отлично, — натужно проговорила я.

Мистер Лафлин посмотрел на прабабушку.

— Перл, мы же это уже обсуждали, — мягко произнес он. — Вам это только во вред. — Он явно знал, что я рассказала о Тоби. И, понятное дело, верил мне не больше, чем его супруга.

Выдержав долгую паузу, мистер Лафлин снова повернулся ко мне.

— Я кое-что подлатал в доме, — напряженно произнес он. Под кожей на скулах заходили желваки. — Небольшой ремонт в одном старом крыле. Оставлять дом в запустении опасно, — он многозначительно поглядел на меня. — Люди могут пострадать.

Я сразу поняла, что «одно старое крыло» — это крыло Тоби. Догадаться же, что управляющий имел в виду под «ремонтом», было сложно. И только когда я вернулась в дом и лично пошла проверить, что же изменилось, вопрос прояснился.

Вход в крыло Тоби вновь был замурован.

Глава 20

По пути в свое крыло я оглядывалась каждые сто футов. А когда зашла в свой коридор, услышала голос Либби:

— А ты знал про это?

— Про что, котик? Можно поконкретнее? — ответил ей голос Нэша — я сразу его узнала. А заодно и его силуэт в проеме двери в сестринскую комнату.

— Я про твою бабу-адвоката. И эти бумаги. Ты знал?

Либби мне совсем не было видно, так что сложно было угадать, каким взглядом она смотрит на Нэша и что за бумаги держит в руках.

— Радость моя, я бы не хотел, чтобы Алиса слышала, как ты называешь ее «моей».

— Никакая я тебе не радость.

Разговор явно не предназначался для посторонних ушей. Так что я тихонько подошла к своей двери, открыла ее и скользнула в комнату. Затворив за собой дверь, я включила свет. Ветерок разметал мои волосы.

Обернувшись, я обнаружила, что огромные окна в дальней части комнаты распахнуты. А ведь я их точно закрывала перед уходом.

Дыхание перехватило, а сердце застучало так шумно, что его стук отдавался в каждой клеточке моего тела. Мне уже снились кошмары с похожим сюжетом: сперва замечаешь какую-нибудь пустяковую перемену, а потом…

Кровь. Горло точно тисками сдавило. Сколько крови… Паника переполнила меня, впрыснула в сердце щедрую порцию адреналина. Беги. Беги, беги, беги…

Но я не могла пошевелиться. Могла только стоять и в ужасе смотреть на белую простыню, лежащую под открытым окном и залитую кровью. Не стой, Эйвери. Надо двигаться. Сверху на простыне лежало… сердце.

Человеческое?

А в него был воткнут нож. Казалось, я забыла, как дышать. Тело не слушалось, сколько бы я его ни упрашивала бежать. Нож. И сердце. И…

В горле что-то заклокотало. Бежать я по-прежнему не могла, но наконец отшатнулась.

Попыталась закричать — но не вышло. Ощущения были такие же, как в Блэквуде, под прицелом незримого убийцы. Надо бежать отсюда. Надо…

— Дыши, деточка. — Неожиданно рядом оказался Нэш. Он опустил руку мне на плечо и наклонился ко мне, чтобы наши лица были вровень. — Вдох, выдох. Вот ум- ница.

— У меня в комнате… — с трудом выговорила я. — Сердце. И нож…

На лице Нэша мелькнуло опасное выражение.

— Позови Орена, — велел он Либби, которая тоже подошла к нам. Потом опять посмотрел на меня, и его взгляд смягчился. — Вдох-выдох, — повторил он.

Я судорожно задышала. Хотела было повнимательнее осмотреть комнату, но старший из братьев Хоторнов загородил мне вид на нее. Теперь мне было видно только его лицо. Загорелое, с едва заметной щетиной. На голове его любимая ковбойская шляпа. Взгляд спокойный.

Я сделала еще один вдох.

* * *

— Я увидел все, что нужно, — сообщил Орен Нэшу. — Сердце не человеческое, а говяжье. Нож — для стейков, той фирмы, которую предпочитают у нас на кухнях.

Я мысленно вернулась к списку, составленному для меня. Потенциальные сталкеры. Угрозы.

— Простыня тоже из поместья, — сообщил Орен.

— Так это кто-то из своих? — спросил Нэш и стиснул зубы. — Из прислуги?

— Похоже на то, — сказал Орен и повернулся ко мне. — Вы в последние дни ни с кем не ссорились?

Я с трудом взяла себя в руки.

— С Лафлинами, если так можно сказать. — Мне вспомнилось, как миссис Лафлин обвиняла меня в жестокости и как ее супруг вскользь упомянул о людях, которые «могут пострадать».

— Думаете, это дело рук Лафлинов? — округлив глаза, спросила Либби.

— Исключено, — отрезал Нэш и посмотрел на Орена. — Скорее всего, кто-то из обслуги прослышал, что мистер и миссис Л. чем-то недовольны, и решил этим воспользоваться, чтобы замести следы.

Орен задумался над его словами.

— А можно позвать кого-нибудь для уборки? — спросил он у Нэша.

Нэш достал телефон и кому-то позвонил.

— Мел? Окажи мне услугу.

Спустя несколько минут подошла девушка, которую я тут же узнала. Мелли всегда смотрела на Нэша словно на небожителя.

— У меня к тебе просьба: приберись тут, а, солнышко? — попросил Нэш, указав на кровавую простыню.

Мелли кивнула, не сводя с него своих темно-карих глаз. Алиса как-то мне говорила, что Мелли — «одна из нэшевских». Сложно было сказать, скольких работников привел в дом старший из братьев Хоторнов, спасая им жизнь, и много ли среди «моих» помощников тех, кто считает меня злодейкой, похитившей у Нэша наследство.

— Пожалуйста, передай от меня кое-что коллегам, — попросил Нэш Мелли. — Пусть уяснят одну вещь: им тут не охотничьи угодья. Мне плевать, кто именно решился взбрыкнуть — и почему. Но пускай завязывает. Понятно?

Мелли опустила руку Нэшу на плечо и кивнула.

— Конечно.

Глава 21

— Пока мы не разберемся в случившемся, для вас будет действовать новый протокол безопасности, — сообщил мне Орен, когда все остальные вышли. — Но прежде, чем его обсудить, нам надо поговорить о Лафлинах. Точнее — о вашей ссоре.

Надо было как-то ответить на его вопрос, не раскрыв лишних подробностей.

— Мы с Ксандром и Джеймсоном пробрались в крыло Тоби.

Орен скрестил руки на груди.

— Это я знаю. И даже знаю почему.

У Орена был доступ к охранной системе — к тому же один из его подчиненных в тот день был с нами в «Черной ложе». Но что именно удалось услышать Эли?

Глава службы безопасности не стал подбирать слова помягче.

— Дело в Тобиасе Хоторне Втором. Вы думаете, что он жив.

— Я это знаю.

Орен выдержал долгую паузу.

— Я вам не рассказывал, как вышло, что я поступил на службу к мистеру Хоторну?

А это-то тут при чем, интересно?

— Нет.

— Я служил в войсках — с восемнадцати до тридцати двух лет. И остался бы дольше — до конца двадцатилетнего контракта, но произошел несчастный случай, — последние слова он произнес таким тоном, что по спине у меня побежали мурашки. — Все в моей части погибли. Кроме меня. И когда через год меня отыскал мистер Хоторн, я был в отвратительной форме.

Трудно было представить Орена разбитым и уязвимым.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Хочу, чтобы вы поняли, что я жизнью обязан мистеру Хоторну. Он дал мне цель. Вернул меня к свету. А последняя его просьба была о том, чтобы я управлял вашей охраной, — сообщил он и примолк, давая мне осмыслить эту новость. — Я обязан следить за вашей безопасностью и буду делать это, чего бы оно мне ни стоило.

— Вы думаете, тут есть угроза? — спросила я. — Реальная угроза? Вас беспокоит, кто оставил то сердце?

— Меня беспокоят ваши с мальчишками выходки, — ответил Орен. — Призраки, которых вы раскапываете.

— Тоби жив, — уверенно произнесла я. — Я с ним знакома. И, видимо, он…

— Хватит, — перебил Орен.

Мой отец, мысленно досказала я.

— Грэйсон меня убьет за то, что я вам все рассказала, — продолжила я. — Он считает, что если кто-то узнает о том, что Тоби жив…

— …последствия могут быть смертельными, — закончил за меня Орен.

— Что? — Сама я собиралась сказать другое. Совсем.

— Эйвери, — понизив голос, сказал Орен. — Сейчас вся семья считает, что не существует действенного способа оспорить завещание и невозможно вернуть все, что мистер Хоторн вам отписал. Заре с Константином проще было бы разобраться с вами и юридической конторой, которая занимается исполнением завещания, а не с вашими наследниками, которым могут потенциально достаться все богатства, если ваша смерть не станет поводом к перечислению всех средств благотворителям. Мистер Хоторн всегда все просчитывал на десять шагов вперед. Он сделал так, что их доля теперь стала зависеть от вас. Он обезопасил вас по максимуму. Но что, если завещание все же подлежит пересмотру? Если появится другой наследник…

Возможно, кто-то сочтет, что мое убийство того стоит? Закончила я мысленно.

— Вам надо залечь на дно, — предупредил Орен. — Уж не знаю, что вы там с мальчишками задумали, но прекращайте.

* * *

Как бы не так. Поздно вечером, когда у моей двери выставили охрану, я вернулась к поискам, начатым днем.

«Институт Оллпорт» оказался центром, где исследовали память. «Камден-Хаус» — рехабом для зависимых, и, судя по нашему разговору с прабабушкой, Тоби был его пациентом. Еще один поисковой запрос — и выяснилось, что «Общество Рокуэй-Уотч» находится в одноименном прибрежном городке, расположенном как раз напротив острова Хоторнов. Именно там жила Кейли Руни! У меня ушло добрых пятнадцать минут на то, чтобы это выяснить, но, как только я это сделала, шестеренки в мозгу закрутились пугающе быстро.

Тут явно была какая-то история, начавшаяся с агрессии и зависимостей Тоби и закончившаяся пожаром и гибелью молодых людей. А как же тогда «Институт Оллпорт»? Может, Тоби потерял память сразу же после пожара? И потому не вернулся домой?

Сосредоточившись хорошенько — моей концентрации позавидовал бы сам Джеймсон, — я стала искать информацию о последней организации из списка Грэйсона — «Колинз-Уэй». Ранее я убедилась в ее существовании, но подробностей еще не выяснила. Я быстро просмотрела сайт. На главной странице висела фотография — горстка младшеклассников играет в баскетбол. Я щелкнула по надписи «Наша история» и погрузилась в чтение.

«Колинз-Уэй» — центр детского досуга для ребят 5—12 лет. Создан в память о Колине Андерсе Райте (на фото справа). Наша миссия в том, чтобы подарить всем детям будущее. Мы готовы Играть, Отдавать и Воспитывать.

Я сразу узнала упомянутое в тексте имя. Как и Кейли Руни, Колин Андерс Райт погиб на острове Хоторнов двадцать лет назад. Быстро ли его семья основала организацию в память о парне? — задумалась я. Должно быть, почти мгновенно, раз «Колинз-Уэй» попал в раннее завещание Тобиаса Хоторна. Я просмотрела новостные заметки за тот месяц, когда случился пожар, вбив в поиск название «Колинз-Уэй», и нашла с полдюжины статей.

Значит, сразу же после пожара. Я вернулась на сайт центра и стала изучать раздел «медиа», отматывая назад годы, а потом и десятилетия, пока не нашла самый первый пост — о какой-то пресс-конференции.

К нему прилагалось видео, и я включила его. На экране появилась семья: впереди — мужчина, а у него за спиной женщина с двумя маленькими детьми. Сперва я подумала, что передо мной муж с женой, но вскоре поняла, что это брат и сестра.

— Это чудовищная трагедия, от которой нашей семье не суждено оправиться. Мой племянник был чудесным юношей. Интеллигентным, целеустремленным, любящим состязаться, но очень добрым. Сколько пользы он мог бы принести этому миру, если бы чужие деяния не лишили его такой возможности! Знаю: будь Колин рядом, он велел бы мне не копить гнев и злобу. Сказал бы, что надо сосредоточиться на главном. И потому вместе с его матерью, сестричкой, братиком, а также моей супругой, которая не смогла присутствовать тут сегодня, я с гордостью объявляю о создании центра «Колинз-Уэй», благотворительной организации, которая подарит детишкам из неблагополучных семей такую радость, как возможность заниматься спортом, работать в команде, обрести семью, взращивая в них то щедрое великодушие, которое жило в моем племяннике.

Что-то было такое в голосе этого человека, что заставило меня насторожиться. Что-то знакомое. Когда камера взяла план покрупнее, я увидела его глаза.

Льдисто-синие, почти серые. Не успел он закончить свою речь, как его начали окликать репортеры:

— Мистер Грэйсон!

— Мистер Грэйсон, посмотрите сюда!

На экране высветилась бегущая строка. В предобморочном состоянии я все же успела прочесть имя дяди Колина Андерса Райта: Шеффилд Грэйсон.

Глава 22

Наутро со стороны камина послышался голос Джеймсона. Я нагнула подсвечник, чтобы впустить его из тайного коридора.

— Ты ведь обнаружила то же, что и я? — полюбопытствовал он. — Две из четырех благотворительных организаций имеют отношение к жертвам пожара. С остальным я пока разбираюсь, но у меня уже есть теория.

— А в ней учтено, что Тоби был пациентом «Камден-Хауса» и мог потерять память после пожара? — уточнила я.

— Мы гении, — шепнул Джеймсон мне на ухо.

Я прокрутила в голове все, что мне только удалось узнать. Джеймсон не упомянул о Шеффилде Грэйсоне.

— Наследница? — он отступил на пару шагов и обвел меня внимательным взглядом. — В чем дело?

Мне стало понятно: он не стал копаться в истории «Колинз-Уэй»: лишь узнал, в честь кого назвали центр, но не более того. Он явно не смотрел то видео. Не проронив ни слова, я достала телефон, нашла нужную страничку, включила файл и протянула Джеймсону. Пока он смотрел видео, ко мне наконец вернулся дар речи.

— Обрати внимание на его глаза, — сказала я. — А еще он носит фамилию Грэйсон. Я знаю, что Скай никогда вам ничего не рассказывала об отцах, но у вас у всех фамилии вместо имен. Как думаешь…

Джеймсон вернул мне телефон.

— Есть лишь один способ узнать наверняка, — он подошел ближе и встал позади меня. — Можем выйти через твою дверь, как нормальные люди, вот только Орен поставил там одного из своих подчиненных, а я что-то сомневаюсь, что хоть кто-нибудь из твоей охраны одобрит визит к моей матушке.

Поход в гости к женщине, которая пыталась меня убить, не тянул на здравую идею. И все же. Раз Грэйсону сейчас девятнадцать, то зачали его двадцать лет назад — вскоре после пожара на Острове Хоторнов. Велика ли вероятность, что это лишь совпадение? Но в стенах этого дома совпадений вообще не бывает. И сегодня единственный человек, способный ответить на наши вопросы — это Скай.

— Орену это не понравится, — сказала я.

Джеймсон улыбнулся.

— Мы мигом вернемся — никто и не заметит нашей отлучки.

* * *

Расположение тайных ходов Джеймсон знал как свои пять пальцев. Он провел нас к просторному гаражу, стащил мотоцикл с подставки у стены и набрал код на сейфе с ключами. Потом проворно надел шлем и протянул другой мне.

— Наследница, ты мне доверяешь? — на нем сегодня была кожаная куртка. Выглядел он как бунтарь. В хорошем смысле.

— Ни капельки, — парировала я и все же взяла шлем у него из рук, а когда он устроился на мотоцикле, села позади него.

Глава 23

Скай Хоторн остановилась в шикарном отеле — которым владела я. Он был из тех, где можно было заказать себе в номер черную икру и понежиться на спа-процедурах. Я понятия не имела, чем Скай платит за комнату и платит ли вообще. Мысль, что сюда ее отправили в наказание за покушение на мою жизнь, злила не на шутку.

— Только спокойно, — тихо велел Джеймсон, постучав в дверь ее номера. — Нам надо ее разговорить.

Ладно, поговорим, подумала я. А потом охрана вышвырнет ее с территории.

Дверь отворилась. На Скай был длинный шелковый халат алого цвета, скользивший по пальцам ног и развевавшийся при каждом шаге.

— Джейми, — она одарила сына улыбкой. — Неужели ты раньше не мог навестить свою бедную маму? Безобразие!

Джеймсон бросил на меня взгляд — короткий и предостерегающий. В нем явственно читалось: «Я сам с этим разберусь».

— Да, я ужасный сын, — согласился он, давая волю своему шарму, чтобы потягаться со Скай. — Просто мерзавец, честное слово, до того увлекся человеком, которого ты пыталась убить, что и не подумал, как тяжело ты, должно быть, перенесла поимку с поличным.

Я ничего не рассказывала Джеймсону о поступке его матери, но он знал, что она съехала из поместья. И, наверное, быстро догадался, что сделать это ее вынудил Грэйсон — и почему.

— Ну-ка, и что же тебе нашептал твой братец? — строго спросила Скай, не уточняя который. — Ты ему веришь? Веришь этой…

— А еще, кажется, я нашел папашу Грэйсона, — тихо перебил ее Джеймсон.

Скай вскинула бровь.

— А он разве терялся? — прежний образ жертвы исчез без следа, точно снежок на солнце.

— Шеффилд Грэйсон, — подала голос я, и Скай наконец на меня посмотрела. — Его племянник погиб в пожаре на Острове Хоторнов, вместе с вашим братом Тоби.

— Понятия не имею, о чем ты.

— А я не понимаю, с чего вы взяли, что лгать мне — хорошая идея. Я ведь могу вышвырнуть вас из этого отеля, — парировала я. Хотя, вообще-то, надеялась, что Джеймсон и впрямь все уладит и этот разговор пройдет иначе. Честное слово. Но не вышло.

— Ты-то? — Скай фыркнула. — Этот отель десятилетиями принадлежал моей семье. И ты очень заблуждаешься, если думаешь…

— …что здешней администрации куда важнее будут чувства нового хозяина, чем ваши?

— Нет, ты просто прелесть, — Скай вернулась в номер. — Нечего там стоять и сквозняк устраивать.

Покосившись на Джеймсона, я переступила порог — и мгновенно оказалась в компании Орена и Эли. Кажется, я сильно недооценивала собственную охрану.

Скай старательно сделала вид, будто появление телохранителей очень ее обрадовало.

— О, да мы в хорошей компании! — она опустилась на шезлонг и вытянула ноги. — Тогда перейдем к делу, хорошо? У меня есть то, что ты хочешь, но сперва я хочу кое-каких гарантий. Начнем с того, что я бы предпочла остаться в этом пентхаусе бессрочно.

Черта с два, подумала я.

— У меня встречное предложение, — заявил Джеймсон, не дав мне ответить. — Если ты ответишь на наши вопросы, я не стану рассказывать Ксандру о твоих подвигах. — Он опустился на диванчик по соседству с шезлонгом. — Уверен, Нэш в состоянии сложить два и два. Я тоже быстро все понял. Но Ксан… Он думает, что ты отправилась в очередное путешествие, только и всего. Грустно будет ему рассказывать о твоих «убийственных наклонностях».

— Джеймсон Винчестер Хоторн, я твоя родная мать. Я тебе жизнь подарила! — Скай потянулась к бокалу с шампанским, и я заметила, что рядом стоит еще один.

Она в номере не одна.

— И все же, — Скай тяжело вздохнула, — настроение у меня сегодня великодушное, так что, пожалуй, отвечу на вопросик-другой.

— Шеффилд Грэйсон правда отец Грэя? — спросил Джеймсон, не тратя времени попусту.

Скай сделала глоток.

— В глобальном смысле — нет.

— В биологическом, — осадил ее Джеймсон.

— Если тебе так уж интересно, — проговорила Скай, глядя на него поверх ободка бокала, — то да — чисто технически Шефф — отец Грэйсона. Но к чему вообще эта биология? Я сама вас всех воспитала.

Джеймсон фыркнул.

— Это с какой стороны посмотреть.

— А Шеффилд Грэйсон в курсе, что у него есть сын? — спросила я. Все мысли мои в тот момент были о Грэйсоне, о том, что это будет значить для него.

Скай элегантно пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Ты ему не рассказывала? — спросил Джеймсон.

— А с какой стати вообще?

Я уставилась на Скай.

— Вы забеременели нарочно? — на это мне намекнул Нэш.

— Тебя снедало горе, — мягко проговорил Джеймсон. — И его тоже.

Эта мягкость подействовала на Скай так, как ничто больше не могло.

— Мы с Тоби были так близки! — сказала она. — Шефф, считай, сам Колина воспитал. Какое-то время мы с ним прекрасно ладили.

— Какое-то время, — повторил Джеймсон, — или одну ночь?

— Джейми, ей-богу, неужели это так важно? — с растущим нетерпением спросила Скай. — Вы же, мальчишки, никогда ни в чем не нуждались. Мой отец вам готов был хоть луну с неба достать. Прислуга вас избаловала. Вы держались вместе, а еще у вас была я. Разве этого мало?

— Вообще-то, тебя у нас как раз и не было, — напомнил Джеймсон, и голос его стал грубее.

Скай поставила свой бокал.

— А ну не смей переписывать историю. Думаешь, мне было легко? Сыновья рождались один за другим, и все выбирали моего папашу, а не меня!

— Они ведь были еще детьми, — вставила я.

— Хоторны всегда были взрослыми не по годам, милочка, — подметила Скай и лукаво посмотрела на меня. — Но не будем спорить. Мы же семья, Джейми, а это безумно важно! Ты согласна, Эйвери?

Этот вопрос — и тон, каким он был произнесен, — отчего-то вселили в меня тревогу.

— Вообще, я подумываю завести еще ребенка, — призналась Скай. — Я же еще молода. И здорова. Сыновья от меня отвернулись. Но я ведь заслуживаю иметь хоть что-то свое, правда?

Что-то, подумала я, и мне вдруг стало так обидно за Джеймсона, что сердце защемило. А не «кого-то».

— То есть вы Шеффилду Грэйсону не рассказывали, что у него есть сын? — я торопливо вернулась к нашей теме. Чем скорее Джеймсон сможет отсюда уйти, тем лучше.

— Шефф знал, кто я такая, — ответила Скай. — И если бы хотел за мной пойти, сделал бы это. Хорошенькая проверка на самом деле — если я для них пустое место, мне-то они зачем?

Они. Я обратила внимание на это слово. Речь явно шла не только об отце Грэйсона.

Скай откинулась на спинку шезлонга.

— Честно говоря, я подозреваю, что Шефф прекрасно знает, что получилось из нашего с ним общения, — она смело взглянула в глаза Джеймсону. — У нас настолько известная семья, что мужчинам, с которыми я спала, должно быть отлично известно о сыновьях — не на Луне же они живут.

Тем самым она ясно давала понять, что отец Джеймсона — кем бы он ни был — тоже знает о нем.

— Мы выяснили все, что хотели, — отчеканила я и встала. — Пойдем, Джеймсон.

Он не шелохнулся. Я положила руку ему на плечо. Спустя мгновение он коснулся моих пальцев. Я не стала сопротивляться. Джеймсон Хоторн старался не показывать своей уязвимости. Нуждаться в людях он не любил — и в этом я его понимала.

— Пойдем, — повторила я. Мы ведь уже получили то, за чем пришли: подтверждение.

— Может, останетесь еще ненадолго? — спросила Скай. — Хочу познакомить вас с моим новым приятелем.

— Приятелем, — повторил Джеймсон, задержав взгляд на втором бокале шампанского.

— Юная наследница его знает, — заявила Скай и сделала еще один глоток. Дождавшись, пока эта новость осядет у нас в головах, она улыбнулась и нанесла решающий удар: — Твой отец такой приятный человек, Эйвери.

Глава 24

Скай Хоторн. И Рики. Скай Хоторн спит с Рики.

Он мне не отец. Я вцепилась в эту мысль и снова и снова прокручивала ее в голове, пока Орен с Эли выводили нас из номера. Рики Грэмбс мне не отец. А еще никакой он не «приятный человек». Скай Хоторн привыкла к черной икре и шампанскому, а Рики — выблевывать дешевое пиво в уборных дешевых мотелей. У него не было ни гроша в кармане, зато имелись притязания на меня, пускай и хлипкие.

К горлу подкатила тошнота. Мне живо вспомнилось, как Скай с блеском в глазах — ярким, прямо на миллиард долларов, — заявила, что «подумывает завести еще ребенка». Неужели в этом и состоит ее план? Родить мне единокровного брата или сестру? А не выйдет, потому что Рики мне не отец. Вот только эта мысль меня не утешила. Ведь этот ребенок будет связан родством с Либби — а ради нее я готова на все.

— И о чем вы только думали! — отчитал меня Орен, когда мы зашли в лифт. — Женщина, которая пыталась вас убить, спит с мужчиной, претендующим на наследство в случае вашей смерти, — и вы вот так вот просто сбегаете от телохранителей прямо к ней в лапы!

Я никогда не думала о том, что Рики может стать моим наследником, ведь я была еще слишком юной для составления завещания. И все же его имя значилось в моем свидетельстве о рождении.

— А вы разве были не в курсе? — накинулась я на Орена, не успев совладать со шквалом эмоций, бушевавших внутри. — Они же оба упомянуты в вашем списке, правильно? Так как же вы могли не знать, что они… — я примолкла и затаила дыхание. Закончить фразу не было сил.

— Так вы знали, — заключил Джеймсон. Орен не стал отпираться. Как только двери лифта открылись, Джеймсон вытащил меня наружу. — Пойдем отсюда, Наследница.

Эли перегородил ему дорогу. Орен убрал руку Джеймсона с моей. Я почувствовала, как зеваки в лобби обратили на нас внимание. И мгновенно узнали меня.

— Никуда она не пойдет. Разве что в школу, — тихо произнес Орен. На его лице было миролюбивое выражение. Уж кто-кто, а глава моей службы безопасности умел обходиться без сцен.

Джеймсон обернулся ко мне. Он-то как раз сцены закатывал мастерски. Взгляд его зеленых глаз был вызывающим. И многообещающим. Если я соглашусь пойти с ним, он отыщет способ сделать так, чтобы мы оба забыли о случившемся…

Я этого хотела. Вот только такие девчонки, как я, далеко не всегда получают желаемое. Я потупилась.

— Джеймсон… — позвала я едва слышно. На нас все смотрели. Краешком глаза я заметила, как кто-то достал телефон и сфотографировал нас.

— Хотя если так посудить, Орен прав, — снисходительно признал Джеймсон. — Лучше тебе залечь на дно, Наследница, — проговорил он и посмотрел на меня так, что каждая клеточка моего тела затрепетала. — Пока.

Глава 25

Эли весь день ходил за мной хвостом. Я пыталась отвоевать себе немного личного пространства, но он все равно не сводил с меня своих синих глаз с янтарной каймой. Эли сообщил, что Орен приказал ужесточить все протоколы безопасности — не только на территории школы, но и в поместье. Отныне меня должны были сопровождать всегда — куда бы я ни пошла.

Когда Орен заехал за нами в тот день, на заднем сиденье джипа я увидела Алису. Не успела я пристегнуться, сев рядом, как она уже протянула мне планшет. Я опустила взгляд и увидела на дисплее фотографию — ту самую, которую сделали в отеле. Темные глаза Джеймсона сияли, а я смотрела на него так, как, должно быть, пялились на него тысячи других девчонок.

Точно на очень дорогого мне человека.

Заголовок звучал так: «Напряжение между наследницей и семейством Хоторнов возрастает».

— Совсем не такой образ мы хотим сформировать у публики, — заявила Алиса. — Но я уже знаю, что сделать, чтобы реабилитироваться. Завтра вечером в Кантри-Дэй состоится благотворительный вечер памяти. И вы с братьями Хоторнами — в числе гостей.

Некоторых вот в наказание оставляют дома. А меня — наоборот — засылают на пышные балы.

— Ну хорошо, — сказала я.

— А еще мне нужна ваша подпись вот здесь, — она протянула мне документ на три страницы. Мне тут же вспомнился невольно подслушанный разговор между Либби и Нэшем. Я пролистала бумаги и прочла жирный заголовок на первой странице: «Заявление об эмансипации несовершеннолетнего».

— Эмансипации? — уточнила я.

— Вам семнадцать. У вас есть и постоянное место жительства, и стабильный доход. Ваш законный представитель уже дал свое согласие, к тому же на вашей стороне лучшая юридическая фирма в стране. Не должно возникнуть никаких сложностей.

— И Либби согласилась? — спросила я. По тому, как Алиса об этом сказала, вряд ли заявление обрадовало сестру.

— Я умею убеждать, — сказала Алиса. — Это разумный шаг, раз уж на сцену вышел Рики. Как только вы выйдете из-под опеки, он уже не сможет ничего вытребовать через суд.

— А еще вы сможете подписать завещание, — подсказал Орен с водительского сиденья.

То есть, если я эмансипируюсь, в случае моей смерти он ничего не получит.

Алиса протянула мне ручку. Пока я читала заявление, из головы у меня никак не шла Либби. Потом я подумала о Рики и Скай — и поставила подпись.

— Прекрасно! — отчеканила Алиса. — Остался последний вопрос, требующий вашего внимания. — Она протянула мне квадратный кусочек бумаги с какими-то цифрами.

— Что это? — спросила я.

— Новый номер вашей подружки Макс.

— Что?! — я уставилась на Алису, не веря своим ушам.

Она легонько коснулась моего плеча.

— Я передала ей телефон.

— А как же ее мама…

— Она ни о чем не узнает, — быстро проговорила Алиса. — Я, наверное, дурной пример подаю, но вам сейчас нужна поддержка. Я это понимаю, Эйвери. И Хоторны на эту роль не подходят. Что бы там ни происходило у вас с Джеймсоном…

— А у нас ничего и не происходит.

Алиса одарила меня своим фирменным взглядом.

— Ну да, сперва крыша, потом отель, — она выдержала паузу. — Позвоните своей подруге Макс. Пусть вашей опорой будет она. А не братья.

Глава 26

— Ну привет, моя сладкая тучка! — услышала я в трубке спустя час. Голос у Макс был жизнерадостный.

— У тебя теперь есть телефон!

— Я такой красоты охурменной в жизни не видела! Погоди секундочку, мне надо включить воду.

Через секунду она и впрямь зашумела.

— Только не говори, что прячешься в душе!

— Моим родителям вовсе не обязательно слышать, как я болтаю с тобой по новому телефону! — парировала Макс. — Конспирация уровня «Агент 007», Эйв. Да я, корт возьми, настоящий Джеймс Бонд! И — да: я и впрямь в душе! О Хитрость, имя тебе — Макс!

Я фыркнула.

— Я соскучилась, — призналась я и примолкла, вспоминая наши последние разговоры. Макс обвиняла меня в том, что в нашей дружбе я вечно тяну одеяло на себя. Надо признать, справедливо. — Знаю, последнее время я…

— Не надо, — перебила меня подруга. — Давай не будем.

— Ладно, — согласилась я и, помявшись немного, спросила: — Так у нас… все хорошо?

— А это уж не знаю, — ответила она. — Тебя никто не пытался убить в последние дни?

После того как в меня выстрелили, Макс стала меня упрашивать уехать из поместья, но тогда я не смогла бы претендовать на наследство. Чтобы получить деньги, я должна была прожить в Доме Хоторнов год — Алиса разъяснила мне это особо.

— Что-то тревожит меня это твое молчание в ответ на вопрос о киллерах.

— Все хорошо, — сказала я. — Просто…

— Ну-ка, ну-ка.

Я даже не знала, с чего начать.

— Кто-то подкинул мне в спальню окровавленное говяжье сердце. С ножом.

— Эйвери! — Макс ахнула. — А ну рассказывай все по порядку!

* * *

— Итак, подытожим, — сказала Макс. — У нас есть погибший дядя. Возможно, он жив, не исключено, что он твой отец. Братья-красавчики снова ведут себя как короли драмы, каждый мечтает урвать хоть кусочек от твоей охмурительной задницы, а баба, которая чуть тебя не прикончила, чпокается с твоим папашей?

Я поморщилась.

— Ну, примерно так и есть.

— Знаешь, что я хочу на день рождения? — спокойно спросила Макс.

День рождения Макс! Он ведь завтра!

— Поменьше драмы?

— Троих самых симпатичных дроидов из «Звездных войн». В натуральную величину. И чтоб работали! — поправила меня Макс. — Ну и да, чтобы драмы было поменьше.

— Как ты? — спросила я. Как же редко я задавала ей этот вопрос раньше…

— Замечательно, — заявила Макс.

— Макс.

— Живется нам… неплохо.

— Что-то не слишком верится, — ответила я. Бывший парень Макс пытался продать информацию обо мне прессе, и когда она узнала об этом, то бросила его, а он в отместку прислал ее родителям фотокомпромат.

Едва ли после такого ей «живется неплохо».

— Собираюсь вот в миссионерскую поездку, — сообщила Макс. — Возможно, надолго.

У Макс были очень религиозные родители. То же можно было сказать и о ней самой. Причем ее религиозность не имела ничего общего с желанием им угодить. И все же раньше она про миссионерские поездки не заговаривала.

Неужели дома и впрямь все так плохо? А в школе?

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила я.

— Можешь, — серьезно произнесла Макс. — Скажи своему недопапашке, чтобы съеживал куда подальше. И соснул буйца. И тунца. Сперва тунца, а потом буйца — в таком порядке.

И все же не случайно Макс стала моей лучшей подругой.

— Еще что-нибудь?

— Еще можешь мне рассказать про кубики на животе Джеймсона Хоторна! Как они на ощупь, приятные? — невинно поинтересовалась Макс. — А то видела я тут вашу фотку, и шестое чувство мне нашептало, что ты уже наверняка тесно общалась с его прессом!

— А вот и нет! — возразила я. — Не было у меня никакого «тесного общения» с его кубиками!

— Это еще почему? — строго спросила Макс.

— Не до того сейчас.

— Да тебе вечно «не до того», — послышалось в трубке. — А еще ты не любишь чего-то хотеть. — В голосе Макс зазвучала неожиданная серьезность. — Слишком уж хорошо ты научилась себя защищать, Эйвери.

Ничего нового про себя я не узнала.

— И что же?

— Ты же теперь миллиардерша! У тебя есть целая команда защитников! Весь трепаный мир у твоих ног! В желаниях нет ровным счетом ничего страшного! — Макс выключила воду. — И вовсе не страшно идти следом за мечтой!

— А кто сказал, что она у меня есть? — спросила я.

— Мое шестое чувство, — парировала Макс. — Да и та фотография.

Глава 27

Обнаружив, что Эли дежурит прямо под моей дверью, я ни капли не удивилась. После инцидента с говяжьим сердцем моя участь на ближайшее будущее была предрешена: мнепредстояло перемещаться с личной охраной даже по территории поместья. Но что меня удивило — рядом с Эли стоял Грэйсон. На нем был черный костюм, безупречно белая рубашка. Галстука на шее не было. Мне вдруг вспомнилось, как он закатывал рукава, готовясь к драке с братом.

Эли и Грэйсон о чем-то переговаривались вполголоса, но стоило мне переступить порог, как они затихли.

— Ты мне не рассказывала, что кто-то подбросил тебе в спальню окровавленное сердце, — с укором сказал Грэйсон. Надо отдать ему должное, недовольство он умел выражать мастерски. — Почему?

По его тону было понятно: он ждет от меня ответа. А когда Грэйсон Хоторн чего-то хотел, он, как правило, добивался желаемого.

— А когда мне было рассказывать? — попыталась оправдаться я. — Мы с тобой после того случая не виделись! Ты всю неделю бесподобно меня избегал, за исключением пары-тройки случаев!

— Я тебя не избегал, — возразил он, но все же опустил взгляд, не справившись с собой.

В голове у меня снова зазвучал голос Макс, утверждавшей, что я «не люблю чего-то хотеть». Макс часто оказывалась права, и это даже раздражало.

— Ты навещала мою мать, — произнес Грэйсон. Прозвучало это как утверждение, а вовсе не как вопрос.

Я покосилась на Эли. Кажется, у кого-то тут чересчур длинный язык.

— Эй, я ничего такого не рассказывал, — вскинув руки, заявил он.

— Орен? Алиса? — сощурившись, спросила я у Грэйсона.

— Оба раза мимо, — ответил Грэйсон и посмотрел мне в глаза. — Я видел фото вас обоих в отеле. А уж вывод и сам в состоянии сделать.

Я постаралась не вкладывать чересчур много смысла в финальную фразу, но мне тут же вспомнилось, на какой вывод навела Макс та фотография со мной и Джеймсоном. Не из-за нее ли Грэйсон так злится?

Ты первый от меня отказался, подумала я. Ты это выбрал сам.

— Если тебе и впрямь так уж понадобилась Скай, надо было мне обо всем рассказать, — процедил Грэйсон.

Тут я вспомнила, для чего именно она мне понадобилась. И что подтвердила. Все остальное мгновенно утратило смысл.

— А ты сегодня не видел Джеймсона? — спросила я у Грэйсона. Под ложечкой засосало от напряжения. — Его не было в школе. Он случайно… тебя не искал?

— Нет, — под кожей у Грэйсона заходили желваки. — А что?

Значит, Джеймсон не стал рассказывать Грэйсону о его отце. Я же не чувствовала за собой права это сделать.

— Мы просто выяснили кое-что, — я потупилась. — Это касается благотворительных организаций, упомянутых в завещании.

— Так ты не прекратила расследование! — Грэйсон тряхнул головой. Руки спокойно висели вдоль тела, но только на первый взгляд. Присмотревшись, я заметила, как он нервно потирает большим пальцем правой руки подушечку указательного — крошечная потеря контроля, предзнаменование срыва. — И Джеймсон, я так понимаю, тоже, — заключил он и повернулся. Я видела, как напряглись его шея и челюсти, хотя голос оставался невозмутимым. — Прошу меня извинить. Мне надо переброситься парой слов с братом.

Глава 28

Я пошла за Грэйсоном. Эли устремился за мной. Надо отдать Грэйсону должное, он быстро оставил попытки уйти от преследования. Он поднялся на третий этаж, прошел галереей извилистых коридоров, поднялся по короткой кованой лестнице в комнатку с альковом. В углу стояла старинная швейная машинка. Стены были увешаны полотнами из разноцветных лоскутков. Грэйсон приподнял одно из них — под ним оказался лаз.

— Если я тебя попрошу вернуться к себе в комнату, ты послушаешься? — спросил он.

— Ни за что на свете, — парировала я.

Грэйсон вздохнул.

— Футов через десять увидишь лестницу. — Он посильнее отогнул полотно и стал ждать, чуть наклонив голову и внимательно наблюдая за мной. Наверное, целый свет охотно пал бы к ногам Грэйсона Хоторна, лишь бы выполнить его волю, — но только не я.

Оставив Эли у алькова, я пробралась в лаз на четвереньках. Грэйсон был совсем рядом — я это чувствовала и слышала, — но он ни слова не проронил, пока я не начала подниматься по лестнице.

— Там, наверху, увидишь дверь, которая открывается вверх. Только осторожно, она заедает.

С трудом справившись с желанием обернуться и посмотреть на него, я все же открыла дверь и выбралась наверх. В глаза ударили лучи яркого солнца. Я думала, что попаду на чердак — а никак не на крышу.

Оглядевшись, я выбралась на небольшую плоскую площадку пять на пять футов, расположившуюся посреди величественных изгибов крыши поместья. Джеймсон разлегся на кровле, подставив лицо под лучи солнца — казалось, он загорает.

В руке у него блеснул нож.

— Прихватил все-таки? — поинтересовался Грэйсон, выбравшийся на крышу следом за мной.

Джеймсон, не открывая глаз, прокрутил оружие в руке. Рукоять разделилась на две части, внутри оказался тайничок.

— Пусто, — Джеймсон открыл глаза и захлопнул тайник. — На этот раз.

Грэйсон поджал губы.

— Призываю…

— О нет! — с жаром возразила я. — Хватит уже! Никто ничего призывать не будет!

Джеймсон поймал мой взгляд. Его зеленые глаза влажно поблескивали и слегка потемнели.

— Ты ему рассказала? — спросил он у меня.

— Рассказала что? — сухо осведомился Грэйсон.

— А, ну тогда все ясно. — Джеймсон поднялся на ноги. — Наследница, прежде чем мы тут начнем сыпать секретами, пообещай мне самолет.

— Самолет?! — я удивленно на него уставилась.

— У тебя же их несколько, — с улыбкой напомнил Джеймсон. — Хочу одолжить один.

— Зачем тебе самолет? — с подозрением спросил Грэйсон.

Но брат только отмахнулся от него.

— Ладно, — согласилась я. — Можешь взять один из моих самолетов. — Еще недавно я и представить себе не могла, что когда-нибудь в жизни скажу такое.

— Зачем тебе самолет? — стиснув зубы, переспросил Грэйсон.

Джеймсон снова поглядел на небо.

— «Колинз-Уэй» основали в память о Колине Андерсе Райте, — начал он. Сложно сказать, уловил ли Грэйсон оттенки его тона. В нем была и не печаль даже, и не сожаление — но что-то особенное. — Колин был одной из жертв пожара на острове Хоторнов. Благотворительный центр открыл его дядя.

— И что же? — Грэйсон явно начал терять терпение.

Джеймсон неожиданно перевел взгляд на меня. Он не в силах это произнести. Не в силах стать тем, кто сообщит Грэйсону правду.

Я сжала губы, сделала вдох.

— И этого дядю зовут Шеффилд Грэйсон.

Эта весть была встречена гробовым молчанием. Грэйсон Хоторн был не из тех, кто бурно выражает эмоции, но в тот миг малейшие перемены в выражении его лица отзывались и во мне.

— Так вот зачем вы к Скай отправились, — заключил Грэйсон. Тон у него был натянутый.

— Грэй, она все подтвердила, — Джеймсон решил больше не тянуть кота за хвост. — Он твой отец.

Грэйсон снова затих, а Джеймсон проворным движением метнул в него нож. Грэймсон перехватил оружие и поймал за рукоять.

— Не может быть, чтобы старик не знал об этом, — процедил Грэйсон. — Целых двадцать лет «Колинз-Уэй» значился у него в завещании, — у него на мгновение перехватило дыхание. — Может, он хотел проучить Скай?

— Или оставить ей зацепку, — предположил Джеймсон. — Сам посуди, Грэй. В новой версии завещания были зацепки для каждого из нас. Может, это старый трюк, который он проворачивал и прежде?

— Это не просто зацепка, — тихим, хриплым голосом произнес Грэйсон. — Это мой… — Произнести слово «отец» у него не было сил.

— Понимаю, — Джеймсон подошел к брату вплотную и склонил голову — так, чтобы их лбы соприкоснулись. — Понимаю, Грэй, но если ты все это обратишь в игру, не будет больно.

Трудно было отделаться от ощущения, что я здесь лишняя, что я не вправе наблюдать за ними в такую минуту.

— Ничто не имеет значения, пока сам его этому не придашь, — напряженно ответил Грэйсон.

Я уже отвернулась, чтобы уйти, но он заметил это боковым зрением, отстранился от Джеймсона и повернулся ко мне:

— Этот самый Шеффилд Грэйсон наверняка что-то знает о пожаре, Эйвери. И о Тоби.

Его собственный мир только что разлетелся вдребезги из-за новости об отце — а он все равно думает обо мне. О Тоби. О подписи в свидетельстве о рождении.

Он понимает, что я не остановлюсь.

— Ты вовсе не обязан это делать, — сказала я.

Грэйсон крепче стиснул рукоять ножа.

— Вы же оба это не оставите. А если я не в силах вас остановить, надо позаботиться хотя бы о том, чтобы за процессом следил человек, наделенный хоть малой толикой здравого смысла.

Грэйсон ловко кинул нож Джеймсону — а тот поймал.

— С самолетом я разберусь, — Джеймсон улыбнулся брату. — Улетаем на рассвете.

Глава 29

Меня в эту «экспедицию» не брали. По условию завещания полноправной наследницей я могла стать лишь в том случае, если проживу в Доме Хоторнов целый год. Едва ли при таком раскладе мне позволено было путешествовать, но даже если и да, я не хотела навязываться. Грэйсон вправе был встретиться с отцом без меня на хвосте. Рядом был Джеймсон, и я никак не могла отделаться от ощущения, что они должны преодолеть этот путь вместе.

Без меня.

Поэтому на следующий день я пошла в школу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Между занятиями я часто проверяла телефон — не пришли ли новые сообщения. О том, что они приземлились в Фениксе. Вышли на контакт с Шеффилдом — или нет. Хоть что-нибудь.

— Я мог бы у тебя спросить, где мои братья, — заявил Ксандр, нагнав меня в коридоре. — И что они задумали. Но есть и другой путь, — он одарил меня потешной улыбкой. — Я могу переманить тебя на темную сторону непреодолимой силой своей харизмы!

— На темную сторону? — со смешком переспросила я.

— Может, мрачный вид тебя впечатлит посильнее? — спросил он у порога класса. — Можем устроить! — он нахмурился что было сил, а потом снова расплылся в улыбке. — Ну же, Эйвери! Это моя игра! И мои тупоголовые братцы, обделенные, в отличие от меня, харизмой. Тебе придется со мной считаться! — Он зашел следом за мной в класс и уселся на соседнее место.

— Мистер Хоторн! — доктор Мегани поприветствовала его удивленным взглядом. — Если не ошибаюсь, вы у нас в другом классе.

— У меня до обеда нет занятий, — пояснил Ксандр. — Всяко лучше заняться смыслообразованием, чем бессмысленно шататься!

В любой другой школе такое бы не прокатило. Да и, наверное, в этой тоже, если бы такие речи исходили не от Хоторна, но доктор Мегани разрешила ему остаться.

— На прошлом занятии мы говорили о пустотах в визуальном искусстве, — напомнила она, встав перед классом. — Сегодня я вас попрошу разбиться на маленькие группы и поискать эквиваленты в иных видах искусств. Что выполняет функцию пустот в литературе? Драматургии? Танце? Какие смыслы можно передать или усилить через эти намеренные прорехи и пробелы? В какой момент ничто превращается в нечто?

А я сидела и думала о своем телефоне. Об отсутствии вестей от Джеймсона и Грэйсона.

— К концу следующей недели вы должны мне сдать тематическое эссе на две тысячи слов и план художественного исследования. — Доктор Мегани хлопнула в ладоши. — А теперь за работу.

— Слышала, что эта женщина сказала? — спросил Ксандр. — Марш за работу!

Я бросила еще один взгляд на телефон.

— Я жду вестей от твоих братьев, — призналась я, понизив голос и старательно делая вид, будто усиленно размышляю о смыслах искусства.

— О чем вести-то? — уточнил Ксандр.

Доктор Мегани прошла мимо нас. Дождавшись, пока она удалится на приличное расстояние, я спросила:

— Тебе имя Шеффилд Грэйсон ни о чем не говорит?

— Говорит, и еще как! — беспечно ответил он. — Я создал базу данных по главным жертвователям всех благотворительных организаций из нашего списка. И Шеффилд Грэйсон появляется в ней дважды.

— Он жертвовал на «Колинз-Уэй», — быстро предположила я. — И…

— На «Камден-Хаус».

Я припрятала это уточнение в памяти, чтобы обдумать позже.

— А фотографию Шеффилда Грэйсона ты видел? — тихо спросила я. Знаешь ли ты, кем он приходится твоему брату?

Вместо ответа Ксандр вытащил телефон, вбил нужное имя в поиск и шумно вздохнул.

— Ого.

* * *

Каким-то чудом Ксандру удалось убедить доктора Мегани в том, что в своем эссе я сравню пустоты в природе с пустотами в искусстве, и она разрешила нам провести остаток занятия на улице. На подступах к рощице, расположенной к югу от бейсбольной площадки, Ксандр остановился. А следом и я. И Эли, идущий в нескольких шагах позади.

— Чего мы ждем? — спросила я.

Ксандр указал на Ребекку — она шагала к нам, ей оставалась буквально сотня ярдов.

— Я начинаю понимать, к чему были все эти разговоры про «темную сторону», — пробормотала я.

— Старик питал к Ребекке особую нежность, — пояснил Ксандр. — Бекс хорошо его знала, и едва ли он хотел, чтобы я справился со всем этим в одиночку.

Я указала на себя.

— Ты же не один.

— А ты разве в моей команде? — Ксандр многозначительно вскинул брови. — Не с Джейми? Не с Грэем?

— Зачем вообще нужны эти команды?

— Такие уж мы, Хоторны.

Ребекка остановилась напротив меня. Стоило мне поднять на нее взгляд — и она потупилась.

— Ты сказал, есть новости, — проговорила она, обращаясь к Ксандру.

— Подождем Тею, — предложил он.

— Тею?! — переспросила я.

— Она ярая фанатка Макиавелли, а еще ненавидит проигрывать, — абсолютно невозмутимо сообщил Ксандр. — И мне это, знаешь ли, только на пользу.

— А еще она племянница Зары, — не сдержавшись, напомнила я. — И терпеть не может тебя и твоих братьев.

— «Терпеть не может» — сильно сказано, — возразил Ксандр. — Она нас любит, просто любовь у нее язвительная и немножечко злобная.

— Тея не придет, — вставила Ребекка, прервав нашу перепалку.

— Да ладно? — Ксандр вскинул свою одинокую бровь.

— А я… — Ребекка вздохнула. Порыв ветра разметал ее темно-рыжие волосы. — А я не могу, Ксан. Только не сегодня.

Не сегодня?

— Что за новая зацепка? — спросила Ребекка. На ее лице застыло умоляющее выражение — она явно не хотела, чтобы Ксандр донимал ее расспросами. — Что удалось узнать?

Ксандр коротко кивнул, а потом, безо всяких предисловий, перешел к самой сути.

— Один из тех, кто нас интересует, — это отец Грэйсона. Джейми и Грэй сейчас, видимо, пытаются наладить с ним связь. И пока мы не разузнаем у них все новости, нам остается только распутывать другую зацепку — мою.

— Какую еще другую? — переспросила я.

— «Камден-Хаус», — уверенно произнес он. — Когда я соотнес главных жертвователей с пострадавшими на острове, обнаружилось два совпадения. Члены семьи Дэвида Голдинга считаются «меценатами платинового уровня». Дядя Колина Андерса Райта сделал одно-единственное, но очень щедрое пожертвование. И хотя я не обнаружил прямых доказательств того, что дед тоже жертвовал деньги, у меня и на этот счет есть своя теория.

— Тоби был пациентом «Камден-Хауса», — вставила я. — Прабабушка мне об этом рассказала.

— Я почти уверен, что все трое парней бывали в стенах этого центра, — уточнил Ксандр. — Думаю, там они и познакомились.

Мне вспомнились новостные заметки о пожаре. Предположения о бурной вечеринке, вышедшей из-под контроля. Все новые и новые обвинения в адрес Кейли Руни, притом что трое юношей из той компании приехали веселиться прямиком из рехаба.

— Если парни познакомились в «Камден-Хаусе», — медленно проговорила Ребекка, — то получается…

— Ну-ну! И что получается? — спросил Ксандр, перескакивая с ноги на ногу.

— Можно сделать вывод об их моральном состоянии в то лето, — подхватила я. — Возможно, именно из-за него и случился пожар.

— Пожар, — повторила Ребекка, — и гибель… — Она крепко зажмурилась, а когда снова открыла глаза, тряхнула волосами и попятилась. — Прости, Ксан. Я хочу сыграть в эту игру. Я хочу помочь тебе. Хочу пройти с тобой этот путь — и пройду, слышишь? Но не сегодня.

Глава 30

До меня не сразу дошло, что, когда Ребекка говорила о дне рождения Эмили в пятницу, она вовсе не лгала. Да и Тея, упомянувшая, что будет благотворительный вечер памяти.

Тот самый, на который меня хотела отправить Алиса.

— Сегодня днем у вас будет встреча с Лэндон. У нее мало свободных часов, поэтому нам придется совместить сессию с укладкой и мейкапом — иначе никак.

Я пристегнулась и мрачно покосилась на Алису, пока Эли усаживался на переднее сиденье.

— Только вы забыли упомянуть, что сегодняшний вечер посвящен Эмили Лафлин.

— Правда? — В голосе Алисы не было и капли сожаления. — Кантри-Дэй строят новую часовню в память о ней.

Со стороны водительского сиденья донесся кашель, и я вдруг обнаружила, что сегодня нас везет не Орен. Его сменщик был более худощав и носил волосы подлиннее. Я уже почти привыкла к тому, что Эли повсюду ходит за мной в школе, но сегодня — впервые за все время после оглашения завещания — Орен будто нарочно оставил меня без присмотра по пути из школы домой.

— А где Орен? — спросила я.

— Занят, — ответил водитель. — Возникли непредвиденные обстоятельства.

— Какие? — спросила я. Ответа не последовало. Я покосилась на Алису, но та только пожала плечами и перевела тему:

— Вы случайно не знаете, для чего Джеймсону с Грэйсоном понадобился один из ваших самолетов, а?

* * *

Как только мы заехали на территорию поместья, стало ясно, что за обстоятельства отвлекли Орена.

— Макс? — выпалила я, не веря своим глазам. Мы не виделись больше года, и вот она стояла передо мной как ни в чем не бывало. Свои темные волосы она сегодня закрутила в два небрежных пучка.

Увидев меня, Макс широко улыбнулась, а потом устремила печальнейший взгляд на Орена, стоявшего неподалеку.

— Ну наконец-то! Эйвери, будь так любезна, растолкуй месье Телохранителю, что я нисколько не угрожаю твоей безопасности!

Потрясение потихоньку проходило.

— Макс! — я шагнула ей навстречу, и этого оказалось достаточно, чтобы Макс бросилась мне на шею. Обняла меня. Крепко. — Что ты тут делаешь? — спросила я.

Она только пожала плечами:

— Я же тебе рассказывала, что собираюсь в миссионерскую поездку. Я здесь, чтобы излить любовь Господню на головы несчастных, заблудших миллиардеров. Дело неблагодарное, но кто-то же должен за него взяться.

— Она шутит, — заверила я Орена. — Наверное. — Я повнимательнее всмотрелась в лицо подруги. Пускай я и рада была ее видеть, я понимала, что ее родители такое путешествие не одобрят. У них и без того непростые отношения, и Макс ходит по тонкому льду.

И тут до меня дошло.

— У тебя ведь тоже сегодня день рождения!

— «Тоже»? — на краткий миг во взгляде Макс мелькнула обида, но она справилась с собой. — Да, мне исполнилось восемнадцать. — Теперь она по закону считалась взрослой. Интересно, она сама уехала из дома или ее выгнали родители? — У тебя свободной спальни не найдется? — спросила Макс с напускной храбростью.

Я сжала ее ладонь.

— Найдется штук сорок.

Подруга в ответ одарила меня самой нахальной и очаровательной улыбкой из арсенала Максин Лью.

— А не подскажешь, к кому мне обратиться, чтобы мне провели тут экскурсию? — спросила она.

* * *

Через десять минут после начала «экскурсии» у меня зазвонил телефон. Я посмотрела на экран.

— Джеймсон, — сообщила я.

Макс многозначительно на меня посмотрела.

— Не обращай на меня внимания, — просияв, попросила она. — Представь даже, что меня тут нет!

Я ответила на звонок.

— Что у вас там происходит? Все в порядке?

— Если не считать того факта, что мой старомодный братишка ни в какую не соглашается сыграть со мной в «Стопку или действие», пока мы ждем, все просто расчудесно, — рапортовал Джеймсон. Он умел переводить в шутку все — только юмор предпочитал черный.

— В «Стопку или действие»? — переспросила я. — Нет, не отвечай. Лучше расскажи, чего именно вы ждете.

На том конце линии возникла пауза.

— У Шеффилда Грэйсона такая система безопасности, что нам и не снилось. С ним невозможно пообщаться, если он сам этого не захочет.

У меня перехватило дыхание.

— А он, значит, не хочет поговорить с Грэйсоном? — больно было даже подумать об этом. — Он как, сильно расстроен?

Джеймсон не стал отвечать на этот вопрос.

— У Грэйсона при себе визитки — те, над которыми я потешался. Он написал на обороте контакты отеля, где мы остановились, и передал охраннику у ворот в поместье Шеффилда.

Чем меньше серьезности оставалось в тоне Джеймсона, тем тревожнее мне становилось — и за него тоже.

— И теперь вы ждете, — тихо подытожила я.

Новая пауза в трубке.

— Да, теперь ждем.

Я слышала в голосе Джеймсона напряжение. Поражало то, что он показал мне это.

— Но не волнуйся, Наследница, — продолжил он, вновь переключившись в насмешливый режим. — Я непременно одержу победу на Стопочно-Действенном фронте, если ожидание затянется.

— Ну что, что он сказал? — накинулась на меня Макс, не успела я положить трубку.

* * *

— То есть парнишки, с которыми ты б с удовольствием устроила шпили-вили, взяли твой частный самолет и махнули в Аризону в надежде, что загадочный папаша одного из этих самых парнишек знает что-то о трагическом и смертоносном пожаре, вспыхнувшем много лет назад, — резюмировала Макс.

— Примерно так. Только никакие шпили-вили я с ними устраивать не хочу.

— Ну ладно, хотя бы мысленно. Глазами, — очень серьезно сказала Макс.

— Макс! — осадила я ее и мгновенно перевела стрелки. — Может, лучше расскажешь, что ты тут делаешь? Мы обе знаем, что у тебя сейчас не все гладко.

Макс посмотрела на высокий двадцатифутовый потолок.

— Пожалуй, так. Зато я стою посреди зала для боулинга! У тебя дома! Восхитительное местечко!

Если она и впрямь хотела отвлечься, то попала по адресу.

— А теперь скажи-ка, есть ли в Безумной Жизни Миллиардерки Эйвери что-то такое, о чем я пока не знаю?

Она всегда явно давала понять, когда лучше свернуть неприятную ей тему.

— Есть, — ответила я. — Помнишь Эмили?

— Которая умерла, разбив тысячу людских сердец? — переспросила Макс. — Та самая, чья трагичная гибель и по сей день откликается в душе всех причастных? Конечно, я помню Эмили.

— Я сегодня иду на благотворительный вечер, устроенный в память о ней.

Глава 31

— Ну что, вы проработали личностный лейтмотив и выигрышные темы? — уточнила Лэндон. Ее, по всей видимости, нисколько не смущало, что во время нашего разговора по моему лицу то и дело бегают кисти визажиста, а по волосам — щетка парикмахера.

— Личностный лейтмотив? — переспросила Макс у меня из-за спины. — Надеюсь, он звучит как «Смерть патриархату!».

— О, мне нравится! — одобрила я. — Давай заодно и выигрышные темы продумаем!

— Сидите ровно. — Сильные руки схватили меня за подбородок.

Лэндон прочистила горло.

— Не уверена, что это будет уместно, — произнесла она, мягко поглядев на Макс.

— Смерть патриархата всегда уместна! — заверила ее Макс.

— Посмотрите наверх, — скомандовала визажистка. — Сейчас глазами вашими займемся.

Ее тон не предвещал ничего хорошего. Стараясь не моргать, я стиснула зубы покрепче.

— Может, для экономии сил и времени вы мне просто скажете, что я должна говорить? — спросила я Лэндон.

— Нам необходимо, чтобы все поняли, что вы человек надежный и благодарны за великолепные возможности, которые перед вами открылись, а еще в хороших отношениях с семейством Хоторнов, и не собираетесь повергнуть в хаос вверенные вам компании с миллиардными оборотами, — Лэндон выдержала секундную паузу и продолжила: — Но как именно вы будете доносить эту мысль — дело ваше. Если я напишу вам сценарий, всем и будет казаться, что вы говорите по сценарию, так что, Эйвери, часть работы вам придется взять на себя. Подумайте, что вы можете сказать от себя об этом опыте?

Я подумала о поместье, о братьях, живущих здесь, о тайнах, которыми пропитаны стены дома.

— Это удивительное место.

— Неплохо, — одобрила Лэндон. — Что еще?

В горле встал ком.

— Жаль, что я не могу показать его маме.

Мне хотелось с ней увидеться. Я очень жалела, что у меня не было денег, когда она заболела, — никаких. И что теперь мне никак не расспросить ее о Тоби Хоторне.

— Вы на верном пути, — одобрила Лэндон. — Это точно. Но пока лучше не упоминать вашу маму.

Если бы я могла, я бы изумленно уставилась на нее, но в этот момент меня снова цепко схватили за подбородок, чтобы выровнять голову, и я опять уставилась в потолок.

Почему она не хочет, чтобы я говорила о маме?

* * *

Спустя пару часов меня облачили в лавандовое шелковое платье до колена с тончайшей окантовкой из черного кружева. Вместо туфель я оказалась обута в сапоги до колена — черные, замшевые, совершенно неудобные. «Дерзкая изюминка» — фирменная черта моего стиля.

Я по-прежнему думала о Лэндон — и маме.

— Я тут поинтересовалась темой, — сообщила Макс, когда мы остались наедине. — В общем, есть один таблоид, где постоянно публикуются статьи о твоей маме.

— И о чем они? — спросила я. Сердце тревожно застучало. Платье сидело на мне так туго, что наверняка видно было, как сердце колотится под кожей. Неужели пресса заподозрила, что мама солгала о том, кем был мой отец? Я отогнала прочь эту мысль.

— В статьях утверждается, что твоя мама жила под чужим именем, — Макс протянула мне свой телефон. — Пока что никто эти слухи не перепечатывает, так что это, возможно, полная мутотень, но…

— Но Лэндон не хочет, чтобы я рассказывала о маме, — закончила я за нее и прикрыла на мгновение густо подведенные глаза. — У нее ведь никого больше не было из родственников, — продолжила я. — Мы с ней всю жизнь были только вдвоем. — Вдруг вспомнились все нелепые догадки, которые приходили мне на ум, пока мы с мамой играли в «Есть у меня секрет». Мне ведь в голову не раз закрадывались подозрения о «тайном-агенте-живущем-под-чужим-именем».

— Звучит правдоподобно, — заметила Макс. — Тоби ведь тоже под чужим именем жил, так?

Этот вопрос всколыхнул море других — которых я старательно избегала. Как мама вообще связалась с сыном Тобиаса Хоторна? Знала ли она, кто перед ней?

Громкий стук в дверь вывел меня из задумчивости.

— Готовы? — спросила Алиса.

— А пропустить точно никак нельзя? — крикнула я в ответ.

— У вас пять минут.

Я посмотрела на Макс.

— У нас же с тобой один размер!

— И что? — спросила она. В глазах заплясали лукавые огоньки.

Я подвела ее к своему гардеробу, а когда распахнула двери, Макс ахнула от восторга.

— Одевайся, именинница! Одна я туда ни за что не пойду!

Глава 32

Самое просторное помещение в Хайтс-Кантри-Дэй называлось «общей залой». Зала эта походила то ли на холл, то ли на гостиную, но сегодня ее переоборудовали. Стены украсили золотыми занавесками. Вместо привычной мебели расставили десятки круглых столиков, покрытых шелковыми скатертями фиолетового цвета. Эмили очень его любила. В передней части комнаты на золотых подставках стояли две огромные картины: эскиз новой часовни от архитектора и большая фотография Эмили. Как я ни старалась на нее не пялиться — ничего не вышло.

Волосы у Эмили были песочно-рыжие, немного вьющиеся — и эти натуральные волны как бы передавали ее непредсказуемость. Невероятно чистая кожа, проницательный взгляд. Она была не такой хорошенькой, как Ребекка, но от ее улыбки невозможно было отвести взгляд.

Даже хорошо, что Джеймсона с Грэйсоном здесь нет, подумала я. Они ее очень любили, причем оба. Может, даже любят до сих пор.

Ксандр толкнул меня плечом. Алиса велела ему за мной приглядывать, что бы ни случилось, — похожими инструкциями она неохотно снабдила Нэша, поручив ему сопровождать Либби. По ее замыслу, для восстановления репутации мы должны были всем внушить, что я с семейством Хоторнов на дружественной волне, — легко сказать, особенно если вспомнить, что помимо Нэша с Ксандром на вечере присутствовали и другие члены семейства.

В дальнем углу комнаты я заметила Зару и Константина, которые оживленно переговаривались с другими гостями.

— Давайте обойдем зал, — негромко скомандовала Алиса откуда-то сзади. Она повела нас с Ксандром к струнному квартету, и по пути я успела заметить Скай Хоторн. Та беззаботно смеялась в окружении поклонников — и поклонниц.

— Пара слева — это Кристин Терри с супругом Майклом, — тихо пояснила Алиса. — Нефтяные магнаты в третьем поколении. С такими людьми лучше не ссориться.

Для себя я это перевела как «Не стоит допускать, чтобы они болтали со Скай».

— Я вас познакомлю, — сказала Алиса.

— Помоги, — одними губами прошептала я, глядя на Макс.

— Я б с удовольствием, — ответила она тоже шепотом, — но вон идет официант с целым подносом креветок!

Спустя десять секунд я уже обменивалась рукопожатием с Кристин Терри.

— Нам тут Скай рассказала, что вы не особо жалуете футбол, — шумно и радостно воскликнул ее супруг. — Стало быть, вечеринок с «Одинокими звездами» нам не ждать?

— Прошу извинить моего супруга, — вклинилась Кристин. — Я ему всегда говорю, что делу время…

— А футболу час! — подхватил Майкл.

— Пока что подобных мероприятий не планируется, — невозмутимо отчеканила Алиса. — Не знаю, кто пустил такие слухи.

Этим кем-то явно была Скай, только кровожадная мать семейства тоже была Хоторн до мозга костей — и сохраняла невозмутимость.

— Дорогуша Эйвери у нас Весы, — проворковала Скай. — Противоречивая, разумная, угодливая. Мы же все понимаем, что это значит, — она выдержала паузу и вытянула руку вправо. — Верно я говорю, Ричард?

Более своевременного появления и подгадать было нельзя. Ричард — хотя на самом деле полное имя Рики звучало не так, это я знала на сто процентов, — приобнял Скай за талию. Она одела этого проходимца в дорогущий костюм. Взглянув на него, я тут же напомнила себе, что для меня он пустое место.

Но когда он улыбнулся, я будто бы снова стала семилетней малышкой ростом дюйма в три, не больше.

Я крепче ухватилась за Ксандра, но тот неожиданно отошел в сторону. В десятке ярдов от нас я заметила Лафлинов. Пожилая чета явно чувствовала себя неуютно в нарядных одеждах. Рядом с ними стояла Ребекка и женщина лет сорока-пятидесяти, пугающе похожая на Эмили — если бы та дожила до зрелых лет.

Незнакомка — наверное, это была матушка Ребекки — одним глотком опустошила большой бокал вина. Ребекка встретилась взглядом с Ксандром, и спустя мгновение он исчез, оставив меня на растерзание собственной матушке.

— Вы же еще не знакомы с отцом Эйвери? — спросила Скай у своей свиты, не сводя глаз с Кристин Терри. — В ближайшее время он займется оформлением опеки над нашей маленькой наследницей.

* * *

Спустя сорок минут Рики направился к бару, и я, попросив Макс отвлечь Алису, устремилась за ним, чтобы переговорить с ним наедине.

— А что это мы такие мрачные, а, Сверчок? — Рики Грэмбс встретил меня улыбкой. Он был из тех, кто под хмельком начинал шумно нахваливать всех кругом, но от этого становилось мерзко. А ласковое прозвище, которым он ко мне обратился, не имело для меня никакого значения.

— Никакой я тебе не Сверчок. Меня зовут Эйвери.

— А хотели назвать Наташей, — охотно поведал он. — Ты знала об этом?

К горлу подкатил ком. Какой же он все-таки мерзавец. Был и есть. Но, судя по моим недавним открытиям, никакой он мне не отец. Так почему говорить с ним так больно?

— Твоя матушка выбрала тебе среднее имя, а я должен был выбирать первое. Мне всегда нравилось, как звучит «Наташа». — Бармен подошел к стойке, и Рики Грэмбс не упустил своего шанса. — Мне — повторить! — попросил он и подмигнул. — И бокальчик для моей дочурки.

— Я несовершеннолетняя, — процедила я.

— А я тебе разрешаю, Сверчок, — блеснув глазами, сказал он.

Тут уже мое терпение лопнуло.

— Засунь себе это свое разрешение в…

— Улыбнись, — велел он, склонившись ко мне. — Нас снимают!

Я обернулась и увидела фотографа. Алиса притащила меня на этот вечер, чтобы я оставила у публики хорошее впечатление, а не сцены закатывала.

— Улыбайся почаще, правда. Ты красавица.

— Не красавица, — тихо ответила я. — А ты мне не отец.

Рики Грэмбс взял бутылку с пивом, протянутую ему барменом. Поднес ее к губам. Но от меня не укрылось, что его пуленепробиваемый шарм на мгновение поколебался.

Он знает, что я ему не дочь? Может, поэтому ему всю дорогу было плевать на меня? Поэтому я была для него пустым местом?

Рики быстро взял себя в руки.

— Жучок мой, может, меня и не было рядом в моменты, когда мы оба в этом нуждались, но ты всегда могла мне позвонить. А сейчас я твердо намерен все исправить.

— Деньги забрать ты намерен, — парировала я, стараясь сдержать крик. Я понизила голос так сильно, что он наклонился, чтобы лучше расслышать. — Ты ни цента не получишь. Мои юристы тебя закопают. Ты отказался оформить опеку, когда мамы не стало. Думаешь, судья не поймет, откуда такая внезапная забота?

Он вскинул голову.

— После того как умерла твоя мама, ты одна не осталась. Моя Либби прекрасно заботилась о тебе. — Видимо, он ждал горячих благодарностей за это, хотя и для Либби за всю жизнь палец о палец не ударил.

— Ты даже подпись на моем свидетельстве о рождении поставить не удосужился, — процедила я, в глубине души ожидая, что он начнет спорить.

Но он опустошил бутылку и поставил ее на барную стойку. Я смерила его взглядом, забрала бутылку, развернулась и пошла прямиком к Алисе, которая все не могла отделаться от Макс.

Я протянула своему адвокату бутылку.

— Сделайте тест ДНК, — тихо попросила я.

Она уставилась на меня и лишь спустя пару секунд сумела вернуть своему лицу привычное доброжелательное выражение.

— А вы тогда поучаствуете в тихом аукционе.

Надо было принимать условия сделки.

— По рукам.

Глава 33

Я понятия не имела, что такое «тихий аукцион», но Макс, в восторге от креветок и окрыленная успехом своей миссии по отвлечению Алисы, быстро поведала мне все, что узнала.

— Под каждым лотом лежит бумажка. Участники аукциона оставляют на ней свое имя и ставку. Если ты хочешь ее увеличить, то пишешь свое имя ниже. — Макс подошла к плюшевому мишке — по всей видимости, одному из лотов, — и увеличила ставку на двести пятьдесят долларов.

— Это что же, ты и впрямь предлагаешь восемьсот долларов за мягкую игрушку? — с ужасом переспросила я.

— Между прочим, сделана она из настоящей норки, — заверила меня Макс. — И ее тут себе уже присмотрела вон та Мадам в Жемчужных Серьгах, — она кивнула на женщину лет семидесяти. — Поди, и глотку за него перегрызть не постесняется, вот ведь щука!

В подтверждение ее слов через пару минут дама подошла к мишке и сделала новую ставку.

— Все-таки я филантроп, как ни крути, — объявила Макс. — И всех здешних гостей продала бы тысяч за десять, не больше!

С такой хваткой она куда лучше меня справилась бы с ролью наследницы. Покачав головой, я обошла залу, чтобы получше рассмотреть лоты. Картины. Драгоценности. Парковочные места. Чем дальше, тем крупнее становился куш. Дизайнерские сумочки. Статуэтка работы самого Тиффани^[7]. Ужин от шеф-повара на десять персон. Вечеринка на яхте на пятьдесят.

— Самые ценные лоты выставлены на «живом» аукционе, — сообщила Макс. — Насколько я понимаю, большинство из них предоставила ты.

Невероятно. Нет, я никогда не смогу ко всему этому привыкнуть.

— А тебе самой я настоятельно рекомендую сделать ставку на билеты на «Мастерс» в Огасте^[8]. С проживанием, — продолжала она с нарочитым высокомерием.

Я заглянула подруге в глаза.

— Если б я еще понимала, что это значит.

Подруга расплылась в улыбке.

— А я, думаешь, понимаю?

Алиса велела мне поучаствовать в аукционе, так что я еще раз обошла комнату. Мне встретилась корзина, полная дорогущей косметики. Бутылки вина и виски с такими гигантскими ставками, что у меня просто глаза на лоб полезли. «Проходки» за сцену к известным артистам. Винтажные жемчуга.

Ни к чему из этого меня не влекло.

Наконец я заметила деревянные напольные часы. В описании говорилось, что их смастерил футбольный тренер, который когда-то работал в Кантри-Дэй, а теперь вышел на пенсию. Часы были простенькие, но идеально мне подходили. Алиса кивнула мне из дальнего угла залы. Я сглотнула и увеличила и без того немаленькую ставку, прибавив к ней «минимальную цену», указанную в описании лота.

Голова у меня закружилась.

— Это все делается с благой целью, — заверила меня Макс. — Скажем так.

Школе новая часовня была нужна не больше, чем мне бронзовая скульптура ковбоя, оседлавшего дикого, брыкливого быка, но я поставила и на нее. А потом на мастер-класс по выпечке с местным кондитером — для Либби. И удвоила ставку на норкового медведя — для Макс. А потом увидела фотографию.

Не успела я толком ее рассмотреть, как уже поняла: она сделана Грэйсоном.

— Видение у него и впрямь незаурядное.

Я обернулась. Рядом стояла Зара.

— Хотите сделать ставку? — спросила я.

Зара Хоторн-Каллигарис вскинула бровь. А потом, не проронив ни слова, увеличила сумму, предложенную мной за напольные часы.

— Охурметь, — шепнула Макс. — Кажется, она только что вызвала тебя на дуэль для богачей!

— Да ладно! Ну, удачи, боец! — сказал Ксандр, присоединившийся к нам.

— Где ты был? — раздраженно спросила я.

— Помогал Ребекке с ее матушкой, — ответил Ксандр. Голос у него был непривычно тихий. — Вино с ней творит страшные вещи.

Расспросить его об этом подробнее я не успела: к нам подошла Алиса и увела за стол.

— Сейчас будет ужин, а за ним — «живой» аукцион, — пояснила она.

Я села и начала есть салат, умудрившись выбрать для этого подходящую вилку и даже ничем не запачкать шелковую скатерть. И тут случилось непредвиденное. Негромкий гул светской беседы прервал оглушительный треск. Все гости обернулись и увидели Ребекку, бледную и прекрасную. Она пыталась поднять маму на ноги. Подставки, на которых разместили фото Эмили и эскиз часовни, валялись на полу. Мать Ребекки вырвала руку из пальцев дочери и снова упала.

И вот уже к ним подлетела Тея и опустилась на колени между Ребеккой и ее мамой. Она что-то сказала обезумевшей от горя женщине, и лицо Ребекки болезненно исказилось, точно к ней разом вернулась тысяча воспоминаний, которые она пыталась выкинуть из головы.

Будто сам этот момент и участие Теи могли стать ей погибелью.

Через секунду к ним подошла и Либби и тоже попыталась поднять маму Ребекки, и тут несчастная женщина уже не сумела сдержаться.

— Ты! — воскликнула она, ткнув пальцем в мою сестру. Либби была одета в черное коктейльное платье. Синие волосы идеально отутюжены, на шее вместо ожерелья черная ленточка. Выглядела она степеннее некуда, но мать Ребекки осклабилась, точно пред ней предстал настоящий монстр. — Я видела вас с ним! С мальчишкой Хоторном! — она наконец сумела подняться. — Не доверяй Хоторнам, — едва разборчиво проговорила она. — Они отнимут у тебя все.

— Мама… — шепот Ребекки прервал гробовое молчание. Ее мать начала всхлипывать. Осознав, сколько людей на нее сейчас смотрят, Либби поспешила уйти. Я кинулась за ней, не обращая никакого внимания на мольбы Алисы. Проходя мимо Ребекки, ее мамы и Теи, я услышала, как пьяная женщина сквозь рыдания повторяет одни и те же слова, снова и снова:

— Почему все мои детишки гибнут?

Глава 34

Я вышла на улицу следом за Либби. Нэш уже нагнал ее.

— Солнышко мое, пойдем в залу, — ласково проговорил он. — Ты ни в чем не виновата.

Либби подняла взгляд и увидела за спиной Нэша меня.

— Прости меня, Эйв. Когда я увидела, как она падает, у меня автопилот сработал. — Еще до того, как наша жизнь перевернулась с ног на голову, Либби работала санитаркой в доме престарелых. Она поморщилась. — А ведь ровно это и имела в виду Алиса, когда просила меня не устраивать сцен.

— О чем — о чем она тебя просила? — тихим, не сулящим ничего доброго голосом переспросил Нэш.

Но Либби только плечами пожала.

— Откуда тебе было знать, что мама Ребекки так отреагирует? — сказала я сестре, а потом покосилась на Нэша. Тот вздохнул.

— Она — дочь четы Лафлинов. Выросла в поместье. Я этого не застал — она лет на пятнадцать старше Скай. Но, насколько я понял, отношения между мистером и миссис Л. и их дочерью всегда были натянутыми. А после гибели Эмили… — Нэш покачал головой. — Она во всем обвинила мою семью.

В ночь, когда Эмили не стало, рядом с ней были и Джеймсон, и Грэйсон.

— Она сказала, что все ее дети гибнут, — припомнила я, запоздало осознав, что в этот момент она смотрела на Ребекку — живую и здравствующую дочь! — и все равно произнесла эти слова.

— Выкидыши, — тихо пояснил Нэш. — Они с супругом довольно поздно стали пытаться завести детей. Миссис Лафлин как-то упоминала, что до рождения Эмили у нее было много неудачных беременностей.

Моя жалось к Ребекке Лафлин крепла.

— Ты в порядке? — спросила я Либби, надеясь отвлечься от мрачных мыслей.

Сестра кивнула и посмотрела на Нэша.

— Оставь нас на минутку.

Бросив взгляд на Либби, он удалился, а сестра посмотрела на меня.

— Эйвери, что ты такого наговорила папе?

К этому разговору я совсем не была готова.

— Ничего.

— Я понимаю, ты его ненавидишь, и у тебя есть такое право, — продолжала она. — Да и вся эта история со Скай довольно странная, но…

— «Странная», — повторила я. — Либби, она пыталась меня убить! — выпалила я и лишь спустя несколько мгновений поняла, что же наделала.

Либби уставилась на меня.

— Что? Когда?! — Она знала, что Скай съехала из поместья, но не догадывалась почему. — Ты в полицию заявила? — с тревогой спросила она.

— Там непростая ситуация, — уклончиво ответила я, напряженно думая, как ей рассказать об обещании, данном Грэйсону, но Либби ждать не собиралась.

— В отличие от меня, — тихо проговорила она, вскинув подбородок.

Сперва я даже не уловила, к чему она клонит.

— Что?

— Я-то простушка, — пояснила Либби. — Так ты думаешь. И думала всегда. Я слишком жизнерадостная идоверчивая. Не училась в колледже. Мыслю не так, как ты. Даю окружающим чересчур много шансов. Я наивна…

— Откуда ты это все взяла? — спросила я.

Она опустила голову, и синие пряди упали ей на лоб.

— Забудь, — сказала Либби. — Я подписала заявление об эмансипации. Уже очень скоро у тебя будет законное право не слушать взрослых. Ни меня. Ни папу. Никого. — Ее голос дрогнул. — Ты же этого хочешь, правда?

Не я просила об эмансипации. Это затеяла Алиса, а я всего лишь признала, что эта мера небессмысленна.

— Либ, все совсем не так.

Но не успела я развить свою мысль, как зазвонил телефон.

На дисплее высветился номер Джеймсона.

Я подняла взгляд на сестру.

— Я должна ответить, — сказала я. — Но…

Либби покачала головой:

— Делай что хочешь, Эйв. А я постараюсь больше не устраивать сцен.

Глава 35

— Алло?

На том конце провода повисла долгая пауза.

— Эйвери? — наконец раздалось из трубки. Я тут же узнала этот низкий, бархатистый голос. Не Джеймсон.

— Грэйсон? — он никогда еще мне не звонил. — Что-то случилось? Ты…

— Джеймсон заставил меня позвонить.

Все, абсолютно все в этой фразе отчаянно отказывалось укладываться в голове.

— Джеймсон что?

— Джеймсон когда, Джеймсон где, Джеймсон кто! — нараспев протянул Джеймсон на заднем плане. В его голосе прозвучали философские нотки.

— Я что, на громкой связи? — уточнила я. — Джеймсон пьян?

— Да вряд ли, — с нескрываемым недовольством ответил Грэйсон. — Он как-то больше «действия» предпочитает, а не «стопки».

Грэйсон говорил разборчиво. Речь его не замедлилась. Голос окутывал и очаровывал, но мне вдруг пришло в голову, что, возможно, пьян именно он.

— Дай угадаю: вы решили сыграть в «Стопку или действие»? — предположила я.

— Угадываешь ты просто на ура, — похвалил меня захмелевший Грэйсон. — Как думаешь, дед про этот твой талант знал? — приглушенным, почти исповедальным тоном поинтересовался он. — Думаешь, он знал, что ты… это ты?

На заднем фоне раздался глухой стук. Повисла долгая пауза, а потом один из них — готова поспорить, что Джеймсон, — громко хохотнул.

— Нам пора, — многозначительно и серьезно сообщил Грэйсон, но вместо того, чтобы отключиться, должно быть, нажал не ту кнопку, потому что я услышала все, что происходило дальше.

— Мне кажется, мы оба согласимся с тем, что «Стопку или действие» пора заменить на «Стопку или правду».

Совестливый человек, наверное, тут же положил бы трубку, но я прибавила громкость на телефоне.

— Что ты сказал Эйвери в тот вечер, когда мы решили загадку деда? — спросил Джеймсон.

Ничего он мне тогда не говорил. А вот на следующий день, когда Грэйсон выставил Скай вон из поместья, у него нашлось немало слов. Я всегда готов встать на твою защиту… Но все это… мы с тобой… Это исключено, Эйвери.

— Я почему интересуюсь: сразу после этого она стала гулять со мной по туннелям, — пояснил Джеймсон.

Грэйсон начал было отвечать — слов я не разобрала, — а потом осекся.

— Дверь, — произнес он вдруг совершенно отчетливо. Голос у него был изумленный.

Кто-то пришел, поняла я. После череды приглушенных звуков я различила новый голос. Голос отца Грэйсона.

Сперва уловить слова было сложно, но в какой-то момент они зазвучали четко: то ли разговор сместился поближе к телефону, то ли телефон — к разговору.

— Вижу, тебя наша встреча не удивила, — это был голос Грэйсона. Он мгновенно протрезвел.

— Я построил с нуля три разные компании. Таких высот не достичь, если не умеешь все просчитать заранее. А особенно потенциальные риски. Честно говоря, молодой человек, я думал, что Скай рассказала вам обо мне много лет назад.

Сердце у меня в груди болезненно сжалось. Бедный Грэйсон. Родной отец считает общение с ним риском.

— Когда мама забеременела, ты был женат, — невозмутимым — настолько, что жуть брала, — тоном продолжал Грэйсон. — Ты и сейчас в браке. У тебя дети. Едва ли ты счастлив моему появлению в своей жизни, так что давай перейдем прямо к сути.

— Да, пожалуйста. Расскажи, для чего ты приехал, — парировал его отец. И это была вовсе не просьба. А приказ. — Не так давно тебя отлучили от семейных богатств. В финансовом плане у тебя вполне могли возникнуть определенные… нужды.

— Думаете, мы за деньгами приехали? — подал голос Джеймсон.

— По моему опыту, простейшее объяснение часто оказывается верным. Если ты и впрямь хочешь получить выплату…

— Нет.

Меня сковало напряжение. Я отчетливо представила Грэйсона — мышцы натянуты, все до единой, но выражение лица холодное и невозмутимое. Взятки. Угрозы. Откупы. Грэйсона с малых лет учили добиваться своего. И неслучайно он уже упомянул супругу своего отца.

— По причинам, которыми я не намерен с тобой делиться, я собираю информацию о том, что произошло двадцать лет назад на острове Хоторнов, — сказал он.

Последовала пауза. Шеффилд Грэйсон вряд ли ожидал такого поворота.

— Так, и что дальше?

— Мои источники навели меня на мысль, что отчеты СМИ о трагедии, мягко скажем… неполные.

— Какие источники?

Я буквально услышала, как Грэйсон улыбнулся.

— Давай договоримся. Ты мне расскажешь, о чем умолчали в новостях, а я тебе — что мне сообщили о Колине.

Услышав имя своего племянника, Шеффилд понизил голос. Его ответа я не разобрала, но Грэйсона он, кажется, возмутил.

— Мой дед был самым благородным человеком на свете.

— Кейли Руни это скажи, — парировал Шеффилд. Его голос снова звучал в полную мощь. — Кто, по-твоему, слил прессе эту историю? Кто на корню вычищал все хоть сколько-нибудь нелестные упоминания в адрес собственной семьи?

Ответ Грэйсона прозвучал неразборчиво. Он что, отвернулся?

— Тоби Хоторн был бунтарем, — продолжал Шеффилд. — Он плевать хотел на закон, на собственные ограничения, на всех, кроме себя любимого.

— А Колин что, разве сильно от него отличался? — поинтересовался Джеймсон. Провокация сработала.

— У Колина был непростой период, но он непременно справился бы. Я бы его вытащил. У него впереди была целая жизнь.

И снова неразборчивый ответ.

— Девчонки Руни там вообще не должно было оказаться! — гневно воскликнул Шеффилд. — Она преступница. Ее родители — тоже. Кузены, бабушки с дедушками, дядья, тетки — туда же.

— Но она в пожаре не виновата, — заметил Грэйсон. Его голос стал громче, звонче. — Это следует из твоих слов.

— Ты вообще знаешь, сколько я заплатил частным детективам, чтобы выяснить правду? — отрезал Шеффилд. — Хотя, наверное, по сравнению с суммой, которую твой дед отвалил полиции, чтобы только никто не прочел их отчетов, — это пустяки. Пожар на острове Хоторнов случился не сам собой. Был поджог — и горючее средство купил не кто иной, как твой дядя Тоби.

Глава 36

Когда у них воцарилось молчание, я позвала Грэйсона по имени — а потом Джеймсона. Потом еще и еще. Но никто меня не услышал. Я завершила вызов и перезвонила. Ответа не было.

Я все перезванивала и перезванивала — тщетно.

Меня снедала тревога за Грэйсона — нотки плохо скрываемой ярости в голосе его отца порядком меня напугали. Но волновало меня еще кое-что. Что же ты наделал, Гарри?

Если бы о том, что Тоби Хоторн выжил, прознали все, смог бы его отец загасить этот скандал? Получилось бы у него так легко подкупить полицию — и стали бы ее вообще подкупать, — если бы хоть кто-то выжил?

Если он сам разжег пламя… Довести эту мысль до конца было выше моих сил, и я постаралась отвлечься на Тобиаса Хоторна. Почему миллиардер лишил наследства всю свою семью после пожара на острове? Зачем ему было намекать на произошедшее своим завещанием, если он отстегнул хорошенькую сумму, чтобы замести следы?

— Эйвери, — каблуки Алисы бодро застучали по асфальту. — Надо возвращаться. «Живой» аукцион вот-вот начнется.

* * *

Я сумела продержаться до конца вечера. Как Макс и говорила, большинство лотов с этого аукциона были формально пожертвованы… мной. Недельный отдых в четырехместном домике на багамском острове Абако. Две недели на Санторини, Греция — частный самолет включен. Возможность сыграть свадьбу в настоящем шотландском дворце.

— Сколько же у тебя таких домиков для отдыха? — спросила меня Макс по пути в поместье.

Я только головой покачала:

— Не знаю.

— Я давала вам папку с документами — там все написано, — подсказала Алиса с переднего сиденья.

Я не придала особого значения ее словам, но ночью, после шести тщетных телефонных звонков и многочасовых раздумий о разговоре с отцом Грэйсона, я встала с кровати и подошла к письменному столу. Папка, о которой напомнила мне Алиса, хранилась здесь. Она выдала мне ее несколько недель назад, когда я только переходила в статус наследницы.

Я пролистала ее и наткнулась на фото тосканской виллы. За ней последовал домик с соломенной крышей на Бора-Бора. Самый настоящий замок в Шотландии. Я не верила своим глазам. Листала страницу за страницей и любовалась снимками. Патагония. Санторини. Кауаи. Мальта. Сейшелы. Квартира в Лондоне. Апартаменты в Токио, Торонто, Нью-Йорке. В Коста-Рике. В Сан-Мигель-де-Альенде…

Казалось, мне довелось испытать самый что ни на есть внетелесный опыт, казалось, невозможно быть живым человеком из плоти и крови и чувствовать то, что я ощущала в тот миг. Мы с мамой мечтали о путешествиях. А в моем огромном гардеробе в потрепанном рюкзачке из дома до сих пор хранилась внушительная стопка пустых открыток. Мы с мамой грезили, как поедем во все эти страны и города. Я хотела увидеть мир.

Но могла любоваться им разве что на открытках.

Повинуясь волне чувств, захлестнувших меня, я перевернула страницу — и затаила дыхание. Домик, изображенный на следующем снимке, был построен на склоне горы. Остроконечную крышу густо усыпал снег, а дюжины светильников на коричневых каменных стенах сияли, как праздничная гирлянда. Какая красота.

Но поразило меня не это. Ребра точно клещами сдавило. Я поднесла руку к тексту в начале страницы, где вкратце описывался сам дом. Располагался он в Скалистых горах, вмещал восемь человек, соседствовал с лыжной трассой — и был наделен своим именем.

«Истинный Север».

Глава 37

— «Оставляю Скай мой компас, чтобы она всегда знала, где север», — процитировала я, нервно расхаживая перед Макс на следующее утро. — Пункт о компасе и севере есть в обоих версиях завещания Тобиаса Хоторна! Первая была написана двадцать лет назад. Зацепки в ней едва ли предназначались для внуков Хоторна — во всяком случае тогда. — Если между той строкой завещания и домом в Колорадо и впрямь была связь, получается, послание предназначалось Скай. — Думаю, тогда Тобиас Хоторн придумал игру для своих дочерей.

— Дочерей? Во множественном числе? — уточнила Макс.

— Заре старик тоже кое-что завещал, — пояснила я, стараясь припомнить формулировку. — «…А Заре я оставляю свое обручальное кольцо, чтобы ее любовь была столь же безраздельной и искренней, как мои чувства к ее матери».

А вдруг это тоже зацепка?

— Выходит, один фрагмент пазла — это «Истинный Север», а другой, по всей видимости, как-то связан с кольцом.

— Значит, — игриво заключила Макс, — сперва мы летим в Колорадо, а потом крадем колечко!

План звучал соблазнительно. Мне очень хотелось увидеть «Истинный Север». Хотелось побывать в тех горах, испытать хотя бы мгновение радости, которую сулила мне папка с фотографиями.

— Не могу, — печально ответила я. — Мне отсюда не уехать. Я должна прожить в поместье год, чтобы завладеть им.

— Но в школу ты же как-то ездишь, — заметила Макс. — Получается, ты не обязана сутками торчать в доме, — подруга широко улыбнулась. — Эйвери, миллиардерка моя, скажи-ка, долго, по-твоему, лететь до Колорадо на частном-то самолете?

* * *

Я позвонила Алисе. Она явилась спустя час.

— Скажите, а что именно подразумевает пункт о том, что я должна прожить год в Доме Хоторнов? — спросила я. — Что входит в понятие «прожить»?

Алиса смерила меня озадаченным взглядом.

— А почему вы спрашиваете?

— Да так, мы с Макс листали папку, которую вы дали. Все эти домики для отдыха…

— Исключено, — перебил меня Орен. — Слишком рискованно.

— Согласна, — строго проговорила Алиса. — Но профессиональный долг обязывает меня ответить на ваш вопрос. В примечании к завещанию разъясняется, что ежемесячно вам разрешено ночевать вне дома не более трех раз.

— Значит, мы можем полететь в Колорадо! — радости Макс не было пределов.

— Не обсуждается, — возразил Орен.

— Учитывая, что стоит на кону, я того же мнения, — Алиса взглянула на меня своим фирменным взглядом, отточенным до совершенства. — Что, если обстоятельства помешают вам вовремя вернуться?

— У меня в понедельник уроки. А сегодня суббота, — напомнила я. — Я уеду всего на денек. Этого времени за глаза хватит.

— А если поднимется буря? — возразила Алиса. — Или не обойдется без травм? Всего одна оплошность — и вы все потеряете.

— Вы тоже.

Я обернулась. На пороге стояла незнакомка с каштановыми волосами. На ней были брюки цвета хаки и простая белая блузка. И только всмотревшись в лицо, я ее узнала.

— Либби?! — Моя сестра покрасила волосы в неброский каштановый цвет. Натуральных оттенков я на ней не видела с тех пор, когда… да никогда! — Это у тебя что… французская коса? — в ужасе спросила я. — Что стряслось?

Либби закатила глаза.

— Тебя послушать — так меня будто похитили и насильно заплели мне волосы.

— А что, было не так? — уточнила я, и в моих словах была лишь доля шутки.

Либби посмотрела на Алису.

— Я не ослышалась? Вы что-то запретили моей сестре?

— Поездку в Колорадо, — уточнила Макс. — У Эйвери там домик, но ее «смотрители» считают путешествие слишком рискованным.

— Но ведь не им решать, правильно? — Либби опустила взгляд, но голос ее не дрогнул. — Пока Эйвери не одобрят эмансипацию, я ее опекун.

— А я оберегаю ее собственность, — парировала Алиса. — И слежу за самолетами в том числе.

Я покосилась на Макс.

— Ну что ж, тогда полетим коммерческим рейсом.

— Нет! — хором возразили Орен с Алисой.

— А вам никогда не приходило в голову, что Эйвери нужен отдых? — Либби вскинула подбородок. — От… — Ее голос дрогнул. — От всего этого?

Тут меня кольнула совесть, потому что «все это» не так уж и сильно меня изнуряло. Мне в поместье даже нравилось. Но Либби — нет. Я уловила это в ее тоне. Когда меня объявили наследницей, она лишилась всего. Работы. Друзей. Такой роскоши, как прогулки по городу без охраны.

— Либби…

Она перебила меня, едва я успела выговорить ее имя:

— Ты была права насчет Рики, Эйв, — Либби покачала головой. — И Скай. Ты была права, а мне не хватило мозгов, чтобы все понять вовремя.

— Не говори так, — с жаром возразила я.

Либби потеребила кончик французской косички.

— Скай Хоторн спросила у меня, кого, как мне кажется, судья сочтет более благонадежным: нового, исправившегося Рики — или меня.

Так вот зачем она покрасила волосы. И сменила стиль.

— Ты вовсе не обязана этого делать, — сказала я. — Ты не…

— Обязана, — тихо возразила Либби. — Ты моя сестра. Мой долг — заботиться о тебе. — Она повернулась к Алисе. Глаза ее блестели. — И если моей сестре нужен отдых, то вы со своей миллиардной юридической фирмой просто обязаны все организовать.

Глава 38

Орен и Алиса согласились отпустить меня в «Истинный Север». Вылет — субботним утром, возвращение — воскресным вечером, итого — всего одна ночь вне дома. Со мной в поездку отправлялись шестеро подчиненных Орена. И Алиса — чтобы сделать «спонтанные снимки», которые Лэндон потом передаст прессе. Всего за тридцать шесть часов — даже меньше, — мне предстояло отыскать зацепку, оставленную Тобиасом Хоторном для дочери в «Истинном Севере» — причем сделать это надо было так, чтобы Алиса ни о чем не догадалась.

По пути в аэропорт я написала Джеймсону. Снова. Я старалась себя убедить, что не стоит переживать ни о нем, ни о Грэйсоне. Что они наверняка просто напились, изнывают от похмелья, а может, разбираются с новой зацепкой, но уже без меня. И все равно я им рассказала, куда держу путь — и почему.

Спустя несколько минут пришел ответ. Но не от Джеймсона — а от Ксандра. Встретимся в самолете.

— М-да, — протянула я. — Он и впрямь установил слежку за телефоном брата.

Макс вскинула бровь.

— Или за твоим.

* * *

— Торжественно клянусь, что не слежу за теми, чья ДНК не совпадает с моей по меньшей мере на двадцать пять процентов! — В мире Ксандра такая тирада вполне сходила за приветствие. — Есть еще одна великолепная новость: Ребекка с Теей сопроводят нас в нашем славном путешествии в Колорадо!

Макс покосилась на меня.

— Мы как — рады, что Ребекка с Теей тоже едут? — спросила она, изобразив в воздухе кавычки, когда называла имена, — будто не верила, что они настоящие, хотя я точно рассказывала ей про этих девушек.

— У нас нет выбора, — сказала я Макс, мрачно поглядев на Ксандра.

Он рассказывал мне, что Грэйсон и Джеймсон с детства сговаривались против него, чтобы побеждать в играх, которые устраивал их дед. А еще они вступали в соперничество друг с другом у самого финиша. Ксандр, скорее всего, расценил совместную поездку Грэйсона с Джеймсоном к Шеффилду как очередной сговор.

И я не могла винить его в том, что он хочет сколотить собственную команду в противовес братской.

— Максин! — Ксандр одарил мою лучшую подругу самой очаровательной из своих улыбок. — Больше всего в этой жизни я люблю женщин, которые не стесняются рисовать в воздухе кавычки. Позволь спросить: а как ты относишься к роботам, которые иногда взрываются?

* * *

Салон самолета — моего личного самолета — был оборудован шикарными креслами на двадцать пассажиров и куда больше походил на шикарный бизнес-зал в аэропорту, чем на транспортное средство. Охрана заняла передний ряд, а следом, в кожаные кресла у стола с гранитной столешницей, сели Либби и Алиса. Нэш, который тоже увязался за нами, разлегся сразу на двух креслах по другую сторону от стола, лицом к Либби и Алисе. Неловко вышло. Но зато напряжение наверняка отвлечет эту троицу от нас, а мы — как раз все, кому еще не исполнилось девятнадцать, — сможем обсудить свои планы в хвосте самолета.

Там стояли два длинных дивана, обитых замшей и разделенных столиком. Мы с Макс сели по одну сторону от него. Ксандр, Ребекка и Тея — по другую. На столе стояла тарелка с выпечкой, но все мое внимание было обращено на «команду» Ксандра. Ребекка сидела рядом с Теей, и ее поза напомнила мне о выражении, промелькнувшем на ее лице накануне, незадолго до аукциона.

— Мы сами не знаем, что ищем, — понизив голос, чтобы взрослые в передней части салона не слышали, заметил Ксандр. — Нам известно одно: дед что-то оставил для Скай. Наверняка предмет находится в самом доме — или неподалеку. Возможно, на нем написано имя Скай.

— А еще какие-нибудь зацепки у нас есть? — спросила Ребекка. — К примеру, формулировки из предыдущих подсказок?

— Прекрасно, юный падаван, — Ксандр отвесил ей поклон.

— Ой, давай без «Звездных войн», — осадила его Тея. — У меня от этих гиковских замечаний мигрень.

— Так ты поняла, что это из «Звездных войн»! — Ксандр победно взглянул на нее. — Один — ноль в мою пользу!

— Извините, — Ребекка посмотрела на нас с Макс. — Они всегда так себя ведут.

Меня не оставляло чувство, что сейчас я, пускай и урывками, но вижу, как они все общались прежде. У Ребекки зазвонил телефон. Она взглянула на экран. Волна темно-рыжих волос упала на фарфоровое личико. Она сразу как-то вся съежилась и поникла, и от меня это не укрылось.

— Все хорошо? — спросила я, гадая, уж не мама ли ей звонит.

— Да, — отозвалась Ребекка, спрятавшись за волосами.

Вот только слово «хорошо» было не про нее. И это не какая-то тайна. Все стало понятно еще после того разговора в туннелях, когда она во всем призналась. И мне непросто было убедить себя, что меня это не касается.

Тея без тени смущения схватила трезвонящую трубку.

— Вы позвонили Ребекке, но говорите с Теей, — сообщила она в трубку.

Ребекка вскинула голову.

— Тея!

— Все в порядке, мистер Лафлин. — Тея вытянула руку, чтобы помешать попыткам Ребекки отнять у нее телефон. — Бекс задремала. Сами знаете, как на нее действуют самолеты. — Тея извернулась, не подпуская к себе подругу. — Да, конечно, передам. Всего хорошего. До свидания.

Тея завершила вызов и повернулась к Ребекке:

— Твой дедушка пожелал тебе приятной поездки. Он позаботится о твоей маме. — Она положила телефон обратно на стол и взглянула на нас. — Помнится, Ребекка спросила о формулировках из предыдущих подсказок.

Макс ткнула меня под ребра.

— Ух ты, оказывается, когда летишь частным бортом, можно по телефону говорить!

Я не ответила: меня отвлек Ксандр, точнее, его непривычное молчание. На вопрос Ребекки он отвечать не спешил, так что я решила сделать это сама.

— У нас есть упоминание о компасе. Подсказка, из-за которой мы едем в «Истинный Север», содержится в той части завещания Тобиаса Хоторна, где говорится, что он оставляет Скай компас.

— Вот оно что! — невинно проговорила Тея. — Компас! Вроде того антикварного, который Ксандр в кармане прячет?

Ксандр мрачно уставился на нее. Макс потянулась к тарелке с выпечкой и швырнула в него круассаном.

— Прячешь от нас! — возмущенно воскликнула она.

— Вижу, наша дружба уже перешла в круассановую фазу, — подметил Ксандр. — Приятно!

— И все же: ты что-то от нас скрываешь? — с укором спросила я. — У тебя правда в кармане компас, который старик оставил Скай?

Ксандр только плечами пожал.

— Хоторны предпочитают ко всему готовиться.

Это была и его игра.

— А можно мне на него взглянуть? — спросила я. Ксандр неохотно протянул мне вещицу. Я открыла компас и уставилась на него. На вид дешевый и совсем простенький.

Снова зазвонил телефон — только уже не Ребеккин. А мой. Опустив взгляд на экран, я обнаружила, что Джеймсон наконец мне ответил.

Ответ состоял всего из двух слов: Встретимся там.

Глава 39

Самолет начал снижаться, а я приникла к окну. Под нами видны были только горы, облака и снег, но вскоре я смогла разглядеть и деревья. Всего месяц назад я не могла похвастаться ни одним полетом. А теперь вот лечу частным самолетом. И как я ни пыталась сосредоточиться на главной цели этой поездки, желание потеряться среди бескрайних просторов, открывшихся внизу, не отпускало меня.

А еще я не могла отделаться от мысли, что к такой жизни я не готовилась.

* * *

Мы сели на частном аэродроме. «Истинный Север» располагался чуть выше по склону, в стороне от курортного городка у подножия. До места мы добирались добрых полчаса, на трех огромных джипах.

— По соседству с домом пролегает горнолыжная трасса, — рассказала Алиса нам с Макс по пути. — Она частная, но там есть тропа, по которой можно добраться до лыжной базы внизу.

Стоило «Истинному Северу» показаться впереди, и сразу стало ясно: фото не передают его великолепия. Остроконечная крыша искрилась от снега. Дом оказался огромным, но при этом смотрелся как часть горы.

— Я заранее позвонила туда, чтобы смотритель открыл дом, — сказала Алиса, когда мы с ней, Ореном и Максом выбрались на снег. — Туда должны были подвезти еду. А еще, девочки, я взяла на себя смелость заказать для вас соответствующую одежду.

— Охурменный вид, — с восторгом прошептала Макс, оглядываясь по сторонам.

— Здесь очень красиво, — сказала я Алисе.

Ее губы тронула мягкая улыбка, а в уголках глаз появились морщинки.

— Это один из любимых домов мистера Хоторна. Здесь он всегда преображался.

Спустя мгновенье рядом с нашим джипом остановился еще один, и на улицу вышли Либби, Нэш и команда Орена. Полдюжины тонких прядок выбились из французской косы Либби и заиграли на горном ветру.

— Я так понимаю, скоро к нам присоединятся Грэйсон с Джеймсоном, — заключила Алиса, нарочно отвернувшись от Нэша и моей сестры. — Делайте что хотите, но ни в коем случае не соглашайтесь, если вас позовут на «Прыжок».

Глава 40

Внутреннее убранство дома соответствовало его виду. Потолок в гостиной был высоким — на уровне второго этажа, — и, если запрокинуть голову, можно было увидеть стропила и балки крыши. Пол был деревянным, стены — тоже, а все кругом — мебель, ковры, светильники — поражало своим размером. Огромные кожаные диваны были выстелены шкурами — ничего мягче я в своей жизни не трогала.

В каменном камине потрескивал огонь, и я подошла поближе, зачарованная им.

— На этом этаже четыре спальни, еще две — в подвальной части дома и две — наверху, — Алиса выдержала паузу. — Вас я разместила в самой большой комнате.

Я отвернулась от огня. Большого труда стоило сделать так, чтобы следующий вопрос не вызвал никаких подозрений.

— А скажите… в какой комнате останавливалась Скай?

* * *

Стены у лестницы, ведущей на третий этаж, были увешаны семейными снимками. Выглядели они… почти обычно. Непостановочные кадры. В недорогих рамках. С одного снимка на меня смотрели юные Грэйсон, Джеймсон и Ксандр, высунувшие головы из палатки. На другом был запечатлен потешный бой между всеми четырьмя братьями. На третьем Нэш обнимал Алису. А дальше висели фотографии детей Тобиаса Хоторна.

И Тоби в том числе.

Я жадно разглядывала снимки Тоби Хоторна, сделанные, когда ему было двенадцать, четырнадцать и шестнадцать, выискивая хоть какое-то сходство между собой и им. И не нашла. А потом увидела фото, от которого не смогла отвести глаз. Тоби стоял посреди двух юных девушек — я решила, что это, должно быть, Зара и Скай. Снимок явно был сделан здесь. Все трое стояли на лыжах. И улыбались.

И я подумала, что улыбка Тоби немного похожа на мою.

Мы с Макс поднялись по лестнице и занесли свои вещи в комнату, в которой, как нам сказали, когда-то жила Скай. Я обернулась закрыть дверь.

— Ищем тайники, — скомандовала я Макс, разглядывая деревянный сундук. — Потайные ящики, расшатанные половицы, двойные стенки у мебели — что-нибудь такое.

— Поняла! — отозвалась Макс, пристально наблюдая за тем, как я инспектирую сундук. — Это я умею делать.

Быстрого результата я не ждала, но после обысков в крыле Тоби уже куда лучше понимала, как искать. Ничего примечательного мне не попалось, пока я не заглянула в шкаф. Вещи, висевшие на плечиках и разложенные на полках, никак не походили на те, которые Скай носила сейчас. Я просмотрела их все по очереди и добралась до лыжной куртки, в которой Скай была запечатлена на снимке, висевшем у лестницы. Сколько ей было лет, когда она ее носила? Пятнадцать? Шестнадцать?

Неужели все это время вещи висели здесь?

По ту сторону шкафа раздался глухой стук, а потом скрип. Я раздвинула вещи и увидела полоску света, а вскоре обнаружила и его источник. Прямо в стенке была вырезана дверца. Я надавила на нее, и стенка сдвинулась, открыв узкий коридорчик.

В нем пахло кедром. Я ощупала стенки коридора, нашла выключатель. А как только включила свет, увидела чьи-то глаза!

Кто-то шагнул мне навстречу.

Я отскочила, всмотрелась в незнакомца — и едва не вскрикнула, узнав его. Точнее ее.

— Тея!

— Что?! — усмехнувшись, спросила она. — Нервишки расшалились?

Позади Теи появилась Ребекка. Она замерла у второй двери — точно такой же, какую нашла я.

— Чья это комната? — спросила я.

— Раньше тут жила Зара, — тихо ответила Ребекка. — А сегодня ночую я.

Тея обернулась и многозначительно на нее посмотрела.

— Вот это новости.

Я протиснулась мимо них, оглядела комнату Зары и отыскала шкаф — такой же, как у Скай. В цветах вещей преобладали льдисто-синие тона, но и тут меня накрыло ощущение, что гардероб будто бы застыл в безвременье.

— Я кое-что нашла, — объявила Тея из коридора. — Хотите покажу?

Я поспешила к ней. Ребекка тоже. А Макс протиснулась в коридорчик с другой стороны. Вместе нам было тесновато, и все же я сумела опуститься на колени рядом с Теей, которая держала в руках доску.

Половица! — догадалась я. Тея отложила ее в сторону и сунула руку в тайник.

— Что там? — спросила я.

— Стеклянная бутылка? — Макс перегнулась через плечо Теи, чтобы рассмотреть предмет. — С посланием внутри! Письмо в бутылке! Охурметь! Вот это я понимаю!

— «Охурметь»? — Тея вскинула бровь, посмотрела на Макс, поднялась и метнулась мимо меня в комнату к Заре. Открыла бутылку, ударив горлышком о ближайший стол, и, пускай и с трудом, вытряхнула из нее кусочек бумаги. Пока она его разворачивала, я отметила, что бумага пожелтела от времени.

— Вот это древность, — восхитилась Макс.

Я подумала о завещании Тобиаса Хоторна.

— Ей лет двадцать, наверное?

Когда Тея наконец развернула бумагу, стало очевидно, что буквы на ней выведены не рукой Тобиаса Хоторна. Почерк был изящный, витиеватый, но такой аккуратный, что его можно было принять за печатный шрифт.

Явно женский.

— Сомневаюсь, что мы приехали сюда за этим, — сказала я. Но неужели я думала, что все окажется так просто? Но надо было прочесть послание. Мы этим и занялись:

«Ты знал, и все равно сделал. Я тебя никогда не прощу».

— Сделал — что? Знал — что? — спросила Тея.

Я решила озвучить очевидное.

— Эти комнаты занимали Зара и Скай.

— По моему опыту, Зара не прощает обидчиков, — заметила Тея и посмотрела на Ребекку. — Бекс? Что скажешь? Ты знаешь семейство Хоторнов не хуже нас.

Ребекка ответила не сразу. Мне вспомнился снимок, на котором Зара, Скай и Тоби улыбались. Неужели они когда-то были настолько близки?

Ядовито то древо — ты сам посуди, — писал Тоби. — С., и З., и меня уже не спасти.

— Ну так что, ты не слышала, чтобы Зара со Скай ссорились? — спросила я у Ребекки.

— Я много что слышала в детстве, — Ребекка едва заметно пожала плечами. — Все были заняты Эмили, а не мной.

Тея опустила руку ей на плечо. На мгновение Ребекка прильнула к ней.

— Я не знаю, кто тут что сделал и с кем, — сказала она, опустив взгляд на руку Теи. — Зато знаю… — она отступила от Теи на полшага, — что есть на свете вещи, которые простить нельзя.

И почему в этот момент мне показалось, что речь вовсе не о Заре и Скай?

— Люди несовершенны, — сказала Тея Ребекке. — Пускай и пытаются достичь идеала. И не важно, что многие ненавидят показывать слабость. Люди совершают ошибки.

Губы Ребекки приоткрылись, но она ничего не сказала.

Макс вскинула брови и повернулась ко мне.

— И что же? — громко проговорила она. — Ошибки, значит.

Я вновь поглядела в окно, стараясь сосредоточиться на задаче. Что за «ошибка» отравила отношения Зары и Скай?

Глава 41

За самым большим окном первого этажа притормозил еще один джип. Первым из него вышел Джеймсон, за ним — Грэйсон. Оба — в темных очках. Интересно, подумала я, уж не из-за похмелья ли.

Интересно, спали ли они накануне, после разговора с отцом Грэйсона?

* * *

Только через пятнадцать минут я смогла остаться с одним из них наедине: мы с Джеймсоном оказались вместе на балконе. Я рассказала ему обо всех наших открытиях. Наше дыхание взвивалось в воздух облачками пара. Он слушал меня, спокойный и тихий.

Хотя оба этих прилагательных ну никак не вязались с Джеймсоном Хоторном.

Когда я закончила, Джеймсон повернулся спиной к горному пейзажу и прислонился к ограде, укутанной снегом. Он по-прежнему был одет по аризонской погоде. Но, несмотря на короткие рукава, вел себя так, будто ему ни капли не холодно.

— Мне тоже есть что рассказать, Наследница.

— Знаю.

— Шеффилд Грэйсон считает, что это Тоби устроил пожар на острове Хоторнов.

Темные стекла очков по-прежнему скрывали глаза Грэйсона. Трудно было сказать, что он чувствует — и чувствует ли вообще.

— Знаю, — повторила я. — Вчера вечером Грэйсон забыл положить трубку. Кое-что я не разобрала, но суть уловила. Последние слова, которые я услышала, были о том, что Тоби купил горючее средство. Потом все стихло. Я звонила вам обоим. Много раз. Никто не брал трубку.

Джеймсон молчал целых четыре секунды, если не пять. Я уже начала сомневаться, что он вообще удостоит меня ответом.

— Этот подонок прямо заявил, что не желает иметь с Грэем никаких дел. Сказал, что они с Колином были так близки, что тот заменил ему сына. — Джеймсон шумно сглотнул, и, хотя глаза по-прежнему были скрыты за стеклами очков, я ощутила, как его самого ранило это признание.

А уж о том, как оно ударило по Грэйсону, и думать было страшно.

— Редкий случай, когда Скай сказала правду, — продолжал Джеймсон, понизив голос. — Отец Грэйсона действительно всю дорогу знал о нем.

Я привыкла к Джеймсону, который флиртует вовсю и сыплет загадками, бесстрашно разгуливает по крышам, наплевав на предосторожности. Он ничего не принимал близко к сердцу. Он избегал боли.

Если убрать эти очки, что я увижу?

Я сделала шаг навстречу. Но тут балконная дверь отворилась. Алиса посмотрела на меня, потом на Джеймсона, на крошечную дистанцию между нами и натянуто улыбнулась.

— Ну что, готовы прокатиться по снежным склонам?

Нет. Но говорить это было нельзя, чтобы не дать ей понять, что мы приехали сюда не за зимними развлечениями. Не важно, какой план обыска дома мы придумаем в итоге — надо соблюдать осторожность.

— Я… — я замялась, подыскивая подходящий ответ. — Я не умею кататься на лыжах.

За спиной у Алисы появился Грэйсон.

— Я тебя научу.

Джеймсон удивленно уставился на него. И я тоже.

Глава 42

Близость «Истинного Севера» к лыжной трассе означала по факту, что у нас был прямой доступ к склонам. Выходишь через черный ход, надеваешь лыжи — и вперед.

— Тут есть несложный маршрут, — рассказал Грэйсон после того, как обучил меня основам. — Если долго идти по этой тропе, доберемся до более людных участков.

Я посмотрела на Орена и одного из его сотрудников. Он был старше Эли. Орен как-то назвал его «специалистом по Арктике». И в самом деле: ну какой техасский миллиардер обойдется без арктиковедов в числе охранников!

Я пошатнулась. Грэйсон обхватил меня руками, не дав упасть. Пару мгновений мы так и стояли — прижавшись друг к дружке. А потом он покатил назад, потянув меня за руку следом. Мы стали спускаться с небольшого пригорка у дома.

— Покажи, как тормозишь, — сказал он. Вечно этот приказной тон. Но я не стала сопротивляться. Только развернула стопы носками друг к другу и даже не упала! Каким-то чудом.

— Отлично. — Губы Грэйсона Хоторна тронула самая настоящая улыбка, но он мгновенно стер ее с лица, будто при мне улыбаться было строго запрещено.

— Ты вовсе не обязан это делать, — сказала я ему, понизив голос, чтобы нас не подслушали. — Не обязан меня ничему учить. Можем сказать Алисе, что я испугалась. Я же не на лыжах кататься приехала.

Грэйсон одарил меня взглядом — своим фирменным, всеведущим, безошибочным, не допускающим возражений.

— Никто не поверит, что ты чего-то да испугалась, — заметил он.

Прозвучало это так, будто я самый бесстрашный человек на свете.

* * *

Уже через пять минут я потеряла лыжу. Этот участок трассы тоже был частным. Кроме нас с Грэйсоном и охранников в окрестностях не было никого. Грэйсон подхватил мою лыжу с ловкостью человека, освоившего горнолыжный спорт еще в младенчестве. Он подъехал ко мне, бросил свою добычу на снег, а меня взял за локоть.

Сегодняшний день уже стал рекордным по числу его касаний.

Отгоняя от себя мысли о том, что это может значить, я прикрепила лыжу к ботинку и повторила то, что уже говорила ему:

— Ты не обязан этого делать.

Он отпустил меня.

— Ты была права. — С ума сойти, Грэйсон Хоторн признал чужую правоту! Впервые в истории! — Ты говорила, что я тебя избегаю. Это так. Хотя я обещал научить тебя всему, что надо знать, чтобы жить этой жизнью.

— Езде на лыжах, к примеру? — спросила я. В стеклах его горнолыжных очков мелькнуло мое отражение, а его глаз видно не было.

— Да, — подтвердил он. — Надо же с чего-то начинать.

* * *

Мы спустились к подножию, и Грэйсон научил меня пользоваться подъемником. Орен сел в кабинку перед нами, а другой охранник — позади.

А мы с Грэйсоном, можно сказать, остались наедине: два человека, один подъемник, ноги болтаются над землей, пока нас несет к вершине горы. Я то и дело бросала на Грэйсона взгляды. Он снял очки, и теперь я видела его лицо. И глаза.

Спустя несколько секунд я решила прервать молчание.

— Я слышала твой разговор с Шеффилдом, — призналась я тихо. — Во всяком случае бо́льшую его часть.

Далеко внизу показались лыжники, скользящие по склону. Я смотрела на них, не решаясь взглянуть на Грэйсона.

— Я начинаю понимать, почему дедушка оставил собственных детей без наследства, — произнес Грэйсон. Тон у него был чужой, неузнаваемый — совсем как у Джеймсона. Но если Джеймсона события предыдущей ночи сделали сдержанным, то с его братом произошло обратное. — Если Тоби правда устроил пожар, дед помог скрыть всю эту историю, а потом еще Скай… — он резко осекся.

— Что Скай? — переспросила я. Под нами проплыла маленькая рощица, густо укутанная снегом.

— Она специально разыскала Шеффилда Грэйсона, Эйвери. Этот человек обвинил нашу семью в смерти своего племянника. И переспал с ней назло. Зачем это понадобилось Скай — одному богу ведомо, но итогом стал я.

Я посмотрела на него — так пристально, что ему тоже пришлось поднять на меня взгляд.

— Тебе не в чем себя винить, — спокойно произнесла я. — Злиться — есть на что, а винить себя не в чем.

— Старик лишил всю семью наследства примерно тогда же, когда я был зачат, — продолжал Грэйсон. С этой правдой ему до сих пор сложно было смириться, и это чувствовалось. — Так кто же стал каплей, переполнившей его чашу терпения: Тоби или я?

Подумать только, Грэйсон Хоторн показывает слабость. Ты вовсе не обязан взваливать себе на плечи бремя целого мира — и своей семьи, подумала я. Но сказала другое.

— Старик любил тебя. — Я мало в чем была уверена, когда речь заходила о миллиардере Тобиасе Хоторне, но в этом — да. — Тебя и твоих братьев.

— Он видел в нас шанс хоть что-то сделать правильно, — натянуто ответил он. — Но в конце жизни страшно разочаровался — в Джеймсоне, во мне.

— Неправда, — сказала я. Сердце сжалось от сочувствия к нему. К ним обоим.

Грэйсон сглотнул.

— Помнишь нож, который Джеймсон крутил на крыше? — вопрос застал меня врасплох.

— С тайником в рукоятке?

Грэйсон склонил голову набок. Под одеждой не было видно мышц шеи и плеч, но мне живо представилось, как они напряглись.

— Несколько лет назад дедушка придумал целую серию головоломок. Нож был одной из них.

Почему-то горло у меня сдавило.

— А стеклянная балерина? — спросила я.

Грэйсон посмотрел на меня так, будто я сказала что-то совсем неожиданное. Будто я сама была сплошной неожиданностью.

— Она там тоже была. Чтобы победить в игре, ее надо было разбить. А вот дальше мы с Джеймсоном и Ксандром пошли по ложному следу. А Нэш — нет. Он понял, что разгадка — в осколках. — В его взгляде мелькнуло что-то такое, что даже словами не опишешь. — Дед рассказывал нам, что стоит только нажить богатства и власть, и начинаются поломки. Ломаются вещи. Ломаются люди. Я тогда думал, что он говорит о своих детях.

— Ядовито то древо — ты сам посуди, — тихо процитировала я. — С., и З., и меня уже не спасти.

— Именно. — Грэйсон покачал головой, а когда снова заговорил, голос был хриплым и натужным. — Но сейчас мне начинает казаться, что самое важное мы упустили. Я много думаю о вещах и людях, сломавшихся по нашей вине. Из-за всех нас. О Тоби и жертвах того пожара. О себе, Джеймсоне и…

Ему трудно было закончить мысль, и я сделала это за него:

— …Эмили. Но, Грэйсон, это ведь совсем разные вещи. Ты ее не убивал.

— Эта семья рушит все, — произнес Грэйсон, и голос его ни разу не дрогнул. — Мой дедушка знал это, но все равно привел тебя в наш дом. Вписал в завещание.

Грэйсон хотел меня обезопасить, но тщетно. Отныне, раз уж я стала наследницей состояния Хоторна, опасность будет сопровождать меня всю жизнь.

— Я не стеклянная балерина, — твердо сказала я. — И не разлечусь на осколки.

— Знаю, — совсем охрипшим голосом согласился Грэйсон. — И больше не собираюсь тебя избегать, Эйвери. Больше не стану твердить тебе, что пора остановиться, прекрасно понимая, что ты не сможешь и не станешь останавливаться. Я знаю, что для тебя значит Тоби — как он тебе важен, — он задышал тяжелее. — Пожалуй, я лучше всех понимаю, почему ты не в силах завершить эту историю.

Со своим отцом Грэйсон уже встретился. Заглянул ему в глаза, узнал, что он для него значит. И пускай выяснилось, что он для отца пустое место, Грэйсон понимал, почему я не могу остаться в стороне от загадки Тоби.

— Так ты поможешь мне? — спросила я. Сердце взволнованно замерло.

— Да, — ответил он торжественно, словно давая клятву. Это слово повисло в воздухе между нами. Грэйсон сглотнул. — По-дружески.

По-дружески. Уточнение было колким. Грэйсон словно решил отстраниться, оставить меня на расстоянии вытянутой руки. Сделать вид, будто он здесь выдумывает правила.

Меня это задело, но я запретила себе обижаться.

— По-дружески, — повторила я, задержав взгляд на вершине горы, которая с каждой секундой приближалась.

— Сдвинься на краешек сиденья, — деловито скомандовал Грэйсон. — Приподними кончики лыж. Наклонись вперед — и поедешь!

Сиденье подъемника слегка подтолкнуло меня, и я понеслась вперед, стараясь сохранить равновесие. Уж для этого мне не был нужен никакой Грэйсон Хоторн. Благодаря одной только силе воли я сумела устоять на ногах и вовремя затормозить.

Видишь! Не надо меня держать! Я обернулась к своему другу с широкой улыбкой и хотела было уже похвастаться своими успехами — как вдруг увидела папарацци.

Глава 43

Орен с арктиковедом помогли мне добраться до «Истинного Севера» врекордные сроки. Эли в компании еще одного охранника уже дожидались нас снаружи.

— Проверьте территорию, — приказал Орен. — Если встретите посторонних, не стесняйтесь напоминать, что это частная территория.

— Думаю, хватит с нас катаний на лыжах, — заключила я. Теоретически это было мне на руку. Теперь у меня был повод остаться дома и сделать то, ради чего мы сюда и приехали. А заодно воздержаться от новых прогулок в горах наедине с Грэйсоном.

Отогнав от себя эту мысль, я отстегнула лыжи. Грэйсон последовал моему примеру, и мы пошли в дом, но не успели добраться до черного хода, как с крыши упал огромный ком снега и приземлился прямо у наших ног.

Я подняла голову как раз в тот момент, как с крыши спрыгнул Джеймсон. И приземлился рядом — на лыжах, но без палок.

— Эффектное появление, — сухо прокомментировал Грэйсон.

— Стараюсь, — Джеймсон улыбнулся. Я обратила внимание, что он что-то держит в руках. Предмет оказался фоторамкой.

Зачем ему рамка? Это же Джеймсон Хоторн. А мы приехали сюда с конкретной целью. Она была мне прекрасно известна. Сердце взволнованно заколотилось о ребра.

— Это что… — начала было я.

Джеймсон пожал плечами:

— Что я могу сказать? Вот такой вот я молодец.

Он лениво вложил рамку мне в руки, а потом потянулся за лыжными палками, приставленными к дому.

— А тебя я вызываю на «Прыжок», — заявил он Грэйсону.

* * *

В рамке была та самая фотография троих детей Тобиаса Хоторна, которую я уже видела на лестнице. Джеймсон уехал, ничего больше не сообщив, но я, спускаясь по лестнице в подвал, перевернула рамку и увидела на обратной стороне гравюру.

В виде компаса.

Открытие так меня потрясло, что я и сама не заметила, как налетела на Ребекку. И Тею. Тея и Ребекка, пронеслось в голове, когда я отпрянула. Первая прижимала вторую к стене. Ладони Ребекки лежали на щеках у подруги. Хвост, в который были собраны волосы Теи, растрепался.

Они целовались.

В ушах у меня прозвучали последние слова, которые они произносили при мне.

Есть на свете вещи, которые простить нельзя. Люди несовершенны.

Тея меня заметила, но отстранилась лишь тогда, когда Ребекка испуганно — и почти комично, — округлила свои зеленые глаза. Тея отошла — с подчеркнутой неспешностью.

— Эйвери! — в ужасе прошептала Ребекка. — Это не…

— …твое дело, — закончила за нее Тея и улыбнулась уголками губ.

Я обогнула эту парочку.

— Согласна, — ответила я. Эти роковые — и, пожалуй, даже опрометчивые — ласки нисколько меня не интересовали.

В отличие от фотографии, которую я держала в руках. Целеустремленную женщину не так-то просто сбить с пути! Поэтому я стала спускаться дальше. И, оказавшись внизу лестницы, я увидела Макс: она сидела на плечах у Ксандра и разглядывала лопасти вентилятора.

— Он такой высокий! — с одобрением в голосе сообщила Макс. — И всего раз меня уронил!

Следом за мной в комнату зашли Тея с Ребеккой. Ксандр многозначительно покосился на них, но я отвлекаться не стала.

— Джеймсон дал мне вот это, — я показала всем свою добычу и уселась в огромное кресло, обитое замшей. — Это фотография с лестницы. — Я положила снимок себе на колени, задником вверх. — Посмотрите, что тут изображено.

Макс слезла на пол. Все столпились вокруг меня.

— Сними с рамки задник, — тут же скомандовал Ксандр.

Я посмотрела на него.

— Нужна отвертка.

* * *

Спустя четыре минуты мы впятером уже протиснулись в комнату на верхнем этаже, где когда-то жила Скай. Я открутила последний винтик и сняла задник с рамки. Под ним, за фотографией Тоби, Зары и Скай, был втиснут тетрадный лист, сложенный пополам. В нем тоже оказался снимок.

Он, по всей видимости, был сделан примерно в то же время, что и первый. На Заре и Скай были те же куртки. Обе были еще подростками. Одной рукой Зара обнимала Скай, а другой — парнишку немногим старше их обеих. Растрепанные волосы. Убийственная улыбка.

Я перевернула фотографию. Подписи сзади не было. Макс наклонилась поднять тетрадный лист, в который она была завернута.

— Пустой, — объявила она.

— Это пока, — поправил ее Ксандр.

Макс не сразу поняла, что это значит. Она еще не привыкла к Хоторнам и их играм.

— Невидимые чернила? — уточнила Ребекка, опередив меня. — Либо на самой фотографии, либо на обертке?

— Почти наверняка, — согласился Ксандр. — Но ты вообще представляешь, сколько на свете видов таких чернил?

— Много? — сухо уточнила Тея.

Ксандр медленно выдохнул.

— Думаю, это всего лишь ползацепки. Старик оставил одну подсказку Скай, а вторую…

— Заре, — закончила я за него. — Кольцо! — Я осторожно забрала у Макс чистый лист. Пока что сложно было представить, каким образом кольцо сможет сделать так, что на странице появятся буквы, но в словах Ксандра была логика. Исключительно хоторнская.

Логика Тобиаса Сносома Хоторна, если точнее.

Он взял себе такое среднее имя в знак того, что хочет оставить всю родню «с носом». Этим именем он подписал завещание, а в его текст запрятал подсказки для дочерей. Уже было понятно, что эта игра изначально придумывалась не для нас. Мы ведь и сюда приехали, чтобы отыскать зацепку, оставленную для Скай. И мне на ум пришел новый вопрос.

— Как думаете, что этот снимок значит для самой Скай? — спросила я, вскинув руку с фотографией, найденной позади снимка улыбающихся отпрысков Хоторна. Скай, Зара, парнишка. — И кто это? — добавила я, вспомнив о послании, которое мы нашли в бутылке под половицами в коридоре между спальнями Зары и Скай.

Ты знал, и все равно сделал. Я тебя никогда не прощу.

— Когда я смотрю на эту фотку, шестое чувство уверенно подсказывает, что тут тоже не обошлось без тесного общения с кое-чьим прессом.

Они поссорились из-за парня, подумала я. Точно так же, как когда-то повздорили из-за Эмили Лафлин Джеймсон с Грэйсоном.

— Джеймсон просто так взял и отдал тебе этот снимок? — Ксандр плюхнулся на кровать. — Нашел и отдал?

Я кивнула. Видно было: Ксандра гложет то, что подсказку отыскал не он.

— И где же Джеймсон сейчас? — поинтересовался Ксандр, и в его голосе прозвучали неожиданные бунтарские нотки.

Я прокашлялась.

— Он вызвал Грэйсона «на Прыжок», что бы это ни значило.

— Без меня?! — с нескрываемой обидой спросил Ксандр. — Фотографию, значит, отдал тебе, а Грэйсона вызвал на «Прыжок»? — Он вскочил на ноги. — Ну все. Пощады не ждите. С мистером Ксандром-Милашкой пора распрощаться. Эйвери, можно мне посмотреть на то фото?

Я протянула ему изображение Зары, Скай и растрепанного парнишки. Ксандр решительно направился к двери.

— Ты куда? — хором крикнули мы с Ребеккой.

А Макс поспешила следом.

— Мы куда? — уточнила она.

Ксандр сердито уставился на нас — впрочем, злость была показной.

— На лыжную базу.

Глава 44

Каким-то чудом нам удалось уговорить Алису на еще одну вылазку: ведь в это время можно было сделать фото для прессы! Орен был от нашей затеи отнюдь не в восторге, но чувствовалось, что ему не впервой сопровождать гостей к подножию горы, на лыжную базу.

— Дедушка запретил нам «Прыжок», когда мне было лет двенадцать, — рассказал Ксандр в джипе по пути к месту. — Слишком уж часто дело кончалось переломами.

— Подумаешь, мелочь, — съязвила Макс.

— Для Хоторнов — точно, — фыркнула Тея.

— Веди себя прилично, — осадила ее Ребекка.

— В этой игре нет ничего такого: просто проверка на смелость, — пояснил Ксандр. — Ты едешь на подъемнике, пока тебе не скомандуют — «Прыгай!». И тогда ты… — он пожал плечами, — прыгаешь.

— Что, прям с подъемника? — я удивленно уставилась на него.

— Первым спрыгнуть командует тот, кто вызвал тебя на это состязание. Если ты отказываешься, он должен спрыгнуть сам. Если соглашаешься, спрыгиваешь и получаешь пятнадцать секунд форы в гонке.

— В гонке? — переспросили мы с Макс хором.

— К подножию, — уточнил Ксандр.

— Ничего глупее в жизни не слышала, — сказала я.

— Возможно, — упрямо произнес Ксандр. — Но, как только мы закончим на базе, я стану победителем.

* * *

На базе нас провели через большую столовую к укромному алькову с видом на снежные склоны. Двое служащих Орена заняли позицию у дверей, а глава моей службы безопасности остался со мной.

— Садитесь, — скомандовала мне Алиса. — Попейте горячего шоколада. Мы сделаем несколько снимков — и можно будет возвращаться.

Таков был ее план. Но у нас имелся свой. А именно: выяснить, что за парень изображен на снимке. Ксандр предположил, что среди сотрудников базы могут найтись те, кто работает здесь уже не первое десятилетие. Учитывая, как тщательно меня охраняли, не приходилось надеяться, что я сумею поучаствовать в выяснении этого — а вот Макс и Ксандр могли.

Как и Тея с Ребеккой.

Орен отпустил их — всех вчетвером — в уборную, отрядив им всего одного охранника. И, когда через десять минут они вернулись, у телохранителя был такой вид, точно его до приступа мигрени довели.

— Эта парочка просто бесценна, когда надо выведать у кого-нибудь информацию, — сообщила Макс, кивнув на Тею с Ребеккой.

— У Теи лучше получается флиртовать, — тихо произнесла Ребекка.

Тея заглянула ей в глаза.

— А ты зато очень способная ученица.

— И что же удалось выяснить? — спросила я у Макс и Ксандра.

— Тот парень с фотографии работал на горе, — Макс явно была очень довольна полученными сведениями. — Он был лыжным инструктором лет двадцати, может, чуть старше. Пользовался успехом у дам.

— А как его звали? — уточнила я.

— Джейк Нэш, — ответил Ксандр.

Джейк. У меня закружилась голова от наплыва мыслей. Нэш.

Глава 45

После этой шокирующей новости Ксандр пошел искать Джеймсона и Грэйсона. Спустя несколько часов все трое вернулись — потрепанные и уставшие. Джеймсон уселся в кресло с высокой спинкой.

— Смотри кровью его не залей, — подколол брата Грэйсон.

— И в мыслях не было, — парировал Джеймсон. — А ты как, небось, подумываешь наблевать вон в ту вазу?

— Какой же ты идиот, — процедил Грэйсон.

— Какие же вы оба идиоты, — поправила я. Они обернулись ко мне. Одета я была в теплую зимнюю пижаму, заказанную для меня Алисой вместе с некоторыми другими вещами. — Ксандр вам рассказал, что мы нашли?

— Что я нашел, Наследница, — поправил Джеймсон и улыбнулся. — Про фотографию я знаю. И про страничку, предположительно исписанную невидимыми чернилами.

Грэйсон смерил меня внимательным взглядом и перевел его на Ксандра.

— Что еще вы нашли?

— Между прочим, в «Прыжке» выиграл я — так, для справочки, — сообщил Ксандр, уселся у камина и опустил взгляд. — Но забыл вам кое-что сообщить. Парень на том фото — это отец Нэша.

Эта новость оказала на Джеймсона и Грэйсона предсказуемый эффект. А вот меня это открытие не удивило. После всего того, что мы выяснили на лыжной базе, итог казался логичным. Имена всех четырех братьев Хоторнов на самом деле были фамилиями. Отца Грэйсона звали Шеффилд Грэйсон. Парня на фотографии — того самого, которого обнимала Зара, — Джейк Нэш.

Ты знал, — значилось в той записке, — и все равно сделал.

— Вы Нэшу расскажете? — спросила я братьев.

— Что именно?

Я обернулась и увидела на пороге Нэша с Либби.

— Что вы собрались ему рассказать? — спросила сестра и нахмурилась, когда ей никто не ответил. — Ну же, Эйв! — простонала она. — Никаких больше тайн!

Благодаря ей я смогла сюда приехать, но она не знала, зачем я здесь.

Грэйсон поднялся.

— Нэш, выйдем на минутку?

* * *

И вот мы с Либби остались наедине. У меня была всего пара секунд на то, чтобы определиться, стоит ли рассказать ей правду. Впрочем, достаточно было взглянуть на ее волосы неброского каштанового цвета, вспомнить, чем она ради меня пожертвовала, — и решение далось мне с удивительной легкостью.

И я ей все рассказала. О Гарри, о том, кто он такой на самом деле. О том, что мы нашли в крыле Тоби. О моем свидетельстве о рождении, благотворительных организациях, упомянутых в завещании, причине, по которой я решила побывать в «Истинном Севере».

— Знаю, слишком много всего, — проговорила я.

Либби моргнула раз пять. Я ждала ее слов. Каких угодно.

— А зачем Грэйсон с Джеймсоном вышли с Нэшем? — спросила она наконец.

Пути к отступлению уже не было, так что я рассказала ей правду.

— Получается, отец Нэша…

— Вероятнее всего, Джейк Нэш, — подтвердила я.

— А твой… — Либби взглянула на меня и сглотнула.

А мой — Тоби Хоторн.

— Звучит логично, — тихо сказала я и, не в силах смотреть ей в глаза, отвернулась к ближайшему окну с массивной рамой. — Именно Тоби оставил подпись на моем свидетельстве о рождении, а первая наша с ним встреча состоялась вскоре после маминой смерти. Думаю, он следил за мной. И нарочно все так подстроил, — я выдержала паузу. — Думаю, Тобиас Хоторн все знал.

— Потому-то он и оставил тебе деньги, — заключила Либби. Читать между строк у нее получалось ничуть не хуже, чем у меня. — Но если Рики — не твой отец, — медленно проговорила она, — получается, мы с тобой никакие не…

— Если скажешь, что мы не сестры, я тебя поколочу, прямо здесь и сейчас. — Я была готова исполнить свою угрозу, но Либби решила меня не искушать.

— А ты не пыталась его искать? — спросила она вместо этого. — Тоби, я имею в виду.

Я потупилась.

— Я попросила Алису об этом, еще когда не знала, кто он такой. У нее не получилось.

Либби фыркнула. Громко.

— Или она только так говорит, эта твоя Алиса Ортега. Она в курсе, кто он такой?

Я поглядела на нее.

— Нет.

— И что, ты всерьез думаешь, что твой адвокат бросил все силы на поиски парня, с которым ты когда-то играла в шахматы? — Либби уперла руки в бока. — А ты сама-то пыталась его найти? Головоломки с зацепками не в счет. Самого человека ты искала?

Признаться, этот вопрос поставил меня в тупик. Изнутри игры, придуманной Тобиасом Хоторном, все казалось предельно логичным. Но если взглянуть на это сверху, то и впрямь получалось, что мы выбрали самый окольный путь к цели из возможных.

— Ты же сама знаешь, как трудно было уговорить Орена и Алису на поездку сюда, — напомнила я. — Они ни за что не отпустят меня в Нью-Касл на поиски Тоби.

— Хочешь, я туда съезжу? — сперва вопрос прозвучал робко, но Либби быстро справилась с неуверенностью. — Почему бы не заскочить домой? Никто и не станет расспрашивать, зачем мне это. Могу даже охрану с собой взять.

— За тобой тут же ринутся папарацци, — предупредила я. — Ты теперь тоже у них на прицеле — из-за меня.

Либби пригладила французскую косу и улыбнулась.

— Я сольюсь с толпой. Не уверена, что сейчас папарацци меня узнают.

Мои мысли были лишь об одном: надо было раньше ей все рассказать. И почему я держу самых важных людей на громадной дистанции?

— Значит, договорились, — заключила Либби. — Я лечу обратно, в Дом Хоторнов, а там сажусь на самолет до Коннектикута.

— Поправочка, солнышко, — вставил Нэш, вернувшийся в комнату. На его лице застыло непроницаемое выражение — так что было неясно, какой эффект произвела на него шокирующая новость, сообщенная братьями. — Не «я», а «мы».

Глава 46

Вскоре после полуночи меня разбудила Макс.

— Что случилось? — сонно спросила я, но уже через пару секунд меня охватила паника. — Все в порядке?

— Все прекрасно! — объявила Макс с лукавой улыбкой. — Лучше некуда. — Она снова ткнула меня локтем. — Джеймсон Хоторн сейчас в джакузи!

Я смерила ее недовольным взглядом, повернулась на другой бок и натянула одеяло до самой макушки.

Макс сдернула его обратно.

— Слышишь меня? Джеймсон Хоторн в джакузи! Чпокательная готовность номер один!

— А что у тебя с Джеймсоном? — спросила я.

— Нет, это что у тебя с ним?

Сама не знаю почему, но вместо того, чтобы спихнуть ее с кровати, я ответила на вопрос.

— Я ему не нужна. Как девушка. Что он и впрямь любит — так это загадки. Меня он держит при себе на случай, если я вдруг понадоблюсь. Для него я просто часть головоломки.

— А ты сама-то… не прочь, чтобы он тебя использовал? — поинтересовалась Макс.

Я подумала о Джеймсоне. Вспомнила, как блестят его глаза, когда он знает что-то такое, что мне пока неизвестно, его ухмылку, тот миг, когда он закрыл меня своим телом от пуль в Блэквуде — прикосновение его рук к моему лицу, когда меня напугали фейерверки, пробудив мрачные воспоминания. Это дурацкое прозвище — Наследница. Гольф на крыше. Как я прижималась к нему на мотоцикле. Как дрогнули уголки его губ, когда он велел мне «залечь на дно. Пока».

— Он тебе нравится, — заключила Макс, чересчур довольная собой.

— Скорее, мне нравится то, как я себя рядом с ним ощущаю, — поправила я, тщательно подбирая слова. — Но все довольно сложно.

— Из-за Грэйсона.

Я уставилась в потолок, вспоминая, как мы ехали на подъемнике.

— Мы просто друзья.

— Нет уж, — поправила Макс. — Это мы с тобой друзья. А Грэйсон — просто воплощение избегающей привязанности, которая цветет в тебе пышным цветом. Он не позволяет себе захотеть тебя. А ты не хочешь хотеть, чтобы тебя хотели. Все держатся на дистанции. Никто никому не достанется, но зато обойдется без боли.

Макс одарила меня невеселым взглядом.

— А почему ты так за все это переживаешь? — спросила я. — С каких это пор моя личная жизнь так тебя занимает?

— Точнее, ее отсутствие, — поправила Макс и пожала плечами. — Моя жизнь разбилась на осколки. Родители не отвечают на звонки. Брату тоже запрещают со мной общаться. У меня только ты и осталась, Эйв. И я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Так ты пыталась связаться с родителями? — Мне не хотелось слишком на нее давить, но поддержать — очень.

Макс потупилась.

— Сейчас важно не это. А то, что Джеймсон Хоторн в джакузи, — она скрестила руки на груди. — Что будешь делать с этой информацией?

Глава 47

Среди вещей, которые Алиса заказала для этой поездки, нашелся дизайнерский купальник: черное бикини с золотой окантовкой. Я надела его и быстро закуталась в длинный, до пола, халат — невероятно мягкий, точно из самого роскошного спа-салона. Джакузи располагалось в отдельном здании неподалеку. Только на подступе к черному ходу я обнаружила, что Орен идет за мной.

— Вы же не запретите мне выйти из дома? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Я расставил своих людей по всему периметру. — Ну да, как же иначе.

Я взялась за ручку двери, глубоко вздохнула и вышла на ночной мороз. Стоило холоду пробрать меня до костей, и сомнения улетучились. Я пулей кинулась к джакузи. Оно было просторным — на восьмерых, но сейчас там отдыхал один Джеймсон. Он сидел в воде. Видно было только лицо, устремленное вверх, очертания шеи и едва различимые контуры плеч.

— Гляжу, ты в раздумьях, — я села у бортика, приподняла полы халата и опустила ноги в воду по колено. В воздух поднимались клубы пара, и по мне пробежала дрожь.

— Я всегда в них, Наследница, — парировал он, не сводя глаз с неба. — Этим-то я тебе и нравлюсь.

Было до того холодно, что мне не осталось ничего иного, как сбросить халат и забраться в воду. Сперва тело сопротивлялось, но вскоре расслабилось под теплыми струями. Щеки залил румянец.

Джеймсон покосился на меня.

— Есть догадки, о чем я думаю? — Нас разделяло фута четыре-пять, но этой дистанции будто и не было, особенно под его взглядом. Я понимала, какого ответа он от меня ждет.

Слишком уж хорошо я его знала, чтобы не понять.

— О кольце.

Джеймсон переменил положение, и его плечи показались из воды.

— О кольце, — подтвердил он. — Следующий шаг очевиден, вот только забрать его у Зары — непростая задачка.

— Ты же любишь непростые задачки.

Он оттолкнулся от стенки и приблизился ко мне.

— Это правда.

Это Макс во всем виновата, подумала я. Сердце заколотилось о ребра в беспощадном ритме.

— В поместье есть хранилище для ценностей, — Джеймсон остановился в каком-нибудь футе от меня. — Но даже я не знаю, где оно.

Мне большого труда стоило сконцентрироваться на его словах, а не на теле.

— Как такое возможно?

Джеймсон пожал плечами. Вода струилась по его плечам и груди.

— В этом мире все бывает.

Я сглотнула.

— Я могу попросить, чтобы мне показали хранилище, — проговорила я, с трудом отведя от него взгляд.

— Конечно, можешь, — согласился Джеймсон, одарив меня одной из самых убийственных своих улыбок. — Ты же хозяйка.

Я опустила взгляд, я не смогла бы продолжать смотреть на Джеймсона, потому что вдруг очень ясно осознала, как мало скрывает мой купальник.

— Надо отыскать обручальное кольцо, которое твой дедушка завещал твоей тете, — заключила я, стараясь переключиться. — И, возможно, оно поможет нам сделать невидимые чернила более…

— Видимыми? — подсказал Джеймсон и наклонился ко мне. Долгих три секунды мы не могли отвести друг от друга глаз. — Ладно, Наследница, — наконец проговорил он. — А о чем я думаю сейчас?

Я подалась вперед. Теперь нас разделяли какие-то дюймы, а вовсе не футы.

— Не о кольце, — предположила я, скользнув рукой по поверхности воды.

— Правильно, — подтвердил Джеймсон тихим, манящим голосом. — Не о кольце. — Он тоже приподнял руку и потянулся ко мне. Но так и не коснулся, задержав ладонь совсем рядом. — Но вопрос в другом: о чем сейчас думаешь ты? — резко перевел стрелки он.

Я перевернула ладонь и задела его руку. По коже тут же побежал электрический импульс.

— Не о кольце. — Мне вспомнились слова Макс, убеждавшей меня, что в желаниях нет ничего постыдного. Сейчас мне хотелось лишь одного.

В голове засела единственная мысль.

Еще одно движение — и расстояние между нами исчезло. Наши лица сблизились, и он поцеловал меня. Жарко и глубоко. Тело тут же отозвалось, вспомнив прошлые поцелуи. Я ответила на его ласку.

Казалось, джакузи мгновенно охватило пламя, и мы горели в нем, но я хотела лишь одного — пылать дальше. Он обхватил ладонями мое лицо. А я нырнула пальцами ему в волосы.

— Неужели это не сказка, — прошептала я, когда он начал целовать мою шею, спускаясь к поверхности воды.

— Как по мне, вполне себе реальность, — Джеймсон улыбался, вот только этой улыбке было меня не провести.

— Тоже мне, эксперт по реальности, — прошептала я. Но, как ни странно, мне было все равно. Пускай это сон или сказка — это ничуть не портит момента. — Все это… мы… — прошептала я, едва касаясь его губ своими. — Можно ведь ничего и не усложнять. Никаких тебе спутанных чувств. Обязательств. Обещаний. Ожиданий.

— Только «сейчас», — прошептал Джеймсон и притянул меня к себе.

— Только «сейчас», — повторила я. Даже ехать на мотоцикле, разогнавшемся до тысячи миль в час, и стоять на крыше пятидесятиэтажного небоскреба было не так волнительно и приятно. Я вдруг почувствовала полный, безраздельный контроль. Почувствовала, будто меня уже не остановить.

Нас не остановить.

Но тут Джеймсон ни с того ни с сего застыл.

— Не двигайся, — прошептал он. Пар от его дыхания застыл на мгновение меж наших губ. — Орен? — позвал он.

Тут я сделала ровно то, что он мне запретил. Развернулась, чтобы увидеть, что его напугало. Едва уловимое движение. Чьи-то глаза.

— Держу ее, — сказал Орен Джеймсону, а в следующий миг глава моей службы безопасности уже вытаскивал меня из джакузи. Морозный воздух едва не сшиб меня с ног, точно машина на полном ходу. Орен выкрикнул приказ, и в венах тут же забурлил адреналин.

— Эли, беги!

Молодой охранник, поставленный у лесной кромки, кинулся следом за злоумышленником. Я жадно следила за его движениями, будто одно это могло меня уберечь. Все в порядке. Орен рядом. Я цела. Так почему дыхание перехватывает?

Орен увел меня в дом.

— Что это было? — накинулась я на него с вопросами. — Кто это? — В мозгу проворно завертелись шестеренки. — Папарацци? Он нас сфотографировал? — Одна мысль об этом ужасала.

Орен не ответил. На самых задворках сознания мелькнула догадка, что Грэйсон наверняка услышал, что здесь что-то произошло. Кто-то укутал меня в полотенце. Не Джеймсон. Не Грэйсон.

Эли вернулся минут через пять, не раньше.

— Он сумел оторваться, — тяжело дыша, доложил он.

— Папарацци? — уточнил Орен.

Голубые глаза Эли сузились до щелочек — так, что видно было только янтарную кайму у зрачков.

— Нет. Мы имеем дело с профи.

Эта весть повергла меня в шок. В ушах зазвенело.

— Профи… в какой сфере? — спросила я.

Орен не ответил.

— Собирайтесь, — приказал он. — На рассвете уезжаем.

Глава 48

Я смотрела в окно, на горы. С каждой секундой они все сильней отдалялись, а самолет набирал высоту. Ночью я почти не спала, но усталости не ощущала.

— Так о каком профи говорил Эли? — спросила я вслух. — В чем он профи? — Я перевела взгляд на Макс, сидевшую рядом. Я уже рассказала ей обо всем — и об угрозе безопасности, и о джакузи. — Он частный детектив? Шпион?

— Убийца! — тут же предположила Макс. Она запоем читала книги и смотрела слишком много сериалов. — Прости, — подруга вскинула руку, стараясь скрыть свое воодушевление по поводу недавних событий. — Убийцы — это страшно. Тот парнишка из леса наверняка не был смертоносным ассасином из древней лиги смертоносных ассасинов. Но это не точно.

Если раньше, еще до наследства, я непременно упрекнула бы Макс в том, что она перебарщивает, теперь вопрос «Да кому выгодна моя смерть?» отнюдь не казался риторическим. На него можно было ответить. Скай. Мне вспомнился наш разговор с Рики на благотворительном вечере. Либби тоже с ним поссорилась. Если она ему рассказала, что я подаю на эмансипацию, если он сообщил Скай, что счастливый билет ускользает у них из-под носа…

И что тогда? Он один из моих наследников. Если со мной что-то случится…

— Никто тебя не тронет, не бойся, — сказал Грэйсон, сидевший напротив. — Так ведь, Джейми? — спросил он у брата, занявшего место по соседству. Тон Грэйсона резко похолодел — мне даже показалось, что он говорит не только о парне из леса.

— Не будь я так уверен в нашей братской любви, — лениво проговорил Джеймсон, — я бы решил, что ты подколоть меня хочешь.

— Подколоть? — с деланым ужасом переспросил Ксандр. — Грэй? Да ни за что на свете.

— А никто не хочет в покер сыграть? По-дружески, — предложила я, пока ситуация не усугубилась.

* * *

— Ходи. — Я смерила Тею взглядом. Лицо у нее было невозмутимое — самое то для покера, но с моим все равно не сравнится.

Тея выложила свои карты: получился фулл-хаус^[9]. Я последовала ее примеру — тот же итог. Но у меня были тузы, а они ценились выше. Но не успела я забрать выигрыш, как Джеймсон меня остановил.

— Не спеши, Наследница. Еще ведь я. А у меня припасено… — Он лукаво улыбнулся мне, и на мгновение я снова перенеслась в джакузи. — А ничего не припасено, — он показал свои карты.

— Ой, а гонору сколько, — съязвила Тея.

Телефон Ребекки, лежащий неподалеку, загудел. Она опустила взгляд. На этот раз Тея не успела первой схватить трубку.

— Нет, — осадила ее Ребекка.

Телефон снова зазвенел. Потом еще и еще. Тея покосилась на экран, и выражение ее лица резко поменялось.

— Это же твоя мама! — Тея попыталась поймать взгляд подруги. — Бекс!

Ребекка выключила телефон.

— Это ты зря, — сказала Тея. — Может, стоило узнать, что ей нужно?

Ребекка вся как-то вдруг съежилась и поникла.

— Я и так скоро дома буду.

— Бекс, но твоей маме…

— Не надо мне рассказывать, что ей нужно, — перебила ее Ребекка. Голос звучал тихо, но тело заметно подрагивало от негодования. — Думаешь, я не знаю, что у нее проблемы? Ты всерьез считаешь себя вправе мне на это указывать?

— Нет, я просто…

— Она глядит на меня как на пустое место, — Ребекка уставилась на столешницу так, словно хотела просверлить в ней дыру взглядом. — Наверное, будь я как Эм, имей хоть какое-то значение…

— Ты важна, — глухим, хриплым голосом перебила ее Тея.

— Кажется, беседа становится слишком личной, — смущенно заметила Макс. — Так что, может…

— Недостаточно я важна, — резко продолжила Ребекка. — Здорово, конечно, бегать кругами, изображать из себя детективов, дурить весь мир, но больше так нельзя.

— Как — так? — Тея коснулась руки Ребекки.

— Вот так. Искать любой повод ко мне притронуться, — Ребекка отдернула руку. — Позволять тебе это. Ты была всем моим миром, о чем ни попросишь — все выполню. Но, когда я в тот вечер на коленях просила тебя не прикрывать Эмили, ты…

— Перестань, — велела Тея. Будь на ее месте кто-нибудь другой, вместо приказа наверняка послышалась бы мольба.

— Если бы я и впрямь была важна… — Ребекка заговорила громче. — Если бы хоть раз в жизни я что-то значила для кого-то — а особенно для девушки, которую я любила, — моя сестра сейчас была бы жива.

Тея не ответила. Снова повисла тишина. Болезненная, неловкая, мучительная.

Джеймсон первым пришел Тее на помощь, решив сменить тему и затушить разгорающийся пожар.

— Так что, Наследница, как будем кольцо добывать?

Глава 49

Когда мы вернулись в Дом Хоторнов, я попросила Орена показать мне хранилище ценностей. Он согласился — но при условии, что я пойду одна, и точка. Мы долго петляли по коридорам, пока наконец не вышли к лифту. Когда его двери отворились, я хотела было зайти внутрь, но Орен меня остановил. Он прижал указательный палец к кнопке вызова и задержал палец на ней.

— Сканирование отпечатков, — пояснил он. Спустя секунду задняя стенка лифта отъехала в сторону, открыв узкий проход.

— А что произойдет, если кто-то попытается открыть эту дверь, пока лифт будет на другом этаже? — спросила я.

— Ничего. — Губы Орена изогнулись в едва заметной улыбке. — Проход открывается, только если лифт на этаже.

— А чьи отпечатки пальцев могут его открыть? — уточнила я.

— На текущий момент? — уточнил Орен. — Мои и прабабушкины.

Не Зарины. Не Скай. И не мои. В завещании Тобиас Хоторн передал все драгоценности, принадлежавшие его супруге, ее матери. И если раньше это подношение казалось мне пустяковым, то теперь, когда мы приблизились к добротной двери хранилища — такую впору в банках ставить! — мое мнение круто переменилось.

— Если все в хранилище принадлежит прабабушке… — начала я.

— Не все, — перебил меня Орен. — Ей перешли драгоценности покойной миссис Хоторн, но помимо них мистер Хоторн владел впечатляющей коллекцией часов и колец — а также изделий, которые он приобрел из личных побуждений и любви к искусству. Украшения миссис Хоторн теперь числятся за ее матерью, но целый ряд предметов, достойных выставляться в музее, — ваш.

— В музее? — сглотнув, переспросила я. — Неужели там королевские регалии? — уточнила я полушутя.

— Какой страны? — спросил Орен на полном серьезе. — Экспонаты стоимостью свыше двух миллионов долларов хранятся за пределами поместья, в более надежном месте.

Замок на двери в хранилище щелкнул. Орен повернул ручку и открыл ее. Затаив дыхание, я вошла в обитую железом комнату. Повсюду — от пола до потолка — поблескивали металлические ящики. Я выбрала один наугад и открыла. Внутри оказалось сразу три комплекта сережек-капелек, украшенных крупными бриллиантами — я таких даже на помолвочных кольцах не видела. Я заглянула еще в три-четыре ящичка, и каждый раз не могла поверить своим глазам.

Мозг попросту отказывался принять реальность увиденного.

— Вы что-то конкретное ищете? — уточнил Орен.

Я с трудом отвела взгляд от рубина размером с половину моего кулака.

— Обручальное кольцо Тобиаса Хоторна, — ответила я. Орен смерил меня внимательным взглядом, а потом направился к дальней стене. Выдвинул один из ящиков, а потом еще один. Передо мной предстала коллекция часов «Ролекс» — их тут было штук десять, не меньше, — и пара начищенных до блеска серебряных запонок.

— Кольцо что, спрятали? — спросила я. Рука сама потянулась к одному из экспонатов коллекции.

— Если его нет в этом ящике, то оно вообще не в хранилище, — заключил Орен. — Возможно, мистер Хоторн положил его в конверт, который был передан Заре на оглашении завещания.

Иными словами, пускай меня и окружали несметные сокровища, той единственной вещи, за которой я сюда пришла, здесь не было.

Глава 50

— Если ты и впрямь хочешь обыскать крыло Зары, нужно заранее подготовить для этого почву, — сказал Грэйсон. Судя по всему, он отнюдь не шутил, когда обещал, что будет помогать мне с расследованием до конца.

— Грэйсон отлично ее отвлечет, если что, — высокомерно подметил Джеймсон. — С помощью своей потрясающей способности по запросу включать нудеж и болтливость.

Грэйсон на эту приманку не клюнул.

— А еще надо позаботиться о том, чтобы Константин ни о чем не узнал.

— Я тоже прекрасно умею отвлечь, если что, — подала голос Макс. — С помощью потрясающей способности по запросу входить в роль моих любимых шпионов из книг и фильмов!

— Грэйсон с Макс справятся с проверкой по периметру, — непривычно глухим голосом скомандовал Ксандр. — А мы с Джеймсоном и Эйвери осмотрим крыло.

Как только самолет сел, Ребекка ушла. Тея тоже не стала задерживаться. «Команда» Ксандра бросила его, но он выбывать из игры не собирался.

Как и допустить, чтобы мы с Джеймсоном искали кольцо без него.

— Идея очень и очень плохая, — сказал Эли. Он даже не стал делать вид, будто не подслушивал наш разговор.

Именно поэтому мы подождем, пока Орен уедет по делам, подумала я.

* * *

Дверь, ведущая в крыло Зары, — огромная, футов десять в высоту, — оказалась заперта.

— Хочешь взломать? — спросил Джеймсон у Ксандра. — Или лучше я?

И через пару минут мы оказались внутри. Грэйсон и Макс пропустили нас вперед и заняли посты в начале и конце коридора. Эли с недовольным молчанием проследовал за мной — в логово зверя.

По итогу быстрого осмотра выяснилось, что в главном коридоре крыла семь дверей. За тремя из них располагались спальни — просторные, точно дорогие люксы. Двумя из них явно пользовались.

— А что, Зара с мужем спят в разных комнатах? — спросила я у Джеймсона.

— Не знаю, — ответил он.

— И знать не хочу, — весело добавил Ксандр.

В одной из комнат я увидела мужскую обувь. В другой царил идеальный порядок. Тут жила Зара. У задней стены стоял мраморный камин. Левая же стена была увешана полками, заставленными книгами в массивных кожаных переплетах. Такими изданиями обычно хвастают, чтобы произвести впечатление, а читают их редко.

— Будь я человеком с такими книжными полками, куда бы я спрятала драгоценности? — тихо проговорила я.

— В сейф, — предположил Ксандр, ощупывая лепнину на стене.

Джеймсон прошел мимо, скользяще задев меня своим телом.

— И этот сейф наверняка припрятан, — заключил он.

Только спустя десять минут наши поиски увенчались успехом: за одной из книг мы обнаружили пульт, приклеенный скотчем к полке. Я оторвала его, чтобы лучше рассмотреть. На пульте была всего одна кнопка.

— Что ж, Наследница… — Джеймсон одарил меня улыбкой. — Окажите же нам честь!

Увидев, как он улыбается, я снова мысленно перенеслась в джакузи. Хотя эти воспоминания сейчас были совсем ни к чему. Как и грезы о Джеймсоне.

Я нажала на кнопку.

Тяжелые встроенные полки пришли в движение и спрятались в проеме стены, а я уставилась на то, что открылось за ними.

— Новые полки, — проговорила я, не веря своим глазам. — И… новые книги?

На каждой из полок стояли в два ряда издания в мягких обложках. Любовные романы. Научная фантастика. Атмосферные триллеры, мистика. Я попыталась представить Зару за чтением любовного романа, или космической фантастики, или триллера с кошкой и клубком шерстяных ниток на обложке — но у меня ничего не вышло.

— А за этими книжками что, еще один пульт спрятан? — предположил Ксандр. — И он открывает новые полки? А там еще один пульт! И… — Ксандр осекся.

Спустя мгновение я поняла, что он услышал: цоканье высоких каблуков по деревянному паркету.

Зара.

Джеймсон толкнул меня в шкаф. Если мне и прежде нелегко было отвлечься от воспоминаний о джакузи, то теперь это стало и вовсе нереально.

— Ну вот и поручай Грэю отвлекать внимание, — прошептал он мне в шею и притянул меня ближе посреди бескрайнего моря вешалок с одеждой. Я замерла, едва дыша — чувствуя Джеймсона у себя за спиной.

Ксандр, видимо, тоже куда-то спрятался, потому что несколько мгновений в спальне слышался только стук каблуков Зары. Мысленно приказав сердцу унять бешеный стук, я постаралась сосредоточиться на движениях Зары и угадать по ним, куда же она идет, — лишь бы не обращать внимания на близость Джеймсона и на его тело, приникшее к моему.

И на его сердцебиение.

Шаги замерли напротив шкафа. Я ощутила дыхание Джеймсона у себя на затылке и попыталась заглушить дрожь. Не двигайся. Не дыши. Не думай.

— Охранник у двери — так себе маскировка, — отметила Зара. Голос у нее был звонкий, как колокольчик, но и резкий, точно удар ножа. — Так что выходите.

Джеймсон поднес палец к губам, сделав мне знак не шуметь, а потом вышел из нашего убежища, а я осталась во мраке одна, все еще чувствуя отголоски его прикосновений.

— Я рассчитывал на разговор, — сказал он тете.

— Ну да, — парировала она, — лучший способ завязать беседу — это спрятаться в шкафу у того, с кем ты задумал поговорить. — Она взглянула поверх Джеймсона в самую гущу вещей, где пряталась я. — Я жду.

После долгой паузы я все-таки тоже вышла.

— А теперь объяснитесь, — потребовала Зара.

Я сглотнула.

— Ваш отец оставил вам обручальное кольцо.

— Это мне известно, — холодно ответила она.

— Двадцать лет назад, когда старик впервые задумал лишить всю родню наследства, он упомянул в завещании то же самое кольцо, — добавил Джеймсон.

Зара вскинула бровь.

— И что же?

— Можно нам на него посмотреть? — подал голос Ксандр, высунувшись из ванной. И хотя вопрос задал именно он, ответ был обращен уже ко мне.

— Погоди-ка, верно ли я понимаю, — произнесла она, взглянув поверх Джеймсона на меня. — Ты, человек, которому мой отец завещал все свое состояние, хочешь взглянуть на то единственное, что досталось мне?

— Если так поставить вопрос, — вступила в беседу Макс, появившаяся на пороге, — то звучит слишком уж драматично. — За спиной у нее появился Эли. Держался он спокойно, вовсе не чувствуя в Заре угрозу.

— Пять минут, — Джеймсон переключился в режим дипломата. — Отдай нам кольцо всего на пять минут. Взамен можешь попросить что хочешь. Предлагай свои условия.

Зара не сводила взгляда с меня.

— Пять миллионов долларов. — Она улыбнулась, но глаза так и остались холодными. — Я отдам вам отцовское кольцо на целых пять минут за пустяковую сумму — пять миллионов долларов.

Глава 51

— Пять миллионов долларов? — все повторяла я по дороге из спальни Зары в кабинет Тобиаса Хоторна, куда мы отправились, чтобы еще разок все обсудить. — Пять. Миллионов. Долларов. Неужели Зара и впрямь думает, что Алиса согласится выписать такой чек?

Завещание еще не утвердили в суде. Но даже будь вопрос с наследством решен, у меня, как у несовершеннолетней, имелись попечители. Я так и слышала, как мой юрист сыплет терминами вроде «фидуциарной обязанности».

— Она играет с нами, — заметил Джеймсон. Задумчивости в его голосе было куда больше, чем злости.

Грэйсон склонил голову набок.

— Пожалуй, мудрее будет…

— Я добуду деньги, — выпалил Ксандр. Братья изумленно уставились на него.

— Ты правда хочешь заплатить Заре пять миллионов долларов, чтобы она показала тебе дедушкино обручальное кольцо? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Минуточку, — Грэйсон нахмурился. — Откуда у тебя пять миллионов долларов?

Каждый год на день рождения мистер Хоторн дарил внукам по десять тысяч долларов, чтобы они во что-нибудь их инвестировали. Ксандр несколько лет вкладывал их в криптовалюту, потом удачно ее продал и получил кругленькую сумму, которая уже не входила в активы Тобиаса Хоторна, а всецело принадлежала Ксандру, причем его родные братья впервые об этом услышали.

— Слушай сюда, придубок, — подала голос Макс, ткнув пальцем в Ксандра, — не надо никому давать пять миллионов. Давайте придумаем, как добыть кольцо по-другому.

— Ты же несовершеннолетний, — напомнил Грэйсон брату, понизив голос. — Если Скай узнает, что у тебя водятся такие деньжищи…

— Они на трастовом счете лежат, — заверил его Ксандр. — Попечителем записан Нэш. Скай и близко подойти не сможет.

— А Нэш, по-твоему, тебе разрешит выписать Заре чек на пять миллионов? — спросила я, не веря своим ушам. Это тоже было из области фантастики — как и в случае с Алисой, которая ни за что бы меня не подпустила к моим счетам.

— Я могу быть очень настойчивым, — упрямо произнес Ксандр.

— Есть еще один способ, — на лице у Джеймсона застыло выражение, наводившее на мысль, что он наконец догадался, как разыграть эту шахматную партию. — Можно предложить обмен.

Грэйсон нахмурился.

— И на что же, по-твоему, наша тетя согласится обменять отцовское обручальное кольцо?

Джеймсон улыбнулся мне, точно мы с ним вдруг стали соучастниками. Точно он ждал, что я угадаю его ответ.

— На материнское кольцо.

* * *

Я мало знала о покойной Элис О’Дэй Хоторн, зато четко помнила, кто унаследовал ее драгоценности. Прабабушку мы нашли в музыкальной зале — она сидела в элегантном кресле и смотрела в огромное — от пола до потолка — окно с видом на пруд и окрестные угодья.

— Нечего там стоять, — сказала нам прабабушка, даже не обернувшись. — Помогите пожилой леди встать!

Мы зашли в комнату. Грэйсон протянул прабабушке руку, но та, словно его и не заметив, посмотрела на меня.

— Подойди ты, девочка.

Я помогла ей встать с кресла. Прабабушка оперлась на тросточку и обвела нашу пятерку взглядом.

— А это еще кто? — поинтересовалась старушка, кивнув на Макс.

— Моя подруга Макс, — ответилКсандр.

— Твоя подруга? — переспросила я.

— Я пообещал смастерить ей дроида, — беспечно продолжал он. — Мы очень сблизились! Но это к делу не относится.

— Ба, нам нужна твоя помощь, — подхватил Грэйсон, вернув нас к истинной причине нашего появления в зале.

— Да что ты говоришь? — она взглянула на правнуков, усмехнулась и посмотрела на меня. Вид у нее был хмурый, но в глазах мерцала надежда — да такая, что аж сердце защемило.

Мне невольно вспомнились обвинения Лафлинов в том, что у меня нет сердца, раз я вздумала насмехаться над старой женщиной. Прабабушка обожала Тоби. И хотела, чтобы мы его нашли.

Может, надежда и убедит ее дать нам кольцо. Я глубоко вздохнула.

— Мы нашли послание, которое ваш зять оставил Скай вскоре после исчезновения Тоби. — Пожалуй, «посланием» это можно было назвать только с натяжкой, но правда прозвучала бы куда сложнее. — Мы думаем, что старик оставил похожее сообщение Заре и что вместе они помогут нам отыскать Тоби.

— Но чтобы получить от Зары то, что нам нужно, мы должны кое-что предложить взамен, — добавил Джеймсон.

— А можно поподробнее? — поинтересовалась прабабушка.

Джеймсон покосился на Грэйсона. Никто не горел желанием отвечать на этот вопрос.

— Нам нужно обручальное кольцо вашей дочери, — ровным тоном произнесла я. — Чтобы мы могли его обменять на кольцо вашего зятя.

Прабабушка хмыкнула.

— Зара всегда была странненькая.

— Кажется, нас ждет занимательная история! — Ксандр довольно потер ладони. — Ба — потрясающая рассказчица.

Прабабушка стукнула его тросточкой.

— Не надо меня умасливать, Александр Хоторн.

— Так разве ж я умасливаю? — невинно поинтересовался Ксандр.

Прабабушка нахмурилась, но погасить интерес, вспыхнувший в слушателях, уже бы не получилось.

— Зара была робким ребенком и любила книжки. Не то что моя Элис, которая вечно жаждала внимания. Помню, когда Элис была беременна Зарой, одна мысль о том, что скоро у нее появится девчушка, которую можно будет баловать, приводила ее в восторг, — прабабушка покачала головой. — Но избаловать ее не получилось. Элис мою это просто с ума сводило. А я ей все говорила, что девочка слишком впечатлительная, что ее надо слегка закалить, но не более того. А уж о ком стоит переживать — так это о Скай. Вот уж кто с рождения всем задал жару.

Мне вспомнилась фотография Тоби, Зары и Скай. На ней они выглядели такими счастливыми — тогда Тоби еще не знал о тайнах и лжи, Скай не забеременела Нэшем, а Зара не превратилась из спокойной начитанной девочки во льдину гиперконтроля.

— Кстати, о кольце, — подал голос Джеймсон, включив свое обаяние на полную мощь. — Наставление, которое старик оставил Заре, повторяется в завещаниях — он пишет, что отдает ей кольцо, чтобы, цитирую, «ее любовь была столь же безраздельной и искренней, как мои чувства к ее матери». В кольце — какая-то подсказка.

— Не ахти какая. «Безраздельной»? — Прабабушка усмехнулась. — «Искренней»? И это говорит человек, который родной дочери оставил одно несчастное обручальное кольцо? Нет, Тобиас не был таким хитрым, каким себя считал.

Я не сразу поняла, что она имеет в виду. Он оставил Заре обручальное кольцо и послание о безраздельной и искренней любви в назидание.

— Константин — второй муж Зары, — проговорил Грэйсон, не теряя времени даром. — Двадцать лет назад, когда Тоби исчез, Зара была замужем за другим человеком.

— У нее была небольшая интрижка, — дополнил Ксандр, и это прозвучало вовсе не как вопрос.

Прабабушка повернулась к окну и устремила взгляд на хоторнские угодья.

— Я дам вам кольцо Элис, — коротко ответила она и медленно зашагала к выходу. Я различила у порога силуэт Эли. — Когда будете передавать его Заре, скажите, что я ее не осуждаю. Она порядочно закалилась, а ради выживания на что только не пойдешь.

Глава 52

Совсем не так я себе представляла обручальное кольцо Элис Хоторн. Единственный бриллиант, украшавший его, был довольно маленьким. Основа же была из нескольких спаянных тонких золотых ободков. Я-то думала, что увижу платину и каменья размером с костяшку пальца, в реальности оно оказалось куда скромнее.

На вид украшение стоило несколько сотен долларов — от силы.

— Отнеси его Заре, — Джеймсон перевел взгляд с кольца на меня. — Только в одиночку, Наследница. Зара явно считает, что этот вопрос вы с ней должны решить без посторонних.

Тут я разглядела на ободке кольца цифры. 8–3–75. Дата, подумала я. Третье августа тысяча девятьсот семьдесят пятого года^[10]. День их свадьбы?

— Эйвери? — позвал Грэйсон, встревоженный выражением моего лица. — Все в порядке?

Я достала телефон и сфотографировала оборотную сторону кольца.

— Пора обменяться.

* * *

— То есть… прабабушка вот так просто взяла и отдала его тебе? — спросила Зара, едва сдерживая эмоции. — Легально. Назначила новым владельцем тебя.

Меня накрыло предчувствие, что ситуация рискует очень быстро вырваться из-под контроля, поэтому я еще раз сообщила о цели своего визита.

— Прабабушка дала мне это кольцо, чтобы я его обменяла на кольцо вашего папы.

Зара закрыла глаза. Интересно, подумала я, о чем она сейчас думает? Что вспоминает? Наконец она потянулась к тонкой цепочке, висевшей на ее шее, и достала из-под кружевной рубашки массивное серебристое кольцо. Сжала в кулаке и открыла глаза.

— Отцовское кольцо, — хрипло проговорила она, — в обмен на мамино.

Дрожащими руками она расстегнула цепочку. Я протянула ей кольцо Элис Хоторн, а она вложила мне в ладонь стариковское. Повинуясь порыву, я перевернула его, чтобы посмотреть, есть ли гравировка. На обратной стороне виднелись цифры. Еще одна дата. 9–7–48.

— Это его дата рождения? — предположила я, ткнув пальцем в небо.

Заре даже не пришлось опускать взгляд, чтобы понять, о чем я спрашиваю. Это была единственная вещица, оставленная ей отцом. Вне всяких сомнений, она уже разглядела ее до мельчайших подробностей.

— Нет, — натянуто возразила она.

— Мамина?

— Нет, — ее резкий тон четко давал понять: на дальнейшие вопросы она отвечать не хочет, но по меньшей мере один я должна была задать.

— А что случилось третьего августа тысяча девятьсот семьдесят пятого года? — спросила я. — Они не в этот день поженились?

— Нет, — возразила Зара. — А теперь, будь так любезна, бери кольцо и уходи. Большое спасибо.

Я направилась было к двери, но на полпути остановилась.

— А вам никогда не было любопытно, что это за надписи? — спросила я.

Тишина. Я уж было подумала, что она не желает мне отвечать, но не успела я притронуться к ручке двери, как Зара меня удивила.

— Тут и гадать нечего, — коротко произнесла она.

Я обернулась.

Зара покачала головой, крепче сжав в кулаке мамино кольцо.

— Ясно же — это код. Очередная игра, придуманная им. А я должна его расшифровать. Идти по следам, куда бы они меня ни привели.

— А почему вы не стали этого делать? — Если Зара и сама знала, что у отцовского наставления есть подтекст, почему не включилась в игру?

— Потому что не желаю знать, что еще хотел сообщить мой отец. — Зара сжала губы и в момент словно помолодела на несколько десятилетий. Стала хрупкой. — Меня ему всегда было мало. Он обожал Тоби, а на втором месте была Скай. Я шла последней — как ни старалась. И этому не было конца. Все свое состояние он завещал незнакомке, а не мне. Мне все ясно.

Теперь Зара уже не казалась суровой и неприступной.

— Прабабушка велела кое-что вам передать, — я прочистила горло. — «Ради выживания на что только не пойдешь» — так она сказала.

Зара сухо хохотнула.

— Это в ее духе, — она немного помолчала. — Хотя она тоже меня не любила.

Ядовито то древо — ты сам посуди, — писал Тоби. — С., и З., и меня уже не спасти.

— Ваш отец и Скай оставил подсказку, — сообщила я, сама не понимая, зачем об этом рассказываю. Не стоило ведь. Грэйсон очень четко донес до меня: нельзя допустить, чтобы Скай и Зара узнали, что Тоби жив.

— Полагаю, в «Истинном Севере»? — спросила Зара. Настоящий Хоторн, этого не отнять. Она тоже поняла подтекст завещания. Вот только ей все равно. Точнее, не так, подумала я. Все это ей важно. Но она не хочет включаться в игру, уступая ему.

— Он оставил Скай фотографию, — тихо поведала я. — На ней запечатлены вы, она и парень по имени Джейк Нэш.

Зара резко втянула носом воздух. Вид у нее был такой, словно я дала ей пощечину.

— Тебе сейчас самое время уйти, — сказала она.

По пути в коридор я положила кольцо старика на приставной столик у дивана. Дату я запомнила. Я получила все, что хотела.

Лишать Зару еще и этого было ни к чему.

Глава 53

Поздно вечером мы впятером погрузились в семейную историю Хоторнов, чтобы найти этим датам хоть какое-то объяснение. 3 августа, 1975. 7 сентября, 1948. Тобиас Хоторн родился в 1944-м. А Элис — в 1948-м, только в феврале, а не в сентябре. Поженились они в 1974-м. Зара родилась через два года, Скай — через три после Зары, а Тоби — спустя пару лет, в 1981-м. Свой первый патент Тобиас Хоторн получил в 1969-м. А первую компанию основал в 1971-м.

Незадолго до полуночи мне позвонила Либби.

— Узнала что-нибудь? — спросила я вместо приветствия.

Пока мы тут разбирались с кольцами, Либби долетела до Нью-Касла. За несколько часов она могла расспросить местных о Гарри. Поискать его.

— В бесплатной столовой его уже несколько недель не видели, — сообщила сестра странным тоном. — Так что мы пошли в парк.

— И что вы разузнали? — спросила я. Ответом была тишина. Сердце тревожно забилось. — Либби!

— Мы поговорили со стариком по имени Фрэнк. Нэш даже попытался его подкупить.

— Не получилось, да? — спросила я. И опять тишина. — Либ?

— Сперва он ничего не желал рассказывать, потом поглядел на меня внимательно и спросил, уж не Эйвери ли меня зовут. Нэш сказал, что так и есть.

Надо было самой туда поехать! Самой поговорить с Фрэнком!

— И что он сообщил?

— Дал мне конверт с твоим именем. Послание от Гарри.

Мир словно замер на мгновенье. Тоби оставил мне послание! На этой мысли мне и хотелось бы задержаться, да не получалось. Мой отец… оставил мне послание!

— Сфотографируй конверт, — велела я Либби, когда дар речи ко мне вернулся. — И письмо. Хочу прочесть его сама.

— Эйв… — Голос Либби стал заметно тише и мягче.

— Сфоткай! — нетерпеливо сказала я. — Пожалуйста.

Не прошло и минуты, как мне пришли фотографии. Мое имя было выведено на конверте знакомой рукой — наполовину печатными буквами, наполовину — курсивом. Я переключилась на следующий снимок — с текстом самого письма, — и душа ринулась в пятки.

Послание, оставленное мне Тоби Хоторном, состояло всего из двух слов. ПРЕКРАЩАЙ ПОИСКИ.

* * *

Мне не спалось. Завтра уже был понедельник, меня ждала школа, но даже это обстоятельство не помешало мне всю ночь лежать и пялиться в потолок. В какой-то момент я слезла с кровати, подошла к шкафу, достала потрепанный рюкзак, привезенный из дома, расстегнула кармашек сбоку и вытащила стопку маминых открыток — единственное, что мне от нее осталось.

Есть у меня одна тайна, — прозвучал в ушах ее голос. Мне вспомнилась ее улыбка — так отчетливо, точно мама вновь была рядом.

— Почему же ты мне не сказала? — прошептала я. Зачем было притворяться, что мой отец — другой человек? Почему Тоби никак не присутствовал в моей жизни?

Почему он и теперь не хочет, чтобы я его искала?

Внутри у меня будто бы что-то надломилось, и я сама не заметила, как вышла из комнаты. Пересекла коридор, прошла мимо Орена, который дежурил неподалеку от моей двери. Пропустила мимо ушей его возражения. С каждым мигом я все прибавляла шаг и, пока добиралась до крыла Тоби, успела перейти на бег.

Меня встретила кирпичная стена. Лафлины сочли, что мне здесь нечего делать. Мне намекнули, что отсюда стоит держаться подальше. Мою спальню перепачкали кровью, но сейчас мне было плевать, кто это сделал — они или еще кто-нибудь из прислуги. Мне было все равно, кто следил за мной в «Истинном Севере» и кто «разукрасил» мой шкафчик в школе. Мне было наплевать и на Рики Грэмбса, и на Скай Хоторн, и на ссадины, которыми покрывались мои костяшки после каждого нового удара по кирпичной стене.

Тоби возомнил, будто сможет меня остановить? Ему не хочется, чтобы его нашли?

Не ему мне указывать, прекращать или нет. Никто не вправе это делать. Орен схватил меня. Я стала сопротивляться. Мне хотелось с кем-нибудь подраться. И он это понял. Покалечить саму себя он мне не давал, но излить гнев на него позволил. Это меня только сильнее взбесило.

Я вывернулась из его хватки и кинулась на кирпичную стену.

— Наследница. — Джеймсон неожиданно преградил мне путь. Я попыталась вовремя затормозить, но не успела, и кулак врезался ему в ребра. Но он и глазом не моргнул.

Я опустила руки и уставилась на Джеймсона, с ужасом осознав, что только что его ударила.

— Прости меня. — Никто не давал мне права так бесноваться. Ну и что, что Тоби велел мне прекратить поиски. Ну и что, что он не хочет, чтобы его нашли! Мне-то что с того?

Я тут при чем?

— Скажи, чего ты хочешь. — Джеймсон не флиртовал. Не пытался напустить загадочности или для чего-то меня использовать.

Я вдохнула — медленно и тяжело.

— Сломать эту чертову стену.

Джеймсон кивнул и посмотрел поверх меня на Орена.

— Нам понадобится кувалда.

Глава 54

Я принялась ломать стену, кирпичик за кирпичиком, а когда руки до того устали, что уже не держали кувалду, Джеймсон меня сменил. Одним мощным ударом он пробил такую большую брешь, что я без труда смогла влезть внутрь.

Он последовал за мной.

Орен нас отпустил. Он даже не попытался протиснуться следом, а остался у входа в крыло, чтобы уберечь нас от всех, кто мог посчитать, будто здесь нам не место.

— Ты, наверное, думаешь, что я совсем спятила, — сказала я, бросив украдкой взгляд на Джеймсона, пока мы шли по коридору, выложенному мрамором.

— Я думаю, что ты наконец отпустила, — тихо произнес он.

Мне вспомнились прикосновения к его коже в джакузи. Вот что такое отпускать. Я же вечно цепляюсь за что-то. И сама порой не знаю, за что.

— Он не хочет, чтобы я и дальше его искала, — сказала я. Стоило только произнести эти слова вслух, и они обрели реальный вес.

— Из чего следует, что он считает, будто это нам по силам, — заметил Джеймсон.

Нам.

Я зашла в спальню Тоби. Ультрафиолетовые лампы отсюда так никто и не унес. Джеймсон зажег их. Стены по-прежнему были покрыты письменами.

— Я вот о чем подумал, — продолжил Джеймсон доверительным тоном. Казалось, бег его мыслей не замедляется ни на секунду. — Старик оставил Ксандру выполнимое задание. Игру, изначально придуманную для Зары и Скай. Получается, если мы доведем ее до конца, это и будет финал. Все эти зацепки к чему-то ведут. Я чувствую это.

Я шагнула ему навстречу. Еще. И еще раз.

— Ты тоже чувствуешь, да? — спросил он, когда дистанции между нами не осталось вовсе.

Да, я чувствовала. Гонка набирала скорость. Близился финал охоты. В конце концов мы обязательно узнаем, что означают даты на кольцах. Мы уже приближаемся к развязке. Джеймсон и я.

Я прижала его к ближайшей стене. Повсюду вокруг виднелись записи Тоби, но сейчас мне совсем не хотелось думать о нем — о человеке, велевшем мне прекратить поиски.

Мне вообще ни о чем не хотелось думать, поэтому я поцеловала парня, стоящего передо мной. На этот раз поцелуй не был ни грубым, ни торопливым. Он был неспешным, ласковым, пугающим, безупречным. Впервые за всю свою жизнь я не чувствовала одиночества.

Глава 55

На следующий день в школе я не стала ждать, пока Джеймсон меня отыщет. Я сама его нашла.

— А что, если те цифры — вовсе не даты? — предположила я.

Ответом мне стала лукавая, неторопливая, кривая ухмылка.

— Наследница, ты прям с языка сняла.

* * *

Я думала, он снова поведет нас на крышу, но нет: мы отправились в одну из комнаток проектной лаборатории. Маленькое квадратное помещение, стены которого от пола до потолка были увешаны маркерными досками. Посередине стояло два офисных кресла — и ничего больше.

Эли хотел было зайти следом за нами, но Джеймсон многозначительно провел ладонью по моей спине и прильнул губами к шее, чуть ниже линии челюсти. Я откинула голову. Эли густо покраснел и вышел из комнаты.

Джеймсон захлопнул дверь — и приступил к работе. К спинке каждого из кресел крепилось пять маркеров, которые можно было стирать губкой. Джеймсон взял один из них и начал выводить на доске напротив цифры.

— Восемь, три, семь, пять, — произнес он вслух.

— Девять, семь, четыре, восемь, — продиктовала я ему остальные цифры.

Теперь, когда они были записаны без черточек, простор для истолкований заметно расширился.

— Код от замка? — предположила я. — Пин-код?

— Явно не номер телефона и не индекс — цифр маловато, — Джеймсон отступил, опустился на одно из кресел и отъехал на нем назад. — Адрес. Комбинация чисел.

Мне вспомнилось, как мы с ним прыгали с вертолета, вот только тогда в голове у меня крутились другие цифры. Воздух между нами был наполнен электричеством — совсем как теперь. Мы летели с огромной высоты, но уже через тридцать секунд он заметно ко мне охладел.

Но теперь-то все было иначе — теперь мы с ним оказались на равных. У меня не было никаких ожиданий. Я контролировала ситуацию.

— Координаты, — предположила я. В прошлый раз такую версию выдвинул Джеймсон.

Он развернулся ко мне в кресле и, оттолкнувшись ногами от пола, подкатил ближе.

— Координаты! — повторил он, и в глазах заплясали огоньки. — Девять-семь-четыре-восемь. Если порядок цифр верный, то девять — это градусы. Девяносто семь — многовато.

Я припомнила уроки географии в пятом классе.

— Широта и долгота измеряются в диапазоне между –90 и 90 градусами.

— Ничего вы в цифрах не смыслите, — перебил нас кто-то.

Мы с Джеймсоном обернулись к двери. На пороге стоял Ксандр. Из-за спины у него выглядывал Эли, все еще красный как рак. Ксандр зашел в комнату, закрыл дверь и, не теряя времени, повалил брата на пол.

— Сколько раз тебе повторять? — процедил младший Хоторн. — Это моя игра! Никто не отыщет разгадку без меня! — Он вырвал маркер из рук Джеймсона и поднялся. — Это было дружеское нападение, — заверил он меня. — Ну, в целом.

Джеймсон закатил глаза.

— Так, значит, мы в цифрах ничего не смыслим, — повторил он слова брата. — А еще непонятно, где тут долгота, а где широта, так что эти самые девять градусов могут быть и северными, и южными, и западными, и восточными.

— Восемь-три-семь-пять, — я схватила еще один маркер и подчеркнула другую комбинацию цифр. — Здесь число градусов может равняться либо восьми, либо восьмидесяти трем!

Джеймсон улыбнулся.

— К северу, югу, востоку или западу.

— И сколько же получается возможных комбинаций? — задумчиво спросил Ксандр.

— Двадцать четыре! — хором ответили мы с Джеймсоном.

Ксандр с подозрением уставился на нас.

— По-моему, вы что-то от меня скрываете, а? — поинтересовался он, кивнув в нашу сторону.

Джеймсон бросил на меня быстрый взгляд.

— Да нет, ничего такого, — произнес он таким тоном, что сразу становилось понятно — «ничего» — это сильное преуменьшение.

— Не мое дело! — заключил Ксандр. — И все же для справочки: вы, мои влюбленные пташечки, ошибаетесь. Возможных локаций не двадцать четыре, а куда больше.

Джеймсон нахмурился.

— У меня все хорошо с математикой, Ксан.

— Не сочти за дерзость, старший братец, но существует три способа записи координат, — с широкой улыбкой сообщил Ксандр. — Градусы, минуты, секунды. Градусы, десятичные минуты. И десятичные градусы.

— У нас тут всего четыре цифры, — напомнил Джеймсон. — Возможно, мы имеем дело с десятичными градусами.

Ксандр ему подмигнул.

— Возможно — это не ответ, братишка.

* * *

— Тихий океан! — крикнул Джеймсон, и я записала это название рядом с соответствующими координатами. — Индийский океан. Бенгальский залив.

— Арктический океан. И снова он же! — добавил Ксандр то, что упустил его брат. Они по очереди вбивали координаты в поиск по карте. С каждой названной локацией мой ум фонтанировал новыми гипотезами. Арктика. Едва ли Тобиас Хоторн хотел нас отправить именно туда? И это еще при условии, что цифры — это и впрямь координаты.

— Антарктический ледяной щит, — добавил Джеймсон. — Четыре совпадения.

Список реальный, «не арктических» локаций, получившийся у нас в итоге, оказался куда короче, чем я ожидала. В нем упоминались две точки в Нигерии, одна — в Либерии, одна — в Гвинее и еще одна…

— В Коста-Рике, — произнесла я. Сперва я сама не поняла, отчего эта локация сразу бросилась мне в глаза, но спустя мгновение я вспомнила, что в прошлый раз видела это название, когда листала папку.

— Узнаю этот взгляд, — произнес Джеймсон. Уголки его губ приподнялись кверху. — Тебе что-то известно.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на воспоминании — лишь бы отвлечься от его губ. Указание, оставленное стариком для Скай, привело нас в «Истинный Север», один из многих домов, принадлежавших семейству Хоторнов и теперь перешедших в мое владение. Я припомнила, как листала фотографии в вечер аукциона. Патагония. Санторини. Кауай. Мальта. Сейшелы…

— Картаго, Коста-Рика, — я открыла глаза. — У Тобиаса Хоторна был там домик. — Я достала телефон и вбила в поисковик широту и долготу Картаго, а потом показала дисплей братьям. — Совпадение!

Я попыталась припомнить дом в Картаго, но в памяти сохранилась лишь буйная, цветущая растительность кругом — настоящий райский сад.

— Значит, едем в Коста-Рику, — невозмутимо объявил Ксандр.

— Не могу, — с отчаянием призналась я. Даже за поездку в Колорадо пришлось биться. Орен с Алисой ни за что не разрешат мне международный перелет — тем более что в этом месяце мне можно провести за пределами поместья всего две ночи.

— Ксандр тоже никуда не поедет.

Вот уже во второй раз я обернулась к двери. На пороге стояла Тея.

— Вы что, всех подряд пускаете? — спросила я у Эли.

Ответ был глухим и скомканным — я разобрала только слова «не мое дело».

— Ты нужен Ребекке, — сказала Тея Ксандру. Впервые на моей памяти она была без макияжа. Точно обычная смертная. — Она сегодня не пришла в школу. Из-за ее мамы. Я точно знаю. На мои звонки она не отвечает, так что ты должен ей позвонить. — Было заметно, что Тее тяжело просить Ксандра о помощи, и все же она пришла.

Я думала, он начнет сопротивляться. Ведь сколько раз он уже повторял, что это его игра? Но он только смерил Тею взглядом и, обернувшись к брату, сказал:

— В Картаго полетишь без меня.

Джеймсон посмотрел на меня. Я уже была готова к тому, что сейчас у меня попросят еще один самолет. Но выражение его лица переменилось.

— Можешь Либби с Нэшем позвонить?

Глава 56

— Ничего не понимаю, — призналась я Макс в тот день. — Джеймсон никогда не бросает головоломок. Что он теперь задумал?

Нэш с Либби согласились полететь в Картаго. А я сидела у себя в спальне и рассматривала фотографию коста-рикской резиденции. Черепичную крышу подпирали четыре колонны. Несмотря на большое крыльцо, сам домик оказался довольно миниатюрным — его площадь и тысячи квадратных футов не составляла.

— Может, ничего и не задумал такого, — возразила Макс.

Я нахмурилась.

— Это же Джеймсон Хоторн. Он не может без замыслов.

Макс не успела ответить — ее перебил короткий стук в дверь. Я пошла открыть, раздосадованная тем, что не могу думать о Джеймсоне, не вспоминая, как его губы нежно касались моей шеи.

За дверью меня ждала высокая стопка пушистых белых полотенец. Они закрывали лицо человека, который их принес, и мне резко вспомнилось окровавленное сердце, которое кто-то — вероятно, из штата прислуги, — подбросил мне в спальню. Я отшатнулась. Сердце заколотилось о ребра. Но тут в поле моего зрения возник Эли.

— Я ее проверил, — сообщил он.

Я кивнула и пропустила гостя. Женщина с полотенцами прошла мимо меня. Мелли! Не проронив ни слова, она скрылась в моей ванной.

— В жизни не привыкну к тому, что за меня мои вещи сти… — я не успела договорить слово «стирают», как из ванной послышался пронзительный вопль. Повинуясь инстинкту, я кинулась на крик. Мелли испуганно захлопнула дверцы шкафчика, стоявшего в ванной.

— Змея! — взвизгнула она. — Змея в ваших…

Эли вывел меня обратно, в спальню. Я слышала, как он кому-то позвонил, а через пару минут комнату уже наполнила охрана.

— Что за хурма! — воскликнула Макс. — Змея? Я не ослышалась?

— Гремучая, — уточнил Орен, отведя нас с Макс в сторонку. — Но мертвая — так что бояться нечего.

Я заглянула ему в глаза и сказала то, что он не стал:

— Напугать хотели, только и всего.

* * *

Итак, меня хотели запугать. Но кто — и зачем? В глубине души я догадывалась, какой может быть разгадка. И уже спустя час снова отправилась в крыло Тоби. Макс пошла со мной — и Орен тоже.

У входа в крыло снова воздвигли кирпичную стену.

Я посмотрела на Орена.

— Это все дело рук Лафлина, — сказала я, сама не понимая, говорю ли лишь о стене — или о змее тоже. Они не хотят, чтобы я расспрашивала других о Тоби.

— Мы сейчас занимаемся оценкой уровня угрозы, — сообщил мне Орен. — На это понадобится еще какое-то время, а затем мы предпримем меры.

— Эйвери?

Я обернулась и увидела Грэйсона — он спешил к нам по коридору. Он всегда казался таким уверенным, на все сто процентов убежденным в том, что мир исполнит любую его прихоть. И если он и впрямь захочет уберечь меня от беды, он убережет.

— Я так понимаю, про змею ты уже слышал, — невесело предположила я.

— Да, — Грэйсон выразительно посмотрел на Орена. — Я надеюсь, с этой проблемой разберутся.

Орен не почтил этот комментарий ответом.

— А еще я поговорил с Джеймсоном, — продолжал Грэйсон невозмутимым тоном. А в моей голове пронеслись воспоминания о нас с Джеймсоном в школе, в крыле Тоби, в джакузи — пришлось даже отвернуться от проницательных серебристых глаз Грэйсона. — Я так понимаю, мы заняли выжидательную позицию.

Я не сразу догадалась, что предметом разговора с Джеймсоном были загадочные цифры и Картаго. А не мы.

— Я подумал, может, ты захочешь отвлечься, — ровным тоном произнес он.

— Это как же отвлечься? — спросила Макс до того невинно, что сразу стало ясно: на деле вопрос отнюдь не невинный.

— По-дружески, — сухо заверила я ее. Мы ведь с Грэйсоном и есть друзья.

Грэйсон оправил пиджак и улыбнулся.

— Не желаете сыграть в игру, а, дамы?

Глава 57

Игровая комната Дома Хоторнов привела Макс чуть ли не в экстаз. Она была вся увешана полками, уставленными сотнями — а может, и тысячами — коробок с настольными играми со всего света.

Начали мы с «Колонизаторов». Грэйсон разбил нас в пух и прах. Потом мы опробовали еще четыре игры — ни об одной из них я прежде не слышала. А когда стали спорить, чем заняться дальше, в комнату зашел Джеймсон.

— Как насчет давней хоторнской забавы? — лукаво предложил он. — Стрип-боулинга!

— Это еще что за хурма? — с интересом спросила Макс и поглядела на меня хитрыми глазами.

Даже не думай, — шепнула я подруге.

— А в общем, не важно! — с усмешкой объявила подруга. — Мы с Эйвери за!

* * *

Правила стрип-боулинга были очевидны из названия: участники должны были играть в боулинг, а в случае проигрыша раздеваться.

— Цель — сбить как можно меньше кеглей, — поведал Джеймсон. — Но будьте осторожнее: если ваш шар вылетит в желоб, вам тоже придется снять что-то из одежды!

Мои щеки залила краска. Мне вдруг стало очень тепло — если не сказать жарко. Нет, все-таки это паршивая идея.

— Это паршивая идея, — заявил Грэйсон. Пару секунд они с братом молча глядели друг другу в глаза.

— А что ж ты тогда тут забыл? — поинтересовался Джеймсон и, точно в вальсе, скользя по начищенному полу, добрался до стойки и взял с нее темно-зеленый шар с гербом Хоторнов. — Тебя играть никто не заставляет.

Грэйсон не двинулся с места, и я тоже.

— То есть чисто теоретически мне надо сбить либо ноль кеглей, либо только одну — главное, чтобы шар в желоб не вылетел, так? — уточнила Макс.

Джеймсон ответил ей, не сводя с меня своих зеленых глаз:

— Чисто теоретически.

* * *

Быстро стало понятно, что для успеха в этой игре необходимы меткость и готовность рисковать. Когда Джеймсон в первый раз запустил шар слишком близко к краю и тот оказался в желобе, он снял ботинок.

Потом второй.

Затем носок.

И другой тоже.

И рубашку.

Я старалась не смотреть на шрам, рассекающий его грудь, не представлять, как я его касаюсь. Я сосредоточилась на своем броске. По меркам этой игры, я была в полном проигрыше. Один раз я даже выбила страйк — настолько сильно мне не хотелось, чтобы шар попал в желоб.

Но потом мой шар покатился по самой кромке. Когда он сбил единственную кеглю, я ахнула. Грэйсон сделал бросок следом за мной и лишился пиджака. Макс и вовсе уже разделась до нижнего белья, и все увидели ее лифчик в горошек. Потом опять пришел черед Джеймсона. Шар уверенно скользил по дорожке, но у самого ее конца завалился вбок.

Руки Джеймсона опустились на ремень его джинсов. Я старалась отвести взгляд, но тщетно.

— Держите меня семеро, — прошептала Макс рядом со мной.

Но тут безо всякого предупреждения распахнулась дверь. В зал быстро зашел Ксандр — и остановился посреди. Он так тяжело дышал, что я невольно задумалась: сколько же он бежал?

— Нет, серьезно? — прохрипел он. — Вы играете в стрип-боулинг без меня? А, ладно. Сосредоточься, Ксандр. Сосредоточься.

— На чем? — уточнила я.

— У меня есть новости, — ответил он.

— Что за новости? — полюбопытствовала Макс. Ксандр покосился на нее. Лифчик в горошек явно не остался незамеченным.

— Сосредоточься, — сказала она. — Так что за новости?

— С Ребеккой все в порядке? — спросил Джеймсон, и мне вспомнился разговор Ксандра с Теей.

— В некотором смысле, — ответил Ксандр. Такой ответ был понятен разве что ему самому, но Ксандра это не остановило. — Тея была права. У матери Ребекки выдался непростой денек. Без водки не обошлось. И она кое-что рассказала дочери.

— Кое-что — это что? — теперь уже и Джеймсон подключился к допросу брата. Штаны по-прежнему были на нем, но пуговицу он расстегнуть успел.

Теперь уже мне нужно сосредоточиться.

— Эйвери, помнишь, что мама Ребекки рассказывала на благотворительном вечере? О гибели ее детей.

— Нэш говорил, у нее были выкидыши, — тихо ответила я. — До Ребекки.

— Вот и Бекс думала, что она об этом, — произнес Ксандр вполголоса.

— А на самом деле? — переспросила я, уставившись на него. Я окончательно запуталась.

— Она говорила об Эмили, — пояснил Грэйсон, и в его голосе прозвучали горькие нотки.

— Об Эмили, — подтвердил Ксандр, — и Тоби.

Мир вокруг мгновенно застыл.

— О чем это ты?

— Тоби был Лафлином, — сглотнув, пояснил Ксандр. — Ребекка не знала об этом. Никто не знал. Эмили родилась, когда ее родителям было сорок, но за двадцать пять лет до этого — для тех, кто не в ладах с математикой, уточню, что это было сорок два года назад, — когда мама Ребекки была еще подростком и жила в Вэйбек-Коттедже…

— Она забеременела, — договорил Джеймсон очевидное.

— И мистер и миссис Лафлин решили это скрыть? — Грэйсону не терпелось докопаться до истины. — Но почему?

Ксандр вскинул плечи непомерно высоко, а потом резко их опустил — пожалуй, еще ни у кого в мире этот жест не получался таким искренним.

— Мама Ребекки отказывается это объяснить — но она уже давно и бурно сетует на то, что, когда несколько лет спустя залетела одна из дочек Хоторна, той не пришлось скрывать свою беременность. Ей разрешили оставить ребенка себе.

Никто не давил на Скай и не вынуждал сдать Нэша в приют. Мне вспомнилось, что мама Ребекки сказала Либби на благотворительном вечере. «Не доверяй Хоторнам. Они отнимут у тебя все».

— А мама Ребекки хотела оставить малыша? — с ужасом спросила я. — Ее вынудили его отдать? И почему эту беременность скрывали?

— Я не знаю подробностей, — ответил Ксандр, — но, если верить Ребекке, ее матери даже никто не сказал, что малыша усыновят Хоторны. Она всерьез верила, что наша бабушка была беременна и ждала мальчика и что ее собственный малыш попал в чужую приемную семью.

Какой ужас. Так вот почему усыновление Тоби хранилось в секрете? Чтобы она не догадалась, что ее малыш совсем близко?

— Но когда Тоби подрос… — Ксандр снова пожал плечами, но уже не так выразительно.

— …она обо всем догадалась? — Я попыталась представить, каково это — отдать своего ребенка, а потом осознать, что мальчик, растущий у тебя на глазах, — это твое дитя.

Я попыталась представить, каково было Тоби, когда он раскрыл эту тайну.

— Ребекке запретили с нами общаться, — поморщившись, сообщил Ксандр. — Под предлогом того, что семейство Хоторнов постоянно все гребет под себя. Еще мать сказала ей, что мы не повинуемся правилам и нам плевать на чужую боль. В смерти Тоби она винит нас.

— И в гибели Эмили тоже, — хрипло добавил Грэйсон.

— Во всем этом. — Ксандр уселся прямо на пол. В зале повисла тишина. На Макс и Джеймсоне не было рубашек, а я сама лишилась туфли, но интуиция подсказывала: партия в стрип-боулинг окончена. И это не имело никакого значения. В ту минуту я могла думать только о том, что мать Ребекки считает, что Тоби погиб.

И мистер Лафлин с супругой того же мнения.

Глава 58

На следующий день перед учебой я пошла искать миссис Лафлин. Она оказалась на кухне. Я попросила Эли оставить нас ненадолго наедине. Но он отошел всего футов на шесть-семь — это был его максимум.

Миссис Лафлин месила тесто. Заметив меня боковым зрением, она удвоила старания.

— Чем могу помочь? — недружелюбно спросила она.

Я собралась с духом. Было понятно: добром это вряд ли кончится. Возможно, мне стоило держать рот на замке, но я всю ночь проворочалась, думая о том, что если Ребекка и впрямь мать Тоби, то Лафлины не просто присматривали за хорошеньким малышом и любили его за то, что он был таким очаровашкой.

Он был их внуком. Тогда я, получается…

Я сжала губы и решила, что лучше не тянуть резину.

— Мне надо поговорить с вами о Тоби, — тихо сказала я.

Бум! Миссис Лафлин подняла ком теста и со знанием дела опустила его на столешницу, отерла руки о фартук и повернулась ко мне:

— Послушайте меня, юная мисс. Может, вы и хозяйка этого дома. Может, вы богаче всех на свете. Хотите — хоть солнце себе прикупите. Но я ни за что не позволю вам поднимать эту тему и ранить всех, кто любил этого мальчика, и…

— Он был вашим внуком, — дрогнувшим голосом сказала я. — Ваша дочь забеременела. Вы скрыли это, а потом малыша усыновили Хоторны.

Миссис Лафлин побелела.

— Тс-с-с! — грозно цыкнула она на меня, но голос дрожал даже сильнее, чем мой. — Не смейте болтать об этом во всеуслышание!

— Тоби был вашим внуком, — повторила я. Горло сдавило, а глаза защипало от слез. — А еще, кажется, он мой отец.

Рот миссис Лафлин сперва распахнулся, а потом скривился, точно она хотела на меня накричать, но ей не хватало воздуха. Она вцепилась обеими руками в присыпанную мукой столешницу — точно боясь упасть на колени под тяжестью моих слов.

Я шагнула к ней. Мне хотелось коснуться ее, но я не стала испытывать удачу, а вместо этого протянула ей папку из кабинета Тобиаса Хоторна. Миссис Лафлин ее не взяла. Это было выше ее сил.

— Посмотрите, — попросила я.

— Нет, — она зажмурилась и покачала головой. — Не буду я ничего…

Я достала из папки один-единственный лист.

— Это мое свидетельство о рождении, — тихо пояснила я. — Поглядите на подпись.

И, хвала небесам, она выполнила мою просьбу. А потом резко втянула носом воздух и наконец подняла на меня взгляд.

Глаза жгло просто невыносимо, но я не думала останавливаться. А все потому, что в глубине души я ужасно боялась того, что она скажет.

— А вот фотографии, на них изображена я. Их по просьбе Тобиаса Хоторна незадолго до его смерти сделал частный детектив. — Я выложила на стол три фотографии. На двух я играла в шахматы с Гарри, а на третьей мы с ним стояли в очереди за сэндвичем к завтраку. Нигде Тоби не смотрел в объектив, но я очень надеялась, что миссис Лафлин обратит внимание на остальное: на волосы, фигуру, осанку. Узнает его.

— Этот человек появился вскоре после маминой смерти, — пояснила я, кивнув на снимки. — Я считала его бездомным. Может, так и было. По меньшей мере раз в неделю мы играли по утрам в шахматы в парке. Иногда — по нескольку дней подряд. — В мой голос проникли печальные нотки — я сама это слышала. — У нас с ним был уговор: если я выигрываю, то он разрешает купить себе завтрак, а вот если проигрываю, то и предложить такое не имею права. Соревнования я люблю, и шахматистка из меня неплохая, так что я часто выигрывала — но он и того чаще.

Миссис Лафлин снова зажмурилась — но ненадолго. Открыв глаза, она уставилась на фотографии.

— На них может быть кто угодно, — сухо подметила женщина.

Я сглотнула.

— А как вы думаете, почему Тобиас Хоторн оставил мне свое состояние? — тихо спросила я.

Миссис Лафлин рвано выдохнула и посмотрела на меня. В ее глазах, точно в зеркале, отражались те же чувства, которые снедали меня изнутри, — и что-то еще.

— Ах, Тобиас, — прошептала она, впервые за все время назвав хозяина иначе, чем «мистер Хоторн». — Что же вы сделали?

— Вот мы и пытаемся разобраться, — вставила я, хотя к горлу подкатил болезненный ком. — Но…

Закончить свою мысль я не успела, потому что в следующую секунду миссис Лафлин стиснула меня в объятиях — так крепко, точно от этого зависела ее жизнь.

Глава 59

Одним из минусов модульной системы обучения было то, что порой занятия шли плотным потоком, и не хватало времени даже пообедать. И сегодня выдался как раз такой день. У меня в запасе был всего один «модуль» — двадцать две минуты — на то, чтобы дойти до столовой, купить себе еды, съесть ее и вернуться в лабораторию при классе физики, расположенную в дальнем углу кампуса.

Пока я стояла в очереди, мне пришло сообщение от Либби: фотография, сделанная из иллюминатора. Внизу искрился зеленовато-синий океан. Чуть поодаль уже виднелась суша, а на ней можно было различить зеленый массив, посреди которого виднелась верхушка архитектурного шедевра. Я сразу его узнала — это была Базилика Богоматери Ангелов, что в Картаго.

Подошла моя очередь, и я заплатила за обед. А когда села за столик, все мои мысли были лишь об одном: Нэш и Либби вот-вот приземлятся в Картаго! Скоро они доберутся до того дома. И что-то узнают. И тогда головоломка, которую Тобиас Хоторн оставил сперва дочерям, а потом и Ксандру, начнет разрешаться!

— Можно присесть?

Я подняла глаза и, увидев Ребекку, застыла от удивления. Она обрезала до подбородка свои длинные темно-рыжие волосы. Кончики получились неровными, но все равно чудилось, будто ее лицо объято каким-то потусторонним, неземным пламенем.

— Конечно, — ответила я. — Располагайся.

Ребекка села рядом. Теперь, когда она уже не могла прятаться за длинными прядями, ее глаза казались огромными. Она сделала глубокий вдох — грудь приподнялась и опала.

— Ксандр рассказал тебе, — заключила она.

— Да, — подтвердила я, и тут меня накрыло волной сочувствия. Если для меня новость, рассказанная Ксандром, была точно гром среди ясного неба, то Ребекке наверняка пришлось куда тяжелее. — Но я вряд ли начну звать тебя тетей Ребеккой, уж извини.

С ее губ неожиданно сорвался смешок.

— Ты говоришь совсем как она, — немного помолчав, призналась Ребекка. — Как Эмили.

Тут я вдруг осознала, что если Ребекка — моя тетя, то Эмили, получается, тоже. Вспомнила, как Тея вырядила меня как Эмили. Мне раньше и в голову не приходило, что мы похожи, но когда Грэйсон увидел, как я спускаюсь по лестнице на благотворительном бале, он посмотрел на меня так, будто перед ним предстал призрак.

Неужели мы с ней одной крови?

— А твой папа… — начала было я, но замялась, не зная, как лучше сформулировать свой вопрос. — Сколько твои родители уже вместе?

— Со старшей школы, — ответила Ребекка.

— То есть Тоби — сын твоего отца?

Ребекка покачала головой:

— Этого я не знаю. У меня даже нет полной уверенности, что папа вообще в курсе относительно ребенка. — Она опустила взгляд. — Папа любит маму той самой сказочной, всепоглощающей любовью, которой-даже-родные-дети-не-удостоятся. Он взял ее фамилию, когда они поженились. Разрешил ей принимать все важные решения касательно лечения Эмили.

Все это, видимо, означало, что мать Ребекки посвятила всю себя Эмили, а вторую дочь забросила, и отец поддерживал это решение.

— Прости меня, — тихо сказала Ребекка.

— За что? — спросила я. Несмотря на всю жестокость семейных тайн Лафлинов, вовсе не я росла в тени Тоби. Этот секрет изуродовал в первую очередь жизнь Ребекки.

— За то, что я для тебя сделала, — уточнила она. — Точнее не сделала.

Мне вспомнился вечер, когда Дрейк едва не лишил меня жизни. После жуткого «свидания» с Джеймсоном я оказалась в одной комнате с Ребеккой. Мы пообщались. Если бы она тогда рассказала мне все, что знает о Дрейке и Скай, ей теперь не за что было бы извиняться.

— Я стараюсь держать себя в руках, — продолжала Ребекка, уже не глядя на меня. — Но не могу. Помнишь стихотворение, оставленное Тоби? То, что написал Уильям Блейк. У меня оно есть на телефоне, и я постоянно его перечитываю с мыслями о том, что надо было познакомиться с ним раньше. Ведь я с детства привыкла прятать свой гнев. Не важно, чего хотела Эмили, чего мне ради нее приходилось лишаться, — я должна была с этим мириться. Должна была улыбаться. А в тот единственный раз, когда я разозлилась, все кончилось тем, что она…

Ребекка не смогла договорить, но я сделала это за нее:

— Умерла.

— Меня это сломало, и мне просто сорвало крышу. Мне очень, очень жаль, Эйвери.

— Все в порядке, — заверила я ее — совершенно искренне.

— Если это кого-то утешит, — продолжала она, — то теперь я страшно злюсь — на очень многих людей.

Мне вспомнилась ее ссора с Теей на борту самолета, а потом и возмутительнейшее послание, оставленное мне Тоби.

— Я тоже злюсь, — сказала я Ребекке. — Кстати, для справки: мне очень нравится твоя прическа.

Глава 60

Когда Орен забрал нас с Эли после занятий, на переднем пассажирском месте уже сидела Алиса, а на заднем — Лэндон, которая что-то энергично печатала на телефоне.

— Все в порядке, — заявила Алиса, но почему-то ее тон нисколько меня не утешил. — У нас все под контролем, но…

— Но что? — я покосилась на Лэндон. — Зачем она здесь?

Повисла тишина. Наконец Алиса подобрала нужные слова.

— Скай и ваш отец предлагают дать интервью за огромную сумму, — Алиса рассерженно выдохнула. — И, если мы хотим, чтобы оно не увидело свет, Лэндон придется сделать так, чтобы человек, который это интервью возьмет, понял, что для него куда выгоднее снять его с трансляции.

Последние дни выдались такими насыщенными, что я и думать забыла о Рики Грэмбсе. И теперь попыталась прочесть то, что Алиса запрятала между строк.

— Я правильно понимаю, что вы собираетесь подкупить тех, кто заплатит за это интервью?

Лэндон наконец оторвала взгляд от телефона.

— И да, и нет, — сказала она и посмотрела на Алису. — Моника думает, что у нее получится сделать так, чтобы Сеть прикупила это интервью, но им нужны гарантии касательно Эйвери и по меньшей мере одного Хоторна.

— Они заплатят Скай за эксклюзив? И заставят ее с Грэмбсом подписать соглашение о неразглашении, чтобы они не могли перепродать свой рассказ другим СМИ? — уточнила Алиса.

— Они за все заплатят. Они похоронят эту историю, — пообещала Лэндон и прихватила пальцами переносицу, точно к ней подступала мигрень. — Но они хотят пообщаться с Эйвери, причем самое позднее — завтра вечером.

— Боже мой, — Алиса покачала головой. — А она справится?

— Эй, я, вообще-то, здесь, — напомнила я.

— Выбора нет, — ответила Лэндон, пропустив мои слова мимо ушей. — Нам придется грызть глотки.

— Кому? — спросила я. Но мой вопрос снова остался без ответа.

— Интервью с Эйвери будет неэксклюзивным, — сказала Алиса. — Если они согласны — по рукам.

— Они потребуют запрета на другие интервью по меньшей мере на месяц, — машинально ответила Лэндон.

— Три недели, — возразила Алиса. — Применительно к одной только Эйвери, а не к ее заместителям.

С каких это пор у меня появились «заместители»? Я тут не в президентской гонке участвую.

— Какого из Хоторнов мы им предложим? — деловито спросила Лэндон.

Мне с трудом удавалось следить за разговором, но, кажется, происходило вот что: планировалось мое первое интервью, которое я должна дать тому, кто купит интервью со Скай, при условии, что этот кто-то не пустит в эфир ничего из рассказанного Скай и Рики, но при этом заставит их подписать документы, из-за которых они уже не смогут больше общаться с прессой.

— А почему нас так волнует их разговор с журналистами? — спросила я.

— Это важно, — с чувством сказала Алиса и посмотрела на Лэндон. — Сообщите Монике, что мы гарантируем интервью в среду с участием Эйвери и… Грэйсона.

Глава 61

— Грэйсон, придвиньтесь поближе к Эйвери. Склоните к ней голову.

Лэндон усадила нас в чайной комнате, чтобы провести репетицию интервью. Это была уже седьмая попытка. Понятия не имею, как Алиса сумела уговорить на все это Грэйсона, но он все же пришел и теперь напряженно сидел в кресле по соседству.

По требованию Лэндон, он едва заметно развернул ноги ко мне. Я инстинктивно повторила это движение, но потом на меня накатили смятение и сомнение — ведь меня-то двигаться никто не просил.

Мое тело тянуло к нему вопреки моей воле.

— Хорошо, — Лэндон обвела нас взглядом, кивнула и посмотрела на Грэйсона. — Не забудьте про главную мысль, которую вы должны донести.

— У моей семьи сейчас непростой период, — проговорил Грэйсон со всей серьезностью главного претендента на наследство, каким он когда-то был. — Но у всего в этой жизни есть свои причины.

— Хорошо, — повторила Лэндон. — Эйвери?

Я должна была ответить на слова Грэйсона. Чтобы все поверили, что я в хороших отношениях с Хоторнами, нам с ним надо было как можно больше общаться на виду у журналистов.

— У всего в этой жизни есть свои причины, — повторила я, но не слишком-то уверенно. — Я никогда особо в это не верила, — призналась я следом. Лэндон выслушала меня спокойно, но я представила, как она мысленно стонет от негодования. — Вернее, нет, конечно, у событий есть причины, но чаще всего они никак не связаны ни с судьбой, ни с предначертанным ходом вещей. Все дело обычно либо в том, что мир — гнилое местечко, либо в том, что кто-то рядом с тобой крупно лажает.

На щеке у Грэйсона дернулась мышца. Я удивленно посмотрела на него и лишь спустя секунду поняла, что он изо всех сил пытается сдержать смех.

— Таких выражений, как «крупно лажает», пожалуй, избежим, ладно? — отчеканила Лэндон с британским акцентом. — Эйвери, нам нужно, чтобы вы лучились благодарностью и благоговением. То, что вас переполняют эмоции, — вовсе не плохо, но это должны быть правильные эмоции.

Благодарность. Благоговение. От меня ждали, что я буду вести себя как наивная простушка, а Грэйсону надо просто сидеть рядом с этими своими скулами и в безупречном костюме и быть Хоторном.

— Эйвери права, — сказал Грэйсон, так и оставшись «в режиме интервью». Он излучал уверенность, его тон был пропитан силой, он весь был точно бессмертное божество, спустившееся на землю, чтобы разъяснить людям, во что надо верить, что стоит думать и делать. — Мы все принимаем решения, и они влияют на других. Они разносятся по миру, точно круги по спокойной воде, и чем больше у тебя власти, тем сильнее поднимутся волны. Эйвери выбрала не судьба, — безапелляционно заявил он. — А мой дедушка. Возможно, мы никогда не узнаем причин, которые его к этому подтолкнули, но я не сомневаюсь, что они были. Он ничего не делал просто так.

Мне хотелось возразить, что мы близки к разгадке причин — во всяком случае у нас есть теория. Но при Лэндон нельзя было об этом упоминать. Нельзя было признаваться в таком в эфире национального телевидения.

«Если не можете сказать всей правды, скажите полуправду», — пронеслось в голове наставление Лэндон.

— Вот бы узнать, чем он руководствовался, — произнесла я, а про себя добавила «узнать наверняка». — Мне порой кажется, что Хоторны знают все на свете. И ни в чем не сомневаются, — добавила я и посмотрела на Грэйсона.

Он выдержал мой взгляд.

— Не все.

Что-то в его взгляде навело меня на мысль, что я, возможно, единственный человек на планете, чье присутствие заставляет Грэйсона Хоторна сомневаться в себе и своих решениях.

Например, в решении сделать от меня шаг в сторону. Быть друзьями.

Лэндон хлопнула в ладоши.

— Какая непринужденная реплика, Эйвери! Очень к месту! А вы, Грэйсон, ну просто само совершенство, — заявила она, будто бы он нуждался в подтверждении этого факта. — Твердо запомните оба: если начнут расспрашивать о покушениях на жизнь Эйвери, отвечаем коротко. Грэйсон, не бойтесь выступать ее защитником. Эйвери, пользуйтесь техникой нет-вопросов.

Если меня спросят, знаю ли я о мамином прошлом, скажу: нет.

Если попытаются вызнать, что я такого сделала, чтобы попасть в завещание Тобиаса Хоторна, отвечу: ничего.

— Грэйсон, при любой возможности говорите о своем дедушке. И о братьях! Аудитория жадно это проглотит, а нам только это и нужно. Пусть остается с мыслью, что ваш дед прекрасно понимал, что делает, когда выбирал Эйвери. Это всех успокоит. А вы, Эйвери…

— Излучать благодарность, — закончила я за нее. — Быть эмоциональной. Открытой. Еще вчера я не знала, чем заплатить за электричество, а сегодня я уже Золушка. Что делать с деньгами, еще не решила — мне ведь всего семнадцать. Но хотелось бы помогать людям.

— А еще… — подсказала Лэндон.

— А еще я бы хотела объехать весь мир, — добавила я. Мы условились, что это будет моя основная идея, благодаря которой я в глазах публики буду казаться и мечтательной, и наивной, и чувственной. К тому же это была чистая правда.

— Отлично, — похвалила Лэндон. — Тогда еще разок, с самого начала.

Глава 62

Когда Лэндон наконец нас отпустила, солнце уже клонилось к закату.

— Выглядишь так, будто не прочь кого-нибудь поколотить, — заметил Грэйсон. Он собирался по своим делам, а я — по своим, решив, что начну с поисков Макс.

— Неправда, — сказала я совершенно не убедительным тоном.

Грэйсон склонил голову набок и заглянул мне в глаза.

— А мечами помахаться случайно не хочешь?

* * *

Грэйсон провел меня садом, украшенным фигурными кустами, в ту часть поместья, где я никогда не бывала.

— Это что… — начала было я.

— Лабиринт под открытым небом, — сказал Грэйсон, улыбнувшись в своей излюбленной манере: губы плотно сжаты, уголки едва заметно приподняты. — Странно, что Джейми тебя сюда не приводил.

Стоило ему упомянуть Джеймсона, меня охватило чувство, будто я и вовсе не должна тут быть — а уж тем более с Грэйсоном. Но мы ведь с ним просто друзья, а что касается Джеймсона… каким словом ни назови наши с ним отношения, никаких обещаний мы друг другу не давали.

И в этом вся суть.

Я внимательнее рассмотрела лабиринт, сооруженный из высоких — выше меня самой — плотных кустов. Человек легко может тут заблудиться. Я замерла у входа, рядом с Грэйсоном.

— Следуй за мной, — велел он.

Я повиновалась. И чем дальше мы заходили, тем сильнее я пыталась сосредоточиться на маршруте, а не на его движениях и теле, к которому могла прикоснуться.

Поворот вправо. Затем влево. Снова влево. Вперед. Вправо. Влево.

Наконец мы добрались до центра — вышли на просторную квадратную площадку, обвешанную по периметру мерцающими фонариками. Грэйсон опустился на колени и раздвинул траву кончиками пальцев, отыскав в ней что-то металлическое. В сумерках трудно было разглядеть что, но секунду спустя раздался скрежет, и земля сдвинулась.

Сперва я подумала, что он, возможно, открыл тайный ход в туннели, но стоило подойти ближе — и я увидела обшитый сталью тайник прямо в земле. Длина его составляла футов шесть, ширина — три, а глубина была совсем небольшой. Грэйсон сунул в него руку и вытащил два длинных предмета, завернутых в ткань. Кивнул мне на второй, и я опустилась на колени, развернула ткань, и перед моими глазами сверкнул металл.

Меч!

Фута три длиной, тяжелый, с рукоятью в форме буквы «Т». Я скользнула по ней пальцами и подняла взгляд на Грэйсона, который как раз разворачивал второе оружие.

— Такие мечи зовутся полутораручными, — пояснил он, отчеканив последнее слово. — Они итальянские. Пятнадцатый век. Им, пожалуй, самое место в каком-нибудь музее, но… — Грэйсон едва заметно пожал плечами.

Вот что значит быть Хоторном. Им, пожалуй, самое место в каком-нибудь музее, но мы с братьями любим посшибать ими что-нибудь.

Я хотела было поднять оружие, но Грэйсон меня остановил.

— Обеими руками, — предупредил он. — Полутораручные мечи надо брать обеими руками.

Я обхватила пальцами рукоять и распрямилась.

Грэйсон бережно опустил свой меч на ткань, в которую он был завернут, и подошел ко мне со спины.

— Не так, — тихо произнес он. — Смотри, как надо. — Он сдвинул мою правую руку повыше, чтобы она оказалась прямо под крестом, выбитым на рукояти. — Это называется «поперечина», — пояснил он, кивнув на то место, у которого оказалась моя рука, а потом указал на самый кончик рукояти. — А это навершие эфеса. Ни в коем случае его не трогай. У него свои задачи. — Мою левую руку он поставил чуть ниже правой. — Меч надо крепко держать нижними пальцами обеих рук. Верхние пусть прилегают свободнее. Оружие должно двигаться вместе с тобой. Не мешай ему идти по своей траектории. Пусть оно выполнит работу за тебя.

Грэйсон отошел от меня, поднял свой меч и неспешно продемонстрировал, как его держать.

— Может, мне сперва не помешал бы… какой-нибудь тренировочный меч? — спросила я.

Грэйсон взглянул мне в глаза.

— Возможно.

Это была отвратительная затея. Я понимала это. Мы оба понимали. Вот только последние несколько часов я готовилась к интервью, давать которое совершенно не хотела, и все же должна была — из-за Рики, оказавшегося не моим отцом — и Скай, которая, возможно, и наняла того сталкера, что следил за мной в «Истинном Севере».

Но порой для девчонки нет ничего лучше, чем отвратительные затеи.

* * *

— Следи за осанкой. Пусть меч ведет тебя, а не наоборот.

Я торопливо исправилась, и Грэйсон едва заметно кивнул.

— Мне жаль, что все так вышло, — сказала я.

— Ну еще бы. Ты снова расслабилась. И минуты не прошло.

Спохватившись, я расправила плечи и покрепче сжала меч.

— Я об интервью, — уточнила я, закатив глаза.

Грэйсон медленно скрестил меч с моим — до того отточенным движением, что мне даже стало казаться, что он легко и волосок пополам рассечет, если захочет.

— Ничего страшного, — заверил меня он. — Я ведь Хоторн. А мы уже к семи годам осваиваем искусство давать интервью, — он отступил на шаг. — Твоя очередь. Включи контроль.

Пока наши клинки снова не скрестились — чуть более жестко, чем мне бы хотелось, — я молчала.

— Мне все равно жаль, что я затянула тебя на такое интервью.

Грэйсон опустил меч и закатал рукава.

— Что-то не припомню такого сочувствия, когда меня наследства лишили.

— Ну и зря. Мне и тогда было жаль — просто кто-то слишком увлеченно разыгрывал подонка.

— Таких выражений, как «подонок», пожалуй, избежим, ладно? — строго спросил он, очень точно изобразив и интонацию, и строгий взгляд Лэндон.

Не сдержав улыбки, я снова замахнулась на него, только на этот раз позволила мечу собой управлять. Я чувствовала все до единой мышцы в своем теле — и Грэйсона тоже чувствовала, до последнего дюйма. Мой меч замер за микросекунду до соприкосновения с его клинком. Грэйсон шагнул вперед. Раз. Второй.

Полутораручные мечи не используют на таком близком расстоянии. Но он все равно приближался, пока мне не пришлось повернуть меч вертикально, а потом уже нас разделяло всего несколько дюймов и два клинка. Я видела, как он дышит, слышала, чувствовала.

Мышцы в плечах и запястьях заныли — но сердце еще сильнее.

— Что мы творим? — прошептала я.

Грэйсон закрыл глаза. По его телу пробежала дрожь. Он отступил и опустил оружие.

— Ничего.

Глава 63

Когда я в ту ночь лежала без сна, я твердила себе, что уснуть не могу, потому что нет новостей от Либби и Нэша. Они не читали моих сообщений и не отвечали на них. Вот почему я ворочаюсь в постели, а завтра встану с темными кругами под глазами. А вовсе не из-за Грэйсона.

* * *

К вечеру следующего дня новостей так и не поступило. Мы с Грэйсоном Хоторном сидели бок о бок в ярком свете софитов, рядом с Моникой Уинфилд, улыбающейся в камеру.

Нет, я совсем не готова.

— Эйвери, начнем с вас. Расскажите, что произошло в день оглашения завещания Тобиаса Хоторна.

Вопрос несложный. Итак, благодарность. Благоговение. Открытость. Я справлюсь, — сказала я себе — и справилась. Грэйсон тоже ответил на «разогревочный» вопрос без особых сложностей.

Он даже заглянул мне в глаза, когда впервые произнес мое имя.

Потом каждому из нас задали еще по парочке вопросов, и Моника ступила на более рискованную территорию.

— Эйвери, давайте поговорим о вашей матери.

Будьте лаконичны и искренни, — прозвучал в голове голос Лэндон.

— Она была замечательным человеком, — с чувством сказала я. — Я все готова отдать, чтобы она снова оказалась рядом.

Ответ и впрямь получился кратким и искренним — но вместе с тем дал интервьюеру повод покрепче в меня вцепиться.

— Вы наверняка слышали, какие… ходят сплетни.

О том, что мама жила под чужим именем. Что она была мошенницей. Нельзя, нельзя терять самообладание. Переведи вопрос в выгодную плоскость. Вот что надо было сделать: завести разговор о матери, а закончить тем, какая я вся из себя благодарная, полная благоговения и нормальная до чертиков.

Грэйсон, сидевший рядом, подался вперед.

— Когда мир следит за каждым твоим шагом, когда всякому известно твое имя, когда ты знаменит лишь потому, что существуешь на этом свете, — довольно быстро перестаешь следить за сплетнями. Последнее, что я слышал — это что я втайне встречаюсь с какой-то принцессой, а у моего брата Джеймсона есть очень компрометирующие татуировки.

Моника с интересом воззрилась на него.

— Это правда?

Грэйсон откинулся на спинку стула.

— Хоторны никогда не выдают своих тайн.

Он был великолепен, чего никак не скажешь обо мне, — и сумел в два счета увести журналистку с неудобной темы.

— Ваша семья не любит давать комментарии об этой ситуации, — сказала Моника Грэйсону. — Последнее, что просочилось в прессу, — это слова вашей тети Зары о том, что из этого непростого положения еще можно найти легальный выход.

Помнится, когда Зара последний раз выступала на публике, она обвиняла меня в насилии над престарелыми.

— О моем деде можно сказать многое, — уклончиво ответил Грэйсон, — но уж чего-чего, а лазеек Тобиас Хоторн никогда не оставлял.

Его тон ясно давал понять: тема закрыта. И как ему это удается?

Моника мгновенно переключилась на меня.

— Эйвери! Мы немного поговорили о вашей матери, а теперь давайте затронем тему отца.

Это был один из моих «нет-вопросов». Я пожала плечами.

— Тут особо не о чем разговаривать.

— Вы ведь у нас несовершеннолетняя? И ваш законный опекун — это ваша сестра Либби, верно?

Было понятно, к чему она клонит. То, что сеть отказалась транслировать интервью с Рики и Скай, вовсе не означало, что Моника не общалась с ними. Она явно собирается расспросить меня об опеке.

Но я этого не допущу.

— Либби взяла меня к себе после маминой смерти. Никто ее к этому не обязывал. Ей тогда было двадцать три. До этого мы мало общались, потому что наш отец постоянно где-то пропадал. Мы с ней были почти чужими людьми, и все же она меня приняла. Это самый великодушный и добрый человек из всех, кого я знаю.

Это была одна из главных жизненных истин, усвоенных мной, и мне не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы придать ей убедительности.

— Пожалуй, нас с Эйвери роднит одна вещь, — заметил Грэйсон, а потом примолк, заставив Монику задать наводящий вопрос.

— Какая же?

— Если кто тронет нашего брата — или сестру, — пусть на себя пеняет, — произнес он с дерзкой усмешкой. Глаза опасно засверкали.

Передо мной снова был Грэйсон, с которым я познакомилась несколько недель назад: расточающий власть, осознающий, что легко победит в любой битве. Ему не было нужды никому угрожать — это было лишнее.

— А вам не хотелось защитить ваших братьев, когда вы поняли, что дедушка никого из них не включил в завещание? — спросила Моника. Мне показалось, что она очень хочет услышать от Грэйсона, что он меня презирает. Хочет вывернуть наизнанку ту самую мысль, которую он сегодня так старательно доносит до публики.

— Можно и так сказать, — Грэйсон выдержал ее взгляд, а потом посмотрел на меня. — Сейчас мы все защищаем Эйвери. Мы с братьями и не ждем от общественности понимания, но правда такова, что мы вовсе не «нормальные люди». Дедушка никогда не культивировал в нас «нормальность», и сейчас происходит то, чего он хотел. Это — его наследие, — Грэйсон впился в меня взглядом. — Она — его наследие.

Каждое его слово звучало веско и убедительно — настолько, что я почти поверила, что он и сам считает меня особенной.

— И у вас нет никаких претензий в связи со сложившейся ситуацией? — настойчиво поинтересовалась Моника.

Грэйсон хищно ухмыльнулся.

— Нет.

— И вы не хотите пересмотра завещания?

— Я же вам уже сказал: это невозможно.

Он бесподобно справлялся с «нет-вопросами», а каждое его слово было пропитано просто свинцовой уверенностью. Виртуозно.

— А если бы было возможно? — не отставала Моника.

— Такова воля моего деда, — ответил Грэйсон, снова вернувшись к главному своему посылу. — Нам с братьями повезло — повезло сильнее, чем большинству наших зрителей. Нам были предоставлены все возможности, и дедушка передал нам лучшие свои качества. Мы уж как-нибудь справимся. — Он снова посмотрел на меня, только на этот раз куда театральнее. — Вот увидишь, однажды мы так разбогатеем, что твое наследство нашему и в подметки не будет годиться!

Я усмехнулась. Получай, Моника.

— Эйвери, а что вы испытали, когда услышали из уст Грэйсона фразу «твое наследство»?

— Все будто в сказке, — я покачала головой. — До оглашения завещания, когда мне только сообщили, что я получу наследство, а какое — пока неизвестно, — я думала, что Тобиас Хоторн оставил мне пару тысяч долларов. Но, знаете, даже они изменили бы мою жизнь.

— А сейчас ощущения какие?

— По-прежнему будто в сказке, — повторила я, старательно демонстрируя благоговение, благодарность и смятение.

— А у вас бывают мысли о том, что вы можете всего этого лишиться?

Грэйсон едва заметно сменил положение, чуть нагнувшись ко мне. Но мне защита была ни к чему. Я чувствовала себя вполне уверенно.

— Бывают.

— А что, если я сообщу вам — вам обоим, — что возможно появление нового наследника?

Я замерла, стараясь сохранять непроницаемое выражение. Я не смела даже взглянуть на Грэйсона, но мне было интересно — успел ли он почувствовать подвох за секунду до этой реплики? Уж не поэтому ли он ко мне придвинулся? Теперь уже и я начинала понимать, к чему нас подводит интервьюер. Она дважды спросила Грэйсона о пересмотре завещания. А теперь интересуется у меня, что я буду чувствовать, если останусь ни с чем.

— Эйвери, а вам известно, что в юриспруденции бывают случаи, когда потенциальные наследники не упоминаются в завещании?

Я не успевала за стремительным потоком собственных мыслей. Тоби. Она никак не может знать о Тоби. Скай не знает. Рики не знает.

— Я…

— Обычно такое случается, когда наследник рождается уже после смерти завещателя, но в широком смысле, по мнению наших экспертов, вполне возможна ситуация, когда такой статус можно присвоить человеку, который «не считался живым» в момент смерти лица, написавшего завещание.

Она знает. Я посмотрела на Грэйсона, не сумев с собой совладать. Не сводя глаз с Моники, он произнес:

— Уверен, ваши эксперты не забыли вам рассказать, что по техасским законам такой наследник получает долю, равную той, что была выделена другим детям почившего завещателя, — взгляд Грэйсона был пронзительным. Он поджал губы и натянуто улыбнулся. — А поскольку мой дедушка не так уж и много оставил своим детям, то, даже если он и зачал ребенка незадолго до смерти, этот новый наследник едва ли изменит расстановку сил.

В тот миг Грэйсон совсем не походил на девятнадцатилетнего парня. Он не просто развенчал юридический прецедент, описанный Моникой, а нарочно проигнорировал тот факт, что та явно говорила вовсе не о нерожденном малыше.

— Кажется, ваша семья вовсю ищет лазейки, верно? — спросила Моника, хотя интонация ее была вовсе не вопросительная. — Может, им стоит переговорить с нашими экспертами? Ведь, если опираться на конкретный прецедент, не вполне ясно, какая доля полагается ребенку, который считался мертвым: та же, что была выделена его братьям и сестрам — или предусмотренная предыдущей версией завещания.

Грэйсон смерил ее взглядом.

— Боюсь, я не вполне понимаю, о чем вы.

Он прекрасно все понимал. Иначе и быть не могло. Но скрывал это куда лучше, чем я, а я только и могла, что тихо сидеть на своем стуле, пока в голове проносится одно и то же имя, снова и снова.

Тоби.

— У вас же был дядя, — напомнила Моника, не сводя глаз с Грэйсона.

— Он умер, — сухо ответил тот. — Еще до моего рождения.

— При трагических и невыясненных обстоятельствах, — уточнила Моника и резко повернулась ко мне: — Эйвери! — Она нажала на кнопку пульта, которого я до этого не замечала у нее в руках. На большом экране позади нас появилось три фотографии.

Те самые, которые я показывала миссис Лафлин накануне.

— Кто этот человек?

Я сглотнула.

— Мой друг, Гарри. — Расскажи историю. — Мы вместе играли в шахматы в парке.

— А много у вас друзей за сорок?

Если не можешь сказать всей правды, скажи полуправду. Поведай историю.

— Больше никому не удавалось меня обыгрывать и брать в плен мою королеву. У нас с ним был уговор: если в партии побеждаю я, он разрешает купить ему завтрак. Я знала, что у него нет денег на еду. Я боялась, что он будет голодать. Благотворительность он терпеть не мог, так что приходилось побеждать в честной схватке, а что еще сделаешь.

Лэндон бы мною гордилась, но сбить Монику с курса так и не удалось.

— И вы утверждаете, что этот человек — не Тобиас Хоторн Второй?

— Да как вы смеете! — вспылил Грэйсон и вскочил с места. — По-вашему, моя семья не достаточно настрадалась? Мы только что дедушку потеряли! Ворошить такую трагедию…

— Эйвери, — Моника явно поняла, кто тут слабое звено, и не собиралась от меня отставать. — Так что же, это и есть сын Тобиаса Хоторна, которого все считали умершим? Не он ли истинный наследник?

Интервью окончено. Грэйсон закрыл собой камеру и помог мне подняться. Я встретилась с ним взглядом, и пускай он не сказал ни слова, я прочла в его глазах неоспоримое: Надо уходить.

Он повел меня к кулисам, у которых уже пыталась прорваться сквозь охрану Алиса. Моника поспешила за нами вместе с оператором.

— Как вы связаны с Тоби Хоторном? — крикнула она мне вслед.

Мир кругом разлетался на осколки. К такому нас никто не готовил. Я не знала, что делать. Но у меня был ответ на этот вопрос. Я знала правду, и раз уж СМИ столько всего выяснили, можно и остальное им рассказать, хуже не будет.

Как вы связаны с Тоби Хоторном?

— Я его…

Но не успела я произнести слова «дочь», как Грэйсон склонился ко мне и впился губами в мои. Он поцеловал меня, чтобы я не сказала того, что хотела. И на краткую вечность вселенная для меня перестала существовать — был только наш поцелуй.

Его губы. И мои.

Пусть и только на камеру.

Глава 64

Поцелуй закончился, и мы оба, скрывшись от объективов, зашли в лифт. Сердце глухо стучало у меня в груди. Все мысли спутались. А губы… а тело…

Словами не описать.

— Что это было, черт возьми?! — вспылила Алиса, как только двери лифта захлопнулись.

— Западня, — ответила Лэндон, и ее чопорный британский акцент ни капельки не смягчил этой горькой правды. — Если вы и дальше будете скрывать от меня информацию, я не смогу вас спасать от такого. Алиса, вы же меня знаете. Если мне не позволят делать мою работу как следует, то придется разбираться самим.

Двери распахнулись, и Лэндон вышла.

«Очешуеть можно», — как сказала бы Макс. Я посмотрела на Грэйсона, но он потупил взгляд. Казалось, он просто не может теперь на меня смотреть.

— Я еще раз спрашиваю, — понизив голос, сказала Алиса, — что это, черт возьми, было?

— Вы получите ответ, но в машине, — сказал Орен. — Нам надо ехать. Я отправил двух своих человек к машине — отвлекать внимание. А мы выйдем через черный ход. Скорее.

* * *

Мы успели уехать с парковки еще до того, как тут соберутся стервятники. Целую минуту Алиса давала нам собраться с мыслями, а потом снова заговорила. Она уже не спрашивала, что случилось. Вопрос был в другом.

— Кто из вас знал? Кто?

Я потупилась.

— Я.

— Ну, это ясно, — Алиса перевела взгляд на юного Хоторна. — Надеюсь, Грэйсон, что вы не будете лгать и делать вид, будто не были в курсе. — Она метнула взгляд на водительское кресло. — Орен?

Глава моей службы охраны ничего не ответил.

— Будет проще, если мы начнем сначала, — сказал Грэйсон, и его голос прозвучал куда спокойнее, чем можно было ожидать. Точно мы и не целовались. — Помните, Эйвери просила вас найти одного своего знакомого, которому она хотела оказать финансовую помощь?

— Гарри, — память у Алисы была выборочной, но я чувствовала: она никогда не забудет того, что сейчас случилось. И, наверное, не простит.

— Тоби, — поправила я и посмотрела на Грэйсона. Ты не сможешь сейчас мне помочь. Не сможешь защитить меня так, как тогда, перед камерами. — Я сперва не знала, кто он такой, — продолжала я, — но потом увидела его фото в прабабушкином медальоне.

— Надо было мне рассказать. Немедленно, — Алиса была до того рассержена — и это еще слабо сказано, — что позволила себе впечатляющую тираду, полную брани — английской и не только. — Мне, и никому больше! — Она метнула на Грэйсона такой гневный взгляд, что стало сразу ясно, к чему она клонит.

— Ксандр и так знал, — тихо сказал Грэйсон. — Дедушка оставил ему подсказку.

Это охладило пыл Алисы, но только слегка.

— Ну разумеется, — она выдохнула, снова набрала воздуха и повторила все это еще раза два-три. — Эйвери, если бы вы мне обо всем рассказали, мы бы нашли выход. Мы бы могли нанять команду, чтобы…

— Найти его? — переспросила я. — Да вы ведь уже искали.

— Ситуации бывают разные, — растолковала Алиса. — У меня есть обязательства перед владельцем поместья — перед вами. Я не вправе тратить миллионы на поиски какого-то там Гарри, но Тоби — совсем другое дело.

Я достала телефон и открыла фотографию с текстом письма от Тоби, которую мне прислала Либби.

— Он не хочет, чтобы его искали, — сказала я и протянула ей телефон.

— «ПРЕКРАЩАЙ ПОИСКИ», — прочла Алиса вслух, ничуть не впечатлившись. — Кто сделал эту фотографию? И где? Опознан ли почерк?

Я ответила на все по порядку.

— Либби. В Нью-Касле. Почерк точно Тоби.

Алиса закатила глаза.

— Вы послали Либби его искать?

Я уже хотела выдать длинную тираду о том, что Либби ничем не заслужила такого отношения, но Грэйсон быстро пояснил ситуацию:

— Вместе с Нэшем.

На то, чтобы свыкнуться с мыслью, что Нэш обо всем знал — и уехал вместе с Либби, — у Алисы ушло секунд пять.

— А вы, — накинулась на Грэйсона Алиса, — успели, значит, изучить наследственное право, но поговорить с юристом вам в голову не пришло.

Грэйсон опустил взгляд на запонку на правом рукаве, обдумывая ответ. И, кажется, решил быть честным. Вскинув взгляд на Алису, он произнес:

— Мы не знали, на чью сторону вы встанете.

Этот ответ, как ни странно, ее не разозлил. Наоборот: казалось, она вот-вот расплачется.

— Грэй, ну как вы можете такое говорить, — спросила она, заглянув ему в глаза, и я тут же вспомнила, что Алиса выросла среди Хоторнов и знала Грэйсона, Джеймсона и Ксандра всю их жизнь. — Когда я успела стать врагом? Я ведь всегда делала то, что просил старик, — произнесла она с такой болью, точно эти слова вытягивали из нее клещами. — Кто-нибудь вообще представляет, чего мне это все стоило?

По ее тону было понятно: речь идет не только о завещании, обо мне или о том, что случилось после смерти Тобиаса Хоторна. Она назвала его «стариком» — так его называли внуки, а Алиса же обычно предпочитала варианты «Мистер Хоторн» или «Тобиас Хоторн». А когда она упомянула о том, что верность старику обошлась ей немалой ценой…

Я поняла, что она намекает на Нэша.

— Я пытаюсь удержать огромную империю, повисшую на тоненьком волоске, — Алиса рассерженно утерла лицо тыльной стороной ладони — предательская слезинка все-таки скользнула по щеке. Но по выражению лица сразу стало ясно: эта первая слеза станет и последней.

— Эйвери, я разберусь в этой ситуации. Я загашу это пламя. Сделаю все, что нужно, но если вы еще хоть раз что-то от меня утаите или солжете мне… Я сама брошу вас в пасть волкам.

Ей невозможно было не поверить.

— Есть еще один момент, — я сглотнула. Такую новость нелегко было смягчить. — Точнее, два. Первый: Тоби усыновили, а его биологической матерью является дочь Лафлинов — когда он родился, она была еще подростком.

Алиса уставилась на меня на добрых три секунды. Потом вскинула бровь, дожидаясь второй новости.

— И второй, — начала я, припомнив, как Грэйсон не дал мне это сообщить на камеру. — У меня есть веские основания думать, что Тоби, вероятнее всего, мой отец.

Глава 65

— Ну что ж, — сказала Макс, плюхнувшись на мою кровать. — Можно было и лучше, — она посмотрела интервью. Да что там, весь мир его посмотрел. — Ты точно в порядке?

Грэйсон с самого начала меня предупреждал, что не стоит тянуть за эту ниточку. Говорил, что не надо никому рассказывать о Тоби, а я… скольким я призналась?

Когда мы вернулись в поместье, я попыталась с ним поговорить, но язык точно отнялся.

— Грэйсону вовсе не обязательно было меня целовать, — выпалила я, точно у меня не было более серьезных поводов для размышлений. — Он мог просто меня перебить!

— А по-моему, это восхитительный поворот, — сказала Макс. — Вот только видок у тебя как у чертового оленя, выскочившего прямо перед чертовыми фарами.

Чувствовала я себя именно так.

— Зря он меня поцеловал.

Макс ухмыльнулась.

— А ты ответила на поцелуй?

Его губы. И мои.

— Да не помню, — отмахнулась я.

Макс одарила меня невиннейшим взглядом.

— Хочешь, еще раз запись пересмотрим?

Да, я ответила на его поцелуй. Грэйсон Хоторн первый прикоснулся к моим губам, а следом и я его поцеловала. Мне вспомнилось, как мы пришли в лабиринт накануне. Как он помогал мне выправить осанку. Как близко мы были тогда.

— Что я творю? — спросила я у подруги, ощущая себя все еще в том лабиринте. — Мы ведь с Джеймсоном…

— Что? — полюбопытствовала Макс.

Я покачала головой.

— Сама не знаю, — ответила я, хотя прекрасно знала, какими должны быть наши с Джеймсоном отношения: полными адреналина, взаимного притяжения, эйфории от момента. Безо всяких обязательств. Без неприятных эмоций.

Так почему же мне казалось, что я его предала?

— Закрой глаза, — посоветовала мне Макс и сама зажмурилась. — Представь, что стоишь на краю утеса и смотришь на океан. Ветер играет твоими волосами. Солнце клонится к закату. Ты всем телом и душой стремишься лишь к одному. К одному человеку. Слышишь за спиной шаги. Оборачиваешься. — Макс открыла глаза. — Кто там стоит?

* * *

Загвоздка этой задачки была вот в чем: подразумевалось, что я непременно буду стремиться душой и телом к чему-то. К кому-то. Но на краю утеса я себя представила в полном одиночестве.

Макс уже давно возвратилась к себе в комнату, а я полезла читать новости среди ночи, чтобы узнать, что вообще говорят о случившейся катастрофе. В большинстве заголовков Тоби называли «пропавшим наследником». Скай уже вовсю давала интервью.

Видимо, ее соглашение о неразглашении никак не запрещало говорить на такие темы.

В комментариях почти под всеми новостными заметками встречались рассуждения о том, что я наверняка переспала с Грэйсоном, чтобы склонить его на свою сторону. Некоторые даже утверждали, что я и с другими Хоторнами спала. И хотя меня никоим образом не должно было задевать, что незнакомые люди зовут меня шлюхой, если не хуже, — меня это цепляло.

Впервые я услышала это слово в младшей школе, когда кто-то из детей окрестил так мою маму. На моей памяти она даже ни разу не заводила ни с кем романтических отношений, но я-то у нее появилась, а мама не была замужем — и некоторым этого было достаточно.

Я подошла к шкафу и достала рюкзак с открытками, подаренными мамой. Гавайи. Новая Зеландия. Мачу-Пикчу. Токио. Бали. Я пролистала их все, напоминая себе, кем была я, кем была она. Вот о чем мы с ней мечтали — а вовсе не о жаркой любви.

Не об эпичных курортных романах.

Сама не знаю, сколько я так просидела, но вдруг услышала шорох. Шаги. Я вскинула голову. Насколько я помнила, у моей двери стоял Орен. Он предупредил меня о том, что сегодняшние новости могут повлечь за собой беду.

Из глубин камина послышался голос:

— Наследница, это я!

Джеймсон. Это должно было меня утешить. Осознав, что он рядом, я должна была ощутить, что я в безопасности. Но почему-то, когда я сомкнула пальцы на подсвечнике, стоявшем на каминной полке, я почувствовала себя как никогда уязвимой.

Я впустила его в комнату.

— Я так понимаю, ты посмотрел интервью?

Джеймсон зашел ко мне в спальню.

— Не лучшее твое выступление.

Я ждала, чтобы он что-нибудь сказал о том поцелуе.

— Джеймсон, я ведь не…

Он поднес палец к моим губам и хотя не коснулся их, по ним тотчас же разлился жар.

— Коли «нет» — это «да», а «однажды» — «никогда», то сколько сторон у треугольника?

Он уже загадывал мне эту загадку в нашу первую встречу.

Тогда я разгадала ее следующим образом: перевела все в цифры. Если представить, что «да» — или просто наличие чего-либо — это единица, а «нет» — или отсутствие чего-либо — это ноль, то первые два условия загадки становятся лишними. Если единица равна нулю, то сколько сторон у треугольника?

— Две, — сказала я снова, как и в тот раз, только теперь невольно задумалась, уж не имеет ли Джеймсон в виду другой треугольник — с участием нас с ним и Грэйсона.

— Девочка по имени Эль находит на пороге открытку. Сверху на конверте написано «Кому» по-английски, а на обороте — «Эль». Между ними, в конверте, она находит две одинаковые буквы, а остаток дня проводит под землей. Почему?

Мне хотелось потребовать, чтобы он прекратил эти игры, но я не могла. Он предложил мне загадку. Я должна была ее решить.

— Значит, сверху написано по-английски «Кому», а на обороте — «Эль», — задумчиво повторила я. — Остаток дня она проводит под землей.

Блеск в глазах Джеймсона напомнил о том времени, которое мы сами провели под землей. Казалось, стоит мне зажмуриться, и я увижу его, идущего по потайному коридору с фонариком в руках. И тут я вдруг нащупала логику в этой диковинной тарабарщине, которую он мне предложил разгадать.

— В конверте она нашла две буквы «н», — тихо сказала я.

Нашлось бы, наверное, с сотню прилагательных, с помощью которых можно было бы описать улыбку Джеймсона Хоторна, но самым подходящим было «сокрушительная». Улыбка Джеймсона Винчестера Хоторна была сокрушительной.

Я развила свою мысль.

— На конверте сверху написано «Кому» по-английски — то есть «to»^[11], — сказала я, борясь с желанием шагнуть вперед. — Сзади же написано имя Эль. Оно читается точно так же, как пишется, но…

— Если соединить все буквы, — перебил Джеймсон меня и сам шагнул мне навстречу, — получим «Ту-нн-эль». Туннель! Вот почему она весь день просидела под землей. Ты победила, Наследница.

Мы стояли теперь слишком близко, и в голове у меня завыла сирена. Ведь если Джеймсон видел наш с Грэйсоном поцелуй в эфире и теперь стоял передо мной, сокращая расстояние между нами, какова вероятность, что дело не во мне?

Какова вероятность, что я — лишь очередной трофей? Территория, которую тянет пометить.

— Почему ты здесь? — спросила я у Джеймсона, хотя уже знала ответ, точнее, придумала его сама для себя.

— Потому что, — с очередной сокрушительной улыбкой поведал он, — ты, готов поставить пять долларов, не проверяешь сообщения на телефоне!

Он не ошибся.

— Я его выключила, — призналась я. — И вообще хотела в окно выкинуть.

— Ставлю еще пять долларов на то, что ты не попадешь в статую во дворе.

— Поставь десять, — попросила я, — и поспорим на них.

— Увы, если все же выкинешь мобильник, то не сможешь получить весточку от Либби с Нэшем.

Я уставилась на него.

— Так Либби и Нэш…

— Кое-что нашли, — поведал он. — И уже едут домой.

Глава 66

Проснувшись на рассвете, я обнаружила, что Орен по-прежнему стоит у моей двери.

— Вы что, всю ночь дежурили? — спросила я.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— А вы как думаете?

Он же меня предупреждал, что, если о Тоби узнают третьи лица, меры безопасности ужесточатся. Уж не знаю как, но они и впрямь обо всем узнали. Так что удивляться нечему.

— Поняла, — сказала я.

— Считайте, что вы теперь у меня на поводке, — объявил Орен. — Я с вас глаз не спущу, пока скандал не утихнет. Если он вообще утихнет.

Я поморщилась.

— Все настолько плохо?

— Я поставил у входа в ваше крыло Карлоса и Генриха, — сообщил Орен. — Они за это время успели преградить дорогу Заре, Константину и обоим Лафлинам, причем в паре случаев пришлось применить силу. И это не считая сцены, которую Скай устроила у ворот на глазах у папарацци.

— А много их было, папарацци? — осторожно спросила я.

— Вдвое больше, чем обычно.

— Да как такое возможно? — Мои фото размещали на первые полосы и до вчерашнего интервью.

— Если публика кого и любит больше, чем внезапных наследников, так это пропавших наследников, — пояснил Орен. Чувствовалось, что он старательно удерживает себя от того, чтобы не сказать — «Я же вас предупреждал», — но я знала, что он думает об этом.

— Мне жаль, что так вышло, — сказала я.

— Мне тоже.

— А вам-то почему? — легкомысленно спросила я.

Ответ Орена легкомысленным совсем не был.

— Когда я сказал, что вы теперь на поводке, я подчеркнул, что именно у меня. Нельзя было делегировать эту ответственность.

— Вы тоже человек, — сказала я. — Вам надо спать. — Орен не ответил, и я скрестила руки на груди. — А Эли где?

— Удален с территории.

— Почему? — спросила я, а в голове уже закружили догадки. Орен извинился передо мной. Покаялся в том, что переложил ответственность за мою защиту на другого человека, а потом сообщил, что этого самого человека выставили из Дома Хоторнов.

А ведь именно Эли охранял меня во время разговора с миссис Лафлин о Тоби.

— Так это он слил фотографии, — подытожила я, ответив на собственный вопрос. Эли был моим телохранителем больше недели. И в этом положении успел услышать… многое.

— Эли неважноумеет заметать цифровые следы, в отличие от моих ребят, которые легко находят призраков в Сети, — стальным тоном отчеканил Орен. — Да, это он слил фотографии. Вероятнее всего, он же подбросил змею и сердце.

Я уставилась на него.

— Зачем?

— Сперва я отрядил его охранять вас в школе. Но он явно хотел работать и в стенах поместья. Я доверял ему. Но доверие это оказалось чрезмерным. Не знаю, какие мотивы у него были — возможно, его подкупила пресса, — но он стремился к вам приблизиться. Я этого не замечал. А должен был.

А ведь рядом с Эли я никогда не ощущала угрозы. Физического вреда он мне не причинил, а мог, если бы задался такой целью. Не знаю, какие мотивы у него были, — пронеслись в голове слова Орена. — Возможно, его подкупила пресса.

Я подумала о бывшем Макс, который пытался получить доступ к ее телефону, чтобы продать нашу переписку. О моем «отце» и Скай, торгующих своими откровениями. О подкупе со стороны Алисы, благодаря которому мама Либби подписала соглашение о неразглашении.

До меня наконец начало доходить, что отныне до конца моих дней любой встречный, всякий, кто захочет со мной сблизиться, сможет разглядеть во мне шанс обогатиться.

— Это уже второй раз, когда вам приходится дорого платить за мои ошибки, — натянуто произнес Орен. — Если чувствуете необходимость нанять новую охрану, Алиса, думаю, сможет…

— Нет! — перебила я его. Если Алиса кого и наймет, то велика вероятность, что этот человек всегда будет на ее стороне. А в верности Орена, несмотря на его ошибки, я не сомневалась. Он сделает все, что сможет, чтобы меня защитить, потому что об этом его попросил Тобиас Хоторн.

— Да? — коротко спросил Орен. Я не сразу поняла, что он обращается не ко мне, а разговаривает при помощи гарнитуры с одним из своих подчиненных. Скольким из них можно верить? Сколько из них согласятся меня продать за определенную плату?

— Впускайте, — приказал Орен и повернулся ко мне: — Ваша сестра и Нэш вернулись.

Глава 67

Я дожидалась Либби и Нэша в кабинете Тобиаса Хоторна. Мне удалось уговорить охрану впустить ко мне Грэйсона, Джеймсона и Ксандра. Я написала всем им сообщения с просьбой о встрече и продолжила ждать — одна, если не считать Орена, который готов был отойти от меня лишь футов на шесть, не больше. Меня потряхивало от волнения. Почему Либби так долго мне не отвечала? Что они узнали в Картаго?

— Эйвери, прячьтесь за меня, живо, — Орен выступил вперед, выхватив пистолет. Я смогла понять, что случилось, лишь когда проследила за его взглядом и обратила внимание на дальнюю стену, увешанную полками с трофеями братьев Хоторнов. Стена пришла в движение: она поворачивалась в нашу сторону.

Я нырнула за Орена. Он шагнул вперед и крикнул:

— Представьтесь. Я вооружен.

— Я тоже, — в кабинет вошла Зара Хоторн-Каллигарис — с таким видом, будто явилась в загородный клуб на бранч. На ней был свитер, свободные брюки и классические туфли на плоской подошве.

В руке она тоже держала пистолет.

— Опустите оружие. — Орен прицелился.

У той даже рука не дрогнула. Она посмотрела на охранника чуть ли не со скукой во взгляде.

— Вроде бы всем прекрасно известно, что я — самый безобидный Хоторн в своем поколении, — сказала она звонким, высоким голосом. — И с удовольствием опущу пистолет, как только вы сделаете то же самое, Джон.

А я уже и забыла, что у Орена есть не только фамилия, но и имя.

— Напрасно вы так, — парировал глава моей службы безопасности. — Я не собираюсь в вас стрелять, Зара, но при необходимости сделаю это, уж не сомневайтесь. Опустите оружие. Поговорим.

Зара и бровью не повела.

— Вы же меня знаете, Джон. И близко. — Ее тон нисколько не изменился, но сразу стало понятно, что имеется в виду. — Неужели вы всерьез думаете, что я способна напасть на ребенка?

Под «ребенком» она, ясное дело, подразумевала меня, но я и внимания на это не обратила. Сердце так колотилось о ребра, что казалось, вот-вот их пробьет, и все же я нашла в себе силы переспросить:

— Близко?

— После папиной смерти все прекратилось, уж поверьте, — сказала Зара. — Джон всегда очень четко обозначал зону своих приоритетов. На первом месте у него был мой отец, на втором — я.

Когда Тобиас Хоторн двадцать лет назад завещал Заре обручальное кольцо, он намекнул на ее неверность. Теперь же она была замужем за другим человеком, а текст завещания не изменился.

У нее был еще один роман на стороне. С Ореном.

— Зара, вам тут делать нечего, — произнес Орен. Пистолет не дрогнул в его руке.

— Правда? — спросила она и, выдержав паузу, опустила оружие на стол. — Если бы ваши люди впустили меня в кабинет более традиционным способом, мне не пришлось бы пробираться сюда тайком, будто вор. А будь я уверена, что вы меня отсюда не выпроводите, я бы и пистолет с собой брать не стала. Но что есть, то есть. Из уважения, которого никто из вас не заслуживает, я, так и быть, оставлю оружие здесь, на столе, — но при условии, что никто не станет меня выпроваживать.

После долгой паузы и Орен опустил пистолет. Зара повернулась ко мне:

— Юная леди, потрудитесь объяснить, что за чушь я вчера увидела в новостях. Немедленно. — Тоби ведь был ее братом. Я и вообразить не могла, какую реакцию вызовет в ней то интервью.

— Не молчите, — продолжала Зара. — Вы передо мной в долгу, и уж на разговор-то я точно имею право.

Если так подумать, в ее словах была доля истины, но не успела я ничего сказать, как с порога послышалось:

— А от нас не хочешь эту историю услышать, а, тетя Зи?

Мы обернулись и увидели братьев. Джеймсон стоял между Ксандром и Грэйсоном. Если до этого момента у Зары на лице сохранялась смесь презрения и спокойствия, при виде племянников эта маска начала слетать.

Впервые за все время, что я провела в стенах поместья, я вдруг поняла, что она их очень любит.

— Что ж, мальчики, — тихо проговорила Зара. — Расскажите мне о Тоби, пожалуйста.

И они рассказали — по очереди, излагая все детали этой истории складно и убедительно. Когда Грэйсон поведал, что Тоби был приемным, Зара резко втянула воздух носом, но промолчала. И сохраняла внешнюю невозмутимость до тех пор, пока Ксандр не передал ей рассказ Ребекки.

— Дочь Лафлинов, — задумчиво произнесла Зара. — Она уехала в колледж, когда я училась в начальной школе, а вернулась лишь спустя много лет, уже с Эмили на руках.

Интересно, подумала я, а не пытается ли Зара тоже представить, какую боль испытывала мать Ребекки все эти годы. Не перебирает ли, как и я, в голове причины, по которым Лафлины оказались такими жестокими родителями.

— До чего же легко завести детей всяким проходимцам, — едва слышно произнесла Зара.

В комнате повисла гробовая тишина.

Зара первой ее нарушила.

— Продолжайте, — попросила она братьев. — Расскажите все. В этой семье принято доводить дело до конца.

Но рассказывать больше было нечего. Зара знала о фотографии, оставленной ее отцом для Скай в «Истинном Севере». Оставалось только добавить, что помимо снимка он еще оставил чистый лист, и уточнить, что цифры на обручальных кольцах Зариных родителей привели нас в Картаго, где Либби с Нэшем что-то нашли.

— Не томите, рассказывайте, что вы узнали, — попросила Зара, и только тут я заметила, что Либби с Нэшем уже стоят в кабинете.

Я невольно шагнула к ним. Вот он, тот самый момент. Все вело к нему. У меня было такое чувство, что я падаю на скорости тысяча миль в час.

— Мы нашли моего отца, — пояснил Нэш. — И вот это, — он продемонстрировал небольшой пузырек с какой-то алой пудрой.

— Твоего отца? — переспросила я. — Джейка Нэша? — Перед глазами встала фотография с изображением Зары, Скай и растрепанного парня.

Нэш кивнул Заре.

— Он о тебе спрашивал.

Лицо Зары на мгновение исказила боль.

— Ты ведь его любила, да? — тихо спросил Нэш.

Зара покачала головой.

— Вы не поймете.

— Ты его любила, — повторил Нэш. — Но Скай стала с ним флиртовать, и в результате появился я, — я увидела, как натянулась жилка у него на шее. — Но даже тогда ты меня не возненавидела.

Зара покачала головой:

— Это исключено. Мне нетрудно было держаться в стороне, когда ты был маленький. Я вышла замуж. Начала свою жизнь. Но ты тогда был еще ребенком. Чудесным малышом. Только материнство недолго прельщало Скай своей новизной, и ты остался совсем один — ее никогда не было рядом.

— А ты была, — продолжил Нэш. — И довольно долго. Память слегка затуманилась, но я помню, что еще до смерти Тоби ты обо мне заботилась.

— Я разыскала Джейка, — тихо проговорила Зара, — для тебя.

Шестеренки у меня в мозгу проворно завертелись. Когда Тобиас Хоторн впервые переписал свое завещание — сразу же после «смерти» Тоби, — у Зары был роман на стороне. И Тобиас Хоторн знал об этом.

— Так вы с отцом Нэша… — начала я.

— Я привезла Джейку фотографии его сына, — сухо проговорила Зара. — Я хотела уговорить его пойти против воли моего отца, участвовать в жизни Нэша, но потом он исчез с концами. Уехал — должно быть, в Картаго, по отцовскому же приказу.

— Да, с тех самых пор он присматривает за хоторнской резиденцией, — подтвердил Нэш. — Старик наказал ему вручить тебе вот это, если ты вдруг появишься, — Нэш кивнул на пузырек в своей руке. — Нам далеко не сразу удалось его уломать отдать нам эту штуку.

Я посмотрела на порошок. Так вот что нам нужно для расшифровки того послания для Скай. Финал уже близко. Двадцать лет назад Тобиас Хоторн придумал головоломку, чтобы наставить своих дочерей на путь истинный. Эта тропка привела нас к фотографии, сделанной еще до того, как их отношения испортились, а потом и к Джейку Нэшу, из-за которого и случился разлад.

— Записка из «Истинного Севера» у меня с собой, — сказал Ксандр. — Думаю, все догадываются, что делать с порошком.

— Ох уж эти Хоторны с их невидимыми чернилами, — сказала я, покачав головой. — Нам что-нибудь понадобится кроме самого порошка?

— Кисть для макияжа, — быстро произнесла Зара, а братья хором подхватили:

— И источник тепла!

Глава 68

Белый лист достали, развернули, присыпали порошком и разнесли его кистью по всей поверхности письма. Это и впрямь оказалось письмо. Это стало очевидно в момент, когда к листу поднесли лампочку из ближайшего светильника.

На бумаге проступили тонкие, ровные буквы — это был почерк Тобиаса Хоторна. Я успела разглядеть только обращение в самом начале: «Дорогие мои Зара и Скай», — а потом Зара выхватила письмо и ушла с ним в угол комнаты. Пока она читала, ее грудь то поднималась, то опадала, и раздавались тяжелые вздохи. В какой-то момент она даже дала волю слезам, и они заструились по ее щекам. Наконец Зара опустила письмо. Оно выпало из ее пальцев и неспешно приземлилось на пол.

Братья стояли как вкопанные — точно впервые в жизни увидели, как их тетя плачет. Я медленно выступила вперед. Зара не стала меня останавливать. Я нагнулась, подняла лист и прочла.

Дорогие мои Зара и Скай!

Если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Словами не передать, как мне жаль, что приходится оставлять вас в такой момент — и насколько сильна моя уверенность в правильности того, что я для вас сделал. Да-да, для вас, а не с вами.

Если вы это читаете, доченьки мои, стало быть, вы позабыли о прежних размолвках, чтобы пройти той тропой, которую я для вас приготовил. Если так и произошло — значит, я достиг одной из своих целей. А вы, вероятно, уже готовы узнать о второй.

Как вы уже, должно быть, поняли, подробно изучив список благотворительных организаций, вписанных мной в завещание, ваш брат не погиб на острове Хоторнов. В этом я совершенно уверен. Насколько мне известно, его, покрытого страшными ожогами, вытащил из океана местный рыбак. На то, чтобы выяснить хотя бы это, у меня ушли долгие годы. По мере того как продвигалось мое расследование исчезновения вашего брата, я многократно переписывал это письмо.

Я так и не отыскал Тоби. Один раз я был очень близок к успеху, но нашел кое-что другое. Делаю вывод, что Тоби не хочет, чтобы его нашли. Не знаю, что произошло на острове, но он уже полжизни бежит от этого.

А может, от меня.

Я виноват перед каждым из вас. С тебя, Зара, я временами требовал слишком многого, и часто тебе не хватало одобрения с моей стороны. А с тебя, Скай, наоборот, был слишком маленький спрос. К вам у меня было особое отношение, потому что вы — девушки.

Но Тоби пришлось хуже всего.

Со следующим поколением я таких ошибок уже не допущу. Я буду требовать с каждого одинаково. Они научатся уступать друг другу. Я сделаю для них все, что надо было сделать для вас, включая вот что: никто не получит моих богатств. В моей жизни были поступки, которыми я совсем не горжусь, а в наследстве есть и такие вещи, которыми вам себя отягощать не стоит.

Знайте: я люблю вас обеих. Отыщите брата. Быть может, когда я умру, он наконец прекратит скрываться. Внизу вы найдете список локаций, где мне за последние двадцать лет удавалось его засечь. В ячейке номер 21666 Национального банка Монтгомери вы найдете полицейский отчет о пожаре на острове Хоторнов, а также архив документов, собранных за эти годы моими детективами.

Ключ от ячейки лежит в моем сейфе. У него двойное дно. Мужества вам, мои дорогие. Будьте сильными. Будьте правдивыми.

Искренне ваш,

отец

Я подняла взгляд, и Джеймсон, Ксандр и Грэйсон подошли ко мне. Нэш, Либби и Орен остались на своих местах. Зара упала на колени у меня за спиной.

Пока братья читали письмо, я обдумывала его содержание. Мы получили подтверждение тому, что Тобиас Хоторн знал, что его сын жив, и искал его, а еще, как и заявлял Шеффилд Грэйсон, утаил полицейский отчет о случившемся. Новые детали наверняка ждут нас в банковской ячейке, надо только найти ключ.

— Сейф, — быстро прошептала я и повернулась к Орену: — Тобиас Хоторн ведь вам завещал его содержимое.

Этот пункт значился в обновленной версии завещания. Знал ли старик о том, что Орен спал с Зарой? Уж не поэтому ли он впутал его во всю эту историю? Фраза Тобиаса Хоторна «за последние двадцать лет» наводила на мысль, что письмо было написано вовсе не накануне его смерти. Восемь лет назад. Он написал его восемь лет назад.

Когда Тобиас Хоторн в прошлом году составил новую редакцию завещания и отписал все мне, он затеял новую игру и прочертил новую тропку. Снова попытался укрепить семейные связи, от которых почти ничего не осталось. Но при этом обратился к Заре и Скай одними и теми же словами и оставил им одинаковые зацепки.

Интересно, а за эти восемь лет он добавлял в банковскую ячейку новые сведения?

— Как думаете, что он имел в виду, говоря о вещах в наследстве, которыми нам себя отягощать не стоит? — задумчиво спросил Грэйсон.

— Мне это не особо интересно, — сказал Джеймсон. — Гляньте лучше на список внизу. Наследница, есть идеи?

В других обстоятельствах мне было бы неловко и невыносимо стоять между Джеймсоном и Грэйсоном — но не сейчас.

Я медленно опустила взгляд в самый низ письма, на список. В нем были перечислены десятки мест, раскиданных по всему земному шару, — казалось, Тоби нигде надолго не задерживался. Но чем внимательнее я вчитывалась, тем сильнее взгляд цепляли определенные пункты. Вайалуа, Оаху. Уэйтомо, Новая Зеландия. Куско, Перу. Токио, Япония. Бали, Индонезия.

У меня перехватило дыхание.

— Наследница? — окликнул меня Джеймсон.

Грэйсон шагнул ко мне.

— Эйвери?

Оаху — один из гавайских островов. Город Куско в Перу находится неподалеку от Мачу-Пикчу. Я жадно скользила взглядом по списку. Гавайи. Новая Зеландия. Мачу-Пикчу. Токио. Бали. Я уставилась на страничку.

— Гавайи. Новая Зеландия. Мачу-Пикчу. Токио. Бали, — повторила я дрожащим голосом.

— Сразу видно, беглец, — как активно по свету побегал, — подметил Ксандр.

Я покачала головой. Ксандр не видел того же, что и я. Попросту не мог увидеть.

— Гавайи. Новая Зеландия. Мачу-Пикчу. Токио. Бали. Мне знаком этот список.

Им все не ограничилось. Следом шло еще пять-шесть знакомых названий. Пять-шесть мест, где я мечтала очутиться. Тех самых, изображения которых я держала в руках.

— Мамины открытки! — прошептала я и пулей выскочила из кабинета. Орен поспешил за мной, остальные тоже не отставали.

Я добралась до своей спальни за считаные секунды, а до шкафа — и того быстрее, и скоро уже сжимала стопку открыток. На обратной стороне у них не было ни надписей, ни штампов. Я никогда не спрашивала у мамы, откуда они у нее.

Или от кого.

Я обвела взглядом Джеймсона, Грэйсона, Ксандра и Нэша и хрипло прошептала:

— Ох уж эти Хоторны с их невидимыми чернилами.

Глава 69

Ультрафиолет помог обнаружить текст на открытках — как когда-то на стенах в комнате Тоби. Почерк был тот же. Возможно, в этих строках крылись ответы, которые мы так долго искали, но мне большого труда стоило прочесть одно только приветствие, повторяющееся на каждой от- крытке.

«Дорогая Анна, — прочла я, — одинаково читается с начала и с конца».

Анна. Мне вспомнились таблоидные обвинения в том, что моя мама жила под чужим именем. Я всю жизнь думала, что ее зовут Сара.

Слова на открытках расплылись перед моими глазами. Слезы затуманили зрение. Мысли тоже подернулись дымкой, будто они были и не моими, а чьими-то еще. Атмосфера в комнате была будто наэлектризованной — еще бы, после такого открытия, — но я могла думать лишь об одном: на самом деле мою маму звали Анной.

Есть у меня одна тайна… Сколько раз мы играли в эту игру? Сколько шансов у нее было обо всем мне рассказать?

— Ну, что там написано? — спросил Ксандр.

Я сидела на полу, а все стояли вокруг. Все ждали. Нет, не могу. Я не могла поднять взгляд ни на Ксандра, ни на Джеймсона с Грэйсоном.

— Я хочу побыть одна, — сказала я, и собственный голос царапнул мне горло. Я вдруг поняла, каково было Заре, когда она прочла отцовское письмо. — Пожалуйста.

Повисла пауза, а потом раздалась команда:

— Все на выход. — То обстоятельство, что отдал ее Джеймсон, что сам Джеймсон добровольно отступил от головоломки — ради меня, — потрясло меня до глубины души.

Но почему?

За считаные мгновения Хоторны покинули комнату. Орен отдалился на максимальные шесть футов. Либби опустилась на колени рядом со мной.

Я скользнула по ней взглядом, и она стиснула мою руку.

— Я тебе рассказывала о моем девятом дне рождения? — спросила она.

Я покачала головой. Мысли были словно в тумане.

— Тебе тогда было лет семь. Моя мама терпеть не могла Сару, но иногда разрешала ей посидеть со мной. Любила повторять, что если эта стерва с детьми нянчится, то это никакая не благотворительность, потому что если бы не Сара и не ты, то Рики, возможно, вернулся бы к нам. Моя мама говорила, что твоя перед ней в долгу, и Сара вела себя соответственно, лишь бы побыть со мной. Чтобы я могла с тобой поиграть.

А я ничего подобного не помнила. В детстве мы с Либби почти и не виделись, с другой стороны, события, случившиеся, когда мне было два, не сохранились в памяти, так что ничего удивительного.

— Как-то моя мама привезла меня к вам домой и оставила почти на неделю. И это была лучшая неделя в моей жизни, Эйв. Твоя мама приготовила мне капкейки на день рождения и накупила дешевых цветастых бус — мы с тобой нацепили штук по десять разом. Еще она припасла для нас разноцветные накладные прядки на заколках, и мы украсили ими волосы. Научила тебя петь «С днем рожденья тебя». Моя родная мама даже ни разу не позвонила, а Сара каждый вечер подтыкала мне одеяло поудобнее, устроив меня на своей кровати, а сама спала на диване. Каждый вечер ты забиралась ко мне, и твоя мама целовала нас обеих.

Слезы заструились по моим щекам.

— Но когда моя мама приехала за мной и увидела, какая я радостная и счастливая, она запретила мне ходить к тебе в гости. — Дыхание у Либби стало рваным, и все же она выдавила из себя улыбку. — Я просто хотела, чтобы ты знала, какой была твоя мама, Эйвери. Мы обе знаем. Она была замечательной.

Я зажмурилась, чтобы слезы больше не текли. Либби была права. Моя мама и впрямь была замечательной. Ну и что, что она мне лгала и хранила немало секретов — возможно, на то были причины.

Я глубоко вздохнула и вернулась к открыткам. Дат на них не было, так что нельзя было понять, в каком порядке их подписывали. Марок не было тоже, получается, по почте их не пересылали. Я разложила всю стопку по полу и начала с открытки в левом верхнем углу, направив на нее ультрафиолетовую лампу. И погрузилась в чтение, пропуская через себя каждое слово.

В тексте первой открытки было много всего непонятного — какие-то отсылки, смысл которых был известен лишь маме. Но ближе к концу меня зацепили такие слова. Надеюсь, ты прочла письмо, которое я оставил тебе в ту ночь. Надеюсь, хотя бы отчасти, но ты меня поняла. Надеюсь, ты сможешь уехать далеко-далеко и никогда не оглядываться на прошлое, но если однажды тебе что-нибудь понадобится, верю, что ты поступишь в точности так, как я просил в том письме. Тебе поможет Джексон. Ты знаешь, что я там оставил. Ты знаешь ему цену.

— Джексон, — слабым голосом повторила я. Что же такое Тоби оставил моей маме в Джексоне, Миссисипи? Упоминается ли это место в завещании Тобиаса Хоторна?

Отложив первую открытку, я продолжила читать и в какой-то момент поняла, что Тоби и не собирался отправлять эти послания. Да, он адресовал их маме, но писал ради себя самого. По текстам было понятно, что он нарочно выдерживает с ней дистанцию. А еще — что они любили друг друга. Страстной любовью, которая-бывает-только-раз-в-жизни, любовью-в-которой-один-без-другого-не-дышит.

Той самой любовью, в которую я отродясь не верила.

Вот что я прочла на обороте следующей открытки:

«Дорогая Анна, одинаково читается с начала и с конца,

помнишь наши вылазки на пляж? Когда я еще сомневался, что снова смогу ходить, а ты ругалась на меня, пока все не получилось? И ругань у тебя была такая забавная — словно прежде ты никогда в жизни никого не бранила — зато напора хоть отбавляй! А когда я наконец сделал шаг и тоже что-то грубое тебе ответил, ты огрызнулась.

— Всего один шажок! — говоришь. — А дальше-то что?

У тебя за спиной сияло солнце, медленно опускаясь за линию горизонта, и впервые за несколько недель мое сердце вспомнило, как биться.

А дальше-то что?»

Трудно было читать письма Тоби без лишних эмоций. Все время, сколько я себя помню, мама была одна, не считая романа с Рики. Никто на моей памяти не обожал ее так, как она того заслуживала. Мне потребовалось время, чтобы сосредоточиться на смысле написанного. Получается, у Тоби была травма — и такая серьезная, что он и сам не знал, сможет ли заново научиться ходить, а мама на него ругалась?

Потом мне вспомнилось письмо старика Заре и Скай, в котором он рассказывал, что некий рыбак вытащил Тоби из воды. Насколько серьезными были его травмы? В какой момент ему встретилась мама?

Голова у меня закружилась. Я стала читать дальше. Еще пара открыток — и я поняла: да, мама была там. В Рокуэй-Уотч. Как раз во время пожара.

«Дорогая Анна, одинаково читается с начала и с конца,

прошлой ночью мне приснилось, будто я тону, и я проснулся с твоим именем на устах. В те первые деньки ты была такой робкой, помнишь? Даже взглянуть на меня не могла. Не говорила со мной. Ненавидела меня. Я казался тебе чудовищем и чувствовал это. Я сам не знал, кто я такой и что наделал. Не помнил ничего — ни об острове, ни о своей жизни. И все равно я был ужасен. Ломка сама по себе чудовищна, но я был куда хуже. Но ты была рядом, а я теперь понимаю, что не заслужил ничего из того, что ты мне дала. Но ты делала мне перевязки. Ты меня успокаивала. Дарила мне ласку, которой я был недостоин.

Теперь, когда я знаю то, о чем не ведал тогда, я не понимаю, как ты смогла все это. Мне бы утонуть. Сгореть. Мои губы вообще не должны были коснуться твоих, но отныне до конца своих дней, Анна, о, Анна, я буду наслаждаться каждым твоим поцелуем. Каждым твоим прикосновением, подаренным мне, полумертвому, почти сгнившему, когда ты любила меня вопреки самой себе».

— Он потерял память, — я посмотрела на Либби. — Я про Тоби. Мы с Джеймсоном догадывались, что у него была амнезия: в старом завещании Тобиаса Хоторна был намек на это. И письмо подтверждает эту догадку. Когда он познакомился с мамой, у него были сильные травмы и ломка — видимо, после отказа от какого-то наркотика, — и он не помнил, кто он такой.

И что наделал. Я подумала о пожаре. Об острове Хоторнов и троих жертвах, не сумевших вернуться. А что моя мама: жила ли она в Рокуэй-Уотч? Или в каком-то городке неподалеку?

Новые открытки, новые послания. И все больше и больше вопросов без ответа.

«Дорогая Анна, одинаково читается с начала и с конца,

после того происшествия на острове я боюсь воды, но заставляю себя плавать по ней на кораблях. Знаю, ты скажешь на это, что я вовсе не обязан этого делать, а я отвечу: мне это нужно. Страх мне полезен. Слишком уж хорошо я помню, что со мной было, когда я его лишился.

Если бы мы с тобой познакомились тогда, смогла бы ты меня отрезвить своими касаниями? Возненавидела бы до тех пор, пока не полюбишь? Встреться мы с тобой в другое время, при иных обстоятельствах, стал бы я грезить о тебе каждую ночь? И гадать, думаешь ли ты обо мне?

Я должен тебя отпустить. Когда воспоминания о былом навалились на меня, когда я понял, что ты от меня скрываешь, я пообещал, что так и сделаю. Пообещал себе. И тебе.

И Кейли».

Это имя заставило меня похолодеть. Кейли Руни. Местная девушка, погибшая в пожаре. Та самая, кого Тобиас Хоторн так яро во всем обвинял через прессу. Я принялась перебирать открытки, выискивая хоть что-то, что поможет разобраться в словах Тоби, и наконец — наконец-то! — в самом конце послания, начинавшегося в куда более мечтательном тоне, я прочла вот что:

«Анна, я знаю, что мы больше не увидимся. Что я этого не заслуживаю. Что ты никогда не прочтешь ни единого слова из моих писем, и как раз поэтому я могу сказать то, что ты мне так долго запрещала.

Прости меня.

Прости меня, Анна, о, Анна. За то, что исчез посреди ночи. За то, что позволил тебе испытать ко мне хоть малую толику той любви, которой я буду любить тебя до последнего вздоха. Прости за то, что я сделал. За пожар.

И я никогда не перестану сожалеть о том, что случилось с твоей сестрой».

Глава 70

Сестра. Это слово с гулким эхо пронеслось по моему сознанию. Сестра. Сестра. Сестра.

— Тоби писал моей маме — Анне, — что сожалеет о том, что случилось с ее сестрой. — Мысли в голове налетали друг на друга на полной скорости, точно машины, потерявшие управление, и оглушали меня. — А еще в одной открытке он упоминает Кейли. Кейли Руни — девушка, которая погибла в пожаре на острове Хоторнов. Вскоре после этого мама помогла вы́ходить Тоби. Он не помнил, что произошло, но упоминал, что она его ненавидела. Должно быть, она знала правду.

— Какую правду? — спросила Либби, напомнив мне, что я в комнате не одна.

Я вспомнила о пожаре, спрятанном полицейском отчете, словах Шеффилда Грэйсона о том, что Тоби раздобыл горючее.

— Тоби виновен в смерти ее сестры.

Спустя мгновение я уже вытащила свой ноутбук и стала искать информацию о Кейли Руни. Сперва я увидела лишь то, что давно знала, и тогда я решила уточнить запрос. Вписала слово «сестра» — и снова ничего. Добавила «семья» — и нашла единственное интервью с членом семейства Руни. Хотя интервью это сложно было назвать. Репортеру удалось выведать у матери Кейли немногое. Цитирую: «Моя Кейли была хорошей девочкой, а эти мерзавцы-толстосумы ее убили». Но зато там была фотография. С изображением… моей бабушки? Я попыталась осмыслить эту вероятность. А потом услышала, как распахнулась дверь у меня за спиной.

Макс просунула голову в комнату.

— Я пришла с миром, — она протиснулась внутрь и прошла мимо Орена. — К вашему сведению, я вооружена одним только сарказмом. — Подруга остановилась рядом и села на край стола. — Что это мы делаем?

— Смотрим на фото моей бабушки, — стоило мне произнести эти слова, и они точно обрели плоть и кровь. — Мать моей мамы. Возможно.

Макс уставилась на фото.

— Не «возможно», — поправила она. — Они с твоей мамой очень похожи.

Женщина на фото невесело хмурилась. Я в жизни не видела у мамы такого выражения на лице. Волосы у нее были стянуты в тугой пучок, а моя мама всегда ходила с распущенными. Двадцать лет назад эта женщина выглядела гораздо старше, чем моя мама, когда та умерла.

Но в целом Макс была права. Черты у них и впрямь были похожи.

— И почему до этого раньше никто не додумался? — изумленно спросила Макс. — Учитывая, какие сплетни ходят о твоей маме и как отчаянно люди пытаются найти связь между тобой и Хоторнами, очень странно, что никто не додумался повнимательнее присмотреться к семье девушки, которую они, по всей видимости, убили! А как же родственники твоей мамы и те, кто знал ее с детства? Кто-то ведь должен был ее узнать, когда ты попала во все новости. Почему же никто так и не связался с журналистами?

Я подумала про Эли, решившего на мне подзаработать. Что же это за место такое — Рокуэй-Уотч, — что никто там не захотел последовать его примеру?

— Без понятия, — сказала я. — Зато точно знаю одно: какие бы полицейские отчеты и документы от детективов ни оставил Тобиас Хоторн в своей банковской ячейке, мне надо их увидеть. Все до единого. Немедленно.

Глава 71

Орен достал ключ, спрятанный в днище сейфа, но мне его вручать не стал. А отдал Заре. Мне же велел собираться в школу.

— Вы с ума сошли? — спросила я. — Ни в какую школу я не пойду.

— Сейчас вам там безопаснее всего, — сказал Орен. — Алиса не даст соврать.

— Она сейчас слишком занята спасением репутации семьи после того интервью, — парировала я. — Уверена, последнее, что ей нужно, — это мое появление на публике. Все с пониманием отнесутся к моему желанию побыть дома.

— Учеба в «Кантри-Дэй» и «появление на публике» — это разные вещи, — возразил Орен и спустя пару секунд уже набирал Алису. Он включил громкую связь, и мой адвокат слово в слово повторила все, что я уже слышала: надо надеть школьную форму, натянуть маску невозмутимости и притворяться, что ничего не произошло.

Если мы станем делать из случившегося трагедию, все будут так это и воспринимать.

Я рассказала Алисе обо всем, что мы выяснили, раз уж пообещала больше ничего не утаивать, но она осталась при своем.

— Ведите себя нормально, — велела она.

За последние недели я успела напрочь забыть, что такое нормально. Но не прошло и часа, как я уже надела юбку-плиссе, белую рубашку и форменный бордовый пиджак. Легкая небрежность в прическе, минимальный макияж — подчеркнуты только глаза. Молодежный деловой стиль «с дерзкой изюминкой», представленный на обозрение всему миру — или по меньшей мере ученикам школы «Хайтс-Кантри-Дэй».

Я чувствовала себя совсем как в первый день. Никто на меня не пялился, напротив — все как один отводили взгляд, и это было слишком заметно. Джеймсон и Ксандр выскользнули из машины следом за мной и встали по бокам. Мы с Хоторнами объединились против целого мира — во всяком случае на сегодня.

* * *

Я, как могла, старалась держаться, но к обеду мое терпение лопнуло. Мне надоели чужие взгляды. Надоело делать вид, что все в порядке. Надоело изображать счастье. Я пряталась — точнее пыталась спрятаться — в архиве, там-то меня и нашел Джеймсон.

— По-моему, тебе пора развеяться, — подметил он.

Орен, стоявший в шести футах от меня, скрестил руки на груди.

— Нет.

Джеймсон невинно посмотрел на моего телохранителя.

— Знаю я вас, — процедил Орен. — И развлечения ваши. Никакого скайдайвинга. И полетов на парашюте за катером вдоль побережья. Никаких скачек. Мотоциклов. Метаний топоров…

— Метаний топоров? — я с интересом посмотрела на Джеймсона.

А он снова взглянул на Орена.

— А что вы думаете о крышах?

* * *

Спустя десять минут мы с Джеймсоном оказались на крыше Центра искусств. Он раскатал искусственный газон и подготовил мячик.

— Близко к краю не подходите, — велел мне Орен и нарочно отвернулся от нас.

Я ждала, что Джеймсон начнет расспрашивать меня об открытках. Будет флиртовать, коснется меня, выманит все ответы, как это умеет только Джеймсон Хоторн. Но он просто протянул мне клюшку.

Я заняла позицию для удара. В глубине души мне даже хотелось, чтобы он приблизился ко мне со спины, обхватил руками мои. Джеймсон на крыше. Грэйсон в лабиринте. В голове царил полный бардак. В душе тоже.

Я выронила клюшку.

— Моя мама была сестрой Кейли Руни, — призналась я. И выложила следом все, что узнала. Трудно было облечь все свои открытия в слова, но я справилась. И чем больше я говорила, тем отчетливее проявлялась задумчивость на лице Джеймсона.

А чем глубже он задумывался, тем ближе ко мне подходил.

— Как думаешь, что такого ценного Тоби оставил в Джексоне? — спросил он. — И почему там? — Он смотрел на меня так внимательно, точно все ответы были у меня на лице. — Сколько длилась его амнезия? Почему он не опроверг слухи о собственной смерти, когда память к нему вернулась?

— Из-за чувства вины, — ответила я. Эти слова непросто было произнести — сама не знаю почему. — Тоби презирал себя почти так же сильно, как любил мою маму.

Я впервые признала это вслух. Тоби Хоторн любил мою маму. А она — его. Это был страстный, в прямом смысле «курортный» роман. Одно это осознание наводило на мысль, будто я лгу сама себе всякий раз, когда делаю вид, что у меня-то никаких чувств нет, что все на свете должно быть просто и однозначно.

Что я могу заполучить что хочу и для этого мне вовсе не нужно к чему-то стремиться душой и телом.

— Наследница? — В темно-зеленых глазах Джеймсона читался вопрос. Но я слабо понимала, о чем он спрашивает, чего он от меня хочет.

Чего я сама от него хочу.

— Тук-тук! — Ксандр просунул голову в проем двери, ведущей на крышу. — Так уж вышло, что я случайно приник ухом к двери и кое-что услышал. У меня есть одно соображение.

У Джеймсона был такой взгляд, точно он готов задушить младшего брата. Я покосилась на Орена. Тот продолжал подчеркнуто игнорировать нас троих. Я буквально слышала его мысли: «Не мое это дело».

— Позвони ей, — Ксандр бросил мне какой-то предмет. Я инстинктивно поймала его. Это оказался телефон — и в него уже был вбит чей-то номер.

— Кому? — сощурившись, спросил Джеймсон.

— Твоей бабушке, — уточнил Ксандр, посмотрев на меня. — Как я уже говорил, я случайно узнал кое-какие сведения, пока стоял, прижав ухо к железной двери, — с кем не бывает. Мать Кейли Руни — твоя бабушка, Эйвери. Этой детали пазла у нас прежде не было, и вот, — он кивнул на телефон, — ее номер.

— Ты вовсе не обязана ей звонить, — сказал Джеймсон, и это было так же удивительно, как и то, что он добровольно оставил меня, когда я начала разбирать открытки.

— А по-моему, наоборот, — сглотнув, ответила я. От одной мысли об этом сердце подскочило к самому горлу, и все же я нажала на кнопку вызова. В трубке послышались долгие гудки, они все тянулись и тянулись, без переключения на автоответчик. Я никак не могла заставить себя завершить вызов и просто слушала, слушала, и наконец кто-то взял трубку. Едва я успела поздороваться и представиться, как собеседник меня перебил:

— Я знаю, кто ты такая. — Сперва мне показалось, что этот хриплый голос принадлежит мужчине, но чем дольше я его слушала, тем сильнее убеждалась, что мой собеседник все-таки женского пола. — Зря ты посмела набрать мой номер. Тебе что, моя дочурка непутевая ничего о нашей семье не рассказывала?

Я сама не знала, чего от нее ждать. Мама всегда твердила мне, что у нее родни не осталось. И все же каждое слово, произнесенное ее матерью — моей бабушкой, — больно врезалось в сознание.

— Если бы эта маленькая сучка не сбежала, я сама бы пулю в нее пустила. Думаешь, мне нужен хоть цент от твоих кровавых богатств, а, девка? Думаешь, ты для меня семья? Трубку клади и имя мое забудь. И если тебе повезет, я смогу сделать так, чтобы наша семья — весь наш город, — позабыли твое.

Она отключилась. А я все стояла, прижав к уху телефон.

— Эй, подруга, ты как? — спросил Ксандр.

Я не в силах была ответить. Дар речи у меня пропал. Думаешь, мне нужен хоть цент от твоих кровавых богатств, а, девка? Думаешь, ты для меня семья?

Кажется, я даже дышать перестала.

Если бы эта маленькая сучка не сбежала…

Джеймсон подошел ко мне и положил руки мне на плечи. На мгновение мне показалось, что он сейчас поднимет мое лицо и заглянет в глаза, но нет. Вместо этого он подвел меня к самому краю крыши. Настолько близко к нему, что Орен окликнул нас, но Джеймсон вместо ответа просто раскинул мои руки в стороны, перехватив за запястья, так что теперь мы с ним походили на одну большую букву «Т».

— Закрой глаза, — прошептал он. — Дыши.

Если бы эта маленькая сучка не сбежала…

Я зажмурилась. Задышала. Почувствовала его дыхание. В лицо ударил порыв ветра. И я рассказала все.

Глава 72

Когда в тот день наш джип въехал в ворота поместья, меня еще трясло. К моему изумлению, Зара встретила нас с Джеймсоном и Ксандром в холле. И впервые за все то время, что я была знакома со старшей дочерью Тобиаса Хоторна, выглядела она не безупречно. Глаза у нее опухли. Отдельные прядки выбились из прически и прилипли ко лбу. В руках она держала папку толщиной всего в дюйм — но этого хватило, чтобы я застыла как вкопанная.

— Это и есть содержимое той ячейки? — спросил Ксандр.

— Хотите краткую выжимку или сами все прочтете? — сухо спросила Зара.

— И то, и другое, — ответил Джеймсон. И это было разумно: сперва выяснить ситуацию в целом, а потом внимательно просмотреть все материалы на предмет тонких намеков, улик, всего того, что могла упустить Зара.

Где Грэйсон? — невольно пронеслось у меня в голове. В глубине души я ждала, что он тоже придет и будет ждать нас. Пускай после того интервью мы и парой слов не обмолвились. Пускай он даже взглянуть на меня не решался.

— Можно нам самую суть? — спросила я у Зары, стараясь сосредоточиться.

Та коротко кивнула.

— На протяжении пары лет Тоби нередко оказывался в стенах реабилитационного центра. Его исчезновение пришлось как раз на этот период. Я помню, что он вечно был зол и раздражен, но тогда я не понимала почему. Отцу удалось выяснить, что в этом рехабе Тоби познакомился с двумя парнями. И в то лето они все вместе отправились колесить по стране. Они закатывали вечеринки, спали с местными красотками, а потом уезжали дальше, и так каждый раз. Одна из этих самых красоток — официантка в баре, где ребята останавливались, — была особенно многословна, когда ее отыскал папин детектив. Она даже рассказала ему, что Тоби храпит по ночам, и в точности передала его слова, сказанные утром в постели.

— И что же он сказал? — полюбопытствовал Ксандр.

— Пообещал сжечь все к чертям, — невозмутимым тоном ответила Зара.

Я уставилась на нее, потом перевела взгляд на Джеймсона. Он ведь был свидетелем тому, как Шеффилд Грэйсон рассказывал, что в пожаре виновен сам Тоби. Но даже после чтения открыток, когда я сполна ощутила груз вины, тяготившей душу Тоби, я все еще верила, что пожар вспыхнул сам собой, что Тоби с приятелями были пьяны или под веществами, и поэтому все обрело трагический размах.

— А Тоби не уточнил, что именно он собирается сжечь? — поинтересовался Джеймсон.

— Нет, — коротко ответила Зара. — Но перед самой поездкой в Рокуэй-Уотч он основательно закупился горючим.

Он поджег остров. Он всех убил.

— Это в полицейском отчете сказано? — выдавила я из себя. — Что Тоби собирался спалить все к чертям? Полиция знала об этом?

— Нет, — сказала Зара. — Девушка, которой Тоби это сказал, понятия не имела, кто он такой. Даже когда наши частные детективы ее нашли, она ни о чем не догадывалась. Полиция и вовсе ее не искала. Не было мотива. Но о горючем они знали. По словам криминалистов, дом на острове Хоторнов был тщательно им облит. А еще там открыли газ.

Я зажала рот ладонью. С губ сорвался не то испуганный вздох, не то всхлип.

— Тоби был вовсе не дурак, — заметил Джеймсон. — И наверняка тщательно продумал бы план отступления, чтобы ни он, ни его друзья не пострадали от огня, если речь не шла о коллективном самоубийстве.

Зара крепко зажмурилась.

— В том-то все и дело, — прошептала она. — Дом был облит горючим. Газ открыли — но спичку никто не зажег. В ту ночь случилась гроза. Тоби наверняка планировал поджечь дом с безопасного расстояния. А остальные могли стать ему помощниками. Но в итоге огонь вспыхнул не из-за них.

— Молния, — с ужасом произнес Ксандр. — Если газ был открыт, а половицы облиты горючим…

Мне живо представилась эта картина. Неужели в доме прогремел взрыв? Неужели ребята в это время были внутри? Или пламя разом охватило весь остров?

— Долгие месяцы отец верил, что Тоби погиб. Он уговорил полицию спрятать отчет о случившемся. Ведь технически это был никакой не поджог. В лучшем случае — попытка поджога.

И сами они ее не довели до конца.

— Почему же полиция не списала все на молнию? — спросила я. Я ведь читала новости в прессе. Там о погоде ни слова не говорилось. Все как один писали о молодежной вечеринке, которая вышла из-под контроля. Погибли трое одаренных юношей — и одна ничем не примечательная девушка из неблагополучной семьи.

— Дом вспыхнул как спичка, — невозмутимо продолжала Зара. — Это видно было даже с берега. Все решили, что от обыкновенного удара молнией таких последствий не бывает. Да и притом с ребятами на острове оказалась несовершеннолетняя девушка, Кейли Руни, у которой совсем недавно был привод в полицию за поджог. Куда проще было свалить всю вину на нее, чем на «природные явления».

— Раз она тогда была несовершеннолетней, — сказал Ксандр, — то это дело никак не должно было получить огласку.

— Старик позаботился о том, чтобы оно всплыло, — заключил Джеймсон отнюдь не вопросительным тоном. — Чего не сделаешь ради семейной репутации.

Тут-то мне стало понятно, почему мать моей мамы назвала состояние Тобиаса Хоторна «кровавыми богатствами». Может, он оставил их мне из чувства вины?

— А мне лично Кейли Руни не жаль, — холодно произнесла Зара. — Само собой, то, что случилось с ними, — страшная трагедия, но и девушка была не без греха. Насколько детективам удалось выяснить, семейство Руни заправляло поставками чуть ли не всех наркотиков, которые проходили через Рокуэй-Уотч. У них была репутация безжалостных воротил, а сама Кейли наверняка активно участвовала в семейном бизнесе.

Зря ты посмела набрать мой номер. Тебе что, моя дочурка непутевая ничего о нашей семье не рассказывала? Сегодняшний разговор по телефону снова пронесся в памяти.

Если бы эта маленькая сучка не сбежала, я сама бы пулю в нее пустила.

Если рассказ Зары о моей семье был правдив, то, возможно, эта угроза была не метафорой.

— А что известно о том рыбаке, который спас Тоби из воды? — спросила я, стараясь сосредоточиться на фактах, а не на мыслях о том, в какой же семье родилась моя мама. — Есть ли информация по нему?

— В ту ночь разыгрался сильный шторм, — пояснила Зара. — Сперва мой отец полагал, что из-за этого лодок в окрестностях вообще не было, но потом детектив нашел свидетеля, который поклялся, что все-таки видел одну лодку во время грозы. Ее владелец — по сути, отшельник. Живет в Рокуэй-Уотч, в хижине неподалеку от старого заброшенного маяка. Местные обходят его стороной и поговаривают, что у него с головой не в порядке. Иначе для чего он отчалил от берега в разгар беспощадной бури.

— То есть он нашел Тоби, — произнесла я, размышляя вслух. — Вытащил его из воды. Притащил к себе домой. И никто ничего не заметил.

— Отец предполагал, что Тоби потерял память, но из-за физической травмы или психологической — непонятно. И все-таки этот отшельник, Джексон Карри, сумел вернуть его к жизни.

Дело не только в отшельнике, подумала я. Мама ведь тоже была рядом. Это она возродила его к жизни.

Я так увлеклась мыслями о маме и попытками выстроить в голове цельную историю, что пропустила мимо ушей остаток рассказа. Имя, упомянутое Зарой.

— Джексон, — ахнул Джеймсон. — Наследница, рыбака зовут Джексон!

Я замерла. Надеюсь, ты сможешь уехать далеко-далеко, — писал Тоби, — и никогда не оглядываться на прошлое, но если однажды тебе что-нибудь понадобится, верю, что ты поступишь в точности так, как я просил в том письме. Тебе поможет Джексон. Ты знаешь, что я там оставил. Ты знаешь ему цену.

Никакой это не город Джексон в Миссисипи.

А человек по имени Джексон Карри. Рыбак, спасший Тоби.

— Чего я не могу понять, так это почему Тоби продолжил скрываться, когда память к нему вернулась — если предположить, что это случилось, — сказала Зара. — Он ведь прекрасно понимал, что наша служба охраны защитит его от любой угрозы. Пускай Руни и правят бал в Рокуэй-Уотч, это крохотный городок. В глобальном смысле эти люди влияния лишены, да и с точки зрения законодательства за эту ситуацию уже взялись. Тоби мог вернуться домой, но не стал этого делать.

Он не вернулся домой, потому что считал себя недостойным этого. Перечитав все его письма, я сумела понять Тоби. На его месте я и сама бы испытывала подобные чувства.

Резкий звук прервал мои размышления. Телефон. Я опустила взгляд. Звонил Грэйсон.

Мне вспомнился тот миг, когда он меня поцеловал. А я его. С тех пор мы даже не переглядывались. И уж тем более не общались. Так зачем он мне звонит?

И где он?

— Алло! — сказала я в трубку.

— Эйвери, — произнес Грэйсон и затих ненадолго.

— Где ты? — спросила я. Повисла новая пауза, а потом он отправил мне предложение переключиться на видеозвонок. Я приняла его и тут же увидела его лицо. Серые глаза, острые скулы и челюсть. В лучах солнца его светлые волосы казались платиновыми.

— После долгих уговоров Макс все-таки рассказала мне о содержании твоих открыток, — пояснил Грэйсон. — О твоей матери. Помнишь, я говорил, что в стороне не останусь? Что помогу тебе? — Он повернул телефон, и я увидела руины. Обгоревшие руины. Обугленные деревья. — Ровно этим я и занят.

— Ты полетел на остров Хоторнов без нас? — возмущенно спросил Ксандр.

Он сделал это ради меня. Я сама не понимала, как на такое реагировать. Ведь если бы он подождал всего несколько часов, мы могли бы полететь вместе. Этот жест отнюдь не казался великодушным. Наоборот: возникало ощущение, что Грэйсон просто решил сбежать.

Чтобы выполнить свое обещание, но максимально отдалившись от меня.

— Именно так, на остров Хоторнов, — подтвердил Грэйсон. — А заодно и в Рокуэй-Уотч. Не сказал бы, что местные оказали мне дружелюбный прием, но я рассчитываю отыскать недостающий фрагмент головоломки, каким бы он ни был.

Он был полон уверенности, что сам сможет найти ответ. Неужели ему и в голову не пришло взять меня с собой?

— Рокуэй-Уотч, — медленно повторил Ксандр.

Название городка эхом пронеслось в моем сознании. Рокуэй-Уотч. Мамина семья. Внезапно у меня появились новые поводы для волнений — куда серьезнее, чем поступок Грэйсона и его смысл и мои эмоции по этому поводу.

— Грэйсон, — позвала я с тревогой в голосе, которая была слышна даже мне самой. — Ты не понимаешь. Моя мама сменила имя и уехала из тех мест, потому что ее родня — опасные люди. Я не знаю, что им известно о Тоби. Не знаю, из-за него ли они так ее ненавидели. Но они винят Хоторнов в смерти дочери. Тебе надо скорее оттуда выбираться.

Орен, стоявший неподалеку, ругнулся. Грэйсон опять развернул телефон к себе и уставился на меня своими серыми глазами.

— Эйвери, я тебе когда-нибудь давал повод думать, что меня пугают опасности?

Грэйсону Хоторну хватало надменности, чтобы верить в собственную неуязвимость, и благородства, чтобы исполнить обещание.

— Тебе нужно выбираться оттуда, — повторила я, но в следующий миг Джеймсон уже вынырнул из-за моего плеча и крикнул брату:

— Поищи человека по имени Джексон Карри. Это отшельник, он живет неподалеку от заброшенного маяка. Поговори с ним. Выясни, что ему известно.

Грэйсон улыбнулся, и эта улыбка болезненно врезалась мне в память — совсем как тот поцелуй.

— Понял.

Глава 73

Новостей от Грэйсона пришлось ждать целый час, и почти все это время Орен договаривался с Западным побережьем о содействии. Не меня одну тревожила безопасность парня из семейства Хоторнов вблизи Рокуэй-Уотч.

А когда телефон снова зазвонил, выяснилось, что Грэйсон остался не в восторге от встречи с отрядом охранников, высланных по его душу.

— Нашел его? — нетерпеливо спросил Джеймсон, притиснувшись ко мне, чтобы тоже попасть в поле зрения брата. — Джексона Карри?

— У него очень богатый лексикон, — доложил Грэйсон. — А вокруг его домика полно ловушек.

— Отец и его детектив столкнулись с похожей проблемой, — раздался позади нас голос Зары. — Им не удалось из него и слова вытянуть. Грэйсон, возвращайся домой. Это безнадежно. Есть и другие зацепки, за которые можно ухватиться.

В иной ситуации я обязательно уточнила бы, что это за зацепки такие, но сейчас все мои мысли были о том, что Тоби велел маме искать помощи у Джексона, если ей что-нибудь понадобится. Получается, если бы на пороге появилась она, он бы ее пустил?

— А ты не можешь подойти так, чтобы он меня увидел на экране телефона? — спросила я.

— Если никто не попытается меня скрутить… — Грэйсон выразительно покосился через плечо — видимо, там стояли охранники, — а потом посмотрел прямо в камеру, на меня. — То можно попробовать.

* * *

Хижина Джексона Карри полностью соответствовала своему названию. Готова поставить деньги на то, что он построил ее своими руками. Она была маленькая. Совсем без окон.

Грэйсон постучал в металлическую дверь, и тут я подумала, что «хижина», пожалуй, не вполне точное слово. Куда больше это строение походило на бункер.

Грэйсон постучал снова, но его старания вознаградил разве что увесистый камень, прилетевший откуда-то сверху.

— Не нравится мне все это, — мрачно объявил Орен.

Мне тоже не нравилось, но мы подошли так близко — причем не просто к Тоби, а ко всем разгадкам. Есть у меня одна тайна…

За последнее время я выяснила столько нового. Возможно, теперь мне было известно все, но я не могла отделаться от чувства, что это мой шанс — возможно даже, последний — во всем разобраться, узнать мою маму такой, какой я ее не знала прежде.

Понять, что было между ней и Тоби.

— Давай проверим, станет ли он говорить со мной, — предложила я Грэйсону. — Скажи ему… — я запнулась. — Скажи ему, что звонит дочь Анны. Анны Руни. — Я впервые в жизни произнесла имя, полученное мамой при рождении. То самое, которого она при мне никогда не упоминала.

Изображение на экране телефона затуманилось на мгновенье. Наверное, Грэйсон опустил камеру. Я слышала, как он что-то кричит.

Поговорите со мной, — мысленно умоляла я Джексона Карри издалека. — Расскажите хоть что-нибудь, а лучше — все, что вы знаете. О Тоби. О моей маме. О том, что же Тоби вам оставил.

— Сказал, — на дисплее снова возникло лицо Грэйсона. — Не отвечает. Наверное, мы…

Остальных слов я не услышала, потому что через секунду послышался громкий скрежет металла по металлу. Он отодвигает засовы, — догадалась я.

Грэйсон успел вовремя повернуть камеру, и я увидела, как распахнулась железная дверь. Сперва в поле зрения оказалась только внушительная борода Джексона Карри — а потом и хмурый взгляд.

— Где она? — проревел он.

— Я тут! — ответила я, переходя на крик. — Я здесь! Я дочь Анны!

— Ну уж нет, — процедил он. — Телефонам я не доверяю. — И захлопнул дверь, так же внезапно, как и открыл.

— То есть как это не доверяет, — возмущенно переспросил Джеймсон. — В чем тут риск?

А мои мысли уже бросились врассыпную. Мы выяснили, что Джексон Карри согласен со мной поговорить. А вот с Грэйсоном общаться не хочет. С детективами Тобиаса Хоторна он тоже не стал откровенничать. Нрав у него параноидальный, и жизнь он предпочитает отшельническую. Телефонам не доверяет.

Но пообщаться со мной согласен — лично.

— Я тебе перезвоню, — пообещала я Грэйсону и стала набирать другого абонента — Алису. — Мне разрешено провести три ночи в месяц за пределами Дома Хоторнов. На сегодня я израсходовала только две.

Глава 74

Алиса была совсем не в восторге от моей идеи побывать на острове Хоторнов. Орену она понравилась и того меньше. Но меня было уже не остановить.

— Что ж, хорошо, — Орен смерил меня мрачным взглядом. — Я отряжу вам с собой охрану. — Он сощурился. — Вам одной.

Ксандр тут же вскочил на ноги.

— Протестую!

— Протест отклоняется, — мгновенно оповестил его Орен. — Речь идет о крайне опасной ситуации. Мне потребуется команда из по меньшей мере восьми охранников на месте. Дополнительные риски нам ни к чему. Эйвери поедет одна, это окончательное решение, а иначе я вас троих примотаю скотчем к стульям, и закончим на этом.

Вас троих. Я посмотрела на Джеймсона, ожидая, что он затеет спор с Ореном. Джеймсон Винчестер Хоторн в жизни не пропускал ни одного соревнования. Он просто не способен был отсиживаться в сторонке. Так почему даже не пытается уговорить Орена?

Джеймсон заметил, как я на него пялюсь.

— Что такое?

— И ты не будешь возмущаться?

— С какой стати, Наследница?

А с такой, что ты выходишь победителем из любой игры. С такой, что Грэйсон уже в деле. С такой, что вся эта игра начиналась лишь между нами — тобой и мной, — подумала я и попыталась на этом остановить ход мыслей, но куда там. С такой, что твой брат меня поцеловал. С такой, что когда мы с тобой целуемся, ты чувствуешь то же, что и я.

Но я не собиралась произносить ничего из этого.

— Ну ясно, — подытожила я и, на мгновение задержав взгляд на Джеймсоне, повернулась к Орену: — Поеду одна.

* * *

Путь от Техаса до орегонского побережья занял чуть меньше четырех часов. А если прибавить дорогу в аэропорт и из него, получится около пяти. И вот я уже стою на пороге бункера Джексона Карри, а вокруг сгущаются сумерки.

— Готова? — понизив голос, спросил Грэйсон у меня за спиной.

Я кивнула.

— Лучше, чтобы охрана отошла подальше, — сказал он Орену. — Пускай оцепят периметр, но готов поставить кругленькую сумму на то, что Карри не станет открывать дверь, если Эйвери заявится с собственной армией.

Орен кивнул своим подчиненным, сделал какой-то знак рукой, и они бросились врассыпную. Если все пойдет по плану, семья моей матери и не узнает, что я была здесь. Но даже если им об этом донесут, мелкие преступники все равно и в подметки не годятся Хоторнам со всеми их ресурсами.

С моими ресурсами, если точнее. Я старалась удерживать эту мысль в голове, пока стучала в дверь Джексона Карри. Первый удар был робким, но потом я забила по железной обшивке кулаком.

— Я здесь! — крикнула я. — Приехала для личного разговора! — Никакого ответа. — Меня зовут Эйвери. Я дочь Анны! — Я даже не знала, что предпринять, если он мне не откроет, пускай я и проделала такой огромный путь. — Тоби писал моей маме письма на открытках, — прокричала я следом. — Там было сказано, что, если ей что-нибудь понадобится, она может обратиться к вам. Я знаю, что вы спасли Тоби жизнь после пожара. Знаю, что моя мама вам помогала. Знаю, что они любили друг друга. Не знаю только, прослышала ли об этом ее семья и что именно произошло…

Дверь распахнулась.

— Эта семейка все знает, — проворчал Джексон Карри. Во время видеозвонка я и не успела понять, какой он великан. Росту в нем было, наверное, футов шесть с шестью дюймами^[12], а сложен он был примерно как подчиненные Орена.

— Так моя мама из-за этого сменила имя? — спросила я. — Из-за этого убежала?

Рыбак смерил меня взглядом. На его лице застыло суровое выражение.

— Что-то ты на Анну не особо похожа, — хрипло подметил он. На краткий, жуткий миг мне даже показалось, что он вот-вот захлопнет дверь. — Разве что глаза.

Он распахнул дверь пошире, и все мы — Орен, Грэйсон и я — зашли внутрь следом за ним.

— Только девочка, — проревел Джексон Карри, даже не обернувшись.

Я знала, что Орен начнет возражать.

— Пожалуйста, Орен. Прошу вас.

— Я постою в дверях, — стальным голосом объявил мой охранник. — Она должна все время быть в поле моего зрения. Не подходите к ней ближе чем на три фута.

Я была готова к тому, что Джексон Карри начнет препираться, но он кивнул.

— Мне нравится этот парень, — сказал он мне, а потом добавил приказным тоном: — А вот мальчонка пусть ждет снаружи.

Мальчонка. И это он про Грэйсона. Пускай и с неохотой, но тот повиновался. Я обернулась на секунду, чтобы проводить его взглядом.

— Всегда у вас так? — поинтересовался Карри, будто в этот момент заметил что-то такое, чего я не хотела показывать.

Я повернулась к нему:

— Пожалуйста, расскажите о моей маме.

— Мне особо и нечего рассказывать, — сообщил он. — Она временами ко мне заглядывала. Вечно подначивала меня, мол, надо в больницу ехать, и так при малейшей царапинке. Училась на медсестру. Швы очень ловко накладывала.

Училась на медсестру? Удивительно, что я не знала о собственной матери даже таких простых вещей.

— Она помогла вам выходить Тоби, когда вы вытащили его из воды? — спросила я.

Джексон кивнул.

— Да. Не скажу, что она была от этого в восторге, но без конца разглагольствовала про какую-то клятву.

Клятву Гиппократа. Я напрягла память и вспомнила ее суть.

— Прежде всего — не навреди.

— Чертовски странно такое слышать от Руни, — проворчал Карри. — Но по меркам своего семейства Анна и впрямь была чертовски странной.

К моему горлу подкатил ком.

— Она помогала вам ухаживать за Тоби, хотя прекрасно знала, кто он такой. Хотя винила его в смерти своей сестры.

— Ты будешь эту историю рассказывать или все-таки я?

Я затихла — и спустя пару секунд была вознаграждена за молчание.

— Знаешь, сестрицу свою она очень любила. Всегда говорила, что Кейли не такая, как остальные. Хотела увезти ее отсюда.

Моя мама была всего на три-четыре года старше, чем я теперь, когда все это случилось. А Кейли была младшей сестрой. На глаза мне навернулись слезы. Я не знала, что еще спросить, и все же выдавила из себя:

— А долго Тоби оставался у вас после пожара?

— Месяца три плюс-минус. За это время он поправился.

— И они полюбили друг друга.

Повисла долгая пауза.

— Анна всегда была чертовски странной по меркам семейства Руни.

Пожалуй, при иных обстоятельствах мне сложнее было бы это понять, но если Тоби страдал от амнезии, то долгое время не знал, что случилось на острове. Не знал ни о Кейли, ни о том, кем она приходилась маме.

А у моей мамы было бесконечно доброе сердце. Пускай сперва она и возненавидела Тоби, он все же был Хоторном, а я по себе убедилась, что эти ребята источают очарование, против которого сложно устоять.

— А спустя три месяца что произошло? — спросила я.

— К парнишке вернулась память, — Джексон покачал головой. — В ту ночь у них была серьезная перепалка. Он хотел свести счеты с жизнью, а она ему не давала. Еще хотел сдаться полиции, но и тут она его остановила.

— Почему? — спросила я. Любовь любовью, а все же Тоби виновен в смерти троих человек. Он планировал поджог на ту ночь, пускай ему так и не довелось зажечь спичку.

— А ты как думаешь, долго ли протянет в местной тюрьме человек, убивший Кейли Руни? — спросил Джексон. — Анна хотела уехать вместе с ним, но он наотрез отказался. Не мог ее на такое обречь.

— На что именно? — уточнила я. Ведь в итоге мама все же сбежала. Сменила имя. А спустя три года на свет появилась я.

— Да черт разберет их обоих, — проворчал Джексон Карри. — Вот, гляди, — он бросил что-то к моим ногам. Орен вздрогнул, но не стал возражать, когда я шагнула вперед и нагнулась, чтобы поднять маленький льняной сверток. Внутри обнаружилось две вещи: письмо и маленький металлический диск размером с четвертак.

Я начала читать письмо. Мне почти сразу стало понятно, что именно его Тоби упоминал в открытках.

Дорогая Анна, одинаково читается с начала и с конца,

прошу, не питай ко мне ненависти — а если все же меня ненавидишь, то ненавидь за дело. Ненавидь меня за злость, эгоизм и глупость. За то, что я под кайфом решил, что мало спалить один причал — надо сжечь дом, чтобы ударить моего отца по больному. Ненавидь за то, что я допустил, чтобы другие затеяли со мной игру — и относились ко всему этому как к игре. Ненавидь за то, что именно я выжил.

Только не за мой уход.

Можешь сколько угодно мне повторять, что я никогда не зажег бы той спички. Можешь верить в это. Не исключаю, что придет день, когда я и сам в это поверю. И все же из-за меня не стало троих человек. Я не могу здесь остаться. Не могу остаться с тобой. Я этого не заслуживаю. Домой я тоже не вернусь. Не хочу, чтобы отец все это замял.

Рано или поздно он все поймет. Так было всегда. И он вернется за мной, Анна. Попытается все исправить. Если я подпущу его к себе, он зачарует меня сладкими речами и заставит себе поверить. Соблазнит на то, чтобы я позволил ему смыть свои грехи — такое возможно, когда у тебя миллиарды на счете, — и тогда мы бы с тобой жили счастливо. Но ты заслуживаешь лучшей доли. И твоя сестра ее заслуживала. А я заслужил лишь забвение.

Я не стану себя убивать. Ты взяла с меня это обещание, и я его выполню. И в полицию я тоже не пойду. Но мы не можем быть вместе. Я не хочу обрекать тебя на такое. Я знаю тебя, знаю, что любовь ко мне приносит тебе боль. Больше больно не будет.

Уезжай из Рокуэй-Уотч, Анна. Кроме Кейли тебя тут ничего не держало. Смени имя. Начни с чистого листа. Знаю, ты любишь сказки, но со мной никакое «они жили долго и счастливо» тебе не светит. Мы не сможем всю жизнь прятаться в нашем маленьком замке. Тебе нужен новый. Надо двигаться дальше. Жить. Ради меня.

Если однажды тебе что-нибудь понадобится, тебе поможет Джексон. Цену кругляшку ты знаешь. И все обстоятельства тоже. Ты знаешь все. Пожалуй, ты единственный человек на планете, который знает меня настоящего.

Если сможешь, возненавидь меня за все, чем я это заслужил. Но только не за то, что ухожу, пока ты спишь. Я знаю: ты бы ни за что меня не отпустила, а говорить «прощай» невыносимо.

Гарри

Я оторвала взгляд от письма. В ушах звенело.

— Он подписался как Гарри.

Джексон склонил голову набок.

— Я его так назвал, когда еще не знал настоящего имени. Анна тоже так его называла.

Что-то внутри меня надломилось. Я зажмурилась и опустила голову — всего на мгновение. Я не знала, что произошло в промежутке между побегом Тоби из этого бункера, случившимся двадцать лет назад, и маминой смертью. Если он мой отец, получается, он ее отыскал. По меньшей мере один раз они встречались.

— Он нашел меня после ее смерти, — прошептала я. — Сказал, что его Гарри зовут.

— Так она умерла? — Джексон Карри уставился на меня. — Малышка Анна мертва?

Я кивнула.

— Своей смертью, — учитывая обстоятельства, это было важное уточнение. Джексон неожиданно отвернулся и стал рыться в каких-то ящичках, а потом кинул мне в руки еще что-то, подойдя так близко, что наши пальцы соприкоснулись.

— Я должен был вручить это Гарри, — проворчал он. — Если бы он вернулся. Анна отправляла их мне год за годом. Но раз ее уже не стало, то, пожалуй, правильнее передать их тебе.

Я опустила взгляд. В моих руках была целая стопка открыток.

Глава 75

Одно дело было читать любовные письма Тоби к моей матери, и совсем другое — ее послания к нему. Ее тон настолько точно угадывался в этих строках, что я слышала ее голос, когда скользила по ним взглядом.

Она любила его. У меня перехватило дыхание. Эта любовь приносила ей муки, но она все равно любила. Вдох, выдох. Он оставил ее, но она все равно любила. Эти мысли на повторе крутились у меня в голове, пока мы ехали к взлетно-посадочной полосе, где уже ждали самолеты. Отношения мамы и Тоби были трагичными, всепоглощающими, полными сомнений, но если открытки в чем меня и убедили, так это в том, что, если бы можно было отмотать время назад, мама все равно бы его полюбила.

— Ты как, в порядке? — спросил Грэйсон, сидевший рядом, будто мы с ним ехали в машине вдвоем, без толпы ореновских охранников. Наш джип сопровождали еще два: один спереди, другой сзади. А в салоне сидело разом четверо вооруженных мужчин, включая Орена.

— Нет, если честно, — призналась я. Всю свою сознательную жизнь я привыкла думать, что маме хватает меня одной. Она не заводила новых отношений. Ничего не хотела и не требовала от Рики. Ее жизнь была полна любви. Она сама ею полнилась, но романтика? Она легко без нее обходилась. Она в ней не нуждалась. Она закрыла для нее свое сердце — и теперь я знала почему.

Потому что все это время она любила Тоби.

В ушах зазвучал голос Макс.

Закрой глаза. Представь, что стоишь на краю утеса и смотришь на океан. Ветер играет твоими волосами. Солнце клонится к закату. Ты всем телом и душой стремишься лишь к одному. К одному человеку. Слышишь за спиной шаги. Оборачиваешься. Кто там стоит?

Никто — таким был мой ответ в первый раз.

Но после прочтения всего пары маминых писем мне стало сложнее не замечать присутствия Грэйсона рядом, не думать о Джеймсоне. Глаза щипало от слез, хотя причин для них не было.

Затуманенным взглядом я уставилась на открытки, подписанные мамой для Тоби, и заставила себя продолжить чтение. Вскоре главная тема писем сменилась — мама писала уже не о прошлом, а совсем о другой истории любви. С какого-то момента все до единой открытки стали рассказывать обо мне.

Сегодня Эйвери сделала первый шаг.

Первое слово Эйвери: «Ой-ой!»

Сегодня Эйвери придумала новую игру, смешав «Карамельный замок», «Змей и лестницы» и шахматы.

И так продолжалось еще долго, пока стопка не закончилась. Пока мамы не стало.

Рука, в которой я держала последнюю открытку, задрожала, и Грэйсон накрыл ее своей ладонью.

— Она писала Тоби обо мне, — прошептала я сквозь спазмы в горле. Теперь точно было понятно: он и впрямь мой отец. Но я уже столько жила с этой догадкой, что доказательства не должны были меня изумить.

У Грэйсона зазвонил телефон.

— Джеймсон звонит, — пояснил он.

Мое сердце пропустило удар, а потом заколотилось с удвоенной скоростью.

— Ответь, — попросила я, убрав руку из-под его ладони.

Грэйсон выполнил мою просьбу.

— Мы уже едем к самолету, — сообщил он в трубку.

Джеймсон захочет узнать, что я нашла. Непременно захочет, такой уж он человек. Я приподняла маленький металлический кругляшок, отданный мне Джексоном Карри.

— Вот что Тоби оставил Джексону, — объявила я. Грэйсон удивленно посмотрел на маленький диск, потом включил видеозвонок, чтобы и брат его увидел.

— Как думаете, что это? — спросила я. Диск был золотистого цвета, не больше дюйма в диаметре. Он напоминал монетку, прежде я таких не видела. С одной стороны было выгравировано девять концентрических кругов, а другая осталась гладкой.

— С виду штука не особо ценная, — заметил Джеймсон. — Но в этой семье это ничего не значит. — Его голос произвел на меня странный эффект — которого вообще не должно было быть. Уверена, ничего подобного не случилось бы, не прочти я маминых открыток.

Закрой глаза, — снова велел голос Макс. — Кто там стоит?

— Подъезжаем, — коротко сообщил кому-то Орен. — Осмотрите самолет.

На полосе он открыл мне дверцу, и я отправилась к самолету в сопровождении троих охранников. Грэйсон шел следом. Он уже выключил видео, но разговора с братом не закончил.

Моя память полнилась ими обоими — и словами, которые моя мать посвятила Тоби.

Ночная прохлада усиливалась. Пока я шла к самолету, начался сильный ветер, но он резко сменился полным безмолвием. Послышался однократный пронзительный сигнал, и мир взлетел на воздух. Потонул в пламени. А потом и во мраке.

Глава 76

Болело все. Уши заложило. Перед глазами стояла темнота. А когда в ней наконец стали проглядывать размытые фигуры, я поняла, что повсюду полыхает огонь. Больше ничего. Лишь огонь и Грэйсон в сотне футов от меня.

Я ждала, что вот сейчас он побежит.

Ждала.

Ждала.

Но этого не случилось.

А потом мрак опять застлал все кругом.

* * *

Вокруг меня разлилась темнота, но скоро я различила в ней голос.

— Сыграем в игру.

Я не понимала, стою я или лежу. Я не чувствовала собственного тела.

— Есть у меня одна тайна.

Будь у меня глаза, я бы их открыла. А может, они уже открыты? Не знаю. Знаю только, что я сделала что-то, а потом все кругом залил свет.

— Я устала от игр, — сказала я маме.

— Знаю, солнышко.

— Я так устала.

— Знаю. Но у меня есть одна тайна, Эйвери, и ты должна сыграть в эту игру, всего разочек, ради меня. Хорошо, котенок? Нельзя сдаваться.

Я услышала протяжный, далекий писк. Все тело точно молния прошила.

— Разряд! — скомандовал чей-то голос.

— Ну же, Эйвери, — прошептала мама. — Есть у меня одна тайна…

И снова молния, пронзившая меня насквозь.

— Разряд!

Мне не хотелось дышать. Чего хотелось — так это отправиться туда, где мне уже будут не страшны ни молнии, ни пламя, ни боль.

— Надо бороться, — сказала мама. — Надо цепляться.

— Ты же ненастоящая, — прошептала я. — Ты умерла. И теперь либо снишься мне, либо я тоже…

Мертва.

Глава 77

Мне снилось, что я бегу по коридорам Дома Хоторнов. Выскакиваю на лестницу и у самой нижней ступеньки вижу мертвую девушку. Сперва мне показалось, что это Эмили Лафлин, но стоило приглядеться — и я сразу узнала себя.

* * *

Я стою у кромки океана. Всякий раз, когда передо мной вздыбливается волна, мне кажется, что сейчас она меня поглотит. Но я к этому готова.

Всякий раз, когда меня накрывает темнота, я слышу один и тот же голос: голос Джеймсона Винчестера Хоторна.

* * *

— Сукин сын, — слова вспороли темноту, как ничто прежде. Снова голос Джеймсона, только на этот раз громкий и острый, точно лезвие ножа. — Она умирала у тебя на глазах, а ты просто стоял как столб! И не надо мне про шок рассказывать.

Я попыталась открыть глаза. Но ничего не вышло.

— Ну тебя-то, Джейми, никто не переплюнет в умении стоять и безучастно смотреть, как другой умирает.

— Опять ты про Эмили. Вечно все разговоры сводятся к ней.

Мне хотелось сказать им, что я все слышу, но губы не слушались. Все поглотила тьма. Все болело.

— Знаешь, что я думаю, Грэй? Что все эти твои игры в мученика — фарс, ложь, которой ты сам себя кормишь. Сомневаюсь, что ты отступился от Эйвери ради меня. Думаю, тебе нужен был повод провести черту, чтобы остаться за ней в безопасности.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Ты не можешь отпустить. Не мог, когда Эмили была жива, что бы она ни предпринимала, и сейчас не можешь.

— Может, хватит? — Грэйсон перешел на крик.

— Эйвери умирала, а ты даже к ней не подбежал.

— Джейми, чего ты от меня хочешь?

— Думаешь, я не вел тех же битв? Я ведь почти убедил себя, что, пока Эйвери остается для меня просто загадкой, головоломкой, пока я это воспринимаю как игру, мне ничего не грозит. Звучит иронично, потому что в какой-то момент я понял, что игры закончились.

Я вас слышу. Слышу каждое слово. Я рядом…

— Чего ты от меня хочешь?

— Посмотри на нее, Грэй. Посмотри, черт бы тебя побрал! Est unus ex nobis. Nos defendat eius.

Она одна из нас. Мы ее защищаем. Не знаю, что на это ответил Грэйсон: его слова заглушил шум волны.

* * *

Я сидела у шахматной доски. Напротив меня расположился мужчина, которого я в последний раз видела, когда мне было шесть.

Тобиас Хоторн взял свою королеву, но тут же поставил на место и добавил на доску три новых предмета. Штопор. Кухонную воронку. Цепочку.

Я уставилась на них.

— Понятия не имею, что с этим делать.

Он тихо выложил четвертый предмет: металлический диск.

— И с этим тоже.

— Не смотрите на меня так, юная леди, — ответил на это Тобиас Хоторн. — Это же ваше подсознание. Все тут — ваша игра, а не моя.

— А что, если я больше не хочу играть? — спросила я.

Он отклонился назад и снова взял королеву.

— Тогда перестаньте.

Глава 78

Первым, что я почувствовала, была тяжесть в области грудной клетки. Казалось, меня придавливает к земле огромный цементный блок. Я попыталась скинуть его, и тут, будто по щелчку, все до единого нервы в моем теле заискрили от боли. Я открыла глаза.

Сперва я увидела какой-то аппарат, потом множество трубок, тянущихся к моему телу.

Я в больнице, решила я, но, когда мир вокруг снова обрел четкость, я поняла, что никакая это не больница, а моя спальня в Доме Хоторнов.

Секунды текли медленно, будто патока. Мне понадобилась немалая выдержка, чтобы не сорвать с себя все эти трубки. Меня окружили воспоминания. Голос Джеймсона. И Грэйсона. Молния, пожар и…

Там взорвалась бомба.

Монитор неподалеку тревожно запищал, и в комнату тут же зашла женщина в белом халате. Я узнала ее, и мне показалось, что я опять сплю.

— Доктор Лью?

— Рада, что тебе лучше, Эйвери, — мама Макс серьезно посмотрела на меня. — Расслабься, пожалуйста, и дыши.

* * *

Меня тщательно осмотрели, понаставили мне уколов, залили в меня обезболивающего. Когда доктор Лью наконец пустила ко мне Макс и Либби, голова у меня уже туманилась.

— Я дала ей немного морфина, — сказала доктор Лью Либби. — Если ее начнет клонить в сон, пусть спит.

Макс приблизилась к моей постели — никогда прежде я не видела ее такой осторожной.

— Твоя мама тут, — заметила я.

— Да, — подтвердила подруга и села рядом с моей кроватью.

— В Доме Хоторнов.

— Все верно, — похвалила меня Макс. — А теперь скажи, какой сейчас год, кто президент и кому из братьев Хоторнов ты разрешишь вылюбить себе мозг в следующий раз?

— Максин! — одернула ее доктор Лью так, точно это у нее голова раскалывалась.

— Прости, мам, — извинилась Макс и снова посмотрела на меня. — Я позвонила ей, когда Алиса привезла тебя в поместье. Наша Леди Адвокат, прямо скажем, выкрала тебя в коматозном состоянии из орегонской больницы, и все тут просто с катушек слетели. Мы не хотели, чтобы она сама выбирала тебе врача. Нам нужен был надежный человек. И, пускай моя семья отреклась от меня, это не значит, что я круглая дура. Вот я и позвонила. Великий доктор Лью тут же поспешила на помощь.

— Семья от тебя не отрекалась, — строго возразила мама Макс.

— Позвольте не согласиться, — парировала Макс. — Я отчетливо помню, как все было.

Скажи мне кто-нибудь еще несколько часов назад, что Макс и ее мама окажутся в одной комнате и эта встреча не будет болезненной, неловкой или все сразу, я бы ни за что не поверила.

Всего несколько часов назад. Мозг уцепился за эту мысль, и я поняла очевидное: если Алиса за это время успела украсть меня из больницы, а Макс — вызвать маму в поместье…

— Сколько я была в отключке? — спросила я.

Макс ответила не сразу. Она вопросительно посмотрела на маму, и когда та кивнула, открыла было рот, но Либби ее опередила.

— Семь дней.

— Целую неделю?!

Либби снова покрасила волосы — но не в один цвет, а разом в десяток. Мне вспомнился ее рассказ про девятый день рождения. Про капкейки, которые моя мама для нее испекла, про разноцветные прядки, которыми она украсила ей волосы, и я невольно задумалась, сколько раз в своей жизни Либби пыталась вернуть этот момент счастья.

— Нам сказали, что не факт, что ты очнешься, — дрожащим голосом продолжала она.

— Я в порядке, — ответила я и тут поняла, что на самом деле понятия не имею, так ли это. Я покосилась на доктора Лью.

— Организм быстро восстанавливается, — заверила она. — Кома была медицинской. Мы пытались тебя разбудить пару дней назад, но неожиданно возник отек мозга. А сейчас все под контролем.

Я поглядела поверх нее на дверь.

— А остальные знают, что я пришла в себя? — спросила я. Знают ли братья об этом?

Доктор Лью подошла ко мне.

— Давай не будем бежать впереди паровоза.

Глава 79

Наконец Орена впустили в комнату, чтобы со мной повидаться.

— Бомбу заложили в двигатель самолета. Криминалисты предполагают, что ее туда поставили несколько дней назад и привели в действие дистанционно. — На челюсти у Орена и на тыльной стороне рук темнели раны, которые уже начали затягиваться. — Тот, кто взорвал бомбу, немного просчитался. Если бы вы подошли к самолету еще хоть на пару шагов ближе, вы бы погибли, — его голос вдруг стал натянутым. — Двое из моей команды не выжили.

Меня накрыло сокрушительное чувство вины, пронзило сердце тоненькой льдинкой. Навалилась удушливая тяжесть.

— Мне очень жаль.

Орен не стал меня уверять, что все в порядке. Но не сказал и того, что, если бы я не настаивала на поездке в Рокуэй-Уотч, его бойцы остались бы в живых.

— Погодите… — я уставилась на него. — Вы сказали, что бомбу установили за несколько дней до взрыва? Получается, Руни (то самое семейство, из-за которого со мной отправили целый отряд охранников) тут ни при чем?

— Да, — подтвердил Орен.

Бомбу установил кто-то другой.

— Должно быть, это случилось вскоре после поездки в «Истинный Север». — Я постаралась подключить логику, взглянуть на случившееся отстраненно, не вспоминая об огне, молниях, боли. — А тот самый парень из «Истинного Севера», знаменитый профессионал… — у меня перехватило дыхание. — Он на кого работает?

Не успел Орен ответить, как я услышала знакомый стук каблуков по деревянному полу. На пороге появилась Алиса. Она зашла в спальню, но, увидев меня, тут же схватилась за ближайший гардероб — так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Слава богу, — прошептала она и зажмурилась, чтобы успокоиться, а потом снова открыла глаза. — Спасибо, что отдали своим людям приказ меня пропустить.

Эти слова были адресованы Орену, а не мне.

— У вас пять минут, — холодно сообщил он.

Лицо Алисы исказила гримаса боли, а мне вспомнились слова Макс. Алиса доставила меня в поместье без разрешения. Когда на кону стояла моя жизнь, она в первую очередь думала о том, как спасти наследство.

— Не смотрите на меня так, — сказала Алиса, на этот раз мне. — Все получилось, так ведь?

Я вернулась в поместье. Живая. И не потеряла миллиардного состояния.

— Мне это дорогого стоило, — призналась Алиса, выдержав мой взгляд. — Прежде всего, отношений с этой семьей. Но все получилось.

Я не знала, что на это ответить.

— Полиция расследует дело по взрыву? — спросила я. — Есть ли подозреваемые?

— Вчера полицейские арестовали одного, — сообщила Алиса знакомым резким, серьезным тоном. — Работу выполнял профессионал, это ясно, но удалось отследить заказчиков — ими оказались Скай Хоторн и… — она выдержала вежливую паузу, — Рики Грэмбс.

Новость нисколько меня не удивила. Да что там, она вообще не должна была меня тронуть, но на краткий миг мне вспомнилось, как Рики подхватывал меня на руки и сажал на закорки, когда мне было годика четыре.

Я сглотнула.

— Его имя указано в моем свидетельстве о рождении. В случае моей смерти наследниками будут он и Либби. — Знакомая песня, но уже в другой тональности, стараниями Скай Хоторн.

— Есть еще одна новость, — тихо проговорила Алиса. — Мы получили результаты теста ДНК, о котором вы нас просили.

Ну еще бы. Я же целую неделю провалялась в отключке. Многое успело произойти.

— Знаю, — сказала я. — Рики мне не отец.

Алиса подошла ко мне и остановилась у постели.

— В том-то все и дело, Эйвери. Отец.

Глава 80

Я уставилась на свидетельство о рождении. На подпись. Бессмыслица какая-то. Полная чушь. Все до единой зацепки указывали на одно. Тоби отыскал меня после маминой смерти. Расписался в моем свидетельстве. Они с мамой любили друг друга. Тобиас Хоторн оставил мне все состояние.

Есть у меня одна тайна… — говорила мама, — о том дне, когда ты появилась на свет.

Да как вообще возможно, что Тоби не мой отец?

— Наверху, внизу, внутри, снаружи, слева, справа, — проговорил Джеймсон Хоторн, возникший в дверях. Стоило мне его увидеть, и внутри точно что-то щелкнуло. Меня будто накрыло волной — наконец-то. — Чего не хватает? — спросил он и направился ко мне. Я жадно следила за каждым шагом. Он повторил свою загадку: — Наверху, внизу, внутри, снаружи, слева, справа. Чего не хватает?

Он остановился прямо у моей кровати.

— «Возле»? — предположила я шепотом.

Он уставился на меня. Заглянул мне в глаза, всмотрелся в каждую черточку, точно хотел запомнить все до мелочей.

— Должен сказать, Наследница, что фанатом комы меня назвать нельзя. — И хотя тон у него был привычный — дерзкий, мрачноватый, соблазнительный, — на лице проступило новое, незнакомое мне выражение.

Он не шутил.

Мне вспомнилось нечеткое видение. Звучит иронично, потому что в какой-то момент я понял, что игры закончились. У нас с Джеймсоном Хоторном было взаимопонимание. Без лирики. Без заморочек. Это не должно было превратиться в большую любовь.

— Я приходил тебя навещать каждый день, — рассказал Джеймсон. — Могла бы по такому случаю проснуться, я же стоял у твоей кровати и ждал, весь такой чертовски привлекательный, и солнце еще так красиво било мне в спину.

Представь, что стоишь на краю утеса и смотришь на океан. Ветер играет твоими волосами. Солнце клонится к закату. Ты всем телом и душой стремишься лишь к одному. К одному человеку. Слышишь за спиной шаги. Оборачиваешься. Кто там стоит?

— Каждый день? — переспросила я. Собственный голос вдруг показался мне чужим. Я вспомнила, как стояла у кромки океана. Вспомнила голос. Голос Джеймсона Винчестера Хоторна.

— Каждый божий день, Наследница, — Джеймсон на секунду прикрыл глаза. — Но если ты вместо меня хотела бы видеть кого-то еще…

— Конечно, я тебе рада! — возразила я. И это была чистая правда. — Но не обязательно было… — Скажи мне, что я особенная. Скажи, что я для тебя важна.

— А вот и обязательно, — возразил Джеймсон и опустился на край моей постели, чтобы наши глаза оказались вровень. — Ты ведь не трофей.

Мне это чудится. Не мог он такое сказать. Это невозможно!

— Ты не головоломка, не загадка, не зацепка. — Он не сводил с меня пристального взгляда. Он весь сосредоточился на мне. И ни на ком больше. — Ты для меня не тайна, Эйвери, потому что в глубине души мы с тобой одинаковые. Возможно, ты этого не видишь, — он снова задержал на мне пронзительный взгляд. — И не веришь мне — но только пока. — Он поднял руку, неплотно сжатую в кулак. — Но, кроме нас с тобой, никто не стал бы возвращаться на место взрыва, чтобы найти вот это.

Он разжал кулак, и на ладони блеснул маленький металлический кругляшок.

Все мышцы в моем теле напряглись. Мне так хотелось его коснуться!

— Как ты…

Джеймсон только плечами пожал, и это движение — совсем как улыбка — было сокрушительным.

— У меня не было выбора, — он снова посмотрел мне в глаза, а потом вложил кругляшок мне в руку. Его пальцы коснулись моей ладони и задержались на ней, а потом скользнули по внутренней стороне запястья.

Я резко вдохнула и перевела взгляд с лица Джеймсона на диск. На одной стороне были выбиты концентрические круги. А другую оставили гладкой.

А он все гладил мою руку.

— Ты понял, что это за штука? — спросила я. Казалось, разом все мои нервы пробудились от глубокого сна.

— Не-а, — Джеймсон улыбнулся своей кривой, разрушительной джеймсон-хоторнской улыбкой. — Тебя ждал.

Джеймсон не из терпеливых. Он не умеет ждать. Он живет, не отпуская педали газа.

— Хочешь, чтобы мы нашли ответ вместе? — Я уставилась на него, а он — на меня.

— Не надо сейчас ничего говорить, — он поднялся с места. А я все еще чувствовала на руке след его прикосновений. Я видела, как пульсирует венка на моем запястье, чувствовала, как бешено заколотилось сердце. — И целовать меня сейчас вовсе не обязательно. И любить тоже, Наследница. Но когда будешь готова… — оннежно коснулся моей щеки. Я прижалась к его ладони. Дыхание Джеймсона стало рваным, он отнял руку и кивнул на кругляшок. — Когда будешь готова — если это вообще случится, если ты выберешь меня, — подбрось диск. Выпадет аверс — я тебя поцелую, — его голос едва заметно дрогнул. — А если реверс, то ты меня. В обоих случаях это будет что-то да значить.

Я посмотрела на кругляшок. Он был не больше монетки. Именно он венчал собой все зацепки, найденные нами прежде.

Я сглотнула и подняла взгляд на Джеймсона.

— Тоби не мой отец, — сказала я, а потом уточнила: — Он никогда им и не был.

Где-то ведь он прячется. И по-прежнему не хочет, чтобы его нашли.

Джеймсон склонил голову набок. В глазах заплясали лукавые огоньки.

— Что ж, Наследница. Тогда игра продолжается!

Глава 81

Прошел день. За ним ночь. И следующий день. И новая ночь. И еще череда ночей и дней. А в то утро, когда мне разрешили вернуться в школу, я услышала шум за стенкой камина.

Джеймсон. Я поспешила к каминной полке и сжала подсвечник, а потом, глубоко вздохнув, потянула его.

Но за заслонкой ждал другой человек.

— Тея? — спросила я. Я была сбита с толку. Что она забыла в поместье? Зачем пришла по тайному ходу? Я покосилась на дверь. Орен дежурил в коридоре. Даже теперь, когда Скай и Рики упекли за решетку, он не оставлял меня.

— Ничего не говори, — взмолилась Тея, понизив голос. — Мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Дело в Грэйсоне.

— Грэйсоне? — переспросила я. С тех пор как я вышла из комы, он бродил по дому, точно призрак, и то ли не желал меня видеть — то ли просто не мог. Каждый вечер я наблюдала, как он плавает в бассейне.

— Он в беде, Эйвери, — сказала Тея. У нее был заплаканный вид, и это пугало: Тея Каллигарис была вовсе не из плакс. И не из ранимых.

И не из трусишек.

— Тея, что происходит?

Она исчезла в потайном коридоре, а я устремилась следом, но спустя секунду на меня накинулись сзади. Мне скрутили руки, а рот и нос зажали тряпкой, пропитанной чем-то. Я не могла вдохнуть. И крикнуть тоже.

От тряпки шел мерзкий, сладковатый запах. Краски вокруг начали угасать. Последним, что я помнила, были слова Теи:

— Мне пришлось на это пойти, Эйвери. У них Ребекка.

Глава 82

Я пришла в себя и обнаружила, что меня привязали к какому-то старому стулу. Комната вокруг была плотно заставлена коробками и всякими безделушками. Нестерпимо пахло бензином, точно все тут им пропитали.

Передо мной стояли двое: Мелли — с таким видом, будто ее вот-вот стошнит, — и Шеффилд Грэйсон.

— Где я? — спросила я и тут же вспомнила, что случилось в коридоре. — А где Тея с Ребеккой?

— Уверяю вас, ваши друзья в порядке, — сказал Шеффилд Грэйсон. Одет он был в костюм. Привязал меня к стулу на каком-то складе — а сам принарядился.

А еще глаза у него были такие же, как у Грэя.

— Сожалею, что так все вышло, — сказал отец Грэйсона, смахнув с запонки пылинку. — Я про хлороформ. Веревки, — он выдержал паузу. — Бомбу.

— Бомбу? — повторила я. Полиция арестовала Рики и Скай несколько недель назад. У них был мотив, да и доказательства у следствия наверняка имелись, иначе ареста бы не произошло. — Не понимаю!

— Ну еще бы вам понять, — отец Грэйсона закрыл глаза. — Я ведь вовсе не злодей, мисс Грэмбс. Все это… — он не стал уточнять, что именно, — не приносит мне никакого удовольствия.

— Вы меня похитили! — хрипло проговорила я. — Привязали к стулу! — Шеффилд молчал. — Пытались убить!

— Не убить, а ранить. Если бы я задался целью вас умертвить, мой человек иначе рассчитал бы время взрыва, согласитесь.

А ведь Орен говорил, что успей я подойти к самолету всего на пару шагов ближе — и взрыв убил бы меня.

— За что? — тихо спросила я.

— Что именно? Бомба или… — Шеффилд Грэйсон кивнул на веревки, сковывавшие мне руки, — …все остальное?

— Все разом, — дрожащим голосом сказала я. Зачем он меня похитил? Зачем притащил сюда? Что будет со мной делать дальше?

— Отца своего поблагодарите, — Шеффилд Грэйсон отвел от меня глаза, и почему-то от этого у меня по спине побежал холодок. — Настоящего отца. Не будь Тобиас Хоторн Второй таким трусом, мне не пришлось бы идти на любые хитрости, лишь бы выманить его на свет божий.

Голос у моего похитителя был спокойный и командный. Точно он считал себя самым разумным человеком здесь.

Горло сдавил спазм, едва не лишив меня возможности дышать, но я заставила себя сделать вдох, сосредоточиться. Лишь бы выжить.

— Тоби, — произнесла я. — Вы ищете Тоби.

— План был такой: бомба срабатывает, — начал рассказывать Шеффилд, щелкая запонками на рукавах рубашки, нервно, дерганно — мне давно было знакомо это движение. — После этого вас везут в больницу. Новость становится мировой сенсацией. Я был готов, и ловушка тоже. Оставалось лишь ждать, пока этот мерзавец явится к вашей постели, как и полагается каждому уважающему себя папаше. Но тут вашему адвокату хватило дерзости вас переместить!

В Дом Хоторнов, где гораздо безопаснее.

— Вот как мы тут оказались, — заключил Шеффилд Грэйсон. — Не от хорошей жизни, как вы понимаете.

Я пыталась прочесть подтекст, зашитый между строк. После встречи Грэйсона с отцом стало ясно, что тот винит Тоби в смерти Колина. Должно быть, мой похититель каким-то образом выяснил, что Тоби жив. И убедил себя, будто я его дочь.

В комнатке невыносимо пахло бензином.

— Мне жаль, — дрожащим голосом произнесла Мелли. — Все должно было сложиться иначе.

В висках у меня стучало. Казалось, тело отчаянно кричит: «Беги! Беги!», но я не могла. Как не могла и понять, с какой стати Мелли решила помочь этому человеку меня похитить и что он планирует со мной делать.

— Тоби не придет меня спасать, — сказала я. К горлу подкатил ком, но я сумела сдержать чувства. — Он мне не отец. — От этих слов почему-то стало больно — чересчур больно. — Я для него никто.

— У меня есть основания полагать, что он в городе. Наконец вылез из своего логова, в котором прятался — причем настолько давно, что я успел все перепроверить. Вы его дочь. Он явится за вами.

Казалось, он оглох.

— Я ему не дочь, — возразила я. Хотя мне хотелось ею быть. Я верила в это прежде.

Только это неправда.

Глаза Шеффилда Грэйсона — до боли знакомые глаза — задержались на мне.

— У меня есть результаты теста ДНК, которые свидетельствуют об обратном.

Я уставилась на него. Бессмыслица какая-то. Алиса ведь и сама провела ДНК-тест! Оказалось, что мой отец — Рики Грэмбс. А это означало, что Тоби мне чужой.

— Не понимаю, — призналась я, и это была чистая правда.

Я не в силах была понять.

— Мелли любезно согласилась предоставить мне образец вашей ДНК. Биоматериал Тоби я получил несколько лет назад, когда шло расследование на острове Хоторнов. — Шеффилд Грэйсон расправил плечи. — Совпадение стопроцентное. В ваших жилах течет его кровь. — Шеффилд улыбнулся, и от этой улыбки по моей спине пробежал холодок. — Кстати сказать, вам стоит повысить жалованье прислуге.

Впервые за все время я очень внимательно взглянула на Мелли. А она не посмела на меня посмотреть. Неужели это она вырубила меня в коридоре?

Зачем? Неужели она, как Эли, продала меня за деньги?

— Можешь идти, моя милая, — сказал ей Шеффилд Грэйсон. Мелли робко направилась к двери.

Она бросает меня здесь! Меня охватила паника.

— Думаешь, он так просто тебя отпустит? — крикнула я ей вслед. — Думаешь, такие, как он, оставляют свидетелей? — Я совсем не знала ни Шеффилда Грэйсона, ни Мелли, но интуиция подсказывала, что не стоит оставаться один на один с этим мужчиной в костюме. — Что, по-твоему, сказал бы Нэш, если бы увидел, что ты творишь?

Она замерла в нерешительности, а потом быстро зашагала прочь. Страх снедал меня все сильнее, а Мелли отдалялась. Стук ее шагов вскоре совсем затих.

— А теперь, — обратился ко мне Шеффилд Грэйсон все тем же спокойным, командным тоном, — мы подождем.

Глава 83

Рано или поздно мой похититель должен был осознать, что Тоби не придет. И тогда… Неизвестно что, но ясно было: просто так он меня не отпустит.

— А с чего вы взяли, что Тоби рядом? — спросила я, стараясь скрыть страх. Стараясь подавить его в себе. Куда полезнее — гораздо полезнее — сейчас была злость. — Откуда он вообще узнает, что вы меня похитили? И куда идти?

Он мне не отец. Он не придет.

— Я оставил зацепки, — пояснил Шеффилд, разглядывая запонку. — Придумал небольшую игру, чтобы ваш папаша в нее сыграл. Я так понимаю, Хоторны это дело обожают.

— Какие еще зацепки?

Ответа не было.

— Как же вы их ему оставили, если не знаете, где он?

И вновь тишина.

Бесполезно. Тоби просил меня перестать его искать. Он уже десятилетия скрывается. Я ему не дочь.

Он не придет.

Лишь на эту мысль и был способен мой мозг в те минуты. Она снова и снова проносилась в голове, пока я не услышала шаги. Слишком тяжелые, не как у Мелли.

— Ага! — Шеффилд Грэйсон вскинул голову. Он подошел ко мне, обвел внимательным взглядом, протянул руку и приподнял мое лицо за подбородок. — Эйвери, поймите: ничего личного.

Я дернулась назад, но бесполезно. Руки-то у меня были связаны. Мне никуда не деться. А шаги приближались.

Кто-то шел по моему следу. Но, возможно, вовсе не тот, кого ждал Шеффилд.

— А вдруг вы ошиблись? — торопливо предположила я. — Вдруг зацепки нашел не Тоби? Что вы станете делать, если придет Джеймсон? Ксандр? Грэйсон?

Услышав имя собственного сына — и свою фамилию — Шеффилд выдержал короткую паузу. Он прикрыл глаза, но быстро открыл их, готовый противостоять любым незваным мыслям, порожденным моим вопросом.

— Это все вещи моего племянника, — он указал на коробки и безделушки вокруг. Голос прозвучал напряженно. — Не могу с ними расстаться.

Шаги были уже совсем рядом. Шеффилд Грэйсон развернулся ко входу на склад. Достал пистолет из кармана пиджака. Наконец шаги затихли, и перед нами предстал человек. Он побрился после нашей последней встречи, но по-прежнему носил ветхую, грязную одежду в несколько слоев.

— Гарри, — имя было неправильным, я знала это, и все же оно сорвалось с моих губ. Он здесь. Он пришел. Мои глаза наполнились слезами, которые тут же заструились по щекам, стоило только человеку, который когда-то назвался мне Гарри, посмотреть поверх Шеффилда Грэйсона с его пистолетом на меня.

— А, негодница! — нежным голосом произнес Тоби. Он дал мне много прозвищ, пока мы играли в шахматы — и это было одно из них. Чаще всего это случалось, если я выигрывала. — Отпусти ее, — приказал он моему похитителю.

Шеффилд Грэйсон улыбнулся. Пистолет не дрогнул в его руке.

— Иронично, правда же: мой сын носит фамилию Хоторн, а твоя дочь — нет. И сегодня… — Он медленно зашагал навстречу Тоби, стоявшему неподалеку от входа. — Спичку зажгу я.

Спичек я не видела, но оружие так и осталось в руке. Склад явно облили горючим. Так что в случае выстрела…

— Заходи сюда, — приказал Шеффилд, поманив его в комнатку.

Тоби повиновался.

— Эйвери мне не дочь, — спокойным голосом сообщил он.

Вот именно. Правда ведь?

— Он сказал, у него на руках тест ДНК, — сообщила я Тоби, чтобы выгадать время, придумать что-нибудь — что угодно, — чтобы сбежать отсюда, пока не вспыхнуло пламя.

Тобиас Хоторн Второй, остановившись в нескольких футах от меня, на секунду отвел взгляд от Шеффилда Грэйсона и его пистолета.

— Королева на D-5, — сказал он, имея в виду шахматный ход, тот самый, который он использовал в последней нашей партии, чтобы меня отвлечь.

Обманный маневр! Мой мозг уцепился за эту мысль. Он хочет отвлечь Шеффилда! Я подергала руками, проверяя прочность веревок. Они были затянуты так же туго, как и минуту назад, но в моей крови вскипел адреналин, и я вспомнила истории про матерей, которые поднимали машины голыми руками, чтобы спасти своих малышей. А стул-то совсем старый! Если поднажать, может, я сумею выломать подлокотники?

— Я же сказал, — Тоби снова посмотрел на Шеффилда. — Эйвери мне не дочь. Не знаю, что у тебя там за тест ДНК, но, когда Анна забеременела, мы уже несколько лет не виделись.

Я старалась сосредоточиться на стуле, а не на его словах, и подтянуть веревки к самому узкому участку подлокотников.

— И все же ты пришел спасать девчонку, — подметил Шеффилд Грэйсон. Его голос зазвучал по-новому. Жестче. — Ты здесь. — Он понизил тон. — Ты здесь, а мой племянник — нет. — Это явно было обвинение, а Шеффилд играл роль и судьи, и коллегии присяжных, и палача.

— Он тебя ненавидел, — парировал Тоби.

— Он должен был достичь таких высот, — запальчиво произнес Шеффилд. — С моей помощью.

Тоби и бровью не повел.

— Вообще, поджог — это идея Колина. Я без конца твердил, как мне хочется все спалить, а он подбил меня на то, чтобы я от слов перешел к делу.

— Лжешь.

Я снова дернула руки вверх. И еще. И еще разок. Я навалилась на веревки всем своим весом, и наконец правый подлокотник надломился, да еще с таким треском, что я испугалась, как бы Шеффилд Грэйсон не заметил, но тот был поглощен разговором Тоби.

— Колин подбил меня на это, — повторил Тоби. — Но он не виноват, что я согласился заключить это пари. Я был зол. И под веществами. А дом на острове Хоторнов многое значил для моего отца. Я планировал сперва убедиться, что людей там нет. Мы должны были наблюдать за пожаром издалека.

Второй подлокотник треснул, а Тоби повысил голос.

— Мы не рассчитывали, что ударит молния.

Шеффилд Грэйсон приблизился к Тоби.

— Мой племянник погиб. Сгорел из-за тебя.

Все кругом было пропитано горючим. И в глубине души я догадывалась почему. Сгорел из-за тебя.

— Я готов ответить за себя, — проговорил Тоби. — Если хочешь меня убить, я не стану спорить. Но Эйвери отпусти.

Глаза Шеффилда Грэйсона — глаза Грэя — остановились на мне.

— Мне очень жаль, — произнес он, — но я не могу оставлять свидетелей. В отличие от некоторых, меня идея исчезнуть на несколько десятилетий совсем не прельщает. Моя семья заслуживает лучшей участи.

— А как же Мелли? — спросила я, чтобы выиграть время. — И человек, установивший бомбу?

— За них можешь не беспокоиться. — Шеффилд наставил пистолет на Тоби. Тот сохранял спокойствие и контроль над собой.

Он убьет нас обоих. Я умру рядом с Тоби Хоторном. Тоби, которого так любила моя мама. Нет. Я вскочила, готовая драться, хотя понимала, что в этом нет смысла, — но что еще мне было делать?

Но только я кинулась вперед, как грянул оглушительный выстрел.

Я ждала, что следом случится взрыв. И все загорится. А вместо этого у меня на глазах Шеффилд Грэйсон упал на землю. А спустя мгновение перед нами показалась Мелли с пистолетом в руках и с огромными, точно застланными пеленой глазами.

Глава 84

— Я убила его, — потрясенно прошептала Мелли. — Я… Он был вооружен. И собирался… А я…

— Тише, — прошептал Тоби и, шагнув вперед, забрал у нее оружие. Мелли не стала сопротивляться.

Что это было? Стараясь не смотреть на тело, распростертое на земле, — на отца Грэйсона, — я вышла из помещения.

— Я не понимаю, — призналась я, и это было самое глубокое непонимание за всю мою жизнь. — Ты же меня предала за деньги, Мелли. И ушла. С какой стати ты…

— Все должно было быть иначе, — Мелли покачала головой, и на несколько секунд даже показалось, что она не в силах остановиться. — Мы вас не предавали. Речь вообще не о деньгах.

«Мы»? — подумала я. Голова шла кругом.

— Кто это — мы? — уточнил Тоби.

Вместо ответа Мелли сглотнула и поднесла палец к глазу. Сперва я не поняла, что она задумала, но потом она убрала с глаза контактную линзу. Я подошла к ней поближе, а она округлила глаза, чтобы мне было лучше видно. Снятая линза была цветной. Левый глаз остался карим, а вот правый оказался ярко-синим, с янтарной окантовкой у зрачка. Совсем как у Эли.

— Мы с братом договорились, что я буду носить линзы, — пояснила Мелли. Ее голос по-прежнему дрожал.

— Так Эли твой брат? — спросила я. В голове тут же зароились мысли. — Сперва он инсценировал угрозу, чтобы подобраться ко мне поближе, потом слил прессе информацию о Тоби. А потом ты…

— Все должно было быть иначе, — повторила Мелли. — Мы лишь пытались выманить Тоби. Хотели поговорить. А когда мистер Грэйсон предложил помощь…

— Ты меня похитила по его просьбе.

— Нет! — с жаром воскликнула Мелли. — Точнее… отчасти. — Она снова покачала головой. — После того как Грэйсон с Джеймсоном навестили Шеффилда в Аризоне, он отправил своего человека, чтобы тот последил за ними в «Истинном Севере». — Мне вспомнился лесной шпион. Орен тогда вытащил меня из джакузи, а одного из своих подопечных отправил перехватить злоумышленника. — Эли поймал этого парня, — продолжала Мелли. — Скрутил, а потом… они разговорились.

— Обо мне? — спросила я. — О Тоби?

Она не стала отвечать ни на один из этих вопросов.

— Мы не знали, на кого этот человек работает, — пояснила она. — Во всяком случае сперва. Но у нас была одна цель.

Тоби.

— Поэтому Эли слил фотографии, — сказала я сквозь спазм в горле, — а через несколько дней кто-то подорвал мой самолет.

— Это не мы! Мы с Эли не хотели причинить вам боль! Мы вообще никому зла не желаем! — Мелли покосилась на Тоби. — Нам нужно было поговорить, только и всего.

— Зачем? — строго спросила я, но Мелли не удостоила меня ответом. Она не могла отвести глаз от Тоби.

— Мы знакомы? — спросил он, сдвинув брови.

Мелли потупилась.

— Вы знали мою маму.

Земля ушла у меня из-под ног, внезапно и неумолимо. Шеффилд Грэйсон заявил, что у него есть тест ДНК, подтверждающий мое родство с Тоби. Я нервно вздохнула. Но Тоби мне не отец. Значит, ДНК не моя.

— Вот мамина фотография, — Мелли достала телефон и показала снимок Тоби. — Я даже не надеюсь, что вы ее вспомните. Скорее всего, для вас это была просто очередная бурная летняя ночка.

Речь идет о том лете, когда он «погиб», подумала я. Тоби склонился к экрану, рассматривая фото, и мне вспомнились слова Зары о том, что детективы Тобиаса Хоторна пообщались по меньшей мере с одной из женщин, с которыми Тоби переспал в то лето. Неужели это и была мама Мелли?

Судя по задумчивому взгляду, Тоби размышлял примерно о том же.

— Шеффилд Грэйсон упомянул, что ты дала ему образец ДНК для теста, — припомнила я, глядя на Мелли. — Он был уверен, что я дочь Тоби. — Я покосилась на него, и грудь сдавило. — Но мы не родственники, верно?

— В кровном отношении — нет, — Тоби еще секунду смотрел мне в глаза, а потом повернулся обратно к Мелли: — Ты права. Я не помню твою маму.

— Мне было пять, а Эли шесть, — сказала девушка. — Наши родители еле сводили концы с концами, а тут еще мама забеременела. Она не знала, как вас зовут. Не знала, из какой вы богатой семьи.

— Но ты обо всем догадалась? — спросила я, не в силах отвести глаз от Мелли. Алиса как-то рассказывала мне, что эта девушка была из тех, кого Нэш «спас» от очень незавидной жизни. Не знаю, в чем заключались ее трудности, но едва ли можно считать совпадением тот факт, что и она, и ее брат попали в штат к Хоторнам.

Интересно, как долго они все это планировали?

— Ты упомянула о беременности матери, — тихо напомнил Тоби. — А что случилось с тем ребенком?

Тем ребенком, повторила я мысленно, и сердце болезненно сжалось. Его ребенком. Образец ДНК, предоставленный Мелли Шеффилду Грэйсону, тот самый, который выявил родство с Тоби, принадлежал не мне.

— У меня родилась сестренка, — ответила Мелли. — Ее назвали Эвелин. Или сокращенно — Иви.

Во взгляде Тоби мелькнула какая-то тень.

— Палиндром!

— Она сама себе выбрала такое сокращение, — тихо ответила девушка, — когда ей было три годика. Ровно потому что с какой стороны его ни прочти, звучит одинаково. Сейчас ей девятнадцать. — Мелли перевела взгляд на меня. — И все ваши богатства должны принадлежать ей.

Впервые в ее голосе прозвучала стальная уверенность, и тут я поняла, что пускай она и не хочет причинить мне вред, но вполне к этому готова ради достижения своей цели, ведь у Тоби Хоторна и впрямь есть дочь.

И это совсем не я.

Знал ли об этом старик? Пыталась ли Мелли ему рассказать?

— А что ты от меня хочешь? — спросил Тоби.

— Чтобы об Иви позаботились, — с жаром потребовала Мелли. — Она ведь Хоторн.

Я бросила взгляд на Тоби.

— И Лафлин, — тихо добавила я. Никакая я не правнучка миссис Лафлин. И не племянница Ребекки с Эмили. Все это относится к Иви.

Это ее место.

Я сглотнула.

— Пускай приезжает в Дом Хоторнов, — сказала я. Слова больно царапали горло, но я не собиралась поддаваться этой боли. — Места там хватит.

— Нет, — отрезал Тоби.

Мелли энергично заскользила пальцем по дисплею своего телефона, прокручивая галерею, и показала Тоби еще один снимок.

— Только посмотрите на нее! — потребовала она. — Это ваша дочь, и вы представить себе не можете, что ей пришлось пережить!

Тоби посмотрел на фото. Я невольно шагнула вперед, чтобы тоже взглянуть. Стоило мне задержать взгляд на лице сестры Мелли, и у меня перехватило дыхание.

Иви была копией Эмили Лафлин. Те же песочно-рыжие, точно янтарь, подсвеченный яркими лучами солнца, волосы. Огромные изумрудные глаза. Губы, напоминающие формой сердечко, россыпь веснушек.

— Моей дочери в Доме Хоторнов не будет, — объявил Тоби. — Если ты устроишь нам встречу, я сам о ней позабочусь. Тайно.

— Как это вообще понимать? — спросила я, когда ко мне наконец вернулся дар речи. Тоби, судя по его речам, собрался уходить. Вот так просто. После всего, что мы с Джеймсоном, Ксандром и Грэйсоном пережили, после всех наших открытий.

— Обещаете? — Мелли смотрела на Тоби так, будто меня рядом и не было.

— Обещаю. — Тоби перевел взгляд на меня. — Но сперва нам с Эйвери надо поговорить наедине, — тихо произнес он.

Глава 85

— И вы никому о ней не расскажете? — спросила я, когда Мелли удалилась. — Об Иви!

Тоби взял меня под локоть и повел к выходу.

— Снаружи стоит машина. Ключ в замке зажигания, — сказал он. — Садись в нее и поезжай на север.

Я уставилась на него.

— И это все? Больше вы мне ничего сказать не хотите?

Лицо Иви — лицо Эмили — никак не шло у меня из головы.

Тоби потянулся ко мне и убрал с моего лба непослушную прядку.

— Я всегда любил тебя как родную, — тихо сказал он.

Я сглотнула.

— Хотя биологически я вам никто.

— Биология решает далеко не все.

Мне стало понятно, что кое-какие из моих догадок верны: Тоби действительно разыскал меня после маминой смерти. И следил за мной. Хотел убедиться, что все в порядке.

— У нас с мамой была одна игра, — произнесла я, изо всех сил стараясь сдержать слезы. — Точнее, игр было полно, но больше всего она любила ту, что была связана с тайнами.

Он посмотрел куда-то вдаль.

— Я взял с нее обещание не рассказывать тебе обо мне и моей семье. Но если это была лишь игра, если ты догадалась… — он снова взглянул на меня. — Так и быть, Анна, к черту обещания.

— И о чем же я должна была догадаться? — запальчиво спросила я. Во мне вдруг вспыхнула злость — на маму, на Тоби. — Она говорила, что у нее есть тайна, которая касается дня моего рождения!

Тоби молчал.

— Вы подписали мое свидетельство! — Я хотела правды. Уж это-то я точно заслужила.

Он вытянул руку и коснулся моей щеки.

— В ту ночь у острова Хоторнов разыгралась страшная буря, — тихо произнес он. — Я в жизни такой не видел. Меня там вообще не должно было быть. Долгих три года я держался вдалеке от Анны. Но что-то заставило меня вернуться. Я хотел снова ее увидеть, пускай и не мог себе позволить, чтобы она увидела меня. Она ждала ребенка. В прогнозе объявили о буре. А она была совсем одна. Я не должен был ей показываться. Она вообще не должна была узнать, что я был неподалеку, но тут выключилось электричество, а у нее начались схватки.

Это я спешила появиться на свет. Произнести эти слова у меня не хватало духа. Я вообще ничего не могла сказать, даже то, что моя мама вполне могла сама решить, что ей делать.

— «Скорая» запаздывала, — хриплым голосом продолжал Тоби. — Ей нужна была помощь.

— Вы, — выдавила я из себя единственное слово.

— Я помог тебе появиться на свет, Эйвери Кайли Грэмбс.

Так вот он какой, мамин секрет. Тоби был рядом в ночь моего рождения. Он принимал роды. Интересно, что мама почувствовала, увидев его спустя столько лет. Интересно, называл ли он ее «Анна, о, Анна» и хотела ли она, чтобы он с ней остался.

— Эйвери Кайли Грэмбс, — повторила я, обратив внимание на то, что Тоби произнес мое имя с каким-то особым чувством. — Это анаграмма, — добавила я, сглотнула, и слезы, как я ни пыталась их сдержать, заструились по щекам. — Но вы же это знали.

Тоби не стал ничего отрицать.

— Среднее имя мама давно тебе подобрала. Кайли — отличается от Кейли всего на букву.

Удар оказался неожиданным. Я и не думала, что меня назвали в честь маминой сестры. Я вообще ничего раньше не знала о Кейли.

— Ханна хотела, чтобы ты носила ту же фамилию, что и Рики, — продолжал Тоби. — Но имя, которое он предлагал, ей не нравилось.

Наташа.

— Рики в тот день не было рядом. — Я уставилась на Тоби, смаргивая слезы. — А вы были.

— Оставалось что-то добавить к Кайли Грэмбс, — Тоби улыбнулся и пожал плечами. — Я не справился с искушением.

Как и всякий Хоторн, он обожал загадки, тайны, секретные коды.

— Вы выбрали мне имя, — произнесла я утвердительным тоном. — Вы предложили назвать меня Эйвери.

— Чтобы в полном имени можно было найти слова «риск» и «игра», — пояснил Тоби и потупил взгляд. — Эти слова как нельзя точнее описывают, что случилось в ту ночь. На что пошла Анна, когда помогала мне вернуться к жизни, понимая при этом, что сделает с ней семья, если обо всем прознает.

Риск и игра — те самые причины, по которым Тобиас Хоторн оставил мне свои богатства. Узнал ли он «почерк» сына, когда впервые услышал мое имя? Заподозрил ли, что мы связаны с Тоби?

— Когда приехала «Скорая», я спрятался, — продолжал Тоби. — И потом разок пробрался в больницу, чтобы вас повидать.

— И оставили подпись на свидетельстве, — напомнила я.

— Не свою, а твоего отца. Уж что-что, а это твоя мама заслужила.

— А потом вы исчезли, — я уставилась на него, стараясь затушить вспыхнувшую ненависть.

— Пришлось.

Во мне мгновенно вскипела ярость.

— Зачем вы врете? — Моя мама любила его. Любила всю свою жизнь, а я даже не знала об этом.

— Пойми меня верно. Ресурсы моего отца были безграничны. Он не прекращал меня искать. А я не хотел, чтобы кто-то узнал, что я остался в живых. Поэтому приходилось без конца переезжать с места на место.

Мне вспомнилось, как Тобиас Хоторн заехал в маленькую забегаловку в Нью-Касле, Коннектикут. Получается, у него ушло целых шесть лет, чтобы обнаружить там след Тоби?

Надеялся ли он, что сын вернется?

Понимал ли, кем была моя мать?

Допускал ли, хоть на миг, что я дочь Тоби?

— И что вы теперь будете делать? — спросила я. И снова слова царапнули глотку, будто кусок наждака. — Весь мир узнал о том, что вы живы. Ваш отец мертв. Насколько нам известно, Шеффилд Грэйсон был единственным человеком, обнаружившим, что старик скрыл полицейский отчет о пожаре на острове Хоторнов. Он один знал…

— Догадываюсь, о чем ты думаешь, Эйвери. — Взгляд Тоби похолодел. — Но я не могу вернуться. Я уже давно пообещал, что никогда не забуду содеянного, что никогда не начну с чистого листа. Анна запретила мне сдаваться полиции, но изгнание я заслужил.

— А остальные люди что заслужили? — запальчиво спросила я. — Заслужила ли моя мама умереть вдали от вас? Заслужила ли всю жизнь любить призрака?

— Заслужила самого лучшего, что только есть на свете.

— Так что ж вы ей этого не дали? — спросила я. — Почему наказать себя для вас важнее, чем ее желания?

И почему это важнее моих желаний?

— Я и не жду от тебя понимания, — мягко сказал Тоби — таким тоном, каким еще не говорил со мной, даже когда называл себя Гарри.

— О, я все понимаю, — возразила я. — Вы скрываетесь не потому, что «так надо». А потому что таков ваш эгоистичный выбор, — я подумала о старших Лафлинах, о матери Ребекки. — Кто дал вам право обманывать тех, кто вас любит? Принимать решение за всех?

Он не ответил.

— У вас теперь есть дочь, — напомнила я, понизив голос.

Он посмотрел на меня — спокойно, невозмутимо.

— Даже две.

В мгновение ока моя ярость сменилась опустошенностью. Тобиас Хоторн Второй не был моим отцом. Он меня не воспитывал. В моих жилах нет и капельки его крови.

И все же он назвал меня своей дочерью.

— Принцесса, пожалуйста, выходи на улицу. Сядь в машину и езжай на север.

— Не могу, — воскликнула я. — Шеффилд Грэйсон мертв! Вот его тело! Полиция станет выяснять, что случилось. И пускай поступок Мелли не назвать образцовым, она не заслуживает тюремного срока за убийство! Если мы расскажем полиции, как все было на самом деле…

— О, я хорошо знаю таких, как Шеффилд Грэйсон, — заверил меня Тоби. Лицо его переменилось, стало непроницаемым. — Он умеет заметать следы. Никто не знает, где он и что затеял. Никто не сможет отследить его маршрут до этого склада — да и вообще заподозрить, что он был в этом штате.

— Серьезно?

Взгляд Тоби стал задумчивым и рассеянным, но лишь на мгновенье.

— Увы, я слишком хорошо знаю, как сделать так, чтобы спрятать что-то — или кого-то.

— А как же его семья? — спросила я. Семья Грэйсона… — Я вам не позволю…

— А мне не нужны твои позволения, — Тоби погладил меня по щеке. — Негодница, — прошептал он. — Ты что, еще не поняла, что Хоторны никогда и ни у кого не спрашивают разрешения?

И это была чистая правда.

— Но так нельзя, — возразила я. Нельзя вот так взять и спрятать тело!

— Придется, Эйвери, — Тоби был неумолим. — Ради Иви. Внимание публики, нападки медиа, слухи, преследователи, угрозы — я не могу тебя оградить от этого, Эйвери Кайли Грэмбс. Хотел бы, но уже слишком поздно. Сделанного стариком не воротишь. Он решил и тебя вытащить на сцену. Но если я останусь в тени, если я спрячу все это и сам затаюсь — мы сможем спасти Иви.

Никогда еще эта мысль не представала передо мной с такой кристальной ясностью: для Тоби сама фамилия Хоторн и богатства — страшное проклятие. Ядовито то древо — ты сам посуди. С., и З., и меня уже не спасти.

— Все не так страшно, — возразила я. — Если не брать в расчет похищение и покушение на убийство, я в полном порядке.

Прозвучало это нелепо, но Тоби не улыбнулся.

— Чтобы так было и дальше, я должен остаться мертвецом, — уверенно произнес он. — Иди. Садись в машину. Уезжай. Если спросят, что случилось, изобрази амнезию. Я позабочусь об остальном.

Это и впрямь был конец. Он вот-вот от меня уйдет. Вот-вот снова исчезнет.

— Я знаю про усыновление, — выпалила я в отчаянной попытке удержать его, убедить остаться. — Знаю, что ваша биологическая мать — это дочь Лафлинов, и что ее вынудили расстаться с ребенком. Знаю, вы обвиняете родителей в том, что они хранили от вас тайны, что они погубили всю вашу троицу. Но вы нужны своим сестрам.

Скай сидела за решеткой, хотя была ни в чем не виновата — во всяком случае в этот раз. Зара оказалась куда человечнее, чем показывала до этого. А Ребекка… ее мать по-прежнему оплакивала Тоби.

— Я прочла письма с открыток, которые вы адресовали маме, — продолжала я. — Я поговорила с Джексоном Карри. Я знаю все — и, поверьте мне, больше вам скрываться не стоит.

— Как же ты на нее похожа, — с нежностью произнес Тоби. — Мне ни разу не удавалось переспорить Анну. — Он закрыл глаза. — Одни наделены умом. Иные — добротой. — Он открыл глаза и опустил руку мне на плечо. — А кто-то — и тем, и другим.

В тот момент я отчетливо поняла, что буду помнить эту секунду всю свою жизнь.

— Так вы не останетесь? — спросила я. — Вы меня не послушаете?

— Не могу. — Тоби притянул меня к себе. Я никогда не любила обниматься, но на миг позволила ему прильнуть ко мне.

Когда Тоби меня отпустил, я сунула руку в карман и достала металлический кругляшок, о ценности которого он писал моей маме.

— Что это такое?

Это был последний вопрос, который мне хотелось ему задать. Последний шанс убедить его остаться рядом.

С проворством молнии он выхватил у меня диск.

— Одна вещь, которую я заберу с собой, — сказал он.

— Чего вы недоговариваете?

Он покачал головой.

— Вот негодница, — с нежностью прошептал Тоби.

Я подумала о маме, о письмах, которые она писала ему обо мне, о том, что сегодня он явился ко мне на помощь.

У вас теперь есть дочь, — сказала я ему.

Даже две, — ответил он.

— Мы еще когда-нибудь встретимся? — спросила я, а горло снова сдавило.

Он наклонился вперед, поцеловал меня в лоб и отступил.

— Это была бы очень рискованная игра.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут дверь на склад распахнулась, и комнату заполнили люди — люди Орена.

Глава моей службы безопасности остановился между мной и Тоби и мрачно воззрился на единственного сына Тобиаса Хоторна.

— Пришло время для небольшой беседы.

Глава 86

Я не смогла услышать ни слова из этого разговора. Меня сопроводили на улицу и усадили в джип, а когда спустя несколько минут Орен уселся на водительское кресло, я обратила внимание, что на складе осталось несколько его подчиненных.

Я вспомнила о теле Шеффилда Грэйсона, распростертом на полу. О желании Тоби спрятать тело.

— Скажите, а избавление от трупов входит в перечень ваших рабочих обязанностей? — спросила я у Орена.

Он посмотрел на мое отражение в зеркале заднего вида.

— Точно хотите узнать ответ на этот вопрос?

Я выглянула в окно. Машина набирала скорость, а мир за стеклом все сильнее размывался.

— Это не Скай с Рики приказали заложить бомбу, — произнесла я, стараясь сосредоточиться на фактах, а не на потоке бурных эмоций, которые едва удавалось сдерживать. — Их обвинили ложно.

— В этот раз, — уточнил Орен. — Скай уже пыталась вас убить. Они оба представляют серьезную угрозу. Пусть поостудят свой пыл в тюрьме до вашей эмансипации.

Как только я получу право распоряжаться собой и смогу составить свое завещание, Рики и Скай лишатся всяких преимуществ в случае моей гибели.

— Ребекка! — я подскочила на месте, вспомнив о ней. — Тея помогла Мелли меня похитить, потому что ее кто-то удерживал!

— Это я уже уладил, — сказал Орен. — С девочками все в порядке. И с вами тоже. Остальные члены семьи не пострадали. — Он говорил таким тоном, будто речь идет об обыденных вещах. Похищение. Трупы. Заметание следов.

— Неужели и старик жил вот так? Или это просто мне повезло? — спросила я, подумав о Тоби, который хотел уберечь Иви от моей участи, точно наследство было вовсе не редкой удачей, а страшным проклятием.

Орен немного помолчал.

— У мистера Хоторна был свой список. Не такой, как у вас. У него были враги, в том числе и властные, но мы в целом знали, чего от них ждать. Мистер Хоторн умел предугадывать последствия.

Пожалуй, если я хочу прожить долгую жизнь в статусе наследницы Хоторнов, мне надо взять с него пример. Придется мне научиться мыслить, как старик.

Убивать по двенадцать зайцев одним выстрелом.

* * *

А когда мы вернулись в поместье, Орен ясно дал мне понять, что проводит меня до самой спальни. Когда мы вышли на лестницу, я прочистила горло.

— Надо замуровать тайный ход, — сказала я. — Навсегда.

Я остановилась у портрета Тобиаса Хоторна и в очередной раз задержала на нем взгляд. Знал ли он о Мелли и Эли? А об Иви? Я не сомневалась, что мою ДНК он заполучил и понимал, что я не дочь Тоби — во всяком случае по крови.

И все же он использовал меня, чтобы выманить Тоби, — как Шеффилд Грэйсон и Мелли с Эли. Как сказал мне Нэш будто вечность назад, «Никакой ты не игрок. Ты — стеклянная балерина — или нож».

А может, и то, и другое. Может, меня можно сравнить с десятком самых разных вещей на самые разные случаи, но только ничего из этого списка не имеет отношения к тому, кто я такая на самом деле и чем отличаюсь от других.

Я заглянула старику в глаза на висящем в комнате портрете и вспомнила сон, в котором мы с ним играли в шахматы. Нет, вы меня не выбрали. А использовали. И продолжаете использовать. Но знаете что?

С меня хватит.

Глава 87

Час спустя я пошла искать одного из Хоторнов.

— Я хочу тебе кое-что рассказать.

Ксандра я застала в его «лаборатории» — потайной комнатке, где он сооружал машины, выполняющие простые операции сложными путями.

— Кое-что рассказать? А ты точно меня ни с кем из братьев не спутала? — поинтересовался он. — А то обычно мне никто ничего не рассказывает.

Он возился с какой-то миниатюрной катапультой — элементом причудливого устройства, порожденного умом Ксандра Хоторна.

— Но это же была твоя игра, — напомнила я. — Старик придумал ее для тебя.

— Может, это только так казалось, — Ксандр зарядил катапульту металлическим шариком. — Сперва.

Я многозначительно на него посмотрела.

— А можно поподробнее?

— У Джеймсона безупречная концентрация. Грэйсон всегда завершает начатое. Даже Нэш пусть и предпочитает маршруты поживописнее, но непременно дойдет из точки «А» в точку «Б». — Ксандр оставил катапульту и посмотрел на меня. — А я… я иначе устроен. Выхожу из точки «А», а по дороге непременно набредаю на перекресток, где фиолетовый цвет встречается с цифрой сто двадцать семь, или еще что-нибудь в этом роде. — Он пожал плечами. — И в этом одна из моих особенностей. Мой мозг обожает отвлекаться. Если я встречаю новую тропу, то мне надо ее исследовать. Старик это знал, — Ксандр пожал плечами. — Рассчитывал ли он, что именно я нажму на курок? Да. Но куда я в итоге пришел? — Он отступил и обвел взглядом свой шедевр, которым гордился бы и сам Руб Голдберг. — Старик прекрасно знал, что до точки «Б» я не доберусь.

Мне хотелось кому-нибудь рассказать о случившемся. И я выбрала Ксандра, потому что мне казалось, что я перед ним в долгу — как и вселенная, а может, даже его дед. Но теперь он старательно показывал, что не хочет никакой близости.

Что ему мои откровения ни к чему.

— Так и куда ты в итоге пришел? — спросила я.

Ксандр наклонился и запустил катапульту. Металлический шарик закатился в трубку, спустился по спирали вниз, задел рычажок, перевернул ведро с водой, выпустил воздушный шарик…

И наконец причудливый аппарат сдвинулся в сторону, открыв для обзора стену. Стена была увешана фотографиями смуглых мужчин. На табличках под каждым значилась одна и та же фамилия — Александр.

Я подумала об игре, которая занимала нас вот уже две недели. Шеффилд Грэйсон. Джейк Нэш. Может быть, старик предусмотрел это отклонение от первоначального маршрута?

— А хочешь узнать, что я выяснила? — спросила я Ксандра.

— Ну конечно, — игриво ответил он. — Но хочу сказать две вещи, пока не забыл, — он поднял два пальца: средний и указательный. — Во-первых, вот номер Теи, — он протянул мне обрывок бумаги с цифрами на нем. — Я должен позвонить ей и сообщить, что ты жива.

Я нахмурилась.

— А мне ты тогда зачем даешь этот номер? — спросила я.

— Потому что «предупрежден — значит вооружен», особенно если речь о Тее.

Я сощурилась.

— Хорошо, а что во-вторых?

Ксандр нажал на кнопку, и стена отъехала в сторону. За ней появилась вторая мастерская.

— Вуаля!

Я с изумлением уставилась на содержимое этой комнатки.

— Это что…

— Трое самых симпатичных дроидов из «Звездных войн». В натуральную величину, — с улыбкой объявил Ксандр. — Для Макс.

Глава 88

— Вы ж мои прекрасные щучки! — восторженно воскликнула Макс при виде подарка от Ксандра. Дроиды так ей понравились, что пару мгновений она не замечала меня, но потом посмотрела в мою сторону с укором. — Должна тебя предупредить, ты сегодня бледненькая. Великому доктору Лью это не понравится.

По всей видимости, это означало, что мой врач будет очень меня ругать за то, что последние двенадцать часов я провела на ногах.

— Спасибо, — сказала я. Макс подняла на меня взгляд, и тогда я добавила: — …что привезла сюда маму.

Я слишком хорошо знала свою лучшую подругу и понимала, что этот поступок дался ей нелегко.

— Да что уж тут… — она пожала плечами. — Тебе спасибо. Что подорвалась!

За то, что дала одной повод позвонить, а другой — взять трубку.

— Скоро ты домой поедешь?

Я не хотела, чтобы Макс уезжала, и в то же время понимала, что у нее своя жизнь и куда безопаснее прожить ее вдали от Дома Хоторнов, от всего того, что я унаследовала вместе с миллиардами.

От ядовитого древа и всего, что с ним связано.

* * *

Когда мне позвонила Тея, я долго не хотела брать трубку. Ведь ровно для этого Ксандр и сообщил мне ее номер. И все же…

— Алло, — мрачно сказала я.

Повисла пауза, а потом я услышала:

— Я тут провела небольшое расследование и выяснила, кто испортил твой шкафчик. Один девятиклассник. Хочешь, имя назову?

Какая же я дура. Надеялась на какие-то извинения.

— Нет, — мне хотелось закончить на этом наш разговор, но я не могла. — Ребекка в порядке?

— Потрясена случившимся, но в целом да, — с нежностью проговорила Тея, но недобрый смешок в конце фразы все испортил. — Настолько, что накричала на меня за то, что я подвергла тебя опасности.

— Вот оно что, — я пожала плечами, пускай и Тея меня не видела. — Ребекка в этом смысле у нас вне конкуренции.

То, что я могла шутить на такие темы, лишь еще раз доказывало, как далеко мы с Ребеккой зашли.

— У меня был выбор, — голос Теи дрогнул. Да, она была той еще чертовкой, человеком со сложным характером и еще тысячей тараканов в голове, но точно не злодейкой. Она волновалась за меня. — Мне пришлось выбрать ее. Понимаешь, Эйвери? — Тея не стала дожидаться моего ответа. — Для меня Ребекка всегда на первом месте. Она не верит мне, но я это ей докажу, и не важно, сколько времени потребуется. Я всегда буду выбирать ее.

Я не знала, каково это — когда один человек становится для тебя целым миром, когда ты смотришь на него ичувствуешь это. И я не верила, что и у меня могут быть такие отношения. И не хотела, чтобы они были. Но так было прежде.

Когда мы с Теей закончили разговор, я пошла искать Грэйсона.

Глава 89

Я рассказала Грэйсону, что случилось с его отцом. Но про Иви говорить не стала. Он выслушал меня с каменным лицом.

— Выглядишь так, будто не прочь кого-нибудь поколотить, — сказала я.

Он только головой покачал.

Я развернула его лицо к себе.

— А мечами помахаться случайно не хочешь?

* * *

Грэйсон снова выправил мою стойку.

— Пусть меч сам тебя ведет, — напомнил он, и в моей голове тут же пронеслась вереница других воспоминаний.

О нашей первой встрече. О том, какой он тогда был надменный, уверенный в себе и в собственной значимости для этого мира. О том, как я впервые поймала на себе его испытующий взгляд и как он сказал, что у меня выразительное лицо. О пари, обещаниях, украденных моментах, словах на латыни.

Но больше всего — о том, до чего же мы с ним похожи.

— Мне приснился сон, — сказала я ему, — когда я лежала в коме. Вы с Джеймсоном спорили. Из-за меня.

— Эйвери… — Грэйсон опустил меч.

— Во сне, — продолжала я, — Джеймсон злился на то, что ты ко мне не побежал. Что я лежала на земле, едва живая, а ты и пошевелиться не мог. Но знаешь что, Грэйсон? — Я дождалась, пока он поднимет на меня свои серебристые глаза, отягощенный нестерпимой виной. — Я на тебя не злюсь. Я всю свою жизнь вот так стояла в стороне и ни к кому не бежала. Я знаю, каково это — замереть, потому что больше ни на что не способен. Знаю, каково терять близких.

Я подумала о маме. И об Эмили.

— Я профи в том, чтобы не желать желаний. — Я еще мгновение удерживала меч на весу, а потом опустила, в точности как Грэйсон. — Но начинаю понимать, что тот человек, которым мне надо стать, тот, кем я уже становлюсь, — совсем другой.

Мне подарили целый мир. Пора забыть о страхе. Пора взять все в свои руки.

Пора пойти на риск.

Глава 90

— Мисс Грэмбс, вы должны понять, что, как только пройдете эмансипацию, вы будете считаться совершеннолетней по закону. Будете нести за себя ответственность. Вам придется выдерживать «взрослые стандарты». Вы в прямом смысле слова перечеркнете остаток детства.

За последние полтора месяца в меня стреляли, меня подрывали, крали, показывали народу как живую иллюстрацию истории о Золушке. Для мира я была сенсацией, загадкой, диковинкой, фантазией.

А для Тобиаса Хоторна инструментом.

— Я все понимаю, — сказала я судье. И все свершилось.

— Поздравляю, — сказала Алиса, когда мы вышли из здания суда. Люди Орена развели толпу папарацци, чтобы я могла пройти к машине. — Вы теперь взрослая! — судя по голосу, Алиса была крайне собой довольна. — И можете составить собственное завещание!

Я откинулась на спинку сиденья и подумала о том, до чего же тщательно мой адвокат прорабатывала мой имидж, лишь бы мир поверил, что это ее фирма тут всем заправляет.

Я улыбнулась.

— Не только.

* * *

Через три часа я нашла Джеймсона на крыше. Он держал знакомый ножик. Увидев меня, он сделал вид, будто сейчас его бросит, и сердце в моей груди забилось чаще.

А когда он посмотрел мне в глаза, оно и вовсе заколотилось как бешеное.

— Мне столько всего надо тебе рассказать! — Ветер взъерошил мне волосы. — Я видела Тоби, мы общались лицом к лицу! У него есть дочь, но это не я. Она как две капли воды похожа на Эмили Лафлин!

Зеленые глаза Джеймсона казались бездонными.

— Я заинтригован, Наследница.

Я сунула руку в карман и вытащила монетку. Это было даже опаснее, чем нестись на мотоцикле или скакать на лошади во весь опор или стоять под пулями в Блэквуде. И дело не только в адреналине.

А в риске, на который прежняя Эйвери никогда не смогла бы пойти.

Не сводя глаз с Джеймсона, я разжала кулак, и на ладони сверкнула монетка.

— Тоби забрал диск, — сообщила я. — Возможно, мы так и не узнаем, для чего он был нужен.

Джеймсон улыбнулся уголками губ.

— Это же Дом Хоторнов, Наследница. Тут всегда остаются тайны. Если тебе кажется, что ты отыскала последний тайный коридор, туннель или тайник в стене — знай, что где-то скрывается еще один.

Стоило ему заговорить о Доме, и голос наполнился жгучей энергией.

— Так вот за что ты его любишь, — сказала я, заглянув ему в глаза. — Этот Дом.

Джеймсон наклонился.

— Так вот за что я люблю этот дом.

Я подняла руку с монеткой повыше.

— Не диск, конечно, но порой приходится импровизировать. — Сердце неистово колотилось у меня в груди. Меня переполняла та же энергия, которую я уловила в его голосе.

И мне это нравилось. Как и Джеймсону.

— Если аверс — ты меня поцелуешь, — объявила я. — Если реверс, то я тебя. — Мой голос дрогнул. — И это будет что-то да значить.

Джеймсон наградил меня своей фирменной, разрушительной, нахальной улыбкой.

— Что-что ты сказала, а, Наследница?

Я подбросила монетку, и, пока она летела, вращаясь, я подумала обо всем, что случилось.

Я нашла Тоби.

Узнала мамин секрет.

Выяснила до конца, почему мое имя привлекло внимание миллиардера, видевшего меня всего раз в жизни. Может, все дело было лишь в этом. А может, я была тем самым выстрелом, способным убить двенадцать зайцев, большинство из которых мы пока не нашли.

В конце концов, как верно подметил Джеймсон, это же Дом Хоторнов. Тут всегда будут тайны. А Джеймсона, как и меня, всегда будет тянуть к их разгадкам.

Монетка опустилась на ладонь.

— Реверс, — сказала я. — Я целую тебя. — Я обняла его за шею и прильнула к губам. На этот раз пришел мой черед преуспеть в ироничности, ведь отныне игры закончились и для меня.

Это был вовсе не пустяк.

А начало нового пути. И я готова дерзнуть.

Дженнифер Линн Барнс Последний гамбит

Посвящается Уильяму

© Григорьева К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

– Мы должны поговорить о вашем дне рождения, – слова Алисы эхом разнеслись по самой большой из пяти библиотек в Доме Хоторнов. Полки, тянущиеся до потолка второго этажа, окружали нас томами в твердых и кожаных переплетах – многие из них были бесценны и напоминали о человеке, который создал эту комнату.

Этот Дом.

Эту династию.

Я легко могла представить призрак Тобиаса Хоторна, следящего за моими действиями, – я опустилась на колени и провела рукой по половицам из красного дерева, отыскивая неровности в швах.

Когда поиск не принес результата, я встала и ответила Алисе.

– Должны? – спросила я. – На самом деле должны?

– Юридически? – строгая Алиса Ортега приподняла бровь. – Да. Когда дело касается вашего наследства, даже если вы считаетесь эмансипированной…

– Даже когда мне исполнится восемнадцать, ничего не изменится, – сказала я, осматривая комнату в поисках следующего шага. – Я ничего не получу, пока не проживу в Доме Хоторнов год.

Я уже хорошо знала своего адвоката и поняла, что на самом деле она хотела поговорить об этом. Восемнадцатого октября будет мой день рождения. В первую неделю ноября будет год, как я переступила порог Дома, и я стану самым богатым подростком на планете. А до тех пор мне нужно сосредоточиться на других вещах.

Выиграть пари.

– Как бы то ни было… – Алису было так же легко остановить, как скоростной поезд. – Так как ваше восемнадцатилетие приближается, мы должны обсудить некоторые детали.

Я фыркнула.

– Сорок шесть миллиардов из них?

Алиса бросила на меня раздраженный взгляд, но я сконцентрировалась на своей задаче. Дом Хоторнов был полон секретных коридоров. Джеймсон поспорил со мной, что я не смогу найти их все. Осматривая массивный деревянный стол, я потянулась к ножнам на внутренней стороне моего ботинка и вытащила нож, чтобы проверить трещину на поверхности стола.

Я на собственном опыте поняла, что мне не стоит выходить куда-либо без оружия.

– Депресс-тест! – Ксандр – Я-живая-дышащая-машина-Руба-Голдберга – Хоторн заглянул в библиотеку. – Эйвери, по шкале от одного до десяти, как сильно тебе нужно отвлечься прямо сейчас и насколько сильно ты привязана к своим бровям?

Джеймсон был на другом конце Земли. Грэйсон не звонил с тех пор, как уехал в Гарвард. Ксандр, мой самопровозглашенный ЛДХН (лучший друг Хоторн навсегда), считал своим священным долгом поддерживать меня в отсутствие братьев.

– Один, – ответила я. – И десять.

Ксандр кивнул.

– Тогда пока. – Он мгновенно исчез.

Следующие десять минут до меня доносились звуки взрывов. Повернувшись к Алисе, я окинула взглядом комнату: казавшиеся бесконечными полки, уходящие вверх спиральные кованые лестницы.

– Просто скажите, что хотели сказать, Алиса.

– Да, Ли-Ли, – из холла донесся глубокий бархатный голос. – Просвети нас. – Нэш Хоторн появился в дверях, его фирменная ковбойская шляпа была надвинута на глаза.

– Нэш. – Деловой костюм Алисы казался ее броней. – Тебя это не касается.

Нэш прислонился к косяку и лениво закинул правую ногу за левую лодыжку.

– Солнышко скажет мне уйти, и я уйду. – Парень не доверял Алисе, когда она оставалась со мной наедине. Уже несколько месяцев.

– Все в порядке, Нэш, – успокоила его я. – Ты можешь идти.

– Конечно. – Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы оттолкнуться от косяка. Нэш был старшим из четырех братьев Хоторнов и привык командовать младшими. За этот год он взял в оборот и меня. А еще он «не встречался» с моей сестрой несколько месяцев.

– У тебя разве сегодня «не свидание»? – спросила я. – И разве ты не должен быть в другом месте?

Нэш снял ковбойскую шляпу и пристально посмотрел на меня.

– Готов поспорить, – произнес он, разворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, – она хочет поговорить с тобой о создании траста.

Я подождала, пока Нэш окажется вне зоны слышимости, и повернулась к Алисе.

– Траста?

– Я всего лишь хочу, чтобы вы знали о ваших возможностях. – Алиса говорила обтекаемо, как все адвокаты. – Я подготовлю документы, чтобы вы изучили этот вариант. Теперь относительно вашего дня рождения, обсудим вечеринку.

– Никакой вечеринки, – отрезала я. Мне точно не хотелось превратить свой день рождения в событие, которое породит тьму заголовков и обрастет хештегами.

– У вас есть любимая группа? Или певец? Нам нужно будет занять чем-то гостей.

Я сощурила глаза.

– Никакой вечеринки, Алиса.

– Вы хотели бы включить кого-то конкретного в список гостей? – Когда Алиса говорила «кого-то», она не имела в виду моих знакомых. Она говорила о звездах, миллиардерах, людях из высшего общества или королевских семей.

– Никакого списка гостей, – ответила я, – потому что я не собираюсь устраивать вечеринку.

– Вам действительно стоит подумать о впечатлении, которое вы производите… – начала Алиса, и я перестала ее слушать. Я знала, что она собиралась сказать. Она говорила одно и то же почти одиннадцать месяцев. Все любят историю про Золушку.

Что ж, у этой Золушки было пари, которое она должна была выиграть. Я осмотрела кованую лестницу. Три поворота против часовой стрелки. Но четвертый… Я подошла к ней, поднялась по ступенькам. На площадке второго этажа я провела пальцами по нижней части полки, расположенной напротив лестницы. Переключатель. Я нажала на него, и вся полка изогнулась дугой назад.

Двенадцатый коридор. Я коварно улыбнулась. Выкуси, Джеймсон Винчестер Хоторн.

– Никакой вечеринки, – повторила я и шагнула в проем, образовавшийся в стене.

Глава 2

Вечером я скользнула в свою кровать, и египетская хлопковая простынь охладила мою кожу. Пока я ждала звонка от Джеймсона, моя рука потянулась к тумбочке, к маленькой бронзовой броши в форме ключа.

– Выбери руку. – Джеймсон вытягивает два кулака. Я указываю на правый, и он разжимает пальцы, демонстрируя пустую ладонь. Я выбираю левый – там тоже ничего. Затем он сжимает пальцы моей руки в кулак. Я разжимаю их – на моей ладони лежит брошь.

– Ты нашла нужный ключ быстрее, чем любой из нас, – напоминает мне Ксандр. – Заметь, я говорю в прошедшем времени!

– Прости, солнышко, – протянул Нэш. – Прошло шесть месяцев. Теперь ты одна из нас.

Грэйсон молчит, но когда я пытаюсь прицепить брошь к своей одежде и она выскальзывает из моих пальцев, он ее ловит.

Это воспоминание хотело перейти в другое – Грэйсон, я, винный погреб, – но я не позволила этому произойти. За последние несколько месяцев я научилась отвлекаться разными методами. Схватив телефон, я зашла на сайт краудфандинга и забила в поиске «медицинские счета» и «арендная плата». Наследство Хоторнов станет моим еще только через шесть недель, но партнеры из «Макнамара, Ортега и Джонс» уже позаботились о том, чтобы у меня была кредитная карта практически без ограничений.

«Сохранить анонимность подарка». Я ставила галочку напротив этой строки снова и снова. Когда телефон наконец зазвонил, я откинулась на подушки и ответила:

– Алло.

– Мне нужна анаграмма слова раздеть. – В голосе Джеймсона слышался гул энергии.

– Неправда. – Я перевернулась на бок. – Как тебе Тоскана?

– Родина итальянского Ренессанса? Полная извилистых дорог, холмов и долин, над которыми стелется туман по утрам и где леса осенью обретают такой золотисто-красный цвет, что весь мир кажется объятым пламенем? Эта Тоскана?

– Да, – пробормотала я. – Эта Тоскана.

– Видал и получше.

– Джеймсон!

– О чем ты хочешь услышать сначала, Наследница: о Сиене, Флоренции или о виноградниках?

Обо всем этом, но у Джеймсона была причина выбрать путешествия, а не поступать в университет в этом году.

– Расскажи мне о вилле. – Ты нашел что-нибудь?

– Твоя тосканская вилла была построена в семнадцатом веке. Предположительно это фермерский дом, но он больше похож на замок, и его окружает более ста акров оливкового сада. Там есть бассейн, дровяная печь для пиццы и массивный каменный камин, что весьма оригинально для такого дома.

Я могла представить все это. Ярко – и не только потому, что у меня была папка с фотографиями.

– И когда ты проверил камин?.. – Мне не нужно было спрашивать, проверял ли он камин в принципе.

– Я нашел кое-что.

Я резко села, волосы рассыпались по спине.

– Подсказку?

– Возможно, – ответил Джеймсон. – Но к какой загадке?

Мое тело словно наэлектризовалось.

– Если ты не расскажешь мне, я расправлюсь с тобой, Хоторн.

– И мне, – ответил Джеймсон, – это понравится. – Мои предательские губы растянулись в улыбке. Почувствовав вкус победы, Джеймсон дал мне ответ: – Я нашел треугольное зеркало.

Шестеренки в моей голове тут же закрутились. Тобиас Хоторн воспитывал своих внуков на головоломках, ребусах и играх. Зеркало, вероятно, было подсказкой, но Джеймсон прав: неизвестно, от какой она части игры. В любом случае он ездил по миру не ради этого.

– Мы выясним, что это был за диск. – Джеймсон прочитал мои мысли. – Мир – игровая доска, Наследница. Нам нужно просто продолжать бросать кости.

Может быть, в этот раз мы не шли по следу и не играли в одну из игр старика. Мы искали ответы на ощупь в темноте – ответы, по которым мы поймем, почему диск размером с монету, с выгравированными на нем концентрическими кругами, стоил целое состояние.

Почему тезка и единственный сын Тобиаса Хоторна оставил этот диск моей маме?

Почему Тоби, которого считали мертвым, забрал его у меня, а потом снова исчез?

Тоби и этот диск были единственной ниточкой, связывающей меня с мамой, но они исчезли. Было больно думать об этом слишком долго.

– Я нашла еще один потайной коридор, – вдруг произнесла я.

– Серьезно? – отреагировал Джеймсон, что было словесным эквивалентом протягивания руки в начале вальса. – Какой из?

– В круглой библиотеке.

На другом конце телефонной линии воцарилось красноречивое молчание.

Я пораженно произнесла:

– Ты не знал о нем.

Победа была такой сладкой.

– Хочешь, чтобы я рассказала тебе, где он? – протянула я.

– Когда я вернусь, – пробормотал Джеймсон, – я сам найду его.

Я понятия не имела, когда он вернется, но совсем скоро мой год в Доме Хоторнов подойдет к концу. Я буду свободна. Я смогу пойти куда угодно и делать все, что угодно, – делать все.

– Куда ты отправишься дальше? – спросила я Джеймсона. Если я позволю себе слишком много думать об этом всем, я утону – в желании, тоске, вере, что у нас что-то может быть.

– Санторини, – ответил Джеймсон. – Но скажи лишь слово, Наследница, и…

– Не останавливайся. Продолжай искать. – Мой голос стал хриплым. – И рассказывай мне обо всем.

– Обо всем? – Джеймсон повторил грубым, низким тоном, который заставил меня задуматься о том, чем бы мы могли заняться, если бы я была там с ним.

Я перевернулась на живот.

– Анаграмма, которую ты искал. Дерзать.

Глава 3

Следующие недели прошли для меня как в тумане: благотворительные вечера, экзамены в частной подготовительной школе, разговоры с Джеймсоном по ночам и слишком много часов размышлений о том, ответит ли Грэйсон когда-нибудь на чертов звонок.

Сосредоточься. Выбросив все из головы, я прицелилась. Глядя на ствол пистолета, я сделала вдох и выдох, а затем выстрелила – потом еще и еще.

В поместье Хоторнов было все, включая тир. Я не фанатела от стрельбы. И не так представляла себе веселье. Но лучше не оставаться беззащитной. Заставив себя разжать челюсти, я опустила оружие и сняла защитные наушники.

Нэш осмотрел мою цель.

– Неплохая кучность боя.

В теории мне никогда не понадобится пистолет – или нож в ботинке. В теории поместье Хоторнов было неприступным, и, когда я выходила из него, со мной всегда была вооруженная охрана. Но в этом году в меня стреляли, меня чуть не взорвали и похищали. Теория не могла отпугнуть кошмары.

Нэш учил меня сражаться.

– Твой адвокат уже принесла документы на траст? – небрежно спросил он.

Мой адвокат была его бывшей, и он слишком хорошо ее знал.

– Возможно, – ответила я, объяснение Алисы зазвучало в моих ушах. Как правило, если наследник вашего возраста, принимаются определенные меры предосторожности. Поскольку мистер Хоторн не счел нужным это сделать, вам следует заняться этим самой. По словам Алисы, если я вложу деньги в траст, то сохранением и приумножением моего состояния займется доверительный собственник. Алиса и партнеры из юридической конторы «Макнамара, Ортега и Джонс», конечно, были бы готовы выступить в качестве собственников и согласиться на то, что мне не будет отказано ни в чем, чего бы я ни попросила. Отзывной траст просто сведет к минимуму давление на вас до тех пор, пока вы не будете готовы взять бразды правления в свои руки.

– Напомни мне, – произнес Нэш, наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд. – Какое у нас правило по поводу нечестной игры?

Он был далеко не так хитер, как думал, когда дело касалось Алисы Ортеги, но я все равно ответила на вопрос.

– Нечестной игры нет, – ответила я Нэшу, – если ты выигрываешь.

Глава 4

Утром в день моего восемнадцатилетия – и в первый день осенних каникул в хваленой школе Хайтс-Кантри-Дэй – я проснулась и увидела неописуемо великолепное бальное платье, висящее у меня на двери. Оно было темно-зеленого цвета, длиной до пола, с лифом, украшенным десятками тысяч крошечных черных драгоценных камней, собранных в причудливый, нежный, завораживающий узор.

На такое платье останавливаешься посмотреть. При взгляде на него перехватывает дыхание, от него не оторвать взгляд.

Такое платье можно было бы надеть на мероприятие, которое породит тьму заголовков и обрастет хештегами. Черт возьми, Алиса. Я подошла к платью, переполненная эмоциями, и нашла записку на вешалке: НАДЕНЬ МЕНЯ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ.

Почерк принадлежал не Алисе.

* * *

Я нашла Джеймсона на краю леса Блэквуд. Он был одет в белый смокинг, который слишком хорошо на нем сидел, и стоял рядом с настоящим воздушным шаром.

Джеймсон Винчестер Хоторн. Я бежала так, как будто бальное платье не сдавливало мои легкие, как будто нож не был пристегнут к бедру.

Джеймсон поймал меня, наши тела соприкоснулись.

– С днем рождения, Наследница.

Некоторые поцелуи были мягкими и нежными – а другие похожи на пламя.

Но скоро до меня дошло, что мы здесь не одни. Орен оставался незаметным. Он не смотрел на нас, но глава моей службы безопасности явно не собирался позволять Джеймсону Хоторну улететь со мной наедине.

Неохотно я отстранилась.

– Воздушный шар? – иронично спросила я Джеймсона. – Серьезно?

– Я должен предупредить тебя, Наследница… – Джеймсон взобрался на край корзины, запрыгнул в нее и приземлился на корточки. – Я ужасно хорош в проведении дней рождений.

Джеймсон был ужасно хорош во многих вещах.

Он протянул мне руку. Я приняла ее, даже не пытаясь сделать вид, будто привыкла к подобному – ко всему этому, хоть к чему-то из этого, к нему. Даже через миллион лет от жизни, которую мне оставил Тобиас Хоторн, у меня будет перехватывать дыхание.

Орен забрался в шар следом за мной и устремил взгляд на горизонт. Джеймсон сбросил веревки и зажег огонь.

Мы начали подниматься.

В воздухе, с сердцем, бьющимся в горле, я смотрела вниз на Дом Хоторнов.

– Как ты управляешь им? – спросила я Джеймсона, когда всё, кроме нас двоих и моего очень сдержанного телохранителя, стало меньше и отдалилось от нас.

– Никак. – Джеймсон обвил рукой мою талию. – Иногда, Наследница, все, что ты можешь сделать, – это определить, в какую сторону дует ветер, и держать курс.

Воздушный шар был только началом. Джеймсон Хоторн ничего не делал наполовину.

Тайный пикник.

Полет на вертолете к заливу.

Уезжать от папарацци.

Медленно танцевать босиком на пляже.

Океан. Утес. Пари. Гонка. Вызов. Я запомню это. Возвращаться домой на вертолете было потрясающим опытом. Я запомню все это. Пройдут годы, но я смогу прожить это заново. Тесное платье, ветер в лицо. Нагретый солнцем песок на моей коже и клубника в шоколаде, тающая на моем языке.

Любуясь закатом, мы возвращались домой. Это был лучший день. Никакой толпы. Никаких звезд. Никакой…

– Вечеринка, – произнесла я, когда вертолет приблизился к поместью Хоторнов и я посмотрела вниз. Сад скульптур и лужайка рядом с ним были освещены тысячами крошечных огоньков – и это еще не худшее.

– Надеюсь это не танцплощадка, – мрачно сказала я Джеймсону.

Джеймсон завел вертолет на посадку, запрокинул голову и улыбнулся.

– Ты не собираешься комментировать колесо обозрения?

Вот зачем нужно было увезти меня из Дома.

– Я убью тебя, Хоторн.

Джеймсон выключил двигатель.

– К счастью, Наследница, у всех мужчин из семейства Хоторнов по девять жизней.

Когда мы высадились и пошли к саду скульптур, я взглянула на Орена и прищурилась.

– Вы знали об этом, – обвинила его я.

– Вероятно, мне представили список гостей для проверки при въезде в поместье. – Выражение лица главы службы безопасности было совершенно нечитаемым… пока место вечеринки не появилось в поле зрения. Тогда он почти улыбнулся. – Вероятно, я также вычеркнул несколько имен из этого списка.

И под несколькими, поняла я мгновением позже, он имел в виду практически всех.

Танцпол устилали лепестки роз и освещали гирлянды огоньков, которые перекрещивались над площадкой, излучая мягкий свет, как светлячки в ночи. Струнный квартет играл слева от торта, какой можно было бы увидеть на королевской свадьбе. Вдалеке вращалось колесо обозрения. Одетые в смокинги официанты разносили подносы с шампанским и закусками.

Но гостей не было.

– Тебе нравится? – Либби появилась рядом со мной. Она была одета как героиня готической сказки и широко улыбалась. – Я хотела выбрать лепестки черных роз, но эти тоже хороши.

– Что это? – ахнула я.

Моя сестра аккуратно толкнула меня плечом.

– Мы назвали это «бал интровертов».

– Здесь никого нет. – Я чувствовала, как мои губы растягиваются в улыбке.

– Неправда, – весело ответила Либби. – Я здесь. – Нэш воротит нос от изысканной еды – и назначил себя ответственным за гриль. Мистер Лафлин управляет колесом обозрения под присмотром миссис Лафлин. Тея и Ребекка вообще не упускают момента и прячутся за ледяными скульптурами. Ксандр следит за сюрпризом для тебя, а еще здесь Зара и прабабушка!

Я обернулась как раз в тот момент, когда меня ткнули тростью. Прабабушка Джеймсона пристально смотрела на меня, в то время как его тетя изумленно наблюдала за происходящим.

– Ты, девочка, – произнесла прабабушка, что было ее вариантом моего имени. – Вырез твоего платья делает тебя похожей на проститутку. – Она погрозила мне тростью, затем хмыкнула: – Одобряю.

– Как и я, – раздался голос слева от меня. – С днем рождения, ты прекрасна, тучка.

– Макс? – Я уставилась на нее, затем вновь посмотрела на Либби.

– Сюрприз!

Джеймсон, стоявший рядом со мной, усмехнулся.

– Похоже, Алиса считала, что вечеринка будет гораздо более масштабной.

Но ее самой не было на моем дне рождения. Здесь были лишь… мы.

Макс обняла меня одной рукой.

– Спроси меня, как мне колледж!

– Как тебе колледж? – поинтересовалась я, все еще совершенно пораженная.

Макс ухмыльнулась.

– Далеко не так увлекательно, как смертельный поединок на колесе обозрения.

– Смертельный поединок на колесе обозрения? – переспросила я. В ее голосе мне послышалась манера речи Ксандра. Я точно знала, что они поддерживают связь.

– Кто выигрывает? – Джеймсон наклонил голову.

Макс ответила, но, прежде чем я смогла осознать, что она говорила, я заметила краем глаза движение – или, может быть, ощутила. Одетый в черный смокинг за десять тысяч долларов, при этом чувствуя себя так же непринужденно, как другие парни в потрепанных толстовках, Грэйсон Хоторн вышел на танцпол.

Вернулся домой. Эту мысль нагнало воспоминание о том, когда я видела его в последний раз. Грэйсон сломлен. Я рядом с ним. В настоящем же Грэйсон Хоторн позволил своему взгляду задержаться на мне всего лишь на мгновение, а затем обвел им остальных присутствующих на вечеринке.

– Смертельный поединок на колесе обозрения, – спокойно произнес он, – всегда плохо заканчивается.

Глава 5

Открыв глаза на следующее утро, я увидела свое вечернее платье, свисающее с кровати. Джеймсон спал рядом со мной. Я подавила желание провести кончиками пальцев по его щеке, дотронуться до шрама, тянущегося вниз по груди.

Я десять раз спросила его, как он получил этот шрам, но он дал мне десять разных ответов. Причиной становились то зубчатые скалы, то стальной стержень, то лобовое стекло.

Однажды я получу правдивый ответ.

Я позволила себе еще мгновение побыть с Джеймсоном, затем соскользнула с кровати, взяла брошь Хоторнов, оделась и спустилась по лестнице.

* * *

Грэйсон в одиночестве сидел в столовой.

– Я не думала, что ты сможешь приехать домой, – сказала я, каким-то образом решившись сесть напротив него.

– Технически это больше не мой дом, – зазвучал тихий голос Грэйсона. – Еще немного – и это место официально станет твоим. – В его голосе не слышалось осуждения или жалобы. Просто утверждение.

– Это не значит, что что-то должно измениться, – произнесла я.

– Эйвери. – Пронзительные светлые глаза встретились с моими. – Должно. Ты должна измениться. – До того как появилась я, Грэйсон считался наследником. Он был практически экспертом в том, что должен был делать.

И только я знала: под маской стойкости он разваливался на части. Я не могла произнести это, не могла показать, что подумала об этом, поэтому я придерживалась выбранной им темы.

– Что, если я не смогу сделать это в одиночку? – спросила я.

– Ты не одна. – Грэйсон задержал взгляд на мне, затем медленно и осторожно разорвал зрительный контакт. – Каждый год в наши дни рождения, – произнес он спустя мгновение, – старик звал нас к себе в кабинет.

Я уже слышала об этом.

– Вкладывай. Развивай. Создавай, – вспомнила я. С самого детства на каждый день рождения братьям Хоторнам давали по десять тысяч долларов, чтобы они их куда-нибудь вложили. Им также говорили выбрать талант или интерес, который они будут развивать, и на это развитие не жалели никаких средств. И, наконец, в день рождения Тобиас Хоторн ставил перед ними задачу: они должны были изобрести что-то, создать или воплотить в жизнь.

– Вкладывай – скоро ты сможешь это сделать. Развивай – ты должна выбрать что-то, чего хочешь именно ты. Не предмет или опыт, а навык. – Я ждала, что Грэйсон поинтересуется у меня, что я выберу, но он не стал спрашивать. Вместо этого из внутреннего кармана пиджака он вытащил блокнот в кожаном переплете и положил его на стол передо мной. – Твоя задача на день рождения – придумать план.

Кожа была глубокого, насыщенного коричневого цвета, мягкая на ощупь. Края страниц были слегка неровными, как будто блокнот был переплетен вручную.

– Тебе стоит начать с четкого представления своего финансового положения. А после этого подумай о будущем, распланируй время и финансовые обязательства на следующие пять лет.

Я открыла блокнот. Плотные белые страницы были пустыми.

– Запиши все это, – проинструктировал Грэйсон. – Затем вырви страницу и снова напиши. Снова и снова до тех пор, пока у тебя не появится рабочий план.

– Ты знаешь, что бы сделал на моем месте. – Я бы поставила все свое состояние на то, что где-то у него был свой такой блокнот – и план.

Глаза Грэйсона метнулись ко мне.

– Ты не я.

Я задалась вопросом, был ли в Гарварде кто-нибудь, хоть один человек, кто знал его хотя бы на десятую часть так же хорошо, как его братья и я.

– Ты обещал, что поможешь мне. – Слова вылетели из меня быстрее, чем я смогла их удержать. – Ты сказал, что научишь меня всему, что я должна знать.

Я знала, что лучше не напоминать Грэйсону Хоторну о нарушенном обещании. У меня не было права просить его об этом, просить его хоть о чем-нибудь. Я была с Джеймсоном. Я любила Джеймсона. И всю жизнь от Грэйсона ожидали чертовски многого.

– Прости, – произнесла я. – Это не твоя проблема.

– Перестань смотреть на меня так, словно я сломлен, – грубо отчеканил Грэйсон.

Ты не сломлен. Я говорила ему это. Тогда он не поверил мне. Впрочем, ничего не изменилось.

– Алиса хочет, чтобы я вложила деньги в траст, – сказала я, потому что наименьшее, что я была ему должна, – это смена темы.

Грэйсон ответил поднятием брови.

– Неудивительно.

– Я еще не согласилась.

Легкая улыбка тронула уголок его губ.

– И это тоже неудивительно.

Орен появился в дверях, прежде чем я смогла ответить.

– Мне только что позвонил один из моих людей, – сообщил он мне. – Кто-то стоит у ворот.

Я почувствовала тревогу, потому что Орен был способен сам позаботиться о нежелательных посетителях. Скай? Или Рики? Мать Грэйсона и мой бездельник-отец уже были не в тюрьме, куда попали за покушение на мою жизнь, которое, что примечательно, организовали не они. Но это не означало, что они не представляли угрозы.

– Кто? – На лице Грэйсона мелькнуло опасное выражение.

Орен выдержал мой взгляд и ответил на вопрос:

– Она говорит, ее зовут Иви.

Глава 6

Несколько месяцев я хранила в секрете существование дочери Тоби от всех, кроме Джеймсона. Потому что Тоби попросил меня. Но не только поэтому.

– Я должна разобраться с этим, – сказала я со спокойствием, которого совершенно не чувствовала.

– Моя помощь тебе, полагаю, не требуется? – Тон Грэйсона был холоден, но я знала его. Знала, что он воспримет мой отказ как доказательство того, что я к нему слишком снисходительна.

Хоторнов нельзя сломить, прошептал его голос в моей голове. Особенно меня.

Прямо сейчас у меня не было времени пытаться убедить Грэйсона Хоторна в том, что я не видела его слабым, сломленным или ущербным.

– Я ценю твое предложение, – сказала, – но я справлюсь.

Грэйсону сейчас это точно не нужно. Пока Орен вез меня к границе территории поместья, вопросы роились в моей голове. Что она здесь делает? Чего она хочет? Я пыталась собраться с мыслями, но, как только увидела дочь Тоби за воротами, на меня обрушилась волна эмоций. Янтарного оттенка волосы Иви развевал ветерок. Даже со спины, одетая в поношенное белое платье с пятнами, девушка будто светилась.

Она не должна быть здесь. Тоби ясно дал это понять. Он не мог спасти меня от наследия Тобиаса Хоторна, но он мог спасти Иви. От папарацци. От угроз. От древа яда, подумала я, выходя из джипа.

Иви повернулась. Она двигалась как танцовщица, в равной степени грациозно и непринужденно, и в тот момент, когда ее глаза встретились с моими, у меня перехватило дыхание.

Я знала, что Иви была точной копией Эмили Лафлин. Я знала это.

Но видеть ее было все равно что наблюдать за надвигающимся цунами. У нее были песочно-рыжие волосы Эмили, изумрудные глаза Эмили. То же лицо в форме сердца, те же губы и та же нежная россыпь веснушек.

Встреча с ней могла бы убить Грэйсона. Она могла бы ранить Джеймсона, но Грэйсона она бы убила.

«Я должна увести ее отсюда», – эта мысль пульсировала у меня в голове, но, когда я дошла до ворот, мои инстинкты послали еще одно предупреждение. Я осмотрела дорогу.

– Впустите ее, – попросила я Орена. Я не видела никого из журналистов, но опыт научил меня опасаться телеобъективов. Меньше всего нам нужно было, чтобы ее лицо появилось на всех сайтах сплетен в интернете.

Ворота открылись. Иви шагнула ко мне.

– Ты Эйвери. – Она прерывисто вздохнула. – Я…

– Я знаю, кто ты. – Слова прозвучали более резко, чем мне хотелось бы, и именно в этот момент я увидела корку крови у нее на виске. – О боже. – Я подошла ближе. – Ты в порядке?

– Вполне. – Пальцы Иви крепко сжали ремешок ее потрепанной сумки. – А Тоби нет.

Нет. Мой разум противился этой мысли. Мама любила Тоби. Он присматривал за мной, с тех пор как она умерла. Он должен быть в порядке. Я не могла даже вдохнуть. Орен завел нас двоих за джип – подальше от любопытных глаз и ушей.

– Что случилось с Тоби? – потребовала я ответа.

Иви поджала губы.

– Он сказал мне, что, если с ним что-нибудь произойдет, я должна прийти к тебе. И, слушай, я не настолько наивная. Я понимаю, что ты, вероятно, не хочешь видеть меня здесь, – она произнесла эти слова как человек, привыкший к тому, что он никому не нужен. – Но мне больше некуда было идти.

Когда я узнала об Иви, я предложила перевезти ее в Дом Хоторнов, но Тоби отказался. Он не хотел, чтобы кто-нибудь о ней узнал. Тогда почему он послал ее ко мне? Все внутри меня сжалось, я решила сосредоточиться на том, что было для меня важнее всего.

– Что случилось с Тоби? – спросила я еще раз, мой голос прозвучал низко и хрипло.

Ветер захватил волосы Иви. Ее розовые губы приоткрылись.

– Они забрали его.

Воздух со свистом вышел из моих легких, в ушах зазвенело, земля словно ушла из-под ног.

– Кто? – потребовала я ответа. – Кто забрал его?

– Я не знаю. – Иви обхватила себя руками, словно защищаясь. – Тоби нашел меня несколько месяцев назад. Он рассказал, кем он был. Кем была я. У нас все было хорошо, мы были только вдвоем, но на прошлой неделе кое-что случилось. Тоби кого-то увидел.

– Кого? – вновь спросила я, слово вырвалось из меня.

– Я не знаю. Тоби не рассказал. Он просто сообщил, что должен уйти.

Это в стиле Тоби, подумала я, у меня защипало в глазах. Он уходит.

– Ты сказала, кто-то схватил его.

– Веду к этому, – коротко отреагировала Иви. – Тоби не хотел, чтобы я ехала с ним, но я не оставила ему выбора. Я сказала, что, если он попытается бросить меня, я пойду к журналистам.

Несмотря на просочившуюся фотографию и бульварные слухи, ни одно средство массовой информации пока не смогло подтвердить факт того, что Тоби был жив.

– Ты шантажировала его, чтобы он взял тебя с собой?

– Если бы ты оказалась на моем месте, – ответила Иви, в ее голосе послышалась почти мольба, – ты сделала бы то же самое. – Она опустила взгляд, длинные ресницы отбрасывали тени на ее лицо. – Тоби и я стали скрываться, но кто-то искал нас, выслеживал, как добычу. Он не говорил, от кого мы убегаем, но в понедельник решил, что нам нужно разделиться. По плану мы должны были встретиться через три дня. Я ждала. Не высовывалась, как он учил меня. Вчера я пришла на место встречи. – Она покачала головой, ее зеленые глаза заблестели. – Но Тоби так и не появился.

– Может быть, он передумал, – сказала я, желая, чтобы это оказалось правдой. – Может быть…

– Нет, – отчаянно настаивала Иви. – Тоби никогда не лгал мне. Он никогда не нарушал свои обещания. Он не стал бы… – она резко замолчала. – Кто-то схватил его. Ты не веришь мне? Я могу доказать это.

Иви откинула волосы с лица. Запекшаяся кровь, которую я заметила сначала, была лишь верхушкой айсберга. Кожа вокруг пореза была отвратительного черно-синего цвета.

– Кто-то ударил тебя. – Пока Орен не заговорил, я почти забыла, что он стоял рядом. – Полагаю, прикладом пистолета.

Иви даже не взглянула на него. Ее зеленые глаза не отрывались от меня.

– Тоби не пришел на место встречи, зато туда явился кто-то другой. – Она закрыла ссадину волосами. – Они схватили меня со спины и сказали, что, если мне дорога жизнь, мне лучше забыть о Тоби Хоторне.

– Они назвали его настоящим именем? – Мне удалось сформулировать вопрос. Иви кивнула:

– Это последнее, что я помню. Потом они ударили меня, и я потеряла сознание. А когда очнулась, то обнаружила, что все вещи украдены. Они даже вывернули мои карманы. – Ее голос слегка дрогнул, но затем она взяла себя в руки. – Мы с Тоби спрятали сумку на экстренный случай: сменная одежда, немного наличных. – Мне было интересно, осознает ли она, как крепко сейчас сжимает эту сумку. – Я купила билет на автобус и приехала сюда. К тебе.

У вас теперь есть дочь, сказала я Тоби, когда узнала об Иви, на что он ответил: Даже две.

Проглотив клубок эмоций, собравшихся у меня внутри, я повернулась к Орену:

– Мы должны сообщить в полицию.

– Нет. – Иви схватила меня за руку. – Ты не можешь заявить, что пропал умерший человек, и Тоби не просил меня идти в полицию. Он велел прийти к тебе.

Мое горло сжалось.

– Кто-то напал на тебя. Мы можем заявить об этом.

– И кто, – огрызнулась Иви, – поверит такой, как я? Я выросла в бедности. Я была той девочкой, от которой никто не ожидал многого, к которой относились как к чему-то неважному, потому что у меня почти ничего не было.

– Привлечение полиции может связать нам руки, – отметил Орен. – Нам стоит подготовиться к требованию выкупа. Если мы не получим такого требования…

Я даже не хотела думать о том, что человек схватил Тоби не из-за денег.

– Если Иви скажет, где должна была встретиться с Тоби, вы сможете послать туда команду для обыска территории? – спросила я Орена.

– Считайте, что уже послал, – ответил он, а затем его взгляд резко переместился на что-то или кого-то позади меня. С той стороны до меня донесся звук, сдавленный, почти нечеловеческий, и я поняла, еще до того как обернулась, что я там увижу. Кого.

– Эмили? – Грэйсон Хоторн как будто смотрел на призрака.

Глава 7

Грэйсон Давенпорт Хоторн ценил контроль – в каждой ситуации, в каждой эмоции. Когда я шагнула к нему, он отступил назад.

– Грэйсон, – тихо позвала я.

Нет подходящих слов, чтобы описать взгляд, каким он смотрел на Иви, – словно она была мечтой, надеждой, мучением, всем.

Серебристо-серые глаза закрылись.

– Эйвери. Ты должна… – Грэйсон заставил себя вдохнуть. Он выпрямился и расправил плечи. – Кажется, мне лучше уйти, Эйвери.

Не сразу, но я поняла: он подумал, что у него галлюцинации. Снова. Разваливается. Снова.

Скажи мне еще раз, что я не сломлен.

Я подошла к Грэйсону и схватила его за плечи.

– Эй, – мягко произнесла я. – Эй. Посмотри на меня, Грэй.

Светлые глаза открылись.

– Это не Эмили. – Я заглянула ему в глаза и не позволила отвести взгляд. – И это не галлюцинации.

Грэйсон посмотрел поверх меня.

– Я вижу…

– Я знаю, – сказала я, положив ладонь ему на лицо и заставив вновь посмотреть на меня. – Она реальна. Ее зовут Иви. – Я не была уверена, что он слышал меня, не то что понял. – Она дочь Тоби.

– Она выглядит…

– Я знаю, – сказала я, не убирая руки от его лица. – Мама Эмили была биологической мамой Тоби, помнишь? – Новорожденный Тоби был тайно усыновлен семьей Хоторн. Элис Хоторн сымитировала беременность, чтобы скрыть усыновление и выдать его за собственного ребенка. – Это делает Иви Лафлин по крови, – продолжила я. – Это семейное сходство.

– Я думал… – Грэйсон резко замолчал. Хоторны не признавали слабости. – Ты знала, – парень посмотрел на меня, и я наконец убрала руку. – Ты не удивилась, увидев ее, Эйвери. Ты знала.

Я услышала то, что он не сказал: в ту ночь в винном погребе – я знала.

– Тоби хотел сохранить ее существование в секрете, – ответила я, убеждая себя, что именно поэтому я не рассказала ему. – Он не хотел такой жизни для Иви.

– Кто еще знает? – Грэйсон потребовал ответа тоном наследника, из-за которого вопросы звучали небрежно, как будто он оказывал человеку, которого допрашивал, любезность, задавая вопрос, вместо того чтобы вырывать ответ из его головы.

– Только Джеймсон, – ответила я.

Спустя долгое, мучительное мгновение Грэйсон посмотрел поверх меня на Иви, эмоции отразились в каждом мускуле его челюсти. Я не понимала, насколько его мучения были вызваны тем, что он думал, что я считаю его слабым, а насколько из-за нее. В любом случае в этот раз парень не прятался от своей боли. Он подошел к Иви, позволив боли прийти, как человек без рубашки, выходящий под ледяной дождь.

Иви уставилась на него. Должно быть, она почувствовала напряженность момента –напряженность Грейона, – но все же не стала заострять на этом внимание.

– Слушай, я не знаю, в чем дело. – Она указала на Грэйсона. – Но эта неделя была для меня по-настоящему долгая. Я грязная. Я напугана. – Ее голос дрогнул, и она повернулась ко мне: – Ты пригласишь меня внутрь и позволишь своим громилам выяснить, что случилось с Тоби, или мы просто будем стоять здесь?

Грэйсон моргнул, словно впервые увидел ее.

– Иви. Ты ранена.

Она вновь взглянула на него:

– Я раздражена.

Я сглотнула. Иви была права. Каждую лишнюю секунду, проведенную здесь, Орен и его команда будут сосредоточены на том, чтобы защитить меня, вместо того чтобы искать Тоби.

– Поехали, – слова словно камни застряли у меня в горле. – Нам лучше вернуться в Дом.

Орен распахнул заднюю дверцу джипа. Я залезла в машину следом за Иви и задумалась, так же ли, как я сейчас, чувствовала себя Пандора, когда открывала ящик.

Глава 8

Я разрешила Иви пользоваться моим душем. Думая о количестве ванных комнат в Доме Хоторнов, я поняла: мне важно, чтобы она находилась там, где я могу не спускать с нее глаз.

Я не учла того, что Джеймсон все еще спал в моей постели. Иви в отличие от Грэйсона, казалось, не заметила его по пути в мою ванну, но Джеймсон определенно заметил Иви. Как только дверь в ванную закрылась за ее спиной, он спустил ноги с кровати. На нем все еще не было рубашки.

– Рассказывай, Наследница.

По его выражению лица я попыталась понять, что он чувствует, но Джеймсон Хоторн был непревзойденным игроком в покер. Встреча с Иви должна была вызвать у него какие-то эмоции. То, что он скрыл их, поразило меня так же сильно, как и то, что Грэйсон не мог оторвать глаз от двери ванной.

– Я не знаю, с чего начать, – произнесла я. Я не могла заставить себя сказать: «Дело в Тоби».

Джеймсон широким шагом подошел ко мне.

– Скажи, что тебе нужно, Наследница.

Грэйсон наконец оторвал взгляд от двери. Он наклонился, схватил с пола майку и бросил ее в лицо брату:

– Оденься.

Почему-то комично-недовольный взгляд, которым Джеймсон наградил Грэйсона, стал именно тем, что мне было нужно, чтобы начать рассказывать. Я передала им все, что узнала от Иви.

– Иви не смогла сообщить подробности Орену, – закончила я. – Он собирает команду, чтобы обследовать место похищения, но…

– …вряд ли они что-то найдут, – закончил Грэйсон.

– Это удобно, – прокомментировал Джеймсон. – Что? – уточнил он, когда встретил ледяной взгляд прищуренных глаз Грэйсона. – Я просто говорю, что прямо сейчас у нас есть история незнакомки, которая появилась на пороге из ниоткуда и смогла пробраться в наш дом.

Он был прав. Мы не знали Иви.

– Ты не веришь ей? – Обычно Грэйсон не задавал вопросов, ответ на которые был очевиден, поэтому за его словами определенно был другой смысл.

– Что я могу сказать? – Джеймсон снова пожал плечами. – Я подозрительная сволочь.

И Иви выглядит точь-в-точь как Эмили, подумала я. Джеймсон не остался равнодушным к этому. Этого не может быть.

– Я не думаю, что она лжет, – сказала я. Эта ее рана.

– Конечно, – мягко согласился со мной Джеймсон. И совсем другим тоном добавил, адресуя слова Грэйсону: – Так же как и ты.

Это определенно был намек на Эмили. Она играла с ними обоими, обоими манипулировала, но Грэйсон любил ее до конца.

– Ты знал. – Грэйсон повернулся к Джеймсону. – Ты знал о ее существовании, Джейми. Вы оба знали, что у Тоби есть дочь, и оба молчали.

– Ты правда собираешься прочитать мне лекцию о секретах, Грэй?

О чем он говорит? Я ни слова не сказала Джеймсону о том, в чем его брат признался мне в темноте ночи.

– Как минимум, – произнес Грэйсон мягким и смертоносным голосом, – мы должны защитить эту девушку.

– Из-за ее внешности? – вызывающе спросил Джеймсон.

– Потому что она дочь Тоби, – ответил Грэйсон, – и это делает ее одной из нас.

Мои пальцы потянулись к броши. Иви – часть семьи Хоторнов. Это не должно меня ранить. Это не новость. Иви была дочерью Тоби, но я уже поняла, что Грэйсон не видел в ней двоюродную сестру. Она не связана с ними кровным родством. Они не выросли вместе. Поэтому, когда Грэйсон сказал, что она была одной из них, что они должны защитить ее, я могла думать только о том, что те же самые слова он говорил обо мне.

Est unus ex nobis. Nos defendat eius. Она одна из нас. Мы ее защищаем.

– Мы можем сосредоточиться на Тоби, пожалуйста? – спросила я. Грэйсон, должно быть, услышал что-то в моем голосе и отступил.

Уступил.

Я повернулась к Джеймсону:

– Представь на секунду, что ты доверяешь Иви. Представь, что она не выглядит как Эмили. Представь, что она говорит правду. Кроме обыска, которым занят Орен, что еще мы можем сделать?

Вот что делали Джеймсон и я: задавали вопросы, придумывали ответы, искали то, что упустили другие. Если бы он сейчас не подхватил мою мысль, если встреча с Иви выбила его из колеи настолько…

– Мотив, – наконец выдал Джеймсон. – Если мы хотим выяснить, кто похитил Тоби, мы должны понять, почему они схватили его.

Рассуждая логически, я могла предположить три причины.

– Они от него чего-то хотят. Он им нужен в качестве рычага давления. – Я сглотнула. – Или же их цель – навредить ему.

Они знали его настоящее имя. Откуда-то они узнали, как найти его.

– Должно быть, мы что-то упускаем, – заключила я. Мне нужно было, чтобы это стало головоломкой. Мне нужны были подсказки.

– Ты сказала, что ударивший Иви проверил ее карманы. – Джеймсон умел играть с фактами, вертеть их, будто монету в пальцах. – Так что же они искали?

Что было у Тоби такого, что так сильно хотели другие, раз даже решили похитить его? Что могло стоить такого риска?

Что помещается в карман? Мое сердце резко забилось в груди.

Какую загадку мы с Джеймсоном пытались решить уже девять месяцев?

– Диск, – ахнула я.

Дверь в ванную открылась. Иви стояла за ней в полотенце, мокрые волосы спадали ей на спину. Кроме полотенца, на ней был лишь медальон. Грэйсон старательно пытался на нее не смотреть.

Джеймсон взглянул на меня.

– Тебе нужно что-то? – спросила я Иви. Ее волосы потемнели от воды и уже не так притягивали взгляд. Когда они перестали отвлекать внимание от ее лица, ее глаза стали казаться больше, а скулы выше.

– Пластырь, – ответила Иви. Если она и стеснялась стоять там в полотенце, то никак этого не показала. – Рана открылась в душе.

– Я помогу тебе, – вызвалась я, прежде чем это сделал Грэйсон. Чем скорее я позабочусь об Иви, тем скорее смогу вернуться к Джеймсону и возможной разгадке, которую я только что нашла.

Что, если человек, который похитил Тоби, искал диск? Вопросы роились в моей голове, когда я повела Иви обратно в ванну.

– Какой диск? – спросила она мне в спину. Я достала аптечку и протянула ее девушке. Иви взяла ее, ее пальцы коснулись моих. – Когда я вошла в комнату, вы обсуждали, что случилось с Тоби, – упрямо продолжила она. – Ты упомянула диск.

Я задалась вопросом, как много она услышала и подслушивала ли она. Может быть, Джеймсон прав. Может быть, нам не стоило ей доверять.

– Может, это ничего не значит, – отмахнулась я от ее вопроса.

– Что может не значить? – настаивала Иви. Когда я не ответила, она сбросила, как бомбу, еще один вопрос: – Кто такая Эмили?

Я сглотнула.

– Девушка. – Это не было ложью, но это было так далеко от правды, что я не могла не добавить еще что-нибудь. – Она умерла. Вы двое… вы родственники.

Иви достала пластырь и убрала влажные волосы с лица. Я хотела предложить ей свою помощь, но что-то меня остановило.

– Тоби рассказал мне, что его усыновили, – произнесла она, налепляя пластырь. – Но он ничего не рассказывал мне о своей биологической семье, впрочем, как и о Хоторнах.

Она подождала, словно я должна была ей что-то ответить. Когда я промолчала, она опустила взгляд.

– Я знаю, что вы не доверяете мне, – сказала она. – Я бы тоже не доверяла себе. У вас есть все, у меня нет ничего, и я знаю, как я выгляжу.

Как и я когда-то. Как и я.

– Я не хотела приходить сюда, – продолжила Иви. – Я не хотела просить тебя о чем-либо, как и их. – Ее голос прозвучал напряженно. – Но я хочу вернуть Тоби. Я хочу вернуть своего отца, Эйвери. – Она устремила на меня взгляд своих изумрудных глаз, излучавший энергию, которая была почти хоторнской. – И я сделаю что угодно – что угодно, – чтобы получить желаемое, даже если мне придется умолять тебя о помощи. Так что прошу, Эйвери, если ты знаешь что-то, что может помочь нам найти Тоби, просто скажи мне.

Глава 9

Я не рассказала Иви про диск. Я оправдывала себя тем, что, по сути, рассказывать мне было нечего. Не каждая тайна была пазлом. Ответ не всегда был элегантным и расшифровывающимся. И даже если похищение Тоби имело какую-то связь с диском, что нам это давало?

Чувствуя себя так, будто я что-то задолжала Иви, я попросила миссис Лафлин подготовить для нее комнату. Слезы хлынули из глаз пожилой женщины, когда она увидела свою правнучку. Никто не скрывал, кем была Иви.

Не скрывал, что ее место было здесь.

* * *

Спустя несколько часов я сидела одна в кабинете Тобиаса Хоторна. Я убедила себя, что поступаю правильно, давая Джеймсону и Грэйсону время. Встреча с Иви открыла рану. Им нужно все переварить, а мне подумать.

Я открыла потайной отсек в столе старика и потянулась за папкой, которую мы с Джеймсоном там хранили. Открыв ее, я уставилась на свой рисунок: похожий на монету диск размером с четвертак, с выгравированными на нем концентрическими кругами. В последний раз, когда я видела этот кусочек металла, Тоби просто вырвал его у меня из рук. Я спросила его, чем он был.

Он мне не ответил. Точно я знала только то, что прочитала в сообщении, которое Тоби однажды написал моей матери: что, если ей когда-нибудь что-нибудь понадобится, она должна обратиться к Джексону. Ты знаешь, что я там оставил, написал Тоби. Ты знаешь ему цену.

Я уставилась на рисунок. Ты знаешь ему цену. В устах сына миллиардера это было почти непостижимо. За месяцы, прошедшие с тех пор, как Тоби уехал, мы с Джеймсоном просмотрели десятки книг об искусстве и древних цивилизациях, редких монетах, утерянных сокровищах и великих археологических находках. Мы даже изучили историю масонов и ордена тамплиеров.

Разложив результаты нашего исследования на столе, я искала что-нибудь, что мы могли упустить, но нигде не было упоминания диска, и поиски Джеймсона в домиках для отдыха семьи Хоторнов в разных уголках света также ничего не дали.

– Кто знает о диске? – вслух спросила я. – Кто знает ему цену и что он был у Тоби?

Кто вообще знал наверняка, что Тоби был жив, не говоря уже о том, где он находился?

У меня были только вопросы. Казалось неправильным, что Джеймсон не сидел сейчас рядом со мной и не пытался искать ответы.

Нехотя я снова полезла в стол – за другой папкой, той, которую оставил для меня миллиардер Тобиас Хоторн. Знал ли старик об Иви? Я не могла избавиться от мысли, что, если бы Тобиас Хоторн знал о дочери Тоби, меня бы здесь не было. Миллиардер выбрал меня в основном из-за эффекта, который окажет этот выбор на семью. Он использовал меня, чтобы заставить мальчиков разобраться со своими проблемами, вернуть Тоби.

Она должна была оказаться на моем месте.

Позади меня раздался скрип. Я обернулась и увидела Ксандра, выходящего из-за стены. Один взгляд на его лицо сказал мне, что мой ЛДХН уже встретил нашу гостью.

– Я пришел с миром, – серьезно объявил он. – Я пришел с пирогом.

– Он пришел со мной. – Макс вошла в комнату следом за Ксандром. – Что за хурма происходит, Эйвери?

Ксандр поставил пирог на стол.

– Я взял три вилки.

По его мрачному тону я поняла истинный смысл его слов.

– Ты расстроен.

– Из-за того, что придется делиться пирогом?

Я отвела взгляд:

– Из-за Иви.

– Ты знала, – сказал Ксандр, в его тоне слышалось больше обиды, чем обвинения.

Я заставила себя взглянуть ему в глаза.

– Да.

– Все те разы, когда мы вместе играли в печеньевый гольф, ты не думала, что об этом стоило сказать? – Ксандр отломил корочку от пирога и помахал ею в воздухе. – Возможно, это ускользнуло от твоего внимания, но так случилось, что я хорош в хранении секретов! У меня рот как стальной капкан.

Макс фыркнула.

– Обычно говорят «память как стальной капкан».

– Моя память больше похожа на американские горки внутри лабиринта с картины М. К. Эшера, которые катаются на других американских горках, – пожал плечами Ксандр. – Но вот рот у меня как стальной капкан. Просто спроси меня, какие секреты я храню.

– Какие секреты ты хранишь? – услужливо спросила Макс.

– Я не могу сказать тебе! – Ксандр торжествующе вонзил вилку в пирог.

– Значит, если бы я сообщила тебе, что у Тоби есть дочь, которая выглядит точь-в-точь как Эмили Лафлин, ты бы не рассказал об этом Ребекке? – уточнила я, напоминая ему о его старой подруге, сестре Эмили.

– Я определенно, на сто процентов, точно… рассказал бы Ребекке, – признался Ксандр. – Если немного подумать, то хорошо, что ты не сказала мне. Отличное решение.

Мой телефон зазвонил. Я посмотрела на экран, а затем подняла взгляд на Ксандра и Макс.

– Это Орен. – Я чувствовала, как бьется мое сердце, когда отвечала на звонок. – Что мы выяснили?

– Немного. Пока что. Я отправил команду на то место, где, по словам Иви, она должна была встретиться с Тоби. Там не оказалось никаких следов драки, но, немного покопавшись, мы нашли запись звонка в службу спасения, сделанную за несколько часов до того, как Иви сказала, что она появилась.

Моя рука сжала телефон.

– Что за звонок в службу спасения?

– Звук выстрелов. – Орен не пытался смягчить слова. – К моменту, когда приехал патруль, на месте никого не было. Они списали это на фейерверк или звуки выхлопной трубы автомобиля.

– Кто набрал девять-один-один? – спросила я. – Кто-нибудь что-нибудь видел?

– Команда работает над этим. – Орен выдержал короткую паузу. – И я поручил одному из людей следить за Иви, пока она будет в Доме Хоторнов.

– Вы думаете, она представляет угрозу? – Моя рука снова рефлекторно потянулась к броши Хоторнов.

– Моя работа – ко всему относиться как к угрозе, – ответил Орен. – А вы прямо сейчас должны пообещать мне, что останетесь на месте и не станете ничего предпринимать. – Я обвела взглядом разложенные по столу бумаги. – Я с командой постараюсь найти что-то как можно скорее, Эйвери. Тоби может оказаться главной целью, но он также может и не быть ею.

Я нахмурилась:

– Что это значит?

– Дайте нам двадцать четыре часа, и я все объясню.

Двадцать четыре часа? Я что, просто должна сидеть здесь и ничего не делать двадцать четыре часа? Я отключила звонок.

– Орен думает, что Иви представляет угрозу? – спросила Макс драматическим шепотом.

Ксандр скривил лицо.

– Заметка для себя: отменить торжественный прием.

Я подумала об Орене, который попросил позволить ему разобраться во всем, затем об Иви, клявшейся, что все, чего она хотела, – это найти Тоби.

– Нет, – сказала я Ксандру. – Ничего не отменяй. Я хочу получше узнать Иви. – Я должна понять, можем ли мы доверять ей, и если да, то выяснить, не знает ли она чего-то, чего не знаю я. – Есть идеи? – спросила я.

Ксандр хлопнул в ладоши.

– Я считаю, лучший способ оценить искренность незнакомки Иви – «Змеи и лестницы».

Глава 10

Версия «Змей и лестниц» Хоторнов была не настольной игрой. Ксандр обещал объяснить правила, как только я смогу убедить Иви поиграть с нами. Сосредоточившись на этом деле, я пошла в версальское крыло. На верху восточной лестницы я обнаружила Грэйсона, неподвижно стоявшего у входа в крыло, одетого в серебристый костюм-тройку, его светлые волосы были мокрыми после бассейна.

Коктейльная вечеринка у бассейна. Воспоминания нахлынули на меня и не отступали. Грэйсон умело отклоняет все финансовые запросы, которые поступают ко мне. Я бросаю взгляд на бассейн. Малышка балансирует на краю. Она наклоняется вперед, падает, уходит под воду и не выныривает. Я даже не успеваю сдвинуться с места или закричать, а Грэйсон уже бежит к ней. Одним плавным движением он, не раздеваясь, ныряет в бассейн.

– Где Джеймсон? – Вопрос Грэйсона вернул меня в настоящее.

– Возможно, там, где не должен быть, – честно ответила я, – принимает очень плохие решения и забывает про осторожность. – Я не спросила Грэйсона, что он делал в версальском крыле.

– Я вижу, Орен приставил человека к Иви, – парню практически удалось сказать это так, словно он говорил о погоде, но замечания, исходящие из его уст, никогда не казались просто замечаниями.

– Работа Орена – обеспечивать мою безопасность. – Я не стала уточнять, что при других обстоятельствах Грэйсон тоже считал это своей работой.

Est unus ex nobis. Nos defendat eius.

– Орен может не беспокоиться обо мне. – Иви вышла в коридор. Ее сухие волосы ниспадали мягкими волнами. – Вашей службе безопасности стоит сосредоточиться на Тоби. – Иви перевела свои ярко-зеленые глаза с меня на Грэйсона, и мне стало интересно, осознает ли она, какой эффект на него оказывает. – Что мне сделать, чтобы доказать, что я не представляю для вас угрозы?

Она посмотрела на Грэйсона, но на вопрос ей ответила я:

– Как насчет игры?

* * *

– «Змеи и лестницы Хоторнов», – прогремел Ксандр, стоя напротив горы подушек, веревочных лестниц, штурмовых якорей, присосок и нейлоновой веревки. – Правила очень простые. – Список сложных вещей, которые Ксандр Хоторн считал «очень простыми», был длинным. – В Доме Хоторнов есть три змеи – проходов, которые предполагают, честно скажем, падение, – продолжил Ксандр.

Я улыбнулась. Я уже нашла все три.

– В стены вашего особняка встроены горки? – фыркнула Макс. – Писец, богатеи.

Ксандр не воспринял это как оскорбление.

– Некоторые змеи более выигрышные, чем другие. Если другой игрок добрался до змеи раньше вас, то эта змея будет заморожена на три минуты, так что всем придется пользоваться чем-нибудь из этого. – Ксандр взял одну из подушек и легонько, но почему-то угрожающе взмахнул ею. – Без битв не обойдемся.

– «Змеи и лестницы Хоторнов» включают в себя битвы подушками? – спросила Макс таким тоном, что я подумала, что она представила, как все четверо братьев Хоторнов швыряются друг в друга подушками. Возможно, без рубашек.

– Войны подушками, – поправил ее Ксандр. – Как только вы успешно завоюете змею, вы сможете спуститься на первый этаж и выйти из Дома, а дальше вы должны как можно скорее подняться на крышу.

Я осмотрела снаряжение для подъема, разложенное у наших ног.

– Мы можем выбрать лестницу?

– Вы не просто выбираете лестницу, – строго исправил меня Ксандр.

Грэйсон нарушил свой обет молчания, когда Иви вошла в холл.

– Наш дед любил говорить, что за каждый выбор, сто́ящий чего-либо, приходится платить.

Иви оценивающе взглянула на него:

– И какова плата за снаряжение для подъема?

Грэйсон ответил на ее оценивающий взгляд одним из своих:

– Секрет.

– Каждый игрок раскрывает свой секрет, признается в чем-то. Человек с лучшим секретом первым выбирает снаряжение, затем следующий и так далее. Человек с наименее впечатляющим секретом будет последним, – уточнил Ксандр. Я начала понимать, почему Ксандр выбрал эту игру. – А теперь, – продолжил он, потирая руки, – кто из вас самый храбрый?

Я посмотрела на Иви, но вмешался Грэйсон:

– Я начну. – Он уставился в воздух перед собой. Я не знала, чего ожидать, но это определенно был не он: в его речи сейчас вообще не было интонации. – В Гарварде я поцеловался с девушкой.

Он… Нет, я не стану заканчивать эту мысль. Меня совершенно не касалось, что Грэйсон Хоторн делал своими губами.

– Я набила татуировку. – С ухмылкой выдала свой секрет Макс. – Она очень глупая и в закрытом месте. Мои родители никогда не увидят ее.

– Расскажи еще, – произнес Ксандр, – об этой глупой татуировке.

Грэйсон взглянул на брата, приподняв бровь, а я попыталась придумать что-нибудь, что заставило бы Иви почувствовать, что она должна открыться.

– Иногда, – тихо произнесла я, – мне кажется, что Тобиас Хоторн совершил ошибку. – Может быть, это не было секретом. Может, это было очевидно. Но следующую часть произнести было труднее. – Возможно, ему стоило выбрать кого-то другого.

Иви уставилась на меня.

– Старик не совершает ошибок, – произнес Грэйсон таким тоном, что мне захотелось возразить ему, однако парень будто предупреждал этого не делать.

– Моя очередь, – поднял руку Ксандр. – Я выяснил, кто мой отец.

– Ты что? – Грэйсон резко повернул голову в сторону брата. У Скай Хоторн было четыре сына, все – от разных мужчин, ни об одном из которых она не рассказывала. Нэш и Грэйсон узнали, кто их отцы, в прошлом году. Я знала, что Ксандр искал своего.

– Я не уверен, что он знает обо мне, – выпалил Ксандр. – Я не связывался с ним. И не уверен, что собираюсь это сделать. Согласно священному правилу «Змей и лестниц», никто из вас не может поднимать эту тему, пока я сам не заговорю на нее. Иви?

Пока все были сосредоточены на Ксандре, Иви наклонилась и подняла якорь. Когда я повернулась к ней, она провела пальцами по его краю.

– Почти двадцать один год назад мама напилась и изменила своему мужу, в результате появилась я. – Она никому не смотрела в глаза. – Ее муж знал, что она забеременела не от него, но они все равно не развелись. Я думала, что, если буду достаточно хорошей: достаточно умной, достаточно милой, достаточно какой-то, мужчина, которого все считали моим отцом, перестанет винить меня в моем рождении. – Она бросила якорь обратно на пол. – Самое ужасное, мама тоже винила меня в этом.

Грэйсон наклонился к ней. Я даже не была уверена, что он осознавал, что сделал.

– Когда я стала старше, – продолжила Иви тихим, хриплым голосом. – Я поняла, что неважно, насколько я идеальна. Я никогда не стану достаточно хорошей, потому что они не хотели, чтобы я была идеальной или замечательной. Они хотели, чтобы я стала невидимой. – Какие бы эмоции ни испытывала Иви, они были слишком глубоко, чтобы их можно было увидеть. – Но невидимой я не стану никогда.

Тишина.

– Что насчет твоих братьев или сестер? – спросила я. До сих пор я была так сосредоточена на сходстве Иви с Эмили, на факте, что она была дочерью Тоби, что не думала о других членах ее семьи – или о том, что они сделали.

– Сводных братьев или сестер, – бесстрастно поправила меня Иви.

Технически братья Хоторны тоже были ее сводными братьями. Технически сводными были и мы с Либби. Но по тону Иви нельзя было ошибиться: для нее это что-то значило.

– Эли и Мелли пришли сюда под ложным предлогом, – сказала я. – Ради тебя.

– Эли и Мелли не сделали ни одного чертова движения ради меня, – высоко подняв голову, осипшим голосом ответила Иви. – Может быть, рождественским утром – мне было пять, – когда они обнаружили подарки под елкой, а я нет? На семейных встречах, куда приглашались всех, кроме меня? Каждый раз, когда меня наказывали за то, что я слишком громко разговаривала? Каждый раз, когда мне приходилось выпрашивать у кого-нибудь подвезти меня домой, потому что никто не удосужился заехать за мной? – Она опустила взгляд. – Если мои брат и сестра пришли в Дом Хоторнов, то точно не ради меня. Я не сказала ни слова ни одному из них за два года. – Блестящие изумрудные глаза метнулись ко мне. – Это достаточно личное для тебя?

Я почувствовала ледяной укол вины. Я вспомнила, каково это – прийти в Дом Хоторнов посторонней, и внезапно подумала о своей маме – о том, что она приняла бы дочь Тоби с распростертыми объятиями.

О том, что бы она сказала, если бы увидела, как я сейчас подвергаю ее допросу.

Но голосование закончилось. Секреты были ранжированы. Снаряжение выбрано.

Гонка началась.

Глава 11

Вот что я выяснила об Иви за оставшуюся часть «Змей и лестниц»: она была напористой, не боялась высоты, не чувствовала боли и определенно осознавала, как действовала на Грэйсона.

Ей здесь было самое место, в Доме Хоторнов, в семье Хоторнов.

Эта мысль вертелась у меня в голове, когда мои пальцы вцепились в край крыши. Кто-то протянул мне руку и обхватил мое запястье.

– Ты не первая, – сказал мне Джеймсон тоном, который ясно давал понять, что знает, как я отношусь к этому. – Но и не последняя.

Эта честь в конечном итоге достанется Ксандру и Макс, которые слишком долго сражались подушками друг с другом. Я посмотрела поверх Джеймсона на скат крыши.

На Грэйсона и Иви.

– По шкале от «скучный» до «печальный», – съязвил Джеймсон, – как бы ты его оценила?

Не дай бог, Джеймсона Хоторна поймают на том, что он открыто заботится о своем брате.

– Честно? – Я прикусываю губу, задержав ее между зубами на мгновение дольше, чем следовало, и понижаю голос: – Я волнуюсь. Грэйсон не в порядке, Джеймсон. Думаю, он не в порядке уже давно.

Джеймсон подошел к краю крыши – к самому краю – и посмотрел на простирающуюся вдаль территорию поместья.

– Хоторнам нельзя быть не в порядке.

Он тоже страдал, а когда Джеймсон Хоторн страдает, он идет на риск. Я знала Джеймсона и то, что есть только один способ заставить его признать боль и избавиться от яда.

– Таити, – сказала я.

Это было кодовым словом, которое я не использовала легкомысленно. Если Джеймсон или я говорили: «Таити», – другой должен был, образно говоря, обнажиться.

– В твой день рождения была годовщина смерти Эмили, два года. – Плечи и спина Джеймсона напряглись под рубашкой. – Мне почти удалось не думать об этом, но сейчас не худший момент сказать мне, что я не убивал ее.

Я встала рядом с ним, прямо на край крыши, не обращая внимания на шестидесятифутовый обрыв.

– Ты не виноват в том, что случилось с Эмили.

Джеймсон повернул ко мне голову.

– Сейчас также не худший момент сказать мне, что ты не ревнуешь Грэйсона, к которому очень близко стоит Иви.

Мне хотелось узнать, что он чувствует. Это было частью того, что мысли об Эмили с ним сделали.

– Я не ревную, – сказала я.

Джеймсон заглянул мне прямо в глаза.

– Таити.

Он раскрыл мне себя.

– Ладно, – рассердилась я. – Может быть, ревную, но не совсем Грэйсона. Иви – дочь Тоби. Которой я хотела быть. Я думала, что была ею. Но ею стала она, она неожиданно появилась здесь, она связана с этим местом и со всеми вами. И да, мне не нравится это, я чувствую себя мелочной из-за этих мыслей. – Я отошла от края. – Но я собираюсь рассказать ей о диске.

Неважно, могла ли я довериться Иви, я чувствовала, что мы хотим одного и того же. Теперь я понимала, что, должно быть, значило для нее встретиться с Тоби, ощутить себя желанной.

Прежде чем Джеймсон успел усомниться в моем решении насчет диска, Макс забралась на крышу и села.

– Писе-е-ец, – протянула она. – Я никогда больше этого не сделаю.

Ксандр появился следом за ней.

– Как насчет завтра? В это же время?

Они привлекли внимание Грэйсона и Иви.

– Так что? – спросила Иви, на ее лице читалась беззащитность, голос звучал твердо. – Я прошла это маленькое испытание?

В качестве ответа я вытащила из кармана рисунок диска и протянула его Иви.

– В последний раз, когда я видела Тоби, – медленно произнесла я, – он забрал у меня этот диск. Мы не знаем, что это, но он стоит целое состояние.

Иви уставилась на рисунок, а затем перевела взгляд на меня.

– Откуда ты узнала о нем?

– Он оставил его моей матери. Также было письмо. – Это все, что я смогла заставить себя сказать ей. – Он когда-либо рассказывал тебе о нем? У тебя есть предположения о том, где он хранит этот диск?

– Нет, – покачала головой Иви. – Но если кто-то действительно забрал Тоби, чтобы получить это… – У нее перехватило дыхание. – Что они сделают с ним, если он им не отдаст диск?

И, подумала я, чувствуя подступающую тошноту, что они сделают с ним, если диск получат?

Глава 12

В ту ночь только Джеймсон, лежавший рядом со мной, уберег меня от кошмаров. Мне снились мама, Тоби, пожар и золото. Я проснулась от крика.

– Я задушу его! – В общей сложности был один человек, который мог бы вывести мою сестру из себя.

Когда Джеймсон заворочался, я выскользнула из постели и вышла из своей комнаты в коридор.

– Еще одна ковбойская шляпа? – предположила я. Последние два месяца Нэш покупал Либби ковбойские шляпы. Радуга цветов и стилей. Ему нравилось оставлять шляпы там, где их могла найти моя сестра.

– Посмотри на это! – воскликнула Либби. Она держала в руках шляпу. Черную, с украшенным драгоценными камнями черепом и скрещенными костями в центре и металлическими шипами по бокам.

– Она точно сделана для тебя, – отметила я.

– Она идеальна! – возмущенно воскликнула Либби.

– Признай это, Либ, – сказала я. – Вы пара.

– Мы не пара, – настаивала Либби. – Это не моя жизнь, Эйв. А твоя. – Она опустила взгляд, ее волосы, выкрашенные в черный цвет с радужными кончиками, упали ей на лицо. – И, как показал опыт, я совершенно не подхожу для любви. Так что, – Либби кинула мне ковбойскую шляпу, – я не влюблена в Нэша Хоторна. Мы не пара. Мы не встречаемся. И он определенно не влюблен в меня.

– Эйвери, – объявил о своем присутствии Орен. Я повернулась к нему, и мой пульс участился.

– Что случилось? – спросила я. – Тоби?

– Курьер привез это глубокой ночью. – Орен протянул мне конверт, на лицевой стороне которого изящным почерком было написано мое имя. – Я проверил его – никаких следов яда, взрывчатки или записывающих устройств.

– Это требование выкупа? – уточнила я. Если бы это было требование выкупа, я могла бы позвонить Алисе и попросить ее заплатить.

Не дожидаясь ответа, я взяла у Орена конверт. Он был слишком тяжелым просто для письма. Мои ощущения обострились, происходящее вокруг меня будто замедлилось, когда я открыла его.

Внутри я нашла один-единственный лист бумаги – и знакомый золотой диск.

Какого черта? Я подняла взгляд.

– Джеймсон! – Он уже был на полпути ко мне. Мы ошиблись. Слова застряли у меня в горле. Человек, который похитил Тоби, не искал диск.

Я уставилась на него, мой разум лихорадочно работал.

– Зачем похитителю Тоби посылать тебе его? – спросил Джеймсон. – Чтобы доказать, что он жив?

– Чтобы доказать, что они схватили его. – Я не хотела исправлять его, но это не было доказательством, что он был жив. – И то, что они прислали его, – продолжила я, собравшись с духом, – значит, что человек, похитивший Тоби, не знает цену диска…

– Или его это не волнует. – Джеймсон положил мне руку на плечо.

Тоби в порядке. Он должен быть в порядке. Должен. Диск обжигал мою ладонь, как клеймо, я сжала его в кулаке и заставила себя прочитать послание. Бумага была льняная, дорогая, буквы выведены кроваво-красным.

ОТО ТЬ

ТЕЛЬНОСТЬ

ТЕЛЬ

– Что это? – спросил Джеймсон. – В конверте больше ничего?

Я еще раз проверила.

– Нет. – Я провела пальцем по написанному – и по красным чернилам. Мой желудок скрутило. – Это же чернила, да?

Красные как кровь.

– Я не знаю, – напряженно ответил Джеймсон, – но знаю, что тут написано.

Я уставилась на буквы.

ОТО ТЬ

ТЕЛЬНОСТЬ

ТЕЛЬ

– Это простая загадка, – добавил Джеймсон. – Дед обожал подобные. Ты расшифровываешь сообщение, вставляя одну и ту же последовательность букв в каждый пробел. В нашем случае четыре буквы.

Мое сердце бешено колотилось, я попыталась сосредоточиться. Какие четыре буквы могли идти между ОТО и ТЬ и стоять перед ТЕЛЬНОСТЬ и ТЕЛЬ?

Через несколько секунд я поняла. Медленно, букву за буквой, мой мозг вывел ответ.

– М. С. – Я резко вздохнула. – Т. И.

Мсти. Сообщение было каким угодно, только не ободряющим.

– Отомстить, – я заставила себя сказать отчетливо. – Мстительность. – Последняя же строка походила на подпись.

Мой взгляд метнулся к Джеймсону, и он закончил:

– Мститель.

Глава 13

Я написала Грэйсону и Ксандру. Когда они встретили нас в круглой библиотеке, Иви была с ними. Я молча подняла диск. Девушка нерешительно забрала его у меня, в комнате повисло молчание.

– Сколько, ты сказала, он стоит? – сдавленным шепотом спросила она.

Я покачала головой:

– Точную сумму мы не знаем, но много.

Иви потребовалось четыре или пять секунд, чтобы с неохотой вернуть мне диск.

– Там было послание? – спросил Грэйсон, и я дала ему листок. – Они не потребовали выкуп, – отметил он слишком спокойным тоном.

В груди у меня горело, словно я слишком надолго задержала дыхание, хотя это было не так.

– Нет, – ответила я. – Не потребовали. – За день до этого я остановилась на трех мотивах для похищения. Похитители хотели чего-то от Тоби. Он им был нужен в качестве рычага давления. Или же их цель – навредить ему.

Один из вариантов кажется теперь наиболее вероятным.

Ксандр смотрел через плечо Грэйсона на записку. Он разгадал сообщение так же быстро, как и Джеймсон.

– Тема мести. Ободряюще.

– Месть за что? – с отчаянием спросила Иви.

В моей голове всплыл очевидный ответ, как только я расшифровала сообщение, и теперь он снова ударил меня, словно лопата.

– Остров Хоторнов, – ответила я. – Пожар.

Больше двадцати лет назад Тоби был безрассудным, неуправляемым подростком. При пожаре, во время которого, как считали все, он погиб, умерли еще трое: Дэвид Голдинг. Колин Андерс Райт. Кейли Руни.

– Три жертвы, – Джеймсон начал кружить по комнате, как пантера на охоте. – Три семьи. Сколько подозреваемых это дает нам в общей сложности?

Иви подошла к Грэйсону.

– Что за пожар?

Ксандр втиснулся между ними.

– Тот, который Тоби случайно-но-в-какой-то-степени-специально устроил. Это длинная трагическая история, в которой нужно было бы описать проблемы с отцом, нетрезвых подростков, преднамеренный поджог и странный удар молнии.

– Три жертвы, – повторила я слова Джеймсона, но смотрела я на Грэйсона. – Три семьи.

– Одна твоя, – отметил Грэйсон. – Другая моя.

Сестра мамы умерла во время пожара на острове Хоторнов. Миллиардер Тобиас Хоторн спас репутацию своей семьи, возложив вину за пожар на нее. В семье Кейли Руни – моей матери – было много преступников. Довольно опасных.

И ненавидевших Хоторнов.

Я повернулась и пошла к двери, чувствуя, как внутри меня все сжалось.

– Я должна позвонить.

Выйдя в один из просторных извилистых коридоров Дома Хоторнов, я набрала номер, по которому до этого звонила всего один раз, и попыталась не обращать внимания на воспоминания, которые грозились захлестнуть меня.

Зря ты посмела набрать мой номер. Тебе что, моя дочурка непутевая ничего о нашей семье не рассказывала? Женщина, которая родила и воспитала мою маму, не особо подходила на роль матери. Если бы эта маленькая сучка не сбежала, я сама бы пулю в нее пустила. В последний раз, когда я звонила, мне посоветовали забыть имя моей бабушки и сказали, что, если мне повезет, она и остальные члены семьи Руни забудут мое.

И все же я снова позвонила ей.

Она подняла трубку.

– Ты думаешь, что неприкосновенна?

Я восприняла такое приветствие как доказательство того, что она поняла, кто ей звонил, а это значило, что мне не нужно было ничего говорить, кроме:

– Он у вас?

– Что ты, черт возьми, о себе думаешь? – Ее грубый, хриплый грудной голос хлестнул меня, как кнут. – Ты правда думаешь, я не смогу достать тебя, мисс Великая и Всемогущая? Ты думаешь, что в своем замке ты в безопасности?

Мне говорили, что семья Руни была небольшой и что их власть бледнела на фоне власти семьи Хоторнов – и наследницы Хоторна.

– Я думаю, было бы ошибкой недооценивать вас. – Я стиснула левую руку в кулак, а правой крепко сжала телефон. – Он. У. Вас?

Последовала долгая, расчетливая пауза.

– Один из тех хорошеньких маленьких внуков Хоторна? – сказала она. – Может быть, и так – и, может быть, он уже не будет таким красивым, когда ты его найдешь.

Если она сейчас не пыталась обвести меня вокруг пальца, то только что она раскрыла все карты. Я знала, где были внуки Хоторна. Но если семья Руни не была в курсе того, что Тоби пропал – если они не знали или не верили, что он был жив, – я не могла позволить себе показать, что она ошиблась в своих предположениях.

Поэтому я подыграла ей:

– Если вы схватили Джеймсона и хоть пальцем тронете его…

– Скажи мне, девочка, что произойдет, если ляжешь с собакой?

Я старалась, чтобы мой голос прозвучал ровно:

– С блохами встанешь.

– Здесь у нас другая поговорка. – Без предупреждения на другом конце провода раздались злобный лай и рычание по меньшей мере пяти или шести собак. – Они голодные и злые и любят вкус крови. Подумай об этом, прежде чем решишь набрать мой номер еще раз.

Я отключила звонок, или, может быть, это сделала она. Тоби схватили не Руни. Я попыталась сосредоточиться на этом.

– Ты в порядке, детка? – Нэш Хоторн держался деликатно и отлично выбирал время.

– Да, – шепотом ответила я.

Нэш притянул меня к себе, его белая футболка коснулась моей щеки.

– В моем ботинке нож, – пробормотала я ему в футболку. – Я отлично стреляю. Я знаю, как вести нечестную игру.

– Конечно, солнышко. – Нэш провел рукой по моим волосам. – Ты хочешь рассказать мне, что случилось?

Глава 14

Вернувшись в библиотеку, Нэш осмотрел конверт, письмо и диск.

– Тоби не у Руни, – объявила я. – Они безжалостны, и, если бы они узнали, что Тоби жив, они бы скормили его лицо своре собак, но я почти уверена, что он не у них.

Ксандр поднял правую руку.

– У меня есть вопрос по поводу лиц и собак.

Я вздрогнула.

– Ты не хочешь этого знать.

Грэйсон присел на край письменного деревянного стола и расстегнул пиджак.

– Я также могу исключить Грэйсонов.

– Грэйсонов? – взглянула на него Иви.

– Мой отец и его семья, – с каменным лицом пояснил Грэйсон, – родственники Колина Андерса Райта, умершего во время пожара. Шеффилд Грэйсон бросил свою жену и дочерей несколько месяцев назад.

Это было ложью. Шеффилд Грэйсон был мертв. Сводная сестра Иви убила его, чтобы спасти меня, а Орен скрыл это. Но девушка никак не показала, что знала что-либо об этом, и, значит, ее слова о ее сводных братьях и сестрах подтверждались.

– По слухам, мой так называемый отец находится где-то на Кайманах, – невозмутимо продолжил Грэйсон. – Я присматриваю за остальными членами семьи в его отсутствие.

– Грэйсоны знают о тебе? – спросил Джеймсон брата. Без шуток, без сарказма. Он знал, что значила для Грэйсона семья.

– Я подумал, в этом нет нужды, – последовал ответ. – Но уверяю тебя, если бы жена Шеффилда Грэйсона, его сестра или дочери приложили руку к похищению, я бы об этом узнал.

– Ты нанял кого-то. – Джеймсон сузил глаза. – На какие деньги?

– Вкладывай. Развивай. Создавай. – Грэйсон встал без дальнейших объяснений. – Если мы исключаем семьи Колина Андерса Райта и Кейли Руни, значит, остается только семья третьей жертвы: Дэвида Голдинга.

– Я попрошу кого-нибудь разобраться с этим. – Орен не вышел из тени, произнося это.

– Кажется, вы часто это делаете. – Иви устремила свой взгляд в его сторону.

– Наследница. – Джеймсон внезапно остановился. Он взял конверт, в котором было получено сообщение. – Оно было адресовано тебе.

Я услышала то, что он имел в виду, вероятность чего он увидел.

– Что, если цель мести не Тоби? – медленно произнесла я. – Что, если это я?

– У тебя много врагов? – спросила Иви.

– На ее месте, – пробормотал Грэйсон, – трудно не заиметь их.

– Что, если мы неправильно смотрим на это? – Ксандр расхаживал по комнате туда-сюда. – Что, если дело не в письме? Что, если мы должны сосредоточиться на коде?

– На игре, – перевел его слова Джеймсон. – Мы все расшифровали послание.

– Согласен. – Нэш засунул большие пальцы в карманы поношенных джинсов. – Мы ищем кого-то, кто знает, как играл старик.

– Что ты имеешь в виду под «как играл старик»? – спросила Иви.

Грэйсон ответил кратко:

– Наш дед любил головоломки, загадки, шифры.

В течение многих лет Тобиас Хоторн каждую субботу с утра ставил перед своими внуками задачу: сыграть в игру, разгадать многоступенчатую головоломку.

– Ему нравилось проверять нас, – растягивая слова, добавил Нэш. – Устанавливать правила. Наблюдать, как мы пляшем под его дудку.

– У Нэша были проблемы с дедом, – сообщил Ксандр Иви. – Это трагическая, но увлекательная история…

– Ты не хочешь заканчивать это предложение, братец. – В тоне Нэша не было ничего явно опасного или угрожающего, но Ксандр не был дурачком.

– Конечно, нет! – согласился он.

– Если мы ищем того, кто знает об играх Тобиаса Хоторна, кого-то опасного и ожесточенного, затаившего злобу на меня… – лихорадочно соображала я.

– Скай, – Джеймсон и Грэйсон одновременно назвали имя своей матери. Попытка убить меня не вышла у Скай слишком хорошо. Но так как Шеффилд Грэйсон обвинил ее в покушении на убийство, которого она не совершала, не пытаться убить меня за это тоже у Скай Хоторн слишком хорошо не выходило.

Что, если это ее следующая игра?

– Нам нужно встретиться с ней, – тут же добавил Джеймсон. – Поговорить с ней с глазу на глаз.

– Я против этой идеи. – Нэш неторопливым шагом направился к Джеймсону.

– Как там говорится? – задумался Джеймсон. – Ты мне не начальник? Что-то такое. Нет, погоди, я вспомнил! Ты мне не начальник, придурок.

– Отличная работа с британским сленгом, – прокомментировал Ксандр.

Джеймсон пожал плечами.

– Я умудрен опытом.

– Джейми прав. – Грэйсон смог произнести эти слова, не скривив лицо. – Единственный способ узнать что-либо – это поговорить со Скай.

Никто не мог ранить Грэйсона, ранить кого-либо из них, как это могла сделать Скай.

– Даже если она стоит за этим, – сказала я, – она будет все отрицать.

Это то, что делала Скай. По ее мнению, она всегда была жертвой, и когда дело касалось ее сыновей, она знала, как правильно повернуть нож.

– Что, если мы покажем ейдиск? – тихо предложила Иви. – Если она узнает его, может быть, это поможет заставить ее говорить.

– Если бы Скай знала, сколько стоит этот диск, – ответила я, – она бы определенно не отправила его мне. – Скай Хоторн была почти полностью лишена наследства. Она бы ни за что не рассталась с чем-нибудь ценным.

– Итак, если она попытается завладеть диском, – с коварством в голосе заявил Грэйсон, – мы будем знать, что она осознает его ценность и, следовательно, не стоит за похищением.

Я посмотрела на Грэйсона.

– Я не позволю ни одному из вас сделать это без меня.

– Эйвери. – Орен вышел из тени и одарил меня взглядом отчасти отеческим, отчасти командирским. – Я настоятельно не рекомендую вам встречаться со Скай Хоторн.

– Мне кажется, скотч будет более эффективным, чем совет, – непринужденно сказал Нэш Орену.

– Тогда решено! – радостно воскликнул Ксандр. – Воссоединение семьи в стиле Хоторнов!

– Э, Ксандр? – Макс появилась в дверях, она выглядела помятой. Она держала в руках телефон. – Ты оставил это на тумбочке.

На тумбочке? Я бросила взгляд на Макс. Я знала, что она и Ксандр были друзьями, но ее помятость была не дружеской.

– Ребекка написала, – сказала Макс Ксандру, явно проигнорировав мой взгляд. – Она едет сюда.

Меня так отвлекла мысль о том, что Макс и Ксандр провели вместе ночь, что мне потребовалось время, чтобы осознать ее слова. Ребекка. Встреча с Иви убьет сестру Эмили.

– Новый план, – объявил Ксандр. – Я пропускаю воссоединение семьи. А вы потом отчитаетесь.

Иви нахмурилась.

– Кто такая Ребекка?

Глава 15

Орен сел за руль, Нэш – рядом с ним. Два телохранителя скользнули на заднее сиденье джипа, а меня посадили на среднее между Джеймсоном и Грэйсоном.

– Разве ты не должен прямо сейчас лететь обратно в Гарвард? – Джеймсон наклонился вперед, мимо меня, чтобы взглянуть на своего брата.

Грэйсон приподнял бровь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Скажи мне, если я не прав, – сказал Джеймсон. – Скажи мне, что ты остался не из-за Иви.

– Нам угрожают, – отрезал Грэйсон. – Кто-то пошел против нашей семьи. Естественно, я остался.

Джеймсон перегнулся через меня, чтобы схватить Грэйсона за костюм.

– Она не Эмили.

Грэйсон не шелохнулся. Он не стал спорить.

– Я знаю.

– Грэй.

– Я знаю! – Во второй раз слова Грэйсона прозвучали громко, с отчаянием.

Джеймсон отпустил его.

– Несмотря на то что ты, кажется, думаешь… – Грэйсон резко замолчал, но затем все же продолжил: – что вы оба, кажется, думаете, я могу о себе позаботиться. – Грэйсон был Хоторном, которого воспитывали лидером. Тем, кому никогда не позволялось нуждаться ни в чем и ни в ком. – И ты прав, Джейми: она не Эмили. Иви уязвима в том, в чем Эмили никогда не была.

От этих слов у меня сжалось сердце.

– «Змеи и лестницы» – действительно познавательная игра, – сказал Джеймсон.

Грэйсон отвернулся к окну.

– Я не мог уснуть прошлой ночью. Иви тоже. – Он полностью контролировал себя. – Я встретил ее в одном из коридоров.

Я подумала о том, что Грэйсон целовался с девушкой в Гарварде. И что здесь он увидел призрака.

– Я спросил, болит ли ее ссадина на виске, – продолжил Грэйсон, говоря со сжатыми челюстями. – И она ответила, что некоторые парни хотели бы, чтобы она сказала «да». Что некоторым людям нравится думать, что такие девушки, как она, слабые. – Он выдержал короткую паузу. – Но Иви не слабая. Она не лгала нам. Она не попросила у нас ни об одной чертовой вещи, кроме как найти человека, который видит ее такой, какая она есть.

Я вспомнила, как Иви рассказывала о том, как в детстве старалась быть идеальной. А потом я подумала о Грэйсоне. О невозможных стандартах, которых он придерживался.

– Может быть, я не единственный, кому стоит напомнить, что эта девушка другой человек, – сказал Грэйсон, его голос был похож на лезвие ножа. – Но продолжай, Джейми, скажи, что подозреваешь меня в чем-нибудь, что моим суждениям нельзя доверять, что мной легко манипулировать, что я слабый.

– Не смей, – предупредил Нэш с переднего сиденья Джеймсона.

– Я буду рад обсудить с тобой все твои недостатки, – ответил Джеймсон Грэйсону. – Один за другим, в подробностях. Но давай сначала разделаемся с этим.

* * *

Это привело нас в район вычурных особняков. Раньше размеры этих домов и их участков поразили бы меня, но теперь, по сравнению с Домом Хоторнов, они казались мне обычными.

Орен припарковался и начал излагать правила безопасности, но у меня в голове была только одна мысль: Как Скай Хоторн оказалась здесь?

Я не следила за тем, что с ней происходило, после того как окружной прокурор снял с нее обвинения в убийстве и покушении на убийство, но почему-то я ожидала найти ее либо в отчаянном положении, либо живущей в полной роскоши, но не в пригороде.

Мы позвонили в дверь, и она отворилась. На Скай были свободное аквамариновое платье и темные очки.

– Вот так сюрприз. – Она посмотрела на мальчиков поверх очков. – С другой стороны, сегодня утром я разложила карты. Колесо Фортуны, за которым следует Восьмерка Кубков, перевернуто. – Она вздохнула. – И в моем гороскопе было что-то о прощении.

Грэйсон сжал челюсти.

– Мы здесь не потому, что простили тебя.

– Простили меня? Грэй, дорогой, разве мне требуется чье-то прощение? – Эти слова прозвучали от женщины, обвинения с которой были сняты только потому, что ее арестовали не за то покушение на мою жизнь. – В конце концов, – продолжила Скай, отступая в дом и любезно позволяя нам следовать за собой, – я ведь не выставляла тебя за дверь, да?

Грэйсон заставил Скай покинуть Дом Хоторнов из-за меня.

– Я удостоверился, что тебе было куда пойти, – сухо сказал он.

– Я не оставляла тебя гнить в тюрьме, – драматично продолжила Скай. – Я не заставляла тебя унижаться перед друзьями, чтобы найти достойного адвоката. Серьезно! Не вам, мальчики, говорить мне о прощении. Я не отказывалась от вас.

Нэш приподнял бровь.

– С этим можно поспорить.

– Нэш, – цокнула Скай. – Не староват ли ты уже для того, чтобы таить детские обиды? Ты, как никто другой, должен понимать: я не создана для того, чтобы оставаться на одном месте. Такие женщины, как я, могут умереть от инертности. Неужели так трудно понять, что твоя мать тоже человек?

Она могла искромсать их играючи. Даже Нэш, у которого были годы, чтобы смириться с отсутствием у Скай материнских порывов, был уязвим для ее выпадов.

– Ты носишь кольцо, – вмешался наблюдательный Джеймсон.

Скай одарила его застенчивой улыбкой.

– Эта безделушка? – уточнила она, показывая бриллиант в три карата на безымянном пальце левой руки. – Я бы пригласила вас, мальчики, на свадьбу, но это было небольшое мероприятие в здании суда. Ты знаешь, как я ненавижу зрелища, и, учитывая, как мы с Арчи познакомились, свадьба в здании суда показалась мне верным решением.

Скай Хоторн жила ради зрелищ.

– Свадьба в здании суда показалась мне верным решением, – повторил фразу Грэйсон, переваривая ее смысл, прищурив глаза. – Ты вышла за своего адвоката?

Скай изящно пожала плечами.

– Дети и внуки Арчи хотят, чтобы он ушел на пенсию, но мой дорогой муж будет заниматься защитой по уголовным делам, пока не умрет от старости. – Другими словами: да, она вышла замуж за своего адвоката, и да, он намного старше ее – вполне возможно, ему уже недолго осталось. – Теперь, если вы здесь не для того, чтобы попросить у меня прощения… – Скай обвела глазами трех сыновей. – Зачем вы пришли?

– Сегодня в Дом Хоторнов доставили посылку, – сказал Джеймсон.

Скай налила себе бокал игристого вина.

– Да?

– Ты знаешь, что это? – Джеймсон вытащил из кармана диск.

На долю секунды Скай Хоторн замерла. Ее зрачки расширились.

– Где вы это взяли? – спросила она, подходя, чтобы забрать диск у него, но Джеймсон, как фокусник, заставил «монету» исчезнуть.

Скай узнала его. Я увидела жадность в ее глазах.

– Расскажи нам, что это, – приказал Грэйсон.

Скай взглянула на него.

– Ты всегда такой серьезный, – проворковала она, протягивая руку, чтобы коснуться его щеки. – И это предупреждение в глазах…

– Скай, – Джеймсон отвлек ее внимание от Грэйсона. – Пожалуйста.

– Манеры, Джейми? У тебя? – Скай опустила руку. – Ты шокировал меня, но даже после этого я мало что могу рассказать. Я никогда раньше его не видела.

Я внимательно слушала ее. Она никогда не видела его.

– Но вы знаете, что это, – сказала я.

На мгновение Скай задержала на мне свой взгляд, словно мы были двумя игроками, пожимающими друг другу руку перед матчем.

– Конечно, будет обидно, если кто-то придет к твоему мужу, – подал голос Нэш, – и оповестит его о некоторых вещах.

– Арчи не поверит ни единому вашему слову, – парировала Скай. – Он однажды уже защитил меня от ложных обвинений.

– Готов поспорить, что знаю кое-что, что может показаться ему интересным. – Нэш в ожидании прислонился спиной к стене.

Скай вновь посмотрела на Грэйсона. Из всех братьев она крепче всего держалась за него.

– Я знаю немного, – сказала она уклончиво. – Монета принадлежала моему отцу. И великий Тобиас Хоторн несколько часов допрашивал меня, когда она пропала, описывал мне ее снова и снова. Но я не брала ее.

– Ее взял Тоби, – озвучила я наши мысли.

– Мой маленький Тоби был так зол тем летом. – Скай закрыла глаза и на мгновение перестала казаться опасной, манипулирующей и даже жеманной. – Я так и не узнала почему.

Усыновление. Тайна. Ложь.

– В конце концов мой дорогой младший брат сбежал и забрал это в качестве прощального подарка. Судя по реакции нашего отца, Тоби отлично выбрал способ мести. Чтобы добиться такого от кого-то со средствами моего отца, – Скай открыла и снова закрыла глаза, – нужно забрать что-то исключительно ценное.

Тебе поможет Джексон. Слова Тоби, адресованные моей матери, эхом отдавались в моей голове. Ты знаешь, что я оставил там. Ты знаешь ему цену.

– Тоби не у тебя, – перешел к сути Джеймсон. – Верно?

– Ты допускаешь, – проницательно сказала Скай, – что мой брат жив?

Она вполне могла бы передать прессе все наши слова.

– Ответь на вопрос, – приказал Грэйсон.

– На самом деле у меня больше нет никого из вас, не так ли? Ни Тоби. Ни вас, мальчики. – Скай выглядела почти печальной, но блеск в ее глазах был слишком резким. – В чем именно ты обвиняешь меня, Грэйсон? – Женщина сделала глоток. – Ты ведешь себя так, словно я монстр. – Ее голос был по-прежнему высоким и чистым, но напряженным. Впервые в жизни я заметила сходство между ней и ее сыновьями, но особенно с Джеймсоном. – Все вы так себя ведете, но единственное, чего я когда-либо хотела, – это быть любимой.

У меня возникло ощущение, что Скай в этот момент честна и она правда так все видит.

– Но чем больше я нуждалась в любви, чем больше я жаждала ее, тем безразличнее становился мир. Мои родители. Ваши отцы. Даже вы, мальчики. – Скай однажды сказала Джеймсону и мне, что бросала мужчин после беременности, чтобы проверить подлинность их чувств. Если они в самом деле любили ее, они бы последовали за ней.

Но никто этого не сделал.

– Мы любили тебя, – сказал Нэш так, что я подумала о маленьком мальчике, которым он должен был когда-то быть. – Ты была нашей матерью. Как мы могли не любить тебя?

– Это то, что я говорила себе каждый раз, когда беременела. – Глаза Скай заблестели. – Но никто не оставался моим надолго. Неважно, что я делала, вы всегда сначала принадлежали деду и только потом мне. – Скай сделала еще один глоток из бокала, и ее голос зазвучал более непринужденно: – Папа никогда не считал меня игроком большой игры, поэтому я делала что могла. Я подарила ему наследников. – Она перевела свой взгляд на меня. – И посмотрите, как все обернулось. – Она слегка вздрогнула. – Так что с меня хватит.

– Ты действительно ожидаешь, что мы поверим, что ты сдаешься? – спросил Джеймсон.

– Дорогой, меня не особо волнует, что вы думаете. Но я лучше буду править своим собственным королевством, чем довольствоваться ее объедками.

– Так, значит, вы просто отстраняетесь от всего? – Я взглянула на Скай Хоторн, пытаясь разгадать хоть какие-то ее намерения. – От Дома Хоторнов? От денег? От наследства вашего отца?

– Знаешь, в чем настоящая разница между миллионами и миллиардами, Эва? – спросила Скай. – В определенный момент она заключается не в деньгах.

– А во власти, – сказал Грэйсон, стоя за моей спиной.

Скай отсалютовала ему бокалом.

– Из тебя в самом деле вышел бы замечательный наследник.

– Так что? – спросил Нэш, осматривая просторную гостиную. – Теперь это твое королевство?

– А почему нет? – беззаботно произнесла Скай. – Папа все равно не видел во мне способного игрока. – Она вновь изящно пожала плечами. – Почему я должна его разочаровывать?

Глава 16

Шагая обратно по длинной подъездной дорожке, все были напряжены.

– Что ж, лично я считаю произошедшее удивительным, – объявил Джеймсон. – На этот раз мама не злодей. – Он мог делать вид, что неуязвим, словно бессердечие Скай не задело его, но я знала, что это было не так. – Лично мне больше всего понравилось, – торжественно продолжил он, – когда меня обвинили в том, что я никогда не любил ее достаточно сильно, хотя должен сказать, то, что мы были зачаты в тщетной попытке завладеть сладкими миллиардами Хоторнов, никогда не забудется.

– Заткнись. – Грэйсон снял пиджак и резко повернул направо.

– Куда ты идешь? – крикнула я ему вслед.

– Хочу обратно прогуляться, – обернулся парень.

– Восемнадцать миль? – протянул Нэш.

– Уверяю вас – вас всех, – Грэйсон развернулся и принялся закатывать рукава рубашки, движение отработанное, выразительное, – я могу позаботиться о себе.

– Скажи это еще раз, – подбодрил Джеймсон, – и постарайся говорить еще больше как робот.

Я выразительно взглянула на Джеймсона. Грэйсон был задет. Они оба были задеты.

– Ты права, Наследница, – сказал Джеймсон, поднимая руки. – Я ужасно несправедлив к роботам.

– Ты просто напрашиваешься на драку, – прокомментировал Грэйсон, его голос прозвучал опасно спокойно. Джеймсон шагнул к своему брату.

– На восемнадцатимильную прогулку.

Следующие несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Наконец Грэйсон наклонил голову.

– Не думай, что я буду разговаривать с тобой.

– Не смел и мечтать, – ответил Джеймсон.

– Вы оба ведете себя глупо, – сказала я. – Вы не можете пойти в Дом Хоторнов пешком.

Мне следовало бы уже запомнить, что не стоит говорить Хоторнам, что они не могут что-то сделать. Поэтому я повернулась к Нэшу.

– Ты ничего не скажешь? – спросила я его.

В ответ Нэш открыл мне заднюю дверь джипа.

– Я еду на переднем сиденье.

* * *

Оставшись одна в среднем ряду, я провела обратную дорогу до Дома Хоторнов в молчании. Слова Скай определенно задели ее сыновей. Грэйсон замкнется в себе. Джеймсон начнет устраивать сцены. Мне остается только надеяться, что они вернутся домой целыми и невредимыми. Переживая за них, я задалась вопросом, кто заставил эту женщину так отчаянно хотеть быть центром чьего-то мира, что она даже не могла полюбить своих собственных детей, опасаясь, что они не будут любить ее в ответ.

В глубине души я знала ответ. Папа никогда не считал меня игроком большой игры. Я мысленно вернулась к стихотворению, которое Тоби написал в зашифрованном виде. Ядовито то древо – ты сам посуди. С., и З., и меня уже не спасти.

– Скай нравилось быть беременной, – нарушил тишину в машине Нэш, посмотрев на меня с переднего сиденья. – Я когда-нибудь говорил тебе это?

Я покачала головой.

– Старик души в ней на чаял. Она оставалась в Доме Хоторнов на протяжении каждой беременности. И когда она рожала ребенка, первые дни были волшебными. Я помню, как стоял в дверях и смотрел, как она кормила Грэя, когда они вернулись домой из больницы. Все, что она делала, – это смотрела на него, тихо напевая. Грэй был по-настоящему тихим малышом, серьезным. Джейми часто кричал. Ксандр вертелся. – Нэш покачал головой. – И каждый раз, в те первые несколько дней, я думал: Может быть, она останется.

Я сглотнула.

– Она никогда этого не делала.

– Скай сказала, что старик украл нас. Но правда в том, что она сама вложила моих братьев ему в руки. Она отдала их ему. Проблема никогда не заключалась в том, что она нас не любила, – она просто больше хотела всего остального.

Одобрения от отца. Наследства Хоторна. Мне стало интересно, за передачей Хоторну скольких братьев Нэш наблюдал, прежде чем решил, что не хочет во всем этом участвовать.

– Если у тебя будет ребенок… – произнесла я.

– Когда у меня будет ребенок, – последовал глубокий, душераздирающий ответ, – она будет для меня целым миром.

– Она? – переспросила я.

Нэш откинулся на сиденье.

– Я представляю Либ с маленькой девочкой.

Прежде чем я смогла ответить на это, Орену позвонили.

– Что вы нашли? – спросил он в трубку. – Где? – Орен остановил джип за воротами. – Зарегистрировано проникновение, – сообщил он нам. – В туннелях сработал датчик.

По венам хлынул адреналин. Я потянулась за ножом в ботинке – не чтобы вытащить его, а чтобы себе напомнить: я не беззащитна. В конце концов мой мозг успокоился настолько, что мне удалось вспомнить обстоятельства, при которых мы покинули Дом Хоторнов.

– Пусть команды придут с обеих сторон, – приказал Орен.

– Погодите, – прервала я его. – Это не проникновение. – Я глубоко вздохнула. – Это Ребекка.

Глава 17

В туннелях под поместьем Хоторнов было меньше входов, чем в потайных коридорах Дома. Несколько лет назад Тобиас Хоторн показал их молодой Ребекке Лафлин. Старик видел, как девочка жила в тени своей болеющей старшей сестры. Он сказал Ребекке, что она заслуживала того, чтобы у нее было свое убежище.

Я нашла ее в туннеле под теннисным кортом. Освещая путь фонариком телефона, я направилась к ней. Туннель упирался в бетонную стену. Ребекка стояла и рассматривала ее, ее рыжие волосы были растрепаны, гибкое тело напряжено.

– Уходи, Ксандр, – сказала она.

Я остановилась в нескольких футах от нее.

– Это я.

Я услышала, как Ребекка прерывисто вздохнула.

– Уходи, Эйвери.

– Нет.

Ребекка отлично умела использовать тишину как оружие – или как щит. После смерти Эмили она изолировала себя с помощью молчания.

– Я никуда не тороплюсь, – сказала я.

Ребекка наконец обернулась и посмотрела на меня. Рыдания искажали ее красивое лицо.

– Я встретила Иви. Мы рассказали ей правду об усыновлении Тоби, – она всхлипнула. – Она хочет встретиться с моей мамой. Конечно, она хотела. Мама Ребекки была бабушкой Иви.

– Твоя мама сможет выдержать это? – спросила я.

Я встречала Мэллори Лафлин всего несколько раз, но я бы никак не назвала ее сильной. Будучи подростком, она отдала малыша Тоби на усыновление, не подозревая о том, что его взяли Хоторны. Ее ребенок был так близко от нее в течение многих лет, а она не знала. Два десятилетия спустя у нее наконец родился еще один ребенок – это была Эмили, и у нее от рождения было больное сердце.

А теперь Эмили мертва. И насколько Мэллори знала, Тоби тоже.

– Я не выдержу этого, – призналась Ребекка. – Она так похожа на нее, Эйвери. – Голос Ребекки звучал не просто сердито или опустошенно, он представлял собой мозаику из эмоций, которых было слишком много для одного человека. – Она даже говорит как Эмили.

Вся жизнь Ребекки, пока она росла, была посвящена ее сестре. Ее воспитали так, что она считала себя незначимой.

– Мне нужно сказать тебе, что Иви не Эмили? – спросила я.

Ребекка сглотнула.

– Что ж, кажется, она не ненавидит меня, поэтому…

– Ненавидит тебя? – переспросила я.

Ребекка села и прижала колени к груди.

– Мы с Эм поссорились перед ее смертью. Ты знаешь, как усердно она заставила бы меня зарабатывать это прощение? За то, что я оказалась права? – Они поссорились из-за планов Эмили на ту ночь – планов, которые привели ее к гибели. – Черт, – произнесла Ребекка, накручивая на палец локон коротких рыжих волос, – она бы ненавидела меня и за это.

Я села рядом с ней.

– За твои волосы?

Напряжение в мышцах Ребекки немного ослабло, и все ее тело содрогнулось.

– Эмили нравились наши длинные волосы.

Наши волосы. Тот факт, что Ребекка могла сказать это, даже сейчас не осознавая, насколько это было глупо, заставил меня захотеть ударить кое-кого от ее имени.

– Ты другой человек, Ребекка, – сказала я, желая, чтобы она поверила в это. – Ты всегда им была.

– Что, если у меня плохо получается быть другим человеком?

– Ребекка изменилась за последние три месяца. Она выглядела иначе, по-другому стала одеваться, добивалась того, чего хотела. Она позволила Тее вернуться.

– Что, если вселенная говорит мне, что я не смогу двигаться дальше? Никогда. – Челюсть Ребекки задрожала. – Может быть, я ужасный человек, раз хочу этого.

Я понимала, что встреча с Иви ранит ее. Я понимала, что это всколыхнет прошлое, так же как это было с Джеймсоном, с Грэйсоном. Но Ребекку словно ударили ножом в сердце.

– Ты не ужасный человек, – произнесла я, неуверенная в том, что смогу заставить ее поверить в это. – Ты рассказала Тее об Иви?

Ребекка встала и вонзила сбитый носок своего армейского вида ботинка в землю.

– Зачем?

– Бекс.

– Не смотри на меня так, Эйвери.

Ей было больно. И эта боль не прекратится в ближайшее время.

– Что я могу для тебя сделать? – спросила я.

– Ничего, – ответила Ребекка, и я услышала надлом в ее голосе. – Потому что сейчас мне нужно уйти и понять, как рассказать маме, что у нее есть внучка, которая выглядит точь-в-точь как ее дочь, которую она бы оставила в живых, если бы вселенная дала ей выбор между мной и Эмили.

Ребекка была здесь. Она была жива. Она была хорошей дочерью. Но ее мать все еще могла смотреть прямо на нее и, всхлипывая, говорить, что все ее дети умерли.

– Ты хочешь, чтобы я была рядом с тобой во время разговора с твоей мамой? – спросила я.

Ребекка покачала головой, непослушные кончики ее волос разлетались от сквозняка.

– Теперь я лучше понимаю, чего хочу, Эйвери. – Она выпрямилась, словно невидимая стальная линия вытянулась вдоль ее позвоночника. – Но не могу просить тебя о таком.

Глава 18

После того как Ребекка ушла, я на некоторое время осталась в туннелях, погрузившись в раздумья, затем вернулась в Дом Хоторнов и поднялась по потайной лестнице в Большую залу. И сделала оттуда звонок.

– Чему я обязана этой довольно сомнительной честью? – Тея Каллигарис в совершенстве овладела искусством словесной ухмылки.

– И тебе привет, Тея.

– Дай угадаю, – дерзко сказала она. – Ты отчаянно нуждаешься в помощи стилиста? Или, может, у одного из Хоторнов нервный срыв? – Я не ответила, и она уточнила: – Не у одного?

Год назад я и представить не могла, что мы можем быть кем-то, даже отдаленно напоминающими друзей, но мы выросли, обе переросли тех себя – более или менее.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

– Ладно, – манерно ответила Тея, – но я не могу потратить на разговор с тобой весь день. На случай, если ты забыла, мое время очень ценное. – За лето Тея стала популярной. Где-то между Сен-Бартом и Мальдивами она стала Инфлюенсером с большой буквы. Затем она вернулась к Ребекке.

Неважно, сколько времени потребуется, сказала мне однажды Тея. Я всегда буду выбирать ее.

Я рассказала ей обо всем.

– Когда ты говоришь, что эта девушка выглядит точь-в-точь как…

– Я имею в виду точь-в-точь, – повторила я.

– И Ребекка…

Ребекка убьет меня за это.

– Они только что встретились. Иви хочет поговорить с мамой Бекс.

На целых три секунды Тея погрузилась в нехарактерное для нее молчание.

– Ну вы наворотили, это слишком даже по стандартам Хоторна.

– Ты в порядке? – спросила я. Эмили была лучшей подругой Теи.

– Я не из ранимых, – возразила Тея. – Это противоречит моему стервозному образу. – Она на мгновение замолчала. – Бекс не хотела, чтобы ты рассказывала мне это, верно?

– Точно не хотела.

Я практически увидела, как Тея отмахивается от этого – или пытается это сделать.

– Просто из любопытства, – беспечно сказала она, – у скольких Хоторнов прямо сейчас нервный срыв?

– Тея.

– Это называется «злорадство», Эйвери. Хотя на самом деле людям следовало бы придумать слово, которое более точно отражает эмоцию получения жалкого удовлетворения от осознания того, что у самых высокомерных ублюдков в мире тоже есть чувства. – Тея не была такой холодной, какой ей нравилось притворяться, но я знала, что лучше не указывать ей на это, когда дело касалось Хоторнов.

– Ты позвонишь Ребекке? – вместо этого спросила я.

– И позволить ей проигнорировать мой звонок? – раздраженно ответила Тея. Через мгновение: – Конечно я позвоню. – Однажды она отпустила Ребекку, но она не собирается делать это снова. – А теперь, если это все, то у меня есть империя, которую нужно построить, и девушка, которую нужно поймать.

– Тея, позаботься о ней, – попросила я.

– Конечно.

Глава 19

Когда я закончила говорить с Теей, в поле моего зрения появился Орен, который, видимо, ждал этого, и я заставила себя сосредоточиться.

– Что-то нашли? – спросила я его.

– Мне не удалось отследить курьерскую службу, но команда, которую я отправил на место, где Тоби должен был встретиться с Иви, доложила обстановку.

Воспоминание о двух словах зазвенело в моей голове: звук выстрелов.

– Вы выяснили, кто звонил в службу спасения? – спросила я, пытаясь сохранять спокойствие, как человек, висящий над сорокафутовым обрывом, держится за все, до чего может дотянуться.

– Звонок был совершен с соседнего склада. Мои люди нашли владельца. Он не знает, кто звонил, но у него было кое-что, что предназначалось нам.

Кое-что. То, как сказал это Орен, заставило мой желудок будто налиться свинцом.

– Что именно?

– Еще один конверт. – Орен подождал, пока я осознаю сказанное, и затем продолжил: – Курьер доставил его прошлой ночью, узнать отправителя невозможно. Владельцу склада заплатили наличными, чтобы он отдал конверт тому, кто придет с вопросом о звонке в девять-один-один. Деньги прилагались к конверту, поэтому по ним тоже никого не найти. – Орен протянул мне конверт. – Прежде чем вы откроете его…

Я вырвала конверт из его рук. Внутри была фотография Тоби с опухшим лицом, покрытым синяками, в руках он держал вчерашнюю газету. Доказательство, что он жив. Я сглотнула и перевернула фотографию. На обороте не было никаких подписей. В конверте также больше ничего не было.

Вчера он был жив.

– Никакого требования выкупа? – выдавила я.

– Нет.

Я вновь посмотрела на синяки на лице Тоби.

– Вы сможете найти что-нибудь о семье Дэвида Голдинга? – спросила я, пытаясь взять себя в руки.

– В настоящее время он за границей, – ответил Орен. – И в их финансовых отчетах все чисто.

– Что теперь? – произнесла я. – Мы знаем, где находятся Эли и Мелли? Что насчет Рики? Константин Каллигарис все еще в Греции? – Мне стало плохо от того, как безумно это звучало, и от того, как мой разум перескакивал от одной возможности к другой: сводные брат и сестра Иви, мой отец, недавно отдалившийся муж Зары, кто еще?

– Я следил за всеми, кого вы только что назвали, больше полугода, – сообщил Орен. – Ни один из них не находился в радиусе двухсот миль от интересующего нас места, когда был похищен Тоби, и у меня нет причин подозревать причастность кого-либо из них. – Орен выдержал паузу. – Я также навел кое-какие справки об Иви.

Я подумала о том, как Иви открылась в «Змеях и лестницах», о том, что Грэйсон сказал о ней в машине.

– И? – тихо спросила я.

– Все сходится с тем, что она рассказала, – сказал Орен. – Иви переехала, как только ей исполнилось восемнадцать, не поддерживала связь ни с кем из родственников. Это было два года назад. Работала официанткой и всегда приходила на работу, пока на прошлой неделе она и Тоби не стали скрываться. С восемнадцати лет она, пока не встретила Тоби пару месяцев назад, едва сводила концы с концами и жила с, похоже, действительно ужасными соседями по комнате. Копнув глубже и вернувшись еще на несколько лет назад, я нашел запись об инциденте в ее старшей школе с участием Иви и, по-видимому, ее возлюбленным учителем-мужчиной. Он сказал, что она его оклеветала. – Выражение лица Орена стало суровым. – У нее есть причины не доверять полиции.

И кто, спросила меня Иви, поверит такой, как я?

– Что еще? – надавила я на Орена. – Что вы не договариваете? – Я знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что было еще что-то.

– Про Иви все. – Орен долго смотрел на меня, затем полез в карман рубашки и протянул мне листок бумаги: – Это список членов вашей службы безопасности и приближенных лиц, которым поступали предложения о работе последние три недели.

Я быстро посчитала. Тринадцать. Это не было нормальным.

– От кого?

– В основном от частных охранных фирм, – ответил Орен. – Но их слишком много, чтобы оставаться спокойными. У всех этих компаний нет общего владельца, но что-то подобное не происходит просто так, только если кто-то организует это.

Кто-то хотел пробить брешь в моей безопасности.

– Вы думаете, это связано с нападением на Тоби? – уточнила я.

– Я не знаю. – Орен резко оборвал свою мысль. – Мои люди верны, и им хорошо платят, так что попытки провалились, но мне не нравится это, Эйвери, – ничего из этого. – Он многозначительно посмотрел на меня. – Завтра утром ваша подруга Макс должна вернуться в колледж. Я бы хотел отправить с ней охрану, но она, кажется… сопротивляется этой идее.

Я сглотнула.

– Вы думаете, Макс в опасности?

– Возможно. – Голос Орена был тверд. Он был тверд. – На данный момент я был бы халатен, если бы предположил, что не вы были целью концентрированной и комплексной атаки. Может быть, так оно и есть. А может, и нет. Но пока мы не знаем наверняка, у меня не остается другого выбора, кроме как действовать так, будто существует серьезная угроза, а это значит, что следующей целью может стать кто-то из ваших близких.

Глава 20

Я не знала, что будет сложнее: убедить Макс позволить Орену приставить к ней телохранителя или показать Иви ту фотографию Тоби. В итоге я решила отправиться на поиски Макс и нашла ее и Иви в боулинге с Ксандром, у которого в каждой руке было по шару.

– Я называю это движение вертолет, – произнес он нараспев, разводя руки в стороны.

Даже в самые темные времена Ксандр оставался Ксандром.

– Ты уронишь какой-нибудь себе на ногу, – сказала я.

– Ничего страшного, – весело ответил Ксандр. – У меня две ноги!

– Скай знает что-нибудь о диске? – Иви промчалась мимо Ксандра и Макс. – Она замешана в этом деле?

– На второй вопрос ответ «нет», – произнесла я. – А первый сейчас не так важен. – Я сглотнула, мой план сначала разобраться с Макс провалился. – Вот этот важен. – Я протянула Иви фотографию Тоби и отвернулась.

Я отвела взгляд, но при этом чувствовала, как Иви смотрела на фотографию. Ее дыхание стало громким и неровным. Она чувствовала то же, что и я.

– Убери ее. – Иви бросила фото на пол. Она повысила голос: – Убери ее отсюда.

Я наклонилась, чтобы взять фотографию, но Ксандр бросил шары для боулинга и опередил меня. Он вытащил телефон. Включил на нем фонарик и провел им по фото с обратной стороны.

– Что ты делаешь? – спросила Макс.

На вопрос ответила я:

– Проверяет, есть ли на бумаге сообщение. – Если бы некоторые части листка были плотнее остальных, свет не проникал бы так ровно. Я не хотела рассматривать фотографию, лицо Тоби, настолько пристально, но, когда Ксандр достал фонарик, мой мозг будто переключился. Что, если в этом фото есть что-то еще?

– Нам нужна ультрафиолетовая лампа, – сказала я. – И источник тепла. – Если мы имеем дело со знакомым с играми Тобиаса Хоторна, значит, нельзя исключать использование невидимых чернил.

– Понял! – воскликнул Ксандр. Он отдал мне фото и выскочил из комнаты.

– Что ты делаешь? – бесцветным голосом спросила Иви.

Я рассматривала фотографию, но на этот раз старалась не обращать внимания на синяки Тоби.

– Газета, – внезапно произнесла я. – В руках Тоби. – Я сфотографировала портрет Тоби на свой телефон, чтобы приблизить картинку. – Первая полоса. – По венам хлынул адреналин. – Некоторые буквы замазаны. Видишь слово? По контексту понятно, что тут написано «девальвация», но буква «В» замазана. То же самое с «К» в этом слове. А здесь «О», «Н», затем «Ц».

Подойдя к сенсорному экрану боулинга, я нажала кнопку, чтобы ввести нового игрока, и напечатала пять букв, которые уже обнаружила, затем продолжила. В общей сложности в статье было замазано двадцать семь букв.

«Ю». Я ввела последнюю букву, а затем добавила пробелы. Над головой на экране подсчета очков вспыхнуло сообщение.

В КОНЦЕ КОНЦОВ Я ВСЕГДА ПОБЕЖДАЮ

Я знала, что кто-то играет с нами, со мной. Но теперь стало понятно, что похитители Тоби играют не просто со мной. Они играют против меня.

Когда Ксандр вернулся, держа в одной руке ультрафиолетовую лампу, а в другой лампу Тиффани, он бросил взгляд на слова на экране и опустил лампы.

– Смелый выбор имени, – отметил он и с надеждой посмотрел на меня: – Твой?

– Нет. – Я отказывалась сдаваться тьме, которая расползалась вокруг, и вместо этого повернулась к Макс: – Мне нужно, чтобы ты согласилась завтра на телохранителя.

Макс открыла рот, вероятно, чтобы возразить, но Ксандр толкнул ее в плечо:

– Что, если мы сможем найти тебе кого-нибудь темного и таинственного с трагической предысторией и слабостью к щенкам? – вкрадчивым тоном спросил он.

Через одно долгое мгновение Макс толкнула его ответ:

– Беру.

Когда все немного уляжется, мы с ней будем долго разговаривать о чпокинге, тумбочках и ее дружбе с Ксандром Хоторном. Но сейчас…

Я повернулась к Орену, и тут на меня накатил новый страх.

– А что с Джеймсоном и Грэйсоном? Они все еще не вернулись. – Если кто-то из моих близких может быть целью, то…

– За каждым из них следит мой человек, – ответил Орен. – Последнее, что я слышал: мальчики все еще вместе, и дела идут ужасно. По-хоторновски, – объяснил он. – Никаких внешних угроз.

Учитывая их эмоциональное состояние после разговора со Скай, ужасно по-хоторновски, вероятно, было лучшим, на что мы могли надеяться.

Они в безопасности. Пока что. Почувствовав новую волну страха, я повернулась к словам на экране. В КОНЦЕ КОНЦОВ Я ВСЕГДА ПОБЕЖДАЮ.

– Местоимение первого лица единственного числа, – отметила я, потому что легче было проанализировать сообщение, чем задаваться вопросом, как выглядела победа для человека, который схватил Тоби. – Можно предположить, что мы имеем дело с одним человеком, а не с группой лиц. И слова «в конце концов», похоже, подразумевают, что на этом пути могли быть потери. – Я дышала, думала, заставила себя увидеть в словах больше. – Что еще?

* * *

Через два с половиной часа Джеймсон и Грэйсон все еще не вернулись домой, а я продолжала топтаться на месте. Снова и снова я изучала сообщение, фотографию и конверт. Но что бы я ни делала, это не приносило результата.

Отомстить. Мстительность. Мститель. В конце концов я всегда побеждаю.

– Ненавижу все, – тихим, но пронзительным голосом произнесла Иви. – Ненавижу чувствовать себя беспомощной.

– Я тоже.

Ксандр перевел взгляд с Иви на меня.

– Вы вдвоем хандрите? – спросил он. – Эйвери, я твой ЛДХН, и ты знаешь, какое наказание назначается за хандру.

– Я не буду играть в салки Ксандра, – отрезала я.

– Что такое салки Ксандра? – спросила Макс.

– А что не салки Ксандра? – философски задал встречный вопрос Ксандр.

– Для тебя это все шутка? – резко спросила Иви.

– Нет, – с внезапной серьезностью ответил Ксандр. – Но иногда мозг человека начинает протестовать. Независимо от того, что ты делаешь, в голове крутятся одни и те же мысли. Ты застреваешь в петле, и пока ты в этой петле, не увидишь ничего за ее пределами. Ты раз за разом приходишь к одним и тем же выводам, потому что нужные тебе ответы за пределами петли. Отвлечения – не просто отвлечения. Иногда они могут вытянуть тебя из петли, и как только ты выйдешь из нее, твой мозг перестанет протестовать…

– Увидишь то, что не замечал раньше. – Иви на мгновение уставилась на Ксандра. – Хорошо, – наконец сказала она. – Развлеки нас, Ксандр Хоторн.

– Это, – предупредила я ее, – очень опасные слова.

– Не обращай внимания на Эйвери! – воскликнул Ксандр. – Она просто стала пугливой из-за Инцидента.

Макс фыркнула.

– Какого инцидента?

– Это неважно, – ответил Ксандр, – и в свою защиту хочу сказать, что я не ожидал, что зоопарк пришлет настоящего тигра. А теперь… – Он постучал себя по подбородку. – К чему у нас душа лежит? Пол – лава? Войны скульптур? Желеобразные убийцы?

– Прости, – натянутым голосом произнесла Иви. Она повернулась к двери. – Я не могу.

– Подожди! – крикнул ей вслед Ксандр. – Как насчет фондю?

Глава 21

В Доме Хоторнов под фондю подразумевалось двенадцать фондюшниц и три шоколадных фонтана. За час миссис Лафлин приготовила все на их суперкухне.

Отвлечения – не просто отвлечения, напомнила я себе. Иногда они необходимы, чтобы вырваться из петли.

– Итак, сырное фондю, – объявил Ксандр, – у нас есть грюйер, гауда, чеддер, фонтина, шелерхоккер…

– Стоп, – прервала его Макс. – Ты начал выдумывать слова.

– Разве? – дерзко спросил Ксандр. – Для макания у нас есть багеты, хлеб на закваске, хлебные палочки, гренки, бекон, прошутто, салями, сопрессата, яблоки, груши и разные овощи-гриль и сырые. А еще десертный фондю! Для приверженцев чистоты вкуса здесь фонтаны из темного, молочного и белого шоколада. В ковшах – более затейливые сочетания. Я очень рекомендую двойной шоколад с соленой карамелью.

Рассматривая десертные ковшики, Макс взяла клубнику в одну руку и крекер в другую.

– Бросай! – закричал Ксандр, отбегая. – Я тут!

Макс метнула крекер. Ксандр поймал его ртом. Ухмыльнувшись, Макс опустила клубнику в один из горшочков, откусила ягоду и застонала.

– Охурметь как вкусно.

Выбраться из петли, подумала я и присоединилась к пиру, умирая от наслаждения. Иви, сидящая рядом со мной, взяла пример с меня.

С полным ртом бекона Ксандр взял запасную вилку для фондю и взмахнул ею, как мечом.

– К бою!

Макс тоже вооружилась. Результатом стал хаос. Того типа, что Макс и Ксандр измазались в фонтанах, а Иви получила в грудь бананом в темном шоколаде.

– Я прошу у тебя шоколадное прощение, – сказал Ксандр. Макс замахнулась на него хлебной палочкой.

Иви посмотрела на то, что стало с ее рубашкой.

– Это был мой единственный верх.

Я взглянула на Макс. Мы поговорим уже очень скоро. Затем я повернулась к Иви.

– Пойдем, – сказала я, – я дам тебе новую.

* * *

– Это твоя гардеробная? – Иви замерла. Стеллажи, шкафы и полки тянулись на двенадцать футов над головой и все были заполнены одеждой.

– Я знаю, – ответила я, вспоминая, что чувствовала, когда они принесли сюда все эти вещи. – Тебе стоит посмотреть на гардеробную в спальне Скай. Тысяча девятьсот квадратных футов, высотой в два этажа, а еще там есть личный бар с шампанским.

Иви уставилась на одежду.

– Выбирай, – сказала я, но она не шелохнулась. – Серьезно. Бери что хочешь.

Она потянулась к светло-зеленой рубашке, но замерла, когда коснулась ткани. Я не была модницей, но невероятная мягкость дорогой одежды меня все еще поражала, как и Иви.

– Тоби не хотел, чтобы я была частью этого. – Иви смотрела на рубашку. – Поместье. Еда. Одежда. – Она громко и резко втянула воздух. – Он ненавидел это место. Ненавидел. И когда я спросила почему, он сказал лишь то, что семья Хоторнов была не такой, какой казалась, что у этой семьи были секреты. – Она наконец стянула зеленую рубашку с вешалки. – Темные секреты. Может быть, даже опасные.

Я подумала обо всех секретах Хоторнов, о которых я узнала, – не только об усыновлении Тоби или его роли в пожаре на острове Хоторнов, но и обо всем остальном.

Прабабушка убила своего мужа. Зара изменяла обоим мужьям. Скай назвала своих сыновей в честь их отцов, и по крайней мере один из них был опасным человеком. Тобиас Хоторн подкупил отца Нэша, чтобы тот держался подальше от их семьи. Джеймсон смотрел, как умирала Эмили Лафлин.

И это еще не говоря о тех секретах, к появлению которых я приложила руку с того момента, как попала сюда. Я позволила Грэйсону скрыть причастность его матери к покушению на мою жизнь, свалить всю вину на жестокого бывшего Либби. Я отвернулась, когда Тоби и Орен решили, что тело Шеффилда Грэйсона должно исчезнуть.

Иви все еще ждала, когда я что-нибудь скажу в ответ.

– Я выйду, чтобы ты могла переодеться.

Вернувшись в свою комнату, я задалась вопросом, какие еще секреты Хоторнов мне неизвестны. Я снова рассмотрела фото Тоби, но в этот раз я заглянула ему в глаза. Дело в тебе, во мне или же в этой семье? Как много у нас врагов?

Стук прервал мои мысли. Я открыла дверь и увидела мистера Лафлина, в конце коридора стояли Орен и телохранитель Иви.

– Простите за беспокойство, Эйвери. У меня для вас кое-что есть. – Старый смотритель привез с собой тележку с длинными рулонами бумаги.

Еще одна доставка? Мое сердцебиение участилось.

– Это привез курьер?

– Я сам откопал это. – Каким бы грубым ни был мистер Лафлин, в его глазах цвета мха было что-то почти нежное. – У вас недавно был день рождения. Каждый год после своего дня рождения мистер Хоторн составлял планы последующего расширения дома.

Тобиас Хоторн никак не мог закончить строительство Дома Хоторнов. Каждый год он что-то добавлял.

– Это чертежи. – Мистер Лафлинподбородком указал на тележку и завез ее в комнату. – По одному на каждый год с тех пор, как мы начали строительство Дома. Подумал, что вы, возможно, захотите их увидеть, если планируете пристроить что-то свое.

– Я? – удивилась я. – Пристроить что-то к Дому Хоторнов?

Иви вошла в комнату, одетая в зеленую шелковую рубашку, и на мгновение она уставилась на чертежи так же, как смотрела на одежду в моем шкафу. Затем кто-то появился в дверях.

Джеймсон. Он был весь в грязи. Его рубашка была порвана, на плече кровь.

Мистер Лафлин положил руку на плечо Иви.

– Пойдем, дорогуша. Нам лучше уйти.

Глава 22

– У тебя кровь, – сказала я Джеймсону.

– А я еще опасно близок к тому, чтобы испачкать… все. – На его лице появилась озорная улыбка.

Грязь была и на лице, и в волосах. Одежда пропиталась ею, рубашка прилипла к животу, я видела каждую линию мышц под ней.

– Прежде чем ты спросишь, – пробормотал Джеймсон. – Я в порядке, Грэй тоже.

Мне стало интересно, была ли хоть капля грязи на Грэйсоне Хоторне.

– Орен сказал, что все было по-хоторновски ужасно. – Я одарила Джеймсона многозначительным взглядом. Он пожал плечами.

– Скай умеет запудрить нам мозги. – Джеймсон не стал вдаваться в подробности о грязи, крови или о том, чем именно они с Грэйсоном занимались. – В конце концов мы выяснили, что было нужно. Скай непричастна к похищению.

С момента нашего расставания я узнала гораздо больше. Слова полились из меня, я рассказала Джеймсону обо всем: о фотографии Тоби, о сообщении, которое похититель спрятал в ней, о комментарии Иви о темных и опасных секретах, о том, что Орен рассказал мне о попытках переманить членов моей службы безопасности. Чем больше я говорила, тем ближе подходил ко мне Джеймсон, тем ближе мне нужно было быть к нему.

– И что бы я ни делала, – закончила я, наши тела соприкоснулись, – мне кажется, я не приблизилась к разгадке.

– Может, в этом и весь смысл, Наследница.

Я уловила особую интонацию в его голосе, я знала ее так же хорошо, как знала каждый из его шрамов.

– О чем ты думаешь, Хоторн?

– Второе сообщение все меняет. – Джеймсон обвил рукой мою талию, моя рубашка стала пропитываться грязью. Я почувствовала жар его тела. – Мы ошиблись.

– В чем? – спросила я.

– Человек, с которым мы имеем дело. Он не играет в игру Хоторнов. В играх старика подсказки всегда последовательны. Одна подсказка приводит тебя к следующей, если, конечно, ты смог понять ее.

– Но в этот раз, – сказала я, улавливая нить его мыслей, – первое послание ни к чему нас не привело. Но появилось второе.

Джеймсон протянул руку, чтобы коснуться моего лица и размазать грязь мне по подбородку.

– Подсказки в этой игре непоследовательны. Попытки понять одну не приведут тебя магическим образом к следующей, и неважно, что ты будешь делать, Наследница. Или похититель Тоби просто хочет тебя напугать, и в этом случае эти расплывчатые предупреждения не имеют большого смысла.

Я уставилась на него.

– Или? – Он сказал или.

– Или, – пробормотал Джеймсон, – это все части одной загадки: один ответ, много подсказок.

Его тазовые кости слегка прижались к моему животу.

– Загадка, – хриплым голосом произнесла я. – Кто похитил Тоби – и зачем?

Отомстить. Мстительность. Мститель. В конце концов я всегда побеждаю.

– Неполная загадка, – добавил Джеймсон. – Доставляемая по кусочкам. Или история, и тогда мы во власти рассказчика.

Человек подкидывает подсказки, которые ни к чему не привели по отдельности.

– У нас нет того, что нужно для разгадки, – сказала я, мне стало плохо от своих слов и от того, как пораженчески они прозвучали. – Верно?

– Пока что.

Мне хотелось кричать, но вместо этого я посмотрела на Джеймсона. Я увидела неровный порез ниже его подбородка и потянулась к нему.

– Выглядит ужасно.

– Напротив, Наследница, кровотечения мне очень к лицу.

Ксандр был не единственным Хоторном, который специализировался на отвлечениях.

Нуждаясь в этом и не обращая внимания на порез на его челюсти, я позволила себе отвлечься.

– Давай превратим это в игру, – предложила я Джеймсону. – Готова поспорить, что ты не успеешь принять душ и смыть всю эту грязь за то время, пока я буду искать все, что нужно, в аптечке.

– У меня идея получше. – Джеймсон наклонился к моим губам. Я выгнула шею. Еще больше грязи на моем лице, одежде. – Готов поспорить, – парировал он, – ты не сможешь смыть всю эту грязь, пока я…

– Пока ты что? – пробормотала я.

Джеймсон Винчестер Хоторн улыбнулся.

– Угадай.

Глава 23

– Твой ход.

Я снова в парке, играю в шахматы с Гарри.

– Тоби.

Как только я произношу его имя, его лицо меняется. Борода исчезает, оно отекает и покрывается синяками.

– Кто это с вами сделал? – спрашиваю я, мой голос так громко разносится эхом, что я едва слышу свои мысли. – Тоби, вы должны рассказать мне.

Если бы я смогла заставить его сказать мне, я бы знала.

– Твой ход. – Тоби переставляет черного коня.

Я смотрю на доску, но не вижу ни одной фигуры. Вместо них лишь тени и туман.

– Твой ход, Эйвери Кайли Грэмбс.

Я вскидываю голову, потому что эти слова произносит не Тоби.

Напротив меня сидит Тобиас Хоторн, он смотрит мне прямо в глаза.

– Суть стратегии в том, – говорит он, – что ты всегда должна думать на семь шагов вперед. – Он наклоняется через стол.

Следующее, что я помню, – он хватает меня за шею.

– Некоторые убивают одним выстрелом двух зайцев, – говорит он, сдавливая шею. – Я же могу убить двенадцать.

Я проснулась в холодном поту, тело не слушалось, сердце, казалось, подскакивало к горлу, не давая вдохнуть. Это просто сон. Мне наконец удалось вдохнуть, я скатилась с кровати и приземлилась на корточки. Дыши. Дыши. Дыши. Я не знала, сколько было времени, но на улице еще темно. Я посмотрела на кровать.

Джеймсон ушел. Такое иногда случалось, когда он не мог успокоить свои мысли. Единственным вопросом в такую ночь было: какие мысли?

В попытках стряхнуть с себя остатки сна я положила нож в свою обувь и отправилась в кабинет Тобиаса Хоторна в надежде найти там Джеймсона.

Кабинет был пуст. Джеймсона там не было. Я вдруг поняла, что смотрю на стену с трофеями, которые выиграли внуки Хоторна, – и не только с трофеями. Там стояли написанные ими книги, полученные ими патенты. Доказательство того, что Тобиас Хоторн сделал своих внуков выдающимися людьми.

Он кроил их по своим лекалам.

Покойный миллиардер всегда думал на семь шагов вперед, всегда убивал двенадцать зайцев одним выстрелом. Сколько раз парни говорили мне об этом? Тем не менее я не могла избавиться от ощущения, что мое подсознание только что выдало предупреждение – и не о Тобиасе Хоторне.

Был кто-то еще, разрабатывал стратегию, продумывал на семь шагов вперед. Рассказчик, совершавший ходы все это время.

В конце концов я всегда побеждаю.

Отчаяние нарастало внутри меня, я толкнула балконные двери. Ночной воздух ударил мне в лицо, и я глубоко вдохнула. Внизу я разглядела Грэйсона, плавающего в бассейне, и меня охватили воспоминания.

Руки лежат на столе по обе стороны от хрустального бокала. Мышцы напряжены так, словно он мог оттолкнуться в любой момент. Я не позволила себе погружаться в эти воспоминания, но они все равно поразили меня, пока я наблюдала, как Грэйсон плавал внизу.

– Ты спас ту девочку, – сказала я.

– Пустяки. – Затравленные серебристые глаза встречаются с моими. – Это было нетрудно.

Внизу зажегся еще один светильник. Датчик движения у бассейна. Моя рука потянулась к ножу, и я уже была готова вызвать охрану, когда увидела того, из-за кого сработал датчик.

Иви была одета в одну из моих ночных рубашек, хотя я не помнила, чтобы давала ей ее. Она доходила ей до середины бедра. Легкий ветерок подхватил материал за секунду до того, как Грэйсон ее увидел. С балкона я не могла разглядеть выражения их лиц. Не могла расслышать, о чем они говорили.

Но я увидела, как Грэйсон вышел из бассейна.

– Эйвери.

Я обернулась.

– Джеймсон. Я проснулась, а тебя не было рядом.

– Хоторновская бессонница. Слишком много мыслей в голове. – Джеймсон встал рядом со мной и посмотрел вниз. Я восприняла это как разрешение посмотреть еще раз. Чтобы увидеть, как Грэйсон обнимает Иви. Он мокрый. Ее это не волнует.

– Как долго ты бы стояла здесь и наблюдала за ними, если бы я не пришел? – спросил Джеймсон со странной интонацией в голосе.

– Я уже говорила тебе, что беспокоюсь о Грэйсоне. – У меня пересохло во рту.

– Наследница, – Джеймсон повернулся ко мне, – я не это имел в виду.

Я почувствовала комок в горле:

– Тебе стоит выражаться конкретнее.

Джеймсон медленно прижал меня к стене. Он, как и всегда, подождал моего кивка, затем сократил оставшееся между нами пространство. Его губы прижались к моим. Я обвила его ногами.

Джеймсон Винчестер Хоторн.

– Это было очень… конкретно, – сказала я, пытаясь выровнять дыхание. Он все еще не отпустил меня, и я не могла притворяться, что не знаю, зачем ему понадобилось меня так целовать. – Я с тобой, Джеймсон, – сказала я. – Я хочу быть с тобой.

Тогда почему тебя волнует, как Грэйсон смотрит на нее? Вопрос повис в воздухе, но Джеймсон не задал его.

– Это всегда будет Грэйсон, – сказал он, отпуская меня.

– Нет, – настаивала я. Я притянула его к себе.

– Для Эмили, – сказал Джеймсон. – Это всегда будет Грэйсон. Она и я – мы были так похожи.

– Ты совсем не похож на Эмили, – жестко произнесла я. Эмили использовала их, обоих. Она настроила их против друг друга.

– Ты не знала ее, – сказал Джеймсон. – Ты не знала, каким я был.

– Я знаю, какой ты сейчас.

Он посмотрел на меня с таким выражением, от которого мне стало больно.

– Я знаю про винный погреб, Наследница.

Мое сердце замерло в груди, горло сжалось так, что я не могла вдохнуть. В голове всплыли воспоминания о Грэйсоне, стоящем на коленях передо мной.

– Что, по-твоему, ты знаешь?

– Грэю было плохо. – Тон Джеймсона идеально соответствовал этому выражению его лица – задумчивому и полному чего-то. – Ты спустилась проверить его. И…

– И что, Джеймсон? – Я уставилась на него, пытаясь сосредоточиться на словах Джеймсона, но не в силах полностью изгнать воспоминания о том, что я должна забыть.

– На следующий день Грэйсон не смотрел на тебя. И на меня. Он уехал в Гарвард на три дня раньше.

Понимание обрушилось на меня.

– Нет, – сказала я. – Что бы ты ни думал, Джеймсон, я бы никогда так с тобой не поступила.

– Я знаю, Наследница.

– Уверен? – спросила я, потому что его голос стал хриплым. Он вел себя не так, как будто знал.

– Это не тебе я не доверяю.

– Грэйсон бы не стал…

– И не моему брату. – Джеймсон бросил на меня взгляд, полный тоски. – Постоянство никогда не было моей сильной стороной, Наследница.

Это звучало так, как сказал бы тот Джеймсон, с которым я только познакомилась.

– Не говори так, – попросила я. – Не говори так о себе.

– Грэй всегда был таким идеальным, – продолжил Джеймсон. – Он хорош практически во всем, человек не может таким быть. Когда мы соревновались и я хотел выиграть, я не мог сделать это, будучи просто лучше. Я должен был быть хуже. Я должен был переступать те черты, за которые он не стал бы заходить, идти на риск – чем более безумный и неоправданный для него, тем лучше.

Я подумала о Скай и том, как однажды она сказала мне, что Джеймсон Винчестер Хоторн «вечно чего-нибудь жаждет».

– Я так и не научился быть хорошим или благородным, Наследница. – Джеймсон обхватил мое лицо ладонями, запустил пальцы в мои волосы. – Я научился быть плохим самым расчетливым образом. Но сейчас? С тобой? – Он покачал головой. – Я хочу быть лучше. Правда. Я не хочу, чтобы для тебя – для нас – все это однажды превратилось в игру. – Он провел большим пальцем по моему подбородку, щеке. – Так что если ты решишь, что не уверена насчет этого, Наследница, не уверена насчет меня…

– Я уверена, – сказала я, хватая его за руку. Я прижала костяшки его пальцев к своим губам и поняла, что они распухли. – Уверена, Джеймсон.

– Надеюсь, это действительно так. – В его словах сквозила настойчивость. – Потому что я умею причинять боль, Наследница. И если то, что у нас есть сейчас, – если все, что у нас есть сейчас, – начнет казаться мне еще одним соревнованием с Грэйсоном, не думаю, что я смогу отказаться от игры.

Глава 24

На следующее утро я проснулась в пустой постели. Кто-то стучался в дверь.

– Я вхожу, – раздался голос Алисы. Она попыталась открыть дверь, но Орен остановил ее в коридоре.

– Я могла быть не одета, – громко проворчала я, поспешно натягивая дизайнерские спортивные штаны, прежде чем разрешить Орену впустить ее.

– И вы могли рассчитывать на мое благоразумие, если бы это было так, – поспешно ответила Алиса. – Адвокатская тайна.

– Это что, была настоящая шутка? – уточнила я. В ответ Алиса положила кожаную сумку на комод. – Если это очередная бумажная кипа, которую мне нужно просмотреть, – сказала я, – то мне это не нужно.

У меня и так полно сейчас дел, я даже не думала еще о документах траста – или дневнике, который Грэйсон подарил мне, его страницы были все еще пусты.

– Это не бумаги. – Алиса не уточнила, что в сумке. Вместо этого она уставилась на меня тем, что я называла «взглядом Алисы». – Вы должны были позвонить мне. В тот момент, когда появилась девушка, утверждающая, что она дочь Тоби Хоторна, вы должны были позвонить мне.

Я взглянула на Орена, гадая, не передумал ли он и не рассказал ли ей об Иви.

– Зачем? – спросила я. – Завещание рассмотрел суд. Иви не представляет юридической угрозы.

– Дело не только в завещании. А в записках с угрозами, которые вы получили.

В записках, во множественном числе. Я взглянула на Орена, и он слегка покачал головой – он не рассказывал ей об этом.

Алиса закатила глаза.

– Сейчас тот самый момент, когда вы соврете мне, сказав, что все под контролем.

– Это я посоветовал не звонить вам, – заявил Орен. – Это был вопрос безопасности, а не юридическая проблема.

– Серьезно, Орен? – На мгновение на лице Алисы появилась обида, но она превратила это в крайне профессиональное раздражение. – Давайте обратимся к очевидному, хорошо? – сказала она. – Да, я рискнула, когда Эйвери была в коме, но, если бы я не перевезла ее обратно в Дом Хоторнов, у нее не осталось бы охраны. Условия завещания железные. Вы понимаете это, Орен? Если бы я не сделала то, что сделала, Эйвери не имела бы права жить в Доме Хоторнов со всей его шикарной службой безопасности. Вы бы не смогли поручить это своим людям. – Алиса пристально посмотрела на него. – Она бы осталась ни с чем, так что да, я пошла на просчитанный риск, и, слава богу, я это сделала. – Она повернулась ко мне. – И поскольку я единственная в этой комнате, кто может утверждать, что принял правильное, разумное решение в экстремальных условиях, когда все начинает гореть, вы, черт возьми, можете позвонить.

Я вздрогнула.

– А так, – пробормотала Алиса, – я должна была узнать это от Нэша.

У меня вырвалось:

– Нэш рассказал вам?

– Он не может находиться со мной в одной комнате, – мягко сказала Алиса, – но он позвонил. Потому что он знает, что я хороша в работе. – Она подошла ко мне, ее каблуки цокали по деревянному полу. – Я не смогу помочь вам, если вы не позволите мне это сделать, Эйвери, ни с этим, ни с какими-либо другими проблемами.

Деньги. Она говорила о моем наследстве – и трасте.

– Что случилось, Алиса? – Орен скрестил на груди руки.

– Что заставило вас думать, что что-то случилось? – холодно спросила Алиса.

– Интуиция, – ответил глава охраны. – И тот факт, что кто-то пытается сократить службу безопасности Эйвери.

Я практически увидела, как Алиса запоминает сказанное им.

– Мне известно о клеветнической кампании, – в таком же тоне ответила ему она. – В основном сайты сплетен. Здесь не о чем беспокоиться, Эйвери, но один из моих знакомых в прессе сообщил, что цены на ваши фотографии с кем-либо из Хоторнов необъяснимым образом утроились. Тем временем, по крайней мере, три компании, в которых Тобиасу Хоторну принадлежала значительная доля акций, испытывают… турбулентность.

Орен сузил глаза.

– Какого рода турбулентность?

– Смена генерального директора, внезапный скандал, расследования Управлением по контролю за продуктами и лекарствами.

Отомстить. Мстительность. Мститель. В конце концов я всегда побеждаю.

– Что мы ищем с точки зрения бизнеса? – спросил Орен Алису.

– Богатство. Влияние. Связи. – Алиса стиснула челюсть. – Я работаю над этим.

Она работала над этим. Орен работал над этим. Но мы совершенно не приблизились к тому, чтобы вернуть Тоби, и я ничего не могла с этим поделать. Неполная загадка. История – и мы во власти рассказчика.

– Я дам вам знать, как только найду что-нибудь, – заключила Алиса. – А пока нам нужно сделать Иви счастливой и держать ее подальше от прессы, пока фирма не сможет оценить наилучший план действий. Думаю, что скромная компенсация в обмен на соглашение о неразглашении информации может быть уместной. – Вывернув режим адвоката на полную, Алиса даже не сделала паузы, прежде чем перейти к следующему пункту своей повестки. – Если в какой-то момент потребуется организовать выкуп, компания справится и с этим.

Было ли это тем, к чему все шло? Концом истории, как только загадка будет разгадана? Неужели похититель Тоби просто ждал, пока я окажусь там, где он хотел, чтобы выдвинуть требования?

– Моя команда будет держать вас в курсе событий, – коротко сказал Орен Алисе.

Юрист кивнула так, как будто ничего другого и не ожидала, но у меня возникло ощущение, что то, что Орен позволил ей вернуться, имело для нее значение.

– Я полагаю, осталось только одно дело. Это. – Алиса кивнула в сторону кожаной сумки, которую положила на мой комод. – Когда я проинформировала партнеров о текущей ситуации, меня попросили передать вам, Эйвери, эту сумку и все ее содержимое.

– Что в ней? – спросила я, подходя к комоду.

– Я не знаю, – встревоженно ответила Алиса. – Инструкции мистера Хоторна заключались в том, что сумку нельзя открывать и хранить в офисе фирмы. Но как только будут выполнены определенные условия, ее необходимо незамедлительно доставить вам.

Я уставилась на сумку. Тобиас Хоторн оставил мне свое состояние, но единственное послание, которое я когда-либо получала от него, состояло в общей сложности из двух слов: «Прости меня». Я протянула руку, чтобы дотронуться до кожаной сумки.

– Какие условия?

Алиса прочистила горло.

– Мы должны доставить ее тебе, если ты встретишь Эвелин Шейн.

Я смутно помнила, что Иви было сокращением от Эвелин – но затем я осознала другое. Старик знал об Иви. Это открытие поразило меня как гром среди ясного неба. Я предполагала, что покойный миллиардер не знал о настоящей дочери Тоби. В какой-то момент в глубине души я начала верить, что меня выбрали наследницей только потому, что Тобиас Хоторн не понимал, что есть кто-то, кто подходит для его целей лучше, чем я.

Выстрел, который убивал по меньшей мере нескольких зайцев. Более элегантная стеклянная балерина. Более острый нож.

Но он знал об Иви с самого начала.

Глава 25

Алиса ушла. Орен занял свое место в коридоре, а я так и осталась стоять и смотреть на сумку. Интуиция мне подсказывала, что я найду внутри. Игру.

Старик оставил для меня игру.

Мне захотелось позвонить Джеймсону, но в моей голове носились призраки его вчерашних слов. Я не знала, как долго так простояла, уставившись на последний дар Тобиаса Хоторна мне, прежде чем голова Либби показалась из-за двери моей комнаты.

– Кексовые блинчики? – Моя сестра протянула мне тарелку с горкой блинов, затем проследила за моим взглядом. – Новая сумка для ноутбука? – предположила она.

– Нет, – ответила я. Я взяла тарелку у Либби и рассказала ей о сумке.

– Ты собираешься… ее открыть? – невинно намекнула она.

Я хотела увидеть, что лежало в этой сумке. Я так сильно хотела сыграть в игру, которая на самом деле приведет куда-нибудь. Но открывать сумку без Джеймсона было все равно что признать, что между нами что-то не так.

Либби протянула мне вилку, и мой взгляд остановился на внутренней стороне ее левого запястья. Несколько месяцев назад она сделала татуировку – одно слово на запястье. БОЕЦ.

– Уже думаешь, что добавишь на второе запястье? – спросила я.

Либби посмотрела на руку.

– Может, мне стоит набить фразу… открой сумку, Эйвери! – Энтузиазм в ее голосе напомнил мне то время, когда мы только-только узнали, что я указана в завещании Тобиаса Хоторна.

– Как насчет слова любовь? – предложила я.

Глаза Либби сузились.

– Если ты говоришь обо мне и Нэше…

– Нет, – сказала я. – Только о тебе, Либ. Ты самый любящий человек из всех, кого я знаю. – Немало людей, которых она любила, причинили ей боль, и в те дни казалось, что она считает свое гигантское сердце своим слабым местом, но это было не так. – Ты забрала меня, – напомнила я ей, – когда у меня никого не осталось.

Либби уставилась на свои запястья.

– Просто открой чертову сумку.

Я снова засомневалась, но затем разозлилась на саму себя. Это была моя игра. На этот раз я не была частью головоломки, инструментом. Я была игроком.

Так что сыграем.

Я коснулась сумки. Кожа была мягкой. Я пробежала пальцами по ремешку сумки. Это было бы в духе старика – оставить сообщение, вытисненное на коже. Но я ничего не увидела, поэтому дальше просто расстегнула замок и распахнула сумку.

В основном отделе я обнаружила четыре вещи: ручной отпариватель, фонарик, пляжное полотенце и сетчатую сумку, наполненную магнитными буквами. На первый взгляд выбор предметов казался случайным, но это было не так. К безумству старика всегда был ключ. Каждым субботним утром, когда миллиардер давал задания своим внукам, он раскладывал перед ними предметы. Рыболовный крючок, ценник, стеклянная балерина, нож. Каждый из них служил определенной цели в игре.

Последовательными. Все игры старика были последовательными. Я просто должна понять, с чего начать.

Я осмотрела боковые отделы и нашла еще две вещи: флешку и круглый кусок сине-зеленого стекла. Он был размером с обеденную тарелку, толщиной в две сложенные монеты. Когда я посмотрела сквозь стекло, я вспомнила красную ацетатную пленку, которую Тобиас Хоторн приклеил к внутренней стороне обложки книги.

– Его можно использовать как дешифратор, – поделилась я мыслями с Либби. – Если мы найдем что-то, написанное в том же сине-зеленом оттенке, что и стекло… – У меня закружилась голова от возможных вариантов. Неужели братья Хоторны чувствовали то же самое после стольких лет участия в играх старика? Вызывала ли каждая подсказка в памяти те, с которыми они уже сталкивались в своих предыдущих играх?

Либби метнулась к столу и схватила ноутбук.

– Вот. Вставь флешку.

Я подключила ее, чувствуя себя на пороге чего-то. Появился единственный файл: ЭЙВЕРИКАЙЛИГРЭМБС. MP3. Я уставилась на свое имя, мысленно переставляя буквы. «Риск» и «игра». Я открыла файл. После небольшой задержки на меня обрушился взрыв звука, неразборчивого, на грани с белым шумом.

Я подавила желание заткнуть уши.

– Сделать тише? – предложила Либби.

– Нет. – Я нажала на паузу, затем вернула звуковую дорожку к началу. Собравшись с духом, я увеличила громкость. В этот раз, когда я нажала «воспроизвести», я услышала не только шум. Я услышала голос, но не смогла разобрать слова. Возможно, файл просто поврежден. Мне казалось, что я слушаю кого-то, кто не может выдавить из себя ни звука.

Я прослушала запись шесть, семь, восемь раз – но это не принесло результатов. Прослушивание на разных скоростях также не помогло. Я скачала приложение, которое могло воспроизвести запись в обратном направлении. Ничего.

У меня не было того, что помогло бы разобраться с записью. Пока что.

– Должно быть что-то еще, – сказала я сестре. – Подсказка, с которой все начинается. – Сейчас мы не сможем расшифровать аудиозапись, но, если мы пойдем по следу, оставленному стариком, игра может подсказать нам, как восстановить звук.

Либби посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты говоришь точь-в-точь как они. Ты сказала стариком, словно знала его.

В некотором смысле я знала его. По крайней мере, я знала, как думают Хоторны, так что в этот раз я не просто провела пальцами по коже сумки. Я тщательно осмотрела всю сумку, затем перебрала предметы один за другим.

Начав с отпаривателя, включила его в розетку. Открыла отсек для воды и, убедившись, что он пуст, налила ее туда. Ждала, что по бокам появится какое-нибудь сообщение.

Ничего.

Я защелкнула отсек и подождала, пока не загорится индикатор готовности. Держа отпариватель подальше от своего тела, я включила его.

– Работает, – отметила я.

– Нам стоит опробовать его на этой сумке, которая, вероятнее всего, стоит десять тысяч долларов и которую наверняка нельзя отпаривать? – предположила Либби.

Мы сделали это, но без результата – по крайней мере, связанного с головоломкой. Затем я взяла фонарик. Включив и выключив его, проверила отсек для батареек – в нем не было ничего, кроме самих батареек. Я развернула пляжное полотенце и встала на него, чтобы увидеть весь рисунок.

Черно-белая нашивка, никаких неожиданных разрывов в узоре.

– Остается только это, – сказала я Либби, поднимая сетчатую сумку. Открыв ее, я высыпала магнитные буквы английского алфавита на пол. – Может быть, они приведут нас к первой подсказке?

Я начала рассортировывать буквы: согласные в одну сторону, гласные в другую. Я наткнулась на цифру 7 – и положила ее отдельно.

– Сорок пять магнитов, – сообщила я сестре, как только закончила. – Двенадцать цифр, пять гласных, двадцать восемь согласных. – Пока я говорила, разложила пять гласных – A, E, I, O, и U: каждой было по одной. Это не показалось мне совпадением, поэтому я стала выкладывать согласные по одной. Передо мной оказался почти весь алфавит, не хватало только семи букв.

– Эти повторяются, – сказала я Либби. – Одна B, три P и три Q. – Я проделала то же самое с цифрами: выложила все от единицы до девятки по одной и посмотрела, какие остались. – Три четверки, – отметила я, уставившись на магниты. – B, P, P, P, Q, Q, Q, четыре, четыре, четыре.

Я повторила это несколько раз. Я попыталась вспомнить фразу с этими буквами. Но ничего не приходило в голову, и я отказалась от идеи. Чего я не видела?

– Я, конечно, не гений, – осторожно произнесла Либби, – но, кажется, из этих букв слова не составятся.

Нет гласных. Я подумывала начать все сначала, поиграть с буквами по-другому, но не смогла заставить себя сделать это.

– Каждой по три штуки, – сказала я. – Кроме B.

Я взяла букву B и провела большим пальцем по ее поверхности. Что я упускаю? P, P, P, Q, Q, Q, 4, 4, 4 – но только одна B. Я закрыла глаза. Тобиас Хоторн создал для меня головоломку. Должно быть, у него были основания полагать, что ее не просто можно решить, а что ее могу решить именно я. В голову пришла мысль о папке с документами. О фотографиях, на которых я запечатлена за всеми занятиями – от работы в закусочной до игры в шахматы.

Я подумала о своем сне.

И затем я увидела – сначала мысленным взором, а как только мои веки распахнулись, прямо перед собой. P, Q, 4. Я выложила их, затем повторила то же самое со следующими магнитами P, Q, 4. Когда я увидела, что у меня осталось, мое сердце подпрыгнуло к горлу, колотясь так, словно я стояла на краю водопада.

– P, Q, B, 4, – затаив дыхание, сказала я Либби.

– Глазурь из сливочного сыра и черные бархатные корсеты! – воскликнула Либби. – Мы ведь говорим о случайной комбинации?

Я покачала головой.

– Это код, а не слова, – объяснила я. – Это шахматная нотация – описательная, а не алгебраическая.

После того как умерла мама, задолго до того как я услышала фамилию Хоторн, я играла в шахматы в парке с мужчиной по имени Гарри. Тоби Хоторн. Его отец знал это – знал, что я умела играть, знал, с кем я играла.

– Это способ записывать свои ходы и ходы своего противника, – стала объяснять я Либби, почувствовав, как по венам хлынул адреналин. – «P-Q4» значит «пешка перемещается на Q-4». Это стандартный дебют, на который часто черные отвечают тем же – ходом пешки на Q-4. Затем белая пешка идет на QB4. P-QB4.

– Значит, – глубокомысленно произнесла Либби, – шахматы.

– Шахматы, – повторила я. – Такой дебют называется «королевский гамбит». Тот, кто играет белыми, по сути, жертвует своей пешкой – поэтому «гамбит».

– Зачем чем-то жертвовать? – спросила Либби.

Я подумала о миллиардере Тобиасе Хоторне, о Тоби, о Джеймсоне, Грэйсоне, Ксандре и Нэше.

– Чтобы взять доску под свой контроль.

Было заманчиво вложить в это больше смысла, но я не могла останавливаться. Теперь у меня появилась первая подсказка. Она приведет меня к следующей. Мне нужно сделать ход.

– Куда ты пошла? – крикнула мне вслед Либби. – И ты хочешь, чтобы я попросила Джеймсона прийти туда? Или Макс?

– В игровую комнату. – Я дошла до двери – и только тогда ответила на второй вопрос, мой желудок скрутило: – И позови Макс.

Глава 26

По стенам тянулись встроенные полки, переполненные играми.

– Как вы думаете, Хоторны сыграли во все? – спросила Макс меня и Либби.

На полках стояли сотни коробок, может быть, даже тысячи.

– До единой, – ответила я. Не существовало ничего более хоторнского, чем победа.

И если то, что у нас есть сейчас, – если все, что у нас есть сейчас, – начнет казаться мне еще одним соревнованием с Грэйсоном, не думаю, что я смогу отказаться от игры.

Я захлопнула эту дверь в своей голове.

– Мы ищем шахматы, – сказала я, сосредоточившись на этом. – Возможно, здесь несколько наборов. А пока мы ищем… – я выразительно посмотрела на свою лучшую подругу, – Макс может рассказать нам, что происходит между ней и Ксандром.

Пусть лучше ее романтическая драма будет в центре внимания, чем моя.

– Все, что связано с Ксандром, – это проблемная ситуация, – уклончиво ответила Макс. – Он в них спец!

Я осмотрела коробки на ближайшей полке.

– Точно. – Я подождала, зная, что она продолжит.

– Это… что-то новое. – Макс наклонилась, чтобы просмотреть нижние полки. – Типа правда новое, свежее. Ты знаешь, как я ненавижу все шаблонное.

– Ты обожаешь клише, – сказала я, проводя пальцем по коробкам с играми. – Я бы сказала, ты их производишь.

Шахматы! С видом победителя я вытащила коробку, а потом продолжила поиски.

– Проблемная ситуация, Ксандр, я. М-м-м… Это весело. Отношения должны быть веселыми?

Я подумала о воздушном шаре, вертолете и танцах босиком на пляже.

– Я имею в виду, я никогда сначала не дружила с парнем, – продолжила Макс. – Ничего похожего на, как это происходит в книгах, от дружбы к любви. Это не мое. Я больше по трагическим влюбленностям, родственным душам, от ненависти до любви. Мне нужно что-то эпичное, понимаешь?

– Никого более эпичного, чем Хоторны, не существует, – отметила Либби, а затем, как будто спохватившись, выпрямилась, посмотрела на полку и вытащила второй шахматный набор.

– Ты знаешь, что сделал Ксандр, когда я написала первый тест в колледже? – Макс резко перескочила на другую тему. – Еще до того, как все стало романтичным? Он прислал мне книжный букет.

– Что за книжный букет? – спросила Либби.

– Вот именно! – воскликнула Макс. – Вот, лорд подметил, именно.

– Он тебе нравится, – перевела я. – Сильно.

– Скажем, я просто ясно увидела свои любимые мотивы. – Макс вскочила на ноги, держа в руке деревянную коробку. – Третьи.

Всего мы нашли шесть наборов. Я осмотрела коробки в поисках каких-либо надписей, нацарапанных на картоне, выгравированных на металле или вырезанных на дереве. Ничего. Я проверила, что из коробок ничего не пропало, затем достала из сумки фонарик. Насколько я могла судить, это был обычный фонарик, но я уже так долго прожила с Хоторнами, что знала о существовании десятков видов невидимых чернил. Думая об этом, я осветила фонариком каждую шахматную доску. После этого я проверила каждую фигуру. Ничего.

Разочарованная, я подняла глаза – и увидела силуэт Грэйсона в дверном проеме. Перед моим мысленным взором проплыли картинки того, как он обнимает Иви. Он мокрый. Ее это не волнует.

Я встала.

– Ксандр ищет тебя, – сухо оповестил Грэйсон Макс. – Я предложил ему написать тебе сообщение, но он говорит, что это жульничество.

Макс повернулась ко мне:

– Ксандр отвезет меня в аэропорт.

Мне стало плохо от этих слов.

– Тебе точно нужно ехать? – спросила я, чувствуя тяжесть в животе.

– Ты хочешь, чтобы меня выгнали из колледжа и тем самым разрушили мои шансы на поступление в аспирантуру на медицинско-юридический факультет?

Я глубоко вздохнула.

– Орен велел кому-то поехать с тобой?

– Меня заверили, что мой новый телохранитель исключительно задумчив и скрытен. – Макс обняла меня. – Звони мне. Постоянно. И ты тоже! – сказала она, когда повернулась и прошла мимо Грэйсона. – Смотри, куда целишься своими скулами, приятель.

И вот так просто моя лучшая подруга ушла.

Грэйсон остался в дверном проеме, как будто по порогу проходила невидимая черта.

– Что это значит? – спросил он, осмотрев гору шахмат передо мной.

Твой дед оставил для меня игру. Я не стала говорить это Грэйсону. Не смогла. Я должна была сначала рассказать Джеймсону.

Либби восприняла мое молчание как сигнал к выходу и протиснулась мимо Грэйсона.

– Прошлой ночью я разговаривал с Иви. – Грэйсон, должно быть, решил не давить на меня насчет шахмат. – Она с трудом справляется.

Как и я. Как и Джеймсон. Как и он сам.

– Я подумал, ей бы помогло, – продолжил Грэйсон, – увидеть крыло Тоби.

Я вспомнила слова Иви о секретах Хоторнов. Если говорить о месте, полном тайн, в Доме Хоторнов, то это было заброшенное крыло, которое Тобиас Хоторн замуровал кирпичом.

– Я знаю, что Тоби значит для тебя, Эйвери. – Грэйсон пересек невидимую линию и подошел ко мне. – Я понимаю, что позволить Иви посмотреть на его крыло может показаться тебе посягательством на что-то, что до этого момента было только твоим.

Я отвела взгляд и села среди шахматных фигур.

– Все нормально.

Грэйсон снова двинулся вперед и присел рядом со мной, упершись предплечьями в колени, его пиджак распахнулся.

– Я знаю тебя, Эйвери. И я знаю, каково это, когда незнакомец появляется в Доме Хоторнов и выбивает почву из-под ног.

Я была тем незнакомцем для него.

Борясь с грозившими захлестнуть меня воспоминаниями, я сосредоточилась на Грэйсоне, на этом моменте.

– Я заключу с тобой сделку, – сказала я. Джеймсон любил пари, Грэйсон – сделки. – Я покажу Иви крыло Тоби, если ты расскажешь мне, как у тебя дела. Как на самом деле у тебя дела.

Я ожидала, что он отведет взгляд, но он этого не сделал. Серебристые глаза не отрывались от меня, он ни разу не моргнул, ни разу не дрогнул.

– Все болит, – только Грэйсон Хоторн мог сказать это так, словно он совершенно пуленепробиваем. – Постоянно болит, Эйвери, но я знаю, каким я должен быть, каким человеком меня воспитали.

Глава 27

Я сказала Грэйсону, что он может отвести Иви в крыло Тоби, но он напомнил, что условия сделки были другими. Я согласилась показать Иви крыло Тоби. А он, вероятнее всего, пошел к бассейну.

Собрав сумку и взяв ее с собой, я пошла выполнять свою часть сделки.

Иви замедлила шаг, как только крыло Тоби попало в поле зрения. Там все еще лежали обломки кирпичной стены, которую старик возвел десятилетия назад.

– Тобиас Хоторн закрыл доступ к крылу в то лето, когда исчез Тоби, – рассказала я Иви. – Когда мы выяснили, что Тоби все еще жив, мы пришли сюда за подсказками.

– Что вы нашли? – спросила Иви с чем-то вроде благоговения в голосе, когда мы шагнули через остатки кирпичей в коридор крыла Тоби.

– Кое-что. – Я не могла винить Иви в желании узнать обо всем. – Во-первых, это. – Я опустилась на колени, чтобы нажать на одну из мраморных плиток. Внизу был металлический тайник, пустой, если не считать выгравированного стихотворения. – «Древо яда», – сказала я. – Стихотворение Уильяма Блейка восемнадцатого века.

Иви опустилась на колени. Она провела рукой по строкам. Казалось, что она даже не дышала, пока читала его.

– Если коротко, – продолжила я, – Тоби, будучи подростком, похоже, отождествлял себя с чувством гнева. И чего ему стоит это скрывать.

Иви ничего не ответила. Она просто сидела, не отрывая взгляда и пальцев от стихотворения. Как будто я и вообще весь мир перестали для нее существовать.

Прошло не меньше минуты, прежде чем она подняла глаза.

– Прости, – дрожащим голосом произнесла она. – Ты сказала, что Тоби отождествлял себя с этим стихотворением… им можно было бы описать и меня. Я даже не знала, что он любит поэзию. – Она встала и повернулась на триста шестьдесят градусов, оглядывая крыло. – Что еще?

– Название стихотворения привело нас к пособию по юриспруденции на полке Тоби, – продолжила я, воздух потяжелел от воспоминаний. – В разделе, посвященном доктрине «Плод ядовитого дерева», мы нашли закодированное сообщение, которое Тоби оставил перед тем, как убежать, – еще одно стихотворение, которое он написал сам.

– О чем оно было, – настойчиво спросила Иви, – стихотворение Тоби?

Я часто мысленно проговаривала его и запомнила наизусть.

– Тайны, вранье, вам – презренье мое. Ядовито то древо – ты сам посуди. С. и З., и меня уже не спасти. Те улики, что выкрал, таятся во тьме. Но свет все откроет, что пишу на…

Я замолчала на том моменте, где обрывается стихотворение. Я ожидала, что Иви закончит строку, произнесет то слово, которое, как мы с Джеймсоном поняли, стояло в конце. Стене.

Но она молчала.

– Что он имеет в виду под уликами, которые он выкрал? – голос Иви разнесся по пустому крылу Тоби. – Уликами чего?

– Думаю, усыновления, – ответила я. – Он вел на стенах дневник невидимыми чернилами. Здесь все еще осталось несколько ультрафиолетовых ламп с тех пор, как мы их читали. Я включу их и выключу свет.

Иви протянула руку, чтобы остановить меня.

– Могу я остаться одна?

Я не ожидала этого, и моей первой реакцией было сказать «нет».

– Я знаю, что у тебя есть такое же право находиться здесь, Эйвери, или даже больше прав. Это ведь твой дом, верно? Но я просто… – Иви покачала головой и опустила взгляд. – Я не похожа на свою маму. – Она потеребила кончики волос. – В детстве она сама коротко стригла мне волосы – под уродливый неровный горшок. Она объясняла это тем, что просто не хотела с ними возиться, но, когда я стала старше, сама начала ухаживать за своими волосами и отрастила их, она проговорилась, что отрезала их потому, что ни у кого в нашей семье не было таких волос, как у меня. – Иви глубоко вздохнула. – Ни у кого не было таких глаз. Или хоть одной такой же, как у меня, черты. Никто не думал, как я, не любил то, что нравилось мне, не чувствовал то же самое. – Она сглотнула. – Я съехала от них, как только мне исполнилось восемнадцать. Вероятно, они бы выставили меня за дверь, если бы я не сделала этого. Спустя несколько месяцев я убедила себя, что, возможно, у меня есть другая семья. Я сделала тест ДНК – из тех, которые присылают по почте. Но… никаких совпадений с кем-либо.

Даже дальний родственник Хоторнов не передал бы свою ДНК в одну из этих баз данных.

– Тоби нашел тебя, – мягко напомнила я Иви.

Она кивнула.

– На самом деле он тоже не сильно похож на меня. И непросто сблизиться. Но это стихотворение…

Я не стала заставлять ее еще что-либо объяснять.

– Я поняла, – сказала я. – Все нормально.

Выходя за дверь, я подумала о своей маме и о том, как мы были похожи. Она дала мне стойкость. Улыбку. Цвет волос. Склонность охранять свое сердце, но и способность, если я открою его, любить яростно, глубоко, честно.

Бесстрашно.

Глава 28

Я нашла Джеймсона на скалодроме. Он был наверху, где углы становились опасными, его тело, казалось, держалось на стене только усилием его воли.

– Твой дед оставил для меня игру, – негромко сказала я, но он услышал меня.

Не колеблясь ни секунды, Джеймсон спрыгнул со стены. Он был слишком высоко. Воображение нарисовало мне, что он неправильно приземлится. Я прямо услышала, как ломаются кости. Но, как и в первую нашу встречу, он аккуратно присел в конце прыжка.

Он встал, и стало очевидно, что с ним все в порядке.

– Я ненавижу, когда ты так делаешь, – напомнила я.

Джеймсон ухмыльнулся.

– Возможно, в детстве я был лишен материнского внимания, если только не истекал кровью.

– Скай замечала, когда ты истекал кровью?

Джеймсон слегка вздрогнул.

– Иногда. – Всего на долю секунды он заколебался, затем шагнул вперед. – Прости за прошлую ночь, Наследница. Ты даже не сказала Таити.

– Ты не обязан извиняться, – сказала я. – Просто спроси меня об игре, придуманной твоим дедом, которую должны были отдать мне, если я когда-нибудь встречусь с Иви.

– Он знал о ней? – Джеймсон пытался осмыслить мои слова. – Сюжет усложняется. Как далеко ты продвинулась в игре?

– Разгадала первую подсказку, – призналась я. – Теперь я ищу шахматы.

– В игровой комнате шесть наборов, – машинально ответил Джеймсон. – Именно столько нужно, чтобы сыграть в хоторновские шахматы.

Хоторновские шахматы. Почему я не удивлена?

– Я нашла все шесть. Не знаешь, есть ли где-то седьмой?

– Я не знаю ни одного. – Джеймсон многозначительно посмотрел на меня: отчасти обеспокоенно, отчасти нахально. – У тебя есть папка с подробным описанием твоего наследства, которое подготовила для тебя Алиса.

* * *

Я нашла запись в предметном указателе описания: шахматный набор, королевский. Я открыла указанную страницу и прочиталаописание так быстро, как только могла. Набор был оценен примерно в полмиллиона долларов. Фигуры были отлиты из белого золота и украшены черными и белыми бриллиантами, которых было почти десять тысяч. От фотографий захватывало дух.

Такие шахматы могли находиться только в одном месте.

– Орен! – крикнула я в коридор, зная, что он стоит где-то поблизости. – Мне нужно, чтобы вы отвели нас в хранилище.

Когда я была в хранилище Хоторнов в прошлый раз, я в шутку спросила Орена, хранились ли там королевские регалии, на что он вполне серьезно уточнил: «Какой страны?»

– Если того, что вы ищете, здесь нет, – сказал Орен мне и Джеймсону, когда мы осматривали стальные ящики вдоль стен, – некоторые предметы хранятся в еще более надежном месте за пределами этой комнаты.

Мы с Джеймсоном осторожно открывали ящик за ящиком. Мне удавалось ни на что не таращиться, пока я не наткнулась на скипетр, сделанный из сияющего золота, переплетенного с другим, более легким металлом. Белое золото? Платина? Я не знала, но не материал привлек мое внимание. А дизайн скипетра. Металлическая конструкция была невероятно сложной. Скипетр казался хрупким, но опасным. Красота и сила.

– Да здравствует королева, – пробормотал Джеймсон.

– Королевский гамбит, – сказала я, лихорадочно соображая. Может быть, мы искали не шахматы.

Но, прежде чем я смогла развить эту мысль, Джеймсон открыл еще один ящик и снова заговорил:

– Наследница. – Его тон изменился.

Я посмотрела в ящик, который он открыл. Так вот как выглядят десять тысяч бриллиантов. Каждая шахматная фигура была изумительной; доска была инкрустированным драгоценными камнями столиком. Согласно данным папки, сорок мастеров потратили более пяти тысяч часов на воплощение этого шахматного набора в жизнь – и это было похоже на правду.

– Окажешь мне честь, Наследница?

Это была моя игра. Меня охватило знакомое ощущение наэлектризованности, я осмотрела каждую белую фигуру – от пешек до короля. Потом я сделала то же самое с черными, сверкающими черными бриллиантами.

Внизу черной королевы был шов. Если бы я его не искала, я бы не заметила.

– Мне нужна лупа, – сказала я Джеймсону.

– Как насчет ювелирной лупы? – предложил он. – Где-то здесь должна быть одна.

В конце концов он нашел ее: маленькую лупу без ручки, просто с цилиндрическим ободком. Под лупой я увидела, что то, что мне показалось швом, на самом деле было тонким отверстием, как будто кто-то прорезал щель толщиной с бумажный лист на дне фигуры. Я заглянула в щель – внутри что-то было.

– Там есть еще какие-нибудь ювелирные инструменты? – спросила я Джеймсона.

Даже самая маленькая пилка, которую он мне принес, не помещалась в щель, но мне удалось просунуть кончик – и он за что-то зацепился.

– Пинцет? – Джеймсон принес мне инструмент, его плечо коснулось моего.

Пилка. Пинцет. Лупа.

Пилка. Пинцет. Лупа.

Пот струился по моим вискам к тому времени, когда мне наконец удалось зафиксировать пинцет на краю чего-то. Полоска черной бумаги.

– Я не хочу порвать ее, – сказала я Джеймсону.

Его зеленые глаза встретились с моими.

– Не порвешь.

Я медленно вытащила полоску. Она была не больше предсказания из печенья. И на ней золотыми чернилами и хорошо знакомым мне почерком были написаны слова.

В единственном сообщении, которое Тобиас Хоторн оставил мне до этого, он просил у меня прощения. Теперь к тем словам я могла добавить еще два.

Я повернулась к Джеймсону и произнесла их:

– Не дыши.

Глава 29

Человек перестает дышать, когда восхищен или напуган. Когда прячется и любой звук может выдать его. Когда мир вокруг него в огне, а он сам окутан дымом.

Мы с Джеймсоном изучили каждый датчик дыма в Доме Хоторнов.

– Ты улыбаешься, – отметила я, недовольная тем, что в последнем датчике мы тоже ничего не нашли.

– Я люблю трудные задачки. – Джеймсон бросил на меня взгляд, который напомнил мне, что я была для него непростой задачкой. – И, может быть, я чувствую ностальгию по субботним утрам. О моем детстве можно сказать что угодно, кроме того, что было скучным.

Я мысленно вернулась к балкону.

– Ты не возражал, что тебя сталкивали с братьями? – спросила я. С Грэйсоном? – Что тебя заставляли соревноваться.

– Субботнее утро было другим, – сказал он. – Головоломки, азарт, внимание старика. Мы жили ради этих игр. Может быть, не Нэш, но Ксандр, Грэйсон и я – да. Черт, Грэй даже иногда расслаблялся, потому что в играх не вознаграждали за совершенство. Мы с ним объединялись в команду против Нэша. Все остальное, что сделал наш дед – все, что он дал нам, все, чего он ожидал от нас, – сводилось к вылепливанию из нас, следующего поколения Хоторнов, кого-то особенного, выдающегося. Но эти игры по утрам в субботу должны были показать нам, что мы уже были такими.

Особенными, подумала я. И частью чего-то. Это был «зов сирены» игр Тобиаса Хоторна.

– Ты думаешь, поэтому твой дед оставил для меня эту игру? – спросила я.

Миллиардер установил, что моя игра начнется тогда, и только тогда, когда я встречу Иви. Знал ли он, что я начну сомневаться в его монаршем решении выбрать меня в тот момент, когда она появится? Хотел ли он показать мне, на что я способна?

Что я особенная?

– Я думаю, – пробормотал Джеймсон, смакуя слова, – что мой дед оставил три игры, когда умер, Наследница. И первые две рассказали нам кое-что о том, почему он выбрал тебя.

* * *

Не дыши. Той ночью мы не разгадали подсказку. Следующий день был понедельником. Орен разрешил мне ходить на учебу, пока он находился рядом. Я могла бы сослаться на болезнь и остаться дома, но не стала этого делать. Моя игра доказала эффективность отвлечений, но Тоби все еще был в опасности, и ничего не могло надолго отвлечь меня от этого.

Я пошла в школу, потому что хотела, чтобы журналисты – которых мой противник так любезно натравил на меня, как собак, – сфотографировали меня с высоко поднятой головой.

Я хотела, чтобы человек, который похитил Тоби, понял, что меня не сломить.

Я хотела заставить его сделать следующий, черт возьми, шаг.

Я провела перерывы между занятиями в архиве – вычурное название «библиотеки» в Хайтс-Кантри-Дэй. Я почти закончила домашнее задание по математике, которое игнорировала в течение долгих выходных, когда вошла Ребекка. Орен пропустил ее.

– Ты рассказала Тее. – Ребекка направилась ко мне.

– Это очень плохо? – спросила я с безопасного расстояния.

– Она настроена очень решительно, – проворчала Ребекка.

Будто в подтверждение этого в дверном проеме позади нее появилась Тея:

– У меня сложилось впечатление, что тебе нравится решительность. – Только Тея могла произнести эти слова кокетливо в подобных обстоятельствах.

Ребекка бросила недовольный взгляд на свою девушку.

– Мне вроде как нравится это.

– Тогда ты полюбишь эту часть, – сказала ей Тея. – Потому что в ней ты перестанешь бороться с этим, бороться со мной, перестанешь убегать от разговора и расслабишься.

– Я в порядке, Тея.

– Неправда, – с болью в голосе отреагировала Тея. – И тебе не нужно быть в порядке, Бекс. Быть в порядке больше не твоя работа.

У Ребекки перехватило дыхание.

Я знала, когда мое присутствие не было необходимым.

– Я пойду, – произнесла я, но, кажется, они не услышали меня. В коридоре школьный ассистент сообщил, что меня ждут в кабинете директора.

Кабинет директора? – подумала я. Не директор.

По дороге туда я поговорила с Ореном.

– Думаете, кто-то донес про мой нож? – Я задалась вопросом, насколько серьезно частные школы относятся к своей политике в отношении оружия, когда речь заходит об учениках, которые вот-вот унаследуют миллиарды. Но когда мы с Ореном зашли в кабинет, секретарь поприветствовала меня солнечной улыбкой.

– Эйвери. – Она протянула мне посылку – не конверт, коробку. Мое имя было написано сверху знакомым элегантным почерком. – Это доставили для вас.

Глава 30

Орен забрал посылку. Прошло несколько часов, прежде чем он вернул мне ее – и когда он это сделал, я уже находилась под защитой стен Дома Хоторнов, а Иви, Либби и все братья Хоторны сидели рядом со мной в круглой библиотеке.

– В этот раз никакой записки, – доложил Орен. – Только это.

Я уставилась на то, что было похоже на шкатулку для драгоценностей: квадратная, чуть больше моей ладони, возможно, антикварная. Дерево темно-вишневого цвета. Тонкая золотая полоса окаймляет края. Я подошла, чтобы открыть крышку, но поняла, что шкатулка заперта.

– Кодовый замок. – Орен кивнул на край шкатулки, где было шесть дисков, сгруппированных попарно. – Думаю, его установили недавно. Я хотел открыть ее силой, но, учитывая обстоятельства, сохранить ее целостность может быть важным.

После двух конвертов посылка выглядела как повышение ставок. Мне страшно было подумать, что я могла найти в шкатулке. В первом конверте лежал диск, во втором фотография избитого Тоби как напоминание о том, что поставлено на карту и в чьих руках власть…Как скоро похититель начнет отправлять части тела?

– Комбинация может быть просто комбинацией. – Джеймсон уставился на шкатулку, словно мог видеть сквозь нее – заглянуть внутрь. – Но есть вероятность, что цифры – подсказка к чему-то другому.

– Посылку отправили в школу? – Взгляд Грэйсона был пронзительным. – И ее принесли в кабинет директора? Кто бы ни прислал ее, он знал, как обойти службу безопасности Кантри-Дэй.

Это само по себе было похоже на сообщение: человек, который отправил это, хотел, чтобы я знала, что он может добраться до меня.

– Будет лучше, – спокойно произнес Орен, – если ты пока не будешь ходить на занятия, Эйвери.

– Ты тоже, Ксан, – добавил Нэш.

– И позволить кому-то заставить нас сбежать и спрятаться? – Я с яростью перевела взгляд с Орена на Нэша. – Нет. Я не собираюсь этого делать.

– Знаешь что, деточка. – Нэш наклонил голову. – Давай устроим соревнование. Ты и я. Победитель устанавливает правила, а проигравший не ноет.

– Нэш. – Либби укоризненно взглянула на него.

– Если тебе не нравится это, Либ, тебе не понравятся и мои мысли о твоей безопасности.

– Орен и Нэш правы, Наследница. – Джеймсон коснулся меня. – Это не стоит риска.

Я была уверена, что Джеймсон Хоторн не говорил таких слов никогда раньше.

– Вы можете просто перестать спорить? – резко потребовала Иви высоким голосом. – Мы должны открыть ее. Прямо сейчас. Узнать, что внутри, как можно скорее, и…

– Ив, – пробормотал Грэйсон. – Мы должны быть осторожны.

Ив?

– На этот раз, – объявил Джеймсон, – я согласен с Грэем. Осторожность здесь не помешает.

Это тоже не было похоже на Джеймсона.

Ксандр повернулся к Орену:

– Насколько мы можем быть уверены, что шкатулка не взорвется в ту же секунду, как только мы ее откроем?

– Предельно, – ответил Орен.

Я заставила себя задать следующий вопрос – главный вопрос, – хотя мне этого не хотелось:

– Есть идеи, что внутри?

– Судя по рентгеновским снимкам, – ответил Орен, – телефон.

Просто телефон. Облегчение медленно расползлось по моему телу, как кровь, возвращающаяся к онемевшим конечностям.

– Телефон, – вслух повторила я. Значило ли это то, что похититель Тоби собирался позвонить?

Что произойдет, если я не отвечу?

Я не позволила себе развить эту мысль. Вместо этого я обратила свое внимание на парней.

– Вы Хоторны. Кто знает, как взломать кодовый замок?

Ответ был: каждый из них. Через десять минут они набрали нужную комбинацию: пятнадцать, одиннадцать, тридцать два. Как только замок щелкнул, Орен схватил шкатулку, осмотрел содержимое и вернул ее мне.

Изнутри она была обита темно-красным бархатом. В ткани лежал мобильный телефон. Я взяла его и перевернула, ища что-нибудь необычное, затем обратила внимание на сенсорный экран. Я набрала комбинацию цифр с кодового замка. Пятнадцать. Одиннадцать. Тридцать два.

– Разблокирован, – сообщила я. Я стала нажимать на значки на экране. Галерея была пуста. Приложение «Погода» было настроено на местную погоду. Не было ни заметок, ни сообщений, ни сохраненных мест в картах. В часах я нашла таймер, отсчитывающий время.

12 ЧАСОВ, 45 МИНУТ, 11 СЕКУНД…

Я посмотрела на остальных, чувствуя, как звук каждой отсчитываемой таймером секунды отдается у меня внизу живота. Иви озвучила мои мысли:

– Что произойдет, когда он дойдет до нуля?

Внутри у меня все сжалось, я подумала о Тоби, о том, что я не нашла в шкатулке. Джеймсон встал передо мной, зеленые глаза не отрывались от моих.

– Забудь пока о таймере, Наследница. Вернись на главный экран.

Я сделала, как он сказал, и, ведомая злостью, проверила все остальное на телефоне. Нет загруженной музыки? В браузере открылась страница поиска – ничего особенного. Я нажала на календарь. На шесть утра во вторник назначено мероприятие. Когда сработает таймер, осознала я.

В описании мероприятия было только три буквы – Niv. Я повернула телефон так, чтобы все могли это прочитать.

– Niv? – произнес Ксандр, хмуря лоб. – Может, это имя? Или две последние буквы могут быть римскими цифрами.

– N4. – Грэйсон достал свой телефон и вбил букву и цифру в строку поиска. – Первые две вещи, которые всплывают, – это государственная анкета и препарат под названием «фентермин гидрохлорид» – похоже на средство для подавления аппетита.

Я прокрутила это в уме, но не смогла найти в этом смысл.

– Что за анкета?

– Финансовая, – ответила Иви, заглядывая в телефон Грэйсона через его плечо. – Комиссии по ценным бумагам и биржам. Возможно, это связано с инвестиционными компаниями.

Инвестиции. Это могло что-то значить.

– Что еще? – выпалил Нэш. – Всегда должно быть что-то еще.

Это была не хоторновская игра, не совсем, но приемы были такие же. Я нажала на значок электронной почты, но появились только инструкции по настройке приложения. Наконец я перешла к журналу вызовов. Пусто. Я проверила голосовые сообщения. Ничего. Следующим кликом я открыла контакты.

Там был сохранен только один номер с именем «ПОЗВОНИ МНЕ».

Я резко вдохнула.

– Позволь сделать это мне, – сказал Джеймсон. – Я не могу защитить тебя от всего, Наследница, но от этого – могу.

Защита у меня ассоциировалась не с этим Хоторном.

– Нет, – отказалась я. Посылка была адресована мне. Я не могу позволить кому-то сделать это за меня – даже ему. Я нажала «Вызов», прежде чем кто-либо смог меня остановить, и включила громкую связь. Мои легкие отказывались работать, пока на том конце не ответили.

– Эйвери Кайли Грэмбс, – голос был мужским, глубоким и ровным и звучал почти аристократически.

– Кто это? – спросила я, с трудом выговаривая слова.

– Ты можешь звать меня Лука.

Лука. Имя эхом отразилось в моей голове. Голос звучал не особенно молодо, но определить по нему возраст было невозможно. Но я точно знала, что никогда раньше не разговаривала с этим человеком. Иначе я бы узнала его голос.

– Где Тоби? – потребовала я ответа, но в ответ услышала лишь смешок. – Чего вы хотите? – Молчание. – Скажите хотя бы, что он еще у вас. – Что он все еще в порядке.

– У меня много чего, – произнес голос.

Моя рука начала пульсировать от того, как сильно я сжимала телефон в попытках уцепиться за последние остатки самообладания. Будь умной, Эйвери. Заставь его говорить.

– Чего вы хотите? – вновь задала я вопрос, но на этот раз более спокойно.

– Ты любопытная, да? – Лука играл словами как кот мышью. – Интересное слово любопытная, – продолжил он бархатным голосом. – Оно может значить, что ты стремишься что-то узнать, но также что ты необычная. Да, думаю, такое описание тебе очень подходит.

– Значит, дело во мне? – спросила я сквозь зубы. – Вы хотите вызвать мое любопытство?

– Я просто старик, – последовал ответ, – питающий пристрастие к загадкам.

Старик. Насколько он стар? У меня не было времени останавливаться на этом вопросе – или на том факте, что он называл себя так же, как внуки Тобиаса Хоторна называли покойного миллиардера.

– Я не знаю, что за грязную игру вы ведете, – резко сказала я.

– Или, может быть, знаешь точно, что за грязную игру я веду.

Я практически услышала, как его губы изогнулись в тонкой ухмылке.

– У тебя есть шкатулка, – сказал он. – У тебя есть телефон. Ты разберешься со следующей частью.

– Частью чего?

– Тик-так, – ответил старик. – Таймер отсчитывает время до нашего следующего разговора. Ты не хочешь знать, что случится с твоим Тоби, если у тебя не будет ответа для меня?

Глава 31

Что мы выяснили? Я попыталась сосредоточиться на этом, а не на угрозах и не на отсчитывающем секунды таймере.

Похититель Тоби назвал себя старым.

Он обратился ко мне по полному имени.

Он играл словами – и людьми.

– Ему нравятся загадки, – вслух произнесла я. – И игры.

Я знала того, кто подходил под это описание, но миллиардер Тобиас Хоторн умер. Умер год назад.

– Что именно мы должны выяснить? – решительно спросил Грэйсон.

Я машинально повернулась к Джеймсону.

– Должно быть что-то, что нужно найти и расшифровать, – сказала я, – так же, как это было с предыдущими посланиями.

– Следующая часть той же загадки, – пробормотал Джеймсон, наши мысли совпали.

Иви посмотрела на нас:

– Какой загадки?

– Этой загадки, – ответил Джеймсон. – Кто он? Почему он это делает? Первые две подсказки расшифровывались просто. А этим ходом он поднял ставку.

– Похоже, мы что-то упускаем, – отметила я. – Какую-то деталь о шкатулке, или о посылке, или…

– Я записал телефонный разговор. – Ксандр помахал телефоном. – На случай, если подсказка была в его словах. Кроме того…

– …у нас есть комбинация, – закончил за него Джеймсон. – И запись в календаре.

– Niv, – вслух повторила я. На автомате я проверила шкатулку на наличие скрытых отделений. Их не оказалось. В телефоне также больше ничего не нашлось, ничего не всплыло и когда мы прослушали записанный разговор с похитителем Тоби. И когда сделали это еще раз.

– Ваша команда может отследить звонок? – спросила я Орена, пытаясь думать наперед, подойти к этой проблеме со всех сторон. – У нас есть номер.

– Я могу попробовать, – спокойно ответил Орен, – но это поможет, если только наш противник менее умен, чем кажется, иначе номер вряд ли зарегистрирован и звонок был направлен через интернет, а не через телефонную вышку, а сигнал прошел через тысячу IP-адресов, разбросанных по всему миру.

Мое горло сжалось.

– Полиция может это сделать?

– Нам нельзя звонить в полицию, – прошептала Иви. – Он может убить Тоби.

– Теоретически конфиденциальные запросы могут быть направлены доверенному сотруднику полиции без предоставления подробностей, – сказал Орен. – К сожалению, трех моих самых доверенных лиц недавно перевели.

Это не могло быть совпадением. Атаки на мои компании. Попытки сократить численность моей службы безопасности. Журналисты, следящие за каждым моим шагом. Потеря связи с полицией. Я подумала о том, что, по мнению Алисы, мы ищем. Богатство. Влияние. Связи.

– Включи запись еще раз, – попросила я Ксандра.

Мой ЛДХД выполнил мою просьбу. Когда разговор закончился, Джеймсон посмотрел на Грэйсона.

– Он сказал, Эйвери может звать его Лукой. Его зовут не Лука.

– Это имеет значение? – спросила я.

Грэйсон выдержал взгляд Джеймсона.

– Возможно.

Иви хотела что-то сказать, но звук зазвонившего телефона заставил ее замолчать. Это не был телефон из шкатулки. Звонил мой телефон. Мой взгляд метнулся к имени на экране. Тея.

Я ответила на звонок.

– Тея, я сейчас немного занята.

– В таком случае ты хочешь сначала услышать плохие или очень плохие новости?

– Ребекка…

– Кто-то сфотографировал Иви у ворот Дома Хоторнов. Фотографию только что запостили.

Я вздрогнула.

– Это плохая новость или…

– Ее запостили, – продолжила Тея, – на самом большом сайте сплетен вместе с фотографией Эмили и комментарием, что Эмили Лафлин была убита Грэйсоном и Джеймсоном Хоторнами.

Глава 32

Первым делом я написала Алисе. Разбираться с подобными скандалами было ее работой. Сообщить новость парням и Иви было сложнее. Заставить себя произнести эти слова было все равно что переломить свою лодыжку. Момент неправильности. Болезненный хруст. Шок. Затем действие шока закончилось.

– Это полный бред, – разделяя слова, сказал Нэш. Он глубоко вздохнул, затем внимательно посмотрел на своих братьев: – Джейми? Грэй?

– Я в порядке, – ответил Грэйсон с каменным лицом.

– И в соответствии с моим превосходством в наших братских отношениях, – добавил Джеймсон с язвительной улыбкой, которая была немного слишком резкой, – я лучше, чем в порядке.

Это сделал Лука. Это точно был он.

Иви открыла на телефоне тот самый сайт. И уставилась на нее. На собственную фотографию – и на Эмили.

Я вспомнила тот момент в крыле Тоби, когда она сказала мне, что не похожа ни на кого из своей семьи.

– Почему здесь написано, что вы убили ее? – пронзительным голосом спросила Иви. Она не отрывала взгляда от телефона, но я знала, к кому она обратилась.

– Потому что, – ответил Грэйсон, его голос резал, словно лезвие ножа, – мы это сделали.

– Черта с два вы это сделали, – выругался Нэш. Он обернулся и посмотрел на всех остальных. – Какое у нас правило по поводу нечестной игры? – спросил он. Никто не ответил. – Грэй? Джейми? – Он перевел взгляд на меня.

– Нечестной игры нет, – медленно произнесла я, – если ты выигрываешь. – Я хотела выиграть. Я хотела вернуть Тоби. Я хотела схватить мерзавца, который его похитил, мерзавца, который только что сотворил такое с Джеймсоном, Грэйсоном и Иви.

– Нечестная игра? – спросила Иви, наконец оторвавшись от сайта. – Вот как вы это называете? Мое лицо выложили на всех сайтах.

Это было именно тем, чего не хотел Тоби.

– Пушка с блестками, – сказал Ксандр.

Я бросила на него взгляд. Сейчас действительно было не время для легкомыслия – или блесток.

– Прямо сейчас громыхнула пушка с блестками, – повторил Ксандр. – Выстрели из такой в середине игры – и она создаст страшный беспорядок. Такой, который проникает повсюду, прилипает ко всему.

Выражение лица Грэйсона стало суровым.

– И забирает то время, которое ты тратишь, пока все убираешь.

– Пытаешься все убрать, – мягко исправила его Либби. Она была тихой во всем этом, но у моей сестры сочувствия было в избытке, и ей не нужно было знать Грэйсона, Джеймсона или даже Иви так хорошо, как мне, чтобы понять, как сильно они пострадали.

– Некоторые вещи сложно убрать, – медленно согласился Нэш, размеренно растягивая слова, его глаза встретились с глазами Либби, как будто это была самая естественная вещь в мире. – Ты думаешь, что наконец-то избавился от всего. Все хорошо. А потом, пять лет спустя…

– В ванне Грэйсона все еще остались блестки, – закончил Ксандр. У меня появилось чувство, что это была не метафора.

– Лука сделал это, – сказала я. – Он устроил все. Он произвел выстрел. Он хочет нас отвлечь. – Он хочет, чтобы нам не хватило времени. Он хочет, чтобы мы проиграли.

Тик-так.

Иви выключила телефон и грубо швырнула его на стол.

– К черту блестки, – сказала она. – Я не хочу узнать, что случится с Тоби, когда сработает таймер.

Никто из нас не хотел этого.

Ксандр вновь включил запись разговора с Лукой, и мы принялись за работу.

Глава 33

6 ЧАСОВ, 17 МИНУТ, 9 СЕКУНД…

Мне уже даже не нужно было смотреть на время. Я просто чувствовала, сколько осталось. Мы оказались в тупике. Я пыталась проветрить голову, но свежий воздух не помог. Анонимная передача денег нужным людям не помогла.

Я вернулась в Дом и зашла в круглую библиотеку, в этот же момент зазвонил телефон Ксандра. Он был единственным человеком из тех, кого я знала, кто использовал первые двенадцать цифр числа пи в качестве рингтона. После нехарактерно приглушенного для него разговора он передал телефон мне.

– Макс, – одними губами произнес он.

Я взяла телефон.

– Дай угадаю, – сказала я, поднеся телефон к уху. – Ты видела новости?

– С чего ты взяла? – ответила Макс. – Я просто звоню, чтобы рассказать о ситуации с телохранителем. Петр упорно отказывается выбирать себе его мелодию, но в остальном наши отношения телохранитель – подопечная складываются нормально.

Только Макс могла так несерьезно относиться к необходимости обеспечения безопасности. Необходимости из-за меня. Я не могла избавиться от чувства вины и за это, как и от ощущения, что Иви выставили на всеобщее обозрение только потому, что она сделала неудачный выбор, обратившись за помощью ко мне.

Мое имя было написано на конверте, на шкатулке. Я была единственной на прицеле у Луки, но любой, кто находился рядом со мной, мог попасть под удар.

– Мне жаль, – сказала я Макс.

– Я знаю, – ответила моя лучшая подруга. – Но не переживай. Я сама выберу для него песню. – Она на мгновение замолчала. – Ксандр рассказал мне кое-что о… пушке?

Из меня вдруг хлынули слова, как вода, прорвавшая плотину: о посылке, шкатулке, телефоне, разговоре с «Лукой» – и его ультиматуме.

– Ты говоришь как человек, которому нужно думать вслух, – предположила Макс. – Продолжай.

И я продолжила. Я говорила и говорила, надеясь, что на этот раз мой мозг найдет что-то новое во всем этом. Я дошла до события в календаре и рассказала о нашем предположении.

– Мы думали, что Niv может быть отсылкой к государственной анкете, N4. Мы потратили несколько часов, пытаясь найти документы Тобиаса Хоторна…

– Niv, – повторила Макс. – N-I–V?

– Да.

– NIV, – повторила она. – Как нью интернешнл вершн? Новая международная версия?

Я наклонила голову.

– Новая международная версия чего?

– БИБ-ЛИ-И, и теперь я включу песни воскресной школы на повтор и буду слушать их всю ночь.

– Библии, – повторила я, и внезапно пазл сошелся. – Лука.

– Это мое второе любимое Евангелие, – отметила Макс. – Я всегда буду предана Иоанну.

Я едва слышала ее. Мой мозг работал слишком быстро, образы мелькали в моем сознании, наслаивались один на другой.

– Цифры.

Комбинация может быть просто комбинацией, сказал Джеймсон, но есть вероятность, что цифры – подсказка к чему-то другому.

– Какие цифры? – спросила Макс.

Мое сердце яростно билось о грудную клетку.

– Пятнадцать, одиннадцать, тридцать два.

– Ты, должно быть, шутишь? – Макс пришла в восторг. – Кажется, я сейчас разгадаю хоторновскую загадку?

– Макс!

– Евангелие от Луки, – сказала она, – глава пятнадцать, стихи с одиннадцатого по тридцать второй. Это притча.

– Какая? – уточнила я.

– О блудном сыне.

Глава 34

Той ночью никто из нас не спал больше трех часов. Мы прочитали каждую версию Евангелия от Луки 15:11–32, какую смогли найти, каждое его толкование, каждую ссылку на него.

На таймере оставалось девять секунд. Восемь. Я наблюдала, как идет обратный отсчет. Иви сидела рядом со мной. Либби – с другой стороны от меня. Мальчики стояли. Ксандр держал диктофон наготове.

Три. Два. Один…

Телефон зазвонил. Я ответила на звонок и включила громкую связь.

– Алло.

– Так что, Эйвери Кайли Грэмбс?

Я уловила, что он снова использовал полную форму моего имени.

– Евангелие от Луки, глава пятнадцать, стихи с одиннадцатого по тридцать второй. – Я старалась, чтобы мой голос прозвучал спокойно и ровно.

– И что с Евангелием от Луки, главой пятнадцать, стихами с одиннадцатого по тридцать второй?

Я не хотела участвовать в его спектакле.

– Я разгадала вашу загадку. Дайте мне поговорить с Тоби.

– Хорошо.

Наступила тишина, а затем я услышала голос Тоби:

– Эйвери. Не…

Он не смог больше ничего сказать, его прервали. Мой желудок скрутило. Ярость прокатилась по моему телу.

– Что вы с ним сделали?

– Расскажи мне про Евангелие от Луки, главу пятнадцать, стихи с одиннадцатого по тридцать второй.

Тоби был у него. Я должна играть по его правилам. Я могла только надеяться, что мой противник случайно раскроет свои карты.

– Блудный сын рано потребовал свое наследство, – начала я, стараясь не вкладывать ни одной эмоции в свой рассказ. – Он отказался от своей семьи и растратил свое состояние. Но, несмотря на это, когда он вернулся, отец принял его.

– Расточительный юноша, – сказал мужчина, – скитался по миру – неблагодарный. Великодушный отец, готовый приветствовать его дома. Но, если мне не изменяет память, в истории было три персонажа, а ты упомянула только двоих.

– Брат. – Иви подошла, встала рядом со мной и ответила на вопрос раньше меня. – Он остался и работал бок о бок со своим отцом в течение многих лет без всякого вознаграждения.

На другом конце телефонной линии воцарилась тишина. И потом словно удар ножа:

– Я буду говорить только с наследницей. Той, которую выбрал Тобиас Хоторн.

Иви сжалась, как будто ее ударили, в ее глазах появились слезы, лицо стало каменным. На другом конце телефонной линии воцарилась тишина.

Он повесил трубку?

Запаниковав, я сильнее сжала телефон.

– Я здесь!

– Эйвери Кайли Грэмбс, в притче о блудном сыне три героя, не так ли?

Воздух покинул мои легкие.

– Сын, который ушел, – произнесла я, прозвучав спокойнее, чем я себя чувствовала. – Сын, который остался. И отец.

– Почему бы тебе не поразмыслить над этим? – Последовала еще одна долгая пауза, а затем: – До скорого.

Глава 35

Размышления выглядели так: Либби ушла варить кофе, потому что, когда все становилось плохо, она начинала проявлять заботу. Грэйсон встал, поправил пиджак и отвернулся от нас. Джеймсон начал кружить по комнате, как пантера на охоте. Нэш снял ковбойскую шляпу и угрожающе смотрел на нее. Ксандр выскочил из комнаты, а Иви спрятала лицо в руках.

– Мне стоило промолчать, – хрипло произнесла она. – Но после того как он заткнул Тоби…

– Я понимаю, – сказала я. – И ничего бы не изменилось, если бы ты промолчала. Итог был бы тот же.

– Не совсем. – Джеймсон остановился прямо передо мной. – Вспомни, что он сказал, после того как в разговор вмешалась Иви – как он к тебе обратился.

– Наследница, – ответила я и затем вспомнила конец фразы. – «Той, которую выбрал Тобиас Хоторн». – Я сглотнула. – Притча о блудном сыне – история о наследстве и прощении.

– Те, кто думает, что похищение Тоби – часть истории прощения, – сказал Нэш, его протяжный тон никак не смягчал слов, – поднимите руку.

Никто не двинулся.

– Мы выяснили, что она связана с местью, – резко сказала я. – И на кону победа. Это еще один кусочек чертовой загадки, которую не подразумевается, что мы разгадаем.

Теперь уже я не могла спокойно стоять. Ярость не утихала. Она бурлила в крови.

– Он хочет, чтобы мы сводили себя с ума, повторяя это снова и снова, – продолжила я, подошла к массивному деревянному столу и уперлась в него руками. – Он хочет, чтобы мы размышляли. Но какой в этом смысл? – Я была готова проломить столешницу. – Он еще не закончил. И пока он не захочет, чтобы мы решили его загадку, он не даст нам необходимых подсказок.

До скорого. Наш противник вел себя как кот, который поймал мышь за хвост. Он ударял меня, затем отпускал, создавая иллюзию того, что, возможно, если я буду очень умна, я смогу ускользнуть из его рук, в то время как он ни в малейшей степени не боялся, что я это сделаю.

– Мы должны попытаться, – в тихом отчаянии сказала Иви.

– Иви права. – Грэйсон повернулся к нам – к ней. – Только из-за того, что наш противник думает, что мы не способны разгадать загадку, мы не должны сдаваться.

Джеймсон положил свои руки рядом с моими на стол.

– Две подсказки были расплывчатыми. Эта – в меньшей степени. Даже неполные задачи иногда решаемы.

Каким бы тщетным все ни казалось, как бы я ни злилась, они были правы. Мы должны попытаться. Мы должны сделать это ради Тоби.

– Я вернулся! – Ксандр ворвался в комнату. – И у меня тут реквизит! – Он вытянул руку. В его ладони лежали три шахматные фигуры: король, конь и слон.

Джеймсон потянулся за шахматными фигурами, но Ксандр отклонил его руку.

– Отец. – Ксандр помахал королем и поставил его на стол. – Блудный сын, – стукнул он конем об стол. – И сын, который остался.

– Слона еще называют епископом, это может быть отсылкой к тому, что сын сохранил веру, – прокомментировала я, когда Ксандр поставил последнюю фигуру на стол. – Впечатляет.

Я уставилась на три фигуры. Расточительный юноша, скитался по миру – неблагодарный. Этот голос лип к мыслям, как клей. Великодушный отец, готовый приветствовать его дома.

Я подняла коня.

– Блудный значит расточительный. – Мы все знали, каким подростком был Тоби. Он напивался, путешествуя по стране, был ответственен за пожар, в результате которого погибли три человека, и заставил свою семью десятилетиями думать, что сам умер в том пожаре.

– Но, несмотря на все это, – задумчиво произнес Джеймсон, взяв короля в руку, – наш дед ничего так не хотел, как поприветствовать своего блудного сына дома.

Тоби – блудный сын. Тобиас – отец.

– Значит, остается второй сын, – сказал Грэйсон, присоединяясь к нам. Нэш тоже подошел к столу, только притихшая Иви осталась в стороне. – Тот, кто усердно трудился, – продолжил Грэйсон, – и остался ни с чем.

Ему удалось произнести эти слова так, словно они не имели для него никакого значения, но эта часть истории должна была зацепить его за живое – всех их.

– Мы уже говорили со Скай, – отметила я, взяв слона, преданного сына. – Но Скай не единственная сестра Тоби.

Мне не хотелось даже произносить это, потому что я уже несколько месяцев не видела в старшей дочери Тобиаса Хоторна врага.

– Это не Зара, – сказал Джеймсон с той энергией, которая ассоциировалась у меня с ним, и только с ним. – Она достаточно Хоторн, чтобы провернуть это, если бы захотела, но, если мы принимаем на веру, что мужчина, с которым ты разговаривала по телефону, не был актером – подставным лицом, – мы знаем, кто третий игрок в этой истории.

Отомстить. Мстительность. Мститель.

В конце концов я всегда побеждаю.

Три героя в истории про блудного сына.

Каждый фрагмент загадки рассказывал какие-то детали о нашем противнике.

– Если Тоби считать недостойным блудным сыном, – я вся сжалась при этих словах, – а Тобиаса Хоторна – отцом, который простил его, единственная роль, оставшаяся для похитителя Тоби, – это второй сын.

Второй сын. Мое тело замерло, когда я осознала эту вероятность. Ксандр поднял руку:

– Кто-нибудь еще подумал о том, что, возможно, у нас есть тайный дядюшка, о котором мы не знали? Потому что, похоже, «тайный дядюшка» думает, что ему самое место на карточке хоторнского лото.

– Я на это не куплюсь. – Голос Нэша прозвучал твердо, уверенно, неспешно. – Старика нельзя назвать безупречным, но он был верен – и чертовски собственнически относился к кому или чему-либо, что считал своим. Кроме того, нам необязательно искать тайных дядюшек.

Я поняла, что он имел в виду, в тот же момент, что и Джеймсон.

– С нами разговаривал не Константин, – сказал он. – Но…

– …Константин Каллигарис был не первым мужем Зары, – закончила я. Возможно, у Тобиаса Хоторна был только один сын, но у него было более одного зятя.

– Никто не упоминает о ее первом муже, – отметил Ксандр. – Никогда.

Сын, оторванный от семьи, игнорируемый, забытый. Я посмотрела на Орена:

– Где Зара?

Этот вопрос был непростым, учитывая их историю, но мой начальник службы безопасности ответил как профессионал, каким он и был:

– Она просыпается рано утром, чтобы ухаживать за розами.

– Я схожу к ней. – Грэйсон не просил разрешения или помощи.

Иви наконец присоединилась к нам за столом. Она посмотрела на Грэйсона, слезы текли по ее лицу.

– Я пойду с тобой, Грэй.

Он собирался принять ее предложение. Я поняла это, просто взглянув на него, но я не возражала. Я не позволила себе произнести хоть слово.

Но Джеймсон удивил меня.

– Нет. С Грэйсоном пойдешь ты, Наследница.

Я понятия не имела, как понимать его слова – что он все еще не доверял Иви, что он не доверял Грэйсону, когда рядом с ним была Иви, или что он пытался побороть своих демонов – отставить продолжающееся всю их жизнь соперничество и довериться мне.

Глава 36

Мы с Грэйсоном нашли Зару в оранжерее. В руках, которые, словно вторая кожа, обтягивали белые садовые перчатки, она держала секатор с такими острыми на вид лезвиями, что они, вероятно, могли бы перерезать кость.

– Чем обязана такому удовольствию? – Зара повернула голову в нашу сторону, ее холодный взгляд сообщал, что она Хоторн и по определению ничего не упускает. – Выкладывайте. Вам что-то нужно.

– Мы просто хотим поговорить, – спокойно ответил Грэйсон.

Зара легонько провела пальцем по шипу.

– Хоторны никогда не хотят просто поговорить.

Грэйсон не стал с этим спорить.

– Твоего брата, Тоби, похитили. – Грэйсон обладал сверхъестественной способностью говорить о значимых вещах просто как о фактах. – Требования о выкупе не поступало, но мы получили несколько сообщений от его похитителя.

– Тоби в порядке? – Зара шагнула к Орену. – Джон, мой брат в порядке?

Он мягко встретил ее взгляд и сообщил ей все, что мог:

– Он жив.

– Но вы его еще не нашли? – потребовала ответа Зара. В ее голосе звенел лед. Я уловила момент, когда она осознала, с кем разговаривала, и поняла, что если Орен не мог найти Тоби, то велика вероятность, что его не найдет никто.

– Мы думаем, что между Тоби и его похитителем есть семейная связь, – сказала я.

Лицо Зары дрогнуло, словно мелькнула рябь на воде.

– Если вы пришли сюда, чтобы предъявить обвинение, то советую вам перестать ходить вокруг да около и сделать это.

– Мы не собираемся обвинять в чем-либо тебя, – сказал Грэйсон с абсолютным, невозмутимым спокойствием. – Мы хотим узнать о твоем первом муже.

– Кристофере? – Зара изогнула бровь. – Уверена, вы не хотите этого.

– Похититель Тоби присылает нам подсказки, – сказала я, торопливо подбирая слова. – Последняя связана с библейской притчей о блудном сыне.

– Мы ищем, – заявил Грэйсон, – того, кто видел в Тобиасе Хоторне отца и чувствовал, что с ним обошлись несправедливо. Расскажи нам о Кристофере.

– Он был всем, чего от меня ожидали. – Зара подняла ножницы, чтобы срезать белую розу. – Состоятельная семья, политические связи, обаятельный.

Богатство, сказала Алиса. Влияние. Связи.

Зара положила розу в черную корзину, затем срезала еще три бутона.

– Когда я подала на развод, Крис пришел к моему отцу и разыграл из себя послушного сына, ожидая, что старик вразумит меня.

Теперь настала очередь Грэйсона выгнуть бровь:

– Как сильно он был раздавлен?

Зара улыбнулась:

– Могу тебя заверить, развод прошел мирно. – Другими словами: он был полностью раздавлен. – Но это не имеет значения. Кристофер погиб в результате несчастного случая на лодке вскоре после того, как все закончилось.

Нет, подумала я и почувствовала дрожь в коленях. Только не еще один тупик.

– А что насчет его семьи? – спросила я, не желая сдаваться.

– Он был единственным сыном, и его родители тоже умерли.

Я чувствовала себя мышью, которую представила до этого: будто меня заставили думать, что у меня есть шанс, хотя на самом деле его никогда не было. Но я не могла сдаться.

– Есть вероятность того, что у вашего отца был еще один сын? – задала я вопрос, возвращаясь к этому варианту. – Помимо Тоби?

– Предполагаемый наследник, который не выполз из укрытия, после того как было зачитано завещание? – насмешливо уточнила Зара. – Когда на кону миллиарды? Вряд ли.

– Тогда что мы упускаем? – с бо́льшим отчаянием в голосе, чем я хотела бы признать, произнесла я.

Зара обдумала вопрос.

– Мой отец любил говорить, что у нашего разума есть способ обмануть нас, заставив выбирать между двумя вариантами, когда на самом деле их семь. Дар Хоторнов в том, что мы всегда видим все семь.

– Определи предположения, рожденные твоей логикой, – сказал Грэйсон, явно цитируя очередное правило Хоторнов, – затем вычеркни их.

Я подумала об этом. Какие предположения мы сделали? Что Тоби – блудный сын, а Тобиас – отец. Это казалось очевидным, учитывая историю Тоби, но в этом и была суть загадок. Ответ не был очевидным.

И во время первого разговора похититель Тоби назвал себя стариком.

– Что, если мы уберем из этой истории Тоби? – спросила я у Грэйсона. – Что, если твой дед не отец из притчи? – Мое сердце забилось в груди. – Что, если он один из сыновей?

Грэйсон взглянул на свою тетю:

– Старик когда-нибудь рассказывал тебе о своей семье? Своих родителях?

– Мой отец любил говорить, что у него не было семьи, что он вышел из ниоткуда.

– Да, он любил так говорить, – подтвердил Грэйсон.

В моей голове всплыли образы трех шахматных фигур. Если Тобиас Хоторн был слоном или конем… кто тогда, черт возьми, король?

Глава 37

– Мы должны найти прабабушку, – решил Джеймсон, как только мы с Грэйсоном доложили о результатах визита. – Она, вероятно, единственный живой человек, который мог бы сказать нам, была ли у старика семья, о которой Зара не знает.

– Поиск прабабушки, – объяснил Ксандр Иви, по-видимому, пытаясь подбодрить ее, – немного похож на игру «Где Волли?», только нашему Волли нравится бить людей своей тростью.

– У нее есть любимые места в доме, – отметила я. Музыкальная зала. Картежная.

– Сегодня вторник, – кисло заметил Нэш.

– Часовня. – Джеймсон взглянул на братьев. – Я схожу к ней. – Он повернулся ко мне: – Не хочешь прогуляться?

* * *

Часовня Хоторнов, расположенная за лабиринтом под открытым небом и к западу от теннисных кортов,была небольшой, но захватывала дух. Каменные арки, скамьи с ручной резьбой и замысловатые витражи выглядели так, словно были работой десятков мастеров.

Мы нашли прабабушку сидящей на скамье.

– Не устраивайте сквозняк, – рявкнула она, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, на кого накричала.

Джеймсон закрыл дверь в часовню, и мы сели рядом с ней на скамью. Прабабушка сидела, склонив голову, ее глаза были закрыты, но каким-то образом она, казалось, поняла, кто пришел к ней.

– Бесстыжий мальчишка, – пожурила она Джеймсона. – И ты, девчонка! Забыла о нашей вчерашней еженедельной игре в покер, да?

Я вздрогнула.

– Простите. Я отвлеклась. – Это было приуменьшением.

Прабабушка открыла глаза, только чтобы сощурить их и посмотреть на меня.

– Но теперь ты хочешь поговорить – и неважно, занята я чем-то или нет?

– Мы не можем ждать, пока вы закончите молиться, – произнесла я, попытавшись принять пристыженный вид.

– Молиться? – проворчала прабабушка. – Я высказываю нашему Создателю свое мнение.

– Мой отец построил эту часовню, чтобы у прабабушки было место, где она могла бы покричать на Бога, – поведал мне Джеймсон.

Прабабушка фыркнула.

– Старый болван грозился вместо нее построить мне мавзолей. Тобиас никогда не верил, что я переживу его.

Вероятно, это было самое большое откровение, которое мы могли получить от нее.

– Была ли у вашего зятя родительская семья? – спросила я.

– А как иначе, девочка? По-твоему, он появился из головы Зевса? – усмехнулась прабабушка. – У Тобиаса всегда была мания величия.

– Вы любили его, – мягко произнес Джеймсон.

У прабабушки перехватило дыхание.

– Как собственного ребенка. – Она на пару секунд закрыла глаза, затем открыла и продолжила: – Думаю, у него были родители. Насколько я помню, Тобиас сказал, что был поздним ребенком и его родители не совсем понимали, что делать с таким мальчиком, как он. – Прабабушка одарила Джеймсона взглядом. – Хоторны могут быть очень докучливыми детьми.

– Значит, он был поздним ребенком, – заключила я. – У них были другие дети?

– Сомневаюсь, что они решились бы на еще одного после рождения Тобиаса.

– Что насчет старших братьев или сестер? – спросил Джеймсон.

Один отец, два сына…

– Никого. К тому времени как Тобиас встретил Элис, он остался совершенно один. Отец умер от сердечного приступа, когда Тобиас был подростком. Мама пережила отца всего на год.

– Что насчет наставников? – уточнил Джеймсон. Я буквально видела, как он пытается проиграть в голове десяток разных сценариев. – Фигура отца? Друзья?

– Тобиас никогда не умел заводить друзей. Он был занят зарабатыванием денег. Он был целеустремленным ублюдком, коварным и жестоким. – Голос прабабушки дрогнул. – Но он был очень добр к моей Элис. Ко мне.

– Семья превыше всего, – мягко произнес Джеймсон.

– Ни один человек не сможет построить империю, не совершив таких поступков, которыми он не сможет гордиться, но Тобиас не позволял этому последовать за ним домой. Его руки не всегда были чисты, но он никогда не поднимал их – ни на Элис, ни на своих детей, ни на вас, мальчики.

– Вы бы убили его, если бы он это сделал, – с нежностью отметил Джеймсон.

– Прикуси язык, – пожурила прабабушка.

Его руки не всегда были чисты. Эта единственная фраза вернула меня к первому посланию, которое мы получили от похитителя Тоби. В то время нам казалось, что целью мести был либо Тоби, либо я. Но что, если целью был сам Тобиас Хоторн?

Что, если это – все это – изначально было связано со стариком? Что, если я просто та, кого он выбрал? Что, если Тоби – просто его потерянный сын? Эта возможность завладела моим разумом, вцепилась в него, как ногти, впивающиеся в плоть.

– Что сделал ваш зять? – спросила я. – Почему его руки не были чисты?

Прабабушка оставила вопрос без ответа.

Джеймсон взял ее за руку.

– Если я скажу вам, что кто-то хочет отомстить семье Хоторнов…

Прабабушка похлопала его по щеке.

– Я бы сказала ему встать в очередь.

Глава 38

Определи предположения. Поставь их под сомнение. Вычеркни их. Когда я вышла из часовни, мне казалось, что мой разум раскрылся, и новые идеи хлынули со всех сторон.

Что бы я сделала, если бы изначально заподозрила, что Тоби похитили из-за мести за то, что сделал его отец? Я подумала о том, как Иви сказала о секретах Хоторнов – темные секреты, может быть, даже опасные, – а затем как прабабушка говорила об империи и грязных руках.

Что сделал Тобиас Хоторн, чтобы взойти на вершину? Как только он накопил все эти деньги и всю эту власть, что он на них сделал? И с кем?

Мой мозг со скоростью света перебирал следующие возможные шаги. Я повернулась к Орену:

– Вы отслеживали угрозы в адрес Тобиаса Хоторна, когда были главой его службы безопасности. У него был такой же список, как у меня.

Список, с заглавной буквы, угроз. Людей, за которыми следует присматривать.

– У мистера Хоторна был список, – подтвердил Орен. – Но он немного отличался от вашего.

Мой список был полон незнакомцев. С момента, как меня назвали наследницей Тобиаса Хоторна, я оказалась в центре внимания всего мира, что автоматически повлекло за собой угрозы смерти в интернете и привлекло потенциальных преследователей, людей, которые хотели быть мной, и людей, которые хотели причинить мне боль.

Хуже всего было сразу после появления истории в прессе. Как сейчас.

– Может ли список моего дедушки случайно оказаться списком людей, которым он испортил жизнь? – спросил Джеймсон Орена.

Он увидел то же, что и я: если похититель Тоби рассказывал историю о зависти, мести и победе над старым врагом, список Тобиаса Хоторна чертовски походил на вещь, с которой стоит начать.

* * *

Мы с Джеймсоном ввели остальных в курс дела, и Орен доставил список в солярий. В комнате были стеклянные стены и потолок, так что независимо от того, где ты стоял, можно было ощутить солнце на коже. После почти бессонной ночи нам семерым понадобятся все возможные средства, чтобы не заснуть.

Особенно потому, что нам нужно еще время.

У Тобиаса Хоторна был не просто список имен. Он хранил папки с досье, подобные той, которую он собрал на меня, на сотни людей, представляющих угрозу.

– Вы следили за всеми этими людьми? – спросила я Орена, уставившись на стопки папок.

– Дело было не столько в активном отслеживании, сколько в том, чтобы знать, как они выглядят, их имена и быть начеку. – Лицо Орена оставалось спокойным, непроницаемым, профессиональным. – Папки собирал мистер Хоторн, не я. Мне разрешалось просматривать их только в том случае, если человек появлялся на горизонте.

Прямо сейчас мы не знали лица. Мы не знали имени, поэтому я сконцентрировалась на известном нам факте.

– Мы ищем старика, – тихо я сказала остальным. – Того, кого обошел и предал Тобиас Хоторн. – Мне бы хотелось иметь больше фактов. – Это может быть семейная связь, или связь, похожая на семейную, или, может быть, даже просто история трех людей.

– Трех мужчин, – поправила меня Иви, к ней, казалось, вернулись голос, выдержка и самообладание. – В притче все мужчины. И это мужчина схватил Тоби, не Зара, не Скай. Он схватил сына.

Она определенно думала над этим. Я украдкой посмотрела на Грэйсона, и то, что он не отрывал взгляда от Иви, заставило меня догадаться, что думала она не в одиночестве.

– Что ж, – сказал Ксандр, пытаясь всех подбодрить. – Нам есть с чего начать!

Я снова обратила свое внимание на папки – стопки, от которых у меня возникало тяжелое ощущение.

– Кем бы ни был этот мужчина, – произнесла я, – какая бы история его ни связывала с Тобиасом Хоторном, что бы он ни потерял – сейчас он богат, влиятелен и имеет связи.

Глава 39

К тому времени как каждый из нас разобрался с тремя или четырьмя папками, даже солнечный свет, льющийся со всех сторон, не мог рассеять темную пелену, казалось, окутавшую комнату.

До того как я прочитала эти документы, я знала не так много: Тобиас Хоторн подал свои первые патенты в конце шестидесятых и начале семидесятых. По крайней мере один из них оказался ценным, и он использовал прибыль от него, чтобы финансировать приобретение земли, что сделало его крупным игроком в торговле техасской нефтью. В конце концов он продал нефтяную компанию более чем за сто миллионов долларов и после этого благодаря своей предпринимательской жилке разнообразил свою деятельность и превратил миллионы в миллиарды.

Все это было общедоступной информацией. Истории из этих папок миф о Тобиасе Хоторне замалчивал. Рейдерства. Банкротства конкурентов. Судебные иски, поданные с целью разорить другие компании. Безжалостный миллиардер имел привычку фокусироваться на открывающихся рынках сбыта и занимать их без оглядки на других, скупая патенты и более мелкие корпорации, нанимая лучших и сообразительных и используя их для уничтожения конкурентов – чтобы вслед за этим перейти к новой отрасли, новой задаче.

Он хорошо платил своим работникам, но, когда менялась ситуация или прибыль падала, он их безжалостно увольнял. Тобиас никогда не умел заводить друзей. Я спросила прабабушку, чем именно не мог бы гордиться ее зять. Сейчас ответ буквально лежал вокруг нас, и невозможно было игнорировать детали всех этих досье только потому, что они не относились к тому, что мы искали.

Я уставилась на имя на папке в моей руке: Ситон Тайлер. Оказалось, что мистер Ситон, гениальный биоинженер, попал в один из переломных для Тобиаса Хоторна моментов после семи лет верной – и прибыльной – службы. Ситона сократили. Как и всем работникам Хоторна, ему было выдано щедрое выходное пособие, включая продление страховки. Но в конце концов страховка закончилась, а пункт о запрете на работу у конкурентов, напечатанный мелким шрифтом в его контракте, практически лишил его возможности найти другую работу.

А значит, и страховку.

Сглотнув, я заставила себя просмотреть фотографии в этой папке. Портрет маленькой девочки. Мэрайя Ситон. В девять лет ей диагностировали рак, незадолго до того как ее отец потерял работу.

Она умерла в двенадцать.

Чувствуя тошноту, я заставила себя продолжить листать досье. На последней странице была информация о транзакциях – щедром пожертвовании фонда Хоторна Детскому исследовательскому госпиталю им. Св. Иуды.

Так Тобиас Хоторн, миллиардер, представлял себе баланс. Но это не баланс.

– Ты знал об этом? – произнес Грэйсон низким голосом, его серебристые глаза устремились на Нэша.

– Что из этого ты имеешь в виду, братец?

– Например, то, что он купил у скорбящей вдовы патент за одну сотую того, чего он стоил? – Грэйсон отбросил папку и взял следующую. – Или что строил из себя ангела-инвестора, когда на самом деле хотел постепенно приобрести достаточно акций компании, чтобы закрыть ее и расчистить путь для другой инвестируемой им компании?

– «Я возьму шаблон договора, который дает ему контроль над интеллектуальной собственностью его сотрудников, за две тысячи, Алекс. – Джеймсон выдержал короткую паузу. – Независимо от того, была она создана на работе или нет».

На другом конце комнаты Ксандр сглотнул:

– Вы не захотите узнать о его набеге на фармацевтическую компанию.

– Ты знал? – Грэйсон снова задал этот вопрос Нэшу. – Поэтому ты всегда был одной ногой за порогом? Поэтому ты не мог находиться со стариком под одной крышей?

– Поэтому ты спасаешь людей, – тихо произнесла Либби, не отрывая взгляда от запястья.

– Я знал, каким он был.

Больше Нэш ничего не сказал, но я видела, что он стиснул челюсти под жесткой щетиной. Он наклонил голову, край ковбойской шляпы скрыл его лицо.

– Помнишь сумку со стеклом? – внезапно с болью в голосе Джеймсон спросил своего брата. – Это была загадка с ножом. Нам нужно было разбить стеклянную балерину, чтобы найти внутри три бриллианта. Подсказкой были слова «Скажи мне, что реально», и Нэш обыграл нас, потому что остальные сосредоточились на бриллиантах…

– А я отнес старику сумку с разбитым стеклом, – закончил за него Нэш. Что-то в его голосе заставило Либби перестать смотреть на свои запястья, подойти к нему и молча положить руку ему на плечо.

– Разбитое стекло, – сказал Грэйсон, волна напряжения прокатилась по его телу. – Та лекция, которую он прочитал нам. Чтобы сделать то, что он сделал, нужно было пойти на жертвы. Сломать вещь. И что, если не убрать осколки…

Кадык Ксандра дернулся, когда он закончил предложение:

– …пострадают люди.

Глава 40

Прошло тридцать шесть часов – ни слова от похитителя Тоби, не прекращающая расти толпа папарацци за воротами и слишком много часов, проведенных в солярии с досье на врагов Тобиаса Хоторна.

Я закончила с папками из своей стопки. Каждый из четырех братьев Хоторнов тоже закончил со своими. Как и Либби. Как и Иви. Ничего не совпало. Ничего не подошло. Но я не хотела признавать, что мы снова оказались в тупике. Я не хотела чувствовать себя загнанной в угол, или побежденной, или как будто все вокруг меня получали многократные выстрелы в живот ни за что.

Поэтому я вернулась в солярий, перечитала папки, которые уже просмотрели другие, даже зная, что Хоторны не упустят ни одной чертовой детали. Что эти досье врезались в их память.

В тот момент, когда Джеймсон закончил свою стопку, он исчез. Я знала, что он не отправился в неизвестные края на другом конце света, только потому, что кровать рядом со мной была теплой, когда я проснулась утром. Грэйсон пошел в бассейн, снова и снова преодолевая предел человеческой выносливости. После того как Нэш закончил, он увернулся от прессы у ворот, пробрался в бар и вернулся в два часа ночи с разбитой губой и дрожащим под его рубашкой щенком. Ксандр едва прикасался к еде. Иви, казалось, думала, что ей не нужно спать и что, если она сможет запомнить каждую деталь каждого досье, ответ появится сам собой.

Я понимала ее. Мы не говорили с ней о Тоби, о молчании похитителя, но это все подталкивало нас продолжать.

До скорого.

Я потянулась за следующей папкой – одной из немногих, которую не просматривала сама, – и открыла ее. Пусто.

– Ты читала ее? – спросила я Иви, мое сердце внезапно заколотилось с поразительной силой. – В ней ничего нет.

Иви подняла взгляд от досье, которое изучала последние двадцать минут. Отчаянная надежда блеснула в ее глазах и умерла, когда она увидела, про какую папку я спрашивала.

– Исайя Александр? Там была страница. Всего одна. Короткое досье. Еще один сокращенный работник, уволенный из лаборатории Хоторна. Доктор наук, восходящая звезда – а сейчас у него ничего нет.

Ни богатства. Ни влияния. Ни связей. Не то, что мы ищем.

– А где страница? – уточнила я, вопрос терзал меня.

– Это имеет значение? – небрежным тоном ответила вопросом на вопрос Иви, раздражение омрачило ее черты. – Возможно, попала в другое досье.

– Возможно, – повторила я. Но, закрыв папку, я снова увидела на ней имя. Александр Исайя. Иви назвала его, но я только сейчас поняла, о ком именно шла речь.

Отцом Грэйсона был Шеффилд Грэйсон. Отца Нэша звали Джейк Нэш. А имя Ксандр – сокращение от Александр.

* * *

Я нашла своего ЛДХН в лаборатории. В этой потайной комнате были собраны настолько разноплановые предметы, насколько только можно вообразить. Некоторые люди занимались реди-мейдом, делая из обычных вещей произведения искусства, открывая их с художественной стороны. Ксандр же был инженером от реди-мейда. А если говорить о копингмеханизмах этого Хоторна, они, вероятно, были самыми здоровыми в Доме.

– Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, – сказала я.

– Надеюсь, об использовании средневекового оружия не по назначению? – предположил Ксандр. – Потому что у меня есть некоторые идеи на этот счет.

Это было непросто, с какой стороны ни посмотри, и это же был Ксандр. Мне хотелось заплакать, или обнять его, или сделать что угодно, но не махать перед ним папкой и не заставлять его говорить со мной о чем-то, о чем он говорить не хотел, как сообщил нам на «Змеях и лестницах».

– Это твой отец? – мягко произнесла я. – Исайя Александр?

Ксандр обернулся, чтобы посмотреть на меня. Затем, как будто приняв очень серьезное решение, он поднял руку и прижал палец к кончику моего носа.

– Пип.

– Тебе не удастся отвлечь меня, – сказала я, раздражение, которое я могла бы испытать, обернулось чем-то более нежным и тянущим. – Давай, Ксан. Я твой ЛДПХН. Поговори со мной.

– Двойной пип. – Ксандр еще раз коснулся моего носа. – А что значит П?

– Почетный, – объяснила я. – Вы, ребята, сделали меня почетным Хоторном, и это делает меня твоим «лучшим другом почетным Хоторном навсегда». Так что рассказывай.

– Тройной пип… – сказал Ксандр, но я увернулась от его пальца. Я выпрямилась, мягко взяла его за руку и сжала ее.

Передо мной стоял Ксандр, поэтому в моем голосе не было и намека на обвинение, когда я задала вопрос:

– Ты забрал страницу из этой папки?

Ксандр выразительно покачал головой:

– Я даже не знал, что Исайя был в списке. Хотя могу сказать, что вероятнее всего было написано в его досье. Я вроде как уже несколько месяцев составил на него собственное.

В этот раз я не удержалась и обняла его. Крепко.

– Иви сказала, что он был доктором наук, которого уволили из лаборатории Хоторна, – сказала я, выпустив его из объятий.

– Это, в общем, описывает все, – ответил Ксандр, его жизнерадостный тон был копией копии настоящей радости. – За исключением последовательности событий. Вполне вероятно, что Исайю уволили, когда меня зачали. Может быть, потому что меня зачали? Я имею в виду, может, и нет! Но ведь может быть?

Бедный Ксандр. Я подумала о том, что он сказал на «Змеях и лестницах».

– Поэтому ты не общался с ним?

– Я не могу просто позвонить ему, – печально взглянул на меня Ксандр. – Что, если он ненавидит меня?

– Никто не может ненавидеть тебя, Ксандр, – ответила я, мое сердце сжалось.

– Эйвери, всю мою жизнь люди меня ненавидели. – Что-то в его тоне заставило меня думать, что очень мало человек понимали, каково это – быть Ксандром Хоторном.

– Но не те, кто знает тебя, – отрезала я.

Ксандр улыбнулся, и от этой улыбки у меня на глазах выступили слезы.

– Как ты думаешь, это нормально, – спросил он, на мгновение мне показалось, будто он стал моложе на несколько лет, – что я любил эти субботние утренние игры? Любил расти здесь? Любил великого и ужасного Тобиаса Хоторна?

Я не могла ответить на этот вопрос за него – ни за кого из них. Я не могла отменить боль последних нескольких дней. Но была одна вещь, которую я могла сказать.

– Ты любил не великого и ужасного Тобиаса Хоторна. Ты любил старика.

– Я один знал, что он умирает. – Ксандр повернулся, чтобы поднять что-то похожее на камертон, но дальше остановился и не сделал движения, чтобы добавить его к хитроумному устройству, которое создавал. – Он неделями хранил это в секрете от всех остальных. Он хотел, чтобы в самом конце я был рядом с ним, и знаешь, что он сказал мне – какими были его последние слова?

– Какими? – тихо спросила я.

– Когда все закончится, ты узнаешь, каким человеком был я – и каким человеком хочешь стать ты.

Глава 41

Я вернулась в солярий с пустыми руками – еще один тупик. До скорого. Это зловещее обещание эхом отдавалось в голове, когда я зашла за угол и увидела телохранителя Иви. Я кивнула ему, мельком оглянулась на Орена, а затем открыла дверь в солярий.

Иви разложила листы из папки перед собой на полу, в ее руке я заметила телефон. Она фотографировала.

– Что ты делаешь? – спросила я, удивившись.

Иви подняла взгляд.

– А ты как думаешь? – ее голос дрогнул. – Мне нужно поспать. Я знаю, что мне нужно поспать, но не могу остановиться. И я не могу вынести папки из этой комнаты, поэтому я подумала… – Она покачала головой, ее глаза наполнились слезами, янтарные волосы упали ей на лицо. – Не бери в голову. Это глупо.

– Это не глупо, – разуверила ее я. – И тебе правда нужно поспать.

Как и всем нам.

* * *

Я заглянула в крыло Джеймсона, прежде чем вернуться в свое. Я вспомнила, каково мне было узнать, что мама была не той, за кого я ее принимала. Казалось, я снова пережила ее смерть. Мне помогло только напоминание Либби о том, какого сорта человеком была моя мама. Тогда я поняла, что знала ее во всех смыслах, которые на самом деле имели значение.

Но что я могла сказать Джеймсону, или Ксандру, или любому из них о Тобиасе Хоторне? Что он в самом деле был потрясающим? Что он умел все продумать наперед? Что у него была хоть капля совести? Что он заботился о своей семье, несмотря на то что он передал наследство незнакомке?

Когда все закончится, ты узнаешь, каким человеком был я – и каким человеком хочешь стать ты. Я подумала о последних словах миллиардера Ксандру. Когда все закончится? Когда Ксандр найдет своего отца? Когда все игры, спланированные Тобиасом Хоторном перед смертью, будут сыграны?

Размышляя над этим, я наткнулась взглядом на кожаную сумку на комоде. В течение двух дней я была поглощена извращенной загадкой похитителя Тоби и надеждой, какой бы слабой она ни была, что мы приближаемся к ее разгадке. Но правда в том, что все наши размышления ни к чему не привели. Вероятно, все было задумано так, что мы будем ходить по кругу – до тех пор, пока загадка не изживет себя.

До скорого.

Все складывалось ужасно. Мне нужно было выиграть. Мне нужно было отвлечься. Когда все закончится, ты узнаешь, каким человеком был я – и каким человеком хочешь стать ты. Медленно я подошла к комоду, думая о Тобиасе Хоторне и тех досье, и взяла сумку.

Я разложила предметы, которые еще не использовала. Отпариватель. Фонарик. Пляжное полотенце. Круглое стекло. Затем произнесла последнюю подсказку, которую мы с Джеймсоном разгадали:

– Не дыши.

Спустя мгновение мой взгляд упал на полотенце, а затем на сине-зеленое стекло. Этот цвет. Полотенце. Не дыши.

Внезапно я ясно поняла, что мне нужно сделать.

Человек перестает дышать, когда напуган, удивлен, охвачен благоговейным трепетом. Когда пытается не выдать себя, когда окружен дымом – или находится под водой.

Глава 42

Как только я вышла на террасу, сработал датчик движения – зажегся свет.

Мысленным взором я увидела бассейн таким, как он выглядел днем: свет отражался от воды, а плитка дна придавала ему умопомрачительный сине-зеленый цвет, как у Средиземного моря.

Того же оттенка, что и стекло, которое я держала в правой руке. В левой я зажала пляжное полотенце. Очевидно, мне нужно было ступить в воду.

Ночью вода казалась темнее, мрачнее. Я слышала, что в бассейне плавает Грэйсон, до того как увидела его и почувствовала момент, когда он осознал мое присутствие.

Рука Грэйсона Давенпорта Хоторна хлопнула по краю бассейна. Он подтянулся на руках.

– Эйвери. – Его голос был тихим, но в ночной тишине я хорошо его слышала. – Ты не должна быть здесь. – Со мной. Но он не произнес этого. – Ты должна спать.

Грэйсон и его должен и следует. Хоторнов нельзя сломить, раздался его голос в моей голове. Особенно меня.

Я постаралась выбросить воспоминание из головы.

– Здесь можно включить свет? – спросила я. Мне не нравилось, что фонари отключались каждый раз, когда я стояла неподвижно, – и я не могла заставить себя посмотреть на Грэйсона, посмотреть в эти светлые пронзительные глаза, посмотреть в них так же, как той ночью.

– Под навесом есть панель управления.

Я нашла ее и включила освещение около бассейна, но при этом случайно нажала на кнопку, запускающую фонтан. Вода заструилась по великолепной дуге, а свет в бассейне стал менять цвета: розовый, пурпурный, синий, зеленый, фиолетовый. Это было похоже на фейерверк. На магию.

Но я пришла сюда не ради магии. Одним касанием я выключила фонтан. Еще одним остановила смену цветов.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Грэйсон, и я знала, что на самом деле он спрашивал, почему я здесь, с ним.

– Джеймсон рассказал тебе о сумке, которую оставил мне твой дед? – задала я встречный вопрос.

Грэйсон оттолкнулся от бортика и стал грести на месте руками, раздумывая над ответом.

– Джейми не обо всем мне рассказывает. – Паузы в предложениях Грэйсона всегда говорили красноречивее слов. – Стоит сказать, что и я мало что рассказываю ему.

Он как никогда близко подошел к той ночи в винном погребе, к вещам, в которых он признался мне.

Я подняла круглое стекло:

– Это один из нескольких предметов из сумки твоего деда, которую должны были передать мне, когда я встречусь с Иви. Там также было…

– Что ты сказала? – Без предупреждения Грэйсон вылез из воды. Был октябрь и холодная ночь, так что он должен был замерзнуть, но он производил впечатление человека, совершенно неспособного чувствовать холод.

– Встреча с Иви запустила еще одну игру твоего деда.

– Старик знал? – Грэйсон стоял неподвижно, казалось, если выключить свет, он бы растворился в темноте. – Мой дед знал об Иви? Он знал, что у Тоби есть дочь?

Я сглотнула.

– Да.

Каждая мышца на теле Грэйсона напряглась.

– Он знал, – жестко повторил он. – И он оставил ее. Он знал – и ни черта не сказал ни одному из нас? – Грэйсон прошел мимо меня и прислонился к стене под навесом. Мышцы на его спине были так напряжены, что, казалось, лопатки вот-вот разорвут кожу.

– Грэйсон? – Я не сказала ничего больше. Я не знала, что еще сказать.

– Я постоянно говорил себе, что старик любил нас, – признался Грэйсон с точностью хирурга, рассекающего здоровую плоть, чтобы добраться до пораженной. – Что если он придерживался в отношении нас невозможных стандартов, то это ради благородной цели выковать из наследников тех, кем мы должны были быть. И я убедил себя, что великий Тобиас Хоторн относился ко мне строже, чем к остальным братьям, потому что я должен был стать чем-то бо́льшим. Я верил, что он учил нас благородству и обязательствам, потому что сам был благородным, потому что чувствовал вес своих обязательств и хотел подготовить меня к ним.

Грэйсон ударил рукой по стене с такой силой, что шероховатая поверхность врезалась ему в ладонь.

– Но какие вещи он делал? Маленькие грязные секреты в этих папках? Он знал об Иви и позволил людям, которые относились к ней как к чему-то меньшему, воспитывать ее? Притворялся, что эта семья не должна ничего дочери Тоби? В этом нет ничего благородного. – Грэйсон вздрогнул. – Ни в чем из этого.

Я подумала, что Грэйсон никогда не позволял себе выходить из строя, потому что он знал, каким человеком должен стать. Я подумала, как Джеймсон сказал, что Грэйсон всегда был идеальным.

– Мы не знаем, как долго твоему деду было известно об Иви, – сказала я. – Если это случилось недавно и если он знал, что она похожа на Эмили, возможно, он думал, что это будет слишком больно…

– Может быть, он думал, что я слишком слаб. – Грэйсон повернулся к мне. – Вот что ты имеешь в виду, Эйвери, как бы сильно ты ни старалась придать словам другой смысл.

Я шагнула к нему.

– Скорбь не делает тебя слабым, Грэйсон.

– В отличие от любви. – Голос Грэйсона стал грубым и низким. – Я должен быть выше всего этого. Эмоций. Уязвимости.

– Почему ты? – спросила я. – Почему не Нэш? Он старший. Почему не Джеймсон или Ксан…

– Потому что это должен был быть я. – Он прерывисто вздохнул. Я буквально видела, как он борется за то, чтобы закрыть дверь клетки, снова запереть свои эмоции. – Всю свою жизнь я знал, Эйвери, что это должен был быть я. Поэтому я должен был быть лучше, поэтому я должен был жертвовать всем, быть благородным и ставить семью на первое место, поэтому я никогда не имел права терять контроль – потому что старик не сможет быть рядом всегда, и я должен был взять бразды правления в свои руки, когда он умрет.

Это должен был быть Грэйсон, подумала я. Не я. Спустя год Грэйсон в глубине души все еще не мог принять это, даже зная, что старик никогда на самом деле не собирался оставить ему наследство.

– И я понял, Эйвери – правда, – почему старик мог посмотреть на нашу семью, посмотреть на меня и решить, что мы недостойны его наследия. – Голос Грэйсона дрогнул. – Я понял, почему он считал, что я недостаточно хорош – в отличие от тебя. Но если великий Тобиас Хоторн не был благородным? Если для него не существовало черты, которую он не пересек бы ради собственной выгоды? Если «семья превыше всего» была просто какой-то ерундой, которую он мне скормил? Тогда в чем смысл? – Грэйсон заглянул мне в глаза. – Ради чего все это, Эйвери?

– Я не знаю. – Мой голос прозвучал так же хрипло, как и его. Неуверенно я вновь подняла круглое стекло. – Но, может быть, есть нечто большее, кусочек пазла, о котором мы не знаем.

– Опять эти игры. – Грэйсон снова ударил кулаком в стену. – Старый болван умер год назад, но все еще дергает за ниточки.

Я бросила полотенце и потянулась к нему.

– Не надо, – выдохнул Грэйсон. Он повернулся и прошел мимо меня. – Я уже говорил тебе, Эйвери. Я сломлен. Я не могу сломать и тебя. Возвращайся в постель. Забудь о стекле и остальных вещах из сумки. Прекрати играть в игры старика.

– Грэйсон…

– Просто прекрати.

Это казалось концом того, чего между нами никогда не было. Я ничего не сказала. Я не пошла за ним. И когда в моей голове зазвенели его просьбы прекратить, я подумала о Джеймсоне, который никогда не останавливался.

О том, какой я была с Джеймсоном.

Я подошла к воде. Сняла штаны и рубашку, осторожно положила стекло на бортик бассейна и нырнула.

Глава 43

Я поплыла с открытыми глазами. Сине-зеленая мозаика на дне бассейна привлекла мое внимание. Я подплыла ближе, провела рукой по плиткам, подмечая каждую деталь: этот цвет, гладкость, разнообразие форм и размеров крошечных плиток, способ их укладки.

После этого я оттолкнулась ото дна, вынырнула на поверхность и поплыла к бортику. Взяв круглое стекло одной рукой, я поплыла к неглубокой части бассейна. Там я опустила стекло под воду и нырнула сама. Не дыши.

Когда я посмотрела сквозь стекло, сине-зеленая плитка исчезла. Под ней я увидела более простой дизайн: квадраты, светлые и темные. Шахматная доска.

В этих играх всегда был момент, когда я почти физически осознавала, что все, что делал Тобиас Хоторн, имело определенную цель. Все эти пристройки Дома Хоторнов, в скольких из них были его загадки, просто ожидающие подходящей игры?

Ловушка за ловушкой, сказал мне однажды Джеймсон, загадка за загадкой.

Я вынырнула, чтобы вдохнуть, изображение шахматной доски горело в моем сознании. Я вспомнила о Грэйсоне, который посоветовал мне прекратить игру, о Джеймсоне, который играл вместе со мной. А затем я выкинула все это из головы. Я подумала о подсказках, которые нашла до этого: королевский гамбит привел меня к королевскому шахматному набору, а он, в свою очередь, к «Не дыши». Я снова нырнула, вновь поднесла стекло к глазам и мысленно поставила на клетки фигуры.

Мысленно я разыграла королевский гамбит. P-Q4. P-Q4. P-QB4.

Не моргая, я запомнила расположение квадратов, использующихся в этом ходе, на дне бассейна и выплыла на поверхность. Я положила стекло на бортик бассейна, ночной воздух был, казалось, ледяным.

P-Q4, подумала я и нырнула на дно с определенной целью. Я стала нажимать на плитки мозаики, составлявшие первый квадрат доски, но ничего не происходило. Я перешла ко второму квадрату – также ничего, затем вновь вынырнула, чтобы вдохнуть, подплыла к краю. Я дрожала, тряслась, но энергия во мне бурлила.

Я вдохнула и вновь нырнула. P-QB4. Конечный пункт королевского гамбита. В этот раз, когда я нажимала на плитки, одна повернулась, задев следующую, а за ней еще одну, словно в чудесном часовом механизме.

Я наблюдала за цепной реакцией, как плитка следовала за плиткой, боясь даже моргнуть, боясь, что это продлится всего мгновение и я что-нибудь пропущу. Последняя плитка повернулась, и вся секция – квадрат, на который я смотрела сквозь зеркало, – изменилась. Мои легкие начали гореть, я просунула пальцы под них. Они коснулись чего-то.

Почти. Почти.

Мое тело приказывало мне вынырнуть на поверхность – кричало об этом, – но я вновь просунула пальцы под плитку. В этот раз мне удалось вытащить плоский пакет, за мгновение до того, как отсек начал закрываться.

Я оттолкнулась, а затем стремительно вынырнула на поверхность и начала хватать ртом ночной воздух. В этот раз, когда я подплыла к краю бассейна, меня схватила чья-то рука.

Джеймсон вытащил меня из воды.

– Не дыши, – пробормотал он.

Я не спрашивала его, где он был и в порядке ли он. Я просто подняла пакет, который достала со дна бассейна.

Джеймсон наклонился, чтобы поднять пляжное полотенце и обернуть меня им.

– Отличная работа, Наследница. – Его губы коснулись моих, и мир вокруг, казалось, зарядился, наполнился предвкушением и трепетом погони. Вот какими мы должны были с ним быть: никакой спешки, никаких пряток, никаких упреков, никаких сожалений.

Только мы, вопросы и ответы, с которыми мы можем справиться только вместе.

Я хотела открыть пакет, но обнаружила, что упаковка была вакуумная. Джеймсон протянул мне нож. Я узнала его. Тот самый нож – из игры с разбитым стеклом.

Взяв его, я раскрыла пакет. Внутри лежал огнестойкий мешочек. Я раскрыла его и нашла выцветшую фотографию. Три человека – женщины – стояли перед огромной каменной церковью.

– Ты узнаешь их? – спросила я Джеймсона.

Он покачал головой, и я перевернула фотографию. На обратной стороне знакомыми каракулями Тобиаса Хоторна были написаны место и дата. Марго, Франция, 19 декабря 1973 г.

Я уже так долго играла в игры старика, что мой мозг мгновенно зацепился за дату. 12/19/1973. И еще там было место.

– Марго? – произнесла я. – Похоже на имя.

Это могло значить, что мы искали человека с таким именем, – но в игре Хоторнов это могло значить и что угодно другое.

Глава 44

Джеймсон завел меня под горячий душ, и мысли закрутились в моей голове.

Расшифровка подсказки требовала отделения смысла от отвлекающих моментов. Я обратила внимание на четыре элемента: фотографию, коммуну Марго, расположенную во Франции, и дату, которая могла быть как настоящей датой, так и числом, нуждающимся в расшифровке.

Вполне вероятно, какая-то одна комбинация четырех элементов была смыслом, а все остальные – отвлекающими моментами. Но какие были какими?

– Три женщины. – Джеймсон повесил полотенце, теплое после полотенцесушителя, на стеклянную дверь душа. – Позади церковь. Если мы отсканируем фотографию, то сможем использовать поиск изображений в сети…

– …который поможет только в том случае, – добавила я, чувствуя, как вода обжигает мою озябшую кожу, – если точная копия этой фотографии существует в интернете. – Но попробовать все же стоило. – Надо определить местоположение церкви, узнать ее название, – пробормотала я, пар вокруг меня становился все гуще. – И мы можем поговорить с Зарой и прабабушкой. Возможно, они узнают кого-нибудь из этих женщин.

– Или имя Марго, – добавил Джеймсон. Сквозь пар он казался размытым пятном цвета за стеклянной дверью: длинный, худощавый, знакомый до боли.

Я выключила душ. Обернула полотенце вокруг тела и ступила на коврик. Джеймсон заглянул мне в глаза, его лицо освещала луна через окно, его волосы были взъерошены, и мне захотелось к ним прикоснуться.

– Также нужно разобраться с датой, – продолжил он. – И с остальными предметами из сумки.

– Отпариватель, фонарик, флешка, – перечислила я. – Мы можем попробовать отпариватель и фонарик на фотографии – и на пакете, в котором она лежала.

– Остается три предмета. – Уголки губ Джеймсона приподнялись. – Три использованы. Значит, мы прошли уже половину пути, и мой дед сказал бы, что в этот момент хорошо сделать шаг назад. Вернуться к началу. Обдумать свой подход и упущения.

Я почувствовала, как мои губы растягиваются в легкой улыбке.

– Не было никаких инструкций. Никаких вопросов, никаких подсказок.

– Никаких вопросов, никаких подсказок. – Голос Джеймсона был низким и бархатным. – Но мы знаем, что запустило игру. Ты встретилась с Иви. – Джеймсон мгновение обдумывал это, затем отвернулся. Его зеленые глаза сосредоточились на чем-то, чего никто, кроме него, не мог видеть, будто множество возможностей простиралось перед ним, как созвездия на небе. – Игра началась, когда ты встретила Иви, а это значит, что игра может рассказать нам что-то о тебе или что-то об Иви, почему мой дед выбрал тебя вместо Иви или… – Джеймсон снова отвернулся, пойманный в сеть собственных мыслей. Словно все остальное перестало существовать, даже я. – Или, – повторил он, словно это и было ответом. – Я не видел этого вначале, – сказал он низким, словно наэлектризованным голосом. – Но теперь, когда кажется, что старик может быть в центре нынешней атаки… – Взгляд Джеймсона вернулся к реальному миру. – Что, если?

Мы с Джеймсоном жили ради этих двух слов. Что, если? Теперь я почувствовала их.

– Ты думаешь, между ними есть связь, – сказала я, – между игрой, которую оставил мне твой дед, и всем остальным?

Похищение Тоби. Старик с пристрастием к загадкам. Кто-то подбирается ко мне со всех сторон.

Мой вопрос заставил Джеймсона замолчать, и его взгляд метнулся ко мне.

– Думаю, что эту игру принесли тебе, потому что Иви появилась здесь. А единственная причина, по которой она пришла сюда, была в том, что возникли проблемы. Нет проблем – нет и Иви. Если бы на Тоби не напали, она бы не пришла сюда. Мой дед всегда все просчитывал на семь шагов вперед. Он видел десятки вариантов того, как все могло обернуться, планировал каждый исход событий, разрабатывал стратегию для каждого возможного варианта будущего.

Иногда мальчики говорили о старике так, словно он не был обычным смертным. Но ведь были пределы тому, что человек мог предвидеть, пределы стратегического мышления даже самого блестящего ума.

Джеймсон взял меня за подбородок и мягко отвел мою голову назад, повернул ее к себе.

– Подумай об этом, Наследница. Что, если информация, которая нужна нам, чтобы выяснить, кто похитил Тоби, отыщется в этой игре?

Мое горло сжалось, я всем телом почувствовала резкий прилив надежды.

– Ты правда думаешь, что такое возможно? – спросила я срывающимся голосом.

Глаза Джеймсона потемнели.

– Может быть, и нет. Может быть, я притягиваю за уши. Может быть, я просто вижу то, что хочу увидеть, вижу его таким, каким хочу его видеть.

Я подумала о досье, об исчезновении Джеймсона в Доме после их чтения.

– Я здесь, – мягко сказала я. – Я рядом с тобой, Джеймсон Хоторн. – Перестань убегать.

Он вздрогнул.

– Скажи Таити, Наследница.

Я положила ладонь ему на шею:

– Таити.

– Хочешь узнать, что в этом всем самое ужасное? Самое ужасное – это не просто знать, что мой дедушка сделал бы сейчас – и сделал в прошлом, – чтобы победить. Самое ужасное – это знать нутром и костями, каждой клеточкой своего существа почему. Знать, что ради победы я бы сделал все то же, что и он.

Джеймсон Винчестер Хоторн вечно чего-нибудь жаждет. Это сказала мне Скай в первые недели моего пребывания в Доме Хоторнов. Грэйсон был послушным, Ксандр – гением, но Джеймсон стал любимчиком старика, потому что Тобиас Хоторн тоже всегда чего-то жаждал.

Мне было больно видеть их сходство.

– Не говори так, Джеймсон.

– Для него все это было просто стратегией, – сказал Джеймсон. – Он видел связи, которые не замечали другие люди. Все остальные играли в шахматы в двух измерениях, но Тобиас Хоторн видел третье – и когда он распознавал выигрышный ход, он совершал его.

Не было ничего более хоторнского, чем победа.

– Только потому, что ты мог сделать это, – жестко сказала я Джеймсону, – не значит, что ты бы это сделал.

– До твоего появления, Наследница? Я бы точно это сделал… – напряженным голосом он опроверг мои слова. – Я даже не могу ненавидеть его сейчас. Он часть меня. Он во мне. – Пальцы Джеймсона слегка коснулись моих волос, затем зарылись в них. – Но главное – я не могу ненавидеть его, Эйвери Кайли Грэмбс, потому что он привел ко мне тебя.

Ему нужно было, чтобы я поцеловала его, и мне это тоже было нужно. Когда Джеймсон наконец отстранился – всего на один сантиметр, затем на два, – мои губы жаждали его. Он приблизился к моему уху.

– А теперь вернемся к игре.

Глава 45

Мы пытались разгадать загадку почти до рассвета, спали недолго, проснулись, лежа в обнимку. Мы поговорили с прабабушкой и Зарой, переставляли местами числа, узнали, что это за церковь, которая даже была не во Франции, не то что не в коммуне Марго. Мы вернулись к неиспользованным предметам из сумки: отпаривателю, фонарику и флешке.

К середине утра мы застряли в петле.

Как будто догадавшись о необходимости чего-то, что могло бы вывести нас из этого состояния, Ксандр написал сообщение Джеймсону. Джеймсон протянул мне телефон, чтобы я тоже прочитала. «911».

– Чрезвычайная ситуация? – спросила я.

– Скорее общий сбор, – ответил мне Джеймсон. – Пошли.

Мы шагнули в коридор и столкнулись там с Нэшем, выходящим из комнаты Либби в одежде, в которой он был накануне, и держащим в руках маленький шевелящийся комочек коричневого меха.

– Я правда надеюсь, что ты не попытался вручить этого невероятно милого щенка моей сестре, – сказала я.

– Он не делал этого. – Либби вышла в коридор, одетая в футболку с надписью «Я ЕМ РАННИХ ПТАШЕК» и черные пижамные штаны. – Собаку не проведешь. Это собака Хоторнов. – Либби протянула руку, чтоб потрепать щенка за ухом. – Нэш нашел ее в переулке. Какие-то пьяные придурки тыкали в нее палкой. – Зная Нэша, я сомневалась, что для пьяных придурков все закончилось хорошо. – Он спас ее, – продолжила Либби, убрав руку. – Этим он и занимается.

– Я не знаю, дорогая, – сказал Нэш, почесывая щенка, не сводя глаз с моей сестры. – Мне было довольно плохо. Может быть, это она спасламеня.

Я подумала о маленьком Нэше, наблюдающем за Скай с его младшими братьями, наблюдающем, как она их отдает. А потом подумала о том, что Либби приютила меня.

– Ты получил девять-один-один от Ксандра? – спросил Джеймсон своего брата.

– Конечно, – протянул Нэш.

– Девять-один-один? – нахмурилась Либби. – Ксандр в порядке?

– Мы нужны ему, – ответил Нэш моей сестре, позволяя щенку лизнуть его в подбородок. – Каждый из нас может отправить такое сообщение только раз в год. А если ты получаешь такое сообщение, то не имеет значения, где ты находишься и что делаешь. Ты бросаешь все и приходишь.

– Ксандр просто пока не сказал, куда именно надо прийти, – добавил Джеймсон.

Как по команде, их телефоны завибрировали. Несколько сообщений пришли одно за другим. Джеймсон повернул свой телефон так, чтобы я тоже их увидела.

Ксандр прислал три фотографии, по маленькому рисунку на каждой. На первом была кора дерева. Я открыла следующую картинку и нахмурилась.

– Это жест «окей»?

Либби подошла к Нэшу и вытащила его телефон из кармана. В этом действии было что-то интимное – то, что он позволил ей это сделать, и то, что она знала, что он позволит.

– А на третьей мартышка на велосипеде кричит Е-Е-Е! – добавила Либби.

Нэш взглянул на картинку.

– Это может быть лемур, – предположил он.

Я посмотрела на Джеймсона:

– У тебя есть предположения, что все это значит?

– Как я уже говорил, девять-один-один означает, что Ксандр вызывает нас. По правилам Хоторнов этот зов нельзя проигнорировать. Что касается рисунков… подумай сама, Наследница.

Я снова изучила картинки.

– Кора, «окей», е-е-е.

– Или просто «ок», – подсказал мне Нэш. Щенок гавкнул.

Кора, ок, е-е-е. Я все соединила.

– Ты, должно быть, шутишь, – сказала я Джеймсону.

– Ты поняла, в чем смысл? – спросила Либби.

Джеймсон ухмыльнулся:

– Хоторны никогда не шутят насчет караоке.

Глава 46

Спустя пять минут мы все оказались в театре Хоторнов. Не путать с кинотеатром Хоторнов. Здесь были сцена, красный бархатный занавес, ложа для зрителей – в общем, весь набор.

Ксандр стоял на сцене с микрофоном в руке. Позади него был установлен экран, и, должно быть, где-то был проектор, потому что на экране заплясало «911!».

– Мне это нужно, – сказал в микрофон Ксандр. – Вам это нужно. Нам всем это нужно. Нэш, я приготовил песни Тейлор Свифт для тебя. Джеймсон, готовься исполнить свои фирменные танцевальные движения, потому что эта сцена зовет тебя и мы все знаем, что твои бедра совершенно не способны на ложь. А Грэйсон… – Ксандр ненадолго замолчал. – Где Грэй?

– Грэйсон Хоторн пропускает караоке? – отреагировала Либби. – Я в шоке, серьезно. В шоке.

– У Грэя такой глубокий и ровный голос, что вы буквально прослезитесь, когда он споет что-нибудь олдскульное. Вы поверите, будто он провел 1950-е годы, нося самые щегольские костюмы и тусуясь со своим лучшим другом Фрэнком Синатрой, – поклялся Ксандр, а затем перевел взгляд на братьев. – Но Грэй не пришел.

Джеймсон взглянул на меня.

– Ты не можешь проигнорировать сообщение «девять-один-один», – напомнил он. – Несмотря ни на что.

– Где Грэйсон? – спросил Нэш. И тогда я услышала это – звук, нечто среднее между грохотом и треском ломающегося дерева.

Джеймсон выбежал в коридор. Раздался еще один удар.

– Музыкальная зала, – сказал он нам.

Ксандр спрыгнул со сцены.

– Нашему дуэту придется подождать!

– С кем ты собирался петь дуэтом? – спросила Либби.

– С собой! – на бегу крикнул Ксандр, но Нэш схватил его.

– Подожди здесь, Ксан. Пусть Джейми сходит. – Нэш повернулся ко мне: – И ты иди, солнышко.

Я не понимала, что, по мнению Нэша, здесь происходило – или почему он казался таким уверенным, что Джеймсон и я были теми, кто нужен Грэйсону.

– А пока дай мне микрофон, – попросил Нэш Ксандра.

* * *

Пока мы с Джеймсоном шли по коридору, из залы доносились звуки до боли красивой мелодии скрипки. Дверь была открыта, и когда я вошла, то увидела Грэйсона, застывшего перед распахнутыми эркерными окнами, одетого в брюки, его рубашка была расстегнута, скрипка прижата к подбородку. Его поза была идеальной, каждое движение плавным.

Пол был усеян щепками.

Я не могла вспомнить, сколько дорогущих скрипок купил Тобиас Хоторн в стремлении развить музыкальные способности своих внуков, но, похоже, Грэйсон уничтожил по крайней мере одну из них.

Мелодия достигла финальной ноты, высокой и пронзительной. Затем наступила тишина, Грэйсон опустил скрипку, отошел от окна и вновь поднял инструмент над головой.

Джеймсон схватил брата за руку.

– Грэй, стой. – На мгновение они встретились взглядами, печаль и ярость. – Ты никому не причиняешь вреда, кроме себя. – Это не возымело никакого эффекта, поэтому Джеймсон ударил в его уязвимое место. – Ты пугаешь Эйвери. И ты пропустил «девять-один-один» от Ксандра.

Я не была напугана. Грэйсон меня никогда не пугал – мне было только больно за него.

Грэйсон медленно опустил скрипку.

– Прости, – сказал он мне слишком спокойным голосом. – Это твоя собственность, а я ее разбил.

Меня не волновала моя собственность.

– Ты прекрасно играешь, – сказала я Грэйсону, отмахиваясь от желания заплакать.

– Красота от нас ожидалась, – ответил Грэйсон. – Техника без артистизма бесполезна. – Он посмотрел на остатки скрипки, которую он сломал. – Красота – это ложь.

– Напомни мне высмеять тебя за эти слова, – сказал ему Джеймсон.

– Оставьте меня, – отрезал Грэйсон, отворачиваясь от нас.

– Если бы я знал, что у нас планируется вечеринка, – нараспев произнес Джеймсон, – я бы заказал еду.

– Вечеринка? – спросила я.

– Вечеринка жалости, – Джеймсон ухмыльнулся. – Вижу, ты одет по этому случаю, Грэй.

– Ты прав, – он пошел к двери. – Потакание своим желаниям ниже моего достоинства.

Джеймсон поставил подножку, и тут все началось. Теперь я поняла, почему Нэш послал Джеймсона. Иногда Грэйсону Давенпорту Хоторну нужна была драка – и брат был только рад услужить.

– Выпусти все, – скомандовал Джеймсон, ударив головой в живот Грэйсона. – Бедный малыш.

Тобиас Хоторн не просто ожидал от них красоты. Четыре внука Хоторна были чертовски близки в ней к фатальности.

Грэйсон перевернул Джеймсона на спину и начал душить, но я знала парня достаточно хорошо, чтобы понимать, что он просто позволил себя прижать.

Каждая мышца на теле Грэйсона напряглась.

– Я думал, что мы подвели его, – сказал он низким голосом. – Я думал, мы не были достаточно идеальными. Я не был достаточным идеальным, не был достойным. Но скажи мне, Джейми: чего, черт возьми, мы тогда достойны?

– Он играл, чтобы выиграть, – процедил Джеймсон сквозь зубы. – Всегда. Ты не можешь сказать, что это было неожиданностью.

– Ты прав. – Грэйсон не ослабил хватки. – Он был безжалостным и нас растил такими же. Особенно меня.

Джеймсон уставился на своего брата:

– К черту, чего он хотел. Чего хочешь ты, Грэй? Потому что мы оба знаем: ты долгое время не позволял себе хотеть чего-либо.

Они пристально смотрели друг на друга: серебристо-серые глаза и темно-зеленые, одни прищуренные, другие широко открытые.

Грэйсон первый отвел взгляд, но не убрал руку с шеи Джеймсона.

– Я хочу вернуть Тоби. Ради Иви. – Последовала пауза, а затем Грэйсон повернул ко мне голову, свет сделал из его светлых волос ореол. – Ради тебя, Эйвери.

Я на мгновение закрыла глаза.

– Джеймсон думает – мы оба думаем, – что между похищением Тоби и игрой, которую оставил мне твой дед, есть связь. Что она может нам что-то сообщить.

Грэйсон покосился на своего брата, затем убрал руку и резко встал.

Я продолжила:

– Я знаю, ты не хотел играть.

– Я сыграю, – сказал Грэйсон, слова разрезали воздух. Он протянул Джеймсону руку и помог ему встать, оставшись стоять всего в нескольких дюймах от него. – Я сыграю и выиграю, – продолжил Грэйсон с силой непреложной истины, – потому что мы такие, какие есть.

– И мы всегда будем такими, – добавил Джеймсон.

Неважно, как близко я узнаю братьев Хоторнов, между ними всегда будет что-то, что я едва ли смогу постигнуть.

– Вот, Наследница. – Джеймсон отвел глаза от брата, вытащил фотографию из кармана и протянул ее мне. – Ты та, кто нашел эту подсказку. Ты та, кто должен объяснить ее.

Это казалось знаменательным. Джеймсон сближал меня с Грэйсоном, вместо того чтобы отталкивать меня от него.

Я протянула фотографию, и пальцы Грэйсона коснулись моих, когда он взял ее.

– Мы не знаем, кто эти три женщины, – начала я. – На обратной стороне есть дата и подпись. Мы можем рассказать тебе, что уже сделали.

– Не нужно. – Взгляд Грэйсона был острым. – Что еще лежало в сумке, которую дед оставил тебе?

Я пошла за ней, а когда вернулась, братья стояли дальше друг от друга. Они оба тяжело дышали, а выражение их лиц заставило меня задуматься о том, что произошло между ними, пока меня не было.

– Вот, – сказала я, не обращая внимания на напряжение в комнате. Я разложила оставшиеся три предмета в игре. – Отпариватель, фонарик, флешка.

Грэйсон положил фотографию рядом с ними. После паузы, показавшейся мне маленькой вечностью, он перевернул ее, чтобы еще раз прочитать надпись.

– Дата дает нам цифры, – отметил Джеймсон. – Код или…

– Не код, – пробормотал Грэйсон, поднимая отпариватель. – Урожай винограда. – Его взгляд медленно и неумолимо скользнул ко мне. – Нам нужно спуститься в винный погреб.

Глава 47

Как только я открыла дверь в винный погреб, многое из того вечера всплыло в моей памяти: коктейльная вечеринка, то, как Грэйсон искусно прогонял каждого, кто хотел просто занять у меня минуту, чтобы рассказать мне об уникальной финансовой возможности, маленькая девочка в бассейне и прыжок Грэйсона, чтобы спасти ее.

Я вспомнила, как он выглядел, вылезая из воды, насквозь мокрый костюм от Армани. Грэйсон даже не попросил полотенце. Он вел себя так, словно не промок. Я вспомнила, как люди разговаривали с ним, девочку вернули родителям. Я вспомнила краткий взгляд, который он бросил на меня, – его глаза – прямо перед тем как исчез, спускаясь по этой лестнице.

Я знала, что он не был в порядке, но понятия не имела почему.

Сосредоточься на игре. Я попыталась остаться в реальности – здесь, сейчас, с ними обоими. Джеймсон первый спустился по спиральной каменной лестнице. Я шла на шаг позади него, не смея оглянуться через плечо на Грэйсона.

Просто найди следующую подсказку. Я сделала эти слова своим маяком, своим фокусом, но скоро мы дошли до последней ступеньки, и в поле зрения появилась площадка: дегустационный зал с антикварным столом из темнейшего вишневого дерева. По обе стороны стола стоят стулья, на концах их подлокотников вырезаны львы: один настороженно сидит, другой рычит.

И они тут же унесли меня в прошлое.

Линии тела Грэйсона были архитектурными: плечи и шея прямые, голова и глаза опущены. Руки лежат на столе по обе стороны от хрустального бокала. Мышцы рук напряжены так, словно он мог оттолкнуться от стола и встать в любой момент.

– Ты не должна быть здесь. – Грэйсон не отрывает взгляда от бокала, точнее, от янтарной жидкости в нем.

– А твоя задача указывать мне, что делать, а что нет? – парирую я. Вопрос кажется опасным. Просто находиться здесь, кажется, опасно. – Кто-то что-то сказал тебе на вечеринке? – спрашиваю я. – Кто-то тебя расстроил?

– Меня не так просто расстроить, – резко отвечает Грэйсон. Он по-прежнему не отрывает взгляда от бокала, и я не могу избавиться от ощущения, что я не должна видеть это.

Что никто не должен видеть Грэйсона Хоторна таким.

– Дед девочки. – Тон Грэйсона стал мягче, но я вижу напряжение в его шее, словно слова хотят вырваться из его горла криком. – Знаешь, что он мне сказал? – Грэйсон поднял бокал и опустошил его. – Он сказал, что старик мог бы мной гордиться.

Вот оно, то, из-за чего Грэйсон здесь, внизу, пьет в одиночестве. Я пересекла комнату, чтобы сесть на стул напротив него.

– Ты спас девочку.

– Это пустяки. – Затравленные серебристые глаза встречаются с моими. – Это было нетрудно. – Он поднимает бутылку, наливает немного в бокал, его ледяные глаза настороженны. Я вижу, как напряжены его пальцы, запястья, шея, челюсти. – Истинная мера человека в том, сколько невозможных вещей он совершает до завтрака.

Внезапно я поняла: Грэйсон опустошен, потому что не верит, что Тобиас Хоторн гордился им или мог бы гордиться – ни за спасение той девочки, ни за что-либо еще.

– Чтобы быть достойным, – продолжил он, – нужно быть храбрым.

Он снова подносит бокал к губам и делает глоток.

– Ты достоин, Грэйсон, – говорю я ему, накрывая его ладони своими.

Грэйсон не отталкивает меня. Его пальцы сжимаются в кулаки под моими руками.

– Я спас ту девочку. Но не спас Эмили. – Это констатация факта, истина, высеченная в его душе. – Я не спас тебя. – Он поднял на меня взгляд. – Взорвалась бомба, ты лежала на земле, а я просто стоял там.

Его голос дрожит от напряжения. Я чувствую, что все его тело дрожит.

– Все нормально. Я в порядке. – Но очевидно, что он не слышит меня, не слушает. – Посмотри на меня, Грэйсон. Я здесь. Я в порядке. Мы в порядке.

– Хоторнов нельзя сломить. – Его грудь вздымается и опускается. – Особенно меня.

Я встаю и обхожу стол, даже не выпуская его рук.

– Ты не сломлен.

– Неправда. – Слово прозвучало быстро и грубо. – Я навсегда останусь таким.

– Посмотри на меня, – попросила я, но он не поднял взгляда. Я наклонилась к нему. – Посмотри на меня, Грэйсон. Ты не сломлен.

Его глаза встречаются с моими. Мы дышим в унисон.

– Эмили была в моей голове. – В его голосе чувствуется что-то приглушенное и едва сдерживаемое. – Я слышал ее, после того как взорвалась бомба, словно она была там. Словно она была реальной.

Это похоже на исповедь. Я стою, он сидит с ровной спиной и склоненной головой.

– Неделями мне слышался ее голос. Неделями она шептала мне. – Грэйсон посмотрел на меня. – Скажи мне еще раз, что я не сломлен.

Я, не задумываясь, обхватываю его голову руками.

– Ты любил ее и потерял, – начинаю я.

– Я подвел ее, и она будет преследовать меня до конца моих дней. – Грэйсон закрывает глаза. – Я должен быть сильнее этого. Я хотел быть сильнее этого. Ради тебя.

Последние два слова едва не раздавили меня.

– Ты не должен быть каким-то ради меня, Грэйсон. – Я подождала, пока он откроет глаза и посмотрит на меня. – Это ты. И этого достаточно.

Он падает со стула на колени, снова закрыв глаза, чудовищность этого момента захлестывает нас. Я опускаюсь рядом и обнимаю его.

– Тебя достаточно, – повторяю я.

– Этого никогда не будет достаточно.

Воспоминания были везде. Я чувствовала, как Грэйсон снова закрывается от меня. Он тогда вздрогнул, а затем велел мне уйти. И я сбежала, потому что глубоко внутри знала, что он имел в виду, когда сказал «этого никогда не будет достаточно». Он имел в виду нас. Кем мы были – и кем не были. Что пошатнулось в те недели, когда голос Эмили преследовал его.

Что должно было быть.

Что могло бы быть.

Чего не могло быть сейчас.

На следующий день Грэйсон, даже не попрощавшись, уехал в Гарвард. Теперь он вернулся, стоял позади меня, и мы пытались разгадать загадку.

Оба брата и я.

– Сюда. – Грэйсон кивнул на прозрачную стеклянную дверь справа от нас. Когда он открыл ее, мне в лицо ударил холодный воздух. Переступив порог, я сделала долгий, медленный выдох, ожидая увидеть белое облачко пара.

– Огромный погреб. – Я держалась в настоящем только благодаря силе воли. Больше никаких флешбеков. Никаких «что, если». Я сосредоточилась на игре. Это то, что сейчас было нужно. Что мне было нужно и что нужно было им обоим от меня.

– Технически здесь пять погребов, они связаны друг с другом, – рассказал Джеймсон. – Этот для белого вина. Следующий – для красного. Оборачиваясь, увидишь скотч, бурбон и виски.

Алкоголь, хранящийся здесь, внизу, должно быть, представлял собой целое состояние. Думай об этом. Ни о чем, кроме этого.

– Мы ищем красное вино. – Грэйсон прервал мои мысли. – Бордо.

Джеймсон потянулся к моей руке. Я потянулась в ответ, но он отступил, скользнув по моим пальцам, – словно приглашая следовать за ним в соседнюю комнату.

Грэйсон протиснулся мимо меня и брата и повел нас проход за проходом, осматривая стеллаж за стеллажом. Наконец он остановился.

– «Шато Марго», – произнес он, вытаскивая бутылку с ближайшей полки. – 1973 года.

Подпись к фотографии. Марго. 1973.

– Хочешь угадать, для чего нужен отпариватель? – спросил меня Джеймсон.

Бутылка вина. Отпариватель. Я взяла бутылку «Шато Марго» у Грэйсона, повертела ее в руке. Медленно ответ проявился у меня в голове.

– Этикетка, – сказала я. – Если мы попытаемся содрать ее, она может порваться. Но пар ослабит клей…

Грэйсон протянул мне отпариватель:

– Не окажешь нам честь?

Глава 48

На обратной стороне этикетки единственной бутылки «Шато Марго» 1973 года в коллекции Тобиаса Хоторна был рисунок. Карандашный набросок хрустальной капли.

– Драгоценности? – предположил Грэйсон, но я уже побывала в хранилище.

– Нет, – медленно произнесла я, представляя кристалл и напрягая память. Где я это уже видела? – Думаю, мы ищем люстру.

* * *

В Доме Хоторнов было восемнадцать хрустальных люстр. Нужную мы обнаружили в чайной комнате.

– Мы поднимемся к ней? – спросила я, вытягивая шею, чтобы обозреть двадцатифутовый потолок. – Или ее можно опустить?

Джеймсон подошел к настенной панели. Нажал на кнопку – и люстра опустилась до уровня наших глаз.

– Чтобы пыль вытирать, – объяснил он.

Даже мысль о том, чтобы попытаться стереть пыль с этого чудовища, вызвала у меня учащенное сердцебиение. На люстре должна была быть по меньшей мере тысяча кристаллов. Одно неверное движение – и все могли разбиться.

– Что теперь? – вздохнула я.

– Теперь, – ответил мне Джеймсон, – мы рассмотрим эти хрустальные капли одну за другой.

Это заняло время. Каждые несколько минут я касалась Джеймсона или Грэйсона или один из них касался меня.

– Вот она, – внезапно сказал Грэйсон. – Посмотрите на неровности.

Джеймсон мгновенно подскочил к нему.

– Гравировка?

Вместо ответа Грэйсон повернулся и протянул мне кристалл. Я уставилась на него, но если в этом кристалле и было сообщение или подсказка, то я не могла разглядеть ее невооруженным глазом.

Мы могли бы использовать ювелирную лупу, подумала я. Или…

– Фонарик, – ахнула я и сунула руку в кожаную сумку. Схватив фонарик, я резко вдохнула. Затем посветила сквозь кристалл. Неровности заставляли свет преломляться особым образом. Сначала результат был неясным. Тогда я пере-вернула кристалл и попробовала еще раз. Луч фонарика преломился в кристалле и высветил послание на полу: слова – предупреждение.

НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ.

Глава 49

Холодок пробежал по моей шее, как бывает, когда почувствуешь, что за тобой наблюдают, или когда стоишь в траве по колено и услышишь шорох змеи. Я сильнее сжала кристалл, не в силах оторвать взгляд от надписи.

НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ.

– Что это должно значить? – спросила я, когда наконец взглянула на Джеймсона и Грэйсона, от страха у меня свело живот. – Это подсказка?

В сумке еще оставался один предмет. Это не было концом. Может быть, буквы в этом предупреждении можно переставить, или первые буквы каждого слова являлись инициалами, или…

– Могу я взглянуть на кристалл? – попросил Джеймсон. Я протянула его ему, и парень стал медленно поворачивать его под лучом фонарика, пока не нашел то, что искал. – Вот, наверху. Три буквы, слишком маленькие и расплывчатые, чтобы заметить их без света.

– Фин? – сказал Грэйсон с полувопросительной интонацией.

– Фин. – Джеймсон вложил кристалл в мою ладонь, а затем поднял свои темно-зеленые глаза на меня. – Как в финале, Наследница. Конец. Это не ключ к разгадке. Это и есть разгадка.

Моя игра. Вполне возможно, последнее завещание Тобиаса Хоторна.

И оно оказалось этим? Никому не доверяй.

– Но что с флешкой? – Игра не могла закончиться вот так. Это не могло быть последним, что оставил нам Тобиас Хоторн.

– Ложный путь, – небрежно сказал Джеймсон. – Или, может быть, старик оставил тебе игру и флешку. В любом случае это началось с доставки сумки и заканчивается здесь.

Стиснув зубы, я направила кристалл под луч фонарика, и слова снова появились на полу. НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ.

В итоге миллиардер оставил мне это? Мой дед всегда все просчитывал на семь шагов вперед, вспомнились мне слова Джеймсона. Он видел десятки вариантов того, как все могло обернуться, планировал каждый исход событий, разрабатывал стратегию для каждого возможного варианта будущего.

И какой стратегией была эта? Должна ли я подумать, что похититель Тоби ближе, чем казался? Что он добрался до кого-то здесь и управляет им? Должна ли я допросить каждого, кто рядом со мной?

Сделай шаг назад, подумала я. Вернись к началу. Обдумай свой подход и упущения. Я замерла. Глубоко вдохнула. И подумала. Иви. Игра началась, когда мы встретились. Джеймсон предположил, что его отец предвидел возможную проблему, которая приведет Иви сюда, но что, если все было проще?

Гораздо проще.

– Эта игра началась, потому что мы с Иви встретились, – произнесла я, каждое слово вылетало из моего рта с силой выстрела, хотя я говорила шепотом. – Ее появление запустило игру.

Мои мысли перескочили на предыдущий вечер. В солярий, к документам и Иви с телефоном в руке. – Что, если «никому не доверяй», – медленно произнесла я, – на самом деле значит «не доверяй ей»?

Пока я не произнесла эти слова, я не осознавала, насколько ослабила бдительность.

– Если бы старик хотел, чтобы ты остерегалась только Иви, в послании было бы сказано не «не доверяй никому». А «не доверяй ей». – Грэйсон говорил как человек, который не мог быть даже немного не прав, не говоря уже о том, чтобы ошибаться.

Но я вспомнила, как Иви захотела остаться одна в крыле Тоби. Как она смотрела на мои вещи в гардеробной. Как быстро она завладела вниманием Грэйсона.

Если бы Иви не была так похожа на Эмили, защищал бы он ее сейчас?

– Никому включает и Иви, – отметила я. – Должно. Если она представляет угрозу…

– Она. Не. Представляет. Угрозы. – Голосовые связки Грэйсона напряглись. В моей голове всплыли воспоминания о нем, стоящем на коленях передо мной.

– Ты не хочешь, чтобы это оказалось так, – сказала я, стараясь не позволять себе чувствовать слишком много.

– А ты, Наследница? – внезапно спросил Джеймсон, его взгляд изучал меня. – Ты хочешь, чтобы она была угрозой? Потому что Грэй прав. В послании не сказано «Не доверяй ей».

Джеймсон был тем, кто в самом начале подозревал Иви! Я не ревную. Я не это имела в виду.

– Прошлым вечером, – мой голос дрогнул, – я застала Иви за фотографированием досье в солярии. У нее было оправдание. Оно звучало правдоподобно. Но мы не знаем ее.

Ты не знаешь ее, Грэйсон.

– И твой дед не привел ее сюда, – продолжила я. – Почему? – Я снова перевела взгляд на Джеймсона, желая, чтобы он ухватился за вопрос. – Что он знал об Иви, чего не знаем мы?

– Эйвери. – Орен, произнеся мое имя с порога, предупредил меня, я сама не уловила никакого движения.

Иви вошла в чайную комнату с влажными волосами, в белом платье, в котором она была в первый день.

– Получается, он знал обо мне? – Она перевела взгляд с меня на Грэйсона, на лице ее было опустошение. – Тобиас Хоторн знал обо мне?

Я была хорошим игроком в покер, в основном потому что могла заметить блеф, и это – ее дрожащий подбородок, жесткий голос, страдальческий взгляд, сжатые губы, как будто она не позволяла уголкам губ опуститься, – не было похоже на блеф.

Но голос в глубине моей головы произнес три слова. Никому не доверяй.

Потом Иви пошла ко мне. Орен встал между нами, и глаза Иви поднялись на него, как будто ей потребовалось мгновение, чтобы собраться с духом. Попытаться не заплакать.

Она протянула мне телефон.

– Возьми, – выплюнула Иви. – Пароль 3845.

Я не сдвинулась с места.

– Вперед, – сказала мне Иви, и в этот раз ее голос прозвучал глубже, грубее. – Посмотри фотографии. Посмотри все, что хочешь, Эйвери.

Я почувствовала укол вины и бросила взгляд на Джеймсона. Он пристально наблюдал за мной. Я не позволила себе как-либо среагировать, когда Грэйсон подошел к Иви и встал рядом с ней.

Посмотрев вниз, задаваясь вопросом, не допустила ли я ошибку, я ввела пароль, который дала мне Иви. Разблокировав экран, я открыла галерею. Она не удалила ту фотографию, но на этот раз я определила, какой документ привлек ее внимание.

– Шеффилд Грэйсон. – Я снова подняла глаза на Иви, но она даже не посмотрела на меня.

– Прости, – она тихо обратилась к Грэйсону. – Но он самый богатый человек среди всех. У него есть мотив. У него есть средства. Я знаю, ты говорил, что это не он, но…

– Ив? – он одарил ее взглядом Грэйсона Хоторна, который врезался в память, потому что говорил все, что парень не произнес. – Это не он.

Шеффилд Грэйсон был мертв, но Иви не знала об этом. И она была права: он приходил за Тоби. Просто не в этот раз.

– Если это не Шеффилд Грэйсон, – голос Иви дрогнул, – тогда у нас ничего нет.

Я знала это чувство: отчаяние, ярость, разочарование, внезапная потеря надежды. Но я все равно снова опустила взгляд в телефон Иви и прокрутила вниз фотографии. Никому не доверяй. Там было еще три штуки: досье на Шеффилда Грэйсона и несколько из комнаты Тоби. Если она и фотографировала другие документы – или что-нибудь еще, – то уже удалила их. Я прокрутила еще вниз и нашла фотографию Иви и Тоби. Он выглядел так, словно пытался убрать камеру, но он улыбался – как и она.

Там были еще их фотографии, сделанные несколько месяцев назад. Как она и сказала.

Если бы старик хотел, чтобы ты остерегалась только Иви, в послании было бы сказано не «не доверяй никому», а «не доверяй ей».

Сомнение пронзило меня, но я открыла журнал ее звонков. Там было много пропущенных. И сама она никому не звонила. Я перешла в сообщения и быстро поняла, почему у нее было так много неотвеченных вызовов. История. Пресса. Когда я попала в похожую ситуацию, мне пришлось сменить номер. Я продолжила просматривать сообщения, желая узнать, есть ли там что-то еще, а потом наткнулась на одно, в котором просто говорилось: Мы должны встретиться.

– От кого это? – спросила я, подняв взгляд и повернув телефон к ней.

– Мэллори Лафлин, – огрызнулась Иви. – Она также присылала голосовые сообщения. Можешь проверить номер. – Она опустила взгляд. – Думаю, она видела фотографии. Ребекка, должно быть, дала ей мой номер. Я выключила телефон, как только вышла та история, чтобы сосредоточиться на Тоби, но посмотрите, сколько хорошего это принесло. – Иви сдавленно вздохнула. – С меня хватит этих извращенных маленьких игр больного мерзавца. – Она вздернула подбородок, и ее изумрудные глаза потемнели. – Я не собираюсь оставаться там, где меня не желают видеть. Я не могу.

Я чувствовала, что контроль над происходящим, как песок, утекает сквозь пальцы.

– Не уходи, – мягко попросил Грэйсон. Затем он повернулся ко мне, и вся его мягкость исчезла. – Скажи ей не уходить. – Это был тон, которым он разговаривал со мной сразу после того, как я получила наследство, тон, предназначенный для предупреждений и угроз. – Я серьезно, Эйвери. – Грэйсон взглянул на меня. Я ожидала, что его глаза будут ледяными или пылающими, но они не были ни теми ни другими. – Я никогда ни о чем не просил у тебя.

Они отражались в его голосе – много-много вещей, о которых он никогда не просил.

Я чувствовала, что Джеймсон наблюдает за мной, и понятия не имела, чего он хотел или ждал от меня. Я знала только, что, если Иви уйдет, если она выйдет из Дома Хоторнов за ворота, на линию огня, и с ней что-то случится, Грэйсон Хоторн никогда меня не простит.

– Не уходи, – сказала я Иви. – Мне жаль.

Мне было и не было жаль. Потому что три слова не оставляли меня в покое: Никому не доверяй.

– Я хочу встретиться с Мэллори. – Иви вздернула подбородок. – Она моя бабушка. И по крайней мере, она не знала обо мне.

– Я отвезу тебя к ней, – тихо сказал Грэйсон, но Иви покачала головой.

– Эйвери отвезет меня, – сказала она, в ее голосе равно слышались и вызов, и боль, – или я прогуляюсь.

Глава 50

Орен не обрадовался тому, что я собираюсь выйти из Дома Хоторнов, но, когда он понял, что меня не переубедить, он посадил в три джипа по группе охранников. Три одинаковых автомобиля выехали за ворота, оставив толпу папарацци гадать, в каком из них сидели мы с Иви.

Ксандр, единственный из Хоторнов, поехал с нами. Иви позволила ему поехать, потому что он делал это ради Ребекки, а не из-за нее. Грэйсон и Джеймсон остались в Доме.

– Какая она? – спросила Иви Ксандра, как только журналисты остались позади нас. – Моя бабушка?

– Мама Ребекки всегда была… эксцентричной. – Ответ Ксандра отвлек мое внимание от затонированного окна. – Она работала хирургом, но, когда родилась Эмили и выяснилось, что у нее проблемы с сердцем, Мэллори уволилась, чтобы посвятить себя лечению Эм.

– А потом Эмили умерла, – мягко сказала Иви. – И…

– Бум. – Ксандр пальцами сымитировал взрыв. – Мама Бекс начала пить. А отец стал уезжать в командировки по месяцу длиной.

– И теперь появилась я. – Иви посмотрела на свои руки: на тонкие пальцы, неровные ногти. – Все должно пройти хорошо, – пробормотала она.

Это было, пожалуй, приуменьшением. Я написала Тее, чтобы предупредить о нашем приезде. Никакого ответа. Я открыла ее аккаунт и посмотрела на последние четыре фотографии, которые она опубликовала. Три из них были черно-белые селфи. На одной Тея смотрела прямо в камеру, ее лицо было черным от растекшейся туши. На второй она свернулась в клубок, ее руки сжаты в кулаки, на теле почти не видно одежды. На третьей Тея двумя руками выключала камеру.

Иви, сидящая рядом со мной, посмотрела в мой телефон.

– Думаю, что они должны понравиться мне даже больше, чем стихи Тоби. – Это прозвучало как правда. Так звучало все, что она говорила. В этом и была проблема.

Я сосредоточилась на четвертой фотографии Теи, которую она добавила совсем недавно, единственная цветная. На ней были две девушки, обе смеются, обнимая друг друга: Тея Каллигарис и Эмили Лафлин. И только под этой фотографией была подпись. Она была МОЕЙ лучшей подругой, и ВЫ понятия не имеете, о чем говорите.

Я просмотрела невероятное количество комментариев к этому фото, а затем взглянула на Ксандра.

– Тея борется с последствиями. – Я не могла сражаться с сайтами желтой прессы в отличие от нее.

– Она еще выложила видео. – Ксандр повернул телефон ко мне и включил его.

– Вы, возможно, слышали кое-какие… сплетни. – Голос Теи был тихим. – О ней. – Фотография Теи и Эмили возникла на экране. – И о них. – Фотография четырех братьев Хоторнов. – И о ней. – Фотография Иви. – Все. Это. Полный. Сумбур. – Тея двигалась, произнося каждое слово, в завораживающем танце, который заставлял все это казаться менее осмысленным. – Но, – продолжила она, – это мой сумбур. Сплетни о Грэйсоне и Джеймсоне Хоторнах и моей покойной лучшей подруге? Это неправда. – Тея наклонилась к камере, чтобы ее лицо заняло весь экран. – И я знаю, что это неправда, потому что это я все начала.

Видео резко оборвалось, и Ксандр положил голову на спинку сиденья.

– Она, без сомнения, самый великолепный и ужасающий человек, с которым я ходил на фальшивые свидания.

Иви взглянула на него.

– Ты часто ходил на фальшивые свидания?

Она казалась такой нормальной. Я ничего не нашла в ее телефоне. Но я должна сохранять бдительность.

Не так ли?

Глава 51

Ребекка открыла дверь до того, как мы постучались.

– Мама там, – спокойно сказала она Иви. Глубоко вздохнув, Иви прошла мимо Ребекки.

– По шкале от одного до числа пи, – пробормотал Ксандр, – насколько все плохо?

Ребекка положила три пальца на его ладонь. Ее белая кожа покраснела и потрескалась вокруг ногтей и костяшек.

По шкале от одного до числа пи. Учитывая значение пи, все было определенно плохо.

Ребекка отвела меня и Ксандра в гостиную, где стояли Иви и мама Ребекки. Я заметила стеклянные шары со «снегом» на полке. Они блестели так, словно их долго терли. На самом деле все вокруг выглядело таким свежим, будто здесь убирались несколько раз подряд.

Руки Ребекки. Я задумалась, чьей идеей было вычистить здесь все – ее или ее мамы.

– Ребекка, это же семейное дело, – сказала Мэллори Лафлин, когда мы с Ксандром появились в поле ее зрения, не отрывая при этом глаз от Иви.

Ребекка опустила взгляд, рыжие волосы упали ей на лицо. Ее образ всегда будто просился на холст художника. Даже боль на ее лице, которую она постаралась скрыть, была сказочно прекрасной.

Иви потянулась, чтобы взять бабушку за руку.

– Это я попросила Эйвери приехать со мной. Тоби… он считал ее частью своей семьи.

Ауч. Если Иви хотела, чтобы у меня проявилось чувство вины, то это было жестоко и действенно одновременно.

– Это смешно. – Мэллори села, и, когда Иви последовала ее примеру, женщина наклонилась к ней, упиваясь ее присутствием, как человек, глотающий песок в пустынном мираже. – С чего бы мой сын обратил внимание на эту девушку, когда ты прямо здесь? – Она положила ладонь на щеку Иви. – Когда ты так идеальна?

Ребекка втянула воздух сквозь зубы.

– Я знаю, что похожа на вашу дочь, – пробормотала Иви. – Это, должно быть, тяжело.

– Ты похожа на меня, – улыбнулась мама Ребекки. – На Эмили. Я помню, когда она родилась. Я посмотрела на нее, и единственная мысль крутилась в моей голове – что она была мной. Эмили была моей, и никто никогда не мог забрать ее у меня. Я сказала себе, что она никогда не будет в чем-либо нуждаться.

– Сочувствую вашей утрате, – тихо произнесла Иви.

– Не надо. Теперь ты вернулась ко мне, – всхлипнув, ответила Мэллори.

– Мам, – вмешалась Ребекка, не поднимая глаз от пола, – мы это обсуждали.

– И я сказала, что не нуждаюсь в том, чтобы ты или кто-либо другой обращался со мной как с ребенком. – Ответ Мэллори был таким резким, что мог бы разрезать стекло. – Такова жизнь. – Женщина снова повернулась к Иви, ее голос зазвучал по-матерински: – Ты должна научиться брать то, что хочешь, – и никогда не позволять другим забирать то, что ты не хочешь отдавать. – Мэллори вновь положила руку на щеку Иви. – Ты сильная. Как я. Как Эмили.

В этот раз Ребекка промолчала. Я мягко коснулась ее своим плечом, молчаливое, осторожное «я рядом». Я задумалась, чувствовал ли Ксандр себя таким же беспомощным, как и я, видя, как вспарываются ее старые шрамы.

– Могу я спросить вас кое о чем? – спросила Иви Мэллори.

Мэллори улыбнулась.

– О чем угодно, дорогая.

– Вы моя бабушка. Ваш муж здесь? Он мой дедушка?

– Зачем нам об этом говорить? – Ответ Мэллори был сдержанным.

– Все, чего я когда-либо хотела, – это узнать свои корни, – надавила Иви. – Прошу вас.

Мэллори долго смотрела на нее.

– Ты можешь назвать меня мамой? – мягко попросила она. Я увидела, как Ребекка покачала головой: это было плохой идеей.

– Ты расскажешь мне об отце Тоби? – спросила Иви. – Пожалуйста, мам.

Мэллори закрыла глаза, и я задалась вопросом, какие части ее души оживило это единственное маленькое слово от Иви.

– Иви, – резко произнесла я, но мать Ребекки начала говорить:

– Он был старше. Очень красив и загадочен. Раньше мы тайком гуляли по территории поместья, даже забирались в дом. В те дни у меня была полная свобода действий, но мне было запрещено приводить гостей. Мистер Хоторн ценил уединение. Он бы сошел с ума, если бы узнал, что мы делаем в его священных залах. – Мэллори открыла глаза. – Девочки-подростки и запретное.

– Как его звали? – спросила Ребекка, делая шаг в сторону своей матери.

– Это тебя не касается, Ребекка, – рявкнула Мэллори.

– Как его звали? – Иви повторила вопрос Ребекки. Может быть, это задумывалось как проявление доброты, но обернулось жестокостью, потому что она ответ получила.

– Лиам, – прошептала Мэллори. – Его звали Лиам.

Иви наклонилась.

– Что с ним случилось? С твоим Лиамом?

Мэллори напряглась как марионетка, нитки которой внезапно натянули.

– Он ушел, – голос ее прозвучал спокойно – слишком спокойно. – Лиам ушел.

– Почему он ушел? – Иви взяла Мэллори за руки.

– Он просто это сделал.

Раздался звонок в дверь, и Орен направился к выходу. Я пошла за ним в коридор. Когда его пальцы сомкнулись на ручке, он отдал приказ, несомненно, одному из своих людей снаружи.

– Окружить. – Орен оглянулся через плечо: – Оставайся на месте, Эйвери.

– Почему Эйвери должна оставаться на месте? – спросил Ксандр, вставая рядом со мной. Ребекка сделала шаг, чтобы последовать за ним, затем заколебалась, застыв в своем личном чистилище, между нами и словами, которые шептали Иви и ее мать.

Мой мозг нашел ответ на вопрос Ксандра быстрее, чем Орен смог его сформулировать.

– Я первый раз покинула поместье с тех пор, как доставили последнюю посылку, – отметила я. – Вы думаете, привезли еще одну?

В ответ глава службы безопасности открыл дверь с пистолетом наготове.

– И тебе привет, – сухо сказала Тея.

– Не обращай внимания на Орена, – поприветствовал ее Ксандр. – Он принял тебя за угрозу менее пассивно-агрессивной разновидности.

Звук голоса Теи разрушил лед, который приморозил ноги Ребекки к полу.

– Тея. Я хотела позвонить тебе, но мама забрала телефон.

– И кто-то выключил мой, – сказала Тея. Она перевела взгляд с Ребекки на меня. – Пока я была в душе, кто-то зашел в мой дом, в спальню, выключил телефон и оставил рядом с ним написанное от руки указание принести его сюда.

Тея вытащила конверт. Он был темно-золотистого цвета и сиял на свету.

– Кто-то вломился в твой дом? – уточнила я приглушенным голосом.

– В твою спальню? – Ребекка мгновенно оказалась рядом с Теей.

Орен взял конверт. Он устроил ловушку для курьера здесь, но сообщение доставили в другое место – Тее.

Значит, ты видел ее фотографии? Ее видео? – мысленно спросила я похитителя Тоби. Вот что она получила за помощь мне?

– Я приставил охранника к твоему дому, – сказал Орен Тее. – Он не сообщил ни о чем необычном.

Я уставилась на конверт в руке Орена, на мое полное имя, написанное на лицевой стороне. Эйвери Кайли Грэмбс. Что-то щелкнуло внутри меня, я схватила конверт и перевернула его, чтобы увидеть сургучную печать.

У меня перехватило дыхание от дизайна печати. Концентрические круги.

– Как на диске, – сказала я, слова застревали у меня в горле.

– Не открывайте его, – приказал Орен. – Я должен убедиться…

Остальные его слова потонули в реве в моей голове. Мои пальцы вцепились в конверт, как будто включился автопилот. Как только я сломала печать, конверт развернулся и открыл послание, написанное на внутренней стороне блестящими серебристыми чернилами.

363–1982.

На этом все. Всего семь цифр. Номер телефона? Не было кода, но…

– Эйвери! – закричала Ребекка, и я вдруг увидела, что бумага, которую я держала в руке, загорелась.

Пламя поглотило сообщение. Я уронила его, и через несколько секунд от конверта и цифр остался лишь пепел.

– Как… – начала я, как только Ксандр оказался рядом со мной.

– Я мог бы сделать такой конверт. – Он выдержал паузу. – Если честно. Я делал такие.

– Я просил вас подождать, Эйвери. – Орен посмотрел на меня взглядом, который я могла бы описать как отеческий. Я явно ходила по очень тонкому льду.

– Что было сказано в сообщении? – поинтересовалась Ребекка.

Ксандр достал ручку и треугольник бумаги, казалось бы, из ниоткуда.

– Напиши все, что запомнила, – велел он.

Я закрыла глаза, вызывая в памяти изображение цифр, – а затем написала: 363–1982.

Я повернула листок к Ксандру.

– Одна тысяча девятьсот восемьдесят второй. – Ксандр ухватился за цифры после дефиса. – Это может быть год. Триста шестьдесят третий день которого двадцать девятого декабря.

29 декабря, 1982 г.

– Я бы сказала, что это просто номер телефона, – фыркнула Тея.

– Я тоже сначала так подумала, – пробормотала я. – Но без кода.

– Там не было ничего, указывающего на место? – спросил Ксандр. – Если определить город, то с его кодом у нас будет номер, по которому можно позвонить.

Номер, по которому можно позвонить. Дата, которую нужно проверить. И бог знает сколько еще вариантов. Это могли бы быть шифр, координаты, банковский номер…

– Я считаю, нам нужно сейчас же вернуться в Дом Хоторнов, – вмешался Орен с каменным выражением лица. – То есть если вы все еще заинтересованы в том, чтобы я выполнял свою работу, Эйвери.

– Простите, – сказала я. Я доверила Орену свою жизнь, и мне не стоило усложнять ему задачу. – Я увидела печать на конверте, и что-то будто щелкнуло внутри меня.

Концентрические круги. Когда схватили Тоби, я подумала, что диск мог иметь какое-то отношение к причине его похищения, но когда похититель вернул диск, я решила, что ошиблась.

Но что, если я была права?

Что, если диск всегда был частью загадки?

– Номер мог быть ложным следом, – отметил Ксандр, слегка подпрыгивая на носках. – А печать могла быть посланием.

– Вон!

Я повернулась к гостиной. Мэллори Лафлин приближалась к нам.

– Я хочу, чтобы вы все ушли из моего дома!

Наше присутствие здесь никогда не было желанным, а теперь мы попали под обстрел.

– Мэм. – Орен поднял руку. – Я рекомендую нам всем вернуться в Дом Хоторнов.

– Что? – уточнила Тея, сощурив медово-карие глаза.

Орен бросил на нее взгляд.

– Вам следует планироватьдлительное пребывание. Можете считать это «пижамной вечеринкой».

– Вы думаете, Тея в опасности? – Ребекка осмотрела комнату. – Вы думаете, мы все в опасности?

– Взлом и проникновение – это усугубление ситуации, – сдержанно сказал Орен. – Мы имеем дело с человеком, который доказал, что готов пройти по чьим угодно головам, чтобы добраться до Эйвери. На этот раз он использовал Тею, чтобы отправить сообщение, – и не только в буквальном смысле.

Я могу добраться до любого. Ты не сможешь защитить их. Это было его посланием.

– Это смешно, – выплюнула мать Ребекки. – Я никуда не поеду с вами, мистер Орен, как и мои дочери.

– Дочери, – тихо повторила Ребекка. Я почувствовала, как мое сердце сжалось в груди.

Орена не убедили ее слова.

– Боюсь, что даже если до этого вы еще не находились в зоне риска, сегодняшний визит привлек бы к вам внимание нашего злодея. Как бы сильно вы ни не хотели это слышать, мисс Лафлин…

– Доктор Лафлин вообще-то, – отрезала мать Ребекки. – И меня не волнует риск. Мир не может отнять у меня больше, чем уже отнял.

Я подошла к Ребекке, которая обхватила себя руками, словно она могла лишь продолжать принимать на себя удары.

– Это неправда, – тихо сказала Тея.

– Тея, – сдавленным голосом остановила ее Ребекка, – не надо.

Мэллори Лафлин с теплотой посмотрела на Тею.

– Какая милая девушка. – Она повернулась к Ребекке: – Я не понимаю, почему ты всегда так ужасно относишься к друзьям своей сестры.

– Я не, – со сталью в голосе сказала Тея, – милая девушка.

– Ты должна пойти с нами, – сказала Иви Мэллори. – Мне нужно, чтобы ты была в безопасности.

– Ох. – Выражение лица Мэллори смягчилось. Было что-то трагическое в том моменте, когда напряжение спало, как будто это было единственное, что удерживало ее от разрушения. – Тебе нужна мама, – сказала она Иви. Нежность в ее голосе была почти ненормальной.

– Ты поедешь в Дом Хоторнов? – снова сказала Иви. – Ради меня?

– Ради тебя, – согласилась Мэллори, даже не бросив взгляд на Ребекку. – Но я и ногой не ступлю в особняк. Все эти годы Тобиас Хоторн позволял мне думать, что мой мальчик мертв. Он никогда не рассказывал, что у меня есть внучка. Мне хватило того, что он украл моего ребенка, что эти мальчишки убили мою Эмили, – я не переступлю порог этого дома.

– Вы можете остаться в Вэйбек-Коттедже, – успокаивающе сказал Орен. – Со своими родителями.

– Я останусь с тобой, – тихо сказала Ребекка.

– Нет, – отрезала ее мать. – Ты же так любишь Хоторнов, Ребекка. Оставайся с ними.

Глава 52

Орен вызвал один из джипов, служивших приманкой, чтобы отвезти Мэллори, Ребекку и Тею в поместье. Иви решила поехать с ними, а не со мной и Ксандром, и когда второй джип подъехал к Дому, ни ее, ни Мэллори в нем не оказалось.

– Иви попросила передать вам, что она останется в коттедже. – Ребекка опустила взгляд. – С моей мамой.

Я не останусь там, где меня не желают видеть, раздался голос Иви в моей голове. Я не могу. Я почувствовала очередной укол вины, а затем задумалась, был ли в этом смысл.

– Она сказала, что сама попытается выяснить значение тех цифр, – добавила Тея. – Просто не здесь.

Если Иви заслуживала доверия, то я обидела ее. Сильно. Но что, если нет…

Я посмотрела на Орена:

– Ваш человек все еще следит за Иви?

– Один за ней, – подтвердил глава службы безопасности, – другой за Мэллори, шесть человек охраняют ворота, еще четверо – периметр Дома, и трое, кроме меня, находятся в Доме.

Это должно было заставить меня почувствовать себя в большей безопасности, но я могла думать только о «никому не доверяй».

* * *

В холле меня ждала Алиса. Орен, должно быть, знал о ее прибытии, но не предупредил меня.

Прежде чем я успела что-либо сказать, из-за угла показалось маленькое лающее пятно.

Секундой позже за ним появилась Либби.

– Дом слишком большой! – выдохнула она. – Щенок слишком быстрый! Я ненавижу кардиотренировки.

– Ты ее еще не назвала? – спросил Ксандр, когда щенок приблизился к нам.

Либби остановилась и наклонилась, положив руки на колени.

– Я сказала тебе выбрать ей имя, Ксандр. Она…

– …собака Хоторнов, – закончил за нее Ксандр. – Как пожелаешь. – Он поднял щенка и прижал его к груди. – Мы можем назвать тебя Тирамису, – объявил он.

– Я полагаю, это дело рук Нэша? – Алиса протянула руку, чтобы потрепать щенка за ухом. – Честное предупреждение, – мягко сказала она щенку, – Нэш Хоторн всегда бросает то, что любит.

Либби на мгновение остановила взгляд на Алисe, затем откинула мокрые от пота волосы с подведенных глаз.

– Вы только посмотрите на это, – невозмутимо сказала она. – Кардиотренировка продолжается.

Как только моя сестра в раздражении удалилась, я, сощурившись, посмотрела на Алису:

– Обязательно нужно было это говорить?

– Прямо сейчас у нас есть проблемы посерьезнее. – Девушка протянула мне телефон. На экране был новостной заголовок.

«Люди начинают нервничать»: совсем скоро Наследница Хоторна возьмет бразды правления в свои руки.

По-видимому, финансовый сайт «Маркет Вотч» не был высокого мнения о моих способностях. Все предприятия, в которых Тобиас Хоторн был крупным инвестором, помечены как те, к которым надо относиться с осторожностью.

– Наступление по всем фронтам, – пробормотала я. – У меня нет на это времени.

– И вам не придется разбираться с проблемами вроде этой в одиночку, – отреагировала Алиса, – если создадите трастовый фонд.

Никому не доверяй. Внезапно я увидела это предупреждение в другом контексте. Закладывал ли Тобиас Хоторн в эти слова двойной смысл?

Чем ближе я подходила к отметке в год, тем сильнее давила Алиса и тем ближе она и ее фирма были к тому, чтобы оказаться не у руля.

– Оставь ее, Алиса. – Я подняла глаза и увидела Джеймсона, шагающего к нам. На нем была накрахмаленная белая рубашка с закатанными рукавами. – Необязательно создавать траст. Эйвери может пользоваться помощью финансовых консультантов.

– Финансовые консультанты не успокоят переживания людей о том, что восемнадцатилетняя девушка распоряжается одним из самых больших состояний в мире. – Алиса растянула губы в улыбке, будто оправдываясь. – Вопрос восприятия. – Она повернулась ко мне. – И вы должны взглянуть еще кое на что.

Она забрала у меня телефон и открыла другую страницу. В этот раз я увидела сайт желтой прессы о знаменитостях, который опубликовал историю об Эмили и Иви.

Замена Хоторнов? Наследница Хоторнов и ее новый стиль жизни.

Под этим милым заголовком была серия фотографий. Джеймсон в смокинге и я в бальном платье, танцующие на пляже. Стоп-кадр, взятый из интервью, которое я давала вместе с Грэйсоном несколько месяцев назад – когда он поцеловал меня. На последней фотографии мы с Ксандром стояли на крыльце дома Ребекки меньше часа назад.

Я и не подозревала, что папарацци поймали нас там. С другой стороны, это могли быть и не папарацци. У меня появилось ощущение, будто противник окружил нас.

– Давайте посмотрим на положительные стороны ситуации, – сказал Ксандр. – На этой фотографии я выгляжу потрясающе.

– У Эйвери нет причин смотреть подобные статьи, – отрезал Джеймсон.

Джеймсона Винчестера Хоторна в защитном режиме хотелось поставить на повтор.

– Вопрос восприятия, – повторила Алиса.

– Прямо сейчас, – сказала я, возвращая ей телефон, – есть более важные вещи. Расскажите, что вы нашли, Алиса. Кто дергает за ниточки?

Она сказала, что займется этим, несколько дней назад – и с тех пор я не услышала от нее ни слова.

– Вы знаете, сколько на свете людей с капиталом не менее двухсот миллионов долларов? – спокойно сказала Алиса. – Около тридцати тысяч. Только в Соединенных Штатах восемьсот миллиардеров, но речь не только о миллиардах.

– А о связях.

Я подняла взгляд и увидела Грэйсона, спускающегося по лестнице. Он подошел к нам, но даже не взглянул на меня. Он был одет во все черное, но не в костюм.

– Пришли мне все, – сказал Грэйсон Алисе, – что ты нашла. – А затем наконец он перевел взгляд на меня. – Где Иви?

Я почувствовала себя так, словно он ударил меня.

– В коттедже, – ответила Ребекка, – с моей мамой и бабушкой.

– Если мы найдем что-нибудь, – сказала я, стараясь, чтобы режущий взгляд Грэйсона не задел меня, – мы позвоним ей.

– Найдем что-нибудь… – Глаза Джеймсона, как лазер, впились в мои. – Касаемо чего?

– Человек, который похитил Тоби, становится более агрессивным, – сказал Орен.

– В каком смысле более агрессивным? – уточнила Алиса.

Ксандр поднес Тирамису к своему лицу и заговорил с ним милым голосом:

– Не переживай. Пожар был небольшим.

– Какой пожар? – потребовал Джеймсон ответа и, сократив расстояние между нами, взял меня за руку. – Рассказывай, Наследница.

– Еще один конверт. Послание вспыхнуло, когда я развернула его. Семь цифр.

Джеймсон провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

– Что ж, Наследница. Вперед.

Глава 53

У нас были две потенциальные подсказки: печать и номер.

Учитывая, что мы с Джеймсоном за нескольких месяцев не смогли выяснить, что это был за диск, я решила сосредоточиться на номере.

«Разделяй и властвуй» не было девизом семьи Хоторнов, но сейчас могло бы им стать. Грэйсон занялся финансами: банковскими отчетами, инвестиционными счетами, транзакциями. Ксандр, Тея и Ребекка рассматривали число как дату: 29 декабря 1982 г. Нам с Джеймсоном достались остальные варианты, в том числе номер телефона. Если бы нам действительно не хватало кода города, то заполнение пустого поля позволило бы достичь двух целей. Первая: у нас бы появился номер, по которому можно позвонить. Вторая: у нас бы появилась локация.

Намек на то, где держали Тоби? Или еще одна часть загадки?

– В Соединенных Штатах более трехсот кодов городов, – на память сказал Джеймсон.

– Я распечатаю список, – сказала я ему, но на самом деле мне хотелось спросить: У нас все хорошо?

За тридцать минут попыток – код каждого города плюс цифры 363–1982 – я не смогла дозвониться ни по одному номеру. Сделав перерыв, я поискала номер в интернете и просмотрела результаты. Судебное дело, связанное с дискриминационной жилищной практикой. Бейсбольная карточка стоимостью более двух тысяч долларов. Гимн из сборника духовных гимнов 1982 года в епископальной церкви.

Зазвонил телефон. Я подняла взгляд. Тея подняла свой.

– Скрытый номер, – и потому, что она была Теей Каллигарис и не знала значения слов «сомнение» или «опасение», ответила на звонок.

Две секунды спустя она протянула телефон мне. Я поднесла его к уху:

– Алло?

– Кто я? – раздался голос – тот самый голос.

Этот вопрос не просто достал до моих ушей – он достал меня за эти дни, и сейчас мне стало интересно: похититель звонил на телефон Теи единственно с целью напомнить мне, что он добрался до нее?

– Вы скажите мне, – ответила я. У него не получится вывести меня из себя. Не сейчас.

– Я уже это сделал. – Его голос был таким же ровным, как и в прошлый раз.

Джеймсон схватил список с кодами городов и нацарапал на нем: СПРОСИ О ДИСКЕ.

– Диск, – сказала я. – Вы знали, чем он был. – Я замолчала, чтобы дождаться ответа, которого не последовало. – Когда вы отправили мне его обратно, чтобы доказать, что Тоби у вас, вы знали его цену.

– Именно.

– И вы хотите, чтобы я догадалась? Что это и что это все значит?

– Угадывание, – вкрадчиво сказал похититель Тоби, – для тех, кто слишком слаб умом и духом, чтобы знать.

Эти слова вполне мог сказать сам Тобиас Хоторн.

– Мне установили программу на мобильный телефон твоей маленькой подружки. Я следил за тобой, слушал тебя. Ты там, в его святая святых, верно?

В кабинете Тобиаса Хоторна. Вот что он имел в виду под «святая святых». Он знал, где мы были. Телефон в моей руке показался мне грязным, угрожающим. Я еле сдержала порыв выбросить его в окно.

– Почему так важно, где я? – спросила я.

– Я устал ждать. – И эти слова прозвучали более угрожающе, чем все остальные, которые я от него слышала. – Посмотри вверх.

Связь оборвалась. Я отдала телефон Орену.

– Кто-то установил для него программу на этот телефон, чтобы он мог следить за нами. Так почему же он отказался от этой возможности?

Потому что он хочет, чтобы я думала, что он везде.

Орен бросил телефон на пол, наступил на него и придавил ногой. Возмущенный визг Теи был заглушен какофонией мыслей в моей голове.

– Посмотри вверх, – повторила я его слова. Мой взгляд метнулся к Джеймсону. – Он спросил меня, нахожусь ли я в святая святых твоего деда, но думаю, он знал ответ. Он сказал мне посмотреть вверх.

Я подняла голову к потолку. Он был высоким, с балками из красного дерева и лепниной. Если бы «посмотри вверх» было частью одной из загадок Тобиаса Хоторна, я бы прямо сейчас побежала за лестницей, но мы имели дело не с ним.

– Он подслушивал нас, – продолжила я, это ощущалось как масло на коже. – Но даже если он взломал камеру Теи, он не смог бы увидеть меня. Так где бы именно в этой комнате кто-то мог представить меня, если бы не знал, где я сижу?

Я подошла к столу Тобиаса Хоторна. Я знала, что он провел здесь много часов: работал, разрабатывал стратегии. Представив себя на его месте, я села за стол, посмотрела на него, словно работала, а затем подняла взгляд. Это не сработало, и я вспомнила, что ни Джеймсон, ни Ксандр не могли думать сидя. Встав, я подошла к другой стороне стола. Посмотри вверх.

Я сделала это и увидела стену с трофеями и медалями, которые выиграли внуки Хоторна: национальные чемпионаты во всем, начиная с мотокросса и заканчивая плаванием и пинболом; трофеи за серфинг, за фехтование, за езду на быках. Это были таланты, которые развили в себе внуки Тобиаса Хоторна. Таких результатов он ожидал от них.

На полках также были и другие вещи: комиксы, нарисованные Хоторнами, альбом с фотографиями Грэйсона; патенты, в основном на имя Ксандра.

Патенты, внезапно поняла я. На каждом сертификате был номер. И каждый номер, подумала я, мир вокруг меня мгновенно стал сверхчетким, состоит из семи цифр.

Глава 54

Мы нашли патент США номер 3631982. Это был патент на изобретение от 1972 года. Тобиас Хоторн и мужчина по имени Винсент Блейк указаны как владельцы патента.

Кто я? – спросил мужчина по телефону. И когда я попросила его самого ответить на этот вопрос, он сказал, что уже сделал это.

– Винсент Блейк, – произнесла я, поворачиваясь к парням. – Ваш дед когда-нибудь упоминал о нем?

– Нет, – ответил Джеймсон, энергия и напряженность, исходившие от него, ощущались как надвигающийся шторм. – Грэй? Ксан?

– Мы все знаем, что у старика были секреты, – произнес Грэйсон напряженным голосом.

– Я тоже ничего о нем не слышал, – подтвердил Ксандр. Он втиснулся передо мной, чтобы получше рассмотреть экран компьютера, затем пролистал патентную информацию и остановился на чертеже дизайна. – Это механизм для бурения нефтяных скважин.

Это уже о чем-то говорило.

– Вот как ваш дед зарабатывал деньги – по крайней мере, вначале.

– Не с этим патентом, – усмехнулся Ксандр. – Смотри. Вот сюда! – Он указал на чертеж, на какую-то деталь, которую я даже не могла разглядеть. – Я не эксперт в нефтяной инженерии, но даже я вижу, что здесь то, что можно было бы назвать роковой ошибкой. Конструкция должна быть более эффективной, чем предыдущие технологии, но… – Ксандр пожал плечами. – Детали, детали, скучные вещи – если коротко, этот патент ничего не стоит.

– Но это не единственный патент старика, оформленный в 1972 году. – Голос Грэйсона был словно лед.

– Что было в другом патенте? – спросила я.

Спустя несколько минут Ксандр достал его.

– Цель механизма та же, – сказал он, изучив чертеж, – и здесь некоторые элементы действуют по тем же принципам, только это рабочий вариант.

– Зачем кому-то оформлять в один год два патента с почти одинаковым механизмом? – спросила я.

– Патенты на изобретение охватывают создание новых или усовершенствованных технологий. – Джеймсон встал рядом со мной, его тело коснулось моего. – Обойти патент не так легко, но это возможно, если ты сможешь изменить уникальность формулы изобретения, охраняемого предыдущим патентом. Ты должен улучшить каждый пункт формулы изобретения.

– Что и делает этот патент, – добавил Ксандр. – Подумай об этом как о логической загадке. Структура меняется ровно настолько, чтобы не было дела о нарушении, а затем добавляется новая часть, которая составляет основу формулы. И именно эта новая деталь сделала этот патент ценным.

У этого патента был только один владелец: Тобиас Хоторн. Я лихорадочно соображала.

– Ваш дед оформил патент с человеком по имени Винсент Блейк. Сразу после чего он подал заявку на лучший и не нарушающий авторского права патент, который сделал первый совершенно бесполезным.

– И наш дед заработал миллионы, – добавил Грэйсон. – До этого он работал на нефтяных вышках и по ночам играл в изобретателя. А потом…

Он стал Тобиасом Хоторном.

– Винсент Блейк. – Моя грудь сжалась, сердце бешено застучало. – Вот с кем мы имеем дело. Вот у кого Тоби. И вот почему он хочет мести.

– Из-за патента?

Я подняла глаза и увидела Иви.

– Я написал ей, – сказал мне Грэйсон, предупреждая любые подозрения, которые у меня могли возникнуть по поводу ее внезапного появления.

– Все это из-за патента? – срывающимся голосом переспросила Иви.

Кто я? – спросил меня Винсент Блейк. Но это был не конец. Это не могло быть концом. Я думала, загадка заключалась в том, кто похитил Тоби и почему. Но что, если есть третий элемент, третий вопрос?

Чего он хочет?

– Мы должны выяснить, с кем имеем дело. – Грэйсон звучал совсем не как сломленный мальчик из винного погреба. А как более чем способный дать отпор угрозам мужчина.

– Вы в самом деле никогда не слышали об этом парне? – спросила Тея. – Он богатый, влиятельный, ненавидит вашу семью до глубины души, а вы никогда не слышали его имя?

– Ты, как и я, прекрасно знаешь, – ответил Грэйсон, – что есть разные виды богатых.

Джеймсон протянул мне телефон, и я быстро просмотрела информацию о Винсенте Блейке, которую он нашел.

– Он из Техаса, – отметила я. Этот штат внезапно показался мне намного меньше. – Общий капитал почти полмиллиарда долларов.

– Старые нефтяные деньги. – Джеймсон встретился взглядом с Грэйсоном. – Отец Блейка добывал жидкое золото во время нефтяного бума в Техасе в 1930-х годах. К концу пятидесятых молодой Винсент унаследовал все это. Он провел еще два десятилетия в нефтяной промышленности, а затем переключился на скотоводство.

Это не говорило нам ничего о том, на что на самом деле был способен этот человек – или чего он хотел.

– Сейчас ему должно быть за восемьдесят, – сказала я, пытаясь придерживаться фактов.

– Он старше старика, – сказал Грэйсон, его тон балансировал между ледяным и хладнокровным.

– Попробуй добавить имя твоего деда в поисковую строку, – попросила я Джеймсона.

Помимо патента, мы получили еще обзор в журнале 1980-х годов. Как и в большинстве статей о стремительном взлете Тобиаса Хоторна, в ней говорилось, что его первой работой была работа на нефтяной вышке. Но здесь упоминалось имя владельца той вышки.

– Значит, Блейк был его начальником, – выплюнул Джеймсон. – Представьте: Винсент Блейк владеет чертовой компанией. Сейчас конец шестидесятых, начало семидесятых, а наш дед – просто рабочий.

– Рабочий с грандиозными идеями, – уточнил Ксандр, постукивая пальцами по бедру.

– Может быть, Тобиас рассказал об одной из своих идей начальнику, – предположила я. – Смелый шаг оправдывает себя, и в конечном итоге они вместе разрабатывают новый вид технологии бурения.

– И в какой-то момент, – с абсолютным спокойствием продолжил Грэйсон, – наш дед подставляет богатого и влиятельного человека, чтобы присвоить его часть интеллектуальной собственности.

– И упомянутый могущественный человек не подаст на него в суд за забвение? – засомневался Ксандр. – Только то, что второй патент не нарушает первый, не помешало бы богачу зарыть человека из ниоткуда в судебные издержки.

– Тогда почему он этого не сделал? – Мое тело гудело от выброса адреналина, который всегда сопровождал поиск ответа, вызывающего еще тысячу вопросов.

Мы знали, кто схватил Тоби.

Мы знали, в чем было дело.

Но оставались детали, которые снедали меня. Диск. Три героя в истории. Какова конечная цель игры? Чего он хочет?

– Кто-то должен знать больше о связи Блейка и вашего деда, – Иви посмотрела на каждого из братьев Хоторн.

Я поняла, какой будет наш следующий шаг. Тобиас Хоторн женился на Элис в 1974 году – спустя два года после оформления патента. И когда Джеймсон спросил прабабушку о друзьях или наставниках Тобиаса, она ответила, что он никогда не умел заводить друзей.

Она ни слова не сказала о наставниках.

Глава 55

На этот раз я встретилась с прабабушкой одна.

– Винсент Блейк. – Я положила металлический диск на круглый обеденный стол, за которым прабабушка пила чай.

Она в ответ фыркнула.

– Это взятка?

Либо прабабушка знала не больше нашего об этом диске, либо она блефовала.

– В конце семидесятых Тобиас Хоторн работал на человека по имени Винсент Блейк. Возможно, это было до того, как он и Элис начали встречаться…

– Нет, – буркнула прабабушка. – Долгие ухаживания. Дурак настаивал, что хочет стать кем-то, прежде чем преподнесет моей Элис кольцо.

Прабабушка была там. Она помнит.

– Тобиас и Винсент Блейк вместе работали над патентом, – я пыталась не обращать внимания на участившееся биение своего сердца. – А потом ваш зять обманом лишил Блейка разработки, которая стоила миллионы.

– Разве? – На мгновение мне показалось, что прабабушка больше ничего не скажет, но она нахмурилась и продолжила: – Винсент Блейк был богат и мнил себя могущественнее бога. Он проникся симпатией к Тобиасу, взял под свое крыло.

– Но? – подтолкнула я.

– Не все были этому рады. Мистеру Блейку нравилось сталкивать своих протеже друг с другом. Его сын в то время был слишком молод, чтобы сыграть важную роль, но мистер Блейк очень ясно дал понять своим племянникам, что членство в семье не дает тебе путевку в жизнь. Силу и влияние нужно заработать. Их нужно выиграть.

– Выиграть, – повторила я и вспомнила первый телефонный разговор с Блейком. Я просто старик, питающий пристрастие к загадкам. Все это время мы думали, что похититель Тоби играет в одну из игр Тобиаса Хоторна. Но что, если Тобиас Хоторн взял пример с Винсента Блейка? Что, если до того, как он стал играть с внуками в игры по субботам, он сам был участником подобных?

– Что случилось? – надавила я на прабабушку. – Если Тобиас входил в ближайшее окружение Блейка, почему он обманул его?

– Я сказала о племянниках? Они хотели послать сообщение. Пометить территорию. Поставить Тобиаса на место.

– Что они сделали?

– В то время не было никакой миссис Блейк, – проворчала прабабушка. – Она скончалась, когда родился их маленький мальчик, и ребенку было не больше пятнадцати, когда мистер Блейк начал приглашать Тобиаса на ужин. В конце концов Тобиас стал брать мою Элис с собой. Мистеру Блейку она тоже понравилась, но он был определенного типа. – Она многозначительно посмотрела на меня. – Он считал, что мальчишки есть мальчишки.

– Он… – Я не смогла закончить предложение. – Они…

– Если ты подумала о худшем, то ответ – нет. Но если о том, что племянники добрались до Тобиаса через Элис, что они преследовали ее, грубо с ней обращались, а один зашел так далеко, что прижал ее к себе, прижался губами к ее губам – что ж, тогда да.

Прабабушка неоднократно намекала, что убила своего первого мужа, человека, который сломал ей пальцы за то, что она слишком хорошо играла на пианино. Я подозревала, что она кастрировала бы племянников Винсента Блейка, если бы у нее была хотя бы половина шанса.

– И Блейк ничего не сделал?

Прабабушка не ответила, и я вспомнила, как она описала этого человека: определенного типа, считал, что мальчишки есть мальчишки.

– Именно тогда ваш зять решил уйти, – догадалась я, картинка стала яснее.

– Тобиас перестал мечтать о работе на Блейка и направил свои стремления, чтобы стать им. Лучшей версией. Лучшим мужчиной.

– Поэтому он оформил два патента, – сказала я. – Один – над которым они работали вместе, и второй – лучший вариант. Но почему Блейк не подал на него в суд?

– Потому что Тобиас обыграл его, честно и справедливо. Ох, возможно, слегка коварно, определенно предательски, но Винсент Блейк ценил тех, кто умел играть в игры.

Богатый и влиятельный человек позволил молодому Тобиасу Хоторну идти дальше, и в ответ Тобиас Хоторн превзошел его – миллиарды к его миллионам.

– Блейк опасен? – спросила я.

– Такие мужчины, как Винсент Блейк и Тобиас, всегда опасны, – ответила прабабушка.

– Почему вы не рассказали мне об этом раньше?

– Это было больше сорока пяти лет назад, – фыркнула прабабушка. – Знаешь, сколько у этой семьи с тех пор появилось врагов?

Я задумалась над этим.

– Ваш зять составил список людей, представляющих угрозу. Блейка в нем не было.

– Значит, Тобиас не считал Блейка угрозой – или же думал, что угроза была нейтрализована.

– Почему Блейк похитил Тоби? – я продолжала сыпать вопросами. – Почему сейчас?

– Потому что моего зятя здесь больше нет, чтобы сбить с него спесь. – Прабабушка взяла меня за руку и сжала ее. Выражение ее лица смягчилось. – Теперь ты играешь на фортепиано, девочка. Такие люди, как Винсент Блейк, – они переломают тебе все пальцы, если ты им это позволишь.

Глава 56

Пока я шла обратно к остальным, я думала над тем, что Винсент Блейк каждое свое послание отправлял именно мне. И во время одного разговора ясно дал понять, что будет разговаривать только с «наследницей».

Теперь ты играешь на фортепиано, девочка… Слова прабабушки все еще крутились в моей голове, когда я вошла в холл и услышала приглушенный шепот, отскакивающий от стен Большой залы.

– Не делай этого, – прозвучал низкий и напряженный голос Теи. – Не закрывайся в себе.

– Я не закрываюсь. – Ребекка.

– Не грусти, Бекс.

Ребекка имела в виду: «Злись».

– Ненавидь свою мать, ненавидь Эмили и Иви, меня, если надо, но не смей исчезать.

– Узнала что-нибудь? – Джеймсон сразу же подошел ко мне

Я сглотнула.

– Винсент Блейк принял вашего деда в ближайшее окружение. Обращался к нему как к члену семьи – или, во всяком случае, семьи в его понимании.

– Блудный сын. – Глаза Джеймсона сверкнули.

– Иви? – Это был крик Грэйсона. Я осмотрела холл. Орен, Ксандр, Тея и Ребекка вышли из Большой залы. Иви не было.

Грэйсон появился в поле моего зрения.

– Иви ушла. Она оставила записку. Она ушла искать Блейка.

– Где ее телохранитель? – спросила я Орена.

– Она улизнула от него из туалета, – на вопрос ответил Грэйсон.

– Нам нужно волноваться? – спросил Ксандр.

Такие мужчины, как Винсент Блейк и Тобиас, в моей голове прозвучало предупреждение прабабушки, всегда опасны.

– Я пойду за ней. – Грэйсон злобно закатал рукава, как будто готовился к драке.

– Грэйсон, стой, – резко остановила его я. – Подумай. – Побег Иви не имеет никакого смысла. Она думает, что просто появится перед дверью Винсента Блейка и потребует вернуть Тоби?

Джеймсон встал между братом и мной. Он задержал на мне взгляд, затем повернулся к своему брату:

– Остынь, Грэй.

Грэйсон выглядел как человек, который не знает значения этого слова. Он стоял неподвижно, челюсти крепко сжаты.

– Я не могу снова ее подвести, Джейми.

Снова. Мое сердце сжалось. Джеймсон положил руку на плечо брата.

– Призываю на помощь Ин Аволс.

Грэйсон выругался.

– У меня нет времени…

– Найди. Время. – Джеймсон наклонился к его уху и начал ему что-то шептать – я не слышала, что именно. Ин Аволс было ритуалом Хоторнов; это значило, что Грэйсон не мог говорить, пока его брат не закончит.

Как только Джеймсон перестал яростно шептать ему на ухо, Грэйсон замер. Я ждала, что он вызовет его на драку, воспользуется своим правом ответить на то, что сказал Джеймсон, физическим способом. Но вместо этого Грэйсон Давенпорт Хоторн только произнес два слова:

– Я отказываюсь.

– Отказываешься от чего? – спросила Ребекка.

Тея насмешливо фыркнула:

– От Хоторнов.

– Наследница? – Джеймсон повернулся ко мне. – Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Глава 57

Джеймсон повел меня на третий этаж, в комнату хобби, на стеклянных столах в которой были выставлены десятки моделей поездов и в два раза больше путей для них. Парень нажал на кнопку на боку одного поезда. От его прикосновения стена позади нас разделилась надвое, открывая потайную комнату, похожую на старомодную телефонную будку. Ее стены представляли собой плиты из блестящих камней – половина комнаты черного с металлическим отливом цвета, половина – переливающегося белого.

– Обсидиан и агат.

– Что мы здесь делаем, Джеймсон? Что ты хотел сказать мне? – накинулась я с вопросами.

Казалось, что мы подошли к чему-то. Секрету? Признанию? Джеймсон кивнул в сторону комнаты из камней. Я вошла. Потолок над головой светился всеми цветами радуги – драгоценные камни.

Слишком поздно я осознала, что парень не зашел следом за мной.

Стена закрылась за моей спиной. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что только что произошло. Джеймсон запер меня здесь.

– Что ты сделал? – Я ударила в стену. – Джеймсон! – Мой телефон зазвонил. – Выпусти меня отсюда, – потребовала я в ту же секунду, когда ответила на звонок.

– Выпущу, когда мы вернемся, – пообещал Джеймсон.

Мы. Внезапно я поняла, почему Грэйсон не стал драться после ритуала Ин Аволс.

– Ты пообещал ему, что вы вместе пойдете за Иви.

Джеймсон не опроверг мои слова.

– Что, если она опасна? – спросила я. – Даже если все, чего она хочет, – это вернуть Тоби, можешь ли ты честно сказать, что она не отдаст тебя или Грэйсона в обмен на него? Мы едва знаем ее, и в послании твоего деда было сказано…

– Наследница, ты когда-нибудь видела, чтобы я бежал от опасности?

Я сжала руку в кулак. Джеймсон Винчестер Хоторн жил ради опасности.

– Если ты не выпустишь меня отсюда, Хоторн, я…

– Хочешь узнать, как я получил шрам? – Голос Джеймсона прозвучал мягче, чем когда-либо. Я сразу поняла, о каком шраме речь.

– Я хочу, чтобы ты открыл дверь.

– Я вернулся. – Его слова повисли в воздухе. – К месту, где умерла Эмили, – я вернулся туда.

Сердце Эмили не выдержало после прыжка со скалы.

– Джеймсон…

– Я спрыгнул с той же высоты, повторил ее прыжок. В первый раз со мной ничего не случилось. Как и во второй. Но в третий…

Я представила его шрам, идущий вдоль всего торса. Сколько раз я ощущала гладкость кожи его живота по обе стороны от шрама.

– В воде было упавшее дерево. Я видел только ветку, понятия не имел, что было под ней. Я думал, что все убрал, но ошибся.

Я представила, как Джеймсон летит вниз с вершины утеса и ударяется о воду. Я представила, как зазубренная ветка впивается в его плоть, едва замедляя его движение.

– Я не почувствовал боли, по крайней мере сначала. Я увидел кровь в воде – а затем ощутил это. Кожа была словно в огне. Я добрался до берега, мое тело кричало. Каким-то образом я сумел подняться на ноги. Старик стоял неподалеку. Он не взглянул на кровь, не спросил, в порядке ли я, не кричал. Осмотрев мое окровавленное тело с ног до головы, он сказал только: «Выкинул из головы, не так ли?»

Я прислонилась к стене моей клетки из блестящих камней.

– Почему ты рассказываешь мне об этом сейчас?

Я услышала звук шагов на том конце линии.

– Потому что Грэй продолжит прыгать, пока ему не станет больно. Он всегда был твердым. Тем, кто никогда не дрожит, никогда не отступает, никогда не сомневается. А теперь, когда он потерял опору, сильным должен быть я.

– Возьми меня с собой, – попросила я Джеймсона.

– Хотя бы в этот раз, – ответил он с болью в голосе, – позволь мне быть тем, кто защищает тебя, Эйвери.

Он назвал меня по имени.

– Тебе не нужно защищать меня. Ты не можешь просто оставить меня здесь, Джеймсон!

– Не могу. Не должен. Обязан. Это проблемы моей семьи, Наследница. – Единственный раз в тоне Джеймсона не было шуток или намеков. – Мы должны навести здесь порядок.

– А что насчет Иви? Ты знаешь, что сказал твой дед. Никому не доверяй. Грэйсон не может ясно мыслить, но ты…

– Я мыслю более ясно, чем когда-либо. Я не доверяю Иви, – с болью в голосе перебил меня Джеймсон. – Единственный человек, которому я доверяю себя настоящего и того, кем могу стать, Наследница, – это ты.

И на этом Джеймсон Винчестер Хоторн просто положил трубку.

Глава 58

Я задушу Джеймсона. Вдвоем мы были гонками, ставками и вызовами, но не этим.

Я попыталась позвонить Орену, но услышала лишь автоответчик. Либби не ответила на звонок – вероятнее всего, у нее разрядился телефон. Ксандр и Ребекка тоже не взяли трубки. Я хотела набрать номер Теи, но вспомнила, что ее телефон сломали. В попытке успокоиться я вытащила нож, придумала план убийства, затем раздала десять тысяч долларов незнакомым людям, изо всех сил пытающихся оплатить аренду.

В конце концов я написала Макс. Джеймсон запер меня в самой дорогой на свете темнице, написала я. Он вбил себе в голову идиотскую идею о необходимости защитить меня.

Ответ от Макс не заставил себя долго ждать. ЗЕЛЕНОГЛАЗЫЙ УБЛЮДОК.

Я невольно ухмыльнулась и написала ответ: Ты ругаешься.

Макс крайне быстро ответила: Ты бы предпочла «Ухмыляющийся патерналистски настроенный чудак, чей клоунский патернализм можно послать к клоунскому тунцу»?

Я фыркнула и наконец достаточно успокоилась, чтобы осмотреть комнату из камней. Две стены сделаны из обсидиана, отметила я. Другие две – из белого агата. Прощупав стены, я не нашла кнопки, открывающей выход, но заметила, что камни образовывали кирпичи и если нажать на верхнюю или нижнюю часть любого из кирпичей, они поворачиваются. Вращение черного кирпича превращало его в белый. И наоборот.

Я подумала обо всех случаях, когда наблюдала за тем, как Ксандр возится с карманной головоломкой, затем вытянула шею, разглядывая каждую деталь стен, потолка, пола. Джеймсон запер меня не в темнице.

Он запер меня в эскейп-руме.

* * *

Спустя три часа я все еще не подобрала правильной комбинации, и каждую проходящую минуту я гадала, догнали ли Джеймсон и Грэйсон Иви. В моей голове крутились всевозможные предупреждения.

Никому не доверяй.

Следующей целью может стать кто-то из ваших близких.

Я устал ждать.

В моменты отчаяния я думала о том, что Иви поклялась сделать что угодно – что угодно, – чтобы вернуть Тоби.

Не думай о ней. Или о них. Или о чем-либо еще. Я уставилась на блестящую комнату, роскошь, красоту и попыталась избавиться от чувства, что стены сжимались вокруг меня.

– Блеск, – пробормотала я. – Роскошь. Что насчет бриллиантов?

Я уже перепробовала десятки дизайнов: буква Х, шахматная доска, ключ…

Поменяла местами цвета кристаллов. Ничего. Расстроенная, я провела рукой по одному из бриллиантов, протирая его.

Щелчок.

Я широко распахнула глаза, услышав звук. Два черных бриллианта, один белый, на другой стене – из обсидиана – ничего не менялось. Со вторым щелчком открылась панель на полу. Я присела на корточки, чтобы посмотреть. Не панель. Люк.

– Наконец-то!

Я сразу же спустилась в темноту и включила на телефоне фонарик. Повороты извилистого коридора в конце концов привели меня к лестнице, на верху которой я обнаружила другой люк.

Упершись в него ладонями, я надавила. Он подался. Я подтянулась и оказалась в спальне, в которой до сих пор не бывала. Перед собой я увидела прислоненную к стене потертую шестиструнную гитару; слева от меня стояла двуспальная кровать, сделанная из того, что выглядело как переделанное плавучее дерево. Я повернулась и увидела Нэша, сидящего на металлической табуретке рядом с большим деревянным верстаком, который, казалось, одновременно служил комодом.

Он загораживал дверь.

Я подошла к нему.

– Я ухожу, – сказала я, начиная злиться. – Не пытайся остановить меня. Я пойду за Джеймсоном и Грэйсоном.

– Уверена? – Нэш не сдвинулся с места. – Я учил тебя драться, потому что доверяю твоему мышлению, солнышко. – Он встал, выражение его лица смягчилось. – Я зря доверял? – Нэш дал мне секунду обдумать вопрос, а затем отошел в сторону, освобождая путь к двери.

Черт возьми, Нэш. Я сделала глубокий вдох.

– Нет.

Я подумала о пережитых мной ярости, беспокойстве и темных, мечущихся по кругу мыслях. Я отставала на три часа, и вряд ли Орен позволил бы братьям убежать одним.

– Если ты захочешь одолжить немного скотча, когда болваны вернутся, – протянул Нэш, – меня можно будет убедить.

– Спасибо, Нэш. – Немного успокоенная, я вышла в коридор и увидела Орена. – Джеймсон, Грэйсон и Иви. Что с ними?

– Здоровы и находятся в безопасности, – доложил Орен. – Иви добралась до территории Блейков, но ей не разрешили войти. Вскоре приехали мальчики и отговорили ее. Все они сейчас направляются обратно.

Тревога во мне улеглась, расчистив путь для раздражения.

– Вы позволили Джеймсону запереть меня!

– Вы были в безопасности, – губы Орена дрогнули. – Под присмотром.

– Узрите! – раздался голос из-за Орена. – Герои несутся в бой! Эйвери будет освобождена!

Я посмотрела за Орена и увидела, что Ксандр, Тея и Ребекка бегут к нам. Парень держал в руке огромный металлический щит, который выглядел так, словно его сняли прямо с руки средневекового рыцаря.

– Я клянусь всем добрым и святым, – пробормотала Тея, – если ты скажешь еще хоть что-нибудь о РОЛЕВЫХ играх, Ксандр…

Я обошла Орена.

– Я ценю «спасение», Ксан, но ты не мог просто ответить на звонок? – Я перевела взгляд на Ребекку: – Или ты?

– Прости. У меня телефон на беззвучном режиме. Мы выпускали пар. – Ее зеленые глаза скользнули к Тее. – Играли в бильярд.

Свитер Теи был разорван на плече, а прическа явно не была идеальной. Возможно, они вдвоем были в бильярдной или зале с игровыми автоматами, но, черт возьми, они точно не играли в бильярд. И Ребекка больше не выглядела лишь подобием себя.

– А у тебя какое оправдание? – спросила я Ксандра, когда он опустил щит.

– Зайди ко мне в кабинет.

Я закатила глаза, но последовала за ним.

Ксандр использовал щит, чтобы отгородить нас от Орена, и увел меня за угол.

– Я спустился в кроличью нору, глубоко погрузившись во владения Винсента Блейка, нынешние и прошлые, – признался Ксандр. – Блейк был единственным спонсором «Инновационной лаборатории ВБ». – Ксандр сделал паузу, собираясь с духом. – Я узнал название. Исайя Александр работал в этой лаборатории сразу после того, как его уволили.

Отец Ксандра работал на Винсента Блейка. Эта мысль была подобна кости домино в моем сознании, которая сбивала следующую и следующую. В притче о блудном сыне три героя, не так ли?

Король, конь и слон. Сын, который остался верным отцу.

– Исайя Александр все еще работает на Блейка? – спросила я Ксандра, голова гудела от мыслей.

– Нет. Уже пятнадцать лет, – отчеканил Ксандр. – Эйвери, я знаю, о чем ты думаешь, но Исайя никак не может быть связан с похищением Тоби. Он механик, у которого есть собственная автомастерская, а другой механик, который работает на него, находится в отпуске по уходу за ребенком, так что он неделями работает в две смены. – Ксандр сглотнул. – Но при этом… он может знать что-то, что может дать нам преимущество. Или знать кого-то, кто знает что-то. Или знать кого-то, кто знает кого-то, кто знает что-то.

Тея услужливо прикрыла рукой Ксандру рот.

Досье. Цепочка домино в моей голове закончилась, и я втянула воздух. Досье Исайи Александра было пустым, и Ксандр не брал страницу.

Каковы шансы, что в пропавшей странице упоминалось имя Винсента Блейка?

Иви забрала ее. Возможно, это был шаг вперед. Возможно, мои обвинения были несправедливы. Я не могла разобраться.

Мое тело гудело, я обошла щит Ксандра и посмотрела на Орена, который – что неудивительно – последовал за нами за угол.

– Джеймсон, Грэйсон и Иви направляются обратно? – спросила я, подбирая слова. – Они в безопасности, под присмотром ваших людей, и все будет так в течение следующих трех часов?

Орен подозрительно сощурил глаза.

– Что вы собираетесь сделать, если я скажу «да»?

Это даст нам три часа. Я посмотрела на Ксандра.

– Я думаю, нам нужно поговорить с Исайей. Но если ты не готов…

– Я был рожден готовым! – Ксандр махнул щитом. Он улыбнулся улыбкой Ксандра Хоторна, затем позволил своей браваде завянуть. – Но сначала обнимемся?

Глава 59

Спустя час, ускользнув от папарацци на шоссе, мы с большой группой охраны припарковались у автомастерской в маленьком городке. В гараже работал только один человек. Он был под машиной, когда мы вошли.

– Вам придется подождать, – голос Исайи Александра был ни низким, ни высоким.

Я надеялась, ради Ксандра, что он в самом деле никак не связан со всем этим.

– Помощь нужна? – предложил Ксандр. Когда люди нервничают, некоторые замыкаются в себе. Ксандр же начинает болтать. – Я неплохо разбираюсь в механизмах, если только они не… хотя, может быть, особенно если они легковоспламеняющиеся.

В ответ раздался смешок.

– Говоришь как человек, у которого слишком много свободного времени. – Исайя Александр выкатился из-под машины и встал. Он был высоким, как Ксандр, но шире в плечах. Кожа у него более смуглая, но вот глаза такие же.

– Ищешь работу? – спросил он Ксандра, как будто своенравные подростки постояннопоявлялись здесь с тремя девушками и несколькими телохранителями.

– Я Ксандр, – он чуть помолчал, собираясь с духом: – Хоторн.

– Я знаю, кто ты, – голос Исайи прозвучал строго, но при этом ласково. – Ищешь работу?

– Может быть. – Ксандр переминался с ноги на ногу, а затем возобновил болтовню: – Вероятно, мне следует предупредить вас, что за последние два года я разобрал четыре с половиной «Порша», доведя их до точки невозврата. Но в свою защиту скажу, что они это заслужили и мне нужны были запчасти.

Исайя спокойно воспринял его слова.

– Тебе нравится конструировать, насколько я знаю, верно?

Вопрос – и легкий изгиб его губ – почти выбил меня из колеи, я не могла даже представить, как это задело Ксандра.

– Вы не удивлены нашей встречей. – Ксандр замер от шока, будто оглушенный, – и это человек, который мог буквально оглушить себя электрошоком – и то не остановиться. – Я думал вы будете удивлены, – через секунду выпалил он. – Или что не будете знать, кто я. Я составил в голове блок-схему, которая бы помогла мне среагировать точно в соответствии с вашим уровнем удивления и знаний.

Исайя Александр посмотрел на своего сына с невозмутимым выражением лица.

– Она была трехмерной?

– Моя блок-схема? – Ксандр всплеснул руками. – Конечно, она была трехмерной! Кто делает двухмерные блок-схемы?

– Зануды? – предположила Тея, а затем театрально прошептала: – Ксандр, а спроси меня, как бы я назвала тех, кто создает трехмерные блок-схемы.

– Тея, – Ребекка толкнула ее в плечо.

– Я пытаюсь ему помочь, – настаивала девушка, и, к счастью, Ксандр действительно немного успокоился.

– Вы знали обо мне? – спросил он Исайю тихо, но при этом был таким напряженным, каким я его еще не видела.

– Узнал еще до того, как ты родился, – Исайя встретился взглядом с Ксандром.

Тогда почему вас не было? – подумала я с яростью, от которой у меня перехватило дыхание. Моего отца практически никогда не было рядом. Но сейчас речь о Ксандре, короле отвлечений и хаоса, моем ЛДХН, который знал об этом мужчине уже несколько месяцев, но пришел сюда только из-за меня.

Мне была невыносима мысль, что ему причинят боль.

– Вы хотите, чтобы я ушел? – неуверенно спросил Ксандр у Исайи.

– Стал бы я тебя спрашивать, не ищешь ли ты работу, если бы хотел этого?

Ксандр моргнул. Несколько раз.

– Я пришел сюда, потому что нам необходимо поговорить с вами о Винсенте Блейке, – сказал он, словно это была единственная вещь, которую он мог сказать, из тысяч, проносящихся в его мозгу.

Исайя приподнял бровь.

– По-моему, это больше похоже на желание, чем на потребность.

– Так говорят о втором обеде, – ответил Ксандр, возвращаясь в режим болтовни, – и это наглая ложь.

– Согласен насчет обеда. – Затем он повернулся, рассматривая машину. – Я работал на Блейка больше двух лет вскоре после твоего рождения.

Ксандр глубоко вздохнул.

– Сразу после того, как вы работали на моего деда?

Исайя напрягся при упоминании Тобиаса Хоторна.

– Все время, пока я работал на Хоторна, конкуренты пытались переманить меня. Каждый раз твой дед увеличивал мне зарплату. Мне было двадцать два, я был одарен, чувствовал себя счастливым – а после нет. – Исайя открыл капот машины. – После того как Хоторн уволил меня, предложения чертовски быстро прекратились. За одну ночь из молодого, стремительного и высоко взлетевшего человека с шестизначной зарплатой я превратился в неприкасаемого.

– Из-за Скай, – выплюнул Ксандр.

Исайя оторвал взгляд от двигателя, чтобы пригвоздить Ксандра взглядом.

– Решения в отношениях с твоей матерью принимал я сам, Ксандр.

– И старик наказал вас за них, – ответил Ксандр, как ребенок, давящий на синяк, чтобы узнать, насколько сильно будет больно.

– Это не было наказанием. – Исайя переключил внимание обратно на машину. – Скорее стратегией. Мне было двадцать два года, и у меня имелось столько денег, что я и представить себе не мог, что их поток прекратится. Я потратил бо́льшую часть того, что заработал, поэтому, когда меня уволили и внесли в черный список, у меня, как кстати, не осталось ресурсов, чтобы долго бороться за опеку над ребенком.

Дело было не в Скай. Внезапно я поняла, о чем именно говорил Исайя Александр. Тобиас Хоторн уволил Исайю из-за Ксандра. Не потому, что старик был недоволен зачатием младшего внука, а потому что он не хотел делить его с кем-либо.

– Значит, вы просто оставили своего сына? – резким голосом спросила Ребекка Исайю. Она не умела бороться за себя, но заступалась за Ксандра каждый раз.

– Мне удалось наскрести денег на третьесортного адвоката, чтобы подать в суд, когда родился Ксандр. Суд назначил тест на отцовство. Но, представьте себе, результат был отрицательным.

Это сказал человек с глазами Ксандра. Улыбкой Ксандра. Мужчина, который услышал слово «блок-схема» и спросил, трехмерной ли представил ее Ксандр.

– Скай назвала меня Александром. – Ксандр по натуре не был тихим человеком, но сейчас его голос было едва слышно. – Они подделали ДНК-тест.

– Я не смог доказать это. Я не мог приближаться к тебе. – Он что-то подправил, затем захлопнул капот машины. – И я не мог устроиться на работу. Поэтому и пришел к Винсенту Блейку.

– Я не хочу говорить о Винсенте Блейке, – сказал Ксандр с такой силой, что мне показалось, он сейчас закричит. Но вместо этого он понизил голос до шепота: – Вы говорите, что хотели забрать меня?

Я подумала о том, как сильно хотела, чтобы моим отцом был Тоби, а не Рики Грэмбс, о том, как Ребекка росла не замечаемой своей матерью, а Иви съехала в день, когда ей исполнилось восемнадцать. Я подумала о Либби, чья мать научила ее тому, что она заслуживает партнера, который будет унижать и контролировать ее, о жажде Джеймсона и перфекционизме Грэйсона, о том, что они двое конкурируют за одобрение, которое всегда было недосягаемо.

Я подумала о Ксандре и о том, как ему было страшно приезжать сюда.

Вы говорите, что хотели забрать меня? Вопрос эхом разнесся вокруг нас.

Исайя ответил:

– До сих пор хочу.

Ксандр бросился бежать. В одну секунду он был здесь, а в следующую – уже за дверью.

– Мы пойдем за ним, – сказал мне Ребекка, взяв Тею за руку. – Расспроси Исайю обо всем, что нужно, Эйвери, потому что Ксандр не может. Он не обязан.

Дверь захлопнулась за Ребеккой и Теей, и я посмотрела на Исайю Александра. Ваш сын потрясающий, подумала я. Вы не должны причинять ему боль. Но я заставила себя сосредоточиться на том, зачем мы приехали сюда, и вопросах, которые не смог задать Ксандр.

– Значит, когда вас уволили и внесли в черный список, Винсент Блейк появился из ниоткуда и предложил вам работу?

Исайя оценивал меня так долго, что я почувствовала себя четырехлеткой и ростом в пять дюймов. Но что бы он ни увидел на моем лице, похоже, я заслуживала ответа.

– Блейк пришел ко мне, когда я был на дне, и сказал мне, что он не боится Тобиаса Хоторна и, если я тоже его не боюсь, вместе мы бы смогли сотворить великие дела. Он предложил мне должность руководителя своей новой инновационной лаборатории. У меня была полная свобода изобретать все, что я захочу, до тех пор пока я буду делать это от его имени. У меня снова были деньги. У меня снова была свобода.

– Тогда почему вы ушли? – спросила я. Это было предположение, но чутье подсказывало мне, что оно верное.

– Я стал замечать то, что не должен был, – спокойно ответил Исайя. – Закономерность видишь, если подозреваешь, что она там есть. Люди, стоящие на пути у Винсента Блейка, никогда не задерживались там долго. Происходили несчастные случаи. Люди исчезали. Никто ничего не мог доказать. Ничего, что указывало бы на Блейка, но, как только я увидел закономерность, я уже не мог ее не замечать. Я понял, на кого я работаю.

Мы пришли сюда отчасти для того, чтобы узнать, на что способен Винсент Блейк. И я узнала это.

– Поэтому я ушел. Я взял заработанные деньги – и в этот раз сохранил их – и купил это место, чтобы мне больше никогда не пришлось вновь работать на Винсента Блейка или Тобиаса Хоторна.

То, что случилось с Исайей, не было правильным. Ничего из этого не было правильным.

Ребекка и Тея вернулись. Без Ксандра.

– Дальше по улице есть пончиковая, – сказала мне Ребекка, запыхавшись. – У нас ситуация с двенадцатью пончиками с желе и со сливками.

Я вновь посмотрела на Исайю.

– Кажется, ты нужна там, – сказал он, спокойно возвращая свое внимание к машине, над которой он работал. – Я буду здесь.

Глава 60

Ребекка и Тея привели в меня к пончиковой, я зашла, а они остались ждать снаружи. Ксандр сидел за столиком в одиночестве и складывал пончики башней. Я насчитала их пять штук.

– Узрите! – воскликнул Ксандр. – Падающая башня из пончиков с баварским кремом!

– Где остальные семь? – спросила я, понимая намек не торопить его.

Ксандр покачал головой:

– Я сожалею о стольких вещах.

– Ты только что буквально прикончил еще пончик, – отметила я.

– Я бы ни за что не пожалел этот пончик, – решительно заявил Ксандр.

Я смягчила голос:

– Ты только узнал, что семья Хоторнов подделала результат ДНК-теста, чтобы вычеркнуть отца, который хотел быть рядом, из твоей жизни. Нормально чувствовать гнев, опустошение или…

– Я не особо хорош в гневе, а опустошение больше подходит людям, которые замедляются на достаточно долгий срок, чтобы позволить своему мозгу сосредоточиться на печали. Мой опыт в большей степени стремится перпендикулярно к центру диаграммы Венна между необузданным энтузиазмом и бесконечным…

– Ксандр, – я потянулась через стол и положила свою руку поверх его. Какое-то время он просто сидел и смотрел на наши руки.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, Эйвери, но я не хочу говорить с тобой об этом. – Ксандр вытянул свою руку из-под моей. – Я не хочу быть обязан объяснять тебе то, что не хочу объяснять тебе. Я просто хочу доесть этот пончик, а затем его четырех лучших друзей-пончиков и поздравить себя с тем, что, скорее всего, меня не стошнит.

Я больше ничего не сказала, а просто осталась сидеть рядом с ним, пока в поле моего зрения не появился Орен. Он наклонил голову вправо. Нас с Ксандром заметили – местные жители, предположила я, но, когда дело касается семьи Хоторнов и наследницы Хоторна, ничего не остается местным надолго.

* * *

Мы вернулись в мастерскую Исайи.

– Ты хочешь подождать снаружи? – спросила я Ксандра.

– Нет. Я просто хочу, чтобы ты дала мне тот металлический диск, – ответил Ксандр. – Предполагаю, он у тебя с собой?

Он был прав, и я протянула ему диск, потому что прямо сейчас я бы сделала все, что бы Ксандр ни попросил.

Он открыл дверь и медленно подошел к машине, над которой работал Исайя.

– Мне нужно спросить вас о двух вещах. Первое: что думаете насчет машин Руба Голдберга?

– Не собрал ни одной. – Исайя встретился взглядом с Ксандром. – Но я считаю, в них должны быть катапульты.

Ксандр кивнул, принимая ответ.

– Второе: вы когда-нибудь видели что-то вроде этого? – Он протянул диск Исайе, они двое возвышались над всеми присутствующими.

Исайя взял у Ксандра диск.

– Черт возьми, где вы, дети, его взяли?

– Вы знаете, что это, – с блеском в глазах сказал Ксандр. – Это какой-то артефакт?

– Артефакт? – Исайя покачал головой, возвращая диск Ксандру, который, в свою очередь, отдал его мне. – Нет. Это визитка мистера Блейка. Он называл это семейной печатью.

Я подумала о сургучной печати на конверте с последним сообщением, на которой был изображен тот же символ.

– Мне кажется, у него было сколько, пять таких монет? – продолжил Исайя. – Если у тебя была одна из печатей, значит, ты получил благословение Блейка играть в его империи так, как тебе хотелось, – пока не вызовешь его недовольство. Если такое происходило, ты лишался печати, а вместе с ней статуса и власти. Так Блейк держал свою семью на коротком поводке. Каждый человек, у которого была капля его крови или крови его умершей жены, прикладывал все усилия для того, чтобы заполучить одну из печатей.

Я обдумала его слова.

– Только семья?

– Только семья, – подтвердил Исайя. – Племянники, внучатые племянники, двоюродные племянники.

– Что насчет сына Блейка? – спросила я. Прабабушка упоминала сына.

– Я слышал, что у него был сын. Но он ушел за много лет до того, как я начал работать на Блейка.

Блудный сын, внезапно подумала я, адреналин хлынул по моим венам.

– Что вы имеете в виду, говоря, что сын Винсента Блейка ушел?

– Именно это я и имею в виду. – Исайя пристально посмотрел на меня. – По какой-то причине его сын ушел и не вернулся. И в том числе это делало печати такими ценными. Прямого наследника семейного состояния нет. Ходили слухи, что, когда Блейк умрет, любой, у кого есть это, – Исайя кивнул на диск, – получит долю наследства.

Исайя сказал, что было пять печатей. Это означало, что диск, который я держала в руке, стоил где-то около ста миллионов долларов. Я подумала об инструкции, которую оставил Тоби моей матери насчет обращения к Джексону, если ей что-нибудь понадобится. Ты знаешь, что я оставил там, написал он. Ты знаешь ему цену.

– Более двадцати лет назад Тоби Хоторн украл его у своего отца. – Я уставилась на печать, на концентрические кольца. – Но почему у Тобиаса Хоторна была одна из печатей семьи Блейка? Блейк точно не собирался оставлять пятую часть своего состояния миллиардеру, который его предал.

Исайя пожал плечами, но в этом было что-то жесткое, как будто он отказывался давать Тобиасу Хоторну или Винсенту Блейку хоть какое-то пространство в своих мыслях.

– Я рассказал вам все, что знаю, – отрезал он. – И мне нужно вернуться к работе. – Его взгляд скользнул к Ксандру. – Если только…

На мгновение в его голосе послышалась та же неуверенность, что была у Ксандра, когда я спросила того о досье на его отца.

– Я хочу поговорить, – выпалил Ксандр. – Точнее, я хочу, если вы хотите.

– Хорошо, – заключил Исайя.

Мы почти вышли за дверь, когда Ребекка остановилась и обернулась.

– Как звали сына Винсента Блейка? – спросила она со странной интонацией в голосе.

– Прошло много времени, – сказал Исайя, но, когда вновь посмотрел на Ксандра, он вздохнул. – Дайте подумать… Уилл. – Исайя пощелкал пальцами. – Его сына звали Уилл Блейк.

Уилл Блейк. На мгновение я перенеслась из мастерской Исайи в крыло Тоби в Доме Хоторнов и увидела стихотворение, вырезанное на металле.

Уильям Блейк. «Древо яда».

Глава 61

Что, если Тоби выбрал это стихотворение не только из-за эмоций, которое оно передавало? Что, если тайны и вранье, о которых в нем упоминается, простирались за границы его усыновления?

Почему у Тобиаса Хоторна оказалась эта печать?

Мы с Ребеккой и Теей ждали в джипе, дав время Ксандру побыть со своим отцом. Я попросила Орена объехать квартал, чтобы, если папарацци появятся у пончиковой, они сосредоточились на моих джипах, а не на мастерской Исайи. Все это время я лихорадочно соображала. Уильям Блейк. Семейная печать Блейка. Отомстить. Мстительность. Мститель.

Когда Ксандр залез в джип, он не сказал ни слова о своем отце.

– Порази меня надуманными думами, – попросил он меня.

Мгновение я изучала его лицо. Карие глаза были спокойными и ясными, так что я подчинилась.

– То, что Винсент Блейк делает сейчас: похищает Тоби, играет со мной в игры, – похоже, на самом деле не связано с оформленным пятьдесят лет назад патентом. Номер патента подсказал нам, с кем мы имеем дело. Мы подозревали, что он подсказал нам и мотив, но мы ошиблись. Я думаю, все дело в сыне Винсента Блейка.

– Блудный сын, – пробормотал Ксандр. – Уилл Блейк.

Расточительный юноша. В голове раздался отчетливый голос Винсента Блейка. Скитался по миру – неблагодарный. Великодушный отец, готовый приветствовать его дома. Но, если мне не изменяет память, в истории было три персонажа…

Все указывало на то, что третьим героем в этой истории был Тобиас Хоторн – и, если это было так, может быть, Ксандр ошибался.

– Что, если Уилл не блудный сын? – предположила я. – По телефону Блейк подчеркнул, что в притче о блудном сыне было три героя. Отец – это…

– Винсент Блейк, – вставила Тея.

Я кивнула.

– Сын, который предал семью, взял деньги и сбежал – что, если это не настоящий сын Винсента Блейка? А человек, которого он привел в лоно семьи? Молодой Тобиас Хоторн. Прабабушка сказала, что сын Блейка в то время был моложе, ему было пятнадцать, а вашему деду… – я посчитала, – …двадцать четыре.

– В пятнадцать сын Винсента Блейка не был достаточно взрослым, чтобы получить одну из печатей, – Ксандр озвучил свои мысли.

Я чувствовала себя живой и взволнованной, была в ужасе и восторге одновременно.

– Он стал свидетелем предательства и гадал, почему его отец позволил человеку из ниоткуда безнаказанно лишить его миллионов.

Это поставило Уилла Блейка в положение сына, который остался, – хорошего сына, расстроенного тем, что предательство блудного сына было вознаграждено, а не наказано.

В притче о блудном сыне три героя, не так ли?

Отомстить. Мстительность. Мститель.

В конце концов я всегда побеждаю.

– Вопрос в том, – сказал Ксандр, – почему давным-давно Тоби оставил в своем крыле стихотворение поэта по имени Уильям Блейк?

– И каковы шансы, – добавила я, одна мысль вышла на передний план в моем сознании, – что Уилл захватил с собой одну из печатей семьи Блейка, когда исчез?

Если печать, находящаяся во владении Тобиаса Хоторна, принадлежала сыну Винсента Блейка…

Казалось, будто мы неслись к краю скалы.

– Как давно пропал Уилл Блейк? – Ребекка не смотрела ни на кого из нас. Свет из окна падал на ее волосы. Ее голос прозвучал хрипло и напряженно.

Я взяла телефон и поискала ответ на этот вопрос. В конце концов я убедилась, что в последний раз, когда Винсент Блейк публично фотографировался со своим сыном, Уиллу было чуть за двадцать.

– Сорок лет назад? – посчитала я. – Плюс-минус. Ребекка…

– Уилл – это первое уменьшительное от Уильяма, – сказала Ребекка, высасывая из машины все до последней молекулы кислорода. – А второе Лиам.

Глава 62

Мэллори Лафлин мало что рассказывала о человеке, от которого забеременела. Она поделилась лишь тем, что он был старше, очаровательным. Она упомянула, что его звали Лиам. А когда Иви спросила, что с ним случилось, она ответила, что он ушел.

Если Лиам был Уиллом Блейком…

Если он ухаживал за шестнадцатилетней девушкой, жившей в поместье Хоторнов…

Если эта девушка забеременела от него…

И если Уилла не видели больше сорока лет… плюс-минус…

Вопрос за вопросом всплывали в голове. Знал ли или подозревал ли Тоби, что Уилл Блейк был его биологическим отцом? Знал ли Винсент Блейк, что Тоби был его внуком? Поэтому он схватил его? И если печать, которую украл Тоби у своего отца, на самом деле принадлежала сыну Винсента Блейка – как она оказалась у Тобиаса Хоторна?

Что случилось с Уиллом Блейком?

Если до этого мы неслись к краю скалы, то теперь я летела с него.

Как только мы доехали до Дома Хоторнов и я вылетела из джипа, меня встретил Джеймсон. Он остановился в нескольких дюймах от меня, напряжение исходило от его тела. Все, что мы узнали, готово было вырваться у меня изо рта, когда он заговорил:

– Наследница, что ты, черт возьми, творишь?

Я уставилась на него, неверие уступило место гневу, который клокотал во мне и вырвался наружу.

– Что я творю? Это ты запер меня в усыпанном камнями эскейп-руме!

– Чтобы защитить тебя, – подчеркнул Джеймсон. – Винсент Блейк влиятельный, у него есть связи, и он хочет прийти за тобой, Эйвери, потому что у тебя ключи от этого королевства. И я не знаю, хочет он заполучить то, что у тебя есть, или сжечь все дотла, но в любом случае как я должен обеспечить тебе безопасность, если ты мне этого не позволяешь?

Я знала, что Джеймсон любил меня, – и его слова привели меня в ярость, потому что наша любовь не должна быть такой.

– Ты не должен мне ничего обеспечивать! – взорвалась я. Он попытался отвести взгляд, но я не позволила ему это сделать. – Спроси меня, что мы нашли.

Он промолчал.

– Просто спроси меня, Джеймсон.

Я видела, как он хочет, как он борется с собой.

– Сначала пообещай мне.

– Что пообещать?

– Что ты будешь осторожнее. Что я не вернусь домой и не увижу, что ты снова ушла.

Я не знала, как сказать ему это, чтобы он поверил моим словам, поэтому я положила обе руки ему на грудь и посмотрела в зеленые глаза, которые я знала лучше, чем чьи-либо другие.

– Я не собираюсь оставаться здесь взаперти, и это не твоя ответственность – запирать меня. Мне не нужна твоя защита.

– Ты же этого хочешь! – вырвалось у Джеймсона. Тяжело дыша, он переплел свои пальцы с моими. – Ты всегда этого хотела. Высокомерный, исполняющий свой долг мерзавец, который пытается быть благородным и готов умереть, защищая девушку, которую он любит.

Я замерла. Теоретически я знала, что мое сердце по-прежнему бьется. Я все еще дышала. Но мне казалось, что нет. Боковым зрением я видела остальных, но не могла пошевелиться, не могла попросить Джеймсона понизить голос, не могла сосредоточиться ни на чем, кроме его зеленых глаз, линий его лица.

– Я не Грэйсон, – сказал он, страдая от этих слов.

– Я не хочу, чтобы ты им был, – сказала я, умоляя о чем-то, чего сама не понимала.

– Нет, хочешь, – спокойным голосом сказал Джеймсон. – И это даже не имеет значения, потому что я не устраиваю здесь шоу, Наследница. Я не играю в чрезмерную заботу и не притворяюсь, что я такой. Раз в жизни я хочу поступить правильно. – Он поднес руки к моему лицу, провел ими по шее, и я почувствовала его прикосновение каждым дюймом своего тела. – Я люблю тебя. Я умру, чтобы защитить тебя. Я бы заставил тебя возненавидеть меня, чтобы тебя уберечь, потому что, черт возьми, Эйвери, некоторые вещи слишком ценны, чтобы ими рисковать.

Джеймсон Винчестер Хоторн любил меня. Он любил меня, а я любила его. Но я не знала, как заставить его поверить в то, что я не хотела, чтобы он был Грэйсоном.

– Это то, кем я хочу быть, – сказал Джеймсон хриплым голосом, – для тебя.

Внезапно мне захотелось, чтобы никто из нас не стоял сейчас на лужайке Дома Хоторнов. Чтобы снова наступил мой день рождения или чтобы отметка в год уже прошла и мы были бы на другом конце света, смотрели бы все, делали бы все, что захотим, наслаждались бы жизнью. Я бы хотела, чтобы Тоби не похищали, чтобы Винсента Блейка не существовало, чтобы Иви никогда не появлялась здесь…

Иви, внезапно подумала я, а затем осознала то, что должна была осознать гораздо раньше. Если Винсент Блейк был отцом Тоби, значит, Иви – правнучка этого человека.

Иви и Винсент Блейк – семья. Слова взорвались в моей голове как шрапнель. Я подумала о том, как Иви рассказывала мне о тесте ДНК, о том, как она впервые завоевала мое доверие, потому что я думала, что понимаю, что Тоби значил для нее, каково это, должно быть, было для нее – наконец-то быть желанной, наконец-то иметь семью, которая ее принимала.

Но что, если ее новой семьей был не Тоби?

Что, если кто-то другой нашел ее раньше?

Я вспомнила, как показывала ей крыло Тоби, тот момент, когда я упомянула «Древо яда» и назвала имя поэта: Уильям Блейк. Уильям Блейк. Иви упала на колени и снова и снова перечитывала стихотворение. Она узнала это имя.

– Наследница. – Джеймсон все еще смотрел на меня, и я поняла по тому, как он слегка провел большими пальцами по моим скулам: он видел, что я унеслась мыслями в другое место. Он не винил меня за это. Он больше ни о чем не спрашивал меня. – Расскажи мне.

Что я и сделала.

А после он сообщил, что Иви в Вэйбек-Коттедже – с Грэйсоном.

Глава 63

Орен и двое его людей отвезли нас с Джеймсоном в Вэйбек-Коттедж. Ребекка не поехала с нами, не захотела. Тея и Ксандр остались с ней.

Я нажимала на звонок снова и снова, пока миссис Лафлин не открыла дверь.

– Грэйсон и Иви, – сказала я, пытаясь казаться спокойнее, чем я была на самом деле. – Они здесь?

Миссис Лафлин пронзила меня взглядом, который, вероятно, применялся к поколениям детей Хоторнов.

– Они на кухне с моей дочерью.

Я направилась туда, Джеймсон за мной, Орен шел слева, его люди – в нескольких шагах от нас. Иви сидела за потертым деревянным столом напротив Мэллори. Грэйсон стоял позади Иви как своенравный, оберегающий ее ангел.

Иви обратила свой пристальный взгляд на нас, и я задалась вопросом, не воображаю ли я хитрость в ее глазах, представляя, как она оценивает ситуацию, оценивает меня, прежде чем заговорить.

– Есть какие-то новости?

Одна, подумала я. Я знаю, что ты родственница Винсента Блейка.

– Я попыталась добраться до Тоби, – напряженно продолжила Иви, – но не смогла. Кое-кто забрал меня оттуда.

Этот кое-кто прямо сейчас стоял прямо рядом с ней.

– Грэйсон, – обратилась я. – Мне нужно с тобой поговорить.

Иви обернулась, чтобы посмотреть на него. Было что-то изысканное в том, как ее волосы спадали с плеч, что-то почти завораживающее в том, как она подняла на него глаза.

– Грэйсон, – настойчиво повторила я низким голосом.

Джеймсон не дал мне позвать его в третий раз.

– Эйвери узнала то, что тебе нужно знать. На улицу, Грэй. Сейчас.

Грэйсон подошел к нам. Иви следом за ним.

– Что вы нашли? – спросила она.

– Ты надеешься, что я что-то нашла – или же что я ничего не нашла? – Я не хотела говорить это, но сразу же отметила ее реакцию.

– Что это должно значить? – огрызнулась Иви, что-то похожее на обиду промелькнуло на ее лице.

Это была игра? Все это время она играла роль? Мой взгляд упал на цепочку у нее на шее, и я вспомнила тот момент, когда она вышла из моей ванной в полотенце с медальоном на шее. Почему Иви, которая уверяла, что провела всю свою жизнь в одиночестве, носила медальон?

Что лежало внутри?

Маленький металлический диск. Исайя сказал, что их было пять, что Винсент Блейк давал их только членам своей семьи – а Иви была им.

– Открой медальон, – сказала я резко. – Покажи мне, что внутри.

Иви замерла. Я протянула руку, но Грэйсон остановил меня. Он пронзил меня ледяным взглядом, от которого у меня мороз пошел по коже.

– Что ты делаешь, Эйвери?

– У Винсента Блейка был сын, – объяснила я. Я не хотела делать это здесь, рядом с Мэллори и миссис Лафлин, но так уж вышло. – Его звали Уилл. Я думаю, он был отцом Тоби. А это? – Я вытащила семейную печать Блейка, ту, которая была у Тоби, когда он исчез. – Это почти наверняка принадлежало Уиллу. Блейк давал их членам своей семьи, которые заслужили его благосклонность. – Я чувствовала взгляд Иви на себе. Ее лицо ничего не выражало – как осмотрительно. – Верно, Иви?

– У тебя нет права, – пронзительно рявкнула Мэллори Лафлин, – приходить сюда и говорить все это. Да и вообще что-либо говорить. – Она посмотрела поверх меня на миссис Лафлин: – Ты так и будешь стоять там и молчать? – Ее голос повысился на октаву. – Это твой дом!

– Думаю, будет лучше, – холодно сказала миссис Лафлин, – если вы покинете этот дом.

Я потратила год на то, чтобы наладить отношения с ней и остальным персоналом. Превратилась из постороннего и врага в того, кого приняли. Мне не хотелось потерять это, но я не могла пойти на попятную.

– Его звали Лиам, – тихо продолжила я, посмотрев на Мэллори. – Он не сказал вам, кем был на самом деле – или почему он появился здесь.

– Вам стоит уйти. – Миссис Лафлин шагнула ко мне.

– Уилл Блейк ухаживал за вашей дочерью, – сказала я, повернувшись к женщине, которая бо́льшую часть своей жизни служила управляющей поместьем Хоторнов. – Ему было двадцать. А ей всего шестнадцать. Она тайком провела его на территорию поместья – и даже в Дом Хоторнов. – Я не останавливалась. – Вероятно, это было его идеей.

Миссис Лафлин закрыла глаза, на ее лице отразилась боль.

– Перестаньте, – умоляла она. – Прошу.

– Я не знаю, что произошло, – сказала я, – но я знаю, что после этого никто больше не видел Уилла Блейка. И по какой-то причине вы и ваш муж позволили Хоторнам усыновить вашего внука и выдать его за свою плоть и кровь.

Из горла Мэллори вырвался пронзительный жалобный звук.

– Вы пытались защитить их, не так ли? – мягко спросила я миссис Лафлин. – Вашу дочь и Тоби. Вы пытались защитить их от Винсента Блейка.

– О чем она говорит? – Иви скользнула к Мэллори, затем пригнулась, наклонив голову так, что ее глаза смотрели прямо в глаза биологической бабушке Мэллори. – Ты должна сказать мне правду, – продолжила она. – Обо всем. Твой Лиам… он не ушел, верно?

В этот момент я поняла, чего она добивалась.

– Вот почему ты здесь? – поняла я. – Что предложил тебе Винсент Блейк, если ты получишь для него ответы?

– Достаточно, – резко оборвал меня Грэйсон.

– Совершено недостаточно, – возразил Джеймсон, встав рядом со мной.

– Ты знаешь, что это ожерелье значит для меня, Грэйсон, – сказала Иви, сжимая медальон в кулаке. – Ты знаешь, почему я ношу его. Ты знаешь, Грэйсон.

– Никому не доверяй, – сказала я таким же, как и она, тоном. – Это было послание старика. Его последнее послание, Грэй. Потому что, если Иви здесь, Винсент Блейк, возможно, где-то неподалеку.

Иви повернулась к Грэйсону, каждое ее движение излучало грацию и ярость.

– Кого волнует последнее послание Тобиаса Хоторна? – спросила она, ее голос дрогнул под конец вопроса. – Он не хотел меня, Грэйсон. Он выбрал Эйвери. Я никогда не была достаточно хороша для него. Ты знаешь, каково это, Грэй. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой.

Я чувствовала, как он ускользает от меня, но я не могла не побороться.

– Ты подтолкнула нас спросить Скай про печать, – сказала я, пригвоздив Иви взглядом. – Ты расспрашивала всех о глубоких, темных семейных тайнах Хоторнов. Ты давила и давила, чтобы получить ответы об отце Тоби…

По щеке Иви скатилась слеза.

– Эйвери. – Я сразу узнала этот тон Грэйсона. Тон мальчика, которого воспитывали как престолонаследника. Тон человека, которому не приходилось пачкать руки, чтобы поставить противника на место.

Я снова твой враг, Грэй?

– Иви тебе ничего не сделала. – Голос Грэйсона вонзился в мою грудь как скальпель. – Даже если то, что ты говоришь о происхождении Тоби, правда, ты не можешь винить Иви за ее происхождение.

– Тогда пусть она откроет медальон, – сказала я, у меня пересохло во рту.

Иви подошла ко мне. Когда она приблизилась на расстояние трех футов, Орен пошевелился.

– Достаточно.

Не сказав ни слова ни ему, ни кому-либо еще, Иви открыла медальон. Внутри лежала фотография маленькой девочки. Иви, поняла я. Ее волосы были коротко и неровно подстрижены, щечки ввалились.

– Никто никогда не заботился о ней. Никто никогда не хранил ее фото в медальоне. – Иви встретилась со мной взглядом, и хотя она выглядела уязвимой, мне показалось, что под этой уязвимостью я увидела что-то еще. – Поэтому я ношу его как напоминание: даже если никто другой не любит тебя, ты сама сможешь себя полюбить. Даже если никто другой не ставит тебя на первое место, ты сама поставишь себя туда.

Она стояла там, признавая, что она ставит себя на первое место, но Грэйсон как будто не слышал ее слов.

– Хватит, – приказал он. – Эйвери, ты не в себе.

– Может быть, Грэй, – возразил Джеймсон, – ты не знаешь ее так хорошо, как думаешь.

– Вон! – прогремела миссис Лафлин. – Все вы, вон!

Никто из нас не шелохнулся, и глаза пожилой женщины сощурились.

– Это мой дом. Завещанием мистера Хоторна он предоставлен нам в пожизненную бесплатную аренду. – Миссис Лафлин посмотрела на свою дочь, на Иви, а затем наконец повернулась ко мне: – Вы можете уволить меня, но не сможете выгнать, и вы сейчас же покинете мой дом.

– Лотти, – тихо сказал Орен.

– Не называй меня Лотти, Джон Орен. – Миссис Лафлин пристально посмотрела на него. – Забирай свою девчонку, мальчишек – и уходи.

Глава 64

– Ты в своем уме? – взорвался Грэйсон, как только мы вышли на улицу.

– Ты слышал хоть слово из того, что я там сказала? – ответила я вопросом на вопрос, от моего сердца откалывались куски, как от треснувшего стекла. – Ты слышал, что сказала она? Она ставит на первое место себя, Грэйсон. Она ненавидит твоего деда. Не мы ее семья. А Блейки.

Грэйсон остановился по пути к джипу. Он напрягся, уделяя внимание манжетам своей белой рубашки и смахивая воображаемую пылинку с лацкана своего костюма.

– Очевидно, – сказал он почти царственным тоном, – я ошибся насчет тебя.

Я почувствовала себя так, словно он только что плеснул мне в лицо ледяной водой. Словно он меня ударил.

И потом я просто смотрела, как Грэйсон Хоторн ушел.

Парень, который считает, что знает все на свете, я вспомнила свои слова, сказанные, казалось, целую вечность назад.

Девчонка с лезвием бритвы вместо языка.

Я слышала, как Грэйсон говорил мне, что у меня выразительное лицо, говорил Джеймсону, что я одна из них, на латыни, так что я бы этого не поняла. Я чувствовала, как Грэйсон поправляет мою хватку на полутораручном мече, как ловит мою брошь Хоторнов, чтобы она не упала на землю. Я видела, как он пододвинул ко мне через обеденный стол переплетенный вручную дневник.

– Орен может отправить людей следить за коттеджем. – Джеймсон заговорил, встав рядом со мной. Он знал, как мне было больно, но оказал любезность, притворившись, что не знает. – Если Иви представляет угрозу, мы можем держать ее под наблюдением.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него.

– Ты знаешь, что дело не во мне и Грэйсоне, – сказала я, заставляя вытеснить образ парня из своего сознания. – Скажи мне, что ты знаешь это, Джеймсон.

– Я знаю, – ответил он, – что я люблю тебя и, несмотря на все трудности, ты любишь меня. – Улыбка Джеймсона была не такой широкой, но не менее кривой, чем обычно. – Я также знаю, что Грэй лучший. Он всегда таким был. Лучший сын, лучший внук, лучший Хоторн. Я думаю, поэтому мне так сильно хотелось, чтобы Эмили выбрала меня. Хотя бы раз я хотел быть тем самым. Но им всегда был он, Наследница. Я был для нее игрушкой. Она любила его.

– Нет. – Я покачала головой. – Она не любила. С людьми, которых любят, так не обращаются.

– Ты так не делаешь, – ответил Джеймсон. – Ты благородна, Эйвери Кайли Грэмбс. Как только ты выбрала меня, ты осталась со мной. Ты любишь меня, шрамы и все остальное. Я знаю это, Наследница. Правда. – Джеймсон сказал эти слова абсолютно серьезно. Он верил в них. – Это так ужасно, – продолжил он, – что я хочу быть лучше для тебя?

Я подумала о нашей ссоре.

– Лучше будь моим другом и партнером и пойми, что ты не можешь принимать решения за меня. Лучше – это то, что благодаря тебе я вижу себя человеком, способным на все. Я бы выпрыгнула из самолета с тобой, Джеймсон, спустилась бы с тобой на сноуборде по склону вулкана, поставила бы все, что у меня есть, на тебя – на нас против всего мира. Ты не можешь убегать, рисковать и ожидать, что я останусь в твоей позолоченной клетке. Ты не такой, и я хочу не этого. – Я не знала, как сказать это так, чтобы он действительно услышал меня. – Ты, – я шагнула к нему, – всегда делал меня смелее. Ты вытаскиваешь меня из зоны комфорта. Ты не сможешь загнать меня обратно.

Джеймсон взглянул на меня, словно пытался запомнить каждую черточку моего лица.

– Я отпустил Эмили. Но не Грэй. И в душе я знаю, что, если бы он сделал это, он бы влюбился в тебя. Он бы точно сделал это. Когда ты такая, Наследница, какой у него был бы выбор?

– Я бы выбрала тебя, – сказала я Джеймсону. Ему нужно было это услышать. Мне нужно было это сказать, даже несмотря на то что для меня самой это не было вопросом.

В ответ Джеймсон одарил меня еще одной кривой улыбкой.

– В такие моменты, Наследница, я жалею, что не влюбился в девушку, которая не умеет так хорошо блефовать.

* * *

Джеймсон ушел, как и Грэйсон.

– Давайте поедем обратно в Дом, – сказал Орен. Он никак не прокомментировал то, что только что произошло.

Я не позволила себе дальше думать о Джеймсоне или Грэйсоне. Вместо этого я размышляла об остальном: о пропавшем сыне Винсента Блейка, мести и играх, которые Блейк вел со мной. Об историях в таблоидах, журналистах, финансовых атаках со всех сторон, попытках избавиться от моей службы безопасности и обо всем этом времени, пока он изводил меня тем, что Тоби у него.

Подсказка за подсказкой.

Загадка за загадкой.

Я устала от этого. Вернувшись в Дом, я пошла за телефоном, который прислал мне Блейк. Я набрала единственный номер, который в нем был, и, когда он не ответил, я начала звонить со своего настоящего телефона – каждому человеку, который получил желанное приглашение в ВИП-ложу владельца моей команды НФЛ, каждому игроку в техасском обществе, который пытался подлизаться ко мне на благотворительном вечере, каждому человеку, который хотел моих инвестиций.

Деньги притягивали деньги. Влияние притягивало влияние. И я устала ждать следующую подсказку.

Мне потребовалось время, но я нашла того, у кого был номер Винсента Блейка и кто был готов дать его мне, не задавая вопросов. Мое сердце яростно колотилось в груди, пока я набирала номер.

Когда Блейк ответил, я не стала утруждать его притворством.

– Я знаю об Иви. Я знаю о вашем сыне.

– Разве?

Вопросы, загадки и игры. С меня хватит.

– Чего вы хотите? – спросила я. Я задумалась, мог ли он слышать гнев – и каждую унцию эмоций под ним.

Я задумалась, не заставит ли это его считать, что он выиграл.

– Чего я хочу, Эйвери Кайли Грэмбс? – Винсент Блейк, казалось, забавлялся. – Угадай.

– С меня хватит загадок.

В ответ я услышала тишину – но он все еще был там. Он не отключился. И я не собиралась первой прерывать молчание.

– Разве это не очевидно? – наконец произнес Блейк. – Я хочу узнать правду, которую Тобиас Хоторн скрывал от меня все эти годы. Я хочу узнать, что случилось с моим сыном. И я хочу, чтобы ты, Эйвери Кайли Грэмбс, раскопала прошлое и принесла мне его тело.

Глава 65

Винсент Блейк верил, что его сын был мертв. Он верил, что тело находилось здесь. Я подумала о семейной печати Блейка, о том факте, что Тоби украл ее, о реакции его отца на то, что он это сделал.

Ты знаешь, что я оставил там, написал Тоби моей маме много лет назад. Ты знаешь ему цену. Тоби, будучи подростком, украл печать – и спрятал стихотворение «Древо яда» Уильяма Блейка, чтобы отец его нашел.

– Он хотел, чтобы вы поняли, что он знал правду. – Почему-то мне казалось правильным обратиться к Тобиасу Хоторну. Это было его наследие. Все это. – Что вы сделали, – прошептала я, – когда обнаружили сына Винсента Блейка на своей территории?

Когда он осознал, что человек добрался до него через шестнадцатилетнюю девушку. Эта девушка, возможно, и воображала себя возлюбленной, но Тобиас Хоторн видел историю в другом ключе. Уиллу Блейку было уже больше двадцати. А Мэллори – всего шестнадцать.

И в отличие от Винсента Блейка Тобиас Хоторн не верил, что мальчишки есть мальчишки.

Что с ним случилось? – услышала я голос Иви в своей голове. С твоим Лиамом? И все, что сказала Мэллори Лафлин, было: Лиам ушел.

Почему он ушел?

Он просто это сделал.

Я пошла в старое крыло Тоби, вновь прочитала строки «Древа яда» и дневник, который он вел невидимыми чернилами на своих стенах. Теперь я поняла злость юного Тоби по-другому. Он что-то знал.

О своем отце.

О причине, по которой его усыновление было секретом.

Об Уилле Блейке и решении спрятать единственного сына опасного человека у всех на виду. Я подумала о стихотворении Тоби, которое мы расшифровали месяцы назад.

– Стене, – закончила я, так же как сделала это еще тогда. Но в этот раз мой мозг видел все это через новую призму. Если Тоби знал, что за печать он украл, значит, он знал, кто такой Уилл Блейк, кто такой Винсент Блейк. А если Тоби знал это…

Что еще он знал?

Когда я процитировала стихотворение Иви, она спросила меня: Что он имеет в виду под уликами, которые он выкрал? Уликами чего? Она искала ответы, доказательства. Тело, подумала я. Или, что более реалистично на данный момент, кости. Но пока что Иви не нашла ничего из этого. Если бы она это сделала, то Блейк не перепоручил эту задачу мне.

Я хочу узнать правду, которую Тобиас Хоторн скрывал от меня все эти годы. Я хочу узнать, что случилось с моим сыном.

Дом Хоторнов был полон тайных мест: спрятанных помещений, коридоров, подземных туннелей. Может быть, все, что Тоби когда-либо находил, – это печать. Или, может быть, он нашел человеческие останки. Эта мысль была подспудной, потому что еще до того, как Винсент Блейк сказал мне так много, какая-то часть меня подозревала, что мы ищем именно это.

Его сын пришел сюда. Он выбрал целью шестнадцатилетнего ребенка, находившегося под защитой Тобиаса Хоторна. В его доме.

Где такой человек, как Тобиас Хоторн, мог бы спрятать тело?

Орен избавился от тела Шеффилда Грэйсона – но я не знала, как именно. Но сын Винсента Блейка исчез задолго до того, как Орен начал работать на старика. В то время состояние Хоторнов было значительно меньше. Вероятно, Тобиас Хоторн даже не нанимал охрану.

Тогда Дом Хоторнов был лишь очередным поместьем.

Каждый год Тобиас Хоторн что-то пристраивал к нему. Эта мысль пронеслась у меня в голове; мое сердце прогнало ее по венам.

И внезапно я поняла, с чего начать.

* * *

Я вытащила чертежи, которые мистер Лафлин подарил мне. Они подробно описывали каждое дополнение, которое Тобиас Хоторн внес в Дом Хоторнов за десятилетия, прошедшие с момента его постройки. Гараж. Спа. Кинотеатр.Боулинг. Я разворачивала листок за листком, план за планом. Скалодром. Теннисный корт. Я нашла чертежи беседки, летней кухни, оранжереи и многого другого.

Подумай, приказала я себе. Уровни смыслов были во всем, что Тобиас Хоторн когда-либо делал, – во всем, что он строил. Я подумала об отсеке на дне бассейна, о тайных коридорах в доме, туннелях под поместьем, обо всем.

В Доме были тысячи мест, где Тобиас Хоторн мог спрятать свой самый темный секрет. Если я буду надеяться на удачу, то ничего не найду. Я должна подойти к этому логически, системно.

Разложить планы в хронологическом порядке, подумала я.

Лишь на нескольких чертежах был отмечен год, но каждый показывал, как пристройка будет интегрирована с домом или примыкающей территорией. Мне нужно было найти самый первый план – на котором Дом был маленьким, простым – и двигаться от него.

Я просматривала страницу за страницей, пока не нашла нужную: исходный Дом Хоторнов. Медленно, шаг за шагом я раскладывала чертежи в нужном порядке. К рассвету я выполнила задачу лишь наполовину, но этого было достаточно. Основываясь на нескольких чертежах, на которых стояли даты, я смогла рассчитать годы остальных.

В крыле Тоби я сосредоточилась не на том вопросе. Не где Тобиас Хоторн мог бы спрятать тело – но когда? Я знала, в каком году родился Тоби, но не в каком месяце. Это сузило мой поиск до двух наборов чертежей.

За год до рождения Тоби Тобиас Хоторн возвел оранжерею.

В год рождения Тоби – часовню.

Я вспомнила, как Джеймсон сказал, что его дед построил часовню для прабабушки, чтобы она кричала на Бога, а затем я вспомнила реакцию самой прабабушки. Старый болван грозился вместо нее построить мне мавзолей.

Что, если это не было угрозой? Что, если Тобиас Хоторн просто решил, что это слишком прямо?

Где такой человек, как Тобиас Хоторн, мог бы спрятать тело?

Глава 66

Пройдя под каменными арками часовни, я оглядела помещение: изящно вырезанные скамьи, замысловатые витражи, алтарь из белоснежного мрамора. Ранним утром свет струился из восточных окон, заливая комнату цветом витражей. Я изучила каждую панель, пытаясь найти что-нибудь.

Подсказку.

Ничего. Я подошла к скамьям. Их было всего шесть. Деревянная отделка притягивала внимание, но если в ней и хранились какие-то секреты: потайные отделения, кнопка, инструкции, – я не смогла их найти.

Остался алтарь. Высотой он был мне по грудь, чуть больше шести футов в длину и, может быть, три фута в ширину. На вершине алтаря стояли канделябр, сверкающая золотая Библия и серебряный крест. Я внимательно осмотрела предметы, а затем встала на колени, чтобы посмотреть на текст, вырезанный на алтаре.

Цитата. Я провела по ней пальцами и прочитала вслух:

– Когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно.

Прозвучало как строка из Библии. Было слишком рано, чтобы звонить Макс, поэтому я поискала цитату в интернете и нашла стих Библии: 2-е послание к коринфянам 4:18.

Я подумала о том, что Блейк зашифровал другой библейский стих в коде замка. Во сколько его игр сыграл молодой Тобиас Хоторн?

– Мы смотрим не на видимое, но на невидимое, – вслух повторила я и уставилась на алтарь. Что за невидимое?

Стоя на коленях перед алтарем, я провела по нему пальцами: вверх и вниз, влево и вправо, сверху вниз. Я обошла его сзади, обнаружила небольшой зазор между мрамором и полом, наклонилась, чтобы посмотреть, но не смогла ничего разглядеть, поэтому просунула пальцы в щель.

Практически сразу я почувствовала несколько выпуклых кругов. Моим первым желанием было нажать на один из них, но я не хотела поспешить, поэтому продолжила ощупывать пространство, пока не подсчитала количество кругов. Внутри было три колонки выпуклых кругов, по шесть в каждой.

Всего восемнадцать. 2-е послание к коринфянам 4:18, подумала я. Значило ли это, что мне нужно было нажать на четыре из восемнадцати кругов? А если да, то на какие именно?

Чувствуя досаду, я встала. Ничего не было простым, когда дело касалось Тобиаса Хоторна. Я снова обошла алтарь, оценивая его размеры. Миллиардер хотел построить мавзолей, но не стал этого делать. Он построил эту часовню, и я не могла не подумать о том, что, если бы эта гигантская мраморная плита была полой, внутри нашлось бы место для тела.

Я могу это сделать. Я уставилась на стих, начертанный на том, что, как я подозревала, было могилой Уилла Блейка.

– Когда мы смотрим не на видимое, – вновь прочитала вслух я, – но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно.

Невидимое.

Что значило «смотрим не на видимое»? Я никак не могла взглянуть на выпуклые круги. Я не видела их. Мне нужно было их почувствовать. Пальцами, подумала я внезапно. Вот так просто я поняла, что значила эта надпись – не в библейском смысле, а в том, который вложил в нее Тобиас Хоторн.

Я точно знала, как должна была увидеть невидимое.

Я вытащила телефон и посмотрела, как эти цифры пишутся шрифтом Брайля. Четыре. Один. Восемь.

Присев снова позади алтаря, я просунула пальцы под мрамор и нажала только на указанные выпуклые круги. Четыре. Один. Восемь.

Раздался щелчок, и мой взгляд метнулся к вершине алтаря. Мраморная плита сдвинулась.

Я убрала канделябр, Библию и крест на пол. Плита была толщиной около двух дюймов и слишком тяжелой, чтобы я могла сдвинуть ее сама.

– Мне нужна ваша помощь, – обратилась я к Орену, который, как всегда, стоял на страже.

Он долго и пристально посмотрел на меня, потом выругался себе под нос и пришел мне на помощь. Мы сдвинули мраморную плиту, и я практически сразу поняла, что интуиция меня не подвела. Внутри алтаря имелось углубление. Там бы хватило места для тела.

Но внутри не лежало никаких останков. Я обнаружила там только саван, в который когда-то завернули скелет или труп. К тому времени, когда часовня и этот алтарь были закончены, осталось бы что-нибудь, кроме костей? Я не почувствовала запаха смерти. Потянувшись, чтобы сдвинуть саван, я заметила, что этот импровизированный склеп был осквернен надписью, начертанной знакомым мне почерком.

Почерком Тоби.

Я задумалась, сколько времени он со злостью вырезал на мраморе эти шесть слов. Я задумалась, не здесь ли он нашел семейную печать Блейка. Я задумалась, что еще он здесь нашел.

Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ, ОТЕЦ.

Это были слова, которые он оставил после себя – слова, которые Тобиас Хоторн нашел бы, как только Тоби убежал, если бы проверил, раскрыл ли он его секрет.

А потом я заметила еще кое-что в месте, которое, должно быть, служило могилой для Уилла Блейка.

Флешку.

Глава 67

Я сжала в руке флешку. Лихорадочно соображая, я вытащила ее. Флешка выглядела новой, а значит, определенно не пролежала в могиле двадцать лет.

– Знаешь, Эйвери, я бы хотела удивиться, что ты пришла сюда первой, но я не удивлена. – Иви. Я резко подняла голову и увидела, что она стоит в дверях часовни под каменной аркой. – Некоторые люди просто обладают таким талантом, – мягко продолжила она. Она направилась ко мне, к алтарю. – Что ты там нашла?

Ее голос звучал нерешительно, ранимо, но в ту секунду, когда Орен встал у нее на пути, соответствующее выражение на ее лице вспыхнуло, как лампочка за секунду до того, как погаснуть.

– Там должны были лежать человеческие останки, – спокойно добавила Иви. Слишком спокойно. – Но их там не оказалось, верно? Она склонила голову набок, ее волосы заструились мягкими янтарными волнами, когда взгляд упал на флешку в моей руке. – Ты должна отдать мне это.

– Ты сошла с ума? – спросила я. Я не заметила движения ее рук, пока не стало слишком поздно.

У нее был пистолет. Иви держала оружие так же, как Нэш научил меня. Она направила пистолет на меня. Эта мысль не должна была прийти мне в голову, но у меня в сапоге был нож. Я долго тренировалась. Поэтому вместо ожидаемой волны паники меня охватило необъяснимое спокойствие.

Орен вытащил свой пистолет.

– Опусти оружие, – приказал он.

Казалось, Иви не замечала его, словно единственным человеком, которого она видела или слышала, была я.

– Откуда у тебя пистолет? – я тянула время, оценивая ситуацию. – Ты никак не могла попасть в поместье с ним, когда появилась. – Я произнесла эти слова – и вдруг вспомнила, как Иви сбежала в тот момент, когда она «впервые» услышала от нас имя Винсента Блейка.

– Опусти пистолет! – повторил Орен. – Я гарантирую, что выстрелю раньше тебя и не промахнусь.

Иви шагнула вперед, абсолютно бесстрашно.

– Ты правда позволишь своему телохранителю выстрелить в меня, Эйвери?

То была другая Иви. Исчезли маскирующие слои, уязвимость, эмоциональность – все это.

– Ты помогла Блейку похитить Тоби, не так ли? – спросила я, уверенность захлестнула меня, как волна тепла.

– Мне бы не пришлось этого делать, – ответила Иви ровным и твердым тоном, – если бы Тоби открылся. Если бы он согласился привести меня сюда. Но он этого не сделал.

– В последний раз повторяю, опусти оружие! – прогремел Орен.

– Я все еще дочь Тоби, – продолжила Иви, демонстрируя знакомое мне выражение широко раскрытых глаз, ее пистолет не дрогнул. – И в самом деле, Эйвери, как, по-твоему, отреагирует Грэй, если Орен в меня выстрелит? Что, по-твоему, произойдет, если этот красивый сломленный мальчик войдет сюда и увидит меня, истекающую кровью?

При упоминании Грэйсона я инстинктивно поискала его глазами, но его нигде не было. Меня затрясло от сдерживаемой злости, когда я повернулась к Орену.

– Опусти пистолет, – попросила его я.

Глава службы безопасности встал передо мной.

– Пусть она опустит первой.

С надменным выражением лица Иви опустила оружие. Орен в одно мгновение повалил ее на пол и придавил.

Иви посмотрела на меня, лежа на полу часовни, и улыбнулась.

– Ты хочешь вернуть Тоби, а я хочу получить то, что ты нашла в этой могиле.

Она назвала алтарь могилой. До этого она упомянула, что там должны были лежать останки. Я задалась вопросом, как она пришла к этому заключению, а потом вспомнила, где я ее оставила и с кем.

– Мэллори, – сказала я.

– Она призналась, что Лиам не ушел. Цитирую: «Там было так много крови». – Взгляд Иви скользнул к алтарю. – Так где тело?

– Тебя в самом деле заботит только это? – в самом начале она сказала мне, что есть только одна вещь, которая имеет для нее значение. Я подумала, что это не было ложью – просто ее единственная цель не была связана с Тоби.

Тоби ее не волновал.

– Забота – это верный путь к страданиям, и я уже очень давно никому не позволяю причинять мне боль. – Иви вновь улыбнулась, словно у нее было преимущество и она не лежала, прижатая к земле. – Справедливости ради, я предупреждала тебя, Эйвери. Я говорила, что, если бы я была на твоем месте, я бы тоже не доверяла себе. Я говорила, что я сделаю что угодно – что угодно, – чтобы получить желаемое. И я говорила, что никогда не стану невидимой.

– А Тоби, – я пристально посмотрела на нее, боль от осознания нахлынула на меня, – хотел, чтобы ты спряталась.

– Блейк хочет, чтобы я была рядом, – сказала Иви с жаром. – Просто сначала я должна проявить себя.

– У тебя еще нет печати, верно? – спросила я. Я вспомнила, как прабабушка говорила, что Винсент Блейк никому – а речь шла о его семье – не давал путевку в жизнь просто так.

– Я получу ее, – отрезала Иви, ее голос горел жаром целеустремленности. – Отдай мне флешку – и, возможно, ты тоже получишь то, что хочешь. – Она выдержала паузу, а затем вонзила гвоздь прямо в мое сердце: – Тоби.

Мне было тошно даже слышать его имя от нее.

– Как ты можешь так поступать? – спросила я, думая о фотографии, которую прислал Блейк, о синяках на его лице, а затем о фотографиях Тоби и Иви в галерее ее телефона. – Он доверял тебе.

– Легко заставить людей доверять тебе, – мягко ответила Иви, – если позволить им увидеть, как ты истекаешь кровью.

Я подумала о синяках и ссадине, с которыми она появилась здесь и которые демонстрировала, и задалась вопросом, попросила ли она кого-то ее ударить.

– Ты можешь потратить всю свою жизнь, стараясь не причинять боли другим, – продолжила Иви высоким и чистым голосом, – но заставить людей испытывать боль из-за тебя – вот настоящая власть.

Я подумала, как Тоби сказал мне, что у него две дочери.

– Отдай мне флешку, – вновь попросила Иви, ее глаза все еще сверкали, – и ты больше никогда меня не увидишь, Эйвери. Я получу свою печать, а у тебя останется это место и мальчики. Мы обе выиграем.

Она бредила. Орен сильнее прижал ее. Она пришла ко мне с пистолетом. Она была не в том положении, чтобы вести переговоры.

– Я ничего тебе не отдам, – отрезала я.

Послышалось какое-то движение. Я резко повернула голову к двери часовни. В проеме стоял Грэйсон, освещенный сзади, его взгляд был прикован к Орену, который держал Иви.

– Отпусти ее, – приказал Грэйсон.

– Она представляет угрозу, – отрезал Орен. – Она направила пистолет на Эйвери. Единственное место, куда я ее отпущу, – это далеко-далеко от всех вас.

– Грэйсон. – Мне стало плохо. – Это не то, что ты думаешь…

– Помоги мне, – начала умолять его Иви. – Забери у Эйвери флешку. И не позволь им забрать ее у меня.

Грэйсон смотрел на нее еще несколько мгновений, а затем медленно подошел ко мне. Он забрал флешку. Я просто стояла. Чувствуя опустошение внутри себя, я наблюдала, как он повернулся к Иви.

– Я не позволю тебе заполучить ее, – мягко сказал Грэйсон.

– Грэйсон… – мы с Иви одновременно произнесли его имя.

– Я слышал.

– Неважно, что ты слышал, ты знаешь, что злодей здесь не я, Грэйсон, – не растерялась Иви. – Твой дед – он должен мне. Он должен тебе, а ты и твоя семья ничего не должны Эйвери.

– Я должен ей больше, чем она понимает, – Грэйсон перевел взгляд на меня.

Внутри меня прорвалась плотина, и вся боль, которую я не позволяла себе чувствовать, хлынула наружу, а вместе с ней и все остальное, что я когда-либо чувствовала к Грэйсону Хоторну.

– Ты такой же ужасный, каким был твой дед, – попыталась Иви. – Посмотри на меня, Грэйсон. Посмотри на меня.

Он выполнил ее просьбу.

– Если ты позволишь Орену выставить меня отсюда, я позвоню в полицию. Если ты попытаешься заставить меня вернуться к Винсенту Блейку с пустыми руками, клянусь тебе, я найду утес, с которого можно спрыгнуть. – В голосе Иви было что-то свирепое, безумное и дикое – и, казалось, она на самом деле это сделает. – Кровь Эмили на твоих руках. Ты хочешь, чтобы на них была еще и моя?

Грэйсон уставился на меня. Я видела, как он вновь переживает тот момент, когда нашел Эмили. Я видела эффект, который произвела на него угроза найти утес. Я видела, как Грэйсон Давенпорт Хоторн тонет, тщетно борясь с подводным течением. А потом я увидела, как он перестал бороться, позволил воспоминаниям, горю и правде захлестнуть его и глубоко вздохнул.

– Ты большая девочка, – сказал он Иви. – Ты сама делаешь свой выбор. Что бы ты ни делала после того, как Орен отправит тебя собирать вещи, – это твое решение.

Я задумалась, твердо ли он сам верил в эти слова.

– Это твой шанс, – сказала Иви, пытаясь вырваться из хватки Орена. – Это искупление, Грэйсон. Я твоя, а ты можешь стать моим. Это твоя вина, что Эмили умерла. Ты мог ее остановить…

Грэйсон шагнул к ней.

– Я не обязан был это делать. – Он посмотрел на флешку в руке. – А это бесполезно для тебя.

– Откуда ты знаешь? – Иви яростно сражалась с захватом Орена.

– Если эта флешка – дело рук моего деда, – объяснил ей Грэйсон, – тебе понадобится декодер, чтобы разобраться с файлом. Хоторн никогда не оставит незащищенным ни одно ценное знание.

– Значит, я взломаю шифр, – пренебрежительно отреагировала Иви.

Грэйсон приподнял бровь.

– Без второй флешки – нет.

Второй флешки.

– Ты не можешь так поступить со мной, Грэйсон. Мы так похожи, ты и я. – Было что-то в том, как Иви сказала это, что-то в ее голосе заставило меня думать, что она действительно так считала.

Грэйсон не моргнул.

– Больше нет.

Мгновение спустя люди Орена ворвались в часовню.

Орен повернулся ко мне:

– Что будем с ней делать, Эйвери?

Иви направила пистолет на меня. Это было преступлением. В отличие от лжи. В отличие от манипуляций. Я не могла доказать что-либо еще. И не она была главным врагом.

Главной угрозой.

– Пусть ваши люди выпроводят Иви из поместья, – попросила я Орена. – С этого момента мы будем иметь дело непосредственно с Винсентом Блейком.

Иви не сопротивлялась.

– Ты не выиграла, – сказала она. – Он не отступит – и рано или поздно вы пожалеете, что все не закончилось на мне.

Глава 68

Орен оставил меня и Грэйсона в часовне.

– Я должен извиниться перед тобой.

Я посмотрела в глаза Грэйсона Хоторна, такие же светлые и пронзительные, какими они были, когда я увидела его в первый раз.

– Ты ничего мне не должен, – сказала я – не из сострадания, а потому что мне было больно думать о том, как многого я от него ожидала.

– Нет. Должен. – Через несколько долгих мгновений Грэйсон отвернулся. – Я, – начал он, как будто произнести одно это слово стоило ему неимоверных усилий, – так долго наказывал себя. Не только за смерть Эмили – за каждую слабость, каждый просчет, каждый… – Он резко замолчал, словно у него перехватило горло. Я наблюдала, как он сделал неровный вдох. – Неважно, кем я был или что я делал – этого никогда не было достаточно. Старик всегда был рядом, подталкивал меня к лучшему, к большему.

Когда-то я думала, что его уверенность пуленепробиваемая. Что он высокомерный, неспособный усомниться в своих действиях и совершенно уверенный в собственной силе.

– А потом, – продолжил Грэйсон, – старик умер. И… появилась ты.

– Грэйсон, – я почувствовала комок в горле.

Парень просто смотрел на меня, его светлые глаза затуманились.

– Иногда у тебя есть образ человека – какой он, – и ты представляешь, какими вы были бы вместе. Но иногда образ – это все, что у тебя есть. И очень долго я боялся, что любил образ Эмили больше, чем я когда-либо смогу полюбить кого-то по-настоящему.

Это было признание, самоосуждение и проклятие.

– Это неправда, Грэйсон.

Он посмотрел на меня так, словно это было больно и сладко.

– Ты никогда не была просто образом, Эйвери.

Я старалась не чувствовать, как земля внезапно уходит у меня из-под ног.

– Ты ненавидел мой образ.

– Но не тебя саму. – В его словах одновременно слышались ласка и боль. – Никогда.

Что-то дрогнуло внутри меня.

– Грэйсон.

– Я знаю, – резко сказал он.

– Ты по-прежнему уверен, что все знаешь, – покачала головой я.

– Я знаю, что Джейми любит тебя. – Грэйсон взглянул на меня так, словно смотрел на произведение искусства за стеклом, словно хотел протянуть руку, чтобы прикоснуться ко мне, но не мог. – И я видел, как ты смотришь на него, какие вы вместе. Ты влюблена в моего брата, Эйвери. – Он на мгновение замолчал. – Скажи мне, что это не так.

Я не могла этого сделать. И он это знал.

– Я влюблена в твоего брата, – сказала я, потому что это было правдой. Теперь Джеймсон был частью меня – частью той меня, какой я стала за прошедший год. Я изменилась. Если бы этого не произошло, возможно, все могло бы быть по-другому, но пути назад нет.

Я стала кем я стала благодаря Джеймсону. Я не лгала, когда сказала ему, что не хочу, чтобы он был кем-то другим.

Тогда почему мне так тяжело?

– Я хотел, чтобы Иви была другой, – признался он. – Я хотел, чтобы она была тобой.

– Не говори так, – прошептала я.

Грэйсон взглянул на меня в последний раз.

– Так много всего, в чем я никогда не признаюсь тебе.

Он собирался уйти, и я должна была позволить ему сделать это, но не смогла.

– Пообещай мне, что больше не уйдешь, – попросила я Грэйсона. – Ты можешь вернуться в Гарвард. Ты можешь идти куда хочешь, делать что хочешь – просто пообещай мне, что не станешь закрываться от нас. – Моя рука потянулась к броши Хоторнов. Я знала, что у него была такая же. Я знала это, но все равно сняла свою и приколола к его рубашке. – Est unus ex nobis. Помнишь, однажды ты сказал так Джеймсону? Она одна из нас. Что ж, это работает в обе стороны, Грэй.

Грэйсон закрыл глаза, и меня поразило чувство, что я никогда не забуду, как он выглядел, стоя там, в свете из витражных окон. Без доспехов. Без притворства. Без прикрас.

– Scio, – ответил Грэйсон. Я знаю.

Я посмотрела на флешку в его руке.

– У меня есть вторая, – сказала я. – Последний предмет из кожаной сумки, который мы не использовали, помнишь?

Грэйсон распахнул глаза. Он шагнул в темноту.

– Ты позовешь моих братьев? – спросил он. – Или лучше я?

Глава 69

Ксандр подключил флешку к компьютеру, перетащил аудиофайл на рабочий стол, затем проделал то же самое с флешкой из алтаря. На ней тоже оказался записан единственный файл.

– Включи первый, – сказал Джеймсон.

Ксандр выполнил его просьбу. Искаженная, неразборчивая речь наполнила воздух взрывом белого шума.

– А вторую? – подал голос Нэш. Сколько я его знала, он сопротивлялся тому, чтобы плясать под дудку старика. Но сейчас он был здесь. Он делал это.

Файл со второй флешки также был неразборчивой аудиозаписью.

– Что произойдет если мы включим их одновременно? – спросила я. Грэйсон сказал, чтобы разобрать содержимое одного файла, понадобится декодер. По отдельности обе записи были всего лишь шумом. Но если у тебя были обе флешки, оба файла…

Ксандр открыл приложение для редактирования аудио и загрузил туда файлы. Он нажал несколько кнопок, и аудиозаписи запустились одновременно.

В результате получилась неискаженная запись.

– Привет, Эйвери, – раздался мужской голос, и я почувствовала, как изменилась атмосфера в комнате, как он подействовал на них. – Мы с тобой не знаем друг друга. Я полагаю, ты много об этом думала.

Тобиас Хоторн. Наша единственная встреча произошла, когда мне было шесть лет. Но в этом Доме он был вездесущ. Он оставил свой отпечаток в каждой комнате, в каждой детали.

И в мальчиках тоже.

– В жизни каждого замечательного человека должна быть хотя бы одна большая тайна, Эйвери. Я не буду извиняться за то, что стал твоей. – Тобиас Хоторн был не тем человеком, который извинялся за что-либо. – Если ты не спала ночами, размышляя над вопросом «Почему я?» — что ж, моя дорогая, ты не единственная. Что есть удел человека, если не это «Почему я?».

Я чувствовала перемену в каждом из братьев, которая произошла, пока они вслушивались в слова Тобиаса Хоторна и в его голос.

– В юности я верил, что мне суждено стать великим. Я боролся за это, я прокладывал путь к вершине, обманывал, лгал, заставил мир подчиниться моей воле. – Он выдержал паузу. – Мне повезло. Теперь я могу признаться в этом. Я умираю, и быстро. Почему я? Почему это тело слабеет? Почему я один сижу во дворце, построенном мной же, когда за его пределами есть другие люди, с таким же умом, как у меня? Мне повезло. Нужное место, нужное время, правильные идеи, правильная голова. – Он шумно выдохнул. – Но если бы все шло так. Если ты слушаешь это сообщение, значит, получилось ужасно, как я и предполагал. Появилась Иви, и определенные события привели к тому, что ты нашла могилу, которая хранила один из величайших секретов этой семьи. Мне интересно, со скольким ты разобралась самостоятельно, Эйвери?

Каждый раз, когда он произносил мое имя, мне казалось, что он находится в этой комнате и смотрит на меня. Что он наблюдает за мной с того момента, как я переступила порог парадной двери Дома Хоторнов.

– И все же, – продолжил он, и почувствовалось, что он улыбнулся, – ты не одна, верно? Привет, мальчики.

Я почувствовала, как Джеймсон пошевелился, его рука коснулась моей.

– Если вы, мальчики, и в самом деле вместе с Эйвери, значит, хотя бы это прошло так, как я планировал. Вы прекрасно знаете, что она вам не враг. Возможно, если я выбрал так хорошо, как мне кажется, она стала такой частью вас, какой бы я никогда не смог стать. Я даже посмею предположить, что она вас сплотила.

– Выключи, – велел Нэш, но никто его не послушал. И я не была уверена, что он действительно этого хотел.

– Я надеюсь, тебе понравилась игра, которую я тебе оставил. Я не могу сказать, нашли ли твоя мать и тетя свои и сыграли ли они в них. Как я подсчитал, шансы пятьдесят на пятьдесят, вот почему, Ксандр, я оставил тебе поручение. Я верю, что ты искал Тоби. И, Эйвери, в глубине души я верю, что Тоби нашел тебя.

Каждое слово, сказанное уже умершим человеком, делало всю ситуацию еще более жуткой. Многое ли из того, что произошло, он предвидел? Не просто предвидел, но спланировал, передвигая нас всех, как пешки?

– Если вы слушаете это, значит, высока вероятность того, что Винсент Блейк вам угрожает. Я надеялся пережить эту сволочь. За многие годы между нами установилось что-то вроде перемирия. Отпустив меня вначале, он считал, что показал себя великодушным. Но позже его стало возмущать мое растущее состояние, моя власть, мой статус – что ж, эти вещи сдерживали его. Я сдерживал его.

Последовала еще одна пауза, и на этот раз она казалась более пронзительной, выверенной.

– Но теперь меня нет, и если Блейк знает то, что, как я подозреваю, теперь знаете вы, да поможет вам всем бог. Если Иви появилась здесь, если Блейк знает или хотя бы подозревает, что я скрывал от него все эти годы, то он придет. За состоянием. За моим наследством. За тобой, Эйвери Кайли Грэмбс. И за это я прошу прощения.

Я вспомнила письмо Тобиаса Хоторна, которое он оставил мне. Единственное объяснение, которое я получила в самом начале. Прости меня.

– Но лучше ты, чем они. – Тобиас Хоторн выдержал паузу. – Да, Эйвери. Я в самом деле настолько мерзавец. Я в самом деле нарисовал мишень у тебя на лбу. Правда могла и не всплыть на поверхность, но я видел вероятность этого. Как только меня не станет рядом, чтобы держать его на расстоянии, Блейк сделает свой ход. Он мог бы назвать это сезоном охоты – сыграть в это, уничтожить всех противников, забрать то, что принадлежало мне. Именно поэтому, моя дорогая, все мое теперь твое.

Я знала, что была инструментом. Я знала, что он выбрал меня из-за того, в чем мог меня использовать. Но я не понимала, никогда даже не предполагала, что Тобиас Хоторн назвал меня своей наследницей, потому что я была ему не нужна, потому что меня можно было выбросить на помойку.

– Знаешь, я встречался с твоей матерью, – не останавливался миллиардер. Он никогда не останавливался. – Первый раз, когда я думал, что она просто официантка, и второй – после того как я пришел к выводу, что она Анна Руни, большая любовь моего единственного сына. Я хотел через нее добраться до Тоби. Я пробовал договориться с ней разными способами – лестью, угрозами, подкупом, манипуляциями. И знаешь, что мне ответила твоя мать, Эйвери? Она сказала, что знает, кто такой Винсент Блейк, знает, что произошло с его сыном, знает, где Тоби спрятал семейную печать Блейка, и что, если я еще хоть раз приближусь к ней – или к тебе, – она разрушит весь карточный домик.

Я попыталась представить, как моя мама угрожает такому человеку, как Тобиас Хоторн.

– Ты узнала о печати? – спросил Тобиас почти непринужденным тоном. – Ты узнала самую страшную тайну этой семьи? Я думаю, что нет, но я человек, который создал империю благодаря тому, что всегда, всегда подвергал сомнению свои гипотезы. Я ни в чем так хорошо не поднаторел, как в возможных ходах событий. И вот мы здесь, Эйвери Кайли Грэмбс. Маленькая девочка со смешным именем. Отмычка для стольких маленьких замков. С момента, как мне поставили диагноз, прошло шесть недель. Еще две я рассчитываю прожить. Этого хватит, чтобы расставить последние детали по местам. Чтобы срежиссировать последнюю многоуровневую игру. Почему ты, Эйвери? Чтобы вовлечь мальчиков в последний раз? Чтобы завещать им тайну, достойную Хоторнов, загадку на всю жизнь? Чтобы сплотить их с твоей помощью? Да. – Он сказал да как человек, которому нравилось его произносить. – Чтобы вытащить Тоби из тени? Сделать после смерти то, что я не смог сделать при жизни, и заставить его вернуться в игру? Да.

Звуки, раздававшиеся в моих ушах, внезапно подавили все остальное. Биение моего сердца. Вдохи воздуха, которые мне каким-то образом удавалось сделать. Шум крови.

– И к моему большому стыду, – продолжил Тобиас Хоторн безапелляционно, – чтобы перевести внимание и огонь Блейка и всех моих врагов, которых, несомненно, много, – на тебя.

Да. На этот раз он не сказал этого, но я это представила. А потом вспомнила, как прабабушка сказала, что теперь я играю на фортепиано, а такие люди, как Винсент Блейк, переломают мне все пальцы, если я им это позволю.

– Можешь назвать это отвлекающим маневром, – сказал миллиардер. – Мне нужен был кто-то, кто возьмет весь огонь на себя. И кто сделает это лучше, чем дочь Анны Руни, в случае если она рассказала тебе мой секрет? У тебя вряд ли был бы мотив раскрывать это, когда деньги стали твоими.

Ловушка за ловушкой, загадка за загадкой, пришли мне в голову слова, которые Джеймсон сказал мне давным-давно, – а следом то, что сказал Ксандр. Будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе.

– Но прими в качестве утешения вот что, Эйвери Кайли Грэмбс, девочка «риск» и «игра»: я наблюдал за тобой, я приходил, чтобы узнать тебя. Когда ты отводишь огонь от тех, кто мне дороже всего, знай, что я верю, что у тебя есть крошечный шанс пережить полученные удары. Пламя может испытывать тебя, но тебе нужно не сгореть. Если ты слушаешь это, Блейк идет за тобой, – тон Тобиаса Хоторна стал напряженным. – Он загонит тебя в угол. Он тебя обездвижит. Он не пощадит тебя. Но еще он тебя недооценивает. Ты молода. Ты девушка. Ты никто – используй это. Мой величайший противник – а теперь и твой – человек чести. Превзойди его, и он признает твою победу.

Эти слова прозвучали и как прощание.

– Мои мальчики, – Хоторн словно снова улыбнулся кривой улыбкой, как у Джеймсона, жесткой, как у Грэйсона, – если вы и в самом деле слушаете меня, судите меня настолько строго, насколько захотите. Я заключил много сделок с дьяволом. Я далек от совершенства. Ненавидьте меня, если так нужно. Позвольте своей злости разжечь огонь, который этот мир никогда не сможет потушить. Нэш. Грэйсон. Джеймсон. Ксандр. – Он произнес их имена по очереди. – Вы были глиной, а я скульптором, радостью и честью моей жизни было сделать вас лучшими людьми, чем я когда-либо смогу стать. Людьми, которые будут проклинать мое имя, но никогда меня не забудут.

Я коснулась руки Джеймсона, и он крепко сжал мою в ответ.

– На старт, мальчики, – сказал Тобиас Хоторн на записи. – Внимание. Марш.

Глава 70

Тишина никогда не была такой громкой. Я никогда не видела братьев Хоторнов такими притихшими – все они словно были отравлены парализующим ядом. Какое бы сильное впечатление ни произвела на меня правда, прозвучавшая из уст Тобиаса Хоторна, меня и мою жизнь лепил не он.

Я заставила себя нарушить молчание, потому что они были не в силах это сделать.

– Вы всегда говорили, что старику нравилось убивать одним выстрелом десять зайцев.

Джеймсон перевел взгляд с пола на меня, затем издал горький, болезненный смешок.

– Двенадцать.

Одним выстрелом двенадцать зайцев. Меня предупреждали. С того момента, как я получила связку с сотней ключей – и даже раньше, – каждый из братьев Хоторн по очереди предупреждал меня.

Ловушка за ловушкой. Загадка за загадкой.

Будь вы даже сто раз уверены в том, что перехитрили нашего деда, на самом деле это он вас обвел вокруг пальца, и никак иначе.

Наша семья уничтожает все, к чему прикасается.

Ты никакой не игрок, девочка моя. Ты стеклянная балерина – или нож.

И еще письмо в самом начале, которое Тобиас Хоторн оставил мне лично. Прости меня.

– Мы делали именно то, что он ожидал от нас. – Ксандр очнулся и начал двигаться – резкие жесты, прыжки на носочках. – Все мы. С самого начала.

– Вот сукин сын. – Нэш протяжно присвистнул, затем прислонился спиной к стене. – Насколько, по-вашему, опасен Винсент Блейк? – вопрос прозвучал обыденно и спокойно, но я представила, как Нэш подходит к бешеному быку с точно таким выражением на лице.

– Так опасен, что потребуется приманка. – Спокойствие Грэйсона отличалось от спокойствия Нэша – оно было ледяным и контролируемым. – Мы имеем дело с семьей, чье состояние, хотя и значительно меньше, появилось гораздо раньше, чем наше. Трудно сказать наверняка, с какими людьми и учреждениями он связан.

– Старик убрал нас четверых с доски, – подал голос Джеймсон. – Он воспитывал нас борцами, но не планировал, что мы вступим в эту борьбу.

Я подумала о том, как Скай говорила, что ее отец никогда не считал ее игроком большой игры, а потом о письме, которое Тобиас Хоторн оставил своим дочерям. В одной части он сказал, что ни одна из них не увидит его состояния. В моей жизни были поступки, которыми я совсем не горжусь, а в наследстве есть и такие вещи, которыми вам себя отягощать не стоит.

Правда месяцы была прямо перед нами. Тобиас Хоторн оставил мне свое состояние, чтобы, если и когда его враги нападут после его смерти, они напали на меня. Он тщательно выбрал мишень, установил меня, как винтик, в сложную машину.

Одним выстрелом двенадцать зайцев.

Если ты слушаешь это, Блейк идет за тобой. Он загонит тебя в угол. Он тебя обездвижит. Он не пощадит тебя. Я почувствовала, как где-то внутри я ожесточилась. Тобиас Хоторн не предположил, как именно Винсент Блейк придет за мной. Хоторн не знал, что Тоби будет вовлечен в заговор Блейка, но чертовски хорошо знал, на что этот человек способен. И единственное утешение, которое у него для меня нашлось, – крошечный шанс, что я выживу.

Я бы хотела презреть Тобиаса Хоторна – или хотя бы осудить его, – но могла думать только о других словах, которые он произнес. Пламя может испытывать тебя, но тебе нужно не сгореть.

– Куда ты пошла? – крикнул Джеймсон мне вслед.

Я не обернулась, не смогла заставить себя посмотреть на кого-либо из них.

– Позвонить.

* * *

Винсент Блейк ответил только после пятого гудка – чтобы продемонстрировать свою власть.

– Самонадеянная девчонка.

Ты молода. Ты девушка. Ты никто – используй это.

– Иви ушла, – сказала я, прогоняя любой намек на эмоции из моего тона. – В Доме больше нет твоих людей.

– Ты, кажется, уверена в этом, Эйвери Кайли Грэмбс. – Блейк повеселел, как будто моя попытка сыграть в эту игру развлекла его.

Он хочет, чтобы я поверила, что в Доме Хоторнов есть кто-то еще. Молчание с моей стороны даже на мгновение дольше, чем нужно, было бы расценено как слабость, поэтому я заговорила:

– Вы хотите услышать правду о своем сыне. Вы хотите, чтобы я нашла его останки и вернула их вам. – Я старалась выровнять дыхание, помня, что умела блефовать. – Что, помимо Тоби, вы отдадите мне, если я принесу то, что вы хотите?

Я не знала, где находится то, что осталось от Уильяма Блейка. Но человек мог играть только теми картами, которые ему раздали. Блейк думал, что у меня было то, чего он хотел. Без Иви я могла стать его единственной возможностью заполучить это.

Мне нужно было преимущество. Мне нужен был рычаг давления. Может быть, я нашла его.

– Что я дам тебе? – Веселье Блейка обернулось чем-то более темным, извращенным. – Что, кроме Тоби, у меня есть такого, чего ты хочешь? Весьма рад, что ты спросила.

Связь оборвалась. Он отключился. Я уставилась на телефон.

Спустя мгновение Орен появился в поле моего зрения.

– Курьер у ворот.

Глава 71

Не было смысла допрашивать человека, привезшего посылку. Мы знали ее отправителя. Мы знали, чего он хотел.

– Все в порядке? – спросила Либби, когда один из людей Орена вошел в холл с коробкой. Я покачала головой. Независимо от того, что лежало внутри, – все определенно не в порядке.

Орен завершил осмотр, затем передал мне содержимое и упаковку: подарочная коробка, в какой мог бы поместиться свитер; внутри ее тринадцать конвертов размером с письмо; внутри каждого конверта прозрачный, тонкий, прямоугольный лист пластика с абстрактным черно-белым рисунком чернилами. Каждый по отдельности, они напоминали известный тест с чернильными пятнами.

– Сложи их в стопку, – предложил Джеймсон. Я не знала, когда он появился в комнате, но он пришел не один. Все четверо братьев окружили меня. Либби отошла, но недалеко.

Я положила листок на листок, рисунки объединились в неправильную картинку. Конечно, все было не так просто. Каждый лист можно было положить четырьмя способами.

Я ощупала листы кончиками пальцев, определяя сторону, на которой были чернила. Двигаясь с молниеносной скоростью, я начала сопоставлять листы по левому нижнему углу.

Один, два, три, четыре – нет, этот лежит неправильно. Я продолжала накладывать один лист на другой, пока не появилась картинка. Черно-белая фотография.

На фотографии Алиса Ортега лежала на земле, ее голова свесилась набок, глаза закрыты.

– Она жива, – раздался рядом со мной голос Джеймсона. – Без сознания. Но она не выглядит…

Мертвой, закончила я его фразу. Что, кроме Тоби, у меня есть такого, чего ты хочешь? – услышала я голос Винсента Блейка в своей голове. Весьма рад, что ты спросила.

– Ли-Ли. – Голос Нэша не звучал спокойно, не в этот раз.

Я сглотнула.

– Есть ли хоть какая-то вероятность, что она замешана в этом? – задала я вопрос, ненавидя себя за него и за то, что позволила Блейку так близко к себе подобраться.

– Ни единого, – ответил Нэш, выплевывая слово с почти нечеловеческой свирепостью.

Я посмотрела на Джеймсона и Грэйсона:

– Ваш дед сказал никому не доверяй, а не просто не доверяй ей. Он считал возможным, что Блейк сможет завербовать кого-то еще из моего ближайшего окружения. – Я опустила взгляд на, казалось, бесчувственное тело Алисы. – И прямо сейчас Алиса и ее фирма много потеряют, если я не соглашусь оформить траст.

Влияние, стоящее за состоянием. Способность ворочать горы и управлять людьми.

– Ты можешь доверять Алисе, – сухо прокомментировал Нэш. – Она была предана старику, всегда. – Либби подошла ближе и положила руку ему на спину, и он повернулся, чтобы посмотреть на нее. – Это не то, что ты думаешь, Либ. У меня нет к ней чувств, просто то, что отношения с человеком не вышли, не значит, что он перестает иметь значение.

– Никто никогда не перестает иметь значение, – сказала Либби, как будто эти слова были откровением, – для тебя.

– Нэш прав. Алиса точно не замешана в этом, – подтвердил Джеймсон. – Винсент Блейк схватил ее, так же как он схватил Тоби.

Потому что она работает на меня.

– Этот мерзавец не может так поступать, – выругался Грэйсон с такой энергией, какой я не чувствовала в нем уже несколько месяцев. – Мы уничтожим его.

Вы не сможете. Вот почему Тобиас Хоторн лишил их наследства, почему он перевел внимание Блейка на меня – и людей, за которых я переживаю. Орен приставил к Макс телохранителя, привез сюда Тею и Ребекку. Блейк перекрывал мне кислород в одной сфере за другой, добирался до меня через других людей, – но Алиса не была защищена.

Она продолжала играть в собственные игры.

Трясущимися руками я набрала ее номер. Снова. И снова. Она не ответила.

– Алиса всегда отвечает на звонки, – произнесла я. Я перевела взгляд на Орена: – Теперь мы можем позвонить в полицию?

Тоби считался мертвым. Нельзя было заявить о пропаже мертвеца. Но Алиса была очень даже живой, и у нас была фотография в качестве доказательства нечестной игры.

– У Блейка есть кто-то – возможно, несколько человек – на высоком посту во всех местных полицейских управлениях.

– А у меня нет? – спросила я.

– Были, – ответил Орен, сделав акцент на прошедшем времени, и я вспомнила, как он рассказал про недавние переводы работников.

– Что насчет ФБР? – продолжала сыпать вопросами я. – Мне все равно, федеральное это дело или нет, – у Тобиаса Хоторна были люди, и теперь они мои люди. Верно?

Никто не ответил, потому что неважно, кто был в рукаве у Тобиаса Хоторна, в моем не было никого. Без Алисы, которая тянула за ниточки.

Шах. Я визуализировала доску, движущиеся фигуры и представила, как Винсент Блейк загнал меня в угол.

– Ли-Ли не хотела бы, чтобы мы обращались в полицию. – Нэш, казалось, с трудом обретал дар речи. Он глухо выдохнул: – Производимое впечатление.

– Тебя не волнует производимое впечатление, – напомнила я ему.

Нэш снял ковбойскую шляпу, его глаза на мгновение потемнели.

– Меня волнуют многие вещи, солнышко.

– Что нам нужно сделать, – резко спросила Либби, – чтобы вернуть Алису?

– Найти тело или то, что осталось от него спустя сорок лет, – ответила я.

Нэш прищурил глаза.

– Надеюсь, у тебя есть чертовски хорошее объяснение этому.

Глава 72

Как только я закончила рассказ, Нэш со зловещим видом большими шагами направился к выходу из комнаты, Либби пошла следом за ним. Думая, что нам делать дальше, я спросила Ксандра, где находились Ребекка и Тея.

– В коттедже. – Ксандр редко бывал таким мрачным. – Бекс игнорировала звонки матери, но потом позвонила ее бабушка, после того как Иви…

После того как Иви вытянула правду из Мэллори, мысленно закончила я. Заставив себя сосредоточиться на этой правде и на том, как она влияла на наши дальнейшие действия, я привела мальчиков в свою комнату и показала им чертежи.

– Я разложила их в хронологическом порядке, – объяснила я, – чтобы найти строительный объект, возведенный в соответствии с замыслом Тоби: часовню. Алтарь сделан из камня и пустой внутри, – я сглотнула. – Могила, но в ней не было тела, только флешка, которую ваш дед, должно быть, положил туда незадолго до своей смерти, и слова, которые Тоби нацарапал на внутренней стенке давным-давно.

– Не то чтобы тебе было нужно другое прозвище, – прокомментировал Ксандр, – но мне нравится вариант Шерлок. Что он тамнацарапал?

Я перевела взгляд с Ксандра на Джеймсона и… Грэйсона не было с нами. Я не заметила, когда он ушел. Я не позволила себе задаваться вопросом почему.

– «Я знаю, что ты сделал, отец», – ответила я на вопрос Ксандра. – Видимо, это произошло между моментом, когда Тоби узнал об усыновлении, и его побегом из Дома в девятнадцать лет.

– Он узнал о Лиаме, – закончил Джеймсон.

Я подумала о послании, которое Тоби оставил своему отцу: «Древо яда», спрятанное под напольной плиткой; стихотворение его собственного сочинения, зашифрованное в пособии по юриспруденции; слова внутри алтаря.

Сейчас пустого алтаря.

– Тоби нашел тело, – сказав эти слова, я почувствовала, что это стало реальнее. – К тому моменту там, вероятно, остались только кости. Он забрал печать, перенес останки, оставил старику несколько спрятанных посланий и отправился в саморазрушительное путешествие по стране, которое закончилось пожаром на острове Хоторнов.

Я подумала о Тоби, о его встрече с моей мамой и о том, что их история могла бы быть другой, если бы Тоби не был сломлен ужасными секретами, которые он узнал.

Настоящим наследием Хоторнов.

Теперь я осознала, почему Тоби был так полон решимости держаться подальше от Дома Хоторнов. Я могла понять, почему он хотел защитить мою маму – его Анну, одинаково читается с начала и с конца, – и потом, когда она умерла, а я уже была втянута в это все, почему ему нужно было по крайней мере попытаться защитить Иви от всего, что было связано с состоянием Хоторнов.

От правды и древа яда. От Блейка.

– Те улики, что выкрал, – произнесла я, уставившись на чертежи, – таятся во тьме…

– Туннели? – Джеймсон стоял рядом со мной – очень близко. Я почувствовала его слова так же ясно, как и услышала их.

– Это один из вариантов, – сказала я, затем вытащила четыре чертежа. – Остальные здесь – это пристройки к Дому Хоторнов, сделанные в тот период, когда Тоби, должно быть, обнаружил и перенес останки. Он мог бы воспользоваться стройкой.

Тоби было шестнадцать, когда он обнаружил, что его усыновили, и девятнадцать, когда он навсегда покинул Дом Хоторнов. Я представила, как бригады рабочих копают землю под каждой из этих пристроек. Те улики, что выкрал, таятся во тьме…

– Этот, – резко сказал Джеймсон, склонившись над чертежами. – Наследница, посмотри.

Я увидела то же, что и он.

– Лабиринт под открытым небом.

* * *

Мы с Джеймсоном отправились к лабиринту. Ксандр пошел за подкреплением.

– Начнем снаружи и будем углубляться? – спросил меня Джеймсон. – Или из центра выйдем по спирали?

Почему-то казалось правильным, что мы только вдвоем: Джеймсон Винчестер Хоторн и я.

Изгороди были высотой в восемь футов, и лабиринт занимал площадь почти такую же большую, как дом. Потребовались бы дни, чтобы исследовать его. Возможно, недели. Может быть, больше. Где бы Тоби ни спрятал тело, его отец либо не нашел его, либо не рискнул снова его перетаскивать.

Я представила себе людей, сажающих деревья на месте будущего лабиринта.

Представила девятнадцатилетнего Тоби, который глубокой ночью хоронит кости человека, ответственного за половину его ДНК.

– Начнем с центра, – решила я, мой голос разнесся эхом, – и выйдем по спирали.

Я знала дорогу к центру лабиринта. Я уже была там, больше одного раза – с Грэйсоном.

– Я полагаю, ты не знаешь, куда он пошел, не так ли, Наследница? – Вопросы Джеймсона звучали всегда немного злобно и резко – но теперь я знала, знала, о чем он спрашивал на самом деле.

Что он всегда пытался спросить, когда дело касалось меня и Грэйсона.

– Я не знаю, где Грэйсон, – ответила я, а затем повернула влево, и у меня сжалось горло. – Но я знаю, что он будет в порядке. Он дал отпор Иви. Я думаю, он наконец отпустил Эмили, наконец простил себя за то, что он просто человек.

Поворот вправо. Затем влево. Снова влево. Вперед. Мы почти подошли к центру.

– И теперь, когда Грэй в порядке, – раздался голос Джеймсона рядом со мной, – теперь, когда он такой восхитительный человек, готов отпустить Эмили и пойти дальше…

Я шагнула в центр лабиринта и повернулась к Джеймсону:

– Не заканчивай свой вопрос.

Я знала, что он собирался спросить. Я знала, что он вправе это сделать. Но все равно меня это задело. И я видела единственный способ помочь ему перестать об этом спрашивать – себя, меня, Грэйсона – в том, чтобы сказать ему полную, неприукрашенную правду.

Правду, о которой я не позволяла себе думать слишком часто или слишком ясно.

– Ты был прав, когда решил, что я блефую, – произнесла я. – Я не могу сказать, что это всегда будешь ты.

Он прошел мимо меня к тайнику в земле, где Хоторны хранили свои полутораручные мечи. Я услышала, как он открыл тайник, как искал что-то.

Потому что Джеймсон Винчестер Хоторн всегда что-то искал. Он не мог остановиться. Он никогда не мог остановиться.

И я тоже не хочу останавливаться.

– Я не могу сказать, что это всегда будешь ты, Джеймсон, потому что я не верю в судьбу – я верю в выбор. – Я опустилась на колени вместе с ним и исследовала тайник пальцами. – Ты выбрал меня, Джеймсон, а я выбрала открыться тебе, всем возможностям нас, так, как я никогда никому раньше не открывалась.

Макс однажды сказала мне представить себя стоящей на утесе и смотрящей на океан. Мне казалось, что я сейчас стою там, потому что любовь – это не просто выбор, это десятки, сотни, тысячи вариантов.

Каждый день был выбором.

Я двинулась в сторону от тайника, где хранились мечи, проводя руками по земле в центре лабиринта, продолжая искать.

– Когда я впустила тебя, – продолжила я, когда мы вдвоем присели на корточки в нескольких футах друг от друга, – позволила нам быть, – это изменило меня. Ты научил меня хотеть.

Как хотеть что-то.

Как хотеть его.

– Ты сделал меня жаждущей, – сказала я Джеймсону, – всего. Теперь я хочу мир. – Я пристально посмотрела на него, и он отвел взгляд. – И я хочу разделить его с тобой.

Джеймсон направился ко мне – как раз в тот момент, когда мои пальцы наткнулись на что-то, зарытое в траву, вклинившееся в почву.

Что-то маленькое, круглое и металлическое. Не семейную печать Блейка. Просто монету. Но размер, форма…

Джеймсон поднес руки к моему лицу. Его большой палец слегка скользнул по моим губам. И я произнесла два слова, которые зажгли искру в его глазах, стопроцентное попадание:

– Копай здесь.

Глава 73

Мои руки болели к тому времени, когда земля обвалилась вниз, открыв потайную комнату – часть туннелей, которую я никогда не видела.

Не успела я ничего сказать, как Джеймсон прыгнул в темноту.

Я спустилась более осторожно, приземлившись рядом с ним на корточки. Я встала и осветила фонариком телефона пустую маленькую комнату.

Тела не было.

Я осмотрела стену и заметила факел. Обхватив факел пальцами, я попыталась оторвать его от стены, но безуспешно. Я ощупала металлический держатель за факелом.

– Сзади есть крюк, – сказала я. – Или что-то вроде. Я думаю, он вращается. – Джеймсон положил свою руку поверх моей, и мы вместе повернули факел вбок. Раздался скребущий звук, затем шипение, и факел зажегся.

Джеймсон не отпустил его, как и я.

Мы вытащили горящий факел из держателя, и, когда пламя приблизилось к поверхности стены, в его свете загорелись слова, написанные почерком Тоби.

– «Я никогда не был Хоторном», – вслух прочитала я. Джеймсон опустил руку, теперь факел держала только я.

Медленно я обошла комнату по периметру. Огонь осветил слова на каждой стене.

Я никогда не был Хоторном.

Я никогда не буду Блейком.

Так кто же я тогда?

Я увидела послание на последней стене, и у меня сжалось сердце. Соучастник.

– Посвети на пол, – попросил Джеймсон.

Я опустила факел, стараясь не обжечься, и увидела последнее сообщение. Попробуй еще раз, отец.

Тело лежало не здесь.

Его никогда здесь не было.

Сверху упал свет. Мистер Лафлин. Он помог нам выбраться наружу с абсолютно непроницаемым лицом. И он не сказал ни слова – вплоть до момента, когда я попыталась шагнуть из центра обратно в лабиринт. Он встал прямо передо мной.

Преграждая мне путь.

– Я слышал об Алисе. – Голос смотрителя всегда был хриплым, но печали в глазах раньше не было. – Мужчина, который схватил бы женщину, – вообще не мужчина. – Он на мгновение замолчал. – Ко мне приходил Нэш, – запинаясь, сказал он. – Он попросил меня о помощи, а этот мальчик не позволял даже завязывать ему шнурки, когда был маленьким.

– Вы знаете, где лежат останки Уилла Блейка, – осенило меня. – Поэтому Нэш обратился к вам за помощью.

Мистер Лафлин заставил себя поднять на меня взгляд.

– Некоторые вещи лучше не доставать из-под земли.

Я не собиралась мириться с этим. Не могла. Гнев поднялся внутри меня, закипел в моих жилах. Гнев на Винсента Блейка и Тобиаса Хоторна – и этого человека, который должен был работать на меня, но всегда ставил семью Хоторнов на первое место.

– Я сровняю здесь все с землей, – поклялась я. В некоторых ситуациях требовался скальпель, но в этой? Принесите бензопилу. – Я найму людей, чтобы срезать весь лабиринт. Я приведу поисковых собак. И я сожгу все дотла, чтобы вернуть Алису.

Мистер Лафлин задрожал.

– Вы не имеете права.

– Дедушка.

Он повернулся, из лабиринта появилась Ребекка. Тея и Ксандр стояли за ней, но мистер Лафлин не заметил их.

– Это неправильно, – добавила Ребекка.

– Я дал обещание себе, твоей матери, мистеру Хоторну.

Если у меня и были какие-то сомнения в том, что смотритель знал, где находится тело, это заявление их развеяло.

– Винсент Блейк похитил и Тоби, – произнесла я. – Не только Алису. Вы не хотите вернуть своего внука?

– Не смей говорить о моем внуке. – Мистер Лафлин тяжело задышал.

Ребекка успокаивающе положила ему руку на плечо.

– Мистер Хоторн не убивал Лиама, – тихо сказала она. – Не так ли?

Мистер Лафлин вздрогнул.

– Вернись в коттедж, Ребекка.

– Нет.

– Ты была такой хорошей девочкой, – проворчал мистер Лафлин.

– Я старалась быть незаметной, – голос Ребекки был тонким, но стальным. – Но здесь, с тобой – я не была обязана это делать. Я оживала за несколько недель, которые мы проводили вместе каждое лето. Я помогала тебе. Помнишь? Мне нравилось работать руками, чтобы они были в земле. – Она покачала головой. – Дома мне никогда не позволяли пачкаться.

Когда Эмили была маленькой и уязвимой с медицинской точки зрения, дом Ребекки, вероятно, был полностью стерилен.

– Пожалуйста, вернись в коттедж. – Тон и манеры мистера Лафлина идеально соответствовали тону его внучки: спокойный, сдержанный – и стальной. До этого момента я никогда не замечала между ними сходства. – Тея, уведи ее.

– Я любила работать с тобой, – сказала Ребекка своему дедушке, солнце осветило ее огненно-рыжие волосы. – Но в одну часть лабиринта ты никогда не брал меня с собой, там работал только ты.

Мой желудок скрутило. Ребекка знает, где копать.

– У Эмили была внешность твоей матери, – небрежно сказал мистер Лафлин. – Но ее мозги у тебя, Ребекка. Она была потрясающей. Она до сих пор такая. – Он задохнулся, произнося следующие слова: – Моя маленькая девочка.

– Мистер Хоторн не убивал сына Винсента Блейка, – мягко повторила она. – Не так ли? – Ответа не последовало. – Иви ушла. Мама потеряла над собой контроль, когда не смогла найти ее. Она сказала…

– Неважно, что сказала твоя мать, – резко оборвал ее мистер Лафлин, – забудь об этом, Ребекка. – Он отвернулся от нее и посмотрел на горизонт. – Так нужно делать. Мы все внесли свою долю в забвение.

Более сорока лет эта тайна гноилась. Она затронула их всех – две семьи, три поколения, одно древо яда.

– Вашей дочери было всего шестнадцать, – начала я с того, что знала. – Уилл Блейк был взрослым мужчиной. Он пришел сюда, чтобы что-то доказать.

– Он использовал вашу дочь, – добавил Ксандр. – Чтобы шпионить за нашим дедушкой.

– Уилл использовал вашу шестнадцатилетнюю дочь и манипулировал ею. Она забеременела от него, – продолжил Джеймсон, переходя к сути.

– Я отдал свою жизнь семье Хоторнов. Я больше ничего вам не должен. – Голос мистера Лафлина теперь был не просто грубым. Он дрожал от ярости.

Мне стало жаль его. Правда. Но это не было просто теорией. Это не было игрой. Это был вопрос жизни и смерти.

– Покажи нам ту часть лабиринта, где он не разрешал тебе работать, – попросила я Ребекку.

Она сделала шаг, и мистер Лафлин схватил ее за руку. Крепко.

– Отпусти ее, – громко потребовала Тея.

Ребекка встретилась взглядом с Теей, всего на мгновение, а затем повернулась к своему дедушке.

– Мама убита горем. Она начала что-то бессвязно бормотать. Она сказала мне, что Лиам разозлился, когда узнал о ребенке. Он собирался уйти от нее, поэтому она украла что-то из Дома, из кабинета мистера Хоторна. Она сказала Лиаму, что у нее было что-то, что он мог использовать против Тобиаса Хоторна, просто чтобы он снова встретился с ней. Он пришел, но когда она пришла отдать ему то, что украла, этого не оказалось в сумке.

Я представила их в каком-нибудь уединенном месте. Может быть, в лесу Блэквуд.

– Тобиас, – сначала мистер Лафлин смог произнести только имя умершего миллиардера. – Он шпионил за ними. В тот день он пошел за Мэл. Он не знал, почему она обокрала его, но был, черт побери, настроен это выяснить.

– Он обнаружил, – заключил Джеймсон, – взрослого сына Винсента Блейка, который использовал девочку-подростка, находящуюся под его защитой, для своих целей.

Я подумала о том, из-за чего Тобиас Хоторн повздорил с Блейком изначально. Мальчишки есть мальчишки.

– Этот маленький мерзавец разозлился, когда Мэл не смогла отдать ему то, что обещала. Он сказал ей, что она ничто. А когда собрался уходить и она попыталась остановить его, этот монстр поднял руку на мою малышку.

У меня возникло очень реальное ощущение, что если бы прямо сейчас Уилл Блейк восстал из мертвых, мистер Лафлин снова зарыл бы его на шесть футов под землю.

– В ту секунду, когда Лиам применил силу, мистер Хоторн вышел из укрытия, чтобы пригрозить ему. Мэл было шестнадцать. Были законы, – выдохнул мистер Лафлин, и это был шумный, неприятный звук. – Этот человек хотел улизнуть, как крыса, которой он и был, но Мэл – она не хотела, чтобы Лиам уходил. Она угрожала ему, говорила, что пойдет к его отцу и расскажет ему о ребенке.

– Уиллу нужно было сохранить расположение своего отца, чтобы сохранить печать, – сказала я, думая о коротком поводке Винсента Блейка для семьи. – Более того, он пришел сюда, чтобы что-то доказать Блейку, произвести на него впечатление – что бы было, если бы получилось наоборот?

Я сглотнула.

– Лиам огрызнулся и снова бросился на нее. Мэл… она отбивалась. – Мистер Лафлин закрыл глаза. – Я пришел, когда мистер Хоторн оттащил этого мужчину от моей дочери. Он схватил этого ублюдка, заломил ему руки за спину, а затем… – Мистер Лафлин заставил себя открыть глаза и посмотреть на Ребекку. – Тогда моя маленькая девочка подняла кирпич. Она подошла к нему так быстро, что я не успел остановить ее. И не один раз… Она ударяла его снова и снова.

– Это была самооборона, – сказал Джеймсон.

Мистер Лафлин опустил взгляд, затем посмотрел мне прямо в глаза, словно нуждался в том, чтобы именно я из всех присутствующих здесь поняла.

– Нет. Это не так.

Я задалась вопросом, сколько раз Мэллори ударила Лиама, прежде чем ее остановили. Я задалась вопросом, остановили ли ее.

– Я схватил ее, – тяжелым голосом продолжил мистер Лафлин. – Она просто продолжала говорить, что думала, что он любил ее. Она думала… – В его глазах не было слез, но рыдания сотрясали его грудь. – Мистер Хоторн сказал мне уходить. Он сказал мне увести Мэл оттуда.

– Лиам был мертв? – спросила я, во рту резко пересохло.

На лице смотрителя не было ни намека на раскаяние.

– Еще нет.

Уилл Блейк еще дышал, когда мистер Лафлин оставил его наедине с Тобиасом Хоторном.

– Ваша дочь напала на сына Винсента Блейка. – Джеймсон был запрограммирован на то, чтобы находить скрытые истины, превращать все в головоломку, а затем разгадывать ее. – На тот момент наша семья еще не была достаточно богатой и влиятельной, чтобы защитить ее.

– Ты знаешь, что произошло после того, как вы ушли? – спросила Ребекка после долгого и тягостного молчания.

– Насколько я понимаю, ему требовалась медицинская помощь. – Мистер Лафлин посмотрел на каждого из нас. – Жаль, что он не получил ее.

Я представила Тобиаса Хоторна, стоящего рядом с Уиллом и наблюдающего за тем, как умирал человек. Позволяя ему умирать.

– А потом? – нехарактерно приглушенным для него голосом спросил Ксандр.

– Я никогда не спрашивал, – холодно ответил мистер Лафлин. – И мистер Хоторн никогда не рассказывал мне.

Я мысленно пронеслась сквозь годы, мой разум прокручивал все, что мы знали.

– Но когда Тоби перетащил останки… – начала я.

Мистер Лафлин снова устремил взгляд на горизонт.

– Я знал, что он закопал что-то. Как только Тоби убежал, а мистер Хоторн начал задавать вопросы, я быстро понял, чем было это «что-то».

И вы не сказали никому ни слова, подумала я.

– Покажи им место, если так надо, Ребекка. – Мистер Лафлин нежно убрал волосы своей внучки с ее лица. – Но, если Винсент Блейк спросит, что произошло, ты защити свою мать. Ты скажи ему, что это был я.

Глава 74

Мы нашли останки.

Я вытащила телефон, чтобы позвонить Блейку, но, прежде чем я нажала на его номер, раздался звонок. Когда я увидела, кто звонит, у меня перехватило дыхание.

– Алиса? – Я заставила свои легкие снова работать. – Ты…

– Собираюсь убить Грэйсона Хоторна? – спокойно произнесла Алиса. – Да. Да, собираюсь.

Услышав ее голос и нормальный тон, я испытала потрясение. Казалось, что до этого на меня давило что-то очень тяжелое, что держало в напряжении каждую клеточку моего тела, и внезапно все это напряжение пропало.

А затем я осознала слова Алисы.

– Грэйсона? – переспросила я, сердце забилось в груди.

– Блейк отпустил меня в обмен на него. Сделка.

Я должна была догадаться, когда он не пошел с нами искать тело. Грэйсон Хоторн и его широкие жесты. Отчаяние, страх и что-то болезненно-нежное заставили мои глаза наполниться слезами.

– Твой брат играет в жертвенного агнца, – сказала я Джеймсону, пытаясь заглушить свои эмоции. Ксандр тоже услышал мое заявление, и позади него возник Нэш.

– Алиса? – спросил он.

– Она в порядке, – доложила я. И в этот раз мы позаботимся о ней. – Орен, кто-нибудь может привезти ее сюда?

Орен коротко кивнул, но его взгляд выдавал, насколько он рад слышать, что она в порядке.

– Дайте я поговорю с ней, я все организую.

Я протянула ему телефон.

– Это ничего не меняет, – отрезал Джеймсон. – Преимущество все равно у Блейка.

У него был Грэйсон. В этом читалась ужасающая симметрия. Тобиас Хоторн украл внука Винсента Блейка – а последний заполучил внука Тобиаса Хоторна.

У него был Тоби. У него был Грэйсон. А у меня были только останки его сына. Все, что я должна была сделать, – это отдать Винсенту Блейку что он хотел, и тогда все закончится.

Или, по крайней мере, это было то, во что Блейк хотел, чтобы я поверила.

Но последнее послание Тобиаса Хоторна предупредило меня, что Блейк придет не только за правдой, за доказательствами. Нет, Тобиас Хоторн сказал мне, что Блейк придет за мной, что он хочет загнать меня в угол, обездвижить, и мне не стоит ждать от него пощады. Тобиас Хоторн ожидал полноценную атаку на его империю. Если полагаться на верность его прогноза, Винсент Блейк не просто искал правду.

Он придет. За состоянием. За моим наследием. За тобой, Эйвери Кайли Грэмбс.

Но Тобиас Хоторн – манипулятор, макиавеллист – верил, что у меня крошечный шанс. Я просто должна переиграть Блейка.

Но прими в качестве утешения вот что, Эйвери Кайли Грэмбс, девочка «риск» и «игра»: я наблюдал за тобой, я приходил, чтобы узнать тебя. Слова текли по моему телу, как кровь, мое сердце отбивало жесткий, бескомпромиссный ритм. Тобиас Хоторн верил, что Блейк недооценивал меня.

По телефону он назвал меня маленькой девочкой.

Что это значило? Что он ожидает от меня реакции, не действия. Что он думает, я никогда не просчитываю наперед.

Я заставила себя остановиться, замедлиться, подумать. Все остальные вокруг меня громко спорили о следующих шагах. Но я заглушила голоса Джеймсона, Нэша, Ксандра, Орена, всех. И в конце концов вернулась к королевскому гамбиту. Я подумала о том, что он требует уступить контроль над доской. Требует потери.

И лучше всего он срабатывал, когда оппонент думал, что это ошибка новичка, а не стратегия.

План обрел форму в моей голове. Закостенел. И я сделала звонок.

Глава 75

– Что ты только что сделала? – Джеймсон посмотрел на меня так же, как в ту ночь, когда сказал мне, что я была последней загадкой их дедушки, что будто после всего этого времени во мне все еще было что-то, чем я могла удивить его. Будто он хотел узнать во мне все.

– Я позвонила в полицию и сообщила, что в Доме Хоторнов были найдены человеческие останки. – Это должно было быть очевидно, ведь они слышали мой разговор. Но на самом деле Джеймсон спрашивал меня зачем.

– Я не хочу показаться Капитаном Очевидность, – вмешалась Тея, – но разве мы не копались в этом, чтобы заключить сделку?

Я чувствовала, как Джеймсон изучает меня, чувствовала, как его мозг перебирает возможности в моем.

– Мне нужно сделать еще один звонок, – сообщила я.

– Блейку? – спросила Ребекка.

– Нет, – ответил за меня Джеймсон.

– У меня нет времени объяснять, – добавила я.

– Ты с ним играешь, – Джеймсон не спрашивал, утверждал.

– Блейк сказал принести ему тело, и оно к нему вернется. В конце концов. При этом я не нарушу никаких законов.

Было легче думать об этом как о шахматах. Пытаться предугадать ходы противника. Вызывать его на ходы, которые нужны мне, блокировать атаки до того, как они произошли.

– Ты думаешь, что если бы ты отнесла ему останки, он стал бы тебя шантажировать тем, что это незаконно? – Глаза Ксандра расширились.

– Я не могу позволить дать ему еще рычаги давления.

– Потому что, конечно, самое важное – это ты, – голос Теи был опасно мягким.

– Тея, – тихо сказала Ребекка. – Отпусти это.

– Нет. Это твоя семья, Бекс. И неважно, как тебе трудно с ними, неважно, сколько злости ты испытываешь, – семья всегда будет иметь значение в твоей жизни. – Тея положила ладонь на щеку Ребекки. – Я видела тебя там с твоей мамой.

Ребекка выглядела так, словно хотела раствориться в глазах Теи, но не позволила себе.

– Я всегда думала, что со мной что-то не так, – ее голос надломился. – Эмили была для мамы всем миром, а я тенью, я думала, что дело было во мне.

– Но теперь ты знаешь, – мягко сказала Тея, – ты никогда не была в этом виновата.

Травма Мэллори стала травмой Ребекки – возможно, она стала травмой и Эмили.

– Я устала жить в тени, Тея. – Она повернулась ко мне. – Пролей свет. Расскажи миру правду. Сделай это.

Мой план был не в этом – не совсем. Был один ход, который позволил бы мне уберечь людей, которые нуждались в защите. Одна последовательность, если я смогу ее исполнить.

Если Блейк не поймет, что я задумала.

Сообщение об останках было первым шагом. Вторым был контроль за ходом событий.

– Эйвери. – Лэндон ответила после третьего гудка. – Исправь меня, если я не права, но наши рабочие отношения закончились довольно давно.

С тех пор у меня были другие пресс-атташе и медиаконсультанты, но для того, что я планировала, мне нужен был лучший.

– Мне нужно поговорить с вами о трупе и истории века.

Тишина – я уже задумалась, не повесила ли она трубку. Но затем Лэндон с четким британским акцентом произнесла два слова:

– Я слушаю.

* * *

Я сделала Тобиаса Хоторна козлом отпущения. Продуманно и беспощадно. Мертвецы не могут притязать на сохранение своей репутации, и это вдвойне относится к мертвецам, которые использовали меня так, как он.

Тобиас Хоторн убил мужчину сорок лет назад – и скрыл это. Это была история, которую я рассказала, и это была чертовски интересная история.

– Куда ты пошла? – крикнул мне вслед Джеймсон, как только я закончила разговаривать с Лэндон.

– В хранилище, – ответила я. – Мне нужно кое-что взять перед встречей с Блейком.

Джеймсон догнал меня, прошел мимо – и повернулся на сто восемьдесят градусов, когда я сделала следующий шаг, из-за чего его тело оказалось очень близко к моему.

– И что тебе нужно из хранилища?

– Если я скажу тебе, – ответила я вопросом на вопрос, – ты снова попытаешься запереть меня?

Джеймсон положил ладонь мне на шею.

– Это опасно?

– Невероятно. – Я не отвела взгляда.

– Хорошо. – Напряженно смотря на меня, он провел большим пальцем по подбородку. – Чтобы превзойти Блейка, так и нужно.

Некоторые слова были просто словами, другие же – словно огонь. Я почувствовала, как они вспыхнули во мне и расходятся по телу, опаляя, как поцелуй. Мы вернулись.

– И как только ты превзойдешь его, – продолжил Джеймсон, – потому что ты это сделаешь… – Невозможно описать, каково это – быть под прицелом глаз Джеймсона Хоторна. – Я хочу анаграмму к словам станешь богом.

Глава 76

После хранилища я успела дойти только до холла – там меня чуть не сбил с ног ураган в форме одной очень взбешенной Алисы Ортеги.

– Что вы сделали?

– Рад вас снова видеть, – сухо поприветствовал Орен.

– То, что должна была, – ответила я.

Алиса вздохнула, видимо, чтобы успокоиться.

– Вы не дождались, пока меня привезут сюда, потому что знали, что я скажу: заявлять в полицию – плохая идея.

– Вы говорили мне, что заявлять в полицию на Блейка – плохая идея, – парировала я. – Поэтому я не заявляла на Блейка.

– Местная полиция у ворот, – проинформировал меня Орен. – Учитывая обстоятельства, мои люди не могут отказать им во въезде. Думаю, вскоре прибудут и спецагенты.

Алиса помассировала виски.

– Я могу все исправить.

– Это не ваша работа, – отрезала я.

– Вы не понимаете, что делаете.

– Нет, – ответила я, смотря ей прямо в глаза. – Это вы не понимаете, что я делаю. В этом вся разница.

У меня не было времени и желания объяснять ей все. Лэндон пообещала мне двухчасовую фору, но не больше. Любая задержка после этого – и мы можем потерять возможность взять под контроль ход событий.

Если я задержусь, Винсент Блейк успеет перестроиться.

– Я рада, что вы в порядке, – сказала я Алисе. – Вы много для меня сделали с того дня, как было прочитано завещание. Я знаю это. Но скажу прямо: совсем скоро состояние Тобиаса Хоторна будет в моих руках. – Мне не хотелось играть вот так, но у меня не осталось выбора. – Единственный вопрос, который вы должны задать себе, – это хотите ли вы все еще иметь работу, когда это произойдет.

Я сама не знала, блефовала ли я. Я никак не справилась бы одна, и, даже несмотря на это, я сомневалась в ней. Я доверяла Алисе больше, чем смогу тому, кого найму следующим. С другой стороны, она обращалась со мной как с ребенком – тем же ошеломленным, с широко распахнутыми глазами, без гроша за душой ребенком, которым я была, когда попала сюда. Чтобы сразиться с Винсентом Блейком, я должна вырасти.

– Без меня вы потонете, – ответила Алиса. – И потянете за собой империю.

– Тогда не заставляйте меня делать это без вас, – ответила я.

Устремив на меня пристальный взгляд с почти пугающей прицельностью, Алиса слегка кивнула. Орен прочистил горло.

Я повернулась к нему:

– Это та часть, где вы начинаете говорить о скотче?

Он приподнял бровь:

– Это та часть, где вы начинаете угрожать мне лишением работы?

В день, когда зачитали завещание Тобиаса Хоторна, я пыталась убедить Орена, что пока мне не нужна охрана. Он спокойно ответил, что охрана будет нужна мне всю жизнь. Никогда не стояло вопроса, будет ли он моей охраной.

– Для вас это не просто работа, – ответила я Орену, потому что чувствовала, что была многим ему обязана. – Никогда ею не было.

Несколько месяцев назад он сказал мне, что обязан своей жизнью Тобиасу Хоторну. Старик дал ему цель, вытащил из самого темного места. Его последней просьбой к главе службы безопасности было защитить меня.

– Я подумал, это было благородным поступком, – тихо сказал Орен, – попросить меня позаботиться о вас.

Орен был моей тенью. Он слышал послание Тобиаса Хоторна. Он знал о моей цели – и это должно отразиться и на его задаче.

– Ваш босс попросил вас руководить моей службой безопасности. Заботиться обо мне… – Мой голос дрогнул. – Это всегда были вы.

Орен одарил меня самой короткой из улыбок, а затем вновь вернулся в режим телохранителя.

– Какой план, босс?

Я вытащила из кармана семейную печать Блейка.

– Вот. – Я сжала ее в ладони. – Мы едем на ранчо Блейка. Я использую это, чтобы пройти в ворота. И я пойду одна.

– Мой профессиональный долг заключается в том, чтобы сказать вам, что мне не нравится этот план.

Я бросила на Орена сочувственный взгляд.

– Вам больше понравится, если я скажу, что собираюсь дать пресс-конференцию около его ворот, чтобы весь мир узнал, что я планирую к нему зайти?

Винсент Блейк не мог прикоснуться ко мне под наблюдением папарацци.

– Вы собираетесь остановить ее, Орен? – Нэш неторопливо направился к нам, явно подслушав наш разговор. – Потому что если вы этого не сделаете, это сделаю я.

Словно привлеченный хаосом, Ксандр тоже решил вмешаться именно в этот момент.

– Тебя это не касается, – обратилась я к Нэшу.

– Хорошая попытка, солнышко. – Тон Нэша никогда не афишировал тот факт, что он давил авторитетом, но независимо от того, насколько небрежно он говорил, всегда было на сто процентов ясно, что именно это он и делал. – Этого не произойдет.

Нэша не волновало, что мне исполнилось восемнадцать, что мне принадлежал Дом, что я не была его сестрой или что я бы устроила битву, если бы он попытался остановить меня.

– Ты не сможешь вечно защищать нас четверых, – сказала я.

– Я могу попытаться, черт возьми. Ты не хочешь проверить это, дорогая?

Я взглянула на Джеймсона, который был хорошо знаком с подводными камнями проверки Нэша. Джеймсон встретился со мной взглядом, а затем посмотрел на Ксандра.

– Летающий леопард? – пробормотал Джеймсон.

– Спрятавшийся мангуст! – ответил Ксандр, и спустя секунду они оба набросились на Нэша в поистине впечатляющем синхронном рывке.

В драке один на один Нэш мог одолеть любого из них. Но было сложно получить преимущество, когда один из братьев схватил тебя за торс, а другой прижимал твои ноги и ступни.

– Мы должны идти, – сказала я Орену. Из Нэша позади обильно сыпались проклятия. Ксандр начал петь ему серенаду в виде братского лимерика.

– Орен! – крикнул Нэш.

Глава службы безопасности ни намеком не показал удовольствия, которое он испытал.

– Прости, Нэш. Я знаю, что лучше не ввязываться в драку с Хоторнами.

– Алиса… – начал Нэш, но я перебила его.

– Я хочу, чтобы вы пошли со мной, – попросила я своего юриста. – Вы будете ждать снаружи вместе с Ореном.

Нэш, должно быть, почуял поражение, потому что перестал пытаться сбросить Ксандра со своих ног.

– Деточка, – позвал он. – Тебе стопроцентно точно стоит играть грязно.

Глава 77

Ранчо Винсента Блейка находилось примерно в двух с половиной часах езды на север и простиралось на многие мили вдоль границы Техаса и Оклахомы. Полет на вертолете сократил наше время в пути до сорока пяти минут, плюс поездка на машине. Лэндон выполнила свою задачу, и пресса прибыла вскоре после меня.

– Ранее утром, – сказала я им в заранее отрепетированной речи, – на территории поместья Хоторна были обнаружены человеческие останки, которые, по нашему мнению, принадлежат Уильяму Блейку.

Я придерживалась сценария. Лэндон идеально рассчитала время утечки информации о теле – история, которую она подбросила, уже была опубликована, но именно запись того, что я сейчас говорила, определяла все. Я продала историю: Уилл Блейк совершил физическое насилие над несовершеннолетней девушкой, а Тобиас Хоторн вмешался, чтобы защитить ее. Правоохранительные органы вели расследование, но, основываясь на том, что мы смогли понять сами, мы ожидали, что вскрытие покажет, что Блейк умер от удара тупым предметом по голове.

Эти удары нанес Тобиас Хоторн.

Последнее, может быть, и не было правдой, но это стало сенсацией. Это был материал. И я пришла сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение семье покойного от своего имени и от имени остальных Хоторнов. Я не отвечала на вопросы. Вместо этого я повернулась и подошла к границе владения Винсента Блейка. Из того, что я нашла на Блейка, я знала, что ранчо «Наследие» занимает более четверти миллиона акров – почти четыреста квадратных миль.

Я остановилась под огромной кирпичной аркой, частью такой же огромной стены. Арка была такой большой, что под ней мог проехать автобус. Когда я подошла, увидела, как навстречу мне с территории по длинной грунтовой дороге выехал черный грузовик.

За этой стеной находилось более восьмидесяти тысяч акров активных сельскохозяйственных угодий, более тысячи продуктивных нефтяных скважин, крупнейшая в мире частная коллекция скакунов и значимо большое поголовье крупного рогатого скота.

И где-то там, за стеной, на этих акрах земли стоял дом.

– Вы собираетесь вторгнуться на частную собственность. – Мужчины, вышедшие из черного грузовика, были одеты как работники ранчо, но двигались как солдаты.

Надеясь, что я не просчиталась, потому что иначе весь мир увидел бы этот просчет, – я ответила заговорившему со мной мужчине:

– Даже если у меня имеется это?

Я разжала пальцы, чтобы они увидели печать.

Меньше чем через минуту я села в грузовик, который помчал меня навстречу неизвестности.

* * *

Через десять минут я увидела дом. Водитель, у которого определенно имелось оружие, не сказал мне ни слова.

Я посмотрела на печать в руке.

– Вы не спросили, откуда она у меня.

Он не отвел взгляда от дороги.

– Когда кто-то показывает ее, вопросы не требуются.

* * *

Если Дом Хоторнов выглядел как замок, то дом Винсента Блейка был похож на крепость. Он был построен из темного камня. Его квадратные очертания нарушались только двумя гигантскими круглыми колоннами-башнями. Балкон из кованого железа тянулся по периметру фасада на втором этаже. Я даже ожидала увидеть подъемный мост, но вместо него было огибающее дом крытое крыльцо.

На крыльце стояла Иви, ее янтарные волосы развевались на ветру.

Охрана Блейка следовала за мной, пока я шла к ней. Когда я поднялась на крыльцо, Иви обернулась – стратегический ход, призванный заставить меня последовать за ней.

– Все было бы гораздо проще, – сказала она, – если бы ты просто отдала мне то, что я просила.

Глава 78

Иви не повела меня в дом. Мы обошли его. Там стоял мужчина. У него были загорелая кожа и коротко подстриженные серебристые волосы. Я знала, что ему было за восемьдесят, но выглядел он не старше шестидесяти пяти и так, словно мог бы пробежать марафон.

В руках он держал дробовик.

Пока я рассматривала его, он прицелился в небо. Звук выстрела оглушительным эхом разнесся по округе, птица упала на землю. Винсент Блейк что-то сказал – я не смогла разобрать, что именно, – и самая большая гончая, которую я когда-либо видела, бросилась к добыче.

Блейк опустил ружье. Медленно он повернулся ко мне.

– Здесь, – позвал он тем ровным, почти аристократическим голосом, который я слишком хорошо знала по нашим телефонным разговорам, – мы готовим то, что подстреливаем.

Он протянул оружие, и кто-то быстро унес его. Затем Блейк сделал несколько шагов в нашу сторону и устроился на бетонном борту, идущем по периметру большого костровища. Иви подвела меня вплотную к нему – и к Блейку.

– Где Грэйсон и Тоби? – Это было единственное приветствие, которое этот человек мог получить от меня.

– Наслаждайся моим гостеприимством. – Блейк заметил огромную коробку в моих руках, и я молча открыла ее. Я зашла в хранилище, чтобы взять королевский шахматный набор. Как только мне был предоставлен допуск на земли Блейка, я попросила Орена незаметно передать его мне.

Теперь я поставила его перед Блейком как своего рода подношение.

Он взял одну из фигур, рассмотрел сияющие черные бриллианты, художественность дизайна, затем фыркнул и бросил фигуру обратно.

– Тобиас всегда хотел быть эффектным. – Блейк вытянул правую руку, и кто-то вложил в нее нож Боуи.

Мое сердце подскочило к горлу, но король этой империи всего лишь достал из кармана маленький кусочек дерева.

– В шахматы, которые ты вырежешь сам, – сказал он мне, – сыграть можно точно так же.

Это нож не для резьбы по дереву. Я не позволила ему запугать меня до такой степени, чтобы я это произнесла. Вместо этого я молча наклонилась, чтобы положить печать, которую я использовала для входа, рядом с ним на борт.

– Думаю, это ваше, – произнесла я. И, кивнув на шахматный набор, добавила: – А это мы назовем подарком.

– Я не просил тебя приносить подарок, Эйвери Кайли Грэмбс.

Я встретила его твердый как сталь взгляд.

– Вы ни о чем меня не просили. Вы сказали мне принести вам вашего сына, и вы его получите. – К этому моменту до Блейка уже, несомненно, дошли слухи, которые распространила Лэндон. И была большая вероятность, что он смотрел мою пресс-конференцию. – Как только закончится расследование, – продолжила я, – полиция передаст вам его останки. Как бы то ни было, я сожалею о вашей потере.

– Я никогда ничего не теряю, Эйвери Кайли Грэмбс. – Нож Блейка блеснул на солнце, когда он провел им по дереву. – С другой стороны, мой сын потерял многое.

– Ваш сын, – отреагировала я, – оплодотворил несовершеннолетнюю девочку, а затем избил ее, когда она разозлилась от осознания, что он просто использовал ее, чтобы подобраться к Тобиасу Хоторну.

– Хм-м-м-м, – Блейк издал долгий звук, который казался гораздо более угрожающим, чем должен. – Уиллу было пятнадцать, когда наши пути с Тобиасом разошлись. Мальчик был взбешен тем, что нас обманули. Мне пришлось развеять его представление о том, что мы с Тобиасом были кем-то, партнерами, друзьями. То, что произошло между молодым Тобиасом и мной, осталось только между нами.

– Тобиас превзошел вас. – Это был мой первый выпад в нашем маленьком словесном поединке.

Блейк даже не почувствовал его.

– И посмотри, как все для него обернулось.

Я не знала, было ли это отсылкой к тому факту, что единственный человек, который когда-либо превзошел Винсента Блейка, оказался одним из самых выдающихся умов в своем поколении, – или самодовольным предсказанием, что все достижения Тобиаса Хоторна в конце концов обратятся в прах.

Миллиардер был мертв, и его состояние созрело достаточно, чтобы его сорвать.

– Ваш сын ненавидел его, – снова попыталась я атаковать, теперь другим способом. – И он отчаянно хотел показать вам, на что он способен.

Блейк не стал это отрицать. Вместо этого он вынул нож из дерева и проверил его остроту подушечкой большого пальца.

– Тобиас должен был позволить мне разобраться с Уиллом. Он знал, каким адом придется заплатить за причинение вреда моему сыну. Выбор, юная леди, имеет последствия.

– И как бы вы разобрались с тем, что ваш сын сделал с Мэллори Лафлин?

– Сейчас это не имеет значения.

– Мальчишки есть мальчишки, – отбила я. – Верно?

Блейк мгновение изучал меня, а затем положил нож на ноги.

– У ворот стоят несколько твоих друзей.

– Весь мир знает, что я здесь. Они знают, что случилось с вашим сыном.

– Разве? – уточнила Иви с вызовом в голосе. Она, должно быть, услышала достаточно от Мэллори, чтобы усомниться в истории, которую я рассказала прессе.

– Хватит, Иви, – резко оборвал ее Блейк, и Иви сглотнула, когда ее прадед полуобернулся к ней. – Мне не стоило посылать маленькую девочку выполнять мужскую работу.

Маленькая девочка. В телефонном разговоре он так же называл и меня. Тобиас Хоторн был прав. Я была молода. Я была девушкой. И этот мужчина недооценивает меня.

– Если бы я принесла вам останки вашего сына, – сказала я, – вы бы стали шантажировать меня нарушением закона.

– Шантажировать зачем, интересно? – Блейк имел в виду, что это мне интересно.

Я поняла: он думает, что контролирует ситуацию, и это мое преимущеcтво, поэтому теперь я должна была действовать осторожно.

– Если Грэйсон и Тоби не уйдут отсюда вместе со мной, я дам еще одно интервью. – Было опасно угрожать такому человеку, как Винсент Блейк. Я знала это. Я также знала, что мне нужно, чтобы он поверил, что это моя игра. Вся моя игра.

– Интервью? – хмыкнул он в очередной раз. – Ты расскажешь им о Шеффилде Грэйсоне?

Я ожидала, что он ответит на мой ход, но я не предвидела как, и внезапно я больше не могла сдержать свое сердцебиение. Я не могла сохранить на лице полное безразличие.

– Иви, может быть, и не смогла выполнить первостепенную задачу, – сказал Блейк, – но она Блейк – а мы играем, чтобы выиграть. Я все еще размышляю, достойна ли она этого. – Он размахивал золотым диском, идентичным тому, который я положила на борт. – Но информация, которую она мне принесла, когда вернулась, была… весьма впечатляющей.

Информация. О том, что случилось с отцом Грэйсона. Я подумала о досье, которое Иви сфотографировала на телефон.

– Я читала между строк, – произнесла Иви, скривив губы. – Отец Грэйсона пропал, и, основываясь на том, что я узнала раньше, я поняла, что он пропал вскоре после того, как кто-то организовал покушение на твою жизнь. У Шеффилда Грэйсона был мотив стать этим кем-то. Конечно, у меня не было доказательств, но потом… – Иви слегка пожала плечами. – Я позвонила Мелли.

Сестра Иви была той, кто выстрелил в Шеффилда Грэйсона. Она убила его, чтобы спасти меня и Тоби.

– Сестре,которая ни черта для тебя не сделала? – спросила я, почувствовав, что у меня пересохло в горле.

– Сводной сестре, – поправила меня Иви, благодаря чему я поняла, что она не лгала о чувствах к своим родственникам. – Это было очень трогательное воссоединение, особенно когда я сказала, что прощаю ее, – Иви скривила губы. – Что я была там ради нее. Знаешь, Мелли терзается чувством вины. Из-за того, что она сделала. Из-за того, что ты скрыла.

Меня вывели из помещения, когда кровь Шеффилда Грэйсона еще не остыла.

– Я ничего не скрывала.

Блейк снова поднес лезвие к дереву и снова начал резать – медленными, плавными движениями.

– Это сделал Джон Орен.

Я пришла сюда с планом в голове, но этого в нем не было. Я думала, что, позвонив в полицию по поводу останков Уилла Блейка, я лишу его отца необходимого ему рычага воздействия. Но я не предвидела, что у Винсента Блейка окажутся и другие рычаги.

– Кажется, – мягко прокомментировал мужчина, – преимущество снова у меня.

Он никогда не сомневался в этом.

– Чего вы хотите? – спросила я. Я позволила ему увидеть на моем лице реальное страдание, но внутри меня логически мыслящая часть моего мозга одержала верх. Часть, которая любила головоломки. Часть, которая видела мир по уровням.

Часть, которая пришла сюда с планом.

– Все, что мне нужно от тебя, – сказал Блейк, – я возьму.

– Я обыграю вас, – импровизировала я, давая своему мозгу время сориентироваться, добавить еще один уровень, учесть еще одну вещь, которая должна была пройти правильно. – В шахматы. Если я выиграю, вы забудете о Шеффилде Грэйсоне и проследите, чтобы Иви и Мелли сделали то же самое.

Блейк повеселел, но я увидела и что-то гораздо более темное, чем веселье, замерцавшее в его глазах.

– А если проиграешь?

У меня был козырь, но я не могла выложить его – не сейчас. Если хотела сохранить крошечный шанс уйти сегодня с победой, в которой я нуждалась.

– Я буду щедра, – ответила я, мое сердце бешено колотилось о грудную клетку. – Совсем скоро я буду управлять состоянием Хоторна. Миллиардами. Щедрость человека в моем положении должна что-то стоить.

Мое предложение, казалось, не соблазнило Винсента Блейка. Конечно, не соблазнило, ведь он уже спланировал, как приберет состояние Тобиаса Хоторна к своим рукам целиком.

Однако спустя мгновение его веселье испарилось.

– Условия приняты, но я не собираюсь играть с тобой, девочка. Однако я позволю сыграть с тобой ей. – Он мотнул головой в сторону Иви, затем склонил голову набок, размышляя. – И Тоби.

– Тоби? – прохрипела я. Я была в ужасе от того, как прозвучал мой голос, от чувств, которые охватили меня. Я не могла позволить эмоциям взять надо мной контроль. Мне нужно было рассуждать. Мне нужно было снова адаптировать план.

– Мой внук спрашивал про тебя, – сказал мне Блейк. – Можно сказать, я обладаю навыком находить точки, на которые можно надавить.

Винсент Блейк похитил Тоби, чтобы добраться до меня, чтобы Иви смогла попасть в Дом Хоторнов. В этот момент я осознала, что Блейк, несомненно, использовал и меня в качестве рычага давления на Тоби.

– Иви, – сказал он, в его голосе звучал приказ, которому ни один живой человек не посмел бы перечить, – почему бы тебе не позвать своего отца?

Глава 79

Синяки Тоби заживали, и ему нужно было побриться. Это были мои первые мысли при взгляде на него, за которыми последовали десятки других – о нем, моей матери и нашей последней встрече, каждая мысль сопровождалась волной эмоций, которая могла потопить меня.

– Ты не должна быть здесь. – Тоби контролировал свои эмоции, но напряжение в его взгляде показывало, что его самообладание держится на волоске.

– Я знаю, – ответила я, надеясь, что в моих словах он услышит не только: «Я знаю, что не должна быть здесь». Но и я знаю, кто такой Блейк. Я знаю, на что он способен. Я знаю, что делаю.

Чтобы покончить с этим, мне было не нужно, чтобы Тоби обязательно доверял мне, но он не должен встать у меня на пути.

– Вы сыграете в игру, – объяснил Винсент Блейк Тоби. – Вы втроем. Своего рода турнир из трех партий. – Блейк поднял палец и указал на Тоби и Иви: – Мой внук и его дочь. – Поднял второй палец. – Мой внук и не его дочь.

Тоби и я. Ох.

– И… – Блейк поднял третий палец, – Эйвери и Иви против друг друга. – Мужчина дал нам несколько секунд, чтобы переварить эту информацию, а затем продолжил: – А для мотивации… что ж, сделаем ставки.

От того, как он сказал ставки, у меня пробежал холодок по спине.

– Выиграешь обе партии – и сможешь уйти. Исчезнуть. Как угодно. Ты больше никогда обо мне не услышишь, и я позволю миру продолжать верить, что ты мертв. Проиграешь одну партию – все равно сможешь уйти, но не в качестве мертвеца. Ты сообщишь миру, что Тоби Хоторн жив, и больше никогда не исчезнешь с радаров.

Тоби не побледнел. Я не знала, ожидал ли этого от него Блейк.

– Проиграешь обе партии, – продолжил старик, и уголок его рта пополз вверх, – и ты не вернешься в мир в качестве Тоби Хоторна. Ты по своей воле согласишься остаться здесь и станешь Тоби Блейком.

– Нет! – возразила я. – Тоби, вы…

Тоби заставил меня замолкнуть, чуть изменив выражение своего лица – предупреждение.

– Какие условия у них? – спросил он своего деда.

Блейк насладился реакцией Тоби, а затем повернулся к Иви.

– С одной победой, – сказал он, – ты можешь получить это. – Он помахал семейной печатью перед Иви. – Проиграешь обе партии – будешь прислуживать тому, кому я отдам это вместо тебя, кем бы он ни оказался. – Было что-то очень странное в том, как он произнес прислуживать. – Выиграешь, – вкрадчиво закончил Блейк, – и я отдам тебе все пять.

Все пять печатей. Словно электрический ток пронесся по территории. Исайя сказал: когда Винсент Блейк умрет, любой, у кого была печать, имел право на пятую часть его состояния, а значит, Блейк только что пообещал Иви, что, если она победит Тоби и меня, он отдаст ей все.

Всю власть. Все деньги. Все.

– Что касается тебя, «риск» и «игра» Тобиаса Хоторна… – улыбнулся Винсент Блейк. – Проиграешь обе – и я приму твое предложение – незаполненный чек, который я обналичу в удобное для меня время.

Тоби встретился со мной взглядом. Нет. Он не высказал возражения вслух. Спустя мгновение я отвела взгляд. Я и так знала, что мне следовало тревожиться насчет чека. Предложить Винсенту Блейку любое вознаграждение было плохой идеей.

– С одной победой, – продолжил Блейк, – я отпущу с тобой Грэйсона Хоторна с гарантией, что я больше не сделаю своим гостем никого, кто находится под твоей защитой.

Гостем – вот как он это называет. Но для меня это предложение было заманчиво. Слишком заманчиво. Если он готов убрать руки от моих близких, значит, у него должны быть другие кнопки, рычаги давления на меня.

Еще один план, как забрать у меня все.

– Выиграешь обе партии, – пообещал Блейк, – и я также клянусь сохранить тайну по делу Шеффилда Грэйсона.

Тоби вздрогнул. Очевидно, он не знал об этом рычаге воздействия, который его биологический дед держал в запасе.

– Ты принимаешь эти условия? – Блейк обращался к Тоби, и только к Тоби, словно со мной и Иви и так было все ясно.

Тоби стиснул зубы.

– Да.

– Да, – сказала Иви, ожившая настолько, что все другие ее версии казались по сравнению с этой блеклыми и неполными.

А что касается меня…

Блейк сдержит свое слово. Если я выиграю обе партии, то правда об отце Грэйсона останется нераскрытой. Люди, которых я люблю, будут спасены. Но он все равно придет за мной. Он найдет способ разрушить меня и все, что мне дорого, хоть и будет ограничен в способах.

– Я согласна на ваши условия, – произнесла я, хотя он и не оставлял мне выбора.

Блейк повернулся к сверкающему шахматному набору за пятьсот тысяч долларов, который я ему подарила:

– Что ж. Начнем?

Глава 80

Тоби и Иви играли первыми. Я достаточно часто играла с Тоби, чтобы знать, что он мог бы выиграть эту партию за двенадцать ходов, если бы захотел.

Он позволил выиграть Иви.

Блейк, должно быть, пришел к тому же заключению, потому что, как только на доску вновь выставили фигуры – для моей партии с Тоби, – старик взял свой нож.

– Поддашься и в этой игре, – задумчиво сказал он, – и я попрошу Иви дать мне свою руку и вскрою ей вены.

Если Иви и напугал намек на то, что ее прадедушка порежет ее, она этого не показала. Вместо этого она крепко сжимала печать, которую он ей дал, и не отрывала взгляда от доски.

Я передвинула фигуру и встретилась взглядом с Тоби. Прошло больше года с нашей последней игры, но, как только я сделала первый ход, мне показалось, будто и не было всех этих месяцев. Мы с Гарри вновь сидели в парке.

– Твой ход, принцесса. – Тоби атаковал, но он старался успокоить меня, напомнить мне, что я побеждала его, даже когда он играл в полную силу.

– Не принцесса. – Я воспроизвела свою реплику из нашего старого сценария в ответ на его и передвинула слона. – Теперь ты ходи, дедуля.

Тоби слегка сощурился.

– Не будь такой самоуверенной.

– Неплохие слова от Хоторна, – парировала я.

– Я серьезно, Эйвери. Не будь такой самоуверенной.

Он видит что-то, чего не вижу я.

– Иви, – любезно попросил Винсент Блейк. – Дай свою руку.

Не поднимая подбородка, Иви протянула ему руку. Блейк прижал острие своего клинка к ее коже.

– Играй, – велел он Тоби. – И без намеков.

Прошла секунда, и Тоби сделал так, как ему было сказано. Я изучила доску, затем увидела, почему он сказал мне не быть самоуверенной. Тоби сделал три хода, и потом…

– Шах, – процедил он сквозь зубы.

Я осмотрела доску. У меня было три возможных следующих хода, и я проиграла в голове их все. Два привели бы к тому, что Тоби объявит мат в течение следующих пяти ходов. Значит, я застряла на третьем. Я знала, как Тоби будет контратаковать, у меня появится четыре или пять вариантов дальше. Я позволила мозгу лихорадочно работать, позволила вероятностям медленно раскрываться передо мной.

Я пыталась не думать о том, что, если Тоби обыграет меня, сокрытие смерти Шеффилда Грэйсона будет обнародовано. Либо так, либо мне пришлось бы отдать Блейку нечто гораздо более значительное, чем чек, чтобы он держал это в секрете.

У этого мужчины будет власть надо мной.

Нет. Я могу это сделать. Был способ. Мой ход. Его. Мой ход. Его. Снова и снова, быстрее и быстрее, мы двигали фигуры.

Затем наконец из груди у меня вырвался шумный выдох.

– Шах.

Я точно уловила момент, когда Тоби увидел расставленную мной ловушку.

– Ужасная девчонка, – грубо прошептал он, и нежность в его глазах, когда он сказал это, почти сразила меня наповал.

Его ход. Мой. Его ход. Мой.

И затем, наконец – наконец…

– Шах и мат, – сказала я.

Винсент Блейк на мгновение задержал нож Боуи на руке Иви, затем медленно опустил его. Его внук проиграл, и когда осознание того, что это значило, обрушилось на меня, все внутри меня сжалось.

Тоби проиграл обе партии. Он останется у Блейка.

Глава 81

– В следующий раз я ожидаю лучшего результата, – обратился Винсент Блейк к Тоби. – Теперь ты Блейк, а Блейки не проигрывают маленьким девочкам.

Я поймала взгляд Тоби.

– Мне жаль, – тихо и с беспокойством в голосе сказала я.

– Не надо. – Тоби обхватил мое лицо руками. – В тебе так много от матери.

Это было слишком похоже на прощание. С того момента, как Иви появилась у ворот Дома Хоторнов, я хотела вернуть его. А теперь…

– Я… – я замолчала, будто вопрос застрял у меня в горле. – Мы сможем видеться? – спросила я.

У вас есть дочь, вспомнила я собственные слова.

Даже две.

Блейк не дал Тоби возможности ответить. Он переключил свое внимание на Иви. Она купалась в нем, будто Блейк был солнцем, а у нее такая кожа, которая не обгорает. Впервые, смотря на нее, вместо того чтобы видеть в ней Эмили, я заметила нечто другое.

Энергия, которая была присуща Тоби. Блейку.

– Если я теперь выиграю, – сказала она, со сталью и вопросом в голосе.

– Оно твое, – подтвердил Блейк. – Все это. Но, прежде чем мы начнем…

Блейк поднял палец, и к нему подбежал член его службы безопасности.

– Приведи другого нашего гостя для мисс Грэмбс.

Грэйсон. Я не позволяла себе надеяться, что с ним все в порядке, пока не увидела его. А потом позволила себе подумать о том, что я выигрывала – не только его свободу, но и гарантию, что никто из близких мне людей больше не окажется здесь гостем.

– Эйвери. – Серо-голубые глаза Грэйсона, их радужки казались ледяными и яркими по контрасту с чернильно-черными зрачками, уставились на меня. – У меня был план.

– Безрассудное самопожертвование? – уточнила я. – Да, я поняла это. – Я подошла к нему и сказала прямо в ухо: – Я говорила тебе, Грэйсон, мы семья.

На доске уже стояли фигуры для последней партии. Иви играла белыми. Я – черными. С десятками тысяч бриллиантов, сверкающих между нами, мы сошлись в игре с самыми высокими ставками.

Увидев уровень Иви в игре против Тоби, я не ожидала, что вскоре столкнусь с проблемой. Похоже, она наблюдала за моей игрой против ее отца, усвоила десятки новых стратегий и поняла, как я смотрела на доску.

Она играла, чтобы выиграть. Я отчаянно хотела спасти Орена. И я не знала, насколько серьезное преступление совершила я, не сообщив о смерти Шеффилда Грэйсона. А Иви? Она играла за ключи от этого королевства – от невообразимых богатства и власти.

За принятие, одобрение от кого-то, от кого она отчаянно хотела их получить.

Все вокруг нас будто начало отходить на задний план – пока я не стала слышать только звук своего сердца и свое дыхание и видеть только доску. Это заняло больше времени, чем я ожидала, но наконец я ее увидела.

Я могла бы поставить шах за три хода, а шах и мат за пять.

Вот так просто я могла уйти отсюда вместе с Грэйсоном, зная, что у Винсента Блейка осталось меньше способов добраться до меня.

Но он все равно придет.

Посягательства на мои финансы, папарацци, игры и обескровливание меня. Он просто продолжит нападение. Эта мысль все громче звучала в моем сознании, заставляя меня переключить внимание с игры с Иви на картину в целом.

Эта игра не станет для меня последней.

Я могла выиграть, но я бы ушла отсюда в том же положении, в котором оказалась после смерти Тобиаса Хоторна. Сезон охоты не закрылся бы. Человек, которого Тобиас Хоторн так боялся, что оставил свое состояние практически незнакомому человеку, будет по-прежнему преследовать меня.

Даже без применения насилия, даже гарантировав нам физическую безопасность, Винсент Блейк все равно нашел бы способ уничтожить всех, каждого, что встанет у него на пути.

Победа над Иви сейчас не поможет.

Я должна играть с дальним прицелом. Я должна смотреть дальше доски, просчитать на десять ходов вперед, а не на пять, мыслить в трех измерениях, а не в двух. Если я одержу победу над Иви, Винсент Блейк отправит меня восвояси, узнав, что я сильнее, чем он думал. В будущем он изменит свои ожидания насчет меня.

Ты молода, в голове раздался голос Тобиаса Хоторна. Ты девушка. Ты никто – используй это. Если я дам Винсенту Блейку возможность продолжать недооценивать меня, он так и поступит.

Я пришла сюда с планом в голове. Турнир не был частью этого плана – но я могла использовать его.

Игра в шахматы заключается не в том, чтобы просто предугадывать ходы своего противника. А в том, чтобы заставить его делать ходы, какие нужно тебе, – заманить его в ловушку. Прослушав запись старика, которую он оставил для нас, Ксандр поразился тому, что Тобиас Хоторн точно предвидел, что мы все будем делать после его смерти, но Хоторн не просто предвидел это.

Он управлял этим. Управлял нами.

И если я хотела победить Блейка, я должна была сделать то же самое. Так что я не воспользовалась стратегией, которая привела бы к выигрышу. Я не победила Иви за пять ходов.

Я позволила ей победить меня за десять.

Я уловила тот момент, когда Иви поняла, что империя Винсента Блейка оказалась в ее руках, – и то, как сразу после этого глаза Тоби вспыхнули. Подозревал ли он, что я поддалась?

А мой настоящий противник?

– Отличная работа, Иви. – Блейк одарил ее легкой, самодовольной улыбкой, и девушка засияла. Блейк повернулся ко мне и Грэйсону: – Вы двое можете уходить.

Его люди приблизились к нам, и мне даже не нужно было притворяться, что я запаниковала.

– Подождите! – воскликнула я, в голосе звучало отчаяние – и я чувствовала это отчаяние, потому что, хотя это был просчитанный риск, я не могла знать наверняка, что не просчиталась. – Дайте мне еще один шанс!

– Имей хоть немного достоинства, дитя. – Блейк встал. И повернулся ко мне спиной, когда его собака подбежала к нему и бросила мертвую утку к его ногам. – Никто не любит неудачников.

– Я все еще могу проявить к вам щедрость, – крикнула я, когда охрана Блейка начала выводить меня с территории. – Последняя игра. Я против вас.

– Мне не нужна щедрость от тебя, девочка.

Все хорошо, пыталась убедить себя я. Есть другой способ. Способ, к которому я готовилась. Способ, который я планировала. Подарок в виде шахматного набора, факт того, что Алиса ждала мне снаружи – я всегда знала, каким будет мой гамбит.

Чем он будет.

– Тогда не щедрость, – ответила я, стараясь поддерживать панику и отчаяние, чтобы он не заметил глубокого чувства спокойствия, растущего внутри меня. – Как насчет всего?

Грэйсон пронзил меня взглядом:

– Эйвери.

Винсент Блейк поднял руку, и его люди молча отступили.

– Чего именно?

– Состояние Хоторна, – выпалила я. – Мой юрист неделями добивалась, чтобы я подписала бумаги. Тобиас Хоторн не передал мое наследство в доверительное управление. Прекрасные люди из «Макнамара, Ортега и Джонс» нервничают из-за того, что бразды правления берет на себя подросток, поэтому Алиса оформила документы, согласно которым все будет передано в траст, пока мне не исполнится тридцать.

– Эйвери. – В низком голосе Тоби слышалось предостережение. Часть меня хотела поверить, что он просто пытался помочь мне разыграть спектакль, в котором я прыгаю выше головы, но он, вероятно, на самом деле меня предостерегал.

Я рисковала слишком многим.

– Если вы сыграете со мной, – сказала я Блейку, кивнув на шахматы, – если вы выиграете, я подпишу бумаги и сделаю вас доверительным собственником.

Придя сюда, я рассчитывала на эго Блейка, хотела заставить его думать, что он может победить, но всегда был шанс, что он поймет, что я предложила шахматы именно потому, что у меня в этой игре были хорошие шансы на победу. Но сейчас?

Он видел мою игру.

Он видел мой проигрыш.

Он верил, что я сделала это предложение импульсивно, потому что проиграла. И все же он смотрел на меня очень внимательно, и на его губах играла самая недоверчивая из улыбок.

– Но зачем тебе делать что-то подобное?

– Я не хочу, чтобы кто-то узнал о Шеффилде Грэйсоне, – отрезала я. – И я читала документы! С трастом деньги по-прежнему будут принадлежать мне. Я просто не смогу их контролировать. Вам придется пообещать мне, что вы одобрите любые покупки, которые я захочу совершить, что вы позволите мне тратить столько денег, сколько и когда я захочу. Но остальные, которые я не смогу потратить? Вы единственный будете принимать решения, куда их вложить.

Знаешь, в чем настоящая разница между миллионами и миллиардами? – спросила меня Скай Хоторн. Казалось, это произошло вечность назад. В определенный момент она заключается не в деньгах.

А во власти.

Винсенту Блейку состояние Тобиаса Хоторна нужно было не для того, чтобы его тратить.

– Что, значит, пан или пропал – я получу все в двойном размере или ничего? – язвительно спросил Блейк. Как Тобиас Хоторн, человек напротив меня просчитывал на десять шагов вперед. Он знал, что у меня есть козырь в рукаве.

Надеюсь, он думает, что только один.

– Нет, – ответила я. – Если вы выиграете, вы получаете контроль над всем, пока мне не исполнится тридцать или вы не окажетесь на глубине шести футов. Но если выиграю я, вы позаботитесь о том, чтобы любые неприятные слухи о Шеффилде Грэйсоне остались в прошлом, и даете мне слово, что на этом все закончится.

В этом заключался план. Таким он был все это время. Мой величайший противник – а теперь и твой – человек чести, сказал мне Тобиас Хоторн. Превзойди его, и он признает твою победу.

– Если я выиграю, – продолжила я, – перемирие, которое у вас было с Тобиасом Хоторном, распространится и на меня. Сезон охоты закроется. – Я посмотрела на него жестким взглядом – подозреваю, он позабавил Блейка. – Вы отпустите меня, так же как отпустили когда-то молодого Тобиаса Хоторна.

Я хотела, чтобы он увидел во мне импульсивность, как будто я пытаюсь проползти в щель, потому что проиграла. Я молода. Я девушка. Я никто. И вы только что видели, как Иви обыграла меня в шахматы.

– Откуда мне знать, что ты выполнишь свою часть сделки? – спросил мой противник.

Мне потребовалось все самообладание, чтобы не позволить даже тени победы показаться на моем лице.

– Если вы примете пари, – сказала я, широко раскрыв глаза и демонстрируя напускную храбрость, – мы сделаем два звонка: один вашему юристу, второй моему.

Глава 82

– Какого черта вы творите? – прошипела Алиса.

Мы с ней были одни – вроде как, – но даже если никто нас в открытую не слушал, я не хотела говорить ничего, что могло бы выдать мои намерения Блейку.

– То, что должна, – ответила я, надеясь, что Алиса услышит больше в моих словах.

У меня есть план.

Я могу это сделать.

Вы должны довериться мне.

Алиса уставилась на меня так, словно у меня выросли рога.

– Вы совершенно точно не должны делать это.

Я не собиралась выигрывать этот спор, поэтому даже не стала ей отвечать. Я просто хотела, чтобы она поняла: я не отступлю.

Когда Алиса это поняла, она тихо выругалась и отвела взгляд.

– Знаете, почему мы с Нэшем разорвали помолвку? – спросила она тоном, который казался чересчур спокойным как для произнесенных ею слов, так и для ситуации. – Он был решительно настроен не позволить деду дергать за ниточки его – или меня. Нэш ожидал от меня, что я оставлю все это, Хоторнов, как и он.

– А вы не смогли. – Я не понимала, к чему она клонит.

– Нэша растили так, чтобы он стал особенным, выдающимся, – продолжила Алиса. – Но он был не единственным, к кому старик приложил руку, так что да, я осталась. – Алиса проглатывала слова, отказываясь придавать им большее значение, чем было необходимо. – Я сделала то, что должен был сделать Нэш. Это стоило мне всего, но прежде чем мистер Хоторн скончался, он договорился с моим отцом и другими партнерами, что я возьму на себя все дела с вами. – Она опустила взгляд. – Я просто слышу, что сказал бы старик о том хаосе, который я допустила в своей работе. Сначала позволила похитить себя, а теперь это.

О хаосе, который, по ее мнению, я устроила сейчас.

– Или, может быть, – я перевела ее внимание на себя, – вы сделали именно то, для чего он растил вас, именно то, для чего он выбрал вас.

Я хотела, чтобы она поняла, почему я выделила последние слова. Он выбрал не только вас. Он выбрал и меня, Алиса, – и, может быть, я делаю именно то, для чего он меня выбрал.

Медленно выражение ее темно-карих глаз изменилось. Она поняла, что я просила ее поверить, что я была выбрана по какой-то причине. И что причиной было это.

Наша игра.

– Вы вообще понимаете, как это рискованно? – спросила меня Алиса.

– Так всегда было, – ответила я, – с момента как Тобиас Хоторн изменил завещание.

Это были его «риск» и «игра» – и мои.

Глава 83

Блейк позволил мне играть белыми, а значит, я ходила первой. Я начала с королевского гамбита. Только через десяток ходов Винсент Блейк понял, что мое чутье выходит за рамки классических маневров. Спустя еще четыре хода он забрал моего слона, позволив мне выполнить последовательность, которая закончилась тем, что я взяла его ферзя.

Медленно, ход за ходом, контратака за контратакой, Винсент Блейк осознал, что мы были более равны, чем он ожидал.

– Теперь я понял, – произнес он, – что ты делаешь.

Он понял, что я сделала. Девушка, против которой он сейчас играл, не была той, которая проиграла Иви. Я обманула его, и он понял это – слишком поздно.

За четыре хода, подумала я, чувствуя, как мое сердце бешено колотится в груди, я обыграю его.

После двух ходов он осознал, что оказался загнанным в ловушку. Он встал и опрокинул своего короля, завершая партию. Белое золото звякнуло, когда фигурка ударилась об украшенную драгоценными камнями доску, кольцо с черным бриллиантом сверкнуло на солнце.

Винсент Блейк был опасным человеком, богатым человеком, серьезным противником – и он недооценил меня.

– Вы можете оставить шахматы себе, – сказала я.

Я почувствовала, как мгновение Блейк боролся с собой. Юристы пришли, чтобы обеспечить выполнение моего обещания, а не его. Фраза: «Я обещаю, что не буду медленно и стратегически уничтожать тебя» – не была юридически закрепленным термином. Я полагалась на единственную реальную гарантию Тобиаса Хоторна, которую он мне дал.

Что если я обыграю Блейка, он признает мою победу.

– Что здесь только что произошло? – потребовала ответа Иви.

Винсент Блейк одарил меня последним тяжелым взглядом, а затем развернулся на каблуках.

– Она выиграла.

Глава 84

Винсент Блейк выполнит свои обязательства, но он никогда больше не хотел видеть меня на своей территории.

– Проводите Эйвери, Грэйсона и мисс Ортега к воротам, – приказал он своим людям. – Убедитесь, что журналисты разойдутся до того, как они там окажутся.

Рука сомкнулась вокруг моего предплечья, намекая на то, как именно меня будут «провожать». Но следующее, что я осознала: мужчина, который схватил меня, лежал на земле, а Тоби стоял над ним.

– Я провожу их, – сказал он.

Люди Блейка посмотрели на своего начальника.

Винсент Блейк одарил Тоби зловещей улыбкой.

– Как пожелаешь, Тобиас Блейк.

Имя послужило острым как бритва напоминанием: может, я и выиграла, но Тоби свое пари проиграл. Положив мне руку на спину, он повел меня обратно вокруг дома.

Мы почти дошли до подъездной дорожки, когда позади нас раздался голос:

– Постой.

Я хотела проигнорировать Иви, но не смогла. Медленно я повернулась к ней, осознавая, что Грэйсон проявляет железный контроль над любым импульсом, который мог бы заставить его сделать то же самое.

– Ты позволила мне выиграть, – сказала Иви. Это было обвинением, яростным и низким. Ее взгляд скользнул к Тоби. – Ты тоже поддался мне? – дрожащим голосом спросила она его. Когда Тоби не ответил, Иви повернулась ко мне. – Он это сделал? – повторила она вопрос.

– Это имеет значение? Ты получила, что хотела.

Иви выиграла все пять печатей. Теперь она была единственным наследником империи Блейка.

– Я хотела, – прошептала Иви тихим, но жестоко-свирепым голосом, – хотя бы раз в жизни доказать кому-нибудь, что достаточно хороша. – Взгляд выдал ее, скользнув к Грэйсону, но он не обернулся. – Я хотела, чтобы Блейк заметил меня, – продолжила Иви, вновь посмотрев на меня, – но теперь, глядя на меня, он каждый раз будет видеть тебя.

Я использовала Иви, чтобы обыграть Блейка, и она была права – он никогда этого не забудет.

– Я замечал тебя, Иви, – равнодушно произнес Грэйсон, не сделав и единого движения. – Ты могла бы стать одной из нас.

Выражение лица Иви дрогнуло, и на мгновение мне вспомнилась маленькая девочка на фотографии в медальоне. Затем она выпрямилась, надменный взгляд застыл на ее лице, которое стало как фарфоровая маска.

– Девушка, которую ты знал, – сказала она Грэйсону, – была ложью.

Она ошибалась, если думала, что это разозлит Грэйсона Давенпорта Хоторна.

– Уведи их отсюда. – Иви резко повернула голову к Тоби. – Сейчас же.

– Иви, – начал Тоби.

– Я сказала иди. – Искра победы, жесткая и безжалостная, сверкнула в ее изумрудных глазах. – Ты вернешься.

Это было похоже на стрелу, нацеленную мне в сердце. У Тоби нет выбора.

Не дрогнув, он повел меня от своей дочери и не произнес ни слова, пока все мы не добрались до грузовика.

– То, что ты сделала там с Блейком, было очень опасно, – сказал мне Тоби, полуосуждая, полухваля.

Я пожала плечами.

– Вы выбрали мне имя. – Эйвери Кайли Грэмбс. Из букв полного имени можно собрать слова «риск» и «игра». Тоби помог мне выйти в этот мир. Он дал мне имя. Он пришел ко мне, когда умерла мама. Он спас меня, когда я нуждалась в спасении.

И я снова теряю его.

– Что теперь будет? – спросила я, глаза защипало, горло сжалось.

– Я стану Тобиасом Блейком. – Тоби знал правду о своем происхождении уже два десятилетия. Если бы он хотел этой жизни, он бы давно жил ею.

Я подумала о словах, написанных им в комнате под лабиринтом. Я никогда не был Хоторном. Я никогда не буду Блейком.

– Вы не обязаны этого делать, – сказала я. – Вы можете убежать. Вам годами удавалось ускользать от Тобиаса Хоторна. Вы можете сделать то же самое с Блейком.

– И дать этому человеку возможность расторгнуть вашу сделку? – вмешалась Алиса. – Аннулируйте одну ставку в сете, и он легко может заявить, что вы аннулировали их все.

– В этот раз я не убегу, – напряженно сказал Тоби. Я проследила за его взглядом на Иви, которая снова стояла на крыльце, ее янтарные волосы развевались на ветру, она выглядела какой-то неземной, торжествующей королевой.

– Вы остаетесь ради нее. – Я не хотела, чтобы это прозвучало как обвинение в предательстве.

– Я остаюсь ради вас обеих, – ответил Тоби, и на мгновение я увидела нас двоих, услышала наш последний разговор.

У вас есть дочь.

Даже две.

– Она помогла Блейку похитить вас, – резко произнесла я. – Она использовала меня – использовала всех нас.

– Когда я был в ее возрасте, – ответил Тоби, открывая дверь грузовика и жестом приглашая меня сесть, – я убил сестру твоей матери.

Я хотела возразить, сказать, что это не он зажег огонь, хотя именно он облил дом бензином, но мужчина не дал мне такой возможности.

– Анна думала, что я могу исправиться. – Даже после всех этих лет эмоции захлестывали Тоби при упоминании моей мамы. – Ты правда думаешь, что она хотела бы, чтобы я сбежал от Иви?

Я почувствовала, как во мне зарождается всхлип.

– Вы могли бы рассказать мне, – с трудом сказала я. – О Блейке. О теле. О том, почему вы были так чертовски сильно настроены оставаться в тени.

Тоби, подняв руку к моей щеке, отвел от лица выбившуюся прядь.

– Я бы сделал столько всего по-другому, если бы мог прожить эту жизнь заново.

Я подумала о том, как говорила Джеймсону о судьбе и выборе. Я знала, почему Тобиас Хоторн выбрал меня. Я знала, что это было не из-за меня. Но в отличие от Тоби у меня не осталось сожалений. Я бы сделала все то же самое снова.

Игра Тобиаса Хоторна не сделала меня особенной. Она показала мне, что я уже такая.

– Мы увидимся снова? – спросила я Тоби срывающимся голосом.

– Блейк не собирается держать меня под замком. – Тоби подождал пока Алиса и Грэйсон сядут в машину, затем закрыл пассажирскую дверь и обошел грузовик с другой стороны. Когда он снова заговорил, его голос раздался с водительского сиденья: – И Техас не такой большой – особенно если смотреть с такой высоты.

Деньги. Влияние. Статус. Наши с Винсентом Блейком дороги, возможно, вновь пересекутся, как и с Тоби. И с Иви.

– Держи. – Тоби вложил мне в руку маленький деревянный кубик и завел грузовик. – Я сделал кое-что для тебя, негодница.

Это ласковое обращение едва не выбило меня из равновесия.

– Что это?

– Блейк не дал мне других развлечений, кроме дерева и ножа.

– И вы не воспользовались ножом? – спросил Грэйсон, сидя рядом со мной. Его тон ясно давал понять, какое использование он бы одобрил.

– А ты бы сделал это, – возразил Тоби, – если бы думал, что твой похититель мог добраться до Эйвери?

Тоби защищал меня. Он сделал кое-что для меня.

У вас есть дочь.

Даже две.

Я посмотрела на деревянный кубик в руке и подумала о маме, об этом человеке, о прошедших десятилетиях, трагедиях и коротких минутах, которые привели всех нас к этому моменту.

– Присматривай за ней, – сказал Тоби Грэйсону, когда в поле зрения появилась граница владений Блейка. – Заботьтесь друг о друге. – Журналистов разогнали, но Орен и его люди ждали нас там – как и Джеймсон Винчестер Хоторн.

Грэйсон увидел стоящего за воротами брата и ответил от имени обоих:

– Мы будем.

Глава 85

– Рыцарь возвращается с «девой в беде», – объявил Джеймсон, когда я направилась к нему. Он взглянул на Грэйсона: – Ты девица.

– Я догадался, – невозмутимо ответил Грэйсон.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я Джеймсона, но на самом деле было неважно, почему он пришел, – главное, он здесь был. Я выиграла – в конце концов я выиграла, – и Джеймсон был единственным человеком на планете, кто мог понять, что именно я почувствовала в тот момент, когда увидела, что мой план работает.

Восторг. Возбуждение. Адреналин.

В момент, когда победа оказалась в моих руках, я словно стояла на краю самого мощного в мире водопада, рев которого заглушал все остальное.

Это было все равно что прыгнуть со скалы и обнаружить, что ты можешь лететь.

Все равно что Джеймсон и я, чем мы были вместе, и я хотела прожить все это снова с ним.

– Я подумал, тебя надо подвезти до дома, – ответил мне Джеймсон. Я посмотрела поверх него, ожидая увидеть Макларен, или один из «Бугатти», или «Астон Мартин Валькирию», но вместо этого я наткнулась взглядом на вертолет – поменьше того, на котором Орен привез меня сюда.

– Уверен, здесь нельзя сажать вертолет, – обратился к брату Грэйсон.

– Ты ведь знаешь, что лучше просить прощения, чем разрешения, – ответил Джеймсон, затем вновь посмотрел на меня знакомым мне взглядом, в котором одновременно читалось только попробуй, и я никогда не отпущу тебя. – Хочешь научиться летать?

* * *

Тем вечером я вертела в руках кубик, который дал мне Тоби. Мой палец зацепился за край, и я заметила, что кубик собран из сцепляющихся пластинок. Я медленно решила головоломку, разобрав кубик и разложив пластинки перед собой.

На каждой он вырезал слово.

Я

Так

Много

Вижу

В

Тебе

От

Твоей

Матери

И это вызвало во мне даже более сильные эмоции, чем момент, когда я обыграла Блейка.

* * *

На следующее утро, еще до того как все проснулись, я зашла в Большую залу и разожгла огонь в огромном камине. Я могла сделать это в своей комнате – или выбрать любой из десятка каминов в Доме Хоторнов, – но мне показалось правильным вернуться в комнату, где было зачитано завещание. Я практически увидела здесь призраков – всех нас в тот момент.

Я, думающая о том, как, должно быть, изменит мою жизнь наследство в виде нескольких тысяч долларов.

Хоторны, узнающие, что старик оставил все состояние мне.

Пламя в камине разгоралось все выше, и я посмотрела на бумаги в своей руке: документы о доверительной собственности, составленные Алисой.

– Что ты делаешь? – Либби подошла ко мне, она была в тапочках в форме гробов, и подавила зевок.

Я помахала документом:

– Если я подпишу это, это свяжет мои активы с трастом – по крайней мере, на некоторое время.

Все деньги. Все влияние.

Либби перевела взгляд с меня на камин.

– Что ж, – сказала она так бодро, как еще не говорил утром ни один человек в футболке «Я ЕМ РАННИХ ПТАШЕК», – чего ты ждешь?

Я посмотрела на документы траста, на камин – и бросила все бумаги туда. Когда пламя лизнуло страницы, пожирая юридические термины, а вместе с ними и возможность переложить власть и ответственность, которыми я была наделена, на плечи кого-то другого, я почувствовала, как что-то во мне начало распускаться, подобно хрупким лепесткам тюльпана, слегка расходящимся в начале цветения.

Я могла сделать это.

Я сделаю это.

Если считать прошедший год своего рода проверкой – я была готова.

* * *

Я начала везде носить с собой дневник в кожаном переплете, подарок Грэйсона. У меня не было года, чтобы составить планы. Всего несколько дней. И да, были финансовые консультанты, команда юристов и статус-кво, и я могла опереться на них, если бы дать себе время, но мне это не было нужно.

Не в этом заключался мой план.

Глубоко в душе я знала, что хотела сделать. Что должна была сделать. И всем этим юристам, и финансовым консультантам, и влиятельным игрокам штата Техас это не понравится.

Глава 86

В самый важный вечер в моей жизни я стояла перед зеркалом в полный рост, одетая в темно-красное бальное платье, достойное королевы. Цвет был невыносимо насыщенным, темнее рубина, – и таким же светящимся. Золотая нить и элегантные драгоценные камни сплетались в неброские виноградные лозы, которые, извиваясь, поднимались по пышной юбке. Лиф был простым, подогнанным мне по фигуре, с воздушными, полупрозрачными красными рукавами, которые обхватывали мои руки на запястьях.

На шею я надела бриллиантовую слезу.

Осталось пять часов и двенадцать минут. Внутри меня нарастало предвкушение. Совсем скоро мой год в Доме Хоторнов подойдет к концу.

Ничто и никогда уже не будет прежним.

– Сожалеешь, что позволила Ксандру уговорить тебя на эту вечеринку?

Я повернулась от зеркала к дверному проему, где стоял Джеймсон в белом смокинге – на этот раз с красным жилетом, того же глубокого цвета, что и мое платье. Его пиджак был расстегнут, черная бабочка на шее была кривовата.

– Трудно сожалеть о Хоторнах в смокингах, – ответила я, улыбнувшись, когда подошла к нему. – И она будет для меня как бы деловой.

Мы назвали это вечеринкой обратного отсчета. Похоже на канун Нового года, сказал Ксандр, объявляя о праздновании, но в полночь ты станешь миллиардером!

Джеймсон протянул мне руку. Я приняла ее, переплетая свои пальцы с его, кончик моего указательного пальца задел маленький шрам на внутренней стороне его ладони.

– Куда сначала, Наследница?

Я ухмыльнулась. В отличие от бала интровертов сегодняшний вечер был задуман мной как чередующаяся вечеринка, где мы проведем по одному часу в пяти разных местах Дома Хоторнов, отсчитывая время до полуночи. Список гостей был невелик – все самые близкие, только без Макс, которая застряла в колледже и присоединится к нам по видеосвязи ближе к концу вечеринки.

– Сад скульптур.

Зеленые глаза Джеймсона изучали мое лицо.

– И что мы будем делать в саду скульптур? – спросил он с толикой подозрительности в голосе.

Я улыбнулась.

– Угадай.

* * *

– Игра называется «Прячься и намочи». – Ксандр действительно был в своей стихии. Он был одет в ярко-синий смокинг, в котором можно было бы пройти по красной ковровой дорожке, и держал в руках, должно быть, самый большой в мире водяной пистолет. – Цель – полное водное доминирование.

Пять минут спустя я нырнула за бронзовую скульптуру Тесея и Минотавра. Либби уже сидела там на корточках, ее винтажное платье 1950-х годов задралось до бедер.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила меня Либби. – Важная ночь.

Я выглянула из-за спины Минотавра, затем вернулась к сестре.

– Прямо сейчас я чувствую себя загнанной, – ухмыльнулась я. – А ты как?

– Готовой? – Либби посмотрела на водяные шарики, которые держала в руках, и на парную татуировку: БОЕЦ на одном запястье, а на другом… ДОВЕРИЕ.

Шаги. Я собралась с духом как раз в тот момент, когда Нэш взобрался на Тесея и приземлился между мной и Либби, держа в руках что-то, похожее на пистолет с талой водой.

– Джейми и Грэй объединились. У Ксандра паяльная лампа. Это плохой знак. – Нэш посмотрел на меня: – У тебя все еще есть оружие. Хорошо. Будь твердой и спокойной, детка. Беспощадной.

Либби перегнулась через Нэша, чтобы поймать мой взгляд.

– Нечестной игры нет, – добавила она, и в ее глазах заплясали огоньки, – если ты выигрываешь.

Я направила свой водяной пистолет на Нэша в тот же момент, когда она метнула в него водяной шарик.

* * *

В восемь вечеринка перенеслась на скалодром. Джеймсон по стене подобрался ко мне сбоку.

– Промокшее насквозь бальное платье, – пробормотал он, – это вызов.

Я отжала волосы и плеснула водой в него.

– Я к этому готова.

В девять мы направились в боулинг. В десять пришли в гончарную – то есть в помещение с горшечными кругами и печью для обжига.

К тому времени, когда пробило одиннадцать и мы прошли по лабиринту залов Дома Хоторнов к галерее, наши платья и смокинги промокли, порвались и были забрызганы глиной. Я была измотана, измучена и переполнена возбуждением, которое не поддавалось описанию.

Это было оно.

Это была та самая ночь.

Это было всем.

Это были мы.

В галерее нас встретили четыре шеф-повара, каждый из которых представил свое фирменное блюдо. Суп из тушенной на медленном огне говядины с булочками со свининой, такими нежными, что их нужно было запретить. Ризотто с лобстером. Первые два блюда чуть не свели меня с ума, и это было до того, как я откусила ролл, который выглядел как произведение искусства. И в этот самый момент последний шеф-повар поджег наш десерт.

Я посмотрела на Орена. Это он спланировал появление здесь этих гениев.

– Вы обязаны попробовать это, – сказала я. – Абсолютно все.

Орен сдался и попробовал булочку со свининой. Я вдруг почувствовала, что кто-то наблюдает за мной. Грэйсон был одет в серебристый смокинг с резкими, угловатыми линиями, без галстука-бабочки, рубашка застегнута на все пуговицы.

Я думала, он будет держать дистанцию, но он пошел ко мне с оценивающим выражением лица.

– У тебя есть план, – отметил он низким, ровным и уверенным голосом.

Мое сердцебиение участилось. У меня был не просто план. У меня был План.

– Я записала его, – призналась я. – А затемпереписала его снова и снова.

Он был тем Хоторном, о котором я думала больше всего, когда делала это, тем, чью реакцию я меньше всего могла предсказать.

– Я рад, – парень медленно подбирал слова, – что это оказалась ты. – Он сделал шаг назад, освобождая Джеймсону дорогу, чтобы тот смог подойти ко мне.

– Ты уже решила, какую комнату ты пристроишь к Дому Хоторнов в этом году? – спросил меня Джеймсон.

Мне было интересно, чувствует ли он мое предвкушение, имеет ли он хоть какое-то представление о том, до чего мы ведем обратный отсчет.

– Я приняла много решений, – ответила я.

Алиса еще не приехала, но скоро она присоединится к нам.

– Если ты планируешь построить смертельно опасную полосу препятствий на южной стороне леса Блэквуд, – сказал Ксандр, высоко подпрыгивая от победы в скиболе, – то можешь рассчитывать на меня! Я знаю место, где мы можем купить качели высотой в два этажа по разумной цене.

Я ухмыльнулась, а затем обратилась к Джеймсону:

– Что бы пристроил ты?

– Крытый комплекс для скайдайвинга, куда можно попасть через потайной ход под стеной для скалолазания. Высотой в четыре этажа, а снаружи он будет выглядеть как еще одна башенка, – ответил парень, притягивая меня к себе.

– Да ну. – К нам неторопливо подошла Тея, держа в руках бильярдный кий. На ней было длинное серебристое платье с разрезом до бедра, оставлявшее открытой широкую полосу бронзовой кожи. – Правильный ответ – очевидно бальный зал.

– Холл такой же большой, как бальный зал, – напомнила я. – Уверена, что его использовали в этом качестве десятилетия.

– И все же, – возразила Тея, – это не бальный зал.

Она повернулась к бильярдному столу, где они с Ребеккой сражались с Либби и Нэшем. Бекс наклонилась над столом, выстраивая, казалось, невозможный кадр, ее зеленый бархатный смокинг натянулся на груди, темно-рыжие волосы были зачесаны набок и падали на лицо.

Мир принял мой рассказ о смерти Уилла Блейка. Вина была возложена на Тобиаса Хоторна. Но как только появился Тоби, чудесным образом оживший, и объявил, что меняет свое имя на Тобиас Блейк, прессе не потребовалось много времени, чтобы понять, что он сын Уилла, и начать строить догадки о том, кем была биологическая мать Тоби.

Ребекка дала ясно понять, что она все еще не жалеет о том, что вышла из тени.

Она ударила по шару, и Тея направилась к ней, бросив на Нэша злорадный взгляд.

– Все еще уверен в себе, ковбой?

– Как всегда, – протянул Нэш.

– Это, – сказала Либби, встретившись с ним взглядом, – приуменьшение.

Нэш ухмыльнулся.

– Хочешь пить? – спросил он мою сестру.

– В холодильнике лежит ковбойская шляпа, да? – ткнула его в грудь Либби.

Она посмотрела на свои запястья, затем прошла к холодильнику и вытащила оттуда содовую и черную бархатную ковбойскую шляпу.

– Я надену ее, – сказала она Нэшу, – если ты покрасишь ногти в черный цвет.

Нэш одарил ее тем, что можно было описать только как ковбойской улыбкой.

– На руках или ногах?

Тявканье позади меня заставило меня повернуться к дверному проему. Алиса стояла на входе и держала на руках очень вертлявого щенка.

– Я нашла ее в галерее, – сухо объяснила она. – Лаяла на Моне.

Ксандр взял собаку, поднял и ласково обратился к ней.

– Не ешь Моне, – пролепетал он. – Плохая Тирамису. – Он одарил ее самой широкой и глупой улыбкой в мире. – Плохая собака. Только за это… ты должна обняться с Грэйсоном.

Ксандр протянул щенка своему брату.

– Вы готовы? – спросила Алиса, встав рядом со мной, пока Грэйсон позволил щенку лизнуть себя в нос и бросил вызов своим братьям в игре в пинбол под названием «Держи щенка».

– Настолько, насколько я когда-либо буду готовой.

Осталось тридцать минут. Двадцать. Десять. Никакие победы или проигрыши в бильярд, аэрохоккее или настольном футболе, никакие игры в щенячий пинбол или попытки побить рекорд в дюжине аркадных игр не могли отвлечь меня от того, как тикали часы.

Три минуты.

– Секрет хорошего покерфейса, – пробормотал Джеймсон, – не в том, чтобы пытаться сохранять лицо неподвижным. Нужно думать не о своих картах, а о чем-то другом, об одном и том же все время… Можешь попросить меня о чем угодно. – Джеймсон Винчестер Хоторн протянул мне руку, и второй раз за этот вечер я приняла ее. Он пригласил меня на медленный танец, который не требовал музыки. – Теперь у тебя бесстрастное выражение лица.

Я подумала о том, как летала по гоночному треку, стояла на краю крыши, каталась на заднем сиденье его мотоцикла, танцевала босиком на пляже…

– Gen H с ТОБом, – сказала я.

Джеймсон широко улыбнулся:

– Над ТОБом придется поработать.

– Это твоя анаграмма для станешь богом.

Улыбка Джеймсона стала еще шире. Тут зазвонил мой телефон. Видеозвонок от Макс.

– Я успела к обратному отсчету? – спросила она, перекрикивая то, что казалось очень громкой музыкой.

– У тебя есть шампанское? – уточнила я.

Она повертела бокалом перед камерой. Как по команде, рядом со мной появилась Алиса, держа поднос с тем же самым. Я взяла бокал и встретилась с ней взглядом. Еще немного.

– Петр, – мрачно произнесла она, – категорически отказывается выпить бокал во время работы. Однако он выбрал мелодию телохранителя. Я угрожала ему попсой!

– Моя девочка! – завопил Ксандр.

– Женщина, – исправила его Макс.

– Моя женщина! Совершенно не собственническим и абсолютно непатриархальным образом!

– О да, – подняла в честь него бокал Макс.

– Пора, – Джеймсон появился рядом со мной. Я наклонилась к нему, пока остальные столпились вокруг. – Десять… девять… восемь…

Джеймсон, Грэйсон, Ксандр и Нэш.

Либби, Тея и Ребекка.

Я.

Алиса, которая тоже взяла бокал шампанского, стояла позади нас. Она была единственная, кто знал, что произойдет.

– Три…

– …два…

– …один.

– С Новым годом! – закричал Ксандр. Следующее, что я осознала: повсюду летели конфетти. Я понятия не имела, как Ксандр это сделал, но кусочки бумаги разлетались от него, выбрасываясь непонятно откуда.

– С новой жизнью, – исправил его Джеймсон. Он поцеловал меня, как принято после боя курантов, и я ему ответила.

Я пережила год в Доме Хоторнов. Я выполнила условия завещания Тобиаса Хоторна. Я стала миллиардером. Одним из самых богатых и влиятельных людей на планете.

И у меня был План.

– Позволите? – спросила меня Алиса.

Нэш сощурил глаза. Он знал ее, а значит, точно понял, что она что-то задумала.

– Да, – кивнула я.

Она включила телевизор с плоским экраном и переключила его на круглосуточный финансовый канал. Прошла пара минут, и на экране появился заголовок СЕНСАЦИЯ.

– Какого рода сенсация? – спросил меня Грэйсон.

Я позволила ответить за меня репортеру.

– Мы только что получили известие о том, что наследница Хоторна Эйвери Грэмбс официально унаследовала миллиарды, оставленные ей покойным Тобиасом Хоторном. После уплаты налогов на недвижимость и с учетом повышения цен за прошедший год наследство на текущий момент оценивается более чем в тридцать миллиардов долларов. Мисс Грэмбс объявила…

Репортер замолчал, слова застряли у него в горле.

Второй раз в своей жизни я почувствовала, как каждая пара глаз в комнате обратилась ко мне. Я видела странную симметрию между этим моментом и моментом непосредственно перед тем, как мистер Ортега зачитал окончательные условия завещания Тобиаса Хоторна.

– Мисс Грэмбс объявила, – сдавленным голосом повторил репортер, – что по состоянию на полночь она подписала документы о передаче девяноста четырех процентов своего наследства в благотворительный фонд, который будет полностью распределен в течение следующих пяти лет.

Это было сделано. Это было законно. Я не могла изменить это, даже если бы хотела.

Тея первой нарушила тишину:

– Какого черта?

– Ты помогла ей избавиться от всех денег? – Нэш повернулся к своей бывшей невесте.

– Партнеры фирмы даже не знали об этом, – вздернула подбородок Алиса.

– Тебя уволят, – усмехнулся он в ответ.

Алиса улыбнулась – но не той натянутой профессиональной привычной улыбкой, а искренней.

– Гарантия сохранения рабочего места – это еще не все, – пожала она плечами. – И, к слову, я согласилась на новую должность в благотворительном фонде.

Я не могла заставить себя посмотреть на Джеймсона. Или на Грэйсона. Или хотя бы на Ксандра или Нэша. Я не спрашивала их разрешения. И я не собиралась просить у них прощения. Вместо этого я, как и Алиса, вздернула подбородок.

– Вы все скоро получите приглашения присоединиться к правлению фонда «Анна, одинаково читается с начала и с конца».

Тишина.

В этот раз ее нарушил Грэйсон:

– Ты хочешь, чтобы мы помогли тебе все раздать?

– Я хочу, чтобы вы помогли мне найти лучшие идеи и лучших людей, чтобы определить, как все раздать. – Я встретилась с ним взглядом.

– Что насчет Фонда Хоторна? – нахмурилась Либби.

В дополнение к состоянию Тобиаса Хоторна я также получила контроль над его благотворительной организацией.

– Зара согласилась управлять им в течение еще нескольких лет, пока я буду занята другими делами. – У Фонда Хоторна был собственный устав, в котором определялся минимальный и максимальный процент его активов, которые можно было раздавать каждый год. Я не могла забрать оттуда деньги – но я могла позаботиться о том, чтобы у моего фонда были другие правила.

О том, что мое наследство недолго останется предназначенным для благотворительности.

Ухмыляясь, я протянула Либби лист бумаги.

– Что это?

– Это сведения об учетных записях примерно дюжины различных веб-сайтов, на которых я тебя зарегистрировала, – объяснила я. – В основном взаимопомощь и микрозаймы женщинам-предпринимателям в развивающихся странах. Новый фонд будет заниматься официальной благотворительностью, но мы обе знаем, каково это – нуждаться в помощи, когда пойти некуда. Я выделила десять миллионов в год для тебя – на это.

Прежде чем она смогла ответить, я кинула кое-что Нэшу. Он поймал, а затем изучил предмет. Ключи.

– Что это? – протянул он с сильным акцентом, забавляясь таким поворотом событий.

– Это, – сказала я, – ключи от нового грузовика моей сестры для кексов.

Либби уставилась на меня, ее глаза округлились, губы сложились в букву «О».

– Я не могу принять это, Эйв.

– Я знаю, – ухмыльнулась я. – Именно поэтому я отдала ключи Нэшу.

Прежде чем я успела сказать что-нибудь еще, Джеймсон встал передо мной.

– Ты раздаешь все, – произнес он, выражение его лица было для меня такой же загадкой, как и в день нашей встречи. – Почти все, что старик оставил тебе, все, для чего он выбрал тебя.

– Я оставляю Дом Хоторнов, – возразила я. – И более чем достаточно денег, чтобы содержать его. Я даже, возможно, оставлю себе домик для отдыха или два – после того как увижу их все.

После того как мы увидим их все.

– Если бы Тобиас Хоторн был здесь, – объявила Тея, – он бы назвал это теряешь все.

Все деньги. Всю власть. Развею, чтобы ни один человек никогда больше не смог взять эти деньги под контроль.

– Я думаю, это то, что происходит, – сказал Джеймсон, его взгляд не отрывался от меня, а уголки губ потянулись вверх, – когда ты соглашаешься на риск и игру.

Год спустя…

– Сегодня рядом со мной Эйвери Грэмбс. Наследница огромного состояния. Филантроп. Та, которая всего в девятнадцать лет изменила мир. Эйвери, расскажите нам, каково это – оказаться на вашем месте в таком юном возрасте?

Я подготовилась к этому вопросу, как и к любому другому, который могла бы задать мне журналистка. Она была единственной, кому я дала интервью в прошлом году, медийной фигуре, имя которой было синонимом смекалки и успеха – и которая, что более важно, сама была филантропом.

– Весело? – ответила я, на что она усмехнулась. – Я не хотела, чтобы это звучало надменно, – добавила я, показывая искренность, которую чувствовала. – Я полностью осознаю, что я фактически самый везучий человек на этой планете.

Лэндон сказала мне, что искусство такого интервью – интимного, долгожданного, с журналисткой, которая была почти такой же притягательной, как и я, – заключалось в том, чтобы оно звучало как беседа, чтобы аудитория почувствовала, что мы просто две женщины, разговаривающие честно и открыто.

– И главное, – продолжила я, благоговейный трепет в моем голосе эхом разнесся по комнате в Доме Хоторнов, где проходило интервью, – что это никогда не кажется мне по-настоящему нормальным. Просто невозможно привыкнуть к этому.

Здесь, в этой комнате, которую персонал стал называть Укромным уголком, было легко почувствовать благоговейный трепет. Комната была маленькой по стандартам Дома Хоторнов, но каждая деталь в ней, от переделанных деревянных полов до отвратительно удобных кресел для чтения, была задумала мной, несла мой отпечаток.

– Вы можете поехать куда угодно, – отметила интервьюер, вторя благоговению в моем голосе. – Делать что угодно.

– Этим я и занимаюсь, – ответила я.

Вдоль стен Уголка тянулись встроенные полки. Куда бы я ни поехала, я привозила оттуда что-нибудь на память как напоминание о приключениях, которые я пережила. Картина, книга на местном языке, камень из земли, что-то, что находило отклик в моей душе.

– Вы ездите куда угодно и делаете что угодно… – многозначительно улыбнулась журналистка, – с Джеймсоном Винчестером Хоторном.

Джеймсон Винчестер Хоторн.

– Вы улыбаетесь, – отметила она.

– Вы бы тоже улыбнулись, – сказала я, – если бы знали Джеймсона.

Он оставался собой – любителем острых ощущений, жаждущим, идущим на риск – и был гораздо бо́льшим.

– Как он отреагировал, когда узнал, что вы отказались от большей части состояния его семьи?

– Сначала это его поразило, – признала я. – Но в конце концов это стало игрой – для всех них.

– Для всех Хоторнов?

В этот раз я попыталась улыбаться не так сильно.

– Для всех мальчиков.

– Мальчики, братья Хоторны. Половина мира влюблена в них сейчас больше, чем когда-либо.

Это не было вопросом, поэтому я промолчала.

– Вы сказали, что, после того как прошел шок от вашего решения, раздавать деньги стало игрой для братьев Хоторнов?

Все в этой жизни – игра, Эйвери Грэмбс. Главное, что каждый должен для себя решить – станет ли он стремиться к победе.

– Это игра на время, мы ищем правильные цели и правильные организации, чтобы дать им деньги, – объяснила я.

– Главным условием создания вашего фонда было то, что все деньги должны истратиться в течение пяти лет. Почему?

Это был более удобный вопрос, чем она думала.

– Большие изменения требуют больших дел, – сказала я. – Копить деньги и медленно распределять их с течением времени никогда не казалось мне правильным решением.

– Значит, вы обратились к экспертам.

– Да, к экспертам, – подтвердила я. – Академикам, людям, твердо стоящим на ногах, и даже просто людям с масштабными идеями. У нас были открытые вакансии на места в совете директоров, и сейчас в фонде работает более сотни людей. В нашей команде есть все: от лауреатов Нобелевской премии и стипендии Макартура до правозащитников, медицинских работников, жертв домашнего насилия, заключенных и целой дюжины активистов в возрасте до восемнадцати лет. Вместе мы разрабатываем и анализируем планы действий.

– И рассматриваете предложения, – журналистка вторила моему задумчивому тону. – Любой желающий может подать предложение в Фонд «Анна, одинаково читается с начала и с конца».

– Любой, – подтвердила я. – Мы хотим получить лучшие идеи и лучших людей. Вы можете быть кем угодно, откуда угодно. Вы можете чувствовать себя никем. Мы хотим услышать вас.

– Как придумали название фонда?

Я подумала о Тоби, о маме.

– Это, – произнесла я, весь мир наблюдал за мной, – загадка.

– Говоря о загадках… – Изменение в тоне ее голоса предупредило меня, что мы подходим к более серьезным темам. – Почему? – Вопрос повис в воздухе, но затем интервьюер продолжила: – Почему, получив в наследство одно из крупнейших состояний в мире, вы отдали почти все? Вы святая?

Я фыркнула, что, вероятно, будет не очень хорошо смотреться в глазах миллионов, но я ничего не могла с собой поделать.

– Вы правда думаете, что если бы я была святой, – сказала я, – то я бы оставила себе два миллиарда долларов? – Я покачала головой, при этом мои волосы рассыпались по плечам. – Вы понимаете, сколько это денег?

Я не чувствовала агрессии и надеялась, что ее не прозвучало в моем голосе.

– Я могла бы тратить сто миллионов долларов в год, – объяснила я, – каждый год в течение всей моей жизни, и после этого все равно остался бы шанс, что после смерти у меня будет больше денег, чем сейчас.

Деньги делали деньги – и чем больше их было, тем выше была норма прибыли.

– Но честно, – добавила я, – я не могу потратить сто миллионов долларов в год. Физически не могу! Так что нет, я не святая. Если вам действительно это интересно, я довольно эгоистична.

– Эгоистична, – повторила она. – И раздаете двадцать восемь миллиардов долларов? Девяносто четыре процента всех ваших активов. И думаете, вас надо спросить, почему вы не делаете больше?

– Почему нет? – ответила я. – Однажды мне сказали, что с таким состоянием в определенный момент дело становится уже не в деньгах, потому что вы не смогли бы потратить миллиарды, даже если бы попытались. А во власти. – Я опустила взгляд. – И я не думаю, что кто-то должен обладать такой властью, особенно я.

Мне было интересно, наблюдал ли за этим Винсент Блейк, или Иви, или кто-нибудь из других крупных игроков, которых я встречала с тех пор, как получила наследство.

– И семья Хоторнов в самом деле смирилась с этим? – спросила журналистка. В ее голосе также не звучало агрессии. Только интерес и глубокое сочувствие. – Парни? Грэйсон Хоторн бросил Гарвард. За последние шесть месяцев у Джеймсона Хоторна появились проблемы с законом по меньшей мере на трех континентах. Недавно сообщалось, что Ксандр Хоторн работает механиком.

Ксандр работал с Исайей – как в его мастерской, так и над несколькими новыми технологиями, от которых они были без ума. Грэйсон бросил Гарвард, чтобы полностью направить свои силы на проект раздачи денег. А единственная причина, по которой Джеймсона арестовывали – или почти арестовывали так много раз, заключалась в том, что он не мог отказаться от пари.

Особенно от моих.

Единственная причина, по которой я не попала в подобные заголовки, заключалась в том, что у меня лучше получалось не попадаться.

– Вы забыли про Нэша, – легко отметила я. – Он следит за баром и работает дегустатором кексов по выходным.

Теперь я улыбалась, излучая такие удовлетворение и радость, которые человек не мог бы подделать. Братья Хоторны не пустились во все тяжкие, как она предполагала. Они – все они – стали именно теми, кем и должны были быть.

Они были вылеплены Тобиасом Хоторном, сформированы и выкованы руками миллиардера. Они были особенными, выдающимися, и впервые в своей жизни они жили не под гнетом его ожиданий.

Интервьюер увидела мою улыбку и слегка сменила тему:

– Можете ли вы как-то прокомментировать слухи о помолвке Нэша Хоторна с вашей сестрой?

– Я не обращаю внимания на слухи, – удалось мне сказать с невозмутимым видом.

– А как насчет вас, Эйвери? Как вы отметили, у вас в руках все еще огромное состояние. Какие у вас планы?

– Путешествовать, – сразу же ответила я. На полках вокруг нас лежало по меньшей мере тридцать сувениров, но было еще так много мест, где я не была.

Мест, где Джеймсон еще не соглашался на неразумное пари.

Мест, куда мы могли бы слетать.

– И, – продолжила я, – через год-два я поступлю в Коннектикутский университет изучать актуарное дело.

– Актуарное дело? – Ее брови взлетели вверх. – В Коннектикутском университете.

– Статистические методы оценки рисков, – объяснила я. Были люди, которые создавали модели и алгоритмы, чьим советам следовали мои финансовые консультанты. Мне предстояло многому научиться, прежде чем я смогу начать самостоятельно управлять рисками.

И кроме того, как только я сказала о Коннектикутском университете, Джеймсон начал говорить о Йельском университете. Как ты думаешь, их тайным обществам мог бы пригодиться Хоторн?

– Хорошо, путешествовать. Университет. Что еще? – улыбнулась журналистка. Она наслаждалась происходящим. – У вас должны быть планы на что-нибудь необычное. Это была настоящая история о Золушке. Дайте нам почувствовать ту экстравагантность, о которой большинство людей могут только мечтать.

Люди, наблюдавшие за мной, вероятно, ожидали, что я буду говорить о яхтах, драгоценностях или частных самолетах – даже о частных островах. Но у меня были другие планы.

– На самом деле, – произнесла я, прекрасно осознавая, что мой тон меняется по мере того, как во мне закипает возбуждение, – у меня есть одна забавная идея.

Это было причиной, по которой я согласилась на это интервью. Я незаметно опустила руку на стул, где лежала золотая карточка с выгравированным на ней сложным рисунком.

– Я уже говорила, что мне было бы трудно потратить все деньги, которые два миллиарда долларов зарабатывают в год, – продолжила я, – но я не сказала вам, что у меня нет намерения увеличивать свое состояние. Каждый год, после того как я составляю отчет о расходах, подвожу итоги любых изменений в моем собственном капитале и подсчитываю разницу, я отдаю оставшуюся часть другим людям.

– Еще благотворительность?

– Я уверена, что в моем будущем благотворительности станет даже больше, но это для развлечения. Было не так уж много того, что я хотела купить. Я жаждала впечатлений. Я планировала продолжить пристраивать комнаты в Доме Хоторнов, поддерживать его в хорошем состоянии и следить за тем, чтобы у персонала оставались их рабочие места. И я хотела быть уверенной в том, что никто, кого я любила, ни в чем не нуждается.

Я хотела этого.

– Тобиас Хоторн не был хорошим человеком, – серьезно произнесла я, – но у него была и человечная сторона. Он любил головоломки, загадки и игры. По субботам с утра он ставил перед своими внуками задачу – установить связи, разгадать загадку или заковыристую головоломку. Полем для игры служил весь Дом Хоторнов.

Я могла представить их детьми так же легко, как могу представить их сейчас. Джеймсон. Грэйсон. Ксандр. Нэш. Тобиас Хоторн был мастером своего дела. Он играл, чтобы выиграть, переступал черту, которую, по правилам, нельзя было пересекать, ожидал совершенства.

Но те игры, в которые играли мальчики в детстве, те, в которые играла я, не сделали нас выдающимися.

Они показали нам, кем мы уже были.

– Если меня чему-то и научили Хоторны, – продолжила я, – так это тому, что я люблю вызовы. Я люблю играть.

Как однажды сказал Джеймсон, загадки, которые нужно разгадать, будут всегда, но в глубине души я знала, что мы сыграли в последнюю игру старика.

Так что теперь я спланировала свою.

– Каждый год я буду проводить соревнование с солидным призовым фондом, который может изменить жизнь. Несколько лет в игру смогут играть кто захочет. А потом… что ж, может быть, в конце вы получите самое эксклюзивное приглашение в мире.

Это был не самый разумный способ потратить деньги, но когда мне пришла в голову эта идея, я не могла отмахнуться от нее. А когда я рассказала о ней Джеймсону, пути назад не было.

– Эта игра. – Глаза интервьюера загорелись. – Эти головоломки. Вы сами их придумаете?

Я улыбнулась.

– Мне помогут. – Не только мальчики. В детстве Алиса иногда принимала участие в играх Тобиаса Хоторна. Орен руководил логистикой. Ребекка и Тея, объединившись, внесли поистине дьявольский вклад в то, что я назвала Величайшей игрой.

– Когда начнется первая игра? – спросила женщина напротив меня.

Это был тот вопрос, которого я ждала. Я подняла золотую карточку в руке и помахала ею перед камерой.

– Игра, – многообещающе произнесла я, – начинается!

Дженнифер Линн Барнс Братья Хоторны

Посвящается Джуди Эшельман

© Прокопьева Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Двенадцать с половиной лет назад

Грэйсон и Джеймсон Хоторны знали правила, – иначе они не смогли бы их обходить. «Рождественским утром вам запрещается выходить из своих комнат, пока часы не пробьют семь».

Джеймсон, спрятавшись под одеялом, поднес к губам армейскую рацию.

– Ты перевел часы вперед?

Ему было семь, его брату восемь – вполне взрослые, чтобы отыскать лазейку.

В этом и заключался весь фокус – в вызове, в игре.

– Перевел, – отозвался Грэйсон.

Джеймсон помолчал.

– А если Старик вернул их обратно, когда мы легли спать?

– Тогда нам придется воспользоваться планом Б.

У Хоторнов всегда имелся план Б. Однако в этот раз в нем не было необходимости. Все пять напольных часов в доме Хоторнов пробили семь в одно и то же время – в шесть двадцать пять.

«Победа!» Джеймсон отбросил рацию, скинул одеяло и бросился из комнаты в коридор, два раза повернул налево, один раз направо и кинулся через лестничную площадку к парадной лестнице. Джеймсон мчался со всех ног, но Грэйсон был на год старше, выше брата и, выскочив из своего крыла, уже почти спустился.

Джеймсон, перепрыгивая через две ступеньки, у подножья перемахнул через перила. Полетев на первый этаж, он приземлился прямо на Грэйсона. Оба упали на пол, превратившись в клубок из конечностей и утреннего рождественского безумия, но быстро вскочили, понеслись сломя голову к Большой зале и одновременно затормозили у дверей. Но оказалось, что пятилетний брат уже опередил их.

Ксандр свернулся калачиком на полу, словно щенок. Зевая, он открыл глаза и сонно посмотрел на братьев.

– Уже Рождество?

– Ты что делаешь, Ксан? – Грэйсон хмурился. – Ты здесь спал, что ли? В правилах говорится…

– «…запрещается выходить», – перебил его Ксандр. – А я и не выходил. Я выкатился.

Братья, не мигая, смотрели на него, и он показал, как именно.

– То есть ты прикатился сюда из своей спальни? – Джеймсон явно впечатлился находчивостью малыша.

– Ни шагу не сделал! – Ксандр довольно ухмылялся. – Я победил!

– Малец нас обставил. – К братьям неторопливой походкой подошел четырнадцатилетний Нэш и усадил Ксандра к себе на плечи. – Готовы?

Двери в Большую залу высотой пятнадцать футов ^[13] закрывались лишь раз в год: с полуночи в канун Рождества и до рождественского утра, когда вниз сбегали мальчики. Глядя на золотые кольца на дверях, Джеймсон представлял себе все те чудеса, что лежали за ними.

Рождество в доме Хоторнов было волшебным.

– Нэш, берись за ту дверь, – скомандовал Грэйсон, – Джейми, поможешь мне с этой!

Ухмыляясь, Джеймсон вместе с Грэйсоном обхватил пальцами кольцо.

– Раз, два, три… Потянули!

Величественные двери раздвинулись, и за ними… не было ничего.

– Его нет. – Грэйсон притих.

– Чего? – спросил Ксандр, выгибая шею, чтобы что-нибудь увидеть.

– Рождества, – прошептал Джеймсон.

Ни чулок, ни подарков, ни чудес, ни сюрпризов… Не было даже украшений. В комнате стояла только елка, да и та без игрушек.

Грэйсон тяжело вздохнул.

– Может, Старик не хотел, чтобы в этот раз мы снова нарушили правила?

С играми такое бывает – иногда ты проигрываешь.

– Не будет Рождества? – голосок Ксандра дрожал. – Но я же катился!

Нэш поставил Ксандра на пол.

– Я все устрою, – пообещал он тихим голосом. – Клянусь!

– Нет! – Джеймсон покачал головой, в его груди и глазах жгло. – Мы что-то упускаем.

Он заставил себя осмотреть каждую деталь в комнате.

– Вон там! – Джеймсон показал на единственную игрушку у самой верхушки, спрятанную в ветвях.

Это не случайность. В доме Хоторнов случайностей не бывает.

Нэш прошел через комнату, сорвал игрушку с елки и протянул братьям. На красной ленточке висел шар из прозрачного пластика, на котором виднелся шов, внутри его что-то было.

Грэйсон взял игрушку и вскрыл ее с ловкостью нейрохирурга. Из нее выпал белый кусочек пазла. Джеймсон схватил его, перевернул, на оборотной стороне он увидел каракули деда: «1/6».

– Один из шести, – громко прочитал он, и его глаза расширились. – Другие елки!

* * *

В доме Хоторнов установили шесть елок. Та, что стояла в холле, возвышалась на двадцать футов над головой, склонив ветки, увитые сверкающими гирляндами. Елку в столовой украсили жемчугом, а ту, что в чайной комнате, хрусталем. Бархатные ленты каскадами спадали с огромной ели на лестничной площадке второго этажа, а дерево на третьем этаже сверкало золотом.

Нэш, Грэйсон, Джеймсон и Ксандр обыскали все елки и нашли еще пять украшений с четырьмя кусочками пазла. Из этих кусочков им удалось собрать головоломку – квадрат. Пустой квадрат!

Джеймсон и Грэйсон одновременно дотянулись до последней елочной игрушки.

– Я первым нашел подсказку, – яростно настаивал Джеймсон. – Я знал, что это игра!

Через какое-то время Грэйсон все-таки опустил руку. Джеймсон открыл игрушку и обнаружил внутри маленький металлический ключик на цепочке c брелоком-фонариком.

– Попробуй посветить на пазл! – нетерпеливо посоветовал Нэш.

Джеймсон включил фонарик и под углом направил свет на собранную головоломку. Появились слова: «ЮГО-ЗАПАДНАЯ ЧАСТЬ ПОМЕСТЬЯ».

– И когда мы туда доберемся? – драматично спросил Ксандр. – Через несколько часов?

Поместье Хоторнов, как и дом Хоторнов, было огромным.

Нэш опустился на колени рядом с Ксандром.

– Неправильный вопрос, малыш! – Он посмотрел на остальных братьев. – Кто-нибудь из вас хочет задать правильный?

Взгляд Джеймсона метнулся к брелку, но Грэйсон его опередил.

– От чего этот ключ?

* * *

Ответом оказался гольф-кар. Нэш сел за руль. Когда показался юго-западный угол поместья, братья, открыв рты, в благоговении уставились на то, что открылось перед ними.

Такой подарок определенно не поместился бы в Большой зале.

Среди огромных древних дубов стоял домик замысловатой конструкции – такого ни один из братьев еще не видел. Многоуровневое чудо словно появилось здесь по волшебству. Джеймсон насчитал девять мостиков, растянувшихся среди деревьев. У дома было две башни, шесть спиральных горок, а еще лестницы, канаты и ступеньки, которые будто парили в воздухе.

Да, был всем домикам домик!

Их дедушка стоял перед ним, скрестив на груди руки, и едва заметно улыбался.

– Знаете, мальчики, – крикнул им великий Тобиас Хоторн, когда гольф-кар остановился, – я-то думал, вы доберетесь сюда быстрее!

Глава 1 Грэйсон

Быстрее. Грэйсон Хоторн казался живым воплощением власти и контроля. Он был в безупречной форме. Уже довольно давно он достиг совершенства в искусстве визуализации противника, чувствуя каждый удар, всем телом вкладываясь в каждый блок, в каждую атаку.

Но всегда можно быть быстрее.

После десятой последовательности упражнений Грэйсон остановился. По его обнаженной груди стекал пот. Дыша размеренно и спокойно, он опустился на колени перед тем, что осталось от их домика на дереве, развернул сумку и внимательно посмотрел на содержимое – три кинжала: два с изящно украшенными рукоятками, а третий был строгий и гладкий. Именно его и взял Грэйсон.

С ножом в руке Грэйсон выпрямился и опустил руки по швам. Он собран, тело расслаблено. Пора начинать! Существовало много стилей ножевого боя, и к тринадцати годам Грэйсон изучил их все. Конечно же, внуки миллиардера Тобиаса Хоторна никогда ничего просто так не изучали. Когда они выбирали себе увлечение, подразумевалось, что они должны жить им, дышать им, овладеть им в совершенстве.

В тот год Грэйсон научился и кое-чему еще: самое большое значение имеет стойка. Ты не двигаешь ножом, а двигаешься сам, нож двигается вместе с тобой. Быстрее. Еще быстрее! Движения должны казаться естественными. Они должны быть естественными. В тот самый момент, когда твои мускулы напряглись, когда ты перестал дышать, когда ты нарушил стойку, вместо того чтобы плавно перейти из одной в другую, ты проиграл.

А Хоторны не проигрывают.

– Когда я посоветовал тебе завести хобби, то не это имел в виду.

Грэйсон игнорировал присутствие Ксандра ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы завершить последовательность действий и с исключительной точностью метнуть кинжал в низко свисавшую ветку в шести футах от него.

– У Хоторнов нет хобби, – сказал он младшему брату, идя за кинжалом, – а есть специальности, знания и навыки.

– «Если взялся что-то делать, делай это хорошо», – процитировал Ксандр, шевеля бровями, которые только начали отрастать после одного из его неудачных экспериментов. – «А то, что делаешь хорошо, можно сделать еще лучше».

«Зачем Хоторну соглашаться на лучшее, если он может быть самым лучшим?» – прошептал голос в голове Грэйсона.

Грэйсон обхватил рукоять кинжала и потянул на себя.

– Мне нужно вернуться к работе.

– Ты одержимый! – объявил Ксандр.

Грэйсон закрепил кинжал, свернул сумку и завязал ее.

– У меня есть двадцать восемь миллионов причин, чтобы быть одержимым.

Эйвери поставила перед собой – и перед ними – невыполнимую задачу: раздать за пять лет более двадцати восьми миллионов долларов, бóльшую часть состояния Хоторнов. Последние семь месяцев ушли на то, чтобы учредить правление фонда и консультативный совет.

– За следующие пять месяцев мы должны пустить на благотворительность первые три миллиона, – отчеканил Грэйсон, – и я пообещал Эйвери, что все это время буду рядом.

Грэйсон Хоторн серьезно относился и к обещаниям и к Эйвери Кайли Грэмбс – девушке, унаследовавшей состояние их деда. Незнакомке, которая стала одной из них.

– Как тот, у кого есть друзья, девушка и небольшая армия роботов, я считаю, что в твоей жизни не хватает противовеса, – высказался Ксандр. – Настоящего хобби? Немного свободного времени?

Грэйсон выразительно посмотрел на него.

– Ксан, ты подал заявления уже на как минимум три патента, а летние каникулы начались только в прошлом месяце.

Ксандр пожал плечами.

– Эти патенты – мой способ отдыха.

Грэйсон фыркнул, а потом внимательно посмотрел на брата.

– Как дела у Исайи? – ласково спросил он.

Все детство ни один из братьев Хоторнов не имел представления о своем отце. Но потом Грэйсон выяснил, что его отцом был Шеффилд Грэйсон. Нэша – Джейк Нэш, а Ксандра – Исайя Александр. Из всех только Исайя заслуживал называться отцом. Они с Ксандром вместе работали над вышеупомянутыми патентами.

– Вообще-то, мы разговаривали о тебе, – заупрямился Ксандр.

– Мне нужно вернуться к работе, – повторил Грэйсон тоном, который безотказно действовал на всех, кроме его братьев. – Пусть Эйвери и Джеймсон думают что хотят, но нянька мне не нужна.

– Нянька тебе не нужна, – весело согласился Ксандр, – к тому же я точно не собираюсь писать книгу под названием «Кормление вашего угрюмого двадцатилетнего брата и уход за ним».

Глаза Грэйсона превратились в щелочки.

– Уверяю тебя, – абсолютно серьезно продолжал Ксандр, – там и картинок-то нет.

Но прежде чем Грэйсон смог придумать подходящую угрозу в ответ, зазвонил его телефон. Решив, что сейчас ему сообщат числовые данные, которые он запрашивал, Грэйсон сразу же ответил, но его ждало сообщение от Нэша. Он оглянулся на Ксандра и понял, что его младший брат получил такое же.

И именно Грэйсон прочел вслух фатальное послание: «Девять-один-один».

Глава 2 Джеймсон

Рев водопада. Дымка в воздухе. Эйвери, которая стоит впереди и прижимается к нему спиной. Джеймсон Винчестер Хоторн изголодался по этому, по ней, по всему – очень.

Игуасу – самая большая система водопадов в мире. Тропинка привела их к краю впечатляющего обрыва. Глядя на водопады, Джеймсон ощущал неутолимую жажду чего-то большего. Он оглядел перила.

– Бросишь мне вызов? – прошептал он в затылок Эйвери.

Она легко коснулась его.

– Ни за что.

Губы Джеймсона изогнулись в дразнящей, хулиганской улыбке.

– Возможно, ты права, Наследница.

Эйвери повернулась и поймала его взгляд.

– Возможно?

Джеймсон оглянулся на водопады. Неудержимые. Запретные. Смертельно опасные.

– Возможно.

* * *

Они остановились в домике на сваях, окруженном джунглями. Вокруг никого, кроме них двоих, охраны Эйвери и рычащих вдалеке ягуаров.

Джеймсон почувствовал приближение Эйвери еще до того, как услышал ее.

– Орел или решка?

Она прислонилась к перилам, помахивая бронзово-серебристой монетой. Темные волосы выбились из хвоста, рубашка с длинными рукавами была влажной после посещения водопадов.

Джеймсон поднял руку и медленно и аккуратно стащил с ее волос резинку. «Орел или решка» было приглашением. Вызовом: «Ты поцелуешь меня или я поцелую тебя».

– Сама решай, Наследница.

– Если решаю, – продолжила Эйвери и положила ладонь на его грудь, ее взгляд так и подначивал Джеймсона сделать уже что-нибудь с ее мокрой рубашкой, – нам могут понадобиться карты.

«А сколько всего можно сделать с колодой карт», – подумал Джеймсон. Но прежде чем он успел озвучить хотя бы несколько заманчивых возможностей, зажужжал спутниковый телефон. Этот номер знали всего пять человек: его братья, ее сестра и ее адвокат. Джеймсон застонал.

Сообщение от Нэша. Спустя девять секунд телефон зазвонил, и Джеймсон ответил:

– Восхитительно вовремя, Грэй. Как всегда!

– Я так понимаю, ты получил сообщение Нэша?

– Нас вызывают, – нараспев проговорил Джеймсон. – Снова собираешься увильнуть?

Каждый из братьев Хоторнов раз в год имел право на «девять-один-один». Код необязательно означал какую-то чрезвычайную ситуацию, скорее необходимость собраться всем вместе, но если один из братьев присылал его, остальные являлись к нему, не задавая лишних вопросов. Пренебрежительное отношение к вызову вело к… последствиям.

– Если скажешь хоть слово про кожаные штаны, – отрезал Грэйсон, – я…

– Ты сказал «кожаные штаны»? – Джеймсон явно наслаждался происходящим. – Тебя плохо слышно! Ты просишь прислать фотку тех невероятно узких кожаных штанов, которые тебе пришлось надеть, когда ты проигнорировал мое «девять-один-один»?

– Не присылай мне фото…

– Видео нужно? – громко спросил Джеймсон. – Тебе нужно видео, где ты поешь в караоке в этих самых кожаных штанах?

Эйвери выхватила у него телефон. Она, как и Джеймсон, прекрасно знала, что требование Нэша явиться к нему никто игнорировать не собирается, просто у нее была дурная привычка не издеваться над его братьями.

– Это я, Грэйсон. – Эйвери тоже прочитала сообщение от Нэша. – Увидимся в Лондоне.

Глава 3 Джеймсон

Ночью, сидя в салоне частного самолета, Джеймсон смотрел в иллюминатор. Эйвери спала у него на груди. В передней части тихо сидели Орен и остальные сотрудники службы безопасности.

Тишина и неподвижность всегда действовали Джеймсону на нервы. Скай однажды сказала им, что не создана для бездействия, и как бы Джеймсону ни хотелось не иметь ничего общего со своей испорченной, способной даже на убийство матерью, он понимал, что она имела в виду.

В последние недели стало хуже. После Праги. Джеймсон подавил непрошеное воспоминание, но ночью, когда ничто не отвлекало его, он едва мог сопротивляться порыву вспомнить, подумать, поддаться манящему зову опасности и тайны, которую необходимо разгадать.

– Опять это выражение на твоем лице.

Джеймсон провел рукой по волосам Эйвери. Ее голова по-прежнему лежала у него на груди, но глаза были открыты.

– Какое выражение? – тихо спросил он.

– Наше.

Ум Эйвери был таким же пытливым до загадок, как и его. Именно поэтому Джеймсон не мог рисковать, позволяя тишине и неподвижности окружить его, поэтому он должен был чем-то себя занять. Если он позволит себе подумать о Праге, ему захочется обо всем рассказать Эйвери, а если он все ей расскажет, то оно станет настоящим. А как только оно станет настоящим, он боялся, что не сможет удержаться, и неважно, насколько безрассудным или опасным будет путь до цели.

Джеймсон целиком и полностью доверял Эйвери, но не всегда мог доверять себе, особенно если речь шла о том, как поступить правильно, о благоразумии, о безопасности.

Ничего не говори ей. Джеймсон заставил себя подумать о другом, прогоняя мысли о Праге.

– От тебя ничего не скроешь, Наследница! – Единственный способ скрыть что-то от Эйвери – переключить ее внимание на что-то другое, что-то заправдашнее. Увести в другом направлении. – Мой год перед поступлением в колледж подходит к концу.

– Тебя что-то беспокоит. – Эйвери подняла голову. – Причем уже несколько месяцев. В путешествии это не так заметно, но в другое время…

– Я хочу… – Джеймсон закрыл глаза, представляя себе водопады, их шум и… ограждение. – Не знаю, чего я хочу. Чего-то.

Он глянул в темноту за иллюминатором.

– Хочу делать великие вещи.

Это всегда было долгом Хоторнов. И «великие» не в плане «очень хорошие». «Великие» – значит «грандиозные», «долговременные» и «потрясающие». Великие, как водопады.

– Мы и так делаем великие вещи, – сказала Эйвери, явно подразумевая распределение миллионов его деда. Она собиралась изменить мир. «И я рядом с ней. Я слышу рев. Я чувствую брызги». Но Джеймсон никак не мог отделаться от гнетущего чувства, что он стоит за ограждением.

Он не делал ничего великого – в отличие от нее, в отличие от Грэя.

– Мы впервые возвращаемся в Европу после Праги, – тихо произнесла Эйвери, уставившись, как и он, в темноту.

Какая ты проницательная, Эйвери Кайли Грэмбс!

Ему потребовалось буквально актерское мастерство, чтобы беззаботно улыбнуться девушке.

– Я ужеговорил тебе, Наследница, не стоит переживать из-за Праги.

– Я не переживаю, Хоторн. Мне просто любопытно. Почему ты не рассказываешь мне, что случилось той ночью? – Эйвери знала, как использовать тишину в своих целях, умело распоряжаясь паузами, чтобы полностью завладеть его вниманием, и заставить его ощутить ее молчание дыханием на своей коже. – Ты вернулся на рассвете. От тебя пахло дымом и пеплом. И у тебя был порез, – она поднесла руку к впадине у его ключицы, прямо у основания шеи, – вот здесь.

Она могла бы заставить его рассказать ей все, если бы захотела. Одно маленькое слово – «Таити», – и его секреты стали бы и ее. Но она ни за что не стала бы, и Джеймсон знал об этом, что убивало его. Все в ней убивало его в самом лучшем из возможных смыслов.

Не рассказывай ей. Не думай об этом. Сопротивляйся!

Губы Джеймсона остановились в сантиметре от ее.

– Если хочешь, Таинственная девочка, – промурлыкал он, вызывая воспоминания из прошлого, и их обдало жаром, – можешь называть меня Таинственным мальчиком.

Глава 4 Грэйсон

Грэйсон уже много лет не бывал в Лондоне, но квартира выглядела все так же: впечатляющий старинный фасад, тот же современный интерьер, те же сдвоенные балконы, с которых открывается захватывающий вид, и все те четыре брата, любующиеся этим видом.

Джеймсон, стоящий рядом с Грэйсоном, выгнув бровь, взглянул на Нэша.

– Что стряслось, ковбой?

Грэйсона мучил тот же вопрос. Нэш почти никогда не пользовался своим ежегодным «девять-один-один».

– Вот что.

Их старший брат бросил на стеклянную столешницу бархатную коробочку. Коробочку для кольца. Грэйсон вдруг понял, что не мигая смотрит, как Нэш открывает ее, показывая им незаурядную вещицу: черный опал, увитый филигранными бриллиантовыми листьями и оправленный в платину. Переливы драгоценного камня поражали красотой, а мастерство изготовления, пожалуй, не имело себе равных.

– Мне его дала прабабушка, – сказал Нэш, – оно принадлежало нашей бабушке.

Нэш был единственным из них, кто помнил Элис Хоторн, которая умерла до рождения остальных братьев.

– Оно не было ее обручальным или помолвочным кольцом, – продолжил Нэш, – но ба считает, что оно подойдет Либ в качестве одного из таковых.

Либ – это Либби Грэмбс, девушка Нэша и сестра Эйвери. У Грэйсона перехватило дыхание.

– Наша прабабушка дала тебе фамильное кольцо для Либби, – подытожил Ксандр, – и в этом вся проблема?

– Да, – подтвердил Нэш.

Грэйсон выдохнул.

– Потому что ты еще не готов.

Нэш поднял на него глаза, и его губы медленно изогнулись в коварной усмешке.

– Потому что я уже сам купил ей кольцо.

Он бросил на стол вторую коробочку. Грэйсону становилось все труднее дышать, и он не мог понять почему.

Джеймсон, который непривычно притих, когда увидел первое кольцо, вдруг встрепенулся и открыл вторую коробочку. Она оказалась пустой.

«Нэш уже сделал предложение. Они с Либби обручены. – Грэйсон был ошарашен. – Все меняется». Такая вот бесполезная мысль, очевидная и запоздалая. Их дедушка умер. Они лишены наследства. Все уже изменилось. Нэш был с Либби. Джеймсон с Эйвери. Даже у Ксандра была Макс.

– Нэш Уэстбрук Хоторн! – закричал Ксандр. – Приготовься к крепким поздравительным мужским объятиям!

Однако Ксандр не дал Нэшу приготовиться и налетел на него, обнимая, хватая, прижимая к себе и даже пытаясь подбросить брата в воздух. К ним присоединился и Джеймсон, но тут вмешался Грэйсон, сжал плечо Нэша и повалил его на спину.

Три на одного! У Нэша не было ни единого шанса.

– Устроим мальчишник! – объявил Джеймсон, когда братья наконец оторвались друг от друга. – Дайте мне час.

– Стой! – Нэш поднял руку и беспрекословным тоном самого старшего брата продолжил: – Повернись!

Джеймсон послушался, и Нэш пригвоздил его взглядом.

– Надеюсь, ты не планируешь нарушать закон, Джейми? А то в последнее время ты слишком увлекся.

Грэйсон знал о происшествии в Монако, в Белизе…

Джеймсон пожал плечами.

– Ты же в курсе, Нэш. Не было выдвинуто никаких обвинений, никто не пострадал.

– Так, значит? – ответил Нэш обманчиво мягким тоном. И вдруг неожиданно уставился на Грэйсона.

Грэйсон прищурился.

– Ты собрал нас здесь по какой-то другой причине.

Нэш отвел взгляд от брата.

– Обвиняешь меня в том, что я веду себя как курица-наседка, Грэй?

– Какая провокация! – обрадовался Ксандр в предвкушении.

Нэш еще какое-то время пристально разглядывал Грэйсона, а потом снова повернулся к Джеймсону.

– Пусть будет мальчишник, – согласился он, – но Грэй и Ксан помогут тебе. И не забудь про правило домика на дереве.

Что было в домике на дереве, остается в домике на дереве.

Глава 5 Грэйсон

Их совместный вечер закончился в три утра.

– Лазание по льду, скайуокинг ^[14], катание на быстроходных катерах, мопедах… – Грэйсону показалось, что Джеймсон чересчур доволен собой. – Ну и ночные клубы, конечно.

– А меня впечатлил средневековый склеп, – добавил Ксандр.

Грэйсон выгнул бровь.

– Подозреваю, Нэш мог бы уйти, не будь он примотан скотчем.

Виновник торжества снял ковбойскую шляпу и прислонился к стене.

– То, что было в домике на дереве, остается в домике на дереве, – повторил он тихим голосом – Эйвери и Либби спали наверху.

Грэйсон проглотил ком в горле.

– Мои поздравления! – сказал он брату, совершенно искренне. Жизнь менялась. Люди двигались дальше, даже если он сам не мог.

Джеймсон и Ксандр, спотыкаясь, побрели в свои спальни, но Нэш задержал Грэйсона. Когда они остались вдвоем, он вложил в руку Грэйсона какой-то предмет. Коробочка с кольцом. Тем самым, с черным опалом, принадлежащим когда-то их бабушке.

– Почему бы тебе не оставить его у себя? – предложил Нэш.

Грэйсон тяжело сглотнул, горло словно сжали тисками.

– Почему я?

Джеймсон, по очевидным причинам, казался более подходящим кандидатом.

– А почему бы не ты, Грэй? – Нэш наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Когда-нибудь, с кем-нибудь… почему не ты?

* * *

Несколько часов спустя, когда Грэйсон проснулся, кольцо в коробочке по-прежнему лежало на его прикроватной тумбочке. Почему бы не ты?

Грэйсон встал с кровати и быстро засунул коробочку в потайное отделение своего чемодана. Если Нэш хотел, чтобы их фамильное кольцо было в безопасности, он сохранит его. Именно этим и занимался Грэйсон Хоторн – заботился о том, что важно, даже если не мог позволить этому стать по-настоящему важными для него самого.

Эйвери уже проснулась и завтракала за роскошно накрытым столом на балконе.

– О прошлой ночи уже ходят легенды.

Она протянула ему чашку с черным горячим кофе, наполненную до самых краев.

– Джейми – трепло, – ответил Грэйсон. Чашка согревала его руку.

– Поверь мне, – прошептала Эйвери, – Джеймсон отлично умеет хранить секреты.

Грэйсон окинул ее долгим взглядом. Еще несколько месяцев назад он не позволял себе вот так смотреть на нее, ведь она могла бы и обидеться.

– И насколько все плохо?

Эйвери покачала головой, и волосы упали на ее лицо.

– Просто он словно ищет что-то… или пытается не искать. Или и то и другое. – Она помолчала. – А как дела у тебя, Грэй?

– У меня все прекрасно. – Ответ был автоматическим и сказан таким тоном, который не допускал возражений. Но, похоже, Грэйсон все же не мог ограничиваться механическими фразами, когда разговаривал с Эйвери. – Кстати, если вдруг Ксандр покажет тебе «книгу», которую пишет, ты должна уничтожить ее, или последствия не заставят себя ждать.

– Последствия! – На балкон выскочил Ксандр, протиснулся мимо них и схватил со стола круассан с шоколадом. – Обожаю их!

– Кто из нас не любит вкусить последствия по утрам? – Джеймсон неторопливо подошел к ним, взял круассан и помахал им перед Грэйсоном. – Эйвери уже сообщила тебе о новом графике встреч? Стало официально известно, что наследница состояния Хоторнов в Лондоне.

– Встреч? – Грэйсон схватил свой телефон. – Который час?

Звонок раздался еще до того, как Эйвери успела ответить. Прочитав на экране имя звонящего, Грэйсон резко поднялся со стула.

– Мне нужно ответить.

Он вышел, закрыл за собой дверь и заговорил только тогда, когда убедился, что один.

– Полагаю, мы имеем ситуацию.

Глава 6 Джеймсон

– Потрясающе! – Джеймсон смотрел туда, куда только что ушел Грэйсон. – Неужели сейчас на его лице выступили подлинные человеческие эмоции?

Эйвери выразительно взглянула на него.

– Переживаешь? – спросила она. – Или тебе просто любопытно?

– Из-за Грэйсона? – отозвался Джеймсон. «И то, и другое». – Ни то, ни другое. Готов поспорить, это звонит его портной, чтобы посмеяться над ним из-за того, что ему всего двадцать три, а у него уже есть свой портной.

Ксандр ухмыльнулся.

– Может, мне стоит тихонечко проскользнуть и подслушать его разговор?

– Намекаешь, что способен быть хотя бы капельку незаметным? – подколол брата Джеймсон.

– Я могу быть незаметным! – возразил Ксандр. – А ты просто злишься, потому что прошлой ночью именно мои легендарные танцевальные движения поразили всех в клубе.

Но Джеймсон не поддался на провокацию и перевел взгляд на Орена, который вышел к ним на балкон.

– Раз уж речь зашла о нашем маленьком празднике… Насколько все сегодня плохо с папарацци?

– Британские таблоиды! – Глаза Орена превратились в щелочки. Глава службы безопасности Эйвери был бывшим военным и жуть каким отличным специалистом. То, что он позволил себе хотя бы прищуриться, говорило о том, что ситуация с папарацци далеко не из приятных. – Двое моих людей патрулируют улицу перед зданием.

– А у меня назначены встречи, – решительно ответила Эйвери. Очевидно, она не собиралась перестраивать свои планы из-за папарацци, а Орен был слишком умен, чтобы просить ее все отменить.

– Я мог бы отвлечь их, – лукаво предложил Джеймсон. Устраивать неприятности было как раз по его части.

– Спасибо за предложение, – прошептала Эйвери, остановившись, чтобы легким дразнящим поцелуем коснуться его губ, – но нет.

Поцелуй был коротким. Слишком коротким. Джеймсон наблюдал, как она уходила. Орен последовал за ней. Ксандр вскоре тоже ушел, чтобы принять душ. Джеймсон остался на балконе, любуясь видом и наслаждаясь вкуснейшим круассаном с маслом. Он старался не думать о том, как здесь тихо, как безжизненно.

И вдруг перед ним появился Грэйсон с чемоданом в руке.

– Я должен ехать.

– Куда? – тут же спросил Джеймсон. Грэйсона с его комплексом бога полезно лишний раз подначить, и это редко когда бывало скучно. – И зачем?

– У меня есть личные дела, которыми нужно заняться.

– С каких пор у тебя появились личные дела? – Джеймсон заинтересовался уже по-настоящему.

Грэйсон не удостоил его ответом. Он развернулся и пошел к двери. Джеймсон увязался было за ним, но тут зазвонил его телефон. Орен.

«Он с Эйвери». Джеймсон застыл на месте и ответил на звонок.

– Какие-то проблемы? – спросил он у телохранителя.

– Не с моей стороны. С Эйвери все в порядке. Но один из моих людей только что перехватил швейцара. – Пока Орен отчитывался, Грэйсон окончательно исчез из поля зрения Джеймсона. – Похоже, у швейцара письмо. Для вас.

* * *

Швейцар протянул серебристый поднос. На подносе лежала одна-единственная карточка.

Джеймсон склонил голову набок.

– Что это такое?

Глаза швейцара заблестели.

– Это, похоже, карточка, сэр. Визитная карточка.

Сгорая от любопытства, Джеймсон потянулся к карточке и зажал ее, как фокусник, между средним и указательным пальцами – словно он мог заставить ее исчезнуть в любую секунду. Но стоило ему посмотреть на слова, выбитые на карточке, как остальной мир исчез.

На лицевой стороне были напечатаны имя и адрес: «Иен Джонстон-Джеймсон. Кингз-Гейт-Террис, 9». Джеймсон перевернул карточку. На обороте было небрежно написано ручкой: «Два часа дня».

Глава 7 Джеймсон

Несколько часов спустя Джеймсон тайком от Нэша, Ксандра и службы безопасности выбрался из квартиры. Что до британских папарацци, то они не выслеживали Хоторнов. На Кингз-Гейт-Террис, 9, Джеймсон прибыл один, чуть опоздав, как принято в свете.

«Если хочешь поиграть, Иен Джонстон-Джеймсон, я сыграю с тобой». И не потому, что ему так уж нужен был отец или он тянулся к нему, а потому что в последнее время делать хоть что-то, чтобы себя занять, было куда безопаснее, чем не делать ничего. Огромное белое здание поднималось на пять этажей и простиралось вдоль всего квартала. Среди роскошных квартир разместилась пара-тройка посольств. Это дорогой район. Прежде чем Джеймсон успел нажать на кнопку вызова, на тротуар вышел охранник. «Один охранник на несколько секций».

– Я могу вам чем-то помочь, сэр? – спросил мужчина, но его тон говорил о том, что он ничем никому не собирается помогать.

Джеймсон не зря был Хоторном.

– Меня пригласили. Номер девять.

– Мне ничего не известно о том, дома ли он. – Мужчина говорил спокойно, но его взгляд буквально пронзал. Джеймсон помахал карточкой.

– А, теперь все понятно, – сказал мужчина, взяв у него карточку.

Через две минуты Джеймсон стоял в вестибюле квартиры, по сравнению с которой лондонское жилище Хоторнов казалось более чем скромным. Холл был отделан мозаикой из белого мрамора с вставками в виде блестящей черной буквы «Б». Через стеклянные двери виднелись произведения искусства, которые украшали огромный холл.

Иен Джонстон-Джеймсон вышел через другие стеклянные двери.

Джеймсон так и слышал насмешливый голос своей матери: «Наша семья настолько известна, что ни один из мужчин, с которыми я спала, не мог не знать, что у него есть сын».

Мужчине, который сейчас шагал к нему, было чуть за сорок, его густые каштановые волосы подстрижены ровно настолько, чтобы он не смог сойти за типичного генерального директора или политика. Было что-то до боли знакомое в его чертах – не в форме носа или челюсти, но точно в форме и цвете глаз, в изгибе губ. Насмешка.

– Я слышал, что есть некоторое сходство, – заметил Иен с таким же претенциозным акцентом, как и его жилище. Он привычным движением слегка склонил голову – это движение было слишком хорошо известно Джеймсону. – Хочешь, проведу тебе экскурсию?

Джеймсон изогнул бровь.

– А вы хотите ее проводить? Мы сами решаем, что для нас важно, а что нет.

– Око за око. – Губы Иена изогнулись в улыбке. – Это я уважаю. Три вопроса.

Британец развернулся и зашагал туда, откуда пришел, затем толкнул стеклянную дверь.

– Вот что я дам тебе, если ты ответишь на один мой.

Иен Джонстон-Джеймсон придерживал стеклянную дверь открытой и ждал. Джеймсон постоял и только потом ленивой походкой направился к двери.

– Ты задашь свои вопросы первым, – сказал Иен.

«Да ну?» – подумал Джеймсон, но он слишком Хоторн, чтобы попасть в ловушку и сказать это вслух.

– Интересно, что еще ты мне предложишь, если у меня нет вопросов.

Зеленые глаза Иена сверкнули.

– Это прозвучало не как вопрос, – заметил он.

Джеймсон ухмыльнулся.

– Нет.

Они шли по холлу и мимо картины Матисса. Джеймсон дождался, когда они войдут на кухню – полностью черную, от столешниц и утвари до гранитных полов, – и только тогда задал первый вопрос:

– Чего вы хотите, Иен Джонстон-Джеймсон?

Невозможно было расти в семье Хоторнов, не понимая, что все всегда чего-то хотят.

– Все просто, – ответил Иен, – хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы. Это скорее даже просьба. Но в качестве жеста доброй воли я отвечу на твой вопрос в таком же широком смысле. Собственно говоря, я хочу трех вещей. Удовольствия, вызова и победы.

Джеймсон не ожидал, что слова этого человека смогут так сильно задеть его за живое.

«Сосредоточьтесь! – так и слышал он назидания своего дедушки. – Если вы потеряете концентрацию, мальчики, то проиграете». В кои-то веки Джеймсон позволил себе погрузиться в воспоминания. Он – Джеймсон Винчестер Хоторн. Ему ни черта не надо от мужчины, который сейчас стоял перед ним.

У них нет ничего общего.

– Что для вас победа? – Джеймсон выбрал такой вопрос, который помог бы ему составить представление об этом мужчине. Узнаешь человека – узнаешь его слабости.

– Много чего. – Казалось, Иен получал удовольствие от своего ответа. – Прекрасная ночь с прекрасной женщиной. «Да» от людей, которые больше всего на свете любят говорить «нет». Но чаще всего… – он особо выделил эти слова, – это козырная карта. Я немного игрок.

Джеймсон уловил самую суть.

– Вы играете в азартные игры.

– А разве не все играют? – отозвался Иен. – Но да, я профессиональный игрок в покер. Я познакомился с твоей матерью в Лас-Вегасе в том же году, когда выиграл престижный международный титул. Честно говоря, моя семья предпочла бы, чтобы я выбрал себе более презентабельное занятие – шахматы например, а еще лучше финансы. Но я довольно хорош в том, что делаю, и мне не приходится пить из семейной чаши, так что их предпочтения – моего отца и старшего брата – не имеют никакого значения.

Иен легонько побарабанил пальцами по столешнице.

– В большинстве случаев.

«Так у тебя есть братья?» – подумал Джеймсон, но вслух не сказал, а заметил:

– Они ничего обо мне не знают. – Джеймсон изучал лицо Иена. – Ваша семья.

Все начинают выдавать себя. Главное – правильно улучить момент.

– Это был не вопрос, – ответил Иен, не меняя выражения лица. Вот и подсказка. У этого человека была тысяча разных способов показать, что для него жизнь и люди не что иное, как забава. Тысячи способов – и он только что остановился на одном.

– Не вопрос, – согласился Джеймсон, – но я получил свой ответ.

Иен Джонстон-Джеймсон любил выигрывать. Мнение членов его семьи в большинстве случаев ничего для него не значило. И они ничего не знали о том, что у него есть незаконнорожденный сын.

– Если что, – сказал Иен, – прошло несколько лет, прежде чем я сам узнал, поэтому, э-э-э…

Он пожал плечами, словно говоря: «Не было смысла им рассказывать».

Джеймсон не позволил его словам задеть его за живое. У него остался один вопрос. Стоило бы попытаться выяснить как можно больше информации. Какой номер мобильного вашего старшего брата? Как напрямую связаться с вашим отцом? Какой вопрос, как вы надеетесь, я вам не задам?

Но Джеймсон был не тем Хоторном, который славился разумными поступками. Он всегда шел на риск. Полагался на интуицию. «Возможно, это наш первый и последний разговор».

– Вы ходите во сне?

Дурацкий вопрос, да и несложный, на него можно ответить односложно.

– Нет.

На мгновение показалось, что Иен Джонстон-Джеймсон немного растерял свое высокомерие.

– А я ходил, – тихо сказал Джеймсон, – когда был маленьким.

Он повел плечом так же небрежно, как и Иен.

– Три вопроса, три ответа. Ваша очередь.

– Как я уже сказал, мне нужно кое о чем тебя попросить, а ты… – казалось, Иен знал, о чем говорил, – что ж, я рассчитываю, что ты сочтешь мое предложение заманчивым.

– Хоторнов не так уж легко заманить, – ответил Джеймсон.

– То, что я хочу от тебя, не имеет никакого отношения к тому, что ты Хоторн, но во многом связано с тем, что ты мой сын.

Он впервые сказал это. Джеймсон впервые услышал, как кто-то говорит ему эти слова. «Ты мой сын».

Очко в пользу Иена.

– Мне нужен игрок, – продолжал мужчина, – умный и хитрый, безжалостный, но не грубый. Тот, кто способен просчитывать вероятности, пренебрегать ими, читать людей, блефовать и – несмотря ни на что – выходить победителем.

– И тем не менее сами вы играть не будете, – заметил Джеймсон с усмешкой.

И вот опять – еще одна подсказка. Очко в пользу Джеймсона.

– Меня попросили не вторгаться на определенную священную территорию. – Иену удалось превратить это признание в очередную насмешку. – Мое присутствие временно нежелательно.

Джеймсон перевел:

– Вас исключили.

Но откуда?

– Начните с самого начала и расскажите мне все. Если я пойму, что вы что-то от меня утаиваете, – а я пойму, – тогда мой ответ на вашу просьбу будет отрицательным. Ясно?

– Как божий день. – Иен облокотился на блестящую черную столешницу. – В Лондоне существует организация, название которой никто никогда не произносит вслух. Назови его – и в твоей жизни начнется очень черная полоса с подачи самых влиятельных людей страны. Аристократы, политики, чрезвычайно богатые…

Иен довольно долго изучал Джеймсона, чтобы убедиться, что его действительно слушают, затем развернулся, открыл черный навесной шкафчик и вытащил оттуда два стакана для виски из резного хрусталя. Он поставил их на кухонный остров, но бутылку не достал.

– Клуб, о котором идет речь, – сказал Иен, – называется «Милость дьявола».

Название запало в душу Джеймсона, отпечаталось в его сознании, маня его словно знак, запрещающий проход дальше.

– «Милость» была основана в период регентства, но в то время как другие элитные игорные дома того времени стремились к славе, «Милость» была организацией другого рода, тайным обществом. – Иен рассеянно провел пальцем по ободку одного из хрустальных стаканов, не сводя взгляда с Джеймсона. – В исторических книгах не найти упоминания про «Милость дьявола». У нее не было взлетов и падений, как у Крокфордского клуба, она не конкурировала со знаменитыми джентльменскими клубами типа «Уайтс» ^[15]. С самого начала «Милость» действовала втайне и была основана кем-то настолько влиятельным в высшем обществе, что даже слухов о ее существовании вполне достаточно, чтобы любой был готов отдать все на свете, лишь бы получить в ней членство.

В те дни место расположения клуба часто менялось, но роскошь, близость к власти, вызов – ничто не могло сравниться с «Милостью». – Глаза Иена горели. – И сейчас не сравнится.

Джеймсон ничего не знал ни про Крокфордский клуб, ни про «Уайтс», ни про период регентства, но подтекст был ему знаком. Власть. Исключительность. Тайны. Игры.

– Ничто с ней не сравнится, – повторил Джеймсон, мысли в его голове кружились. – И вас исключили. Название клуба никогда не должно произноситься вслух, и тем не менее сейчас вы рассказали мне его историю.

– Я кое-что потерял за столами «Милости». – Взгляд Иена потускнел. – Вантидж – дом предков моей матери. Она оставила его мне в обход других братьев, и теперь мне нужно выиграть его обратно. Вернее, мне нужно, чтобы ты выиграл его обратно для меня.

– Но с чего мне помогать вам? – спросил Джеймсон вкрадчивым голосом. Этот мужчина чужой для него, их ничего не связывает.

– И правда, с чего? – Иен подошел к другим шкафчикам и вытащил бутылку скотча. Плеснув в каждый стакан немного виски, он толкнул один по черному граниту в сторону Джеймсона.

Отец года.

– На всей планете есть всего несколько человек, которые могли бы сделать то, о чем я тебя прошу, – возбужденно заговорил Иен. – Мне известно только об одном случае за двести лет, когда была выдвинута кандидатура на вступление в «Милость» и ее одобрили. А членство в клубе – это только первый шаг к возвращению Вантиджа. Так зачем мне тешить себя надеждой, что ты согласишься?

Иен поднял свой стакан.

– А затем, что ты любишь, когда тебе бросают вызов. Ты любишь играть. Ты любишь выигрывать. Но, какой бы ни была победа, – Иен Джонстон-Джеймсон поднес стакан к губам, порочный блеск в его глазах был слишком знаком Джеймсону, – тебе всегда мало.

Глава 8 Джеймсон

Джеймсон отказался и ушел. Но даже спустя несколько часов слова Иена по-прежнему преследовали его: «Ты любишь, когда тебе бросают вызов. Ты любишь играть. Ты любишь выигрывать. Но какой бы ни была победа, тебе всегда мало».

Джеймсон смотрел в ночь. В крышах есть что-то особенное. И не только из-за высоты или из-за того, что чувствуешь, когда подходишь к самому краю, а еще что ты видишь все и при этом совершенно один.

– Знаешь, я ведь не владею всем зданием, – раздался за его спиной голос Эйвери. – Уверена, крыша принадлежит кому-то другому. Нас могут арестовать за незаконное проникновение.

– Говорит девчонка, которой всегда удается ускользнуть до приезда полиции, – заметил Джеймсон и повернул голову, когда она вышла из тени.

– У меня есть чувство самосохранения. – Эйвери встала рядом с ним на краю крыши. – А вот ты так и не научился держаться подальше от неприятностей.

Ему это и не надо. С детства весь мир был его игровой площадкой – с внешностью Хоторнов, их фамилией и дедушкой, который был богаче королей.

Джеймсон сделал глубокий вдох. Ночной воздух вошел в его легкие, потом вышел.

– Сегодня я познакомился со своим отцом.

– Что ты сделал? – Эйвери была не из тех, кого легко застать врасплох. Ее удивление всегда было его победой, а сейчас, как бы Джеймсон ни отрицал этого, ему необходима победа.

– Иен Джонстон-Джеймсон, – он позволил этому имени скатиться с языка. – Профессиональный игрок в покер. Паршивая овца из, кажется, очень богатой семьи.

– Кажется? – повторила Эйвери. – Ты не собрал о нем информацию?

Джеймсон перехватил ее взгляд.

– И не хочу, чтобы ты этим занималась, Наследница.

На крыше повисла тишина. Но потом, потому что рядом с ним стояла она, он сказал то, о чем думал слишком часто с тех пор, как Иен рассказал о своей просьбе.

– Мы сами решаем, что для нас важно, а что нет.

– Я помню того мальчишку, – тихо сказала Эйвери, – без рубашки, в солярии, напившегося бурбона после того, как мы прочитали Красное завещание, и решившего, что больше ничего не причинит ему боль.

Она подождала, пока ее слова проникнут через его защиту, потом продолжила:

– Ты злился, потому что нам пришлось расспрашивать Скай о ваших именах, о ваших отцах.

– Если честно, – саркастически ответил Джеймсон, – я впечатлен, что Скай не сразу раскрыла карты.

Они уже спрашивали ее об именах, и не раз.

– Тогда твой отец был важен для тебя. – Эйвери не церемонилась. Никогда. – И сейчас важен, иначе ты не поднялся бы сюда.

Джеймсон тяжело сглотнул.

– Когда Грэй встретился со своим отцом, который оказался настоящей сволочью, я убедил себя, что не хочу встречаться со своим.

Он знал, что фамилия его отца Джеймсон, но не искал его. Он даже не позволял себе гадать – до той визитной карточки.

– И как все прошло? – спросила Эйвери.

Джеймсон посмотрел наверх. «На небе ни звездочки».

– Он пока еще не пытался похитить тебя и никого не убивал, так что уже хорошо. – Отец Грэйсона занизил планку. Шутка на эту тему позволила Джеймсону все-таки ответить на вопрос Эйвери. – Он кое-что хочет от меня.

– Шли его подальше, – яростно сказала Эйвери, – уж точно не ему просить тебя о чем бы то ни было!

– Вот именно.

– Но…

– Что заставляет тебя думать, что есть «но»? – оскорбился Джеймсон.

– Вот это. – Эйвери провела кончиками пальцев по его лицу, обводя линию челюсти. Вторая рука легонько пробежалась по его брови. – И это.

Джеймсон сглотнул.

– Я ничего ему не должен. И мне плевать, что он обо мне думает. Но… – Она была права. Конечно, права. – Я никак не могу перестать думать о том, что он мне сказал.

Джеймсон отступил от края крыши и, когда Эйвери сделала то же самое, наклонился, чтобы прошептать ей на ухо:

– В Лондоне есть клуб, название которого нельзя произносить…

Джеймсон обо всем рассказал Эйвери, и чем больше он рассказывал, тем быстрее вырывались из него слова, тем сильнее вибрировало его тело от хлынувшего по венам адреналина. Иен Джонстон-Джеймсон прав: он любил играть, он любил выигрывать. И сейчас ему нужно что-то больше, чем когда-либо.

– Ты хочешь ответить «да». – Эйвери читала его словно книгу.

– Я сказал «нет».

– Но против воли.

Не имело значения, чего заслуживал или не заслуживал Иен Джонстон-Джеймсон. Это не имеет к Джеймсону никакого отношения.

– «Милость дьявола».

Джеймсон ощущал пронзительный трепет, просто произнеся вслух это название. Вековая тайна. Подпольный игорный дом. Деньги, власть и ставки.

– Ты ведь сделаешь это, да? – спросила Эйвери.

Джеймсон открыл глаза, поймал ее взгляд, а потом подлил масла в огонь:

– Нет, Наследница! Мы сделаем.

Глава 9 Грэйсон

Когда Грэйсон спустился по трапу самолета, его уже ждали восемь голосовых сообщений, семь из них от Ксандра. В седьмом его младший брат напевал в стиле оперы что-то про братскую заботу и чизстейк.

И еще одно сообщение, доставленное всего минуту назад, от Забровски:

«Я немного покопал. Девчонка под стражей, но пока еще ничего не оформлено: ни документов о задержании, ни обвинений. Если хотите знать мое мнение, кто-то уже держит руку на пульсе. Дайте знать, что мне делать дальше».

Грэйсон удалил сообщение. «Если они на самом деле ее не арестовали, у них нет законного права держать ее под стражей». И это, несомненно, упростит ситуацию.

На долгосрочной парковке его ждала машина, ключ лежал под ковриком – в соответствии с распоряжениями, которые он сделал в Лондоне, пока ехал в аэропорт. Грэйсон не унаследовал миллионы Хоторнов, но это имя еще что-то да значило, и к тому же у него были денежные средства – те, из которых он оплачивал услуги Забровски.

Именно благодаря частному детективу Грэйсон знал, что Джулиет почему-то предпочитает называться Джиджи, что она на семь минут младше своей сестры-близняшки и что ее сестра, Саванна, гораздо реже оказывалась в ситуациях, требующих вмешательства.

Его вмешательства.

Грэйсон завел «феррари‑488-спайдер», оставленную его контактным лицом. Если уж на то пошло, такая машина скорее в стиле Джеймсона, но иногда обстоятельства требуют эффектного появления. Выстраивая стратегию, Грэйсон отвлекся от долгих раздумий о том, что Джулиет и Саванна Грэйсон даже не догадывались о его существовании, как и о том, что их общий отец мертв.

Шеффилд Грэйсон совершил ошибку, напав на Эйвери, и для него все закончилось очень плохо. Весь остальной мир считал, что богатый бизнесмен из Финикса просто исчез. По самой популярной теории, он уехал в какую-то тропическую офшорную страну с очень молоденькой девушкой. С тех пор Грэйсон приглядывал за Джулиет и Саванной.

«Туда и обратно», – напомнил он сам себе. Он приехал в Финикс не для того, чтобы налаживать связи или рассказывать близняшкам, кто он такой. Нужно разобраться со сложившейся ситуацией, и Грэйсон собирался это сделать.

Входя в полицейское управление Финикса, он позволил себе думать только об одном: «Никогда не подвергай сомнению собственный авторитет, и никто другой тоже не будет».

– Вы видели «феррари» у входа? – ворвался в здание молоденький патрульный. – Охре…

Он умолк и уставился на Грэйсона, который умел произвести впечатление.

Грэйсон же оставался совершенно невозмутимым.

– Вы держите под стражей Джулиет Грэйсон.

Это был не вопрос, но его манера держаться требовала ответить.

– Джиджи? – К ним подошел офицер и изогнул шею, словно пытался увидеть «феррари» Грэйсона через стены. – Да, она у нас.

– Вы наверняка захотите исправить эту ошибку. – Есть разница между тем, когда ты сам говоришь людям, что хочешь, и тем, когда ты ясно даешь им понять, что для них самое лучшее будет дать тебе все, что нужно. Явные угрозы – это для тех, кому необходимо утвердиться в своей власти. Никогда не утверждай то, в чем и так уверен, Грэйсон.

– А ты, черт подери, кто такой?

Грэйсону не надо было поворачиваться, чтобы понять, что говоривший гораздо старше тех двоих офицеров и выше по званию. Возможно, сержант или лейтенант. Это и тот интерес, который вызвало у него имя Джулиет Грэйсон, сказало Грэйсону все, что ему необходимо знать: именно этот человек и причина почему документы все еще не готовы.

– Вы действительно хотите знать? – ответил Грэйсон. Ему хорошо известна сила, которой порой обладает определенное выражение лица: без тени агрессии и все же предостерегающее.

Лейтенант – теперь Грэйсон видел его значок – смерил Грэйсона взглядом: покрой его очень дорогого костюма, его абсолютное спокойствие. Было видно, что мужчина раздумывает, не послал ли Грэйсона тот же самый человек, что просил его об услуге.

– Если хотите, я могу позвонить нашему общему другу. – Грэйсон, как и все Хоторны, отлично умел блефовать. Он достал из кармана телефон. – Или вы попросите одного из этих офицеров проводить меня к девушке.

Глава 10 Грэйсон

Джулиет Грэйсон держали в комнате для допросов. Она сидела по-турецки на столе, руки лежали на коленях ладонями вверх. Волосы ее, шоколадного оттенка и волнистые – в отличие от светлых прямых волос Грэйсона, были длиной до подбородка и в легком беспорядке, в нарушение всех законов гравитации жизнерадостно торчали в разные стороны.

Девушка смотрела на пустой стаканчик из-под кофе, ее глаза – чуть ярче и синее, чем у него, – не мигали.

– Телекинез по-прежнему не получается? – спросил коп, который привел Грэйсона.

Задержанная улыбнулась.

– Может, мне нужно больше кофе?

– Нет, точно больше никакого кофе, – ответил коп.

Девушка – плоть и кровь Грэйсона, хотя она ничего об этом не знала, а он не собирался ей ничего говорить – соскочила со стола, ее кудряшки подпрыгнули.

– «Матильда» Роальда Даля, – объяснила она Грэйсону. – Детская книжка про брошенную девочку-гения, у которой появилась способность передвигать предметы при помощи взгляда. Первым делом она опрокидывает стакан с водой. Я прочла ее в семь лет, и это разрушило мою жизнь.

Грэйсон вдруг понял, что едва сдерживает улыбку. Наверное, потому, что девушка так сияла, словно это ее обычное состояние. Не поворачиваясь к полицейскому, он произнес:

– Оставьте нас.

Чтобы заставить людей сделать то, что вы хотите, нужно быть абсолютно уверенным в том, что они это сделают, в этом вся хитрость.

– Ух ты! – воскликнул лучик света в человеческом обличье, когда коп ушел. – Это было круто! «Оставьте нас», – повторила она глубоким серьезным голосом. – Кстати, я Джиджи и готова поспорить, что тебе никогда не приходилось взламывать банковские хранилища. Ты просто смотришь на двери – и бум! – они открываются!

«Взламывать банковские хранилища»? Грэйсон знал, в каком месте ее задержала полиция, но конкретные детали ему неизвестны.

– Изгиб бровей впечатляет, – весело продолжила Джиджи. – Ну а так ты умеешь?

Ее голубые глаза округлились, нижняя губа задрожала. Затем она ухмыльнулась и указала большим пальцем в сторону стола, на пустой стаканчик из-под кофе, который она пыталась опрокинуть, окруженный пятью другими. – Раскуси их и плачь. Я делаю такое лицо, а они просто приносят мне кофе! И шоколад, но я не люблю шоколад. – Словно из ниоткуда девушка достала шоколадный батончик и протянула ему. – «Твикс»?

Грэйсона так и подмывало сказать ей, что это не игра – ее задержала полиция. Все очень серьезно. Но он подавил инстинкты защитника и произнес:

– Ты не спросила, кто я такой.

– Ну я сказала: «Я Джиджи», – ответила она, обаятельно улыбаясь, – это ты мне не представился, приятель. – Девушка понизила голос: – Тебя прислал мистер Троубридж? Давно пора. Я позвонила ему прошлой ночью, как только они привели меня сюда.

Троубридж. Грэйсон запомнил это имя и решил, что разумнее всего покинуть участок прямо сейчас, до того как кто-нибудь поймет, что его никто сюда не посылал.

– Пойдем.

* * *

Джиджи чуть ли не скакала от радости, увидев «спайдер».

– Знаешь, я буду полностью с тобой откровенна. Меня нельзя назвать лучшим в мире водителем, но синий – это мой цвет, и…

– Нет, – отрезал Грэйсон. Пока он подходил к водительской двери, Джиджи с комфортом устроилась на пассажирском сиденье. Он хотел предупредить ее, чтобы она не садилась в машину к незнакомцу, но остановился. «Туда и обратно». Он приехал, чтобы отвезти ее домой, позаботиться, чтобы не было проблем с юридической стороны – и все.

– Ты ведь не работаешь на мистера Троубриджа, верно? – спросила Джиджи когда они тронулись.

– У мистера Троубриджа есть имя? – поинтересовался Грэйсон.

– Кент, – охотно ответила Джиджи, – он друг семьи и наш адвокат. Адвокат-друг. Я использовала свое право на звонок, чтобы связаться с ним, а не с мамой, потому что моя мама не адвокат и к тому же есть маленький шанс, что она все еще думает, будто вчерашнюю ночь и сегодняшний день я провела у подруги, где не совершала никаких преступлений, а веселилась на полную катушку.

Джиджи говорила все больше, все быстрее. Грэйсон уже начал думать, что ей не стоило давать столько кофеина.

– Если тебя не прислал мистер Троубридж… – Джиджи притихла. – Это был мой папа?

Грэйсона с детства учили подавлять эмоции. Контроль – вот что всегда должно быть самым главным. Он старался думать только о том, что происходило в настоящий момент и не вспоминать Шеффилда Грэйсона.

– Так и было, да? – Джиджи пришла к этому выводу так же легко и быстро, как балерина передвигается по сцене. – Ты можешь проследить, чтобы папа узнал, что я на самом деле не вламывалась в банк? Я просто бродила там, пытаясь попасть туда, где хранятся сверхзащищенные депозитные ячейки. Я не хотела ничего плохого!

– Бродила? – скептический тон Грэйсона говорил сам за себя.

Семнадцатилетняя девушка рядом с ним широко заулыбалась.

– Я же не виновата, что у меня такая подозрительная походка! – Она помолчала. – Нет, серьезно, ты недавно говорил с моим папой?

Твой папа мертв.

– Нет.

– Но ты его знаешь? – Джиджи не дождалась ответа. – Ты на него работаешь, да? Тайно? Над чем-то, что может объяснить его исчезновение?

Грэйсон тяжело сглотнул.

– Я ничем не могу тебе помочь.

Весь энтузиазм, который Джиджи излучала до этого момента, вдруг куда-то испарился.

– Я знаю, что у него должны были быть веские причины, чтобы уехать. Я знаю, что нет никакой другой женщины. Я знаю про ячейку.

Очевидно, Джиджи верила, что он понимал, о чем она говорит, что он действительно работал на ее отца. По-настоящему добрым поступком было бы рассказать ей правду – хотя бы часть, – но он не мог позволить себе быть добрым.

Она сказала, что знает про ячейку.

– Банковскую ячейку. – Грэйсон пришел к очевидному умозаключению, выслушав признания девушки о событиях, повлекших ее арест.

– У меня есть ключ, – призналась Джиджи, – но она оформлена не на него, и я понятия не имею, каким именем он воспользовался. А ты?

У Шеффилда Грэйсона есть банковская ячейка, оформленная на другое имя. Грэйсону потребовалась секунда, чтобы осмыслить эту информацию и возможные последствия.

– Джулиет, твой отец не посылал меня. Я не работаю на него.

– Но ты его знаешь, – тихо сказала Джиджи, – ведь так?

Грэйсону вспомнился разговор, равнодушные фразы. «Мой племянник – единственный, кого я мог бы считать сыном, но он мертв. Мертв по вине семьи Хоторнов».

– Не особо.

Это его единственная встреча с Шеффилдом Грэйсоном.

– Но достаточно, чтобы знать, что он не просто так уехал? – спросила Джиджи с надеждой в голосе. – Он не поступил бы так! – решительно продолжила девушка. Она поморгала, чтобы сдержать слезы, и опустила глаза, ее буйные кудри упали на лицо. – Когда мне было пять, мне удалили миндалины, и папа украсил всю палату воздушными шариками. Их было так много, что медсестры пришли в бешенство. И он всегда сидит на первом ряду на всех играх Саванны – вернее, раньше сидел. Он никогда не изменил бы маме!

Каждая произнесенная ею фраза казалась Грэйсону разрезом на коже. «И все же он изменил твоей матери! Я – результат этого». Но он не мог сказать это Джиджи.

– Все эти слухи о том, что он сбежал на Мальдивы или в Тунис, чтобы беззаботно крутить там шуры-муры… Я им не верю! – ожесточенно воскликнула Джиджи. – Мой отец не просто так уехал. И я собираюсь это доказать.

– При помощи того, что лежит в той банковской ячейке, чем бы оно ни оказалось. – Грэйсон сам понимал, как звучит его голос – спокойно и хладнокровно. Но все его мысли крутились вокруг Эйвери и того, что она потеряет, если всплывет наружу правда о Шеффилде Грэйсоне.

Он остановился перед большим домом, отделанным штукатуркой в тосканском стиле, эффектным и роскошным. Если у Джиджи и возникли вопросы о том, откуда ему известно, где она живет, девушка ничем себя не выдала. Она вытащила тонкую цепочку из-под рубашки цвета морской волны.

На цепочке висел ключ. Ключ от банковской ячейки.

– Я нашла это внутри папиного компьютера. – Джиджи умоляюще посмотрела на Грэйсона. – Я разбираюсь в компьютерах. Знаешь, мне даже кажется, что он хотел, чтобы я нашла этот ключ.

– Тебе нужно немного поспать.

– После шести стаканов тюремного кофе? – Джиджи взбила волосы. – По-моему, я могу летать!

Грэйсон мысленно оценил высоту крыши жилища Грэйсонов.

– Не можешь. – Его серые глаза уставились в ее ярко-синие. Пора было прощаться. – Ты не можешь летать. И перестань вламываться в банки. Так нельзя, Джулиет.

Она закрыла глаза.

– Знаешь, меня так папа называл. И никто больше. Я провозгласила себя Джиджи в два года и силой принудила остальных называть меня только так.

Синие глаза снова открылись. Их взгляд был ясным и решительным.

– Вот такая я.

«Она не собирается прекращать». Грэйсон с минуту посидел, обдумывая эту мысль.

– Может, наконец, скажешь мне свое имя? – спросила Джиджи.

Очевидно, девушка так и не узнала его. Значит, не любительница лазить по сайтам со сплетнями о знаменитостях. Он сказал ей только свое имя.

– Грэйсон.

– Это случайность, что твое имя полностью совпадает с моей фамилией? – Джиджи посмотрела на него. – Не обижайся, «Грэйсон», но, по-моему, тебе не помешает взять парочку уроков по запудриванию мозгов.

Если бы только она знала!

name=t285>

Глава 11 Грэйсон

Через двадцать минут Грэйсон остановил «феррари» перед «Хейвуд-Астирия» и оставил гостиничных парковщиков грызться из-за ключей.

– Имя?

Вместо ответа на вопрос портье Грэйсон достал из бумажника черную карточку в золотой оправе и положил ее на стойку.

– Ваше имя, сэр? – не унимался портье, но едва он успел закончить предложение, как к нему подошла женщина с проницательным взглядом и элегантным пучком.

– Я этим займусь, Райан.

Она взяла карточку. Это была не кредитка, а ключ к особо выделенному номеру-люкс в этом или любом другом отеле одной и той же сети в стране. Если номер был занят, его освобождали в кратчайшие сроки, за исключением случаев, когда жилец имел точно такую же карточку, как у Грэйсона.

Что маловероятно.

– Вы остановитесь у нас на неделю? – Вопрос был задан сдержанным, вежливым тоном. И она не спрашивала его имени.

– Только на ночь, – ответил Грэйсон, уже начиная сомневаться в сказанном. После их с Джиджи встречи ему о многом следовало подумать – и мысли эти обещали быть не из приятных.

– Бассейн открыт? – ровным голосом спросил он.

– Разумеется, – ответила женщина.

Грэйсон с невозмутимым видом перехватил ее взгляд.

– Что потребуется, чтобы его закрыть?

* * *

Плавание, как и игра на скрипке, владение дуэльным мечом, бой на ножах и фотография, было выбрано Грэйсоном во время ежегодного ритуала на день рождения его дедушки. Однажды он даже участвовал в Олимпийских играх. Сейчас же ему хотелось лишь одного – плавать до тех пор, пока силы не покинут его: быстрее, сильнее, в изнуряющем темпе, на предельных нагрузках.

Он все равно выдержал.

Но его мышцы и легкие горели, и ему было не до Джиджи, не до больничных палат, забитых воздушными шариками, не до отцов, сидящих в первом ряду на играх. Не до банковских ячеек. Не до ключа, который Джиджи носила на шее.

Многие считают силу и слабость противоположностями, но Грэйсон рано понял, что на самом деле противоположность слабости – контроль.

Неизвестно, сколько раз звонил его телефон, прежде чем он услышал его. Вымотанный, Грэйсон подплыл к краю бассейна и проверил сообщения: три новых голосовых и два текстовых сообщения от Ксандра. Первый текст гласил: «Перезвони мне в течение десяти минут, или твоя голосовая почта будет разрываться от йодля».

Второе сообщение было напоминанием: «В йодле я не мастер».

* * *

Вернувшись в эксклюзивный люкс, Грэйсон быстро принял обжигающий душ. Обернувшись полотенцем, он приготовился к неизбежному.

– Со мной все в порядке, – сказал он, как только Ксандр ответил на звонок.

– Ты в Финиксе! – радостно отозвался младший брат.

Грэйсон мысленно напомнил себе проверить все свои устройства на программы слежения.

– Ты же знаешь, что мне известно, кто живет в Финиксе? – допытывался Ксандр. – Позволь мне напомнить, что я отличный слушатель. Очень хороший слушатель, который не рассказал ни Джеймсону, ни Эйвери, ни Нэшу о том, где ты. Пока что.

И это «пока что» было угрозой похлеще йодля. Хотя Грэйсон понимал, что ни то, ни другое не заставило бы его заговорить, если бы он того не хотел, пусть даже на подсознательном уровне.

– Когда меня зачали, Шеффилд Грэйсон был женат. – Грэйсон начал с очевидных фактов. – Он переспал со Скай, чтобы позлить нашего деда, которого винил в смерти своего племянника Колина.

– Пожар на острове Хоторнов, – тихо отозвался Ксандр.

Грэйсон кивнул.

– Пожар на острове Хоторнов, – подтвердил он.

У него никогда не было иллюзий по поводу того, что, узнай таинственный отец о его существовании, он стал бы желанным. Но Грэйсон не ожидал, что его будут ненавидеть.

– Через несколько лет после смерти Колина, – спокойным голосом продолжал рассказывать он Ксандру, – у моего отца и его жены родились близнецы. Девочки.

– Так у тебя есть сестры! – радостно сказал Ксандр. Он уже знал о существовании близнецов. Как и обо всем остальном.

– У меня есть обязательства, – поправил его Грэйсон. – Их отец мертв.

В зеркале было видно, как напряглись мышцы над его ключицами.

– Близняшкам ничего не известно о том, каким человеком был их отец на самом деле и что с ним произошло. – Грэйсон тяжело сглотнул. – Они ничего не должны узнать.

– Что ты делаешь в Финиксе, Грэй? – ласково спросил Ксандр.

– Одна из девчонок попала в передрягу. Мне шепнули, что у нее проблемы, и я приехал сюда решить их.

Он практически слышал, как Ксандр переваривал эту информацию.

– И ты?

У Грэйсона ныло все тело.

– Нет.

Джиджи больше не была под стражей. А если учесть, что ему беспрепятственно позволили уйти с ней из участка, Грэйсон сомневался, что ее арест когда-нибудь документально зафиксируют. Но в действительности ситуация еще далека от разрешения.

Грэйсон рассказал Ксандру о том, что ему известно.

– Не знаю, что именно в той банковской ячейке, – закончил он, – но если существует хотя бы малейший шанс, что ее содержимое может связать Шеффилда Грэйсона с бомбой в самолете Эйвери или с ее похищением…

– …тогда Эйвери могут связать с его исчезновением, – договорил за него Ксандр.

– Я не могу позволить Джиджи открыть эту ячейку, – сказал Грэйсон, и это было больше похоже на клятву. Однажды он не сумел защитить Эйвери. И не раз. Он больше не собирался подводить ее.

– Ну что, каков наш план? – спросил Ксандр.

– Здесь нет никаких «мы», Ксан. – Грэйсон отвернулся от зеркала. – Только я.

– Только ты. – Ксандр звучал как-то слишком послушно. – И твои сестры.

«Из общего у нас только кровь» – эта мысль была нарочитой, взвешенной, но не достигла своей цели, потому что Ксандр спросил:

– И какая она? Та, с которой ты встречался?

Грэйсон постарался ответить как можно короче.

– Чем-то напоминает мне тебя.

Может, это объясняло, почему ему так сильно хотелось защитить девушку.

– Тебе придется лгать ей, – в голосе Ксандра явно слышалась тревога, – мешать ей. Завоевать ее доверие, а потом предать.

Грэйсон положил трубку и только потом ответил:

– Знаю.

Не дав себе времени на то, чтобы поддаться чувству вины или передумать, он поднял трубку телефона отеля и позвонил на стойку регистрации.

– Так вышло, – сказал он каменным голосом, – что я останусь в номере как минимум на неделю.

Одиннадцать лет и десять месяцев назад

Считалось, что в домик на дереве можно попасть тринадцатью разными способами. Но если человек был готов рискнуть свалиться вниз, их было куда больше. И Грэйсон не удивился, когда выглянул наружу и увидел Джеймсона, опасно болтающегося на ветке. Не удивился он и тогда, когда его младший брат каким-то образом пробрался внутрь через окно.

– Ты опоздал, – сказал Грэйсон. Джеймсон всегда опаздывал, ему было разрешено опаздывать.

– Завтра, когда мы с тобой будем одного возраста, я велю тебе расслабиться. – Чтобы подчеркнуть свое заявление, Джеймсон подпрыгнул, ухватился за одну из балок над головой, раскачался и прыгнул на Грэйсона, который успел отскочить в сторону.

– Завтра я все равно буду старше тебя, – парировал Грэйсон.

Родись Джеймсон на день позже, их разница в возрасте составляла бы ровно год. Но его младший брат появился на свет двадцать второго августа, за день до первого дня рождения Грэйсона.

А это означало, что один день в году они были фактически одного возраста.

– Готов? – тихо спросил Грэйсон. – К своему дню рождения?

«Сначала твой, потом мой».

– Готов, – выпятив подбородок, ответил Джеймсон.

Грэйсон мысленно перевел: «Готов к тому, что мне исполнится восемь. Готов к тому, что меня вызовут в кабинет Старика».

Джеймсон сглотнул.

– Он заставит меня драться с тобой, Грэй.

Грэй не стал спорить. Каждый год, в их дни рождения, дед приветствовал внуков тремя словами: «Вкладывай. Развивай. Создавай». Выдавал им по десять тысяч долларов, чтобы они могли их во что-то вложить. Затем им предстояло выбрать себе способность, чтобы развить ее в течение года, любую, какой им хотелось бы обладать. А еще им давали задание, которое необходимо было выполнить к следующему дню рождения.

За последние три года Грэйсон и Джеймсон выбирали разные формы боевого искусства для развития. «Конечно, Старик заставит Джеймсона драться со мной».

– А на следующий день, – пробормотал Грэйсон, – на мой день рождения, он заставит меня драться с ним.

Это ужасно – посвятить чему-то целый год, а потом проиграть.

– Только не щади меня, ладно? – Лицо Джеймсона приняло решительное выражение.

«Старик сразу же поймет».

– Ладно.

Джеймсон прищурился.

– Обещаешь?

Грэйсон провел большим пальцем вдоль лица, от линии роста волос до подбородка.

– Обещаю.

Такое обещание нельзя забрать назад – оно их, и только их.

Джеймсон выдохнул.

– Какое у тебя твое задание на этот год? Что ты должен создать?

Сердце Грэйсона забилось быстрее. Через два дня ему придется показать, насколько за прошедшие двенадцать месяцев он преуспел в развитии своего таланта, и предъявить дедушке выполненное задание.

– Хайку.

Джеймсон наморщил лоб.

– Что?

– Стихотворение. – Грэйсон опустил глаза. – Хайку – это жанр японской поэзии, где каждый стих состоит из трех строк, семнадцати слогов, которые, в свою очередь, делятся на пять в первой и последней строке и семь в средней.

Это определение въелось в его память.

– Семнадцать слогов? – возмутился Джеймсон. – Ты издеваешься? И все?

– Они должны быть идеальными. – Грэйсон заставил себя встретиться взглядом с братом. – Так сказал Старик. У меня нет права на ошибку. Когда у тебя всего три строки, каждое слово должно быть правильным, стоять на своем месте. – Он тяжело сглотнул. – Стих должен быть красивым. Он должен что-то означать. Должен ранить.

– Ранить? – Джеймсон нахмурился.

Рука Грэйсона опустилась в карман, обхватила медальон.

– Когда слова истинны, когда это правильные слова, когда то, что ты говоришь, имеет значение, когда это красиво, совершенно и искренне – это причиняет боль.

Грэйсон достал из кармана медальон и протянул брату.

Джеймсон внимательно осмотрел его.

– Тебе нужно было выгравировать слова самому?

Грэйсон покачал головой.

– Сначала мне нужно было убедиться, что они идеальны. – Он забрал медальон у Джеймсона. – А что насчет тебя? Какое задание получил ты?

– Карточный домик, – ответил Джеймсон с убийственным выражением лица. – Мне пришлось использовать пятьсот карт. Без клея. Вообще без каких бы то ни было связующих материалов. Только карты.

Джеймсон исчез в окне домика на дереве. Грэйсон слышал, как он перемещался по одной из башен, а потом вернулся с навороченным фотоаппаратом.

– Я должен был делать снимки каждый раз, когда все шло хорошо, и каждый раз, когда у меня не получалось.

Семь лет. Пятьсот карт. Грэйсон готов поспорить, что неудач у Джеймсона случилось много. Он протянул руку за фотоаппаратом, и, к его удивлению, брат отдал его. Грэйсон принялся листать фотографии. Сначала Джеймсон пытался строить высокие башни, потом широкие.

За каждым снимком, на котором появлялось что-то прекрасное, шел снимок пола, усыпанного картами. И так очень много раз. Сотни фотографий.

Грэйсон добрался до последнего снимка. Джеймсон построил замок в виде буквы L, высотой в пять этажей, водрузив его вплотную к стенам одной из своих комнат.

– Когда ты закончил? – спросил Грэйсон, не отрывая глаз от последней фотографии.

– Прошлым вечером, – ответил Джеймсон. – Я сделал прорези в полу.

Никаких связующих веществ. Только карты. Но ведь комнату использовать не запрещено? Грэйсон понимал, что все это весьма сомнительно, – и все же!

– Ты сделал прорези в деревянном полу? – переспросил он в благоговейном ужасе.

Старик обожал дом Хоторнов: каждую половицу, каждый светильник, каждую деталь.

– И в стенах, – добавил Джеймсон без капли раскаяния, скрестив руки на груди. – Ты уже решил, что сделаешь с десятью тысячами долларов этого года?

Вкладывай.

– Да, – ответил Грэйсон брату, – а ты?

Джеймсон кивнул. По правилам игры они не должны обсуждать свой выбор.

– Похоже, остается только решить, какой талант мы выберем для развития в следующем году. Я тут подумал… – Джеймсон принял боевую стойку и рубанул руками по воздуху. – Ножевой бой!

Грэйсон посмотрел на камеру. Он подумал о снимках, которые сделал Джеймсон – удачи и промахи, – и его так и подмывало переместить на них фокус, а еще лучше – поймать в кадре карты в момент их падения.

– Фотография.

– Ни за что! – тут же отозвался Джеймсон. – Я в жизни больше не сделаю ни одного снимка!

Грэйсон так и не опускал камеру.

– Делай что хочешь, Джейми. Никто не говорил, чтобы мы выбирали одно и то же.

– Ну и отлично! – объявил Джеймсон. – Тогда я выбираю альпинизм.

Он снова запрыгнул на подоконник.

– Потому что, в отличие от некоторых в этом домике, я не боюсь упасть!

Глава 12 Джеймсон

На этот раз место встречи назначал Джеймсон. Эйвери, стоя рядом с ним, осматривалась: средневековый склеп размером с бальный зал – жуткое, но изысканное подземелье, скрытое от остального мира.

– Ты ведь его арендовал на мальчишник Нэша? – догадалась Эйвери.

Прежде чем Джеймсон успел ответить, из дверного проема вышел Иен и нарочито медленно обвел взглядом похожее на пещеру помещение: колонны из темного камня, устремляющиеся ввысь, к сводчатому каменному потолку, витражи, пропускающие лишь малое количество света из мира наверху.

– Интересное место для встречи.

Джеймсон повел плечом.

– Иногда я впадаю в крайности.

– Хм! – Иен издал какой-то неопределенный звук, а потом взглянул на Эйвери. – И вижу, ты не один.

Эйвери пронзила его взглядом.

– Джеймсон мне все рассказал.

– В самом деле? – Губы Иена изогнулись.

Джеймсон ответил ему точно такой же улыбкой.

– Две головы лучше, чем одна. Расскажите нам про Вантидж.

– Что вы хотите знать? Это не замок, совершенно точно. – Последние два слова только утяжелили предложение. – Он расположен высоко на перешейке в Шотландии, с видом на море. Семья моей матери владела им очень долгое время.

В Америке «очень долгое время» могло означать лет сорок. Но в Британии? Наверняка они подразумевали столетия, многие столетия.

– Когда я был ребенком, мы ездили туда на лето, – продолжал Иен. – Вантидж всегда был для меня домом, в отличие от владений моего отца.

– Кто «мы»? – уточнила Эйвери.

– У меня есть два брата, – ответил Иен. – Оба старше меня, и оба не имеют совершенно никакого отношения ко всей этой истории.

– К какой истории? – подхватил Джеймсон.

– К той, – довольно эмоционально ответил Иен, – которую сейчас пишем ты и я! И Эйвери, конечно.

«Я не называл ему ее имя». Однако Джеймсон не удивился, что Иену известно, кто такая Эйвери. Весь мир знал о наследнице состояния Хоторнов.

– Вернемся к нашей истории, – сказал Джеймсон. – Значит, вы поставили на кон не-замок-совершенно-точно своей матери?

– В свою защиту скажу, что я был очень пьян и мне очень везло. – В глазах Иена мелькнуло что-то темное. – Документы на Вантидж в данный момент находятся у проприетара ^[16].

– То есть человека, который руководит «Милостью дьявола», – перебил его Джеймсон. Он начал терять терпение. Это как раз то самое «что-то». – У проприетара есть имя?

– И не одно, я уверен, – ответил Иен, – но мне они неизвестны. Каждые лет пятьдесят руководство «Милостью» передается другому человеку – наследнику, которого выбирает проприетар. Когда этот наследник становится проприетаром, он отказывается от своей прежней жизни, включая и имя, данное ему при рождении. Проприетар «Милости дьявола», возможно, никогда не женится, не будет иметь детей и не сохранит семейные связи.

Джеймсон обдумал услышанную информацию.

– И за членством мы должны обратиться к проприетару?

Иен сухо рассмеялся.

– Это невозможно. Вы должны поступить так, чтобы кто-нибудь из многочисленных представителей проприетара сам обратился к вам.

– И как именно мы должны это сделать? – спросила Эйвери, опередив Джеймсона.

– Есть у меня парочка идей. – Иен развернулся к одному из витражей. – Но сначала спросите меня, что вам нужно сделать после того, как вас пригласят в священные стены «Милости».

– Спросить вас о шаге номер два, – скептически возразил Джеймсон, – когда мы еще не определились с первым?

Иен ухмыльнулся.

– Когда вы получите членство и доступ в «Милость», вам будет необходимо привлечь внимание проприетара, а не его служащих или его правой руки. Вам нужен он. Раз в год проводится игра с самыми высокими из возможных ставок, туда можно попасть только по приглашению. – В голосе Иена появились те же азарт и увлеченность, с которыми он впервые рассказывал Джеймсону о «Милости». – Игра может принимать любые формы. В какие-то годы проводили гонку. Иногда это физическое испытание, иногда интеллектуальное. Когда-то это даже была охота.

То, как Иен произнес слово «охота», заставило насторожиться.

– «Милость» – закрытый клуб, – продолжал Иен низким и густым, словно шоколад, голосом, – но игра… Что ж, это совсем другой уровень, и я, понятное дело, не получу приглашения в этом году.

«Потому что ты не только проиграл Вантидж, но сделал что-то, из-за чего тебя исключили», – подумал Джеймсон, а вслух сказал:

– Вы не получите это заветное приглашение, но ждете, что его получу я?

Ему девятнадцать. Он человек со стороны. «По-моему, это чертовски непросто».

– Действующий член был бы более очевидным выбором, – заметил Джеймсон, – но тогда вам пришлось бы подергать за веревочки – или попросить друга.

Иногда приходится хорошенько поддеть человека, чтобы заставить его раскрыть карты.

– У вас нет друзей, Иен?

– Я прошу тебя, – Иен встал прямо перед ним, чтобы Джеймсон не смог отвести взгляд, – произведи впечатление на проприетара. Привлеки его внимание. Сделай так, чтобы тебе невозможно было отказать в членстве.

На долю секунды Джеймсон вновь ощутил себя в кабинете Тобиаса Хоторна.

– Если я добьюсь приглашения на игру, – сказал он, – если я сыграю в нее и выиграю…

– Победитель вправе потребовать в награду любой трофей из тех, что клуб выиграл в прошлом году. – Губы Иена изогнулись в зловещей улыбке. – Не сомневаюсь, что за Вантидж будут охотиться и другие.

Джеймсон обдумал эту фразу.

– Получается, все, что мне нужно сделать, – это стать членом одного из самых закрытых секретных игорных клубов в мире. – Говоря это, он поднял один палец, затем второй и продолжил: – Затем каким-то образом убедить его руководителя пригласить меня на эксклюзивную частную игру, в которой – третий палец – мне нужно победить.

– Дайте мальчику приз, – сказал Йен.

Джеймсон прищурился.

– И мы возвращаемся к началу. Как именно мне получить членство в «Милости дьявола»?

– Они вообще принимают американцев? – спросила Эйвери. – Тем более тех, кому еще даже нет двадцати?

– По традиции, нет, – ответил Иен. – Членство могут получить лишь представители высших слоев британского общества, которые обладают властью, статусом и богатством.

– Тогда чем конкретно я смогу заинтересовать «Милость дьявола»? – язвительно спросил Джеймсон. Он был американцем, который еще не достиг двадцатилетнего возраста, который когда-то был богат, но власть, связи, знания, влияние, одобрение общества – у него этого не было.

В отличие от Грэйсона, которого с детства к этому приучили.

Наверное, поэтому Джеймсон сам и ответил на свой вопрос:

– Ничем.

Иен сказал, что Джеймсон больше полезен ему в статусе его сына, чем в статусе Хоторна, но это явно не вся правда. «Он знает, кто такая Эйвери». Может, поэтому не имело значения, Хоторн Джеймсон или нет, – гораздо важнее, что он встречается с наследницей состояния Хоторнов?

Что-то подсказывало Джеймсону, что это и есть самое важное.

– Вы хотели, чтобы я втянул Эйвери в это, – обвиняющим тоном сказал Джеймсон. – На самом деле вам нужна была она!

Он даже себе не признался, как сильно это его задело.

– Ты мой игрок, Джеймсон, – ответил Иен, – а она – твой способ попасть в клуб, привлечь внимание проприетара. Вы идете комплектом.

– Нет! – Джеймсон окаменел. Он чувствовал, что еще чуть-чуть и взорвется.

– Джеймсон! – Эйвери положила руку ему на плечо.

– Я не стану тебя использовать, Наследница.

– Ты сам сказал на крыше: «Мы сделаем это». – Эйвери посмотрела мимо него на Иена. – Если мы начнем расспрашивать о «Милости», это привлечет внимание проприетара?

– Так или иначе, – отозвался Иен.

Джеймсону все это совсем не нравилось.

– Подумай об этом, Хоторн. – Эйвери встала ближе. – Я одна из самых известных и имеющих дурную славу людей в мире.

– Влиятельная, – сказал Джеймсон, глядя только на нее, – и богатая. Благодаря многомиллиардному фонду у тебя куча связей. Мы вместе можем наделать очень много шума.

– А это «Милости дьявола» нужно меньше всего, – добавил Иен.

Джеймсон развернулся к нему и принял вид грозного Тобиаса Хоторна в его самом устрашающем обличье.

– Ты переиграл меня. Такого больше не повторится.

Иен по-отечески опустил руку на плечо Джеймсона.

– Иначе я буду разочарован.

Глава 13 Джеймсон

Шаги Иена медленно удалялись. В дверном проеме появился Орен и кивнул Эйвери. Теперь они были одни. Джеймсон посмотрел на высокие потолки склепа, обдумывая возможные варианты дальнейшего хода событий, затем повернулся к Эйвери.

– Готова сделать звонок?

Эйвери знала, о чем именно он говорит. Как только они вышли из склепа, она начала действовать.

– Алиса? Помнишь то мероприятие, сходить на которое ты меня уговаривала? Я передумала. Для фонда хорошо, если я засвечусь в Лондоне.

Алиса Ортега была юристом Эйвери – и фонда, соответственно. На самом же деле обязанности Алисы выходили далеко за рамки юридических вопросов. Она была и пресс-атташе, и решала всевозможные дела, особенно сомнительного толка, и наводила ужас в обеих ипостасях.

Когда Эйвери положила трубку, Джеймсон поднял на нее глаза.

– Смею ли я вообще спрашивать?

Если Алиса хотела, чтобы Эйвери присутствовала на каком-то мероприятии, то оно обязательно было значительным. «Из тех, – подумал Джеймсон, – которые привлекают богатых и знаменитых, обладающих властью и связями».

Эйвери медленно двинулась к Джеймсону с вызовом в глазах, но прошла мимо него.

– Пойдем, Хоторн! – бросила она ему через плечо. – Что за жизнь без сюрпризов?

* * *

Для мероприятия, на которое они собирались, дресс-код был обязательным: очень официальным и торжественным. Джеймсон надел темно-синий фрак, который привезли люди Алисы, и проверил, как сидит жилет бледно-зеленого цвета. Посмотрев на три цилиндра, которые ему дали на выбор, Джеймсон почувствовал знакомый прилив энергии, гудящий под кожей.

Шаг первый – привлечь внимание проприетара. Чем невыполнимее была стоящая перед ним задача, тем прекраснее казался мир вокруг.

– Я выбрал бы тот, что слева, – тягуче произнес Нэш за его спиной, – классно блестит.

Джеймсон повернулся к брату.

– Ты не выбрал бы ни один.

Стиль старшего из братьев Хоторнов никак нельзя было назвать официальным.

– Я не ты, – ответил Нэш. Фраза была довольно незамысловатой, но Джеймсон услышал скрытый в ней подтекст – и проигнорировал его. К несчастью, Нэш был не из тех, кого можно игнорировать.

– Я встретился с Джейком Нэшем, и со мной все в порядке, – тихо сказал он, – но ты не я, Джейми.

Джеймсон прищурился.

– Я так понимаю, Эйвери рассказала тебе про Иена.

– Как мило, – ответил Нэш, – что ты считаешь, будто мне нужна чья-то помощь, чтобы присматривать за тобой.

Он высоко вскинул подбородок, его карие с янтарным ободком глаза смотрели прямо в зеленые глаза Джеймсона.

Джеймсон отвел взгляд.

– Не кровь делает людей семьей. У меня есть Эйвери. У меня есть вы. Больше мне никто не нужен. – Крепко стиснув челюсти, Джеймсон отвернулся к цилиндрам и выбрал тот, что стоял слева.

– Ты прав, – сказал он Нэшу, – этот отлично подойдет.

Разговор окончен. Джеймсон неторопливо прошел мимо Нэша, подначивая его сказать еще что-нибудь, а потом отправился к гардеробной. Джеймсон постучал в слегка приоткрытые двойные двери и толкнул одну из них. Сначала он увидел стилистов, а только потом Эйвери. Но, заметив ее, он уже больше ничего не видел.

Они одели ее в белое кружево. На первый взгляд платье выглядело очень благопристойно: длиной ниже колен, с неглубоким, по ключицы, вырезом и рукавами до локтей. Но то, как оно сидело на ней… Джеймсон знал каждый дюйм ее тела, но если вдруг это было бы не так, это платье заставило бы его захотеть этого, умирать от желания узнать. Изготовленная на заказ ткань подчеркивала округлость ее груди, облегала все изгибы. Широкий черный пояс отделял верхнюю половину платья от нижней, которая тоже мало что скрывала.

Воображению оставалось ровно столько, сколько нужно Джеймсону, чтобы захотеть представить. Волосы Эйвери зачесали назад, открывая длинную и изящную шею, словно приглашение.

«Кто я такой, – подумал Джеймсон, – чтобы отказывать девушке?»

– И наконец… – сказал один из стилистов, властным жестом протянув руку.

Второй тут же положил на нее шляпку: белую, с широкими асимметричными полями и черной розой, лепестки которой были усыпаны крошечными драгоценными камнями. Шляпу укрепили на голове Эйвери под углом, и сверкающая черная роза притягивала взгляд к ее глазам.

– Уже выяснил, куда мы направляемся? – спросила Эйвери.

Джеймсон протянул руку и подождал, пока она возьмет ее. Он жаждал ее прикосновения и каждой частичкой своего тела ощутил, как ее пальчики легонько коснулись его ладони, словно по нему пробежал электрический разряд.

Это было начало.

– Не на скачки, случайно? – ответил он на ее вызов.

Глава 14 Джеймсон

– Как Кентукки дерби ^[17], – прошептал Джеймсон на ухо Эйвери, когда они ступили на знаменитую зеленую лужайку, – но с королевскими особами.

На территорию ипподрома не допускались ни пресса, ни личная охрана. Орен неохотно на это согласился, главным образом потому, что впервые Эйвери не была главной мишенью. Богатые. Знаменитые. Со связями. Королевские особы.

– Готов немного пошуметь? – прошептала Эйвери в ответ.

Джеймсон скользнул взглядом по мужчинам во фраках и цилиндрах и женщинам в блистательных нарядах, соперничающих за место на страницах в журнале Vogue.

– Всегда готов.

* * *

Через час шампанское и пиммз ^[18] лились рекой, и слух о появлении наследницы Хоторнов распространился по ипподрому. При других обстоятельствах, присутствуй на скачках буквально все члены королевской семьи, это могло бы иметь меньшее значение. Но Эйвери готовилась вот-вот раздать двадцать восемь миллиардов долларов. Плюс тот факт, что в этих скачках участвовала ее лошадь.

Вернее, две.

– Тарикс вчера хорошо себя зарекомендовал. – Благородный джентльмен, который в данный момент составлял им компанию, был одним из многих, кто сделал подобный комментарий. – Правдивы ли слухи о том, что вы хотите расстаться с ним, мисс Грэмбс?

Тарикс. Джеймсон автоматически мысленно переставил буквы в кличке животного. Старик. Как и во всем, что делал его дед, здесь тоже крылся потаенный смысл.

– Вы же знаете, слухам нельзя доверять, – застенчиво ответила Эйвери.

Это был сигнал ему.

– Тем не менее, – сказал Джеймсон, понизив голос, но лишь настолько, чтобы все в пределах видимости могли его слышать, – должен сказать, в Великобритании тоже полно интересных слухов.

«Вы не станете спрашивать, о чем я, но и не забудете мои слова».

– А что Леди Моносерос? ^[19] – спросил другой пожилой джентльмен. – Разве она сегодня не бежит? Вы поставили на свою лошадь, мисс Грэмбс?

Эйвери встретилась с ним взглядом.

– Нас с Джеймсоном интересуют другие ставки. Мы слышали, в Лондоне есть очень даже заманчивые… варианты.

Пауза в ее последнем предложении была весьма многозначительной.

– Прости, Наследница. – Джеймсон поднес к губам бокал с шампанским. – Леди Моносерос осталась без моих денег.

Он ждал, проглотит ли кто-нибудь из мужчин его наживку. Они не разочаровали его.

– На кого же вы тогда поставили?

Джеймсон ослепительно улыбнулся.

– На Милость Дьявола.

Он считал секунды в наступившей тишине.

– Вы имели в виду Поединок Дьявола? – резко сказал третий мужчина. – У него хорошие показатели.

Джеймсон снова поднял свой бокал, на этот раз медленнее.

– Конечно, Поединок Дьявола! Прошу прощения.

И так оно продолжалось: встреча за встречей, фраза за фразой, бокал за бокалом. Здесь должен быть член клуба. Кто-то из присутствующих непременно узнал название «Милость дьявола» и догадался, что это не просто ошибка. Кто-то точно поймет, что они на самом деле ищут, когда говорят о слухах и легендах, ставках, интригах и вариантах.

«И можно только догадываться, – подумал Джеймсон, – как этот кто-то отреагирует».

Глава 15 Джеймсон

Вечеринка после скачек была менее официальной. На верхних этажах частного клуба Эйвери и Джеймсон смешались с молодежью и просили, чтобы каждое фото, выложенное в Сеть, было помечено хештегом #МД.

На тусовке есть шансы привлечь к себе внимание, и чем больше они старались, тем больше Джеймсон чувствовал себя живым. Перевозбужденный, он тем не менее не упускал ничего, пока они с Эйвери проходили через толпу светских персонажей.

– Вы видели, как он целовал ее на лестничном пролете?

– Я слышал, что несколько месяцев назад у него случился передоз в Марокко.

– Вы же знаете, что братьев четверо? Как думаете, они выглядят так же?

– Если хотите знать мое мнение, вживую она не так уж хороша собой.

– Вы можете поверить…

Джеймсон пытался фильтровать все, что говорили о нем и об Эйвери. Он надеялся услышать нечто большее, и вот одна из фраз перекрыла все остальные: «Похоже, герцогиня решила почтить нас своим присутствием».

Джеймсон проследил за надменным взглядом говорившего и увидел элегантную женщину лет двадцати с небольшим – с темно-коричневой кожей, в изысканном и утонченном ярко-желтом платье. Из-под миниатюрной желтой шляпки струились толстые косы, собранные у основания шеи и падавшие по спине до самых бедер. Похоже, многие следили, как девушка обхватила пальцами ножку бокала с шампанским.

Джеймсон схватил Эйвери за руку и пальцем начертил на ее ладони символ. Они играли в эту игру по ночам: каждое прикосновение было сообщением, которое нужно расшифровать. Сейчас это была стрела.

Эйвери незаметно повернула голову в указанном им направлении – в сторону герцогини. Когда они приблизились к ней, она стояла спиной к стене.

– Могу я еще что-нибудь вам предложить, мадам? Сэр? – Рядом с ними снова появился официант, приставленный к Джеймсу и Эйвери в тот самый момент, как только они вошли в клуб – как и положено ВИП-гостям.

Джеймсон решил воспользоваться этой возможностью и посмотрел на свою цель.

– Что вы пьете? – спросил он у герцогини.

– Просекко и слезы моих врагов, – ее голос, с ярко выраженным британским акцентом, утонченным и аристократичным, звучал насмешливо, – с капелькой ликера из цветов бузины.

– У вас много врагов? – спросила Эйвери.

Герцогиня – если предположить, что она и правда была герцогиней, – обвела взглядом клуб.

– Сами знаете, как бывает, – ответила она Эйвери, – некоторые из нас слишком нарушают своим существованием спокойствие тех, кто предпочел бы, чтобы нас не существовало вовсе.

* * *

Наступила и прошла полночь.

– У меня есть идея, но она тебе не понравится, – сказала Эйвери и принялась чертить на ладони Джеймсона букву за буквой: «Р», «А», «З»…

Он сжал ее пальцы.

– Ты считаешь, нам следует разделиться.

– Приманка я или нет? К тому же я буду не одна. – Эйвери кивнула в сторону Орена, который незаметно укрылся поблизости. – Дай мне десять минут, и, если помощники проприетара не отыщут меня, мы поедем домой.

Джеймсон был настроен отступать и позволять кому-то другому играть вместо него, но она не была «кем-то другим».

– Десять минут, – прошептал он, – я буду на улице.

* * *

Прислонившись к стене здания, Джеймсон сунул руку в карман и нащупал часы. Три поворота минутной стрелки на определенные цифры, и пружина распрямлялась, циферблат отъезжал в сторону, открывая потайное отделение. Джеймсон думал о маленьком предмете, который сейчас там лежал. О предмете, от которого ему следовало бы избавиться еще несколько недель назад. Сразу после Праги.

Сопротивляться желанию спустить курок оказалось трудно. Шесть минут. Именно столько времени оставалось у Эйвери.

– Надоело там толкаться?

Джеймсон поднял глаза и увидел парня в черном плаще. Через секунду он узнал его. Официант.

– Типа того.

Официант склонился над своим телефоном, его поза ясно говорила о том, что у него перерыв.

– Закончил на сегодня? – спросил Джеймсон. – Или просто вышел подышать?

Официант выпрямился, половину его лица скрывала тень, другая была освещена одиноким фонарем.

– Вообще-то, – ответил он, вдруг словно став выше и шире в плечах, когда шагнул ближе к Джеймсону, убирая телефон в карман, – моя работа только что началась.

В ту же секунду в голове Джеймсона зароились разные мысли – и о его собеседнике, и о том, что они на улице одни, и о том, как внезапно замигал уличный фонарь.

Парень был моложе, чем показалось. Семнадцать, может быть? Восемнадцать максимум. Но его глаза совсем не выглядели молодыми, насыщенного темно-коричневого цвета, зрачки почти исчезали в радужной оболочке. Судя по его речи, он британец; судя по внешности – индийского или пакистанского происхождения. Черты лица угловатые и резкие, черные волосы густые, длинные – завивались.

«Достаточно длинные, чтобы схватить за них, если будет драка». Взгляд Джеймсона скользнул к двери справа от них.

– Она заперта, – сообщил парень Джеймсону, его акцент изменился: по-прежнему британский, но уже без того явного пафоса, который слышался еще секунду назад.

– Ты пришел за мной, – кивнул Джеймсон, – не за Эйвери.

Его собеседник пожал плечами, ухитрившись не пошевелиться.

– Внимание приковано к ней, и мой работодатель подумал, что ты можешь оказаться куда большей проблемой.

Джеймсон незаметно для собеседника слегка изменил позу.

– Меня и не так называли.

– Мой работодатель попросил меня перекинуться с тобой парой слов.

Джеймсон хотел привлечь внимание проприетара. Что ж, похоже, ему это удалось. «Он следил за нами всю ночь», – понял Хоторн, вспоминая предупредительного официанта, как казалось, из специально представленных ВИПам.

– Мы хотим вступить в клуб, – Джеймсон решил сразу перейти к сути, – Эйвери и я. Что нам нужно сделать, чтобы стать членами «Милости дьявола»?

– Боюсь, его ужасно беспокоит то, чего именно вы хотите. – Уличное освещение погасло. Они оказались в темноте. – Что ты слышал о «Милости»?

Последние слова он произнес низким голосом, в котором чувствовалась угроза.

Джеймсон медлил с ответом, позволяя глазам привыкнуть к темноте.

– Мы с Эйвери всего лишь хотим попробовать все, что может предложить клуб. Побыть в нем всего пару-тройку дней. Вашему работодателю ведь тоже что-то нужно.

– Понятия не имею. Я всего лишь передаю сообщения.

«И какое же именно сообщение тебя послали передать?» Джеймсон никогда не бежал от опасности. Он встал в боевую стойку, купаясь в адреналине, как загорающий на пляже купается в солнечном свете. «Хочешь потанцевать, посыльный? Давай потанцуем».

Улицу озарил свет. Из здания вышла Эйвери, за ней следовал Орен. Он придержал дверь, чтобы снаружи оставалось светло.

– Всего лишь передаешь сообщения, – повторил Джеймсон, чтобы Эйвери смогла оценить ситуацию.

– И боюсь, я буду не единственным, с кем вы встретитесь, если будете продолжать в том же духе, – отозвался посыльный, с пугающей легкостью вернувшись к аристократичному акценту.

– А я не боюсь, – сказала Эйвери.

Посыльный посмотрел на нее, и то, как изменилось выражение его лица, заставило Джеймсона стиснуть зубы. Кем бы ни был этот посредник, на что бы он ни был способен, но то, как изогнулись его губы, выдавало в нем большого ценителя женской красоты.

– Существует список, лапочка, – сказал посыльный Эйвери, – вам не захочется оказаться в нем.

Джеймсон с нарочито безразличным видом повел плечом.

– Мы во многих списках. К твоему сведению, большинство сайтов, посвященных знаменитостям, называют меня вторым самым сексуальным Хоторном.

Эйвери закатила глаза.

– Я думала, ты не заходишь на подобные сайты.

Джеймсон снова повернулся к посыльному.

– У меня всегда было плохо с тем, чтобы держаться подальше от неприятностей. – Его тон словно подтверждал: «Твой работодатель был прав, я та еще проблема». Он понизил голос: – Мы просто хотим попробовать.

Это все, о чем они просили, чего хотели – пока что.

Взгляд слуги проприетара скользнул с Джеймсона на Эйвери и остановился на ней.

– Я передам ваше сообщение.

«Сообщение Эйвери, не мое».

Вдруг дверь, которую придерживал Орен, с шумом захлопнулась, оставив их в полной темноте. Через пару секунд уличный фонарь вновь зажегся.

Посыльный исчез.

Глава 16 Джеймсон

Казалось, обратная дорога до квартиры Хоторнов заняла целую вечность. Когда они приехали, в холле было тихо и темно. Джеймсон включил свет и увидел на ближайшей стене четыре стикера. На каждом кривым почерком Ксандра было накорябано по слову.

Эйвери прочитала их вслух.

– «Эхо», «Переварить», «Ли», «Угря».

Либо Ксандр хотел предупредить их о том, что угря есть не стоит… либо это был код. Подпитываемый затяжным всплеском адреналина от ночных приключений, Джеймсон мысленно быстро переставлял буквы. На «ли» заканчивались глаголы, поэтому он начал с этого.

– Уехали, – догадался он. – А дальше, наверное…

– Попробуй заменить «переварить» на «проверить», – пробормотала Эйвери.

Пульс Джеймсона участился. Это было практически сродни прелюдии.

– Уехали проверить… – пробормотал он в ответ, наклоняясь ближе к ней.

Осталось четыре буквы. «Э», «Г», «Р», «Я». Телефон Джеймсона зазвонил в тот самый момент, когда сообщение Ксандра обрело смысл.

– Так быстро уехали из Лондона? – ответил он.

– Мы верим в тебя, Джейми, – отозвался Нэш с другого конца.

– И в то, что я сам о себе могу позаботиться?

– В то, что ты помнишь, что в этом нет необходимости.

У Джеймсона вдруг перехватило дыхание.

– Вам совершенно не о чем волноваться, – сказал он. «У меня есть Эйвери. У меня есть «Милость дьявола». У меня все будет в полном порядке».

– Принимай правильные решения! – закричал на заднем фоне Ксандр.

Джеймсон повесил трубку, и тут заговорил Орен:

– У нас на балконе гости.

Гости. Внезапно все вокруг стало ясным. Джеймсон улавливал каждый звук, каждую тень. Каждое действие Орена по обеспечению их безопасности.

– Мои люди обо всем позаботятся, – сказал начальник охраны, но Эйвери покачала головой.

– Нет.

Для Джеймсона это послужило сигналом. Размашистыми, но бесшумными шагами он двинулся в сторону балкона. Эйвери следовала за ним по пятам.

Джеймсон вышел на балкон прежде, чем Орен успел его остановить.

Посыльный развалился в одном из кресел, закинув ноги на другое.

– Ваш сосед прекрасно разбирается в вине, – объявил он, взболтав напиток в бокале и кивнув на бутылку на столе, и добавил: – Но не в кошках. У двух совсем нет шерсти. – Парень подмигнул Эйвери. – Сам я больше люблю собак.

«Официант. Головорез, скрытый во тьме. А теперь это». У Джеймсона появилось такое ощущение, что он повстречал троих разных мужчин. Но темные карие глаза, слегка курчавые волосы, торчавшие в художественном беспорядке, резкие черты лица – это один и тот же человек.

– Ты разбил окно в соседскую квартиру? – уточнила Эйвери.

– Ничего я не бил. – Посыльный, держа бокал между большим и средним пальцами, легонько постукивал остальными по ножке. – Я разбиваю только сердца.

«Вломиться в соседскую квартиру для тебя детская забава. Ты хамелеон. Мошенник. Вор». В этом Джеймсон был абсолютно уверен. И тут же в его голове возникла другая тревожная мысль.

– Откуда нам знать, что ты действительно работаешь на «Милость»?

А если их разводят?

– Оттуда, – хамелеон убрал ноги со стула, слегка развернулся и наклонился вперед, поставив локти на колени, – что ваше сообщение было доставлено.

Его слова повисли в воздухе, а затем он снова откинулся на спинку стула.

– По крайней мере, ваше, – сказал он Эйвери, поставил бокал с вином и полез в карман своего плаща.

В мгновение ока перед Эйвери оказался Орен. Их посетитель медленно вытащил руку, помахал черно-серебристым конвертом и бросил его на стол плавным, грациозным движением.

Джеймсон тут же оказался у стола. Конверт квадратный и большой, бумага черная, матовая, с тиснением и замысловатым рисунком: серебряный треугольник, вписанный в серебряный круг внутри серебряного квадрата. Внутри треугольника был еще один квадрат, внутри его – еще один круг. Рисунок повторялся снова и снова.

Разглядев конверт внимательнее, Джеймсон понял, что в тиснении использовалось не серебро, а платина.

– Удовлетворены? – спросил посыльный, подняв густую, резко изогнутую бровь. Не дожидаясь ответа, он вновь посмотрел на Эйвери.

– Полный доступ на неделю. – Парень поднял бокал и снова покрутил его, взболтнув красную жидкость внутри. – И вам это обойдется всего в двести тысяч фунтов стерлингов.

Эйвери по-прежнему не привыкла слышать такие суммы, не ужасаясь им. Но она сжала челюсти.

– Мы оба должны вступить в клуб.

– Вам никто ничего не должен, лапочка, – в голосе посыльного зазвучало предупреждение. – Неужели вы не понимаете, сколь редки такого рода предложения? Сколько людей убили бы за это?

– Отсюда возникает вопрос, – небрежным тоном вмешался Джеймсон.

– Я бы так не сказал, – последовал ехидный ответ, – но продолжай.

Глаза Джеймсона сузились.

– Полагаю, проприетар «Милости дьявола» не нуждается в деньгах. Зачем ему предлагать что-то Эйвери за какие-то жалкие двести тысяч?

– Ты не так понял. – Посыльный заговорил низким, вкрадчивым голосом: – Это не членский взнос. Плата за вступление в «Милость дьявола» намного выше. Но вы, – он перевел взгляд обратно на Эйвери, – не станете его членом и не будете платить сбор. Вы будете посетителем, и фактотум ^[20] хочет, чтобы вы играли за столами. – Последовала рассчитанная пауза. – Он хочет, чтобы вы проигрывали.

– Фактотум, – Джеймсон ухватился за титул, – не проприетар.

– Боюсь, ни один из вас недостоин внимания проприетара. Фактотум – заместитель проприетара. День за днем он управляет «Милостью».

– Ты отчитываешься перед ним? – спросила Эйвери.

– И это он, – добавил Джеймс, – хочет, чтобы мы проиграли.

– Хочет, чтобы она проиграла, – поправил его посыльный. – Однако фактотум предвосхитил ваш запрос относительно мистера Хоторна, мисс Грэмбс. Если вы хотите, чтобы ваш статус временного приглашенного участника распространился на другое лицо, это станет вам в копеечку. В течение трех вечеров проиграйте за столами «Милости» пятьсот тысяч фунтов.

Такую сумму не мог проигнорировать даже Джеймсон.

– С чего бы ей соглашаться на это?

Хамелеон улыбнулся.

– Действительно, с чего бы?

Его тон словно говорил, что ему известно – они хотят большего, у них есть скрытые мотивы и они не раскрывают свои карты.

– Ты говоришь, что мне придется потерять деньги в течение трех дней, – сказала Эйвери. Она говорила медленно, но Джеймсон буквально видел, как быстро работает ее мозг, – но у нас будет недельный доступ в «Милость дьявола».

Джеймсон понял, что она имела в виду на самом деле.

– Мы можем выиграть их обратно.

Эта фраза не получила ни опровержения, ни поправок, и Джеймсон прокрутил в голове весь сценарий: «Вступить в клуб. Потерять деньги. Отыграться. Обратить на себя внимание проприетара – и получить приглашение на игру».

– Что все это дает фактотуму? – Джеймсона с детства учили задавать правильные вопросы.

– Понятия не имею.

Джеймсон всматривался в каменное лицо посыльного, но ничего не смог увидеть.

– Но если бы я строил догадки, – небрежным тоном продолжил парень, – то предположил, что фактотум охотится.

– За кем охотится? – спросила Эйвери.

– За новым членом, – сообразил Джеймсон, провоцируя их гостя сказать ему, что он неправ. – Ты приманка, Наследница.

Было несложно прийти к такому выводу.

– Богатая. Молодая.

– Нахальная, слишком самоуверенная девчонка. – Эйвери прищурилась. – А если нам нужно больше, чем неделя?

– «Нужно» – интересный выбор слова. – Посыльный выразительно помолчал, затем кивнул на конверт с платиновым тиснением. – Внутри соглашение о неразглашении. Подпишите его.

Он снова полез в свой плащ и вытащил ручку. Как и конверт, она, похоже, была сделана из платины и украшена затейливым рисунком, смысл которого был так же непонятен Джеймсону, как и иероглифы.

Эйвери вскрыла конверт и прочитала документ, уместившийся на одной лишь странице.

– Здесь все только про неразглашение. Как насчет остальных условий?

– В течение трех вечеров проиграйте за столами пятьсот тысяч фунтов в обмен на недельный доступ в клуб – это условия. Под ваше честное слово – и его.

«Его» – на этом слове он сделал особое ударение, словно фактотум значил для этого мальчика на побегушках не меньше, чем Тобиас Хоторн значил для своих внуков. «Если фактотум требует к себе такого уважения… насколько тогда могуществен проприетар?»

Джеймсон решил отложить этот вопрос и задал другой:

– У тебя есть имя?

– Рохан, – ответил он с сардоническим выражением лица, – хотя это не так уж важно.

– Что ж, Рохан, – произнесла Эйвери, – можешь передать своему боссу, что я согласна.

Она взяла ручку и поставила подпись.

Рохан перевел взгляд на Джеймсона.

– Ты тоже должен подписать, если хочешь играть.

Эйвери передала ручку Джеймсону. Он повертел ее в пальцах, внимательно рассматривая рисунок и запоминая его, а затем подписал документ.

Глава 17 Грэйсон

Грэйсон знал, что у каждой проблемы есть несколько решений. Предположив, что существует только одно, можно попасть в ловушку и не увидеть оптимальную комбинацию. Сложные проблемы изменчивы, динамичны.

Джиджи была сложной проблемой.

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как он высадил ее у дома. Грэйсон не стал торопиться, тщательно продумал все варианты и пришел к выводу, что самое очевидное решение – позаботиться, чтобы она потеряла ключ, который носила на шее. Тогда не будет доступа к банковской ячейке, а значит, никаких неудобных улик или разоблачений. Но были и другие возможные варианты действий, ведь Джиджи понятия не имела, какая именно из банковских ячеек принадлежала ее отцу.

Не спускай с нее глаз. Выбери наилучшую стратегию, чтобы выкрасть у нее ключ. Не дай ей выяснить, на какое имя зарегистрирована ячейка. Для этих действий требовалось связаться с девушкой. К счастью, с интернетом это оказалось несложно. Он легко отыскал социальную сеть, где Джиджи Грэйсон активна, создал свою учетную запись и начал писать ей личное сообщение.

@OMGiGi. Грэйсон смотрел на ее имя пользователя и раздумывал, как лучше начать. «Мне необходимо снова увидеться с тобой». Прямо, коротко и ясно, – но что, если она увидит в этом романтический подтекст? Грэйсона передернуло. «Кофе уже перестал действовать?» – это тоже казалось неплохим началом, но вдруг оно тоже будет расценено как флирт.

На деле получалось не так легко, как казалось в самом начале.

«Есть новости от Кента Троубриджа?» – Грэйсон напечатал эти слова, – точно не имеющие настораживающего подтекста, и нажал кнопку «Отправить». В ожидании ответа от Джиджи он решил поискать информацию о человеке, которому она звонила с просьбой о помощи.

О человеке, который оставил ее в полицейском участке на ночь и бóльшую часть следующего дня, по-видимому, даже не удосужившись сообщить ее матери, что она задержана.

Со свойственной ему практичностью Грэйсон просматривал результаты поиска. Как и говорила Джиджи, Кент Троубридж действительно был адвокатом, довольно известным. Но прежде чем Грэйсон успел копнуть глубже, Джиджи ответила на его сообщение.

Грэйсон открыл его и уставился на экран. Она прислала ему… фотографию кошки? Толстый рыжий кот лежал на спине и прижимал лапы к морде. Внизу жирными буквами было написано: «Кто это?»

Грэйсон напечатал в ответ только свое имя.

Джиджи ответила: «Так до сих пор не придумал ничего другого?»

Но только он снова начал печатать, как на него обрушился целый шквал сообщений от Джиджи.

@OMGiGi: Спроси меня о моем суперплане, «Грэйсон».

@OMGiGi: А впрочем, расскажу тебе сама при личной встрече.

@OMGiGi: Ты ведь приедешь, да?

@OMGiGi: Мой папа хотел бы этого.

Грэйсон сосредоточился на приглашении, а не на упоминании об их отце. Прежде чем он смог ответить, она отправила ему фотографию другого кота: белого, пушистого и орущего.

@OMGiGi: Этот кот хочет, чтобы ты приехал.

@OMGiGi: Честно предупреждаю: у меня неограниченный запас котов.

Грэйсон фыркнул и напечатал: «Надеюсь, ты имела в виду фотографии с котами».

@OMGiGi: Может быть! А может быть, и нет. Приезжай и узнаешь.

Грэйсон ощутил укол вины, вспомнив предупреждение Ксандра: «Тебе придется лгать ей. Мешать ей. Завоевать ее доверие, а потом предать». Завоевать доверие Джиджи, похоже, было совсем не сложно. Грэйсону даже хотелось усадить ее и втолковать, что ей следует быть осторожнее.

Она ни за что не должна была садиться к нему в машину.

А сейчас не должна была приглашать его.

Но Грэйсон позволили себе два сообщения, отправив их одно за другим. Два предостережения.

@NonErrata575: Ты слишком доверчивая.

@NonErrata575: У меня есть свои причины отыскать твоего отца.

@OMGiGi: Это подло! Но мне все равно! Главное, что ты его ищешь.

Грэйсон смотрел на экран, стиснув челюсти. Сейчас ему представлялась отличная возможность заставить Джиджи поверить, что у них общая цель. Ничего криминального. «Ты не должна доверять мне», – подумал он и на тот случай, если подлецы кажутся ей слишком притягательными, отправил ей для пущей верности еще одно сообщение.

@NonErrata575: Тебе следует знать, что у меня есть девушка.

Ну вот, эта ложь должна оградить Джиджи Грэйсон от любых крамольных мыслей о темном таинственном незнакомце, пожелавшем присоединиться к ней в ее поисках.

В ответ Грэйсон получил тринадцать фотографий котов.

@OMGigi: Кстати, ты хочешь быть Шерлоком или Ватсоном?

Глава 18 Грэйсон

Грэйсон въехал на «феррари» через открытые ворота на длинную подъездную дорожку, ведущую к особняку Грэйсонов. Дом из белоснежной штукатурки был почти патологически симметричным, терракотовая черепица на крыше в точности соответствовала глиняно-красному кирпичу, которым была выложена подъездная аллея.

Грэйсон замедлил скорость, проезжая мимо огромного фонтана. Он отметил высоту струи и бронзовые скульптуры орла и лебедя, поднимающиеся из воды. Выходя из автомобиля, Грэйсон поймал себя на том, что думает о Шеффилде Грэйсоне и об их единственной встрече. Тогда тот заявил: «Я построил с нуля три разные компании. Таких высот не достичь, если не умеешь все просчитать заранее, а особенно потенциальные риски» ^[21].

Этим Грэйсон и был для своего отца – риском. И только.

– Я тут подумала! – Джиджи выскочила из-за пальмы, словно это было обычным делом. – Ты ведь спрашивал меня о мистере Троубридже, верно? И ты знаешь, что я звонила ему, когда меня арестовали, но он ничего не сделал – даже моей маме ничего не сказал?

Тон Джиджи не оставлял сомнений, что это вопросы, но скорость, с которой она говорила, не оставляла времени на ответы.

– А что, если ему известно о депозитной ячейке? Если у него где-то записано имя, которым пользовался мой отец, чтобы открывать ее?

Грэйсон был уверен, что Троубридж все-таки что-то да сделал, когда Джиджи задержала полиция, потому что фактически ее не арестовывали. Но сейчас ему прежде всего нужно увести разговор в другое направление.

– Если у твоего отца действительно была депозитная ячейка на вымышленное имя, почему ты думаешь, что Троубриджу оно известно?

– Не знаю. – Джиджи произнесла слова с пренебрежением, словно просто ответила Грэйсону, не желая признавать, что не продумала все до конца. – Очевидно же, что мой отец принял меры предосторожности.

Она понизила голос.

– Возможно, это как-то связано с теми парнями в костюмах.

Выражай удивление, только когда это в твоих интересах.

– Какие парни в костюмах?

– Кто знает? – Джиджи очаровательно пожала плечами. – Я видела их только один раз, когда они приезжали, чтобы поговорить с мамой. Я должна была находиться в школе, но у меня твердые убеждения по поводу домашнего обучения, и еще живот болел, так что…

Она снова пожала плечами.

– Мужчины в костюмах приезжали к вам домой? – Грэйсон пытался заставить ее сосредоточиться. – И говорили с твоей мамой?

– Я слышала, как она плакала, когда они уехали. Я рассказала Саванне, но она ответила, что это все пустяки. Но Саванна так отреагирует, даже когда на нашу крышу приземлятся инопланетяне.

Сценариев с участием людей, которых Джиджи описала как парней в костюмах, было немного, и все как один малоприятные. «Надо не забыть уволить Забровски», – подумал Грэйсон.

– А когда на нашу крышу приземлятся инопланетяне, – с энтузиазмом продолжала Джиджи, – знаешь, кому в первую очередь позвонит семья Грэйсонов? Мистеру Троубриджу. Короче, я предлагаю нам поближе познакомиться с его документами. И когда мы найдем имя, мы вернемся в банк и что-нибудь провернем, чтобы добраться до этой ячейки. И не говори мне, что мы не можем, – я больше чем уверена, что ты можешь!

Забери себе ключ. Сорви ее поиски.

– Предположим, все идет по твоему плану, – прокомментировал Грэйсон, – и ты собираешься снова наведаться в тот банк, где тебя совсем недавно задержала полиция?

Он специально говорил с ней таким тоном, заставил бы ее смущенно поежиться, но Джиджи, похоже, была к подобному невосприимчива.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. А пока наш следующий шаг кажется мне совершенно очевидным.

«Поговорить с Троубриджем», – мысленно вставил Грэйсон.

– Вечеринка! – объявила Джиджи.

– По-моему, ты как-то неправильно истолковываешь смысл слова «очевидный», – сообщил ей Грэйсон.

– Доверься мне, – ответила Джиджи и потянула его в сторону крыльца. – Пойдем!

Грэйсон позволил увести себя, но стал упираться, когда она распахнула входную дверь, за которой оказался просторный холл с мраморными колоннами. Особняк Грэйсонов не шел ни в какое сравнение с домом Хоторнов. Эксцентричность не должна его напугать.

Но дело было и не в эксцентричности.

«Мой племянник – единственный, кого я мог бы считать сыном», – Грэйсон слышал эти слова, словно Шеффилд Грэйсон стоял прямо рядом с ним.

– Слушай, Грэйсон, – весело проговорила Джиджи, – мы можем стоять здесь и обсуждать, собираешься ли ты войти или нет, гениален ли мой план или нет, а можем сразу перейти к той части, где ты сдаешься.

Джиджи скрылась из виду и через мгновение появилась снова, держа на руках огромную вроде бы домашнюю кошку, которая, однако, больше напоминала маленького леопарда.

– Это Катара. Сексуальное чудовище, которое любит обнимашки, но поцарапает тебя, если того потребует ситуация.

Грэйсон прогнал воспоминания о словах отца. Как только он переступил порог, кошка спрыгнула с рук Джиджи и удалилась в одном направлении, а сама Джиджи бросилась в другое.

– Куда ты? – крикнул ей вдогонку Грэйсон.

– Вечеринка! – отозвалась она, словно это был ответ. – Я знаю, кто сможет нам помочь.

Глава 19 Грэйсон

Следуя за Джиджи, Грэйсон запоминал план дома. В коридоре, слева от огромного холла, висела пара ярких абстрактных картин. Когда они проходили мимо них, Грэйсон заметил под огромными полотнами маленькие бронзовые таблички.

«Саванна, три года», – гласила одна из них. И вторая: «Джиджи, три года».

Значит, это не абстракция, а детские рисунки. На близком расстоянии становилось ясно, что мазки кистью наносились хаотично, отсутствовали умение использовать белое пространство и визуальная метафора. Это были просто рисунки.

Грэйсон отвернулся от стены.

– Запомни две вещи, – обратилась к нему Джиджи, остановившись перед дверью в конце коридора, – не мешай и ничего не говори про музыку.

Она распахнула дверь.

Первое, что увидел Грэйсон, было его собственное отражение. Зеркала. Из четырех стен просторной комнаты три были выложены зеркальными панелями от пола до потолка. Громко играла классическая музыка. С первого взгляда это место сильно напоминало танцевальную студию, если бы не разметка на полу и кольцо.

Это была половина спортивной площадки. Баскетбольной площадки. На линии штрафного броска стояла девушка. Светлые волосы, заплетенные в косы, были уложены вокруг головы как венок. Или как корона. Но она была не в спортивной одежде, а в клетчатой серебристой юбке длиной чуть выше колен. Обуви на ней не было, рядом валялись черные туфли на шпильках. С другой стороны от нее стояла корзина с мячами.

Грэйсон наблюдал, как девушка – по-видимому, сестра Джиджи, ее двойняшка – сделала три броска подряд.

«Не мешай, – советовала ему Джиджи, – и ничего не говори про музыку». Она, казалось, лилась со всех сторон. Грэйсон узнал Чайковского.

Когда в корзине осталось четыре мяча, девушка в серебристой юбке сделала три шага назад. Она взяла мяч и по высокой дуге отправила его прямиком в кольцо.

Осталось три мяча… два. Перед последним броском она отступила до трехочковой линии, и мелодия достигла щемящего крещендо. Чистое попадание.

Внезапно музыка оборвалась. И точно так же внезапно Саванна Грэйсон подошла к ним, а потом прошла мимо, не говоря ни слова.

– Ее комната вон там, – услужливо сообщила ему Джиджи.

Они пошли за Саванной обратно по длинному коридору, но она захлопнула дверь прямо у них перед носом.

– Она выйдет через минуту, – перевела Джиджи, – и она говорит, что рада познакомиться с тобой.

– Внутренний двор, – донеслось из-за двери. Голос у Саванны был высокий и звонкий, а интонация… очень знакомой. – Десять минут.

– Как скажешь, так и будет, – пропела Джиджи театральным шепотом.

* * *

Внутренний двор, выложенный плиткой, оказался крытым, а по площади был больше, чем некоторые дома. Грэйсон насчитал тридцать мест для сидения. Здесь же находилась и полностью оборудованная летняя кухня, хотя за раздвижными стеклянными дверями виднелась полноценная домашняя кухня. Парные лестницы, облицованные кафелем, вели на второй этаж, где располагалась открытая терраса.

Грэйсон, к собственному неудовольствию, поймал себя на том, что не сводит глаз с бассейна. Он то расширялся, то сужался, то изгибался, словно река, вокруг двух пальм, высаженных напротив садового камина. Вода была темно-синей, но бассейн подсвечивался даже днем.

В памяти Грэйсона предательски всплыли воспоминания, как он в детстве плавал в бассейне. Он попытался отвлечься, но его взгляд зацепился за две пары отпечатков крошечных ладошек, увековеченных в бетоне.

– Позволь уж, говорить буду я, – сказала Джиджи, когда по плитке застучали каблуки, извещая о появлении ее сестры.

Саванна расплела косы и зачесала длинные светлые волосы назад, их удерживал серебристый ободок. Если Джиджи имела ямочки на щеках и чересчур выразительные черты, то лицо Саванны было словно вырезано изо льда: высокие скулы, как у Грэйсона, его острый подбородок и пугающе знакомые глаза, цвет которых менялся от серебристо-серого до сурового светло-голубого.

На фотографиях, которые он видел, она казалась мягче. «Почти не похожей на меня».

– Вижу, у нас гости. – Саванна постояла, окинув его оценивающим взглядом, и только потом опустилась на один из обеденных стульев.

– Сав, это «Грэйсон». Он помогает мне в поисках папы. – Кавычки, которые показала в воздухе Джиджи, произнося его имя, не остались незамеченными, но сейчас Грэйсона больше интересовала реакция Саванны.

– Правда? – ответила она и посмотрела прямо в глаза Грэйсону. Ее лицо выражало радушие, но ему сразу вспомнилась его тетушка Зара, отточенная женственная улыбка которой словно говорила: «Я могу убить тебя ниткой жемчуга».

Изучив Грэйсона и посчитав его неубедительным, Саванна повернулась к своей сестре.

– Я же говорила тебе, Джиджи, папа уехал.

Джиджи сдула с глаз прядь волос.

– Он не мог просто взять и уехать! – возмутилась она.

– Мог.

Но Джиджи посмотрела на сестру тем же взглядом, которым пользовалась в участке, чтобы полицейские приносили ей кофе.

– Как сильно ты меня любишь?

– Когда ты задаешь этот вопрос, хорошего не жди, – ответила Саванна.

– Мы с Грэйсоном решили устроить вечеринку, но дело в том, что… нам понадобится помощь Дункана.

– А Дункан – это…? – встрял Грэйсон.

– Парень Саванны, – объяснила ему Джиджи. – Дункан Троубридж.

И тут стало понятно, почему Джиджи так настаивала на вечеринке. Если ей удастся уговорить этого парня, Троубриджа, устроить все у него дома…

Саванна положила левую руку на колено, а правую на запястье левой. Самообладание. Элегантность.

– Конечно, Джиджи. Только сходи за моим телефоном, я оставила его у себя в комнате.

Джиджи широко улыбнулась сестре и убежала, оставив их с Грэйсоном наедине. Саванна сидела на стуле, как королева на троне. Между ними повисла тишина.

Грэйсону ее попытки запугать его казались даже милыми.

– Ты должен уйти к тому времени, когда она вернется, – в конце концов заявила Саванна.

– Это не похоже на вежливую просьбу, – заметил Грэйсон.

Саванна отвернулась к бассейну. Легкий порыв ветра подхватил ее волосы, но ни одна прядка не попала на лицо.

– Неужели я похожа на ту, кто станет просить?

Грэйсон вспомнил, как она выполняла бросок за броском. Что-то сжалось у него внутри, и он почувствовал необъяснимое желание спасти сестру от нее самой. Если не научишься уступать, Саванна, однажды ты сломаешься.

– Моя сестра – очень дружелюбный человек, она хватается за каждого, как за давно потерянного друга. Сдержанность – не самая сильная ее сторона.

– А ты пытаешься ее защитить. – Грэйсон говорил ровным голосом только благодаря силе воли.

Саванна встала и шагнула к нему, ее каблуки громко стукнули по плитке.

– Я знаю, кто ты, Грэйсон Хоторн.

Его это почему-то даже не удивило. Он предчувствовал, что Саванна Грэйсон всегда знает больше, чем кажется.

– Ты понял меня? – кристально чистый голос Саванны зазвучал тише, ее серебристые глаза смотрели прямо в глаза Грэйсона. – Я знаю.

И тут до него дошло: она не просто знала, кто он, – она знала, кем он ей приходился. И хотя Грэйсон мог стоять в стеклянном лифте в эпицентре землетрясения, сохраняя ледяное спокойствие, не отреагировать на это он был не в силах. Выражение его лица ничуть не изменилось, его железная выдержка не дала трещину, но он почувствовал укол ее слов.

Саванна все знала, но совершенно очевидно не считала его… хоть кем-то.

– Твою сестру арестовали, – сказал ей Грэйсон. Он постарался, чтобы голос не выдал его эмоций, – всю прошлую ночь она провела в тюрьме. Я вытащил ее оттуда.

– Это не твое дело – заботиться о моей сестре.

Понятное дело, здесь не было ничего его.

– Похоже, она спит и видит, как бы нажить себе неприятности, – высказал Грэйсон свое наблюдение. – Она верит, что ваш отец уехал не просто так.

– А еще она верит, – высоко подняв подбородок, парировала Саванна, – что наш отец никогда в жизни не изменил бы маме. Но вот ты здесь, пожалуйста. – Она смерила его взглядом и величаво кивнула. – Как я уже сказала, ты должен уйти до ее возвращения.

«Этого не будет, Саванна». Грэйсон не собирался никуда уходить, пока не разберется с ситуацией.

– Я не собираюсь говорить это еще раз, – медленно произнесла Саванна. – Пошел вон!

– Никогда не заявляй, что не собираешься больше что-то кому-то говорить, – посоветовал Грэйсон, – иначе в центре внимания окажутся ты, твой блеф и сомнения, доведешь ты сказанное до конца или нет. Лучше сосредоточиться на собеседнике.

– Тебе не понравится, если мне придется повторить.

Грэйсон склонил голову.

– Уже лучше.

– Тебе здесь не рады! – заявление Саванны прозвучало очень убедительно, но Грэйсон мог думать лишь о том, что у нее его глаза.

– Довольно!

Саванна резко повернулась к открывшимся стеклянным дверям, ведущим на кухню, и женщине, которая стояла на пороге.

– Мам! – На ледяном фасаде Саванны появились трещины: глаза слегка округлились, уголки губ едва заметно опустились. – Что ты слышала?

– Ничего из того, что мне неизвестно, малышка. – Акация Грэйсон невозмутимо повернулась к сыну своего мужа. – Пойди посмотри, как там твоя сестра, Саванна, и оставь меня наедине с нашим гостем, пожалуйста.

Глава 20 Грэйсон

Акация закрыла стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик, и они с Грэйсоном оказались на кухне. У нее такие же светлые волосы, как у Саванны, она выше его матери и совсем худая.

Мысли о Скай могли разбередить старые раны, поэтому Грэйсон отогнал их от себя.

– Как давно вы все знаете? – Грэйсон не планировал перехватывать инициативу в разговоре у жены своего отца, но от некоторых привычек трудно избавиться.

– О тебе? – Акация отошла и села за круглый стеклянный стол. – Не так уж давно. Мне хочется думать, что, узнай я раньше, то смогла бы повлиять на Шеффа и он сделал бы все правильно. – Она закрыла глаза, всего на секунду, и Грэйсон вдруг понял, что почему-то думает о детских рисунках и отпечатках ладошек в цементе. Похоже, и то и другое было ее задумками. – Мне хочется думать, – тихим голосом продолжила Акация, – что я из тех людей, кто никогда не станет перекладывать на ребенка ответственность за действия его родителей.

Предательство, измена – это она имела в виду. Отбросив другие мысли, Грэйсон уселся напротив Акации.

– Я не стал бы осуждать вас, если бы вы возненавидели меня.

– У меня нет к тебе ненависти. – Акация опустила глаза. – Двадцать два месяца. Вот ответ на твой вопрос. Я узнала о тебе на похоронах своей матери, двадцать два месяца назад.

Грэйсон подсчитал в уме. Двадцать два месяца назад Шеффилд Грэйсон еще был жив, как и Старик. Кто расскажет такое скорбящей дочери, которая только что похоронила свою мать?

– Я здесь не для того, чтобы навредить вашей семье, – сказал Грэйсон. Важно, чтобы она поняла это.

– Если ты хочешь поближе узнать девочек, Грэйсон, то я не против.

«Это не то, чего я хочу. Дело совсем не в этом».

– Джиджи не знает, кто я.

Акация судорожно вздохнула.

– Я не должна благодарить тебя, но дети будут смотреть на меня по-другому, когда узнают. – Она посмотрела на внутренний дворик, где уже не было Саванны. – И когда узнают, что я знаю.

Саванна явно была не в курсе, что Акации все известно, а, с другой стороны, мать совсем не удивилась осведомленности дочери.

– Как давно Саванна знает обо мне? – спросил Грэйсон.

– С того лета, когда ей исполнилось четырнадцать. – Голос Акации звучал ровно. – Тогда я никак не могла взять в толк, что с ней случилось, но теперь все встало на свои места.

Грэйсон стиснул челюсти.

– Он заставил ее хранить это в тайне? – Грэйсон не стал называть отца по имени и уж точно не хотел бы употребить фразу «ваш муж» из уважения к женщине, сидящей напротив. Но по тону его голоса все было понятно.

– Сомневаюсь, чтобы Шеффу пришлось заставлять Саванну. – Акация говорила даже слишком спокойно. – Насколько я понимаю, мои родители давно уже были в курсе. Еще до… – Ее рука, лежащая на столе, слегка дрогнула. – Еще до твоего рождения. Мне не известны детали, но подозреваю, моя мать перемолвилась словечком с Шеффом. Я как сейчас слышу, как она говорит ему, что романы на стороне – это одно, но следует вести себя осторожнее, как это делал мой отец.

Сделать ребенка своей любовнице – верх безрассудства, особенно если учесть, что ее фамилия Хоторн.

– Это были их деньги, знаешь. – Акация умолкла. Повисла тягостная тишина. – Начальный капитал всех предприятий Шеффа… – Она проглотила вставший в горле ком. – Если моя мать приперла Шеффа к стенке, ее угрозы были очень серьезными, можешь мне поверить.

Грэйсон обдумал услышанное.

– У меня сложилось впечатление, что он из тех, кто «сделал себя сам».

– Я не знала, что вы встречались. – Акация снова опустила глаза.

Грэйсон сочувствовал ей, но знал, что должен предупредить любые ее вопросы об их встрече.

– Мой дедушка только скончался…

– Да, конечно. – Акация быстро заморгала. – Мне очень жаль.

«Она старается не расплакаться».

– Мне тоже очень жаль, – сказал ей Грэйсон. Жена его отца оказалась совсем не такой, какой он ее представлял. Эта женщина ни разу не сорвалась на него. Она была… была такой, какой должна быть мать.

– Двери этого дома открыты для тебя, Грэйсон, – охрипшим голосом сказала Акация, но произнесла она это уверенно, с высоко поднятой головой. – Приходи, когда захочешь.

Грэйсон не мог себе позволить придавать слишком большое значение этим словам.

– Сомневаюсь, что Саванна с вами согласится.

– Саванна всю жизнь жила так, чтобы Шефф мог ею гордиться, – мягко сказала Акация. – Малышкой она страдала от колик, а когда чуть подросла, то была тихой и серьезной. В отличие от Джиджи. – Грэйсон подозревал, что это было приуменьшение. – Я даже волновалась, что Саванна потеряется на ее фоне. Ее сестра была похожа – и сейчас похожа – на младшего племянника моего мужа.

«Колина, – подумал Грэйсон. – Из-за него ваш муж так жаждал мести».

– Из-за внешнего сходства и своей жизнерадостности Джиджи с самого рождения веревки вила из Шеффа. Саванна всегда остро осознавала это, даже еще совсем малышкой. Но она нашла свой путь. Она забросила свой первый мяч, когда ей было пять, и никогда не оглядывалась в прошлое.

Тут Грэйсон кое-что вспомнил.

– Колин играл в баскетбол.

После смерти племянника Шеффилд Грэйсон основал в его честь некоммерческую спортивную благотворительную организацию.

– Как и Шеффилд в колледже. Он выжимал из Колина все соки, возлагал на него большие надежды…

«А потом Колин погиб. По вине семьи Хоторнов».

– Саванна оживила в нем эти надежды, – догадался Грэйсон. Это было логическое умозаключение, а Грэйсону не было равных в логике.

– Насколько может дочь. – Акация вздохнула. – Саванна осудит меня за то, что я осталась с ее отцом после того, как все узнала. Она посчитает это слабостью. – Женщина снова взглянула на Грэйсона. – Но уверяю тебя, это не так.

«Нет, это не так».

– Джиджи рассказала мне, что недавно к вам приходили мужчины в костюмах.

Акации такая смена темы должна показаться неожиданной, но на то и расчет. У нее почти не было времени скрыть свои эмоции и справиться со своей реакцией.

– Джиджи ошиблась.

– Если вам что-нибудь нужно… – начал Грэйсон.

В кухню влетела и резко затормозила Джиджи.

– Я написала Дункану с телефона Саванны. Вечеринка завтра! А пока, кто готов к минус первому шагу?

– Минус первому шагу? – повторил Грэйсон.

– Два шага перед первым шагом, – пояснила Акация и выразительно посмотрела на Грэйсона, давая понять, что их разговор по душам окончен.

– Джиджи арестовали, – Саванна ошарашила мать этой новостью, еще даже не войдя на кухню.

«Она старается держаться на расстоянии от матери – и от меня», – подумал Грэйсон.

– И ты, Брут? – сказала Джиджи сестре, потом повернулась к Грэйсону. Когда до нее дошло, от кого Саванна получила информацию, ее глаза сузились. – И ты тоже, Брут? – повторила она, склонив голову набок. – У слова «Брут» есть множественное число?

– Это имя, – сказал Грэйсон, – обычно не употребляется во множественном числе.

– Потрясающе! – заявила Джиджи. – Гораздо интереснее, чем все, что могло или не могло привести к тому, что я позвонила нашему семейному адвокату, который, кстати, оставил меня в тюрьме на целую ночь и половину следующего дня!

Акация подняла руку.

– Перемотай-ка назад. В тюрьме?

– Все уже улажено, – вмешался Грэйсон.

Акация посмотрела на него: отчасти с упреком, отчасти с предостережением, по-матерински. Но не стала требовать разъяснений.

– Хорошо. Тогда можете переходить к своему минус первому шагу. Саванна? – Она выразительно посмотрела в глаза дочери. – Веди себя хорошо.

Глава 21 Грэйсон

– Это папин кабинет, – сказала Джиджи Грэйсону и показала на компьютер на столе. – В нем я и нашла ключ от банковской ячейки на прошлой неделе. Его приклеили к карточке, которая находилась внутри системного блока, рядом с вентилятором охлаждения.

Грэйсон рассчитывал, что Джиджи все-таки объяснит, что они делают в кабинете. Но пока что она толком ничего не сказала. Он не стал ее расспрашивать.

– Можно мне посмотреть на ключ? – спросил Грэйсон, кивнув на цепочку на шее Джиджи.

Забери себе ключ. Сорви ее поиски.

Джиджи подняла руки за шею, расстегнула застежку и отдала цепочку Грэйсону. Он внимательно рассмотрел ключ. Можно было заставить его исчезнуть, но есть еще один вариант, куда лучше – изготовить дубликат, не совсем точный, и заменить им оригинальный ключ. Немного брака, и ячейку никогда не откроют.

– Можно я сфотографирую его? – спросил Грэйсон. – Хочу поближе разглядеть гравировку. – Он провел большим пальцем по головке ключа с названием банка. – Есть небольшая вероятность, что при помощи ключа можно идентифицировать номер ячейки, которую он открывает.

– А если мы его узнаем, – сказала разволновавшаяся Джиджи, – нам не придется выяснять имя, которым пользовался папа, чтобы выяснить, к какой ячейке подходит этот ключ!

Едва удержавшись, чтобы не ответить на ее лучезарную улыбку, Грэйсон сделал несколько фотографий ключа на свой телефон. И не только его головки, и не только с одного ракурса. Создав 3D-модель, он с легкостью сделает дубликат.

Для отвода глаз Грэйсон открыл одну из фотографий и увеличил изображение на гравировке.

– Ты и правда это делаешь! – резко заявила Саванна рядом с ним. – Помогаешь ей!

Она знала, как использовать паузы в разговоре – как оружие, даже если они были короткими.

– Потому что ты не веришь, что мой отец мог просто взять и уйти от нас. Ты не веришь, что у него, возможно, появилась другая женщина, потому что Шеффилд Грэйсон никогда не изменил бы жене.

Каждое ее слово звенело льдом. Но Грэйсон не обращал на это внимания. Саванна имела право злиться, и шестое чувство ее не подводило: ему нельзя доверять.

– Я верю, – спокойным голосом ответил ей Грэйсон, – что Джиджи все равно продолжит поиски. Со мной или без меня.

– Подтверждаю! – Джиджи ухмыльнулась. – Хаотично-добрый ^[22] персонаж по имени Джиджи. Давайте обсудим минус первый шаг.

Саванна бросила на Грэйсона еще один пронзительный предупреждающий взгляд, а потом повернулась к своей сестре.

– Просвети нас.

Джиджи протянула руку Грэйсону.

– Мой ключ, будь добр.

– Ничего, – сказал ей Грэйсон, отдавая цепочку, – никаких цифр.

– Но нас это не остановит! – объявила Джиджи. – И прежде чем мы обшарим кабинет отца Дункана и просмотрим его документы – Сав, накричишь на меня из-за этого как-нибудь потом, – нам нужно убедиться, что здесь все чисто.

– Разве ты уже не обыскала здесь все? – спросил Грэйсон.

– Обыскала! – Джиджи улыбнулась. – А вы двое нет.

Если здесь что-то и было, то Грэйсон предпочел бы найти это сам, главное, чтобы это «что-то» не попало в руки Джиджи.

– Ты сказала, что ключ был приклеен к карточке. – Грэйсон немного подумал. – Эта карточка все еще у тебя?

У Джиджи округлились глаза, и она чуть ли не с головой нырнула в мусорную корзину, а через мгновение выпрямилась с победными видом.

– Вот!

Девушка протянула ему карточку. Грэйсон заметил, что она обрезана, возможно, иначе не вмещалась в компьютер. Но почему именно карточка?

Грэйсон пожал плечами.

– Это просто белая карточка.

Но стоило Джиджи отвернуться, как он тут же опустил ее в карман.

– Ну что, народ? Начинаем поиски! – Джиджи широко улыбнулась.

– Я не стану тебе помогать! – категорично заявила сестра Саванна.

Джиджи похлопала ее по руке.

– Понимаю, что ты веришь в то, что говоришь, но все же спроси себя, зачем ты здесь.

– Затем, – ответила самая высокая и самая старшая из близнецов, – что я не доверяю ему!

– Не обижайся, – обратилась Джиджи к Грэйсону, – это она в литературном смысле. Да и вообще, у кого из нас сейчас нет проблем с доверием?

Грэйсон почувствовал, как дернулись уголки его губ, едва не растянувшись в улыбке.

– Ищем все, что может указать нам на имя, которым воспользовался папа, чтобы оформить секретную банковскую ячейку, – проинструктировала Джиджи. – Фальшивое удостоверение личности, бумажные заметки, внешний жесткий диск. Документы, подписанные другим именем.

– У твоего отца не было кабинета вне дома? – как бы невзначай спросил Грэйсон. Если услышит положительный ответ, сегодня же ночью он сам проникнет туда, взломав замок.

– Нет, – ответила Джиджи, – папа продал свою компанию через пару недель после того, как бабуля отправилась на небеса.

«Незадолго до того, как он похитил Эйвери», – Грэйсон отогнал эту мысль.

– Ты пробовала «Колин»? – тихим голосом спросила Саванна у сестры.

Это лишь подтвердило слова Акации о том, что близнецы всегда росли в тени давно погибшего кузена.

– Слишком очевидный вариант, – сдавленным голосом ответила Джиджи, – но да, пробовала.

Грэйсон в курсе, каково это – вкалывать и вкалывать, но знать, что этого всегда недостаточно. Потерять человека, который создал тебя, а потом до конца дней жить со знанием того, что тебе предпочли кого-то другого.

– Вы займетесь компьютером, – быстро сказал он Джиджи, – а я столом.

* * *

На столе ничего не оказалось, как и на полках, в стульях и тумбах, в лепнине на стенах. Грэйсон продолжал быстро и тщательно обыскивать кабинет, стараясь не спускать глаз с девушек. Он снял абажуры с ламп, с доскональной точностью осмотрел каждую половицу и в конце концов взялся за произведения искусства – два больших пейзажа на стенах и бронзовую статуэтку орла, похожую на одну из двух скульптур в фонтане.

Ни внутри, ни за ними ничего не оказалось.

Остались только две фотографии в рамках. На одной из них запечатлен парень в прыжке, бросающий баскетбольный мяч. Его мокрые от пота шоколадные кудри торчали в разные стороны. Колин. Грэйсон снял рамку со стены и сдвинул заднюю часть, но ничего не нашел и повесил фотографию обратно. Он рассматривал семейный портрет. Саванна стояла с непроницаемым лицом, Джиджи улыбалась, они были в похожих нарядах. Грэйсон попытался определить возраст девочек: четыре года, может, пять. За ними стояла их мать, прислонившаяся к отцу.

Они похожи на семью, у всех счастливый вид. Обычная семья, а вот в детстве не было ничего обычного.

Отогнав непрошеные мысли, Грэйсон снял рамку со стены, сдвинул заднюю часть – и снова ничего. Но вдруг он заметил паз в деревянной рамке.

Его здесь не должно быть!

Грэйсон вел пальцами по боковой стороне, пока не нашел рычажок. Маленький кусочек дерева выскочил из рамки, открыв небольшое потайное отделение. Переместившись, чтобы скрыть свои действия от сестер, Грэйсон наклонил рамку вбок. Оттуда выпал крошечный квадратик.

Флешка!

Грэйсон сжал ее в ладони, а через секунду она уже была надежно спрятана в манжете его рубашки. Ловким движением он сместил рамку вправо, но, уже собравшись повесить фотографию на место, почувствовал, как к нему подходит одна из сестер. Саванна. Она молча взяла фото Колина.

– Не знаю, в какие игры ты тут играешь, Грэйсон, но мне плевать.

Она видела, как он забрал флешку? Грэйсон так не думал и ответил соответственно.

– Если ты собираешься сделать предупреждение, – тихим голосом сказал Грэйсон Саванне, – то, я так понимаю, знаешь, чего хочешь? Есть ли у тебя то, чего я хочу? Есть ли у меня что-то, что я боюсь потерять? – Он взглянул ей прямо в глаза. Это было все равно что смотреться в зеркало.

– Что я за человек? – продолжил Грэйсон.

Саванна выгнула изящную бровь.

– Ты и правда хочешь, чтобы я ответила?

«Отвечает вопросом на вопрос. Неплохо».

– О чем вы там шушукаетесь? – спросила Джиджи с противоположного конца комнаты.

– Грэйсон собирается домой, – ответила Саванна. – Мы ничего не нашли, Джиджи. И не найдем. Довольна?

– Как всегда, – парировала Джиджи. – И все же нет! Я полна противоречий!

Джеймсон снова ощутил, как его тянет к ней, к ним обеим – и изо всех сил постарался заглушить в себе это чувство.

– Думаю, здесь мы закончили. Каков нулевой шаг?

– Шаг между минус первым и первым шагами! – Джиджи ослепительно улыбнулась ему. – А ты быстро схватываешь, мой анонимный друг!

– Я бы так не сказала. – Саванна встала между ними. – Уже поздно.

Грэйсон думал, что Джиджи начнет возражать, но она не стала.

– Действительно. А нулевой шаг требует крепкого сна и выбора нарядов, потому что завтра мы идем на вечеринку!

Глава 22 Грэйсон

Джиджи проводила Грэйсона до дверей, но не вышла на крыльцо. Он шагал к «феррари», когда услышал голос, доносившийся с подъездной дорожки. Акация.

– Ты оставил ее там на всю ночь? И не позвонил мне?

Грэйсон умел замирать на месте за секунду. Полный контроль над своим телом позволял ему с легкостью оставаться незамеченным.

– Когда-нибудь ей придется научиться уму-разуму. – Второй голос был мужским, невыразительным. – Акация, ты хоть понимаешь, что могло случиться, не вмешайся я?

Вычислив, что они находятся под навесом, Грэйсон сделал еще два шага в их направлении. Бесшумно. Размеренно.

– Не тебе поучать моих дочерей, Кент!

– И это не единственное, что должно вас беспокоить, миссис Грэйсон.

Троубридж. Они явно были на «ты», но он умышленно обратился к Акации «миссис Грэйсон».

– Джиджи видела детективов, – приглушенным голосом призналась Акация, и Грэйсону едва удалось расслышать ее слова. – Я изо всех сил стараюсь защитить девочек, но…

– Мы уже обсуждали это, Акация. У тебя нет возможности кого-то защищать. Я делаю все, что могу, но ты же понимаешь…

– Я сама все улажу! – Акация больше не пыталась говорить шепотом.

– Твоих родителей больше нет. Твой муж исчез. А деньги…

– Я знаю! – Акация вышла из-под навеса и появилась в поле зрения Грэйсона.

– Я сделаю все, что смогу. – Кент Троубридж вышел следом за ней. Он был ниже Акации, но двигался с уверенностью мужчины, который находится в лучшей физической форме, чем парни в два раза моложе его. – Ты жезнаешь, я здесь ради тебя, Акация. Просто позволь мне позаботиться о тебе.

Грэйсон, заметив, что адвокат положил руку на плечо Акации, но неприлично близко к ее шее, сделал три громких шага вперед. Троубридж тут же убрал руку, Акация отошла от него, и оба повернули головы в сторону дома.

– Надеюсь, я не помешал. – Грэйсон пользовался методом своего деда и не повышал голос, чтобы его услышали. Он неторопливо приблизился к «феррари», остановился и протянул руку, вынуждая Троубриджа подойти и пожать ее.

– Грэйсон Хоторн, – представился он, глядя в глаза адвокату.

Было заметно, что Троубриджу известна его фамилия.

– Кент Троубридж.

Губы Грэйсона слегка изогнулись.

– Я знаю.

Его власть была в этих двух словах. Пусть мучаются, гадая, что именно ты знаешь.

Троубридж обернулся к Акации.

– Потом поговорим.

Грэйсон не подходил к своей машине до тех пор, пока адвокат не скрылся из виду. Он не стал расспрашивать у Акации о том, что подслушал. Вместо этого он сделал звонок, выезжая с подъездной дорожки.

– Забровски, у вас есть ровно один шанс доказать мне, что вы стоите того, чтобы дальше платить вам за услуги.

Глава 23 Джеймсон

Через двенадцать часов, после того как Джеймсон и Эйвери подписали соглашение о неразглашении, в квартире появился еще один конверт с одним лишь витком из платины, окружавшим черную восковую печать. Рисунок, выдавленный в воске, был им уже знаком: треугольник внутри круга, вписанного в квадрат. Джеймсон большим пальцем очертил линии, мысленно вращая фигуры, разъединяя и соединяя их. Он сломал печать и открыл конверт. Внутри оказалось приглашение, тоже черное, с серебристым тиснением. К нижней части карточки был прикреплен маленький, изящно украшенный ключ.

Джеймсон пробежал глазами по инструкции, сорвал с карточки золотой ключ, а потом повернулся к Эйвери. На его лице сияла ослепительная улыбка.

– Кажется, мы идем в оперу.

* * *

– Застегнешь молнию?

На Эйвери было черное платье с золотой вышивкой – изысканный сложный узор обвивал ее тело, спускаясь по бедрам к самому полу. Спина была открытой, и, увидев ее в этом наряде, Джеймсон снова вернулся к краю водопада, желая большего.

– С удовольствием.

Джеймсон не стал торопиться и провел рукой от ее обнаженной шеи к пояснице, а затем раздвинул пальцы. Тепло ее мягкой кожи обжигало его ладонь.

Эйвери выгнула спину. Когда она заговорила, ее голос был низким и хриплым:

– Таити.

Когда один из них произносил это кодовое слово – их кодовое слово, – второй был вынужден опустить броню и полностью открыться.

Джеймсон был удивлен, что ей потребовалось так много времени. Он наклонился к ней, его губы коснулись ее уха.

– Хочешь, чтобы я обнажился?

Он дотронулся большим пальцем до местечка под ее челюстью, где пульсировала жилка.

– Я хочу, чтобы ты признал, как это для тебя важно, – сказала Эйвери, подавшись навстречу его прикосновению.

Джеймсон обнял ее свободной рукой и прижал к себе.

– Победа всегда важна. – Быть с ней вот так – черт, да это каждый раз было похоже на победу.

– Невыполнимая задача, – прошептал он прямо в ее кожу. – Скрытый мир. Секретная игра. Это как раз по мне.

– И все? Или ты просто пытаешься отвлечься?

Эйвери повернула голову, и Джеймсон начал медленно очерчивать линию ее подбородка. «Таити» означало быть честным – с собой, с ней. Он опустил руку.

«Н-Е-Т» – Джеймсон вывел большим пальцем буквы у нее на спине.

– Нет, – прошептала Эйвери. – Значит, дело не в задаче, игре или способе отвлечься. – Она помолчала. – Дело в Иене?

Вопрос вонзился в него ножом, но Эйвери была мягкой и теплой под его прикосновением. Джеймсон начертил еще несколько букв на ее спине и едва мог дышать. «В-О-З-М-О-Ж-Н-О».

– Возможно? – мягко спросила Эйвери.

– Я знаю, что он использует нас, – ответил он прерывающимся голосом, – использует меня.

Она воспользовалась «Таити». Он не мог закончить на этом. Уговор есть уговор.

– Возможно, в глубине души мне хочется доказать Иену, что он совершил ошибку, все эти годы оставаясь в стороне. Маленькая часть меня хочет произвести на него впечатление. А может, я просто хочу заставить его нуждаться во мне, а потом уйти.

Тут Эйвери повернулась и поднесла руку к его лицу. Ее платье все еще было расстегнутым.

– Ты, – сказала она с той же откровенностью, что и он, – пылающий огонь.

Когда Эйвери так говорила, он сам начинал в это верить.

– Ты природная стихия, которая без труда делает невозможное возможным. Ты умный, находчивый и добрый.

В последнее труднее всего поверить, и именно это его добило.

– А еще я очень красивый, – насмешливо добавил Джеймсон, но слова дались ему с трудом.

– Ты – моя вселенная, – сказала ему Эйвери, и ее голос эхом прокатился по каждой клеточке его тела.

А она была его вселенной. Все это было.

– Мы уже закончили? – криво ухмыльнувшись, прошептал Джеймсон.

Она скопировала его улыбку, как игрок в покер копирует ставку.

– А тебе этого не хватило?

Джеймсон наклонился, чтобы мучительно медленно застегнуть молнию на ее платье.

– Я Хоторн, Наследница. Мне всегда чего-то не хватает.

Глава 24 Джеймсон

Они приехали в оперу. Как было велено, через двадцать минут Джеймсон и Эйвери выскользнули из собственной ложи и направились к лифту.

– Здесь мы с вами попрощаемся, – сказал Эйвери Орену. Инструкции в приглашении были предельно ясными.

– Мне это не нравится. – Телохранитель Эйвери скрестил руки на груди и выразительно посмотрел на свою подопечную. – Но сейчас угрозы в ваш адрес почти не поступают, так что, если вы двое собираетесь это сделать, нужно уходить прямо сейчас, пока кто-нибудь не понял, что вы покинули свою ложу.

Секундой позже Джеймсон и Эйвери оказались в лифте. У Джеймсона подскочил пульс, когда он приложил золотой ключ из приглашения к панели управления лифтом.

Все кнопки тотчас загорелись изумрудно-зеленым.

Эйвери набрала код, который им дали. Лифт погрузился в кромешную тьму. Они стали со свистом спускаться вниз, минуя первый этаж, гараж и подвал. Ниже, ниже, ниже.

Когда двери лифта открылись, Джеймсона ошеломила кажущаяся безграничность того места, в котором они оказались. Он вышел в некую пещеру, и звук его шагов эхом отдавался в пространстве. Эйвери последовала за ним, и слева от них вспыхнул факел.

Джеймсон понял, что это не естественная пещера, она создана человеком, и это даже не пещера, а туннель, по которому протекала подземная река. Даже при свете факела она казалась черной.

Когда Джеймсон шагнул вперед, у кромки воды вспыхнул приглушенный свет. Фонарь. Через мгновение он разглядел того, кто держал этот фонарь. Ребенок. На первый взгляд, Джеймсон не дал бы ему больше одиннадцати-двенадцати лет.

Ребенок молча повернулся и шагнул в лодку. Она была длинной и тонкой, отчего напоминала гондолу. Мальчик закрепил фонарь на лодке, взял шест и в ожидании повернулся к ним.

Джеймсон и Эйвери прошли по каменной дорожке к лодке и поднялись на борт. Ребенок все так же молча начал грести, оттолкнувшись шестом от дна канала.

Джеймсон подошел, чтобы забрать его у мальчика.

– Я могу…

– Нет. – Лодочник даже не взглянул на него и лишь крепче вцепился в шест.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила Эйвери. – Кто-то заставляет тебя это делать? Если тебе нужна помощь…

– Нет, – снова сказал мальчик тоном, который заставил Джеймсона задуматься, не ошибся ли он с возрастом ребенка. – У меня все хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо.

Подземная река сделала изгиб. Лодка повернула, и Джеймсон понял, что эта часть туннеля сделана не из обычного камня. Стены были черными, но казалось, что внутри их сиял свет. Какая-то разновидность кварца? Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды об лодку, которую мальчик направлял вперед.

– Здесь только мы, – тихо сказала Эйвери, но звук ее голоса эхом отразился от воды. – Тут, внизу.

– Есть много путей, – сказал мальчик, в чертах его лица было что-то почти величественное, – много входов, много выходов. Все дороги ведут к «Милости», если вас хотят там видеть, но если нет – вам туда не добраться.

Река сделала еще три поворота, и лодка пристала к песчаному берегу. Вспыхнули факелы, выхватив из темноты лодку и осветив дверь, перед которой, как солдат, по стойке смирно стоял Рохан в красном смокинге и черной рубашке, но в свете факелов было заметно его расслабленное выражение лица – самодовольное. Такое бывает у тех, кто победил.

– В твоем возрасте ты не должен работать, тем более так поздно, ночью, – сказала Эйвери мальчику, который доставил их сюда. Ее взгляд метнулся к Рохану. – Если он заставил тебя думать иначе…

– Фактотум меня ни к чему не принуждал, – сказал мальчик. Его голос прозвучал жестко, он вздернул подбородок. – И когда-нибудь, когда он станет проприетаром, я стану его фактотумом.

Глава 25 Джеймсон

Рохан не работал на фактотума. Рохан сам был фактотумом, а не просто каким-то посыльным. Джеймсон шагал вперед, а в памяти всплывали слова Иена. Он говорил, что Джеймсону необходимо привлечь внимание проприетара, а не его правой руки. А еще он говорил, что каждые пятьдесят лет проприетар, хозяин «Милости дьявола», выбирает себе наследника.

– Детский труд? – Эйвери остановилась прямо перед Роханом. – Это незаконно.

– Некоторые дети получше многих взрослых знают, как хранить тайны. – В голосе Рохана не было ни капли сожаления. – «Милость» не в силах спасти каждого ребенка, оказавшегося в ужасной ситуации, но те, кому все же удается помочь, редко не испытывают благодарности.

Джеймсон услышал подтекст. «Ты и сам был таким ребенком, правда ведь?»

Рохан повернулся к ним спиной и приложил ладонь правой руки к черному камню. Он ожил, считал отпечаток, раздался звук открывающихся замков. Рохан шагнул назад, и дверь распахнулась перед ними.

– Туда, куда ангелы боятся ступить, добро пожаловать покутить. – Рохан почти пропел эти слова, но в голосе звучали недобрые нотки. Обещание. Его, как подозревал Джеймсон, веками произносили предшественники Рохана. – Но имейте в виду: клуб всегда выигрывает.

Без колебаний – как человек, который никогда не сомневается, – Джеймсон шагнул в дверь. Комната за ней была круглой, со сводчатым потолком высотой не меньше чем в два этажа, а архитектура отдаленно напоминала римскую. Остальные двери почти сливались со стенами.

Много входов, много выходов. Джеймсону вспомнился дом Хоторнов и его лабиринты потайных ходов, но он сосредоточился на своем окружении, на тех частях сводчатой комнаты, которые, в отличие от скрытых дверей, сразу бросались в глаза.

Пять устремленных ввысь мраморных арок в полукруглых стенах обрамляли проходы, расположенные на равном расстоянии друг от друга. С арок мягкими складками ниспадали черные портьеры, сшитые из разной ткани: бархат, шелк…

Эйвери остановилась рядом с ним, и Джеймсон продолжил изучать обстановку: пол из золотого гранита, в центре комнаты колонны образуют круг, часть из них поднималась к сводчатому потолку, остальные были не выше плеча Джеймсона. На верхушке каждой из колонн поменьше стояла неглубокая золотая чаша, наполненная водой, в каждой плавала лилия.

Джеймсон ззаметил на полу окруженный колоннами рисунок: лемниската. Научное название вспомнилось ему быстрее, чем обыденное, – символ бесконечности. Узор выложен в граните сверкающими черными и белыми линиями.

– Оникс, – раздался голос Рохана прямо за спиной Джеймсона, – и белый агат.

Джеймсон резко развернулся, ожидая увидеть Рохана всего в нескольких дюймах от себя, однако фактотум по-прежнему стоял около двери.

– Это стены создают такой эффект, – с улыбкой объяснил Рохан, потом повернулся к Эйвери и протянул ей руку. – У меня есть дела, но проприетар позволил мне сначала провести вам экскурсию.

Проприетар. Джеймсон постарался не выдать своего интереса при упоминании этого титула. Еще он постарался не испепелить взглядом Рохана, когда тот взял Эйвери за руку и повел ее по комнате. Это всего лишь часть игры.

Джеймсон нагнал их, прежде чем они успели подойти к первой помпезной арке.

– В «Милости» пять проходов, – сказал Рохан, и его слова эхом отозвались вокруг них, – каждый ведет к определенному виду развлечения.

Последнее слово он произнес с нехорошей, коварной улыбкой.

Джеймсон сам привык так улыбаться.

– И каждый проход посвящен одному из смертных грехов. Мы, в конце концов, «Милость дьявола».

Рохан отдернул штору слева от них. За ней Джеймсон разглядел десятки балдахинов, но то, что было под ними, скрывалось за складками шифона.

– Похоть? – попробовал угадать Джеймсон.

– Лень, – с улыбкой ответил Рохан. – У нас в штате несколько массажистов, если вы ищете расслабления.

Джеймсон засомневался, что члены клуба приходят сюда, чтобы расслабиться.

– Чревоугодие. – Рохан повел их к следующему проходу. – Нашим шеф-поварам нет равных. Конечно же, все напитки первоклассного качества и абсолютно бесплатны.

«Туда, куда ангелы боятся ступить, добро пожаловать покутить. Но имейте в виду: клуб всегда выигрывает», – вспомнилось Джеймсону.

Они остановились у третьего прохода. Рохан слегка отодвинул бархатную занавеску. Они увидели винтовую лестницу такого же золотого оттенка, что и гранитный пол в атриуме.

– Похоть! – Рохан опустил занавеску. – Наверху располагаются приватные апартаменты. Члены клуба используют их, – тут он умолк, чтобы Джеймсон мог себе представить, что именно там происходит, – по личному усмотрению.

Вдруг взгляд у Рохана стал суровым.

– Но если кто-то позволит себе что-то, не получив на то согласия, потому что партнер слишком пьян, или распустит руки, я не могу гарантировать, что наутро у этого «кого-то» еще останутся желания.

Оставалось еще два прохода. Когда они приблизились к первому из них, Джеймсон понял, что скрывающий его занавес намного тяжелее, чем другие. Когда Рохан отдернул штору, их оглушил рев толпы. Джеймсон разглядел, как ему показалось, две дюжины человек, а за толпой – боксерский ринг.

– Некоторым из наших членов нравится драться, – объявил Рохан, сделав ударение на последнем слове. – Некоторым нравится делать ставки на бои. Я предостерег бы вас от первого, по крайней мере в том, что касается схваток с бойцами нашего дома. Те, кто сражается за «Милость», никогда не жалеют противника. Проливается кровь. Ломаются кости. – Губы Рохана растянулись, обнажив зубы, и его улыбка стала похожа на оскал. – Лучше проявите осмотрительность. Однако, если у вас возникнут разногласия с другим игроком за игровым столом, вы можете решить это разногласие на ринге.

– Гнев? – угадал Джеймсон.

– Гнев. Зависть. Гордыня. – Рохан опустил штору. – Люди оказываются на ринге по самым разным причинам.

Джеймс решил, что фактотум и сам не раз там побывал.

– Открывая для себя «Милость», обратите внимание, что ставки можно делать в четырех из пяти зон. Конечно же, это ставки на бои и за игровыми столами, но в каждой из первых двух комнат, которые я вам показал, есть книга, и в этих книгах содержатся, скажем так, нетрадиционные ставки. Все, что записано в одной из этих книг и заверено подписью, имеет обязательную силу, независимо от того, насколько оно странное. И, кстати, об обязательных ставках… – В руках Рохана словно из ниоткуда возник бархатный мешочек, и он вручил его Эйвери. – Ваш перевод пришел, его невозможно отследить – все именно так, как нам нравится. Внутри вы найдете фишки с номиналом в пять, десять и сто тысяч фунтов стерлингов. Эти фишки будут переданы мне в конце вечера. – Его зубы опять сверкнули в улыбке. – Для сохранности.

Втроем они почти обошли круглую комнату и оказались у последней арки.

– Жадность, – улыбнувшись, проговорил Рохан. – За этим занавесом располагаются столы. Мы предлагаем различные игры. Мисс Грэмбс, вам лучше сосредоточиться на тех, где вы будете играть против членов клуба, а не против самого клуба. А что касается тебя… – Рохан перевел взгляд с Эйвери на Джеймсона. – Не ставь на кон то, что не можешь позволить себе проиграть, Джеймсон Хоторн.

Рохан наклонился вперед и прямо в ухо Джеймсона бархатистым шепотом добавил:

– Есть причина, по которой таким людям, как твой отец, не разрешают вернуться.

Глава 26 Джеймсон

Войдя в игровую комнату, они словно оказались в бальном зале прошлых эпох. Глядя на высокие потолки, Джеймсон задумался, насколько глубоко под землей они сейчас находились. И еще ему было интересно, как давно Рохан знал, что Иен был его отцом.

Джеймсон гадал, что еще известно фактотуму, но потом отбросил эти мысли и сосредоточился на том, что сейчас было важнее всего. Не упускай ничего. Будь внимателен ко всему. Получи знания. Используй их.

Стены зала были отделаны светлым деревом. Потолок украшала золотая лепнина, как в каком-нибудь венецианском дворце. На полу из сияющего белого мрамора лежал огромный пышный ковер сапфирового цвета с золотым узором. Столы разных форм и размеров, украшенные витиеватым декором, наверняка антикварные, были расставлены по комнате, явно в определенном порядке.

За ближайшим к ним столом девушка-крупье, одетая в старомодное бальное платье, передавала пожилому джентльмену пару игральных костей.

– Азар, – прозвучал голос слева от Джеймсона. Рядом с ним появилась герцогиня. – Игра, за которой вы сейчас наблюдаете, называется азар ^[23].

Сегодня на герцогине было нефритово-зеленое платье, ткань которого развевалась от каждого ее движения, по бокам от самых бедер тянулись разрезы.

В руках у нее был такой же, как у Эйвери, бархатный мешочек.

– Эта игра является предшественницей игры в кости – то, что вы, американцы, называете крэпсом ^[24], – продолжила герцогиня. – Но, боюсь, она немного сложнее.

Она кивнула в сторону человека с игральными костями.

– Тот, кто бросает кости, называется распорядителем. Он выбирает число от пяти до девяти. Выбранное число диктует условия, при которых вы выигрываете или проигрываете. Если после первого броска не случается ни того ни другого, выброшенное число также становится частью игры. – Она улыбнулась. – Как я уже сказала, это сложно. Я Зелла.

Джеймсон приподнял бровь.

– Просто Зелла?

– Я всегда придерживалась мнения, что титулы ничего не расскажут вам об игроке, в отличие от игры. – Зелла грациозно пожала плечами. – Можете использовать мой, конечно, но я этого не делаю, если на то нет причин.

Но инстинкты подсказывали Джеймсону, что эта женщина все делает по той или иной причине.

– А как насчет вас? – спросила Зелла. – Как вас называть при дворе?

– Я Эйвери, а это Джеймсон.

Отвечала Эйвери, поэтому Джеймсон спросил:

– При дворе?

– Так некоторые люди называют «Милость», – ответила Зелла. – Власть и все такое, а сколько здесь политики и интриг! Например… – Ее темно-карие глаза скользнули по залу. Их троица уже привлекла к себе внимание. – Сейчас почти все гадают, как мы познакомились.

Эйвери внимательно посмотрела на герцогиню.

– А вы хотите, чтобы они думали, будто мы знакомы?

– Возможно. – Зелла улыбнулась. – «Милость» – это место, где заключаются сделки. Формируются альянсы. Разве не в этом вся суть власти и богатства? – адресовала она свой вопрос Эйвери. – Мужчины, у которых все есть, почти всегда хотят большего.

Герцогиня протянула руку Эйвери и только тогда, когда она взяла ее, протянула вторую руку Джеймсону. Он тоже взял ее за руку, и Зелла повела их по комнате. Каждой клеточкой своего тела Джеймсон ощущал, что все это тоже служит какой-то ее цели, какой бы она ни была.

– Мужчины, – повторил он.

И действительно, если не считать крупье – девушек, одетых в старинные бальные платья, – в помещении почти не было женщин.

– Женщинам редко удается получить членство, – сказала Зелла и посмотрела на Эйвери. – Вы, вероятно, крайне незаурядная личность. Или у вас есть что-то, что очень хочет заполучить проприетар.

Проприетар. Джеймсон уже чувствовал нарастающее возбуждение перед следующей невыполнимой задачей. Привлечь его внимание. Добиться участия в Игре.

– Как женщина женщине, – сказала Зелла Эйвери, – позвольте мне помочь вам немного освоиться здесь.

Она кивала в сторону столов, которые они проходили.

– Вист. Пикет. Vingt-et-un ^[25].

Джеймсон не узнал первые две игры, но быстро догадался о последней.

– Двадцать одно, – перевел он с французского. – Похожа на блек-джек.

– В эпоху основания «Милости дьявола», эта игра была известна как вантэ-ан.

Джеймсон решил, что под этим подразумевалось, что «Милость», должно быть, сильно отставала от реалий нынешнего мира.

– Я так полагаю, стола с покером здесь нет? – сухо спросил Джеймсон.

Зелла кивнула в сторону вычурно украшенной лестницы.

– В покер играют на балконе. Недавно добавили – лет семьдесят назад. Как вы уже поняли, большинство игр, в которые здесь играют, уходят корнями гораздо дальше этого срока.

У Джеймсона создалось впечатление, что герцогиня, говоря «игры», имела в виду не только те, в которые играли за столами.

– А что проприетар? – спросил Джеймсон. – Он сегодня здесь?

– Думаю, лучше всего предположить, что он везде, – ответила Зелла. – Все-таки мы находимся на его территории. А теперь, – продолжила она, завершая их маленькую прогулку, – прошу простить, но у меня фотографическая память, репутация за столами и план действий.

Герцогиня повернула голову к Эйвери.

– Если кто-то доставит вам неудобство или сделает то, чего делать не следует, знайте, я ваш союзник. Аутсайдеры должны держаться вместе – до определенного момента. Bonne chance! ^[26]

Джеймсон смотрел, как Зелла уходит, и перевел про себя ее прощальные слова: «Желаю удачи!» Он оглядел комнату, примечая каждую деталь. Так много игр, так много возможностей, и всего одна задача, которую они должны выполнить. Чувствуя, как по венам пробегает электрический разряд, Джеймсон повернулся к Эйвери и кивнул на лестницу, которая вела на балкон над их головами.

– Что скажешь, Наследница? – прошептал он. – Готова проиграть?

Глава 27 Грэйсон

Грэйсон скопировал фотографии ключа Джиджи, сделанные им накануне вечером, на свой ноутбук. Пользуясь рукой для оценки масштаба, он рассчитал размеры ключа, перепроверил эти расчеты, сделал негативы, а затем начал создавать цифровую модель. Когда в полдень личный консьерж отеля «Хейвуд-Астирия» пришел справиться, все ли у него в порядке, он почти закончил.

– Можем ли мы что-нибудь для вас сделать, сэр?

Для гостя с элитной черной картой этот вопрос касался не только услуг отеля.

– Мне понадобится 3D-принтер, – ответил Грэйсон. От него не ждали обоснования своей просьбы, и он не стал ничего объяснять. – Будьте добры!

Консьерж ушел. Грэйсон закончил свою работу. Он сделал почти идентичную копию, слегка изменив зубцы, чтобы ключ стал бесполезным. «Прости, Джиджи!» Чтобы отогнать от себя эту мысль, он переключился на другую, тоже неприятную. «Что именно надевают на вечеринку в старшей школе?»

Ему никогда не приходилось задаваться этим вопросом, когда он был старшеклассником. Его братья порой ходили на такие вечеринки, но Грэйсон не видел в них никакого смысла. А если бы он все же пошел, то не стал бы тратить ни секунды на раздумья, что надеть. Безупречный костюм служил броней, а Грэйсона с детства учили входить в любую комнату во всеоружии.

Но не сегодня!

Сегодня ему нужно слиться с остальными. К сожалению, Грэйсону Давенпорту Хоторну ничего не известно о слиянии с толпой. «Шорты?»

К счастью, зазвонил его телефон и прервал слишком затянувшееся обдумывание гардероба.

– Забровски, – ответил Грэйсон, сразу же переходя на деловой тон, – очень надеюсь, что вам есть что мне сказать.

«Если ты позволишь людям подвести тебя, – он словно слышал наставления деда, – они обязательно тебя подведут. Не позволяй им этого».

– Я провел базовую проверку биографии Кента Троубриджа, – отчитался частный детектив.

– Разве я плачу вам, – ровным тоном спросил Грэйсон, – за «базовую»?

– Но потом я копнул глубже, – торопливо добавил Забровски. – Как вы уже, наверное, поняли, наш парень – адвокат, причем с очень хорошими связями. Происходит из семьи юристов. Династии, я бы даже сказал.

– Я так понимаю, с финансами у них все… стабильно, – уточнил Грэйсон.

– Очень даже. А самое интересное, Троубридж вырос вместе с Акацией Грэйсон, в девичестве Энгстром. Семьи Троубридж и Энгстром связывает давняя дружба.

Грэйсон отложил эту информацию в памяти.

– Еще что-нибудь?

– Он вдовец, имеет сына.

О сыне Грэйсон уже знал.

– А каково текущее финансовое положение Грэйсонов?

Список заданий, который он отправил Забровски после подслушанного разговора между Акацией и Троубриджем, был довольно длинным.

Детектив ответил кратко:

– Не очень хорошее.

Грэйсон стиснул челюсти. Он платил Забровски, чтобы убедиться, что о девочках позаботятся, и у него сложилось стойкое впечатление, что у Грэйсонов не было проблем с деньгами – и никогда не будет.

– Объяснитесь.

– Когда в позапрошлом году скончалась мать миссис Грэйсон, миссис Энгстром, все перешло к Акации и ее дочерям. Но в виде трастовых фондов.

Грэйсон вспомнил, как Акация говорила о том, что именно ее родители финансировали деятельность компаний ее мужа.

– И? – Он не собирался так легко отпускать Забровски.

– Все активы Акации Грэйсон, за исключением трастов, находились в совместном владении с ее мужем… в отношении которого в данный момент проводят расследование Налоговое управление США и ФБР.

Грэйсон всегда сохранял самообладание и сейчас тоже сдержался. Он не сказал: «За что, черт подери, я плачу вам столько денег?!» Ему и не нужно было.

– Что за расследование? – требовательно спросил он ледяным тоном.

Этот тон вселял страх божий и ужас перед Хоторнами в людей покруче детектива. Грэйсон даже услышал, как тот сглотнул.

– Полагаю, это как-то связано со злоупотреблением служебным положением, – совладал-таки с собой Забровски. – Уклонение от уплаты налогов, растраты, торговля внутренней информацией – сами можете догадаться.

– Так я плачу вам за догадки?

– Дело в том, что совместные счета четы Грэйсон заморожены, – затараторил Забровски. – На некоторые из них уже наложен арест. Кому-то удается скрывать эту информацию от прессы, но…

– А что насчет денег, оставленных Акации через траст? – спросил Грэйсон.

Эти средства принадлежали исключительно ей, и их нельзя арестовать из-за преступлений ее мужа. Если только, конечно, она в них не замешана.

– Пропали.

Грэйсон почувствовал, как сузились у него глаза.

– Что значит «пропали»?

– Вы хоть представляете, сколько законов мне пришлось нарушить, чтобы добыть хотя бы это? – вспылил Забровски.

– Будем считать, что ни одного, – сказал Грэйсон, тем самым напоминая детективу, что даже если нарушение закона имело место быть, он не должен знать об этом. – Продолжайте.

Если Забровски и возмутился, что приказы ему отдает человек вдвое моложе его, у него хватило ума этого не показывать.

– Трастовый фонд Акации Грэйсон был опустошен – предположительно, ее мужем до того, как он бежал из страны.

«Шеффилд Грэйсон не бежал из страны».

– А трастовые фонды девочек? – спросил Грэйсон.

– В целости и сохранности, – заверил его Забровски. – Но у Энгстромов, должно быть, были какие-то сомнения по поводу их дочери и ее мужа, потому что ни один из них не заявлен в качестве управляющего.

Грэйсон на секунду задумался и сказал:

– Позвольте мне угадать. Это Кент Троубридж.

Если совместные счета заморожены, а Акация Грэйсон осталась без своего трастового фонда, это почти наверняка означало, что она пользовалась трастами дочерей для финансирования их расходов, но как управляющий Троубридж должен согласовывать это. Грэйсон вспомнил предыдущий вечер и то, как адвокат положил руку на плечо Акации, слишком близко к ее шее.

– Продолжайте копать, – приказал он Забровски. – Мне нужны копии документов по трастовым фондам, чтобы я мог с ними ознакомиться.

– Я не могу просто…

– Мне неинтересно, можете вы или нет. – Грэйсон понизил голос. Если вы хотите быть услышанным, надо просто заставить человека прислушаться. – Еще мне необходимо узнать детали расследований Налогового управления и ФБР. Но постарайтесь не сталкиваться с ними лбами.

– Это все? – Забровски явно задал вопрос с сарказмом, но Грэйсон ответил на вопрос:

– На ваш счет поступит перевод, в два раза превышающий сумму, которую я вам платил. – Вот еще один способ показать свою власть: перечислять деньги до того, как у собеседника появится шанс отказаться от вашего предложения. – А еще мне нужны ваши рекомендации. – Грэйсон задал ему простой вопрос, который на пару секунд заставил бы детектива забыть, насколько непростыми были остальные требования. – Не знаете ли вы кого-нибудь, кто нелегально изготавливает ключи?

Глава 28 Грэйсон

Ситуация – Джиджи, ключ, вечеринка, поиски – изменилась. Это было ясно. Если до этого он ставил цель помешать Джиджи добраться до банковской ячейки ее отца, то теперь это нужно ему самому.

Прежде чем о ее существовании узнают в ФБР. Грэйсон понятия не имел, какие преступления мог совершить его отец, но он точно знал, что этот человек заплатил деньги за то, чтобы Эйвери выследили, напали на нее и похитили. Скорее всего, Шеффилд Грэйсон спрятал все концы в воду, и это наводило на мысль о существовании у него офшорных счетов или иных средств, передвижение которых невозможно отследить. Если ФБР как-то удастся выйти на след этих сделок, каким бы неопределенным он ни был, или найти любое другое доказательство покушения Шеффилда Грэйсона на наследницу Хоторнов, то его исчезновение, возможно, начнут рассматривать под совершенно другим углом.

Они станут задавать вопросы и рыть глубже, а этого Грэйсон не мог допустить.

Не переставая думать об этом, Грэйсон взял маленькую флешку, которую забрал из кабинета Шеффилда. Он подключил к ноутбуку адаптер, но когда попытался воткнуть в порт флешку, у него ничего не получилось. Это была не флешка. Разъем чуть шире и чуть больше. Он перевернул устройство и осмотрел его. Определенно не флешка. Грэйсон смог разглядеть внутри что-то похожее на маленькие, тонкие, как проволока, колышки. Так что же это? Он потрогал корпус, затем отложил его, полез в карман и достал карточку, которую взял у Джиджи.

Ненастоящая флешка. Обрезанная карточка. У Грэйсона возникло ощущение, что он снова в доме Хоторнов, играет в одну из субботних игр деда. Перед ним и его братьями лежит несколько предметов, но каково их назначение, как их использовать, с чего вообще начать – именно эту задачу им и предстояло решить.

«Шеффилд Грэйсон не наш Старик, и это не игра»», – напомнил себе Грэйсон и все же внимательно изучил каждый миллиметр карточки. С одной стороны он заметил маленькую бороздку и две точно таких же на другой стороне, на расстоянии дюйма друг от друга.

Три бороздки на белой картонной карточке, ненастоящая флешка. Но прежде чем Грэйсон успел подумать, зазвонил телефон, и на экране высветилось имя Ксандра. Решив, что ему же будет хуже, если он проигнорирует звонок (и вспомнив про йодлинг), Грэйсон ответил:

– Алло.

– Что случилось? – тут же спросил Ксандр.

Грэйсон нахмурился.

– Что заставляет тебя думать, что что-то случилось?

– Ты сказал «алло».

Грэйсон нахмурился еще сильнее.

– Я всегда говорю «алло».

– Нет! – По голосу было слышно, что Ксандр широко улыбается. – А теперь скажи это по-французски!

Грэйсон пропустил его реплику мимо ушей.

– Я украл нечто похожее на флешку из домашнего кабинета Шеффилда Грэйсона, – рассказал он брату. – Предмет спрятали в тайном отделении рамки с фотопортретом его семьи.

Ксандр переварил информацию.

– Грэй, не сейчас ли самое подходящее время поговорить о твоих чувствах?

Отпечатки ладошек в цементе, картины на стенах.

– Нет. – Грэйсон не стал зацикливаться на этом. – Не знаю точно, что это, но явно не флешка. Я вообще сомневаюсь, что оно имеет отношение к цифровым технологиям. А еще у меня есть карточка, на вид пустая.

– Невидимые чернила? – предположил Ксандр.

– Возможно, – ответил Грэйсон. – Попробую основное.

– Свет, нагрев, лампа черного света, – затараторил Ксандр, снова улыбаясь, – йодистый натрий.

– Именно. – Грэйсон снова посмотрел на карточку.

– А как обстоят дела с сестрой? – Ксандр не собирался униматься.

По-прежнему не спуская глаз с карточки, Грэйсон поправил брата:

– С сестрами.

Слова сами слетели с языка. До сих пор Грэйсон старался не думать о девочках как о своих сестрах, но вот он скользнул на опасный путь. Он должен был защитить их, даже если они не его семья.

– Сестры? Во множественном числе? То есть ты познакомился и со второй?

– Она знает, кто я, и презирает меня. – Грэйсон покачал головой. – Я угроза для ее семьи.

– А угрозы необходимо устранять, – пропел Ксандр. – Она блондинка?

Грэйсон сердито нахмурился.

– Это имеет какое-то значение?

– Любит отдавать приказы? Что думает о костюмах? – Ксандр оживился еще больше.

Брат попал в самую точку.

– Она не доверяет мне, и это может создать определенные трудности.

– Грэй, – мягко сказал Ксандр, – в этом нет ничего трудного.

Грэйсон вскользь подумал о семейном портрете. О фотографии Колина. О том, как Акация сказала, что, если бы она узнала о нем раньше, все могло быть по-другому.

Чертов Ксандр.

– Повторяй за мной, Грэй: «То, что я чувствую, – это правильно».

– Хватит уже болтать! – приказал ему Грэйсон.

– «Мои эмоции настоящие», – продолжал Ксандр. – Давай же! Скажи это.

– Я сейчас повешу трубку.

– Кто твой любимый брат? – прокричал Ксандр, и Грэйсон услышал его, хоть и отодвинул телефон от уха.

– Нэш, – громко ответил он.

– Ложь!

Телефон Грэйсона завибрировал.

– Мне звонят, – сказал он Ксандру.

– И снова ложь! – весело ответил брат. – Передавай от меня привет Грэйсону в юбке!

– До свидания, Ксандр!

– Ты сказал «до сви…».

Грэйсон сбросил звонок до того, как его младший брат успел договорить, и переключился на вторую линию.

– Да?

На другом конце молчали.

– Алло? – попробовал по-другому Грэйсон.

«Видишь? Я говорю “алло”», – мысленно огрызнулся он на Ксандра.

– Это Грэйсон Хоторн? – голос был женским и незнакомым. Но что-то было в нем – тон, тембр, интервал между словами в вопросе, – что удержало Грэйсона от того, чтобы повесить трубку.

– С кем я говорю? – спросил он.

– Это не имеет значения. – Девушка пыталась преподнести это как простую истину, но Грэйсон расслышал в ее голосе нотки, указывающие на обратное.

Кем была звонившая, имело очень большое значение.

– С кем я говорю? – повторил Грэйсон. – Или, позвольте, я перефразирую: с кем я собираюсь закончить разговор?

– Не вешайте трубку. – Это была не просьба, но и не приказ. – Вы говорите с той, у кого семья Хоторнов забрала слишком многое.

От Грэйсона не ускользнуло, как она бросила ему слово «кого», то, как ее голос зазвучал чуть тише и чуть глубже.

– Я полагаю, что под «семьей Хоторнов» вы имеете в виду моего дедушку. – Сам он, как всегда, говорил бесстрастным тоном. – Но что делал или чего не делал Тобиас Хоторн, меня не касается.

Эту ложь даже Грэйсон не смог заставить стать правдой.

– Мой отец застрелился, когда мне исполнилось четыре года. – Голос девушки звучал чересчур спокойно. – Когда это случилось, только я и он находились в доме. И знаете, какими были его последние слова?

У Грэйсона перехватило горло.

– Откуда у вас этот номер? – требовательно спросил он. Подсознание уже рисовало ему картины: маленькая девочка, мужчина с оружием в руках.

– Ну ты и козел! Последние слова моего отца точно не были «Откуда у вас этот номер?»!

Грэйсон ждал, когда она сообщит, что же все-таки сказал ее отец, но понял, что девушка повесила трубку.

«Я не в ответе за поступки Старика». Грэйсон слишком долго смотрел на телефон и в конце концов отвел взгляд. Сейчас ему нужно заняться другими вещами – проверить, нет ли на карточке невидимых чернил, и переодеться.

Что же все-таки, черт подери, надевают на вечеринку в старшей школе?

Глава 29 Грэйсон

– Ты ведь раньше уже надевал шорты, правда?

Грэйсон смерил взглядом Джиджи.

– Я не хочу обсуждать это.

Он огляделся по сторонам.

Дом Троубриджей имел современную открытую планировку. Отличить, где прихожая, где столовая, где кухня, а где гостиная, можно было только по предметам интерьера. Наверху около дюжины юнцов опирались на минималистичные перила. Как минимум трое из них пытались перебросить через ограждение мячики для пинг-понга и попасть в пластиковые стаканчики внизу.

С прицеливанием у них было плохо.

Мимо просвистел отскочивший мячик. Грэйсон даже бровью не повел. Он рассматривал через стеклянные двери тусующуюся толпу у бассейна на первом этаже. Всего здесь собралось человек пятьдесят-шестьдесят. И ни одного взрослого.

Грэйсон посмотрел на Джиджи, которая лукаво ему улыбалась.

– Ты умеешь танцевать? – спросила она. – Если мне не удастся самостоятельно пробраться в закрытое крыло, тебе, возможно, придется танцевать.

– Мне не придется танцевать, – ответил Грэйсон таким тоном, что только всего пара человек посмели бы перечить ему.

– Моя забота – незаметно проникнуть внутрь, – серьезно сказала Джиджи. – Твоя – отвлекать. Я верю в тебя, Грэйсон. – Она махнула перед ним экраном телефона. – И этот кот тоже!

Джиджи ухмыльнулась, убрала телефон в карман и кивнула в сторону лестницы в дальнем углу. Ступеньки были сделаны из стекла, и казалось, что они парят в воздухе. На третьей сверху стояла Саванна. Рядом с ней, но на ступеньку выше стоял парень. Они, несомненно, были в центре всеобщего внимания.

– Это Дункан, – прошептала Джиджи. – У него индивидуальность бейгла, но здесь люди ведутся на это. – Потом, словно стараясь быть справедливой и по отношению к Дункану, и по отношению к бейглам, она добавила: – Он неплохой человек, просто… скучный. Ты всегда знаешь, чего от него ожидать.

Грэйсон наблюдал, как парень, о котором шла речь, обнял Саванну за талию. Она не застыла на месте, не моргнула и ничем не дала понять, что заметила его прикосновение.

– И Саванна делает то, что от нее ожидают, – заметил Грэйсон. В голове же прозвучал голос Ксандра: «Передавай от меня привет Грэйсону в юбке!»

– В общем, да, – согласилась Джиджи.

Вдруг она куда-то умчалась и через мгновение вернулась с открытой бутылкой, которую тут же всучила Грэйсону.

– Держи. Постарайся выглядеть нормальным. И жди моего сигнала!

Прежде чем он смог уточнить, какого именно сигнала, Джиджи уже след простыл. Грэйсон посмотрел на бутылку в своих руках. Судя по ярко-желтой этикетке это был… алкогольный лимонад?

Он снова взглянул на лестницу, на Саванну. Но она смотрела прямо сквозь него.

Грэйсон сделал глоток. Слишком сладко. Поборов желание скорчить гримасу, он продолжил осматриваться, оценивая людей, музыку, место. Большая часть мебели явно дорогая, но многие предметы служили цели произвести впечатление. И это вполне соответствовало образу Кента Троубриджа, каким Грэйсон увидел его накануне вечером. Ни в интерьере, ни в самом адвокате не было ни капли настоящей утонченности.

Продвигаясь сквозь веселящуюся толпу, Грэйсон шел, опустив голову, но смотрел в оба. Он посещал благотворительные вечера и деловые мероприятия, коктейли, профессиональные спортивные соревнования и открытие Нью-Йоркской фондовой биржи.

Уж как-нибудь выдержит вечеринку старшеклассников.

– Я никогда тебя здесь не видела.

С ним поравнялась девушка и улыбнулась ему, а через секунду Грэйсона уже окружили три ее подруги, заблокировав все пути отхода.

– Ты про… вечеринки? – Грэйсон старался вести себя нормально. Он, как любой нормальный парень, как следует отхлебнул из бутылки в руке. «Как же сладко!»

– Будь ты учеником Кэррингтон-Холла или Бишоп-Кэффри, – с напускной скромностью сказала девушка, – я бы знала.

– Я приехал в гости. – Грэйсон оставил попытки выглядеть нормальным и сурово, фирменным взглядом Хоторнов, посмотрел на нее. – К тому же я слишком взрослый для тебя.

– Так и знала! – воскликнула другая девушка. – Видите? Я же вам говорила!

Она широко улыбнулась Грэйсону.

– Ты Грэйсон Хоторн.

Грэйсон и бровью не повел.

– Нет.

– Еще как да! – По-прежнему улыбаясь, девушка повернулась к своим подружкам. – Это точно он.

– Мне так жаль, что эта Эйвери забрала все ваши деньги, – на полном серьезе заявила третья девица.

– И выбрала твоего брата, – добавила четвертая.

– И разбила тебе сердце!

– Но не сломила твой дух! – Самая смелая из девушек положила ладонь на его руку.

Грэйсон вдруг понял, что ему очень не хватает костюма, чтобы застегнуть на нем пуговицы, и рубашки, чтобы поправить манжеты. «Сейчас самое подходящее время для сигнала!» – мысленно обратился он к Джиджи. Но безрезультатно.

– Эйвери ничего не забирала, – сухо ответил он девицам, – и она не…

– Тебе необязательно говорить об этом, – заверила его одна из подружек. – Можно мне сфоткаться с тобой?

Грэйсон стиснул челюсти.

– Мне бы…

Он не успел договорить «не хотелось», а она уже прижималась к нему.

– Еще раз!

– Улыбнись!

– Потрясно!

– Может, тебе принести ещеодин… алкогольный лимонад, Грэйсон?

Он был готов убить Джиджи. Насколько он понимал, она уже обыскивала кабинет Кента Троубриджа, а ему приходилось отвлекать внимание.

– С кем ты здесь?

В этот раз Грэйсон не медлил с ответом.

– С друзьями семьи.

Он оглянулся на лестницу, где по-прежнему стояли Саванна и этот Троубридж.

– А, с ней, – пренебрежительно сказала одна из девушек.

– Значит, хорошо, что мы тебя спасли, – заявила другая.

Грэйсон выгнул бровь.

– Почему же? – резко спросил он.

– Саванна Грэйсон считает себя лучше всех.

– Да ты только посмотри, во что она одета! Это же не завтрак в загородном клубе.

– А эти каблучищи! Она и так ростом все шесть футов!

– Она всегда настроена выиграть, заполучить все себе.

– Такая сука! Удивительно, как Дункан еще не заработал обморожение.

– Довольно! – Грэйсон не повысил голоса, ему это не нужно. И тем не менее ни одна из девиц не посмотрела на него так, как они смотрели на нее.

– Фрииииигииииидная.

К ним подошел парень. Он стоял достаточно близко, чтобы слышать, о чем они говорили, но недостаточно, чтобы понять, что сейчас его жизнь подвергалась риску.

На виске Грэйсона забилась жилка, и он сделал шаг вперед, но тут рядом с ним появилась Джиджи.

– Я не это имела в виду под словом «танцевать», – зашептала она.

Глава 30 Грэйсон

– Значит, тебя правда зовут Грэйсон, – к такому выводу пришла Джиджи, как только они вдвоем выбрались с вечеринки. – И ты знаменит. Это может все усложнить, но я люблю сложности.

Она подвела его к двери в другом крыле, определенно запертой.

– А еще я люблю взламывать замки. – Джиджи невозмутимо улыбнулась и толкнула дверь внутрь. – Вуаля!

Грэйсон взглянул на замок, когда вошел в комнату. Взломать такую модель было нелегко.

– Подумывала встать на преступный путь? – спросил он.

– Мне часто скучно, – сообщила ему Джиджи, – а когда мне скучно, я чему-нибудь учусь – всему на свете.

Ударение, которое она сделала на слове «всему», слегка насторожило Грэйсона, но сейчас лучше сосредоточиться на другом.

Грэйсон осмотрел домашний офис Кента Троубриджа со скрупулезной дотошностью и хоторновским вниманием к деталям. Вдоль трех стен были встроены полки, и расстояние между двумя из них не совпадало с расстоянием между третьей. Бахрома дорогого ковра, покрывавшего полы из темного дерева, запуталась в одном углу. На всех шкафах и выдвижных ящиках замки, ни одной семейной фотографии, хотя над письменным столом висел портрет самого Троубриджа.

Джиджи направилась прямиком к компьютеру. Она постучала по клавишам, но затем начала рыться в бумагах на столе.

– Я знаю мистера Троубриджа всю свою жизнь. Он думает, что разбирается в технике, но готова поспорить на большие деньги – у него где-то записаны все пароли.

Оставив Джиджи заниматься поисками, Грэйсон присел на корточки, чтобы рассмотреть спутанную бахрому ковра. Отогнув угол, он обнаружил ключ от письменного стола.

– Ты настоящий волшебник! – объявила Джиджи и легким прыжком балерины подскочила к нему, выхватила ключ и открыла ящик стола. На все про все ушло секунды три. – Победа!

Грэйсон подошел к столу. И действительно, ко дну ящика был приклеен скотчем лист бумаги, а на нем записано не меньше сорока паролей.

Джиджи пробежала по ним взглядом.

– Вот этот помечен как «НК». – Она показала на третий сверху пароль, который начинался с этих двух букв. – Настольный компьютер.

Грэйсон хотел встать между Джиджи и компьютером, но решил, что это пустая затея. Тогда он достал из кармана телефон, сфотографировал пароли, закрыл и запер все ящики, а ключ вернул на прежнее место под ковер.

«И все остальные пароли будут только у меня».

Троубридж все-таки адвокат, и, разбирался он в технике или нет, почти наверняка конфиденциальные документы были защищены паролем или хранились на секретном сервере. Пока Джиджи возилась с компьютером, Грэйсон мог спокойно заняться другими делами.

Невозможно вырасти в доме Хоторнов, не научившись распознавать полки, которые были не просто полками. Грэйсону не потребовалось много времени, чтобы найти петлю – и пусковой механизм. Как только он нажал на него, стеллаж открылся, точно дверь. Грэйсон увидел встроенный в углубление в стене сейф.

Грэйсон оглянулся на Джиджи. Она так погрузилась в поиски чего-то полезного в компьютере, что ничего не заметила. Грэйсон заметил, повернулся к сейфу. В отличие от Джиджи, он научился взламывать замки не от скуки. В детстве стены его игровой комнаты были увешаны ими, и каждый представлял собой головоломку, испытание. А когда дело доходило до испытаний, у Хоторнов просто не было выбора. Все братья прекрасно знали, как взламывать кодовые замки.

Но был ли этот одним из них.

Тут раздался какой-то шум. Голоса в коридоре. Не колеблясь ни секунды, он привел в порядок полки, скрывающие сейф. Потом метнулся к двери, щелкнул замком и снова оглянулся на Джиджи, которая теперь пялилась на стеллаж, за которым находился сейф. Похоже, она все-таки заметила его.

Голоса приближались.

Грэйсон поймал взгляд Джиджи. Она покачала головой, выразительно показав на компьютер, а потом на подключенный к нему жесткий диск. Копирование еще не закончилось. В замок вставили ключ. Грэйсон бросился через всю комнату к Джиджи, схватил ее и вместе с ней опустился на пол позади стола. Она высвободилась, быстро подняла руку и выключила монитор как раз в тот самый момент, когда дверь в кабинет отворилась.

– Ты хотела уединения, – голос был мужской и точно не принадлежал Кенту Троубриджу. – Пожалуйста!

– Мне просто нужна небольшая передышка. – Саванна. Грэйсон узнал ее голос. А значит, второй принадлежал Троубриджу, только не отцу.

– Дыши сколько влезет, детка.

Грэйсону не понравился тон парня. Он слегка повернул голову и осторожно подался вперед, чтобы выглянуть из-за стола. Дункан Троубридж обнимал одной рукой Саванну со спины, его ладонь сначала лежала у нее на животе, а потом ладонь поползла выше.

– Ты могла быть полюбезнее с людьми, – пробасил Дункан, – в том числе и со мной.

Грэйсон стиснул зубы. Он не имел никакого права наблюдать за происходящим и потому отвернулся, когда рука Дункана Троубриджа стала стягивать бретельку топа Саванны вниз.

– Я достаточно любезна, – голос Саванны мог разрезать стекло, но она не сдвинулась с места. Грэйсон услышал бы.

– Так покажи мне, какой милой ты можешь быть.

– Отстань, Дункан! – Раздался различимый стук каблуков по полу, не закрытому ковром.

– Саванна, вообще-то, ты моя девушка.

Грэйсон снова услышал звук шагов, но на этот раз Дункана. «Хочет загнать ее в угол. Ублюдок!»

– Ты очень красивая, – продолжил парень, и эти слова показались Грэйсону обвинением.

– Нам лучше вернуться на вечеринку. – Непохоже, что Саванна расстроена. Она говорила тоном человека с железной выдержкой.

– Ты ведь сама просила об уединении. – Дункан попытался сделать недвусмысленный намек, но у него не получилось. – Или, может, ты и от меня хочешь уединиться?

– Нет. Конечно, нет.

Грэйсону показалось, он услышал напряжение в ее голосе. Когда Саванна с Дунканом переместились, он видел только их ноги. Он посмотрел на Джиджи, которая сидела с круглыми глазами.

– Тогда расслабься, – промурлыкал Дункан.

Все ли в порядке с Саванной?

– Я и так расслаблена.

– Просто позволь мне прикоснуться к тебе.

Каблуки Саванны снова цокнули по полу, она шагнула в сторону.

– Нам пора возвращаться на вечеринку к твоим друзьям.

– Будь милой. Это наши друзья. – Дункан подошел почти вплотную к Саванне. Она даже не пошевелилась.

– Будь милой, – снова промурлыкал Дункан Троубридж, и что бы он там ни делал, Саванна просто стояла на месте.

«Убери свои руки от моей сестры!» – хотелось крикнуть Грэйсону. И неважно, что это произойдет в комнате, где его в принципе не должно быть. Неважно, что Саванна не считала его своим братом, а Джиджи так и вообще ничего не знала об их родстве.

Саванна сказала – дважды! – что хочет вернуться на вечеринку. Она отошла от своего парня. Дважды. И что он на это сказал? «Будь милой».

Грэйсон поднялся. Но он не успел ничего сказать, потому что рядом с ним вскочила Джиджи и громко объявила:

– Вот уж кого не ожидали здесь встретить!

Дункан быстро отстранился от Саванны, она поправила одежду.

– Джиджи? – Дункан был озадачен. И пьян. Это должно облегчить его убийство. – Какого черта? – Он повернулся к Саванне. – Ты знала, что она здесь?

Саванна бросила на Джиджи испепеляющий взгляд, а на Грэйсона и того хуже.

– Нет.

Тут Дункан внезапно вспомнил, где они находятся, и набычился.

– Что ты и этот парень делаете в отцовском…

Грэйсон не стал ждать, пока он закончит предложение.

– Уходите!

Дункан моргнул.

– Прошу прощения?

Едва сдерживая ярость, Грэйсон проявил недюжинную выдержку, сделав вперед только один шаг.

– Уходите!

Дункан развернулся к Саванне.

– Кто, черт подери, этот парень?

«Ты вот-вот это узнаешь», – подумал Грэйсон, но Джиджи выпрыгнула перед ним и ответила на вопрос:

– Он… мой новый парень!

Грэйсон пришел в ужас, как и Саванна, судя по выражению ее лица.

– Парень? – тупо повторил Дункан.

– Никакой я ей не парень! – категорично заявил Грэйсон.

Джиджи ткнула его локтем в ребра.

– Ему не нравятся ярлыки. А здесь мы оказались по той же причине, что и вы, – искали уединения.

– Нет! – заскрежетал зубами Грэйсон. – Не искали мы никакого уединения!

– Я возвращаюсь на вечеринку. – Саванна посмотрела на Дункана. – Ты идешь?

Она протиснулась мимо него. Грэйсон не ожидал, что это сработает, но Троубриджа, похоже, больше интересовала собственная неудовлетворенность, чем незваные гости в кабинете его отца. Когда они вышли в коридор, Грэйсон услышал, как он прошептал себе под нос: «Необязательно быть такой стервой».

Грэйсон бросился за ними, но Джиджи перегородила ему путь. Разумом Грэйсон понимал, что затевать драку с Дунканом Троубриджем – плохая идея. И он понимал, что Саванна не поблагодарит его за это.

– Дыши, – посоветовала ему Джиджи.

Грэйсон последовал ее совету.

– По-моему, ты назвала его скучным, – отрезал он.

Это определение совсем не вязалось с тем, что они только что видели и слышали.

– Никогда не слышала, чтобы он так с ней разговаривал, – ответила Джиджи нехарактерным для нее тихим голосом. – Обычно они такие… идеальные.

Это слово было как пощечина. Сколько раз он слышал, как его называли точно так же? Сколько раз он наказывал себя за то, что не соответствовал этому утверждению?

Джиджи подошла к столу и включила монитор.

– Копирование завершено, – тихо отчиталась Джиджи и посмотрела на книжные полки. – Как считаешь, может, стоит залезть в сейф?

Шанс представлялся отличный. Но, если что-то пропадет, Кент Троубридж обязательно спросит у сына, кто заходил в его кабинет.

«Я всегда могу вернуться», – решил Грэйсон.

Будет ли это законно? Нет.

Будет ли это легко? Вряд ли.

Ни то, ни другое не могло остановить Хоторна.

– Нет, – сказал Грэйсон Джиджи, – и лучше нам уйти, пока нас не обнаружил кто-нибудь еще. Пароли у меня. – Он кивнул на жесткий диск. – Что ты скачала?

– Все pdf-файлы, все текстовые документы и изображения. – Джиджи умолкла. – Мне надо проверить, как там Саванна. Она любит притворяться, что у нее нет чувств, но…

Грэйсон напрягся.

– Я могу взять жесткий диск.

– Все нормально, – отозвалась Джиджи. – Спрячу его у себя в декольте.

Грэйсон побледнел.

– Шучу! У меня же нет декольте. Но есть сумочка. И я твердо намерена всю ночь просматривать файлы, надо только убедить сестру уйти с вечеринки. Перешлешь мне пароли?

«После того как немного изменю их», – мысленно ответил ей Грэйсон. Когда они вдвоем вышли из кабинета, он обвел глазами коридор, и его взгляд остановился на окне. На лужайке перед домом стоял пикап, к которому расслабленно прислонилась фигура.

На фигуре была ковбойская шляпа.

– Грэйсон! – окликнула его Джиджи. – Так ты перешлешь мне пароли?

– Перешлю, – ответил Грэйсон, – но сначала мне нужно кое-что уладить.

Глава 31 Грэйсон

Нэш беззаботно качнулся на каблуках, когда к нему приблизился брат.

– Что ты здесь делаешь? – ровным голосом спросил Грэйсон.

– Я мог бы спросить тебя о том же, младший братишка. – Нэшу нравилось постоянно напоминать Грэйсону, кто старше.

– Это Ксандр рассказал тебе, где я и что делаю, – быстро догадался Грэйсон.

Нэш не подтвердил, но и не опроверг его слова.

– Ты играешь с огнем, Грэй.

– Даже если и так, что-то я не припомню, чтобы просил подкрепления. – Грэйсон пристально посмотрел на Нэша, который ответил ему понимающим взглядом. Потом язвительно спросил: – А где твоя невеста?

Либби нуждается в тебе, а я нет.

– Вернулась в дом Хоторнов, готовит грандиозный пир из маффинов, – ответил Нэш таким же беззаботным тоном, как и его поза. – А где твои мозги, Грэйсон?

Грэйсон мысленно напомнил себе придушить Ксандра.

– У меня все под контролем.

Нэш приподнял бровь.

– Если это так, то ты бы заметил, как я сидел у тебя на хвосте всю дорогу до этого места.

Грэйсон и правда ни черта не заметил.

– Мне не нужна твоя помощь, – процедил он сквозь зубы.

Нэш снял ковбойскую шляпу и шагнул к нему.

– Тогда почему ты не заметил, что я не единственный, кто следовал за тобой?

* * *

Черт бы тебя побрал, Нэш! «Спайдер» выехал на шоссе, и Грэйсон бросил взгляд в зеркало заднего вида – другая машина сделала то же самое. Автомобиль был черный, неброский. Водитель знал, как держаться в стороне. Но теперь, когда Нэш предупредил его, Грэйсон заметил, что он старается отставать на две машины.

Когда Грэйсон увеличил скорость, преследователь тоже ускорился, но все равно отставал – на две машины.

Грэйсон перескочил вправо сразу через три полосы, и к тому времени, когда машина снова оказалась третьей после него, Грэйсон уже вывел «феррари» на обочину, впереди показалась заправочная станция. Грэйсон пытался убедить себя, что это всего лишь стратегия – столкнуться лицом к лицу со своим преследователем и выяснить, кто он, но в глубине души понимал, что просто напрашивается на драку – драку, которой он не добился от Нэша, драку, которую он почти затеял с парнем, осмелившимся указывать Саванне «быть милой».

Черная машина проехала мимо. Грэйсон успел сфотографировать номер как раз перед тем, как она свернула направо. Вскоре на заправку въехал Нэш, но Грэйсон решил не отвлекаться на подкрепление, о котором не просил и которого не хотел. Он ждал, когда вернется черный автомобиль.

Три минуты спустя он действительно показался на шоссе и свернул на обочину недалеко от «феррари». Нэш вышел из своей машины. Грэйсон заметил это, но проигнорировал его.

«У меня все под контролем, – сказал он брату. – Мне не нужна твоя помощь».

Дверца черной машины со стороны водителя открылась. Из нее вышла одинокая фигура, окутанная тенью. «Противник всего один, – подумал Грэйсон, – это хорошо». Ему нравилось устранять угрозы.

Его преследователь – а теперь уже жертва – медленно и бесшумно вышел из тени на свет. Грэйсон окинул его оценивающим взглядом: примерно шесть футов и два дюйма ростом, высокий и худощавый, с темно-русыми волосами, косая длинная челка полностью закрывала один глаз, в поношенной серой футболке, под которой перекатывались рельефные мышцы, и по тому, как двигался его противник, Грэйсон понял, что он вооружен.

– Кто ты такой? – спросил Грэйсон.

На мгновение повисла полная тишина.

– Неважно, кто я такой. Гораздо важнее, на кого я работаю.

«Молодой. Совершенно бесстрашный. И скорее всего, очень быстрый». Таково было первое впечатление Грэйсона.

– Это Троубридж? – спросил Грэйсон, глядя в лицо противнику, в его темные, как ночь, глаза под густыми дугами бровей, одну из которых пересекал маленький белый шрам.

– Нет, не Троубридж! – Парень медленно обошел Грэйсона.

«Молодой. Совершенно бесстрашный. Наверняка очень быстрый, а еще опасный и безжалостный», – добавил про себя Грэйсон.

Парень внезапно остановился, сверкнув глазами.

– Попробуй угадать.

Грэйсон обнажил зубы в предостерегающей улыбке.

– Я не гадаю.

Власть и контроль. Все всегда зависит только от них – у кого они есть, у кого их нет, кто первый их потеряет.

– Она не шутила, – ответил его противник, и его слова прорезали ночной воздух, словно мясницкий нож, – когда говорила, что ты с гонором.

Грэйсон шагнул вперед.

– Она?

Парень улыбнулся и еще раз обошел его.

– Я работаю на Иви.

Девять лет и три месяца назад

Джеймсон стоял у домика на дереве и смотрел вверх. Бросив хмурый взгляд на гипс на своей руке, он двинулся к ближайшей лестнице.

– Выбираешь легкий путь наверх?

Это были не Ксандер и не Грэйсон, с которыми он должен был здесь встретиться. Старик! Джеймсон боролся с желанием повернуть голову в сторону деда и поэтому пристально смотрел на лестницу.

– Это благоразумно, – сказал Джеймсон. Звук шагов предупредил его о приближении деда.

– А ты такой? – едко спросил Старик. – Благоразумный?

Джеймсон сглотнул. Этого разговора он успешно избегал последние несколько дней. Подняв голову, он поискал взглядом братьев.

– Ты не ожидал увидеть меня здесь. – Тобиас Хоторн не был высоким мужчиной, и в десять лет Джеймсон уже доставал ему до подбородка. Но все равно казалось, что Старик возвышается над ним. – Боюсь, твои братья заняты другими делами.

Воцарилась тишина, а затем Джеймсон услышал предательский звук скрипки вдалеке. Ветер разносил мелодию.

– Красиво, правда? – сказал Старик. – Но так и должно быть. Грош цена идеальному исполнению без мастерства.

По тону его голоса Джеймсон понял, что эти же слова дед сказал и Грэйсону, прежде чем отослать его. «Он хотел, чтобы я остался один».

Джеймсон сердито посмотрел на гипс на своей руке, затем вызывающе поднял глаза – и подбородок.

– Я упал.

Иногда лучше сразу перейти к делу и не тянуть резину.

– Ты упал. – Как получалось, что слова Тобиаса Хоторна могли звучать так безразлично и при этом ранить так глубоко? – Скажи мне, Джеймсон, о чем ты подумал, когда твой мотоцикл полетел в одну сторону, а ты в другую?

Это произошло во время соревнования, третьего в этом году. Первые два он выиграл.

– Ни о чем, – проговорил Джеймсон куда-то в землю.

Хоторнам не положено проигрывать.

– В этом-то и проблема, – низким бархатным голосом сказал Тобиас Хоторн.

Джеймсон поднял на него глаза, не дожидаясь приказа. Иначе будет только хуже.

– В жизни бывают такие моменты, – продолжал его дед-миллиардер, – когда мы получаем возможность взглянуть на себя со стороны. Посмотреть на мир по-новому. Увидеть то, чего не замечают другие.

Ударение, которое он сделал на последней фразе, заставило Джеймсона втянуть в себя воздух.

– Я ничего не видел, когда падал.

– Ты просто не смотрел. – Старик сделал паузу, а потом легонько постучал по гипсу Джеймсона. – Скажи мне, твоя рука болит?

– Да.

– Ведь так и должно быть?

Вопрос застал Джеймсона врасплох, но он постарался не показать виду.

– Наверное.

– В нашей семье не гадают, – в голосе Старика не слышалось суровости, но он произнес эти слова так уверенно, словно они такие же неоспоримые, как восход и закат солнца. – Ты уже достаточно взрослый, Джеймсон, и я буду честен с тобой. В тебе я вижу очень многое от себя.

Джеймсон такого совершенно не ожидал и поэтому со всем вниманием приготовился слушать деда.

– Но ты должен знать об одной своей… слабости. – Теперь, когда Тобиасу Хоторну удалось вызвать интерес Джеймсона, он не собирался упускать момент. – По сравнению с братьями ты обладаешь совершенно заурядными умственными способностями.

Заурядными! Джеймсону показалось, что Старик засунул руку ему в грудь и вырвал сердце. Пальцы на его здоровой руке сжались в кулак.

– Ты хочешь сказать, что я не такой умный, как они? – зло выкрикнул он, хотя в глубине души знал, что это правда. – Как Грэйсон. Ксандр. – Он проглотил ком в горле. – Нэш?

С последним было не очень понятно.

– Почему ты спрашиваешь про Нэша? – отрывисто спросил Старик. – По правде говоря, Джеймсон, ты действительно очень умный.

– Но они умнее. – Джеймсон не собирался плакать. Он не станет плакать. Он не плакал, когда с громким хрустом сломалась его рука, не будет и сейчас.

– Грэйсон обладает рациональным мышлением и меньше всех вас склонен делать ошибки. – Старик говорил это будничным тоном, не сделав ничего, чтобы подсластить пилюлю. – А Ксандр… Что ж, он самый умный из вас и, безусловно, лучше остальных способен мыслить нестандартно.

Грэйсон был безупречным. Ксандр – единственным в своем роде. А Джеймсон просто… был.

– Да, ты не обладаешь их талантами. – Старик взял Джеймсона за подбородок, не давая ему отвести взгляд. – Но, Джеймсон Винчестер Хоторн, человек может натренировать свой разум, чтобы видеть мир, по-настоящему видеть его. – Тобиас Хоторн окинул внука проницательным взглядом. – Однако мне было бы интересно узнать, когда перед тобой размотается запутанный клубок возможностей и ты не будешь бояться ни боли, ни неудач, ни мыслей о том, что можешь или не можешь, что должен, а что нет… – говорил Старик с нарастающим пылом, – что ты будешь делать с тем, что увидишь?

«Я не обязан быть заурядным. Я не буду таким. Я не такой», – вот что понял Джеймсон из речи деда.

– Все, что необходимо.

Таков был его ответ – единственно возможный.

Тобиас Хоторн удостоил его кивком и едва заметно улыбнулся.

– Обладая определенными слабостями, – мягко сказал он, стукнув по гипсу Джеймсона, – ты должен хотеть больше.

Джеймсон не поморщился.

– Чего хотеть больше?

– Всего. – Не сказав больше ни слова, Старик принялся карабкаться по лестнице. Преодолев три ступеньки, он оглянулся. – Увидимся наверху.

Джеймсон не стал подниматься по лестнице – ни по обычной, ни по веревочной. Или по горке. Он не выберет легкий путь. Забудь о своей руке. Не обращай внимания на боль. Джеймсон перестал слушать идеальную и прекрасную мелодию Грэйсона.

Если он собирался стать лучшим, он должен был этого захотеть.

Джеймсон полез наверх.

Глава 32 Джеймсон

Вторая ночь в «Милости дьявола» пока что проходила почти так же, как и первая: Эйвери проигрывала в покер наверху, а Джеймсон выигрывал внизу – не слишком много и никогда подолгу не задерживаясь за одним столом. Ведь их цель не победа – необходимо прощупать почву. Увидеть то, что хотят скрыть.

И вот что увидел Джеймсон в подземном дворце игорного дома: зеркала, которые были не просто зеркалами, лепнину, которой маскировались смотровые глазки, треугольные ожерелья с драгоценными камнями на шеях крупье, в которых, как он подозревал, спрятаны подслушивающие устройства или камеры, или и то и другое сразу. Джеймсон вспомнил, как звучал голос Рохана в атриуме – «стены создают такой эффект» – и как ответила Зелла, когда он спросил ее про проприетара: «Он везде».

Джеймсону нужно произвести на него впечатление – или хотя бы заинтриговать.

Хоторны умели выжидать благоприятный момент, поэтому Джеймсон продолжал играть то за одним столом, то за другим, отмечая все мелочи, в том числе и тот факт, что сегодня вечером здесь находится как минимум вдвое больше людей, чем накануне.

По клубу ползли слухи о чрезмерной самоуверенности наследницы Хоторнов за покерными столами.

Джеймсон оставался внизу, пока Эйвери разыгрывала комедию в клубных нишах, и играл одну за другой партии в старинные игры. Азар было достаточно легко понять, для этого не требовалось особого мастерства. Пикет был более интересным, он позволял двоим игрокам помериться силами. Очки начислялись в нескольких раундах. Раздача происходила поочередно между двумя игроками, при этом стратегическое преимущество было у несдающего. А вот система подсчета очков оказалась сложной.

Джеймсону нравилось все сложное.

– Четырнадцать.

Мужчина напротив него нахмурился.

– Принято.

На языке игры это означало, что мужчина не смог превзойти комбинацию Джеймсона.

– Это дает мне тридцать очков, – отметил Джеймсон, откидываясь на спинку стула. Человек напротив него, судя по всему, был влиятельной персоной в финансовом секторе, и он великодушно предупредил Джеймсона, что стал одной из ведущих фигур в «Милости» еще до его рождения.

– Тридцать очков только за комбинации, – повторил Джеймсон, а затем избавил беднягу от страданий. – Девяносто.

Другими словами: еще шестьдесят бонусных очков – и игра окончена.

В его сторону был брошен бархатный мешочек.

– Весьма признателен.

Джеймсон ухмыльнулся, затем оглянулся через плечо на декоративное зеркало, которое стояло довольно далеко от столов, чтобы исключить мошенничество.

«Ты видишь меня? Видишь, что я могу?»

Он встал и направился к другому столу, готовый спустить весь свой выигрыш за одну раздачу, если это привлечет внимание Владельца.

«Не ставь на кон то, что не можешь позволить себе проиграть», – вспомнилось ему предупреждение Рохана. К счастью, Джеймсон Хоторн был склонен воспринимать предупреждения как вызов. Или как приглашение.

Одна партия за столом, где играли в вантэ-ан, и он удвоил свой выигрыш.

«Ты заметишь, если я начну подсчитывать карты?» При наличии нескольких колод в игре было важно не столько запомнить каждую карту, сколько присвоить простые значения рангам карт и вести текущий подсчет этих значений пропорционально количеству оставшихся колод.

«Что ты будешь делать с тем, что увидишь?» – Джеймсон словно слышал голос Старика.

Рохан скользнул на место дилера. Джеймсон и глазом не моргнул, но остальные мужчины за столом явно отреагировали на присутствие фактотума. Перед ними сейчас стоял обаятельный Рохан, красивый и порочный, в его позе не было ни малейшей угрозы, но другие игроки излучали плохо скрываемое беспокойство.

– Четвертое декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого. – Рохан лукаво улыбнулся и принялся умело раздавать карты. – Понедельник. Второй день Рождества в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году – тоже понедельник. – Положив по одной открытой карте перед каждым игроком, Рохан сдал карту себе рубашкой вверх. – Я легко запоминаю даты.

Он сдал еще пять открытых карт – по одной каждому из игроков, включая себя.

– И цифры. – Рохан посмотрел на мужчину слева от Джеймсона и приподнял бровь. – Одиннадцатое января, шестое марта, первое июня этого года. Мне перечислить дни недели?

Мужчина ничего не сказал, и Рохан посмотрел мимо Джеймсона на другого мужчину.

– А ты хочешь их услышать, Эйнзли?

– Я предпочел бы сыграть! – рявкнул мужчина.

– Сыграть? – Рохан слегка наклонился к нему. – Так ты называешь то, чем занимался в последнее время?

Его вопрос, казалось, высосал из комнаты весь кислород.

– Вы знаете правила. – Рохан непринужденно улыбался, в уголках его глаз собрались морщинки. – Все здесь знают правила. Вы оба замешаны, а значит, поступим так. Мы сыграем картами, которые я раздал, – ты, ты и я. Если выиграю я… – Улыбка Рохана исчезла, как песок, сдутый ветром. – Что ж, вы знаете, что будет, если выиграю я. – Рохан кивнул на карты мужчин. – Если выиграет один из вас, я позволю вам драться на ринге.

Наблюдая за миром, Джеймсон рано усвоил одну вещь: нужно обращать внимание на пустоты – на паузы в предложениях, на слова, которые не были сказаны, на места, где должны были собираться толпы, но не собирались, с непроницаемым лицом ловить свой шанс.

Никто в этом тайном подземном логове роскоши и ставок сейчас не смотрел на стол для игры в вантэ-ан.

– Что, если мы оба выиграем? – спросил мужчина слева. Джеймсон был совершенно уверен, что этот парень – политик и что он сильно вспотел.

– То же предложение. – Рохан снова непринужденно улыбнулся, но что-то в этой улыбе вызывало тревогу. Этим вечером на фактотуме был другой красный костюм с черной рубашкой – весьма подходящий для данного клуба ансамбль. – Туда, куда ангелы боятся ступить, добро пожаловать покутить, – прошелестел он, сверкнув глазами. – Но помните…

Клуб всегда выигрывает.

Рохан посмотрел на мужчину справа и подождал. Мужчина взял еще одну карту. Его друг нет.

Рохан сдал себе карту и перевернул ее рубашкой вверх.

– Выиграл дилер.

Мужчины побледнели, но ничего не сказали. Рохан отступил от стола, и его место заняла девушка-крупье. Ожерелье на ее шее напомнило Джеймсону, что за ним наблюдают.

За всеми ими.

Девушка собрала карты со стола и кивнула Джеймсону.

– Играете?

Краем глаза Джеймсон заметил мужчину с густыми рыжими волосами и лицом, словно высеченным из камня. Заметил он и то, как расступались перед ним люди.

Джеймсон проследил за его передвижением, потом повернулся к крупье в старинном бальном платье.

– Я сыграл бы в вист.

– Вам нужен партнер.

Джеймсон развернулся к Зелле, стоявшей у него за спиной.

– Составите компанию? – спросил он у нее.

– Все зависит от того, – ответила герцогиня, – как часто вы проигрываете, Джеймсон Хоторн.

Джеймсон привык оценивать других, наперед рассчитывая правильный ход. Ему было интересно наблюдать, как эта женщина делает то же самое. «Как часто я проигрываю?»

– Столько, сколько потребуется, – сказал он ей, – чтобы выигрывать в более значимых играх.

Джеймсон чувствовал, что герцогиня видит его насквозь, как он видит насквозь других.

– Вы уже выбрали, – заметила она, – против кого будете играть в вист.

Джеймсон не стал отрицать.

– Кто он, этот рыжеволосый мужчина?

В ответ Зелла направилась к столу, за которым уже сидел тот, о ком они говорили. Он пришел сразу после того, как Рохан разобрался с теми мужчинами. Его появление казалось чересчур случайным, да и неспроста люди так смотрели – или избегали смотреть – на него. Он буквально источал власть.

Проприетар?

– Отвечу на вопрос, который вы сейчас себе задаете, – прошептала Зелла, – нет.

Она с поразительной легкостью разгадала, что именно он хотел узнать.

– Кто же вы? – спросил Джеймсон Зеллу.

– Я всего лишь женщина, которая вышла замуж за герцога. – Она пожала плечами таким же изящным движением, как и каплевидный сапфир на ее шее. – Если что, он не состоит в родстве с королевской семьей. Но он красив. И молод.

«А вы ведь любите его, своего герцога», – сразу же решил Джеймсон, повинуясь своим инстинктам, но не стал ни о чем ее спрашивать.

– Муж не гарантирует членства в этом клубе.

Зелла улыбнулась.

– Скажем, у меня есть дар превращать стеклянные стены в стеклянные замки.

Стеклянные замки? Джеймсон поискал в этой фразе скрытый смысл. «Красиво, но не совсем однозначно». Они уже подходили к столу, за которым играли в вист.

Зелла грациозной походкой направилась к двум мужчинам, которые собирались играть с рыжеволосым.

– Джентльмены, вы не возражаете, если…

Она еще не успела закончить предложение, как оба встали со своих мест. Джеймсон задумался, был ли у них интерес уступить Зелле или они просто не хотели играть с человеком, который самовольно занял место за их столом.

Кем бы он ни был.

Зелла уселась на один из освободившихся стульев и показала рукой на второй.

– Мистер Хоторн?

Джеймсон сел.

– Зелла. – Мужчина выгнул бровь.

– Брэдфорд. – Зелла посмотрела на Джеймсона. – Начнем?

Глава 33 Джеймсон

Брэдфорд играл азартно, умело и в полном молчании. Вист был значительно проще, чем пикет, и Джеймсон быстро освоил его правила.

Но недостаточно быстро.

– Тебе здесь не место. – Брэдфорд посмотрел на карты, которые только что разыграл Джеймсон. – Мальчик.

Он сделал свой следующий ход – и команда Джеймсона проиграла.

Странно, но Зелле, казалось, было все равно.

Брэдфорд мельком взглянул на партнера.

– Проследи, чтобы моя половина была зачислена на мой счет.

Он встал – и тут же поспешно сел обратно в кресло с высокой спинкой, склонив голову.

Джеймсону потребовалась доля секунды, чтобы понять почему: на верхней ступени великолепной лестницы застыла Эйвери. Она была не одна. Рядом с ней стоял мужчина с зачесанными назад седыми волосами и бородкой с проседью. Одетый во все черное, он держал в руке блестящую серебряную трость.

Но Джеймсон сразу догадался, что это платина, а не серебро.

Все, кто находился в комнате, так же, как Брэдфорд, склонили головы. Словно перед королем. Мужчине – проприетару – было от семидесяти до девяноста лет. Одной рукой он оперся на трость, вторую предложил Эйвери.

Она взяла предложенную руку.

Пока они спускались, Брэдфорд поймал взгляд пропиетара и едва заметно кивнул ему.

Когда перед тобой размотается запутанный клубок возможностей и ты не будешь бояться ни боли, ни неудач, что ты будешь делать с тем, что увидишь?

Джеймсон не склонил головы. И в отличие от остальных не остался сидеть. Он встал и прошел мимо Брэдфорда. Чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, Джеймсон подошел к подножию лестницы, по которой спускались Эйвери и проприетар. Он посмотрел на Старика и подмигнул ему.

Что за жизнь хотя бы без капельки риска?

Глава 34 Джеймсон

Они возвращались по подземному каналу в тишине. У выхода их ждала лодка, и Джеймсон сам взялся за багор. Эйвери молча сидела рядом с ним.

Джеймсон покосился на нее и сразу все понял. Понял по тому, как были поджаты ее губы, по тому, как она смотрела на воду.

– Таити, Наследница.

Она медленно вздохнула.

– Мне предложили вступить в Игру.

Джеймсон уже догадался об этом, когда увидел проприетара, стоящего рядом с ней на верхней площадке лестницы.

– Скажи мне, что ты согласилась, – сказал он тихим голосом. – Скажи мне, что ты не просила его включить в это предложение и меня.

Эйвери опустила глаза, по ее лицу пробежали тени.

– Почему ты не хочешь, чтобы я…

– Черт возьми, Наследница! – выругался Джеймсон. Одеревеневшими руками он вытащил багор из реки, не обращая внимания на воду, которая закапала на него и на доски. Джеймсон опустил багор, затем выпрямился и шагнул к девушке, и лодка закачалась у него под ногами. – Прости.

Эйвери подняла подбородок, волосы рассыпались от резкого движения.

– Я просила проприетара включить тебя, но ничего не получилось. Так что зря ты на меня сорвался.

Джеймсон ненавидел себя за то, что повысил голос, и за то, что счел ее победу своим поражением. Справившись с чувствами, он поднял руки и ласково запустил пальцы в ее волосы.

– Тебе необязательно быть таким нежным, – тихо проговорила Эйвери, но ее голос эхом разнесся над каналом. Их освещали лишь фонарь на носу лодки и слабое свечение камня, окружавшего их.

Джеймсон запрокинул голову Эйвери, обнажив шею, но ее лицо по-прежнему оставалось в тени.

– Нет, обязательно.

В следующее мгновение пальцы Эйвери зарылись в его волосы – и она не была нежной. Бывали моменты, когда предвкушение поцелуя было не менее ярким, чем сам поцелуй, но сейчас они не хотели ждать…

Он нуждался в этом. Нуждался в ней. Целовать Эйвери всегда казалось правильным. Это было как то самое «все», то самое «большее». То, что могло утолить его голод, – вот чем оно было.

И все же Джеймсон не мог перестать думать о том, что потерпел неудачу. Он снова приложил недостаточно усилий, снова оказался заурядным.

Эйвери отстранилась первой – но всего чуть-чуть. Ее губы по-прежнему касались, когда она заговорила:

– Мне нужно сказать тебе еще кое-что. Это касается того человека, с которым ты играл в вист.

Тело Джеймсона еще вибрировало от ее прикосновений, все его чувства были обострены.

– Против которого играл в вист, – поправил он Эйвери, вспоминая, каким тоном Брэдфорд назвал его мальчиком.

– Он представился тебе? – спросила Эйвери.

– Зелла называла его Брэдфорд. – Джеймсон прекрасно изучил все повадки Эйвери. – Тебе что-то известно.

– Мне сказали, что Брэдфорд – это титул, а не имя. – Эйвери взяла его за руку и перевернула ладонью вверх. – Титул по обычаю, что означает, как я понимаю, что ему еще предстоит унаследовать главный титул.

Джеймсон посмотрел на свою ладонь в ее руках.

– И что за главный титул?

Эйвери нарисовала на его ладони букву «У», и ее прикосновение отозвалось в каждой клеточке тела Джеймсона.

– По словам проприетара, – прошептала Эйвери, – Брэдфорд – старший из сыновей и наследник графа Уиклиффа.

Она умолкла, и Джеймсон снова ощутил всем телом ее близость.

– Это Саймон Джонстон-Джеймсон, – закончила Эйвери, – виконт.

Глава 35 Джеймсон

Иену предстояло объясниться.

– Какая неожиданная встреча! – проговорил Джеймсон, выйдя из тени, когда мужчина неторопливо вошел в гостиничный номер. Он был то ли пьян, то ли с похмелья, а возможно, и то и другое.

Иен вскинул голову.

– Откуда ты взялся?

Резонный вопрос! В конце концов, номер находился на четвертом этаже очень хорошего, тщательно охраняемого отеля. В ответ Джеймсон выразительно посмотрел на окно.

– Я бы зашел на Кингз-Гейт-Террис, но мы оба знаем, что эта квартира не ваша. – Джеймсону не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что Иена там нет, к тому же охранник сухо предложил ему проверить этот отель. – Кингз-Гейт-Террис принадлежит Брэдфорду, – продолжил Джеймсон, – или мне следует называть его Саймоном? Виконтом?

– Значит, ты познакомился с моим братом. – Иен присел на край стола. – Он само очарование, правда?

Джеймсон мельком подумал о собственных братьях – о традициях, соперничестве и общей истории, о том, каково это – расти бок о бок с кем-то, быть их противоположностью.

– Этот очаровашка выиграл у меня в вист.

Иен молчал. Он на удивление быстро протрезвел. Джеймсон ждал язвительного комментария о своем проигрыше, насмешки, выговора, осуждения.

– Мне никогда не нравился вист, – сказал Иен, пожимая плечами.

Джеймсона охватило странное чувство.

– И кстати, квартира на Кингз-Гейт-Террис принадлежит не Саймону, – небрежным тоном заметил Иен. – Как ты знаешь, у меня не один брат.

Джеймсон вспомнил, как Иен говорил Эйвери, что у него два старших брата.

– И отец-граф.

– Если тебе это чем-то поможет, – лениво ответил Иен, – графский титул довольно новый. Он был учрежден в тысяча восемьсот семьдесят первом году.

– Не поможет. – Джеймсон взглянул на Иена. – Как не помогло и то, что вы отправили меня в «Милость дьявола» совершенно не готовым к тому, с чем мне пришлось там столкнуться.

И с кем.

– Саймона едва ли можно считать членом клуба, – отмахнулся от него Иен. – Он годами не появлялся в «Милости».

– А сейчас появился.

– Должно быть, кто-то сообщил ему, что я проигрался, – признался Иен.

– И вы считаете, что он пытается обеспечить себе приглашение на Игру. – Джеймсон не спрашивал, а утверждал.

– Как правило, мой брат никогда не пытается.

Он достигает цели. Это не было сказано вслух, но Джеймсон все равно ответил:

– Вы хотите сказать, что виконт Саймон Джонстон всегда получает то, что хочет.

– Я хочу сказать, что ты не можешь позволить ему выиграть Вантидж.

Слова «не можешь» прозвучали слишком откровенно, слишком безжалостно. Джеймсону хотелось бы не слышать их, не понять и не распознать их смысл, но увы.

Через мгновение Иен заговорил хриплым голосом:

– Подозреваю, детство третьего сына графа было чем-то похоже на детство третьего внука американского миллиардера. – Иен подошел к окну и посмотрел на стену, по которой Джеймсон забрался внутрь. – Идеальный брат, гениальный брат и я.

Но Джеймсон раскусил его: «Он хочет заставить меня думать, что мы с ним одинаковые. Он уже обыграл меня. Но у него не получится обыграть меня еще раз».

Но когда Иен повернулся, непохоже было, чтобы он играл в игры.

– Но моя мать разглядела что-то во мне, – по-прежнему хриплым голосом продолжал Иен, – она оставила Вантидж мне.

Он шагнул к Джеймсону.

– Выиграй его, и когда-нибудь я оставлю его тебе.

Это обещание оказалось сродни удару под дых. В ушах у Джеймсона зашумело. Мы сами решаем, что для нас важно, а что нет.

– Почему? – парировал он.

– А почему нет? – порывисто отозвался Иен. – Я не из тех, кто хочет заводить семью, а дом ведь должен кому-то достаться.

Похоже, эта идея нравилась ему все больше и больше.

– И Саймон придет в бешенство.

Это еще больше убедило Джеймсона в том, что Иен абсолютно искренен в своих намерениях, и если он вернет ему Вантидж, то впоследствии сам его и унаследует. Джеймсон не был бы Хоторном, если бы не понял очевидного: он мог выиграть Вантидж для себя, оставив Иена ни с чем.

Но тогда Вантидж не станет подарком от отца.

Джеймсон отогнал от себя эти мысли.

– Сегодня Эйвери получила приглашение на Игру. Я нет. Пока что.

Налитые кровью глаза Иена уставились на Джеймсона.

– Проприетар появился на верхней площадке главной лестницы и спустился вниз?

Джеймсон коротко кивнул.

– Под руку с Эйвери.

– Тогда нам нужно действовать быстро. – Иен принялся расхаживать по номеру. Джеймсон ощущал, как лихорадочно работает его мозг, и даже понимал ход его мыслей. – Остальных участников выберут сегодня вечером. Что ты уже сделал, чтобы получить приглашение?

«Этого все равно недостаточно», – подумал Джеймсон.

– Сначала расскажите, почему вас исключили из клуба. Фактотуму известно, что я ваш сын.

Иен провел рукой по волосам.

– Этому засранцу известно все на свете.

Джеймсон пожал плечами.

– Похоже, это частьего работы, как и держать членов клуба на коротком поводке. – Он вспомнил, как Рохан разобрался с теми мужчинами. – Что вы такого сделали, Иен?

«О чем еще я не знаю?»

– Я проиграл. – Иен поднял руки в притворном извиняющемся жесте. – Люди, проигравшие слишком многое, впадают в отчаяние. Фактотум не доверяет отчаявшимся.

Губы Иена искривились в мрачной усмешке.

– И, возможно, я перевернул парочку стульев.

Джеймсон отметил про себя, что у его отца вспыльчивый характер, но не стал на этом зацикливаться. Сейчас не время.

– Сегодня там были двое мужчин. Не знаю, что именно они сделали, но фактотум – Рохан – назвал им несколько дат, в которые, как я полагаю, они совершили свои проступки. А потом предложил им сыграть с ним.

Иен замер на месте и склонил голову.

– Какими были условия?

– Если один из них или они оба выиграют, то смогут побиться на ринге.

Иен поднял бровь.

– А проигравший на ринге принимает наказание за обоих. Это, конечно, повышает мотивацию бойцов – и ставки, разумеется. Но бой не состоялся, верно?

– Выиграл Рохан. Он сказал, они знают, что будет, если это случится. – У Джеймсона вообще сложилось впечатление, что все в комнате знали об этом. Все, кроме него. – Их лишили членства, как и вас?

– Исключение из клуба считается относительно легким наказанием. – К Иену вернулась прежняя насмешливость. – Нет, эти бедняги, кем бы они ни были, заплатят куда более высокую цену.

Иен покачнулся на каблуках.

– Фактотум не случайно устроил это показательное выступление прямо перед Игрой.

Джеймсон прищурился.

– Что еще ты знаешь, чего не знаю я?

– Твоя Наследница, она ведь не стала полноправным членом «Милости», так что, думаю, ей не пришлось платить взнос.

Джеймсону вспомнились слова Рохана о том, что плата за вступление в «Милость» очень высока.

– Сколько стоит вступить в клуб? – Иен не ответил, и Джеймсон перефразировал свой вопрос. – Чем именно нужно заплатить?

Иен повернулся к окну, и Джеймсону показалось, он хотел удостовериться, что за ними никто не наблюдает – и никто их не подслушивает.

– У «Милости дьявола» имеется учетная книга, такая же древняя, как и сам клуб. Чтобы получить членство, заплатить взнос необходимо материалом для этой самой книги. Материалом для шантажа, который можно использовать против тебя.

У Джеймсона участился пульс.

– Тайнами.

– Самыми страшными, – согласился Иен. – В конце концов, проприетару нужно каким-то образом держать в кулаке всех этих людей.

Он говорил так, словно не был одним из них.

– Секрет и доказательство. Это и есть взнос. Те, кто переходит дорогу проприетару, довольно быстро отдаются на его милость.

«Милость дьявола» – теперь это название обрело для Джеймсона новый смысл.

– А проприетар может смилостивиться?

– Зависит от проступка. Иногда он уничтожает человека просто для того, чтобы напомнить остальным, что это в его власти, но чаще всего наказание соответствует провинности. Те, кто рискует навлечь на себя гнев проприетара, неминуемо оказываются под угрозой. Их взнос становится призом, который могут выиграть другие члены клуба.

Джеймсон мысленно сложил все кусочки информации воедино.

– Игра. Дело не в материальных ценностях, которые появились у клуба в течение года.

Иен посмотрел ему прямо в глаза.

– Победитель может выбирать между призом и чьим-то взносом – страницей из учетной книги с компроматом на одного из членов.

«Страшная тайна, материал для шантажа, которые могут разрушить жизнь человека», – подумал Джеймсон.

– Чем влиятельнее член клуба, – продолжал Иен, – тем ценнее компромат на него для остальных. Скажи-ка мне, кто именно пошел против дьявола?

Дьявола? Джеймсон не мог решить, о ком или о чем идет речь – о Рохане, проприетаре или самом клубе.

– Не знаю.

Иен долго смотрел на него, потом отвел глаза.

– Наверное, я слишком много от тебя хочу.

Джеймсону показалось, что его грудь пронзило острой иглой. Заурядный. Второсортный. Он стиснул челюсти.

– Эйнзли, – вспомнил Джеймсон. – Рохан назвал одного из тех мужчин Эйнзли.

Иен выругался сквозь зубы.

– Сейчас все члены клуба будут бороться за приглашение в Игру. – Мужчина сделал шаг вперед, его зеленые глаза вспыхнули знакомым огнем. – Что ты сделал, чтобы получить его?

Джеймсон без промедления ответил:

– Я выигрывал за столами.

– Этого мало.

Сколько раз Джеймсон выслушивал разные версии этой фразы! Сколько раз он повторял себе эти слова! «Обладая определенными слабостями, ты должен хотеть большего».

– Я бросил вызов.

– Расскажи мне.

И Джеймсон рассказал.

– Ты подмигнул ему? Когда он спускался по лестнице? – Иен запрокинул голову и захохотал. Это было так неожиданно, что Джеймсон чуть не упустил из вида, что у них одинаковый смех.

Но Джеймсон слишком Хоторн, чтобы долго думать об этом.

– Меня учили видеть благоприятные для себя возможности и пользоваться ими. В любом случае сейчас проприетар будет присматриваться ко мне.

– Если ты собираешься добиться успеха, – сказал Иен уже совершенно серьезным тоном, – тебе, черт побери, нужно сделать больше, чем выигрывать за столами.

Ничего не бойся. Действуй решительно. Джеймсон ощутил, как в груди шевельнулось какое-то чувство.

– Тогда я буду продолжать выигрывать за столами. – Он мог это сделать. Он был способен это сделать. – Но завтра я попробую себя на ринге.

Глава 36 Грэйсон

Иви. Грэйсон ничего не почувствовал, когда услышал это имя. Он не позволил себе почувствовать хоть что-нибудь.

– Чего ты хочешь? – спросил он шпиона Иви.

– Чего я хочу, – ответил темноглазый парень, остановившись, – тебя не касается.

Между строк так и читалось: важнее то, чего хотела Иви.

Грэйсон не склонен искать прощения – ни для себя, ни для нее. Предательство по-прежнему имело привкус слабости, горький, как ядовитый корень, медный, как кровь. Иви использовала его, чтобы заполучить состояние своего прадеда, его империю.

«Его работников», – подумал Грэйсон, по-новому оценивая своего преследователя. Винсент Блейк представлял угрозу. Любой, кто работал на него, вероятно, был не менее опасен.

Окинув взглядом своего противника, Грэйсон заметил на предплечьях парня чернильные всполохи. Футболка скрывала татуировки. Из-под воротника выглядывал один-единственный завиток и поднимался по шее сбоку.

– Ты делаешь все, что скажет тебе Иви? – спросил Грэйсон.

Он мог превратить эту фразу в оскорбление или вызов, но не стал этого делать. Чем меньше выдает тон твоего голоса, тем больше ты можешь узнать из ответа своего оппонента.

– Тебе лучше не знать, что я делал. – Парень и глазом не моргнул.

– Тебе придется сказать ей, что я тебя заметил. – Грэйсон попробовал снова, его тон оставался таким же ровным.

– Ты из тех, кому нравится указывать людям, что они должны делать?

Подобные вопросы обычно сопровождаются каким-то движением: наклоном головы, прищуром глаз, напряжением челюстных мышц. Но парень перед Грэйсоном был как статуя: неподвижным и бесстрастным.

Грэйсон не собирался отвечать на его вопрос.

– Можешь передать Иви, что мое отношение к ней не изменилось. Она сделала свой выбор и теперь никто для меня.

Лишь напоминание о его неверном решении и о том, что может случиться, если он потеряет осторожность, если совершит ошибку.

– Если думаешь, что я скажу это Иви, богатенький мальчик, то ты живешь в мире иллюзий.

Шпион плавно двинулся с места и медленно обошел Грэйсона, как хищник, играющий со своей добычей.

Но вдруг пошел прочь, не оглядываясь.

– И кстати, умник, она послала меня в Финикс следить не за тобой.

Глава 37 Грэйсон

Иви отправила человека следить за семьей Грэйсонов. Раз за разом перебирая все факты, Грэйсон неизменно приходил к этому выводу. И, раз за разом обдумывая этот вывод по дороге в отель, он не мог прогнать воспоминание, которое никак не хотело уходить.

– Я не хотела тебя беспокоить.

– Но ты это сделала. – Грэйсон вылезает из бассейна, и ночной воздух холодит его кожу, словно лед. А может, это потому, что он говорит с призраком.

Девушка перед ним так похожа на Эмили, что он едва может дышать.

– Мое существование беспокоит людей, – ее голос тоже похож на голос Эм, но чуть более резкий, как острое лезвие, может, потому, что она плод любовной интрижки.

Это напоминает Грэйсону о том, кем на самом деле является эта девушка – не Хоторн ни по имени, ни по крови, но тем не менее тесно переплетенная с ветвями их генеалогического древа, и они должны ее защищать.

– Что? – сердито спрашивает Иви, вероятно, из-за того, как он на нее смотрит.

Она откидывает волосы с лица, и взгляд Грэйсона натыкается на синяк у нее на виске – уродливые разноцветные края выступают из-под повязки. Кто-то причинил ей боль.

И этот кто-то заплатит за это.

– Тебе больно? – Он делает шаг к ней, как мотылек, что летит на пламя.

– Из-за моего существования?

– Я про твою рану.

Грэйсону все-таки удалось вырваться из потока воспоминаний, и он сосредоточился на том, что сейчас было важнее всего: Иви послала человека – очень опасного человека – следить за семьей Грэйсонов, издалека наблюдать за ними. Учитывая, что Иви была одной из немногих, кто знал, что Шеффилд Грэйсон не пропал без вести, это совершенно недопустимый риск.

«Она следит за семьей моего отца, а пока я здесь, и за мной». Грэйсон в полной боевой готовности вставил черную карту-ключ в дверь своего гостиничного номера. Он даже свет не включил, пока не убедился, что внутри чисто. Нет ни подслушивающих устройств. Ни камер.

Ни Нэша.

Когда Грэйсон включил лампу, то первое, что он увидел, был запрошенный им 3D-принтер. Грэйсон включил компьютер. В круглой красной иконке горело количество непрочитанных сообщений от Джиджи: семнадцать.

Она хотела получить фотографию паролей Троубриджа и выбрала для этого картинку с лысым котом, на которой большими буквами написала: «Я КУПЛЮ ТЕБЕ КРОШЕЧНОГО ЛЫСОГО КОТЕНКА, ЕСЛИ НЕ ПОЛУЧУ ОТ ТЕБЯ ТО, ЧТО МНЕ НУЖНО».

Грэйсон ощутил прилив нежности. Просто удивительно, как быстро она смогла пробиться сквозь его защиту. «Не вздумай привязываться. Ты знаешь, что тебе придется сделать», – напомнил он себе.

Грэйсон скопировал фотографию с телефона на компьютер, а затем открыл файл, чтобы изменить его. Девятка стала восьмеркой, семерка стала двойкой. «V» трансформировалась в «W», «L» в «D», а «Z» в семерку. Последняя цифра в каждой последовательности была удалена.

С каждой правкой Грэйсон представлял себе сияющую улыбку Джиджи, блеск ее горящих глаз. Он закончил и отправил ей фотографию вместе с сообщением: «Если за ночь ничего не добьешься, завтра вышли мне копии файлов».

Он подавил в себе чувство вины: Джиджи точно ничего не добьется, как и было задумано.

Следуя плану, Грэйсон напечатал на принтере копии созданных им моделей ключей – точный дубликат и видоизмененный. Затем он отправил сообщение Забровски, отдав ему три распоряжения.

«Ключи готовы, можно забирать.

Вам пора сообщить мне о ваших продвижениях.

Я прикрепил файл с фотографией машины и госномера. Водитель ростом два фута, весит около ста шестидесяти пяти фунтов ^[27], светлые волосы, темные глаза, шрам на левой брови. Примерный возраст от шестнадцати до двадцати лет, татуировки на предплечьях и шее. Установите его личность и добудьте полную информацию о нем. Немедленно».

Как только сообщение было отправлено, Грэйсон сделал еще один денежный перевод на счет Забровски и перестал думать об Иви и ее шпионе. Сейчас его больше волновали две вещи, которые он накануне принес в номер: флешка, которая не была флешкой, и карточка.

Его попытки выявить на карточке невидимые чернила так ни к чему и не привели, и он решил как следует изучить бороздки: две на верхнем крае, одна на правом. Остальные края карточки были чистыми. Бороздки были маленькими. Меньше сантиметра длиной, ровные – это не деформация. Возможно, они образовались из-за того, что карточку, приклеенную внутри компьютера, часто вынимали и возвращали обратно?

Грэйсон засомневался, не пытается ли он отыскать тайный смысл там, где его нет.

Он взял псевдофлешку и прижал к карточке. Ничего. Он подумал об измененной фотографии, которую отправил Джиджи, заведомо обрекая ту на неудачу, а затем подумал о Саванне и о том, как люди говорили о ней, даже когда заискивали перед ним.

Это не мое дело. Положив предметы на стол, Грэйсон сунул модели ключей в конверт и отправил их на стойку регистрации для Забровски. Запретив себе думать, он вошел в самую большую из трех ванных комнат номера, включил душ на полную мощность и снял с себя рубашку.

Пока в душе поднимался пар, Грэйсон подошел к двойным дверям, отделявшим ванную комнату от примыкающей спальни. Распахнув двери, он решил, что рама достаточно широкая. Подняв руки, он уперся ладонями о косяки и неспешно оторвался от земли. Каждая мышца в разведенных в стороны руках была напряжена, как и мышцы груди, шеи и живота, пока он удерживал себя в этом положении.

Грэйсон смотрел, как запотевает зеркало в ванной, наблюдал, как медленно исчезает его собственное изображение. Он сконцентрировался только на своей позе. Мысли и образы один за другим улетучивались из его головы. Сначала Джиджи, затем Саванна. Иви. Ее шпион. Девушки на вечеринке.

Мне так жаль, что эта Эйвери забрала все ваши деньги.

– И выбрала твоего брата.

– И разбила тебе сердце!

Его сердце не было разбито. И не могло быть, когда он удерживал себя в воздухе, полностью сосредоточившись лишь на этом. Когда его сознание очистилось, руки сдались. Грэйсон упал вниз, на колени.

Он тут же поднялся.

Вода в душе была слишком горячей, но Грэйсон не вышел и не убавил температуру. Он потерял счет времени, стоя там, и даже не сразу понял, что зазвонил его телефон. Грэйсон выключил воду, вышел из душа, а когда увидел, что ему звонят со скрытого номера, мысленно приготовился.

Должно быть, шпион Иви уже доложил ей.

Грэйсону не следовало отвечать на ее звонок, и тем не менее он это сделал.

– Чего ты хочешь?

– Ответов. – Голос принадлежал не Иви. Это была та девушка. У нее был низкий тембр, ниже, чем у Иви, и едва заметная хрипотца. – Два особенно.

– Два ответа. – Грэйсон даже сам себе показался чересчур высокомерным.

– Мне исполнилось четыре года. – Ее интонация казалась неровной. – Был мой день рождения. Я жила с мамой и едва знала своего отца, но почему-то в тот день оказалась с ним.

Грэйсон не перебивал ее, не останавливал, заставляя себя прислушиваться к каждой паузе, каждому вздоху, каждому слову.

– Мой отец… – она произнесла это так, словно ей пришлось заставить себя употребить это словосочетание, – подарил мне ожерелье из конфет, на котором осталось только три конфеты. Наверное, остальные съел сам.

Ее голос стал хриплым и прерывистым, как будто то, что она говорила, сломало ее.

– Так вот, он подарил мне ожерелье и цветок. Каллу. А потом наклонился вперед и прошептал мне на ухо: «Это сделал Хоторн».

Девушка не переставала говорить, но Грэйсон так ухватился за эти слова, что ему пришлось нагонять смысл следующих.

– Он развернулся и зашагал прочь, и тогда я увидела оружие. – И вот теперь она остановилась. – Я не могла пошевелиться. Стояла, сжимая то, что осталось от конфетного ожерелья, и цветок, и смотрела, как мой отец с оружием в руке поднимался по лестнице.

Создавалось такое впечатление, будто она рассказывала ему о том, что произошло с кем-то другим.

– На верхней ступеньке он повернулся и сказал какие-то слова, не имеющие совершенно никакого смысла, какую-то тарабарщину. А потом исчез. Не прошло и минуты, как я услышала выстрел.

Ее намеренно бесстрастный голос поразил его почти так же сильно, как ее слова, как мысленные образы, которые теперь рисовало ему его сознание.

– Я не поднималась наверх. Помню, как уронила цветок, а потом внезапно там оказались мои мама и отчим, и все закончилось. – Грэйсон услышал, как она громко и резко вздохнула. – Я забыла об этом. Заблокировала эти воспоминания. Но два года назад я стала слышать и видеть имя Хоторн во всех новостях.

Неполных два года назад. Грэйсон едва удержался, чтобы не высказать это вслух.

– Мой дедушка умер.

– Новая наследница. Тайны. Интриги. Настоящая история о Золушке. Хоторн. Хоторн. Хоторн.

Грэйсон подумал о том, что она сказала, – о том, что ей сказали. «Это сделал Хоторн».

– Ты вспомнила.

– Чаще всего воспоминания приходили во сне.

Почему-то это сильно задело Грэйсона за живое. «Я почти никогда не вижу сны». Он чуть не сказал это вслух.

– Ты сказала, у тебя есть два вопроса. – Грэйсон хотел продолжить разговор.

– Я сказала, что хочу получить два ответа, – резким тоном поправила его девушка. – Что сделал твой дед?

Грэйсон мог бы начать спорить с ней, мог бы указать ей на то, что Хоторн – довольно распространенная фамилия. Но ему вспомнилась одна из комнат в доме Хоторнов, заполненная папками.

– Не могу сказать. – Он говорил таким же резким тоном, как и она. – Но, вероятно, то, что сделал или не сделал Тобиас Хоторн, разорило твоего отца.

Грэйсон не собирался больше ничего ей говорить, но почему-то не мог отделаться от мысли, что должен ей куда больше.

Перед его глазами стоял образ маленькой девочки с одинокой калой и почти съеденным конфетным ожерельем. Она смотрит на пустую лестницу, и в ее ушах звон после выстрела.

– Если ты скажешь мне имя своего отца… – начал Грэйсон.

Девушка перебила его:

– Нет.

Он рассердился.

– И что, по-твоему, я должен сделать, не зная даже имени?

– Не знаю. – Судя по голосу, она, похоже, не была… обижена. И не злилась. – То, что он сказал там, на последней ступеньке лестницы…

– «Слова, не имеющие совершенно никакого смысла», – пробормотал Грэйсон.

– «С чего начинается пари?» – процитировала девушка. – А потом он сказал: «Не с этого».

Она ждала, пока Грэйсон ответит, но нетерпение не позволило ей дождаться.

– Эти слова о чем-нибудь говорят тебе, Хоторн?

«С чего начинается пари? Не с этого».

– Нет. – Грэйсону было почти невыносимо признаться ей в этом.

– Мне не стоило звонить. Не знаю, почему продолжаю это делать.

Она собиралась повесить трубку. Одновременно с этим Грэйсона поразила другая, совершенно неожиданная мысль – ему этого совсем не хотелось.

– Вероятно, это какая-то загадка. – Он услышал, как на другом конце шумно вдохнули, и продолжил: – Мой дедушка был большим любителем всевозможных загадок.

– «С чего начинается пари»? – Тон девушки сейчас изменился. – «Не с этого».

И вдруг она повесила трубку. Грэйсон продолжал прижимать телефон к уху. Только спустя какое-то время до него дошло, что с него капает на ковер и его кожа, все еще розовая после немилосердно горячей воды, уже остыла.

Схватив полотенце, он продолжил прокручивать в уме загадку, а потом набрал сообщение Ксандру: «Ты уже вернулся в дом Хоторнов?»

Ответ пришел почти сразу: «Нет». Затем последовали подозрительные крошечные смайлики: хлопушка, музыкальная нота, пламя и корона. «Но у меня есть связи. Что тебе угодно?» – гласило следующее сообщение Ксандра.

– Связи? – Грэйсон фыркнул, но написал в ответ: «Мне нужно, чтобы кто-нибудь снова просмотрел Список Старика».

Глава 38 Грэйсон

Той ночью Грэйсону снился лабиринт. Вокруг него в воздухе висели осколки стекла. Он не мог ни пройти вперед, ни отступить назад, чтобы не пораниться о них. В каждом из блестящих осколков он видел изображение.

Кольцо с черным опалом. Эйвери. Эмили. Иви. Джиджи и Саванна…

Грэйсон подскочил в кровати, невидимый кулак стиснул его легкие. Он откинул одеяло и потянулся к выключателю на стене. Штора, закрывающая окно спальни, медленно поднялась, впуская свет высоко стоящего в небе солнца.

Он слишком долго спал.

Грэйсон проверил телефон. Никаких новостей о списке, никаких новостей и от Джиджи. Он подумал, не связаться ли с ней, но поборол желание сделать это. Терпение – добродетель. Он позаботился о том, чтобы она ничего не добилась в своих поисках, выиграв себе время.

Как только у него будет неправильный ключ…

Как только у него будет более полное представление о ситуации с ФБР…

Как только Джиджи передаст ему файлы…

Тогда Грэйсон сделает следующий шаг. И тем лучше, что его приезд в Финикс заставил Иви перебросить своего шпиона с семьи Грэйсонов на него, судя по событиям вчерашнего вечера.

* * *

Забровски связался с ним следующим утром, когда Грэйсон заканчивал двадцатый круг в гостиничном бассейне.

«Я здесь».

Время ожидания истекло.

Грэйсон переоделся и отправился к аллее в двух кварталах от отеля, чтобы встретиться с Забровски. Первым делом частный детектив протянул ему два конверта с дубликатами ключей. Грэйсон внимательно осмотрел ключи и убедился, что цвет металла оригинала Джиджи совпадает с копиями.

Удовлетворившись качеством, он сунул ключи в карман пиджака и посмотрел на Забровски.

– С документами, касающимися трастовых фондов близнецов, ничего не получилось. Но мне удалось узнать кое-что о расследовании по делу Шеффилда Грэйсона. Они имеют достаточно доказательств, чтобы обвинить его в неуплате налогов и сокрытии значительных доходов в офшорах.

– Неудивительно, что Налоговое управление арестовало его счета. А что насчет ФБР?

– Очень интересуются, откуда поступали эти доходы, – ответил Забровски. – Похоже на присвоение денег незаконным путем.

– Речь идет о его собственной компании?

– Вот тут-то и начинается самое интересное. Оказалось, что Шеффилду Грэйсону принадлежали лишь тринадцать процентов акций, остальной частью владела его теща, которая, собственно, и вложилась в предприятие.

Грэйсон принялся обдумывать полученную информацию и вспомнил кое-что, что говорила Джиджи.

– Он продал компанию сразу же после смерти бабушки девочек. Если предположить, что ее доля включена в один или несколько трастовых фондов, которые она учредила для своих наследников, то думаю, что у Шеффилда Грэйсона были очень веские причины, чтобы продать компанию до того, как трастовый управляющий начал бы что-то вынюхивать.

Управляющий. Троубридж. Кусочки пазла начали складываться, но для полной картины Грэйсону все еще не хватало информации.

– Как далеко продвинулись федералы?

– Непонятно.

– Им удалось напасть на его след? – спросил Грэйсон. Это был самый лучший способ выяснить то, что он хотел знать по-настоящему.

– Нет. Похоже, все единодушно считают парня лживым ублюдком.

И пока все так считают, Эйвери в безопасности.

– Есть еще что-нибудь? – спросил Грэйсон.

Забровски полез в машину и протянул ему папку. Открыв ее, Грэйсон сразу увидел знакомое лицо: темные глаза, шрам на брови.

– Маттиас Слейтер, – сказал Забровски, – или Слейт. У него досье кристально чистое, в отличие от его отца, которому предъявили целый список обвинений, и только последнее было доказано.

Грэйсон просмотрел досье.

– Дорогой адвокат защиты, – отметил он.

– Был. Пока его не признали виновным в тяжком уголовном преступлении. – Забровски многозначительно посмотрел на Грэйсона.

То самое последнее обвинение. Возможно, отец Маттиаса Слейтера работал на семью Блейк, а точнее, на Винсента Блейка. Это объяснило бы столь дорогого адвоката. А потом он перешел дорогу своему боссу?

– Что нам известно о Маттиасе? – спросил Грэйсон. – Что он за человек?

Забровски прищурился.

– За такое короткое время? Немного. Его отец мертв. Мать в прошлом году подала заявление о медицинском банкротстве.

Грэйсону вспомнился его разговор со шпионом Иви. «Тебе лучше не знать, что я делал», – сказал тогда Маттиас Слейтер.

– Хотите, чтобы я продолжал под него копать? – спросил Забровски.

Грэйсон закрыл папку.

– Бумаги по трастовым фондам в приоритете, – ответил он, – но да.

* * *

Грэйсон открыл дверь, вошел в лобби отеля и увидел сцену, которая никак не вязалась с «Хейвуд-Астирия».

На кресле с подголовником стояла Джиджи и вела беседу с охранниками.

– Вот та-а-акого роста, – говорила она, – часто выгибает бровь, любит предложения в повелительном наклонении, светловолосый и хмурый.

– Как вас уже не раз уведомили, мадам, мы не можем разглашать информацию о наших гостях.

– А поможет, если я опишу его суперострые скулы или комически спародирую его? – спросила Джиджи, подмигивая им.

Грэйсон все-таки решил вмешаться.

– Нет, – сказал он, вставая между Джиджи и охранниками, – это не поможет. И слезь с кресла.

– Вот вам, пожалуйста, и выгнутая бровь, – театрально объявила охранникам Джиджи, – и предложение в повелительном наклонении.

Грэйсон не мог не заметить, как дрогнули губы охранника.

– Дальше я сам разберусь, – сказал он ему.

Джиджи спрыгнула с кресла и широко улыбнулась.

– Спроси меня, что я здесь делаю, Грэйсон.

– Что ты здесь делаешь?

Она поднялась на цыпочки.

– У нас получилось!

– Ты про файлы? – Грэйсон не показал своего удивления. – Или про пароли?

Он же поменял пароли! У нее ничего не должно было получиться.

– Они нам не нужны! – радостно ответила Джиджи. – Саванна нашла поддельное удостоверение личности, спрятанное за распределительным щитком в спортзале! – Она чуть не прыгала от счастья. – Теперь мы знаем имя, которым он пользовался, чтобы открывать ячейку. У нас есть ключ. Следующая остановка – банк!

Грэйсон подумал о дубликате в своем кармане и посмотрел на ключ, висящий на шее Джиджи. Время уходило. Ему во что бы то ни стало нужно придумать способ поменять их местами.

Глава 39 Джеймсон

Ринг в «Милости дьявола» был меньше современного боксерского ринга и огорожен грубыми, видавшими виды канатами, пережившими не одно столетие.

– Тебе не стоит оставаться здесь, – сказал Джеймсон Эйвери, наблюдая за тем, как первые два бойца поднялись на платформу: голые по пояс, без обуви, без перчаток.

– Очень даже стоит.

Рядом с ними появился Рохан, одетый в черное. Смокинг должен по идее придать ему официальный вид, но он был без галстука, первые четыре пуговицы на его рубашке остались расстегнутыми.

– Она должна остаться. – Его темные глаза встретились с глазами Эйвери. – Сделать парочку ставок.

– Разве я не поставила бы против заведения? – спросила Эйвери. Третий вечер, за который по условиям их сделки ей оставалось проиграть почти двести тысяч фунтов.

– Считайте, что ваш гонорар полностью выплачен. – Рохан улыбнулся, и Джеймсону он показался слишком расслабленным. Третья ночь была подстраховкой.

Другими словами, за какой бы рыбой ни охотился фактотум, она уже заглотила наживку. «Заплатили взнос, – подумал Джеймсон, и слова змеей петляли в его мыслях. – Вступили в клуб».

И теперь Рохан позволил себе полностью сосредоточиться на другом – на Игре.

Сегодня вечером в «Милости дьявола» еще больше народу, чем вчера, словно явились все члены клуба: мужчины в возрасте от двадцати до девяноста лет и несколько женщин.

– На кого ей следует поставить? – Джеймсон задал этот вопрос, чтобы отвлечь внимание Рохана от Эйвери.

Фактотум повернулся к рингу и мужчинам на нем.

– Разве не заметно? – Эти двое были примерно одинакового телосложения, но двигались по-разному. – Дам вам подсказку. Тот, что передвигается более легкими шагами, – один из наших бойцов.

Сказав это, Рохан устремился к рингу. Толпа расступалась перед ним словно по волшебству. Рохан запрыгнул на платформу, но не стал перелезать через канаты.

– У вас есть еще две минуты, чтобы сделать свои ставки, – объявил он.

Из-за особенностей помещения – или его уловки с голосом – Джеймсону показалось, что слова звучат со всех сторон одновременно.

Он следил за передвижениями Рохана вдоль платформы. Тот ни разу не оступился. Джеймсон подумал, что с такой же плавной грацией он будет идти и по краю крыши небоскреба.

– Тем, кто у нас впервые и кто вновь присоединился к нам после долгого отсутствия, – продолжил Рохан, взмахнув рукой, – напомню о правилах. Матчи состоят из неопределенного количества раундов. Раунд заканчивается, когда один из наших бойцов падает на пол. – Раздались громкие одобрительные возгласы и аплодисменты. Рохан же продолжил: – Матч заканчивается, когда тот, кто упал на пол, не встает.

Возбуждение Джеймсона нарастало. Получалось, что матч мог закончиться либо если боец решил сдаться, либо если его отправили в нокаут.

– Никаких перчаток. – Рохан снова улыбнулся. Это была улыбка-предостережение. – Никаких перстней. Никакого оружия. И не ждите милости!

– Не ждите милости! – эхом повторила за фактотумом толпа.

Рохан повернулся к бойцам на ринге.

– Если на вашем лице останутся следы драки, будьте добры прийти в божеский вид незаметно. Если же вы не в состоянии это сделать, «Милость» с радостью предложит вам свою помощь.

Пожалуй, больше похоже на угрозу, чем на предложение.

Рохан спрыгнул на пол.

– Можете начинать.

Первый бой длился три раунда, второй – лишь один. Третий поединок между двумя бойцами клуба длился дольше остальных. Джеймсон не обращал внимания на кровь, рев толпы, неприкрытую жестокость бойцов и корыстный блеск в их глазах. Он сосредоточился на пустых местах.

На ходах, которые не выполнили бойцы.

На возможностях, которые они оставляли противнику.

На тех пространствах на ринге и вокруг их тел, которые оставались за размытыми движениями локтей и кулаков, ступней, коленей и голов.

На мгновениях между ударами.

На слабостях – и на том, как бойцы их компенсировали.

– Тебе необязательно это делать, – сказала ему Эйвери. Ее слова поглотил рев толпы, но он услышал.

– Очень даже обязательно… – Джеймсон воспользовался фразой Рохана. – Я это сделаю. А вот тебе, Наследница, точно необязательно смотреть.

Эйвери взглянула на него со свойственным лишь ей одной выражением, и Джеймсону стало трудно вспомнить, какой была его жизнь до нее.

– Я не просто посмотрю, Хоторн. Я еще и сделаю ставку.

На него. Она собиралась ставить на него.

Один из бойцов клуба упал на ринг и больше не вставал. Второй вскинул кулак в воздух. Победа.

Рохан снова вскочил на край платформы.

– У нас есть победитель! – Толпа одобрительно закричала. – Найдется ли ему соперник?

Джеймсон тоже вскинул кулак в воздух. Повисла тишина. Богатые и могущественные члены клуба повернулись, чтобы посмотреть на него.

Джеймсон ухмыльнулся фирменной хоторновской ухмылкой.

– Я попробую.

Глава 40 Джеймсон

Джеймсон, самый худощавый из братьев, жилистый, с длинными конечностями, знал, что он не похож на бойца. На лице, казалось, застыло самоуверенное выражение. Он выглядел как ученик привилегированной школы.

И двигался он не как боец.

На ринге Джеймсон снял пиджак и рубашку, и если кто-то из зрителей и заметил его шрамы, задался вопросом, как он их получил или насколько тогда высокий у него болевой порог, то никак этого не показал.

Все, кроме Рохана, который склонил голову набок и по-новому оценил его.

Джеймсон скинул ботинки, затем наклонился, чтобы стянуть носки. Босые ноги. Костяшки пальцев. Голая грудь. Он стоял, глядя прямо перед собой, пока на ринге вытирали пот и кровь.

Боец клуба сделал глоток воды и покачал головой. «У маленького дурачка нет ни единого шанса» – читалось на его лице.

Джеймсон не позволил себе улыбнуться. Жизнь – это игра. Внутри нарастал знакомый прилив энергии. И вам остается лишь решить, хотите вы выиграть или нет.

– Можете начинать.

Джеймсон не стал кружить вокруг своего противника. Он повторял движения мужчины, предугадывая каждое с пугающей точностью, вплоть до угла, под которым парень держал голову. Было ли издевательство над противником разумным способом начать матч?

Возможно, нет. Но Джеймсону не было равных в том, как выводить людей из себя, а его всегда учили использовать свои сильные стороны.

Он перестал копировать противника в тот самый момент, когда тот приготовился нанести первый удар, и начал умело уходить от выпадов. Кулаки парня пронзали воздух, он злился все больше и больше. Джеймсон же скользнул в свободное пространство на слабой стороне противника. Последовал еще один удар, в который парень вложил всю силу.

Этого достаточно, чтобы он потерял равновесие.

«Пользуйся моментом», – шептал в голове у Джеймсона голос Старика.

Джеймсон и воспользовался. Он развернулся, подпрыгнул в воздух и ударил ногой сбоку.

Боец клуба упал и остался лежать. Джеймсон выпрямился. Он повернулся к толпе и запрыгнул на один из столбов, на которых держались канаты.

– Похоже, у нас есть победитель, – сказал он, опережая Рохана. – Найдется ли ему соперник?

Оглядев толпу, он сразу же нашел взглядом Эйвери. Слева, за ее спиной, стараясь не выделяться из толпы, стоял мужчина с зачесанными назад седыми волосами. Борода с проседью исчезла, но в руке он по-прежнему держал трость.

Джеймсон перехватил его взгляд, и тогда проприетар перестал стараться смешаться с толпой. Он трижды сильно ударил тростью об пол.

«Ну вот наконец я привлек твое внимание», – подумал Джеймсон, продолжая как ни в чем не бывало стоять на столбе. Толпа притихла. Проприетар сделал три нарочито громких хлопка в ладоши. А затем поднял трость и указал платиновым набалдашником в сторону ринга.

– Рохан, – любезно обратился он к фактотуму, – будь добр…

Джеймсон посмотрел на второго по влиянию человека в «Милости дьявола». Рохан с непроницаемым лицом снял свой черный смокинг и принялся расстегивать пуговицы на рубашке.

Джеймсон спрыгнул на ринг и поймал на себе взгляд проприетара. Выражение в его глазах напомнило ему о деде и о тех случаях, когда ему казалось, что он наконец завоевал одобрение Старика, но он слишком поздно осознавал, что всего лишь получил очередной урок.

Глава 41 Джеймсон

Джеймсон не заметил на Рохане ни одного шрама. Теперь ничего не скрывало ширину его плеч и рельефность мышц, особенно там, где они соприкасались с костью. Фактотум стоял без видимого напряжения, и Джеймсона пронзило внезапное предчувствие, что с этим противником не будет пустых мест.

Слабостей.

Возможностей.

Времени.

Будет весело. Джеймсон почувствовал, как внутри его нарастает адреналин – предвкушение от осознания того, что ему не выйти из этого боя невредимым.

Было больно.

* * *

Кровь стекала по его виску. Во рту стоял ее металлический привкус. Его тело покрывали синяки. Но были и плюсы – похоже, сломано всего три ребра.

Рохан бросил его лицом вниз на твердые, как камень, маты, и впервые за последние девятнадцать раундов фактотум заговорил:

– Оставайся лежать.

Джеймсон рассмеялся. Смех получился грубым и искаженным, так что Рохана можно простить за то, что он не услышал в нем подлинного юмора.

Хоторны никогда не сдаются.

Джеймсон и сам нанес несколько неплохих ударов. У Рохана разбита губа, ребра тоже все в ссадинах. Единственное преимущество фактотума – пока еще не заплывшие глаза.

Джеймсон заставил себя согнуть колени и поджать их. Его ладони уперлись в пол. Он дышал сквозь боль, сконцентрировавшись на ней, набираясь от нее сил, а потом поднял голову. Толпе он наверняка казался сумасшедшим.

Одна нога, вторая.

Рохан вернулся в свой угол, в его темно-карих глазах мелькнуло что-то типа сожаления.

«Он сильнее меня, – подумал Джеймсон. – Но я был быстрее». «Был» – в прошедшем времени. Если он использовал те приемы, которыми овладел в детстве, то стиль Рохана не поддавался описанию.

Фактотум каждый раз словно боролся за выживание.

Есть только один способ противостоять подобным инстинктам, учитывая, что травмы замедляли его: прекратить пытаться. Джеймсон не мог предугадать следующий ход Рохана, не мог сравниться с ним по силе и по изворотливости. «Если буду бороться за выживание, я проиграю». Можно выстоять лишь на желании умереть.

Без страха. Без боли. Меньше стратегии – и больше риска.

Он побежал прямо на Рохана, опустив голову. Оказаться в пределах его досягаемости. Как раз перед тем как они столкнулись, Джеймсон выбросил правый локоть вверх, ударив фактотума под подбородок. Рохан выдержал удар и нанес встречный, но Джеймсон едва почувствовал его, потому что удар локтем – отвлекающий маневр.

Его вторая рука обхватила Рохана за шею сзади.

* * *

Рохан упал. Для зрителей это выглядело как нокаут, но не для Джеймсона. Он видел напряжение в ладонях фактотума, дрожь, поднимающуюся по его рукам. В любую секунду Рохан мог снова подняться.

Но он этого не сделал.

Джеймсон посмотрел в толпу и увидел, что проприетар смотрит прямо в глаза своего подчиненного. Он отдает приказ.

Рохан остался лежать.

Джеймсон сошел с ринга, едва держась на ногах. Эйвери мгновенно оказалась рядом, поддерживая его с одной стороны, кто-то встал с другой.

Зелла.

– Если запачкаешь мое платье кровью, – предупредила герцогиня, – я тебя уроню.

– Пятна крови, – заплетающимся языком вымолвил Джеймсон и улыбнулся, отчего у него заболело все лицо, – тот самый момент, после которого аутсайдеры больше не держатся вместе.

Эйвери притянула его ближе к себе.

– Я сказала твоим братьям, что с тобой все в порядке, – ворчала она. – Я пообещала Грэйсону, что ты не станешь впутываться в неприятности! А Нэш? Да он убьет тебя! И меня тоже.

– Либби не позволит ему. Убивать плохо, маффины – хорошо.

Джеймсон, не обращая внимания на боль, повернулся, ища в толпе проприетара, но того уже и след простыл. А когда он оглянулся на ринг и его голову чуть не разорвало от боли из-за этого, оказалось, что Рохан тоже пропал.

Глава 42 Джеймсон

– Это негласное правило: если кто-то выстоит против бойца клуба двадцать раундов, клуб сдается.

Для человека, который совсем недавно стал членом «Милости дьявола», Зелла ужасно много знала о его негласных правилах. Она проводила их с Эйвери в атриум, потом в проход под бархатными занавесками – «Похоть» – и вверх по винтовой золотой лестнице. Теперь они втроем находились в комнате, каких Джеймсону еще не доводилось видеть. Кровать была просто огромной. Джеймсон, лежащий ничком на кровати, мог уловить на потолке глубокого темно-синего цвета их чуть размытые отражения. Пол, на котором стояли Зелла и Эйвери, выложен из круглых гладких камней, он успел ощутить его тепло все еще босыми ногами.

Стена, которую Джеймсон мог видеть, если приподняться, представляла собой каскады воды, падающие в бассейн внизу.

Простыни из нежнейшего шелка он перепачкал кровью.

– Что ты делаешь? – строго спросила Эйвери, положила руку ему на плечо и легонько толкнула обратно на кровать. – Тебе нужно полежать.

– Мне нужно еще много чего сделать. – И снова он хотел большего, хотел быть кем-то больше. – Сегодня проприетар будет выбирать участников для Игры. Я не могу просто так здесь отлеживаться.

– Я не приказываю тебе, Джеймсон. – Эйвери опустила руку к его животу, чуть ниже покрытых синяками и сломанных ребер. – Я прошу тебя, – продолжила она уже более эмоционально, – я прошу тебя помнить, что твоя боль, твое тело тоже имеют значение. Ты имеешь значение.

В прежние времена он ответил бы какой-нибудь дерзостью и не полез бы за словом в карман. Но не сейчас. Не с ней.

– Вчера вечером я виделся с Иеном. – Признание получилось довольно болезненным. А может, дело было в его челюсти. – Не смотри на меня так, Наследница. Я знаю, что делаю.

Он знал – сейчас и всегда, – что нужно для того, чтобы победить.

– Позволь нам хотя бы привести тебя в порядок, – сказала Зелла деловым тоном. – Поверь мне, проприетар не поблагодарит тебя за то, что ты оставил кровавые следы по всей «Милости».

Джеймсон позволил им позаботиться о нем, его тело пульсировало, а в затуманенном сознании металась лишь одна и та же мысль: «Что дальше?» Он выигрывал за столами. Он выиграл на ринге. Но в «Милости дьявола» было несколько зон, и оставалось еще две – кроме этой.

И в каждой из этих зон было по книге.

«В этих книгах содержатся… нетрадиционные ставки. Все, что записано в одной из этих книг и заверено подписью, имеет обязательную силу, независимо от того, насколько оно странное». Джеймсон размышлял над этой информацией, пока его раны обрабатывали антисептиком и пластырями, пока перевязывали ребра. Когда он снова натянул рубашку и пиджак, его тело закричало от боли – начал падать адреналин.

– Что бы вы сделали, – спросил Джеймсон Зеллу, перебирая в уме все возможные варианты, – если бы захотели привлечь внимание проприетара?

Но Джеймсону нужно не только его внимание.

– Удиви его! – Зелла повернулась и провела рукой по водопаду на стене. – Или заставь его думать, что у тебя есть то, чего он хочет. Или, если у тебя совсем мало здравого смысла, а мне кажется, что так и есть… – герцогиня отвернулась от стены, ее карие глаза остановились на Джеймсоне. – …заставь его увидеть в тебе угрозу.

– Вы знаете об Игре, – сказала Эйвери и подошла к герцогине. Это был не вопрос. – Вы тоже хотите участвовать или уже даже получили приглашение. Зачем вам помогать нам?

«Помогать мне», – подумал Джеймсон.

– Потому что я могу. – Зелла перевела взгляд с Эйвери на Джеймсона. – И потому что лучше выбирать себе соперников из тех, кого знаешь.

Она помогала им из собственных корыстных интересов.

– И вы меня узнали? – с вызовом спросил Джеймсон.

– Я знаю, что значит любить риск, – ответила Зелла. – Я знаю, что такое привилегии.

Она посмотрела на Эйвери.

– И я знаю, чтотакое любовь.

«Ты знаешь гораздо, гораздо больше», – подумал Джеймсон.

Зелла едва заметно улыбнулась, словно он сказал это вслух.

– А еще я знаю не один способ разбить стекло.

Сказав это, герцогиня удалилась.

– Что сказал тебе Иен? – спросила Джеймсона Эйвери, как только они остались одни. – Когда вы виделись вчера, что, черт возьми, он тебе сказал?

Джеймсон не стал заставлять ее произносить «Таити».

– Он предложил оставить мне Вантидж после своей смерти, если я выиграю его ему сейчас.

Эйвери смотрела на него – и видела его насквозь.

– Ты же можешь выиграть его себе?

Так и было. Джеймсон мог. Но он то и дело думал о том, как Иен сказал, что ему не нравится вист, как заставил Иена смеяться и узнал, что у них одинаковый смех.

– Я не смогу ничего никому выиграть, – огрызнулся Джеймсон, ощутив привкус желчи, – если не получу приглашение на Игру.

Каждый синяк на его теле отдавался пронзительной болью. Но важно то, что дальше. Удивить проприетара. Завлечь его. Стать для него угрозой.

– Пора возвращаться.

Стоило отдать Эйвери должное – она даже не пыталась отговорить его, вместо этого она протянула четыре таблетки обезболивающего и бутылку с водой.

– Я пойду с тобой.

Игра началась.

Глава 43 Джеймсон

Еда пахла восхитительно – по крайней мере, Джеймсону так сказали, поскольку в данный момент он ничего не чувствовал. О том, чтобы поесть, и речи не шло.

– Могу я предложить вам немного супа, сэр?

Бармен больше походил на вышибалу. Как и крупье в игорном зале, он был в костюме другой эпохи. На шее у него ничего не было, но Джеймсон заметил массивное кольцо на среднем пальце – треугольник, вписанный в круг внутри квадрата.

– Или что-нибудь покрепче? – Бармен поставил на стойку хрустальный бокал. Жидкость внутри была темно-янтарного оттенка, почти золотистая.

– Суп и спиртное, – пробормотала Эйвери в затылок Джеймсону. – Думаешь, они предлагают это всем, кто выжил на ринге?

Джеймсон упивался ее физической близостью, подпитывая собственную решимость, и перешел прямо к делу.

– Я за книгой, – сказал он бармену.

Бармен оглядел Джеймсона с ног до головы. На вид ему было за сорок, но Джеймсон внезапно вспомнил о мальчике в лодке и задался вопросом, как долго этот джентльмен работал на «Милость дьявола».

Насколько сильно он предан проприетару.

– А!

Бармен вытащил из-под стойки том в кожаном переплете, он выглядел слишком увесистым, чтобы управляться с ним одной рукой. Джеймсон отметил, что у мужчины очень большие руки.

– Вы двое хотите сделать ставку? – спросил бармен.

Эйвери отступила назад.

– Я нет, – сказала она, – только он.

Джеймсон знал, как трудно ей не вмешиваться, точно так же, как она знала, что именно ему нужно произвести впечатление. Стараясь не обращать внимания на мучительно большое расстояние, которое Эйвери только что установила между ними, Джеймсон открыл книгу.

– Вы позволите?

Бармен положил огромные ладони на стойку прямо за книгой, но ничего не сказал, когда Джеймсон начал ее листать. Страницы пожелтели от времени, даты рядом с самыми ранними записями были написаны таким официальным почерком, что их было трудно прочитать.

Джеймсону наконец удалось разобрать одну из дат на первой странице – второе декабря тысяча восемьсот двадцать третьего года.

Под каждой датой были записаны два предложения. В каждом предложении было по имени.

«Сэр Эдвард Салли держит пари с сэром Гарольдом Леттсом на сто пятьдесят, что старшая дочь барона Ашертона не выйдет замуж раньше обеих младших».

«Лорд Реннер держит пари с мистером Дауни, четыреста против двухсот, что старый Митч умрет весной (весной считается вторая половина марта, весь апрель, весь май и первая неделя июня)».

«Мистер Фоссэ держит пари с лордом Хардингом на пятьдесят пять, что мужчина, имя которого они оба договорились держать в тайне, заведет себе третью любовницу еще до того, как его жена родит их второго ребенка».

Неудивительно, что книга такая большая. В ней записаны все случайные пари, заключенные в «Милости дьявола», – или, по крайней мере, в этой комнате. Политические итоги, общественные скандалы, рождения и смерти, кто на ком женится, когда, в какую погоду и с какими гостями.

Джеймсон перешел к последним записям.

– Существуют ли какие-то правила по этим пари? – спросил он у бармена.

– В этой комнате пари заключают на долгосрочные результаты, от трех и более месяцев. Если пари на более короткий срок, вам нужна книга из соседнего помещения. Вы можете заключать пари на что угодно – главное, чтобы нашелся тот, кто его примет. И учтите, что все ставки будут выполнены.

Джеймсон поднял глаза. По сравнению с рингом, посетителей в этом зале было немного, но каждый присутствующий мужчина – и одна женщина – прислушивались к его разговору с барменом, некоторые даже не старались скрыть свой интерес.

Один мужчина лет тридцати встал и пересек комнату.

– Я поставил бы десять тысяч на то, что этот парень покончит с собой до того, как ему исполнится тридцать. Есть желающие?

Встал еще один мужчина.

– При условии, что смерть наступит не от болезни, а в результате его собственных действий, я принимаю пари.

Джеймсон не обращал на них внимания. Он поймал взгляд Эйвери, мысленно советуя ей сделать то же самое. Когда пари было записано и поставлены подписи, Джеймсон посмотрел на кольцо бармена. А потом на зеркало позади полок с алкоголем. Если проприетар и наблюдал за ними, то только так.

Джеймсон задумался, какое пари сможет гарантировать ему приглашение на Игру. Ему вспомнился совет Зеллы. Нужно либо удивить, либо завлечь, либо стать угрозой – либо все одновременно.

В этот самый момент из-за черных штор вышел Рохан. Его лицо было не так разбито, как у Джеймсона, и он дер-жался лучше – шел так, словно его ребра вообще не болели.

«Это поражение уничтожило тебя», – подумал Джеймсон, слегка скривив губы.

– Если бы я был членом клуба, – сказал Рохан, и, хотя говорил он негромко, слова его прозвучали четко и ясно, – я поставил бы на то, что мисс Грэмбс расстанется с ним в течение года. – Он встретился взглядом с Джеймсоном. – Без обид.

– Все в порядке, – ответил Джеймсон.

– Ничего не в порядке, – сказала Эйвери Рохану, прищурившись.

Джеймсон улыбнулся так, словно его челюсть совсем не болела.

– Я готов поспорить на пятьдесят тысяч фунтов, что проприетар выберет в качестве наследника кого-то другого, а не фактотума.

Иногда Джеймсон сам не знал, откуда ему известны те или иные вещи. Глаза Рохана блеснули, значит, он угадал: Рохан еще не назван наследником.

Он все еще проходил проверку.

– Я приму пари, – сказал мужчина, который ставил на то, что Джеймсон совершит самоубийство. – Похоже, ты в этом хорош.

– Так и есть, – ответил Джеймсон и снова посмотрел сначала на кольцо бармена, а затем на зеркало. Удиви. Завлеки. Стань угрозой. – И я ставлю еще пятьдесят тысяч на то, что проприетар уже умирает. Я даю ему… скажем, два года.

Взгляд у Рохана был таким, словно они опять оказались на ринге, он стоит над Джеймсоном и приказывает ему лежать. В нем были угроза, предупреждение и что-то еще.

– Никто не станет заключать такое пари, – сказал Джеймсону бармен. – Вы закончили?

Джеймсон чувствовал, как тикают часы, как ночь ускользает от него. «Я не закончил. Я не могу закончить».

Он должен был что-то сделать. Он сглотнул.

– Говорите, краткосрочные пари заключаются в соседнем помещении?

Глава 44 Джеймсон

На этот раз Джеймсон пошел один. На стенах висели шифоновые балдахины. Из-за одного из них вышла женщина. Как и все остальные служащие, она была в старинной одежде.

– Вам больно, – заметила женщина, как будто даже расчувствовавшись, – могу помочь с этим.

Джеймсон вспомнил, что Рохан говорил о наличии в штате клуба массажистов.

– Я не против боли. Мне сказали, у вас есть книга с краткосрочными пари.

– На что вы собираетесь ставить? – спросила женщина.

Удиви. Завлеки. Стань угрозой. Джеймсон ломал голову, как лучше всего разыграть свои карты, и его мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же.

Одного и того же варианта.

Прага. Джеймсон Винчестер Хоторн мысленно вернулся в ту ночь – к тому, что услышал, что теперь знал и чего ему знать не полагалось. И тогда он сделал выбор. Не самый очевидный, даже не самый хороший.

Не без риска.

Но что может быть более заманчивым, чем знание, или более удивительным, чем пари, заключать которое у него, как показалось бы проприетару, не было никаких причин. Совершенно никаких.

Не бойся. Не отступай.

– Я хотел бы поспорить на то, что может произойти с ценами на пшеницу.

* * *

Расчет на чудо мог показаться признаком отчаяния. Несколько таких попыток были стратегией.

Джеймсон закончил вечер за игровыми столами. На этот раз он не беспокоился о том, чтобы выиграть побольше или подольше играть в одну и ту же игру. Кровь бурлила в его венах. Все тело болело, но разум работал со скоростью света, и он не собирался отступать.

Когда Брэдфорд и Зелла сели играть в вист, Джеймсон, не теряя времени, занял место за столом, чтобы сыграть против них. Эйвери села на соседний стул.

– Похоже, у меня есть товарищ по команде. – Джеймсон встретился с ней взглядом. Брэдфорд и Зелла еще не понимали, во что ввязались. – Я предложил бы раздавать, – продолжал Джеймсон, – но мне не хочется расстраивать присутствующих здесь фанатов контроля.

Он протянул колоду Брэдфорду.

– Дядя?

Саймон Джонстон-Джеймсон и бровью не повел. Иен сказал, что его семья не знала о его незаконнорожденном сыне. Глядя сейчас на родственника, Джеймсон не мог сказать, правда ли это.

– Вас вызывают. – Над столом навис Рохан.

Брэдфорд встал, а Зелла склонила голову набок.

– Не вас, – сказала она виконту. Чутье Джеймсона подсказывало, что это предположение, и верное, как он надеялся.

Глаза Рохана почти незаметно сузились, и мгновение спустя на его лице снова появилась коварная улыбка, несмотря на разбитую губу.

– Не только вас, Саймон. Проприетар примет всех четверых в своем кабинете.

Глава 45 Джеймсон

Кабинет не был роскошным или большим. В нем только письменный стол, на котором лежала книга – огромная, гораздо больше, чем любая из тех, что Джеймсон видел сегодня ночью, с обложкой из блестящего металла.

Джеймсону не нужно даже спрашивать, что это за книга. Он понял это по тому, как Зелла посмотрела на нее, как посмотрел на нее дядя.

– Мисс Грэмбс, – сказал проприетар, – вы не против подождать в коридоре вместе с Роханом?

Джеймсону эта идея не понравилась, но возражать он тоже не стал. Как только дверь за Эйвери и Роханом закрылась, владелец обратил свое внимание на троих оставшихся.

– Вы знаете, почему вы здесь.

Джеймсона поразила обычность голоса этого человека и то, насколько нормальным он выглядел вблизи. Пройдя мимо него на улице, вы не оглянулись бы.

Джеймсон вполне допускал, что уже проходил мимо него на улице.

– Не смею предполагать, – скромно сказала Зелла.

– Мы оба знаем, что это неправда, моя дорогая! – проприетар наклонился вперед и оперся локтями о стол, который отделял его от них троих. – Вас здесь не было бы, если бы вы не осмеливались на многие другие, куда более значительные вещи. – Он слегка откинулся назад. – За всю историю существования клуба только одному человеку удалось вломиться в «Милость дьявола».

Джеймсон повернулся к Зелле, удивленно подняв брови.

Герцогиня изящно пожала плечами.

– Стеклянные потолки и все такое, – сказала она Джеймсону.

– Вам обеспечено место в Игре, ваша светлость. – Владелец достал из ящика стола конверт, очень похожий на тот, в котором было приглашение Эйвери в «Милость». Он протянул его Зелле и достал еще один конверт. – Раз уж так, я был бы вам очень обязан, если бы вы отнесли этот Эйвери.

«На этот раз Эйвери, – подумал Джеймсон, – не мисс Грэмбс».

Зелла взяла оба конверта и направилась к двери.

– Желаю удачи, джентльмены.

И вот их осталось двое.

– Удача! – проприетар фыркнул от смеха. – Если вы будете соперничать с этой дамой, она вам может понадобиться.

При слове «соперничать» у Джеймсона подскочил пульс. Вот оно!

Брэдфорд, однако, обратил внимание на другое слово.

– Если? – повторил он.

– Боюсь, ваше участие в Игре пока под вопросом, – сказал проприетар. – Саймон, вам прекрасно известно, чего стоит присоединиться к «Милости». – Он намеренно обратился по имени, лишний раз напоминая о том, что здесь его титул не имеет значения. Здесь власть принадлежала не ему. – Что еще вы готовы заплатить в обмен на приглашение в Игру?

Виконт сжал челюсти – слегка, но это было заметно.

– Еще один взнос. – Это был не вопрос и не предложение. Дядя сразу перешел к делу.

Джеймсон еще никогда не видел такой улыбки, какая сейчас появилась на лице у проприетара.

– Можете не беспокоиться, – сказал он. – Но вы, уверен, понимаете, что это должно стоить моего времени. – Проприетар легонько побарабанил пальцами по столу, что, по мнению Джеймсона, было знаком того, что ему пока все нравится. – Это должно быть что-то, о чем вы предпочли бы умолчать. В конце концов, такие вещи всегда интереснее, когда некоторые игроки, как любят говорить американцы, «имеют личную заинтересованность».

Проприетар повернулся к Джеймсону.

– И это, мой мальчик, приводит нас к вам. Он похож на вашего брата, вам не кажется, Саймон?

Брэдфорд даже не взглянул в сторону Джеймсона.

– Только если своей опрометчивостью.

Джеймсон предпочел пропустить его слова мимо ушей. Все его внимание по-прежнему было сосредоточено на проприетаре.

– А вы смелый молодой человек. – Проприетар встал, взял трость большим и указательным пальцами и слегка покачал ею взад-вперед. – Если бы я встретил вас, когда вы были моложе, если бы ваша фамилия не была Хоторн, у вас действительно могло быть интересное будущее в «Милости».

Джеймсон подумал о мальчике, который перевозил их на лодке, о бармене, борцах клуба, девушках-крупье. О Рохане.

– Но вот вы здесь, – задумчиво произнес проприетар. – Не член «Милости», не мой сотрудник. – Он кивнул в сторону стола. – Вам известно, что это за книга?

– А должно быть? – ответил Джеймсон с едва заметным вызовом в голосе.

– О, конечно нет! – Было что-то мрачное и коварное в тоне проприетара, когда он изучал лицо Джеймсона. А затем он улыбнулся. – Ваш дедушка хорошо обучил вас, мистер Хоторн. Ваше лицо почти ничего не выдает.

Джеймсон пожал плечами.

– Я также довольно неплох в мотокроссе.

– И в рукопашном бою, – добавил проприетар. В комнате повисла гнетущая тишина. – Я уважаю хорошего бойца. Скажите мне… – Трость продолжала ходить взад-вперед в его руке, хотя пожилой мужчина, казалось, сидел совершенно неподвижно. – Что заставляет вас думать, что я умираю?

Похоже, расчеты Джеймсона оправдались.

Вдруг проприетар крепче сжал трость.

– Это? – спросил он, кивая на нее.

– Нет, – ответил Джеймсон. Он хотел воздержаться от объяснений, но решил, что это могут воспринять как оскорбление. – Вы напоминаете мне моего дедушку. – Слова прозвучали тише, чем он хотел. – Перед его смертью.

Старик долго болел и планировал прощальный бенефис, но об этом не знал никто, кроме Ксандра.

– И то, как вы наблюдали за Роханом, – продолжил Джеймсон, – на ринге.

– Я проверял вас, – возразил Владелец.

Джеймсон пожал плечами.

– Трех зайцев одним выстрелом.

– И кто же третий?

– Понятия не имею, – честно ответил Джеймсон. – Я просто знаю, что он есть, точно так же, как знаю, что у вас есть предполагаемый наследник. – Он помолчал. – Нам с братьями теперь точно известно, что предполагать ничего нельзя.

Джеймсон встретился взглядом с проприетаром.

– И еще дрожь, едва заметная. Когда Эйвери брала вас под руку.

– Это она вам сказала? – спросил проприетар.

– Ей не пришлось, – сказал Джеймсон. Тогда он даже не заметил этого, но потом снова и снова проигрывал в уме ту сцену.

– Почему, – продолжил проприетар после долгого и многозначительного молчания, – вы заключили пари на цены на пшеницу?

У Джеймсона внезапно пересохло во рту, но он не собирался показывать это Старику, сидевшему напротив него.

– Потому что я не люблю кукурузу или овес.

Снова повисла тишина, а затем проприетар с громким стуком опустил трость на стол.

– Вы интересный человек, Джеймсон Хоторн. Стоит отдать вам должное. – Старик обошел стол без трости. – И думаю, это даже забавно наблюдать, как вы проигрываете.

Он повернулся к дяде Джеймсона.

– Весьма поэтично, вам не кажется, Брэдфорд? Сын Иена?

Джеймсон заметил, что в этот раз проприетар снова назвал его дядю Брэдфордом, а не Саймоном, потому что на этот раз проприетар хотел поставить на место не виконта Брэдфорда.

– Во всем должен быть баланс, – продолжил мужчина, слегка прищуриваясь, его губы изогнулись. – Это как гири на весах.

Джеймсон помнил, как его дед говорил, что за все стоящее следует платить.

– Я сделаю взнос, – сказал Джеймсон.

– Да, в некотором роде. – Проприетар подошел к нему. – Я хочу тайну, Джеймсон Хоторн, – сказал он низким шелковистым голосом. – Такую, за которую можно убить или умереть, которая выбьет землю из-под ног, о которой нельзя говорить, которой вы не осмелитесь поделиться даже с милой Эйвери Грэмбс.

Проприетар протянул руку, схватил Джеймсона за подбородок и повернул его голову, чтобы хорошенько рассмотреть каждый его порез и синяк.

– У вас есть такая тайна?

Джеймсон не отстранился. Мысленно он вернулся в Прагу. Сопротивляйся. Джеймсон не стал.

– Да.

Глава 46 Грэйсон

За рулем была Джиджи. Грэйсон сразу понял, что ее не стоило пускать за руль.

– Ты заехала за линию, – мягко сказал он.

– О том же самом меня информирует машина! – Она вильнула. – Но давай поговорим о тебе. Ты знаешь, что Саванна сказала вчера вечером после вечеринки?

– Я могу только представить.

– Ничего! – ответила Джиджи. Она повернулась, чтобы посмотреть на Грэйсона. – Странно, правда?

– Смотри на дорогу!

Джиджи послушно уставилась на дорогу, но это не помешало ей высказать свою точку зрения.

– А ты просто исчез. Тоже странно. А как вы двое отреагировали на мою ловкую импровизацию, когда Дункан спросил, что мы делаем в кабинете его отца?

Джиджи сделала паузу, и Грэйсон понял, что должен ответить.

– Странно? – сухо предположил он.

– Еще как! – Джиджи остановилась на светофоре и повернулась, чтобы еще раз взглянуть на него. – Между вами что-то было, да? Вот почему Саванна находится в режиме бешеной кошки с тех пор, как ты приехал сюда. Вот почему ты здесь. – Голос Джиджи стал почти нежным. – Ты все еще любишь ее.

– Что?! – пискнул Грэйсон. Он никогда в жизни не пищал, но тут просто ничего не мог с собой поделать.

– Нет! – уже решительным тоном сказал он Джиджи. – Я же говорил тебе…

– У тебя есть девушка, – сказала Джиджи, закатив глаза. Загорелся зеленый свет, и она надавила на газ. – Ладно, и что из себя представляет твоя воображаемая девушка?

– Она умная, – ответил Грэйсон, и какая-то часть его – маленькая часть, слабое, как эхо, воспоминание или тень, – увидела перед собой лицо Эйвери. – Не то чтобы предсказуемая. – Он замолчал. – Может быть, это подходящее слово для нее. Непредсказуемая. Неожиданная.

– В каком смысле? – спросила Джиджи.

Эхо затихло. Тени растворились в свете. А некоторым воспоминаниям лучше оставаться в прошлом. Сейчас Грэйсон уже не думал об Эйвери, он вспомнил кольцо с черным опалом и Нэша, который говорил ему: «Почему не ты?», глядя прямо в глаза.

– Я не из тех, кого легко удивить или завоевать, – сказал Грэйсон, его голос прозвучал громче, чем следовало. – Моя девушка… – Эта выдуманная, невозможная девушка. – Она может и то и другое. Она часто делает и то и другое. Она не идеальна. – Он проглотил ком в горле. – Но, когда я рядом с ней, мне тоже не надо быть идеальным.

– Как вы познакомились?

«Я придумываю ее, пока говорю».

– В продуктовом магазине. Она покупала лаймы.

Лаймы? Грэйсон отругал сам себя.

– Это любовь с первого взгляда? – спросила Джиджи с легким вздохом.

– Я не верю в любовь с первого взгляда. Она тоже. – Грэйсон сглотнул. – Мы просто… подходим друг другу.

Джиджи подняла руку, одновременно поворачивая налево – Грэйсону даже стало немного страшно.

– Ладно, ты убедил меня в существовании мифической девушки. Но можешь хотя бы признать, что притворяешься с тех самых пор, как мы встретились?

Грэйсон почувствовал, как в животе кольнуло. «Что именно она знает?» Он не успел подумать об этом.

– Тормози. Тормози!

Она затормозила и мгновение спустя въехала на стоянку у банка. Завизжали тормоза, и Джиджи, припарковав машину, повернулась, чтобы посмотреть на него.

– Ты притворяешься мистером Крепким Орешком, но я вижу тебя насквозь. – Она усмехнулась. – Я тебе нравлюсь. Не в этом смысле, конечно, а как друг. И то же самое я могу сказать про себя, приятель. Ты мне нравишься. Признай это, мы друзья.

Она открыла дверцу и выпрыгнула из джипа, не дожидаясь ответа. Грэйсон остался сидеть. «Никакие мы не друзья, Джиджи». Он вышел из машины и обошел ее спереди, думая над своим следующим шагом.

Ключ с дефектами по-прежнему лежал в его кармане.

– Ни слова о том, что я паркуюсь не по разметке! – выдала Джиджи на одном дыхании, выгибая шею, чтобы рассмотреть банк. – Давай уже сделаем это.

Грэйсон встал у нее на пути.

– Ты не можешь войти туда.

– Ты говоришь «не можешь», я слышу «определенно собираешься»…

– Они узнают тебя. – Грэйсон перехватил ее взгляд, а затем продолжил: – Довольно сложно попасть к ячейке без подтверждения. Мы же не хотим, чтобы они снова вызвали полицию. – Он смягчил тон, насколько мог. – Ты не можешь это сделать, Джиджи.

Она опустила глаза.

– А ты можешь?

– Я Хоторн, я могу все. – Грэйсон подождал немного, точно рассчитывая следующий ход. – Тебе нужно только отдать мне ключ.

Джиджи вытащила цепочку из-под рубашки и, распахнув глаза, стала теребить ее, словно не желая расставаться с драгоценностью.

– Думаю, цепочка тебе не понадобится. – Она расстегнула застежку.

Неожиданно он ощутил укол раскаяния.

– Я все равно возьму ее, – сказал Грэйсон Джиджи. – На удачу.

Она протянула ему цепочку. Он снял с нее ключ.

– Я пойду с Грэйсоном. Тоже на удачу.

Голос Саванны звучал мило и приятно, но по ее выражению было понятно, что она готова испепелить его взглядом.

– Сав! – радостно воскликнула Джиджи. – Ты же сказала, что не приедешь.

– Вообще-то, я этого не говорила. Ты сама так предположила.

Грэйсон узнавал в ней себя: вздернутый подбородок, ровная походка, абсолютный контроль.

– У тебя с собой удостоверение личности, которое я тебе отдала? – ровным тоном спросила Саванна у сестры.

Джиджи сунула руку под рубашку и достала карточку.

– Вот!

Грэйсон отвел взгляд.

– Можно мне взглянуть?

– Нет, нельзя, – ответила Саванна, но Джиджи уже вложила ему в руки поддельное удостоверение личности.

Взгляд упал на фотографию – и глаза Шеффилда Грэйсона – его глаза.

Потом Грэйсон обратил внимание на имя, которое Шеффилд Грэйсон выбрал для своей фальшивой личности: «ДАВЕНПОРТ, ТОБИАС».

«Мое среднее имя. Имя дедушки – и дяди».

Глава 47 Грэйсон

С самого начала Грэйсон опасался, что содержимое банковской ячейки может пролить свет на то, чем на самом деле занимался его отец, перед тем как «исчезнуть». Финансовые отчеты о платежах, которые совершал Шеффилд Грэйсон, чтобы организовать слежку за Эйвери, а потом заложить в ее самолет бомбу. Данные о поездке Шеффилда в Техас за несколько дней до ее похищения. Доказательства давней неприязни к семье Хоторнов. Грэйсон раз за разом прокручивал в голове эти вероятности.

Имя на удостоверении личности, которое он держал в руках, казалось подтверждением.

Совершенно ясно: Грэйсон не мог позволить Джиджи или Саванне получить доступ к ячейке. Ему нужно было войти в банк самому, просмотреть содержимое ячейки и забрать его с собой, пока кто-нибудь еще не узнал о ее существовании. Но сначала надо подменить ключ.

Грэйсон зашагал к банку, Саванна шла рядом. Он сунул ключ Джиджи в карман брюк и осторожно залез в конверт, где лежала подделка.

– Я сама с этим разберусь, – ледяным тоном отрезала Саванна, взявшись за дверную ручку. – Просто отдай мне ключ. Он не твой.

Грэйсон вытащил руку из кармана и отдал ей подделку. Вот и все. Подмена удалась. Получилось так легко, что он не понимал неприятного чувства, вдруг охватившего его.

Чувства, как будто он что-то потерял. «Признай это, мы друзья», – услышал он веселый голос Джиджи.

– Чем могу помочь?

Как только они вошли в банк, их тут же перехватил один из сотрудников.

Саванна одарила мужчину, предложившего свою помощь, натянутой улыбкой.

– Мне нужен кто-нибудь из руководства.

– Это необязательно. – Служащему было на вид чуть больше двадцати. – Чем я могу вам помочь?

Саванна смерила его взглядом.

– Мне нужно получить доступ к ячейке моего отца. – Она выгнула изящную бровь. – У меня есть ключ и все необходимые документы, как моего отца, так и мои.

Банковский служащий хоть и принял деловой вид, но от Грэйсона не ускользнуло, как его взгляд задержался на Саванне чуть дольше, чем необходимо.

– Следуйте за мной. – Он подвел их к компьютеру. – Вы являетесь полномочным пользователем счета?

– Возможно. – От Саванны так и веяло арктическим холодом. – Ячейка оформлена на имя Тобиаса Давенпорта.

– И у вас есть ключ? – спросил служащий, печатая имя.

Саванна помахала им, зажав между указательным и большим пальцами. Мужчина потянулся за ним, но она зажала его в ладони.

– Я сохраню его у себя, спасибо.

Мужчина заметно покраснел. Когда он заговорил снова, его голос звучал сухо.

– Ваши документы, пожалуйста.

Грэйсон подумал: «Ты не заведешь здесь друзей, Саванна».

– Вот мои, – она пододвинула к компьютеру два удостоверения личности и лист бумаги, – а вот владельца ячейки и нотариально заверенное заявление, предоставляющее мне право доступа.

Она подделала подпись и печать нотариуса? Это же уголовное преступление.

– Боюсь, вы не указаны в списке тех, у кого есть доступ к счету, мисс Грэйсон. – В голосе банковского служащего слышались нотки удовлетворения. В какой-то момент желание предстать перед ней в лучшем свете сменилось желанием обладать властью над нею.

– Именно поэтому у меня есть нотариально заверенное заявление, – спокойно ответила Саванна. – Я же сразу вам сказала, что мне нужен кто-нибудь из руководства.

Грэйсон хотел вмешаться. Служащий не пытался скрывать свое раздражение.

– Уверяю, даже генеральный директор банка скажет вам то же самое.

– Боюсь, вы ошибочно понимаете ситуацию. – Саванна оставалась совершенно невозмутимой.

– Я прекрасно понимаю ситуацию. – Мужчина бросил на нее неприязненный взгляд. – Единственными, кто имеет право доступа, являются сам мистер Давенпорт и Акация… – служащий с опозданием понял, что произносит, – Грэйсон.

– Благодарю вас, – Саванна едва заметно улыбнулась, – вы нам очень помогли.

Грэйсон подождал, когда они выйдут из банка, и только тогда произнес:

– Тебе не нужен доступ к ячейке.

– Я реалистка, в отличие от своей сестры. – Саванна выразительно посмотрела на Грэйсона. – И моя фамилия не Хоторн.

У нее были такие же длинные шаги, как и у него.

– Удивительно, что ты не стал спорить со мной, предлагая заняться всем самому.

«Я мог», – подумал Грэйсон, а вслух сказал:

– Я тебе не враг, Саванна.

Ложь.

– Возможно. – Ее холодный ответ походил на укол лезвия. – И ты не мой страж, и не Джиджи. Ты нам не нужен. – Светлые волосы Саванны блестели на солнце. – У меня все под контролем.

Глава 48 Грэйсон

Когда они вернулись домой, Джиджи отправилась на поиски матери, а Саванна осталась присматривать за Грэйсоном в холле.

– Мама в библиотеке, – сообщила мрачным тоном вернувшаяся Джиджи.

Саванна протянула руку и сжала плечо сестры.

– С мамой все в порядке, Джиджи. Мы в порядке.

Мы – они трое – их семья.

Джиджи повернулась к Грэйсону, нахмурив брови.

– Мы не тревожим маму, когда она читает. Это правило существует уже целую вечность.

– Ты можешь подождать на заднем дворе, – ледяным тоном сказала ему Саванна.

Это не предложение – приказ. Грэйсон смотрел, как Саванна выходит из комнаты.

– У мамы есть библиотека, – тихо сказала Джиджи, – у Саванны есть баскетбол.

Грэйсон сразу же представил Саванну, стоящую на линии штрафного броска и забрасывающую мячи. Он плавал с такой же одержимостью.

– А что насчет тебя? – спросил он Джиджи.

Сближение с сестрами – ошибка. И чувствовать то, что чувствовал он, тоже ошибка.

Джиджи пожала плечами.

– Мне нравится есть конфеты на крыше.

– Но не шоколадные, – машинально добавил Грэйсон.

– Не шоколадные, – подтвердила Джиджи и широко улыбнулась. – Я же говорила, ты мне нравишься все больше и больше! – Вдруг она стала серьезной. – А теперь… Как думаешь, что папа держал в той ячейке? Ничего хорошего, верно? Я имею в виду, что люди, как правило, не меняют личные данные и не арендуют депозитные ячейки под вымышленными именами просто для развлечения.

– Не знаю. – Грэйсон врал ей и чувствовал себя так же, как если бы врал братьям. Он мягким голосом предложил: – Почему бы тебе не пойти и не поесть конфет на крыше? Я подожду твою маму здесь.

* * *

Грэйсон не стал дожидаться Акацию Грэйсон в холле и отправился на поиски библиотеки. Ключ девочек никогда не откроет банковскую ячейку, но если у жены Шеффилда Грэйсона есть право доступа, то ей могли выдать другой.

Грэйсона с детства воспитывали ничего не оставлять на волю случая.

– Отменить членство не должно быть так сложно. – Голос Акации был слышен через приоткрытую дверь, и Грэйсон остановился прямо за ней, прислушиваясь. – Я знаю, что есть плата! – Она сделала паузу, и Грэйсон решил, что женщина собирается с силами. Когда она заговорила снова, в ее голосе звучало то самообладание, которое присуще лишь человеку, выросшему в окружении богатства масштаба Энгстромов. – Клубу нужен организатор мероприятий. Прошло больше месяца с тех пор, как Кэрри уехала, и я думаю, вы согласитесь, учитывая мой опыт благотворительной деятельности, не говоря уже о мероприятиях, которые моя семья устраивала в вашем танцевальном зале, что я более чем квалифицированна.

Акация Грэйсон искала работу. Грэйсон представил себе выражение ее лица, когда она говорила ему, что не слабая.

Какой бы ответ она ни получила, ее он не впечатлил.

– Что ж, думаю, они скажут, что мне скучно и я не знаю, чем себя занять без мужа. Пусть говорят, что хотят.

Опять повисала тишина, на этот раз более продолжительная, а затем вновь раздался голос Акации:

– Я понимаю.

Грэйсон подождал, пока она повесит трубку, и осторожно толкнул дверь.

– У вас проблемы?

Акация подняла голову с диванчика, на котором сидела, поджав под себя ноги, и пристально посмотрела на Грэйсона.

– Ничего такого, о чем тебе стоит беспокоиться.

Грэйсон подошел ближе.

– У вашего мужа есть депозитная ячейка на вымышленное имя. – Он намеренно сменил тему. Лучше вернуться к ее финансовым проблемам, когда она будет готова не уклоняться от его вопросов. – Девочки попросят вас открыть ее. У вас есть право доступа.

Акация сжала губы. Она элегантно зачесала назад светлые волосы, ни один волосок не выбивался из прически.

– Не знаю, почему у меня есть право что-либо делать, – тихо сказала она. – Он никогда не говорил со мной ни о финансовых вопросах, ни о своем бизнесе.

Она отвела взгляд от Грэйсона, затем снова посмотрела на него, как будто не могла позволить себе отложить этот разговор или все то, что он собой олицетворял.

– А знаешь, у меня степень в области финансов. В университете мы с Шеффом и познакомились. Я такая тихая и неловкая, а он… – Ее голос слегка дрогнул. – Хотя какое это теперь имеет значение, правда?

«Он женился на ваших деньгах – вот о чем вы думаете. И о чем пытаетесь не думать».

– Ты когда-нибудь играл в «Что, если…», Грэйсон? – тихим голосом спросила Акация. – Что, если бы ты изменил хотя бы одно свое решение? Один момент в своей жизни?

Грэйсону не присуще строить воздушные замки, но и он, бывало, заново переживал самые большие ошибки, чтобы понять, что именно сделал не так и что бы изменил, если бы мог.

– Или что, если что-то одно было другим с самого начала? – Выражение лица Акации стало задумчиво-грустным. – Я играла в такую игру маленькой. Что, если у меня был бы старший брат? Что, если бы я родилась с другой фамилией? Что, если бы я не так сильно была похожа на свою мать?

«Что, если бы вы ушли от своего мужа, когда узнали обо мне?» – подумал Грэйсон.

Акация сделала долгий вдох.

– Но все становится другим, как только у вас появляются дети, потому что внезапно все, что привело к их рождению – любой ваш выбор, ваша реальность, – неизменно. И если бы все сложилось хотя бы немного по-другому, их могло не быть, а с этим уже невозможно примириться.

Акация опустила глаза на свои руки, и Грэйсон заметил, что она по-прежнему носит обручальное кольцо.

– Помню, что где-то через неделю после того, как мы привезли Саванну и Джиджи домой из роддома, мне приснилось, что я еще беременна, а мои малютки, которых я держала на руках, кормила и любила, всего лишь сон. Я запаниковала – я не хотела других детей. Я хотела своих девочек! Проснувшись, я встала у их колыбелек и заплакала, потому что они были по-настоящему. – Акация подняла глаза на Грэйсона. – Нет никаких «Что, если…» – что, если бы я выбрала другую жизнь или влюбилась бы в человека, который любил бы меня в ответ. Что, если бы я тогда знала то, что знаю сейчас. Не должно быть никаких сожалений. Даже если я и хотела бы сейчас для себя другой жизни, еще больше я хочу быть их мамой.

«И почему так трудно дышать?» – подумал Грэйсон, потому что в его жизни никто о нем так не думал, в особенности Скай. И внезапно он сам захотел поиграть во «Что, если…», потому что все могло бы измениться.

Вся его жизнь могла бы обрести совершенно другой смысл.

«Сожаления – пустая трата времени, твоего и моего, – зашептал в его голове голос Старика. – Разве ты из тех, у кого есть лишнее время?»

Грэйсон отбросил неудобные мысли, обычно он так и делал. Он был тем, кем был.

– Я знаю про расследования ФБР и Налогового управления, Акация. – Он постарался говорить так мягко, как только мог. – Знаю, что он воровал деньги у ваших родителей. Это он опустошил ваши счета.

Акация Грэйсон дышала через боль.

– Но Саванне и Джиджи незачем об этом знать, – тем же мягким голосом добавил Грэйсон.

Акация проглотила ком в горле.

– Считаешь, мне следует передать содержимое ячейки федералам?

У Грэйсона не было времени на сомнения.

– Нет.

Акация долго смотрела на него.

– Не думала, что ты захочешь защитить моего мужа.

– Я пытаюсь защитить не его, – тихо ответил Грэйсон.

И это правда. Сейчас он пытался защитить уже не только Эйвери. Бомба, взорвавшая в самолете Эйвери, убила двух человек Орена. Шеффилд Грэйсон был убийцей, и его семье не нужно это знание. Ни Акации, ни Саванне, ни Джиджи.

– Дайте мне день. – Это прозвучало не как просьба. – Вы не узнаете, что в ячейке, и не вы скроете содержимое от федералов.

Грэйсон мог бы остановиться на этом. Возможно, ему даже следовало так сделать. Но его с раннего детства учили добиваться положительных ответов.

– Акация, ваше имя тоже привязано к депозитному счету. Муж воспользовался поддельным удостоверением личности, но ваше имя настоящее. И, возможно, он подделал вашу подпись. Так что он не единственный, кого Налоговое управление может обвинить в уклонении от уплаты налогов.

Акация закрыла глаза. Когда она открыла их, в них стояли слезы, но ни одна слезинка не скатилась по щеке. Она посмотрела на Грэйсона чуть ли не с сочувствием.

– Ты же всего лишь ребенок.

У Грэйсона сжалось сердце. Единственным человеком, который уже говорил ему эту фразу, был Нэш.

– Моя мать любит говорить, что Хоторны никогда не были детьми по-настоящему. – Вообще-то Грэйсон не собирался упоминать Скай в присутствии Акации. Особенно после всех этих разговоров о «Что, если…». Он быстро сменил тему. – В загородном клубе приняли ваше предложение?

– Нет. – Акация покачала головой. – Не понимаю почему, но… – Она замолчала. – Как и содержимое банковской ячейки, мое финансовое положение – это не твоя проблема.

Грэйсон, как и все Хоторны, обладал способностью начисто игнорировать утверждения, которые ему не нравились.

– Мой дедушка совершал ошибки, – тихо сказал он Акации, – много ошибок. Но он научил меня ставить семью на первое место. Я не лишен средств…

– Нет! – твердым голосом оборвала его Акация. – Ни в коем случае.

– Вы росли вместе с Кентом Троубриджем, – снова сменил тему Грэйсон, – его сын недостоин Саванны.

Если бы он сразу начал обсуждать ее отношения с адвокатом, Акация могла бы пресечь этот разговор, поэтому Грэйсон решил воспользоваться другой тактикой.

– Дункан и Саванна знакомы сто лет, – сказала Акация, – я никогда не навязывала ей эти отношения.

Она умолкла.

– Хотя это могла сделать моя мать.

– Как с вами и Кентом? – Переход оказался резким, но так и задумано. – Тем вечером я видел, как он касался вас.

– Это ничего не значит, – ответила Акация, отводя глаза, – он друг семьи и пытается помочь.

Грэйсон чуть подался вперед.

– Правда? – Ответа не последовало, и он снова сменил тему. – Это он рассказал вам обо мне?

– Я имела право узнать.

«В день похорон вашей матери?» – подумал Грэйсон.

– Ты что-нибудь рассказал девочкам? – спросила вдруг охрипшим голосом Акация. – Про деньги, я имею в виду. – Но не успел Грэйсон ответить, как она принялась заверять его: – Дом в безопасности. Их обучение, машины, одежда, повседневные расходы – все это оплачивается из трастовых фондов. У них все будет хорошо.

Она встала и подошла к двери.

– Все остальные проблемы я решу сама, начиная с этой депозитной ячейки.

Дверь открылась еще до того, как Акация успела взяться за ручку. Саванна.

– Он рассказал тебе.

Она явно услышала последнюю фразу своей матери. Грэйсон видел, как Акация гадает, не слышала ли ее дочь и все остальное.

– Позволь мне самой с этим разобраться, Саванна, – твердым голосом сказала Акация.

Саванна сверкнула глазами.

– Ты ни с чем не в состоянии разобраться, мам! Ты просто сидишь и покорно принимаешь все удары.

Акация опустила глаза. Грэйсон прищурился.

– Я не хотела тебя обидеть. – Саванна уставилась в пол.

Акация подошла и обняла ее одной рукой.

– Ну что? – Из-за их спин выскочила Джиджи. – Кто хочет открыть банковскую ячейку?

Грэйсон никак не ожидал, что это сработает. Но спустя некоторое время Акация кивнула.

– Мы сделаем это вместе. – Она перевела взгляд с близняшек на Грэйсона. – Все мы.

Глава 49 Грэйсон

Они вернулись в банк. Грэйсон почти ожидал, что Акация оставит их троих ждать на парковке, но она этого не сделала. И когда она предъявила свое удостоверение личности и ключ, который дала ей Саванна, – подделку Грэйсона, – тот же банковский служащий, который отослал Саванну, вызвал своего начальника.

Управляющий проводил их в хранилище, вдоль стен которого тянулись банковские ячейки. Управляющий вставил банковский ключ в одну из прорезей и подождал, пока Акация вставит свой. Она так и сделала, но когда попыталась повернуть его, ничего не произошло.

Она попробовала еще раз.

«Я спланировал это. – Грэйсон проигнорировал укол вины. – Так и задумано».

– Если у вас нет ключа, мэм, и вы не являетесь основным владельцем счета, то, боюсь, вам придется…

Управляющий так и не закончил предложение. Саванна засунула руку под блузку и достала цепочку, точно такую же, как у Джиджи.

На цепочке висел ключ.

– Попробуй мой.

Грэйсон уставился на нее.

– И откуда у тебя ключ? – спросила Джиджи.

– Я нашла его вместе с удостоверением, – тихо ответила Саванна.

Грэйсона нечасто заставали врасплох.

«Вот что бывает, когда не смотришь на десять шагов вперед, – зазвучал голос Тобиаса Хоторна в его голове так четко, как если бы он стоял рядом, – когда позволяешь чувствам встать у тебя на пути, когда позволяешь отвлечь себя».

Саванна сняла ключ с цепочки и отдала матери. Акация вставила его в замок, и в этот раз он щелкнул.

Управляющий осторожно вытащил ячейку и положил ее на длинный стеклянный стол, установленный посередине хранилища.

– Оставлю вас ненадолго, – сказал он.

Акация посмотрела на дочерей, потом на Грэйсона и медленно сняла крышку с ячейки.

Первое, что увидел Грэйсон, – свою фотографию.

Восемь лет назад

Грэйсон уставился на массивную связку ключей. Лучше уж на нее, чем на Старика, который, должно быть, следовал за ним всю дорогу через поместье к домику на дереве.

– Ты не самым медленный, – прокомментировал Тобиас Хоторн невыразительным голосом, – но и не самый быстрый.

Грэйсон наблюдал, как дедушка наклонился и положил кольцо с ключами, украшенными витиеватыми узорами, на пол домика на дереве. На связке висело около сотни ключей, каждый с уникальной головкой, многие из них потребовали тщательной разработки и искусного исполнения. Задача состояла в том, чтобы выяснить, каким ключом открывается недавно установленный замок на параднойдвери дома Хоторнов.

Грэйсон занял третье место.

– Джеймсон победил.

Грэйсон стиснул зубы, не позволяя своему поражению задеть его за живое. В конце концов, это просто факт, а единственное, что его дед уважал так же сильно, как победу, – это контроль.

– Ты считаешь, это было соревнование? – поинтересовался Тобиас Хоторн, склонив голову набок. – Я задумывал что-то вроде обряда посвящения.

После состязания он вручил каждому из них бронзовую булавку в виде ключа. Грэйсон чувствовал, она врезалась ему в ладонь.

– Тогда зачем ты сейчас говоришь про мое время?

Вопрос был задан спокойным, сдержанным тоном. Это хорошо.

– Джеймсон хотел победить, – Старик не сумел скрыть нотки уважения в своем голосе.

Грэйсон не позволил себе опустить глаза.

– Джеймсон всегда хочет победить.

Взгляд деда говорил: «Вот именно», – но вслух он произнес:

– И иногда ты позволяешь ему это.

– Я не позволял ему победить! – ответил Грэйсон и чуть было не утратил контроль над собой, произнося эти слова. Но он справился с досадой и посмотрел на дедушку бесстрастным, невозмутимым взглядом. – Ты это хотел услышать?

Тобиас Хоторн улыбнулся.

– Да и нет. – Он смотрел на Грэйсона как человек, который сам привык отвечать на собственные вопросы, словно ему достаточно лишь взглянуть в лицо Грэйсону, чтобы получить нужный ответ. – Скажи мне, в каком месте ты допустил ошибку.

Он потребовал это мягким голосом, но в то же время в нем не звучало ни нежности, ни суровости.

Для Грэйсона это стало ударом. Он опустил глаза на ключи, вспоминая, как разгадывал их.

– Я искал код, сфокусировался не на том.

– Усложнив то, что незачем усложнять? – подсказал ему дедушка. – Вот поэтому ты потерпел неудачу и не смог увидеть всю картину целиком.

На всем белом свете нет других слов, которые двенадцатилетний Грэйсон ненавидел бы больше, чем слова «потерпеть неудачу».

– Мне жаль.

– Не надо, – тут же последовал ответ, – никогда ни о чем не сожалей, Грэйсон. Стремись стать лучше.

– Это всего лишь игра! – в этот раз Грэйсон сумел справиться с собой, и его голос прозвучал ровно.

Старик улыбнулся.

– Мне нравится наблюдать за тем, как вы играете. Ничто не радует меня так, как смотреть, как ты и твои братья получаете удовольствие, успешно справляясь с испытанием.

«Тогда зачем ты здесь?» – подумал Грэйсон.

– Меня не расстроило твое поражение, – продолжил Старик, словно прочитав его мысли, – однако меня беспокоит, что ты, похоже, начинаешь спокойно относиться к тому, что проигрываешь.

– Мне не нравится проигрывать, – решительным тоном ответил Грэйсон.

– Это какая-то необычная черта? – раздалось в ответ. – Уникальная?

Никто не любит проигрывать. Грэйсон вздохнул.

– Нет.

– А сам ты необычный? – давил на него Старик. – Уникальный?

– Да, – отрезал Грэйсон, и это слово прозвучало как клятва.

– Тогда скажи мне, Грэйсон, зачем я здесь?

Это еще один тест. Еще одно испытание. И Грэйсон больше не собирался терпеть неудачу.

– Потому что я обязан стараться еще больше! – с чувством ответил он.

– Становиться еще лучше, – подхватил Старик. – Делай все, чтобы стать быстрее. Сильнее. Умнее. Хитрее. А зачем?

Грэйсон искренне ответил:

– Потому что я могу.

У него имелся потенциал. Всегда был. И он обязан раскрыть его весь.

– Возьми ключи, – сказал дедушка, и Грэйсон поднял их. – Красивые, правда? Ты не ошибся, когда искал в них скрытый смысл. Каждый из них спроектирован мною лично. В этих ключах заложена история моей жизни.

Впервые их беседа больше напоминала не очередное нравоучение, а обычный разговор, который мог вести обычный мальчик с обычным дедушкой. Какое-то мгновение Грэйсон даже надеялся, что Старик расскажет ему эту историю – что-нибудь, о чем он еще не знал.

Но Тобиас Хоторн не был обычным дедушкой.

– Некоторые могут допускать ошибки, Грэйсон, и ты к ним не относишься. Почему?

– Потому что я Хоторн.

– Нет! – резко сказал Старик. – Ты снова терпишь неудачу! Прямо здесь. Прямо сейчас. Ты допускаешь ошибку.

Ничто – ничто! – не могло задеть Грэйсона сильнее.

– Ксандр тоже Хоторн. И Нэш Хоторн. И Джеймсон Хоторн. Но ты… – Тобиас Хоторн взял Грэйсона за подбородок и поднял, чтобы внимание его внука сосредоточилось исключительно на нем. – Ты не Джеймсон. Что простительно ему, непростительно тебе. И знаешь, почему?

И вот опять вопрос, тест, снова нельзя ошибиться.

Грэйсон кивнул.

– Скажи мне почему, Грэйсон.

– Потому что, – ответил Грэйсон охрипшим голосом, – когда-нибудь это буду я.

Он никогда еще не говорил этого вслух, но в глубине души давно понимал это. Они все понимали это, сколько Грэйсон себя помнил. Старик не будет жить вечно. Ему нужен наследник. Кто-то, кто способен взять бразды правления в свои руки, кто продолжит дело дедушки: увеличивать состояние, защищать семью.

– Это будешь ты, – согласился Тобиас Хоторн, отпуская подбородок Грэйсона. – Будь достоин! И ни слова об этом разговоре братьям.

Глава 50 Джеймсон

Брэдфорда отвели в другую комнату, чтобы с ним «имел дело» – так сказал сам проприетар – Рохан. Cекретом Джеймсона проприетар решил заняться сам.

– Напишите все вот здесь. – Проприетар расправил на столе что-то типа свитка. Рядом со свитком он положил перо. Осмотрев перо, Джеймсон понял, что оно сделано из металла, тонкого, как волос, но острого, как лезвие. Это послужило напоминанием: то, что он делает, опасно, рискованно.

Джеймсон мысленно сказал себе, что это просчитанный риск.

Проприетар поставил перед Джеймсоном небольшую чашу, похожую на те, в которых плавали лилии в атриуме, налил в нее темно-фиолетовые чернила.

– К тому времени, как высохнут чернила, я определю, действительно ли ваша тайна заслуживает участия в Игре. Если я приму положительное решение, от вас потребуется предоставить мне какие-либо гарантии – доказательства. – Проприетар помолчал. – У вас же есть доказательства? – спросил он низким бархатным голосом.

У Джеймсона перехватило дыхание, когда он подумал о своих карманных часах и о предмете, спрятанном внутри их.

– Есть, но не при себе.

– Если ваша тайна удовлетворит меня, то вам нужно будет сказать мне, что это за доказательства и где их найти, – сказал проприетар, – и я пошлю кого-нибудь за ними.

Джеймсон распознал сигналы, которые посылало его тело: во рту пересохло, ладони вспотели, в груди гулко стучало сердце.

Он проигнорировал их все. Точно так же, как он проигнорировал предупреждение, звеневшее в его голове, – женский голос с нотками явной угрозы.

«Есть много способов решать проблемы, Джеймсон Хоторн».

Именно поэтому он хранил в тайне то, что узнал в Праге, даже от своих братьев, даже от Эйвери, ведь некоторые тайны очень опасны.

Но это его возможность, его шанс, которых больше не предвидится.

Когда перед тобой размотается запутанный клубок возможностей и ты не будешь бояться ни боли, ни неудач, что ты будешь делать с тем, что увидишь?

– Что случится с моей тайной, если вы найдете ее достаточно интересной? – спросил Джеймсон спокойным и даже дерзким голосом. – Она попадет в одну из ваших книг?

– О нет! – покачав головой, ответил проприетар, его глаза заблестели. – Книги принадлежат «Милости». Ваша тайна будет принадлежать мне. Если вы выиграете, ваш свиток уничтожат и вам вернут ваши доказательства. И никаких копий, на моих устах печать молчания.

– А если я проиграю?

– Тогда я могу распорядиться вашей тайной так, как сочту нужным. – От улыбки проприетара кровь стыла в жилах. – Даже когда «Милость дьявола» перейдет во владение моему наследнику.

Что-то в тоне проприетара заставило Джеймсона подумать, что речь шла не о далеком будущем. «Он умирает, – подумал Джеймсон, – и ничем не рискует, если я выиграю».

– Это должна быть всем тайнам тайна. – Проприетар присел на край своего стола и набалдашником трости приподнял подбородок Джеймсона. – Другой вопрос, ми-стер Хоторн, насколько сильно вы хотите сыграть в мою Игру?

«Как сильно я хочу заполучить Вантидж?» Джеймсона Хоторна с детства учили не бояться риска. Он взял в руку перо и на секунду задумался, как лучше записать свою тайну. Это должно выглядеть в достаточной мере сенсационно, чтобы получить приглашение, но без лишних деталей, чтобы минимизировать последствия.

В конце концов он остановился на четырех словах. Переложив перо из правой руки в левую, Джеймсон обмакнул его в чернила и начал писать. И пока он писал, определенные буквы всплывали у него в голове: заглавная «Х», слово «еще» и две строчных в конце – «в» и «а».

Положив перо на стол, Джеймсон откинулся на спинку стула и стал ждать, когда высохнут чернила. И когда проприетар наклонился и провел пальцем по строчкам и ни одна не размазалась, он понял, что дело сделано.

Проприетар свернул свиток и зажал его в руке.

– Подходит, – объявил он. – А что с доказательствами?

– Карманные часы в моей квартире. В них есть потайное отделение.

Часы доставили. Джеймсон большим пальцем передвинул минутную стрелку назад и вперед в определенной последовательности. Циферблат часов открылся, под ним оказалась маленькая бусина величиной с жемчужину – прозрачная, наполненная жидкостью.

Джеймсон ждал, что проприетар спросит, что это и каким образом может послужить доказательством. Но никаких вопросов не последовало. Вместо этого ему протянули конверт, точно такой же, какой ранее проприетар отдал Зелле.

Приглашение.

– Откройте его, – приказал Джеймсону проприетар.

Как только Джеймсон разломил печать, ему в лицо взлетел какой-то порошок. Через пару секунд у него перехватило дыхание, мышцы парализовало. Тело Джеймсона соскользнуло со стула на пол, и он начал проваливаться в темноту, слыша, как проприетар подходит к нему и говорит:

– Добро пожаловать в Игру, мистер Хоторн!

Глава 51 Джеймсон

Джеймсон пришел в себя на холодном твердом полу. Хватая ртом воздух, он попытался сесть. Темнота грозилась снова поглотить его. Он не собирался допустить этого. Медленно, но чернота отступила, и комната обрела четкость – обозначив с Эйвери.

Она присела на корточки рядом с ним, ее руки нежно обхватили его голову.

– Ты очнулся!

Звука ее голоса было достаточно, чтобы на него нахлынули воспоминания о событиях, которые привели его сюда. «Добро пожаловать в Игру, мистер Хоторн!»

Вместе с воспоминаниями пришло и осознание, что карманы его смокинга пусты. Ни бумажника, ни сотового телефона. Отрезан от внешнего мира.

– Где мы? – спросил он у Эйвери, поднимаясь на ноги. – Который час?

– Раннее утро, только-только рассвело, – ответила Эйвери, когда он наконец сумел разглядеть обстановку: стены из тяжелого серо-коричневого камня, деревянные панели на потолке, лепнина, выкрашенная в золотой и голубой цвет. – И мы в Вантидже.

Теперь Джеймсон внимательно присмотрелся к каждой детали. Длинная узкая комната вполне могла быть частью замка, которым Вантидж не являлся, по словам Иена, «совершенно точно». Камни в стенах наводили на мысли о древних крепостях, лепнина на потолке – о дворцах. Прямо над центром комнаты был изображен сложный крест в виде буквы «Х» с ромбами. Внутри каждого из ромбов щит, украшенный золотистыми и голубыми символами.

Если не считать этих деталей, комната была лишена каких-либо украшений. Внушительные каменные стены разделяли два окна, одна дверь, камин, вырубленный в камне, и еще одно углубление рядом с ним, равное по размеру и форме двери, на треть заполненное дровами.

Единственный предмет мебели – длинный тяжелый стол из темного блестящего дерева, прямоугольный, простой. Стульев не было, поэтому большинство людей в комнате стояли.

«Другие игроки, – подумал Джеймсон, – еще трое, я и Эйвери». Никогда не рано проанализировать ситуацию.

Джеймсон узнал Брэдфорда и Зеллу, которые стояли по другую сторону стола. Слева от них стояла женщина с серебристо-серыми волосами и смотрела в окно. На ней был белый брючный костюм, настолько в безупречном состоянии, что Джеймсон задумался о том, каким именно способом она сюда попала.

«Наверное, она из тех, кого даже проприетар «Милости дьявола» не осмелится вырубить».

Думая об этом, Джеймсон перевел взгляд на Рохана, который неподвижно сидел на камне у окна напротив. Фактотум в костюме того же темно-фиолетового цвета, что и чернила, которыми Джеймсон записал свою тайну, развалившись, читал книгу.

Заглавная «Х», слово «еще», строчные «в» и «а». Джеймсон отогнал воспоминания, и от ужаса у него засосало под ложечкой.

– Ты в порядке? – ровным тоном спросил Джеймсон у Эйвери. Переключить внимание на нее – это действие всегда ему помогало. – Тебя они тоже вырубили при помощи порошка?

– Со мной все в порядке. И да.

– Скажем так, это вряд ли честно, – проговорила женщина у окна, поворачиваясь лицом к комнате. Кончики ее серебристых волос едва доставали до подбородка, но ни одна прядь не упала на глаза. – Этим двоим разрешили играть вместе?

Рохан захлопнул книгу. Он дождался, пока все обратят внимание на него, и только тогда встал, оставив томик на каменном подоконнике.

– Если вы желаете, чтобы правила Игры были такими, Кэтрин, я буду только рад услужить.

Рохан спеша подошел к столу, глаза возбужденно горели.

– Где Аластер? – спросил Брэдфорд.

– Проприетар, – ответил Рохан, встретившись с ним взглядом, и его глаза недобро блеснули, – доверил спланировать и провести Игру в этом году мне.

– Это испытание? – прокомментировала Зелла. – Для мальчика, который когда-нибудь станет королем?

Джеймсон ловил каждое слово, оценивая других игроков. Зелла старалась разозлить Рохана, но ее цель пока оставалась неясной. Брэдфорд спрашивал об Аластере, но Рохан ответил про проприетара. А проницательный взгляд Кэтрин напоминал Джеймсону о его дедушке.

– Как вы, наверное, заметили, в этом году Игра проходит в месте, которое, по мнению большинства, является самым значительным трофеем «Милости» за последнее десятилетие. – Рохан бросил насмешливый взгляд на Брэдфорда. – Добро пожаловать домой, виконт!

Темно-карие глаза фактотума задержались на Брэдфорде, затем его взгляд переместился на Кэтрин, и он продолжил:

– Всем вам известно о ставках в Игре. Вы знаете, какие призы можете себе выбрать: власть, богатства.

Что-то в голосе Рохана заставило Джеймсона задуматься о том, как долго он ждал, когда ему разрешат провести собственную Игру, и что он сделал, чтобы заработать это право.

– На территории поместья, – Рохан махнул рукой в сторону, – спрятаны три ключа. В особняке, на землях – искать можно везде. Еще есть три шкатулки.

«По одной для каждого ключа», – подумал Джеймсон.

– Правила Игры просты, – продолжал Рохан. – Найдите ключи. Откройте шкатулки. В двух из них лежат тайны. – Он мрачно улыбнулся им. – Ваши тайны, кстати.

Эйвери не пришлось платить за свое участие в Игре, в отличие от Джеймсона и Брэдфорда. Зеллу тоже отпустили еще до того, как проприетар потребовал выдать ему их тайны, так что, похоже, ее секреты, как секреты Эйвери, в безопасности. Кэтрин вообще казалась темной лошадкой, и она ответила Рохану едва заметной довольной улыбкой.

Джеймсон подумал о том, что он написал на свитке, и ему потребовалась вся сила воли, чтобы не посмотреть на Эйвери, потому что ее присутствие здесь вдруг стало не преимуществом, а очередным риском.

«В конце концов, такие вещи всегда интереснее, когда некоторые игроки, как любят говорить американцы, имеют личную заинтересованность», – вспомнились Джеймсону слова проприетара.

Будет очень плохо, если кто-нибудь прочитает то, что он написал. А если это прочитает Эйвери, то откроется ящик Пандоры.

– Итак, в двух шкатулках лежат ваши тайны. В третьей вы найдете кое-что более ценное. Скажете мне, что в третьей шкатулке, – и выиграете метку. – Рохан, словно фокусник, выудил из ниоткуда круглый плоский камень – наполовину черный, наполовину белый. – Метку можно обменять на страницу из учетной книги «Милости» за этот год или на любое имущество «Милости», полученное клубом в этот же период. Что касается правил и ограничений…

Метка исчезла из рук Рохана таким же магическим образом, как и появилась.

– Поместье и его земли должны остаться в том состоянии, в котором вы их нашли. Перекопаете двор – засыпьте ямы. Сломаете что-то – почините. Переверните каждый камень, но не пытайтесь контрабандой вынести что-либо с собой. – Рохан положил ладони на темный блестящий стол и наклонился чуть вперед. Ткань его костюма натянулась. – Точно так же вы не можете причинить вреда товарищам по Игре. Они, как дом и территория, должны оставаться в том состоянии, в котором вы их обнаружите. Насилие любого рода повлечет немедленное исключение из Игры.

«Три ключа. Три шкатулки. Нельзя наносить ущерб дому и прилегающим территориям и причинять вред другим игрокам», – Джеймсон тут же мысленно перечислил все правила.

– И это все? – спросила Кэтрин. – Больше никаких ограничений или правил?

– У вас есть двадцать четыре часа с начала следующего часа, – ответил Рохан. – По истечении этого времени приз будет конфискован.

– Позволь угадать, – сказала Зелла, растягивая последнее слово, – если мы проиграем, метка достанется тебе?

Губы Рохана лениво растянулись в коварной усмешке.

– Если ты таким образом пытаешься узнать, облегчил ли я вам задачу, то мой ответ – нет. Нет покоя нечестивым, моя дорогая. Но вряд ли я поступлю честно, если не предоставлю вам все, что необходимо для победы.

Не сказав больше ни слова, Рохан подошел к единственному выходу из комнаты. Он вышел и закрыл за собой тяжелую деревянную дверь. Через мгновение раздался звук задвигаемого засова.

Их заперли.

– Игра начнется по звону колоколов, – прокричал через дверь Рохан. – А пока шестеренки крутятся, я советую вам познакомиться с соперниками.

Глава 52 Джеймсон

Джеймсон вырос, играя в игры деда. Каждое субботнее утро их ждало новое испытание. Прошли годы, прежде чем он усвоил один простой урок: иногда лучше начинать, сделав шаг назад, чтобы наблюдать, чтобы увидеть.

– Я должен был догадаться, что он пошлет тебя. – Брэдфорд подошел и встал рядом с Кэтрин. Его тон был вежливым, выражение лица суровым.

– Возможно, я здесь от своего имени, – насмешливо ответила Кэтрин. – В конце концов, у Эйнзли есть тайна, и ты знаешь, я с удовольствием выбила бы его из седла.

– То есть ты хочешь сказать, что ты здесь не из-за Вантиджа? – Брэдфорд выгнул бровь. – Что поместье его не интересует?

– Как интересно, – спокойно ответила Кэтрин, – что ты так сильно хочешь знать ответ на этот вопрос.

Джеймсон хотел украдкой взглянуть на Эйвери, чтобы посмотреть на ее реакцию на происходящее, но Зелла выбрала именно этот момент, чтобы встать между ними.

– Оцениваешь соперников? – тихо спросила она.

– Кто она? – спросил Джеймсон, прекрасно сознавая, что Зелла тоже его соперница.

– Кэтрин Пейн, – Зелла так сильно понизила голос, что Джеймсу пришлось поднапрячься, чтобы расслышать ее, – она является ЧП дольше, чем ты живешь на этом свете.

ЧП. Джеймсон привык расшифровывать коды и быстро нашел ответ для этой аббревиатуры: член парламента.

– А кто этот «он»? – тихо спросила Эйвери.

– И «он» хочет выиграть Вантидж? – прошептал Джеймсон.

– Сомневаюсь, – ответила Зелла. – Мне известно, на кого она работает, и, скажем так, Боуэн Джонстон-Джеймсон не из сентиментальных.

Джеймсон вспомнил, как Иен говорил ему, что квартира на Кингз-Гейт-Террис принадлежит не Брэдфорду. «У меня есть два брата, – сказал он за несколько дней до этого, – оба старше меня, и оба не имеют совершенно никакого отношения ко всей этой истории». Но только, похоже, это было не так. В Игре участвуют пять игроков. Один из них – самый старший брат Иена, а второй, вернее вторая, предположительно действовала от лица другого брата.

«Если Кэтрин – высокопоставленная политическая фигура, то кто же тогда тот человек, на которого она работает?»

Джеймсон подумал о квартире на Кингз-Гейт-Террис и о том, как охранник называл владельца «он», как только что Брэдфорд, словно имя Боуэна Джонстона-Джеймсона нельзя было упоминать всуе.

«Если только ты не Зелла», – мысленно отметил Джеймсон и спросил у нее:

– А вы? Вы сентиментальны?

Зелла пожала плечами.

– По-своему.

– Вы вломились в «Милость дьявола», – продолжил Джеймсон.

– …а в итоге стали его членом, – добавила Эйвери.

На лице Зеллы появилась кроткая чарующая улыбка.

– Я же та самая герцогиня. Я на многое готова.

«Или, по крайней мере, так говорят, – подумал про себя Джеймсон и тут же дополнил свою мысль: – Расисты». И сколько чернокожих женщин было на месте Зеллы? Среди аристократов? В «Милости»?

– Ради чего вы играете? – спросил ее Джеймсон.

Зелла склонила голову набок.

– Вам так хочется это знать?

– Она в куда более сложной ситуации, чем старается показать.

Джеймсон посмотрел мимо Зеллы и Эйвери. К ним с идеально прямой спиной размеренным шагом подходила Кэтрин.

– Ваш муж, – встретившись взглядом с Зеллой, произнесла Кэтрин, – герцог, я слышала, он нездоров.

Как бы умело Зелла ни скрывала свои эмоции, однако от Джеймсона не ускользнуло, как на долю секунды сузились ее глаза, но потом на ее лицо вернулось отточенное, слегка насмешливое выражение.

– И от кого вы могли такое услышать?

– От моего брата, готов поспорить. – Брэдфорд не стал к ним подходить, но сверлил взглядом Кэтрин. – Что Боуэн от нее хочет?

Саймон Джонстон-Джеймсон, виконт Брэдфорд, даже не пытался быть деликатным.

Кэтрин в ответ довольно неблагородно фыркнула. Учитывая ее осанку, манеры и безупречный костюм, Джеймсон совершенно справедливо решил, что подобная бестактность абсолютно намеренна.

– Однажды я уже отшлепала тебя, когда ты был ребенком, – сказала Кэтрин Брэдфорду, – помнишь?

Рыжеволосый мужчина тоже ответил фырканьем.

– Серьезно, Кэтрин? Не могла придумать ничего лучше, чтобы поставить меня на место?

– Ты ведь хорошо меня знаешь. – Лицо Кэтрин казалось вполне благодушным, но во взгляде ее сине-зеленых глаз читалась беспощадность. – И ты хорошо знаешь своего брата.

И тут Джеймсона осенило, что проприетар подбирал участников для этой Игры, руководствуясь исключительно собственными целями, более глобальными, и неважно, произвели они на него впечатление или нет, и какие у них были тайны.

«Я, Эйвери, один из братьев Джонстонов-Джеймсонов и влиятельная женщина, которая работает на второго». Благодаря субботним утренним испытаниям своего деда Джеймсон научился во всем искать закономерности.

Читать код.

Так каким же образом сюда вписывалась герцогиня?

– Этот мальчик – сын Иена. – Брэдфорд даже не посмотрел на Джеймсона, когда делился этим знанием с Кэтрин. – Только не пытайся притворяться, будто Боуэн разнюхал этот секрет еще много лет назад. Если бы он каким-то образом прознал про связь нашей семьи с Хоторнами, то начал бы свою Игру, пока Старик был еще жив.

То, что Брэдфорд назвал его дедушку Стариком, почему-то сильно задело Джеймсона.

– А ты уверен, что он ничего не предпринял? – парировала Кэтрин и посмотрела на Джеймсона, в отличие от его дяди. – Вы играете ради Вантиджа, мистер Хоторн, и не из-за незрелой любви ко всему новому.

«Ты играешь за Иена. Ты всего лишь марионетка в его руках», – вот что на самом деле говорила эта женщина.

Джеймсон отвернулся, чтобы не тратить силы на притворство.

– Я играю ради себя самого. – В самом начале так оно и было, но сейчас? У Джеймсона нет желания предаваться размышлениям на эту тему, и он еще раз осмотрел комнату.

Стол, камин, балки, конструкция, книга на окне — на нее он обратил особое внимание. «Пусть остальные считают, что я переживаю проблемы с отцом. У Хоторнов все проблемы связаны только с дедушкой».

Джеймсон всегда все рассматривал послойно и задавался вопросом, какую цель преследовало действие, которое, казалось, и вовсе не имело никакой цели.

Например, зачем Рохан принес с собой книгу и оставил ее здесь?

Придав своему лицу злобное и даже обиженное выражение, Джеймсон отвернулся к окну… и незаметно взял книгу.

«Пещеры контрабандистов и другие истории» ^[28]. Взглянув на обложку, он сразу понял, что держит в руке сборник детских рассказов – и довольно старых. «И зачем бы Рохану читать это?» – подумал Джеймсон, не скрывая улыбки, потому что сейчас он стоял спиной к остальным.

И тут же он стал вспоминать, что говорил фактотум об Игре. «Но вряд ли будет честно, если я не предоставлю вам все, что необходимо для победы», – сказал Рохан Зелле.

Джеймсон почувствовал прилив адреналина. Это не игра в прятки. Эта Игра больше напоминала испытания субботнего утра. Не совсем, конечно, – но Рохан оставил подсказку. «И возможно, не одну». Джеймсон оценивал каждое слово, которое произносил Рохан, рассказывая им о правилах. «Переверните каждый камень, но не пытайтесь контрабандой унести что-либо с собой».

Засранец специально использовал слово «контрабанда». Он оставил здесь книгу. Джеймсон выглянул в окно – уже по-настоящему – и попытался запомнить как можно больше деталей – Вантидж не просто дом на холме. Построенный на возвышении, он нависал над бескрайними водами.

«По таким водам плавали контрабандисты, – подумал Джеймсон. Он посмотрел на книгу в руках. – А если мы спустимся вниз по скале, не обнаружим ли там пещеры?»

Зная, что лучше не идти на поводу у первого же толкования, Джеймсон незаметно изучил книгу. Эйвери подошла и встала позади него. Она обняла его за торс, выдавая это за желание утешить, и тоже посмотрела на книгу.

Ее он смог провести.

Джеймсон листал страницы книги, и когда что-то выпало из них, он поймал это на лету – засушенный цветок. Джеймсон обдумал: это мак.

– Листай дальше, – тихо, но взволнованно прошептала ему Эйвери.

Джеймсон продолжил листать страницы. На обратной стороне обложки он обнаружил два слова, написанные знакомыми темно-фиолетовыми чернилами:

«Сначала дамы».

Глава 53 Грэйсон

Грэйсон уставился на фотографию. Ему здесь было около шестнадцати. Он был на людной улице, один, а фотограф, судя по ракурсу съемки, находился как минимум на один этаж выше.

Частный детектив или Шеффилд Грэйсон?

– Это ты, – сказала Джиджи, взяв фотографию. Она с минуту подержала ее в руке, затем снова обратила свое внимание на ячейку. – И тут тоже ты, – продолжила она, доставая другую фотографию, – и здесь.

Каждая фотография словно резала его ножом. Он словно вновь слышал слова Акации: «Ты когда-нибудь играл в «Что, если…», Грэйсон?»

Нет, он не играл. Он не стал бы. Оцени ситуацию! Грэйсон вернулся к привычным мыслям и подошел к ячейке. Она была заполнена фотографиями, множеством фотографий.

– А это тоже ты? – спросила Джиджи, взяв в руки его фото в восьмилетнем возрасте.

Соревнования по боевым искусствам. Фотограф был где-то в толпе. Грэйсон продолжал анализировать увиденное и отделался одним-единственным словом в ответ на вопрос Джиджи:

– Да.

Он ничего не понимал.

Можно хоть сколько размышлять об этом, но смысла от этого не прибавится. «У Шеффилда Грэйсона есть депозитная ячейка, полная моих фотографий». У него перехватило дыхание.

– Думаю, мы увидели достаточно. – Саванна хотела захлопнуть крышку, но Джиджи оказалась быстрее и не позволила ей.

– Нет! – Свободной рукой Джиджи покопалась в коробке и выудила почти со дна еще несколько фотографий. – На этой тебе сколько, года четыре? – спросила она, и ее голос дрогнул. – А здесь два?

Грэйсон решил сосредоточиться на ней, а не на фотографиях.

– А на этой рядом, похоже, один из твоих братьев, – продолжала Джиджи и, наконец вытащив последний снимок, с шумом втянула в себя воздух. – Зачем моему отцу фотография с тобой новорожденным?

Она покачала головой, ее губа задрожала.

– Зачем ему вообще все эти фотографии?

Грэйсон не позволил себе много думать и ответил только на один, первый, вопрос, постаравшись, чтобы его голос звучал ровно:

– Должно быть, он подкупил одну из медсестер.

На фотографии он спал в больничной колыбельке. Его маленькие ручки были прижаты к бокам. На лоб надвинута шапочка, скрывавшая его крохотное сморщенное личико.

– Я думала, ты работаешь на папу, – донеслись до него слова Джиджи, как из тумана, – или, может, даже охотишься за ним, учитывая все эти твои предупреждения, но…

Грэйсон много времени потратил на то, чтобы научиться держать эмоции под строгим контролем. Остальным можно совершать ошибки, ему нет. Оцени ситуацию и действуй соответственно.

– Почему у моего папы оказалась банковская ячейка, полная твоих фотографий, Грэйсон? – не унималась Джиджи. – Ячейка, оформленная даже не на его имя? Я ничего не понимаю!

Пока она не могла ничего понять, но рано или поздно поймет.

Грэйсон собрался с духом.

– Давенпорт – мое среднее имя. Моего дедушку звали…

– Тобиас Хоторн, – закончила за него Джиджи, – и ячейка зарегистрирована на имя Тобиаса Давенпорта. Все равно ничего не понимаю.

У Грэйсона сжалось сердце.

– Джиджи, милая… – начала Акация, но Саванна перебила ее.

– У папы была любовница, – старшая, самая высокая и самая сдержанная из близняшек произнесла это таким же ровным голосом, как Грэйсон, – до нашего рождения, сразу после смерти Колина. Скай Хоторн.

Джиджи затихла. Грэйсон уже перестал обращать внимание на то, что она постоянно находится в движении, но сразу заметил, как она застыла на месте. Он увидел тот самый момент, когда Джиджи поняла, о чем говорила Саванна, когда все до последней детали встало для нее на свои места.

– Красивое имя, – хрипло произнесла его обычно жизнерадостная сестра, – Скай.

Грэйсон сглотнул.

– Джиджи…

Она повернулась к нему, отступая от стола, от банковской ячейки.

– Ты врал мне! – Она покачала головой, и ее кудряшки взметнулись в разные стороны. – Или ты просто избегал правды, потому что Избегающий – это твое второе имя, вернее, второе среднее имя? Грэйсон Давенпорт Избегающий Хоторн. Звучит, правда?

– Дыши, Джиджи, – тихо сказала Саванна.

Джиджи сделала еще шаг назад, снова покачала головой и сердито отбросила волосы с лица.

– Ты знала! – бросила она Саванне, а потом посмотрела на Грэйсона, на Акацию. – Вы все знали! Все, кроме меня! И… Господи боже, твое имя Грэйсон! – Она говорила слишком быстро, чтобы кто-то не перебил ее. – Грэйсон Хоторн.

Джиджи посмотрела сначала на него, потом на Саванну.

– И вы двое… Неудивительно, что вы так переполошились, когда я притворилась, что мы с Грэйсоном встречаемся. Фу-у-у-у-у! А я-то думала, что вы… – Она показала пальцем между ними. – Тоже фу!

– Я понимаю, что для тебя это слишком, – тихим голосом обратилась к своей дочери Акация.

Джиджи подняла руку.

– Меня просто немного стошнило. Прямо в рот. Так, значит, у папы все это время была тайная семья? Типа мы думали, что он в командировке, а он тусовался со своим сыном? – Джиджи скорчила гримасу. – Кстати, ни у кого нет мятной конфеты?

Грэйсон наклонился и поймал ее взгляд.

– Нет, – таким же тихим, как у Акации, голосом сказал он.

– Нет мятных конфет? – спросила Джиджи.

– У твоего отца не было тайной семьи, – сказал Грэйсон. «У твоего отца, Джиджи, не моего». – Мы с ним виделись всего лишь раз. Мне тогда было девятнадцать, и он ясно дал понять, что я ему не сын.

Очень. Ясно.

– Видимо, не совсем, – бросила Саванна.

– Саванна! – одернула ее Акация.

Джиджи не обратила на них внимания. Она с мольбой, полными слез глазами смотрела только на Грэйсона.

– Тогда зачем моему отцу все эти фотографии?

Этот вопрос напоминал черную дыру, грозящую засосать его, и неважно, каким был ответ.

– Зачем ты вообще здесь, Грэйсон? Зачем ты помогал мне искать его? – Джиджи судорожно вздохнула. – Ты должен ненавидеть его и нас.

– Нет! – твердым голосом сказал он, потому что его с детства учили заявлять о своем авторитете при любом взаимодействии. Но Джиджи плевать на авторитеты. – Джулиет, нет!

«Я никогда не смог бы ненавидеть вас». Грэйсон слишком поздно вспомнил, что только их отец называл ее полным именем.

– Почему? – всхлипывая, повторила свой вопрос Джиджи.

– Я здесь, потому что его тут нет. Мой дедушка говорил: семья превыше всего.

– Мы тебе не семья, – сказала Саванна тихим, охрипшим голосом.

И только тут Грэйсон осознал, что она ни разу не отвела глаза от фотографий. Ни разу.

– Он наш брат, – отозвалась Джиджи.

Слово «брат» кое-что значило для Грэйсона. Всегда. Это было его фундаментальной частью.

– Нет! – Саванна наконец оторвала взгляд от фотографий. – Он нам не брат. Папа этого не хотел.

«Он не хотел меня. Он ненавидел меня». Грэйсону следовало бы перестать думать об этом. Ему хватило бы силы воли, чтобы оставить подобные мысли. «Но фотографии. Всю мою жизнь он…»

– Я считала его хорошим отцом. – Джиджи посмотрела на потолок и зажмурилась. – Не идеальным, конечно, но… – Она замолчала и сжала губы. – Я считала его хорошим мужем! – Ее голос снова зазвучал сердито. – Вот почему я искала его. Я не верила, что он мог изменить маме и оставить нас, но, видимо, измены и отказ от родных для него в порядке вещей.

Джиджи буквально пылала от ярости. Грэйсон хотел протянуть к ней руку, но что-то внутри не позволило.

– Вы должны были рассказать мне! – крикнула Джиджи. – Вы все должны были мне рассказать!

Она бросила на них испепеляющий взгляд и выбежала из хранилища.

– Джиджи! – Саванна кинулась было за ней, но Акация мягким движением руки остановила ее.

– Пусть идет! – Акация закрыла глаза, постояла так некоторое время, а потом спросила: – Там есть что-нибудь еще?

Грэйсон вытащил фотографии и сложил их в стопку, отказываясь рассматривать их. «Шеффилд Грэйсон знал обо мне с самого моего рождения. Он следил за мной всю мою жизнь».

На самом дне ячейки, у стенки, Джейсон обнаружил конверт с логотипом банка. Толстый – в нем что-то лежало. Он вытащил его и открыл, ожидая увидеть крупные купюры, но там было только много бумажек.

– Квитанции? – спросила Акация, и Грэйсон понял, о чем она думает. Расследование. Хищение. Ее пустые счета.

Он внимательно изучил листки.

– Квитанции на выдачу наличных с депозита, если точнее, – ответил Грэйсон, вынимая каждую и просматривая с суровой деловитостью. – На небольшие суммы. Эта – на двести семнадцать долларов. Другая – на пятьсот шесть долларов. На триста двадцать один доллар. – Он перевернул одну из квитанций. – На обороте есть пометка. КМ. – Он взглянул на жену своего отца. – Вы знаете кого-нибудь с такими инициалами?

Саванна с шумом выдохнула.

– Наверное, еще одна его подстилка.

– Саванна, мне не нравится, что ты так говоришь о другой женщине.

– Ты имеешь в виду одну конкретную женщину? – Саванна ударила по самому больному месту, словно от безысходности. – Или других женщин, во множественном числе? – ледяным тоном продолжила она. – Хотя вряд ли тебя это когда-то волновало.

– Хватит! – Грэйсон не хотел говорить таким тоном, но и не жалел об этом. Он вспомнил, как Акация сказала ему, что она даже думать не может о жизни без дочерей. Он подумал о детских картинах, выставленных напоказ, словно ценные предметы искусства, и отпечатках ладоней на цементе.

Грэйсон пригвоздил Саванну взглядом, очень выразительным, и заговорил тоном, способным вызывать мурашки.

– Твоя мать ничем не заслужила такого обращения.

– Моя мать, – огрызнулась Саванна, излучая холодную ярость, но на ее светлых ресницах застыли слезы. – А что касается моего отца… – Она вскинула подбородок. – Я всегда знала, что он хотел мальчика.

Это заявление Саванны задело Акацию больше, нежели ее недавние колкости. Она обняла дочь. К удивлению Грэйсона, та не стала сопротивляться. Они долго стояли вот так, обнявшись, цепляясь друг за друга из последних сил, и Грэйсон, наблюдая за ними, ощутил какое-то непонятное чувство.

Хоторны были не склонны желать то, чего не могли иметь.

Наконец Саванна отстранилась, и Акация повернулась к Грэйсону.

– Мы уходим, – сказала она ему, – все, что в ячейке, твое.

Глава 54 Грэйсон

Фотографии, квитанции о снятии наличных. Грэйсон старался думать только о последних. Доказательства неизвестно чего.

– Сэр, – раздался чопорный голос управляющего. – Ячейка должна быть возвращена на место до того, как ее владелец покинет банк.

Владелец – Акация, Саванна с ней. Грэйсон прекрасно осознавал, в каком сумбуре сейчас его мысли, но ему не хотелось детально анализировать произошедшее.

– Мне понадобится кейс, – Грэйсон сформулировал это не как приказ и не как просьбу, и все же была разница между «мне нужно» и «мне понадобится». Будущее время подразумевало, что потребность говорящего необходимо удовлетворить до того, как она станет насущной.

– Кейс?

Грэйсон смерил управляющего взглядом.

– Это проблема?

Десять минут спустя он вышел из банка, держа в руках кейс.

* * *

Служащие отеля с готовностью вызвались подогнать ему «феррари». Возможно, даже с чрезмерной, но, когда они прибыли в банк, Грэйсон оказал им любезность, сделав вид, что не замечает их бурного возбуждения.

– Это невероятно!

Затем один парковщик отвез другого домой, оставив невероятную машину у банка. Грэйсон не знал, как долго просидел на парковке этого банка за рулем «феррари», оставив кейс на полу со стороны пассажира, подальше от себя.

Он должен был оставить фотографии в банковской ячейке. Должен, но не сделал этого.

Какое имело значение, что Шеффилд Грэйсон следил за ним? «Всю мою жизнь». Этим словам удалось пробиться сквозь туманную пелену в его голове. «Он наблюдал за мной всю мою жизнь».

Рука Грэйсона потянулась и нажала на кнопку зажигания. Выезжая с парковки, он подумал о выражении глаз служащего отеля. Очевидно, они оба по очереди садились за руль. Грэйсон задумался, насколько быстро они ехали, сколько острых ощущений себе позволили.

Выехав на шоссе, Грэйсон нажал на педаль газа и помчался все быстрее и быстрее. Когда Джеймсону нужно было сбежать от чего-то, он либо гонял на полной скорости, либо поднимался высоко в небо. Сейчас был только один вариант.

Он с легкостью разогнал «феррари» за сотню.

«Ты не Джеймсон. Что простительно ему, непростительно тебе, – Грэйсон слышал голос Тобиаса Хоторна так же отчетливо, как если бы он сидел рядом с ним. – И знаешь почему?»

Грэйсон не был безрассудным, он не заигрывал с судьбой.

«Потому что когда-нибудь это будешь ты». Сколько раз ему говорили об этом? И все это время его дедушка знал, что эти слова – ложь. Тобиас Хоторн вычеркнул свою семью из завещания еще до рождения Грэйсона.

«Этого никогда не произойдет!» Грэйсон так крепко вцепился в руль, что побелели костяшки. Его нога напряглась, тело застыло в ожидании. Стоило лишь вдавить педаль в пол, чтобы заставить Старика замолчать, перестать думать о Шеффилде Грэйсоне и умчаться вперед.

Грэйсон перестроился в левый ряд, все машины, словно по волшебству, пропускали его. Теперь ему ничего не мешало. Не было никаких причин не позволять «феррари» делать то, что подобные автомобили делают лучше всего.

«Я могу гнать. Освободиться. Послать к черту осторожность и правила». Его переполняла злость, потому что он не мог.

Он не мог допустить, чтобы кто-то пострадал. Грэйсон не в том положении, чтобы рисковать, игнорировать возможные последствия или зацикливаться на том факте, что отец, который, как он был уверен, презирал его, собирал его фотографии и хранил все эти годы.

Какое это имеет значение? Теперь он мертв.

Грэйсон перестроился в другой ряд, снова перестроился, и вот он уже затормозил на обочине. Он заглушил машину одной рукой, вторая по-прежнему крепко держала руль.

Грэйсон лег на него и задышал так тяжело, что, казалось, ребра вот-вот треснут.

Вдруг зазвонил телефон, и ему все же удалось отцепиться от руля.

– Алло, – ответил он с закрытыми глазами.

– Что случилось? – Бабуля. Он прямо-таки ощущал, как его прабабушка тычет его тростью, требуя ответ на свой вопрос.

– Все в порядке. – Скажи. Поверь в то, что говоришь. Сделай так, чтобы это стало правдой.

– Молодой человек, с каких пор ты считаешь, что обманывать меня – это хорошо? – с укором спросила бабушка. – Конечно, что-то случилось! Ты сказал «алло».

Грэйсон нахмурился.

– Я всегда говорю «алло»!

– А теперь ты еще и кричишь, – заворчала бабушка, и он словно увидел, как прищуриваются ее мудрые глаза. – Ксандр прав.

Грэйсон тоже прищурился.

– И что именно сказал тебе Ксандр?

– Пф-ф! – отозвалась бабушка. Грэйсон достаточно хорошо ее знал, чтобы понять, что это и был ее ответ и другого он не дождется.

«Не забыть убить Ксандра», – сделал себе мысленное напоминание Грэйсон. Эта мысль, как и бабулино фырканье, были такими родными и знакомыми, что ему наконец стало легче дышать. Туман в голове рассеялся.

– У тебя все в порядке?

Бабушка не имела привычки звонить просто так.

– Разве я разрешала тебе волноваться обо мне? – снова фыркнула бабуля. – Это не я отвечаю по телефону не пойми как. Что стряслось, мальчик?

Грэйсон подумал о кейсе, фотографиях, всех этих «Что, если…», о Джиджи, о Саванне. Он подумал об Акации, о Скай, о Шеффилде Грэйсоне.

– Ничего.

– Тю! – Бабушка совершенно ясно дала ему понять, что думает о его ответе.

Грэйсон снова закрыл глаза.

– Скай когда-нибудь фотографировала нас, когда мы были маленькими? – Голос его вдруг охрип. – Меня?

– Когда ей было нужно. – Бабушка не скрывала своих чувств. Скай то появлялась в жизни своих сыновей, тоисчезала. Она делала только то, что нужно было ей.

– Она отправляла какие-нибудь из этих фотографий моему биологическому отцу? – Грэйсон и сам не понимал, зачем спрашивает об этом. Скай отсутствовала на тех фотографиях, которые он видел. Так какая разница, отправила ли она Шеффилду Грэйсону пару снимков или нет?

– Это вряд ли! – Бабушкин голос стал мягче. – Возвращайся домой, мальчик.

Домой. Грэйсон подумал о доме Хоторнов. О своих братьях. Он откинулся на подголовник сиденья, горло словно сдавило. Грэйсон немного посидел так – буквально секунду – и опустил голову.

– Нэш отдал мне кольцо, которое ты дала ему, – Грэйсон не знал, зачем говорит это, – на хранение.

– Хм-м-м. – На бабушкином языке это был совершенно другой ответ, нежели «пф-ф». – Спроси меня, как прошел мой день, – потребовала она.

Грэйсон насторожился: она действительно позвонила не просто так.

– Как прошел твой день, бабуля?

– Ужасно! Я провела слишком много времени с папками твоего деда.

«Список», – подумал Грэйсон. Старик собирал досье на каждого, с кем обошелся несправедливо. Тут его осенило, что имел в виду Ксандр, когда сказал, что у него есть «связи» в доме Хоторнов.

– Ксандр попросил тебя проверить Список.

– Он рассказал мне, что ты ищешь.

«Мой отец застрелился, когда мне было четыре года», – заговорил женский голос в голове у Грэйсона.

– Ты нашла? – спросил он у бабушки. – Нашла его?

– За кого ты меня принимаешь, мальчик? Конечно, я его нашла!

«Это сделал Хоторн».

– Что сделал Старик? – тихо спросил Грэйсон.

– Купил миноритарную долю в индивидуальном патенте.

– На что был этот патент?

– В досье это не указано. Как и номер патента.

Грэйсон обдумал услышанное.

– Там было что-то еще?

– Только чек. Твой дедушка послал цветы на похороны этого человека. Несколько сентиментально для Тобиаса, если хочешь знать мое мнение.

– Как звали этого мужчину? – спросил Грэйсон. «Как звали ее отца? Какая у нее фамилия?»

– Имя Томас, фамилия Томас. – Бабуля фыркнула.

– Томас Томас? – Грэйсон прищурился. Это сильно напоминало какой-то код. «С чего начинается пари? – вспомнилось ему. – Не с этого». – Про дочь, как я понимаю, в досье нет ни слова?

Глава 55 Грэйсон

Грэйсон сделал ровно один шаг в вестибюль, как к нему быстрым шагом направилась портье.

– Мистер Хоторн, я хотела бы извиниться за недоразумение, возникшее ранее с вашей гостьей.

Джиджи. Стоило Грэйсону подумать о ней, как перед ним возникло ее лицо: широко раскрытые ярко-голубые глаза, когда она поняла, кем он ей приходится.

– Все в порядке, – сказал Грэйсон, и менее честолюбивый менеджер отеля по его тону понял бы, что разговор окончен.

Однако от этой женщины не так просто отделаться.

– Хотите, я освобожу для вас бассейн?

* * *

Грэйсон ступил на мощеный пол и сразу же осознал два факта. Во-первых, в бассейне кто-то был. Во-вторых, этим кем-то была Иви.

– Тебе больно?

– Из-за моего существования?

– Я про твою рану. – У Грэйсона возникает внезапное желание нежно убрать ее волосы от синяка. Но он твердо и безоговорочно перебарывает это желание.

– Кое-кто хотел бы услышать «да», – с вызовом ответила Иви. – Кое-кто хочет думать, что девушки, подобные мне, слабые.

Грэйсон подходит ближе, но не прикасается к ней.

– Боль не делает тебя слабой.

Их взгляды встречаются, и вот она уже совсем не похожа на Эмили.

– Ты сам-то в это веришь, Грэйсон Хоторн?

Грэйсон вернулся в реальность и изобразил ледяное спокойствие. Его уже раз оставили в дураках, и никому не позволено дважды одурачить Грэйсона Хоторна.

Он развернулся, твердо намереваясь уйти. Из тени к нему шагнул Маттиас Слейтер. При дневном свете темно-русые волосы стража отливали золотом, но его глаза все равно казались почти черными. Одним шагом он преградил Грэйсону дорогу.

Быстрый. Бесстрашный. Вооруженный. Грэйсон верно оценил его еще в предыдущий раз. Чернила на его бицепсах теперь были более заметны – татуировка была не одна: толстые, черные, изогнутые линии, похожие на числовые отметки, отраженные в кривом зеркале.

«Или на следы от когтей».

– Уйди с дороги, – приказал Грэйсон.

Маттиас Слейтер не сдвинулся с места.

Грэйсон сам шагнул в сторону, но его противник повторил это движение и снова встал у него на пути. Грэйсон развернулся и зашагал было к боковому выходу, но тут раздался громкий щелчок взводимого курка.

«Ты не собираешься стрелять в меня, Маттиас», – подумал Грэйсон и продолжил идти, даже не обернувшись. Но тут он услышал, как из бассейна вылезает Иви, и это заставило его застыть на месте.

Так не должно быть.

Он и сам это знал.

– Здравствуй, Грэйсон! – Мокрые ноги Иви шлепали по полу.

– Мне не о чем с тобой говорить. – Грэйсон заставил себя двигаться, но перед ним снова возник Маттиас Слейтер, загородив собой боковой выход.

– Это ложь! – Иви прошла мимо него, медленно развернулась, и они оказались лицом к лицу. – Но мы всегда были лжецами.

Ее слова и ее присутствие эхом прокатились по пустоте где-то глубоко внутри Грэйсона. Лишь один мускул напрягся в его челюсти.

– Нет никаких «мы», Иви.

– По крайней мере, я лгу только ради выгоды, ради цели. – Иви сделала шаг вперед. – И я не лгу сама себе.

Она использовала его. Сделала его своей пешкой, а затем выбросила за ненадобностью. Она пришла за его семьей. Лучшее, что она заслужила, – его равнодушие, и только поэтому Грэйсон не стал осложнять ситуацию, взыскав справедливую цену за ее предательство.

Она ничего от него не получит.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Грэйсон; вопрос истинного Хоторна – скорее приказ или требование.

Иви ответила вопросом на вопрос:

– Как дела у твоих сестричек?

Грэйсон пришел в ярость. Если это была угроза…

– Это так нелегко, – продолжала Иви, – быть посторонним для своей семьи, видеть, как оно могло быть. Каким ты мог быть, сложись все по-другому.

Грэйсон разгадал ее игру. «Мы разные, Иви».

– Ты сама сделала свой выбор. – Он сказал это тихо, но с нотками предостережения.

И ей следовало бы понять это предостережение.

Но она этого не сделала.

– Хочешь, чтобы я сказала, что жалею о том, что сделала ради того, чтобы стать наследницей Винсента Блейка? Что мне хотелось бы и дальше зависеть от вашей милости? Ее милости? – Должно быть, она имела в виду Эйвери. – Ждешь, что я скажу тебе, будто деньги и власть не имеют никакого значения?

Конечно, они имели значение.

– Я ничего от тебя не жду. – Голос Грэйсона звучал бесстрастно. Он не собирался снова дать ей шанс воспользоваться его слабостями.

– Ты понятия не имеешь, что такое быть сейчас мной, Грэй!

Она назвала его Грэем. Если Иви рассчитывала, что это как-то подействует на него, то ее ждало разочарование.

– Ты получила, что хотела, – жестко и хладнокровно ответил Грэйсон. – Ты единственная наследница огромного состояния.

– Я одна, – слова слетели с ее губ, словно признание.

Беззащитность всегда была любимым оружием Иви.

– Мне приходится каждый божий день доказывать, что я того стою, – продолжала она, – осознавая, что, если обману его ожидания, он заберет у меня все печати, одну за одной, и я останусь ни с чем.

Иви перехватила взгляд Грэйсона, ожидая ответа, и, когда Грэйсон промолчал, она повернулась к телохранителю.

– Слейт, скажи Грэйсону, сколько людей моего прадедушки преданы мне?

Лицо Маттиаса Слейтера ничего не выражало, отчего он казался еще опаснее.

– Только один.

«И это ты», – подумал Грэйсон.

Иви схватила Грэйсона за подбородок, заставляя его взглянуть на нее.

– Ты хотя бы можешь смотреть на меня?

«Зачем?» – мысленно спросил Грэйсон, а вслух сказал:

– Что тебе от меня нужно, Иви?

В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

– Что мне от тебя нужно? – Иви вздохнула. Потом еще раз. – Ничего.

Она выпятила подбородок.

– Пока что. Когда мне от тебя что-нибудь понадобится, ты тут же об этом узнаешь.

Она провоцировала его. И Грэйсон, черт бы его побрал, заглотил наживку.

– Держись подальше от Джиджи и Саванны, – сказал Грэйсон жестко и грозно.

– А как бы поступил Тобиас Хоторн? – парировала Иви. – Отказался бы он от своего преимущества? А ты, Грэй?

Взгляд Иви мог быть таким же пронзительным, как у Грэйсона, – когда она того хотела.

– Мне вот интересно, что ты и твои сестрички обнаружили в той банковской ячейке?

А вот это точно угроза.

– Уйди с дороги, – приказал Грэйсон ледяным тоном, – отзови своего цепного пса и дай мне пройти.

– Или что? – Иви взглянула на него, вынуждая его посмотреть на нее в ответ.

– Уйди с дороги, – повторил он более настойчиво, – или я сам тебя уберу.

Она осталась стоять на месте.

– Можешь обманывать сколько хочешь, Грэйсон, себя, меня, но не забывай, я знаю, что твой отец никуда не пропадал. Единственное, что заставляет меня молчать, – это обещание почтенному Старику, который не будет жить вечно. – Иви сверлила его взглядом. – И ты еще захочешь, чтобы я была на твоей стороне.

И вот это произошло.

– Если ты попробуешь подобраться к Эйвери, – сказал Грэйсон, отвечая угрозой на угрозу, – если даже в мыслях окажешься рядом с моими сестрами, я уничтожу тебя!

Иви наклонилась и прошептала ему на ухо:

– Это обещание?

Глава 56 Грэйсон

Грэйсон даже не взглянул на бассейн после ухода Иви. Вместо этого он вернулся в отель, быстрым шагом направился к лифту, нажал кнопку своего этажа и подождал, пока двери закроются. На его челюсти дернулся единственный мускул. Лифт рванул вверх.

Грэйсон преодолел три этажа, а потом резко поднял руку и нажал кнопку аварийной остановки. Лифт резко встал между этажами. Раздалось пронзительное жужжание.

Руки Грэйсона, опущенные по бокам, сжались в кулаки. «Я контролирую ситуацию». Он верил в это. Он был таким. И тем не менее он вдруг осознал, что достает из кармана телефон и открывает галерею. На автопилоте Грэйсон прокрутил сделанные им фотографии паролей Кента Троубриджа и ключа от банковской ячейки. Следующим был снимок Джеймсона и Ксандра, каждый из которых держал в руках по рулону клейкой ленты.

Мальчишник Нэша. Грэйсон позволил воспоминаниям нахлынуть на него, очищая разум от всего остального, как волна, разбивающаяся о песок. Правила домика на дереве. Грэйсон чуть заметно улыбнулся и продолжил листать дальше. Большинство фотографий, которые он делал, были снимками предметов, природы или толпы – красота в мгновениях, запечатленная именно так: реальная, настоящая, его.

Грэйсон остановился, дойдя до фотографии руки на рукояти меча. Длинный меч, рука Эйвери – реальная, настоящая, его не такая, как он представлял ее, и не такая, какую он хотел когда-то, но это не делало ее менее значимой, не делало менее значимым и то, что у них было. Если Иви думала, что сможет проникнуть в голову Грэйсона Хоторна, если она считала, что все еще имеет над ним какую-то власть, то она ошибалась.

Чертовски ошибалась.

Грэйсон, не выпуская из руки телефон, нажал кнопку аварийной остановки. Лифт дернулся и возобновил движение. «Я контролирую ситуацию».

Лифт остановился на последнем этаже. Двери открылись, и Грэйсон увидел Саванну, сидящую в коридоре рядом с его номером и смотрящую прямо перед собой. Светлые волосы она заплела в тугую косу, настолько тугую, что Грэйсон задался вопросом, не больно ли ей.

– Ты не должна приходить сюда, – тихо проговорил Грэйсон, сокращая расстояние между ними.

– Меня уже начинает тошнить от всех этих «должна». – Саванна подняла на него глаза. – После банка я поехала к Дункану. Его отец мне все рассказал.

Грэйсон был само спокойствие.

– Боюсь, я не знаю…

– Знаешь. – Саванна поднялась на ноги, и он понял, что она не на каблуках. В туфлях на плоской подошве она стояла в позе спортсменки – плечи расправлены, мышцы готовы к действию.

– И что именно «все»? – спросил Грэйсон. Акация не хотела, чтобы ее дочери знали, что сейчас происходит, и Троубриджу это было прекрасно известно.

– ФБР, арестованные счета, мамин трастовый фонд. – Саванна смотрела на него без подозрения, без злости, и тем не менее он все равно ощущал силу ее взгляда. – Ты поэтому так хотел заполучить доступ к папиной ячейке, да? Из-за доказательств. Сначала я думала, ты хочешь, чтобы его поймали, предъявили ему обвинение и осудили, но… – она выгнула бровь, – семья превыше всего.

Он сказал эти слова в банке.

– Я не собирался разоблачать твоего отца, – тихо ответил Грэйсон.

– Но ты искал доказательства, – возразила Саванна и замолчала, впервые показав свою неуверенность. – Значит, ты мог бы уничтожить их?

Грэйсон чувствовал, что она пытается разобраться, пытается понять его действия.

– Уничтожение улик – тяжкое уголовное преступление. – Грэйсон позволил ей читать между строк, в то же время не давая ей ничего, что она могла бы использовать против него.

– Да, – согласилась Саванна.

Она просто смотрела на него ясными серо-голубыми глазами, а потом отвела взгляд. Спустя мгновение его сестра, кажется, приняла решение.

– Семья превыше всего.

В этот раз в ее голосе не было ни насмешки, ни упрека. Она не ставила под сомнение его приоритеты, а заявляла о собственных.

– У мамы не хватит сил защитить нашу семью, – сказала Саванна, по-прежнему не глядя на него. – Джиджи всего лишь ребенок.

– Вы близнецы, – напомнил ей Грэйсон.

– Какие у тебя предложения? – снова взглянув на него, сухо спросила Саванна. – Потому что я предлагаю разобраться с этим.

– Вместе. – Грэйсон ничем не выдал своих чувств, но то, что она решила довериться ему, выбрав меньшее из двух зол, было подобно удару лезвия между ребрами. Разве вполне достаточно, что он уже предал Джиджи, которая никогда не скрывала своих чувств с первого дня их знакомства.

Но Саванна? «Мне следует отправить ее обратно домой, к матери».

– КМ – те буквы на квитанции, это не инициалы. – У Саванны был самодовольный вид. – После того как отец Дункана все мне рассказал, я отправилась домой. Я залезла в папин компьютер и открыла его календарь.

Интересно, что именно она искала?

– Вот. – Саванна протянула ему свой телефон. Она ждала, пока он возьмет его. Шла молчаливая битва характеров.

Грэйсон позволил ей выиграть в этот раз. Он взял телефон и увидел на экране снимок календаря на месяц, принадлежавшего Шеффилду Грэйсону.

– Вечер вторника, – подсказала ему Саванна, – третий вторник месяца.

Грэйсон машинально посмотрел на дату: запланировано три события, но только последнее привлекало внимание: «СВНН ГР».

– В тот вечер у меня была игра, – объяснила ему Саванна громким, четким и ровным голосом – она явно тренировалась. – Последняя, на которой он присутствовал.

Грэйсон уловил схему, которой пользовался Шеффилд Грэйсон. Он пробежался глазами по остальным дням и обнаружил еще несколько событий, записанных тем же способом.

– Саванна, игра. – Его сестра не удержалась от подсказки на тот случай, если он еще не успел понять, что к чему.

– Он пропускал гласные. В календаре нет КМ, но есть «КЦ». – Не инициалы. Имена, записанные без гласных. – «КЦ» – Акация. «ДЖЛТ» – Джулиет.

– И это наводит на предположение, – ровным голосом ответила Саванна, – что КМ – это либо Ким, либо Кэм. Он записывал таким способом только имена членов семьи, но не исключено, что и имя любовницы тоже.

Грэйсон покачал головой.

– Это Ким, и она не его любовница. – Он поручил Забровски присматривать не только за девочками и их матерью, но и за остальными членами семьи Шеффилда Грэйсона. – Кимберли Райт.

Саванне это имя явно ни о чем не говорило.

– Твоя тетя, – пояснил Грэйсон, – сестра твоего отца.

И тут до Саванны дошло.

– Мать Колина.

Она знала о своем кузене и наверняка полагала, что у нее есть тетя или дядя, но по докладам Забровски выходило, что Кимберли Райт и девочки не общались.

– Папа сказал как-то раз, что она наркоманка. А так он вообще никогда не упоминал о ней. И не хотел, чтобы мы общались.

– Сейчас она ничего не употребляет, – сообщил ей Грэйсон. – Другие ее дети уже давно повзрослели и почти не навещают ее.

Если Саванна и удивилась тому, откуда Грэйсон это знает, то не подала вида.

– Возможно, это ничего не значит, – сказала она. – Квитанции. КМ. Вряд ли это важно. Мы должны остановиться.

Но она же сама совсем недавно сказала ему, что устала от всех этих «должна».

– Я выясню, что к чему, – ответил ей Грэйсон.

Саванна прищурилась.

– Когда я уходила из дома, Джиджи еще не было. Что бы все это ни значило – я про квитанции, – какие бы законы ни нарушил папа, Джиджи не надо об этом знать. – Серые глаза Саванны удерживали его взгляд. – Ей не надо, мне надо.

Звук открывающихся дверей лифта оповестил, что у них появилась компания. В коридор вышел Ксандр, за ним Нэш.

Нэш нес на руках обмякшее тело Джиджи.

Глава 57 Грэйсон

Грэйсон похолодел. Она такая неподвижная. Но тут Джиджи повернула к ним голову, на ее губах играла глупая улыбка.

– Что такое черное и белое, черное и белое, черное и белое, – сказала она, радостно коверкая слова. – И черно-белое, и черно-белое, и…

– Ответ – пингвин, катящийся с холма, – театральным шепотом подсказал Ксандр.

Джиджи вывернулась в руках Нэша и попыталась ткнуть Ксандра.

– Не подсказывай!

– Ты пьяна? – не веря своим глазам, спросила Саванна у сестры.

– Как сатана! – дружелюбно согласилась Джиджи, затем ее глаза округлились. – Эй! У меня есть кое-что новенькое! Что такое черно-белое, черно-белое и…

Грэйсон перехватил взгляд Нэша.

– Дальше я справлюсь сам.

Нэш поставил Джиджи на ноги, и она слегка покачнулась, а затем начала заливаться смехом.

– Как скажешь, братишка, – протянул Нэш.

Джиджи указала пальцем на Грэйсона.

– Он боится щекотки? – спросила она.

– Грэйсон? – невинным тоном отозвался Ксандр. – Очень!

Джиджи стала подкрадываться к Грэйсону, как ей показалось, очень незаметно, подняв руки вверх и шевеля пальцами в воздухе.

– Даже не думай об этом, – приказал Грэйсон.

Джиджи спрятала руки за спиной – буквально на секунду – и снова продолжила свой поход на Грэйсона.

– Ну, спасибо тебе, – мрачно поблагодарил Ксандра Грэйсон. На самом деле он и правда очень боялся щекотки. Так сильно, что едва мог справиться с собой и не сбежать от медленно приближающейся Джиджи.

– Сейчас защекочу, сейчас защекочу, сейчас защекочу, – приговаривала она, подкрадываясь все ближе. Но вдруг остановилась. – Из меня получилась бы отличная младшая сестренка!

Саванна скользнула навстречу сестре.

– Я отвезу ее домой.

– Не-а, – радостно объявила пьяная Джиджи.

– Ага, – ответила Саванна.

Джиджи шкодливо посмотрела на Грэйсона.

– Саванна тоже очень боится щекотки.

– Наверное, это семейное, – вмешался Ксандр.

Они с Нэшем с нескрываемым удовольствием наблюдали за происходящим.

– Я уберу пальцы-щекотуны, когда вы согласитесь на переговоры с террористами-щекотунами! – заявила Джиджи. – Вернее, террористкой. В единственном числе. Это же только я. Я хочу посмотреть на фотографии из ячейки! Сначала я подумала, что они всего лишь отвлекающий маневр. Типа кто-то посмотрит в ячейку и подумает: «Ох, этот Шеффилд Грэйсон был истерзанной душой, горе по сыну, которого он никогда не знал, раздавило его, проклятого быть отцом лишь дочерей!», но на самом деле… фотографии – ключ к разгадке!

– Ключ к разгадке чего? – спросил Грэйсон и тут же пожалел, что задал этот вопрос.

– Вот именно! – воскликнула Джиджи.

Нэш издал какой-то сдавленный звук.

– Не смейся! – приказал ему Грэйсон.

Нэш пожал плечами.

– Возможно, мои младшие братья тоже та еще головная боль.

Грэйсон старался не думать о близнецах в таком смысле, что они были для него тем же, чем он, Ксандр и Джеймсон были для Нэша. Но теперь все открылось. Он почти видел, как все могло бы быть, если бы обстоятельства сложились по-другому, если бы не секреты, которые он хранил, если бы не его предательство.

И он снова предал бы их, если бы это было необходимо. Чтобы защитить Эйвери. Защитить их. Семья превыше всего.

Джиджи подбежала к Грэйсону.

– Фотографии у тебя в кармане? – спросила она, похлопывая по нему, и только тут до нее дошло, что на нем нет ничего, кроме купальных плавок.

– У тебя нет карманов, – медленно произнесла она, – кубики на животе. – Его сестра нахмурилась. – У братьев не должно быть кубиков на животе!

– Полностью согласен! – мрачно согласился Ксандр. – Оденься уже, чувак!

Грэйсон был готов убить своих братьев. Он уже не раз ясно дал понять Нэшу, что не нуждается в помощи.

Словно прочитав его мысли, Нэш качнулся на каблуках.

– Правила домика на дереве.

Что было в домике на дереве, остается в домике на дереве – и ни один из них не может выгнать оттуда других.

Грэйсон прищурился.

– Как ты мог заметить, это не наш домик на дереве. – Не дав Нэшу времени ответить, он повернулся к Саванне: – Тебе лучше отвезти Джиджи домой.

– Не говорите обо мне так, словно меня здесь нет! – Пока что пьяная Джиджи была довольно жизнерадостной, но сейчас в ее голосе не слышалось ни капли веселья. – И перестаньте вести себя так, будто я не в состоянии сама принимать решения! Я самостоятельный человек! Генератор отличных идей! Я… саморатор! – провозгласила Джиджи. – Покажи мне фотографии.

Глава 58 Грэйсон

Пьяная Джиджи была на удивление решительна. Грэйсон все-таки впустил ее в своей номер. Саванна последовала за ней, а Ксандр и Нэш вообще чувствовали себя как дома.

Грэйсон открыл кейс с фотографиями. Он перевернул одну, не позволив себе даже вспомнить, сколько ему было лет, когда ее сделали.

– Дата написана на обороте, – сказал он, контролируя голос. Больше ничего.

Он проверил вторую фотографию и третью – то же самое. Джиджи начала раскладывать фотографии.

– Что, если папа пытается нам что-то сказать? – предположила она.

– А что, если он ушел, – возразила Саванна, – потому что ему все равно?

– Не говори так! – взмолилась Джиджи. – Ты действительно думаешь, что я искала ответы, искала папу только ради себя?

Выражение лица Саванны было очень трудно прочитать.

– Боже!

– Ты, – ответила Джиджи, – была всем, что он хотел видеть в дочери.

Саванна опустила глаза.

– Но этого все равно оказалось недостаточно.

Грэйсон отвернулся от них.

– По дороге сюда я пообещала себе, что, если есть, хотя бы маленький шанс, докажу невиновность папы, – сказала Саванна и проглотила вставший в горле ком. – Но, может быть, я просто хочу понять, почему ему вечно всего было недостаточно.

Джиджи обняла Саванну, но почти сразу ее голубые глаза сузились.

– Доказать, что папа невиновен в чем?

Грэйсон ждал, что Саванна соврет сестре, ведь именно она настаивала на том, что Джиджи, как и ее мать, нужно защитить.

– В хищении бабулиных денег, в опустошении маминого трастового фонда.

Джиджи обдумывала услышанное.

– Жаль, но я начинаю трезветь. По-моему, мне не помешает еще одна «мимоза».

– Ты напилась «мимозами»? – спросил Нэш.

Джиджи подняла вверх один палец.

Вмешался Ксандр.

– Одной «мимозой»?

– И четырьмя чашками кофе, – призналась Джиджи.

Саванна прищурилась.

– О господи боже!

Джиджи посмотрела на сестру.

– Я прощаю тебя, – сказала она, и оттого, что эти слова прозвучали так неожиданно, Саванна потеряла дар речи. – Ты просто хотела защитить меня.

Джиджи повернулась к Грэйсону.

– Тебя я тоже прощаю, Повелитель лжи, потому что я тебе нужна. – Она посмотрела на Ксандра и Нэша. – Он чересчур серьезен.

– Неправда, – проворчал Грэйсон.

Джиджи подскочила к нему со скоростью молнии и начала щекотать за бока.

– А теперь фотографии…

Грэйсон отбросил ее руку и отпрыгнул, когда она снова попыталась пощекотать его.

– Нам не нужны фотографии, – сжалилась над Грэйсоном Саванна и отвлекла внимание на себя. – Мы уже знаем, куда нам двигаться дальше.

Глава 59 Джеймсон

Раздался звон церковных колоколов. Брэдфорд первым добрался до двери.

Она оказалась незаперта.

Джеймсон позволил остальным выйти, затем повернулся к Эйвери и тихо прошептал ей прямо в ухо:

– Мы ищем пещеры контрабандистов. Очевидно, что они на берегу океана. С остальным разберемся потом, главное – найти пещеры.

Но сначала они должны были отыскать выход из огромного «незамка», который, по словам Иена, был для него и его братьев бóльшим домом, чем любое из владений его отца, где они жили.

Его братья, Саймон и Боуэн. Джеймсон выбросил эту мысль из головы, пробираясь по коридору, Эйвери следовала за ним по пятам.

В конце коридора они нашли банкетный зал. Верхнюю половину всех четырех стен украшали обои; нижняя часть была обшита деревянными панелями с вырезанными геометрическими узорами. С белого потолка свисали десятки лепных украшений, каждое заканчивалось треугольным острием.

В одной из стен был выход в другую большую комнату – белую, без мебели, с замысловатой деревянной лестницей, которая вела к фойе с дверью.

Парадная дверь.

Джеймсон распахнул ее и ступил на камень. Поместье осталось позади, его взгляд был устремлен вперед. Вокруг него простиралось зеленое пространство. Рядом с домом росли сады. А вдалеке?

Большие камни. Скалы? А внизу – и так далеко, насколько хватало глаз, – простирался океан.

– Сюда! – Джеймсон даже не оглянулся на Эйвери. Он знал, что она последует за ним в любом случае. Не задумываясь, он на бегу снял смокинг. Девушка, вероятно, жалела, что не может избавиться от бального платья.

Мощеная дорожка пересекала то, что когда-то было ухоженным садом, но теперь заросло. Деревья и цветы, два небольших бассейна с карпами – один прямоугольный, другой круглый, – окруженные живой изгородью. Джеймсон осматривался: горизонт, океан, утесы.

Пробежав еще немного, Джеймсон остановился и постарался не обращать внимания на ноющие ребра, а затем протиснулся под кирпичную арку и оказался в саду камней. Тысячи камней устилали неровную землю, между ними росли мох и трава.

– Не споткнись, – крикнул Джеймсон через плечо.

– Я не из тех, кто прыгает не глядя, – ответила Эйвери, – впереди ворота. Они закрыты.

Джеймсон тоже увидел ворота и стену, окружавшую сад камней. Что, если мы заперты внутри? Минуя статуи, солнечные часы, путаясь в буйно разросшихся растениях.

Джеймсон бежал, не останавливаясь, пока не добрался до ворот.

На них висел большой чугунный замок. Джеймсон потянул за него – и замок поддался. Он попробовал открыть ворота.

– Застряло, – процедил он сквозь зубы.

Правая рука Эйвери ухватилась за одну из перекладин ворот, за ней последовала левая.

– Будем толкать вместе, – сказала она ему.

Раз, два, три!

Они не считали вслух – им и не надо было. Ворота поддались, и они шагнули за каменную стену на дикую зеленую траву, скалы высились меньше чем в сотне ярдов ^[29] от них. И тут Джеймсон подумал, что ключ, за которым они сейчас охотятся, вполне мог быть от шкатулки с его тайной.

«Не сейчас! – эта мысль пронеслась в его мозгу, заглушая даже боль в боку. – Разберешься с этим позже. А пока просто играй».

Джеймсон побежал, и Эйвери последовала за ним. Они добрались до обрыва.

Джеймсон посмотрел вниз. Он и не подозревал, как высоко они забрались. Неудивительно, что это место назвали Вантиджем ^[30]. Спуск к океану был довольно крутым – не менее трехсот футов.

– Нам нужно придумать, как спуститься вниз, – пробормотал Джеймсон. Он повернулся и посмотрел в обе стороны. Обрыв был таким же крутым на всем его протяжении. Не видно было, есть ли внизу пляж.

Эйвери положила руку на его поясницу, и он, проследив за ее взглядом, увидел часть утесов, усеянных дикими маками.

Точно такими же, как тот, что он нашел в книге.

Глава 60 Джеймсон

Недалеко от маков они нашли лестницу, вырубленную в скале и почти полностью скрытую от посторонних глаз. У нее не было ни перил, ни ограждения.

А у них не было права на ошибку.

– Тебе лучше остаться здесь. – Джеймсон знал, что не стоило говорить это Эйвери. Правда знал. – Это платье не создано для лазанья по скалам.

Эйвери завела руки за спину, и Джеймсон услышал звук расстегивающейся молнии.

– С платьем проблем не будет.

Эйвери позволила ему упасть на землю. Внизу оказалась маленькая черная комбинация, которая прикрывала девушку до середины бедра, и Джеймсон заслужил медаль за то, что смог удержать себя, – ее темные волосы, откинутые с лица, и столько обнаженной кожи!

– Когда мы найдем ключ, – хрипло пообещал Джеймсон, – то отпразднуем это.

– Мы отпразднуем, – сказала ему Эйвери Кайли Грэмбс, прекрасно понимая, как она на него действует, – когда найдем все три.

* * *

Каждая ступенька, ведущая вниз, казалась круче предыдущей. Избитое тело Джеймсона возражало против любого движения, но он игнорировал его. К счастью, умение держать равновесие и игнорировать боль являлись почти такой же особенностью Джеймсона, как и готовность идти на риск, а Эйвери была просто создана для этого. А еще создана для него.

Джеймсон перепрыгнул через последние несколько ступенек и приземлился на пляж. Эйвери сделала то же самое. С того места, где они стояли, было заметно, какой здесь узкий пляж и что на нем больше гравия, чем песка. Время отлива. Невдалеке виднелись несколько пещер, но их почти наверняка больше – не исключено, что их там десятки.

– Куда теперь? – спросила Эйвери, и Джеймсон понял, что она скорее размышляет вслух, чем спрашивает, и ее мозг работает так же быстро и методично, как у любого Хоторна.

В этот раз он первым нашел ответ.

– Туда. – Джеймсон не спускал глаз с каменной скульптуры на границе с пляжем, и он понимал: когда начнется прилив, ее частично скроет вода.

Они побежали к ней. Ветер бил в лицо. Волосы Эйвери развевались, но это ничуть не замедляло ее. Они остановились, только когда очутились у основания скульптуры.

Джеймсон окинул ее взглядом: статуя женщины. Он повернулся к Эйвери:

– Сначала дамы.

Глава 61 Джеймсон

Статуя могла изображать реального человека, мифологического персонажа или образ, созданный воображением скульптора: длинные, волнистые волосы, простое, почти как сорочка, платье, подол которого клубился волнами, как будто нарядом женщины был океан. Там, где волны расступались, виднелись босые ноги, поза статуи напоминала позу танцовщицы. Три каменных ожерелья украшали ее шею: самое короткое – колье-чокер, самое длинное свисало почти до талии. Десятки браслетов украшали каждое запястье; ее плечи и предплечья частично скрыты волосами. Одна рука свисала вдоль тела, а другая указывала на океан.

«Сначала дамы» – Джеймсон задумался над подсказкой, затем отвернулся от статуи, чтобы как следует осмотреться. Он насчитал пять пещер в непосредственной близости от них.

Пещеры контрабандистов. Но в какой из них хранился ключ?

«Забудь на секунду о пещерах. Сосредоточься на даме». Джеймсон осмотрел землю под статуей, проследил, в каком направлении она указывала на море. Охваченный паранойей, порожденной испытаниями по субботним утрам, когда в любую секунду могли ворваться его братья, Джеймсон оглянулся на лестницу, вырубленную в скале.

И он увидел спускающуюся женщину в белом брючном костюме.

– Кэтрин, – сказал он Эйвери. Если раньше у них имелась возможность тщательно обыскать пещеры одну за другой, то сейчас это стало нереально. Повинуясь инстинкту, он вошел в океан и начал поиски. Дама указывает куда-то сюда.

Рохан мог утяжелить сумку или прикрепить что-нибудь к камню под водой.

Джеймсон снова и снова опускал руки в мелководье, но тщетно. Времени на раздумья уже не осталось. У Кэтрин в этом месте был свой человек. Возможно, она знала, какая пещера подходит для сокрытия сокровищ.

«Сначала дамы».

Она указывает сюда.

– Но что, если все не так? – спросил Джеймсон. Прежде чем Эйвери успела ответить, он уже бежал по воде обратно к статуе. Эйвери стояла на коленях в песке, изучая ее основание и, как только Джеймсон подошел к ней, подняла глаза.

– По-моему, статуя поворачивается.

Джеймсон слышал в ее голосе легкий шепот: «Мы одинаковые» – Эйвери никогда не отступит перед вызовом, и нет ничего, с чем не справился бы ее разум.

– Вместе, – сказал Джеймсон, и так же синхронно, как и с воротами, они изо всех сил стали поворачивать даму. Статуя сдвинулась, но через пару секунд застряла. Скульптура застыла на месте, от нее шел звон.

Колокола. Рохан устроил Игру так, чтобы она начиналась со звона колоколов.

Джеймсон лихорадочно думал. Он посмотрел на палец дамы, тот по-прежнему указывал на воду.

– Пять, – проговорила Эйвери рядом с ним, – колокол пробил пять раз.

И тут Джеймсона осенило – сначала дамы.

– Продолжаем толкать, – сказал он Эйвери. – Когда услышим, как колокол прозвонит только один раз, статуя укажет, куда идти.

Сначала дамы. Имелась в виду цифра один!

Джеймсон и Эйвери продолжали вращать статую, прислушиваясь к звону колоколов, толкали Даму снова и снова.

И наконец, когда Кэтрин уже спустилась на пляж в сотне ярдов от них, статуя снова замерла и прозвонил лишь один колокол. Джеймсон поднял глаза. Дама указывала вперед.

И они побежали к самой маленькой из пещер. Прямо за входом оказался резкий поворот, и они оказались в кромешной тьме. Джеймсон полез за телефоном, чтобы использовать его как фонарик, но спохватился, что его оставили без телефона.

– Нет времени! – возбужденно проговорил он. – Надо идти дальше.

Джеймсон встал у одной стены, Эйвери у другой, и они продолжили путь, но буквально через минуту проход раздвоился. «Куда нам идти?»

– Что ты чувствуешь? – спросил он у Эйвери.

Он слышал ее дыхание в темноте и, наплевав на все ставки, позволил себе представить, как поднимается и опускается ее грудь.

– Воду, – сказала Эйвери, – здесь стена влажная.

Джеймсон подумал о приливе, когда эта пещера с ее низким потолком и полным отсутствием света становилась смертельно опасной.

Из-за воды та часть, где сейчас находилась Эйвери, казалась куда более ненадежной.

– Мы разделимся, – сказал Джеймсон, – только я перейду на твою сторону, а ты на мою.

– Мы ищем ключ. – Эйвери не столько пыталась напомнить об этом ему или себе, сколько старалась успокоиться.

Словно ей это нужно.

Словно Наследница не всегда была чертовски уверенной.

Джеймсон двинулся вперед, понимая, что Кэтрин, должно быть, приближается к ним, она, вероятно, видела, в какую сторону они пошли.

И она, возможно, догадалась захватить фонарик.

Джеймсон на ощупь пробирался вдоль влажной стены пещеры, следуя ее изгибам и поворотам, пока не увидел свет.

Пещера заканчивалась тупиком, ведущим в неглубокий бассейн. И там по щиколотку в воде стоял Брэдфорд.

Дядя Джеймсона держал в руках два предмета: фонарь и ключ.

Глава 62 Джеймсон

Ключ был сделан из сияющего золота и инкрустирован зелеными, явно драгоценными камнями.

Брэдфорд нашел ключ первым. Джеймсон повернул назад, в ушах раздавался глухой рев. Он двигался быстро, не думая о том, что может упасть.

Джеймсон ненавидел проигрывать.

Он прошел мимо Кэтрин у входа, но не сказал ей ни слова. Вырвавшись обратно на солнечный свет, Джеймсон задумался, как долго Брэдфорд пробыл в пещере. Несколько минут, это точно. Но сколько именно?

«На сколько он опередил нас?»

Его дядя знал особняк и земли поместья. Он без проблем выбрался из дома, прекрасно знал, где выход к морю.

Расшифровал ли он хотя бы словесную подсказку Рохана или предположил, что ключ находится в одной из пещер? Может, он знал, какую пещеру использовали контрабандисты, и даже играл там с отцом Джеймсона, когда они были детьми.

Нет. Джеймсон не собирался спускаться в эту кроличью нору или в любую другую, если это не поможет выяснить, где, черт возьми, находятся оставшиеся два ключа.

Кэтрин и Брэдфорд здесь. Но где же Зелла?

Что, если она уже нашла один?

Что, если Игра уже закончена?

Нет. Джеймсон запретил себе думать об этом. «Если Рохан подозревал, что виконт с легкостью отыщет ключ в пещере контрабандистов, то вряд ли это ключ от шкатулки с призом.

«Но, возможно, он от шкатулки с моей тайной».

– Джеймсон?

Голос Эйвери вернул его к реальности. Ни Кэтрин, ни Брэдфорд еще не вышли из пещеры. Если только в ней нет другого входа и выхода. Еще одна деталь, которая могла быть известна дяде, потому что он вырос здесь.

– Шансы невелики. – Джеймсон констатировал факт. – Брэдфорд знает это место. Он добрался до ключа первым. И Кэтрин… Я не знаю, кто она такая, но я предполагаю, что она связана с этой семьей чертовски тесно.

Джеймсон готов был поспорить на что угодно, что это не первый визит Кэтрин в Вантидж. Она явно знала Брэдфорда с детства.

С тех пор как мой отец и дяди были детьми. Мысли о Йене сейчас только отвлекали, а Джеймсон твердо уверен: он не мог позволить себе отвлекаться и не мог позволить себе потерять еще один ключ.

– Надо возвращаться, – сказала Эйвери ровным голосом, – есть еще два ключа, и, учитывая, что четверо из пятерых оказались в пещерах первыми, я сомневаюсь, что этот ключ – тот самый.

Ее мысли часто повторяли мысли Джеймсона, и значит, она понимала это так же хорошо, как и он: следующий ключ отыщут они. Иначе не может быть.

* * *

Они вернулись тем же путем, каким пришли. Джеймсон прокручивал в голове все слова Рохана перед началом Игры. Фактотум не просто намекнул, что он предоставил им достаточно информации, чтобы найти ключ, – он предположил, что у них есть все, что им нужно для победы.

«Какими были его точные слова?» – Джеймсон практически слышал, как Старик расспрашивает его. Победы и поражения в играх Хоторнов зависели от внимания к деталям. От этого же зависело, приумножите ли вы состояние или лишитесь всего.

Джеймсон мысленно представил Рохана в точности и воспроизвел сказанное. «Если ты таким образом пытаешься узнать, облегчил ли я вам задачу, то мой ответ – «нет», – говорил он Зелле. – Нет покоя нечестивым, моя дорогая. Но вряд ли это честно не предоставить вам все необходимое для победы».

Джеймсон смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться. Эйвери шла впереди него, и он наблюдал, как она поднимается, и мысленно желал увидеть то, что могут упустить другие.

Нет покоя нечестивым…

Но вряд ли это честно…

Рохан не случайно выбрал слово «контрабанда». Не случайно он оставил и книгу. Наверняка и все остальные обороты речи он использовал намеренно.

Вспомни еще раз! Джеймсон продолжал карабкаться вверх по скале. Семьдесят футов над землей. Сто. Права на ошибку нет.

Он мысленно повторил каждое предложение Рохана, начиная с самого начала.

«На территории поместья спрятаны три ключа. В особняке, на землях – искать можно везде. Еще есть три шкатулки. Правила Игры просты. Найдите ключи. Откройте шкатулки. В двух из них лежат тайны. Ваши тайны, кстати».

Джеймсон стал вспоминать дальше. Один фут за другим, сто двадцать футов вверх.

«Итак, в двух шкатулках лежат ваши тайны. В третьей вы найдет кое-что более ценное. Скажете мне, что в третьей шкатулке, и выиграете метку».

Она называлась меткой. Не фишкой. Не жетоном. Меткой. И зачем вообще нужна была метка? Тогда все они уже знали, ради чего играют.

«Поместье и его земли должны остаться в том состоянии, в котором вы их нашли. Перекопаете двор – засыпьте ямы. Сломаете что-то – почините. Переверните каждый камень, но не пытайтесь контрабандой вынести что-либо с собой».

«Переверните каждый камень» – могло ли это относиться к скульптуре? А если нет?

Двести футов вверх.

«Точно так же вы не можете причинить вреда своим товарищам по игре. Они, как и дом и территория, должны оставаться в том состоянии, в котором вы их обнаружите. Насилие любого рода повлечет немедленное исключение из Игры».

Здесь все казалось однозначным. Единственными словами, которые, по мнению Джеймсона, хотя бы слегка выбивались из общего ряда, были «состояние» и «вред».

Им нужно искать что-то поврежденное?

Или что-то, что ценилось за счет своего состояния? Предметы искусства. Антиквариат.

Двести тридцать футов вверх.

«У вас есть двадцать четыре часа с начала следующего часа. По истечении этого времени приз будет конфискован».

– Начало часа. – Джеймсон задумался, сколько часов в поместье.

Двести семьдесят футов высоты.

«Если ты таким образом пытаешься узнать, облегчил ли я вам задачу, то мой ответ – “нет”». Джеймсон мысленно повторил эти слова, и они с Эйвери почти закончили восхождение. «Нет покоя нечестивым, моя дорогая. Но вряд ли это будет честно, если я не предоставлю вам все, что необходимо для победы».

Джеймсон добрался до вершины скалы и ступил на твердую землю. «А пока шестеренки крутятся, я советую вам познакомиться с соперниками».

– Ты думаешь, – прокомментировала Эйвери, снова натягивая платье. – Видно, как глубоко ты погрузился в свои мысли.

Глубоко погрузился в свои мысли, глубоко застрял в дебрях Игры.

Джеймсон застегнул молнию на платье.

– Я прокручиваю в голове все, что сказал Рохан. Некоторые фразы сильно выделяются на общем фоне.

– «Ничего не выносить контрабандой»? – с нотками сухой иронии предположила Эйвери.

– Как пример, – согласился Джеймсон, ощущая знакомую вибрацию под кожей, – их несколько.

– «Нет покоя нечестивым». – Это было первое,что пришло на ум Эйвери. – «Переверните каждый камень». – Она помолчала. – Это напоминает мне первую подсказку в моей самой первой игре в доме Хоторнов. Идиомы в твоих письмах, помнишь?

Джеймсон многозначительно посмотрел на нее. Конечно, он помнил! Он помнил все.

– Технически, – сказал он, – это не первая твоя игра в доме Хоторнов. Ключи, – напомнил он ей. – «Нет покоя нечестивым», «Переверните каждый камень», «Пока шестеренки крутятся», «Перекопаете двор», «Засыпьте ямы», «Сломаете что-то – почините», метка.

Джеймсон мысленно перебирал все возможные сочетания и комбинации.

Ворота в сад камней были открыты. Когда Джеймсон переступил порог и увидел перед собой тысячи камней, которыми была вымощена земля, его осенило.

– «Переверните… – начал он.

– …каждый камень», – закончила за него Эйвери.

Какое-то время они просто стояли и смотрели на этот огромный стог сена и гадали, удастся ли им отыскать в нем маленькую иголку.

– В поместье, вероятно, тонна камней, – прокомментировала Эйвери, – стены комнаты, в которой мы начинали, были каменными.

Рука Джеймсона опустилась на чугунный замок. Когда они добрались сюда, он был незаперт. Он развернул его и на обратной стороне обнаружил сообщение:

«ПОДСКАЗКА: ВЕРНИТЕСЬ К НАЧАЛУ».

Глава 63 Грэйсон

Одного звонка Забровски было достаточно, чтобы узнать адрес Кимберли Райт, которая жила в одном из соседних городков.

– Мы с Ксаном подождем снаружи, – сказал Нэш Грэйсону, когда они приехали. – Держу пари, мы сможем найти способ развлечься.

Грэйсон и его сестры должны были сделать это сами. Теперь, когда правда открылась, последние остатки барьеров, которые он воздвиг, чтобы не думать о них, как о своей семье, рухнули. Близнецы были его сестрами, независимо от того, как они к нему относились.

– Давненько мы ничего не слышали о Джейми, – добродушно добавил Ксандр, – пора ему послушать немного йодля. Занимайся своими делами, Грэй, и не торопись.

Грэйсон вылез из внедорожника и подождал, пока Саванна и Джиджи сделают то же самое, и затем они втроем направились к входной двери Кимберли Райт. Трехфутовый забор из сетки-рабицы окружал передний двор, сплошь покрытый грязью и сорняками. Жизнерадостный желтый цвет дома резко контрастировал с темными металлическими решетками на окнах.

На входной двери висела табличка: «Адвокатам вход воспрещен».

Джиджи постучала. Две секунды спустя Грэйсон услышал собачий лай, а еще через две секунды дверь открылась и на пороге появилась женщина в потрепанном халате в цветочек. Одной ногой она удерживала таксу, которая выглядела удивительно пухлой для своей породы.

– Какая-то очень толстая такса, – сказала Джиджи, округлив глаза.

– Это из-за шерсти, – ответила женщина в халате. – Правда, Корица?

Собака зарычала на Грэйсона и попыталась встать передними лапами на ногу, которая удерживала ее.

Ей это не удалось.

– Я сказала бы вам, что мне не нужно то, что вы продаете, – продолжала Кимберли Райт, – но у тебя его глаза. – Она посмотрела на Саванну, но затем перевела взгляд на Грэйсона. – И у тебя тоже.

Джиджи дружелюбно улыбнулась.

– Я Джиджи. Это Саванна.

– Я знаю, кто вы, – грубовато ответила Ким. – Лежать, Корица!

Корица, как Грэйсон не мог не заметить, уже лежала.

– А это Грэйсон, – добавила Джиджи, – наш брат.

Грэйсон ждал, что Саванна поправит сестру, но она этого не сделала. Наш брат.

– Что ж, не стойте, проходите. – Ким наклонилась и взяла на руки Корицу, что оказалось непростой задачей.

* * *

Дом был компактным: гостиная справа от входной двери, прямо кухня и короткий коридор слева, который, предположительно, вел в спальни. Ким провела их в гостиную.

– Мне нравятся ваши кресла, – искренне сказала Джиджи.

Небольшая комната едва вмещала их четверых. На спинке каждого кресла лежало по вязаному покрывалу. Покрывала сочетались друг с другом, в отличие от кресел.

– А ты улыбчивая, да? – спросила Ким у Джиджи.

– Стараюсь, – ответила Джиджи, но слова прозвучали не так жизнерадостно, как ожидал Грэйсон. Ему впервые пришло в голову, что, возможно, Джиджи не была по природе такой.

Возможно, это ее выбор.

Их тетя некоторое время рассматривала Джиджи.

– Знаешь, ты похожа на него, на моего мальчика.

– Знаю, – тихо сказала Джиджи.

Грэйсон вспомнил, как Акация говорила ему, что из-за сходства Джиджи с Колином их отец души в ней не чаял, и по причинам, которые он сам не мог ни определить, ни понять, у него защемило сердце.

Эта женщина – его тетя. Их тетя, и она никогда не встречалась ни с кем из них.

– Вы приехали, чтобы рассказать мне, почему ваш отец не отвечает на мои звонки? – напрямую спросила Ким.

Саванна первой ответила на этот вопрос:

– Папа уехал.

Ким прищурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Он уехал в командировку полтора года назад и так и не вернулся, – голос Саванны даже не дрогнул.

– Вы обращались в полицию? – Ким бросила таксу на одно из кресел. Корица с глухим стуком спрыгнула на пол.

– Мама сразу это сделала. Но он не пропал, – объяснила Джиджи своей тете, – он уехал.

Грэйсон заметил, что эти слова причинили ей боль. «Теперь ты веришь, что он сбежал». Грэйсону должно было стать легче от этой мысли. В конце концов именно этого он и добивался: удержать ее – удержать их обеих – от сомнений и попыток докопаться до правды.

«Мне нужно лишь следить за тем, чтобы все так и оставалось».

– Похоже, у вашего брата возникли некоторые проблемы, – сказал Грэйсон тете, – с финансами и с законом.

Ким подошла к стене и сняла фотографию в рамке.

– Это он. – Женщина медленно вернулась к ним и протянула рамку. – Шеп. Здесь ему двенадцать или тринадцать. А рядом с ним Колин.

Грэйсон заставил себя взглянуть на фотографию: долговязый подросток с серебристо-серыми глазами держал баскетбольный мяч, малыш тянулся за ним.

Ким выдохнула.

– Шеп переехал жить ко мне вскоре после рождения Колина. Наша мама умерла, и ее муж решил, что ему не нужны дети, рожденные не от него. Нужно было либо взять Шепа к себе, либо отдать его в приемную семью. Я взяла его к себе. Отец Колина много лет сидел в тюрьме, так что большую часть времени о мальчиках заботилась только я.

– Вы называете его Шепом, – заметил Грэйсон и взглянул на тетю: безопаснее наблюдать за ней, чем смотреть на эту фотографию и искать сходство между собой и мальчиками в кадре.

– Так его звали. Это не сокращение. Просто Шеп. Он сменил имя летом перед поступлением в колледж. И свою фамилию тоже. – Она фыркнула. – Шеффилд Грэйсон. Он получил стипендию благодаря баскетболу. Познакомился с симпатичной девушкой. – Ким устроилась в одном из глубоких кресел и подождала, пока они тоже сядут, и только потом продолжила: – После этого мой брат практически перестал со мной общаться. Не хотел иметь ничего общего с остальными моими детьми, но Колина он любил. – Последовала небольшая пауза. – Шеп заботился о Колине, пока тот рос. Наверное, даже слишком. Брал его с собой на баскетбольную тренировку, когда я… – Ким опустила глаза. – Работала.

Ким была излечившейся наркоманкой. Ее брат не просто присматривал за ее сыном, пока она работала.

Словно прочитав его мысли, женщина отвела взгляд от Грэйсона и посмотрела на девочек.

– После того как Шеп женился на вашей матери, он сказал мне, что Колин будет жить с ними.

– И вы позволили брату забрать у вас сына, – тихо сказал Грэйсон.

– Мне нужно было кормить других. Шеп согласился помочь с этим. Но он хотел, чтобы Колин был с ним.

Грэйсон не понял Шеффилда Грэйсона, когда тот сказал, что племянник был для него самым близким человеком, но оказывается, он растил Колина с тех пор, как сам был ребенком.

Грэйсон задумался, всего на мгновение: мог ли человек, который так любил племянника, жертвовал собой ради него, быть таким плохим.

Он подумал о фотографиях в банковской ячейке, и дышать стало немного тяжелее. «Мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о прошлом», – напомнил он себе.

– Ваш брат продолжал помогать вам финансово после смерти Колина? – спросил Грэйсон, возвращая разговор к причине, по которой они пришли.

Квитанции о снятии наличных. Небольшие суммы, пометка на обороте.

– Не так, как он мог бы, – с горечью ответила Ким, – не так, как он помогал бы, будь Колин жив. Шеп обвинял меня, знаете ли. Сказал, что Колин перенял мои вредные привычки, но это неправда. Колин никогда не притрагивался к таблеткам, пока не порвал связку. Из-за этого он пропустил сезон, но как вы думаете, великий Шеффилд Грэйсон когда-нибудь смягчался?

Грэйсон мало что знал о Колине Андерсе Райте, кроме того факта, что он и молодой Тоби Хоторн, дядя Грэйсона, познакомились в дорогом реабилитационном центре более двадцати лет назад. Затем Колин и Тоби отправились в поездку, прихватив с собой наркотики и алкоголь, и в итоге все закончилось тремя погибшими на острове Хоторн, включая Колина.

– Колин все время находился под давлением, – сказала Ким. – Шеп слишком категорично настаивал, чтобы он играл в университетской команде. Мне следовало вернуть ребенка, как только они начали ссориться, но что я могла предложить? Я говорила себе, что все будет хорошо, что там есть Акация. А Колин боготворил ее. Он боготворил Шепа, если уж на то пошло, когда они не ссорились.

– Они были семьей, – тихо сказала Саванна.

Ким закрыла глаза.

– Я всегда думала, что Шеп женился на твоей матери из-за денег, но когда он увидел, как она ведет себя с Колином, он влюбился в нее по-настоящему.

Грэйсон почувствовал, что эта фраза задела сестер за живое.

– Квитанции у тебя с собой? – спросила его Саванна резким голосом, намеренно меняя тему.

Грэйсон кивнул и вытащил их из кармана пиджака.

– Незадолго до своего побега, – сказал он тете, – ваш брат довольно регулярно снимал относительно небольшие суммы наличных. Двести семнадцать долларов, пятьсот шесть долларов… Ну вы поняли суть. Ваше имя – вернее, его сокращенная форма – написано на обратной стороне квитанций.

– Время от времени он приносил мне деньги, – призналась Ким, словно защищаясь. – Но не слишком много. Он не доверял мне. – Она, прищурившись, посмотрела на Грэйсона. – Но только круглые суммы. Двести или пятьсот, типа того. Остальное, должно быть, он оставлял себе.

Грэйсон серьезно сомневался, что Шеффилд Грэйсон оставлял семнадцать – или шесть долларов на собственные нужды.

– Он приходил сюда и давал вам деньги, – резюмировала Саванна. – А еще он что-нибудь с собой приносил?

Грэйсон понял, к чему она вела. Если бы Шеффилд Грэйсон что-то скрывал, – например записи о незаконных транзакциях, – дом его сестры, от которой он отдалился, отличное место для тайника.

– Помимо денег? Нет. – Ким покачала головой и отвела глаза.

Джиджи наклонилась к женщине.

– Что вы нам недоговариваете, тетя Ким?

Грэйсон мгновенно понял, что почувствовала эта женщина, когда Джиджи так ее назвала.

– Шеп иногда разговаривал со мной, – хриплым голосом ответила Ким, – потом оставлял деньги на кухонном столе и уходил в комнату Колина, запирался там.

– Что он там делал? – спросила Саванна.

– Не знаю. Просто сидел, наверное. – Ким помолчала. – Однажды я попыталась войти и поговорить с ним. Он накричал на меня, велел убираться. На полу рядом стояла шкатулка.

– Что за шкатулка? – спросил Грэйсон.

– Деревянная. Милая такая вещица. Очень симпатичная. Он оставлял ее здесь, в шкафу Колина, а мне наказал не прикасаться к ней, даже не смотреть на нее, а если я ослушаюсь, то он перестанет приходить сюда и я больше не получу от него ни цента.

Грэйсон и Саванна переглянулись. Нам нужна эта шкатулка.

– Мы можем взглянуть на комнату Колина? – спросил Грэйсон, хотя это был не совсем вопрос.

Ким прищурилась.

– На комнату, – резким тоном повторила она, – или на шкатулку?

Ответила Джиджи.

– Наш отец сбежал, – просто сказала она, – он уехал и никогда не вернется. А сейчас вдруг выясняется, что он совсем не тот человек, каким мы его считали. – Она проглотила ком в горле. – Каким я его считала.

Саванна встретилась с ней глазами и на секунду задержала взгляд на сестре, а потом снова посмотрела на тетю.

– В четырнадцать лет я узнала, что папа изменял маме, что у него где-то есть другой ребенок, – сказала она.

Грэйсон сомневался, что до этого Саванна когда-нибудь произносила эти слова вслух.

– И папа… он вел себя так, словно это ничего не значило. Но все, о чем я могла думать, – Саванна заговорила медленнее, – это о том, что у него есть сын. Баскетбол всегда был нашим общим увлечением, но когда я перешла в среднюю школу, то заметила, что он перестал говорить, что я играю в баскетбол, и начал говорить, что я играю в женской баскетбольной команде. – Голос Саванны звучал ровно, но Грэйсон чувствовал, каких усилий ей это стоило. – Он начал спрашивать меня, почему я веду себя, как пацанка.

Ким нахмурилась.

– По-моему, ты не похожа на пацанку.

Саванна потеребила кончики длинных светлых волос.

– Вот именно. – Она снова вздохнула. – Наш папа любил Колина. Может быть, он любил и нас, но мы не были Колином.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросила Ким.

– Затем, что хочу, чтобы вы поняли, – ответила Саванна. – Наш отец бросил нас, и мы заслуживаем знать почему. У нашей мамы крупные неприятности. Что бы папа ни хранил в этой шкатулке, возможно, это сможет ей помочь?

В этот самый момент Корица присела. Ким тут же бросилась к ней и подхватила собаку.

– На улицу, Корица! На улицу!

Она кинулась к двери. Опустив собаку во дворе, Ким вернулась, но остановилась, не доходя до гостиной.

– Дальше по коридору, – хрипло сказала она, – последняя дверь налево. Это комната Колина. Делайте с этой чертовой шкатулкой что хотите. В любом случае вряд ли Шеп уже вернется.

Глава 64 Грэйсон

Шкатулка оказалась спрятанной за несколькими незакрепленными панелями шкафа. Грэйсон осмотрел ее. Деревянная и достаточно большая, чтобы вместить ноутбук или стопку бумажных папок. Дерево было твердым, песочного цвета, но на шкатулке не было видимых петель или крышки – ничего, что указывало бы на то, как ее открыть.

Расчистив место на кровати, Грэйсон поставил на нее шкатулку. Его сестры подошли ближе.

– Лом? – предложила Джиджи. – Или что-то типа кувалды?

Грэйсон покачал головой. Верхняя часть шкатулки – если предположить, что это действительно была верхняя часть, – сделана из отдельных деревянных планок, уложенных впритык. Швы видимые, но плотные, поэтому Грэйсон сделал то, что сделал бы любой Хоторн на его месте: он повернул шкатулку на девяносто градусов и стал нажимать на каждую деревянную планку.

На седьмой попытке он был вознагражден: одна из деталей выскользнула. Он осторожно толкал ее, пока она не выпала из шкатулки, затем осмотрел то, что скрывалось под ней: еще одна деревянная панель, сплошная, но с единственным отверстием, достаточно большим, чтобы в него можно было просунуть палец.

Грэйсон прощупал и панель, и отверстие, прежде чем попробовать поднять крышку.

Безрезультатно.

– Что ты делаешь? – спросила Саванна.

– Это шкатулка-головоломка.

Грэйсон ответил кратко, потому что занимался деревянной планкой. Повертев ее в руках, он кое-что заметил: на обратной стороне планки имелась длинная тонкая выемка и в ней находился какой-то инструмент, длиной примерно с зубную щетку, но очень тонкий. С одной стороны он заканчивался острием, похожим на кончик ручки. Другая сторона была плоской и более тяжелой. «Скорее всего, внутри магнит», – подумал Грэйсон.

– Что ты имеешь в виду? Что за шкатулка-головоломка? – серьезно спросила Джиджи.

– Головоломка состоит в том, чтобы найти способ открыть шкатулку, – ответил Грэйсон. – Назовем это дополнительным уровнем безопасности. На случай, если твоей тете захотелось бы узнать, что внутри.

Он опустил инструмент в отверстие, которое обнаружил, сначала острым концом, потом магнитным. Ничего не произошло, и тогда Грэйсон начал водить магнитным концом по всей шкатулке – сверху, по бокам, затем перевернул ее и исследовал дно.

Магнит застрял, и, когда Грэйсон потянул его на себя, от шкатулки отделилась еще одна маленькая деревянная панель, на этот раз в форме буквы «Т». После быстрого осмотра обнаружилось еще одно отверстие – как раз такого размера, чтобы в него можно было просунуть острый конец инструмента. Грэйсон вставил его в отверстие и услышал щелчок, затем проверил движение ручки и понял, что может сдвинуть отверстие – от верхнего левого угла «Т» к нижнему центру.

Стоило ему это сделать, как раздался еще один щелчок.

Грэйсон перевернул шкатулку обратно.

– Нет, серьезно, – сказала Джиджи, – что здесь происходит?

– Мой дедушка любил такие головоломки, – ответил ей Грэйсон. – Я только что кое-что открыл. Остается только выяснить, что именно.

Он снова попытался снять крышку шкатулки, но ничего не получилось.

– Почему бы нам просто не взять пилу? – спросила Саванна.

– И рискнуть уничтожить то, что внутри? – мягко возразил Грэйсон.

– Я на девяносто семь процентов уверена, что смогу очень аккуратно распилить эту штуку, – сказала Джиджи.

– А что, если она защищена от вскрытия? – не сдавался Грэйсон. – Например, внутри могут быть два флакона с жидкостями на тонких стеклянных трубочках, когда шкатулку взламывают, эти стеклянные трубочки ломаются. Жидкости смешаются, и тогда… – Он зловеще умолк.

– Шутишь? – ответила Саванна. – Ты и правда думаешь, что наш папа заминировал эту шкатулку-головоломку?

– Я думаю, – ответил Грэйсон, – что он не хотел, чтобы кто-то, кроме него, имел доступ к тому, что внутри.

Он снова занялся шкатулкой. Что-то ведь открылось. Грэйсон снова начал с верхней боковой части. Все оставшиеся планки крепко сидели на своих местах. Но когда он нажал на край одной из них, она с щелчком ушла вниз, приподнявшись с другого конца.

Грэйсон попробовал снова использовать отверстие, чтобы приподнять верхнюю часть, но безрезультатно.

Джиджи потянулась вперед и коснулась другой планки. Она сработала точно так же, как та, на которую нажал Грэйсон. Его сестра усмехнулась.

– Давай попробуем так со всеми!

Прежде чем Грэйсон успел вымолвить хоть слово, Джиджи прошлась по планкам, как будто играла гамму на пианино. Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк, щелк! Она тоже попыталась просунуть палец в отверстие и приподнять панель.

Не получилось.

– Это комбинация. – Саванна смотрела на шкатулку, но до сих пор так и не прикоснулась к ней. – Нам просто нужно найти правильную последовательность.

Грэйсон уставился на планку. Семь клавиш, которые можно нажимать с любой стороны или оставлять в нейтральном положении.

– Это будет более двух тысяч возможных комбинаций, – сказал он.

Джиджи усмехнулась.

– Тогда нам лучше начать прямо сейчас!

* * *

Спустя сорок минут их попытки наконец увенчались успехом и они набрали нужную комбинацию. Раздался еще один громкий щелчок, и на этот раз, когда Грэйсон просунул палец в отверстие в деревянной панели, ему удалось полностью снять верхнюю часть шкатулки.

Внутри снова было дерево. Темная, гладкая, отполированная панель. Грэйсон легонько провел рукой по ее поверхности. Она была сделана из цельного куска дерева. Не было ни единого шва, никаких деталей, которые можно было бы сдвинуть или удалить.

Однако Грэйсон заметил на нем небольшое прямоугольное отверстие. «Нет, – понял он. – Это не отверстие».

– Нам нужно что-то туда вставить, да? – поинтересовалась Джиджи. Она наклонилась над шкатулкой и направила свет от телефона на прямоугольник. – Что-то типа крошечных булавочек?

Саванна взяла инструмент, который обнаружил Грэйсон, но он был слишком большим. Прямоугольник был ненамного больше, чем…

Флешка! Грэйсон застыл на месте. Он подумал о предмете, который нашел в рамке в кабинете Шеффилда Грэйсона. Предмет, который выглядел как флешка, но оказался не ею.

Предмет, который, как сейчас стало совершенно очевидным, был ключом к шкатулке.

Шесть лет и одиннадцать месяцев назад

Четвертое июля в доме Хоторнов был днем ярмарки – их личной ярмарки, с колесом обозрения, аттракционом «Машинки», огромными американскими горками и всевозможными состязаниями и играми. Со своего места на вершине домика на дереве Джеймсон мог видеть все это.

Но никто не мог видеть его.

– Тебе необязательно нести меня, Грэйсон.

Эмили. Джеймсон узнал бы ее голос где угодно. Он не мог разобрать ответа Грэйсона, но вскоре они вдвоем устроились в домике на дереве, и Джеймсон мог слышать каждое слово.

– Будь осторожна, Эм.

– Я не собираюсь падать. – Ее тон был дразнящим. Было не так много людей, у которых вошло в привычку дразнить Хоторнов. – Хотя моей матери это пошло бы на пользу – она пыталась оставить меня дома. Нет, ну серьезно! По-моему, мое сердце вполне способно выдержать одну маленькую поездку на американских горках.

Вообще-то, американские горки, о которых шла речь, нельзя было назвать маленькими, а самой Эмили всегда мало чего-то одного. Ей все время нужно больше.

В этом Джеймсон и Эмили очень похожи.

«Это я должен быть тем, кто незаметно ушел с ней, – подумал Джеймсон. – Это я должен был привести ее сюда».

Но он этого не сделал, а Грэйсон сделал. Идеальный, никогда не нарушавший правил Грэйсон нарушал их сейчас. В двенадцать лет Джеймсон догадывался, почему так бывает. Эмили тоже двенадцать, Грэйсону тринадцать.

«И он привел ее в наш домик на дереве!»

– Я собираюсь поцеловать тебя, Грэйсон Хоторн, – раздался чистый и звонкий голос Эмили.

– Что? – обалдело спросил Грэйсон.

– Не отказывай мне. Я так устала от всех этих «нет»! Вся моя жизнь – одни сплошные отказы и запреты. Пусть хотя бы сейчас я услышу в ответ «да»!

Джеймсон притих и стал ждать ответа своего брата. Но так ничего и услышал, зато снова заговорила Эмили:

– Когда тебе страшно, ты всегда смотришь прямо перед собой.

– Хоторны не знают, что такое страх, – торжественно ответил Грэйсон.

– Вот и нет! – возразила Эмили. – Это я не знаю страха, а ты боишься все время.

Джеймсон умел пользоваться благоприятной возможностью, если ему выпадал такой шанс. Он спрыгнул с ветки, на которой сидел, схватился за нее руками, раскачался и влетел в домик через окно. Приземлиться мягко не получилось, но он все равно улыбнулся.

– А я нет.

Ему не надо было пояснять, что он не боится. Эмили и так прекрасно его поняла.

– Ты вообще ничего не боишься! – Эмили перекинула волосы через плечо. – Даже когда следовало бы.

Джеймсон посмотрел на Грэйсона, потом опять на Эмили. Она и ее сестра Ребекка – единственные дети не из семейства Хоторн, которым позволялось находиться по эту сторону ворот столько, сколько им хочется. Братья. Сестры Лафлин. В этом что-то было.

– Я поцелую тебя, – храбро предложил Джеймсон.

Эмили шагнула к нему.

– Давай!

И он поцеловал. Его первый поцелуй – и ее. Эмили улыбнулась. А потом повернулась к Грэйсону.

– А теперь ты.

Джеймсон почувствовал, как брат бросил на него быстрый взгляд.

– Не могу, – сказал Грэйсон.

– Не могу. Не должен. Но все равно сделаешь. – Эмили коснулась рукой лица Грэйсона, и Джеймсон наблюдал, как девчонка, которую он только что поцеловал, почти касалась губами губ его брата.

Джеймсон не позволил себе отвернуться, когда Грэйсон тоже ее поцеловал. Их поцелуй, как ему показалось, длился дольше. Намного дольше. Когда они наконец отстранились друг от друга, Эмили уставилась на Грэйсона. Она просто стояла и смотрела на него. А потом запрокинула голову и засмеялась.

– Это как игра в «бутылочку»… только без бутылочки!

Похоже, она собиралась снова поцеловать Грэйсона.

– Вот вы где, мальчики! – раздался низкий, бархатный голос Тобиаса Хоторна, который как раз карабкался в домик на дереве. – Праздник вам не по душе?

Джеймсон среагировал первым.

– Ты подтасовал результаты в ярмарочных играх! – обвинил он дедушку. Собственно, именно поэтому он и предпочел отсидеться в домике на дереве.

– Так выиграй заново, – ответил Старик. Он посмотрел сначала на Джеймсона, затем на его брата и наконец на Эмили. Его проницательный взгляд, казалось, не упускал абсолютно ничего.

– О том, что ты только что услышал… – начал Грэйсон.

Тобиас Хоторн поднял руку.

– Эмили. – Он ласково взглянул на девочку. – Твой дедушка ждет тебя внизу в гольф-каре. Твоя мать вот-вот вызовет Национальную гвардию.

– Тогда, я думаю, мне пора идти. Но не волнуйтесь, мистер Хоторн… – Эмили снова посмотрела на Джеймсона, затем на Грэйсона, задержав на нем взгляд. – С моим сердцем и его дефектом все в порядке.

Старик больше не произнес ни слова, пока Эмили не уехала. В домике висело тягостное молчание. Скорее всего, так и задумано, но Джеймсон и Грэйсон оба знали, что лучше не нарушать его.

Наконец Тобиас Хоторн взял за плечи каждого из внуков и развернул их к ближайшему окну домика на дереве.

– Посмотрите туда, – приказал им Старик. Джеймсон наблюдал, как в небе взорвались золото и пурпур и всполохи света спускались вниз, напоминая очертания плакучей ивы.

– Волшебно, правда? – прошептал их дед.

Джеймсон услышал слова, которые остались невысказанными: «Я даю вам, ребята, все, и единственное, что прошу взамен, – это целеустремленность».

– У меня не было братьев, – заговорил Тобиас Хоторн, когда очередной залп фейерверка окрасил небо в красный, белый и синий. – У меня не было того, что есть у вас четверых. – Руки Старика все еще лежали у них на плечах. – Никто другой никогда не поймет тебя так, как понимают твои братья. Никто. Вы вчетвером против всего мира, и так будет всегда.

– Семья превыше всего, – Грэйсон произнес эти слова, и Джеймсон уже только по тому, как он их произнес, понял, что ему их уже говорили.

– Знаешь, Эмили права, – сказал Тобиас Хоторн, внезапно отпуская их. – Ты действительно смотришь прямо перед собой, когда тебе страшно, Грэйсон.

Он все слышал. У Джеймсона не было времени осознать это, потому что их дедушка еще не закончил.

– Разве я когда-нибудь давал вам повод бояться меня? – спросил он, а вернее, потребовал. – Разве я когда-нибудь поднимал руку на кого-нибудь из вас?

– Нет. – Джеймсон опередил брата с ответом.

– А стал бы? – с вызовом спросил Старик. – Когда-нибудь?

На этот раз ответил Грэйсон:

– Нет.

– Почему нет? – Тобиас Хоторн задал этот вопрос так, словно это была загадка. – Если это подтолкнет вас стать тем, кем я хочу, чтобы вы стали, если это сделает вас лучше – почему бы мне не применить силу?

Джеймсон почувствовал, что должен ответить первым – и ответить хорошо.

– Потому что это ниже твоего достоинства.

– Потому что я люблю вас! – Поправка показалась жестокой, несмотря на выраженные чувства. – А Хоторны защищают тех, кого любят. Всегда. – Он снова кивнул в сторону окна. – Посмотрите туда. Посмотрите на это. – Он говорил не о фейерверках. – На все это. Все, что у нас есть, все, кем мы являемся, все, что я построил.

Джеймсон посмотрел. Рядом с ним Грэйсон сделал то же самое.

– Это всего лишь поцелуй, – упрямо сказал Грэйсон.

– Два поцелуя, я полагаю, – ответил Старик. – Вы ступаете на опасную почву, мальчики. Некоторые поцелуи – это просто поцелуи. Эдакое проявление легкомыслия.

Джеймсон вспомнил момент, когда он прижался губами к губам Эмили.

– У вас вряд ли есть время на такие вещи, – усмехнулся Старик. – Поцелуй – это ничто. Но любовь? – Голос Тобиаса Хоторна зазвучал тише. – Когда вы станете достаточно взрослыми, когда будете готовы, помните: в любви Хоторнов нет места легкомыслию.

Джеймсон внезапно подумал о бабушке, которую он никогда даже не видел, о женщине, которая умерла еще до его рождения.

– Такие мужчины, как мы, любят раз и навсегда, – тем же тихим голосом продолжал Старик, – всем сердцем, без остатка. Это всепоглощающее и вечное чувство. С тех пор, как умерла ваша бабушка, на протяжении всех этих лет… – Глаза Тобиаса Хоторна закрылись. – …у меня никого больше не было. Не может быть и не будет. Потому что, когда ты любишь женщину, или мужчину, или кого угодно так, как любим мы, пути назад нет.

Это прозвучало скорее как предупреждение, чем как обещание.

– Если будешь любить ее меньше, ты уничтожишь ее. А если она та самая… – Старик посмотрел сначала на Джеймсона, затем на Грэйсона, затем снова на Джеймсона. – …когда-нибудь она уничтожит тебя.

Это прозвучало не как что-то плохое.

– Что она бы подумала о нас? – Джеймсон задал этот вопрос импульсивно, но не пожалел об этом. – Наша бабушка?

– Ваша работа над собой все еще продолжается, – ответил Старик. – Давайте прибережем суждения моей Элис до того момента, когда вы закончите.

Тобиас Хоторн отвернулся от них, от окна, от фейерверка. Вскоре он заговорил снова:

– В этом домике на дереве тысячи досок. Я ослабил одну. Найдите ее.

Испытание. Вызов. Игра.

Когда они нашли доску, фейерверк давно закончился.

– Сломайте ее, – приказал им дед.

Джеймсон молча поднял доску в воздух. Грэйсон встал в стойку и сделал выпад. Тыльная сторона его ладони ударила по доске чуть выше трещины, и та раскололась.

– А теперь найдите мне доску, которую нельзя ослабить, – снова отдал приказ дедушка. – А когда найдете, – продолжил он, прислонившись к стене домика и прищурив глаза, в которых горел знакомый им огонь, – скажете мне, какой из досок вы хотите быть.

Глава 65 Джеймсон

Следуя указаниям надписи на замке, Джеймсон и Эйвери вернулись к началу – в комнату, где Рохан изложил им правила Игры.

«Переверните каждый камень» – из всех фраз фактотума почему-то именно эта больше всего запомнилась Джеймсону.

– Что касается первого ключа, – сказал он, размышляя вслух, – там была устная подсказка: «не пытайтесь контрабандой вынести что-либо с собой», и физическая подсказка, оставленная в этой самой комнате.

– Книга. – Эйвери стояла рядом с ним. – Если другие ключи спрятаны по той же схеме, то здесь есть еще подсказки, указывающие на то, где их искать, и эти подсказки…

– …будут связаны с тем, что говорил нам Рохан, – закончил Джеймсон. Он обратил свое внимание на стены комнаты. Каменные стены.

«Переверните каждый камень».

Эйвери положила ладонь на один из камней.

– Первый, кто найдет поворачивающийся камень, выбирает маршрут нашего следующего путешествия.

Джеймсон улыбнулся.

– Ты заключила пари, Наследница.

* * *

Камни – по крайней мере те, до которых они могли дотянуться, – крепко сидели на своих местах. Ни один из них не повернулся и даже не пошатнулся.

– Как думаешь, этот стол слишком тяжелый, чтобы оттащить его в другой конец комнаты? – спросил Джеймсон у Эйвери, разглядывая камни.

– Определенно тяжелый. – Эйвери помолчала. – Поднимешь меня?

Он поднял ее над головой, и они, как танцоры в бальном зале, бросающие вызов гравитации, кружились по комнате, пока Эйвери проверяла камень за камнем.

И по-прежнему ничего. Еще выше тоже камни. Джеймсон поставил Эйвери на пол и запрыгнул на подоконник. Он попытался найти опору на камнях, попытался вскарабкаться по стене, опираясь на массивное окно, но упал.

Лежа на животе, Джеймсон вдруг понял, что смотрит на камин. Он был пуст, без поленьев – и сделан из камня. Джеймсон вскочил на ноги и пересек комнату, проверяя камни внутри камина, его кладку.

– Ничего! – сказал он вслух, но не остановился. Джеймсон осмотрел альков рядом с камином, который использовали для хранения дров. Поленья были сложены штабелями. Джеймсон начал вытаскивать их, бросая прямо на пол, его взгляд был прикован к камням за поленьями.

И тут он увидел, что на одном из поленьев что-то вырезано.

– Здесь какая-то надпись! – выдохнул он.

Эйвери в ту же секунду оказалась рядом с ним. Джеймсон положил полено на пол, плоской стороной вверх. И действительно, на нем была вырезана буква «М».

Джеймсон начал переворачивать остальные поленья. Эйвери присела к уже отброшенным.

– Нашла еще одну! – крикнула она. – «Т».

– На этом буквы вырезаны с обеих сторон, – откликнулся Джеймсон. – «О» и «А».

В итоге у них получилось шестнадцать букв, вырезанных в четырнадцати поленьях: М, Т, О, А, Н, С, О, С, М, Р, И, Р, О, П, О, Т.

– Вытащи «О», – предложил Джеймсон. – Она наверняка будет сочетаться с согласными типа «Р», «Т», «М». – Он прикинул варианты слогов. – Давай поставим «О» с «Р» и «П» с «О».

– «ОП» или «ПО»? – спросила Эйвери.

Джеймсон покачал головой.

– Может быть и так, и так. У нас довольно много гласных, нет мягкого знака, так что будем составлять наиболее частые комбинации, «С», скорее всего, будет стоять рядом с «Т».

Джеймсон сложил вместе шесть букв.

– «Стопор». И что это нам дает?

– «Мотор», – предложила Эйвери.

Оставалась еще целая череда букв.

– Может, нам стоит поискать какой-то механизм?

«Разве я ничему тебя не научил, мой мальчик? – Джеймсон даже не пытался заглушить голос деда и воспоминания о его многочисленных уроках. – Первый ответ не всегда самый лучший».

Он снова сложил поленья в ряд. Они с Эйвери принялись переставлять буквы, и вскоре у них получилось первое слово: «смотри».

Оставалось еще десять букв.

Они отставили в сторону «П» и «О».

Перед ними лежали «М», «А», «Н», «О», «Р», «О», «Т», «С».

Но если их поставить в обратно порядке…

– «Сторонам», – вслух сказал Джеймсон.

Он выложил послание, в котором теперь явно было больше смысла, чем в тех отдельных словах, что у них получались до этого.

«СМОТРИ ПО СТОРОНАМ».

Похоже на предупреждение. Но если учесть, что сейчас они участники Игры – а Джеймсон еще с детства переиграл в тысячи игр, подобных этой, – смысл совершенно другой.

– Зеркало? – забормотал он. – Фотоаппарат?

Он ломал голову, пытаясь вспомнить, не использовал ли Рохан похожего речевого оборота, но так ничего и не вспомнил.

«Смотри по сторонам, – пробормотал Джеймсон. – Переверните каждый камень». Конечно, может быть, что эти подсказки совсем не сочетаются. Осталось найти два ключа и шкатулки.

Они нашли подсказку – но к какой головоломке?

Его разум и тело гудели, Джеймсон запрокинул голову назад и стал смотреть вверх, размышляя и позволяя хаосу мельтешащих мыслей превратиться в план.

– Мы продолжаем обыскивать комнату, – сказал он Эйвери. – Каждый уголок, каждую трещинку, пока не найдем все подсказки, и тогда попытаемся разобраться в них. Нам нужен не просто один из оставшихся ключей.

Эйвери перекинула волосы через плечо.

– Нам нужны оба.

Глава 66 Джеймсон

Заставив себя заново рассмотреть каждую деталь комнаты, Джеймсон заметил, что декоративные украшения есть лишь на потолке: синяя и золотая отделка, сложный крест с ромбами. Внутри ромбов щиты. Внутри щитов символы. Джеймсон разобрал пару греческих букв, цветок, льва, меч.

Джеймсон в который раз прокрутил в голове все фразы Рохана, но так ни к чему и не пришел, пока не перестал рассматривать детали потолка над головой и разглядел общую картину.

Крест.

– Мы делаем крестом метки, – попробовал Джеймсон.

– Метки, – повторила Эйвери. – Рохан говорил, что это наш приз – метка.

Прямо под крестом стоял стол. Джеймсон в мгновение ока оказался под столом и лег на спину. Нижняя сторона стола была гладкой, однотонной, за исключением углов. И в этих углах Джеймсон обнаружил круглые диски, каждый чуть меньше подставки под пивную кружку.

– Это не диски, – сказала Эйвери, которая лежала рядом с ним. Ее ход мыслей повторял его собственный. – Шестеренки. Ты помнишь последнее, что сказал Рохан, – самое последнее?

Джеймсон помнил.

– «Игра начнется по звону колоколов. А пока шестеренки крутятся, я советую вам…»

«…познакомиться с соперниками». Окончание фразы он не стал произносить, потому что пока она не представляла интереса.

– Шестеренки. – Джеймсон посмотрел в глаза Эйвери. – Давай повернем их.

Она пододвинулась к одной стороне стола, он к другой. Шестеренки никак не хотели вращаться, но если прижать их к верху и крутить, сопротивление пропадало. Шестеренки пришли в движение. Когда Джеймсон и Эйвери повернули каждую до упора, сбоку в столе открылось потайное отделение.

Глава 67 Джеймсон

Ключ был старинным, золотым, инкрустированным и сверху и по центру кроваво-красными драгоценными камнями. Золотые виноградные лозы опоясывали корпус ключа и, закручиваясь, образовывали цветок наверху. Виноградные лозы украшали маленькие жемчужины. Джеймсон легонько провел по ним большим пальцем.

– Один ключ у нас, – сказал он Эйвери. Он не мог оторвать глаз от приза в своей руке. – Осталось добыть второй.

Шансы на то, что ключ в его руке откроет шкатулку – ту самую, которая была нужна им для победы, – один к трем, или даже один к двум, если Джеймсон оказался прав и ключ из пещеры контрабандистов не был ключом к победе. Но пятьдесят на пятьдесят – это не то, на что соглашается Хоторн.

Особенно если есть варианты получше.

– «Не пытайтесь контрабандой вынести что-либо с собой», книга, пещера, – быстро перечислял Джеймсон, – метка, стол, «пока шестеренки крутятся». Мы уже обнаружили третью подсказку в комнате, но неясно, какой словесной подсказке она соответствует, если таковая вообще имеется.

– «Смотри по сторонам», – пробормотала Эйвери. Когда вот так говорила сама с собой, ее голос почти не слышался, а губы едва шевелились. Джеймсону нравилось подслушивать ее мысли и позволять им вплетаться в его собственные. – Словесные подсказки, – продолжала она, – скорее всего, это идиомы. Типа «переверните каждый камень» и «нет покоя нечестивым».

Джеймсону почему-то вспомнился сад камней. Их тысячи. Возможно, то, что они искали, там, но Джеймсон не собирался рисковать и полагаться на авось.

Особенно когда интуиция подсказывала ему, что в этой комнате может быть что-то еще – то, что укажет путь к нужному камню.

Особенно когда он уже почти ощущал вкус победы.

– «Переверните каждый камень», – повторил он за Эйвери. – «Нет покоя нечестивым».

Сейчас его привлекла именно вторая фраза. Рохан сказал это небрежно, в своей очаровательной манере, слова были адресованы Зелле, но шестое чувство подсказывало Джеймсону, что фактотум – один из тех, кто все что угодно мог преподносить небрежным тоном.

И в очаровательной манере.

«Нет покоя нечестивым, моя дорогая». Джеймсон снова и снова мысленно повторял про себя слова Рохана. «Но вряд ли честно не предоставить вам все, что необходимо для победы».

А если Рохан предоставлял им все необходимое для победы в тот самый момент, предложением раньше?

– «Нет покоя нечестивым», – снова произнес Джеймсон, но уже быстрее, пульс его участился. – Это фраза из Библии. Обычно ею пользуются, когда хотят подчеркнуть, как много работы, но если связать ее с «Милостью дьявола»… Возможно, это намек на то, что всегда найдутся новые грехи. Или что грешники никогда не обретут покой.

– Не обретут покой, – повторила Эйвери. – Их не помилуют. Им не будет дарована божья милость. – Она посмотрела на Джеймсона затуманенным взглядом. – Что это может значить в библейском смысле? Огонь и серу?

«Адское пламя, – думал Джеймсон. – Адовы муки. «Милость дьявола». Эти слова не выходили у него из головы, крутились все быстрее и быстрее, звучали все громче и громче.

Но тут взгляд Джеймсона остановился на камине, и чехарда мыслей улеглась.

Эйвери проследила за его взглядом. Они вместе, молча, двинулись обратно к камину.

– Как думаешь, – спросил Джеймсон у Эйвери, – сможем ли мы в этом «незамке» раздобыть что-нибудь, что поможет нам разжечь огонь?

Глава 68 Джеймсон

Они нашли спички на кухне, в ящике рядом с плитой. Слишком хорошо понимая, что время идет и остальные продолжают бороться за приз где-нибудь в другом уголке этого великолепного поместья, Джеймсон снова помчался туда, где все началось.

На этот раз Эйвери опередила его. Она была очень быстрой, когда хотела. Упертой. Она резко затормозила сразу за дверным проемом, и когда Джеймсон сделал то же самое позади нее, понял почему.

В комнате на столе сидела Зелла. Она провела пальцами по открытому, но пустому отделению.

– Надеюсь, это ваших рук дело? Нельзя, чтобы все веселье досталось Брэдфорду, а то он станет совсем невыносимым.

Значит, герцогиня знала, что виконт нашел первый ключ, и поняла, что здесь найден второй. Она, должно быть, думала, что у нее остался всего один шанс, чтобы эта игра закончилась на ее условиях.

«Но ее, похоже, это ничуть не волнует», – подумал Джеймсон. Этой секунды как раз хватило Зелле, чтобы заметить, что он держит в руке.

– Спички? – герцогиня пристально посмотрела на них, а потом перевела взгляд на камин. – «Нет покоя нечестивым». Ну, конечно! Чего еще можно было ждать от Рохана!

Что-то в ее голосе заставило Джеймсона подумать о том, что между герцогиней и фактотумом что-то произошло. Но что именно?

– И чего вы ждете? – спросила Зелла и подошла к камину. – Зажигайте его.

Джеймсон с осторожностью обдумывал следующий шаг. «Если мы сделаем это в ее присутствии, то наши шансы могут сравняться, а если нет, то нам придется ждать, когда она уйдет». Кто знает, что за это время успеют сделать Брэдфорд и Кэтрин – и что они могут найти.

– Если ключ там, – произнесла Эйвери, подняв подбородок и посмотрев в глаза Зелле, – он наш.

– Там нет никакого ключа, Наследница, – ответила Зелла. В устах герцогини это прозвище звучало насмешливо, язвительно. – Сразу два в одной комнате? С трудом в это верится. Ну а так, конечно, если вы разведете огонь и сразу же отыщете ключ, считайте, что он ваш.

Зеллавзяла полено из выемки в стене, и только тут Джеймсон заметил, что все дрова, которые они с Эйвери разбросали по полу, сейчас были аккуратно сложены и лежали в поленнице.

Она видела их. Она прочитала слова, а потом сложила поленья, чтобы больше никто не смог этого сделать.

– А мы сможем поджечь эти поленья? – Голос Эйвери вернул Джеймсона в реальность. – Разве в правилах не говорилось, что нам следует оставить все в том состоянии, в котором мы это нашли?

Джеймсон понимал логику ее вопроса.

– Ты уже не сможешь вернуть в прежнее состояние горящее полено. – Он зашел так далеко, не хватало еще, чтобы его исключили из Игры из-за какой-то формальности. – Нам надо поджечь что-нибудь другое.

Не теряя ни секунды, Джеймсон начал расстегивать свой жилет. Зажав ключ – временно – в зубах, он снял его, а затем рубашку. Снова надев жилет на голую грудь, Джеймсон бросил рубашку в камин.

– Подожжем ее, – сказал он Эйвери и Зелле.

Он не ожидал, что рубашка будет разгораться так долго, но, как только это произошло, пламя быстро разрослось. Джеймсон наблюдал, как горит его рубашка, как танцует пламя, как огонь лижет каменные стены камина.

И тут он увидел, как на камне медленно начинают проступать слова. Невидимые чернила. Нагревание было одним из самых элементарных способов прочитать их. Кусочек за кусочком, крупица за крупицей надпись становилась все более четкой. Пять букв, три цифры, одна подсказка.

«ЗВОНИ 216».

– От всей души благодарю вас, Джеймсон Хоторн! – промурлыкала Зелла и через секунду исчезла из комнаты.

Джеймсон повернулся к Эйвери.

– Будем надеяться, она отправилась искать телефон, – шепотом проговорил он.

– А мы? – Эйвери выразительно посмотрела на него.

Джеймсон был уверен, что сейчас на его губах появилась улыбка, которую многие описали бы как порочную.

– Ты мне скажи, Наследница.

Эйвери смотрела на него, словно ответ прятался в его изумрудных глазах. Он увидел, когда она все поняла.

– «Переверните каждый камень», – проговорила Эйвери, и ее глаза блеснули. – «Звони два-один-шесть». Возвращаемся в сад камней! Там были солнечные часы.

Глава 69 Джеймсон

Они выскочили из дома. Подбегая к солнечным часам в саду камней, Джеймсон автоматически оценил обстановку. Это всегда было частью подобных игр. Один из методов заключался в том, чтобы идти своим путем, а другой – в том, чтобы оставаться в тени, отслеживать прогресс других игроков и появляться только в конце.

В саду камней никого не было.

Джеймсон задавался вопросом, куда Брэдфорд дел свой ключ. Нашел ли он уже шкатулку, к которой этот ключ подходил. Была ли в этой шкатулке тайна – и если да, то чья.

«Два ключа. Если мы найдем два ключа, есть шанс, что я смогу выиграть и сохранить свою тайну».

В худшем случае, даже если Брэдфорд заполучит свиток, на котором он написал те роковые четыре слова, полученных двух ключей достаточно, чтобы они с Эйвери забрали тайну Брэдфорда. Взаимное гарантированное уничтожение. Бывали гамбиты и похуже.

И прямо сейчас имел значение лишь второй ключ.

На круглом основании римские цифры довольно больших солнечных часов были вырезаны по внутреннему кругу, а знаки зодиака – по внешней стороне. Гномон, простой, без каких-либо украшений, выступал под углом, длина его тени на основании зависела от положения солнца.

– Два, один, шесть. – Джеймсон наклонился к циферблату и стал нажимать нужные римские цифры.

– Ты ведь знаешь, что я математик? – сказала Эйвери.

Он бросил взгляд в ее сторону.

– И?

– И, – ответила Эйвери, и улыбка тронула уголки ее губ, – двести шестнадцать – это идеальный куб.

Джеймсон подсчитал.

– Шесть умножить на шесть и умножить на шесть.

«Нет покоя нечестивым». «Милость дьявола». Три шестерки.

Рохан и правда считал себя таким умным?

– Лучше начать с гномона, – пробормотал Джеймсон себе под нос. – Подсказка не может иметь ничего общего с тенью, потому что тень зависит от положения солнца. Но сам гномон неподвижен – вот почему лучше начать с него.

– Очевидно. – Эйвери почти удалось скрыть сарказм.

Джеймсон обошел вокруг циферблата и встал рядом с гномоном. Каменная площадка под его ногами была удивительно ровной, но, вглядываясь в тысячи других камней вокруг, он видел места, где камни потрескались, места, где сквозь них пробивались трава и мох.

Джеймсон начал считать камни, расхаживая по ним.

– Шесть вперед, шесть влево, еще шесть вперед. – Он попробовал камень под ногами. Не шатается. – Шесть вперед, шесть вправо, еще шесть вперед. – То же самое. – Шесть вперед, шесть вправо, еще шесть вправо.

Ничего не получалось. Но на этот раз внимание Джеймсона привлекло небольшое пятно грязи на поверхности камня и трава вокруг него – с одной стороны ее нет.

– Дай угадаю, – сказала Эйвери, опускаясь рядом с ним на колени. – Нам нужно копать.

«Перекопаете двор…»

Джеймсон копал пальцами, земля забивалась ему под ногти. Один оторвался, но он не остановился.

Плевать на боль.

Им нужна победа.

«Однако интересно узнать, когда перед тобой размотается запутанный клубок возможностей и ты не будешь бояться ни боли, ни неудач, ни мыслей о том, что можешь или не можешь, что должен, а что нет… Что ты будешь делать с тем, что увидишь?»

Камень зашатался. Джеймсон перевернул его. Под ним оказалась земля, твердая земля.

Он продолжал копать.

«Но моя мать разглядела что-то во мне, – звучал в его голове голос Иена. – Она оставила Вантидж мне. Выиграй его, и когда-нибудь я оставлю его тебе».

Джеймсон не останавливался.

Он никогда не останавливался.

И наконец его усилия были вознаграждены. Он нащупал ткань. Коричневый джутовый мешочек. Кровь размазывалась по его пальцам, но он раскопал его полностью и встал.

Внутри мешочка оказался ключ. Как и первый, он был сделан из золота, но на этом сходство заканчивалось. Рисунок на головке этого ключа расшифровать было сложнее. Он напоминал лабиринт.

Вот он. Джеймсон чувствовал это спинным мозгом. Чувствовал той частью своей души, которая была выкована в огне Тобиасом Хоторном. «Этот ключ откроет шкатулку, которая поможет мне выиграть Игру».

Он положил камень на место.

– Отлично, – произнес четкий голос с ярко выраженным аристократическим акцентом, – ты нашел последний ключ. Теперь отдай его мне.

Джеймсон встал и посмотрел на Кэтрин, которая отбрасывала длинную тень на камни у себя под ногами, ее белый костюм по-прежнему оставался чистым.

– Какого черта мы должны отдать его вам? – опередила его с вопросом Эйвери.

– Потому что, – раздался за их спинами другой голос, – я хочу, чтобы вы это сделали.

Джеймсон повернулся, покрепче сжав в руке ключ. Его отец проходил через кованые железные ворота.

Иен Джонстон-Джеймсон встретился взглядом с Джеймсоном и улыбнулся.

– Молодец, мой мальчик!

Глава 70 Грэйсон

«Я могу открыть эту шкатулку. Мне нужно забрать ее в свой гостиничный номер».

К Грэйсону подскочила Джиджи.

– В чем дело? У тебя сейчас это лицо.

Грэйсону нравилось думать, что его не так просто прочитать.

– Прошу прощения? – Такая формальная речь была еще одним дополнительным слоем его защиты.

– В смысле «прошу прощения»? Я видела, как погасла лампочка, мистер. Шестеренки в твоем мозгу завертелись. Хомячок официально в колесе! – Джиджи спустилась с потертой двуспальной кровати, на которой сидела рядом с Грэйсоном, встала на колени, положила руки по обе стороны от шкатулки-головоломки и наклонилась вперед.

– Шесть хомячков! – драматичным голосом произнесла она. – Шесть колесиков! И все они вращаются.

Пора устранять последствия.

– Я думаю, нам нужно еще раз осмотреть шкатулку, – сказал Грэйсон Джиджи. – Поищи что-нибудь подходящее для этого отверстия.

Саванна фыркнула.

– Тебе потребовалось шесть хомячков, чтобы придумать это?

«Нет, – подумал Грэйсон, но ничем не выдал своих мыслей. – Мы не найдем то, что нам нужно, снова осмотрев шкатулку. Оно уже у меня».

Он мог представить, как Шеффилд Грэйсон достает ключ от банковской ячейки из своего компьютера, вынимает псевдофлешку из рамки с фотографией, едет в банк, снимает деньги, кладет квитанцию в ячейку и едет сюда.

Очевидно, их отец придерживался определенной системы. У него был свой, давно заведенный порядок.

– Прекратите! – Пронзительный голос звучал так же противно, как скрип ногтей по классной доске. – Поставь шкатулку!

В дверном проеме застыла Кимберли Райт.

– Тебя вообще не должно здесь быть!

Грэйсон сразу понял, что она говорила с ним – и только с ним.

– Это комната моего сына, – продолжала она своим высоким, чуть охрипшим голосом, – ты сидишь на его кровати!

Дело было не в кровати. И не в комнате. Грэйсон не понимал, что случилось. Что-то изменилось. Он встал, но шкатулку отдавать не собирался.

Джиджи наморщила лоб.

– Тетя Ким, мы…

– Я была недостаточно хороша, чтобы быть твоей тетей. Твой отец забрал моего мальчика. Моего Колина. И когда он умер, мне даже не разрешили встретиться с вами, девочки. Шеп не хотел видеть меня рядом с вами. – Ким зажмурилась, а когда снова открыла глаза, то посмотрела прямо на Грэйсона, и ее взгляд был как дротик, брошенный нетвердой рукой, и тем не менее попавший в цель. – Вы сами-то знаете, кто он? – Ее тон стал обвиняющим. – Снаружи ждали еще двое парней. Корица убежала от меня, и тот, что повыше, пошел за ней. Представился.

«Ксандр», – подумал Грэйсон. Александр Блэквуд Хоторн любил знакомиться и выпечку.

– Они Хоторны. – Ким выплюнула имя, затем повернулась к Грэйсону. – Ты Хоторн, – сказала она тем же тоном, как если бы произносила: «Ты убийца». – Брат иногда приносил с собой бурбон, когда приезжал сюда. И, стоило ему немного выпить, он начинал говорить – о Хоторнах.

Грэйсон решил, что нужно как можно быстрее закончить этот разговор.

– Нам пора идти, – сказал он Джиджи и Саванне.

Ким нахмурилась.

– Шеп всегда говорил, что Тоби Хоторн был причиной смерти Колина, что это Тоби устроил пожар, в результате которого погиб мой ребенок. Предумышленный поджог. А отец Тоби, этот ублюдок миллиардер, он все скрыл.

К удивлению Грэйсона, Джиджи встала перед ним, защищая его от их тети.

– Если даже это правда, Грэйсон в этом не виноват.

Но Джиджи не хватало роста, чтобы закрыть собой полный отчаяния и злости взгляд Ким.

– Мой брат ненавидел вас, – сказала женщина Грэйсону, – всех Хоторнов. И он сказал… он сказал, что позаботится о том, чтобы вы получили свое. Мой брат собирался…

Грэйсон не мог позволить ей закончить это предложение.

– Собирался что? – В голосе Грэйсона не было угрозы, только предупреждение: «Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. Я не тот человек, с которым вы хотели бы поссориться».

Ким поджала губы. В отличие от своих племянниц, она не могла противостоять способности Грэйсона подчинять себе пространство и всех, кто в нем находится.

– Уходите, – хрипло прошептала она, – и оставьте шкатулку.

– Мы не можем. – Саванна встала перед Грэйсоном, рядом со своей близняшкой. У него защемило сердце.

– Разве я предоставила вам выбор, девочка? – У Ким дрогнул голос. – Уходите.

Грэйсон едва заметно кивнул сестрам и спокойно принялся собирать обратно шкатулку-головоломку.

– Поставь ее на место!

– Тетя Ким… – попыталась Джиджи.

– Я сказала…

– …поставить ее на место, – спокойным голосом закончил за нее Грэйсон.

Он залез во внутренний карман своего пиджака и достал бумажник. Открыв его, Грэйсон начал отсчитывать купюры. Не десятки, не двадцатки – сотки. Когда вы останавливаетесь в сверхлюксовом номере, от вас ожидают соответствующих чаевых.

– Ваш брат никогда больше не вернется. – Грэйсону не нравилось быть жестоким, но Хоторны часто шли по принципу «Подкупай-угрожай-выкупай». – А если и вернется, у него все равно уже нет для вас денег.

Из бумажника торчали восемь банкнот. Одним движением Грэйсон достал их и свернул пополам большим пальцем. Его жертва не отрывала взгляда от денег. Хорошо. Ким подняла на него глаза. Еще лучше.

– Я знаю, – мягким голосом сказал Грэйсон, – что ваш брат ненавидел мою семью. Он не хотел меня. Мы встретились лишь однажды, но он предельно ясно дал это понять.

Иногда, после того как вы загнали человека в угол, лучший способ убедиться, что он принял предложенный вами выход, – проявить хотя бы каплю человечности. Этого достаточно, чтобы заставить его подумать, что, возможно, вам двоим необязательно быть врагами, но не настолько, чтобы он забыл, кто здесь главный.

Грэйсон протянул деньги своей тете. Ким рванулась вперед и выхватила их у него из рук.

– Забирай эту чертову шкатулку, – сказала она хриплым голосом, – и убирайся.

Глава 71 Грэйсон

Саванна вела машину молча, и в салоне висела тишина, но лишь до тех пор, пока Ксандр, который сидел на переднем пассажирском сиденье с собранной шкатулкой на коленях, не вытерпел:

– Тук-тук. – Он постучал по крышке шкатулки.

– Кто там? – отозвалась с заднего сиденья Джиджи.

– Коржик.

– Какой коржик?

– Оказывается, придумывать шутки на ходу довольно сложно. – Ксандр помолчал. – Погодите! У меня получилось! Тук-тук!

Он снова постучал по шкатулке.

– Не сломай ничего! – приказала ему Саванна, не отрывая взгляда от дороги.

– Вообще-то, – ответил Ксандр, – у меня отлично получается обращаться с вещами – и людьми, – с которыми нужно обращаться осторожно. Кстати… – Он повернулся, чтобы посмотреть на Грэйсона. – Джейми не ответил, когда я звонил. Не было даже гудков. И, похоже, Орен и его команда потеряли след нашего динамичного дуэта.

Грэйсон прищурился.

– Орен не теряет след Эйвери.

– Дело не столько в том, что Орен не знает, где она, – признался Ксандр, – сколько в том, что ему, похоже, запретили следить за ней. Все любопытнее и любопытнее, правда?

Грэйсон сразу же раскусил отвлекающий маневр своего брата.

– Кто такой Орен? – Джиджи заглотила наживку, но ненадолго. – И раз уж я взялась задавать вопросы, Грэйсон, как ты думаешь, что имел в виду папа, когда сказал, что «Хоторны получат свое»?

Этот вопрос был опасно близок к причине, по которой Грэйсон находился здесь, по которой он уже обдумывал возможные маневры, чтобы забрать шкатулку тайком от Джиджи и Саванны, открыть ее и проверить, что там внутри. И неважно, как сильно он ненавидел снова и снова предавать их.

«Если ты хочешь что-то сделать, Грэйсон, не имеет значения, нужно это делать или нет».

– У меня есть кое-какие мысли, которыми я хотел бы поделиться с классом, – весело откликнулся Ксандр на вопрос Джиджи. – Многие люди ненавидели нашего дедушку. Ему отлично удавалось вызывать ненависть – как и кропотливо создавать идеальных наследников, хотя он не собирался ничего нам оставлять. Вот его два истинных таланта.

Грэйсон дополнил полушутливый ответ Ксандра.

– Судя по одному-единственному разговору с нашим отцом, у меня есть основания полагать, что я был зачат, потому что Шеффилд Грэйсон ненавидел моего деда. Он переспал с его дочерью, она забеременела, он бросил ее – и меня… – Грэйсон сглотнул. – Так Хоторны получили свое.

Иногда самый простой способ солгать – это сказать правду.

– Тогда почему он хранил все эти твои фотографии? – спросила Джиджи.

«Зачем их вообще делали?» – Этот вопрос, родившийся где-то глубоко в подсознании, задавал себе Грэйсон.

– Забудьте про фотографии, – вмешалась Саванна, – и про нашу тетю. Сейчас нам прежде всего нужно сосредоточиться на…

– Прости, что перебиваю, золотце, но у нас проблемы, – оборвал ее Нэш.

Грэйсон повернул голову и выглянул в окно со стороны Нэша. На подъездной дорожке стояли машины, черные, без опознавательных знаков.

ФБР. Подозрения Грэйсона подтвердились, когда он увидел мужчин в костюмах.

– Саванна, паркуйся. – Грэйсон отдал приказ, пока еще не до конца понимая, что предпринять. Они находились в двух домах от участка Грэйсонов, за пределами ордера на обыск.

– Хорошо, – сказал он, когда его сестра сделала, как ей велели. – А теперь перебирайся на заднее сиденье. Ксандр…

– На место водителя, – на автомате отозвался Ксандр. – Понял.

Грэйсон посмотрел на Нэша.

– Ты сможешь пересесть вперед, не вылезая из машины?

Нэш снял свою ковбойскую шляпу и оценил пространство над центральной консолью.

– Нэш обладает чрезвычайной гибкостью, – сказал Ксандр. – Я верю в него.

Саванна еще не отстегнула ремень безопасности.

– Зачем мне…

– Просто делай, как я говорю, – сказал ей Грэйсон и, когда она притихла, решил, что сейчас, наверное, очень похож на их отца.

Саванна отстегнула ремень и полезла назад.

После еще одной перетасовки в тесном пространстве машины Грэйсон снова принялся раздавать приказы.

– Нэш, убедись, что шкатулку не видно. Накинь на нее что-нибудь.

Нэш немного подумал и стащил с себя поношенную футболку.

– Если кто-то спросит, скажу, что перегрелся.

Джиджи несколько раз моргнула, как будто от вида полуголого Нэша Хоторна у нее что-то закоротило в мозгу.

– Вылезай из машины. – Грэйсону пришлось легонько толкнуть ее. – Мы с Саванной вылезаем сразу за тобой. Ксандр помашет нам рукой и уедет. Саванна, ни при каких обстоятельствах не сообщай, что это твоя машина. А если спросят конкретно – о машине, о чем-нибудь еще, – изобрази возмущение, но не отвечай. Джиджи…

– Поверь мне, моей сестре не понадобится изображать возмущение, – весело сказала Джиджи. – Мы все должны использовать свои сильные стороны, правильно? К счастью, во мне все еще много кофеина и я могу опьянеть, просто думая о «мимозах». – Она закрыла глаза. – Мимозы, – прошептала она, а затем открыла глаза. – Парни в костюмах даже не поймут, что случилось.

Глава 72 Грэйсон

– Саванна и Джулиет Грэйсон? – Агент ФБР перехватил их в конце подъездной дорожки.

– Ее зовут Джиджи, – ответила Саванна. – Не Джулиет.

«Холодный тон, ответ без ответа, – подумал Грэйсон. – Молодец, Саванна».

– Нам нужно, чтобы вы двое оставались здесь, пока мы не закончим наши поиски. – Мистер ФБР даже не попытался смягчить это заявление улыбкой. – Могу я спросить, кто вас только что подвез?

– Можете не спрашивать, – сказал Грэйсон, глядя мимо агента. Это был еще один из многочисленных приемов Тобиаса Хоторна для захвата контроля. Иногда, играя в гляделки с другим человеком, ты даешь ему власть. И зачем Хоторну это делать?

– Я полагаю, – продолжил Грэйсон, – у хозяйки дома есть копия ордера?

На самом деле это не вопрос, а сигнал агенту: Грэйсон был из тех, кто способен прочитать пункты, напечатанные мелким шрифтом, и проследить за их исполнением.

– А вы кто такой? – спросил агент ФБР, прищурившись.

Грэйсон снова посмотрел мимо него, как будто находил все происходящее весьма скучным.

– Лицо, не имеющее юридических обязательств отвечать на ваши вопросы в данный момент.

Грэйсон нашел взглядом Акацию. Она стояла между фонтаном и навесом в окружении агентов.

– Мама! – Джиджи бросилась вперед

Агент, который только что расспрашивал Грэйсона, перегородил ей дорогу. Когда Джиджи попыталась проскочить мимо него, он схватил ее за руку.

– Уберите руки от моей сестры, – произнесла Саванна, – сейчас же.

Как впечатляюще! Должно произвести должный эффект, но… если бы эти слова говорил Грэйсон.

В ответ на требование его сестры агент просто поднял свободную руку.

– Давайте успокоимся, – сказал он так, будто Саванна билась в истерике.

Грэйсон пристально посмотрел на мужчину.

– По-моему, она говорила совершенно спокойно.

– Послушай, малыш…

Грэйсон выгнул бровь.

– Я что, по-вашему, похож на ребенка? – Он не просто так начал носить костюмы, будучи еще подростком.

«Если вам до сих пор было неинтересно, с кем, черт возьми, вы разговариваете, то сейчас самая пора задуматься об этом».

Вслух Грэйсон предпочел сделать другое заявление:

– С вашего позволения, я пойду ознакомлюсь с ограничениями вашего ордера.

Хоторны не ждут ничьих позволений. Грэйсон пошел дальше. Саванна последовала его примеру. Джиджи, однако, осталась в конце подъездной дорожки, по-совиному уставившись на агента ФБР.

– С вами все в порядке, мисс Грэйсон?

Грэйсон оглянулся. Джиджи продолжала буравить взглядом агента, не мигая. Затем она пожала плечами.

– Все еще не владею телекинезом, – объявила она и скользнула мимо агента. Джиджи взяла Саванну под руку. – Никогда не узнаешь наверняка, пока не попробуешь.

* * *

– Не стоило нервировать агентов, – тихо сказала им Акация. Она стояла, уперев руки в бока, с прямой спиной. Грэйсон еще никогда не видел ее такой бледной. – В этом нет необходимости. Они скоро закончат.

«Вам почти удалось убедительно изобразить уверенность, – подумал Грэйсон». Акация была потрясена – сильно – и лишь слегка показывала это.

– Они разносят наш дом, – сказала Саванна тихим голосом, когда мимо прошли два агента, держа в руках части компьютера.

Акация прерывисто вздохнула.

– Все будет хорошо, – сказал Грэйсон. Он успокаивающе положил руку на плечо Акации. К его удивлению, она взяла его за руку и сжала ее. У Грэйсона возникло странное ощущение, что она пытается утешить его.

Грэйсон внезапно и с ошеломляющей ясностью осознал, что если бы отец признал его, если бы он провел здесь хоть какое-то время, пока рос, именно она перевязывала бы ему коленки.

Грэйсон и его братья сами перевязывали коленки друг другу.

«Это я должен поддерживать вас, – подумал он, поглядев на Акацию, а затем на девочек. – Всех вас».

– У вас есть копия ордера? – спросил Грэйсон тихим, отрывистым голосом.

Акация полезла в сумочку. Грэйсону потребовалось две минуты, чтобы пробежать глазами по документу. Ордер выписан на обыск дома Грэйсонов, прилегающей к нему территории и трех автомобилей, зарегистрированных на имя Шеффилда Грэйсона.

Машин девочек среди них не было.

– Где ваш адвокат? – спросил Грэйсон Акацию. Цель этого обыска была совершенно непонятна. Как и количество агентов, и объем ордера, и время его проведения. Учитывая, как давно исчез Шеффилд Грэйсон, к настоящему моменту дело уже должно быть закрыто.

«Если только кто-то намеренно не подогревает ситуацию». Грэйсон мысленно увидел Иви, плавающую в бассейне. Он вспомнил, как она спросила его, что бы сделал Тобиас Хоторн на ее месте.

– Кент предложил прийти, – ответила Акация, – но как друг. Прямо сейчас я не могу позволить себе нанять адвоката.

Инстинкты Грэйсона подсказывали, что Троубридж меньше всего хотел быть Акации просто другом.

– Мы с Саванной оплатим адвоката, – вызвалась Джиджи, – из наших трастовых фондов.

Саванна опустила глаза.

– Мы не можем. Если только…

Акация сделала шаг вперед и заглянула в лицо дочери.

– Я вам не позволю, – сказала Акация Саванне тихим, но полным эмоций голосом. – Я в порядке. Все в порядке.

– Конечно, – согласился Грэйсон, – но так уж получилось, что я знаю адвоката, который с удовольствием разберется в этой ситуации, и вам это ничего не будет стоить.

– Я сама со всем разберусь, – настаивала Акация.

– Здесь не с чем разбираться.

К ним подошла женщина в темно-синем костюме. Может, кто-то и решил бы, что ее специально подослали к ним, чтобы допросить в более мягкой, непринужденной атмосфере, но только не Грэйсон. Он сразу увидел в ней доминирование.

Это она была здесь главной.

– Мы ищем доказательства преступлений вашего мужа и пытаемся выяснить его местонахождение, – продолжила агент ФБР. – Если, как вы утверждаете, вы действительно ничего о нем не слышали и действительно не скрываете никаких вещественных доказательств его преступлений, тогда вам не о чем беспокоиться.

Но если вы что-то утаиваете…

Грэйсон, как правило, не реагировал на молчаливые угрозы. Он протянул ордер обратно Акации.

– Я попросил бы вашего нового адвоката разобраться с судьей, который подписал этот ордер, и агентом, который подал запрос, – посоветовал он ей. – Я, конечно, не эксперт, но мне кажется странным проводить обыск, когда подозреваемого не видели в указанном месте в течение полутора лет и когда люди, по-прежнему проживающие в этом месте, фактически сами являются жертвами предполагаемого преступления.

Грэйсон скользнул взглядом по главному агенту.

– В конце концов, – продолжил он, – если хищение и имело место, подозреваемый, по сути, присваивал их деньги.

Грэйсон не ждал ответа, и он его не дождался.

– Почему сейчас? – Сделать паузу и не дать собеседнику вставить слово – это было целое искусство. – Наводка от анонимного источника? Влиятельный человек подергал за нужные ниточки?

Агент никак не отреагировала, но это не помешало Грэйсону самому ответить на свой вопрос, как если бы она ему что-то подтвердила.

– Понятно.

– Грэйсон! – тон Акации стал тверже, как будто она вспомнила, что это она взрослая, а он, как она недавно его назвала, еще ребенок.

Грэйсон полез в карман костюма, достал бумажник и протянул ей визитку. После долгой паузы Акация взяла ее, а затем посмотрела на агента ФБР.

– Если у вас есть еще какие-либо вопросы ко мне, – сказала она стальным голосом, – вам придется адресовать их моему адвокату.

Грэйсон извинился и отошел позвонить.

– Алиса? Мне понадобятся твои услуги.

Две минуты спустя он сделал еще один телефонный звонок, уже в конце подъездной дорожки. Ему сильно хотелось остаться здесь и защитить эту семью, но чем дольше он оставался, тем яснее становилось, что скоро кто-нибудь поймет, что здесь нечего искать – то, что они искали, уже было найдено.

– «Хейвуд-Астирия»! – портье ответил после второго гудка.

– Да, – сказал Грэйсон, не потрудившись представиться. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь снова доставил мне машину.

Глава 73 Грэйсон

Нэш и Ксандр ждали его в номере. Шкатулка-головоломка стояла на полу. Грэйсону хватило одного взгляда, чтобы понять, что его братья продвинулись так же далеко, как он, Джиджи и Саванна.

– Очевидно, нам нужно что-то еще. – Ксандр уставился на отверстие в поверхности коробки.

– Просто мы это пока еще не нашли, – вставил Нэш.

У Грэйсона возникло отчетливое ощущение, что его братья намеренно избегают расспросов о ситуации с ФБР. «Они дают мне шанс рассказать все самому, когда я буду готов».

– И не найдете, – ответил Грэйсон.

Он подошел к столу и достал из ящика маленькую фальшивую флешку.

– То, что вы ищете, не было встроено в коробку. Он приносил его с собой каждый раз, когда навещал сестру.

– «Он» в смысле… твой отец? – Ксандр теперь действовал осторожно. Учитывая, что он был вторым наименее осторожным Хоторном, это действительно о чем-то говорило.

– Исайя – отец, Ксан. – Грэйсон отогнал от себя все эмоции, которые так и хотели просочиться в эти слова. – Шеффилд Грэйсон был кем-то другим.

Нэш долго смотрел на Грэйсона.

– В доме Грэйсонов все в порядке?

Грэйсон узнал определенное выражение лица своего старшего брата.

– Тебе позвонила Алиса.

– Да, – подтвердил Нэш, – она сделает все, что потребуется.

Уголки его губ приподнялись.

– И зная Ли-Ли, ей это все очень понравится.

– Особенно если все будет паршиво, – вставил Ксандр.

– Все уже паршиво. – Грэйсон изложил им детали кратко и по существу: – Шеффилд Грэйсон якобы выкачивал деньги из своей компании, тем самым лишая мажоритарного владельца значительной прибыли. Этим владельцем была его теща. После ее смерти доля в компании перешла к Акации и близнецам. Но компанию продали. Вскоре после этого мой так называемый отец обчистил трастовый фонд Акации, но не смог подобраться к фондам Саванны и Джиджи.

– И в довершение всего парень пропал. – Нэш присвистнул.

Нэшу известно, что Шеффилд Грэйсон никуда не пропадал. И Грэйсон знал, что он знает.

– И еще Иви что-то вынюхивает, – добавил Грэйсон и стиснул челюсти. – Она знает, что происходит. И сегодняшний обыск вполне может оказаться делом ее рук.

Кто-то явно подергал за ниточки, а Иви ясно дала понять, что не гнушается грубой игры за власть и влияние.

– Иви? – переспросил Нэш. – Грэй, ты не потеряешь снова голову?

В его вопросе не было ни капли осуждения.

Грэйсон и без них знал о своих ошибках.

– Этого больше не повторится, – сказал он бесстрастным тоном.

– «Предан девушкой, как две капли воды похожей на покойную бывшую: история Грэйсона Хоторна!» – Ксандр спрыгнул со стола.

Грэйсон прищурился.

– Не сейчас, Александр.

– Раны еще не затянулись? – спросил Ксандр. – Прости, дважды прости, трижды, вплоть до восьмикратного извинения включительно. Тебе был нужен кто-то, кто помог бы тебе выбраться из твоей собственной головы, а Нэш продолжает говорить мне, что бывают моменты, когда приставать к людям неуместно.

– В большинстве случаев, – сказал Нэш.

Ксандр не был в этом убежден.

– Я думаю, что это правильный язык любви, но давайте не будем обсуждать здесь семантику. – Он посмотрел на Грэйсона. – Что тебе нужно?

Быть Хоторном значило многое, но лучшим было это. Они. Мы.

– Есть печенье? – тихо спросил Грэйсон.

– У меня всегда есть печенье! – Ксандр исчез на кухне и вернулся с полупустой упаковкой «Орео» с двойной начинкой и самым большим «Орео», которое Грэйсон когда-либо видел.

– «Орео» с восьмью начинками? – предложил Ксандр.

Грэйсон взял его.

– Оно было сделано с любовью, – сказал ему Ксандр. – С той же, с которой я пристаю к людям.

– Хватит уже, – сказал Нэш.

Грэйсон молча съел печенье и только потом заговорил:

– Я совершил ошибку. – Его братья – единственные люди в мире, кому он мог в этом признаться. – Слишком эмоционально привязался.

– К Иви? – спросил Ксандр.

Грэйсон сжал челюсти.

– К Джиджи и Саванне. И даже к их матери.

– Это не ошибка, Грэй, – Нэш всегда говорил тихо, когда речь шла о по-настоящему важных вещах, – это жизнь.

Грэйсон почему-то снова подумал о чертовом кольце.

– Мне нужно сосредоточиться.

– Чтобы открыть шкатулку-головоломку? – догадался Ксандр.

– Чтобы открыть ее и просмотреть содержимое. – Грэйсон подошел и встал прямо над шкатулкой. – Убирать все, что может связать Шеффилда Грэйсона с нападениями на Эйвери, и все, что может указать на то, что он не просто исчез. И после этого, когда шкатулка перестанет представлять опасность, я верну ее девочкам.

– Тебя это устроит? – спросил Ксандр.

Грэйсон вспомнил, как его сестры встали между ним и своей тетей, защищая его. Он подумал об Акации, сжимающей его руку.

«Тебя это устроит?»

Грэйсон опустился на колени и вставил псевдофлешку в шкатулку.

– Должно.

Глава 74 Грэйсон

Грэйсон повернул замок. Раздался щелчок. Сработало! Он, продолжая сжимать ключ, потянул его на себя. Панель отделилась от шкатулки, открыв потайное отделение. Уверенным движением Грэйсон перевернул панель. Он не удивился, увидев внутри стеклянные флаконы. Поломаете шкатулку, разобьются флаконы. Разобьются флаконы, смешаются жидкости. Смешаются жидкости, содержимое шкатулки будет уничтожено…

Грэйсон заглянул в отделение, которое только что открыл. Внутри лежали лишь две вещи: ручка Montblanc и дневник в кожаном переплете.

– Он вел записи.

– Записи чего? – Нэш сосредоточился на ключевом вопросе – лишь он сейчас имел значение.

Если этими записями окажутся последние действия Шеффилда Грэйсона перед его «исчезновением», если этот дневник свяжет его с Эйвери или семьей Хоторнов, его обязательно нужно будет уничтожить.

Уверенность обнадеживала.

– Можно мне взглянуть на ручку? – спросил Ксандр. Грэйсон протянул ее ему, и младший Хоторн немедленно начал ее разбирать.

Грэйсон вспомнил слова Старика о том, что лишь некоторые части загадки имеют значение, тогда как другие призваны лишь отвлечь внимание. В игре Хоторна ключом к разгадке была бы ручка, а не дневник. Но Шеффилд Грэйсон не был Тобиасом Хоторном, и это не игра. Не было никаких подсказок, только тайны параноидального покойника.

Грэйсон открыл дневник. «Вот, значит, как выглядел почерк моего отца». Этой мысли нет места в его голове, и Грэйсон, отогнав ее, сосредоточился не на почерке, а на том, что было написано.

Числа.

Грэйсон пролистал страницы – ничего, кроме цифр, и единственные их комбинации, имеющие хоть какой-то смысл, появлялись лишь в начале записей – даты.

Шеффилд Грэйсон датировал свои записи в дневнике. Грэйсон представил, как он это делает. Он прямо-таки видел своего отца, сидящего на краю дешевой двуспальной кровати в комнате Колина и подносящего ручку к странице. Грэйсон вообразил, как «Шеп» датирует запись в дневнике, а затем начинает писать.

Грэйсон пролистал дневник, до конца оставалось всего лишь несколько пустых страниц. Только цифры. Их ряды казались бесконечными.

– Это код! – Грэйсон пришел к очевидному выводу.

Ксандр встал рядом с ним, чтобы самому взглянуть на страницы.

– Подстановочный шифр?

– Скорее всего, – подтвердил Грэйсон.

– Моноалфавитный, полиалфавитный или смешанный? – затараторил Ксандр.

Нэш прислонился спиной к стене.

– В этом-то и вопрос, младший брат.

* * *

Ни один из простых шифров не сработал. Грэйсон перепробовал все двадцать шесть. Сначала «A» как 1, «Б» как 2, «В» как 3. Затем «A» как 2, «Б» как 3 и так далее, где «Я» была единицей. Какую бы базу ни использовал Грэйсон, получалась какая-то тарабарщина.

Вечер сменился поздней ночью. Джиджи написала сообщение, когда фэбээровцы ушли. Грэйсон не ответил. Перед глазами уже все плыло, но он отказывался отступать от поставленной задачи.

«Ты использовал не базовый шифр». Грэйсону не хотелось мысленно обращаться к своему отцу, но, чтобы решить головоломку, иногда нужно было подумать и о ее создателе.

– Дай-ка я попробую, – вызвался Ксандр, – попытаюсь определить распространенные комбинации из двух и трех чисел.

Грэйсон не стал возражать. Уступив место Ксандру, он перестал бороться с мысленным образом, который так и норовил возникнуть в его сознании: Шеффилд Грэйсон сидит на двуспальной кровати, ручка в правой руке, дневник на ближайшей тумбочке. Или на кровати? Или у него на коленях? Образ в его сознании заколебался, изменился, и тогда Грэйсон задал себе простой вопрос: где была его шпаргалка?

Если только его отец не запомнил код – каким бы он ни был, – ему понадобилась бы подсказка.

Грэйсон закрыл глаза, представляя сцену целиком: мужчина, ручка, дневник, шпаргалка… Шкатулка. Глаза Грэйсона распахнулись. Он опустился на колени, проводя рукой по теперь пустому отделению. И затем он почувствовал шов.

И еще один.

И еще.

Качество изготовления было безупречным. Ни один из швов не виден. Но они были на месте, в форме квадрата размером примерно с ладонь Грэйсона. В этом и заключалась особенность шкатулок-головоломок. Вы никогда точно не знали, когда будет раскрыт ее последний секрет.

Грэйсон потянулся за двусторонним инструментом – никто не говорил, что в головоломке нельзя использовать один и тот же трюк дважды. Он провел концом магнита по внутренней стороне отсека, прямо по квадрату.

Магнит притянулся к чему-то.

Грэйсон потянул инструмент на себя – и квадрат выскочил. Повертев его в руках, он увидел два деревянных диска, расположенных концентрически, с металлическим выступом посередине.

– Шифровальные колеса, – сказал Грэйсон братьям.

Нэш и Ксандр тут же бросились к нему. Братья Хоторны не в первый раз сталкивались с шифровальными колесами – и даже не в двадцатый, – так что знали, что искать. На большем из двух колес по краю вырезаны буквы от «А» до «Я». Внутреннее колесо содержало цифры от 1 до 32, но не по порядку, и это объясняло, почему первоначальные попытки Грэйсона взломать код не увенчались успехом.

– Сейчас нам нужно лишь понять, где установить внутреннее колесо, – бодро сказал Ксандр.

Можно попытаться настроить колеса самостоятельно, но та часть Грэйсона, которая выросла в гонках за победу в игре каждым субботним утром, не позволила ему этого.

Шеффилд Грэйсон придерживался определенной системы. У него был свой, давно заведенный порядок. Он забирал в кабинете ключ от банковской ячейки и ключ от шкатулки, доставал поддельное удостоверение личности. Шел в банк. Снимал деньги и оставлял квитанции в ячейке. Ехал к своей сестре.

Грэйсон старался не думать о том, что лежало в ячейке помимо квитанций.

– Зачем сохранять квитанции? – спросил он вслух.

И тут его внезапно осенило. Он вернулся к стопке. На каждой квитанции стояла дата. В дневнике не те же самые даты? Это можно будет легко проверить. Но сейчас его больше всего интересовали снятые суммы.

Двести семнадцать долларов. Пятьсот шесть долларов. Триста двадцать один доллар.

Но сестра Шеффилда Грэйсона утверждала, что он давал ей только круглые суммы.

– Для каждой новой записи он устанавливал новое значение. – Грэйсон не сомневался и не спрашивал. – И сохранял квитанции, чтобы потом расшифровать их.

17. 6. 21. Скорее всего, это цифры для буквы «А». Теперь ему оставалось лишь сопоставить даты на квитанциях с датами записей в дневнике, повернуть колесо в соответствующее положение и…

Грэйсон снова собрал разобранную Ксандром ручку и достал собственный блокнот в кожаном переплете. Не обращая внимания на то, как он похож на дневник его отца, Грэйсон открыл первую запись и начал расшифровку.

Сначала получалась бессмыслица. Снова. Но на этот раз Грэйсон не стал останавливаться, и в конце концов цифры на странице превратились в слова. Пятьдесят тысяч долларов в пятое отделение, Каймановы острова, через второе отделение, Швейцария…

Но тут код снова превратился в тарабарщину. Птичий язык. На следующей странице Грэйсон обнаружил то же самое: информация, перемежающаяся какой-то ерундой. Настоящее сообщение находилось в другом месте на этой странице.

Как это определить? Грэйсону не нужен ответ на этот вопрос. Ему необязательно понимать, как работал разум его отца. Но где-то в глубине души ему этого хотелось, и, когда он заметил две едва заметные слезинки вверху страницы, когда он перешел к следующей и увидел еще две крошечные слезинки – в другом положении, – то не удержался и коснулся их пальцем.

«Только это не слезы, – подумал Грэйсон, и его взгляд метнулся к столу, где лежала белая карточка, которую он забрал из кабинета Шеффилда Грэйсона. – Это бороздки».

Глава 75 Джеймсон

«Молодец, мой мальчик!» Джеймсон не просто услышал, как Иен это сказал, он почувствовал эти слова физически. Как будто он слишком долго задерживал дыхание, но наконец набрал полную грудь воздуха, а дышать было больно.

«Он вот так запросто взял и попросил меня отдать ключи. Отдать победу в проклятой Игре!»

Эйвери придвинулась ближе к Джеймсону, задев бедром его ногу. Не говоря ни слова, Джеймсон вложил ей в руку только что обнаруженный ключ – с блестящей головкой, похожей на лабиринт.

Как будто он не доверял себе.

– Что вы здесь делаете, Иен? – спросил Джеймсон. Ему хотелось, чтобы вопрос прозвучал резче.

Иен Джонстон-Джеймсон вальяжно вышел вперед, как будто его появление в середине Игры было вполне естественным и Джеймсон нисколько не должен удивиться, увидев его.

– Это твой способ спросить, знает ли фактотум о том, что я ступаю по этим священным землям, вмешиваясь в его маленькую забаву? – с насмешливой улыбкой спросил Иен. – Если так, то, боюсь, мой ответ отрицательный.

Его не должно здесь быть. Джеймсону удалось отвести взгляд от Иена и посмотреть на Кэтрин. Должно быть, она предупредила его о месте проведения Игры. У нее где-то спрятан телефон? Это имеет значение?

– У тебя есть два ключа, – заговорил Иен, его взгляд задержался на ключе в руках Эйвери. – Два из трех, и только один у моего лицемерного братца. Мне нравятся наши шансы.

«Наши, в смысле у тебя и у меня? – подумал с горечью Джеймсон. – Или у тебя и Кэтрин?»

– Что она здесь делает? – сурово спросил он.

Кэтрин позабавил его вопрос, словно для нее любые действия или слова Джеймсона были сродни детским шалостям.

– Мы с грозной Кэтрин пришли к своего рода соглашению. – Губы Иена снова скривились, на этот раз скорее в улыбке, чем в насмешке, очень самодовольной. – Ты отдашь ей эти ключи, – с важным видом продолжил Иен, – и все уходят отсюда счастливыми – кроме моего старшего брата, конечно, что, должен признать, меня очень порадует.

– А как же Вантидж? – осведомился Джеймсон, хотя понимал, что на самом деле он спрашивал: «А как же я?»

Иен пожал плечами.

– Я не совсем понимаю, какое это имеет к тебе отношение.

В этом-то все и дело, понял Джеймсон. Иен на самом деле не понимал. Предложение оставить Вантидж было импульсивным, возникшим под влиянием момента. И уже давно забыто.

– Вы продали меня. – Джеймсон чувствовал, что говорит с ожесточением. – Вы просили меня сыграть в эту Игру. Вы нацелили меня, как стрелу, на почти невозможную цель.

И теперь, когда Джеймсон был на грани попадания в яблочко – после того, как он проложил себе путь в «Милость дьявола», после всего, что он сделал, чтобы добиться участия в Игре, после того, как поставил на карту свою тайну, попал сюда и решает загадку за загадкой, – Иен ждал, что он отступится?

– Что такого вам предложила Кэтрин? – тон Эйвери был ровным, но она внимательно изучала Иена. – Она работает на другого вашего брата, верно? Это он вам что-то предложил?

– Боюсь, условия нашей сделки конфиденциальны. – Кэтрин была не из тех, кто улыбается, но в ее тоне слышалось удовлетворение. – Извольте отдатьмне ключи, дети.

– Нет! – Джеймсон не думал, не рассматривал свои варианты – потому что их не было. Он пришел сюда и рискнул всем не для того, чтобы сейчас сдаться.

– Нет? – Кэтрин выгнула бровь и повернулась к Иену, ожидая, что он повлияет на своего сына.

– Нет, – повторил Джеймсон. – Противоположность «да», в значении «отклонять», «отрицать» или «отвергать». Нет.

– Джеймсон. – Иен подошел, встал прямо перед ним и положил руку ему на плечо. – Ты сделал все, что нужно, сын.

«У меня его глаза. – В этот раз Джеймсон позволил себе подумать об этом. – У Грэйсона глаза его отца, а у меня – моего. У меня его смех».

– Вы сказали, что вам нужен игрок, – ответил Джеймсон, не обращая внимания на руку на своем плече. Ничто не сможет причинить тебе боль, если ты сам этого не позволишь. – Умный и хитрый, безжалостный…

– Но не грубый, – закончил за него Иен. – Да-да, я знаю. И ты отлично себя проявил. Ты молодец! Но планы изменились.

«Твой план», – подумал Джеймсон, которого переполняли эмоции, раздирающие душу. Он с самого начала понимал, что Иен его просто использует. Он знал это. Но в прежней версии плана его хотя бы никем нельзя было заменить. А теперь?

«Мною воспользовались, а теперь выкидывают».

– Вам требовался был игрок, способный просчитывать вероятности, пренебрегать ими, «читать» людей, блефовать и – несмотря ни на что – выходить победителем! – Джеймсон и сам слышал, как его голос переполняется безудержной яростью.

«И я это делал».

– Мне нужен был игрок, и ты сыграл, – сказал Иен, начиная терять терпение. – Все кончено. Теперь отдай мне ключи.

«Ты любишь, когда тебе бросают вызов. Ты любишь играть. Ты любишь выигрывать. Но какой бы ни была победа, тебе всегда мало», – звучал в голове у Джеймсона голос мужчины, который сейчас стоял перед ним.

На короткое время Джеймсон почти почувствовал себя значимым.

– Я ничего вам не отдам, – яростно сказал он. – Вернет ли вам эта сделка Вантидж?

Джеймсон позволил вопросу повиснуть в воздухе, но он знал ответ, знал его с того самого момента, как только произнес: «А как же Вантидж?»

Кэтрин и другой его дядя играли не ради Вантиджа. Они играли ради чертовой тайны могущественного человека, а значит, Кэтрин предложила Иену что-то еще, что-то, чего он хотел больше, чем поместье, оставленное ему матерью. Место, где он вырос. Собственность, которая принадлежала семье его матери на протяжении нескольких поколений.

«Ему плевать. На семью. На это место. – Джеймсон сделал глубокий вдох. – На меня».

– Теряем время, – ледяным тоном объявила Кэтрин. – А мне еще нужно отыскать шкатулки, которые открываются этими ключами.

Иен угрожающе посмотрел на Джеймсона.

– Я понимаю, ты ненавидишь проигрывать, – вкрадчивым голосом проговорил он, – но я тоже, поэтому тебе нужно делать то, что я говорю.

Предупреждение. Угроза.

– Я похож на человека, которого легко запугать? – улыбнулся Джеймсон, несмотря на боль в разбитом лице.

– Не сказал бы. – Рохан появился словно по волшебству и вышел из-за статуи. – Просто некоторые не понимают, когда им лучше остаться на месте.

Джеймсон не понял, кого именно фактотум имел в виду – Иена или его. В любом случае это не имело значения. Джеймсон устал от разговоров. «Что произойдет дальше с Иеном, что сделает с ним Рохан за вмешательство, меня не касается».

– Пойдем, – сказал он Эйвери, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он всю жизнь прожил без отца, обойдется и сейчас.

Джеймсону Винчестеру Хоторну нужна лишь победа.

Глава 76 Джеймсон

Два из трех ключей найдены на земле поместья. Чутье подсказывало Джеймсону, что шкатулки найдутся в особняке. Он прислушивался к внутреннему голосу и не обращал внимания на бушевавшие в нем эмоции и еще меньше на крики Иена, несущиеся им вслед.

– Джеймсон! – это все, что сказала Эйвери, как только они оказались вне пределов слышимости.

– Я в порядке, – ответил он ей. Ложь! Они оба это знали.

– Ты лучше чем в порядке, – с жаром проговорила Эйвери. – Ты Джеймсон Винчестер Хоторн. И мы собираемся выиграть эту Игру.

Джеймсон остановился и повернулся к ней, чтобы успокоить бурю внутри хорошо известным ему способом. Он откинул растрепанные ветром волосы Эйвери с лица. Она запрокинула голову, и он прижался губами к ее губам – на этот раз не сильно, а мягко и медленно. Его рот болел. Его лицо и тело болели. Все болело. Но отказаться из-за этого целовать Эйвери?

Это самая сладкая боль в его жизни.

– «Смотри по сторонам», – прошептал он ей в губы, когда они отстранились друг от друга. Они готовы продолжать играть.

– Последняя подсказка, – прошептала в ответ Эйвери, – последний шанс выиграть.

К черту Иена! Джеймсону не нужен Иен. Так было, есть и будет всегда: Джеймсон и Эйвери против целого мира.

* * *

Вернувшись в поместье, они начали искать зеркала. В доме такого размера их десятки, многие из них слишком большие и тяжелые, чтобы их могли поднять два человека. Джеймсон и Эйвери ощупывали рамы, проводили пальцами по бокам в поисках петель, кнопок, потайных отделений.

Наконец удача улыбнулась им.

В холле на четвертом этаже они нашли огромное зеркало в бронзовой раме. Когда Джеймсон потянул за раму, сопротивления не последовало, она распахнулась, как дверь.

«Смотри по сторонам». Джеймсон шагнул в вытянутую и почти пустую комнату. Эйвери не отставала от него. Темноту разгоняли только свечи единственной люстры, висевшей по центру комнаты. Несмотря на высокий – не меньше двадцати футов – потолок, она опускалась почти к самому полу. Взглянув на нее, Джеймсон сразу подумал о маятнике.

Когда зеркало закрылось за Эйвери, Джеймсон осознал, насколько мало света давали свечи. Темно-зеленые стены казались почти черными. Портреты висели через каждые десять футов по всей длине комнаты.

Джеймсон не увидел ни одной шкатулки с сокровищами, не говоря уже о трех. В этой комнате нет ничего, кроме люстры и портретов. Он подошел, чтобы рассмотреть ближайший из них. Из рамы ему ухмылялся Иен.

Губы Джеймсона сжались в тонкую линию. Логично. Все-таки Иен Джонстон-Джеймсон – последний владелец этого места. Джеймсон посмотрел на следующий портрет и увидел женщину. Сходство между ней и Иеном было поразительным.

– Я думаю, у меня не только его глаза, – тихо сказал Джеймсон, – но и ваши тоже.

Он вырос с дедушкой, единственным в своем роде, и без бабушки. Эта женщина на портрете такая же его родственница, как Элис Хоторн, – и такая же незнакомка.

«У вас было трое сыновей. – Джеймсон мысленно обратился к портрету. – Вы растили их здесь».

Вантидж был домом ее предков.

«И моих, получается, тоже», – подумал Джеймсон и провел пальцами сначала по одной раме, затем – по другой. Убедившись, что они чистые, он перешел к следующему.

– Джеймсон! – голос Эйвери прорезал тишину комнаты. – Это же ты!

Он повернулся к ней.

– Я? – Джеймсон не собирался придавать этому значения, но тогда почему так трудно дышать? Почему, когда он пересек комнату и уставился на свой портрет, который кто-то заказал, какая-то часть его захотела быть на этих стенах?

Принадлежать этому месту.

Джеймсон взялся за раму и потянул – сначала с одной стороны, потом с другой. Ничего не произошло, но тут Эйвери провела кончиками пальцев по краям. Джеймсон точно понял, в какую секунду она нащупала паз с открывающим механизмом. Как только он сработал, портрет отодвинулся от стены, открывая потайное отделение. Внутри был спрятан сундучок, украшенный драгоценными камнями, – на сияющем золоте вспыхивали изумруды.

Игра почти закончена. Адреналин струился по его венам, Джеймсон постарался запечатлеть каждую деталь этого момента, и тут сработали инстинкты, развившиеся за многие годы участия в подобных играх. Он вдруг понял три вещи. Во-первых, сундук зеленый, он подозрительно походил на ключ, который Брэдфорд нашел в пещерах. Во-вторых, сундук спрятали за портретом Джеймсона, и он готов поспорить, что в нем хранилась его тайна. И наконец, этот портрет написан не совсем в том стиле, что портреты Иена и его матери. Если учесть, что его дяди, похоже, действительно не знали о его существовании, то вывод напрашивался сам собой: эта картина, скорее всего, заказана недавно.

Совсем недавно.

«Это дело рук Рохана. Но откуда он знал, что проприетар выберет меня для Игры?»

Но сейчас это не столь важно.

– Нам надо отыскать остальные две шкатулки, – сказал Джеймсон Эйвери.

Он бегал от портрета к портрету, ощущая прилив адреналина, пока не остановился у портрета Брэдфорда.

Его пальцы почти сразу нащупали паз с механизмом, портрет сдвинулся в сторону, открывая перед ним еще один сундучок – снова золотой, но украшенный жемчугом, как второй ключ.

Джеймсон вставил жемчужный ключ в замок. Он повернулся. Крышка шкатулки открылась. Внутри лежал свиток. Джеймсон развязал ленточку, развернул свиток и прочитал слова, нацарапанные четким угловатым почерком.

«У меня есть сын».

Джеймсон почти ничего не знал о Саймоне Джонстоне-Джеймсоне, виконте Брэдфорде. Женат его дядя и есть ли у него другие дети, но проприетар очень недвусмысленно дал понять, какие тайны его интересовали.

«Такую, за которую можно убить или умереть, которая выбьет землю из-под ног».

Джеймсон засунул свиток за пояс, затем на всякий случай еще раз осмотрел украшенный драгоценностями сундучок.

– Джеймсон! – раздался звонкий голос Эйвери.

Он тут же посмотрел в сторону двери. Брэдфорд, и не один. Зелла шла позади виконта, и Джеймсон подумал, что, похоже, не только Кэтрин заключила выгодное соглашение.

– Эйвери! – крикнул Джеймсон. – Шкатулка!

Если зеленая шкатулка окажется у Эйвери, Брэдфорд не сможет воспользоваться своим ключом. Джеймсон выдохнул, когда Эйвери первой успела к портрету и схватила сундучок.

Его тайна в ее руках.

И только тут Джеймсон понял, что Зелла с Брэдфордом по-прежнему стояли у дверей. Они мельком взглянули на зеленую шкатулку в руках Эйвери.

Брэдфорд полез в карман.

Джеймсон все понял еще до того, как виконт вытащил свиток. «Он уже был здесь, нашел зеленую шкатулку, открыл ее зеленым ключом.

Он уже забрал мою тайну».

– Как я понимаю, вы нашли остальные два ключа. – Саймон с прямой спиной размашистыми шагами надвигался на Джеймсона, как снаряд, летящий к своей цели. – По-моему, у меня есть кое-что ваше. Я еще не читал свиток. Эта тайна, какой бы она ни была, останется тайной, если вы согласитесь на сделку.

Джеймсон вытащил из-за пояса свиток дяди – его тайну.

– Я открыт для предложений.

Ничто не могло ускользнуть от проницательного взгляда Брэдфорда.

– Ты уже прочитал его.

Джеймсон уже и сам жалел, что сделал это.

– Я отдам тебе свиток и никому не скажу ни слова.

«Твой тайный сын может остаться тайной. Мне нет до него дела».

– Это неплохое предложение, виконт, – сказала Зелла. – Может быть, тебе стоит принять его. – Было что-то в том, как она произнесла эти слова. Что-то в ее тоне заставило Джеймсона подумать, что ее настоящей целью было подтолкнуть виконта сделать ровно наоборот.

Что вы задумали, герцогиня?

– Сделка, которую ты предлагаешь, – ровным голосом ответил Саймон Джеймсону, – будет считаться справедливой только в том случае, если я прочту твой секрет и только потом верну его тебе.

Комната внезапно показалась маленькой. Джеймсон слышал биение своего сердца в ушах, чувствовал его где-то внизу живота. «Есть много способов решать проблемы, Джеймсон Хоторн», – предупредили его. Он подумал о бусинке, которую предложил проприетару в качестве доказательства своей тайны. В ней бы яд, как ему сказали в Праге, смертельный и не поддающийся обнаружению.

Это тоже предупреждение.

Он знал, что идет на риск, но говорил себе, что на это и расчет. Просчет в расчетах. Пот стекал по его подбородку, шее, и Джеймсон шагнул к Брэдфорду.

– Вам не захочется знать мою тайну, – сказал он своему дяде. – Люди, которые узнают ее, как правило, плохо заканчивают.

– Это из-за Праги, да? – спросила Эйвери, медленно направляясь к нему с зеленой шкатулкой в руках.

– Не надо, – сказал ей Джеймсон почти через силу, с отчаянием. – Просто оставь это, Наследница. Стой где стоишь.

«Подальше от виконта. Подальше от этого свитка. Подальше от меня».

– Есть еще одна сделка, которая меня вполне устроит. – Брэдфорд был не выше Джеймсона и тем не менее каким-то образом умудрялся смотреть на него сверху вниз. – Твоя тайна в обмен на оставшийся ключ.

Ключ. Тот, который откроет последнюю шкатулку, ту, которую они еще даже не нашли.

«Мы так близко».

Джеймсон посмотрел вверх, как он всегда делал, когда обдумывал что-то, представляя себе имеющиеся возможности в виде сети, растянутой по потолку или небу. И когда он поднял глаза, то увидел длинную цепь, соединяющую низко висящую люстру с потолком.

На верхушке цепи он увидел шкатулку. В отличие от двух других, эта не сияла. Издалека она казалась серебряной и даже тусклой.

Джеймсон опустил глаза – на Эйвери. У нее был последний ключ. Когда она встала рядом с ним, он нарисовал стрелку на ее ладони. Вверх.

Глаза Эйвери понимающе вспыхнули. Она не стала смотреть наверх, по крайней мере сразу, чтобы Зелла и Брэдфорд ничего не заметили. Но она знала.

Джеймсон отошел от Эйвери, снова обращая на себя внимание соперников.

– Встречное предложение, – объявил он, приближаясь к Зелле и виконту и удаляясь от Эйвери. – Вы сжигаете мой свиток, Брэдфорд, я делаю то же самое с вашим. Вы покидаете эту комнату. Я побеждаю в Игре, получаю приз, за которым мы оба охотимся, и отдаю вам Вантидж.

Саймон и Зелла – не спускали с него глаз. Хорошо. Он продолжал идти.

– Какая разница, – сухо спросил Брэдфорд, – между тем, чтобы отдать мне Вантидж потом или отдать ключ прямо сейчас? Если ты рассчитываешь обмануть меня…

– Нет. – Даже для собственных ушей его голос казался грубым и хриплым, словно он несколько часов подряд кричал в пустоту. – Вантидж принадлежал вашей матери. Для вас он многое значит – очевидно, намного больше, чем для ваших братьев.

Джеймсон не позволил себе думать об Иене.

Он пытался не думать об Иене.

У него не получилось.

– Вы спросили, в чем разница между вашим предложением и моим. – Джеймсон заставил себя говорить ровно. – Разница в том, что, если мы сойдемся на моем предложении, я выиграю.

Джеймсону нужно закончить Игру. Доказать, что он смог.

– Ты рискуешь вот этим, – Саймон поднял свиток Джеймсона, – смертельно опасной, как ты утверждаешь, тайной, – цена, которую ты не обязан был платить, – чтобы выиграть приз, который тебе безразличен?

Эйвери посмотрела вверх.

За долю секунды Джеймсон обдумал следующий ход. Если он побежит, бросится ли Брэдфорд за ним? Сможет ли Эйвери вскарабкаться по цепи, достать шкатулку и открыть ее?

Если выиграет один из них, выиграют они оба. Джеймсон знал это, почти верил в это.

– Ты и правда мой племянник, – сказал Брэдфорд. – и слишком напоминаешь мне брата.

Это было обидно. «Дядя ошибается, – подумал Джеймсон, – я совсем не такой, как Иен».

– Я не могу принять твое предложение, молодой человек. – Быстрым движением виконт убрал свиток Джеймсона обратно в нагрудный карман своего пиджака. – Мой отец нездоров. Я глава семьи во всех смыслах этого слова, и, нравится тебе или нет, в тебе течет наша кровь. Если ты вляпался в неприятности, если ты в опасности, боюсь, мне следует быть в курсе. – Лицо Брэдфорда оставалось бесстрастным. – Я не могу отдать тебе твой свиток, даже за последний ключ.

Семья. Это слово впечаталось в сознание Джеймсона, как клеймо. У него было ощущение, что Саймон Джонстон-Джеймсон, виконт Брэдфорд, не склонен бросаться этим словом. «Этот рыжий черт считает долгом чести защищать меня. И он даже готов пожертвовать Вантиджем ради этого».

Для Иена Джеймсон – всего лишь пешка. Для Саймона, очевидно, нет.

Это ничего не меняет. Неважно, верил ли в это сам Джеймсон, но правда заключалась в том, что, даже если слова Брэдфорда действительно что-то значили для него, даже если они что-то изменили, Джеймсон по-прежнему хотел победить.

Он был незаурядным. Он должен быть таким. Другого выбора не дано.

Сделав глубокий вдох, от которого закололо в легких, Джеймсон вернулся к люстре, одну за другой снял пять горящих свечей и поставил их на пол. Затем, не сказав никому ни слова – даже Эйвери, – он проследил за расположением цепи люстры, подпрыгнул и поймал ее руками.

А затем начал карабкаться вверх.

Глава 77 Джеймсон

Цепь хоть и казалась не очень прочной, но выдерживала его вес. Джеймсон, несмотря на напряжение и дрожь в руках, продолжал карабкаться, наплевав на боль, синяки и отбитые бока. Еще несколько футов.

Внизу Саймон Джонстон-Джеймсон, виконт Брэдфорд, по-прежнему хранил его тайну. Четыре слова. Буква «Х».  Слово «еще». Буквы «в» и «а».

Джеймсон добрался до вершины. Последняя шкатулка, серебряная, старинная, искусно сделанная, была прикручена к цепи проволокой. Перенеся вес на левую руку, Джеймсон начал распутывать ее правой. Мышцы начали гореть. Проволока впивалась в кончики пальцев, но Джеймсон не останавливался.

Даже когда его хватка начала ослабевать, даже когда проволока порезала ему пальцы и правая рука стала скользкой от крови, он все равно не сдавался. И наконец отцепил шкатулку.

– Наследница! – Он посмотрел вниз через плечо. – Лови!

Он бросил серебряный сундучок, и Эйвери поймала его.

Со скользкими от крови руками и ноющими мышцами Джеймсон начал спускаться. Он преодолел половину пути – может быть, чуть больше, а потом просто упал. Он приземлился на корточки, боль от удара пронзила тело.

Джеймсон повернулся к Эйвери и забрал у нее шкатулку. Она протянула ему ключ, но прежде чем он успел его взять, Зелла заговорила.

– Мне это понадобится, – сказала герцогиня, но не уточнила, что именно – шкатулка или ключ. Или и то и другое. Шестое чувство подсказывало Джеймсону, что правильный именно последний вариант.

Зелла пересекла комнату и встала вплотную к Эйвери.

– Как вы понимаете, виконт не сумел сторговаться насчет последнего ключа, – сказала Зелла, – но я, в отличие от него, ничем не обременена. – В ее голосе не было слышно торжества – там было что-то другое, более глубокое. – У Брэдфорда нет твоей тайны, Джеймсон. Она у меня. – Герцогиня вытащила из платья сплющенный, сложенный вдвое лист пергамента. – Приношу свои извинения, – сказала она Брэдфорду, – я поменяла свитки по дороге сюда.

Брэдфорд уставился на нее.

– Это невозможно.

Герцогиня пожала плечами.

– Так уж получилось, что я специализируюсь на невозможном.

Ей единственной удалось вломиться в «Милость дьявола», а потом еще и получить в нем членство. Со второй их встречи Джеймсон не сомневался: герцогиня из тех, кто видит вещи, кто играет длинные партии.

Она сама выбирает себе соперников. Джеймсон посмотрел на Зеллу, по-настоящему посмотрел.

– Вы уже прочитали мою тайну?

– Как раз собираюсь, – ответила она, – вслух. Если хочешь избавить от этого свою девушку, то попроси ее отдать мне последний ключ. В противном случае всякая опасность, исходящая от этого запретного знания… Что ж, могу только предположить, что ты захочешь защитить Эйвери.

Джеймсон посмотрел на Эйвери. Он не видел никого и ничего, только ее.

– Отдай ключ Зелле, – тихо попросил он.

Были вещи, которыми он не мог рисковать, даже ради победы.

– У вас три секунды, – предупредила Зелла и начала разворачивать пергамент. – Три…

– Давай же! – потребовал Джеймсон. – Игра больше не имеет значения.

Ложь.

– Два…

– Просто уже сделай это, Наследница.

Эйвери беззвучно произнесла: «Я не могу». Джеймсон и глазом не успел моргнуть, как она бросилась к Зелле и схватила пергамент. Зелла начала бороться. Джеймсон наблюдал, как Эйвери повалила герцогиню на пол.

– Хватит! – раздался громкий голос Рохана.

Зелла замерла, Эйвери нет. Она поднялась на ноги с пергаментом в руке и поднесла его к ближайшей свече.

– Я сказал, хватит! – приказал ей фактотум.

Эйвери не остановилась. Она никогда не уступала. И когда Рохан подошел к ней, от пергамента уже ничего не осталось. Тайна Джеймсона стала пеплом. «Ты даже не взглянула на пергамент, Наследница. Ты не стала его читать. Могла бы, но не стала».

Зелла грациозно поднялась с пола и улыбнулась.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – обратилась она к Рохану, – но по правилам насилие любого рода влечет за собой немедленное исключение из Игры? – Ее взгляд опустился на ключ, который до сих пор был у Эйвери. – И если у исключенного игрока есть ключ, он должен его сдать, не так ли?

В глазах Рохана что-то мелькнуло – не гнев, что-то другое. Он повернулся к Эйвери с фирменной лукавой улыбкой на губах.

– Да, так и есть, – ответил он на вопрос Зеллы.

Глава 78 Грэйсон

Расшифровка дневника Шеффилда Грэйсона заняла всю ночь. Чем дольше Грэйсон работал, тем быстрее продвигался, переписывая текст в свой собственный блокнот в кожаном переплете – такой же, как у его отца. Грэйсон проигнорировал это сходство. Сейчас для него существовали только меняющийся код и его расшифровка.

Вначале Шеффилд Грэйсон использовал этот блокнот в качестве неофициальной бухгалтерской книги, записывая, куда ушли деньги, которые он присвоил в компании. Там не указывались номеров счетов, но даты и местонахождение банка – это уже были следы.

И ФБР охотно ими воспользовалось бы.

Но по мере того как Грэйсон продвигался в своей работе, а даты вверху страниц показывали, что проходят месяцы и годы, тон и содержание записей Шеффилда Грэйсона менялись. Из фиксации противоправных транзакций они превратились в нечто, больше похожее на… исповедь.

Именно это слово то и дело приходило на ум Грэйсону, пока он расшифровывал то, что написал его отец, – вот только это не совсем правильно. Слово «исповедь» подразумевало что-то вроде раскаяния или необходимости облегчить душу. Шеффилд Грэйсон не испытывал ни того, ни другого.

Он был зол.

Похороны Коры состоялись сегодня. Это время траура. Я должен стать опорой для Акации. Без ее матери, которая постоянно вмешивалась в нашу жизнь и держала меня под угрозой разоблачения, мы должны остаться вдвоем, муж и жена, против всего мира. Не тут-то было! Троубридж позаботился об этом. На поминках он остался с Акацией наедине и рассказал моей жене то, о чем ему не следовало знать и уж тем более говорить.

У нее появилось очень много вопросов.

Грэйсон не позволял себе останавливаться на расшифрованном, не задерживался ни на одной записи, о чем бы там ни говорилось. Но даже когда он сосредоточился исключительно на превращении цифр в буквы, а букв – в слова, на поиске точного местоположения значимого текста на каждой странице, его мозг все равно обрабатывал каждое написанное им слово.

Общая картина в его сознании становилась все яснее и яснее.

Кора оставила все Акации и девочкам. В этом нет ничего удивительного. В виде трастовых фондов. В чем тоже нет ничего удивительного. Акация, слава богу, сама себе доверенное лицо, но Кора назначила Троубриджа доверенным лицом девочек. Ублюдок уже просит показать финансовые отчеты. Я добьюсь продажи компании, прежде чем позволю этому жалкому подобию мужчины задавать мне вопросы.

На следующих нескольких страницах подробно описывалась продажа компании и усилия Шеффилда Грэйсона по обеспечению того, чтобы покупатель принял финансовые отчеты, которые ему были предоставлены, за чистую монету. Но после этого тон его записей снова изменился.

Акация продолжает спрашивать о «моем сыне». Как будто это ее дело – или мое, если уж на то пошло. Как будто семья Хоторнов и так уже недостаточно отняла у меня. Акация слишком мягкосердечна, чтобы понять. Она не прислушается к голосу разума – ни касательно мальчика, ни касательно траста.

И затем, через две страницы, была еще одна запись, короткая.

Тобиас Хоторн наконец умер.

Прошло несколько недель, и записи возобновились уже после того, как Эйвери была объявлена наследницей.

Этот коварный ублюдок оставил свои деньги девчонке ненамного старше близнецов. Говорят, совершенно посторонней, но ходят слухи, что она дочь Хоторна.

Грэйсон чувствовал, как на этих страницах закипает гнев. Записи стали более частыми. Некоторые были о Колине, пожаре, доказательствах, которые собрал Шеффилд Грэйсон, которые указывали на поджог и которые полиция проигнорировала. Другие записи посвящены Эйвери и навязчивым теориям Шеффилда Грэйсона о том, кем она была для Старика и для семьи Хоторнов.

Теории о предположительно умершем дяде Грэйсона, Тоби Хоторне.

Грэйсон смог точно определить момент, когда Шеффилд Грэйсон решил установить слежку за Эйвери, начал шпионить за ней. Мужчина был убежден, что она приведет его к Тоби.

И поскольку он уже мертв, что ж, вряд ли они смогут обвинить меня в его убийстве, не так ли?

Грэйсон не позволил себе остановиться, даже когда расшифровал слово «убийство». Перед ним разыгрывалась почти шекспировская драма: свергнутый король, лишенный власти из-за махинаций покойной тещи; подрастающий наследник, запутавшийся в отношениях с заклятым врагом короля. Семья, у которой руки в крови. Долг, который будет выплачен.

Грэйсон приближался к последним страницам дневника. Но тут он записал дату, которая заставила его оторвать взгляд от страницы и закрыть глаза.

«Интервью. Мое и Эйвери». Грэйсон помнил каждый вопрос, который им задавали. Он помнил, как повернулась к нему Эйвери, как он позволил себе посмотреть на нее, по-настоящему посмотреть, чтобы показать миру, что семья Хоторнов приняла избранного Тобиасом Хоторна наследника.

Но больше всего Грэйсону запомнился момент, когда они потеряли контроль над ситуацией, и то, как он вернул этот контроль обратно.

Притянул ее к себе.

Прижался губами к ее губам.

На одно чертово мгновение он перестал бороться с собой. Он поцеловал ее так, словно целовать ее – это то, для чего он рожден, как будто это неизбежно, как будто они были вместе. И вскоре после этого все взорвалось.

Так было всегда: с Эмили, с Эйвери, с Иви.

Почему не ты? Грэйсон заставил себя открыть глаза. Он посмотрел на записанную дату, затем взял карточку Шеффилда Грэйсона, сопоставил ее отметки с отметками на странице, которую расшифровывал, установил колесико шифрования на соответствующее число, основываясь на квитанции о снятии денег с этой датой. А затем он расшифровал, прочитал и записал.

Шеффилд Грэйсон смотрел интервью. Это он подстроил, чтобы их обвинили в том, что они якобы скрывают, что дядя Грэйсона Тоби все еще жив. Шеффилд Грэйсон верил, что Эйвери дочь Тоби. Он хотел подтверждения, но его не последовало, потому что Грэйсон взял дело в свои руки.

Тот поцелуй.

Ярость отца Грэйсона, вызванная этим поцелуем, ощущалась даже сейчас.

«Дочь Тоби Хоторна не может целовать моего сына!»

Грэйсон откинул голову назад, ему не стало больно глотать. «Он назвал меня своим сыном». Никаких кавычек. Никакого отстранения. Ничего, кроме одержимости и ярости.

– Грэй! – тихо позвал Ксандр.

Грэйсон покачал головой. Он не собирался говорить об этом – не о чем. Грэйсон вернулся к работе, чтобы завершить ее. В дневнике осталось ровно три записи. Грэйсон просматривал их со скрупулезной точностью и беспощадной скоростью. После интервью Шеффилд Грэйсон вернулся к отстраненному стилю, свойственному его предыдущим записям.

Первая из трех записей документировала платеж в криптовалюте «специалисту». Вторая включала информацию об оплате склада в Техасе. В третьей просто был список: «Хлороформ. Стяжки. Катализатор. Пистолет».

Эта запись была последней.

Грэйсон перестал писать. Он положил ручку и закрыл блокноты.

– Думаю, лучше не спрашивать, в порядке ли ты, – тихо сказал Нэш.

– Я съел все «Орео», – серьезно объявил Ксандр. – Вот, Грэй, возьми немного пирога!

Грэйсон ухватился за возможность отвлечься, предложенную его младшим братом.

– Ты заехал за пирогом?

– Когда я не заезжал за пирогом? – философски ответил Ксандр.

Тиски в груди Грэйсона ослабли. Немного. Недостаточно. Но, по крайней мере, он уже мог дышать – и думать. Не о том, что Шеффилд Грэйсон все-таки назвал его сыном. Не о той роли, которую сыграл тот поцелуй во всем, что последовало потом: бомба, похищение Эйвери, смерть Шеффилда Грэйсона.

Нет, Грэйсон, как всегда, думал о том, что делать дальше. Кто-то может совершать ошибки, но только не он.

Скорее всего, в течение нескольких часов Джиджи и Саванна приедут за шкатулкой. Без ключа в виде флешки им никогда ее не открыть, но Грэйсон знал, что не стоит недооценивать сестер. Если они откроют шкатулку и обнаружат, что внутри пусто, у них возникнут обоснованные подозрения.

Составив план дальнейших действий, Грэйсон отобрал у Ксандра вилку и съел кусочек пирога, а потом позвонил портье.

– Мне понадобится простой блокнот в кожаном переплете. Дорогой, коричневая кожа, ни на коже, ни на страницах не должно быть ни логотипов, ни любых других опознавательных знаков.

Глава 79 Грэйсон

Пока Грэйсон ждал, когда его просьба будет выполнена, он взял отцовскую авторучку и гостиничный блокнот. Открыв первую страницу дневника Шеффилда Грэйсона, Грэйсон изучил мельчайшие детали его почерка. Единицы были просто прямыми линиями; небольшое утолщение этой линии вверху наводило на мысль, что он писал их снизу вверх. Тройки были округлыми, концы слегка загибались внутрь. У шестерок петля меньше, чем у девяток; у четверок и пятерок острые углы и резкие наклоны.

«Я смогу это сделать». С ручкой в руке Грэйсон воспроизвел одну из строчек зашифрованного текста. Близко, но не совсем. Он попробовал еще раз. Снова. К тому времени, когда в отель доставили новый блокнот, Грэйсон был готов. Медленно и кропотливо он переписал зашифрованные записи, создав копию дневника, который заканчивался сразу после похорон бабушки девочек. Грэйсон поместил дубликат в центральное отделение шкатулки, а затем собрал ее, сунув ключ-флешку под деревянную планку на самом внешнем слое.

Его сестры заслужили это. Открыть шкатулку. Расшифровать дневник. Узнать, кем был их отец, даже если Грэйсон не мог позволить им узнать все.

Встав из-за стола, он повернулся и отдал оригинальный дневник Нэшу.

– Отвезите его в дом Хоторнов. Спрячьте в столе «Давенпорт», который стоит у подножия потайной лестницы за книжными полками библиотеки.

Грэйсон посмотрел на свой блокнот, в котором записал расшифровку дневника, и, помедлив, протянул его Ксандру:

– Этот тоже.

Когда оригинал и его расшифровку спрячут в доме Хоторнов, проблема будет устранена. Правда о кончине Шеффилда Грэйсона останется тайной. Эйвери будет защищена.

– А этот сожгите, – сказал он братьям, протягивая им блокнот, в котором практиковался подделывать почерк Шеффилда Грэйсона. Осталось разобраться с последним пунктом.

– Ждешь, что мы оставим тебя одного? – Нэш прислонился к дверному косяку, лениво закинув правую ногу на левую. Его поза словно говорила: «У меня впереди весь день, младший брат».

– Я в порядке, – сказал ему Грэйсон, – ни хуже, ни лучше, чем обычно.

У него есть цель. Близнецы нуждались в нем, в отличие от его братьев, которые уже давно могли сами о себе позаботиться. Нужно разобраться с ФБР и финансовыми трудностями Акации. Найти офшорные счета, упомянутые в журнале. Ознакомиться с мельчайшими деталями трастов близнецов. Присмотреть за Троубриджем.

– Я хочу остаться, – сказал Грэйсон Нэшу. – На пару недель. Кто-то должен уберечь Джиджи от неприятностей, а Саванна слишком много на себя взвалила.

– Она – это ты, – решительно заявил Ксандр, – только в юбке.

Нэш оттолкнулся от дверного проема.

– Похоже, у тебя будет полно дел… старший братец.

Не прошло и часа, как Нэш и Ксандр уехали. Грэйсон посмотрел на шкатулку и взял телефон. Он написал Джиджи и получил в ответ три сообщения подряд, каждое сопровождалось фотографией кошки.

«Мама вообще не спала прошлой ночью. Дом в руинах. ФБР в МОЕМ СПИСКЕ». К этому сообщению прилагался кот с прищуренными сердитыми глазами. Далее следовала фотография кота, завернутого в коричневую бумагу, как сэндвич. «Саванна заперлась в своей комнате». На последней фотографии была кошка, стоящая на задних лапах, с высунутым языком и широко раскрытыми глазами. «P.S.: я сейчас возле твоего отеля. Ты очень популярен среди парковщиков».

Грэйсон почти ухмыльнулся. Спускаясь в лифте, он получил четвертое сообщение – на этот раз без кошки. «P.P.S.: Мне нравится твой друг!»

Глава 80 Грэйсон

У Грэйсона Хоторна нет друзей, тем более в Финиксе. Напрягшись, он вышел из лифта и пересек вестибюль.

Кто-то подошел к Джиджи, назвавшись его другом.

Грэйсон распахнул дверь, и почти сразу услышал голос Джиджи.

– Вот тебе! Я заставила тебя улыбнуться.

Грэйсон повернулся и увидел свою младшую сестру, стоящую в двух футах от Маттиаса Слейтера, шпиона Иви.

– Я не улыбаюсь! – Слейт, как назвала его Иви, смерил сестру Грэйсона взглядом.

– Конечно нет! – со всей серьезностью согласилась Джиджи. – Приподнятые уголки твоих губ, которые я видела несколько мгновений назад, просто подергивание. Мрачное и угрюмое подергивание.

Грэйсон в одно мгновение оказался рядом с ними – между ними. Он встретился взглядом с угрозой. Светлые волосы Слейта падали ему на лицо, но за ними скрывался пронзительный темный взгляд.

– Вам двоим, должно быть, очень весело вместе, – невозмутимо заявила Джиджи.

Грэйсон повернулся спиной к своему противнику – оскорбление, и Маттиас Слейтер знал это. Грэйсон перехватил взгляд Джиджи.

– Иди внутрь.

Джиджи не сдвинулась с места.

– Я не могу! Твой друг обещал мне мимозу и сыр на гриле.

– Я ничего никому не обещал!

Грэйсон почувствовал, как сердито зыркнул Слейт.

– Обещал! – ответила Джиджи и выглянула из-за Грэйсона, чтобы ехидно посмотреть на прислужника Иви. – Своими глазами!

Грэйсон передвинулся, чтобы снова заслонить Джиджи. Он медленно повернул голову к Маттиасу Слейтеру.

– Отойди.

К ним подбежал парковщик.

– У вас какие-то проблемы, мистер Хоторн?

Грэйсон прекрасно владел собой, хотя при мысли о том, как близко этот парень стоял к Джиджи, какой вред он мог ей причинить, ему хотелось разобраться с этой проблемой раз и навсегда.

– Уберите его отсюда.

Парковщик побежал за службой охраны.

Маттиас Слейтер по-прежнему стоял там, где стоял.

– Этим утром у Винсента Блейка случился сердечный приступ. Все серьезно. – В его голосе не отражалось ни единой эмоции. Их отсутствие, как и любого намека на человечность, пугало. – Он в реанимации. Иви вызывает меня обратно в Техас. Учитывая обстоятельства, она может быть в большой опасности.

А обстоятельства были такими, что она являлась единственной наследницей Винсента Блейка, хоть и не так уж долго.

– И каким образом это касается меня? – спросил Грэйсон.

– Может, и никаким, – ответил Слейт. И тут со скоростью и изяществом, которые лишний раз доказали, насколько он может быть смертельно опасным, Маттиас очутился перед Грэйсоном, снова рядом с Джиджи.

– Будь с ним осторожнее, солнце, – кивнув в сторону Грэйсона, тихо сказал светловолосый темноглазый шпион. – Он играет только по своим правилам. Мне не хотелось бы, чтобы ты обожглась.

В этот раз Грэйсон уже не стал себя сдерживать. Он пошел на Слейта, но мерзавцу удалось ускользнуть в самую последнюю секунду. Увидев смятение Джиджи и приближающихся охранников, Грэйсон снова взял себя в руки.

– Передай Иви, я знаю, что это она навела ФБР. Если ей хотелось обратить на себя мое внимание, у нее получилось.

«Но она еще пожалеет об этом».

– Передам. – Слейт снова посмотрел на Джиджи. – Береги себя, солнце!

Грэйсон не сводил глаз с Маттиаса Слейтера до тех пор, пока тот не скрылся за углом, и только потом перевел взгляд на свою сестру.

– С одной стороны, – серьезно сказала Джиджи, – мои способности к логическим выводам подсказывают, что от него нельзя ждать ничего хорошего. А с другой… – Грэйсону совсем не понравилось, как восторженно заблестели ее глаза. – От него точно нельзя ждать ничего хорошего. – Джиджи сказала это так, словно это похвала.

– Даже не думай об этом, – сказал ей Грэйсон.

Его сестра усмехнулась.

– Кто такая Иви?

Грэйсон воспользовался тем, что к ним подошли. Он взглянул на Джиджи.

– Договорим наверху.

Глава 81 Грэйсон

Джиджи сдерживалась изо всех сил, пока они ехали в лифте, но Грэйсон видел, что ее буквально распирает от вопросов. Меньше чем через минуту ему придется ответить на них.

Обдумай варианты. Спрогнозируй вероятные результаты. Просчитай риски.

Как только они оказались в номере, Джиджи сразу выпалила:

– Ну и? Кто такая Иви?

– Тут все сложно.

Джиджи усмехнулась.

– Я люблю все сложное!

– Она – недавно обнаруженная биологическая дочь Тоби Хоторна, теперь Тоби Блейка. – Грэйсон определился. Он достаточно лгал Джиджи. В будущем ему, вероятно, придется лгать ей еще больше. А это не было секретом, который он должен хранить.

– Семейная драма. – Джиджи хлопнула в ладоши перед собой. – Я начинаю понимать! А Тоби…

– Это мой дядя.

– Так Иви твоя двоюродная сестра?

От этого вопроса у Грэйсона свело все тело.

– Юридически нет. Биологически – тоже нет. – Тоби усыновили. В свидетельстве о рождении Иви указано имя другого мужчины. Она познакомилась с Хоторнами, включая Грэйсона и Тоби, уже взрослой. – Как я уже сказал, тут все сложно. Что не сложно, так это то, что она опасна, как и тот парень, с которым ты разговаривала на улице.

– Мне просто интересно, – сказала Джиджи заискивающим тоном, – у него есть имя?

Маттиас Слейтер.

– Тебе его знать необязательно. Пообещай мне, что если снова его увидишь, то убежишь.

– Ну… – замялась Джиджи. – А что, если…

– Нет! Нет и все, Джулиет. Если ты увидишь его, убирайся оттуда ко всем чертям и звони мне. Я почти уверен, что это Иви натравила ФБР на вашу маму, и не могу утверждать, что она не выкинет чего похуже.

Иви – его ошибка, а Грэйсон Хоторн твердо уверен в том, что его ошибки всегда возвращаются и преследуют его.

– Зачем ей это делать? – спросила Джиджи, сморщив нос. Когда Грэйсон ничего не ответил, она вздохнула. – Ладно. Если я снова увижу мистера Высокого, темноглазого и угрюмого, я позвоню тебе. Кодовое имя: «Мимоза». И если тебе интересно почему, то потому, что я могу опьянеть, просто глядя на его глаза, скулы, татуировки, медово-золотистые волосы и загорелую кожу, этот маленький шрам через бровь…

Грэйсон одарил Джиджи самым уничижительным взглядом, и она плюхнулась на пол рядом с собранной шкатулкой-головоломкой.

– Есть прогресс? – спросила она.

Грэйсон не сказал нет. Получается, не солгал. Он сел на пол рядом с ней и посмотрел ей в глаза.

– Я подумал, что лучше начать сначала.

Так они и поступили. Сняли неплотно прилегающую деревянную планку с верхней части шкатулки, выдвинув ее. А затем перевернули, чтобы достать инструмент. Джиджи перевернула шкатулку вверх дном, и Грэйсон с помощью магнитного кончика снял панель со дна шкатулки, открыл отверстие и вставил туда острый кончик инструмента. Это ослабило деревянные планки сверху, позволив прижать их к концам, чтобы ввести комбинацию, которая активировала еще одно нажатие. Откинулась еще одна панель, открыв небольшое отверстие, едва ли больше порта USB.

– А мы не пробовали ее трясти? – задумчиво спросила Джиджи. Не дожидаясь ответа, она встряхнула шкатулку – и оттуда выпал похожий на флешку ключ.

Грэйсон засомневался, не совершил ли он ошибку, облегчив девочкам задачу по открыванию шкатулки, но не позволил себе долго размышлять над этим вопросом. «Сожаление никогда не приносит дивидендов, мальчики. Запомните это. Как только вы начинаете сомневаться в себе, вы терпите неудачу».

– Это точно было здесь раньше? – спросила Джиджи, наморщив лоб. – Мне почему-то кажется, что нет.

– Мы не проверяли.

Джиджи не стала настаивать. Она сунула ключ в отверстие и, повернув его, замерла.

– Надо дождаться Саванну, – объявила сестра, достала из кармана телефон и быстро набрала сообщение. – Она не хотела бы такое пропустить.

Что-то в том, как Джиджи произнесла имя сестры, заставило Грэйсона насторожиться.

– У Саванны все хорошо?

Джиджи кивнула, избегая смотреть на него.

– Вчера, после того как ты уехал, они с мамой поссорились из-за наших трастовых фондов.

Заброски до сих пор не достал ему документы по этим фондам.

– Все будет хорошо, Джиджи. – Грэйсон чуть не сказал «сестренка» – как Нэш любил использовать слово «братишка». – Обещаю.

Грэйсон даже не понял, как получилось, что он обнял ее. Джиджи обняла его в ответ. Ее макушка доставала ему до подбородка, и на мгновение Грэйсон почувствовал, что именно так все и должно быть.

– Дай мне свой телефон, – сказала Джиджи, а точнее, приказала.

Грэйсон дал ей свой телефон. Она повернула экран к его лицу, разблокировала и снова прижалась к Грэйсону.

– А теперь улыбнись и скажи: «Я люблю свою сестру!»

Три дня назад Грэйсон ни за что не согласился бы на это.

– Я люблю свою сестру.

– Не уверена, что это можно считать улыбкой, – сообщила ему Джиджи, сделав снимок, – но хвалю за старания. Теперь давай сфоткаемся у шкатулки. Скажи: «Мы сделали это!»

– Мы сделали это, – послушно сказал Грэйсон.

– Мы лучшие! – Джиджи делала снимок за снимком, как сумасшедшая.

– Мы лучшие.

– Парня с кодовым именем «Мимоза» на самом деле зовут…

Грэйсон прищурился.

– Джиджи, – предостерегающе произнес он.

Его сестра и бровью не повела.

– Какоесовпадение! – серьезно сказала она. – Меня тоже зовут Джиджи.

Она пролистала сделанные ею фотографии.

– Мне нравится вот эта. Ты на самом деле улыбаешься. Я поставлю ее на твою аватарку.

Грэйсон потянулся за телефоном, но она увернулась.

– Теперь я отправляю это себе… и Ксандру … и… готово! – Джиджи смотрела на телефон Грэйсона еще пару секунд, затем перевела взгляд обратно на шкатулку. – Я передумала. Давай не будем ждать Саванну.

Джиджи присела на корточки, обхватила пальцами ключ и вытащила панель – последний барьер на пути к отделению, в котором хранился дневник.

Вернее, его копия.

Грэйсон похоронил свое чувство вины, похоронил так глубоко, что никакие разговоры и объятия с Джиджи теперь не могли его раскопать.

Его сестра пролистала страницы дневника.

– Там полно цифр, – сказала она нахмурившись. – Просто ряды цифр.

– Дай-ка я посмотрю, – сказал Грэйсон, как будто увидел дневник впервые. Джиджи протянула ему блокнот, и он тоже пролистал страницы.

– Похоже, это код, – сказал он. – Возможно, какой-то подстановочный шифр.

Не «возможно». Не просто «какой-то шифр».

– Мне нужно выпить кофе, – заявила Джиджи. – О-о-о! Смотри! Там есть кофеварка!

Грэйсон рукой остановил ее.

– Тебе не нужен кофе.

– Я тебе нравлюсь, – напомнила ему Джиджи, ткнув его в грудь. – Ты находишь меня очаровательной.

У Грэйсона перехватило горло.

– Ты мне нравишься, – тихо сказал он, – но я все равно не дам тебе кофе.

– Без кофеина, – заспорила Джиджи. – Последнее предложение!

Грэйсон закатил глаза.

– Ладно.

Он пошел на кухню, чтобы приготовить ей кофе без кофеина. Когда он вернулся, Джиджи уже не сидела возле шкатулки. Она смотрела в его телефон.

– Ты присылал мне не это, – тихим голосом сказала его сестра. – Пароли из кабинета мистера Троубриджа. – Да, ты прислал мне фотографию, но… – Она подняла его телефон, на экране которого была открыта галерея. – Это не те пароли, которые ты мне прислал, Грэйсон.

И он сразу увидел, какие ошибки совершил: ослабил бдительность. Грэйсон дал ей свой телефон, позволил открыть фотографии, чтобы просмотреть те, которые она сделала, не забрал телефон с собой, когда вышел из комнаты. Он все еще был разблокирован или она сама вычислила пароль?

Хотя какое это теперь имело значение?

– И мой ключ… – Джиджи смотрела на фотографии, просто стояла и смотрела, словно ждала, что они перестанут быть тем, чем были. – Ты сфотографировал мой ключ. Я знала это. Но не придала этому значения. Я дала тебе свой ключ, а потом ты отдал его Саванне. Но мой ключ не подошел. – Она оторвалась от телефона и ошарашенно посмотрела на него. – Почему он не подошел, Грэйсон?

Грэйсона Хоторна воспитывали так, чтобы он умел контролировать любую ситуацию, но он не знал, как это остановить. Он не знал, как солгать ей – хотя до сих пор он только этим и занимался.

– Где ты это взял? – Джиджи подняла ключ-флешку. – Ее ведь не было тогда в шкатулке, верно? Ты уже открывал ее? – Джиджи уронила ключ, и в следующее мгновение в ее руках появился дневник – она отчаянно вцепилась в него. – Он-то хоть настоящий?

«Он был настоящим, Джиджи». Сейчас дневник интересовал Грэйсона в самую последнюю очередь.

– Мы подошли к той части, где ты говоришь мне, что можешь все объяснить, – сказала Джиджи прерывающимся голосом. – Так объясни, Грэйсон.

Грэйсон уже мысленно сформулировал ответ. Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Я пытался защитить тебя.

– Хорошо. – Джиджи кивнула и, начав кивать, уже не могла остановиться. – Я верю тебе, понятно? Потому что я из тех, кто верит людям. – Она улыбнулась, но это не было похоже на улыбку Джиджи. – Потому что какое удовольствие идти по жизни другим путем?

У Грэйсона разрывалось сердце. У него нет другого выбора, кроме как продолжать лгать сестре. И она продолжала бы верить ему, потому что просто была таким человеком.

– Только… – голос Джиджи дрогнул. – От чего именно ты защищал меня? – Она снова подняла дневник. – Что здесь? – Она помолчала. – И чего здесь нет?

Грэйсон не смог ответить. Даже если бы захотел, его тело не позволило бы ему. В ушах звучал голос Старика: «Остальные могут совершать ошибки. Но не ты».

Он знал, что ему плохо даются чувства. Он знал это.

– Я доверяла тебе, – сказала Джиджи, но слова словно вырывали из нее клещами, – даже после того, как ты солгал мне. Ты мой брат, и ты солгал мне, но я все равно доверяла тебе, потому что я так живу.

– Я могу объяснить, – сказал Грэйсон. Очередная ложь, потому что он не мог. Он никогда не смог бы ничего объяснить ей, потому что секреты, которые он хранил, должны оставаться секретами.

Чего бы это ни стоило!

– Продолжай, – сказала ему Джиджи, по ее лицу текли слезы. – Скажи мне, что ты не пытался помешать мне – помешать нам – с самого начала.

Грэйсон не мог ей этого сказать. Он ни черта не мог ей сказать.

– Тот парень на улице, тот, кого ты назвал опасным, сказал, что ты играешь только по собственным правилам. Он предупредил меня: «Будь с ним осторожнее, солнце!»

Грэйсон никогда бы себе не простил, если бы из-за него она оказалась в опасности.

– Джиджи… – Грэйсон был не из тех, кто просил, но сейчас он умолял.

– Не надо, – сказала Джиджи тихим охрипшим голосом. – Просто заткнись и отдай мне то, что ты на самом деле нашел в этой шкатулке, потому что я ни на секунду не поверю, что ты ее еще не открывал.

В груди у Грэйсона болело. Каждый его вдох отдавался болью. Он чувствовал боль повсюду.

– Я не могу.

Джиджи сглотнула.

– Тогда, черт побери, держись от меня и от моей сестры подальше!

Она открыла дверь. Саванна шла по коридору, она посмотрела сначала на сестру, а потом перевела твердый, как алмаз, взгляд на Грэйсона, он все понял.

Он потерял их обеих.

Два года и восемь месяцев назад

Грэйсон сидел, сгорбившись, на полу домика на дереве, подтянув колени к груди. «Неподобающая поза для Хоторна», – тупо подумал он. Слова не причинили той боли, какую должны были.

Он провел большим пальцем по кусочку металла в своей руке. Грэйсон вспомнил, как в восемь лет он писал хайку за хайку, зачеркивая слова, спокойно вырывая лист за листом из блокнота, потому что, когда у тебя всего три строчки, они должны были быть идеальными.

Он хотел – очень хотел, – чтобы они были идеальными. Он мучился над темой и содержанием, метафорами и правильным подбором слов. Капля воды. Дождь. Ветер. Лепесток. Лист. Любовь. Гнев. Печаль. Но сейчас, перечитывая то, что в итоге получилось, он мог думать лишь о том, что это далеко от идеала.

Он не был идеальным – и вот цена этого.

Куда бы Грэйсон ни посмотрел, он видел Эмили. Янтарные волосы Эмили развеваются на ветру. Шальная улыбка Эмили. Эмили, лежащая на берегу.

– Мертвая. – Грэйсон заставил себя произнести это вслух. Это было не так больно, как должно. Ничто не причиняло достаточной боли.

Он снова перечитал чертово хайку, крепко стиснув его в руке. Металл впился в пальцы. «Когда слова истинны, – вспомнил он, как говорил Джеймсону, – когда это правильные слова, когда то, что ты говоришь, имеет значение, когда это красиво, совершенно и искренне, это причиняет боль». Грэйсон хотел, чтобы Эмили любила его. Он хотел, чтобы она выбрала его. Находясь с ней, он чувствовал, что совершенство не имеет значения, что он может хотя бы на время забыть про контроль.

Это была его вина. Он повел ее к утесам, не Джеймсон. «Некоторые люди могут совершать ошибки, Грэйсон. Но не ты».

Звук, похожий на удар кулака по плоти, нарушил тишину в домике на дереве. Грубый. Повторяющийся. Беспощадный. И чем больше Грэйсон слушал, не двигаясь, не моргая, едва дыша, тем лучше понимал, что злое, безжалостное тук-тук-тук не было ударами кулаков.

Дерево, раскалывающееся на щепки. Треск. Снова. И снова.

Грэйсон заставил себя встать. Он подошел к окну и посмотрел вниз. На одном из мостиков внизу стоял Джеймсон. В его руке был топор, у ног валялось разное холодное оружие: длинный меч, топорик, мачете.

Мостик уже едва держался, но Джеймсон не останавливался. Он никогда не останавливался. Он обрушивал удар за ударом на то единственное, что поддерживало его, словно ему не терпелось упасть.

К домику на дереве бежал Нэш.

– Что, черт возьми, ты делаешь, Джейми? – В мгновение ока он взобрался к Джеймсону, удары которого стали сильнее и быстрее.

– По-моему, ответ очевиден, – сказал Джейми тоном, который заставил Грэйсона подумать, что он наслаждается этим – разрушает то, что они оба любили.

«Он винит меня. Он должен винить меня. Она умерла по моей вине».

– Черт возьми, Джеймсон! – Нэш кинулся было вперед, но топор опустился прямо рядом с его ногой. – Ты навредишь себе!

«Он хочет причинить боль мне». Грэйсон подумал о теле Эмили, ее мокрых волосах, пустых глазах.

– Оставь его. – Грэйсона удивил звук собственного голоса – хриплого и механического, как у робота.

Джеймсон бросил топор и поднял мачете.

Нэш подался вперед.

– Эм больше нет, – сказал он, – это неправильно. Нечестно. Если вы захотите что-нибудь поджечь – вы оба, – я помогу. Но только не домик. Не надо, Джейми!

Мост был разрушен и висел на веревках. Джеймсон отступил на большую платформу и размахнулся. Нэш едва успел перепрыгнуть на другую сторону.

– Надо, – ответил Джеймсон, когда мост рухнул. Оставшееся оружие со звоном упало в грязь.

– Тебе больно. – Нэш спустился с дерева и перешел на другую сторону – к Джеймсону.

Грэйсон остался наблюдать.

– Больно? Мне? – Джеймсон направился к стенам домика на дереве с мачете наперевес. Тук. Тук. Тук. – Ничто не сможет причинить тебе боль, если ты сам этого не позволишь. Мы сами решаем, что для нас важно, а что нет.

Грэйсон сам не заметил, как вдруг оказался на земле, прямо рядом с длинным мечом.

– Не подходи, Грэй! – предупредил его Нэш.

Грэйсон сглотнул.

– Не указывай мне, что делать. – В горле у него пересохло.

Джеймсон посмотрел прямо на брата.

– Говоришь, как настоящий наследник.

Грэйсон представил, что на самом деле говорил ему брат: «Если ты такой идеальный, то почему она мертва?»

– Это моя вина, – слова, казалось, застряли у Грэйсона в горле, но Джеймсон все равно их услышал.

– Ты никогда ни в чем не виноват, Грэйсон.

Нэш двинулся вперед, и, когда Джеймсон снова потянулся за мачете, поймал его за запястье.

– Джейми, хватит!

Грэйсон услышал, как мачете со стуком упало на пол платформы, на которой стояли его братья. «Моя вина, – подумал он. – Я убил Эмили».

Это предложение продолжало звучать у него в голове: пять слов, настолько реальных и правдивых, что это причиняло боль. Грэйсон уронил хайку на землю. А затем он наклонился, поднял длинный меч, повернулся к домику на дереве и замахнулся.

Глава 82 Джеймсон

– Теперь, когда мисс Грэмбс удалили как из комнаты, так и из Игры, встает вопрос о ее ключе. – Фактотум произнес слово «удалили» таким тоном, что Джеймсону захотелось вцепиться ему в горло. Рохан и пальцем не тронул Эйвери – по крайней мере, не на глазах у Джеймсона, – но она ушла, а остальные вернулись в комнату, где все началось.

– Это на меня напали, – сказала Зелла, аристократично вздернув подбородок. – Ключ напавшего переходит мне, не так ли?

– Где Эйвери? – требовательно спросил Джеймсон. – Что ты с ней сделал?

Брэдфорд положил руку ему на плечо.

– Полегче, племянник!

– Добрая душа, – усмехнулась Кэтрин. – Ты всегда был таким, Саймон.

– Хватит! – Рохан поднял руку, заставляя замолчать оставшихся игроков. Затем он повернулся к Зелле: – Ты действительно ждешь, что я вот так просто возьму и отдам его тебе? – Он помахал перед ней ключом.

– Нет. – Улыбка Зеллы выглядела почти безмятежной, но Джеймсону это не показалось улыбкой. – Честно говоря, Рохан, я взяла за правило вообще ничего не ждать, когда дело касается тебя.

Какое-то время Рохан в открытую изучал герцогиню, словно она была головоломкой, которую он не совсем разгадал и разгадывать которую ему не особенно нравилось.

– Что касается вашего вопроса, мистер Хоторн, – сказал фактотум, по-прежнему не сводя взгляда с Зеллы, – Эйвери Грэмбс была возвращена ее не в меру ретивому телохранителю. Трогательное воссоединение, уверяю вас. – Рохан торжественно поднял ключ, а потом запрыгнул на каменный подоконник. – Игра начнется заново, – объявил он, – с ударом колокола.

Фактотум улыбнулся. Джеймсон не доверял этой улыбке.

– Я искренне надеюсь, – продолжил Рохан, спрыгивая вниз и направляясь к двери, – что никто из вас не боится высоты.

* * *

Время ползло мучительно медленно. Джеймсон сначала вспомнил все, что сказал Рохан, затем снова осмотрел комнату сверху донизу и только потом опустил глаза на серебряный сундучок в своих руках. Сверху и по бокам шкатулки были нанесены замысловатые рельефные завитки из тонкого металла, напоминающие скрученные веревки.

– Можете уже поставить его куда-нибудь, молодой человек, – сказала Кэтрин Джеймсону. Она подошла к нему, остановилась у стола и оперлась ладонями о его поверхность. – Пока он вам не пригодится.

«Хорошая попытка, Кэтрин». Джеймсон посмотрел на пожилую женщину.

– Как я понимаю, вы не были знакомы с моим дедушкой?

Гениальный и корыстолюбивый Тобиас Хоторн не вырастил бы дураков. Джеймсон мог потерять ключ, он мог потерять своего партнера по игре, но у него был сундук, и, пока он его держал, никто не выигрывал, кроме него.

– Это, – выразительно сказал Джеймсон низким голосом, – мое.

– Ты его заработал. – Кэтрин убрала руки со стола. – Это то, что ты говоришь себе, не так ли?

Она позволила вопросу повиснуть в воздухе.

«Я действительно заработал его», – подумал Джеймсон.

– Но на самом деле… – Проницательные глаза Кэтрин впились в его лицо. Джеймсону почти показалось, что он снова в кабинете Старика, оценивающего каждое его усилие. – Когда это ты, Джеймсон Хоторн, хоть что-нибудь зарабатывал? Даже сейчас ты защищаешься именем своего дедушки. Кто ты без него? – Кэтрин издала резкий нечленораздельный звук, похожий на «хм». – Без своей Наследницы?

«По сравнению с братьями, – Джеймсон не мог избавиться от воспоминаний, – ты обладаешь совершенно заурядными умственными способностями».

– По моему опыту, – продолжила Кэтрин, – рожденные третьими по счету сыновья… разочаровывают. Им всегда нужно что-то доказывать, но по-настоящему ничего не получается.

– Хватит, Кэтрин, – резко оборвал ее Брэдфорд.

Седовласая женщина не обратила на него внимания.

– Кто ты без фамилии Хоторн? – спросила она Джеймсона; каждое слово было как удар ножа. – Без денег? Без ошметков чужого могущества? Без Эйвери Грэмбс?

Заурядный. Джеймсон воспротивился этому слову и всему, что оно за собой влекло. Он знал, что Кэтрин пыталась манипулировать им, залезть ему под кожу, вынудить его совершить ошибку.

– Я сказал хватит, Кэтрин. – Брэдфорд пересек комнату и встал прямо перед ней.

Джеймсон больше никого не слушал. Он крепко прижимал к себе сундучок – его единственное преимущество в предстоящей Игре. Джеймсон Винчестер Хоторн не собирался сдаваться. Он не отступит, точка.

Кто ты такой без фамилии Хоторн?

Он не был Грэйсоном, который внушал уважение так же легко, как дышал, который был правой рукой Эйвери в ее новом фонде и которого зачали, похоже, с определенной целью. Он не был Ксандром, который превращал рисунки на салфетках в патенты и мыслил настолько нестандартно, вне рамок, что иногда даже не видел сами рамки. Джеймсон даже не был Нэшем, который большую часть своей взрослой жизни притворялся, что его фамилия не Хоторн, и прекрасно обходился без нее.

«По правде говоря, Джеймсон, ты действительно очень умный». Но чем он занимался весь этот свободный год до колледжа? Что он сделал такого, что было только его? Не Эйвери. Не его дедушки. Его.

Делать великие вещи. Джеймсон всю свою жизнь понимал: если он хочет чего-то необычного, ему надо хотеть большего. Больше рисковать.

«Рожденные третьими по счету сыновья… разочаровывают».

Джеймсон прогнал эту мысль, изгнал все воспоминания о том, как он пришел вторым, третьим или четвертым. Он сделал прерывистый вдох и выровнял дыхание.

И тут раздался звон колокола.

Глава 83 Джеймсон

Джеймсон был первым, кто вышел из комнаты, первым, кто прошел по коридорам, первым, кто выбежал через парадную дверь и посмотрел вверх. На этот раз Рохан был не так многословен, подсказок почти не дал, но все указывало на то, что ключ спрятан где-то высоко.

«Я искренне надеюсь, что никто из вас не боится высоты».

Джеймсон не мог ничего разглядеть с такого близкого расстояния, поэтому он повернулся и отбежал подальше. Приближались сумерки. Огни освещали дом.

Замок. Стоя сейчас перед ним, Джеймсон не мог называть его иначе. Он насчитал пять башенок, но самая высокая точка была сзади – большая квадратная башня, возвышавшаяся над остальными.

Джеймсон снова начал бегать – вокруг замка, к его задней части, – и именно тогда понял, что Вантидж получил свое название не только потому, что располагался высоко над морем. С этой стороны тоже были скалы.

Поместье располагалось на вершине огромного, крутого, но с плоской вершиной холма, почти полностью окруженного океаном, – целый отдельный мир. Извилистая дорога, вырубленная в скалах, была единственным путем, соединявшим Вантидж с материком.

Джеймсон подошел к краю утеса, слова Рохана не выходили у него из головы: «Я искренне надеюсь, что никто из вас не боится высоты».

Внезапный порыв ветра, сильный, почти штормовой, налетел, казалось, со всех сторон и отбросил Джеймсона назад. Он повернулся, чтобы посмотреть на замок, на башню, которую видел с другой стороны. Она располагалась почти у обрыва и возвышалась над домом на один-два этажа.

Девяносто футов над землей? Или еще выше? Почти на вершине башни виднелись большие часы с белым циферблатом.

– Башня с часами, – сказал он вслух.

Под часами башню опоясывала платформа с искусно украшенными перилами. Под ней Джеймсон разглядел проход, вырубленный в камне.

И в этом проходе… что-то виднелось.

– Не что-то, – сказал Джеймсон, и его голос потонул в завываниях ветра, – это колокол.

Башня с часами была еще и колокольней, и прямо перед тем как Рохан сделал свое замечание о боязни высоты, он сообщил, что Игра начнется заново с ударом колокола.

На этот раз Джеймсон не просто бежал. Он мчался со всех ног. Дверь в основании башни сделана из металлической решетки, и можно с легкостью представить, как какой-нибудь рыцарь пускает через нее стрелу. Снаружи казалось, что ее не открыть, но прежде чем Джеймсон успел придумать, как найти другой вход в башню, вернувшись в особняк, раздался грохот и скрип шестеренок – и металлическая дверь начала подниматься.

Саймон Джонстон-Джеймсон, виконт Брэдфорд, стоял с другой стороны. Он смотрел на Джеймсона.

Джеймсон не совсем понимал его намерения.

– Зачем тебе помогать мне?

В ответ его дядя не улыбнулся, даже не моргнул.

– Я уже говорил тебе раньше, – сказал рыжеволосый мужчина, – я глава этой семьи. Иен может уклоняться от своих обязанностей, но я – нет.

Это не имело значения для Брэдфорда в «Милости дьявола». Это не имело для него значения в начале Игры. Так что изменилось сейчас?

– Это как-то связано с вашей тайной? – спросил Джеймсон.

Брэдфорд ничего не ответил, и Джеймсон не стал тратить время на ожидание ответов, которые не играли никакой роли, по крайней мере, сейчас.

«Кто ты без фамилии Хоторн? Без денег? Без ошметков чужого могущества? Без Эйвери Грэмбс?»

Джеймсон протиснулся мимо Брэдфорда. В стене башни имелась встроенная винтовая лестница без перил. Не колеблясь ни секунды, Джеймсон крепче сжал в руках шкатулку и начал подниматься. Брэдфорд последовал за ним. Лестница поворачивала на девяносто градусов каждый раз, когда они упирались в одну из четырех стен башни. Она поднималась все выше и выше.

И они поднимались все выше и выше.

Наконец они увидели массивный колокол – десять футов в высоту и пять в диаметре в самом широком месте. Но Джеймсон заметил кое-что еще: тонкий кусочек металла, поблескивающий в слабом свете, проникающем снаружи.

Ключ!

Джеймсон поднимался все выше, все быстрее, и, когда Брэдфорд достал фонарик, Джеймсон понял, что ошибался. То, что он увидел, оказалось не просто ключом. Это был один из десятков подвешенных в воздухе на длинных и почти невидимых ниточках ключей. Всего их было шестьдесят-семьдесят, почти все они висели вне пределов досягаемости, и только до нескольких Джеймсон мог дотянуться с лестницы.

Он знал, что ни один из этих ключей не был тем, который он искал. Рохан не стал бы упрощать им задачу. Джеймсон прикинул расстояние между краем каменных ступеней и колоколом. Три с половиной фута.

Брэдфорд положил руку на плечо Джеймсона – точно так же, как в разгар издевательских манипуляций Кэтрин. Но на этот раз он сделал это не в знак поддержки.

Он удерживал его.

– Не надо, – предупредил его дядя тоном, который напомнил Джеймсону Грэйсона и даже Нэша, когда тому казалось, что один из них вот-вот совершит что-то очень неразумное.

Джеймсон повернул голову и встретился взглядом с мужчиной.

– Спасибо за совет.

– Это не совет, – возразил Брэдфорд.

Внезапно раздался звук скрипящего дерева, и с потолка над колоколом опустился люк. Последовала голубая вспышка, и через мгновение на колокол опустилась Зелла.

Джеймсон снова оценил расстояние между лестницей и колоколом. «Я справлюсь». Падение с высоты в семьдесят футов его не пугало, но даже он не настолько безрассуден, чтобы попытаться прыгнуть, держа в руках массивную серебряную шкатулку.

– Джеймсон! – Саймон практически прорычал его имя. В ответ Джеймсон пошел на обдуманный риск.

– Подержите его для меня. – Он впихнул сундучок дяде, и, когда мужчина взял его, Джеймсон прыгнул.

Глава 84 Джеймсон

Джеймсон ударился о колокол и прижался к нему всем телом, когда тот закачался.

– Ну спасибо! – крикнула Зелла сверху.

Когда колокол остановился, Джеймсон начал рассматривать ближайшие к нему ключи. Он знал, что ищет. Ключ, сделанный из сияющего золота, с головкой, похожей на лабиринт.

– Вы спрашивали меня, не прочитала ли вашу тайну, – сказала Зелла непринужденным тоном, тоже занятая поисками. – Не хотите спросить снова?

Она пыталась отвлечь его. Джеймсон отогнал от себя все мысли, в том числе и о своей тайне. Он полностью сосредоточился на задаче, но это не помешало ему поменяться ролями с соперницей.

– Я бы лучше спросил о вас, – сказал он, продолжая двигаться около колокола и проверяя ключи. Два наверху. Один выше. Второй ниже. – И Рохане. – Джеймсон не раздумывал, правильно ли он выбрал стратегию, чтобы достать герцогиню. – У вас есть какая-то общая история, после которой вы научились ничего от него не ждать. Но что это за история, интересно? Вы ведь старше его лет на семь-восемь… и замужем.

Джеймсон полагал, что эта история не носила романтического характера. А еще он был уверен, что герцогиня не хотела, чтобы кто-то вообще понял, что у них имелась какая-то история.

Семь ключей – и среди них нет нужного.

Зелла наверху переместилась, и колокол снова закачался.

– Благодарю вас, – сказал он ей.

– Вы так отчаянно хотите доказать, на что способны. – В тоне Зеллы не было издевки, но было ясно, что перчатки сняты. – Иену. Старику.

Старику. Джеймсон и его братья всегда так называли своего дедушку. Откуда она это узнала? Называл ли он так деда в ее присутствии?

Вряд ли.

Зелла соскользнула с колокола. Она двигалась с невероятной, бросающей вызов гравитации грацией, как будто в ее теле не было ни единой мышцы, над которой она не имела бы полного контроля.

– Я уже говорила вам, – проговорила она, – лучше выбирать себе соперников из тех, кого знаешь.

Джеймсон заставил себя двигаться быстрее. Он уже исключил, может быть, ключей двадцать, максимум двадцать пять. Там, где только что была Зелла, висело еще две дюжины. Сколько осталось? Около двадцати ключей?

– Вы играете на победу, герцогиня. – Джеймсон поддерживал разговор, потому что уже опережал ее как минимум на одно очко. И он собирался придумать способ, как набрать еще больше.

– Мир добрее к победителям. – Зелла подняла ступни, чтобы опереться на колокол. Джеймсон не знал зачем, пока она не оттолкнулась, каким-то образом умудрившись удержаться на месте, а колокол закачался.

Каждый мускул в теле Джеймсона напрягся. Но он не прекратил поиски. Он не мог.

Совершать великие дела.

Кто ты без фамилии Хоторн?

– Мир, конечно, добрее всего, – продолжила Зелла стальным голосом, – к богатым белым мальчикам, независимо от того, заслуживают они победы или нет.

Джеймсон не должен ее слышать из-за звона колокола, но он слышал, и не только ее. Резкий грохочущий звон, который угрожал ему падением, не был единственным звуком, доносившимся из колокола.

Слышалось еще тихое позвякивание.

«Это звенит ключ, – подумал Джеймсон, – подвешенный внутри колокола». Он задался вопросом, не сошел ли Рохан с ума, не стоила ли печально известная Игра «Милости дьявола» жизни кому-либо из игроков раньше, и если да, то скольким.

Но сейчас важнее определиться, как добраться до ключа, чтобы Зелла ничего не поняла. Теперь они находились по разные стороны колокола, и, когда тот замер, Джеймсон соскользнул вниз и уперся ногами в нижний край колокола. Потом наклонился и ухватился за край левой рукой.

Внизу в башню входила фигура в белом. Кэтрин. Может, и Рохан тоже был где-то здесь и наблюдал за ними. Джеймсон опустил правую руку. Теперь он сидел на корточках на краю колокола, держась за него с силой, преодолевающей гравитацию.

Действительно хорошо, что он не боялся высоты.

Что дальше? Сердце Джеймсона бешено колотилось, все быстрее и быстрее со знакомой настойчивостью и скоростью, из-за которых невозможно забыть, что ты жив, из-за которых он и жил. Не боясь боли или неудачи, Джеймсон видел мир таким, каким он был на самом деле.

«Рохан не отлучался так надолго, чтобы все это устроить. Наверняка у него с самого начала был запасной план. И как-то ведь он сумел засунуть ключ в колокол». Присев еще ниже, Джеймсон осторожно просунул одну руку внутрь колокола.

Он нащупал ручки. Больше одной. Но в следующее мгновение колокол снова закачался, и Зелла ухватилась за две из них.

Два года назад Джеймсон без колебаний сделал бы то же самое. Он бы мчался навстречу опасности и острым ощущениям, использовал бы их, чтобы смыть все остальное. Но сейчас? Перед его глазами стояло лицо Эйвери.

«Но, какой бы ни была победа, тебе всегда мало», – зазвучал в его голове голос Иена.

Выдохнув, Джеймсон схватился одной рукой за ручку. Он слышал, как Брэдфорд что-то кричит ему. Другой рукой он схватился за следующую ручку, медленно опустился и повис, а потом отпустил одну из ручек ровно настолько, чтобы повернуть руку. Затем проделал то же самое со второй рукой.

Он подтянулся и забрался в колокол. «Это очень плохая идея», – подумал Джеймсон, а потом понял: вся внутренняя часть колокола, за исключением мест, куда попадал металлический язык, покрыта ручками и подставками для ног.

Возможно, Рохан все-таки не пытался их убить.

Джеймсон поискал ключ и увидел его. Он находился ближе к нему, чем Зелла, в лучшей позиции. Несмотря на секундное колебание, он собирался добраться туда первым.

Собирался победить.

Его тело точно знало, что делать. Джеймсон двигался быстро, уверенно. Он добрался первым, схватил ключ одной рукой, другой держался за ручку, и начал развязывать нить, на которой висел ключ.

И в этот момент Зелла прыгнула, пролетела немного и ухватилась одной рукой за край колокола, а другой – за руку Джеймсона, держащего ключ.

– Вы с ума сошли? – прошипел Джеймсон.

Ее ноги болтались в воздухе, а нитка, на которой висел ключ, была очень тонкой.

Она вот-вот порвется.

– Я сейчас упаду, – голос Зеллы звучал невероятно спокойно, – если ты не отпустишь ключ, если не отдашь его мне, если не схватишь меня за руку в следующие три секунды, я упаду.

Она не блефовала.

Джеймсон смотрел на нее во все глаза. Герцогиня. И ведь это она недавно говорила ему, что мир добрее к победителям – а еще добрее к мальчикам типа Джеймсона.

Она пошла на риск, безумный, но просчитанный риск. И она рассчитала все правильно.

В следующее мгновение Джеймсон отпустил ключ и обхватил руку Зеллы.

Глава 85 Джеймсон

Они оба выжили, благополучно спустились вниз. Зелла посмотрела на Джеймсона.

– Я у тебя в долгу, – сказала она, – а я всегда возвращаю свои долги.

И тут, к полнейшему шоку Джеймсона, герцогиня бросила ключ, ради которого рисковала жизнью, за каменную лестницу, и он упал на землю… к ногам Кэтрин.

Джеймсон повернулся к Брэдфорду, чье лицо стало таким же красным, как и его волосы. Выражение безграничной ярости запечатлелось в каждой морщинке на его лбу.

– Шкатулка! – напомнил ему Джеймсон. – Накричите на меня как-нибудь потом.

– Если бы мне довелось поучаствовать в твоем воспитании, – сказал виконт, и негодование в его глазах в точности соответствовало его тону, – одними криками ты не отделался бы.

– Саймон! – голос Кэтрин разнесся по колокольне. Она поднималась по лестнице, четко и отрывисто произнося три слова: «Онтарио. Версаче. Селен».

– Шкатулка, – снова повторил просьбу Джеймсон.

Его дядя опустил глаза.

– Будь ты проклят, Боуэн!

Боуэн, еще один дядя Джеймсона. Тот самый, на которого работала Кэтрин. И сейчас она произнесла три совершенно не связанных между собой слова, услышав которые Саймон выругался на своего брата.

«Шкатулка по-прежнему у него», – подумал Джеймс.

– Нет! – Джеймсон выругался.

– Прости, – скованно ответил Брэдфорд, – у моего брата есть козырь против меня – только один, и, похоже, он отдал его Кэтрин, чтобы она разыграла его сегодня. Эти слова – код, от меня потребовали уплаты долга.

– Нет! – повторил Джеймсон.

Ключ уже был у Кэтрин, а когда она поднялась к ним, виконт передал ей и шкатулку.

Прежде чем открыть ее, она снизошла до того, чтобы еще раз посмотреть на Джеймсона.

– Необязательно самому быть игроком, чтобы выиграть Игру, – сказала Кэтрин, а Джеймсон снова вспомнил дедушку и его многочисленные наставления. – Надо всего лишь контролировать игроков.

Поделившись мудростью, женщина вставила ключ в замок и повернула. Крышка открылась. Внутри оказалась маленькая серебряная балерина, которая одной ногой стояла на пуанте, а вторую вытягивала в сторону. Балерина вращалась в беззвучном бесконечном танце.

Кэтрин быстро и ловко обыскала коробку. Ничего не обнаружив, она взяла балерину в руки и со злостью вырвала ее из шкатулки. Женщина сунула теперь уже пустую шкатулку обратно Джеймсону и начала спускаться по каменной лестнице.

Джеймсон проводил ее взглядом, затем сам начал лихорадочно обыскивать сундучок. Это еще не конец. Это не может вот так закончиться.

– Перестань, – мягко сказала ему Зелла.

Джеймсон и не подумал останавливаться. Он даже приподнял бархатную ткань, которой была обшита внутренняя часть шкатулки. Ничего. В его голове шептал целый хор голосов.

«По сравнению с братьями ты обладаешь совершенно заурядными умственными способностями».

«Ты любишь, когда тебе бросают вызов. Ты любишь играть. Ты любишь выигрывать. Но какой бы ни была победа, тебе всегда мало».

«Кто ты без фамилии Хоторн?»

– Игра окончена, – сказал ему Брэдфорд.

Джеймсон не обратил внимания на эти слова, потому что в его ушах снова раздался голос Старика. «Человек может натренировать свой разум, чтобы видеть мир, по-настоящему видеть его».

Джеймсон уставился на шкатулку. Он подумал о серебряной балерине, а затем вспомнил о субботних утренних играх своего деда и другой балерине, сделанной из стекла. Джеймсон задумался о неверных направлениях, двойных значениях и о том, что значит найти свой путь к ответу.

Когда перед тобой размотается запутанный клубок возможностей и ты не будешь бояться ни боли, ни неудач, ни мыслей о том, что можешь или не можешь, что должен, а что нет… что ты будешь делать с тем, что увидишь?

Джеймсон закрыл глаза и мысленно вернулся к самому началу Игры. Вспомнил инструкции, которые дал им Рохан. А потом улыбнулся.

Глава 86 Грэйсон

Джиджи ушла. Саванна ушла. Грэйсон остался один. Это не проблема. Это не должно стать проблемой.

Одиночество никогда не было проблемой.

– Дело сделано.

Голос Грэйсона звучал слишком спокойно даже для его собственных ушей. Хорошо. Он запер дверь номера и начал собирать сумку.

Он приехал в Финикс, чтобы вызволить Джиджи из тюрьмы, и вызволил. Он остался, чтобы избавиться от угрозы в виде банковской ячейки, и эта угроза окончательно и бесповоротно устранена. Его сестры никогда не прочитают настоящий дневник отца. Они понятия не имели, почему Грэйсон предал их.

И никогда этого не узнают.

Эйвери была в безопасности. Смерть Шеффилда Грэйсона навсегда останется тайной.

«А я – в одиночестве». Взяв телефон, Грэйсон открыл рабочую электронную почту и начал мысленно составлять список дел.

Так будет лучше.

Ему удавалось убедить себя в этом, но по какой-то непостижимой причине его указательный палец переместился с иконки электронной почты на иконку галереи. Оставить фотографию с настоящими паролями Троубриджа стало его фатальной ошибкой. И не надо было отдавать свой телефон Джиджи. Он совершил слишком много ошибок и теперь расплачивался за это. Потому что, когда Грэйсон Давенпорт Хоторн совершал ошибки, за них всегда приходилось платить.

Он взял Эмили с собой прыгать со скалы, и она умерла.

Он не смог подойти к Эйвери, когда бомба его отца чуть не убила ее, и потерял ее навсегда, когда она выбрала его брата.

Он доверился Иви, но она предала его.

«Некоторые люди могут совершать ошибки, Грэйсон, но не ты». Он знал это. Знал с самого детства, но все равно продолжал их делать, и каждый раз, когда он терпел неудачу, каждый раз, когда он ошибался, он лишался тех, кто был ему дорог.

Каждый раз, когда он позволял себе заботиться о ком-то, он терял их.

Грэйсон пролистал снимки и увидел себя с Джиджи. На каждой фотографии, где они запечатлены вдвоем, либо смещен фокус, либо план был слишком крупным. Но она везде широко улыбалась.

Свернув приложение, Грэйсон сосредоточился на том, что нужно сделать. Он договорился о перелете обратно в Техас и на автопилоте закончил упаковывать свой чемодан. Остались только шкатулка-головоломка, фотографии и квитанции о снятии средств.

«Я не могу оставить их здесь». Оставалось еще решить, что делать с ФБР. Если они когда-нибудь заполучат эту шкатулку, если поймут, что дневник поддельный, если найдут на нем отпечатки его пальцев…

Грэйсону надоело совершать ошибки.

Он положил квитанции о снятии средств в шкатулку рядом с поддельным дневником и собрал головоломку. Потом позвонил на стойку портье и попросил, чтобы от его имени приобрели дополнительное место багажа, и отправил все детали.

Грэйсон вспомнил про фотографии. Он начал складывать снимки лицевой стороной вниз, избегая смотреть на них.

Он не думал о своем отце.

Он не думал о мальчике на всех этих фотографиях, которым когда-то был.

Он не думал ни о чем, кроме как о текущих делах, которые нужно доделать.

Сначала это работало. Фотография, которая пробила его защиту, была сделана во время его свободного года перед поступлением в университет, на другом конце света.

«Всю мою жизнь отец наблюдал за мной, даже когда я вырос, даже когда я путешествовал.

Сколько денег у него ушло на все эти фотографии?

Сколько времени он потратил, разглядывая их?»

Стиснув зубы, Грэйсон перевернул фотографию, которую держал в руке, и положил ее к остальным. Его взгляд зацепился за дату на обратной стороне. «Он ошибся датой», – Грэйсон не уверен насчет дня и года, но месяц точно не тот.

Но какое это имело значение? Какое все это имело значение?

Грэйсон закончил складывать фотографии и вернул их в кейс, предоставленный банком.

– Готово.

Как только это слово слетело с его губ, зазвонил его телефон – неизвестный номер. Он ответил.

– Грэйсон Хоторн.

– Большинство людей просто говорят «алло». – Звук голоса этой девушки подействовал на него как бальзам на открытые раны, но как только Грэйсон понял это, мигом напрягся.

– Зачем ты звонишь? – спросил он, выделяя каждое слово.

– Похоже, у тебя нет для меня ответов. – Теперь ее голос напоминал шипы, а не розы – грубый и колючий.

Грэйсон проглотил ком в горле.

– У меня ни для кого нет ответов, – сказал он. – Перестань звонить.

Через пару секунд девушка повесила трубку. Ну и плевать. Плевать на все. Ему пора вернуться к прежней жизни, к работе.

Когда он ехал в аэропорт, телефон опять зазвонил. Иви. Грэйсон снова не сказал «алло», а перешел сразу к делу.

– Я устал от этого, – это то приветствие, которого она заслуживала. – Устал от тебя.

Она угрожала ему, угрожала его сестрам. Внезапный обыск, устроенный ФБР в доме Грэйсонов, послужил достаточным доказательством того, что Иви начала осуществлять свои угрозы.

– Это только начало, – ответила Иви.

Грэйсон собрался повесить трубку, но она снова заговорила:

– Блейк все еще в реанимации. – Ее голос сделался хриплым. – Почему так долго? Врачи ничего мне не говорят. Мне кажется, он уже не выкарабкается.

Смерть Винсента Блейка не станет большой трагедией. Он плохой, опасный человек. Грэйсон не дал себя разжалобить и сказал:

– Я предупреждал тебя, чтобы ты держалась подальше от моих сестер!

– Черт, я не сделала ничего плохого твоим сестрам! – Иви легко было поверить, как любому другому истинному лжецу.

– Ты спустила агентов ФБР на их мать. – Пальцы Грэйсона крепче сжали руль. – Ты сама так сказала. Если сегодня Винсент Блейк умрет, тебя уже ничто не удержит.

– Я много чего говорю, Грэйсон.

Ему стало трудно дышать, и он не удостоил ее ответом.

– Забудь! – вдруг выпалила Иви. – Забудь, что я звонила. Забудь меня. Я уже привыкла к этому.

– Не надо, Иви.

– Не надо что?

– Не пытайся вызвать мою симпатию. Не показывай мне свои раны и не жди, что я излечу их. Я больше не стану играть с тобой в эту игру.

– Неужели так трудно поверить, что я не играю? – спросила Иви. – Винсент Блейк – моя семья, Грэйсон. Может, конечно, ты думаешь, что я ее не заслуживаю. Не исключено, что ты прав. Но поверь мне хотя бы сейчас, когда я говорю тебе, что не хочу быть одна.

Грэйсон помнил ту девушку, которой, как он думал, она была.

– У тебя есть Тоби. Он твой отец.

Впервые за все время их разговора на том конце повисла тишина.

– Он предпочел бы, чтобы на моем месте была она.

Для Иви была только одна «она». Иви была биологической дочерью Тоби, но Эйвери была той, за кем он приглядывал, той, чья мать была любовью всей его жизни, пусть эта вечная любовь и оказалась разрушительной.

– Я просто не твой человек, Иви. Перестань мне звонить. Ты не имеешь права просить меня о чем бы то ни было.

– Все понятно. Я ничего не значу. Для тебя точно. – Голос Иви стал опасно тихим. – Но поверь мне, Грэйсон, скоро это изменится.

Она повесила трубку. Или он. Как бы то ни было, оставшуюся дорогу до аэропорта Грэйсон ехал с ощущением того, что только что совершил очередную ошибку.

Кого он потеряет в этот раз?

Пытаясь не думать об этом, Грэйсон припарковал «феррари» на долгосрочной стоянке, оставил ключ под ковриком и отправил сообщение контактному лицу, что машина возвращена. И затем, уставившись на свой телефон, он подумал обо всем, что произошло с тех пор, как он приехал в Финикс. Он подумал обо всем, что произошло до этого.

«Я уже не раз пытался подавить свои эмоции, и вот к чему это привело». Грэйсон теперь стал умнее – или должен был стать. Если он не мог перестать совершать ошибки, то мог, по крайней мере, перестать совершать одни и те же.

На этот раз он смог признаться себе, что, как и Иви, не хотел оставаться один.

Испустив долгий, медленный, болезненный выдох, Грэйсон отправил текстовое сообщение своим братьям. Без слов, только три цифры.

911.

Глава 87 Джеймсон

Джеймсон нашел Кэтрин и Рохана снаружи, возле утесов. Пожилая женщина протягивала ему руку, на ее ладони лежала серебряная балерина.

– Отдай мне метку. – Слова Кэтрин почти затерялись в порывах ветра, но мгновение спустя ветер внезапно и полностью прекратился.

– Боюсь, это работает не так. – Белая рубашка Рохана была расстегнута почти наполовину. Джеймсон вспомнил хамелеона, которого он встретил за пределами клуба, и бойца, с которым он встретился на ринге.

– Ты сказал, что тот, кто принесет то, что было в последней шкатулке, выиграет Игру и получит метку. – Кэтрин выпрямилась.

– Технически, – вставил Джеймсон, направляясь к ним с дерзкой улыбкой на лице, – это не совсем то, что он сказал. По-моему, точные слова были такими: «В двух шкатулках лежат тайны. В третьей вы найдете кое-что более ценное. Скажете мне, что в третьей шкатулке, и выиграете метку».

Рохан ничего не говорил о том, что победителем станет тот, кто принесет ему предмет из шкатулки. Он объявил, что это будет человек, который скажет ему, что находится в шкатулке, и, что бы это ни было, оно гораздо более ценное, чем даже самые страшные тайны.

– Ну ладно, – сухо произнесла Кэтрин. – Балерина. Фигурка. Серебро. Вот что было в шкатулке.

– Неправильный ответ.

Рохан медленно повернулся к Джеймсону. Когда они в последний раз вот так прямо смотрели друг на друга, Рохан как раз велел ему не вставать с ринга.

Джеймсон подумал, что теперь фактотум знает его немного лучше.

– Можешь предложить мне другой ответ, Хоторн? – спросил Рохан.

– Вообще-то да, могу, – ответил Джеймсон. Он смотрел Рохану в глаза, его собственные при этом горели от пульсирующего в крови адреналина. – Тишина.

Джеймсон немного помолчал, а потом продолжил:

– Это гораздо ценнее, чем тайны. – Способность ничего не говорить, хранить эти секреты. Тишина. – А это, – Джеймсон кивнул в сторону серебряного сундучка, – не просто шкатулка. Это музыкальная шкатулка. Музыка играет, балерина поворачивается. Только здесь музыки не было. Тишина.

Губы Рохана медленно изогнулись в натянутой улыбке.

– Похоже, у нас есть победитель.

Эйфория взорвалась в Джеймсоне подобно мчащемуся поезду, разрушающему все преграды на своем пути. Краски стали ярче, его слух обострился, и он почувствовал все: каждый синяк, каждую рану, прилив адреналина, вкус морского воздуха, дыхание в легких, кровь в венах – все.

Это и было то самое «большее».

– А значит, Игра этого года завершена. – Взмахнув рукой, Рохан достал каменную метку – наполовину черную, наполовину белую и совершенно гладкую. Он протянул ее Джеймсону. Джеймсон забрал ее. Камень был холодным, словно ледышка.

«Я сделал это!»

– У тебя есть день на то, чтобы решить, на что ты хочешь ее обменять, – сказал ему Рохан.

Но Джеймсон пока мог думать лишь о том, что он сделал это сам – без фамилии Хоторн, без Старика и даже без Эйвери. Джеймсон играл по-своему – и выиграл.

Он чувствовал на себе взгляд Кэтрин. Она оценивала его, решая, каким будет ее следующий ход. «Необязательно самому быть игроком, чтобы выиграть Игру. Надо всего лишь контролировать игроков». Она собиралась предложить ему что-то – или угрожать. Возможно, и то и другое. Она уже пыталась использовать Иена против него, и кто знает, где сейчас Иен и что он делает.

Джеймсон не собирался давать Кэтрин еще двадцать четыре часа на то, чтобы спланировать свой – и его таинственного дяди Боуэна – следующий шаг.

– Мне не нужен день, – сказал он Рохану.

Проприетар «Милости дьявола» контролировал своих членов благодаря книге, в которой хранились их тайны. Могущественные тайны могущественных мужчин – и некоторых женщин, хотя их и было немного.

Джеймсон посмотрел на Зеллу. Ее губы едва заметно подрагивали в уголках. Чего бы герцогиня ни хотела от Кэтрин – или Боуэна Джонстона-Джеймсона – она, видимо, добилась этого. Она выполнила свою часть сделки, которую заключила с ними, передав последний ключ. Однако теперь герцогиня в долгу перед Джеймсоном и собиралась вернуть его в самое ближайшее время.

Джеймсон взглянул на виконта – дядя, глава семьи, к которой Джеймсон принадлежал исключительно по крови и никак больше. И все же… Джеймсону пришлось приложить усилия, чтобы отвести взгляд от этого человека. И когда он это сделал, то посмотрел на Вантидж. Он подумал о портрете бабушки по отцовской линии. Это дом ее предков, а через ее кровь и его.

Джеймсон вернул метку Рохану.

– Мне нравится это место, – сказал он ему, – только надо избавиться от этого чертова колокола.

Глава 88 Джеймсон

На этот раз, проходя через парадную дверь Вантиджа, он чувствовал себя по-другому: на своем месте. Джеймсон медленно подошел к подножию парадной лестницы и посмотрел вверх. «Теперь он мой». Джеймсон рос, имея все возможности, среди роскоши в особняке, который был намного больше этого места, но за всю его жизнь ничто никогда не принадлежало только ему.

– Он тебе идет, – крикнула Зелла где-то за его спиной.

Джеймсон не обернулся. Он едва слышал ее.

– Думай что хочешь. – Это был Рохан, тоже стоявший позади него. Кэтрин ушла.

Брэдфорд прошагал мимо остальных прямиком к Джеймсону, вперив в него пронзительный взгляд, напоминавший угрозу: «Если бы мне довелось поучаствовать в твоем воспитании, одними криками ты не отделался бы».

– Нам нужно поговорить. – Брэдфорд не стал дожидаться ответа Джеймсона и резко кивнул в сторону лестницы. Джеймсон шагнул к ступеням, а виконт обернулся и бросил предупреждающий взгляд на остальных, дабы ни у кого не возникло искушение последовать за ними. – Мне нужно поговорить с моим племянником. Наедине.

* * *

На верхней площадке парадной лестницы Джеймсон нашел окно, выходившее на сад камней. Вид из него простирался мимо скал до самого океана и надвигающегося шторма на горизонте.

– Тебе жить надоело, племянник? – в голосе Брэдфорда смешались обвинение, приказ и угроза. – Ответь мне.

Джеймсон вспомнил, как попросил дядю накричать на него позже. Что ж, сейчас, вероятно, и наступил тот самый момент.

– Нет. – Джеймсон оторвал взгляд от окна и посмотрел на хмурого, рыжеволосого, с резкими чертами лица виконта. – Мне не надоело жить.

– Но тебя это не беспокоит, – возразил Брэдфорд. – Мысль о смерти.

Сейчас виконт говорил чересчур спокойно – верный признак опасности, и Джеймсон сразу его узнал.

– Я этого не говорил. – Джеймсон вспомнил тот самый момент, когда прыгнул на колокол. Тогда он замешкался, потому что перед глазами стояла Эйвери. Джеймсон обожал быстрые автомобили и будоражащий кровь риск, он смеялся в лицо опасностям и балансировал на самом краю головокружительных обрывов.

Но ее он обожал еще больше.

– «Нельзя сказать, что меня не беспокоит мысль о смерти, – продолжил Джеймсон, – это неправда.

Уже нет. Он больше не стремился рисковать своей жизнью.

Саймон сурово нахмурился.

– В таком случае я могу заключить, что ты совершенно лишен рассудка. Возможно, в детстве ты получил серьезную черепно-мозговую травму. И даже не одну. Потому что я не могу придумать другого объяснения безрассудному, непродуманному, импульсивному поведению, свидетелем которого я только что стал.

Он испытывал странное чувство: его ругали, как ребенка. Словно он был чьим-то ребенком. Джеймсон сделал полшага вперед, безвольно опустив руки.

– Мне не нужен отец, – сказал он виконту.

Брэдфорд тоже сделал шаг вперед – никаких полумер.

– У тебя его и нет. – Его дядя не деликатничал. – И я несу определенную ответственность за то, что Иен такой человек. Эта семья слишком долго позволяла, чтобы ему многое сходило с рук. – Брэдфорд мрачно поджал губы. – С этим покончено. С этого самого момента. – Он смотрел на Джеймсона тяжелым взглядом. – Не с тобой.

Джеймсон подумал о сделке, которую он заключил со своим отцом, и о том, с какой легкостью Иен отказался от нее, отказался от него.

– Мне ничего не нужно от вашего брата, – совершенно искренне ответил он виконту.

Он больше не хотел ни видеть Иена Джонстона-Джеймсона, ни говорить и ни слышать о нем.

– Зато моему брату может что-нибудь понадобиться от тебя, – ответил Саймон.

Джеймсон сразу же понял, что его дядя имел в виду. Но если Иен считал, что Джеймсон передаст ему Вантидж после всего, что случилось, то самый младший из сыновей графа Уиклиффа будет сильно разочарован. А что же Брэдфорд?

Джеймсон невольно разглядывал своего дядю, изучал его, думал о том, как этот мужчина только что набросился на него из-за того, что он так отчаянно рисковал своей жизнью. Это была забота – настоящая забота.

– То предложение, которое я вам сделал, – внезапно сказал Джеймсон, – перед тем как игра закончилась. Вантидж…

– …принадлежит тебе! – Брэдфорд сердито посмотрел на Джеймсона. – И я не потерплю никаких возражений. Ни от тебя, ни от моего брата. Ты выиграл его честно и справедливо.

Джеймсон выгнул бровь.

– Не вы ли только что отчитывали меня за то, как именно я его выиграл?

– Все мы когда-то чувствовали себя неуязвимыми. – Голос Брэдфорда стал тише. – Все мы хотели что-то кому-то доказать.

– Мне не надо ничего никому доказывать. Я победил.

– Ты вышел из Игры, – возразил ему Брэдфорд. Его слова повисли в воздухе. – Я слышал все, что ты говорил. Все, что говорила Зелла. Когда она цеплялась за тебя, когда тебе пришлось выбирать между победой и спасением ее жизни, ты не сомневался.

Джеймсон мысленно вернулся в тот самый момент.

– Я не был уверен, что она блефовала.

– Иен рискнул бы. – Саймон говорил сдержанно, без лишних слов, без иллюзий. – Он позволил бы ей упасть. Боуэн тоже, хотя у него имелся бы план, как снять вину с себя. Но ты? – Виконт сделал еще один шаг вперед, пока они с Джеймсоном не оказались практически лицом к лицу. – Ты считал, что и так прекрасно справляешься, Джеймсон, и ты поставил жизнь другого человека выше победы. Можешь называть это как угодно. Я называю это честью.

Джеймсон сглотнул.

– Я все равно выиграл.

– И я позабочусь о том, чтобы никто не отнял у тебя твою победу, не отнял у тебя это. – В следующую секунду руки дяди легли ему на плечи, поворачивая обратно к окну, к открывающемуся из него виду. – Теперь Вантидж твой. За его содержанием следит траст, которым я управлял для Иена и буду продолжать управлять для тебя. – Голос виконта смягчился. – Приходи и уходи, когда захочешь. Теперь оно твое.

Оно – это самое место, этот кусочек истории, семейное наследие, ради которого Джеймсон был готов бороться, хотя его даже не считали членом семьи.

– Зачем вы это делаете? – У Джеймсона пересохло в горле. – Зачем вы так много делаете для меня?

– Если бы я знал о тебе, когда ты родился, – последовал ответ, тихий и глубокий, как внезапно замершая река, – я бы сделал что-нибудь уже тогда.

Джеймсон подумал о Ксандре и Исайе и о том, что чувствовал его брат, когда узнал, что у него есть отец, который хочет быть с ним.

«Мой дядя пришел бы за мной». Джеймсон снова сглотнул.

– Дедушка не позволил бы вам. – То, что случилось с отцом Ксандра, было тому свидетельством.

– С твоей стороны смело думать, что я оставил бы ему выбор.

Джеймсон фыркнул.

– Вы не знаете, каким был мой дед.

– А Тобиас Хоторн не знал меня.

На секунду Джеймсон почти поверил, что Брэдфорд мог бы противостоять Старику. Но поверить, что он сделал бы это? Джеймсон покачал головой.

– Вы мне ничего не должны, – сказал он.

– И если бы ты позволил герцогине упасть, я, возможно, и сам бы так подумал. Но рыбак рыбака видит издалека, Джеймсон. Ты не твой отец. Боюсь, ты гораздо больше похож на меня.

Это невероятное заявление должно было показаться ему нелепым, оно ничего не значит. Но нет!

– Вы не несете за меня ответственности, – снова попытался возразить Джеймсон, его сердце сжалось в груди.

– Я несу ответственность за все. – Брэдфорд приподнял бровь. – Что касается твоей тайны…

«Теперь это просто пепел, – подумал Джеймсон. – Она по-прежнему тайна. Доказательство мне вернут. Проприетар никому не расскажет».

– Ты расскажешь мне все, что я должен знать, чтобы защитить тебя, – потребовал Брэдфорд.

К счастью, и за это стоило поблагодарить Грэйсона, Джеймсон давно научился игнорировать приказы.

– Если проприетар не нарушит свое слово, моя тайна останется тайной и со мной все будет хорошо. – Он помолчал. – Если только герцогиня не доставит проблем.

– Не доставит! – виконт, похоже, совершенно уверен в этом. – Но ты все равно должен мне…

– …ничего не рассказывать? – предложил Джеймсон, обаятельно улыбаясь.

– Я не доверяю этой улыбке.

Джеймсон пожал плечами.

– Вы и не должны. А что касается вашей тайны…

Брэдфорд тут же изменился в лице.

– Она должна остаться тайной. – На секунду повисла тишина. – Он.

Джеймсон понял, что Брэдфорд редко, если вообще когда-либо, упоминал о своем сыне. Миллионы вопросов роились в его голове.

– Я должен поверить, что если бы вы знали обо мне, то стали бы частью моей жизни, хотя я всего лишь ваш племянник. Если у вас есть сын…

– У него есть отец. – Напряжение, исходившее от Брэдфорда, можно было, кажется, пощупать. – Хороший человек. И титул.

– Тоже хороший? – предположил Джеймсон.

Брэдфорд посмотрел на открывающийся за окном вид, на океан и шторм на горизонте и тихо произнес:

– Если станет известно, кто его настоящий отец, разрушится не одна жизнь, в том числе и его матери. Я не могу этого допустить. – Он отвернулся от окна и снова посмотрел на Джеймсона. – Ты понимаешь?

– Да. О некоторых тайнах лучше забыть раз и навсегда. – Джеймсон подумал о словах, которые он написал на своем свитке, о том, как та ночь в Праге терзала его неделями, о том, как он боролся с самим собой, сопротивляясь желанию все рассказать, – и не потому, что он не доверял Эйвери, а потому, что он не доверял самому себе.

Джеймсона Хоторна воспитывали, чтобы он решал головоломки и шел на невообразимый риск, раздвигал границы и переходил за них, если это необходимо для победы. Но на этот раз голос, который Джеймсон услышал в своей голове, принадлежал не Старику.

Он принадлежал Брэдфорду: «Я называю это честью».

– Я верю, что Вантидж в хороших руках, – сказал виконт. – Моя мать… она бы одобрила.

– Я не ищу ничьего одобрения, – сказал Джеймсон, и впервые в жизни это было правдой.

Глава 89 Джеймсон

Спустившись вниз, Джеймсон обнаружил Рохана и Зеллу в противоположных концах прихожей.

– Уладили ваши семейные дела? – спросила Зелла. Она перевела взгляд с Саймона на Джеймсона. – Кстати, я не читала твою тайну.

Чутье подсказывало Джеймсону, что это не блеф. Возможно.

– Вы все еще должны мне, – сказал он ей, – ваша светлость.

– Я всегда плачу свои долги, – ответила она, – мальчик.

– Этот мальчик победил вас обоих. – Рохан оттолкнулся от стены и шагнул вперед. – Проприетар будет разочарован. Он попытается это скрыть, но ты явно была его любимицей в этом году, герцогиня.

Зелла улыбнулась Рохану.

– Я выиграла то, что намеревалась выиграть, и я сомневаюсь, что проприетар настолько разочаруется. Честно говоря, мне кажется, он позволил мне участвовать в этом году только для того, чтобы подготовить к следующему году.

Выражение лица Рохана не потемнело и не изменилось, но Джеймсон почувствовал произошедшую в нем перемену.

– В следующем году? – небрежно спросил фактотум. – Рассчитываешь еще на одно приглашение на Игру?

Зелла направилась к Рохану, не сводя с него глаз.

– В следующем году, – сказала она, – я буду планировать Игру и руководить ею. Проприетар уже пообещал мне. – Герцогиня не останавливалась, пока не поравнялась с Роханом, и только тогда повернула голову. – Ты же не думал, что ты его единственный возможный наследник, Рохан. Мужчины обожают соревнования.

* * *

– Ты победил! – это были первые слова, сорвавшиеся с губ Эйвери, как только она увидела его, – утверждение, не вопрос. – Расскажи мне все!

Губы Джеймсона изогнулись в кривой усмешке.

– С чего мне начать, Наследница? Семьдесят ключей, колокольня, я из альтруистических побуждений решаю спасти жизнь и проигрываю, но потом понимаю, как победить.

Эйвери подняла голову, приблизив свои губы к его губам.

– Я же сказала – все.

Он поцеловал ее так, как поцеловал бы, если бы она была рядом в тот момент, когда он победил, – чтобы она тоже почувствовала его адреналин, бешеное биение сердца и тоже захотела сохранить это ощущение.

Ее тело идеально прижималось к его, твердое в одних местах, мягкое в других. Он хотел ее так, как хотел всегда, так, как огонь хочет обжигать. На этот раз поцелуй был наполнен воспоминаниями – о том, как их тела познавали друг друга, о том, как они узнали друг друга, и о многих, многих других случаях, когда это казалось ему самым правильным в жизни.

Джеймсон с трудом оторвался от ее губ.

– Ты сделала так, чтобы тебя исключили, Наследница. Из-за меня.

– Это была твоя игра, Джеймсон. Не моя.

– Ты сожгла мою тайну. – Он посмотрел ей в глаза – не просто карие, а с оттенками золотого и зеленого. – Ты не прочитала, что я написал. Могла, но не стала.

– Это твоя тайна, – просто ответила она, – не моя.

Джеймсон закрыл глаза. Раньше он не доверял себе и поэтому не мог ничего ей рассказать. Но сейчас?

– Скажи, Наследница. – «Таити», и…

– Мне не нужно это знать, – ровным голосом ответила Эйвери. – Если тебе необходимо, чтобы я ничего не знала, значит, мне не нужно знать.

Джеймсон снова прижался губами к ее губам и прошептал в них:

– Врушка.

Орен, который стоял неподалеку, кашлянул, причем громко.

– Сигнал сотовой связи снова появился, – объявил он. – Рохан любезно передал мне ваш телефон, Джеймсон.

– Он блокировал звонки, – пояснила Эйвери. Джеймсон услышал то, чего она не сказала: «Я не вру, что мне не нужно знать. Я притворяюсь. Есть разница. И если тебе нужно, чтобы я продолжала притворяться, Хоторн, я так и сделаю».

Джеймсон почувствовал, как к горлу подступает комок. Эта единственная фраза, казалось, была выжжена в его сознании.

«Х», слово «еще», буквы «в» и «а».

Не сегодня, сказал себе Джеймсон. Сегодня он собирался насладиться своей победой, насладиться Эйвери. Но скоро.

– Я знаю, что ты передала фонду бóльшую часть заграничной недвижимости, – пробормотал он, – но что ты думаешь о шотландских замках?

Вантидж был его и, судя по выражению лица Эйвери, ему очень понравятся ее мысли о шотландских замках.

Но прежде чем она смогла выполнить обещание, горевшее в ее глазах, телефон Джеймсона завибрировал – начали приходить голосовые и текстовые сообщения и уведомления о пропущенных звонках. Он уставился на самое последнее сообщение. От Грэйсона.

911.

Глава 90 Грэйсон

Грэйсон подъехал к воротам дома Хоторнов, вышел из взятой напрокат машины и пошел пешком до домика на дереве.

Вернее, того, что от него осталось.

Грэйсон уставился на результат разрушения, которое они с Джеймсоном учинили после смерти Эмили. Сняв пиджак и повесив его на низко свисающую ветку, он начал карабкаться вверх. Большинство переходов между деревьями были разрушены, неповрежденной осталась только одна из высоких башен, в основном корпусе дома зияли дыры.

Грэйсон пробрался по веткам к одной из горок и забрался внутрь через окно.

– Ку-ку! – Ксандр спрыгнул со стропил. – И добро пожаловать домой. В твоем сообщении не было деталей, поэтому я взял на себя смелость слегка поэкстраполировать.

Грэйсон посмотрел на брата, затем осмотрел домик на дереве. «Экстраполяция» Ксандра редко приносила пользу.

– Я не хочу говорить об этом, – сказал Грэйсон и мысленно закончил: «О причинах, почему я отправил 911». О том, что произошло после того как вы с Нэшем покинули Финикс».

– Так и не говори, – крикнул снизу Нэш. Не сказав больше ни слова Грэйсону, он втащил в домик на дереве несколько коричневых бумажных пакетов с продуктами и передал их Ксандру.

– Есть новости от Джейми? – спросил Нэш.

Ксандр поднял руку.

– Да, у меня. Они с Эйвери возвращаются. Расчетное время прибытия – завтра утром.

Нэш перевел взгляд обратно на Грэйсона.

– Полагаю, это означает, что мы устроим здесь небольшую вечеринку с ночевкой.

* * *

Джеймсон появился следующим утром, когда они просыпались. Как и Нэш, он тоже пришел подготовленным. Но в отличие от Нэша Джеймсон не заставил гадать, что у него в пакетах.

Первым делом он достал огромную бутылку из-под воды. Пустую огромную бутылку из-под воды. Следующими шли кетчуп, галлон молока и литр рутбира.

Грэйсон сразу понял, к чему все идет, как и Ксандр, который тут же заговорил голосом диктора:

– Пришло время для дежурной классики Хоторнов… «Пей или решайся»!

Десять минут спустя пустая бутылка из-под воды стала очень даже полной – внутри плескалась смесь жуткого молочно-коричневого цвета.

– Я буду первым, – вызвался Ксандр. – Джейми, решишься ли ты рассказать нам о самом сумасшедшем случае, который произошел с тобой, пока ты был в Англии?

– Я познакомился со своим отцом. Выиграл замок. Спас герцогиню от неминуемой смерти. Не совсем в таком порядке, правда. – Джеймсон прислонился к стене, притворяясь, как и все остальные, – что их домик на дереве цел и невредим.

– Что из этого объясняет состояние твоего лица? – спросил Нэш. Синяки и отеки явно говорили о том, что их брат участвовал в самой настоящей бойне.

– Иногда никаких объяснений не требуется, – ответил Джеймсон и показал на свое лицо. – Произведение искусства. Теперь моя очередь. Нэш. – Глаза Джейми коварно заблестели. – Решишься ли ты съесть свою шляпу?

Грэйсон спрятал свой смех за кашлем.

– Прошу прощения? – протянул Нэш.

Джеймсон наклонился вперед.

– В буквальном смысле. Съешь. Свою. Шляпу.

Впервые с тех пор, как Джиджи нашла в его телефоне фотографию паролей, Грэйсон почти улыбнулся.

– Сойдет и один укус, – смягчился Джеймсон.

Нэш провел рукой по полям своей ковбойской шляпы.

– И как я должен…

– Я захватил столовые приборы! – объявил Ксандр – еще бы он их не захватил. – И кухонные ножницы. Никогда не угадаешь, когда они тебе понадобятся.

Нэш посмотрел на мутную жижу в бутылке. По правилам игры любой, кто не решится выполнить требование, должен сделать хороший, долгий глоток из бутылки продолжительностью не менее трех секунд.

– Напомните мне, что там?

– Молоко, рутбир, кетчуп, рассол, орегано, молотый чили, мясной бульон и шоколадный сироп! – весело перечислил Ксандр.

Нэш снял шляпу и, прищурившись, посмотрел на Джеймсона.

– Как много я должен откусить?

* * *

Спустя три часа Грэйсон был без рубашки, а на его животе красовалось нарисованное перманентным маркером гигантское лицо. У Джеймсона были неоново-фиолетовые брови. От Нэша разило собачатиной и арахисовым маслом. А Ксандр успешно построил машину Руба Голдберга, которая шлепала его по заднице.

Грэйсону стало чуть легче дышать, тяжесть внизу живота исчезла.

Джеймсон, конечно, воспринял это как сигнал к тому, чтобы подтолкнуть события.

– Грэйсон. – Зеленые глаза встретились с льдисто-голубыми. – Решишься ли ты признаться, что ты не в порядке?

Он не в порядке. Конечно, он не в порядке. Но Хоторны просто так не признаются в таких вещах, особенно этот Хоторн. Грэйсон потянулся за уже наполовину пустой бутылкой, но Нэш забрал ее.

– Это безопасное место, – ободряюще сказал ему Ксандр, – если только ты не моя задница.

Грэйсон фыркнул, затем фырканье перешло в смех, а смех превратился во что-то другое – в ужасный, сдавленный звук в его горле. Он знал, когда отправлял сообщение, что его ждут не только веселье и игры.

– Ну? – спросил его Джеймсон. – Что это будет, Грэй?

«Решишься ли ты признаться, что ты не в порядке?»

– Я не в порядке, – сказал Грэйсон. – Мои сестры больше со мной не разговаривают, и у меня проблемы с потерей близких людей. – Грэйсон помолчал, а потом охрипшим голосом добавил: – Или наоборот, у меня отлично получается терять близких людей.

Каждый раз, когда он позволяет себе сблизиться с кем-то…

Каждый раз, когда он опускает свою защиту…

Каждый раз, когда он разрешает себе хотя бы немножко побыть неидеальным…

– Нас-то ты не потерял, братишка! – с чувством произнес Нэш.

– Хочешь немного подразнить его за это? – спросил Джеймсон у Ксандра. – Или лучше мне?

Нэш залез в один из бумажных пакетов и вытащил металлические чашки и початую бутылку виски.

– И только по этой причине, – сказал он Джеймсону, – я не буду делиться – с тобой точно.

Нэш взял одну из чашек и плеснул себе виски, потом налил немного во вторую чашку и протянул ее Грэйсону. Сделав глоток, Нэш посмотрел за окно домика на дереве.

– Несколько лет назад, – сказал он, и его голос почему-то очень сочетался с виски, – когда я понял, что у нас с Алисой ничего не выйдет, то всем своим существом был убежден, что это из-за меня. Со мной что-то не так. Посмотри на себя, думал я. Отца нет. Скай едва может называться матерью. Да и Старик никогда не относился ко мне так, как к вам троим. Что я мог знать о доверии, о том, чтобы положиться на кого-то, о том, чтобы поддержать кого-то? Я представить себе не мог, как можно сидеть на одном месте. Для меня не существовало слова «навсегда».

Грэйсон не мог вспомнить, чтобы его брат когда-нибудь говорил вот так по душам.

– Но теперь у тебя есть Либби, – сказал он Нэшу и тут же вспомнил про помолвочное кольцо, которое отдал ему Нэш. – У меня же никогда не будет своей Либби.

– Чушь! – Нэш пригвоздил его взглядом. – Ты прекрасно умеешь любить, Грэй. Все мы умеем. Доказательства этого прямо здесь.

Отец Грэйсона не хотел его. Его мать постоянно отсутствовала. Старик был больше озабочен тем, чтобы сделать их такими, какими они должны стать, а не тем, в чем они нуждались. Но у Грэйсона всегда – всегда – были его братья.

– Я не хочу снова сломаться. – Сейчас Грэйсон уже мог им в этом признаться.

– Представь, что твое сердце – это кость, – посоветовал Ксандр. – Когда это сломанная кость мешала Хоторнам? Дай время, и перелом заживет.

Грэйсон понимал, что хотел сказать ему Ксандр. И тем не менее он повернулся к Джеймсону.

– Ты помнишь, что сказал нам Старик в тот день, Четвертого июля, когда он застал нас здесь с Эмили?

– Всепоглощающая, – пробормотал Джеймсон, – вечная, раз и навсегда.

– Знаешь, что я думаю, Грэй? – Нэш допил виски и встал. – Я думаю, Старик был сраным треплом.

– Срочные новости, – встрял Ксандр, – полная версия в одиннадцать.

Нэш проигнорировал его.

– Твое разбитое сердце – прямо здесь, прямо сейчас, – продолжил он, не сводя взгляда с Грэйсона, – дело не в романтике – дело в семье. Ты боишься, что впустишь кого-то – кого угодно, в любом качестве, – а они тебя бросят. Но ты не можешь этого допустить, поэтому уходишь первым.

Грэйсон крепче сжал стакан.

– Это неправда.

Но все было именно так. Разве не это он сделал с Эйвери?

– Ты уехал из Финикса, – заметил Ксандр своим самым предупредительным тоном.

Грэйсон покачал головой.

– Джиджи ясно дала понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. Саванна почувствует то же самое, как только узнает, что я сделал.

– И поэтому ты уехал, – сказал Нэш, приподняв бровь.

Грэйсон со стуком поставил свою чашку.

– Я не могу исправить ситуацию! Я не могу объясниться с ними. Я не могу извиниться. Я ни черта не могу сделать, не подвергнув Эйвери опасности.

Джеймсон наклонился, выхватил у Грэйсона чашку и сделал глоток.

– Может, тогда тебе и мсье Животику, – Джеймсон кивнул на рисунок на животе Грэйсона, – лучше пойти и поговорить с ней?

Глава 91 Грэйсон

Тем же вечером Грэйсон пошел поплавать – на этот раз не для того, чтобы забыться, а чтобы потянуть время. Это не сработало. Он почувствовал присутствие Эйвери, когда она вышла во внутренний дворик. Он сделал еще один круг, затем выбрался из бассейна.

Эйвери уставилась на рисунок на его торсе.

– Даже спрашивать не буду.

Грэйсон оскалился.

– Пожалуйста, не надо.

– Джеймсон рассказал мне о твоих сестрах. – Эйвери одарила его взглядом, одним из тех самых выражений Эйвери, которые стоили тысячи слов. В данном случае ее глаза говорили: «Мне жаль, что тебе больно». Уголки ее губ пеняли: «Тебе следовало позвонить мне». Изящная линия ее подбородка заявляла: «Ты по-прежнему продолжаешь жутко бесить».

Грэйсон не мог возразить ни по одному из этих пунктов, поэтому опроверг лишь ее устное заявление.

– Я не так уж много рассказывал Джеймсону.

– Ты сказал ему достаточно, – парировала Эйвери. – Если бы я могла вернуться в прошлое, когда твой отец похитил меня, когда Мелли застрелила его, я позвонила бы в полицию.

Сожаление. Грэйсон сразу уловил глубину эмоций в ее голосе.

– Тоби с Ореном обо всем позаботились, – продолжала Эйвери. – Но я не должна была им позволять. Присутствие полиции привело бы к шумихе в СМИ, но мы выжили бы.

Грэйсон, встретившись с ней взглядом, молчал, пока не убедился, что она снова не отведет глаза.

– Мы только и делаем это, – тихо сказал он, – выживаем.

Эйвери чуть заметно улыбнулась, и Грэйсон внезапно осознал, что впервые, с тех пор как он встретил Эйвери Грэмбс, ее близость не вызывала ни боли, ни напряжения.

Однажды она сказала ему, что они семья. Может, какая-то часть его бежала и от этого.

– Что, по мнению твоих сестер, случилось с их отцом? – Эйвери всегда предпочитала сразу переходить к наиболее важным вопросам.

– Не знаю, что они думают на самом деле, – ответил Грэйсон. – По общему мнению, он сбежал из города. По-моему, сейчас они думают, что он вполне способен на это. Они знают, что ФБР ведет против него расследование.

– Так, возможно, он действительно сбежал. И по дороге нанял кого-то, чтобы они следили за мной. Тебе необязательно рассказывать сестрам все, но ты мог сказать им, что это он стоял за взрывом, объяснить им, что ты защищал их от правды и защищал меня от необходимости заново переживать худшие времена в моей жизни.

«А Эйвери защищает меня».

– Как правило, – сказал ей Грэйсон, – чем дальше в лес, тем больше дров. И это редко хорошо заканчивается.

– Как правило, Грэй, когда люди сближаются с тобой, ты убегаешь.

Никому, кроме его братьев, не разрешалось так с ним разговаривать. Никому, кроме нее.

– Мне звонил Тоби, – продолжила Эйвери, – он полагает, что тебе звонила Иви.

Если Эйвери меняла тему, то не просто так.

– Можешь не волноваться из-за звонков Иви, – сухо ответил Грэйсон. – Тебе вообще не стоит волноваться обо мне и Иви, точка.

– Тоби сказал, что Винсент Блейк перенес сложную операцию на сердце. – Эйвери говорила сдержанно. – Врачи ждут, что он скоро встанет на ноги.

Она шагнула к Грэйсону.

– Тоби попросил передать тебе, что Иви следит за твоими сестрами.

– Я знаю. – Грэйсон посмотрел на нее, собираясь на этом закончить их разговор, но она была Эйвери Грэмбс, а он Грэйсоном Хоторном, и от нее не так просто отделаться.

– Иви отправила кого-то наблюдать за твоими сестрами, – перефразировала Эйвери, – но это все, что она делала, Грэйсон, – просто следила за ними, ничего больше. Она не предпринимала никаких действий против твоей семьи. Тоби в этом уверен.

Грэйсона воспитывали скептиком, но Эйвери он доверял безоговорочно.

– Тоби в этом уверен, – повторил он, – а ты уверена в нем.

– Он назвал меня ужасной девчонкой! – Эйвери мечтательно улыбнулась. – Он говорит правду.

– Ты и правда довольно ужасная, – невозмутимо согласился Грэйсон, но на его губах появилась тень улыбки.

Грэйсон автоматически начал анализировать последствия заявления Тоби, разбирая головоломку, которую считал решенной, и соединяя элементы по-другому.

– О чем ты думаешь? – спросила его Эйвери.

Грэйсон достал из кармана телефон, чтобы позвонить братьям.

– Я думаю, что, если Тоби прав и Иви действительно не имеет никакого отношения к внезапному всплеску интереса ФБР к делу Шеффилда Грэйсона, то мне нужно вернуться в Финикс.

Глава 92 Джеймсон

Игра началась. Джеймсон наслаждался этой мыслью, прекрасно понимая, что значение фразы не имело никакого отношения к тому, в какую игру ты играл, а скорее к тому, за каким призом ты охотился.

Никто из них не собирался отпускать Грэйсона на охоту в одиночку.

Становилось все интереснее и интереснее.

– Подробности, – попросил Ксандр, когда они забрались в пуленепробиваемый внедорожник. – Не стесняйся, Грэй. Мы семья, и большинство из нас может смотреть тебе в глаза, не думая о лице, нарисованном у тебя на животе.

Грэйсон снова надел костюм. Джеймсон принял символическое решение надеть один из своих, и он не единственный, кто так поступил. Четыре Хоторна, четыре костюма. Эйвери была одета в черное.

Джеймсон не знал, кто попал под прицел его брата и почему, но выяснение этого наверняка повеселит.

– Незадолго до того, как я покинул Финикс, – сказал Грэйсон, когда Орен направил автомобиль к взлетно-посадочной полосе, где их ждал самолет Эйвери, – ФБР провело обыск в доме Грэйсонов. Шеффилда Грэйсона видели последний раз больше восемнадцати месяцев назад. Даже если расследование его сомнительной коммерческой деятельности продолжается, подобный ордер не выдается внезапно, по истечении восемнадцати месяцев, – кто-то приложил к этому руку.

«И этот кто-то, – подумал Джеймсон, – пожалеет об этом».

Нэш первым ответил на заявление Грэйсона вслух.

– Ты думал, этим кем-то была Иви.

Ксандр заерзал на сиденье.

– Это не так?

– Кент Троубридж, – бросил Грэйсон. Имя ничего не говорило Джеймсону – пока. – Он адвокат. Работал на мать Акации Грэйсон. Там есть история.

– Юридического характера? – поинтересовался Ксандр.

– Если бы я любил делать ставки, – ровным тоном проговорил Грэйсон, – то готов побиться об заклад, что история между Акацией и Троубриджем больше похожа на «ты вышла замуж за нищего Шеффилда Грэйсона вместо меня».

Джеймсон склонил голову набок, первые признаки выброса адреналина пробились в его кровь.

– Я люблю делать ставки.

Грэйсон мрачно улыбнулся.

– Знаю.

Прошло много времени с тех пор, как им четверым бросали подобный вызов, – пятерым, считая Эйвери.

Джеймсон откинулся на спинку сиденья.

– Расскажи нам подробнее.

Грэйсон начал рассказывать:

– Шеффилд Грэйсон вырос в бедности. Он женился на деньгах, и родители его жены финансировали его компанию. Он выводил средства из этих финансов, накапливая их на офшорных счетах. Когда умерла мать его жены, она оставила все дочери и внучкам, создав им трастовые фонды. Акация сама может управлять своим фондом, но у девочек управляющим является…

– Кент Троубридж? – предположил Джеймсон.

Грэйсон коротко кивнул.

– Мой отец вел дневник, в котором подробно описывал свои незаконные операции. Полагаю, это он лишил Акацию средств к существованию, но в дневнике об этом ничего нет. Записи о хищениях в его собственной компании? Да. Записи о его заговоре против Эйвери? Да. Но о трасте Акации ничего.

Джеймсон задумался.

– А у Троубриджа был к нему доступ?

– Он происходит из известной семьи юристов, имеющих тесные связи с семьей матери Акации, – ответил Грэйсон. – Если не Троубридж оформлял траст, то, вероятно, кто-то из его семьи. Предположим, что траст Акации пользовался теми же финансовыми учреждениями, что и трасты девочек, тогда, как мне кажется, Троубридж вполне мог найти способ получить к нему доступ. И если бы он считал, что Шеффилд Грэйсон занимался незаконной деятельностью, а потом сбежал из города…

– Троубридж мог бы довольно легко подстроить, чтобы Акация обвиняла в опустошении счетов своего мужа, – закончил Джеймсон. – Все так бы и поступили. О какой сумме идет речь?

Грэйсон мысленно подсчитал.

– От десяти до двенадцати миллионов в трасте Акации и равная сумма для каждой из девочек. Возможно, у Троубриджа какие-то финансовые проблемы…

Джеймсон достаточно хорошо знал брата, чтобы все понять по его тону.

– Но ты так не думаешь.

– Нет. – Взгляд Грэйсона посуровел. – Я думаю, дело в Акации.

– Он хочет контролировать ее? – спросил Нэш. Ничто так не выводило его из себя, как плохое обращение мужчины с женщиной.

– Он загоняет ее в угол, – мрачно ответил Грэйсон. – Нагнетает обстановку. Я слышал, как он говорил ей, что он все делает ради нее и она просто должна позволить ему позаботиться о ней. Я слышал, как он напоминал ей, что ее родителей больше нет, мужа больше нет, у нее никого нет. А самое интересное, что когда в дом Грэйсонов нагрянуло ФБР, он там и не появился – Акация не могла позволить себе нанять адвоката, а Троубридж предложил прийти как друг.

Грэйсон замолчал, но инстинкты подсказали Джеймсону, что брат не закончил. Просто он еще думает, складывая кусочки пазла в одну большую картину.

Им оставалось только ждать.

– Троубридж рассказал Саванне об обвинениях против ее отца, – продолжил Грэйсон, – и о том пустом трасте Акации. Кстати, прямо перед тем, как мы с Джиджи поссорились, она сказала, что Саванна поругалась с мамой из-за трастовых фондов девочек. Они хотели помочь ей оплатить услуги адвоката, но Саванна сказала, что условия траста не позволяют этого, если только…

– …если только Троубридж не подпишет это? – протянул Нэш.

– Может быть, – ответил Джеймсон, – но Грэйсон думает, что за этим стоит нечто большее. Не так ли, Грэй?

– Я думаю, – сказал Грэйсон тихим голосом, – что если моему частному детективу до сих пор не удалось получить копии документов по трастам, он уволен.

Глава 93 Джеймсон

Они пересели из внедорожника в частный самолет, и к тому времени у Грэйсона уже были все документы. Он положил свой планшет так, чтобы все могли читать с экрана. Эйвери опередила Джеймсона, Ксандра и Нэша.

– Деньги находятся под контролем управляющего, пока бенефициару не исполнится тридцать лет… – Глаза Эйвери расширились, и она оторвалась от того, что только что прочитала. – Или он или она не вступят в брак.

Выражение лица Грэйсона стало мрачным.

– Саванне семнадцать, через семь месяцев исполнится восемнадцать. У нее есть парень, и этот парень – сын Кента Троубриджа.

Джеймсон не знал этих людей, пока только их имена, но он подумал о том, что Грэйсон уже сказал. Старший Троубридж загонял Акацию Грэйсон в угол, истощая ее финансы, используя ФБР, чтобы запугать ее, тем самым подталкивая их к единственному выбору – он… или его сын.

– Как я понял, парень нам не нравится? – осведомился Ксандр.

На лице у Грэйсона появилось убийственное в самом прямом смысле выражение.

– Он прикасается к ней, когда она не хочет, чтобы к ней прикасались. Я видел, как отец делал то же самое с Акацией – положил руку ей на плечо, медленно продвигаясь к шее. – В тот момент гранитные плиты были мягче, чем челюсть Грэйсона.

– Сын нытик, – сказал он им, – а вот отец опасен.

– Поэтому мы уберем его. – Нэш снял вторую любимую ковбойскую шляпу.

Джеймсон улыбнулся. Кент Троубридж еще не знал, во что он ввязался. Ни у кого не было шансов против любых двух братьев Хоторнов, не говоря уже обо всех четырех.

– С чем нам придется иметь дело, Грэй?

Ответ Грэйсона последовал незамедлительно.

– С незаконной деятельностью, которую мы прикроем, если сможем найти доказательства того, что именно он лишил Акацию траста. – Улыбка Грэйсона была сдержанной. – В его домашнем кабинете есть сейф. Мне не хватило времени взломать его в прошлый раз, но, возможно, придется вернуться.

Джеймсон наклонился вперед, готовый играть.

– Что еще?

Грэйсон откинулся назад.

– У меня есть все его пароли. Парень приклеил их скотчем к внутренней стороне ящика своего стола.

«К несчастью для него, – подумал Джеймсон, – и к счастью для нас».

Через проход самолета Нэш посмотрел сначала на Ксандра, потом на Эйвери.

– Вы двое думаете о том же, о чем и я?

Ксандр ухмыльнулся.

– Это будет весело.

Глава 94 Грэйсон

У каждой проблемы имелись решения, во множественном числе. Сложные проблемы были подвижными, динамичными. Но, как оказалось, Кент Троубридж не такой уж сложный, и Грэйсон не сомневался, что он недолго останется проблемой.

Два дня – именно столько времени потребовалось Грэйсону и его братьям, чтобы получить то, что нужно. У Грэйсона оставалось еще достаточно времени для обдумывания, где и когда произойдет это противостояние.

Ракетбол не был любимым видом спорта Грэйсона, но площадка, которую Троубридж забронировал для еженедельной игры с другом семьи, прекрасно подходила для его целей, особенно если учесть, что вышеупомянутый друг был федеральным судьей.

Тем самым судьей, который подписал ордер ФБР.

Прозрачная стеклянная стена, отделяющая холл от корта номер семь, позволяла Грэйсону беспрепятственно наблюдать за своей жертвой. И что еще лучше, это позволило его жертве в конце концов понять, что за ним наблюдают.

Грэйсон оделся по случаю: дорогой костюм, дорогие туфли, черный с золотом «Ролекс» на запястье. Он явно не выглядел так, как будто собрался в спортзал. Заставить противника почувствовать себя недостаточно одетым давало преимущество.

Судья заметил его первым. Грэйсон и глазом не моргнул. Он просто продолжал наблюдать за ними, как человек на площадке фондовой биржи наблюдает за досками.

Прошла целая минута, прежде чем игра остановилась. Судья раздраженно толкнул стеклянную дверь.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь?

– Я подожду. – Грэйсон произносил слова без какой-либо интонации. – Мне не хочется прерывать ваш матч.

Троубридж вышел в холл с ракеткой в руке. Он нахмурился.

– Мистер Хоторн.

Троубридж использовал слово «мистер», как мог бы его использовать директор средней школы. И произнес его без капли уважения, но в любом случае выбранная им форма обращения имела неприятные последствия.

– Хоторн? – переспросил судья.

Грэйсон одарил мужчину самой формальной из улыбок.

– Виновен по всем пунктам обвинения. – Он обратил всю силу своего взгляда и внимания на судью. – Вы недавно подписали федеральный ордер на обыск дома моих младших сестер. – Тон Грэйсона был непринужденным, потому что он узнал от мастера, что самым могущественным людям в мире достаточно просто беседовать. – Какое совпадение, что вы двое знаете друг друга.

Троубридж, как с немалым удовольствием заметил Грэйсон, начинал раздражаться.

– Что бы вы ни думали, молодой человек, Акация вас потом не поблагодарит.

Вряд ли так и будет.

– Она, вероятно, не поблагодарит бухгалтеров, которых я нанял.

У виска Троубриджа запульсировала жилка, но он предпринял героическую попытку сохранить спокойствие и повернулся к партнеру по ракетболу.

– В это же время на следующей неделе?

Судья долго и пристально смотрел на Грэйсона, затем снова перевел взгляд на Троубриджа.

– Я дам вам знать.

Грэйсон и его жертва остались одни. И тут зазвонил телефон Троубриджа.

Грэйсон улыбнулся.

– Уверен, ничего важного.

Троубридж подавил желание ответить на звонок.

– Что я могу для вас сделать, Грэйсон?

Теперь по имени. Интересно.

– Как только вас лишат адвокатской лицензии, – ответил Грэйсон без лишних церемоний, – не так уж много.

– С меня хватит! – сказал ему Троубридж. – Тебя не должны были пускать дальше стойки регистрации.

Грэйсон мгновение смотрел на мужчину, наблюдая, как пульсирует его вена, а затем произнес последовательность цифр, одну за другой, ровно, не выделяя ни одну цифру.

– Это счет, на который переведены деньги из фонда Акации. К документам банка-получателя в Сингапуре, конечно, почти невозможно получить доступ. – Грэйсон слегка пожал плечами. – Почти.

Теперь Троубридж действительно вспотел, но когда люди типа него чувствуют опасность, они начинают блефовать и угрожать.

– Ты хочешь сказать, что знаешь, где твой отец?

В ответ Грэйсон перечислил еще одну последовательность цифр.

– Это комбинация вашего сейфа, – любезно разъяснил он.

– Да как ты смеешь…

– Нам с братьями не откажешь в смелости, – ответил Грэйсон, – а те заграничные банки, услугами которых вы пользовались, никогда не откажут миллиардеру.

– Ты не миллиардер! – выплюнул Троубридж. – У тебя ничего нет.

– У Хоторна не может ничего не быть, – холодным тоном парировал Грэйсон. Он помолчал, используя молчание как оружие. – Сейчас вы думаете о том, что хранили в сейфе.

– Я добьюсь, чтобы тебя арестовали!

– О, не волнуйтесь, – сказал Грэйсон мужчине, – я уверен, как только ФБР поймет – если они еще этого не сделали, – что все наследство Акации Грэйсон возвращено в ее доверительное управление, они не остановятся, пока не отыщут ответственную сторону. – Грэйсон выдержал взгляд Троубриджа и пригвоздил его своим. – Сначала они подумают, что это ее муж, я уверен…

Троубридж прищурился.

– Ты имеешь в виду своего отца?

Забавно! Этот человек думал, что сможет выиграть в маленькой перепалке. Как он не понимал – отказывался понимать, – что с ним все кончено.

– Моего отца, – дружелюбно согласился Грэйсон, – не могу сказать, что испытываю привязанность к нему, но, по крайней мере, у него – или у того, кто взял деньги Акации, – внезапно пробудилась совесть. – Грэйсон слегка наклонился вперед и тихо добавил: – Надеюсь, этот человек не оставил следов.

Это целое искусство – говорить о важных вещах, не называя их, не говоря прямо что-то вроде «Я знаю, что ты взял деньги» и «ФБР тоже скоро об этом узнает».

– Тебе конец! – взревел Троубридж. – Если ты думаешь, что твое имя защитит тебя…

– Мне не нужна защита, – просто сказал Грэйсон, – это не мой сейф и не мои счета.

Телефон Троубриджа снова зазвонил.

Грэйсон как ни в чем не бывало продолжал:

– И это точно не я отправлял имейлы.

Вот оно – адамово яблоко Троубриджа подпрыгнуло.

– Какие еще имейлы?

Грэйсон не стал отвечать. Он выразительно посмотрел на корт номер семь.

– Обязательно дайте мне знать, захочет ли судья сыграть с вами на следующей неделе.

Подтекст у этого, казалось бы, безобидного предложения был такой: «Не пройдет и недели, как никто не захочет общаться с вами».

Грэйсон повернулся, чтобы уйти.

– Он не заслуживал ее! – Троубридж не столько кричал, сколько вибрировал от ярости. – Она должна была послушать меня!

– В день похорон ее матери? – Грэйсон даже не потрудился повернуться к мужчине лицом. – Или годами ранее, когда она сказала, что вам двоим лучше дружить? Или, может быть, совсем недавно, когда вы заставили Саванну думать, что через семь коротких месяцев она сможет решить проблемы своей семьи?

Защити их.

– Акация никогда бы не позволила Саванне сделать это, – огрызнулся Троубридж.

Грэйсон по-прежнему стоял к нему спиной.

– Акация первой сказала бы тебе «да», – тихо проговорил он. – Таков был план?

Теперь Троубридж взбесился настолько, что это грозило ему апоплексическим ударом.

– Ты высокомерный, избалованный, самоуверенный…

– …брат, – закончил за него Грэйсон. – Слово, которое вы ищете, – брат. – Теперь он оглянулся. – Никто не причинит вреда моей семье.

Что бы Джиджи и Саванна ни думали о нем сейчас, он защитит их.

Телефон Троубриджа снова зазвонил. На этот раз он посмотрел на него и побледнел, увидев номер, который высветился на экране.

– Я позволю вам ответить, – сказал Грэйсон, в последний раз улыбаясь ему. – Что-то подсказывает мне, что это все-таки может быть важный звонок.

Глава 95 Грэйсон

Той же ночью, после того как они вернулись в дом Хоторнов, Грэйсон лежал в своей постели и смотрел в потолок. Сон не шел, хотя мысли его не метались, он не ворочался с боку на бок. Он просто… не спал.

О Троубридже позаботились, и расследование ФБР в ближайшие годы пойдет по другому руслу. Финансовые проблемы Акации решены. Теперь у нее есть очень хороший адвокат. Грэйсон проверил каждый пункт из своего списка дел в Финиксе.

Его списка дел для семьи Грэйсонов.

«Ты когда-нибудь играл в «Что, если…», Грэйсон?» Грэйсон вспомнил вопрос, который задала ему Акация, и на мгновение позволил себе сказать «да». Что, если бы у него было нормальное детство, если бы он проводил хотя бы несколько недель в году с отцом, Акацией и девочками, изменило бы это что-нибудь?

Изменило бы его?

«Чушь! Ты прекрасно умеешь любить людей», – слышал он голос Нэша. Грэйсон подумал о кольце, спрятанном в его чемодане. Он мог представить его так живо, как если бы сейчас смотрел прямо на него.

Пытаясь отвлечься, найти что-нибудь, хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться, Грэйсон задумался над загадкой, которую услышал от девушки с медовым голосом.

С чего начинается пари? Не с этого.

Словно вызванный какой-то дьявольской магией, зазвонил его заряжавшийся на прикроватной тумбочке телефон. Грэйсон сел, простыня упала с его груди. Сердцем, разумом и разбитым телом он почему-то ждал, что звонит та самая девушка.

Но нет.

Это не Иви.

Джиджи! Грэйсон уставился на ее имя на экране, не в силах заставить себя поднять трубку. Меньше чем через минуту он получил сообщение. Без фотографии кошки, только слова.

«Я у ворот».

* * *

Грэйсон понятия не имел, что Джиджи делала в доме Хоторнов и как она вообще сюда попала. Но его сестра не дала ему возможности задать ни единого вопроса.

– Внутри, – сказала она ему, – мы поговорим внутри. В темноте ты выглядишь жутковато.

Грэйсон изо всех сил старался не принимать это на свой счет. Что бы она ни бросила ему, что бы она ни хотела сказать или сделать, он не станет принимать это на свой счет.

Они вдвоем ехали от ворот до особняка в полном молчании. Грэйсон знал, что все продвижения отслеживались службой безопасности, но никто из людей Орена не пытался их остановить.

Оказавшись в огромном холле, Джиджи перешла сразу к делу.

– Мама говорит, что вернула свои деньги. – Ярко-голубые глаза смотрели пронзительно. – Ты сделал это, не так ли? – Она сделала паузу. – Или ты убедил папу?

Сердце Грэйсона сжалось в груди. После всего, что случилось, она все еще не теряла надежды. Потому что в этом была вся Джиджи. Она надеялась.

– Джиджи…

Она направила на него указательный палец.

– Как ты смеешь делать такие волшебные вещи, когда я злюсь на тебя? – Злится на него? Он-то думал, она распрощалась с ним раз и навсегда. – Ты хоть представляешь, как мне сложно злиться на людей? Как ты смеешь?

Грэйсон не позволил себе улыбнуться, он не мог так рисковать.

– Твой отец тут ни при чем. Это не он украл деньги из траста твоей мамы. Это Троубридж.

Джиджи уставилась на него.

– Кент или Дункан?

– Кент.

Джиджи сделала глубокий вдох.

– Но мне все равно можно ненавидеть Дункана?

В этот раз Грэйсон не смог удержаться. Уголки его губ дрогнули.

– Сколько угодно.

– Хорошо. Потому что у меня отлично получается затаить смертельную обиду на любого, кто обижает мою сестру. Пусть у него вечно чешется промежность в местах, которые очень трудно почесать, а пальцы на руках превратятся в сосиски!

Хорошо, что попытки Джиджи развить у себя магические способности пока не увенчались успехом.

– Раньше ты был неправ, – сказала Джиджи Грэйсону, быстро и решительно сменив тему. – Ты сказал «твой отец», но он не только мой отец, Грэйсон, или Саванны. Он и твой тоже. У тебя, вероятно, была причина для того, что ты сделал, – я не про хорошие вещи, не про деньги, а про все остальное.

Она сейчас о том, как он мешал им, предавал ее.

– Я с самого начала предупредил, чтобы ты не доверяла мне, – сказал ей Грэйсон. Он ждал, что она разозлится, но этого не произошло.

– Почему? – спросила Джиджи. – Даже после всего ты помог нам, Грэйсон. Ты нанял маме адвоката. Ты каким-то образом нашел деньги. Ты победил плохого парня. – Она помолчала. – Ты ведь победил плохого парня, да?

Грэйсон кивнул.

– Да, – сказал он Джиджи. – Я его победил.

– Почему? – снова спросила его младшая сестра. – Потому что, по-моему, это ужасно похоже на то, что тебе не все равно.

Она внимательно посмотрела на него.

– Тебе не все равно. Я знаю, что нет. Так зачем ты…

– Я должен был. – Грэйсон не хотел этого говорить, и он не хотел, чтобы слова получились такими тихими и вымученными. – Я должен был, Джиджи. – Возможно, ему следовало остановиться на этом. Неделю назад он так и сделал бы. – Я знаю кое-что о твоем отце, чего ты не знаешь, кое-что, чего тебе лучше не знать.

– О нашем отце, – упрямо поправила его сестра.

– Он не был хорошим парнем, Джиджи.

– Ты про эту историю с растратой и уклонением от налогов?

«Я могу сказать «да». Я могу оставить все как есть. И я могу потерять ее». Грэйсон вспомнил свой разговор с Эйвери – той, кого он хотел защитить больше, чем кого-либо в этом мире.

Почти.

– Прежде чем исчезнуть, твой отец… – под строгим взглядом сестры Грэйсон исправился: – Наш отец… он пытался убить одного очень важного для меня человека. В новостях этого почти не показывали…

Джиджи смотрела на него.

– Бомба, да? В самолете? Кто-то пытался убить наследницу Хоторнов. – Джиджи нахмурилась. – Разве тогда не арестовали твою маму?

Грэйсон сглотнул.

– Они арестовали не того родителя.

У Джиджи округлились глаза.

– Папа? – прошептала она. – Вся эта история, которую рассказала тетя Ким про то, что Хоторны получат свое…

Сейчас Грэйсон подходил к опасной линии. Он понимал, что мог сказать все что угодно, – и Джиджи все равно предпочтет уйти. Но надо хотя бы попытаться.

– Он хотел отомстить, – Грэйсон сказал ей ту правду, которую мог, – за Колина.

Джиджи глубоко вздохнула и посмотрела на потолок, изо всех сил стараясь не моргать. Не заплакать.

– Все время этот Колин! – Джиджи продолжала смотреть в потолок. – Когда мне исполнилось три года, я уже знала, что мой папа любит меня… – Джиджи проглотила ком в горле, – …потому что я похожа на Колина. И пока я была счастливой, жизнерадостной и просто глупой маленькой девочкой, которая ничего не требовала, все складывалось хорошо.

Грэйсон притянул ее к себе, и вот уже голова его сестры покоилась у него на груди, а его руки обнимали ее.

– Грэйсон, – тихо позвала Джиджи, – ты сказал «хотел» – в прошедшем времени. Ты сказал, что папа хотел отомстить. Но когда он чего-то хочет, он не остановится, пока не доведет дело до конца.

Он не остановился на бомбе. Он не собирался останавливаться, пока Тоби Хоторн не заплатит – жизнью Эйвери и своей собственной.

Джиджи повернула голову к Грэйсону.

– Думаю, в этом я очень похожа на папу – никогда не останавливаюсь.

Грэйсон задался вопросом, не собирается ли Джиджи продолжать расспрашивать, настаивать. Не совершил ли он ошибку, рассказав ей так много.

Но вслух сказал:

– Ты совсем не похожа на нашего отца.

Последовало долгое, тягостное молчание.

– Он не вернется, да, Грэйсон?

Он ответил так, как мог ответить:

– Нет.

– Он не может вернуться, да?

В этот раз Грэйсон предпочел промолчать.

Больше минуты Джиджи не двигалась. Грэйсон обнимал ее, готовясь к тому моменту, когда она отстранится.

Наконец она отодвинулась.

– Тебе придется вернуть мне шкатулку-головоломку, – сказала Джиджи, – для Саванны. Чтобы она нашла ответы, в которые верит, которые не предполагают, что наш папа является злым, преступным гением.

Грэйсон уставился на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Джиджи шагнула назад.

– Саванна всегда пыталась защитить меня. Она годами знала о тебе, о папином романе и делала все, что могла, чтобы я ни о чем не догадывалась. А теперь эта история с папой. Ей необязательно знать. – Джиджи произнесла эти слова, как клятву. – Саванна любит папу. Она была ближе к нему, чем мама. Она так старалась ради него. И на этот раз мы будем защищать ее – ты и я. Я помню кое-что еще о взрыве самолета наследницы Хоторна. Погибли люди. Наш отец убил людей, Грэйсон. И теперь он… – Джиджи не произнесла слово «мертв». – …в Тунисе, – закончила она стальным голосом, – и именно там ему нужно остаться.

Грэйсон чувствовал, как она подавляет боль, и это почти уничтожило его.

– Я не могу просить тебя… – начал он.

– Ты не будешь меня ни о чем просить, – сказала ему Джиджи. – Я рассказываю тебе, как все будет. И на случай, если ты не заметил, я очень хорошо умею получать то, что хочу. И я хочу счастливую сестру и старшего брата, которые очень непредвзято относятся к таинственным мерзавцам, которых я могла бы выбрать для коротких романтических связей.

Грэйсон прищурился, глядя на нее.

– Не смешно.

Джиджи улыбнулась, и эта улыбка вонзилась ему в сердце.

– Я никогда не хотел причинить тебе боль, – сказал ей Грэйсон.

– Я знаю, – просто сказала Джиджи.

«Она не уходит. Я не теряю ее». Грэйсон не стал игнорировать эмоции, которые поднимались и сворачивались внутри его. Впервые в жизни он просто позволил им быть.

– Мне нравится моя младшая сестра, – сказал он ей.

На этот раз улыбка Джиджи не казалась вымученной.

– Я знаю.

Глава 96 Грэйсон

На следующее утро, собрав шкатулку с копией дневника внутри и отправив ее обратно с Джиджи, Грэйсон взял кейс с фотографиями из банковской ячейки. Он прошел через крыло, где в детстве он и его братья проводили часы, играя в библиотеку своего детства – библиотеку на чердаке. За одной из книжных полок была потайная лестница. У подножия лестницы стоял письменный стол «Давенпорт».

Грэйсон открыл его и обнаружил внутри два дневника: оригинал Шеффилда Грэйсона и его расшифровку. Грэйсон открыл кейс и методично начал доставать свои фотографии за девятнадцать лет, начиная со дня своего рождения, и раскладывать их на столе.

На этот раз лицевой стороной вверх.

Дойдя до фотографии, которую он уже рассматривал раньше, Грэйсон повертел ее в руках и посмотрел на дату на обороте. Неправильная дата. Тут он замер.

Грэйсон просмотрел фотографии в поисках другой, дату которой он мог вспомнить. Год правильный, день тоже правильный, но месяц не тот.

Грэйсон схватил еще одну фотографию, затем еще одну. Месяц всегда был не тот.

Он старался не думать об этих фотографиях, о том, что могло побудить его отца, который ясно дал понять, что не хотел его, хранить их в банковской ячейке. Возможно, дело в чувстве обладания, в желании иметь сына. Но эти фотографии были в ячейке с квитанциями о снятии средств, которые послужили ключом к расшифровке дневника. И в этом дневнике Шеффилд Грэйсон задокументировал все свои незаконные транзакции, указав страны, в которых у него были открыты счета. Но только страны.

Там не было ни единого номера счета, ни банковских кодов – вообще никаких деталей.

* * *

Грэйсону потребовалось три дня, чтобы собрать воедино информацию о счетах, используя цифры на обратной стороне фотографий – неправильные месяцы в хронологическом порядке. Счетов оказалось семь, на них хранились миллионы.

Но это невозможно отследить.

Убедившись, что у него есть все данные, Грэйсон позвонил Алисе.

– Гипотетически, если информация обо всех офшорных счетах Шеффилда Грэйсона каким-то образом попадет в ФБР, как вы думаете, насколько вероятно, что они продолжат поиски этого человека?

Алиса обдумала вопрос.

– Гипотетически, – сказала она, – если потянуть за нужные ниточки? Очень маловероятно.

Грэйсон повесил трубку. Все почти сделано, еще один узелок завязан, еще один секрет похоронен – навсегда, он надеялся.

«Джиджи знает правду, и я не потерял ее. Она знает, и она не ушла».

Позже той же ночью Грэйсон распаковал чемодан, который брал с собой в Лондон и Финикс. Он достал бархатную коробочку с кольцом, которую Нэш доверил ему. И впервые, с тех пор как Нэш дал ему эту чертову штуку, когда этот вопрос эхом отозвался в его голове, Грэйсон не стал убегать от него.

«Почему не ты, Грэй? Когда-нибудь, с кем-нибудь – почему не ты?»

Он подумал о выдуманной истории, которую сочинил для Джиджи о своей «девушке», покупающей лаймы, с которой встретился в чертовом продуктовом магазине.

Он думал о телефонных звонках и загадках, о том, как с головой ушел в работу, о том, как Нэш порвал с Алисой, решив, что с ним что-то не так.

О том, как Нэш подходит Либби.

Грэйсон достал кольцо с черным опалом из коробочки и повертел его в руке. Он уставился на него, на цветные крапинки в драгоценном камне, на бриллиантовые листья, которые окружали его, и сглотнул.

– Почему не я?

Глава 97 Джеймсон

Это была идея Джеймсона – перестроить домик на дереве. Пока они работали, он то и дело поддразнивал братьев кусочками информации об отце, которого он встретил, о замке, который он завоевал, о герцогине, которую он спас, – не совсем в таком порядке.

Он не рассказал своим братьям о «Милости дьявола», но он рассказал им об Игре – не о призах на кону или могущественных фигурах, стоящих за ней, а о загадках, утесах, саде камней, люстре, колокольне, серебряной балерине.

Его братьям потребовалось больше половины дня, чтобы найти окончательный ответ, хотя Джеймсон знал, что они справились бы намного быстрее, если бы сами увидели бесшумную серебряную музыкальную шкатулку.

После того как эта загадка была решена, Грэйсон предложил им свою.

– Еще одна загадка, – сказал он им. – «С чего начинается пари? Не с этого».

Как ни настаивал Джеймсон, Грэйсон не сказал, где он ее услышал, но однажды ночью Джеймсон застукал его за просмотром одной из папок их деда, которую он тут спрятал.

Пари начиналось с вызова, спора, соглашения, риска. «Рукопожатие? – Джеймсон мысленно перебирал все возможные варианты, анализировал их. – Не то. То, что противоположно рукопожатию?»

В ночь, когда реставрация домика на дереве завершилась, Джеймсон оказался наедине с Эйвери в одной из башен, откуда открывался вид на поместье Хоторн.

– Я тут подумала, – сказала она.

Джеймсон улыбнулся.

– Думать тебе идет, Наследница.

Она положила руку на стену башни позади него – почти прижав его.

– Об Игре.

Джеймсон знал ее – и выражение ее глаз.

– Было весело, да?

– Да, – согласилась Эйвери, – как всегда, когда мы играем.

Он не сводил взгляда с ее губ, изогнутых в легкой улыбке.

– Однажды ты сказал мне, – продолжила она, – что игры твоего деда проводились не для того, чтобы сделать вас необыкновенными…

– …а чтобы показать нам, – пробормотал Джеймсон, – что мы уже такие.

– Ты и сейчас так думаешь? – спросила его Эйвери. – Что ты исключительный?

То, как она это сказала, заставило его ощутить себя именно таким.

Пусть ему мало одной победы, но ему достаточно того, что было у них вместе.

– Да, – ответил Джеймсон.

Эйвери коснулась кончиками пальцев его губ, а потом провела ими вдоль его челюсти.

– Спроси меня, о чем я думала.

Джеймсон прищурился.

– И о чем именно ты думала, Наследница?

– Это нечестно, тебе не кажется, – сказала Эйвери, скривив губы, – что только богатые и могущественные получают шанс играть в Игру?

Уголки губ Джеймсона приподнялись сами собой.

– Совсем нечестно.

– А если будет другая игра? – спросила Эйвери.

– Не тайная, – пробормотал Джеймсон, – не секретная, не только для богатых или влиятельных.

– Что, если мы придумали бы такую, – возбужденно сказала Эйвери, – и проводили каждый год?

Джеймсону нравилось играть, но придумать игру? Составлять головоломки? Показывать другим людям, на что они способны?

– С денежным призом. Большим призом.

– Игра нужна сложная, – сказал Джеймсон, – замысловатая, идеально продуманная.

Она усмехнулась.

– Я буду очень занята с фондом, – сказала она ему, – но хобби нужно каждому.

Он знал, что она знает: для него это не просто хобби.

– Величайшая игра, – пробормотал он, – вот как следует ее называть!

– Так мы ее и назовем, – ответила Эйвери.

И в этот момент, глядя на нее, представляя свое будущее с ней, Джеймсон понял: он собирается рассказать ей все. Если он чему-то и научился во время Игры, в которую играл – и выиграл, – так это тому, что он мог доверять себе в том, что расскажет ей. Это больше чем голод, больше чем жажда, больше, чем стремление, больше, чем то, что растил в нем Тобиас Хоторн.

И он хотел стать рядом с ней кем-то бо`льшим.

– Той ночью я ушел, – начал он тихо, – и вернулся на рассвете, от меня пахло огнем и пеплом. – Воспоминания стояли прямо перед глазами – такие же яркие, как и всегда. Джеймсон взял Эйвери за руку. Он прижал ее пальцы к своей ключице, прямо к основанию шеи. – И здесь у меня был порез.

Пальцы Эйвери слегка сжались, поглаживая кожу, на которой не осталось шрамов.

– Я помню.

Интересно, чувствует ли она биение его пульса? Или это ему показалось, что он ощущает ее сердцебиение? Чувствовать ее?

«Есть некоторые вещи, – подумал он, – о которых не следует говорить вслух».

На полу башни стояла коробка – игра, которую кто-то из них, должно быть, оставил здесь давным-давно, – «Скрэббл». Джеймсон опустился на колени и достал доску.

– Ты уверен? – прошептала Эйвери.

Он до боли уверен, настолько уверен, что ощущал эту уверенность на вкус. Это не та тайна, которую кто-то мог рискнуть разгадать. Скоро они придумают собственные тайны, свою игру. Но он не хотел, чтобы в это время что-то стояло между ними.

Доверять – это одно и то же.

И Джеймсон раскрыл ей свой секрет – тайну, которую он узнал той ночью в Праге и которую записал на свитке для проприетара. Четыре слова. Буква «Х». Слово «еще». Буквы «в» и «а».

Эйвери прочитала сообщение на доске для игры в «Скрэббл» и подняла на него округлившиеся от шока глаза.

«ЭЛИС ХОТОРН ЕЩЕ ЖИВА».

Шесть лет, десять месяцев и неделю назад

Когда вы станете достаточно взрослыми, когда будете готовы, помните: в любви Хоторнов нет места легкомыслию.

Джеймсон внезапно подумал о бабушке, которую он никогда даже не видел, о женщине, которая умерла еще до его рождения.

– Такие мужчины, как мы, любят раз и навсегда, – тем же тихим голосом продолжал Старик, – всем сердцем, без остатка. Это всепоглощающее и вечное чувство. С тех пор как умерла ваша бабушка, на протяжении всех этих лет… – Глаза Тобиаса Хоторна закрылись. – …у меня никого больше не было. Не может быть и не будет. Потому что, когда ты любишь женщину, или мужчину, или кого угодно так, как любим мы, пути назад нет.

Это прозвучало скорее как предупреждение, чем как обещание.

– Если будешь любить ее меньше, ты уничтожишь ее. А если она та самая… – Старик посмотрел сначала на Джеймсона, затем на Грэйсона, затем снова на Джеймсона. – Когда-нибудь она уничтожит тебя.

Это прозвучало не как что-то плохое.

– Что бы она подумала о нас? – Джеймсон задал этот вопрос импульсивно, но не пожалел об этом. – Наша бабушка?

– Ваша работа над собой все еще продолжается, – ответил Старик. – Давайте прибережем суждения моей Элис до того момента, когда вы закончите.

Эпилог Иви

В тот день, когда Винсент Блейк умер, – в тот день, когда Иви нашла его мертвым после второго сердечного приступа меньше чем через пять месяцев после первого, – она позвонила девять-один-один. Ей пришлось решать вопросы с властями и с телом, а потом, ночью, она спряталась в недрах особняка Блейков и включила телевизор. Совершенно опустошенная.

«Он был моей семьей, и он мертв. Его больше нет. И я одна». На телеэкране Эйвери была не одна. У нее брали интервью, которое мог увидеть весь мир.

– Сегодня с нами Эйвери Грэмбс. Наследница. Филантроп. Человек, изменивший мир, – и это всего в девятнадцать лет. Эйвери, расскажите нам, каково это – быть на вашем месте в столь юном возрасте?

Каждый вздох обжигал ее грудь, когда Иви слушала ответ Эйвери на этот вопрос и последовавший за ним обмен репликами между наследницей Хоторнов и одним из самых любимых ведущих.

– На твоем месте я не смотрел бы это.

Иви повернулась к Слейту, чувствуя себя слишком измотанной, чтобы раздражаться.

– Ты не я, – отрезала она, – ты работаешь на меня.

– Я сохраняю тебе жизнь.

– А всего несколько часов назад у меня для этого была целая команда, – ответила Иви, – унаследованная, как и все остальное.

Слейт ничего не сказал. Это раздражало его. Иви снова повернулась к экрану – к Эйвери.

– Почему, получив в наследство одно из крупнейших состояний в мире, вы собираетесь раздать почти все? – спрашивал ведущий. – Вы святая?

– Может, они ее такой и считают, – пробормотала Иви. Хоторны.

– Если бы я была святой, – сказала Эйвери на экране, – вы действительно считаете, что я оставила бы себе два миллиарда долларов? Вы понимаете, сколько это денег?

Иви понимала. «В семь раз больше, чем состояние Винсента Блейка, которое теперь принадлежит мне».

Эта разница не имела значения для Иви. Когда ты вырос ни с чем, империя есть империя. Единственное, что было у Эйвери, но не было у Иви, – это Хоторны.

Иви старалась не думать о Грэйсоне, но в некоторые дни не думать о Грэйсоне Хоторне было труднее, чем в другие.

Сегодня один из тех дней, когда это очень тяжело.

– Серьезно, – сказал Слейт, – выключи это.

Иви уже собиралась это сделать, когда Эйвери сказала то, что остановило ее на полпути.

– Тобиас Хоторн не был хорошим человеком, но в нем была и человеческая сторона. Он любил головоломки, ребусы и игры. Каждое субботнее утро он устраивал своим внукам новое испытание…

«Его внуки, – с горечью подумала Иви, – но не его внучка». Она должна была расти в доме Хоторнов. Покойный миллиардер знал о ней. Она единственный ребенок его единственного сына. Это они ее предали, а не наоборот.

Она же лишь пыталась позаботиться о себе.

– Если Хоторны чему-то и научили меня, – сказала Эйвери на экране, – так это тому, что мне нравится бросать вызов. Я люблю играть.

– Правда? – пробормотала Иви, пристально глядя на счастливую девушку, укравшую жизнь, которая должна была принадлежать ей. – Правда?

– Каждый год, – говорила Эйвери – идеальная, любимая, гениальная Эйвери, – я буду проводить конкурс со значительным призовым фондом, который может изменить чью-то жизнь. Через несколько лет игра будет открыта для широкой публики. Может быть, вы окажетесь в числе получателей самого эксклюзивного приглашения в мире.

Эйвери была в центре внимания.

Эйвери задавала тон.

– Эта игра, головоломки – вы сами их придумаете? – спросил ведущий.

Эйвери улыбнулась.

– Мне помогут.

Эти слова – больше, чем любая другая часть этого интервью, – кинжалами вонзились Иви в сердце, потому что ей некому было помочь. Кроме Тоби, который любил Эйвери как дочь, кроме Слейта, который наполовину презирал ее, у нее никого не было.

У нее были все деньги мира, но не было родственной души.

Эйвери спросили, когда начнется первая игра. Она держала в руках золотую карточку.

– Игра начинается прямо сейчас.

Иви выключила телевизор, закрыла глаза всего на мгновение, затем повернулась к Слейту. Эйвери не единственная, кому нравится вызов и кому нравилось играть.

Винсент Блейк мертв. Он покинул этот мир. Иви больше не связана словом чести. Ее больше ничего не удерживало.

– У меня есть для тебя работа, – сказала она Слейту.

– О чем бы ты ни думала, – посоветовал он ей, – не делай этого.

– Сделай это, – сказала она ему, – и я подарю тебе одну из своих печатей, сделаю тебя одним из своих наследников.

Выражение лица Слейта всегда нелегко прочитать, с ним вообще нелегко – и это нравилось Иви.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Слейт.

– Мне нужно поболтать один на один с младшей сестрой Грэйсона, – сказала она ему.

– С Джиджи? – Глаза Слейта сузились. Она заметила его реакцию. Это было… необычно.

– Нет. – Иви покачала головой, – с другой. – С той, которая напомнила ей Грэйсона. – Я думаю, нам с Саванной Грэйсон самое время поговорить о ее отце.

Иви представила себя за шахматной доской, напротив Эйвери. «На этот раз никто не помешает мне выиграть», – подумала она. Теперь у Эйвери своя игра.

А у Иви – своя.

Дженнифер Линн Барнс Грандиозная игра

Победит лишь один

Посвящается Роуз

© Самарина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог Год назад

За власть всегда приходится платить. Вопрос лишь в том, насколько высокой окажется цена и кому придется раскошелиться. Рохан знал это как никто другой. А еще знал, что тревожиться не о чем. Подумаешь, придется пролить немножечко крови, разбить кому-нибудь сердце или сломать палец. Для настоящих друзей это мелочи, верно?

Впрочем, не то чтобы они у него имелись.

– Спроси, зачем ты здесь, – тихо повелел Хозяин. Его приказ рассек воздух, будто лезвие меча.

Хозяин «Милости дьявола» обладал нешуточной властью и воспитывал Рохана как сына – беспринципного, услужливого, всё как заповедал Макиавелли. Еще в детстве Рохан усвоил, что в этом тайном подземном дворце знание – своего рода валюта, а невежество – непростительная слабость. И что задавать вопросы не стоит.

Он лукаво улыбнулся, эта улыбка – такое же оружие из его арсенала, как коллекция ножей и секретов, собранная за долгие годы.

– Спрашивают только те, кто не может добыть ответы другими способами.

– А ты освоил их в совершенстве, – поддержал Хозяин. – Наблюдение, манипуляции, способность действовать незаметно и подчинять себе аудиторию.

– Еще и приятная внешность, – добавил Рохан. Он затеял опасную игру, но лишь потому, что в другие играть попросту не умел.

– Раз сам спрашивать не хочешь… – Хозяин обхватил пальцами рукоять изысканной серебряной трости. – То вопрос задам я: скажи-ка, Рохан, зачем я тебя сюда призвал?

Вот оно! Рохан ответил без тени сомнения.

– Обсудить наследство.

Со стороны могло показаться, что «Милость дьявола» – это потайной игорный дом, о котором знают лишь самые состоятельные и влиятельные аристократы. Но этим дело не ограничивалось. «Милость» была историческим наследием, теневой силой, местом, где заключались сделки и решались судьбы.

– Всё верно, – подтвердил Хозяин, – нужен наследник. Мне осталось жить года два, максимум – три. До тридцать первого декабря следующего года я должен вручить корону преемнику.

Кто-то другой уцепился бы за упоминание о скорой смерти, но только не Рохан. За последние двести лет контроль над «Милостью» передавался лишь четырежды. Каждый раз – молодому наследнику, и на всю жизнь.

Именно к этому Рохан всегда и стремился.

– Я не единственный вариант?

– С какой стати? – спросил Хозяин, и вопрос был отнюдь не риторический. «Давай, малыш, докажи, что я не прав».

«Я знаю «Милость» вдоль и поперек, – подумал Рохан, каждую тень, каждую уловку. А члены клуба знают меня. Знают, что со мной лучше не ссориться. Про мои качества – во всяком случае самые приятные – вы уже упомянули».

Но он использовал другую тактику.

– Мы оба знаем, что я блистательный ублюдок.

– Это я тебя сделал таким. Но есть на свете награды, за которые нужно побороться.

– Я готов! – Рохан почувствовал то, что ощущал всякий раз, когда выходил на ринг, понимая, что боль неизбежна и не имеет никакого значения.

– С тебя потребуется взнос, как в покере, – уточнил Хозяин, перейдя сразу к делу. – Чтобы выиграть контроль над «Милостью», придется сделать ставку. Десяти миллионов фунтов должно хватить.

Рохан тут же начал машинально прочерчивать в уме маршруты до заветной «короны». Тут же высветились некоторые возможные маневры, и шестое чувство мгновенно пробудилось.

– А в чем подвох?

– А подвох, мальчик мой, тот же, что и всегда, в свое время с ним столкнулся и я, и все мои предшественники, начиная с самого первого наследника. Заработать нужную сумму в стенах «Милости» нельзя, как нельзя и использовать рычаги, которые предоставляет игорный дом. Ты не сможешь находиться в «Милости» и действовать от ее имени. А еще строго-настрого запрещается просить и принимать помощь от членов дома.

За пределами «Милости» Рохан был никем. Даже фамилией, и той похвастаться не мог.

– Ты должен покинуть Лондон в ближайшие двадцать четыре часа. Вернешься, когда у тебя на руках будет сумма взноса.

Десять миллионов фунтов! Это не просто задача со звездочкой – это изгнание.

– В твое отсутствие, – продолжал Хозяин, – роль фактотума^[31] на себя возьмет герцогиня. Если не сможешь добыть деньги, сделаю наследницей ее.

Всё как полагается: игра, ставки, риски.

– Уходи, – велел Хозяин, загораживая дорогу в покои Рохана, – немедленно!

* * *

Рохан знал Лондон как свои пять пальцев и мог перемещаться по любому району – и богатому, и бедному – незаметно, будто призрак. Чего он не мог, так это вернуться в «Милость» – впервые с тех пор, как ему исполнилось пять.

«Ищи брешь! Ищи лазейку! Ищи слабое место!» В мыслях царил такой хаос, что Рохан решил сперва найти пиво.

Рядом с пабом, который он себе присмотрел, дрались две собаки. Та, что была поменьше, чем-то напоминала волка. Она явно проигрывала. Вмешательство в этот поединок вряд ли можно назвать мудрой тактикой, но в тот момент Рохан и не претендовал на титул великого мудреца.

Отогнав крупную собаку, которая тут же убежала, Рохан вытер кровь с руки и опустился на колени рядом с маленькой. Она зарычала. Рохан улыбнулся.

Дверь паба открылась. Внутри орал телевизор, ведущий рассказывал:

– Нам приходят сообщения о том, что первая ежегодная «Грандиозная игра», масштабное головокружительное состязание, организованное и спонсированное Эйвери Грэмбс, наследницей Хоторнов, подошла к концу. Победителя, который получит семнадцать миллионов долларов, вот-вот объявят в прямом эфире…

Дверь захлопнулась.

Рохан поймал волчий взгляд спасенной собаки.

– Ежегодная игра, – вполголоса повторил он. Стало быть, ровно через год ее снова организуют. У него есть время, чтобы всё спланировать и подготовить. К счастью, Эйвери Грэмбс никогда не была членом «Милости дьявола».

«Ну здравствуй, лазеечка!» Рохан поднялся. Взялся за ручку двери паба и опустил глаза.

– Идешь? – спросил он собаку.

Владелец мгновенно узнал Рохана.

– Что будете?

Даже лишившись такого мощного фундамента, как «Милость», человек с умениями и репутацией Рохана прятал в рукаве парочку карт, которые можно при случае разыграть.

– Пинту пива мне, собаке – стейк. – Тут он улыбнулся уголком губ. – И транспорт из Лондона. Сегодня же.

Глава 1 Лира

Сон начался, как и всегда, с цветка. Стоило Лире разглядеть у себя на ладони цветок каллы, ее окутал тошнотворный сладковатый страх. На второй ладони лежали печальные остатки съедобных бус – всего три бусинки-конфетки, нанизанные на резинку.

Нет! На каком-то уровне сознания она осознавала, что ей девятнадцать, но во сне руки у нее были крошечные, как у ребенка. Над ней нависла огромная зловещая тень.

А потом кто-то прошептал: «Хоторн – вот кто всему виной».

Тень, точнее, биологический отец Лиры развернулся и ушел. Его лица она больше не видела, но услышала шаги по лестнице. У него пистолет!

Лира резко дернулась и проснулась. Дыхание перехватило, напряжение сковало тело, а голова… лежала на столе. Когда зрение прояснилось, а реальность прочно вступила в свои права, Лира осознала, что она находится в практически пустой аудитории.

– У тебя осталось десять минут на выполнение теста, – заявил мужчина в блейзере, на вид лет пятидесяти, и он единственный присутствовал в аудитории, не считая самой Лиры.

Тест? Лира покосилась на часы на стене. Стоило взгляду сфокусироваться на времени, и девушку охватила паника.

– Да проще уже пустой лист сдать и получить ноль баллов, – мрачно констатировал профессор. – А твои одногруппники, между прочим, уже всё написали! Сразу видно, они-то не зажигали всю ночь.

«Ну да, единственная причина, по которой девушка с моей внешностью может уснуть на паре от усталости, – веселая ночка», – подумала Лира.

Внутри вспыхнуло раздражение, испепелив остатки ужаса, внушенные сном. Она опустила глаза на проверочную работу. Задания с вариантами ответов.

– Посмотрим, что я успею за десять минут! – Лира достала из рюкзака ручку и стала читать вопросы.

Большинство людей мыслят картинками, Лира же мыслила словами, концепциями и чувствами. Зримые образы являлись ей только во сне. К счастью, эта самая свобода от визуального натиска помогла ей научиться читать очень быстро. На руку сыграло и то, что автор теста оказался весьма предсказуем, и девушка быстро выявила закономерность, на которую он опирался.

Чтобы найти правильный ответ, нужно установить взаимосвязь между предложенными вариантами, и только. Есть ли среди них два противоположных друг другу? Можно ли сказать, что один из этих противоположных вариантов отличается от оставшихся каким-нибудь крошечным нюансом? Есть ли два ответа, которые звучат одинаково? Или один (а может, и больше) вариант, который кажется верным, но на деле ошибочен?

В этом и фишка заданий с вариантами ответов. Если хакнуть их логику, необязательно знать материал назубок.

Лира ответила на пять вопросов за первую минуту. За следующую – еще на четыре. Чем больше строк бланка она заполняла, тем ощутимее становилось профессорское раздражение.

– Только время мое попусту тратишь, – ворчал он, – и свое тоже.

Прежняя Лира приняла бы этот недовольный тон близко к сердцу. Теперь же лишь повысила скорость чтения: уловить закономерность, найти ответ. Она закончила тест на минуту раньше, чем требовалось, и протянула заполненный лист профессору, прекрасно осознавая, кого он видит, когда смотрит на нее: девушку, чье тело у большинства почему-то вызывает ассоциации с вечеринками, а вовсе не с танцами.

Впрочем, и танцы она уже бросила.

Лира взяла рюкзак и собралась уходить, но профессор ее остановил.

– Стой, – сухо приказал он, – я сразу же проверю. «Чтобы преподать тебе урок», – стоило бы тут добавить.

Лира повернулась к нему – медленно, чтобы выиграть время и успеть изобразить невозмутимость.

Профессор проверил первые десять ответов – только один оказался неправильным. Он сдвинул брови и продолжил чтение. Процент правильных ответов не только не упал, а в итоге вырос.

– Девяносто четыре, – сообщил он, оторвав взгляд от листа, – неплохо.

«Погоди-погоди», – подумала Лира.

– Только вообрази, каких успехов ты добилась бы, если приложила бы еще немного усилий!

– А с чего вы взяли, что я их приложила мало? – спросила Лира. Голос прозвучал тихо, но она стойко выдержала взгляд профессора.

– На тебе пижама, волосы не расчесаны, и почти всю пару ты проспала! – пояснил профессор. Надо же, выходит, ее перевели из тусовщицы в ленивцы. – И еще я тебя ни разу не видел на лекциях, – строго продолжил он.

Лира пожала плечами.

– Это потому, что я вообще учусь не у вас.

– Что… – Профессор осекся и уставился на Лиру. – Ты…

– Я учусь не у вас, – повторила Лира, – я уснула на предыдущей лекции.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла между рядами столов к выходу. Ее шаги были широкими. И, кажется, не утратили изящества, как и она.

– Как же ты умудрилась написать на девяносто четыре процента тест по предмету, который не изучаешь?

Лира ответила, не сбавляя шаг и не оборачиваясь.

– Вопросы с подвохом не страшны для того, кто привык искать его повсюду. Учтите это, когда будете придумывать следующий тест.

Глава 2 Лира

Письмо пришло днем. Отправителем значился учебный отдел, а получателем копии – бухгалтерия. В строке «Тема» Лира прочла: «Приостановка учебной деятельности». Она трижды пробежала глазами текст, но содержания это не изменило.

На середине четвертого захода у нее зазвонил телефон. «Ты в порядке, – напомнила она себе скорее по привычке, чем по какой-то иной причине. – Всё хорошо».

Морально готовясь к буре, которая вот-вот на нее обрушится, Лира ответила на звонок.

– Привет, мам!

– Надо же, не забыла, кто я такая! И телефон у тебя работает! И не похитил тебя никакой серийный маньяк-математик, чтобы украсить тобой свое чрезвычайно зловещее уравнение.

– Новая книга? – догадалась Лира. Ее мама была писательницей.

– Ага! Она любит цифры сильнее, чем людей. Он – полицейский, который доверяет своим инстинктам больше, чем ее расчетам. Они терпеть друг друга не могут.

– В хорошем смысле?

– Лучше и не придумаешь. Кстати, раз уж зашел разговор о головокружительных романах и искрах страсти, как твои дела?

Лира поморщилась.

– Так себе переходик, мам.

– А ты не уходи от темы! У меня тут, между прочим, ломка без родной дочурки! Твой папа считает, что первая неделя ноября – это еще слишком рано, чтобы украшать дом к Рождеству, твоему брату всего четыре, и он не выказывает ни малейшей любви к темному шоколаду, а если мне хочется с кем-нибудь посмотреть ромком, приходится доставать стяжки, чтобы напарник никуда не сбежал!

Вот уже три года Лираприкладывала все возможные усилия, чтобы казаться нормальной, чтобы быть нормальной – той самой Лирой, которая любит Рождество, шоколад и романтические комедии. И каждый день притворство убивало ее.

Вот как она оказалась в колледже за тысячу миль от дома.

– Так что выкладывай. Как дела? – кажется, мама и не думала сбавлять обороты.

– Я одинока. Ничтожна. Но во всеоружии.

Мама засмеялась.

– Ну неправда.

– Ты про ничтожность или про всеоружие? – уточнила Лира. Тему одиночества лишний раз трогать не стоило.

– Ничтожность, – уточнила мама. – Лира Каталина Кейн, у тебя доброе и щедрое сердце! Мы обе знаем, что обратить в оружие можно что угодно, главное – твердо верить, что сумеешь этим ранить или погубить человека.

Этот разговор казался до того нормальным и привычным, что Лира с трудом его выносила.

– Мам, мне пришло письмо из бухгалтерии.

Девушку тут же придавила тишина в трубке – тяжелая, будто тысячелетнее дерево.

– Наверное, мой прошлый чек из издательства пришел слишком поздно, – наконец предположила мама, – и суммы в нем не хватило. Значит, я неправильно рассчитала. Но я всё исправлю, милая! Всё будет хорошо.

«Всё и так хорошо» – вечная реплика Лиры на протяжении трех лет, с тех самых пор, как фамилия Хоторн стала чуть ли не каждый день мелькать в новостях, а воспоминания, которые девушка так долго подавляла, захлестнули ее неумолимым потоком. И особенно страшным было одно…

– Забудь про оплату, мам. – Лире не терпелось поскорее закончить этот разговор. Излучать нормальность на расстоянии было проще, чем вблизи, но и это давалось нелегко. – Оформлю академ на семестр, пойду работать, возьму студенческий кредит и осенью сама закрою счет.

– Это исключено, – произнес голос, который принадлежал уже не маме.

– Привет, пап!

Кит Кейн женился на ее матери, когда Лире было три, и удочерил девочку, когда ей исполнилось пять. Другого папы у нее никогда не было. Пока не начались те самые сны, она о биологическом отце и не вспоминала.

– Мы с твоей мамой всё уладим, Лира, – добавил он тоном, не допускающим возражений.

Прежняя Лира послушно промолчала бы.

– Прямо сейчас? – деловито уточнила Лира нынешняя.

– У нас есть варианты.

Интонация, с которой он произнес слово «варианты», не оставила у Лиры и тени сомнений. Она знала, что он имеет в виду.

– «Майлс-Энд», – произнесла она.

Не может быть! Это ведь не просто какое-то там строение, а дом с фронтонами на фасаде, качелями на крыльце, лесом и ручьем неподалеку. Дом, рядом с которым росло дерево, на чьей коре вырезали свои имена несколько поколений Кейнов.

Лира тоже выросла в «Майлс-Энде» и вырезала свое имя на стволе того самого дерева, когда ей было девять. Ее маленький братик заслужил сделать то же самое. «Я не могу допустить, чтобы дом продали из-за меня», – пронеслось у Лиры в голове.

– Мы уже давно обсуждаем переезд, – спокойным, взвешенным тоном сообщил папа. – Слишком уж дорого содержать такой старый дом. Нам это не по карману. Если продать «Майлс-Энд», можно купить в городе домик, оплатить твое обучение и отложить денег на образование твоего брата. У меня на примете есть один застройщик, который…

– Да от застройщиков всегда отбоя нет, – напомнила Лира, не дав ему закончить, – и ты всякий раз посылаешь их к черту.

На этот раз тишина на другом конце провода была красноречивее всяких слов.

Глава 3 Лира

Бег – это больно, может, поэтому она к нему и пристрастилась. Прежняя Лира терпеть не могла пробежки, а нынешняя одолевала немалые дистанции! Вот только со временем организм привыкал к нагрузкам, так что каждый день приходилось пробегать чуть больше. И еще, и еще…

И родители, и друзья были в шоке, когда она бросила танцы ради бега. Лира продержалась до ноября выпускного класса, но ровно год назад – день в день – ее терпение иссякло. Она притворялась до последнего, но даже ее артистических талантов не хватило, чтобы и дальше изображать танцовщицу, которой она была прежде – до того, как всё началось.

Уму непостижимо: вся ее жизнь пошла под откос из-за какого-то сна, из-за единственного воспоминания. Лира знала, что ее биологический отец мертв, но не помнила, что он совершил суицид у нее на глазах. Она вытеснила из себя эту травму, и та словно бы и вовсе перестала существовать. Накануне сна Лира была нормальным счастливым подростком, а потом за одну ночь всё сломалось.

От нормальности, спокойствия и, само собой, счастья не осталось и следа.

Ее родители не понимали, что именно произошло, но перемену заметили. Лира буквально сбежала в колледж подальше от дома, и поглядите, чем это закончилось. Грант на обучение не покрыл всех расходов. Родители уверяли ее, что остаток счета, выставленного за обучение (тут стоит еще уточнить, что поступила Лира в другой штат, что повлияло на сумму), они легко закроют, вот только это оказалось ложью. А значит, не так уж и убедительна в своей попытке казаться нормальной, как ей самой это виделось.

Пока Лира бежала – неважно, на какую дистанцию, – мозг прокручивал один и тот же вывод: надо уходить из колледжа. Так она как минимум сможет выиграть время и снимет с родителей одну статью расходов. Мысли о прерывании учебы не то чтобы сильно ранили. Друзей она завести не успела, да и не особо стремилась. На занятия ходила, как зомби, пусть и наделенный некоторым академическим рвением. Можно сказать, не плыла вперед, а барахталась на одном месте. Но и это гораздо лучше, чем утонуть.

Лира стиснула зубы и прибавила скорость. После долгого бега это редко получается. Но иногда только и остается, что поднажать.

Когда девушка наконец остановилась, она едва дышала. Дорожка расплывалась у нее перед глазами. Лира согнулась, уперла ладони в колени, шумно хватая ртом воздух. И ровно в этот момент какому-то придурку приспичило похабненько так ей свистнуть, будто она нагнулась специально, чтобы его впечатлить.

А через секунду к ней подкатился футбольный мяч.

Лира подняла глаза и увидела группку парней, которые с интересом ждали ее реакции. Несколько секунд она раздумывала, каким словом лучше назвать сборище придурков. Стадо? Свора?

Нет, подумала она, перехватывая мяч: цирк. Цирк придурков с изумлением смотрел, как Лира делает пас, как мяч описывает дугу у них над головами и летит к воротам. Недаром Лирин папа работал в школе футбольным тренером, а тело умело мгновенно вспоминать то, чему когда-то научилось.

– Промазала! – насмешливо протянул один из парней. Мяч врезался в угловую перекладину на воротах, отрикошетил и ударил в затылок мерзостного свистуна.

– Не-а, – крикнула Лира, – точно в цель.

* * *

Решение уйти из колледжа казалось ей единственно верным. Но когда Лира собралась в учебную часть, ее каким-то чудом занесло на почту, расположенную в другом корпусе кампуса.

«В учебку я обязательно схожу. Надо только собраться», – сказала она себе и машинально направилась к своему почтовому ящику. Не то чтобы она ждала от кого-то письма, дело только в прокрастинации, и всё же это осознание не помешало Лире повернуть ключ и открыть ящик.

Внутри лежал конверт из плотной бумаги без обратного адреса. Лира достала его из ящика. Он оказался неожиданно тяжелым. Марки и штампа тоже нет. Девушка замерла. Получается, загадочное письмо вообще не отправляли по почте.

Лира огляделась, ей вдруг показалось, что за ней кто-то следит, но она никого не заметила, потом вскрыла конверт. Внутри лежало два предмета.

Первым оказался тонкий лист бумаги. На нем темно-синими чернилами было выведено три слова: «ТЫ ЭТОГО ЗАСЛУЖИВАЕШЬ». Не успела Лира их дочитать, как бумага начала осыпаться, а через пару мгновений на ладони у нее осталась только пыль.

Сердце беспощадно и громко застучало о ребра. Лира потянулась ко второму предмету. Размером он напоминал сложенное письмо, но стоило пальцам коснуться золотистого краешка, как стало понятно, что это не бумажный, а металлический лист, пускай и очень тонкий.

Лира достала металлическую пластинку из конверта и увидела на ней гравировку: два слова и какой-то символ. «А, нет, не символ, – вдруг осознала она, – кьюар-код, который надо отсканировать». Подпись не оставила никаких сомнений о том, что попало ей в руки – билет, приглашение, повестка.

Лира, как и всякий житель планеты, у которого есть доступ к медиа, мгновенно узнала два слова, выбитых под кьюар-кодом: «Грандиозная игра».

Глава 4 Джиджи

Джиджи Грэйсон вовсе не поехала кукухой и не перепила кофе. И уж точно не собиралась падать с крыши! Но попробуйте убедить в этом Хоторна.

Сильные пальцы поймали ее за локоть, рука обхватила талию, а в следующий миг Джиджи оказалась у себя в спальне. И вот так всегда: если в дело вмешивается ее братец Хоторн, всё происходит молниеносно. Грэйсон Хоторн источал власть. Он мог выиграть спор одним движением остроугольной светлой брови.

Да и, откровенно говоря, существовал крохотный, малюсенький шанс, что Джиджи таки могла упасть с крыши.

– Грэйсон! А я уже успела соскучиться по твоей мордашке! Держи кошку!

Джиджи подхватила на руки Катару – бенгальскую кошку размером почти с леопарда – и протянула Грэйсону.

Кошки – прекрасный способ обезоружить человека! Но никому еще не удавалось сбить Грэйсона с толку. Он провел ладонью по голове Катары и потребовал:

– Объяснись! – второй из четырех внуков почившего миллиардера Тобиаса Хоторна на приказы не скупился.

А еще у него была одна отвратительная черта – он частенько забывал, что старше Джиджи всего на три с половиной года, а не на какие-нибудь тридцать.

– Что тебе объяснить? Что я делала на крыше, почему не перезванивала или зачем вручила тебе кошку? – беззаботно поинтересовалась девушка.

Светло-серые глаза Грэйсона заскользили по комнате, по сотням записок, усеивавших все горизонтальные поверхности: матрас, пол, даже стены. Потом он вновь посмотрел на Джиджи и, не проронив ни слова, осторожно засучил ее левый рукав. Кожа тоже пестрела свежими заметками, сделанными торопливым петлистым почерком Джиджи.

– У меня бумага закончилась, – пояснила девушка, расплывшись в улыбке, – но, думаю, я уже у цели. Вот только понадобилось немного сменить перспективу.

Грэйсон многозначительно на нее покосился.

– И ты полезла на крышу.

– И я полезла на крышу.

Грэйсон аккуратно поставил Катару на пол.

– Я думал, ты посвятишь этот год путешествиям, раз уж взяла перерыв в учебе.

Вот мы и добрались до причины, почему она не отвечала на его звонки.

– Мне хватит времени на кругосветку, обещаю! – заверила она.

– После «Грандиозной игры», – уточнил Грэйсон с отнюдь не вопросительной интонацией.

Джиджи не стала спорить. Какой смысл?

– Семь игроков, – с блеском в глазах начала она, – семь золотых билетов: три – для тех, кого выберет Эйвери, и четыре – для тех, кто отыщет шальные карты!

Эти самые четыре шальные карты спрятаны в потайных местах по всей стране. Единственная подсказка публиковалась менее чем за сутки до начала игры. Джиджи Грэйсон, истинная фанатка головоломок, никак не могла упустить такой шанс!

– Джиджи, – спокойно произнес Грэйсон.

– Ни слова больше, – выпалила девушка, – все знают, что «Грандиозная игра» – групповой проект, так что мое участие в любом случае будет выглядеть сомнительно, учитывая, что я твоя сестра.

Под групповым проектом она имела в виду сотрудничество братьев Хоторнов и наследницы состояния Тобиаса Хоторна – четырех внуков эксцентричного миллиардера и никому прежде не известной девушки, которой достались все его богатства.

– Вообще-то, я никоим образом не участвую в организации испытаний этого года. Эйвери и Джейми велели мне быть на подхвате. Я стану приглядывать за участниками, меня не посвящали в детали, чтобы сохранить все загадки в секрете.

«Если не знаешь, что за карты у тебя на руках, ни за что не сможешь их выгодно разыграть», – подумала Джиджи.

– Это круто! – сказала она вслух. – И всё же ничего мне не говори! – Она смерила его строжайшим взглядом. – Я должна догадаться сама.

Грэйсон уважил ее рвение всего парой секунд молчания, а потом спросил:

– А где твоя кровать?

Джиджи не ожидала такой резкой смены темы. «Хитро, хитро, Грэйсон!» Одарив брата лучезарной улыбкой, она кивнула на матрас, лежащий на полу.

– Вуаля!

– Это матрас. А я про кровать спрашиваю.

Кровать, о которой брат сейчас вспомнил, была сделана из красного дерева и по праву считалась антикварной. Пока Джиджи судорожно придумывала, чем бы отвлечь Грэйсона, чтобы не развивать эту тему дальше, он подошел к шкафу и распахнул его.

– Теперь тебе, наверное, интересно, куда подевались все мои вещи, – беззаботно предположила Джиджи. – С удовольствием расскажу! Но после игры.

– В пяти словах. Можно меньше. Вперед, Джулиет!

Раз он назвал ее полным именем, значит, скорее всего, не отстанет. За полтора года, прошедшие с их первой встречи, Джиджи пришла к выводу (спасибо рассудительности и слежке), что знаменитый миллиардер с детства готовил Грэйсона на роль идеального наследника – устрашающего, властного, всегда держащего ситуацию под контролем.

Джиджи закатила глаза, но всё же подчинилась его требованию.

– Обратная кража, – объявила она, подсчитывая слова на пальцах, и расплылась в улыбке. – Ну вот, хватило и двух!

Грэйсон опять устрашающе вскинул бровь.

– Обратная кража – это когда тайком проникаешь в помещение, всё по классике, вот только ничего не воруешь, а, наоборот, подбрасываешь, – услужливо пояснила Джиджи.

– Означает ли это, что твоя кровать из красного дерева теперь стоит в чьей-то чужой комнате?

– Ну что за глупости! – возмутилась Джиджи. – Я продала ее за наличные, а себе добыла вот это! – Джиджи решительно опустилась на корточки и позвала к себе Катару.

Предчувствуя – и абсолютно обоснованно, – что ему на голову вот-вот посадят очень крупную кошку, Грэйсон присел на колено и легко коснулся плеча девушки.

– Это всё из-за нашего отца? – спросил он.

Дыхание у Джиджи не сбилось. А улыбка ничуть не потускнела. Если хочешь и дальше делать вид, что страшная тайна – это просто рядовой секретик, не больше, а ты вполне справляешься с тем, чтобы и впредь его хранить, не смей даже думать о Шеффилде Грэйсоне – вот какого правила она придерживалась.

Если улыбаешься, чувствуешь себя счастливее – так ученые говорят.

– Нет, это мое личное дело, – ответила Джиджи, почесывая Катаре шею, а потом поймала кошачью лапку и указала ею на дверь. – Давай выметайся!

Но Грэйсон и не посмотрел в сторону выхода.

– У меня кое-что есть для тебя, – произнес он, сунул руку в карман пиджака от «Армани» и достал черную подарочную коробочку шириной в дюйм и длиной в парочку печений «Поп-тартс». – От Эйвери.

Джиджи уставилась на коробочку. Пока Грэйсон снимал крышку, она думала под оглушительный стук собственного сердца только об одном: «Золотых билетов всего семь, и трех игроков выберет сама Эйвери».

– Он твой, если пожелаешь, – смягчившимся тоном сказал Грэйсон, хотя человеком он был далеко не мягким. Должно быть, Эйвери пытается как-то поддержать Джиджи после…

«Нет, не думай об этом. Улыбайся – и всё».

– Я никому не скажу, – пообещала Джиджи сквозь предательский ком, подкативший к горлу. – Эйвери это знает, правда ведь?

Грэйсон поймал ее взгляд.

– Да, знает.

Джиджи сделала глубокий вдох, отступила на шаг.

– Поблагодари Эйвери, но нет. – Ей не хотелось будить ни в ком чувство вины. И чужая жалость ей не нужна. Она не хочет, чтобы Грэйсон хоть на секундочку подумал, что она дала слабину, что заслуживает сочувствия.

– Если ты не возьмешь билет, мне придется передать его Саванне, таковы инструкции, – уточнил Грэйсон.

– Саванна занята, – мгновенно возразила девушка, – баскетболом… и колледжем… и мировым господством. – Саванна, сестра-близнец Джиджи, не знала страшную тайну. Красавица и умница, и силы ей тоже не занимать. Целеустремленная, с превосходной концентрацией, она, можно сказать, цвела и пахла в колледже.

А Джиджи… застряла здесь.

Она посмотрела на буквы у себя на руке, на мгновение забыв о присутствии Грэйсона. Она точно справится. Ей это под силу. Она сохранит ту самую тайну. Защитит Саванну. Взломает код и раздобудет заветный билет.

И наконец – впервые в жизни – докажет, что и она достойна победы.

Глава 5 Рохан

«Если б мне платили десятку всякий раз, как кто-нибудь вот так целился мне в затылок», – подумал Рохан.

– А ну отдай! – Дурачок с пистолетом явно даже представить себе не мог, до чего сильно его выдает голос.

– Отдать что? – Рохан обернулся и продемонстрировал пустые ладони. Правда, всего секунду назад они не были пусты.

– Билет! – Незнакомец ткнул пистолетом Рохану в лицо. – Отдавай немедленно! В игре остались всего две шальные карты!

– Были такие, да сплыли, – лениво поправил его Рохан.

– Откуда ты знаешь!

– Надо же, проговорился! – с улыбкой подметил Рохан. Но его соперник мгновенно понял: Рохан не из тех, кто допускает случайные осечки. Первую шальную карту он нашел в Лас-Вегасе, а вторую – здесь, в Атланте. Тогда-то он и приступил к следующему этапу своего плана.

С крыши открывался превосходный вид на двор – лучшего наблюдательного пункта и придумать нельзя.

– Так у тебя оставшиеся билеты? Оба? – Мужчина опустил оружие и сделал шаг вперед. Сразу две ошибки. – Дай один. Ну пожалуйста!

– Приятно видеть, что ты осваиваешь хорошие манеры, но, раз уж мне выпал шанс самому выбирать соперников, я им воспользуюсь. – Рохан повернулся спиной к собеседнику и к его пистолету и опустил взгляд на двор. – И предпочту ее.

Четырьмя этажами ниже девушка с волосами цвета шоколада и пружинящей, словно бы опровергающей саму гравитацию, походкой осматривала статую.

– Очень может быть, – продолжал Рохан, не скрывая наслаждения, – что я перепрятал билетик там, во дворе.

Не прошло и секунды, как мужчина с пистолетом ринулся к лестнице. Он спешил на улицу, к девушке.

– Только тронь ее – и ого-го как пожалеешь, – предупредил Рохан удивительно спокойным тоном. Грозные интонации были попросту ни к чему.

Почти всякому, с кем Рохана только сводила жизнь, обычно хватало благоразумия, чтобы заметить, что у него сорвало крышу.

* * *

– Свершилось, друзья! Пресс-релиз от наследницы Хоторнов Эйвери Грэмбс подтвердил, что менее чем за сорок восемь часов определились все семь участников «Грандиозной игры».

Рохан сидел на самом краешке чужой кровати, одетый в турецкий халат из плотного хлопка, и медленно крутил в пальцах нож. Быть призраком не так уж и плохо. За прошедший год он не раз вот так, играючи, пробирался в роскошные отели, подкапливал средства, ценные контакты и сведения – этого было мало, чтобы прибрать к рукам «Милость», но вполне достаточно, чтобы не оставить места для случайностей и реализовать свой план.

– В прошлом году, – продолжал тем временем репортер с телеэкрана, – в игре мог участвовать любой. Претенденты со всего света проходили ряд каверзных испытаний – сперва в Мозамбике, затем на Аляске и в Дубае. В этот раз отбор скрыт от посторонних глаз, а личности семерых счастливчиков – участников главного состязания – строго засекречены.

Не так уж и строго, если речь о Рохане и его навыках.

– Место проведения игры тоже держится в тайне.

– Ну это сильно сказано, – с усмешкой подметил Рохан и выключил телевизор. Вместе с билетом он получил указания о месте и времени отправки. До нее оставалось всего ничего. Рохан поднялся с кровати и отправился в роскошный гостиничный душ. Халат он сбросил, а вот нож оставил при себе.

Когда стеклянные стенки душевой кабины запотели, Рохан поднес лезвие к одной из них. Рука у него легкая, а еще он всегда знает, когда стоит надавить, а когда – быть нежным. Осторожно водя ножом в клубах пара, он изобразил на влажном стекле шесть символов: слон, ладья, конь, две пешки, королева.

Рохан уже начал классифицировать своих соперников: Одетта Моралес. Брэди Дэниелс. Нокс Лэндри. Он провел кончиком лезвия по фигурке слона, ладьи и коня. Осталось еще три игрока, все – его ровесники, то есть им еще не исполнилось и двадцати. За Джиджи Грэйсон он уже успел немного понаблюдать с крыши. Остальные пока существовали лишь на бумаге.

Неплохо подкопить кое-какие активы к грядущему состязанию. Как знать, может, эти трое вполне подойдут на такую роль.

Джиджи Грэйсон. Саванна Грэйсон. Лира Кейн – только время покажет, кто из них принесет Рохану больше пользы. И есть ли у кого-нибудь из них гибкость, которой позавидовала бы сама королева на шахматном поле.

Глава 6 Лира

В назначенном месте Лиру ждала машина с водителем. А потом частный борт перенес ее с одной приватной взлетной полосы на другую. Там уже поджидал вертолет.

– Добро пожаловать на борт! – произнес голос откуда-то из-за вертолета, и через секунду высокий, стройный парень вышел к ней навстречу.

Лира мгновенно его узнала. Ну еще бы! Такого, как Джеймсон Хоторн, вовек не забудешь.

– Чисто технически я пока не на борту, – заметила Лира.

Пустые придирки к словам? Пожалуй! Но ее можно было понять. Появление Хоторна напомнило ей о том сне и о тех трех отцовских фразах, единственном, что она услышала от него за всю жизнь: «С днем рождения, Лира», «А Хоторн – вот кто всему виной». А дальше загадка: «С чего начать пари? Нет, думай до зари»,

– Так я и не вертолет имел в виду, – уточнил Джеймсон Хоторн, и его улыбка тут же превратилась в кривую усмешку: он был из тех, кому такие вот фокусы ничего не стоили. – «Грандиозная игра» приветствует тебя, Лира Каталина Кейн! Добро пожаловать!

В его интонации будто бы угадывалось что-то порочное, исступленное.

– Так ты Джеймсон Хоторн, – проговорила Лира без капли благоговения. Ей не хотелось, чтобы он знал, какие эмоции пробуждает в ней его присутствие, взгляд, небрежная поза. Он стоял, прислонившись к вертолету так спокойно, будто за спиной у него была обыкновенная стена.

– Есть такой грешок, – шутливо ответил он, – и еще кое-какие другие. – Он бросил взгляд через плечо и крикнул кому-то: – Ты опоздал!

– Наглая ложь!

Лира застыла. Она знала этот голос так же хорошо, как свое тело – хореографию, движения, отработанные тысячу раз, заученные настолько тщательно, что, наверное, и десятилетия спустя мышцы тут же пронзит боль, если только включить знакомую музыку. Да, она знала этот голос – Грэйсон Хоторн.

– Да ладно, не отнекивайся, – с вызовом крикнул Джеймсон.

– Я никогда не опаздываю.

– Такое ощущение, – невинно продолжал Джеймсон, – что кто-то сообщил тебе неправильное время.

Лира почти не слышала Джеймсона. Ее внимание было приковано к единственному звуку – к шагам по асфальту у нее за спиной. Она постаралась убедить себя, что это глупости и она никак не может чувствовать приближение Грэйсона Хоторна. Он для нее пустое место.

«А Хоторн – вот кто всему виной». Это воспоминание сменилось другим, а вместо отцовского голоса заговорил Грэйсон: «Хватит сюда звонить!» Надменный, не терпящий возражений приказ, сорвавшийся с его губ, когда она в третий и в последний раз набрала его номер в поиске ответов – хоть каких-нибудь.

Грэйсон Хоторн – единственный человек, с которым она поделилась своим воспоминанием, рассказала о снах, об отцовском самоубийстве, совершенном у нее на глазах.

И плевать он на всё это хотел. Ну еще бы! Она ведь никто и звать никак, а он – блистательный Хоторн, холодная, надменная, самолюбивая мразь, обладатель известной фамилии, которому абсолютно неинтересно, сколько жизней разрушил его богатенький дедушка и кому они принадлежали.

Грэйсон остановился в нескольких футах от Лиры.

– Полагаю, Джейми, ты в курсе, что за тобой следят.

– О, в этом даже не сомневайся, – последовал ответ, но вовсе не из уст Джеймсона.

Лира наконец смогла обернуться. За спиной у Грэйсона, на которого она смотреть не хотела, появилась фигура. Незнакомец шел к вертолету, но был еще довольно далеко и не мог услышать, о чем говорят парни.

И всё же… Лира внимательно разглядывала незнакомца. Высокий, широкоплечий, но при этом худощавый, он двигался легко и плавно, словно тоже был танцором. Говорил он с британским акцентом и мог похвастаться смуглой кожей и острыми скулами. А еще улыбкой, в которой читалась угроза.

Его черные, густые волосы слегка завивались у кончиков, но лежали отнюдь не небрежно. Слово «небрежность» вообще с ним не вязалось.

– Хотя тут стоит внести ясность, – уточнил он, поймав взгляд Лиры, – я следил не только за Джеймсоном.

«Но и за мной, – подумала Лира. – Он шпионил за мной. Разнюхивал, кто его соперники».

– Рохан! – поприветствовал парня Джеймсон тоном, в котором смешались нотки осуждения и веселья.

– И я рад встрече, Хоторн. – Акцент Рохана мгновенно утратил аристократичность, хотя еще секунду назад Лира отчетливо ее уловила. Рохан производил впечатление человека, который может быть кем только пожелает, и это ощущение потрясло Лиру.

Как жаль, что ей такая роскошь недоступна.

– Шаг назад, – приказал Грэйсон то ли Джеймсону, то ли Рохану – этого Лира не поняла. Но было очевидно: ее присутствия он даже не заметил.

– Мой нервный и, увы, куда менее харизматичный братец в этом году будет следить за тем, чтобы все играли по правилам, включая тебя, – предупредил Джеймсон Рохана.

– Как по мне, – начал Рохан, снова задержав взгляд на Лире, – играть по правилам веселее всего. – Его губы снова тронула та самая улыбка.

Глава 7 Лира

В кресло пилота сел Джеймсон. Но это удивило Лиру куда меньше, чем тот факт, что Грэйсон снизошел до того, чтобы сесть в одном отсеке с игроками, которых набралось четверо. До полета все успели быстро перезнакомиться.

«Сосредоточься на состязании, – приказала себе Лира. – Забудь о Грэйсоне Хоторне».

Справа от нее устроился Рохан, закрыв – ну или почти закрыв – собой Грэйсона (вот это удача!). Британский соперник уселся, слегка расставив длинные ноги. В его позе читалась намеренная небрежность. Напротив Рохана расположился парень лет двадцати пяти – Нокс Лэндри, как его представил Джеймсон. Лира переключила внимание на него.

Модненькая прическа: зачесанные назад темные волосы, блестящие от геля, несколько прядок дерзко падают на лицо. Кожа с легким оттенком загара, проницательный взгляд, почти черные брови, острая челюсть, дорогой спортивный жилет поверх рубашки классического кроя. Такой наряд в сочетании с прической навевал ассоциации с закрытыми клубами для элиты и доходными темками, но сломанный в нескольких местах нос нашептывал о драках в баре.

Пока Лира с любопытством разглядывала Нокса, он и сам поднял на нее взгляд – не менее пристальный. И что бы он в ней ни увидел, явно остался не слишком-то впечатлен.

Да, недооценивай меня на здоровье! Лира к такому привыкла. Как ни крути, а мгновенно получить стратегическое преимущество не самае худшее событие в жизни.

Стараясь сохранять невозмутимость, девушка переключила внимание на пожилую женщину, сидевшую рядом с Ноксом. У Одетты Моралес были длинные, густые, тронутые серебристой сединой волосы. Она носила их распущенными. Кончики – и только кончики – выкрашены в угольно-черный. Интересно, сколько ей лет, подумалось Лире.

– Восемьдесят один, милочка, – сообщила Одетта, будто бы прочитав мысли девушки. – Надеюсь, из меня получилась милая старушка.

«Милая старушка – точно не про нее», – подумала Лира. Улыбчивая, красивая, несмотря на преклонные годы, Одетта скорее, походила на орла в разгар охоты.

Вертолет повернул – так резко, что у Лиры дыхание перехватило, и вид из окна мгновенно вытеснил из сознания все мысли. Лире открылась темная бездонная ширь Тихого океана, на которой темно-синие пятна перемежались с зелеными. Вдоль линии берега из воды выглядывали скалы, точно памятники былым временам. В беге волн, разбивающихся о камни, угадывалось что-то магическое.

Когда вертолет пересек береговую линию и взмыл над океаном, Лира невольно задумалась, далеко ли лететь. Какое расстояние вообще может преодолеть эта посудина? Сто миль? Или, может, пятьсот?

Наслаждайся видом! Дыши! Вертолет спешил по своему маршруту, а за окном мелькала бездонная синь океана. А потом вдруг показался остров. С виду небольшой, но, стоило вертолету подлететь чуть ближе, как этот клочок земли перестал казаться Лире таким уж крошечным. На его поверхности преобладали оттенки бежевого и зеленого, но кое-где виднелись черные пятна.

Тогда-то девушка и поняла, где они и куда собираются приземлиться – это остров Хоторнов.

Вертолет резко нырнул вниз, но в последнюю секунду успел выровняться и уйти от столкновения с кронами деревьев. Через секунду зеленый нетронутый лес остался позади, а за окном показались обугленные останки обгоревших деревьев – напоминание о том, что этот остров не просто частное владение, местечко, где можно провести выходной, одно из множества миллиардерских прихотей, – у него явно имелись жуткие тайны.

Лира как никто другой знала: трагедия не проходит бесследно. Потеря оставляет шрамы. И чем глубже рана, тем дольше ее видно. Несколько десятилетий назад тут был пожар. Лира попыталась припомнить всё, что читала об этом: погибли люди, во всём обвинили вовсе не Хоторнов, а одну из местных жительниц. Удобненько!

Лира наклонилась немного вперед, и в поле ее зрения тут же попал Грэйсон. Его лицо точно было высечено изо льда или из камня: острые черты, волевая челюсть, чуть пухлые губы, которые могли бы смягчить строгий вид, но не в его случае, светлые волосы, пронзительные глаза серебристо-серого цвета. Грэйсон Хоторн выглядел под стать своему голосу – как совершенное оружие, бесчеловечное, беспощадное, никогда не теряющее контроля.

«С кем я говорю? – возник его голос в воспоминаниях Лиры. – Или предпочтете, чтобы я перефразировал свой вопрос: чей звонок я сейчас сброшу?»

Лира откинулась на спинку кресла. К счастью, никто не заметил ее волнения.

Вертолет заходил на посадку. Благодаря Джеймсону она оказалась мягкой: воздушное судно опустилось в самый центр круглой вертолетной площадки так плавно, что Лира почти этого не заметила.

И минуты не прошло, как двери вертолета открылись, но Лире казалось, что ждать пришлось целую вечность. Ей не терпелось поскорее покинуть замкнутое пространство пассажирского отсека.

– Игра начинается сегодня, – объявил Джеймсон, когда все участники выгрузились из вертолета, – но в некотором – не менее реальном – смысле она стартует прямо сейчас.

Прямо сейчас! Сердце Лиры застучало чаще. Пора забыть о Грэйсоне и о младших Хоторнах. Они были еще детьми, когда ее отец, которого она и не знала толком, умер с этой фамилией на устах. Может, они разузнали, что произошло на самом деле (если им, и Грэйсону в частности, не наплевать), но Лира приехала сюда совсем по другой причине – ради своей семьи, ради «Майлс-Энда».

– До заката можете изучить остров, – сказал Джеймсон игрокам, прислонившись к вертолету. – Мы кое-что для вас припрятали, чтобы намекнуть, чего ждать от игры в этом году. Эти находки пригодятся вам в ходе испытаний. – Джеймсон оттолкнулся от вертолета и принялся неспешно расхаживать между игроками. – На северной оконечности острова есть новый дом. Туда нужно прийти до того, как солнце скроется за горизонтом, иначе вас исключат из игры. А до заката можете развлекаться как душе угодно.

Исследовать остров. Успеть до заката. Все чувства Лиры навострились, а мышцы словно пробудились ото сна. Преисполненная решимости, она прошествовала мимо Грэйсона Хоторна к краю вертолетной площадки.

– Осторожнее, – резким самоуверенным голосом сказал он, – там резкий спуск.

– Я не упаду, – бесцветным тоном возразила Лира, – хорошая вестибулярка. – Ответа не последовало. Лира наперекор самой себе обернулась. Взгляд упал сперва на Джеймсона. Тот глядел на Грэйсона с очень странным выражением. А Грэйсон… Грэйсон неотрывно смотрел на Лиру. И не так, как разглядывают человека, которого видят впервые, а так, словно само ее существование сбивало с ног, точно удар в челюсть.

Неужели он настолько не привык, что кто-то ему перечит?

Впрочем, всё это Лиру не интересовало. Пора было идти. Нокс и Рохан уже удалились. Одетта стояла и смотрела на океан, а ветер развевал ее длинные волосы с черными кончиками, словно флаг.

Джеймсон перевел взгляд с Грэйсона на Лиру и зловеще (иначе и не скажешь) улыбнулся.

– Кажется, нас ждет веселье.

Глава 8 Лира

Лира отправилась прямиком к выгоревшей части острова – к руинам дома, в котором много лет назад начался пожар. Пока она их разглядывала, ее не покидало зловещее чувство. Некоторые части старого поместья сгорели и рассыпались в труху, но кое-какие фрагменты каркаса уцелели, хоть и были основательно обглоданы пламенем. Пол почернел, от потолка ничего не осталось. Каменный камин остался на своем месте, его основание густо оплели растения.

Лира переступила обгоревший порог. Под ногами хрустели листья. Она огляделась. Сквозь трещины в фундаменте пробивались стебли растений; зелень густо вилась вокруг крупных каменных осколков. Пол покосился. Не было ни мебели, ни обгоревших вещей – только листья, уже успевшие сменить цвет и упасть с ветвей в эту непривычно теплую осень.

Лира с минуту разглядывала обстановку, искала, нет ли здесь намека на грядущую игру или инструмента, который пригодился бы. Ничего так и не отыскав, она решила обойти руины, чтобы приблизительно оценить их площадь. Пройдет немного времени, и здешние виды напрочь сотрутся у нее из памяти, но тело запомнит малейшее дуновение ветерка со стороны океана, трещины в земле, точное число проделанных шагов.

После обхода Лира прошла тем же маршрутом еще раз, только закрыв глаза, давая телу возможность как следует почувствовать мир вокруг. Завершив круг, она двинулась против ветра к задней части дома, к океану.

Не открывая глаз, она сделала еще несколько шагов. Поравнявшись с камином, девушка опустила на него руку. Пальцы пробежались по каменной кладке и что-то нащупали. Буквы!

Лира открыла глаза. Надпись оказалась неглубокой и маленькой. Ее нетрудно и пропустить. Девушка медленно обвела кончиками пальцев бороздки букв.

«Сбежав от сегодняшней реальности, ты от завтрашней не скроешься». – Авраам Линкольн.

Возможно, в словах крылась какая-то подсказка, но Лира ощутила угрозу. Буквы словно бы кричали: «Тебе не сбежать».

Еще минут десять Лира ощупывала оставшуюся часть камина и искала другие надписи, но тщетно. Тогда она пошла вперед, снова прикрыв глаза. Прошла, словно призрак, сквозь дыру на месте бывшей внешней стены и подняла голову. Теперь, когда ее больше не защищал изуродованный каркас дома, ветер заметно усилился.

Лира сделала еще шаг вперед, и вдруг кто-то схватил ее под локоть. Она распахнула глаза и увидела перед собой Грэйсона Хоторна. Откуда он здесь взялся? Не то чтобы он слишком больно сжимал ее руку, но и нежной эту хватку никак не назовешь.

Они стояли совсем близко друг к другу.

– Ты в курсе, что там дальше обрыв? – Грэйсон не выпускал ее руки и, судя по тону, был абсолютно уверен, что Лира совершенно не осознает, что успела подобраться к самому краю некогда роскошного патио с великолепным видом.

– В курсе! – Лира опустила взгляд на пальцы Хоторна, сжимавшие ее предплечье. Грэйсон тут же отдернул руку, будто Лирина кожа каким-то образом обожгла его сквозь ткань рубашки. – И скажу на берегу, раз уж выдался повод, – сухо продолжала девушка, – заруби себе на носу: я знаю что делаю. И распускать руки – плохая идея.

– Прошу прощения, – без тени стыда произнес Грэйсон Хоторн, – просто ты шла с закрытыми глазами.

– Надо же, а я и не заметила, – убийственно съязвила Лира.

Грэйсон припечатал ее взглядом.

– Тогда и я скажу на берегу, – продолжил он, вернув Лире ее же формулировку. – Если ты надумала сделать свою беспечность моей проблемой, можешь быть уверена, я ее решу.

Он говорил как человек, привыкший устанавливать правила – и для себя, и для всех вокруг.

– Я в состоянии сама о себе позаботиться! – Лира повернулась к обрыву спиной и направилась в сторону руин.

И когда ей уже показалось, что Грэйсон окончательно от нее отстал, он вдруг произнес:

– Я тебя знаю.

Девушка остановилась. Интонация, с которой он произнес слово «знаю», прошила ее насквозь, будто лезвие.

– Еще бы, недоумок, мы уже встречались. Помнишь вертолет? Еще и часа не прошло так-то.

– Нет, – произнес Грэйсон Хоторн с непоколебимой твердостью. Казалось, не имеет никакого значения, приказ это или лишь утверждение, что собеседник не прав. В любом случае это самое «нет» не подлежит обсуждению.

– Да! – Лире не хотелось снова к нему оборачиваться и встречаться с ним глазами, но раз уж между ними началось эдакое состязание «Кто первым опустит взгляд?», она твердо решила, что первой не сдастся.

Серебристые глаза Грэйсона впились в нее.

– Я тебя знаю, знаю твой голос. – Последнее слово будто бы застряло у него в горле. – Я уже его слышал.

Лира и представить не могла, что он запомнит хоть что-то из их общения. Да это и общением не назовешь – они разговаривали всего трижды в общей сложности минуты три, не больше, причем полтора года назад. Своего имени она Грэйсону ни разу не называла, а звонила всегда с одноразовых номеров.

– Ты, должно быть, ошибся. – Лира первой отвела глаза. Потом отвернулась и пошла прочь. Опять.

– Я ошибаюсь крайне редко, если не сказать никогда, – сообщил Грэйсон холодным парализующим тоном. Но Лира не сбавила шаг. – Ты звонила мне, – продолжил он, сделав особое ударение на первом и последнем словах: ты, мне.

«И услышала: «Не звони сюда больше», – пронеслось в голове у Лиры, но она сдержалась.

– Ну допустим, и что? – спросила она. На этот раз ей хватило силы воли, чтобы не обернуться, но все усилия обернулись прахом. Всего через секунду Грэйсон умудрился загородить ей путь. Она даже не слышала, как он подошел. Лира сглотнула образовавшийся в горле комок.

– Пропусти!

Грэйсон всматривался в нее, как всматриваются в толщу темной воды в надежде разглядеть на дне сокровище, словно она была тайной, которую он вознамерился разгадать. В серебристых глазах промелькнуло какое-то чувство, и на краткий миг показалось, что в Грэйсоне Хоторне вот-вот появится что-то человеческое.

А потом он резко отошел в сторону, освобождая дорогу. Движение вышло быстрым, но вместе с тем элегантным, под стать черному костюму с иголочки, который сидел на нем идеально, будто вторая кожа.

Плевать Лира хотела на такую обходительность.

– Лучше держись от меня подальше, – процедила она, проходя мимо Грэйсона.

– А ты не подходи к обрыву, – парировал он очередным приказом, не терпящим возражений.

Глава 9 Джиджи

Водная прогулка, а уж тем более на катере, да не на абы каком, а на Outerlimits SL-52, преобразила прическу Джиджи.

В предстоящем состязании любые детали важны, поэтому она подмечала огненно-красный цвет обшивки, внушительную (пятьдесят один фут!) длину катера, очертания острова, к которому они спешили, внешность одного из Хоторнов у руля.

Так вот, волнистые непослушные волосы Джиджи, обычно ниспадавшие на плечи, казалось, зажили своей жизнью и плясали на сильном ветру, развеваясь во все стороны.

– Ты не взяла резинку, – констатировала Саванна, сидевшая рядом. Опыт подсказывал Джиджи, что сестра-близнец может сейчас снять резинку со своей светлой и длинной косы и вручить ей, но ничего такого не случилось.

С тех пор как Саванна уехала в колледж, что-то между ними изменилось. Нет, это началось еще раньше.

Джиджи ненавидела лгать своей сестре, а ложью ей казалась любая попытка приукрасить горькую правду. Папа не на Мальдивах – он умер! Погиб, пытаясь убить Эйвери Грэмбс! Это пытались замять! А еще он взорвал самолет! Два человека погибли!

Прядь волос хлестнула Джиджи по лицу.

– Держи, – произнес тихий баритон, прорезавшись сквозь вой ветра. Джиджи обернулась к еще одному пассажиру лодки – последнему игроку. Он протянул ей резинку – точно такой же были перехвачены его дреды до плеч.

– Спасибо, – поблагодарила девушка и, наконец взяв под контроль непослушные пряди, одарила соигрока ослепительной улыбкой. – Меня зовут Джиджи. Ты теперь мой лучший друг!

Новый друг (а заодно и соперник) едва заметно улыбнулся и перевел взгляд на остров вдалеке. Кожа у него была почти черная, на лице поблескивали очки в массивной оправе, а на красивой волевой челюсти темнела щетина.

Ладно, «красивой» – слабо сказано.

Джиджи ждала, что новый знакомый еще что-нибудь скажет, но тщетно. Типаж силача-молчуна, стало быть? К счастью, сама она превосходно умела заполнять тишину.

– Обожаю острова – и частные, и заброшенные, и островные городки, где живут всякие чудаки.

Саванна сидела по соседству и тоже молчала. Она безупречно держала осанку, а из ее прически не выбилось ни волоска. Точно с трона сошла!

– Если взять любую книгу или фильм и переместить действие на остров, станет в тысячу раз интереснее! – продолжала Джиджи, упорствуя в своей беззаботности. – Сама не знаю, почему так!

– Замкнутая система, – вставил всё тот же тихий голос.

Джиджи перевела взгляд на нового друга-соперника.

– Замкнутая система?

– В квантовой физике так называют систему, которая не обменивается с другими ни энергией, ни веществом. Похожие концепции есть и в термодинамике, и в классической механике. А еще в химии и инженерии. – Он едва заметно пожал плечами. – Остров не совсем подходит под это определение, но принцип похож: ничего нового не появляется, но ничего и не исчезает.

– Замкнутая система, – еще раз повторила Джиджи, мысленно внося коррективы в свое первое впечатление от собеседника: сильный, не всегда отмалчивается, а еще ботан! – А ты что, физик? – уточнила она.

Если побольше разузнать о сопернике, проще его разгромить, да и ей было искренне интересно.

– В завязке.

– Физик в завязке? – переспросила Джиджи, расплывшись в улыбке.

– Сейчас я на третьем курсе докторантуры, изучаю культурнуюантропологию.

Катер начал сбавлять скорость. Он двигался прямиком к причалу.

– А сколько тебе лет и как тебя зовут? – продолжила Джиджи беседу с «физиком в завязке».

Собеседник снова наградил ее едва заметной улыбкой.

– Двадцать один, зовут Брэди Дэниелс.

– Не друг он тебе никакой, а соперник, – напомнила Саванна, даже не потрудившись взглянуть на сестру. – И если в свои двадцать один он уже на третьем курсе докторантуры, получается, бакалавром стал в семнадцать, ну – максимум – в восемнадцать.

Юное дарование! Пока катер причаливал, Джиджи тайком поглядывала на Брэди.

– Глаз-алмаз! – довольно воскликнул Ксандр Хоторн, который вел катер, когда судно остановилось аккурат у пристани, и победоносно вскинул кулак.

– Доверять кому-то из игроков – большая ошибка, – сказала Саванна сестре, проворно выбираясь из катера. Она сошла на пристань даже раньше, чем Ксандр успел пришвартоваться. – Твой новый приятель вышвырнет тебя из игры при первой же возможности.

Стороннему наблюдателю выражение лица Саванны показалось бы холодным, чопорным, в равной степени уверенным и спокойным, а Джиджи сразу узнала эту маску, которую сестра всегда надевала, когда хотела сообщить всему миру, что вступает в игру. И кому, как не Джиджи, лучше всех на свете известно: если ее сестрица-близнец, обладательница более высокого роста, более светлых волос, безупречного самообладания, вероятно, куда лучше работающих мозгов и уж точно куда бо́льших запасов упорства, решает в чем-то поучаствовать, то исключительно чтобы…

…выиграть!

Глава 10 Джиджи

За всю свою жизнь Джиджи выигрывала у Саванны только трижды: один раз в «Монополию», еще один – в виселицу и в танцевальном баттле (правда, сама Саванна отказывалась признавать, что он вообще был).

Джиджи пообещала себе, что четвертой станет победа в «Грандиозной игре». Она успела понастроить масштабных планов на призовой фонд, и все они были сопряжены с обратными кражами. Может, тогда ее душа наконец успокоится.

– Формально игра начинается сегодня, – объявил Ксандр Хоторн с изрядной долей драматизма в голосе, – но в определенном смысле она стартует прямо сейчас…

Как только он изложил все инструкции, Саванна на полной скорости ринулась исследовать остров. «Физик в завязке» Брэди Дэниелс ускользнул тихо и незаметно, а Джиджи…

Джиджи слегка запрокинула голову, чтобы оглядеть с пристани остров. Каменистый пляж. Высокие скалы. Поместье, словно сошедшее со страниц журнала Architectural Digest. Пятиэтажный дом: строение потихоньку сужалось от первого этажа, образуя почти треугольную форму, стена, смотревшая на океан, казалось, была сделана из стекла.

«Сплошные окна», – благоговейно подумала Джиджи. Один вид дома, возведенного на этих скалах, помог вернуться в реальность и осознать: она и впрямь здесь, участвует в «Грандиозной игре». Она выиграла свой билет – забрала одну из четырех шальных карт, разбросанных по миру.

– Я справлюсь, – сказала вслух девушка, забыв на секунду, что на причале не одна.

– Еще как справишься, – ободряюще пообещал Ксандр Хоторн, – и в твою честь будут сочинять эпические поэмы – даже покруче, чем про викингов! – Он выдержал паузу, а потом уточнил: – Я этим займусь – сам их и напишу.

Не то чтобы Джиджи много общалась с братьями своего братца, но Ксандр был до того открытым, что у нее успело сложиться представление о нем. Парень любил называть себя машиной Руба Голдберга в теле человека. Джиджи же, скорее, описала бы его как «завод по производству хаоса, наделенный изобретательностью, добрым сердцем и любовью к выпечке, человек, который вечно что-нибудь придумывает или сооружает».

Тут ее вдруг осенило.

– Нам велено обыскать остров, – произнесла она. – Пристань – это его часть. Катер пришвартован к пристани. Следовательно, он обладает такими же свойствами, и я вправе его обыскать!

– Да нечего там искать, – запротестовал было Ксандр, но Джиджи уже перекинула ногу через бортик SL-52.

– Твой тайный запас кексиков «Твинки» сейчас бы обиделся, – парировала девушка. На поиск запертого бардачка не ушло много времени. Пару секунд повозившись с замком, Джиджи легко его вскрыла.

– Вуаля!

Внутри ее ждал «набор для выживания» Ксандра Хоторна: две булочки в бумажных полотенцах, пачка кексиков «Твинки», энергетик, кубик Рубика, моток скотча с леопардовым принтом и перманентный маркер.

– Я возьму вот это, – сообщила Джиджи, выловив из бардачка энергетик, – и вот это. – Она надела скотч на запястье и схватила маркер. Учитывая, что игрокам запретили брать с собой хоть что-то, любые полезные инструменты, найденные на острове, могли обеспечить ей преимущество. Джиджи повернулась к высоким скалам и к тому самому дому, сняла колпачок с маркера и принялась что-то рисовать на ладони.

– Мне строго-настрого запретили подпускать тебя к кофеину, – мрачно признался Ксандр.

Джиджи открыла банку с энергетиком и сделала несколько жадных глотков.

– Я говорила, что люблю карты почти так же сильно, как острова? – Она повернула ладонь так, чтобы Ксандр смог увидеть рисунки на коже: «Т» символизировало пристань (они были похожей формы), треугольником она обозначила дом, а волнистыми линиями – скалы.

– Джиджи Грэйсон, картограф-самоучка, – провозгласил Ксандр.

Исследовать остров. Составить карту. Искать зацепки и Предметы с большой буквы «П» – то, что может помочь в игре. Джиджи почувствовала, как у нее вскипает мозг. Определившись с планом дальнейших действий, она поспешила попрощаться с Ксандром.

– Кстати, я запомнила, что ты пообещал сочинить в мою честь эпические поэмы покруче, чем про викингов. Теперь так просто не отвертишься!

Глава 11 Джиджи

Через пару часов на левой ладони и предплечье Джиджи уже почти не осталось свободного места, а сама она начала всерьез жалеть, что пренебрегала кардиотренировками во время подготовки к игре. Впрочем, чего тут лукавить? «Кардио» она терпеть не могла.

А вот у Саванны, где бы ее сестрица-близнец ни была, дыхание точно не сбилось.

– Вовсе у меня в груди не свистит, – ободряюще твердила Джиджи самой себе. – Просто я музыкально дышу, только и всего!

Она упрямо продолжала путь: скалы, руины, наполовину выгоревший лес. Выйдя из леса у южной оконечности острова, она увидела выбитую в камне лестницу, ведущую вниз, на каменистый пляж.

Джиджи остановилась у верхней ступеньки. Здесь она вдруг почувствовала себя крошечной, но не в уничижительном смысле, а словно очутилась рядом со Стоунхенджем, Гранд-Каньоном или каким-нибудь из чудес света.

Она ухитрилась вместить на руку рисунок лестницы и стала спускаться по каменным ступенькам. Последние три поросли мхом. По спине пробежал холодок. На остальных мха не было!

Девушка опустилась на колени и ощупала каменную плиту у себя под ногами. Потом счистила немного мха и увидела краешек какой-то буквы, написанной мелом. Надпись размазалась, но совсем немного.

Через две минуты, старательно расчистив ступеньку, она добралась до заветного слова: «манга». На следующей ступеньке надписей не было. А вот на последней ее ждало еще одно слово: «Ра».

– Манга, – повторила Джиджи, – японская графическая новелла. А Ра – это бог солнца в Древнем Египте. – Она выдержала паузу. – Солнце… – Джиджи посмотрела на небо, вспомнив о том, что надо спешить. – Я должна успеть до заката.

Тратить драгоценное время на головоломку, которой можно заняться позже, совсем не хотелось, поэтому Джиджи задрала футболку, достала маркер и написала на животе: «Манга. Ра».

Потом посмотрела на надписи, оставленные мелом на каменных ступеньках, и замерла в нерешительности. В конце концов, это же соревнование. Прикусив нижнюю губу, девушка стерла обе подсказки ребром ладони.

* * *

Джиджи спустилась к океану, обогнула одну из скал и оказалась на юго-востоке острова. Она увидела небольшую постройку, возведенную прямо на воде. Здание из больших камней щедро украсили арками, этот архитектурный шедевр навевал ассоциации со средневековой Европой, изрытой каналами. Только подобравшись ближе, Джиджи разглядела под каменными арками еще одну пристань.

– Там лодочный сарай, – заключила она, – жутковатый, готический, но тем не менее! – Место на левой руке уже закончилось, пришлось переложить маркер и зарисовать три арки на правой.

Дальнейшая разведка показала, что под арками пришвартованы две небольшие лодки, а перпендикулярно им – еще одна, очень большая, разделяет их внушительная платформа. Джиджи нарисовала под арками несколько прямоугольников.

– Вы посмотрите на эту красотку! Что за великий амбидекстр!

Тут она заметила лестницу, выбитую в стене лодочного сарая.

– Когда сомневаешься, лезь наверх, – сказала она себе, поднявшись, тотчас обнаружила, что ее уже кое-кто опередил.

На одной из арок стояла пожилая женщина. Кончики ее седых волос были выкрашены в черный цвет, а держалась она как человек, переживший на своем веку немало испытаний, но преодолевший все бури. В руке она держала… Что это?

Джиджи осторожно шагнула вперед. Пожилая женщина даже не обернулась, а только поднесла к глазам какой-то предмет.

Бинокль? Джиджи подобралась ближе. Нет, не бинокль! Оперные очки – нарядные, украшенные драгоценными камнями, с их помощью женщина зорко следила за чем-то или кем-то внизу.

Джиджи обернулась. С крыши лодочного сарая открывался прекрасный вид на весь восточный берег. Его вытянутая линия прерывалась только вертолетной площадкой, темневшей вдалеке. Чуть ниже Джиджи разглядела знакомую фигуру. Брэди! Он был не один.

Кто это? Другой игрок? Джиджи не могла рассмотреть лицо второго парня во всех деталях, но его поза вызвала ассоциации с муравьедом или даже с росомахой.

– Они знакомы, – заключила пожилая женщина, – и, позволю себе предположить, весьма неплохо.

Интересно, подумала Джиджи, как сильно увеличивают изображение эти самые оперные очки и где старушка их раздобыла? Наверняка это один из тех самых Предметов с большой буквы «П», которые участвуют в игре.

– С чего вы это взяли? – уточнила Джиджи.

– С чего я взяла, что они знакомы? – Женщина продолжала наблюдение в оперные очки. – Благодаря языку тела по большей части.

Повисла тишина. Затаив дыхание, Джиджи следила за каждым движением губ своей собеседницы. «По большей части, – мысленно повторила девушка. – Благодаря языку тела по большей части».

– Вы читаете по губам! – догадалась она. – О чем они разговаривают?

– Тот, что слева, любит пони. А тот, что справа, – конину, – сухо ответила женщина. – История стара как мир.

Слева стоял Брэди.

– Пони? – переспросила Джиджи. – Вы и впрямь думаете, что я в это поверю?

– Не порть старушке веселье. – Женщина опустила оперные очки и посмотрела Джиджи в глаза. – Меня зовут Одетта. А ты, девчушка, весьма наблюдательна.

– Стараюсь. А я Джиджи, – представилась девушка.

– Оно и видно, что стараешься, – парировала Одетта. – Продолжай в том же духе. Мир любит старательных женщин. – Джиджи удивленно посмотрела на собеседницу, но та выдержала этот пристальный взгляд. – Тут главное – не перестараться, а то от этой любви и следа не останется.

С этими словами она неспешно направилась к лестнице. И уже у самой верхней ступеньки добавила:

– Вот что я тебе скажу, раз уж мы с тобой обе женщины, которые стараются изо всех сил. Они говорили о девочке, которой, если не ошибаюсь, уже нет в живых.

Глава 12 Рохан

Рохан внимательно осмотрел зацепку, попавшуюся ему на пути. У основания флагштока на западе острова он нашел толстую металлическую цепь, на которой висел блестящий платиновый замок. В нем не было ни замочной скважины, ни колесика или кнопок для набора кода – непонятно, как вообще открыть такой. На его поверхности вычурным шрифтом выгравирована надпись: «Нет человека, что был бы, как остров, сам по себе». Рохан узнал начало знаменитого стихотворения. Но какое преимущество перед другими игроками ему даст эта подсказка, зацепка? Мозг начал стремительно прокручивать варианты: имя автора – Джон Донн, суть самого произведения: все люди – одно целое.

«А потому не шли гонца, что спросит: по ком же колокол звонит, – Рохан позволил себе перейти к концу стихотворения, – звонит он по тебе».

Где-то в глубине сознания зазвучало предостерегающее: «Кто-то идет!» Рохан давно приучил свои органы чувств работать как ему нужно. Даже если мысли где-то блуждали, слух всегда был настороже, а тело готово действовать. Шаги он никогда не считал просто шагами, в них крылись подсказки, и Рохан профессионально умел их считывать.

Обувь на мягкой подошве, агрессивная походка с переносом веса на пятки. Он положил замок и тихонько юркнул в тень. Как выглядит подсказка, он запомнил, теперь имело смысл понаблюдать, как на нее отреагирует другой игрок, – это принесет больше пользы, чем попытка отвоевать добычу себе.

Через несколько секунд появилась и обладательница обуви на мягкой подошве и агрессивной походки – высокая, крепко сбитая. Длинные светлые, даже слегка серебристые волосы были заплетены в две тугих косы, которые лежали на голове справа и слева на манер лаврового венка, а у затылка соединялись в одну косу, потолще, которая, словно золотистая веревка, протянулась вдоль спины.

Саванна Грэйсон! Самое основное Рохан о ней уже знал: ей восемнадцать, она состоит в баскетбольной команде своего колледжа и пользуется репутацией эдакой Снежной королевы, ее брат – не кто иной, как Грэйсон Хоторн.

«Ну же, Саванна, расскажи-ка мне, кто ты на самом деле?» – тихо попросил Рохан.

Саванна молниеносно метнулась к замку. Внимательно рассмотрела подсказку. На ее месте большинство замерли бы в нерешительности, чтобы обдумать ситуацию, вот только Саванна – совершенно особый случай. Рохан понял это сразу же, как уловил малейшее движение. Он понял, что она задумала, еще до того как Саванна осуществила свое намерение.

Девушка подсунула руку под цепь, повесила ее на плечо и начала карабкаться по флагштоку, на вершине которого не было флага. Вряд ли там можно было найти хоть что-то интересное. Похоже, Саванна решила снять замок и цепь с вертикального шеста высотой пятнадцать метров.

Лезла Саванна так же целеустремленно, как шагала. И яростно, подумалось Рохану. Руки у нее были потрясающе сильные, да и выдержка восхищала. Эти целеустремленность, ярость и выдержка заставили Рохана быстро покинуть свое укрытие. Флагшток оказался достаточно крепким и толстым, чтобы выдержать вес двоих.

Обстоятельства для знакомства бывают и похуже, подумалось Рохану.

Саванна заметила соперника примерно на середине пути, но не стала слишком уж пристально его разглядывать. Она остервенело продолжила лезть, но у Рохана было преимущество в виде четырех дюймов роста, рук чуть ли не вдвое длиннее, чем у соперницы, и опыта жизни в «Милости дьявола».

Вскоре он уже обхватил шест у самых лодыжек Саванны, случайно скользнув тыльной стороной ладони по ее коже. Через секунду они уже оказались вровень. Рохану вдруг захотелось перегнать ее, чтобы понаблюдать, как она бросится наверстывать упущенное преимущество, вот только в его мире стратегия всегда была превыше сиюминутных желаний. Он продолжил подниматься в одном темпе с Саванной – рука к руке, нога к ноге, не отставая, но и не вырываясь вперед.

Уже у самой вершины Саванна Грэйсон поймала его взгляд.

– Славный денечек для верхолазанья, – подметил Рохан.

Саванна окинула его внимательным взглядом с ног до головы и вскинула бровь.

– Я видала и лучше.

Она начинала ему нравиться. Рохан вообще питал слабость к людям, которые могли поставить его на место. Да еще такими хорошенькими губами.

– Помочь тебе с этой штукой? – Рохан кивнул на цепь, висящую на плече у Саванны. «Я-то эту подсказку уже рассмотрел, но ты об этом не знаешь. Поглядим, как далеко ты пойдешь, чтобы защитить то, что считаешь своим».

– Я похожа на человека, который нуждается в помощи? – невозмутимо спросила Саванна, точно они и не зависли высоко над землей и всего в нескольких сантиметрах друг от друга, почти сплетясь ногами. Она отпустила флагшток одной рукой, сняла с плеча цепь и перекинула ее через верхний край шеста.

«Приятно познакомиться, Саванна Грэйсон!» Рохану хотелось увидеть истинное лицо девушки, и она его показала.

А когда они спустились, то увидели, что к ним за это время успел присоединиться еще кое-кто.

Саванна осторожно приземлилась рядом с непрошеным свидетелем. Было видно, что она оберегает правую ногу.

– Колено, Саванна, – напомнил свидетель, которым оказался Грэйсон Хоторн. Он был удивительно похож на свою сестру – оба усердно прятали свои эмоции под замок или по крайней мере пытались.

Но Рохан умел взламывать не только реальные замки.

– Всё в порядке, – с капелькой напряжения ответила Саванна, причем читалось оно не в голосе, не в выражении лица, а в том, как напряглась ее длинная изящная шея.

Кое-кто не любит, когда ему напоминают о слабостях. А кое-кто другой недоволен тем, как близко его сестричка стоит к Рохану.

– Советую тебе убраться отсюда, – сказал Грэйсон, обращаясь к Рохану, – куда угодно, лишь бы подальше.

Гиперопекающий братец. И сестричка, которая вовсе не желает, чтобы ее опекали. Грэйсон, сам о том не догадываясь, сыграл Рохану на руку.

– Это что, спич в духе «Руки прочь от моей сестры»? – уточнил Рохан и усмехнулся, покосившись на Саванну. – Он прав, милая. Связываться со мной очень, очень плохая идея. Если только ты не гедонистка – в этом случае я идеальный вариант.

Грэйсон шагнул вперед.

– Не надо, – резко остановила его Саванна, – я в состоянии сама о себе позаботиться.

– Оно и видно, – сказал Рохан и выдержал паузу. – Впрочем, в защиту твоего брата могу сказать, что у него на меня зуб после истории с ребрами.

– С ребрами? – переспросила девушка.

– Ребрами Джеймсона, – уточнил Рохан. Упомянутый инцидент произошел на ринге в «Милости дьявола». – Всё было вполне дружелюбно, – беззаботно продолжал он, – подумаешь, сломалось несколько косточек.

Несмотря на оптимистичный тон, Рохан был не в восторге от этих воспоминаний. Джеймсон Хоторн был из тех, кто просто не умеет поддаваться и вечно лезет на рожон.

А вот Грэйсон Хоторн обладал куда большей сдержанностью. Он не клюнул на удочку Рохана, а вместо этого сосредоточил непоколебимое внимание на Саванне.

– После твоей операции и трех месяцев не прошло. Колено еще и на восемьдесят процентов не восстановилось.

В глазах Саванны мелькнуло что-то, и Рохан опять уловил в ее теле напряжение, только в этот раз оно концентрировалось не только в области шеи.

«Тело никогда не врет», – подумал он.

– Мы оба знаем, что восемьдесят из ста для меня недостаточно, – сказала Саванна брату.

– Вот совпадение, для меня тоже! – вклинился Рохан.

Саванна подняла на него взгляд и задержала на целых три секунды (что стало для Рохана настоящим испытанием), а потом сорвалась с места и убежала в лес с проворством олимпийского бегуна.

Рохан не без удовольствия проводил ее взглядом.

– Настоятельно рекомендую держаться от моей сестры подальше, – отчеканил Грэйсон, спокойно и красноречиво.

«Может, пускай последнее слово остается за Грэйсоном?» – подумал Рохан. В конце концов, именно ему поручили следить за выполнением правил этой игры, какими бы они ни были. Отступить – самая безопасная тактика. Вот только у Рохана имелась одна теория, которую очень хотелось проверить, и он ровным счетом ничего бы не добился в этой жизни, если бы всегда пекся о безопасности.

– С удовольствием буду избегать твоей сестры, – проговорил он, – точнее, обеих сестер. – Он поймал взгляд Грэйсона и решился на маленький эксперимент. – Но тогда мне придется переключить всё внимание на Лиру Кейн.

Глава 13 Лира

Бунтарский голос внутри Лиры так и подговаривал облазить все до единого скалы на острове, чтобы доказать Грэйсону Хоторну, что он не вправе ею помыкать, но вместо этого она бросилась бежать. Сперва пересекла обгоревшую часть леса, потом – уцелевшую, добралась до середины острова и продолжила путь вдоль берега.

«Не расслабляйся! Беги дальше! Ничего не упусти!» Лира вслушивалась в ритмичные удары собственных подошв о землю, камни и траву, и этот звук был для нее как песня. Она прочувствовала остров. Пространство между руинами и новым домом, между пристанью, лодочным сараем и вертолетной площадкой оставалось в первозданном виде – нетронутым, свободным, подлинно диким. Как же красиво!

Лира снова добежала до руин, а потом опять пересекла остров – только уже другим маршрутом – и в этот раз делала остановки, чтобы внимательно осмотреть все строения на своем пути, за исключением дома на северной оконечности, который она обогнула, и снова вернулась к руинам.

«Не расслабляйся!» Сначала появилось жжение в легких и только потом – в мышцах ног. Что же она стала делать, когда жар разлился по всему телу? Переключилась с бега на верхолазанье: начала изучать скалы и каменистый пляж под ними.

Приближающийся закат застал ее в обгоревшей части леса. Тяжело дыша, девушка положила ладонь на обугленный ствол дерева и закрыла глаза.

«А Хоторн – вот кто всему виной». С визуализацией у Лиры было плоховато, но ее мозг компенсировал это звуками. Ей не просто вспоминались эти слова – она слышала их, слышала глубокий с едва уловимым акцентом голос своего биологического отца.

«С днем рождения, Лайра!^[32]» – он даже ее имя произносил неправильно. Еще одно доказательство, что их связывают исключительно кровные узы.

«А Хоторн – вот кто всему виной».

«С чего начать пари? Нет, думай до зари».

Какой-то звук вернул Лиру к реальности – что-то шелестело на ветру. Она обернулась, пробежала взглядом по обугленным деревьям и заметила лист бумаги, приклеенный к почерневшей коре.

Еще одна зацепка? Лира поспешила к дереву, осторожно отделила липкую ленту от ствола. Белая бумага. Темно-синие чернила. В жилах тут же вскипел адреналин. На обдумывание слова, выведенного на листе, потребовалось гораздо больше времени.

Не просто слово, а имя: «Томас» – и больше ничего.

Дыхание у нее перехватило, а по горлу словно провели кусочком льда, стоило ей услышать еще один звук, а потом – еще. На ветру шелестели другие странички, белые промельки среди черных стволов.

Лира заметалась от дерева к дереву. Теперь она отрывала листы гораздо смелее, а буквы на них глубоко врезались в сознание: Томас, Томмазо, Томаш.

– Томас, Томас, Томмазо, Томаш, – едва слышно прошептала девушка. Ладонь сжалась в кулак, сминая странички, и они вдруг вспыхнули.

Огонь! Лира вскрикнула и выронила листки. У нее на глазах имя ее биологического отца – и его вариации – превратилось в горстку пепла на земле.

Она и сама не знала, сколько времени вот так разглядывала пепел. Томас, Томас, Томмазо, Томаш… Джеймсон Хоторн упомянул, что на острове игроки найдут зацепки, намеки на грядущую игру. Но что всё это значит? Неужели и эти имена – часть состязания?

«Грэйсон, неужели ты рассказал братьям о наших телефонных разговорах? Неужели передал Эйвери Грэмбс всё, что от меня услышал?» Лире неприятна была эта мысленная беседа с Грэйсоном, как неприятен и очевидный вывод, который напрашивался еще с той секунды, когда она получила золотой билет: «Так вот почему я здесь».

Ей дали возможность выиграть несметные богатства, подарили шанс. Но она понимала, что это кровавые деньги, что-то между компенсацией, взяткой и попыткой проконтролировать нанесенный ущерб.

При этом Лира готова была поклясться, что Грэйсон Хоторн не знал, кто она такая, просто ни малейшего понятия не имел, пока не услышал ее голос. А во время телефонных разговоров она ни разу не называла ему имя отца и свое.

«Я тебя знаю. Знаю твой голос», – эхом пронеслись в сознании слова Грэйсона.

– Ты в порядке?

Лира заморгала, с трудом оторвала взгляд от пепла и грязи и посмотрела на девушку, заговорившую с ней. Первое, на что она обратила внимание, были ее волосы, длинные, убранные в косы и такие светлые, что казались почти серебристыми, в тон бледной коже, от которой как будто исходило легкое свечение. Потом Лира заметила толстую цепь, намотанную на руку незнакомки – от плеча до самого запястья. И, наконец, глаза – точь-в-точь как у Грэйсона Хоторна.

Он повсюду. В порядке ли я? В порядке? У них даже интонация похожа.

– Игра поехавшая какая-то, как и они.

– Они – это Хоторны и их наследница? – уточнил взявшийся неведомо откуда и уже знакомый голос с британским акцентом. – Сомнительно.

Лира обвела лес взглядом в поисках Рохана, и тот, словно по волшебству, появился на поляне. Несколько шагов – и вот он уже преодолел расстояние, отделявшее его от Лиры (спасибо длинным ногам).

– Склонные к самовозвеличиванию, чересчур тревожненькие, охотно мифологизирующие старика, который, судя по всему, был тем еще ублюдком, – соглашусь. Но жестокость – это не про Эйвери Грэмбс и четверку Хоторнов. Однако ты явно столкнулась именно с ней. Судя по выражению лица. – Рохан внимательно рассматривал Лиру. Его взгляд скользил по ней, точно шелковая перчатка.

Томас, Томас, Томмазо, Томаш… Лира сглотнула. К счастью, ее страдания, которые явно не удавалось маскировать, ненадолго завладели вниманием Рохана. Его взгляд плавно переключился на девушку с теми самыми глазами.

– Саванна Грэйсон, познакомься с Лирой Кейн, – сказал он.

Грэйсон? Должно быть, они родственники. Лира не позволила себе углубиться в эти мысли.

– Что тебя так расстроило? – прямо спросила Лиру Саванна. – Ты что-то нашла? – Она сделала шаг вперед. – Какую-то зацепку?

У них с Грэйсоном даже походка была одинаковая. Лира не нашла в себе ни малейшего желания отвечать на вопрос Саванны. Но всё же…

– Записки, – произнесла она, – с именем моего отца. – «Точнее, с именами». – Он умер. – Она и сама удивилась, до чего бесцветно звучит ее голос. – Что это, черт возьми, за подсказки такие?!

– Зависит от контекста. – Саванна, кажется, не поняла, что предыдущий вопрос был риторическим. – Кем был твой отец и как он погиб?

«Не в бровь, а в глаз», – подумалось Лире.

– Это не зацепка, – беззаботно вставил Рохан.

– Я не хочу говорить об отце, – сказала Лира Саванне.

– Искренне тебе сочувствую, – заверила та, хотя в голосе не было и капли сочувствия.

– Это не зацепка, – повторил Рохан, кашлянув.

– Не обращай на него внимания, – посоветовала Саванна, – душа целее будет.

– Проще сказать, чем сделать, милая, – парировал Рохан. – Так вот, это не зацепка, – в третий раз произнес он с усмешкой.

– Не могло же имя мертвого человека появиться на бумаге само собой! – возмутилась Лира, обрушив на Рохана всё свое негодование. – А потом заметки сгорели! А я должна поверить, что дело вовсе не в том, что организаторы решили взять меня хитростью? Что это издевательство не часть игры?

– Я и не говорил, что это не часть игры, – подметил Рохан. – Согласитесь.

Саванна пригвоздила его взглядом.

– Ты сказал, что это не зацепка.

– А еще – что организаторам игры чужда жестокость. Не уверен, что это применимо к остальным игрокам, но готов поспорить, что человек, устроивший это маленькое представление, рассчитывал, что Лира найдет его чуточку ближе к закату.

А это предположение прозвучало логично – комендантский час.

– Отвлекающий маневр, – произнесла Лира вслух.

Рохан намекал, что она стала жертвой кого-то из игроков. Того, кто знал, как зовут ее отца, знал все его имена.

– Можно сказать, тебе бросили перчатку, – продолжил Рохан и снова задержал на Саванне взгляд бездонных карих глаз, – но дуэль еще впереди.

Глава 14 Джиджи

До заката оставалось минут двадцать пять. Джиджи огибала восточный берег острова Хоторнов. В этой части не было ни скал, ни деревьев, только ровный берег, океан и живая изгородь из густого колючего кустарника, протянувшаяся на самой кромке суши. Джиджи бежала – хотя это, пожалуй, сильно сказано – вдоль внутренней стороны изгороди и обдумывала случившееся за последние часы: манга, Ра, Одетта с оперными очками, Брэди, еще один игрок и… мертвая девочка.

Конечно, если Одетта ее не обманула. В сознании еще звучало предостережение Саванны: «Доверять кому-то из игроков – большая ошибка».

Сверкнул металл! Джиджи сбавила скорость, потом сделала несколько шагов назад, всматриваясь в землю. Под одним из кустов что-то лежало. Джиджи опустилась на колени, чтобы лучше рассмотреть находку. Это что, пряжка?

Она потянулась за ней и ухватилась за что-то, напоминающее лямку, но вытащить находку оказалось не так-то просто, видимо, она зацепилась за куст. Джиджи потянула сильнее. Это не помогло. Пришлось сунуть руки в кусты примерно по локоть – колючки тут же впились в карту, нарисованную на ее коже. Джиджи не обращала внимания на боль. Ей снова вспомнились очки Одетты.

Может, это он и есть Предмет с большой буквы «П»! Наконец – благодаря силе и (в большей степени) упорству – ей удалось высвободить из-под веток большой черный рюкзак. Девушка расстегнула его, внутри лежало что-то металлическое, похожее на кислородный баллон, а под ним что-то темное и влажное. Гидрокостюм! Джиджи тут же представилось, как кто-то из Хоторнов облачается в него, чтобы спрятать ключевую подсказку где-то на дне океана, а потом кладет костюм с баллоном в тайник, чтобы его отыскал какой-нибудь особенно удачливый игрок.

«Это я!» – с чувством произнес внутренний голос. Джиджи отодвинула костюм в сторону и сунула под него руку. На дне рюкзака ее ждало еще два предмета: кулон и нож.

Она достала украшение. На изящной золотой цепочке висел сине-зеленый, точь-в-точь как океанские волны, плоский неровный камушек размером не больше двадцатицентовой монетки. Камушек оплетала тонкая золотистая проволочка, словно разделяя его надвое, и она же крепила его к цепочке.

Джиджи расстегнула цепочку и надела кулон, а потом переключила внимание на нож, лезвие которого было в чехле. Девушка сняла его.

Отливающее серебром слегка изогнутое лезвие, ручка ножа довольно короткая. На потрепанном кожаном чехле виднелись царапины – словно от чьих-то когтей, их было тринадцать.

Джиджи провела мысленную ревизию своего богатства. Она знала: всё, что удалось найти, непременно пригодится. Таковы законы игры, которую проводят Хоторны. Всё имело значение: число тринадцать, лезвие ножа, ручка, чехол, золотая цепочка, драгоценный камень, экипировка для дайвинга, манга, Ра.

Были ли у Джиджи хоть какие-то догадки, что́ это всё может значить и что́ ее ждет в игре? Нет. Ни единого предположения! Но совершенно ясно: главная зацепка у нее в руках.

Она! Отыскала! Сокровище!

В обширном списке талантов Джиджи был и такой пункт, как изобретательность по части победных танцев. Но не успела она пуститься в пляс, как услышала за спиной шаги. Сжав в одной руке нож, второй она торопливо застегнула рюкзак.

– Ну-ка, что у нас тут? – спросил довольно невыразительный и, бесспорно, мужской голос, хотя интонация у него была ничуть не вопросительная.

Джиджи закинула рюкзак на плечо, встала и обернулась.

– Привет, я Джиджи. Классные брови.

Брови у незнакомца и впрямь были впечатляющие: темные, густые, изгибистые, да и свирепое выражение лица, которое они только усиливали, впечатляло не меньше.

– Нокс, – резко, под стать выражению лица представился он.

Эта гримаса так напоминает… оскал медоеда, подумалось Джиджи. Ей вспомнилось, как Одетта описала собеседника Брэди: «Тот, что справа, любит конину». И еще кое-что – упоминание о мертвой девочке.

– Я это заберу, – сказал Нокс и кивнул на рюкзак на плече Джиджи. С виду он был на несколько лет старше, чем Брэди, ему уже было хорошо так за двадцать, и Джиджи не ощутила острого желания оценивать линии его скул и челюсти. К тому же у нее наклевывались проблемы поважнее.

Она сжала лямку рюкзака на плече.

– Только через мой хладный труп! – беззаботно объявила она. Учитывая контекст, замечание прозвучало несколько неуместно, но девушку это не остановило. – Прошу заметить: я не про такой холодочек, когда «умерла пару дней назад, вот и успела остыть», а про «меня отвезли в морг, убрали в ящик, основательно охладили и сделали всё, чтобы я не воскресла». Вот такой труп я имею в виду.

Нокса этот спектакль ничуть не впечатлил.

– Шансы у тебя крошечные, без лупы не разглядеть.

– Да так всегда и у всех, – парировала Джиджи. Сердце колотилось с такой силой, будто кто-то играл на бонго, но, к счастью, она бесподобно умела игнорировать и животные рефлексы, навязываемые задним мозгом^[33], и разумные идеи, родившиеся в лобной доле. – Жалко, я сегодня без кошки, было бы проще. Но, как видишь, я вооружена липкой лентой и ножом. – Джиджи робко улыбнулась. – Ты же не планируешь нападать?

Вообще, она сперва не думала всерьез задавать этот вопрос. В глубине души она не верила, что Эйвери и Хоторны могли допустить до «Грандиозной игры» по-настоящему опасного человека. «Но ведь тех, кому достались шальные карты, они не выбирали», – нашептывал разум. Джиджи отмахнулась от его доводов. Да и когда Одетта упомянула о девочке, которой уже нет в живых, она ни словом не обмолвилась о том, что она погибла из-за какого-то гнусного преступления. Речь шла, скорее, о трагической гибели, а трагедии Джиджи любила.

– Не буду я на тебя нападать, кроха, – всё таким же невыразительным тоном ответил Нокс, – я пальцем тебя не трону. Мне хватает ума понять, что в этой игре нужна иная тактика. Так что я буду тебе мешать – и только. – Нокс выдержал паузу, давая Джиджи осмыслить его слова. – Пока не отдашь мне рюкзак и ножик со скотчем в придачу, даже не сомневайся, я буду преграждать тебе путь, куда бы ты ни пошла. Шаг за шагом. Шаг за шагом.

Про кулон Нокс не упомянул, из чего Джиджи сделала вывод, что он либо его не заметил, либо решил, что она приехала с ним на остров. Она скрестила руки, смерила парня испепеляющим взглядом и сказала:

– Забираю обратно восторги твоими бровями.

– Тик-так, малышка. – Нокс воззрился на нее с высоты своего роста. – Закат уже совсем скоро, а ты не в той части острова. Я могу пробежать милю за пять минут. А вот ты вряд ли. Стало быть, у меня есть лишнее времечко…

А вот у Джиджи его не было.

Глава 15 Рохан

Девять минут до заката. Рохан не привык попадать в интересующие его помещения через двери. Влезть в окно – вот его фирменный стиль, а из десятков окон в доме на севере острова лишь одно оказалось пригодным для такого маневра – четвертый этаж со стороны океана.

Рохан пробрался внутрь незамеченным. Юркнул в тень, тихо пошел по этажу, запоминая планировку: семь дверей с семью замками.

И вдруг услышал шаги – тяжелая обувь, истертая подошва, походка плавная. Человек не пытался скрыть своего приближения, но движения его были грациозны и легки. И не скажешь, что это Хоторн идет.

– Рад встрече, – произнес старший из братьев с заметным техасским – под стать обуви и ковбойской шляпе – акцентом. – Нэш Хоторн, – представился он и прислонился к стене, скрестив ноги.

– Красивый чертяка, – сказал Рохан и выдержал паузу, чтобы Нэш решил, будто это комплимент ему, а потом уточнил: – Нэш Хоторн, – кивнул он на собеседника, а затем указал на себя, – Красивый чертяка. Будем знакомы!

Нэш фыркнул.

– Фамилия у тебя есть? А то я только имя знаю.

Рохан очень сомневался, что все участники «Грандиозной игры» удостаиваются личного приветствия от самого Нэша Хоторна. Он вздохнул.

– Если это опять из-за ребер твоего братца…

– Я всегда за честную борьбу. – Нэш снял шляпу и провел пальцем по полям. – Но позволь сделать личное предсказание: повезет не тебе.

Нэш говорил о предстоящей игре, намекал на проигрыш Рохана.

– Я опустошен! Я повержен! – Рохан театрально схватился за сердце.

Нэш отделился от стены и направился к собеседнику. Внимательный взгляд ковбоя мог бы показаться вызывающим, как и его предсказание, но Рохан не почувствовал в его словах и действиях ни намека на попытку его подавить.

Нэш Хоторн показывал себя ровно таким, какой он есть.

– Наши игры не бессердечны, – произнес он, а потом опустился на корточки, положил что-то на пол у ног Рохана и снова распрямился. – И победителем тебе не стать, дружок.

В этот раз Рохану показалось, что Нэш не предсказывает исход, а предостерегает его от чего-то. В иных обстоятельствах он счел бы его интонацию чуть ли не братской. Вот только Нэш Хоторн вовсе не искал себе еще одного младшего братца, а Рохану не требовалось ничего, кроме финансовых ресурсов, с помощью которых он рассчитывал заполучить «Милость».

Он остановил взгляд на предмете, который Нэш оставил на полу, – бронзовый ключ, большой и фигурный.

– Отыщи дверь, которую он откроет, – посоветовал Нэш, – и сразу поймешь, что делать. – С этими словами он развернулся и удалился.

«Думаешь, что знаешь, на что я способен, а, Хоторн?» – Рохану нравилось обманывать чужие ожидания.

– Кстати! – крикнул он вслед удаляющемуся Нэшу. – Поздравляю с пополнением в семействе!

Глава 16 Лира

Напрасно кто-то пытается ее перехитрить. Когда Лира поднялась на каменное крыльцо с двумя мощными деревянными колоннами, она посмотрела на запад. Солнце уже окрасило океанские воды в темно-фиолетовый и огненный цвет. До заката оставалось от силы минуты три.

Она справилась с желанием со всех ног броситься к нужному дому. Натренированное танцами тело не теряло концентрации, даже если мысли блуждали где-то далеко, но Лира нарочно замедлилась, тщательно отмерив время. Она понимала: тот, кто расклеил бумажки с именем ее отца, хочет выкинуть ее из игры, хочет, чтобы она пропустила дедлайн или, наоборот, слишком уж заторопилась, но в любом случае она не собиралась его радовать. Ее такими простыми манипуляциями не взять.

Огромный дом перед ней был построен из коричневого камня и натурального дерева. Он походил бы на деревенский, если бы не дизайн: острые углы, колонны, высота – всё это в совокупности навевало ассоциации с церковью под высоченным шпилем. На входной двери, покрытой серебром, были выгравированы геометрические узоры.

Лира провела рукой по серебряной двери и открыла ее. Переступила порог и оказалась в гигантском фойе, увидела белую винтовую лестницу, поднимающуюся над обсидиановым полом. Осторожно приблизившись к ступенькам, девушка с удивлением заметила, что они ведут не только вверх.

Снаружи казалось, что, открыв дверь, попадешь на первый этаж, но в действительности Лира стояла на третьем, а винтовая лестница шла как вверх, так и вниз. Если бы она повнимательнее изучила эту часть суши заранее, то уже поняла бы то, что стало ясным только сейчас: дом, занимающий самую высокую точку острова, возведен не на скале, а встроен в нее.

По бокам от входа располагались две одинаковые двери, а третья виднелась за лестницей – из темного блестящего дерева, высотой около трех метров. Все двери были плотно закрыты. В фойе стоял стол из черного гранита, а на нем поблескивали семь серебряных подносов, на каждом лежала карточка с именем, выведенным причудливым почерком.

В зловещей тишине Лира прочла все имена, одно за другим: Одетта, Брэди, Нокс, Лира, Саванна, Рохан, Джиджи.

«Шесть игроков, не считая меня, – подумала Лира, – шесть подозреваемых». Ни Рохана, ни Саванну нельзя вычеркнуть из их числа, если речь шла о хитроумной игре, которую кто-то с ней затеял. Любой из них мог расклеить по деревьям листы и уйти. Вот только Лира приехала на остров Хоторнов не для того, чтобы раскрывать тайну записок в лесу или секрет мужчины с незаслуженным множеством имен, который не знал, как правильно произносится ее собственное.

Она решила переключить внимание на предмет, лежащий на подносе с ее именной карточкой, – ключ, большой и бронзовый, его верхняя часть украшена причудливыми металлическими вензелями, а в центре символ – знак бесконечности.

«Это не случайно, – подумала Лира, – но какой именно во всем этом?»

Она обвела взглядом остальные подносы. Все они пустовали – кроме одного, на нем лежали карточка с именем Джиджи и ключ – точно такой же, как у Лиры, отличался лишь рисунок зубцов.

«Они же от разных дверей. Я пришла предпоследней». Она разглядывала свой ключ и заметила слова, выбитые на его стержне: «У КАЖДОЙ ИСТОРИИ ЕСТЬ НАЧАЛО…» Лира повернула ключ и прочла текст на обратной стороне: «ВОЗЬМИ ТОЛЬКО СВОЙ КЛЮЧ».

Ей вспомнилась приветственная речь Джеймсона, когда они только прибыли на остров: «Игра начинается сегодня. Но в некотором – не менее реальном – смысле она стартует прямо сейчас».

Входная дверь распахнулась, и в фойе вбежал кто-то маленький и темноволосый. Парой секунд позже тяжелая серебряная дверь захлопнулась. Раздался звук, похожий на громкий выстрел – это щелкнул замок. Входная дверь закрылась и заперлась автоматически.

– Солнце село, – шумно, со свистом дыша, сообщила вбежавшая в фойе девушка, уперев ладони в колени.

Лира смерила ее взглядом.

– Ты, наверное, Джиджи?

Только ее ключ еще оставался на столе.

– В яблочко! – подтвердила та и распрямилась. – Такой вопросик, – еще не успев отдышаться, проговорила она: – Похож на росомаху, которую превратили в человека, брови вот такие. – Джиджи расставила два пальца и поднесла ко лбу так, что над носом образовалась буква V. – Выпендрежный жилет, чернющая душа. Не видела такого?

Упоминание о жилете помогло Лире мгновенно понять, о ком говорит собеседница.

– Нокс Лэндри? – уточнила она. «Выпендрежный жилет, чернющая душа» – надо отдать Джиджи должное: очень меткое описание. – Давненько его не видела, но, когда я пришла, его ключа уже не было.

Джиджи проследила за взглядом Лиры, посмотрела на подносы на столе. За пару секунд добралась до своего ключа. «У каждой истории есть начало…» – Джиджи разглядела мелкий текст быстрее, чем в свое время Лира. А прочитав надпись на обратной стороне, она подняла глаза, поразмыслила немного, а потом потянулась за карточкой со своим именем и перевернула ее.

На обратной стороне обнаружилось стихотворение. Лира последовалапримеру Джиджи. На ее карточке содержались точно такие же инструкции:

«Комнату свою найди. Дверь ключом открой.

Сделай так, чтоб видел всяк лист твой именной.

Нарядись скорей в костюм, маску не забудь,

Чтоб чрез четверть часа уж на балу блеснуть».

Глава 17 Лира

На четвертом этаже огромного дома Лира увидела семь дверей, на каждой – вычурный бронзовый замок. На стене висели огромные часы с римскими цифрами. Только-только пробило пять.

Лира подошла к первой двери и попробовала открыть ее ключом. Он вошел в замок, но не повернулся. Она направилась к следующей комнате. Джиджи у нее за спиной тоже испытывала удачу. Вторая попытка Лиры не увенчалась успехом, а вот с третьей наконец удалось повернуть ключ. Дверь распахнулась.

Убранство комнаты потрясало своей простотой: из мебели только двуспальная кровать. На белоснежных простынях лежало бальное платье.

Лира мгновенно позабыла обо всём, кроме наряда, и шагнула к нему. Дверь у нее за спиной закрылась. Корсет платья темно-синий, почти черный, как полночный океан, юбка – пышная, сшитая из множества слоев тюля.

«Нарядись скорей в костюм, маску не забудь, чтоб чрез четверть часа уж на балу блеснуть», – вспомнилось Лире.

Она подняла платье и увидела под ним изящную, украшенную драгоценными камнями маску. Она могла закрыть только область вокруг глаз – такие еще часто носят на Марди Гра^[34] или на балах-маскарадах, подумала девушка. Не совладав с восторгом, она набросила платье на себя и осторожно провела рукой по блестящим камушкам, украшавшим маску. Ну, конечно, они не настоящие. Разумеется, это никакие не бриллианты, выложенные безупречными узорами, камушек к камушку.

Лира силой заставила себя отвлечься от маски и переключиться на платье. Стараясь не очароваться магией момента, она выполнила инструкцию: сбросила свою одежду и облачилась в платье.

«Просто платье, подумаешь, – сказала она себе, – но такое не каждый день увидишь».

Корсет идеально обрисовал все ее изгибы, подчеркнув прелести фигуры. Безупречно! У талии тюлевая юбка была такого же темно-синего цвета, как корсет, но ткань дюйм за дюймом светлела к низу, переходя сперва в ярко-голубой, а затем и в едва-едва голубоватый, как морская пена, а потом – в пастель. Нижняя часть юбки была белоснежной. Причем цвета не переходили друг в друга резко, они словно перетекали волнами. Лире казалось, будто она облачилась в водопад.

Она потянулась к маске. Длинные бархатные черные ленточки украшали ее с обеих сторон. Лира не знала, что преподнесет «Грандиозная игра», но такого точно не ждала. Она и представить не могла, что будет столько… столько волшебства.

Прихватив с собой маску, она зашла в уборную, смежную с ее комнатой, и приблизилась к зеркалу. Потом принялась внимательно изучать свое отражение, словно оно принадлежало кому-то другому: темные волосы, янтарные глаза, сердцевидное лицо, золотистый загар.

Девушка сделала шаг назад, любуясь отражением, своими ощущениями, аурой наряда, черт бы его побрал. Ей стоило большого труда вспомнить, что это никакая не сказка, а соревнование.

В ящичках туалетного столика Лира обнаружила балетки, которые тут же надела, и две игральные кости из стекла. Они находились на некотором расстоянии друг от друга, как будто кто-то их бросил: три и пять. Лира взяла кости, и на зеркале, поверх ее отражения, тут же проступили буквы: «ИГРОК НОМЕР 4 ЛИРА КЕЙН». Лира уставилась на себя, и тут буквы сложились по-другому: «ИГРА НАЧАЛАСЬ».

Девушка надела маску.

Глава 18 Лира

Лира вышла в коридор. Краем глаза она заметила, как кто-то побежал вниз по лестнице. Она хотела было поспешить следом, но уже на ступенях остановилась и посмотрела на часы: 5:13. Винтовая лестница уходила вниз и вверх.

Им дали несколько часов на осмотр острова, а как обстоит дело с домом? Повинуясь инстинкту, Лира взбежала по ступенькам, удивляясь, до чего удобными и прочными оказались балетки. На самой вершине лестницы она сбавила шаг и… застыла как вкопанная: лестница заканчивалась круглой комнатой – единственным помещением на самом верхнем этаже дома.

Библиотека! Лира сделала три шага вперед и закружилась – ничего не смогла с собой поделать. Комната была обставлена шкафами, на их полках стояли тысячи книг. Потолок из толстого витражного стекла при свете дня наверняка отбрасывал на деревянный пол разноцветные блики.

Как платье, маска и всё остальное, эта комната была пропитана магией.

– Я сумасшедший фанат библиотек, – произнес голос у нее за спиной, – а круглых в особенности.

Лира обернулась и оказалась лицом к лицу (вернее, маска к маске) с говорившей.

Если собственная маска показалась Лире восхитительной, то эта и вовсе была шедевром, как и платье, сшитое из насыщенно-фиолетовой ткани, куда более яркой, чем синяя наряда Лиры. Юбка, тоже пышная, расшита серебром – казалось, по воде плывут лунные блики.

Маску украшали аккуратные черные камушки, а вокруг глаз поблескивали фиолетовые. Но необычнее всего смотрелись металлические детали. Бывает ли на свете черное золото? Если да, то некий искусник сумел так тонко с ним поработать, что получилось настоящее кружево!

«Хватит пялиться!» – одернула себя Лира и обвела взглядом книжные полки.

– Очень красиво! – сказала она, хотя на уме было другое: «Есть только один игрок, с которым мы пока не встречались».

– А ты не доверяешь красивым вещам? – В голосе собеседницы, казалось, потрескивали искры, как будто Лира невольно уличила ее в том, в чем та не собиралась сознаваться. Лира запоздало узнала ее голос, поняла, кто эта девушка в платье, обласканном лунным светом, кто скрывается за этой темной, блестящей маской.

Не игрок!

– Вы Эйвери Грэмбс, – произнесла Лира.

Да, перед ней стояла наследница Хоторнов собственной персоной.

– Когда-то я была такой же, как ты. – Губы наследницы тронула улыбка, но из-за маски никак нельзя было понять, улыбаются ли ее глаза. – Доверие к людям не было моей сильной стороной. Можно дать тебе один совет на пороге игры?

Лире сложно было поверить в реальность происходящего. Она медленно выдохнула.

– Как можно отказаться от совета той, кто всё это придумал?

Той, кто дергает за все ниточки. Той, что стоит в центре этой игры. Миллиардерши. Филантропа. Самой Эйвери Кайли Грэмбс.

– Если игра для тебя по-настоящему важна, не играй, а живи. Иногда это правильнее всего.

Лире словно сдавило горло, и она отвела глаза. Откуда такая реакция, она и сама не знала. Когда ей наконец удалось совладать с собой и она подняла взгляд, наследницы Хоторнов уже и след простыл.

Глава 19 Лира

С первого этажа доносится живая музыка. Лира, спускаясь по винтовой лестнице, искала взглядом Эйвери Грэмбс, но той нигде не было. Казалось, наследница сквозь землю провалилась.

Фойе за это время преобразилось. Фонтаны с молочным и белым шоколадом возвышались напротив греческих колонн высотой Лире по пояс. На колоннах – тарелки, доверху заваленные мясом и фруктами. Три массивные двери, которые девушка приметила раньше, распахнуты, и можно посмотреть, что за ними: столовая, кабинет. Музыка доносится из третьей комнаты – той, что за лестницей. Лира направилась туда и, как и ожидала, оказалась в Большом зале. Под головокружительно высоким потолком висит великолепная хрустальная люстра, но Лира не обращает на нее особого внимания. Она переключается на стеклянную заднюю стену Большого зала.

Гости могут любоваться ничем не искаженной панорамой Тихого океана, окутанного сумерками. Каменистый берег испещрен тысячами огоньков – там развешаны электрические гирлянды. Лира не может оторвать взгляд от захватывающего дух вида и с трудом переключается на происходящее вокруг.

Эйвери по-прежнему не видно, но, судя по количеству одетых в смокинги мужчин, некоторые из братьев Хоторнов на бал точно пришли.

Но не Грэйсон. Лира не могла отделаться от довольно неприятного чувства – ей казалось, что она мгновенно узнала бы его, даже в маске.

Надо забыть о нем и сосредоточиться на состязании. Лира легко узнает Одетту благодаря длинным белым волосам с черными кончиками. Пожилая дама надела платье из черного бархата, а к нему – длинные, до самого локтя, перчатки в тон. А вот маска у нее белая с перьями. На внешних уголках глаз, круглых и хищных, как у кошки, поблескивало по темно-красному камушку.

«Рубины, – догадалась Лира, – и немаленькие!»

Саванну тоже несложно узнать. Ее платиновые волосы заплетены в куда более вычурную косу, чем раньше. Со спины маску не разглядеть, но даже с этого ракурса льдисто-голубое шелковое платье Саванны в винтажном стиле (точно его умыкнули прямиком из 1930-х) смотрелось потрясающе. Тяжелая цепь переместилась с руки Саванны на ее бедра.

– Кто это у нас так пялится, а, малышка?

Лира не услышала шагов Рохана и не заметила его боковым зрением. Его светлая маска отливает серебром. Металлические украшения, что на ней, неплохо смотрелись бы и на короне. Они закрывали левую часть лица (не считая глаза), а справа шли над бровью и вдоль виска. Эта удивительная асимметрия придавала парню если не сломленный, то слегка безумный вид. В хорошем смысле.

– Вовсе я не пялюсь, – возразила Лира.

– Дай угадаю! Стенами любуешься? – предположил Рохан.

Стенами? Лира впервые обвела взглядом зал с деревянными панелями на стенах. Выпуклые узоры на них пробуждали ассоциации со стилем ар-деко, но, чем дольше она смотрела, тем сильнее этот дизайн напоминал ей лабиринт.

У нас «Грандиозная игра», как-никак. Какова вероятность, что это и впрямь лабиринт?

– А что это мы тут обсуждаем? Стены? Я от них просто в восторге! – К ним с удивительным изяществом и проворством приблизился высокий джентльмен в костюме, его глаза скрывала золотистая маска. Незнакомец протянул Лире руку. – Пришло время скромно сообщить, что я самый смелый и блистательный из Хоторнов, по крайней мере, я не боюсь ни взрывов, ни общественного порицания, а еще очень хочу пригласить тебя на танец.

Лира уже догадалась, что перед ней Ксандр Хоторн – самый младший из братьев.

Танец? Взгляд Лиры скользнул поверх протянутой руки Ксандра в центр просторной комнаты, где уже танцевали двое: Эйвери Грэмбс и Джеймсон Хоторн.

Партнеры, соединившись ладонями, выписывали вокруг друг друга соблазнительные круги. Казалось, этот танец позаимствован из другой эпохи, когда мужчина и женщина не могли открыто касаться друг друга. Наблюдая за танцующими, Лира невольно затаила дыхание.

«Нечего тут стесняться», – сказала она себе, с трудом отрывая взгляд от Эйвери и Джеймсона и принимая протянутую руку Ксандра. У нее есть четкая задача. Ради победы можно пойти и не на такое.

– Подсказок от тебя ждать не стоит? – спросила она у своего партнера. Ни ей, ни остальным участникам пока так и не сообщили ничего конкретного о грядущих испытаниях, только то, что в некотором смысле игра начинается уже сегодня.

Ксандр покружил ее – сперва вытянув руку, а потом – согнув ее, потом поднял правую ладонь и дождался от Лиры того же жеста, и только потом начал делиться подсказками.

– Аист вылетает в половине одиннадцатого, – поведал он драматичным шепотом, – колибри ест печенье, а мою собаку зовут Тирамису.

Лира фыркнула.

– Вот последнее – наверняка правда!

Они сделали третий круг по часовой стрелке. Ксандр опустил правую руку и поднял левую. Лира зеркально повторила его движение, и они пошли против часовой стрелки.

– Маффины или сконы? – серьезно спросил он.

– Пардон?

Хоторн вскинул бровь – так высоко, что она выглянула из-под маски.

– Что ты выберешь: маффины или сконы?

Лира призадумалась.

– Шоколад.

– И то и другое может быть с шоколадом, – уточнил Ксандр. Среди всех Хоторнов он определенно тянул на звание самого приятного.

– Ты не понял, – сказала Лира, не прерывая танца, – я выбираю шоколад. Один шоколад.

– Понял! – Ксандр расплылся в улыбке. – Маленький кусочек, который тут же растает на языке, или шоколадного кролика размером с кулак?

– И то и другое! – Не успела Лира договорить, как вдруг поняла, что перед ней стоит уже не Ксандр, как было секунду назад.

Его сменил Грэйсон.

– Можно вклиниться?

Она легко узнала его и в маске – в черной, без единого украшения. Чернота – и всё…

– Ты уже вклинился.

Они закружились, едва соприкасаясь руками. Лира еще никогда так отчетливо не ощущала каждый миллиметр кожи на пальцах и ладонях. Казалось, они не столько танцуют, сколько, повинуясь неведомой силе, движутся по орбите друг друга. Гравитация не шла ни в какое сравнение с этой самой силой, мешавшей Лире отстраниться, как бы она этого ни хотела, как бы горячо ни напоминала себе, что перед ней Хоторн.

Тот самый Хоторн.

Музыка переменилась, а с ней и танец. Грэйсон легко подхватил руку Лиры, а вторую изящно опустил ей на спину. При этом между ними оставалось почтительное расстояние.

Слишком большое, но его всё равно недостаточно.

– Когда ты мне звонила в прошлом году… – начал Грэйсон. Его маска нисколько не уберегала Лиру от взгляда этих самых глаз. – У тебя были вопросы касательно роли, которую мой дед предположительно сыграл в смерти твоего отца.

«А Хоторн – вот кто всему виной». Лира всеми силами старалась не обращать внимания на ладонь Грэйсона у себя на спине, на их сплетенные пальцы.

– Из всех Хоторнов твой дед имел максимум возможностей разрушить его жизнь, вот и все мои предположения. – Лира вскинула подбородок. – Но, вообще-то, я приехала на этот остров и подписалась на игру вовсе не для того, чтобы обсуждать с тобой своего отца.

Грэйсон уставился на нее.

– Но ведь раньше тебе хотелось узнать правду.

Мало ли чего ей раньше хотелось.

– Если бы ты обнаружил, что вся твоя жизнь – ложь, то тоже ринулся искать ответы, – невозмутимым ровным тоном отчеканила она. – Но сейчас ситуация изменилась. Я уже не нуждаюсь в них так, как в те дни, когда звонила тебе.

Как бы она ни старалась добиться обратного, но на последнее слово – «тебе» – легло особое ударение.

– У моего деда был Список, – немного помолчав, произнес Грэйсон, – с большой буквы «С». Список врагов – тех, кем он воспользовался и кого обманул. В нем значился некий Томас Томас – человек с одинаковыми именем и фамилией.

«Томас, Томас». Лире снова вспомнились записки на деревьях. Рохан был полон уверенности, что ни Хоторны, ни их наследница к этому не причастны, но что если он ошибся?

– Ну ясно, – заключил Грэйсон, точно прочитав что-то на лице Лиры. Что – он уточнять не стал.

– Фамилия моего отца не Томас. – Лира не сдержалась: очень уж хотелось дать ему отпор.

– В этом самом Списке были представлены довольно скудные сведения, – продолжал Грэйсон, – но детали гибели твоего отца там изложены весьма точно.

Комната поплыла у Лиры перед глазами. В ушах снова раздалось эхо выстрела. Она намертво впилась взглядом в глаза Грэйсона, словно балерина, которая упрямо смотрит в одну точку, пока выполняет пируэт за пируэтом, чтобы избежать головокружения.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – нетерпеливо спросила она. «И именно сейчас, – мысленно добавила она. – Зачем ты мне это рассказываешь именно сейчас?»

Она обратилась к нему за помощью в семнадцать, когда ей просто не к кому было пойти. Она убедила себя, что Грэйсон Хоторн не чужд благородства, что он и впрямь поможет ей, что она не одинока. Но вместо этого получила лишь «Не звони сюда больше».

– А затем, что файл с этим списком привел нас в тупик. Все детали, изложенные в нем, за исключением описания смерти твоего отца, оказались выдумкой. Фикцией. – Повисла короткая пауза. – Но я не знал, как тебя отыскать, чтобы сообщить эту новость.

Тепло его ладони на спине становилось всё труднее игнорировать.

– Поди, совсем с ног сбился, пока меня искал, – съязвила Лира. Ее слова пропитывал скепсисом. Еще бы! Если бы Грэйсон действительно пытался ее отыскать, у него бы это получилось, как получилось у Эйвери Грэмбс, которая приняла Лиру в «Грандиозную игру».

Наверное, ты что-то рассказал наследнице, вот она меня и нашла. А может, это сделали твои братья. Или участников выбирали из того самого Списка с большой буквы «С», составленного Тобиасом Хоторном. Как бы там ни было, меня без проблем отыскали. Лира ни на секунду не поверит, что у Эйвери и других членов семейства Хоторн имелось больше возможностей, чем у Грэйсона. Вот уж кто и горы мог сдвинуть с места одним щелчком пальцев. Да если бы ты хотел меня найти, легко сделал бы это.

Грэйсон выдержал непривычно долгую паузу, а потом выражение его лица изменилось, его черты словно заострились.

– Если ты приехала, чтобы отомстить моей семье…

– Я приехала за деньгами, – перебила его девушка. Если бы она могла, она бы, конечно, с ним поквиталась, но Грэйсона Хоторна так просто не одолеешь. – Не надо видеть во мне угрозу из-за какого-то там списка, составленного твоим богатеньким бессердечным дедулей. Я здесь, потому что… – Лира едва не сказала: «Потому что меня позвали», – но потом вспомнила, о чем говорилось в приглашении, и заново прочувствовала всю справедливость тех трех слов. – …Потому что я этого заслуживаю.

Впрочем, момент вряд ли подходил для дерзости.

– Нет у меня никакого плана мести твоей семье, – продолжила она, смягчив тон. – Я тебе ничем не угрожаю, и мне ничего от тебя не нужно.

– Только бы я под ногами не путался – это единственная просьба, – каким-то странным тоном произнес он.

Лире безумно хотелось отвести от него глаза. В ней сперва заискрил, а потом запылал гнев.

– Это всё, что от тебя требуется, малыш Хоторн.

Грэйсон отпустил ее руку и отстранился, прекратив их танец.

– Считай, что уже исполнено.

Музыка тоже затихла, а Эйвери с Джеймсоном направились к парадным дверям.

«Сосредоточься на них, не на нем. О нем забудь!»

– Приветствую всех! – воскликнула наследница Хоторнов, снимая маску, и на миг задержала взгляд на Лире. – Добро пожаловать на вторую из серии ежегодных «Грандиозных игр»!

Глава 20 Джиджи

Ну вот, началось! Джиджи постаралась привести мысли в порядок. Припрятала ли она под юбкой бального платья нож, закрепив его на ноге скотчем с леопардовым принтом? Да, припрятала. Знал ли об этом хоть кто-то в комнате? Нет, никто не знал. Затаила ли она обиду размером с целый земной шар из-за того, что ради этого самого ножа и скотча пришлось стольким пожертвовать? Тоже да.

Но пока это не имело никакого значения. Главным было обращение Эйвери к собравшимся.

– Ваша семерка собралась здесь, потому что три года назад я, девушка, которой приходилось жить в машине, стала хозяйкой целого мира. Такой наследницы не ожидал никто.

Оставшиеся братья тоже выстроились у парадных дверей рядом с Джеймсоном и Эйвери, даже сложно было воспринимать их по отдельности. Они казались Джиджи эдаким единым организмом под названием Нэш-Ксандр-Грэйсон-Джеймсон-и-Эйвери, готовым выступить против целого мира.

Все четверо Хоторнов сняли свои маски.

– Я вдруг получила доступ ко всему, о чем только могла мечтать, и угодила в эпицентр игры, которую описать невозможно.

Джеймсон, стоявший рядом, глядел на Эйвери так, словно она была разом солнцем, луной, звездами и самой вечностью.

На Джиджи так никогда и никто не смотрел.

– Мне был дарован шанс, который выпадает раз в жизни, – продолжала Эйвери. Ее голос эхом разносился по залу. – А теперь я делюсь им с вами. Делюсь даже не деньгами, во всяком случае дело не только в них. Скорее, в опыте. У вас есть возможность разгадать интереснейшую загадку, попробовать силы в увлекательнейшей игре, пройти испытание, которое покажет, кто вы и на что способны, а в конце озолотиться. Вот что я вам дарю… – Она выдержала паузу. – В этом году призовой фонд составляет двадцать шесть миллионов долларов.

Двадцать шесть миллионов! Причем воспользоваться этими деньгами можно будет по своему усмотрению. Никаких тебе трастовых фондов, с которыми Джиджи раньше приходилось иметь дело!

– И пускай в этом году победитель будет только один… – Эйвери украдкой бросила взгляд на Джеймсона. – Никто не покинет остров с пустыми руками.

– Маски, в которых вы пришли на бал, можете оставить себе, – сказал Джеймсон.

Джиджи притронулась к своему аксессуару. Края ее маски украшали маленькие жемчужинки вокруг глаз и приклеены кусочки бриллиантов, а сбоку поблескивали три павлиньих пера, закрепленные аквамарином размером с самую маленькую из костяшек пальцев Джиджи. «Интересно, – подумала она, – сколько денег можно за такое выручить и сколько обратных краж провернуть».

– И вот еще что. – Джеймсон достал неведомо откуда длинную коробочку, обитую бархатом. Эйвери открыла ее. Джиджи подалась вперед, чтобы лучше разглядеть содержимое. Остальные последовали ее примеру.

Внутри лежало семь брошек – семь маленьких золотых ключей.

Эйвери достала один из ключиков.

– Как бы ни сложилась игра для каждого из вас, – продолжила она, – запомните: лишь те, кто сегодня находится с вами в этом зале, смогут разделить с вами опыт прохождения испытаний, которые состоятся в этом году. Игра сроднит вас с сегодняшнего дня и до самого конца жизни.

– У нас дома было что-то вроде своего обряда инициации, – подхватил Джеймсон и обвел взглядом братьев. – Повзрослев, каждый из нас получал похожую брошку. Считайте, что это такой символ: неважно, выиграете вы или проиграете, отныне вы часть чего-то большего.

Эйвери улыбнулась.

– И вы не одиноки.

Не одиноки. Сердце в груди Джиджи замерло и подскочило. Она рефлекторно покосилась на Саванну, но сестра-близнец не сводила глаз с Эйвери. Наследница же тем временем вместе с братьями Хоторнами принялась раздавать брошки.

– К вашему сведению, – продолжал Джеймсон, прикрепляя ключик на платье Саванне, – наш любимый, пускай и слегка контуженный в эмоциональном плане братец Грэйсон в этом году не участвовал в подготовке испытаний. Он будет следить за тем, чтобы всё прошло гладко, но для него программа – такой же сюрприз, как и для вас семерых.

Нэш подошел к Джиджи и бережно приколол золотой ключик к ее платью.

– Вот так, милая, – он подмигнул ей, – симпатичный кулончик! Цвет тебе очень идет!

– Может, хватит уже? – встрял Нокс. – Хватит этих ваших масок, костюмов и речей! – Он говорил четко, но практически не делал пауз между словами, как будто интонирование казалось ему пустой тратой времени.

А вот и мерзостный воришка рюкзаков вылез.

– В чем суть игры? – грозно спросил он.

«Да подожди ты, Бровь апокалипсиса, имей терпение!» – подумала Джиджи.

– У всякой истории есть начало, Нокс, – мелодично ответила ему Эйвери, цитируя уже знакомые слова, – и твоя история, точнее, ваши истории, начнутся, когда высыпется весь песок.

С показным драматизмом в движениях Ксандр опустился на колено и ударил ребром ладони по одной из половиц. Та приподнялась. Тайник! Ксандр достал из него какой-то предмет.

– Песочные часы! – воскликнула Джиджи вслух неожиданно для самой себя.

Часы были примерно полметра высотой, и в них поблескивал черный песок. Ксандр вышел вперед и поставил часы на один из двух кофейных столиков из мрамора.

Джиджи зачарованно следила за тем, как сыпется черный песок.

– А пока, – Эйвери протянула руку Джеймсону, и тот тут же ее взял, – следуйте за нами.

Глава 21 Джиджи

Все пересекли фойе, вышли в главную дверь, обошли дом. Джиджи мысленно отслеживала маршрут, пока Джеймсон и Эйвери куда-то вели ее вместе с другими игроками. Спускаемся по скалам. Стоило им спуститься на каменистый пляж, в голову пришла догадка: ведут к океану.

За последние десять минут ощутимо стемнело, но вдоль берега висела электрическая гирлянда, и сотни маленьких лампочек освещали дорогу.

– Ты успела до заката, – подметила Саванна. Даже в шелковом платье она уверенно рассекала ночной воздух, точно нож масло, но немного сбавила скорость. Джиджи решила, что это такое выражение сестринской любви.

– Сделаю вид, что не замечаю твоего удивления, – парировала Джиджи.

– Что-то случилось, пока ты исследовала остров, да? – Саванна вскинула бровь. – Кто-то уже успел раздраконить твою темную сторону?

– Нет у меня никакой темной стороны, – отчеканила Джиджи, – реабилитация делает свое дело.

– Звучит пугающе. Надеюсь, это не преувеличение, – неожиданно подметил голос у них за спиной. Мужчина, британский акцент.

И очень высокий, мысленно уточнила Джиджи, когда тот подошел ближе.

– Так значит, я тебя пугаю? – не без восторга переспросила она.

– Не надо, – прервала их Саванна. Впрочем, непонятно было, кому именно адресовано это недовольство.

– Что, теперь твоя очередь выступать с речью в жанре «Не трогай мою сестричку»? – съязвил незнакомец в маске. – Очень эффективный прием, твой братец вот тоже пытался меня от тебя отвадить.

Джиджи удивленно округлила глаза и посмотрела на сестру. Что это за история?

В свете луны серебристо-синяя элегантная маска на лице Саванны придавала ей поистине сказочную красоту, ее легко можно было принять за Снежную королеву, которая явилась прямиком со снежного севера, чтобы окрасить весь мир в белый. Маска была украшена бриллиантиками каплевидной формы: они поблескивали на острых скулах Саванны и походили на самые настоящие слезы – по три на каждой щеке.

Джиджи невольно задумалась о том, что несколько лет не видела, как сестра плачет. «Папа не на Мальдивах! – в голове снова зазвучал ненавистный хор. – Он умер! Погиб, когда пытался убить…»

– Ну вот мы и на месте! – голос Джеймсона Хоторна прорезал ночной воздух.

Джиджи сделала последний шаг к кромке воды и вдруг поняла, что стоит уже не на камнях, а на песке, на черном песке.

– Разувайтесь! – велел Джеймсон. Его явно забавляло происходящее.

Джиджи мешкать не стала. Она сбросила балетки, ее стопы потонули в песке. Хоть ночь выдалась прохладной, песчинки приятно грели кожу.

А ведь раньше на этом пляже черного песка не было!

– Каждый должен хотя бы раз в жизни потанцевать босиком на пляже, – уверенным чарующим голосом заявила Эйвери – истинно хоторнская манера! – Но сначала…

– …снимем маски, – закончил за нее Джеймсон и, шагнув вперед, стал собирать у участников нарядные аксессуары. – Не волнуйтесь, мы их для вас сбережем. И ключи от комнат, пожалуйста!

«От чего сбережете?» – мысленно полюбопытствовала Джиджи. Ее взгляд устремился на бархатистые черные воды. Волны шумно набегали на берег.

– Некоторые из вас уже нашли сокровища, спрятанные на острове, – подметила Эйвери. – Предметы, которые пригодятся вам в ближайшие несколько дней. – Наследница Хоторнов посмотрела сперва на Саванну, потом на Одетту.

Джиджи притронулась к кулону, вспомнила о ноже, примотанном к бедру скотчем. Несколько дней. Наконец-то хоть какое-то упоминание о длительности игры.

– Остался еще один ненайденный Предмет с большой буквы «П», – объявил Джеймсон. – Он сможет даровать вам преимущество в игре, которая начнется очень скоро. У вас есть меньше часа, чтобы отыскать его. Не станем отнимать у вас время, но позвольте поделиться советом, который я однажды услышал от одного умного человека: «Загляните под каждый камушек».

Джеймсон поднял глаза на каменистый берег. Через считаные секунды все, кроме Джиджи, ушли с черного песка исследовать камни.

«Загляните под каждый камушек». Джиджи посмотрела на Джеймсона, но тот уже танцевал с Эйвери – босиком на пляже, а потом подумала о ложных следах и отвлекающих маневрах, о спрятанном сокровище и о том, что черный песок на пляже такой же, как в песочных часах.

Джиджи упала на колени и стала копать песок. Может, она ошибается, а все остальные правы. Но это не умаляло ее упрямства. Она копала и копала – добрых двадцать минут… тридцать. Пока не услышала:

– От-ва-ли!

Джиджи вскинула голову и повернулась на голос, теперь уже не тихий и вовсе не спокойный, но всё равно узнаваемый – Брэди Дэниелс. Джиджи скользнула взглядом по каменистому берегу, но гирлянда давала слишком мало света, чтобы что-то разглядеть. Потом она уловила движение. Да, это точно Брэди. А отвалить он велел Ноксу, от которого теперь энергично отдалялся.

«Они говорили о девочке, которой, если не ошибаюсь, уже нет в живых», – прозвучал голос Одетты у нее в голове.

Напряженно всматриваясь в темноту, Джиджи старательно следила за Брэди. Тот направлялся к дому.

Кто эта девочка и как погибла? Джиджи села, нырнула пальцами в песок, и вдруг ее едва не сшибла (с такой силой, с какой сшибает людей автобус) внезапная мысль: а может, не искать этот последний Предмет, а воспользоваться тем, что Нокс на берегу, и выкрасть то, что он у нее забрал? Рюкзак, кислородный баллон, гидрокостюм.

Джиджи распрямилась и стряхнула с ладоней черный песок. «И вовсе я не ищу повода проследить за Брэди Дэниелсом, который тоже возвращается в дом», – строго сказала она сама себе.

Глава 22 Джиджи

Ну что страшного в маленьком взломе? Дело житейское. Джиджи вскрыла дверь в комнату Нокса с третьей попытки, и, как только увидела его жилетку, приготовилась сорвать большой куш. Увы, методичный обыск комнаты не помог: нашлась разве что одежда Нокса. Менее методичный обыск тоже не увенчался успехом.

Либо Нокс спрятал рюкзак и его содержимое где-то на острове, когда она отступила, либо…

Второй вариант никак не шел Джиджи в голову. Когда Нокс заявил, что будет преграждать ей путь снова и снова, он тут же перешел к исполнению своей угрозы. В итоге Джиджи пришлось хорошенько размахнуться, точно она обезумевший олимпийский чемпион по метанию диска, и забросить рюкзак в океан. Нокс, цедя ругательства, тут же бросился спасать добро, давая Джиджи шанс сбежать со скотчем и ножом.

Она едва успела в дом до заката, а вот мистеру Миле-Пятиминутке наверняка хватило времени перепрятать рюкзак, если он его добыл.

Впрочем, это не помешало Джиджи в третий раз обыскать комнату и смежную ванную. Пока она возилась в ней, услышала, как за стеной кто-то включил душ.

Это Брэди? Что это он вдруг решил помыться? Джиджи строго сказала себе, что это: (1) вообще не ее дело; (2) у нее нет ни единого повода врываться к нему в номер. Нет никаких оснований считать, что Брэди и Нокс сговорились. Ни одного! Но Брэди успел зайти в дом на несколько минут раньше, чем Джиджи.

А что, если он и в комнате Нокса уже побывал? Что, если прямо сейчас он смывает свои грехи и, в частности, факт воровства?

«Отвратительная идея, – отчитал девушку внутренний голос. – Неужели я всё-таки это проверну?»

Да! Таким был новый план.

Довольно быстро выяснилось, что и у Брэди в комнате рюкзака нет. Джиджи покосилась на дверь его ванной. Нет-нет, даже ей хватит здравомыслия туда не соваться! Она опустила взгляд на пол, там валялся смокинг Брэди рядом с одеждой, в которой он приехал.

Ну ладно, не пропадать же плохим идеям… Джиджи решила заодно проверить карманы Брэди. Улов оказался скромным: всего одна фотография, на которой девочка-подросток с разноцветными глазами – голубым и карим – натягивала тетиву огромного лука.

Джиджи мгновенно и с необыкновенной ясностью поняла, что снимок вовсе не реквизит «Грандиозной игры». Это не Предмет.

«Если не ошибаюсь, уже нет в живых».

Шум воды затих. Джиджи убрала фото на место и выскользнула из комнаты – так же тихо, как и пришла. Она не остановилась ни в коридоре, ни у винтовой лестницы, ни на первом этаже. Она спустилась на второй этаж и прошла его до самого конца.

Потом остановилась, чтобы перевести дыхание, пожалуй, впервые с тех пор, как выключилась вода в душе, и наконец осмотрелась.

Справа стена без дверей, она соседствует с лестницей. Девушка двинулась против часовой стрелки и наткнулась на вторую пустую стену, а потом и на третью.

А вот в четвертой, последней, стене было две двери, обе запертые. Первая целиком покрыта шестеренками – Джиджи ни разу не видела ничего подобного. Она притронулась к золотому колесику, потом к бронзовому. Нет даже ручки, подметила она и обхватила самую большую шестеренку. Та не повернулась, и тогда Джиджи потянула ее, а потом надавила. Безрезультатно! Она подергала остальные колесики и успеха не достигла.

У второй двери из мрамора, покрытого позолотой, тоже не было ручки. Посередине находилось что-то вроде многослойного диска – нечто похожее устанавливают на дверях банковских хранилищ.

Открыть эту дверь тоже не получилось, хотя Джиджи перепробовала немало вариантов. Вывод напрашивался сам собой: это части грядущей игры.

Она переключила внимание на три пустых стены и припомнила, как выглядел дом с побережья. Пять этажей, два нижних – самые широкие. Потайные комнаты?

Джиджи поняла: надо срочно изучить последний, самый нижний и просторный, этаж. Она кинулась к винтовой лестнице и спустилась вниз. Но на лестничной площадке, там, где она ожидала увидеть двери – ну или хоть что-нибудь, – ее ждали четыре белых стены.

– Может, хоть взглянешь на меня? – резко и строго спросил кто-то с верхнего этажа. Нокс!

– А ты, я гляжу, не сдаешься, да? – вопросом на вопрос ответил Брэди. – Ну смотрю. И сразу вижу, что ты из себя представляешь.

Со своего места Джиджи могла разглядеть только их ноги на лестничной площадке выше, а значит, и они ее не видели.

– Хочешь свалить вину за то, что случилось на прошлогодней игре, на меня, Дэниелс? Прекрасно.

Прошлогодняя игра? Мозг Джиджи тут же вскипел. Она и подумать не могла, что среди ее соперников попадутся те, кто уже участвовал в «Грандиозной игре».

– Да, Нокс, я виню тебя в том, что случилось, в истории с Каллой.

– Калла выбыла, – процедил Нокс.

– Не просто выбыла, и ты прекрасно это знаешь. Она исчезла. Ее кто-то похитил.

Оба они говорили о ней не как о погибшей, а как о пропавшей. Одетта ошиблась? Или солгала? А может, Калла пропала, а потом погибла.

– Да и откуда тебе знать, что она стала бы делать, а что нет, Брэди? Она была со мной. А ты был еще мальчишкой.

Мальчишкой? Джиджи едва поспевала за ходом беседы. Кажется, речь шла уже не о прошлогодних соревнованиях. На фото девушка-подросток. Лет шестнадцати? Семнадцати? А если она была с Ноксом… То ему тогда исполнилось двадцать четыре – двадцать пять.

– Для Каллы я никогда не был просто каким-то там мальчишкой! – Голос Брэди стал еще ниже. – И уж точно не забыл ее, как ты, трус! Словно она пустое место!

– Иди к черту, Дэниелс! Ты и двух секунд в игре не протянешь без моей помощи. Ты мягкотелый, слабый. У тебя нет характера, так что победителем тебе никогда не стать.

Через секунду Джиджи услышала, как Нокс взбегает по ступенькам. Не успела она радостно выдохнуть, осознав, что он спешит не в ее сторону, послышались другие шаги – кто-то идет сюда.

Брэди – снова в смокинге – вышел на лестничную площадку. Джиджи оставалось только отчаянно надеяться, что он не подозревает, что она вламывалась к нему в комнату, и не имеет ничего против парочки любопытных ушей, почти случайно оказавшихся неподалеку.

Брэди уставился на Джиджи. Та уже приготовилась слушать громкие крики. Но вместо этого поймала на себе внимательный взгляд, задержавшийся на ее руках. Брэди Дэниелс спросил:

– Это что, карта?

Глава 23 Рохан

«Загляните под каждый камушек!» – от внимания Рохана не укрылось, что Джеймсон Хоторн позаимствовал этот совет у него, точнее, из игры, которую он, Рохан, придумал, а Джеймсон выиграл. Вот же хитрая скотина!

Осматривая каменистый берег, Рохан не забывал следить за тем, что делают соперники, и сразу отреагировал, когда Одетта Моралес что-то нашла. Когда пожилая участница освободила от песка находку, Рохан был уже на полпути к ней. По дороге он машинально проверил позиции остальных игроков: Джиджи, Брэди и Нокс ушли в дом, а остались – вот ведь интересненько! – только Лира и Саванна, причем последняя заметила, как Рохан устремился к Одетте.

– Напрасно спешите, молодой человек, – объявила Одетта, когда Рохан приблизился, – у вас нет шансов. Вот будь я годков на шестьдесят моложе, еще могли бы потягаться…

Она явно хотела показать Рохану, что тоже неплохо умеет читать людей.

– Вы мне льстите, госпожа Мора, – парировал он, сокращая оставшееся расстояние между ними.

Одетта обратила внимание на то, как он сократил ее фамилию – Мора вместо Моралес, – и фыркнула.

– Если вдруг начну, ты поймешь, – сказала она.

Рохан задержал взгляд на ее руках, обтянутых перчатками. В одной Одетта держала оперные очки, которые он заметил в первую же секунду, как увидел ее сегодня, а в другой – что-то вроде стеклянного ящичка со светящейся кнопкой внутри.

Одетта резким движением руки подняла крышку и нажала на кнопку.

На секунду-другую Рохану показалось, что ничего не изменилось, а потом он вдруг понял: дом! На здание спустилась огромная тень, затемнив высокие окна Большого зала на третьем этаже. Яркие лучи света ударили по этой завесе откуда-то снизу всего на мгновение, но Рохан успел прочесть проступившие буквы: «В экстренной ситуации разбей стекло».

Тень сгустилась, и лучи погасли. Одетта швырнула стеклянный ящичек на землю. Он разбился, а осколки разлетелись вокруг, застревая между камнями. Саванна тут же подбежала к месту событий, опустилась рядом с Одеттой и стала рассматривать то, что осталось от ящичка.

Рохан не двинулся в их сторону. «Разбей стекло!». Будь он автором игры, эти слова относились бы к чему угодно, кроме стеклянного ящичка, – слишком уж это очевидно. «А что такое стекло, если не расплавленный песок?» – напряженно подумал он.

Джиджи уже неплохо обыскала участок с черным песком на пляже. Лира направилась туда же. Рохан воспроизвел в памяти слова Джеймсона об этой подсказке: «Не станем отнимать у вас время…»

Ну конечно!

Рохан поспешил к дому. С берега он ускользнул незаметно, но спустя пару секунд ситуация изменилась. Саванна, должно быть, сразу поняла, куда он собрался, и кинулась следом. Рохан прибавил шаг: пришлось променять незаметность на проворство. Взбираясь по скалам, он позволил себе оглянуться всего один раз. Толстая металлическая цепь, обхватившая бедра Саванны, придавала ей сходство с амазонками и резко контрастировала со льдисто-голубым шелковым нарядом.

Вот только ни цепь, ни платье не сковывали ее движений. «А должны бы! – подумал Рохан. – Особенно на склоне. Да ты проворна, этого у тебя не отнять».

Но Рохан всё равно оказался быстрее. Он первым ворвался в дом, первым заскочил в Большой зал, первым подбежал к песочным часам. Почти весь песок из верхней их чаши успел просыпаться в нижнюю, и теперь было отчетливо видно предмет, скрывавшийся внутри.

Металлический диск размером примерно в две трети его ладони.

Рохан не стал думать, как лучше вскрыть часы. Саванна стремительно нагоняла его, так что он просто придержал их одной рукой, а второй разбил стекло и схватил диск.

«Победа за мной!»

– У тебя кровь идет, – сообщила Саванна таким тоном, каким обычно говорят: «У тебя грязь на ботинках».

Она и впрямь ему нравилась. Рохан достал стеклянный осколок из ранки на костяшке.

– Это цена победы.

Саванна шагнула к нему, не сводя глаз с диска. На ее лице читалось: «Горе тому, кто встанет на пути у Саванны Грэйсон!»

Рохан поспешно спрятал диск и смерил девушку внимательным взглядом: грудь поднимается и опускается, мышцы горла напряжены, в серебристо-серых глазах – ярость.

Тут в голове у Рохана что-то щелкнуло, он понял, и почему она со всех ног бежала за ним, и почему ее тело сейчас так предательски напряжено.

– Ты хочешь этого, – тихо проговорил Рохан.

– Всегда диктуешь женщинам, чего хотеть? – съязвила Саванна.

– Я про игру, – уточнил Рохан. – Ты хочешь победы. Отчаянно.

Саванна распрямилась и теперь стала казаться еще выше – и это при ее росте почти шесть футов!^[35]

– «Отчаянно» – это вообще не про меня. И я не привыкла чего-то «хотеть». Я ставлю цели. И достигаю их. И точка.

Рохан достал носовой платок из кармана смокинга, вытер кровь с костяшек и поймал взгляд Саванны.

– Предупреждаю, милая: я жажду победы еще больше.

Глава 24 Рохан

Остальные игроки один за другим вернулись в Большой зал. Рохан предположил, что их созвали. Даже без песочных часов было очевидно: уже пора.

Грэйсон Хоторн зашел один – без Эйвери Грэмбс, Джеймсона, Нэша и Ксандра.

Высокий чистый звук разлился в воздухе: как будто звенят маленькие колокольчики. Потом он повторился, но уже в фойе. Рохан неторопливо пошел на эту мелодию. Стоило ему выйти из Большого зала, как вокруг разлилась какофония звуков, доносящихся из разных комнат. Казалось, теперь звонят не только маленькие колокольчики, но и колокола побольше.

Рохан напряг слух и определил, где находятся источники звуков: столовая, кабинет, а этот звон – точно из Большого зала. Остальные игроки тоже вышли в фойе.

Рохан постарался отвлечься от маленьких колокольчиков и сосредоточился на тех, что звучали пониже. «А потому не шли гонца, что спросит: по ком же колокол звонит…» Он резко повернулся к столовой – это там.

Его попыталась опередить проворная блондинка, но Рохан ей не позволил и буквально вломился в столовую на полсекунды раньше, чем Саванна.

Через мгновение дверь у них за спиной громко хлопнула.

Саванна подергала за ручку. Безрезультатно! Сквозь толстую деревянную дверь Рохан расслышал, что в фойе поднялась какая-то суматоха. Следом донесся еще один хлопок дверью, и еще. Итого три двери: в столовой, в кабинете, в Большом зале.

– Заперто, – сообщил Рохан, прислонившись к стене рядом с дверью. – Хорошенькое начало игры!

С потолка спустился экран. На нем вспыхнуло изображение: Эйвери Грэмбс и три Хоторна. Интересно, подумал Рохан, когда эти четверо заперли двери, они сверялись с камерами, расположенными в стратегически важных местах, или им на помощь пришли датчики движения, показавшие местоположение и количество игроков в каждой из комнат?

Сам Рохан на месте организаторов предпочел бы камеры.

– Добрый вечер, игроки! – приветствовалвсех с экрана Ксандр Хоторн. Казалось, он дает волю своему внутреннему Джеймсу Бонду – акцент делал свое дело. – Итак, первое грандиозное испытание: заточение. Ваша задача – выбраться из дома до рассвета.

– В запасе часов двенадцать, – подсчитал Рохан.

– Начнем с хороших новостей: действовать в одиночку не придется, – сообщила Эйвери с экрана. – Оглядитесь! Кто оказался с вами в одной комнате? До рассвета вы одна команда.

В прошлом году в «Грандиозной игре» каждый был сам за себя. Возникали, конечно, взаимовыгодные союзы – некоторые игроки объединялись, а потом расходились. Но официальная разбивка на команды – это явно что-то новенькое.

– «Нет человека, что был бы, как остров, сам по себе», – тихо произнес Рохан. – Иными словами, задание групповое. Хитро придумано.

Саванна взялась за цепь, обхватившую бедра, но на лице не отразилось и тени удивления. Казалось, ее вовсе не впечатлили слова, когда-то прочитанные Роханом на замке́. Как сломить стены, возведенные этой девушкой? Или покорить их?

– К рассвету вся команда должна выбраться из дома и дойти до северного причала, – продолжал Джеймсон Хоторн. – В противном случае никто из участников не перейдет на следующий этап соревнований.

– Vincit simul, amittere simul, – продекламировал Ксандр на латыни.

– «Выиграть вместе, проиграть вместе», – перевела Саванна вслух.

– Не совсем так. – Рохан поднял на нее глаза. – Технически более точный перевод второй фразы – «сдаться вместе». – Он играл с ней, нет, пожалуй, даже заигрывал. Но как же ему это нравилось!

Саванне ну очень шла злость.

– Если ваша команда вдруг зайдет в тупик, – продолжала инструктаж Эйвери, – можете запросить подсказку. В каждой комнате вы найдете две кнопки: красную и черную.

В этот момент, точно по волшебству, край обеденного стола раздвинулся, обнажив потайную панель с обещанными кнопками.

– Нажмете красную – получите единственную подсказку, которая полагается вашей команде. Только предупреждаем: это не бесплатно. У всего есть своя цена, – продолжал Джеймсон Хоторн, неожиданно перейдя на язык Рохана. – В этой игре подсказку нужно заслужить.

Одна подсказка, двенадцать часов – Рохан решил обобщить ситуацию с известной долей бесстрастия. И никого в комнате, кроме его и Саванны Грэйсон.

Он четко видел вполне объективные преимущества такого расклада.

– Теперь о правилах, – продолжал Ксандр. Чувствовалось, что он в восторге от своей нынешней роли. – Окна разбивать нельзя. Нельзя ломать двери, стены и мебель и причинять урон другим игрокам.

– Если только по взаимному согласию, – уточнил Джеймсон с лукавой улыбкой.

Нэш бросил на него предупреждающий взгляд.

– В общем, нельзя применять силу и вскрывать замки, – подытожил старший Хоторн, певуче растягивая гласные. – Разгадываете головоломку – дверь открывается. Чем больше разгадаете, тем больше откроете.

Рохану вспомнилось предсказание Нэша: «Победителем тебе не стать».

– Мы вас не видим и не слышим, пока вы заперты, – подхватила Эйвери. – Что происходит в заточении, остается в заточении. При экстренной ситуации с нами можно связаться, нажав на черную кнопку.

Красная кнопка – подсказка. Черная – связь в случае ЧП.

Экран погас. А потом на нем появились три строки с мигающим белым курсором в начале каждой.

– Когда решите первую головоломку, впишите ответы сюда, – велел бесплотный голос Джеймсона. – И нет, никаких вопросов мы вам не зададим. И вот еще что вы должны знать…

На экране зажглось новое изображение. Рохан узнал символ, украшавший ключи, которые раздали игрокам.

– У нас три команды, – сказал Джеймсон крайне самодовольным тоном.

Сложный символ, украшавший ключ, разделился на три элемента с мгновенно узнаваемыми очертаниями: черви, бубны и трефы.

Три символа. Три команды. Рохан задержал взгляд на последнем элементе, который остался на экране: знак бесконечности. Тот повернулся на девяносто градусов по часовой стрелке.

– Так это не бесконечность, – вдруг подметила вслух Саванна. – А восемь!

Рохан сразу понял, на что именно намекали создатели игры, зашифровав в дизайне ключа этот символ. Черт бы их побрал!

– Итак, у нас три команды, – повторила Эйвери, казалось, ее голос доносится разом из всех углов, – и восемь игроков.

Глава 25 Лира

Лира, запертая в Большом зале, уставилась на восьмерку на экране. Потом экран почернел, а следом на нем опять появились и замигали три курсора.

Восемь игроков. Сердце громко застучало где-то у горла.

– Ты ведь понимаешь, кто восьмой игрок? – спросила Одетта у третьего узника комнаты.

Да что уж тут непонятного!

Ну зачем, зачем Лира вернулась из фойе в зал? Почему не зашла в другую комнату?

– Твой брат Джеймсон старательно подчеркнул, что ты знаешь об игре не меньше нашего, – продолжала Одетта. – Ну-ка, мистер Хоторн, обыщите-ка свой смокинг. Держу пари, отыщете такую штучку.

Лира обернулась и увидела, что Одетта показывает на брошь участницы, закрепленную на высоком вороте ее черного платья. Грэйсон, стоящий в десяти футах от Лиры, старательно обыскал свой костюм… и тоже нашел брошь, как и предсказывала госпожа Моралес.

Он вовсе не организатор игры, а участник. Мы в одной команде: Одетта, я, он. Одна мысль об этом поднимала в Лире волну протеста. Огромнейшую!

Ей отчетливо вспомнилось, как он сказал: «Считай, что уже исполнено», – ровно тем же тоном, каким до этого приказывал ей не звонить сюда больше.

– Я не привык позволять собой манипулировать, – сказал Грэйсон Одетте, – братья и Эйвери это знают.

– То, что тебя включили в игру, – дополнительная трудность для нас, – заметила госпожа Моралес. – Пока что мы одна команда, но в конце ради выигрыша придется превзойти самого Хоторна!

Что-то в интонации, с которой она говорила о выигрыше и превосходстве, напомнило Лире о том, что кто-то уже перешел красные линии в этом состязании: кто-то уже пытался меня обхитрить, развесил записки. Лира внимательно осмотрела Одетту Моралес. В левой руке пожилая дама держала что-то блестящее. Свет люстры преломлялся на этом предмете, не давая как следует его рассмотреть.

– Я имею полное право отказаться от участия в игре, – заявил Грэйсон, обращаясь к Одетте – и только к ней.

Отказаться от участия в игре?! Для Лиры эти слова были как пощечина. Она накинулась на Хоторна.

– Если откажешься, нас всех исключат! – Девушка шагнула к нему. Все до единой мышцы в теле напряглись. – Сказано же: если вся команда не доберется до цели к рассвету, ее дисквалифицируют!

Впрочем, стоило ли ждать от Грэйсона участия? Лира прекрасно знала: он не из тех, кто соответствует ожиданиям. Вот только это ничего не меняло, прямо сейчас он был ей нужен. Сколько бы ни удалось выручить, продав маску, Лира предчувствовала, что родители – а в особенности папа – не возьмут и пенни из этой суммы.

Чтобы спасти «Майлс-Энд» гарантированно и надолго, нужно получить главный выигрыш.

– Ты будешь играть, – процедила Лира, – и без всяких фокусов.

Как ни крути, а он перед ней в долгу. За роль, которую его дед сыграл в самоубийстве ее отца; за то, что подарил ей надежду, а потом отнял ее, за то, что сперва говорил с ней, а потом перестал, за тот танец и за ладонь, которую он положил ей на спину. Да, Грэйсон ей должен!

– Я не позволю тебе всё испортить, – шепот Лиры стал хриплым. – Мне игра необходима, – призналась она, хоть ей совершенно не хотелось показывать перед ним даже малейшую слабость.

– Если тебе нужны деньги, есть другие способы их раздобыть, – парировал Грэйсон.

– Слова истинного Хоторна, – съязвила Лира.

– Забавно, – Одетта подошла к высоким окнам и задумчиво уставилась в ночной мрак, – я раньше и не замечала, как вы похожи, – она медленно повернула голову, – с Тобиасом.

– Вы знали моего деда, – произнес Грэйсон, и это прозвучало как утверждение, а вовсе не как вопрос. Впрочем, вопрос тоже последовал: – Как так вышло?

Лире снова вспомнились записки с именами ее отца. Действительно, как Одетта Моралес познакомилась с Тобиасом Хоторном?

– Помогите нам добраться к причалу до рассвета, молодой человек, – сказала Одетта, – тогда, может быть, расскажу.

На мгновение повисла тишина.

– Под экраном есть рычаг, – неожиданно сообщил Грэйсон.

Лира обернулась – рычаг и впрямь был. Она пересекла комнату. Надо за него дернуть. Нет, еще рано!

– Твой ответ «да»? – строго спросила она, взглянув на последнего человека на планете, с которым ей хотелось оказаться в одной комнате. – Ты сыграешь с нами?

Грэйсон встретился взглядом с Лирой. Его зрачки, черные, как чернила, расширились, почти закрыв собой радужку льдистого серовато-синего цвета.

– Что-то не похоже, чтобы у меня был выбор, – ответил он. – Я ценю свою жизнь, а нрав у тебя взрывной. – Мышцы волевой, точно высеченной из гранита челюсти едва заметно дернулись – будто он хотел улыбнуться, но в последний момент передумал.

Заперты в одной комнате! С Грэйсоном Хоторном! Лире вспомнилась цитата Линкольна, найденная ею в руинах дома, – намек на суть игры: побег. Надо продержаться еще двенадцать часов и выбраться из, вероятно, самой изощренной ловушки на свете вместе с ним.

«Всего одна ночь», – сказала себе Лира и дернула за рычаг. Послышался металлический скрежет. Стена за экраном отодвинулась, обнажив потайной отсек. Внутри участников ждал блестящий комод из красного дерева с золотыми вставками.

Лира подошла к нему. На золотой табличке, украшавшей комод, была выгравирована надпись, должно быть, на латыни: «Et sic incipit».

Грэйсон присоединился к Лире и перевел: «И так да начнется».

Глава 26 Лира

В комоде нашлось шесть предметов: пластиковый стаканчик из кафе «Соник»; коробочка с магнитами, на которых были напечатаны слова, из которых можно составить стихи; стопка монет, завернутая в бумагу; обеденная тарелка с зеркальным дном; черный бархатный мешочек с буквами для игры в скрэббл; лепесток красной розы.

И никаких инструкций, ни единого намека на то, что делать с этими предметами.

– Мой дед обожал игры, а еще больше – устраивать нам проверки, – сказал Грэйсон. Его голос прозвучал не тихо, но и не то чтобы громко. Особого ударения на словах он не делал, но говорил с жаром, который трудно было не почувствовать. – Каждую субботу утром он звал нас к себе в кабинет и выкладывал перед нами набор предметов вроде этого. В лучшем случае давались минимальные инструкции или туманная подсказка. Понять, в чем суть игры, – один из ее этапов. В конце всегда оказывалось, что лишних предметов в наборе не было – каждый из них в свое время приносил пользу, но понять заранее, что и для чего нужно и в чем состоит глобальный замысел, было попросту невозможно. Одна подсказка подводила к другой, головоломка сменялась головоломкой, на смену одной загадке приходила другая. Азарт не ослабевал никогда.

Лире вспомнилось, как Грэйсон отзывался о своем деде-миллиардере в их телефонных разговорах: «Не знаю, что там делал или не делал Тобиас Хоторн, меня это не касается». Так он сказал, когда Лира позвонила ему впервые. А во второй раз она услышала: «С высокой долей вероятности действия или бездействие Тобиаса Хоторна нанесли твоему отцу огромный финансовый урон».

А когда она повторила ему последние слова ее отца – «С чего начать пари? Нет, думай до зари», – Грэйсон интерпретировал это как загадку и завершил их беседу почти человечной деталью: «Мой дед обожал загадки».

«А ведь следующую загадку мне придется решать вместе с ним», – пронеслось в голове.

Лира захлопнула дверь в этот храм воспоминаний.

– У нас есть одна туманная подсказка, – ровным голосом напомнила она. – «Когда решите первую головоломку, впишите ответы сюда. И нет, никаких вопросов мы вам не зададим» – так сказал Джеймсон. На экране три курсора – получается, ответ состоит из трех частей.

Три ответа, ноль вопросов. Только предметы и комната, в которой мы заперты. Лира еще раз внимательно оглядела Большой зал: высокие окна с видом на скалы, освещенные гирляндами, черный океан за ними; стены из вишневого дерева и узоры на них, напоминающие лабиринт, гранитный камин, зона отдыха с огромным кожаным диваном и двумя диванчиками поменьше одного дизайна. Трехместный диванчик, двухместный диванчик, кресла расставлены так, что, по идее, должно возникнуть ощущение асимметрии, но почему-то этого не происходило. Еще в зале стояли два кофейных столика из мрамора, на одном из них поблескивали остатки песочных часов. Другой мебели в комнате не было. С потолка свисала хрустальная люстра.

– Среди этих предметов есть один стартовый, – деловито пояснил Грэйсон, – это первая подсказка, которая переведет нас на следующую ступень. Главное – найти этот предмет и правильно расшифровать его значение.

– Уверенности тебе не занимать, как я погляжу, – вполголоса подметила Лира.

– Спроси, сколько раз я выигрывал в дедушкиных играх, – вкрадчиво предложил Грэйсон.

Но Лира ни о чем спрашивать не стала и принялась раскладывать предметы по полу, вскользь раздумывая над каждым: пластиковый стаканчик, коробочка с магнитами, стопка монет, обеденная тарелка с зеркальным дном, черный бархатный мешочек с буквами для игры в скрэббл, лепесток красной розы.

– Шесть предметов, – сосчитала девушка вслух.

– Восемь, – поправила Одетта, – еще коробочка и мешочек. – Пожилая женщина с удивительной легкостью опустилась на пол рядом с предметами. Потом высыпала фишки с буквами из бархатного мешочка, а магнитики со словами – из коробки. – Уж потерпите. У меня глаз наметан на всякие технические тонкости и лазейки.

– Восемь предметов, – исправилась Лира и опустилась на колени рядом с Одеттой.

Грэйсон потянулся и развернул стопку монеток, отложил обертку в одну сторону, а деньги в другую.

– Девять – если допустить, что монеты, магниты и фишки для скрэббла составляют один набор.

Девять предметов, – подытожила Лира: кусочек бумаги, коробочка, черный мешочек из бархата, монетки, фишки для скрэббла, магниты со стихотворными строками, тарелка с зеркальным дном, одноразовый стаканчик, лепесток красной розы.

Лира потянулась к магнитам. Грэйсон тоже ими заинтересовался. Ее пальцы случайно скользнули по его ладони, и тело будто бы снова перенеслось к скалам, где они танцевали. Когда твоя память воспроизводит не картинки, а ощущения – приятного мало.

Лира отдернула руку. Решила, что лучше займется фишками для скрэббла. Пусть этот тип забирает стишочки.

– У нас двадцать две фишки, – быстро сообщил Грэйсон, – если там не меньше пяти гласных, то предлагаю избавиться от некоторых букв. Поискать закономерности, повторы, всё, что позволит проредить эту горсть, иначе число возможных комбинаций будет так велико, что фишки окажутся почти бесполезны для решения головоломки, если, конечно, мы не отыщем другую подсказку, которая прольет свет на то, как их следует использовать.

– Что-то не припомню, чтобы она спрашивала вашего совета, мистер Хоторн, – хлестко подметила Одетта. Впрочем, на ее губах играла улыбка, словно она была той самой пресловутой кошкой, которая слопала канарейку^[36].

– Вот ты фишками и займись, – отчеканила Лира, обращаясь к Грэйсону.

– Нет. – Он устремил на нее взгляд, пристальный, будто луч лазера, направленный точно в цель. Выгнул бровь. – Кажется, у нас начинаются трудности, а, Лайра? – Он произнес ее имя неправильно, совсем как отец во сне: «Лай-ра».

– Меня зовут Лира, – поправила она, – Ли-ра.

– Лира, заруби себе на носу, – низким спокойным голосом произнес Грэйсон, – до самого конца игры я буду держать руки при себе. Во всех смыслах.

Глава 27 Джиджи

Реабилитация – дело небыстрое, как и осмотр содержимого шкафчика, который обнаружился в тайнике, встроенном в письменный стол, стоявший в кабинете, где оказалась заперта команда, состоящая из Джиджи, Брэди и сволочи по прозвищу Бровь апокалипсиса, которую Джиджи уже успела мысленно переименовать в Качка-Ворчуна-в-Смокинге-и-Штанах – как ни крути, а фигура у него была отпадная.

И всё же он пожалеет о том, что спер у нее рюкзак. Впрочем, не стоит торопить события.

Джиджи схватила тарелку с зеркальным дном, встала в самый центр кабинета и стала медленно поворачиваться на триста шестьдесят градусов, то поднимая, то опуская зеркало и внимательно разглядывая отражение комнаты в нем и подмечая каждую деталь, ведь, когда речь идет о головоломках, важна любая мелочь.

Кабинет был прямоугольным, высоким, не слишком широким, но при этом достаточно длинным. Вдоль потолка высоко – рукой не достать – тянулись полки. Джиджи повернула зеркало так, чтобы получше рассмотреть лепнину – узоры, которыми впору украсить какой-нибудь собор. Полки пустовали.

Джиджи повернула тарелку в сторону письменного стола. За ним, на стуле, напоминавшем трон, восседал Нокс и разбирал деревянный шкафчик – дощечку за дощечкой – голыми руками. Джиджи переключила внимание на «физика в завязке» – тот стоял неподалеку и разглядывал предметы, разложенные на столе.

Брэди стоял неподвижно, и Джиджи видела, как поднимается и опускается его грудь под тканью смокинга: дышит глубоко и размеренно.

– Да не стой ты как истукан, Дэниелс! – ругнулся на него Нокс, оторвав очередную дощечку. – Делай что-нибудь!

«За это, – подумала Джиджи, – я понижаю тебя до Ворчуна-в-Труселях».

– Уже делаю, – задумчиво возразил Брэди. – Можно хоть немного верить в меня, а, Нокс?

Он произнес это таким тоном, что у Джиджи сложилось ощущение, что Нокс Лэндри слышит этот упрек не в первый раз. Так и подмывало уцепиться за эту деталь, снова нырнуть в кроличью нору размышлений о подслушанном разговоре, о фотографии, о Калле.

Вот только у Джиджи были задачи и понасущнее.

– Чувствую какое-то напряжение, – сказала она, опустив тарелку. Раз уж они застряли в одной комнате до рассвета, рассудила Джиджи, глупо игнорировать слонов в комнате – лучше потыкать в них с порога. – К счастью, я прирожденная дипломатка и прилежная ученица.

Обезоруживать людей доброжелательностью – целое искусство, но Джиджи владела им в совершенстве.

– Ты обуза – и ничего больше, – отрезал Нокс.

– Эй! – с ноткой возмущения воскликнул Брэди. – Она просто ребенок, отстань от нее!

Это царапнуло Джиджи неожиданно больно: просто ребенок, обуза.

– Ага, ребенок, а по совместительству сестрица Грэйсона Хоторна, – процедил Нокс самодовольно и яростно, точнее даже так: с яростным самодовольством. – Этой девчушке, поди, билетик принесли на блюдечке с голубой каемочкой, как и всё в этой жизни. Ох уж эти богатенькие детишки!

Некоторые люди – в достаточно большом количестве, если честно, – принимали радушие и подчеркнутый оптимизм Джиджи за недостатки, списывали их на наивность и поверхностность, вот только это был результат выбора, который Джиджи делала каждый день.

Она просто не могла позволить себе расклеиться.

– Раз уж на то пошло, – бойко возразила она, – я выиграла одну из четырех шальных карт абсолютно самостоятельно. И если бы не я… – тут она улыбнулась ослепительной, как светильник в тысячу ватт, улыбкой, – ты даже не отыскал бы тот рюкзак, нагломордый трусоносец! – Джиджи беззаботно пожала плечами. – Кстати, я тебя прощаю, и вот сейчас самое время испугаться!

– Чей рюкзак? – не понял Брэди.

– Теперь мой, – отчеканил Нокс.

– Твой? – переспросил Брэди. – Или спонсорский? Ты ведь уже самому себе не хозяин, верно я говорю?

– Спонсорский? – Джиджи наморщила лоб.

– Некоторые весьма состоятельные семьи всерьез интересуются «Грандиозной игрой», – сообщил Брэди. – Нанимают игроков, подсобляют им чем могут, делают ставки на итоги. Насколько я помню, Нокс у нас записан за семейством Торпов.

Прозвучало это… зловеще. «Подсобляют» – интересно как?

– Я борюсь за выигрыш. – Нокс совершенно невозмутимо оторвал от шкафчика еще одну деталь. – А Брэди у нас всегда питал слабость к маленьким избалованным девицам.

Маленьким. Избалованным. Девицам. Что ж, на благо реабилитации Нокса и ради всего светлого, что только есть у него в душе, придется устроить небольшой спектакль. Я тебе покажу маленькую девицу, хорек ты мизогинный.

Джиджи беззаботно улыбнулась.

– Размеры комнаты – два с половиной на пять метров, – начала она. – На дальней стене висит картина с изображением четырех тропок, которые сливаются воедино. Имя художника значится в верхнем правом углу, а не в нижних, как это чаще бывает. На полках, которые занимают верхнюю треть стен, есть лепнина – девять украшений, среди них фигуры лиры, свитка, лаврового венка и компаса.

Брэди медленно повернулся к ней.

– Эта символика ассоциируется с музами, а в греческой мифологии их как раз было девять.

– Может, это и впрямь значимая параллель, – согласилась Джиджи. – А может, создатели игры просто намекают нам, что надо подойти к решению креативно.

Джиджи повернулась к Ноксу.

– Сколько применений такой вот тарелке ты можешь придумать? – Она показала ему свое зеркало. – Я вот могу с ходу назвать минимум девять. Хочешь, поделюсь вариантиками? Очевидно, ее можно использовать как зеркало, а значит, она пригодится, если понадобится прочесть текст, написанный или нарисованный задом наперед. Еще зеркала прекрасно перенаправляют свет, а это часто помогает обнаружить невидимые чернила… – Она выдохнула на тарелку, и та запотела. – Некоторые масла оставляют следы на зеркальной поверхности, – пояснила девушка и продемонстрировала тарелку своей аудитории. – Тут просто какие-то пятнышки, но попробовать стоило.

Тут-то можно было и остановиться, но, увы, сдержанность не входила в число сильных качеств Джиджи, да и кофеин ей не способствовал. – Диаметр или длина окружности этой самой тарелки могут послужить нам мерилом для чего-нибудь. Еще можно ее разбить, а осколками что-нибудь порезать, но лично я бы предпочла использовать нож, примотанный к моему бедру, если уж понадобилось бы устроить резню, – совершенно невинным голоском призналась она. – А еще я могла бы вскрыть ножом три внешних ящика стола и один потайной, вы оба наверняка уже его заметили, да? Увы, нам запретили пользоваться отмычками и чем-то подобным, а я девушка честная и правила игры уважаю, так что придержу свой нож для другого случая.

«Тот самый нож, который ты не смог украсть, Нокс», – мысленно передала она наглецу.

Брэди смерил Джиджи взглядом.

– Намек понят, – сказал он и едва заметно улыбнулся, – не ребенок.

– Именно, – одобрила Джиджи и подошла к столу, чтобы получше рассмотреть разложенные на нем предметы. – Большинство, глядя на фишки для скрэббла, видят буквы, я же в первую очередь обращаю внимание на число баллов. А когда смотрю на магниты со словами, невольно думаю, все ли из них примагничиваются или есть муляжи. Проверьте их на металлическом стуле, на котором сидит Нокс. Кстати, я одна заметила, что он сделан из мечей?

Джиджи увидела, чего Ноксу стоило не опустить взгляд после ее слов.

– В твою защиту подмечу, что мастер постарался на славу, искусно замаскировал этот нюансик.

Брэди скривился и покачал головой, дреды его едва заметно шевельнулись.

– Ты просто стихийное бедствие.

– Мне часто так говорят, – парировала Джиджи. – Обычно сравнивают с ураганами, иногда с торнадо, – она пожала плечами. – И раз уж мы тут так разоткровенничались, уточню, что неплохо разбираюсь в компьютерах и программировании, взломах, умею сама себе стричь волосы, хорошо решаю головоломки, у меня развита зрительная память, я люблю перекусить сладостями на крыше, освоила каллиграфию, могу завязать или распутать сложный узел, шарю в мемах с котами, могу мысленно вращать предметы, знаю толк в отвлекающих маневрах, придираюсь к деталям, которые на первый взгляд не кажутся важными, и умею вызвать симпатию даже у тех, кто привык ненавидеть весь белый свет.

Она повернулась к Ноксу.

– А ты? Какие у тебя суперспособности?

Нокс скривился, но всё же ответил, пускай и нехотя:

– Умею решать логические задачки, определять слабые места, находить короткий маршрут. Легко переношу боль, мало сплю и всегда делаю то, что нужно сделать, – он покосился на Брэди и нахмурился. – Впрочем, популярности мне это не прибавляет.

И снова здравствуй, напряжение! Мы не успели соскучиться.

– Брэди, а ты чем похвастаешься? – спросила Джиджи.

– Моя тема – это символы и значения, – неспешно произнес Брэди, – древние цивилизации, материальная культура, особенно связанная с ритуалами и инструментами.

«Ну здорово, – подумала Джиджи. – Гики – это моя страсть».

– Еще я говорю на девяти языках, – тихо дополнил он, – и могу читать еще на семи. У меня фотографическая память, и я легко замечаю закономерности.

– Ты про созвездия забыл, – неожиданно вклинился Нокс, и слово «созвездия» будто бы в один миг высосало из комнаты весь кислород. – Он их все знает, все до единого. – Нокс крепко стиснул зубы, но во взгляде суровости как не бывало. – Еще неплохо справляется с музыкальными головоломками и может за себя постоять. – Тут повисла достаточно долгая пауза. – Мы оба можем.

Не будь у Джиджи сестры-близняшки, она не почувствовала бы, что вложено в это самое «мы», но когда ты всю жизнь ощущаешь себя половинкой целого, ты просто не можешь упустить такое, даже если ваше «мы» вдруг рассыпается.

У нее не осталось ни малейших сомнений, что Брэди и Нокса объединяет не только пропавшая и, возможно, погибшая девочка, о которой они упоминали. Но пока что сокомандники Джиджи даже глядеть друг на друга не желали.

«Не надо спешить», – напомнила себе Джиджи и сделала глубокий вдох.

– Я сравню фишки для скрэббла с подписью на картине, посмотрим, есть ли какая-то взаимосвязь, – объявила она. – А кто-то из вас пусть проверит магниты на этом стуле из мечей.

Брэди взял коробочку с магнитами и кинул Ноксу (замахнувшись слишком уж сильно). Нокс поймал ее одной рукой. Пока Джиджи шла к картине, Брэди что-то сказал Ноксу. Пришлось напрячь слух, чтобы разобрать. И приложить всю силу воли, чтобы не обернуться.

– Если уж решил прогуляться по тропинке воспоминаний, Нокс, то слушай: Северин передает привет.

Глава 28 Рохан

Рохан оценивал в пятьдесят девять процентов вероятность того, что Грэйсона Хоторна включили в игру в самый последний момент, спонтанно. Неспроста ведь комнат для игроков всего семь. Понаблюдав за делишками Рохана, братья Грэйсона теоретически могли бы и раздобыть новые ключи с цифрой «восемь» – это вполне реально, хоть и непросто.

Грэйсон Хоторн и Лира Кейн. «Наши игры не бессердечны» – вспомнился ему комментарий Нэша.

– Восьмой игрок – твой брат, – сказал Рохан Саванне, которая холодно разглядывала найденный ими набор предметов. – У него есть преимущество!

В конце концов, это ведь игра Хоторнов.

– У нас только один общий родитель, – ответила девушка. Она прямо-таки излучала спокойствие и отсутствие интереса. – А преимущество у него имеется ровно до тех пор, пока мы его не отнимем. – Тут Саванна с начальственным видом кивнула на предметы. – Британец, давай помогай уже!

Заперт в комнате с партнершей, которая не понимает, что такое хотеть. До рассвета они объединены общей целью. Что ж, с таким вполне можно работать.

Рохан скользнул взглядом по цепи на бедрах Саванны, задержал его на замке.

– А тебе не кажется, что цепь уже выполнила свое единственное предназначение? – спросил он. – Может, это был намек на командную работу, и только?

– Хочешь убедить меня, что больше она не пригодится? – Саванна вскинула тонкую бровь. – Хочешь, чтобы я ее сняла?

Такая формулировка Рохану очень понравилась, и он нисколько не сомневался, что Саванна нарочно подобрала именно такие слова. Несмотря на непоколебимый самоконтроль, она явно была не прочь ему подыграть.

– Да я и мечтать о таком не смею, милая, – заявил Рохан.

Он осмотрел предметы, а потом достал из кармана смокинга свою находку – металлический диск.

Саванна тут же потянулась за ним, но Рохан проворно увернулся. В электрическом свете отчетливо проступили неровные засечки, нанесенные на металл с обеих сторон диска.

– Ну что, стоило оно того? Ты так хотел меня обскакать в погоне за этой штукой, а теперь мы в одной команде, – сказала Саванна. Последнее слово она произнесла с плохо скрываемым сарказмом.

– Конечно стоило. – Рохан посмотрел на засохшую кровь на своих костяшках. – Так всегда: стоит пренебречь всего одной жертвой, как вдруг появятся линии, которые ты не готов переступить.

Рохан не дал ей возможности ответить на это. Он направился к столу и склонился над ним, внимательно разглядывая поверхность. Потом вертикально поставил диск на столешницу, придерживая его большим и средним пальцами.

– Что ты делаешь? – спросила Саванна требовательным тоном.

Рохан щелкнул по диску пальцами, и тот закрутился. Саванна оперлась на столешницу ладонями, наклонилась пониже – теперь они с Роханом оказались на одном уровне – и стала внимательно следить за металлическим кругляшком. Насечки на верхней и нижней стороне сливались вместе. Разорванные линии объединились в одно целое. Непонятные символы стали буквами.

– «Используйте комнату», – вслух прочла Саванна.

Рохан дождался, пока диск со звоном завалится набок.

– Используйте комнату, – повторил он. – Скажи, Саванна Грэйсон… – начал он, нарочно сделав голос гулким и вкрадчивым, чтобы окружить им свою собеседницу, создав иллюзию, что он повсюду – этому фокусу он научился, пока был фактотумом в «Милости дьявола». – Что ты видишь?

Саванна ответила не сразу, так что Рохан как раз успел и сам еще разок оглядеть столовую. И вот что увидел: круглый обеденный стол с шестью стульями, на стульях – бархатные подушечки одного цвета с тяжелыми золотистыми шторами на южной стене, шторы сдвинуты, между ними у стены стоит барная тележка – антиквариат; у восточной стены – серебристый шкафчик, скорее всего, тоже антикварный, высокий и широкий, но неглубокий, дверцы широко распахнуты, полки пусты.

Дизайн на дверцах шкафа и столешнице совпадает: они украшены сложным узором из цветов и стеблей. В самом центре круглого стола – еще один круг, поменьше и более выпуклый. И эта выпуклая часть оформлена по-другому.

– Компас! – воскликнула Саванна, подойдя к столу поближе.

Она ответила односложно, но зато уловила самую суть. Саванна положила ладонь на выпуклый круг. Прихватила пальцами его краешек и повернула.

Центр стола стал вращаться. Он развернулся на полные триста шестьдесят градусов, а потом Рохан схватил Саванну за запястье. Легонько, точно перышком потрогал.

– Милая, ты поосторожнее. Вдруг этот «компас» нужен, чтобы набрать какую-то комбинацию символов?

Саванна медленно повернула к нему голову. Их взгляды встретились, а губы… почти.

– У тебя что, рука лишняя?

– Ой, извини, – одним плавным движением Рохан выпустил ее запястье и подошел к шторам, висящим на стене. Отодвинул одну из них. Позади оказалось вовсе не окно, как он думал, а картина.

– Фреска, – сказала Саванна и подошла к другому занавесу, отдернула его. – А тут еще одна.

Рассвет и закат. Рохан продолжил прочесывать комнату внимательным взглядом. Казалось, мир за ее пределами растворился без остатка. Рохан пристально рассматривал каждый дюйм, пока не наткнулся на…

Вот оно! Взгляд задержался на барной тележке между шторами. На ней поблескивали три хрустальных кувшина с разноцветным содержимым. Но Рохана привлекла только четвертая бутылка – невзрачная, низкая, из простого стекла. Но до чего яркая жидкость плескалась внутри!

Оранжевая, как рассвет. Рохан потянулся к бутылке, но теперь уже Саванна поймала его за запястье.

– Полагаю, тебе тоже дороги собственные конечности, – подметил Рохан. Ее большой палец замер на его пульсе. Он чувствовал, как жилка забилась под кожей.

Тело никогда не лжет.

Саванна отпустила его, и Рохан поднял бутылку к глазам. Яркая жидкость послужила своего рода линзой, отфильтровала световые волны определенной частоты и обнажила надпись, спрятанную на фреске с рассветом.

Рохан улыбнулся, но не лукаво, а искренне, хищно приподняв уголок рта. Вот она – его настоящая улыбка.

Он протянул бутылку Саванне, и она тоже прочитала скрытое послание: «ЧТОБЫ РАЗГАДАТЬ ЗАГАДКУ, СОСРЕДОТОЧЬТЕСЬ НА СЛОВАХ».

Глава 29 Рохан

Рохан высыпал набор с магнитами на стол. Саванна устроилась справа. Даже не поглядев в его сторону, она начала раскладывать магниты лицевой стороной вверх отточенными быстрыми движениями, выдерживая одинаковое расстояние между словами. Когда она выложила весь набор в три ровные линии, Рохан уже успел предварительно оценить его содержимое.

– Всего двадцать пять слов, – подметил он.

– И только четыре глагола, – уточнила Саванна. Ее светлые волосы, уложенные в сложную прическу, напомнили Рохану тиару, хотя девушку трудно было сравнить с принцессой. Она стояла у стола, уперев в него жилистые сильные руки, и походила, скорее, на генерала, который готовится к сражению. – «Гореть, есть, будет, быть».

Рохан взял два магнита, которые лучше всего сочетались друг с другом.

БУДЕТ ГОРЕТЬ

– Так себе стратегия – за один раз потратить половину глаголов, – с жаром возразила Саванна.

– Хочешь лимит установить? – с усмешкой уточнил Рохан.

Она пропустила колкость мимо ушей и стала изучать оставшиеся слова. Выбрала еще несколько магнитиков.

– Мало что сочетается с твоими глаголами.

В голосе Саванны Грэйсон не было и тени сомнения. Казалось, она попросту не умеет колебаться.

Она показала выбранные слова. Среди них было два существительных:

– «Кожа». – Рохан позволил себе задержаться на этом слове ненадолго. Когда позволяешь себе желать кого-то, это не так уж и плохо. При условии, что твоя стратегия состоит в том, чтобы пробудить в этом ком-то ответное желание. – И «роза». – Рохан выложил получившуюся последовательность:

РОЗА БУДЕТ ГОРЕТЬ

– Лепесток розы! – Саванна поспешила к набору предметов.

Рохан быстро ее нагнал.

– Что, девочка-зима, хочешь костерок разжечь? – Как же ей подходило это прозвище – к ее волосам и таким глазам. Впрочем, с «девочкой» Рохан промахнулся и сам понимал это. В Саванне куда больше было взрослого, женского.

– Поджигать – опрометчиво и преждевременно, – заметила Саванна и снова заскользила взглядом по магнитам со словами.

Интересно, подумал Рохан, какие из них цепляют ее внимание больше? Опасность? Жестокая? Быстро? Касания? Честный? К тому же у нас нет ни спичек, ни зажигалки.

– Спичек и зажигалки нет, но есть… – Рохан дождался, пока она поднимет на него глаза, – луч света и вогнутое зеркало.

Глава 30 Лира

Грэйсон расстегнул одну пуговицу на пиджаке и разложил монетки по мраморному кофейному столику со звонким щелк! – щелк! – щелк! Лира невольно обратила внимание на то, что он выбрал именно тот столик, который был завален осколками стекла.

Лишь бы подальше от нее.

Сосредоточиться на буквах, – напомнила себе девушка, – и ни на чем больше. Она разложила по полу фишки для скрэббла так, как будто ей и впрямь предстояло сыграть в эту игру: сперва гласные, а потом согласные в алфавитном порядке: А, А, Е, E, E, O, O, U, U, B, C, D, G, H, N, P, R, R, T, T, W, Y.

В голове всё еще звучали советы Грэйсона: поискать закономерности, повторы, всё, что поможет проредить набор букв.

Можно и так. Лира покосилась на его каменное лицо, на светлую прядь волос, упавшую на лоб. А можно сыграть!

Грэйсон руководствовался такой логикой: если букв слишком много, то и потенциальных слов из них можно составить немало. А вдруг цель – не собрать слова или предложения, а создать что-то вроде доски для скрэббла так, чтобы выиграть как можно больше баллов?

Это радикально меняло всё. Уж в скрэббл Лира никогда не проигрывала.

Первым она собрала слово UNPOWERED – «ОБЕСТОЧЕННЫЙ». Итого: пятнадцать баллов. Потом задержалась на букве D и собрала слово ADAGE – «АФОРИЗМ». Это принесло еще семь очков. Затем она за один ход получила аж два слова: YE – «ВЫ», и YACHT – «ЯХТА». Для этого пришлось задействовать первую А из ADAGE, а баллы за букву Y приплюсовались аж дважды. Итого: восемнадцать очков.

Через минуту доска была готова. Лира обвела пальцем каждую буковку, запоминая получившиеся слова, а потом разобрала буквы и стала складывать новую доску. Потом еще. И еще одну. Некоторые слова повторялись от раза к разу.

– Power, crown, adage, – произнесла девушка, – «Власть», «корона», «афоризм».

– А какие у нас есть афоризмы о власти?

Лира вдруг заметила, что над ней возвышается Одетта Моралес.

– Желательно, чтобы там еще упоминалась корона.

Ответ пришел не сразу, но Лира справилась:

– Тяжела голова, на которой корона.

– Я предпочитаю оригинальную формулировку, – вставила Одетта и направилась к высоким окнам с таким видом, будто там, за стеклами, ее поджидал зал, полный зрителей. – «Та тяжела глава, что днесь корону носит».

– Шекспир! – Грэйсон распрямился. – «Генрих IV», часть вторая. – Он пересек комнату и посмотрел на доску, которая получилась у Лиры. – Ты не стала убирать буквы?

Лира торопливо встала, чтобы он не навис над ней.

– Может, и не надо ничего убирать. – Она решительно направилась к экрану, где мигали три курсора. Постучала по одному пальцем – и появилась сенсорная клавиатура. – «Шекспир», – набрала девушка и нажала клавишу ввода. Экран загорелся красным. – Генрих. Генрих4. Генрих4Ч2. Генрих4Часть2.

Что бы она ни пробовала, всё сводилось к одному результату: красной вспышке и сигналу о неверном ответе.

– Попробуй римские цифры, – посоветовала Одетта, встав у нее за спиной.

Лира попыталась, но попытка опять вышла неудачной.

– Не получается.

– Принц. Рыцарь. Династия. Король, – Одетта так и сыпала предложениями.

– Всё не может быть настолько просто, – Грэйсон подошел к Лире и остановился в трех футах от нее. Несмотря на эту дистанцию, его присутствие ощущалось даже слишком отчетливо.

Лира всегда остро чувствовала его, где бы он ни находился.

– Если вы, мисс Кейн, что-то и обнаружили, в чем я не вполне уверен, это еще не финальный ответ, а лишь подсказка.

В этом излишне формальном обращении – мисс Кейн – было столько пафоса, что Лире захотелось чем-нибудь в него швырнуть.

– А вы-то сами хоть что-нибудь обнаружили, мистер Хоторн? – язвительно спросила Одетта.

– В стопке сорок монет по двадцать пять центов, – Грэйсон выгнул бровь. – Все отчеканены в один и тот же год, кроме двух.

– Полагаю, вы хотите, чтобы мы расспросили про год? – сухо уточнила Одетта.

– Тридцать восемь монет выпущены в 1991-м. – Грэйсон покосился на Лиру. Она никак не могла отделаться от ощущения, что он ее проверяет.

Уж что-что, а проходить испытания она обожала.

– А про остальные две монеты расскажете, или эту информацию еще нужно заслужить, Ваше Высочество?

– Боже, какая честь! – Грэйсон едва заметно ухмыльнулся. – Одна монета была отчеканена в 2020-м, другая – в 2002-м.

– Одни и те же цифры, только переставленные, – заключила Лира.

– А 1991 – это палиндром, – перегоняя ее, сообщил Грэйсон.

Та часть мозга Лиры, что нежно любила красивые коды, уцепилась за эту закономерность. А светлая прядь, будь она неладна, опять упала на глаза Грэйсону. Он убрал ее со лба.

– А почему мы вообще должны обращать внимание на год выпуска? – спросила Лира.

– В игре Хоторнов всё имеет значение. Тут, скорее, важно понять, когда это пригодится. – Грэйсон посмотрел на Лиру так пристально, будто ответ скрывался у нее в глазах. – Представь хоть на секунду, что слова вроде «афоризм» или «корона» – это подсказка, которая должна сдвинуть нас с мертвой точки. – Грэйсон повернулся и пошел к камину у дальней стены. – В этом случае история с цифрами на монетах может пригодиться позже, а сейчас нужно… – он положил ладонь на черный гранит, – найти корону.

Лира наблюдала, как он ощупывает камин слева направо, а потом спускается ниже. Его движения были машинальными, будто он систематически проделывал такие упражнения и отработал их уже десять тысяч раз.

– Почему именно корона? Может, просто что-нибудь тяжелое. «Тяжела голова, на которой корона».

– «Тяжелый» – слишком размытое понятие, а загадка не может быть абстрактной! – Слово «абстрактной» Грэйсон произнес так, будто это страшное оскорбление.

Лира посмотрела на Одетту. Та как-то подозрительно затихла и водила пальцем по лабиринту на деревянной стене. Вместо того чтобы к ней присоединиться, девушка переключила внимание на тяжелые предметы мебели в комнате.

Абстрактной, черт побери. Оба столика были из белого мрамора, покрытого тоненькой сетью трещинок. И каждая трещинка была украшена золотыми вкраплениями.

– Они тоже похожи на корону, – подметила девушка, скользя ладонью по первому столику. В движениях она невольно переняла манеру Грэйсона. Через минуту она уже осматривала второй столик, покрытый стеклянными осколками.

– При прочих равных, мисс Кейн, я предпочел бы, чтобы ваша рука не превратилась в фарш этим вечером, – сказал Грэйсон.

Его тон опять перенес Лиру к скалам, напомнил, как Хоторн касался ее руки.

– У меня стопроцентное зрение и побольше ума, чем у некоторых, – Лира осторожно взяла один из осколков, – так что со стекляшками как-нибудь разберусь.

– Придется простить мой скепсис – он объясняется числом шрамов, которыми были вознаграждены мои братья за фразочки типа «Со стекляшками как-нибудь разберусь».

«Ничего мне прощать не придется», – мысленно огрызнулась Лира. А вслух сказала другое:

– А ты за меня не волнуйся, малыш Хоторн.

– Я не волнуюсь, а оцениваю потенциальные риски.

– Занятно наблюдать, как вы препираетесь, но в моем возрасте на это уже нет особого времени, – вклинилась Одетта. – Лучше спросите, что я обнаружила.

Лира положила осколок.

– Что же вы обнаружили?

– Пока ничего! – Одетта тут же пошла на попятный. – Мне не одно десятилетие приходилось убирать в чужих домах, чтобы хоть как-тосвести концы с концами, так что я научилась читать и дома, и людей. – Женщина прижала ладонь к дереву. – Там точно есть потайной отсек, – она опустилась на четыре фута ниже и постучала по стене кулаком, – и что-то крупное.

– И вы называете это «пока ничего»? – возмутился Грэйсон.

– Пока мы не поймем, как попасть в этот отсек, находка и впрямь пустяковая, – возразила Одетта и спустилась еще чуть ниже. – А вот тут, наоборот…

Лира подошла к ней.

– Посмотри на фактуру дерева, – велела Одетта. – Видишь, как она меняется? Резкого перехода нет, тут работал профессионал, но ты пощупай.

Лира послушно ощупала нужный участок стены. Дерево поддалось. Совсем немного. Но она успела заметить.

Пальцы Грэйсона оказались совсем близко. Верный своей клятве, он не позволил себе даже легонько соприкоснуться с Лирой и с силой надавил на дерево. Внушительная часть стены поддалась.

Где-то загудели шестеренки, и с потолка начала опускаться люстра, дюйм за дюймом. Хрупкие хрустальные украшения на ней подрагивали и звенели. Лира затаила дыхание, слушая эту мелодию.

И вот люстра остановилась – правда, всё еще слишком высоко.

Одетта нетерпеливо ткнула пальцем в Грэйсона.

– Мистер Хоторн, что же вы стоите? – Она кивнула на Лиру. – Придется ее поднять!

Глава 31 Лира

Сердце так и замерло у Лиры в груди. Поднять меня? Она уже успела понять, что прикосновения Грэйсона остаются в памяти надолго, пристают, точно призрак, которого невозможно изгнать. Нельзя допустить такого. Нужно найти другой способ.

Она посмотрела на люстру – до нее оставалось добрых двенадцать дюймов.

– А мебель… – начала девушка.

– Мебель приклеена к полу, – сообщила Одетта на удивление радостно, – а я уже не так легка и проворна, как когда-то, поэтому придется вам двоим выкручиваться.

На люстре, поди, под три сотни хрустальных украшений, и в любом может скрываться подсказка!

– Может, это пустяки, отвлекающий маневр, – напряженно предположила девушка.

– Глупости. В таких играх в какой-то момент начинаешь подмечать закономерности – при наличии опыта. Так вот, прошлая игра, которую придумал мой дед, та, что должна была начаться его смертью, тоже стартовала с афоризма и девушки.

Лира вспомнила интервью, увиденное несколько лет назад, с Грэйсоном Хоторном и Эйвери Грэмбс. В шестнадцать Лира пересмотрела его столько раз, что и вспоминать неловко. Их поцелуй! Если честно, именно из-за интервью она решила обратиться именно к Грэйсону, а не к другим братьям. И больше года пыталась раздобыть его номер.

Отчасти она ненавидела Грэйсона и его семью, обласканную привилегиями, и в то же время – на некотором уровне – верила, что человек, который может так целовать девушку, не способен на злодейства.

– Та самая игра, – спокойно продолжал Грэйсон, – завершилась почти через год и тоже хрустальной люстрой. Нынешнюю игру придумывали как раз те люди, которые участвовали в финальном испытании моего деда, и вот у нас опять появляются афоризм и хрустальный светильник.

– Да и девочка имеется, – подметила Одетта.

Я! У Лиры пересохло во рту. Ладно, пошло оно всё. Она не позволит Грэйсону Хоторну будить в ней такие сильные чувства. Она сохранит полное равнодушие.

– Ну поднимай меня! Покончим с этим поскорее, – сказала девушка.

– С чем покончим? – не понял Грэйсон.

Лире не хотелось ничего объяснять.

– Кладешь руки ей на бедра, – инструктировала Одетта, – и вперед!

Собравшись с духом, Лира встала прямо под люстрой. Грэйсон подошел к ней.

– Пока не дашь команду, я не буду ничего делать, Лира, – сказал он. На этот раз он произнес ее имя правильно, как надо.

Лира сглотнула.

– За дело!

Прикосновения Грэйсона были бережными, но уверенными. Большие пальцы легли на поясницу, а остальные – протянулись вдоль бедренных костей.

Ткань платья неожиданно показалась чересчур тонкой.

– На счет три, – сказал Грэйсон, и прозвучало это вовсе не как вопрос.

Лира решила не длить эту пытку.

– Три, – скомандовала она.

Грэйсон поднял ее над головой. Девушка вытянула руки, впившись взглядом в цель. По телу пробежал электрический ток. Кончики пальцев задели краешек люстры, но этого оказалось мало.

Грэйсон скользнул рукой по ее спине. Лира невольно выгнулась. «Это просто рефлекс, – сказала она себе, – всего-навсего».

Оставив одну руку на пояснице Лиры, Грэйсон скользнул второй ниже и сжал ее бедро сквозь ткань платья. Тонкая ткань сморщилась под его пальцами. Тело Лиры тоже отозвалось: вторая нога отклонилась назад, а рука дернулась вверх. Грэйсон смог поднять девушку еще выше.

Казалось, они вместе танцуют па-де-де из «Лебединого озера». Но почему, почему прикосновения Грэйсона такие манящие? Для него-то они точно ничего не значат.

Собрав в кулак всю свою решимость, Лира вытянула руку и задела нижний ряд хрустальных украшений.

– Ищи то, что хуже всего держится, – сказал Грэйсон.

Всё никак не избавится от своего приказного тона!

Лира постаралась сосредоточиться на дыхании и на своей руке, на прохладных украшениях под ее пальцами, лишь бы не на нем, не на платье, не на его руке, лежащей на ее бедре…

Она тронула первый кристалл, потом еще один и вдруг почувствовала, как Грэйсон начал ее поворачивать – медленно и бережно.

Еще кристалл, еще, еще…

Увы, отвлечься от Грэйсона не получалось – она чувствовала его прикосновения при каждом вдохе. А потом вдруг нащупала заветный кристалл.

– Что-то нашла! – Лира попыталась ухватиться за предмет большим и указательным пальцами, а когда не получилось, попробовала поймать его средним и указательным.

– Не могу!

Через мгновение обе ладони Грэйсона легли ей на бедра. Лира расставила ноги пошире и распрямила спину, а Хоторн поднял ее прямо над своей головой. Пальцы наконец сомкнулись на кусочке хрусталя.

– Поймала, – глухим голосом сообщила Лира.

Грэйсон опустил ее. В полете она крепко сжала ноги, а перед самым приземлением Грэйсон успел легонько придержать ее за талию. И вот она наконец распрямилась на своих двоих. А он проворно убрал руки.

Тело болело, будто она марафон пробежала, накатывала дрожь. Стиснув зубы, девушка посмотрела на свою добычу. На кристалле было выгравировано какое-то изображение.

– Это меч! – сообщила она тихо и хрипло.

Голос показался каким-то чужим – даже для нее самой.

– Вы, мисс Кейн, первоклассная танцовщица, – похвалила Одетта, подойдя к ней. – А ты, Грэйсон, истинный Хоторн.

Истинный Хоторн – очевидно, Одетта хотела сделать Грэйсону комплимент, а Лире эти слова напомнили, с кем и с чем она имеет дело.

Но парень не клюнул на эту удочку. А еще не сказал Лире ни единого слова. Просто отвернулся и отошел в сторону.

– Меч, – повторила девушка, стараясь убедить себя, что к ней уже возвращается привычный голос, – надо нам…

– Мне нужна пауза, – сказал Грэйсон. Мышцы вокруг его лопаток заметно вздыбились под тканью смокинга – напряженные, совсем как ее голос.

Лира наотрез отказалась придавать этому значение, а направилась к экрану и ткнула по мигающему курсору правым указательным пальцем.

– Что ты делаешь? – Видимо, пауза Грэйсона уже подошла к концу. А может, он просто был силен в многозадачности.

– Попробую вписать меч. – Лира старалась излучать спокойствие, хотя совершенно его не чувствовала.

– Ответ не может быть настолько простым, – резко перебил ее Грэйсон.

Лира с излишней яростью ткнула в нужные буквы. Меч. S-W-O-R-D. Нажала на «ввод», и экран засветился зеленым. Воздух наполнился знакомым звоном колокольчиков. На дисплее высветилась табличка с баллами.

На самом верху значились три символа: черви, бубны, трефы. Под значком червей обновилось число баллов: 1.

– Что ты там говорил? – переспросила Лира, борясь с желанием обернуться. Ее разбирало злорадство, и это еще мягко говоря.

– Что «меч» не окончательный ответ! – Грэйсон и бровью не повел. – Почти наверняка это наша следующая подсказка.

Глава 32 Джиджи

Джиджи уставилась на таблицу результатов на дисплее. Одна из команд уже нашла верный ответ.

– Наверное, та, где моя сестра, – предположила девушка. Это же Саванна, как ни крути.

– Или твой братец, если они в разных комнатах оказались. – Нокс раздраженно смахнул в сторону магниты, над которыми ломал голову, и встал, наконец освободив трон из мечей. – В этом году «Грандиозная игра» превратилась в самое настоящее семейное развлеченьице, верно я говорю? – съязвил он.

Джиджи предчувствовала надвигающуюся лекцию о кумовстве.

– А то! – дружелюбно подтвердила она. – Причем сразу в нескольких смыслах. – Что ж, наступил идеальный момент, чтобы снова потыкать в слонов. – Вы ведь тоже братья, верно? Или что-то максимально близкое к этому, – предположила она, опираясь на интонацию, с какой Нокс произнес слово «мы». – Или так, или…

– Кроха, хватит болтать, лучше отдай ножик, – перебил ее Нокс.

– Ты про мой ножик? – милым голоском спросила девушка. – Тот, который ты стащить не смог? Нет уж, спасибо!

– Мы оба знаем, что это не просто нож. – Нокс приблизился к ней. – Предметы, найденные на острове, важны для игры. Где ты его прячешь? – Он скользнул бесстрастным взглядом по ее платью. Оно состояло из двух частей – юбку и корсет соединяла тонкая полоска ткани – и напоминало наряд Золушки.

Джиджи положила руку на пояс, расшитый драгоценными камнями. Прямо под ним таились слова, которые она записала: манга, Ра.

А нож, разумеется, по-прежнему был надежно приклеен скотчем к бедру.

– Нокс, оставь ее в покое, – тихо велел Брэди.

Нокс замер.

– Вот он, настоящий герой, – прокомментировал он.

Джиджи обратила внимание, что никто не стал спорить с ее предположением – «братья или что-то максимально близкое к этому».

– Ничего страшного, – заверила Джиджи. – Нокс пока дуется, но я найду к нему подход. – Она одарила «надувшегося» Нокса ослепительной улыбкой. – Дай немного времени – и я стану тебе младшей сестренкой, буду раздражающе веселая, смышленая, выносливая и, главное, лучше тебя во всём! – заявила она, прошествовала к столу, запрыгнула на него и встала.

Нокс нахмурился.

– Ты что творишь?

– Под потолком полно книжных полок, – Джиджи задрала голову. – Но книг на них нет! Это никого больше не настораживает? – Она согнула ноги в коленях и подпрыгнула. Вверх! Правая рука скользнула по дну полки. Так ничего и не нащупав, Джиджи полетела вниз, но не упала, а вовремя оттолкнулась и опять подпрыгнула.

Не всё получается с первого раза… Джиджи влезла на трон из мечей. Встала на один из подлокотников, потом оценивающе взглянула на спинку: если забраться на высшую точку и прыгнуть с нее…

– Упадешь, – процедил Нокс.

Джиджи пожала плечами.

– У меня твердая четверка по паркуру!

Она упала. Нокс успел ее подхватить. Что ж, а вот и официальное начало реабилитации.

– Почти получилось! – воскликнула Джиджи. – Подержи стул!

– Да ты же ноги себе переломаешь! – отрезал Нокс. – А может, еще и руку!

Джиджи это не напугало.

– У меня кости гибкие! Всё будет в порядке.

Нокс решительно снял ее со стула и бесцеремонно поставил на пол.

– Стой тут, – практически прорычал он и, сбросив пиджак, залез на стол, подскочил, крепко вцепился в верхнюю полку.

Джиджи как зачарованная смотрела, как старый добрый Ворчун-в-Труселях подтягивается, как напрягаются мышцы под тонкой рубашкой. Он перебрался на руках на вторую полку, а через секунду уже упер ноги в самую нижнюю, тем самым обретя надежную точку опоры.

– Не, ну это пять с плюсом по паркуру! – восхитилась Джиджи.

– Никакие у тебя не гибкие кости, – мягко отчитал ее Брэди.

Девушка повернулась к нему.

– Это была метафора!

– Лучше бы ты ее мне объяснила, – сказал он.

– Непременно! – радушно ответила девушка. – Но сперва хотела предложить нам поскрести зеркальную тарелку монетками, а еще сравнить буквы из набора для скрэббла с текстом на магнитах! Но это еще не всё! – Тут она вдруг осеклась. – Извини.

– За что ты извиняешься? – уточнил Брэди. Нокс тем временем двигался вдоль полок, перебирая ногами по стене. Казалось, ему вообще не стоит труда вот так удерживаться в воздухе.

– За свой характер, – ответила Джиджи, – меня, если пользоваться клиническими терминами, многовато. А еще скажи, почему у него еще мышцы не взорвались.

– Тренированный, – пробормотал Брэди. Взгляд карих глаз за стеклами очков на мгновение стал задумчивым. Он моргнул, и этот туман рассеялся. – Я уже пробовал царапать зеркало монетками, – уточнил он и едва заметно улыбнулся. – А еще знаешь что? Я учился в универе сразу по трем специальностям. Мой мозг любит, когда информации многовато.

Джиджи тоже улыбнулась – во все тридцать два зуба.

Сверху донесся какой-то скрежет. Кажется, Нокс таки что-то нашел на полках. – Пожалуй, стоило уделить куда больше внимания словам Брэди о тренировках, чем откровениям о том, что нравится его мозгу.

Джиджи услышала, как Нокс спрыгнул на пол у нее за спиной, и шепотом спросила Брэди:

– А какие у него были тренировки?

– Да всевозможные. Но знаешь что, Джиджи? Тебе не стать ему младшей сестричкой. Нокс не подпускает к себе людей.

«Кроме тебя? – подумала Джиджи. – И Каллы». Джиджи жуть как хотела расспросить его об этой девушке, но даже ей хватило благоразумия понять, что это слишком, так что она задала другой вопрос.

– А кто такой Северин?

Брэди и бровью не повел, но и отвечать не стал.

– Ну вот, – Нокс вытянул руку между Джиджи и Брэди. На ладони лежали три потускневшие от времени монетки в десять центов. – Что на это скажете, гении?

Десять центов. Джиджи подумала о загадке, запертой комнате, об остальных предметах, особенно о стопке монет по двадцать пять центов, но так и не поняла, в какую сторону дальше двигаться.

– М-да, не думал, что так будет, – прокомментировал Нокс и смерил Джиджи взглядом. – Если твоя затея со сравниванием фишек и магнитов не сработает, покажешь нам нож.

Глава 33 Рохан

Лепесток не зажегся – то ли зеркало не подошло, то ли свет выдался неподходящий. «Но это не полное фиаско», – подумал Рохан. Была такая секунда, когда они с Саванной оба взялись за тарелку, а их дыхание синхронизировалось.

Всего секунда, но всякий план – это последовательность мгновений, а Рохан умел играть вдолгую. А еще с каждым новым движением Саванны Грэйсон он еще сильнее убеждался в том, что она истинная королева.

Саванна вернула слова «роза», «будет», «гореть» к остальным магнитам.

– Мы попробовали твой способ, Британец. А теперь сделаем по-моему.

Она посмотрела на слова. Рохан последовал ее примеру.

Прошел что снова опасность роза

И касания момента коже будет на

Их жестокая быстрая красота в

Быть слишком выжжен есть честный

Повинуясь привычке, Рохан тут же стал просчитывать вероятность: красота, опасность, коже, касания, жестокая, быстро, честный, выжжен, прошел – эти слова обладали эмоциональным зарядом, остальные же казались лишними.

– И что же ты предлагаешь? – полюбопытствовал он.

Саванна потянулась к фишкам для скрэббла, а потом взяла слово из третьей строчки: красота – beauty.

Рохан проследил, как она выложила под словом фишки с соответствующими буквами: B-E-A-U-T-Y.

– Пришло время для сравнений и контрастов? – Рохан тоже достал магнит, потом еще один. – Можно присоединюсь, а, крошка? – Говорил он размеренно, но вот руки, руки дилера и вора, двигались всё быстрее и быстрее, выкладывая буквы под магнитами.

В итоге к слову Саванны прибавилось еще два: красота, опасность. А букв осталось только пять. Саванна сгребла их себе в ладонь.

– Мое, – сообщила она.

Рохан скользнул взглядом от запястья к плечу, от плеча к шее, к губам, к глазам.

– Да на здоровье. Забирай что хочешь.

Она вскинула голову и разложила оставшиеся буквы, одну за другой: p-o-w-e-r – в-л-а-с-т-ь. В ее взгляде не было и тени сомнения.

Власть – Рохан воспринял это слово как напоминание о главном. Власть – это причина, по которой он тут оказался. Власть – это статус хозяина «Милости дьявола». Власть – это лавры победителя «Грандиозной игры», корона триумфатора. А чтобы добиться этой цели, нужно помнить об одном: Саванна Грэйсон, блистательная и восхитительная, при всех своих достоинствах не больше чем просто ценный актив. Да, ее можно назвать королевой, но от этого она не перестанет быть трофеем в игре.

Люди – это просто шахматные фигурки, которые можно двигать, как тебе заблагорассудится. А Рохан – игрок, и сейчас его истинные соперники – это сама игра и те, кто стоит за кулисами и дергает за ниточки.

И он решил отвлечься от Саванны и сконцентрироваться на них: на Эйвери и Хоторнах.

– Мы всё усложняем, – уверенно заключил Рохан.

Чтобы навести порядок в мыслях, он сжал правую руку в кулак и стал наблюдать, как натягивается кожа на костяшках.

– Сейчас опять кровь пойдет, – сухо подметила Саванна.

– Да мне не впервой, – сказал Рохан.

Боли он не боялся. С самого детства. К тому моменту, как он попал в «Милость» (ему тогда было пять), страха в нем уже совсем не осталось.

На коже выступила единственная капелька крови. Рохан опустил руку. В голове всё мгновенно прояснилось.

– Лучшие загадки вовсе не сложные. – Он не сомневался, что организаторы игры знают об этом. – Сделаем шаг назад. Нам велено сосредоточиться на словах.

– Так мы это и сделали, – возразила Саванна.

– Уверена? – с вызовом спросил Рохан.

«Чтобы разгадать загадку, сосредоточьтесь на словах».

Их дыхание снова синхронизировалось, и вдруг его осенило.

Он увидел простоту загадки и ее красоту. Смекалистый выдумщик изобретает каверзные игры, это правда, но непременно должны быть объективные ответы, четкая, безошибочная тропа, которую можно распознать и быстро прийти по ней к решению.

Рохан поставил пластиковый стаканчик из кафе «Соник» рядом с монетками, положил рядом еще два предмета: лепесток и зеркальную тарелку. Остались только фишки и магнитики.

– Забудь всё, что мы пробовали раньше, – быстро сказал Рохан Саванне. – Забудь про буквы, про поэтический набор, про попытки найти в комнате другие подсказки. Все дороги ведут в Рим.

Кто знает, сколько еще улик разбросано по этой комнате и по другим? Сколько способов нашли устроители игры, чтобы навести участников на мысль, что в действительности всё настолько просто?

– Ну видишь, видишь? – нетерпеливо спросил Рохан. Ему хотелось, чтобы Саванна тоже всё поняла, чтобы увидела то, что открылось ему. Стаканчик, монетки, лепесток, тарелка!

– Сосредоточься на словах, – подсказал он.

Глава 34 Лира

Снова зазвенели колокольчики, а на экране зажглась таблица с баллами. Цифра рядом с красным сердечком – символом команды Лиры – не изменилась. А вот у ромбика (как на картах масти бубны) появилась цифра 2.

– Два ответа за один раз, – прокомментировала Лира. – Одна из команд просекла, в чем фишка. – А Лира и ее помощники никак не могли разгадать, в чем же секрет. Они что-то упускали.

Лира посмотрела на магнитики со словами, разложенные перед ней на полу. Она украдкой составила стихотворение, которое не привело ее ни к чему и которое точно не стоило никому показывать.

Она принялась хаотично передвигать слова.

– Единственное объяснение тому, что другая команда смогла найти сразу два ответа, – упрямо продолжила Лира, поднявшись на ноги, – в том, что тут есть какая-то закономерность. – Она закрыла глаза. – Вот только в чем же она состоит?

Повисла пауза, а потом Одетта произнесла:

– Убедительно, не правда ли?

Грэйсон ответил только через несколько секунд:

– Неожиданный поворот.

Он явно имел в виду слова на магнитах, лежавшие на полу. Лира распахнула глаза. Грэйсон стоял на одном колене рядом с магнитами, снова выложенными в стихотворение, которое он, видимо, без особых усилий, сумел восстановить:

Опасность касания

Есть жестокая красота момента,

Что прошел слишком быстро

И выжжен на коже.

Лира проклинала себя, и эту комнату, в которой их заперли, и его. Больше всего его.

Грэйсон поднялся. На краткий и поистине ужасающий миг Лире показалось, что он сейчас заглянет ей в глаза, но он обратил свое внимание на таблицу с результатами на экране.

– Последние год-два, – размеренно и неспешно проговорил он, – я кое над чем работаю. Тренируюсь.

– И что же ты тренируешь? – уточнила Лира, изо всех сил притворяясь, будто ее вовсе не сжигает желание стремглав улететь куда-нибудь на солнце.

– Умение ошибаться, – пояснил Грэйсон.

– Тебе приходится это тренировать?

«Уж не закинуть ли его самого на солнце?» – в сердцах подумала Лира.

– Некоторые способны совершать ошибки, затем исправлять их и идти дальше, – Грэйсон задумчиво посмотрел на таблицу. – А на чьей-то душе каждая промашка оставляет глубокий след, пустоту, которую ничем не заполнить.

Лира такого не ожидала, от него уж точно. Кому, как не ей, знать про эту самую незаполняемую пустоту.

– В детстве мне было запрещено ошибаться. Из меня готовили его наследника. Нужно было придерживаться наивысших стандартов.

Его наследника – подтекст был совершенно ясен: он про Тобиаса Хоторна. Лире наконец удалось совладать со своим голосом.

– Но твой дедушка оставил всё незнакомке.

– И теперь я заново учусь ошибаться, – ровным тоном ответил Грэйсон и сделал шаг вперед. – Я был не прав, Лира.

Она даже вообразить не могла, что однажды услышит от него эти слова, пускай и через целых полтора года после того, как в трубке раздался его арктически-ледяной голос: «Не звони сюда больше».

– Я был не прав, – повторил он и наконец оторвал взгляд от баллов, его кадык дрогнул, – когда говорил о природе этой головоломки.

Головоломки? Так он всё еще про игру.

– Я думал, что испытание будет выстраиваться последовательно: одна подсказка подведет к другой, у каждого предмета будет свое применение. Однако… – Грэйсон произнес последнее слово так многозначительно, будто это было целое предложение, – ваша логика вполне себе здравая, мисс Кейн.

Какой сомнительный комплимент. Он прочитал ее стихотворение и вдруг понял, что она обладает какой-то там невероятно здравой логикой? Нет уж, какое там солнце – Грэйсон Хоторн заслуживает более жестокого финала.

– Два правильных ответа быстро следуют друг за другом, – продолжил он, даже не догадываясь о том, что Лира замыслила страшную кару, – действительно получается, что они взаимосвязаны, есть какая-то закономерность или код.

Одетта перевела взгляд с Лиры на Грэйсона, а потом обратно.

– Как я уже говорила, перед нами истинный Хоторн! – воскликнула пожилая женщина.

Теперь уже это прозвучало вовсе не как комплимент. Лира сощурилась.

– Напомните, откуда вы знаете Тобиаса Хоторна?

– Нет уж, изначальные условия еще в силе. – Одетта поднесла сверкающие оперные очки к лицу. – Я не буду отвечать на этот вопрос, пока мы втроем не подойдем на рассвете к нужному причалу. – Она осмотрела сквозь стекла очков набор предметов, потом опустила очки. – Ничего. Но попробовать стоило. – Одетта покосилась на Лиру. – Ты ничего полезного не находила, пока осматривала остров?

Если именно Одетта развесила те записки, то она снова затеяла хитрую игру. Если нет, просто решила выудить ценные сведения.

– Видела цитату Авраама Линкольна про побег. – Лира внимательно следила за выражением лица женщины, высматривая малейшую перемену. – А еще надписи: Томас, Томас, Томмазо, Томаш.

Учитывая почтенный возраст Одетты, у нее было маловато морщин. А еще она прекрасно умела сохранять невозмутимость.

– А что это за имена?

– Это твой отец? – От тона Грэйсона у Лиры невольно сжались зубы, а у рта недобро задергалась мышца, но она не сводила глаз с Одетты.

– У моего биологического отца было много имен. – Голос Лиры оставался безупречно спокойным, она полностью его контролировала. – Когда мама с ним познакомилась, он представился Томашем.

– Он пуэрториканец? Или с Кубы? – спросила Одетта, разглядывая Лиру.

– Не знаю, – ответила Лира. – К тому моменту, как мама мной забеременела, она успела услышать с десяток разных версий, которые он рассказывал своим бизнес-партнерам. Сегодня он говорил, что родился в Греции или в Италии, а завтра – что он из Бразилии. И постоянно пытался реализовать какой-нибудь очередной гениальный замысел. Так его мама описывала. – Лира перевела дыхание. – Не умел быть честным, плохо держал слово. Мама ушла от него, когда мне было три дня от роду.

Лира отца не помнила, если не считать того самого воспоминания.

– Получается, кто-то из присутствующих на острове оставил тебе записки с разными вариациями имени твоего отца? – уточнил Грэйсон. Каждое слово было точным и острым, как заточенный нож.

– Рохан считает, что это не твои братья и не Эйвери. – Лира наконец смогла оторвать взгляд от Одетты, но на Грэйсона смотреть не хотела.

– Уверяю тебя, это правда не мы, – сказал Грэйсон.

– А я уверяю вас обоих, что я не из тех, кто пользуется дешевыми фокусами или нагоняет драму, чтобы выиграть, – вставила Одетта и улыбнулась, как бабушка, которая собралась испечь внукам печенье. – А теперь, вместо того чтобы искать факты не в мою пользу, давайте-ка лучше поищем вместе эту неуловимую закономерность!

Одетта откинула на спину длинную, седую прядь и выложила предметы в одну линию. Лира рада была возможности отвлечься, но тут пришлось напомнить себе, что игра – это не просто какой-то там способ забыться.

В ней вся суть. Ради нее она здесь.

Лира взяла одну из монеток и стала разглядывать: 1991. Вспомнила разговор с Грэйсоном о годах чеканки. Как ни крути, а с цифрами поспокойнее. Они более предсказуемы. А у этих еще и просматривается четкая закономерность: 1991, 2002, 2020.

Девушка еще раз обвела взглядом фишки, магнитики и остальные предметы. Сделала мысленный шаг назад, отвлеклась от Большого зала и его пленников и стала думать про тексты с несколькими вариантами ответа, задачки повышенной сложности, «обратное» мышление – когда пытаешься извлечь подсказки из уже готовых ответов.

Или одного ответа – как в их случае. У них уже имеется слово «меч» – sword.

Если все три ответа действительно подчиняются единой логике, то, может быть, Грэйсон не совсем и ошибался, когда рассуждал о задании. Может, меч – это правда подсказка, просто не линейная, не такая, к каким он привык. Лира покрутила эту мысль в уме. А что, если этот ответ поможет расшифровать остальные два?

– Sword… – произнесла она вслух и достала из кучи фишек для скрэббла четыре буквы – w, o, r и d. Буквы s там не было, так что пришлось нарисовать ее пальцем.

И тут ее осенило…

Sword. Лира перенесла руку в самый конец буквенной последовательности и опять нарисовала S. Sword точно по мановению волшебной палочки превратилось в words – «Слова».

– Это анаграмма! – Грэйсон подскочил к ней. – Как даты на монетках!

– Магниты, скрэббл тоже про слова!

С такой головоломкой она точно справится. Всяко легче, чем иметь дело с Грэйсоном Хоторном.

– Наш единственный верный ответ представляет собой анаграмму слова, которое описывает два предмета из нашего набора, – продолжала Лира.

Грэйсон смел в сторону фишки и магниты и сосредоточился на оставшихся предметах.

– Тарелка, – быстро произнес он, – plate.

Разум Лиры точно молнией озарило.

– И лепесток – petal!

– И снова два предмета, английские названия которых представляют собой анаграмму, – уверенно заключил Грэйсон.

– А какое еще слово можно придумать с теми же буквами? Plate. Petal…

Одетта с впечатляющей для ее возраста скоростью устремилась к экрану. Начала набирать: p-l-e-a-t.

Pleat – складка. Экран зажегся зеленым, опять зазвонили колокольчики. Снова правильный ответ!

Лира с Грэйсоном посмотрели на оставшиеся предметы. Бархатный мешочек – pouch. Коробочка с магнитами – box. Монетки по двадцать пять центов – quarters, завернутые в бумагу – paper. Стаканчик – cup из кафе «Соник».

И снова эта молния в голове!

– Sonic, – прошептала девушка.

– Coins, – добавил Грэйсон, – монетки.

Sonic, coins, а дальше…

– Scion – потомок! – Лира выдохнула. Они с Грэйсоном сказали это слово одновременно, только его голос был отчетливым и низким, а ее – хриплым и едва слышным. Голоса слились воедино, а внутри словно бы зажегся огонь, заполняя собой мучительную пустоту.

Одетта вписала ответ. И снова зеленая вспышка на экране и колокольчики. На этот раз – целая мелодия.

Их команда нашла все три ответа. Они решили головоломку. И как ни пыталась Лира сохранять холодную голову, ей в тот миг показалось, что она стоит на горной вершине, что она недосягаема и неуязвима.

Часть стены с лабиринтом опустилась, обнажив тайник, о котором и говорила Одетта. Внутри игроков ждал какой-то предмет. Лира потянулась к нему, еще не успев осознать, что он собой представляет.

Меч! Рукоять – простая, но красивая, серебристая, с позолоченными кончиками. Лира сомкнула на ней пальцы и вытащила оружие из тайника. Это спровоцировало работу какого-то механизма – и стена начала раздвигаться. А за ней… показалась дверь.

– Ты умеешь держать меч, – подметил Грэйсон, глядя на Лиру так, будто она сумела его удивить, а Его Высочеству не то чтобы очень нравилось это чувство.

– У меня мама – писательница. И иногда у нее в книжках герои бьются не на жизнь, а на смерть. Порой приходится прорабатывать сцены сражений, – пояснила Лира.

– Вижу, вы с ней… близки, – произнес Грэйсон не то чтобы мягко, но как-то нежно и вдумчиво.

А еще через секунду, словно опомнившись, он повернулся и сделал жест – разумеется, самый что ни на есть галантный, – в сторону двери. Лира впервые обратила внимание, до чего же старомодный у него смокинг. Точно он явился из другой эры, как и сам его владелец.

– После вас, – сказал Грэйсон.

– Нет уж, – Лира сделала пробный взмах мечом, – после вас.

Глава 35 Джиджи

– «Черви» ухитрились разгадать всю головоломку, – сказал Нокс.

В его голос просочился псевдоюжный акцент, и Джиджи невольно задумалась: уж не переименовать ли его из Ворчуна-в-Труселях в Ворчуна-в-Панталонах, а то как будто бы она его недооценила.

– А у нас пока есть только нож, – продолжил Нокс, сощурившись.

– Который я великодушно вам показала, – уточнила девушка. – Заметка на полях: если вдруг начну целиться острым краешком в твою сторону, мистер Негатив, ты сильно не переживай, ладно?

– Еще есть ножны, – уточнил Брэди, вертя их в руках. Именно он попросил у Джиджи чехол от ножа. И она отдала – не только чтобы позлить Нокса, но и потому, что Брэди вызывал у нее доверие, что бы ни говорила Саванна у нее в голове.

Брэди погладил ножны.

– Тринадцать.

– Ты посчитал царапины на коже, – заключила Джиджи и протянула руку за ножнами. Брэди тут же вернул их хозяйке, не медля и не жалуясь.

«Видишь?» – мысленно спросила Джиджи у этой незримой Саванны.

– Ну какой надежный, – шепотом произнес Нокс. Потом резко повернулся к Джиджи. – А хочешь, покажу, в чем главное различие между мной и Брэди? Коротенечко.

– «Коротенечко»? Это ты меня так назвал? Тогда тебе надо поучиться придумывать прозвища, – съязвила Джиджи.

– Различие в том, – понизив голос, сказал Брэди Ноксу, – что я любил ее.

Калла! Интуиция Джиджи просто вопила о том, что дело принимает скверный оборот.

– Монетки в пятнадцать центов! – воскликнула она, чтобы только отвлечь сокомандников. – Три штуки! Что же они значат?

Вопрос неплохой, но отвлек он всех ненадолго.

– Шесть лет прошло, Брэди, – голос Нокса напомнил скрежет наждачной бумаги. Акцент совершенно испарился.

– И без тебя знаю, – Брэди снял очки и принялся протирать стекла краем рубашки. – Я уже давал тебе второй шанс, – напомнил он, вернув очки на переносицу, – в прошлом году.

– Так, может, ты…

– Монетки, – перебил Брэди Нокса и повернулся к Джиджи. – Три штуки.

Джиджи приняла волевое решение встать между ними и в профилактических целях отвлечь их еще разок.

– Что делает тебя счастливым?

– А? – У Нокса было такое лицо, будто ему в нос только что попало молоко и он пытается это скрыть. Ноздри раздулись, глаза округлились – недобрый знак.

– В чем залог твоего счастья? – упорствовала Джиджи. – Если помнишь, отвлекающие маневры – моя сильная сторона. Мозг не умеет сохранять нейтралитет. Так что, если застреваешь в круговороте всяких там предвзятостей и застаревших идей, надо брать быка за рога и вышвыривать хомячка из колеса.

– Вот только хомячьих метафор тут не хватало, – чуть ли не рявкнул на нее Нокс.

Джиджи убрала нож в чехол, задрала юбку, поставила ногу на край стола и примотала оружие к бедру.

– Что? Делает? Тебя? Счастливым?

Нокс еще не понимал, что ему ну никак не отвертеться.

Тут начал отвечать Брэди.

– Мамина собака. Ее зовут Этот Песик. Этот Песик вовсе не крохотная милая собачка и пахнет так себе, но каждую ночь спит в хозяйской кровати.

– Я уже его люблю! – умилилась Джиджи. – Нокс! Что делает тебя…

– Деньги, – бесцветным тоном ответил он. – Вот что делает меня счастливым. – Джиджи уставилась на него в радостном ожидании, и наконец список пополнился. – И жареная курочка. Ножки, которые ночь в холодильнике постояли. Ну что, довольна? А еще старые машины, дорогой виски. – Нокс отвел взгляд. В его теле напряглась каждая мышца. – И созвездия.

Брэди притих.

Джиджи, которая уже и сама порядком отвлеклась, решилась на еще один ментальный вираж. Мозг нацелился на новый план. Тратить время на тщательное обдумывание она не стала. Просто взялась за пояс, расшитый блестящими камнями, и отогнула его вниз, обнажив кожу и слова, записанные на животе: манга, Ра. Нож не единственная ее находка за время нахождения на острове.

Брэди тут же нагнулся и впился взглядом в ее живот. Он изучал обнаженную кожу сквозь стекла очков в толстой оправе, и Джиджи вдруг поймала себя на мысли, что никто еще на нее так не смотрел – с таким откровенным, неприкрытым интересом. Что-то похожее читалось на лице Джеймсона Хоторна, когда он глядел на Эйвери Грэмбс.

– Манга, – прочел Брэди, поднеся руку к животу Джиджи, – Ра.

– Египетский бог солнца, – пояснила Джиджи. У нее вдруг перехватило дыхание. Ничего, твердила она себе, это совершенно нормально и, наверное – очень хочется верить, – не так уж и заметно!

– Нокс? – позвал Брэди, легонько коснувшись кожи Джиджи и осторожно обведя слово «Ра». – Ты это видишь?

От его прикосновений по коже разлилось тепло.

– Ей восемнадцать, мне двадцать пять, – отрезал Нокс, – пялиться не собираюсь.

– Я про буквы! – Прикосновения Брэди были мягкими, но уверенными. – Переставь их!

«Ну и ботан! – восхитилась Джиджи. – А какие скулы! А голос, он такой… такой…»

Она поспешно прервала полет воображения, пока оно не стало рисовать другие картины, где уже она так касается живота Брэди…

Буквы. Переставь их!

У Джиджи взорвался мозг – исключительно в хорошем смысле.

– Manga! Ra! Это же анаграмма! – восхитилась она. – Для слова… – Она торопливо просчитала все варианты. – Anagram! Мне такие метаприколы не очень по вкусу, но тем не менее!

Брэди опустил руку. Джиджи кинулась к набору предметов. Всё тело горело – и не по одной причине.

– Анаграммы. Ищем анаграммы!

Анаграммы. Начнем с того, что и двадцать пять, и пятнадцать центов – это всё монетки: coins.

И тут Джиджи Грэйсон, разоблачительница намеков и гроза головоломок, увидела все три ответа разом.

И взвилась на седьмое небо от счастья.

Глава 36 Рохан

– Слова. – Взгляд серебристых глаз Саванны задержался сперва на фишках, а потом на магнитах, – это всё, по сути, слова.

Рохан в это время торопливо обдумывал последнюю анаграмму, но невольно отвлекся на девушку.

– Звучит как фраза, которую ты себе уже говорила, – подметил он, поймав ее взгляд.

Интересно, подумалось ему, какими словами люди обычно пытаются ранить таких, как она.

– Не всякий разделяет мое восхищение бесспорно сильными женщинами, – продолжал Рохан, – как часто тебе говорили «Возомнила, что лучше, чем мы»?

Как часто ее называли стервой или еще похуже? Сколько раз она этому верила?

– Ты у меня на дороге стоишь. – Саванна методично удерживала свой ненаглядный контроль, не уступая ни в чем.

Рохан и сам часто отказывал окружающим в эмпатии, поэтому не мог винить ее за тот же прием.

– Тогда обойди, милая, что ж поделать.

Она угрожающе шагнула к нему.

– Не зови меня милой!

– А Савви можно?

– Нет. – Она прошествовала к экрану.

Рохан не стал говорить ей последний ответ: он знал, что она уже обо всём догадалась.

И вот вспыхнул зеленый свет, раздался звон колокольчиков. Мелодия незнакомая, но почему-то она на мгновение перенесла Рохана совсем в другое время и место – к безымянной безликой женщине, которая тихо напевала ему, такому маленькому и согретому, песенку. Бросила в темноту, в пучину.

Впрочем, Рохан недолго блуждал в воспоминаниях. Очнувшись, он увидел, что стена столовой разделилась на две половинки и разъехалась, обнажив тайник с мечом внутри.

Саванна поспешила за трофеем. Не успев подумать, Рохан запрыгнул на обеденный стол, проскользил по столешнице и обогнал Саванну уже у самого финиша. Схватил меч обеими руками, описал им в воздухе дугу, поднял вертикально над головой.

– Есть в победе что-то терапевтичное, – с преувеличенным высокомерием сообщил Рохан, надеясь замаскировать всю правдивость своих слов.

Участок пола в другом конце комнаты куда-то провалился. Там люк! Саванна направилась к нему, остановилась на полпути, обернулась и пошла обратно, к Рохану. Какие широкие шаги. А какие агрессивные!

Надо же, он смог-таки вывести ее на эмоции, а ведь не то чтобы сильно старался.

Саванна остановилась. От острия меча ее лицо отделяли считаные сантиметры.

– Эту хищную улыбочку для кого-нибудь другого прибереги. А еще подколочки, подкаты и всё остальное, раз уж пошла такая песня.

– Всё остальное? – Рохан выгнул бровь, подражая ее обычному выражению лица.

– А то я не замечаю, как ты ко мне льнешь, как включаешь этот вкрадчивый голос, который словно бы окружает со всех сторон, как зовешь меня милой, как имя мое сокращаешь, как делаешь вид, что замечаешь меня, будто я отчаянно жажду внимания. – Она скользнула взглядом по острию меча. – Как бы не так! Я тебя раскусила, Рохан-чаровник, Рохан-игрок, Рохан – великий манипулятор, который думает, будто понял, кто я такая и на что способна.

Она улыбнулась холодной светской улыбочкой, пропитанной вселенской невозмутимостью.

– Кстати, на мече кое-что выгравировано. – С этими словами она направилась к люку.

– Серьезно? – Рохан повернул оружие. У самого края засверкали слова. – «Свобода от оков, ключ от любых замков», – прочел он.

– Учти, это последний раз, когда я позволила тебе перегнать меня, – объявила Саванна, стоя к нему спиной уже у самого люка.

Это были разом и обещание, и угроза – да еще какие!

– И, к твоему сведению, – проговорила Саванна, начиная спуск во тьму, – мне плевать, какими словами меня описывают другие, потому что они ниже меня. – Рохан догадывался, что за этим последует. – И ты тоже.

Наверное, стоило расценить эту ее вспышку как признак того, что он прочитал ее правильно, подобрался слишком уж близко к уязвимому месту, но почему-то слова Саванны опять вернули его в детство – к безликой женщине, в темноту, в пучину.

* * *

– Предупреждаю, Британец, – донесся из мрака голос Саванны, – я теплых чувств к тебе не питаю, так что сыграть на них не получится. И у меня нет слабостей, на которые можно надавить. А если говорить о победе в игре… Поверь, я жажду ее больше, чем ты.

Глава 37 Лира

Лира спускалась по потайной лестнице во тьму. Грэйсон шел впереди, а Одетта замыкала шествие. Девушка держала меч в одной руке, а другой ощупывала стену и прислушивалась к шагам Грэйсона, считала их.

Лестница резко ушла вбок. Мрак прорезал голос Грэйсона:

– Возьми меня за руку!

По звуку Лира поняла: он обернулся к ней. Тело так тонко настроилось на его волну, что она могла бы легко отыскать его ладонь в темноте.

Нет, это было бы фатальной ошибкой, так что Лира отмахнулась от этой идеи. Но самое страшное крылось в том, что ей этого захотелось.

– Ты же помнишь, баланс я держу прекрасно! – Она шагнула вперед, прошла мимо Грэйсона и наткнулась на что-то… металлическое?

– Еще две ступеньки, госпожа Моралес, я вас подстрахую, – сказал Грэйсон у Лиры за спиной.

– Звучит успокаивающе, – сухим голосом подметила пожилая участница. – А где мы?

Не успела она задать этот вопрос, как вспыхнули лапочки, встроенные в пол комнаты, где они оказались. Лира, сощурившись, оценила обстановку. Мрачная лестница привела их в маленькое помещение с закругленными металлическими стенами.

«Больше похоже на камеру, чем на комнату», – подумала Лира. Диаметр помещения цилиндрической формы был метра два, а высота – около трех. Металлические стены. Металлический пол. Зеркальный потолок.

Тут находилось лишь два предмета: изогнутый монитор, приделанный к стене, а рядом – старинный телефон, который будто бы выкрали из девяностых, с аквамариновым проводом и прозрачным корпусом, внутри которого виднелись яркие детали механизма – неоново-розовые, неоново-синие, неоново-зеленые.

Лира направилась к устройству, Одетта – за ней. И тут вдруг раздался громкий скрежет. Пол не пошатнулся, а вот металлические стены пришли в движение, сдвинулись, отрезав ступеньки.

Они втроем оказались заперты в крохотной каморке с ретротелефоном и экраном, который вдруг ожил. По черному фону побежали золотистые, причудливые буквы:

Отсюда расходятся

Три тропы.

Три тропы? Лира задумалась. Но слова вдруг исчезли, а им на смену пришли другие:

Подсказка осталась:

Ее заслужи.

Лира боялась отвести глаза, да что там, лишний раз моргнуть. Тем временем строки снова сменились:

Головоломка, загадка – Хоторнов игра.

Повторим еще разочек:

Неизменна она.

У каждой команды расклад

Будет свой:

Корона и скипетр

Да трон пустой.

Именно последняя строчка глубже всего засела в сознании: корона, скипетр, трон пустой – наверняка какие-то подсказки! Иначе не может быть. Девушка подалась вперед.

Один за всех,

И все за одного.

Грэйсон подошел ближе к экрану и к Лире тоже.

Таков уж порядок, учтите:

Когда готовы будете, звоните.

Экран погас. Лира задержала взгляд на ретротелефоне, а потом, не успел никто из их команды и слова проронить, металлические стены опять задребезжали и пришли в движение.

Глава 38 Джиджи

Джиджи огляделась, вспоминая строки стихотворения, пока стены, достойные места в каком-нибудь сай-фай-фильме, с лязгом двигались вокруг них. «Когда готовы будете, звоните». Старомодная красная телефонная будка, будто бы украденная с лондонской улицы, занимала добрую часть комнатки. Приходилось как-то ютиться на оставшемся островке – так себе задачка, учитывая гигантское напряжение между Брэди и Ноксом.

Наконец стены затихли. Казалось, невидимая рука содрала с них верхний слой и обнажила внутренний. Теперь на них было написано следующее:

Наступаю я перед паденьем

И после центра,

Ничего нет плохого во мне.

Напротив лошадки

По имени Роза иль Лилия

И в тенистой прохладе —

Я повсюду, но что я такое?

– Загадка, – напряженнее, чем обычно, проговорил Нокс, – видимо, надо ее решить!

– А потом позвонить, – беззаботно уточнила Джиджи. – Недаром же сюда притащили эту будку и еще инструкции по экрану пустили.

Брэди посмотрел на меч, который он забрал в прошлой комнате, на зеркальный потолок.

– Тесновато тут, – прокомментировал он. Его голос эхом отразился от металлических стен. Он покосился на Нокса.

Тот стиснул зубы.

– Падение – это fall, но в Америке так же называют осень. А перед осенью идет лето, – предположил он.

– А еще может иметься в виду грехопадение! – вставил Брэди. – Ему предшествовала гордыня!

Джиджи читала между строк этого эмоционального диалога. Итого: под падением в загадке может иметься в виду и время года, и снижение высоты. А еще Нокс не любит тесные пространства. И она ему тоже не особо нравится. Пока.

– Ладно, допустим, у нас уже есть две версии о том, что бывает перед падением: лето и гордыня, – подытожила Джиджи и перешла к следующей строке: – А что наступает после центра? Край? Конец? Лилия и роза – это цветы. – Она выдержала паузу: – Летние?

– Только роза, – напряженно поправил ее Нокс, – а лилии цветут по весне.

Брэди перевел взгляд со стены на Нокса:

– Так ты помнишь.

Секунда напряженной тишины, и Джиджи осенило: точно, калла еще и название лилии!

– Тень – возможно, намек на что-то, заслонившее солнце. – Нокс сосредоточился на тексте загадки. На напряженной шее вздулись мышцы. – Затмение? А центр… Экватор?

Брэди молчал. Джиджи, по натуре болтушка, далеко не всегда могла вовремя прикусить язык, но бывают в жизни моменты, которые так и требуют, чтобы ты оставил других в покое, если это вообще возможно, учитывая, в какую тесную комнатку они попали. Девушка примолкла и вернулась к самому началу загадки: «Наступаю я перед паденьем…»

Падение. Джиджи набросала список ассоциаций: гравитация, Шалтай-Болтай, «Вся королевская рать». Взгляд переключился на четвертую строчку: «напротив лошадки».

– Ставить телегу впереди лошади, – выпалила она вслух неожиданно для самой себя. – Извините.

Брэди едва заметно переступил с ноги на ногу.

– Да не извиняйся.

Джиджи вспомнились его прикосновения к животу, а потом слова, сказанные Ноксу: «Различие в том, что я любил ее».

Он говорил в прошедшем времени, но чувства, которые улавливались в голосе, никак нельзя было назвать отжившими. Брэди всё еще любил Каллу, кем бы она ни была. А Джиджи, пускай и питала слабость к драмам и не чуралась откровенно плохих идей, больше всего на свете хотела победить в «Грандиозной игре». Доказать, что чего-то да стоит. Вновь воспарить к небесам.

Она крепко зажмурилась и отогнала подальше воспоминания о прикосновении Брэди. Сделала глубокий вдох. Мы с этой металлической комнатой, зеркальным потолком и дребезжащей стеной – одно целое. Она заставила себя забыть о Брэди и Ноксе, и о Брэди-и-Ноксе, и о Калле, то ли пропавшей, то ли убитой, то ли и то и другое. Джиджи медленно выдохнула, чтобы успокоиться.

«Наступаю я перед паденьем. И после центра. Ничего нет плохого во мне. Напротив лошадки. По имени Роза иль Лилия. И в тенистой прохладе – я повсюду. Но что я такое?»

Глава 39 Рохан

Рохану часто представлялось, что его сознание – лабиринт, а он чудовище, которое в нем живет. В лабиринте располагается несколько хранилищ с информацией, от которых тянутся извилистые дорожки. В одном архиве складируются детали, которые не имеют большого значения, но всё равно врезались в память, в другом – полезные сведения, которые дожидаются, пока он пустит их в ход, а в третьем – информация, которую Рохан пометил как значимую, хотя значимость эту еще предстояло подтвердить.

Именно по коридору, ведущему к этому последнему архиву, Рохан бродил чаще всего. Искал глубинные взаимосвязи, нащупывал закономерности – всё это было у него в крови. Да еще и Саванна Грэйсон работенки добавила, стоило ему понять, как ей всё это нужно.

Да, он улавливал в ее голосе эту самую жажду, сопоставимую с его собственным желанием овладеть «Милостью дьявола». Жажду, делающую Саванну загадкой ничуть не легче той, что смотрела на них с металлической стены.

Почему восемнадцатилетняя девчушка с трастовым фондом в миллионы долларов так отчаянно хочет выиграть в «Грандиозной игре»?

– «Восемьдесят восемь замков. Стоп, неправда, о нет! Но зато черно-белым будет ответ», – прочла Саванна вслух загадку на стене.

– Пришел черед загадок! – Рохан переложил меч из правой руки в левую. О да, на стене загадка, и в тебе тоже. – Загадки нарочно уводят ум всё дальше от правильного ответа. Они извращают правду и опираются на привычку нашего разума искать подтверждение тому, во что мы уже верим.

В чем твоя милость, а, Савви? Что ведет тебя вперед?

– Значит, это ловушка, – подытожила Саванна.

– Сразу несколько, думаю. – Рохан поймал себя на том, что в принципе слишком уж много думает о Саванне Грэйсон. Он заточил это желание в лабиринте, вместе с вопросами о ее мотивах, и переключил внимание на более насущную проблему.

– «Головоломка, загадка – Хоторнов игра. Повторим еще разочек: неизменна она», – процитировал он и дал Саванне возможность, пускай и мимолетную, что-то добавить, а потом продолжил сам: – Полагаю, строки про три тропы означают, что в начале игры всем трем командам давали одинаковые задания, а теперь у каждой будет свое. Корона, скипетр, трон пустой…

– Три подсказки, – предположила Саванна, – но к чему? К большой загадке?

– Время покажет. – Рохан перевел взгляд с нее на слова, написанные на стене. – Так всегда бывает, Савви.

Она четко дала понять, что ей не нужно его сочувствие, и это хорошо, учитывая, что оно всегда в дефиците. Вот только Саванна успела пробудить в нем любопытство, а это, по общему мнению завсегдатаев «Милости дьявола», гораздо хуже.

– Давай сконцентрируемся на загадке! – попросила Саванна.

Рохан улыбнулся своей фирменной волчьей улыбкой – и в этот раз она была еще более хищной, чем обычно.

– Я уже.

Главная загадка – это ты, Саванна Грэйсон. Если ее разгадать, станет понятнее, как извлечь выгоду из этого знакомства, но это лишь приятный бонус. Главное – удовлетворить любопытство. Но пока…

Напротив стены, на которой была написана загадка, висел старинный телефон с дисковым набором. Когда стена вращалась, он даже не двинулся с места. Оставалось только восхищаться мастерством инженера, соорудившего эту комнатку, и скоротечностью нынешнего испытания.

Восемьдесят восемь замков.

Стоп, неправда, о нет!

Но зато черно-белым будет ответ.

Рохан начал медленно кружить по комнате, обдумывая вторую строчку. «Стоп, неправда, о нет!»

Неправда, вероятнее всего, противоположность правде. Английское выражение «To be right» означает как «быть правым в фактическом смысле», так и «проявлять добродетель и благородство», понимать, что хорошо, а что – плохо. Но правый – это еще и антоним к левому! А выправиться – значит наладить, распрямить. И если у тебя есть право на что-то, значит, ты можешь это заполучить.

Пока Рохан завершал второй круг по комнате, заговорила Саванна.

– А к чему именно относится вторая строчка? Что называется неправдой?

Рохан призадумался, снова прокрутил загадку в памяти. В сознании всплыли новые вопросы. А действительно, что именно неправда? И почему?

И зачем такому человеку, как Саванна Грэйсон, двадцать шесть миллионов долларов?

Глава 40 Лира

Лира всматривалась в слова на стене, а они словно бы отвечали тем же. Все буквы были аккуратные и ровные, глубоко врезанные в металл. Всего в загадке было шесть строк и двадцать три слова:

И в пещере меня найти можно.

Иногда я шалю безбожно.

С мылом вымой меня,

Поцелуй мне ты дай,

Слова не проронив,

Что-нибудь пожелай.

– Когда в дедушкиных играх появлялись загадки, я обычно проигрывал, – признался Грэйсон у нее за спиной.

Пальцы Лиры невольно сжались на рукояти меча. Нет, это вовсе не из-за интонации, с которой он сказал слово «проигрывал», твердила она себе. Дед-миллиардер явно не слишком-то жалел своего внука. Лире вспомнилось, как Рохан описывал Хоторнов: склонные к самовозвеличиванию, чересчур тревожненькие, охотно мифологизирующие старика, который, судя по всему, был тем еще ублюдком.

– Загадки – развлечение для тех, кто любит игры, – сказала Одетта Грэйсону. – Вам присуща игривость, мистер Хоторн?

– Я похож на человека, которому присуща игривость? – переспросил Грэйсон.

– Нет, – Лира уставилась на слова на стене, – но и Тобиасу Хоторну, кажется, не слишком-то нравились загадки.

У нее в голове крутилась другая загадка – не та, что была написана на стене, а та, которую она вот уже полтора года никак не могла решить, с тех самых пор как Грэйсон вложил ей в голову мысль о том, что последние слова ее отца – это не бессвязная нелепица: «С чего начать пари? Нет, думай до зари».

Пари – это ставка, азарт, риск, соглашение, состязание, попытка просчитать шансы, вызов. Внесение начальной суммы – ante. Последнее понятие особенно путало, заставляло часами напролет теряться в догадках, потому что на английском это слово означало и цену со стоимостью, и нечто предшествующее, и Лира никак не могла отделаться от ощущения, что это вовсе не случайно. Что-то упрямо ускользало от ее понимания. Ей никак не удавалось ухватить суть.

– Ты явно не над этой загадкой думаешь. – Голос Грэйсона не ворвался в мысли Лиры, а окутал их. Даже когда он был тих и почти нежен, расслабляться не стоило.

Какая-то извращенная часть потребовала, чтобы Лира и дальше делала вид, будто он вовсе не видит ее насквозь.

– Что можно найти в пещере? – спросила она, мысленно изгоняя напряжение из своего тела. Взгляд снова заскользил по строкам на стене и остановился на одном слове: «поцелуй».

«Опасность касания

Есть жестокая красота момента,

Что прошел слишком быстро

И выжжен на коже», —

прошептало что-то внутри.

Лира сглотнула.

– Может, лягушка? – Эта версия состыковывалась и с пещерой, и с поцелуем. – Есть ведь даже сказка такая! Поцелуй лягушонка – и он станет прекрасным принцем.

– Когда находишь правильный ответ к загадке, всё тут же обретает смысл, – сказал Грэйсон. – Если версия кажется правдоподобной, но не обнажает всей каверзности вопроса, скорее всего, это просто ловушка, приемчик, который должен тебя отвлечь, перетянуть внимание в другую сторону.

– Я знаю, что такое «ловушка», спасибо, – съязвила Лира. – Да и в каверзных вопросах разбираюсь.

– И почему я не удивлен?

– Смотрю, теснота пошла вашим отношениям на пользу, – вклинилась Одетта. К ней опять вернулась улыбка бабушки, пекущей угощение для внучат.

Чтобы отвлечься и не отвечать ей, Лира положила меч.

– Можно подержать? – спросил Грэйсон.

И вот опять Лире вспомнился их танец. «Можно вклиниться?» – спросил он тогда. Она скрестила руки на груди.

– Наслаждайся, малыш Хоторн!

Грэйсон взял меч. Что-то в его чертах, в позе, которую приняло тело, напомнило Лире о том, что умение правильно держать меч не ограничивается определенной постановкой рук.

Грэйсон Хоторн держал меч так, будто выполнял упражнение на полный контроль за телом.

Думай о пещерах, – приказала себе Лира, – думай о тишине, о желаниях.

– Тут на лезвии какая-то надпись, – сообщил Грэйсон. Голос был под стать позе – происходящее полностью под его контролем.

Лира подошла прочесть гравировку.

– «Свобода от оков, ключ от любых замков». Похоже на очередную загадку.

Эта игра буквально заваливала их таинственными стихотворениями.

– Уже начинаю их ненавидеть, – шепотом призналась Лира.

– Занятно, – ответил Грэйсон, опустил меч и задержал на Лире взгляд своих серебристых глаз, – а я только-только вхожу во вкус.

Глава 41 Джиджи

Из всех возможных решений, которые целый час выплясывали канкан в голове у Джиджи, она смогла составить следующую логическую цепочку (которая уже походила, скорее, на танцоров конга, выстроившихся в линию^[37]): день после весеннего равноденствия.

«После центра» – она поставила рядом с этими словами мысленную галочку; «перед паденьем» (если вспомнить рассуждения про осень) – новая галочка. Весна ассоциируется с солнцем – и тенью. Возможно, слова «тенистая прохлада» как раз об этом.

А может, речь о зимнем затмении? Джиджи чувствовала, как опять надвигается мысленная пляска в ритме ча-ча-ча.

– «Поставить телегу впереди лошади». – Слева от нее Нокс уже вовсю прогрессировал: теперь он не просто пялился на стену, а смотрел на нее так, будто она либо убила его любимого щеночка, либо больно ущипнула его за задницу, как слишком тесные трусы. – «Гордыня предшествует падению», – продолжал он сквозь сжатые зубы. Джиджи заметила на лбу и висках бисерины пота. – «Остановись и понюхай розы»^[38].

– Популярные выражения? – Джиджи сделала прыжок, достойный балерины, и встала рядом с Ноксом. Реабилитировать человека, находящегося в таком напряжении, дело непростое. Теперь ей стало совершенно очевидно, что Нокс очень-очень-очень сильно ненавидит тесноту.

– Клише, – напряженным голосом поправил Нокс, – перебираю ассоциации от строчки к строчке. – Его кожа заметно посерела.

Джиджи покосилась на Брэди, но тот увлеченно осматривал телефонную будку изнутри.

Кажется, проектом «Помоги Ноксу Так, Чтобы Он Не Догадался» мне придется заниматься в одиночку.

– Что ж. – Джиджи старалась не сильно напирать, чтобы ему не стало еще хуже, но и не спешила отстраниться, – ты проработал падение, лошадь и цветы. Дальше у нас по списку: «после центра» и «ничего нет плохого».

– Неплохой – это адекватный, – с легкой хрипотцой произнес Нокс, – подходящий, годный.

– Хороший, – подсказала Джиджи.

– Можно и так сказать, – проворчал Нокс.

– Идеальный! – радостно продолжила Джиджи.

– Практика – залог совершенства, – продолжал Нокс. Говорить ему было всё сложнее и сложнее.

Джиджи куда проще было источать оптимизм, чем спокойствие, но она не оставляла попыток.

– У нас остается еще «После центра» и «в тенистой прохладе».

После мучительно долгой паузы Нокс наконец прошептал, шумно выдохнув:

– Центр – это самая суть, середина.

– Прогнил до основания? – предложила Джиджи и тоже шумно медленно выдохнула за компанию.

– Мне нравится. – Нокс посмотрел на нее так внимательно, как, пожалуй, еще не смотрел ни разу с самого их знакомства. – Осталась последняя строка.

– Протестую, – Брэди вынырнул из телефонной будки, – вы мухлюете. Если ответ приходится вот так искусственно подгонять, значит, он изначально неверный!

– Ты-то откуда знаешь? – тихо спросил Нокс.

– Я умею подмечать закономерности, – сказал Брэди, – так вот, здесь их нет.

– Всем святым клянусь, если ты еще хоть раз начнешь просить тебе поверить… – процедил Нокс.

– Дыши, – сказал Брэди, встав напротив, – сейчас я прошу об одном, Нокс. Дыши!

У Джиджи сжалось сердце. Бывают такие люди, которые не прекращают проявлять заботу, даже если появится веский повод вести себя иначе.

– Не указывай мне, что делать, Дэниелс, черт бы тебя побрал! – Зрачки у Нокса пугающе расширились, но, когда он наконец взглянул на Брэди, стали сужаться. – Всё, я ухожу отсюда, – натужно произнес Нокс, – мы уходим.

И снова это самое «мы».

Нетвердой походкой он зашел в телефонную будку и снял трубку.

– Клише, – процедил он в динамик. – Вот мой ответ, и он правильный! – Прошла секунда. Две. – Поговорки! – уточнил Нокс. – Афоризмы! – Новая пауза. – Сукин сын! – взорвался Нокс.

Он с лязгом повесил трубку, потом снова снял и начал дубасить ею по металлу.

Брэди положил меч и посмотрел на Джиджи.

– Мы попросим подсказку.

У них в запасе лишь одна подсказка, и больше никакой помощи до самого рассвета, но Джиджи не стала спорить.

– Ничего мы, черт возьми, не попросим! – Нокс яростно саданул кулаком по будке. – Прибережем на потом, вдруг еще пригодится!

– Нет, – едва слышно произнес Брэди, хотя его присутствие ощущалось более чем отчетливо. Джиджи впервые заметила, насколько этот ботаник крупнее жилистого Нокса. – Нажми кнопку, Джиджи, – тихо велел он.

Девушка оглядела комнату – нужная панель оказалась аккурат позади нее, у самого пола.

Нокс угрожающе шагнул вперед.

– Не смей!

Джиджи посмотрела на Нокса, потом на Брэди, на панель с кнопками и наклонилась.

И тут в Ноксе словно что-то надломилось. Он дернулся вперед, но Брэди быстро среагировал. Прежде он не делал резких движений, а теперь его тело вдруг стало эдаким щитом или кирпичной стеной между Ноксом и Джиджи.

Нокс замахнулся. Брэди, глазом не моргнув, перехватил его удар, а потом оттолкнул Нокса. Сердце Джиджи забилось где-то у самого горла. Она не боялась Нокса – для этого ей не хватало здравомыслия, но, глядя в его обезумевшие глаза, задавалась вопросом, а не поехала ли у него крыша.

Нокс снова бросился в атаку. Стало понятно: пускай габариты Брэди и дают ему преимущество, это ненадолго.

– Жми на кнопку, Джиджи! Тут слишком тесно, нужно вывести его отсюда.

Не успела Джиджи шевельнуться, как Нокс пугающе, зловеще замер, оценивающе рассматривая соперника.

– Не надо со мной нянчиться, Дэниелс. Просто под руку не лезь!

– Гардеробные ты не выносишь, Нокс, – неумолимо процедил Брэди, – и подвалы тоже. Маленькие комнатки еще ладно, но только если там есть окна или другие источники естественного света.

– Ради победы я готов на всё.

В этих словах Джиджи уловила отчетливую угрозу.

– Думаешь, ты один хочешь победить? – парировал Брэди.

Они сцепились. Брэди наступал. Нокс сделал пару шагов назад и, кажется, вернул себе малую толику контроля, но напряжение на лице ничуть не ослабело.

– Знаю, зачем тебе выигрыш, Дэниелс! – Нокс ловко подставил Брэди подножку, и тот растянулся на полу. Нокс навис над ним. – Но даже с двадцатью шестью миллионами долларов в кармане ты не сможешь найти Каллу. Она выбрала побег. И попросту не хочет, чтобы ее обнаружили.

Брэди медленно поднялся на ноги.

– Джиджи, жми красную кнопку!

Нокс устремил на нее хищный взгляд.

– Не смей, кроха, а то запорешь нам всю игру.

«Никакая. Я. Не. Кроха», – мысленно возразила Джиджи и со стальной решимостью шагнула к кнопкам.

– Калла ни при чем. – Брэди снова привлек внимание Нокса.

Нокс оттолкнул его.

– Так я тебе и поверил. У тебя вся жизнь вокруг нее вертится.

– Сейчас другая причина, – Брэди толкнул Нокса в металлическую стену с такой силой, что Джиджи уловила звук удара. – Рак.

Время остановилось, и Нокс вместе с ним. Из него мигом испарилась вся дерзость. Джиджи тоже будто парализовало.

– У моей мамы, – глухо уточнил Брэди, – третья стадия. Спроси, есть ли доступные лекарства, Нокс, и имеется ли у нас страховка.

Все причины, подтолкнувшие Джиджи к участию в игре, вдруг показались такими ничтожными.

– Нет! – Нокс секунд пять неотрывно смотрел на Брэди. – Нет! – Повернувшись, он саданул кулаком в стену со всей силы. Сердце Джиджи подскочило к самому горлу. Нокс снова ударил, и еще раз. Звук столкновения плоти и металла напугал не на шутку. Наверняка он разодрал себе костяшки в мясо, но боль только придавала ему сил.

Брэди схватил Нокса, заломил ему руки за спину, прижал корпус к стене, обернулся и спокойно посмотрел в глаза Джиджи:

– Кнопка, Джулиет!

Джиджи понятия не имела, откуда он знает ее настоящее имя, но раздумывать об этом было некогда.

– Если нажмешь, мы все проиграем, Джиджи! – В этот раз Нокс не осмелился звать ее крохой.

– Долго я его не удержу.

Джиджи раздирали сомнения. Она судорожно подумала о маме Брэди, о цене проигрыша, о правилах, о том, что стоит на кону, о загадке на стене, о психозе Нокса. И нажала на кнопку.

Глава 42 Джиджи

– Черт возьми, что ты наделала! – Нокс замер. Брэди отпустил его.

Джиджи выдохнула.

– Нажала черную кнопку.

– Черную, – повторил Брэди, – а не красную.

ЧП, а не подсказка.

– Всё в порядке? – спросил из скрытого динамика голос Эйвери.

В порядке?! У Нокса все руки в крови, Брэди достался по меньшей мере один мощный удар в челюсть, оба нарушили правила игры… Но никому не стоило об этом знать.

Эйвери ждала, так что срочно пришлось импровизировать.

– Срочно надо в уборную!

Брэди наморщил лоб. Нокс метнул в Джиджи гневный взгляд: мол, ты вообще в своем уме? Впрочем, он ее совсем не впечатлил.

– Ноксу приспичило, страшное дело, – продолжала девушка, – ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Слишком маленький мочевой пузырь.

Кажется, на том конце провода кто-то фыркнул. Джиджи готова была поклясться, что не Эйвери, а кто-то из Хоторнов, наверное, Джеймсон, это в его духе. Никто не проронил ни слова. Часть стены отъехала. За ней оказался небольшой, хорошо освещенный коридорчик с единственной дверью, видимо, в туалет.

– Спасибо! – поблагодарила Джиджи устроителей. Те не ответили, похоже, уже отключились.

– Еще хоть слово о моем мочевом пузыре – и тебе крышка, – предупредил Нокс.

– Я тоже тебя люблю, – милым голоском ответила Джиджи. Нокс направился в уборную по коридору, а она добавила ему вслед: – Обращайся!

Как только дверь в туалет закрылась, Джиджи повернулась к Брэди.

– С ним всё будет в порядке? В уборной тоже не то чтобы очень просторно.

– Да, уж к туалетам он приноровился. – Брэди прислонился к стене и на секунду прикрыл глаза. – Теперь до следующего приступа.

Джиджи решила сменить тему.

– Очень сочувствую тебе и твоей маме, – мягко сказала она.

– Ты тут не виновата. Ничего не поделаешь.

Ком сдавил ей горло. «Не виновата. Ничего не поделаешь» – сколько раз за последний год она повторяла себе эту же мысль в разных вариациях.

Джиджи не виновата, что ее отец мертв и что он погиб, пытаясь убить Эйвери Грэмбс. Не виновата, что знает правду, в отличие от Саванны; не виновата, что всю жизнь находилась под защитой сестры, а теперь должна сама ее защитить. Здесь нет и грамма ее вины, и она ничего не может изменить, может только хранить тайну да проявлять украдкой редкостное человеколюбие.

Но что бы Джиджи себе ни говорила, этого всегда оказывалось мало.

– Нельзя опускать руки! – сказала она Брэди. Джиджи совершенно искренне в это верила. У нее не было выбора. – Брэди, если я выиграю в «Грандиозной игре», клянусь, я позабочусь о твоей маме. А если проиграю, у меня есть трастовый фонд. Доступ у меня ограничен, и, возможно, придется провернуть кое-какие махинации, чтобы кое-что себе присвоить, но…

– Будь осторожнее с Ноксом! – перебил ее Брэди своим предупреждением. – Последние годы дела у него шли неплохо. Он даже поступил в колледж. Нашел работу. Но, куда бы он ни отправился, за что бы ни взялся, мрак вечно подстерегает неподалеку. Нокс Лэндри воспринимает мораль совсем не так, как мы с тобой. Его нельзя спасти, Джиджи, и когда я говорю, что он опасен, это не пустые слова.

– Смотря в каком смысле он опасен, – дружелюбно подметила Джиджи.

– Да во всех. – Брэди внимательно посмотрел на нее. – Знаешь, как мы познакомились? Мне тогда было шесть, и я уже успел перескочить аж два класса. Ноксу было девять с половиной, и его оставили на второй год. Мы попали в один класс, но ни разу не общались до того дня, когда он избил парнишку, который меня доставал.

– Вот только не надо мне тут рекламировать историю становления злодея Нокса… – предупредила Джиджи.

– Задира лет двенадцати для своего возраста был просто великаном. Эдакий психопат с детской площадки. Нокс казался вполовину меньше, но втрое злее, и совершенно неуправляем. Ну прям костлявый яростный маленький берсерк. До сегодняшнего дня не видел, чтобы кто-нибудь еще так дрался, – Брэди едва заметно покачал головой. – А потом, когда я попытался поблагодарить моего озверевшего бесстрашного защитника, Нокс сказал: «Отвали!»

Джиджи подумалось: а если она приложит все усилия, чтобы сойти за хорошую слушательницу, расскажет ли ей Брэди остаток истории? Объяснит ли, как они с Ноксом стали близки как братья? Какие тренировки вместе проходили? Кто такие Северин и Калла? Но она понимала: не стоит заваливать его такими вопросами.

– И что же ты сделал, когда костлявый берсерк Нокс велел шестилетнему гению Брэди отвалить?

– Эта малявка решила, что мы теперь друзья, – сообщил Нокс, вернувшийся в комнату. Волосы у него были мокрые, как и лицо, видимо, он умылся, и не раз. – Мелкий ботан просто прохода мне не давал. Начал приносить в школу по два ланча, а я не из тех, кто откажется от еды. – Нокс отвел взгляд. – Потом я начал ужинать у него дома. Каждый вечер.

– Моя мама прекрасно готовит, – похвастался Брэди, мгновенно напомнив Джиджи о том, как с Нокса мгновенно слетела спесь, стоило ему только услышать о страшной болезни матери Брэди.

Ужин дома у Брэди, еда, приготовленная его мамой, каждый вечер – и правда совсем как братья. Джиджи остро почувствовала, что как раз сейчас их лучше всего оставить наедине, хоть ненадолго. Может, наконец поговорят по душам или вернутся к загадке.

Как бы там ни было, а надо дать им шанс.

Приняв решение, она пулей выскочила в коридор.

– Я в туалет! – объяснила она на ходу. – Но, прошу заметить, мочевой пузырь у меня побольше, чем у некоторых.

Глава 43 Рохан

Время шло, точнее тратилось попусту, как казалось Рохану. Конечно, нельзя решать загадку второпях, но он просто не видел смысла в таком вот оцепенении. Иногда для победы нужно терпение, но куда чаще – действия.

– Давай заключим пари, Саванна Грэйсон.

– Серьезно? – холодным, отстраненным тоном спросила Саванна, но в том, как она поджала губы, Рохану почудилась… агрессия.

– Как думаешь, сколько еще загадок нужно решить до зари? – Помимо прочего Рохан считался превосходным фехтовальщиком, но меч, который он в эту минуту держал в руке, выкован совсем для другой битвы, так что пришлось переключиться на словесную дуэль. – И сколько мы уже пялимся на эти строчки и топчемся на месте?

Никакого ответа.

– Хочешь, поделюсь размышлениями? – предложил Рохан. – Черно-белый ответ – это либо однозначный, либо тот, который реально окрашен в черный и белый. Как зебра, или газета, или шахматная доска.

– Или игральные карты, – добавила Саванна. – Трефы или пики.

– Неплохо! – Рохан посмотрел на стену. – Но неверно. – Он шагнул вперед, провел рукой по буквам, ощупал неглубокие борозды, оставленные на металле. – Может, подбавим азарта, а? Спорим, что я решу загадку раньше, чем ты? Дополнительная мотивация никогда не помешает!

Наглая ложь, но такова уж лживая сущность Рохана. Саванна на его уловку не купилась.

– Либо ты ее уже разгадал, а сейчас не вполне убедительно пытаешься этим козырять, либо не можешь ее решить и наивно надеешься, что спор поможет сдвинуть дело с мертвой точки.

– У меня пока нет ответа. – Рохан снова пошел в атаку. – Просто я понимаю стратегическую ценность корректировки правил игры.

– Лжец! – Саванна отвернулась от него.

– Если выиграю я, – упорствовал Рохан, – ты расскажешь мне, почему же так сильно хочешь стать победительницей «Грандиозной игры». – Он нарочно не использовал фразу «нуждаешься в победе». – А если первой задачку решишь ты, я расскажу тебе о наших соперниках всё. Раскрою их сильные и слабые стороны, личные трагедии, тайны.

Рохан не любил пускать гостей в свой лабиринт, но в этом случае готов был сделать одно маленькое исключение.

– Блефуешь, – бесцветно подметила Саванна, но ее выдал изменившийся размер зрачков и едва заметное подергивание пальцев. – В этом году список игроков публично не объявляли. Откуда тебе знать, у кого какие секреты?

Рохан только пожал плечами.

– Может, у меня сделка с самим дьяволом.

– Сомневаюсь, что у тебя есть то, что ему нужно.

– Да всем что-нибудь от меня нужно. – Иногда правда приносила пользу, но лишь временами. – Я знаю все секреты, Савви, потому что такова уж моя работа.

– Что за работа? – тут же спросила она.

Она пробудила в нем любопытство. И он отплатил той же монетой.

Ее глаза – сейчас, скорее, льдисто-голубые, чем серые, – сощурились.

– Ну ладно, заключим пари, Британец, только мне не нужны секреты других людей – я предпочту твои. Когда я первой разберусь с этой загадкой, расскажешь, что у тебя за работа – без недомолвок, без уверток. Только правду!

Но недаром ведь «Милость дьявола» была так строго засекречена.

– Страшно? – спросила Саванна.

– Да я просто в ужасе, – отозвался он. – По рукам.

Отлично! То что нужно. Уж что Рохан знал о себе наверняка, так это следующее: когда проиграть нельзя, он всегда отыщет путь к победе.

Глава 44 Лира

«С чего начать пари? Нет, думай до зари». Надо бы поскорее решить нынешнюю загадку, чтобы отвлечься от той, что никак не идет из головы, а заодно и выбраться из этой тесной комнатки, в которой от Грэйсона Хоторна никак не спрятаться.

– «Слова не проронив, что-нибудь пожелай…» – Лира перечитала надпись на стене, подумала. – Желания обычно загадывают, когда смотрят на звезду или кидают монетку в колодец.

– Или задувают свечку, – добавил Грэйсон, стоявший слева.

Краешком глаза Лира заметила, как всё та же непослушная светлая прядь беспечно упала ему на глаза. Опять.

И почему он весь так и лучится беспечностью?

– Или дуют на одуванчик, – не отставала Лира, – ломают куриную «вилочку»^[39], трут волшебную лампу.

– А вот это напрасно, – подметил Грэйсон. – Ты же слышала, что джиннов потом крайне сложно вернуть на место?

Да уж, не всё в этой жизни поправимо.

Лира проглотила все колкости, которые так и вертелись у нее на языке. Хотелось сосредоточиться только на загадке. Джинн, звезда, монетка, свеча – возможные ответы развязали настоящую войну у нее в голове. Она поискала взглядом Одетту – всяко лучше, чем снова смотреть на Грэйсона.

– Одетта?

Пожилая женщина стояла, уперев правую руку в металлическую стену. Голову она склонила под каким-то неестественным углом, а подбородком уперлась себе в плечо. Мышцы шеи вздулись, на лице читалось напряжение.

Не напряжение, а боль, – догадалась Лира. Доля секунды – и она уже подскочила к Одетте, подставила ей плечо.

– Я в порядке, – с трудом выговорила Одетта.

– Вы юрист, – вдруг сказал Грэйсон, пересек комнатку двумя широкими шагами и тоже перекинул руку Одетты себе через плечо, чтобы той было удобно держаться, – и очень дорогой. «Технические тонкости и лазейки» – недаром же вы о них упомянули. Так что позвольте-ка задать уточняющий вопрос, госпожа Моралес: в каком это смысле вы «в порядке»?

Одетта попыталась выпрямиться, насколько это вообще было возможно, учитывая, что Лира и Грэйсон буквально зажали ее с обеих сторон.

– Если бы мне была нужна помощь, вы бы узнали об этом; впрочем, мистер Хоторн, я бы не отказалась использовать вон тот меч вместо трости.

Лира обратила внимание, что технически Одетта не стала оспаривать потребность в помощи. Она прибегла к условному наклонению вместо того, чтобы констатировать факты, а потом попыталась провернуть отвлекающий маневр, попросив меч.

Технические тонкости и лазейки.

– На самом деле трость вам не нужна, правда? – уточнила Лира.

– Как и живые костыли, однако же кое-кто всё равно ко мне приклеился и никак не отстанет.

Лира слегка отстранилась. Уж она-то прекрасно знала, каково это, когда хочется, чтобы все вокруг думали, будто ты действительно в порядке. Одетта явно не горела желанием обсуждать свою боль. Из сочувствия Лира решила ей подыграть и тоже сменить тему.

– Так вы юрист?

Та язвительно улыбнулась.

– Я ведь этого не говорила, верно?

– Тогда скажите, что я не прав, – потребовал Грэйсон.

– Упрекать кого-то из Хоторнов в неправоте – точно не к добру, – парировала Одетта. Она сбросила с себя руку Грэйсона.

– Я. Не. Прав? – чеканя каждое слово, переспросил он.

Одетта фыркнула.

– Знаешь ведь, что прав.

– Но вы говорили, что десятилетиями убирали в чужих домах, – напомнила Лира и сощурилась, – чтобы хоть как-то свести концы с концами!

А ведь она тогда была так убедительна! Как и в минуту, когда предложила «не искать факты не в ее пользу» и не обсуждать ее потенциальную причастность к истории с записками.

Томас, Томас, Томмазо, Томаш.

– Я женщина старая. Позади долгая жизнь. – Одетта вскинула подбородок. – Вы и представить себе не можете, сколько всего я пережила, скольких любила. И… – Она медленно выдохнула: – Я правда в порядке. – Женщина направилась к стене с загадкой, медленно, но уверенно. – Иногда боль проясняет мысли. Я тут подумала: лягушку можно помыть, но вымыть с мылом – вряд ли. – Она уставилась на загадку. – Давайте уберем первые две строчки. Что там у нас осталось?

«С мылом вымой меня,

Поцелуй мне ты дай,

Слова не проронив,

Что-нибудь пожелай», —

пронеслось в голове у Лиры.

После того как Грэйсон упомянул про свечки, ее накрыла волна, нет, целое цунами воспоминаний о четвертом дне рождения, но не о тех его мгновениях, которые впоследствии снились ей в кошмарах, а об остальном. Ей вспомнилось, как мама разбудила ее утром, как приготовила панкейки с шоколадом, сливочной глазурью и радужной посыпкой.

«С днем рождения, зайка!»

Ей живо, на каком-то телесном уровне вспомнилось, как она задувала свечки, вставленные мамой в панкейки. Загадай желание! А потом вспомнилось еще кое-что: как незнакомец забрал ее из детского сада в тот день: «Лайра, я твой отец. Настоящий отец. Пойдем со мной!»

Лайра.

Лайра.

Эти картины грозили утянуть ее в пучину мрака, но Лира отчаянно боролась с ними и наконец выбралась на безопасный островок – снова вернулась к утренним событиям, панкейкам, свечкам. Она впилась взглядом в слова на стене, вытянула губы, легонько подула. Победа!

Ответ пришел.

Что надо вымыть с мылом, если оно расшалилось? Что помогает задуть свечу и загадать желание? Говорить? Целоваться?

– Рот, – сказала Лира, и ее голос эхом пробежал по стенам комнаты.

– Точно, так ведь еще называют и вход в пещеру^[40], – подхватил Грэйсон.

Глава 45 Джиджи

Оптимизм – это выбор. Вот Джиджи и выбрала веру в то, что, пока она пялится в зеркало в туалете, ребята в комнате продуктивно проводят время. В лучшем случае изгоняют призраков прошлого, а потом крепко обнимаются, а Джиджи в это время самостоятельно и блистательно расправляется с загадкой. Она выудила из декольте свой верный маркер и пристроилась у края раковины, чтобы написать на зеркале текст:

«Наступаю я перед паденьем

И после центра,

Ничего нет плохого во мне.

Напротив лошадки

По имени Роза иль Лилия

И в тенистой прохладе —

Я повсюду,

Но что я такое?»

Она уже пыталась разобраться с первыми строками, но ничего не вышло, а теперь вот решила зайти с конца. Последняя строка – со знаком вопроса – была самоочевидной. Предыдущая – «я повсюду», вероятно, означала, что ответ подойдет ко всем описаниям, данным выше. «Тенистая прохлада» – это явно что-то мрачное.

«Напротив лошадки по имени Роза иль Лилия» – этот текст занимал две строчки, что вроде бы намекало на два отдельных ответа: один связан с цветами, другой – с лошадью, но по смыслу они слишком уж хорошо выстраивались в один ряд.

Может, это одна подсказка? Джиджи нащупала зеленовато-синий кулон над ключицами. Обхватила его пальцами. Задумалась. Лошадка по имени Роза иль Лилия – очевидно, это названия цветов, но, когда имеешь дело с загадками, очевидное и правильное часто не совпадают. А что насчет менее очевидной интерпретации?

Почему важно, что лошадку зовут Роза или Лилия?

– Это женские имена. – Джиджи крепче вцепилась в украшение, а губы вдруг расплылись в улыбке. – То есть если лошадку так зовут, значит, она женского пола, а это уже что-то! Лошадь женского пола зовется кобылой.

Может, именно в этом весь смысл тех двух строчек? Напротив кобылы… Джиджи до того воодушевилась, что аж соскочила с раковины, на которой до этого устроилась. Человек с хорошей координацией и контролем над эмоциями без проблем приземлился бы на пол, но только не Джиджи.

Она сильно пошатнулась и, пока пыталась вернуть себе равновесие, забыла отпустить кулон. Тонкая цепочка порвалась. И тут Джиджи рефлекторно разжала руку – украшение вылетело из пальцев, упало на пол и разбилось.

Нет, не разбилось – разломалось, подметила Джиджи, на три части. Она бросилась их подбирать и спустя пару мгновений обнаружила удивительную вещь: «разломалось» тоже не самое верное слово, скорее, разделилось – прямо вдоль линий золотой проволоки, словно до этого кулон вскрывали, а проволока удерживала две половинки вместе.

Две половинки? Джиджи посмотрела на сломанный кулон, лежавший у нее на ладони, а потом перевела взгляд на пол, где лежал третий элемент, еще опутанный проволокой. Цвет у него совсем не как у океана. И это не камушек вовсе. Девушка опустилась на четвереньки. Элемент был совсем маленький и явно из мира электроники. Человек, чьи хобби не так эклектичны и более легальны, не понял бы, что перед ним. Но только не Джиджи. Это жучок! Ее прослушивали.

Глава 46 Джиджи

Картинки одна за другой вспыхивали в сознании Джиджи: водолазный костюм, резервуар с кислородом, украшение, нож. Она вспомнила перепалку с Ноксом из-за того рюкзака, а потом слова Брэди про спонсоров: «Нанимают игроков, подсобляют им, чем могут, делают ставки на итоги».

А вдруг рюкзак, который Джиджи нашла, был спрятан вовсе не организаторами? Вдруг это несанкционированная находка? Почему-то Нокс не отнес рюкзак в дом, где его могли бы увидеть Эйвери и братья Хоторны.

Вдруг рюкзак и его содержимое – это и есть попытка спонсора подсобить? Может, поэтому Нокс утверждал, что рюкзак принадлежит ему? Не исключено, что он с самого начала знал, где спрятаны эти предметы, и лишь по случайному стечению обстоятельств Джиджи нашла их первой?

Выходит, я обжульничала жулика… Джиджи пулей выскочила из уборной в комнату. Брэди и Нокс старательно избегали зрительного контакта. Кажется, пока ее не было, они и словом не обмолвились. Брэди снова держал меч.

– Тут нужна семейная терапия, – отчеканила Джиджи, – ну либо терапия для приемных семей. Подумайте об этом.

Если они и уловили суровость в ее тоне, то не подали вида.

– К отвлеченным новостям: тебе, Мрачная-Бровка, многое придется объяснить. – Она показала жучок, зажатый между большим и средним пальцами. – Вот этот вот очаровательный жучок я нашла в кулоне – том самом, который был в рюкзаке вместе с ножом и остальными штуками. – Она осуждающе ткнула пальцем в Нокса. – В рюкзаке, который ты спер и не принес в дом, чтобы никто не увидел!

– Просто не хотел, чтобы его стырили, – язвительно уточнил Нокс.

Джиджи накинулась на Брэди.

– Расскажи-ка мне побольше о спонсорах! И в особенности о том, кто спонсирует Нокса.

Лицо и тон Брэди сохраняли спокойствие.

– Семейство Торпов владеет третью штата Луизиана. И это по самым скромным оценкам, если не считать незаконные ответвления. – Он перевел невозмутимый взгляд с Джиджи на Нокса. – Человека, который спонсирует Нокса, зовут Орион Торп.

– Да что за чушь! – возмутился Нокс. Ему спокойствия точно не хватало. – Ни я, ни мой спонсор-злодей не имеем никакого отношения к рюкзаку! – Он поймал взгляд Брэди. – Правду я говорю, а, Дэниелс?

Повисла долгая пауза.

– Да, это чистая правда.

Джиджи хотелось возразить, но что тут скажешь. Она верила, что Брэди знает Нокса достаточно хорошо, чтобы понять, когда друг лжет, и раз он говорит, что тот не лукавит, выходит, так оно и есть.

Она просто не могла не поверить Брэди, поэтому сменила тактику.

– Я знаю, что вы здесь, – сказала она прямо в жучок, – знаю, что вы меняпрослушиваете.

Привычка говорить такое появилась у нее года полтора назад. Она повторяла эти слова каждый вечер, вглядываясь во тьму на крышах и парковках: «Знаю, что вы здесь». Если никакой слежки и нет, то никто и не получит это сообщение, но если за ней и правда наблюдают, ходят по пятам, то пускай знают, что она в курсе, что от нее не спрятаться, как бы они ни старались укрыться в тени.

Ее сполна оправдывал тот факт, что она сталкивалась со слежкой не впервые. За ней уже присматривал настоящий профи.

– Ты что творишь? – изумленно и раздраженно спросил Нокс.

Джиджи пропустила его вопрос мимо ушей и попробовала еще раз.

– Я знаю, что вы здесь. – Ответа не последовало – может, этот прибор и не мог передавать сигнал от другой стороны. Джиджи повернулась к Брэди. – Ты упоминал, что «Грандиозной игрой» интересуются богатые семьи – во множественном числе.

Брэди едва заметно кивнул.

– Вроде как все заинтересованные лица – ровесники или враги Тобиаса Хоторна.

Враги? Звучит несколько… зловеще.

– Да с чего ты вообще взяла, что это жучок, – допытывался Нокс у Джиджи, – а не часть игры?

– В моей жизни полно воровства и прочего криминала, – процедила девушка. – Уж я-то жучок с ходу узнаю, и что-то мне очень уверенно подсказывает, что устроители не стали бы прятать рюкзак с ним на острове, где и так полно полезных Предметов с большой буквы «П».

Ну разве же это не очевидно? Она думала, что нашла золотую жилу, но, если игра представляет собой справедливое соревнование, зачем такая жила вообще нужна?

– Нэш сделал комплимент моему кулону, – припомнила девушка, едва поспевая за своими мыслями, – я сперва подумала, это он так меня поздравляет, мол, умничка, Джиджи, ловко ты отыскала наш подарочек. Но вдруг он решил, что это мое украшение? Что я приехала с ним на остров? – Мысли уже не просто неслись наперегонки – они будто бы устроили отбор на участие в «Инди-500»^[41]. – А когда Эйвери упомянула на пляже, что некоторые игроки нашли сокровища, она посмотрела на Одетту и на Саванну, а на меня и не взглянула!

Повисла секундная пауза.

– Если ты права… – начал Брэди, нахмурив брови (что ему очень шло – Джиджи не смогла это не отметить), – если Предметы, которые ты нашла, не предусмотрены игрой…

– Водолазный костюм в рюкзаке был влажным, – неожиданно вставил Нокс.

– Значит, им пользовались незадолго до этого. – Джиджи сглотнула. Что же это значит?

– Может, Нокс не единственный игрок со спонсором. – Брэди не ограничился этим выводом. – Может, на острове есть кто-то помимо участников и устроителей.

Глава 47 Рохан

Рохан не собирался проигрывать в споре с Саванной.

Восемьдесят восемь замков.

Стоп, неправда, о нет!

Но зато черно-белым будет ответ.

«Предположим, что вторая строчка относится к первой, – рассуждал он. Адреналин вскипал в жилах вместе с жаждой победы. – Тогда выходит, что либо число неправильное, либо существительное».

Число восемьдесят восемь демонстрировало явную закономерность: оно состояло из двух одинаковых цифр. С таким же успехом сюда подошли бы девяносто девять, семьдесят семь, шестьдесят шесть и так далее, вплоть до одиннадцати. А еще восемьдесят восемь теоретически можно было представить как восемь, помноженное на восемь, то есть шестьдесят четыре.

«Нет, с числом всё в порядке, – решил Рохан. Он доверял своей интуиции – без нее он просто не достиг бы ничего в этой жизни. – Получается, надо повозиться со словом».

Замок. Рохан невольно перевел взгляд на платиновый замок на цепи, висящей на талии Саванны. Пускай он и был искусным вором, но в глубине души подозревал, что снять эту цепь можно лишь, если девушка сама этого пожелает, а это маловероятно, во всяком случае, пока.

Рохан перевел взгляд на лезвие своего меча. Выпускать его из рук он не собирался.

«Свобода от оков, ключ от любых замков».

Опять замок! На миг Рохану показалось, что сознание отделилось от тела. Временами с ним случалось такое, обычно перед тем как он переступал грань, которую в мире достойных людей нарушать не принято. Теперь же, за те мгновения, в которые он словно бы глядел на свое тело со стороны, в мыслях воцарилась полная ясность.

«Стоп, неправда, о нет!» Замок. Ключ! Рохан резко вернулся в реальность. Да, восемьдесят восемь ключей. Трудно было бы сдержать победный клич, если бы не Саванна Грэйсон, которая не сводила с него внимательных глаз и с меча тоже.

В следующий миг она кинулась к телефону, а Рохан припомнил ее слова, сказанные в предыдущей комнате: «Учти, это последний раз, когда я позволила тебе себя перегнать».

К счастью, в мире Рохана обещания можно было и нарушить.

Он подставил Саванне подножку – без предупреждения, без жалости. Девушка упала, но успела сгруппироваться, напрячь бицепсы и приземлилась в положение «упор лежа», а потом быстро вскочила – как раз в тот миг, когда Рохан попытался ее обогнать.

Саванна прицелилась ему в колени – без промедления.

Рохан изогнулся, смягчил ее удар берцовой костью, сумел устоять на ногах. Обхватил ее корпус руками, и тут она его укусила, да так сильно, что, если бы не ткань пиджака, наверняка пошла бы кровь. Жестокая девочка-зима!

Она едва не вывихнула себе плечо, стараясь вцепиться ему в волосы. Рохан отпустил ее корпус, чтобы принять ответные меры: схватить ее длинную светлую косу.

Пат, примерно как в шахматах.

– Пианино, – объявила Саванна, слегка отведя голову Рохана назад. Он повторил ее жест, только слегка повернул руку – так, чтобы она видела его приподнятый подбородок. – Восемьдесят восемь клавиш^[42], – продолжала она с таким спокойствием, будто они и не держали друг друга в мучительных тисках, – черно-белых.

– Единогласно, – сказал Рохан, быстро обдумывая дальнейшие шаги, – но, кажется, мы с тобой забрели в тупик.

– В какой еще тупик? – возмутилась Саванна. – Условия были такие: кто первым решит загадку, тот победил. Звонить при этом не нужно. Я первой назвала ответ, значит, я выиграла.

Божечки, ну какая прелесть!

– Уверена, что ты первая нашла решение? – поинтересовался Рохан. – По условиям нашего пари мы не обязаны произносить ответ вслух. Готова утверждать, что не наблюдала за мной, пока я искал ответ, и не видела, как я опустил взгляд на меч? И вовсе не благодаря этому пришла к тому же выводу, что и я?

Саванна отвела его голову еще дальше. О ее взгляд можно было порезаться, будто об осколок стекла.

– Докажи.

Рохан улыбнулся и с силой дернул головой, схватил Саванну за руку чуть выше локтя, развернул, дернул к себе и наклонился, приблизившись губами к ее уху.

– Я работаю на одно тайное общество, – угрожающе прошептал он, – обслуживающее самых богатых и влиятельных людей. Суть моей работы – сбор информации, решение спорных вопросов и контроль.

Он без предупреждения отпустил ее и направился к телефону. Снял трубку.

– Дом загадок Ксандра Хоторна, Ксандр у телефона. Отвечаете правильно – движетесь дальше. Неверный ответ – и вас ждет концерт от недооцененного гения. Надеюсь, вы любите йодль!

Рохан назвал их с Саванной общую версию.

– Пианино.

Стены комнаты тотчас пришли в движение. Открылся новый коридор. Рохан думал, что Саванна поспешит в него первой, но нет, она осталась на месте.

– Возможно, ты и впрямь первым додумался до ответа, – ледяным тоном произнесла она, в ее глазах полыхала жажда.

Ох уж эти любители грязных приемчиков!

– Я привык отдавать долги, милая. – Рохан поймал ее взгляд. – А ты?

Он дал ей ответ, которого она так хотела. Хоть это и обошлось ему в такую огромную цену. Око за око, Савви!

– И я, – Саванна прошествовала мимо него – прямиком в неизвестность. – К твоему сведению, я делаю это всё – участвую в игре наследницы Хоторнов, иду к победе любой ценой – ради своего отца.

Глава 48 Лира

Правильный ответ – новая дверь. Лира вышла из металлической коморки в полутемную комнату. По ее краям легли полоски света, так что можно было разглядеть помещение без окон с плотным ковром и тканевой драпировкой на стенах.

Кинотеатр, догадалась Лира. Справа от нее висел огромный экран с кулисами темно-золотого цвета по бокам. Стены были обиты бархатом, а потолок выкрашен в насыщенный зеленый. Лира шагнула вперед, повернула, спустилась на ступеньку ниже. Всего четыре ряда кресел и четыре яруса.

Дверь в металлическую каморку закрылась, а через мгновенье заревел проектор, расположенный где-то в дальнем углу. Начался фильм. На экране зажегся текст:

«Пожалуйста, обведите наиболее подходящий ответ».

Лира не успела вдуматься в это задание: ему на смену пришел тест. Причем вопросы на экран не выводились, только ответы. В каждом ответе было четыре символа. Ответ под буквой «С» уже был обведен кружочком. Лира попыталась запомнить символы, начертила их в воздухе указательным пальцем, чтобы лучше отложились в памяти.

Потом показали отрывок из черно-белого фильма. Деревянная игрушечная лошадка покачивалась посреди пустой комнаты. Затем камера повернулась, и зрители увидели… мужчину. Он сидел, закинув ноги на стол, и курил сигарету. Его фигура отбрасывала четкую тень на дальнюю стену. Это уже из другого фильма, догадалась Лира. Мужчина сделал долгую затяжку, а потом его губы зашевелились.

Но звука не было. Видимо, игроки должны были понять эту сцену без учета словесного контекста.

Мужчина потушил сигарету. Началась следующая сцена. И снова из другого фильма, на этот раз – из цветного. Героиня с каре что-то говорила мужчине с блестящими зачесанными назад волосами. И снова без звука. Женщина держалась высокомерно, а мужчина прямо-таки испепелял ее взглядом. Она забрала у него бокал с мартини и осушила его одним глотком. Он подался вперед. Его губы замерли в нескольких дюймах от ее рта.

Опасность касания… Ну почему никак не получается забыть эти слова? Это очень раздражало Лиру. Как и тот факт, что их видел и Грэйсон. Она отвела взгляд от экрана, посмотрела на Одетту, лишь бы не на Хоторна.

Одетта слегка сощурила светло-карие глаза. Лира быстро перевела взгляд на экран. Кадры быстро сменяли друг друга.

Вот четверо десперадо^[43] выходят из пустого салуна^[44]. Крупный план женской руки, которая нарочно выбрасывает сережку с бриллиантом в раковину. Мужчина в белом костюме поднимает пистолет.

Лиру замутило. Она терпеть не могла огнестрельное оружие, ненавидела его. А тут еще сцена, как назло, не спешила сменяться следующей. Герой нажал на курок.

«Это не по-настоящему, – твердила себе Лира, замерев и едва дыша. – Я в порядке. Тут даже звука нет. Всё хорошо».

А потом камера переключилась на тело, на лужу крови, на жутковатую неподвижность – и от ее «всё хорошо» и следа не осталось. Волна флешбэков, словно акула, схватившая жертву, потянула Лиру на дно. Воспоминания топили ее. Она не могла их побороть, не могла вынырнуть и глотнуть кислорода.

«С чего начать пари? Нет, думай до зари».

Она слышит его, но не видит. Повисает тишина, а потом – бум! Она зажимает уши со всей силы. Она не заплачет. Нет! Она ведь уже большая девочка.

Ей четыре года. Только сегодня исполнилось. Сегодня у нее день рождения.

И снова: бум!

Хочется бежать, но не выходит. Ноги не слушаются. Сегодня ее день рождения, поэтому он и пришел – так он сказал воспитательнице: забирает ее, чтобы отпраздновать день рождения, назвался ее отцом.

«Вы так похожи!» – заметила воспитательница.

Надо бежать, но не получается. Что происходит? Она отнимает ладони от ушей. Почему так тихо? А мужчина, он еще вернется?

Цветочек, который он ей подарил, теперь валяется на полу. Это она его уронила? Карамельное ожерелье по-прежнему у нее в кулачке, резинка больно впилась в палец.

Ее бьет дрожь. Она делает шаг к лестнице.

– Лира, – зовет ее голос, к сожалению и к счастью, знакомый, но даже он не может вернуть ее в реальность.

Она поднимается по ступенькам. Наверху что-то лежит. Ступеньки мокрые и теплые, а она без обуви. Где ее туфли? Что это у нее на ногах такое красное? Очень теплое, красное, стекает вниз по ступенькам.

– Лира, посмотри на меня!

Стены, они тоже красные, на них пятна и отпечатки ладоней и какой-то рисунок – то ли подкова, то ли мост. А ведь на стенах нельзя рисовать – такие правила!

Всё красное и так странно пахнет.

– Вернись ко мне! Сейчас же! Посмотри на меня, Лира!

Она на вершине лестницы. Оказывается, красная жидкость вытекает не из чего-то, а из кого-то – из отца-незнакомца. Это он лежит. Правда, он не шевелится и у него нет лица – он снес его выстрелом.

Она не может кричать и пошевелиться не может. У него нет лица! А живот…

Всё-всё красное…

Пальцы заскользили по ее густым волосам, по шее, кожа к коже. Она почувствовала тепло.

– Вернись, или я тебя заставлю!

Лира ахнула. Реальный мир вновь обрел четкость. Первым она увидела Грэйсона Хоторна. Его спокойный взгляд, очертания лица, острые скулы, челюсть, будто высеченную из камня.

Единственное, что она чувствовала, – его руку на шее. Всё тело, кроме этого участка, онемело. Она дрожала, руки и корпус просто ходуном ходили. Грэйсон опустил ладони ей на плечи, согревая кожу, не закрытую тканью платья. Его прикосновение было теплым, спокойным, мягким, уверенным и возвращало в действительность.

– Я здесь, с тобой, Лира, – сообщил он твердо.

Она впилась в него взглядом, сделала глубокий вдох, почувствовала его аромат: пахло кедром, осенней листвой и еще чем-то резким, не вполне понятным.

– Сон всегда обрывался на выстреле, – едва слышно прошептала Лира, – но сейчас меня отбросило в тот день, и…

– Тише, тише, детка, – сказала Одетта.

– Я видела его тело! – Лира впервые в жизни осознала это. Даже во сне мозг всегда защищал ее от этой правды. – И наступила в лужу его крови. А от лица ничего не осталось.

Раньше она видела это только во сне, а теперь вот и во флешбэке.

Грэйсон приподнял ее подбородок правой рукой.

– Я в порядке, – прошептала Лира.

– Сейчас ты вовсе не обязана притворяться. – Грэйсон легонько погладил ее по щеке большим пальцем. – Я вот всю жизнь делаю вид, что всё хорошо, хоть это и не так. Я знаю этому цену. Знаю, чего это стоит для каждой клеточки тела. Ни к чему это всё, Лира!

Он произнес ее имя как надо, и у девушки сжалось сердце. Они ведь с Грэйсоном вовсе не обязаны понимать друг друга. Но она столько лет и с таким отчаянием пыталась… пыталась держаться, оставаться «нормальной», убедить себя, что какой-то там один дурацкий сон, одно воспоминание не могут ее сломить, не могут уничтожить ее жизнь.

«Сейчас ты вовсе не обязана притворяться».

– Выстрела было два. – Да, Лире было еще далеко до спокойствия, но голос стал чуть послушнее. – Сначала он пальнул себе в живот. И что-то нарисовал на стене кровью.

– Ты же про своего отца, – уверенно предположила Одетта, – у него были дела с Тобиасом Хоторном.

Стоило ей услышать эту фамилию, и она отшатнулась от Грэйсона, который касался ее плеча и щеки. Слова Одетты напомнили, кто он такой, воскресили в памяти причины, по которым им нельзя соприкасаться.

Если бы она могла бежать, покуда хватит сил, то прямо сейчас сорвалась бы с места, но они заперты в одной комнате. Только и оставалось, что встать, дойти до проектора и сосредоточиться на игре.

– Что ты делаешь? – спросил Грэйсон неожиданно мягко (кто вообще дал ему право так бережно с ней разговаривать?).

– Я пропустила конец фильма, хочу пересмотреть. – Как перематывать, Лира не знала, но нашла две кнопки. На одной был нарисован треугольник, как на клавише «play», и было видно, что к винтажному аппарату ее добавили совсем недавно. Вторая кнопка, поменьше, была чистой.

Лира нажала на кнопку без пометок. Стена слева пришла в движение: ее половинки стали медленно разъезжаться в стороны и наконец совсем исчезли. Лира всмотрелась в открывшееся пространство. Оказалось, что кинотеатр куда просторнее, чем они думали. А за исчезнувшими дверями вовсе не пустота.

Глава 49 Джиджи

Если на острове есть кто-то кроме игроков и организаторов… Джиджи мысленно пробежалась по списку предметов, лежавших в рюкзаке.

– Нож! – встревоженно воскликнула она.

Если на остров привезли нож…

– Надо им рассказать! – выпалила девушка – Рассказать Эйвери! Хоторнам! – Она успела сделать лишь пару шагов к кнопке «ЧП», когда Брэди ее поймал. Она не сразу поняла, почему он вдруг схватил ее за плечи, почему решил остановить.

– Нельзя сообщать о таком, Джиджи!

Она уставилась на Брэди.

– Но я должна ска…

– Никому ты ничего не скажешь, Феечка, – проворчал Нокс.

Джиджи нахмурилась.

– Кто-кто? – сейчас это было неважно, но всё-таки.

– Ты сказала, мне надо потренироваться в прозвищах, – чуть ли не извиняющимся тоном напомнил Нокс, а потом спохватился: – Так вот, если нажмешь кнопку, если расскажешь создателям правду, что за этим последует? Что будет со второй ежегодной «Грандиозной игрой»?

Но ведь игра задумывалась как развлечение, как испытание, потрясающее умы и внушающее трепет, но безопасное.

– Ну не отменят же они ее, – предположила Джиджи.

– Уверена? – Нокс кивнул на Брэди. – Учти, его мать – лучшая женщина на земле, а не у всех тут есть трастовые фонды, которые выручат, если что.

Хлестко, но справедливо. Джиджи потупилась.

– Я могу помочь. Я уже сказала Брэди…

Брэди переложил меч в левую руку, приподнял лицо Джиджи, заглянул ей в глаза.

– Лучший способ помочь – это молчать. Нокс прав. Они вполне могут отменить игру. Нельзя так рисковать. Если на острове и есть чужак, он вряд ли приблизится к дому – разве что если захочет, чтобы его сцапали. Да и потом… – Он покосился на Нокса. – Если у игры имеется неизвестный спонсор, его цель – выиграть пари с другими богачами, людьми, которые располагают и временем, и деньгами, а не гоняться за кем-то.

– А как же нож… – напомнила Джиджи.

– Нож теперь твой, – сказал Брэди и заглянул ей в глаза. Что-то такое искреннее и отчаянное было в этом взгляде, что девушка вдруг вспомнила его рассказ о маминой собаке, которая делает его счастливым.

Да, мама… Пускай игра продолжается. Утром, когда их команда выберется к причалу и перейдет на следующий этап, Джиджи отыщет способ поговорить с Эйвери наедине, поговорить по душам. Во всём сознается, проследит, чтобы наследница позаботилась о матери Брэди. Пока же…

Пока Джиджи займется тем, ради чего сюда и приехала: продолжит игру.

– Я тут кое о чем подумала, – Джиджи отстранилась от Брэди. – Вернемся к загадке. Лошадка по имени Лилия или Роза – кобыла. По-английски mare.

– Погоди, – прервал ее Нокс, – жучок где?

– Жучок? – переспросила Джиджи и невинно захлопала ресничками.

– Что ты с ним сделала? – строго спросил Нокс, разглядывая ее ладони.

– Спрятала в декольте, рядом с маркером, – Джиджи пожала плечами. – Ладно, декольте – это в моем случае громко сказано, но как еще обозначить это место?

Нокс нахмурился, осклабился.

– А вдруг нас сейчас подслушивают?

Джиджи пожала плечами.

– Чтобы добыть жучок, надо залезть ко мне в декольте. Думаю, никто из вас не пойдет на такое, так что пусть будет как будет.

Брэди склонил голову набок.

– Не надо, – остановил его Нокс, а потом вдруг заговорил удивительно ласковым тоном – во всяком случае, так наверняка ему казалось. – А почему ты хочешь сохранить жучок? Почему бы не уничтожить его – и дело с концом?

Потому что он может понадобиться Ксандру, чтобы отследить его предысторию.

– Потому что не уверена, что кулон предназначался мне. – Стоило Джиджи произнести эти слова, как она осознала, что, возможно, так и есть. – И, само собой, злодей – или злодеи – в общем, человек, который его подсунул, рассчитывает, что мы его уничтожим. А я, хоть и оптимистка, но люблю вставлять палки в колеса, так что фигушки ему!

Брэди призадумался, скрестив руки на груди, посмотрел на Джиджи – внимательно, как на редкую книгу, – и коротко кивнул.

– Да вы что, издеваетесь?! – возмутился Нокс.

– Что ты там говорила про лошадку по имени Лилия или Роуз? Что это кобыла? – Брэди повторил ее недавнее откровение.

– Давайте пробежимся по тексту еще раз, – предложила Джиджи и повернулась к стене. – «Перед паденьем…»

– «…и после центра», – проворчал Нокс.

– «Напротив лошадки…» – продолжил Брэди.

– «В тенистой прохладе» – это намек на темноту, – предположила Джиджи.

– Давайте посмотрим на модификаторы – слова, которые уточняют значение других фраз, – предложил Брэди и прижал ладонь к стене, рядом с первой строчкой. – «Перед». – Он опустил руку на следующую строчку. – «После…»

Джиджи продолжила чтение.

– «Напротив».

– «Перед, после, напротив», – Нокс ругнулся вполголоса. – Нужно найти одно слово.

– Которое может идти перед «падением, то есть перед словом «fall». И перед «кобылой» – mare, и «мраком» – shade!

Ответ нашелся мгновенно.

– Ты была права, детка, – похвалил ее Нокс. – «Хороший» – самый лучший синоним к «неплохому». Good!

– А под центром тут, видимо, подразумевается середина – Mid! – догадалась Джиджи, улыбнувшись так широко, что аж щеки заболели.

Падение – Fall.

Середина – Mid.

Хороший – Good.

Кобыла – Mare.

Мрак – Shade.

Брэди положил руку Джиджи на плечо и улыбнулся – не скромно, не сдержанно, а чарующе, так красиво, что аж земля чуть не ушла из-под ног и дыхание перехватило.

– Это всё твоя заслуга! – сказал он. – Ты и звони!

Волна энергии захлестнула тело Джиджи. Нет, не одна волна, а, кажется, целых десять! Может, причина была в том, что решение нашлось, может, в его улыбке. Как бы там ни было, а она так и пританцовывала на ходу.

А когда подошла к трубке, услышала шепот Нокса за спиной:

– Черт, ты что творишь, Дэниелс?

– Поступаю по-человечески. Советую и тебе как-нибудь попробовать.

Джиджи сняла трубку.

– Ответ – night^[45]. Ночь.

Глава 50 Рохан

«Я делаю это всё – участвую в игре наследницы Хоторнов, иду к победе любой ценой – ради своего отца». Рохан на пару мгновений удалился в свой лабиринт, переступил его порог и нырнул во тьму.

Насколько он знал, отец Саванны Шеффилд Грэйсон почти три года назад исчез – сразу после того, как его начали разыскивать ФБР и Налоговое управление. Сам Рохан считал его трусом, который прожигал свою жизнь, а потом бросил жену и дочерей наедине с этим пламенем.

Однако же… Саванна стала участницей ради отца.

«Как-то не похожа ты на святую, которая всех прощает, Савви. Это нас с тобой роднит» – эта мысль вытащила Рохана из лабиринта. Металлическая комната захлопнула свои двери у него за спиной.

Они вошли в треугольное помещение средних размеров. По его углам тут же вспыхнули три факела. Стены от пола до потолка были завешаны полками.

Саванна подошла к ближайшему факелу и провела ладонью над огнем. Бесстрашная какая!

– Огонь настоящий, – отрапортовала она.

Рохан осмотрел содержимое полок: настольные игры. Тысячи коробок! В центре в полу было небольшое углубление. В нем стоял круглый стол из красного дерева.

– Никаких тебе инструкций, – подметила Саванна, – нет телефона и даже экрана, на котором нужно напечатать ответ.

В их распоряжении была только комната. Рохан воспроизвел в памяти карту дома. Чтобы попасть в металлическую комнатушку, пришлось спуститься на два лестничных пролета; получается, они находились на нижнем уровне – на том самом этаже, где, как казалось раньше, нет ничего, кроме голых стен.

– Среди этих полок точно спрятана дверь, – сказал он и принялся искать заметные крючки и петли, но напрасно. Тогда он начал ощупывать полки – можно ли их выдвинуть вперед или назад. Но и тут ждала неудача.

Пока Саванна продолжала свой осмотр, Рохан бесшумно прыгнул в центр комнаты, где было углубление. Он в совершенстве владел умением двигаться быстро и неслышно, перемещаться туда, где его совсем не ожидали увидеть, взращивать в сопернике, где-то на животном, подсознательном уровне ощущение, что законы, как человеческие, так и физические, к нему, Рохану, не применимы.

Но когда Саванна нашла его взглядом, на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она просто спрыгнула к нему. Но когда приземлилась, меж бровей залегла морщинка. Колено!

– Поврежденные связки?

Саванна вскинула на него взгляд.

– Неблагополучное детство и травмы? – переспросила она абсолютно таким же тоном. – Или, может, не будем хвастаться шрамами?

– А ты, я смотрю, удары не смягчаешь, Савви.

– Ты бы ждал этого, будь я мужчиной? – Она провела ладонью по столешнице. – Вот тут шов.

Рохан нагнулся, заглянул под стол.

– Кнопок и рычагов не вижу, – доложил он и распрямился. – Может, под столешницей что-то спрятали, но ее надо как-то снять, чтобы проверить. Та же история с полками. Минимум одна из них – подозреваю, что та, – откроется, если дернуть за нужный рычаг.

– Решим головоломку – дверь отопрется, – предположила Саванна.

– Больше головоломок – больше дверей, – подхватил Рохан, – вот только с чего бы начать?

– Ну вот же игры, на полках. – Саванна тут же направилась к стене.

– Начнем с надписей на коробках? – предложил Рохан. – Может, попадется что-то цепкое, иголка в стоге сена, если позволишь.

– Ладно. Если не выйдет, заглянем внутрь. – Ее решимость ничуть не поколебалась. Лабиринт в сознании Рохана так и звал его еще разок прогуляться по своим переменчивым коридорам, поискать новые логические связи.

Саванна делала это всё ради своего отца.

– Начну с этой стены, – сообщила она, – а ты иди к той.

– В середине встретимся!

Саванна бросила через плечо уничтожающий, словно граната, взгляд.

– Если успеешь.

Глава 51 Лира

Лира всмотрелась в открывшуюся перед ними часть огромного кинотеатра. Она вся была занята высокими, под два метра, стопками кинопленки – сотни, а может, и тысячи жестяных коробок.

Сжимая меч в руке, Грэйсон прошелся по комнате, разглядывая огромный архив. Лира отогнала жгучее желание пойти за ним следом. Ни к чему ей сокращать дистанцию с Грэйсоном. Она в порядке.

«Ты вовсе не обязана притворяться. Я вот всю жизнь делаю вид, что всё хорошо, хоть это и не так». Лире не хотелось это признавать, но слова Грэйсона тронули ее до глубины души.

Всякий раз, когда он открывался ей, добровольно показывал уязвимые места, становилось всё сложнее помнить, что перед тобой дерзкий, холодный, высокомерный негодяй по фамилии Хоторн. Он всё больше и больше становился похож на того парня, которого Лира увидела в шестнадцать лет на интервью с Эйвери Грэмбс.

Ей живо вспомнились слова наследницы в маске: «Если игра для тебя по-настоящему важна, не играй, а живи. Иногда это правильнее всего».

Горло снова сдавило. Лира потянулась к ближайшей стопке жестянок с пленкой. На крышке одной из них было что-то нарисовано золотой краской. Какая-то фигура.

– Ты что-то нашла, – уверенно произнесла Одетта.

– Треугольник! – Лире вспомнились символы, которые появились на экране в начале фильма. Треугольника там не было, во всяком случае, ответ, обведенный кружочком, его не содержал. Она взяла следующую жестянку. Еще один треугольник! Проверила еще одну – то же самое. Перешла к следующей стопке – та же история. Она продвинулась дальше по тому же ряду и наконец нашла жестянку с другим символом.

– Глядите! – Она показала жестянку Одетте, украдкой бросила взгляд на Грэйсона. – Вот тут – «Х»! – Лира пробежала вдоль ряда и взяла еще две жестянки из разных стопок. – Здесь – «Е». А тут… другая «Е»?

Грэйсон бесшумно подошел сзади.

– Это не «Е», а греческая буква сигма, – пояснил он, чуть наклонив голову, – и вообще, это не «Е», «Х» и треугольник, а эпсилон, хи и дельта.

Лира призадумалась.

– Кто-нибудь умеет читать по-гречески?

– А эти буквы, – удивительно приглушенным голосом начала Одетта, – складываются во что-то?

– Если они на каждой коробке, будет сложновато, – сказал Грэйсон. – Слишком уж много…

– …возможных комбинаций, – закончила за него Лира. – Скрэббл и магнитики возвращаются.

– Да.

Лира и не знала, что Грэйсон Хоторн порой говорит слово «да» с той же интонацией, что и «нет».

– Словом, свести их к единственному значению – невыполнимая задача, – продолжал Хоторн, – даже для того, кто немного знаком с греческим.

– То есть ты всё-таки читаешь по-гречески, – сухо подытожила Лира.

Он протянул руку.

– Можно?

И снова этот вопрос. В третий раз: танец, меч, теперь и это. Лира вручила ему жестянку с сигмой.

Грэйсон открыл коробку, осмотрел содержимое.

– На дне крышки надпись.

Слушая его голос, она вспомнила, как тот пронзал тьму: «Вернись ко мне!»

Лира стиснула зубы и сосредоточилась на жестянках. Открывая одну за другой, она находила пленки, а под крышками – четырехзначные числа: 1972, 1984, 1966.

– Это даты?

– Верное замечание. – Должно быть, это была высшая похвала из уст Его Величества. – Однако игры Хоторнов всегда полны лишней информации, которая призвана съедать время игроков и запутывать их. Я предлагаю сперва поверхностно осмотреть все жестянки, удостовериться, что там нет ничего… эдакого.

– Открыть все коробочки, – подытожила Одетта. – Если не увидим ничего примечательного, займемся расшифровкой букв и цифр.

– Кодом, – уточнила Лира.

– Да, кодом, – подтвердил Грэйсон, – и шифром.

Лира сразу поняла, что он имеет в виду.

– Ты про символы из фильма!

Она по памяти начертила в воздухе последовательность:

– Там в конце были и другие, – сказала Одетта. – Но ты… в это время была занята, вот и не увидела их на экране.

«Была занята». Лира гнала от себя воспоминания о флешбэке. Грэйсон опустился рядом на четвереньки. Полы черного пиджака скользнули по бедрам. Он положил меч на пол.

– Фильм потом пересмотрим, – сказала Лира, впившись в него взглядом – это помогало вернуться в реальность, – а сейчас разберемся с жестянками!

– Да.

Ох уж эти его «да»!

Они поделили комнату на секции, и каждый взялся за свой участок. Лира быстро вошла в ритм работы: греческая буква на крышке, под крышкой – год и кинопленка, больше ничего. Через час она уже почти закончила проверять свои стопки.

Но тут на очередной крышке увидела то, от чего перехватило дыхание: знакомый символ – греческая буква до боли напоминала подкову или мост.

Лира судорожно вдохнула. Воздух обжег ей легкие, а шум крови в ушах заглушил все звуки. Руки похолодели, а вот лицо горело огнем. Бороться с флешбэком – всё равно что сопротивляться течению. Она чувствовала, как ее утягивает на самое дно.

Кровь, теплая кровь снова липла к ногам – она чувствовала это.

Грэйсон без предупреждения подошел к ней.

– Останься со мной, – тихо попросил он, – здесь и сейчас.

Его руки легли на ее лицо, – и прошлое отступило, но совсем немного.

– Когда мне было семь, – начал он тем же тихим, спокойным голосом, – я как-то попал в футляр от виолончели вместе с мечом, арбалетом и очень непослушным котенком. Меня там заперли.

Эта забавная и неожиданная история помогла ей до конца вернуться в реальность. В «здесь и сейчас» – к нему.

Грэйсон наклонился и закрыл собой весь остальной мир.

– Смотри только на меня, милая.

Лира повиновалась.

– Что за котенок? – выдавила она из себя.

– Кажется, трехцветный.

И тут ее прорвало.

– Этот символ… – с трудом начала она. Каждый вдох был как порез, точно кто-то водил по легким осколком стекла. – В ту ночь, когда мой биологический отец убил себя, он нарисовал точно такой же на стене своей кровью.

Грэйсон провел рукой от ее щеки к затылку, и это были теплые уверенные прикосновения. Он проследил за ее взглядом и понял, о какой букве идет речь. Лира ждала, что он назовет ее, но этого не произошло.

– «С чего начать пари?» – вдруг спросил он, задумчиво понизив голос. По спине Лиры побежали мурашки. – Пари… A bet…

– Грэйсон? – Лира позвала его с таким отчаянием, словно возносила к небесам молитву.

– Это не загадка, а игра слов, – сказал он, – код. В нем есть два слова, но в действительности их можно объединить в одно, вот только средней части пока не хватает.

A bet…

– Один раз дед и с нами такое провернул, – продолжал Грэйсон. Даже по голосу было слышно, как сильно он сосредоточился. – Мы старательно искали код, а еще там не одно, а сразу несколько слов поделили надвое, но в итоге мы справились, точнее, Джейми.

От него веяло напряжением, но Лира не чувствовала этого. Все ее мысли были о другом: игра слов, код, а bet – какие буквы можно вписать между этими словами, чтобы получилось еще одно, большое?

– Ну конечно! Alphabet. Алфавит! С чего начать алфавит?

– Нет, думай до зари… – задумчиво произнес Грэйсон, и если до этого между ними была дистанция, теперь от нее ничего не осталось. – Выходит, буква «А» или в случае с греческим алфавитом альфа нам не подходит.

– Тут нужно смотреть не на начало, – подметила Одетта откуда-то издалека, – а в самый конец.

Последняя буква! Лира и сама не заметила, как потянулась к Грэйсону, но вдруг ее пальцы сомкнулись на его предплечье. Не убирая руки с ее шеи, он подался вперед – их лбы соприкоснулись.

Он понимал, что это для нее значит. Понимал! А она готова поклясться, что и ему это небезразлично – это видно по глазам.

Правильный ответ произнесла Одетта, ее голос прошил воздух, точно пуля:

– Омега.

Глава 52 Джиджи

Из железной комнаты она вышла на узкую деревянную лестницу, которая уходила куда-то вверх, во тьму. Но, как только Джиджи перенесла вес на первую ступеньку, та зажглась. Впрочем, свет был такой тусклый, что разглядеть, что ждет их наверху, не получалось. Она думала, Нокс обгонит ее, но тот вперед не полез, и Джиджи продолжила подниматься. Ступенька за ступенькой, вспышка света за вспышкой света, и вот она уже наверху, перед простой деревянной дверью, украшенной лишь четырьмя словами, небрежно вырезанными на дереве: «ТАМ ВАС ЖДУТ ДРАКОНЫ».

Джиджи обвела буквы пальцем, подумав о потенциальном драконе – человеке, который проник на остров, использовал гидрокостюм, принес сюда нож и жучок. И теперь, возможно, подслушивает. Она отогнала эту мысль и потянулась к дверной ручке. Та свободно повернулась. Дверь открылась внутрь, и команда попала… в библиотеку.

Брэди и Нокс тоже переступили порог. Джиджи обвела взглядом круглую комнату. Брэди приблизился к одной из полок.

– Раньше винтовая лестница заканчивалась здесь.

Дверь с надписью про драконов захлопнулась. С потолка мерно, как ритм часов, спустилась изогнутая книжная полка, отрезав доступ к двери. Теперь все трое оказались буквально окружены шкафами в пятнадцать футов высотой. Джиджи вытянула шею, посмотрела на потолок. Под покровом ночи витражное стекло вовсе не должно было отбрасывать цветные блики на пол, но по половицам словно бы скользили осколки радуги.

Значит, за стеклом есть источник света. Джиджи переступила островок из бликов, разглядывая узор. Нокс тем временем скользил взглядом по полкам.

– А отсюда по какой логике сбегать? – спросил Брэди, положив меч и подойдя к той полке, которая только что спустилась с потолка. – Раз нет никаких инструкций, значит, мы сами должны найти зацепки?

– Обыщем полки, – предложил Нокс.

Джиджи стала разглядывать книги.

– Полки, Счастьице, – уточнил Нокс, выразительно вскинув брови, – а не книжки. Они только время отнимут. Нам нужны встроенные переключатели или кнопки, всё, что может привести в действие потайной механизм.

– Счастьице? – переспросила Джиджи и похлопала Нокса по плечу. – Вот это прогресс в придумывании прозвищ!

– Ну ладно тебе, – проворчал он и, не поднимая на девушку глаз, устремился к полкам у дальней стены.

Брэди не верил своим глазам.

– Вот так подарочек, – подметила Джиджи.

– Я же тебе говорил, – понизив голос, возмутился он.

Что Нокс опасен. Что внутри у него чернота. Что у него не такие представления о морали, как у нас.

– Я помню, – услужливо уточнила Джиджи, – просто мне пофиг.

Она провела рукой по ближайшей полке, ощупала резные украшения, заглянула под каждую досочку, а потом стала поднимать книги, чтобы проверить пространство под ними.

А Брэди занялся соседней полкой. Чем дольше они работали бок о бок, тем глубже Джиджи погружалась в воспоминания о том, как он несколько часов назад трогал ее живот. Как сказал, что его мозг любит, когда информации многовато. Еще ей вспомнилась его улыбка.

И обвинение, которое Брэди услышал от друга: «У тебя вся жизнь вокруг Каллы вертится». Брэди заспорил, сказал, что сейчас всё иначе. А когда Нокс заметил, как Брэди улыбнулся Джиджи, и спросил, что он творит, тот ответил, что поступает по-человечески.

Ощутив, как возросла чувствительность каждой клеточки кожи, Джиджи позволила себе пренебречь приказом Нокса проверять только полки. Она изучила надписи на корешках нескольких рядов книг, а потом украдкой покосилась на Брэди. Он взобрался повыше и теперь балансировал на высоте около полутора метров, уперев ноги в края одной из полок и расставив руки. Казалось, он изображает букву «Х».

– Как ты здорово равновесие держишь! – восхитилась Джиджи.

– Мне часто это говорят, – горделиво поведал Брэди. Джиджи не сразу поняла, что это шутка. – На самом деле я просто поднаторел, пока сидел в университетской библиотеке.

– Культурных антропологов всех учат лазать по полкам? – с улыбкой спросила Джиджи.

– Наверное, нет. – Губы этого ученого мужа тронула веселая улыбка.

Джиджи не могла отвести от него глаз. Не только от губ, а вообще. Ну нет, на университетской скамье не научиться вот так держать баланс.

– Ты упоминал про всевозможные тренировки, – сказала она, понизив голос, чтобы Нокс не услышал, – когда мы обсуждали, что у Нокса пять с плюсом за паркур. Но ведь тренировался не только Нокс? – Джиджи вспомнила, как здорово Брэди себя показал во время драки. – Вы ведь… у Северина учились? – Прыжок между темами получился гигантский, но Джиджи вообще часто вот так перескакивала по жизни, и только потом оглядывалась назад. Тут она решила прыгнуть еще разочек. – С Каллой?

На старой фотографии, которую Брэди носил с собой в кармане, девочка с разноцветными глазами держала лук.

Брэди заморгал и удивленно уставился на Джиджи, будто она у него на глазах начала превращаться в оленя – собственно, окружающие часто реагировали на ее опрометчивые прыжки именно так.

– Брэди? – Она уже испугалась, что перегнула палку.

– Помнишь парнишку, которого Нокс избил из-за меня? – Брэди спрыгнул с полки. – У него были братья. И однажды они все вчетвером напали на нас в лесу.

– Тебе было шесть! – с ужасом воскликнула Джиджи, пусть и приглушенным голосом. Брэди тоже говорил тихо.

– На тот момент уже шесть с половиной, – уточнил Брэди, – а Ноксу – десять, а Северину шестьдесят два. Он был военным, когда-то участвовал в секретных операциях, знал толк в искусстве выживания. В какой-то момент решил исчезнуть с радаров и поселился среди болот, неподалеку от реки. Не знаю, что он делал в лесу в тот день, но тем не менее… – Брэди выдержал паузу, – Северин увидел, что там происходило, и положил этому конец. А потом десять лет учил нас с Ноксом тому же самому – останавливать события и людей, которые этого заслуживают. Выживать!

– А Калла?

– Калла… – Брэди задержался на этом имени. – Это внучатая племянница Северина. Родня отреклась от него несколько десятилетий назад, но Калла разыскала его, когда ей было двенадцать. И с тех пор всегда тайком приходила к нам в лес, на тренировки. – Кадык у него дернулся. – В стрельбе из лука ей не было равных.

Джиджи вспомнилась фотография. Она робко положила руку на плечо Брэди.

– Что с ней случилось?

Брэди легонько сжал ее ладонь. Джиджи ответила тем же.

– Ее похитили, – произнес он с трудом. – Увезли. Мне было пятнадцать, Калле семнадцать, Ноксу только стукнуло восемнадцать. Они встречались примерно год. – Он взял паузу, несколько раз глубоко вздохнул. – Семья Каллы прознала про их отношения, про Северина, про наши тренировки у болот… – Брэди отпустил руку Джиджи. – Больше мы ее не видели.

– Мне так жаль, – сказала Джиджи.

Брэди тряхнул головой. На его лице отчетливо читалось напряжение.

– Еще пара недель – и ей исполнилось бы восемнадцать. Она смогла бы покинуть семейное гнездо, послать всех к чертям, но Торпы не собирались допускать такое. Они подыгрывали полицейскому расследованию, но Орион Торп отчетливо дал мне понять: она у них.

– Орион Торп? – Ужас ледяным ножом вспорол Джиджи живот. – Спонсор Нокса?

На этот вопрос Брэди не ответил.

– Полное имя Каллы – Калла Торп, – продолжал он. Джиджи увидела, как напряглись мышцы на его шее. – Орион Торп – ее отец. – Брэди отвел глаза от девушки и продолжил осматривать полки – теперь нижние. Но и рассказывать не перестал: – В прошлом году Нокс средь бела дня появился на пороге моего дома, а мы ведь уже много лет не встречались. После… той истории с Каллой. Нокс твердо решил участвовать в «Грандиозной игре» и искал партнера. А мне… мне, пожалуй, хотелось вернуть нас, вот и…

Это самое «нас» прозвучало с той же интонацией, что и «мы» незадолго до этого.

– В прошлом году устроили гонку, – продолжал Брэди, – игроки виртуально соревновались на скорость. Потом гонки переместились в реальный мир, стали настоящими и глобальными. Устроители помогали с транспортом, но только лучшим игрокам и командам. Сначала мы с Ноксом лидировали, но на предпоследнем этапе отстали, и потому транспорт нам не предоставили. Нас бы исключили… – Брэди выдержал паузу, – если бы с Ноксом не заговорил отец Каллы.

– Орион Торп, – уточнила Джиджи, – спонсор Нокса.

– Нокс знает, какая у Каллы семья. Еще до исчезновения она ее терпеть не могла. Он прекрасно понимает: если девушка еще жива, то у них в плену, аесли мертва, то по их вине. – Брэди задышал тяжелее и громче. – Понимая всё это, он, можно сказать, променял меня на поездку на частном самолете. – Брэди напряженно стиснул челюсти. – И финишировал вторым.

– Эй! – крикнул им Нокс.

– Кажется, он там что-то нашел. – Голос у Брэди глухой и низкий. – Иди, а я подойду через минутку.

– А ты… – начала было Джиджи.

– Уверен, – закончил за нее Брэди.

Пока девушка пересекала комнату, она думала о первом ответе Нокса на вопрос о том, что делает его счастливым: деньги. Своей истинной сути он и не скрывает.

– Вот! – уже нетерпеливее воскликнул Нокс и указал на деревянную панель на одной из полок, которую он освободил от книг.

В полке находилось щедро украшенное увеличительное стекло. Ручка лупы была усыпана кусочками серебра и золота, а там, где она соединялась с панелью, поблескивал ряд крошечных бриллиантиков.

Нокс вытащил лупу из углубления, словно меч из камня. Раздался щелчок, и половицы в центре комнаты пришли в движение. Целый участок пола разделился пополам, а снизу появился другой и с щелчком заменил своего предшественника.

На новом деревянном островке возвышался кукольный домик.

Вот только Джиджи занимало вовсе не это, а то, что Нокс не оспаривал утверждение, что Орион Торп по-прежнему его спонсор.

Глава 53 Рохан

Рохан и Саванна встретились посередине – у последнего шкафа с играми. Она проверяла верхние полки, а он – нижние. Скользя пальцем по коробкам, он внимательно прочитывал название всех игр до единой.

– «Камелот», – прочла вслух Саванна.

– «Рыцари и король», – пробормотал Рохан, – «Мечи и корона». – И тут вдруг в уголке сознания, населенном пока не раскрытыми тайнами, забрезжила новая мысль. Кажется, смысл нашелся там, где его прежде не было. – А что если нам не выдали никаких инструкций к этой комнате и этому заданию, потому что они у нас уже есть? «У каждой команды расклад будет свой…

– …корона и скипетр да трон пустой», – подключилась Саванна.

Рохан вернулся и начал снимать коробки с полок.

– «Королевства», «Доминион».

За минуту Саванна проверила еще пять коробок. Рохан пополнил свою стопку, возвышавшуюся на полу, а потом они снова встретились посередине. Саванна вернулась к верхним полкам, Рохан – к нижним.

– «Властелин разума», – продолжила она, – вроде подходит, но что-то не то. – «Морской бой» – не то, «Риск» – не то. «Титан»?

– Тащи сюда! – велел Рохан, а сам поднялся на одну полку выше.

Саванна спустилась чуть ниже и достала «Кэндиленд».

– Тут есть король!

– Не знаю такую, – сказал Рохан. Сам он в детстве играл лишь в те игры, что были в чести в «Милости дьявола». Те, в которые играют за столами. Те, в которые играют, чтобы выжить.

И вот наконец последняя полка.

– «Медичи».

– Почему бы просто не назвать игру «Наследственная власть» и не закончить на этом? – проворчала Саванна.

Рохан добавил коробку в стопку и продолжил поиски. Нахмурился.

– А вот тут, кажется, игра про… буррито. – Саванна фыркнула. Потом на какое-то время воцарилось молчание, и вдруг: – Рохан!

Саванна редко произносила его имя, упустить такой момент было невозможно. Рохан тут же метнулся к ней, встал плечом к плечу, присмотрелся к коробке, которую она взяла: черная с золотыми буквами – «Иголка в стоге сена».

Под названием был начертан символ – бубны. Рохан вспомнил самое первое задание и таблицу с результатами. Тогда их команду тоже пометили этим символом.

– Шрифт такой же, как на золотых билетиках, – подметила Саванна, – это несуществующая игра, они ее придумали.

Они – это, должно быть, организаторы: Эйвери, Джеймсон и остальные.

– Открываем! – предложил Рохан и уселся за стол, расположенный в углублении. – Раскладываем.

Саванна спрыгнула следом за ним, и на этот раз на ее лице не отразилось и намека на боль. Она поставила коробку на стол и открыла. Рохан провел рукой по крышке, пощупал боковую часть, потом перевернул и крышку, и дно.

– Основательно, – похвалила Саванна таким тоном, что Рохану захотелось услышать это еще.

Опасненько!

Он переключил внимание на содержимое коробки: две стопки белых карточек, белое игровое поле, сложенное пополам, восемь металлических фишек. Саванна взяла одну – в форме короны, в наборе таких корон было пять.

– Пять корон.

Они с Саванной явно мыслили в одном направлении. Рохан обратил внимание на выбранную ею фишку. Та была сделана очень искусно: вдоль нижней части шли крошечные жемчужинки, они же украшали зубцы.

Рохан тоже потянулся за фишкой. Самая крупная корона словно появилась из мрачной сказки – очертания зубцов напоминали рога и терновые шипы. Остальные три короны в наборе выглядели куда скромнее: одна бронзовая, другая серебряная, третья золотая. Оставались еще три фишки: прялка, лук со стрелой и сердце.

Пока Рохан размышлял о найденных предметах, Саванна потянулась к коробке, достала и развернула на столе игровое поле нехитрого дизайна: квадратные островки вдоль внешних краев, а по центру – прямоугольники, наверное, для карточек.

Саванна разложила карточки по местам, поставила свою корону на квадратик с надписью «Старт». Теперь, когда коробка опустела, Рохан наконец смог прочесть правила – вернее, правило – отпечатанное на дне.

Оно было нехитрым: «Бросьте кости».

– Но в наборе нет костей, – заметила Саванна.

– Серьезно? – переспросил Рохан.

Он нырнул рукой в карман пиджака, что-то достал и медленно разжал ладонь. Пальцы распрямились, как лепестки цветка поутру: в самом центре ладони лежали два игральных кубика красного цвета.

– Я это у себя в комнате нашел, – пояснил Рохан. – Когда взял их, сразу появился экран, но вряд ли это их единственное предназначение.

Саванна потянулась к своей густой светлой косе и достала из нее пару игральных костей.

– Та же история. – Только ее кости были не красные, а белые, но тоже стеклянные на вид. – Пойду первой.

Ну а как иначе! Рохан с улыбкой наблюдал, как она бросает кости.

– Пять и три.

– Восемь. – Саванна переместила свою корону с жемчужинками на восемь квадратиков вперед и оказалась на островке с надписью «Сено». Впрочем, так на этой нехитрой доске были подписаны почти все квадратики.

Рохан тоже бросил кости.

– Шесть и два – опять восемь. – Он поставил свою корону рядом с фишкой Саванны. – Твой черед, Савви. Мои кости или твои?

Саванна снова кинула свои белые кости.

– Снова пять и три.

Рохан не стал ждать, пока она сделает ход, а поспешил бросить кости. У него они тоже выдали прежнее число. Он перебросил их, чтобы перепроверить.

– Они всегда приземлятся одинаково. Наверное, что-то намудрили с весом.

Выходит, число очков – это подсказка? К этой комнате? Или к другой?

Саванна передвинула свою фишку на восемь пунктов вперед, а потом еще – и жемчужная корона оказалась в одном из двух квадратиков, на которых было написано не просто «Сено», а «Стог сена». Та же надпись была и на карточках, размещенных по центру поля. Саванна взяла себе одну.

– Пустая! – Она прищурилась и взяла следующую. – И эта тоже! И эта…

Рохан снял карту с ближайшей стопки и ловко перевернул с ее помощью всю колоду, а потом сделал то же самое с колодой Саванны, разложив все карты в аккуратный ряд.

Пустыми оказались все, кроме одной. На ней черным маркером было выведено пять слов: «Это вовсе не ваша подсказка».

Глава 54 Лира

– Омега. – Голос Лиры вдруг стал хриплым, но тело наполнилось внезапным, непривычным спокойствием. Пальцы Грэйсона по-прежнему лежали у нее на шее. Лоб соприкасался с ее лбом. Она точно знала, что он услышит ее вопрос, и нет нужды говорить громче. – Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет. – Грэйсон отстранился, но совсем чуть-чуть – просто чтобы можно было повернуть голову, – и с пристальностью снайпера уставился на Одетту. – А вам, госпожа Моралес?

Лире опять вспомнились записки на деревьях, имена отца. Получалось, что список подозреваемых не так уж и велик.

Томас, Томас, Томмазо, Томаш.

Он умер пятнадцать лет назад. Кто еще на острове мог знать об этом, кроме Одетты, учитывая возраст всех участников и устроителей?

– Омега – это конец. – Пожилая женщина поднесла два пальца ко лбу и перекрестилась. – «Yo soy el Alfa y la Omega, el principio y el fin, el primero y el ultimo»^[46]. Это из испанского перевода «Откровения» – «Апокалипсиса».

– Вы католичка? – спросила Лира, внимательно вглядываясь в лицо Одетты, выискивая хоть какие-то признаки лжи – или искренности.

– Куда уместнее спросить, был ли твой отец религиозным человеком, – подметила Одетта.

– Этого я не знаю. – Лира и правда так мало знала о смутной тени, подарившей ей половину ДНК. Знаю, что его кровь была теплой. Что наступила в нее. Что он нарисовал на стене этот символ.

– А других ассоциаций со словом омега у вас нет, госпожа Моралес? – Грэйсон убрал руки с шеи Лиры и сделал пару шагов к Одетте. – Может быть, с этим символом связано что-то еще?

– Единственное место, где я его встречала, – это у алтаря церквушки, в которую ходила в детстве, – спокойно произнесла Одетта. – Но я не переступала ее порога и не была в Мексике с семнадцатого дня рождения, который заодно стал днем моей свадьбы с человеком, который был гораздо старше. Однажды он увидел меня и воспылал страстью, а потом убедил моего отца-музыканта, что якобы сумеет сделать из него звезду.

Чувствовалось, что слова Одетты искренни, но ведь Грэйсон спросил совсем не об этом.

Он не спрашивал, когда она видела омегу в последний раз. Его интересовало, что у нее связано с этим символом. И на этот вопрос она не ответила.

– Госпожа Моралес, подскажите, за долгие годы работы дорогостоящим адвокатом, – Грэйсон склонил голову набок – ни дать ни взять тигр, который вот-вот набросится на свою жертву, – вы случайно не сотрудничали с фирмой «Макнамара, Ортега и Джонс»?

Одетта хранила молчание.

– Ну вот и ответ, – сказал Грэйсон и покосился на Лиру, – «Макнамара, Ортега и Джонс» – это личная юридическая фирма моего деда. Он был ее единственным клиентом.

Одетта работала на Тобиаса Хоторна. У Лиры на пару секунд перехватило дыхание. «Разве кто-нибудь знает больше секретов, чем адвокаты?» – подумалось ей.

«А Хоторн – вот кто всему виной».

– Одетта, пожалуйста, если вам что-то известно… – умоляющим голосом начала она.

– Когда моя младшая внучка была подростком, она обожала одну игру, – сказала Одетта таким тоном, будто вовсе не поменяла тему на сто восемьдесят градусов, – «Две правды и ложь». Я немного усовершенствую ее и скажу три правды. Первая: Лира, я ничего не знаю о твоем отце. – Она перевела взгляд на Грэйсона: – Вторая: твой дедушка был лучшим и худшим человеком из всех, кого я встречала в жизни.

Как-то не похоже на заявление адвоката, подумала Лира. Ей вспомнилось, как Одетта аж дважды говорила, что Грэйсон – истинный Хоторн.

Насколько близко вы были знакомы с миллиардером, а, Одетта?

– И третий правдивый факт совершенно бесплатно: я играю в «Грандиозную игру» и так рвусь к победе, потому что умираю, – сухо, даже с легким раздражением, сообщила она, будто смерть – это так, мизерное неудобство, и гордость не позволяет ей думать иначе.

Лира была уверена, что пожилая дама говорит правду.

– Ну что, мистер Хоторн, скажите, солгала ли я хоть в чем-нибудь? – Женщина смерила его взглядом.

Грэйсон покосился на Лиру.

– Нет.

– Тогда позвольте напомнить вам обоим, что с моими условиями вы уже знакомы. Если хотите, чтобы я рассказала, откуда знаю Тобиаса Хоторна и как попала в его список с большой буквы «С», знайте, это случится лишь при соблюдении главного условия: если к рассвету мы будем у нужного причала. Хочу подчеркнуть, что времени осталось не так уж много.

– Не стоит доверять тому, кто произносит слово «если» трижды в одном предложении, – сказал Грэйсон Лире, – особенно юристу.

– Вам нужны ответы, – парировала Одетта, – а мне – наследство, которое я оставлю семье, поэтому мы в этой игре. Я готова победить любой ценой.

Интересно, подумала Лира, сколько еще ей осталось.

Высоко подняв голову, Одетта медленно, грациозно и царственно направилась к проектору и вручную перемотала фильм на начало.

Внутри у Лиры опять взвилось цунами из губительных чувств. Она долго жила под удушливым гнетом незнания, теперь же нужно сосредоточиться на решении нынешней и последующих головоломок, а еще добраться к причалу до рассвета – ради «Майлс-Энда» и поиска ответов.

Лира пересекла комнату и остановилась у проектора. На экране опять появились варианты ответа. Она всмотрелась в тот, что был обведен как правильный:

Лира сравнила эту комбинацию с остальными ответами. Каждый состоял из четырех символов – среди них были как буквы, так и фигуры.

– Одетта, вы сказали, в конце фильма был еще один набор символов? – дрогнувшим голосом спросила Лира.

– Да.

После пистолета! Лира почувствовала, как ужас снова заполняет ее, хватает за горло. После тела! После крови!

– Перемотайте на самый конец, – приказал Грэйсон.

Он явно хотел защитить Лиру, спасти ее. Но, что бы между ними ни происходило, Лире не хотелось, чтобы он ее оберегал.

– Нет. – Она решительно отказывалась прятаться – от всего, но особенно от этого. – Посмотрим полностью. – В игре Хоторнов всё имеет значение. – Я не слабачка, выдержу.

В светлых глазах Грэйсона мелькнула тень узнавания – так смотрят друг на друга незнакомцы, которые, оказавшись в людной комнате, вдруг понимают, что уже встречались. Казалось, они так похожи.

– А у меня вся жизнь ушла на то, чтобы научиться быть слабым, – тихо признался Грэйсон.

«Некоторые способны совершать ошибки, затем исправлять их и идти дальше. А на чьей-то душе каждая промашка оставляет глубокий след, пустоту, которую ничем не заполнить», – Лире хотелось выжечь из памяти эти слова, но не получалось.

– А сейчас? – Лира задумалась о цене, которую приходится платить за то, чтобы казалось, будто ты в порядке, о постоянном желании бежать, бежать, бежать от всякого, кто догадался, что это не так, о попытках дистанцироваться от всего мира. – Сейчас приходится быть слабым, а, Грэйсон?

«Не смотри ему в глаза, – отчаянно молила девушка. – Не смотри!»

Не вышло.

– И как сейчас дела с ошибками?

Между ними повисло молчание – животрепещущее, болезненное.

– Я допускаю лишь те, которые того стоят, – наконец произнес Грэйсон.

Ей хотелось отвернуться, но тут на память неожиданно пришло стихотворение, которое она уничтожила, а Грэйсон пересобрал:

«…Прошел слишком быстро

И выжжен на коже».

Лира вспомнила слова наследницы: «Если игра для тебя по-настоящему важна, не играй, а живи. Иногда это правильнее всего».

Одетта потянулась через Лиру и нажала на кнопку «Воспроизвести». Момент был испорчен (впрочем, это к счастью). Лира заставила себя как можно объективнее анализировать сцены, вошедшие в монтаж, и не отвлекаться на мысли о Грэйсоне Хоторне, а также об ошибках, слабости, побегах, жизни.

Мужчина с сигаретой. Украденный мартини. Ковбои с лассо. Сережка с бриллиантом, которую выкидывают в раковину. Человек с оружием. Когда на экране появился пистолет, Лира судорожно вдохнула.

Она старалась отвлекаться на дыхание. Грэйсон был рядом и дышал в том же ритме. На экране появились тело и кровь. Вдох-выдох. Хоть Грэйсон к ней и не прикасался, Лира словно чувствовала его теплую и уверенную руку на затылке.

Фильм продолжался.

Мальчик-подросток в кожаной куртке.

Женщина-пилот снимает очки и шлем.

А вот долгий прощальный поцелуй.

Пока Лира наблюдала за поцелуем, стоя рядом с Грэйсоном Хоторном, ей трудно было избавиться от мыслей об ошибках, которые стоят того, чтобы их совершать.

Но потом где-то в глубине сознания призрак отца прошептал: «А Хоторн – вот кто всему виной».

На экране появилась новая последовательность символов. Лира сосредоточилась на них – не на Грэйсоне, не на призраках и не на чувствах, на которые у нее не было никакого права, – только на символах.

Глава 55 Лира

В итоге загадку разгадал Грэйсон.

– Это не колесо и не круг – это пирог: pie. К этому явно приложил руку Ксандр, кто же еще.

– Pie. – Лира призадумалась на секунду, а потом мозг заработал в полную силу. – Только без буквы «Е»! – А дальше пришлось выполнить вполне себе математические вычисления, причем буквально: А, pi, r, квадрат и С, два, pi, r – это уравнения.

– Формулы площади круга и длины окружности, – подтвердил Грэйсон. – Но для наших целей, да и для Ксандровых, несомненно, важнее всего греческая буква пи.

– Жестянки с пленками! – Лира мгновенно оживилась. – Кому попадалась именно эта буква на крышке?

– Мне, – ответил Грэйсон и прошел мимо нее, – вот: здесь сорок две жестянки, во всех исключительно кинопленка.

– А что с датировкой? – спросила Лира. – В монтаже почти все кадры были из старых фильмов. Начиналось всё с черно-белого кино, и только в конце пошло цветное.

– Возьмите коробки из шестидесятых, – коротко посоветовала Одетта. Всем своим видом она будто говорила: я знаю больше, чем вы, гораздо больше.

– И что дальше? – спросила Лира.

– Посмотрите фильмы, – холодно уточнила Одетта, – хотя бы отрывки.

– У нас мало времени! – возразил Грэйсон, но Лира понимала: вряд ли у них есть альтернатива.

* * *

Двадцатисекундный отрывок из коробки с надписью «пи» назывался «Меняя короны».

Как только это название зажглось на экране, Одетта заговорила:

– Его-то мы и ищем.

– «Корона и скипетр да трон пустой», – тут же процитировал Грэйсон.

– Верно, – сказала Одетта, стягивая с рук длинные бархатные перчатки, – а еще это мое детище.

– В каком смысле? – удивилась Лира.

Одетта кокетливо повела плечами.

– Человек, за которого я вышла замуж в семнадцать, так и не сделал моего отца звездой, – со странным блеском в глазах пояснила она, – а вот моя история сложилась очень интересно.

Глава 56 Джиджи

Кукольный домик – слишком скромное определение для того, что открылось взгляду Джиджи и ее сокомандников. На островке высились четырехэтажный викторианский особняк и сказочный замок. Между ними пролегали улочки с магазинчиками – и викторианскими, и средневековыми.

Были тут и магазин с игрушками, и с одеждой, и с колдовскими принадлежностями, даже кузница имелась.

На стыке этих двух миров стояли пара королевских экипажей и старинный автомобиль.

Детали были проработаны потрясающе – подоконники поместья украшали по меньшей мере восемь десятков цветов, и у каждого имелся стебель и шесть съемных соцветий; поместье и замок «населяли» примерно сто кукол, и у каждой были аксессуары: у служанки – фартук, у ребенка – плюшевый мишка, без труда можно было насчитать три десятка разных фасонов шляп.

Нокс тут же принялся методично собирать и разбирать кусочки конструкций. Брэди же стоял неподвижно, внимательно разглядывая композицию.

А Джиджи решила обратиться к своим сильным сторонам. Она энергично направилась к книжным полкам и полезла на них.

– Ты что делаешь? – спросил Нокс, разбирая кузницу.

– Провожу оценку, – ответила Джиджи, – полезно взглянуть на это с высоты.

Нокс подошел к ней.

– Последний раз напоминаю, у тебя не гибкие кости! – процедил он и полез следом.

– А мне на высоте лучше думается. – Джиджи забралась на самую верхнюю полку и уставилась оттуда на миниатюрный мирок.

«Смотри внимательнее, Джиджи! Ничего не упусти: каждое окошечко важно, каждая дверка».

Нокс с крайне недовольным видом устроился.

– По шкале от одного до десяти, – начала Джиджи, – насколько сильно тебе сейчас хочется вышвырнуть кое-кого в окошко?

На самом деле ее занимало совсем другое: «Почему ты сотрудничаешь с Орионом Торпом?» Она знала: Ноксу не наплевать на Брэди, их «мы» вовсе не пустое слово. Нокс выбрал себе эту семью, они с Брэди как братья. Ей вспомнилось, каким голосом Нокс говорил, что Брэди знает все созвездия.

Почему же Нокс выбрал семейство Каллы? Возможно, он верил, что Калла сбежала по своей воле, что тут нет места для грязных игр, но ведь он знал, что Брэди считает иначе!

Нокс всё это знал, и всё равно снюхался с Торпами.

– Тут нет окон, – проворчал Нокс, – судя по виду, который открывается из задней части дома, на пятом этаже куда больше всего интересного, чем мы думаем.

Джиджи заерзала.

– Будь осторожнее! – мрачно предостерег Нокс.

– Да всё в порядке, – заявила она.

– Неправда! – Нокс выразительно посмотрел на нее, и Джиджи впервые заметила, что глаза у него зеленовато-карие с золотистыми вкраплениями. – Это соревнование, Счастьице. Брэди тебе не друг. У тебя тут вообще нет друзей.

Предупреждение Нокса зловеще напоминало слова Саванны.

– И ты тоже не друг?

– Я тем более. Забудешь про осторожность – тебя заживо сожрут.

Она задумалась о спонсорах, о драконе, о предостережениях (во множественном числе), которые слышала от Брэди.

– Да я не против, чтобы меня слопали, – упрямо проговорила она, – если потом выплюнут, считай, сходила на массаж.

Нокс сощурился.

– Ты нарочно меня выбешиваешь?

Она пожала плечами и кивнула на кукольные сооружения.

– Там нет никаких драконов.

Нокс сдвинул брови.

– Ах да, слова на двери.

– «Там вас ждут драконы», – повторила девушка. – Вот только где же они?

Она сползла на пару полок ниже, а потом спрыгнула на пол. Приземление получилось не особо изящным, но ее это не замедлило. Джиджи подошла к замку, присела на корточки, пометила точки входа, которые разглядела сверху. Лестницы в замке не было, так что с нижних этажей наверх не поднимешься. Большинство кукол размещалось в комнате, где проводились судебные слушания, а также в обеденном и тронном зале.

Трон! В голове у Джиджи заискрили фейерверки. И какие яркие!

Кукла, изображавшая короля, как раз сидела на троне, а вот место королевы пустовало.

Через двадцать минут Джиджи нашла ее под одной из кроватей в викторианском поместье. Действовала она не особо бережно, и когда с силой усадила королеву на пустой трон, едва его не опрокинув, Нокс и Брэди ошарашенно на нее взглянули.

– Точно, стихотворение! – воскликнул Брэди. – Из другой комнаты: «Трон пустой». Ты гений!

Гений? Что ж, она возражать не станет.

– Ничего не происходит, – подметил Нокс.

Джиджи присмотрелась к аксессуарам королевы. Когда она сняла с королевы корону, это не помогло, но чуть позже обнаружилось, что крошечный скипетр, который королева держала в кулаке, не так-то просто отделить.

На скипетре был изображен дракон.

Джиджи не сдавалась. Когда ей наконец удалось отсоединить скипетр, раздался щелчок.

– Тихо! – приказал Нокс, улегся грудью на пол в нескольких дюймах от поместья, уперся в половицы ладонями и слегка приподнял голову. – Давай еще раз.

– Кажется, звук был вон оттуда! – Брэди опустился на корточки и заглянул в ту комнату поместья, которую Джиджи мысленно окрестила гостиной. Там стоял нарядный красный диван, а напротив – два синих кресла с высокими спинками. Служанка везла тележку с чайными принадлежностями. За ней виднелись напольные часы и шкаф, полный книг.

Джиджи вернула скипетр в руку королеве, а потом опять отсоединила. Опять щелчок! Нокс и Брэди одновременно потянулись к книжному шкафу. В последний момент Нокс убрал руку и пропустил друга вперед. Тот открыл шкаф. На пол кукольного домика посыпались крошечные, пластмассовые книжечки, и на каждой нацарапано число.

Глава 57 Рохан

По оценкам Рохана, до рассвета оставалось чуть больше четырех часов. Они с Саванной уже долго бились над разгадкой игровой комнаты, но тщетно.

«Иголка в стоге сена» не помогла найти ответ. Но зато название этой игры как нельзя лучше описывало их положение. Слишком много времени они потратили на поиск иголки – подсказки, запрятанной в комнате, где сено было просто повсюду. Они вернулись к стопке игр, которые набрали до этого, и стали проверять, есть ли в них короны, скипетры и троны. Если обнаруживалось что-то подобное, игра, как та же «Иголка в стоге сена», изучалась тщательнейшим образом.

Когда стало понятно, что всё без толку, Рохан и Саванна включили в область поиска все остальные игры. Теперь они вскрывали каждую коробку и искали нужные предметы повсюду. А еще опустошили полки и проверили их на предмет тайных кнопок и рычажков, и ничего не нашли.

Рохан сверился с мысленной картой дома. По его ощущениям, это еще не последняя комната и не финальное задание.

– Саванна, – позвал он, в этот раз решив не сокращать имя, – нам надо запросить подсказку.

Саванна устроилась как раз у заветной кнопки.

– Я и не думала, что ты из тех, кто так легко сдается.

– Я стратег. Иногда приходится полагаться на одну только жестокую, беспринципную стратегию. Человек на моей должности обязан знать, как сократить потери, как их избегать.

– В этом и различие между нами, – Саванна вскинула подбородок. – У меня нет потерь, так что нечего сокращать.

– Могу их тебе устроить, – подметил Рохан.

– Ну попробуй, – съязвила Саванна.

Всё было понятно по ее интонации: отчасти ей хотелось с ним посостязаться, и Рохан это желание разделял. Вот только стратегия не допускает, чтобы ты разменивался на хотелочки.

Он решил нанести удар совсем другого рода.

– Не любишь ты просить помощи, да, Савви?

– Скорее, не привыкла. – Она смерила его своим фирменным взглядом, ледяным и уверенным. – Ни к чему это. Люди ошибаются, и, если положиться на них, их ошибки станут твоими.

Ее голос оставался непоколебимо спокойным, но стоило ей только произнести слово «ошибки», и в серебристых глазах полыхнула ярость, точно огонь, который вдруг запылал в темном склепе.

Лабиринт опять перестроился. Саванна участвует в играх ради своего отца, при этом ее злят чужие ошибки.

Неужели Шеффилд Грэйсон вернулся? Может, он принудил ее к участию? Или злость направлена на кого-то другого? Рохан терялся в догадках. Пока!

– Ты злишься, милая, – подметил он.

Манипулятору на заметку: порой можно не навязывать человеку те эмоции, которые тебе нужны, а воспользоваться уже вспыхнувшими.

Тело Саванны отреагировало и на его голос, и на слова: дыхание стало глубже, пальцы едва заметно сжались, мышцы шеи напряглись.

– Не злюсь, – высоким, звонким голосом сказала она, – с какой стати?

– Общество не всегда добро к обозленным женщинам, – продолжал Рохан.

Слова достигли заветной цели:

– Мне не нужна доброта. Нужно, чтобы не мешали.

– А мне, чтобы ты согласилась запросить подсказку, – сказал Рохан. – Мы что-то упускаем, и точно не исправим это сами. Мы не понимаем, куда двигаться. У нас нет плана. Ничего нет! Тебе нравится, когда ничего нет, Савви? – Он выдержал паузу. – А что сказал бы твой отец?

Это была проверка, эксперимент. Видимой реакции Саванна не дала. Ее невозмутимым лицом хотелось любоваться вечно, а когда она заговорила, в голосе не было и тени эмоций:

– Когда эта часть игры закончится и мы уже не будем одной командой, – тут наконец прорезалась настоящая Саванна – сильная, выносливая, яростная, – я тебя в порошок сотру. Обещаю, Рохан, это будет прекрасно!

– Значит, твой ответ «да»? – уточнил Рохан. – Просим подсказку?

Саванна повернулась к панели и положила руку на красную кнопку.

– Я должна согласиться и соглашусь. – Голос стал выше, звонче, в него вдруг проникли женственные, обходительные нотки. – В конце концов, – продолжала она, хотя взгляд оставался острым, как наточенный нож, – общество добрее всего к покладистым женщинам.

Глава 58 Рохан

Их окружил голос Джеймсона Хоторна.

– Команда «Бубны»! Вы запросили единственную подсказку.

Интересно, вскользь подумал Рохан, а где у них командный центр и чем они занимаются, чтобы скоротать время.

– Но, как вы знаете, в этой игре подсказки нужно еще заслужить.

Дебет должен сходиться с кредитом. По счетам надо платить. Ничего в этой жизни не доставалось Рохану просто так.

– Дверь номер один или дверь номер два? Выбирайте, – продолжал Джеймсон Хоторн.

– Два, – быстро ответила Саванна.

Через несколько секунд заскрипели шестеренки, и игровой стол по центру комнаты разошелся вдоль шва, который они нащупали до этого. Две половинки разъехались, точно их разделили незримые руки. «Иголка в стоге сена» и ее содержимое упали на пол, а половинки столешницы приподнялись, повернулись на сто восемьдесят градусов и опустились куда-то к основанию стола. На их место выдвинулась новая столешница, которой раньше не было видно, из блестящего дерева, покрытая зеленым фетром.

– Покерный столик, – сказал Рохан.

Вдоль краев в дереве имелись выемки для карт и фишек. Покерные фишки – все сплошь черные – разложены по периметру стола на равном расстоянии друг от друга. В центре лежали две небольшие стопки карточек, похожих на игральные. Одна была белой с золотым тиснением, вторая – черной с бронзой и серебром. Рядом со стопками лежали три предмета: серебряная расческа, нож с рукоятью, украшенной жемчугом, и стеклянная роза.

– За второй дверью скрывалась игра, – продолжал Джеймсон Хоторн, – чтобы заработать подсказку, нужно в нее сыграть.

– Покер? – предположила Саванна и посмотрела на Рохана.

– Нет, – ответил голос Эйвери Грэмбс, – «Правда или действие» – точнее, одна из его модификаций. – Что-то в голосе наследницы напомнило Рохану, как она обещала игрокам поделиться опытом. Вспомнились и слова Нэша: «Наши игры не бессердечны».

– Чтобы действовать в команде, чтобы ею стать, надо сплотиться, – продолжала Эйвери. – Для этого требуется определенная доля открытости, в некоторых случаях рискованной.

– На обратной стороне фишек, которые выложены на столе, вы найдете надпись, – продолжил Джеймсон – судя по голосу, он просто в восторге от происходящего, – на половине написано «правда», на остальных – «действие». Для завершения испытания надо собрать по три фишки в каждой из категорий.

– Когда вы перевернете фишку и прочтете надпись, – дополнила Эйвери, – нужно взять карточку из соответствующей стопки: белой – если выпала «правда», черной – если «действие». Тот, кто берет карту, дает второму задание. Если вы вытягиваете «правду» и понимаете, что вместо вопроса, написанного на карте, хотите задать свой, это не запрещается.

– Но при условии, что ваш вопрос окажется таким же интересным, как наши, – вмешался Джеймсон.

Звучит зловеще.

– Еще вы наверняка заметили на столе три предмета, – слово опять взяла Эйвери. – На карточках «действие» указывается один из них, но что с ним делать, вы решаете сами.

«А что бы было, выбери мы первую дверь? – подумал Рохан. – Нам вручили бы пазлы вместо игры? Устроили бы… не настолько личное испытание?»

Но вслух спросил другое:

– А как вы поймете, что мы говорим правду?

– Прекрасный вопрос, – похвалил Джеймсон, – покерные фишки немножечко усовершенствованы. Когда будете отвечать на вопрос или же сразу после выполнения задания, прижмите большой палец к выпавшей фишке. Мы отследим ваш пульс и еще некоторые показатели. Можно попробовать нас обмануть, разумеется, но, если мы усомнимся в правдивости хоть одного ответа, будет засчитан проигрыш.

«И подсказку не дадут», – подумал Рохан.

– А как быть с действиями? – спросила Саванна высоким звонким голосом. Казалось, она сохраняет беззаботность, но Рохан знал: это только маска для общества. Он видел: ее тело напряжено, будто перед битвой.

«С кем? – вопрошал лабиринт. – И почему?» Рохан отмахнулся от этих мыслей и постарался сосредоточиться на происходящем.

– Если вы добросовестно выполняете задание, ваш пульс тоже меняется. Если надумали обмануть наши датчики, на здоровье, но помните: на кону подсказка. Bonne chance!^[47]

После этих слов организаторы затихли.

– «Удачи», – бесцветным тоном перевел Рохан, – у нас с Джеймсоном есть общая знакомая, которая просто обожает эту французскую фразу.

Герцогиня! Рохан быстро распознал мотивы Джеймсона – этой фразочкой Хоторн дал ему понять, что они с Эйвери знают, почему Рохан добился участия в этой игре и что стоит на кону. Учитывая их историю взаимоотношений с «Милостью», нетрудно догадаться.

«Вы же оба знаете: мухлевать я не буду», – промелькнуло у него в голове.

Ну что такое одна партия в «Правда или действие» в сравнении со статусом хозяина «Милости дьявола»?

Глава 59 Рохан

Саванна перевернула первую фишку.

– Правда. – Она потянулась к бело-золотой стопке карт, взяла одну. Рохан думал, она откажется от прописанного заранее вопроса и попытается вытянуть из него подробности работы в «Милости», но нет. Кажется, Саванна решила играть по общим правилам.

Она прочла вопрос на карточке едва ли не скучающим голосом и придвинула ему фишку.

– Какое твое самое первое воспоминание?

Рохан прижал палец к центру фишки.

– Самое первое воспоминание, – он неожиданно даже для самого себя понизил голос. Недаром же он привык запирать воспоминания в лабиринте. За время игры прошлое прогрызло себе путь на поверхность уже дважды – вдвое больше выносимого. Но придется вынести. – Я у мамы на руках, – отстраненно продолжил он, – она мне что-то напевает, и вот я оказываюсь в воде. Мы на улице. Темно, хоть глаз выколи. Глубоко, а я не умею плавать.

В его голосе ни капли эмоций. Еще сильнее отстранившись от самого себя, Рохан припомнил одну поговорку – как раз про ситуации, когда нет другого выхода: «Приходится, когда сам дьявол гонит»^[48].

– Сразу вижу, когда включается самоконтроль, – заметила Саванна.

Рохан поймал ее взгляд.

– И это не в первый раз. – Несмотря на весь самоконтроль, он почувствовал, что сердце забилось сильнее. – Это, пожалуй, самые важные детали: я в воде, плавать не умею, ничего не вижу – и это не в первый раз.

Они делали это нарочно. Рохан толком не помнил кто, он не помнил никого, кроме женщины. Наверное, остальные родственники. Дети не от хорошей жизни попадают в места вроде «Милости дьявола».

Фишка, к которой он прижимал палец, засветилась. Он тут же прогнал все ненужные мысли и отложил ее в сторону. Еще пять. Рохан потянулся за следующей фишкой и перевернул.

– Действие. – Он взял черную карту. На ней было напечатано изображение серебристой расчески. Рохан посмотрел на Саванну. На ее косу. – Распусти волосы!

Стратегия тут уже была ни при чем. Он и сам готов в этом признаться, пускай и только себе.

Он услышал, как у нее сбилось дыхание.

– Это и есть твое задание?

– Задание такое… – Воспоминания о воде и мраке никак не хотели отступать. – Разреши мне тебя расчесать.

Он позволил себе насладиться видом Саванны, которая ловко распустила косы проворными пальцами. Вот это сноровка!

Рохан взял расческу.

– Готово, – отчеканила Саванна, – вперед!

Она вновь будто бы окружила себя защитными стенами. Интересно, гадал Рохан, думает ли она вообще об этом их мучительном противостоянии, как он сам.

– Я могу придумать другое задание, – сказал он, поигрывая расческой, – если хочешь.

Саванна прошила его взглядом.

– Давай уже поскорее покончим с этим.

– Держи фишку, – Рохан придвинул к ней черный кругляшок. Саванна взяла его в руки. Длинные светлые пряди струились по спине, подпрыгивая при малейшем движении.

– Я к тебе не притронусь, если ты не хочешь! – Рохан встал и направился к ней. Шагал он довольно громко и никак не пытался замаскировать этот звук. – Придумаю другое задание.

– Я хочу выиграть, – отчеканила Саванна.

«Ты в этом нуждаешься», – безмолвно поправил ее Рохан. Лабиринт снова пробудился.

– За дело! – приказным тоном сказала она.

Рохан принялся считать вдохи – свои и Саванны. Когда счетчик дошел до семи, он поднял расческу и начал умело распутывать маленькие колтуны, оставшиеся после косичек. Ему живо вспомнилось, как он наматывал ее косу на кулак, как Саванна тоже больно вцепилась ему в волосы. Но это… это совершенно другая история. Медленно, осторожно, нежно. Ему уже доводилось расчесывать такие густые, длинные, мягкие пряди, так что скоро от узелков и колтунов ничего не осталось.

Да уж, его набор навыков можно было назвать… эклектичным.

На достигнутом он не остановился. Поделив волосы на участки, он бережно обработал каждый, скользя расческой по волосам и спине, считая вдохи – свои и чужие: один, два, три.

И вот она вздохнула чуть судорожней. Ты вообще понимаешь, что я сейчас чувствую, девочка-зима? Рохан осторожно провел большим пальцем по ее шее. Саванна выгнулась, прильнула к его руке.

Его пульс. И ее. Нежность и жар. Вдох, еще один, и еще… Рохан продолжал работу и счет: один, два, три, четыре, пять, шесть…

– Рохан. – Слышать, как она зовет его, – всё равно что получить ножом под ребра.

Саванна.

Саванна.

Саванна.

На фишке под ее пальцем зажегся огонек.

– Мы всё? – спросила она. Голос стал ниже, насыщеннее, живее. Теперь в нем, яростно и неопровержимо, сквозило ее истинное «я».

– Мы всё? – переспросил Рохан. – А, Савви?

Он увидел, услышал и почувствовал, как она сглотнула.

– Да.

Рохан знал: «хотеть» и «нуждаться» – разные вещи. Между ними пролегает граница, и, для того чтобы остаться на правильной стороне, нужно сохранять полный контроль над собой. Можно бесконечно хотеть Саванну, но нельзя позволить себе в ней нуждаться.

Он опустил расческу.

– Одно действие у нас в кармане.

– И одна правда. – Саванна вскинула руку и взяла третью фишку: «действие». Она потянулась к черной стопке и достала изображение ножа.

Должность фактотума «Милости дьявола» обязывала освоить искусство обращения с холодным оружием.

Саванна уставилась на нож, лежащий на столе. Уголки ее губ изогнулись, а потом она сделала нечто совсем неожиданное: схватила себя за волосы и намотала их на кулак.

– Режь!

Рохана не так-то легко было застать врасплох. Стараясь сохранять внешнюю невозмутимость, он взял нож, украшенный жемчужинками, и покрутил в руке.

– Хочешь, чтобы я отрезал тебе волосы этим ножом?

– Я требую. Это такое задание.

Она что-то почувствовала. Рохан вспомнил, как она шумно втянула носом воздух, как прильнула к его руке. Она хотела этого и его тоже хотела. И вот ее реакция.

– Я проворачивал с ножами делишки и похуже, – предупредил Рохан.

– Тогда чего ломаешься?

Рохан взял нож, гадая, кого же она тем самым наказывает: себя за вспыхнувшее чувство или его за то, что это чувство спровоцировал. Он положил левую руку на ее пальцы. Саванна отстранилась, позволила ему намотать длинные пряди на кулак и натянуть у самой шеи.

Пока оба еще не успели глотнуть воздуха, Рохан поднес нож к волосам – чуть выше своего кулака – и начал орудовать лезвием. Работа непростая, но он быстро справился.

Непонятно, какими замерами руководствовался датчик на третьей фишке, но, когда Рохан прижал к нему палец, лампочка опять загорелась.

Саванна встала. У нее под ногами лежал ворох срезанных прядей.

– Твоя очередь.

Жестокая девочка-зима.

– Правда. – Он вытянул белую карточку, но даже не стал читать вопрос в ней. – Почему ты попросила, чтобы я отрезал тебе волосы?

Не такой вопрос стоило задать. Что ему даст ответ в практическом смысле? И всё же…

Он жаждал его услышать.

– А почему бы и нет? – Саванна начала обходить стол, точно хотела отгородиться им от Рохана.

Он положил ладони на столешницу и подался вперед.

– Такой ответ не зачтется, Савви. Положи палец на фишку.

Саванна наклонилась вперед, но к датчикам не притронулась.

– Моему отцу нравились мои длинные волосы, – сказала она. Голос оставался бесцветным, но Рохан заметил, как напряглись ее плечи. – А сейчас его вкусы уже не имеют ровным счетом никакого значения.

– Серьезно? – Рохан и сам не понимал, почему любой разговор с Саванной Грэйсон вечно превращается в какую-то дуэль, почему ему так хочется парировать каждое ее движение. – Ты ведь играешь в эту игру ради своего отца. Как ни крути, а значение он имеет.

Рохан потянулся к ней, взял за руку, перевернул ее и положил на ладонь фишку. Саванна стиснула зубы, выдержала секундную паузу и положила большой палец на черный кругляшок.

– Скажи честно, почему ты попросила отрезать тебе волосы, Савви. Или объясни, что ты имела в виду, когда сказала, что играешь ради своего отца.

Повисла тишина. Рохану стало совершенно очевидно: Саванна Грэйсон с удовольствием испепелила бы его взглядом, если бы могла.

– Я попросила отрезать мне волосы, чтобы ты больше не вызывал у меня таких чувств.

Рохан ждал, пока фишка загорится, но этого не случилось.

– Это чистая правда. Фишка должна зажечься, – сказала Саванна.

– Может, она ждет ответа на второй вопрос – про отца.

А теперь уже на смену испепеляющему взгляду пришел ледяной.

– Тебе нужно объяснение, а, Рохан? Видишь ли, победитель «Грандиозной игры» получает не только деньги.

Тут фишка зажглась.

Саванна достала следующую.

– Правда. Кто она – ваша с Джеймсоном общая знакомая, которая так любит французский?

– Зовут Зелла, – начал Рохан, положив палец на датчик, – она герцогиня и по какой-то причине считает, что вправе меня чего-то лишать.

Это не просто честный ответ, а правда всей жизни Рохана. «Милость» принадлежала ему, они были единым целым. Без нее он никто, так, пятилетний мальчишка, который тонет в черной воде. Это самое важное, что есть на свете.

Он дождался, пока фишка загорится, потом вытянул следующую: «желание». Взял карту. На столе остался только один предмет, так что рисунок был предсказуемым: стеклянная роза.

Интересно, а что тогда в остальных картах? Рохан отмахнулся от этого вопроса и сомкнул пальцы вокруг розы. И вдруг протянул ее Саванне.

– Разбей.

– Пардон?

Он наклонился, положилцветок на стол, прямо перед Саванной.

– Я вижу тебя. Твое истинное «я». Твою злость, Саванна. – Он понизил голос, и тот стал резче. – Ты пламя, а не лед. – Он кивнул на цветок. – Ну же, разбей его!

– Я не злюсь.

Повезло ей, что на фишке, которую Рохан вложил ей в ладонь, не было слова «правда».

– Боишься, что сорвет тормоза? – спросил Рохан. – Не готова признать, сколько в тебе злости, ведь тогда посыпятся вопросы, откуда она? – вкрадчиво предположил Рохан.

Он расспрашивал об этом не только потому, что хотел узнать ответы и нуждался в них, а и потому, что всё взаимосвязано: причина ее появления на играх, злость, ее отец.

А что еще, кроме денег, получает победитель «Грандиозной игры»?

– Думаю, тебе вряд ли доводилось слышать от незнакомцев: «А ну, улыбнись!» – проговорила Саванна, спокойно взяв розу. Немного помолчала. – Наверное, я злюсь, потому что таким женщинам, как я, злиться не положено.

Рохан открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не успел – Саванна со всей силы швырнула стеклянную розу об пол.

Та разлетелась на крошечные кусочки.

– Ну вот и умница, Савви, – тихо сказал Рохан и про себя добавил: – Я вижу тебя.

Глава 60 Лира

– Не смотрите на меня так! – возмутилась Одетта. – Я была молода!

– Сколько же лет – и жизней! – назад это было? – изумился Грэйсон.

Вместо ответа Одетта нажала на кнопку на проекторе, и название фильма – «Меняя короны» – сменилось первой сценой с участием рыжеволосой женщины. Чувствовалось, что она еще совсем юная, но в чертах угадывалось что-то знакомое.

– Это вы? – спросила Лира у Одетты.

– Какое-то время меня звали Одетта Мора, а не Моралес. – Она снова остановила фильм. – Не успела я переступить порог студии, как меня уже заставили изменить имя, а еще перекрасить волосы. Мне тогда было всего девятнадцать, и я соглашалась на всё – на смену имени, покраску, сомнительные условия контракта. Мой муженек-изверг успел запихнуть меня в четыре фильма, и роли были не пустяковые, с репликами – хотел со свету сжить, не иначе. А потом я ушла. – Одетта снова улыбнулась – то ли как орел на охоте, то ли как бабушка, пекущая печенье для внуков. – И как-то не задалась кинокарьера. Без него я снялась еще в нескольких картинах, в том числе и в весьма примечательных, таких как «Меняя короны». – Одетта выдержала паузу. – А потом порвала с киномиром.

– Вот так, ни с того ни с сего? – уточнил Грэйсон.

– Я забеременела, – отчеканила Одетта, – вне брака. И решила не исправлять ситуацию. Так настал конец. Это мой последний фильм.

У Лиры на кончике языка вертелся вопрос: как же вы попали из голливудских старлеток в уборщицы, а потом и в юристы, да еще к Тобиасу Хоторну? Но вместо этого она подметила:

– А сейчас вы красите кончики в черный.

– Какая наблюдательная девочка. Ничего не имею против седины, но… не могу простить их за то, что заставили меня покраситься в рыжий. Пошли к черту! – Одетта вытянула руку и легонько коснулась подбородка Лиры. – Я считаю, что осязаемые напоминания о людях, которых ты похоронила, очень целительны для души.

– Похоронила метафорически, – уточнил Грэйсон, – разумеется.

Одетта не стала это комментировать.

– Меня пригласили к участию в «Грандиозной игре» по личной воле наследницы Хоторнов.

«Это нас объединяет», – подумала Лира. А еще они обе имеют отношение к Тобиасу Хоторну и его Списку. Вряд ли это случайно.

– Устроители игры точно знали, что я буду участвовать, когда придумывали испытания, – подметила Одетта. – А еще, судя по всему, понимали, что я попаду именно в эту комнату. Интересно, чем они нас еще удивят, правда?

Лире вспомнилось, как лукаво улыбнулся Джеймсон Хоторн на вертолетной площадке, как только впервые услышал мой голос.

– Ты про меня рассказывал? – Лире вовсе не хотелось задавать этот вопрос, но пути назад уже не было. – Про наши телефонные разговоры? Рассказывал Эйвери или братьям?

– Нет. – Грэйсон ответил так быстро и уверенно, точно дверью хлопнул.

«Ну да, а о чем тут вообще рассказывать», – подумала девушка.

Повисло долгое молчание. Казалось, Грэйсон вот-вот его прервет, но он подошел к проектору и включил фильм дальше.

– Думаю, то, что мы ищем, содержится в первой половине, а может даже четверти фильма. Время поджимает, а все загадки Хоторнов объединяет одно: они должны быть решены.

Лира совсем потеряла счет времени и не знала, как скоро рассвет. Минуты и часы утратили значение. Казалось, они взаперти уже много дней, но уже скоро ночь закончится, и Лира навсегда простится с Грэйсоном Хоторном.

Сосредоточься на загадке! Сосредоточься на фильме! Постарайся выбраться отсюда до рассвета!

С первых же кадров стало понятно, что фильм повествует об ограблении и содержит любовную линию с участием королевских особ. С вероятностью сто процентов можно было утверждать, что на экране – артефакт своего времени.

– Сэр, вы просто жулик и грубиян! – возмутилась юная Одетта на экране. Голос у нее за эти годы ничуть не изменился.

– А еще у меня есть графский титул, – парировал главный герой. – Руки прочь!

Одетта – актриса! На протяжении нескольких сцен Лира раздумывала над этим открытием и его последствиями. Грэйсон склонился к ее уху и прошептал так, чтобы слышала только Лира:

– А она хороша.

Лира не сводила глаз с экрана.

– Как думаешь, она солгала? – тоже шепотом спросила она.

– О твоем отце, моем деде и своем здоровье? Нет, но…

Но поделилась этой информацией сразу после того, как ты спросил ее про омегу, – подумала Лира, отгоняя нестерпимое желание посмотреть на Хоторна.

Ей вдруг показалось, что переход между сценами вышел слишком резкий, будто какой-то кадр выпал. Почудилось, наверное, решила она, но потом это повторилось.

– Остановите, – попросила Лира, но Одетта уже нажала на паузу.

Пожилая женщина умело отмотала пленку назад, а потом пустила ее заново, меняя кадры вручную. И вот наконец на экране появился короткий кадр, вклеенный в основной сюжет: буква о. Следующая вклейка содержала букву т, дальше шла буква к, за ней р.

– Дальше, наверное, опять будет о, – предположил Грэйсон.

Он не ошибся. Кадр за кадром, вклейка за вклейкой добавлялись всё новые буквы: й, т, е, я, щ, и.

Лира уже догадалась, какими будут последние две буквы, но дождалась кадров, чтобы во всем убедиться: к, и.

– «Откройте ящики». – Лира оглядела кинозал. – Но какие?

И тут, будто по волшебству, от стены, обитой бархатом, отделилась часть. За ней обнаружились четыре ящика и арочная дверь с узорчатой бронзовой ручкой. В каждом ящике лежало по предмету: леденец на палочке, блок бумаги для заметок с липким краем, выключатель, кисть для рисования.

– На ручке какая-то надпись, – сказал Грэйсон, присмотревшись.

Лира опустилась рядом на корточки. На металлической ручке было вырезано одно-единственное слово: «Финал».

Глава 61 Джиджи

Двенадцать миниатюрных книг, двенадцать цифр – это какой-то код. Мысли носились в голове Джиджи, точно какой-нибудь гиперактивный грейхаунд. Шифр требует замены символов, например цифр на буквы? Цифры варьировались от пятнадцати до ста шестидесяти двух, повторов не было. Это координаты? Какая-то комбинация?

– Десятичная классификация Дьюи?^[49] – предположил Брэди.

Нокс подошел к полкам и присмотрелся к рядам книг.

– У них на корешках никаких цифр нет, так что найти нужные не получится.

Джиджи взяла одну из миниатюрных книжечек, повертела в руках. Ей показалось, что на корешке мелькнуло что-то. Воодушевление не заставило себя долго ждать – чувство было такое, словно она выпила восемь чашек кофе или стакан коктейля «Мимоза».

– Нужна лупа! – Джиджи кинулась к увеличительному стеклу. Узорчатая серебристо-золотая ручка приятно холодила ладонь. Поднеся лупу к крошечной книжке, Джиджи сумела разобрать название: «Дэвид Копперфилд».

Брэди взял в охапку остальные одиннадцать книжек из кукольного домика и принес ей. Она забрала одну, случайно скользнув пальцами по его раскрытой ладони.

– «Ребекка», – прочла Джиджи через лупу. А следом обнаружились: «Королина», «Анна Каренина», «Кэрри», «Питер Пэн», «Матильда», «Джейн Эйр» и «Робинзон Крузо».

– «Король Лир», – продолжила Джиджи, смутившись, когда ей вдруг показалось, что Брэди задержал взгляд на ее лице, точнее, на губах.

– Это всё имена, – заметил Нокс.

Он на Джиджи не смотрел, а буравил взглядом Брэди.

Джиджи сосредоточилась на книгах. Последние две – «Оливер Твист» и «Эмма» – подтвердили закономерность, которую выявил Нокс.

Двенадцать книг, двенадцать названий, сплошь имена и цифры.

Девушка задумчиво приподнялась на цыпочках.

– Зачем нам дали эти названия? – Она окинула взглядом высокие полки. Они тут были повсюду. – Ну точно, мы же в библиотеке! – Она округлила глаза. – Тут полно книг – и маленьких, и больших. – Она решительно направилась к полке, которую обыскивала незадолго до этого. – Припоминаю, что видела тут «Эмму».

– «Эмма» – на ней цифра пятнадцать! – негромко подметил Брэди.

Полет мыслей сделался головокружительным. Джиджи нашла «полноразмерную» копию «Эммы» и открыла ее на пятнадцатой странице.

Нокс пересек комнату и встал у нее за спиной. Заглянул через плечо.

– Тут подчеркнуты три слова, – сообщил он.

– Less, let и looks^[50], – прочитала Джиджи и сделала очевидный вывод: – Все начинаются с l. – На поиск второй книги ушло добрых пять минут. – «Джейн Эйр».

– Тридцать четыре, – с ходу сообщил Брэди, даже не перепроверяя.

Там было почеркнуто пять слов.

– Scarlet, china, candle, crib, scarecrow^[51], – прочитала девушка.

– «С», – произнес Брэди низким спокойным, уверенным тоном.

Джиджи удивленно на него посмотрела.

– Единственная общая буква, которая есть у этих слов – «с», – пояснил Брэди Дэниелс, знаток закономерностей.

– Я нашел «Ребекку», – сообщил Нокс из дальнего угла комнаты. – Какой там номер страницы?

– Семьдесят два, – ответил Брэди. Голос тут же пропитался напряжением.

Так они искали книгу за книгой. А когда закончили проверять весь список, Джиджи закрыла глаза, воспроизводя в памяти всю последовательность: l, c, r, e, e, t, i, h, b, p, o, m.

– Сразу уберем t, h и e^[52], – предложила она. Осталось девять букв: l, c, r, e, i, b, p, o и m.

– Prime?^[53] – предположил Нокс. – А может, primo?^[54]

– Rope^[55], – подкинул вариант Брэди.

– Rope, – повторила Джиджи, открыла глаза и встретилась с ним взглядом. – Тогда остается пять букв: l, c, i, b, m. Climb!

Нокс первым составил итоговую фразу:

– Climb the rope – «Поднимись по веревке».

Не успел он это договорить, как кусочек витража на потолке опустился, и из открывшегося люка показалась веревка.

Глава 62 Рохан

Рохан подошел к панели на стене, нажал кнопку подсказки, чтобы организаторы точно его услышали.

– Давайте подсказку! – потребовал он. По условиям они точно ее заслужили. Три правды. Расческа. Нож. Волосы Саванны. Стеклянная роза.

– Помните карточку с надписью «Это вовсе не ваша подсказка»? – спросила Эйвери. – Возьмите любую другую карту из колоды игры «Иголка в стоге сена» и поднесите к огню.

Динамики затихли.

Саванна выхватила пустую карточку из стопки «Стог сена». Рохан сделал то же самое. Они разделились и направились к разным факелам. «Интересно, – подумал Рохан, – неужели она нуждается в этой дистанции?»

«Я попросила отрезать мне волосы, чтобы ты больше не вызывал у меня таких чувств». Каких, милая? У желания узнать ответ на этот вопрос имелись сугубо стратегические причины.

Жар от светильника подействовал, и на карточке Рохана проступили невидимые чернила: «Скажи «сыр»!»

– Намек на фотокамеру? Или на мышь? – спросила Саванна. Очевидно, на ее карточке появилась та же надпись.

Рохан решил опробовать другую тактику.

– «Сыр», – произнес он.

Раздался звуковой сигнал, должно быть, голосовой пароль сработал, и одна из стен треугольной комнаты стала поворачиваться назад. Она сдвинулась на девяносто градусов и со щелчком встала на место. У комнаты появился новый закуток.

Рохан всмотрелся в открывшееся пространство: еще полки и новые игры. Оказалось, что в пятнадцати футах от покерного стола есть еще одно углубление, в котором располагается стол для пинг-понга. Рохан подошел к нему, спрыгнул в нишу, чтобы осмотреть стол, хотя все его мысли в тот момент занимала совсем другая головоломка.

«Что кроме денег получает победитель «Грандиозной игры»? – думал он, скользя руками по поверхности стола, осматривая каждый его дюйм. – Дурную славу?»

Саванне уже пора выделить отдельную комнату в его лабиринте.

Осторожнее, Рохан. Ему ярко запомнилось, как нож перерезал ее волосы, и теперь это ощущение пробудилось в памяти, но времени вот так отвлекаться совсем не было. В его плане нет места для такого. Нет ничего важнее победы.

Он выбрался из углубления и пошел изучать дальнюю стену – единственную в комнате стену, на которой не было полок. Зато она была вся увешана мячиками для пинг-понга. Сотнями мячиков.

Рохан принялся внимательно их ощупывать, один за другим.

– Саванна, – крикнул он. – Некоторые крутятся.

– А на тех, что крутятся, есть какие-нибудь надписи? – уточнила Саванна, деловито присоединившись к нему.

– Я не вижу, – ответил Рохан. Впрочем, мы и надписей на картах не увидели, так что это не показатель.

– Опять невидимые чернила? – Саванна словно бы прочитала его мысли. – О, я тоже нашла крутящийся шарик.

Так они и продолжили вместе ощупывать стену. Если попадался подвижный мячик, они крутили его до щелчка. Рохан надеялся, что за последним щелчком последует что-то значительное, но ничего не произошло.

– Значит, надо изучить игры на новых полках, – предположила Саванна. Она всем своим видом показывала, что эмоции после игры в «Правду или действие» уже улеглись, всем своим существом излучала контроль. – Я к этой стене присмотрюсь, а ты… – Она вдруг осеклась и застыла. – Рохан!

Как же сложно справиться с собой, когда она вот так произносит твое имя.

«Помни, у кого тут какая роль», – сказал он себе.

– Что такое? – спросил Рохан. Поравнявшись с Саванной, он тут же понял, что ее так впечатлило: все полки на стене слева от шариков для пинг-понга были заставлены шахматами.

– Короли и королевы, – прошептала девушка и потянулась к одной из коробок. Теперь, когда от длинной косы ничего не осталось, Рохану были видны напряженные мышцы ее тонкой длинной шеи.

Он тоже взял коробку с шахматами.

– Подсказки с короной и скипетром очевидны, а вот пустой трон…

Саванна его перебила.

– Ищем набор, где не хватает короля или королевы.

Они приступили к работе. Одинаковых наборов тут не было. Встречались фигурки из мрамора и стекла, хрусталя и дерева, доски, которые складывались пополам, доски, которые были украшены драгоценными камнями, бесхитростный дизайн и истинные произведения искусства; тематическое оформление, детские и антикварные наборы.

Наконец свершилось! Рохан наткнулся на набор, где не доставало короля.

– Савви, – позвал он, и она уже через секунду (спасибо длинным ногам!) оказалась рядом.

Рохан достал из коробки все фигурки. Они были пластиковые, ничем не примечательные. Дешевый набор, в котором, казалось бы, нет ничего интересного. Но эта иллюзия не помешала Рохану развернуть доску и расставить фигурки на положенные места.

Саванна тоже включилась в процесс. Они работали в тандеме – его руки, ее, снова его – и вот уже все символы оказались на своих клетках. Кроме пропавшего короля.

– Вот он, наш трон. – Рохан указал на пустующую клетку. – Ну или его зеркальное отражение на той стороне.

Саванна протянула руку, коснулась квадратика, а потом провела по нему ногтем. Черная краска стала слезать – как на лотерейном билетике, который надо потереть монеткой, чтобы узнать, каков твой выигрыш.

Под краской обнаружилась надпись: «Используй меня».

Рохан выдернул доску. Фигурки дождем посыпались на пол. Он нажал на квадратик, и тот выскочил. Саванна успела его поймать. Когда она зажала его между большим и указательным пальцами, он зажегся зловещим фиолетовым светом.

– Лампа черного света, – пробормотал Рохан.

– Шарики для пинг-понга! – воскликнула Саванна. – Те, которые мы поворачивали!

Не теряя ни секунды, они вернулись к дальней стене.

– Заслони ладонью обычный свет, и попробуем эту лампочку, – велел Рохан.

Она повиновалась. В лучах лампы черного света на всех шариках, которые они вращали до этого, проступили буквы. Рохан собрал их в латинское слово.

– Veritas^[56], – произнес он.

Снова запиликал звуковой сигнал, и часть стены с шариками отделилась. Тайник! Внутри лежали четыре предмета: липкий роллер для одежды, открытка ко дню рождения, пузырек с глиттером, старомодный шелковый веер.

Когда они достали все предметы, еще один участок стены с шариками отодвинулся назад, будто дверь. Обнажился маленький островок деревянных половиц, на которых было вырезано единственное слово: «Финал».

– Последнее задание, – констатировала Саванна, встав рядом с Роханом.

Нынешний этап игры близился к завершению. Вскоре они не будут командой. Она обещала стереть Рохана в порошок. Говорила, что это будет прекрасно. И то и другое звучало вполне убедительно, но из этого следовало другое: если он, Рохан, хочет заполучить такой ценный актив, как Саванна Грэйсон, действовать надо незамедлительно.

– Если хочешь опять предложить пари, – сказала Саванна, – мой ответ нет.

Неровная (немудрено после ножа!) прическа придавала ей сходство с воином в льдисто-синих шелках. На талии по-прежнему висела цепь с замком, и если она и причиняла боль, девушка ничуть не возражала, как Рохан против окровавленных костяшек.

– С пари покончено. Теперь не до игр, – сказал Рохан. В самом начале он считал себя игроком, а Саванну – просто фишкой на игровом поле, но вряд ли смог бы столького добиться в жизни, если бы всегда вот так недооценивал соперника. Всё же Саванна не просто королева на шахматной доске, она тоже игрок.

– Думаю, нам пора заключить сделку, – пристально глядя на девушку, сообщил Рохан.

Глава 63 Лира

Лира зашла в дверь с надписью «Финал», за ней была просторная удивительная комната – ничего подобного она в жизни не видела. Пол, стены и потолок были украшены мозаикой из кусочков кафеля: на черном фоне причудливо переплетались узоры всевозможных цветов и оттенков.

– Бальный зал, – предположил Грэйсон у нее за спиной.

Лира подошла к ближайшей стене, ее словно манила магнетическая сила. Она положила ладонь на мозаику, ощупывая кусочки плитки – такие маленькие, но так идеально подогнанные друг к дружке. Интересно, сколько миллионов кусочков понадобилось на отделку такой большой комнаты? Потолок, пол и стены – все, кроме одной – дальняя стена была стеклянной.

Лира посмотрела в окно, за которым сгустился бархатистый мрак. Сколько осталось до той минуты, когда забрезжит первый утренний свет? Когда солнце встанет над горизонтом и завершит эту фазу игры?

Финал. Это последняя комната и последнее задание.

Лира вышла в центр зала. Пол под ногами казался совершенно гладким, будто она шагала по половицам, с потолка свисала хрустальная люстра.

Тело тут же вспомнило то, что случилось еще недавно: она прогнулась, когда его пальцы легли на бедра.

Лира отогнала воспоминания о прикосновениях и посмотрела на свое пышное, многослойное бальное платье – идеально для танцев.

– Я больше не танцую.

Хотя в глубине души ей так этого хотелось, до боли.

– Это было в другой жизни, – перефразировала она, чтобы Одетта ее поняла.

Лира переключила внимание на узоры на стенах и на полу – мрачные, гипнотические спирали и изгибы, и повторяющихся нет. Она решила обойти комнату, чтобы полюбоваться.

– Вообще-то, каждое твое движение – элемент танца, – возразил голос Грэйсона позади нее.

– Неправда, – не согласилась она. Что может быть проще, чем спорить с ним?

– Ты так держишь голову, будто звучит музыка, которой больше никто не слышит, – парировал Грэйсон Хоторн, прирожденный дебатер. – Каждый твой шаг, каждый наклон и поворот, даже раздраженный…

На этом можно было бы остановиться. И отдать ему пальму первенства. Но нет!

– А как ты стоишь! – беспощадно продолжал он. – Одна нога всегда немного выдвинута вперед. Когда задумываешься, слегка отрываешь пятки от земли, и кажется, что тебе стоит огромного труда не встать на кончики пальцев. А как изящно смотрятся твои руки, даже когда ты просто опускаешь их вдоль тела, как плавно и красиво ты поднимаешь их над головой.

«Люстра», – пронеслось в голове у Лиры.

– Поверь, Лира Кейн, ты не оставляешь танец ни на секунду, – заключил Грэйсон низким и глубоким голосом.

А с этим как спорить? Как вообще существовать в мире – и уж тем более в одной запертой комнате – с Грэйсоном Хоторном, говорящим такие вещи?!

Ничего, скоро нас выпустят. Лира попыталась найти в этом утешение, а почувствовала боль, не острую и даже не новую. Мысль о том, что эта ночь скоро закончится, болела как старый заживший перелом, который теперь ноет, стоит погоде перемениться. Такая боль никогда не проходит до конца.

Лира прижала ладонь к стене и стала ощупывать ее, как Грэйсон ощупывал камин в Большом зале.

– Может быть, секрет в самом узоре, – предположил он, присоединившись к ней и положив меч у своих ног.

Лира отступила на шаг – от стены, от меча, от него.

– А что делать с предметами?

Она повернулась к Одетте. Пожилая женщина как раз раскладывала их на мозаичном полу: леденец, блок для заметок, кисточка, выключатель.

– Помнится, в начале игры нам тоже выдали несколько предметов, – сказала Одетта, – и мистер Хоторн утверждал, что надо искать то, что станет первой подсказкой и потянет за собой остальные.

– Именно. Сомнения не самая сильная из моих сторон, – Грэйсон бросил взгляд на Лиру. – Но если перед нами головоломка, которая лучше вписывается в стиль Хоторнов, чем первая, я бы предложил подумать о необычном применении каждого из предметов. – Он кивнул на леденец. – Начнем с него.

Леденец был круглый, плоский, диаметром больше Лириного кулака. Палочка, на которую он крепился, оказалась длинной и прочной.

– Может быть, какой-то код содержится в узоре на самой конфете, – предположил Грэйсон, – и он соотносится с конкретным участком мозаики. А может, сам леденец надо выбросить, а вся суть в обертке.

Лира слегка отодвинулась от Грэйсона, чувствуя на себе его взгляд, и склонилась над предметами.

– Так, на обертке указаны состав и калорийность…

– Они тоже могут содержать тайное послание или код, – не сдавался Грэйсон. Он опустился на колени рядом с Лирой. – А может, самая значимая часть – это палочка, и в какой-то момент нам встретится какая-нибудь важная кнопка, спрятанная в узкой щели, куда не пролезть пальцем, тут-то она нам и пригодится.

– А это? – Лира кивнула на оставшиеся три предмета.

Выключатель состоял из панели, двух винтиков, собственно кнопки, на которую нужно было нажимать, – всё крепилось к металлическому блоку винтиками. Казалось, эту конструкцию содрали прямо со стены.

Блок для заметок имел стандартные размеры и квадратную форму, а цвет листиков менялся от начала к концу. Первые были фиолетовыми, последние – красными, а между ними пролегли все цвета радуги, но в обратном порядке.

– Сколько способов применения можно найти блоку для заметок? – спросила Лира.

– Даже не представляешь, как их много, – отозвался Грэйсон Хоторн с почти-но-не-совсем-улыбкой. Про это его умение впору было книгу писать.

– В этом списке есть что-то про футляр для виолончели, меч, лук и трехцветного котенка? – сухо спросила Лира.

Тут Грэйсон улыбнулся по-настоящему, и Лира пожалела об этом. Зря он так, честное слово.

– Ну что сказать в свое оправдание, – начал он, – у меня было необычное детство.

Детство в доме Хоторнов, мысленно напомнила себе Лира. Даже если исключить остальные факторы – кровь, смерть, омегу, слова «Хоторн – вот кто всему виной» и «Не звони сюда больше», – оставалась простая истина: Лира и Грэйсон – выходцы из совершенно разных миров.

Лира задержала взгляд на последнем предмете – кисточка, которую, казалось, взяли из детского набора для рисования акварелью, ручка зеленая, щетинки – черные. Грэйсон взял ее и попытался открутить ручку. Тщетно.

– Может, поводить ею по бумаге? – предложила Лира, прилагая титанические усилия, чтобы сохранить концентрацию. – Или по стенам.

– Хорошее предложение. Но сначала щелкнем выключателем.

Ничего не произошло. Тогда девушка поводила кистью по бумаге, а затем решительно направилась к стене. Грэйсон устремился за ней. Одетта тем временем взяла один из оставшихся предметов.

Наверное, хочет изучить его через свои оперные очки. Лира продолжила эксперименты с кисточкой, но взгляд нет-нет да и соскальзывал на руки Грэйсона: длинные ловкие пальцы, крупные костяшки, гладкая кожа, отчетливо проступают мышцы у запястий, на большом пальце правой руки чуть ниже ногтя полукруглый шрам.

Лира наконец сосредоточилась на кисточке и стене.

– А у меня было самое обыкновенное детство. – Она так впилась взглядом в мозаику, что зрение помутилось. – Балет, футбол, салочки в лесу, купание в ручье. – Она поджала губы. – Поэтому я здесь.

Она хочет напомнить об этом себе или пооткровенничать с ним?

– Из-за обыкновенного детства? – переспросил Грэйсон и постучал двумя пальцами по темно-синему квадратику, до которого трудно было дотянуться, а Лире – и вовсе невозможно. Она поднялась на цыпочки и провела по квадратику кисточкой – тщетно.

– У моего отца, настоящего, того, кто меня воспитал, есть свой участок земли, – пояснила она, – и дом «Майлс-Энд». – Она на секундочку зажмурилась. – Это лучшее место на земле, но он вынужден его продать.

– То есть ты стараешься ради семьи, – произнес Грэйсон, и это прозвучало вовсе не как вопрос.

Лира крепче обхватила ручку кисточки.

– Мы так ни к чему не придем.

– Лира!

Сперва по тону ей показалось, что он заметил что-то в мозаике, но стоило обернуться, и она поймала взгляд Грэйсона на себе.

– Я был неправ, – сказал Грэйсон с привычной непоколебимой уверенностью.

Лира попыталась отвести взгляд и не смогла.

– Когда говорил о предметах?

– Нет. – Ох уж эти самые «нет» из уст Грэйсона Хоторна… – Семнадцать месяцев назад, когда ты обратилась ко мне за помощью.

Лира не могла допустить, чтобы он проронил еще хоть слово. Если бы его руки не тонули в ее волосах, если бы не он вытащил ее из флешбэка и не помог остаться в реальности, всё было бы иначе. Теперь же это было невыносимо.

Только не сейчас – не у самой развязки! Тем более что всего несколько минут назад он сказал, что каждое ее движение – элемент танца.

– Забудь, – попросила Лира, – неважно. Давай просто сосредоточимся на игре.

– Многозадачность – мой конек! – Грэйсон опустился на пол, провел ладонью по стыку пола и стены. Он смотрел на Лиру так, будто больше никогда не отведет глаз. – Когда я в прошлом году просил тебя не звонить, я вовсе не это имел в виду.

Глава 64 Джиджи

Джиджи забралась по лестнице ловко, как настоящий гимнаст. Но причина этой расторопности вовсе не в мощных бицепсах, а в распалившейся, жгучей потребности узнать, что будет дальше. Нащупав толстое витражное стекло, она почувствовала, что кто-то тоже начал подъем, но оборачиваться не стала. Просто влезла в люк, нашла опору и поднялась на ноги.

Чердак, если можно было его так назвать, имел форму пирамиды с гранями из стекла, до ее вершины было метра два с половиной, в углах горел свет – это верхний ярус дома. Джиджи выглянула в окно.

– Там так темно.

– Это ненадолго, – сказал Нокс, без особого труда влезая в люк. За ним поднялся Брэди. Он умудрился как-то закрепить меч на спине.

– У нас в лучшем случае два с половиной часа до рассвета, – сообщил он.

«Два с половиной часа, а потом наша команда рассыплется», – подумала Джиджи.

Она положила ладонь на стекло, за которым открывался вид на океан, обвела пальцем слово, вырезанное на окне: «Финал».

Брэди присел на корточки.

– Тут одна из панелей на полу прилегает неплотно. – Он поднял большой стеклянный квадрат. Оказалось, что под ним кое-что припрятано. Брэди извлек на свет следующие предметы: солнечные очки, рулон оберточной бумаги, моток ниток, флакончик с жидкостью для снятия лака.

– Где-то тут есть намек на то, что мы должны делать дальше, – с жаром сказала Джиджи.

На оберточной бумаге были изображены единороги и радуга. Солнечные очки были черного цвета, со стразиками. Нитка – многоцветная, тоже с радужными мотивами.

Брэди открыл пузырек с жидкостью для снятия лака.

– Пахнет ацетоном, – подтвердил он, – или формула очень похожа.

– Самое время рассуждать о формулах, – съязвил Нокс и надел солнечные очки.

– Стразы тебе жуть как идут, – парировал Брэди.

Джиджи развернула рулон бумаги и стала искать подсказку на ней: какого-нибудь единорога, непохожего на остальных, радугу, где не хватает какого-нибудь цвета, потайные буквы или цифры, новую вариацию в узоре. Осмотр ничего не дал. Она перевернула бумагу – обратная часть оказалась ярко-красной.

Нокс снял очки.

– Надписей там нет, – коротко сообщил он, – кажется, линзы тут обычные.

Девушка начала разматывать нитки в надежде, что в центре мотка что-то припрятано. Но нет! Она оглядела чердак. Пол сделан из витражного стекла, стены и потолок прозрачные. Кроме тех предметов, которые они нашли, ничего нет.

Она опустилась на колени, чтобы осмотреть витражное стекло. Все остальные панели прилегали плотно, но люк еще не успел закрыться.

– Всякий раз, когда мы переходили в новую комнату, отсекался доступ в предыдущие, – поделилась соображениями она. Вмиг созрело решение. – С дороги!

Джиджи метнулась обратно в библиотеку. Нокс, ругнувшись, последовал за ней, Брэди тоже.

Джиджи оглядела комнату.

– Всё исчезло, – прошептала она.

Ни викторианского поместья, ни замка. Куклы тоже пропали. И все аксессуары до последней детальки! И это еще не всё – книжные полки опустели.

– Да как такое возможно? – изумился Брэди. – Нас не было несколько минут!

– О, у меня есть догадка. – Джиджи подняла руку. – Возможно, полки тут двусторонние. – Она соединила ладони, показывая, что имеет в виду. – Они вращаются. Когда мы поднялись на чердак, механизм пришел в действие, и полки с книгами заменились на пустые, хотя нет, на них есть кое-что интересненькое.

Они обнаружили символы, вырезанные на дереве. Еще час они провели в попытках их расшифровать и найти закономерность. На голых полках обнаружились изображения пятнадцати разных фигур, некоторые повторялись. Джиджи внимательно осмотрела каждую: звездопад, семиугольник, знак неравенства, буква G, цифра 9, солнце…

– Что у тебя в голове? – спросил Брэди, наблюдавший за тем, как Джиджи уже пять минут пялится на символы, пытаясь покорить их своей воле.

– Полный хаос, – честно ответила она, – почти всегда.

Брэди едва заметно улыбнулся.

– Напомни позже рассказать тебе о теории хаоса.

– Давай прямо сейчас.

Джиджи прошла немного и уставилась на следующий символ – несколько зигзагов, расположенных лесенкой. Волна?

– Хм, что бы тебе такого рассказать из теории хаоса… – Брэди задумчиво посмотрел на нее. – Может, условия возникновения? Странности притяжения? Или фрактальную геометрию рассмотрим?

– Да хватит уже, – рявкнул Нокс из дальнего угла.

– А если не хватит? – огрызнулся Брэди. – Ты мне не указ, Нокс. Нам уже не пятнадцать, и никакие мы не братья.

Из комнаты будто бы в один миг выкачали весь кислород. Брэди не стал оглядываться и проверять реакцию Нокса, но это сделала Джиджи – уязвленно поднятые брови.

– Ну и ладно! Хотите и дальше щебетать о теории хаоса, голубочки, на здоровье! А я полез наверх.

Нокс направился к веревке. Джиджи и сама не понимала, почему, но тут же устремилась следом. Когда она влезла в люк, Нокс уже забрал себе все четыре предмета.

– Да в чем твоя проблема? – возмутилась девушка.

– Проблема? В этой команде, в Брэди, в тебе, – ответил он, даже не потрудившись обернуться.

– Ой, рычи сколько хочешь, медоед. Мне не страшно.

– Да зачем мне тебя запугивать? Куда логичнее было бы завоевать твое доверие и использовать в своих интересах. Привлекательность – мощное оружие, правда же, Счастьице?

Прозвище стало последней каплей. Джиджи сорвалась:

– Зачем ты так поступил? – спросила она.

– Как? – переспросил Нокс.

– В прошлом году. Зачем заключил сделку с Орионом Торпом? – Нокс не ответил, и тогда она уточнила: – С отцом Каллы!

– Брэди что-то тебе рассказал.

– Примерно всё.

Нокс опустил глаза на находки, за которыми вернулся на чердак: оберточная бумага, жидкость для снятия лака, очки, нитка.

– Каллу никто не похищал. Она сама сбежала.

– Но Брэди…

– Калла ушла сама, – голос Нокса сперва стал глухим, но потом он смог его выровнять. – Никто ее не похищал. Родственники не держат ее в плену. Она не пропала без вести, и никто ее не обманывал. Я это знаю, потому что накануне своего побега она пришла со мной попрощаться.

Джиджи уставилась на него.

– Почему же ты не рассказал Брэди об этом, а мне говоришь?

– А может, я говорю не только тебе. – Нокс обернулся и задержал взгляд на верней части ее платья. Жучок! – Торпы не единственные дельцы на рынке, а Орион – не единственный представитель своей семьи, которому нравятся такие игры. Не знаю, кто нас сейчас слушает, но, может, чем-то подстегну его интерес и мне сделают более выгодное предложение.

Деньги… Нокс пытался создать ощущение, что больше его ничего не интересует, но интуиция подсказывала Джиджи, что он поделился с ней, чтобы она не думала, что он такой уж негодяй.

Ей вспомнились слова Брэди о том, что Нокс тяжело сходится с людьми.

– Почему ты не сказал Брэди, что Калла заходила попрощаться? – она тихо повторила свой вопрос. – Почему только мне об этом рассказываешь?

– Наверное, потому что ему не могу признаться. – Нокс переложил все предметы в другую руку, а освободившейся приподнял воротник рубашки. – А еще я не могу сказать ему правду, потому что Брэди никогда не поймет, каково это – прощаться с Каллой Торп.

Он резко дернул воротник, обнажив кожу чуть ниже шеи и белый выпуклый треугольный шрам.

Глава 65 Рохан

– А что именно ты предлагаешь? – уточнила Саванна. Добрый знак.

– Ты сказала, что играешь не только ради призовых денег, – напомнил Рохан. – А мне вот нужны исключительно деньги.

– Сделки не будет, – Саванна попыталась пройти мимо него в соседнюю, последнюю, комнату.

Рохан загородил ей дорогу. Теперь они стояли почти вплотную.

– Ты даже условия мои не выслушала.

– Предположу, что ты хочешь предложить мне помощь. Поспособствуешь моей победе, отойдешь в сторону, а я должна пообещать, что отдам тебе выигрыш, так? – Во взгляде Саванны читался неприкрытый скепсис. – Рохан, сомневаюсь, что ты настолько мне доверяешь, что у нас вообще есть доверие.

Тут и крылся нюанс.

– Тогда давай вот как сделаем. Будем сотрудничать на следующем этапе игры, но до определенного момента, – предложил Рохан. Свою первую сделку с владельцем «Милости» он заключил в пять. Если кто и умел заговаривать зубы самому дьяволу, то именно он. – Как только справимся с ближайшим заданием, как только подберемся к самому финалу «Грандиозной игры»… – Он улыбнулся той самой улыбкой, которая должна была напомнить Саванне, как он наматывал ее волосы на кулак, как больно сжимал ее кожу. – Будем вольны делать что угодно, чтобы отнять друг у друга победу.

Он обязательно выиграет – неважно, какие грани для этого придется переступить.

– Ты говорила, что с удовольствием сотрешь меня в порошок, милая, – напомнил Рохан. – Считай, что эти чувства взаимны.

– Альянс, чья финальная цель – предательство, – Саванна смерила его долгим взглядом. – Как свежо!

– Не предательство, – поправил ее Рохан, ощущая каждой клеточкой кожи, до чего ничтожно расстояние между ними. – Мы ведь заранее обо всём договорились. У нас не будет иллюзий.

– Британец, поверь, у меня и так их нет. – Саванна подалась вперед, прошла мимо, переступила порог комнаты, на двери которой значилось: «Финал». Рохан пошел за ней, и они оказались в коридоре, увешанном зеркалами.

Теперь он видел Саванну со всех сторон: углы, изгибы, сила.

Коридор вел в просторный зал. Полы тут были устланы матами, а у ближайшей стены лежали две сабли, две маски, две куртки с металлической защитой.

– Это для фехтования, – заключил Рохан. Уместнее некуда.

– Для поединка. – Саванна перевела взгляд с сабли на меч в руке Рохана, потом на его лицо и вдруг направилась к дальней стене, оборудованной как скалодром. Не проронив ни слова, она полезла наверх, прямо в шелковом винтажном платье.

Рохан не без одобрения отметил, что она прихватила с собой три предмета, найденных в прошлой комнате: шелковый веер, глиттер и ролик для одежды. Причем занятые руки не мешали Саванне карабкаться вверх.

Рохану же остались только меч и открытка ко дню рождения.

– Итого получается, что в игре участвуют три меча, – подсчитал он, – наверное, это не случайно.

Он осмотрел сабли. На них, в отличие от меча, не было надписей. Потом он взвесил их, примерил маски, вывернул куртки наизнанку.

– Если хочешь, чтобы я всерьез подумала о той сделке, отдай мне меч, – крикнула Саванна, уже успевшая подняться на самый верх. – Думаешь, я не замечаю, как ты его стережешь? Так и норовишь от меня заслонить.

Рохан думал, что этот маневр ему удается проворачивать совсем незаметно.

– А ты по-прежнему носишь цепь с замком, – напомнил он. – Она уже один раз пригодилась, когда высветила суть задания, но ты наверняка думаешь, что еще будет повод ею воспользоваться. Не стоит меня винить, что я подстраховываюсь с мечом.

– В чем хочу, в том и буду винить, – огрызнулась Саванна. – Что ты видишь на стене у себя за спиной?

«Это что, проверка, а, Савви?»

Рохан обернулся. Стена напоминала огромную белую доску – на таких пишут маркерами. Кто-то изобразил на ней хитрый лабиринт из трех островков, шашечного поля, виселицы и поля для еще одной игры, совсем простенькой.

– Крестики-нолики! – Саванна слезла со стены и направилась к нему. – Или, как иногда говорят, Tic-Tac-Toe!

– А кто-то зовет это ноликами и крестиками, – проворчал Рохан, разглядывая шашечное поле и шашки на магнитах. Крестики и нолики, судя по всему, тоже были магнитные.

– Итак, игры на стене, скалодром, мечи, – перечислила Саванна вслух.

– Ролик для одежды, открытка, пузырек с блестками, шелковый веер, – добавил Рохан.

Стоило заглянуть в открытку, и послышалась инструментальная музыка. Мелодия показалась знакомой.

А Саванна в это время открыла веер. Шелк оказался темно-синим, и на нем серебристыми нитками было вышито одно-единственное слово: «Сдавайся».

Рохан прочел его вслух. Саванна пристально посмотрела на него.

– Никогда!

И вот они будто опять перенеслись к флагштоку. Всё, что она говорила, снова звучало как вызов.

– Кого-то из нас перспектива сдаться не слишком прельщает. – Рохан наклонился вперед, подобрался еще ближе к девушке. – Кто-то предпочитает биться до последнего. Я не прошу тебя опустить руки, Саванна Грэйсон. Но если ты думаешь, что на этом этапе игры не возникнет других альянсов… – Пришло время разыграть главный козырь. – То ты мало следила за своим братцем и Лирой Кейн.

Сейчас она наверняка напомнит, что у них только один общий родитель, – подумал Рохан.

– У нас только один общий родитель.

Ну вот и оно! Рохан немного подождал. Способность ждать – во время переговоров или затаившись в тени – входила в число его лучших качеств.

Саванна открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут опустилась кромешная, непроглядная темнота: огоньки в комнате, гирлянда на берегу – всё погасло. Раздался писк – обогреватель тоже отключился.

– Сюжетик накаляется, – вкрадчиво подметил Рохан. – Кажется, организаторы отрубили нам электричество.

Глава 66 Лира

Отключение света поразило Лиру почти так же сильно, как слова, которые теперь мертвой петлей затягивались вокруг ее разума: «Когда я в прошлом году просил тебя не звонить, я вовсе не это имел в виду».

Ну а что еще? Он ведь сам Грэйсон Хоторн, а она никто. Какое ему дело до ее трагедии? До нее самой?

И всё же, всё же, всё же…

– Лира, всё нормально? – спросил из темноты голос Грэйсона.

Вопрос прозвучал чуть ли не как команда. Точно Грэйсон иного расклада и не допустит.

– Я не боюсь темноты, – сказала Лира. – Всё… – Она чуть не сказала «в порядке», но теперь эта фраза вызывала смешанные чувства. – Всё чудесно.

– А у меня вот совсем не чудесно, – напряженным голосом произнесла Одетта.

Лира вспомнила недавний приступ пожилой женщины, вспомнила о ее смертельной болезни.

– Что с вами? Назовите симптомы, – потребовал Грэйсон.

– Сжались челюсти, пульс подскочил, захотелось выругаться с особой изобретательностью, – перечислила Одетта.

– Вы сердитесь, – догадалась Лира.

Дело не в боли, во всяком случае, ей не стало хуже!

– Нам поставили конкретные сроки прохождения испытания, – ответила Одетта, – а теперь вдруг выясняется, что время, оставшееся до рассвета, просто иллюзия, фокус, достойный хоторновских игр! Сбить с пути, накормить иллюзиями, скрыть правду – вот в чем вся суть.

Лире вспомнилось, как Одетта называла Тобиаса Хоторна лучшим и худшим человеком, которого она знала в жизни.

– Если бы отключение было запланированным, – медленно проговорил Грэйсон, – нам бы заранее намекнули в металлической комнате или даже в самом начале. Нам бы встретилась какая-нибудь загадочная строчка илиподсказка, и в момент, когда свет вырубился, всё вдруг стало бы понятно. А в этом отключении… нет ровным счетом никакого смысла. Что совершенно нетипично для хоторновских игр, уверяю вас.

Слушать Грэйсона и не верить ему попросту невозможно – и когда он говорил об игре, и вообще. «Когда я в прошлом году просил тебя не звонить, я вовсе не это имел в виду».

– Кнопки для запроса подсказки и срочной помощи! – дрогнувшим голосом напомнила Лира. – Они работают?

– Сейчас проверю, – вызвался Грэйсон, но Лира его опередила. Она быстро нащупала в темноте заветную панель и нажала.

Никакого ответа.

– Значит, радиосвязь не работает, – заключил Грэйсон. – Говорю вам, это не было запланировано.

– Говорите только за своих братьев и госпожу Грэмбс, – сказала Одетта. В ее тоне словно бы крылся какой-то намек, едва уловимый, но настораживающий.

– Говорите прямо, госпожа Моралес, – потребовал Грэйсон сквозь мрак.

– С какой стороны ни посмотри… – начала Одетта, ее голос совсем не изменился – громкость, тон, логические ударения и скорость речи остались прежними. – А в грандиознейшей из игр совпадений не бывает.

Она так и сказала – не в «Грандиозной игре», а в «грандиознейшей из игр». Будто это одно и то же.

– Дом, эта комната, механизмы в замках, хитрые цепные реакции – это всё не вручную управляется, верно? Без тока не обойтись? – спросила Одетта, чеканя слова.

– Да, – подтвердил Грэйсон, и Лира уловила очередной оттенок слова «да» в исполнении Хоторна.

Теперь они и впрямь оказались в плену – вопреки изначальному плану организаторов.

Глава 67 Джиджи

– Стой спокойно, постарайся не убиться, – приказал Нокс Джиджи.

Потом в темноте раздался глухой стук – видимо, Нокс прыгнул в люк. Через несколько секунд начался какой-то оживленный спор, но слов было не разобрать, да и мозг Джиджи услужливо заменял обрывки фраз снизу недавними словами Нокса: «А еще я не могу сказать ему правду, потому что Брэди никогда не поймет, каково это – прощаться с Каллой Торп». Джиджи вспомнился шрам у шеи Нокса и рассказы Брэди о том, как хороша была Калла в стрельбе из лука, слова Брэди о том, что они с Ноксом не братья.

Стоя совсем одна, в темноте, она вдруг подумала, что если кто-нибудь сейчас подслушивает, что у них происходит, он наверняка очень заинтригован. Джиджи всмотрелась во мрак.

Не было видно ни шторма, ни еще каких-нибудь внешних поводов для отключения электричества. Может быть, это часть замысла организаторов и они всё это спланировали? В глубине души поселилось сомнение.

Джиджи верила, что на острове есть кто-то еще. «Торпы не единственные дельцы на рынке, а Орион не единственный представитель своей семьи, которому нравятся такие игры», – как подметил Нокс.

Джиджи притронулась к бедру. Ткань платья была до того плотной, что она не смогла нащупать нож. А что, если электричество насовсем отрубили?

Она достала из корсета жучок. Сделала три вдоха. Заговорила:

– Знаю, что вы здесь.

Тишина.

– Знаю, что вы здесь! – повторила девушка.

И опять молчание. А потом знакомый, пускай и тихий-тихий голос возразил:

– Нет, солнышко мое, ничегошеньки ты не знаешь.

Глава 68 Рохан

Отключение света не помешало Рохану обыскивать комнату, в частности пол и стены. Будь он устроителем игры, на случай перебоев с электричеством, особенно перед самым финалом, он припрятал бы где-нибудь фонарики для игроков.

Новое испытание. Неожиданный поворот. Повод пощекотать нервы.

А вот Саванна… ничего не искала. Рохан прислушался к ее движениям – они были тихими и точными. Девушка тщательно изучала предметы. Рохан напряг слух еще больше: она открыла веер, потом закрыла.

Ты ведь не кнопочку с рычажком ищешь, а, золотце? Смотрю, свет тебе совсем не нужен.

С детства Рохан привык, что всё надо подвергать сомнению, а любую проблему необходимо изучить со всех возможных углов.

– Савви, знаешь, что меня завораживает? Внешние приметы. – Он дал ей ровно одну секунду на обдумывание этого признания. – Скажем, когда человек резко останавливается, избегает зрительного контакта или, наоборот, постоянно смотрит в глаза, когда напрягаются мышцы на шее или на плечах или меняется голос. Малейшие движения мышцы у челюсти и то, как человек складывает фишки, говорит о нем многое.

Он опять выдержал паузу, вслушиваясь во мраке в ее дыхание.

– И тот факт, что ты не ищешь источники света или какие-нибудь переключатели на этих предметах, тоже о многом мне говорит.

– Например?

– Какой грамотный ответ. Ты выбрала удачный темп речи, и в голосе достаточно дерзости. Но тело никогда не лжет, милая.

– Ты его всё равно не видишь. И не зови меня милой!

– Ты запоздала на четверть секунды, Савви. Признайся, ты ведь не веришь, что отключение – часть игры?

Молчание.

– Ну же, скажи, что я неправ.

Он буквально услышал, как она вскинула бровь.

– Если я буду всякий раз оповещать тебя, что ты не прав, больше ни на что времени не хватит.

Рохан безошибочно угадывал малейшие колебания тона. Ум мгновенно сложил два и два, выстроил убедительную логическую цепочку.

– А ты знаешь, – пытливо начал он, – что у некоторых игроков имеются спонсоры? – Саванна молчала. – Хотя, может, твой зовется как-то иначе.

Молчание.

– Ты вошла в список тех, кого наследница Хоторнов выбрала лично, – продолжал Рохан. – Так что для того, чтобы выйти с тобой на связь, оставалось крошечное временно́е окно.

– Понятия не имею, о чем ты, – ответила она. Этот неубедительный блеф стал для Рохана знаком: надо продолжать.

– Скажи, зачем твой спонсор отрубил электричество? Явно не только для того, чтобы отвлечь остальные команды, пока ты сохраняешь стопроцентный фокус. Может, чтобы пустить пыль в глаза организаторам? Но их-то от чего отвлекать? И как?

Мало что он в этой жизни любил так, как взаимосвязанные вопросы. Потянешь за одну ниточку – и мигом проясняется всё остальное.

Саванна решила играть ради своего отца.

Нет, до верного ответа еще далеко. Но с каждой секундой он становится чуточку ближе. Пока же…

– Человек менее скрупулезный попытался бы тебя очернить прямо сейчас, но мне твоя податливость ни к чему, – продолжал он, сделав шаг вперед, чтобы Саванна точно услышала. – Мне не нужна послушная пешка, которую можно как угодно двигать по доске, Савви.

Ситуация изменилась.

– Мне нужен союзник. – Он сделал еще один гулкий шаг вперед. – Партнер.

– Уверена, у тебя и не получилось бы меня очернить, – теперь уже Саванна угрожающе двинулась вперед. – Я сестра Грэйсона Хоторна. Презумпция невиновности точно будет на моей стороне, если что. А ты, между прочим, сломал Джеймсону ребра. Думаешь, Эйвери Грэмбс такое забудет? Думаешь, поверит тебе, а не мне? Да с какой стати? Только потому, что я не стала плясать под твою дудку, когда в доме вырубился свет?

– Только один общий родитель, – напомнил Рохан.

– Что?

– У вас с Грэйсоном Хоторном один общий родитель. Ты же так любишь это уточнять. – Тут он мог бы надавить и пожестче, но не хотел. Как он уже упомянул, принуждать Саванну к чему бы то ни было не входило в список его целей.

– Ну ладно, раз свет тут никому не нужен, – продолжал Рохан, приняв этот факт за данность, – может, сосредоточимся на другом? – Он сократил до минимума расстояние между ними, положил ладонь на левую руку Саванны и на предмет, который в ней лежал – пузырек с глиттером.

Обвив пальцами ее кулак, Рохан проговорил:

– Веер у тебя в другой руке, а ролик заткнут за цепь на поясе, верно?

– Зачем спрашивать, если уже так уверен в своей правоте?

– Веер тоже убери на минуточку.

Рохан был готов, что она сейчас пошлет его к черту, но, кажется, у него получилось ее заинтриговать. Через секунду он услышал, как веер щелкнул, ударившись о металлическую цепочку.

Рохан взял ее за освободившуюся руку, потом поднес ее пальцы к пузырьку, чтобы она тоже его ощупала.

– Он сделан из стекла. Пробка резиновая, – начал Рохан. Саванна не пыталась высвободиться. – На ней какая-то выпуклая эмблема.

– Это звезда.

– Пробку можно использовать как штамп, если найти заменитель чернильной подушечке, – продолжал Рохан. – Либо как ключ для некоторых замков.

– Возможно, что-то спрятано в самих блестках, – предположила Саванна. Она была не из тех, кто позволит долго собой управлять.

– А может, нам нужен только пузырек, – низким, вкрадчивым голосом возразил Рохан, – его можно разбить – осколки острые. – Ему вспомнились стеклянная роза и песочные часы. Но вспомнила ли о них Саванна?

«Я вижу тебя даже в темноте, Саванна Грэйсон».

– Ролик для одежды одноразовый, с липкими листами, которые легко отрываются, – Саванна говорила удивительно ровным голосом, но Рохан знал: она почти попалась.

«Вместе будет проще, милая. Да и потом, ты же хочешь выиграть, нуждаешься в победе».

– Как думаешь, что случится, если мы развернем весь рулон?

– А что написано в открытке? – перебила Саванна.

«Какая нетерпеливая!»

– «С днем рождения». – Свободной рукой он достал карточку из кармана пиджака и открыл. Музыка снова заполнила комнату. – Clair de Lune, – сообщил Рохан название песни, а потом перевел: – «Лунный свет».

Саванна шевельнулась. Рохан уловил движение в воздухе. Веер. Она сняла его с цепочки и снова открыла. Рохан припомнил темно-синий шелк и серебристые буквы на нем. Единственное слово: сдавайся – surrender.

– Закрой веер, – велел он, – только не до конца и медленно. – Она начала выполнять его просьбу. Рохан поймал ее за запястья. – Потихоньку.

Рохан неплохо представлял, как его тело реагирует на других людей и какой эффект может произвести он сам. Ему уже доводилось вытворять в темноте гораздо более изобретательные фокусы. Удивительно, что простое прикосновение к рукам Саванны Грэйсон будило внутри настоящее землетрясение. Казалось, он открывает ее для себя по чуть-чуть.

– Стой! – велел Рохан. Она остановилась. Он провел пальцами по вышитым буквам. Некоторые из них исчезли за складками ткани.

– И вот у нас из surrender получилось sunder, – заметил Рохан.

– Sunder – разделить, разъединить, раздробить, разорвать, – мгновенно отреагировала она. – Вот наша подсказка! С нее и начнем. Разорвем веер. – Она выдержала паузу. Рохан уловил в ней задумчивость, а вовсе не робость.

Он пробежался кончиками пальцев по тыльной стороне ее ладони, обвел костяшки, добрался до запястья, чувствуя за собой полный контроль. Как ни крути, а стратегия и желание не всегда исключают друг друга.

– Тебе нужен союзник, – произнесла Саванна. Казалось, ее слова зависли в пространстве между ними. Он чувствовал их. И ее тоже. – А мне меч.

– Чтобы искромсать веер, – уточнил Рохан, – или для дальнейших дел?

– Какая разница?

Он позволил себе податься вперед и прошептал ей на ухо:

– Всё имеет значение, Савви. Пока его не потеряет.

Чистая правда, заодно и предупреждение. И обещание: «Я предам тебя. А ты меня». Но нет ничего важнее победы в конце.

– Меч останется у меня, но ты всё равно станешь моей союзницей.

Повисло трехсекундное (Рохан считал) молчание, а потом Саванна подала голос:

– Подними лезвие. Сейчас же.

А вот и еще одна примета. Рохан поднял меч, повернул запястье против часовой стрелки, и лезвие застыло в вертикальном положении. Он почувствовал, как Саванна прижимает к лезвию веер. Услышал, как рвется шелк.

– Рохан, – сказала Саванна под треск ткани, – я согласна.

Глава 69 Лира

– Не нравится мне это, – мрачно признался Грэйсон, – свет уже должны были дать.

– Подумываете разбить окно, мистер Хоторн? – сухо полюбопытствовала Одетта.

«Нет, – мысленно возразила Лира, – неправда».

– Если снаружи опасно, то лучше оставаться здесь, – сказал Грэйсон, – дом надежно защищен.

Защищен?! У Лиры подскочил пульс. Есть угроза?!

Одетта выдержала короткую паузу, потом снова заговорила:

– Если начнется пожар, нам некуда будет бежать.

Опять пожар! Лира вспомнила первое впечатление об острове Хоторнов: обугленные деревья, призраки прошлого.

– А у вас есть основания полагать, что будет пожар? – тут же осведомился Грэйсон.

– Возможно, старость делает из меня параноика, – Одетта призадумалась, – а может, всё дело в вас. Посмотришь на такую парочку и сразу чувствуешь, что надвигается катастрофа. Хоторн и девочка, которой просто противопоказано общение с Хоторнами.

Она намекает на омегу, на смерть моего отца, на Тобиаса Хоторна. Лира вся похолодела.

– Уверен, вы не откажетесь пояснить, – стальным тоном произнес Грэйсон.

Но Одетта предпочла полное молчание.

– «А Хоторн – вот кто всему виной», – хрипло произнесла Лира. – Вот она про что – это последние слова моего отца. Вот почему общение с Хоторнами мне противопоказано.

– «А Хоторн – вот кто всему виной», – повторила Одетта. – Скажи, твой отец вот прямо так и выразился?

– Да.

– Согласен, мой дед легко мог перейти черту; он часто видел в людях лишь винтики, рычаги, за которые можно подергать, средство для достижения цели, – вмешался Грэйсон.

– Вы оба не понимаете, о чем говорите, – резко перебила Одетта. – Прав…

Она вдруг осеклась. Раздался громкий стук – Одетта упала на пол!

Лира бесстрашно кинулась в темноту, но Грэйсон как-то сумел ее опередить.

– У нее судороги, – сказал он, вспарывая мрак своим голосом, – я поверну ее набок. Я помогу, госпожа Моралес.

На смену звукам, исходящим от объятого приступом тела, пришла неожиданная тишина, полная и ужасающая. У Лиры перехватило дыхание.

– Я помогу, – повторил Грэйсон.

– Как вы наивны, мистер Хоторн, – хрипло заметила Одетта.

Лиру накрыло волной облегчения. А через секунду зажегся свет.

– Простите, ребята, – заговорил из динамиков голос Нэша Хоторна, он растягивал слова на техасский манер, – небольшие технические неполадки с нашей стороны, но вот мы вернулись. До рассвета шестьдесят три минуты. Если к дедлайну хотя бы одна команда доберется до причала, правила не изменятся.

Успей до рассвета, или тебя исключат.

– Лира, жми на кнопку вызова помощи. Нам надо… – начал Грэйсон.

– Нет! – Одетта с трудом села и пригвоздила Грэйсона взглядом. – Слышал, что сказал твой братец? Шоу должно продолжаться.

Неизвестно, в чем хотела признаться Одетта до судорог, но теперь это желание явно пропало. Осталось только стремление победить – и никак иначе. Любой ценой.

«Вы оба не понимаете, о чем говорите, – Лира закрыла глаза и попыталась успокоиться. – Надвигается катастрофа».

Лира открыла глаза, старательно обдумывая самый логичный маршрут к цели – к причалу, к ответам.

– Давайте попросим подсказку!

Глава 70 Джиджи

Джиджи сощурилась от яркого света. В голове крутилось одно и то же, и ей никак не удавалось остановить эту карусель: «Я знаю, что вы здесь!» – «Нет, солнышко мое, ничегошеньки ты не знаешь».

Джиджи тщетно попыталась заставить голос сказать что-то другое, но не получалось. Солнышком ее называл только один человек, тот, кто приносил сплошь плохие новости – очень плохие новости. Такие, о которых она предпочитала размышлять ночами на крыше, за окном своей спальни.

Часовой. Наемник. Шпион. Он как-то сказал, что работает на очень опасного человека, но это было больше года назад, и с тех пор они не виделись.

Он здесь. Этот нож – его оружие. Джиджи чувствовала на бедре холод. Ей вспомнились отметины от когтей на кожаном чехле, а следом пришли воспоминания об их единственной встрече.

– Так ты сестра Грэйсона Хоторна, – замечает мистер Очень Плохие Новости, кодовое имя Мимозас. Он смотрит на нее сурово, но на губах улыбка.

Возможно ли вообще такое сочетание? Нет конечно! Джиджи всё подтверждает.

– А ты совершенно неизвестный мне человек, который в курсе семейных тайн, узнанных мною совсем недавно! Как здорово! – Она одаривает его улыбкой. – Я Джиджи, и сегодня не раз собью тебя с толку. Не волнуйся, это совершенно нормально, все так реагируют. Ты друг Грэйсона?

Мистер Темноглаз, Росляк и Легкая Угроза смотрит на нее. У него светло-русые волосы, которые падают на глаза такого насыщенного карего цвета, что кажутся почти черными. Одна бровь рассечена шрамом – пугающим, но эффектным.

На предплечьях – татуировки, похожие на отметины от когтей.

– Да, – подтверждает он спокойно, безо всякой рисовки, и в этом тоже есть что-то зловещее, – я друг Грэйсона. Может, скажешь ему, что я тут?

Память подбросила другой эпизод – реакцию Грэйсона на знакомство Джиджи с Мимозасом.

– Нет. Нет – и всё тут, Джулиет. Если еще хоть раз его увидишь, сразу беги! И звони мне.

– Джиджи, ты в порядке? – В воспоминания вклинился голос Брэди.

«Веди себя естественно!» – приказала она себе.

Как только она услышала, что Брэди начал подниматься по веревке, тут же спрятала жучок обратно в декольте.

– Нокс нажал на кнопку подсказки, – сообщил Брэди, вынырнув из люка и опершись локтями на витражное стекло, – выбрал дверь номер один, что бы это ни значило. Ничего обсуждать не стал.

– У нас финал! – крикнул Нокс снизу. – Остался всего час, а подсказки в этой игре надо заслужить. Я принял ответственное решение. Можете потом в суд на меня подать.

– Пойдем! – позвал Брэди, глядя на Джиджи, и спрыгнул вниз.

Интересно, слышал ли всё это мистер Очень Плохие Новости, следил ли он вообще за тем, как она говорила с Брэди, за признанием Нокса. Тут у Джиджи возник еще один вопрос: раз Нокс решил обнажить свою душу, кто, по его мнению, подкинул им жучок? Вряд ли он рассчитывал поделиться откровениями с парнем под кодовым именем Мимозас.

Все мысли спутались, а сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. Джиджи спустилась вниз по веревке. Взгляд зацепился за квадратный кусочек деревянного пола – видимо, устроители открыли новый тайник.

Нокс достал из него увесистую деревянную коробку. Сощурился.

– Это, черт возьми, что за хрень?

– Она поможет нам выиграть подсказку, – пояснил Брэди.

– Это головоломка! – Джиджи постаралась отогнать мысли обо всем, кроме игры.

Она понимала: если сосредоточится, то есть шанс справиться – заслужить подсказку, выбраться из дома, добраться до следующего этапа.

А потом она во всем сознается. Расскажет правду Эйвери и, возможно, Ксандру. А сейчас парень с кодовым именем Мимозас подождет. Подумаешь, еще один секрет за душой – ей не привыкать.

– Если помните, главный специалист по головоломкам здесь я, – сообщила она сокомандникам и, возможно, любопытному слушателю, который следил за всей командой через жучок.

Глава 71 Рохан

Они тщательно, не один раз вспороли веер – сначала в темноте, а потом и при свете – но это ничего не дало.

– А вдруг он нам для чего-то понадобится? – сетовала Саванна. – А остались одни лоскутки.

Рохан пожал плечами.

– Будем импровизировать, если что. Импровизация – это навык. А пока… – Он задержал взгляд на лоскутьях. – Честно говоря, всегда питал слабость к тому, что сломано.

– Видимо, любишь чинить? – съязвила Саванна.

– Нет, скорее, разбирать на запчасти и утаскивать что-то с собой, вдруг пригодится. – Рохан поймал ее взгляд. – Я не считаю правильным чинить предметы и людей. Ну разве что если они мне понадобятся целыми.

– Не советую пытаться залатать меня, – сказала Саванна.

– Я далек от иллюзии, что ты в этом нуждаешься.

Пробудив к жизни своего внутреннего воришку-карманника, Рохан тайком стащил у Саванны блестки.

– Ты что делаешь? – изумилась она, заметив пропажу.

Рохан открыл пузырек.

– Хочу достать блестки. – Он вылил содержимое себе на ладонь.

– Осторожно, глиттер липнет ко всему, – предупредила Саванна тоном, которым впору было сообщать про грязь на ботинках или кровь на костяшках.

«Липнет. Глиттер липнет ко всему», – мысленно повторил Рохан.

– Савви, давай сюда ролик.

Чернильно-черные зрачки Саванны расширились, оставив лишь тонкую серебристо-синюю кромку радужки.

– Разверни его, – велел Рохан.

В каждой игре наступал такой момент, когда Рохан четко видел, как развернутся дальнейшие события и чем всё закончится.

Они с Саванной Грэйсон выберутся отсюда. Найдут причал задолго до рассвета. А на следующем этапе легко обойдут всех соперников. Он использует ее. А она – его.

И один станет победителем.

Саванна принялась отрывать от ролика лист за листом, так быстро и яростно, что Рохан буквально почувствовал вкус адреналина, вскипевшего в ее жилах.

Она была создана для таких моментов, как и он сам.

– Не хватит блесток, чтобы их все покрыть, – заметил Рохан.

Саванна стала проверять листы на ощупь. Ее длинные пальцы двигались проворно и ловко.

– Знаешь, – сказала она удивительно резко, – клей распределен неравномерно: где-то есть, где-то нет.

Рохан не стал тратить время попусту, а намазал листок блестками. Потом Саванна перевернула листок, промокнула лишние блестки.

Рохан внимательно рассмотрел то, что у них получилось, но если на листке и отпечаталось послание, оно всё расплылось.

– Глиттер липнет ко всему. – Саванна сощурилась. – Нужен веер!

А они его разорвали.

– Пора импровизировать!

Рохан поднял меч, взял его обеими руками и стал махать лезвием, будто веером, быстро, но осторожно. Нет, этого мало. Тогда он опустился на пол и подул на лист. На нем медленно проступили буквы: «В дамки».

– В дамки! – повторила Саванна. – Рохан! – нетерпеливо позвала она. – Дамки! Это же про шашки!

Они кинулись к стене с игровыми полями. На губах Саванны играла улыбка – не благовидная, не звериная и не грубая, а торжествующая, преисполненная экстаза и дерзкая. Рохан упивался этой картиной, будто вином.

– Как думаешь, нужно вывести в дамки одну шашку или все? – спросила она, хотя куда больше это походило на приглашение.

– Мне еще интересно, как это сделать, – добавил Рохан. – По правилам игры можно либо поставить одну шашку на другую, либо…

– …перевернуть ее. – Саванна перевернула одну из черных шашек, а потом методично вывела в дамки весь задний ряд.

А он стал переворачивать красные. Она управилась быстрее, так что самую последнюю дамку выставил именно Рохан. Тут игровое поле разделилось напополам, стены разъехались вдоль вертикальной оси, а за ними появилась дверь. Рохан подергал – закрыто. Дверного замка не было, только черный экран рядом.

– Введите аудиокод, – потребовал голос робота.

Воцарилась тишина, и всё вдруг встало на свои места.

– Открытка! – воскликнул Рохан. Единственный предмет, который они еще не использовали.

Когда Рохан открыл ее, нежная мелодия «Clair de Lune» заполнила комнату.

Дверь перед ними открылась, и показался каменистый берег.

Глава 72 Лира

– Дверь номер один или номер два? – спросил Джеймсон Хоторн.

Лира покосилась на Грэйсона. На его лице читалось: я с этим сам разберусь. Хоторн против Хоторна.

Грэйсон едва заметно сощурился.

– Два.

– Прекрасный выбор! – похвалил Джеймсон, но ведь это могло означать ровно обратное.

От мозаичного пола отделился круглый островок: он приподнялся и, вращаясь, отъехал в сторону, обнажив тайник. Внутри лежали маленький сканер, пустой скетчбук и уголь для рисования.

– За первой дверью была коробка с головоломкой – так, к вашему сведению, – пояснил Джеймсон, – а за второй скрывается испытание другого рода. Ну какие игры Хоторнов без веселья, правда же?

Грэйсон еще сильнее сощурился.

– Джейми…

– Всё, что надо сделать, чтобы заслужить подсказку, – лукаво продолжал Джеймсон, – это нарисовать друг друга.

Нарисовать… Лира даже не смогла закончить эту мысль.

– Рисунки не должны быть шедеврами, – вмешалась Эйвери Грэмбс. Она явно с самого начала следила за диалогом братьев. – Просто посмотрите друг на друга и изобразите, что видите. Потом свой рисунок надо отсканировать, и в обмен на сканы всех участников команды мы дадим вам подсказку.

– Я понял, что ты задумала, Эйвери, – сказал Грэйсон наследнице. Ее имя прозвучало так, словно он уже десять тысяч раз ее вот так звал. Лира снова вспомнила тот поцелуй, а потом совет, который ей дала наследница на самом старте: жить.

– Эйвери? Джейми? – позвал Грэйсон.

Ответа не было. Они отключились. А через секунду Грэйсон уже потянулся к скетчбуку и угольку. Покосился на Одетту.

Та фыркнула.

– Не меня, ее.

– Нам с вами предстоит разговор, очень обстоятельный, – пообещал ей Грэйсон.

Потом его серебристые глаза задержались на Лире. Он не сразу приступил к рисунку. Почему-то от скрипа его уголька по листу бумаги у Лиры перехватывало дыхание. Всякий раз, когда он опускал глаза на рисунок, ей становилось чуточку легче.

Когда он поднимал взгляд, Лира словно бы чувствовала осязаемое прикосновение. «Выжжено на коже». Она задумалась о танце, побеге, попытке изображать, что всё в порядке, и отказаться от притворства, об ошибках.

Грэйсон сжал уголек в кулаке, подошел к сканеру, положил на него свой рисунок. Аппарат сканировал работу и пискнул.

– Один готов, – с легкой хрипотцой в голосе сообщил Грэйсон. – Осталось два.

Одетта вскинула бровь, глядя на Лиру.

– Твоя очередь.

Грэйсон вырвал свой рисунок из скетчбука, сложил вчетверо и убрал в карман пиджака. Отдал блокнот Лире. Потом раскрыл ладонь, на которой лежал уголек.

Пока Лира его брала, в мыслях было только одно: даже под страхом смертной казни она ни за что не станет рисовать Грэйсона Хоторна. К счастью, если бы вдруг она захотела его изобразить, Одетте пришлось бы рисовать саму себя, что было бы странно, так что никто не стал возражать, когда Лира повернулась к пожилой женщине.

Одетта-юристка, Одетта-актриса, Одетта – хранительница стольких тайн.

Следуя указаниям Эйвери, Лира внимательно всмотрелась в свою «натурщицу». В чертах лица угадывалась та юная девушка из «Меняя короны». В глазах читалась мудрость человека, прожившего не одну жизнь, и боль.

Лира приступила к работе.

– А от чего вы умираете? – спросила она в лоб, но Одетта не дрогнула.

– Глиобластома. Ну хоть диагностировали рано.

– Неоперабельная? – подключился Грэйсон.

– Не факт, – она вскинула голову, – но я не горю желанием ложиться под нож доктора вдвое младше меня в надежде, что он покопается у меня в мозге и поможет урвать еще пару месяцев этой жизни.

– А может, год или два, – предположил Грэйсон.

– Всё равно это смертельно, – возразила она. – Да и что такое один-два года для меня? Я была замужем трижды – один раз развелась, дважды овдовела. Были и другие мужчины, и минимум ради трех из них я и в ад бы спуститься не побоялась. В случае с двоими примерно так и случилось.

Лира подняла глаза, но рисовать не перестала. Одетта ответила на ее взгляд.

– Любовь – странное, дикое создание, – проговорила она, – это дар, утешение и проклятие. Помните об этом. Оба. – Она покосилась на Грэйсона.

Оба промолчали. Воцарилась тишина. Лира закончила рисунок. После работы болело всё тело. Она отсканировала получившееся изображение. Не то чтобы вышло очень похоже – художница она так себе.

Но аппарат всё равно звякнул.

– Остался последний рисунок. – Лира перелистнула страницу и отдала скетчбук Одетте. Женщина взяла его и уголек и так уставилась на Лиру, будто у той на лбу было написано какое-то тайное послание. Наконец она повернулась к Грэйсону, которого и должна была изобразить.

Пока Одетта делала первые штрихи, Лира живо представляла, каково это – рисовать Грэйсона Хоторна: сплошные острые углы, если не считать губ.

К счастью, Одетта управилась меньше чем за минуту. Она протянула Лире скетчбук. Та взяла и опустила взгляд на рисунок, ожидая увидеть лицо Грэйсона.

Но Одетта изобразила не его. Стальной кулак стиснул сердце Лиры, выбил весь воздух из легких, когда она увидела, что женщина нарисовала лилию калла.

Глава 73 Джиджи

На дне коробки с головоломкой обнаружился шов, такой тонкий, что и не разглядишь невооруженным глазом. Джиджи положила ладонь на пластину и нажала. Тонкий деревянный диск приподнялся и отскочил в сторону.

Шаг первый сделан! А сколько всего этапов у этой головоломки? Их может быть пять, а может – все пятьдесят. Но пока надо сосредоточиться на втором шаге. Не на Брэди, не на Ноксе, не на ножах, шрамах, тайнах и «солнышке».

Шаг второй. Выяснилось, что ширина деревянного диска где-то сантиметр. Под ним открылась круглая выемка с двумя металлическими стрелками – покороче и подлиннее – в центре. Деревянная окаемка поделена на равные отрезки засечками – двенадцать отрезков. Над одной из засечек была начертана цифра «3».

Вытеснив из головы с десяток воспоминаний, Джиджи прикоснулась к краю металлических стрелок. Касание было невесомым, но стрелки всё равно поддались и сдвинулись, напомнив Джиджи о головоломке в коробке, которую она решила впервые в жизни с отцом.

– Это стрелки часов! – заключил Брэди, стоявший рядом с ней.

Джиджи тотчас вернулась в реальность.

– А что с этим делать? – недоумевал Нокс.

Она глубоко вдохнула.

– Ищем детали.

Джиджи перевернула диск, который в первый же момент отделила от коробки. На обратной стороне обнаружились буквы. В душе у нее забрезжила радость:

«Уже скоро совсем за окном рассветет,

А в разгаре ночи́ пробегает енот.

Знай же: самое время, чтоб выиграть джекпот,

Коль ноябрь, иль сентябрь, иль апрель, иль июнь к нам придет».

– Опять загадка, – проворчал Нокс с раздражением, но теперь в нем хотя бы не слышалось желания убить всё живое – верный знак личностного роста.

– Да, – подтвердила Джиджи, – только не пойму, в чем связь между рассветом и енотами, они ведь ночные животные.

– «Рассветет, енот, джекпот, придет», – задумчиво повторил Брэди, коснувшись руки Джиджи, – они рифмуются!

– Может, ответ – полночь? Как раз «разгар ночи́», – предположил Нокс.

Джиджи перевела обе стрелки на двенадцать (цифра «три» помогла высчитать нужную засечку), но ничего не произошло.

– «Ноябрь, сентябрь, апрель, июнь», – вдумчиво повторила девушка. Четыре месяца, и выбор явно неслучайный. – В них по тридцать дней. Двенадцать часов и тридцать минут…

Она сдвинула минутную стрелку. Раздался щелчок. «Да, я могу. Я справлюсь!»

Джиджи наклонила коробку, и часы отвалились вместе со стрелками. Под ними оказался еще один круглый слой, поделенный на треугольнички, как пирог. Джиджи потрогала каждый кусочек, понажимала, подергала, но безрезультатно.

– А теперь что? – спросил Нокс.

Время было на исходе. До рассвета – всего ничего, а там уж и итоги.

– Когда ты решаешь такую вот головоломку и заходишь в тупик, нужно вернуться к самому началу и проверить, не упустил ли ты чего.

Ищи зацепку. Триггер. Намек. За последние полтора года Джиджи десятками скупала и решала такие головоломки. И нет, это не было одержимостью, как не были ею ни «Грандиозная игра», ни обратные кражи, ни постоянные мысли о человеке, которого назвала Очень Плохими Новостями, чей босс был еще хуже.

Спонсор? Джиджи выбросила эту мысль из головы на ближайшее время и снова стала осматривать коробку, потом переключилась на отделившиеся части: деревянный диск и циферблат. Взгляд задержался на стрелках – они металлические.

– А вдруг это не просто металл? – предположила она и с внезапным воодушевлением провела кончиком минутной стрелки над кусочками деревянного «пирога». Не помогло. Тогда она взялась за часовую стрелку. Бинго!

– Это магнит! – В других обстоятельствах Джиджи расплылась бы в улыбке, но сейчас не до того. – Наверняка под деревом спрятано что-то металлическое.

Она стала проверять всю коробку, шаг за шагом. И наконец – о счастье! – добралась до центрального отсека, в котором лежали два ватных шарика.

Джиджи провела рукой по буквам, вырезанным на дне отсека. Они-то и были подсказкой: «Используйте».

Глава 74 Рохан

Тропка к берегу была неровной и каменистой. Луна сегодня светила тускло. Вкус победы, впрочем, как и всегда, был сладостен.

Внизу, у причала, зажегся свет.

– Там вроде бы никого нет. – Саванна остановилась. Пока что они были ближе к дому, чем к причалу. Дорогу освещали маленькие огоньки гирлянды. – Ни Хоторнов, ни наследницы.

– Думаю, организаторы появятся, когда встанет солнце, – предположил Рохан. По его ощущениям, вот-вот должен был забрезжить первый свет. – Посмотрим, успеют ли остальные команды, пока что мы единственные.

Рохан, Саванна Грэйсон и больше никого.

Она неожиданно замерла и повернулась к нему:

– Правда или действие?

Такого Рохан не ожидал.

– Что?

– Правда или действие, Рохан?

Что-то в ее тоне напомнило ему, как расческа скользила по ее волосам, как их перерубил нож, как разбилась роза, как соприкасались их руки, совсем немного, чуть-чуть.

Пришлось напомнить себе, что Саванна Грэйсон не гнушается грязной борьбы.

– Если выберу действие, ты попросишь отдать тебе меч? – «Славная попытка, милая».

– Правда или действие, Британец? – невозмутимо переспросила она.

– Правда, – Рохан догадывался, что она задумала. В точности предвидел вопрос, который сейчас прозвучит.

– Как называется организация, на которую ты работаешь?

– Теоретически сейчас у меня нет начальника. Я, можно сказать, в творческом отпуске. – На этом можно было и остановиться. Те, кто ценил свою жизнь и здоровье, редко отваживались во всеуслышанье произнести название «Милость дьявола». Особенно под покровом ночи, когда вокруг никого. И всё же… Рохан привык, что путь к победе всегда сопряжен с риском.

Когда он выиграет в «Грандиозной игре», когда заберет то, что принадлежит ему по праву, когда станет коронованным хозяином, «Милость дьявола» и он будут единым целым. Значит, ему решать, можно ли делиться секретами.

Он дал ответ – правдивый, но неполный.

– «Милость». – Это слово ощущалось на губах так же отчетливо, как присутствие Саванны в темноте. Хотя последняя уже начала рассеиваться.

Ну здравствуй, рассвет!

– Правда или действие, Саванна?

Она была слишком гордой, чтобы спасовать.

– Правда.

Интересно, подумал Рохан, какое задание, по ее мнению, я ей дал бы, выбери она действие. Он шагнул к девушке.

– Зачем ты здесь, Саванна?

Он уже задавал этот вопрос в разных вариациях, но инстинкт подсказывал, что в этот раз есть шанс получить искренний ответ, разгадать тайну Саванны Грэйсон.

– Если играешь не ради денег, то зачем?

Саванна направилась к нему, остановилась совсем рядом, подалась вперед. Теперь она была так близко, что Рохан почти почувствовал поцелуй.

Впрочем, поцелуя не последовало, зато прозвучала правда, хоть и частичная. Всего одно слово:

– Отмщение.

Глава 75 Лира

– Я не понимаю, – с трудом выговорила Лира сквозь ком, подкативший к горлу. Она во все глаза смотрела на рисунок Одетты – лилия. Ее сны всегда начинались с этого цветка.

– Еще бы, – мягко сказала Одетта. Выдержав взгляд Лиры, она кивнула на Грэйсона. – Нарисуй его, Лира! Пора нам уже завязывать с этой игрой.

– Вы же говорили, что ничего о моем отце не знаете!

– Верно. – Она была неумолима. – А теперь рисуй своего Хоторна, как я когда-то.

«Как я когда-то» – признание и заявление с эффектом разорвавшейся бомбы. Лире просто не хватило духу сообщить Одетте, что Грэйсон вовсе не ее Хоторн и никогда им не станет.

Проглотив поток вопросов, которые так хотелось прокричать Одетте в лицо, она послушно приступила к работе. Сначала линия челюсти, потом брови, затем скулы. Ее не захлестнула волна чувств, которой она опасалась, потому что в мыслях было совсем другое: «Мне было всего четыре. Я держала лилию калла и карамельные бусы. Повсюду была кровь. А Хоторн – вот кто всему виной. Омега».

Лира закончила рисунок и отсканировала его как в тумане. Когда задание засчитали и выдали подсказку, Лира даже не слышала, что говорят устроители.

– Разбить, – повторила Одетта, но Лира слышала совсем другие слова, произнесенные ею раньше: «Вы оба не понимаете, о чем говорите. Надвигается катастрофа. Хоторн и девочка, которой просто противопоказано общение с Хоторнами».

– Лира, – позвал Грэйсон. Это не сработало, и тогда он произнес ее имя неправильно: – Лайра.

– Меня не так зовут, – тут же вскинулась Лира.

– Знаю. – Он коснулся ее щеки, легонько приподнял подбородок, – «разбить» – такова подсказка.

Ну как такого проигнорируешь?..

Лира задумалась, постаравшись разогнать туман в голове.

– Леденец, – прошептала она.

Сломать можно что угодно, но вот разбить – только леденец, если речь о четырех предметах, которые они нашли. Лира сорвала обертку и со всей силы швырнула конфету на пол. Ее мучили злость, отчаяние, жажда узнать правду.

Леденец разлетелся на осколки.

Лира бросила палочку на пол и опустилась на колени. Начала искать в осколках хоть что-нибудь.

Грэйсон же поднял палочку.

– Тут с одной стороны есть маленькая пробка.

Палочка оказалась достаточно толстой и полой. В нее была залита какая-то жидкость.

Одетта схватила кисть первой, но вскоре отдала ее девушке. Лира обмакнула щетинки в жидкость. Грэйсон подал блок для заметок. Лира провела влажной кистью по бумаге, и проступило изображение, точнее, его часть.

Грэйсон оторвал первый листочек. Лира повторила фокус со вторым. Они продолжили эксперимент. Грэйсон с Одеттой стали складывать листочки, как пазл. В итоге получилась спираль. Лира вспомнила, что все узоры на мозаике в этой комнате уникальны.

– Найдем такой же, – сказал Грэйсон.

Ох уж эти его приказы!

Они осмотрели стены и пол и наконец нашли подходящий фрагмент узора. Грэйсон поместил ладони в самый центр спирали и нажал со всей силы. Что-то щелкнуло, и кусочки плитки вдруг посыпались со стены и, как тяжелые капли, упали на пол.

В середине оголившегося пространства торчали провода.

– Выключатель! – Грэйсон проворно подсоединил провода к панели и прикрутил винтики голыми руками. – Готово.

Он поднял глаза. Лира щелкнула выключателем, и часть стены вдруг стала дверью, ведущей на улицу.

Глава 76 Джиджи

– Как их использовать? – недоумевал Брэди, глядя на слово на дне коробки с головоломкой.

Джиджи торопливо обдумывала все варианты. Не мигая, она снова и снова анализировала содержимое коробки: ватные шарики, две штуки.

– Жидкость для снятия лака! – воскликнул Нокс. – Вот для нее вата точно нужна!

Джиджи невольно задумалась, помогал ли он когда-нибудь снимать лак Калле Торп – еще до того, как она наградила его шрамом.

«Сфокусируйся! Опять ветер в голове!» – сказала она себе.

– Но у нас нет лака, что стирать? – размышляла она вслух.

Взгляд переметнулся на другие предметы: нитка, оберточная бумага, солнечные очки.

– Может, это вовсе и не для снятия лака, – заметил Брэди, – вещество с похожей химической формулой, да, но…

– Невидимые чернила? – предположила Джиджи. Она потянулась было к оберточной бумаге, но потом отдернула руку. Что-то не давало ей покоя. Она не сразу догадалась что. – У нас два шарика.

Два ватных шарика. И снова взгляд переключился на предметы – две линзы. Она смочила один шарик в жидкости, схватила очки, провела ваткой по линзам.

– Получается! – восхитился Брэди. – Слезает краска!

Джиджи точно не знала, что за жидкость налита в пузырек – точно не для снятия лака, иначе очки стали бы мутными. Но, когда она выплеснула остаток средства на линзы, темный слой, покрывавший их, отошел совсем. Линзы изменили цвет.

Теперь они стали красными.

– Оберточная бумага! – подсказал Нокс и развернул рулон, а потом перевернул обратной, ярко-красной стороной. Джиджи надела обновленные очки. Красные линзы отсеивали световые волны того же цвета, поэтому она кое-что увидела…

– Три символа! – Джиджи передала очки парням. Они посмотрели на символы, а потом кинулись к полкам – искать их. И вскоре нашли.

– Думаю, надо на них нажать, – предположила Джиджи.

– Мы уже нажимали, – возразил Нокс, – но напрасно.

– Да, но не одновременно же, – напомнила девушка. Она сама нащупала два символа из трех, а с последним помог Брэди. Они послушно вдавились в полку, как кнопки. Раздался щелчок, и часть шкафа распахнулась внутрь, будто дверь.

Джиджи вошла в крохотную комнатку с кафельным полом и стенами, обитыми пробковым деревом.

В стены были воткнуты разноцветные канцелярские кнопки.

– Нитка! – догадалась Джиджи. – Надо соединить их ниткой!

Она не знала, сколько осталось до рассвета, но подозревала, что совсем немного.

Выбраться из дома. Добежать до причала. А потом разберемся с остальным.

– А в каком порядке соединять? – спросил Нокс.

– Они разноцветные, – подсказал Брэди, – это цвета радуги.

В них же окрашена оберточная бумага и нитка.

– «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», – сказала Джиджи. Сердце так колотилось, будто у нее внутри вдруг со всем усердием заиграли на барабанной установке. – Начнем с красного, потом оранжевый!

Сколько у нас еще времени?

Достаточно, чтобы протянуть нитку между кнопками. Чтобы свет, падающий сверху, отбросил на пол тень, похожую на паутину.

В самый центр паутины попал одинокий квадратик плитки.

Нокс положил на него ладонь и нажал. В полу появился еще один люк, за которым обнаружилась лестница. Она-то и вывела их через черный ход на каменистый берег.

Было уже светло, но солнце пока не показалось. Время еще оставалось: может, минуты, а может, секунды, но всё-таки.

Нокс со всех ног бросился по камням к причалу. Брэди не отставал. Джиджи тоже побежала за ними. Только бы успеть!

Увы, нога зацепилась за какой-то камень – и девушка упала.

Глава 77 Джиджи

Как больно! Мир вокруг вдруг погрузился во тьму, но куда больше ее тревожил тот факт, что ее команда не успела к причалу. Что она не успела. Джиджи попыталась встать, но пошатнулась и снова упала.

Рядом неожиданно опустился на корточкиНокс.

– Ты как, Счастьице?

Нокс! Она поискала взглядом Брэди, но тщетно. Моргнула.

– Так, о камушек споткнулась. Легонько ударилась головой. Ничего страшного!

Расплывшийся – совсем немного! – Нокс, кажется, ей не поверил. Он взял ее под руку и неспешно повел к причалу.

Нокс – не Брэди. Брэди за ней не вернулся. Вспомнились слова Саванны о том, что тут у нее друзей нет и никому нельзя доверять. Нокс говорил ровно то же.

Тут она запоздало заметила еще одну вещь: они идут медленно. Впереди – причал, а рядом с ним уже стоят другие команды, Эйвери, Джеймсон, Ксандр и Нэш.

Как медленно! Джиджи посмотрела на восток и увидела солнце. Рассвет! В горле встал ком – не успели… А ведь были так близко.

Если бы она побыстрее разгадала головоломку в коробке… Если бы не упала… Если бы была умнее, собраннее, лучше, такой как Саванна…

Если, если, если!

– Мне жаль, – сказала она Ноксу.

В прошлый раз такой разговор у нее выдался с Брэди. Она тогда просила прощения за свой характер, за докучливость. «Мой мозг любит, когда информации многовато».

– Да уж, Счастьице, мне тоже, – сказал Нокс и прошел мимо организаторов на причал.

Джиджи заметила Брэди. Он держал меч. Надо же, она уже успела позабыть про оружие.

– Брэди, – начала она, вспомнив, что стоит на кону в его случае, и, ругая себя за эгоизм, за то, что не понимала, почему же он бросился к причалу, а не вернулся к ней. – Обещаю, твоя мама…

– Да не волнуйся, – тихо сказал он, – она в порядке.

Джиджи замерла в объятиях Нокса.

– Что? – Она не понимала, как такое возможно. – У нее нет рака?

Неужели Брэди нам солгал?

– Нокс, отпусти ее.

– Если бы это была полная ложь, я заметил бы, – сказал Нокс, не послушавшись приказа. – Так у кого рак на самом деле?

– У Северина, – выдержав долгую паузу, сказал Брэди, – был.

Нокс уставился на него.

– Был?!

– Поджелудочная, – уточнил Брэди, – всё случилось быстро. Он передавал тебе привет, если помнишь.

Так их наставник… умер? Джиджи попыталась осмыслить это, но не успела: Грэйсон подошел к Ноксу и повторил просьбу Брэди, только гораздо жестче:

– А ну немедленно отпусти!

В этот раз Нокс повиновался. Его лицо будто окаменело.

– Джиджи, ты ранена, – сказал Грэйсон.

Тон ясно давал понять: это абсолютно неприемлемо.

– Ой, подумаешь, легкое сотрясение, с кем не бывает? – машинально улыбнувшись, ответила Джиджи, хотя мысли ее изводили совсем не веселые: Брэди солгал, Северин мертв, Нокс еле держится.

– Нашу команду исключают, да? – Нокс повернулся к Эйвери Грэмбс. – Ну же! Скажите! Мы выбыли из игры?

Эйвери пропустила его вопросы мимо ушей и подошла к Грэйсону. Взяла Джиджи за руку.

– Ты в порядке?

Трудно было отделаться от чувства, будто ее интересует не только сотрясение.

Нет! Какой уж тут порядок. Как бы Джиджи ни улыбалась, а отбиться от этой мысли оказалось мучительно сложно.

Эйвери пыталась вручить ей билет на игру, но Джиджи добыла его своими силами. Она хотела что-то доказать миру. Продемонстрировать свой ум, способности, силу.

Она нашла взглядом Саванну, которая стояла за Эйвери, Грэйсоном, Брэди и Ноксом. Новая прическа сестры – неровная, растрепанная – поразила Джиджи. У нее перехватило дыхание.

Саванна утратила всякое сходство с собой прошлой.

Эйвери сжала руку Джиджи, сделала шаг назад. Ее тут же окружили Ксандр, Нэш и Джеймсон. А Грэйсон остался с Джиджи, обнял ее за плечи, будто хотел защитить от чего-то.

– Бубны и черви, вы переходите на следующий этап, – объявила Эйвери. – Трефы, не забываем про следующий год.

– Один раз игрок – всегда игрок, – подметил Джеймсон, явно обращаясь к Джиджи.

А она всё не могла себя заставить посмотреть на сокомандников. Джиджи нашла взглядом линию горизонта. Надо рассказать Эйвери и остальным про жучок, про то, что Мимозас на острове. Надо рассказать! Прямо сейчас.

Больше не было ни единой причины это скрывать. Но с губ почему-то сорвался совсем другой вопрос:

– А мы прямо сейчас должны покинуть остров?

Из головы не шли заросли, в которых она нашла рюкзак.

– Вы успеете попрощаться, – заверила Эйвери, – и немного отдохнуть, если нужно. Лодка на материк отбывает в полдень.

– Давай ранки обработаю, – сказал Нэш – и это было одновременно и предложение, и приказ. Он подошел и сместил Грэйсона. Ну кто, кроме старшего брата, смог бы провернуть такое?

Джиджи потрогала пульсирующую шишку на лбу. Крови было совсем немного.

– А остальным что делать? – Голос Саванны прорезал утренний воздух.

Джиджи вспомнилось, что раньше, всякий раз, когда у нее были травмы, именно сестра-близнец выхаживала ее, обрабатывала раны. Но не сейчас.

Сейчас на Саванне была маска игрока.

– Что делать тем, кто успел на причал до рассвета?

Глава 78 Рохан

Если в арсенале Рохана и имелись легальные и не противоречащие морали навыки, то в их число точно входило умение «считывать пространство». А за последние двенадцать часов он научился еще и читать Саванну Грэйсон.

Он слышал, как резко Саванна вдохнула, когда ее сестра-близнец ударилась головой о камень. Чувствовал, как ее мир со скрипом остановил свой бег, замер без движения, пока не выяснилось, что Джиджи в состоянии встать. Тогда напряжение заметно спало.

Отмщение! Рохан представил, что стоит в лабиринте и прижимает ладонь к двери в комнату, где хранятся тайны – значимые загадки, которые пока не получилось понять.

Грэйсон Хоторн, Джиджи, их пропавший отец, отмщение – наконец начала оформляться цельная картина. Рохан переключил внимание на реальность, на Саванну и организаторов. Джеймсон Хоторн выступил вперед, чтобы ответить на ее вопрос.

– Те, кто остался в игре, могут немного отдохнуть. А через двенадцать часов вас ждет сюрприз. Пока же… – Он сделал знак Ксандру.

Самый юный из Хоторнов вытянул правую руку и театрально закатал рукав. На предплечье было надето сразу восемь смарт-часов. Не чураясь излишнего пафоса, Ксандр Хоторн снял пять из них и раздал оставшимся игрокам.

Рохан взял свои часы, проследил, как Саванна делает то же самое. На Ксандра Хоторна она не смотрела, как и на сестру-близняшку и своего «полубратца».

Она следила за Эйвери Грэмбс.

Глава 79 Лира

Лира посмотрела на часы, которые Ксандр Хоторн надел ей на руку. По экрану пробежала надпись: «Игрок номер 4 Лира Кейн».

Раньше она была четвертой из восьми, а теперь – четвертой из пяти. Лира покосилась на Грэйсона, который по-прежнему стоял рядом с пострадавшей сестрой, потом посмотрела на Одетту – эта команда прекратила существование.

– У меня вопрос, – сказала Одетта, поймав пальцами ремешок часов, – а эту штуку можно передать?

Лира не сразу поняла, на что она намекает.

– Что говорят правила? Могу я отдать свое место другому игроку?

Что?! Нет! Лира уставилась на Одетту: «Вы же умираете! Вы же хотели покинуть эту жизнь победительницей!» Лира переглянулась с Грэйсоном. Судя по всему, реакция у них была схожая.

Нельзя отпускать Одетту, пока та не расскажет, что знает!

– Но почему? – спросил заинтригованный Джеймсон Хоторн. В этой эмоции он был особенно хорош, но Лира даже взглядом его не удостоила.

Лишь один Хоторн на причале был для нее важен, лишь один значил так много. Один-единственный!

– Здоровье уже не то. Я переоценила свои силы, когда согласилась участвовать. – Одетта произнесла эти слова, театрально вскинув голову, точно признание далось ей очень нелегко. Истинная актриса!

«Вы ведь не поэтому уезжаете!» – Лира знала это, и Грэйсон тоже.

Всё дело было в омеге, в лилии калла, в отключении электричества, в Лире и Грэйсоне, в надвигающейся катастрофе.

Эйвери Грэмбс переглянулась с Джеймсоном, Ксандром, Нэшем и наконец посмотрела на Одетту.

– Хорошо, мы разрешаем это, – от лица всей группы сообщила Эйвери.

Одетта погладила большим пальцем ремешок часов и повернулась к Джиджи.

– Мне это не нужно, – отрезала Джиджи. Холод в ее голосе поразил Лиру. – Не хочу, чтобы успехи в игре доставались мне просто так, – пояснила она.

Одетта коротко кивнула, скользнула взглядом по Ноксу Лэндри, посмотрела на Брэди Дэниелса.

– Дайте-ка ручку, молодой человек.

Брэди с готовностью протянул запястье. Лира не верила своим глазам. Пара секунд – и часы уже красовались на руке Брэди.

Одетта отдала свое место в «Грандиозной игре».

«Почему?» – этот вопрос пульсировал в голове у Лиры.

– Я уже второй раз незаслуженно получаю место в этой игре, – Брэди потупился, потом снова поднял глаза. – Спасибо, госпожа Моралес.

Это откровение было встречено гробовым молчанием, нарушаемым лишь плеском волн.

Первым тишину прервал Нокс.

– Ну вот и всё. Я выбываю, Дэниелс, а ты остаешься. Наверное, тебе кажется, что это справедливо, идеально спланировано.

Лира услышала в этом обвинение. Неужели Нокс считает, что Брэди нарочно так подстроил? Разве это вообще возможно?

– Может, всё дело в крупицах веры, – произнес Брэди, глядя на горизонт.

Игроки и организаторы начали расходиться. Лира же впилась взглядом в Одетту, будто хотела передать ей четкое сообщение: «Вы не уедете, пока не расскажете, что знаете».

Одетта не спешила в дом. Грэйсон тоже остался у причала. Вскоре все уже удалились, кроме них троих.

– Уезжаете? – хрипло спросила Лира. В голове роилась куча других вопросов. Она и сама не понимала, почему начала именно с этого. – А как же наследство для детей и внуков?

Одетта медленно приблизилась к краю причала и посмотрела вдаль, на океан.

– Не всякое наследство хочется передавать.

– Что это значит, черт побери?! – возмутилась Лира. По спине пробежал холодок.

Со стороны океана подул легкий бриз и стал играть с волосами Одетты, словно лишний раз подчеркивая ее молчание.

– Раз не хотите отвечать на вопрос Лиры, вот вам мой, – сказал Грэйсон с решимостью снайпера, который приготовился целиться: – Как давно вы решили, что выйдете из игры?

– Когда вырубили свет. – Одетта подняла голову к небу. – А может, когда Лира увидела мой рисунок.

Лилия!

– Как вы узнали? – прошептала Лира. Слова, будто когти, царапали горло. Сны всегда начинались с этого цветка.

– Что именно? – спросил Грэйсон.

Тишина.

– Ну, пожалуйста, скажите, – взмолилась Лира.

Одетта медленно повернулась к ним.

– «А Хоторн – вот кто всему виной». – Пожилая женщина закрыла глаза, а потом снова их открыла и повторила: – «А Хоторн – вот кто всему виной». Вот что сказал тебе отец, Лира, перед своим драматичным финалом. А Хоторн, – повторила она, делая ударение на каждом слове. – И вы решили, что речь о Тобиасе. Никто не подумал, что «А» может быть первой буквой имени?

Имени? Лира уставилась на Одетту, пытаясь понять, что та имеет в виду. Она припомнила всё, что знала о семейном древе Хоторнов. Миллиардер Тобиас, его дети: Зара, Скай, Тобиас Второй. Внуки: Нэш, Грэйсон, Джеймсон и Ксандр.

Александр? Нет, не сходится, они ведь ровесники.

– Элис, – сказал Грэйсон и застыл, подняв взгляд на Лиру, – или Алиса, как ее еще звали. Моя бабушка Алиса Хоторн. Она умерла еще до моего рождения. – Он резко повернул голову к Одетте: – Объяснитесь!

Одетта ни на кого из них не смотрела.

– Всегда три, – проговорила она.

В этой загадочной фразе было что-то зловещее, казалось, она повторяет ее за кем-то и эти слова уже многократно звучали.

– Чего три? – допытывался Грэйсон.

А Лира подумала про свой сон, про папины подарки: лилия калла и карамельные бусы – на них было всего три конфетки.

– Я обещала вам только один ответ, господин Хоторн, – напомнила Одетта, в ней снова проснулся юрист, – остальное, коли потрудитесь вспомнить, было окутано всяческими «если».

– Вы обещали рассказать, как познакомились с Тобиасом Хоторном, – Лира сдаваться не собиралась. Она обязана была выяснить ответы. – И как оказались в его Списке.

Одетта смерила ее взглядом и повернулась к Грэйсону.

– Как вы верно заключили, господин Хоторн, я работала в компании «Макнамара, Ортега и Джонс». Там мы с вашим дедушкой и познакомились. А наши пути разошлись ровно пятнадцать лет назад, через девять месяцев после начала моей работы.

Пятнадцать лет. Отец Лиры умер в ее четвертый день рождения. Сейчас же ей было девятнадцать – ровно пятнадцать лет.

– Как вы уже поняли, природа моих отношений с Тобиасом… была сложной.

Лире вспомнились слова Одетты о жизни и любви. О Тобиасе Хоторне, лучшем и худшем человеке в ее жизни. О возлюбленных, ради которых она готова была спуститься в ад – и спустилась. «А теперь рисуй своего Хоторна, как я когда-то».

– Не надо прикидываться, будто у вас был роман с моим дедом, – отчеканил Грэйсон стальным голосом. – Он никогда не скрывал, что после любимой Алисы у него никого не было. «Такие мужчины, как мы, любят лишь один раз», – вот что он нам с Джеймсоном говорил за несколько лет до смерти и значительно позже вашего предполагаемого расставания! Я помню всё, до последнего слова: «Вашей бабушки нет уже столько лет, и ее никто не заменит. Это исключено». – Грэйсон шумно вдохнул, потом выдохнул. – Он не лгал.

– Из этого следует логический вывод: в глазах Тобиаса я не смогла ее заменить, – тоном юриста пояснила Одетта, – а в самом конце он вообще обращался со мной как с пустым местом, – поджав губы, призналась она.

«А теперь рисуй своего Хоторна, как я когда-то».

Всем своим существом, каждой клеточкой Лира почувствовала, что Одетта говорит правду – и в этот раз вовсе не для того, чтобы их отвлечь.

– А про свою жену он говорил не иначе как «ушла», – спокойно продолжала Одетта.

У Лиры пересохло во рту. Мысли взвились в голове беспощадным роем.

– Не умерла, а ушла.

– Хватит! – Грэйсон уже был на пределе. – Мою бабушку похоронили. Есть надгробие. Были похороны, на которые, кстати, пришло много людей. Моя мать оплакивала ее смерть, сколько я себя помню. И вы хотите, чтобы я поверил, что бабушка жива? Она что, инсценировала свою смерть? А дед знал и потворствовал этому?

– Уверяю, сперва не знал, – Одетта снова посмотрела на океан. – Когда мы познакомились, Тобиас еще оплакивал любовь всей своей жизни. Печать скорби на его лице была видна всякому, но потом появилась я. Мы.

Пятнадцать лет назад Одетте было шестьдесят шесть, а Тобиасу – чуть меньше.

– А потом… она вернулась.

Ветер заглушал голос Одетты, но Лира услышала всё что нужно и даже больше.

Она. Алиса. А. Хоторн.

– Якобы мертвая жена Тобиаса вернулась к нему и попросила об услуге – точно они никогда и не расставались, точно он ее и не хоронил. Конечно, он повиновался. Тобиас использовал меня в интересах своей истинной возлюбленной, а потом просто вышвырнул и, воспользовавшись своим влиянием, лишил лицензии.

Ну вот он, тот самый ответ, который им пообещала Одетта. Теперь понятно, как она познакомилась с Тобиасом Хоторном и почему попала в Список.

– А с чем вы должны были ему помочь? – спросила Лира.

Ответа не последовало.

– Когда вы доделали свое дело, моя бабушка, надо полагать, опять исчезла? – уточнил Грэйсон тоном, который невозможно было истолковать. – А дед об этом никому и словом не обмолвился? Мол, весь в мать, да?

Лира не понимала, к чему он клонит.

– Держи. – Одетта вложила ей в руки оперные очки. – Они могут пригодиться на следующем этапе. А я выбываю.

Она и правда уезжает!

– Если у вас возникла иллюзия, что мы закончили разговор, госпожа Моралес, – зловещим тоном произнес Грэйсон, – позвольте вас от нее излечить.

Она посмотрела на него как на маленького мальчишку.

– Я отдала куда больше, чем имела, мистер Хоторн, и сказала больше, чем нужно. Лучший ответ на некоторые загадки – молчание.

Мысли Лиры ни на миг не останавливали свой бег. В памяти звучали голоса – отца и Одетты: «А Хоторн – вот кто всему виной», «В грандиознейшей из игр совпадений не бывает», «Не всякое наследство хочется передавать».

– Еще вы сказали фразу «Всегда три». – Грэйсон и не думал сдаваться. – О чем она? – Ответа не последовало. – Почему вы выбываете из игры, госпожа Моралес? Почему отнимаете у себя шанс выиграть двадцать шесть миллионов долларов? Чего боитесь?

Лира подумала об отце. Обрадовалась, что совсем не может вспомнить его тело. «А Хоторн – вот кто всему виной». Вспомнила карамельные бусы, лилию калла, омегу, нарисованную кровью.

Но тут на поверхность выплыл один вопрос – Лира всей душой надеялась, что Одетта на него ответит.

– Записки с именами отца, – произнесла она, сжав кулак, – это вы их написали?

Одетта резко выдохнула. Ее вдруг объяло удивительное спокойствие.

– Нет, это не я.

Глава 80 Джиджи

– Ну вот мы тебя и подлатали, зайка.

С той самой секунды, как Джиджи ушла с причала, она думала о том, что непременно признается во всем. Может, не Нэшу, который, как и Грэйсон, прямо-таки излучал готовность от всего тебя защитить. И, пожалуй, не Джеймсону, тот слишком непредсказуем. Но, возможно, Эйвери или Ксандру.

– Спасибо! – воодушевленно, пожалуй, даже слишком поблагодарила она Нэша. Южная инквизиция могла бы и продолжиться, если бы не стук в дверь.

«Это ведь уже и не моя комната», – подумала Джиджи. Горло сдавило от чувств.

Нэш открыл дверь, вошел Брэди. Он уже успел переодеться в обычную одежду, но по-прежнему повсюду таскал с собой меч. Джиджи невольно умилилась, представив, как он его оберегал всю ночь. Так умеет только Брэди. Меч явно понадобится на следующем этапе игры, если она вообще продолжится после признания Джиджи.

«Я знаю, что вы здесь!» – «Нет, солнышко мое, ничегошеньки ты не знаешь».

– Если что понадобится, зови, – сказал Нэш Джиджи.

Он снял ковбойскую шляпу, наградил Брэди долгим, пугающе невозмутимым взглядом, отвернулся и вышел из комнаты.

Наедине с Брэди Джиджи вдруг невероятно заинтересовала собственная кутикула. Она впилась в нее взглядом, почувствовав, как прогнулся матрас. Брэди сел рядом.

– Продолжишь играть, – сказала она, не находя в себе сил взглянуть на парня. Подняв руку, она стянула с волос резинку, которую он ей когда-то одолжил, и протянула Брэди. Горло сдавило. – А где Нокс?

– Почему ты меня о нем спрашиваешь?

Джиджи подумала о шраме Нокса, но это был чужой секрет, и раскрыть его она не могла.

– Ты мне солгал, Брэди.

– Чисто технически я солгал ему, а ты услышала.

Она покачала головой.

– Не надо.

– Да я бы еще тысячу раз солгал, лишь бы ее вернуть, – с непривычной решимостью отчеканил Брэди.

Ее! Прав был Нокс: вся его жизнь строится вокруг Каллы.

– Если выиграешь, Калла Торп от этого не вернется, – заметила Джиджи.

Брэди выдержал долгую паузу.

– А что, если я скажу тебе, что такое возможно?

– Что? Это вообще как? – Джиджи попыталась поймать его взгляд.

На этот вопрос Брэди не ответил.

– Ты могла рассказать Нэшу про жучок, но, кажется, не сделала этого. Ты могла отменить всю игру, но нет.

– Я никому еще не говорила, – поправила Джиджи.

Брэди и не догадывался о всей тяжести ее тайны.

«Я знаю, что вы здесь!» – «Нет, солнышко мое, ничегошеньки ты не знаешь».

Брэди потянулся и взял ее руки в свои.

– Прошу, пускай всё идет своим чередом!

Она ощутила тепло его прикосновения. Он явно на это рассчитывал.

Джиджи убрала свои руки.

– Хоть что-то же было искренним? – спросила она дрогнувшим голосом. Его прикосновения. Взгляды. Теория хаоса.

– В замкнутой системе всё возможно, – тихо проговорил Брэди.

– Там ничего не появляется и не исчезает, – продолжила Джиджи. Как в запертой комнате. Или на острове.

– Я не лгал, когда говорил, что мой мозг любит, если информации многовато.

Она всеми силами пыталась не смотреть на него. Взгляд зацепился за меч.

– А если я попрошу отдать мне эту штуку, отдашь?

– Что ты будешь с ней делать, Джиджи? – мягко спросил он.

Ее вышвырнули из игры, а Брэди – нет.

– Я так и думала. – Джиджи изобразила самую безмятежную из своих улыбок, потому что ей стало больно. – Ты хотел пробудить во мне чувства. Хотел, чтобы я тебе поверила. Пытался мне понравиться. Наверное, даже рассчитывал, что сможешь мною воспользоваться на следующем этапе, если наша команда успеет к рассвету. – Джиджи по-прежнему улыбалась, не могла перестать, не могла позволить себе. – Ты меня переиграл, Брэди!

– Я играю так, словно на кону ее жизнь, – Брэди подался вперед, и вот уже Джиджи не видела ничего, кроме его лица. – Джулиет, мне нужно, чтобы игра продолжалась.

Он уже второй раз назвал ее по имени.

– Я, кстати, ни разу не спрашивала, откуда ты узнал мое настоящее имя.

Он не ответил.

«Хоть что-то было искренним?» – «В замкнутой системе всё возможно».

Но ведь этот остров не такая уж и замкнутая система, если подумать. Тут у нее мелькнуло предположение – пока просто предположение, догадка.

– Забавно, знаешь… – Джиджи посмотрела Брэди прямо в глаза, – ты рассказал мне о спонсоре Нокса, а про своего не упомянул.

Он не стал ничего отрицать.

Джиджи вспомнились слова Нокса, что кроме Торпов существуют и другие энтузиасты, а Орион не единственный в семье, кто жаждет поиграть. Джиджи подумала о том, что Брэди играет в «Грандиозную игру» так, словно от нее зависит жизнь Каллы, о шраме Нокса, о том, что Калла, по его словам, ушла сама.

Брэди встал и пошел к выходу, а на пороге появился Ксандр.

– Знаешь, как бы там ни было, а за последние шесть лет я ни на секунду не забывал о Калле, – сказал Брэди напоследок, пряча улыбку, – а с тобой вот забыл.

Ксандр дождался, пока Брэди уйдет, закрыл за ним дверь, повернулся к Джиджи, подняв бровь на рекордную высоту.

– Чую интересненькую историю.

Джиджи понимала: надо сказать Ксандру правду – о жучке, о ноже, о Мимозасе, обо всём. Да, она обязательно признается. Но почему-то она произнесла совсем другое:

– Я проиграла. Значит, никаких мне поэм в духе викингов…

– Да ладно! – Ксандр пересек комнату и сел рядом. – А я как раз заказал офигенный шлем с рогами, чтобы было в чем читать великое произведение!

– Можно подумать, у тебя шлема с рогами нет! – изумилась Джиджи.

– Ну если тебя интересуют технические детали, я заказал запасной шлем на замену еще одной запаске, – признался Ксандр, – а то прошлый великоват.

Рядом с Ксандром улыбка появлялась на губах сама собой.

Он легонько ударил ее плечом.

– Ну и не выиграла! – воскликнул он и протянул ей булочку. Где он только успел ее достать? – Твое путешествие было самым что ни на есть эпичным! А я сочинял саги и о более прозаичных событиях!

«Ну давай, скажи ему, – убеждала себя Джиджи. Нужные слова уже вертелись на языке: я нашла рюкзак, спрятанный в кустах. Внутри лежали водолазный костюм, кислородный баллон, кулон с секретом и нож».

– Однажды я соорудил механизм, единственным назначением которого было шлепать меня по моей восхитительной заднице, – похвастался Ксандр, поймав взгляд девушки. – Я говорю это, чтобы подчеркнуть: я наделен многими талантами. Помимо прочего я умею слушать. Поверь, я превосходный слушатель.

Самое разумное, что я могу сейчас сделать, – сказать ему правду.

Подумаешь, Брэди просил ее этого не делать.

Подумаешь, она несчетное множество ночей провела у окна, вглядываясь во мрак и ожидая мистера Очень Плохие Новости.

Подумаешь, он зовет ее солнышком.

– У меня же есть время до полудня, правильно?

Ксандр разулыбался.

– Пообещай, что твои задумки будут рифмоваться со словами «Вальхалла» и «Чизстейк». Очень облегчишь работу поэту!

– Ты даже не будешь спрашивать, что у меня на уме?

– Сказал же: я наделен кучей талантов! – Ксандр обнял ее за плечи. – Среди них – умение дарить бесподобные платонические обнимашки и понимать, когда лучше не лезть с вопросами.

Глава 81 Рохан

Игрокам дали двенадцать часов на отдых между этапами игры, но Рохан планировал потратить на сон не больше четырех. Ему не требовалось спать столько, сколько остальным, да и долгие годы в «Милости» закалили тело и разум, так что порой он спал даже меньше.

Это время можно потратить разумнее, например, решить, каким будет следующий шаг. Осталось пять игроков. Впереди новое испытание. Саванна по-прежнему на его стороне, по крайней мере, пока, и он практически чувствовал вкус победы.

Он встал под душ, подставил лицо брызгам, а потом начал рисовать на запотевшем зеркале – только уже не ножом, а пальцем.

Нокс Лэндри, конь, ушел с доски. Одетта Моралес, слон, тоже. И Джиджи Грэйсон, пешка. Зато добавился еще один игрок – Грэйсон Хоторн.

Интуиция подсказывала, что Грэйсон не фигурка, которую можно подчинить своей воле, а самостоятельный игрок. Угроза. Рохан нарисовал знак бесконечности – так он изобразил Хоторна, а потом стал размышлять о фигуре Лиры Кейн.

Помимо их с Грэйсоном переглядок было еще кое-что – что-то дикое, почти отчаянное. Осталось разобраться, что это такое, а там, глядишь, и пригодится. Дело в отце? В записках, которые она нашла?

И еще один игрок – Брэди Дэниелс. Какова его цель? Рохан призадумался. Как он будет играть?

Итак, Брэди Дэниелс, Грэйсон Хоторн, Лира Кейн.

Мысли снова вернулись к Саванне. Их альянс, вне всяких сомнений, обещал быть эффективным в деле устранения Грэйсона, а значит, и Лиры.

Оставалось только уладить еще один вопрос.

* * *

– Британец, я знаю, что это ты! – сказала Саванна из-за толстой деревянной двери.

Рохан обвел пальцем узорчатый бронзовый замок на двери в ее комнату посреди этого стеклянного дома, полного загадок.

– Это потому, что я не стал маскироваться.

Саванна открыла дверь. Вместо платья на ней было полотенце того же ледяного оттенка. Волосы еще не успели высохнуть.

«Осторожнее, мальчонка! Ты ведь умеешь распознавать ловушки», – произнес голос хозяина «Милости». Голос редко его навещал, но сейчас вот встрепенулся.

– Наследница Хоторнов, – начал Рохан, не обращая внимания на полотенце, – Эйвери Грэмбс.

– Кажется, ты до чего-то докопался? – безо всякого интереса спросила она.

– Почти до всего.

Она пустила его внутрь. Рохан зашел, остро чувствуя, что попал на вражескую территорию, пусть они и заключили союз.

– Знаешь, а я ведь едва на тебя не накинулась на причале, – сказала Саванна у него за спиной. – Это было бы совсем несложно. – Он услышал, как она подняла руку, наверное, хотела потрогать влажные кончики волос. – «Видели, что он со мной сделал?! Ножом! Это мы так в «Правду или действие» сыграли!» – Саванна не стала уточнять, что задание поступило от нее же самой.

– Лжи не потерплю, – сухо предупредил Рохан.

– Грэйсон считает себя моим защитником. Он тебя в два счета уложил бы.

Рохан пожал плечами.

– Пусть только попробует.

– Завязалась бы драка, остальные Хоторны кинулись бы вас разнимать, а тут я еще отключение света на тебя свалила бы.

– Но этого не произошло, – бесстрастно констатировал Рохан.

– В отличие от некоторых, я честный человек.

Саванна Грэйсон умела держать слово, а ее «в отличие от некоторых» явно было адресовано вовсе не Рохану.

– Еще рано меня уничтожать, – сказал он и улыбнулся – сдержанно и немного хищно.

– Еще рано, – согласилась Саванна.

Рохан обернулся, и они оказались лицом к лицу.

– Эйвери Грэмбс, – повторил Рохан и посмотрел на челюсть Саванны: – А вот ты себя и выдала!

Он притронулся к предательской мышце, погладил девушку по щеке.

– Я тут вот о чем подумал, – спокойно произнес Рохан, – победителя «Грандиозной игры» ведь объявляют во время стрима, который смотрит полмира.

Саванна замерла. Даже моргать перестала.

Рохан наклонился к ней так, чтобы их лица оказались вровень.

– Это-то тебе и нужно для отмщения?

Саванна без предупреждения запустила пальцы ему в волосы, обхватила голову, слегка отвела ее назад, но уже не агрессивно и в то же время вовсе не нежно.

– Не твое дело, что мне там нужно, – прошептала она, почти касаясь своими губами его губ.

Ответный маневр: и вот уже его пальцы утонули в ее волосах. Чувствует ли она его дыхание на своей шее, чуть ниже уха?

– Скажи-ка мне, Савви, что такого сделала наследница? Что ты задумала?

Саванна подалась вперед, впилась ему в губы. Некоторые поцелуи – это просто поцелуи. Некоторые – настоящая пытка. Некоторые – необходимы как воздух.

А некоторые служат доказательством.

Саванна Грэйсон жестока, и ей нельзя доверять – это Рохан знал. Он наслаждался мгновением. Слегка отстранившись, он боролся с желанием наброситься на нее, как хищный зверь, и в то же время самому стать ее жертвой.

– Савви, ты что-то задумала.

– Ну допустим. И что? Ты используешь меня. Я – тебя. Таков договор. – Она прикоснулась к Рохану, и в его теле будто вспыхнули фейерверки, а потом разгорелся такой пожар, что даже кости, и те словно бы затрещали.

– Не забудь только стереть меня в порошок, – прошептал Рохан, – жду не дождусь.

– Я похожа на забывчивого человека, а, Британец?

– А что ты будешь делать, если выиграешь? – прошептал он ей в губы.

– Когда выиграю, – поправила Саванна.

– Когда выиграешь.

«Не бывать этому, милая. Рано или поздно мне придется дернуть за рычажок».

Саванна уставилась на него, всмотрелась в него, будто могла разглядеть темноту внутри, будто хотела этого.

– Когда я выиграю, воспользуюсь моментом награждения, чтобы сообщить всему миру, кто такая Эйвери Грэмбс. Что они за люди.

– Хоторны, – уточнил Рохан.

– У них на подхвате не будет ни армии юристов, ни команды пиарщиков. Не будет даже времени состряпать оправдания. – Саванна сжала в руке край шелковой рубашки Рохана. – Они не знают то, что мне известно.

– И что же это, Савви?

Саванна напряженно улыбнулась. В улыбке чувствовалось столько самоконтроля, что Рохану даже сделалось приятно, будто кто-то провел ногтями ему по спине.

– Эйвери Грэмбс убила моего отца.

Глава 82 Лира

Лира попыталась уснуть. Не получилось. Тогда она отправилась на пробежку, чтобы изнурить себя и всё же немного поспать перед вторым этапом. Чтобы заглушить голоса в голове.

«В грандиознейшей из игр совпадений не бывает», «А Хоторн – вот кто всему виной», «А Хоторн», «Всегда три».

Она бежала и бежала. А когда силы совсем закончились, а тело сковала боль, когда казалось, еще немного, и она рухнет в обморок, Лира перешла на шаг. И шла, пока окончательно не обессилела.

Пока не пришла к руинам.

Грудь тяжело вздымалась, мышцы горели огнем. Лира закрыла глаза и двинулась сквозь обугленные, похожие на кости, останки старого поместья, к разрушенному патио у самого края скалы.

А потом появился Грэйсон. На этот раз она почувствовала, как он подошел сзади. Повернулась и открыла глаза.

– То, что нам рассказала Одетта, – это лишь стартовая точка, – сказал Грэйсон.

Мышца дернулась где-то в груди.

– Нет никаких «нас», Грэйсон. – Лира посмотрела себе под ноги, потом в сторону, лишь бы не на него. – Ты не обязан продолжать игру. Мы справились с прошлым заданием. Ты выполнил свою часть уговора.

– Не сомневайся, Лира, я буду играть до конца. – Этот тон не допускал возражений. Только попробуй поспорить с Грэйсоном Хоторном.

Нет, но можно задать вопрос:

– Почему?

– Боюсь, тебе придется перефразировать. Так слишком уж сжато.

Лира не сдержалась – посмотрела на него, даже впилась в него взглядом, пытаясь проникнуть в самое нутро:

– Почему тебе это важно?

Для полноты вопрос, пожалуй, следовало дополнить: грандиозная игра, мой отец и омега, всё это, я.

– Стало очевидно, что эта загадка касается и моей семьи.

– Ну конечно, – ответила Лира. Пересохшие губы вдруг засаднило, а еще рот и горло, – само собой.

Какого еще ответа она ждала? Что тут еще можно сказать?

– Лира! – позвал он – то ли приказал, а то ли умолял посмотреть на него.

Лира повиновалась. Подняла глаза.

– Мне всегда было важно, – хрипло, с болью произнес Грэйсон, – даже когда ты была просто голосом на том конце провода и называла меня последними словами. Когда бросала трубку. Когда обнажала передо мной душу таким тоном, что казалось, будто этот человек не дрогнет ни перед чем. Твой голос… Достаточно было один раз его услышать! – Грэйсон отвел глаза, как будто вид Лиры причинял ему физическую боль. – Ты с самого начала была мне важна.

Лира покачала головой. Пряди ее темных волос подпрыгнули на плечах.

– А когда ты запретил тебе звонить, ты совсем не это имел в виду, – неожиданно резко произнесла она.

В запертой комнате она почти в это поверила. Так почему сейчас верилось с таким трудом?

– В тот день мне было очень больно, – Грэйсон пытался поймать ее взгляд, – по причинам, не имеющим к тебе никакого отношения. Я просто разваливался на куски, а это ведь нельзя показывать. Обычно, когда я уже не могу отрицать, что мне больно, я отталкиваю людей, делаю еще больнее.

– Чтобы доказать, что выдержишь, – подхватила Лира, вспоминая свои пробежки, во время которых она, казалось, перешагивала саму грань боли, – что выживешь, несмотря на всю боль.

– Да! – Таким был прежний Грэйсон, когда он еще не умел совершать ошибки. – Я очень пожалел, что сказал тебе это. Ужасно! Но всё равно ждал звонка. Не представляешь, сколько часов я провел с делом твоего отца и как отчаянно пытался с тобой связаться.

– Неправда! – Лира не сдержалась. – Ты ведь Грэйсон Хоторн. Зачем тебе пытаться? Достаточно легкого кивка – и всё уже становится по-твоему. – Говорила она всё быстрее и быстрее. – Это они меня нашли – твои братья и Эйвери. Разыскали для участия в «Грандиозной игре». Так что не надо рассказывать, что ты пытался выйти на связь, Грэйсон. Ты Грэйсон Хоторн. Мог бы просто…

– Нет, не мог. – Он шагнул вперед. – А братья и Эйвери вовсе тебя не искали.

Лира впилась в него изумленным взглядом.

– Никто тебя не находил, Лира. Ты сама пришла сюда, – произнес он, понизив голос. Выделяя отдельные слова: ты, сюда.

– Потому что меня пригласили! – Лира уже один раз чуть не выпалила эту фразу.

Грэйсон не стал спорить, во всяком случае, пока. Но это было и ни к чему. Его взгляда оказалось достаточно.

Лира не могла отвести от него глаз.

Наконец он заговорил с каменной – под стать выражению лица – уверенностью.

– Саванне билет передал я. Сначала предложил его Джиджи, как мне и велели, но она отказалась, потому что хотела выиграть шальную карту. Следующей в списке была Саванна.

– Ее пригласили в игру напрямую? – уточнила Лира.

Она вдруг вспомнила, как Брэди на причале сказал, что уже дважды становился участником. Одетту тоже выбрала Эйвери.

– Саванна, Брэди, Одетта! – Лира сглотнула. – Эйвери выбрала трех игроков. – Ей вспомнился бал-маскарад, танец с Грэйсоном, момент, когда она почти сказала «Меня сюда пригласили», а в итоге вышло «Я этого заслуживаю».

Но ей ведь тоже прислали билет. С запиской!

– Когда я впервые услышал твой голос, сразу пошел к Эйвери и братьям, – Грэйсон заглянул ей в глаза, – спросил, что за чертовщина происходит. Все четверо уверили меня, что ты сама к нам пришла.

Ты. К нам.

– Шальная карта, – напомнил Грэйсон.

Но ведь всё было не так! Она не соревновалась за заветный билетик. Кто-то ей его подослал. Кто-то написал «Ты этого заслуживаешь» на клочке бумаги, которая рассыпалась в пыль. Почерк Лире не запомнился, но в память врезалось другое – темно-синие чернила.

– Записки на деревьях… Они тоже были написаны синим. – Лире так хотелось, чтобы он ее понял без всяких объяснений.

– Лира? – позвал Грэйсон.

Кто-то хотел, чтобы она попала на остров, и он знал имена ее отца.

А еще Грэйсон ее искал. Внутри словно прорвало дамбу. Надвигается катастрофа. Хоторн и девочка, которой просто противопоказано общение с Хоторнами.

Она прикоснулась к Грэйсону. Рука легла ему на затылок.

– Грэйсон, кто-то прислал мне билет. Я думала, это Эйвери, но если нет…

– Тогда кто же? – спросил он, погладив ее по щеке.

Лира не отстранилась. Перед ней стоял Хоторн. Тот самый Хоторн.

«Твой Хоторн», – как сказала ей Одетта.

Она подумала об опасности касания, о причинах всего этого не делать. Но когда Грэйсон потянулся к ней, привстала на цыпочки, слегка отклонила голову, будто в танце, потому что… нуждалась в этом. Как и он сам!

Воспоминания о поцелуе на экране уступили место этому поцелую. И ничего не было в тот миг прекраснее и важнее.

Глава 83 Джиджи

– Я знаю, ты здесь. – Джиджи вернулась на то место, где недавно нашла рюкзак. Но сколько бы ни повторяла эти слова океану, никто не отвечал. – Я знаю, что ты меня слышишь, что ты здесь. – Время летело. В полдень должна была отбыть лодка на материк. – Я расскажу Грэйсону, что ты на острове, – повысив голос, предупредила она. – Наверное, тебя Ева подослала, да?

Она толком не знала, кто такая Ева, только что она молода, богата и что ее связывает с Хоторнами какая-то мутная история. Грэйсон просил держаться подальше от этой дамочки.

– А раз так, это точно недобрый знак! Я просто обязана об этом сообщить! Не знаю, почему до сих пор молчу. Не то чтобы я хорошо умела хранить секреты! Ненавижу секреты! – Джиджи сглотнула. – И вот это вот всё ненавижу.

В последние семнадцать месяцев она даже подумать о таком себе не разрешала.

– И тебя тоже ненавижу! Очень! До кучи! – крикнула она. Сунула руку в карман, достала сломанный кулон – все его части, кроме жучка. Швырнула в океан.

– Жучок отдам Ксандру! – предупредила она.

Никакого ответа. Ветер развевал ее волосы. Джиджи хотела обернуться, но тут кто-то зажал ей рот ладонью и воткнул в него кляп. Запахло чем-то тошнотворно-сладким. Джиджи сопротивлялась, но вторая рука ее обездвижила.

– Полегче, солнышко!

Эпилог Наблюдатель

Некоторые истории заслуживают пристального наблюдения: «Грандиозная игра», Джеймсон Хоторн и Эйвери Грэмбс, юная Кейн, мальчишка из «Милости дьявола» и остальные.

А может, вся ценность происходящего лишь в том, что за этим интересно наблюдать.

Может, и нет тут истинных головоломок.

Всё может быть.

Дженнифер Линн Барнс Прирожденный профайлер

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Прирожденные

Я вспомнила, что агент Бриггс рассказывал мне о даре Майкла.

– Ты считываешь эмоции, – сказала я.

– Выражения лиц, позу, жесты, поведение, – пояснил он. – Ты прикусываешь губу изнутри, когда нервничаешь. И у тебя появляется морщинка в уголке правого глаза, когда ты пытаешься не пялиться.

Он произнес это, не отводя взгляда от дороги. Я взглянула на спидометр и поняла, как быстро мы едем.

– Хочешь, чтобы нас остановили? – взвизгнула я.

Он пожал плечами.

– Ты же профайлер, – ответил он, – ты мне и скажи.

Часть I Узнавание

Ты

Твой выбор сделан, и он верный. Не исключено, что именно она в состоянии тебя остановить и не будет такой, как другие. Может, ее окажется достаточно.

Единственное, что известно точно, – она особенная.

Сначала кажется, что дело в ее глазах, но не в их цвете – холодном, прозрачно-синем, не в ресницах или очертаниях или в том, что ей не нужно подводить глаза, чтобы они стали похожи на кошачьи.

Нет, причина в том, что таится за этим льдистым синим, – это оно сводит с ума толпы: уверенность, знание, проблеск иного мира, который она использует, чтобы убедить всех в том, что она обладает истинным знанием.

Может, она и правда что-то видит и знает и действительно является тем, что она о себе говорит, и даже чем-то большим. Но ты наблюдаешь за ней, следишь за ее дыханием и улыбаешься, потому что в глубине души знаешь, что тебя она не остановит.

И на самом деле ты не хочешь, чтобы она тебя остановила.

Она хрупкая. Идеальная. Отмеченная судьбой.

Есть кое-что, неподвластное предсказаниям так называемых экстрасенсов: ты.

Глава 1

Смена была плохая, а чаевые еще хуже, и коллеги оставляли желать лучшего, но c’est la vie, que sera sera^[57], вставьте клише на иностранном языке по вкусу. Я устроилась сюда на лето, работа помогала мне отвязаться от бабушки и избавляла всех тетушек, дядюшек и прочих двоюродных родственников от ощущения, что они непременно должны предложить мне временную работу в своем ресторане/мясном магазине/юридической конторе/бутике. Учитывая, что со стороны отца наша семья очень большая, многочисленная (и очень итальянская), возможности ее бесконечны, но они были вариациями на одну и ту же тему.

Папа жил в другом полушарии. Мама пропала без вести, предположительно погибла. Обо мне заботились все и одновременно никто. Я подросток, проблемный по определению.

– Заказ готов!

С отработанной легкостью я взяла поднос с оладьями (с порцией бекона) левой рукой и двойной буррито (халапеньо отдельно) правой. Если осенью с экзаменами не сложится, меня ждет будущее в отстойной индустрии быстрого питания.

– Оладьи с беконом. Завтрак с буррито, халапеньо отдельно. – Я поставила подносы на стол. – Джентльмены, желаете что-то еще?

Еще до того как кто-то из них открыл рот, я уже точно знала, что они собираются сказать. Тот, что слева, попросит добавки сливочного масла. А тот, что справа? Ему понадобится еще один стакан воды, прежде чем он сможет хотя бы подумать о халапеньо. Десять к одному, что этот перец ему даже не нравится.

Типы, которым он действительно нравится, не просят положить его отдельно. Мистер Завтрак-с-Буррито просто не хотел, чтобы его посчитали слабаком, только вместо слова «слабак» он произнес бы кое-что другое.

«Эй-эй, Кэсси, – строго сказала я себе, – давай держаться в рамках приличий».

Я стараюсь избегать крепких выражений, но есть у меня дурная привычка – подхватывать чужие повадки. Поместите меня в комнату с англичанами, и я выйду из нее с британским акцентом. Это происходит ненамеренно – просто я уже много лет забираюсь в чужие головы. Издержки профессии – не моей, маминой.

– Можно еще несколько порций масла? – спросил тот, что сидел слева.

Я кивнула и немного подождала.

– Еще воды, – прокряхтел тот, что справа. Он выпятил грудь и жадно уставился на мой бюст.

Я заставила себя улыбнуться.

– Сейчас принесу воду, – я с большим трудом сдержалась и не добавила «извращенец» в конце.

Я по-прежнему не оставляла надежду, что мужчина уже к тридцати, который делает вид, что любит острое, и так пялится на грудь официантки-подростка, словно готовится к олимпиаде по глазению, окажется щедр на чаевые.

«И все-таки, – подумала я, направляясь за добавкой воды, – вероятно, он из тех, кто зажимает чаевые юным официанткам просто потому, что может».

Погрузившись в размышления, я снова и снова прокручивала в голове детали: то, как мистер Завтрак-с-Буррито одет, его вероятный род занятий, тот факт, что его друг, который заказал оладьи, носил куда более дорогие часы.

Он постарается перехватить чек, а потом оставит минимум чаевых. Уверена, что так и будет.

Другие дети готовились к школе, разучивая алфавит. Я выросла, изучая другую азбуку: поведение, личность, окружение – мама сокращенно называла это ПЛО, ее рабочий инструмент. Невозможно просто выключить этот способ восприятия, особенно став достаточно взрослой, чтобы понять: когда мама говорила тебе, что она экстрасенс, она врала, а то, что она брала с людей деньги, – мошенничество.

Сейчас ее нет рядом, но я невольно анализирую окружающих – для меня это так же естественно, как дышать, моргать или отсчитывать, сколько дней осталось до восемнадцатилетия.

– Столик для одного можно? – тихий насмешливый голос вернул меня в реальность. Его обладателем оказался парень, который более органично смотрелся бы в сельском клубе, а не в закусочной: идеальная кожа, тщательно уложенные волосы. Хотя его слова прозвучали как вопрос, на самом деле они им не были.

– Без проблем, – ответила я, беря меню, – сюда, пожалуйста.

Присмотревшись, я поняла, что Сельский Клуб примерно того же возраста, что и я. На его идеальном лице блуждала ухмылка, а походка выдавала представителя школьной элиты. От одного взгляда на него я чувствовала себя прислугой.

– Этот подойдет? – спросила я, подведя его к столику у окна.

– Подойдет, – ответил он, опускаясь в кресло. Небрежно, с непробиваемой уверенностью он окинул взглядом зал. – Много народу здесь в выходные?

– Много, – ответила я и задумалась: не утратила ли я способность говорить полными предложениями. Судя по выражению лица парня, у него, похоже, возник тот же вопрос.

– Я оставлю вас на несколько минут, чтобы вы посмотрели меню.

Он не ответил, и я воспользовалась паузой, чтобы отнести Оладьям и Завтраку-с-Буррито их чеки (во множественном числе). Я решила, что если разделю счет пополам, то смогу получить неплохие чаевые, по крайней мере, от одного.

– Я приму оплату, как только вы будете готовы, – сказала я, сосредоточенно изображая фальшивую улыбку.

Возвращаясь на кухню, я заметила, что парень у окна наблюдает за мной. И смотрел он не тем взглядом, который говорит, что он готов сделать заказ. Да я даже не понимала до конца, что это за взгляд, но каждая клеточка моего тела говорила, что в этом что-то есть. Неприятное ощущение, что я упускаю какую-то ключевую деталь в данной ситуации и в нем самом, не проходило. Такие парни обычно не приходят поесть в подобные места. Они не рассматривают таких девушек, как я.

Смущенная и настороженная, я подошла к нему.

– Вы решили, что возьмете? – спросила я.

Заказ у него нужно принять, никуда не денешься, и я позволила волосам упасть на лицо, чтобы они заслонили его.

– Три яйца, – сказал он. Его орехово-карие глаза пристально всматривались в мои, скрытые за волосами, – оладьи и ветчину.

Записывать его заказ не было необходимости, но я внезапно обнаружила, что жалею об отсутствии ручки, – мне захотелось хоть во что-нибудь вцепиться.

– Как приготовить яйца? – спросила я.

– Сама скажи, – его слова застали меня врасплох.

– Простите?

– Догадайся, – ответил он.

Я посмотрела на него сквозь пряди волос, по-прежнему прикрывавшие мое лицо.

– Хотите, чтобы я отгадала, как приготовить яйца?

Он улыбнулся.

– Почему нет?

Вот так, значит, перчатка брошена.

– Явно не болтунья, – произнесла я, размышляя вслух. Обычный вариант, слишком простой, а этот парень любит выделяться. Но не слишком сильно, а значит, пашот тоже не подойдет, по крайней мере, не в этом заведении. Глазунья, поджаренная с одной стороны, слишком жидко; полностью пропеченная – недостаточно жидко. – Поджаренная с обеих сторон, но лишь слегка, – я была уверена в своем выводе так же, как в цвете его глаз. Он улыбнулся и закрыл меню.

– Я угадала? – поинтересовалась я, но не потому, что мне нужно подтверждение, а чтобы увидеть его реакцию.

Парень пожал плечами.

– А в чем тогда веселье?

Я хотела задержаться, рассмотреть его, понять, в чем дело, но не стала. Я передала на кухню его заказ, потом отнесла ему. Меня поглотил обеденный наплыв посетителей, и когда я решила взглянуть на парня еще раз, тот уже ушел. Он не стал дожидаться чека – просто оставил двадцатку на столе. Я решила, что за такую сумму чаевых он может играть в загадки сколько душе угодно, и тут заметила, что он оставил не только банкноту, но и визитку.

Я взяла ее. Строгая белая карточка, черные буквы, ровные промежутки между строчками, но текста совсем немного: имя, должность, номер телефона. В верхней части три слова, всего три слова, от которых у меня перехватило дыхание, будто меня ударили в грудь.

Спрятав в карман визитку и чаевые, я вернулась на кухню. Отдышалась, а потом посмотрела на визитку снова.

Имя – Таннер Бриггс.

Должность – специальный агент,

Федеральное бюро расследований.

В последние три слова я так пристально всматривалась, что взгляд затуманился. Что я натворила, что мною интересуется ФБР?

Глава 2

После восьмичасовой смены меня пропитывала усталость, но мысли безостановочно крутились в голове. Мне хотелось закрыться в комнате, упасть на кровать и разобраться, что за чертовщина случилась сегодня днем, но, к несчастью, было воскресенье.

– Вот она! Кэсси, мы уже собирались отправить мальчиков тебя искать.

Тетя Таша принадлежала к числу наиболее адекватных родственников с папиной стороны, она не стала подмигивать и спрашивать, не нашла ли я парня, на которого трачу время. О, это прерогатива дяди Рио!

– Наша маленькая сердцеедка! Гуляешь и разбиваешь сердца? Ну конечно же!

Я превратилась в постоянный атрибут воскресных ужинов с тех пор, как социальная служба высадила меня у порога отцовского дома – к счастью, метафорически, – когда мне было двенадцать. Прошло пять лет, и я ни разу не слышала, чтобы дядя Рио не ответил бы сразу на заданный им самим вопрос.

– У меня нет парня, – сообщила я. Сценарий давно отрепетирован, я подала свою реплику: – Клянусь!

– О чем разговор? – спросил один из сыновей дяди Рио, плюхаясь на диван в гостиной и болтая ногами, перекинутыми через подлокотник.

– О парне Кэсси, – ответил дядя Рио.

Я закатила глаза.

– У меня нет парня.

– О парне, существование которого скрывает Кэсси.

– Думаю, вы путаете меня с Софией и Кейт, – сказала я. В обычных обстоятельствах я не стала бы подставлять своих кузин, но отчаянные времена требовали отчаянных мер. – У них тайные поклонники обнаружатся с куда большей вероятностью.

– Пф! – откликнулся дядя Рио. – София никогда не держит своих парней в секрете.

Так и продолжалось – добродушные подколы, семейные шутки. Я играла свою роль, позволяя их энергии заразить меня, говорила то, что они хотели услышать, выдавала улыбку, которую они хотели видеть. Так уютно, безопасно и радостно… Но это была не я. Это всегда была не я.

Как только я убедилась, что моего отсутствия не заметят, ускользнула на кухню.

– Кассандра! Хорошо. – Бабушка – руки по локоть в муке, седые волосы завязаны в легкий узел на затылке – тепло улыбнулась мне. – Как работа?

Бабушка внешне походила на обычную пожилую женщину, но именно она руководила семьей, как генерал войсками. И прямо сейчас я нарушала строй.

– Работа как работа, – ответила я, – все неплохо.

– Но и не хорошо? – прищурилась она.

Если я не отвечу как следует, через час мне предложат десять вакансий. В семье все заботятся друг о друге, даже если кто-то прекрасно может позаботиться о себе сам.

– Сегодня довольно неплохо, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал радостно, – кто-то оставил мне двадцать долларов чаевых.

«И еще, – мысленно добавила я, – визитку ФБР».

– Хорошо, – сказала бабушка, – у тебя был хороший день.

– Верно, бабушка, – согласилась я и подошла, чтобы поцеловать ее в щеку, потому что знала, что это ее порадует. – Хороший день.

К девяти часам, когда все разошлись, визитка в кармане стала казаться свинцовой. Я попыталась помочь бабушке с посудой, но она прогнала меня. В тишине своей комнаты я ощутила, как энергия оставляет меня, словно воздух выходит из медленно сдувающегося шарика.

Я села на кровать. Старые пружины заскрипели под моим весом, и я закрыла глаза. Правая рука пробралась в карман за визиткой.

Это шутка. Просто шутка! Вот почему мне показалось, что с этим симпатичным парнем словно из сельского клуба что-то не так. Он проявил интерес, чтобы посмеяться надо мной.

Но на вид он был не из таких.

Я посмотрела на визитку и прочитала вслух: «Специальный агент Таннер Бриггс. Федеральное бюро расследований».

За те несколько часов, что визитка пролежала в моем кармане, текст на ней не изменился. ФБР? Серьезно? Кого этот парень пытался обмануть? Ему шестнадцать, максимум семнадцать. Не похож он на специального агента.

Но что-то в нем было. Я не могла отогнать эту мысль, и глаза непроизвольно метнулись к висевшему на стене зеркалу. Я угадывала какую-то глобальную насмешку: я унаследовала все черты матери, но не то магическое впечатление, в которое они складывались у нее. Она была прекрасной, я – странной на вид, молчаливой, непохожей на других.

Даже через пять лет я хорошо помнила, как видела ее в последний раз: она прогоняла меня из гримерной, широко улыбаясь. Потом я подумала, что нужно к ней заглянуть. Я открыла дверь, кровь была повсюду – на полу, на стенах, на зеркале…

– Не погружайся в это, – сказала я себе и выпрямилась, опираясь на спинку кровати. Я помнила запах крови и момент, когда поняла, что это мамина кровь, и молилась, чтобы это оказалось не так.

А если приход парня как-то связан с теми событиями и эта визитка не шутка? Может, ФБР расследует убийство моей матери?

«Прошло пять лет», – напомнила я себе. Но ведь дело все еще не закрыто. Тело матери так и не нашли. Исходя из количества крови, которое обнаружили в гримерной, полиция с самого начала искала именно тело.

Я перевернула визитку. На обратной стороне была надпись от руки: «Кассандра, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ».

Под этими словами кто-то еще написал вторую просьбу – мелкими, угловатыми, едва различимыми буквами. Я провела по ним пальцем и задумалась о парне из закусочной: может, он вовсе не агент.

Но кто он тогда? Посланник?

У меня не было ответа, но слова, написанные внизу карточки, нельзя не заметить, так же, как и «ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ» спецагента Таннера Бриггса.

«На твоем месте я не стал бы».

Ты

Ты хорошо умеешь ждать. Ждать подходящего момента. Ждать подходящей девушки. Теперь она уже найдена, но ты все равно ждешь. Ждешь, когда она проснется. Ждешь, когда она откроет глаза и увидит тебя.

Ждешь, когда она начнет кричать.

Кричать.

Кричать.

А потом поймет, что никто, кроме тебя, ее не услышит.

Ты знаешь, как все сложится: она разозлится, потом испугается, потом станет клясться и божиться, что, если ты ее отпустишь, она не расскажет ни одной живой душе. Она будет врать тебе, она попытается манипулировать тобой, и ты покажешь ей – как до того уже многим, – что это попросту не сработает.

Но не сейчас. Прямо сейчас она пока еще спит. Прекрасная, но еще не такая прекрасная, какой станет, когда ты закончишь.

Глава 3

Прошло два дня, когда я все-таки позвонила. Конечно, я сделала это, хотя вероятность прикола – 99 %, все же оставался 1 %, что это не так.

Только когда кто-то взял трубку, я осознала, что задержала дыхание.

– Бриггс слушает.

Я не могла определиться, что обезоруживало больше, – то, что этот «агент Бриггс», похоже, дал мне свой прямой номер, или то, как он ответил на звонок, – словно, чтобы поздороваться, пришлось потратить лишний вдох.

– Здравствуйте! – словно прочитав мои мысли, специальный агент Бриггс заговорил снова. – Кто это?

– Это Кассандра Хоббс, – ответила я, – Кэсси.

– Кэсси! – Что-то в том, как агент Бриггс произнес мое имя, заставило меня подумать, что еще до того как я его произнесла, он уже знал: я предпочитаю, чтобы меня называли именно так. – Рад, что ты позвонила.

Он подождал, скажу ли я что-то еще, но я молчала. Все, что вы говорите или делаете, – информация, которую вы открываете миру, и я не хотела выдавать этому человеку больше чем необходимо, пока не узнаю, что ему от меня нужно.

– Уверен, ты удивляешься, почему я с тобой связался, зачем попросил Майкла с тобой связаться.

Майкл. Значит, у парня из закусочной есть имя.

– У меня есть предложение, и я хочу, чтобы ты его рассмотрела.

– Предложение? – Меня саму удивило, что мой голос остался таким же ровным и спокойным, как у него.

– Думаю, лучше обсудить это лично, мисс Хоббс. Где вам удобно встретиться?

Он знал, что делает, – позволил мне выбрать место, потому что от его предложения я могу отказаться. Наверное, не стоило с ним встречаться, но я не могла повесить трубку, по той же причине, по которой я все же ему позвонила.

Пять лет – долгий срок, особенно когда не могут найти тело и нет никаких ответов.

– У вас есть офис? – спросила я.

Небольшая пауза на том конце линии выдала, что он ожидал услышать не это. Я могла бы предложить ему встретиться в закусочной или в кофейне рядом со школой или где-то еще, где я буду на своей территории, но я уже усвоила, что на самом деле стены дома не помогают.

О незнакомце больше узнаешь, если придешь к нему домой, а не пригласишь его к себе.

Кроме того, если этот тип на самом деле не агент ФБР, а какой-то извращенец или ведет свою игру, ему не так-то просто устроить встречу в местном отделении ФБР.

– Я работаю не в Денвере, – наконец сказал он, – но смогу что-нибудь устроить.

Похоже, не извращенец.

Он назвал мне адрес. Я назвала ему время.

– И еще, Кассандра.

Интересно, чего агент Бриггс пытался достичь, называя меня полным именем.

– Да?

– Это не насчет твоей матери.

* * *

Я все равно пришла на встречу. Разумеется, пришла. Специальный агент Таннер Бриггс знал обо мне достаточно, чтобы понимать: расследование смерти матери, именно та причина, по которой я позвонила. Хотелось бы узнать, как он добыл эту информацию, видел ли файлы дела, если нет, то сможет ли их посмотреть, если я дам ему то, что он хочет от меня.

Интересно, почему специальный агент Таннер Бриггс потратил время, чтобы узнать обо мне больше, подобно тому, как человек, решивший купить новый компьютер, запоминает характеристики модели, которая привлекла его внимание?

– Какой этаж? – Женщине, которая оказалась в лифте со мной, было слегка за шестьдесят. Ее серебристые светлые волосы были собраны в аккуратный хвост, а костюм сидел идеально.

Вся деловая, точно как специальный агент Таннер Бриггс.

– Пятый, пожалуйста.

Чтобы занять себя хотя бы чем-то, я украдкой еще раз взглянула на женщину и стала собирать ее жизненную историю, исходя из того, как она стояла, как одета, из ее легкого акцента и прозрачного лака на ногтях.

Она была замужем. Без детей. Когда она начала работать в ФБР, бюро было исключительно мужским клубом.

Поведение. Личность. Окружение. Я буквально услышала, как мать учит меня проводить этот мгновенный анализ.

– Пятый этаж, – слова женщины прозвучали резко, и я добавила в свой мысленный список еще один параметр – нетерпеливая.

Я послушно вышла из лифта. Дверь закрылась за мной, и я огляделась, оценивая обстановку. Все казалось таким… обычным. Если бы не контроль доступа на входе и бейдж посетителя, приколотый к моему выцветшему черному сарафану, я бы и не подумала, что здесь борются с преступлениями федерального масштаба.

– А что? Ты ожидала, что ради тебя тут представление с фанфарами устроят?

Я тут же узнала этот голос – парень из закусочной. Майкл. Голос звучал насмешливо, и, повернувшись к Майклу, я заметила знакомую ухмылку, которую он, конечно, мог бы скрыть, если бы захотел приложить хотя бы малейшие усилия.

– Я ничего не ожидала, – сообщила я ему, – у меня нет никаких ожиданий.

Он понимающе посмотрел на меня.

– Нет ожиданий – нет разочарований.

Было непонятно – он выразил одобрение моему нынешнему душевному состоянию или озвучил лозунг, по которому жил сам. На самом деле мне было сложно ухватить хоть что-то о его личности. На этот раз вместо полосатой футболки поло на нем была обтягивающая футболка, а вместо джинсов – брюки цвета хаки. Он выглядел здесь так же неуместно, как и тогда в закусочной, возможно, этого он и добивался.

– Знаешь, – как бы между прочим произнес он. – Я знал, что ты придешь.

Я подняла бровь.

– Хотя и советовал не приходить?

Он пожал плечами.

– Мой внутренний бойскаут должен был попытаться.

Если у этого парня есть внутренний бойскаут, то у меня – внутренний фламинго.

– Значит, ты отведешь меня к спецагенту Таннеру Бриггсу? – спросила я. Прозвучало это резко, но, по крайней мере, без лишнего восторга, восхищения и уж точно без какой бы то ни было симпатии к нему.

– Хм, – только и ответил он.

Майкл буркнул что-то непонятное себе под нос и наклонил голову – единственное выражение согласия, которого я удостоилась. Он провел меня через общий холл и дальше по коридору. Ковер нейтральной расцветки, стены нейтральной расцветки, нейтральное выражение на преступно красивом лице.

– Так что у Бриггса на тебя есть? – спросил Майкл. Я ощущала, как он наблюдает за мной, выискивая проблески эмоций – любых эмоций, – которые показали бы ему, что вопрос попал в точку.

Не попал.

– Ты хочешь, чтобы я переживала на этот счет, – сказала я, найдя в его словах именно это. – Но ты велел мне не приходить.

Он улыбнулся, но в улыбке просматривались жесткость и напряжение.

– Можешь считать меня противоречивым.

Я фыркнула. Иначе и не скажешь!

– Ты хоть намекнешь мне, что происходит? – спросила я, когда мы шли по коридору.

Он пожал плечами.

– Не знаю. Может, перестанешь соревноваться со мной в том, у кого более каменное лицо?

Я неожиданно для себя усмехнулась и осознала, что уже давно не смеялась из-за того, что не смогла сдержаться, а не из-за того, что рассмеялся кто-то рядом со мной.

Улыбка Майкла смягчилась, и на секунду выражение его лица полностью изменилось. Если раньше он был симпатичным, то сейчас стал очаровательным, прекрасным… но ненадолго. Этот внутренний свет исчез так же быстро, как проявился.

– Когда я писал на визитке, я был серьезен, – тихо сказал он. Он кивнул на закрытую дверь кабинета справа. – На твоем месте я туда не входил бы.

И тогда я поняла – я всегда улавливала такие вещи, – что однажды Майкл был на моем месте и открыл дверь. Его предупреждение было искренним, но я все же его не послушала.

– Мисс Хоббс! Пожалуйста, входите.

В последний раз оглянувшись на Майкла, я вошла в кабинет.

– Au revoir, – произнес парень с восхитительно невозмутимым лицом и демонстративно щелкнул пальцами.

Специальный агент Таннер Бриггс откашлялся. Дверь закрылась у меня за спиной. К лучшему или к худшему, мне предстоял разговор с агентом ФБР. Один на один.

– Я рад, что ты пришла, Кэсси. Садись!

Агент Бриггс был моложе, чем я ожидала, судя по его голосу в телефонной трубке. Я задумалась, встраивая его возраст в ту информацию, что уже мне известна. Человек постарше, который прилагал специальные усилия, чтобы поддерживать деловой вид, стремится закрыться от других. Двадцатидевятилетний, который делал то же самое, хотел, чтобы его принимали всерьез. Есть разница.

Я послушно села. Агент Бриггс остался в своем кресле, но наклонился вперед. На столе между нами не было ничего, кроме стопки бумаги и двух ручек, на одной из которых не было колпачка.

Значит, аккуратность ему не свойственна. Почему-то меня это успокоило. Амбициозный, но не упертый.

– Ты закончила? – спросил он. Голос не был грубым. Пожалуй, в нем даже звучало искреннее любопытство.

– Закончила что? – поинтересовалась я.

– Анализировать меня, – ответил он. – Я в этом кабинете два часа. Понятия не имею, что привлекло твое внимание, но думаю, что-то привлекло. Внимание прирожденных всегда что-то привлекает.

«Прирожденных» – он произнес это слово так, словно ожидал, будто я повторю его с вопросительной интонацией. Я промолчала. Чем меньше я ему дам, тем больше он мне покажет.

– Ты хорошо считываешь людей, подмечаешь мелкие детали и собираешь их в цельную картину: понимаешь, что это за человек, чего он хочет, как он действует, – он улыбнулся, – какой способ приготовления яиц он предпочитает.

– Вы пригласили меня сюда, потому что я хорошо умею угадывать, какие яйца кому нравятся? – полюбопытствовала я, не в силах скрыть недоверие в голосе.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Я пригласил тебя сюда, потому что у тебя есть врожденная склонность к тому, на обучение чему у большинства уходит целая жизнь.

Интересно, когда он сказал «у большинства», он имел в виду в какой-то степени и себя тоже?

Он принял мое молчание за своего рода возражение.

– Хочешь сказать, ты не считываешь людей? Что не можешь прямо сейчас сказать, предпочитаю я баскетбол или гольф?

Баскетбол. Но он хотел, чтобы люди думали, что правильный ответ – гольф.

– Ты можешь попытаться объяснить мне, как ты находишь ответ, как ты анализируешь людей, Кэсси, но разница между тобой и остальными в том, что, чтобы объяснить, почему я предпочту получить мячом в нос на баскетбольной площадке, а не торчать на поле для гольфа с боссом, тебе придется думать в обратном направлении. Тебе придется придумать, какие подсказки ты заметила и что они означают, потому что на самом деле ты просто понимаешь. Тебе даже не приходится задумываться об этом, в отличие от меня. Наверное, ты не сможешь перестать это делать, даже если попытаешься.

Я ни с кем не говорила об этом, даже с мамой, которая научила меня тому, чему смогла. Люди – это люди, но, хорошо это или плохо, большую часть времени они являлись для меня просто головоломками: простые и сложные головоломки, кроссворды, загадки, судоку. Ответ всегда существовал, и я не могла остановиться, пока его не находила.

– Откуда вы это знаете? – спросила я человека, который сидел напротив. – И даже если это правда, даже если я действительно интуитивно понимаю людей, что вам с этого?

Он наклонился вперед.

– Я знаю, потому что знать – это моя работа, потому что это я убедил ФБР разыскивать таких, как ты.

– Что вам от меня нужно?

Он откинулся назад.

– А ты как думаешь, Кэсси, что мне от тебя нужно?

У меня пересохло во рту.

– Мне семнадцать.

– Природные склонности, как у тебя, достигают пика в подростковом возрасте. Формальное образование, колледж, дурное влияние – все это может помешать проявлению того невероятного врожденного потенциала, которым ты обладаешь сейчас. – Он аккуратно сложил руки перед собой. – Я хочу позаботиться о том, чтобы ты росла в подходящей среде, чтобы твой дар превратился во что-то экстраординарное, в то, что может принести огромную пользу миру.

Часть меня хотела рассмеяться ему в лицо, выйти из кабинета и забыть о происходящем, но другая думала, что уже пять лет я пребывала в лимбе, словно ждала чего-то, сама не зная чего.

– Ты можешь взять сколько хочешь времени на размышления, Кэсси, но я предлагаю тебе уникальный шанс. Наша программа – единственная в своем роде, и она может превращать прирожденных – таких, как ты, – в действительно экстраординарных.

– Таких, как я, – повторила я, пока мои мысли неслись вперед со скоростью сто километров в час, – и Майкл.

Это было лишь догадкой, но небезосновательной. За те две минуты, что мы шли до кабинета, Майкл успел понять то, что происходит внутри меня, быстрее, чем кто бы то ни было.

– И Майкл, – когда агент Бриггс это произнес, лицо его стало более живым. Он больше не выглядел как суровый профессионал. Это было что-то личное. Он действительно верил в эту программу. И он стремился что-то доказать.

– Если я буду участвовать в программе, что от меня потребуется? – спросила я, оценивая его реакцию. Энтузиазм на его лице превратился в нечто еще более выразительное. Он впился в меня взглядом.

– Как насчет переезда в Вашингтон?

Глава 4

– Как насчет переезда в Вашингтон?

– Мне семнадцать, – напомнила я, – лучше спросить, что на этот счет думают мои законные опекуны.

– Ты не первая несовершеннолетняя, кого я вербую, Кэсси. Есть обходные пути.

Он явно не знаком с моей бабушкой.

– Пять лет назад законным опекуном Кассандры Хоббс стал ее биологический отец, некий Винсент Батталья, ВВС США. – Агент Бриггс помолчал. – Через четырнадцать месяцев после того, как ты появилась в его жизни, твой отец уехал на другой континент. Ты решила остаться здесь с бабушкой, его матерью.

Я не стала спрашивать, откуда у агента Бриггса эта информация. Он из ФБР. Наверное, он знает, какого цвета у меня зубная щетка.

– Я имею в виду, Кэсси, что отец по-прежнему является твоим опекуном, и я абсолютно уверен, что, если ты захочешь переехать, я смогу это устроить. – Бриггс снова сделал паузу. – Что касается прикрытия, остальным сообщат, что тебя берут в программу для одаренных подростков. Очень тщательный подход к отбору, поддержка со стороны нескольких важных персон. Твой отец служит в армии. Он переживает, что ты стремишься к самоизоляции. Это поможет его убедить больше, чем что-либо другое.

Я открыла рот, чтобы спросить, откуда он вообще узнал, что мой отец переживает, но Бриггс поднял руку.

– Кэсси, в подобных ситуациях я не хочу действовать вслепую. Как только система отметила тебя как потенциального кандидата, я тщательно подготовился.

– Отметила? – спросила я, подняв брови. – Из-за чего?

– Не знаю. Не я тебя отметил, и, честно говоря, детали твоей вербовки не подлежат обсуждению, если ты не заинтересована в моем предложении. Скажи нет, и я сегодня же уеду из Денвера.

Так я поступить не могла, и агент Бриггс, наверное, понял это еще до того, как сделал мне предложение.

Он взял ручку без колпачка и что-то написал с краю на одном из листов бумаги.

– Если у тебя будут вопросы, можешь спросить Майкла. Не сомневаюсь, он будет болезненно честен во всем, что касается его опыта участия в программе. – Бриггс закатил глаза к небу, изображая усталость так по-человечески, что я почти забыла про его значок и костюм: – И если есть какие-то вопросы, которые ты хочешь задать мне…

Он замолчал на полуслове и подождал. Я схватила наживку и принялась расспрашивать его о деталях. Программа – так он ее называл снова и снова – была не очень масштабной, проводилась в экспериментальном формате. Задача стояла двоякая: во-первых, обучать тех, кто решит к ней присоединиться, и развивать наши природные навыки, а во-вторых, использовать эти навыки, чтобы тайно помогать ФБР. Я могла выйти из программы в любое время. Мне понадобится подписать соглашение о неразглашении.

– Кэсси, есть один вопрос, который ты не задала. – Агент Бриггс снова сложил руки перед собой. – Так что я отвечу на него сам. Я знаю твою историю. Знаю про дело твоей матери. И, хотя у меня нет никакой новой информации, я могу сказать, что после всего, что ты пережила, у тебя больше, чем у кого-либо, причин заниматься тем, чем мы занимаемся.

– Это чем же? – спросила я, чувствуя, как горло сжимается от одного упоминания слова на букву «м». – Вы сказали, что обеспечите обучение, а в обмен я буду консультировать вас. Консультировать в связи с чем? Обучение чему?

Он помолчал, не то оценивая меня, не то хотел добавить больше веса своему ответу.

– Ты будешь помогать нам со старыми нераскрытыми делами, с которыми не смогло справиться Бюро.

Я подумала о матери – о крови на зеркале, о сиренах, о том, как я привыкла засыпать с телефоном, отчаянно надеясь, что он зазвонит. Мне приходилось заставлять себя дышать ровнее, не закрывать глаза, не представлять озорное улыбчивое мамино лицо.

– Какого рода нераскрытыми делами? – спросила я, чувствуя, как слова застревают в горле. Губы внезапно пересохли, глаза стали влажными.

Агент Бриггс оказался достаточно порядочным, чтобы проигнорировать эмоции, которые отчетливо читались на моем лице.

– Конкретные задания отличаются в зависимости от специализации. Природный дар Майкла – читать эмоции, так что он проводит много времени, изучая записи свидетельских показаний и допросов. Учитывая его предысторию, думаю, в итоге он отлично впишется в наше отделение, которое расследует преступления «белых воротничков», но человек с его талантом полезен в любом расследовании. Еще одна участница программы – ходячая энциклопедия – видит закономерности и вероятности всюду, куда ни посмотрит. Ее мы начали обучать анализу места преступления.

– А я?

Он немного помолчал, оценивая. Я взглянула на бумаги, лежавшие на столе, и мне стало интересно, есть ли среди них что-то обо мне.

– Ты прирожденный профайлер, – наконец сказал он. – Сможешь увидеть закономерности поведения и разгадать личность преступника или предсказать, как конкретный человек поведет себя в дальнейшем. Это полезно, когда есть серия связанных друг с другом преступлений, но нет конкретного подозреваемого.

Я прочла между строк то, что он подразумевал, но для надежности переспросила:

– Связанных друг с другом преступлений?

– Серийные преступления, – повторил он, выбрав другое слово, которое словно повисло в воздухе рядом с нами: – Похищения, поджоги, изнасилования, – он помолчал, и я поняла, какое слово будет следующим, еще до того, как он его произнес: – Убийства.

Правда, вокруг которой он кружил последний час, внезапно стала невероятно ясной. Он и его группа, программа – они не просто хотели обучить меня, отточить мои навыки. Они хотели использовать их, чтобы ловить убийц.

Серийных убийц.

Ты

Ты смотришь на тело и чувствуешь прилив гнева. Все должно было быть величественно и чисто. Решение должно принадлежать тебе. Тебе хотелось чувствовать, как жизнь покидает ее. Она не должна была тебя торопить.

Она еще не должна быть мертва, но она мертва.

Сейчас она должна быть совершенна, но она не совершенна.

Она не кричала достаточно, а потом она кричала слишком много и называла тебя разными словами. Словами, которыми раньше называл тебя Он. И тебя охватила злость.

Все кончилось слишком быстро, и это не твоя вина, черт побери! Это она виновата. Она тебя разозлила. Она все испортила.

Ты можешь лучше. Так, чтобы смотреть на нее и ощущать власть, ощущать возбуждение. Она должна стать произведением искусства.

Но она им не стала.

Ты снова и снова вонзаешь нож в ее живот, не видя ничего больше вокруг. Она не идеальна. Она не прекрасна. Она ничтожество.

Ты ничтожество.

Но ничтожеством ты останешься ненадолго.

Глава 5

Я разрешила агенту Бриггсу переговорить с моим отцом. Тот позвонил мне. Меньше чем через неделю после того, как я сказала папе, что сама этого хочу, Бриггс получил необходимые разрешения. Документы были оформлены. В тот вечер я уволилась из закусочной. Придя домой, я приняла душ, переоделась в пижаму и приготовилась к третьей мировой.

Я действительно собиралась это сделать, почти с того момента, когда агент Бриггс впервые заговорил со мной. Я переживала за бабушку. Да, переживала. И я знала, как сильно она и остальные родственники старались, чтобы я чувствовала себя любимой, как бы я с ними себя ни вела и сколько бы во мне ни было от матери. Но на самом деле я никогда не чувствовала себя своей здесь. Часть меня так и осталась в том роковом театре: огни, толпа, кровь. Может, у меня ничего не выйдет, но агент Бриггс предлагал мне шанс что-то с этим сделать.

Возможно, я никогда не разгадаю тайну убийства матери, но эта программа превратит меня в человека, который может ловить убийц, который добивается того, чтобы другая маленькая девочка, в другой жизни, с другой матерью никогда не увидела того, что видела я.

Это, конечно, мрачно и пугающе, и моя семья точно не хотела бы для меня такой жизни, а я хотела ее больше всего на свете.

Я запустила пальцы в волосы. Влажными они казались достаточно темными, чтобы сойти за темно-коричневые, а не каштановые. После горячего душа щеки немного зарумянились. Я была похожа на девушку, которая действительно могла стать своей здесь, в этой семье.

С мокрыми волосами я была не так уж похожа на маму.

– Курица трусливая. – Я адресовала оскорбление собственному отражению, а затем отвернулась от зеркала. Я могла бы остаться здесь, пока волосы не высохнут. Да, я могла бы остаться здесь, пока волосы не поседеют, но предстоящий разговор от этого не стал бы проще.

Бабушка устроилась в кресле в гостиной, водрузив на нос очки для чтения и положив на колени любовный роман, напечатанный крупным шрифтом. Она подняла глаза, когда я вошла в комнату, и обратила на меня острый орлиный взгляд.

– Ты рано собралась спать, – сказала она с немалой долей подозрительности в голосе. Бабушка успешно вырастила восемь детей. Если бы я была из тех, кто влипает в неприятности, вряд ли бы я смогла устроить что-то, чего она уже не видела раньше.

– Я уволилась сегодня, – сообщила я, и блеск, промелькнувший в глазах бабушки, подсказал мне, что это неудачное начало. – Новая работа мне не нужна, – быстро добавила я.

Бабушка что-то буркнула себе под нос.

– Ну конечно, не нужна. Ты же независимая. Тебе ничего не нужно от твоей старой бабушки. Тебе все равно, что она переживает.

Что ж, все идет отлично.

– Я не хочу, чтобы ты переживала, – сказала я. – Но появилась кое-что… кое-какая возможность.

Я уже окончательно решила, что бабушке необязательно знать, чем я буду заниматься и почему. Я придерживалась легенды, которую дал мне агент Бриггс.

– Есть одна школа, – произнесла я, – со специальной программой. Ее руководитель встретился со мной на прошлой неделе.

Бабушка неодобрительно фыркнула.

– Он поговорил с папой.

– Руководитель этой программы поговорил с твоим отцом, – повторила бабушка. – И что мой сын ответил человеку, который не счел нужным со мной познакомиться?

Я рассказала то, что могла. Потом дала ей буклет, который выдал мне агент Бриггс, – в нем не упоминались ни профайлинг, ни серийные убийцы, ни ФБР.

– В программе мало участников, – добавила я, – это что-то вроде интерната.

– И твой папа, он сказал, что ты можешь поехать? – Бабушка прищурилась, разглядывая фотографии улыбающихся детей на первой странице буклета, словно они лично виноваты в том, что сбили ее драгоценную внучку с истинного пути.

– Он уже подписал бумаги, бабушка, – я посмотрела на свои руки, на сплетенные на животе пальцы, – я поеду.

Повисла тишина. Затем резкий вдох. А затем взрыв.

Я не говорила по-итальянски, но, судя по выразительным жестам и тому, как она выплевывала слова, довольно неплохо представляла перевод.

Бабушка явно придерживалась мнения, что ее внучка переедет на другой конец страны для участия в правительственной программе для одаренных учеников только через ее, бабушки, труп.

Никто не организует меры воздействия так, как это делает семья моего отца. Сигнал Батталья – это вам не сигнал Бэтмена. Меньше чем через двадцать четыре часа после того, как бабушка разослала экстренный вызов, семья собрала все силы. Было много криков, воплей и слез и еды. Очень много еды. Мне угрожали, меня задабривали, стращали и прижимали к груди. Но впервые с того момента, как я познакомилась с этой частью своего фамильного древа, я не могла просто подогнать свои реакции к их поведению. Я не могла дать им то, чего они хотели. Я не могла делать вид.

Шум достиг крещендо, а я ушла в себя и ждала, когда он прекратится. Наконец они заметили, что я ничего не говорю.

– Кэсси, дорогая, разве тебе здесь плохо? – спросила наконец одна из моих тетушек. Все замолчали.

– Я… – Я не могла сказать больше ничего, но увидела, как на их лицах проступает осознание. – Дело не в том, что мне здесь плохо, – быстро добавила я, – просто…

В кои-то веки они услышали то, чего я не говорила. Как только они узнали о моем существовании, я стала частью семьи. Они не осознавали, что с моей собственной точки зрения я всегда была – и, возможно, всегда буду – для них чужой.

– Мне это нужно, – сказала я, и мой голос был настолько же тихим, насколько их голоса – громкими, – ради мамы.

Это было ближе к правде, чем я хотела бы им рассказывать.

– Ты думаешь, твоя мама хотела бы, чтобы ты это сделала? – спросила бабушка. – Оставила семью, которая тебя любит, которая о тебе позаботится, и уехала на другой конец страны, одна, бог знает зачем?

Вопрос был риторическим, но я ответила на него – эмоционально, решительно.

– Да. – Я подождала, ожидая возражений, но их не было. – Понимаю, вам это не нравится, и я надеюсь, что вы не станете ненавидеть меня за мой поступок, но я должна это сделать. – Я встала: – Я уезжаю через три дня. Буду рада приехать на Рождество, но, если вы не захотите меня здесь видеть, я пойму.

Бабушка пересекла комнату за секунду, удивительно быстро для человека ее возраста. Она резко ткнула пальцем мне в грудь.

– Ты приедешь домой на Рождество, – сказала она с такой интонацией, что было однозначно ясно: это приказ. – Чтобы у тебя даже мыслей не было о том, чтобы не вернуться. – Она прищурилась и угрожающим жестом провела пальцем поперек своей шеи. – Capisce?^[58]

Улыбка растянула уголки моих губ, и слезы обожгли глаза.

– Capisce.

Глава 6

Я уехала через три дня. Меня забирал Майкл. Он припарковался у обочины и ждал.

– Мне это не нравится, – сказала мне бабушка, возможно, в тысячный раз.

– Я понимаю. – Я легонько поцеловала ее в лоб, а она обхватила ладонями мою голову.

– Веди себя хорошо, – с угрозой произнесла она. – Будь осторожна! Твой отец, – добавила она, словно только сейчас вспомнила об этом, – я его убью.

Оглянувшись, я увидела, что Майкл стоит, прислонившись к сияюще-черному «Порше». Отсюда мне было не разглядеть выражение его лица, но я подозревала, что мои чувства он интерпретирует без проблем.

– Я буду осторожна, – сказала я бабушке, повернувшись спиной к этому парню с проницательным взглядом, – обещаю.

– Эх, – ответила она наконец, – вряд ли тебя ждут крупные неприятности, ведь в школе всего несколько учеников.

Ага, несколько учеников, которых обучали анализировать место преступлений, вглядываться в показания свидетелей и выслеживать серийных убийц. И правда, крупных неприятностей ждать не стоит.

Не говоря больше ни слова, я потащила сумку к машине. Бабушка пошла следом и, когда Майкл открыл багажник, но не стал помогать мне закинуть в него сумку, она неодобрительно посмотрела на него.

– Ты так и собираешься просто тут стоять? – спросила она.

Едва заметно ухмыльнувшись, Майкл взял у меня сумку и с легкостью забросил ее в багажник. Затем наклонился ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и прошептал:

– А я-то разрекламировал тебя как девушку, которая готова сама справляться с тяжелыми задачами.

Бабушка смерила взглядом меня, потом Майкла. Затем то небольшое пространство, которое нас с ним разделяло, и неодобрительно фыркнула.

– Если хоть что-то с ней случится, – сказала она, – имей в виду, в нашей семье знают, как избавиться от тела.

Вместо того чтобы замереть от стыда, закрыв лицо руками, я попрощалась с бабушкой и забралась в машину. Майкл последовал за мной.

– Извини за это, – произнесла я.

Майкл выгнул бровь.

– За угрозу убийством или за воображаемый пояс верности, который она примеряла на тебя, пока мы разговаривали?

– Заткнись!

– Ой да ладно, Кэсси! Думаю, это так мило. У тебя есть семья, которая о тебе заботится.

Может, он думал, что это мило, а может, и нет.

– Не хочу обсуждать свою семью.

Майкл, совершенно невозмутимый, улыбнулся.

– Я знаю.

Я вспомнила, что агент Бриггс рассказывал мне о даре Майкла.

– Ты считываешь эмоции, – сказала я.

– Выражения лиц, позу, жесты, поведение, – пояснил он. – Ты прикусываешь губу изнутри, когда нервничаешь. И у тебя появляется морщинка в уголке правого глаза, когда ты пытаешься не пялиться.

Он произнес это, не отводя взгляда от дороги. Я взглянула на спидометр и осознала, как быстро мы едем.

– Хочешь, чтобы нас остановили? – взвизгнула я.

Он пожал плечами.

– Ты же профайлер, – ответил он, – ты мне и скажи.

Он слегка отпустил педаль газа.

– Профайлеры ведь этим и занимаются, так? Ты смотришь на то, как одет человек, как он разговаривает, на все мелкие детали, и находишь для него подходящий раздел. Ты вычисляешь, с каким типом человека ты имеешь дело, и убеждаешь себя, что точно знаешь, чего хотят другие.

Ладно, похоже, в прошлом у него был опыт общения с профайлером, и не очень удачный. Значит, то, что мне сложно его разгадать, вовсе не случайность. Ему нравилось держать меня в неведении.

– Каждый раз, когда я тебя вижу, на тебе другая одежда, – сказала я, – ты держишьсявсегда по-разному, говоришь иначе. Никогда не рассказываешь о себе.

– Может, мне нравится быть высоким, мрачным и загадочным, – ответил Майкл, поворачивая так резко, что я на мгновение забыла как дышать.

– Ты не такой уж и высокий, – выдавила я.

Он рассмеялся.

– Я тебя раздражаю, – произнес он, поиграв бровями, – но я тебе интересен.

– Может, прекратишь? – Я никогда не осознавала, насколько это раздражает, когда оказываешься под микроскопом.

– Я предлагаю тебе сделку, – ответил он. – Я перестану пытаться прочитать твои эмоции, если ты перестанешь пытаться анализировать мое поведение.

Меня волновали многие вопросы: каким было его детство, в чем заключаются его способности, почему он советовал мне не приходить… Но если я не хочу, чтобы он тщательно изучал мои эмоции, придется добывать ответы так, как это делают обычные люди.

– Ладно, – согласилась я, – договорились.

Он улыбнулся.

– Отлично. Теперь в качестве жеста доброй воли, раз уж я потратил немало времени, забираясь в твою голову, предлагаю тебе задать три вопроса, чтобы попытаться забраться в мою.

Та часть меня, которая любила загадки, хотела узнать, какую одежду он носит, когда никого нет рядом, сколько у него братьев и сестер и кто из его родителей превратил его в человека, который слегка зол на окружающий мир.

Но я не стала спрашивать об этом. Если человеку комфортно ехать на такой скорости, то и произнести какую-нибудь белую ложь его тоже не затруднит. Я задам ему интересующие меня вопросы, а получу еще больше противоречивых ответов, поэтому я задала единственный вопрос, на который, уверена, он ответит честно.

– Почему «Порше»?

Майкл на мгновение отвел взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня, и я поняла, что я его удивила.

– «Порше»? – повторил он.

Я кивнула.

– Уверена, это не типичный для ФБР автомобиль.

Уголки его губ подскочили вверх, и темная тень, которая всегда присутствовала у него на лице, на мгновение исчезла.

– «Порше» – это подарок, – сообщил он, – из прежней жизни. Я поставил Бриггсу условие, что присоединюсь к программе, если он разрешит его оставить.

– А с чего бы ему не разрешать? – спросила я, с опозданием осознав, что только что потратила второй вопрос.

– Мошенничество с налогами, – ответил Майкл, – не мое, отец постарался.

По напряжению в его голосе я поняла, что возможность оставить «Порше» наверняка была не единственным условием участия Майкла в программе. Может, он попросил, чтобы государство закрыло глаза на преступления отца, а может, отец обменял сына на возможность уйти от суда, не знаю.

Спрашивать я не стала – предпочла остаться на безопасной территории.

– Каково это – участвовать в программе?

– Я в ней только несколько месяцев, – сказал Майкл. – Бриггс отпустил меня, чтобы я тебя встретил. Думаю, за хорошее поведение.

Почему-то я в этом усомнилась. Майкл, похоже, почувствовал, что не убедил меня.

– Кроме того, возможно, Бриггсу нужен человек, который сможет прочитать твои эмоции и определит, не являешься ли ты взрывоопасным хранилищем ярости, которое лучше не подпускать к секретным документам.

– Я прошла проверку? – спросила я, добавив нотку насмешки.

– Ой-ой, – откликнулся Майкл, – это четвертый вопрос.

Внезапно он дернул руль влево, повернул на сто восемьдесят градусов, а затем резко рванул направо. Через несколько секунд мы остановились на парковке рядом с постройкой, похожей на ангар в аэропорту.

– Что? – спросила я, внимательно осматривая изящно очерченный металлический корпус. – Что это такое?

– Это? Частный самолет, – ответил Майкл.

– Дай угадаю, – сказала я, только отчасти в шутку, – ты поставил условие, чтобы тебе оставили частный самолет, если ты вступишь в программу?

Майкл фыркнул.

– К сожалению, он принадлежит ФБР. Когда Бриггс не занят тем, чтобы заставлять молодых и впечатлительных делать за него грязную работу, он работает в спецгруппе, которая выполняет задания по всей стране. Самолет экономит время в дороге. Для нас это просто приятный бонус.

– Кэсси, – агент Бриггс поприветствовал меня в ту же секунду, как я вышла из машины. Только назвал по имени, ничего больше.

Майкл нажал на кнопку, и багажник открылся. Я забрала свою сумку, а Майкл одарил Бриггса взглядом, очень похожим на укоряющий взгляд бабушки.

– Вы просто собираетесь тут стоять? – спросил он агента ФБР.

Бриггс помог мне с сумкой. Майкл поймал мой взгляд.

– Немного насмешки, – прошептал он, – а также остаточные проявления смущения.

У меня ушла секунда на то, чтобы понять, что Майкл не интерпретирует эмоции Бриггса. Он это про меня.

«Я перестану пытаться прочитать твои эмоции, если ты перестанешь пытаться анализировать мое поведение».

Лжец.

Не говоря больше ни слова, Майкл повернулся и бодро зашагал к самолету. Когда я поднялась на борт, он уже развалился в заднем ряду кресел. Он смотрел вверх, поза выглядела приглашающей, а взгляд велел держаться подальше.

Заставив себя отвести взгляд, я села в следующем ряду перед ним, лицом к кабине. Посмотрим, как хорошо он прочитает мои эмоции, если ему будет виден исключительно мой затылок.

– Вот что я тебе скажу, – прошептал Майкл, достаточно громко, чтобы услышала я, но не Бриггс. – Если пообещаешь не изводить меня молчанием, я бесплатно разрешу тебе задать четвертый вопрос.

Когда самолет взлетел и город, оставшийся позади, стал маленьким, я повернулась к Майклу.

– Ты оставил «Порше» в Денвере? – спросила я.

Он наклонился вперед так, что его лоб почти коснулся моего.

– Дьявол в деталях, Кэсси. Я ни разу не сказал, что «Порше» – моя единственная машина.

Ты

С последнего раза прошло много дней, и день за днем ты переживаешь свой провал, снова и снова. Каждая минута – пытка, и теперь время поджимает. Ты уже не можешь позволить себе роскошь искать идеальную девушку. Ту самую девушку. В той, что выбираешь теперь, нет ничего особенного, кроме цвета волос.

Он напоминает тебе о ком-то другом, и этого достаточно. Пока что.

Ты убиваешь ее в номере мотеля. Никто не заметил тебя на входе. Никто не увидит, как ты уйдешь. Ты залепляешь ей рот клейкой лентой. Тебе приходится представлять, как она кричит, но ее взгляд того стоит.

Ты действуешь быстро, но не слишком быстро.

Власть у тебя.

Ты контролируешь все. Ты решаешь. Ты вонзаешь нож в плоть под ее скулой. Ты срезаешь густой макияж – и кожу – с ее лица.

Вот так. Так лучше.

Тебе становится лучше. Ты держишь все под контролем. И ты знаешь, что, хотя у тебя не было времени делать фото, ты никогда не забудешь, как кровь запятнала ее волосы.

В некоторые дни тебе кажется, будто ты занимаешься этим вечно. Но, сколько бы их ни было, каким бы совершенным ни становилось твое умение показать им, кто здесь ты и кто они, какая-то часть тебя всегда знает, что…

…достаточно хорошо не будет никогда;

…идеально не будет никогда;

…такой, как первая, не будет никогда.

Часть II Обучение

Глава 7

Я вышла из самолета и моргнула, привыкая к солнечному свету. Женщина с ярко-рыжими волосами приближалась к самолету. На ней был серый костюм и черные очки от солнца, и она шла так, будто куда-то спешила.

– До меня дошли слухи, что мы прибудем примерно в то же время, – окликнула она Бриггса. – Решила поприветствовать вас лично, – специальный агент Лэйси Лок. Бриггс – мой партнер, а ты – Кассандра Хоббс.

Она рассчитала свой монолог так, что он закончился как раз в тот момент, когда она подошла к нам. Женщина протянула руку, и меня впечатлило, что она выглядит слегка озорной, несмотря на солнечные очки и костюм.

Я приняла рукопожатие.

– Рада с вами познакомиться, – сказала я, – обычно меня называют Кэсси.

– Хорошо, Кэсси, – ответила она. – Бриггс говорит, ты одна из моих.

Одна из ее?

Майкл пояснил:

– Профайлер.

– Майкл, не стоит высказываться о профайлинге с таким энтузиазмом, – беспечно произнесла Лок. – Кэсси может принять тебя за семнадцатилетнего парня, который вовсе не смотрит на мир с презрительной насмешкой.

Майкл прижал ладонь к груди.

– Ваш сарказм ранит меня, агент Лок.

Она фыркнула.

– Ты вернулась рано, – вставил Бриггс, обращаясь к агенту Лок, – в Бойсе ничего не вышло?

Лок коротко дернула головой:

– Тупик.

Между этими двоими явно произошел какой-то молчаливый диалог, а потом Бриггс повернулся ко мне.

– Как любезно сообщил Майкл, агент Лок – профайлер. Она возьмется за твое обучение.

– Повезло тебе, – с улыбкой сказала Лок.

– А вы… – я не знала, как спросить.

– Одаренная? – догадалась она. – Нет. Есть только одно дело, к которому у меня прирожденный талант, и, к сожалению, о нем я не смогу тебе рассказать, пока тебе не исполнится двадцать один. Но я училась в Академии ФБР и прошла все курсы по анализу поведения, какие там были. Я работаю в отделении изучения поведения уже почти три года.

Я задумалась, насколько грубо прозвучит, если я сейчас спрошу ее о возрасте.

– Двадцать девять, – ответила она. – И не переживай, ты привыкнешь.

– К чему?

Она снова улыбнулась.

– К тому, что люди отвечают на вопросы раньше, чем ты их задашь.

* * *

Оперативная база программы находилась во внушительном викторианском здании в небольшом городке Куантико, в Вирджинии, – достаточно близко к штаб-квартире ФБР на базе Корпуса морской пехоты в Куантико, но не настолько близко, чтобы у кого-нибудь появились лишние вопросы.

– Гостиная, медиазал, библиотека, кабинет, – человек, которого Бриггс нанял присматривать за домом, да и за нами, был отставным морпехом по имени Джуд Хокинс: шестьдесят с чем-то, орлиный взгляд, немногословен. – Кухня дальше. Твоя комната на втором этаже, – Джуд замолчал и взглянул на меня, – ты будешь делить комнату с одной из девочек. Думаю, это не проблема?

Я покачала головой, и он прошел дальше по коридору, к лестнице.

– Поживее, мисс Хоббс, – окликнул он меня. Я поспешила следом. Мне показалось, что я услышала в его голосе улыбку, хотя на его лице она если и отразилась, то мимолетно.

Я сдерживалась, чтобы не улыбнуться. Возможно, Джуд Хокинс грубоватый и прямолинейный, но интуиция подсказывала, что у него больше слабых мест, чем может показаться со стороны.

Заметив, что я рассматриваю его, он коротко, деловито кивнул. Как и Бриггс, он, похоже, вовсе не против того, что я могу получить общее представление о его характере по мелким деталям – в отличие от другого человека, который изо всех сил старался сбить меня с толку.

Отказываясь оглядываться на Майкла, я заметила, что на стене висят фотографии: больше десятка мужчин, одна женщина. Большинству около двадцати, но один или два постарше. Некоторые улыбаются, некоторые нет. Полный мужчина с темными бровями и редеющими волосами оказался рядом с портретом типичного сердцееда и черно-белым фото, сделанным на рубеже XIX–XX веков. Наверху лестницы с портрета побольше улыбалась пожилая пара.

Я взглянула на Джуда, подумав, что, может быть, это его родственники или эти фотографии связаны с кем-то из обитателей дома.

– Это убийцы. – Девушка-азиатка примерно моего возраста вышла из-за угла. Она двигалась как кошка и улыбалась так, будто только что съела канарейку.

– Люди на фото, – пояснила она, – это серийные убийцы. – Она намотала на указательный палец прядь блестящих черных волос, собранных в хвост, явно наслаждаясь моим дискомфортом: – Это такой милый способ напомнить Дину, для чего он здесь.

Дину? Кто такой Дин?

– Лично я нахожу это довольно мрачным, но опять же, я не профайлер. – Девушка отбросила волосы назад. – А вот ты профайлер, да?

Она шагнула вперед, и я невольно посмотрела на ее ноги в черных кожаных сапогах на каблуках, таких высоких, что у меня ноги заболели. Она носила обтягивающие черные брюки и свитер без рукавов – ярко-синий, как и некоторые пряди в ее черных волосах.

Пока я рассматривала ее одежду, девушка пересекла пространство между нами и оказалась так близко, что я могла бы дотянуться до ее волос и накрутить их на палец.

– Лия, – сказал Джуд совершенно невозмутимо, – это Кэсси. Если ты закончила ее запугивать, держу пари, она рада куда-то пристроить свою сумку.

Лия пожала плечами.

– Mi casa es su casa^[59]. Твоя комната там.

«Твоя комната, – отметила я, – не «наша».

– Кэсси ужасно расстроена, что не окажется в одной комнате с тобой, Лия, – сказал Майкл и подмигнул, прочтя выражение моего лица. Лия повернулась к нему, и ее губы медленно изогнулись в улыбке.

– Соскучился по мне? – спросила она.

– Как по занозе в лапе, – ответил Майкл.

Агент Бриггс, который поднялся по лестнице следом за нами, откашлялся.

– Лия, – сказал он, – рад тебя видеть.

Лия взглянула на него.

– Ну же, агент Бриггс, – откликнулась она, – это ведь попросту неправда.

Агент Лок закатила глаза.

– Лия специализируется на обмане и маскировке, – сказала она. – Ей пугающе хорошо удается распознавать, когда люди врут. И, – добавила агент Лок, посмотрев ей в глаза, – она сама хорошо умеет врать.

Лию, похоже, слова агента не обидели.

– Еще я билингва. И очень-очень гибкая.

Второе «очень» было адресовано непосредственно Майклу.

– Значит, – сказала я, чувствуя, как лямка сумки впивается в плечо, и пытаясь осмыслить тот факт, что Лия – прирожденный лжец, – портреты на стенах не принадлежат серийным убийцам?

Ответом мне была тишина. Молчание Майкла. Молчание Джуда. Молчание агента Лок, которая выглядела слегка сконфуженно.

Агент Бриггс откашлялся.

– Нет, – наконец сказал он. – Это правда.

Мой взгляд невольно остановился на портрете пожилой пары.

Улыбающиеся серийные убийцы, десятисантиметровые каблуки и девушка с талантом лжеца? Явно будет интересно.

Глава 8

Бриггс и Лок ушли вскоре после того, как Джуд показал мне мою комнату. Они пообещали, что вернутся на следующий день, чтобы заняться моим обучением, но пока что мне нужно просто обживаться на месте. Соседка – кто бы это ни была – еще не объявилась, так что комната была в полном моем распоряжении.

Сдвоенная кровать стояла на другом конце комнаты. Эркерное окно выходило на задний двор. Я нерешительно открыла дверь – как я предполагала, в гардеробную. Она оказалась заполнена ровно наполовину: половина каждой полки, половина пола, половина стоек с вешалками. Моя соседка предпочитала узоры однотонной одежде, яркие цвета пастельным; черного и белого в ее гардеробе тоже было немало, а вот серого не оказалось. Вся ее обувь была на плоской подошве.

«Притормози немного, Кэсси, – сказала я себе, – впереди много месяцев для того, чтобы проанализировать личность соседки, и мне не придется для этого тайком рассматривать ее одежду».

Не тратя времени даром, я опустошила собственную сумку. Я прожила в Колорадо три года, но до этого нигде не задерживалась дольше чем на четыре месяца. Мама всегда была готова поехать на следующее шоу, в другой город, к следующей цели, так что я отлично умела распаковывать вещи. Когда я закончила, в шкафу на моей половине еще оставалось место.

– Тук-тук, – голос Лии слышался громко и четко. Она вошла, не дожидаясь разрешения, и я заметила, что она переоделась.

Вместо сапог на ней теперь были балетки, а обтягивающие черные брюки она сменила на кружевную пышную юбку. Волосы были собраны в хвост на затылке, ее взгляд, казалось, смягчился. Она заметно преобразилась или… переключилась на другую личность.

Сначала Майкл, теперь Лия. Я подумала, может, он у нее научился так менять стили или она научилась у него. Учитывая, что Лия специализировалась на обмане, я поставила бы на первый вариант.

– Уже закончила разбирать вещи? – спросила она.

– Еще кое над чем работаю, – ответила я, сосредоточенно копаясь в тумбочке.

– Нет. Вовсе нет.

Никогда не считала себя лжецом – до момента, когда способности Лии отняли у меня возможность врать.

– Слушай, эти портреты серийных убийц придают новое значение слову «жуткий». – Лия прислонилась к дверному косяку. – Я прожила здесь шесть недель, прежде чем кто-то сказал мне, что те милые бабушка и дедушка – на самом деле Фэй и Рэй Коупленд, осужденные за то, что убили пять человек и сделали из их кожи уютное одеялко. Поверь мне, такое лучше узнать сразу.

– Спасибо, – сухо ответила я.

– Не важно, – растягивая гласные, произнесла Лия. – Джуд – хреновый экскурсовод, но на диво хороший повар. У него глаза на затылке, но вот болтуном его не назвать, и, если ты не собираешься сжечь это место дотла, он на многое закроет глаза. Я подумала, может, тебе нужна нормальная экскурсия или у тебя возникли вопросы.

Не уверена, можно ли считать человека, которого ценят за умение врать, идеальным источником информации или экскурсоводом, но я не собиралась отклонять предложенное перемирие, тем более у меня был один вопрос.

– Где моя соседка?

– Там же, где всегда, – невинно ответила Лия, – в подвале.

* * *

Подвальные помещения располагались под всем домом, а также простирались под передним и задним дворами. Спустившись по лестнице, я увидела только две огромные белые стены, которые тянулись по всей ширине помещения, но немного не доходили до потолка высотой в четыре с лишним метра. Между ними обнаружился небольшой промежуток: вход. Я подошла к нему. Что-то взорвалось, и я отпрыгнула, прикрывая лицо руками.

«Стекло, – запоздало подумала я, – битое стекло».

В следующую секунду я осознала, что не вижу источника звука. Я опустила руки и оглянулась на Лию, которая даже не шелохнулась.

– Это нормально? – спросила я ее.

Она непринужденно пожала плечами.

– Скажи мне, что такое «нормально».

Из-за одной из перегородок высунулась девушка.

– Соответствующее определенному типу, стандарту или устойчивой закономерности.

Первое, на что я обратила внимание, кроме бодрого голоса и ее объяснения, что такое «нормально», – ее волосы: светлые – такие белые, что могли бы, наверное, светиться в темноте, и идеально прямые. Концы неровные, а криво подстриженная челка – слишком короткая, словно она сама себя подстригала.

– Разве тебе не положено носить защитные очки? – спросила Лия.

– Возможно, они оказались ненадежными, – с этими словами она снова скрылась за перегородкой.

Судя по тому, как довольно изогнула губы Лия, я готова была поставить что угодно: я только что встретилась со своей соседкой.

– Слоан, Кэсси, – Лия широко взмахнула рукой. – Кэсси, Слоан.

– Приятно познакомиться, – сказала я. Сделав несколько шагов вперед, я оказалась в пространстве между перегородками и увидела, что за ними скрывалось: узкий коридор, по обе стороны множество комнат, у каждой только три стены.

В ближайшей из них, слева, я обнаружила Слоан, которая стояла посреди чего-то вроде ванной комнаты. У дальней стены была дверь, и я поняла, что комната выглядит в точности как ванная, у которой убрали одну стену.

– Как площадка для киносъемок, – прошептала я. Пол был засыпан стеклом. По меньшей мере сотня клейких заметок прикреплены к краю раковины и ниже, по спирали, на кафельном полу. Я посмотрела в коридор, на другие комнаты. Там были другие декорации.

– Потенциальное место преступления, – сообщила Лия, – для симуляций. По эту сторону, – Лия взмахнула рукой, словно помощница ведущего телешоу, – у нас расположены внутренние помещения – ванные, спальни, кухни, прихожие. Несколько миниатюрных – действительно миниатюрных – ресторанных залов, и, просто потому, что мы не можем без клише, декорации почтового отделения, на случай если захочется настоящей жести.

Лия повернулась и показала на другую сторону коридора.

– А здесь, – сказала она, – несколько открытых пространств: парк, парковка, место для свиданий.

Я повернулась к «ванной» и Слоан. Та со спокойным лицом осторожно опустилась на колени рядом с осколками стекла и рассматривала их. Ее пальцы замерли прямо над ними.

Через некоторое время она моргнула и выпрямилась.

– У тебя рыжие волосы.

– Да, – подтвердила я, – рыжие.

– Людям с рыжими волосами нужно примерно на двадцать процентов больше анестезии при хирургических операциях, и они с существенно большей вероятностью просыпаются на столе.

У меня возникло отчетливое ощущение, что Слоан так здоровается, и внезапно картина сложилась: тщательно разложенные вещи в гардеробной, точность, с которой она разделила пространство на две части. Агент Бриггс говорил, что у кого-то есть дар обращения с числами и вероятностями.

– Слоан невероятно опасна, когда дело доходит до чисел, – сказала Лия и ленивым движением показала на осколки стекла, – иногда в буквальном смысле.

– Это просто проверка, – попыталась оправдаться Слоан. – Алгоритм, который предсказывает, как разлетятся осколки, действительно…

– …восхитительный? – подсказал донесшийся сзади голос. Лия провела длинным наманикюренным ногтем по нижней губе. Я обернулась.

Майкл улыбнулся.

– Посмотрела бы ты на нее, когда она под кофеином, – сообщил он, кивая на Слоан.

– Майкл прячет кофе, – мрачно сообщила Слоан.

– Поверь мне, – протяжно произнес Майкл, – так лучше для всех. – Он помолчал, а потом медленно, широко улыбнулся мне: – Эти двое были с тобой достаточно милыми и травмирующими, Колорадо?

Я осмыслила тот факт, что он только что дал мне кличку. Лия встала между нами.

– Травмирующими? – повторила она. – Ты мне будто не доверяешь, Майкл. – Ее глаза расширились, и она выпятила нижнюю губу.

Майкл фыркнул.

– С чего бы это?

Специалист по эмоциям, мастер обмана, знаток статистики, которой нельзя употреблять кофе, и я.

– И все? – спросила я. – Нас всего четверо?

Вроде бы Лия упоминала еще кого-то?

Взгляд Майкла потемнел. Губы Лии медленно сложились в улыбку.

– Ну, – весело произнесла Слоан, совершенно не замечая, как изменилась атмосфера, – еще есть Дин.

Глава 9

Дина мы нашли в гараже. Он лежал на черной скамейке, повернувшись лицом к противоположной от двери стене. Русые волосы прилипли к потному лицу, челюсти крепко сжаты – он сосредоточенно, медленно, методично выполнял жим лежа. Каждый раз, когда локти распрямлялись, я ожидала, что он остановится. Но он продолжал.

Он был мускулистым, но стройным, и мне показалось, что то, чем он занимается, не просто тренировка, а наказание.

Майкл закатил глаза, а затем подошел к Дину, встав позади него.

– Девяносто восемь, – сказал он с деланым напряжением в голосе, – девяносто девять. Сто!

Дин на мгновение закрыл глаза, а затем снова вытолкнул штангу вверх. Руки слегка дрогнули, когда он стал опускать ее на стойку. Майкл явно не собирался его подстраховывать. К моему удивлению, Слоан протиснулась мимо Майкла, обхватила штангу тонкими ручками и отклонилась назад, помогая поставить ее на место.

Дин вытер руки о джинсы, взял лежавшее рядом полотенце и сел.

– Спасибо, – сказал он Слоан.

– Крутящий момент, – ответила она вместо «пожалуйста», – мои руки выполнили функцию рычага.

Дин встал, слегка приподняв уголки губ, но, как только увидел меня, неродившаяся улыбка застыла на его лице.

– Дин Реддинг, – произнес Майкл, явно слишком наслаждаясь внезапным дискомфортом, который ощутил Дин, – познакомься с Кэсси Хоббс.

– Приятно познакомиться, – сказал Дин, отводя взгляд и произнося эти слова куда-то в пол.

Лия, которая до этого момента нетипично для себя молчала, подняла бровь, глядя на Дина.

– Ну, – прокомментировала она, – это, строго говоря…

– Лия. – Дин говорил не громко и не напористо, но в ту же секунду, как он произнес ее имя, Лия замолчала.

– Строго говоря, что? – спросила я, хотя уже знала, что следующее слово, которое она произнесет, правдивым не будет.

– Ничего, – певуче ответила Лия.

Я снова посмотрела на Дина: светлые волосы, темные глаза, открытая поза, сжатые кулаки.

Я анализировала, как он стоит, форму лица, потертую белую футболку и драные синие джинсы, волосам не помешала бы стрижка. Дин стоял спиной к стене, его лицо оставалось в тени, словно там ему и было место.

Почему он не рад меня видеть?

– Дин, – сказал Майкл с интонацией человека, который сообщает восхитительный, но бесполезный факт, – прирожденный профайлер, как и ты.

Три последних слова адресовались скорее Дину, чем мне, и они возымели действие. Дин поднял глаза, чтобы посмотреть на Майкла. На лице Дина не было эмоций, но в его взгляде сквозило что-то, и я поняла, что ожидаю, что Майкл отведет взгляд первым.

– Дин, – продолжил Майкл, пристально глядя на Дина и обращаясь ко мне, – больше, чем кто-либо, знает о том, как мыслят убийцы.

Дин отбросил полотенце. Напружинив мышцы, он протолкнулся мимо Майкла и Слоан, мимо Лии и меня. Через несколько секунд его здесь уже не было.

– Дин – человек вспыльчивый, – сообщил Майкл, прислонившись к скамейке для тренировок.

Лия фыркнула.

– Майкл, если бы Дин был вспыльчивым, ты уже лежал бы в могиле.

– Дин никого не убьет, – сказала Слоан с почти комичной серьезностью.

Майкл вытащил четвертак из кармана и подбросил монету в воздух.

– Хочешь пари?

* * *

В ту ночь я не видела снов. Я и спала немного – спасибо тому, что у Слоан, с ее тонкой и хрупкой фигурой, похоже, была носоглотка дальнобойщика с лишним весом. Я пыталась отвлечься от звуков ее храпа, представляя каждого из одаренных, которые жили в этом доме: Майкл, Дин, Лия, Слоан. Никто из них не оказался таким, как я ожидала. Никто не вписывался в знакомые схемы. То засыпая, то просыпаясь – состояние, самое близкое к полноценному отдыху, что было мне в этот момент доступно, я играла в игру, которую придумала еще маленькой. Я мысленно снимала свою кожу и надевала чью-то еще.

На мне кожа Лии. Я начала с внешности. Она выше меня, гибкая. Волосы длиннее, и она спит, не убирая их под голову, а рассыпав по подушке. Ногти накрашены, а если она ощущает избыток энергии, то потирает ноготь большого пальца левой руки большим пальцем правой. Я представила, как поворачиваю голову – голову Лии – в сторону, глядя в ее шкаф.

Если Майкл выбил из Бриггса машину, Лия, наверное, выпросила одежду. Я почти увидела ее шкаф, набитый до отказа. Когда картинка сфокусировалась, я ощутила, как контроль перехватывает подсознание и я теряю ощущение реального мира в угоду воображаемому, который выстроила в своей голове.

Я отпустила мысли про кровать и шкаф, отпустила физические ощущения. Я позволила себе стать Лией, и на меня со всех сторон обрушился поток информации. Словно писатель, потерявшийся в книге, я позволила симуляции развиваться своим чередом. Там, где я и Слоан были аккуратными, Лия, которую я представляла, оказывалась хаотичной, а ее комната – архивом всех ощущений за последние несколько месяцев. В том, как одежда была разложена в ее гардеробной, не было никакого смысла. Платья сползали с вешалок. Кое-где одежда – грязная, чистая, новая, какая угодно – валялась на полу.

Я представила, как встаю с кровати. Сама я обычно сначала садилась, но Лия не тратила времени даром: она вставала, перекатываясь, сразу готовая к действию и даже к нападению. По плечам рассыпались длинные волосы, и я накрутила прядь на указательный палец: еще одна привычка Лии, которую она тщательно отработала, чтобы движение не выглядело нервным.

Я оглянулась на дверь комнаты. Закрыта, конечно. Наверное, и заперта. Кого я не впускаю? Чего я боюсь?

Боюсь? Я молча усмехнулась, мой внутренний монолог все сильнее походил на голос Лии. Я ничего не боюсь.

Я на цыпочках подошла к гардеробной, мягко покачивая бедрами, и вытащила футболку, какая попалась под руку. Совершенно наугад, но дальнейшее не было случайным. Я создавала свой облик. Я наряжала себя как куклу, и с каждым моментом увеличивала расстояние между поверхностью и всем, что скрывалось под ней.

Я привела в порядок волосы, глаза, ногти. Но тихий голосок в голове никуда не делся. Тот же, который настаивал, что я не боюсь. Только в этот раз он повторял снова и снова другую мысль: я здесь, за запертой дверью, за которой поджидает черт знает что, потому что мне больше некуда пойти.

Ты

Теперь ты дома. В одиночестве. Все на местах. Все, кроме одного.

Ты знаешь, что есть и другие люди, подобные тебе. Другие чудовища. Другие боги. Ты знаешь, что и другие забирают сувениры на память, вещицы, по которым можно вспомнить этих девушек, когда их крики стихнут, когда их тела и их умоляющие лживые губы исчезнут навсегда.

Ты медленно подходишь к шкафчику. Открываешь его. Осторожно, бережно ты кладешь помаду этой шлюхи рядом с остальными. Когда полиция будет осматривать ее сумочку, такую пропажу не заметят.

Они никогда не замечают.

На твоем лице ленивая улыбка, ты проводишь пальцами по каждому тюбику. Вспоминаешь. Наслаждаешься. Планируешь.

Тебе всегда мало. Этому никогда не будет конца.

Особенно теперь.

Глава 10

На следующий день я была не способна смотреть на Лию. Игра, в которую я играла ночью, в детстве помогала понять незнакомцев – детей, которые попадались мне в закусочных, зрителей, которые приходили на мамины представления. Они никогда не были для меня реальными, как и вещи, которые я воображала, когда мысленно влезала в их шкуру. Но теперь я невольно задумалась о том, в какой степени это воображение, а в какой – мое подсознание, которое анализировало Лию, ее поведение, личность, окружение. Я вообразила, что Лия неаккуратная, или выявила это с помощью анализа?

– Хлопья в шкафу, яйца в холодильнике. – Джуд поприветствовал меня из-за газеты, когда я вошла в кухню, по-прежнему обдумывая этот вопрос. – Я схожу за покупками в «ноль-девятьсот». Если есть просьбы, говори сейчас или умолкни навсегда.

– Никаких просьб, – сказала я.

– Тебе многого не требуется, – прокомментировал Джуд.

Я пожала плечами:

– Стараюсь.

Джуд сложил газету, отнес пустую кружку к раковине, сполоснул ее. Минуту спустя – четко в девять – я осталась на кухне одна. Наливая молоко в пиалу с хлопьями, я снова задумалась о том, насколько логичной была моя «симуляция» Лии, откуда я могла узнать это о ней и знала ли вообще.

– Понятия не имею, что тебе сделали эти хлопья Cheerio, но уверен, они очень-очень об этом сожалеют, – прокомментировал Майкл, усаживаясь за стол рядом со мной.

– Прости, что?

– Ты уже пять минут пытаешь их размешиванием, – сообщил Майкл. – Это насильственное применение ложки, вот что это.

Я выловила кусочек и кинула в него. Майкл поймал его и закинул в рот.

– И кто из нас озадачил тебя на этот раз? – спросил Майкл.

Внезапно я пристально заинтересовалась своими Cheerios.

– Ну же, Колорадо. Когда твой мозг составляет психологический портрет, твое лицо транслирует смесь сосредоточенности, любопытства и спокойствия. – Майкл помолчал. Я закинула в рот большую порцию хлопьев. – Мышцы шеи расслабляются, – продолжал он, – уголки губ чуть-чуть опускаются. Голова слегка наклоняется набок, а в уголках глаз появляются «гусиные лапки».

Я спокойно опустила ложку в пиалу.

– У меня не бывает «гусиных лапок».

Майкл потянулся к моей ложке и схватил немного хлопьев.

– Тебе никто не говорил, что ты такая милая, когда сердишься?

– Надеюсь, я вам не помешаю. – Лия вошла, забрала у нас коробку хлопьев и принялась есть прямо из нее. – На самом деле это неправда, ведь, что бы тут ни происходило, я в восторге от возможности помешать.

Я сдерживалась и не изучала Лию и определенно пыталась контролировать, чтобы в уголках глаз не появлялись морщинки, но очень трудно игнорировать тот факт, что на Лии была мало что прикрывающая шелковая пижама и… жемчуга.

– Итак, Кэсси, ты готова к первому дню вводной части курса «Как забираться в голову плохим ребятам»? Лия поставила коробку с хлопьями на стол и направилась к холодильнику. Она принялась копаться в нем, засунув голову внутрь. Ее пижама оставляла мало простора для воображения.

– Я готова, – сказала я, отводя взгляд.

– Кэсси с рождения готова, – объявил Майкл. Лия, не вылезая из холодильника, на мгновение замерла. – Кроме того, – продолжил Майкл, – что бы агент Лок ни заставила ее делать, это лучше, чем смотреть фильмы на иностранных языках без субтитров.

Я с трудом сдержала улыбку, услышав раздражение в голосе Майкла.

– Они тебя этим заставили заниматься в первый день?

– Этим они заставили меня заниматься первый месяц. – сообщил Майкл. – «Эмоции выражаются не в том, что люди говорят, – произнес он, изображая кого-то из агентов, – они выражаются в позах, выражениях лиц и культурно-специфичных воплощениях универсальных феноменологических опытов».

Лия выбралась из холодильника с пустыми руками, захлопнула дверцу, а потом открыла морозилку.

– Бедняжка, – сказала она Майклу, – я здесь уже почти три года, и единственное, чему они меня научили, что психопаты реально хорошие лжецы, а агенты ФБР врать не умеют.

– Много их тебе встречалось? – спросила я.

– Агентов ФБР? – Лия сделала вид, что не понимает, о чем речь, и извлекла из холодильника упаковку мятного мороженого с кусочками шоколада.

Я выразительно посмотрела на нее.

– Психопатов.

Она достала из ящика стола ложку и взмахнула ею, будто волшебной палочкой.

– ФБР прячет нас в милом маленьком домике в милом маленьком районе в милом маленьком городе. Ты и правда думаешь, что Бриггс собирается позволить мне сопровождать его на допросах? Или работать в поле, где у меня появится возможность сделать что-то настоящее?

Майкл перевел слова Лии в несколько более дипломатичную форму.

– У Бюро есть записи, – сказал он, – аудио, видео, расшифровки. В основном нераскрытые дела. Те, в которых так и не смогли разобраться. И на каждое нераскрытое дело, которое они дают нам, приходятся десятки дел, которые уже раскрыли. Проверяют, действительно ли мы так хороши, как говорит агент Бриггс.

– Даже если ты дашь им тот ответ, который они ожидают, – продолжила Лия точно с того места, где остановился Майкл, – даже если власть имущие убедятся, что ты прав, они хотят знать почему.

Почему – что? Я не задала вопрос вслух, но Майкл все равно ответил:

– Почему мы на это способны, а они нет. – Он потянулся к моей тарелке и подхватил еще немного хлопьев. – Они не просто хотят обучить нас. Они не просто хотят использовать нас. Они хотят стать нами.

– Несомненно, – согласился новый голос, – в глубине души, в самом своем сердце все, чего я хочу от жизни, – стать Майклом Таунсендом.

Агент Лок вошла в кухню и направилась прямо к холодильнику. Она явно чувствовала себя здесь как дома, пусть даже и жила где-то еще.

– Бриггс оставил файлы для вас двоих, – агент Лок показала на Майкла и Лию, – в своем кабинете. Сегодня он собирается провести новую симуляцию со Слоан, а я пока введу Кэсси в курс дела, – она глубоко вздохнула. – Это не так превосходно, как быть пресыщенным семнадцатилетним парнем, у которого проблемы с родителями и зависимость от геля для волос, но c’est la vie.

Майкл поднял руку, чтобы почесать лицо, – и в процессе совершенно незаметно показал агенту Лок средний палец.

Лия покрутила ложку с мороженым.

– Лэйси Лок, вашему вниманию, – сказала она, словно агент ФБР была комиком, а Лия объявляла ее выход.

Лок улыбнулась.

– Разве Джуд не установил правило, согласно которому тебе не следует выходить на кухню в нижнем белье? – спросила она, взглянув на пижаму Лии.

Лия пожала плечами, но присутствие агента Лок словно усмирило ее. Через несколько минут все разошлись. Похоже, ни Лие, ни Майклу не хотелось оставаться в обществе профайлера ФБР.

– Надеюсь, они не слишком усложняют тебе жизнь, – произнесла Лок.

– Нет.

Когда мы сидели здесь и ели, разговаривали, все показалось мне совершенно естественным, словно в этом и заключался наш дар. Кроме шуток!

– Ни у Майкла, ни у Лии особо и выбора не было, присоединяться к программе или нет. – Лок подождала, пока я осознаю этот факт. – Так что им есть на что злиться.

– Они не из тех, кому нравится, когда их вынуждают что-то делать, – медленно произнесла я.

– Верно, – ответила агент Лок, – не из тех. Я совершила много ошибок, но не эту. Бриггсу в некоторой степени недостает… тонкости. Еще никогда ему не попадался квадратный колышек, который ему не захотелось бы забить в круглое отверстие.

Эта характеристика в точности соответствовала моему впечатлению об агенте Бриггсе. Агент Лок говорила на моем языке, но у меня не было времени наслаждаться этим фактом, потому что в дверях появился Дин.

Агент Лок увидела его и кивнула.

– Как раз вовремя.

– Вовремя? – переспросила я.

Дин ответил вместо агента, но, в отличие от рыжеволосой Лок, он не улыбался. Он не казался дружелюбным. Дин не хотел здесь находиться, и, если я не ошибаюсь, я ему не нравлюсь.

– Для твоего первого урока.

Глава 11

Если Дина не радовала перспектива провести утро в моей компании, еще меньше порадовал план агента Лок совершить небольшую поездку. Он явно ожидал, что мы спокойно посидим или устроим симуляцию в подвале, но агент Лок просто кинула ему ключи от своего внедорожника.

– Ты поведешь.

Большинство агентов ФБР не стали бы настаивать, чтобы семнадцатилетний мальчишка сел за руль, – но совершенно ясно, что Лэйси Лок не такая, как большинство агентов. Она села на переднее пассажирское сиденье, а я забралась назад.

– Куда? – спросил Дин у агента Лок, выезжая на дорогу задним ходом. Она дала ему адрес, и он что-то пробормотал в ответ. Я попыталась распознать, что за акцент едва заметно пробивается в его голосе. Южный.

За остаток поездки он молчал. Я попыталась прочитать его. Он не выглядел застенчивым. Может, из тех, кто бережет слова ради случая, когда действительно понадобится что-то сказать. Или слишком закрыт и использует молчание, чтобы держать других на расстоянии. Либо просто не имел ни малейшего желания разговаривать с Лок и со мной.

«Он прирожденный профайлер», – напомнила себе я. Не исключено, и он сейчас тоже усиленно размышляет, впитывая детали моего поведения так же, как я оценивала его.

Дин вел машину осторожно. Его плечи напрягались, когда кто-то его подрезал. А когда мы прибыли к пункту назначения, он выбрался из машины, закрыл дверь и протянул ключи агенту Лок – все это не глядя на меня. Я привыкла сливаться с обстановкой, но то, что Дин меня не замечал, ощущалось как оскорбление. Будто я не стоила того, чтобы меня анализировать, и ему ни в малейшей степени не интересно меня разгадывать.

– Добро пожаловать в Вестсайд-Молл, – произнесла агент Лок, возвращая меня в реальность. – Не знаю, чего ты ожидала в свой первый день, Кэсси, но я хочу составить представление о том, как ты справляешься с обычными людьми, прежде чем мы перейдем к аномальной части спектра.

Взгляд Дина метнулся в сторону, и Лок это заметила.

– Хочешь что-то добавить?

Дин засунул руки в карманы.

– Прошло очень много времени, – пробормотал он, – с тех пор как кто-то просил меня подумать о чем-нибудь нормальном.

Через пять минут мы сидели за столиком в фуд-корте.

– Женщина в фиолетовой флисовой кофте, – сказала агент Лок. – Кэсси, что ты можешь рассказать мне о ней?

Я проследила за ее взглядом. Женщина лет двадцати пяти, беговые кроссовки, джинсы, флисовая кофта. Либо она спортивная и надела джинсы, чтобы сходить в магазин, либо хочет, чтобы люди считали ее спортивной. Я озвучила эти наблюдения.

– Что еще ты можешь мне рассказать? – спросила агент Лок.

Интуиция подсказывала мне, что агенту Лок не нужны детали. Ей нужна общая картина.

Поведение. Личность. Окружение.

Я попыталась оценить, как Фиолетовая Кофта взаимодействует с окружением. Она выбрала место у края фуд-корта, хотя было много свободных столиков ближе к ресторану, где она купила еду. Рядом с ней сидело несколько человек, но она сосредоточилась на еде.

– Она студентка, – наконец сказала я. – Высшего учебного заведения, может, учится на врача. Незамужем, но есть парень, с которым все серьезно. Она из семьи верхнего слоя среднего класса, по-настоящему верхнего. Она занимается бегом, но не повернута на ЗОЖ. Скорее всего, рано встает, любит делать то, что другие считают трудным, а если в семье есть еще дети, то либо они младше ее, либо у нее только братья.

Я подождала, пока агент Лок ответит. Она молчала. И Дин тоже. Чтобы заполнить тишину, я добавила еще одно наблюдение:

– Она очень легко простужается.

Не было никакого другого оправдания флисовой кофте – тем более в помещении – в июле.

– Почему ты думаешь, что она студентка? – наконец спросила агент Лок.

Я посмотрела в глаза Дину и внезапно поняла, что он тоже это заметил.

– Сейчас десять тридцать утра, – ответила я, – и она не на работе. Для обеденного перерыва слишком рано, и женщина не одета как человек, вышедший из офиса.

Агент Лок подняла бровь.

– Может, она работает из дома или в поиске работы. Либо преподает в начальной школе, а сейчас у нее каникулы.

Абсолютно справедливые возражения, но почему-то мне они казались неправильными. Это трудно объяснить, и я вспомнила, как Майкл предупреждал меня, что ФБР никогда не перестанет пытаться узнать, как я делаю то, что делаю.

Я вспомнила, как агент Лок упомянула, что училась профайлингу трудным путем, изучая один курс за другим.

– Она на них даже не смотрит.

К моему удивлению, меня выручил Дин.

– Прости? – агент Лок повернулась к нему.

– Другие люди ее возрастной группы. – Дин кивнул на пару молодых мам с детьми и нескольких работников магазинов, которые выстроились в очередь за кофе. – Она на них не смотрит и не воспринимает их как своих, даже неосознает, что они одного возраста. Она обращает больше внимания на студентов колледжа, чем на других взрослых, но одной из них она себя тоже не считает.

Именно это я и ощущала, хотя не могла облечь в слова. Будто Дин смог заглянуть мне в голову и придать смысл той информации, которая крутилась в моем сознании, но, естественно, дело не в этом: ему не нужно забираться в мою голову, потому что он думал о том же, что и я.

Немного помолчав, Дин взглянул на меня.

– Почему думаешь, что она учится на врача?

Я снова взглянула на девушку.

– Потому что занимается бегом.

Дин улыбнулся, хотя и едва заметно.

– Хочешь сказать, она мазохистка?

Девушка, о которой мы говорили, встала, и я разглядела пакеты у нее в руке, увидела, из каких магазинов покупки. Все сходилось. Все было верно. Я не ошиблась.

– Почему ты думаешь, что у нее есть парень? – спросил Дин, и в его растянутом выговоре я расслышала любопытство, а может быть, даже восхищение.

В ответ я пожала плечами, не хотела сообщать Дину: я уверена, что у нее есть парень, потому что она ни разу не взглянула на Дина. На расстоянии он, наверное, казался старше. В джинсах и выцветшей черной футболке, ткань обтягивает мышцы. А еще волосы, взгляд, то, как он стоял, как он двигался, – если бы у нее не было парня, она на него точно посмотрела бы.

– Новая игра, – объявила агент Лок. – Я показываю автомобиль, а ты рассказываешь о его владельце.

Мы провели в торговом центре уже три часа. Я решила: раз мы выходим на парковку, тренировка окончена, но, похоже, я ошиблась.

– Вот эта, Кэсси. Давай!

Я открыла рот, а потом закрыла. Я привыкла идти от человека, от его позы, от того, как он говорит, одежды, занятий, пола, того, как он раскладывает салфетку на коленях – таков мой родной язык. Начинать с машины все равно что лететь вслепую.

– В работе, – сообщила мне агент Лок, пока я рассматривала белую «Акуру», пытаясь догадаться, принадлежит ли она покупателю или работнику торгового центра, – тебе придется создавать психологический портрет еще до того, как ты встретишься с подозреваемым. Ты приходишь на место преступления и воссоздаешь картину произошедшего. Смотришь на материальные улики и превращаешь их в поведение, пытаешься с их помощью сузить круг подозреваемых. Ты не знаешь, кого ищешь, – мужчину или женщину, подростка или старика. Ты знаешь, как этот человек убивал, но не знаешь почему. Ты знаешь, в каком виде он оставил тело, но тебе придется догадываться, как он нашел жертву, – она ненадолго замолчала. – Итак, Кэсси. Кому принадлежит эта машина?

Тип и модель мало о чем мне говорили. Эта машина могла принадлежать мужчине или женщине, и ее припарковали со стороны фуд-корта, а значит, я понятия не имела, в какую часть торгового центра направлялся ее владелец. Место для парковки не слишком удачное, но и не слишком плохое. И припаркована машина не очень ровно.

– Этот человек спешил, – сказала я, – припарковался немного криво и не стал искать место получше. – Также я поняла, что у водителя нет того количества самолюбия, которое заставило бы его искать идеальное место, будто от того, насколько удачно он припаркуется перед этим супермаркетом, зависит его чувство собственного достоинства. – Нет детского сиденья, значит, нет маленьких детей. Нет наклеек на бампере, машину недавно мыли. Он приехал сюда не только за едой, иначе не было бы причины спешить, но припарковался перед фуд-кортом, значит, либо не знал, куда именно пойдет, либо нужный магазин поблизости.

Я подождала, ожидая, что продолжит Дин, но он молчал. А вот агент Лок дала совет:

– Не говори «он».

– Я не имела в виду, что это обязательно мужчина, – поспешно объяснила я, – просто не решила, мужчина это или женщина.

Дин взглянул на вход в торговый центр, а затем снова на меня.

– Агент не это имеет в виду. Когда ты говоришь «водитель» или «человек», ты смотришь извне. «Он» или «она» – уже лучше.

– И как мне говорить?

– Официально, – объяснила агент Лок, – мы используем термин «неизвестный субъект», НС.

– А неофициально? – спросила я.

Дин засунул руки в карманы джинсов.

– Если хочешь забраться в чью-то голову, – резко произнес он, – используй слово «я».

Прошлой ночью я представляла себя в теле Лии, представляла, каково это – быть ею. Я могла представить, как веду этот автомобиль, вот так паркую, выхожу из него, но дело вовсе не в машине, ведь мне придется работать не с посетителями торговых центров, а с убийцами.

– А если я не хочу быть на его месте? – спросила я, зная, что если сейчас закрою глаза, хотя бы моргну, то окажусь в маминой гримерной. Я увижу кровь. Почувствую ее запах. – Что, если я не смогу?

– Значит, тебе повезло. – Дин говорил тихо, но взгляд у него стал жестким. – И лучше бы тебе тогда отправиться домой.

У меня скрутило живот. Дин считал, что мне здесь не место. Внезапно я с неприятной легкостью вспомнила, что, когда мы встретились вчера, он солгал, что рад познакомиться.

Агент Лок положила руку мне на плечо.

– Если хочешь подобраться близко к субъекту, но не хочешь влезать в его шкуру, есть еще одно слово, которое ты можешь использовать.

Я повернулась спиной к Дину и сосредоточила внимание на агенте Лок.

– И что это за слово? – спросила я.

Лок посмотрела мне в глаза.

– Ты.

Глава 12

Ночью мне снилось, будто я иду по узкому коридору, по полу, выложенному плиткой, вдоль белых стен. Тишину нарушает лишь шорох моих кроссовок по недавно помытому полу.

Это неправильно. Что-то тут не так.

Над головой мерцают флюоресцентные лампы, и на полу рядом со мной в такт им колышется моя тень. В конце коридора есть металлическая дверь, покрашенная в тон стен, она слегка приоткрыта, и я задумалась: это я так оставила или мама не стала закрывать дверь до конца, чтобы не выпускать меня из виду.

Не входи туда! Стой! Остановись!

Я улыбнулась и продолжала идти. Один шаг, второй шаг, третий, четвертый… На каком-то уровне я понимала, что это сон, понимала, что именно увижу, когда открою дверь, но не могла остановиться. Тело ниже пояса словно онемело. Улыбка причиняла боль.

Я положила ладонь на металлическую дверь и толкнула.

– Кэсси?

За дверью стояла мама, одетая в синее. У меня перехватило дыхание – не потому, что она прекрасна, хотя это действительно так, и не потому, что она отчитает меня за то, что я сильно задержалась, глазея на зрителей.

Легкие словно сдавило тисками, потому что все неправильно. Это никогда не происходило, но, господи, как бы я хотела, чтобы так все и сложилось.

Пожалуйста, пусть это будет не сон. Единственный раз пусть так и произойдет на самом деле. Только бы не…

– Кэсси?

Мама пошатнулась и упала. Синий шелк стал алым от крови. Кровь забрызгала стены. Ее так много, слишком много…

Мама барахтается в ней, поскальзывается, но, куда бы она ни двигалась, я вижу торчащий в ее теле нож.

Чьи-то руки схватили ее за лодыжки. Я повернулась, пытаясь разглядеть лицо нападавшего, и в этот момент мама исчезает и я снова оказываюсь снаружи. Я толкнула дверь, открывая ее.

«Вот так все и было, – оглушенно подумала я. – Это все на самом деле».

Я ступила в темноту. Под ногами хлюпало, и запах… господи, этот запах. Я попыталась нашарить выключатель.

Не надо. Не включай свет, не…

Я резко проснулась.

На соседней кровати спала Слоан, не реагируя ни на что. Этот сон снился мне достаточно часто, чтобы знать: снова закрывать глаза бесполезно. Я тихо выбралась из кровати и подошла к окну. Мне нужно что-то сделать, например заняться бегом, как женщина, которую я изучала сегодня утром, и бежать, пока не заболят мышцы, или, по примеру Дина, заняться силовыми тренировками. И тут в поле моего зрения попал бассейн на заднем дворе, вода в нем отражала лунный свет.

Я тихо взяла купальник и выскользнула из комнаты, не разбудив Слоан, и через несколько минут уже сидела на краю бассейна. Даже глубокой ночью воздух казался горячим. Я свесила ноги в воду.

Я осторожно опустилась в бассейн. Напряжение постепенно покидало тело. Мозг отключался. Несколько минут я просто плавала, прислушиваясь к окрестным ночным звукам: сверчки, ветер, плеск воды от движения моих рук. Потом перестала грести и сопротивляться гравитации, позволив себе погрузиться.

Я открыла глаза под водой: вокруг только тьма, а потом на поверхности мелькнул свет. Похоже, я здесь не одна.

«Ты этого не знаешь», – сказала я себе, но заметила тень движения, и это возражение постигла быстрая и жестокая смерть. Наверху кто-то был, а я не могла оставаться под водой бесконечно. И снова я оказалась в узком коридоре из своего сна, снова медленно шла к чему-то ужасному.

Ничего не случится.

Я сопротивлялась желанию вдохнуть. Я хотела – иррационально – оставаться под водой, где безопасно, но не могла. Вода заливала уши, легкие требовали воздуха, звук сердцебиения заполнял все вокруг.

Я всплыла, медленно разорвав поверхность воды. Сделав несколько гребков, повернулась, осматривая двор в поисках нарушителя спокойствия. Сначала я ничего не видела, потом заметила пару глаз, в которых отразился лунный свет. Они смотрели на меня.

– Не знал, что ты здесь, – сказал обладатель этих глаз, – я тогда пойду.

Сердце продолжало гулко колотиться, хотя я поняла, что голос принадлежит Дину. Теперь, когда я узнала его, черты лица стало проще различить. Глаза, которые мгновение назад казались мне глазами хищного зверя, теперь выглядели удивленными. Он явно не ожидал, что кто-то будет плавать здесь в три утра.

– Нет, – сказала я, и мой голос разнесся над поверхностью воды, – это же и твой двор. Оставайся.

Теперь моя пугливость показалась мне смешной. Тихий, сонный маленький городок, двор огорожен. Никто не знает, чему ФБР нас обучает. Мы не могли стать чьей-то мишенью. Я сейчас не в своем кошмарном сне. Я не моя мать.

Молчание затянулось, и мне показалось, что Дин повернется и уйдет, но он присел на бортик бассейна. Почему-то мне захотелось сказать ему правду.

– Не могла уснуть.

Дин окинул взглядом двор.

– Я давно перестал спать. Обычно удается поспать часа три за ночь, четыре, если повезет.

Я сказала правду, и он ответил мне тем же. Затем мы погрузились в тишину – он на краю бассейна, я, медленно загребая воду, в центре.

– Это все не по-настоящему, знаешь ли! – Он говорил, обращаясь к своим рукам, а не ко мне.

– Что именно?

– Сегодня, – Дин помолчал, – в торговом центре, с Лок. Игры на парковке. На самом деле все не так.

В тусклом свете луны его глаза выглядели такими темными, что казались почти черными, и что-то в том, как он на меня смотрел, заставило меня осознать: он не упрекал меня. Он пытался меня защитить.

– Я знаю, как все на самом деле, – сказала я.

Знала лучше, чем кто-либо. Отвернувшись от Дина, я посмотрела в небо, слишком хорошо осознавая, что он смотрит на меня.

– Бриггсу не следовало приводить тебя сюда, – наконец изрек он. – Это место тебя уничтожит.

– Оно уничтожило Лию? – спросила я. – Или Слоан?

– Они не профайлеры.

– Это место уничтожило тебя?

Дин ответил сразу же, без паузы.

– Нечего было уничтожать.

Я подплыла к кромке, чтобы оказаться рядом с ним.

– Ты меня не знаешь, – сказала я, выбираясь из воды. – Я не боюсь этого места. Я не боюсь учиться думать, как убийца, и я не боюсь тебя.

Сама не знаю, почему я добавила последние пять слов, но именно они заставили его глаза сверкнуть. Я уже прошла половину пути к дому, когда услышала, как он встает. Услышала, как он идет по траве к маленькой купальне, похожей на сарай. Потом щелкнул выключатель.

Внезапно тьма отступила. Я не сразу осознала, откуда исходит свет. Бассейн светился, как будто кто-то забрызгал бортик светящейся краской. Флюоресцентные капли тут и там, длинные полосы, четыре параллельных мазка на плитке по краю бассейна.

Я посмотрела на Дина.

– Черный свет, – сказал он, словно это все объясняло.

Не сдержавшись, я подошла ближе. Присела, чтобы лучше рассмотреть. И тогда увидела светящиеся очертания тела на дне бассейна.

– Ее звали Аманда, – сообщил Дин.

Я поняла, что изображают полосы и брызги краски на бетоне и на бортике бассейна.

Кровь.

Меня обманул цвет, хотя расположение брызг было слишком знакомым.

– Ее ударили ножом три раза. – Дин не смотрел ни на меня, ни на бассейн. – Она разбила голову о бетон, когда поскользнулась на собственной крови. А потом он сжал ее горло пальцами и держал над бассейном.

Я четко представила это, увидела, как убийца стоит над телом девушки. Она, наверное, отбивалась ногами. Возможно, вцепилась ногтями в его руки или пыталась использовать бортик бассейна в качестве опоры.

– Он держал ее под водой. – Дин опустился на колени около бассейна и показал, как это происходило. – Он утопил ее. А потом отпустил. – Дин выпустил из рук воображаемую жертву, будто толкнув ее к центру бассейна.

– Это место преступления, – сказала я, помолчав, – одна из декораций, которые они используют, чтобы испытывать нас, как и помещения в подвале.

Дин посмотрел в центр бассейна, где жертва утонула.

– Это не декорация, – наконец произнес он, – это произошло на самом деле, просто не здесь.

Я протянула руку и коснулась его плеча. Он дернулся, сбрасывая мою руку, повернулся ко мне – мы оказались совсем рядом.

– Все, что здесь есть: дом, двор, бассейн – создано с одной идеей.

– Полное погружение, – продолжила я, не отводя взгляда. – Как в тех школах, где говорят только по-французски.

Дин коротко кивнул в сторону бассейна.

– Это не тот язык, который людям стоит учить.

Нормальным людям, имел в виду Дин. Но я и не нормальная. Я прирожденный профайлер. И эти декорации, изображающие место преступления, – не худшее, что я видела.

Я повернулась, чтобы вернуться в дом. Услышала, как Дин пересек газон и щелкнул выключателем. Когда я оглянулась, бассейн был просто бассейном. Двор – просто двором. А очертания тела исчезли.

Глава 13

На следующее утро я проспала и проснулась от ощущения, что на меня смотрят.

– Тук-тук.

По приветствию и тому, что говорящий открыл дверь в комнату, постучал и произнес эти слова – все это одновременно, я предположила, что это Лия. Но, открыв глаза, обнаружила агента Лок. Она стояла в дверях, держа в одной руке стаканчик из «Старбакса», а в другой – ключи от машины.

Я взглянула на кровать Слоан, та была пуста.

– Не спали допоздна? – спросила моя новая наставница, приподняв брови. Я вспомнила про Дина и бассейн и решила, что говорить об этом пока не готова.

– Правда? – сказала агент Лок, оценив мое выражение лица. – Я просто пошутила, но твое лицо будто говорит: «Я засиделась с парнем допоздна». Может, нам нужно обсудить что-то как женщине с женщиной?

Я не знала, что хуже: то, что Лок решила, что мое невыспавшееся лицо как-то связано с дурацкой подростковой влюбленностью, или то, что ее голос подозрительно напомнил мне моих двоюродных сестер.

– Никаких разговоров как женщина с женщиной, – сказала я, – никогда – это правило.

Агент Лок кивнула.

– Принято! – Она глянула на мою пижаму, а потом кивнула на гардеробную. – Вставай и одевайся. – Она кинула мне ключи: – Я заберу Дина. Ты поведешь.

* * *

Меня не слишком порадовало, когда указания агента Лок привели нас опять к торговому центру, а именно к прилавку с печеньем Mrs. Fields. После того что я увидела нарисованные брызги крови вокруг бассейна прошлой ночью, анализировать посетителей магазинов казалось мне бессмысленным, глупым.

Если она заставит меня угадывать, какое печенье люди купят…

– Три с половиной года назад Сэнди Гаррисон была здесь с мужем и тремя детьми. Муж решил сводить их восьмилетнего сына в книжный, а она осталась с двумя младшими девочками. – Агент Лок произнесла все это совершенно ровным голосом. – Сэнди с девочками встали в очередь за лимонадом. Трехлетняя Мейделин рвалась за печеньем, и Сэнди пришлось схватить ее за руку. Приближалось Рождество, торговый центр набит людьми. Мейделин очень хотела спать и была на грани истерики. Очередь двигалась. Сэнди подошла к стойке и обернулась, чтобы спросить старшую дочь Аннабель, какой лимонад она хочет: обычный или розовый.

Я поняла, к чему все идет.

– Аннабель исчезла.

Было несложно представить торговый центр в декабре, предположить, что молодые родители разделились, отец взял сына, а мать пыталась уследить за двумя девочками. Я представила готовую разреветься младшую, увидела, как мать отвлеклась, представила, как она опустила взгляд и поняла, что, хотя она отвернулась всего на несколько минут, хотя она всегда так осторожна…

– Они тут же обратились в службу безопасности торгового центра. В течение получаса сообщили и в полицию. Входы и выходы закрыли. Вызвали ФБР, и мы объявили «оранжевый код». Если ребенка не находят в первые двадцать четыре часа, велики шансы, что живым его уже не найдут.

Я с трудом сглотнула.

– Вы ее нашли?

– Нашли, – ответила агент Лок. – Вопрос в том, нашла ли бы ее ты. – Она дала мне пару секунд, чтобы обдумать сказанное. – Первый час – самый важный, а его ты уже упустила. К моменту, когда к тебе обратились, девочка отсутствовала уже девяносто семь минут. Тебе нужно понять, кто ее увел и почему. Большинство похищений совершают члены семьи, но ее родители не разводились, никаких споров об опеке в семье не было. Тебе нужно узнать секреты этой семьи. Понять их извне, вывернуть наизнанку и разобраться, как кому-то удалось увести девочку из торгового центра. Что ты будешь делать?

Я посмотрела на зал торгового центра, на посетителей.

– Записи с камер наблюдения? – спросила я.

– Ничего, – лаконично ответила Лок, – никаких материальных улик, ни одной.

Дин подал голос:

– Она не плакала, – агент Лок кивнула, и он продолжил: – Даже в предрождественскую неделю, даже в толпе. Я не рискнул бы насильно увести ребенка, чья мать стоит в метре от меня.

Я не могла заставить себя проникнуть в мысли похитителя, поэтому я использовала следующий возможный вариант и представила Аннабель.

– Я кого-то вижу. Может, я его знаю. Может, у него есть что-то, чего я хочу. А может, он что-то уронил, а я хочу поднять и вернуть ему. – Я помолчала. – Я не стану плакать и просить печенье. Я старшая сестра. Я хорошая девочка. Я взрослая… поэтому я иду за ним. Просто хочу посмотреть поближе, что-то передать ему, не знаю… – Я прошлась. Пять шагов, и я оказалась за углом перед служебной дверью.

Дин услужливо попытался открыть ее, но она была заперта.

– Может, я здесь работаю, – произнес он. – А может, просто украл карту доступа. В любом случае я подготовился. Может, я просто поджидал, пока ребенок – любой – клюнет на мою наживку.

– Вот в чем вопрос, – сказала агент Лок, – это случайное преступление или он выслеживал именно эту девочку? Чтобы найти ее, нужно это понять.

Я отошла назад и попыталась снова прокрутить сцену в голове.

– Кого ты ищешь? – спросила агент Лок. – Мужчину? Женщину? Какого возраста? Образования? Уровня интеллекта?

Я посмотрела на прилавок с печеньем, потом на служебную дверь, потом на Дина. Вот о чем он говорил прошлой ночью. Это была наша работа.

С деловым видом я повернулась к агенту Лок.

– Сколько в точности лет было девочке?

Глава 14

– Лок не слишком сильно тебя нагружает?

Майкл налетел на меня за завтраком – это входило у него в привычку, и я за последнюю неделю начала с нетерпением этого ожидать. Каждый день агент Лок появлялась с новой задачей, и каждый день я ее решала. С Дином.

Иногда казалось, будто утро с Майклом – моя единственная возможность отдохнуть.

– Некоторые из нас упорно работают, – сообщила я ему.

– В отличие от тех из нас, кто представляет собой обнаглевший продукт воспитания в привилегированной семье? – спросил Майкл, играя бровями.

– Я не это имела в виду.

Он наклонился вперед и коснулся моих собранных в хвост волос.

– Правдоподобная версия, Колорадо.

– Тебе правда здесь не нравится? – спросила я.

Никак не разберусь, ему действительно не нравится программа, или он просто выделывается. Самое большее, что я сумела понять о Майкле за прошлую неделю, что он, с большой вероятностью, носил маски еще до того, как начал работать на ФБР, – изображать кого-то, кем он не являлся, его вторая натура.

– Давай просто скажем, что я обладаю редкой способностью быть недовольным всюду, где бы я ни оказался, – сказал Майкл, – хотя я начинаю думать, что у этого места есть преимущества.

На этот раз, вместо того чтобы накручивать мои волосы на палец, он убрал с моего лица выбившуюся прядь.

– Кэсси! – голос Дина застал меня врасплох, и я вздрогнула. – Лок здесь.

– Сплошная работа, отдохнуть некогда, – прошептал Майкл.

Я проигнорировала его и отправилась работать.

* * *

– Раз. Два. Три, – агент Лок выкладывала фотографии по одной, – четыре, пять, шесть, семь.

Два ряда фотографий – три в одном ряду, четыре во втором – смотрели на меня с кухонного стола. На каждой из них было тело – стеклянные глаза, распластанная поза.

– Я не мешаю?

Лок, Дин и я повернулись и увидели в дверях Джуда.

– Да, – Лок улыбнулась, – мешаешь. Чем мы можем помочь, Джуд?

Стало видно, что он тоже сдерживает улыбку.

– Вы, юная леди, не могли бы подсказать, где искать Бриггса?

– Бриггс поехал куда-то в связи с одним расследованием, – ответила Лок, – сегодня здесь только я.

Джуд немного помолчал. Его взгляд упал на кухонный стол. Потом он поднял бровь и посмотрел на Лок.

– Уберите тут, когда закончите.

Сказав это, Джуд ушел, и я снова сосредоточилась на фотографиях. На трех в верхнем ряду были женщины, которые безжизненно лежали на тротуаре. Четыре в нижнем ряду – в помещении: две на кроватях, одна на кухонном полу, одна в ванной. Трех зарезали, двух застрелили, одну забили тупым предметом, одну задушили.

Я заставила себя всмотреться в фотографии. Если я моргну, если отвернусь, если дрогну, не факт, что я смогу глянуть на них снова. Стоявший рядом Дин тоже рассматривал снимки. Он сканировал их слева направо, сверху вниз, словно проводил инвентаризацию, словно тела на этих фотографиях даже не были людьми – чьей-то матерью, чьей-то возлюбленной.

– Семь тел, – произнесла агент Лок, – пять убийц. Трех из этих женщин убил один и тот же человек. Остальные четыре – дело рук четырех разных убийц. – Агент Лок коснулась пальцем каждой фотографии, заставляя меня переводить взгляд с одной на другую.

– Разные жертвы, разные места, разное оружие. Что важно? Что не важно? Важная часть работы профайлера – находить закономерности. Среди миллионов нераскрытых дел как узнать, связан ли убийца, которого вы выслеживаете, с каким-то из них?

Я никогда не могла угадать, задает ли агент Лок риторический вопрос или действительно ожидает ответа. Несколько секунд молчания дали мне понять, что сейчас первый случай.

Агент Лок повернулась к Дину.

– Тебя не затруднит объяснить Кэсси разницу между modus operandi убийцы и его почерком?

Дин оторвал взгляд от снимков и заставил себя посмотреть на меня. Изучать изувеченные тела – обычное дело. Разговаривать со мной – а вот это, похоже, сложно.

– Modus operandi переводится как «образ действия», – сказал он, а потом перевел взгляд с моего лица на точку над моим левым плечом. – Так называют метод, который использует убийца. Место, орудие, как субъект выбирает жертв, как подчиняет их – это все МО убийцы.

Он опустил взгляд на свои руки, и я тоже посмотрела на них: ладони мозолистые, ногти короткие и неровные, тонкий белый шрам тянется от основания правого большого пальца к тыльной стороне запястья.

– Modus operandi убийцы может измениться, – продолжал Дин, и я попыталась сосредоточиться на его словах, а не на его шраме. – Субъект может поначалу убивать жертв быстро. Он не знает, сумеет ли он скрыться, но со временем накапливает опыт, и многие субъекты понимают, как наслаждаться убийством. Некоторые убийцы эскалируют – начинают действовать более рискованно, убивают чаще.

Дин на долю секунды прикрыл глаза, а затем открыл их снова.

– Все, что известно о modus operandi субъекта, может меняться, так что, хотя отслеживать образ действий нередко информативно, это не безупречный метод. – Дин снова коснулся ближайшего фото, – и тогда в дело вступает почерк.

Агент Лок дополнила объяснение:

– Modus operandi субъекта включает в себя все элементы, которые необходимы, чтобы совершить преступление и остаться на свободе. Убийца неизбежно должен выбрать жертву, должен придумать, как совершить преступление и остаться незамеченным, должен либо обладать физическим превосходством, либо каким-то оружием, чтобы убить. Должен как-то избавиться от тела.

Агент Лок показала на снимок, который привлек внимание Дина.

– Но после того как ты вонзил кому-то нож в спину, тебе необязательно переворачивать жертву лицом вверх, укладывать ее руки ладонями вверх. – Она перестала показывать на снимки, но продолжала говорить – о других убийцах, о других вещах, которые она видела за время работы в ФБР. – Необязательно целовать жертву в лоб, или отрезать ей губы, или оставлять рядом с телом фигурку-оригами.

Выражение лица агента Лок было серьезным, но далеко не таким отстраненным, как у Дина. Она уже какое-то время занималась этой работой, но ее по-прежнему это задевало, и меня, наверное, всегда будет задевать.

– Общее понятие для всех этих дополнительных действий и для того, что они говорят нам про субъекта, – это и есть почерк. Он сообщает нам нечто о психологии, стоящей за его или ее действиями: о фантазиях, глубинных потребностях, эмоциях.

Дин опустил взгляд на свои руки.

– Эти потребности, эти фантазии, эти эмоции, – сказал он, – не меняются. Убийца может сменить орудие, может начать убивать чаще, выбрать другое место или иной тип жертв, но его почерк остается тем же.

Я снова посмотрела на снимки. Трех женщин убили ножом: двух на улице, одну на собственной кухне. Судя по фото, та, что на кухне, сопротивлялась; у других такой возможности не было.

– Эти две, – я отодвинула два снимка с жертвами ножевых ранений, – убийца застал их врасплох. Вы сказали, субъект напал на эту сзади, – я показала на девушку слева. – После того как она умерла или была настолько близка к смерти, что не могла сопротивляться, он перевернул ее, чтобы она могла его видеть.

Именно это имела в виду агент Лок, когда говорила о глубинных потребностях. Убийца напал на эту девушку сзади, но почему-то ему было важно, чтобы она видела его лицо, а он видел ее.

– Не говори «он», – сказал Дин. Он чуть придвинулся, и я ощутила тепло, исходящее от его тела. – Говори «ты», Кэсси, или «я».

– Хорошо, – ответила я. Перестав говорить об убийстве, я теперь обращалась к нему. – Ты хочешь, чтобы они тебя видели. Ты хочешь возвышаться над ними. Когда они лежат на земле, умирая, а может, даже когда жертва уже мертва, тебе невыносимо хочется до нее дотронуться. Ты поправляешь на ней одежду. Ты укладываешь ее руки вдоль тела. – Я посмотрела на фотографию девушки, на которую он напал сзади, и мне в глаза бросилось кое-что еще. – Ты думаешь, что они прекрасны, но такие девушки, такие женщины, они тебя просто не видят, – я помолчала, – поэтому ты заставляешь их на тебя посмотреть.

Я посмотрела на следующую фотографию: еще одна женщина – убита ножом, найдена мертвой на улице. Как и первую, убийца выбрал ее, потому что она удобная жертва. Надпись на снимке сообщала, что на нее не нападали сзади.

– Этого оказалось мало, – сказала я, – перевернуть девушку, когда она умерла, недостаточно, поэтому на следующую ты напал спереди.

Как и первая жертва, эта была аккуратно уложена на спину, волосы разметались вокруг ее головы, словно ореол. Даже не задумываясь, я взяла третью фотографию из верхнего ряда – женщина, которую застрелили, когда она убегала, и отложила ее в сторону. Это дело рук другого субъекта – он действовал быстро и чисто, в убийстве нет ни малейшего привкуса желания.

Обратив внимание на нижний ряд фотографий, я окинула их взглядом, стараясь сдерживать эмоции, как это делал Дин. Одну из четырех женщин убил тот же субъект, что и первых двух, ее убили на кухне, ножом из ящика стола. Она сопротивлялась, истекла кровью, и убийца так ее и оставил – юбка сбита набок, тело скорчено.

«Тебе нужно их видеть, – мысленно обратилась я к убийце. – Тебе нужно, чтобы они увидели тебя. Они должны быть красивыми».

Третью жертву, вероятно, убили после двух предыдущих. МО субъекта изменился – другое оружие, другое место. Но сам убийца в глубине души остался прежним – тот же человек с теми же больными потребностями.

«Каждый раз, когда ты убиваешь, тебе нужно больше. Тебе нужно стать лучше. Она должна быть лучше. Убивать женщин на улицах уже недостаточно. Тебе недостаточно мимолетной встречи в переулке. Тебе нужны отношения, женщина, дом».

Я сосредоточила внимание на тех, кого убили в спальне. Их нашли лежащими на кроватях. Одну застрелили. Другую задушили.

«Ты застиг ее ночью. У нее дома. В ее спальне. Теперь она не смотрит сквозь тебя, да? Теперь она не скажет, что слишком хороша для тебя».

Я попыталась представить, как субъект стреляет в женщину, но что-то все равно не складывалось.

«Ты хочешь, чтобы она видела тебя. Ты хочешь касаться ее. Ты хочешь ощутить, как жизнь вытекает из нее, капля за каплей».

– Это последняя жертва, – сказала я, показывая на женщину, которую задушили в ее собственной постели. – Другой modus operandi. Тот же почерк.

Эта женщина умерла, глядя на него, и он уложил ее в определенной позе, поместил подушку ей под голову, разложил ее темные волосы вокруг застывшего мертвого лица.

Внезапно я ощутила тошноту. Дело не только в том, что сделали с этими женщинами. Просто в этот момент я ощутила связь с человеком, который это совершил. Я поняла.

Я ощутила, как моего затылка касается теплая надежная ладонь – Дин.

– Ты в порядке, – сказал он, – пройдет.

И это говорит человек, который не хотел, чтобы я отправилась туда, где я теперь оказалась.

– Просто дыши, – добавил он, и его темные глаза пристально всмотрелись в мои. Я ответила тем же, сосредоточившись на его лице, – здесь, сейчас, в этот момент, ничего больше.

– Ты в порядке, Кэсс? – Голос агента Лок звучал непривычно встревоженно. Я буквально ощутила, как она сомневается – может быть, она слишком поспешно подтолкнула меня вперед?

– Я в порядке, – ответила я.

– Врешь. – В кухню, шагая, как модель по подиуму, вошла Лия. В кои-то веки я была рада отвлечься.

– Допустим, – произнесла я, отказываясь от предыдущих слов, – что не в порядке, но это ненадолго. – Я обернулась и посмотрела Лие в глаза. – Довольна?

Она улыбнулась.

– Восхищена.

Агент Лок откашлялась, и ее лицо приняло строгое выражение, напомнившее мне агента Бриггса.

– Мы здесь все еще работаем, Лия.

Лия посмотрела на меня, потом на Дина, который ровно опустил руки.

– Нет, – сказала она, – вовсе нет.

Не знаю, то ли Лия упрекала Лок во лжи, то ли просто хотела, чтобы она свалила. Также я не понимала, делала ли она это для меня или для Дина.

– Ладно, – сдалась агент Лок. – Моя блестящая лекция об организованных и неорганизованных преступниках может подождать до завтра. – Ее телефон завибрировал. Она взяла его, несколько секунд смотрела на экран, а затем поправилась: – И под «завтра» я имею в виду понедельник. Приятных выходных.

– У кого-то новое дело, – сказала Лия, и ее глаза загорелись.

– Кому-то придется сесть в самолет, – ответила агент Лок, – сумасшедшим нет покоя, и, как бы мне ни хотелось взять с собой на место преступления говорящий детектор лжи, Лия, суть нашей программы не в этом. Ты сама знаешь.

Мне становилось дурно от фотографий давно убитых женщин, от мыслей об убийце, которого уже осудили. Лок говорила о свежем месте преступления.

О свежем теле.

– Вы правы, – произнес Дин, вставая между Лией и Лок. – Суть программы не в этом, – сказал он агенту, и, хотя он стоял спиной ко мне, я отчетливо могла представить, какой у него сейчас взгляд – напряженный, предостерегающий. – Больше не в этом.

Ты

Ты начинаешь действовать небрежно, убиваешь слишком близко к дому, оставляешь тела на узких улочках столицы, как Гензель и Гретель, которые рассыпали тем больше крошек, чем дальше они заходили в лес.

Но с того момента, как твой взгляд впервые упал на нее, тебе сложно подавлять желание убить, сложно вспоминать, почему твой главный принцип – не играть в эти игры на собственном дворе.

Может, так все и должно быть. Может, это судьба.

Пора закончить начатое.

Пора привлечь их внимание.

Пора вернуться домой.

Глава 15

В субботу я проснулась в полдень от двух звуков: кто-то тасовал колоду карт; металл с тихим высоким скрипом скользил по металлу. Я открыла глаза и повернулась набок. Слоан, скрестив ноги, сидела на кровати. В одной руке она держала кружку, а другой раскладывала карты: семь столбцов, в каждом разное количество карт, все рубашкой вверх.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Слоан несколько секунд рассматривала рубашки карт, а затем взяла одну карту и переложила ее.

– «Косынку» раскладываю.

– Но все карты картинкой вниз.

– Да. – Слоан отпила из кружки.

– Как раскладывать пасьянс, если все карты картинкой вниз?

Слоан пожала плечами.

– А как ты можешь играть, когда часть карт открыта?

– Слоан, можно сказать, шулер. Бриггс нашел ее в Вегасе. – Лия высунула голову из гардеробной. – Если она просмотрит колоду хоть раз, то может более или менее отслеживать карты, даже если их перемешать.

Я отметила, что Лия почему-то в нашей гардеробной. Металл по металлу, подумала я. Металлические вешалки скользят по металлической штанге.

– Эй, – сказала я, присматриваясь к одежде Лии, – это мое платье.

– Теперь мое. – Лия улыбнулась. – Разве ФБР не предупредило тебя, что к моим рукам все так и липнет? Клептомания, патологическое вранье – это все на самом деле одно и то же.

Я подумала, что Лия шутит, но не была уверена.

– Шучу, – подтвердила она через несколько секунд, – насчет клептомании, не насчет того, что я не собираюсь возвращать это платье. Честно говоря, клептоманка тут Слоан, но этот цвет мне идет явно больше, чем тебе.

Я повернулась к Слоан, которая ускорила движения раза в два, а то и в три.

– Слоан, – окликнула ее я.

– Да?

– Почему Лия роется в нашей гардеробной?

Слоан подняла взгляд, но не остановилась.

– Мотивация скорее по твоей части, чем по моей. Меня многие люди попросту обескураживают.

Я переформулировала вопрос:

– Почему ты разрешила Лие рыться в нашей гардеробной?

– О, она принесла взятку.

– Взятку? – переспросила я. И только тогда поняла, что именно было в чашке у Слоан.

– Ты принесла ей кофе?

Лия разгладила рукой мое платье.

– Полностью признаю свою вину.

* * *

Когла Слоан пьет кофе, она все равно что аукционер на спидах. Числа вылетали из ее рта с пулеметной скоростью – статистика по любому поводу. Восемь часов подряд.

– У шестнадцати процентов американцев синие глаза, – жизнерадостно сообщила она, – но при этом среди мужчин-врачей на ТВ голубоглазых больше сорока процентов.

Смотреть ТВ в компании перевозбужденного знатока статистики уже непросто, но Слоан оказалась не единственной, кто проследовал за мной в медиазал после обеда.

– Ее рот говорит: «Я люблю тебя, Даррен», но ее поза говорит: «Поверить не могу, что сценаристы так поступают с моим персонажем, – она бы никогда не ввязалась в эту заварушку!»

Майкл закинул в рот попкорн.

– Имеешь что-то против? – спросила я, показав на экран.

Он улыбнулся.

– Вовсе нет.

Я попыталась отвлечься от них обоих, но усилия оказались тщетными. Я способна погрузиться в просмотр медицинской мелодрамы не больше, чем они, потому что все, о чем я могла думать снова и снова: характеристики ПЛО просто не складываются.

– Можем переключиться на реалити-шоу, – предложил Майкл.

– Примерно один процент всего населения Земли считаются психопатами, – объявила Слоан. – Недавние оценки предполагают, что психопатами являются более четырнадцати процентов звезд реалити-шоу.

– Чьи оценки? – спросил Майкл.

Слоан ответила с улыбкой Чеширского кота:

– Мои.

Майкл закинул руки за голову и откинулся назад.

– К черту изучение убийц. Давайте арестуем четырнадцать процентов звезд реалити-шоу – и дело сделано!

Слоан сползла ниже в кресле и покрутила в руках кончик собранных в хвост волос.

– Быть психопатом не преступление, – произнесла она.

– Ты защищаешь психопатов? – спросил Майкл, невероятно высоко выгнув бровь. – Вот поэтому мы и не даем тебе кофе.

– Эй, я просто говорю, что с точки зрения статистики психопат с большей вероятностью окажется руководителем компании, чем серийным убийцей, – попыталась оправдаться Слоан.

– Кхе-кхе. – Лия – единственный известный мне человек, который стал бы извещать о своем присутствии этим междометием. Убедившись, что привлекла наше внимание, она поочередно посмотрела на каждого из нас.

– Джуд только что уехал в город на вечер, чтобы встретиться со старым другом. Дом в нашем распоряжении, – она громко хлопнула. – Гостиная. Пятнадцать минут. Приходите подготовленными.

– К чему? – спросила я, но, прежде чем успела договорить, Лия уже исчезла.

– Вероятно, это не сулит ничего хорошего, – судя по тону, Майкл не жаловался. Он встал. – Дамы, увидимся через пятнадцать минут.

Глядя, как он выходит из двери, я невольно подумала, что большую часть жизни оставалась наблюдателем, а Лия была из тех, кто никому не дает отсиживаться на скамейке запасных.

– Есть предположения, во что мы влезаем? – спросила я у Слоан.

– Основываясь на предшествующем опыте, – ответила Слоан, – предположу, что в неприятности.

Глава 16

Майкл и Дин были уже в гостиной, когда подошли мы со Слоан. За прошедшие четырнадцать минут моя спутница-блондинка притихла, словно кролик из рекламы «Энерджайзер», у которого села батарейка. Она села на диван рядом с Майклом. Я устроилась рядом. Дин сидел на выступе камина, глядя в пол, волосы закрывали его лицо.

«Диван, стулья, подушки, ковер, – подумала я, – а он сидит на камне».

Я вспомнила, как он поднимал штангу, доводя свое тело до предела, будто наказывал себя.

– Рада, что вы все добрались! – Лия вошла в комнату, села на пол и вытянула ноги, скрестив их, а потом разгладила мое платье.

– К вашему увеселению сегодня вечером «Правда или действие», – она помолчала, окидывая нас взглядом. – Возражения?

Дин открыл рот.

– Нет, – ответила она ему.

– Ты спросила, есть ли возражения, – произнес Дин.

Лия покачала головой.

– От тебя не принимаются.

– А от меня? – спросил Майкл.

Лия задумалась.

– А ты хочешь возразить?

Майкл взглянул на меня, потом снова на Лию.

– В принципе нет.

– Тогда принимаются, – ответила Лия.

Слоан, сидевшая рядом со мной, подняла руку.

– Да, Слоан? – дружелюбно сказала Лия. Похоже, она не переживала, что наша повелительница цифр возразит.

– Я знакома с сутью игры, но одного не понимаю, – глаза Слоан блеснули, – как в нее выиграть?

Майкл улыбнулся.

– Когда девушка любит соревноваться, ее невозможно не любить.

– В «Правду или действие» не выигрывают, – сказала я. На самом деле я подозревала, что это та игра, в которой проигрывают все.

– Это возражение? – спросила Лия.

С другого конца комнаты Дин размахивал руками, изображая слова «СКАЖИ ДА» так четко, словно нанял самолет, чтобы написать их в небе. И если бы я находилась в одной комнате с любыми другими подростками, я так и сделала бы. Но в одной комнате с Майклом, которого не получалось считывать, и с Дином, который недавно упомянул, что прирожденные больше не работают над активными делами, я засомневалась. У меня есть вопросы, а игра – единственная возможность их задать.

– Нет, – сообщила я Лие, – это не возражение. Давайте сыграем!

На лице Лии медленно расплылась улыбка. Дин стукнул головой о камин.

– Можно мне первой? – спросила Слоан.

– Конечно, – без запинки ответила Лия. – Правда или действие, Слоан?

Слоан взглянула на нее.

– Я не это имела в виду.

Лия пожала плечами.

– Правда. Или. Действие.

– Правда.

В обычной игре в «Правду или действие» это безопасный вариант, ведь, если вопрос слишком неловкий, можно соврать. Но когда в комнате есть Лия, так сделать не получится.

– Ты знаешь, кто твой отец?

Вопрос Лии застал меня врасплох. Я провела большую часть своей жизни, не зная, кто мой отец, и не могла представить, что меня заставляют признаться в этом при других. Слоан, похоже, нравилась Лие, но, играя в «Правду или действие», они явно не церемонились.

Слоан невозмутимо посмотрела на Лию.

– Да, – ответила она, – знаю.

– Удар, промах, – пробормотал Майкл. Лия хмуро взглянула на него.

– Твой ход, – сказала она, обращаясь к Слоан, похоже, готовясь к ответной атаке, но Слоан повернулась ко мне.

– Кэсси! Правда или действие?

Я попыталась представить, какое испытание может придумать Слоан, но в мыслях было пусто.

– Статистически самые частые испытания включают в себя поедание неприятной еды, хулиганские телефонные звонки, поцелуи, требование лизнуть что-то негигиеничное, а также раздевание, – доброжелательно сообщила Слоан.

– Правда.

Слоан помолчала несколько минут.

– Сколько человек ты любишь?

Вопрос казался достаточно безобидным, пока я не начала обдумывать ответ. Синие глаза Слоан всматривались в мои, и у меня возникло отчетливое ощущение, что она спросила не потому, что ей показалось занятным услышать мой ответ.

Она спросила, потомучто ей нужны были данные, которые она сможет сравнить со своими.

– Сколько человек я люблю? – повторила я. – То есть… люблю как?

Я никогда не влюблялась, и если она имела в виду романтические отношения, ответить просто.

– В сумме, – пояснила Слоан, – учитывая семейные, романтические и все прочие вариации.

Мне захотелось просто назвать число наугад. Пять подходит. Или десять. Слишком много, чтобы сосчитать, – звучит лучше, но Лия неотрывно смотрела на меня.

Я любила маму. Это, по крайней мере, просто. Бабушку, папу и остальных тоже любила. Так ведь? Они любили меня. Я этого не показывала, но не значит, что я не любила их в ответ. Я делала все, что могла, чтобы сделать их счастливыми. Я старалась не делать им больно.

Но любила ли я их так же, как любила маму? Смогла бы я любить еще кого-то так же, как ее?

– Одного, – с трудом выговорила я и посмотрела на Лию, надеясь, что она скажет, что это неправда, потеря мамы не сломала что-то внутри меня, я не обречена провести остаток своих дней, не испытывая такую же любовь, какую остальные члены моей семьи испытывали ко мне.

Лия несколько секунд смотрела на меня, потом пожала плечами.

– Твоя очередь, Кэсси!

Я попыталась вспомнить, почему мне показалось, что эта игра – хорошая идея.

– Майкл, – наконец сказала я, – правда или действие?

Было так много вещей, которые мне хотелось у него спросить: что он думает о программе, какой его отец, помимо того, что он уклонялся от налогов, были ли у него с Лией еще какие-то отношения, кроме обмена колкостями. Но мне не представилось возможности задать ни один из них, потому что Майкл, сверкнув глазами, ответил:

– Действие.

Разумеется, он не планировал позволять мне копаться в его голове. Разумеется, он собирался заставить меня придумать первое испытание в игре. Я копалась в мыслях, пытаясь предложить что-то нескучное, но при этом без поцелуев, раздевания или еще чего-то, что даст Майклу повод влипнуть в неприятности.

– Давай сюда свой лучший вызов, Колорадо!

Майкл чересчур сильно наслаждался происходящим. У меня возникло ощущение, что он надеется, что я заставлю его сделать что-то опасное, то, что даст ему почувствовать адреналин. Что-то, что Бриггс не одобрил бы.

– Я хочу, чтобы ты… – я произносила слова медленно, надеясь, что ответ придет сам, – станцевал балет.

И откуда это взялось?!

– Что? – спросил Майкл. Он явно ожидал чего-то более волнующего или, по крайней мере, рискованного.

– Балет, – повторила я, – прямо тут. – Я показала на центр ковра. – Танцуй!

Лия рассмеялась. Даже Дин пытался скрыть улыбку.

– Балет – это традиционный вид танцевальных представлений, история которого восходит к раннему Ренессансу, – услужливо подсказала Слоан. – Он особенно популярен в России, Франции, Италии и Англии, а также в США.

Майкл остановил ее, прежде чем она успела озвучить всю историю искусства.

– Я в курсе, – ответил он.

С печальным выражением лица он встал, вышел на середину комнаты и принял торжественную позу. Я видела, что Майкл двигается плавно, я замечала, как изящны его жесты. Но это! Это было действительно нечто. Он встал на цыпочки, согнул ноги и выпятил зад и начал двигаться. Его глаза выражали холодную стальную решимость. Он увенчал свое выступление реверансом.

– Замечательно, – сказала я, истерически хохоча.

Майкл плюхнулся на диван, а затем метнул взгляд в сторону Лии.

– Правда или действие?

Неудивительно, что Лия выбрала правду. Из нас, наверное, она одна могла соврать так, чтобы остальные этого не заметили.

Майкл улыбнулся – так же доброжелательно, как улыбалась Лия, когда затевала все это.

– Твое настоящее имя?

За несколько секунд по лицу Лии, сменяя друг друга, проскользнули уязвимость и злость.

– Тебя зовут не Лия? – Слоан словно была уязвлена мыслью о том, что Лия могла соврать о чем-то таком простом и очевидном, как ее собственное имя.

– Меня так зовут, – ответила она.

Майкл посмотрел на Лию, слегка подняв брови.

– Но давным-давно, – продолжала Лия, и с каждым словом ее голос становился все меньше похож на ее обычный, – меня звали Сэди.

Ответ Лии породил новые вопросы. Я попыталась представить ее в образе Сэди. Она сбросила с себя прежнее имя так же легко, как меняет одежду? Почему она его сменила? Откуда Майкл знал?

– Правда или действие… – Лия медленно обвела нас взглядом, одного за другим, и я ощутила, как внутри нее медленно разворачивается что-то темное. Это явно ничем хорошим не закончится.

– Кэсси!

Мне показалось нечестным, что опять наступила моя очередь, а Дин не отвечал ни разу, но я не стала протестовать.

– Действие, – не знаю, что в меня вселилось, раз я выбрала этот вариант – кроме того факта, что, судя по выражению лица Лии, по сравнению с ее вопросом вопрос Слоан покажется мне не более личным, чем вопрос о погоде.

Лия широко улыбнулась, а затем широко улыбнулась Майклу. Расплата.

– Я хочу, – произнесла Лия, наслаждаясь каждым словом, – чтобы ты поцеловала Дина.

Дин отреагировал на эту фразу так, будто его ударили током. Он резко выпрямился.

– Лия, – выпалил он, – нет!

– Ой да ладно, Дин, – попыталась успокоить его Лия, – это же «Правда или действие». Нужно пожертвовать собой ради другого участника. – Не дожидаясь его ответа, она повернулась ко мне. – Поцелуй его, Кэсси!

Я не знала, что хуже: то, что Дину не нравилась перспектива поцеловать меня, или внезапное осознание, что мое тело совсем не против этой идеи. Я вспомнила наши занятия с Лок, ощущение тепла, то, как его ладонь касалась моего затылка.

Лия выжидательно смотрела на меня, я ощущала взгляд Майка, когда встала и подошла к Дину. Я не обязана была это делать. Я могла отказаться.

Дин посмотрел на меня, и на долю секунды его лицо не выражало ничего, кроме безжизненного равнодушия. Потом его взгляд смягчился. Он приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать.

Я присела рядом с камином. Положила ладонь на щеку Дина, приблизила свои губы к его – дружеский поцелуй, европейцы так здороваются. Наши губы соприкоснулись буквально на мгновение, но я ощутила, как электричество пронзило меня до кончиков пальцев.

Я отстранилась, по-прежнему не в силах отвести взгляд от его губ. На несколько секунд мы застыли в неподвижности, глядя друг на друга.

– Твоя очередь, Кэсси! – Лия, похоже, чертовски довольна собой.

Я заставила себя встать и вернуться на диван. Я села, по-прежнему ощущая прикосновение губ Дина.

– Правда или действие, Дин?

Единственный честный вариант: из присутствующих только Дин еще не оказывался под прицелом. Я подумала, что он откажется и скажет, что игре конец, но он не стал.

– Правда.

Шанс, которого Майкл мне не дал. Так много я хотела спросить. Я сосредоточилась на этом, отбросив мысли о том, что произошло между нами несколько минут назад.

– Когда Лок сказала, что не станет брать Лию на место преступления, ты упомянул, что суть программы больше не в этом. – Я немного помолчала. – Что ты имел в виду?

Дин кивнул, словно ему задали совершенно подходящий вопрос после поцелуя.

– Я был первым, – сказал он. – До того как появилась программа, до того как они начали называть нас прирожденными, были только Бриггс и я. Я не жил с Джудом. Высшие чины ФБР не знали обо мне. Бриггс приносил мне вопросы – я давал ему ответы.

– Вопросы об убийцах, – правила не разрешали задавать дополнительные вопросы, так что я сформулировала это как утверждение. Дин кивнул. Лия вмешалась, не давая нам продолжить разговор.

– Ему было двенадцать, – отрывисто произнесла она, – твоя очередь, Дин.

– Кэсси, – сказал Дин. Он не стал добавлять ничего, никакого «правда или действие» – просто назвал меня по имени.

Майк, стоявший рядом, стиснул зубы. Месть Лии попала в цель – в самое яблочко.

– Правда, – ответила я, стараясь не задумываться о реакции Майкла и о том, что она может означать.

– Почему ты пришла сюда? – спросил Дин, глядя на Лию, на свои руки, куда угодно, только не на меня. – Зачем вообще вступать в программу?

На этот вопрос есть много технически правдивых ответов. Я могла сказать, что хочу помогать людям. Или что понимаю: в обычный мир мне никогда не вписаться. Но я не сказала.

– Мою маму убили, – я откашлялась, стараясь, чтобы эти слова прозвучали совершенно обычно. – Пять лет назад. Судя по брызгам крови, закололи ножом. Много ударов. Полиция так и не нашла тело, но было очень много крови, так что они думают, что она не могла выжить. Раньше я думала, что могла. Больше так не думаю.

Дин никак не отреагировал на это признание, но Лия неестественно замерла, а Слоан приоткрыла рот и отвела взгляд. Майкл знал о моей матери, но другим я ничего не рассказывала.

«Правда или действие, Дин». Я хотела произнести именно это, но я не могла продолжать задавать вопросы Дину. Мы и так оставались в центре этой игры слишком долго.

– Правда или действие, Лия?

– Правда. – Лия произнесла это как вызов.

Я спросила ее, аккуратная ли она. Она опустила подбородок, подняла брови и пристально посмотрела на меня.

– Серьезно? – сказала она. – Это твой вопрос?

– Это мой вопрос, – подтвердила я.

– Неаккуратная, – ответила она, – во всех смыслах слова.

Она не дала мне времени поразмышлять над тем, что я подловила ее, и сразу же вызвала Майкла на следующий раунд. Я ожидала, что он снова выберет действие, но он не стал.

– Правда.

Лия разгладила платье тонкими пальцами. Она смотрела на Майкла, широко раскрыв глаза и изображая невинность. Потом спросила, ревновал ли он, когда я целовала Дина. Майкл и глазом не моргнул, но мне показалось, что Дин сейчас придушит Лию.

– Я не ревную, – ответил Майкл, – я свожу счеты.

Никто не удивился, когда Майкл адресовал следующий вопрос Дину.

– Правда или действие, Дин?

– Правда. – Дин прищурился. И я вспомнила, как Лия говорила, что, если бы Дин был вспыльчивым, Майкл был бы уже мертв. Чувствуя, как потяжелело в животе и пересохло в горле, я ожидала, что Майкл спросит у Дина что-то ужасное.

Но он не стал.

– Ты когда-нибудь смотрел «Дурную кровь»? – вежливо поинтересовался он. – Фильм такой.

У подбородка Дина дернулся мускул.

– Нет.

Майкл улыбнулся.

– А я смотрел.

Дин встал.

– С меня хватит.

– Дин… – в голосе Лии смешались мольба и упрямство, но Дин заставил ее замолчать одним взглядом.

Мягко ступая, он покинул комнату, а через несколько секунд я услышала, как открылась, а затем со стуком закрылась входная дверь.

Дин ушел, и не нужно быть знатоком эмоций, чтобы распознать удовлетворение на лице Майкла.

Ты

Каждый час, каждый день ты думаешь о Той Самой Девушке. Но для большого финала еще не время. Пока рано. Вместо этого ты находишь новую игрушку в магазинчике на Дюпон-Серкл. Она привлекла твое внимание некоторое время назад, но тебе удавалось сдерживать желание добавить ее в свою коллекцию. Уж слишком близко к твоему дому, а район густонаселенный.

Но прямо сейчас так называемая мадам Селена – это как раз то, что тебе нужно. Тело – это просто тело, но она гадает по руке, а в этом есть определенная поэзия. Ты хочешь оставить сообщение, тебе это нужно, ты не можешь его не оставить. Проще убить ее в магазинчике, разрезать ножом ладони и оставить ее тело на виду, но на этой неделе у тебя было много работы.

Ты заслуживаешь небольшой приз.

Подстеречь ее легко. Ты призрак. Незнакомец с конфетой. Человек, который умеет выслушать. Когда мадам Селена очнется на складе, она не поверит, что все это – твоих рук дело. Поначалу не поверит. А потом она увидит.

Ты улыбаешься, ощущая неизбежность всего этого. Ты касаешься кончиков ее темных волос и берешь в руки удобную упаковку «Рыжей краски номер 12». Ты напеваешь себе под нос детскую песню, которая возвращает тебя в прошлое, к самому началу.

Хиромантка открывает глаза. Ее руки связаны. Она видит тебя, потом краску для волос, нож в твоей левой руке, и понимает…

Ты чудовище.

И на этот раз ты имеешь полное право сделать все медленно.

Глава 17

Когда агент Лок появилась в понедельник утром, у нее под глазами залегли темные круги. С опозданием я вспомнила, что, пока мы смотрели телевизор и играли в «Правду или действие», она и Бриггс работали над делом, вели настоящее расследование, от которого зависела чья-то жизнь.

Искали настоящего убийцу.

Долгое время Лок ничего не говорила.

– В эти выходные мы с Бриггсом зашли в тупик, – наконец сообщила она. – У нас три тела, и убийца ускоряется. – Она провела рукой по волосам, которые, кажется, второпях едва причесала. – Это не твоя проблема. Это моя проблема, но это дело напомнило мне, что субъект – это только половина истории. Дин, что ты можешь рассказать Кэсси о виктимологии?

Дин словно пытался прожечь взглядом столешницу. Я не видела его после игры в «Правду или действие», но между нами ничего не изменилось, словно мы никогда и не целовались.

– Большинство убийц предпочитают определенный тип, – сказал он, – иногда это внешность. Для других дело в удобстве – может быть, ты выбираешь тех, кто идет в поход, потому что никто не хватится их еще несколько дней, или студентов, потому что их расписание легко узнать.

Агент Лок кивнула.

– Иногда жертвы выступают как замена кому-то в жизни субъекта. Некоторые убийцы убивают первую девушку, или жену, или мать снова и снова.

– Кроме того, виктимология рассказывает нам, – продолжил Дин, коротко взглянув на агента Лок, – как жертва отреагирует, когда на нее нападут или ее похитят. Если ты убийца… – Он помолчал, подбирая подходящие слова. – Между тобой и теми, кого ты убиваешь, происходит определенный обмен. Ты выбираешь их. Заманиваешь в ловушку. Может быть, они сопротивляются. Может быть, убегают. Некоторые пытаются с тобой договориться, другие бормочут что-то, что выводит тебя из себя. Так или иначе ты реагируешь.

– У нас нет такой роскоши, как возможность знать все о личности субъекта, – вставила агент Лок. – Но личность жертвы и ее поведение – это половина всего, что мы знаем о месте преступления.

Как только я услышала фразу «место преступления», у меня перед глазами встала мамина гримерная. Мне всегда казалось, что я мало знаю о произошедшем в тот день. Когда я вернулась в гримерную, убийца уже исчез… и мама тоже. Было так много крови…

«Виктимология», – напомнила я себе. Я знала свою мать. Она сопротивлялась бы: царапалась, разбила бы лампу о голову убийцы, пыталась вырывать нож из его рук – она сражалась бы. И ее могли остановить только две вещи: смерть или осознание, что я могу вернуться в гримерную в любую секунду.

А если мама ушла с ним? Полиция предполагала, что она была мертва или, по крайней мере, без сознания, когда субъект забрал ее из гримерной. Но мама – крупная женщина, а гримерная находилась на втором этаже. В обычных обстоятельствах она не позволила бы убийце с легкостью, словно он пригласил ее на танец, вытащить ее наружу. Но она могла пойти на что угодно, только бы нападающий оказался подальше от меня.

– Кэсси? – позвала агент Лок, вернув меня в реальность.

– Верно, – сказала я.

Она прищурилась.

– Что именно?

– Извините, – ответила я, – не могли бы вы повторить?

Она одарила меня долгим оценивающим взглядом, а затем повторила:

– Я сказала, что если ты посмотришь на место преступления с точки зрения жертвы, то сможешь многое узнать об убийце. Допустим, ты входишь в дом жертвы и узнаешь, что она компульсивно пишет списки дел, сортирует одежду по цветам и держит аквариумную рыбку. Эта женщина – третья жертва убийцы, и она единственная, у кого нет ран, свидетельствующих о сопротивлении. Обычно убийца сохраняет жизнь жертвам в течение нескольких дней, но эту он убил сильным ударом по голове в тот же день, когда похитил. Когда ее нашли, рубашка на ней была застегнута криво.

Поставив себя на место убийцы, я могла представить, как он похищает женщин, играет с ними. Тогда почему он разделался с этой так быстро? Зачем заканчивать игру так рано, если она не пыталась сопротивляться?

Потому что она не пыталась сопротивляться.

Я переключилась на другую точку зрения, представив себя на месте жертвы. Я организованная, у меня везде порядок, личность типа А до мозга костей. Мне хотелось завести питомца, но я не могла выбрать такого, который не станет нарушать привычный порядок, поэтому завела рыбку. Может, я читала в газете о предыдущих убийцах. Может, я знаю, чем все кончилось для тех, кто сопротивлялся. Возможно, поэтому я не сопротивляюсь. Физически не сопротивляюсь.

То, что Лок сообщила мне о жертве, свидетельствовало: она любит держать все под контролем. Она попыталась бы договориться с убийцей и сопротивлялась бы его попыткам контролировать ее. Возможно, она попыталась бы им манипулировать. И если бы ей это удалось, хотя бы на мгновение…

– Предыдущих субъект убивал ради удовольствия, – сказала я, – но ее он убил в припадке ярости. Для него их взаимодействие тоже представляло собой борьбу за контроль, а она была помешана на контроле как раз в достаточной степени, чтобы противостоять убийце.

– И? – поторопила меня агент Лок.

Мне ничего не приходило в голову.

– Он застегнул ее рубашку, – произнес Дин, – если бы она сама это сделала, то не застегнула бы криво.

Это наблюдение снова подтолкнуло мои мысли. Если он убил ее в припадке ярости, то почему потом ее одел? Если бы он раздел ее, это я поняла бы – предельное унижение, предельное утверждение контроля.

«Ты ее знаешь», – подумала я.

– Первых двух жертв субъект выбрал случайно. – Агент Лок посмотрела мне в глаза, и на мгновение мне показалось, будто она читает мои мысли. – Мы предположили, что и третью тоже. Мы ошибались. – Лок отклонилась назад. – Вот почему тебе нужны обе стороны монеты. Сдержки и противовесы, жертвы и субъекты, потому что ты всегда в чем-то ошибаешься, что-то упускаешь. Какая-то личная связь? Что, если субъект старше, чем ты думаешь? Или «он» – это «она». Могут два субъекта работать вместе? А если убийца – сам еще ребенок?

Я внезапно осознала, что мы говорим уже не о помешанной на контроле женщине и ее убийце. Мы говорим о сомнениях, которые разъедают Лок изнутри прямо сейчас, и эти предположения – о ее нынешнем деле. Мы говорили о субъекте, которого Лок и Бриггс пока не смогли поймать.

– Девяносто процентов серийных убийц – мужчины, – объявила о своем появлении Слоан, подходя к нам. – Семьдесят шесть процентов – американцы, причем значительная доля серийных убийц концентрируется в Калифорнии. Подавляющее большинство серийных убийц – белые и более восьмидесяти девяти процентов жертв – тоже белые.

Я невольно заметила, что она говорит заметно медленнее, когда не находится под воздействием кофеина.

Следом за Слоан вошел Бриггс.

– Лэйси, – обратился он к агенту Лок, – мне только что звонил Старманс. У нас четвертое тело.

Размышлять об этих словах – и о том, что они означали, – будто подсматривать, но я не могла удержаться. Еще одно тело. Еще один убитый человек.

Лок стиснула зубы.

– Тот же психологический портрет? – спросила она Бриггса.

Бриггс коротко, едва заметно кивнул.

– Гадалка-хиромантка с Дюпон-Серкл. Поиск по национальной базе данных дает больше одного совпадения с modus operandi нашего убийцы.

Каким modus operandi? Я никак не могла перестать думать об этом и о том, кто новая жертва, была ли у нее семья, кто сообщил им, что она умерла.

– Все так плохо? – спросила Лок, прочитав выражение лица Бриггса. Жаль, что здесь не было Майкла – он помог бы мне проделать то же самое. Это расследование не имело ко мне никакого отношения, но я хотела все знать.

– Нужно поговорить в другом месте, – произнес Бриггс.

В другом месте, то есть там, где не будет Слоан, Дина и меня.

– Дину было двенадцать, но это не помешало вам обратиться к нему за советом, – не сдержалась я. – Что же сейчас мешает?

Взгляд Бриггса метнулся к Дину, и тот не моргая посмотрел на агента. Явно не предполагалось, что Дин поделится этой информацией с кем-то, но Дин не собирался отводить взгляд первым.

– Клумбы не мешало бы прополоть. – Джуд разбил напряжение, войдя в комнату и встав между Бриггсом и Дином. – Если вы пока закончили с ребятами, у меня есть для них работа. Может, им будет полезно испачкать руки и погреться на солнышке.

Джуд обращался к агенту Бриггсу, но ответила Лок:

– Все в порядке, Джуд, – она посмотрела сначала на Дина, затем на меня. – Они могут остаться. Бриггс, ты рассказывал, что в базе данных нашлись еще дела с таким же МО?

На мгновение показалось, что Бриггс возражает против нашего присутствия, но Лок просто молчала, ожидая его ответа.

Бриггс сдался первым.

– В базе данных нашлось три дела, соответствующих МО нашего убийцы, за последние девять месяцев, – отрывисто произнес он, – Новый Орлеан, Лос-Анджелес, Американ-Фолс.

– В Иллинойсе? – спросила Лок.

Бриггс покачал головой.

– В Айдахо.

Я обдумала эту информацию. Если дела, о которых говорит Бриггс, связаны, мы имеем дело с убийцей, который совершал преступления большую часть года и пересекал границы штатов.

– Все необходимое уже у меня в машине, – сказала Лок, и внезапно я вспомнила – это не мы расследуем дело. Лок не позволила Бриггсу выгнать нас из комнаты, но, в конце концов, это не обучающее упражнение, и это не мое расследование и даже не наше.

Это было их расследование.

– Мы уезжаем в шестнадцать ноль-ноль. – Бриггс разгладил галстук. – Я оставлю задания для Лии, Майкла и Слоан. Лок, у тебя есть что-то для Кэсси и Дина, кроме прополки грядок? – добавил он, взглянув на Джуда.

– Я не стану поручать им нераскрытое дело. – Лок повернулась ко мне, почти извиняясь. – У тебя невероятный врожденный талант, Кэсс, но ты провела слишком много времени в реальном мире и слишком мало в нашем. Еще рано.

– Она справится со всем, что вы ей дадите.

Я удивленно посмотрела на Дина. Он был последним, от кого я ожидала заступничества.

– Спасибо за эту блестящую рекомендацию, Дин, – произнесла Лок, – но я не собираюсь спешить. Не с ней. – Она помолчала. – Библиотека, – сказала она мне, – на третьей полке слева стоят синие папки. Это интервью с заключенными. Изучи их, и, когда я вернусь, мы с тобой начнем работать над нераскрытыми делами.

– Не думаю, что это хорошая идея, – голос Дина звучал необычно ровно.

Лок пожала плечами.

– Ты сам говорил, что она готова.

Глава 18

Той ночью, когда я вышла к бассейну, чтобы поплавать около полуночи, ко мне присоединился не Дин.

– Я ожидал увидеть тебя в закрытом купальнике, – произнес Майкл, когда я вынырнула вдохнуть воздуха, проплыв несколько кругов. Он свесил ноги с бортика бассейна. – В чем-нибудь спортивном.

На мне был купальник из двух частей – что-то среднее между спортивным и бикини.

– Мне стоит обидеться? – спросила я, отплывая в противоположную сторону, и выбралась на бортик.

– Нет, – ответил Майкл, – но ты обиделась.

Он, конечно, прав. Меня удивляло, что он вообще видит мое лицо в бледном свете луны, да еще и читает эмоции, которые я пытаюсь скрыть.

– Тебе здесь нравится. – Майкл спустился в бассейн. – Тебе нравится агент Лок. Тебе нравятся все ее уроки. И тебе еще больше нравится думать о том, что ты поможешь с настоящими расследованиями.

Я ничего не сказала. Майкл явно и сам способен поддерживать разговор.

– Что? Даже не попытаешься составить мой психологический портрет? – Майкл плеснул воду мне на колени. – Куда пропала та девушка из кафе? – спросил он меня. – Око за око.

– Ты не хочешь, чтобы я составляла твой профайл, – ответила я. – Ты не хочешь, чтобы другие знали тебя, – я помолчала. – Ты не хочешь, чтобы я знала тебя.

Он замолчал на секунду, две, три, а затем признался:

– Правда.

– Ага, – язвительно сказала я, – я правду говорю.

– Нет, – ответил Майкл, – ты ведь это хотела от меня услышать прошлым вечером? Правда, а не действие?

– Не знаю, – с улыбкой сообщила ему я, – ни на что не променяла бы воспоминание о том, как ты исполняешь балетную партию.

Майкл оттолкнулся от края и поплыл.

– Еще я отлично владею синхронным плаванием. – Я рассмеялась, а он тем временем подплыл ближе ко мне. – Серьезно, Кэсси, правда. – Он помолчал, остановившись в полуметре от меня. – Спрашивай, и я отвечу. Все что угодно.

Я ждала подвоха, но его не было.

– Ладно, – произнесла я, тщательно обдумывая возможные вопросы. – Почему ты не хочешь, чтобы составляли твой психологический портрет? Что такое могут узнать другие, что ты боишься раскрыть?

– Однажды я влез в драку, – ответил Майкл удивительно расслабленно, – как раз перед тем как попал сюда. Отправил парня в больницу. Я просто бил и бил его, снова и снова, даже когда он упал. Я редко выхожу из себя, но если это случается, то не приводит ни к чему хорошему. Это у меня от папы. Мы, Таунсенды, ничего не делаем наполовину. – Майкл ненадолго замолчал. Он ответил на мой второй вопрос, но не на первый. – Может, я не хочу, чтобы кто-то составлял мой портрет, потому что сам не хочу знать, что во мне увидят, в какие рамки я вписываюсь, кто я на самом деле.

– С тобой все в порядке, – произнесла я.

Он лениво улыбнулся.

– Это вопрос дискуссионный.

Я собиралась спросить его об отце, но теперь не могла заставить себя спросить: случалось ли, что его папа выходил из себя по отношению к Майку. – Твоя семья богата?

– Дьявольски, – ответил Майкл. – Мое прошлое – череда элитных интернатов, излишеств и самого роскошного чего угодно, что можно купить за деньги.

– Семья знает, что ты здесь?

Майкл оттолкнулся от бортика и снова поплыл. Я не видела выражение его лица, но мне это и не нужно, чтобы понять, что его фирменная улыбка сейчас более чем заметно окрашена ненавистью к себе.

– Лучше спроси, важно ли это вообще для них.

Три вопроса. Три честных ответа. Но если он показал мне свои шрамы, это не означает, что я имею право вскрывать эти раны.

– Ты и Лия? – спросила я, меняя тему.

– Да, – ответил Майкл, и этим застал меня врасплох, потому что мне казалось, что этот вопрос не подразумевает ответов «да» или «нет». – То да, то нет. Всегда ненадолго и всегда не к добру – для нас обоих.

Если я не хотела знать ответ, то и спрашивать не надо было. Я встала и бомбочкой прыгнула в воду, послав в направлении Майкла маленькое цунами. Когда я вынырнула, он плеснул водой мне в лицо.

– Разумеется, ты понимаешь: теперь только война, – мрачно произнес он.

Только что между нами было метровое расстояние, а сейчас мы уже боролись, пытаясь забрызгать или макнуть в воду друг друга, не осознавая в полной мере, насколько близко оказались наши тела.

Я набрала полный рот воды и выплюнула ее. Майкл толкнул меня под воду, я всплыла, хватая ртом воздух и увидела на веранде Дина. Он был идеально, пугающе неподвижен.

Майкл еще раз толкнул меня под воду, а потом заметил, что я перестала бороться. Он обернулся и тоже увидел Дина.

– Какие-то проблемы, Реддинг? – спросил Майкл.

– Нет, – ответил Дин, – никаких проблем.

Я внимательно посмотрела на Майкла, понадеявшись, что и в темноте он считывает эмоции достаточно хорошо, чтобы мой взгляд на него подействовал.

Майкл уловил мое сообщение.

– Хочешь присоединиться? – с демонстративной вежливостью спросил он у Дина.

– Нет, – так же вежливо ответил Дин, – спасибо. – Он немного помолчал, тишина становилась давящей. – Хорошей ночи вам обоим.

Когда Дин скрылся в доме, мне показалось, будто я что-то отняла у него – место, куда он приходил поразмышлять, мгновение, которое мы пережили вместе, когда он показал мне лампы черного света.

– Правда или действие? – Мои размышления прервал голос Майкла.

– Что?

– Твоя очередь, – сообщил он. – Правда или действие?

– Правда.

Майкл протянул руку и убрал прядь мокрых волос с моего лица.

– Если бы Лия потребовала, чтобы ты поцеловала меня, ты сделала бы это?

– Лия такого не потребовала бы.

– Ну а если?

Я ощутила, как жар заливает щеки.

– Это просто игра, Майкл.

Майкл наклонился и легонько коснулся губами моих губ. Потом отстранился и изучающим взглядом окинул мое лицо. Что бы он ни увидел, это ему понравилось.

– Спасибо, – сказал он. – Это все, что я хотел узнать.

* * *

Той ночью я спала мало. Я постоянно думала про Майкла и Дина, про колкости, которыми они обменивались, про прикосновения их губ. К восходу солнца мне уже хотелось кого-нибудь убить. Предпочтительно Майкла, но Лия шла в списке второй совсем с небольшим отрывом.

– У нас закончилось мороженое, – угрожающе произнесла я.

– Верно, – ответила Лия. На этот раз вместо шелковой пижамы она надела боксерские трусы и драную футболку, на ее лице не было ни намека на раскаяние.

– Это ты виновата, – продолжала я.

– Тоже верно. – Лия всмотрелась в мое лицо. – И, если я не ошибаюсь, ты обвиняешь меня не только насчет мороженого. Мне жутко любопытно, Кэсси. Может, поделишься?

Сохранить секрет в этом доме было невозможно, а тем более два. Сначала Дин, потом Майкл. Я на такое не подписывалась. Если бы Лия не потребовала, чтобы я поцеловала Дина, Майкл не поцеловал бы меня в бассейне, я не вляпалась бы в это, не понимая, что я чувствую, что они чувствуют и что мне со всем этим делать.

– Нет, – ответила я. У меня здесь была только одна цель, все остальное не имеет значения. – К черту завтрак, – сказала я, захлопывая дверцу морозилки, – у меня много работы.

Я повернулась, чтобы уйти, но успела заметить, как Лия наматывает прядь блестящих черных волос на указательный палец и наблюдает за мной так пристально, что мне стало неуютно.

Глава 19

Я направилась в библиотеку, чтобы утопить свою печаль в интервью с серийными убийцами. Книжные полки, забитые тщательно упорядоченными книгами, сплошь закрывали стены от пола до потолка: учебники, мемуары, биографии, научные журналы, а также самый странный набор художественной литературы, который я когда-либо видела, – старомодная дешевая мистика, любовные романы, комиксы, Диккенс, Толкиен и По.

На третьей полке слева стояли синие папки. Я взяла первую и открыла ее.

ФРИДМАН ТОМАС, ОКТЯБРЬ 22–28, 1993

ТЮРЬМА ШТАТА ФЛОРИДА, СТАРК (ФЛОРИДА)

Томас Фридман. С виду такое обычное имя. Я опасливо пролистала расшифровку интервью: примитивная пьеса с минимальным набором персонажей, ни сюжета, ни развязки. Интервью вел старший специальный агент Кормак Кен. Он расспрашивал Фридмана о его детстве, родителях, фантазиях, о девяти женщинах, которых он задушил капроновыми колготками. Читать то, что говорил Фридман – черными буквами на белой странице, – и само по себе достаточно противно, но хуже всего, что через несколько страниц я начала слышать, как он говорит о женщинах, которых убил: с восторгом, ностальгией, вожделением, но без раскаяния.

– Тебе лучше присесть.

Я ожидала, что кто-нибудь присоединится ко мне в библиотеке. Но не ожидала, что это будет Лия.

– Дин не придет, – сообщила Лия, – он прочитал эти интервью уже давно.

– А ты читала? – спросила я.

– Некоторые, – ответила Лия, – по большей части я их слушала. Бриггс дает мне аудио. Я играю в «узнай лжеца». Отличное развлечение.

Я внезапно осознала, что большинство моих сверстников – да людей любого возраста – не справились бы с чтением этих интервью. Они не захотели бы их читать и уж точно не погрузились в текст так, как я уже в него погрузилась. Интервью Фридмана было отвратительно пугающим, но я не могла отключить ту часть своего мозга, которая хотела понять.

– Что у тебя с Дином? – спросила я Лию, заставляя себя думать о чем-то еще кроме того, что какая-то часть меня хотела продолжать читать. Пусть Майкл и сказал, что они с Лией сходились несколько раз, но именно Дин мог приструнить ее, просто произнеся ее имя.

– Я влюблена в него с двенадцати лет. – Лия пожала плечами, словно вовсе не обнажила передо мной душу. А потом я осознала: она этого и не делала.

– О боже! – произнесла она, задыхаясь от смеха. – Видела бы ты свое лицо. Правда, Кэсси, инцест мне не по душе, а Дин самое близкое подобие брата, которое у меня есть. Думаю, если я попытаюсь его поцеловать, он на меня набросится.

Это утешало. Но тот факт, что это меня волнует, ввел мои мысли в штопор, как утром: почему для меня вообще важно, есть ли что-то между Лией и Дином, если это Майкл поцеловал меня по доброй воле?

– Знаешь, ты так мило выглядишь, когда паникуешь, – произнесла Лия, – вот тебе дружеский совет: все, кто живет в этом доме, по-настоящему, действительно, основательно двинутые до самой глубины своих темных и мрачных душ, включая тебя, Дина и Майкла.

Это звучало скорее как оскорбление, чем как совет.

– Дин хотел бы, чтобы я посоветовала тебе держаться от него подальше, – произнесла Лия.

– А Майкл? – спросила я.

Лия пожала плечами.

– Я хочу сказать тебе, чтобы ты держалась подальше от Майкла. – Она помолчала немного. – Хочу, но не стану говорить.

Я решила подождать, пока она договорит. Но больше она ничего не сказала.

– Если это совет, то он как-то не очень.

Лия изысканно поклонилась.

– Я стараюсь, – ее взгляд снова метнулся к папке в моей руке. – Сделай мне одолжение.

– Какое именно?

Лия показала рукой на папку:

– Если собираешься прочитать это, не говори об этом Дину.

* * *

Следующие четыре дня Лок и Бриггс отсутствовали, занимаясь расследованием, и мне оставалось только избегать Майкла и Дина, пропалывать клумбы для Джуда и читать. И читать. И читать. Тысячу страниц интервью спустя мне надоело мое заключение в библиотеке, и я решила немного прогуляться. Прошлась по городу, а потом села на берегу реки Потомак, наслаждаясь видом и читая интервью номер двадцать семь из папки номер двенадцать. Девяностые уступили место XXI веку, а на место ССА^[60] Кента пришли другие, и среди них Бриггс.

– Решила немного развлечь себя чтением?

Я подняла голову и увидела мужчину, по возрасту похожего на моего отца, с легкой щетиной, словно он последний раз брился рано утром. Он дружелюбно улыбался.

Я подвинулась, чтобы прикрыть рукой папку на случай, если он захочет присмотреться.

– Вроде того.

– Ты выглядела довольно увлеченной.

«Тогда зачем ты меня отвлек?» – захотелось спросить мне. Либо его заинтересовала именно я, либо он был из тех, кто не видит противоречия в том, чтобы отвлечь человека, увлеченного чтением, чтобы сообщить ему, как сильно он увлекся.

– Ты живешь у Джуда, да? – спросил он. – Мы с ним давно друг друга знаем.

Я слегка расслабилась, но по-прежнему не собиралась поддерживать разговор о чем бы то ни было.

– Рада с вами познакомиться, – сказала я, старательно изображая голос официантки и надеясь, что он заметит фальшь в дружелюбной интонации и оставит меня в покое.

– Нравится погода? – спросил он.

– Вроде того.

– Да, с тебя лучше глаз не спускать. – Майкл появился рядом и уселся на землю возле меня. – На свою беду она слишком общительна, – сообщил он мужчине, стоявшему рядом с нами, – постоянно заговаривает с незнакомцами. Честно говоря, думаю, она вам все уши прожужжала. Мне так стыдно.

Я положила ладонь на плечо Майклу и толкнула его, но все же ощутила укол благодарности за то, что мне не придется вести светские беседы с жителями маленького городка в одиночестве.

– Что ж, – произнес мужчина, – я не хотел помешать. Просто подошел поздороваться.

Майкл строго кивнул.

– Как у тебя дела?

Я подождала, пока незнакомец отойдет достаточно далеко, и только тогда повернулась к Майклу.

– Как у тебя дела? – не веря своим ушам, повторила я.

Майкл пожал плечами.

– Иногда, – сказал он, – когда я попадаю в неприятную ситуацию, я спрашиваю себя, ЧСБДО? – Я подняла бровь, и он пояснил: – Что сделала бы Джейн Остин?

Если Майкл читал Джейн Остин, то я наследница британского престола.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я его.

– Тебя спасаю, – беспечно ответил он. – А ты что здесь делаешь?

Я показала на папку.

– Читаю.

– И прячешься от меня? – спросил он.

Я немного подвинулась, надеясь, что яркий солнечный свет помешает ему разглядывать мое лицо.

– Ни от кого я не прячусь. Просто хочу побыть одна.

Майкл поднес ладонь к лицу, заслоняясь от солнца.

– Ты просто хочешь побыть одна, – повторил он, – чтобы почитать.

– Вот почему я здесь, – попыталась оправдаться я, – вот почему мы все здесь – чтобы учиться.

«А не для того, чтобы сходить с ума, потому что я за прошедшую неделю поцеловала больше парней, чем за всю предыдущую жизнь», – мысленно добавила я. К моему удивлению, Майкл не стал комментировать эмоции, которые я, вероятно, транслировала. Он показал мне какую-то книгу.

– Джейн Остин, – недоверчиво произнесла я.

Майкл показал на мою папку.

– Продолжай.

Пятнадцать или двадцать минут мы оба читали в тишине. Я закончила интервью номер двадцать семь и начала двадцать восьмое.

Реддинг Дэниел, 15–18 января, 2007

Исправительное учреждение штата Вирджиния,

Ричмонд (Вирджиния).

Я заметила это, а могла бы не заметить, если бы фамилия не повторялась снова и снова, отмечая слова этого серийного убийцы.

Реддинг.

Реддинг.

Реддинг.

Интервью вел агент Бриггс. Фамилия субъекта была Реддинг, и он находился в заключении в Вирджинии. Я перестала дышать. Во рту внезапно пересохло. Я пролистывала страницы, быстрее и быстрее, со скоростью света просматривая текст, пока не прочитала, как Дэниел Реддинг спросил Бриггса о сыне. О Дине.

Глава 20

Отец Дина – серийный убийца. Пока я путешествовала по стране с мамой, Дин жил в двадцати метрах от сарая, где его отец замучил и убил по меньшей мере дюжину женщин.

И Дин не сказал мне ни слова: ни когда мы разбирались с задачками Лок и перекидывались идеями; ни когда впервые застал меня в бассейне; ни после того как мы поцеловались. Он предупредил: если я буду проводить слишком много времени в сознании серийных убийц, это разрушит меня, но не обмолвился ни словом о своем прошлом.

Внезапно все встало на свои места. То, каким тоном Лия сообщила, что фотографии на лестничной клетке для Дина. Тот факт, что агент Бриггс обратился к Дину за помощью, когда тому было двенадцать. Майкл представил Дина, сообщив, что тот знает об образе мыслей убийц больше, чем кто бы то ни было. Лия попросила меня об одолжении – не говорить Дину ничего об этих интервью. «Дурная кровь».

Я встала и убрала папку в сумку. Майкл окликнул меня по имени, но я проигнорировала его. Только на половине пути до дома я осознала, что бегу.

Что я делаю? У меня не было ответа на этот вопрос. И все же я не останавливалась, пока не добралась до дома. Я поднялась по лестнице и направилась в свою комнату, но Дин ждал меня наверху, словно знал, что это произойдет именно сегодня.

– Ты читала интервью, – произнес он.

– Да, – тихо ответила я, – читала.

– Ты начала с Фридмана? – спросил Дин.

Я кивнула, ожидая, что он озвучит то невыносимое знание, которое висело в воздухе между нами.

– Это тот тип с колготками, да? Уже дошла до места, где он говорит о том, как подглядывал за старшей сестрой, когда та одевалась? Или до того эпизода с соседской собакой?

Никогда не слышала, чтобы Дин так разговаривал – непринужденно и жестоко.

– Я не хочу обсуждать Фридмана, – ответила я.

– Разумеется, – ответил Дин, – ты хочешь поговорить о моем отце. Ты прочитала все интервью? На третий день Бриггс подкупил его, чтобы он рассказал о своем детстве. Знаешь, чем он его купил? Моими фотками. А когда это не сработало, их фотками. Женщин, которых он убил.

– Дин…

– Что? Ты разве не этого хотела – поговорить об этом?

– Нет! Я хотела поговорить о тебе.

– Обо мне? – Дин не смог бы сделать свой голос более недоверчивым, даже если бы захотел. – А что еще тут говорить?

А что уже было сказано?

– Мне не важно. – Я еще не отдышалась после бега. Я говорила не так, как надо. – Твой отец… он не меняет того, кем ты являешься.

– Чем я являюсь, – поправил он. – И нет, меняет. Почему бы тебе не спросить Слоан, что статистика говорит о психопатии и наследственности? И почему бы тебе не спросить ее, что происходит, когда ты вырастаешь в среде, где нет ничего, кроме психопатии.

– Меня не интересует статистика, – сказала я. – Мы партнеры. Мы работаем вместе. Ты знал, что я все выясню. Мог бы мне сказать.

– Мы не партнеры.

Эти слова причинили мне боль – как он и хотел.

– Мы никогда не станем партнерами, – произнес Дин, и голос его звучал жестко, без капли сожалений. – И хочешь знать почему? Потому что, как бы хорошо ты ни научилась забираться в головы нормальным людям, мне даже напрягаться не приходится, чтобы забираться в мозги убийц. Разве это тебя не тревожит? Не заметила, как легко я беру на себя роль «чудовища», когда мы работаем вместе?

Я заметила, но приписала тому факту, что у Дина больше опыта, чем у меня, в составлении психологических портретов убийц. Я не знала, что этот опыт он получил из первых рук.

– Ты знал о своем отце? – Я пожалела об этом вопросе сразу же, как только произнесла его, но Дин и глазом не моргнул.

– Нет, – ответил он. – Сначала не знал, хотя должен был.

Сначала?

– Я же уже сказал, Кэсси. Когда Бриггс начал приходить ко мне с вопросами по расследованиям, разрушать уже было нечего.

– Это неправда, Дин.

– Мой отец в тюрьме. Я попал в приемную семью и даже тогда понимал, что не такой, как другие дети. То, как работал мой ум, то, в чем я мог найти смысл… – Он повернулся ко мне спиной. – Думаю, тебе лучше уйти.

– Уйти? Куда уйти?

– Мне. Все. Равно. – Он прерывисто выдохнул. – Просто оставь меняодного.

– Я не хочу оставлять тебя одного. – Вот оно – то, о чем я даже не рисковала задумываться с той игры в «Правду или действие?».

– И как именно я должен был тебе сообщить? – спросил Дин, по-прежнему стоя спиной ко мне. – «Эй, знаешь что? Твою маму убили, а мой папа убийца».

– Моя мама ни при чем.

– Что ты хочешь от меня услышать, Кэсси? – Дин наконец повернулся ко мне лицом. – Просто скажи мне, и я сделаю.

– Я просто хочу, чтобы ты говорил со мной.

Руки Дина сжались в кулаки. Я едва могла различить его голос за упавшими на лицо волосами.

– А я не хочу говорить с тобой, – ответил он, – лучше иди к Майклу.

– Дин…

Чья-то рука схватила меня за плечо и заставила развернуться. Резко.

– Он сказал, что не хочет говорить с тобой, Кэсси, – на лице Лии была маска спокойствия. А вот ее голос – каким угодно, но не спокойным. – Не оборачивайся, чтобы на него посмотреть. Не говори ему ничего больше. Просто уходи. И знаешь, что еще? – Она наклонилась поближе и прошептала мне на ухо: – Напомни мне больше никогда не просить тебя об одолжении.

Глава 21

Я медленно спустилась по лестнице, пытаясь осмыслить случившееся. О чем я думала, требуя ответа от Дина? Он имеет право на тайны. Он имел полное право злиться, что Лок велела мне прочитать эти интервью, зная, что одно из них с его отцом. Мне не следовало подниматься к нему. Нужно оставить его в покое.

– Лия или Дин?

Я подняла взгляд и увидела Майкла, который стоял у входной двери.

– Что?

– У тебя такое лицо, – ответил он. – Лия или Дин?

Я пожала плечами.

– Оба.

Майкл кивнул, словно мой ответ лишь подтвердил его очевидное предположение.

– Ты в порядке?

– Ты спец по чтению эмоций, – ответила я, – сам мне скажи.

Он принял это как приглашение подойти поближе. Остановился в полуметре от меня и всмотрелся в мое лицо.

– Ты растерянна. Больше злишься на себя, чем на кого-то из них: одинокая, разозленная, глупая.

– Глупая?! – возмутилась я.

– Эй, что вижу, то и говорю. – Майкл, похоже, настроен говорить прямо. – Ты чувствуешь себя глупой. Это не значит, что так и есть.

– Почему ты мне не сказал? – Я присела на нижнюю ступеньку, и через несколько секунд Майкл опустился рядом на деревянный пол, вытянув ноги. – Зачем делать тонкие намеки про «дурную кровь», а не просто сказать мне правду?

– Я собирался тебе сказать. – Майкл откинулся назад, опираясь на локти, его небрежная поза явно противоречила напряжению, которое безошибочно различалось в его голосе. – Каждый раз, когда я видел, как вы вдвоем разбираетесь с одной из задачек Лок, я собирался тебе сказать. Но что бы ты мне тогда ответила?

Я попыталась представить, что узнаю об отце Дина от Майкла, который вряд ли способен сказать о Дине что-то цензурное.

– Именно. – Майкл поднял руку и коснулся пальцем уголка моих губ, словно именно это место сообщало ему о том, что происходит у меня внутри. – Ты мне спасибо за это не сказала бы, а, скорее всего, возненавидела.

Я отмахнулась, заставив Майкла убрать руку.

– Нет.

Майкл показал куда-то в сторону моего лба, но на этот раз не касаясь моего лица.

– Твой рот говорит одно, а брови – другое. – Он помолчал, и его собственный рот изогнулся в ленивой ухмылке. – Может, ты, Колорадо, этого не понимаешь, но ты немного лицемерна.

На этот раз я не стала рассчитывать на то, что мое лицо сообщит все необходимое. Я стукнула его в плечо, довольно сильно.

– Ладно. – Майкл поднял руки, словно сдаваясь. – Ты не лицемерна. Ты благородна. – Он помолчал, а затем посмотрел прямо вперед. – Может, я не хотел выдавать, что сам не такой.

На долю секунды Майкл позволил этим словам – этому признанию – повиснуть в воздухе.

– Кроме того, – продолжил он, – если бы я сказал тебе, что из нас двоих я более безопасен, то лишился бы репутации плохого парня, над которой так старательно трудился.

Вот так ход – от ненависти к себе к сардонической усмешке меньше чем за две секунды.

– Поверь мне, – пренебрежительно произнесла я, – у тебя этой репутации и не было.

– Правда? – недоверчиво произнес Майкл. Когда я кивнула, он встал и взял меня за руку. – Ну тогда давай это исправим, а?

Более мудрый человек отказался бы. Я сделала глубокий вдох.

– Что ты задумал?

* * *

Взрывать разные штуки оказалось удивительно терапевтично.

– В укрытие! – крикнул Майкл. Мы оба попятились. Через секунду зажглась цепочка фейерверков, опаляя пол декораций в прихожей.

– Почему-то мне кажется, что агент Бриггс оборудовал подвал не для этого, – сказала я.

Майкл изобразил строгий вид.

– Симуляция – один из самых могущественных инструментов, – произнес он, довольно убедительно изображая агента Бриггса. – Как еще мы сможем визуализировать действия печально известного Бум-Бум-Бандита?

– Бум-Бум-Бандита? – повторила я.

Он улыбнулся.

– Это чересчур?

Я слегка развела указательный и большой пальцы.

– Самую чуточку.

У нас за спиной дверь в подвал открылась и с грохотом закрылась снова. Я почти ожидала, что это будет Джуд, который спросит, чем именно мы тут занимаемся, но Майкл заверил меня, что подвал звукоизолирован.

– Я не знала, что здесь кто-то есть. – Слоан с подозрением посмотрела на нас. – Что вы тут делаете?

Мы с Майклом переглянулись. Я открыла рот, чтобы ответить, но глаза Слоан расширились, когда она разглядела улики.

– Фейерверки? – спросила она, скрестив руки на груди. – В прихожей?

Майкл пожал плечами.

– Кэсси нужно было отвлечься, а мне – добавить Бриггсу еще пару седых волос.

Слоан возмущенно взглянула на него. Учитывая, сколько времени она проводила здесь, внизу, я могла понять, почему она серьезно отнеслась бы к любому ущербу, нанесенному этим декорациям.

– Извини, – произнесла я.

– Да уж, есть за что, – сердито ответила она, – вы все неправильно делаете.

Дальше последовала десятиминутная лекция о пиродинамике… и еще несколько взрывов.

– Что ж, – произнес Майкл, обозревая результаты наших трудов, – это научит Бриггса и Лок не оставлять нас одних слишком надолго.

Я ладонью отбросила волосы с лица.

– Они работают над делом, – сказала я, вспоминая, как выглядело лицо Лок и то немногое, что мне удалось уловить. – Думаю, это имеет чуть более высокий приоритет, чем наше обучение.

– Сло-а-ан, – вдруг произнес Майкл, растягивая ее имя и прищурившись.

– Ничего, – быстро ответила Слоан.

– Что – ничего? – спросила я. Определенно, я чего-то не улавливала.

– Когда я упомянул Лок, Слоан посмотрела вниз и в сторону, а брови свела. – Майкл помолчал, а когда заговорил снова, его голос стал тише: – Что ты украла, Слоан?

Слоан тщательно рассматривала ногти.

– Я не нравлюсь агенту Лок.

Я вспомнила, когда в последний раз видела Слоан и Лок вместе. Слоан вошла на кухню и разразилась какой-то статистикой о серийных убийцах. Лок не успела ответить, как вошел Бриггс и сообщил новую информацию по делу. На самом деле я даже не была уверена, что хоть раз видела, как Лок что-то говорит Слоан, хотя с Майклом и Лией они часто перебрасывались колкостями.

– Это флешка, – наконец призналась Слоан, – из сумки агента Лок.

У Майкла глаза загорелись.

– Я верно предполагаю, что она и сейчас у тебя?

Слоан пожала плечами.

– Это вполне вероятно.

– Ты украла флешку из сумки Лок? – Я осмыслила эту информацию.

Когда Лия рылась в содержимом моего гардероба, она сказала, что клептоманка тут Слоан. Я решила, что она шутит. Похоже, не шутила.

– Давайте сосредоточимся на главном, – произнес Майкл. – Милые дамы, как вы думаете, какую информацию Лок будет носить с собой, работая над делом?

Я взглянула на Слоан, потом снова на Майкла.

– Думаешь, это имеет какое-то отношение к ее текущему расследованию? – Мне не удалось скрыть всплеск интереса в моем голосе.

– Это вполне вероятно, – теперь голос Слоан стал куда более отрывистым.

Майкл положил руку ей на плечо.

– Я никогда не говорил тебе, что ценю тебя больше всех? – спросил он ее. Потом бросил на меня озорной взгляд. – Все еще хочешь отвлечься?

Глава 22

– Это шифрование – дешевка, – произнесла Слоан. – Они будто хотят, чтобы я залезла в их файлы.

Она сидела, скрестив ноги, на краю своей кровати, пристроив ноутбук на коленях. Пальцы летали над клавиатурой, пока она разбиралась с защитой стыренной флешки. На лицо свисала выбившаяся прядь светлых волос, но она, похоже, ее не замечала.

– Готово!

Слоан повернула ноутбук, чтобы мы оба могли посмотреть.

– Семь файлов, – сказала она. Улыбка сползла с ее лица. – Семь жертв.

В памяти снова всплыли лекции Лок по виктимологии. Может, поэтому моя наставница носила с собой флешку с этими файлами? Пыталась понять, что происходило в голове у жертв?

– А если это важно? – спросила я, не в силах подавить чувство вины. – И Лок и Бриггсу нужна эта информация для работы над делом? – Я пришла в программу, чтобы помогать ФБР, а не для того, чтобы путаться у агентов под ногами.

– Кэсси, – произнес Майкл, усаживаясь на кровати и вытягивая ноги перед собой. – Как думаешь, Бриггс из тех, что делает бэкапы?

Агент Бриггс был из тех, кто делает бэкапы бэкапов. Их с Лок нет уже три дня. Если бы им нужна была эта флешка, они за ней вернулись бы.

– Мне распечатать файлы? – спросила Слоан.

Майкл посмотрел на меня, подняв бровь.

– Тебе нужно, Колорадо?

Мне следовало сказать «нет». Нужно сказать Слоан, что расследование, которым занимались Лок и Бриггс, не наше дело. Но я пришла сюда, чтобы помогать, а Лок сказала, что они с Бриггсом зашли в тупик.

– Распечатай.

В следующую секунду принтер на столе Слоан принялся выплевывать страницы. Остановился, напечатав штук пятьдесят. Майкл наклонился и схватил их. Он разложил их по делам и оставил себе три, а остальные передал Слоан и мне. Все семь файлов касались убийств. Пять в Вашингтоне за последние две недели, а еще три дела, все за прошлый год, – в других юрисдикциях.

– Первая жертва в Вашингтоне исчезла с улицы, где она работала, десять дней назад и была обнаружена на следующее утро, и у нее срезано пол-лица. – Майкл перестал пролистывать распечатку и поднял взгляд.

– Эту нашли три дня спустя, – сказала я. – Изуродованное лицо, множество поверхностных порезов по всему телу – она умерла от потери крови.

– На это ушло бы немало времени, – продолжала Слоан, побледнев. – Не минуты, а часы, и, судя по отчету о вскрытии, ткани повреждены… серьезно.

– Он играет с ними! – Майкл закончил просматривать второй документ и начал третий. – Похищает их, режет, наблюдает, как они страдают. А потом срезает их лица.

– Не говори «он», – бездумно поправила я, – говори «я» или «ты».

Майкл и Слоан удивленно посмотрели на меня, и я осознала очевидное: их учили совсем иначе, чем меня.

– Я хочу сказать, говори «субъект», – исправилась я, – неизвестный субъект.

– Я могу придумать этому типу имя и получше, – пробормотал Майкл, просматривая последний доставшийся ему документ. – У кого дело последней жертвы?

– У меня, – голос Слоан звучал совсем тихо, и внезапно она показалась младше, – хиромантка с Дюпон-Серкл. – На секунду мне показалось, что Слоан сейчас отложит распечатку, но затем ее лицо внезапно стало спокойным. – Вероятность стать профессиональным спортсменом в десять раз выше, чем заработать себе на жизнь хиромантией, – произнесла она, находя утешение в цифрах.

«Большинство убийц выбирают определенный тип», – вспомнила я, опираясь на то, чему меня учили.

– У других жертв есть связи с экстрасенсами, астрологией или оккультными учениями?

Майкл снова заглянул в файлы, которые были у него в руках.

– Ночная бабочка, – произнес он, – еще одна ночная бабочка и телепродавец… который работал на горячей линии оккультных услуг!

Я просмотрела два своих файла.

– У меня девятнадцатилетняя девушка, сбежавшая из дома, и медиум из Лос-Анджелеса.

– Два разных типа жертв, – заключил Майкл. – Проститутки, бродяги и беглянки в одном столбце. Люди, связанные с оккультизмом, в другом.

Я нашла в своей распечатке прижизненные фотографии жертв и жестом предложила другим сделать то же самое.

«Ты выбираешь их не без причины, – подумала я, разглядывая этих женщин одну за другой. – Ты режешь их лица, рассекаешь ножом кожу и мышцы, пока не доберешься до кости. Это личное».

– Они все молодые, – сказала я, изучая фотографии в поисках общих признаков, – от восемнадцати до тридцати пяти.

– У этих троих рыжие волосы, – Майкл отложил фотографии жертв, которые не были связаны с мистикой.

– Хиромантка тоже рыжая, – вставила Слоан.

Я смотрела прямо на прижизненную фотографию гадалки.

– Хиромантка была блондинкой.

– Нет, – медленно произнесла Слоан, – она была натуральной блондинкой. Но когда ее нашли, она выглядела так.

Слоан подтолкнула к нам вторую, жуткую фотографию. Она права – волосы мертвой женщины были ярко-рыжими, не спутаешь.

«Недавно покрасилась, – подумала я. – Значит, она покрасила волосы… или ты это сделал?»

– Два типа жертв, – снова произнес Майкл, откладывая рыжих в одну группу, а экстрасенсов в другую. Гадалку с Дюпон-Серкл он положил посередине. – Думаете, мы ищем разных убийц?

– Нет, – сказала я, – убийца только один.

Мои друзья могли делать наблюдения. Слоан могла сообщать полезную статистику. Если бы были показания свидетелей, Майкл смог бы сообщить нам, кто демонстрирует признаки вины. Но здесь, сейчас, когда перед нами лежали фотографии, главная я. Мне придется вернуться по своим следам, чтобы объяснить, откуда я знаю, чтобы разобраться, как я поняла, но я была уверена. Эти фотографии, то, что субъект сделал с этими женщинами, всегда одно и то же. Не только детали, но и его гнев, его побуждения… Всех этих женщин убил один человек.

«Ты эскалируешь, – подумала я, – что-то случилось, и теперь тебе нужно больше, чаще».

Я смотрела на снимки, ощущая вихрь мыслей, вглядывалась в каждую деталь, в документы, пока не сконцентрировалась на трех вещах.

Нож.

Рыжая.

Гадалка.

И в этот момент земля ушла у меня из-под ног. Я потеряла способность моргать. Глаза пересохли. Горло пересохло еще сильнее. Зрение затуманилось, и все фотографии расплылись – кроме одной.

Девятнадцатилетняя беглянка. Волосы, черты лица, веснушки. Сквозь туман она была похожа на…

Нож.

Рыжая.

Гадалка.

– Кэсси! – Майкл взял меня за руку. – Ты дрожишь.

– Неизвестный субъект убивает рыжих, – сказала я, – и он убивает гадалок.

– Это не закономерность, – раздраженно возразила Слоан, – это две закономерности.

– Нет, – ответила я. – Вовсе нет. Я думаю…

Нож. Рыжая. Гадалка.

Я не могла произнести это вслух…

– Моя мать… – Я коротко вдохнула и, наконец, смогла выговорить это: – Я не знаю, как выглядело тело моей матери, но я знаю, на нее напали с ножом.

Майкл и Слоан неотрывно смотрели на меня. Я встала и подошла к своей тумбочке. Открыла верхний ящик и нашла то, что нужно, – фотографию.

«Не смотри на нее», – подумала я.

Глядя на что угодно, кроме фотографии в моей руке, я наклонилась и постучала пальцами по лицу гадалки.

– Не думаю, что она покрасилась в рыжий. Думаю, убийца это сделал.

«Ты убиваешь гадалок. Ты убиваешь рыжих. Но одного из двух теперь недостаточно. Всегда недостаточно».

Взглянув на Майкла и Слоан, я положила фото матери между двух групп фото.

Слоан изучила его.

– Она похожа на других жертв. – Она кивнула на фотографии рыжих.

– Нет, – сказала я, – они похожи на нее.

Этих женщин убили за прошедшие десять месяцев. Мама пропала пять лет назад.

– Кэсси, кто это? – Майкл должен знать ответ на этот вопрос, но все равно спросил.

– Это моя мать. – Я по-прежнему не могла заставить себя посмотреть на фото. – На нее напали с ножом. Тело так и не нашли, – я замолчала, всего на секунду. – Мама зарабатывала на жизнь, убеждая людей, что она экстрасенс.

Майкл посмотрел на меня – заглянул внутрь меня.

– Ты имеешь в виду то, что я думаю?

Я имела в виду, что Бриггс и Лок выслеживали субъекта, который убивал женщин с рыжими волосами и тех, кто выдавал себя за экстрасенса. Может, это совпадение. Я должна была предположить, что это совпадение. Но не стала.

– Я имею в виду, что убийца охотится на очень конкретный тип жертв: на тех, кто похож на мою мать.

Ты

Прошлой ночью тебя разбудили кошмары, и единственный голос в твоей голове был голосом твоего отца. Сон казался реальным. Он всегда кажется реальным. Ты чувствуешь липкие простыни, чувствуешь запах мочи, слышишь свист его руки, рассекающей воздух. Ты просыпаешься, дрожа, в холодном поту, а потом понимаешь…

Постель мокрая.

Нет, думаешь ты, нет, нет, нет.

Но теперь тебя некому наказывать. Твой отец мертв, а ты нет.

Теперь ты наказываешь других.

Но этого всегда недостаточно. Соседская собака. Шлюхи. Даже хиромантки уже недостаточно. Ты открываешь дверь шкафчика в ванной. Ты проводишь рукой по тюбикам помады, касаясь каждого из них, вспоминая каждую девушку.

Это успокаивает. Утешает. Возбуждает.

Ты останавливаешься, когда подносишь руку к самому старому тюбику. Первому. Ты знаешь, чего ты хочешь, что тебе нужно. Это было известно с самого начала.

И тебе лишь остается это заполучить.

Глава 23

Когда я узнала про отца Дина, я бросилась бежать, но теперь, когда фотография матери глядела на меня, окруженная фотографиями жертв, я способна только сидеть на месте.

– Может, это была плохая идея, – в устах Майкла это звучало совершенно невероятно.

– Нет, – сказала я, – ты хотел меня отвлечь. Я отвлеклась.

– Вероятность того, что этот субъект – тот, кто напал на твою мать, чрезвычайно мала. – Слоан говорила медленно, словно опасаясь, что лишнее слово – лишний статистический факт – может вывести меня из равновесия. – Этот убийца похищает жертв и убивает их в отдельном месте, почти не оставляя улик в исходной точке похищения. Есть некоторые свидетельства, что по крайней мере двое из жертв были одурманены. У женщин относительно мало оборонительных ран, что свидетельствует о том, что их, вероятно, связывали, прежде чем пустить в дело нож.

Слоан описывала образ действий убийцы. Это было то, что позволял ей ее дар. Она не могла заглянуть глубже. Не могла представить, как убийца мог отточить свою технику на протяжении пяти лет.

– Когда вернется агент Бриггс? – спросила я.

– Он никогда не подпустит тебя к этому расследованию, – сообщил Майкл.

– Ты имеешь в виду, что не хочешь, чтобы он узнал, что мы хакнули краденую флешку? – огрызнулась я.

Майкл фыркнул.

– Лично я не против опубликовать рекламу в газете или нанять летчика, чтобы он написал это в небе и все узнали, что его с Лок обхитрили три скучающих подростка.

Сейчас я могла бы описать свою жизнь многими словами, и скучная в их число не входило.

– Кэсси, Бриггс более чем предсказуем. Его задача – доказать, что мы можем решать старые нераскрытые дела, а не привлекать нас к актуальным расследованиям. Наверное, ему повезло, что его не уволили, когда выяснилось, что он привлек Дина. Даже если это дело как-то связано с делом твоей матери, он никогда не даст тебе над ним работать.

Я повернулась к Слоан, чтобы услышать второе мнение.

– Два часа и пятьдесят шесть минут, – сообщила она, – сегодня Бриггс должен вернуться в город, но ему нужно сначала привести дела в порядок в офисе, переодеться и принять душ, прежде чем он явится сюда.

Это означало, что у меня два часа и пятьдесят шесть минут, чтобы решить, как представить дело агенту Бриггсу или, еще лучше, агенту Лок.

* * *

В знакомстве с человеком, который считывает эмоции, есть свои плюсы: Майкл понял, что я хочу побыть одна, и подчинился. Что еще лучше, он забрал Слоан – и распечатки – с собой.

Если бы он этого не сделал, я, наверное, так тут и сидела бы, вглядываясь в фотографии с мест преступления и размышляя о том, лишилась ли и моя мама лица перед смертью. А теперь я лежала на кровати, глядя на дверь и пытаясь придумать что-нибудь – что угодно, что я могу предложить ФБР, чтобы меня допустили к расследованию.

Два часа сорок две минуты спустя кто-то постучал в дверь. Я подумала, что это агент Бриггс на четырнадцать минут раньше, чем предсказывала Слоан.

Но это был не он.

– Дин?

Он никогда не искал встречи со мной даже до того, как сказал мне, что мы не партнеры, не друзья, что мы друг другу никто. Не представляю, зачем он добровольно явился сюда сейчас.

– Можно войти?

То, как он стоял там, подсказывало: он ожидает отказа. Может, отказать? Но я кивнула, не доверяя своему голосу.

Он вошел и закрыл за собой дверь.

– Лия подслушивает, – сообщил он, показывая на закрытую дверь.

Я пожала плечами, ожидая, пока он скажет мне то, что хотел скрыть от других.

– Извини меня. – Он выдавил эти два слова, помолчал, а затем осилил еще два: – За сегодняшнее.

– Не за что извиняться. – Нет никакого закона, который требовал бы от него доверять мне. За пределами уроков Лок мы почти не проводили времени вместе. Он не выбирал поцеловать меня.

– Лия рассказала мне о файлах, которые нашли вы с Майклом и Слоан.

Внезапная смена темы застала меня врасплох.

– Откуда Лия об этом знает?

Дин пожал плечами.

– Она подслушивает.

Ясно, поскольку я явно не входила в число людей, которым она симпатизировала, у нее не было никаких оснований держать язык за зубами насчет того, что она услышала.

– И что? – спросила я Дина. – Теперь мы в расчете? Я узнала о твоем отце, а Лия рассказала тебе, что я считаю, будто субъект, которого ищут Бриггс и Лок, может быть тем, кто убил мою мать, и теперь все пришло в норму?

Дин присел на кровать Слоан лицом ко мне.

– Ничего не пришло в норму.

Почему мне удавалось сохранять самообладание с Майклом и Слоан, но теперь, когда здесь был Дин, мне казалось, что я вот-вот сорвусь?

– Слоан говорила, что она считает крайне маловероятным, что это тот же убийца, что напал на мою мать, – сказала я, разглядывая свои колени и стараясь не заплакать. – Прошло пять лет. Modus operandi другой. Я даже не знаю, тот ли почерк, потому что тело мамы так и не нашли.

Дин посмотрел мне в глаза.

– Некоторые убийцы уходят от преследования год за годом, а их modus operandi меняется со временем. Они учатся. Развиваются. Они хотят все больше.

Дин сообщал мне, что я, возможно, права, что временны́е границы не означают, что это непременно другой субъект, но по его интонации я поняла, что он говорит не только об этом субъекте.

– Сколько прошло времени, прежде чем они его поймали? – тихо спросила я. Не поясняя, кого имею в виду. Пояснять не было необходимости.

Дин смотрел на меня, не отводя взгляда.

– Годы.

Я задумалась о том, что, может быть, это одно слово – больше, чем он когда-либо кому-либо рассказывал о своем отце. Возможно, так и было.

– Моя мама. Это я обнаружила… – Я не могла сказать «ее тело», потому что тела не было. Я шумно сглотнула, но продолжала говорить, потому что это было почему-то важно – облечь в слова, рассказать ему.

– Я пошла посмотреть, собрались ли зрители, послушать, может, собрать какую-то информацию, которая пригодилась бы маме во время представления. Я отсутствовала десять минут, может, пятнадцать, а когда я вернулась, ее уже не было. Все в гримерной перевернули вверх дном. Полиция сказала, она сопротивлялась. Я уверена, что она сопротивлялась, но крови было так много. Не знаю, сколько раз он ударил ее ножом, но, когда я вернулась, ощущался запах крови. Дверь была приоткрыта. Свет не горел. Я вошла внутрь и ощутила под ногами что-то мокрое. Кажется, я окликнула маму, а потом потянулась к выключателю, коснулась стены, а на ней была кровь. Дин, кровь была на моих руках, а потом я включила свет и увидела ее повсюду.

Дин ничего не говорил. Но он был рядом, так близко, что я ощущала тепло, исходящее от его тела. Он слушал, и я не могла избавиться от ощущения, что он понимал.

– Извини, – сказала я, – обычно я об этом не рассказываю, и я не хотела, чтобы это на меня так подействовало, но я помню, что подумала: тот, кто сделал это с моей мамой, ненавидел ее. Знал ее и ненавидел ее, Дин. Это ощущалось во всем: в обстановке, брызгах крови, в том, как она сопротивлялась, – это явно не случайное нападение. Он знал ее, но как я могла объяснить это кому бы то ни было? Кто бы мне поверил? Я была просто глупым ребенком, но теперь Бриггс и Лок ведут это расследование, и их субъект убивает людей, похожих на мою маму, и тех, у кого похожая профессия, и он делает это ножом. И хотя жертвы находятся в разных штатах, не знают друг друга, это что-то личное. – Я немного помолчала. – Не думаю, что он убивает их. Думаю, он снова и снова убивает ее. И я больше не глупый ребенок. Я профайлер. Прирожденный. Но кто мне поверит?

Дин положил руку мне на затылок, как делал раньше, когда я забралась в сознание убийцы.

– Никто тебе не поверит, – произнес он, – ты слишком заинтересована в результате. – Он провел большим пальцем по моей щеке вверх-вниз. – Но Бриггс поверит мне.

Дин единственный в этом доме, кто обладал такими же способностями, как я. Майкл и Слоан могли скептически отнестись к моей теории, но у Дина те же инстинкты, что и у меня. Он мог понять, безумна моя идея или в ней что-то есть.

– Посмотришь материалы? – спросила я его.

Он кивнул и убрал руку с моего затылка, словно только сейчас осознал, что касается меня.

Я встала.

– Сейчас вернусь, – сказала я, – принесу распечатки.

Глава 24

– Майкл, можно мне взять… – Я ворвалась на кухню, но тут же увидела, что Майкл и Слоан там не одни. Джуд готовил, а агент Бриггс стоял спиной ко мне, а у его ног лежала сумка.

– …ветчину, – поспешно нашлась я.

Агент Бриггс повернулся ко мне.

– А почему это у Майкла твоя ветчина? – спросил он.

И, как будто ситуация не была достаточно неловкой, Лия как раз в этот момент радостно вошла на кухню.

– Да, Кэсси, – произнесла она, криво улыбаясь, – расскажи нам, почему это у Майкла твоя ветчина.

То, как она произнесла эту фразу, не оставляло сомнений, что это всего лишь эвфемизм.

– Лия, – произнес Джуд, махнув лопаткой куда-то в ее сторону, – хватит. – Потом он повернулся ко мне: – Еда скоро будет готова. Полагаю, ты дотерпишь?

– Да, – ответила я, – обойдусь.

Майкл, выглядывая из-за спины Бриггса, изобразил, будто бьет себя ладонью по лбу. Похоже, мои попытки скрыть содеянное оставляли желать лучшего. Я попыталась быстро убраться с кухни, но агент Бриггс заступил мне путь.

– Кэсси! Одно слово.

Я взглянула на Майкла, гадая, что Бриггс знал о наших действиях и знал ли что-то вообще.

– Амбидекстр, – вдруг сказала Слоан.

– Неплохое, пожалуй, – пробормотала Лия.

Слоан откашлялась.

– Агент Бриггс попросил одно слово. Амбидекстр – как раз хорошее. В английском языке оно содержит все пять гласных – таких слов в языке меньше половины процента.

Я была благодарна за попытку отвлечь Бриггса, но, к несчастью, Бриггс не купился.

– Кэсси!

– Хорошо. – Я кивнула и вышла из кухни следом за ним. Сначала я не поняла, куда он направляется, но когда мы прошли библиотеку, я поняла, что мы идем в единственную комнату на первом этаже, где я еще не была, – в кабинет Бриггса.

Он открыл дверь и жестом предложил мне войти. Я вошла, оглядываясь по сторонам. Вокруг было множество животных – безжизненных, застывших. Охотничьи трофеи.

Там был медведь гризли, поднявшийся на задние лапы, разинувший рот в беззвучном крике. В углу присела пантера, как живая, оскалив клыки, а снежный барс выглядел так, будто вышел на охоту.

Сильнее всего меня пугало в этой комнате то, что я вовсе не распознала в Бриггсе охотника.

– Это хищники. Напоминание о том, с чем моя команда сталкивается каждый раз, когда мы выходим во внешний мир.

В том, как агент Бриггс произнес эти слова, было что-то, что заставило меня осознать: он знал, чем Майкл, Слоан и я занимались в отсутствие старших. Он знал, что мы знаем детали расследования, над которым сейчас работают он и агент Лок.

– Как вы узнали? – спросила я.

– Джуд сообщил. – Бриггс прошелся по комнате и присел на край стола. Он жестом пригласил меня занять стул перед ним. – Знаешь, Джуд может сливаться с обстановкой, но мало что остается для него незамеченным. Сбор информации – его специальность.

Не отрывая от меня взгляда, Бриггс открыл сумку и вынул из нее папку: все, что мы распечатали сегодня.

– Я конфисковал это у Майкла. А это, – добавил он, поднимая флешку, – у Слоан. Ее ноутбук отправится в нашу лабораторию, чтобы мы убедились, что данные надежно удалены с ее жесткого диска.

Я еще не успела ни слова сказать агенту Бриггсу о своих подозрениях, а он уже заставлял меня замолчать и собирался выгнать.

Бриггс резко провел рукой по подбородку, и я поняла, что он не брился по меньшей мере сутки.

– Расследование не очень продвигается. – Я помолчала. – Верно?

– Кассандра, мне нужно, чтобы ты внимательно послушала то, что я сейчас скажу.

Второй раз с того момента, как я сообщила ему, что предпочитаю называться Кэсси, он употребил мое полное имя.

– Я прямо сказал тебе, что входит в эту программу и что не входит. ФБР не позволит подросткам участвовать в активных расследованиях.

То, как он это произнес, выдало больше, чем он хотел. ФБР возмущалось, когда подростков бросали в гущу событий, лично Бриггс – нет.

– Значит, вы хотите сказать, что использовать двенадцатилетнего сына серийного убийцы в качестве личной энциклопедии преступных умов нормально, но теперь, когда программа существует официально, нам даже на файлы нельзя взглянуть?

– Я хочу сказать, – возразил Бриггс, – что этот субъект опасен и он где-то неподалеку. И я не намерен впутывать в это кого-то из вас.

– Даже если дело как-то связано с моей матерью?

Бриггс помолчал.

– Ты делаешь необоснованные выводы. – Он не спросил меня, почему я так считаю. Теперь, когда я упомянула об этом, ему не придется спрашивать. – Род занятий жертв, рыжие волосы, нож – этого недостаточно.

– Субъект покрасил волосы последней жертвы в рыжий. – Я не стала спрашивать, права ли я, потому что интуиция подсказывала, что права. – Это уже больше, чем просто выбор жертв. Это уже не образ действий. Это часть его почерка.

Бриггс скрестил руки на груди.

– Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать.

И все же он не вышел из кабинета и не перестал слушать.

– Субъект покрасил ей волосы до того, как убил, или после?

Бриггс не произнес ни слова. Он действовал, как диктовали правила, но и не приказал мне замолчать.

– Если он покрасил волосы жертвы до того, как убить, это могла быть попытка создать идеальную цель, такую, чтобы она назвала себя хироманткой и одновременно была рыжей. Но если он покрасил ей волосы после… – Я помолчала, достаточно долго, чтобы убедиться: Бриггс не пропускает ни одного слова. – Если он сделал это, когда она была мертва, это сообщение.

– И кому оно адресовано? – резко спросил Бриггс, словно опровергая мои слова, хотя мы оба понимали, что он не это имеет в виду.

– Это сообщение для вас: цвет волос имеет значение. Субъект хочет, чтобы вы знали: между делами есть связь. Он не верит, что вы сами до этого додумаетесь, так что решил вам помочь.

Три-четыре тяжелых секунды Бриггс молчал.

– Кэсси, мы не можем так поступить. Я понимаю твой интерес к делу. Знаю, ты хочешь помочь, но, как бы ты ни видела эту помощь, на этом мы закончим.

Я попыталась возразить, но он поднял руку, заставляя меня замолчать.

– Я скажу Лок, чтобы она разрешила тебе работать над нераскрытыми делами. Очевидно, ты к этому готова. Но если ты хотя бы посмотришь в сторону этого расследования, последствия не заставят себя ждать, и я гарантирую, что они будут неприятными. – Он наклонился вперед, непроизвольно повторив грозную стойку медведя. – Я понятно выразился?

Я не ответила. Если он ждал, что я пообещаю не интересоваться этим расследованием, его ждет разочарование.

– В программе уже участвует один прирожденный профайлер. – Бриггс посмотрел мне прямо в глаза, сжав губы в тонкую грозную линию. – Я предпочел бы, чтобы их было двое, но не стану ради этого рисковать своей работой.

Вот оно: максимальная угроза. Если я буду настаивать, Бриггс отправит меня домой. Обратно к бабушке, и тетушкам, и дядям, и постоянному ощущению, что я не такая, как они, как все остальные люди за пределами этих стен.

– Вы понятно выразились, – ответила я.

Бриггс закрыл свою сумку.

– Подожди пару лет, Кэсси. Рано или поздно тебя допустят до работы в поле.

Он ждал моего ответа, но я ничего не сказала. Он встал и подошел к двери.

– Если он красит им волосы, правила меняются, – произнесла я, даже не проверяя, остановился ли он, чтобы дослушать, или нет. – И это значит, что, прежде чем дело благополучно закончится, все станет намного, намного хуже.

Ты

Ты не помнишь, когда в последний раз это ощущалось так. Все остальные – все они – были лишь имитацией. Жалкое подобие оригинала, который тебе так нужен. Но теперь ты уже близко.

Улыбнувшись, ты берешься за ножницы. Девушка на полу кричит, скотч, которым заклеено ее лицо, растягивается, но ты не обращаешь на нее внимания. Она не трофей, а лишь средство на пути к цели.

Ты хватаешь ее за волосы, так что ее голова запрокидывается. Она сопротивляется, и ты сжимаешь пальцы еще сильнее и ударяешь ее головой о стену.

– Тихо, – шепчешь ты. Отпускаешь ее, так что она падает на пол, а потом берешься за прядь волос.

Поднимаешь ножницы. Режешь волосы.

Потом ты режешь ее.

Глава 25

Спать я легла рано. За прошедшие двадцать четыре часа так много произошло, что тело физически болело. Бодрствовать больше не было сил. Сначала мой план сработал, я провалилась в сон, но почти сразу после полуночи проснулась от звука шагов у моей двери и сладкозвучного храпа Слоан по соседству.

На секунду мне показалось, что звук шагов мне померещился, но потом я различила сквозь щель под дверью тень.

Там кто-то есть.

Я подкралась к двери, чувствуя, как вспотевшие волосы прилипли ко лбу, а пульс отдается в ушах, и резко открыла дверь.

– Сегодня плавать не собираешься?

Я не сразу различила в темноте черты лица Майкла, а вот голос узнала.

– Настроения нет. – Я понизила голос, но не так сильно, как можно было бы, если бы рулады Слоан не грозили мне глухотой к концу года.

– Я тебе кое-что принес. – Майкл шагнул вперед, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Он показал папку толщиной в пару сантиметров.

Я посмотрела на него, потом на папку, потом снова на него.

– Быть не может, – удивилась я.

– Может, как видишь, – возразил он.

– Как? – Пальцы чесались от желания выхватить папку у него из рук.

– Бриггс забрал компьютер у Слоан, а у меня нет.

Я вспомнила угрозу Бриггса отправить меня домой и взяла папку.

– Ты скопировал файлы на свой компьютер?!

Майкл улыбнулся.

– Не стоит благодарности.

* * *

Я спрятала распечатку под матрас. Может, найду там какие-нибудь улики… или нет. Как только появится возможность, я покажу материалы Дину. К несчастью, когда я нашла его следующим утром, он был не один.

– Соскучились? – Агент Лок не стала ждать, пока я отвечу на ее вопрос. – Садитесь.

Я села. Дин тоже.

– Вот. – Агент Лок показала толстую папку с делом. Ребристый корешок растянулся от того, сколько в ней было бумаг.

– Что это? – спросила я.

– Бриггс считает, что ты готова подняться на следующую ступень, Кэсси. – Лок немного помолчала. – Он прав?

– Нераскрытое дело? – Папка была потертой и намного, намного толще спрятанной у меня под матрасом.

– Серия нераскрытых убийств, произошедших в девяностые, – сообщила Лок. – Проникновение в жилище: одна пуля в голову, как при казни. В остальных документах – все похожие нераскрытые убийства, которые произошли в этой местности с тех пор.

Дин застонал.

– Неудивительно, что папка такая толстая, – пробормотал он, – треть всех нападений из-за наркотиков, полагаю, примерно так и выглядит.

– Значит, полагаю, это займет вас двоих. – Лок так посмотрела на меня, что я поняла: Бриггс сообщил ей о нашей короткой беседе.

– Позже на этой неделе я проверю, как вы продвигаетесь. Вам придется немало прочитать, а мне нужно заняться активным расследованием.

Она оставила нас наедине. Я открыла рот, чтобы рассказать о папке, но тут же закрыла его. Лия подслушивала, и Джуд, видимо, тоже.

– Как насчет того, чтобы поработать над делом в подвале? – спросила я.

В звуконепроницаемом подвале. Дин не сразу догадался, но потом первым спустился вниз и плотно закрыл за нами дверь. Мы прошли весь коридор до конца, мимо комнат с тремя стенами, похожих на театральные декорации в ожидании пьесы.

Убедившись, что мы одни, я сразу же заговорила.

– Вчера, когда я пошла за распечаткой, меня настиг Бриггс. Когда я вернулась в комнату, тебя уже не было.

– Лия вроде упоминала, что Бриггс все узнал, – произнес Дин. – Ты в порядке?

– Я рассказала ему свою теорию. Просила допустить к работе над делом. Он отказал.

– Ты все равно собираешься им заняться? – Дин остановился у одной из сцен, изображающих открытое место – кусочек парка. Я присела на скамейку, а он прислонился к ее подлокотнику.

– У меня есть копия материалов, – сказала я. – Посмотришь?

Он кивнул. Через пять минут он углубился в дело, а я держала в руках папку Лок, готовая прикрыть ею нашу, если кто-то решит заглянуть сюда.

– Иногда жертвы – это просто замещение, – произнес Дин, изучив все материалы. – Я женат, но у меня не получится убить жену и выйти сухим из воды, поэтому я убиваю проституток и делаю вид, что они – это она. Мой сын погиб, и теперь каждый раз, когда я вижу мальчишку в бейсбольной кепке, я хочу сделать его своим.

Дин всегда использовал слово «я», чтобы проникнуть в мысли преступников, но теперь, когда я знала его историю, меня пробирала дрожь.

– Ты тоже это видишь, так ведь? – спросила я.

Он кивнул.

– Держу пари, этот человек либо переживает заново свое первое убийство, либо фантазирует о ком-то, кого хочет убить, но не может.

– А если я скажу, что пять лет назад кто-то напал с ножом на рыжеволосую гадалку и тело так и не нашли?

Дин помолчал.

– Тогда я хочу узнать об этом деле все, что можно.

Я хотела того же.

Ты

Коробка черная. Салфетки белые. А подарок – подарок рыжий. Ты осторожно раскладываешь его на салфетке. Ты закрываешь коробку. Ты моешь ножницы и отрезаешь ими длинную черную ленту – шелк.

Особенная.

Совсем как Та Девушка.

«Нет», – думаешь ты, берешь коробку с подарком и проводишь большим пальцем в перчатке по краю коробки. Тебе не нужно называть ее Той Девушкой. Больше не нужно.

Ты ее знаешь. Ты за ней следишь. Никаких сомнений. Больше никаких имитаций. Больше никаких копий. Пора познакомиться с ней так же, как когда-то с ее матерью.

Ты кладешь на коробку открытку. Ты пишешь на открытке ее имя, с любовью выводя каждую букву.

К-Э-С-С-И.

Часть III Охота

Глава 26

Желание узнать больше о деле матери и выяснение того, как получить доступ к материалам расследования, – два совершенно разных вопроса. Через двадцать четыре часа после того, как Дин подтвердил мои выводы о субъекте, я по-прежнему сидела с пустыми руками.

– Так-так-так…

Я услышала голос Лии, но не повернулась, а сосредоточилась на шершавой поверхности кухонного стола и сэндвиче на моей тарелке.

– Кое-кому посылочку прислали, – пропела Лия. – Я взяла на себя смелость открыть ее – и вуаля! Коробка в коробке, – она села рядом со мной и положила рядом прямоугольную подарочную коробку. – Тайный поклонник? – На коробке лежал конверт. Лия взяла его и помахала им передо мной.

На конверте было написано мое имя – буквы ровные, на одинаковом расстоянии, лишь с небольшими завитушками, будто человек, который их выводил, никак не мог определиться – писать курсивом или печатными.

– Ты и правда невероятно популярна, правда же? – сказала Лия. – Это за пределами логики. Я думала, это просто эффект новизны. В программе, где так мало участников, было бы странно, если новенькая не привлекла бы внимание учеников противоположного пола. Но ни Майклу, ни Дину незачем отправлять тебе посылку, так что я могу лишь предположить, что твое, с позволения сказать, очарование распространяется не только на тех, кто живет здесь.

Я перестала слушать Лию и посмотрела на коробку: матовая, черная, с идеально подогнанной крышкой; коробку дважды опоясывала черная лента, образуя крест наверху, в центре которого лента была завязана бантом.

– Кто-то произнес мое имя? – Майкл присоединился к нам. – Как по-вашему, это неприятно, когда ты входишь в комнату, где говорят о тебе? – Его взгляд остановился на подарке, и улыбка на его лице стала искусственной и резкой.

– Кто-то не в восторге от конкуренции, – произнесла Лия.

– А кто-то более уязвим, чем позволяет себе продемонстрировать, – в тон ей ответил Майкл. – И что же?

Это заставило Лию заткнуться на какое-то время. Я посмотрела на коробку и провела пальцем по краю ленты.

Шелк.

– Ты это не посылал? – спросила я Майкла, чувствуя, как слова застревают в горле.

– Нет, – ответил Майкл, закатив глаза, – правда не посылал.

Никто из моих родных не стал бы отправлять мне посылку с шелковой лентой, и я не могла представить, кому вообще понадобилось что-то мне присылать.Майкл ее не отправлял. Дин был не из тех, кто дарит подарки. Я повернулась к Лии.

– Это ты отправила.

– Неправда. – Она секунду смотрела на меня, а потом потянулась к открытке.

– Не… – попыталась возразить я, но мои слова пропали впустую.

Лия вытащила из конверта белую карточку и откашлялась.

– От меня к тебе. – Лия изогнула бровь и бросила открытку на стол: – Как романтично.

По спине пробежал холодок. Дыхание обжигало легкие, но руки стали холодными, как лед. Посылка, лента, бант, завязанный как раз так…

Что-то не так!

– Кэсси? – Майкл, наверное, прочел это на моем лице. Он наклонился ко мне. Я посмотрела на Лию, но ей в кои-то веки было нечего сказать. Я потянула за ленту, и она плавно сползла на стол, собравшись в черную кучку.

Я осторожно приподняла крышку коробки и отложила в сторону. Внутри была тщательно сложенная белая салфетка.

– Что там?

Я проигнорировала вопрос Лии и развернула салфетку. А потом закричала.

В салфетку была аккуратно завернута прядь рыжих волос.

Глава 27

Агент Бриггс доехал до нашего дома за час. Еще за пять секунд он прошел от входной двери на кухню – к коробке.

– По-прежнему думаете, что я делаю слишком скоропалительные выводы, когда говорю, что это расследование связано с исчезновением моей матери? – спросила я его дрожащим голосом. Не обращая на меня внимания, он принялся раздавать приказы команде агентов, которых привел с собой.

– Поместите в пакеты упаковку, коробку, ленту, открытку, все – если на них есть хоть мельчайшие улики, я хочу знать. Старманс, проследи посылку – как ее отправили, откуда, кто оплатил пересылку. Брукс, Вэнс – нам нужна ДНК волос, срочность – вчера. Мне плевать, кому вам придется угрожать в лаборатории, чтобы они провели анализ, ускорьте его. Лок!

Агент Лок скрестила руки на груди и взглянула на Бриггса. К его чести, он понизил голос до более разумной громкости и высоты.

– Если это наш субъект, картина меняется. У нас нет никаких свидетельств о том, что он вступал в контакт с жертвой, перед тем как ее убить. Возможно, это наш шанс опередить его.

– Мы даже не знаем, наш ли это субъект, – отметила агент Лок. – Это рыжие волосы. В конце концов, это может быть розыгрышем.

В момент, когда она произнесла слово «розыгрыш», ее взгляд переместился на Лию. Я тоже резко повернула голову, чтобы посмотреть на прирожденную лгунью.

Лия отбросила темные волосы за плечи.

– Это чересчур даже для меня, агент Лок!

Лок взглянула на меня.

– Ссорились из-за чего-то недавно? – спросила она.

Я открыла рот, потом снова взглянула на Лию. «Напомни мне больше никогда не просить тебя об одолжении!» – эти слова буквально сочились ядом.

– Лия, – процедил агент Бриггс сквозь стиснутые зубы, – расскажи еще раз, как ты нашла «подарок».

Глаза Лии сверкнули.

– Пошла забирать почту. Там была посылка с именем Кэсси на ней. Я ее открыла. Внутри лежала коробка. Мне захотелось посмотреть, какое у Кэсси будет лицо, когда она сама ее откроет. Принесла коробку на кухню. Кэсси ее открыла. Конец.

Бриггс повернулся к Лок.

– Если ДНК совпадет с одной из наших жертв, тебе придется полностью переработать профиль. Если нет…

Он снова взглянул на Лию.

– Почему все постоянно смотрят на меня? – взорвалась она. – Я нашла посылку. Я ее не отправляла. Если ДНК волос не совпадет с кем-то из жертв, может, вам нужно задать Кэсси пару вопросов.

– Мне? – недоверчиво спросила я.

– Ты хотела участвовать в расследовании, – возразила Лия. – А теперь убийца вступил в контакт с тобой ни с того ни с сего? Очень удачно, да?

Я не могла понять, верит ли Лия в то, что говорит. Не важно, потому что Бриггс уже обратил жесткий алмазный взгляд на меня.

– Кэсси этого не делала.

Пока Дин не заговорил, я даже не знала, что он здесь. И агенты, очевидно, тоже. Бриггс буквально подпрыгнул.

– Кэсси не из тех, кто играет в игры, – в голосе Дина не было ни капли сомнений. – Единственная причина, по которой она хотела работать над этим делом, – связь с убийством ее матери. С какой стати она стала бы отвлекать ресурсы и сотрудников от настоящего расследования, если она знает, что убийца эскалирует? Если это розыгрыш, то он может кого-нибудь убить.

Тугой узел в груди исчез. Я посмотрела на Дина и внезапно поняла, что могу дышать.

– Дин прав, – голос Лок звучал так же, как звучит мой, когда я разбираюсь с очередной загадкой. – Если Кэсси хотела участвовать в расследовании, она нашла бы возможность заниматься этим самостоятельно.

Я изо всех сил постаралась не выглядеть подозрительно, потому что именно так я и пыталась сделать.

– Кэсси, когда я велел тебе оставить это расследование, ты послушалась или нет? – Бриггс сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. – Ты сделала что-то, что могло привлечь внимание убийцы?

Я покачала головой отрицательно на оба вопроса. Бриггс опустил руку. Снова стиснул зубы. Дин вмешался во второй раз.

– Единственное, что сделала Кэсси, – передала мне копию материалов дела.

Взгляды присутствующих обратились к Дину. Обычно он стоял или перемещался как человек, который предпочел бы скрыться в лесу, но сегодня расправил плечи и поднял подбородок.

– Я прочитал материалы. Составил психологический портрет. Считаю, что Кэсси права. – Дин посмотрел в глаза агенту Бриггсу. – Эти женщины – замещение, очень вероятен шанс, что, убивая их, преступник заменяет ими мать Кэсси.

– Ты даже никогда не видел материалы по делу Лорелеи Хоббс, – возразил Бриггс.

Мамино имя подействовало на меня как удар в живот.

– Я видел портрет матери Кэсси, – ответил Дин, – я видел волосы, которые кто-то прислал Кэсси в подарок.

Бриггс вслушивался в каждое слово, которое произносил Дин, с выражением максимальной сосредоточенности на лице.

– Ты не допущен к работе над этим делом, – наконец произнес он.

Дин пожал плечами.

– Знаю.

– И ты не будешь работать над этим делом.

– Знаю.

– И я сделаю вид, что этого разговора никогда не было.

– Лжец, – заметила, откашлявшись Лия.

Бриггса это не порадовало.

– Ты свободна, Лия.

Лия молитвенно сложила руки.

– О, матушка, разреши…

Дин сдавленно фыркнул. Не уверена, но мне показалось, что он подавил смешок.

– Сейчас же, Лия!

Выждав несколько секунд и окинув возмущенным взглядом всех присутствующих, Лия развернулась и тихо вышла из комнаты. Как только Бриггс убедился, что она удалилась, он повернулся к агенту Лок.

– Ты думаешь, это дело связано с делом Лорелеи Хоббс?

Я даже не вздрогнула, когда он произнес мамино имя второй раз. Лия права: Бриггс совершенно не собирался забывать о том, что сказал Дин.

«Я считаю, что Кэсси права».

– Не знаю, связаны дела или нет, – наконец ответила Лок. – У Кэсси рыжие волосы. Она немного младше других жертв, но в остальном она вписывается в портрет жертв убийцы, и, что еще важнее, субъект эскалирует. Если предположить, что окрашенные волосы последней жертвы – это сообщение, значит, он играет с нами. А если он играет с нами, есть существенная вероятность, что он наблюдает за нами, – агент Лок устало потерла лоб ладонью. – Если он наблюдает за нами, он мог проследить за нами, а значит, мог увидеть Кэсси.

Прежде чем Бриггс успел ответить, его телефон зазвонил. Когда он повесил трубку, я уже знала, какие слова он произнесет.

– У нас еще одно тело.

Ты

Ты наблюдаешь за агентами ФБР, которые суетятся вокруг места преступления, как муравьи. Это конкретное тело не лучшая твоя работа. С ней покончено прошлой ночью, и ее крики уже стерлись из твоей памяти. Ее лицо еще узнаваемо – более или менее.

На этот раз в дело пошли ножницы вместо ножа.

Но дело не в этом. Не в этот раз. В этот раз дело в том, что маленькую милую Кассандру Хоббс ждет настоящий подарок от тебя.

Жалкая маленькая шлюха, которая безжизненно лежит на тротуаре, – лишь часть плана. Ты оставляешь ее тело на рассвете, зная, что ее обнаружат не сразу. Твои надежды – и даже молитвы – о том, чтобы Кэсси оказалась рядом, когда агентам сообщат о трупе.

Кэсси, кричала ли ты, когда открыла коробку? Думала ли ты обо мне? Мешают ли мысли обо мне спать по ночам? Ты так много хочешь у нее спросить.

Остальные никогда не поймут. ФБР никогда не поймет, как устроен твой ум.

Они никогда не узнают, как ты близко.

Но Кэсси – она узнает все. Вы двое связаны. Кэсси – дочь своей матери, и это самое близкое, что ты можешь получить.

Глава 28

Через два дня мы узнаем, что волосы из черной коробки принадлежат последней жертве субъекта.

– Я принимаю подарки в качестве извинения, – сказала Лия агенту Лок, – открыта для них в любое время.

Лок не ответила. Мы вместе с Бриггсом, Майклом и Дином собрались в кабинете Бриггса. Слоан нигде не видно.

«Ты прислал мне прядь волос». Я невольно продолжаю мысленный разговор с убийцей, не могу не размышлять о том, что значит присланный мне субъектом подарок. «Кричала ли она, когда ты срезал волосы? Использовал ли ты ножницы, чтобы потом изуродовать ее? Имела ли она вообще какое-то значение? Или все дело во мне? В моей матери?»

– Я в опасности? – Мой голос звучит удивительно спокойно, словно это лишь часть головоломки, а не вопрос жизни и смерти, причем моей.

– А ты как думаешь? – спросила Лок.

Бриггс прищурился, словно поверить не мог, что она решила использовать этот момент для обучения, но я все равно ответила.

– Я думаю, что субъект хочет убить меня, но не думаю, что хочет сделать это прямо сейчас.

– Это безумие! – У Майкла было такое выражение лица, будто он хочет кого-то ударить. – Кэсси, ты вообще себя слышишь? – Он повернулся к Бриггсу. – Она в шоке.

– Она находится прямо здесь, – сказала я, но не стала возражать. Учитывая его способность считывать эмоции, я могла предположить, что он прав. Может быть, я и правда в шоке. Не стану отрицать, что мои эмоции словно прикрыты крышкой. Я не злилась. Я не боялась. Я даже не думала о маме и о том, что субъект, возможно, убил и ее тоже.

– Ты убиваешь женщин, – произнесла я вслух, – женщин, которые напоминают тебе о ком-то еще. А однажды видишь меня, и по какой-то причине я оказываюсь не такой, как другие. Тебе никогда не нужно было с ними разговаривать. Тебе никогда не хотелось, чтобы они засыпали с мыслью о тебе. Но я не такая. Ты присылаешь мне подарок – может быть, хочешь напугать меня. Возможно, ты играешь со мной или используешь меня в игре против агентов. Но то, как ты упаковал эту коробку, с какой заботой ты написал мое имя на открытке, говорит, что какая-то часть тебя считает, что ты и правда отправил мне подарок. Ты разговариваешь со мной. Ты выделяешь меня из всех, а когда ты убьешь меня, это тоже будет по-особенному. – Все присутствующие смотрели на меня. Я повернулась к Дину: – Я ошибаюсь?

Дин обдумал мой вопрос.

– Я убиваю уже давно, – произнес он, проникая в мысли убийцы с той же легкостью, что и я. – И каждый раз я получаю чуть меньше, чем в предыдущий. Я не хочу, чтобы меня поймали, но мне нужны опасность, вызов, преодоление. – Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл, мне показалось, будто в кабинете нет никого, кроме нас двоих.

– Ты не ошибаешься, Кэсси.

– Это безумие, – произнес Майкл, повысив голос. – Там снаружи какой-то псих, он зациклился на Кэсси, а вы двое ведете себя так, будто это какая-то игра.

– Это и есть игра, – ответил Дин.

Я знала, что Дину происходящее не по душе, что он не стал бы смотреть на меня глазами убийц по доброй воле, но Майкл слышал только слова. Он бросился вперед, схватил Дина за воротник и прижал его к стене.

– Слушай меня, ты больной су…

– Майкл! – Бриггс оттащил парня от Дина. В последнюю секунду Дин бросился вперед, схватил Майкла и прижал локоть к его горлу – они поменялись ролями.

Дин понизил голос до шепота.

– Я никогда не говорил, что это для меня игра, Таунсенд.

Это игра для субъекта. Я – трофей. И, если мы не будем осторожнее, Майкл и Дин убьют друг друга.

– Хватит! – Лок положила руку на плечо Дину. Он застыл, и мне показалось, что он сейчас ее ударит.

– Хватит, – повторил Дин и шумно выдохнул. Он отпустил Майкла и отошел на шаг. Потом еще, пока не уперся спиной в стену. Он был не из тех, кто теряет контроль над собой, он не мог себе этого позволить, и сейчас, с Майклом, он подошел настолько близко к этому моменту, что это испугало его самого.

– Так что мы будем делать теперь? – спросила я, отвлекая внимание от Дина и давая ему время перевести дух.

Бриггс ткнул пальцем в мою сторону.

– Ты по-прежнему не участвуешь в расследовании. И ты тоже. – Он взглянул на Дина, а затем обратил свой пронизывающий, как лазер, взгляд на меня. – Я назначил агентов, которые будут следить за домом. Я представлю их вам: агенты Старманс, Вэнс и Брукс. До дальнейших распоряжений все должны находиться на территории и Кэсси не должна оставаться одна.

Усиленная охрана вокруг меня не поможет нам поймать субъекта.

– Вы должны взять меня с собой, – сказала я Бриггсу. – Если я нужна этому типу, следует этим воспользоваться. Устроить ловушку.

– Нет! – воскликнули одновременно Майкл, Дин и Бриггс. Я умоляюще посмотрела на агента Лок.

Судя по ее виду, она была близка к тому, чтобы со мной согласиться, но в последнюю секунду прикусила губу и покачала головой.

– Субъект вышел на контакт только единожды. Он попытается снова, независимо от того, будешь ты здесь или где-то еще, а здесь, по крайней мере, у нас домашнее преимущество.

Меня учили, что домашнего преимущества не существует, но мамины уроки касались чтения людей, а не игр в кошки-мышки с убийцами.

– Субъект отступает от своей схемы. – Лок вытянула руку и мягко коснулась моего лица. – Каким бы страшным это ни казалось, это хорошо. Мы знаем, чего он хочет, и мы можем помешать ему это сделать. Чем сильнее он распалится, тем с большей вероятностью совершит ошибку.

– Я не могу ничего не делать. – Я посмотрела в глаза Бриггсу и Лок, надеясь, что они поймут.

– Ты можешь сделать кое-что, – после раздумий сказала она. – Ты можешь составить список всех, с кем ты говорила, с кем встречалась, каждое место, где ты была, все, кто хоть секунду смотрел на тебя с тех пор, как ты сюда попала.

Я тут же вспомнила человека, который отвлек меня от чтения у реки Потомак и не назвал своего имени. Это был он? Или нет?

Трудно не поддаваться паранойе, учитывая все, что я теперь знала.

– Субъект отправил посылку почтой, – напомнила Лия, отвлекая меня от моих мыслей. – Он необязательно здешний.

Дин сунул руки в карманы.

– Он хотел ее увидеть, – произнес он, и его взгляд на мгновение скользнул по моему лицу.

– Мы не смогли отследить посылку, – мрачно произнесла Лок. – Загруженное почтовое отделение, суматошный день, совершенно ненаблюдательный почтовый работник и никаких камер видеонаблюдения. Наш субъект заплатил наличными, а обратный адрес явно ненастоящий. Он знает, что делает, и играет с нами. Так что сейчас я не стала бы исключать ничего и никого.

Глава 29

За следующие три дня мне удавалось уединиться разве что в туалете. И каждый раз, выглядывая в окно, я знала, что снаружи есть агенты ФБР – наблюдают и ждут, надеясь, что убийца сделает еще одну попытку.

– В США примерно тридцать тысяч действующих гробовщиков.

Слоан, которая была единственной, кого я не могла выгнать из своей комнаты, потому что это была и ее комната, решила, что обязана за мной присматривать, когда я попыталась ускользнуть, чтобы побыть одной.

– Гробовщиков? – повторила я. Потом с подозрением посмотрела на нее. – Тебе кто-то дал кофе?

Слоан демонстративно проигнорировала последний вопрос.

– Я подумала, тебе не помешает отвлечься.

Я плюхнулась на кровать.

– У тебя нет статистики порадостнее?

Слоан задумчиво нахмурилась.

– Зверушки из воздушных шариков подойдут?

О господи!

– Те, кто показывает трюки с шариками, страдают от внутриглазных кровотечений чаще, чем другие артисты цирка.

– Слоан, внутриглазные кровотечения – это не радостно.

Она пожала плечами.

– Если бы у тебя был воздушный шарик, я бы сделала тебе таксу.

Еще несколько дней, и я добровольно сдамся субъекту. Кто бы мог подумать, что остальные прирожденные примут указание Бриггса, что меня нельзя оставлять одну, настолько всерьез? Дин и Майкл едва могли терпеть присутствие друг друга в одной комнате, но, как только я выходила из спальни, один или оба поджидали меня. Ситуация стала бы еще более неловкой, если бы Лия не соблаговолила держаться подальше.

– Тук-тук!

Ненадолго хватило ее доброй воли.

– Что тебе надо? – спросила я ее, не пытаясь подсластить свои слова.

– Ой, какие мы сегодня нервные.

Если бы взгляд мог убивать, Лия уже лежала бы на полу, а меня бы судили за убийство.

– Я предполагаю, – сказала Лия с интонацией человека, который делает невероятно щедрое предложение, – что ссора с Дином из-за его отца не была в полной мере твоей виной, и, поскольку эта история с волосами в коробке, похоже, дала ему новую цель в жизни, я больше не считаю себя обязанной делать твою жизнь ужасной.

Я не знала, что на это ответить.

– Спасибо?

– Я подумала, тебе не помешает отвлечься. – Лия улыбнулась. – Если чем я и владею идеально, так это искусством отвлечь.

В последний раз, когда я позволила Лие диктовать нам планы, я поцеловала Дина и Майкла меньше чем в течение суток, но прошло уже три дня домашнего ареста и статистики о таксах, так что терять было нечего.

– И как именно ты предлагаешь отвлечься?

Лия бросила мне на кровать сумочку, я открыла ее.

– Ты ограбила магазин косметики?

Лия пожала плечами.

– Мне нравится краситься, а ничто другое не позволяет отвлечься так, как изменение внешности. Кроме того… – Она сунула руку в сумочку и достала помаду. Озорно улыбаясь, она сняла колпачок и повернула тюбик: – Это явно твой цвет.

Я посмотрела на помаду. Темная – что-то среднее между красным и коричневым. Слишком сексуальный для меня… и странно знакомый.

– Что скажешь? – На самом деле Лия не ждала ответа.

Она подтолкнула меня, заставив сесть на кровать. Наклонилась ближе, вторгаясь в мое личное пространство, заставила меня запрокинуть голову. А потом провела помадой по моим губам.

– Салфетку! – рявкнула она.

Слоан подала ей бумажную салфетку, дурашливо ухмыляясь.

– Промокни губы, – приказала Лия.

Я промокнула губы.

– Я знала, этот цвет тебе подойдет, – сообщила мне Лия, явно довольная собой. Не говоря больше ни слова, она занялась моими глазами. Когда она наконец закончила, я оттолкнула ее и подошла к зеркалу.

– Ох, – невольно произнесла я. Голубые глаза казались очень большими. Ресницы подчеркнуты тушью, темные губы на фоне фарфоровой кожи.

Я так похожа на маму: черты лица, то, как они складывались в цельный образ, – все.

Синее платье. Кровь. Помада.

В моих мыслях промелькнуло несколько сменяющих друг друга картин, и я внезапно отчетливо поняла, почему цвет этой помады показался мне таким знакомым. Я повернулась к кровати и порылась в сумочке в поисках помады. Перевернув ее, я увидела название цвета.

«Алая роза» – произнесла я, сглотнув после того, как выговорила эти слова, и повернулась к Лие. – Где ты ее взяла?

– Какая разница?

Я сжала тюбик так, что побелели костяшки пальцев.

– Где ты взяла это, Лия?

– Почему ты хочешь знать? – Она ответила вопросом на вопрос, скрестив руки на груди и рассматривая ногти.

– Просто хочу, ладно? – Я не могла рассказать ей больше, да я и не обязана объяснять. – Пожалуйста, скажи!

Лия собрала косметику с кровати и направилась к двери. Она улыбнулась мне фальшивой улыбкой.

– Купила, Кэсси, за деньги. В рамках нашей прекрасной капиталистической системы. Довольна?

– Этот цвет… – начала я.

– Это популярный цвет, – перебила Лия, – если пообещаешь Слоан растворимого кофе, она, наверное, скажет тебе, сколько миллионов тюбиков этого цвета продается ежегодно. Серьезно, Кэсси, не спрашивай, а просто скажи спасибо.

– Спасибо, – тихо ответила я, но невольно ощутила, будто вселенная смеется надо мной, и я не могла не опустить взгляд на тюбик в моей руке. Снова и снова я думала о том, что когда-то знала человека, который тоже был неравнодушен к «Алой розе». Моя мама.

Ты

– Сиди тихо.

Девушка хнычет, ее глаза заполняются слезами, она вцепилась в путы. Ты даешь ей оплеуху, и она падает на землю. Это не приносит никакого удовлетворения.

Она не Лорелея.

Она не Кэсси.

Она даже не удачная имитация. Но тебе нужно что-то сделать. Тебе нужно показать тем, кто сомкнул ряды вокруг Кэсси, что произойдет, если они будут стоять между тобой и тем, что тебе принадлежит.

– Сиди тихо, – повторяешь ты снова.

На этот раз девушка подчиняется. Ты не убиваешь ее. Ты даже не режешь ее.

Пока еще нет.

Глава 30

Я проснулась поздно, косые лучи солнца уже проникли в окно спальни. Слоан не было видно. Быстро осмотрев коридор, я незаметно пробралась в ванную и заперла дверь. Уединение. Временное.

Я задернула ширму так, чтобы она закрыла всю ванную. Движением руки включила душ, как можно горячее. Звук воды, которая стучала по керамической ванне, успокаивал и гипнотизировал. Я опустилась на пол, подтянув колени к груди.

Шесть дней назад серийный убийца вступил со мной в контакт, и моя первая реакция – забраться ему в голову, спокойно и хладнокровно. Но когда мои губы оказались накрашены тем же цветом, что носила мать, я не выдержала.

«Это была случайность, – сказала я себе, – ужасная, нелепая, несвоевременная случайность, что через несколько дней после посылки от убийцы, который напал на мою мать, Лия заставила меня выглядеть как она».

«Это популярный цвет. Просто скажи спасибо».

Воздух вокруг меня заполнялся паром, и это напомнило мне, что я впустую трачу горячую году – смертный грех в доме, где живут пятеро подростков. Я встала и протерла зеркало рукой, оставив след на запотевшей поверхности.

Я посмотрела на себя, стараясь прогнать из памяти образ моих губ, накрашенных «алой розой». Это была я. Я в порядке.

Освободившись от пижамы, я вошла под душ, брызги летели прямо мне в лицо. Воспоминания пришли внезапно, без предупреждения.

Мерцающий свет флюоресцентных ламп над головой. Моя тень на полу тоже мерцает.

Дверь в ее гримерную слегка приоткрыта.

Я сосредоточилась на звуке воды, на том, как она касается моей кожи, я старалась отогнать воспоминания.

Запах…

Я резко выключила душ. Завернувшись в полотенце, я ступила на коврик, с меня капала вода. Я расчесала волосы пальцами и повернулась к раковине. И тогда услышала крик.

– Кэсси! – Я различила свое имя, а в следующую секунду поняла, что кричит Слоан. В одном полотенце я бросилась в нашу комнату.

– Что? Слоан, что случилось?

На ней все еще была пижама. Светлые волосы прилипли ко лбу.

– На нем мое имя, – напряженно произнесла она, – если на нем мое имя, это не кража.

– На чем было твое имя?

Дрожащими руками она протянула мне почтовый пакет.

– У кого ты его не украла? – спросила я.

Лицо Слоан приобрело виноватый вид.

– У одного из агентов внизу.

Они просматривали всю почту, не только мою.

Наклонив голову, чтобы увидеть, что внутри пакет, я поняла, почему Слоан кричала. Внутри была маленькая черная коробочка.

Как только коробочку вынули из пакета, стало ясно, что она такая же, как и вторая: лента, бант, белая карточка с моим именем, выписанным аккуратным, не письменным и не печатным почерком. Единственным отличием был размер и тот факт, что на этот раз субъект доставил ее ко мне через Слоан.

Ты знаешь, что ФБР охраняет меня. Но все равно хочешь до меня добраться.

– Ты не открывала коробку, – голос агента Бриггса звучал удивленно. Примерно через десять секунд после того как я осознала, что в пакете, агенты Старманс и Брукс ворвались в спальню. Они вызвали Лок и Бриггса. Я едва успела одеться, прежде чем этот энергичный дуэт явился с еще одним мужчиной, постарше.

– Я не хотела повредить улики, – сказала я.

– Ты правильно сделала. – Мужчина, который пришел с Бриггсом и Лок, впервые подал голос. Он звучал хрипло, под стать его лицу, загорелому и обветренному. Я оценила его возраст лет в шестьдесят пять. Невысокий, но осанка властная. Он смотрел на меня как на ребенка.

– Кэсси, это директор Стерлинг, – представила его Лок, но счет тому, что она не сказала, шел на десятки.

Например, она не сказала, что этот человек – их начальник. Она не сказала, что это он дал согласие на программу обучения прирожденных. Она не сказала, что это он протащил Бриггса по углям за то, что тот использовал Дина в активном расследовании. Ей не нужно было ничего говорить.

– Я хочу присутствовать, когда коробку откроют.

Я обращалась к агенту Лок, но ответил директор Стерлинг:

– Я правда не думаю, что это необходимо, – произнес он.

У этого человека были дети, а может быть, даже и внуки, и не важно, что он большая шишка в ФБР. Я могла этим воспользоваться.

– Я мишень, – напомнила я, широко открыв глаза. – Если вы утаиваете от меня информацию, это делает меня уязвимой. Чем больше я о нем знаю, тем лучше я защищена.

– Мы можем тебя защитить! – Директор говорил как человек, который привык, что его слова воспринимают как закон.

– Именно это агент Бриггс говорил четыре дня назад, – ответила я, – а теперь этот человек контактирует со мной через Слоан.

– Кэсси! – Агент Бриггс заговорил со мной тем же голосом, который использовал директор, словно я была ребенком, словно это не они притащили меня сюда, чтобы помогать в их расследованиях.

– Субъект нанес еще один удар, да?

Мой вопрос, который на самом деле я задала наугад, был встречен абсолютной тишиной.

Я оказалась права.

– Субъекту нужна я, – теперь я опиралась на логику. – Вы пытались держать его подальше от меня. Что бы ни было в той коробке, это следующий шаг по сравнению с тем, что субъект прислал мне в прошлый раз. Предупреждение для вас, подарок для меня. Если он решит, что вы скрываете его от меня, все станет еще хуже.

Директор кивнул агенту Бриггсу.

– Открывайте коробку!

Бриггс надел перчатки, потянул за кончик ленты, и бант развязался. Он отложил в сторону карточку и снял крышку с коробки. Белые салфетки. Он осторожно развернул их. В коробке лежала завитая прядь, явно блондинки.

– Посмотрите открытку, – попросила я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Бриггс развернул конверт и вытащил из него сложенную открытку. Как и в прошлый раз, она была белой, элегантной, без рисунка. Бриггс раскрыл ее, и из нее выпала фотография.

Прежде чем ее скрыли от меня, я успела заметить, что на фотографии девушка: запястья связаны за спиной, лицо опухло, в волосах засохла кровь, глаза наполнены слезами и таким количеством страха, что я буквально слышала, как она кричит, хотя рот ее заклеен скотчем. У нее были грязные светлые волосы и детское лицо.

– Она слишком юная, – проговорила я, чувствуя, как сжимается живот.

Девушке с фото пятнадцать, может, шестнадцать, – а раньше субъект не трогал несовершеннолетних. Она была младше меня.

– Бриггс, – Лок подняла фото и протянула ему, – посмотри на газету.

Я так сосредоточилась на лице девушки, что не заметила газету, аккуратно сложенную на ее груди.

– Вчера в это время она была жива, – произнес Бриггс, и тогда я осознала, почему этот подарок отличался от предыдущего, почему волосы в коробке светлые.

– Ты забрал ее, – тихо произнесла я, – потому что они забрали меня.

Лок поймала мой взгляд, и я поняла, что она меня услышала. Она согласна со мной. Вина подкатила к горлу, как тошнота. Я подавила ее – разберусь с этим позже. Я могу ненавидеть субъекта и себя – за кровь и синяки на лице этой девушки, но позже. Прямо сейчас я должна собраться.

Я должна что-то сделать.

– Кто она? – спросила я.

Если похищение этой девушки – результат срыва убийцы из-за того, что ФБР защищает меня от него, он выбрал ее не случайно. Девушка не вписывалась в обычную виктимологию жертв субъекта, и если я что и знала об этом убийце, так это то, что он всегда выбирал свои цели не без причины.

– Мисс Хоббс, я ценю вашу личную заинтересованность в этом расследовании, но для подобной информации вашей должности недостаточно.

Я пристально посмотрела на директора.

– Вы мне не платите. А если убийца наблюдает и вы продолжите настаивать, чтобы я оставалась взаперти, все станет только хуже.

Почему он этого не понимает? И Бриггс тоже! Это же очевидно. ФБР хочет держать меня подальше от центра событий, но убийца хотел, чтобы я оказалась в нем.

– Что написано на открытке? – спросила Лок. – Фотография – только часть сообщения.

Бриггс посмотрел на меня, потом на директора. Повернул открытку, чтобы мы смогли прочитать сами.

КЭССИ! ПРАВДА ЖЕ, РЫЖИЕ БУДУТ СМОТРЕТЬСЯ ЛУЧШЕ?

Намек был ясен. Девушка жива, но ненадолго.

– Кто она? – снова спросила я.

Бриггс плотно сжал губы. У него есть приоритеты, и сохранить свою работу – приоритет номер один.

– Женевьева Риджертон, – Лок ровным голосом ответила на мой вопрос, – ее отец – сенатор.

Женевьева. Значит, теперь у девушки, которую субъект похитил из-за меня и причинил вред из-за меня, есть имя.

Директор шагнул к Лок.

– Агент Лок, эту информацию можно сообщать только при крайней необходимости.

Она отмахнулась от его возражения.

– Кэсси права. Женевьеву похитили специально, чтобы нанести нам удар. Мы защитили Кэсси, мы не давали ей покинуть дом, и это непосредственная реакция субъекта. Мы не ближе к тому, чтобы поймать этого монстра, чем были четыре дня назад, и он убьет Женевьеву, если мы не дадим ему причины этого не делать.

Он убьет Женевьеву из-за меня.

– Что вы предлагаете? – В голосе директора отчетливо слышалось предостережение, но Лок ответила так, словно вопрос был задан совершенно искренне.

– Я предлагаю дать убийце именно то, что он хочет: включить Кэсси в расследование. Возьмем ее с собой и нанесем еще один визит на место преступления.

– Вы и правда думаете, что она заметит что-то, что мы упустили?

Лок посмотрела на меня извиняющимся взглядом.

– Нет! Но я считаю, что, если мы возьмем Кэсси на место преступления, убийца может последовать за нами.

– Мы обучаем этих детей не для того, чтобы превращать их в наживку, – резко произнес агент Бриггс.

Директор посмотрел на него.

– Вы обещали мне раскрыть три дела к концу года, – сказал он. – И пока что ваши прирожденные раскрыли лишь одно.

Я ощутила, как расстановка сил в помещении меняется. Агент Бриггс не хотел рисковать, чтобы что-то случилось с одним из его драгоценных прирожденных. Директор скептически относился к нашим способностям и не знал, стоит ли программа затрат. К тому же, какие бы возражения у него ни возникали насчет того, чтобы привести семнадцатилетнюю девушку на место преступления, их, вероятно, перевешивали потенциальные политические последствия происходящего.

Этот субъект выбрал дочь сенатора не просто так.

– Отвези ее в этот клуб, Бриггс, – ворчливо произнес директор. – Если кто спросит, она свидетель. – Он повернулся ко мне: – Кассандра, ты не обязана это делать, если не хочешь.

Я это понимала. И также понимала, что на самом деле хочу, и не только потому, что мое присутствие, как считает Лок, и правда могло выманить убийцу. Я не могла просто сидеть и ждать, наблюдая за происходящим.

Поведение. Личность. Окружение.

Виктимология. МО. Почерк.

Я прирожденная, и, как бы безумно это ни звучало, я связана с этим субъектом. Если они доставят меня на место преступления, я могу заметить что-то, что упустили другие.

– Я согласна, – сообщила я директору, – но мне понадобится поддержка.

Глава 31

В клуб «Муза» пускали тех, кому было больше восемнадцати. Алкоголь подавали только посетителям, у которых были браслеты, подтверждавшие, что им больше двадцати одного. И все же Женевьева Риджертон, которой не было ни двадцати одного, ни восемнадцати, смогла – согласно показаниям свидетелей – довольно ощутимо напиться к моменту, когда она исчезла из туалета клуба «Муза» трое суток назад.

Директор Стерлинг неохотно разрешил мне взять с собой на место преступления еще двоих, и он старался держаться от нас как можно дальше. В результате в клуб с нами отправились Бриггс и Лок, и именно они решали, кто еще отправится с нами.

Слоан обходила клуб по периметру изнутри, высматривая точки входа и выполняя какие-то расчеты касательно максимального количества посетителей, популярности группы, которая сейчас выступала, суммарного объема потребленного алкоголя и очереди до туалета.

Дин, Лок и я повторяли последние известные перемещения Женевьевы.

– Два одиночных туалета. Щеколды на обеих дверях, – темные глаза Дина сканировали помещение почти с военной точностью.

– Женевьева стояла в очереди с подругой, – сообщила Лок. – Подруга зашла в туалет А, оставив Женевьеву, которая стояла за ней. Когда подруга вышла, той уже не было. Подруга решила, что она зашла во второй туалет, и вернулась в бар. И больше она не видела Женевьеву.

Я подумала о девушке, которую видела на присланном субъектом фото, с синяками на лице и засохшей кровью в волосах. Потом выбросила этот образ из головы и заставила себя думать о событиях, которые привели к похищению.

– Ладно, – сказала я, – допустим, я Женевьева. Я слегка выпила, может, больше, чем следовало. Я неловко пробираюсь через толпу, жду в очереди. Подруга заходит в один из туалетов. Открывается второй, – я двигалась неровной походкой, воспроизводя движения девушки, – я захожу в туалет. Может, вспоминаю, что нужно запереться. А может, и нет.

Размышляя об этом, я обвела взглядом помещение: туалет, раковина, разбитое зеркало. Оно таким и было до того, как Женевьеву похитили? Или разбилось, когда ее похищали? Я поворачиваюсь на триста шестьдесят градусов, внимательно глядя по сторонам и стараясь не обращать внимания на то, как отвратительно в принципе выглядят туалеты в клубах, куда пускают с восемнадцати лет. Пол повсюду липкий. На унитаз даже смотреть не хочется, а стены сплошь исписаны граффити.

– Если ты забыла закрыть дверь, я мог последовать за тобой.

Я не сразу осознаю, что Дин говорит с точки зрения субъекта. Он шагает ко мне, и тесное пространство кажется еще меньше. Я отшатываюсь назад, но деваться некуда.

– Извини, – произносит он, поднимая руки. Изображая Женевьеву, я ощущаю, как губы изгибаются в хитрой улыбке. В конце концов, это клуб, а он довольно симпатичен…

В следующую секунду Дин прикрывает мне рот ладонью.

– Я мог использовать хлороформ.

Я выворачиваюсь из захвата, слишком сильно ощущая, как сблизились наши тела.

– Не мог.

– Нет, – соглашается он, не отводя взгляда от меня, – не мог.

На этот раз он обхватывает меня рукой за талию. Я наклоняюсь к нему.

– Может, я не просто немного выпила, – говорю я, – может, я пьянее, чем следовало бы.

Дин подхватывает.

– Может, я кое-что добавил в твой напиток.

– От туалета до ближайшего запасного выхода полтора метра, – оповещает нас Слоан, которая стоит прямо за дверью туалета. Она явно достаточно сообразительна, чтобы не присоединяться к нам в и без того тесном – и отвратительном – помещении.

Агент Лок добавляет:

– У нас есть свидетель, который указал, что Женевьева заходила в туалет. Но никто не видел, как она выходила.

Учитывая, что выпивала в ту ночь в клубе «Муза» не только Женевьева, я не слишком удивлена. Страшно представить, как легко вывести одурманенную девушку из туалета по коридору за дверь.

– Девять секунд, – сообщила Слоан. – Даже если учесть, что походка Женевьевы заторможенная, дистанция от туалета до ближайшего выхода достаточно мала, можно выбраться за девять секунд.

Ты выбрал Женевьеву. Ты ждал идеального момента. Тебе хватило девяти секунд.

Этот субъект очень дотошный. Любит все распланировать.

«Ты ничего не делаешь без причины, – подумала я, – и причина, по которой ты забрал эту девушку, – я».

– Ладно, детишки, время игр истекло. – Агент Лок доброжелательно держалась на заднем плане и давала нам работать, но время явно было ограничено. – Я пришла к тому же выводу, что и вы. У двух предыдущих жертв в организме были найдены следы ГОМК. Субъект, вероятно, подсыпал что-то в напиток Женевьевы и вывел ее через запасной выход, так что никто не заметил.

Я с запозданием поняла, что рука Дина по-прежнему обнимает мою талию. Секунду спустя он, наверное, осознал то же самое, потому что убрал руку и сделал шаг назад.

– Какие-то следы субъекта снаружи? – спросил он.

Было легко забыть, что я здесь на самом деле не в качестве профайлера, а в качестве наживки, и ФБР надеялось, что я приведу убийцу к ним.

– Агенты в штатском контролируют улицы, пока мы разговариваем, – сообщила нам агент Лок. – Они замаскированы под волонтеров, раздают листовки о поиске людей, которые могут что-то знать об исчезновении Женевьевы.

Дин прислонился к стене.

– Но на самом деле вы просто фиксируете, кто подходил к агентам?

Лок кивнула.

– Именно так. Я даже передаю видео Майклу и Лие, чтобы они могли анализировать всех, кто подходит.

Она смахнула с лица выбившуюся прядь.

– Кэсси, нам нужно, чтобы ты снова показалась снаружи. Я и флаеры раздавать тебе позволила бы, если бы думала, что это сойдет мне с рук, но даже я не готова испытывать терпение Бриггса настолько сильно.

Я попыталась представить себя на месте субъекта. Он хотел выманить меня из дома – я вышла из дома. Он хотел, чтобы я включилась в расследование, – я стою на месте преступления.

– Вы увидели все, что вам нужно было? – спросила меня агент Лок.

Я взглянула на Дина, который по-прежнему держался на расстоянии.

Ты хотел, чтобы я включилась в расследование.

Ты ничего не делаешь просто так.

Ты похитил эту девушку из-за меня.

– Нет. – Я не стала объяснять. У меня не было доводов, но я нутром чуяла, что мы пока не можем уходить. Если это часть плана субъекта, если субъект хотел, чтобы я пришла сюда…

– Мы что-то упускаем.

Субъект хотел, чтобы я что-то увидела. Я должна была что-то найти, что-то, что имеет для меня значение. Я огляделась. Заглянула под раковину. Осторожно провела пальцами по краям разбитого зеркала. Ничего!

Я методично осмотрела надписи на стенах. Инициалы и сердечки, ругательства и оскорбления, рисунки, строки из песен…

– Вот. – Мой взгляд зацепился за одну надпись. Сначала я даже не вчиталась в слова, просто увидела буквы: не курсив и не печатные, тот же вычурный почерк, что и на открытках, которые субъект присылал вместе с коробками.

«ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ХОРОШО ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ»

Фраза на этом обрывалась. Я лихорадочно водила пальцами по стене, разглядывая надписи, высматривая, где еще появится этот почерк.

«ПОЗВОНИ 567–3524. ГАРАНТИРОВАНА»

Номер телефона. Сердце пропустило удар, но я заставила себя двигаться дальше: осматривала стены туалета сверху донизу, выискивая еще одну строку, еще одну подсказку. Я нашла ее рядом с зеркалом.

«ДОБАВКА. КЛЕН СЕ ДРЕВО».

Клен се древо? Чем больше я вчитывалась, тем сильнее сообщение субъекта казалось чушью.

– Кэсси? – Агент Лок откашлялась. Я проигнорировала ее. Должно быть что-то еще. Я подняла взгляд и снова просмотрела все граффити. Как только я убедилась, что больше ничего нет, я вышла из туалета, чтобы немного передохнуть. К Лок, Дину и Слоан подошел агент Бриггс.

– Кэсси, нужно, чтобы ты еще раз показалась снаружи, – агент Бриггс произнес это как приказ.

– Субъекта здесь нет, – ответила я.

В ФБР думали, что, приведя меня сюда, поставят ловушку для убийцы, но они ошиблись. Это субъект оставил ловушку для нас.

– Мне нужна ручка, – произнесла я.

Через несколько секунд Бриггс протянул мне ручку.

– Бумагу?

Он вынул блокнот из нагрудного кармана и протянул мне.

– Субъект оставил нам сообщение, – произнесла я, но на самом деле имела в виду, что он оставил сообщение мне.

Я записала на бумаге его слова, а потом передала блокнот Бриггсу.

«Чтобы хорошо провести время, позвони 567–3524. Гарантирована добавка. Клен се древо». Бриггс поднял взгляд от страницы и посмотрел мне в глаза.

– Ты уверена, что это от субъекта?

– Почерк такой же, как на открытках, – ответила я. То, как выглядело мое имя, написанное рукой убийцы, навсегда отпечаталось в моей памяти. – Я уверена.

Для них открытки – улики, но для меня – личные послания. Даже не задумываясь, я потянулась за телефоном.

– Что ты делаешь? – спросил Дин.

Я плотно сжала губы.

– Звоню по этому номеру.

Никто меня не остановил.

«Извините, номер, набранный вами, не обслуживается. Пожалуйста, попробуйте позвонить позже».

Я дала отбой и покачала головой.

– Нет местного кода, – сказала Слоан. – Это Вашингтон? Вирджиния? Мэриленд? В радиусе сотни миль есть одиннадцать возможных кодов.

– Старманс, – агент Бриггс уже связался с помощником, – я продиктую тебе телефонный номер. Мне нужно, чтобы ты проверил его со всеми вариантами местного кода, которые есть в радиусе трех часов езды отсюда.

– Можно твой телефон, Кэсси? – Вопрос Слоан отвлек меня от слов Бриггса. Не понимая, что ей нужно, я протянула телефон. Она с минуту смотрела на него, быстро шевеля губами, но не произнося ни звука. Наконец она подняла взгляд: – Это не номер телефона или, по крайней мере, он не рассчитан на то, чтобы по нему звонили.

Я ждала объяснения. Слоан продолжила:

– 567–3524.На телефоне каждая из цифр – пять, шесть, три, два, четыре – соответствует трем буквам. На цифре семь четыре буквы: P, Q, R, S. Таким образом, числу 567–3524 соответствует две тысячи девятьсот шестнадцать возможных семибуквенных комбинаций.

Я задумалась о том, сколько времени понадобится Слоан, чтобы перебрать две тысячи девятьсот шестнадцать возможных комбинаций.

– Лорелея.

– Что? – Когда я услышала мамино имя, на меня словно опрокинули ведро ледяной воды.

– 567–3524 – телефонный номер, который соответствует буквам LORELAI. Также можно подобрать другие слова, например, LOSE-LAG, LOP-FLAG, JOSE-JAG, но единственное возможное семибуквенное слово…

– Это Лорелея, – договорила я за Слоан и дополнила сообщение:

«Чтобы хорошо провести время, позвони Лорелее. Гарантирована добавка. Клен се древо».

– Добавка. – Дин заглянул мне через плечо. – Думаешь, субъект хочет нам сообщить, что речь о еще одной жертве?

«Чтобы хорошо провести время, позвони Лорелее».

Теперь у меня есть железное доказательство, что это расследование как-то связано с делом моей матери. Именно поэтому убийца заманивал меня сюда. Он оставил это сообщение и дополнил: «добавка гарантирована». Речь о ком-то, на кого субъект уже напал? Или планировал напасть? Я не знала точно, но отчетливо понимала: если я не решу эту задачу… если мы ее не решим, погибнет кто-то еще.

«Женевьева Риджертон. Добавка. Сколько людей ты убьешь из-за меня?» – мысленно спросила я.

Ответа не было – только осознание, что все разворачивается в точности так, как планировал субъект. Все мои открытия им тщательно спланированы, я только играла свою роль.

Не в силах остановиться, я обратила внимание на последнюю часть сообщения.

«Клен се древо».

– Символизм? – спросил Дин, думая о том же, что и я. – Клен. Канада. Сироп. Древо. Корни. Земля. Кладбище.

– Анаграмма? – взгляд Слоан стал отстраненным, таким же, как в тот день, когда она рассматривала осколки зеркала. – Среднее, волк; кресло не дев; вереск, до, лен; север, кон, лед…

– Север, Окленд, – перебил Дин, – Северный Окленд. Это в Арлингтоне.

«Чтобы хорошо провести время, позвони Лорелее. Гарантирована добавка. Северный Окленд».

– Нам нужен список всех зданий в Северном Окленде, – сказала я, чувствуя, как тело гудит от внезапного прилива адреналина.

– Что мы ищем? – спросил Бриггс.

Я не знала, что ответить. Может, склад или заброшенную квартиру. Я попыталась сосредоточиться, но не могла отвлечься от звучащего в мыслях маминого имени, и вдруг поняла: если убийца знал меня хоть вполовину так хорошо, как он считал, есть еще один вариант.

«Чтобы хорошо провести время, позвони Лорелее».

Гримерная. Кровь. Я сглотнула.

– Не уверена, – произнесла я, – но думаю, возможно, мы ищем театр.

Глава 32

– Тело обнаружено в здании небольшого независимого театра в Арлингтоне. – Агент Бриггс впился пальцами в ладони, сообщая эту новость, но он боролся с желанием сжать кулаки. – Это не Женевьева Риджертон.

Я не знала, радоваться этому или огорчаться. Возможно, пятнадцатилетняя Женевьева еще жива. Но теперь мы получили восьмое тело.

«Добавку», как и обещал субъект.

– Старманс, Вэнс, Брукс, мне нужно, чтобы вы трое доставили ребят обратно в дом. Один из вас должен постоянно находиться у входной двери, один у черного хода, один постоянно с Кэсси.

Агент Бриггс повернулся и направился к выходу из клуба, демонстрируя, что он настолько уверен в нашем подчинении, что ему даже не нужно останавливаться, чтобы нас проконтролировать.

И даже без помощи Лии или Майкла мне было ясно, что эта уверенность – обман.

– Я иду с вами, – сказала я, выйдя на улицу следом за ним. – Та же логика, которая позволила вам привести меня сюда, распространяется и на Арлингтон. Субъект превратил расследование в игру – охоту за сокровищами. Он хочет, чтобы я прошла по следу до конца.

– Мне плевать, чего он хочет, – перебил меня Бриггс, – я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Его тон не допускал возражений и звучал угрожающе, но я не смогла удержаться от вопроса.

– Почему? Потому что я ценная? Потому что прирожденные хорошо работают в команде и вам не хочется ее разрушать?

Агент Бриггс подошел ко мне максимально близко и встал так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– Ты правда такого низкого мнения обо мне? – тихо спросил он. – Я амбициозный. Целеустремленный. Сфокусированный на цели. Но ты правда думаешь, что я осознанно подвергну кого-то из вас опасности?

Я вспомнила нашу первую встречу. Ручку без колпачка. То, что он предпочитает баскетбол, а не гольф.

– Нет, – сказала я, – но мы оба знаем, что это расследование вас убивает. Оно убивает Лок, а теперь под угрозой жизнь дочери сенатора. Если не я, вы не послали бы кого-то проверить этот театр и обнаружили бы тело лишь через несколько часов, а может, и дней. И кто знает, что наш субъект сделал бы с Женевьевой за это время? Если вы больше не хотите использовать меня как приманку, ладно. Но вы должны взять меня с собой. Вам нужно взять с собой нас троих, потому что мы можем заметить что-то, чего вы не заметите.

Именно поэтому Бриггс и создал программу обучения прирожденных. Именно поэтому он обратился за помощью к двенадцатилетнему Дину. Сколько бы опыта ни накопили эти агенты, сколько бы они ни обучались, у них никогда не будет такого тонкого чутья, таких инстинктов, как наши.

– Разреши ей. – Лок положила ладонь на руку Бриггсу, и я впервые задумалась, есть ли между ними какие-то еще отношения, кроме рабочих. – Если Кэсси достаточно взрослая, чтобы быть приманкой, она достаточно взрослая, чтобы учиться на практике. – Лок взглянула на меня, а потом на Слоан и Дина. – И они тоже.

* * *

Через сорок пять минут мы остановились у дома 4587 по улице Норт-Оукленд. Местная полиция уже была на месте, но по настоянию ФБР они ничего не трогали. Дин, Слоан и я ждали в машине с агентами Стармансом и Вэнсом, пока место преступления не очистили от полицейских. Потом нас отвели на третий этаж – в единственную гримерную в этом крошечном театре. Я успела дойти до середины коридора, когда агент Бриггс вышел из гримерной, заслоняя мне путь.

– Кэсси, тебе необязательно на это смотреть, – произнес он.

Я ощущала запах – еще не гнилостный, нет, но медный: ржавчина с привкусом разложения. Я протолкнулась мимо Бриггса. Он не стал меня удерживать.

Помещение было прямоугольным. Кровь запачкала выключатель, собралась в лужицу у двери. По левую руку стена была покрыта зеркалами, как в танцевальном зале, как в маминой гримерной.

Внезапно тело стало тяжелым. Губы онемели. Я не могла дышать, и в тот же момент я оказалась там, как прежде…

Дверь слегка приоткрыта. Я толкаю ее. Под ногами что-то мокрое и хлюпающее, и запах…

Я на ощупь ищу выключатель. Пальцы касаются чего-то теплого и липкого на стене. Я ищу выключатель…

Не включай свет! Не включай свет! Не включай свет!

Я включаю свет. Я стою в крови. Кровь на стенах, кровь на моих руках. Разбитая лампа лежит на деревянном полу. Стол опрокинут, на досках пола видна неровная царапина. От ножа.

Давление на плечи заставляет меня вынырнуть из воспоминания. Руки. Руки Дина, понимаю я. Его лицо оказывается совсем рядом с моим.

– Сохраняй контроль, – произнес он уверенным и теплым голосом, – каждый раз, когда ты возвращаешься туда, каждый раз, когда ты это видишь, думай, что это всего лишь кровь, всего лишь место преступления, всего лишь тело. – Он опустил руки. – Вот и все, Кэсси. Не позволяй этому стать чем-то еще.

А какие воспоминания он сам переживал снова и снова. Но прямо сейчас я рада, что он здесь, что я не одна.

Я последовала его совету. Заставила себя посмотреть в зеркало, запачканное кровью. Я могла различить отпечатки ладоней, следы пальцев, будто жертва хваталась за зеркало, когда оказалась слишком слаба, чтобы встать.

– Время смерти – вчера, поздняя ночь, – сообщил Бриггс. – Криминалисты работают, возможно, они смогут снять с зеркала чьи-то еще отпечатки, кроме жертвы.

– Это не ее кровь.

Я оглянулась на Слоан и увидела, что она опустилась на колени рядом с телом. Впервые я посмотрела на жертву: волосы рыжие, и ее явно ударили ножом много раз.

– Судмедэксперт скажет вам то же самое, – продолжала Слоан. – Рост этой женщины – сто пятьдесят сантиметров, вес – примерно пятьдесят килограммов. Учитывая ее размер, мы имеем дело со смертью от потери крови в объеме трех литров, может меньше. На ней джинсы и кашемировый топ. Кашемир, как и другие виды шерсти, может впитать влагу в объеме до тридцати процентов от его собственного веса и даже не стать сырым на вид. Поскольку самые глубокие раны сконцентрированы в районе ее живота и груди, а топ и джинсы сидят в обтяжку, кровь должна была бы просочиться сквозь ткань, прежде чем залить весь пол.

Я посмотрела на одежду этой женщины. Действительно, она пропиталась кровью.

– К моменту, когда одежда впитала бы достаточно крови, чтобы на полу сформировалась такая лужа, как эта, – Слоан показала в сторону двери, – жертва уже потеряла бы сознание и не смогла сопротивляться нападавшему, не говоря уже о том, чтобы бегать от него кругами. Она слишком маленькая, у нее недостаточно крови, ткань, из которой сделана ее одежда, не отталкивает жидкость достаточно быстро – цифры не сходятся.

– Слоан права! – Агент Бриггс, до этого рассматривавший пол, выпрямился. – Вон там на полу отметина от ножа. Если бы ее нанесли окровавленным ножом, в царапине остались бы следы крови, но их нет, а значит, либо субъект промахнулся, нанося первый удар женщине, а это явно маловероятно, учитывая ее рост и то, что субъект напал внезапно, либо он намеренно оставил эти отметины чистым ножом.

Я представила себя на месте жертвы. Она была сантиметров на тридцать ниже мамы, в которой было почти сто восемьдесят сантиметров роста, но это не означало, что она не смогла бы обороняться. Впрочем, даже если субъект напал на нее точно так же, как на маму, какова вероятность, что место преступления будет выглядеть так же, как мамина гримерная? Зеркала на стене, запачканный кровью выключатель, лужица темной жидкости у входа.

Что-то здесь не так!

– Она левша.

Я повернулась к Дину, и он продолжил:

– Жертва носит часы на правой руке, а маникюр на левой руке менее аккуратный, чем на правой. Кэсси, твоя мама была левшой?

Я покачала головой, осознавая, к чему он ведет.

– Они по-разному отбивались бы от убийцы.

Дин коротко кивнул, соглашаясь.

– По крайней мере, я ожидал бы увидеть брызги на этой стене. – Он показал на ровную стену напротив зеркал. Она была чистой.

– Субъект убил ее не здесь. – Лок первой произнесла это вслух. – Вокруг тела практически нет крови. Ее убили где-то еще.

Ты убил ее. Ты принес ее сюда. Ты разрисовал помещение кровью.

– Если хочешь хорошо провести время, позвони Лорелее, – пробормотала я.

– Кэсси? – Агент Лок посмотрела на меня, подняв бровь. Я ответила на вопрос, который она подразумевала.

– Она просто реквизит, – сказала я, глядя на эту женщину и жалея, что я не знаю ее имени, что я по-прежнему не могу разглядеть черты ее лица. – Это лишь декорации. Все это выстроено так, чтобы напоминать мне о смерти матери, в точности воспроизвести картину.

Живот резко скрутило.

– Ясно, – откликнулась агент Лок. – Допустим, я убийца. Я зациклена на тебе, и я зациклена на твоей матери. Может, она была моей первой жертвой, но на этот раз дело не в ней.

– Дело в тебе, – продолжил Дин с того места, на котором остановилась агент Лок. – Я не пытаюсь заново пережить ее смерть. Я пытаюсь заставить тебя пережить момент, когда ты о ней узнала.

Субъект хотел, чтобы я явилась сюда. Подарки, зашифрованное сообщение, а теперь тело, которое он привез на место преступления, так похожее на то, где убили мою мать.

– Бриггс! – один из агентов Бриггса, Старманс, просунул голову в дверь, – судмедэксперт и команда криминалистов уже здесь. Мне их задержать?

Бриггс посмотрел на Дина, на меня, потом на Слоан, которая по-прежнему стояла на коленях рядом с телом. Мы тщательно старались не трогать ничего на месте преступления, но сложно протащить троих подростков в расследование скрытно. Бриггс, Лок и их команда определенно знали о нас, но вот остальное ФБР – вряд ли, и Бриггс подтвердил это, переведя взгляд со Старманса на Лок.

– Уведи их отсюда, Старманс, – произнес Бриггс. – Я хочу, чтобы ты, Брукс и Вэнс по очереди охраняли Кэсси. Директор Стерлинг дал своих лучших людей, чтобы организовать наблюдение. Они будут следить за домом снаружи, но я хочу, чтобы один из вас всегда находился с Кэсси. Скажи Джуду, что домашний арест по-прежнему в силе. Никто не выйдет из дома, пока убийцу не поймают.

Я не сопротивлялась его приказам. Я не пыталась остаться в этом помещении, чтобы искать улики. Улик не было. Дело не в том, что я должна вычислить, кто убийца. Все это время, постоянно, субъект играл со мной, заставляя меня заново переживать худший день в моей жизни.

Слоан обхватила меня рукой за талию.

– Существует четырнадцать разновидностей объятий, – сообщила она, – это одна из них.

Лок положила руку мне на плечо и направила нас обеих к выходу. Дин двинулся следом.

«Это игра» – слова Дина всплыли в моей памяти. «Это всегда игра» – вот что он сказал Майклу, и в тот момент я согласилась. Для убийцы это игра, и я невольно задумалась, что на этот раз хорошие могут и не выиграть.

Мы можем проиграть.

Я могу проиграть.

Глава 33

Мне не разрешили вернуться в дом, пока Джуд с агентами, которым поручили защищать меня, не обыскали его, и даже тогда агент Старманс проводил меня до спальни.

– Ты в порядке? – спросил он, искоса взглянув на меня.

– Нормально, – ответила я.

Типовой ответ, тщательно отработанный за время воскресных застолий. Я умела выживать. Что бы жизнь ни подбрасывала мне, я справлялась нормально, и остальной мир думал, что я великолепна. Я так долго делала вид, что, за исключением последних нескольких недель в обществе Майкла, Дина, Лии и Слоан, я уже не помнила, каково это – быть настоящей.

– Ты сильная девочка, – сообщил мне агент Старманс.

Я была не в настроении разговаривать, и в особенности не в настроении, чтобы меня метафорически поглаживали по голове. Мне хотелось остаться в одиночестве, чтобы осмыслить произошедшее, восстановиться.

– Вы в разводе, – ответила я, – развелись четыре-пять лет назад. Достаточно давно, чтобы перестать страдать.

У меня правило – не использовать то, что я могла узнать о людях, против них, но мне нужно пространство. Мне нужно отдышаться. Я подошла к окну. Агент Старманс откашлялся.

– Как вы думаете, что субъект сделает дальше? – устало спросила я. – Снимет меня из снайперской винтовки?

Нет, не этот убийца. Он хотел близости, личного контакта. Чтобы увидеть это, не нужно быть прирожденным профайлером.

– Может, дашь бедному агенту небольшую передышку, Колорадо? Я уверен, что доводить взрослых мужиков до слез – это по части Лии, а не по твоей. – Майкл не затруднил себя стуком и просто зашел в комнату, улыбнувшись агенту Стармансу своей самой очаровательной улыбкой.

– Я не собираюсь никого доводить до слез, – возмущенно ответила я.

Майкл посмотрел на меня.

– Под твоим внешним облаком, которое говорит: «Меня бесит, что меня не оставляют одну, и еще сильнее бесит, что я боюсь на самом деле остаться одна» – я различаю легкий след вины, который позволяет предположить, что ты действительно нанесла удар ниже пояса и чувствуешь себя слегка неуютно, потому что использовала свою силу во зло, а он, – Майкл кивнул в сторону агента Старманса, – пытается удержаться от того, чтобы опустить уголки губ и нахмурить лоб. Мне не нужно говорить, что это означает, так ведь?

– Пожалуйста, не надо, – пробормотал агент Старманс.

– Разумеется, есть еще его поза, которая предполагает легкую сексуальную неудовлетворенность…

Агент Старманс шагнул вперед. Он нависал над Майклом, но тот продолжал невозмутимо улыбаться.

– Я не в обиду.

– Я буду в коридоре, – произнес агент Старманс, – не закрывайте дверь.

Только после того как агент убрался, я осознала, что Майкл намеренно к нему придрался.

– Ты и правда считывал его позу? – прошептала я.

Майкл подошел поближе ко мне, восхитительно нахально улыбаясь.

– В отличие от тебя, у меня нет никаких проблем с использованием своих способностей с недобрыми намерениями. – Он провел большим пальцем по моей губе, а затем по щеке. – У тебя что-то на лице.

– Врешь!

Он провел большим пальцем по другой моей щеке.

– Я никогда не вру о лице симпатичной девушки. Ты так напряжена, что я вынужден спросить: мне следует за тебя беспокоиться?

– Я в порядке, – ответила я.

– Врешь, – прошептал Майкл в ответ.

На секунду я почти забыла все, что произошло сегодня: Женевьеву Риджертон; зашифрованное сообщение на стене туалета; то, как субъект зарезал женщину и использовал ее в качестве реквизита, чтобы воспроизвести смерть моей матери; тот факт, что все действия убийцы имели одну цель – манипулировать мною.

– Ты опять это делаешь, – произнес Майкл и на этот раз провел указательным и средним пальцами обеих рук по краям моего подбородка.

Агент Старманс в коридоре отступил на шаг. Потом еще на шаг, и так пока почти не скрылся из виду.

– Ты ко мне прикасаешься, просто чтобы ему стало неловко? – спросила я Майкла достаточно тихо, чтобы агент не услышал.

– Не только для того, чтобы ему стало неловко.

Мои губы дрогнули. Даже сама возможность улыбки казалась чем-то ненужным.

– А теперь, – сказал Майкл, – ты расскажешь мне, что случилось сегодня, или мне вытягивать все из Дина?

Я скептически посмотрела на него. Майкл поправился:

– Ты собираешься рассказать мне, что случилось сегодня, или мне придется заставить Лию вытягивать все из Дина?

Зная Лию, можно предположить, что она уже добыла из Дина по меньшей мере половину истории, а учитывая мою везучесть, Майклу она передаст ее с дополнениями. Лучше Майклу услышать все от меня. Я начала с клуба «Муза» и надписи на стене туалета и не останавливалась, пока не рассказала ему о месте преступления в Арлингтоне и о том, как оно напоминало место смерти матери.

– Ты думаешь, сходство было намеренным, – сказал Майкл.

Я кивнула. Майкл не попросил меня объяснить, и теперь я осознала, что значительная часть нашего разговора происходила в тишине – он читал мое лицо, а я точно знала, как он отреагирует.

– Я предполагаю, что субъект устроил все это для меня, – помолчав, добавила я. – Дело не в том, что он стремится снова и снова переживать убийства. Он хочет, чтобы я снова переживала тот момент.

Майкл пристально посмотрел на меня.

– Каждый раз, когда ты произносишь фразу «переживать убийство», ты слегка наклоняешь голову вправо. Это ты качаешь головой, или испытываешь стыд, или… что-то еще?

Я открыла рот, чтобы объяснить ему, что он ошибается, что слишком много вкладывает в одну эту фразу, но не смогла облечь свою мысль в слова, потому что он прав. Я не знала, почему мне казалось, что я что-то упускаю, но это именно так. Если Майкл разглядел намек на это в выражении моего лица…

Может, мое тело знает что-то, чего не знаю я.

– Дело не в том, что субъект снова переживает убийство, – произнесла я. Это была правда. Я знала, что это правда. Но теперь, когда Майкл обратил на это внимание, я чувствовала, как интуиция подсказывает мне ясно и отчетливо, что это еще не вся правда.

– Я что-то упускаю, – ощущение кошмара на месте преступления мне знакомо. Даже слишком знакомо. Какой убийца может помнить детали места преступления настолько четко? Брызги крови, кровь на зеркалах и выключателе, отметки ножа на полу…

– Расскажи мне, о чем ты думаешь. – Слова Майкла проникли сквозь мои мысли. Я сосредоточилась на его орехово-карих глазах. Краем глаза я заметила тень в двери. Агент Старманс. Он подслушал нас? Он пытался подслушать нас?

Майкл обхватил меня за шею. Притянул к себе. Когда агент Старманс заглянул в комнату, он увидел лишь нас с Майклом, точнее, как мы целовались.

Поцелуй в бассейне был чем-то незначительным в сравнении с этим. Тогда наши губы едва соприкоснулись. Теперь мои губы открылись. Мы прижались друг к другу. Майкл провел рукой от моего затылка по спине вниз. Губы напряглись, и я отдалась поцелую всем телом, пока не ощутила жар, исходящий от Майкла, руками, грудью, животом.

На каком-то уровне я осознавала, что агент Старманс сбежал в коридор, оставив меня наедине с Майклом. На каком-то уровне я осознавала, что целоваться сейчас не время, осознавала водоворот эмоций, который ощущала, глядя на Майкла, слышала звук чьих-то еще шагов в коридоре…

Пальцы сжались, я вцепилась в футболку Майкла, в его волосы… Что я делаю? Что мы делаем?!

Я отстранилась, помедлила. Майкл убрал руки с моей спины. Он слабо улыбнулся, в его глазах светилось восхищенное удивление. Это был настоящий Майкл. Майкл и я вместе, а в дверях стоял Дин.

– Дин! – Я заставила себя не отшатываться, не отклоняться от Майкла. Я не стану так с ним поступать. Возможно, этот поцелуй нужен был для того, чтобы отвлечься, может быть, Майкл воспользовался моментом, но я поцеловала его в ответ и не собиралась отворачиваться и заставлять его почувствовать себя ничтожеством только из-за того, что в дверях стоял Дин, а между ним и мной тоже что-то было.

Майкл не делал секрета из того, что он ухаживает за мной. Дин постоянно сопротивлялся любой симпатии, которую мог испытывать ко мне.

– Нужно поговорить, – сказал Дин.

– Что бы ты ни хотел сказать, – протяжно произнес Майкл, – ты можешь сказать это и в моем присутствии.

Я бросила на него быстрый взгляд.

– Что бы ты ни хотел сказать, ты можешь сказать и в моем присутствии, если только Кэсси не захочет поговорить с тобой наедине, я уважаю ее право так поступить, – поправился Майкл.

– Нет, – сказал Дин, – оставайся. Все нормально.

Судя по его голосу, все определенно не нормально, и, если это замечала я, Майкл тем более с легкостью видел, что чувствует Дин.

– Я принес тебе это. – Дин протянул мне папку. Сначала я решила, что это дело нашего субъекта, но потом увидела наклейку на обложке: ЛОРЕЛЕЯ ХОББС.

– Дело моей матери?

– Лок вынесла для меня копию, – сообщил Дин. – Она подумала, что тут что-то можно найти, и оказалась права. Нападение на твою маму было плохо спланировано. Оно было эмоциональным, неаккуратным. А то, что мы видели сегодня…

– …было совершенно не таким, – закончила я.

Дин облек в слова то, что я собиралась объяснять Майклу. Убийца может расти и меняться, его МО может развиваться, но эмоции, ярость, возбуждение просто так не уходят. Кто бы ни напал на мою маму, он испытывал бы слишком сильный прилив адреналина, чтобы до мельчайших деталей запомнить место преступления. Человек, который залил кровью мамину гримерную пять лет назад, не смог бы так хладнокровно воспроизвести ее убийство сегодня.

Дело не в том, чтобы переживать это убийство снова и снова.

– Даже если я развиваюсь, – произнес Дин, – даже если я становлюсь лучше в том, что делаю, – если я увижу тебя, Кэсси, увижу в тебе твою мать, это будет ошеломляюще. – Дин вытащил из папки фотографию с места преступления пятилетней давности. Потом положил рядом с ней вторую – с сегодняшнего. Глядя на эти две фотографии, расположенные рядом, я приняла то, что сообщала мне моя интуиция, что хотел сказать мне Дин.

«Если ты тот, кто убил мою мать, – сказала я субъекту, – если каждая женщина, которую ты убивал с тех пор, – средство пережить этот момент, разве ее смерть не значила бы что-то для тебя? Как же ты мог воспроизвести место преступления и не потерять контроль?»

Субъект, который оставил нам сегодняшнее тело, был внимательным и дотошным. Методичным. Из тех, кому нужно все контролировать, у кого всегда есть план.

Человек, который убил мою маму, был совершенно не таким.

«Как это вообще возможно?» – подумала я.

– Посмотри на выключатели!

Я оглянулась. Слоан стояла прямо у меня за спиной, рассматривая фотографии. В следующую секунду в кухню вошла Лия.

– Я позаботилась об агенте Стармансе, – сообщила она. – У него почему-то возникло ощущение, что он срочно понадобился на кухне.

Дин устало взглянул на нее.

– Что? – произнесла она. – Я думала, Кэсси будет рада побыть одна.

Не думаю, что «впятером» и «одна» это одно и то же, но я слишком сосредоточена на словах Слоан, чтобы спорить с Лией.

– Почему я смотрю на выключатели?

– На обеих фотографиях на выключателе один мазок крови на переключателе и панели, – произнесла Слоан. – Но на этой, – она показала на сегодняшнее фото, – кровь на кончике переключателя. А на этой – в его нижней части.

– Можно перевод, для тех из нас, что не просиживает часами в подвале, симулируя преступления? – попросила Лия.

– На одной из фотографий выключатель запачкали, когда кто-то с испачканными кровью руками выключил свет, – сказала Слоан. – Но на другой это произошло, когда свет включали.

Пальцы касаются чего-то теплого и липкого на стене. Я лихорадочно ищу выключатель на ощупь. Пальцы находят его. Не важно, что они покрыты теплой влажной жидкостью.

Мне. Нужно. Включить. Свет.

– Я включила свет, – произнесла я, – когда вернулась в гримерную. Руки уже были испачканы кровью, когда я включала свет.

Но если на выключателе было только одно пятно крови, и его оставила моя рука… убийца не мог знать, что оно было там. Про след крови на выключателе знали только те, кто появился на месте преступления после того, как я вернулась в гримерную, после того, как я включила свет, после того, как я случайно испачкала выключатель кровью.

И все же наш субъект, который тщательно воспроизводил место, где убили мою мать, добавил и эту деталь.

«Ты не переживаешь ее убийство, – подумала я, наконец облекая мысль в слова, – потому что мою мать убил не ты».

Но кем еще тогда мог оказаться субъект, который, без сомнения, зациклен на моей маме, на мне? Я лихорадочно прокручивала в голове события этого дня.

Подарок, который был адресован мне, но прислан Слоан. Женевьева Риджертон. Сообщение на стене туалета. Театр в Арлингтоне.

Все спланировано до мельчайших деталей. Убийца точно знал, каким будет каждый мой следующий шаг, и не только мой. Он знал, что станем делать мы все. Он знал, что нужно отправить посылку Слоан, чтобы она попала мне в руки. Он знал, что Бриггс и Лок сдадутся и возьмут меня на место преступления. Он знал, что я найду сообщение и кто-то его расшифрует. Он знал, что мы найдем театр в Арлингтоне и агенты разрешат мне отправиться туда с ними.

– Шифр, – произнесла я, размышляя вслух. Остальные посмотрели на меня. – Субъект оставил сообщение для меня, но я не смогла бы его расшифровать. Одна не смогла бы.

Если субъект так сильно стремился заставить меня пережить смерть матери, зачем оставлять сообщение, которое я могу и не разгадать?

Субъект знал, что Слоан будет с нами? Ожидал, что она его расшифрует? В курсе, на что она способна? А если да…

Ты знал о деле моей матери. Что, если ты знаешь и об этой программе?

– Лия, помада! – Я старалась, чтобы голос звучал ровно, нельзя дать панике, которая поднималась в груди, пробиться на поверхность. – Помада «Алая роза» – где ты ее взяла?

Несколько дней назад это казалось совершенно неопасным: жестокая ирония, не более того, но теперь…

– Лия?

– Я же сказала: купила.

В первый раз я не распознала ложь.

– Где ты взяла ее, Лия?!

Лия открыла рот, чтобы отчитать меня, затем закрыла. Она изучающе всмотрелась в мои глаза.

– Это подарок, – тихо сказала она, – не знаю от кого. Кто-то на прошлой неделе оставил у меня на кровати косметичку. Я просто решила, что меня посетила фея косметики. – Она помолчала. – Честно говоря, я думала, может, это Слоан принесла.

– Я уже много месяцев не воровала косметику. – Глаза Слоан широко распахнулись.

У меня сжался желудок. Субъект знает о программе обучения прирожденных.

Реконструировать место преступления, место убийства моей матери с такой точностью, зная, что выключатель был испачкан кровью, смогли бы только те, кто имел доступ к фотографиям с места преступления. И кто-то оставил тюбик любимой маминой помады на кровати Лии.

В нашем доме.

Глава 34

– Кэсси! – Лия нарушила молчание первой. – Ты в порядке? Ты выглядишь… не очень.

Готова поспорить, это максимум дипломатичности, на который способна Лия.

– Мне нужно позвонить агенту Бриггсу, – сообщила я, а потом вспомнила: – У меня нет его номера.

Дин вытащил телефон из кармана.

– У меня в контактах только четыре номера, – сообщил он. – Бриггс – один из них.

Остальными тремя были Лок, Лия и Джуд. Дрожащими руками я набрала Бриггса. Нет ответа. Я позвонила Лок.

Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, ответь! Пожалуйста, пожалуйста, ответь!

– Дин?

Как и агент Бриггс, Лок не тратила времени на приветствия.

– Нет, – произнесла я. – Кэсси.

– Кэсси? Все в порядке?

– Нет, – ответила я, – не все.

– Ты одна?

– Нет.

Лок, наверное, различила что-то в моем голосе, потому что в следующее мгновение переключилась на интонацию агента.

– Ты можешь говорить открыто?

Я услышала в коридоре шаги. Агент Старманс открыл дверь без стука, многозначительно посмотрел на Лию, затем вернулся на свой пост сразу за дверью.

– Кэсси, – позвала Лок, – ты можешь говорить?

– Не знаю.

Я не знала ничего, кроме того, что есть немалая вероятность того, что убийца проникал в наш дом и, вероятно, он мог быть здесь прямо сейчас. Если субъект имел доступ к файлам ФБР, если он имел доступ к нам…

– Кэсси, слушай меня внимательно. Дай отбой. Скажи тем, кто рядом с тобой, что я занята и заеду, как только освобожусь. Потом бери телефон, иди в туалет и перезвони мне.

Я все так и сделала. Повторила ее слова остальным и агенту Стармансу, который стоял за дверью.

– Что она сказала? – спросила Лия, неотрывно вглядываясь в мое лицо, готовая в любую секунду уличить меня во лжи.

– Она сказала: «Я занята и заеду к вам, как только освобожусь».

Технически агент Лок сказала буквально это. Я не врала, и мне оставалось только надеяться, что Лия не уловит никаких признаков того, что я утаиваю часть правды.

– Ты в порядке? – спросил Дин.

– Мне нужно в туалет, – ответила я, надеясь, что они решат, будто я не хочу признавать, что не в порядке.

Я вышла из комнаты, даже не взглянув Майклу в глаза. Закрыв за собой дверь туалета, я сразу же заперла ее. Включила воду, а потом перезвонила агенту Лок.

– Я одна, – сказала я тихо, чтобы звук льющейся воды заглушал мои слова для всех, кроме нее.

– Хорошо, – ответила Лок. – Теперь сделай глубокий вдох. Сохраняй спокойствие. И расскажи мне, что не так.

Я рассказала. Она тихо выругалась.

– Ты позвонила Бриггсу? – спросила она.

– Я пробовала. Он не берет трубку.

– Кэсси, мне нужно кое-что тебе рассказать, но пообещай мне, что ты будешь держать себя в руках. Бриггс сейчас встречается с директором Стерлингом. У нас есть основания считать, что в нашем отделении утечка. Пока не доказано обратное, мы вынуждены предполагать, что сведения о тебе стали известны посторонним. Мне нужно, чтобы ты выбралась оттуда: тихо, быстро, не привлекая чужого внимания.

Я вспомнила агента Старманса, который стоял в коридоре, и других агентов на первом этаже. Я так увлеклась расследованием, что не обращала на них внимания.

– Я позвоню Стармансу и остальным, – сообщила Лок, – на несколько минут ты останешься без присмотра.

– Мне нужно выбираться отсюда, – сказала я. Мысль о том, что субъект может оказаться одним из тех, кто должен был меня защищать…

– Тебе нужно успокоиться, – твердо произнесла Лок. – Ты живешь в доме, где много чрезвычайно восприимчивых людей. Если ты запаникуешь, они это поймут.

Майкл. Она говорила о Майкле.

– Он в этом никак не замешан.

– А я и не говорила, что замешан, – ответила Лок, – но я знаю Майкла дольше, чем ты, Кэсси, и он не раз совершал глупости из-за девушек. Последнее, что нам сейчас нужно, чтобы кто-то играл в героя.

Я вспомнила, как Майкл отшвырнул Дина к стене, когда тот назвал игрой зацикленность убийцы на мне. Я вспомнила, как в бассейне Майкл упоминал момент, когда он вышел из себя.

– Мне пора, – сказала я. Чем дальше я окажусь от Майкла, тем в большей безопасности он будет. Если я покину дом, субъект последует за мной. Мы выведем этого психопата на чистую воду. – Позвоню вам, когда буду в безопасности.

– Кэсси, если ты повесишь трубку и потом сделаешь какую-то глупость, – произнесла Лок, напоминая одновременно бабушку, маму и агента Бриггса, – я позабочусь, чтобы за последующие пять лет ты глубоко, глубоко об этом пожалела. Найди Дина. Если кто-то в этом доме и сможет распознать убийцу, так это он, и я уверена, что он сможет тебя защитить. Он знает код от сейфа в кабинете Бриггса. Скажи ему, что я велела им воспользоваться.

Я не сразу осознала, что речь, вероятно, идет об оружейном сейфе.

– Найди Дина и уходи из дома, Кэсси. Никто другой не должен видеть, как ты уходишь. Я отправлю координаты нашего убежища в Вашингтоне. Мы с Бриггсом встретимся с вами там.

Я кивнула, понимая, что она меня не видит, но была не в силах произнести что-то внятное.

– Сохраняй спокойствие.

Я еще раз кивнула и наконец смогла выговорить:

– Хорошо.

– Ты справишься, – ответила агент Лок. – Вы с Дином – невероятная команда, и я не допущу, чтобы с вами что-то случилось.

Три резких удара по двери туалета заставили меня вздрогнуть, но я смогла последовать главному совету Лок оставаться спокойной. Я справлюсь. Я должна справиться. Я сунула телефон в задний карман джинсов, повернула кран и посмотрела на дверь.

– Кто здесь?

– Это я.

Майкл. Я мысленно выругалась, потому что бывает спокойствие, а бывает спокойствие, и, учитывая, какой у Майкла нюх на эмоции, он мгновенно поймет, что я лишь делаю вид.

Спокойно. Спокойно. Спокойно.

Я не могла злиться. Я не могла пугаться. Я не могла испытывать панику или вину. Не могла выдать, что только что говорила с агентом Лок, если я не хотела вмешивать Майкла. В последнюю секунду, открывая дверь, я поняла, что не справлюсь.

Он поймет, что что-то не так, и я сделала единственное, что мне пришло в голову: я открыла дверь… и соврала.

– Слушай, – сказала я, позволяя той буре эмоций, которую я испытывала, проявиться на моем лице, чтобы он увидел, как сильно я устала, как загружена чувствами и мыслями, как расстроена. – Если ты насчет поцелуя, сейчас я просто не способна об этом думать. – Я помолчала, давая ему прочувствовать эти слова. – У меня на тебя сейчас нет времени.

В следующую секунду я увидела, что мои слова попали в цель, потому что выражение лица Майкла резко изменилось. Он не выглядел злым или расстроенным – он выглядел так, будто ему абсолютно все равно. Он выглядел таким, каким я его когда-то увидела в закусочной: один слой поверх другого, маска поверх маски.

Я протиснулась мимо него, прежде чем он успел заметить, как больно мне причинять ему боль. Последний гвоздь в крышку гроба: я прошла дальше по коридору, понимая, что Майкл на меня смотрит, и направилась прямо к Дину.

– Мне нужна твоя помощь, – тихо сказала я.

Дин взглянул мне через плечо. Я понимала, что он смотрит на Майкла. Я знала, что Майкл в ответ со злостью глядит на него, но не обернулась. Я не могла позволить себе обернуться.

Дин кивнул, и в следующую секунду я уже шла за ним на третий этаж, в его комнату. Как и говорила агент Лок, агенту Стармансу как раз позвонили, так что он не пошел следом за нами.

– Извини, – начала я, но Дин тут же перебил меня.

– Не извиняйся, – ответил он. – Просто скажи, что тебе нужно.

Я вспомнила, как он выглядел, когда застал меня и Майкла.

– Лок хочет, чтобы я покинула этот дом, – сказала я. – В ФБР произошла утечка. Либо субъект знает, как сюда проникнуть, либо он уже здесь, а мы просто об этом не знаем. Лок велела, чтобы ты воспользовался кодом от сейфа в кабинете.

Телефон Дина завибрировал. Новое сообщение.

– Это, должно быть, координаты убежища. Не знаю как, но мы должны спуститься в кабинет и выйти из дома так, чтобы нас никто не увидел, но…

– Я знаю. – Дин явно не любил усложнять: говорил только то, что действительно необходимо, не больше. – Есть черная лестница. Много лет назад ею перестали пользоваться – слишком ненадежная. Только Джуд знает о ней. Спустимся в подвал, а там я знаю, как выбраться. Вот, – Он бросил мне лежавший на кровати свитер, – надень это. Ты мерзнешь.

Была середина лета. В Вирджинии. Мерзнуть нет причин, но тело изо всех сил сопротивлялось шоку. Я натянула свитер, и Дин повел меня вниз, по черной лестнице, в кабинет. Я караулила у двери, пока он опустился на колени рядом с сейфом.

– Ты умеешь стрелять? – спросил он.

Я покачала головой. Этим умением мама не владела. Может, если владела бы, была до сих пор жива.

Дин зарядил один из пистолетов и засунул его за пояс джинсов. Второй он оставил на месте и закрыл сейф. Через две минуты мы спустились в подвал, а еще через минуту уже двигались к убежищу.

Ты

Тебе не следовало допускать ошибок. План должен быть идеален. И несколько часов он таким и оставался.

Но ты опять ошибся. Ты всегда все портишь, и Его голос снова звучит в твоей голове, и тебе снова тринадцать, ты прячешься в углу, гадая, что на тебя обрушится – кулаки, пряжка пояса, раскаленная кочерга.

И хуже всего – ты в одиночестве. Не важно, прячешься ли ты в толпе или закрываешь лицо руками, чтобы защититься, ты всегда в одиночестве.

Вот почему ты не можешь ошибиться сейчас. Вот почему все должно быть идеально – с этого момента и до конца. Вот почему тебе нужно воплотить этот идеал.

Ты не можешь потерять Кэсси. И не потеряешь.

Ты будешь любить ее или убьешь ее, но так или иначе она будет твоей.

Глава 35

Убежище ничем не отличается от других домов. Дин заходит первым. Он достает пистолет и уверенно держит наготове, проверяя прихожую, гостиную, кухню. Я иду рядом. Мы возвращаемся в прихожую, и в этот момент дверная ручка поворачивается.

Дин шагает вперед, толкая меня за спину. Он невозмутимо выставляет пистолет, я жду, молясь, чтобы за дверью оказались Бриггс и Лок. Дверные петли скрипят. Дверь медленно открывается.

– Майкл?

Дин опускает пистолет. На долю секунды я ощущаю прилив облегчения, тепла и уверенности, которые расходятся от солнечного сплетения по телу. Я выдыхаю, чувствуя, как расслабляется сжатое горло. Сердце снова бьется.

А потом я вижу в руке Майкла пистолет.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. Глядя на него и на пистолет, я чувствую себя глупой девчонкой из фильма ужасов, не видящей того, что у нее под носом. Той, что пошла проверять отопление в подвале, когда за ней охотился убийца в маске.

Майкл здесь. У него пистолет. У субъекта был источник среди нас.

Нет.

– Почему у тебя пистолет? – тупо спросила я и невольно сделала шаг в сторону Майкла, хотя и не могла прочесть выражение его лица.

Дин, стоявший передо мной, поднял правую руку с пистолетом.

– Опусти оружие, Таунсенд!

Майкл сейчас опустит пистолет. Я убеждала себя в этом. Он опустит пистолет, и выяснится, что это какая-то ошибка. Я видела Майкла в моменты, когда он был готов перейти к насилию. Он сам сознавался, что в нем дремлет этот потенциал, возможность потерять контроль, но я знала Майкла. Он не опасен. Он не убийца. Парень, которого я знала, не мог оказаться просто маской, которую носил человек, мастерски умеющий манипулировать эмоциями и считывать их.

Это Майкл! Он называл меня Колорадо, он читал Джейн Остин, и память о его прикосновении жила на моих губах. Сейчас он опустит пистолет.

Но он этого не сделал. Вместо этого он поднял его, целясь в Дина.

Они пристально смотрели друг на друга. Пот струился по затылку. Я сделала шаг вперед, потом еще один. Я не могла держаться позади.

Майкл целился в Дина. Дин целился в Майкла.

– Майкл, я тебя предупреждаю, опусти пистолет! – голос Дина звучал спокойно. Абсолютно, невероятно спокойно – так, что у меня сжимался желудок, потому что я внезапно осознала, что он способен спустить курок. Он не станет сомневаться и медлить.

Если он решит, что я в опасности, то прострелит Майклу голову.

– Сам опусти, – ответил Майкл. – Кэсси…

Я перебила Майкла. Я не хотела слушать, что они еще собираются сказать, потому что они были на волоске от катастрофы.

– Опусти пистолет, Майкл, – попросила я, – пожалуйста.

Взгляд Майкла дрогнул. Впервые он посмотрел не на Дина, а на меня, и я увидела, что он понял: я не опасаюсь Дина. Я боюсь его.

– Ты исчезла. Дин исчез. Один из агентов Бриггса исчез. – Майкл судорожно вдохнул. Напряжение постепенно уходило с его лица, и вскоре я увидела лицо того, кого я когда-то поцеловала: хрупкого и растерянного, того, кто испытывал боль, тосковал по мне, переживал за меня.

Что-то внутри меня расслабилось тоже. Это был Майкл – тот же Майкл, какой и всегда.

Стоявший рядом Дин повторил обращенный к Майклу призыв опустить оружие. Майкл закрыл глаза. Он опустил пистолет, и в ту же секунду, как он это сделал, воздух разорвали звуки выстрелов.

Один! Второй!

В ушах звенело, желудок скрутило, желчь поднималась к горлу. Я попыталась понять, какой из пистолетов выстрелил. Майкл опустил руку. Его губы сложились в крошечное «О», и я с ужасом увидела, как на его бледно-синей рубашке распускается алый цветок. В него попали. Дважды. Один раз в плечо, потом в ногу. Он выронил пистолет и упал.

Я повернулась и увидела, что Дин по-прежнему держит пистолет. Он целился в меня.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет.

А потом я услышала за спиной голос и поняла, что стрелял не Дин и целился он не вменя. Он целился в человека, стоявшего у меня за спиной. В того, кто стрелял в Майкла.

Он целился в специального агента Лэйси Лок.

Часть IV Прозрение

Ты

Ты ждала этого момента. Ждала, как она посмотрит тебе в глаза и увидит. Даже сейчас в ее лице растерянность борется с неверием. Она не понимает, почему ты стреляла в Майкла. Она не понимает, кто ты и кем она приходится тебе.

А вот Дин понимает. Ты мгновенно видишь, как мальчик, которого ты обучила, собирает мозаику воедино. Твои занятия, маленькие подсказки, которые ты оставляла по пути. То, как ты направляла Кэсси, превращая ее в свое подобие. Ваше сходство.

У тебя тоже рыжие волосы.

Дин целится в тебя, но ты не боишься. Ты видишь его насквозь. Ты точно знаешь, что сказать, как заставить его играть нужную роль. Это ты велела ему взять пистолет. Это ты позаботилась, чтобы никто не увидел, как он и Кэсси покидают дом. Это ты привела их сюда.

Все это часть плана. Дин лишь еще одно тело, еще одно препятствие между тобой и желанием твоего сердца.

Кэсси. Дочь Лорелеи. Ты предупреждала ее. Сюда должны были прийти только она и Дин.

Ты ее за это накажешь.

Глава 36

Агент Лок держала в руках пистолет. Она выстрелила в Майкла – она выстрелила в него! Он лежал на земле, кровь скапливалась вокруг его тела, вытекала наружу. Это ошибка, это какая-то ошибка! Она увидела пистолет у него в руках и отреагировала. Она агент ФБР, она хотела защитить меня. Это ее работа.

– Кэсси, – в тихом голосе Дина звучала угроза. Выражением лица он напоминал хищника, солдата, машину, – отойди.

– Нет, – сказала агент Лок и шагнула вперед, широко улыбаясь, как обычно. – Не отходи. Не слушай его, Кэсси!

Дин повел дулом пистолета, следя за ее перемещениями. Палец лежал на спусковом крючке.

– Разве ты убийца, Дин? – спросила агент Лок, глядя на меня честными глазами. – Мы давно подозревали. Директор Стерлинг так неохотно выделял финансирование на программу, потому что он знает, из какой ты семьи. Чей ты сын. Стоило ли нам на самом деле учить тебя всему, что мы знаем об убийцах? Заставлять тебя жить в доме, где их портреты висят на стенах, где все, что ты видишь, сконцентрировано вокруг одной темы? Учитывая твою предысторию, сколько должно было пройти времени, прежде чем ты сорвешься?

Агент Лок подошла к нему еще ближе.

– Вот о чем ты думаешь. Вот чего ты больше всего боишься. Насколько тебя хватит, – протяжно произнесла агент Лок, – прежде чем ты станешь таким… как… папочка?

Пристально глядя на нее, без малейшей дрожи в руках, Дин нажал на спуск, но слишком поздно. Она уже до него добралась, отбила пистолет, и пуля ушла в сторону, просвистев так близко к моему лицу, что я ощутила жар от нее на коже. Дин повернул голову, чтобы убедиться, что я в порядке. Это отняло у него долю секунды, но и это слишком много.

Агент Лок ударила его рукоятью пистолета, и он упал, обмякнув, опустился на землю в метре от Майкла.

– Наконец-то, – произнесла агент Лок, поворачиваясь лицом ко мне, – сможем поговорить друг с другом как женщина с женщиной.

Я шагнула к Майклу, к Дину, но агент Лок махнула пистолетом в мою сторону.

– Не-а, не-а, – произнесла она, цокнув языком, – стой, где стоишь. Мы сейчас обсудим, что будет дальше. Велела же тебе не делать глупостей. Непростительно позволить Майклу последовать за тобой, неаккуратно.

Она стояла напротив и выглядела как прежде, как та женщина, которую я знала: полная жизни стихия, которая умела прокладывать себе путь, а в следующую секунду она бросилась на меня. Сверкнул серебристый металл, и ее пистолет встретился с моей скулой.

Лицо вспыхнуло болью, я оказалась на полу, во рту чувствовался вкус крови.

– Встать! – В ее голосе слышалось напряжение, которого я никогда раньше не замечала. – Встать!

Я неловко поднялась на ноги. Она вытянула левую руку и заставила меня наклонить голову вперед. У меня на губах была кровь. Я чувствовала, как заплывает глаз, и легчайшего движения головой достаточно, чтобы в глазах вспыхнули звезды.

– Велено тебе не делать глупостей. Ведь говорила, что ты пожалеешь, если это сделаешь. – Ее пальцы впились в кожу у меня под подбородком, и я вспомнила фотографии жертв, то, как она снимала кожу с их лиц.

Нож.

– Не делай ничего, о чем мне захотелось бы заставить тебя пожалеть, – холодно произнесла она. – Ты только сделаешь себе хуже.

Я смотрела ей в глаза и думала, как я могла это упустить, как могла проводить дни, один за другим, в ее обществе и не заметить, что с ней что-то не так.

– Почему? – Мне следовало держать рот на замке. Искать способ сбежать. Но выхода, похоже, нет, а я должна узнать.

Проигнорировав мой вопрос, Лок посмотрела на Майкла.

– Какая жалость, – произнесла она, – я надеялась его уберечь. У него очень ценный дар, и он явно с тобой хорошо сошелся, как и остальные.

Без предупреждения она ударила меня снова. На этот раз она поймала меня и не дала упасть.

– Ты такая же, как твоя мать, – сказала она. А затем крепко сжала мою руку, заставляя меня стоять прямо. – Не будь слабой! Ты способна на большее. Мы способны на большее, и ты не будешь скулить, валяясь на полу, как обычная шлюха. Ты меня понимаешь?

Я понимала, что произносимые ею слова она, вероятно, когда-то слышала от другого человека. Я понимала, что, если спрошу, откуда она знает мою мать, она ударит меня еще раз, а потом еще, и я могу и не встать.

– Я ожидаю ответа, когда обращаюсь к тебе, Кэсси. Ты же не в сарае выросла.

– Я понимаю, – произнесла я, отмечая, какие слова она выбирает, как в ее голосе проявляется почти материнская интонация. Я предполагала, что субъект – мужчина и за убийствами женщин скрывалась сексуальная мотивация. Но агент Лок сама научила меня, что, изменив одно предположение, можно изменить все.

«Ты всегда будешь в чем-то ошибаться. Ты всегда будешь что-то упускать. Что, если субъект старше, чем ты думаешь? Что, если он – это она?»

Она буквально сказала мне, что она – этот субъект, но это осталось незамеченным мною, потому что я доверяла ей, потому что, если мотивация субъекта не сексуальная, если он не убивал снова и снова свою жену, мать или девушку, которая его отвергла, если он – это она, тогда…

– Ладно, подруга, продолжим это шоу. – Лок звучала так похоже на себя, так обыденно, что легко было забыть, что она держит в руке пистолет. – У меня для тебя есть подарок. Я за ним схожу. Если шевельнешься, пока меня нет, если хоть моргнешь, я всажу пулю тебе в колено, изобью до полусмерти, а потом всажу второй патрон в башку твоего возлюбленного.

Она показала на Дина. Он был без сознания, но жив. А Майкл…

Я не могла даже посмотреть на Майкла, который распластался на полу.

– Я не пошевелюсь.

Ее не было всего несколько секунд. Я сделала шажок к пистолету, который выронил Майкл, и застыла, потому что знала, что она говорит правду: она убьет Дина и ранит меня.

Тут Лок вернулась, и не одна.

– Пожалуйста, не убивайте меня. Пожалуйста! У папы есть деньги. Он даст вам все, что хотите, только не надо…

Я не сразу поняла, что это Женевьева Риджертон. Шея и плечи покрыты жуткими порезами. Лицо опухло, так что ее не узнать, а в волосах засохла кровь. Кожа вокруг рта была розовой, словно с нее только что отодрали полоску клейкой ленты. Женевьева издала мяукающий звук, что-то среднее между бульканьем и стоном.

– Я тебе как-то раз уже говорила, – произнесла агент Лок, держа в руке нож и улыбаясь все шире, – что у меня только один прирожденный талант.

Я попыталась вспомнить этот разговор, один из первых наших диалогов, она тогда озорно улыбалась. Я решила, что она имеет в виду секс, но беспомощное, безнадежное выражение глаз Женевьевы оставляло мало возможностей сомневаться, в чем заключался так называемый дар Лок: пытки, увечья, смерть – она считала себя прирожденным убийцей и ждала, что я что-ни-будь скажу. Ждала, что я сделаю комплимент ее работе.

Ты знала мою мать. Ты ударила меня, причинила мне боль, сказала, что я сама виновата. Скорее всего, ты подвергалась насилию в детстве. Ты назвала меня подругой. Я не похожа на других твоих жертв. Ты посылала мне подарки. Ты готовила меня.

– В первый день, когда мы встретились, – заговорила я, надеясь, что выгляжу достаточно искренне, достаточно невинно, чтобы доставить ей удовольствие, – когда вы сказали, что у вас прирожденный талант только к одной вещи, вы упомянули, что не сможете рассказать о ней, пока мне не исполнится двадцать один.

Лок, похоже, искренне обрадовалась, что я помню.

– Тогда я еще не знала тебя как следует, – произнесла она. – Еще не поняла, насколько ты на меня похожа. Я знала, что ты дочь Лорелеи. Разумеется, я знала! Именно я обратила внимание системы на тебя. Я подсунула тебя Бриггсу, привела сюда, потому что ты дочь Лорелеи, но как только я начала работать с тобой… – В ее глазах зажглось странное сияние, как у смущенной невесты или беременной, когда счастье светится внутри и переливается через край. – Ты моя, Кэсси. Твое место рядом со мной. Я думала, что смогу дождаться, пока ты станешь старше и будешь готова, но ты готова уже сейчас.

Она грубо толкнула Женевьеву, заставляя ее опуститься на колени. Девушка рухнула на пол, дрожа всем телом, в воздухе остро ощущался запах ее страха. Лок увидела, что я смотрю на Женевьеву, и улыбнулась.

– Я припасла ее для тебя.

По-прежнему держа пистолет в правой руке, Лок протянула нож, держа его в левой, рукоятью вперед. В ее глазах читались надежда, уязвимость, голод.

Тебе что-то нужно от меня.

Лок не хотела убивать меня или, может, хотела, но больше хотела другого – чтобы я взяла нож и перерезала горло Женевьеве. Хотела, чтобы я стала ее ученицей и в этом тоже.

– Возьми нож!

Я взяла нож. Покосилась на пистолет в ее руках, она по-прежнему целилась мне в лоб.

– Это правда необходимо? – спросила я, стараясь делать вид, что мысль о том, что я могу обратить этот нож против всхлипывающей девушки на полу, не вызывает у меня тошноты. – Если уж я стану это делать, я хочу, чтобы все полностью принадлежало мне.

Я говорила на ее языке, говорила ей то, что она хочет услышать: я такая же, как она, мы одинаковые, я понимаю, как для нас важны гнев, контроль, власть решать, кому жить, а кому умереть. Лок медленно опустила пистолет, но не убрала его. Я оценила расстояние между нами, гадая, успею ли вонзить в нее нож прежде, чем она меня застрелит.

Она сильнее меня, лучше обучена. Она убийца.

Чтобы потянуть время, я опустилась на колени рядом с Женевьевой. Наклонилась, поднесла губы к ее уху, стараясь изобразить в своем лице подобие того безумия, которое я читала в лице Лок. Затем, так тихо, чтобы услышала только Женевьева, я прошептала:

– Я не причиню тебе вреда. Я вытащу тебя отсюда.

Женевьева, сжавшаяся в комок на полу, подняла голову. Она вытянула руку и схватила меня за рубашку.

– Убей меня, – умоляюще произнесла она. Голос был хриплым, губы кровоточили. – Пусть ты сделаешь это, не она.

Я застыла на коленях рядом с ней, и Лок не выдержала. Она преобразилась, превращаясь из учителя, который наблюдал за лучшим учеником, в злобное животное. Она бросилась на Женевьеву, перевернула ее на спину, прижала к полу и схватила за шею.

– Не прикасайся к Кэсси, – произнесла она, переходя на крик и наклонившись к Женевьеве так близко, что той было некуда деться. – Ты. Здесь. Ничего. Не. Решаешь.

Мысли сплелись в безумный вихрь. Нужно, чтобы она оставила Женевьеву в покое. Нужно остановить ее. Нужно…

Только что Лок прижимала к полу Женевьеву, а в следующую секунду она уже вырвала нож у меня из рук.

– Ты на это не способна, – произнесла она, словно плюнула, – ты ничего не можешь сделать правильно.

Женевьева открыла рот. Лок вонзила нож ей в бок. Я обещала защитить Женевьеву, а теперь…

Теперь пролилась кровь.

Глава 37

Лок встала. Она пнула Женевьеву, отодвигая ее в сторону, словно та уже мертва, хотя шумное дыхание и всхлипы умирающей девушки свидетельствовали об обратном. Пистолет Лок лежал на полу, она о нем забыла, но то, как она держала нож, подходя ко мне, давало понять, что я не в большей безопасности, чем минуту назад.

Она собиралась порезать меня. Она собиралась вскрыть меня. Она собиралась убить меня.

– Ты врала, – сказала она, – ты на это не способна. Ты вообще хочешь этого? А?

Она перешла на крик. Я отошла и открыла рот, чтобы сказать ей то, что она хотела услышать, сказать ей, что хочу, потянуть время, но она не дала мне такого шанса. Глядя на меня и не опуская нож, она шагнула ко мне.

– Ты должна была убить ее, – прошипела она, – я припасла ее для тебя.

– Мне жаль…

– От жалости никакого толку! Лорелее тоже было жаль, но она должна была уйти, она оставила меня там одну. – Голос Лок сорвался, но ярость по-прежнему отчетливо проступала в каждом слове. – Ты должна была убить эту девушку. Мы должны быть вместе, Кэсси, ты и я. Но ты ушла!

Она говорила уже не со мной. Ее безумный взгляд направлен на меня, но она видела кого-то другого. Нож сверкал в ее руке. Кровь капала на пол. Мне оставалось секунды две, может быть, три.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я ушла? – спросила я, надеясь, что мои слова прорвут туман в ее голове, вернут ее в реальность. – Куда я ушла?

Лок остановилась. Засомневалась. Посмотрела на меня. Увидела меня. Взяла себя в руки и продолжила говорить голосом, полным яда:

– Лорелея ушла. Ей исполнилось восемнадцать, а мне двенадцать. Она должна была меня защищать и присматривать за мной. Ночью, когда папа исчез и появился монстр, она разозлила его. Она специально разозлила его, чтобы он ударил ее, а не меня. Она сказала, что не допустит, чтобы такое случилось со мной. – Лок ненадолго замолчала. – Она соврала.

Мы знали, что субъект зациклен на моей матери. Мы просто не знали почему.

– Моя сестра просто бросила меня. Она знала, каким он стал после того, как мама ушла. Она знала, что он сделает со мной после ее ухода, но все равно ушла. Из-за тебя. Папа был прав: Лорелея – маленькая шлюха. Она нарушала запреты, и, когда я узнала, что она беременна от парня из ВВС… – Лок полностью погрузилась в воспоминания. Я покосилась на ее пистолет, лежащий на полу, гадая, успею ли до него дотянуться. – Я думала, папа убьет ее, если узнает. Даже я не должна была узнать. Но я узнала, и он узнал и даже не разозлился! Не перерезал ей горло, не порезал ее милое личико, чтобы она разонравилась парням. Она забеременела, и он был этому рад.

А потом она ушла. Посреди ночи. Разбудила меня, поцеловала и сообщила, что уходит. Она сказала, что не вернется, что не хочет растить ребенка в этом доме, что папа никогда не тронет тебя и пальцем. – Пальцы Лок – моей тети – крепко сжали рукоять ножа. Рука дрожала: – Я умоляла ее взять меня с собой, но она отвечала, что не может, ведь он тогда станет нас преследовать. Что у нее нет законных прав забрать меня. Это слишком сложно. Она оставила меня гнить там, и, как только она исчезла, ему стало больше некого наказывать, кроме меня.

«Не делай ничего, о чем мне захотелось бы заставить тебя пожалеть».

«Ты только сделаешь себе хуже».

«Нет, ты не будешь скулить, валяясь на полу, как обычная шлюха».

Мама никогда не рассказывала о своей семье. Не упоминала агрессивного отца или исчезнувшую мать. Никогда не упоминала младшую сестру. Но теперь я представила эту семью: синяки, рубцы, страх, папа-монстр, младшая сестра, которую она не могла спасти, и ребенок, которого она спасла.

– Когда люди спрашивают меня, почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь, – произнесла женщина, которая была той самой младшей сестрой, – я говорю, что пошла в ФБР, потому что моего любимого человека убили. Я наконец выбралась из того дома. Пошла в колледж и много лет искала старшую сестру. Сначала просто хотела ее увидеть, быть рядом с ней и с тобой. Если бы она взяла меня с собой, я помогала бы ей! Ты полюбила бы меня. Я полюбила бы тебя. – Голос Лок стал мягким, и я осознала, что этот сценарий она многократно проигрывала в своих мыслях, пока росла в адской дыре. Она думала о сестре, думала обо мне еще до того, как со мной встретилась, еще даже не зная моего имени.

– Ей не следовало бросать тебя там. – Я рискнула произнести эти слова, потому что они казались правдивыми. Лок была еще ребенком, когда мама ушла, а мама не оглядывалась назад. Она вырастила меня в дороге, переезжая из города в город, ни разу даже не намекнув, что у нее есть семья, так же как никогда не упоминала моего отца.

Всю жизнь мы от чего-то убегали, а я об этом даже не знала.

– Ей не следовало бросать меня там, – повторила Лок. – В конце концов я перестала мечтать о том, чтобы найти ее и снова обрести семью, и начала мечтать о том, чтобы найти ее и причинить ей всю ту боль, которую папа причинил мне. Заставить ее заплатить за то, что она бросила меня. Содрать с нее лицо, чтобы никто не думал, что она красавица, чтобы от одного ее вида тебе захотелось кричать.

Гримерная. Кровь. Запах…

– Но к моменту, когда я ее нашла, когда я нашла тебя, оказалось слишком поздно. Она уже была мертва. Такая несправедливость! Это я должна была ее убить. Я!

Моя тетя не убивала мою маму, потому что кто-то успел сделать это раньше!.

– Когда я узнала, что она мертва, а ты исчезла, когда я узнала, что тебя отправили в семью отца, а ведь я тоже твоя семья! Я собиралась тебя забрать и даже поехала в Колорадо, но в мотеле мне попалась наркоманка – грязная, нищая, развязная, и волосы у нее как раз нужного цвета – рыжие. Я убила ее и сказала: «Как бы тебе это понравилось, Лора?» Я резала ее, пока не смогла представить под ее лицом лицо Лорелеи, и, господи, как это было хорошо. – Она немного помолчала. – Знаешь, это самое приятное. Первый раз всегда самый лучший. А потом тебе хочется большего.

– Вы поэтому пошли в ФБР? – спросила я. – Много поездок, легкий доступ, идеальное прикрытие.

Агент Лок шагнула ближе ко мне. Ее тело напряглось. Мне показалось, что она ударит меня, а потом еще раз, и еще, и еще.

– Нет, – ответила она, – не поэтому.

«Когда люди спрашивают меня, почему я занимаюсь тем, чем я занимаюсь, я говорю, что пошла в ФБР, потому что моего близкого человека убили».

И тогда я вспомнила слова Лок и поняла, что она говорила правду.

– Вы в ФБР, потому что хотите найти того, кто убил маму.

Но не потому, что ее расстроила смерть сестры, а потому, что убийца занял ее место.

– Я сменила имя. Училась. Планировала. Блестяще проходила психологические экспертизы. Даже когда мы с Бриггсом начали работать вместе и он включил меня в программу обучения прирожденных, никто не видел меня по-настоящему. Они видели только то, что я им разрешала. Лия ни разу не поймала меня на лжи. Майкл не видел ни тени недозволенных эмоций. А для Дина я стала семьей.

Когда я услышала имя Дина, мой взгляд метнулся к нему. Он по-прежнему лежал неподвижно, но открыл глаза. У него шла кровь. Он не мог идти или приподняться, но медленно подтягивался к своему пистолету.

Лок хотела повернуться, чтобы проследить за моим взглядом, но я отвлекла ее.

– Все не так, – произнесла я, решительно и спокойно.

– Что именно? – сказала Лок, нет, не Лок – если она мамина сестра, ее зовут иначе.

У меня меньше секунды, чтобы придумать ответ, но я дочь женщины, которая зарабатывала себе на жизнь, притворяясь гадалкой. Я не только научилась анализировать поведение, личность и среду с детства, хорошо ли, плохо ли, я научилась устраивать шоу, а потому сделала единственное, что могла придумать, чтобы удерживать внимание Лэйси Хоббс на мне.

– Вы пытались воспроизвести убийство моей матери, но вы сделали все не так. То, что вы делаете с этими женщинами, совсем не похоже на то, что я сделала со своей матерью.

Женщина, которая стояла напротив, хотела убить мою мать, но также она отчаянно желала, чтобы мать приняла ее. Она хотела стать частью семьи и сегодня привела меня сюда с извращенной надеждой, что я стану ее семьей. Ей нравилось быть моей наставницей. Она хотела, чтобы я стала такой, как она.

Теперь нужно убедить ее, что я такая и есть.

– Мама не защищала вас, – произнесла я, отражая ярость, отчаяние и боль, которые читались в ее лице, – и меня не защищала. Было много мужчин. Она их не любила и не задерживалась с ними надолго. Не говорила ни слова, когда они срывали свою злость на мне. Слабая, шлюха! Она причинила мне боль.

Лия поняла бы, что я вру, но женщина, стоявшая передо мной, не Лия. Я улыбнулась, позволяя улыбке захватить все мое лицо, не отводя взгляда от своей тети и совсем – даже секунду – не глядя на Майкла.

– И я причинила боль ей.

Тетя смотрела на меня по-прежнему с недоверием, но ее глаза наполнились желанием и тоской.

– Она готовилась к выступлению. Красила губы. Делала вид, что она такая идеальная, такая особенная, а вовсе не чудовище. Я окликнула ее по имени. Она обернулась, и я взялась за нож. Я вонзила его ей в живот. Она назвала меня по имени. Вот и все. Просто «Кэсси». Я ударила ее снова. И снова. Она сопротивлялась. Пиналась и кричала, но на этот раз сильнее была я. Это я причиняла ей боль, а ей оставалось лишь страдать. Она упала на живот. Я перевернула ее, чтобы видеть лицо. Я не стала проводить ножом по ее скулам. Я не стала разрезать ее лицо, Я опустила пальцы в рану у нее на боку. Так, чтобы она закричала. А потом накрасила ей губы кровью.

Лок – нет, Лэйси – превратилась в слух. На секунду мне показалось, что она поверила. Она небрежно опустила нож. Другую руку сунула в карман. И вытащила что-то – я не видела что. Несколько секунд она осторожно, бережно вертела этот предмет в руке, а потом сжала пальцы в кулак.

– Великолепное представление, – произнесла она, – но я профайлер. Я занималась этим дольше твоего, Кэсси, и твою маму убила не двенадцатилетняя девочка. Ты не убийца. Ты на это не способна, – она подняла нож и шагнула вперед. Тоска в ее взгляде превратилась в другое чувство – в жажду крови.

– Тебе не уйти, – сказала я, больше не пытаясь ничего изображать, – все узнают, что это ты. Тебя поймают…

– Нет, – поправила меня Лок, – я поймаю Дина. Ты позвонила мне с его телефона. Я испугалась за тебя, позвонила в ваш дом, но тебя там уже не было. Все переполошились. Обнаружилось, что Дин тоже пропал, и он украл пистолеты Бриггса. Я выследила вас. Нашла здесь Дина и Женевьеву. Он стрелял в Майкла. Он разрезал твое лицо. А я агент, который героически его остановил, который догадался, что вашингтонские убийства совершал подражатель с доступом к нашей системе и они не связаны с остальными делами. Я не успела тебя спасти, но убила Дина, прежде чем он убил меня. Какой отец, такой и сын.

– Ты и правда думала, что сможешь победить? – спросила она, помолчав. – Думала, что сможешь обмануть меня?

У нее за спиной Майкл сжал в руке пистолет. Перекатился на бок. Прицелился.

– Я вовсе не ожидала, что вы мне поверите, – сказала я, – или решите оставить меня в живых. Мне просто нужно было, чтобы вы слушали.

Она посмотрела на меня. Ее глаза расширились. Прозвучал выстрел. Потом второй, третий, четвертый, пятый. И моя тетя Лэйси упала на пол, распластавшись рядом с Женевьевой.

Мертвая.

Часть V Решение

Глава 38

Майкл провел в больнице две недели. Дина выпустили через два дня. Но даже когда мы вернулись в дом, даже когда дело было закрыто, мы еще не пришли в себя.

Женевьева Риджертон едва выжила. Она отказывалась с нами видеться, в особенности со мной.

Майклу предстояли месяцы физиотерапии и восстановления. Врачи сказали, что, возможно, он теперь будет хромать. Дин со мной почти не разговаривал. Слоан не могла говорить ни о чем, кроме того факта, что это абсолютно невероятно. Как серийный убийца смог пройти психологические экспертизы и проверки службы безопасности, необходимые, чтобы служить в ФБР, даже под ложным именем. А я пыталась справиться с тем, что Лэйси Лок, урожденная Хоббс, моя тетя.

Все в ее истории сходилось. Они с мамой родились и выросли в окрестностях Батон-Ружа, хотя обе со временем избавились от акцента. Их отец, Клейтон Хоббс, был дважды осужден за применение насилия и избиение, один раз в отношении жены, которая сбежала от него, когда маме было девять, а Лэйси три. Девочки ходили в школу, пока им не исполнилось десять и шестнадцать соответственно, но потом исчезли из поля зрения системы. Они выросли в аду. Мама выбралась из него, Лэйси – нет.

Бюро сопоставило убийства, совершенные Лэйси, с делами, над которыми работала команда Бриггса, и оказалось, что еще по меньшей мере пять случаев вписываются в ту же схему. Агенты отправлялись на место расследования, Лэйси ускользала, и вскоре кто-то исчезал в семидесяти – восьмидесяти километрах от этого места. Этот человек погибал. А когда сообщали в полицию, информация о деле не доходила до ФБР, потому что преступления не казались серийными по своей природе.

Женщина, которая называла себя Лэйси Лок, знала, где проходят границы штатов. Она никогда не убивала в одном штате дважды, пока я не вступила в программу обучения прирожденных. Тогда она стала действовать активнее и совершила серию убийств в Вашингтоне, все сильнее зацикливаясь на мне.

Погибло по меньшей мере четырнадцать человек, дочь сенатора была похищена и серьезно пострадала. Это расследование превратилось в кошмар для Бюро и для нас. Запрет на участие прирожденных в активных расследованиях вернули и усилили. Директору Стерлингу удалось добиться, чтобы наши имена не появились в новостях. Он считал, что посторонним достаточно знать, что убийца мертв. Моя тетя мертва, как и мама.

Через две недели после того, как Майкл спустил курок, я по-прежнему постоянно вспоминала эти последние мгновения, снова и снова. Я сидела у бассейна, болтая ногами в воде, и думала, что будет дальше. Куда мне направиться теперь?

– Если собираешься уйти из программы, уходи. Но, ради бога, Кэсси, если ты хочешь остаться, перестань ходить с таким выражением, будто у твоего котика рак, и сделай уже с этим что-нибудь.

Я обернулась и увидела стоящую рядом Лию. Она единственная не изменилась в результате всех событий. В каком-то смысле меня даже успокаивало, что я могу на нее рассчитывать.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я, вытащила ноги из бассейна и встала, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Для начала можешь избавиться от этой помады «Алая роза», которую я тебе дала. – Разумеется, она знала, что я сохранила ее и таскаю тюбик, который она мне дала, повсюду с тех пор, как увидела старый тюбик такой же помады, использованный почти до конца, в руке тети в ту ночь, когда она умерла. Похоже, еще в юности мама любила этот цвет. Лэйси хранила его все эти годы.

Вот что она вытащила из кармана и сжимала в кулаке, пока я рассказывала придуманную историю маминой смерти.

ФБР нашло у нее дома еще десяток других тюбиков с помадой. Сувениры, которые она забирала у жертв. Младшая сестра, которая изо всех сил хотела походить на старшую и потому постоянно воровала ее помаду.

Именно она подсунула косметичку Лие. Она купила новый тюбик «Алой розы» специально для меня, и Лия среагировала так, как она рассчитывала. Теперь, когда все кончено, мне следовало бы выбросить помаду, но я не могла заставить себя это сделать. Это было напоминанием обо всем, что совершила моя тетя, о том, что я пережила, о маме и о том, что мы с Лэйси обе присоединились к ФБР, чтобы найти того, кто ее убил.

Тот, кто убил мою мать, по-прежнему на свободе. Убийца, которого не смог найти даже одержимый агент-психопат. С того момента, как я вступила в программу, я обрела и потеряла наставницу, а еще увидела, как единственного из родственников со стороны матери застрелили. Я помогла остановить убийцу, который год за годом воспроизводил сцену убийства моей матери, но ни на шаг не приблизилась к тому монстру, который убил ее на самом деле. Может быть, никогда и не найду. Вероятно, ее тело так и не найдут.

– Ну? – Лия убедительно изображала терпеливого человека, но ее способность ждать моего ответа явно подвергалась чрезмерному испытанию. – Ты остаешься или нет?

– Я никуда не уйду. Я в деле, но помаду я оставлю.

– Гррр. – Лия изогнула пальцы, будто царапая что-то ногтями. – У кого-то наконец отрастают коготки.

– Ага, – сухо сказала я, – и я тебя тоже люблю.

Я повернулась, чтобы вернуться в дом, но голос Лии заставил меня остановиться на полпути.

– Я не говорю, что ты мне нравишься. Я не говорю, что перестану подъедать твое мороженое или воровать твою одежду, и я совершенно точно не говорю, что не превращу твою жизнь в кошмар наяву, если ты будешь доставать Дина, но я не хочу, чтобы ты уходила. С тобой тут интереснее. Кроме того, мне нравятся боевые шрамы Майкла, и добиваться от него того, что я хочу, мне намного приятнее, зная, что ты в соседней комнате.

Лия резко зашагала к дому. Я подумала о шрамах, которые останутся у Майкла, когда заживут его раны, вспомнила о поцелуе, о том, что он едва не погиб ради меня, а потом я вспомнила Дина.

Дина, который так и не простил себя за то, что не смог нажать на спуск. Дина, чей отец был таким же монстром, как моя тетя.

Несколько недель назад Лия сказала мне, что все в этом доме по-своему двинутые до глубины своих темных и мрачных душ. Каждый из нас несет свой крест. Мы видели то, чего не видели другие, то, что вообще не должны видеть наши сверстники.

Дин никогда не будет обычным мальчиком. Он навсегда останется сыном серийного убийцы. Майкл теперь всегда будет тем, кто всадил обойму в мою тетю. Какая-то часть меня навсегда останется в пропитанной кровью маминой гримерной, а другая – в убежище рядом с Лэйси и ее ножом.

Мы никогда не станем обычными людьми.

– Не знаю, что не так с задней дверью, – произнес веселый голос, – но уверен, она определенно сожалеет о содеянном.

Майкл должен был пользоваться креслом-каталкой, но он уже пытался управляться с костылями – невозможный трюк, учитывая, что и в плечо тоже попала пуля.

– Я вовсе не смотрю на дверь, – ответила я.

Майкл поднимал бровь все выше и выше, пока я не сдалась.

– Ладно, – призналась я, – возможно, я и правда сердито смотрю на дверь. Но я не хочу об этом говорить.

– Как и о нашем поцелуе? – голос Майкла звучал непринужденно, хотя впервые один из нас упомянул то, что произошло между нами в спальне.

– Майкл…

– Не надо. – Он остановил меня. – Если бы я не ревновал к Дину так сильно, я ни на секунду не поверил бы в твою выдумку. Да даже и тогда максимум на секунду.

– Ты отправился за мной.

– Я всегда пойду за тобой, – сказал он, играя бровями так, что его слова стали больше похожи на шутку, чем на обещание.

Что-то подсказывало мне, что на самом деле это и то и другое.

– Но между тобой и Реддингом что-то есть, не знаю, что это. Я тебя за это не виню. – Стоя на костылях, он не мог наклониться ко мне ближе. Не мог протянуть руку и дотронуться до моих волос. Но что-то в том, как изогнулись его губы, было нежнее любого прикосновения. – Многое случилось. Тебе нужно разобраться. Я могу быть терпеливым, Колорадо. Убийственно красивым, воинственно раненным, очаровательно смелым терпеливым человеком.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

– Так что думай столько, сколько тебе нужно. Разберись в своих чувствах. Разберись, вызывает ли Дин у тебя те же чувства, что и я, подпустит ли он тебя к себе и хочешь ли этого ты сама. Потому что в следующий раз, когда мои губы коснутся твоих, в следующий раз, когда ты запустишь руки в мои волосы, ты будешь думать исключительно обо мне.

Я стояла, глядя на Майкла, и пыталась понять, как это возможно, что я инстинктивно понимала других людей – их личность, их убеждения, их желания, но, когда речь заходила о том, чего хочется мне самой, я ничем не отличалась от остальных – растерянная, запутавшаяся, бредущая наугад.

Не знала, что я думаю о том, что моя тетя оказалась убийцей, и что я чувствую по поводу ее смерти.

Не знала, кто убил маму и как на меня повлияло то, что я потеряла ее и так и не узнала, что произошло.

Не знала, смогу ли я впустить кого-то в свою душу и способна ли я влюбиться.

Не знала, чего хочу и с кем хочу быть.

Но, стоя там, глядя на Майкла, я знала одно: точно так же, как всегда знала все о других людях, рано или поздно, участвуя в этой программе с этой командой, я это выясню.

Дженнифер Линн Барнс Инстинкт убийцы

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1

Если похищенный ребенок погибает, это чаще всего происходит в течение трех часов после похищения. Спасибо моей соседке по комнате, ходячей энциклопедии вероятностей и статистики, – я знаю точные числа. Знаю, что, если обсуждение переходит от часов к дням и от дней к неделям, вероятность найти жертву живой падает настолько, что ФБР перестает выделять ресурсы на ведение активных поисков.

Я знаю, что, когда дело определяют как зависшее и оно попадает к нам, мы уже ищем тело, а не маленькую девочку. Но…

Но Макензи Мак-Брайд было шесть лет. Но ее любимый цвет – сиреневый. Но она мечтала стать «ветеринаром-поп-звездой». Невозможно прекратить поиски такого ребенка. Невозможно перестать надеяться, даже если попытаешься.

– Выглядишь как женщина, которой не хватает развлечений или, возможно, возлияний. – Майкл Таунсенд устроился на диване рядом с мной, отставив негнущуюся ногу.

– Я в порядке, – ответила я.

Майкл фыркнул.

– Уголки рта приподняты. Но остальные части твоего лица сопротивляются, например, если бы твои губы раскрылись для улыбки хоть чуть-чуть, она могла бы превратиться во всхлип.

В этом проблема с участием в программе для прирожденных. Все мы здесь, потому что видим то, чего другие не видят. Майкл читал выражения лиц как открытую книгу.

Он наклонился ко мне.

– Только скажи, Колорадо, и я бескорыстно обеспечу тебе столь необходимое отвлечение.

В последний раз, когда Майкл предложил меня отвлечь, мы полчаса взрывали разные штуки, а потом взломали защищенный жесткий диск с информацией ФБР.

Ну, технически защищенный жесткий диск взломала Слоан, но результат тот же.

– Никаких отвлечений, – твердо сказала я.

– Уверена? – спросил Майкл. – Потому что у меня в планах Лия, смесь для желе и месть, которая взывает к воплощению.

Я не хотела выяснять, что наш ходячий детектор лжи учинила, чтобы заслужить месть, в которой будет использоваться смесь для желе. Учитывая личность Лии и историю ее отношений с Майклом, возможности бесконечно разнообразны.

– Ты же понимаешь, что соревноваться в пранках с Лией – очень плохая идея.

– Без вопросов, – ответил Майкл. – Жаль, что я отягощен здравым смыслом и инстинктом самосохранения.

Майкл водил машину как гонщик и презирал авторитеты. Два месяца назад он последовал за мной, когда я покинула этот дом, хотя знал, что меня преследует серийный убийца, и в благодарность за это в Майкла стреляли – дважды. Самосохранение не самая сильная его черта.

– А если мы ошибаемся? – спросила я.

Мои мысли описали круг – от Майкла к Макензи, от того, что случилось шесть недель назад, к тому, чем агент Бриггс и его команда занимались сейчас.

– Мы не ошибаемся, – мягко возразил Майкл.

«Пусть телефон зазвонит, – подумала я, – пусть это будет Бриггс, пусть он скажет, что на этот раз – на этот раз! – мои инстинкты не подвели».

Первое, что я сделала, когда агент Бриггс передал мне информацию по делу Макензи Мак-Брайд, – составила психологический портрет подозреваемого: преступник, который вышел по условно-досрочному освобождению, а потом исчез в то же время, что и Макензи. В отличие от талантов Майкла, мои не были ограничены выражением лица или позой. Получив несколько деталей, я могла забраться под черепную коробку другого человека и представить, каково это – быть им, хотеть того, чего он хочет, делать то, что он делает.

Поведение. Личность. Среда.

Подозреваемый в этом деле не похож на сосредоточенного человека, но похищение спланировано слишком хорошо. Что-то не сходилось!

Я просмотрела документы, выискивая подходящие кандидатуры: молодой, мужчина, умный, дотошный. Я не то упросила, не то убедила Лию просмотреть материалы опроса свидетелей, допросов, интервью – все без исключения записи, связанные с делом, надеясь, что она поймает кого-то на лжи. И наконец ей это удалось. Семейный адвокат Мак-Брайдов выпустил заявление для прессы от лица своих клиентов. Оно показалось мне стандартным, но Лия замечала ложь так же отчетливо, как человек с идеальным слухом того, кто поет, не попадая в тональность.

«Никто не сможет объяснить такую трагедию, как эта».

Адвокат, молодой мужчина, умный и дотошный, врал, произнося эти слова. Существовал кто-то, кто мог объяснить произошедшее и кто не считал это трагедией. Человек, который забрал Макензи.

Майкл отметил, что адвокат Мак-Брайдов испытывал возбуждение, просто упоминая имя девочки. Я надеялась, что это означает: у нас есть шанс, пусть и небольшой, что он оставил ее в живых: живое, дышащее напоминание, что он значительнее, лучше, умнее, чем ФБР.

– Кэсси! – В комнату ворвался Дин Реддинг, и у меня в душе все сжалось. Дин был тихим и сдержанным. Он почти никогда не повышал голос.

– Дин?

– Они нашли ее! – крикнул Дин. – Кэсси, они нашли девочку у него на участке, точно там, куда указали схемы Слоан. Она жива.

Я вскочила, чувствуя, как сердце отдается в ушах, чувствуя, что вот-вот не то закричу, не то расплачусь, не то меня стошнит. Дин улыбнулся – не полуулыбкой, не одними губами, а во весь рот. Он сиял, и это преобразило его. Шоколадно-карие глаза сверкали из-под светлых волос, свисавших на лицо. На щеке появилась ямочка, которую я никогда раньше не видела.

Я обняла его. В следующую секунду я высвободилась из его объятий и бросилась к Майклу.

Майкл поймал меня и победно вскрикнул. Дин присел на подлокотник дивана, и я оказалась зажатой между ними, чувствуя жар их тел. Я могла думать только об одном: Макензи вернется домой.

– Это частная вечеринка или можно присоединиться?

Мы повернулись и увидели в дверях Лию, одетую в черное с головы до ног, только на шее белый шелковый шарф. Она изогнула бровь, глядя на нас: холодная, спокойная, слегка насмешливая.

– Признайся, Лия, – сказал Майкл, – ты рада так же, как мы.

Лия взглянула на меня, потом на Майкла, затем на Дина.

– Честно говоря, – произнесла она, – я сомневаюсь, что кто-то в этот момент радуется больше Кэсси.

Я постепенно училась игнорировать двусмысленные подколы Лии, но этот попал в цель, прямо в яблочко. Зажатая между Майклом и Дином, я покраснела. Я не собиралась на это вестись, не позволю Лие испортить этот момент.

Помрачнев, Дин встал и подошел к Лии. На мгновение мне показалось, что он скажет ей что-то насчет того, что она все портит, но он не стал. Дин просто поднял Лию и перебросил через плечо.

– Эй! – возмутилась та.

Дин улыбнулся и бросил ее на диван рядом со мной и Майклом, а затем снова присел на подлокотник, словно ничего не случилось. Лия нахмурилась, и Майкл ткнул ее в щеку.

– Признайся, – повторил он, – ты так же счастлива, как и я.

Лия отбросила волосы и посмотрела вперед, отказываясь глядеть в глаза кому-либо из нас.

– Маленькая девочка возвращается домой, – произнесла она, – благодаря нам. Разумеется, я рада так же, как вы.

– Учитывая индивидуальные различия в уровне серотонина, вероятность того, что какие-либо четыре человека испытывают одинаковый уровень счастья одновременно, довольно-таки…

– Слоан, – сказал Майкл, не оборачиваясь, – если ты не закончишь это предложение, тебя ждет чашка свежемолотого кофе.

– В ближайшем будущем? – с подозрением спросила Слоан. Майкл давно пытался ограничить потребление ею кофеина.

Не говоря ни слова, Майкл, Лия и я повернулись, чтобы посмотреть на Дина. Тот уловил намек, встал и шагнул к Слоан, а затем обошелся с ней как с Лией. Когда он аккуратно кинул ее на меня, я рассмеялась и чуть не свалилась на пол, но Лия схватила меня за шиворот.

«Мы справились, – подумала я, пока Майкл, Лия, Слоан и я толкались, пытаясь устроиться на диване, а Дин наблюдал за нами с подлокотника, не вмешиваясь в заварушку, – Макензи Мак-Брайд не станет частью статистики. Она не будет забыта».

Макензи Мак-Брайд сможет повзрослеть – благодаря нам.

– Итак, – сказала Лия, и в ее глазах сверкнуло решительное безумие, – кто согласен, что это нужно отпраздновать?

Глава 2

Был конец сентября. То время года, когда буквально ощущаешь последнее тяжелое дыхание лета, которое постепенно уступает место осени. Холодный ветерок обдувал двор, садилось солнце, но мы впятером едва это ощущали, опьяненные тем впечатляющим событием, к которому были причастны. Лия выбрала музыку. Ритмичные басы заглушили негромкий шум маленького городка в Вирджинии, городка, который назывался Куантико.

Я нигде не чувствовала себя на своем месте, пока не вступила в программу обучения прирожденных, но именно сейчас, в этот момент, в эту ночь, ничто другое не имело значения: ни исчезновение моей матери, которая, вероятно, была убита; ни тела, которые появлялись одно за другим, когда я согласилась работать на ФБР.

Именно сейчас, в этот момент, в эту ночь, я была неуязвима и всемогуща, я стала частью чего-то большего.

Лия взяла меня за руку и повела на газон. Она двигалась с текучей идеальной грацией, словно была рождена для танца.

– Хоть раз в жизни, – велела она, – просто расслабься.

Танцор из меня тот еще, но каким-то образом мои бедра задвигались в такт музыке.

– Слоан, – крикнула Лия, – тащи сюда свой зад.

Слоан, которая уже получила обещанную чашку кофе, ринулась к нам. Быстро стало ясно, что ее версия танца подразумевает большое количество прыжков, к которым иногда добавляется размахивание руками над головой. Широко улыбаясь, я перестала пытаться воспроизвестичувственные движения Лии и последовала примеру Слоан. Прыгай! Подними руки! Потряси ими! Прыгай!

Лия с ужасом посмотрела на нас и обернулась к мальчикам в поисках поддержки.

– Нет, – коротко ответил Дин, – абсолютно точно, нет. – Было уже достаточно темно, и я не могла различить выражение его лица, но я могла представить, как он упрямо сжал губы. – Я не танцую.

Майкл оказался не настолько сдержанным. Он подошел к нам, заметно прихрамывая, но подпрыгивать на одной ноге у него получалось просто отлично.

Лия закатила глаза.

– Вы безнадежны, – сообщила она.

Майкл пожал плечами, затем вскинул руки вверх, растопырив пальцы.

– В этом в том числе и заключается мое очарование.

Лия обхватила его сзади за шею и прижала к себе, не переставая танцевать. Он поднял бровь, но не попытался высвободиться. Казалось, это его веселит.

«То сойдутся, то разойдутся». Что-то внутри резко сжалось. Лия и Майкл не были вместе, когда я с ними познакомилась. «Не мое дело, – напомнила я себе, – Лия и Майкл могут делать что захотят».

Майкл заметил, что я на них смотрю. Просканировал взглядом мое лицо, словно пролистывая книгу, потом улыбнулся и демонстративно подмигнул.

Слоан, стоявшая рядом со мной, поглядела на Лию, затем на Майкла и на Дина и вприпрыжку переместилась поближе ко мне.

– С вероятностью сорок процентов кого-то в итоге ударят в лицо, – прошептала она.

– Давай же, Ди-и-ин, – позвала Лия, – давай к нам! – Это прозвучало и как приглашение, и как вызов. Майкл двигался в одном ритме с Лией, и я внезапно осознала, что Лия устраивала это шоу не для меня и не для Майкла, а только для того, чтобы вывести из равновесия Дина. Судя по возмущенному выражению его лица, это сработало.

– Ты знаешь, чего ты хочешь, – поддразнила его Лия, не переставая танцевать, и повернулась так, чтобы оказаться спиной к Майклу. Дин и Лия вступили в программу первыми. Несколько лет не было никого, кроме них. Лия рассказывала мне, что они с Дином относились друг к другу как брат и сестра. И вот прямо сейчас Дин всем своим видом напоминал чересчур заботливого старшего брата.

Майклу нравится бесить Дина – это ясно без разговоров. Лии только и надо вытащить Дина в центр внимания. А Дину…

Майкл провел ладонью по руке Лии, и у Дина дернулся мускул на подбородке. Слоан права: мы в одном неверном движении от драки. Зная Майкла, можно предположить, что он, наверное, считает, что драка сближает.

– Давай, Дин, – сказала я, вмешиваясь, прежде чем Лия успела сказать что-нибудь провокационное, – необязательно танцевать, просто задумчиво качайся под музыку.

В ответ на это Дин неожиданно усмехнулся. Я улыбнулась. Майкл расслабился и отстранился от Лии.

– Может, потанцуешь, Колорадо? – Майкл схватил меня за руку и закружил. Лия прищурилась, но быстро взяла себя в руки, обхватила Слоан рукой за талию, пытаясь втянуть ее во что-то действительно похожее на танец.

– Ты мной недовольна, – произнес Майкл, когда я снова оказалась лицом к нему.

– Я не люблю игры.

– Я с тобой и не играл, – ответил Майкл, продолжая кружить меня, – и, хочу отметить, с Лией тоже.

Я с упреком посмотрела на него.

– Ты хотел вывести Дина из себя.

Майкл пожал плечами.

– Человеку нужно какое-то хобби. Уголки твоих губ подняты вверх. – Майкл наклонил голову. – Но на лбу видна морщина.

Я отвела взгляд. Шесть недель назад Майкл сказал, что я должна разобраться, как я отношусь к нему и к Дину. Я изо всех сил старалась об этом не думать, не позволяла себе чувствовать хоть что-то к ним обоим, ведь почувствуй я что-нибудь – что угодно, Майкл понял бы. У меня никогда раньше не было романтических отношений. Это не нужно мне, для меня важнее другое: быть частью чего-то, переживать за других так, не только за Майкла и Дина, но за Слоан и даже Лию. Здесь было мое место. Я давно нигде не чувствовала себя своей. Может быть, никогда, а потому не могла позволить себе все испортить.

– Уверен, что мы не уговорим тебя потанцевать? – Лия окликнула Дина.

– Абсолютно.

– Что ж, в таком случае… – Лия влезла между Майклом и мной, и в следующее мгновение я снова танцевала со Слоан, а Лия – с Майклом. Она смотрела на него сквозь густые ресницы, положив руки ему на грудь.

– Таунсенд, – промурлыкала она, – хочешь испытать удачу?

Это не предвещало ничего хорошего.

Глава 3

Мне конец. Я оказалась в меньшинстве перед превосходящими силами противника в секундах от катастрофы – и ничего не могла с этим сделать.

– Вижу, что у тебя три, и поднимаю ставку. – Майкл ухмыльнулся. Если бы я могла читать эмоции, то смогла бы определить, что означает эта ухмылка: «У меня отличная рука, и я по капле скармливаю вам вашу участь» или «Уморительно, как вы не можете распознать, что я блефую». К несчастью, я лучше разбиралась в чертах характера и мотивациях, чем в точном значении конкретных выражений лица.

«Заметка на будущее, – подумала я, – никогда не играть в покер с прирожденными».

– Я повышаю. – Лия накрутила на указательный палец блестящие черные волосы и передвинула в центр столика соответствующее количество печенюшек «Орео».

Учитывая, что она специализировалась на обнаружении лжи, я решила, что Майкл, скорее всего, блефует. Единственная проблема заключалась в том, что я понятия не имела, блефует ли Лия. Слоан выглянула из-за внушительной горки печенья.

– Я пока пережду. Кроме того, я подумываю о том, чтобы начать есть свои фишки. Давайте договоримся, что «Орео» без глазури стоит как две трети обычной.

– Просто ешь, – сказала я ей, скорбным взглядом окинув ее запасы, – у тебя их предостаточно.

Прежде чем вступить в программу прирожденных, Слоан обреталась в Лас-Вегасе. Она считала карты с тех пор, как научилась считать. Она пережидала примерно треть сдач, но каждую, в которой участвовала, выигрывала.

– Кому-то не везет, – констатировала Лия, глядя на меня и покачивая пальцем. Я в ответ показала ей язык.

– У кого-то осталось только два «Орео».

– Поддерживаю, – вздохнула я, сдвигая их в банк. Нет смысла оттягивать неизбежное. Если бы я играла с незнакомцами, у меня было бы преимущество: я рассмотрела бы их одежду, обратила внимание на позу и поняла, насколько они склонны к риску, станут блефовать молча или напоказ. К несчастью, я играла не с незнакомцами, а способность считывать чужую личность не дает заметного преимущества, если играешь с теми, кого уже знаешь.

– Что насчет тебя, Реддинг? Ставишь или нет? – Майкл произнес это как вызов.

«Может, Лия неверно прочитала его, – подумала я, крутя в голове эту мысль, – может, он не блефует». Я сомневалась, что Майкл станет бросать Дину вызов, если не уверен в своем выигрыше.

– Поддерживаю, – произнес Дин, – иду ва-банк. Он толкнул в банк пять печенек и поднял бровь, глядя на Майкла и почти идеально копируя выражение его лица.

Майкл ответил на его ставку. Лия ответила на ставку Майкла. Моя очередь.

– У меня закончилось печенье, – сказала я.

– Я готова обсудить адекватную процентную ставку, – сообщила Слоан, обкусывая с печенья глазурь.

– У меня есть идея, – произнесла Лия подчеркнуто невинным тоном, который, как всегда, обещал проблемы. – Мы всегда можем вывести игру на новый уровень. – Она развязала белый шарф и бросила его мне. Пробежала пальцами по нижнему краю майки и приподняла его как раз достаточно, чтобы стало кристально ясно, какой именно «следующий уровень» имеется в виду.

– Насколько я понимаю, по правилам покера на раздевание раздеваться должен проигравший, – вставила Слоан. – Никто пока не проиграл, следовательно…

– Считай это выражением солидарности, – сказала Лия, еще немного задирая майку. – У Кэсси почти нет фишек. Я просто пытаюсь уравнять шансы.

– Лия! – Дин явно не в восторге.

– Ну же, Дин, – произнесла Лия, демонстративно выпятив нижнюю губу, – расслабься – тут все друзья.

С этими словами Лия стянула майку. Под ней оказался топ от бикини. Похоже, она оделась с учетом своего замысла.

– Чем ответишь? – спросила она.

Под моей майкой не было купальника, так что ответить тем же я точно не могла. Я медленно сняла пояс.

– Слоан? – Лия повернулась к ней. Слоан посмотрела на Лию, и краска залила ее щеки.

– Я не стану раздеваться, пока мы не установим обменный курс, – ядовито произнесла она, показав на свою гору фишек.

– Слоан, – вмешался Майкл.

– Да?

– Как насчет второй чашки кофе?

Через сорок пять секунд Слоан удалилась на кухню, а мальчики освободились от рубашек. У Дина был загорелый живот, на пару оттенков темнее, чем у Майкла. Кожа Майкла казалась гладкой, как мрамор, за исключением шрама от пулевого ранения, розового и неровного, у ключицы. У Дина тоже имелся шрам – старый, тонкий, словно кто-то медленно провел острием ножа по его торсу, нарисовав извилистую линию от основания ключицы до пупка.

– Принимаю ставку, – сказала Лия.

Друг за другом мы открывали карты.

Три одинаковых – флэш у Лии, фул-хаус – королевы и восьмерки у Майкла.

«Я знала, – подумала я, – он не блефовал».

– Твоя очередь, – сообщила мне Лия.

Я открыла свои карты, осмысляя результат.

– Фул-хаус, – улыбаясь, произнесла я, – короли и двойки. Вроде это значит, что я выиграла, а?

– Как… ты? – запинаясь, произнес Майкл.

– Хочешь сказать, что специально давила на жалость? – В голосе Лии послышалось невольное восхищение.

– Вовсе нет, – сообщила я, – действительно была готова проиграть. Я просто не стала смотреть на свои карты. Решила, если не буду знать, Майкл или Лия тоже не догадаются.

Дин рассмеялся первым.

– Слава Кэсси, – произнес Майкл, – повелительнице лазеек.

Лия фыркнула.

– Значит, я могу забрать ваши рубашки? – спросила я, потянувшись к своему поясу и прихватив по пути печенюшку.

– Думаю, лучше всего, если рубашки вернутся законным владельцам. И наденьте их сейчас же. Немедленно.

Я застыла. Команду произнес резкий женский голос. На долю секунды я вспомнила первые недели в программе, нашу руководительницу и мою наставницу – специального агента Лэйси Лок. Она обучала меня. Я преклонялась перед ней. Я доверяла ей.

– Кто вы? – Я заставила себя вернуться в настоящий момент. Нельзя позволить себе погрузиться в мысли про агента Лок – упади я в эту кроличью нору, назад придется пробиваться с боем. Я сосредоточилась на той, что выкрикнула приказ: высокая, худая, но определенно не легковесная, темно-коричневые волосы стянуты в тугой французский узел на затылке, подбородок слегка приподнят, глаза серые, на тон светлее костюма, одежда дорогая, но она носит ее, словно не замечая цены, на боку кобура с пистолетом.

Пистолет! Вот теперь я не смогу остановить воспоминания: Лок, пистолет, нож – все вернулось ко мне.

Дин положил ладонь мне на плечо.

– Кэсси! – Я ощутила тепло его ладони сквозь рубашку. Я услышала, как он произносит мое имя. – Все в порядке. Я ее знаю.

Один выстрел, второй – Майкл падает. У Лок в руках пистолет…

Я сосредоточилась на дыхании и прогнала воспоминания прочь. Это не в меня стреляли. Это не моя травма, но из-за меня Майкл оказался там. Это меня любил тот монстр, пусть и странным, извращенным образом.

– Кто вы? – спросила я снова, цепляясь за момент «здесь и сейчас», и мой голос прозвучал высоко и напряженно. – И что вы делаете в нашем доме?

Женщина в сером скользнула взглядом по моему лицу, и у меня осталось неприятное ощущение, что она точно знает, что происходило в моей голове секунду назад.

– Я специальный агент Вероника Стерлинг, – наконец произнесла она, – и теперь я здесь живу.

Глава 4

– Что ж, она не врет, – нарушила молчание Лия, – она и правда специальный агент, ее действительно зовут Вероника Стерлинг, и по какой-то причине она исходит из ложного убеждения, что живет с нами под одной крышей.

– Лия, я полагаю? – произнесла агент Стерлинг. – Ты специализируешься на лжи.

– Произношу ложь, распознаю ложь – мне без разницы! – Лия изящно пожала плечами, но ее взгляд остался жестким.

– И все же, – продолжала агент Стерлинг, игнорируя и жест Лии, и ее пристальный взгляд, – ты ежедневно взаимодействовала с агентом ФБР, под чьей личиной скрывался серийный убийца. Она была одной из твоих наставников, постоянно присутствовала в этом доме годами, и ничто тебя не насторожило. – Агент Стерлинг говорила ровно, просто констатируя факты.

Лок обманула нас всех.

– А ты, – продолжала агент Стерлинг, теперь глядя на меня, – ты, наверное, Кассандра Хоббс. Я не думала, что ты из тех, кто играет в покер на раздевание. И нет, тебе не делает чести то, что ты в этой комнате единственная, кроме меня, на ком еще осталась рубашка.

Агент Стерлинг выразительно перевела взгляд с меня на кучу одежды на кофейном столике. Она выжидательно скрестила руки на груди. Дин забрал свою рубашку, а потом бросил Лии ее майку. Майкла, похоже, ее скрещенные руки не сильно беспокоили, и желания одеться он не изъявлял. Агент Стерлинг смотрела на него сверху вниз, явно уставившись на шрам от пулевого ранения у него на груди.

– Думаю, ты Майкл, – сказала она, – специалист по эмоциям, который несерьезно относится к работе и постоянно делает глупости ради девушек.

– Вряд ли это справедливая оценка, – ответил Майкл, – я делаю глупости не только ради девушек.

Специальный агент Вероника Стерлинг даже не попыталась улыбнуться. Повернувшись спиной к остальным, она довершила представление:

– В программе появилась вакансия руководителя. Я здесь, чтобы ее занять.

– Верно, – произнесла Лия, растягивая слова, – но это еще не вся история. – Агент Стерлинг не отреагировала на провокацию, и Лия продолжила: – Прошло шесть недель с тех пор, как Лок слетела с катушек. Мы уже начали удивляться, почему ФБР не шлет замену. – Она окинула взглядом агента Стерлинг. – Откуда они вас взяли – в агентство подбора массовки обратились? Одну женщину-агента заменили на другую?

Если нужно высказаться без обиняков – поручите это Лии.

– Давайте просто скажем, что я уникально подхожу для этой позиции, – ответила агент Стерлинг. – Ее невозмутимый тон напомнил мне что-то. Кого-то. В этот момент я впервые в полной мере осознала, что у нее за фамилия, и поняла, где слышала ее раньше.

– Агент Стерлинг, – сказала я. – Стерлинг – как директор ФБР?

Я видела директора ФБР только однажды. Он появился на сцене, когда серийный убийца, которого выслеживали Лок и Бриггс, похитил дочку сенатора. Тогда мы еще не знали, что наш НС – неизвестный субъект – на самом деле Лок.

– Директор Стерлинг – мой отец. – Голос агента Стерлинг звучал нейтрально, слишком нейтрально, и я задумалась, какие именно у нее проблемы с отцом. – Он послал меня сюда, чтобы устранить нанесенный ущерб.

Директор Стерлинг выбрал дочь в качестве замены Лок. Она прибыла, когда агент Бриггс отсутствовал в городе, занимаясь другим делом. Думаю, момент выбран не случайно.

– Бриггс говорил, что вы ушли из ФБР, – тихо сказал Дин, обращаясь к агенту Стерлинг, – слышал, вы перешли в Национальную безопасность.

– Верно.

Я попыталась определить, что выражает лицо агента Стерлинг, тон ее голоса. Они с Дином определенно знакомы – это подтверждали и слова Дина, и то, как смягчилась агент, едва различимо, когда посмотрела на него.

«Материнские чувства?» – подумала я. Это не стыковалось с ее одеждой, с идеально прямой осанкой, с тем, как она говорила, скорее, о нас, а не с нами. Мое первое впечатление об агенте Стерлинг сводилось к тому, что она стремится все контролировать, очень профессиональна и держит людей на расстоянии.

Но то, как она посмотрела на Дина, пусть это и длилось всего секунду…

«Вы не всегда были такой, – подумала я, проникая в ее мысли, – не всегда завязывали волосы французским узлом, не всегда говорили так хладнокровно и отстраненно. Что-то случилось, что-то заставило вас стать гиперпрофессиональной».

– Хочешь чем-то поделиться с остальными, Кассандра?

Любые нотки мягкости, которые проступили в лице агента Стерлинг, теперь полностью исчезли. Она заметила, что я составляю ее психологический портрет, и обратила на это внимание. Это сообщило мне два факта. Во-первых, судя по тому, как она это сделала, за ее не терпящим юмора фасадом скрывались намеки на сарказм. В другой период своей жизни, в прошлом она произнесла бы эти слова с улыбкой, а не с гримасой.

А во-вторых…

– …Вы профайлер, – произнесла я вслух. Она обратила внимание на то, что я составляю ее психологический портрет, и я не могла не подумать об этом. Рыбак рыбака видит издалека.

– Почему ты так решила?

– Они прислали вас на замену агенту Лок. – Произнести эти слова – «прислали на замену» – было неприятнее, чем я ожидала.

– И? – Голос агента Стерлинг звучал громко и четко, но взгляд стал жестким, в нем явно читался вызов.

– Профайлеры распределяют людей по категориям, – произнесла я, глядя агенту Стерлинг прямо в глаза и отказываясь отводить взгляд первой. – Мы видим набор разнородных деталей, и мы используем эти детали, чтобы собрать цельную картину, чтобы понять, с каким типом человека мы имеем дело. Это видно по тому, как вы разговариваете: Майкл – «специалист по эмоциям, который несерьезно относится к работе», вы «не думали, что я из тех», кто стал бы играть в покер на раздевание. – Я помолчала. Стерлинг ничего не сказала, и я продолжила: – Вы читали наши досье и составили наши психологические портреты еще до того, как переступили порог этого дома, а значит, вы осознаете, в какой степени нас убивает тот факт, что мы не распознали истинную природу агента Лок, и вы либо хотели посмотреть, как мы поведем себя, когда вы это упомянете, либо просто не упустили возможность растравить рану. – Я сделала паузу и окинула ее взглядом, отмечая мелкие детали – маникюр, осанку, обувь. – Мне кажется, вы скорее мазохистка, чем садистка, так что я думаю, вы просто хотели посмотреть, как мы отреагируем.

В комнате повисла неприятная тишина, и агент Стерлинг воспользовалась ею как оружием.

– Я не собираюсь выслушивать от вас объяснения, что такое быть профайлером, – наконец сказала она – тихо, взвешивая каждое слово. – У меня степень бакалавра по криминологии. Я самый молодой выпускник Академии ФБР в истории. За время службы в ФБР я провела в поле больше часов, чем вы наберете за всю жизнь, а последние пять лет я работала в Департаменте национальной безопасности, расследуя дела о внутреннем терроризме. Пока я живу в этом доме, ты будешь называть меня «агент Стерлинг» или «мэм», и ты не станешь называть себя профайлером, потому что, в конце концов, ты просто ребенок.

В ее голосе снова прозвучала эта нотка, намек на что-то, что скрывалось за ледяным фасадом. Но я не могла разглядеть, что это, словно смотрела на предмет, скрытый за метровым слоем льда.

– Здесь нет никакого «мы», Кассандра. Есть ты, есть я и есть оценка, которую я дам этой программе. Так что я предлагаю вам убрать здесь и пойти хорошенько выспаться. – Она швырнула Майклу его рубашку. – Тебе это пригодится.

Глава 5

Я лежала в кровати, глядя в потолок, не в силах стряхнуть с себя страх, что, если я закрою глаза, ничто не сможет сдержать призраков. Когда я спала, все сливалось воедино: то, что случилось с мамой, когда мне было двенадцать; женщины, которых агент Лок убила прошлым летом; блеск в глазах Лок, когда она протянула мне нож. Кровь.

Повернувшись на бок, я протянула руку к тумбочке.

– Кэсси? – позвала Слоан со своей кровати.

– Я в порядке, – ответила я, – спи.

Пальцы сжали предмет, который я искала, – тюбик помады «Алая роза», мамин любимый оттенок. Лок подарила его мне, и это оказалось частью извращенной игры, которую она вела, подбрасывая намеки, пытаясь превратить меня в собственное подобие. Ты хотела, чтобы я знала, насколько мы близки. Я проникла в мысли Лок, составляя ее профайл, как делала уже не первую ночь. Ты хотела, чтобы я нашла тебя. Следующая часть была самой трудной: ты хотела, чтобы я стала как ты.

Лок предложила мне нож и велела мне убить девочку. И на каком-то уровне она не сомневалась, что я соглашусь.

На самом деле Лок звали Лэйси Хоббс. Она – младшая сестра Лорелеи Хоббс – шарлатанки-экстрасенса, предположительно убитой. Моей матери. Я покрутила помаду в пальцах, разглядывая ее в темноте. Сколько бы раз я ни пыталась ее выбросить, у меня не получалось. Я хранила мазохистское напоминание о людях, которым доверяла, о тех, кого я потеряла.

Я заставила себя положить помаду. Нельзя постоянно погружаться в подобные мысли! И все же не могла остановиться.

Подумай о чем-нибудь другом. О чем угодно. Я подумала об агенте Стерлинг. На замену Лок. Она носила одежду как броню. Одежда дорогая, отглаженная. На ногтях свежий маникюр – прозрачный лак. Не французский, не цветной – прозрачный. Зачем наносить лак, если он прозрачный? Ей нравился маникюр как ритуал, возможность создать тонкий слой, отделяющий ее ногти от остального мира? Здесь, пожалуй, имелся подтекст: защита, дистанция, сила.

«Вы не позволяете себе слабостей», – подумала я, обращаясь к ней, как меня научили обращаться к тем, кого я анализирую. Почему? Я вернулась к тому, что она сказала о своем прошлом. Она была самой молодой выпускницей Академии ФБР и гордилась этим. Иногда ее, вероятно, охватывал соревновательный дух. Пять лет назад она ушла из ФБР. Почему?

Вместо ответа мой мозг уцепился за тот факт, что за некоторое время до ее ухода она познакомилась с Дином. Когда вы встретились, ему не могло быть больше двенадцати. – В моем мозгу словно включился сигнал тревоги. – Единственная ситуация, в которой агент ФБР могла взаимодействовать с Дином настолько давно, – она работала в команде, которая брала его отца.

Агент Бриггс руководил той группой. Вскоре после этого он начал использовать Дина, сына известного серийного убийцы, чтобы забираться в голову других убийц. ФБР узнала, чем занимается Бриггс, и, вместо того чтобы его уволить, создала официальную программу. Дин переехал в старый дом в городке Куантико неподалеку от базы морпехов. Бриггс нанял человека по имени Джуд, чтобы тот стал опекуном Дина. Со временем Бриггс начал вербовать других подростков с навыками, похожими на таланты савантов. Сначала Лию с ее пугающей способностью лгать и распознавать ложь других. Затем Слоан и Майкла и, наконец, меня.

«Вы работали с агентом Бриггсом, – подумала я, представляя Веронику Стерлинг, – вы были в его команде, может, даже его партнером». Когда я вступила в программу, партнером Бриггса была агент Лок. Может, она заменила агента Стерлинг, а теперь все произошло наоборот.

«Вам не нравится быть заменимой, и вы не любите, когда вас заменяют. Вы здесь не просто для того, чтобы оказать услугу отцу, – мысленно обратилась я к агенту Стерлинг. – Вы знаете Бриггса. Вам не нравилась Лок. И когда-то вы заботились о Дине. Это личное».

– Ты знала, что средняя продолжительность жизни шерстоносого вомбата – от десяти до двенадцати лет? – Похоже, Слоан решила, что я соврала, когда сказала, что в порядке. Чем больше кофе поглотила моя соседка по комнате, тем сложнее ей воздержаться от озвучивания случайных статистических фактов, в особенности когда ей казалось, что кого-то нужно отвлечь.

– Самый долгоживущий вомбат прожил в неволе тридцать четыре года, – продолжала Слоан, привстав на локтях, чтобы посмотреть на меня. Учитывая, что мы делили спальню, мне стоило бы активнее возражать против второй чашки кофе. Но сегодня скоростная болтовня Слоан о статистике меня странным образом успокаивала. Я составляла психологический портрет Стерлинг, но это не помогло мне заглушить мысли о Лок. Может, статистика поможет.

– Расскажи мне больше о вомбатах, – сказала я.

С лицом маленького ребенка, проснувшегося рождественским утром в ожидании чуда, Слоан широко улыбнулась и продолжила говорить.

Ты

Ты волновался, когда увидел ее в первый раз, она стояла около большого дуба, длинные волосы блестели, ниспадая до середины спины. Ты спросил, как ее зовут. Ты запомнил все о ней. Но ничего теперь не важно – ни имя, ни дерево, ни твои нервы. Ты зашел слишком далеко. Ты прождал слишком долго.

– Она будет защищаться, если ей позволить, – шепчет голос где-то в твоем сознании.

– Я ей не позволю, – шепчешь ты в ответ. У тебя пересохло в горле. Ты готов. Ты давно готов. – Я ее свяжу.

– Свяжи ее, – шепчет голос.

Свяжи ее! Заклейми ее! Порежь ее! Повесь ее!

Да, нужно сделать именно так. Вот что ее ожидает. Не следовало ей парковаться так далеко от дома того мужчины. Не следовало бы ей спать с ним, вообще говоря.

Не следовало.

Не следовало.

Не следовало.

Ты поджидаешь ее в машине. Она забирается в салон. Ты готов. У нее сегодня экзамен – и у тебя тоже.

Она закрывает дверцу машины, бросает взгляд в зеркало заднего вида, и на долю секунды ваши взгляды встречаются. Она видит тебя. Ты бросаешься вперед. Ее лицо искажается криком, но ты тут же закрываешь ей рот и нос мокрой тканью.

– Она будет защищаться, если ей позволить, – говоришь ты шепотом на ухо, словно ласковое признание.

Ее тело обмякает. Ты затаскиваешь ее на заднее сиденье и протягиваешь руку за путами.

Связать! Заклеймить! Порезать! Повесить!

Начало положено.

Глава 6

Я проспала до полудня, но, пробудившись, чувствую себя так, будто не сомкнула глаз. Голова болела. Хотелось есть и кофе, а еще, возможно, немного талейнола.

– Тяжелая ночь? – спросил Джуд, когда я вошла на кухню. У него в руке был заточенный твердый карандаш, он заполнял клеточки кроссворда, даже не глядя на меня.

– Можно и так сказать, – ответила я. – Видели агента Стерлинг?

У Джуда слегка дернулась губа.

– Можно и так сказать, – ответил он, возвращая мне мои же слова.

Джуду Хокинсу за шестьдесят. Официально его должность подразумевала, что он присмотрит за домом и за нами. Дом был в превосходном состоянии. Что до пяти тинейджеров, которые в нем жили… Что ж, у нас достаточно еды, наши руки и ноги при нас, а к остальному Джуд относился абсолютно спокойно.

– Агент Стерлинг, похоже, уверена, что поселится здесь, – добавила я. Джуд вписал в кроссворд еще одно слово. Если его и волновало появление агента ФБР более или менее без предупреждения, он этого не показывал. – Это вообще разрешается? – спросила я.

Джуд наконец оторвался от кроссворда.

– Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы ответил нет.

Учитывая, что агент Стерлинг явилась сюда по приказу отца, я понимала, что Джуд вряд ли что-то сможет с этим сделать. А вот чего я не понимала, так это того, что Джуд, похоже, и не хотел что-то с этим делать. Она явилась сюда, чтобы оценить эффективность программы. Она назвала это контролем последствий, но, с моей точки зрения, это больше походило на вторжение.

– Хорошо. Ты встала.

«Вспомни дьявола, он и явится», – подумала я. А потом остановила себя. Я необъективна и несправедлива. Я осуждала агента Стерлинг исходя из того, чего я от нее ожидала, а не из того, что она уже сделала. В глубине души я понимала, что, кого бы они ни прислали на замену Лок, я окажусь не готова. Любое сходство – как соль на рану. Любое отличие тоже.

– У вас заведено спать до полудня? – спросила агент Стерлинг, наклонив голову и оценивающе оглядывая меня.

Поскольку я не могла помешать ей изучать меня, я ответила тем же. Она накрасилась, но выглядела естественно. В том же стиле, что и прозрачный лак на ее ногтях, она выбрала для глаз и губ почти естественные цвета.

Я задумалась о том, сколько времени уходит на то, чтобы выглядеть настолько безупречно, но так, словно это не требует никаких усилий.

«Если хочешь подобраться ближе к субъекту, – буквально услышала я голос Лок, – не говори „она“ или „он“. Говори „ты“».

– Вы провели ночь здесь? – спросила я у Стерлинг, крутя в голове эту мысль. Лок никогда здесь не ночевала. Бриггс не ночует. Вы ничего не делаете наполовину.

– В кабинете есть раскладная кушетка, – сообщил мне Джуд с некоторым недовольством. – Я предложил свою комнату, но мисс Упрямство отказалась ею воспользоваться.

Мисс Упрямство? Прежде чем начать работать на программу обучения прирожденных, Джуд служил в армии. Я никогда не слышала, чтобы он обращался к кому-то из агентов ФБР иначе как по званию или фамилии. Так почему он разговаривает с агентом Стерлинг тем же тоном, который можно ожидать от него в разговоре с Лией?

– Я не собираюсь выгонять тебя из твоей кровати, Джуд. – Нотка усталости в голосе агента Стерлинг подсказала мне, что этот разговор зашел не первый раз.

– Присядьте, – пробурчал Джуд в ответ, – обе. Кэсси еще ничего сегодня не ела, а сделать два сэндвича так же просто, как и один.

– Я сама могу сделать себе сэндвич. – Джуд выразительно посмотрел на меня. Я села. Эту его сторону я раньше не видела. Странным образом он напомнил мне мою очень итальянскую бабушку, которая сейчас считала, что я участвую в прогрессивной государственной программе для одаренных детей. Бабушка убеждена, что наполнять наши животы едой – одна из ее важнейших жизненных задач, и горе той несчастной душе, которая рискнула бы ей в этом помешать.

– Я уже сделала себе сэндвич, – сдержанно ответила агент Стерлинг.

Джуд все равно сделал два. Один он толкнул по столу ко мне, а другой положил перед пустым местом за столом, а затем сел и снова принялся за кроссворд. Он не говорил ни слова, и через некоторое время агент Стерлинг тоже села.

– Где остальные? – спросила я у Джуда. Обычно я не могла провести в комнате и пяти минут без того, чтобы Лия не зашла за мороженым или Майкл не утащил что-нибудь с моей тарелки.

Ответила агент Стерлинг:

– Майкл еще не появлялся. Дин, Лия и Слоан в гостиной пишут пробный экзамен.

Я едва не подавилась ветчиной.

– Что?

– Сентябрь на дворе, – ответила агент Стерлинг слишком спокойным тоном, который, как я предполагала, хорошо помогал на допросах. – Если бы ты не участвовала в этой программе, ты училась бы в школе. На самом деле я даже уверена, что твоей семье сказали, что ты тут получаешь образование. Кто-то может закрыть на это глаза, но я не собираюсь.

У меня возникло отчетливое ощущение, что под «кем-то» она имеет в виду агента Бриггса, а не Джуда.

– Тебе повезло, ведь у тебя есть семья, которая однажды и правда может поинтересоваться твоими школьными успехами, – продолжила она. – Не все в этом доме настолько удачливы, но вы все получите то образование, которое вам обещали. – Она взглянула на Джуда, потом снова на меня. – Дин и Лия несколько лет получали здесь домашнее образование. Если Джуд хорошо делал свою работу, они напишут итоговый экзамен за курс средней школы без проблем. Насчет Слоан я не переживаю.

Оставались Майкл и я. Если бы не программа, в сентябре начался бы мой последний год в школе.

– Напиши пробный экзамен, – произнесла агент Стерлинг небрежным тоном, который свидетельствовал, что она привыкла, чтобы ей подчинялись. – Если тебе понадобится репетитор, мы его найдем, а другие аспекты твоего… обучения могут подождать.

Вступив в программу, я уже забыла, что есть какое-то обучение, которое не предполагает копания в мозгах преступников.

– Можно я пойду? – спросила я, оттолкнувшись от стола.

Джуд насмешливо посмотрел на меня.

– Раньше ты никогда не спрашивала.

Я приняла это за согласие и направилась к двери. Джуд закончил решать кроссворд и поднял взгляд на агента Стерлинг.

– Ты собираешься есть свой сэндвич, Ронни?

Ронни? Брови у меня полезли на лоб, и я замедлила шаг. Краем глаза я увидела, что агент Стерлинг слегка напряглась, услышав свое прозвище.

– Вероника, – сказала она, – или агент Стерлинг. В этом доме только так.

«Они знают друг друга, – подумала я, – и, похоже,  уже давно».

Мне пришло в голову, что директор Стерлинг мог выбрать свою дочь для этого задания не только потому, что их связывали родственные узы.

Я уже дошла до двери кухни, но тут она открылась, едва не сбив меня с ног. За ней оказался агент Бриггс, и выглядел он так, будто только что сошел с самолета. Он протянул руку, чтобы поддержать меня, но смотрел он не на меня.

– Ронни.

– Бриггс, – ответила агент Стерлинг, демонстративно не используя ни его имени, ни инициалов. – Полагаю, директор тебя проинформировал.

Бриггс слегка качнул головой.

– Ты могла бы позвонить.

«Я права, – подумала я, – они определенно работали вместе».

– Кэсси! – Агент Бриггс, похоже, вспомнил, что держит меня за плечи, и убрал руки. – Вижу, вы с агентом Стерлинг уже познакомились.

– Да, прошлым вечером. – Я изучающе посмотрела на Бриггса, высматривая признаки того, что вторжение этой женщины его напрягает.

– Как Макензи? – спросила я.

Бриггс улыбнулся – само по себе редкое событие.

– Она дома. Ей понадобится помощь в ближайшем будущем, но она справится. Очень стойкая девочка. – Он снова перевел внимание на агента Стерлинг. – Программа обучения прирожденных только что закрыла свое второе безнадежное дело в этом месяце, – сообщил он ей, – похищение ребенка.

Вот оно – свидетельство того, что агент Бриггс ни в малейшей мере не собирался уступать власть новоприбывшей. Его слова должны отчетливо продемонстрировать одно: нет никаких оснований, чтобы чувствовать угрозу. Программа обучения прирожденных работает. Мы спасаем жизни.

– Впечатляет, – произнесла агент Стерлинг, и по интонации было ясно, что она точно так не считает, – в особенности с учетом того факта, что лишь двоих детей из-за этой программы госпитализировали, а в одного из них стреляли, так что, очевидно, в итоге все складывается к лучшему.

Двое детей – она имела в виду Майкла и Дина. Я открыла рот, чтобы сообщить агенту Стерлинг, что мы не дети, но Бриггс предостерегающе посмотрел на меня.

– Кэсси, почему бы тебе не выяснить, чем заняты остальные?

С тем же успехом он мог предложить мне пойти на улицу поиграть. Я с раздражением подчинилась. Зайдя в гостиную, я с удивлением увидела, что единственный, кто и правда занят пробным тестированием, – Дин. Лия подравнивала ногти пилочкой. Слоан, похоже, сооружала подобие катапульты из карандашей и резиночек.

Лия первой заметила меня.

– Привет, солнышко, – сказала она, – я не Майкл, но, судя по выражению твоего лица, я предполагаю, что ты отлично провела время с нашей замечательной мисс Стерлинг. – Лия широко мне улыбнулась. – Правда же, она лучше всех?

Лия имела пугающую черту – в ее устах любые слова звучали искренне. Лия не в восторге от ФБР в целом, и она из тех, кто пренебрегает правилами чисто из принципа, но, даже зная, что ее энтузиазм наигранный, я не смогла бы это распознать.

– В агенте Стерлинг есть что-то такое, что заставляет меня прислушиваться к ее словам, – уже серьезнее продолжила Лия, – думаю, мы родственные души.

Дин фыркнул, но не поднял взгляда от теста. Слоан запустила свою катапульту, и мне пришлось пригнуться, чтобы карандаш не воткнулся мне в лоб.

– Агент Бриггс вернулся, – выпрямившись, сказала я.

– Слава богу! – Лия бросила выделываться и развалилась на диване. – Если кто-то донесет ему, что я говорила, мне придется пойти на крайние меры.

Мне определенно не хотелось выяснять, что Лия подразумевает под крайними мерами.

– Бриггс знает агента Стерлинг, – объявила я, – и Джуд тоже. Они называют ее Ронни.

– Дин, – проговорила Лия, растягивая его имя и зная, что это его раздражает, – перестань делать вид, что работаешь, и расскажи нам, что ты знаешь.

Дин проигнорировал ее. Лия подняла бровь, глядя на меня. Она явно считала, что в попытках его разговорить я добьюсь большего успеха.

– Агент Стерлинг состояла в группе, которая взяла твоего отца, верно? – спросила я, проверяя свою теорию. – Она была партнером Бриггса.

Сначала мне показалось, что Дин проигнорирует и меня, как проигнорировал Лию. Но он отложил карандаш. Поднял взгляд своих карих глаз прямо на меня.

– Она была его партнером, – подтвердил он. Голос у Дина низкий и приятный, с легким южным выговором. Обычно он неразговорчив, но сегодня он осчастливил нас еще аж четырьмя словами. – Она была его женой.

Глава 7

«Она была его женой, – подумала я, – в прошедшем времени – значит, теперь уже не жена».

– Она бывшая жена Бриггса? – недоверчиво переспросила я. – И директор отправил ее сюда? Вряд ли это этично.

Лия закатила глаза.

– Более неэтично, чем существование неподотчетной программы ФБР, которая использует несовершеннолетних одаренных людей, чтобы ловить серийных убийц? – Она ухмыльнулась. – Или неэтично посылать на замену агенту Лок свою дочь? Непотизм и сомнительные делишки – явно обычное дело в штабе ФБР.

Слоан отвлеклась от внесения исправлений в конструкцию катапульты.

– По данным на 1999 год, в ФБР не было письменных указаний насчет разрешения или запрета свиданий между сотрудниками, – выпалила она. – Браки внутри компании, между руководителями, агентами и обслуживающим персоналом не исключение, хотя они составляют меньшинство в общей статистике браков сотрудников.

Лия выразительно посмотрела на меня и отбросила волосы назад.

– Если у ФБР нет официальных указаний насчет свиданий, вряд ли они есть насчет развода. Кроме того, речь идет о директоре Стерлинге. О человеке, который фактически выкупил Майкла у его отца, пообещав, что налоговая закроет глаза на его дела. – Она помолчала. – О человеке, который заставил ФБР вытащить меня с улицы и предложил выбор между тюрьмой для несовершеннолетних и этим.

Впервые Лия при мне упомянула свое прошлое до программы. Тюрьма для несовершеннолетних?

– Бриггс и Стерлинг вместе занимались делом моего отца. – Дин сообщил об этом, не дожидаясь вопроса, использовал свое прошлое, чтобы увести разговор от прошлого Лии, и это подтверждало: она говорила правду, а он хотел защитить ее от расспросов. – Бриггс определял стратегию, – продолжал Дин. – Он был целеустремленным, амбициозным, видел расследование как состязание – не с ней, но с любым неизвестным субъектом, которого они выслеживали. Бриггс хотел не просто ловить убийц – он хотел побеждать.

Когда Дин произносил словосочетание «неизвестный субъект», было легко забыть, что его отец никогда не был для него «неизвестным субъектом». Дин жил с убийцей – подлинным психопатом – день за днем, многие годы.

– Стерлинг импульсивна. – Дин продолжал описывать агентов. Вряд ли он снова упомянет отца. – Бесстрашна. У нее горячий нрав, и она следовала своим инстинктам, даже когда это было не очень мудро.

Я подозревала, что личность агента Стерлинг значительно изменилась за прошедшие пять лет, но все равно сложно увидеть связь между взрывной, следующей инстинктам женщиной, которую описывал Дин, и агентом Стерлинг, которая сидела сейчас на кухне. – Дополнительные данные заставили мой мозг усиленно работать, устанавливая связи, выстраивая траекторию между прошлым и настоящим.

– У Бриггса новое дело. – Майкл любил неожиданно напомнить о себе. – Ему только что позвонили.

– Но его команда только что вернулась. – Слоан снова зарядила катапульту. – У ФБР пятьдесят шесть полевых отделений, и вашингтонский – второй по размеру в стране. Существуют десятки команд, которые могли бы взять это дело. Зачем назначать на него Бриггса?

– Потому что я лучше всего подхожу для этой работы, – сказал Бриггс, входя в комнату. – И, – добавил он уже тише, – потому что в какой-то момент Вселенная решила, что я должен страдать.

Я задумалась, относится последняя фраза к делу или к тому факту, что агент Стерлинг дышала ему в затылок. Теперь, зная, что они были женаты, я сомневалась, что его раздражение, когда он выслал меня из комнаты, было исключительно профессиональным. Она забралась в его песочницу – и у них явно имелись проблемы.

– Я отправляюсь с агентом Бриггсом. – Стерлинг демонстративно игнорировала бывшего мужа, обращаясь исключительно к нам. – Если кто-то из вас надеется в этом месяце подойти хотя бы на пять метров к тренировочным упражнениям или зашедшим в тупик расследованиям, лучше бы вам закончить с пробным экзаменом к моему возвращению.

Лия запрокинула голову и рассмеялась.

– Вы думаете, я шучу, мисс Чжан? – спросила агент Стерлинг. Я впервые услышала фамилию Лии, но та и глазом не моргнула.

– Я ничего не думаю, – сказала Лия, – знаю, что вы говорите правду. Но также я знаю, что большие шишки в ФБР не будут в восторге, если вы помешаете их секретным помощникам делать свою работу. Они притащили нас сюда не для того, чтобы мы писали общеобразовательный экзамен, а потому, что мы полезны. Я видела вашего драгоценного папочку, агент Стерлинг. Он играет по правилам, только пока это приносит пользу лично ему, и он определенно не стал бы шантажировать меня, убеждая вступить в программу только ради того, чтобы вы подрезали мне крылья. – Лия откинулась на диван и вытянула ноги. – Если вы думаете иначе, – добавила она и медленно, демонстративно улыбнулась, – то вы врете себе.

Агент Стерлинг ответила не сразу – сначала подождала, чтобы убедиться, что Лия внимательно ее слушает.

– Вы полезны только до тех пор, пока не стали обузой, – спокойно произнесла она. – И, учитывая ваши индивидуальные истории – а в некоторых из них присутствует криминал, мне не потребуется долго убеждать директора, что кое-кто из вас приносит больше проблем, чем пользы.

Дин – сын серийного убийцы, у Майкла проблемы с контролем гнева и отец, который отдал его в ФБР в обмен за отказ от обвинений в налоговых преступлениях. Лия – патологическая лгунья, и, похоже, за ней числились правонарушения. Слоан нацелила катапульту на голову агента Стерлинг. И еще была я.

– Лия, просто сделай ей одолжение и пройди тест, – сказал агент Бриггс голосом человека, предчувствующего приступ головной боли.

– Сделать мне одолжение? – повторила агент Стерлинг. – Ты предлагаешь ей сделать мне одолжение? – Голос Стерлинг зазвучал громче на децибел.

– Лия уженаписала тест. – Дин заговорил, прежде чем Бриггс успел что-то ответить. Все присутствующие повернулись к нему. – Она ходячий детектор лжи. Она может решать вопросы с множественным выбором, не приходя в сознание.

Распознавание лжи основано не только на том, какие слова используют люди, но и как их произносят. Если авторы теста писали вопросы, следуя определенной схеме, если между правильными и неверными ответами были тонкие различия, детектор лжи заметит их.

Лия бросила на Дина презрительный взгляд.

– Никогда не даешь мне повеселиться, – буркнула она.

Не обращая на нее внимания, Дин обратился к агенту Стерлинг.

– У вас есть дело? Займитесь им. Не переживайте о нас. С нами все будет в порядке.

У меня возникло ощущение, что на самом деле он говорит: «Со мной все будет в порядке». Что бы она ни говорила, ей, похоже, необходимо это услышать.

«Вы с Бриггсом поймали Дэниела Реддинга, – подумала я, внимательно наблюдая за агентом Стерлинг, – вы спасли Дина». Может, бывшей Бриггса не по душе, что спасенный ею Дин в итоге оказался здесь. Мы жили в доме, где стены завешаны фотографиями серийных убийц, на дне бассейна нарисованы очертания тела – мы жили и дышали смертью и разрушением. Я и Дин – в большей степени, чем остальные.

Если она имеет что-то против программы, почему директор прислал ее на замену Лок? Что-то в происходящем не складывалось.

У Бриггса завибрировал телефон. Он посмотрел на Стерлинг.

– Если мы здесь закончили, местные полицейские прямо сейчас портят улики на месте преступления, а какому-то идиоту пришла в голову светлая идея поговорить с прессой.

Агент Стерлинг выразительно выругалась себе под нос, и я теперь по-другому увидела ее макияж, маникюр и то, как она одевалась и разговаривала. Это был вовсе не способ создать образ профессионализма в глазах остального мира. Это не был защитный слой, чтобы держать остальной мир на расстоянии. Она делала это, чтобы удерживать прежнюю Веронику Стерлинг – ту, которую описывал Дин, – внутри.

Пока я крутила в голове эту мысль, Бриггс и Стерлинг удалились. В тот момент, когда за ними закрылась входная дверь, Лия, Майкл и Слоан бросились к пульту от телевизора. Слоан успела первой. Она включила местный новостной канал. И в следующую секунду я поняла почему.

«Какому-то идиоту пришла в голову светлая идея поговорить с прессой».

Агент Бриггс не стал бы рассказывать нам ничего об активном расследовании. Программа обучения прирожденных официально подразумевала работу только над старыми, зашедшими в тупик делами. Но если до прессы долетело что-то о расследовании, из-за которого Бриггса снова вызвали на задание, у нас появится дополнительный источник информации.

– Давайте посмотрим, чем там заняты мамочка и папочка, а? – произнесла Лия, жадно вперив взгляд в телевизор и ожидая начала фейерверка.

– Лия, я дам тебе тысячу долларов, если ты больше никогда не будешь называть Стерлинга и Бриггс мамочкой и папочкой.

Лия заинтересованно посмотрела на Майкла.

– Технически это правда, – произнесла она, оценивая его предложение, – но тебе нельзя пользоваться трастовым фондом, пока тебе не исполнится двадцать пять, а я не очень верю в отложенное вознаграждение.

Я даже не знала, что у Майкла есть трастовый фонд.

– Экстренные новости. – Все разговоры в студии прекратились, и на экране появилась женщина-репортер. Она стояла перед зданием с готическим шпилем. Ее волосы трепал ветер, на лице застыло серьезное выражение. Это мгновение было наполнено какой-то странной энергией, которая заставила меня посмотреть дальше, даже если я уже догадывалась, что мы сейчас услышим.

– Я стою у здания Колониального университета в Северной Вирджинии. Сегодня все шесть тысяч восемьсот его студентов стали свидетелями трагедии. Один из них был убит, а тело с демонстративной жестокостью оставлено на газоне перед президентским корпусом.

На экране появилось изображение здания, похожего на колониальную усадьбу.

– Источники сообщают, что девушку связали и пытали, а потом задушили антенной ее машины и уложили на капот. Машину и тело нашли рано утром на лужайке перед корпусом президента Колониального университета Ларри Вернона. Полиция сейчас исследует имеющиеся улики, но источник в полицейском участке сообщил, что особый интерес для следователей представляет профессор Джордж Фогль.

На экране промелькнула еще одна картинка – мужчина лет сорока с густыми темными волосами и пронзительным взглядом.

– Профессор Фогль вел несколько популярных курсов, в числе которых «Монстры или люди: психология серийных убийц». Программа этого курса обещала студентам «близкое знакомство с людьми, чьи ужасные преступления стали легендой».

Репортерша поднесла руку к уху и перестала читать с телесуфлера.

– Мне сообщили, что видео тела, которое снял один из студентов, когда полиция прибыла на место преступления, появилось онлайн, оно содержит сцены жестокости. Мы ожидаем заявления от местной полиции и по поводу преступления, и по поводу недостаточной защиты данных, из-за которой утечка стала возможной. С вами была Мария Винсент, для новостей Девятого канала.

Через несколько секунд громкость у телевизора выключили, и Слоан нашла упомянутое видео на своем ноутбуке. Она повернула экран так, чтобы мы видели, и запустила воспроизведение. Место преступления снимали с рук. Назвать картину жестокой было бы преуменьшением.

Никто из нас пятерых не отвел взгляд. Для Лии и Майкла дело было, возможно, в мрачном любопытстве. Для Слоан место преступления представляло собой данные – углы, которые можно измерить, числа, которые можно посчитать. Но для Дина и для меня главное было не в месте преступления. Главное – тело.

Между убийцей и тем, кого он убивает, есть тесная связь. Тело словно сообщение, оно наполнено символическими смыслами, в полной мере доступными только тому, кто может понять потребности, желания и ярость того, кто решил оборвать чужую жизнь.

«Это не тот язык, который людям стоит учить» – так однажды сказал мне Дин, но я чувствовала, что он, как и я, пристально смотрит на экран.

У убитой были длинные светлые волосы. Тот, кто снимал, не смог подойти близко, но даже издали тело выглядело сломанным, кожа – безжизненной. Руки вроде бы были связаны за спиной, и, судя по тому, что ноги не раскинуты в стороны, думаю, он связал и их тоже. Верхняя часть тела свисала с капота машины. Рубашка пропиталась кровью. Даже при сомнительном качестве съемки я могла различить петлю на шее девушки. Черная веревка, отчетливо заметная на фоне белой машины, уходила в люк на крыше.

– Эй! – Полицейский заметил студента, который держал телефон. Студент выругался и бросился бежать, видео оборвалось.

Слоан закрыла ноутбук. В комнате воцарилась тишина.

– Если это всего одно убийство, – наконец сказал Майкл, – значит, это не серийник. Зачем привлекать ФБР?

– Внимание следователей привлек человек, который ведет курс о серийных убийцах, – ответила я, размышляя вслух. – Если замешан преподаватель, возможно, вы захотите, чтобы и дело вел кто-то, у кого есть опыт. – Я посмотрела на Дина, чтобы проверить, согласен ли он, но он сидел неподвижно, глядя на экран телевизора с выключенным звуком. Почему-то я сомневалась, что его так увлек прогноз погоды.

– Дин, – позвала я. Он не ответил.

– Дин! – Лия вытянула ногу и толкнула его пяткой. – Земля вызывает Реддинга!

Дин поднял голову. Светлые волосы свисали на его лицо. Карие глаза смотрели сквозь нас. Он что-то произнес, что – не разобрать, слова застревали в горле, превращаясь во что-то среднее между стоном и шепотом.

– Что ты сказал?

– Связать, – произнес Дин, по-прежнему хрипло, но теперь громче. – Заклеймить. Порезать. Повесить. – Он зажмурился, и его пальцы сжались в кулаки.

– Эй! – Лия мгновенно оказалась рядом с ним. – Эй, Дин! – Она не прикасалась к Дину, но стояла рядом. На ее лице читалось желание защитить его и… страх.

«Сделай что-нибудь», – подумала я.

Последовав примеру Лии, я присела рядом с Дином с другой стороны. Я протянула руку, коснувшись его затылка. Он делал то же самое для меня много раз, когда я только училась забираться в сознание убийц.

Как только моя рука коснулась его, он дернулся. Вскинул руку, и мое запястье внезапно оказалось зажато болезненно крепко. Майкл вскочил на ноги, сверкнув глазами. Я качнула головой, приказывая ему оставаться на месте. Я могла о себе позаботиться.

– Эй, – произнесла я, повторяя слова Лии. – Эй, Дин!

Дин быстро моргнул, три или четыре раза. Я попыталась сосредоточиться на деталях его лица, а не на том, что он смертельной хваткой вцепился в мое запястье. Ресницы у него были не черные, а коричневые, светлее, чем глаза. А глаза смотрели на меня – круглые и темные. Он отпустил мою руку.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Она в порядке, – ответила Лия за меня и прищурилась, показывая, что не ждет от меня возражений.

Не обращая внимания на Лию, Дин посмотрел на меня.

– Кэсси?

– Я в порядке, – ответила я. Это правда. Я ощущала место, которое его рука сжимала несколько мгновений назад, но больно не было. Сердце гулко билось. Я сдерживала дрожь в руках. – Ты в порядке?

Я ожидала, что Дин уйдет от ответа, заставит меня замолчать, выйдет. Когда он ответил, я поняла, что им двигало – раскаяние. Он заставил себя сказать больше, чем хотел, чтобы наказать себя за то, что потерял контроль, чтобы искупить вину передо мной.

– Бывало и лучше. – Дин мог остановиться на этом, но не стал. Каждое слово давалось огромным усилием, и у меня внутри все сжалось, когда я осознала, чего ему стоит это сказать. – Преподаватель, ведущий курс «Монстры или люди», которого они ищут? Готов держать пари, что он привлек внимание ФБР из-за того, что один из убийц, о которых он читает свой курс, – это мой отец. – Дин сглотнул и опустил глаза, словно надеясь просверлить ими дырку в ковре. – Бриггс и Стерлинг назначили на это дело, потому что они когда-то занимались делом моего отца.

Я вспомнила, каково это – осматривать место преступления, зная, что оно создано по образцу того места, где убили мою мать. Дин находился рядом со мной. Он был там ради меня.

– Связать. Заклеймить. Порезать. Повесить, – тихо повторила я. – Так твой отец убивал своих жертв. – Я произнесла это не как вопрос, потому что знала. Достаточно посмотреть на Дина, чтобы убедиться в своей правоте.

– Да, – произнес Дин, а затем посмотрел на по-прежнему беззвучный телевизор, – и я почти уверен, что именно так и поступили с этой девушкой.

Ты

Президентский газон – отличная деталь. Ты мог бы бросить ее где угодно. Не стоило рисковать, тебя могли заметить.

– Никто меня не видел, – ты бормочешь эти слова, явно довольный собой, – но ее они увидели.

Они видели линии, которые ты вырезал на ее теле. Они видели петлю, которую ты надел ей на шею. Достаточно вспомнить, как она выпучила глаза, как жизнь покидала ее тело, как хрупкие тонкие руки пытались разорвать путы, как бледная кожа окрасилась изысканными красными каплями…

Твои губы изгибаются в улыбке. Этот момент остался в прошлом, но игра… игра продолжается. В следующий раз ты будешь терпеливее. В следующий раз тебе не нужно будет ничего доказывать. В следующий раз ты все сделаешь медленно.

Глава 8

Дин вышел из комнаты сразу после того, как огорошил нас информацией про modus operandi своего отца. Остальные некоторое время сидели молча, минуты проходили одна за другой, и каждую из них наполняло то, о чем мы не говорили.

Нет никакого смысла заниматься пробным экзаменом. Единственное, о чем я могла думать сейчас, – девушка с видео, ее тело, свисающее с капота машины, безжизненная шея, туго стянутая черной петлей… Дин не сказал, что именно в видео убедило его, что неизвестный субъект копирует преступления его отца. Связанные руки и ноги жертвы? То, что она свисала с машины?

С точки зрения логики это могли быть случайные совпадения. Но Дин абсолютно уверен, а недавно он так же поверил мне, когда я озвучила теорию, которая казалась столь же безумной. Даже еще безумнее.

– Ты думаешь о том, что было летом. – Майкл первым нарушил тишину, обратившись ко мне. – Ты напряглась всем телом, чтобы это скрыть.

– Тебе не кажется, что это странно? – сказала я, переводя взгляд с Майкла на остальных. – Шесть недель назад Лок воспроизводила убийство моей матери, а теперь кто-то подражает отцу Дина.

– В эфире экстренные новости, Кэсси. – Лия встала, сверкнув глазами. – Но не все в мире вертится вокруг тебя. – Меня задела язвительность в ее голосе. Мы с Лией не были друзьями в полном смысле слова, но она не видела во мне и врага.

– Лия…

– Здесь. Дело. Не. В. Тебе. – Она повернулась на месте и направилась к двери. На полпути она остановилась и снова обернулась, пристально глядя мне в глаза.

– Ты думаешь, что знаешь, каково Дину? Думаешь, что можешь понять? Ты понятия не имеешь, через что он проходит. Ни малейшего.

– Лия, ты злишься не на Кэсси, – вмешался Майкл, – ты злишься на ситуацию и на тот факт, что Дин куда-то ушел и пытается справиться с этим один.

– Заткнись, Майкл, – огрызнулась Лия. Она оставила эти слова висеть в воздухе и вышла, а ее ярость как будто устроилась рядом с нами. Мы услышали, как открылась, а затем захлопнулась входная дверь. Слоан, Майкл и я потрясенно переглянулись.

– Возможно, я ошибся, – наконец произнес Майкл, – и она злится не только на ситуацию.

Майкл мог точно описать комбинацию эмоций, которые ощущал конкретный человек. Он замечал разницу между раздражением, сдерживаемой яростью и злостью, вызванной реакцией «бей или беги». Но причины эмоций… их понимание находилось где-то на стыке моих и его талантов. То, что было важно для людей, то, что причиняло им боль, то, что делало их такими, какие они есть, – это по моей части.

– Лия знает Дина дольше, чем кто-либо из нас, – сказала я, мысленно прокручивая в голове детали ситуации и особенности личности ее участников, – неважно, сколько человек придет в этот дом, для Лии их всегда будет двое. Но Дин…

– Дин всегда один, – договорил за меня Майкл, – мистер Одинокий Волк.

Когда Дину было плохо, он инстинктивно стремился окружить себя стенами, оттолкнуть других. Но раньше я никогда не видела, чтобы он отказывался говорить и с Лией. Она была его семьей. И на этот раз он оставил ее снаружи – вместе с нами.

– Кэсси нравится Дину, – объявила Слоан, совершенно не замечая того факта, что сейчас абсолютно неподходящий момент для обсуждения какой бы то ни было симпатии, которую Дин мог ко мне испытывать. Майкл, всегда мастерски контролировавший свои эмоции, не продемонстрировал никакой видимой реакции, и она продолжила: – Лия знает, что Кэсси нравится Дину. Не думаю, что она против. По большей части она считает, что это забавно. Но сейчас… это не забавно.

Представления о человеческой психологии у Слоан довольно своеобразные, но в ее словах имелось зерно истины. Лия не испытывала романтического интереса к Дину. Это не означало, что ей понравилось, что, разговаривая с нами о случившемся, он отвечал на мои вопросы. Именно я смогла пробиться к нему. Лия это не оценила. Это она должна стать для него опорой, а не я. А потом я усугубила свою вину, подчеркнув наше сходство – каким бы оно ни было – между положением, в котором оказался Дин, и тем, через что я прошла с Лок.

– Я не говорю, что полностью понимаю его чувства. – Мне показалось, что нужно оправдаться, хотя Слоан и Майкл, наверное, не ожидали этого от меня. – Я просто хотела сказать, что это какая-то жуткая насмешка судьбы, что нас собрали здесь, чтобы мы решали старые безнадежные дела, но активные расследования Бриггса снова и снова задевают нас. – Я перевела взгляд с Майкла на Слоан. – Серьезно, какова вероятность этого?

Слоан сжала губы.

– Хочешь сказать нам, какова вероятность, да? – спросил ее Майкл.

– Это не так просто. – Слоан покачала головой, затем откинула светлые волосы с лица. – Тут не отдельные переменные. Дин – участник программы, потому что он понимает убийц, и Дин понимает убийц, потому что его отец – убийца. – Слоан взмахнула руками перед собой, словно пытаясь схватить что-то в воздухе. – Все это связано – наши семьи, то, что случилось с нами, наши способности.

Я взглянула на Майкла. Он избегал смотреть мне в глаза.

– Быть прирожденным – это не только родиться с невероятным талантом к чему-то. Нужно отточить его. Вся твоя жизнь должна оказаться такой, чтобы отточить его. – Голос Слоан стал тише. – Знаете, что есть исследования о таких людях, как Лия? Я их прочитала. Все.

Я поняла – так, как всегда понимала, даже не задумываясь, что для Слоан чтение статей о распознавании лжи – способ связи с Лией. Остальные понимали людей интуитивно. Слоан же проще с вещами, с цифрами, с фактами.

– У взрослых усиленная способность распознавать ложь обычно связана с сочетанием врожденной способности и целенаправленной тренировки. Но у детей иначе. – Она шумно сглотнула. – Есть особая категория детей, которые превосходно распознают ложь.

– И что же это за категория?

Слоан потеребила край рукава.

– Это те, кто познали взлеты и падения. Жили в постоянно меняющейся обстановке, сталкивались с насилием. – Слоан помолчала, а потом продолжила говорить, и ее речь ускорилась. – Эти факторы взаимодействуют друг с другом – по статистике, лучше всего распознают ложь дети, которые не склонны к послушанию, растут в неблагополучных условиях, но борются за то, чтобы сохранить какое-то ощущение контроля.

Когда Бриггс говорил о том, что такое быть прирожденным, он часто использовал слова вроде «потенциал» или «дар». Но Слоан говорила, что чистого таланта недостаточно. Мы не родились прирожденными. Что-то в детстве Лии сделало ее человеком, который может непринужденно лгать и при этом знать, когда кто-то пытается соврать ей. Что-то научило Майкла фокусироваться на эмоциях. Мама научила меня считывать людей, чтобы я помогала ей разводить их на деньги. Мы постоянно переезжали, иногда меняя город каждую неделю. У меня не было дома, не было друзей. Забираться в головы людям, понимать их, пусть даже они не знали о моем существовании, – это самый близкий аналог дружбы, который я могла получить в годы своего детства.

– Ни у кого из нас не было нормального детства, – тихо сказала Слоан, – если бы было, мы не стали бы прирожденными.

– И на этой ноте я, пожалуй, пойду. – Майкл встал. Он старался говорить непринужденно, но я знала, что он не любит упоминать о своей семье. Однажды он рассказал мне, что его отец обладал взрывным темпераментом. Я старалась не думать о том, для чего именно мальчику могло понадобиться стать экспертом в считывании эмоций других людей, если он рос с таким отцом.

На пути к двери Майкл остановился рядом со Слоан.

– Эй, – тихо сказал он. Она посмотрела на него. – Я на тебя не злюсь, – сообщил он, – ты ничего плохого не сделала.

Слоан улыбнулась, но ее глаза остались серьезными.

– Есть данные, которые позволяют предположить, что я говорю или делаю что-то не так по меньшей мере в восьмидесяти шести целых пяти десятых процента случаев.

– Говоришь как человек, который хочет, чтобы его кинули в бассейн, – откликнулся Майкл. На этот раз Слоан сумела искренне улыбнуться, и, бросив на меня еще один взгляд, Майкл вышел.

– Как думаешь, Дин пошел в гараж? – спросила Слоан после того, как мы несколько минут провели в молчании, оставшись вдвоем. – Когда он расстроен, он обычно идет в гараж.

Дин не просто расстроен. Я не знала, через что ему пришлось пройти в детстве, но когда я спросила Дина, знал ли он, что его отец делал с теми женщинами, он ответил: «Сначала не знал».

– Дину нужно побыть одному, – сообщила я Слоан, объясняя ей на случай, если она не догадалась сама. – Некоторые предпочитают, чтобы их друзья были рядом, когда им тяжело, а другим нужно побыть в одиночестве. Когда Дин будет готов, он заговорит.

Произнося эти слова, я поняла, что не смогу просто сидеть, ничего не делая. Не смогу ждать. Мне нужно что-то сделать, – вот только я не знала что.

– С ним все будет в порядке? – спросила меня Слоан еле слышно.

Я не смогла соврать ей.

– Не знаю.

Глава 9

В итоге я пришла в библиотеку. Полки, которые занимали все стены от пола до потолка, хранили больше книг, чем я смогу прочесть за свою жизнь и даже за две. Я застыла в дверях. Мне здесь нужна не книга. Третья полка слева, вторая снизу. С трудом сглотнув, я подошла к нужной полке. Интервью двадцать восемь, двенадцатая папка.

Я заставила себя взять нужную папку. Это вторая попытка прочитать интервью двадцать восемь, при первой я остановилась, как только прочла фамилию его участника.

Лия права. Я не понимала в полной мере, через что прошел Дин, но хотела понять. Мне нужно понять, ведь, если бы в бездну падала я, Дин понял бы.

Я села на пол, положила папку на колени и открыла ее на странице, на которой бросила чтение несколько недель назад. Интервью с заключенным проводил Бриггс. Он попросил отца Дина подтвердить личность одной из жертв.

Реддинг: Ты задаешь мне неправильные вопросы, сынок. Дело не в том, кто они, дело в том, какие они.

Бриггс: И какие они?

Реддинг: Они мои.

Бриггс: Ты поэтому связывал их стяжками? Потому что они твои?

Реддинг: Ты хочешь, чтобы я сказал, будто связывал их, чтобы они не сбежали. Ваши модные фэбээровские психологи слюнями истекут, если услышат, как я рассказываю про всех женщин, которые меня бросили. Про мою мать и мать моего сына. Но вам вообще приходило в голову, что мне просто нравится, как выглядит кожа женщины, когда она пытается высвободиться из пластиковых стяжек? Может, мне просто нравится смотреть на белые линии на запястьях и лодыжках, нравится, как немеют их руки и ноги, как напрягаются их мышцы, как некоторые раздирают себе кожу до крови, а я сижу и смотрю… Можете представить это, агент Бриггс? Можете?

Бриггс: А клейма? Хочешь сказать, что это не знак собственности? Владеть ими, доминировать над ними, контролировать их – разве не в этом смысл?

Реддинг: Смысл? Кто говорит о смысле? В детстве ко мне относились с неприязнью. Учителя считали меня замкнутым. Меня вырастил дед, и он постоянно говорил, чтобы я не смотрел на него так. Во мне было что-то такое… словно на пару тонов темнее. Мне пришлось научиться это скрывать, а вот мой сын… Дин родился с улыбкой. Другие посмотрят на него раз – и тоже начинают улыбаться. Все любили этого мальчика. Моего мальчика.

Бриггс: А ты? Любил его?

Реддинг: Я его создал. Он мой, и если в нем есть очарование, способность вызывать у людей симпатию, то это было и во мне.

Бриггс: Твой сын научил тебя смешиваться с толпой, вызывать симпатию, вызывать доверие. А чему ты научил сына?

Реддинг: Может, спросите свою жену? Симпатичная штучка, а? Но рот у нее такой… мммм, ммммм, ммм

– Интересное чтение?

Голос заставил меня вернуться в настоящее.

– Лия!

– Ты просто не могла удержаться, да? – В голосе Лии слышалось напряжение, но она уже не казалась такой уж разъяренной.

– Извини за мои слова. – Я решила взять дело в свои руки и рискнула извиниться, понимая, что это может вывести ее из себя. – Ты права: я не знаю, через что проходит Дин. Моя ситуация с Лок не то же самое.

– Ты всегда такая искренняя, – сказала Лия, и в ее мелодичном голосе промелькнула резкость, – всегда готова признать свои ошибки. – Она посмотрела на папку у меня на коленях, и ее голос стал ровным. – И всегда готова повторять их снова и снова.

– Лия, я вовсе не пытаюсь встать между вами…

– Боже, Кэсси! Я же говорю, дело не в тебе. Ты и правда думаешь, что дело во мне?

Я не знала, что думать. Лия прилагала специальные усилия, чтобы мне было сложно составить ее профайл. Единственное, в чем я уверена, – ее верность Дину.

– Он не хотел бы, чтобы ты это читала! – Ее голос звучал уверенно, но он всегда звучал уверенно.

– Я думала, это может помочь, – ответила я, – если я пойму, то смогу…

– Помочь? – повторила Лия сквозь сжатые зубы. – Вот в чем твоя проблема, Кэсси. У тебя всегда такие добрые намерения. Ты всегда хочешь помочь. Но в конце концов не помогаешь. Кто-то страдает, и это всегда не ты.

– Я не собираюсь делать больно Дину, – убежденно произнесла я.

Лия хрипло усмехнулась.

– Так мило, что ты в это веришь, конечно, не собираешься. – Она соскользнула по стене и тоже уселась на пол. – Бриггс заставил меня прослушать аудиозаписи интервью Реддинга, когда мне было четырнадцать. – Она подтянула ноги к груди. – К тому моменту я провела здесь уже год, и Дин не хотел, чтобы я даже близко подходила к чему-то, связанному с его отцом. Но я была как ты: думала, это может помочь, но не помогло, Кэсси. – Каждый раз, когда она произносила слово «помочь», в ее голосе слышалось рычание. – Эти интервью – шоу Дэниела Реддинга. Он лжец. Один из лучших, кого я слышала. Он заставляет тебя думать, что он врет, когда говорит правду, а потом говорит то, что не может быть правдой… – Лия покачала головой, словно это поможет ей избавиться от воспоминаний. – Если ты прочитаешь, что говорил Дэниел Реддинг, это собьет тебя с толку, Кэсси, и, если Дин узнает, что ты читала, ему это тоже не поможет.

Лия права. Дин не хотел бы, чтобы я это читала. Его отец описывал его как мальчика, который родился с улыбкой, симпатичного, легко вызывающего доверие у других, но Дин, которого я знала, всегда был настороже. Особенно со мной.

– Скажи мне, что я не права, Кэсси, и я изысканно извинюсь. Скажи мне, что Дэниел Реддинг еще не проник в твои мысли.

Я знала, что врать Лии бесполезно. Какая-то часть меня воспринимала людей как загадки, которые нужно решить, она хотела получить ответы, ей необходимо найти смысл в страшных, ужасных событиях – таких, как то, что случилось с моей матерью, или то, что Дэниел Реддинг делал с теми женщинами.

– Дин не хотел бы, чтобы я это делала, – заключила я, прикусив нижнюю губу, а затем снова углубилась в чтение. – Но это не значит, что он прав.

Я была в программе первую неделю, когда Дин попытался заставить меня сбежать. Он уверял, что работа над профайлами серийных убийц меня уничтожит. Он также упомянул, что, когда агент Бриггс начал обращаться к нему за помощью в расследованиях, в нем разрушать было уже нечего.

Если бы мы поменялись местами, если бы это я тонула во всем этом, Дин не отступил бы.

– Прошлую ночь я провела в комнате Майкла. – Лия подождала, пока я осознаю сказанное, а потом улыбнулась, как Чеширский кот. – Я хотела взять реванш в стрип-покер, и месье Таунсенд был крайне рад подчиниться.

Она будто вонзила сосульку прямо мне в сердце. Я застыла, стараясь не чувствовать вообще ничего.

Лия протянула руку, схватила папку, лежащую у меня на коленях, и фыркнула.

– Честно, Кэсси, ты такая простая. Если я и решу провести ночь с Майклом снова, ты об этом узнаешь, потому что на следующее утро ты станешь невидимкой, а Майкл будет смотреть только на меня. Тем временем… – Лия захлопнула папку. – Не благодари меня за то, что второй раз за последние пять минут я не дала тебе пойти туда, куда идти не стоит. – Она впилась в меня взглядом. – Ты не хочешь проникать в сознание Дэниела Реддинга, Кэсси. – Она отбросила волосы. – Если заставишь меня вмешиваться в третий раз, мне придется применить творческий подход.

С этими пугающими словами она вышла из комнаты, забрав с собой папку.

Может ли она это сделать? Я сидела на полу, глядя ей вслед. Наконец встряхнулась и сказала себе, что она права и мне не нужно знать детали дела отца Дина, чтобы быть рядом с ним. Но, даже понимая это, даже убедив себя в этом, я не могла не задумываться о тех фрагментах интервью, которые я успела прочитать.

«Чему ты научил сына?» – спрашивал агент Бриггс.

Я никогда не видела фотографий отца Дина, но я могла представить, как по его лицу, когда он отвечал, расплывалась улыбка. «Может, спросите свою жену?»

Глава 10

Дин пропустил ужин. Джуд отложил для него еду и поставил тарелку в холодильник. Я подумала, возможно, Джуд уже привык к исчезновениям Дина. Не исключено, что, когда Дин впервые оказался здесь, это было в порядке вещей. Я обнаружила, что часто думаю о том Дине – двенадцатилетнем мальчике, чей отец оказался серийным убийцей.

«Ты знал, что он делает. – Я невольно встала на точку зрения Дина. – Ты не мог его остановить».

Сочувствие к Дину из-за его отца и погибшей девушки я не могла спрятать в отгороженный уголок своего сознания. Я ощущала, как оно просачивается в мои мысли. Прямо сейчас Дин почти наверняка думал о том, что в его жилах течет кровь убийцы, как в моих – кровь Лок. Может, Лия права, я и правда не могла понять, что чувствует Дин, но, будучи профайлером, пыталась. Я ощущала его боль и признавала ее как эхо своей собственной.

После обеда я хотела подняться наверх, но ноги понесли меня к гаражу. Я остановилась прямо за дверью и услышала приглушенные звуки ударов – снова и снова, раз за разом. Я поднесла руку к дверной ручке, но тут же отдернула.

«Он не хочет тебя здесь видеть», – напомнила я себе. Но, возможно, стремление Дина держать нас на расстоянии вовсе не его желание, а следствие того, что он запрещал себе желать что-то иное. Дину не нужно быть одному, просто он считал, что одиночество – это то, чего он заслуживает.

Словно сама собой моя рука поднялась снова, я повернула ручку. Дверь открылась со скрипом, и звук тяжелого дыхания добавился к ритмичным глухим ударам, которые я слышала до этого. У меня перехватило дыхание, и я толкнула дверь. Дин меня не видел.

Светлые волосы промокли от пота и прилипли ко лбу. Тонкая белая майка облепила тело, через мокрую, почти прозрачную ткань я различала очертания его живота и груди. Мышцы его были так напряжены, что казалось, будто они могут порваться, как натянутая резина, или прорвать его загорелую кожу.

Удар! Удар! Удар! Он бил кулаками боксерскую грушу. Та раскачивалась, и он ударял ее еще сильнее. Ритм ускорялся, и в каждый следующий удар он все больше вкладывал весь свой вес. Перчаток на нем не было.

Не знаю, как долго я стояла, глядя на него. В его движениях было что-то звериное, дикое и яростное. Мой взгляд профайлера видел смысл в каждом ударе: потеря контроля, контроль, наказание, освобождение. Он с радостью принимал боль в костяшках пальцев и не мог остановиться.

Я сделала несколько шагов к нему, по-прежнему держась на расстоянии. На этот раз я не пыталась его коснуться. Он не отводил невидящего взгляда от боксерской груши. Я не знала, кого он бьет – отца или себя. Я только знала: если он не остановится, то что-то не выдержит – груша, его руки, его тело, его сознание. Он должен остановиться!

– Я поцеловала тебя. – Не знаю, почему я произнесла именно это, но нужно было что-то сказать. Я увидела, как Дин изменился, когда слова долетели до него. Движения стали чуть соразмернее, я ощутила, что он снова начинает осознавать мир вокруг.

– Неважно. – Он продолжил избивать грушу. – Это просто игра.

Правда или действие. Он прав: это просто игра. Но почему мне тогда показалось, будто меня ударили в лицо?

Дин наконец остановился, тяжело дыша, содрогаясь всем телом. Покосившись на меня, он произнес:

– Ты заслуживаешь лучшего?

– Лучшего, чем игра? – спросила я. «Или лучшего, чем ты?»

Дин не ответил. И я поняла, что дело не во мне. Дин видел не меня, а какую-то собственную, идеализированную Кэсси, которую придумал, чтобы мучить себя. Девушку, которая заслуживала чего-то. Девушку, которую он никогда не заслужит. Невыносимо то, что он водрузил меня на стеклянный пьедестал, хрупкий и недоступный, как будто я не могла ни на что повлиять.

– У меня есть тюбик помады, – бросила я ему, – его дала мне Лок. Я говорю себе, что храню его как напоминание, но все не так просто. – Он не ответил, и я продолжала: – Лок считала, что я могу стать такой, как она. В этом была суть ее игр. Она так отчаянно хотела этого, Дин. Понимаю, она чудовище. Понимаю, что должна ее ненавидеть. Но иногда я просыпаюсь утром и на секунду забываю обо всем. И эту секунду, прежде чем я вспоминаю, что она сделала, скучаю по ней. Я даже не знала, что мы родственники, но…

Мой голос сорвался, горло сжалось, потому что я думала, что должна была понять и догадаться, что она моя последняя связь с матерью. Но и понять, что она не та, кем кажется. Я должна была понять, но не поняла, и из-за этого пострадали люди.

– Не заставляй себя что-то говорить только потому, что мне нужно это услышать, – хрипло сказал Дин. – Ты совсем не такая, как Лок. – Он вытер ладони о джинсы, и я услышала непроизнесенные слова: «Ты совсем не такая, как я».

– Может быть, – тихо сказала я, – чтобы мы делали то, что делаем, в нас самих должно быть что-то от монстров.

У Дина перехватило дыхание, и мы стояли в тишине – мне показалось, прошло много времени: вдох-выдох, вдыхая то, что я только что озвучила.

– У тебя руки кровоточат, – наконец проговорила я, и мой голос прозвучал так же хрипло, как его минуту назад, – ты поранился.

– Нет, я… – Дин опустил взгляд, осмотрел кровоточащие костяшки и проглотил остаток фразы.

Если бы я не вмешалась, ты ободрал бы кожу до мяса. Мысль об этом заставила меня действовать. Минуту спустя я принесла чистое полотенце и таз с водой.

– Сядь, – сказала я. Дин не шевельнулся, и тогда я пристально посмотрела на него и повторила указание. Внешне я похожа на маму, но, если у меня было достаточно мотивации, я могла бы убедительно изобразить и бабушку по отцовской линии. Если кто-то рисковал что-то сделать наперекор бабушке, он имел проблемы.

Заметив, как я упрямо сжала зубы, Дин сел на спортивную скамейку. Он протянул руку за полотенцем. Я проигнорировала это движение и опустилась на колени, обмакивая полотенце в воду.

– Руку, – сказала я.

– Кэсси…

– Руку, – повторила я.

Мне показалось, что он готов отказаться от помощи, но его рука каким-то образом нашла путь к моей. Я медленно повернула ее, осторожно, нежно. Я обтерла кровь с костяшек, проводя полотенцем вдоль жил и костей. Вода была чуть теплой, но мое тело заливал жар, когда большой палец легко скользил по его коже. Я отпустила его левую руку и занялась правой. Мы ничего не говорили. Я даже не смотрела на него. Я не отводила взгляда от его пальцев, костяшек и шрама, который тянулся вдоль большого пальца.

– Я сделал тебе больно, – нарушил тишину Дин. Я ощутила, как это мгновение ускользает. Я хотела, чтобы оно вернулось – так яростно, что это изумило меня саму.

Я не хочу этого хотеть. Вот бы все оставалось как было. Я с этим справлялась. Ничего не нужно менять.

Я опустила руку Дина.

– Ты не сделал мне больно, – твердо сказала я, – ты схватил меня за запястье. – Я закатала рукав и помахала рукой в качестве доказательства. На фоне его загара моя кожа казалась невыносимо светлой. – Никаких следов. Никаких синяков. Ничего. Я в порядке.

– Тебе повезло, – произнес Дин, – я был… не здесь.

– Понимаю. – Прошлой ночью, когда появление агента Стерлинг отправило меня в крутое пике, именно он помог мне освободиться от власти, которую «не здесь» получило надо мной. Дин несколько мгновений не отводил взгляд, а затем в его глазах мелькнуло понимание.

– Ты винишь себя за то, что произошло с агентом Лок. – Дин был профайлером, как и я. Он мог забраться в мою голову с той же легкостью, что и я – в его. – Считаешь, что виновата перед убитыми Лок девушками, перед Майклом, передо мной.

Я не ответила.

– Это не твоя вина, Кэсси. Ты не могла знать. – Сидя напротив меня, Дин шумно сглотнул. Я заметила, как дрогнуло его адамово яблоко. Губы приоткрылись, и он произнес: – Мой отец заставлял меня смотреть.

Эти слова, произнесенные шепотом, обладали силой выстрела, но я не отреагировала. Если я что-то скажу, если выдохну, если хоть пошевельнусь, Дин закроется снова.

– Я узнал, чем он занимается, и тогда он заставил меня смотреть.

Что происходит? Мы обмениваемся секретами? Обмениваемся виной? То, что он сообщил мне только что, намного масштабнее всего, что я могла ему сказать. Он тонул, и я не знала, как его вытащить. Мы сидели в тишине, он на скамейке для упражнений, я на полу. Мне хотелось коснуться его, но я не стала. Я хотела сказать ему, что все будет в порядке, но промолчала. Я представила девушку, которую мы видели в новостях. Мертвую девушку.

Дин может колотить по боксерской груше, пока не сотрет всю кожу на костяшках. Мы можем обмениваться признаниями, которым не место в жизни нормальных людей. Но ничто из этого не изменит того факта, что Дин не сможет спать спокойно, пока это дело не будет закрыто, и я тоже.

Глава 11

На следующее утро, проворочавшись без сна большую часть ночи, я проснулась и увидела, что в десятке сантиметров надо мной нависает чье-то лицо. Я дернулась, и Слоан удивленно моргнула.

– Теоретически, – сказала она, словно это совершенно нормально – наклониться над кем-то спящим и рассматривать его, пока он не проснется, – можно ли считать создание модели места преступления, которое мы видели вчера на видео, вторжением в личное пространство Дина?

Я открыла рот, чтобы сказать Слоан, что она вторгается в мое пространство, но затем решила ответить на ее вопрос.

– Теоретически, – ответила я, подавляя зевок и садясь в кровати, – ты уже реконструировала означенное место преступления?

– Это определенно возможно. – Волосы у нее были растрепаны и торчали как попало. Под глазами виднелись темные круги.

– Ты спала ночью? – спросила я ее.

– Я пыталась понять, как убийце удалось разместить тело убитой так, что его не заметили, – произнесла Слоан, не то отвечая на вопрос, не то уходя от ответа. Когда Слоан погружалась во что-то, остальной мир переставал существовать. – У меня есть теория.

Она подергала кончики своих светлых волос. Я буквально видела, что она ждет, когда я огрызнусь, скажу, что она неправильно поступила в ситуации с Дином. Она понимала, что отличается от других, и я постепенно осознавала, что кто-то раньше – кто-то, а может быть, многие – приучил ее считать, что быть отличающейся от других, такой, как она, неправильно.

– Дай мне одеться, – сказала я ей, – а потом расскажешь мне свою теорию.

Когда Дин был расстроен, он уходил в гараж. Когда расстраивалась Слоан, она шла в подвал. Возможно, у нее не было другого способа справиться.

«Кроме того, – подумала я, натягивая футболку, – явно не мне поучать кого-то, что нужно оставить Дина в покое».

Подвал тянулся по всей площади нашего дома в викторианском стиле, а также продолжался под землей и под передним и задним дворами. Стены, не достающие до потолка, разделяли пространство на четкие зоны, в каждой из них отсутствовала четвертая стена.

– Мне пришлось скорректировать характеристики машины, – сказала Слоан, завязывая волосы в тугой хвост. Она остановилась перед помятой машиной, припаркованной на газоне на площадке, изображавшей парк. – Несколько недель назад Бриггс организовал доставку сюда двухдверного седана для одной симуляции, которой я тогда занималась. Капот на пять сантиметров длиннее, чем нужно, и уклон недостаточно крутой, но несколько метких ударов кувалдой это легко подправили.

Слоан отличалась хрупким телосложением и пренебрежением к технике безопасности. Меня приводила в ужас мысль о том, что она могла взять в руки какую бы то ни было кувалду.

– Кэсси, сосредоточься, – велела Слоан, – у нас не так много сцен, изображающих открытые пространства, так что я выбрала вот эту, парк. Трава высотой 30 миллиметров, пострижена чуть менее ровно, чем на месте преступления. У нас есть отличный, разнообразный набор манекенов, так что мне удалось воспроизвести рост жертвы с точностью до двух сантиметров. Веревка не того цвета, но это нейлон, толщина должна совпадать.

Иногда легко забыть, что дар Слоан не ограничивался статистическим архивом у нее в голове. Видео места преступления снято на расстоянии и длилось меньше сорока пяти секунд, но она зафиксировала все, что можно было измерить: длину и толщину веревки, обвивающей шею жертвы, точное расположение тела, высоту травы, марку, модель и характеристики автомобиля.

В результате я смотрела на почти точное воспроизведение того, что мы видели на видео. Обнаженный манекен без лица перекинут через капот, ноги болтаются спереди, на шее завязана веревка, тело слегка сползло набок. На видео мы видели его только с одной точки, но теперь я могла обойти машину и посмотреть со всех сторон. Запястья связаны – неровно, так, что верхняя часть тела слегка повернута влево. Я закрыла глаза и представила ту девушку.

Ты сопротивлялась, да? Сопротивлялась так сильно, что путы впились в кожу.

– Конец веревки завязан вокруг шеи. Другой поднимался к люку, затем шел вниз, он привязан к чему-то внутри машины. – Голос Слоан вернул меня в реальность. Я посмотрела на машину.

– Неизвестный субъект проделал все это не на газоне перед президентским корпусом, – сказала я.

– Именно! – Слоан широко улыбнулась, глядя на меня. – А значит, он подвесил ее, а затем разместил машину там. Я посмотрела, какие улицы окружают университет. На западе есть дорога, которая идет по дуге, но, если съехать с нее, окажешься на лесистом склоне.

– Лес мог обеспечить прикрытие, – продолжила я, жуя нижнюю губу и пытаясь представить, как перемещался неизвестный субъект, быстро и тихо, еще окруженный неясностью очень раннего утра. – Если предположить, что он убил ее в машине, он мог повесить ее в лесу…

Слоан подхватила с того места, где я остановилась:

– …Потом дотолкал машину до границы леса, и склон сделал остальное. Единственный вопрос: почему тело не свалилось, пока машина катилась вниз.

Я открыла рот, чтобы ответить, но меня опередил другой человек:

– Он добавил утяжеление.

Мы со Слоан одновременно обернулись. Агент Стерлинг широкими шагами подошла к нам, быстро преодолевая расстояние длинными ногами. Она сменила серый костюм на черный, розовую блузку – на светлую, серебристо-серую, почти идеально подходившую к ее глазам. Волосы заплетены во французскую косу, а лицо так напряжено, словно тугая косаоттягивает кожу назад.

Стерлинг остановилась в паре метров от места преступления, которое воссоздала Слоан.

– Впечатляющая точность, – сказала она, и это прозвучало настолько резко и отрывисто, что стало ясно: это не комплимент. – Какие источники ты использовала?

Слоан, совершенно не замечая стального тона в голосе агента Стерлинг, ответила с улыбкой:

– В интернете появилось видео со смартфона.

Агент Стерлинг закрыла глаза, слегка наклонила голову и вдохнула. Я буквально услышала, как она мысленно считает до десяти. Открыв глаза, она посмотрела на меня.

– А каково твое участие в этом, Кассандра?

Я могла сказать ей, что Слоан соорудила эту копию места преступления по своей инициативе, но я не хотела бросать соседку на растерзание волкам. Встав между Слоан и Стерлинг, я решила обратить гнев агента на себя.

– Мое участие? – повторила я, стараясь подражать Лии или, возможно, Майклу. – Давайте назовем это моральной поддержкой.

Стерлинг выпятила губы, а затем снова повернулась к Слоан.

– Есть какая-то конкретная причина, по которой тебе захотелось воспроизвести это место преступления? – спросила она чуть мягче.

Я попыталась поймать взгляд Слоан, подсказать ей, что ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя говорить, что Дин рассказал нам о своем отце.

Слоан поймала мой взгляд и кивнула. Я слегка расслабилась, но потом Слоан снова повернулась к агенту Стерлинг.

– Дин рассказал нам, что это дело похоже на дело его отца, – констатируя факт, произнесла она.

Слоан явно поняла мой взгляд совершенно противоположным образом.

– И ты воспроизвела место преступления, чтобы проверить, прав ли Дин насчет сходства? – спросила агент Стерлинг.

– Я воспроизвела эту сцену, чтобы Кэсси могла на нее посмотреть, – охотно пояснила Слоан. – Она объяснила, что Дину нужно больше пространства, и мы даем ему пространство.

– Ты считаешь, что это так выглядит? – спросила агент Стерлинг, взмахнув рукой в сторону машины. – Я готова убить студента, который слил видео. Увидеть это – последнее, что нужно Дину. Но ты знаешь, что предпоследнее, что ему нужно? Чтобы кто-то воссоздал эту сцену у него в подвале! Вас прошедшее лето ничему не научило?

Вопрос был адресован прямо мне. В голосе агента Стерлинг не слышалось злости или упрека. В нем звучало удивление.

– Когда директор узнал, чем Бриггс занимается с Дином, используя его, чтобы раскрывать дела, Бриггса едва не уволили. Его должны были уволить. Но Бриггсу и моему отцу каким-то образом удалось прийти к компромиссу: бюро предоставляет Дину дом, опекуна, обучение, а Дин помогает с зависшими делами – не с актуальными. Вы ни в коем случае не должны были оказаться на передовой. – Агент Стерлинг помолчала, и в ее глазах мелькнула какая-то смесь гнева и разочарования. – Я отводила взгляд. До этого лета.

«До этого лета» – тогда нам дали работать над активным расследованием, потому что убийца пытался добраться до меня.

Слоан бросилась защищать меня.

– Это убийца вышел на контакт с Кэсси, а не наоборот.

Выражение лица Стерлинг смягчилось, когда она перевела взгляд на Слоан.

– Дело не в том, что случилось летом. Дело в том, что никто не допускал вас к работе над этим делом. Мне нужно, чтобы вы обе пообещали в это не лезть: никаких моделей, никаких профайлов, никаких взломов.

– Никаких взломов, – согласилась Слоан. Она протянула руку, чтобы закрепить обещание рукопожатием, и, прежде чем агент Стерлинг успела что-то сказать по поводу ее избирательного слуха, добавила: – Если бы все жители города Куантико решили пожать друг другу руки, получилось бы 157 080 комбинаций рукопожатий.

Агент Стерлинг слегка улыбнулась и приняла рукопожатие.

– Никаких взломов и никаких симуляций.

Слоан убрала руку. Из-за темных кругов под глазами она казалась младше, уязвимее, может быть, более хрупкой.

– Мне нужно заниматься симуляциями. Я не могу этого не делать.

Будучи профайлером, агент Стерлинг должна была уловить то, что Слоан не произносила вслух: создание этой модели – это то, что она могла сделать для Дина, это ее способ справиться и с собственными эмоциями. Она не могла этого не делать.

– Не по этому делу, – ответила агент Стерлинг. Она повернулась ко мне: – Никаких исключений. Никаких оправданий. Эта программа продолжает существовать, только пока выполняются правила. – Агент Стерлинг явно считала, что ее дело – следить за их выполнением. – Вы работаете над старыми делами и делаете это только с разрешения – моего или агента Бриггса. Если вы не можете следовать этим простым правилам, обузой становитесь не только вы, но и вся эта программа. – Агент Стерлинг посмотрела мне в глаза, и я отчетливо ощутила, что она хочет, чтобы эти слова прозвучали как угроза. – Я понятно объяснила?

Я еще отчетливее увидела то, что подтвердило мое первое впечатление об этой женщине: для нее это не просто работа, тут нечто личное.

Глава 12

– Она в каком-то смысле угрожала закрыть всю программу.

Майкл откинулся в своем кресле.

– Она профайлер и точно знает, какие угрозы позволят ей держать нас под контролем. Она тебя раскусила, Колорадо. Ты командный игрок, поэтому она угрожает не только тебе, а и нам.

Мы с Майклом сидели в гостиной. Слоан, Лия и Дин сдали пробные экзамены вчера – с блестящими оценками. Мы с Майклом их так и не сдали, но выполненные задания под нашими именами почему-то оказались сделаны. Похоже, Лия была щедра, но недостаточно, чтобы обеспечить нам и хорошие оценки. В результате нам с Майклом настоятельно рекомендовали засесть за учебу.

Я оказалась исполнительнее Майкла.

– Если бы ты была на ее месте, – спросил он, лукаво улыбаясь, – как бы ты угрожала мне?

Пришлось отвлечься от теста. Я просматривала ответы, которые Лия заполнила за меня, исправляя ошибки.

– Хочешь, чтобы я угрожала тебе?

– Я хочу узнать, как ты угрожала бы мне, – уточнил Майкл. – Разумеется, угроза закрытия программы не сработает. Не то чтобы я испытывал теплые чувства к ФБР.

Я постучала карандашом по бумаге. Вопрос Майкла давал приятную возможность отвлечься.

– Я начала бы с твоего «Порше», – сказала я.

– Если я буду плохим мальчиком, отберешь у меня ключи? – Майкл поиграл бровями, одновременно двусмысленно и смешно.

– Нет, – ответила я не задумываясь, – если будешь плохим мальчиком, я отдам твою машину Дину.

На мгновение повисла потрясенная тишина, а затем Майкл прижал руку к сердцу, словно его поразил выстрел, – жест, который выглядел бы смешнее, если бы в него недавно не стреляли на самом деле.

– Ты сам напросился, – сказала я. Майкл должен уже научиться не бросать мне перчатку, не будучи готовым к тому, что я приму вызов.

– Вот это и правда низко, Кэсси Хоббс! – Он явно был впечатлен.

Я пожала плечами.

– Вы с Дином будто заклятые враги или братья, которые вечно соревнуются. Ты предпочел бы, чтобы я сожгла твою машину, но не отдала ее Дину. Это идеальная угроза.

Майкл не стал возражать. Вместо этого он покачал головой и улыбнулся.

– Хочешь что-нибудь еще сказать, пока у тебя садистский период?

Я ощутила, как воздух будто выдавило у меня из легких. Он не мог знать, какой эффект на меня произведут эти слова. Я вернулась к тесту, позволив волосам упасть на лицо, но поздно – Майкл уже заметил промелькнувшие на нем ужас – ненависть – страх – отвращение.

– Кэсси…

– Я в порядке.

Лок была садисткой. Часть удовольствия, которое она получала от убийств, заключалась в том, что она представляла ощущения своих жертв. Я же не хотела причинять никому боль. Никогда. Но я прирожденный профайлер и инстинктивно распознаю слабости других. Знать, чего хотят люди, и знать, чего они боятся, – две стороны одной и той же монеты.

Майкл ведь даже не назвал меня садисткой. Я понимала это, и он понимал, что я не причиняла никому боль намеренно. Но иногда знание, что ты можешь что-то сделать, почти так же невыносимо, как и само реальное действие.

– Эй! – Майкл наклонил голову и всмотрелся в мое лицо. – Я пошутил. Не надо изображать Грустную Кэсси, ладно?

– Это не Грустная Кэсси, – ответила я. Были времена, когда он в такой момент откинул бы волосы с моего лица, задержал бы пальцы на моем подбородке… но не сейчас.

Неписаные правила говорили, что решать мне. Я ощущала, что он смотрит на меня, ждет, что я скажу. Он глядел на меня сверху вниз, его лицо замерло в нескольких сантиметрах от моего. Его губы находились в нескольких сантиметрах от моих.

– Я узнаю Грустную Кэсси, как только увижу, – возразил он, – даже вверх ногами.

Я отбросила волосы и откинулась. Пытаться скрыть чувства от Майкла невозможно, не стоило даже и пытаться.

– Вы с Лией снова разговариваете? – спросил он меня.

Я была благодарна за смену темы.

– Мы с Лией… в наших обычных отношениях, какими бы они ни были. Не думаю, что она планирует мою погибель.

Майкл с мудрым видом кивнул.

– Значит, она не собирается вцепиться тебе в горло, как только узнает, что ты нарушила святую заповедь «Не лезть к Дину»?

Я думала, мой визит к Дину прошлым вечером остался незамеченным. Похоже, я ошибалась.

– Я хотела проверить, как он. – Мне показалось, что нужно объясниться, хотя Майкл об этом не просил. – Не хотела, чтобы он оставался один.

Майкл считывал эмоции, а значит, умел отлично их скрывать, так что, когда я увидела, как что-то промелькнуло в его глазах, значит, он выбрал не скрывать это от меня. Ему нравилось, что я из тех обитателей этого дома, кто заботится о других. Он просто предпочел бы, чтобы тот, о ком я решила позаботиться прошлым вечером, был не Дин.

– И как обстоят семейные страдания нашего рыцаря угрюмого образа? – Майкл отлично изобразил голос человека, которому на самом деле не важен ответ на вопрос. Возможно, ему даже удалось бы обмануть другого чтеца эмоций, но моя способность не сводилась к анализу позы или выражения лица или к чувствам человека в каждый конкретный момент времени.

Поведение. Личность. Среда.

Майкл говорил резко, чтобы скрыть тот факт, что на самом деле ему важен ответ на этот вопрос.

– Если хочешь узнать, как справляется Дин, можешь просто спросить.

Майкл небрежно пожал плечами. Он не собирался признавать, что Лия, Слоан и я не единственные, кто переживал за Дина. Этот небрежный жест – заметное выражение участия, на которое я могла рассчитывать.

– Он не в порядке и не будет в порядке, пока Бриггс и Стерлинг не закроют это дело. Если они просто расскажут ему, что происходит, это поможет, но этого не случится – Стерлинг не допустит.

Майкл покосился на меня.

– Агент Стерлинг тебе определенно не нравится.

Я решила, что это высказывание не заслуживает ответа.

– Кэсси, ты не обижаешься на других просто так. На моей памяти ты проявила привередливость, когда Бриггс велел агентам повсюду следовать за тобой. Но агент Стерлинг тебе не нравится с первой секунды.

Я не собиралась ничего отвечать и на это высказывание, но Майклу не нужны слова. Он способен вести разговор с молчащим собеседником, считывая ответы по языку тела, по мельчайшим изменениям выражения лица.

– Ей не нравится программа, – сказала я, просто чтобы он перестал так пристально считывать мои эмоции, – не нравимся мы, а особенно не нравлюсь я.

– Ты не нравишься ей не так сильно, как думаешь, – тихо произнес Майкл. Я невольно наклонилась к нему, хотя не была уверена, что хочу услышать больше. – Агент Стерлинг не в восторге от меня, потому что я не в восторге от правил. Она боится задерживать взгляд на Дине дольше нескольких секунд, но она не боится его. Лия ей на самом деле нравится, хотя она ценит правила не больше, чем я. А Слоан ей кого-то напоминает.

Разница между моим даром и даром Майкла была так же заметна, как при игре в покер. Он видел многое из того, что Стерлинг хотела скрыть. Но почему она это скрывала – вопрос ко мне.

– Как дела с учебой?

Я подняла взгляд на стоящего в двери Джуда. Он был морпехом, а не классной дамой. Вопрос в его устах прозвучал совершенно непривычно.

– Еще не начинали, – весело ответил Майкл в тот же момент, когда я сказала: – Почти закончили.

Изогнув бровь, Джуд взглянул на Майкла, но не стал добиваться подробностей.

– Не оставишь нас на минутку? – спросил он вместо этого.

Майкл слегка наклонил голову набок, оценивая выражение лица Джуда.

– А у меня есть выбор?

Джуд почти улыбнулся.

– Полагаю, нет.

Когда Майкл удалился в свою комнату, Джуд подошел ближе и уселся на диван рядом со мной. Он посмотрел вслед Майклу. Он следил за движениями Майкла, и я подумала, что он замечает, как Майкл бережет пострадавшую ногу.

– Ты знаешь, почему эта программа занимается только старыми делами? – спросил меня Джуд, как только Майкл ушел.

– Потому что Дину было двенадцать, когда она началась? – предположила я. – И потому что директор Стерлинг хочет свести к минимуму вероятность, что кто-то узнает о ее существовании? – Это были простые ответы. Молчание Джуда заставило меня предложить более трудный: – Потому что при расследовании актуальных дел, – тихо ответила я, – кто-то может пострадать.

– Когда идет расследование, – произнес Джуд, тщательно подбирая слова, – люди постоянно заступают за черту. Все срочно, все – вопрос жизни и смерти. – Он потер большим пальцем подушечки остальных. – В горячке битвы ты делаешь то, что нужно, жертвуешь чем-то.

Джуд военный, он не разбрасывался такими словами, как «битва».

– Вы говорите не о том, что мы можем перейти какие-то линии, – сказала я, осмысливая только что услышанное и то, что знала. – Вы говорите о ФБР.

– Возможно, и так, – допустил Джуд.

Я попыталась проникнуться логикой Джуда. Читать интервью, изучать показания свидетелей, рассматривать фотографии мест преступлений – этим мы и так занимались. Какая разница, много лет этим документам или всего день. Теоретически риски те же – минимальные. Но в активных расследованиях ставки выше.

Неизвестный субъект, которого разыскивали Стерлинг и Бриггс, был на свободе прямо сейчас. Возможно, он планировал следующее убийство прямо сейчас. Было легко держать нас на расстоянии, когда речь шла о старых делах. Но если наше участие могло кого-то спасти…

– Это скользкая дорожка. – Джуд потер подбородок. – Я доверяю Бриггсу. По большей части.

– Вы доверяете агенту Стерлинг, – сказала я. Он не возражал. – А как насчет директора?

Джуд посмотрел мне в глаза.

– Что насчет директора?

Это директор поддался политическому давлению и сделал меня наживкой в деле Лок. Я хотела помочь. Он мне разрешил.

– Я слышал, вы с Ронни поцапались, – сказал Джуд, пресекая дальнейшее обсуждение. Он положил ладони на колени, оттолкнулся и встал. – Думаю, тебе лучше пока не спускаться в подвал. – Он дал мне обдумать услышанное. – Пару недель.

Недель? Я не сразу поняла, что происходит. Агент Стерлинг настучала на меня?

– Вы запрещаете мне спускаться в подвал? – резко спросила я.

– Ты профайлер, – спокойно произнес Джуд, – тебе там делать нечего. И, – добавил он чуть жестче, – тебе не следует совать нос в это дело.

За все время, что я здесь провела, Джуд ни разу не указывал нам, что делать. Во всем этом явно чувствовалась рука агента Стерлинг.

– Она хороший агент, Кэсси! – Джуд, похоже, точно понимал, о чем я думаю. – Если ты ей позволишь, она многому сможет тебя научить.

Лок меня тоже учила.

– Ей необязательно чему-то меня учить, – резко ответила я. – Если она поймает того, кто убил эту девушку, можно считать, что мы в расчете.

Джуд выразительно посмотрел на меня.

– Она хороший агент, – повторил он, – и Бриггс тоже. – Он двинулся к двери. Повернувшись ко мне спиной, он продолжал говорить, но так тихо, что я едва могла разобрать слова.

Еще долго после того как он ушел, я обдумывала эту еле слышную фразу. Он сказал, что Стерлинг хороший агент и Бриггс хороший агент. А потом, словно не в силах сдержаться, словно не осознавая, что произносит это вслух, он добавил еще кое-что:

– Было только одно дело, которое они не смогли раскрыть.

Ты

Сначала это приятно – видеть, как жизнь гаснет в ее глазах. Проводить большим пальцем по окровавленному лезвию ножа. Стоять над ней, ощущая, как ускоряется твой пульс, выбивая торжественный ритм: «Это сделал я. Это сделал я. Это сделал я».

Но теперь, теперь сомнения пробираются в твое сознание. Ты ощущаешь, как они прогрызают серое вещество, шепчут тебе знакомыми голосами.

– Ты был неаккуратен, – говорят они, – кто-то мог тебя заметить.

Но это не так. Тебя не видели. Ты действовал достаточно хорошо. Ты блестяще сдал экзамен. Ты связал ее. Ты заклеймил ее. Ты порезал ее. Ты повесил ее.

Ты это сделал. Ты справился. Но кажется, этого недостаточно. Ты чувствуешь, что этого недостаточно.

Ты недостаточно хорош.

Недостаточно силен.

Недостаточно умен.

Недостоин.

Если бы ты сделал все правильно, то до сих пор слышал бы ее крики. Пресса дала бы тебе прозвище. Они говорили бы в новостях о тебе, а не о ней. Она никто, ничтожество. Это ты сделал ее особенной. Но никто даже не знает о твоем существовании.

«Я сделаю это, – говоришь ты, – я сделаю это снова».

Но голос велит тебе подождать. Велит быть терпеливым. Все случится как надо – в свое время.

Глава 13

Я проснулась посреди ночи в холодном поту. Я не помнила, что за кошмар мне снился, но знала, что он был. Сердце бешено билось, и я не могла избавиться от чувства, будто я в ловушке. Я сбросила одеяло. Пальцы словно сами собой нащупали тюбик помады «Алая роза». Слоан заворочалась в кровати. Я задержала дыхание, выжидая, проснется ли она. Не проснулась. Как можно тише я выскользнула из кровати, а затем из комнаты. Мне нужны пространство и воздух. Мне нужно дышать.

В полной тишине я прокралась вниз по лестнице. Я даже не знала, что именно собираюсь делать, но в итоге оказалась у двери кухни.

– Я же говорил, я в порядке.

Я резко замерла, когда тишину сменили приглушенные голоса – двое спорили по ту сторону двери.

– Ты не в порядке, Дин. Ты не должен мириться с этим. Я не могу смириться с этим.

Агент Стерлинг и Дин. Они спорят.

Я услышала, как заскрежетали по полу ножки стула, и приготовилась отступить. Я ожидала звука шагов, но не услышала. Кто-то, похоже, оттолкнулся от стола, рассердившись.

– Вы ушли.

– Дин…

– Вы ушли из ФБР. Я думаю, мы оба знаем почему.

– Дин, я ушла, потому что не справлялась со своей работой. Я злилась. Мне нужно было доказать, что я не испугалась, и из-за меня убили человека. Все потому, что я не следовала правилам, потому, что Таннер не мог допустить ни одного провала.

Таннер – имя Бриггса. Тот факт, что агент Стерлинг использовала его в разговоре с Дином, заставил меня задуматься о том, что еще они пережили вместе. Это не похоже на разговор с ребенком, которого ты видел единожды, когда арестовали его отца.

– Как звали ту девушку? – Голос Дина звучал тише, чем у агента Стерлинг. Я с трудом разбирала его слова.

– Я не могу тебе этого сказать, Дин.

– Как ее звали?

– Ты не допущен к работе над активными расследованиями, Дин. Не лезь в это!

– Просто скажите мне, как ее звали, и я не буду лезть.

– Не думаю. – Голос агента Стерлинг становилось все сложнее различить. Мне показалось, что она, возможно, говорит тихо, чтобы не перейти на крик.

– Однажды я дал вам обещание. – Дин контролировал свой голос – слишком усиленно. – И я его сдержал. Скажите мне, как ее звали, и я обещаю не вмешиваться.

Мои пальцы сжали тюбик помады. Бриггс позволил мне прочесть досье Лок. Я запомнила имена всех ее жертв.

– Разве недостаточно, что я поклялась с этим разобраться? – резко спросила агент Стерлинг. – У нас есть надежные улики. Я не могу сказать, что это, но клянусь: они у нас есть. Дин, это подражатель. Рисует по номерам. Вот и все! Дэниел Реддинг в тюрьме и проведет там остаток своей жалкой жизни.

– Как ее звали?

– Почему ты хочешь это знать? – На этот раз голос агента Стерлинг прозвучал настолько громко, что я услышала бы ее, даже если бы не стояла у самой двери. – Скажи мне, и я отвечу на твой вопрос.

– Просто нужно.

– Недостаточно хороший ответ, Дин.

Молчание. По меньшей мере минуту молчали оба. Звук собственного дыхания казался мне невыносимо громким. Каждую секунду я ждала, что кто-то из них бросится к двери. Обнаружат, что я подслушиваю разговор, который, я это понимала, был более личным, чем все, что Дин когда-либо говорил мне. Но я не могла пошевелиться. Я забыла, как двигаться.

– Ее звали Глория, – это произнес Дин, не Стерлинг, и я не до конца понимала, о ком он сейчас. – Он познакомил ее со мной. Заставил ее назвать меня по имени. Спросил, хотела ли бы она стать моей мамой. Мне было девять. Я сказал, что мне не нужна новая мама, и тогда он посмотрел на Глорию и сказал: «Какая жалость».

– Ты не знал! – Голос Стерлинг снова стал тихим, но достаточно высоким, чтобы расслышать.

– А когда я узнал, – ответил Дин, и было слышно, что его голос вот-вот сорвется, – он перестал говорить мне их имена.

Еще одна мучительно длинная пауза. Быстрое биение моего сердца заглушало звуки дыхания. Я сделала шаг назад, крошечный беззвучный шаг.

Я не должна здесь находиться. Я не должна это слышать.

Я повернулась, но даже спиной к двери я услышала, как агент Стерлинг ответила на вопрос Дина:

– Эту девушку звали Эмерсон Коул.

Вернувшись в кровать, я закрыла глаза и попыталась не думать о том, что подслушала, отпихивая знание на задворки сознания. Невозможно оправдать тот факт, что я простояла под дверью слишком долго. Безуспешно!

Дин и агент Стерлинг не просто встречались раньше. Они знали друг друга. У них есть общая история. «Перестань думать об этом, – сказала я себе. – Не делай этого». Я не могла остановиться, точно так же, как Слоан не могла, увидев математическое уравнение, не начать вычислять ответ.

Дин однажды дал вам обещание, агент Стерлинг, и, каким бы оно ни было, сдержал его. Единственное, что я могла сделать, чтобы не лезть в жизнь Дина, – забраться вместо этого в голову агента Стерлинг. Вам не нравится думать про дело Дэниела Реддинга. Вы переживаете за Дина. Майкл сказал, вы боитесь даже смотреть на него, но вы явно не вините его за то, что совершил его отец.

Наконец я осознала еще одно следствие из этого разговора. Вы знаете, что Дин узнал о преступлениях отца, так ведь? Вы знаете, что Дэниел Реддинг заставлял сына смотреть.

Слова, которые Дин прошептал мне вчера, секрет, который он, возможно, не сообщал больше никому, она знала. Почему-то из-за этого мне еще сложнее не злиться на агента Стерлинг.

Вы думаете, что можете защитить его. Вы думаете, если он не будет знать, что происходит, то это его не затронет. Вот почему вы не хотели говорить ему имя Эмерсон.

Если агент Стерлинг знала его настолько хорошо, если она так за него переживала, почему она не могла понять, что его убивало именно незнание? Неважно, подражатель ли этот убийца, тот факт, что Дину непременно нужно узнать имя жертвы, дал мне понять, что он не может отделить одну историю от другой. Он обвинял себя в гибели этой девушки так же, как и в гибели остальных.

«Я сказал ему, что мне не нужна новая мама».

И Дэниел Реддинг ответил: «Какая жалость». В сознании Дина – а может быть, и его отца – по меньшей мере одна из жертв Дэниела Реддинга погибла, потому что она не смогла бы заменить Дину мать, потому что Дин ответил, что она ему не нужна.

Отлично у меня получилось анализировать Стерлинг, а не Дина.

Стук. Что-то маленькое, холодное ударило в мою голову. На секунду я подумала, что мне померещилось, потом снова: тюк. Я открыла глаза, повернулась к двери, вытерла лицо – оно оказалось влажным. Когда мои глаза привыкли к уровню освещения, в меня попали в третий раз.

– Лия, – прошипела я шепотом, чтобы не разбудить Слоан, – перестань бросаться в меня льдом!

Лия кинула в рот кусочек льда и покатала его языком. Не говоря ни слова, она жестом позвала меня в коридор. Уверенная, что она продолжит кидаться льдом, пока я не соглашусь, я выбралась из кровати и последовала за ней. Она закрыла дверь спальни и потащила меня в ближайшую ванную. Закрыв дверь, она включила свет, и я увидела, что у нее в руках не только чашка со льдом, еще она держала блестящую мятно-зеленую футболку.

Я переводила взгляд с футболки в руке Лии на ее собственную одежду: черные кожаные штаны и серебристый топ без спинки, который держался на месте благодаря цепочке, обвивавшей ее шею.

– Что это за наряд? – спросила я.

Лия ответила на мой вопрос приказом.

– Надевай это!

Она бросила мне футболку. Я отступила на шаг.

– Зачем?

– Потому что, – сказала Лия, словно мы не поссорились дважды за последние сорок восемь часов, – ты не можешь пойти на вечеринку студенческого братства Колониального университета в пижаме.

– Вечеринку студенческого братства, – повторила я. Потом до меня дошла остальная часть предложения: Колониальный университет – место преступления.

– Это плохая идея, – сообщила я Лии, – Джуд нас убьет. Не говоря уже о том, что агент Стерлинг и так вышла на тропу войны, а мы со Слоан всего-то воссоздали место преступления в подвале.

– Слоан воссоздала место преступления, – поправила Лия, – а тебя просто там застали.

– Ты сумасшедшая, – сообщила я Лии, изо всех сил стараясь говорить шепотом, – хочешь, чтобы мы выбрались из дома, явились на студенческую вечеринку в университете, где сейчас идет расследование. Забудь про Джуда и агента Стерлинг. Нас Бриггс убьет.

– Только если нас поймают, – возразила Лия, – и, в отличие от некоторых рыжих в этой комнате, не быть пойманной – моя специализация. Надевай платье, Кэсси!

– Какое платье?

Лия подняла с пола блестящую вещицу, которую я приняла за футболку.

– Вот это платье.

– В каком мире вообще эта штука может оказаться достаточно длинной, чтобы считаться платьем?

– Это платье. С настоящего момента это твое платье, и ты наденешь его, не возражая, потому что мальчики из студенческого братства более разговорчивы, если открыть немного ножек.

Я вдохнула, собираясь возразить Лии, но она шагнула вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и прижала меня к раковине.

– Ты профайлер, – сказала она, – скажи мне, как Дин будет чувствовать себя, если ФБР запорет это дело. Потом скажи мне, уверена ли ты на сто процентов, что мы не заметим чего-то, что они упустили.

У ФБР были профайлеры и специалисты по допросам, обученные агенты, опытные. Они обладали ресурсами, которых не было у нас, но ни у кого не было таких инстинктов, как у нас. В этом и есть суть программы. Именно поэтому Джуд боялся, что, если ФБР начнет использовать нас в активных расследованиях, они не смогут остановиться.

– Как ты думаешь, с кем студенты охотнее станут разговаривать, – спросила Лия, – с агентами ФБР или с двумя нескромно одетыми и совершеннолетними на вид девушками?

Даже если не брать в расчет наши способности, Лия права. Никто не заподозрит, что мы участвуем в расследовании. Возможно, нам расскажут что-то, чего не знает ФБР.

– Если Стерлинг предполагала, что она каким-то образом может заставить директора закрыть программу, она врала. Гарантирую, это не в ее компетенции. Самое большее – она отошлет домой кого-то из нас, и я готова поставить крупную сумму, что это будешь не ты, потому что ты – симпатичная, светлая альтернатива Дина, которому директор никогда не доверял и который никогда ему не нравился. – Лия отступила на шаг, давая мне вздохнуть свободнее. – Ты говоришь, что переживаешь за Дина, – сказала она, понизив голос, – утверждаешь, что хочешь помочь. Это и есть помощь. Я много тебе лгала, Кэсси, но не о помощи Дину. Я не стала бы делать это ради тебя, ради Майкла или даже ради Слоан. Но я готова, танцуя, войти в ад и флиртовать с самим дьяволом ради Дина, так что либо ты наденешь это чертово платье, либо убирайся к дьяволу с моей дороги.

Я надела платье.

– Ты уверена, что это не футболка? – спросила я, оценивая его длину.

Придерживая мое лицо рукой, Лия покрыла его основой для макияжа, а затем вытащила тюбик розовой блестящей помады и палетку с черной тушью.

– Это платье, – заверила она.

В такие моменты я как никогда сильно хотела, чтобы Лия не была склонна к компульсивному вранью.

– Как мы вообще попадем на эту вечеринку? – спросила я.

Лия ухмыльнулась.

– Так получилось, что я как раз знаю мальчика с тачкой.

Глава 14

«Порше» Майкла был напоминанием о его жизни до программы. Глядя на то, как он ведет машину, было легко представить, каким он был тогда – нахальный парень с трастовым фондом, который меняет частные школы одну за другой, проводит лето в Хэмптонсе, а затем летит на частном джете на Сен-Берт или Сент-Люсию, чтобы провести там длинные выходные. Было легко представить, как Майкл меняет девушек, одну за другой.

Лия сидела на переднем сиденье рядом с ним. Она откинулась, прислонившись к кожаному подголовнику, длинные волосы развевались на ветру. Она опустила окно и явно не собиралась его закрывать. Время от времени она бросала взгляд на Майкла. Хотелось бы мне прочесть эмоции на ее непроницаемом лице. О чем она думала? Что она чувствовала, когда смотрела на Майкла? Майкл не отрывал взгляда от дороги.

Я изо всех сил пыталась не анализировать их обоих, но постоянно возвращалась к мысли о том, что Лия попросила Майкла присоединиться к нам в этой рискованной поездке, и он согласился помочь. Почему?

Потому что нельзя упускать возможность влипнуть в неприятности. Потому что он в долгу перед ней. Потому что, как бы сильно Майклу ни нравилось подкалывать Дина, он не хотел видеть, как тот истекает кровью. Эти ответы заполнили мое сознание, и Майкл поймал мой взгляд в зеркале заднего вида. Он однажды сказал мне, что, когда я кого-то анализирую, в уголках глаз у меня появляются легкие морщинки.

– Мы сделаем небольшой крюк, – произнесла Лия. Майкл оглянулся на нее, и она показала кончиком темно-фиолетового ногтя. – Сверни на следующем съезде. – Она оглянулась на меня. – Нравится поездка?

Она сидела впереди. Я сзади.

– Я тут не ради развлечения.

Она перевела взгляд с меня на Майкла, а затем обратно.

– Нет, ты делаешь это не ради развлечения, а ради Дина.

Лия выделила имя Дина чуть сильнее, чем другие слова в этом предложении. Руки Майкла слегка напряглись на руле. Лия хотела, чтобы он знал: я здесь ради Дина. Она хотела, чтобы он об этом задумался.

– На заправку, – указала Лия. Майкл заехал на заправку и припарковался. Лия улыбнулась. – Вы ждите тут.

Совершенно в ее духе – устроить переполох и свалить. Как бы тщательно Майкл это ни скрывал, я понимала, что он сейчас задается вопросом, что именно заставило меня рискнуть ради Дина. Так же, как я всю поездку пыталась понять, почему Майкл согласился на предложение Лии.

Лия продемонстрировала чудеса гибкости, выбравшись из открытого окна, не открывая дверь.

– Это плохая идея, – сказала я вслед Лии, которая бодро шагала к мини-маркету.

– Почти наверняка, – согласился Майкл. С заднего сиденья не разглядеть его лица, но слишком легко представить зловещий блеск в его глазах.

– Мы сбежали из дома, чтобы поехать на студенческую вечеринку, – сказала я, – и я уверена, что это не платье.

Майкл повернулся на сиденье, окинул взглядом мой наряд и улыбнулся.

– Зеленый тебе идет.

Я не ответила.

– Теперь твоя очередь сказать что-то насчет того, как эта футболка подчеркивает цвет моих глаз. – Майкл произнес это так серьезно, что я невольно улыбнулась.

– Твоя футболка синяя, а глаза орехово-карие.

Майкл наклонился ко мне.

– Знаешь, что говорят про такой цвет глаз?

Лия открыла пассажирскую дверь и плюхнулась на сиденье.

– Нет, Майкл. Что говорят про такой цвет глаз? – Она ухмыльнулась.

– Ты нашла, что хотела? – спросил Майкл.

Лия сунула мне коричневый бумажный пакет. Я открыла его.

– Красный «Гаторейд» и стаканчики?

Лия пожала плечами.

– Приехав в Рим, делай как римляне. Приехал на студенческую вечеринку – пей сомнительный фруктовый пунш из красных стаканчиков.

Насчет пунша Лия оказалась права, да и насчет стаканчиков. В слабо освещенном зале общежития было достаточно темно, так что никто не заметил, что у наших напитков слегка другой оттенок красного.

– Что теперь? – спросила я у Лии, перекрикивая оглушительную музыку.

Она качнула бедрами, и верхняя часть тела продолжила это движение. Так что стало ясно, что в лимбо она играет лучше всех. Она оценивающе взглянула на трех парней у стены и подтолкнула Майкла к блондинке с покрасневшими глазами.

– Теперь, – сказала она, – будем заводить друзей.

Поехали как-то профайлер, чтец эмоций и детектор лжи на вечеринку…

Через час Майкл определил, кто из присутствующих сильнее других потрясен убийством, впечатлившим весь кампус. Мы нашли несколько студентов, расстроенных по другим причинам, включая безответную любовь и подставы со стороны соседей по комнате, а также по множеству других, но имелась определенная комбинация печали, восхищения и страха, которую Майкл определял как признак тех, кто может быть нам интересен.

К несчастью, большинство тех, кто мог быть нам интересен, ничего интересного нам не рассказали.

Лия потанцевала по меньшей мере с половиной парней и заметила по меньшей мере три десятка случаев вранья. Майкл изображал сочувствие и был готов выслушать все, чем хотели поделиться девушки. Я держалась с краю, покачивая в стакане поддельный пунш и окидывая набившихся в зал студентов взглядом профайлера, как желейных мишек в банке, когда нужно угадать, сколько их. Казалось, здесь собрались все студенты Колониального университета, и, судя по общей нетрезвости, они-то пили не «Гаторейд».

– У всех свои способы переживать горе. – Ко мне подошел какой-то парень. Рост немногим меньше, чем метр восемьдесят, одет в черное. У него начала пробиваться бородка, а лицо украшали очки в пластиковой оправе, которые, как я подозревала, он носил не по назначению врача. – Мы молоды. Мы не должны умирать. Надраться дешевым алкоголем – их отчаянная попытка вернуть себе иллюзию бессмертия.

– Их попытка, – повторила я, пытаясь выглядеть так, будто он меня заинтересовал, а не так, будто с вероятностью 40 % он может оказаться студентом философского и с вероятностью 40 % готовился стать юристом, – но не твоя?

– Я, скорее, реалист, – ответил парень. – Люди умирают. Молодые, красивые, те, у кого вся жизнь была впереди. Единственное подлинное бессмертие – сделать что-то, что запомнят.

Определенно с философского. Сейчас он начнет кого-нибудь цитировать.

– «Жить – это страдать, выжить – это найти в страдании смысл».

Вот оно! Чтобы вытянуть информацию из этого типа, не придется заставлять его говорить – проблема в том, чтобы он сказал хоть что-нибудь сущностное.

– Ты ее знал? – спросила я. – Эмерсон Коул?

Этот парень не входил в число тех студентов, которых выделил Майкл, но еще до того, как он ответил, я поняла, что ответ будет положительным. Он не скорбел о гибели Эмерсон, но знал ее.

– Мы ходили на один курс. – Лицо парня стало серьезным. Он прислонился к стене.

– На какой?

– «Монстры или люди», – ответил парень, – курс профессора Фогля. Я проходил его в прошлом году. Теперь я помощник преподавателя. Фогль пишет книгу, и я его ассистент.

Я попыталась поймать взгляд Лии, которая проводила время на танцплощадке. Профессор Фогль был в числе тех, кто представлял интерес для следствия. Он вел курс о серийных убийцах. И вот его ассистент заговорил со мной.

«Ему нравится, когда он пытается привлечь чье-то внимание, – подумала я, наблюдая, как Лия танцует, переходя от одного парня к другому, выслушивая их вранье, – а не тогда, когда кто-то интересуется им».

– Ты ее знала? – спросил парень, внезапно переведя разговор на меня. – Эмерсон. Ты ее знала?

– Нет, – сказала я, невольно задумавшись о том, чего стоило Дину узнать ее имя. – Думаю, можно сказать, она была подругой друга.

– Врешь! – Парень протянул руку и заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не отшатнуться. – Я считаю себя превосходным знатоком характеров.

Ты считаешь себя превосходным во всем.

– Ты прав, – сказала я, уверенная в том, что это его любимые слова, – я здесь даже не учусь.

– Ты видела сюжет в новостях и решила посмотреть, как тут что.

– Вроде того. – Я решила подыграть парню, изобразив, что впечатлена его проницательностью. – Я слышала, что профессор привлек внимание следствия из-за своего курса, который слушал и ты.

Парень пожал плечами.

– Была там одна лекция…

Я шагнула вперед, и взгляд парня метнулся к моим ногам. Наряд, который Лия выбрала для меня, немногое оставлял на волю воображения. У него за спиной я заметила Майкла, который показал на мальчика и поднял брови. Нет необходимости кивать, чтобы показать, что я нашла интересную зацепку, Майкл прочел ответ на моем лице.

– Я могу показать тебе эту лекцию. – Парень перевел взгляд с моих ног на лицо. – У меня на ноуте есть все презентации профессора Фогля. И у меня есть ключ от лекционного зала. – Парень покрутил на пальце некий ключ. – Можешь представить, что пришла на лекцию. Если, конечно, ты не хочешь остаться здесь, чтобы топить свою печаль в спиртном, как эта масса.

Я посмотрела в глаза Майклу через голову парня.

«Следуй за мной, – подумала я, надеясь, что он сможет прочитать мои намерения по лицу. – Это слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить».

Глава 15

– Садись! Я включу свет. – Парня звали Джеффри. С двумя «ф». Так он представился, пока мы шли к лекционному залу, как будто, если бы я случайно решила, что он Джефри с одной «ф», произошла бы ужасная трагедия.

Я не собиралась поворачиваться спиной к человеку, выманившему меня с вечеринки, и подождала, пока Джеффри через два «ф» включит свет, стоя спиной к стене. Лампы замигали над головой, и аудиторию затопил свет. Сотни старомодных деревянных парт расставлены идеальными рядами. В передней части зала находилась сцена. Джеффри зашагал по проходу между рядами.

– Не струсила? – спросил он. – Криминология – это не для всех. – Большинство людей на этом остановились бы. Джеффри не стал: – Я готовлюсь стать юристом.

– Философию взял дополнительной специализацией? – не удержавшись, спросила я.

Он помолчал и странно посмотрел на меня.

– Второй основной.

Не отводя от меня взгляда, Джеффри забрался на сцену и подключил свой ноутбук к проектору.

Кто вообще приносит ноутбук на вечеринку?

Я сама ответила на свой вопрос: человек, который изначально планировал привести сюда девушку, чтобы устроить для нее шоу. Я села, по-прежнему настороженная, но уже не так сильно ожидая опасности. Джеффри не наш неизвестный субъект. Он настолько хорошего мнения о себе, что определенно не стал бы убивать ради самоутверждения.

Впрочем, в Лок я этой потребности тоже не ощущала.

– Надеюсь, мы не опоздали. – По аудитории разнесся радостный голос Майкла. Он последовал за мной. Отлично. Джеффри, стоявший на сцене, нахмурился. Я повернулась на стуле и увидела, что Майкл пришел не один. С ним была симпатичная блондинка с пышными формами, в хипстерских очках.

– Джеффри.

– Брайс.

Джеффри через два «ф» и девушка-хипстер явно знали друг друга. Джеффри вздохнул.

– Вероника, это Брайс. Брайс, это Вероника.

Майкл и последовал за нами, и привел подкрепление. Подкрепление, которое знакомо с Джеффри и, если я не ошибаюсь, от него не в восторге. Майкл, наверное, выцепил тебя из толпы в тот же момент, как увидел, что Джеффри уходит со мной.

– Приятно познакомиться, – сказала я Брайс. Та обхватила Майкла за талию. Видеть, как она касается его, в тысячу раз хуже, чем видеть Майкла с Лией.

По крайней мере, Лия была одной из нас.

– Джеф, – произнесла Брайс, явно наслаждаясь присутствием Майкла и намеренно сокращая имя Джеффри так, чтобы его позлить, – это Таннер. Мы пришли посмотреть шоу.

Я поймала взгляд Майкла, и мне пришлось наклонить голову, чтобы не рассмеяться. Я выбрала в качестве псевдонима имя агента Стерлинг, а Майкл – агента Бриггса.

– Вас не приглашали, – Джеффри ровным голосом обратился к Брайс.

Брайс пожала плечами и плюхнулась на стул через проход от меня.

– Сомневаюсь, что вы хотите, чтобы профессор Фогль узнал, что вы устроили это представление, – сказала она, почти не оставляя сомнений, что она уже побывала на моем месте и смотрела это маленькое представление Джеффри.

– Ладно, – сдался Джеффри. Он повернулся ко мне. – Брайс тоже на моем курсе. Затем, обращаясь к Майклу, пояснил: – Я помощник профессора.

Майкл ухмыльнулся.

– Отлично.

– Ага, – лаконично ответил тот, – отлично.

– Я про твою бородку. – Майкл небрежно покрутил в пальцах прядь волос Брайс. Я бросила на него короткий взгляд. Если мы позлим Джеффа, ассистента профессора, это может сработать в нашу пользу, но только если он не разозлится достаточно, чтобы выгнать Майкла вон.

Через несколько напряженных секунд Джеффри решил игнорировать и Майкла, и Брайс, и продолжил представление.

– Добро пожаловать на курс «Психология: 315 – „Монстры или люди: психология серийных убийц“». Голос Джеффри разносился по аудитории, и я буквально видела того, кому он подражал. Выражение лица изменилось, когда он прошелся по сцене, переключая один слайд за другим.

Тело. Еще одно тело. Еще одно тело. Изображения быстро сменяли друг друга.

– Люди судят о человечестве по его достижениям, по матерям терезам, эйнштейнам и обычным людям, которые проявляют героизм множеством разных способов тысячи раз на дню. Когда наступает трагедия, когда кто-то делает что-то настолько ужасное, что мы даже не можем это осмыслить, мы делаем вид, что совершивший это – не человек. Как будто нет континуума, который простирался бы от нас до них,как будто обычный человек не может быть злодеем – множеством разных способов, тысячи раз на дню. Вот почему мы не можем отвести взгляд от сошедшего с рельсов поезда, вот почему мы смотрим новости, когда находят тело, вот почему самые известные серийные убийцы в мире получают тысячи писем каждый год.

Джеффри читал с экрана. Как бы хороша ни была его подача, лекцию писал не он. Я сосредоточилась на ее авторе. Слушая, как Джеффри повторяет лекцию профессора Фогля, я предположила, что тот был масштабной фигурой. Судя по размерам этого зала, его лекции популярны. Вероятно, он хороший рассказчик. Он в восторге от своей темы и уверен, что этот восторг разделяет остальное человечество.

– Философ Фридрих Ницше говорил, что тот, кто сражается с монстрами, рискует сам стать монстром. «Если ты смотришь в бездну достаточно долго, она посмотрит на тебя». – Джеффри задержался на слайде с десятками фотографий – не тел, а людей. Я узнавала некоторых из них, они висели на стенах у нас дома, улыбались нам из рамок – постоянное напоминание, что монстр, на которого мы охотимся, может быть кем угодно: соседом, отцом, другом… тетей.

– Чарльз Мэнсон, Джон Уэйн Гейси, Сын Сэма. – Джеффри помолчал для пущего эффекта. – Тед Банди, Джеффри Данмер – эти имена что-то для нас значат. В этом семестре мы обсудим их всех, но начнем с истории поближе к дому.

Фотографии исчезли, и их сменила одна – мужчина с темно-русыми волосами и глазами того же оттенка коричневого. Он выглядел нормальным. Непримечательным. Безобидным.

– Дэниел Реддинг, – сказал Джеффри. Я пристально смотрела на фотографию, пытаясь уловить сходство с человеком, которого знала. – Я изучал дело Реддинга последние четыре года, – продолжал Джеф.

– И под «я» имеется в виду профессор, – громким шепотом сообщила Брайс Майклу. Джеффри через два «ф» ее проигнорировал.

– На счету Реддинга по меньшей мере десяток убийств за пять лет. Они начались, когда его жена сбежала, за несколько дней до его двадцать девятого дня рождения. Тела нашли на ферме Реддинга в течение трехдневных раскопок, последовавших за его арестом. За границами штата идентифицировали еще несколько жертв, убитых похожим образом.

На экране появилось фото места преступления. Женщина, давно умершая, свисала с вентилятора под потолком. Я узнала веревку – черный нейлон. Руки связаны за спиной. Ноги тоже связаны. Пол под ней промок от крови. Рубашка разорвана, и под ней я видела порезы – некоторые длинные и глубокие, некоторые поверхностные, некоторые короткие. Но мое внимание привлек ожог у нее на плече, как раз под ключицей. Кожа была ярко-красной: выпуклой, обожженной, приподнявшейся – в форме буквы R.

Вот что отец Дина делал с этими женщинами. Вот на что он заставлял Дина смотреть.

– Связать! Заклеймить! Порезать! Повесить! – Джеффри пролистал серию фотографий тела вблизи. – Таков был modus operandi Реддинга, его образ действий.

Когда я услышала, как Джеффри использует специальную терминологию, мне захотелось его ударить. Он не знает, о чем говорит! Для него это просто картинки. Он не знал, каково это – узнать о пропаже близкого человека или проникнуть в разум убийцы. Он просто мальчишка, который играет с чем-то, чего не понимал.

– По случайному совпадению, – вмешалась Брайс, – именно так называется книга профессора Фогля.

– Он пишет книгу? – спросила я.

– Про дело Дэниела Реддинга, – ответил Джеффри. Он явно не собирался позволять кому-либо отвлечь своих зрителей. – Думаю, вы теперь понимаете, почему он привлек интерес следователей по делу Эмерсон. Ее заклеймили, знаете ли.

– Ты говорил, она с твоего курса. Вы были знакомы. – Мой голос звучал ровно. То, что Джеффри мог так спокойно говорить об убийстве девушки, которую он знал, заставило меня пересмотреть предшествующий анализ – возможно, он способен на убийство.

Джеффри посмотрел мне в глаза.

– Люди выражают скорбь по-разному, – произнес он. Возможно, мне показалось, но в уголках его губ промелькнула легчайшая тень улыбки.

– Она состояла в моей группе, – сообщила Брайс. – Мы работали над проектом, который нужно сдать в конце семестра. Профессор распределил нас по группам. Эмерсон такая… милая, бойкая, я даже сказала бы. Я хочу отметить, вряд ли кто будет держаться бойко на курсе про серийных убийц, но Эмерсон была именно такой, милой со всеми. Один из парней в нашей группе, видели бы вы его, многоножка-броненосец. Скажешь ему что-нибудь, и он будто в шар сворачивается. Но Эмерсон смогла и его разговорить. А Дерек – еще один парень из нашей группы, тот еще тип, неприятный такой: «Если вы не знаете, кто в вашей группе тот еще тип, то, скорее всего, вы этот тип и есть». Это вот и был Дерек, но Эмерсон могла заткнуть его, просто улыбнувшись.

Брайс в отличие от Джеффри говорила не отстраненно. Ее явно расстроило то, что случилось с Эмерсон, для нее это не просто представление. Она прислонилась к Майклу.

– Эмерсон не пришла на экзамен. – Джеффри закрыл ноутбук. – Профессор Фогль плохо себя чувствовал. Я распечатал тесты – по одному экземпляру на студента. Пришли все, кроме Эмерсон. Я думал, что она… – Джеффри замолчал. – Неважно.

– Ты думал, она что? – спросил Майкл.

Джеффри прищурился.

– А тебе какая разница?

Разница была, но, прежде чем я успела придумать рациональное объяснение, зачем нам эта информация, телефон Майкла завибрировал. Он вытащил его, прочитал сообщение и встал.

– Извини, Брайс, – сказал он, – мне пора.

Брайс пожала плечами. Она явно не собиралась долго огорчаться из-за его ухода. Майкл пошел к двери, на ходу поймав мой взгляд.

– Лия, – произнес он одними губами.

– Мне тоже пора, – сообщила я. – Это было… впечатляюще.

– Уже уходишь? – Джеффри искренне удивился. Похоже, ему показалось, что его метод сработал: мертвая девушка, пугающая лекция, впечатляющие фото. Я явно должна была упасть ему в объятия.

– Знаешь что, – произнесла я, борясь с желанием закатить глаза, – дай мне свой номер!

Глава 16

Сообщение Лии вернуло нас не на вечеринку. Похоже, в отличие от меня она не осторожничала и была готова действовать в одиночку.

– Что именно пишет Лия? – спросила я.

Майкл показал мне телефон: криво снятая фотография Лии с двумя студентами – один высокий, другой полный, оба слегка не в фокусе.

– Отлично беседуем, – прочитала я сопроводительный текст, – Херон-холл, крыша. – Я помолчала. – Что она делает на крыше какого-то здания?

– Допрашивает подозреваемых, которые не подозревают, что их допрашивают? – предположил Майкл, и в его голосе послышалось напряжение.

– Есть какая-то вероятность, что на фото не подозреваемые? – Мне хотелось верить, что Лия не останется наедине с кем-то, кого считает способным на убийство. – Может, это просто друзья Эмерсон.

– Она прислала фото, – безэмоционально ответил Майкл.

«На случай, если что-то произойдет», – дополнила я. Лия прислала фото парней, с которыми разговаривала, на случай, если, когда мы поднимемся на крышу Херон-холла, ее там не будет.

Не стоило оставлять ее одну на вечеринке. Я так увлеклась тем, чтобы вытянуть информацию из Джеффри, что даже не сообщила Лии, что ухожу.

«Дин ее не оставил бы», – подумала я, не в силах остановиться. Вот почему он единственный в мире, ради кого она прошла бы сквозь огонь, а мы с Майклом не попадали в число таких людей. Я ускорила шаг.

– Она будет смеяться над нами за то, что мы переживали, – сказал Майкл, обращаясь и ко мне, и к самому себе. – Либо примет это как личное оскорбление. – Он тоже зашагал быстрее. С каждым шагом я представляла разные варианты того, что именно может повернуться к худшему.

Лия одна из нас. С ней все должно быть в порядке. Пожалуйста, пусть все будет в порядке. Наконец мы дошли до Херон-холла. Здание, похожее на башню в готическом стиле, сегодня вечером явно закрыто и заперто.

«ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Майкл даже не задумывался.

– Хочешь пройти первой, или сначала я?

Я услышала смех Лии еще до того, как увидела ее. Легкий звук, почти как звон колокольчика, музыкальный и радостный, и почти наверняка лживый.

Шагнув вперед, Майкл открыл дверь на крышу.

– После вас, – сказал он.

Мышцы постепенно расслаблялись, когда я вышла на крышу, освещенную лунным светом. Я высматривала Лию. Как только я увидела, что она в порядке, отметила, что ее представления о моде, пожалуй, распространяются и на выбор мест для свидания. Не просто башня, не просто запертая башня, но крыша запертой башни. Отсюда виден весь кампус – он простирался под нами россыпью огней в темноте.

Лия, стоявшая на другой стороне крыши, заметила нас. С ней были двое парней.

– Вы пришли, – сказала она, делая такие движения, которые заставили бы меня занервничать, даже если бы она стояла на твердой земле.

– Не переживайте, – прошептала Лия, обнимая меня как самая радостная пьяница в мире. – Все под контролем. Ничего, кроме «Гаторейда». И если кто-то спросит, меня зовут Сэди.

Лия повернулась к парням. Я последовала за ней, невольно вспоминая, что Сэди – реальное имя Лии. Никто из нас не знал, почему она предпочитает другое. Только Лия способна использовать имя, данное ей при рождении, в качестве маски.

– Дерек, Кларк, это… – Лия икнула, и Майкл воспользовался моментом, чтобы представить нас.

– Таннер, – сказал он, протягивая руку для рукопожатия, – а это Вероника.

Мальчик слева был высоким и опрятным, с прической как у политика и классически красивым лицом. Возможно, он гордится своими грудными мышцами.

– Я Дерек, – представился он, подавая мне руку.

«Определенно гордится», – подумала я.

Дерек пихнул локтем парня справа, достаточно сильно, чтобы тот всерьез качнулся. Восстановив равновесие, он тоже протянул мне руку.

– Кларк, – невнятно произнес он.

– Как утка крякаешь, – сообщил ему Дерек. – Кларк, Кларк, Кларк!

Не обращая внимания на Дерека, я сосредоточилась на Кларке. Его рукопожатие оказалось неожиданно твердым, но руки мягкими. Да, слово «мягкий» лучше всего к нему подходило. Маленький, круглый, он выглядел так, будто сделан из глины, которая так и не застыла. Кожа у него была в пятнах, и он не сразу поймал мой взгляд.

Внезапно до меня дошло.

– Дерек, – сказала я, – и Кларк.

Вроде бы Брайс упоминала, что одного из парней, с которыми они работали над проектом для курса, звали Дерек? А другой напоминал ей многоножку-броненосца.

Как вообще Лии это удалось? Она лукаво посмотрела на меня, и я осознала, что недооценивала ее. Не следовало бы – не тогда, когда она делала что-то ради Дина.

– Блестящая дедукция, – сообщил мне Дерек с фирменной улыбкой, которую он, вероятно, репетировал перед зеркалом. – Позвоните в «Менса», – добавил он, – у нас тут девочка-гений!

Его покровительственный тон сообщил мне: он не ожидает, что я распознаю унижение. Я внезапно отчетливо поняла, что имела в виду Брайс, когда сказала, что он «тот еще тип». Почти наверняка из богатой семьи – предположу, что за ним стоит длинная династия адвокатов, учившихся в вузах «Лиги плюща». Он наслаждался звуком собственного голоса еще сильнее, чем Джеффри. Явно из тех, кто затевает дискуссии на занятиях, просто чтобы доказать свое превосходство. Он наверняка отбеливал зубы.

– Кларк и Дерек знали ту девушку, – сообщила Лия заплетающимся языком. – Я встретилась с Дереком на вечеринке. Он позвал Кларка. Я его попросила. – Она прижалась к груди Дерека и протянула руку к щеке Кларка. Кларк густо покраснел. Дерек кивнул мне через голову Лии, словно ее присутствие у него на груди доказывало, что и я должна здесь находиться.

Официально заявляю: никогда больше не надену это платье.

– Какую девушку? – спросила я.

– Которую убили, – ответил Дерек, – Эмми.

– Эмерсон, – негромко произнес Кларк.

– Что это было, Кларк? – спросил Дерек, улыбаясь нам, словно неспособность Кларка ясно выражаться была самой блестящей шуткой в мире.

– Ее звали Эмерсон, – проговорил Кларк, покраснев еще сильнее, чем до этого от прикосновения Лии.

– Я так и сказал. – Дерек поднял ладони жестом, который я перевела примерно так: «Да что не так с этим парнем – ну что с ним делать-то?»

Кларк пробурчал что-то в ответ, Дерек не обратил на него внимания.

– Она училась с нами на одном курсе, – сообщил мне Дерек.

– Похоже, я сегодня видела помощника вашего преподавателя. – Я оценила их реакцию: Дерек застыл, Кларк не шевелился. Я буквально ощутила, как стоящий рядом Майкл каталогизирует их выражения лиц.

– Он тот еще нахал, – ответил Дерек.

Честно говоря, мне казалось, что нахалам, которые живут среди себе подобных, не стоит начинать кидаться в нахалов камнями.

– Джеффри, похоже, любит поговорить про смерть, – сказала я, – прямо очень любит. А об Эмерсон он говорил так, будто ему все равно.

Соглашаться с Дереком – что лить воду на горящее масло. Только сделаешь еще хуже.

– Джеф, помощник преподавателя, считает, что, если ходить мрачным и в черном, никто не заметит, что ты не сильно умен. Готов поспорить, он сказал вам, что знает Эмерсон.

Я кивнула – мне было интересно, к чему он ведет.

– Он ее не знал, – пояснил Дерек, – чувак просто сидит в кабинете и оценивает работы. Мы с Кларком, мы ее знали. Он качнулся на пятках. – Еще упертая блондинка в нашей группе, она тоже ее знала. Даже Фогль ее знал. Но Джеф, помощник преподавателя, просто пускает пыль в глаза.

– Что ты имеешь в виду – Фогль ее знал? – спросил Майкл. – На курсе немало людей.

Дерек перевел внимание на Майкла. Что бы он ни увидел, это ему понравилось. Учитывая прошлое Майкла, он, наверное, в детстве знал с дюжину Дереков.

– Когда я говорил, что профессор знал Эмми, я имел в виду, что он по-настоящему ее познал, – объяснил Дерек, – в библейском смысле.

Я посмотрела на Лию. Она слегка кивнула – Дерек говорил правду. Лицо Кларка снова покраснело.

– У погибшей девушки была связь с профессором, – сказал Майкл, – за такие дела увольняют.

– Я не шучу. Привлек интерес следствия? – Дерек фыркнул. – Попробуйте лучше «Он это сделал». – Дерек негромко рассмеялся. – Он имел с ней дела, а потом с ней разделался.

– Заткнись! – крикнул Кларк. Его руки сжались в кулаки. – Ты не знаешь, о чем говоришь. – Он шумно втянул воздух, словно только что пробежал пару километров. – Она не была… она не была такой.

– Полегче, приятель. – Дерек на этот раз поднял обе ладони. Я не утрудила себя интерпретацией этого жеста. – Потише. Я понял. О мертвых плохо не говорим. – Дерек повернулся к нам и продолжил оделять нас своей мудростью: – Обещаю вам, как только полиция найдет Фогля, университет начнет искать преподавателя на замену. Он виновен. – Дерек побледнел. – Надеюсь, они не отдадут курс Джеффу, ассистенту профессора.

Кларк, стоявший рядом, еще раз шумно вдохнул. Лия посмотрела в глаза мне, затем Майклу. Мы получили то, за чем пришли, и даже больше.

Глава 17

Домой мы ехали молча. Лия устроилась сзади, вытянув ноги во всю длину сиденья. Майкл вел на предельно допустимой скорости. Я смотрела в окно, в темноту.

– Все прошло лучше, чем я ожидала, – наконец сказала Лия. – Если нас не поймают, когда мы будем пробираться домой, я готова назвать это победой.

– Я думала, ты никогда не попадаешься, – заметила я ей, отрывая взгляд от окна и поворачиваясь, чтобы посмотреть на Лию.

Она разглядывала свои ногти.

– Мы живем в одном доме с обученным агентом ФБР и бывшим снайпером. Я владею скрытностью, а не магией. Считайте это допустимым риском.

Уговаривая меня в это влезть, она пела совсем по-другому.

– Жалеешь, что поехала? – Лия выразительно посмотрела на меня. – Или, если бы тебе дали возможность, ты бы повторила все снова?

Я не могла жалеть о том, что согласилась. Мы узнали слишком много.

– Что ты думаешь про ассистента профессора? – спросила я Майкла.

– Да, – Лия зевнула и помахала рукой перед ртом, – скажи, Майкл. Что ты думаешь об ассистенте профессора, который дал такую перспективную зацепку, что Кэсси убежала с вечеринки следом за ним и утащила тебя за собой?

Впервые Лия упомянула тот факт, что мы оставили ее. Она сказала это впроброс, будто ей все равно.

– Этот тип смотрел на Кэсси, словно она насекомое под стеклом. – Майкл посмотрел на Лию через зеркало заднего вида. – Ты и правда считаешь, что я должен был отпустить ее с ним одну?

– Я удивлена, и только. – Лия демонстративно пожала плечами. – Ну, в прошлый раз, когда ты пошел за Кэсси, все прямо отлично сложилось.

В прошлый раз, когда Майкл пошел за мной, в него стреляли.

Я заслуживала подколок Лии. За то, что оставила ее на вечеринке, за то, что даже не подумала об этом лишний раз.

– Нам не нужно было оставлять тебя там, – сказала я.

– Пжалста-а-а. – Лия прикрыла глаза, словно разговор был невозможно скучным. – Я могу о себе позаботиться, Кэсси. Я видела, как вы уходите, и могла пойти за вами. Я решила этого не делать. И если бы Майкл утрудил себя вопросом, я велела бы ему идти с тобой.

– Я велел тебе оставаться на вечеринке, – пробормотал Майкл.

– Простите? – огрызнулась Лия. – Это еще что такое?

– Я написал тебе, когда уходил. Ты должна была оставаться на вечеринке! – Майкл хлопнул основанием ладони по рулю, и я вздрогнула. – Но нет, ты ушла куда-то не с одним, а с двумя странными…

– …свидетелями? – подсказала Лия. – Поверь мне, все было под контролем. Я могу разобраться со всеми Дереками и Кларками в мире, не просыпаясь.

Сейчас я услышала в этих словах больше, чем услышала бы неделю назад. Лия уверена, что справится со всеми Дереками и Кларками в мире, потому что, вероятно, видела намного худшее – и справлялась.

– А теперь, Майкл, дорогой, сосредоточься, – продолжила Лия, явно намереваясь вызвать раздражение. – Ассистент профессора. Каково твое впечатление?

Майкл коротко скрипнул зубами, но ответил:

– Он не обрадовался, когда я появился, тем более с Брайс. Я заметил проблеск вины, когда он ее увидел, а затем вину сменили чувство собственности, презрение и возбуждение.

Я мысленно поблагодарила Майкла за то, что он сосредоточился на реакции Джеффри на его появление с Брайс, а не на моей.

– Джеффри считает себя выше других. – Я заставила себя сосредоточиться на поставленной задаче. – Любит находиться на позиции власти. – Я помолчала, оценивая свои впечатления. – Он выбрал меня, потому что я младше. Он ожидал, что я стану внимать каждому его слову, что буду слегка бояться его, но меня притянет то, чему он может меня научить.

– Лидер в поиске последователей? – предположила Лия. – А кто тогда профессор?

– Если мне будет позволено, предположу, – ответила я ей, задумчиво барабаня пальцами по сиденью, – что профессор Фогль – магнетическая личность. Джеффри тоже читал его презентацию – он умеет выступать. И если Дерек говорил правду об отношениях Эмерсон и Фогля…

– Это правда, – подтвердила Лия.

– …Хороший профессор не против поклонников. – Я покрутила эту идею. – Именно это привлекает его в его области исследований, что подчеркивает и название курса. Это исключение – люди. Они легенды. Они – как крушение поезда, на которое мы не можем перестать смотреть, это запретный, опасный другой.

Майкл принял мою оценку за чистую монету.

– Мне нужно увидеть человека, чтобы что-то рассказать вам о нем, – пояснил он. Это принципиальное отличие между способностями Майкла и моими. Майкл читал людей. Я читала личность и поведение, и присутствие человека для меня не всегда необходимо. – Но я могу сказать, что ассистент профессора Джеф чересчур наслаждался рассказом про образ действия Реддинга, – продолжал Майкл. – Он хотел увидеть выражение ужаса на лице Кэсси и, не дождавшись этого, перевел разговор на Эмерсон.

– И что его лицо рассказало тебе об Эмерсон? – спросила Лия.

– Никакой вины, – сообщил Майкл, – ни капли печали, нотка страха, удовлетворение и верность.

– Верность? – спросила я. – Кому?

– Мне очень неприятно это говорить, – произнесла Лия со вздохом, – но Дерек может оказаться прав. Возможно, профессор – наш убийца. Пока я разговаривала с динамичным дуэтом Божьего дара всей планете и Краснеющего чудака, я заметила только одну интересную неправду.

– Дерек? – предположила я.

– Кларк. – В голосе Майкла вопрос не звучал. – Когда он говорил об Эмерсон.

– Очко уходит чтецу эмоций, – протяжно произнесла Лия. Их таланты пересекались друг с другом больше, чем с моим. – Когда Кларк сказал, что Эмерсон была «не такая», он врал. – Лия накрутила хвост на указательный палец. – Если ты меня спрашиваешь, Кларк знал, что она танцует горизонтальное мамбо со странным профессором.

Я повернулась к Майклу.

– Что ты увидел?

– В Кларке? – Майкл свернул с шоссе. Я видел тоску, – сказал он, – страх отвержения. – Он бросил на меня короткий взгляд. – Ярость.

Не просто гнев – ярость. На Дерека – за то, что он плохо отозвался о девушке, которая была ему небезразлична? На нас – за то, что задавали вопросы? На профессора? На Эмерсон?

– Так что нам делать сейчас? – спросила я. – Если нас не поймают в ту же секунду, как мы придем домой. Нам нужно выяснить, знает ли ФБР, что у Эмерсон были отношения с профессором. Если нет, нужно найти способ сообщить им эту информацию. И что насчет Дина?

– Дину мы не скажем. – Лия говорила тихо, но слова прозвучали как удар плетью. – Ему нужно, чтобы дело было раскрыто. Ему не нужно знать, что мы сделали, чтобы это произошло.

Дин не понял бы, почему мы согласились отправиться в чистилище ради него, потому что в глубине души верил, что недостоин спасения. Он закрыл бы собой от выстрела любого из нас, но не стал бы ничем рисковать ради себя самого.

Большинство людей строят стены, чтобы защитить себя, Дин же хотел защитить всех остальных.

В кои-то веки мы с Лией полностью согласились.

– Дину мы не скажем.

Глава 18

«Девиантное поведение, преступное сознание: введение в криминальную психологию», восьмое издание. Еще не до конца проснувшись, я перевела туманный взгляд с учебника, лежавшего на кухонном столе, на Дина.

– Серьезно? – спросила я. – Агент Стерлинг хочет, чтобы мы почитали учебник?

После непростой ночи у меня раскалывалась голова, а тело хотело вернуться обратно в кровать.

Дин пожал плечами.

– Нам дали главы с первой по четвертую. – Он помолчал, пристально глядя на меня. – Ты в порядке?

«Нет, – подумала я, – я не спала и не могу сказать тебе почему».

– Я в порядке, – упрямо ответила я. Ясно, что Дин пытается осмыслить, что же со мной не так. – Просто поверить не могу, что агент Стерлинг представляет себе обучение… вот так.

С самого начала программы я обучалась на практике: реальные дела, реальные фотографии с мест преступления, реальные жертвы.

Но этот учебник? Брайс, Дерек и Кларк, наверное, читали примерно такой же. Вряд ли к нему прилагалось много практических заданий.

– Может, это и трата времени, – сказал Дин, будто читая мои мысли, – но прямо сейчас я предпочту тратить наше время, а не время Стерлинг.

Потому что агент Стерлинг пыталась поймать убийцу Эмерсон.

Я взяла у него учебник и открыла первую главу.

– Криминальная психология – это подраздел психологии, посвященный изучению типов личности, мотивов и когнитивных структур, связанных с девиантным поведением, – прочитала я. – В особенности тех, которые связаны с причинением психологического или физического вреда другим.

Дин посмотрел на страницу. Волосы падали на его лицо. Я продолжала читать, втягиваясь в монотонный ритм, и мой голос оставался единственным звуком в комнате.

– Глава четвертая «Организованные и неорганизованные преступники».

Мы с Дином сделали длинный перерыв на обед, но голос у меня все равно уже охрип.

– Моя очередь, – сказал Дин, забирая у меня учебник. – Если ты прочитаешь еще одну главу, тебе придется показывать содержание жестами.

– Может получиться жутковато, – ответила я. – Никогда не была хороша в шарадах.

– Почему у меня возникает ощущение, что за этим стоит какая-то история? – Губы Дина изогнулись в легкой улыбке.

Я содрогнулась.

– Давай просто скажем, что семейный вечер настольных игр – это соревновательное мероприятие, и в Pictionary у меня тоже не очень выходит.

– С моей точки зрения не то чтобы это был твой личный изъян. – Дин откинулся на стуле. Впервые с того момента, как мы увидели в новостях тело, он выглядел почти расслабленным. Руки свободно висели, грудь слегка поднималась и опускалась с каждым вдохом и выдохом. Волосы по-прежнему скрывали лицо, но в плечах и шее почти не заметно напряжения.

– Кто-то сказал «личный изъян»? – В комнату бодро вошел Майкл. – Думаю, это может быть мое второе имя.

Я перевела взгляд на учебник, стараясь сделать вид, что только что не рассматривала Дина.

– Два вторых имени, да? – спросила я.

Майкл слегка наклонил голову.

– Майкл Александр Томас Личный Изъян Таунсенд. – Он лениво улыбнулся мне. – В этом что-то есть, тебе не кажется?

– Мы занимаемся, – безразлично ответил ему Дин.

– Не обращайте на меня внимания, – ответил Майкл, махнув рукой в нашу сторону. – Я просто сделаю себе сэндвич.

Майкл никогда не делал ничего «просто». Возможно, он и правда хотел сэндвич, но еще ему нравилось выводить Дина из равновесия. «И, – подумала я, – он не хочет оставлять нас наедине».

– Итак, – сказала я, поворачиваясь к Дину и стараясь сделать вид, что не испытываю неловкости. – Глава четвертая. Продолжишь читать?

Дин взглянул на Майкла, которого, кажется, забавляла вся эта ситуация.

– А что будет, если мы не прочитаем? – спросил Дин.

– Но это наше домашнее задание, – произнесла я, изображая неподдельное возмущение.

– Ага, я знаю – я же тебя и уговорил читать, вообще-то. – Дин постучал пальцем по обложке. – Но я и так могу рассказать тебе, что там написано.

Дин провел здесь уже пять лет, а этот учебник был вводным курсом по профайлингу.

– Ладно, – сказала я, – может, изложишь краткую версию? Поучи меня.

Когда-то Дин отказался бы.

– Ладно, – ответил он, глядя на меня через стол. – Неорганизованные убийцы – это одиночки. Они всегда не вписываются. Плохие социальные навыки, много скрытой злости.

Услышав слово «злость», я невольно взглянула на Майкла. «Никогда не вписываются. Плохие социальные навыки». По лицу Майкла было ясно, что не только я подумала, что это звучит как обобщенное описание Кларка.

Дин замолчал. Я заставила себя поднять взгляд, надеясь, что Дин не станет задумываться о том, почему несколько фраз о неорганизованных убийцах заставили меня и Майкла обменяться чем-то невысказанным.

– В повседневной жизни неорганизованные убийцы обычно воспринимаются как антисоциальные и незрелые, – продолжал Дин, помолчав некоторое время. – Они не нравятся другим, но и не пугают. Если у неорганизованного убийцы есть работа, то, скорее всего, низкооплачиваемая, не вызывающая уважения должность. Даже взрослые неорганизованные убийцы могут вести себя как подростки; по статистике, они часто живут с кем-то из родителей.

– Так чем неорганизованный убийца отличается от обычного неудачника? – Майкл даже не пытался скрыть, что подслушивает.

– Если бы ты был таким, как я или Кэсси, тебе бы не пришлось спрашивать.

Глухое молчание. Дин никогда раньше не говорил, что мы похожи. Никогда не верил в это. И явно никогда не заговаривал об этом с Майклом.

– Вот как? – Майкл прищурился, резко контрастируя с будто непринужденной улыбкой. Я опустила взгляд. Майклу не следует видеть выражение моего лица, которое выдавало, что Дин прав. Мне не пришлось бы задавать этот вопрос, потому что я инстинктивно знала ответ. Быть асоциальным, незрелым и злым не значит быть убийцей. Такие черты не могут подсказать нам, есть ли у Кларка склонности к насилию и в какой степени. Единственное, что они могут нам сообщить, – каким убийцей стал бы Кларк, если бы однажды переступил черту. Если бы Кларк был убийцей, то неорганизованным.

– Организованные убийцы могут быть очаровательны. – Дин перевел внимание с Майкла на меня. – Они аккуратные, уверенные, комфортно себя чувствуют в большинстве социальных ситуаций. – Волосы упали ему на лицо, но он не отводил от меня взгляда. – Они часто умные, но нарциссичные. Часто не способны испытывать страх.

Я подумала о Джеффри через два «ф», который рассказывал мне про образ действий преступника и упомянул Эмерсон без тени печали.

– Для организованного преступника другие недостойны эмпатии, потому что они хуже его. Быть средним для таких людей – значит быть расходным материалом.

Я впитывала слова Дина, запоминала их.

– Что такое жизнь одного человека, если в мире их так много? – Голос Дина стал ровным, когда он задал этот вопрос, и я поняла, что мыслями он где-то еще. – Организованные убийцы не знают сожалений.

«Отец Дина был организованным убийцей», – подумала я, протянула руку и накрыла ладонь Дина своей. Он склонил голову, но продолжил говорить:

– Организованные убийцы планируют, – тихо произнес он, – неорганизованные следуют мгновенным побуждениям.

– Они срываются, – негромко сказала я, – или поддаются своим импульсам.

Дин наклонился вперед, сжав мою руку.

– Они нападут сзади с большей вероятностью, чем организованные.

– С каким оружием? – спросила я, по-прежнему ощущая, как переплелись наши пальцы.

– С любым, которое под руку попадется, – ответил Дин, – тяжелый тупой предмет, подвернувшийся кухонный нож, просто руки. Все место преступления воплощает потерю контроля.

– Но у организованных убийц, – продолжила я, глядя на него, – все дело в контроле.

Дин выдержал мой взгляд.

– Организованные убийцы выслеживают жертв. Они часто атакуют незнакомцев. Каждое их движение рассчитано, предопределено, служит конкретной цели. Они методичны.

– Их труднее поймать, – добавила я.

– Им нравится, что их труднее поймать, – дополнил Дин. – Убийство – только часть их кайфа. Сокрытие тоже важно.

Все, что говорил Дин, было мне понятно – невероятно, интуитивно ясно, словно он напоминал мне о чем-то, что я давно знала, а не учил меня чему-то новому.

– Ты в порядке? – спросил он меня.

Я кивнула.

– Я в порядке.

Я посмотрела на кухонный стол, за которым Майкл делал себе сэндвич. Его там не было. Пока мы с Дином разговаривали, он ушел.

Я опустила взгляд. Дин медленно высвободил пальцы.

– Дин? – спросила я. Голос звучал тихо, но разносился по всей кухне. Я по-прежнему отчетливо ощущала, где его кожа только что соприкасалась с моей. – Организованные убийцы из тех, кто собирают трофеи, верно?

Дин кивнул.

– Трофеи помогают им заново пережить убийство. Так они удовлетворяют свое желание убивать в промежутках между жертвами.

– Лок забирала тюбик помады у каждой женщины, которую убивала. – Не сумев сдержаться, я произнесла это вслух. Нарциссичная. Контролирующая. Все сходилось.

– Отец был организованным убийцей. – Когда Дин говорил об отце, в его голосе появлялось особое напряжение. Во второй раз он открылся мне, отвечая признанием на признание. – Он рассказывал, что еще в детстве люди чувствовали, что с ним что-то не так, но, сколько я себя помню, он пользовался симпатией. Он тщательно все планировал. Никогда не отклонялся от сценария. Доминировал над своими жертвами. Контролировал их. – Дин помолчал. – Ни разу не проявил сожаления.

Я услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Я подумала, это Майкл решил выйти из дома, чтобы побыть подальше от нас, но затем услышала, как приближаются чьи-то шаги – два человека, один тяжелее другого, – Стерлинг и Бриггс вернулись.

Они появились в дверях как раз когда Дин закрыл учебник, лежащий на столе перед нами.

– Кэсси, нам нужно поговорить с Дином наедине, не оставишь нас на минуту? – Агент Бриггс поправил галстук. Этот конкретный жест в исполнении этого конкретного человека выглядел как сигнал тревоги. Бриггс носил галстук только на службе. Поправляя его, он таким образом утверждал свой статус. О чем бы он ни собирался поговорить с Дином, это был чисто деловой разговор. В деловых вопросах я доверяла Бриггсу меньше.

– Она может остаться, – сказал Бриггсу Дин. Слова прозвучали как удар грома. Сколько я знала Дина, он всегда отталкивал меня. Он игрок-одиночка.

Я поймала его взгляд. «Ты уверен?» – спросила я глазами.

Дин провел основанием ладони по своим джинсам.

– Останься, – попросил он. Дин хочет, чтобы я была здесь. Он повернулся к Бриггсу: – Что вам нужно?

Агент Стерлинг замерла, ее губы сжались в мрачную тонкую линию.

– Человек, который убил Эмерсон Коул, одержим твоим отцом, – сказал Бриггс, не обращая внимания на выражение лица бывшей жены. – Есть немалая вероятность, что неизвестный субъект ему писал.

– И, позвольте, угадаю, – перебил Дин, – папаша уничтожает письма, как только прочтет. Они все хранятся тут. – Дин постучал пальцем по голове.

– Он согласился нам помочь, – сообщил Бриггс, – но только при одном условии.

Плечи и шея Дина напряглись. Все мышцы в его теле превратились в натянутые струны.

– Если ты этого не хочешь, не нужно, – вмешалась агент Стерлинг.

– Я знаю, каково условие. – В глазах Дина горела эмоция, которую я не могла распознать: не то ненависть, не то страх. – Отец не станет ничего говорить вам. Он согласен говорить только со мной.

Ты

Дэниел Реддинг – один из великих. Великолепный. Гениальный. Бессмертный. Ты выбрал его не просто так. Когда говорит такой человек, как Реддинг, другие слушают. Когда Реддинг хочет, чтобы кто-то умер, этот человек умирает. Он воплощает то, каким ты хочешь быть: могущественным, уверенным в себе, тем, кто всегда все держит под контролем.

«Ты был неаккуратен. Глупец! Повезло». Ты изгоняешь этот голос и проводишь пальцами по краям фотографии Эмерсон Коул, стоящей рядом с деревом. Доказательство того, что на мгновение ты обрел могущество, уверенность в себе, контроль. Совсем. Как. Он.

Дэниел Реддинг не твой герой, он твой бог. И если ты пойдешь дальше по этому пути, ты постепенно уподобишься ему. Остальные станут незначительными и беспомощными, как муравьи. Полиция, ФБР – ты раздавишь их стальным носком своего ботинка.

Все случится как надо – в свое время.

Глава 19

Нас с Дином запихнули на заднее сиденье черного внедорожника ФБР. Агент Бриггс сел за руль, агент Стерлинг устроилась рядом. Я оказалась прямо у нее за спиной и видела только ее предплечье, лежавшее на подлокотнике. С первого взгляда она казалась расслабленной, но кончики пальцев были плотно прижаты к коже подлокотника и впивались в нее.

Дин сидел рядом со мной и смотрел в окно. Я положила руку на сиденье между нами, ладонью вверх. Он оторвался от окна и окинул взглядом не меня, но мою руку. Положил свою на сиденье ладонью вниз, в нескольких сантиметрах от моей.

Я пододвинула свою руку ближе. Его темные глаза закрылись, ресницы отбрасывали тени на лицо. Через несколько секунд, показавшихся вечностью, его рука пришла в движение. Он медленно повернул ее по часовой стрелке, и вот его ладонь прижата к сиденью рядом с моей. Я положила свою ладонь поверх. Его рука была теплой. Через несколько секунд его пальцы сжались вокруг моих.

Моральная поддержка. Вот почему меня взяли в эту поездку.

Бриггс заехал на охраняемую площадку. Он припарковался и заглушил двигатель. Каменные стены. Колючая проволока. Я только мельком рассмотрела тюрьму строгого режима, в которой содержали отца Дина.

– Охранники выйдут и впустят меня и Дина. – Он посмотрел на Стерлинг, затем на меня. – Вы двое оставайтесь в машине. Чем меньше людей увидит, что здесь есть еще один подросток, тем лучше.

Бриггс не рад, что я здесь, но он не пытался запретить мне ехать. Им нужен Дин, а Дину нужно что-то – кто-то, – что поможет ему оставаться в моменте «здесь и сейчас».

Служебный вход тюрьмы открылся. Вышли два охранника одинакового роста. Один массивный и лысый, другой помоложе и с телосложением бегуна.

Бриггс вылез из машины и открыл дверь со стороны Дина. Дин положил мою руку мне на колени и разжал пальцы.

– Я недолго.

Мускул на щеке дернулся. Взгляд был безэмоциональным и жестким. «Он родился с улыбкой» – эти слова из интервью Реддинга стучали у меня в голове, когда Дин захлопнул дверь.

Дин и Бриггс подошли к охранникам. Лысый пожал руку Бриггсу. Молодой шагнул к Дину, осмотрел его с ног до головы. Затем Дина поставили к стене для обыска.

Я отвела взгляд.

– Некоторые люди будут смотреть на Дина и всегда видеть его отца, – сказала агент Стерлинг с переднего сиденья. – Дэниел Реддинг не пользуется особой любовью охранников. Он имеет склонность к играм разума и умеет добыть информацию о семьях охранников. Бриггсу пришлось сказать им, что Дин – сын Реддинга. Иначе невозможно добиться одобрения визита, даже имея разрешение сверху.

– Ваш отец одобрил визит? – спросила я, подвинувшись на сиденье так, чтобы лучше ее видеть.

– Это его идея. – Стерлинг сжала губы. Она ее не радовала.

– Ваш отец хочет покончить с этим делом. – Я пыталась разобраться в логике ситуации. – Дело Лок попало в газеты. Последнее, что сейчас нужно ФБР, – еще больше плохой публичности. Директору нужно разобраться с этим расследованием быстро и тихо, и он готов использовать для этого Дина. Но если бы решали вы…

– Если бы решала я, – перебила она, – Дин и на сто метров не подошел бы к своему отцу. – Она выглянула в окно. Бриггс, Дин и второй охранник уже скрылись в здании. Молодой – тот, который обыскивал Дина, – шел к нашей машине. – Но опять же, – сказала Стерлинг, отпирая дверь автомобиля, – если бы решала я, то после ареста Реддинга Дин получил бы шанс на нормальное детство.

Она открыла дверь и вышла.

– Чем могу помочь? – спросила она охранника. Он посмотрел на агента Стерлинг сверху вниз, слегка скривив губы.

– Вам нельзя оставаться в машине, – сообщил он ей, – это охраняемая зона.

– Я в курсе и имею разрешение здесь находиться, – холодно сказала Стерлинг, изогнув бровь. Она говорила как человек, который провел свою жизнь в местах, которые считались мужскими клубами. Один зарвавшийся тюремщик ее не пугал.

Я буквально ощутила, как охранник испытывает внутренний конфликт, пытаясь решить, стоит ли ввязываться в скандал с женщиной-агентом ФБР, в особенности с этой женщиной-агентом.

– Начальник тюрьмы двинулся на безопасности в последнее время, – сообщил он, спихивая вину на вышестоящего, – вам придется переставить машину.

– Хорошо! – Стерлинг забралась в машину, и охранник заметил меня. Он поднял руку и жестом показал мне открыть дверь. Я посмотрела на агента Стерлинг. Та коротко кивнула. Я открыла дверь и вышла.

Охранник едва удостоил меня взглядом и снова повернулся к агенту Стерлинг.

– Это подружка отпрыска Реддинга? – спросил он. Голос не оставлял сомнений в том, как он относится к Дину и его отцу.

Почти уверена, что Майкл определил бы это как отвращение.

– Если позволите, – с нажимом произнесла Стерлинг, – я переставлю машину.

Охранник оценивающе посмотрел на меня. Сейчас в нем боролись предыдущее решение не связываться с агентом Стерлинг и неприязнь к Дину, а теперь и ко мне. Он что-то сказал в рацию. Через несколько секунд снова обернулся к нам, с вежливой улыбкой на лице и холодным, бескомпромиссным прищуренным взглядом. – Я сообщил начальнику тюрьмы. Боюсь, вам двоим придется пройти со мной.

– Не говори ни слова, – тихо сказала мне агент Стерлинг, – я с этим разберусь.

Охранник провел нас по коридору. Агент Стерлинг вытащила телефон.

– Я могу отвести вас в комнату для посетителей, – предложил охранник, – или вы можете подождать в служебной зоне.

Кому бы Стерлинг ни звонила, этот человек не отвечал. Она обратила внимание на охранника.

– Мистер… – Она сделала паузу, ожидая, пока он подскажет свою фамилию.

– Веббер, – ответил тот.

– Мистер Веббер, есть некоторая причина, по которой вашего коллегу попросили встретить агента Бриггса у служебного входа. Есть некоторая причина, по которой агент Бриггс не встречается с Дэниелом Реддингом в комнате для посетителей. Это конфиденциальное дело, и доступ к информации о нем ограничен. Так что никому не следует знать, что ФБР было здесь для встречи с Реддингом.

Тюремщики в этих стенах воплощали власть, и Веббер явно наслаждался этим фактом. Ему не нравились напоминания о том, что Стерлинг из ФБР. Она ему не нравилась. Ему не нравилось оказываться подчиненным. И ему определенно не нравился Дин. И Реддинг. И я. Это ничем хорошим не закончится.

– Если вы не можете нам предоставить безопасное и защищенное место для ожидания, – продолжала агент Стерлинг, – я советую вам связаться с начальством и…

– Безопасное и защищенное? – переспросил охранник, настолько послушно и вежливо, что у меня по спине пробежал холодок. – Чего ж вы раньше не сказали?

Мы оказались в комнате для наблюдения. По другую сторону полупрозрачного зеркала агент Бриггс и Дин сидели напротив темноволосого человека с черными глазами – с глазами Дина.

Мне не следует здесь находиться. Мне не следует это видеть.

Но из-за охранника, которому хотелось самоутвердиться, я оказалась здесь. Дин и его отец сидели молча, и я невольно задумалась: как долго они уже сидят здесь, глядя друг на друга? Что мы пропустили?

Стерлинг неотрывно смотрела на Реддинга.

Отец Дина был некрупного телосложения, легкая улыбка освежала его непримечательное лицо, он выглядел как тот, кто контролирует ситуацию. Темные густые волосы аккуратно причесаны, на подбородке и щеках легкая щетина.

– Расскажи мне о письмах. – Дин произнес это не как вопрос или просьбу. Какой бы разговор ни происходил между ними до того, как мы пришли, сейчас Дин сосредоточился на своей задаче: получить нужную информацию и убраться отсюда.

– Какие письма? – дружелюбно спросил его отец. – Те, в которых меня осыпают проклятьями? Те, в которых семьи описывают свой путь к прощению? Те, вкоторых мне предлагают руку и сердце?

– Письма от профессора, – ответил Дин, – который пишет книгу.

– Ах, – сказал Реддинг. – Фогль, полагаю? Густая копна волос, глубокий проникновенный взгляд, чересчур восторгается Ницше?

– Значит, он приходил. – Театральная манера отца, похоже, на Дина не действовала. – Что он у тебя спрашивал?

– Есть только два вопроса, Дин, ты же знаешь. – Реддинг довольно улыбнулся. – «Почему?» и «Как?»

– И что за человек этот профессор? – продолжал Дин. – Что его больше интересует – «Почему?» или «Как?»?

– Немного того, немного этого. – Реддинг наклонился вперед. – А с чего вдруг так заинтересовались моим коллегой? Боитесь, что он неправильно что-то о вас напишет, когда будет рассказывать мою историю?

– Нет никакой истории.

– Моя история – ваша история. – В глазах Реддинга появился странный свет, но он сумел скрыть его и продолжил говорить более сдержанно. – Если вы хотите знать, что профессор пишет и на что он способен, сами его спросите.

– Спрошу, – сказал Дин, – как только ты скажешь мне, где его найти.

– Ради бога, Дин, не то чтобы у меня он на быстром наборе в телефоне был. Мы же не друзья. Он несколько раз брал у меня интервью. В общем, он задавал вопросы, я отвечал, а не наоборот.

Дин встал, собираясь уходить.

– Но, – с хитрым видом добавил Реддинг, – он упоминал, что большую часть текстов пишет в хижине в горах.

– В какой хижине? – спросил Дин. – В каких горах?

Реддинг показал закованными в наручники руками на стул Дина. Немного помедлив, тот сел.

– Мне нужно освежить память, – сказал Реддинг, слегка наклонившись вперед и внимательно глядя в глаза Дину.

– Что тебе нужно? – Голос Дина звучал совершенно ровно. Реддинг либо этого не замечал, либо ему было все равно.

– Тебя, – произнес он, впитывая взглядом каждую деталь, разглядывая Дина, как художник – свое лучшее произведение. – Я хочу узнать больше о тебе, Дин. Чем эти руки были заняты последние пять лет? Что видели эти глаза?

Было что-то странное и пугающее в том, как отец Дина описывал его тело по частям.

«Дин для тебя просто вещь, – подумала я. – Его глаза и руки, его рот. Что-то, чему нужно придать форму. Что-то, чем нужно владеть».

– Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о себе. – Голос Дина даже не дрогнул.

Его отец пожал плечами.

– А я никак не могу вспомнить, где хижина профессора – в районе Катоктина или в Шенандоа.

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – произнес Дин, впившись взглядом в отца, – не о чем говорить. Что ты хочешь услышать? Что эти руки, эти глаза – они ничто?

– Они все, – ответил Реддинг, его голос дрожал от напряжения, – и они способны на многое.

Агент Стерлинг встала и подошла ближе к стеклу. Ближе к Реддингу.

– Давай, Дини, в твоей жизни должно быть что-то стоящее. – Реддинг был абсолютно расслаблен, неуязвим для враждебности, которую излучал Дин, может, даже ее не осознавал. – Музыка. Спорт. Мотоцикл. Девушка. – Реддинг наклонил голову. – Ах, – сказал он, – значит, есть девушка.

– Никого нет, – огрызнулся Дин.

– По мне, ты как-то слишком несговорчив, сынок.

– Я тебе не сын.

Реддинг вскинул руки. В одно мгновение он оказался на ногах. Дин, наверное, наклонился вперед, потому что отец сумел схватить его за рубашку и рывком заставил сына встать на ноги.

– Ты мой сын больше, чем сын своей шлюхи-матери. Я в тебе, мальчишка! В твоей крови, в твоем сознании, в каждом твоем вздохе. – Лицо Реддинга оказалось так близко к Дину, что тот, наверное, ощущал жар его дыхания. – Ты это знаешь. Ты этого боишься.

Только что Дин просто стоял рядом со столом, а в следующую секунду он уже вцепился в оранжевый комбинезон отца, так что Дэниелу Реддингу пришлось распластаться на столе.

– Эй! – Бриггс втиснулся между ними. Реддинг первым отпустил Дина и покорно поднял руки.

«Ты никогда не покоряешься, – подумала я. – Ты никогда не смиряешься. Ты получаешь то, что ты хочешь, а тебе нужен Дин».

Агент Стерлинг схватила меня за локоть.

– Мы уходим, – сообщила она. Охранник попытался ее остановить, но она обратила на него всю силу своего грозного взгляда. – Еще одно слово, еще один шаг, и, клянусь богом, это будет стоить вам работы.

Я оглянулась на Дина. Бриггс прижал руку к его груди и довольно сильно его толкнул. Словно очнувшийся лунатик, Дин отшатнулся, отпустив отца. Он посмотрел на полупрозрачное зеркало, и я была готова поклясться, что он заметил меня.

– Кассандра, – резко произнесла агент Стерлинг, – мы уходим. Немедленно!

Последнее, что я услышала, прежде чем уйти, – голос Дина, безэмоциональный и резкий:

– Расскажи мне про хижину профессора.

Глава 20

– Это было ошибкой. – Стерлинг подождала, пока мы обе окажемся в машине, прежде чем это произнести.

– Пойти с охранником? – спросила я.

– Привезти тебя сюда. Привезти Дина сюда. Остаться в комнате для наблюдений, смотреть. Все это! – Когда Стерлинг сказала «все это», мне показалось, что она говорит не только о том, как Бриггс и директор решили вести это дело. Она имела в виду то, как жил Дин, программу обучения прирожденных. Все это.

– Это не то же самое, – возразила я. – То, что мы делаем как команда, и то, что они заставляют делать Дина, разговаривая с отцом, – не одно и то же. Когда Дин оказался в одном помещении с Дэниелом Реддингом, это вскрыло старые душевные раны, которые этот человек нанес Дину.

Программа была не для такого. Наша работа заключалась в другом.

– Жаль, что вы не видели Дина, когда нам позвонили и сообщили, что ФБР нашло Макензи Мак-Брайд, – сказала я, вспоминая того Дина. Нашего Дина. – Он не просто улыбался. Он сиял от счастья. Вы знаете, что у него на щеках ямочки?

Агент Стерлинг не ответила.

– У Дина никогда не было нормального детства. – Не знаю, почему для меня так важно, чтобы она поняла, о чем я. – Есть вещи, которые не исправить. Для всех нас нормальность не вариант. – Я вспомнила слова Слоан. – Если бы у нас было нормальное детство, мы не стали бы прирожденными.

Агент Стерлинг наконец повернулась ко мне.

– Мы говорим про отца Дина или про твою мать? – Она дала мне проникнуться этим вопросом. – Я прочитала твое досье, Кэсси.

– Теперь я Кэсси? – спросила я. Она нахмурилась, и я пояснила: – Вы называли меня Кассандрой с тех пор, как приехали сюда.

– Хочешь, чтобы я продолжала называть тебя полным именем?

– Нет. – Я помолчала. – Но вы хотите. Вам не нравятся короткие имена. Они сближают вас с людьми.

Стерлинг шумно вдохнула.

– Тебе придется отучиться это делать.

– Что именно?

– Большинство людей не любит, когда их анализируют. Некоторые вещи лучше не озвучивать. – Она помолчала. – Где вы были прошлой ночью?

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Вопрос оказался совершенно внезапным.

Я прикинулась дурочкой.

– О чем вы? – Она угрожала закрыть программу, когда Слоан всего лишь воссоздала место преступления в подвале. Если она узнает, что Лия, Майкл и я сделали прошлой ночью, не знаю, на что она пойдет.

– Ты считаешь, что мне не нравишься. – Стерлинг говорила как профайлер, забиралась в мои мысли. – Ты видишь во мне врага, но я тебе не враг, Кэсси.

– Вы недовольны этой программой. – Я помолчала. – Не знаю, зачем вы вообще пошли на эту должность. Вам не нравится то, что делает здесь Бриггс, и вам не нравлюсь я.

Я ожидала, что она будет возражать. Но она меня удивила.

– Мне не нравится, – произнесла она, подчеркивая каждое слово, – что ты не делаешь то, что тебе говорят. Все инстинкты мира бесполезны, если ты не сможешь работать как часть системы. Бриггс никогда этого не понимал, и ты не понимаешь.

– Вы говорите о том, что случилось прошлым летом. – Я не хотела вести с ней этот разговор, но выхода не было. Я не могла покинуть машину. И не могла скрыться от ее оценивающего взгляда. – Понимаю! Дин пострадал, Майкл пострадал из-за меня.

– Где вы были прошлой ночью? – снова спросила агент Стерлинг. Я не ответила. – Прошлым летом ты и твои друзья взломали секретный диск и прочитали материалы дела, к которому не имели отношения, и сделали это, как я понимаю, просто от скуки. Даже после того, как Бриггс велел вам не влезать, вы не послушались. В итоге убийца вступил в контакт с вами. – Она не дала мне времени осмыслить этот жесткий пересказ событий. – Ты хотела участвовать в этом деле. Агент Лок подчинилась.

– Значит, это моя вина, – возмущенно произнесла я, стараясь не заплакать, в ужасе от того, что она была права. – Те, кого убила Лок, просто чтобы послать мне волосы в коробках. Девушка, которую она похитила. То, что она стреляла в Майкла. Все это из-за меня.

– Нет, – Стерлинг говорила тихо, тоном, не терпящим возражений, – все это не твоя вина, Кэсси, но остаток жизни ты будешь в этом сомневаться. Это не даст тебе спать по ночам, будет преследовать тебя. Всегда! Я знаю, иногда ты задумываешься, может, я смотрю на тебя и вижу твою тетю, но это не так. Дин – не его отец. Я – не мой. Если бы я считала, что ты хоть чем-то похожа на женщину, которая называла себя Лэйси Лок, мы бы не вели сейчас этот разговор.

– Тогда почему вы разговариваете об этом со мной? – спросила я. – Вы говорите, что я не умею работать в рамках системы, но вы же не считаете, что другие умеют. Лия? Майкл? Даже Слоан? Вы относитесь к ним не так, как ко мне.

– Потому что они не я. – Слова агента Стерлинг будто высосали весь воздух из салона машины. – Я не вижу твою тетю, когда читаю твое досье, Кэсси. – Она крепко сжала зубы. Когда она наконец продолжила, я почти убедила себя, что ослышалась. – Когда ты нарушаешь правила, когда ты начинаешь говорить себе, что цель оправдывает средства, всегда страдают люди. Протокол спасает жизни. – Она провела рукой по затылку. Полдень, нет кондиционера, в машине становилось невозможно дышать. – Хочешь знать, почему именно ты привлекла мое внимание, Кэсси? Ты по-настоящему чувствуешь происходящее. Майкл, Лия, Дин очень рано научились подавлять свои эмоции, они привыкли никого не подпускать близко. Они не чувствуют потребности рисковать своей шеей каждый раз. В Слоан нет такого безразличия, но она имеет дело с фактами, а не эмоциями. А ты? Ты всегда будешь переживать за других. Для тебя в центре внимания всегда останутся жертвы и их семьи. Это всегда окажется для тебя чем-то личным.

Я хотела сказать, что она ошибается. Но потом я подумала о Макензи Мак-Брайд и поняла, что агент Стерлинг права. Каждое дело, над которым я работала, становилось для меня чем-то личным. Я всегда хотела справедливости для жертв. Я готова пойти на все, чтобы спасти чью-то жизнь, так же, как хотела, чтобы кто-то спас мою мать.

– Я рада, что ты рядом с Дином сегодня, Кэсси. Ему нужен кто-то, особенно сейчас, но если ты серьезно относишься к тому, что мы делаем, к тому, что я делаю, эмоции – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Вина, гнев, эмпатия, готовность пойти на все, чтобы спасти кого-то, – это верный путь к тому, что кого-то убьют.

Перед тем как уйти из ФБР, она кого-то потеряла, потому что эмоционально вовлеклась в дело, потому что нарушила правила в горячке битвы.

– Мне нужно знать, где вы были прошлой ночью. – Она напоминала заевшую пластинку. – Я даю тебе шанс сделать правильный выбор. Советую им воспользоваться.

Какая-то часть меня хотела ей сознаться, но секрет принадлежал не только мне, а еще Майклу и Лии.

– Бриггс не знает, что вы куда-то ездили, и Джуд тоже. – Стерлинг оставила невысказанную угрозу висеть в воздухе. – Держу пари, вы никогда не видели Джуда в настоящей ярости. Я видела. Не рекомендую!

Я не ответила, и агент Стерлинг замолчала. В машине стало невыносимо жарко.

– Кэсси, ты принимаешь неправильное решение. – Я ничего не ответила, и она прищурилась. – Просто скажи мне. Есть что-то, о чем я должна знать?

Я прикусила нижнюю губу и подумала о Дине и о том, на что он готов пойти, чтобы вытянуть из отца хотя бы крупицу информации.

– У Эмерсон была связь с профессором, – наконец сказала я. Перед Дином я была в долгу, и потому поделилась этой информацией. – С тем, который писал об отце Дина.

Агент Стерлинг стянула пиджак. Жара явно добралась и до нее.

– Спасибо, – сказала она, повернувшись ко мне, – но слушай, и слушай внимательно: когда я говорю тебе держаться подальше от этого дела, я не шучу. В следующий раз, если ты сделаешь хоть шаг за пределы Куантико без моего разрешения, я тебе браслет на ногу надену.

Я едва расслышала угрозу. Я не ответила. Я не могла найти слов. Я не могла даже сформулировать их мысленно.

Когда агент Стерлинг сняла пиджак, она слегка сдвинула и рубашку. Кожа обнажилась, и я увидела шрам прямо под ключицей – клеймо в форме буквы R.

Глава 21

Стерлинг отвела взгляд. Ее лицо ничего не выражало. Она поправила рубашку, прикрыв шрам, но я не могла перестать смотреть туда, где он был.

Связать. Заклеймить. Порезать. Повесить.

Пока мы находились в комнате для наблюдения, она не отводила взгляда от Дэниела Реддинга.

– Моя команда работала над этим делом, – спокойно сказала Стерлинг, – я подобралась слишком близко и действовала неаккуратно. Реддинг удерживал меня два дня, прежде чем я сбежала.

– Вот откуда вы знаете Дина. – Я уже задумывалась о том, как развивались их отношения, учитывая, что она арестовала его отца. Но если она была одной из жертв Реддинга…

– Я не жертва, – произнесла Стерлинг, пугающе точно угадав ход моих мыслей. – Я выжила благодаря Дину.

– Вы это имели в виду раньше? – Голос изменял мне, он звучал хрипло и приглушенно. – Когда сказали, что эмоционально вовлекаться – это рисковать, что кого-то убьют, вы говорили о ком-то, кого убил Дэниел Реддинг?

– Нет, Кэсси, не об этом. И это последний вопрос о Дэниеле Реддинге, моем прошлом или клейме, на который я отвечу. Я понятно выразилась? – Голос Стерлинг звучал настолько ровно, настолько безразлично, что мне оставалось только кивнуть.

Дверь тюрьмы открылась, и вышли Бриггс с Дином. Их сопровождал только один охранник, старший. Я увидела, как он передал агенту Бриггсу папку. Дин стоял рядом неестественно неподвижно. Он сгорбил плечи. Опустил голову. Руки безвольно висели.

– Не спрашивай Дина ни о чем. – Агент Стерлинг произнесла эти слова как команду, отчаянно и убежденно. – Даже не говори ему, что видела клеймо.

– Не стану. Спросите у него, если не верите. Я ничего не стану у него спрашивать, – с трудом проговорила я, и тут же Дин и Бриггс подошли к машине. Дин забрался внутрь и закрыл дверцу, не глядя на меня. Я заставила себя не пытаться до него дотронуться и старательно смотрела на сиденье перед собой.

Бриггс передал папку агенту Стерлинг и хлопнул по ней рукой.

– Списки посетителей, – сказал он, – у Реддинга вообще не должно быть посетителей. Начальник тюрьмы тронулся. Даже не стоит рассчитывать на то, что списки полные.

Агент Стерлинг пролистала бумаги. Просмотрела список имен.

– Свидания с женщинами с возможностью уединиться?

Бриггс ответил, словно выплюнув слово:

– Несколько.

– Думаешь, наш неизвестный субъект в этом списке? – спросила Стерлинг.

– В этом может быть смысл, – ответил Бриггс, – это упростило бы нам жизнь, так что нет, Ронни, не думаю, что наш неизвестный субъект в этом списке, потому что я не думаю, что в этом есть смысл. Его просто нет. Мы не настолько везучие.

Я ожидала, что Стерлинг огрызнется, но она протянула руку и легонько дотронулась до его предплечья кончиками пальцев.

– Не позволяй ему добраться до тебя, – тихо сказала она. Бриггс слегка расслабился от ее прикосновения. – Если ты впустишь его, если он заберется тебе под кожу, он победит.

– Это глупо. – Дин покачал головой, с выражением отвращения искривил верхнюю губу. – Мы знали, что случится, если я приду сюда. Он пообещал, что будет говорить. Что ж, он поговорил, и теперь у нас нет никакого способа узнать, что из его слов правда, а что он просто бросил нам, как мясо собакам, чтобы отвлечь.

«Мне не следовало находиться за тем стеклом», – подумала я. Мне следовало посмотреть допрос вместе с Лией. Мне наплевать на разницу между активными делами и старыми, но я переживала за Дина.

Агент Стерлинг повернулась на сиденье. Я ожидала увидеть мягкость, с которой она только что поддержала Бриггса, но вместо этого ее глаза сверкнули, жесткие, как алмазы, когда она обратилась к Дину.

– Не надо, – сказала она ему, ткнув пальцем в его сторону.

– Что именно? – резко ответил Дин. Я никогда раньше не слышала в его голосе такой злости.

– Ты и правда хочешь сыграть со мной в эту игру? – спросила его Стерлинг, подняв брови настолько, что они почти исчезли под волосами. – Думаешь, я не знаю, каково тебе было там? Думаешь, я не знаю, что он говорил, что ты думал? Я тебе говорю, Дин, не надо. Не ходи туда.

Бриггс вывел машину за ворота, мы выехали с территории тюрьмы, и воцарилась напряженная тишина. Я положила руку на сиденье, ладонью вверх. Дин отвернулся к окну, сжав кулаки.

Я смотрела на свою руку, открытую в ожидании, но не могла пошевелиться. Я чувствовала себя абсолютно неуместной, бесполезной. Я отправилась с ними в эту поездку ради Дина, но мне не нужно быть профайлером, чтобы понять, что он не хотел сейчас видеть меня. Его отцу хватило одного разговора, чтобы вбить клин между Дином и остальным миром, отрезать его, как нож отсекает поврежденную конечность. Жертвой этого удара стала невысказанная близость, которая складывалась между мной и Дином, теперь она исчезла, словно никогда не существовала.

Я в тебе, мальчишка. В твоей крови, в твоем сознании, в каждом твоем вздохе.

Бриггс вытащил телефон и через несколько секунд уже раздавал приказы.

– Реддинг сообщил нам, где находится хижина профессора. Катоктин. – Он помолчал. – Нет, не знаю, на кого оформлена собственность. Проверьте его родителей, бывшую жену, знакомых по колледжу… Проверьте всех, вплоть до их чертовых собак, но найдите ее.

Бриггс бросил телефон. Стерлинг поймала его.

– Если я правильно помню, – язвительно проговорила она, – бросаться телефонами – это больше по моей части, а не по твоей.

– Реддинг сказал что-нибудь о связи профессора с Эмерсон Коул? – Вопрос агента Стерлинга вывел из оцепенения и Дина, и Бриггса, пусть и на мгновение.

– Не поделишься источником? – нервно спросил Бриггс. Я буквально услышала, как он приходит к выводу, что Стерлинг ведет расследование у него за спиной.

– Может, спросишь Кэсси? – предложила Стерлинг. – Похоже, она занялась сбором информации в свободное от занятий время.

– Простите? – выпалил Бриггс.

Дин медленно отвернулся от окна и посмотрел на меня.

– Какого рода сбор информации? – спросил он у меня, тихо и сдавленно. – Что ты делала?

– Ничего, – сказала я, – это неважно.

– Только ты? – спросил Дин. Я не ответила. Он закрыл глаза, в его лице читалась насмешка. – Конечно, не одна. Ты не стала бы врать мне об этом, если бы была одна. Думаю, Лия замешана. Слоан? Таунсенд?

Я не ответила.

– Тогда у нас появляется мотив, – донесся голос агента Стерлинг с переднего сиденья. – Профессор мог убить девушку, чтобы скрыть правду.

– Эмерсон, – сдавленно произнес Дин, – ее звали Эмерсон.

– Да, – ответила агент Стерлинг, не обращая внимания на ярость в голосе Дина. – Звали. И, веришь ли ты в это или нет, Дин, но информация, которую ты вытащил из своего отца сегодня, какой бы незначительной она ни казалась, поможет нам найти того, кто убил Эмерсон. Просто дай нам делать нашу работу. – Она помолчала. – Вы оба. Никакого больше сбора информации. Никаких экскурсий.

На слове «экскурсии» Бриггс съехал на обочину и заглушил двигатель.

– Ты, – сказал он, повернувшись и пронзив меня взглядом, – выйди из машины. – С этими словами он и сам вышел.

Я постаралась сохранить невозмутимость. Бриггс, возможно, готов идти на рассчитанный риск, например, привезти Дина на встречу с отцом, но готов на подобное, только если риск рассчитывал он сам.

– Я правильно понял, что вы покинули дом, отправились на какую-то экскурсию и непосредственно вмешались в расследование ФБР? – Бриггс не повышал голос, но за каждым словом ощущалась такая сила, будто на самом деле он кричал. Бриггс провел рукой по волосам. – Кто с тобой ездил?

Этого я не могла ему сказать.

– Я понимаю, что ты хочешь помочь, – сквозь стиснутые зубы произнес агент. – То, через что приходится пройти Дину, несправедливо. Привозить его сюда для разговора с отцом несправедливо с моей стороны. Но у меня нет выбора. У Дина нет выбора, а у тебя есть. Ты можешь выбрать доверие ко мне. Ты можешь выбрать такую линию поведения, чтобы не давать агенту Стерлинг дополнительных аргументов против программы. Ты можешь выбрать образ жизни не безответственного, не способного думать наперед подростка, который не способен следовать правилам, установленным для его же безопасности, а зрелой личности!

Вот теперь он кричал. Дин открыл дверь. Он не выходил из машины и не смотрел на меня. Бриггс выдохнул. Я буквально видела, как он мысленно считает до десяти.

– Я не собираюсь спрашивать, где вы были, – сказал он мне, и каждое его слово переполняла угроза. – Я не стану говорить, что это глупо и безрассудно, хотя в этом я абсолютно уверен. Я только спрошу тебя – один-единственный раз, Кассандра, – кто рассказал тебе про профессора и девочку?

Я с трудом сглотнула.

– Мой источник – Дерек. Он работал над групповым проектом с Эмерсон на курсе профессора Фогля. В группе было еще два студента – девушка по имени Брайс и парень по имени Кларк.

Бриггс коротко взглянул на Дина.

– Что? – спросила я. В том, как эти двое переглянулись, явно что-то скрывалось, но я не могла понять что.

Ответил Дин, пока Бриггс забирался обратно в машину:

– Мой отец сказал, что, если мы ищем подражателя, с профессором мы потратим время впустую. – Дин запустил руку в волосы, сжал пальцы в кулак и добавил: – Он сообщил, что по-настоящему примечательные письма он получал от студента с курса Фогля.

Глава 22

Когда мы подъехали к дому, молчание в машине словно грызло меня изнутри. Дин не сказал ни слова с тех пор, как сообщил о письмах.

«Мы хотели защитить тебя», – подумала я, надеясь, что он попытается проанализировать меня и увидит это. Но кто-то словно щелкнул выключателем, и Дин ушел в закрытый режим. Он даже не смотрел на меня. И, что хуже всего, я понимала: он думает о том дне, который мы провели вместе, и о том, какой ошибкой было хоть на секунду подумать, что он может кого-то впустить внутрь.

– Дин…

– Не надо. – В его голосе не было злости. Вообще никаких эмоций.

Я вышла первой, как только Бриггс припарковался, и двинулась к дому, но замедлила шаг, когда увидела на подъездной дороге кучу металлолома. Машиной эту груду металла называть было бы слишком щедро: три колеса, никакой краски, ржавый бампер, кузов – если можно назвать это кузовом – треснул. Я не могла различить, кто осматривает двигатель, но видела джинсы – хорошо поношенные, идеально подогнанные, испачканные маслом джинсы.

Майкл?

Когда я впервые познакомилась с Майклом, он каждый день менял стиль одежды, чтобы мне сложнее было его понять. Но этого Майкла – в джинсах и драной рубашке, по локоть в машине со свалки – я никогда раньше не видела.

Он выпрямился и вытер лоб рукой. Его лицо стало жестким, когда он увидел, что я смотрю на него.

«Только не надо тоже начинать», – подумала я. Если и Майкл на меня разозлится, я не справлюсь.

– Я решил заняться реставрацией автомобилей, – объявил он, отвечая на вопрос, который я не задавала, и давая мне некоторую надежду, что выражение его лица секунду назад мне померещилось. – На случай, если что-то случится с моим «Порше».

Отсылка к предложенной мной угрозе не осталась незамеченной.

«Ты видел меня с Дином в кухне, – подумала я, вставая на его точку зрения, – тебе тошно видеть нас вместе. Ты ушел…»

– Я полон загадок, – сказал Майкл, отвлекая меня от этих мыслей. Он всегда четко понимал, когда я анализирую его, и никогда не давал мне заниматься этим слишком долго. – А ты… – его взгляд скользнул по моему лицу, – не рада.

– Вы все, внутрь! – рявкнул Бриггс.

Дин направился в дом, ссутулившись, и протолкнулся мимо нас, глядя перед собой. Майкл проследил за его движениями, а затем снова посмотрел на меня.

Я опустила глаза и зашагала следом. Я преодолела половину пути до входной двери, когда Майкл меня догнал. Он положил руку мне на плечо.

– Эй, – тихо сказал он. Я остановилась, но по-прежнему не смотрела на него. – Ты в порядке?

– Я в порядке.

– Ты не в порядке. – Рука, лежавшая на моем плече, скользнула по напряженным мышцам, затем заставила меня повернуться к нему. – Что сделал Дин?

– Ничего, – ответила я. Дин имел полное право злиться. Он имел полное право не желать иметь со мной ничего общего.

Коснувшись двумя пальцами моего подбородка, Майкл заставил меня поднять лицо.

– Он что-то сделал, если ты так выглядишь.

– Это не его вина, – возразила я.

Майкл опустил руку.

– Не пойми неправильно, Колорадо, но мне изрядно надоело смотреть, как ты его оправдываешь.

– Хватит! – Бриггс положил одну руку на плечо Майклу, другую – мне и завел нас в дом. – Приведи Лию, – сказал он, – и Слоан. Мне нужно, чтобы все собрались в гостиной через пять минут.

– Или хуже будет, – шепотом произнес Майкл.

– Шевелитесь! – Агент Бриггс почти кричал. Майкл и я не стали медлить.

Через пять минут мы собрались в гостиной – Майкл, Лия, Слоан и я на диване, Дин – у камина. Бриггс нависал над нами. Стерлинг держалась позади и наблюдала.

– Скажите мне вот что: в истории этой программы вам хоть раз давали допуск на работу со свидетелями? – Голос Бриггса звучал обманчиво доброжелательно.

Лия обдумала вопрос, затем повернулась ко мне.

– Серьезно, Кэсси, ты умеешь что-то скрывать хуже всех на планете, или ты просто всегда хочешь, чтобы тебя поймали?

– Лия! – крикнул Бриггс. – Отвечай на вопрос!

– Ладно, – вкрадчиво ответила Лия, – нет, нас никогда не допускали к работе со свидетелями. Нас не допускали вообще ни к чему интересному. Нас заперли в метафорической башне, пока вы бегаете и ловите плохих ребят. Довольны?

– Я выгляжу довольным? – У Бриггса на лбу запульсировала вена. – Дин сегодня виделся с отцом.

Ничто из того, что мог бы сказать Бриггс, не потрясло бы Лию сильнее. Она взглянула на Дина и словно застыла.

– Дин прошел через ад, потому что я его попросил, – безжалостно продолжал Бриггс, – потому что это критически важно для дела. Я хочу раскрыть его так же сильно, как вы, но в отличие от вас я не в игрушки играю.

– Мы не… – начала было я.

Бриггс оборвал мое возражение.

– Каждая секунда, которую я трачу на то, чтобы контролировать вас, на то, чтобы вы не попытались взять дело в свои руки и не запороли все расследование, – это время, которое я мог бы тратить на поиски убийцы. Прямо сейчас я должен обследовать хижину профессора, но вместо этого я здесь, потому что вам, похоже, нужно напоминание, чем эта программа является и чем не является.

Лия наконец отвела взгляд от Дина. Она повернулась к Бриггсу, сверкнула глазами, сжав кулаки.

– Вы считаете нас бунтарями из-за того, что мы пытаемся применить наши способности с пользой, но позволяете этому козлу забираться Дину в голову в обмен на какие-то обрывки информации, которые он соблаговолит вам предоставить, это нормально?

– Хватит. – Дин не кричал, ему это было не нужно. Лия повернулась к нему. Пять или шесть секунд они просто сидели, глядя друг на друга.

– Нет, Дин, не хватит. – Она говорила тихо, но только пока не повернулась к Бриггсу. – Дайте мне посмотреть запись интервью с Реддингом. Даже не пытайтесь сказать мне, что не записывали. Вы записываете все разговоры с этим человеком. Вопрос не в том, врет ли он, вопрос в том, о чем он врет, и мы оба знаем, что я ваш лучший шанс получить ответ на этот вопрос.

– Ты не помогаешь, – сказал Бриггс Лие. Он выдержал ее взгляд, и я поняла, что он не просто отвергает ее предложение. Он сообщал ей, что мы и правда не улучшили ситуацию, что все, что мы делали до сих пор, не помогло Дину, а причинило ему вред.

Может, он и прав, но я не могла не думать, что и Лия тоже права. А если она увидит в интервью что-то, пропущенное остальными?

Телефон Бриггса зазвонил. Он ответил, повернувшись к нам спиной. Вперед вышла агент Стерлинг.

Дин предвосхитил ее слова:

– Я ни во что не буду вмешиваться. – Его голос звучал безразлично, но во взгляде плескалась горечь. – Это мне отлично удается. Так ведь? Не вмешиваться, пока не станет слишком поздно.

Я подумала о букве R, выжженной на груди агента Стерлинг.

Бриггс убрал телефон и снова повернулся к Стерлинг.

– У нас есть возможный адрес хижины профессора.

– Тогда езжайте, – раздался сзади голос Джуда. Интересно, как долго он там стоял. – Вы двое, убирайтесь, – сказал он Бриггс и Стерлинг. – Я, может, и старый, но еще способен не дать этим негодяям сбежать из дома.

Негодяи не стали сбегать из дома. Мы собрались в подвале.

– Я хочу точно знать, как Кэсси добыла информацию, которую сообщила Бриггсу, – сказал Дин. Тот факт, что он говорил обо мне, но не со мной, неожиданно причинил мне боль.

– Что ж, я хочу знать, почему ты решил, что оказаться в одном помещении с отцом – это не самая худшая идея в мире, – ответила Лия.

– Он что-то знал, – сказал ей Дин.

– Или просто хотел, чтобы вы думали, что он что-то знает. Тебе не следовало ехать. А если нужно было, то взял бы меня с собой. – Лия повернулась спиной к Дину, но я успела заметить, что она не просто злится – ей больно. Дину пришлось увидеться с отцом впервые за пять лет. И с ним поехала я, не она.

– Лия, – тихо проговорил Дин.

– Нет, – огрызнулась она, не оборачиваясь, – я присматриваю за тобой, ты за мной. Его сложно считывать, но не невозможно, Дин. Я могла бы послушать и помочь.

– Ты не можешь помочь, – сообщил ей Дин. Он вернулся к исходному вопросу. – Ты знаешь, откуда Кэсси добыла информацию, так ведь, Лия?

– Конечно, знаю, – ответила Лия. – Это моя идея! Мы осознанно пошли на риск, Дин.

– Риск? – повторил Дин тихо и вкрадчиво. – Лия, что вы сделали?

– Они выбрались за территорию, – вставила сидящая рядом со мной Слоан. Мы все повернулись к ней. С тех пор как Бриггс позвал нас вниз, она была непривычно молчалива. – По моим подсчетам, Кэсси отсутствовала два часа, сорок три минуты и семнадцать секунд. И на ней было только две пятых платья.

– Слоан! – произнесла я.

– Что? – ответила она. – Если хочешь, чтобы я держала рот на замке, надо было взять меня с собой.

«Мы оскорбили ее чувства», – внезапно поняла я. Мне даже в голову не пришло ее спросить.

– В следующий раз, – утешила ее Лия.

– Не будет никакого следующего раза! – взорвался Дин. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. – Только не говори, что вы ездили в Колониальный университет.

– Мы не ездили в Колониальный университет, – невозмутимо ответила Лия.

Диан несколько секунд смотрел на нее, потом повернулся ко мне. Я явно более легкая добыча.

– Ты поехала в кампус, зная, что там недавно совершено убийство, надев две пятых платья, чтобы найти кого-то, кто мог быть связан с убийцей?

– Если это тебя утешит, – сообщил ему Майкл, – я с ними поехал.

Дин замолчал. На секунду мне показалось, что он сейчас ударит Майкла.

– С какой стати это должно стать для меня утешением?

– Потому что, – глаза Майкла заблестели, – если бы меня там не оказалось, Кэсси пришлось бы в одиночку разговаривать со старшим студентом, который подозрительно интересуется делом твоего отца.

– Майкл! – сказала я.

– Кэсси! – Дин грозно взглянул на меня.

Я решила пожертвовать Лией.

– По крайней мере, я не стала общаться наедине с двумя странными типами с курса Фогля.

Дин повернулся к Лии.

– Понятия не имею, о чем она говорит. – Лии, как обычно, отлично удавалось изображать невинность. Дин поднял руки.

– Вы что, уже исполнили свое предсмертное желание?

– Нет, – не сдержавшись, возразила я, – мы только хотели помочь тебе.

Это последнее, что следовало сказать. Смысл того, что мы скрывали свой поступок от Дина, как раз в том, что он не должен чувствовать себя в ответе за наши действия. Вернувшись со встречи с отцом, он отстранялся от нас, и я лишь подтолкнула его.

Дин ушел. Лия попыталась пойти за ним, но он что-то ей сказал – так тихо, что не различить слов. Она побледнела, кровь отлила от ее лица, Лия не шевелилась, пока Дин не скрылся. Несколько секунд прошли в потрясенной тишине, потом она тоже удалилась.

Майкл посмотрел на Слоан, а затем на меня и шагнул к двери.

– Похоже, все прошло прямо отлично.

Глава 23

В подвале остались только мы со Слоан.

– Я думала, нам запрещено здесь находиться, – вдруг сказала она. Ее лаконичность удивила меня, но потом я вспомнила, как выглядело ее лицо, когда она осознала, что мы отправились в поездку без нее.

– Мне – нет, – сказала я.

Слоан не ответила. Она подошла к площадке, изображающей ванную, и остановилась рядом с душем. Она рассматривала его, словно меня здесь вообще нет.

– Мы в порядке? – спросила я ее.

Дин в ярости. Майкл ушел неизвестно куда. Когда пыль уляжется, Лия, скорее всего, обвинит во всем меня. Мне нужна радостная Слоан, которая делится статистикой. Мне необходимо не оставаться в одиночестве.

– Ты в порядке, и я в порядке. Думаю, можно сделать логический вывод, что мы в порядке. – Слоан уставилась на сливное отверстие душевой. Я не сразу поняла, что она считает – пересчитывает отверстия в сеточке или плитки на полу душевой.

– Мы не намеренно оставили тебя, – сообщила я.

– Мне не привыкать.

Учитывая устройство мышления Слоан, она, наверное, провела жизнь до программы в положении человека, который остается снаружи и пытается заглянуть внутрь. Я ее соседка по комнате и профайлер, мне следовало понять это раньше.

– Дин и мой друг тоже. – Голос Слоан звучал тихо, но твердо. Она оторвала взгляд от пола, но по-прежнему не повернулась ко мне. – Я не очень хорошо общаюсь с людьми, не понимаю вечеринок. Я постоянно говорю и делаю что-то не то. Я знаю это. Но четные числа лучше нечетных, и, если бы я была там, Лие не пришлось бы идти одной. – Слоан помолчала и прикусила губу. – Она даже не спросила. – Слоан шумно сглотнула. – До твоего появления Лия, наверное, спросила бы меня. – Слоан наконец повернулась ко мне. – С вероятностью семьдесят девять целых шесть десятых процента, но спросила бы.

– В следующий раз я тебя спрошу.

Слоан тщательно обдумала мои слова, а затем кивнула, принимая их.

– Теперь нам следует обняться? – Вопрос звучал совершенно отстраненно. Я обхватила ее рукой за плечи и прижала к себе.

– По статистике, – сообщила Слоан, постепенно возвращаясь к обычному состоянию, – ванная комната – самое смертельно опасное место в доме.

Майкл возился с автомобилем. Или, точнее, я застала его в момент, когда он держал в руках какую-то шлифовальную машинку и смотрел на автомобиль с дьявольским выражением лица.

– Джуд разрешает тебе играть с электроинструментами? – спросила я.

Майкл на пробу включил шлифмашинку и снова выключил ее, а потом улыбнулся.

– Джуд – человек разборчивый и благоразумный.

– То есть Джуд не знает, что ты играешь с электроинструментами, – заключила я.

– Я воспользуюсь пятой поправкой, – ответил на это Майкл.

На мгновение повисла тишина, а затем я задала вопрос, ответ на который меня действительно интересовал:

– Мы в порядке?

– А почему нет? – Майкл включил шлифмашинку и вступил в борьбу со ржавчиной, покрывавшей капот машины. Шум заглушал слова.

Я думала, что смогу предотвратить изменения, но все менялось: между Майклом и мной, между Дином и мной.

– Майкл, – сказала я настолько тихо, что он не смог бы это услышать за скрежетом металла по металлу.

Майкл выключил шлифмашинку и повернулся ко мне. Я почувствовала себя обнаженной, как всегда, когда знала, что лицо меня выдает. Почему он не оказался обычным парнем, который не смог бы с одного взгляда прочитать, какие эмоции клубятся у меня внутри.

– Мы в порядке, Кэсси. Просто иногда, если ты привык быть ошеломительно красивым и восхитительно терпеливым, тебе нужна возможность отвести душу. Или две таких возможности. Или семь.

Я разочаровала его, и потому он отводил душу на этой машине.

– Между Дином и мной ничего не было, – сказала я.

– Я знаю, – ответил он.

– Ничего между Дином и мной и не будет, – добавила я.

– И это я тоже знаю. – Майкл прислонился к машине. – Лучше тебя. Ты смотришь на Реддинга и видишь, что вы похожи. Я смотрю на него и вижу человека, который так зол и так боится этой злости, что ни для чего другого не остается места. И ни для кого другого.

Я внезапно поняла.

– Вот в чем твоя проблема с Дином.

– Что он не способен на романтические отношения с девушкой? – Майкл ухмыльнулся. – С моей точки зрения это его лучшее качество.

– Нет, – сказала я, обдумывая эти слова, – что он сдерживает свой гнев.

На месте Дина я тоже злилась бы. Мне понятно, почему он не позволяет себе выражать это чувство, почему он изо всех сил удерживается от того, чтобы перейти к маханию кулаками. Он не мог рисковать сорваться, потому что пути назад могло не быть. Но я никогда не думала, как соседство с таким человеком, как Дин, может повлиять на такого человека, как Майкл.

Майкл взглянул на меня.

– Ты меня анализируешь.

Я пожала плечами.

– Ты постоянно читаешь мои эмоции.

Он немного помолчал.

– Что ты видишь?

Эти слова были самым близким подобием разрешения заглянуть в его мысли, на которое я могла рассчитывать.

– Ты вырос в доме, где все казалось идеальным, у тебя имелись все привилегии, которые можно купить. Но твою жизнь идеальной не назовешь. – Об этом Майкл мне рассказывал, но я рискнула зайти дальше, осторожно вступая в более опасные воды. – Ты научился читать эмоции, потому что распознать их у твоего отца сложно, а тебе нужно было понимать, когда он зол.

Молчание.

– Даже если он улыбался или смеялся и при этом злился, тебе нужно было это распознать. – Я проглотила эмоции, которые словно сдавливали горло. – Тебе нужно было этого избежать.

Избежать побоев.

– Дин однажды сказал мне примерно то же самое. – Майкл скрестил руки, глядя прямо на меня. – Только далеко не так вежливо.

Когда я впервые встретилась с Майклом, он продемонстрировал предубеждение, недоверие к профайлерам и сильную личную неприязнь к Дину. Мне никогда не приходило в голову, что Дин мог совершить по отношению к Майклу что-то, что оправдывало эти чувства.

– Что он тебе сказал? – спросила я, ощущая, как внезапно пересохло в горле.

– А какая разница? – Майкл взглянул в сторону дома. – Это ведь у него детство прошло погано, верно? Это у него есть бесплатное оправдание. – Майкл улыбнулся, но в лице по-прежнему читалось напряжение. – Не для суда, конечно.

– Расскажи, – попросила я.

Майкл обошел машину, рассматривая ее со всех сторон. Он заговорил, но это не было ответом на мой вопрос.

– Гнев, – равнодушно произнес он, – возможно, это неожиданно для тебя, Кэсси, но я не всегда хорошо на него реагирую. – В его голосе появились резкие нотки. – На самом деле я реагирую совершенно конкретным образом.

Я вспомнила, как Майкл отпускал комментарии с намеком про дурную кровь в присутствии Дина, как Майкл позволял Лии использовать его, чтобы позлить Дина.

– Ты как человек, который машет красным флагом перед быком.

– Если ты не можешь защититься от чьего-то удара, – сказал Майкл, – спровоцируй его. По крайней мере, ты приготовишься. По крайней мере, это не станет неожиданностью.

Теперь мне проще понять, каково было Майклу, когда он только присоединился к программе. Он не радовался, что попал сюда, но ему хотя бы не приходилось жить со своим отцом, ходячей бомбой. Но потом он обнаружил здесь Дина, который имел все причины для злости и постоянно с этой злостью боролся.

– Однажды мы с Лией просидели всю ночь до восхода. – Майкл никогда не скрывал, что у него что-то было с Лией. Но я так сосредоточилась на картине, которую он передо мной разворачивал, что едва обратила на это внимание. – Поверь мне, когда я говорю, что Дин тут ни при чем. Но, когда мы вернулись поутру, он ждал нас, буквально дрожа от ярости, сдерживая ярость… едва сдерживая.

Я представила: Майкл вел себя как Майкл, Лия – как Лия, оба склонны к саморазрушению, любители устроить переполох и доставить немного неприятностей ФБР. И еще я представила, как Дин переживал за Лию, которая провела всю ночь с неизвестным человеком, которому они оба не имели никаких оснований доверять.

– Значит, ты сказал что-то, чтобы подтолкнуть Дина настолько близко к краю. – Не уверена, что хотела знать, что именно сказал Майкл.

– Говоря метафорически, я замахнулся, – ответил Майкл, – а Реддинг ударил в ответ.

– Но не кулаками, – уточнила я. Дар Дина похож на мой. Мы точно знали, какие слова причинят наибольшую боль. Мы видели чужие слабые места. И слабое место Майкла – его отец. От мысли о том, что Дин мог воспользоваться этим, чтобы ответить Майклу, у меня болезненно скрутило живот.

– Я ударил его, – добавил Майкл небрежным тоном, каким обычно обсуждают погоду. Он шагнул ко мне, улыбаясь своей фирменной улыбкой. – Я понимаю, знаешь ли.

– Понимаешь что?

– Тебя. Реддинга. Я понимаю. Понимаю, что ему непросто, понимаю, что тебе нужно быть рядом, потому что ты это ты, Кэсси. Ты заботишься о других. Ты должна помогать другим. Поверь мне, когда я говорю, что пытаюсь держаться в стороне и дать тебе делать то, что тебе нужно. Но это непросто. – Майкл отвел взгляд и снова взялся за шлифмашинку. – У меня не слишком много опыта в том, чтобы быть порядочным человеком. Так что это не моя сильная сторона.

Прежде чем я успела ответить, Майкл включил шлифмашинку, заглушая вечерние звуки. Я пару минут постояла рядом, наблюдая за ним. В какой-то момент на стоянку въехала машина агента Стерлинг. Уже достаточно стемнело, так что я не могларазличить позу или выражение лица, но она срезала путь по газону. Майкл наклонил голову и выключил шлифмашинку.

– Что? – спросила я.

– Она не рада, – сообщил Майкл, – шаги быстрые, но не упругие, руки прижаты к телу. Думаю, посещение хижины профессора прошло не очень хорошо.

У меня внутри все упало. Я внезапно услышала звук своего дыхания, биение своего сердца.

Теперь настал черед Майкла спросить:

– Что?

Я так сосредоточилась на Дине, когда была по другую сторону стекла, что не особо задумывалась о его отце. Я не уделила время тому, чтобы проанализировать его и то, что он сказал. Но теперь я подумала, что услуга Реддинга ФБР дорого обошлась Дину.

Будучи организованным убийцей, Дэниел Реддинг наслаждался играми разума: направить кого-то по ложному пути, почувствовать власть. Если Реддинг хотя бы допускал, что профессор может оказаться убийцей, он не сказал бы Бриггсу, где его можно найти. Единственная ситуация, в которой Реддинг мог дать Бриггсу эту информацию, известную ему из приходивших писем, – напомнить Бриггсу, и Стерлинг, и всему ФБР, что они не такие умные, какими себя считают.

По-настоящему примечательные письма были от студентов.

Я не ответила, и Майкл окликнул агента Стерлинг.

– Хижина профессора – пустышка?

Она не ответила, вошла в дом и закрыла за собой дверь. И это, как и все остальное, подтвердило мою правоту.

– Не пустышка, – сглотнув, сообщила я Майклу, – думаю, они нашли профессора. Мы должны были это предвидеть!

– Предвидеть что?

– Думаю, они нашли профессора, – повторила я, – но наш неизвестный субъект нашел его первым.

Ты

Профессор стал проблемой. Ты умеешь решать проблемы. Все прошло быстро и чисто – один выстрел в затылок. И если в этом нет искусства, нет метода, по крайней мере, ты проявил инициативу, ты был готов, ты действовал, сделал то, что необходимо сделать.

Это дает тебе ощущение власти и заставляет тебя задуматься, пусть на мгновение, что, может быть, так даже лучше. Пистолет, аккуратные отверстия от пуль, наслаждение нажать на курок. Ты мог бы вырубить следующую девушку, связать ее, отвести в глушь. Отпустить ее на волю в лесу. А потом выследить ее, поймать в прицел. Спустить курок! Одна мысль об этом заставляет твое сердце гулко биться.

Поймать. Выпустить. Выследить. Убить.

Нет! Перестань об этом думать, не представляй звук босых ног по лесной земле, убегающих от тебя. У тебя есть план. Есть порядок. Цельная картина.

Ты будешь следовать ей. Пока что.

Глава 24

Стерлинг не сказала ни слова о профессоре. Дин не сказал ни слова нам. Жить в одном доме с ними и с уязвимой, источающей язвительность Лией все равно что танцевать чечетку на минном поле. Я ждала взрыва в любую секунду.

А потом появился директор Стерлинг. В прошлый раз, когда директор ФБР удостоил нас визитом, похитили дочь сенатора, так что ничего хорошего его появление не предвещало.

Директор, агент Стерлинг и Бриггс закрылись в кабинете последнего. С кухни невозможно разобрать, о чем они говорят, но каждые несколько минут кто-то повышал голос: сначала Стерлинг, потом директор, потом Бриггс. Наконец воцарилась тишина, и они пришли за нами.

Последние сутки дались Стерлинг и Бриггсу нелегко. Бриггс выглядел так, будто спал не раздеваясь. Агент Стерлинг застегнула рубашку до последней пуговицы, как и пиджак. Поскольку она из тех, кто использует одежду как броню, эти детали выдавали, что сегодня она одевалась, готовясь к битве.

– Триста семь, – мрачно сказал директор, оглядывая каждого из нас, – вот сколько студентов посещали курс профессора Фогля о серийных убийцах. Сто двадцать семь из них женского пола, сто восемьдесят мужского. – Директор Стерлинг помолчал. При первой встрече он напомнил мне дедушку, сегодня в нем не было ничего от того образа. – Много подозреваемых, а я из тех людей, которые считают, что нужно использовать все доступные ресурсы.

Директору Стерлингу нужно всегда сохранять контроль над ситуацией. Сталкиваясь с проблемой, он анализировал все возможные решения: достоинства и недостатки, провалы и вознаграждения. В этом случае риск и вероятность срыва расследования и разглашения информации о программе обучения прирожденных сопоставлялись с потенциальными преимуществами использования всех «ресурсов», чтобы поймать убийц.

Я вспомнила, что Джуд говорил про скользкую дорожку.

– Нам велели держаться от дела подальше, а то не сносить нам головы. – Лия улыбнулась как хищник, играющийся с добычей. Ей не понравилось, что нашу поездку раскрыли, не понравилось, что ей велели не лезть, ее возмущало, что Дин не хотел даже смотреть на нее. – Похоже, нашелся кто-то главнее?

Произнося последнюю фразу, Лия скользнула взглядом по лицу Бриггса, а я неотрывно смотрела на агента Стерлинг. Сегодня утром она оделась как на битву не без причины. О чем бы директор ни собирался нас попросить, его дочь против.

– Риски минимальны или отсутствуют, – твердо заявил директор. – И, учитывая недавние события, насколько я понимаю, полезное занятие поможет вам избежать неприятностей.

Наверное, он имел в виду нашу недавнюю экскурсию в Колониальный университет.

– Вы пятеро не станете опрашивать свидетелей. – Бриггс встал, свободно опустив руки, и посмотрел на каждого из нас по очереди. – Вы не поедете на место преступления. – Он бросил короткий взгляд на Лию. – Вы не будете анализировать встречи с Дэниелом Реддингом.

Но что тогда вообще оставалось?

– Ваше участие в этом деле начинается и заканчивается в социальных сетях. – Бриггс повернулся к Стерлинг, выжидая. На мгновение мне показалось, что она развернется и выйдет, но она не стала этого делать.

– Предварительные результаты профайлинга свидетельствуют, что субъект – мужчина. – Голос Стерлинг звучал идеально ровно и спокойно, так что я отчетливо поняла: она может сорваться в любой момент. Чем ближе она была к этому, тем отчаяннее пыталась сдержаться. – Реддинг намекнул, что мы можем иметь дело со студентом. Я предположила бы, что возраст субъекта – от двадцати трех до двадцати восьми лет. Интеллект выше среднего, но он необязательно образованный. Впрочем, что я понимаю? – В голосе прозвучали резкие нотки.

– Спасибо, агент Стерлинг, – перебил ее директор. Он повернулся к нам. – Университет пошел нам навстречу, и мы получили копии расписаний занятий и списки всех, кто посещал курс. Это не поможет нам понять, что это за люди и на что они способны. И тут настает ваш черед.

– Социальные сети, – вмешалась Слоан, развивая идею, которую до этого озвучил Бриггс. – Больше трех миллионов фото загружаются в социальные сети каждый день. Пользователи смартфонов, возраст которых соответствует нашему субъекту, от шестидесяти до восьмидесяти процентов времени проводят в социальных сетях, а не в прямом общении.

– Именно, – согласился директор Стерлинг, – у нас нет ресурсов, чтобы исследовать каждый пост, а даже если бы были, вы можете заметить что-то, чего не заметит команда Бриггса. По сути, вы будете заниматься тем же, чем ваши ровесники по всей стране занимаются каждый день. – Последние слова он произнес, не глядя на нас. Он смотрел на свою дочь. – Вы подростки. Интернет – ваш родной язык.

– Вы не против? – спросил Майкл у агента Стерлинг, выгнув бровь. На мой взгляд, ее выражение лица не изменилось, но Майкл, наверное, что-то заметил. – Вы не одобряете этого, – истолковал Майкл, – но и не уверены, что это настолько плохая идея, как вам хотелось бы. – Он одарил ее своей самой очаровательной улыбкой. – А мы начинаем вам нравиться.

– Хватит, Майкл! – Бриггс отвлек внимание от агента Стерлинг и снова обратился к делу. – Если субъект посещал курс Фогля, психологический профиль предсказывает, что это старшекурсник, может, он еще не доучился до третьего или четвертого курса, но он относится к этой возрастной группе. Вероятно, он из рабочей семьи, живет дома и ездит в кампус на занятия.

Агент Стерлинг сплела пальцы перед собой. По ее данным, студенту было самое меньшее двадцать три года. Бриггс сейчас сдвинул эту границу еще года на два ниже.

– Вероника? – обратился директор к Стерлинг.

– Мы ищем кого-то, кто получает удовольствие от доминирования над другими, но не вполне уверен в своей способности этого добиваться, – произнесла агент, выдержав заметную паузу. – Отец присутствовал в его жизни, но не являлся надежной опорой и, возможно, покинул семью примерно когда субъект был подростком. Его мать могла встречаться со многими мужчинами, но до совершеннолетия субъекта не вышла замуж повторно. Субъект умеет обращаться с огнестрельным оружием. У него нет девушки или жены. Вероятно, он водит темный фургон или внедорожник, а если у него есть собака, то крупной породы вроде немецкой овчарки.

Я привыкла составлять психологические профили. Проделать обратное – пытаться представить, какие именно улики позволили Стерлинг прийти к таким выводам, – было сложнее. Темный внедорожник и крупная собака означали стремление к власти и доминированию. Не уверена, откуда взялось указание на оружие. Разве что профессора застрелили? Но, наверное, в убийстве Эмерсон было что-то, что свидетельствовало одновременно и о потребности в контроле, и о нехватке уверенности со стороны убийцы. То, как он обставил обнаружение тела и как методично убивал Эмерсон перед этим, выдавало организованного убийцу. Тогда откуда Стерлинг взяла нехватку уверенности?

То, что он копировал образ действий другого убийцы? Выбирал жертв? Нападал на жертву сзади? Одурманивал жертву наркотиками?

Я пыталась вычислить, как Стерлинг пришла к своим выводам, но работать с таким крошечным объемом информации все равно что плавать с кирпичами, привязанными к ногам, и белкой в кармане. Я видела тело Эмерсон в новостях, но этого недостаточно.

– Как убили профессора?

Директор, Стерлинг и Бриггс повернулись в мою сторону. И Дин тоже. Я с запозданием осознала, что никто не говорил, что профессора убили. Мы не должны об этом знать. Это догадка, но, судя по их реакции, верная.

– Вам не нужно знать детали, – резко ответил Бриггс. – Считайте это просто очередной тренировкой. Найдите страницы студентов из списка. Проверьте обновления, лайки или чем там сейчас они занимаются онлайн и сообщите нам, если найдете что-то подозрительное.

Лия, прищурившись, посмотрела на Бриггса.

– Вы не думаете, что мы что-то найдем. – Она подчеркнула сказанное, постучав пальцами, одним за другим, по подлокотнику дивана. – Интересно.

– Вы не думаете, что подозреваемый – студент. – Дин продолжил с того места, на котором остановилась Лия. – Но вы не можете отбросить эту возможность, потому что мой отец всегда делает именно так: берет крупицы правды и наряжает ее, как ложь. – Дин посмотрел на Стерлинг, затем на Бриггса. – Он хочет, чтобы вы постоянно сомневались в том, что вам говорят инстинкты.

– Я ни в чем не сомневаюсь, – произнес Бриггс, и его челюсти напряглись. – Если его намек на студентов имел смысл, будут красные флаги. Если какие-то красные флаги есть, вы пятеро их найдете.

– А если нет, – договорил Дин то, что не произнесено, – вы не потратите время впустую.

Каждый час, который мы потратим, роясь в социальных сетях, – время, которое Бриггс и его команда смогут потратить на изучение других улик. Вот почему вы на это согласились, – подумала я, сосредоточившись на Бриггсе. – Если Реддинг соврал, вы ничего не теряете. Если он говорит правду, мы это подтвердим. Так или иначе, теперь не Реддинг принимает решения, а вы.

Я вспомнила, что Дин говорил о соревновательном духе Бриггса, а Джуд – о нарушении границ. «Вы все старались не подпускать нас к этому делу, – подумала я, – а потом нашли тело профессора».

– Дин, если ты не хочешь участвовать, ничего страшного. – Директор разгладил костюм и улыбнулся Дину – напряженно, не разжимая губ.

– Вы хотите сказать, что предпочли бы, чтобы я не участвовал. – Дин по-прежнему стоял у камина, ссутулившись, но теперь он поднял голову, чтобы встретиться взглядом с директором. – Потому что я «слишком близок» к этому делу. А на самом вы просто не доверяете мне. – Дин подождал, но директор не стал возражать. – В особенности в этом деле, – продолжал Дин, – в котором замешан мой отец. – Он встал. – Которое расследует ваша дочь.

Глава 25

Ты убил Эмерсон Коул. Ты убил профессора. Тебе это понравилось.

Копаясь в профилях студентов, я постоянно мысленно повторяла эти слова. Майкл, Лия и Слоан расселись вокруг, уткнувшись в свои ноутбуки. Отсутствие Дина отчетливо ощущалось.

Я попыталась сосредоточиться на профиле, который описала нам агент Стерлинг. «Немного за двадцать, – напомнила я себе, – ездит на учебу из дома. Отец не участвует в его жизни. Может, несколько лет назад появился отчим. Умеет обращаться с оружием».

Это не те характеристики, о которых кто-то станет писать в социальной сети. Я могла составить общее представление о человеке по любимым книгам, фильмам, цитатам, но самая надежная информация заключалась в фотографиях и статусах. Как часто человек обновляет профиль? Общается ли он с друзьями? В отношениях ли он? Слоан разработала какой-то способ сканировать фото в поисках темных фургонов и внедорожников, но меня больше интересовали истории, которые стояли за фотографиями.

Кадры, загруженные другими людьми, позволяли взглянуть на этого человека без прикрас. Насколько он склонен смущаться? Оказывается в центре групповых фото или с края? На всех снимках одно и то же выражение лица, когда человек тщательно контролирует, что именно он показывает окружающему миру? Смотрит в камеру или отводит взгляд? Какую одежду носит? Когда сделаны фото?

Пиксель за пикселем я выстраивала модель чужой жизни с нуля – это было бы полезнее, если бы я действительно составляла психологический портрет неизвестного субъекта, а не проверяла пункты по списку.

«Ладно, – сказала я себе, когда у меня замутился взгляд от бесконечных интернет-страниц, лишь немногие из которых заставляли среагировать мое чутье, – Стерлинг и Бриггс дали тебе несколько ключевых идей, на которые можно опереться. Делай то, что обычно делаешь. Возьми горстку деталей и доберись до общей картины».

Стерлинг упомянула, что субъект молод, но он не тинейджер. Почему? Он выбрал первой жертвой студентку второго курса. Тот, кому было важно доминировать над другими, начал бы с легкой добычи – смешливой, улыбчивой девушки, которая не выглядела физически сильной, на пару лет моложе его. Поскольку быстрый взгляд на профиль Эмерсон сообщил мне, что ей было двадцать, становилось ясно, откуда Стерлинг взяла нижнюю возрастную границу. Но как она узнала, что неизвестный субъект – не взрослый человек вроде профессора?

Ты имитируешь убийства, которые совершал другой. Ты им восхищаешься. Хочешь быть как он. Я покрутила эту мысль некоторое время. Но также ты рисковал быть пойманным, стремясь продемонстрировать свое убийство в публичном месте – Дэниел Реддинг никогда бы так не поступил. Ты взял с собой черную веревку, чтобы повесить ее, но в новостях сказали, что ты задушил девушку антенной ее машины.

Переводя это на язык учебника, который читали мы с Дином, можно сказать, что это организованное преступление, но в нем есть и что-то неорганизованное. Нападение явно планировали, но в нем присутствовало и нечто импульсивное.

Ты изначально собирался оставить ее на газоне перед президентским корпусом? Или это просто пришло тебе в голову на адреналине?

Публичная демонстрация жертвы свидетельствовала о потребности в признании. Но чьем признании? Общественности? Прессы?

Дэниела Реддинга? Я не могла выкинуть из головы эту вероятность, и постепенно другие компоненты психологического портрета, который нам дала Стерлинг, начали обретать смысл. Импульсивный подражатель, который преклонялся перед Реддингом, был бы младше его, наверное, лет на десять или больше.

Ты ощущал свое бессилие и восхищался его силой. Ты ощущал себя невидимым и хотел, чтобы тебя увидели.

Внедорожники и грузовые автомобили большие. Они выделяются на дороге. Немецкие овчарки тоже большие. Они умные, сильные и часто используются как полицейские собаки.

Ты хочешь не просто силы. Тебе нужна власть, подумала я, потому что у тебя никогда ее не было. Потому что те, кто тебя окружает, заставляют тебя чувствовать себя слабым. Убивая Эмерсон, ты не чувствовал себя слабым.

Я вспомнила профессора и пожалела, что не знаю, как он погиб. Если ты занимался на курсе Фогля, то восхищался им поначалу. Но потом разочаровался, потому что он только говорил и ничего не делал. Не обращал достаточно внимания на тебя. Обращал слишком много внимания на Эмерсон.

Организованные убийцы часто выбирали жертв среди незнакомцев, чтобы снизить вероятность, что убийство свяжут с ними. Но интуиция подсказывала, что связь Эмерсон с профессором не случайность, и теперь оба мертвы. Жертвы выбирались не случайно – их убивал кто-то, кто их знал.

– Эй, Слоан!

Слоан не поднимала взгляда от ноутбука. Она выставила вверх указательный палец правой руки, продолжая быстро печатать левой. Еще через несколько секунд она перестала печатать и подняла взгляд.

– Можешь сравнить расписание других студентов и Эмерсон, чтобы посмотреть, сколько совпадений? – спросила я. – Думаю, если наш субъект зациклился на Эмерсон, то оба ходили не на единственный общий курс.

– Разумеется. – Слоан не потянулась за папками, а просто сидела, положив руки на колени и широко улыбаясь.

– Можешь сделать это сейчас? – спросила я.

Она снова подняла указательный палец.

– Я делаю это сейчас. – У Слоан была невероятная память. Тот же навык, который позволил ей воспроизвести место преступления, вероятно, означал, что ей не нужно второй раз смотреть на данные, чтобы проанализировать их.

– Эмерсон выбрала английский основной специальностью, – выпалила она, – курс профессора Фогля взяла как факультатив. Все остальные курсы были в рамках специализации, за исключением геологии, которая, полагаю, выбрана, чтобы закрыть требование прослушать один курс по естественным наукам. Большинство других студентов на курсе Фогля специализировались на психологии, праве или социологии, и у них очень мало общих лекций с Эмерсон… за исключением двоих.

Если мои инстинкты не подвели, если Эмерсон не случайная жертва, очень интересно узнать, кто же эти двое.

Слоан точным движением выхватила из стопки две папки и протянула мне.

– Брайс Андерсон и Гэри Кларксон.

Майкл оторвался от своего занятия, услышав имя Брайс.

– Брайс не упоминала, что у них с Эмерсон были общие лекции.

Я вернулась к ноутбуку и нашла профиль Гэри Кларксона. В отличие от большинства его однокурсников его профиль оказался приватным, так что я видела только одно фото.

– Гэри Кларксон, – сказала я, поворачивая монитор к остальным, – прозвище Кларк.

Кларк знал Эмерсон. В курсе, что она спала с профессором. Он был зол. И мы смотрели на фото, на котором он красовался в оранжевой охотничьей жилетке с ружьем в руках.

Глава 26

Ты был на большинстве лекций вместе с Эмерсон. – Даже не задумываясь об этом, я проникала в мысли Кларка. – Тебе нравилось за ней наблюдать. Ты думал, что она идеальна. А потом узнал, что это не так…

– Что-то нашла? – спросил меня Майкл, сидевший в другом конце комнаты.

Я прикусила нижнюю губу.

– Возможно.

Я могла представить, что Кларк выбрал Эмерсон своей целью, но, если бы он напал на нее, я ожидала бы меньшей аккуратности. Я же сама это отметила вчера: если Кларк был бы убийцей, то неорганизованным, а Эмерсон убили не импульсивно. Неизвестный субъект не терял контроля над эмоциями.

И все же…

Зазвонил телефон, отвлекая меня от мыслей. Мне понадобилась секунда, чтобы понять, что это мой мобильник. Я протянула руку, но Лия меня опередила. Она схватила мобильник и теперь держала так, чтобы я не дотянулась.

– Дай сюда, Лия!

Словно страдая от избирательной глухоты, она повернула телефон, чтобы я увидела имя звонившего.

«Ассистент Джеф» – мигало на экране. Какого… Он дал мне свой номер. Я забила его в телефон, но не давала ему свой.

– Вы двое переписывались, – нагло сообщила Лия, – вы по-настоящему сблизились.

Я мысленно отметила, что надо сменить пароль.

– Послушаем, что он хочет сказать? – Не дожидаясь ответа, Лия приняла звонок.

– Джеффри. Я как раз о тебе вспоминала. – Она улыбнулась, услышав его ответ, затем включила громкую связь и положила телефон на кофейный столик между нами, провоцируя меня сбросить вызов.

Я не стала.

– Слышала о профессоре? – мрачно спросил Джеффри. – Это во всех новостях.

– Наверное, тебе так непросто, – сказала Лия, водружая ногу на кофейный столик. Ее голос источал симпатию, но она демонстративно закатила глаза.

– Ты даже не представляешь, – ответил Джеффри, – профессор такого не заслужил.

А Эмерсон заслужила? Я заставила себя промолчать.

– Сначала та девушка, теперь профессор, – произнесла Лия, убедительно изображая любительницу драмы, готовую вслушиваться в каждое слово Джеффри. – Как думаешь, кто это?

– Мы имеем дело с тем, кого я бы назвал организованным убийцей, – проговорил Джеффри, – очень умным и трудноуловимым.

Не знаю, что вызывало у меня большее отвращение – то, что Джеффри вел себя так, будто термин «организованный убийца» изобрел он сам и при этом лишь в небольшой степени понимал его значение, или то, что как «очень умного» он охарактеризовал бы себя.

– Думаю, мне теперь придется самому вести занятия, когда Фогля нет, – добавил Джеффри. – Не знаю, что станет с его книгой. «Связать, заклеймить, порезать, повесить. История Дэниела Реддинга».

Джеффри не удержался и упомянул название книги. Слушая его, я снова вспомнила, как выглядел Дин, произнося те же слова: невидящий взгляд, бледное лицо.

– Думаешь, это кто-то с курса? – спросила Лия. – Из твоей группы?

Она так ловко сменила направление разговора, что Джеффри даже не осознал, что она это сделала.

– Если на его курсе был какой-то студент с потенциалом совершить подобное, – самодовольно произнес Джеффри, – я это заметил бы.

Моя первая реакция на эти слова – конечно, он думал, что распознает убийцу. Но вторая реакция тяжестью легла в животе: он использовал слово потенциал.

Потенциал – в смысле возможность или потенциал в смысле талант?

– А что насчет того, кто задавал планку для остальных? – Лия снова подтолкнула Джеффри в нужном направлении.

– Быть не может, – усмехнулся Джеффри. – Гэри, как его там. Он и мухи не обидит.

Гэри Кларксон. По прозвищу Кларк. Я не определила его как человека, который сможет задавать планку остальным, и это меня напрягало. Может, он больше склонен к планированию, предусмотрительнее и организованнее, чем я предполагала.

Лия схватила телефон и вдруг повесила трубку. Это резкое движение вырвало меня из размышлений. Я проследила за ее взглядом – в коридоре стоял Дин.

Он не стал комментировать услышанное. Не угрожал, что сообщит Бриггсу о нарушении правила. Снова. Он просто повернулся и пошел, тяжело ступая, к лестнице.

Я забрала телефон у Лии. Она не препятствовала. Он зазвонил снова. Я ожидала, что это снова Джеффри, но это оказался не он.

– Мне нужно, чтобы вы кое-кого проверили, – сказал Бриггс, не тратя времени на приветствие.

– Мне тоже, – сообщила я, – Гэри Кларксон. Умеет обращаться с оружием, ходил на те же лекции, что и Эмерсон, а на курсе Фогля был в числе лучших. – Помедлив секунду, я продолжила: – А еще проверьте ассистента профессора.

ФБР не выдало нам досье на Джеффри, недосмотр с их стороны. Он не занимался на курсе, но был студентом университета, и отец Дина получил бы немало удовольствия, сообщив ФБР что-то обманчивое, но правдивое.

– Я этим займусь, – пообещал Бриггс, – но прямо сейчас мне нужно, чтобы вы нашли все, что сможете, на Конрада Мейлера. Это студент старших курсов, который учился у Фогля два года назад.

– Почему он нас интересует?

На другом конце воцарилась тишина. На мгновение мне показалось, что Бриггс не ответит на вопрос, но, помедлив немного, он сказал:

– Это он опубликовал видео с места преступления.

Бриггс умел так произнести конец фразы, что это полностью отсекало любые дальнейшие вопросы.

– Ладно, – сказала я, – Конрад Мейлер, поняла.

Через двадцать минут я выяснила все, что можно было узнать о Конраде Мейлере в Сети. Он утверждал, что слушает только инди-музыку, больше всего любит смотреть документалки. У него был блог, где он писал язвительные пересказы разнообразных реалити-шоу. Судя по его профилю, он учился в частной школе и подрабатывал на студенческой радиостанции.

Статус отношений у него был «Все сложно». Подразумевалось, что имеются в виду отношения с Брайс Андерсон.

Твое имя попадается нам снова и снова. Я представила эту блондинку. Однажды я уже ошиблась, предположив, что субъект – мужчина. Неважно, что говорила мне интуиция на этот раз, я не могла рисковать повторить ту же ошибку дважды.

Проматывая обновления статуса и профили Конрада, я заметила, что он представлял себя журналистом. Наверное, он скажет, что снял видео с телом Эмерсон и анонимно опубликовал его, потому что общественность имеет право знать. Меня даже несколько удивило, что он не опубликовал его в своем профиле.

Словно в ответ на мои мысли страница, которая была открыта передо мной, обновилась. Конрад опубликовал новое видео. Готовясь к худшему, я нажала на воспроизведение, но вместо трупа я увидела ряды деревянных сидений, заполненных студентами. Было указано время – 7:34 утра.

– Профессор Джордж Фогль однажды сказал, что ставит занятия на 7:30 утра, чтобы отделить тех, кто забрел на его курс случайно, от тех, кто серьезно планирует изучать криминологию. – Камера показала панораму помещения, и я узнала аудиторию.

Я там уже бывала.

– Три дня назад триста семь серьезно настроенных студентов сдали первый из трех экзаменов по курсу «Монстры или люди». Триста восьмой студент, Эмерсон Коул, была найдена мертвой тем утром.

– Нет белого шума, – прокомментировала Слоан, пристраиваясь сбоку от меня. – У того, кто записывал голос профессора, неплохое оборудование. А видео, с другой стороны, снимали на какой-то смартфон. Разрешение по меньшей мере 1080 р, а может, и выше.

Видео переключилось с изображения аудитории на уже знакомую картину – клип с телом Эмерсон. Профессор продолжал говорить, но я не прислушивалась.

– Я спросил бы, серьезно ли он, – сказал Майкл, подходя к нам, – но могу сказать, что он серьезно. Он думает, что передний край журналистики – на его личной странице.

– Он не убивал Эмерсон, – устало сообщила я. Конрад не вписывался в психологический портрет. У нашего убийцы нет язвительного блога, нет девушки вроде Брайс – даже такой, с которой «все сложно». И человек, который убил Эмерсон, а потом выставил напоказ ее тело, как собака, которая приносит мертвую птицу к ногам хозяина, никогда бы не начал свой «видеорепортаж» о случившемся со съемок лекции.

Другие студенты субъекта не интересовали.

– Запусти еще раз, – приказала Слоан, – с начала.

Я подчинилась. Слоан мягко отодвинула меня и заняла место за ноутбуком. С помощью горячих клавиш она ставила видео на паузу, запускала, снова ставила на паузу. Ее глаза метались по экрану.

– Звуковая дорожка не врет, – наконец сказала она, – в этой аудитории триста семь студентов, которые пишут тест, включая твоего подозреваемого, – сообщила она мне, показав на лицо, которое невозможно спутать – круглое, с тусклыми глазами, – в третьем ряду. Кларк. Он сидел через два места от Брайс, на ряд позади Дерека.

– Кто снимает экзамен? – спросила я. – И зачем?

– Не знаю. – Слоан высунула кончик языка, сосредоточенно что-то обдумывая. – В новостях было сказано, что тело Эмерсон обнаружили рано утром, – наконец сказала она. – Но когда?

Я поняла, о чем она думает. Судя по отметке, видео снято в 7:34 утра.

– Время смерти, – озвучила очевидное я, – нам нужно время смерти.

Слоан схватила мой телефон и набрала номер по памяти. Никто не ответил, и она позвонила снова. И снова. И снова.

– Что? – От раздражения Бриггс говорил настолько громко, что его голос услышала и я.

– Считается невежливым говорить на громкости более семидесяти пяти децибел. – Слоан шмыгнула носом. – Полагаю, это называют криком.

Ответ Бриггса я не услышала.

– Есть данные вскрытия Эмерсон Коул? – Слоан прижала телефон ухом к плечу и освободившимися руками стянула резинку с собранных в хвост волос и снова завязала ее. – Нам нужно время смерти. Причина смерти тоже не помешала бы.

Я была почти уверена, что Бриггс не станет делиться этой информацией. Есть некоторое отличие между составлением психологических портретов студентов по профилям в соцсетях и знакомством с жесткими подробностями закрытого заключения патологоанатома.

– Вы говорите на семьдесят восемь децибел, – сообщила Слоан, которую явно не задевали возражения Бриггса, – и нам все равно нужно время смерти. – Она снова ненадолго замолчала. – Потому что, – произнесла Слоан, растягивая слова, будто разговаривала с глуповатым маленьким ребенком, – мы тут смотрим видео, которое было записано в 7:34 утра. Если я правильно помню карту кампуса, а вы знаете, что это так, лекционный зал Дэвиса находится в двадцати пяти минутах пешком или десяти минутах на машине от президентского корпуса. А значит, если смерть Эмерсон Коул: а) требовала присутствия субъекта и б) произошла после 7:25 утра и до конца контрольной, то у всех студентов этого курса есть алиби.

На этот раз Слоан молчала дольше, потом повесила трубку.

– Что он сказал? – спросил ее Майкл.

Слоан закрыла ноутбук и отодвинула его.

– Он сказал, что тело нашли в 8:15 утра. Время смерти приблизительно 7:55.

Глава 27

Время записи видео подтвердилось. Теперь можно признать официально: Эмерсон Коул задушили, пока ученики профессора Фогля сидели в лекционном зале Дэвиса и писали промежуточный экзамен.

ФБР отследило источник видео, это оказался наш старый знакомый – ассистент профессора Джеф. Он объяснил, что у профессора Фогля было правило – всегда записывать контрольные, чтобы исключить ситуации, когда один студент пишет за другого. На видео записан весь процесс, и каждого студента снимали вблизи, когда он сдавал работу. Все из наших 307 потенциальных подозреваемых – 308, если считать Джеффри, – присутствовали и отметились. Что касается алиби, оно тут просто железное.

– Я сказала Бриггсу, что он должен дать мне посмотреть видео с Дэниелом Реддингом. – Лия захлопнула дверцу холодильника и сорвала злость на выдвижном ящике со столовыми приборами. Она выдвинула его так резко, что содержимое загремело.

– Мы гоняемся за несуществующими уликами, потому что никто не дает мне проверить, когда этот бездушный, беспринципный кусок…

Лия озвучила несколько цветистых характеристик отца Дина. Мне было нечего на них возразить. Я уселась перед ней и вытащила две ложки из ящика стола. Протянула одну ей. После долгой паузы она с подозрением посмотрела на ложку в моей руке.

– Ты поделишься мороженым, – сообщила я ей. Она покрутила ложку в пальцах, и я задумалась, не планирует ли Лия что-то нехорошее по отношению ко мне.

– Дин и со мной не разговаривает, – сообщила я ей, – я расстроена не меньше твоего. Все, что мы делали или попытались сделать, – впустую. Неизвестный субъект не кто-то из учеников. Неважно, что у Джеффри минимальные способности к эмпатии и он в восторге от темной стороны или что у Кларка накопилась злость и он был неравнодушен к Эмерсон. Это не имеет значения, потому что никто из них не убивал Эмерсон.

Единственное, чем позволяло нам заниматься ФБР, – гоняться за призраками, спасибо психованному отцу Дина. И я невольно почувствовала себя глупой из-за того, что решила, будто мы сможем просто так, пританцовывая, войти в кампус колледжа или просмотреть профили в соцсетях – и найти убийцу. Дин по-прежнему злился на нас, и мы ничем не могли помочь делу.

– Лия…

– Все уже в порядке, – перебила меня Лия, – хватит изображать дружбу, Кэсси. Я поделюсь мороженым, но поедим мы где-то еще. Я не в настроении дружелюбно разговаривать с другими, и следующий, кто попросит меня чем-нибудь поделиться, умрет медленной болезненной смертью.

– Соглашусь. – Я окинула взглядом кухню. – Есть идеи, куда пойти?

Сначала я подумала, что Лия ведет меня в свою спальню, но, как только дверь за нами закрылась, я поняла, что ее план заключался не в этом. Она открыла окно и, в последний раз нахально оглянувшись на меня, выбралась на крышу.

«Отлично», – подумала я и высунулась в окно – как раз вовремя, чтобы увидеть, как она исчезает за углом. Помедлив минуту, я сама осторожно выбралась из окна. Эта часть крыши пологая, но я все равно опиралась рукой о стену. Я осторожно добралась до угла, где устроилась Лия. Когда я завернула за него, у меня перехватило дыхание.

Лия сидела, прислонившись к стене и вытянув свои длиннющие ноги так, что они доставали почти до водостока. Осторожно ступая, я подошла к ней и уселась рядом. Лия молча наклонила ко мне картонную упаковку с мороженым Rocky Road. Я запустила ложку внутрь и зачерпнула как следует.

Лия изысканно выгнула бровь.

– У кого-то голова сейчас от холода заболит.

Я откусила небольшой кусочек.

– Нужно было взять пиалы.

– Много чего нужно было бы сделать. – Лия сидела совершенно неподвижно, глядя на горизонт. Солнце только-только заходило, но у меня возникло отчетливое ощущение, что, если бы меня здесь не было, она осталась бы здесь на всю ночь, в двух этажах от земли, касаясь ногами края. Она ненавидела, когда ее ограничивали. Ненавидела, когда запирали. У нее всегда имелся запасной план. Просто уже давно в нем не возникало необходимости.

– Дин справится, – заметила я, вместо того чтобы сказать о запасных планах, о детстве Лии, о том, как ей, вероятно, пришлось научиться врать. – Он не может злиться на нас вечно, – продолжила я. – Мы просто пытались помочь.

– Ты, что ли, вообще не понимаешь? – Лия наконец повернулась ко мне, и в ее темных глазах блестели слезы, которые она никогда не позволила бы себе пролить. – Дин не злится. Он себе не позволяет. Если мы поговорим с ним прямо сейчас, он не разозлится. Он вообще ничего не почувствует. Вот что он делает. Он закрывается, отталкивает других, и это нормально. Понимаю. Уж я-то понимаю. – Лия закрыла глаза и сжала губы. Несколько раз неровно вдохнула, а затем снова успокоилась. – Но меня он не отталкивает.

Дин знал Лию лучше, чем кто-либо из нас, а это означало, что он отчетливо понимал, каково ей будет, если он ее оттолкнет. Он знал, что он единственный, кому она доверяет, что их отношения – то, что позволяет ей чувствовать себя в ловушке. Защитным механизмом Майкла в детстве стало умение распознавать гнев, а затем провоцировать его, если он не мог его потушить. Лия пыталась скрыться под множеством слоев обмана, чтобы, даже если кто-то причинит ей боль, это не касалось лично ее, потому что не имело никакого отношения к настоящей Лии. Дин был исключением.

– Когда я прибыла сюда, здесь были только Дин, Джуд и я. – Лия оставила ложку в коробке и откинулась назад, опираясь на руки. Я не понимала, зачем она мне это рассказывает, но почему-то интуиция подсказывала мне, что на этот раз она говорит правду. – Я была готова его ненавидеть. Я отлично умею ненавидеть, но Дин никогда не пытался на меня давить. Никогда не задавал мне вопросы, на которые мне не захотелось бы отвечать. Однажды ночью, через пару месяцев пребывания здесь, мне захотелось выбраться за территорию. Убегать я хорошо умела.

Я добавила это в удлиняющийся список того, что я знала о прошлом Лии.

– Дин поймал меня. Он сказал, если я ухожу, то и он со мной. Я решила, что он блефует, но оказалось, что это не так. Я убежала, и он со мной. Нас не было три дня. Мне и раньше случалось жить на улице, а ему нет. Он сторожил по ночам, чтобы я могла поспать. Иногда я просыпалась и видела, что он по-прежнему на страже. Он никогда не смотрел на меня так, как смотрит большинство парней. Он присматривал за мной, а не следил. – Она помолчала. – Никогда ничего не просил взамен.

– Он не стал бы.

Лия неуверенно улыбнулась.

– Верно, – согласилась она, – не стал бы. – В последний день перед возвращением он рассказал мне о своем отце, о том, как он здесь оказался, о Бриггсе. Дин единственный, кто никогда мне не врал.

А теперь он с ней не разговаривал.

– Агент Стерлинг была одной из жертв его отца, – тихо сказала я. Взгляд Лии метнулся ко мне. По тому, как резко она вдохнула, я догадалась: она распознала мои слова как правдивые и теперь не понимала, что с этим делать.

Мне не казалось, что я предам Дина, если расскажу про это Лии. Она для него семья. Она открылась мне так, как никогда не открывалась другим, рассказала, как отчаянно ей необходимо ощутить, что он не отталкивает ее просто потому, что она все испортила. Жизнь Дина сейчас походила на минное поле.

– У Стерлинг есть клеймо, вот тут. – Я поднесла кончики пальцев к груди. – Ей как-то удалось сбежать. Думаю, Дин ей помог.

Лия с непроницаемым лицом переварила эту информацию.

– А теперь она вернулась, – наконец произнесла она, глядя куда-то вдаль, – и Дин может думать только о том, что его помощь оказалась недостаточной.

Я кивнула.

– Потом появляется мертвая Эмерсон Коул, и Дин находится в комнате для допросов напротив отца. – Я откинулась назад, легонько стукнув головой о стену дома. – Дин закрывается, потому что ему пришлось пойти туда, выслушивать, что хочет сказать его отец. Кто-то будто высосал душу из его тела. Потом агент Стерлинг сообщила ему, что мы сами пытаемся что-то разведать…

– О чем проболталась ты… – вставила Лия.

– Стерлинг уже знала, что я куда-то ездила, – сообщила я. – Кроме того, я не сказала ей, что делали мы. Я даже не говорила ей, что ты была там. Я только сообщила ей, что мы узнали.

– Это уже неважно, – прервала меня Лия, – потому что все студенты того курса, не говоря уже об ассистенте профессора, имеют железное алиби. И вместо того, чтобы использовать нас, ФБР, со свойственной ему мудростью, держит нас взаперти, где мы не можем сделать ничего, чтобы расследовать дело или помочь Дину. – Лия намотала на палец толстую прядь черных волос. – А вот и наш новый герой дня.

Я проследила за взглядом Лии. К дому подъехал темный автомобиль, из него вышла агент Стерлинг.

– Как ты думаешь, где она была? – спросила меня Лия.

Стерлинг недавно заезжала, ненадолго – только чтобы забрать досье студентов, а потом уехала. Я предположила, что она встречалась с Бриггсом, но его с ней не было.

Пассажирская дверь машины открылась, и из нее вышел директор. Они выглядели как люди, чья поездка была очень напряженной и очень молчаливой.

– Думаешь, он вернулся, чтобы поговорить с нами? – спросила я, понизив голос, хотя они находились далеко и явно нас не слышали.

Лия зажала мне рот рукой и оттащила назад, чтобы нас не заметили. Она прищурилась. Я кивнула, показывая, что поняла, и в следующую секунду узнала, почему Лии так нравилось это место на крыше.

Акустика здесь превосходная.

– Можете взять машину, чтобы добраться до дома, – сказала агент Стерлинг. Она говорила ровно и непроницаемо, будто вела допрос.

– Я просил тебя отвезти меня сюда, – ответил директор, его баритон звучал так же спокойно, как и ее голос, – я хочу поговорить с этим юношей.

– Вам не нужно говорить с Дином.

– Агент, полагаю, вы забываете, кто здесь директор.

– А я думаю, что вы забываете, что после истории с Лок вопросы задавала не только я. – Она помолчала, ожидая, пока ее слова достигнут цели. – У меня есть контакты в Национальной службе разведки. В Вашингтоне ходят слухи. Как вы думаете, что случится, если до них дойдет, что ФБР консультировалось по этому делу с несовершеннолетним сыном Реддинга?

– Для этого дела разглашение не проблема. – Тон директора не изменился. – ФБР вызвало бы Дина для разговора независимо от того, работает он на нас или нет. Даже если директор Национальной разведки спросит – а он не станет, достаточно просто объяснить. Сын Реддинга – первый, кто приходит на ум. Он знает извилины души Реддинга лучше, чем кто-либо другой, включая тебя.

– Я согласилась приехать сюда и дать оценку программе, потому что ты сказал, что сообщать о ней в Вашингтон – ошибка. – В голосе агента Стерлинг появилось немного эмоциональности, хотя было непонятно, это раздражение или что-то еще. – Ты убедил меня, что мне нужно самой увидеть, чтобы понять, какую программу я собираюсь закрыть.

Я пыталась понять, почему директор послал свою дочь сюда, зная, что она считает программу ошибкой. Теперь я понимала.

– Тогда ты ко мне прислушалась, – спокойно возразил директор, – могла бы подать рапорт, но не стала.

– Как будто ты оставил мне выбор!

– Я просто сказал тебе правду. – Директор посмотрел на часы, словно подчеркивая, сколько времени он тратит впустую на этот разговор. – Эта программа – единственное, что удерживает этого юношу от срыва. Думаешь, в приемной семье ему было бы лучше? А может, хочешь, чтобы Лия Чжан снова вернулась на улицы? В конце концов ее поймают снова, и на этот раз, гарантирую, она получит вполне взрослый срок.

Я ощутила, как Лия, сидевшая рядом со мной, окаменела.

– Ты хотел, чтобы я оказалась здесь, – произнесла Стерлинг, цедя слова сквозь стиснутые зубы. – Я согласилась. Но ты пообещал, что станешь прислушиваться к моим рекомендациям.

– Если бы ты предлагала что-то разумное, я прислушался бы. Но не подпускать Дина Реддинга к этому делу неразумно. – Директор дал несколько секунд для ответа. Его дочь промолчала, и он продолжил: – Можешь рассказывать мне, что не так с этой программой, но в глубине души ты так же сильно хочешь посадить убийцу за решетку, как и я. Есть предел тому, что ты можешь сделать, не используя прирожденных, и, рано или поздно, ты забудешь о своих принципах. Ты сама скажешь мне, что эту черту нужно перейти.

Я ожидала, что Стерлинг возразит ему. Она не стала.

– Разумеется, я хочу их использовать! – воскликнула она. – Но дело не во мне. Не в тебе. Не в Бюро. Дело в пяти подростках, которые живут в этом доме. Пяти людях, для которых единственная защита – правила, которые ты устанавливаешь, а потом нарушаешь, снова и снова. Это ты разрешил Кэсси Хоббс заняться делом Лок. Это ты настаивал, что Дина нужно взять на разговор с Реддингом. Ты создаешь правила и нарушаешь их, и в результате границы размываются…

– Дело не в этом, – вмешался директор. В отличие от дочери он по-прежнему говорил совершенно невозмутимо. – Ты расстраиваешься не из-за того, что я не могу дать этим подросткам четкие правила. Прошло пять лет, а ты по-прежнему расстраиваешься из-за того, что я по поводу этой программы согласился с твоим мужем, а не с тобой.

– С бывшим мужем.

– Ты ушла от него. Ты ушла из ФБР.

– Скажи это уже, папа. Я ушла от тебя.

– Понимаешь, в какое положение это меня поставило, Вероника? Как я могу требовать верности от Бюро, если моя дочь не хочет находиться рядом со мной? После того инцидента с Хокинс в деле Найтшейда мораль упала до нуля. Нам нужно было выступить единым фронтом.

Агент Стерлинг повернулась к отцу спиной, а затем развернулась, и слова прозвучали словно выстрелы.

– Ее звали Скарлетт, и это был не инцидент. Психопат проник в наши лаборатории и убил одного из наших сотрудников. И я, и Таннер хотели что-то доказать… – Она внезапно замолчала и нервно втянула воздух. – Я ушла из Бюро, потому что мне там не место.

– Но ты вернулась, – сказал директор, – не ради меня. Ты вернулась ради этого мальчика. То, что Реддинг сделал с тобой, то, что случилось со Скарлетт в деле Найтшейда, связано в твоем сознании. Ты не смогла спасти ее и решила спасти его.

Старлинг шагнула к отцу.

– Кто-то должен. Ему семнадцать.

– И он помогал папочке в его делах, когда ему было двенадцать!

Мне понадобилось собрать всю волю, чтобы не спрыгнуть с крыши и не броситься на директора. Я ощутила, как напряжение покидает тело Лии. Она выглядела расслабленной, даже дружелюбной. В случае Лии это означало, что она явно жаждет крови.

«Некоторые люди будут смотреть на Дина и всегда видеть его отца», – вспомнила я. Директор не просто считал, что Дин отвечает за грехи отца, – он считал Дина сообщником.

– На этом обсуждение закончено, Вероника. – Терпение директора иссякало. – Нам нужно узнать, есть ли среди посетителей Реддинга вероятные подозреваемые. Нужно ли уточнять, каким людям доводилось учиться в Колониальном? Требование поскорее закрыть это дело исходит с очень высокого уровня. – Его голос слегка смягчился. – Я знаю, ты не хочешь, чтобы тел стало больше.

– Разумеется, я хочу поймать этого типа до того, как кто-то еще пострадает. – Агент Стерлинг поучала меня, что не нужно относиться к делам лично, но это расследование смогло проникнуть через щелки в ее броне. – Вот почему я хотела сама посмотреть на Реддинга.

Директор застыл.

– Я перехватил тебя, прежде чем тебе удалось осуществить этот дурно продуманный план.

Агент Стерлинг улыбнулась ему.

– Так ли?

– Вероника…

– В данный момент я предпочла бы обращение «агент». Ты хотел, чтобы кто-то забрался Дэниелу Реддингу под кожу. Вам не нужен Дин для этого. Я та, кто смогла сбежать, директор. А вы знаете, что это означает для такого человека, как Реддинг.

– Я знаю, что не хочу, чтобы ты к нему подходила. – Впервые в голосе директора зазвучало что-то отцовское.

– Давай я поговорю с Дином! – Стерлинг не упускала возможности воспользоваться преимуществом, каким бы крошечным оно ни было. – Я покажу ему списки посетителей. Если он узнает кого-то, кто может оказаться значимым, он скажет. Дин мне доверяет.

В молчании прошло по меньшей мере десять или пятнадцать секунд. Потом директор ответил:

– Ладно. Но если вы с Бриггсом не обеспечите мне результат, я привлеку кого-нибудь, кто сможет это сделать.

Глава 28

Мы с Лией не проронили ни слова, пока агент Стерлинг и директор не скрылись из виду.

– А я думала, это у меня семья проблемная. – Лия встала и потянулась, изогнув спину, а затем покрутившись вправо-влево. – Она говорила правду, когда упомянула, что действует в наших интересах. Утешает, правда?

Я слишком увлеклась обдумыванием того, что мы услышали. После случившегося прошлым летом Стерлинг угрожала закрыть программу. Директор не дал ей сделать это, указав именно на то, что я и сама сказала Стерлинг: нормальность для любого из нас уже не вариант. Мне, по крайней мере, было куда возвращаться. Дину – нет. Лии – нет. Отец Майкла бил его. С большой долей вероятности именно семья Слоан вбила ей в голову мысль о том, что она говорит и делает что-то неправильно в 86,5 % случаев.

Моя мама умерла, отец почти не участвовал в моей жизни. И по сравнению с остальными мне еще повезло.

– Директор назвал Дина «этим мальчиком». – Я помолчала, обдумывая, какой в этом смысл. – Он не хочет видеть в Дине человека. «Этот мальчик» – лишь продолжение отца. Инструмент для достижения цели.

И это говорил человек, который называл свою дочь «агент».

«Она пошла по твоим стопам. Из всех детей она больше всего на тебя похожа. Она была твоим наследием, и она ушла от тебя».

– Директор на самом деле считает, что Дин помогал отцу. – Лия дала мне подумать над этим несколько секунд, а потом продолжила: – Остается открытым вопрос, какого именно он мнения об участии Дина, но это прозвучало не как предположение. Для него виновность Дина – факт.

– Дину было двенадцать, когда его отца арестовали! – У меня вырвалось возражение. Осознав, что Лию переубеждать не нужно, я слегка поумерила пыл. – Я понимаю, что Дин знал, – тихо сказала я, – понимаю, он считает, что должен был найти какой-то способ остановить отца, и если бы он что-то сделал иначе, то мог спасти этих женщин, но, как упоминал профессор Фогль, Реддинг убивал пять лет, прежде чем его поймали. Значит, Дину тогда было семь.

Дин однажды сказал мне, что не знал поначалу. Но потом…

«Он заставлял меня смотреть» – слова Дина застряли в моей голове, как кусок пищи между зубами.

Я заставила себя снова обратить внимание на Лию.

– Стерлинг – наша Стерлинг – говорила правду, когда упомянула, что побеседует с Дином насчет списков посетителей? – спросила я.

– Ага, – ответила Лия, – правду.

– Может, она начинает осознавать, что не сможет защитить Дина от всего этого, – сказала я. – Ей остается только поддерживать его и заботиться о том, чтобы ему не пришлось проходить через это в одиночку.

Мои слова повисли в воздухе. Я постоянно думала, что Стерлинг и Бриггс не сильно помогают Дину, стараясь держать его в стороне, но ведь, с его точки зрения, Лия, Майкл и я сделали то же самое. «Если бы я оказалась в центре подобного, – подумала я, – если бы обнаружила, что другие ведут расследование у меня за спиной, я не чувствовала бы себя защищенной».

Я почувствовала бы себя преданной.

– Как скажешь, Кассандра Хоббс! – Лия резко развернулась и направилась к окну спальни. Она шла на цыпочках, словно крыша была канатом, а она собиралась выполнить смертельно опасный трюк.

– Ты забыла мороженое, – окликнула я ее.

Она обернулась.

– А ты забыла самое интересное, что мы узнали на этой маленькой экскурсии.

Я так сосредоточилась на последовательности событий, которые привели агента Стерлинг сюда, и на комментариях директора по поводу Дина, что я даже не задумалась над содержанием остального разговора.

– Дело Найтшейда? – Я взяла мороженое и встала, но ответ Лии заставил меня застыть на месте.

– Дело Найтшейда – чем бы оно ни было – и человека, который заплатил цену за то, чем обернулось его расследование.

– Скарлетт, – вспомнила я, как агент Стерлинг упомянула, что потеряла человека и винит себя.

Лия завернула за угол. Я уже не видела ее, но по-прежнему отлично слышала.

– Не просто Скарлетт, – заметила она, – Скарлетт Хокинс.

Глава 29

У человека, которого агент Стерлинг потеряла из-за того, что слишком вовлеклась в происходящее, стремясь сделать все возможное, чтобы спасать жизни, была та же фамилия, что и у Джуда.

Его дочь, предположила я. Джуд примерно того же возраста, что и директор, и он обращался с агентом Стерлинг не просто как со знакомой, а по-отечески. Теперь чувства Джуда к директору становились совершенно понятными. Джуд потерял ребенка, а директор Стерлинг переживал прежде всего за мораль.

Я собрала воедино все, что знаю. Скарлетт Хокинс и агент Стерлинг были подругами. Они обе работали в ФБР. Скарлетт убили. Бриггс начал обращаться к Дину за помощью в расследованиях. Агент Стерлинг ушла из ФБР… и от мужа.

Когда директор узнал, чем занимается Бриггс, он дал этому официальный ход. Дин переехал в этот дом. Вместе с Джудом.

Я так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как кто-то вышел на газон перед домом. Солнце уже полностью село, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы разглядеть походку этого человека, руки в карманах, сгорбленные плечи. Капюшон худи почти скрывал лицо. Волосы, которые отчаянно нуждались в стрижке, довершали дело.

Дин. Ускользнул из дома. Я уже была на полпути к окну Лии, сама не замечая, как двигаюсь. Я заставила себя не смотреть вниз и добралась до окна. К счастью, Лия оставила его открытым. Я забралась в ее комнату, а затем сбежала вниз по лестнице.

В кои-то веки я ни на кого не наткнулась. К моменту, когда я оказалась у входной двери, Дин уже прошел половину участка.

– Дин!

Не обращая на меня внимания, он продолжал идти.

– Извини, – крикнула я ему вслед. Слова повисли в ночном воздухе – важные, но недостаточные. – Мы с Лией должны были сказать тебе, что собираемся на ту вечеринку. Мы думали, что можем заметить что-то, чего не заметило ФБР. Мы просто хотели разобраться с этим делом.

– Для меня. – Дин не обернулся, но остановился. – Вы хотели разобраться с этим делом для меня.

– Разве это так плохо? – спросила я у него за спиной. – О тебе не запрещено заботиться, и не говори, что те, кто о тебе заботится, могут пострадать. Это ты не сам говоришь – так тебя приучили. Твой отец хочет, чтобы ты в это верил, потому что ему надо, чтобы у тебя не было других близких людей. Он всегда хотел, чтобы ты достался ему весь, целиком, и каждый раз, когда ты отталкиваешь нас, ты даешь ему именно то, что он хочет.

Дин по-прежнему не оборачивался, и я сделала три шага, чтобы оказаться перед ним. Капюшон нависал над его лицом. Я откинула его назад. Дин не шевельнулся. Я взяла его лицо в ладони и отклонила его назад.

Так же, как Майкл наклонял мое лицо, чтобы заглянуть в него.

Что ты делаешь, Кэсси?

Я не могла отстраниться от Дина, не сейчас. Что бы это ни значило. Дину нужен физический контакт. Он должен увидеть, что я не боюсь его, что он не один. Я смахнула волосы с его скул, и его темные глаза встретились с моими.

– Кто-то говорил тебе, что ты видишь слишком много? – спросил он меня.

Я слабо улыбнулась.

– Мне говорили, что кое-что из этого лучше держать при себе.

– Но ты не можешь. – Уголки губ Дина почти незаметно дернулись. – Ты говоришь, хотя даже не собираешься. Не уверен, что ты вообще знаешь, что скажешь, до того как слова вырвутся из твоего рта.

Он прав. Теперь, сказав, я понимала, что права: отец Дина не хотел ни с кем делиться. «Я его создал», – сказал он в интервью с Бриггсом. Он хотел, чтобы Дин обвинял себя за каждую женщину, которую Реддинг убил, потому что, пока Дин обвиняет себя, он считает, что не заслуживает любви, а потому станет держать всех остальных на расстоянии. Он останется сыном своего отца – и никем больше.

– Куда ты идешь? – спросила я Дина почему-то шепотом. Я убрала руки от его лица, но они опустились не дальше его шеи.

Это ошибка. Это правильно.

Эти мысли наступали друг другу на пятки, проигрывались в стерео. В любую секунду Дин мог отстраниться от моего прикосновения. Но он не стал. И я не стала.

– Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока не обнаружат следующее тело. Директор думает, что может просто засунуть меня в ящик и доставать, когда я понадоблюсь. Агент Стерлинг пытается прикрывать отца, но я знаю, что он думает.

«Он думает, что ты ему обязан, – подумала я, ощущая, как пульс Дина ускорился под моими пальцами. – Он думает, что делает миру одолжение, превращая тебя в свой инструмент».

– Куда ты идешь? – повторила я.

– Агент Стерлинг показала мне список. – Дин взял меня за запястья и отвел мои руки от своей шеи. Он не стал отпускать их, просто стоял на тротуаре, его пальцы скользили от запястий к моим ладоням, пока не переплелись с моими. – ФБР интересно, знаю ли я кого-то из посетителей отца, вижу ли я что-то необычное.

– И ты заметил что-то необычное?

Дин коротко кивнул, но не выпустил моих рук.

– Среди посетителей оказалась женщина из моего родного города.

Я ждала, пока он объяснит.

– Дэниел убивал людей в том городе, Кэсси. Мою школьную учительницу, путников, которым этот город просто попался на дороге. Местные жители – наши знакомые, соседи – смотреть на меня не могли, когда вскрылась правда. С какой стати кому-то оттуда посещать его?

Это вовсе не риторические вопросы, и Дин хотел найти ответы.

– Ты собрался домой, – сказала я, понимая, что это так, еще до того, как Дин это подтвердил.

– Брокен-Спрингс мне не дом уже давно. – Дин отступил на шаг и выпустил мои руки. Снова накинул капюшон. – Я знаю этот тип женщин, которые посещают в тюрьме мужчин вроде моего отца. Они ими восхищаются, становятся одержимыми.

– Достаточно одержимыми, чтобы воспроизводить его преступления?

– Достаточно одержимыми, чтобы не сотрудничать с ФБР, – произнес Дин, – достаточно одержимыми, чтобы с удовольствием согласиться говорить со мной.

Я не стала говорить Дину, что все, от Бриггса до Джуда, убьют его за это, но я все же указала на проблему со временем.

– Когда ты туда доберешься? И, кстати сказать, как ты собираешься туда добираться?

Дин не ответил.

– Подожди, – сказала я ему, – подожди до утра. Стерлинг с Бриггсом уберутся. Я поеду с тобой или Лия тоже может. Убийца на свободе. Не стоит идти куда-то одному.

– Нет, – ответил Дин, сморщившись, будто попробовал что-то кислое, – это по части Лии.

Я извинилась за то, что полезла в это расследование, не сказав ему, а она нет. Я хорошо знала Лию, чтобы понимать, что она и не станет этого делать. Дин тоже понимал.

– Полегче, – упрекнула я его, – что бы ты ей ни сказал, она приняла это близко к сердцу.

– Она и должна принять это близко к сердцу. – Дин упрямо стиснул зубы. – Я единственный, кого она слушает. Я переживаю, если она куда-то идет с двумя незнакомцами посреди расследования убийства. Думаешь, чьи-то еще слова удержат ее от того, чтобы сделать это снова?

– Понимаю тебя, – ответила я, – но ты не просто единственный, к кому она прислушивается. Ты единственный, кому она доверяет. Она не может лишиться этого, и ты тоже.

– Ладно, – согласился Дин, – дождусь утра, чтобы отправиться в Брокен-Спрингс, и перед этим поговорю с Лией.

Как только Лия будет в курсе, она вряд ли станет сидеть спокойно, просто позволив ему уехать куда-то одному. Если он не захочет брать ее или меня, может в конце концов взять Майкла. Возможно, такая поездка кончится дракой, но, по крайней мере, будет кому прикрыть Дина.

Майкл не ненавидит Дина. Он ненавидит тот факт, что Дин способен сдерживать гнев. Он ненавидит, что Дин знает, каким было его детство.

Он ненавидит саму мысль, что я и Дин можем быть близки.

Я повернулась и пошла обратно к дому, не переставая думать про Майкла, Дина и меня. Я прошла пару метров, когда Дин меня нагнал. Я не хотела думать про тепло его тела, которое ощущалось рядом. Я не хотела брать его за руку.

Так что я заставила себя оставаться на безопасной территории.

– Слышал когда-нибудь, что у Джуда была дочь по имени Скарлетт?

Глава 30

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что Майкл снова возится с машиной во дворе. Я стояла у окна спальни, наблюдая, как он проходится шлифмашинкой по бамперу, словно удаление ржавчины было олимпийским видом спорта. «Он хочет уничтожить эту машину», – подумала я. Реставрация не его сильная сторона.

– Ты проснулась.

Я обернулась к окну и увидела Слоан, сидящую на кровати.

– Я проснулась.

– На что ты смотришь?

Я попыталась придумать, как уйти от ответа, но в голову ничего не пришло.

– На Майкла.

Слоан несколько секунд рассматривала меня, как археолог может рассматривать надписи на стене пещеры. Учитывая, как работал ее мозг, она, наверное, с чтением иероглифов справилась бы лучше.

– Ты и Майкл, – медленно проговорила она.

– Между мной и Майклом ничего нет, – тут же ответила я.

Слоан наклонила голову.

– Ты и Дин?

– Между мной и Дином ничего нет.

Слоан смотрела на меня еще секунды три, а потом сказала:

– Я сдаюсь. – Она явно исчерпала свои способности к девичьим разговорам. Слава богу. Она исчезла в гардеробной. Уже выходя из комнаты, я вспомнила про свое обещание.

– Возможно, я куда-то сегодня поеду, – сообщила я ей, – с Дином.

Слоан высунулась полуодетая.

– Но ты говорила…

– Не в этом смысле, – поспешно перебила я, – для расследования. Не знаю, каким будет план, но собираюсь выяснить. – Я помолчала. – Я обещала, что буду держать тебя в курсе в следующий раз. Вот, держу тебя в курсе.

Слоан натянула футболку. Несколько секунд помолчала. А потом широко улыбнулась и сказала:

– Считай, что я в курсе.

Мы нашли Дина на кухне с Лией. Та сидела на кухонном столе в белой пижаме и красных туфлях на высоком каблуке, с растрепанными и непричесанными волосами. Оба говорили тихо, слов не разобрать.

Лия заметила меня, взглянув за спину Дину, и с дьявольским блеском в глазах спрыгнула на пол. Туфли даже не качнулись, когда она приземлилась.

– Этот красавчик говорит, что ты не дала ему совершить глупость прошлой ночью. – Лия ухмыльнулась. – Лично я не хочу знать, как ты убедила его придержать коней. Кони были придержаны. Давайте избавим мои нежные уши от деталей, а?

– Лия, – рявкнул Дин.

Слоан подняла руку.

– У меня есть вопрос насчет нежных деталей.

– Позже, – ответила Лия. Она протянула руку и потрепала Дина по щеке. Он прищурился, и она благочинно сложила руки перед собой. – Я буду вести себя прилично, – пообещала она, – слово скаута.

Дин что-то пробормотал себе под нос.

– Красные щеки. Гримаса. Ухмылка. – В комнату вошел Майкл, на ходу определяя эмоции каждого из нас. – А Слоан озадачена. Я пропустил все веселье.

Я буквально ощущала, как он пытается не придавать значения гримасе на лице Дина и моим покрасневшим щекам. К несчастью, он не мог отключить свою способность, как и я не могла отключить свою.

– Таунсенд, – откашлялся Дин.

Майкл обратил все внимание на него.

– Тебе что-то нужно, – сказал он, рассматривая подбородок Дина, тонкую линию губ. – Ты и правда не любишь о чем-то просить. – Майкл улыбнулся. – Это как пластырь – просто оторви его.

– Ему нужен транспорт, – произнесла Лия, чтобы Дину не пришлось, – и ты его ему обеспечишь.

– Правда? – Майкл убедительно изобразил удивление.

– Я буду благодарен. – Дин бросил взгляд на Лию, и я истолковала этот взгляд как «не вмешивайся».

– И куда, позволю себе спросить, мы едем? – спросил Майкл.

– Поговорить кое с кем. – Дин явно не хотел сообщать больше. Я ожидала, что Майкл станет тянуть время, чтобы заставить Дина просить, но он просто несколько секунд рассматривал его, а затем кивнул.

– Никаких комментариев насчет моего вождения, – небрежно произнес Майкл, – и ты передо мной в долгу.

– Договорились.

– Отлично! – Лия излучала самодовольство. – Значит, Майкл поедет с Дином и Кэсси, а мы со Слоан отвлечем внимание.

– Мне нравится этот план, – радостно сообщила Слоан. – Я очень хорошо умею отвлекать внимание.

Майкл и Дин не разделяли ее восторг.

– Кэсси не поедет, – сказали оба одновременно.

– Слушайте, это уже неловко, – прокомментировала Лия, переводя взгляд с одного парня на другого. – А потом вы друг другу начнете волосы заплетать?

Однажды Лия определенно напишет книгу под названием «Как сделать неловкую ситуацию еще хуже».

– Кэсси уже большая девочка, – продолжила Лия. – Она может сама принимать решения. Если она хочет поехать, то поедет.

Не знаю, почему она так настаивала, чтобы я поехала с ними, и почему так легко согласилась остаться дома.

– Мы с Дином оба профайлеры, – отметила я. – Не создает ли это некоторую избыточность? – Единственное, что я могла привнести в ситуацию, это объективность. Способности Лии делали ее более подходящей для этой поездки.

– Не хочу никого обидеть… – Когда Лия так начинала предложение, она почти гарантировала, что следующие слова, которые она произнесет, кого-то обидят. – Но ты просто не умеешь врать, Кэсси. Агент Стерлинг так быстро вытащила из тебя правду о нашем прошлом маленьком приключении, что даже неловко. Правда. Если ты останешься, нас всех в момент поймают. Кроме того, – добавила она, ухмыльнувшись, – Траляля и Труляля, эти двое, с меньшей вероятностью убьются или убьют друг друга, если ты поедешь с ними.

Я вспомнила, как Лия и Майкл танцевали, просто чтобы позлить Дина, как Майкл не мог удержаться от того, чтобы потыкать палкой медведя. Майкл, Лия и Дин в одной машине – рецепт для катастрофы.

– Чур я Траляля, – легкомысленно произнес Майкл.

– Ладно, – ответила я Лии, – поеду с ними.

Мне показалось, что Дин возразит, но он не стал.

– Готов, когда вы будете готовы, – угрюмо сказал он.

Майкл улыбнулся – сначала Дину, потом мне.

– Я с рождения готов.

Мы повернули на дорогу к Брокен-Спрингс, Вирджиния, в напряженной и некомфортной тишине.

– Ладно, я скажу, – объявил Майкл, когда молчание стало слишком давящим, – я включу радио. Там будут песни. Я не против танцев в машине. Но если еще чье-то выражение лица станет «угрюмым и задумчивым», я этого человека ударю в нос. Если это не Кэсси. Если это будет Кэсси, в нос получит Дин.

Со стороны Дина донесся сдавленный звук. В следующую секунду я поняла, что это глухое клокотание – смех. Угроза была настолько в духе Майкла – абсолютно дерзкая, хотя я не сомневалась, что он ее исполнит.

– Ладно, – сказала я, – никакого угрюмого молчания, но и без радио обойдемся. Нужно поговорить.

Оба обитателя переднего сиденья насторожились.

– Про расследование, – пояснила я, – нужно поговорить про расследование. Что нам известно о женщине, с которой мы собираемся встретиться?

– Трина Симмс, – произнес Дин, – судя по спискам визитов, которые показала мне агент Стерлинг, в течение последних трех лет она приходила к отцу с возрастающей частотой. – Он скрипнул зубами. – Есть основания подозревать, что это романтический интерес, по крайней мере, с ее стороны.

Я не стала спрашивать у Дина, что это за основания. Майкл тоже не стал.

– Сомневаюсь, что они были знакомы до того, как его посадили, – продолжал Дин, произнося каждое слово, словно оно не имело значения, потому что в противном случае они начали бы значить слишком много. – Ей за сорок. Похоже, она убедила себя, что либо он невиновен, либо его жертвы заслуживали смерти.

Основной вопрос заключался не в том, как Трина Симмс оправдывала свой интерес к человеку, которого большинство считали чудовищем, а в том, была ли она сама убийцей. Если да, считала ли она это романтическим жестом? Считала ли она, что отец Дина будет ею гордиться? Что это сблизит их?

Я инстинктивно понимала, что Дэниелу Реддингу эта женщина безразлична. Ему вообще безразличны люди, и точка. Он черствый, безэмоциональный. Самое близкое к любви чувство, знакомое ему, – то, что он испытывал к Дину, оно скорее нарциссическое. Дин заслуживал заботы только потому, что принадлежал ему.

– Каков наш план? – спросил Майкл. – Просто постучимся к ней?

Дин пожал плечами.

– Есть идеи получше?

– Это твое родео, – сообщил ему Майкл, – я просто водитель.

– Будет лучше, если я войду один, – сказал Дин.

Я открыла рот, чтобы сказать, что никуда он не пойдет один, но Майкл опередил меня.

– Никак нет, ковбой. Взаимопомощь не просто слово. Кроме того, Кэсси попытается пойти за тобой, а потом я попытаюсь пойти за ней и так далее… – Майкл многозначительно замолчал.

– Ладно, – сдался Дин, – Войдем вместе, скажу, что вы мои друзья.

– Умный ход, – прокомментировал Майкл. Меня озарило, что Майкл согласился отвезти сюда Дина не ради меня и не для Лии. Что бы он ни говорил мне об их отношениях, он делал это ради Дина.

– Говорить буду я, – сказал Дин. – Если нам повезет, она зациклится на мне и на вас вообще не обратит внимания. Если сможете прочитать ее, отлично. Мы войдем. Мы выйдем. Если повезет, мы будем дома, прежде чем кто-то заметит наше отсутствие.

На первый взгляд этот план казался простым, но слово «повезет» я не применяла бы к присутствующим в этой машине. Эта мысль продолжала крутиться у меня в голове, когда Майкл проехал мимо знака: «Добро пожаловать в Брокен-Спрингс, население 4140 человек».

Глава 31

Трина Симмс жила в одноэтажном доме цвета авокадо. Газон перед домом зарос, но цветочные клумбы явно пропалывали. На крыльце лежал коврик пастельного цвета с надписью WELCOME^[61]. Дин позвонил в дверь. Ничего не произошло.

– Звонок не работает. – Из-за угла дома вышел парень, остриженный под машинку. Он был светловолосый, светлокожий и шагал так, словно куда-то спешил. С первого взгляда мне показалось, что ему столько же лет, сколько и нам, но, когда он подошел ближе, я поняла, что он по меньшей мере на несколько лет старше. Акцент у него был как у Дина, только в несколько раз сильнее. Он приветливо улыбнулся нам – в этой части страны это скорее рефлекс, чем вежливость. – Что-то продаете?

Его взгляд скользнул по Дину и Майклу и остановился на мне.

– Нет, – ответил Дин, и внимание парня снова обратилось на него.

– Заблудились? – спросил тот.

– Мы ищем Трину Симмс. – Майкл неотрывно смотрел на этого парня. Я отступила чуть в сторону, чтобы лучше видеть лицо Майкла. Он первым заметит, если за вежливой улыбкой скрывается что-то еще.

– Кто вы? – спросил блондин.

– Мы ищем Трину Симмс, – повторил Дин. В его ответе не было ничего агрессивного, ни намека на агрессию, но улыбка исчезла с лица незнакомца.

– Что вам нужно от моей матери?

Значит, у Трины Симмс есть сын – сын, который намного крупнее и выше Майкла или Дина.

– Кристофер! – В воздухе разнесся гнусавый выкрик.

– Вам следует уйти, – произнес сын Трины. Голос у него был тихий, сиплый и мягкий, не подходящий к словам, которые он произносил. – Маме не нравится компания.

Я взглянула на неяркий коврик. Входная дверь открылась, и я чуть не потеряла равновесие, отпрыгнув от нее.

– Кристофер, где мои… – Женщина, которая вышла из двери, застыла на месте. Она окинула нас прищуренным взглядом. Потом широко улыбнулась. – Гости! Что вы продаете?

– Мы ничего не продаем, – сказал Дин. – Мэм, мы здесь, чтобы поговорить с вами, если вы Трина Симмс.

Акцент в речи Дина зазвучал сильнее, чем когда-либо. Женщина улыбнулась ему, и я вспомнила, что Дэниел Реддинг говорил про Дина – этот ребенок всем нравился с первого взгляда.

– Я Трина, – ответила женщина. – Ради бога, Кристофер, перестань сутулиться. Не видишь разве, что у нас гости?

Кристофер даже не попытался стать прямее. На мой взгляд, он вовсе и не сутулился. Я снова перевела внимание на его мать. Волосы Трины Симмс, наверное, были накручены на бигуди. Она не наносила никакой макияж, кроме красной помады.

– Думаю, не стоит надеяться, что вы друзья Кристофера, – сказала она нам. – У него много друзей, но он никогда их не приводит домой.

– Нет, мэм, – ответил Дин, – мы только что познакомились.

Под словом «познакомились» Дин, наверное, имел в виду «молчаливо оценили друг друга».

– Ты симпатяжка. – Я не сразу осознала, что Трина говорит со мной. – Глядите-ка, какие волосы. И туфли, – продолжила Трина, – какие замечательные!

На мне были холщовые тенниски.

– Я всегда хотела девочку, – призналась Трина.

– Мама, мы пригласим их в дом или нет?

В голосе Кристофера промелькнуло напряжение.

– О, – произнесла Трина, внезапно замерев, – не уверена, что это необходимо.

Если бы твой сын ничего не сказал, ты пригласила бы нас в дом сама. Во взаимоотношениях этих двоих было что-то неприятное.

– Ты спросил их, зачем они пришли? – Трина поставила руки на пояс. – Три незнакомца на крыльце дома твоей матери, а ты даже…

– Он спросил, но я еще не успел представиться, – перебил ее Дин, – меня зовут Дин.

В глазах Трины мелькнула искорка интереса.

– Дин? – повторила она и шагнула вперед, отталкивая меня. – А как фамилия?

Дин не шелохнулся, не моргнул, никак не отреагировал на ее пристальное внимание.

– Реддинг, – сказал он. Взглянул на Кристофера, потом снова на Трину. – Думаю, вы знаете моего отца.

Глава 32

Внутри дом Симмсов резко контрастировал с заросшим газоном. Полы безупречно чистые, все свободные поверхности заставлены фарфоровыми фигурками. На стенах коридора десятки фотографий в рамках: множество школьных фотографий Кристофера, и на каждой он с печальным взглядом. Только на одном фото мужчина. Я присмотрелась и застыла. Мужчина тепло улыбался, в уголках глаз несколько морщин. Я узнала его! Дэниел Реддинг. Что за женщина раскладывает по всему дому вязаные салфетки, а на стену вешает портрет серийного убийцы?

– У тебя его глаза. – Трина провела нас в гостиную. Она уселась напротив Дина, не отводя взгляда от его лица, словно старалась его запомнить. Словно голодала, а он был ее пищей. – А остальное… Что ж, Дэниел всегда говорил, что в тебе много от матери. – Трина помолчала, выпятив губы. – Не могу сказать, что знала ее. Она выросла не здесь, ты же знаешь. Дэниел поехал в колледж – он всегда был таким умным. И вернулся с ней. А потом, конечно, появился ты.

– Вы знали моего отца с детства? – спросил Дин. Голос у него был идеально вежливым. Сам он казался расслабленным.

Происходящее причиняло ему боль.

– Нет, – сказала Трина. Снова пожевала губами, потом пояснила: – Он был на несколько лет младше меня, знаешь, дама не должна раскрывать свой возраст.

– Зачем ты здесь? – Кристофер бросил этот вопрос Дину, стоя у входа в комнату, скрестив руки на груди. Тени падали на его лицо, но голос не оставлял сомнений в том, как он относится к этому повороту событий. Он не хотел, чтобы Дин находился в его доме. Он не хотел, чтобы фото отца Дина висело на его стене.

Не то чтобы я его обвиняла.

– Дину здесь рады, – резко ответила Трина. – Если с апелляцией все пройдет хорошо, может быть, это станет и его домом.

– С апелляцией? – переспросил Дин.

– С апелляцией твоего отца, – терпеливо пояснила Трина, – насчет того, что они подбросили ему улики.

– Они – это ФБР? – спросил Майкл. Трина отмахнулась от него, словно отгоняя муху.

– Обыски были незаконными, – сказала она.

– Мой отец убил этих женщин. – Дин помолчал. – Но вы это знаете, так ведь?

– Твой отец – прекрасный человек, – ответила Трина. – Каждому замечательному человеку нужна отдушина. Нельзя ожидать, что он будет жить так же, как другие мужчины. Ты это понимаешь.

От того, как непосредственно Трина разговаривала с ним, я ощутила тошноту. Она думала, что знает Дина. Она думала, что он знает ее.

Но убила ли она Эмерсон Коул? Убила ли она профессора? Мы ведь за этим пришли сюда. Вот что нам нужно узнать.

– Наверное, такому человеку, как Дэниел, приходится нелегко, – сказала я. Дин нашарил мою руку. Он предупреждающе сжал ее, но я уже привлекла внимание Трины. – Сидеть в клетке, как животное, хотя на самом деле он…

– …он нечто большее, – закончила Трина.

– Хватит, – перебил Кристофер, пересекая комнату, – вам нужно уйти.

Он схватил меня за локоть и сдернул с дивана. Я споткнулась, пытаясь заглянуть в глаза Кристоферу, понять, о чем он думает, намеренно ли он схватил меня так сильно…

В следующую секунду Дин оказался рядом со мной и прижал Кристофера к стене, передавив предплечьем его горло. Контраст их оттенков кожи бросался в глаза – загорелая у Дина и бледная у Кристофера.

– Кристофер! – произнесла Трина. – Эта юная леди – наша гостья. – Ее грудь поднималась от волнения. Нет, не от волнения, осознала я. Она увидела, как двигается Дин, выражение его глаз, и она в восхищении.

Майкл подошел к Дину и оттащил его в сторону. Дин несколько секунд пытался вырваться, но затем застыл. Майкл отпустил его и похлопал по рубашке Кристофера спереди, словно отряхивал лацканы пиджака, хотя на самом деле Кристофер был одет в поношенную мятую футболку.

– Дотронься до нее еще раз, – непринужденно сообщил Майкл Кристоферу, – и Дин будет оттаскивать меня от тебя.

Майкл однажды сказал мне, что, если уж выходит из себя, то делает это по-настоящему. Я слышала это за его непринужденным тоном: если Кристофер коснется меня еще раз, Дину, возможно, не удастся оттащить Майкла.

Руки Кристофера сжались в кулаки.

– Тебе не следовало сюда приходить. Это ненормально. Вы все больные. – Он прижал руки к груди, а затем вышел из комнаты и из дома. Хлопнула входная дверь.

– Боюсь, Кристофер не вполне понимает, как я отношусь к твоему отцу, – призналась Трина. – Ему было только девять, когда его отец ушел, и вот… – Трина вздохнула. – Мать-одиночка, справляюсь как могу.

Дин снова сел рядом со мной. Майкл остался стоять, и я поняла, что он смотрит на Трину под таким углом, чтобы она с меньшей вероятностью заметила его внимание.

– Как долго вы с Дэниелом в отношениях? – спросила я. «Вы не в отношениях, – подумала я при этом. – Он использует вас. Для чего – пока не знаю».

– Мы регулярно встречаемся примерно три года, – ответила Трина. Похоже, ей приятен этот интерес, именно поэтому я и задала такой вопрос. Она решит, что мы поддерживаем их отношения, а это согласуется с той радостной картинкой, которую она рисовала в своем воображении. Дин приехал в гости. Это не допрос, а разговор.

– Думаете, новое дело повлияет на его шансы на апелляцию? – спросила я.

Трина нахмурилась.

– Какое новое дело? – спросила она.

Я не ответила. Трина перевела взгляд на Дина.

– О чем она, Дин? Ты же знаешь, сейчас решающий момент, учитывая, в каком положении находится твой отец с юридической точки зрения.

«С юридической точки зрения он осужден как серийный убийца», – подумала я. Судя по тому, что я слышала от Бриггса и Стерлинг, да и от самого Дина, я почти уверена, что эта апелляция существует только в воображении Трины, как и ее убежденность в том, что, если Реддинга-старшего выпустят, Дэниел и Дин переедут сюда.

– Я затем и приехал, – сказал Дин, покосившись на меня, и продолжил мою реплику: – Слышали про то, как девушку убили в Колониальном? А потом профессора, который писал книгу.

– Об этом ФБР меня спрашивало. – Трина фыркнула. – Они знают, что я поддерживаю твоего отца. Думали, что смогут обратить меня против него.

– Но они не смогли, – мягко произнесла я, – потому что вы понимаете, как все обстоит на самом деле. – Я проглотила вину, которую ощущала из-за того, что подыгрываю иллюзиям этой женщины. Я заставила себя вспомнить, что она знала Дэниела Реддинга таким, каким он был на самом деле: убийцей. Ей просто все равно.

– Это дело не имеет никакого отношения к Дэниелу. Никакого. ФБР радо еще что-то на него повесить. Тело оставлено в публичном месте! – Трина фыркнула. – Дэниел никогда бы не стал действовать так торопливо, так неаккуратно. А если представить, что есть кто-то еще… – Она покачала головой. – Кто-то приписывает себе эти деяния, зарабатывает на его репутации. Это преступление, вот что это.

«Убийство – вот что на самом деле преступление», – подумала я, но не сказала этого вслух. Мы получили то, что нам нужно. Трина Симмс не стремилась продолжить дело Дэниела Реддинга – для нее подражатель был плагиатором, фальшивомонетчиком. Она женщина, помешанная на аккуратности и контроле. Наш неизвестный субъект совсем не таков.

Наш неизвестный субъект – мужчина за двадцать, который вынужден подчиняться другим.

– Нам пора, – сказал Дин.

Трина протестующе цокнула языком, но мы уже направились к двери.

– Если вы не против, у меня один вопрос, – произнесла я, когда мы уже уходили. – Какую машину водит Кристофер?

– У него фургон. – Если Трина и посчитала этот вопрос странным, то не показала.

– Какого цвета? – спросила я.

– Сложно сказать, – произнесла Трина, и в ее голосе прорезались интонации, с которыми она говорила с Кристофером. – Он никогда его не моет. Но, когда я в последний раз проверяла, был черный.

Меня пробрала дрожь, когда я вспомнила психологический портрет, который дала нам агент Стерлинг, и снова ощутила, как Кристофер хватает меня за руку.

– Спасибо за то, что приняли нас, – выдавила я.

Трина протянула руку и коснулась моего лица.

– Такая милая девочка, – сообщила она Дину, – твой отец одобрил бы.

Глава 33

– Держи. – Майкл бросил ключи Дину. Тот поймал их.

– Ты поведешь, – сказал Майкл, непринужденно подходя к машине с пассажирской стороны. – По-моему, тебе это не помешает.

Дин крепко сжал ключи, и я попыталась понять, что за игру ведет Майкл. Он никогда не позволял никому водить свою машину, и Дин последний человек, для кого он сделает исключение. Дин, наверное, подумал так же, но кивнул и принял предложение.

Майкл забрался на заднее сиденье со мной.

– Итак, – сказал он, пока Дин выезжал на дорогу, – Кристофер Симмс: определенно недоволен, что его мама неровно дышит к серийным убийцам, или сам подающий надежды психопат?

– Он схватил Кэсси! – Дин дал этой фразе некоторое время повисеть в воздухе. – Он мог бы схватить меня. Или тебя. Но он схватил Кэсси.

– А когда ты попытался ему угрожать, – добавила я, – он ушел.

«Тебе не следовало сюда приходить, – вспомнила я слова Кристофера, – это ненормально. Вы все больные».

– В чем проблема? – спросил Майкл. На мгновение мне показалось, что он говорит со мной, но потом я поняла, что это он Дину. Машина не двигалась. Мы остановились у знака «Стоп».

– Ни в чем, – ответил Дин, не отводя взгляда от дороги, и внезапно я осознала, что Майкл разрешил Дину вести, не просто повинуясь внезапной прихоти. Дин вырос в этом городе. Здесь жило его прошлое, и он никогда не приехал бы сюда по доброй воле, если бы не расследование.

– Что дальше по дороге? – спросила я.

Майкл поймал мой взгляд и слегка качнул головой. Потом откинулся на сиденье.

– Итак, Дин, вернемся домой или сделаем крюк?

После долгого молчания Дин свернул на дорогу. Я увидела, как его пальцы крепко стиснули руль. Я взглянула на Майкла. Тот пожал плечами, словно этого вовсе и не планировал. Словно не заметил что-то в лице Дина, когда мы ехали в город, и не решил передать управление Дину на обратном пути.

Мы припарковались на тротуаре у съезда на грунтовую дорогу, которая извивалась, уходя куда-то в лес. Дин заглушил двигатель и вышел из машины. Я заметила почтовый ящик. Где-то в лесу, в конце этой дороги, был дом. Прежний дом Дина.

– Ты хотел, чтобы он приехал сюда, – в ярости прошептала я Майклу, глядя на Дина из машины. – Ты дал ему ключи…

– Я дал ему выбор, – поправил Майкл, – видел, что Дин злится. Видел, что он испытывает отвращение, что его поглощает вина, что он боится себя самого и того, на что он способен, и еще Дин боится тебя. – Майкл помолчал, давая мне это осмыслить. – Но до сегодняшнего дня я ни разу не видел его без брони. – Майкл снова сделал паузу. – Кэсси, так человеческое сердце разрывают не плохие воспоминания, а хорошие.

Мы погрузились в молчание. Дин зашагал по грунтовой дороге. Я посмотрела ему вслед, а потом повернулась к Майклу.

– Ты дал ему ключи потому, что ему нужно было прийти сюда, или потому, что он в кои-то веки швырнул твое прошлое тебе в лицо?

Возможно, прийти сюда полезно для Дина, но и больно ему непременно будет.

– Ты же профайлер, – ответил Майкл, – ты и скажи.

– И то и другое, – произнесла я.

Псевдосоперники. Псевдобратья. Псевдо-кто-то-еще. У Майкла с Дином сложные отношения, и я тут ни при чем. Майкл подстроил это и для того, чтобы помочь Дину, и для того, чтобы причинить ему боль.

– Хочешь пойти за ним? – Вопрос Майкла застал меня врасплох.

– Ты же чтец эмоций, – откликнулась я, – ты и скажи.

– Вот в чем проблема, Колорадо, – ответил Майкл, наклонившись ко мне, – ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты чувствуешь. А я хочу, чтобы ты поняла.

Я медленно потянулась к дверной ручке. Майкл перегнулся через сиденье в мою сторону.

– Ты всегда пойдешь за ним, – сообщил он мне, и его губы были так близко к моим, что мне показалось, будто он в любой момент может свести это расстояние к нулю. – Тебе осталось только понять почему.

Я по-прежнему ощущала дыхание Майкла на своем лице, когда он перегнулся через меня и толчком открыл дверь.

– Иди, – сказал он, – я подожду.

Но на этот раз я слышала в его голосе скрытое напряжение – что-то подсказывало мне, что Майкл не станет ждать долго.

Я догнала Дина у забора. Наверное, когда-то дощатая изгородь была белой, но теперь она грязная и выцветшая, облицовка дома того же цвета. Во дворе лежал ярко-желтый трехколесный велосипед, резко контрастирующий со всем остальным. Я проследила за взглядом Дина в направлении участка травы сразу за забором.

– Они снесли сарай, – прокомментировал Дин, словно речь шла о погоде, а не о постройке, в которой его отец пытал и убивал женщин.

Я посмотрела на велосипед, лежащий на газоне, и задумалась о том, кто же купил это место. Наверняка они знали его предысторию. Они должны были знать, что было погребено в этом дворе.

Дин снова двинулся вперед, обходя дом сбоку. Он опустился на колени рядом с забором, что-тоотыскивая.

– Вот, – сказал он.

Я опустилась на колени рядом с ним и отодвинула его руку, чтобы мне тоже было видно. Инициалы. Его и чьи-то еще – MR.

– Мэри, – произнес Дин, – мою маму звали Мэри.

Передняя дверь дома открылась. Ребенок лет трех подбежал к велосипеду. Его мама стояла на крыльце. Она заметила нас и прищурилась так, что ее глаза превратились в узкие щелки.

Подростки. Незнакомые. На ее земле.

– Нужно уходить, – тихо сказал Дин.

Мы уже прошли половину грунтовой дороги, когда он снова заговорил.

– Мы играли в «рыбалку». – Он говорил, глядя прямо перед собой, равномерно шагая вперед. – В «старую деву», в «уно», в «войну» – во всякие карточные игры.

Мы, то есть Дин и его мама.

– Что с ней случилось? – Я никогда не спрашивала об этом. Дэниел Реддинг сказал Бриггсу, что жена оставила его, но я не задумывалась о том, что она оставила не только Дэниела Реддинга, но и Дина тоже.

– Ей стало скучно. – Дин шел вперед как солдат, глядя строго вперед, не сбиваясь с шага. – Скучно с ним. Скучно со мной. Он привез ее в этот маленький городок, заставил оборвать контакты с семьей. – Он сглотнул. – Однажды я пришел домой, а ее не было.

– Тебе не приходило в голову…

– Что он убил ее? – Дин остановился и повернулся ко мне. – Приходило. Когда ФБР откопало тела, я ждал, что они сообщат мне, что она не просто ушла. Что она так и осталась там, в земле. – Он снова пошел вперед, теперь медленнее, словно его тело тянул к земле цементный груз.

– А потом мой социальный работник нашел ее. Живую.

– Но… – Это единственное слово, которое я успела произнести, прежде чем смогла подавить вопрос, который вертелся у меня на языке. Я не хотела произносить вслух то, о чем подумала: если мама Дина жива, известно, где она, почему он оказался в приюте? Почему директор говорил, что, если бы не эта программа, ему было бы некуда идти?

– Она с кем-то встречалась. – Дин пнул грязь ногой. – А я был сыном Дэниела Реддинга.

Больше он ничего не сказал. Десяти слов хватило, чтобы объяснить то, чего я не могла и представить.

«Ты был и ее сыном», – подумала я. Как может человек посмотреть на своего ребенка и просто сказать: «Нет, спасибо»? «Рыбалка», «старая дева», инициалы, вырезанные на заборе… Теперь я знала, что это из-за Мэри Реддинг Дин оказался здесь.

Человеческое сердце разрывают не плохие воспоминания, а хорошие.

– Какой она была? – Вопрос царапал горло, словно наждачная бумага, но, если он пришел сюда за этим, я могла его выслушать. Я могла заставить себя слушать.

Дин не отвечал, пока мы не дошли до машины. Майкл сидел на водительском месте. Дин подошел к пассажирскому. Он положил руку на ручку двери и поднял на меня взгляд.

– Какой она была? – тихо повторил он. Покачал головой. – Совсем не такой, как Трина Симмс.

Глава 34

Когда мы вернулись, Джуд сидел на переднем крыльце и ожидал нас. Плохой знак. Секунд пять я думала, прокатит ли, если мы скажем, что провели день в городе. Джуд поднял руку и заставил меня замолчать, прежде чем я успела сформулировать оправдания.

– Я всегда считал, что если детям давать достаточно пространства, они смогут совершать свои собственные ошибки. И учиться на них. – Несколько секунд Джуд ничего не говорил. – Потом однажды, когда моей дочери было десять, они с лучшей подругой решили отправиться в научную экспедицию.

– У вас была дочь? – спросил Майкл.

Джуд продолжал, словно не слыша Майкла:

– У Скарлетт часто возникали подобные идеи. Она вбила себе в голову, что хочет что-то сделать, и отговорить ее было невозможно. А ее подруга… ну, если Скарлетт решила устроить это ради науки, ее подруга из тех, кто мечтает об экспедиции. Чтобы спуститься с обрыва за образцом, в таком духе. Они обе чуть не убились. – Джуд снова замолчал. – Иногда некоторым детям нужна небольшая помощь, чтобы научиться.

Джуд никогда не повышал голос. Он никогда даже не сердился. Но внезапно я отчетливо осознала, что его «небольшая помощь» меня не порадует.

– Это моя вина. – Голос Дина отлично соответствовал интонации Джуда, и я вдруг осознала, что их манера говорить в целом чем-то похожа. – Майкл и Кэсси поехали со мной, чтобы я не отправлялся туда один.

– Это правда? – спросил Джуд, посмотрев на нас таким взглядом, на какой был способен только родитель, тот, что напоминает, что родители меняли твои подгузники и могут мириться с тем, что ты творишь, даже сейчас.

– Мне нужно было это сделать. – Больше Дин ничего не сказал. Джуд скрестил руки на груди.

– Может быть, – согласился Джуд. – Но в следующие пять секунд, сынок, попробуй придумать оправдание получше, потому что оно тебе понадобится.

Я услышала стук каблуков по плитке. В следующее мгновение в дверях за спиной Джуда появилась агент Стерлинг.

– Внутрь, – рявкнула она, – сейчас же.

Мы вошли. Ненадолго хватило нашей скрытности. Стерлинг провела нас в кабинет Бриггса. Показала на диван.

– Сядьте!

Я села. Дин сел. Майкл закатил глаза, но присел на подлокотник.

– Это Дин виноват, – печально провозгласил Майкл, – ему нужно было это сделать.

– Майкл! – только и смогла сказать я.

– Знаете, где сейчас Бриггс?

Я не ожидала услышать от агента Стерлинг этот вопрос. Я пыталась догадаться, по какой причине местонахождение Бриггса имеет значение сейчас, какое отношение оно имеет к тому, что мы сделали. Он искал нас? Встречался с директором, чтобы взять ситуацию под контроль?

– Бриггс, – с нажимом произнесла агент Стерлинг, – находится в полицейском участке Уоррен-Каунти, встречается с человеком, который считает, что у него есть информация об убийце Эмерсон Коул. Понимаете ли, сын серийного убийцы зашел в гости к его матери, и мистер Симмс считает, что он может быть склонен к насилию. – Она помолчала. – У этого молодого человека синяк на шее, который подтверждает его слова.

Кристофер Симмс заявил на Дина в полицию? Этого я не ожидала.

– К счастью, – продолжала агент Стерлинг с такой интонацией, словно речь шла про приговор, а не удачное стечение обстоятельств, – Бриггс попросил местных полицейских сообщать все, что касается дела, ему, так что заявление Симмса принял он. Он и сейчас там находится, опрашивает его. Как оказалось, Кристоферу Симмсу есть что сказать – про Дина, пор всех вас, про отношения его матери с Дэниелом Реддингом. Прямо-таки кладезь информации.

– Он водит черный фургон. – Я рассматривала свои руки, но не могла этого не сказать. – Он связан с Дэниелом Реддингом. Мать постоянно отчитывает его. Он вышел из себя, когда я была там, и схватил меня, так что его можно назвать импульсивным, хотя он тщательно контролирует свою речь и поведение.

– Ты припечатал Кристофера к стене, когда он схватил Кэсси? – спросила Стерлинг у Дина. Из всего, что я произнесла, она, видимо, решила прицепиться именно к этому.

Дин пожал плечами, не пытаясь оправдываться. Агент Стерлинг приняла это за согласие.

Стерлинг повернулась к Майклу. Я ожидала, что она что-то спросит у него, но она просто протянула руку.

– Ключи.

– Лопатка, – ответил Майкл. – Она прищурилась. – Мы же играем в случайные слова? – лукаво спросил он.

– Отдай ключи. Сейчас же.

Майкл выудил ключи из кармана и беспечно кинул ей. Она снова повернулась к Дину.

– Я сказала отцу, что доверяю тебе, – произнесла она. – Я сказала ему, что смогу с этим разобраться.

Ее слова явно задели Дина. Он ответил:

– Я никогда не просил вас со мной разбираться.

Стерлинг дернулась.

– Дин… – На мгновение показалось, что она готова извиниться, но она остановила себя. Ее лицо стало жестким. – С этого момента ты не будешь один, – резко сказала она Дину и показала на Майкла. – Вы будете спать в одной комнате. Если не рядом с Майклом, то с кем-то еще. Теперь, когда вы попали на радар местной полиции, если наш неизвестный субъект нанесет удар снова, тебе может понадобиться алиби.

Агент Стерлинг не смогла бы придумать для Дина худшего наказания. Он одиночка по натуре, а после событий сегодняшнего дня ему определенно хотелось побыть одному.

– Вы свободны, – повысив голос, произнесла агент Стерлинг. Все трое поднялись на ноги. – Но не ты, Кэсси. – Стерлинг пригвоздила меня к месту взглядом. – Вы двое, – обратилась она к мальчикам, – вон!

Майкл и Дин переглянулись, затем посмотрели на меня.

– Я два раза повторять не буду.

Агент Стерлинг подождала, пока дверь закроется за мальчиками, и только тогда заговорила:

– Что ты и Дин делали у старого дома Реддинга?

Я открыла рот, потом закрыла его снова. Есть что-нибудь, чего она не знает?

– Кристофер Симмс – не единственный, кто обратился в полицию, – пояснила Стерлинг. – Также местная полиция знает, что какие-то «праздношатающиеся подростки» приходили к старому участку Реддинга через несколько минут после того, как кто-то подал заявление насчет Дина. Вполне можно догадаться, что они подумали.

Даже я вынуждена признать, что картина получалась неприятная.

– Ему нужно было вернуться, – сказала я тихим, но недрогнувшим голосом, – просто чтобы увидеть.

Стерлинг стиснула зубы, и я подумала, что она, может быть, вспоминает время, которое провела на этом участке, связанная по рукам и ногам, в сарае, которого больше не существовало.

– Дин заехал туда, но дело не в его отце. – Я помолчала, давая ей осознать сказанное. – Это не имело никакого отношения к Дэниелу Реддингу.

Стерлинг обдумала мои слова.

– Дело в его матери? – спросила она.

Я не ответила. Не обязана отвечать. Через несколько секунд напряженной тишины у меня вырвался вопрос:

– С ней кто-нибудь говорил? – Я не могла перестать думать о том, что у моей мамы было много недостатков, но она никогда не бросила бы меня. А мать Дина не просто ушла – у нее был шанс вернуть сына, но она отказалась. – Если наш неизвестный субъект одержим Реддингом, мать Дина может стать его целью, – продолжала я. Существовали причины поговорить с Мэри, не имевшие никакого отношения к желанию ее образумить или, по крайней мере, заставить ее признать, как она обошлась с Дином.

– Я говорила с ней, – коротко ответила Стерлинг, – и она не цель.

– Но как вы…

– Мать Дина живет в Мельбурне, – сказала Стерлинг, – который в Австралии, на другом конце мира, вне досягаемости нашего убийцы. У нее нет никакой информации, полезной для расследования, и она попросила оставить ее в покое.

Подобно тому, как она оставила Дина?

– Она хоть спрашивала о нем?

Стерлинг сжала губы.

– Нет.

Учитывая, что я знала про отношение агента Стерлинг к Дину, я готова была поспорить, что она подошла к этому разговору с той же позиции, с какой подошла бы и я: ненавидя Мэри за то, что она сделала, но отчасти веря, что, если сказать правильные слова или задать правильные вопросы, это можно исправить. Агент Стерлинг никогда не хотела признавать, что программа обучения прирожденных – лучший вариант для Дина, но теперь я буквально слышала ее мысли: «Если бы не эта программа, ему некуда было бы идти».

– Вы должны добавить Кристофера Симмса к списку подозреваемых, – сказала я. Стерлинг не стала сразу же меня прерывать, и я продолжила: – Он крупного телосложения, но не воспринимается как человек такого размера. Медленно двигается, медленно говорит – не потому, что у него проблемы с интеллектом или координацией, а потому, что он делает это намеренно. Он заторможенный. Не стеснительный, не неловкий, а постоянно что-то сдерживает.

– Кэсси… – Она собиралась велеть мне замолчать, но я не дала ей такой возможности.

– Кристофер был снаружи, когда мы подошли к дому. Думаю, можно предположить, что он выполняет всю работу на участке. Газон зарос – думаю, это его способ протестовать против матери, даже если ему приходится подчиняться ей во всем остальном. Иногда натягивает удила, но он достаточно взрослый, чтобы съехать от нее, если действительно захочет. – Слова вырывались из моего рта быстрее и быстрее. – Его мама упомянула, что у него много друзей, и я не увидела никаких признаков того, что он асоциальный или заметно незрелый. Так почему он не съезжает? – Я ответила на собственный вопрос: – Может, он считает, что мать в нем нуждается. Может, он хочет ее одобрения. Может, она заставляет его чувствовать себя виноватым. Не знаю. Но я знаю, что, когда он сорвался, это произошло в одно мгновение, и он бросился не на Майкла или Дина. Он бросился на меня.

Я наконец остановилась, чтобы перевести дыхание. Несколько секунд Стерлинг просто стояла молча.

– Вы сказали, что неизвестный субъект умеет обращаться с оружием, но менее уверен в себе, если дело дойдет до рукопашной. Среди присутствующих я была самой легкой целью, и он бросился именно на меня.

Может, Кристофер бросился на меня, потому что в этот момент говорила именно я. Может, он намеренно пытался избежать драки и думал, что именно я, в отличие от остальных двоих, не отвечу ему ударом кулака. А может, он был из тех, кто любит утверждать свое превосходство над женщинами.

– В доме есть оружие? – спросила Стерлинг. У меня возникло ощущение, что вопрос вырвался у нее непроизвольно. Она не хотела его задавать.

– Я не видела.

Телефон агента Стерлинг завибрировал, и она подняла руку, заставляя меня подождать.

– Стерлинг. – Вместо приветствия она произнесла свое имя. Что бы ни сообщали на другом конце, это явно не хорошие новости. Стерлинг стала похожа на туго сжатую пружину, все ее мышцы напряглись. – Да вы издеваетесь. Когда? – Стерлинг молчала достаточно долго, чтобы я подумала, что «когда?» – не единственный вопрос, на который ей отвечают. – Выезжаю через пять минут.

Она повесила трубку.

– Плохие новости? – спросила я.

– Тело.

Вероятно, эти слова должны были закончить разговор, но я не могла не спросить:

– Наш неизвестный субъект?

Стерлинг крепче сжала телефон.

– Вы сейчас велите мне не лезть в это, да?

Стерлинг закрыла глаза и глубоко вдохнула, прежде чем открыть их снова.

– Жертва – Трина Симмс, соседи услышали крики и позвонили в 911, в то время как ее сын Кристофер был в полицейском участке с Бриггсом. – Стерлинг провела рукой по волосам. – Так что да, сейчас я велю тебе не лезть в это.

Хотела она этого или нет, она выслушала то, что я рассказала ей о Кристофере. Новости от Бриггса словно плеснули холодной водой ей в лицо.

«Я ошиблась», – подумала я. Все, что я заметила во время визита в Брокен-Спрингс, теперь не важно. Трина мертва, а Кристофер был с Бриггсом, когда это случилось.

Он просто обычный парень. Обычный парень с темным фургоном, у которого ненормальная мать. Была.

Я представила Трину, которая считала, что у меня красивые туфли и что Дэниела Реддинга выпустят из тюрьмы в результате апелляции.

– На отца Дина есть какие-то открытые апелляции? – спросила я.

Агент Стерлинг ответила и глазом не моргнув на резкую смену темы:

– Никаких.

Она подошла к столу Бриггса и вытащила что-то из выдвижного ящика. Закрыла ящик и подошла ко мне.

– Поставь ногу на диван, – приказала она.

И тогда я вспомнила. В следующий раз, если ты сделаешь хоть шаг за пределы Куантико без моего разрешения, я тебе браслет на ногу надену.

– Вы же не серьезно.

– Я похожа на человека, который шутит? – спросила Стерлинг. Она напоминала Джуда, каким он был, когда мы подъехали к дому. – Я дала тебе обещание, а я всегда держу обещания. – Я не пошевелилась, и тогда она наклонилась и прикрепила браслет мне на ногу. – Если ты выйдешь за пределы участка, я узнаю. Если ты попытаешься снять трекер, я узнаю. Если ты выйдешь за периметр, сработает беззвучный сингал и сообщение придет на телефоны мне и Бриггсу. GPS позволит нам установить твое местоположение, и я притащу тебя обратно, даже если ты будешь вопить и пинаться.

Она выпрямилась. У меня пересохло во рту. Я не могла ничего возразить.

– У тебя хорошая интуиция, – сообщила мне Стерлинг. – У тебя зоркий глаз. Однажды ты станешь очень хорошим агентом.

Браслет был легче, чем казался на вид, но этот дополнительный вес, каким бы малым он ни был, словно утяжелял все тело. Осознание, что я не смогу уйти, не могу ничего сделать, невыносимо. Я почувствовала себя бесполезной, слабой и очень-очень маленькой.

Стерлинг повернулась.

– Но это, Кассандра, случится не сегодня.

Ты

Ты можешь в точности воспроизвести в памяти последние моменты Трины Симмс. Теперь, когда все кончено, ты не можешь перестать прокручивать эти воспоминания снова и снова.

Связанные руки. Пластик, впивающийся в пухлые запястья. Нож. Кровь.

Твое сознание воспроизводит этот момент в ярких красках, как на кинопленке. Ее кожа небезупречна. Она не гладкая. Клеймо погружается в нее глубже, глубже, глубже…

Горящая плоть пахнет одинаково независимо от того, упругая ли она, молодая ли она. Одна мысль о том, как клеймо погружается в кожу, заставляет тебя снова ощутить этот запах. С каждым вдохом ты представляешь…

Веревка у нее на шее. Пустые безжизненные глаза.

Трина Симмс всегда была крикливой, себе на уме, требовательной. Теперь она не такая требовательная.

Глава 35

Каждая улика, которую нам удавалось обнаружить в этом деле, приводила в глухой тупик. Мы узнали, что у Эмерсон были отношения с профессором, а потом его тоже нашли мертвым. Мы просмотрели интернет-страницы студентов, а в итоге узнали, что у них есть алиби. Майкл, Дин и я отправились поговорить с Триной Симмс. Мы смогли исключить ее из списка подозреваемых, но не заметили, что убийца уже взял ее на прицел.

«Если мои инстинкты так хороши, – подумала я, – почему они этого не предвидели? Почему я так сосредоточилась на Кристофере Симмсе?»

Я же прирожденный профайлер. Я должна делать это хорошо. Да, верно. Настолько хорошо, что я не распознала убийцу в Лок. Настолько хорошо, как оказалось, что, пока я составляла психологический портрет Кристофера и вела разговоры, неизвестный субъект, возможно, скрывался где-то неподалеку, ожидая, пока мы уйдем.

Все, что мы делали, не приносило нужного результата, а теперь на меня еще и надели электронный браслет, как на преступницу.

– Ну, как украшение он мог бы выглядеть и получше. – Реакция Лии на трекер у меня на ноге оказалась предсказуемо высокомерной. – Хотя конкретно этот оттенок черного пластика подчеркивает цвет твоих глаз.

– Заткнись.

– Ну-ну, не капризничай. – Лия погрозила мне пальцем. Я стукнула ее по руке. – Нужно признать, что это восхитительно иронично, – сказала она, продолжая грозить мне пальцем уже с безопасного расстояния.

Мне не нужно было ничего признавать.

– Из всех нас, – продолжала Лия, – тебя арестуют с наименьшей вероятностью. На самом деле, возможно, ты единственная из нас, кого ни разу не арестовывали. И все же… – Она показала на мою лодыжку.

– Отвали. Возможно, ты следующая. Наверняка агент Стерлинг заказывает эти штуки оптом.

– В этом есть какие-то двойные стандарты, не находишь? Мальчики сбежали, и их наказали необходимостью постоянно быть рядом. Ты сбежала, и…

– Хватит, – сказала я Лии. – Если мы будем сидеть и разговаривать об этом, ничего не изменится. Кроме того, это не самая большая проблема.

Кому-то еще предстояло рассказать Дину о том, что случилось с Триной Симмс.

– Мы поехали увидеться с ней, а теперь она мертва, – подытожил Дин всю ситуацию в одном предложении.

– Близость во времени не подразумевает непременной каузальной связи, – произнесла Слоан, похлопав его плечу – такова ее версия успокаивающего «ну-ну».

– В этом и вопрос, так ведь? – вмешался Майкл. Мы впятером собрались в комнате, которая, видимо, теперь принадлежала обоим мальчикам. Майкл прислонился к дверному косяку и скрестил ноги. – Убийца уже заприметил Трину, или наш визит стал для него триггером?

Дин обдумал этот вопрос.

– Убийство Эмерсон хорошо спланировано. – Переключение в режим профайлера не давало ему погружаться во тьму, но, даже когда Дин пытался отстраниться от всего, что случилось, он всегда называл Эмерсон по имени. – Расположение ее тела тщательно продумано. Судя по тому, что мы слышали от Стерлинг и Бриггса за последние дни, у них не слишком много физических улик. Мы ищем кого-то, кто крайне внимателен к деталям, а значит, наш убийца методично подходит и к выбору жертв.

Я закрыла глаза, отчаянно пытаясь распутать хаотичные мысли.

– Если субъект делает это из-за того, что он идентифицирует себя с Дэниелом Реддингом, – сказала я, рассуждая на ходу, – вполне логично, если он выберет в качестве второй жертвы кого-то, кто действительно знает Реддинга.

– Третьей жертвы, – напомнила Слоан, – ты забыла профессора.

Она права. Я не учла профессора, потому что, хотя Бриггс и Стерлинг не говорили ничего о том, как он был убит, интуиция подсказывала, что вряд ли субъект пытал профессора так же, как жертв женского пола. Дэниел Реддинг убивал только женщин. Связывал, клеймил – все это демонстрировало их власть над ними. Неизвестный субъект, который идентифицировался с его методом и жестокостью modus operandi, не стал бы наслаждаться смертью пожилого мужчины. Вся суть в женщинах, Фогль просто попался под руку.

«Некоторые вещи ты делаешь, потому что хочешь, – подумала я, – а некоторые – потому что они необходимы».

Дин не сказал ничего по поводу того, что я пропустила профессора. У него свое, тоннельное видение происходящего.

– Эмерсон было двадцать лет. Блондинка, дружелюбная, пользовалась любовью однокурсников. Трине было под пятьдесят. Брюнетка, невротичная, судя по ее реакции на гостей – изолированная от социальных контактов, за исключением контактов с двумя людьми – моим отцом и ее сыном.

Большинство убийц выбирают определенный тип. Что общего было у Трины Симмс и Эмерсон Коул?

– Эмерсон молодая. Она красивая. – В голосе Дина появилась странная напевность. – Она спала с человеком, который считал себя экспертом по Дэниелу Реддингу. Может, поэтому я выбрал ее.

Составляя психологический портрет неизвестного субъекта, я использовала слово «ты». Дин предпочитал слово «я».

– А может быть, – произнес Дин, прикрыв отяжелевшие веки, – я выбрал девушку, которая не стала спать со мной, а потом ту, которая спала с человеком, которому я подражаю.

В голосе Дина звучала пугающая задумчивость. Я ощущала, как он все глубже погружается в возможные варианты.

– Если бы Реддинг не был в тюрьме, он убил бы Трину Симмс сам. Изрезал ее, повесил и смеялся бы, когда она кричала.

Дин открыл глаза. Я не была уверена, видит ли он кого-нибудь из нас. Я понятия не имела, о чем он думает, но ощутила, что что-то изменилось: атмосфера в комнате, выражение его лица.

– Дин! – окликнула его я.

Он потянулся за телефоном.

– Кому ты звонишь? – спросила Лия.

Дин едва взглянул на нее.

– Бриггсу.

Когда Бриггс ответил на звонок, Дин расхаживал по комнате взад-вперед.

– Это я, – сказал он. Бриггс начал что-то отвечать, но Дин перебил его. – Я знаю, что вы на месте преступления, поэтому я и звоню. Мне нужно, чтобы вы кое-что проверили. Я точно не знаю, что именно. – Дин сел. Иначе он не мог заставить себя перестать ходить туда-сюда. – Накричите на меня позже, Бриггс. Прямо сейчас мне нужно знать, есть ли на тумбочках или на кофейном столике в комнате Симмс что-то еще, кроме вязаных салфеток и фарфоровых фигурок. Он подпер голову рукой.

– Просто посмотрите и скажите мне, что видите.

Минуту, а может, и дольше, в комнате висела тишина. Лия вопросительно взглянула на меня, но я покачала головой. Я тоже ничего не понимала, как и она. В одну секунду он составлял психологический портрет нашего субъекта, а в следующую уже раздавал приказы по телефону.

– Ничего? – сказал Дин. Он выдохнул и сел. – Никаких бейсбольных карточек, игрушечных машинок или рыболовных блесен? – Дин, похоже, пытался убедить скорее себя. – Никаких книг. Никаких игр. – Дин кивнул, отвечая на что-то, чего не было слышно нам, а потом будто осознал, что Бриггс не видит его кивок. – Нет. Я в порядке. Просто мысль одна пришла. Ничего такого. Уверен, это пустое. – Я заметила, что Дин пытается на этом остановиться, не говорить больше ничего. У него не вышло. – Можете проверить ее карманы?

Еще одна долгая пауза. Но на этот раз я четко заметила тот момент, когда Бриггс ответил. Дин окаменел. Никаких больше нервных движений. Никаких вопросов.

– Похоже, ничего хорошего, – пробормотал Майкл.

– У нас проблема. – Дин говорил сдавленно, не меняя позы. – Думаю, наш неизвестный субъект не подражатель. – Он помолчал, а потом заставил себя выговорить пояснение: – Я думаю, мой отец нашел себе партнера.

Глава 36

Бриггс и Стерлинг вернулись ночью того же дня. Никто не спал. Мы собрались на кухне – сначала чтобы поесть, потом чтобы дождаться их. Около полуночи пришел Джуд, чтобы разогнать нас по спальням, но в итоге лишь поставил вариться кофе. Когда агент Бриггс и Стерлинг открыли дверь кухни и увидели нас, сгрудившихся вокруг стола, Слоан как раз утомилась говорить. Остальные молчали, как и большую часть вечера.

– Содержимое карманов Трины Симмс. – Бриггс небрежно бросил пластиковый пакетик на стол перед нами. Внутри его одна игральная карта – король пик.

– Хотел бы я ошибиться, – первое, что сказал Дин. Он пододвинул пакетик к краю стола, но не стал брать в руки. – Я должен был ошибиться.

– Откуда у тебя возникла эта идея? – Голос агента Стерлинг звучал хрипло. Может быть, ей и Бриггсу весь вечер пришлось выкрикивать приказы, а может, не прошел даром тот факт, что у человека, который похитил и пытал ее, есть партнер за стенами тюрьмы.

– Я составлял психологический портрет нашего субъекта. – Дин говорил медленно, ровно, теребя в пальцах краешек карты сквозь пластиковый пакет. – Я подумал, что он мог выбрать целью Трину Симмс, потому что, если бы отец не был в тюрьме, он бы сам ее убил. Это имело смысл, субъект мог считать, что убийство Трины – это шаг к тому, чтобы стать моим отцом. Но потом… – Дин снова убрал руку от карты. – Я подумал о том, что мы ведь поехали увидеться с ней – Кэсси, Майкл и я.

Я пока не понимала, какой в этом смысл, почему наш визит к ним заставил Дина решить, что это не подражатель, что в деле участвует его отец, но он произнес это вслух – прямо и бескомпромиссно.

– Я встретился с ней. Она мне не понравилась. Она погибла.

Как Глория, женщина, которую Дэниел Реддинг когда-то представил своему сыну. Я сказал ему, что мне не нужна новая мама. И тогда он посмотрел на Глорию и сказал: «Какая жалость».

– Мне хотелось бы, чтобы это оказалось случайностью, – продолжал Дин. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, ногти впились в ладони. – Но потом я вспомнил, что, когда я был в комнате для допросов с отцом, он знал, где искать профессора. – Дин пожал плечами. – Это можно объяснить. Профессор много раз брал у него интервью. Он писал книгу. Конечно, он наверняка упоминал свою «писательскую хижину». – Дин повернулся, обратив следующие слова к агенту Бриггсу: – Мы должны были понять.

Лия подхватила нить рассуждений Дина.

– Он сказал вам правду о местонахождении профессора, но не всю правду. Это его стиль. Он выдает вам технически правду и полуправду, а также то, что выглядит как белая ложь.

Дин даже не повернулся к Лии, но я заметила, что под столом он дотронулся до ее руки. Она взяла его ладонь в свою и сжала пальцы – достаточно сильно, чтобы мне показалось, что она его никогда не отпустит.

– Я всегда знал, что он играет с нами, – продолжал Дин, – он манипулирует нами, но мне следовало бы, по крайней мере, рассмотреть возможность, что он манипулирует и нашим неизвестным субъектом. Люди для него просто марионетки, которые играют в его пьесе.

– Ты попросил Бриггса проверить карман жертвы. – Я попыталась вернуть Дина к конкретике. Обсуждение конкретных деталей поможет ему справиться с масштабом происходящего. – Откуда ты знал, что там что-то будет?

– Я не знал. – Дин поднял голову и посмотрел мне в глаза. – Но я знал: если мой отец в этом замешан, если Трина погибла, потому что я решил с ней увидеться, он захочет, чтобы я знал.

Он хотел передать сообщение, что Дин принадлежал ему, он всегда принадлежал ему. Он не принадлежал своей матери. Он не принадлежал ФБР. Он не принадлежал даже самому себе. Вот какое сообщение Дэниел Реддинг отправил своему сыну с помощью одной игральной карты.

– Это не только в твой адрес, Дин. – Все это время агент Стерлинг непривычно молчала. – Это и в наш адрес – для Бриггса и меня. Он хочет, чтобы мы знали, что он ведет с нами игру. Она поджала губы, не то скорчив гримасу, не то напряженно улыбаясь. – Он хочет, чтобы мы знали: он выигрывает.

Она сжала губы, затем оскалила зубы.

– Мы должны были это понять. – Слова, которые агент Стерлинг сдерживала в течение всего разговора, наконец вырвались на волю. – Я должна была это понять. Первое убийство имело все признаки организованного – планирование, отсутствие физических улик, инструменты, которые неизвестный субъект принес на место преступления. Но кое-что не сходилось: он задушил девушку антенной, напал сзади, оставил тело в публичном месте – это импульсивность, отклонение от намеченного плана, признак неуверенности в себе. – Стерлинг длинно выдохнула, пытаясь успокоиться. – Организованный. Неорганизованный. Когда на месте преступления есть признаки и того и другого, либо вы имеете дело с неопытным субъектом, который еще формирует свою технику, либо субъектов двое.

Дин тоже выдохнул.

– Доминирующий, который составляет планы, и подчиненный, который воплощает их в реальность.

Агент Стерлинг определила, что неизвестному субъекту от двадцати трех до двадцати восьми лет, но она вывела эти цифры исходя из предположения, что он действовал один. Если в уравнение добавить Реддинга, все менялось. По-прежнему можно с уверенностью предположить, что наш субъект преклонялся перед Реддингом, что он жаждал власти, доминирования и контроля. Скорее всего, в юности ему действительно не хватало фигуры отца. Но если Реддинг играл эту роль для субъекта, что он рассчитывал с этого получить?

То же, что Лок хотела получить от меня.

Внезапно я снова оказалась в убежище. Дин лежал на полу без сознания, Майкл ранен. А Лок хотела – отчаянно, безумно, чтобы я взяла нож, чтобы я стала как она. Она хотела, чтобы я принадлежала ей. По крайней мере, она видела во мне личность. Для Дэниела Реддинга Дин был вещью. Изысканным созданием, полностью принадлежавшим ему – телом и душой.

Может быть, Реддинг стремился воспроизвести подобные отношения с нашим субъектом. А может, все эти преступления для него способ напомнить блудному сыну, кто тут хозяин, заставить Дина вернуться и посмотреть ему в глаза, лицом к лицу.

– Нужно скорректировать нижнюю границу возраста нашего субъекта. – Мой голос звучал спокойно, как обычно, когда верх брала эта часть моего сознания, которая превращала самые страшные, личные ситуации в загадку, которую нужно решить. – До семнадцати.

Я не стала объяснять ход своих рассуждений, но в следующую секунду заметила, что Дин понял. Ему было семнадцать.

Бриггс несколько секунд смотрел на меня.

– Что ты думаешь?

Он мог сказать мне, что это не наш субъект. Но не стал. Я посмотрела на агента Стерлинг, ожидая возражений. Она молчала.

Мы оказались в гуще схватки. Мы имели дело не с подражателем. Мы имели дело с человеком, который держал агента Стерлинг взаперти, пытал ее. Реддинг снова играл с ней, оставаясь за решеткой. Он играл с Дином.

Я не стала задумываться об этом или о том, как агент Стерлинг будет чувствовать себя завтра, через неделю или через месяц. Я снова повернулась к агенту Бриггсу и ответила на его вопрос:

– Наш неизвестный субъект и Реддинг не партнеры. У таких людей, как Дэниел Реддинг, нет партнеров. Они не считают, что кто-то может быть им равен. – Я пыталась подобрать правильное слово. – Мы ищем не партнера, – наконец выговорила я, – мы ищем ученика.

Глава 37

На следующее утро агент Бриггс принес Лии DVD.

– Записи встреч с Реддингом, которые мы провели с начала дела, – сообщил он, – все в твоих руках.

Лия схватила диск, не дожидаясь, пока Бриггс передумает. Стерлинг, стоявшая рядом, откашлялась.

– Ты не обязана это делать, – сказала она. – Директор одобрил твое участие в деле, но разрешил отказаться.

– Вы не хотите, чтобы мы этим занимались. – Майкл оценил ее позу и выражение лица. – Вам неприятно спрашивать, вы молитесь, чтобы мы отказались.

– Я в деле! – Лия перебила Майкла, прежде чем он успел прочитать еще что-то из эмоций агента Стерлинг. – И Кэсси тоже, и Слоан.

Мы со Слоан не стали возражать.

– Мне все равно больше делать нечего, – заметил Майкл.

Он говорил совершенно обычным тоном, но в глазах блестела та же эмоция, которую я заметила, когда он оттаскивал Дина от Кристофера Симмса: никто не смеет играть в игры с теми немногими людьми, кто ему небезразличен.

– Лия, Майкл, Кэсси, вы пройдете в медиазал и изучите эти интервью до мельчайших деталей. – Бриггс отдавал приказы коротко и эффективно. – Реддинг думает, что у него есть преимущество. Сегодня этому преимуществу конец.

Агент Стерлинг сосредоточила внимание на Дине.

– Если ты согласен, – произнесла она тише, чем когда говорила с нами, – Бриггс организует встречу с твоим отцом.

Дин ничего не сказал. Только накинул легкий плащ поверх потрепанной белой футболки и повернулся к двери.

Стерлинг посмотрела на Бриггса.

– Думаю, это означает, что он согласен.

Ей наверняка больно просить Дина об этом, но еще больнее ничего не делать, делать меньше, чем она могла, чтобы положить конец происходящему. Агент Стерлинг сегодня не накрасилась и не заправила рубашку. В ней ощущалась энергия, неприкрытая решимость, и я подумала, что вижу сейчас ту Веронику Стерлинг, которую знал Дин. Черты, которые агент Стерлинг видела во мне.

– Ты в порядке? – спросил ее Бриггс.

– Ты же меня знаешь. – Стерлинг улыбнулась одними губами, – я всегда приземляюсь на ноги.

Бриггс несколько секунд смотрел на нее, а затем направился к двери следом за Дином.

– А я? – окликнула его Слоан.

Ответила ей агент Стерлинг:

– Как у тебя с географией?

Слоан скрылась в подвале с пачкой карт, чтобы разработать географический профиль партнера Реддинга. Остальные устроились в медиазале. Мы с Майклом сели на противоположных концах дивана. Лия вставила в плеер диск, который ей дал Бриггс, и уселась между нами. Агент Стерлинг встала в дверях, наблюдая за нами. Началось видео.

Дэниел Реддинг сидел за длинным столом. Руки в наручниках прикованы к столу, но по его позе можно решить, что он пришел на собеседование. Дверь слева от него открылась, и вошел агент Бриггс с тонкой папкой. Агент сел напротив Реддинга.

– Агент Бриггс! – В голосе этого чудовища было что-то музыкальное, но внимание приковывали прежде всего глаза: темные, мудрые, с легчайшим намеком на морщины в уголках. – Чему я обязан этим неоценимым удовольствием?

– Нужно поговорить! – Бриггс сразу перешел к делу. Он говорил не спеша, но и не растягивал слова. – Я знаю, что в последнее время ты получаешь необычно много писем.

Реддинг улыбнулся. На его лице было написано самолюбование, почти мальчишеское.

– Я необычный человек.

– Все письма, которые приходят в тюрьму, проверяются и каталогизируются, но копий они не делают.

– Как небрежно с их стороны, – высказался Реддинг. Он сложил руки на столе, наклонился вперед – чуть-чуть, на долю сантиметра. – Не бывает избытка осторожности, когда дело идет о записях.

Что-то в том, как он произнес слово «записи», заставило меня подумать, что на самом деле речь о чем-то другом – о чем-то, что задело агента Бриггса.

Реддинг хранил записи о женщинах, которых убил?

Бриггс не клюнул на эту наживку.

– Приходили ли тебе письма, которые можно назвать фанатскими? – спросил он, и в его голосе прозвучала легкая насмешка, как будто Дэниел Реддинг – участник давно забытой поп-группы, а не запертый за решеткой непокорный хищник.

– Почему-то, агент Бриггс, мне кажется, что вам что-то нужно. – Реддинг изобразил удивление, но нотки удовлетворения в его голосе были подлинными. – Ведь с какой стати человеку вроде вас интересоваться письмами, которые получает кто-то вроде меня? С какой стати вы хотите знать, что пишут мне женщины, почему признаются в любви, отчего мое наследие продолжает жить, зачем одинокие люди и те, у кого разбито сердце, восхитительно заблудшие в темноте овцы этого мира изливают свою душу в письмах, умоляют меня, призывают меня, так отчаянно нуждаясь в пастухе.

Голос Реддинга звучал вкрадчиво, его манеру невозможно было игнорировать.

– Неважно, почему я задаю эти вопросы. Важно, что я могу сделать твою жизнь существенно неприятнее, если ты на них не ответишь. Как насчет перевода в другую тюрьму? Я слышал, есть федеральные учреждения, где в это время года просто восхитительно.

– Ну-ну, агент Бриггс, нет никакой необходимости опускаться до угроз. Думаю, мы оба понимаем, что при малейшей возможности вы швырнете меня в самую глубокую и черную дыру, которую найдете. Тот факт, что вы до сих пор этого не сделали, говорит о том, что у вас нет такой возможности. – Реддинг не отводил взгляда от Бриггса. – Я вот думаю, вы устаете от того, сколько всего не можете сделать? Не можете поймать всех убийц. – В голосе Реддинга появилась издевательская интонация, но выражение его лица напомнило мне ястреба, зоркого и безжалостного, сосредоточенного на единственной цели, и только на ней. – Не можете сохранить брак, не можете не возвращаться сюда, не можете забыть обо мне.

– Реддинг, я здесь не для того, чтобы играть с тобой в игры. Если ты не можешь дать мне то, что нужно, мне незачем здесь оставаться. – Бриггс наклонился вперед. – Может, мне лучше уйти? – сказал он таким же тихим и вкрадчивым голосом, как Реддинг.

– Ну давайте, – ответил Реддинг, – уходите. Думаю, мы оба знаем, что вы не в моем вкусе. А вот столь прелестная агент Стерлинг…

Мышцы шеи Бриггса заметно напряглись, но он не сорвался, а лишь вытащил фотографию из папки и положил на стол. Толкнул вперед, но так, чтобы Реддинг не мог дотянуться.

– Что ж, – зачарованно произнес Реддинг, – это интересный поворот событий.

Он потянулся к фотографии, и Бриггс отодвинул ее. Вернул в папку и встал. Я не сразу осознала, что только что произошло. Это интервью записали вскоре после того, как нашли первую жертву. Готова поспорить, в этот момент Бриггс показал Реддингу фотографию тела Эмерсон. Я прочла в глазах убийцы, что он не может подавить желание увидеть ее еще раз.

– Говорят, что подражание – высшая форма почитания. – Реддинг больше не смотрел в лицо Бриггсу. Он смотрел на папку. – Где ее нашли?

Бриггс не сразу ответил на вопрос, но в итоге удостоил Реддинга реакции, сказав столько, сколько было нужно, чтобы разжечь его аппетит:

– В Колониальном университете. На газоне перед президентским корпусом.

Реддинг фыркнул.

– Показушно. Неаккуратно.

Он по-прежнему смотрел на папку. Он хотел увидеть фото. Он хотел его изучить.

– Скажи мне то, что я хочу знать, – ровно произнес Бриггс, – и я скажу тебе то, что ты хочешь знать.

Бриггс рассчитывал на нарциссизм Реддинга. Он предполагал, что он захочет узнать все о подражателе. А вот чего Бриггс тогда не знал – а мы теперь знали: Реддинг не критиковал работу подражателя. Он не стремился увидеть отблеск своей дурной славы в теле этой девушки. Он был учителем, который оценивал выступление лучшего ученика.

– Вы не можете сказать мне ничего интересного. – Реддинг заставил себя отвести взгляд от папки. Он откинулся на металлическом стуле, насколько позволяли прикованные к столу руки. – Но вполне вероятно, что у меня есть кое-какая информация, которая может представлять интерес для вас.

– Докажи.

Бриггс бросил ему вызов – безуспешно.

– Я хочу поговорить с сыном, – безразличным тоном произнес убийца. – Вы уже пять лет не даете нам встретиться. С какой стати мне вам помогать?

– Ради простейшей человечности? – язвительно предложил Бриггс. – Если бы в тебе оставалось что-то человеческое, может, твой сын захотел бы увидеться с тобой.

– «Не верь дневному свету, – напевно ответил Реддинг, – не верь звезде ночей. Не верь, что правда где-то…»

Бриггс закончил цитату за него:

– «…Но верь любви моей»^[62]. Шекспир. – Он встал, собрал вещи, не оставляя возможности для продолжения разговора. – Ты не способен любить никого, кроме себя.

– А вы не способны ничего отпустить. – Реддинг снова улыбнулся – одновременно безмятежно и высокомерно. – Хотите, чтобы я заговорил? Я заговорю. Я расскажу, кто писал мне и кто был очень-очень плохим мальчиком, но говорить я стану только с Дином.

Экран погас. Реддинг и Бриггс исчезли. В следующую секунду их сменила пугающе похожая сцена, только на этот раз напротив отца сидел Дин, а Бриггс занял место рядом с ним.

– Дин! – с удовольствием произнес Реддинг. – Вы доставили мне подарок, агент Бриггс, – сказал он, не отводя взгляда от сына. – Однажды я вам за это отплачу.

Дин смотрел в точку где-то над плечом отца.

– Ты хотел, чтобы я пришел. Я пришел. Теперь говори.

Реддинг подчинился.

– Ты похож на мать, – сказал он, вглядываясь в лицо Дина с жадностью человека, нашедшего в пустыне источник воды. – Кроме глаз – глаза мои.

От того, как Реддинг произнес слово «мои», у меня сжался желудок.

– Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о моей матери.

– Если бы она была здесь, то велела бы тебе постричься, сесть прямо, улыбаться почаще.

Волосы Дина упали ему на лицо. Он прищурился, так что глаза превратились в щелки.

– Не очень много поводов для улыбок.

– Только не говори, что уже утратил вкус к жизни, Дин. У того мальчика, которого я знал, был такой потенциал.

На подбородке Дина дернулся мускул. Они с Реддингом смотрели друг на друга. После того как минута прошла в молчании, Дин нахмурился и сказал:

– Расскажи мне о письмах.

В этот момент мы с агентом Стерлинг вошли в комнату длянаблюдения. Во второй раз смотреть эту сцену было сложнее: Дин пытался вытянуть у отца какие-то обрывки информации, Дэниел Реддинг вел с ним словесный поединок, снова и снова возвращая разговор к самому Дину.

– Я хочу узнать больше о тебе, Дин. Чем эти руки были заняты последние пять лет? Что видели эти глаза?

Ты знал, что Бриггс придет к тебе, как только обнаружат первое тело. Ты знал, что Дин придет, если ты откажешься говорить с кем-то еще. Ты спланировал это – шаг за шагом.

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. – Голос Дина, доносившийся с экрана, становился громче и напряженнее. – Не о чем говорить. Вот что ты хочешь услышать? Что эти руки, эти глаза – они ничто?

– Они все! – На этот раз я увидела в глазах Реддинга маниакальный блеск. Он смотрел на Дина, а видел лишь себя – бога, неподвластного человеческим законам, стоящего выше эмпатии и вины. Я вспомнила, какую карту Бриггс нашел в кармане Трины – короля пик. Реддинг жаждал бессмертия. Он жаждал власти. Но больше всего ему нужен был наследник.

«Почему сейчас? – подумала я. – Почему он делает это сейчас»? Он сидит в тюрьме уже пять лет. У него ушло столько времени, чтобы найти кого-то за пределами тюрьмы, кто поддастся его влиянию, или его что-то подтолкнуло?

На экране отец Дина как раз спрашивал сына, есть ли у него девушка. Дин отрицал. Реддинг назвал его сыном, и Дин произнес четыре слова, после которых Реддинг сорвался.

– Я тебе не сын.

Я знала, что произойдет, и все равно внезапный всплеск насилия застал меня врасплох. Кулаки Реддинга обрушились на тело Дина. Он притянул его ближе к себе и сказал ему, что тот всегда будет сыном своего отца.

– Ты это знаешь. Ты этого боишься.

На этот раз я увидела конкретный момент, когда Дин сорвался, когда гнев, который, как говорил Майкл, всегда скрывался, вырвался на волю и поглотил его. Лицо Дина оставалось каменным, но в его взгляде сверкало что-то дикое. Он схватил отца, потащил его через стол, насколько позволяла цепь.

Я не отводила взгляда от экрана. Это последнее, что я видела, когда была там. Бриггс помедлил пару секунд, выжидая, пока Дин закончит, а затем отступил, но не сел, а встал за спиной Дина.

– Где хижина профессора? – спросил Бриггс.

Отец Дина улыбнулся.

– В Катоктине, – ответил он, – конкретнее не знаю.

Дин задал еще два или три вопроса, но его отец больше не сообщил ничего полезного.

– Мы закончили, – сказал Бриггс.

Дин встал. Его отец остался сидеть в совершенно расслабленной позе. Бриггс положил руку на плечо Дину и повел его к выходу.

– Дин, ты когда-нибудь говорил Бриггсу, что именно ты делал с его женой? – Дэниел Реддинг не повышал голоса, но вопрос словно поглотил весь кислород в помещении. – Или он по-прежнему считает, что это я медленно провел ножом по ее плечам и бедрам, что я погрузил клеймо в ее плоть?

Пальцы Бриггса сжались крепче. Если до этого агент вел Дина к двери, то теперь он толкал его, чтобы побыстрее увести Дина отсюда. Но ноги Дина будто приклеились к полу.

«Уходи, – мысленно обратилась я к Дину, – просто уходи».

Но он этого не сделал. Реддинг наслаждался моментом.

– Расскажи своему приятелю-агенту, что ты сделал, Дин. Расскажи ему, как ты вышел из сарая, где я держал Веронику Стерлинг, связанную по рукам и ногам. Расскажи ему, как я хотел порезать ее, а ты взял у меня нож, но не чтобы спасти ее, а чтобы сделать это своими руками. Расскажи, как ты пустил ей кровь. Расскажи, как она кричала, когда ты выжег R на ее теле. Расскажи, как ты просил меня отдать ее тебе. – Реддинг закрыл глаза и запрокинул голову, словно вознося хвалу богам. – Расскажи ему, что она была у тебя первой.

Первой жертвой. Для Дэниела Реддинга это единственный первый опыт, который имел значение, какой бы намек он ни пытался вложить в это слово.

Бриггс рывком распахнул дверь.

– Охрана!

Охранник – тот, который обеспечил мне и агенту Стерлинг место в первом ряду на этом шоу, – появился, едва сдерживая отвращение. Он направился к Реддингу, чтобы надеть на него кандалы.

– Даже если вы найдете профессора в его хижине, – крикнул вслед Бриггсу Реддинг, и его голос эхом отразился от металлических стен, – вы не получите то, что ищете. Самые примечательные письма, которые я получал, исполненные восхитительного внимания к деталям, приходили не от профессора. Они были от одного из его студентов.

Глава 38

Некоторое время все молчали. Лия поставила видео на паузу. Я встала и двинулась к двери. Агент Стерлинг, стоявшая у входа, спокойно встретила мой взгляд. Она не стала комментировать содержание интервью.

«Дин и правда поставил вам клеймо? – мысленно спросила я. – Дин – наш Дин – пытал вас?»

Она мне не отвечала.

– Я поймала Реддинга только на одной лжи.

Я снова повернулась к Лии, надеясь, что она скажет мне то, что я хочу услышать: Реддинг соврал про Дина.

– Он сказал Бриггсу, что тот не скажет ему ничего интересного, это неправда. Он хотел узнать все об убийстве Эмерсон Коул. Он жаждал деталей, а значит, он их не знал. Кем бы ни был его протеже, наш неизвестный субъект не мог записать все в деталях, чтобы отправить затем своему сенсею.

– И все? – спросила я Лию. – Все остальное правда?

Лия опустила взгляд.

– Да.

– Он получал какие-то примечательные письма от студента с курса Фогля, – сказала я. – Для такого человека, как Реддинг, «внимание к деталям» наверняка означает подробные описания насилия.

– И все же, – вступил Майкл, – у всех студентов с того курса есть алиби.

– Отвлекающий маневр. – Лия произнесла это непринужденно, но я услышала в ее голосе скрытую горечь. – Обманывать людей можно и без лжи. Лжецы – как маги: пока вы смотрите на прекрасную ассистентку, они вытаскивают кролика из рукава.

Смотреть интервью, а особенно то, в котором участвовал Дин, было физически болезненно. Я отказывалась верить, что мы не узнали из них ничего, что помогло бы расследованию.

– Предположим, что слова про письма и профессора – прекрасная ассистентка, – сказала я. – Что останется? Что мы узнали? Кроме того факта, что Реддинг утверждает, будто Дин сам пытал агента Стерлинг.

– Дэниел Реддинг не демонстрирует сильных эмоций. – Майкл поболтал ногами, оставаясь сидеть на подлокотнике дивана, и я поняла, что он, как и я, пытается игнорировать главное. – Он не чувствует и страха или сожаления. Большую часть времени доминируют другие эмоции: самоудовлетворение, любопытство, желание развлечься, желание повернуть нож. Он расчетлив, сдержан, и единственное, что заставляет его проявить настоящие эмоции, – Дин.

Мое впечатление об отце Дина полностью подтверждалось: Реддинг стремился обладать. Он срывался каждый раз, когда Дин отрицал их отношения. Он делал что мог, чтобы заставить Дина считать, что они одно целое, стремился отделить его от всех остальных, начиная с агента Бриггса.

– Бриггс знал? – спросила я. – О… о том, что Реддинг сказал в конце? Насчет Дина?

Я была не способна спросить прямо.

– Знал. – Агент Стерлинг заговорила впервые с того момента, как мы начали смотреть видео. Не вдаваясь в подробности, она подошла к Лии, взяла пульт управления и нажала кнопку воспроизведения, началось третье интервью.

Охранник провел Стерлинг в комнату для допросов. Вместо того чтобы сесть напротив Реддинга, она осталась стоять.

– Вероника Стерлинг. – Отец Дина произносил эти слова, словно начиная какое-то заклинание. – Вынужден признать, я удивлен, что ваш дражайший муж, простите, бывший муж, разрешил вам подойти так близко к воплощению дьявола.

Стерлинг пожала плечами.

– Ты просто человек. Жалкий маленький человек, которого посадили в клетку.

– Бриггс не знает, что вы здесь, верно? – спросил Реддинг. – А как насчет вашего отца? Нет, он тоже не знает, верно? Так скажите мне, мисс Стерлинг, почему вы здесь?

– Ты знаешь, почему я здесь.

– Это ваше расследованьице? – сказал Реддинг. – Боюсь, я уже выдал агенту Бриггсу и моему Дину то, что знал.

– Лжец! – Стерлинг на экране произнесла это слово одновременно с Лией, которая пробормотала его, сидя рядом со мной.

Реддинг ответил:

– Я оскорблен, а я думал, у нас с вами весьма особые отношения.

– Потому что мне удалось сбежать? – спросила Стерлинг. На щеке Реддинга дернулась мышца.

– Точное попадание, – прошептал Майкл.

Реддинг быстро пришел в себя.

– Шрамы зажили? Раны от ножа были довольно неглубокими – паренек первый раз делал это сам, понимаете ли. Но клеймо – клеймо никогда не исчезнет, так ведь? Мой инициал останется отпечатанным на вашем теле до конца жизни. Помните, как пахнет подгоревшая кожа? Чувствуете?

– Нет, – сказала агент Стерлинг и села. К моему удивлению, она расстегнула блузку, обнажая шрам. Реддинг приоткрыл рот.

– Поправка, – прокомментировал Майкл, – есть две вещи, которые вызывают у Дэниела Реддинга настоящие эмоции.

Я не была таким экспертом по эмоциям, как Майкл, но я тоже видела, как осужденный убийца смотрел на Стерлинг жадным взглядом, будто мысленно вознося хвалу Господу.

Агент Стерлинг тоже приоткрыла рот и провела пальцем по букве на груди. Впервые с начала интервью она полностью контролировала происходящее. Ему следовало бы заметить сталь в выражении ее лица, но он не видел.

– Это не твой инициал, – сказала она, понизив голос, почти шепотом, – это инициал Дина. Мы знали, что ты подслушиваешь. Мы знали, что ты вернешься проверить его работу и поверишь, что у него нет тайных мотивов, только если увидишь доказательства. – Ее палец еще раз обвел петлю R. – Я просила его это сделать, умоляла, заставляла – и он сделал это, как бы тошно ему ни было, как бы это ни преследовало его потом, он сделал это. И сработало!

– Нет!

– Ты поверил, что он это сделал. Доверял ему, потому что хотел поверить, что это твой сын, что в нем нет ничего от матери, и ты остался в дураках. – Стерлинг застегнула блузку. – Я не сбежала, Дэниел. Дин отпустил меня. Он прикрыл меня.

– Ложь. – Дэниел с трудом выговорил это слово сквозь стиснутые зубы.

– Он предупреждал меня, чтобы я держалась от тебя подальше. Я не послушалась, потому что не понимала. Я пришла без поддержки, ты застал меня врасплох – Дин это видел. У меня был план, и он исполнил его, чего бы это ему ни стоило. – Она улыбнулась. – Тебе следует гордиться. Он такой же замечательный, как и ты, даже достаточно умный, чтобы обхитрить своего дорогого папашу.

Реддинг бросился на агента Стерлинг, но она отклонилась, и убийца лишь натянул цепь.

– Как пес на поводке, – произнесла она.

– Я вас убью! – Голос Реддинга звучал глухо, но слова вовсе не казались пустой угрозой – совсем нет. – Вы понятия не имеете, на что я способен. Ни малейшего.

Стерлинг не ответила. Она вышла из комнаты, и экран погас.

– Вы попросили Дина поставить вам клеймо? – Лия первой обрела способность говорить.

– Нужно было, чтобы Реддинг поверил, будто Дин готов убить меня и не нуждается в надзоре. – Стерлинг посмотрела в глаза Лии. – Иногда, чтобы выжить, приходится делать то, что необходимо.

Лия это понимала, как и Дин, и Майкл. Я вспомнила, как Слоан пересчитывала отверстия в сливной решетке, как она всю ночь работала, словно одержимая, как я сказала Лок, что убила свою мать, чтобы потянуть время, чтобы Майкл сумел убить ее.

Чтобы выжить, приходится делать то, что необходимо.

– Неважно, – сказала Лия, – пойду посмотрю, как там Слоан.

Она не хотела говорить о выживании, и я запомнила этот момент на будущее. Чтобы отвлечься, я пошла в подвал следом за Лией. Мы обнаружили Слоан сидящей посередине имитации фойе, обложившуюся картами и географическими справочниками.

– Нашла что-нибудь? – спросила я.

Слоан подняла голову от карт, но ее взгляд не вполне сфокусировался на нас. Она погрузилась в свои мысли, что-то вычисляла, и ее размышления были достаточно громкими, чтобы заглушать нас.

Лия толкнула ее носком туфли. Слоан очнулась и подняла голову.

– Составлять географический профиль удивительно безнадежное занятие, – произнесла она с легким раздражением. Она положила бумаги перед собой и предложила нам взглянуть поближе. Я опустилась на колени.

– Большинство киллеров нападают на женщин в рамках фиксированного радиуса от дома. – Слоан показала на три группы концентрических окружностей на карте.

– Эмерсон Коул, профессор Фогль, Трина Симмс – от хижины Фогля три часа на машине до Колониального, а оттуда столь же далеко до Брокен-Спрингс. – Три точки на карте, соединенные друг с другом, походили на кусок пирога. – Даже если поставить радиус в два-три часа дороги, пересечение все равно крошечное.

– Может быть, это хорошо? – рискнула предположить я. – Чем меньше пересечение, тем меньше мест нам придется обследовать.

– Но на этом все, – констатировала Слоан, – на этом крошечном участке карты есть лишь один примечательный объект.

Лия заметила это раньше меня.

– Тюрьма, в которой держат отца Дина.

– В этом есть смысл. Реддинг называет жертв. Реддинг – точка фокусировки.

– Но мы и так это знали! – Слоан почти кричала. Она прикусила нижнюю губу, и я осознала, какой беспомощной она себя чувствовала: в одиночестве, не в состоянии ничем никому помочь, сколько раз бы она ни повторяла расчеты.

– Ну же, – произнесла я, подхватила ее под руку и заставила подняться, – пойдем расскажем агенту Стерлинг.

Слоан, кажется, собиралась возразить, но Лия ей не дала.

– Мелочи всегда важны, – мягко сказала она Слоан, – десятая доля секунды, обрывок информации – никогда не знаешь, что окажется полезным.

Поднявшись на первый этаж, мы услышали, как хлопнула передняя дверь. На мгновение Лия, Слоан и я застыли, а потом бросились к входу. Стерлинг и Майкл присоединились к нам по пути. А потом мы замерли.

Дин снимал плащ. Бриггс стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Он явно предвидел, что мы бросимся сюда.

– Есть что-то? – спросил он у Лии.

– Ничего, кроме очевидного – он танцует долгий медленный вальс вокруг истины.

– У вас? – спросила Стерлинг у Бриггса.

– Хочешь услышать сначала хорошие новости или плохие?

– Удиви меня, – язвительно сказала Стерлинг.

– У нас есть ДНК. – Бриггс позволил себе короткую улыбку – в его случае это все равно что пуститься танцевать джигу. – Трина Симмс впилась ногтями в нашего субъекта.

Нормально ли, что субъект не оставил ни следа на месте первых двух преступлений и позволил жертве оцарапать его во время третьего? В конце концов, практика – путь к совершенству, а Дэниел Реддинг казался мне человеком, который ценил совершенство, планирование и внимание к деталям.

– ДНК нам не сильно поможет, если у нас нет подозреваемого, с которым мы сможем ее сравнить, – тихо произнес Дин.

Майкл изогнул бровь.

– Думаю, это означает, что вы оба ничего не добились от старого паука?

Впервые на моей памяти Майкл не стал называть Дэниела Реддинга по имени, по фамилии или отцом Дина. Какое тонкое проявление доброты, исходившее от парня, называвшего Дина по фамилии, которая связывала его с отцом, просто чтобы позлить.

– Мой отец, – произнес Дин, сводя к нулю усилия Майкла, – отказался с нами общаться. Его привели силой, и он не стал говорить.

– Это неправда. – Лия метнула на Дина извиняющийся взгляд, но заблаговременно отмахнулась от любых протестов. – Он кое-что сказал.

– Ничего, что стоило бы повторять. – Дин посмотрел Лии в глаза, бросая ей вызов, предлагая еще раз уличить его во лжи.

– Ничего, что тебе хотелось бы повторить, – тихо уточнила она.

Бриггс откашлялся.

– Реддинг сказал, что сегодня он не в настроении разговаривать. Сказал, что, возможно, завтра будет в настроении. Сейчас он в полной изоляции – никаких посетителей, никаких звонков, никаких писем, никаких контактов с другими заключенными. Но мы понятия не имеем, какие инструкции он уже передал своему партнеру.

«Возможно, завтра он будет в настроении» – слова Бриггса отдавались в голове. Я резко повернулась к Дину.

– Ты считаешь, что завтра погибнет кто-то еще.

Это как раз в стиле Реддинга – отказываться говорить, пока у него нет свежего повода для хвастовства. А вот отказ увидеться с Дином удивил бы меня, если бы я только что не видела, как агент Стерлинг сообщает Дэниелу Реддингу, что сын его предал. Отец Дина хотел наказать его за это почти так же сильно, как хотел наказать агента Стерлинг за то, что у нее хватило наглости не просто жить, но и отнять у него то единственное, что он ценил, – его сына.

– Что еще? – спросила я. Дин и Бриггс определенно что-то недоговаривали. Реддинг не дал бы Дину выйти из комнаты для допросов, не попытавшись каким-то образом утвердить свою власть: причинить боль Дину, заставить его страдать за то, что он предал отца.

Бриггс шумно выдохнул, потом повернулся ко мне.

– Было еще кое-что.

– Нет! – Дин возразил мгновенно и убежденно.

– Дин…

– Я сказал – нет.

– Это не твое решение, – ответил ему Бриггс, – самое сложное в этой работе не в том, чтобы самому оказаться на линии огня – поставить под удар свою безопасность, психику, репутацию. Самое сложное – позволять тем, кто тебе дорог, делать то же самое.

Дин повернулся в сторону кухни, мне показалось, что он уйдет, но он встал спиной к остальным, пока агент Бриггс рассказывал нам о последних словах Реддинга.

– Он сказал, если мы хотим поговорить с ним скорее рано, чем поздно, в следующий раз Дин должен явиться не один.

– Он не был один, – возразила я, пытаясь понять, не пытается ли Реддинг добиться еще одного разговора со Стерлинг.

– Если собираетесь им рассказать, могли бы точно повторить его слова. – Дин снова повернулся к нам. Он пытался смотреть на Майкла, на Стерлинг, на Бриггса – на кого угодно, но не на меня.

Безуспешно.

– Он сказал: «В следующий раз приходи с девушкой».

Ты

Ошибка.

Вот что это. Не тот факт, что Трина Симмс мертва, – это часть плана. Но вот оставить улики?

Неаккуратно. Глупо. Недостойно.

Этого больше не повторится. Ты об этом позаботишься. Ошибок больше не будет.

Скрывшись в тени, ты проводишь пальцем по плоской поверхности ножа. Ты точно отмерил длину веревки. Клеймо тяжело лежит в руке. Ты взмахиваешь им, и оно рассекает воздух, как бейсбольная бита. Ты представляешь приятный звук металла, который раскалывает чей-то череп…

Нет! Действовать нужно не так. Это не то, что ты сделаешь через пять… четыре… три… две…

– Что вы здесь делаете?

Ты взмахиваешь клеймом. Твоя добыча падает, и ты об этом не жалеешь.

Связать. Заклеймить. Порезать. Повесить.

Никто не говорил, что нельзя сначала оглушить.

Ты бросаешь клеймо на землю и достаешь пластиковые стяжки. Эмерсон Коул была твоим заданием, но это – это будет весело.

Глава 39

– Откуда Реддинг вообще знает, что есть какая-то девушка?

Директор Стерлинг ходил по кухне мимо Бриггса, мимо своей дочери, мимо всех нас и наконец остановился напротив Дина.

– Он спросил, – ровным голосом ответил Дин, – я ответил, что у меня никого нет.

Стоя у кухонного стола, Джуд наблюдал за директором, который остановил тяжелый взгляд на Дине.

– Значит, либо Реддинг не поверил тебе, либо он что-то знает, либо играет наудачу. – Директор обдумал эти варианты. – Мне не нравится идея приводить на допрос кого бы то ни было еще. Если слухи об этом дойдут не до тех людей…

Он умолк.

«Вы уже приводили Дина на допрос, – подумала я, – но если кто-то узнает, что вы использовали Дина, чтобы получить информацию от его отца, вы сможете объясниться».

– Не могу сказать, что я в восторге от идеи, что кто-то из вас может оказаться в одной комнате с серийным убийцей, – прокомментировал Джуд, покачивая в руке чашку с кофе, – хотя не то чтобы кто-то меня спрашивал.

– Однако, – продолжил директор, не обращая внимания на Джуда, – я могу еще раз обратиться к начальнику тюрьмы. Если мы сможем поставить своих людей на посты и очистить корпус от других заключенных и охранников, я готов рассмотреть идею о том, чтобы послать туда кого-то из девушек.

– Меня, – сказала я, заговорив впервые с тех пор, как Бриггс рассказал нам о просьбе Реддинга. – Это должна быть я.

Я ездила с Дином в Брокен-Спрингс. Если неизвестный субъект сумел сообщить об этом Реддингу, последний захочет увидеть именно меня.

– Я могу это сделать, – без предисловий произнесла Лия, – Дэниел сказал, что заговорит, если ему приведут девушку, но не уточнял какую.

– Лия! – Дин тихо позвал девушку. Она повернулась, не вставая, чтобы оказаться лицом к нему. – Если я не хочу, чтобы Кэсси оказалась в одной комнате с ним, что заставляет тебя думать, что меня порадует, если вместо нее на плаху взойдешь ты?

– Я могу о себе позаботиться. – Лия говорила удивительно похоже на Дина – простые и тихие слова, без ее обычного пафоса.

– А я нет? – оскорбленно спросила я.

– Может быть, мне пойти? – задумчиво произнесла Слоан.

– Нет, – одновременно ответили все, включая директора.

– Я знаю джиу-джитсу, – попыталась убедить нас Слоан, – судя по тому, что мне удалось установить, этот конкретный свидетель специализируется на играх разума и тонких намеках, а на мне это не сработает. Я работаю с цифрами, фактами и прямыми значениями слов.

Никто не смог возразить на логичный довод Слоан.

– Вероятно, я смогу оскорбить его, даже если не буду специально стараться! – Теперь в голосе Слоан звучало даже слишком много энтузиазма. – Если станет слишком жарко, я сообщу ему какую-нибудь статистику об одомашнивании хорьков.

– Это… хммм… очень щедрое предложение, Слоан, но я предпочел бы, чтобы ты оставалась за сценой. – Голос директора звучал как-то сдавленно. – Там есть зеркало с односторонней проницаемостью. Если мы ограничим доступ на участок, нет никаких причин, которые могли бы помешать вам наблюдать оттуда.

– Я могу придумать парочку! – Джуд поставил кофе на стол.

– Со всем должным уважением, Джуд, – напряженно ответил директор, – это дело ФБР. – А Джуд не принадлежал к ФБР. После нескольких секунд напряженной тишины он встал и вышел из комнаты.

– Кэсси, Дин и Бриггс войдут к нему, – подытожил директор в воцарившемся молчании.

– Зачем? – Дин шагнул к директору. – Зачем вообще кому-то туда входить. Мы ничего от него не добились – и ничего не добьемся. Он так и будет играть с нами, а потом погибнет кто-то еще. Мы тратим время впустую. Мы делаем именно то, чего он хочет.

– Он на пределе, – ответила агент Стерлинг, опередив директора, – он нарцисс. Дин, если мы дадим ему достаточно длинную веревку, он повесится.

– Думаю, поэтому его оказалось так легко поймать в первый раз.

– Я виделась с ним. Я взбудоражила его, и это сработает нам на руку. – Агент Стерлинг шагнула к Дину. – Он не просто хочет выиграть. Он хочет сделать это так, чтобы подавить нас, а значит, если он будет считать, что у него есть преимущество, он расскажет нам что-то. У нас появятся подсказки, потому что он хочет, чтобы мысли о том, почему я что-то не смогла понять, не давали мне спать через пять лет.

– Вам и не нужно понимать, – вмешался Майкл и посмотрел на Лию, – если мы будем по другую сторону стекла, мы заметим.

– Что, больше не хотите держать нас подальше от этого дела? – жестко спросил Дин у агента Стерлинг. – Разве вы не хотели, чтобы мы оставались в нормальной обстановке, в безопасности?

Нечестный удар!

– Если бы я могла дать вам нормальность, я это сделала бы, – резко ответила агент Стерлинг. – Но я не могу, Дин. Не могу стереть то, что случилось с тобой. Не могу заставить тебя – и никого из вас – стремиться к нормальности. Я пыталась вас оберегать, обращаться с вами как с детьми, но это не работает. Так что да, я невероятная лицемерка, но если вы пятеро сможете помочь нам остановить этого человека, не дать ему забрать еще одну жизнь, я не стану с вами спорить. – Она посмотрела на отца. – Хватит с меня споров об этом.

Комната для допросов была меньше, чем казалось на видео, и более тесная, чем воспринималось с другой стороны зеркала. Дин, Бриггс и я прибыли первыми. Один из агентов команды Бриггса, которого я определила как агента Вэнса, отправился за отцом Дина к тюремщикам. Как только директор указал, что Реддинг принял участие в организации убийств под носом у начальника тюрьмы, тот стал более сговорчивым – заметный контраст по сравнению с тем, с чем мне и агенту Стерлинг пришлось иметь дело во время нашего прошлого визита.

Я села за стол, ожидая, что Дин и Бриггс сядут рядом со мной, но они остались стоять, нависая надо мной как пара агентов секретной службы, охраняющих президента. Дверь со скрипом отворилась, и мне пришлось собрать всю волю, чтобы не повернуться, не проследить взглядом за тем, как Дэниел Реддинг идет от двери к столу. Агент Вэнс закрепил цепи, проверил их, затем отступил.

– Итак, – сказал Реддинг, глядя только на меня, – ты и есть та девушка.

В его голосе слышалась какая-то музыка, которую не фиксировали записи.

– Ты тихая, – прокомментировал Реддинг, – и симпатичная. – Он слегка улыбнулся мне.

– Не такая уж симпатичная, – произнесла я.

Он наклонил голову набок.

– Знаешь, я думаю, ты и правда так считаешь. – Он помолчал. – Скромность – такая непривычная черта для человека твоего поколения. По моему опыту, большинство молодых людей переоценивают свою внешность и способности. Они слишком быстро становятся слишком самоуверенными.

«ДНК под ногтями Трины Симмс», – напомнила я себе. Реддинг не мог об этом знать. И все же я понимала, что у этого разговора есть два слоя: очевидный и тот, что скрывается под ним.

Агент Бриггс положил руку мне на плечо, и я обратила внимание на список вопросов, который лежал передо мной, который подготовила агент Стерлинг.

– У меня есть несколько вопросов, – сказала я. – Если я их задам, вы ответите?

– Даже лучше, – сообщил Реддинг, – я скажу тебе правду.

Это мы еще посмотрим. Или, точнее говоря, Лия посмотрит – со своего места за полупрозрачным зеркалом.

– Давайте поговорим о вашем партнере, – продолжила я.

– Партнером этого человека я не стал бы называть.

Я это знала и использовала слово специально. Агент Стерлинг предположила, что нам на руку, если Реддинг будет считать себя главным. Пусть он думает, что я обычная девушка, а не его противник.

– Какое слово вы предпочитаете?

– Пусть будет «ученик».

– Ваш ученик – студент вуза? – спросила я.

Реддинг ответил, не промедлив ни секунды:

– Да.

– Ваш ученик никогда не учился в вузе?

Если Реддингу и показалось странным, что я задаю два варианта одного и того же вопроса, он не показал вида.

– Да.

– Ваш ученик младше двадцати одного года?

– Да.

– Ваш ученик старше двадцати одного года?

Он улыбнулся.

– Да.

– Вы познакомились с вашим учеником по почте?

– Да.

– Вы познакомились с вашим учеником при личной встрече?

– Да.

Были и другие вопросы. Я задавала их. Он отвечал в том же духе. Когда я добралась до конца списка Стерлинг, я секунду помедлила, надеясь, что Лия сможет нам сказать, какой ответ в каждой паре правдивый, а какой ложный.

– Есть еще вопросы?

Я сглотнула. Я должна была сказать нет и выйти из этой комнаты, но не смогла.

– Вы пытаетесь заменить Дина? – спросила я. Было сложно смотреть на него и не думать о Лок, о том, как она зациклилась на мне.

– Нет. Нельзя просто так заменить свое лучшее творение. – Реддинг улыбнулся. – Моя очередь: мой сын тебе небезразличен?

– Да. – Я решила отвечать коротко. – Зачем вам нужно было, чтобы я пришла сюда?

– Потому что если ты часть жизни Дина, то ты часть и моей жизни. – Во взгляде Реддинга появилось что-то, от чего пробирала дрожь. – Ты знаешь, что он сделал? Знаешь, кто он?

Я ощутила, как Дин окаменел у меня за спиной, но подавила желание обернуться.

– Я знаю про Веронику Стерлинг. Я знаю про Глорию и про всех остальных.

Это не вполне правда, но пусть Реддинг думает, что Дин рассказал мне все.

– И тебе все равно? – спросил Реддинг, наклонив голову набок и вглядываясь в меня. – Тебя привлекает тьма.

– Нет, – сказала я, – меня привлекает Дин, и мне не все равно, потому что он мне небезразличен. Моя очередь, и вы должны мне два ответа.

– Спрашивай.

Мои инстинкты подсказывали, что Бриггс вряд ли позволит этому разговору продолжаться долго. Надо тщательно продумать вопросы.

– Как вы выбираете, кто умрет? – спросила я.

Реддинг положил ладони на стол.

– Я не выбираю.

Он врал. Не мог не врать. Общей у Трины Симмс и Эмерсон Коул была лишь связь с Реддингом.

– Полагаю, я должен тебе еще один ответ.

– Хорошо, – сказала я, – скажите мне что-то, чего я не знаю.

Реддинг усмехнулся.

– Ты мне нравишься, – произнес он, – правда.

Я ждала. «Дай ему достаточно веревки, – вспомнила я, – и он повесится».

– Что-то, чего ты не знаешь… – задумчиво повторил Реддинг. – Ладно. Давай попробуем вот это: ты никогда не найдешь человека, который убил твою мать.

Я не могла ответить. Я не могла дышать. Рот словно заполнился сухой ватой. Мою мать? Что он знает про мою мать?

– Хватит, – резко произнес Дин.

– Ох, но ведь мы так мило беседуем, – сказал Реддинг, – мы в тюрьме этим много занимаемся, знаешь ли, разговорами.

Он хотел, чтобы я поверила, будто до него в тюрьме дошла какая-то информация о том, что случилось с моей матерью. А это означало, что он в курсе, кто я или, по крайней мере, знает, что моя мать пропала без вести и признана погибшей.

Хотя сердце гулко колотилось в груди, меня внезапно охватило неестественное спокойствие.

– Скажите мне что-то об этом деле, чего я не знаю, – сказала я.

– Давайте я поделюсь своим главным планом, – саркастично произнес Реддинг. Голос звучал насмешливо, но взгляд был безжизненным. – Я буду сидеть в своей камере и ждать, а пока я буду ждать, умрут еще двое. Агенту Бриггсу с минуты на минуту сообщат об одном из них, а второй погибнет завтра. Потом жертв станет еще больше. Тело за телом, тело за телом, потому что Бриггс и Стерлинг недостаточно хороши. – Реддинг перевел взгляд с моего лица на лицо Бриггса. – Потому что вы недостаточно умны. – Он посмотрел на Дина. – Потому что вы слабы.

Я оттолкнула стул от стола, задев Дина. Он удержал равновесие, и я встала.

«Здесь нам больше делать нечего», – подумала я, но не произнесла этого вслух. Идя друг за другом, Бриггс, Дин и я вышли из комнаты для допросов, оставив отца Дина, прикованного к столу, в одиночестве.

Глава 40

Мы присоединились к остальным в комнате наблюдений. Слоан сидела, поджав ноги, на ближайшем столе, светлые волосы ненадежно собраны в неаккуратный хвост, спина неестественно прямая. Агент Стерлинг стояла примерно в метре за спиной Лии, которая по-прежнему смотрела на Реддинга через полупрозрачное зеркало, скрестив руки на груди, касаясь локтей накрашенными ногтями. По другую сторону зеркала в комнату вошел агент Вэнс, чтобы отвести заключенного обратно в камеру.

По моему плечу скользнула чья-то рука, и я обернулась: Майкл ничего не говорил – просто изучал мое лицо.

Я не могла отвернуться, не стала говорить ему, что все нормально или что Реддинг не смог меня задеть, так или иначе Майкл уже знал. Пытаться делать вид бессмысленно.

– Ты в порядке? – наконец спросила агент Стерлинг. Я не поняла, обращается она ко мне или к Дину.

Я ответила за нас обоих, уклоняясь от вопроса.

– Не обращай внимания на то, что он говорил про мою мать, – сказала я Лии. – Сосредоточься на деле. Что из сказанного Реддингом правда?

Лия наконец смогла отвести взгляд от зеркала. Несколько секунд мне казалось, что она проигнорирует мою просьбу. Мне хотелось, чтобы это оказалось не так. Она сама говорила: лучшие лжецы – фокусники. Неважно, врал или говорил правду отец Дина, когда сказал, что я никогда не найду убийцу матери, я не хотела об этом знать. Отвлечение. Исчезновение моей матери расследовали уже пять лет. Наш неизвестный субъект был на свободе и убивал сейчас.

– Ну? – спросила я. – О чем врал самый знаменитый психопат?

Лия пересекла комнату и плюхнулась на офисное кресло, свесив руки по бокам.

– Ни о чем.

– Ни о чем? – повторила я.

Лия ударила ладонью по подлокотнику.

– Ни о чем. Я даже не понимаю, как он это делает. – Она снова вскочила на ноги, дрожа от ярости и не в силах оставаться на месте. – У каждого вопроса есть две версии. Предполагалось, что я смогу сравнить его реакции. Это должно было все упростить, но я готова поклясться, что все его ответы были правдивы. – Она выругалась, весьма творчески и изысканно. – Да что со мной не так?

– Эй, – Дин схватил ее за руку, когда она проходила мимо, – ты не виновата.

Она дернулась, высвобождаясь из его пальцев.

– Тогда кто виноват? Здесь есть еще какой-то специалист по лжи, который оказался совершенно бесполезен?

– А если нет? – вмешалась Слоан. Ее глаза не вполне сфокусированы на здесь и сейчас. Я буквально слышала, как вращаются шестеренки в ее голове. – Я имею в виду, ты не бесполезна, – продолжила она, небрежно отбрасывая ладонью светлую челку, падавшую на глаза, – а если он действительно каждый раз говорил правду?

Лия замотала головой настолько энергично, что ее собранные в хвост волосы со свистом рассекали воздух.

– Это невозможно.

– Возможно, – сказала Слоан, – если учеников больше одного.

Ваш ученик – студент вуза?

Ваш ученик никогда не учился в вузе?

Ваш ученик старше двадцати одного года?

Ваш ученик младше двадцати одного года?

О господи!

Слоан права. Реддинг мог правдиво ответить на все вопросы, если у него два сообщника за пределами тюрьмы – очень разные внешне, но одинаково легко поддающиеся манипуляциям, с одинаковой тягой к насилию и контролю.

Бриггс взвесил эту возможность.

– Значит, Реддинг специально дает нам такие ответы, чтобы мы подумали, что он просто водит нас за нос, хотя на самом деле он дает нам понять, почему в этом расследовании всегда что-то не складывалось.

Почему убийство Эмерсон Коул казалось делом рук крайне организованного, чрезвычайно точного преступника, который не оставил улик, а убийца Трины Симмс расправился со своей жертвой так, что услышали соседи, и оставил ДНК на месте преступления.

Телефон Бриггса зазвонил. Все тут же замолчали. Слова Реддинга о том, что будут новые тела, отдавались эхом в моем сознании. «Агенту Бриггсу с минуты на минуту сообщат об одном из них».

Майкл, стоявший рядом со мной, краем глаза наблюдал за Бриггсом, пока тот не повернулся к нам спиной. Подняв бровь, я посмотрела на Майкла. Он покачал головой. Агент Бриггс явно не чувствовал ничего хорошего.

Продолжая говорить вполголоса, Бриггс вышел в коридор, и дверь захлопнулась. В последовавшей тишине никто не хотел произносить вслух самое вероятное объяснение: произошло еще одно убийство.

Я не могла просто стоять на месте, ожидая, пока Бриггс вернется, чтобы сообщить нам об очередной смерти. Я снова и снова представляла лица жертв – безжизненные глаза Эмерсон, широко раскрытые от удивления глаза Трины, когда она поняла, кто такой Дин.

«Двое убийц, – подумала я, сосредоточившись на субъектах, а не на жертвах. Я дала себе проникнуться этой мыслью. Один из них оставил улики. Другой нет. Оба под контролем Реддинга».

Бриггс вернулся в комнату. Вероятно, он закончил разговор, но по-прежнему сжимал телефон в руке.

– У нас еще одно тело.

– Где? – спросила агент Стерлинг.

Бриггс мрачно ответил:

– В Колониальном университете.

Я тут же подумала о тех, кого мы там встретили, о других студентах с курса профессора Фогля.

– Кто-то, кого мы знаем? – спросил Майкл, сумев сохранить нейтральную интонацию.

– Жертве было девятнадцать. – Бриггс полностью переключился в режим агента ФБР, сконцентрировавшись на деле. – Мужчина. Со слов его соседа по комнате, который нашел тело, жертва Гэри Кларксон.

У меня перехватило дыхание. Лия прислонилась спиной к зеркалу. Кларк!

Бриггс и Стерлинг не взяли нас на место преступления. Они отвезли нас домой и отправились туда одни. Неважно, какие линии они переступали, некие границы все же оставались. Они не хотели рисковать, что кто-то, включая убийцу, может увидеть нас на месте преступления. По крайней мере, пока они могли, хотя бы теоретически, привезти нам фотографии, которых вполне достаточно.

Мы ждали. Когда Бриггс и Стерлинг вернулись, весь дом уже был пронизан мрачным беспокойством. Они привезли не фотографии – они привезли новости.

– Криминалисты еще работают, но они не найдут ни следа убийцы, – сказала агент Стерлинг. – Неизвестный субъект оглушил жертву ударом железного клейма, но потом воспроизвел образ действий Реддинга до мельчайших деталей. Он действовал уверенно, не хаотично. Он наслаждался процессом.

«Он учится», – подумала я.

– Больше похоже на того субъекта, который убил Эмерсон Коул, чем на того, который убил Трину Симмс, – произнесла я вслух, чувствуя, как сознание переключается на высокую передачу. Два неизвестных субъекта. Субъект номер один – организованный, он убил Эмерсон и Кларка и, вполне вероятно, профессора. Субъект номер два – неорганизованный, он убил Трину Симмс сразу после нашего визита.

– Какая связь? – спросил Дин. – Как мог убийца перейти от нападения на Эмерсон к нападению на Кларка?

– Они были в одной группе на курсе Фогля, – предположила Лия, – Кларк был без ума от девушки.

– У него в спальне полно ее фотографий, – подтвердил Бриггс, – тысячи фото под кроватью.

– Как насчет других студентов из этой группы? – спросила я. – Дерек и Брайс. Может, субъект номер один выберет их следующей целью?

Сначала Эмерсон, потом Кларк. Тем временем субъект номер два убивает Трину Симмс…

Мои мысли прервал звук входящих сообщений – один на телефоне Стерлинг, другой – Бриггса.

– Результаты экспертизы? – предположил Майкл.

Слоан покачала головой.

– Слишком рано. Даже если анализы делают срочно, они бы успели сделать максимум один-два…

– Анализы делали срочно, – перебил Бриггс, – но они успели пока что проверить анализ ДНК жертвы.

– И почему это достойно SMS-рассылки? – с подозрением спросила Лия.

– Потому что в системе нашлось совпадение. – Бриггс сбросил с плеч пиджак и аккуратно повесил на руку. Это сдержанное движение совершенно не соответствовало выражению его глаз. – ДНК Кларка совпадает с образцом, найденным под ногтями Трины Симмс.

Я не сразу осознала, что это значит. Слоан соизволила облечь идею в слова.

– Вы говорите, – произнесла она, – что Гэри Кларксон не просто жертва номер четыре, он также наш субъект номер два.

Ты

Ты по-прежнему отчетливо представляешь взгляд этого пухлого жалкого повесы в момент, когда ты вонзил острие ножа в его грудь.

– Вот как следовало это делать, – говоришь ты ему, зигзагами рассекая его изобильную плоть. – Идеальный контроль в каждый момент. Никаких улик. Никаких случайностей.

После того как тебе сообщили о смерти Трины Симмс, ты представлял, как все должно было произойти. Ты представлял каждую деталь – как ты сделал бы. Удовольствие, которое доставили бы тебе ее крики.

Но этот подражатель, этот претендент – он сделал все неправильно. Он должен за это заплатить.

Пот смешивался со слезами на его лице. Он сопротивлялся, но ты не спешил. Ты был терпелив и объяснил ему, что был знаком с Триной Симмс и что она заслуживает лучшего. Или худшего, смотря с какой стороны посмотреть.

Ты показал этой бледной копии, этому подражателю подражателя, что такое настоящее терпение. Жаль только, что пришлось заткнуть ему рот кляпом – нельзя было рисковать, что какой-нибудь студент из соседней комнаты зайдет поинтересоваться, о чем визжит этот поросенок.

Ты улыбаешься, вспоминая, как приводил в порядок свои инструменты. Реддинг не приказывал тебе убить претендента. Ему и не нужно это делать. Вы относитесь к разным видам – ты и тот парень, которого ты только что отправил в ад.

Он был слабым, а ты сильный. Он раскрашивал картину по номерам и все равно не мог попасть в контур. Ты же подающий надежды художник. Импровизация. Инновация. От одной мысли об этом тебя охватывает ощущение силы и власти. Ты думал, что хочешь быть как Реддинг. Хочешь быть Реддингом. Но теперь ты видишь, что можешь стать чем-то большим.

– Еще рано, – шепчешь ты. Есть еще один человек, который должен уйти. Ты напеваешь песню себе под нос и закрываешь глаза.

Все случится как надо, даже если тебе придется немного помочь этому процессу.

Глава 41

Если верить уликам, Кларк был убийцей, и с ним расправился другой ученик Реддинга.

Братское соперничество. Мысль казалась неуместной, но я не могла от нее отмахнуться. Двое парней, преклоняющиеся перед Реддингом, которые как-то вступили в отношения с ним, сколько они знали друг о друге? Достаточно, чтобы оставшийся субъект убил Кларка.

– Кларк убил Трину? – Майкл не мог скрыть недоверия в голосе. – Я знал, что он испытывает гнев – из-за Эмерсон, из-за профессора, но все-таки.

Я попыталась представить эту картину. Кларк вломился в дом Трины? Она впустила его? Упоминал ли он Реддинга?

– Кларк был одиночкой, – произнесла я, размышляя вслух, – он никогда не вписывался в коллектив. Не агрессивен, но и не из тех людей, с кем приятно находиться рядом.

Дин покосился на агента Стерлинг.

– Насколько неорганизованным было убийство Трины Симмс?

Я тут же поняла логику его вопроса: Кларк почти идеально вписывался в психологический портрет неорганизованного убийцы.

– Он следовал образу действий Реддинга, – ответила агент Стерлинг, – но не очень аккуратно.

«Вот почему ты убил его, – подумала я, обращаясь к нашему оставшемуся субъекту. – Вы оба играли в одну и ту же игру, но он не справился. Его могли поймать. Может, из-за него могли поймать и тебя».

– Они знали друг друга? – спросила я. –Кларк и наш неизвестный субъект – держу пари, они знают друг о друге, но встречались ли они на самом деле?

– Он хотел, чтобы они контактировали как можно меньше. – Дин не стал уточнять, кто «он». В сложившихся обстоятельствах в этом нет необходимости. – Чем меньше они взаимодействовали друг с другом, тем лучше он контролировал бы ситуацию. Это была его игра, а не их.

Недостаточно составить психологический портрет Кларка как нашего неизвестного субъекта. В конце концов, все нити сходились к Реддингу. Я представила, как он сидел за столом напротив меня. Я снова задавала ему вопросы и слышала его ответы. Я прошлась по ним шаг за шагом, одновременно пытаясь понять, что я упустила.

«Ты послал Кларка к Трине, – подумала я, – а кого ты послал к Эмерсон?»

Назойливое чувство, что я что-то упускаю, усилилось. Я замерла неподвижно, а потом внезапно все эти несвязные детали сплавились в единое целое, и осталось только одно, одна деталь. Один вопрос.

– Лия, – торопливо произнесла я, – ты уверена, что Реддинг не соврал в ответе ни на один вопрос?

Она слегка наклонила голову, явно не считая, что этот вопрос заслуживает словесного ответа.

– Я спросила его, как он выбирал жертв. – Я окинула взглядом остальных, пытаясь понять, думает ли кто-то еще в том же направлении, что и я. – Я спросила, как вы выбираете, кто умрет, и помните, что он ответил?

– Он сказал: «Я не выбираю», – проговорил Дин.

Сомневаюсь, что он забудет хоть слово, произнесенное его отцом на той встрече и на всех остальных.

– Если он не выбирает жертв, – сказала я, переводя взгляд с Дина на Стерлинг и Бриггса, – то кто выбирает?

Мгновение тишины.

– Сами ученики.

Я не ожидала, что ответ произнесет Майкл, но, возможно, зря. Они с Лией виделись с Кларком, и именно он распознал гнев в этом парне.

«Она не была такой», – произнес Кларк, когда при нем упомянули, что Эмерсон спала с профессором, но он сам не верил в то, что говорил. А значит, он верил, что Эмерсон была такой, ниже его, заслуживающей презрения и унижения.

Он прятал ее фото под кроватью. Кларк был одержим Эмерсон. Он любил ее и ненавидел, и вот она мертва. Единственная причина, по которой его не было в списке подозреваемых, – надежное алиби.

– Реддинг сделал так, чтобы субъекты выбирали жертв друг для друга. – Майкл продолжал говорить, и его рассуждения совпадали с моими. – Кларк выбрал Эмерсон, но убил ее другой. Как в «Незнакомцах в поезде».

– Альфред Хичкок, – вставила Слоан, – фильм 1951 года. Длиной один час сорок пять минут. В фильме утверждается, что самый надежный способ скрыть убийство – чтобы два незнакомца расправились с целями друг друга.

– И тогда, – тихо произнес Бриггс, – у каждого из убийц будет алиби, когда погибнет его цель.

Как у Кларка, который был в одном помещении с сотнями других студентов и писал контрольную, когда убили Эмерсон. Костяшки домино падали в моей голове, одна за другой.

Как Кристофер Симмс разговаривал с Бриггсом, когда кто-то убил его мать.

Глава 42

Я сидела на лестнице и ждала. Последние четырнадцать часов ФБР пыталось установить местонахождение Кристофера Симмса. Дэниел Реддинг обещал, что сегодня обнаружат еще одно тело, и мне оставалось только ждать, чтобы узнать, правы ли мы, чтобы увидеть, поймают ли убийцу вовремя. Я не могла подняться наверх и не могла спуститься вниз. Я могла лишь сидеть на лестнице, посередине, бесконечно обдумывая улики и молясь, что, когда зазвонит телефон, нам сообщат о задержании подозреваемого, а не о новой жертве.

Сколько бы раз я ни прокручивала в голове материалы дела, детали оставались теми же. Кларк выбрал Эмерсон, и кто-то еще убил ее, когда у Кларка было железное алиби. Потом этот человек выбрал жертву – Трину Симмс.

Я по-прежнему помнила, как смотрел на меня Кристофер в момент, когда схватил меня за руку и стащил с дивана. Ему надоело жить под пятой матери. Может быть, лучшая расплата – увидеть, как ее убивает косвенным образом человек, которым она восхищалась до безумия?

Все сходилось к Дэниелу Реддингу. Кристофер, возможно, выбрал Трину жертвой, но Реддинг выбрал Кристофера учеником. Наверное, отец Дина использовал Трину, чтобы добраться до ее сына. Он почти наверняка велел Кларку не убивать Трину, пока Дин не нанесет ей визит.

Как долго он это планировал? Сколько деталей механизма он привел в движение, прежде чем тело Эмерсон нашли на том газоне? Я повернулась налево и посмотрела в стену. Лестница была увешана портретами – лица серийных убийц украшали наши стены, словно семейные фото. Я оценила иронию.

Я сняла колпачок с помады «Алая роза», которую держала в руке, и повернула дно тюбика, чтобы темно-красный кончик высунулся из-за края пластикового корпуса.

Ты никогда не найдешь человека, который убил твою мать. Слова Реддинга оставались на задворках моего сознания, они смеялись надо мной.

– Можно я составлю тебе компанию, пока мы ждем?

Я оглянулась через плечо на Дина, который стоял на верхней ступеньке.

– Выбирай место, – ответила я. Вместо того чтобы занять одну из ступенек выше меня, он спустился и устроился рядом. Лестница достаточно широка, чтобы оставить место между нами, но достаточно узка, чтобы промежуток не был слишком большим. Взгляд Дина упал на тюбик помады в моих руках.

«Он знает, – подумала я, – что этот тюбик принадлежал Лок, и знает, почему я его сохранила».

– Не могу перестать думать о них, – произнес Дин через некоторое время. – Гэри Кларксон. Кристофер Симмс. Они никогда не были конечной целью моего отца.

Я убрала помаду в тюбик и закрыла его крышечкой.

– Ею был ты, – произнесла я, понимая, что это правда, понимая, что каким-то образом дело всегда было в Дине.

Дин закрыл глаза. Я ощущала его присутствие рядом со мной, каждый вдох и каждый выдох.

– Я не могу решить, мой отец построил всю эту схему, чтобы заставить меня увидеться с ним, или сделал ставку на то, что один из его учеников в итоге решит доказать свое превосходство, убив меня.

Дин приоткрыл веки, и я задумалась о его словах. Тот, кто убил Эмерсон, убил и Кларка. Этот субъект хотел стать единственным учеником Реддинга. Его единственным наследником. Единственным сыном.

– Отец не хочет твоей смерти, – сообщила я Дину. Для Реддинга это последнее средство. Он убьет Дина, только если решит, что окончательно его потерял, а Дэниел Реддинг никогда не признает свое окончательное поражение.

– Да, – согласился Дин, – он не хочет моей смерти, но если один из субъектов эскалирует, если один из них явится сюда, чтобы меня убить, я буду защищаться.

Может быть, в представлении Реддинга все должно окончиться тем, что Дин убьет остальных. Реддинг видел в Дине продолжение себя. Разумеется, он считал, что Дин победит, а если нет, что ж, может, Дэниел Реддинг считал, что тогда сын заслуживает смерти как кары за слабость. За то, что не стал сыном своего отца.

Зазвонил телефон. Мои мышцы напряглись. Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть. Через две секунды телефон звонить перестал. Кто-то ответил.

Пожалуйста, пусть они найдут его вовремя. Пусть они найдут его вовремя.

– Дин! – Я с трудом выговорила его имя внезапно пересохшими губами. Дин сидел рядом со мной, такой же неподвижный, как и я. – Этим летом, после всего, что произошло, Майкл сказал мне, что я должна разобраться, как я себя чувствую. Насчет тебя.

Я не знала, почему говорю об этом сейчас, но мне нужно это сказать. В любую секунду нам могли сообщить новости. В любую секунду все могло измениться. Я ощутила себя поездом, несущимся через тоннель.

Пусть это не будет известие о еще одном теле.

– Таунсенд что-то для тебя значит, – отозвался Дин таким же хриплым голосом, как и мой. – Он заставляет тебя улыбаться. – «А ты заслуживаешь улыбаться» – я буквально ощутила, как он подумал это, прочувствовала его внутреннюю борьбу, его попытки удержать следующие слова, но все же их произносит. – И что ты поняла?

Он спрашивал. А если он спрашивал, то ответы для него важны. Я сглотнула.

– А ты… Дин, мне нужно знать, что ты чувствуешь по отношению ко мне.

В любую секунду все может измениться.

– Я чувствую… что-то. – Голос Дина дрожал. Дин повернулся ко мне, и его нога задела мою. – Но я не знаю, смогу ли я… Не знаю, достаточно ли этого. – Он сжал мою руку, которая обхватывала тюбик помады, его ладонь накрыла мою. – Я не знаю, смогу ли…

Смогу ли – что? Открыться? Отпустить? Рискнуть придать чему-то значение настолько, что потеря может подтолкнуть тебя к краю?

Внизу появился Майкл. Дин выпустил мою руку.

– Они нашли его, – сказал Майкл, глядя на нас снизу вверх. – Команда Бриггса нашла Кристофера Симмса.

Они задержали Кристофера Симмса около кофейни, где он ждал девушку. У него в фургоне нашли пластиковые стяжки, охотничий нож, клеймо и черную нейлоновую веревку.

«Тело за телом, тело за телом, – обещал Реддинг, – потому что вы недостаточно умны, потому что вы слабы».

Но это совсем не так, и на этот раз мы победили. Этот охотничий нож не разрежет кожу девушки, ее руки не будут связаны за спиной, она не ощутит, как горячий металл прожигает ее плоть.

Мы спасли ту девушку в кофейне так же, как мы спасли Макензи Мак-Брайд. Еще одну жертву сейчас нашли бы мертвой, если бы я не решилась сесть напротив Дэниела Реддинга, если бы Стерлинг не накрутила его достаточно, чтобы он решил мучить нас правдой, если бы Лия не стояла за стеклом, выискивая в поведении Реддинга признаки лжи и не находя ни одного, если бы Слоан не осознала, что способности Лии ее не подвели.

Если бы мы с Майклом не встретились с Кларком, если бы Дин не отправился встретиться с Триной, как бы все сложилось? Дин удалился справляться с новостями на свой лад. Майкл углубился в работу над своей машиной. Я стояла на заднем дворе, рассматривая мусорку, с помадой «Алая роза» в руке.

Я вступила в программу обучения прирожденных, надеясь, что смогу уберечь какую-то маленькую девочку от зрелища измазанной кровью комнаты. Вот чем мы здесь занимались. Мы спасали людей. И все же я не могла выбросить помаду, не могла закрыть дверь в свое прошлое.

«Ты никогда не найдешь убийцу своей матери». Откуда Реддинг вообще мог это знать? Не мог ведь. И все-таки я не могла заглушить ту часть своего сознания, которая помнила: «В тюрьме ходят разговоры». Откуда отец Дина знал, что моя мать мертва?

– Не надо. – Майкл подошел сзади. Я сжала помаду и убрала ее в передний карман джинсов.

– Чего именно? – спросила я.

– Не надо думать о чем-то, что заставляет тебя чувствовать себя маленькой и напуганной, будто ты застряла в тоннеле и в конце нет света.

– Ты стоишь у меня за спиной, – произнесла я, не оборачиваясь, – как ты читаешь мои эмоции?

Майкл обошел меня и встал спереди.

– Я мог бы тебе сказать, – выразительно проговорил он, – но тогда мне придется тебя убить. – Он помолчал. – Слишком рано?

– Шутить о том, чтобы меня убить? – язвительно спросила я. – Никогда не рано.

Майкл протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Я застыла.

– Я понимаю, – сказал он, – он тебе небезразличен. Знаю, он тебя привлекает, когда ему больно, то больно и тебе. Я знаю, что он никогда не смотрит на тебя так, как на Лию, ты ему не сестра. Я знаю, ты ему нужна, он от тебя без ума. Но также я знаю, что половину времени его бесит, что ты ему нужна.

Я вспомнила, как Дин, сидя на лестнице, сказал мне, что что-то чувствует, но не знает, достаточно ли этого.

– В этом разница между нами двоими, – произнес Майкл, – я не просто хочу тебя. – Теперь обе его ладони обхватывали мое лицо. – Я хочу хотеть тебя.

Майкл не из тех, кто позволяет себе чего-то хотеть. Он определенно этого не признавал. Он не позволял ничему себя задеть. Он ожидал разочарования.

– Я здесь, Кэсси. Я знаю, что я чувствую. И я знаю, когда ты ослабляешь свою защиту, когда ты позволяешь себе, то и ты это чувствуешь. – Он легко провел пальцами по моему затылку. – Я понимаю, что ты боишься.

Сердце колотилось так сильно, что я ощущала его животом. Хаотичные воспоминания клубились в голове, словно вода, которая вырывается из прорвавшегося крана.

Майкл входит в закусочную в Колорадо, где я работала. Майкл в бассейне, его губы приближаются к моим, когда мы плаваем там в полночь. Майкл устраивается рядом со мной на диване. Майкл танцует со мной на траве. Майкл возится с этой машиной-развалюхой. Майкл отступает на шаг и пытается быть хорошим парнем. Для меня.

Но я думала не только про Майкла, но и про Дина.

Дин сидит рядом со мной на ступеньках, его колено касается моего. Я глажу окровавленные костяшки его пальцев. Мы делимся друг с другом тайнами. Мы опускаемся на колени в грязь рядом с покосившимся забором у его старого дома.

Майкл прав: я боялась. Боялась своих эмоций, боялась хотеть, желать, любить. Боялась причинить боль кому-то из них, потерять того, кто мне небезразличен, после того как потеряла уже слишком много.

Но Майкл здесь, он рассказал, что он чувствует. Он уравнивал игру и предлагал мне выбрать. Он говорил: «Выбери меня». Майкл не притягивал меня к себе. Это мое решение, он был так близок, и мои руки медленно поднялись к его плечам, потом к лицу.

Он неподвижно ждал, что я что-то скажу или преодолею расстояние, разделяющее наши губы. Я закрыла глаза.

«В следующий раз, когда мои губы коснутся твоих, – вспомнила я его слова, – ты будешь думать только обо мне».

Хаос в моей голове стих. Я открыла глаза – и… вдруг загремела музыка марьячи^[63]. Я подпрыгнула на полметра в воздух, а Майкл чуть не потерял равновесие из-за поврежденной ноги. Мы одновременно повернулись и увидели Лию, которая возилась с колонками.

– Надеюсь, я ничему не помешала, – произнесла она, перекрикивая музыку.

– Feliz Navidad?^[64] – произнес Майкл. – Серьезно, Лия? Серьезно?

– Ты прав, – сказала она, и ее голос звучал настолько спокойно и сдержанно, насколько вообще может звучать голос человека, который перекрикивает невероятно неуместную рождественскую песню, – октябрь едва начался. Я сменю песню.

Слоан высунулась из кухни.

– Эй, ребята, – проговорила она таким бодрым голосом, какой мы не слышали уже много дней, – вы знаете, что бензопила производит звук громкостью в сто десять децибел?

В лице Майкла читалось желание убивать, но он даже не бросил на Слоан сердитый взгляд.

– Нет, – со вздохом произнес он, – я не знал.

– А мотоцикл – ближе к сотне, – радостно продолжала Слоан на повышенной громкости. – Держу пари, у этой музыки громкость сто три. С половиной. Сто три с половиной.

Лия наконец переключилась на какой-то танцевальный трек.

– Идем, – сказала она и рискнула подойти поближе к нам, чтобы подхватить одной рукой меня, а другой – Слоан. – Мы поймали плохого парня. – Она вытащила нас на газон, раскачивая бедрами в ритме музыки и с вызовом глядя на меня. – Думаю, это нужно отпраздновать. Не так ли?

Глава 43

Я проснулась посреди ночи. Следовало ожидать кошмаров. Они преследовали меня уже пять лет. Разумеется, реддинговы игры разума их вернули.

«Дело не только в этом, – подумала я, решив быть честной с собой, – они возвращаются, когда я испытываю стресс, когда что-то меняется».

Дело не только в Реддинге. Дело в Майкле и Дине, но прежде всего во мне. Слоан однажды спросила меня, когда мы играли в «Правду или действие», скольких людей я любила. Необязательно романтически – как угодно. И тогда я подумала, может быть, оттого, что я выросла, будучи близка только с матерью, а потом потеряла ее, это начисто лишило меня способности любить.

Я ответила – «одного». Но теперь…

«Хочешь знать, почему именно ты привлекла мое внимание, Кэсси? – Слова агента Стерлинг звенели у меня в ушах. – Ты по-настоящему чувствуешь происходящее. Ты всегда будешь переживать за других. Это всегда будет для тебя чем-то личным».

Мне небезразличны жертвы, за которых мы сражались: Макензи Мак-Брайд, безымянные девочки в кофейнях. Мне небезразличны живущие в этом доме – не только Майкл и Дин, но Слоан и Лия. Лия, которая готова броситься в костер ради Дина. Лия, которая с такой же решимостью нарушила мое уединение с Майклом.

Я попыталась заставить свой ум замолчать, чтобы снова уснуть.

Макензи Мак-Брайд. Девушка из кофейни. Мысли описали круг. Почему? Я повернула голову на подушке. Моя грудь поднималась и опускалась ровно и спокойно.

ФБР неправильно подошло к делу Макензи Мак-Брайд: они упустили преступника, который всегда находился на виду. Но в этом деле мы ничего не упустили. Кристофер Симмс был преступником. Его застали на месте преступления, в кузове его машины лежали инструменты – путы для лодыжек и запястий девушки, нож, клеймо.

Девушка в кофейне – к ней возвращались мои мысли. Кто должен был стать жертвой Кристофера? Реддинг знал, что кому-то назначено умереть. Он велел нам этого ожидать.

«Как ты выбираешь, кто умрет?» – «Я не выбираю».

Кларк выбрал Эмерсон. Кристофер выбрал свою мать. Фогль оказался просто препятствием, с которым стоило разобраться.

Но кто тогда выбрал ту девушку?

Этот вопрос не давал мне покоя. Может, в нем и не было смысла, но я встала и вышла из комнаты. Тишину в доме нарушал лишь тихий звук моих шагов. Дверь в кабинет – там временно разместилась агент Стерлинг – была приоткрыта. Слабое свечение изнутри подсказало мне, что агент тоже не спит.

Я помедлила у двери, не могла заставить себя постучать. Внезапно дверь резко открылась, и я увидела агента Стерлинг. Ее темные волосы были распущены и спутаны, лицо без макияжа, пистолет наготове. Увидев меня, она опустила оружие.

– Кэсси, – выдохнула она, – что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу, – автоматически ответила я.

– Живешь прямо у меня под дверью?

– Вы тоже на нервах, – ответила я, анализируя ее поведение и тот факт, что она открыла дверь с пистолетом в руках. – Вам не спится, мне тоже.

Вероника огорченно покачала головой, и я не поняла, адресована эта эмоция мне или относится к ее состоянию, а потом отступила на шаг назад, приглашая войти. Я переступила порог, она закрыла дверь за мной и включила лампы под потолком.

Я забыла, что в кабинете Бриггса много чучел – хищники, запечатленные перед прыжком.

– Неудивительно, что вам не спится.

Стерлинг подавила улыбку.

– Он всегда был склонен к театральности. – Она присела на край раскладной кушетки. С распущенными волосами она казалась моложе. – Почему не спится? – спросила она. – Трекер на лодыжке мешает?

Я опустила взгляд на свои ступни, озадаченная, словно они только что выросли на моем теле. Постоянная тяжесть на правой лодыжке должна доставлять мне беспокойство, но в последние несколько дней происходило столько всего, что я едва ее замечала.

– Нет, – ответила я, – то есть да, я была бы очень рада, если бы вы его сняли, но я не сплю не из-за этого. Дело в девушке, той, с которой Кристофер Симмс встречался в кофейне, которую он собирался похитить.

Я не стала уточнять, что еще Кристофер собирался с ней сделать, но я достаточно хорошо знала агента Стерлинг, чтобы понять, что она додумает детали, как и я.

– А что с ней? – Голос Стерлинг звучал слегка хрипло. Интересно, сколько ночей она провела вот так, не в силах заснуть.

– Кто она? – спросила я. – Почему она собиралась встретиться с Кристофером?

– Она работала в кофейне, – ответила Стерлинг. – Общалась с кем-то на сервисе знакомств. Этот человек использовал фальшивое имя и заходил в аккаунт только с общедоступных компьютеров, но есть основания предполагать, что это Кристофер, который вывел выбор жертв на следующий уровень. Его мать мертва. Он убил Эмерсон – и ему могло понравиться убивать студенток.

«Незнакомец в поезде», – подумала я.

– У Кристофера было алиби на момент убийства матери. У Кларка – на момент убийства Эмерсон. – Я сглотнула. Во рту пересохло так сильно, что мне пришлось приложить усилие, чтобы выдавить следующие слова: – Может быть, все кончено. И теперь, когда Кларк мертв, Кристофер остался один, но Реддинг знал, что скоро умрет кто-то еще, кроме Кларка. Это было спланировано. И если это часть плана…

Я села рядом с агентом Стерлинг. Мне так хотелось, чтобы она поняла мои слова, хотя я была уверена, что с объективной точки зрения в них нет никакого смысла.

– Что, если не Кристофер общался с девушкой через сайт? Что, если не он ее выбрал?

Кларк выбрал Эмерсон. Кристофер выбрал свою мать. У обоих имелось железное алиби на момент убийства женщин, которых они выбрали. Что, если они не единственные?

– Ты думаешь, что есть кто-то третий. – Стерлинг облекла эту возможность в слова. Мои предположения стали реальностью. Я вцепилась в край кушетки.

– Кристофер признался в убийстве Эмерсон? – спросила я. – Есть ли какие-то физические улики, которые связывают его с местом преступления? Или косвенные улики? Что угодно, кроме того факта, что он планировал убить другую девушку?

Телефон агента Стерлинг зазвонил. Звук был нелепым, резким, контрастирующим с моими тихими вопросами. Телефонные звонки в два утра редко обещают хорошие новости.

– Стерлинг. – Ее поза изменилась, когда она ответила на звонок. Передо мной уже не женщина с растрепанными волосами, сидящая на постели, а агент. – Что ты имеешь в виду, говоря «он мертв»? – Короткая пауза. – Я понимаю прямые значения слов, папа. Что случилось? Когда тебе сообщили?

Кто-то погиб. Это знание прибивало меня к земле, заставляло мое сердце биться в безумном ритме. Она произнесла это так, будто речь о ком-то, кого мы знаем. Как только я осознала это, все мои мысли поглотила одна мольба, заглушившая все остальное: «Только бы не Бриггс!»

– Нет, это не к лучшему, – резко сказала агент Стерлинг, – дело не закрыто.

«Не Бриггс», – подумала я. Директор Стерлинг никогда бы не сказал, что смерть его бывшего зятя «к лучшему».

– Папа, ты слушаешь меня? Директор, мы думаем, что может быть… – Она замолчала. – Кто «мы»? Какая разница, кто «мы». Я говорю тебе…

Она замолчала, потому что отец не слушал.

– Я понимаю, политически тебе на руку, если это дело будет закрыто, если оно никогда не дойдет до суда, потому что наш первый убийца убил второго убийцу, а затем повесился на простынях, когда его поймали. Очень складно, очень аккуратно. Удобно. Директор? – Она помолчала. – Директор? Папа? – Она яростно ткнула большим пальцем в тачскрин и бросила телефон на кровать.

– Он бросил трубку, – сообщила она. – Ему позвонили из тюрьмы, когда Кристофера Симмса нашли мертвым в камере. Он повесился, по крайней мере, такова рабочая версия.

Я понимала, что скрывается в этих словах: агент Стерлинг считала, что есть вероятность – и, возможно, немалая, – что Кристофер Симмс убит. Реддинг как-то замешан в его смерти?

Или человек, который убил Эмерсон Коул, а может, и Кларка, вернулся, чтобы закончить начатое?

Три неизвестных субъекта. Два из них мертвы. Если был третий, значит, он на свободе.

Агент Стерлинг открыла свой саквояж.

– Что вы делаете? – спросила я.

– Одеваюсь, – напряженно ответила она. – Если есть хоть малейший шанс, что расследование не закончено, я продолжаю работать.

– Я с вами.

Она даже не подняла взгляда в ответ на мое предложение.

– Спасибо, но нет. У меня еще сохранились остатки совести. Если убийца на свободе, я не стану рисковать твоей жизнью.

«Но рисковать своей для вас нормально?» – хотела спросить я, но не стала. Вместо этого я поднялась наверх и тоже переоделась. Я застала агента Стерлинг у подъездной дороги – она шла к своей машине.

– Пусть вас там встретит Бриггс, – крикнула я ей вслед, пытаясь ее нагнать, – куда бы вы ни направлялись.

Она нажала кнопку на брелоке, отпирая машину. Фары мигнули, и снова воцарилась темнота.

– Два часа ночи, – отрывисто произнесла агент Стерлинг, – ложись спать.

Неделю назад я возразила бы, возмутилась, что она отстраняет меня от участия в происходящем. Но теперь часть меня понимала: даже после всего, что она заставила нас сделать, ее первое побуждение заключалось в том, чтобы защитить меня. Она готова рисковать своей жизнью, но не моей.

«А кто защитит вас?» – подумала я.

– Позвоните Бриггсу, и я пойду спать, – пообещала я.

Даже в темноте я могла прочитать раздражение на ее лице.

– Ладно, – наконец сказала она, доставая телефон и показывая его мне, – я ему позвоню.

– Нет, – произнес чей-то голос прямо у меня за спиной, – не позвоните.

У меня не было времени обернуться, подумать, осмыслить эти слова. Чья-то рука схватила меня за горло, перекрыв доступ воздуха, и заставила меня подняться на цыпочки. Нападавший прижал меня к себе. Я вцепилась ногтями в его руку. Она сжала мое горло еще сильнее. Я не могла дышать. Что-то металлическое и холодное скользнуло по моей щеке и коснулось виска.

– Положи пистолет на землю. Сейчас же! – Я не сразу осознала, что эти слова адресованы агенту Стерлинг. В следующую секунду я поняла, что к моей голове приставлен ствол, а агент Стерлинг делает то, что сказано.

Она готова рисковать своей жизнью, но не моей.

– Перестань сопротивляться, – прошептал мне на ухо вкрадчивый голос. Нападавший сильнее прижал ствол к моему виску. Тело болело от напряжения. Я не могла дышать, но и не могла перестать сопротивляться.

– Я делаю то, что ты говоришь. Отпусти девушку! – Голос агента Стерлинг казался таким спокойным. Таким далеким.

На улице было темно, но все становилось еще темнее, потому что в глазах мутнело, чернильная тьма надвигалась на меня.

– Забери меня! Ты ведь здесь за этим. Это я сбежала от Реддинга. Недостаточно убивать других учеников, чтобы доказать, что ты лучше их. Ты хочешь доказать, что ты лучше его. Показать ему это.

Хватка на моей шее ослабла, но ствол не дрогнул. Я втянула воздух горящими легкими, жадно сделала вдох, затем другой.

– Смотри на меня, Кэсси! – Стерлинг переключилась с неизвестного субъекта на меня лишь на мгновение, чтобы отдать эту команду. И я поняла, почему: она не хочет, чтобы я видела его.

– Выруби ее и оставь здесь. Для нее нет места в плане. В твоем плане. – Стерлинг говорила ровно, но ее руки дрожали. Она вела опасную игру. Одно неверное слово, и неизвестный субъект убьет меня, а не оглушит. – Она не сможет тебя опознать. Когда она очнется, тебя уже здесь не будет, а я останусь в твоем распоряжении. Ты не упустишь меня, как Реддинг. Ты не станешь спешить. Ты сделаешь все по-своему, но тебя не поймают. Если ты будешь следовать плану, то меня не найдут.

Стерлинг обращалась к неизвестному субъекту, играя на его страхах и желаниях, но я слышала суть ее слов и, что самое странное, верила ей. Если я не смогу опознать субъекта, если он заберет Стерлинг, если она оставит меня без сознания на подъездной дороге, к моменту, когда я очнусь, будет уже слишком поздно. У него появится большая фора.

Но есть один способ как можно быстрее сообщить Бриггсу, что что-то не так. Один способ убедиться, что он сможет ее найти.

Неизвестный субъект отпустил мою шею.

– Смотри сюда, Кэсси. Смотри прямо сюда! – Я слышала отчаяние в голосе агента Стерлинг. Ей нужно, чтобы я смотрела прямо на нее.

Я повернулась. Я стояла достаточно близко к субъекту, чтобы различить его лицо даже в темноте: молод, немного за двадцать, высокий, телосложение бегуна. Я узнала его! Охранник из тюрьмы. Веббер! Тот, у которого вызывало отвращение само существование Дина, которого бесили женщины-агенты ФБР, который не разрешил нам оставаться в машине.

В один ужасный момент все кусочки мозаики сложились: почему этот человек не дал нам остаться в машине, откуда Реддинг узнал о моем существовании, как наш третий субъект сумел убить Кристофера Симмса в тюрьме.

– Реддинг забрал бы и меня. Он убил бы и меня. – Мой голос звучал хрипло и едва слышно. – Ты работаешь в тюрьме. Ты знаешь, что он спрашивал обо мне. Наверное, это ты и передал сообщение.

Он мог застрелить меня. Он мог застрелить меня на месте. Или моя ставка сыграет. Я увидела лишь быстрое движение, блеск металла. Потом все поглотила тьма.

Ты

Пистолет ударяется о ее череп с мерзким треском, но тебе он не кажется мерзким. Тело девушки падает на землю. Ты целишься в симпатичную женщину – агента ФБР. Она смотрела на тебя свысока, когда приходила к Реддингу. Она посмела указывать тебе, что делать. Наверное, она смеялась над парнями, которые не прошли в Академию ФБР, не говоря уже о местных полицейских.

– Подними ее, – приказываю я.

Она медлит. Ты целишься в девушку.

– Подними ее, или я пристрелю ее. Выбирай!

Пульс отдается в ушах. Твое дыхание ускоряется. У ночного воздуха такой привкус – почти металлический. Сейчас ты мог бы пробежать марафон. Ты мог бы спрыгнуть с Ниагарского водопада.

Агент ФБР поднимает девушку. Ты забираешь ее пистолет. Они твои. Ты забираешь их обеих. И тогда ты понимаешь: ты не будешь их вешать, ты не будешь их клеймить, ты не будешь их резать.

Ты Тот, Кого Не Поймают. Девушка его бесполезного сынка принадлежит тебе. «На этот раз, – думаешь ты, – мы сделаем все по-моему».

Ты заставляешь агента ФБР положить девушку в твой багажник и забраться туда самой. Ты вырубаешь ее – и да, это очень приятно. Это правильно. Ты захлопываешь багажник. Забираешься в кабину.

Уезжаешь.

Ученик стал учителем.

Глава 44

Сознание возвращалось медленно. Боль вернулась мгновенно. Вся правая сторона лица охвачена раскаленной добела агонией: пульсирующие острые иглы, проникающие до самых костей. Левое веко дрожало, правый глаз опух и заплыл. Осколки и фрагменты мира постепенно попадали в фокус – гнилые доски пола, тяжелая веревка, стягивающая мое тело, вертикальная балка, к которой я привязана.

– Ты очнулась!

Здоровым глазом я посмотрела туда, откуда шел голос, и увидела агента Стерлинг. У нее на виске засохла кровь.

– Где мы? – спросила я.

Мои руки связаны за спиной. Я изогнула шею, пытаясь разглядеть их. Тугие стяжки неприятно впивались в кожу, но я не ощущала ничего, кроме ослепляющей боли, расходившейся от скулы.

– Он ударил тебя пистолетом, оглушил. Как твоя голова?

Тот факт, что она проигнорировала мой вопрос, не остался незамеченным. У меня вырвался стон, но я постаралась его скрыть, насколько это возможно.

– А как ваша?

Ее пересохшие губы изогнулись в слабой горькой улыбке.

– Я очнулась в багажнике его машины, – сказала она через несколько секунд. – Меня он ударил не настолько удачно. Я делала вид, что без сознания, когда он принес нас сюда. Самое большее, что я могу сказать, мы в какой-то заброшенной хижине. Вокруг сплошной лес.

Я облизала губы.

– Как давно он ушел?

– Недавно. – Волосы Стерлинг свисали на лицо. Ее связали так же, как и меня: руки стянуты за спиной, привязаны к деревянному столбу, который идет от пола до потолка. – Но мне хватило времени, чтобы убедиться, что с этими узлами мне не справиться. Достаточно долго, чтобы убедиться, что и тебе это не удастся. Почему, Кэсси? – Ее голос дрожал, но она продолжала говорить. – Почему ты не могла просто сделать то, что я говорю? Почему ты заставила его забрать и тебя?

С каждым следующим предложением гнев исчезал из ее голоса, и оставалась лишь жуткая, пустая безнадежность.

– Потому что, – сказала я, кивнув на свою правую ногу, и поморщилась, потому что моя голова не одобрила это движение, – у меня на ноге GPS-трекер.

Стерлинг наклонила голову, но ее глаза встретились с моими.

– Как только я оказалась за территорией, Бриггсу пришло сообщение, – сказала я. – Он быстро поймет, что вас тоже нет. Получит данные с моего трекера и найдет нас. Если бы он забрал только вас… – Я не стала заканчивать это предложение. – Бриггс нас найдет.

Стерлинг подняла взгляд к потолку. Сначала мне показалось, что она улыбается, но потом я поняла, что она плачет, плотно сжав губы, чтобы не издать ни единого звука.

Это не похоже на слезы облегчения.

Стерлинг открыла рот, и я услышала странный сухой смешок.

– О господи, Кэсси!

Сколько мы уже здесь? Почему Бриггс до сих пор не ворвался в эту дверь?

– Я так и не активировала трекер. Я думала, если ты будешь его носить, этого хватит, чтобы тебя сдержать.

Трекер должен был сработать и привести Бриггса прямо к нам.

Мне даже в голову не пришло, что она может мне соврать. Я понимала, что рискую, но думала, что рискую своей жизнью, чтобы спасти ее.

Трекер должен был сработать и привести Бриггса прямо к нам.

– Вы правы насчет убийцы Эмерсон, – только и смогла выговорить я. Больше мне нечего было сказать. Убийца вернется. Нас никто не спасет.

– В чем же?

По взгляду Стерлинг я понимала, что она поддерживает разговор ради меня – не ради себя. Мысленно она, возможно, осыпала себя упреками – за то, что не нашла убийцу, за то, что согласилась жить в нашем доме, втянула нас в это дело, впустила меня, когда я пришла к ее двери, за то, что не активировала трекер, за то, что позволила мне поверить, будто она это сделала.

– Вы сказали, что убийце Эмерсон от двадцати трех до двадцати восьми, у него средний уровень интеллекта, но необязательно хорошее образование. – Я помолчала. – Хотя, если он запихнул нас в багажник, значит, у него нет грузовика или фургона.

Стерлинг криво улыбнулась.

– Десять баксов на то, что это не его машина.

Я слегка подняла уголок рта и поморщилась.

– Постарайся не двигаться, – посоветовала мне Стерлинг. – Тебе нужно экономить силы, потому что, когда он вернется, я попытаюсь отвлечь его, а ты должна сбежать.

– Мои руки связаны, и я прикручена веревкой к столбу. Куда я сбегу?

– Я заставлю его развязать тебя и меня. Я отвлеку его. – В ее голосе звучала тихая решимость, но также и отчаяние – отчаянная потребность верить, что ее слова воплотятся в реальность. – Как только он отвлечется, беги, – настойчиво произнесла она.

Я кивнула, хотя знала, что у него пистолет, знала, что не доберусь даже до входной двери. Я соврала ей, и она приняла эту ложь, хотя знала, так же хорошо, как и я, что отвлечь его недостаточно. Ничего не достаточно. Не было никого, кроме него, нас и уверенности, что мы умрем в этой сырой, гнилой хижине и наших криков не услышит никто, кроме него.

О господи!

– Он перестал подражать схеме Реддинга. – Теперь Стерлинг пыталась меня отвлечь. – Полностью отклонился от нее.

Значит, может быть, мы умрем не так, как Эмерсон Коул, как десятки женщин, которых Дэниел Реддинг убил до того, как его поймали.

Это больше не фантазия Реддинга. Это твоя фантазия. Ты наслаждаешься, выдавливая из меня жизнь. Было ли тебе приятно ударить меня этим пистолетом? Собираешься ли ты избить нас до смерти? Я заставила себя продолжать дышать – быстро, поверхностно. Выставишь ли ты наши тела на всеобщее обозрение, как ты разложил Эмерсон на капоте машины? Оставишь ли ты себе трофеи, свидетельства твоего контроля, твоей власти?

– Кэсси!

Голос Стерлинг вернул меня в реальность.

– Это плохо, если я жалею, что я ненормальная? – спросила я. – Не потому, что я не оказалась бы здесь, я не обменяю свою жизнь на жизнь тех, кого помогла спасти, но потому, что если бы я была нормальной, то не пыталась бы сейчас забраться в его голову, не видела нас так, как нас видит он, зная, чем это кончится.

– Это кончится твоим побегом, – напомнила мне Стерлинг. – Ты выберешься. Ты сбежишь, потому что ты сильная. Потому что кто-то другой решит, что тебя необходимо спасти.

Я закрыла глаза. Теперь она рассказывала мне историю – волшебную сказку со счастливым концом.

– Я знала девушку, которая планировала, как выбраться из разных неприятных ситуаций. Она была живым ходячим справочником по тому, как пережить самые невероятные плохие сценарии, какие только можно вообразить.

Я позволила голосу Стерлинг окутать меня. Я позволила ее словам прогнать все мысли, к которым не хотела возвращаться.

– Тебя похоронили заживо в стеклянном гробу, и у тебя на груди спит кобра. Кислород кончается. Если ты попытаешься разбить гроб, проснется кобра. Что ты станешь делать?

Я открыла здоровый глаз.

– А что делать?

– Я даже не помню, но у нее всегда имелся ответ. Она всегда находила выход, и она была такой жизнерадостной. – Стерлинг покачала головой. – Слоан иногда напоминает мне ее. Когда мы стали старше, она устроилась в лабораторию ФБР. Ей всегда было проще с фактами, чем с людьми. Большинство второклассников не в восторге от человека, который постоянно подвергает их жизни теоретическим опасностям.

– Но вам нравилось, – сказала я. Стерлинг кивнула. – Ее звали Скарлетт, да? – спросила я. – Дочь Джуда – ваша лучшая подруга. Не знаю, кем она была для Бриггса.

Стерлинг несколько секунд смотрела на меня.

– Ты иногда пугаешь, – ответила она. – Ты в курсе, верно?

Я пожала плечами, насколько это возможно в таких обстоятельствах.

– Она была лучшей подругой и Бриггса. Они познакомились в университете. А я знала ее с детского сада. Она нас познакомила. Мы все вместе поступили в ФБР.

– Она умерла, – сказала я, чтобы Стерлинг не пришлось это произносить, но она повторила.

– Она умерла.

Древние дверные петли протестующе заскрипели, положив конец нашему разговору. Я боролась с желанием посмотреть в сторону двери. Это движение обошлось бы мне вспышками боли, пронзавшими лицо и шею.

Ты стоишь там. Ты смотришь на нас.

Тяжелые шаги сообщили мне, что он приближается. Вскоре человек, который убил профессора, Эмерсон, Кларка и – вполне вероятно – Кристофера, встал между мной и Стерлинг. В руках он держал охотничье ружье.

Ты

Пули, аккуратные отверстия от них и триумф того, кто спустил курок.

Они твои. На этот раз ты сделаешь все по-своему.

Эта маленькая рыжая, которая буквально умоляла тебя ее забрать, выглядит не очень. Она сдастся первой. Ее лицо уже обезображено синяками. Это ты сделал. Ты. На лице агента ФБР явные следы слез. Ты отставляешь винтовку в сторону, протягиваешь руку и проводишь большим пальцем по лицу агента. Она отшатывается, но сопротивляться не может. Они обе не могут.

– Я вас развяжу, – говоришь ты и видишь, как удивление мелькает в их глазах, – вы должны убегать. Я даже дам вам две минуты форы.

Поймать. Выпустить. Выследить. Убить.

– А теперь… – Ты растягиваешь слова, постукивая по полу прикладом винтовки: – Кто первый?

Адреналин уже заливает твое тело. Власть у тебя. Ты охотник. Они добыча.

– Я, – говорит агент ФБР, понимая, что она всего лишь олень, на которого ты смотришь в прицел.

Ты – охотник. Она – добыча.

Ты хватаешь за локоть младшую.

– Ты! – выдыхаешь ты прямо ей в лицо. Позволяешь ей сжаться, отшатнуться от тебя. – Ты первая. – Запах страха возбуждает. Ты улыбаешься. – Надеюсь, ты можешь бежать.

Глава 45

Он вытащил нож из сапога. Я представила, как он идет ко мне. Ощутила, как он рассекает кожу и мышцы, отделяет плоть от костей. Но вместо этого он опустился на колени. Провел плоской поверхностью клинка по моей щеке. Остановился на моей шее, затем спустился дальше, к запястьям. Клинок на мгновение завис над моей рукой. Он провел кончиком лезвия по вене, но не нажал достаточно сильно, чтобы проткнуть кожу.

Один взмах ножа – и мои руки свободны.

Он вернул нож в сапог и руками развязал веревку, обмотанную вокруг туловища. Он наслаждался процессом, впитывал его, растягивал удовольствие. Его руки касались моего живота, боков, спины.

Вскоре я была свободна. Я оглянулась на агента Стерлинг. Она хотела пойти первой, хотела выиграть для меня время, но ради чего? Это единственный выход. Если он и правда даст мне фору, если я буду бежать достаточно быстро…

Хочешь, чтобы я считала, будто у меня есть шанс, да?

Даже осознавая это, я все равно цеплялась за надежду, что двух минут может оказаться достаточно, чтобы скрыться в лесу.

Выход был – нужно в это верить и бороться.

Он положил руку мне на спину и толкнул меня в сторону двери.

– Кэсси, – голос агента Стерлинг сорвался, когда она произнесла мое имя, – тебя похоронили в стеклянном гробу, и у тебя на груди спит кобра. Выход есть. Выход всегда есть.

Похититель не дал мне возможности оглянуться. Попрощаться. В следующее мгновение я уже стояла на крыльце. Стерлинг точно описала окрестности – нас со всех сторон окружал лес, но до самой близкой его точки было метров пятнадцать. Чем дальше, тем гуще становились деревья. Мне нужно укрытие, а еще больше мне нужен план.

– Две минуты. Отсчет пошел.

Он столкнул меня с крыльца, и я споткнулась. Лицо пронзила пульсирующая боль. Я побежала. Я бежала изо всех сил, как можно быстрее, стремясь добраться до густых зарослей, и оказалась в укрытии в считаные секунды – меньше десяти, больше пяти. Я продиралась через кусты, пока легкие не начали гореть. Я оглянулась. Я не видела его за деревьями, а значит, он не видел меня.

Сколько прошло времени? Сколько осталось?

Выход есть всегда.

Бежать – не выход. У того, кто охотится на меня, более широкий шаг. У него телосложение бегуна, и ему не нужно меня догонять – достаточно лишь заметить.

Две минуты – это ничто.

Моя единственная надежда – запутать его, заставить пойти по одному пути, когда я сама направлюсь по другому. Это противоречило всем моим инстинктам, но я заставила себя двинуться назад. Затем я сошла со своего следа, ступая легко и пригнувшись, скрываясь в густых кустах и надеясь, что он пройдет по моему первому следу, а не по этому.

Где-то поблизости хрустнула ветка. Я застыла.

Пожалуйста, не замечай меня! Пожалуйста, не замечай меня! Пожалуйста, не замечай меня!

Снова хруст. Еще один шаг.

Уходит. Он уходит от меня!

У меня мало времени, вскоре он осознает свою ошибку. Мне некуда идти. Я не могу постоянно убегать. Может, залезть на дерево? Забраться в заросли? Я перешла маленький ручей, жалея, что это не река. Я бросилась бы в нее. Я услышала вопль – почтинечеловеческий.

Наверное, он дошел до конца моего первого следа и обнаружил мою маленькую хитрость. Теперь он станет двигаться быстро, стремясь наверстать упущенное.

Ты не злишься. На самом деле нет. Это игра. Ты уверен, что найдешь меня. Ты знаешь, что я не сбегу. Наверное, здесь некуда бежать.

Я понятия не имела, где мы, только знала, что должна сделать хоть что-то. Я опустилась на колени и схватила камень. Он едва поместился в моей ладони. Другой рукой дотянулась до ветки над головой и стиснула зубы, но это не облегчило боль, а усилило.

Нет времени. Нет времени для боли. Залезай! Залезай! Залезай!

Одна рука была занята, но я помогала себе и ей, перекидывая ее через ветки, не обращая внимания на то, что кора раздирает тонкую кожу. Я забралась так высоко, как могла, прежде чем ветки стали слишком тонкими, чтобы удерживать мой вес, а листья слишком редкими, чтобы надежно меня скрывать. Я переложила камень из левой руки в правую, а левой ухватилась покрепче.

Пожалуйста, не замечай меня! Пожалуйста, не замечай меня! Пожалуйста, не замечай меня!

Я услышала его – метрах в пятидесяти… в сорока… в тридцати. Я увидела, как он появился в поле зрения, перейдя ручей.

Пожалуйста, не замечай меня! Пожалуйста, не замечай меня! Пожалуйста, не замечай меня!

Он смотрел на землю, ища следы. Я оставила следы – и они кончились как раз под этим деревом. Я знала, что сейчас он посмотрит вверх. Времени хватило только на одну мысль, на одну безмолвную мольбу.

Не промахнись!

Камень вырвался из моей руки с такой силой, что я едва не свалилась с дерева. Похититель поднял голову.

Я не промахнулась. Камень попал ему в глаз. Он упал, но быстро поднялся с колен, окровавленный и оглушенный, но вполне живой. Я ощутила, как адреналин, который вел меня до этого момента, испаряется. Не бывает сверхчеловеческой силы или скорости. Вот и все: он целится в дерево, я цепляюсь за ветку метрах в пяти над ним, дрожащая и перепачканная кровью, и мне больше нечего в него кинуть.

– Хитрости кончились? – окликнул он меня, касаясь пальцем спускового крючка.

Я подумала об агенте Стерлинг, которая оставалась в хижине. Потом он вернется за ней, устроит и ей извращенную игру.

Нет!

Я сделала единственное, что мне оставалось: я прыгнула.

Прозвучал выстрел. Похититель промахнулся, а в следующий момент я рухнула на него. Мы оба упали, хаотично переплетясь телами. Он не выпускал из рук винтовки, но я находилась слишком близко, чтобы он мог прицелиться в меня.

Три секунды – вот сколько ему понадобилось, чтобы взять верх надо мной и прижать к земле. Он удерживал меня одной рукой, затем поднялся на корточки, наступил ногой мне на грудь, освободив руки. Он выпрямился. Его рана обильно кровоточила. Я смотрела на него, лежа на земле, и он казался невероятно высоким. Неуязвимым.

Он поднял винтовку. Дуло оказалось меньше чем в метре от меня. Оно замерло над моей грудью на несколько секунд, затем сместилось ко лбу.

Я закрыла глаза.

– Поймать. Выпустить. Выследить. Уби… – Его голос оборвался, совершенно неожиданно. И только потом я услышала звук выстрела, топот приближающихся шагов.

– Кэсси! Кэсси!

Я не хотела открывать глаза. Если я их открою, может оказаться, что все неправда. Я снова увижу дуло винтовки. Он окажется жив.

– Кассандра! – Только один человек во Вселенной мог произнести мое имя с такой интонацией.

Я открыла глаза.

– Бриггс!

– Веббер мертв. – Он сообщил мне это, прежде чем спросить, в порядке ли я.

– Веббер? – прохрипела я. Я знала, как его зовут, но мой ум сейчас не способен это осмыслить, осмыслить тот факт, что у человека, который сделал это со мной, вообще было имя.

– Энтони Веббер, – подтвердил Бриггс, быстро осматривая мои травмы, оценивая их до мельчайшей детали.

– Стерлинг? – спросила я.

– Она в порядке.

– Как вы…

Бриггс поднял руку, заставляя меня замолчать, а второй вытащил телефон. Он говорил коротко и о самом главном:

– Я ее нашел. Она в порядке. – Потом он снова повернулся ко мне и ответил на вопрос, который я так и не закончила: – Как только мы поняли, что вы обе исчезли и ваше местонахождение неизвестно, директор бросил на ваш поиск все ресурсы. Он все повторял, как Вероника пыталась сообщить ему, что с этим делом что-то не так.

– Но как вы…

– Твой трекер.

– Агент Стерлинг сказала, что не активировала его.

Бриггс криво улыбнулся.

– Она не стала, но, раз уж она решила играть по всем правилам, когда регистрировала его, она заполнила все бумаги. Все точки над i были расставлены, палочки над t перечеркнуты. У нас был серийный номер, так что мы смогли активировать его удаленно.

Какая ирония – я спасла жизнь агента Стерлинг, нарушив правила, а она спасла мою, следуя им.

Бриггс помог мне подняться на ноги.

– Моя команда на пути сюда, – сказал он, – мы выехали из дома, так что прибыли раньше.

Мы?

– Кэсси!

Дин вышел из зарослей.

– Я велел ему подождать в хижине, – пояснил Бриггс. – Я велел тебе подождать в хижине, – повторил он Дину, и в его голосе проступило раздражение. Но он не стал удерживать меня, когда я сделала три шага к Дину, не встал на пути Дина, когда он в одно мгновение преодолел оставшееся расстояние между нами. Он обхватил меня, коснулся, убеждаясь, что я в порядке, я здесь и я настоящая.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я его.

Его руки скользнули от моих плеч к лицу. Левая ладонь мягко обошла ушибы, зарылась в мои волосы и поддержала голову, словно он опасался, что моя шея не справится с этой задачей.

– Активировать трекер придумала Слоан. Все остальные о нем забыли. Бриггс был у нас, когда получил координаты. Я, кажется, подстроил так, чтобы оказаться в его машине, когда мы выехали.

Бриггс не стал терять время на то, чтобы выставить его.

– Что случилось? – спросил меня Дин. Его голос густо насыщали эмоции, которые я не могла распознать. Он, наверное, спрашивает про похищение, про мое лицо, про то, как нас связали в хижине, как я боролась за свою жизнь, но я решила интерпретировать вопрос несколько иначе.

– Я ударила его в голову камнем. Потом я спрыгнула на него вон с того дерева. – Я неопределенно взмахнула рукой. Дин посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица, а затем уголки его губ поползли вверх.

– Я был не прав, когда сказал, что чувствую что-то. – Он тяжело дышал. Я вообще не могла дышать. – Когда я сказал, что не уверен, будто этого достаточно.

Он напуган, как и я. Но он чувствовал это, и я это чувствовала, и он был здесь. Я так долго пыталась не выбирать, не чувствовать и в одно мгновение ощутила, как что-то внутри меня сломалось, словно вода прорвала дамбу.

Дин медленно притянул меня к себе. Его губы легко скользнули по моим медленно, неуверенно. Мои ладони легли на его затылок, заставляя его приблизиться.

Может, это ошибка, и, когда дым рассеется, все будет выглядеть иначе. Я не могла остановиться, не могла и дальше строить свою жизнь на «может быть», если я хотела жить.

Я поднялась на цыпочки, прижалась к нему всем телом и ответила на поцелуй, чувствуя, как отступает боль, как исчезает весь остальной мир и остается только этот момент, до которого я и не надеялась когда-нибудь дожить.

Глава 46

Ночь я провела в больнице. У меня было сотрясение мозга, повреждение на шее из-за того, что меня пытались задушить, и множество порезов и ссадин на руках и ногах. Но я была жива!

На следующее утро врачи отпустили меня под ответственность агента Бриггса. Мы были на полпути к его машине, когда я осознала, что он слишком молчалив.

– Где агент Стерлинг? – спросила я.

– Отсутствует. – Мы забрались в машину. Я осторожно пристегнулась. Бриггс выехал на дорогу. – Она почти не пострадала, но сейчас в обязательном отпуске, пока психолог Бюро не даст ей допуск к полевой работе.

– Она вернется? – Задавая этот вопрос, я ощутила, как щиплет глаза.

Неделю назад я была бы рада от нее избавиться, но теперь…

– Не знаю, – ответил Бриггс, и у него на подбородке дернулся мускул. Бриггс был из тех, кто ненавидел неопределенность. – После того как Реддинг поймал ее, а Дин помог ей сбежать, она боролась за то, чтобы вернуться в строй. Она погрузилась в работу с головой.

Это было тогда. А что сейчас? Я помнила, как агент Стерлинг относилась к идее программы, но не могла перестать думать о том, как выглядело ее лицо, когда она спросила меня почему. Почему я не послушалась ее? Почему заставила этого безумца забрать и меня?

Все, чего она хотела тогда, – верить, что я выберусь из этого ада живой.

– Она винит себя? – спросила я, но это на самом деле был не вопрос.

– Себя. Отца. Меня. – Что-то в интонации Бриггса подсказало мне, что не только агент Стерлинг несла на себе груз вины. – Ты не должна была оказаться в поле. Мы не должны были рисковать вашими жизнями.

Если бы прирожденные не работали над этим делом, Кристофер Симмс убил бы ту девушку. Если бы я не отправилась с агентом Стерлинг, она была бы мертва. Неважно, насколько пережитое мной будет тяготить душу агента Бриггса, интуиция подсказывала мне, что в конце концов он сможет смириться с рисками программы. Но я не уверена, что агент Стерлинг сможет.

– Куда мы едем? – спросила я, когда Бриггс проехал мимо съезда с автострады к нашему дому.

Он ничего не говорил несколько минут. Километры сливались друг с другом. Мы остановились у жилого комплекса напротив тюрьмы.

– Хочу, чтобы ты кое-что увидела.

В квартире Веббера было две спальни. Он тщательно разделял свою жизнь. Спал в одной комнате – тщательно, по-больничному заправленная кровать, плотные шторы на окнах – и работал в другой.

Когда мы вошли, команда Бриггса описывала улики: блокноты и фотографии, оружие, компьютер. Сотни, если не тысячи пакетиков с уликами рассказывали историю жизни Веббера.

Историю отношений с Дэниелом Реддингом.

– Вперед, – сказал мне Бриггс, кивнув на тщательно каталогизированные пакеты, – только перчатки надень.

Он не привез на это место преступления Дина или Майкла, Лию или Слоан.

– Что я ищу? – спросила я, натягивая пару перчаток.

– Ничего, – просто ответил Бриггс.

«Вы привели меня сюда, чтобы я посмотрела на это, – подумала я, переключаясь в режим профайлинга и даже не задумываясь об этом. – Почему?»

Потому что дело не в обработке улик, во мне и в том, что я испытала в лесу. У меня навсегда останутся вопросы о Лок, так же как у Дина всегда будут вопросы об отце, но этот субъект – этот человек, который пытался отнять мою жизнь, не станет чересчур значимой фигурой, еще одним призраком из моих кошмаров.

Заправленная кровать и охотничьи ружья.

Бриггс привез меня сюда, чтобы я смогла понять и оставить случившееся в прошлом, насколько вообще возможно оставить в прошлом подобное.

Мне понадобился не один час, чтобы просмотреть все. Тут был портрет Эмерсон Коул, вставленный под обложку блокнота. Почерк Веббера – прописные буквы, с наклоном – испещрял страницы, рассказывая историю произошедшего в ужасающих, тошнотворных деталях. Я прочитала ее, просеивая детали, поглощая их и выстраивая психологический портрет.

Шесть месяцев назад тебя перевели в корпус, где содержался Реддинг. Ты восхищался им, тебя очаровало то, как он играл с другими заключенными, с охранниками. Тюрьма – единственное место, где у тебя была власть, контроль, и когда из полицейской академии пришел очередной отказ, этой власти тебе стало мало. Ты захотел получить власть иного рода – незримую, неодолимую. Вечную!

Веббер был одержим Реддингом. Ему казалось, что он успешно скрывает свою одержимость, но потом Реддинг предложил ему особую работу.

Он признал твой потенциал. Тебе нужно было самоутвердиться – доказать. Что ты умнее, и лучше, и больше, чем все те, кто смотрел на тебя сверху вниз, отвергал тебя, отталкивал тебя в сторону.

Реддинг попросил Веббера о двух вещах: проследить за агентом Бриггсом и найти Дина. Веббер оправдал ожидания на обоих фронтах. Он проследил за Бриггсом. Он нашел дом, где жил Дин. Он сообщил Реддингу.

Это стало поворотным моментом. Вот тогда ты понял: чтобы затмить в глазах Реддинга того ничтожного мальчишку, тебе понадобится совершить нечто большее.

Между двух страниц дневника была вложена свернутая страница газеты – статья, которую Веббер дал прочитать Дэниелу Реддингу, а потом спрятал в своей «рабочей» комнате.

Статья о спецагенте ФБР Лэйси Лок. О волчице в овечьей шкуре. Об убийце, который проник в само Бюро.

Вскоре после этого Реддинг сказал, что ты готов. Ты был его учеником. Он стал твоим наставником. А если были и другие претенденты на твое место, что ж, в свое время ты с ними разберешься.

Я перелистывала страницу за страницей, возвращалась обратно, перечитывала, выстраивала последовательность событий. Реддинг начал формировать базу для «испытаний», которые устраивал своим ученикам, или, как Веббер предпочитал это называть, для «того, что должно случиться», в тот день, когда прочитал статью о совершенных Лок убийствах.

«Тебе это не кажется странным? – Я задумалась о том, что произошло будто вечность назад. – Шесть недель назад Лок воссоздала убийство моей матери, а теперь кто-то еще подражает отцу Дина?»

Сидя там, воссоздавая цепочку событий, которая привела к убийству Эмерсон Коул, я осознала, что это не странно.

Дэниел Реддинг начал действовать после того, как прочитал об убийствах, совершенных Лок. Дин понимал убийц из-за своего отца; не стоило и упоминать, что Дэниел Реддинг тоже их понимал. И если он понимал Лок – то, что ею двигало, что мотивировало ее, чего она хотела, если он хотел, чтобы Веббер следил за Дином, если он знал, кто я и что случилось с моей матерью…

Лок убивала этих женщин ради меня, а Реддинг решил с ней посоревноваться.

Оставалось еще много вопросов: как Реддинг узнал, кто я, как он выстроил всю картину и понял, что случилось с Лок; что он знал – если вообще знал – про убийство моей матери. Но в дневнике Веббера этих ответов не было.

Как только начались испытания, записи Веббера стали меньше фокусироваться на Реддинге.

Ты преклонялся перед ним – но затем ты стал им. Нет, ты стал чем-то лучшим. Чем-то новым.

Пять человек погибли. На этих страницах Веббер признавался, что убил четверых из них: Эмерсон, профессора и обоих конкурентов. Исходный план, который Реддинг представил каждому из троих через Веббера, который обеспечивал связь, заключался в том, что каждый выберет одну жертву и убьет одну чужую.

В твоем сознании никогда не было места для других.

Веббер посвящал целые страницы описанию своих фантазий о том, как он действовал бы, если бы сам убил Трину Симмс. Он представлял это, воображал, и Кларк погиб за то, что сделал это неправильно. Дни Кристофера были сочтены в ту секунду, когда его задержали.

И остался только один.

– Кэсси! – Бриггс окликнул меня, и я подняла на него взгляд, сидя на полу. – Ты в порядке?

Я провела здесь несколько часов. Бриггс добился своей цели: закрывая глаза, я не возвращалась в жуткие моменты, когда на меня охотились как на животное. Мне не казалось, что Веббер нависает надо мной, что его рука перекрывает мне воздух. Эти воспоминания не исчезли. Они никогда не исчезнут. Но на какие-то минуты, часы, может быть, даже дни я смогу их забывать.

– Ага, – сказала я, закрывая дневник и срывая перчатки – сначала с одной руки, потом с другой. – Я в порядке.

Когда мы вернулись домой, уже почти стемнело. Лия, Дин и Слоан сидели на крыльце, ожидая меня. Майкл работал кувалдой над треснутыми стеклами машины.

Каждый раз, когда он взмахивал кувалдой, каждый раз, когда в сторону отлетал осколок стекла, я ощущала, как что-то разбивается внутри меня.

Он знал. С того момента, как Дин вернулся домой, с того момента, как Майкл увидел его, он знал.

Я не хотела, чтобы все так случилось. Я этого не планировала.

Майкл поднял голову и поймал мой взгляд, словно мои мысли каким-то образом проникли в его сознание. Он изучающе посмотрел на меня, как в первый день, когда мы встретились, когда я еще не знала, на что он способен.

– Значит, вот так? – спросил он меня.

Я не ответила – не могла. Мой взгляд метнулся в сторону крыльца, вернее, сторону Дина.

Майкл беспечно улыбнулся мне.

– Что-то выигрываешь, что-то проигрываешь, – пожав плечами, произнес он, словно это всегда было только игрой, словно я не имела значения.

И он больше никогда не допустит, чтобы я имела для него значение.

– Тоже ведь хорошо, – продолжал он, и каждое слово расчетливо било мне в сердце, – может, если Реддингу что-то перепадет, он расслабится немного.

Я объективно понимала, что он делает. Если не можешь помешать им ударить тебя, заставь ударить. Но его слова причиняли мне боль. Ушибы и ссадины, пульсирующая головная боль – все это отступало на второй план по сравнению с небрежной жестокостью Майкла, с его явным безразличием.

Я знала, что, сделав выбор, потеряю одного из них. Я просто не представляла, что потерять Майкла – это вот так.

Я повернулась к дому, изо всех сил стараясь не заплакать. Дин поднялся. Наши взгляды встретились, и я позволила себе вернуться в то мгновение в лесу и все мгновения, которые к нему привели. Как я держу его за руку, провожу кончиками пальцев по подбородку. Как мы делимся секретами. Всем тем, чего никто другой – ни прирожденный, ни профайлер – никогда не поймет.

Если бы я выбрала Майкла, Дин понял бы.

Я двинулась к крыльцу, к Дину, ускоряясь с каждым шагом. Майкл окликнул меня.

– Кэсси!

В его голосе проступили искренние эмоции – просто намек на что-то, но я не могла распознать на что. Я оглянулась через плечо, но разворачиваться не стала.

– Да?

Майкл посмотрел на меня, и в его ореховых глазах отразилась смесь эмоций, которые я не могла различить.

– Если бы в лесу оказался я, если бы я поехал с Бриггсом, если бы меня ты увидела в ту секунду…

«…Был бы это я?» Он не закончил вопрос, и я на него не ответила. Я пошла к дому, а он продолжил вышибать окна у разваливающейся машины.

– Ага, – сказал он, и ветер донес до меня его слова, – так я и думал.

Спустя три недели…

В день, когда у меня прошел последний синяк, мы написали итоговый экзамен за курс средней школы. В этот же день агент Стерлинг вернулась в наш дом.

Когда мы впятером вернулись с экзамена, она раздавала указания грузчикам, а сама держала в руках большую коробку. Волосы у нее были небрежно завязаны в хвост на затылке, выбившиеся пряди прилипли к потному лбу. Сегодня она надела джинсы.

Я оценила изменения в ее внешнем виде, а также тот факт, что вещи Бриггса вынесли из его кабинета. Что-то изменилось. Куда бы ни завел ее поиск себя, какие бы воспоминания ни пробудило похищение, она пришла к какому-то решению, к чему-то, с чем она могла жить.

Стоявший рядом Дин посмотрел вслед Стерлинг, которая скрылась в своей комнате. Интересно, вспоминал ли он ту женщину, какой она была пять лет назад. Интересно, какое отношение к той женщине имела нынешняя Стерлинг.

– Думаете, это терапевтично – когда все вещи твоего бывшего мужа вытаскивают из дома? – спросил Майкл, когда мимо прошли грузчики со столом Бриггса.

– Есть только один способ узнать. – Лия двинулась в том же направлении, в котором скрылась агент Стерлинг. Через долю секунды мы последовали за ней.

Почти все следы Бриггса исчезли из кабинета: вместо складной кушетки стояла нормальная кровать. Стоя спиной к нам, Стерлинг поставила коробку на кровать и открыла ее.

– Как экзамен? – спросила она, не оборачиваясь.

– Блестяще, – ответила Лия. Она намотала на указательный палец прядь темных волос. – А как психологическая оценка агента федеральным ведомством?

– Как-то так. – Стерлинг повернулась к нам. – Как ты, Кэсси? – спросила она. Что-то в ее тоне подсказывало мне, что она знает ответ.

Говорят, что сломанные кости становятся крепче. В хорошие дни я убеждала себя, что так и есть, что каждый раз, когда мир пытается сломать меня, я становлюсь немножко прочнее. В плохие дни я подозревала, что всегда была сломана, что какие-то части меня никогда не станут нормальными и что именно благодаря этому я хорошо делаю свою работу.

И благодаря этому место, где мы находились, и те, кто в нем жил, стали для меня домом.

– Я в порядке, – ответила я. Лия воздержалась от комментариев по поводу моего ответа. Слоан, стоявшая рядом, наклонила голову набок, озадаченно глядя на Стерлинг.

– Вы вернулись, – сообщила Слоан агенту, наморщив лоб, – вероятность вашего возвращения была довольно низкой.

Агент Стерлинг снова повернулась к коробкам.

– Когда шансов мало, – произнесла она, доставая что-то из одной из них, – ты меняешь правила.

Выражение лица Слоан оставляло мало сомнений в том, что она считала это утверждение несколько сомнительным. Я слишком задумалась о том, что Стерлинг имела в виду, когда сказала, что меняет правила, и потому не уделила достаточно внимания вероятностям или шансам.

Тебя похоронили заживо в стеклянном гробу, и у тебя на груди спит кобра. Я вспомнила игру, в которую играли Стерлинг и Скарлетт Хокинс. Невозможные ситуации требуют невозможных решений. Вероника Стерлинг приехала сюда, намереваясь распустить программу, а теперь она переезжала жить в этот дом.

Что я упустила?

– Значит, вы перестали убегать?

Я повернулась к Джуду, который стоял в дверях позади нас. Я подумала, что не знаю, как долго он уже там находится, и покрутила в мыслях его вопрос. Он давно знал агента Стерлинг. Когда она ушла из ФБР и отказалась иметь дело с этой программой, она создала дистанцию и между ними.

– Я никуда не уеду, – ответила ему Стерлинг. Она подошла к тумбочке и освободила от упаковочной бумаги предмет, который держала в руках.

Фотография в рамке.

Еще до того, как я присмотрелась поближе, я уже знала, что увижу на этом фото.

Две маленькие девочки, одна с темными волосами, другая со светлыми. Обе широко улыбались в камеру. У младшей – Скарлетт – не хватало двух передних зубов.

– Я никуда не уеду, – повторила Стерлинг.

Я посмотрела на Дина и интуитивно поняла еще до того, как наши глаза встретились, что наши мысли двигались синхронно. Стерлинг всю жизнь держала эмоции в узде. Она столько лет пыталась заставить себя быть равнодушной, пыталась держать под контролем ту себя, какой она была раньше.

– Не хочу прерывать трогательный момент, – сказал Майкл, и в его голосе звучало достаточно язвительности, чтобы я подумала, что он не только про момент между Стерлинг и Джудом, а также про синхронность между мной и Дином. – Но я замечаю в вашем подбородке некоторое напряжение, агент! – Взгляд Майкла метнулся направо, затем налево, каталогизируя элементы позы Стерлинг и ее выражения лица. – Не столько стресс, сколько… предвкушение.

В этот момент позвонили в дверь, и Стерлинг выпрямилась, став немного более внушительной, чем за секунду до этого.

– Гости, – коротко сообщила она Джуду, – несколько.

Первым вошел Бриггс, а за ним директор Стерлинг. Я подумала, что это все, но вскоре стало ясно, что они ждут кого-то еще, кого-то важного.

Через несколько минут подъехал темный седан. Из него вышел мужчина в дорогом костюме и красном галстуке. Он шел целеустремленно, словно каждый шаг был частью великого плана.

Как только мы разместились в гостиной, агент Стерлинг представила нам директора Службы национальной разведки.

– Главный советник Совета национальной безопасности, – выпалила Слоан, – подотчетен непосредственно президенту. Руководитель Разведывательного сообщества, которое включает в себя семнадцать организаций, включая ЦРУ, Национальную службу безопасности, Управление по борьбе с наркотиками…

– И ФБР? – язвительно подсказала Лия, прежде чем Слоан успела перечислить все семнадцать агентств, за которые отвечал этот человек.

– До прошлой недели, – произнес мужчина в красном галстуке, – я понятия не имел о существовании этой программы.

Становилось ясно, для чего понадобилась эта встреча. Если шансов мало, ты меняешь правила. Агент Стерлинг сообщила о программе вышестоящим.

– Я тщательно обдумал ваш отчет, – сообщил директор Службы национальной разведки агенту Стерлинг, – плюсы и минусы программы, ее сильные стороны, ее слабости.

Он задержался на слове слабости. Лицо директора Стерлинга окаменело. Этот человек был его начальником. Он мог распустить программу. С точки зрения директора ФБР, директор Национальной разведки способен и на худшее. Сколько законов нарушил отец агента Стерлинг, сохраняя программу в секрете?

Агент Стерлинг переезжает сюда. Я уцепилась за этот факт. Это определенно означало, что начальник ее отца приехал сюда не для того, чтобы все закрыть. Определенно.

Ощутив, что его слова заставили напрячься не только директора Стерлинга, глава национальной безопасности обратился к остальным:

– Похоже, агент Стерлинг убеждена, что эта программа спасает жизни и, если вам позволят участвовать в активных расследованиях, вы сможете спасти еще больше людей. – Директор Национальной разведки помолчал. – Также она считает, что вам нельзя доверять действовать самостоятельно и что ни на одного агента, который работает над активным расследованием, какими бы благими ни были его намерения, нельзя полагаться, ожидая, что он будет отдавать приоритет вашему физическому и психическому благополучию.

Я бросила взгляд на агента Стерлинг. Это не просто обвинение в адрес программы – это обвинение в ее адрес из-за того, что она лично позволяла нам делать.

Что, если они разрешат нам остаться, но не подпустят к реальным делам? До того как я приехала сюда, обучения профайлингу могло оказаться достаточно, но теперь мне этого мало. Мне необходимо, чтобы мои действия имели какой-то смысл, мне нужна цель. Мне нужно помогать другим.

– Основываясь на оценке рисков этой программы, проведенной агентом Стерлинг, – продолжил директор Национальной разведки, – и следуя ее рекомендации, эта программа должна быть реструктурирована таким образом, что Джуд Хокинс будет назначен вашим полномочным представителем, и каждое отклонение от протокола будет одобряться данным представителем независимо от потенциальной выгоды для дела.

«Реструктурирована» – я обдумала это слово. Директор Стерлинг, сидевший напротив меня, слегка сжал зубы, но его лицо оставалось невозмутимым. Если рекомендации его дочери примут, Джуду будет принадлежать право решать, что позволять нам, а что нет. Джуду, а не директору Стерлингу.

– В течение года вам всем исполнится восемнадцать? – спросил человек, который пришел сюда решать наше будущее. Из уст человека, который отвечал непосредственно перед президентом, это прозвучало скорее как приказ, чем как вопрос.

– Через двести сорок три дня, – подтвердила Слоан. Остальные ограничились кивками.

– Они остаются за сценой. – Он обратил тяжелый взгляд на директора. – Таковы правила.

– Согласен.

– Агент Стерлинг и Бриггс будут контролировать их участие во всех делах и получать одобрение от майора Хокинса. Когда принимается решение о том, что входит, а что не входит в сферу компетенции этой программы, последнее слово принадлежит ему, а не вам.

Директор застыл, но не промедлил с ответом:

– Согласен.

– И в следующий раз, когда вы решите проспонсировать неподотчетную инновационную программу, не надо этого делать.

Директор Национальной разведки не дал директору Стерлингу шанса ответить. Он просто кивнул нам и вышел.

– Думаю, я выражу общее мнение, – произнес Майкл, – если спрошу: что тут только что произошло?

«Правила изменились», – подумала я.

– Просто над программой обучения прирожденных установлен некоторый контроль, – ответила агент Стерлинг. – Будут введены некоторые новые правила, новые протоколы. И не просто так. Никаких больше особых исключений – даже для меня. – Ее лицо казалось строгим, но Майкл, похоже, заметил что-то, чего не видела я, потому что он улыбнулся. Агент Стерлинг тоже улыбнулась, глядя прямо на меня.

– Нам понадобятся эти правила, – добавила она, – потому что с завтрашнего дня вы пятеро получаете доступ к работе над активными расследованиями.

Программу не закрывали. Напротив, нас допускали к работе. Вместо того чтобы отнять у меня цель, в нее вдохнули новую жизнь.

Нам открывался целый новый мир.

Дженнифер Линн Барнс Ва-банк

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Ты

Подсчитать можно все. Сколько волос у нее на голове. Сколько слов она тебе сказала. Сколько вдохов ей осталось.

На самом деле это прекрасно. Числа. Девушка. Все твои расчеты.

То, кем тебе предначертано стать.

Глава 1

Канун Нового года выпал на воскресенье. Проблем было бы меньше, если бы бабушка не считала «Собирай семейство свое за воскресным столом» непреложной заповедью или если бы дядюшка Рио не назначил себя виночерпием.

Вина было в избытке.

К моменту, когда мы стали убирать со стола, было вполне ясно, что никто из взрослых поехать домой в ближайшее время будет не в состоянии. Учитывая, что у моего отца было семеро братьев и сестер, все семейные, некоторые с детьми на десяток лет старше меня, «взрослых» здесь было в избытке. Когда я несла стопку тарелок в кухню, у меня за спиной кипело с десяток или больше споров, и их почти – но не совсем – заглушали взрывы неистового смеха.

Со стороны это выглядело как хаос. Но для профайлера все было просто. Легко понятно. Объяснимо. Это была семья. Какая именно семья, из каких людей она состояла – это читалось в деталях, в том, как рубашки были заправлены или надеты навыпуск, как звякали столовыми приборами – громко и одновременно бережно.

– Кэсси. – Мой двоюродный дедушка блаженно улыбнулся, глядя на меня затуманенным взглядом, когда я вошла в кухню. – Скучаешь по семье, а? Приехала навестить своего старого дядюшку Рио!

Все в этом доме считали, что последние шесть месяцев я провела в программе для одаренных детей, которую оплачивало государство. Вроде закрытой школы. Отчасти это была правда.

Вроде того.

– Пх! – Бабушка неодобрительно хмыкнула в сторону дядюшки Рио, взяла у меня из рук стопку тарелок и переместила их к раковине. – Кэсси вернулась сюда не ради старых дураков, которые слишком много пьют и слишком много говорят. – Бабушка закатила глаза и открыла кран. – Она приехала повидать бабулю. Извиниться за то, что не звонила.

Два обвинения в одной реплике. Дядя Рио почти что сохранил невозмутимость. Я же, как бабушка и рассчитывала, ощутила укол вины и подошла к раковине следом за ней.

– Давай, – сказала я. – Все сделаю.

Бабушка хмыкнула, но отодвинулась. Было что-то успокаивающее в том, что она не менялась, оставаясь прежней: отчасти мать-наседка, отчасти диктатор, который правит своей семьей с помощью запеченных зити^[65] и железной хватки.

«Но я не прежняя. – От этой мысли было не уйти. – Я изменилась». У новой Кассандры Хоббс стало больше шрамов – и метафорических, и буквальных.

– Она так сердится, если ты слишком долго не звонишь, – сообщил мне дядя Рио, кивнув на бабушку. – Но, может, ты занята? – Его лицо осветила некая мысль, и он пристально всмотрелся в меня. – Сердцеедка! – заявил он. – Скольких парней ты от нас скрыла?

– Нет у меня парня.

Дядя Рио уже много раз обвинял меня в том, что я не рассказываю ему о своих парнях. Теперь он в первый и единственный раз оказался прав.

– Ты, – бабушка показала на дядюшку Рио лопаткой, которая появилась у нее в руке будто из ниоткуда. – Вон.

Он настороженно взглянул на лопатку, но не уступил.

– Вон!

Через три секунды мы с бабушкой остались в кухне одни. Она стояла и разглядывала меня; ее лицо слегка смягчилось.

– Парень, который забирал тебя прошлым летом, – сказала она. – Тот, с модной машиной. Он хорошо целуется?

– Бабушка! – воскликнула я.

– У меня восемь детей, – сообщила она. – Я разбираюсь в поцелуях.

– Нет, – быстро ответила я, сосредоточившись на мытье тарелок и стараясь не слишком задумываться о ее словах. – Мы с Майклом не… У нас…

– Аххх, – понимающе произнесла бабушка. – Не так уж и хорошо целуется. – Она утешительно похлопала меня по плечу. – Он еще молодой. Научится!

Этот разговор повергал меня в ужас сразу на нескольких уровнях, не в последнюю очередь из-за того, что целовалась я не с Майклом. Но если бабушка предпочитает считать, что я так редко звонила домой, потому что погрузилась в любовные страдания, не буду ей мешать.

Эту пилюлю было легче проглотить, чем правду: я погрузилась в мир жертв и мотивов, убийц и трупов. Меня брали в заложники. Дважды. Я по-прежнему просыпалась ночью, вспоминая, как стяжки впиваются в запястья, как в ушах звенит от звука выстрелов. Иногда, закрывая глаза, я видела, как свет играет на окровавленном лезвии ножа.

– Тебе нравится эта твоя школа? – Бабушка изо всех сил постаралась, чтобы это прозвучало непринужденно. Но меня она не обманула. Я прожила с бабушкой со стороны отца пять лет, прежде чем вступила в программу обучения прирожденных. Она хотела, чтобы я была в безопасности, чтобы я была счастлива. Она хотела, чтобы я осталась здесь.

– Да, – ответила я ей. – Нравится. – Мне не пришлось врать. Впервые в жизни я чувствовала, что нахожусь на своем месте. С другими прирожденными мне не приходилось делать вид, что я не та, кем являюсь на самом деле. Да я и не смогла бы, даже если бы хотела.

В доме, полном людей, которые видели то, что упускали все остальные, скрывать что-то было невозможно.

– Ты хорошо выглядишь, – неохотно признала бабушка. – А теперь, когда я тебя неделю кормила, еще лучше. – Она снова хмыкнула, а потом мягко оттолкнула меня в сторону и взялась за мытье посуды. – Я дам тебе еды с собой, – заявила она. – Этот парень, который тебя забирал, он слишком худой. Может, начнет лучше целоваться, если нарастит немного мяса на костях.

Я прыснула.

– Что за разговоры о поцелуях? – послышалось от дверей. Я ожидала увидеть одного из братьев отца. Но вместо этого я увидела его самого. Я замерла. Сейчас он работал за границей, и мы не ожидали его возвращения в ближайшие пару дней.

В последний раз я видела его больше года назад.

– Кэсси. – Папа неловко улыбнулся мне – на пару оттенков слабее настоящей улыбки.

Я подумала о Майкле. Он бы смог точно прочитать, что означает напряжение на лице отца. Я же была профайлером. Я могла взять набор мелких деталей – вещи, которые человек брал с собой, слова, которые он выбирал, чтобы поздороваться, – и соединить их в общую картину – кто он такой, чего он хочет, как он будет вести себя в той или иной ситуации.

Но что именно означает эта не-совсем-улыбка? Какие эмоции скрывает отец? Испытал ли он вспышку признания, или гордости, или хоть каких-то отцовских чувств, когда посмотрел на меня?

Этого я не знала.

– Кассандра, – с упреком сказала бабушка, – поздоровайся с папой.

Прежде чем я успела что-то сказать, бабушка обняла его и крепко сжала. Она поцеловала его, потом несколько раз стукнула, потом поцеловала снова.

– Ты рано вернулся. – Бабушка наконец-то отпустила своего блудного сына. Она посмотрела на него – наверное, она так же смотрела на него, когда он был маленьким мальчиком, который натащил грязи на ковер. – Почему?

Папа перевел взгляд на меня:

– Мне нужно поговорить с Кэсси.

Бабушка прищурилась.

– И о чем это тебе нужно поговорить с Кэсси? – Бабушка ткнула его в грудь. Несколько раз. – Ей нравится в новой школе, и у нее есть парень, худой такой.

Я едва заметила, что она произнесла это с нажимом. Отец поглощал все мое внимание. Он выглядел слегка помятым. Будто не спал всю ночь. Он избегал смотреть мне в глаза.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, – ответила бабушка голосом шерифа, объявляющего военное положение. – Все в порядке. – Она повернулась к отцу. – Скажи ей, что все в порядке, – приказала она.

Папа пересек комнату и мягко положил руки мне на плечи.

Обычно ты обходишься без таких нежностей.

Я мысленно перебрала все, что знала о нем, – наши отношения, то, каким человеком он был, то, что он вообще оказался здесь. Желудок словно наполнился свинцом. У меня внезапно возникло ощущение, будто я уже знаю, что он скажет. Это знание парализовало меня. Я не могла дышать. Я не могла моргать.

– Кэсси, – тихо сказал папа. – Это насчет твоей матери.

Глава 2

Между «считается погибшей» и «погибла» есть разница – разница между моментом, когда ты входишь в мамину гримерную, залитую кровью, и моментом, когда через пять лет тебе сообщают, что обнаружено тело. Когда мне было двенадцать, тринадцать, четырнадцать, я каждую ночь молилась, чтобы кто-то нашел маму, чтобы полиция оказалась не права, чтобы каким-то образом, несмотря на все улики, несмотря на количество крови, которое она потеряла, ее все-таки нашли. Живой.

В конце концов я перестала надеяться и начала молиться, чтобы нашли ее тело. Я представляла, как меня вызовут опознавать останки. Я представляла, как попрощаюсь с ней. Я представляла, как ее похороню.

Такого я не представляла.

– Они уверены, что это она? – спросила я тихо, но спокойно.

Мы с папой сидели напротив друг друга на качающейся скамейке, подвешенной на крыльце. Только мы и больше никого – максимальная степень уединения, которой можно было добиться в бабушкином доме.

– Место совпадает. – Он ответил, не поднимая глаз на меня – глядя в ночь. – И время тоже. Они пытаются опознать по состоянию зубов, но вы двое столько переезжали… – Внезапно он осознал, что рассказывает мне то, что я и так знаю.

Найти мамину стоматологическую карту будет непросто.

– Они нашли это. – Папа показал мне тонкую серебристую цепочку. На ней висел маленький красный камень.

У меня перехватило горло.

Это ее.

Я сглотнула, отгоняя эту мысль, словно могла забыть ее отчаянным усилием воли. Папа протянул цепочку мне. Я покачала головой.

Это ее.

Я понимала, что мама почти наверняка мертва. Я знала это. Я верила в это. Но теперь, глядя на ожерелье, которое было на ней той ночью, я не могла дышать.

– Это улика, – с усилием выговорила я. – Полиция не должна была отдавать ее тебе. Это улика.

О чем они думали? Я работала с ФБР всего шесть месяцев. Большую часть этого времени я оставалась за сценой, но даже я знала, что нельзя нарушать правила хранения улик только для того, чтобы девочка, потерявшая мать, смогла получить что-то, что принадлежало матери.

– На нем не было никаких отпечатков, – заверил папа. – Никаких следов.

– Пусть оставят себе, – выдавила я, встала и подошла к краю крыльца. – Им может понадобиться. Для идентификации.

Прошло пять лет. Если они искали стоматологические записи, значит, мне там опознавать уже нечего. Остались только кости.

– Кэсси…

Я перестала его слушать. Я не хотела слушать, как человек, который едва знал маму, рассказывает, что у полиции нет зацепок, что они считают нормальным компрометировать улики, потому что никто из них не ожидал, что это дело будет раскрыто.

Через пять лет нашли тело. Это уже улика. Следы на костях. То, как она была похоронена. То, какое место выбрал убийца. Должно быть что-то. Какое-то указание на то, что случилось.

Он пришел за тобой с ножом. Я приняла точку зрения матери, пытаясь понять, что произошло в тот день, как делала уже много раз. Он застал тебя врасплох. Ты сопротивлялась.

– Я хочу увидеть место преступления. – Я повернулась к отцу. – Место, где они нашли тело. Я хочу это увидеть.

Папа подписал разрешение, чтобы меня зачислили в программу агента Бриггса по обучению одаренных детей, но он понятия не имел, что за «образование» я там получаю. Он не знал, в чем суть программы. Он не знал, на что я способна. Убийцы и жертвы, неизвестные субъекты и тела – для меня это был родной язык. Мой язык. А знание о том, что случилось с моей мамой?

Оно тоже принадлежит мне.

– Не думаю, что это хорошая идея, Кэсси.

Это не тебе решать. Я подумала об этих словах, но не произнесла их. Спорить с ним не было смысла. Если я захочу получить доступ – к месту, где ее нашли, к фотографиям, к любому подобию улик, которое они все-таки обнаружили, – спрашивать об этом нужно не Винсента Батталью.

– Кэсси? – Папа встал и неуверенно шагнул ко мне. – Если ты хочешь об этом поговорить…

Я повернулась и покачала головой.

– Я в порядке, – произнесла я, отвергая его предложение. Сглотнула, протолкнув комок в горле. – Я просто хочу вернуться в школу.

«Школа» – это, конечно, преувеличение. В программе обучения прирожденных насчитывалось всего пять учеников, а у наших уроков было, можно сказать, практическое приложение. Мы не просто учились. Мы были ценным ресурсом.

Элитной командой.

У каждого из нас был талант, дар, отточенный до совершенства средой, в которой мы выросли.

Ни у кого из нас не было нормального детства. Я не переставала думать об этом снова и снова, когда через четыре дня стояла рядом с бабушкином домом, в начале подъездной дороги, ожидая, когда за мной приедут. Если бы оно было нормальным, мы бы не стали прирожденными.

Вместо того чтобы думать о том, как провела свое детство, переезжая из города в город с мамой, которая обирала людей, убедив их, что она экстрасенс, – я вспоминала об остальных – об отце-психопате Дина, о том, как Майклу пришлось научиться читать эмоции, чтобы выжить. О Слоан и Лии, о том, какие подозрения у меня были насчет их детства.

Мысли об остальных прирожденных вызывали у меня определенного рода ностальгию. Мне хотелось, чтобы они оказались здесь – все они, каждый из них, – так сильно, что я едва могла дышать.

– Станцуй это, – произнес мамин голос в моих воспоминаниях. Я буквально увидела, как она, с рыжими волосами, влажными от холода и снега, замотавшись в темно-синий шарф, включаетприемник в машине и выкручивает громкость на максимум.

Это был наш ритуал. Каждый раз, когда мы переезжали – из одного города в другой, от одной отметки на карте к следующей, от одного представления к другому, – она включала музыку, и мы танцевали на наших сиденьях, пока не забывали обо всем и обо всех, оставшихся позади.

Мама была не из тех, кто считал, что о чем-то можно тосковать подолгу.

– Выглядишь весьма задумчивой. – Низкий серьезный голос вернул меня в настоящее.

Я отогнала воспоминания и поток эмоций, которые хотели нахлынуть вместе с ними.

– Привет, Джуд.

Человек, которого ФБР наняло присматривать за нами, секунду разглядывал меня, а потом подхватил мой рюкзак и закинул его в багажник.

– Прощаться будешь? – спросил он, кивнув на крыльцо.

Я обернулась и увидела, что там стоит бабушка. Она любила меня. Яростно. Решительно. С того момента, как ты меня встретила. Меньшее, что я ей должна, – это попрощаться.

– Кассандра? – бодро спросила она, когда я подошла. – Что-то забыла?

Многие годы я считала себя сломанной, считала, что моя способность любить – яростно, целеустремленно, свободно – умерла вместе с мамой.

Последние несколько месяцев показали мне, что я ошибалась.

Я обняла бабушку, и она обхватила меня руками и сжала изо всех сил.

– Мне нужно идти, – сказала я через несколько секунд.

Она потрепала меня по щеке чуть более энергично, чем следовало бы.

– Позвони, если что-то тебе понадобится, – велела она. – Что угодно.

Я кивнула.

Она помолчала.

– Мне так жаль, – осторожно произнесла она. – Что с твоей мамой это случилось.

Бабушка никогда не встречалась с мамой. Она ничего о ней не знала. Я никогда не рассказывала отцовской части семьи, как мама смеялась, или как она придумывала игры, чтобы научить меня читать людей, или то, как мы говорили «несмотря ни на что» вместо «я тебя люблю», потому что она любила меня всегда, вечно и несмотря ни на что.

– Спасибо, – сказала я бабушке. Голос прозвучал слегка хрипло. Я постаралась скрыть скорбь, которая поднималась изнутри. Рано или поздно она меня настигнет.

Мне всегда лучше удавалось отделять и прятать нежелательные эмоции, чем избавляться от них.

Я отвернулась от бабушкиного пристального взгляда и пошла к Джуду и машине. Из головы все не шел мамин голос.

Станцуй это.

Глава 3

Джуд вел машину молча. Он оставил возможность нарушить молчание мне – когда и если я буду готова.

– Полиция нашла тело. – Мне понадобилось десять минут, чтобы заставить свои губы выговорить это. – Они думают, это мама.

– Я слышал, – просто ответил Джуд. – Бриггсу позвонили.

Специальный агент ФБР Таннер Бриггс был одним из двух руководителей программы обучения прирожденных. Это он пригласил меня туда, и он упомянул дело моей матери, чтобы меня завлечь.

Разумеется, ему позвонили.

– Я хочу увидеть тело, – сказала я Джуду, глядя на дорогу прямо перед нами. Позже я смогу об этом подумать. Позже. Я смогу предаться горю. Ответы, факты – вот что мне было нужно сейчас. – Фотографии с места преступления, – продолжила я, – все, что Бриггс сможет добыть у местной полиции, я хочу все это увидеть.

Джуд немного помолчал.

– Это все?

Нет. Это было не все. Мне отчаянно хотелось, чтобы тело, которое нашла полиция, не принадлежало маме. И одновременно хотелось, чтобы это была она. И неважно, что эти идеи противоречили друг другу. Неважно, что я проиграла бы в любом случае.

Я сжала зубы, ощущая, как они впиваются во внутреннюю сторону щеки. Через некоторое время я вслух ответила на вопрос Джуда.

– Нет, это не все. Еще я хочу добраться до того, кто с ней это сделал.

Это, по крайней мере, было просто. Это было ясно. Я вступила в программу прирожденных, чтобы сажать убийц за решетку. Мама заслуживала справедливого воздаяния. Я заслуживала справедливого воздаяния – за все, что я потеряла.

– Я должен бы сказать тебе, что охота на человека, который ее убил, ее не вернет. – Джуд сменил полосу, и могло показаться, что он обращает на дорогу больше внимания, чем на меня. Но меня это не обмануло. Джуд в прошлом был морпехом, снайпером, и он всегда держал обстановку под контролем. – Должен бы сказать тебе, – продолжил он, – что одержимость этим делом твою боль не уменьшит.

– Но не станете, – сказала я.

Вы знаете, каково это – когда мир распадается на части. Вы знаете, каково это – просыпаться по утрам и осознавать, что монстр, который разрушил вашу жизнь, – по-прежнему на свободе и он может это повторить.

Джуд не станет говорить мне, что мне нужно все это отпустить. Не сможет.

– Что бы вы сделали, – тихо спросила я, – если бы это была Скарлетт? Если бы у вас была зацепка, пусть даже ничтожная, по ее делу?

Я никогда раньше не произносила вслух имя дочери Джуда в его присутствии. До недавнего времени я даже не подозревала о ее существовании. Я мало знала о ней – за исключением того факта, что она стала жертвой серийного убийцы, известного как Найтшейд.

Единственное, что мне было известно, – как Джуд почувствовал бы себя, если бы по делу появились подвижки.

– Для меня все было иначе, – наконец ответил Джуд, не отводя взгляда от дороги. – Тело нашли. Не знаю, делает ли это все лучше или хуже. Наверное, лучше, потому что мне не нужно было гадать. – Он на мгновение стиснул зубы, а потом продолжил: – Хуже, потому что ни один отец не должен видеть такое.

Я попыталась представить, через что пришлось пройти Джуду, когда он увидел тело дочери, и тут же попыталась остановить себя. Джуд умел терпеть боль, а его лицо скрывало девять десятых того, что он чувствует. Но, когда он увидел безжизненное тело дочери, скрыться было невозможно, невозможно перетерпеть боль, стиснув зубы, – не оставалось ничего, кроме гула в ушах и чувства опустошения, которое было слишком хорошо знакомо и мне.

Если бы тело Скарлетт нашли только что, если бы у вас в руках оказалось ее ожерелье, вы бы не стали сидеть на месте. Вы не смогли бы – чего бы это ни стоило.

– Вы попросите Бриггса и Стерлинг дать мне материалы дела? – спросила я. Джуд не был агентом ФБР. Его первым и единственным приоритетом было благополучие несовершеннолетних помощников ФБР. Он принимал финальное решение о том, будем ли мы работать над тем или иным делом.

В том числе над делом моей матери.

«Вы понимаете, – подумала я, глядя на него. – Хотите вы этого или нет – вы понимаете».

– Ты сможешь посмотреть материалы, – ответил Джуд. Он остановил машину у частной взлетной полосы, а затем пристально посмотрел на меня. – Но ты не станешь делать это одна.

Глава 4

В частном джете было двенадцать мест, но, войдя, я увидела, что заняты только пять. Впереди сидели агенты Стерлинг и Бриггс, по разные стороны от прохода. Она изучала материалы дела. Он смотрел на часы.

«Исключительно деловые отношения», – подумала я. Впрочем, если бы отношения между ними были действительно деловыми, им бы не понадобилось увеличивать расстояние, садясь по разные стороны.

За ними расположился Дин, спиной вперед. Перед ним стоял столик, на котором лежала колода карт. Лия развалилась на двух сиденьях, по диагонали от Дина. Слоан, скрестив ноги, уселась на краю столика, светлые волосы собраны в кривоватый хвост на макушке. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы стала переживать, что он сейчас свалится, но, зная Слоан, она, вероятно, уже математически просчитала свое положение и приняла все необходимые меры, чтобы законы физики работали в ее пользу.

– Что ж, – произнесла Лия, одарив меня ленивой ухмылкой, – смотрите-ка, кто наконец решил почтить нас своим присутствием.

Они не знают. Осознание того, что Бриггс не сказал остальным членам команды о моей матери – о ее теле, – окатило меня. Если бы он сказал, Лия не стала бы лениво подшучивать надо мной, она бы делала это куда резче. У некоторых людей талант утешать других. Лия гордилась своей способностью отвлечь – но так, что вы вряд ли захотите благодарить ее за это.

Мое предположение подтвердилось, когда Дин повернулся и посмотрел на меня.

– Не обижайся на Лию, – сказал он. – Она не в духе, потому что я обыграл ее в «Парашюты и лестницы»^[66]. – В уголках его губ заиграла слабая улыбка.

Дин не встал со своего места. Не прошелся по самолету, не положил руку мне на плечо или на затылок, чтобы успокоить. А значит, он определенно не знал.

В этот момент мне и не хотелось, чтобы он знал.

Улыбка на его лице, то, как он поддразнивал Лию, – Дин понемногу исцелялся. Каждый день, который мы проводили вместе, барьеры понемногу истончались. Каждый день он понемногу выходил из тени и становился больше похож на себя.

И я хотела, чтобы это продолжалось.

Я не хотела, чтобы он думал о том, как моя мать стала жертвой убийцы. Я не хотела, чтобы он думал о своем отце, который был убийцей.

Я хотела и дальше смотреть на эту улыбку.

– «Парашюты и лестницы»? – переспросила я.

У Лии заблестели глаза.

– Моя версия намного интереснее.

– Это пугает сразу по нескольким причинам, – сказала я.

– С возвращением, – произнес агент Бриггс. Агент Стерлинг подняла взгляд от папки, которую изучала, и посмотрела мне в глаза. Бывшая жена Бриггса была профайлером. И моей наставницей.

Если знает Бриггс, то и Стерлинг тоже. В следующее мгновение мой взгляд метнулся к папке у нее в руках.

– Выбирай место, – сказала Стерлинг.

Я решила, что это означает «Поговорим позже». Стерлинг предоставила мне решать, хочу ли я сказать остальным – и когда. Я понимала, что не смогу держать это в секрете вечно. Лия специализировалась на распознавании лжи. Так что врать – не вариант, и, как бы тщательно я ни старалась скрыть свои эмоции, Дин вскоре поймет, что что-то случилось.

Мне придется им сказать. Но я смогу отложить это на пару часов – учитывая, что единственного человека, который мгновенно распознал бы, что что-то не так, на борту не было.

– А где Майкл? – спросила я, усаживаясь рядом с Дином.

– В двадцати четырех километрах к юго-востоку от Уэстчестера, к северу от Лонг-Айленд-Саунд. – Слоан наклонила голову набок, словно неровно завязанный хвост перевешивал.

– Отправился домой на Рождество, – перевел Дин. Под столом его рука нашарила мою. Первым идти на физический контакт было для Дина непросто, но постепенно он учился делать это чаще.

– Майкл отправился домой на Рождество? – повторила я и взглянула на Лию. Они с Майклом то сходились, то расходились задолго до того, как на сцене появилась я. Мы оба знали – все в этом самолете знали, – что «дом» – не то место, где Майклу хотелось бы находиться.

– Майкл захотел съездить домой. – Агент Бриггс вмешался в разговор, подойдя ближе и встав в проходе за спиной Слоан. – Это его просьба и его решение.

Разумеется. У меня скрутило желудок. Майкл однажды сказал мне, что, если ты не можешь защититься от чьего-то удара, лучшее, что ты можешь сделать, – спровоцировать этот удар. Когда Майклу было больно, когда возникала хоть малейшая вероятность, что ему причинят боль, он искал конфликта.

Когда я выбрала Дина, он воспринял это как пощечину.

– Он хотел повидаться с мамой, – невинно пояснила Слоан. – Сказал, что уже давно ее не видел.

Остальные понимали людей. Слоан понимала факты. Она поверила бы в любое объяснение, которое озвучил Майкл.

– Я дала ему список фраз, чтобы начать разговор, перед отъездом, – с серьезным видом продолжала Слоан. – На случай если им с мамой будет не о чем поговорить.

Зная Слоан, она, вероятно, считала, что Майкл сможет преодолеть неловкое молчание в семейной беседе, сообщив, что последнее слово в словаре – zyzzyva и это разновидность тропического долгоносика.

– С Майклом, – вмешался Бриггс, – все будет в порядке. – Что-то в том, как Бриггс стиснул зубы, выдавало, что он доходчиво объяснил отцу Майкла: тот остается на свободе, только пока с Майклом все благополучно.

Мы все попали в программу прирожденных по-разному. Отец Майкла – тот, кто научил его первым провоцировать удар, – отдал Майкла ФБР в обмен на иммунитет от обвинений в мошенничестве.

– Ну-ну, – ровным голосом произнесла Лия, – все будут в порядке, просто спойте кумбайя! Если мы на сегодня закончили с тем, чтобы успокаивать Кэсси, давайте перейдем к чему-нибудь менее нудному?

Одно в Лии было хорошо: она не позволяет предаваться тревоге или страху слишком долго.

– Взлет через пять минут, – ответил Бриггс. – Так, Слоан?

Наша специалистка по числам запрокинула голову, глядя на Бриггса.

– Высока вероятность, что вы сейчас скажете мне слезть со стола, – произнесла она.

Бриггс почти улыбнулся:

– Слезь со стола.

Глава 5

Мы находились в воздухе уже почти двадцать минут, когда Бриггс и Стерлинг начали рассказывать нам, куда мы летим – и для чего.

– У нас новое дело. – Стерлинг говорила спокойно и ровно. Еще недавно она убеждала нас, что нет никаких «нас», что несовершеннолетним – какими бы талантливыми они ни были – не место в расследовании ФБР.

Еще недавно прирожденные могли заниматься только старыми делами.

Многое изменилось.

– Три тела за три дня. – Бриггс продолжил с того места, на котором остановилась Стерлинг. – В местной полиции не понимали, что имеют дело с одним и тем же неизвестным субъектом, пока не провели вскрытие третьей жертвы. После этого они сразу же запросили помощь ФБР.

«Почему? – Я погрузилась в этот вопрос. – Почему полиция не связала первых двух жертв? Почему после третьей помощь ФБР запросили так быстро?» Чем больше будет занят мой ум, тем легче будет не возвращаться к мыслям о том, чье тело нашла полиция.

К тысяче и одному воспоминанию о маме.

– Кажется, что у жертв очень мало общего, – продолжил Бриггс, – за исключением местоположения и того, что выглядит как визитная карточка нашего субъекта.

Профайлеры используют термин modus operandi – MO, или образ действий, – когда описывают аспекты преступления, которые были необходимыми и функциональными. Но оставить визитную карточку? Это не функционально. Не является необходимым. Значит, это похоже на часть почерка нашего неизвестного субъекта.

– Что за визитная карточка? – спросил Дин. Голос у него был тихим, чуть глуховатым – он уже переключился в режим профайлинга. Нам нужны были мелкие детали: что за визитная карточка, где полиция нашла ее в каждом случае, что на ней было написано – все это поможет нам понять субъекта. Убийца подписывал свою работу или передавал сообщение? Помечал жертв как свою собственность или стремился вступить в коммуникацию с полицией?

Агент Стерлинг подняла руку, заставляя нас замолчать.

– Давайте сделаем шаг назад. – Она взглянула на Бриггса. – Начнем с начала.

Бриггс коротко кивнул и щелкнул выключателем. Зажегся плоский экран в передней части самолета. Бриггс нажал кнопку, и перед нами появилось фото места преступления. Женщина с длинными темными волосами лежала на тротуаре. Синеватые губы. Остекленевшие глаза. Промокшее платье пристало к телу.

– Александра Руис, – произнесла агент Стерлинг. – Двадцать два года, студентка, специализировалась на реабилитационной терапии, университет Аризоны. Ее нашли примерно через двадцать минут после полуночи, в новогоднюю ночь, лицом вниз в бассейне на крыше казино «Апекс».

– Казино «Апекс». – Слоан моргнула несколько раз. – Лас-Вегас, Невада.

Я ждала, что Слоан сообщит нам его площадь в квадратных метрах или год основания. Но она молчала.

– Дорого, – нарушила молчание Лия. – Если предположить, что жертва снимала номер в «Апекс».

– Не там. – Бриггс вывел на экран еще одно фото, рядом с фото Александры. Мужчина лет сорока. Темные волосы, лишь слегка припорошенные сединой. На фото он не позировал. Он не смотрел в камеру, но у меня возникло отчетливое ощущение, что он знал о ее наличии.

– Томас Уэсли, – сообщил нам Бриггс. – Бывший интернет-магнат, действующий чемпион мира по покеру. Приехал на чемпионат по покеру, который вот-вот начнется, и снял пентхауз в «Апексе» с эксклюзивным доступом на крышу с бассейном.

– Полагаю, наш дорогой Уэсли любит повеселиться? – спросила Лия. – Особенно под Новый год?

Я перестала рассматривать фото Томаса Уэсли, потому что мой взгляд снова притянула Александра. Вы с друзьями решили, что будет круто встретить Новый год в Вегасе. Вас пригласили на вечеринку. Возможно, на ту самую вечеринку. На ней было бирюзовое платье. Черные туфли на высоком каблуке. Один каблук отломан. Как ты сломала каблук?

Ты убегала? Ты дралась?

– У нее были ушибы? – спросила я. – Признаки того, что ее удерживали под водой?

Признаки того, что она сопротивлялась?

Агент Стерлинг покачала головой.

– Никаких признаков борьбы. Уровень алкоголя в крови был достаточно высок, и полиция решила, что это несчастный случай. Трагический, но без криминала.

Это объяснило бы, почему полиция не связала первых двух жертв. Они даже не осознавали, что Александра – жертва.

– Откуда мы знаем, что это не был несчастный случай? – Лия перекинула ноги через ручку кресла и поболтала ими.

Мои мысли переключились с Александры на неизвестного субъекта. Ты сделал так, чтобы все выглядело как несчастный случай, но оставил что-то, чтобы полиция поняла правду. Если они будут достаточно умны, если они смогут сложить кусочки мозаики, они увидят. Увидят, что ты делаешь. Увидят твое мастерство.

Увидят, как ты умен.

– Что это? – Я озвучила вопрос, который Дин уже задавал до этого. – Что оставлял субъект?

Бриггс кликнул снова – на экране появилось еще одно фото, на этот раз – увеличенное изображение запястья. Александры. Ее рука лежала на тротуаре ладонью вверх. Я видела вены под кожей, а прямо над ними, у внешнего края запястья, виднелись четыре цифры, татуировка с изысканным шрифтом – 3213. Чернила были темно-коричневые, с едва заметным оттенком оранжевого.

– Хна, – предположила Слоан, крутя в пальцах край рукава и благоразумно избегая смотреть в глаза остальным. – Краска, которую изготавливают из растения Lawsonia inermis. Татуировки хной – временные и в целом встречаются реже, чем постоянные татуировки, в соотношении примерно двадцать к одному.

Я почувствовала, как сидящий рядом Дин осмысляет эту информацию. Он неотрывно смотрел на фото, словно мог усилием воли заставить его рассказать им все.

– Татуировка на запястье, – сказал он. – Это его визитка?

Ты не просто оставляешь сообщения. Ты оставляешь татуировки на телах жертв.

– Можно ли узнать, когда была нанесена татуировка? – спросила я. – Он сначала пометил ее, а затем утопил, или сначала утопил, а затем пометил?

Бриггс и Стерлинг переглянулись.

– Ни то, ни другое. – На вопрос ответила Стерлинг. – Согласно показаниям ее друзей, она сделала татуировку сама.

Пока мы обдумывали сказанное, Бриггс очистил экран, а затем открыл новое фото. Я попыталась отвести взгляд, но не смогла. Тело на фото было покрыто пузырями и ожогами. Непонятно, мужчина это или женщина. Нетронутым остался только один участок кожи.

Правое запястье.

Бриггс увеличил этот фрагмент.

– 4–5–5–8, – прочитала вслух Слоан. – 3–2–1–3. 4–5–5–8. – Она замолчала, но ее губы шевелились, повторяя эти цифры снова и снова.

Мы с Дином тем временем разглядывали фотографию.

– На этот раз – не хна, – сказал он. – На этот раз я выжег цифры на коже жертвы.

Я предпочитала для профайлинга местоимение «ты». Я разговаривала с убийцей, разговаривала с жертвами. Но Дин проникал в мысли неизвестного субъекта, представляя себя на его месте. Представляя, как совершает убийство.

Учитывая, кем был его отец, – а также то, что Дин никак не мог избавиться от страха, что унаследовал от него что-то, что может превратить в чудовище и его, – это меня не удивляло. Каждый раз, составляя психологический портрет, он лицом к лицу встречался со своим страхом.

– Предполагаю, вы скажете нам, что вторая жертва выжгла цифры на своем запястье? – спросила Лия у Бриггса. Ей отлично удавалось изображать невозмутимость, будто ужасное фото вовсе на нее не подействовало, но я-то знала, что это не так. Лия отлично умела маскировать свои искренние реакции, показывая миру только то, что считала нужным.

– В некотором роде. – Бриггс открыл еще одно фото, разместив его рядом с изображением запястья. На нем было что-то вроде браслета. В толстую ткань вделаны четыре металлические цифры – 4558, но наоборот – зеркальное отражение того, как они отпечатались на коже жертвы.

Агент Стерлинг сообщила:

– Огнеупорная ткань. Когда жертва загорелась, металл нагрелся, но ткань не пострадала, и под ней образовалось четкое клеймо.

– Согласно нашим источникам, жертва получила браслет в посылке от поклонника, – продолжил Бриггс. – Упаковка посылки давно утрачена.

– От поклонника? – повторила я. – Значит, наша жертва… кто она?

В ответ на мой вопрос на экране вспыхнуло еще одно фото – мужчины двадцати с чем-то лет. Выразительное худощавое лицо, острые скулы, фиолетовые глаза – вероятно, цветные контактные линзы.

– Сильвестр Уайльд. – Лия опустила одну ногу на пол. – Современный Гудини, иллюзионист, гипнотизер, мастер на все руки. – Она помолчала, затем перевела для остальных: – Он показывает фокусы на сцене – и, как и большинство людей этой профессии, великолепный лжец.

В устах Лии это был комплимент.

– У него было ежевечернее шоу, – сказал Бриггс. – В «Стране Чудес».

– Еще одно казино, – задумчиво произнес Дин.

– Еще одно казино, – подтвердила агент Стерлинг. – Мистер Уайльд выступал на сцене второго января, когда он – согласно показаниям свидетелей – внезапно загорелся.

– Еще один несчастный случай. – Дин слегка наклонил голову, волосы упали ему на лицо. Он был настолько сосредоточен, что я могла видеть это в линиях его плеч и спины.

– Так считала и полиция, – произнес агент Бриггс. – Но потом…

Последнее фото, последняя жертва.

– Юджин Локхарт. Семьдесят восемь лет. Он был постоянным клиентом казино «Роза Пустыни». Приходил раз в неделю с небольшой группой из местного дома престарелых. – О том, как Юджин погиб, Бриггс не сказал ничего.

В этом не было необходимости.

В груди старика торчала стрела.

Глава 6

Как убийца перешел от подстроенных несчастных случаев к тому, чтобы поразить кого-то стрелой средь бела дня?

Я продолжала обдумывать этот вопрос, когда самолет пошел на посадку в Лас-Вегасе. На фотографии Юджина Локхарта, пронзенного стрелой в сердце, брифинг не закончился, но именно в этот момент все предположения об убийце, которые были у меня до этого, стали меняться.

Я ощутила, как сидящий рядом Дин тоже обдумывает все, что мы узнали. Когда ты прирожденный, ты не можешь просто отключить ту часть своего мозга, которая работает не так, как у других людей. Лия не может перестать распознавать ложь. Слоан всегда будет видеть цифры, куда ни посмотрит. Майкл невольно подмечает любое микровыражение, которое промелькнет на лице собеседника.

А мы с Дином компульсивно собирали образы людей из множества деталей, будто мозаику.

Я не смогла бы остановиться, даже если попыталась бы – а поскольку я знала, к чему обратятся мои мысли в ту же секунду, как я перестану думать о деле, я не сопротивлялась.

Поведение. Личность. Окружение. В поведении убийц, даже самых чудовищных, был определенный смысл. Расшифровать их мотивы – значит поставить себя на место неизвестного субъекта, увидеть мир его или ее глазами.

«Ты хочешь, чтобы полиция знала – Юджина Локхарта убили», – подумала я, начиная с очевидного. Стрела не может «случайно» поразить посетителя многолюдного казино. По сравнению с предыдущими убийствами это явно стремилось привлечь внимание. «Ты хотел, чтобы власти это заметили. Ты хотел, чтобы они увидели. Увидели, что ты делаешь. Увидели тебя».

Ты привык, что тебя не замечают?

Тебя это достало?

Я снова вернулась к тому, что нам сообщили. В дополнение к четырехзначному числу, написанному маркером на запястье старика, патологоанатом нашел еще одно сообщение, написанное на стреле.

Tertium.

На латыни это значит «в третий раз».

И тогда полиция стала изучать недавние несчастные случаи и убийства и обнаружила цифры, вытатуированные на запястье Александры Руис и выжженные на запястье Сильвестра Уайльда.

«Почему латынь?» Я покрутила в голове эту мысль. «Считаешь себя интеллектуалом? Или это часть ритуала?» От мысли об этом по спине пробежал холодок. «Что это за ритуал?»

Я невольно наклонилась к Дину. Его карие глаза встретились с моими, и я попыталась понять, о чем он думает. Интересно, пробирает ли холодок и его, когда он проникает в мысли убийцы?

Дин положил ладонь на мою руку, провел большим пальцем по тыльной стороне моего запястья.

Лия, сидевшая напротив, взглянула на наши руки, а потом с мелодраматичным видом приложила ладонь ко лбу.

– Я мрачный темный профайлер, – театрально произнесла она. – Нет, – ответила она фальцетом, поднимая вторую руку. – Это я мрачный темный профайлер. Нам судьбой предначертано быть вместе!

Я услышала, как в передней части салона кашлянул Джуд. Подозреваю, он старался скрыть смех.

– Вы так и не сказали нам, почему местная полиция так быстро обратилась в ФБР, – сказала я агенту Бриггсу, отодвигаясь от Дина и пытаясь перенаправить внимание Лии, прежде чем она разыграет в лицах всю историю наших с Дином отношений.

Самолет приземлился. Лия встала и потянулась, выгнула спину, а потом приняла наживку.

– Ну? – переспросила она агентов. – Извольте сообщить классу?

Бриггс ответил коротко и по делу:

– Три убийства в трех разных казино за три дня. Неудивительно, что владельцы казино беспокоятся.

Лия схватила свою сумку и аккуратно повесила ее на плечо.

– Что я слышу, – произнесла она. – Оказывается, некоторые силы, представляющие казино, переживают, что убийства – это плохо для бизнеса, и используют свой существенный политический капитал, чтобы заставить местные правоохранительные органы обратиться к экспертам. – На губах Лии заиграла медленная опасная улыбка. – Рискну надеяться, это значит, что эти же владельцы казино позаботятся и о том, чтобы нас обслужили по высшему разряду?

Я буквально увидела, как в голове Лии проносятся образы ночных клубов и VIP-залов.

Бриггс, наверное, подумал о том же, потому что он скривился:

– Лия, это не игра. Мы здесь не для того, чтобы играть.

– И, – строго добавила агент Стерлинг, – вы несовершеннолетние.

– Слишком молода, чтобы повеселиться, но достаточно взрослая, чтобы участвовать в федеральном расследовании серийного убийства. – Лия демонстративно вздохнула. – И вот так всю жизнь.

– Лия. – Дин посмотрел на нее примерно с таким же выражением, что и Бриггс.

– Понимаю, понимаю, не стоит сердить наших замечательных агентов ФБР. – Лия отмахнулась от возражений Дина, но все же решила немного поумерить пыл. – У нас, по крайней мере, будут номера со всем необходимым? – спросила она.

Бриггс и Стерлинг коротко переглянулись.

– Для ФБР выделили люкс в «Розе Пустыни», – сказал Джуд, подходя к нам и отвечая от имени агентов. – А я тем временем снял два номера в скромном отеле рядом с Лас-Вегас-Стрип^[67].

Другими словами: Джуд хотел, чтобы между нами и штабом операции ФБР оставалось некоторое расстояние. Учитывая, что за прошедшие шесть месяцев меня брали в заложники не один, а целых два раза, я не собиралась жаловаться на его намерение не привлекать лишнего внимания.

– Слоан, – вдруг произнес Дин, и я тоже посмотрела на нее. – Ты в порядке?

Слоан обнажила зубы в, вероятно, самой широкой и неестественной улыбке, которую я у нее когда-либо видела. Она застыла, как олень в свете фар.

– Я не тренируюсь улыбаться, – быстро пояснила она. – Иногда человеческие лица просто сами это делают.

Это заявление все присутствующие в самолете встретили молчанием.

Слоан поспешно сменила тему:

– Вы знали, что в Нью-Хэмпшире больше хомяков на душу населения, чем в любом другом штате?

Я привыкла, что Слоан делится случайными фактами, но, учитывая, что мы собирались высадиться в Вегасе, я бы ожидала чего-то более тематически подходящего. И тут я поняла – Вегас.

Слоан родилась и выросла в Лас-Вегасе.

Если бы у нас было нормальное детство, мы бы не стали прирожденными. Я мало знала о прошлом Слоан, но кое-что подметила. Слоан не возвращалась домой на Рождество так же, как Лия и Дин, а значит, возвращаться ей было некуда.

– Ты в порядке? – тихо спросила я.

– Ответ положительный, – прощебетала она. – Я в порядке.

– Ты не в порядке, – без обиняков произнесла Лия. Потом протянула руку и заставила Слоан подняться. – Но переложи свои важные решения на меня на ближайшие несколько дней, и все будет хорошо. – Лия сопроводила эти слова ослепительной улыбкой.

– Статистические данные касательно твоей способности принимать решения вызывают беспокойство, – серьезно ответила Слоан. – Но я согласна принять это к сведению.

Бриггс поднес руку к виску. Стерлинг открыла рот – наверное, чтобы объявить, что Лия не будет принимать связанные с Вегасом решения ни за кого, включая себя саму, – но Джуд поймал ее взгляд и покачал головой. Он симпатизировал Слоан, и всем было ясно, что она не рада оказаться дома.

«Дом, это не место, Кэсси. – Воспоминания снова надвигались на меня. – Дом – это люди, которые любят тебя сильнее всего, люди, которые всегда будут тебя любить, всегда, вечно, несмотря ни на что».

Я встала и оттолкнула это воспоминание. Не время думать о маме. Мы прибыли в Вегас по делу. У нас есть работа.

Дверь самолета открылась. Агент Бриггс повернулся к агенту Стерлинг.

– После вас.

Ты

Три – это число. Число сторон треугольника. Простое число. Святое число.

Три.

Трижды три.

Трижды трижды три.

Ты проводишь кончиками пальцев по наконечнику стрелы. Ты хорошо стреляешь. Ты знал, что так и будет. Но убийство старика не принесло тебе радости. Ты предпочитаешь играть в долгую игру, тщательно планировать, выстраивать костяшки домино кругами и рядами, чтобы потом достаточно было толкнуть одну…

Девушка в бассейне.

Пламя, сжигающее кожу второго.

Идеально. Элегантно. Намного лучше, чем проткнуть стрелой этого старика.

Но есть порядок вещей. Есть правила. И поэтому все должно было быть так. Третье января. Стрела. Старик в плохом месте в плохое время.

Ты уже привлек их внимание?

Ты прячешь наконечник стрелы в карман. В другом месте, в другое время этого бы хватило. Трех было бы тебе достаточно.

Три – хорошее число.

Но в этой жизни, в этом мире три – недостаточно. Ты не можешь остановиться. Ты не остановишься.

Если они еще не заметили тебя, скоро они увидят.

Глава 7

Большую часть своего детства я провела в мотелях и квартирах, которые сдавались понедельно. По сравнению с некоторыми местами, где останавливались мы с мамой, отель, который Джуд забронировал для нас, выглядел достаточно мило – хотя и несколько потрепанно.

– Все, о чем я только мечтала. – Лия радостно вздохнула. У нее был талант не только распознавать ложь, но и врать. Она окинула здание таким взглядом, будто нашла свою давно потерянную любовь – и выглядела при этом совершенно искренне.

– Тут не так и плохо, – сообщил Дин.

Словно повернули выключатель, Лия перестала выделываться и отбросила за плечо свои длинные черные волосы.

– Это Лас-Вегас, Дин. «Неплохо» обычно не для меня.

Джуд фыркнул:

– Лия, нам подойдет.

– А что, если я скажу, что в этом нет необходимости? – Вопрос донесся с парковки у нас за спиной. Я тут же узнала голос.

Майкл.

Поворачиваясь к нему, я гадала, какого Майкла увижу. Парня, который завербовал меня в программу? Искреннего, открытого Майкла, который дал мне взглянуть на его старые раны? Бездумного и равнодушного, который последние три месяца делал вид, что его никто и ничто не трогает?

Особенно я.

– Таунсенд, – поприветствовал его Дин. – Отличная машина.

– Ты не слишком молод для кризиса среднего возраста? – спросила Лия.

– Живу на повышенных скоростях, – ответил Майкл. – Приходится делать поправку на инфляцию.

Я посмотрела сначала на новую машину, потом на Майкла. Классический автомобиль – темно-вишневый кабриолет с откидной крышей в стиле, который напоминал мне пятидесятые или шестидесятые. В идеальном состоянии. Майкл с виду тоже был в идеальном состоянии. Никаких кровоподтеков на лице, никаких следов на руке, лежавшей на спинке пассажирского сиденья.

Взгляд Майкла задержался на моем лице – лишь на мгновение.

– Не переживай, Колорадо, – произнес он, и уголки его губ растянулись в напряженной улыбке. – Я в целости и сохранности.

Впервые за последние недели он отреагировал на что-то, чего я не говорила. Впервые вел себя так, будто я стою того, чтобы читать мои эмоции.

– На самом деле, – объявил Майкл, – я чувствую себя новым человеком. Причем невероятно щедрым новым человеком, с хорошими связями. – Он окинул взглядом остальных, остановившись на Джуде. – Надеюсь, вы не против, но я забронировал для нас номер.

Майкл забронировал его в «Мэджести» – самом дорогом отеле с казино в городе. Слоан замедлила шаг, когда мы подошли к пышному входу; она слегка покачивалась, словно магнит, попавший в невидимое поле, которое отталкивало его. Ее губы быстро шевелились, она бормотала себе под нос разряды числа «пи».

У некоторых детей есть любимое одеяло, которое помогает успокоиться. Уверена, у Слоан вместо этого – любимое число.

Пока я пыталась понять, что именно в «Мэджести» спровоцировало этот конкретный эпизод, наша специалистка по статистике заставила свои губы остановиться и переступила порог. Лия посмотрела мне в глаза и подняла бровь. Поведение Слоан явно заметила не только я. Единственная причина, по которой Майкл этого не видел, – он шел в нескольких метрах впереди и уже бодро пересекал лобби.

Остальные двинулись следом. Я уставилась на потолок высотой почти в двадцать метров. Джуд не стал возражать против того, чтобы перебраться сюда. Профайлер во мне говорил, что Джуд понял, что это важно для Майкла – и дело вовсе не в роскоши «Мэджести».

Контроль.

– Мистер Таунсенд. – Консьерж поприветствовал Майкла с видом дипломата, встречающего главу иностранного государства. – Мы так рады, что вы и ваши спутники сегодня с нами. Сьют «Ренуар» – один из самых изысканных, что мы можем предложить.

Майкл шагнул вперед. Несколько месяцев назад ему прострелили ногу, и он до сих пор заметно хромал. Он не пытался этого скрывать и положил руку на бедро, провоцируя консьержа опустить взгляд.

– Надеюсь, туда поднимается лифт, – произнес Майкл.

– Разумеется, – нервно ответил консьерж. – Разумеется!

Я поймала взгляд Дина. Его губы слегка дрогнули. Майкл издевался над беднягой консьержем – и наслаждался этим, пожалуй, немного чересчур.

– Полагаю, в «Ренуаре» есть свой лифт, так ведь, мистер Симмонс? – Светловолосый мужчина лет двадцати с лишним мягко вмешался в разговор, подойдя к консьержу. На нем была темно-красная рубашка – шелковая, судя по виду, – а поверх нее черный пиджак спортивного покроя. Его оценивающий взгляд скользнул по Майклу, а пальцы небрежным движением застегнули две верхние пуговицы пиджака – жест, выдающий не столько волнение, сколько собранность солдата, который готовится к бою.

– Дальше я займусь, – сказал он консьержу.

Тот слегка кивнул в ответ. В их взаимодействии я отметила несколько моментов. Во-первых, у консьержа не было проблем с тем, чтобы принимать приказы от человека, который был по меньшей мере на двадцать лет его младше. А во-вторых, этот человек не имел никаких проблем с тем, чтобы такие приказы отдавать.

– Аарон Шоу, – представился он Майклу и протянул руку. Майкл принял рукопожатие. Взглянув на Аарона снова, я поняла, что он младше, чем мне показалось изначально, – ему двадцать один или двадцать два.

– Если вы проследуете за мной, – произнес он, – я буду рад лично проводить вас в ваши номера.

Я мысленно перебирала все, что я успела узнать про Аарона Шоу. Поведение. Личность. Окружение. Аарон пришел на помощь консьержу. Идя через лобби, он улыбался и кивал многим присутствующим, от портье до гостей отеля. Он явно понимал, что здесь происходит.

С каждым шагом люди расступались перед ним.

– Ваша семья владеет казино? – спросила я.

Аарон сбился с шага, хотя и лишь на секунду.

– Это так очевидно?

– Это все шелковая рубашка, – заговорщическим шепотом сообщил Майкл. – И ботинки.

Аарон остановился перед зеркальной дверью лифта.

– Обувь, значит, меня выдала, – с невозмутимым видом произнес он. – Конец моей карьере шпиона.

Ты ожидаешь, что люди будут принимать тебя всерьез, но ты умеешь посмеяться над собой.

Стоявшая рядом со мной Слоан рассматривала сына владельца отеля с таким видом, будто он только что просунул руку в ее грудную клетку и вырвал ей сердце.

– Я пошутил насчет шпионажа, – сообщил ей Аарон, улыбаясь более искренне, чем до этого Майклу. – Клянусь.

Слоан перебрала имеющиеся в ее памяти данные в поисках подходящей реакции.

– В этом отеле 4097 комнат, – сообщила она странно оптимистичным тоном. – А еще в «Мэджести» подается более двадцати девяти тысяч блюд в день.

Я повернулась к Аарону, готовая вмешаться, но он в ответ на попытку Слоан «поговорить» даже глазом не моргнул.

– Вы останавливались у нас раньше? – спросил он.

Этот вопрос почему-то сильно задел Слоан. Она молча покачала головой. С опозданием она вспомнила, что нужно ему улыбнуться – той же болезненно широкой улыбкой, которую она репетировала в самолете.

«Ты так усердно стараешься», – отметила я. Но все равно было непонятно, чего именно Слоан пытается добиться.

Двери лифта открылись. Аарон вошел первым и придержал дверь для нас. Как только мы зашли, он взглянул на Слоан:

– Все в порядке, мисс?

Она едва заметно кивнула. Двери лифта закрылись, и я слегка толкнула Слоан бедром. Через пару секунд она украдкой посмотрела на меня и толкнула меня в ответ.

– А ты знаешь, – радостно произнесла она, снова пытаясь поддержать разговор, – что лифты убивают всего двадцать семь человек в год?

Глава 8

В разрекламированном нам номере «Ренуар» было пять спален и гостиная, в которой могла почти целиком поместиться футбольная команда. Окна от пола до потолка занимали почти всю дальнюю стену, так что нам открывался вид на Лас-Вегас-Стрип, сияющую и неоновую даже при свете дня.

Лия уселась на бар, свесив ноги, и оценивающе осмотрелась.

– Неплохо, – сообщила она Майклу.

– Не благодари, – непринужденно ответил он. – Папе моему скажи спасибо.

Клубок тревоги, собравшийся в животе, начал медленно разворачиваться. Я не хотела ни за что благодарить отца Майкла – и в нормальных обстоятельствах он бы тоже не стал. Не говоря больше ни слова, Майкл прошел к главной спальне, явно выбрав ее для себя.

Дин встал у меня за спиной. Он осторожно положил руку мне на плечо.

– Здесь что-то не так, – тихо сказала я ему.

– Да, – ответил Дин, глядя вслед Майклу. – Что-то не так.

Мы со Слоан в итоге оказались в одной комнате. Выглянув с балкона, я задумалась о том, сколько времени ей понадобится, чтобы сказать, что именно не так.

А сколько времени понадобится мне, чтобы рассказать ей? Рассказать им всем? Я отогнала эти вопросы.

– Тебе часто снились кошмары, когда ты была дома? – тихо спросила Слоан, встав у меня за спиной.

– Иногда, – сказала я.

Сейчас, когда в деле об убийстве матери произошел прорыв, их станет больше. И Слоан будет рядом. Она будет рассказывать мне занимательные факты и статистику, пока я не усну снова.

«Дом – это не место», – подумала я. У меня перехватило горло.

– Мы спали в одной комнате в течение сорока четырех процентов прошлого календарного года, – задумчиво произнесла Слоан. – В этом году показатель пока нулевой.

Я повернулась к ней.

– Я тоже по тебе скучала, Слоан.

Она помолчала несколько секунд, а затем посмотрела на свои ноги.

– Мне хотелось ему понравиться, – призналась она, словно в этом было что-то ужасное.

– Аарону? – спросила я.

Вместо ответа Слоан подошла к полке, уставленной стеклянными безделушками ручной работы, и принялась сортировать их – от больших к маленьким, а объекты одного размера – по цвету. Красный. Оранжевый. Желтый. Она двигала их быстро и точно, словно играла шахматный блиц. Зеленый. Синий.

– Слоан? – спросила я.

– Он мой брат, – выпалила она. Потом на случай, если я не поняла, что она имеет в виду, она заставила себя перестать сортировать предметы, повернулась ко мне и пояснила: – Единокровный. Наш коэффициент родства – ноль двадцать пять.

– Аарон Шоу – твой брат? – Я попыталась понять, как это возможно. Каковы шансы? Неудивительно, что Слоан так странно вела себя в его присутствии. Что до Аарона, он заметил Слоан. Он улыбался ей, разговаривал с ней, но на ее месте мог быть кто угодно. Любая незнакомка с улицы.

– Аарон Эллиот Шоу, – произнесла Слоан. – Он на 1433 дня старше меня. – Слоан взглянула на стеклянные безделушки, идеально выстроенные перед зеркалом. – За всю жизнь я видела его ровно одиннадцать раз. – Она сглотнула. – И это второй раз, когда он увидел меня.

– Он не знает? – спросила я.

Слоан покачала головой.

– Нет. Не знает.

Фамилия Слоан – не Шоу.

– Сорок один процент детей, которые рождаются в Америке, – рождаются вне брака. – Слоан легонько провела указательным пальцем по краю полки. – Но лишь немногие из них появляются на свет в результате измен.

Мать Слоан не состояла в браке с ее отцом. Ее отец владеет этим казино. Ее сводный брат даже не знает, что она жива.

– Нам не обязательно здесь оставаться, – сказала я ей. – Можем перебраться в другойотель. Майкл поймет.

– Нет! – произнесла Слоан, широко открыв глаза. – Нельзя говорить Майклу, Кэсси. Никому нельзя говорить.

На моей памяти Слоан ничего не держала в тайне. Она не славилась своей способностью фильтровать, что говорит, а чтобы растерять остатки этой способности, ей хватало небольшой дозы кофеина. Тот факт, что она захотела, чтобы это осталось между нами, заставил меня задуматься – принадлежат эти слова ей или кому-то еще?

Никому нельзя говорить.

– Кэсси…

– Я не стану, – сообщила я ей. – Обещаю.

Глядя на нее, я невольно задумалась, сколько раз Слоан в детстве слышала, что ее происхождение должно оставаться тайной. Сколько раз она наблюдала издалека за Аароном или его отцом.

– Высока вероятность, что сейчас ты составляешь мой психологический портрет, – отметила Слоан.

– Профессиональный риск, – ответила я. – И, кстати, о профессиональных рисках, есть какие-то мысли насчет чисел на запястьях жертв?

То, как работал мозг Слоан, было непостижимо для большинства людей. Я хотела напомнить ей, что здесь, среди нас, это хорошо.

Слоан ухватила наживку.

– У первых двух жертв – 3213 и 4558. – Она пожевала нижнюю губу, затем продолжила: – Одно четное число, одно нечетное. Четыре разряда. Оба не относятся к простым числам. У 4558 восемь делителей – 1, 2, 43, 53, 86, 106, 2279 и, разумеется, 4558.

– Разумеется, – сказала я.

– У 3213, напротив, шестнадцать делителей, – продолжала Слоан.

Прежде чем она успела перечислить все шестнадцать, я перебила:

– А у третьей жертвы?

– Верно, – произнесла она, принимаясь расхаживать по комнате. – На запястье третьей жертвы было написано 9144. – Ее синие глаза смотрели куда-то вдаль, так что мне стало ясно, что ожидать высказываний на понятном английском в ближайшее время не стоит.

«Цифры для тебя важны, – подумала я, обращаясь к убийце. – Цифры – это самое важное».

Лишь немногие элементы образа действий убийцы оставались постоянными. Виктимология не давала ничего. «Ты убил одну женщину и двух мужчин. Первым двоим – за двадцать. Третьему – почти восемьдесят». Каждый раз он убивал в новом месте и использовал новый метод.

Единственной константой были цифры.

– Может, это даты? – спросила я у Слоан.

Слоан на мгновение перестала расхаживать.

– 4558. Пятое апреля 1958 года. Это была суббота. – Я буквально видела, как она просматривает свои энциклопедические знания в поисках сведений об этой дате. – 5 апреля 1951-го Розенбергов приговорили к смертной казни как советских шпионов. В 1955 году в этот день Черчилль ушел с поста премьер-министра, но в 1958-м… – Слоан покачала головой. – Ничего.

– Тук-тук. – Лия объявила о своем появлении так, как делала это всегда – не давая никому возразить, прежде чем она войдет в комнату. – Я с новостями.

Лия меняла личности так же легко, как обычные люди – одежду. После того как мы прибыли, она переоделась в красное платье. Волосы уложила в сложно закрученный узел. Теперь она выглядела утонченной и слегка опасной.

Ничего хорошего это не предвещало.

– Новости, – продолжила Лия, медленно улыбаясь, – включают некоторые восхитительные подробности того, где наша дорогая Кассандра Хоббс провела рождественские каникулы.

Лия знала. Про мою мать. Про тело. Грудь будто сдавило тисками, которые затягивались сантиметр за сантиметром, пока мое дыхание не стало невыносимо поверхностным.

Через несколько секунд Лия фыркнула.

– Ну правда же, Кэсси. Тебя не было две недели, и ты будто забыла все, чему я тебя учила.

«Она врала, – осознала я. – Когда Лия сказала, что новости у нее обо мне – она соврала». Насколько я ее знала, может, новостей вообще никаких и нет.

– Однако интересно, – продолжила Лия, глядя на меня острым орлиным взглядом, – что ты мне поверила. А значит, можно предположить, что случилось действительно что-то интересное, пока ты была дома.

Я ничего не сказала. В присутствии Лии лучше молчать, чем пытаться соврать.

– Так какие тогда новости? – с любопытством спросила Слоан. – Или ты это просто чтобы разговор поддержать?

Вот как это теперь называется.

– Новости определенно есть, – объявила Лия, поворачиваясь к двери и направляясь к выходу из номера. Я взглянула на Слоан, и мы поспешили следом. Когда мы завернули за угол, Лия наконец соизволила поделиться:

– У нас посетительница, – беззаботно произнесла она. – И новость в том, что она очень недовольна.

Глава 9

Агент Стерлинг стояла посреди роскошной гостиной номера «Ренуар», подняв брови так высоко, что они почти сливались с линией волос.

– Это так ты понимаешь слово «неприметный»? – спросила она у Джуда.

Джуд прошел на кухню и запустил кофеварку. Он знал агента Стерлинг, когда она была еще ребенком.

– Расслабься, Ронни, – сказал он. – Никто и не подумает, что пятеро избалованных подростков и старик, которые сняли номер стоимостью четыре тысячи за ночь, как-то связаны с ФБР.

– Учитывая среднегодовую зарплату агента ФБР, – вставила Слоан, прежде чем агент Стерлинг успела что-то сказать, – это вполне убедительно.

В комнату вошел Майкл, на котором не было ничего, кроме плавок и пушистого белого халата.

– Агент Стерлинг, – произнес он, изобразив, будто приподнимает шляпу, – я так рад вас здесь видеть. – Он окинул ее быстрым оценивающим взглядом. – Вы испытываете раздражение, а также тревогу и еще немного проголодались. – Он пересек комнату и взял пиалу с фруктами. – Яблочко?

Стерлинг строго взглянула на него.

Майкл взял яблоко себе и откусил.

– Не переживайте насчет нашего прикрытия. – В комнату вошел Дин, и Майкл жестом показал сначала на него, а потом на остальных. – Я VIP-гость. Они моя свита.

– Четыре подростка и бывший морпех, – сказала агент Стерлинг, скрестив руки на груди. – Вот твоя свита.

– Изысканные обитатели «Мэджести» не знают, что это подростки, – возразил Майкл. – Дину и Лии на вид слегка за двадцать. К тому же, – добавил он, – я могу убедить их, что Джуд – мой дворецкий.

Джуд в ответ на это лишь слегка приподнял брови и молча налил себе кофе.

– Если кто-то спросит, – обратился к нему Майкл, – тебя зовут Альфред.

Агент Стерлинг, похоже, осознала, что потеряла контроль над ситуацией. Вместо того чтобы спорить с Майклом, она пересекла комнату и присела на подлокотник дивана. Затем кивнула нам и подождала, пока мы выполним невысказанный приказ. Мы тоже уселись. Она выбрала место так, чтобы оказаться выше нас и смотреть на нас сверху вниз.

Вряд ли это было случайно.

– Потенциально значимые лица. – Агент Стерлинг положила толстую папку на кофейный столик, а затем снова сунула руку в свой кейс. – Схемы первых двух мест преступлений. – Она передала их мне, а я – Слоан. Наконец она достала DVD. – Запись с камер наблюдения «Розы Пустыни», на этаже, где расположено казино, час до и час после момента убийства Юджина Локхарта.

– Это все? – спросила Лия. – Это все, что вы нам принесли? – Она откинулась на стуле и закинула ноги на кофейный столик из красного дерева. – Похоже, вы прямо хотите, чтобы я сама искала себе развлечения.

Материалы, которые передала нам агент Стерлинг, займут Слоан надолго. Мы с Дином можем разобрать данные, которые они собрали на потенциальных фигурантов дела. Даже Майкл сможет просматривать записи системы видеонаблюдения в поисках необычных проявлений эмоций.

Но Лии нужны были интервью со свидетелями – или, по крайней мере, их расшифровки.

– Мы над этим работаем, – сообщила агент Стерлинг. – Мы с Бриггсом будем сами проводить допросы. Я позабочусь, чтобы были записи. Если нам понадобится что-то уточнить, ты узнаешь первой. А пока что, – она встала и окинула взглядом внушительный, просторный номер, – наслаждайся проживанием в отеле и не попадай в неприятности.

Лицо Лии выражало исключительно невинность – и чересчур убедительно.

Стерлинг направилась к двери. По дороге она остановилась, чтобы поговорить с Джудом. Обменявшись с ним парой фраз, она обернулась ко мне:

– Кэсси? На пару слов.

Чересчур отчетливо ощущая, как другие смотрят на меня, я подошла к стоящей в дверях агенту Стерлинг. Она вложила мне в руку флешку. – Здесь вся новая информация по делу твоей матери, – тихо сказала она.

Несмотря ни на что. Много лет я не позволяла себе вспоминать эти слова. А теперь я не могла думать ни о чем, кроме них. Всегда и вечно, несмотря ни на что.

– Вы просмотрели файлы? – спросила я агента Стерлинг, чувствуя, как пересохло во рту.

– Просмотрела.

Я крепче сжала флешку, словно какая-то часть меня боялась, что Стерлинг ее отберет.

– Джуд сказал, что велел тебе не смотреть файлы в одиночестве. Кэсси, если хочешь, чтобы я была рядом в этот момент, у тебя есть мой телефон. – С этими словами Стерлинг выскользнула за дверь, оставив меня наедине со всеобщим любопытством.

Я заставила себя не обращать внимания на взгляды, которые на меня бросали Майкл и Лия, на то, как на меня смотрел Дин. Часть меня хотела пройти мимо, закрыться в комнате и просмотреть содержимое флешки, которую я держала в руке, прочитать все, запомнить, поглотить все это.

Часть меня не знала, готова ли я к тому, что найду.

Изо всех сил стараясь не дать этим мыслям проступить на моем лице, я подошла к остальным и посмотрела на документы по нашему нынешнему делу, которые принесла агент Стерлинг.

– Пора браться за работу.

Глава 10

ФБР собрало материалы местного отделения полиции на пятерых человек, потенциально связанных с убийством Александры Руис и Сильвестра Уайльда. Я начала с первого файла.

– Томас Уэсли, – сказала я, надеясь, что другие последуют моему примеру и сосредоточатся на деле. Я коснулась портрета этого человека – агент Бриггс показывал его нам во время полета.

– Самодовольный, – объявил Майкл, взглянув на фото. – И гиперчувствительный.

Запомнив наблюдения Майкла на будущее, я просмотрела материалы. Уэсли создал и продал не менее трех интернет-стартапов. У него было восьмизначное состояние – уже почти девятизначное. Он профессионально играл в покер больше десяти лет – и за последние три года поднялся в рейтинге, выиграв несколько международных состязаний.

Умный. Любит соревноваться. Я оценила, как Уэсли был одет на фото, и добавила к этому комментарий Майкла. Тебе нравится побеждать. Нравится справляться с вызовами.

Судя по вечеринке, которую он устроил на Новый год, также он любил женщин, избыток роскоши и жить лучшую жизнь.

– О чем ты думаешь? – спросила я Дина. Он сидел рядом, излучая тепло и уверенность, и читал, заглядывая мне через плечо и ни о чем не спрашивая – хотя определенно обдумывал мой разговор со Стерлинг.

– Думаю, нашему субъекту нравятся вызовы, – тихо ответил Дин.

Совсем как Томасу Уэсли.

– Сколько наших фигурантов приехали сюда на соревнования по покеру? – спросила я. Выделить потенциальных подозреваемых намного проще, если среди тех, чей психологический портрет ты составляешь, есть разнообразие. По определению любой человек, способный играть в покер на элитном уровне, будет крайне умным, умеющим маскировать эмоции и способным идти на просчитанный риск.

Лия пролистала бумаги большим пальцем.

– Четверо из пяти. А пятая – Тори Ховард, фокусница. Четыре знатока блефа и иллюзионистка. – Лия улыбнулась. – Мне нравятся сложные задачи.

«Ты методичный, – подумала я, снова возвращаясь к мыслям о субъекте. – Ты планируешь на шесть шагов вперед. Тебе в кайф, когда ты видишь, как эти планы приносят плоды».

В большинстве дел, над которыми мы работали в последние несколько месяцев, убийцы напрямую утверждали свою власть над жертвами. Они подавляли жертв силой. Они выбирали жертв, выслеживали их и убивали, глядя им в лицо.

Этот субъект действовал иначе.

– Фигуранты номер два, три и четыре. – Майкл снова вернул меня в настоящее, разложив файлы на кофейном столике. – Или, как я предпочел бы их называть, – продолжил он, бросая короткие взгляды на фотографии, – Ретивый, Наивный и Архитектор вашего краха.

Фигурант, которого Майкл назвал «Архитектор вашего краха», оказался единственной женщиной из троих. У нее были медово-рыжие волосы, слегка вьющиеся, и глаза, которые казались слишком большими для ее лица. С первого взгляда она сошла бы за подростка, но досье сообщало, что ей двадцать пять.

– Камилла Хольт. – Я помолчала, прочитав имя. – Почему мне кажется, что я про нее слышала?

– Потому что она не игрок в покер, – ответила Лия. – Она актриса.

Досье подтвердило ее слова. Камилла получила классическое актерское образование, окончила бакалавриат по литературе эпохи Шекспира и сыграла небольшие, но одобренные критиками роли в нескольких известных фильмах.

Она не слишком вписывалась в психологический портрет типичного игрока в покер.

«Тебе не нравится, когда на тебя вешают ярлыки», – подумала я. Согласно досье, для Камиллы это было второе крупное соревнование. В первом она прошла дальше, чем ожидалось, но не выиграла.

Я обдумала то, что Майкл сказал о ее выражении лица. Неопытному зрителю не показалось бы, что она что-то задумала. Она выглядела мило.

«Тебе нравится, когда тебя недооценивают». – Я покрутила эту мысль в голове, пока листала следующие два досье, просматривая данные, которые ФБР собрало на доктора Дэниэла де ла Круза (Ретивый) и предположительно наивного Бо Донована, который на фото выглядел скорее хмурым.

Де ла Круз преподавал прикладную математику. В полном соответствии с оценкой Майкла он, похоже, подходил и к покеру, и к своей области исследований с четкой, как луч лазера, фокусировкой и упорством, с которым не могли тягаться коллеги.

Бо Донован, напротив, в свой двадцать один год работал мойщиком посуды. Он принял участие в квалификационном турнире здесь, в «Мэджести», две недели назад. Он выиграл, и так ему достался слот любителя в грядущем покерном чемпионате.

– Может, разыграем по ролям? – спросила Лия. – Чур, я актриса. Дин может стать посудомойщиком, который остальным не ровня. Слоан – профессор математики, а Майкл – плейбой-миллионер.

– Разумеется, – откликнулся Майкл.

Я взяла последнее досье – на Тори Ховард. Кроме нее, все были элитными игроками в покер.

Фокусница.

– Мне скучно, и скоро станет реально скучно, – объявила Лия, когда стало ясно, что остальные не собираются соглашаться на ее предложение. – И, полагаю, все мы знаем, что это не приводит ни к чему хорошему. – Она встала, разгладила красное платье, а другой рукой схватила диск. – На видео, может, по крайней мере, что-то происходит.

Лия сунула диск в стоявший рядом проигрыватель. Слоан смотрела со своего места на полу, снизу вверх. Запустилось воспроизведение. На разделенном экране показывались записи сразу с восьми камер. Слоан встала, ее глаза быстро метались туда-сюда – она впитывала данные, отслеживала сотни людей, некоторые из которых стояли, а некоторые – переходили из кадра в кадр.

– Вот. – Слоан протянула руку к пульту и нажала на паузу. Я не сразу поняла, куда именно она смотрит.

Юджин Локхарт.

Он сидел перед «одноруким бандитом». Слоан перемотала вперед. Я не отводила взгляда от Юджина. Он не двигался с места, снова и снова играя на одном и том же автомате.

Но потом что-то изменилось. Он обернулся.

Слоан включила замедленное воспроизведение. Я посмотрела, что видно на других камерах. Что-то движущееся промелькнуло сначала на одной, затем на второй.

Стрела.

Мы увидели, как она вонзается в грудь старика. Я не позволила себе отвернуться.

– Угол входа, – пробормотала Слоан, – расположение камер… – Она перемотала запись и запустила снова.

– Стоп, – вдруг сказал Майкл. Слоан не остановила запись, и тогда он сам взял пульт и стал перематывать назад, кадр за кадром.

– Видишь кого-нибудь знакомого? – спросил он.

Я окинула взглядом кадры с разных камер.

– Внизу справа. – Дин заметил первым. – Камилла Хольт.

Глава 11

Следующие шесть часов мы провели, зарывшись в материалы. Слоан и Майкл снова и снова просматривали видео. Мы с Дином изучили последнее досье, затем перечитали остальные более внимательно. Нашли о Камилле Хольт все, что можно было найти онлайн. Я просматривала одно интервью за другим. Она заявляла, что работает по системе Станиславского, перевоплощаясь в своих персонажей на все время, пока снимается в какой-то роли.

Тебе нравится примерять оболочку других людей. Тебя восхищает, как работает человеческий ум, как он ломается, как люди переживают то, с чем вообще никто не должен сталкиваться.

Это читалось в ролях, которые она выбирала: сумасшедшая женщина, ожидающая смертной казни; мать-одиночка, которая переживает потерю единственного ребенка; бездомная девочка-подросток, которая превращается в мстителя, пережив насилие.

«Итак, Камилла, – подумала я, – какую роль ты играешь теперь?» Судя по нашим данным, она была на вечеринке, где убили Александру. Значит, она присутствовала как минимум при двух из трех убийств.

– Хватит. – Джуд по большей части не отвлекал нас, наблюдал, но не вмешивался. Теперь он протянул руку к пульту и выключил телевизор. – Вашим мозгам нужно время переварить информацию, – грубовато сказал он. – А вашим желудкам нужна еда.

Мы стали возражать. Но это нам не очень помогло.

После того как мы заставили себя оторваться от материалов, Лия «предложила», чтобы мы со Слоан переоделись к ужину, и я восприняла это как угрозу, что она выберет для меня наряд, если я не послушаюсь. Не рискуя искушать судьбу – и чувство стиля Лии, – я надела платье. Когда я складывала джинсы, из кармана выпала флешка, которую дала мне агент Стерлинг. Я наклонилась, чтобы поднять ее, почти ожидая, что Слоан выйдет из ванной и застанет меня на месте преступления.

Но этого не случилось.

Я заставила себя раскрыть ладонь и посмотрела на флешку. Как бы я ни старалась погрузиться в расследование, это по-прежнему значило не меньше. Я хотела посмотреть файлы – мне нужно было их посмотреть, – но теперь, когда я держала ответы в руке, меня будто парализовало.

«Когда люди спрашивают меня, почему я делаю то, что делаю, – прошептал голос Лок в моей памяти, – я рассказываю им, что пошла в ФБР, потому что убили человека, которого я любила».

Воспоминания превратились в ощущения: отражение света на лезвии ножа, блеск в глазах Лок. Флешбэки иногда происходили совершенно непредсказуемо – и я никак не могла их предотвратить, только переждать.

«Я должна была убить ее, – продолжала Лок в моей памяти, охваченная безумным желанием стать той, кто убьет мою мать. – Это должна была быть я».

Меня пробрала дрожь. Когда я вернулась в настоящее, ладони взмокли от пота, и я невольно проскользнула в сознание Лок. «Если бы вы были здесь, если бы вы получили доступ к новой информации по делу матери, – подумала я, – вы бы нашли человека, который убил ее. Вы бы убили его за то, что он убил ее».

Я сглотнула, подавляя эмоции, которые поднимались внутри меня, а потом взяла ноутбук и направилась в номер. Джуд запретил мне смотреть файлы в одиночку. «Я не одна», – сказала я себе. На самом деле я никогда не одна.

Часть меня навсегда осталась в той забрызганной кровью гримерной вместе с матерью. Часть меня навсегда осталась в убежище с Лок.

Я подошла к двери номера и уже собралась ее открыть, намереваясь ускользнуть в коридор. Мне хватит всего нескольких минут, чтобы посмотреть… Мысль оборвалась на середине, когда я увидела, что коридор рядом с нашим номером уже занят.

Лия стояла, прислонившись к стене и скрестив ноги, в туфлях на десятисантиметровых каблуках.

– Мы оба знаем, что, когда ты сказал Кэсси, что с тобой в целом все в порядке, ты врал.

Со своего места, лишь чуть приоткрыв дверь, я не видела Майкла, но могла представить, с каким именно выражением лица он ответил:

– А по мне похоже, что я не целый?

По-прежнему прислонившись к стене, Лия распрямила ноги.

– Сними рубашку.

– Я польщен, – ответил Майкл. – Правда.

– Сними чертову рубашку, Майкл.

За этим последовала тишина. Я услышала тихий шорох, а потом Лия исчезла из поля зрения.

– Что ж, – сказала Лия, и ее голос звучал достаточно легко, чтобы меня пробрала дрожь. – Это…

– Инструмент влияния, – договорил за нее Майкл.

У Лии была привычка говорить о самых важных вещах так, будто они не имеют никакого значения. Я приоткрыла дверь чуть сильнее и увидела, как Майкл застегивает рубашку.

Его грудь и живот под ней были покрыты синяками.

– Инструмент влияния, – тихо повторила Лия. – Ты не говоришь Бриггсу, а в обмен твой отец…

– Он очень щедрый.

Слова Майкла ранили меня. Машина, которую он вел, этот отель – вот как отец отплатил за тот ущерб, который ему нанес?

Ты заставляешь его платить, потому что можешь. Ты заставляешь его платить, потому что тогда ты, по крайней мере, чего-то стоишь.

Я сглотнула поднимающийся в горле ком печали и гнева и сделала шаг назад. Я не думала о том, что подслушиваю, пока не услышала что-то, чего не имела права слышать.

Я услышала, как Лия сказала:

– Мне жаль.

– Не ври, – ответил Майкл. – Тебе это не идет.

Дверь со щелчком закрылась. Я стояла, глядя на нее, пока кто-то не подошел сзади. Не оборачиваясь, я поняла, что это Дин.

Я всегда знала, когда это был Дин.

– Флешбэк? – тихо спросил он. Дин знал признаки точно так же, как я могла определить, когда его поглощали собственные кровавые воспоминания.

– Несколько минут назад, – призналась я.

Дин не прикоснулся ко мне, но я ощущала тепло его тела. Я хотела повернуться к нему, повернуться к этому теплу. Я не имела права выдавать секрет Майкла. Но я могла поделиться с Дином собственной тайной – если только смогу заставить себя обернуться. Если только смогу заставить себя произнести это вслух.

У меня был флешбэк, потому что я думала о маме. Я думала о маме, потому что полиция нашла тело.

– Ты умеешь помогать другим, – прошептал Дин у меня за спиной. – Но ты не позволяешь другим помогать тебе.

Он составлял мой психологический портрет. Я разрешала ему это делать.

– Когда ты была ребенком, – продолжал он ровно и тихо, – мать научила тебя наблюдать за другими. Еще она научила тебя не привязываться.

Этого я ему не говорила – не вслух. Наконец я повернулась к нему. Его карие глаза встретили мой взгляд.

– Она была для тебя целым миром, твоей альфой и омегой, а потом ее не стало. – Его большой палец мягко скользнул по моему подбородку. – Если бы ты позволила твоему отцу и его семье тебе помочь, это было бы для тебя худшее предательство. Позволить хоть кому-то тебе помогать превратилось бы для тебя в предательство.

Я оказалась в семье незнакомых мне людей – шумных, эмоциональных, чрезмерно заботливых чужих людей. Я не могла разделить с ними свое горе. Ни с ними. Ни с кем-то еще.

Ты не станешь делать это одна. На этот раз слова Джуда прозвучали для меня не как приказ. Они стали напоминанием. Мне больше не двенадцать лет. Я не одна.

Я сосредоточилась на прикосновении Дина. Я закрыла глаза и наконец смогла произнести это вслух:

– Нашли ее тело.

Глава 12

– Если бы я мог как-то помочь тебе, я бы это сделал. – Дин слегка запнулся на последнем слове. В его памяти были свои темные углы и страшные переживания. У него были свои шрамы – видимые и невидимые.

Я положила ладонь на его шею, ощутила пульс под моими пальцами, медленный и равномерный.

– Я знаю.

Я знала, что он взял бы это на себя, если бы мог.

Я знала, что он знает: «лучшего» варианта даже не рассматривается.

Дин не мог стереть отметины, которые мое прошлое оставило на мне, и точно так же я не могла сделать это для него. Он не мог забрать мою боль, но он ее видел.

Он видел меня.

– Ужин? – Слоан распахнула дверь, совершенно не замечая эмоций, отражавшихся на моем лице и на лице Дина.

Я опустила руку, еще мгновение смотрела в темные глаза Дина, а потом кивнула.

– Ужин.

* * *

Пока официантка вела нас к нашему столику в пятизвездочном суши-ресторане при «Мэджести», я попыталась стереть со своего лица все следы разговора с Дином.

Лия заняла место первой, и теперь ее пальцы лениво описывали круги вокруг основания пустого бокала. Майкл присел рядом с ней. Они оба излучали присущую им ауру бесстрашия и самообладания, как будто, если бы кто-то уронил кобру посреди стола, они бы так и остались сидеть – Лия все так же обводила бы пальцем бокал, а Майкл изысканно развалился в кресле.

Я села напротив, надеясь, что наши с Майклом взгляды не пересекутся. После того как я сначала подслушала его разговор с Лией, а потом рассказала Дину новости о деле матери, я чувствовала себя истощенной, опустошенной и в то же время наполненной туго сплетенными эмоциями, которые едва сдерживались где-то внутри, как граната, готовая разорваться.

Возьми это под контроль, Кэсси. Если ты это чувствуешь, он это видит. Просто не чувствуй.

– Могу ли я рассказать вам о нашем специальном меню? – Официантка подошла к нам. Мы вшестером успели заказать напитки и еду, и только потом Майкл удостоил вниманием мою половину стола. Я ощущала, как он внимательно рассматривает мое лицо. Он бросил короткий взгляд на Дина, затем снова посмотрел на меня.

– Что ж, Колорадо, – задумчиво произнес Майкл. – Твоя шея и подбородок слегка напряжены, взгляд опущен, брови чуток нахмурены.

Под его взглядом я ощущала себя обнаженной, уязвимой.

Я злюсь. Я злюсь, потому что полиция нашла тело, и злюсь, что им понадобилось на это пять лет. Я злюсь из-за того, что твой отец сделал с тобой.

– Тебе грустно, ты злишься, и тебе меня жалко. – В голосе Майкла проступило напряжение. Он был не из тех, кто позволяет другим себя жалеть.

Ничто не причинит тебе боль, если ты не позволишь.

– А ты, – продолжил Майкл, лениво показав палочкой для еды на Дина, – переживаешь один из своих типичнейших моментов: ненавидишь себя, ощущаешь свою неадекватность, есть. Желание и страх, есть. Обжигающий гнев, который неустанно кипит в глубине.

– Когда вы теряете пульт от телевизора, в четырех процентах случаев он оказывается в морозилке! – громко выпалила Слоан.

Майкл взглянул на нее. Что бы он ни увидел, это убедило его, что сейчас не время мутить воду между мной и Дином. Он повернулся к Джуду и сказал:

– Думаю, сейчас вы должны сказать: «Вот почему нам не достается хороших вещей».

Дин, сидевший рядом, фыркнул, и напряжение, царившее за столом, рассеялось.

– Посмотрите, кто пришел. – Лия кивнула на бар. Я повернулась, чтобы посмотреть. Камилла Хольт. Она сидела за стойкой в черных шортах и топе с открытой спиной, потягивала красный напиток и разговаривала с какой-то женщиной.

– Фигурант номер пять, – пробормотал Дин, покосившись на подругу Камиллы. – Тори Ховард.

Рядом с Камиллой Тори Ховард – фокусник и конкурент нашей второй жертвы – пила пиво из бутылки. Ее волнистые темные волосы казались влажными, словно она только что вышла из душа. Ничего сложного, ничего лишнего. Я попыталась состыковать это с тем фактом, что она выступала на сцене, была иллюзионисткой, проворачивала масштабные трюки.

– Вот поэтому, – пробормотал Джуд, – нам не достается хороших вещей.

Он попытался отвлечь нас от нашей работы – и вот она, наша работа, сидит прямо в баре.

– Мистер Шоу. – Голос официантки отвлек меня от мыслей. Я взглянула в сторону входа в ресторан, ожидая увидеть Аарона. Вместо этого я увидела человека, который выглядел как Аарон, постаревший на тридцать лет. Густые светлые волосы тронуты сединой. Губы застыли в неизменной полуулыбке. Костюм-тройку он носил с той же непринужденностью, с какой обычные люди носят футболку и джинсы.

Отец Аарона. У меня скрутило желудок, потому что, если это был отец Аарона, то это был и отец Слоан.

Рядом с ним стояла женщина со светло-коричневыми волосами, изысканно уложенными на затылке. Она держала на руках маленькую девочку не старше трех или четырех лет. Девочка выглядела кореянкой, с прекрасными темными волосами и огромными глазами, которые впитывали все. «Их дочь, – поняла я. – Младшая сестра Аарона». Официантка провела всех троих к столику рядом с нашим, и я задумалась о том, знает ли Слоан, что ее отец усыновил ребенка.

Я отчетливо ощутила мгновение, когда Слоан заметила их. Она замерла. Под столом я коснулась ее руки. Она сжала мои пальцы – так сильно, что стало больно.

Через несколько минут на нашем столике появилась еда. С огромным усилием Слоан отпустила мою руку и отвела взгляд от счастливой троицы, как раз когда Аарон пробрался на свободное место за столом, присоединяясь к своей семье.

Его семье. Не ее.

Я попыталась поймать взгляд Слоан, но она не смотрела на меня. Она сосредоточила все свое внимание на стоявших перед ней суши, тщательно разбирая их, разделяя каждый ролл на составные части. Авокадо. Лосось. Рис.

За баром Камилла и Тори допивали напитки. Потом они собрали свои вещи и повернулись в нашу сторону. Я заметила две вещи. Во-первых, шею Камиллы украшала толстая серебряная цепь – длинная, в несколько оборотов.

Во-вторых, Аарон Шоу заметил Камиллу.

Глава 13

Через пять минут после того, как Камилла Хольт и Тори Ховард вышли из ресторана, Аарон тоже ушел. Еще через полчаса мистер Шоу повел свою радостную дочку через весь зал к бару, чтобы угостить ее вишней. Когда отец и дочь вернулись на свои места, я поняла, что Шоу заметил присутствие Слоан. Он не дрогнул, не сбился с шага.

Но интуиция подсказывала мне, что он ее узнал.

Этот человек излучал власть и контроль. Судя по тому, каким вырос его сын, я готова была поставить на то, что он знал обо всем происходившем в этом казино. «Аарон может не знать, что Слоан твоя дочь, но вы знаете. Вы всегда знали».

Слоан, сидевшая рядом, казалась такой уязвимой и беззащитной, что на нее больно было смотреть.

– Слоан? – тихо произнес Майкл.

Она заставила уголки губ приподняться, мужественно пытаясь улыбнуться.

– Я перевариваю, – сообщила она Майклу. – Это мое переваривательное лицо, вот и все.

Майкл не стал настаивать и добиваться ответа, как стал бы в разговоре со мной или Дином.

– Твое переваривательное лицо симпатичное, – заявил он.

Слоан принялась сосредоточенно рассматривать свои колени. К моменту, когда принесли десерт, она занялась тем, что двигала пальцем вверх-вниз по поверхности своей юбки. Я не сразу поняла, что она пишет цифры.

3213. 4558. 9144.

Мне стало интересно, насколько сильно Слоан увлекалась цифрами в такие моменты, как этот, когда числа были легкими, а люди – сложными.

– Что ж, – сказала Лия, зачерпывая ложкой мятное мороженое. – Лично я готова отправиться спать. Также я обдумываю возможность уйти в монастырь, чтобы больше не думать о шопинге.

– Я не пойду с тобой по магазинам, – мрачно сказал Дин.

– Потому что боишься, что я попытаюсь добавить цвета в твой гардероб? – с невинным видом спросила Лия.

Слоан по-прежнему выписывала кончиком пальца на ткани юбки число за числом.

– Сколько в Лас-Вегасе магазинов? – спросила Лия. – Слоан, ты знаешь?

Вопрос был проявлением доброжелательности со стороны Лии – хотя ей бы не понравилось, что я посчитала ее доброй.

– Слоан? – повторила Лия.

Слоан подняла взгляд от своих коленей.

– Салфетки, – сказала она.

– Не совру, если скажу, – вставил Майкл, – что я и не подозревал, что это число.

– Мне нужны салфетки. И ручка.

Джуд выудил шариковую ручку из кармана и протянул ей. Дин сходил к бару и принес несколько салфеток.

3213. 4558. 9144. Как только Дин передал ей салфетки, Слоан тут же нацарапала на них числа – каждое на отдельной.

– Это не три, – сказала она. – Это тринадцать. Он отрезал единицу. Не знаю, почему.

Он – то есть субъект. Слоан не была профайлером. Ее никогда не учили говорить о преступнике «я» или «ты».

– Вот почему я не заметила раньше. – Слоан добавила вертикальную линию к первому числу. – Это не 3213, – сказала она. – Это 13213. – Она взялась за следующую салфетку. – 4558. 9144. – Она начала разбивать числа на пары. – Тринадцать. Двадцать один. Тридцать четыре. Пятьдесят пять. Восемьдесят девять. – Наконец она обвела последние три разряда. – Сто сорок четыре. – Она подняла взгляд от салфеток. Ее глаза ярко горели, словно она нашла объяснение всему. – Это последовательность Фибоначчи.

Долгая пауза.

– А последовательность Фибоначчи – это, собственно говоря, что? – спросила Лия.

Слоан нахмурилась, наморщила лоб. Ей явно не приходило в голову, что остальные могут не знать, что такое последовательность Фибоначчи.

– Это последовательность чисел, которая выводится по обманчиво простой формуле, когда каждый последующий член вычисляют, сложив два предыдущих. – Слоан шумно втянула воздух. – Последовательность Фибоначчи проявляет себя в мире природы: в устройстве шишек, в пчелиных семействах, в раковинах моллюсков, в лепестках цветов.

На другом конце комнаты появился человек в костюме и с наушником. Он прошел мимо официантки. Даже если бы я не провела последние несколько месяцев в обществе агентов ФБР, я бы признала в нем сотрудника службы безопасности.

Когда человек – единственный вооруженный в помещении, у него меняется походка.

– Последовательность Фибоначчи повсюду, – продолжала Слоан. Человек с наушником подошел к мистеру Шоу и наклонился, шепча что-то ему на ухо. Владелец казино тщательно контролировал выражение лица, но, проследив за моим взглядом, Майкл, наверное, заметил что-то, чего не видела я. Он вскинул брови.

– Она прекрасна, – продолжала Слоан. – Она совершенна.

Я посмотрела в глаза Майклу, сидевшему напротив. Он выдерживал мой взгляд несколько секунд, а затем поднял палец.

– Счет, пожалуйста.

Глава 14

Визитная карточка субъекта приобретала совершенно новое значение. Я предполагала, что числа могут быть для него чем-то личным. Но, если это действительно часть какой-то знаменитой математической последовательности, есть вероятность, что их назначение не в том, чтобы воплотить какие-то эмоциональные потребности киллера, а в том, чтобы отправить сообщение.

Что это за сообщение?

Я разгладила платье рукой, и мы двинулись к главному корпусу отеля, где находилось и казино. Ты сообщаешь, что твои действия не эмоциональны? Что они так же предопределены, как числа, подставленные в уравнение?

Я едва замечала огни и звуки, которые обрушились на нас, когда мы вошли на этаж с казино.

Что ты часть природного порядка, как шишки, ракушки и пчелы?

Джуд, Дин и Слоан свернули налево, к лобби. Майкл отклонился вправо.

– За покупками? – спросил он у Лии.

Почему-то я сомневалась, что Майкл и Лия, предоставленные сами себе в Городе Грехов, займутся хождением по магазинам. Джуд, наверное, подумал то же самое, потому что строго посмотрел на обоих.

– Хочу вам сообщить, что знаю толк в моде, – сказал Майкл Джуду.

Ты что-то увидел, когда охранник подошел к отцу Слоан, Майкл. Ты попросил счет буквально сразу же. Ты не по магазинам собрался.

Дин знал меня достаточно хорошо, чтобы заметить, что я составляю чей-то психологический портрет.

– Я пойду со Слоан, чтобы позвонить Стерлинг и Бриггсу, – сказал он мне. Я услышала то, чего он не сказал вслух: Иди.

Чем бы Майкл и Лия ни собирались заняться, я хотела в этом участвовать – и отчасти потому, что вернуться в номер – значит вернуться к информации, которая ждала меня на той флешке. Дин не станет меня торопить.

Когда я буду готова, он будет рядом.

– Искренне предупреждаю. – Лия оценивающе взглянула на Дина и меня, а затем снова повернулась к Джуду. – Если заставите меня отправиться в номер прямо сейчас, существует крайне высокая вероятность, что я исполню полную версию «Баллады про Кэсси и Дина». С музыкальным сопровождением.

– А также есть крайне высокая вероятность, – добавил Майкл, – что меня заставят сопроводить данное выступление невероятно потрясающим импровизированным танцем.

Джуд, наверное, решил, что в интересах всей команды избегать этого представления любыми средствами.

– Один час, – сказал он Майклу и Лие. – Здание не покидать. Не разделяться. Не подходить ни к кому, связанному с делом.

– Я пойду с ними, – вызвалась я.

Джуд бросил на меня быстрый взгляд. Потом коротко кивнул:

– Проследи, чтобы они не спалили этот дворец дотла.

Ровно через тридцать секунд после того, как мы разошлись, Майкл подтвердил мое предположение, что его вовсе не одолело внезапное желание совершить набег на магазины. Он остановился, когда мы подошли ко входу в зону казино. Несколько секунд он стоял там, методично переводя взгляд с одной группы людей на другую.

– Что ты высматриваешь? – спросила я его.

– Любопытство. Раздражение. – Он сфокусировался на группе женщин, которые шли в нашу сторону. – Тот расслабленный вид, который люди приобретают, когда им дают бесплатные напитки как компенсацию за причиненные неудобства. – Он показал направо: – Сюда.

Мы с Лией двинулись следом. По пути Майкл продолжал сканировать лица. Пока мы пробирались от игровых автоматов к покерным столам, я ощутила, как висящие в воздухе эмоции сменились, пусть даже я не могла назвать их так точно, как Майкл.

– Приготовься, – прошептал Майкл Лии.

Через несколько секунд на нас уставился вышибала.

– Документы, пожалуйста, – произнес он. – В этом месте можно находиться с двадцати одного года.

– Какая удача, – сообщила ему Лия, – сегодня как раз мой двадцать первый день рождения. – Она произнесла эти слова с хитрой улыбкой и точно отмеренным количеством беззаботности.

– А вашим друзьям? – спросил у нее вышибала.

Лия взяла Майкла под руку.

– Мы, – сообщила она, – только что встретились. А что касается вот этой мисс, которая выглядит так невинно и мило, то я точно знаю, что фото с ее двадцать первого дня рождения, весьма инкриминирующие, ходят по Сети, и поэтому я сегодня вечером раздеваться не собираюсь.

Она только что… Мои щеки залила алая краска, когда я осознала тот факт, что да, Лия действительно намекнула, что в свой воображаемый двадцать первый день рождения я пустилась во все тяжкие.

Вышибала наклонился, чтобы получше меня рассмотреть. По крайней мере, потрясенное выражение моего лица подтверждало слова Лии.

– Тебе не поздоровится, – прошептала я в сторону Лии.

– Ты мне ничего не сделаешь, – непринужденно огрызнулась она. – Это же мой день рождения.

Вышибала улыбнулся.

– С днем рождения, – сказал он Лии.

Очко в пользу профессионального лжеца.

– Но какие-то документы мне все равно понадобятся. – Вышибала повернулся к Майклу. – Политика компании.

Майкл пожал плечами. Он сунул руку в задний карман и вытащил бумажник. Раскрыв его, продемонстрировал вышибале удостоверение, которое тот тщательно изучил. Наверное, оно выглядело подлинным, потому что потом он повернулся ко мне и Лии.

– Дамы?

Лия открыла сумочку и протянула ему не одно, а два удостоверения. Вышибала посмотрел на них и поднял бровь, глядя на Лию.

– Сегодня не ваш день рождения, – сказал он.

Лия изящно пожала плечами.

– В чем удовольствие, если праздновать совершеннолетие только один раз?

Вышибала фыркнул и вернул ей удостоверения.

– Эта часть зала закрывается, – сообщил он. – На техническое обслуживание. Если интересует покер, прогуляйтесь к столам на южной стороне.

Когда мы удалились от него на несколько метров, Майкл повернулся к Лии:

– Ну?

– Из-за чего бы ни закрывали эту часть зала, – ответила она, – дело точно не в техническом обслуживании.

Я попыталась осмыслить тот факт, что у Лии были фальшивые удостоверения на нас обеих, а потом заметила что-то в сотне метров от нас.

– Вон там, – сказала я Майклу. – Рядом с табличкой «Туалеты».

Полдюжины охранников оттесняли посетителей прочь.

– Идем, – сказал Майкл, поворачивая, чтобы зайти с другой стороны.

– В ресторане к владельцу отеля подошел человек, – произнесла я, на ходу обдумывая ситуацию. – Готова поставить тысячу долларов, что это был сотрудник его личной службы безопасности.

На мгновение воцарилось молчание, и я уже подумала, что Майкл не ответит.

– Он был мрачный, но спокойный, – наконец заключил он. – А вот Шоу-старший сначала выглядел потрясенным, потом что-то обдумывал, и у него стало такое лицо, будто ему подали тарелку гнилого мяса. Именно в таком порядке.

Мы вышли с другой стороны ряда игровых автоматов. С этого угла было четко видно, что людей разворачивали задолго до того, как они успевали подойти к туалетам.

Первого января, вдруг подумалось мне. Второго января. Третьего января.

– Три тела, в трех казино, за три дня. – Я осознала, что произнесла эти слова вслух, только когда ощутила на себе взгляды Майкла и Лии. – Сегодня четвертое.

Словно подтверждая мои слова, охранник отошел в сторону, пропуская мистера Шоу. Он был не один. Даже издали я видела, что его сопровождают двое в костюмах.

Стерлинг и Бриггс.

Ты

1/1.

1/2.

1/3.

1/4.

Ты раздеваешься и входишь в душ, позволяя обжигающим брызгам ударить тебе в грудь. Вода недостаточно горяча. Она должна причинять боль. Обжигать.

Недостаточно.

На этот раз была кровь.

1/1.

1/2.

1/3.

1/4.

Это она виновата. Если бы она сделала все, как нужно, проливать кровь не пришлось бы.

1/1.

1/2.

1/3.

1/4.

Это она виновата – она разгадала тебя.

Это она виновата – она сопротивлялась.

Ты закрываешь глаза и вспоминаешь, как подошел сзади. Ты вспоминаешь, как твои руки сжали ее цепочку. Ты вспоминаешь, как она боролась.

Ты вспоминаешь момент, когда она перестала.

Ты вспоминаешь кровь. А потом, когда ты открываешь глаза и смотришь на покрасневшую, раздраженную собственную кожу, ты знаешь, что настолько горячая вода должна причинять боль. Ты должен гореть.

Но негоришь.

На твоем лице медленно расплывается улыбка.

1/1.

1/2.

1/3.

1/4.

Ничто не может причинить тебе боль. Скоро они увидят. Все увидят.

И ты станешь богом.

Глава 15

Я не спала до двух ночи – сидела на диване, смотрела на телефон на столике и ждала, что Стерлинг и Бриггс позвонят и расскажут нам, что нашли в том туалете.

«Техническое обслуживание», – говорил вышибала.

Для технического обслуживания ФБР не вызывают.

Мои мысли вернулись к неизвестному субъекту. Ты делаешь все по расписанию. Ты не остановишься. Ты будешь убивать по одному в день, каждый день, пока мы тебя не поймаем.

– Не спится? – тихо спросил кто-то. Я подняла взгляд и увидела силуэт Дина в дверях. На нем была потертая белая футболка, такая тонкая и облегающая, что я видела, как под ней ровно поднимается и опускается его грудная клетка.

– Не спится, – эхом повторила я. И тебе тоже. Лицо Дина покрывал тонкий слой пота – он явно делал приседания, отжимания или еще какие-то упражнения снова и снова, чтобы заглушить шепот собственной памяти.

То, что снова и снова повторял ему его отец, серийный убийца.

– Не могу перестать думать о том, что в том туалете наверняка было тело, – сказала я, делясь с ним источником своей бессонницы, чтобы он отвлекся от своей собственной. – Все жду, что Бриггс и Стерлинг позвонят.

Дин вышел из тени.

– Нам разрешено работать над активными делами. – Он шагнул ко мне. – Но это не значит, что они обязаны нас использовать.

Дин говорил это себе в той же степени, что и мне. Когда я составляла психологический портрет, я словно влезала в чужую шкуру. Когда это делал Дин, он переключался на образ мыслей, который въелся в него в детстве, – погружался во тьму, которую он держал под замком. Никто из нас не умел отступать. Никто из нас не умел ждать.

– Я все думаю о первых трех жертвах, – продолжила я, отмечая, каким хриплым стал голос. – Все думаю, если бы мы не пошли на тот ужин, если бы работали упорнее, если бы я…

– Если бы ты сделала что?

Я ощущала исходящее от Дина тепло.

– Что-то. – Это слово вырвалось у меня изо рта.

Агент Стерлинг однажды сказала мне, что я самая большая обуза для команды, потому что я чувствую все по-настоящему. Майкл и Лия мастерски умели маскировать свои эмоции и заставлять себя чувствовать безразличие. Дин прошел через кошмар, когда ему было двенадцать, и убедил себя, что он ходячая бомба с часовым механизмом, что если он даст волю чувствам, то превратится в монстра, как его отец. А Слоан, хотя и не умела ничего скрывать, всегда видела сначала закономерности и только потом – людей.

Но я ощущала гибель каждой жертвы всем сердцем. Каждый раз, когда субъект убивал, я ощущала это как личную потерю, потому что каждый раз, когда я не могла это предотвратить, не могла предвидеть, не успевала…

– Если бы ты что-то сделала, – тихо сказал Дин, – твоя мать была бы еще жива.

Я знала, что не дает Дину спать по ночам, а он понял, о чем я думаю, раньше меня самой. Он знал, почему я ощущала кровь жертвы на своих руках каждый раз, когда происходило убийство, почему я чувствовала, что оказалась недостаточно умной или недостаточно быстрой.

– Я понимаю, это глупо. – Горло сжалось, не желая пропускать эти слова. – Я понимаю – то, что случилось с мамой, – не моя вина.

Дин взял меня за руку, прикрыл мои пальцы своими, словно защищая.

– Я знаю это, Дин, но я в это не верю. Никогда не смогу поверить.

– Верь мне, – просто сказал он.

Я положила ладонь ему на грудь. Его пальцы легли поверх моих, прижимая ее еще крепче.

– Это была не твоя вина, – сказал он.

Я чувствовала, как он хочет, чтобы я в это поверила. Мои пальцы сжались, собирая в складки его футболку, и я притянула его к себе. Наши губы соприкоснулись.

Чем сильнее я целовала его, тем сильнее он отвечал на поцелуй. Чем ближе мы становились, тем ближе я хотела оказаться.

Тебе не спится, и мне не спится, и вот мы здесь, глубокой ночью…

Я прихватила зубами его губу.

Дин был нежен. Дин был милым. Дин всегда был сдержанным и все контролировал – но этой ночью он запустил руки в мои волосы и притянул к себе. Он обхватил мои губы своими.

«Верь мне», – говорил он.

Я верила, потому что понимала – он знает, каково это, быть сломленным. Я верила, что в его глазах я не сломлена.

– Ты по-прежнему думаешь о том, что видела внизу. – Дин мягко провел рукой по моим волосам. Я положила голову ему на грудь. Ткань его футболки, истончившаяся от множества стирок, мягко касалась моей щеки.

Я уставилась в потолок.

– Да. – Звук его сердцебиения заполнил тишину. Интересно, слышит ли он, как бьется мое сердце. – Если предположить, что «технические проблемы» в «Мэджести» – это действительно еще одно тело, значит, за четыре дня произошло четыре убийства.

Что случится на пятый день? Ответ на этот вопрос знали мы оба.

– Почему последовательность Фибоначчи? – спросила я.

– Может, я из тех, кому нужно, чтобы все сходилось, – сказал Дин. – Каждое число в последовательности Фибоначчи – сумма двух предыдущих. Может, то, что я делаю, – часть последовательности. Каждое убийство превосходит следующее.

– Тебе это нравится? – вслух спросила я. – То, что ты делаешь? Доставляет удовольствие?

Пальцы Дина застыли в моих волосах.

Доставляет удовольствие?

И тогда я осознала, как Дин мог понять этот вопрос. Я села и повернулась к нему.

– Ты не такой, как он, Дин.

Я провела рукой по его подбородку. Дин больше всего боялся, что в нем было что-то от отца. Психопатия. Садизм.

– Я знаю, – ответил он.

«Ты знаешь, – подумала я, – но ты не веришь».

– Верь мне, – прошептала я.

Он положил ладонь мне на щеку и кивнул – всего раз, едва заметно. У меня сдавило грудь, но внутри будто что-то поддалось.

Ты не такой, как твой отец.

То, что случилось с мамой, – не моя вина.

Чувствуя, будто сердце бьется у самого горла, я встала. Пошла за флешкой с файлами о маме. А потом вернулась и вложила ее ему в руку.

– Открой их, – сказала я ему совсем тихо, потому что слова застревали в горле. – Открой их, потому что я не смогу.

Глава 16

Скелет завернут в темно-синюю шаль.

Я сидела перед компьютером рядом с Дином, открывая одно фото за другим, и чувствовала, как палец тяжелеет с каждым кликом.

Давно засохший цветок вложен в левую руку скелета.

Ожерелье у нее на шее, цепочка болтается в грудной клетке.

Пустые глазницы смотрели на меня из черепа, в котором не осталось плоти. Я смотрела на его очертания, ожидая вспышки узнавания, но ощущала лишь, как желчь поднимается к горлу.

Ты срезал мясо с ее костей. Эксперты пришли к выводу, что это было сделано после смерти, но это слабо утешало. Ты уничтожил ее. Ты разрушил ее.

Дин положил ладонь мне на затылок. Я здесь.

Я сглотнула, подавляя тошноту, которая становилась невыносимой. Раз. Другой. Третий – а потом перемотала к следующей фотографии. Их были десятки – фото грунтовой дороги, на которой ее похоронили. Фото строительной техники, которая выкопала простой деревянный гроб.

Ты завернул ее кости в одеяло. Ты похоронил ее с цветами. Ты нашел для нее гроб…

Я заставила себя дышать и переключилась с фотографий на чтение официального отчета.

Согласно данным патологоанатома, на скелете осталась зарубка – на внешней стороне одной из костей ее руки – она защищалась от ножа, который буквально рассек ее руку до кости. Результаты лабораторного анализа показывали, что кости перед тем, как захоронить, обработали какими-то химикатами. Из-за этого останки было сложно датировать, но анализ места преступления позволял сделать вывод, что маму похоронили через несколько дней после того, как она исчезла.

Ты убил ее, а затем стер с лица земли. Ни кожи на костях. Ни волос на голове. Ничего.

Пальцы Дина мягко разминали мне мышцы шеи. Я отвела взгляд от компьютера и посмотрела на него.

– Что ты видишь?

– Заботу. – Дин помолчал. – Почтение. Сожаление.

Мне захотелось сказать, что мне все равно, чувствовал ли убийца сожаление. Мне было все равно, что она была для него так важна, что он не стал просто сбрасывать ее тело в какую-нибудь яму.

Не тебе ее хоронить. Не тебе ее чтить, больной сукин сын.

– Думаешь, она его знала? – Мой голос казался далеким мне самой. – Это ведь единственное объяснение тому, что мы видим? Он убил ее в состоянии аффекта, а потом об этом жалел.

Забрызганная кровью гримерная, которая навсегда отпечаталась в моей памяти, говорила о доминировании и гневе; место захоронения, как сказал Дин, о почтении и заботе. Две стороны одной монеты – а если их совместить, получается, что это не был случайный акт насилия.

Ты забрал ее с собой. Я всегда знала, что тот, кто убил маму, забрал ее из ее комнаты. Была она жива или мертва, когда он это сделал, полиция установить не смогла, хотя с самого начала они знали, что, если она потеряла столько крови, шансы выжить почти нулевые. Ты забрал ее с собой, потому что она была тебе нужна. Ты не мог оставить ее, допустить, чтобы ее похоронил кто-то другой.

– Наверное, он ее знал. – Голос Дина заставил меня вернуться в настоящее. Я заметила, что на этот раз, говоря об этом деле, он не использует слово «я». – А может, он наблюдал за ней издали и убедил себя, будто их отношения взаимны. Будто она знает, что он смотрит. Будто он знает ее так, как никто другой.

Мама зарабатывала на жизнь, выступая в роли «экстрасенса». Как и я, она хорошо умела читать людей – достаточно хорошо, чтобы убеждать их, будто у нее есть связь с «той стороной».

Она предсказала что-то тебе? Может, ты приходил на ее представление?

Я порылась в памяти, но все лица в толпе будто сливались в одно. У мамы было много клиентов. Она провела множество представлений. Мы переезжали настолько часто, что сходиться с людьми не было смысла. Никаких друзей. Никакой семьи.

Никаких мужчин в ее жизни.

– Кэсси, посмотри на это. – Дин снова обратил мое внимание на экран. Он увеличил одну из фотографий гроба. На поверхности дерева была вырезана какая-то эмблема – семь маленьких кругов, которые складывались в семиугольник вокруг символа, похожего на знак плюс.

«Или, – подумала я, размышляя о сожалениях, погребальных ритуалах и монстре, который вырезал этот символ, – на крест».

Глава 17

Глубокой ночью я все же уснула. Мне снились мамины глаза, широко посаженные, подведенные тушью, так что они казались невозможно большими. Мне снилось, как она в тот день прогоняла меня из гримерки.

Мне снилась кровь, и на следующее утро я проснулась, ощущая, как что-то липкое капает мне на лоб – капля за каплей. Я резко распахнула глаза.

Надо мной стояла Лия, держа в одной руке соломинку, а в другой – банку газировки. Она убрала палец с верхнего отверстия соломинки, и мне на лоб упала очередная капля.

Я вытерла ее и села осторожно, чтобы не разбудить Дина, который лежал на кровати рядом со мной, по-прежнему одетый.

Лия сунула соломинку в рот, высосала оставшуюся в ней жидкость, а затем ткнула ее обратно в банку. Ухмыляясь, она покосилась на спящего Дина, затем, подняв бровь, взглянула на меня. Когда это не вызвало никакой реакции, она тихо цыкнула языком. Я встала, и ей пришлось сделать шаг назад.

– Это не то, что ты думаешь, – глухо сказала я.

Лия задумчиво покрутила соломинку между средним и большим пальцами.

– Значит, вы вовсе не засиделись допоздна, изучая информацию на той флешке, которую дала тебе агент Стерлинг?

– Как ты…

Лия перебила меня и повернула мой по-прежнему открытый ноутбук экраном ко мне.

– Восхитительное чтиво.

У меня внутри все упало. Лия знает. Она прочитала документы, и она знает.

Я ждала, что Лия скажет что-то еще о файлах, что были на компьютере. Она молчала. Потом ушла в свою спальню. Через некоторое время я двинулась следом, как она и рассчитывала. Мы вышли на балкон.

Лия закрыла за нами дверь, потом уселась на перила. Мы были в сорока этажах от земли, и она сидела на перилах, идеально балансируя, и смотрела на меня сверху.

– Что? – спросила я.

– Если ты скажешь Дину хоть слово из того, что я собираюсь сказать тебе, я буду отрицать сам факт этого разговора. – Лия говорила непринужденно, но я верила каждому ее слову.

Я приготовилась принять удар.

– Ты делаешь его счастливым. – Лия слегка прищурилась. – Насколько это вообще возможно для Дина, – поправилась она. – Насчет точных цифр нужно спросить Слоан, но, по моим оценкам, его мрачные периоды сократились на двести процентов с тех пор, как между вами возникло… вот это вот, то, что возникло между вами.

Дин был для Лии семьей. Если бы ей пришлось выбирать, спасти всех жителей Земли или Дина, она бы выбрала Дина.

Она спрыгнула с перил и слегка сжала мою руку.

– Ты мне нравишься. – Она сжала пальцы еще сильнее, словно это признание казалось ей самой слегка неуместным.

Ты тоже мне нравишься, – едва не ответила я, но не хотела выяснять, разглядит ли она, что в этих словах слегка не хватает правдивости.

– Я по тебе скучала, – просто сказала я. Те же слова, что я говорила Слоан. – По тебе, по Майклу, по Слоан, по Дину. Это дом.

Несколько секунд Лия смотрела на меня.

– Неважно, – сказала она, сводя все эмоции, которые пробудили во мне ее слова, к изящному и легкому пожатию плеч. – Суть в том, что я тебя не ненавижу, – великодушно продолжила она. – Так что, когда я говорю, что тебе нужно взять себя в руки и вести себя как взрослая женщина, это ради твоего же блага.

– Что, прости? – спросила я, высвобождая руку.

– У тебя психологические проблемы из-за матери. Это я понимаю, Кэсси. Понимаю, что тебе трудно и что ты имеешь полное право разбираться со всей этой историей с найденным телом по-своему и в свое время. Но, честно это или нет, ни у кого из нас нет эмоциональных ресурсов на то, чтобы иметь дело еще и с постоянными страданиями Кэсси по убитой матери.

Мне показалось, будто она ударила меня в горло каблуком. Но, принимая удар, я понимала, что Лия произнесла это не просто так. Ты не жестокая. Не настолько.

– Прошлым вечером, под конец ужина, Слоан спрятала в рукав две пары палочек. – Эти слова подтвердили мою догадку. – Не одноразовых. Красивых, которые выдают к блюдам.

Слоан была не только нашим специалистом по статистике, но и нашим клептоманом. Последний раз, когда я видела, как она что-то украла, она переживала из-за противостояния с ФБР. Если у Слоан чесались руки что-то украсть, значит, ее мозг замыкало от эмоций, которые она не в силах контролировать.

– Назовем это «Иллюстрация номер один», – предложила Лия. – «Иллюстрация номер два» – это Майкл. Ты хоть представляешь, что за безумие для него – поездка домой?

Я вспомнила их разговор, который подслушала вчера.

– Да, – сказала я, снова поворачиваясь к ней лицом. – Представляю.

Мгновение молчания – она осмысляла правду, которую услышала в моих словах.

– Ты думаешь, что понимаешь, – тихо произнесла она. – Но ты не можешь понять.

– Я слышала, как вы вчера разговаривали, – призналась я.

Я ожидала, что Лия невольно отреагирует на эти слова, но она не показала виду.

– Давным-давно, – произнесла она ровным голосом и отвернулась, глядя на Лас-Вегас-Стрип, – некто имел обыкновение дарить мне подарки за то, что я хорошая девочка, так же как Майкл получает «подарки» от отца. Возможно, тебе кажется, что ты понимаешь, что происходит в голове Майкла прямо сейчас, но это не так. Кэсси, это ты в психологический портрет не запихнешь. Это не головоломка.

Она повернулась ко мне, и ее лицо приобрело беспечное выражение.

– Вот что я хочу сказать: Майкл в одном неудачном решении от того, чтобы покатиться по наклонной и сбежать с танцовщицей, а Слоан ведет себя странно – даже по ее меркам – с тех пор, как мы здесь оказались. Кэсси, у нас и без тебя хватает проблем. Так что, извини, но тебе сейчас ничего не перепадет. – Она коснулась пальцем кончика моего носа. – Не твоя очередь.

Глава 18

Если бы Лия обошлась с Майклом так же, как только что обошлась со мной, он бы на нее сорвался. Если бы она поступила так со Слоан, ее бы это сломало – но со мной дело обстояло иначе. Рано или поздно горе меня нагонит. Но Лия дала мне причину сопротивляться ему хотя бы еще немного. Она не ошибалась насчет Майкла. Она не ошибалась насчет Слоан. Кто-то должен был помочь им держаться вместе. Помочь нам держаться вместе.

И мне было нужно, чтобы это была я.

Интуиция подсказывала мне, что Лия понимала это. «Ты могла бы быть помягче», – подумала я – но тогда это была бы не Лия.

Я простояла на балконе еще десять минут после того, как она удалилась. Когда я наконец вернулась, Майкл, Лия и Дин собрались вокруг кухонного стола – вместе с агентом Бриггсом. Он был одет в штатское – а значит, ФБР старалось не привлекать внимания к этим его посещениям. Тот факт, что даже в обычной одежде Бриггс по-прежнему выглядел как сотрудник правопорядка, отлично соответствовал его личности: всегда сосредоточенный, амбициозный.

Бриггс играл на победу.

– Произошло еще одно убийство. – Бриггс, похоже, ждал моего появления, чтобы объявить об этом. Никто из нас четверых даже не попытался изобразить удивление. – Значит, «Апекс», «Страна Чудес», «Роза Пустыни» и «Мэджести» – за четыре дня. Мы можем искать кого-то, кто держит зуб на казино или на тех, кому казино приносят доход.

Дин посмотрел на папку, которую Бриггс держал в руке.

– Последняя жертва?

Бриггс бросил папку на кухонный стол. Я раскрыла ее. На меня уставились остекленевшие синие глаза, невозможно огромные, на лице, формой похожем на сердце.

– Это… – начал Майкл.

– Камилла Хольт, – договорила я, не в силах отвести взгляд.

«Тебе нравилось, когда тебя недооценивали, Камилла, – мрачно подумала я, касаясь края фотографии. – Тебя восхищало, как работает человеческий ум, как он ломается, как люди переживают то, что никто не должен был пережить».

Ее кожа жутковато отливала серым, на белках широко посаженных глаз виднелись алые пятна – капилляры, которые полопались, когда она боролась с преступником.

Ты сопротивлялась. Ты боролась. Она лежала на спине, на белом мраморном полу; клубнично-алая кровь растекалась вокруг ее головы, словно нимб, – но я интуитивно чувствовала, что она отчаянно сражалась, сопротивляясь с почти животной силой, которой нападавший не ожидал.

– Удушение, – прокомментировал Дин. – Ее задушили.

– Орудие убийства? – спросила я. Есть разница, задушить человека проводом или веревкой.

Бриггс показал фотографию пакета для улик. Внутри было ожерелье – толстая металлическая цепочка, которую Камилла надела прошлым вечером, дважды обернув вокруг шеи.

Я могла представить ее, как она сидит в баре, свесив одну ногу со стула. Я видела, как она поворачивается к нам и идет к выходу.

Как Аарон Шоу смотрит ей вслед.

– Вам нужно поговорить с сыном владельца казино. – Майкл определенно думал в том же направлении, что и я. – С Аароном Шоу. Его интерес к мисс Хольт не был профессиональным.

– Что ты увидел? – спросил Бриггс.

Майкл пожал плечами.

– Влечение. Внимание. Резкая напряженность.

Какого рода напряженность? Я не успела спросить, потому что в кухню ввалилась Слоан и тут же налила себе кофе. Бриггс настороженно посмотрел на нее. Склонность Слоан болтать без умолку под кофеином вошла в легенды.

– Я звонила вам прошлой ночью, – укоризненно произнесла Слоан. – Я звонила и звонила, а вы не ответили. Из этого следует, что я получаю кофе, а вы не жалуетесь.

Я вспомнила о палочках, которые Слоан украла прошлым вечером. Тебе нужно было, чтобы Бриггс ответил на звонок. Чтобы тебя признали. Чтобы тебя услышали.

– Произошло еще одно убийство, – сообщил ей Бриггс.

– Я знаю. – Слоан смотрела на чашку кофе в руках. – Два. Три. Три. Три.

– Что ты сказала? – резко спросил Бриггс.

– Число на трупе. Это 2333. – Слоан наконец уселась за стол рядом с нами. – Так ведь?

Бриггс вытащил из папки еще одно фото. Запястье Камиллы: на нем были вырезаны цифры. 2333. Буквально вырезаны. Кровавые цифры выглядели слегка неровно. От татуировки хной до этого. Числа всегда были сообщением – но это? Это было агрессивно. Это личное.

– Она была жива, когда субъект это сделал? – спросила я.

Бриггс покачал головой.

– Посмертно. В сумочке жертвы была пудреница. Мы считаем, что субъект разбил ее и использовал осколок, чтобы вырезать цифры у нее на запястье.

Я переключилась с точки зрения Камиллы на точку зрения преступника. Ты любишь планировать. Если ты все планировал именно так с самого начала, ты взял бы с собой нужный инструмент.

Значит, оставались два вопроса: во-первых, каков был изначальный план, и во-вторых, почему субъект отклонился от него.

«Что пошло не так? – мысленно спросила я убийцу. – Она как-то сорвала твои планы? Ей было сложнее манипулировать, чем другими?» Я вспомнила о том, что ее видели на месте двух других преступлений. Ты ее знал?

– Это личное. – Дин думал в том же направлении, что и я. – Других жертв выбирали по принципу удобства. Но не эту.

– Агент Стерлинг тоже так считает, – сказал Бриггс. Он снова повернулся к Слоан. – Ты расшифровала числа?

Слоан достала ручку из кармана агента Бриггса, закрыла папку и принялась выписывать цифры на ее обложке, одновременно объясняя:

– Последовательность Фибоначчи – это ряд целых чисел, в котором каждый последующий номер получается, если сложить два предыдущих. Многие люди считают, что ее открыл Фибоначчи, но первые упоминания этой последовательности встречаются еще в текстах на санскрите, которые на сотни лет его старше.

Слоан положила ручку. На странице было пятнадцать чисел:

0 1 1 2 3 5 8 13 21 34 55 89 144 233 377

– Сначала я не заметила, – продолжала она. – Последовательность начинается с середины.

– Сделай на секунду вид, что мы очень, очень медленные, – сказала ей Лия.

– Я не очень хорошо умею делать вид, – серьезно ответила ей Слоан. – Но я думаю, что справлюсь.

Майкл сдавленно фыркнул.

Слоан снова взяла ручку и показала на число 13.

– Начинается тут, – сказала она, подчеркнув четыре номера, затем вставила косую черту и подчеркнула еще четыре.

0 1 1 2 3 5 8 13 21 3/4 55 8/9 144/ 233 377

2333. Изображение запястья Камиллы всплыло в моей памяти, как утопающий, бултыхающийся у поверхности озера. Ты разбил стекло. Прижал зазубренный край к ее плоти, вырезал цифры.

– Почему именно эта последовательность? – спросила я. – И зачем так усложнять? Почему не начать с начала, с 0112?

– Потому что, – медленно сказал Дин, – знание нужно заслужить.

Бриггс взглянул на нас, на каждого по очереди:

– Мы с агентом Стерлинг весь день будем разговаривать с потенциальными свидетелями. Если вы можете добавить кого-то в этот список – кроме Аарона Шоу, – сейчас самое время.

Услышав имя Аарона, Слоан едва заметно сильнее сжала чашку кофе. Майкл наклонил голову набок и посмотрел на нее. В следующее мгновение он заметил, что я за ним наблюдаю, и поднял бровь, бросая мне невысказанный вызов.

Ты знаешь, что со Слоан что-то не так, и ты знаешь, что я знаю, в чем дело.

– Полагаю, вы выяснили, что Камилла вчера была с Тори Ховард? – спросил Дин у Бриггса.

Бриггс коротко кивнул.

– Мы немного побеседовали с Тори вчера. Сегодня продолжим, а потом пройдемся по остальному списку.

– Думаю, не стоит ожидать, что вы возьмете меня с собой, когда будете разговаривать с этой коллекцией потенциально способных на убийство индивидов? – Хлопая ресницами, Лия уставилась на агента Бриггса.

Бриггс вынул из кармана четыре наушника и положил на стол. В следующую секунду к ним добавился планшет, который он вынул из сумки.

– Видео- и аудиотрансляция, – сообщил он. – Я и агент Стерлинг подключены. В радиусе семи километров вы будете видеть все, что видим мы. Слышать все, что слышим мы. Если заметите что-то, что мы, как вам кажется, упустили, звоните или шлите сообщения. В остальное время займитесь изучением методик допроса.

Лия, Майкл, Дин и я одновременно потянулись за наушниками.

Слоан повернулась к Бриггсу.

– А как же я? – тихо спросила она.

Наушника было четыре, а нас пятеро.

– Четыре казино за четыре дня, – сказал Бриггс. – Мне нужно, чтобы ты, – он подчеркнул последнее слово достаточно сильно, чтобы мне стало ясно – он заметил уязвимость в тоне Слоан, – чтобы ты нашла, где убийца нанесет следующий удар.

Ты

Крутится колесо рулетки. Игроки следят, затаив дыхание. Ты наблюдаешь за игроками. Как муравьи в муравьиной ферме, они предсказуемы.

Некоторые ставят на красное.

Некоторые на черное.

Некоторые колеблются. Некоторые верят, что фортуна благоволит смелым. Ты мог бы сказать им точные шансы выигрыша. Ты мог бы сказать им, что фортуна не благоволит никому. Красное или черное, неважно.

Всегда выигрывает казино.

Ты шумно выдыхаешь – длинно и медленно. Пусть повеселятся. Пусть поверят, что госпожа Удача может улыбнуться им. Пусть продолжают испытывать судьбу.

Твоя игра – а они даже не знают, что играют в нее, – не удача, а мастерство.

1/1.

1/2.

1/3.

1/4.

Ты знаешь, что будет дальше. Ты знаешь порядок. Ты знаешь правила. Это больше, чем муравьи в муравьиной ферме вообще способны представить.

Никто тебя не остановит.

Ты Смерть.

Ты казино. А казино всегда выигрывает.

Глава 19

Лия уселась на спинке дивана, вытянув одну ногу вдоль него, а другую свесив набок. Дин сидел на софе напротив, положив руки на колени, и смотрел на планшет, который мы поставили на кофейный столик.

– Есть что? – спросила я, присев рядом с ним.

Дин покачал головой.

– Смотрите. – Лия не изменила позы, но у нее загорелись глаза. Большую часть экрана заняло изображение руки – Бриггс поправлял камеру, которая была замаскирована под ручку в кармане его костюма.

– Майкл… – окликнула я.

Майкл появился прежде, чем я успела сказать еще что-нибудь.

– Дай угадаю, – сказал он, доставая фляжку и взбалтывая содержимое. – Время смотреть шоу?

Я задержала взгляд на фляжке.

Дин положил руку мне на колено. Если мы с Лией заметили, что Майкл подошел к границам своей тьмы, Дин почти наверняка тоже. Он знал Майкла дольше, чем я, и намекал, что давить на него не стоит.

Не говоря ни слова, я вставила в ухо наушник, который агент Бриггс оставил мне, и сосредоточилась на видео.

На экране мы видели то же, что видел агент Бриггс – сцену с массивными колоннами по бокам. Когда он подошел к ней ближе, я узнала женщину, которая стояла перед сценой, рассматривая светильники.

На Тори Ховард были черная майка и джинсы, волосы собраны в хвост, который не казался ни высоким, ни низким. Ничего сложного, ничего лишнего. Ей либо было все равно, как она выглядит в глазах других, либо она изо всех сил старалась, чтобы ее именно так и воспринимали.

Увидев Бриггса, она вытерла руки о джинсы и подошла к нему по проходу между сиденьями.

– Агенты, – сказала она. – Могу вам чем-нибудь помочь?

Агенты, во множественном числе. Значит, и Стерлинг там, просто не в кадре.

– У нас есть к вам еще несколько вопросов насчет прошлой ночи. – Бриггс, похоже, решил вести диалог – а значит, Стерлинг предпочла держаться на заднем плане и наблюдать. Учитывая, что она была профайлером, это меня не удивило. Стерлинг хотела оценить Тори, прежде чем решать, какой тактики придерживаться.

– Я вам уже рассказала, – ответила Тори Бриггсу с некоторым напряжением в голосе. – Камилла и я пошли выпить. Мы сыграли пару раундов в покер, и я решила пойти спать пораньше. Камилла хотела повеселиться. Я – нет. У меня сегодня представление, и я хочу быть в форме.

– Насколько я понимаю, у вас билеты хорошо продаются, – сказал агент Бриггс.

– Говорите прямо, агент. – Тори окинула его взглядом – и показалось, будто она направила тот же сухой оценивающий взгляд на нас. – Билеты на мое шоу хорошо продаются с тех пор, как «Страна Чудес» закрыла свое.

«С тех пор как жертва номер два буквально сгорела на работе», – мысленно добавила я.

– Вы будто оправдываетесь. – Это сказала агент Стерлинг. Я знала ее достаточно хорошо, чтобы понимать – она выбрала именно этот момент и именно эту фразу не без причины.

– Вы опрашиваете меня второй раз за последние двенадцать часов, – огрызнулась Тори. – Вы приходите ко мне на работу. Я недолго знакома с Камиллой, но она мне нравилась. Так что да, когда вы приходите сюда, якобы чтобы продолжить расспрашивать о том, что я вам уже рассказала прошлой ночью, и еще как бы намекаете, что погиб мой конкурент, – да, я начинаю немного оправдываться.

– Не просто оправдывается, – прокомментировал Майкл. Но не стал пояснять, что именно он заметил в ее лице.

– Я не причиняла вреда Камилле, – ровным голосом сказала Тори. – И я не стала бы даже силы тратить на Сильвестра Уайльда. Мне жаль, что она погибла. Мне жаль, что он погиб. Мы закончили?

Лия тихо присвистнула.

– Она хороша.

– Во вранье? – спросила я, гадая, что именно в словах Тори оказалось неправдой.

– Она еще не соврала, – сказала Лия. – Но соврет. Лучшие лжецы сначала убеждают вас либо в том, что они всегда говорят прямо, либо в том, что они не умеют врать. Она выбрала первый вариант. И, как я уже сказала, она очень, очень хороша.

Тори была фокусником. Было легко представить, как она выстраивает сцену, чтобы Бриггс и Стерлинг не заметили обманного маневра, когда она его совершит.

Агент Стерлинг сменила тактику:

– Как думаете, есть кто-то, кто мог бы захотеть причинить вред Камилле? Может, у кого-то был с ней конфликт.

На лице Тори промелькнула печаль. Она оттолкнула ее. Ничего сложного, ничего лишнего.

– Камилла была единственной женщиной, у которой был шанс пройти в финальный раунд состязаний с высокими ставками – состязаний, в которых доминируют эго и мужчины. Она была уверенной, умела манипулировать другими, и ей нравилось побеждать.

«Ты идентифицируешь себя с ней», – осознала я, услышав эти слова.

– Камилла также была красивой, почти знаменитой и без труда могла отказывать другим, – невозмутимо продолжала Тони. – Наверное, было много людей, которые хотели бы причинить ей вред.

Она говорила так ровно, просто называя факты, что я понимала: Кто-то – может быть, многие люди – причинил тебе боль. Тори знала, каково это – когда тебя видят слабой, и она знала, каково это, когда над тобой доминируют. Я могла понять, почему Камилла захотела провести время с ней. Если бы Тори Ховард была вымышленным персонажем, Камилла Хольт точно захотела бы сыграть эту роль.

– В разговорах с вами Камилла упоминала Аарона Шоу? – Агент Бриггс снова сменил тему.

– Интересно, – пробормотал Майкл, наклоняясь ближе к экрану – ближе к Тори.

– Мы с Камиллой познакомились на новогодней вечеринке, – ответила Тори. – Хорошо поладили. Пару раз сходили выпить вместе. Не то чтобы она доверяла мне секреты.

Я оглянулась на Лию. «Она снова забрасывает их правдой», – подумала я.

– Еще один вопрос, – сказала агент Стерлинг. – Вы с Камиллой ходили в «Мэджести» прошлой ночью.

– Новый суши-ресторан, – пояснила Тори. Снова правда, легко проверяемая.

– Кто его выбрал? – спросила Стерлинг.

Тори пожала плечами:

– Она.

У меня за спиной Лия свесила ноги с дивана и встала.

– И вот оно, – сообщила она. – Вот и ложь.

Глава 20

– Я напишу Стерлинг. – Дин потянулся за телефоном. Возможно, Стерлинг и Бриггс и так заметили ложь, но подтверждение от Лии им не помешает. – Добавить еще что-то? – спросил Дин, набирая текст.

Майкл каким-то чудом сумел подавить свою давнюю привычку отвечать на все реплики Дина заумными колкостями.

– Две вещи, – сообщил он. – Во-первых, стремление оправдаться – это не эмоция. Это сочетание эмоций, которые по-разному проявляются в разных людях в разные моменты. В этом случае мы имеем дело с манящим коктейлем из гнева, самопрезентации и вины.

Тори чувствует вину. Я попыталась состыковать это с тем, что уже знала о ней. Она показалась мне прагматичной. Как и Камилла, она пробилась наверх в мире, где доминировали мужчины. Чтобы иметь собственное шоу в Вегасе, нужна целеустремленность.

Она не показалась мне человеком, который позволил бы себе о чем-то долго сожалеть.

– А второе? – спросил Дин.

– Ее реакция на упоминание Аарона Шоу, – договорила я, опередив Майкла.

Майкл слегка наклонил голову.

– Кратковременное замирание лицевых мышц, борьба с желанием нахмуриться, губы слегка оттягиваются назад. – Он несколько раз перекинул фляжку из руки в руку, а потом пояснил: – Страх.

Чего ты боишься, Тори? Почему ты уклонилась от вопроса, когда Бриггс и Стерлинг спросили тебя, говорила ли Камилла про Аарона Шоу?

Мои мысли вернулись к тому, что я знала про единокровного брата Слоан. Он вырос в семье, где богатство и власть принимали как данность. Готова поспорить, его воспитывали, чтобы он пошел по стопам отца. Такому человеку нетрудно привыкнуть к серой морали. Но в том, как он обращался со Слоан, было и что-то мягкое, что-то, что заставляло меня задуматься.

«Это тебя боится Тори? – подумала я, представляя Аарона. – Или твоего отца?»

Дин отправил сообщение. В следующую секунду мы услышали, как агент Стерлинг сказала, что ей нужно отойти. Меньше чем через минуту Дин получил ответное сообщение.

– Еще что-то? – прочитал он вслух. – Кэсси?

Тот факт, что агент Стерлинг задала этот вопрос непосредственно мне, показывал, что она ищет что-то конкретное – подтверждение своих догадок или какой-то аспект личности Тори, который я подмечу с большей вероятностью, чем Дин.

– Не уверена, – тихо сказала я. – Но, возможно, в ее прошлом были случаи насилия. Словесного, физического, сексуального – или, может быть, постоянной угрозы насилия.

Произнести это вслух было все равно что выдать чужую тайну. Майкл, наверное, услышал это в моем голосе, потому что наклонился через Дина и передал мне фляжку. Я подняла бровь, глядя на него. Он пожал плечами.

– Я не могу вам помочь. – Ее голос стал громче, и это заставило меня снова обратить внимание на планшет. Тори определенно была на пределе. – Если у вас есть еще вопросы, передайте их моему адвокату.

– Все в порядке? – произнесла Стерлинг, снова войдя в кадр.

Бриггс откашлялся.

– Я как раз спросил мисс Ховард, может ли кто-то подтвердить ее местонахождение после того, как она рассталась с мисс Хольт. – И она сказала обращаться к ее поверенному. – Вторую половину фразы Бриггс вслух не произнес.

«Она не доверяет тем, у кого власть, – мысленно обратилась я к ним. – И она явно не доверяет вам».

– Я могу. – Микрофон передал мужской голос за несколько секунд до того, как в кадре появился его обладатель. Он встал прямо между агентами ФБР и Тори. Мужчина. Молодой. Самое большее, слегка за двадцать. Мой мозг начал анализировать его характеристики раньше, чем я разглядела его лицо.

– Бо Донован, – сообщил Дин. – Один из наших фигурантов. Посудомойщик, двадцать один год, выиграл место для любителей в покерном турнире.

– Тори была со мной, – произнес Бо на экране. – Прошлой ночью, после того как Тори рассталась с Камиллой, она была со мной.

– Забавные дела, – насмешливо прошептала Лия. – Определенно не была.

Ты врешь. Этого одного было достаточно, чтобы Бо полностью поглотил мое внимание. Он был примерно того же роста, что и Тори, но стоял слегка впереди. Защищаешь ее.

– Вы с Бо были вместе прошлой ночью? – прямо спросил агент Бриггс у Тори.

– Это верно, – произнесла Тори, глядя сверху вниз на агентов. – Были.

– Она действительно хороша, – прокомментировала Лия. – Даже я могла бы пропустить эту ложь.

– И откуда вы друг друга знаете? – спросила Стерлинг.

Бо пожал плечами, на мгновение став похожим на школьника, который развалился на дальней парте, едва обращая внимание на то, что говорится на занятии.

– Она моя сестра.

Мгновение тишины.

– Ваша сестра, – повторила агент Стерлинг.

– В приемной семье. – Это пояснила Тори. Она была старше Бо на два года, может, на три. Что-то подсказывало мне, что они оба стремятся защищать друг друга.

– Тебе все еще нужна помощь с освещением? – спросил Бо у Тори, словно агентов рядом и вовсе не было. – Или как?

– Мистер Донован, – сказала агент Стерлинг, снова заставляя всех посмотреть на нее, – не против, если мы зададим вам несколько вопросов?

– Валяйте.

Не только Тори не в восторге от представителей власти.

– Как я понимаю, вы прошли в финал покерного турнира в Вегасе, – произнесла агент Стерлинг. – Вы получаете немало внимания.

– Все любят истории о темных лошадках. – Бо пожал плечами еще раз. – Думаю продать права Голливуду, – с серьезным лицом произнес он. – Из меня получится отличная вдохновляющая история.

– Бо, – произнесла Тори, и в ее голосе проскользнула угроза. – Просто ответь на вопрос.

Интересно. Она не хотела, чтобы он сердил представителей власти. На мгновение мне показалось, будто я смотрю на Лию и Дина из параллельной вселенной, где она оказалась старшей, а он разговаривал как Майкл.

– Ладно, – согласился Бо с Тори, а потом снова повернулся к агенту Стерлинг. – Что вы хотите узнать?

– Как давно вы играете в покер?

– Некоторое время.

– Наверное, хорошо играете.

– Лучше, чем некоторые.

– В чем ваш секрет?

– Большинство людей паршиво умеют врать. – Бо дал им вдуматься в эти слова. – А я неплох в математике для человека, который вылетел из школы.

Я заметила, что Стерлинг запоминает этот факт на будущее, и последовала ее примеру.

Следующий вопрос задал агент Бриггс:

– Вы были на новогодней вечеринке на крыше «Апекса»?

– Ага, – ответил Бо. – Хотя я видел, как живет другая половина.

– Вы знали Камиллу Хольт? – спросила агент Стерлинг.

– Знал. Милая, – ответил Бо.

– Врешь, – пропела Лия.

– Точнее, – поправился Бо, словно услышав Лию, – Камилла была милой со мной. Мы были чужаками для остальных. Она крутая. Я посудомойщик. – Он заставил себя улыбнуться – улыбка вышла кривой и слабой. – Такая девушка? На такого, как я, она не станет смотреть дольше двух секунд. Но, как только я начал участвовать в соревновании, она из кожи вон лезла, чтобы я чувствовал себя комфортно.

– Она пыталась разгадать вас.

Я поняла, зачем агент Стерлинг это сказала – чтобы посмотреть, как Бо справляется, когда его отвергают. Сказать ему, что Камилла была с ним милой только потому, что манипулировала им, – и посмотреть, что произойдет.

Бо пожал плечами.

– Конечно.

– Удар, промах, – сказал Майкл себе под нос. Другими словами: Стерлинг не удалось вывести свою цель из себя. Вообще не удалось.

– Камилла любила соревноваться, – сказал Бо. – Я уважал это. Кроме того, она довольно быстро пришла к выводу, что переживать ей стоит не из-за меня.

Агент Стерлинг наклонила голову набок.

– А насчет кого она переживала?

Бо и Тори ответили на вопрос одновременно, хором произнеся одно и то же имя:

– Томас Уэсли.

Глава 21

Пока Бриггс и Стерлинг выясняли местонахождение Томаса Уэсли, мы были предоставлены сами себе. Майкл вынул наушник и бросил его на ковер, как выбросил бы смятую салфетку.

– Позовете, когда шоу снова начнется, – сказал он, забрал фляжку и направился в свою комнату. Лия бросила на меня взгляд, как бы сообщая: «Я же говорила, что мы исчерпали лимит проблем. Видишь?»

«Да, – подумала я, глядя вслед Майклу. – Вижу».

– Я пойду проверю, где Слоан, – сказала я. Майклу мое беспокойство ни к чему. Слоан, по крайней мере, будет рада компании.

Когда я зашла в нашу комнату, меня встретил бодрый грохот техно. Я открыла дверь, почти ожидая, что увижу Слоан в защитных очках, готовую что-нибудь взорвать. «Это помогает мне думать», – объяснила она мне однажды, словно взрывы были разновидностью медитации.

К счастью, однако, в отсутствие нашей подвальной лаборатории она выбрала другую – и менее взрывоопасную – тактику. Она лежала на кровати вниз головой, так что верхняя часть тела свешивалась через край. Пол вокруг в три слоя покрывали чертежи, схемы и нарисованные от руки карты.

– Тринадцать часов, – Слоан перекрикивала музыку, по-прежнему вися вниз головой. Я сделала потише, и она продолжила; теперь ее голос звучал тише и уязвимее. – Если субъект убивает по одному человеку в день, у нас максимум тринадцать часов до следующего убийства.

Бриггс сказал Слоан, что ему нужно, чтобы она вычислила, где он нанесет следующий удар. Она явно приняла это поручение близко к сердцу. Ты хочешь быть нужной. Ты хочешь быть полезной. Ты хочешь что-то изменить, пусть и немного.

Я осторожно обошла бумаги и прилегла на кровать рядом с ней. Вися вверх ногами рядом друг с другом, мы переглянулись.

– Ты справишься, – сказала я ей. – А даже если нет, мы все равно тебя любим.

Мгновение тишины.

– На ней было платье, – прошептала Слоан через несколько секунд. – На той девочке. – Она качнула головой, затем взяла ручку и принялась отмечать расстояния на одной из карт с такой легкостью, будто не смотрела на нее вверх ногами.

У меня сжалось сердце. То, как Слоан сжимала ручку, выдавало, что, даже погрузившись в такой проект, как этот, она не может вытравить из памяти воспоминание о любящем отце и его маленькой дочери.

– На ней было белое платье, – очень тихо сказала Слоан. – Оно было чистое. Ты заметила?

– Нет, – мягко ответила я.

– Дети пачкают белую одежду в течение часа после того, как ее наденут, по крайней мере, в семидесяти четырех процентах случаев, – выпалила Слоан. – Но не она. Она ничего не испортила.

То, как Слоан произнесла слово «испортила», подсказывало, что речь уже не только о детях, которые пачкают одежду. Она говорила о себе. А одежда была только вершинойайсберга.

– Слоан…

– Он привел ее в бар, чтобы угостить вишней. – Ее рука застыла, лицо снова повернулось ко мне. – Он угощал меня вишнями, – добавила она. – Всего однажды.

Слоан могла сказать мне количество вишен, точный день и время, количество часов, которые прошли с того момента, – я буквально видела эту информацию, видела, как она снова и снова прокручивается у нее в голове.

– Тебе поможет, если я скажу, что ненавижу его за тебя? – спросила я. Его. Ее отца то есть.

– А должно? – спросила Слоан, затем наморщила лоб и села. – Я не ненавижу его. Я думаю, может, однажды, когда я стану старше, он сможет не ненавидеть меня.

«Когда ты станешь старше – лучше, нормальной, хорошей», – мысленно дополнила я. Слоан однажды сказала, что она говорила и делала что-то неправильное в восьмидесяти четырех процентах случаев. Тот факт, что ее биологический отец внес свой вклад в то, чтобы преподать ей этот урок – и что она по-прежнему надеялась, что он может однажды испытать хотя бы проблеск симпатии к ней, если она сможет сделать все правильно, – этот факт причинял мне физическую боль.

Я села и обхватила ее руками. Слоан прислонилась ко мне и положила голову мне на плечо на несколько секунд.

– Не говори никому, – сказала она. – Про вишни.

– Не скажу.

Она побыла так еще несколько секунд, потом отстранилась.

– Однажды Аль-Капоне подарил пару вишневых деревьев больнице в качестве благодарности за то, что они вылечили его сифилис. – Произнеся эту примечательную фразу, Слоан снова легла, свесилась с края кровати и принялась рассматривать карты и схемы, разложенные на полу. – Если ты не уйдешь, – предупредила она меня, – существует высокая вероятность, что я расскажу тебе кое-какую статистику про сифилис.

Я скатилась с кровати.

– Принимаю к сведению.

В гостиной обнаружился Майкл, который, видимо, счел возможным вернуться. По причинам, которые я не рискну даже пытаться представить, они с Лией занялись армрестлингом.

– Что… – начала было я, но, прежде чем успела закончить фразу, голос подал Дин:

– Шоу продолжается.

Лия воспользовалось тем, что Майкл отвлекся, и прижала его руку к столу.

– Я выиграла!

Прежде чем Майкл успел возмутиться, она вернулась на свое место на спинке дивана. Я села рядом с Дином. Майкл разглядывал нас пару секунд, затем поднял наушник с пола и встал рядом с Лией.

На экране я увидела руку – вероятно, Бриггса, – которая поднялась и постучала в дверь номера отеля. Я надела наушник как раз вовремя, чтобы услышать, как помощник Томаса Уэсли ответил:

– Я могу вам чем-то помочь?

– Агенты Стерлинг и Бриггс, – сказала Стерлинг за кадром. – ФБР. Мы хотели бы поговорить с мистером Уэсли.

– Боюсь, мистер Уэсли сейчас занят, – ответил помощник.

Выражение лица Лии изобличало его.

– Я буду рад передать сообщение или связать вас с юристом мистера Уэсли.

– Если бы мистер Уэсли мог уделить нам хотя бы несколько минут… – попробовал Бриггс еще раз.

– Боюсь, это невозможно. – Помощник язвительно улыбнулся Бриггсу.

– Все в порядке, Джеймс, – донесся чей-то голос. В следующую секунду на экране появился Томас Уэсли. Его припорошенные сединой волосы были слегка приглажены гелем. На нем был шелковый сине-зеленый халат и почти никакой больше одежды. – Агент Стерлинг. Агент Бриггс. – Уэсли поприветствовал их кивком, словно монарх, благосклонно принимающий своих подданных. – Что я могу для вас сделать?

– У нас всего несколько вопросов, – сказала агент Стерлинг, – касательно ваших отношений с Камиллой Хольт.

– Разумеется.

– Мистер Уэсли, – произнес помощник – Джеймс – с явной неприязнью в голосе. – Вы совершенно не обязаны…

– Отвечать на какие-либо вопросы, на которые я не хочу отвечать, – договорил Уэсли. – Я понимаю. Просто так уж вышло, что я хочу ответить на вопросы агентов. И, – сказал он, снова поворачиваясь к экрану, – я такой человек, который привык делать то, что хочет.

У меня возникло странное ощущение, что он адресует эти слова скорее не агенту Бриггсу, а в камеру.

– Вы переехали в другой отель, – произнес агент Бриггс, вынуждая собеседника поднять взгляд. – Почему?

Безобидный вопрос, единственное назначение которого – не дать этому человеку слишком пристально рассматривать ручку в кармане агента Бриггса.

– В первом была плохая аура, – ответил Уэсли, – и еще это убийство. – Его голос звучал непринужденно, небрежно, но…

Майкл ответил за меня:

– Он волнуется сильнее, чем хочет показывать.

– Вы же понимаете, – ответила ему агент Стерлинг, – что произошло…

– Что произошло убийство и здесь, в «Розе Пустыни»? – бойко проговорил Уэсли, пожав плечами. – Четыре тела за четыре дня в четырех разных казино. Учитывая, что у меня есть выбор, остановиться на пятый день в пятом казино или остаться в четвертом, я выбрал, что во втором случае шансы предпочтительнее.

«Вы всегда учитываете шансы, – подумала я, изучая Уэсли. – И, судя по вашему опыту в бизнесе, обычно выигрываете».

– Можно нам войти? – Этот вопрос задала Стерлинг. Наверное, она тоже просчитывала шансы – в особенности вероятность того, что Уэсли, сам называвший себя донжуаном, с меньшей вероятностью отклонит просьбу агента-женщины.

– У мистера Уэсли сегодня утром есть кое-какие дела, – попытался возразить помощник.

– Джеймс, иди расставь напитки в баре, – лениво приказал Уэсли. – На этот раз по алфавиту.

Бросив на агентов последний мрачный взгляд, помощник Уэсли подчинился. Уэсли широко открыл дверь в свой номер и взмахнул рукой.

– Пожалуйста, – произнес он. – Входите. У меня отличный вид на бассейн.

Через три секунды Бриггс и Стерлинг вошли в номер. Я услышала, как за ними закрылась дверь. И трансляция прервалась.

Глава 22

Шум помех оглушал. Я выдернула наушник. Остальные повторили мое движение.

– Какого… – Когда доходило до ругательств, Лия была одновременно креативной и точной. Она понажимала кнопки на планшете.

Ничего.

Дин встал.

– Либо дальности не хватает, либо что-то блокирует сигнал.

Учитывая, что последний стартап Томаса Уэсли специализировался на технологиях обеспечения безопасности, я бы сделала ставку на второе. Я попыталась написать Стерлинг, но сообщение вернулось как недоставленное.

– Сотовая связь тоже блокируется, – сообщила я.

– Знаешь что, – сказал Майкл, и его глаза сверкнули, – что-то мне захотелось прогуляться. Может, в сторону «Розы Пустыни»?

– Нет, – ровным голосом сказал Дин. – Стерлинг и Бриггс справятся с Томасом Уэсли, с нами или без нас.

Лия задумчиво намотала прядь волос на указательный палец.

– Джуд пошел за едой, – прокомментировала она. – А я слышала, что в «Розе Пустыни» самый большой в мире крытый бассейн.

– Лия, – стиснув зубы, произнес Дин, – мы останемся здесь.

– Останемся, разумеется, – ответила Лия, похлопав его по плечу. – И я совершенно не планирую туда идти, что бы ты ни говорил, потому что я всегда делаю, как говорят. Бог свидетель, я не испытываю ни малейшего желания принимать решения самостоятельно, – восторженно произнесла она. – В особенности, когда приказы отдаешь ты!

Мы пошли к бассейну.

Слоан решила остаться в номере. Учитывая, насколько сильно она переживала, когда ее не брали, я пришла к выводу, что мысль о том, что она не решит задачу для Бриггса, была неприятна ей еще сильнее.

– Неплохо, – объявила Лия, развалившись в шезлонге и подставляя лицо искусственному небу. В масштабном плавательном комплексе «Розы Пустыни» было много народу – и с семьями, и те, кто уединился в зоне только для взрослых – хотя еще не было и полудня.

Дин одарил Лию своим типичным взглядом, но ничего не сказал, осматриваясь вокруг в поисках угроз. Я заняла шезлонг рядом с Лией. Томас Уэсли упоминал, что у его номера прекрасный вид на бассейн. Я посматривала на балконы с доступом к бассейну, а рука касалась наушника, прикрытого волосами. Я убавила громкость, чтобы шум помех не оглушал так сильно, – но больше ничего не было слышно.

– Ты огорчена.

Я подняла взгляд и увидела, что Майкл смотрит на меня.

Он занял место по другую сторону Лии. Он поднял руки к воротнику футболки, словно собирался ее снять. Потом передумал, провел рукой по волосам, а другую свесил сбоку кресла. Он выглядел совершенно спокойным и расслабленным.

Мне понадобилось собрать всю волю, чтобы не думать о синяках у него на животе и груди.

– Не смотри на меня так, – тихо сказал Майкл. – Не ты, Кэсси.

Я задумалась о том, что именно он увидел в моем лице. Что меня выдало – глаза, губы, напряженная шея?

Он знает, что я знаю, почему он не может снять футболку.

– Как именно? – сказала я, заставляя себя откинуться на шезлонг и закрыть глаза. Майкл отменно умел делать вид, что вещи – и люди – не имеют значения. Я не достигла такого мастерства, но не собиралась заставлять его говорить об этом со мной.

Мы вообще ни о чем теперь особо не разговариваем.

Майкл откашлялся.

– Хм, это может стать интересным.

Я приоткрыла глаза. Майкл кивнул в сторону зоны бассейна, предназначенной только для взрослых. Дэниэл де ла Круз. Профессор. Фигурант номер два. Я узнала его на секунду раньше, чем Лия. Немного подумав, она скатилась со своего шезлонга и забросила собранные в хвост длинные волосы на плечо.

Лия прошла вперед и пролезла под веревку; Дин пробормотал себе под нос что-то вроде «плохая идея», а я снова прокрутила в голове все, что знаю про Дэниэла де ла Круза. Ретивый. Перфекционист. И все же вот он, с алкоголем в руке, задолго до полудня.

«Ты вовсе не пьешь», – осознала я, немного понаблюдав за де ла Крузом. Этот человек отчетливо осознавал, как он воспринимается – и как манипулировать этим восприятием. Он посмотрел в глаза ближайшей женщине.

Та улыбнулась.

Для тебя все – алгоритм. Все можно предсказать. Я не могла сформулировать, что именно создало у меня такое впечатление – то, как на нем сидели плавки? Внимательный взгляд? У тебя ученая степень по математике. Что за профессор станет подрабатывать игрой в покер?

Прежде чем я успела додуматься до каких-то ответов, Лия столкнулась с де ла Крузом. Тот поймал свой напиток за мгновение до того, как он мог пролиться на нее. Хорошие рефлексы.

Я буквально услышала, как Дин рядом скрипнул зубами.

– С ней все будет в порядке, – прошептала я, хотя по-прежнему думала о субъекте, о последовательности Фибоначчи, о том, как тщательно убийца спланировал первые два.

– Определенно с ней все будет в порядке, – прошептал Дин. – Это у меня сейчас инфаркт случится.

– Что я сказал, Джонатан? – Мои мысли прервал резкий голос, наполненный плохо скрытой неприязнью. Слева от меня мужчина с идеальными волосами подошел к мальчику лет семи или восьми. Что бы мальчик ни сказал ему в ответ, мужчине результат не понравился. Он приблизился к ребенку еще на один шаг.

Майкл напрягся всем телом. Мгновение спустя он расслабился настолько, что я подумала, мне это вовсе померещилось. Он лениво поднялся, смахнул с футболки невидимую пылинку и, лавируя между людьми, направился к мужчине и мальчику.

– Дин, – резко сказала я.

Дин был уже на ногах.

– Я присмотрю за Лией, – добавила я. – Иди.

Майкл устроился за столиком, который был рядом с мальчиком и его отцом. Он мило улыбнулся, глядя на бассейн, но я отчетливо понимала, что он выбрал это место намеренно. Майкл научился считывать эмоции, чтобы защищаться от перепадов настроения своего отца, который умел создать видимость идеальной семьи. Чужой гнев вообще быстро выводил его из равновесия, а что насчет гнева, который скрыт за маской, за внешне идеальным семейным отдыхом?

Это был не просто триггер. Это бомба с часовым механизмом.

Дин сел за столик рядом с Майклом. Майкл водрузил ноги на свободный стул, словно его ничто в мире не волновало.

Как и обещала Дину, я снова сосредоточилась на Лии и профессоре.

– Вы, похоже, немало знаете о том, как продвигается наше расследование.

Я не сразу поняла, что наушник включился снова. Голос Бриггса слышался отчетливо, а ответ его собеседника – приглушенно. Я наклонила голову, чтобы волосы упали на лицо, и подкрутила громкость.

– …знать – моя работа. Первая девушка погибла на моей вечеринке, а Камилла была в некотором роде моей подругой. Для человека моего положения полезно следить, что происходит с друзьями.

Я окинула взглядом окрестные балконы. Наверху, у самого купола, я рассмотрела три фигуры. Двое были в костюмах. Стерлинг и Бриггс.

Их заметила не только я. По другую сторону бассейна профессор тоже пристально смотрел на Уэсли и агентов. Вы многое замечаете, профессор. Вы этим гордитесь.

Я посмотрела на Лию и несколько секунд не отводила от нее взгляда. Она что-то сказала де ла Крузу, затем направилась ко мне. Плавным отрепетированным движением она сняла с волос заколку, так что ее идеально черные пряди рассыпались по спине. Сев рядом со мной, она надела свой наушник.

– Предполагаю, вас не удастся убедить поделиться вашим источником по делу Камиллы? – спросила агент Стерлинг. Было странно слышать ее голос, различая лишь силуэт на балконе.

– Вероятнее всего, нет, – мягко ответил Уэсли. – Однако Джеймс будет рад снабдить вас моими алиби на каждый из четырех последних вечеров.

Выражение лица Лии красноречиво демонстрировало ее скептицизм насчет того, что помощник Джеймс будет хоть сколько-нибудь рад помогать ФБР хоть каким-то образом. Я повернулась, чтобы позвать мальчиков, но ни Майкла, ни Дина не было за столиком, где они сидели мгновение раньше.

Маленького мальчика с отцом тоже, поняла я следом.

Я осматривала толпу, одновременно слушая агента Стерлинг.

– Вы умный человек, – обращалась она к Уэсли, играя на его эго. – Как вы думаете, что произошло с Камиллой Хольт?

Я наконец увидела Майкла – он прислонился к стойке с закусками, украшенной изображением верблюда. В паре метров от него мальчик с отцом как раз дождались своей очереди. Дин тем временем пытался пробраться к Майклу, проталкиваясь через группу женщин за сорок.

– Что я думаю? – продолжал Уэсли в наушнике. – Думаю, на вашем месте я бы особенно поинтересовался довольно нестандартными навыками Тори Ховард.

В паре метров от Майкла мальчик потянулся за мороженым. Он улыбнулся отцу. Отец улыбнулся в ответ.

Я с облегчением выдохнула. Дин наконец пробрался через толпу и подошел к Майклу.

В это мгновение случились две вещи. В наушнике агент Бриггс попросил Томаса Уэсли пояснить, что он имеет в виду, а мальчик рядом со стойкой с закусками споткнулся, и мороженое упало на землю.

Все происходило словно в замедленной съемке. Мальчик застыл. Отец схватил его за руку и резко дернул в сторону.

Майкл бросился вперед. В одно мгновение он был рядом с Дином, а в следующее уже оторвал руку отца от мальчишки и швырнул мужчину на землю, целясь кулаком ему в лицо.

– Удивлен, что вы не знаете. – Голос Уэсли прорвался сквозь мое оцепенение. – Тори Ховард хороший фокусник, но ее настоящий талант – гипноз.

Глава 23

Мужчина, которого Майкл толкнул, ударил в ответ. Майкл упал. Но тут же поднялся.

Я бросилась вперед, но Лия тут же меня остановила:

– Дин разберется.

Я попыталась обойти ее.

– Притормози, Кэсси, – тихо сказала мне Лия; ее лицо оказалось буквально в паре сантиметров от моего. – Последнее, что им нужно, – чтобы ты влезла в эту драку. – Она взяла меня под руку. Со стороны мы выглядели как лучшие подруги, но она держала мою руку железной хваткой. – Кроме того, – мрачно добавила она, – кому-то нужно будет разбираться с последствиями.

И тогда я поняла, что голос в наушниках снова смолк. Балкон, на котором несколько минут назад стояли Стерлинг, Бриггс и Томас Уэсли, опустел.

Дину пришлось удерживать Майкла, прижимая его к себе. Вызвали охрану. Майкл едва избежал ареста.

Сказать, что агенты были недовольны тем, что мы без разрешения покинули отель, было бы преуменьшением. Сказать, что они были еще более недовольны тем, что у Майкла едва не возникли проблемы с законом, было бы преуменьшением века.

Джуд встретил нас в лобби «Мэджести». По тому, как он стоял, расставив ноги чуть шире обычного, скрестив руки на груди, было ясно, что Стерлинг и Бриггс ему уже позвонили.

Майкл поморщился. Не потому, что болела распухшая губа или порез над глазом, вокруг которого все сильнее проступал синяк, но потому, что по напряжению в лице Джуда он понимал, насколько сильно влип.

Когда мы подошли к Джуду, он повернулся, не говоря ни слова, и пошел в сторону лифта. Мы двинулись следом за ним. Он молчал, пока двери лифта не закрылись.

– Тебе повезло, что обойдется без швов, – сказал Джуд Майклу. В его интонации слышалось, что нам всем не очень повезло оказаться в одном лифте со снайпером-морпехом, который может убить взрослого человека одним движением мизинца.

– Трансляция прекратилась, когда Бриггс и Стерлинг беседовали с Томасом Уэсли, – сказала Лия. – Мы просто старались держаться поближе.

Я открыла рот, чтобы подтвердить слова Лии, но Джуд перебил меня.

– Не надо, – сказал он. – Мы в Вегасе. Вы подростки, которым сказали не выходить из отеля. Если бы я делал ставки, я бы примерно на такой результат и поставил.

– Если бы вы делали ставки, – лениво произнес Майкл, – вы бы сидели внизу, в казино.

Джуд протянул руку и нажал кнопку экстренной остановки. Лифт дернулся и замер. Джуд повернулся и окинул Майкла спокойным взглядом, не говоря ни слова.

Секунда проходила за секундой, складываясь в минуты.

– Извините, – сказал Майкл, обращаясь скорее к потолку, чем к Джуду. – Иногда я просто не могу сдержаться.

Я задумалась, извиняется ли Майкл за то, что проявил неуважение, или за то, что устроил у бассейна.

– Как ты думаешь, что произойдет, – тихо произнес Джуд, – когда человек, которого ты ударил, и его семья сегодня вернутся домой?

Вопрос словно высосал весь кислород в кабине. Джуд снова нажал на кнопку, и лифт, дернувшись, поехал дальше. Я не могла заставить себя посмотреть на Майкла, потому что не было ничего – ничего – более жесткого, что мог бы сказать ему Джуд.

Наконец двери лифта открылись. Мы с Джудом вышли последними. Я невольно посмотрела на него, входя в зал.

– Восьмое мая, – тихо сказал Джуд. – В этом мае шесть лет. – Он дал мне немного времени, чтобы осмыслить эту дату – осознать, о чем он говорит, – а затем продолжил: – Если мне нужно быть последней сволочью, чтобы не пришлось хоронить еще одного ребенка, что ж, Кэсси, буду сволочью.

У меня сжалось горло, когда Джуд прошел мимо меня, мимо остальных и первым открыл дверь в наш номер. Открыл ее и замер.

Сердце гулко билось в ушах. Я поспешила вперед. Что могло застать врасплох закаленного в боях морпеха? За секунду или две перед тем, как я смогла увидеть все сама, мой ум подсказал худший из возможных ответов.

Слоан.

Я подбежала ко входу. Лия, Майкл и Дин уже стояли там, замерев на месте, как и Джуд. Первое, что я увидела, – алый.

Алые точки. Алые полосы. Алые пятна на окнах.

Слоан повернулась к нам и широко улыбнулась:

– Привет, ребята!

Я не сразу осознала, что она в номере и она в порядке. Еще через несколько секунд я поняла, что красные пятна на окнах – это чертежи.

– Какого черта, Слоан? – Лия первой обрела способность говорить.

– Мне нужно было больше места для расчетов. – Слоан щелкнула колпачком маркера, который держала в руке. – Это можно отмыть, – сообщила она. – Если предположить, что я взяла маркер для доски, а не перманентный.

По-прежнему не понимая, что я вижу, я подошла к диаграмме, которую Слоан изобразила на поверхности панорамного окна.

– Ототрется с вероятностью семьдесят четыре процента, – сообщила Слоан, дополняя предыдущую фразу. – Но есть и хорошая новость, – продолжила она, окидывая взглядом свои труды. – Я знаю, где убийца нанесет следующий удар.

Глава 24

– Я нарисовала карту Лас-Вегас-Стрип в масштабе и отметила точки первых четырех убийств. – Слоан постучала пальцем по красным крестикам на чертеже и назвала места: – Бассейн на крыше «Апекс», сцена в главном зале «Страны Чудес», точное место, где сидел Юджин Локхарт, когда его застрелили, и… – Слоан остановилась перед последней меткой. – Самый восточный туалет на этаже казино в «Мэджести». – Она выжидательно посмотрела на нас. – Убийца выбирает не то, в каком казино совершить преступление – ему нужны точные координаты!

Дин выразительно посмотрел на нее.

– То есть широта и долгота?

Я ощутила, как он проникается точкой зрения убийцы, добавляя к ней эту информацию. Слоан перебила:

– Не широта. Не долгота.

Она сняла колпачок с фломастера и нарисовала прямую линию, которая соединяет первых двух жертв. Затем соединила вторую с третьей и третью с четвертой. Затем она добавила еще четыре отметки, все рядом на территории «Мэджести». Она соединила их с остальными, одну за другой, затем повернулась к нам. Ее глаза горели.

– Теперь видите?

Я увидела.

– Это спираль, – сказал Дин.

Слоан снова повернулась к чертежу и нарисовала дугу рядом с каждой из прямых линий. В результате получилось что-то вроде спиральной раковины.

– Не просто спираль, – произнесла Слоан, делая шаг назад. – Спираль Фибоначчи!

Лия плюхнулась на диван и посмотрела на чертеж Слоан:

– Готова рискнуть и предположить, что это как-то связано с последовательностью Фибоначчи.

Слоан энергично закивала. Она вдохновенно посмотрела на окно и, обнаружив, что писать больше негде, повернулась к ближайшей стене.

– Давай на этот раз возьмем бумагу, – скромно вставил Джуд.

Слоан пристально посмотрела на него.

– Бумага, – сказала она, словно это было какое-то иностранное слово. – Точно.

Джуд протянул ей лист. Она без лишних церемоний уселась на пол и начала рисовать.

– Первый ненулевой номер в последовательности Фибоначчи – единица. Нарисуем квадрат, – сказала она, проиллюстрировав это на листе, – у которого все стороны равны единице.

Под этим квадратом она нарисовала второй такой же.

– Следующее число в последовательности тоже единица. Значит, теперь у нас есть единица и единица…

– А один плюс один – это? – Она не стала дожидаться ответа. – Два. – Еще один квадрат, на этот раз в два раза больше первых.

– Два плюс один – три. Три плюс два – пять. Пять плюс три – восемь… – Слоан продолжала рисовать квадраты, двигаясь против часовой стрелки, пока не кончилось место.

– А теперь представьте, если бы я продолжала, – сказала она и с упреком взглянула на Джуда, как мне показалось, намекая, что он зря запретил ей рисовать на стене. – И представьте, что я сделаю это… – Она прочертила дуги по диагонали каждого квадрата.

– Если я продолжу, – сказала она, – и добавлю еще два квадрата, это будет выглядеть в точности как… – она повернулась к спирали на окне, – в точности как это.

Я перевела взгляд на карту Вегаса, которую она изобразила на окне. Она была права. Начиная с «Апекса», убийца двигался по сходящейся спирали. И, если вычисления Слоан были верны – а у меня не было никаких причин предполагать обратное, – наш неизвестный субъект действовал точно и предсказуемо.

Слоан принялась выписывать числа последовательности Фибоначчи на полях страницы, и я вспомнила, что впервые, когда она рассказывала нам об этом числовом ряде, она сказала, что он повсюду. Она сказала, что он прекрасен.

Она сказала, что он совершенен.

«Ты видишь то же самое, когда смотришь на эту закономерность, – подумала я, обращаясь к субъекту. – Красоту. Совершенство. Выписанные на запястье Александры Бриггс. Выжженные на запястье фокусника. Написанные на коже старика. Вырезанные на плоти Камиллы».

Ты не просто отправляешь сообщение. Ты что-то создаешь. Что-то прекрасное.

Что-то священное.

– Где следующая точка? – спросил Дин. – Следующее убийство на спирали – где оно?

Слоан повернулась к окну и постучала пальцем под пятой меткой. – Вот тут, – сказала она. – В «Мэджести». И все остальные точки будут там же. Чем ближе ты к центру спирали, тем ближе они становятся друг к другу.

– Где именно в «Мэджести»? – спросил Дин у Слоан.

Если субъект продолжает убивать по человеку в день, убийство может произойти с минуты на минуту – в лучшем случае в ближайшие часы.

– Большой банкетный зал, – прошептала Слоан, глядя на схему, нарисованную на окне, погрузившись в мысли о ней. – Именно там это должно случиться.

Ты

Следующее – нож.

Вода. Огонь. Старик, пронзенный стрелой. Задушенная Камилла. Следующее – нож. Так это делается. Так должно быть.

Ты сидишь на полу, прислонившись к стене, осторожно балансируя лезвие ножа на колене.

Вода.

Огонь.

Стрела.

Удавка.

Раз, два, три, четыре…

Нож станет пятым. Ты вдыхаешь числа этого орудия – точный вес клинка, скорость, с которой ты перережешь горло следующей жертвы.

Ты выдыхаешь.

Вода. Огонь. Стрела. Удавка. Следующее – нож. А потом… а потом…

Ты знаешь, чем все кончится. Ты – сказитель, который ведет историю. Ты алхимик, который расшифровывает тайный закон.

Но пока что единственное, что имеет значение, – это лезвие и еще то, как медленно поднимается и опускается твоя грудь, и понимание того, что все, к чему ты стремился, теперь воплощается в реальность.

Настал черед пятого.

Глава 25

ФБР устроило засаду в Большом банкетном зале. Те из нас, кто не имел допуска к участию в засадах, просто сидели и ждали. День сменил вечер. Чем темнее становилось, тем ярче горели огни за испещренным алыми линиями окном и тем сильнее билось в груди сердце.

«Первое января. Второе января. Третье января. Четвертое января. – Я продолжала думать снова и снова о том, что сегодня пятое. – Четыре тела за четыре дня. Следующее – пятое. Ты ведь так это себе представляешь, да? Не люди. Числа. То, что можно измерить. Часть уравнения».

Мысли вернулись к фотографии, которую я видела в деле матери, – скелет, аккуратно обернутый в темно-синюю шаль. Дин сказал, в том, как было захоронено тело, читается сожаление. Я невольно отмечала контраст.

«Ты не чувствуешь сожалений. – Я заставила себя сосредоточиться на этом убийце. С этим я могла справиться. Это было мне по силам. – О чем тебе сожалеть? В мире миллиарды людей, а ты убиваешь лишь долю процента. Раз, два, три, четыре…»

– Ладно, хватит. – Лия вышла из спальни, окинула нас взглядом и упорхнула на кухню. Я услышала, как шумно открылась морозилка. Через несколько секунд Лия вернулась. Она бросила что-то Майклу.

– Замороженное полотенце, – сообщила она. – Приложи к глазу и перестань впадать в уныние, потому что, как все мы знаем, эту нишу монополизировал Дин.

Лия не стала проверять, последует ли Майкл ее инструкциям, и переключилась на следующую цель.

– Дин, – сказала она слегка дрогнувшим голосом. – Я беременна.

У Дина дернулся глаз.

– Нет, не беременна.

– Откуда тебе знать, – откликнулась Лия. – Суть в том, что, если мы будем сидеть здесь и ждать звонка, прокручивая в голове худшие сценарии, это ничем никому не поможет.

– И что ты предлагаешь? – спросила я.

Лия щелкнула выключателем, и блэкаут-шторы медленно опустились, скрывая панорамные окна – и письмена Слоан. Последняя возмущенно пискнула, но Лия не оставила ей возможности возражать.

– Вот что я предлагаю, – сказала она. – Давайте проведем следующие три часа и двадцать семь минут, изо всех сил изображая обычных подростков. – Она плюхнулась на диван между мной и Дином. – Кто хочет поиграть в «две правды и одна ложь»?

– Меня выгнали минимум из четырех частных школ. – Майкл поиграл бровями, а его интонация никак не помогала понять, правда ли то, что он говорит. – Мой любимый фильм – «Дорога домой».

«Это ведь тот, где питомцы потерялись и ищут дорогу домой?» – подумала я.

– И, – выразительно закончил Майкл, – я в деталях обдумываю возможность пробраться в комнату Реддинга сегодня, пока он спит, и выбрить свои инициалы у него на голове.

Три утверждения. Два правдивых. Одно ложное.

– Номер три, – мрачно сказал Дин. – Номер три – ложь.

Майклу было сложно изобразить вредную ухмылку с разбитой губой, но он постарался.

Лия, которая лежала на ковре, вытянувшись на животе, приподнялась на локтях.

– А из скольки частных школ тебя выгнали? – спросила она.

Майкл дал Дину несколько секунд, чтобы осмыслить тот факт, что детектор лжи среагировал на первое из его утверждений.

– Из трех, – сообщил он.

– Раздолбай, – отозвалась она.

– Я не виноват, что Стерлинг и Бриггс меня еще не выгнали. – Майкл провел большим пальцем по краю рассеченной губы, и его глаза странно блеснули. – Я ведь явно обуза. А они умные. Четвертый раз – вопрос времени.

«Лучше спровоцировать кого-то, чтобы тебя отвергли, – подумала я, понимая больше, чем мне хотелось бы, – чем дождаться, пока кто-то примет такое решение сам».

– «Дорога домой». – Дин взглянул на Майкла. – Серьезно?

– Что я могу сказать? – откликнулся тот. – Не могу устоять перед добрыми щеночками и котятами.

– Это кажется статистически маловероятным, – ответила Слоан. Она несколько секунд смотрела на Майкла, потом пожала плечами. – Моя очередь.

Она прикусила нижнюю губу.

– Среднее количество детенышей в одном помете бигля – семь. – Слоан помолчала, потом озвучила второе утверждение. – Слово «шпатель» произошло от греческого слова spathe, которым называли широкий плоский клинок.

Слоан не вполне понимала тонкости игры, но она знала, что ей нужно произнести два верных высказывания и одно неверное. Она сплела руки, лежавшие на коленях. Хотя предыдущие высказывания не были очевидными истинами, теперь было ясно видно, что она собирается соврать. – Человек, который владеет этим казино, – торопливо проговорила она, – не мой отец.

Слоан всю жизнь хранила этот секрет. Она рассказала мне. Она не могла заставить себя сказать остальным – но она могла соврать. Неубедительно, очевидно, в игре, суть которой в том, чтобы замечать ложь.

Я ощутила, как остальных переполняют вопросы – но никто не произнес ни слова.

– Вы должны угадать. – Слоан сглотнула, а потом подняла взгляд. – Должны. Таковы правила.

Майкл легонько пнул ногу Слоан.

– Про биглей неправда?

– Нет, – ответила Слоан. – Это верно.

– Мы знаем. – Я никогда не слышала, чтобы голос Дина звучал так мягко. – Мы знаем, какое из утверждений – ложь, Слоан.

Слоан длинно выдохнула.

– Согласно моим расчетам, сейчас подходящий момент, чтобы кто-нибудь меня обнял.

Дин, сидевший рядом, раскрыл руки, и Слоан прижалась к нему.

– Поднимите руку, если не знали, что Дин любит обниматься, – произнес Майкл, поднимая руку. Лия фыркнула.

– Обнимание завершено. – Слоан отстранилась от Дина. – Две правды и ложь. Теперь очередь следующего, – уверенно произнесла она.

Я подчинилась.

– Меня никогда не гипнотизировали. – Правда. – У меня гибкие суставы. – Ложь. – Я подумала о Слоан, которая обнажила свое сердце. – Полиция нашла тело, которое считают принадлежащим моей матери.

Слоан открылась другим. Я должна была ответить ей тем же – пусть даже Дин и Лия знали и так.

– Я никогда не замечала у тебя никаких физических признаков чрезмерной гибкости, – произнесла Слоан. Ее руки замерли на коленях. – Ох. – Ее накрыло осознание того, что я сказала правду о теле матери, и она запнулась. – Согласно моим расчетам… – начала она, а потом просто бросилась ко мне.

«Можем просто переименовать эту игру в „Две правды, одна ложь и объятия“», – подумала я, но что-то в физическом контакте угрожало целостности той стены, которую я возводила в своем сознании, стены, которая отделяла меня от тьмы.

– Снова моя очередь. – Майкл посмотрел мне в глаза. Я ждала, что он что-то скажет – что-то правдивое, настоящее. – Сочувствую насчет матери. – Правда. Он повернулся к Слоан. – Был бы не прочь ударить твоего отца, если представится случай. – Правда. Потом он откинулся назад, опираясь на основания ладоней. – И я великодушно решил не выбривать свои инициалы на голове Дина.

Дин хмуро взглянул на него.

– Богом клянусь, Таунсенд, если ты…

– Твоя очередь, Лия, – перебила я. Учитывая пугающую способность Лии заставлять любую ложь звучать убедительно, ее раунды были самыми сложными.

Лия задумчиво побарабанила кончиками пальцев по краю кофейного столика. Монотонный ритм заставил меня снова посмотреть на часы. Игра затянулась. Полночь все ближе и ближе.

– Я убила человека, когда мне было девять. – Лия делала то, что умела лучше всего, – отвлекала внимание. – Сейчас я подумываю обрить голову Майкла, пока он спит. И, – закончила она, ничуть не меняя интонации, – я выросла в секте.

Две правды и ложь. Лии удалось захватить наше внимание. К тринадцати годам, перед тем как вступить в программу, Лия оказалась на улице. Я знала, что ее способность лгать оттачивалась в определенной среде – и благоприятной эту среду было не назвать.

Я убила человека, когда мне было девять.

Я выросла в секте.

В комнату вошел Джуд. Я так сосредоточилась на том, что только что сказала Лия – и на попытках разгадать, какое из этих утверждений верно, – что мне понадобилось несколько секунд, чтобы заметить мрачное выражение лица Джуда.

Я посмотрела на часы – минута после полуночи. Шестое января.

«Позвонила Стерлинг», – подумала я. Сердце билось где-то у горла, пальцы внезапно стали липкими от пота.

– Какие новости? – тихо спросил Дин.

Джуд бросил короткий взгляд на Слоан, а потом ответил:

– Никаких.

Глава 26

ФБР продолжало держать под наблюдением Большой банкетный зал «Мэджести». Шестого января – ничего. Седьмого – ничего. Восьмого числа, когда я проснулась, агент Стерлинг была у нас в номере. Они с Дином сидели на кухне и тихо разговаривали. Джуд пек оладьи у плиты. На мгновение мне показалось, будто я снова оказалась в нашем доме в Куантико.

– Кэсси, – сказала агент Стерлинг, заметив, что я топчусь в дверях. – Хорошо. Присядь.

Переводя взгляд со Стерлинг на Дина, я подчинилась. Часть меня ожидала новостей, но другая часть сопоставила то, как агент Стерлинг поздоровалась со мной, ее позу, то, что Джуд поставил перед ней тарелку оладьев, так же как перед Дином и мной.

Вы пришли сюда не потому, что у вас есть новости. Вы пришли сюда потому, что у вас их нет.

– Все еще ничего? – спросила я. – Не понимаю. Даже если Слоан ошиблась насчет места, все равно должно было случиться…

Еще одно убийство. Возможно, несколько убийств.

– Может, я увидел ФБР и отступил, – произнес Дин, принимая точку зрения неизвестного субъекта. – А может, просто научился прятать тела.

– Нет. – Интуиция подсказала ответ до того, как я успела обдумать причины. – Ты не станешь прятать результаты своего труда. Ты хотел, чтобы полиция увидела числа. Ты хотел, чтобы они знали – эти случайности не случайны.

Ты хотел, чтобы мы увидели красоту в том, что ты делаешь. Закономерность. Элегантность.

– Это не просто убийства, – прошептал Дин. – Это перформанс. Искусство.

Я вспомнила Александру Руис, то, как ее волосы расплескались вокруг ее головы на тротуаре; фокусника, обгоревшего до неузнаваемости; старика, пронзенного стрелой. Я вспомнила Камиллу Хольт, ее серую кожу, залитые кровью глаза, раскрытые до невозможности широко.

– Судя по природе преступлений, – голос агента Стерлинг прорвался в мои мысли, – довольно ясно, что мы имеем дело с организованным убийцей. Нападения были спланированы. Тщательно, вплоть до того, что он не попадал в поле зрения камер видеонаблюдения. У нас нет свидетелей. Физические улики ничего не дают. Все, что у нас есть, – это история, которую эти тела рассказывают о человеке, который их убил, – и то, как эта история раскрывается со временем.

Она выложила на столе четыре фотографии.

– Расскажи мне, что ты видишь, – сказала она. Я восприняла ее слова как объявление о начале урока.

Я посмотрела на первое фото. Александра Руис была симпатичной девушкой, ненамного старше меня. Ты тоже думал, что она симпатичная. Ты наблюдал, как она тонет, но не удерживал ее под водой. Ты не оставил следов на ее коже.

– Насилие меня не интересует, – сказал Дин. – Я ни разу не ударил ее. Мне это не понадобилось.

Я продолжила с того места, где он остановился:

– Для тебя важна власть.

– Власть предсказывать, что она делает, – продолжал он.

Я сосредоточилась.

– Власть как возможность влиять на нее. Сбить первую костяшку домино и наблюдать, как падают остальные.

– Все просчитать, – дополнил Дин.

– А что насчет второй жертвы? – спросила Стерлинг. – Для него и это тоже лишь математика?

Я перевела взгляд на второе фото – тело, обгоревшее до неузнаваемости.

– Я его не убивал, – прошептал Дин. – Я подстроил произошедшее, но не я чиркнул спичкой. Я наблюдал.

Ты проводишь много времени наблюдая. Ты знаешь, как устроены люди, и ты их за это презираешь. За то, что они, пусть хотя бы на секунду, могут подумать, что они тебе ровня.

– Тебе нужна не демонстрация силы, – произнесла я, глядя в глаза Дину. – Тебе нужно показать, что ты умнее.

Дин слегка наклонил голову, словно глядя на что-то, невидимое для остальных.

– Никто не знает, кто я на самом деле. Они думают, что знают. Но ошибаются.

– Это очень важно, – возразила я. – Показать им. Числа, закономерность, планирование – ты хочешь, чтобы они увидели.

– Кто? – спросила агент Стерлинг. – Чье внимание субъект пытается привлечь? – По ее интонации было заметно, что она уже задавала себе этот вопрос. Тот факт, что теперь она спросила и нас, подтолкнул меня к ответу.

– Не только ФБР, – медленно проговорила я. – Не только полиции.

Стерлинг наклонила голову набок.

– Ты говоришь мне то, что, как тебе кажется, я хочу услышать, или то, что подсказывает тебе интуиция?

Числа были важны для субъекта. Они важны для тебя, потому что они важны для кого-то еще. Я решила, что субъект устраивает перформанс. Но кто в нем зритель?

Я ответила на вопрос Стерлинг.

– И то, и другое.

Стерлинг коротко кивнула, а затем постучала пальцем по третьему фото.

– Стрела, – сказал Дин. – Больше никакого домино. Я выстрелил сам.

– Почему? – подтолкнула нас Стерлинг. – Власть, влияние, манипуляции – а теперь грубая сила? Как убийца совершил этот переход? Почему он совершил этот переход?

Я неотрывно смотрела на картину, пытаясь постичь логику неизвестного субъекта.

– Сообщение на стреле, – сказала я. – Tertium. В третий раз. В твоем сознании нет никакой разницы – утопить, смотреть, как кто-то сгорает заживо, выстрелить старику в сердце – для тебя все это одно и то же.

Но на самом деле нет. Я не могла отделаться от этой мысли. То, как именно субъект убивал, складывалось в историю о его мотивах и скрытых за ними психологических потребностях.

Какую историю ты мне рассказываешь?

– Камиллу Хольт задушили ее собственной цепочкой. – Дин перевел взгляд к последней фотографии. – Организованные убийцы обычно приносят на место преступления свое оружие.

– Да, – ответила агент Стерлинг. – Верно.

Удушение – это личное. Это физическое действие, воплощение скорее доминирования, чем манипуляции.

– Ты вырезал номера у нее на коже, – произнесла я вслух. – Чтобы наказать ее. Чтобы наказать себя за то, что не достиг совершенства.

У тебя есть план. Поражение не обсуждается.

– Какова его траектория? – спросила агент Стерлинг.

– Больше агрессии с каждым убийством, – сказал Дин. – И больше личного. Он эскалирует.

Агент Стерлинг коротко кивнула.

– Эскалация, – сказала она, переключаясь в режим лекции, – происходит, когда убийце требуется больше с каждым убийством. Она может проявляться различным образом. Убийца, который сначала наносил один удар ножом, а теперь стал наносить множество, эскалирует. Убийца, который убивал раз в неделю, а затем расправился с двумя жертвами за день, эскалирует. Убийца, который выбирал легких жертв и переходит ко все более и более сложным целям, тоже эскалирует.

– И, – добавил Дин, – убийца, который переходит ко все более агрессивным действиям с каждым последующим убийством, тоже эскалирует.

Я видела внутреннюю логику в том, что они говорили.

– Уменьшающаяся отдача, – сказала я. – Как наркоман, которому каждый раз нужна все большая доза, чтобы добиваться того же кайфа.

– Иногда, – согласилась агент Стерлинг. – Но иногда эскалация может выражать потерю контроля, когда возникает какой-то внешний стрессор. Или она может выражать растущую веру субъекта в то, что он неуязвим. Он становится все более безумным – и его преступления тоже.

«Ты эскалируешь. – Я на какое-то время задумалась об этом. – Почему?»

Я произнесла вслух следующий вопрос, который пришел мне в голову.

– Если неизвестный субъект эскалирует, – сказала я, – почему он мог остановиться?

– Он не мог, – ровным голосом произнес Дин.

Четыре тела за четыре дня, а потом ничего.

– Большинство серийных убийц не останавливаются просто так, – сказала агент Стерлинг. – Если только их не остановят – кто-то или что-то.

То, как она произнесла эти слова, выдавало, что сейчас она думает о другом деле – об убийце, которого она выслеживала и который остановился. О том, кто смог скрыться.

– Самое вероятное объяснение для внезапного и окончательного прекращения серийных убийств, – продолжила агент Стерлинг, – это то, что субъект был арестован по совершенно другому обвинению или погиб.

Я взглянула на Джуда.Его дочь была лучшей подругой агента Стерлинг. Убийца твоей дочери мертв, Джуд? Или остается незамеченным? Или арестован за что-то другое? Не нужно было знать детали дела, чтобы понимать – эти вопросы преследуют и Стерлинг, и Джуда.

– Что дальше? – спросила я агента Стерлинг, отгоняя желание проникнуть глубже в ее душу.

– Нам нужно выяснить две вещи, – ответила моя наставница. – Почему наш неизвестный субъект эскалировал и почему он остановился.

– Никто не останавливался.

Дин, агент Стерлинг и я резко повернулись к дверям. В проеме стояла Слоан с растрепанными после сна волосами.

– Он не мог просто остановиться, – упрямо сказала она. – Он не закончил. Большой банкетный зал – следующий.

По голосу Слоан было слышно – ей нужно оказаться правой. Ей нужно хоть раз сделать все правильно.

– Слоан, – мягко сказала агент Стерлинг, – есть вероятность, и немаленькая, что мы непреднамеренно спугнули убийцу. Нарушили закономерность.

Слоан покачала головой:

– Если ты начинаешь в исходной точке спирали и двигаешься наружу, то остановиться можно в любое время. Но если ты начинаешь снаружи и двигаешься внутрь, у траектории есть начало и конец. Траектория предопределена.

– Вы можете продолжать наблюдение за Большим банкетным залом? – спросил Дин у Стерлинг. Он знал Слоан так же хорошо, как и я. Он знал, что это для нее значит, – и знал, что, когда речь заходит о числах, ее интуиция вернее, чем у кого бы то ни было.

Агент Стерлинг ответила, тщательно подбирая слова:

– Владелец казино пошел нам навстречу, когда мы сказали, что Большой банкетный зал может оказаться в зоне риска, но его благосклонность быстро истощается. – Тот факт, что агент Стерлинг не стала упоминать отца Слоан по имени, показывал, что она точно знает, кем именно этот человек ей приходится.

– Скажите ему, что зал нельзя открывать, – настойчиво произнесла Слоан. – Скажите, что последовательность еще не закончена. Заставьте его прислушаться.

Он никогда тебя не слушал. Он никогда тебя по-настоящему не видел.

– Я сделаю все, что смогу, – сказала агент Стерлинг.

Слоан сглотнула.

– Я разберусь. Я буду работать лучше. Я найду ответ. Обещаю, просто скажите ему.

– Тебе не нужно работать лучше, – произнесла агент Стерлинг. – Ты сделала все, что от тебя требовалось. Ты все сделала правильно, Слоан.

Слоан покачала головой и отошла в гостиную. Она нажала кнопку, чтобы поднять блэкаут-шторы, и нам открылось исписанное вычислениями окно.

– Я найду ответ, – повторила она. – Обещаю.

Глава 27

– Что дальше? – тихо спросила я у агента Стерлинг. Она, Дин и я отошли в коридор рядом с номером.

– Мы можем закрыть Большой банкетный зал еще на день, – сказала агент Стерлинг. – Может, на два. Но ФБР и местная полиция могут выделить лишь пару групп, чтобы наблюдать за ним. У нас есть и другие направления расследования.

– Например, Тори Ховард? – спросила я.

Агент Стерлинг выгнула бровь.

– Полагаю, пока Майкл влезал в драку, тебе удалось подслушать часть нашей беседы с Томасом Уэсли?

Я кивнула. Отвечая за Дина, добавила:

– Уэсли заявил, что Тори особенно хороша в гипнозе.

– Мы сосредоточили внимание на числах и банкетном зале, – ответила Стерлинг. Она понизила голос, чтобы Слоан не услышала. – Но, возможно, пора проследить и другие нити.

Как неизвестный субъект заставил Александру Руис сделать татуировку на руке? Как она оказалась в бассейне, в воде лицом вниз, без признаков борьбы?

Манипуляция. Влияние.

– Гипноз, – повторил Дин. Я буквально видела, как он приходит к выводу – Тори Ховард соврала полиции. Она что-то скрывала.

– Мне пора идти, – сказала агент Стерлинг. – Я сказала Бриггсу, что скоро вернусь. Дин, продолжай работать над профайлом. Почему субъект эскалировал, почему остановился, все, что покажется тебе важным.

– А я? – спросила я.

Стерлинг оглянулась на гостиную.

– Я хочу, чтобы ты вытащила Слоан из номера, чтобы она на пару часов отвлеклась от дела. Обсессивные склонности проявляются у нее и в лучших обстоятельствах.

О том, что нынешние обстоятельства далеко не лучшие, вслух упоминать не стали.

– Куда мне ее отвести? – спросила я.

Агент Стерлинг слегка приподняла уголки губ, и я подумала о том, что ее ответ мне не понравится.

– Полагаю, Лия что-то говорила насчет прогулки по магазинам?

– Дело во мне или дело во мне? – Лия подняла топ цвета черного опала. Даже на вешалке модель выглядела потрясающе, с асимметричной линией выреза и сборками у талии. Прежде чем я успела ответить, Лия выбрала кофту – благородного белого цвета, в деревенском стиле. В следующее мгновение добавилась еще юбка: коричнево-бежевая, обтягивающая.

Вещи, которые она выбирала, словно принадлежали разным людям – но так и было задумано. Лия не просто мерила одежду. Она примеряла маски.

Я убила человека, когда мне было девять.

Я выросла в секте.

У меня не было никакого способа проверить, какие из этих утверждений – правда. В духе Лии было так все и оставить.

– Тебе тут что-нибудь нравится, Слоан? – спросила я нашу спутницу. Слоан не хотела уходить из номера. В конце концов, я выманила ее, пообещав эспрессо.

В ответ на мой вопрос она покачала головой, но я заметила, что она легонько провела рукой по белой рубашке с тремя высокохудожественными фиолетовыми пятнами.

– Померь, – ворчливо предложил Джуд. По логике вещей, шестидесятилетний отставной морпех не мог оставаться незамеченным в элитном бутике, но Джуд стоял настолько неподвижно, что я почти забыла о его присутствии. Агент Стерлинг отправила его с нами для безопасности.

Я определенно не хотела задумываться о том, что могут учинить Майкл и Дин, оставшись в номере одни.

– Только семьдесят один процент посетителей Лас-Вегаса играют в азартные игры во время своего визита, – сообщила Слоан, проводя рукой по легкой шелковистой ткани. – Все больше людей приезжают сюда ради шопинга.

Лия взяла рубашку, на которую смотрела Слоан.

– Ты ее померишь, – сообщила она. – Или я отзову предложение Кэсси насчет эспрессо.

Слоан нахмурилась.

– Она может это сделать?

Быстро стало ясно, что Лия определенно на это способна. После того как она утащила Слоан в примерочную, Джуд повернулся ко мне.

– Себе ничего не присмотрела? – спросил он.

– Нет пока что. – На самом деле я была не в настроении для шопинга. Я согласилась с агентом Стерлинг, когда та сказала, что нам нужно вытащить Слоан из номера. Я хотела быть рядом со своей напарницей, чтобы помочь ей, но, как бы я ни старалась, я не могла не задумываться о том, что наш субъект делает прямо сейчас.

Почему ты эскалировал? Почему ты остановился?

Я заставила себя взять платье с ближайшей вешалки. Оно выглядело просто: треугольный вырез, темно-синяя ткань. Вскоре я уже присоединилась к Лии и Слоан в примерочной, надела платье и только тогда осознала, что оно точно такого же оттенка, как шаль, которая была обернута вокруг останков, по всей вероятности, принадлежавших матери.

«Станцуй это». Мама, укутанная в темно-синий шарф, рыжие волосы, влажные от холода и снега; она включает радио в машине и делает погромче.

На этот раз я не смогла отогнать воспоминание. А может быть, и не хотела.

– Ты способна на большее, – говорит она мне, оглядываясь на меня с водительского сиденья, сама полностью погрузившись в танец.

Мне шесть или семь, такое раннее утро, что я едва способна держать глаза открытыми. Какая-то часть меня вовсе не хочет сейчас танцевать.

– Понимаю, – произносит мама, приглушая музыку. – Тебе нравился город, наш дом, наш маленький дворик. Но дом – это не место, Кэсси. Дом – это люди, которых ты любишь больше всего. – Она сворачивает на обочину и останавливается. – Всегда, вечно, – шепчет она, убирая прядь с моего лица. – Несмотря ни на что.

– Несмотря ни на что, – шепчу я, и она улыбается одной из тех медленных, загадочных улыбок, которые заставляют улыбнуться и меня. Следующее, что я помню, – она включает максимальную громкость, и мы обе выходим из машины и танцуем прямо на обочине шоссе, и на нас падает снег.

– Кэсси? – Голос Лии заставил меня вернуться в настоящее. Он звучал на удивление мягко.

«Мы не знаем, она ли это, – вспомнила я, – достоверно не знаем». Но, глядя на себя в зеркало, я в это не верю. Синий цвет платья подчеркивает мои глаза. Волосы приобретают более глубокий каштановый цвет, почти рубиновый.

– Этот цвет тебе и правда к лицу, – сообщила мне Лия.

Матери тоже шел. Если какой-то человек знал мою маму, любил ее, считал красивой – именно с вещью такого цвета он бы ее похоронил.

Ее ожерелье. Ее цвет. Мое тело охватило странное онемение, руки стали тяжелыми, язык еле ворочался во рту. Я вернула платье и прошла к выходу из магазина. Напротив был еще один, старомодная кондитерская. Я вернулась к привычкам детства – наблюдать за людьми и рассказывать себе их истории.

Женщина покупает себе лимонные леденцы, она только что рассталась с парнем. Мальчишки, которые засмотрелись на конфеты в виде сигарет, надеются, что мамы не догадаются о том, что они уже пробовали настоящие. Девочка разглядывает леденец размером с ее голову, она пропустила дневной сон.

Мой телефон зазвонил. Я ответила, не отводя взгляда от девочки напротив. Она не тянулась к леденцу. Просто смотрела на него, тихая и печальная.

– Алло?

– Кэсси.

Я узнала голос отца не сразу – Бриггса или Стерлинг узнала бы быстрее.

– Привет, папа, – ответила я, чувствуя, как сжимается горло, как трудно даются слова, а в памяти всплывает все то, что я пыталась забыть. – Сейчас не очень удачный момент.

К девочке с печальными глазами, которая рассматривает леденец, присоединяется ее отец. Он протягивает ей руку. Она ее берет. Легко. Просто.

– Я просто позвонил, чтобы узнать, как у тебя дела.

Папа старается. Я это вижу – но также вижу и легкость, с которой мужчина напротив посадил дочь на плечо. Ей три года, может, четыре. У нее рыжие волосы – светлей моих, но достаточно легко представить, что я в ее возрасте выглядела так же.

Я даже не знала, что у меня есть отец.

– Я в порядке, – говорю я, поворачиваясь спиной к папе с дочкой. Я не хочу знать, решит ли он порадовать ее конфетой. Я не хочу видеть, как она на него посмотрит.

– Утром мне позвонили из полиции. – У отца от природы глубокий голос.

Значит, ты позвонил не для того, чтобы узнать, как у меня дела.

– Кэсси?

– Я слушаю.

– Эксперты смогли получить следы крови с шали, в которую был завернут скелет.

Мое сознание тут же пустилось обдумывать эти сведения. Если ее кровь была на шали, значит, ты завернул ее в какой-то момент перед тем, как… перед тем, как ты…

– Предварительный анализ предполагает, что группа крови та же, что и у твоей матери. – Отец так тщательно контролирует голос, что мне начинает казаться, будто он все записал заранее, что он читает по бумажке. – Сейчас они анализируют ДНК. Они не уверены, что образца хватит, но, если получится, ответ будет в течение нескольких дней. – Его голос чуть дрогнул. – Если им придется проводить анализ ДНК костей… – Его голос сорвался. – Понадобится больше времени.

– Ответ, – сказала я, сосредоточившись на одном этом слове. Оно прозвучало, как обвинение. Ее ожерелье. Ее цвет. – Мне недостаточно знать, что это она. Я хочу знать, кто это сделал.

– Кэсси, – только и смог произнести отец. Заготовленные слова кончились.

Я снова повернулась к магазинчику сладостей. Маленькая рыжая девочка и ее папа давно ушли.

– Мне пора.

Я повесила трубку, как раз когда Лия готова была броситься на меня.

– Понимаю, – тщательно выговаривая слова, произнесла я. – Не моя очередь страдать.

– Нужна иллюстрация номер три? – Лия схватила меня за руку и потянула в заднюю часть магазина.

– Слоан только что рванула к выходу только для персонала, – понизив голос, объяснила она. – Прихватив товаров на пятьсот долларов.

Глава 28

«Кому только пришло в голову приводить нервничающую клептоманку в магазин?» – с упреком, адресованным себе самой, подумала я, когда мы проскользнули к заднему выходу. Серьезно, как так вышло? Дверь за нами закрылась. Слоан стояла в нескольких футах от нас, держа в одной руке шелковую рубашку, а в другой – какой-то браслет.

– Слоан, – сказала я. – Нам нужно вернуться.

– Не просто четыре тела за четыре дня, – сказала Слоан. – Вот что мы упустили. Вот что я упустила. Первое января, второе января – это не просто дни. Это даты. 1/1. 1/2.

– Понимаю, – сказала Лия настолько убедительно, что и я ей почти поверила. – Давай расскажешь нам об этом после того, как мы вернемся, пока Джуд или консультанты не заметили нашего отсутствия.

– Один, один, два, – продолжала Слоан, словно не слыша Лию. – Так начинается последовательность. 1/1. 1/2. Видите? Последовательность не была нарушена, потому что закономерности «одно тело в день» никогда и не существовало. – Голос Слоан буквально вибрировал от напряжения. – Первое января, второе, третье и четвертое – это даты Фибоначчи. Тринадцать, 1/3. Сто сорок четыре. 1/4. – Слова изливались из ее рта все быстрее и быстрее. – Мне просто нужно понять, какие именно параметры он использует…

В конце переулка открылась другая дверь. Лия быстро прижала Слоан и меня к стене. Но она зря себя утруждала. Два человека, которые вышли, были полностью поглощены разговором.

Мне не было слышно, о чем именно они говорили, но не нужно было обладать способностями Майкла, чтобы понять, что эмоции били через край.

Аарон Шоу. Я поняла, что один из этих двоих – брат Слоан, за мгновение до того, как узнала второго. И Тори Ховард.

Аарон что-то сказал Тори, явно ее упрашивая. Она отстранилась и вернулась в здание, хлопнув дверью. Аарон выругался достаточно громко, чтобы я расслышала конкретные слова, – а потом пнул металлическую дверь.

– Мое любимое ругательство, – прошептала Слоан.

– Кое у кого, – прошептала Лия, – взрывной характер.

Металлическая дверь с грохотом открылась у меня за спиной, и я вздрогнула. В переулок вышел Джуд, осматриваясь в поисках угроз. Я отчетливо заметила момент, когда он увидел Аарона Шоу.

– Девочки, – сказал он, – вернитесь внутрь.

Мы подчинились. Дверь за нами закрылась, а Джуд остался снаружи.

– Извините. – Перед нами появился человек в темном костюме. Охрана. Он покосился на товары в руках Слоан и на то, откуда мы вошли. – Девушки, придется попросить вас пройти со мной.

Охрана заметила по камерам, как Слоан выходит из магазина. Тот факт, что она вернулась по собственной воле, кажется, не отменял в их глазах того факта, что она совершила кражу. Мне оставалось надеяться, что Джуд, вернувшись в магазин, заметит наше отсутствие и найдет кабинет службы безопасности, где мы трое расположились напротив человека, который уже был мне знаком.

«Это вы пришли за отцом Слоан в ночь, когда убили Камиллу», – подумала я, пока он молча смотрел на нас. Он был среднего роста, с непримечательными чертами лица и невозмутимым выражением, которое сделало бы честь любому профессиональному игроку в покер. Что-то в том, как он сидел и двигался, излучало власть и авторитет, может, даже некоторую опасность.

– Вы понимаете, сколько казино теряет на кражах каждый год? – спросил он нас, тщательно контролируя интонацию.

– Каждый год суммарный объем краж составляет тринадцать миллиардов долларов. – Слоан не могла сдержаться. – Я бы предположила, что ваша доля в этой сумме – менее чем ноль целых одна тысячная процента.

Мужчина определенно не ожидал точного ответа.

– Она не воровала. – В устах Лии это прозвучало так, будто сама мысль о том, что Слоан что-то украла, заставляла ее закатить глаза. – У нее случилась паническая атака. Она вышла наружу подышать. Она вернулась. Вот и все.

Ложь Лии была так близка к истине, что даже при наличии видеозаписей им было бы трудно отрицать такую интерпретацию. Слоан выглядела возбужденной с самого начала. Она вышла наружу. Она вернулась. Все так и было.

– Виктор.

Начальник службы безопасности поднял взгляд. Остальные повернулись к двери кабинета. Там стоял Аарон Шоу, такой же самовлюбленный и все контролирующий, каким мы видели его в первый день.

– Аарон, – поприветствовал его Виктор.

«Не мистер Шоу», – отметила я. Было отчетливо ясно, кто здесь главный.

– Это может подождать? – В устах Виктора это прозвучало скорее как приказ, чем как вопрос.

– Я просто хотел проверить, как дела у наших особо важных гостей, – ответил Аарон. – Эти девушки остановились с мистером Таунсендом в номере «Ренуар».

Услышав слово «Ренуар», Виктор застыл. «Хорошо платят, не трогай их», – с тем же успехом мог бы сказать Аарон.

– Дайте мне выполнить мою работу, – сказал ему Виктор.

– Ваша работа – давить на подростков, у которых проблемы с тревожностью? – спросила Лия, изогнув бровь. – Уверена, некоторые медиа найдут это весьма занимательным.

Озвучив свою творческую интерпретацию правды, Лия следовала ей всей душой.

– Может, выслушаем саму девушку? – спросил Виктор и прищурился, глядя на Слоан. – У вас действительно была паническая атака, как утверждает ваша подруга?

Слоан смотрела на передний угол его стола.

– Пациенты с паническими атаками имеют повышенную гибкость суставов с вероятностью в десять раз выше контрольной группы, – отчетливо произнесла она.

– Виктор. – В голосе Аарона появились стальные нотки. – Я с этим разберусь. Можешь идти.

После нескольких секунд напряженного молчания начальник службы безопасности вышел из комнаты, не говоря ни слова. Аарон определенно одержал верх. Я выдохнула с некоторым облегчением, но тут Аарон закрыл дверь за ушедшим и повернулся к нам.

– Давайте поболтаем.

Глава 29

Аарон не стал садиться на место Виктора и вместо этого присел на край стола.

– Как тебя зовут? – тихо спросил он Слоан.

Слоан открыла рот, а затем закрыла снова.

– Ее зовут Слоан. – Подняв подбородок, Лия ответила за подругу.

– Как твоя фамилия, Слоан? – Голос Аарона звучал мягко. Я вспомнила, как в день нашей первой встречи он выслушивал статистику от Слоан с улыбкой. А потом вспомнила его короткий горячий спор с Тори.

– Тэвиш, – прошептала Слоан. Она заставила себя поднять взгляд, широко раскрыв свои синие глаза. – И я собиралась украсть ту рубашку.

Я мысленно застонала. Слоан совершенно не умела обманывать. «И вот теперь, – подумала я, – она сидит напротив сына своего отца, не говоря ни слова».

– Я сделаю вид, что этого не слышал, – сообщил нам Аарон, и улыбка тронула уголки его губ. Было сложно соотнести этот образ с человеком, которого мы видели в переулке.

«Вы знаете Тори. Она знает вас. Эмоции были накалены. – И внезапно я поняла, в чем может быть причина. – Может, вы действительно знакомы с Тори. Может, это не Камиллу вы искали в тот вечер в суши-ресторане. Влечение, страсть, напряжение – может, вы высматривали Тори».

Что, если Тори в тот вечер решила выпить в «Мэджести», потому что хотела увидеть его? Она соврала Бриггсу и Стерлинг о том, почему выбрала этот ресторан.

Что, если она не боится Аарона? Что, если она боится, что он ее бросит? Или боится, что кто-то узнает об их связи?

Кто-то вроде отца Аарона.

– Тэвиш. – Аарон повторил фамилию Слоан, помолчал, словно у него пересохло во рту. – У отца однажды была подруга, – тихо продолжил он. – Ее звали Марго Тэвиш.

– Мне нужно идти. – Слоан вскочила. Она дрожала. – Мне нужно уйти сейчас же.

– Пожалуйста, – сказал Аарон. – Слоан. Не уходи.

– Мне нужно, – прошептала Слоан. – Я не должна здесь быть. Я не должна рассказывать.

Она хотела ему понравиться. Даже в панике, даже пытаясь сбежать, она так отчаянно хотела ему понравиться, что это ощущала и я.

– У нас одинаковые глаза, – сообщил ей Аарон. – Говорят, что это наш наследственный оттенок синего, ты знала об этом?

– Язык у хамелеона длиннее его тела! А синий кит весит две целых семь десятых тонны!

– Извини, – сказал Аарон, поднимая руки и отступая на шаг. – Я не хотел пугать тебя, вываливать все это или устраивать допрос. Я узнал о твоей матери после того, как окончил школу. Я виделся с ней. Она сказала, у нее был ребенок, но, когда я решился поговорить об этом с отцом, твоя мама уже погибла от передозировки, а ты пропала.

Пропала. Я посчитала даты. Вероятно, Аарон окончил школу примерно в то же время, как Слоан взяли в программу обучения прирожденных.

– Вы не можете обо мне знать, – тихо сказала Слоан Аарону. – Такое правило.

– Это не мое правило. – Аарон встал и обошел стол с ее стороны. – Я не такой, как мой отец. Если бы я узнал о тебе раньше, обещаю, я бы…

– Что бы вы сделали? – перебила Лия, готовая защищать Слоан. Мы были одной семьей в большей степени, чем Слоан когда-либо сможет стать семьей для него, и прямо сейчас Слоан была уязвима, ранена, истекала кровью. Лия не доверяла незнакомцам, в особенности этому незнакомцу – который недавно ссорился с Тори Ховард – и в особенности насчет Слоан.

Прежде чем Аарон успел ответить, дверь кабинета открылась. За ней стоял Джуд. А рядом с ним – отец Аарона.

Глава 30

– Аарон, – произнес мистер Шоу. – Будь так добр, оставь нас на минутку.

Аарону явно не хотелось оставлять Слоан в одной комнате с отцом, и это многое сказало мне о них обоих.

– Аарон, – повторил мистер Шоу идеально вежливым голосом. Шоу-старшего окружала аура власти. Еще до того, как Аарон подчинился требованию отца, я поняла, что он не сможет не послушаться.

«Вы не можете ему сопротивляться, – подумала я, глядя, как Аарон уходит. – Никто не может».

Как только Аарон ушел, мистер Шоу обратил весь эффект своего присутствия на нас.

– Я бы хотел на минутку остаться со Слоан наедине, – сказал он.

– А я хотела бы платье из радуги и полную кровать щеночков, которые никогда не вырастут, – огрызнулась Лия. – Этого не будет.

– Лия, – примирительно сказал Джуд, – не настраивай владельца казино против нас.

По тону Джуда я поняла, что он тоже не планирует оставлять Слоан наедине с ее отцом.

– Мистер Хокинс. – Упомянутый владелец казино, к моему удивлению, знал фамилию Джуда. – Если я захочу поговорить с моей дочерью, я поговорю с моей дочерью.

Когда он произнес слова «дочь», на лице Слоан отразились болезненно прозрачные эмоции. Он использовал это слово как подтверждение права собственности. Но она не переставала надеяться – отчаянно надеяться, – что услышит в этом слове заботу.

– Слоан, – сказал Джуд, не обращая внимания на демонстративную властность Шоу, – не хочешь вернуться в наш номер?

– Она хочет, – произнес Шоу, подчеркивая каждое слово, – поговорить со мной. И если вы не хотите, чтобы заинтересованные стороны узнали, что ваши друзья-агенты заглядывают к подросткам в номер «Ренуар», вы позволите Слоан сделать то, что она хочет.

«Нужно было устроить базу за пределами Вегас-Стрип, – осознала я. – В стороне, вне поля зрения…»

– Кэсси и Лия останутся. – Голос Слоан звучал робко. Она откашлялась и попробовала еще раз. – Вы можете уйти, – сказала она Джуду, подняв подбородок. – Но я хочу, чтобы Кэсси и Лия остались.

Впервые с того момента, как отец Слоан вошел в комнату, он внимательно посмотрел на дочь.

– Рыжая может остаться, – наконец сказал он. – Детектор лжи уходит.

В этот момент я поняла: отец Слоан знает, на что способна Лия. Он не просто знает про нашу связь с ФБР. Он знает все. Откуда он знает все?

– Слоан. – Джуд говорил спокойно, будто он сидел за кухонным столом и разгадывал утренний кроссворд. – Тебе не нужно делать ничего против своей воли.

– Все в порядке, – сказала Слоан, нервно барабаня пальцами по ноге. – Я буду в порядке. Идите.

Отец Слоан подождал, пока дверь закрылась, и снова перевел внимание на свою дочь – и на меня. Меня он явно не воспринимал как угрозу. А может, пришел к выводу, что Джуд все равно не оставит Слоан здесь одну, и решил, что я меньшее зло.

Тот факт, что он выгнал Лию, заставил меня задуматься о том, о чем именно он собирался соврать.

– Хорошо выглядишь, Слоан. – Шоу сел за стол.

– Я на двенадцать процентов выше по сравнению с моментом, когда вы в прошлый раз приходили со мной увидеться.

Шоу нахмурился.

– Если бы я знал, что ты окажешься в Вегасе, я бы предложил альтернативные варианты размещения вашей… компании.

Альтернативные варианты – подальше от него и его сына.

Я ответила, чтобы Слоан не пришлось.

– Вы знаете, чем занимается наша группа. Откуда?

– У меня есть друзья в ФБР. Это я предложил Слоан в программу агента Бриггса.

Слоан быстро заморгала, словно ей в лицо плеснули ведро холодной воды. Отец Майкла обменял его на иммунитет от обвинений в мошенничестве. Отец Слоан, похоже, просто хотел, чтобы она оказалась подальше от города и от его сына.

– Держись подальше от моей семьи. – Голос Шоу, который снова посмотрел на Слоан, звучал обманчиво мягко. Как у Аарона, тихий и успокаивающий, но слова совершенно однозначные. – Я должен заботиться о матери Аарона.

– И о маленькой дочке, – вырвалось у Слоан.

– Да, – сказал Шоу. – Нужно позаботиться и о Каре. Она просто ребенок. Она ни в чем этом не виновата, так ведь? – спросил он по-прежнему так мягко, что мне захотелось ударить его с той же силой, с какой Майкл ударил того мужчину у бассейна.

Слоан тоже ни в чем не виновата.

– Скажи мне, что ты поняла, Слоан.

Слоан кивнула.

– Мне нужно, чтобы ты сказала вслух.

– Я поняла, – прошептала Слоан.

Шоу встал.

– Держись подальше от Аарона, – повторил он. – Передайте это и вашим друзьям из ФБР.

– Они расследуют серийное убийство, – решилась заговорить я. – Не вам указывать, что делать следователям и с кем общаться.

Шоу обратил взгляд своих глаз – таких же синих, как у Аарона, таких же синих, как у Слоан, – на меня.

– Мой сын не владеет никакой полезной информацией. ФБР потратит время впустую – точно так же, как оно тратит время впустую на дурацкую идею, что убийца, которому до сих пор удавалось избегать ареста, непременно совершит следующее преступление в Большом банкетном зале «Мэджести», даже если небеса рухнут на землю.

– Это не дурацкая идея. – Слоан встала. Ее голос дрожал. – Вы просто не понимаете. Не видите. Но если вы чего-то не понимаете, это не значит, что вы можете это игнорировать. Вы не можете просто делать вид, что закономерности не существует, надеясь, что все закончится само собой.

«Делать вид, что тебя не существует, – мысленно перевела я. – Игнорировать тебя».

– Хватит, Слоан.

– Идея не дурацкая. – Слоан сглотнула и повернулась к двери. – Вы еще увидите.

Ты

Ждать сложнее, чем ты рассчитывал.

Каждую ночь ты сидишь, балансируя нож на колене. Каждую ночь ты прокручиваешь в голове каждую версию событий, каждую вероятность, каждую секунду, которая ведет к моменту, когда ты встанешь за спиной у своей цели и перережешь ей горло этим ножом.

Просто еще один расчет. Еще одно убийство. Еще один шаг к твоему истинному воплощению.

Ты этого хочешь. Так сильно, что ощущаешь вкус. Ты хочешь этого прямо сейчас.

Но ты во власти чисел, а числа велят ждать. Поэтому ты ждешь, ты наблюдаешь, и ты слушаешь.

Тебе сказали, ФБР подозревает, что следующее убийство произойдет в Большом банкетном зале. Тебе сказали, они держат его под наблюдением. Ждут, как и ты. Ты делаешь вывод, что кто-то заметил закономерность – лишь малую ее часть, лишь фрагмент. В моменты максимального покоя, когда ты смотришь на лезвие ножа, ты гадаешь – кто же в ФБР догадался.

Способен ли этот человек по-настоящему оценить, что ты сделал, что ты делаешь сейчас, кем ты станешь? Но как он смог? Кем бы он ни был, что бы он ни предполагал, ему доступен лишь фрагмент правды.

Они знают только то, что ты им позволил узнать. Ты направил их к открытию.

Не их внимание тебе нужно.

Медленными осознанными движениями ты снимаешь рубашку. Ты берешь нож. Ты поворачиваешься к зеркалу, прижимаешь кончик клинка к коже и начинаешь рисовать. Бусины крови. Ты приветствуешь боль. Скоро ты перестанешь ее чувствовать.

Пусть ФБР придет за тобой. Пусть они покажут, на что способны. А в остальном – пожалуй, пора отправить послание. Ты во власти чисел.

Пусть и мир будет в их власти.

Глава 31

Когда мы вернулись в номер, нас ждали две посылки. В первой записи последней беседы Стерлинг и Бриггса с Тори Ховард. Вторая – от Аарона Шоу.

Слоан молча открыла вторую посылку. Внутри лежали шесть билетов на сегодняшнее шоу «Фантазия Тори Ховард». Буклет обещал «чарующий вечер сводящего с ума развлечения». Внизу Аарон приписал наклонным почерком: «За счет заведения». И подписался.

– Мне нужно чем-нибудь заняться, чтобы не плакать, – сказала Слоан. – И предпочтительно в одиночестве. – Она убежала, прежде чем кто-то из нас успел что-то сказать.

Мы с Лией переглянулись. Когда Майкл и Дин присоединились к нам, мы ввели их в курс дела. Лия отбросила волосы назад, изо всех сил изображая человека, которому совершенно безразлична Слоан – и вообще кто угодно, кроме себя любимой.

– Итак, – сказала она, берясь за записи, присланные ФБР, – кто хочет посмотреть, как Стерлинг и Бриггс устраивают девушке Аарона Шоу перекрестный допрос?

На экране агент Бриггс, агент Стерлинг и Тори находились в помещении, похожем на комнату для допросов. С ними был еще один человек, как я предположила, адвокат Тори.

– Спасибо за то, что согласились встретиться с нами снова. – Бриггс сел напротив Тори. Стерлинг слева от него. Адвокат Тори сидел рядом со своей клиенткой.

– Моя клиентка рада прийти и прояснить любые неясности, которые могли возникнуть в результате предыдущих заявлений. – Адвокат говорил мягким баритоном. Его часы казались дорогими даже издали.

Тори не нанимала его. Я не сомневалась в своей интуиции. Тори была резкой, говорила напрямую, она умела бороться. В какой-то момент своей жизни она оказалась в системе приемных семей. Всего, что у нее было, она добилась сама. Без сомнений, она наняла бы лучшего адвоката, которого могла себе позволить, чтобы защититься от давления ФБР, – но она выбрала бы кого-то более агрессивного и менее ценящего дизайнерские костюмы.

– Мисс Ховард, когда мы в последний раз говорили с вами, вы упомянули, что Камилла Хольт выбрала ресторан «Мэджести» в качестве заведения, которое вы решили посетить тем вечером.

– Разве? – Тори и глазом не моргнула. – Это неверно. Это я предложила, чтобы мы пошли туда.

Я вспомнила, как увидела Тори в переулке вместе с Аароном. Они обсуждали эту беседу? Он советовал ей, что говорить?

– Вы осознавали, что место убийства Камиллы было спланировано заранее? – спросил агент Бриггс.

– Нет, – ответил за нее Майкл. – Не осознавала. Посмотрите на это. – Он показал на экран, хотя мне было непонятно, что именно в выражении лица Тори его насторожило. – Она ошарашена.

Агент Стерлинг воспользовалась моментом.

– В каких отношениях вы находитесь с Аароном Шоу?

Тори по-прежнему была настолько поглощена мыслями об убийстве Камиллы, что могла бы и на самом деле ответить, но ее адвокат наклонился вперед.

– Моя клиентка не станет отвечать на вопросы об Аароне Шоу.

– Посмотрите, как у адвоката раздуваются ноздри, – сказал Майкл. – Это самое сильное проявление эмоций, которое он продемонстрировал до сих пор.

Другими словами:

– Ему важнее защитить Аарона, чем защитить Тори, – сказала я. Она его не нанимала, это Шоу его прислал.

На экране Стерлинг и Бриггс многозначительно переглянулись. Они явно тоже это заметили.

– Понимаем, – сообщил агент Бриггс адвокату. – Продолжим. Мисс Ховард, мы надеялись, что вы поделитесь с нами своими познаниями в области гипноза.

Тори взглянула на адвоката. Никаких возражений.

– Что вы хотите узнать?

– Можете ли вы описать процесс, как вы гипнотизируете человека? – спросил Бриггс. Он предпочел задавать общие вопросы.

Обращается с ней как с экспертом, а не как с подозреваемым. Умно.

– Обычно я прошу добровольцев посчитать в обратном порядке с сотни до единицы. Если мне нужен более сильный эффект, я могу использовать прием, который дает более быстрый результат.

– А именно?

– Можно ввести человека в гипнотическое состояние с помощью шока, – пояснила Тори. – Или вы начинаете какую-то автоматизированную последовательность действий вроде рукопожатия, а затем прерываете ее.

– А как только человек оказывается под гипнозом, – продолжил Бриггс, – вы можете внедрить определенные мысли, заставить его действовать определенным образом?

Тори была какой угодно, но не наивной.

– Если у вас есть конкретные предположения, агент Бриггс, просто спросите.

Стерлинг наклонилась вперед:

– Под гипнозом можно заставить человека сделать татуировку?

– Это будет зависеть от того, – невозмутимо ответила Тори, – насколько вообще человек, которого вы гипнотизируете, склонен делать татуировки. – Я подумала, что она этим и ограничится, но она говорила дальше: – Агент Стерлинг, гипноз – это не контроль разума. Это внушение. Вы не можете изменить чью-то личность. Не можете заставить человека сделать то, чего он определенно не хочет. Человек под гипнозом – не чистый лист. Он просто… более открытый.

– Но если кто-то не прочь сделать татуировку…

– Тогда да, – сказала Тори. – Я смогла бы внедрить такую идею. Но учитывая, что я люблю свою работу и не люблю исков со стороны зрителей, я стараюсь ограничиваться идеями, которые предполагают менее постоянные изменения.

«У Александры Руис была татуировка хной, – вспомнила я. – Более редкая, чем обычная татуировка, – и менее постоянная».

– Загипнотизировать можно кого угодно? – На этот раз вопрос снова задал агент Бриггс.

– Не получится загипнотизировать того, кто активно сопротивляется. – Тори откинулась на спинку сиденья. – А некоторых людей загипнотизировать легче, чем других. Мечтательных. Тех, у кого в детстве были воображаемые друзья.

Адвокат Тори посмотрел на часы.

– Как быстро можно научиться делать то, что вы делаете? – спросил Бриггс у Тори.

– Чтобы делать это так же хорошо? – спросила Тори. – Годы. Чтобы загипнотизировать хоть кого-нибудь? Я знаю людей, которые утверждают, что обучают этому меньше чем за десять минут.

Я уже догадалась, каким будет следующий вопрос.

– Вы кого-нибудь учили?

Взгляд Тори метнулся в сторону адвоката.

– Полагаю, – сказал он и встал, жестом предлагая Тори сделать то же самое, – что моя клиентка дала вам уже достаточно ответов.

«Аарон, – подумала я. – Она обучала Аарона».

Запись сменилась шумом помех. Несколько секунд царило молчание, а потом Лия заговорила:

– Все, что она сказала, – правда.

Но настоящий вопрос в том, чего она не сказала.

– Я хочу пойти.

Я подняла взгляд и увидела, что в дверях стоит Слоан.

– Пойти куда? – спросил Майкл.

– На шоу Тори Ховард, – ответила она. – Аарон прислал нам билеты за счет заведения. Я хочу пойти.

Я вспомнила, как он спас Слоан от начальника службы безопасности, как проигнорировал кражу, как клялся, что, если бы знал о ней, все было бы иначе.

Я вспомнила, как отец Слоан сказал ей держаться подальше от его сына.

В дверь постучали.

– Доставка, – произнес незнакомый голос. – Для мисс Тэвиш.

Дверь открыл Дин. Он настороженно взял в руки коробку. Может быть, он вспоминал о подарках, которые однажды передали мне, – о коробках с человеческими волосами, коробках, которые обозначали, что я – предмет интереса убийцы.

Мы подождали, пока Джуд откроет коробку. В ней на бумаге, раскрашенной гипнотическими полосками, лежала рубашка, которую Слоан пыталась украсть.

Еще внутри была визитная карточка. Я узнала почерк Аарона. Простая фраза: «Я не такой, как мой отец».

Слоан легонько погладила шелковую рубашку рукой, и на ее лице застыло что-то между страданием и благоговением.

– Мне не важно, что скажут другие, – тихо сказала она. – Бриггс. Стерлинг. Грэйсон Шоу. – Она бережно вытащила рубашку из коробки. – Я пойду.

Глава 32

Пошли все шестеро. Джуд, похоже, решил, что это меньшее зло – а большее случится, если Слоан ускользнет одна.

Когда мы заняли места, я осмотрела присутствующих. Мой взгляд остановился на Аароне Шоу за секунду до того, как он заметил присутствие Слоан. В одно мгновение впечатление, которое он производил, изменилось – из идеально выдержанного, сверкающего – воплощенного наследника своего отца – он превратился в человека, каким он на мгновение показался мне в кабинете начальника службы безопасности. В человека, который переживает за Слоан.

Он протолкнулся к нам сквозь толпу.

– Вы пришли, – сказал он, сосредоточив внимание на Слоан. Улыбнулся и сказал, помедлив: – Извини, что все так вышло.

На мгновение он показался мне похожим на Слоан.

Наша главная по числам откашлялась.

– Значительная часть извинений осуществляется людьми, которым не за что извиняться. – Это был ее способ сказать ему, что все нормально и она не винит его за то, что уступил отцу и оставил ее с ним.

Прежде чем Аарон успел ответить, рядом с ним появилась девушка примерно его возраста. На ней были темные джинсы и модная свободная рубашка. Все в ней – украшения, прическа, поза, одежда – говорило о больших деньгах.

«Хорошее наследство, – подумала я. – Ясное дело».

Помедлив мгновение, Аарон поприветствовал ее поцелуем в щеку.

Подруга? Или больше, чем подруга? А если так, то как же Тори?

– Леди и джентльмены. – Из динамиков разнесся глубокий голос. – Добро пожаловать на шоу Тори Ховард. Пока вы готовитесь погрузиться в мир, в котором все возможно, который заставит вас сомневаться в самых глубинах человеческого сознания и восприятия, мы просим вас поставить телефоны на беззвучный режим. Фотографировать со вспышкой во время шоу строжайше запрещено. Если вы нарушите правила, нам придется сделать так, чтобы вы… исчезли.

В тот момент, когда он произнес слово «исчезли», прожектор осветил центр сцены. От пола поднялся легкий туман. Вот луч прожектора был пуст, а в следующую секунду там уже стояла Тори в обтягивающих синих брюках и кожаной накидке до пола. Резким взмахом она выставила руку в сторону, и в ней внезапно появился горящий факел. Луч прожектора потускнел. Тори опустила факел, так что пламя коснулось полы накидки.

Я вспомнила вторую жертву. В следующее мгновение плащ Тори охватило пламя. С убедительностью, которая произвела на меня куда большее впечатление, чем я могла ожидать, Тори поднесла факел к губам, задула пламя и исчезла.

– Добрый вечер, – донесся ее голос из задней части зала. Зрители повернулись, потрясенно глядя на нее. Теперь плащ горел синим. – И добро пожаловать на представление. – Она раскинула руки, и внезапно последние два ряда тоже охватило пламя. Я услышала, как кто-то закричал, а затем рассмеялся.

Тори улыбнулась – медленно, алчно. Пламя взметнулось вверх и исчезло. Она шагнула вперед сквозь дым.

– Пожалуй, начнем?

Большинство людей, когда смотрят выступление фокусника, пытаются разгадать, в чем секрет трюков. Меня фокусы не интересовали. Меня интересовал фокусник. Это была не Тори – не та Тори, которую я видела раньше. Образ, который она надела, выйдя на сцену, обладал собственными сознанием, волей и личностью.

– А теперь, леди и джентльмены, мне нужны добровольцы. А именно, – Тори-фокусница окинула взглядом зрителей, словно могла прочитать все лица и прочесть все мысли, – мне нужны люди, которые хотят принять участие в части нашего представления, посвященной гипнозу.

Поднялось множество рук. Тори прошлась по залу, выбирая людей – несколько женщин, восьмидесятипятилетний старик, который вскинул кулак, взбираясь на сцену.

– И… – сказала она, растягивая слова, когда на сцене уже было под дюжину добровольцев. – Ты.

На мгновение мне показалось, что она показывает на меня. Потом я сообразила, что она выбрала девушку, которая сидела передо мной – рядом с Аароном. Брат Слоан застыл, словно окаменев. Девушка встала. Майкл, сидевший неподалеку, тоже. Когда Тори осознала, что Майкл делает вид, будто она указала на него, не стала возражать.

– Похоже, мне досталось два по цене одного. Поднимайтесь сюда, оба!

– Майкл, – сказала я, коснувшись его, когда он проталкивался мимо.

– Да ладно, Колорадо, – ответил он. – Дай повеселиться.

Поднявшись на сцену, Майкл вежливо поклонился зрителям и занял свое место. Тори повернулась к добровольцам и что-то сказала им. Нам не было слышно, что именно. Через две или три секунды она повернулась к зрителям и снова включила микрофон.

– Я буду считать от ста в обратном порядке, – сказала она, прохаживаясь перед добровольцами. – Сто, девяносто девять, девяносто восемь. Я хочу, чтобы вы представили, как лежите на плоту рядом с островом. Девяносто семь. Девяносто шесть. Девяносто пять. Вас несет вода. Девяносто четыре. Девяносто три. Чем дальше я считаю, тем дальше вас уносит. Девяносто два, девяносто один…

Продолжая считать, Тори подходила к каждому из добровольцев. Она брала их за голову, заставляла отклонить ее вперед и назад.

«Чем дальше я считаю, тем дальше вас уносит». Она повторяла эти слова.

– Ваше тело тяжелое. Ваша голова, шея, ноги, руки… – Она ходила вдоль ряда взад-вперед. Похлопала кого-то из добровольцев по плечу и велела вернуться в зал, а затем продолжила описывать светлое воздушное ощущение. – Ваше тело тяжелое, но правая рука невесомая. Она всплывает вверх, вверх… семь… шесть… Чем дальше я считаю, тем дальше вас уносит. Пять, четыре, три, два…

К моменту, когда она сказала «один», девять добровольцев, оставшихся на сцене, расслабленно развалились на стульях, подняв правую руку. Я повернулась к Лии.

Майкл делает вид? Я подняла бровь, надеясь, что Лияподскажет, но она неотрывно смотрела на сцену.

– Вы на пляже, – сказала Тори загипнотизированным подопечным. – Вы греетесь на солнце. Ощутите его на своей коже. Ощутите тепло.

Их лица тут же расслабились, на губах расплылись улыбки.

– Не забывайте крем от солнца. – Голос Тори звучал сладко и легко.

Я невольно фыркнула, когда Майкл начал ритмично натирать воображаемым кремом от солнца свои бицепсы. Он красовался перед зрителями.

– А теперь, – сказала Тори, прохаживаясь вдоль сцены, – когда я скажу слово «манго», вы немедленно поверите, будто только что пукнули. Громко. В комнате, полной людей.

Тори сказала «манго» через пять минут. Все загипнотизированные тут же приобрели явно смущенный вид, кроме Майкла, который выразительно пожал плечами, и подруги Аарона, которая шагнула вперед. За ней последовал еще один участник. И еще один.

Она подошла к самому краю сцены, не поднимая головы. Как раз когда я подумала, что она вот-вот переступит край, она резко остановилась.

– Мисс, мне нужно, чтобы вы отошли, – окликнула ее Тори.

Девушка подняла голову. Ее светло-коричневые волосы отклонились, открывая ее лицо. Она смотрела на зрителей пронзительным взглядом.

– Tertium, – произнесла она.

С оглушительным хлопком лопнул прожектор.

– Tertium, – повторила девушка, на этот раз громче и пронзительнее.

Тори пыталась заставить ее отойти, пробудить от гипноза – но безуспешно.

– Tertium, – девушка перешла на крик. У нее за спиной неподвижно застыли остальные подопытные. Майкл отошел чуть в сторону от них, взгляд у него был ясный и сосредоточенный.

Девушка подняла руки в стороны, раскрыв ладони. Она понизила голос, так что он превратился в хриплый выразительный шепот, от которого у меня будто пауки поползли по позвоночнику.

– Мне нужно девять.

Глава 33

У девушки закатились глаза, и она упала. Тори бросилась вперед. Аарон проталкивался к сцене.

Занавес опустился. По залу разошелся беспокойный гул голосов. Остальные понятия не имели, что только что произошло. Они понятия не имели, что это значит.

Тебе.

Нужно.

Девять.

Я осознавала это по частям. Я заставляла себя дышать.

– Девять, – сквозь глухой гул толпы каким-то образом пробился голос Слоан. – Tertium. Tertium. Tertium. Три. Трижды три…

– Пожалуйста, оставайтесь на местах, – произнес глубокий голос в динамиках. – Представление сейчас возобновится.

Джуду хватило одного взгляда, чтобы оценить потенциальный хаос, он коротко кивнул в сторону ближайшего выхода.

– А Таунсенд? – спросил Дин, проталкиваясь сквозь толпу. – Он остался на сцене.

Джуд довел нас до коридора.

– Я схожу за Майклом, – сказал он. – А ты останься здесь и присмотри за девочками.

Это заставило Лию выразительно поднять брови.

– Надеюсь, мое приданое достаточно велико, чтобы привлечь достойного мужчину, – мечтательно произнесла она. – Я ведь не способна сама о себе позаботиться.

Дин был достаточно умен, чтобы не реагировать.

Как только Джуд оказался вне зоны слышимости, Лия сказала, понизив голос:

– Значит, мы думаем, что либо эта девушка Аарона – наш убийца и у нее только что случился нервный срыв, либо наш убийца как-то загипнотизировал ее, заставив передать сообщение.

Я кивнула. Через пару секунд согласился и Дин.

– Да.

– Снова tertium, – добавила Лия. – Думаете, наш неизвестный считает это своим именем?

Tertium. То есть в третий раз.

В третий раз. В третий раз. В третий раз.

Мне нужно время.

– Это не имя, – сказала я Лии. – Это обещание. – Я повернулась, чтобы посмотреть на Слоан, чтобы услышать ее мнение о числах – но ее на месте не оказалось. Я резко повернулась кругом.

Слоан нигде не было.

Лия выругалась и метнулась обратно в зал. В следующее мгновение мы с Дином припустили за ней. Слоан обычно было легко заметить, но в такой толпе мне оставалось только следовать за Лией и думать: «Слоан пришла сюда увидеться с Аароном. И в последний раз, когда я видела ее, она говорила о числах».

Это значило, что либо она пытается найти Аарона, либо направилась прямо к источнику чисел. К девушке. В любом случае она, наверное…

– За сцену! – крикнула я Лии, пытаясь угнаться за ней, пока она проталкивалась в переднюю часть зала. Двое мужчин с фигурами вышибал стояли по бокам сцены. Лия наклонилась вперед и что-то прошептала на ухо одному из них. Он побледнел и отошел, разрешая нам пройти.

Я предпочитала не знать, что именно Лия сказала ему, но нужно было признать – у этого ее таланта определенно были свои преимущества.

За сценой я заметила Майкла, который присел рядом с девушкой, которая теперь сидела на полу. Джуд стоял у него за спиной. Слоан с ними не было. Оставался только один вариант.

– Найдем Аарона, – сказала я, – найдем и Слоан.

– Сукин ты сын.

Я обернулась и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бо Донован швырнул Аарона к стене. Тот был почти на десять сантиметров выше противника и на десяток с лишним килограммов тяжелее, но Бо бросился на него, словно совершенно не осознавая этого факта.

– Я нашла Аарона, – сказала Лия.

Аарон сбросил с себя Бо. Он проскользил назад, но снова бросился на Аарона. На этот раз путь ему преградил светловолосый вихрь.

Слоан.

Дин бросился вперед. Он ненавидел насилие. Он избегал его любой ценой, потому что никогда не мог быть уверен, что не обнаружит однажды, что оно ему слишком по душе. Но если кто-то хоть пальцем тронет Слоан…

Аарон встал перед Слоан за секунду до того, как Бо врезался бы в нее. Дин выбросил руку вперед, обхватил Слоан за талию и оттащил назад. Бо снова толкнул Аарона, и тот не выдержал и бросился вперед. Оба упали. Через несколько секунд Аарон оказался сверху, явно контролируя ситуацию. Бо пожирал его лицо ненавидящим взглядом.

– Что с тобой не так? – спросил, словно плюнул, брат Слоан.

В ответ Бо снова попытался высвободиться. Аарон прижимал его к полу, словно волк – щенка.

– Со мной? – ответил Бо. – Это с тобой что-то не так. Ты приводишь свою разодетую девчонку, которая ни дня в жизни не работала, сюда? На шоу моей сестры? – Бо не дал Аарону времени ответить. – Ты думаешь, что можешь обращаться с людьми, будто они ничего не…

Бо снова рванулся, и на этот раз он оказался сверху достаточно надолго, чтобы ударить Аарона в челюсть до того, как их обступила охрана. Охранники оттащили Бо от Аарона – действуя немного грубее, чем было необходимо, – а затем посмотрели на Аарона, ожидая указаний.

– Элисон – не моя девушка, – спокойно сказал Аарон. – Она просто друг семьи, и для меня ее появление здесь было такой же неожиданностью, как и для тебя.

– Сомневаюсь.

Аарон и Бо одновременно повернулись к Тори. Она по-прежнему была в сценическом костюме, но уже вышла из образа. Ничего сложного, ничего лишнего.

Ничто не причинит тебе вреда, если ты не позволишь.

– Это ты вызвала ее на сцену, – сказал Аарон Тори. – О чем ты вообще думала? – Он помолчал. – Что ты с ней сделала?

– Она ничего не делала! – Бо пытался вырваться из хватки охранника. – Ты, наверное, все это подстроил, ты больной сукин…

– Хватит! – крикнула Тори. Бо застыл. Тори посмотрела на него, потом на Аарона, и ее взгляд стал жестче. – Убирайтесь отсюда оба, немедленно.

Похоже, это «немедленно» было адресовано охране.

– Сэр, – обратился один из них к Аарону, явно смущаясь тех слов, которые произносил. – Я вынужден попросить вас уйти.

Аарон не отводил взгляд от лица Тори.

– Тори, позволь мне объяснить.

– Нечего объяснять. – Тори говорила без эмоций, но в голосе ощущалась сталь. – Наши отношения исключительно профессиональные. – Она оглянулась на собравшихся людей – включая Слоан, Лию, Дина и меня, – и ее голос стал жестче. – И всегда такими были.

– Ты ее слышал, – сообщил Бо Аарону, пристально глядя на него.

– Не надо. – Тори повернулась к Бо, и ее голос прозвучал как удар кнута. – Бо, я тебя об этом не просила, и мне надоело исправлять все за тобой. – Она сглотнула, и мне показалось, что отослать Бо ей было даже сложнее, чем Аарона. – Уходите, – сказала она, понизив голос. – Сейчас же.

Не дожидаясь ответа, Тори повернулась к сцене и принялась выкрикивать указания помощникам.

– Приведите врача для мисс Лоренс. Затем вызовите начальника службы безопасности и сообщите, что возникла непредвиденная ситуация. Через пять минут шоу должно продолжиться.

– Боюсь, что это невозможно. – Агент Бриггс умел выбирать момент для появления – на этот раз он держал значок, высоко подняв его, чтобы все видели. – Специальный агент Бриггс, ФБР, – громко произнес он. – И мне нужно задать вам несколько вопросов.

Ты

Понятнее некуда, так ведь? Числа. Спираль. Даты. Это покаяние. Посвящение.

Это месть.

Ты ждал так долго. Ты ждал, и ты планировал, а теперь ты так близок, что уже чувствуешь это. Давний гнев снова наполняет твою кровь. Власть.

Страх.

Ты закончишь начатое. Трижды трижды три. Ты покажешь, что достоин.

На этот раз ты все сделаешь правильно.

Глава 34

Сон начинался как обычно. Я шла по узкому коридору. Кафельный пол. Белые стены. Флюоресцентные лампы мерцают над головой. На полу моя тень, она тоже мерцает.

В конце коридора металлическая дверь. Я подошла к ней. Не надо. Не открывай дверь. Не входи. Сознание предупреждало меня, потому что слишком хорошо знало, куда ведет этот путь.

Но я не могла остановиться. Я открыла дверь. Я ступила во тьму. Я потянулась к выключателю на стене. Я ощутила, как пальцы касаются чего-то теплого и липкого.

Кровь.

Я щелкнула выключателем. Все залило белым. Мне оставалось только моргать, пока картинка перед глазами не проявилась.

Прожектор.

Толпа.

Я оказалась на сцене в темно-синем платье, которое примеряла в магазине. Взгляд скользил по зрителям, выделяя тех, кого я заранее отметила как подходящих для сеансов. Женщина в белой жилетке, которая сжимает кошелек, будто тот может отрастить ноги и убежать. Подросток, у которого глаза уже сейчас на мокром месте. Пожилой джентльмен в бледно-синем костюме, сидящий ровно посередине первого ряда.

«Это неправильно, – лихорадочно подумала я. – Не хочу это делать». Я повернулась и увидела у края сцены себя. В детстве. Она наблюдала. Ждала.

Я резко проснулась. Руки крепко вцепились в простыни. Грудь поднималась и опускалась. Я была одна. Слоан нет. Пытаясь осмыслить этот факт, я повернулась, чтобы посмотреть на часы, и застыла.

Стены были полностью покрыты надписями. Множество листов бумаги с алыми пометками. «Наверное, Слоан потратила на это всю ночь», – подумала я. Она не сказала ни слова, когда мы вернулись в комнату, – ни о послании от убийцы, ни об Аароне, ни об обвинениях, которые озвучил Бо.

Выбравшись из кровати, я попыталась повнимательнее рассмотреть творения Слоан. Двенадцать листов бумаги были прикреплены к стене – четыре ряда по три.

Январь, февраль, март…

Передо мной был рукописный календарь. Какие-то даты обведены – интервалы показались случайными. Шесть в январе, три в феврале, четыре в марте. Я просмотрела следующий ряд. Несколько в апреле, всего два в мае.

– В июне или июле – ничего, – прошептала я вслух. Потом подняла руку и прижала пальцы ко дню, который мгновенно находила в любом календаре. 21 июня. День, когда исчезла моя мать. Как и остальные дни в июне, в календаре Слоан он никак не был отмечен.

Я просмотрела остальные месяцы, потом обошла остальные стены. Еще календари. Еще даты. Отступив на шаг, я оценила масштаб того, что проделала Слоан. На стенах были запечатлены многие годы, и в каждом были отмечены одни и те же даты.

– Слоан? – окликнула я ее, повернувшись в сторону ванной. Дверь была закрыта, но через несколько секунд она ответила:

– Я не раздета!

С языка Слоан это можно было перевести как приглашение войти.

– Ты вообще спала? – спросила я, открывая дверь.

– Ответ отрицательный, – откликнулась она. Завернувшись в полотенце, она смотрела в зеркало. Волосы были мокрые. На поверхности зеркала она нарисовала спираль Фибоначчи. Она перекрывала отражение ее лица.

Слоан смотрела на себя сквозь спираль.

– Моя мама была танцовщицей, – вдруг сказала она. – Выступала в шоу. Очень красивая.

Впервые в моем присутствии Слоан упомянула свою мать. И тогда я поняла, что она не спала всю ночь не только ради календарей на стенах.

– Моему биологическому отцу нравятся красивые вещи. – Слоан повернулась ко мне. – Тори эстетически привлекательна, тебе не кажется? А та, другая девушка, с Аароном, она была очень симметричная.

Ты пытаешься понять, похож ли Аарон на отца. Ты пытаешься понять, была ли Тори его секретом так же, как твоя мать была секретом его отца.

– Слоан, – заговорила я, но она меня перебила.

– Неважно, – сказала она таким тоном, словно это было для нее действительно важно. – Двенадцатое января, – уверенно продолжила она. – Вот что важно. Сегодня девятое. У нас три дня.

– Три дня? – повторила я.

Слоан кивнула.

– Пока он не убьет снова.

– Tertium. Tertium. Tertium. – Слоан стояла в середине нашего номера, показывая на облепленные записями стены. – Трижды три девять.

Мне нужно девять.

– А трижды трижды три, – продолжила она, – двадцать семь.

Tertium. Tertium. Tertium. Трижды трижды три.

– Помните, я вчера сказала про даты, что думаю, будто они выводятся из последовательности Фибоначчи? Я всю ночь перебирала разные методы, которыми можно это сделать. Но вот этот, – она показала на стену, которая ночью первой попалась мне на глаза, – единственная, в которой, если окончить последовательность через двадцать семь дат, появится три повторения.

Три. Трижды трижды три.

– Это была просто теория, – сказала Слоан. – Но потом я взломала сервер ФБР.

– Ты что сделала?

– Я проверила информацию за последние пятнадцать лет, – охотно пояснила Слоан. – По убийствам, совершенным первого января.

– Ты взломала ФБР? – не веря услышанному, переспросила я.

– И Интерпол, – радостно ответила Слоан. – И вы ни за что не догадаетесь, что я нашла.

Дыры в системах безопасности лучших в мире агентств безопасности, которые неплохо бы заделать?

– Одиннадцать лет назад на севере Нью-Йорка действовал серийный убийца. – Слоан подошла к следующей стене, которую от пола до потолка покрывали календари. Она наклонилась и приложила ладонь к одной из страниц.

– Первая жертва – проститутка – была найдена мертвой первого августа того года. – Она провела рукой по странице. – Вторая жертва – девятого августа, третья – тринадцатого. – Она перешла к следующей странице. – Первое сентября, четырнадцатое сентября. – Она пропустила октябрь. – Второе ноября, двадцать третье ноября. – Замедлив движение, она поднесла руку к последней дате в декабре. – Третье декабря.

Она подняла взгляд на меня, и я сосчитала даты.

«Восемь, – подумала я. – Восемь».

Я посмотрела на следующую дату. Первое января.

– Это та же последовательность, – сказала Слоан. – Просто с другой начальной датой. – Она повернулась к другой стене. На ней был всего один листок бумаги. Первые тринадцать чисел последовательности Фибоначчи.

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144, 233

– 1/1, – сказала она, – первое января. В первом варианте, который я попробовала, вторая дата была 1/2. Но этот метод позволяет получить только даты, которые попадают на первую треть месяца. Не очень эффективно. Вместо этого… – Она нарисовала квадрат вокруг второй единицы и следующей за ней двойки. – Вуаля! 1/12. Разделите последовательность в другом месте, и вы получите 11/2, так что добавим в список и эту. Добавим следующий разряд и получим 11/23. Как только мы составим все даты, которые можно сделать из первых разрядов последовательности, перейдем к следующим. Так мы получим 1/2 и 1/23. А если разделить 1/23 по-другому, то получится 12/3. Теперь возьмем третью цифру, 2/3. В феврале всего двадцать восемь дней, так что от 2/35 никакого толка. Но запишем 3/5, затем 5/8, 8/1, 8/13, 1/3, 3/2, 3/21, 2/1, 2/13, 1/3 – видишь, третье января постоянно повторяется?

Я пыталась поспеть за ходом ее мыслей.

– Если завершить последовательность после того, как она даст двадцать семь дат – трижды трижды три, – у вас получатся три повторяющихся даты: третье января, третье февраля, восьмое мая.

Я постаралась осмыслить ее слова. Если сгенерировать всего 27 дат, взяв за основу последовательность Фибоначчи, получится закономерность, которая соответствует не только поведению убийцы, но и серии из девяти убийств, которые были совершены больше десяти лет назад.

Мне нужно время.

– Дело, которое расследовали одиннадцать лет назад, – сказала я, привлекая внимание Слоан. – Убийцу тогда поймали?

Слоан наклонила голову набок.

– Не уверена. Я смотрела только на даты. Секунду. – Она обладала эйдетической памятью, а значит, могла автоматически запоминать все, что читала. Проверив файлы в своей голове, она ответила:

– Дело по-прежнему открыто. Его так и не поймали.

«Большинство серийных убийц не останавливаются, – подумала я. Слова агента Стерлинг отдавались у меня в голове. – Если только их не остановить».

– Слоан, – сказала я, пытаясь усмирить свой ум. – Убийца, который закончил серию 1 января, – как он убивал своих жертв?

На этот раз Слоан понадобилась доля секунды, чтобы извлечь нужную информацию.

– Перерезал им горло, – ответила она. – Ножом.

Глава 35

Я попробовала позвонить на мобильный Стерлинг, потом Бриггсу. Оба не отвечали. «Наверное, не спали всю ночь, – подумала я. – Опрашивали свидетелей, пытались понять, кто мог загипнотизировать „подругу“ Аарона, чтобы передать сообщение».

– Пойду поговорю с Дином, – сообщила я Слоан. – Расскажу ему, что от тебя узнала. – Я заметила темные круги у нее под глазами. – А ты попробуй немного поспать.

Слоан нахмурилась.

– Жирафы спят всего четыре с половиной часа в день.

Понимая, что в этом споре мне не победить, я оставила ее в покое. Тихо прошлась по номеру и остановилась у комнаты Дина. Дверь была приоткрыта. Я положила на нее ладонь.

– Дин? – окликнула я. – Он не ответил, и я тихо постучала. Дверь немного качнулась внутрь, и я заметила, что Дин спит. Он отодвинул кровать к краю комнаты и спал спиной к стене. Светлые волосы нежно падали на лицо. Его лицо было спокойным.

Он выглядел мирно.

Я попятилась. Пол скрипнул, и Дин вскочил, еще не видя ничего вокруг, но выбросив руку перед собой. Пальцы изогнулись, словно он поймал призрака за шею.

– Это я, – быстро сказала я. Он по-прежнему не замечал моего присутствия, и я включила свет.

– Дин, это я. – Я шагнула к его кровати. Это просто я.

Дин резко повернул голову. Он смотрел сквозь меня. А в следующее мгновение вернулся. Взгляд сфокусировался на мне.

– Кэсси. – Он произнес мое имя с такой интонацией, с какой другой человек мог повторять молитву.

– Извини, – сказала я, подходя ближе. – Что разбудила.

– Не извиняйся, – хрипло ответил Дин.

Я забралась на кровать рядом с ним. Он нежно коснулся кончиков моих волос. На мгновение закрыл глаза, впитывая тепло моего тела. Когда он снова открыл глаза, его взгляд стал яснее, спокойнее.

– Что-то не так, – сказал он, наблюдательный, как всегда. Интересно, заметил ли он, как напряжены мои плечи. Может быть, он это чувствует через легкое, как перышко, прикосновение.

– Слоан кое-что нашла. – Я позволила ему касаться меня, чтобы его прикосновение поддерживало меня так же, как и его самого. – Она смогла извлечь из последовательности Фибоначчи двадцать семь дат. Потом она проверила информацию из базы данных ФБР о серийных убийцах, где одно или несколько преступлений происходили в Новый год.

– Бриггс и Стерлинг дали ей такой доступ?

Наверное, выражение моего лица выдало ответ.

– Она взломала ФБР. – Дин помолчал. – Разумеется. Это же Слоан.

– Она нашла дело десятилетней давности с такой же последовательностью, – сказала я. – Девять жертв, убитых в даты Фибоначчи.

– Modus operandi? – спросил Дин.

– Убийца использовал нож. Нападал сзади и перерезал горло жертвам. Первая была проституткой. Про других у меня нет информации.

– Девять тел, – повторил Дин. – В даты, полученные из последовательности Фибоначчи.

Я подвинулась, прислоняясь к нему.

– Прошлой ночью прозвучало сообщение: «Мне нужно девять». «Мне нужно», Дин, не «я хочу», не «я убью». Нужно.

– Количество жертв имело значение так же, как и числа на запястьях, как и даты.

– Дело, которое нашла Слоан, открыто, – продолжала я. – Его так и не закрыли. Стерлинг говорила, что серийные убийцы не останавливаются просто так.

Дин услышал невысказанный вопрос за этими словами. Может ли это быть один и тот же убийца?

– Одиннадцать лет – долгий срок, убийце пришлось подавлять свои стремления, – сказал Дин. Я заметила перемену в нем еще до того, как его слова ее подтвердили:

– Каждый раз, когда я убиваю, мне нужно больше. Не позволять себе этого так долго…

– Это вообще возможно? – спросила я у Дина. – Субъект может убить девять человек. А потом просто… выжидать?

– Наш неизвестный субъект убил четверых за четыре дня, – откликнулся Дин. – А теперь он выжидает. Масштаб поменьше, идея та же.

Числа имеют значение. Числа указывали субъекту, где убивать, когда убивать, как долго ждать. Но добиваться того, чтобы часть последовательности появилась на запястьях жертв?

С самого начала мы считали, что это послание. Что, если его нужно читать так: «Я уже делал это раньше»?

Внезапно у меня сдавило горло. Tertium.

– Дин. – Губы онемели. – Что, если слово на стреле не просто указывало на то, что Юджин Локхарт – третья жертва субъекта на этот раз.

Tertium. Tertium. Tertium. У меня в ушах отдавался звук этого слова. Я видела взгляд девушки, направленный в толпу.

– В третий раз. – Дин сполз на край кровати. Посидел несколько секунд в молчании, и я знала – он ставит себя на место убийцы, проникается его логикой, не говоря ничего вслух. Наконец он встал. – Нужно позвонить Бриггсу.

Глава 36

Дин позвонил.

Возьмите трубку. Возьмите трубку, Бриггс.

Если убийца действительно в третий раз проходил ту же последовательность – девять убийств, следующих последовательности Фибоначчи, – мы имели дело не с новичком. Мы имели дело с экспертом. Тщательное планирование. Отсутствие улик.

Все сходилось.

Следом за этим озарением последовало еще одно. Если наш убийца перерезал людям горло больше десятка лет назад, мы ищем кого-то, кому минимум под тридцать. А если убийства в Нью-Йорке были вторым циклом, а не первым…

– Бриггс. – Дин говорил отрывисто, но спокойно. Я повернулась к нему, пока он излагал Бриггсу суть дела. – У нас есть основания считать, что наш субъект не новичок.

Агент Бриггс что-то ответил, и Дин замолчал. Я подошла ближе, положила ладонь ему на руку.

– Скажи ему, что Слоан разгадала код. Субъект нанесет удар снова – в Большом банкетном зале – двенадцатого января.

Дин завершил звонок, не сказав больше ни слова.

– Что? – спросила я. – Почему ты повесил трубку?

Его пальцы крепче сжали телефон.

– Дин?

– В три утра Бриггсу и Стерлинг позвонили.

Позвонить агентам ФБР в три утра могли только по одной причине. Слишком рано. Слоан сказала, следующее убийство будет двенадцатого. Закономерность…

– Напали на начальника службы безопасности «Мэджести», – продолжил Дин. – Удар тупым предметом.

Я вспомнила человека, который завел нас в кабинет службы безопасности. Того, который пошел за отцом Слоан в ночь, когда убили Камиллу.

– Modus operandi подходит, – продолжил Дин. – Новый метод. Числа на запястье.

– Оружие? – спросила я.

– Кирпич.

Ты разбил его голову кирпичом. Взял кирпич, обхватил его, ярость взорвалась внутри тебя, и ты…

– Кэсси. – Голос Дина прервал мои размышления. – Есть еще кое-что, что ты должна знать.

«Ты устал ждать? – мысленно спросила я субъекта. – Что-то тебя спровоцировало? Ты ощутил кайф, когда увидел, как этот человек падает на пол? Наслаждался треском проломленного черепа? – Я не могла остановиться. – С каждым разом сейчас ты чувствуешь себя более неуязвимым, более совершенным, менее человеком».

– Кэсси, – повторил Дин. – Пострадавший был еще жив, когда его нашли. Сейчас он в искусственной коме, но он не мертв.

Слова Дина заставили меня вернуться в реальность.

«Ты ошибся», – подумала я. Этот убийца не совершал ошибок. Если жертва выживет, мысль об этом будет пожирать его изнутри.

– Нужно больше информации, – сказала я. – Фото с места преступления, раны, которые пострадавший получил, защищаясь, все, что может помочь нам разобраться.

– Им не нужно, чтобы мы в этом разбирались, – сказал Дин.

– Объясни, как это может быть правдой.

Я повернулась в направлении голоса, который произнес эти слова, и увидела Лию. Не знаю, как долго она там стояла, наблюдая нас с Дином.

– Им не нужно, чтобы мы составляли психологический портрет, потому что есть показания. – Дин перевел взгляд с Лии на меня. – Они уже задержали подозреваемого.

На экране мы видели Бо Донована, который сидел в комнате для допросов. Руки у него были скованы наручниками за спиной. Он смотрел прямо вперед – не на Стерлинг или Бриггса, а сквозь них.

– Это неправильно, – сказала Слоан, усевшись на пол рядом с кофейным столиком. Тут же снова вскочила и принялась расхаживать по комнате. – Убийство должно было произойти двенадцатого. Не сходится.

Она не сказала, что ей нужно, чтобы все сошлось. Она не сказала, что ей нужно, чтобы в происходящем обнаружился смысл.

– Мистер Донован, свидетель показал, что вы находились на месте преступления, склонившись над жертвой, и писали что-то у него на запястье. – Бриггс изображал плохого копа. Дело было не в том, что он говорил, а в том, как звучали его слова – словно каждая фраза забивала еще один гвоздь в гроб Бо Донована.

На щеке Бо дернулся мускул.

– Страх, – сказал Майкл. – Щедро приправленный гневом, а под ним… – Майкл всмотрелся в очертания лица Бо. – В уголках его губ – удовлетворение.

Удовлетворение. В этом было больше обвинительной силы, чем в гневе или страхе. Невиновные не испытывают удовлетворения, когда их арестовывают за попытку убийства.

– Бо. – Агент Стерлинг не слишком подходила на роль хорошего копа, но, судя по тому, что мы знали о Бо, она, наверное, догадывалась, что он с большей вероятностью – хотя и все равно небольшой – доверится женщине. – Если вы не будете отвечать на вопросы, мы не сможем вам помочь.

Бо сполз ниже на стуле, насколько ему позволяли скованные за спиной руки.

– В кармане вашего свитера было обнаружено это. – Бриггс бросил на стол прозрачный пакетик. Внутри был перманентный маркер. Черный. Я отметила цвет, но не стала о нем задумываться. – Как вы думаете, каковы шансы, что экспертиза подтвердит, что ваш маркер соответствует вот этому? – Бриггс положил рядом с пакетиком фото. Запястье начальника службы безопасности.

На нем было написано четырехзначное число.

– Девять – ноль – девять – пять, – прочитала Слоан. Она подошла ближе, так что почти заслонила экран. – Это неправильное число. Семь-семь-шесть-один. – Она подчеркнула каждый номер, постукивая средним пальцем правой руки по большому пальцу. – Вот что следующее. Это число, – она показала на экран, – не попадается нигде в первой сотне цифр в последовательности Фибоначчи.

Бриггс на экране использовал молчание как оружие. Он ждал, что Бо сломается.

– Мне нечего вам сказать.

Майкл поднял бровь, услышав интонацию Бо, но на этот раз мне не нужен был перевод. Бравада. Присущая людям, которым доставалось от жизни слишком сильно и слишком часто.

Агент Стерлинг обошла стол и встала рядом с Бо. На мгновение мне показалось, что он сейчас бросится на нее, но он застыл неподвижно, когда она расстегнула его наручники.

– Вам не обязательно что-то говорить, – согласилась она. – Но мне кажется, вы хотите. Я думаю, вы хотите, чтобы мы о чем-то узнали.

Майкл оценил невербальную реакцию Бо, а затем сложил пальцы пистолетом и нацелил на экран.

– Очко в пользу дамы, – сказал он.

– Вы сказали нам, что Камилла Хольт была к вам добра. – Агент Стерлинг отошла к своей стороне стола, неотрывно глядя в глаза Бо. – Но прямо сейчас создается весьма убедительное впечатление, будто вы убили ее.

– Даже если я скажу вам, что этого не делал, – хрипло сказал Бо, – вы не поверите.

– Попробуйте.

На мгновение мне показалось, что он поддастся. Но вместо этого он лишь уселся поудобнее.

– Я не в настроении разговаривать, – сказал он.

– Во время нашей последней беседы вы сказали нам, что были с Тори Ховард, когда Камиллу убили. – Агент Бриггс наклонился вперед. – Но недавно мы пришли к выводу, что той ночью Тори была с Аароном Шоу.

– Может, я пытался ее защитить, – выплюнул Бо. – От вас, сволочи.

– А может быть, – предположил Бриггс, – вы на самом деле пытаетесь защитить себя. Тори и Аарон старались не привлекать внимания. Она не хотела упоминать его имя, чтобы подтвердить алиби. Наверное, подумала, что ей повезло, когда вы предложили себя на эту роль. – Он наклонился вперед. – Она просто не знала, что, позволяя вам это сделать, она становится и вашим алиби на ту ночь.

Умно. Глядя на сведения о Бо, его было легко недооценить. Не окончил школу. Не получил профессию. Он никогда и не пытался производить впечатление, что является чем-то большим, – но успех в соревнованиях по покеру рассказывал совсем другую историю.

Он привык, что его игнорируют, им пренебрегают, но у него очень высокий IQ.

– Тори соврала нам. – Бриггс понизил голос. – Может, нам нужно обвинить ее в соучастии?

– Бриггс, – резко сказала Стерлинг, продолжая изображать хорошего копа.

Агент Бриггс наклонился вперед, так что его лицо оказалось совсем близко к Бо, и задал решающий вопрос.

– Бо, расскажите, Тори когда-нибудь учила вас гипнозу?

Глава 37

Бриггс и Стерлинг продолжали давить на Бо, но он не произнес ни слова. Наконец они оставили его помариноваться в одиночестве и позвонили нам.

– Идеи? – спросил Бриггс, включив громкую связь.

– Это не он. – Слоан буквально дрожала от напряжения. – Вы же это видите. Числа? Неправильные. Место? Неправильное. Время? – Слоан повернулась спиной к телефону. – Все неправильное.

Воцарилась тишина. Пустоту заполнил Дин.

– У него есть потенциал к насилию. – То, как Дин это сформулировал, заставило меня подумать, что он мог увидеть в Бо частицу себя. – Он живет на дне иерархии, которая ценит тех, у кого есть деньги и власть, и у него нет ни того, ни другого. Если дать ему возможность, он с удовольствием будет играть в игру, которая позволит ему оказаться на вершине. – Дин оперся на кухонный стол, склонив голову. – Он зол, и я полагаю, что большую часть жизни с ним обращались как с мусором. Если начальник службы безопасности «Мэджести» и правда умрет, Бо не будет сильно об этом жалеть. Если дать ему выбор, он снова возьмется за этот кирпич.

– Но… – начала Слоан.

– Но, – согласился Дин, – Слоан права. Числа на запястьях жертв – не просто часть образа действия субъекта. Это его подпись. Ему необходимо помечать своих жертв. И я сомневаюсь, что мы имеем дело с субъектом, который, совершив четыре тщательно спланированных убийства, попадется, когда будет писать числа на запястье пятой жертвы, даже не добив ее.

– Неправильные числа, – с нажимом повторила Слоан.

Стерлинг откашлялась.

– Я склонна согласиться со Слоан и Дином. Образ действия нашего субъекта менялся с каждым убийством. Как и метод, которым он помечал жертв. До этого момента.

«Числа на запястье Юджина Локхарта тоже были написаны перманентным маркером», – вспомнила я.

– Представьте, что вы кого-то убили. – Лия тут же привлекла всеобщее внимание. – Или, в случае Бо, представьте, что вы ударили кого-то кирпичом и думаете, что он вот-вот умрет. – Она откинулась назад, опираясь на руки, и я вспомнила, как мы играли в «две правды и ложь».

Я убила человека, когда мне было девять.

– Может, у вас был выбор. Может, не было. А потом, – продолжала Лия непринужденно и легкомысленно, – представьте, что вы не хотите попасться. Что вы будете делать?

Секунды проходили в тишине. Ответ озвучил Дин. Он знал Лию лучше, чем мы все.

– Врать.

– Верно, врать, – повторила Лия. – Прикрывать случившееся. И если вы знаете, что где-то рядом на свободе бродит серийный убийца… – Лия пожала плечами.

– Может, Бо слышал о числах, – сказала я, подхватывая мысль Лии. – Не о том, что есть закономерность, но просто о том, что на запястьях жертв были числа.

Стерлинг продолжила мои рассуждения:

– Он берет кирпич. Бьет жертву. Паникует и пытается изобразить, будто это дело рук нашего субъекта.

Гнев. Страх. Удовлетворение. Все его эмоции, которые выявил Майкл, вписывались в эту интерпретацию событий.

Бо не был нашим субъектом. Он подражал ему.

– Значит, закономерность не неправильна, – прошептала Слоан. – Она не ошибочна.

«Ты не неправильна, – перевела я. – Ты не ошиблась».

– Большой банкетный зал, двенадцатое января. – Слоан подняла палец, потом второй, словно считая. – Закономерность говорит, что следующее убийство должно произойти в Большом банкетном зале двенадцатого января.

Три дня. Если Слоан права насчет дат Фибоначчи, это не единственная наша проблема.

– Кстати, о закономерности, – сообщила я Стерлинг и Бриггсу, ощущая, как ужас пробирается под кожу. – Мы должны рассказать вам еще кое-что.

Глава 38

– Слоан взломала сервер ФБР. Судя по тому, что она нашла, вы считаете, что наш субъект проделывает это не в первый раз. – Агент Стерлинг резюмировала все, что я рассказала, и позволила этим словам повисеть в воздухе несколько секунд, а затем добавила: – И не во второй.

– Это просто теория, – ответила я, прежде чем кто-то из агентов успел решить, что сейчас подходящий момент, чтобы отчитать Слоан за взлом ФБР. – Но дело, которое нашла Слоан, не было раскрыто, и оно вписывается в закономерность.

– С учетом места? – спросил Бриггс. Я буквально слышала, как он потирает висок. – Убийца двигался по спирали?

– Спирали Фибоначчи, – уточнила Слоан. – Нет, не по спирали.

– Числа на запястьях? – спросила Стерлинг.

– Нет, – снова ответила Слоан.

Никаких чисел. Никакой спирали. Если это был тот же убийца, то он изменился. Такое случалось, но обычно изменения затрагивали образ действий субъекта – необходимые элементы преступления. Писать числа на запястьях не было необходимостью. Убивать, двигаясь по спирали, – осознанный выбор. Образ действий убийцы менялся, но почерк обычно оставался прежним.

– Числа всегда проявлялись, – настойчиво произнесла Слоан. – Даже если он не писал их на запястье, даже если убивал не в том месте, они всегда присутствовали.

«В датах», – мысленно закончила я. Может быть, почерк, эта глубоко укоренившаяся психологическая потребность, которая проявлялась в поведении субъекта, заключалась в том, что убийства следовали числам. С этой точки зрения дополнительные элементы убийств в Вегасе оставались в рамках того же почерка.

Это была эскалация. Больше чисел, больше правил.

– Теперь я старше, – произнес Дин, проверяя эту версию. – Мудрее. Опытнее. Я ждал так долго, я планировал… – Когда он составлял психологический портрет, его голос звучал тише, глубже. – Когда-то я был любителем. Теперь я художник. Неуязвимый. Неостановимый.

– И на этот раз, – тихо сказала я, – ты хочешь славы.

Вот почему ты писал числа на запястьях жертв. Ты хотел, чтобы мы взломали шифр. Ты хотел, чтобы мы увидели твое творение во всей полноте.

– Нам будет непросто убедить местную полицию, что Бо Донован – не наш серийный убийца, даже если мы не станем упоминать дело десятилетней давности, которое с виду совершенно не связано с нынешним. – Голос Бриггса ворвался в мои размышления. – Здешние заправилы хотят, чтобы дело было раскрыто. Немедленно. Если мы будем продвигать теорию, что последнее нападение не связано с нашим субъектом, готовность к сотрудничеству, на которую мы могли рассчитывать до этого, быстро иссякнет.

– А значит, – сказала Лия, – вы можете лишиться вашего номера в «Розе Пустыни». Я слышала, неподалеку от Лас-Вегас-Стрип есть прекрасные заведения.

– А значит, – ответил ей агент Бриггс, – если нам нужен список посетителей отеля, чтобы сравнить его со свидетелями и фигурантами нью-йоркского дела, эти самые заправилы вряд ли согласятся предоставлять его без ордера.

– И, – отрезвляюще произнесла агент Стерлинг, – Грэйсон Шоу почти наверняка будет настаивать, что Большой банкетный зал в «Мэджести» нужно открыть.

Пальцы невольно сжались, ногти слегка царапнули ладони. Три дня. Вот сколько оставалось до следующего убийства. Вот в течение какого срока нам нужно убедить отца Слоан, что открыть банкетный зал – ошибка.

– Что нам сейчас делать? – Дин был максимально собран.

– Пока что, – сказал агент Бриггс, – нам нужно, чтобы вы были начеку. Оставайтесь в номере и не попадайте в неприятности. Будем работать.

* * *

Вне зависимости от того, над чем именно «работали» Стерлинг и Бриггс, мы совершенно не собирались сидеть и плевать в потолок, пока они не принесут нам следующее задание.

Я взяла ручку и фирменный блокнот «Мэджести», лежавший у телефона, и записала имена всех, с кем мы говорили в ходе расследования, затем вычеркнула двоих – главу службы безопасности и Камиллу Хольт. Он в коме, она мертва. Оба не в списке подозреваемых.

– Нью-йоркские убийства совершены одиннадцать лет назад, – сказала я. – Значит, из-за возраста можно исключить Бо Донована, но также Аарона Шоу и Тори Ховард.

Детей можно заставить делать ужасные вещи – судьба Дина была достаточным доказательством. Но перерезать горло сзади? Ребенок не смог бы следовать такому modus operandi.

Я просмотрела остальные имена в списке. Томасу Уэсли – тридцать девять лет, а значит, тогда ему было двадцать семь, и он стал СЕО своей первой компании в год, когда совершались убийства. Профессору было тридцать два, и короткий поиск в интернете подсказал, что в этот период он учился в Нью-Йоркском университете. Я помедлила, а потом дописала еще одно имя.

Грэйсон Шоу.

Отцу Слоан было немного за пятьдесят. Он явно наслаждался властью и контролем. Судя по тому, как он обращался со Слоан, он был склонен воспринимать людей как свою собственность, поступая черство и неэмоционально.

Я готова была поставить машину Майкла на то, что Грэйсон Шоу, будучи владельцем «Мэджести», часто ездил в Нью-Йорк.

– Сам не верю, что я это говорю, – произнес Майкл, не давая Слоан погрузиться в размышления об имени ее отца, – но я думаю, Слоан должна снова взломать сервер ФБР.

В следующее мгновение в дверях появился Джуд. Он покосился на Майкла, на остальных, а затем пошел налить себе кофе.

– Вы многое пропустили сегодня утром! – крикнула ему вслед Лия.

Он даже не обернулся.

– Я мало что пропускаю.

Другими словами: Джуд хорошо представлял себе, как мы провели утро. Он просто не вмешивался – и сейчас не собирался. Его приоритетом было не раскрытие дел и не беспокойство о том, чтобы ФБР не взломали. Его задача – чтобы мы были сыты и в безопасности.

Во что бы то ни стало.

Все остальное – частности.

– Если tertium означает, что убийца не просто зациклен на цифре три, но и совершает эту последовательность действий в третий раз, – сказала Лия, принимая предположение Майкла, – это имеет смысл, только если мы откопаем дело, которого нам не хватает.

Только Лия могла подать взлом сервера ФБР так, что он начинал выглядеть разумным.

– Я могу запустить программу, – вызвалась Слоан. – Не только по ФБР, но и по Интерполу, базам данных местной полиции, по всем местам, где у меня уже есть бэкдор. Пусть найдет все доступные записи, которые вписываются в наши параметры. В прошлый раз я вручную искала даты Фибоначчи. Этот поиск потребует больше времени, но и результаты будут подробнее.

– Тем временем, – сказал Джуд, стоя в дверях кухни, – остальные малолетние правонарушители могут поесть.

Майкл открыл рот, чтобы возразить, но Джуд одним взглядом заставил его замолчать.

– Закажем в номер? – небрежно предложил Майкл.

– Только если ты покроешь счет на двести долларов, – ответил Джуд.

Майкл подошел к ближайшему телефону. После драки в бассейне он держался удивительно тихо, но еще до того, как он озвучил заказ, я поняла: он приложит максимум усилий, чтобы потратить на завтрак триста долларов.

Возражения у Джуда были только насчет шампанского.

Пока мы ждали еду, я удалилась в душ. С тех пор как Слоан объяснила мне закономерность в датах, все происходило невероятно быстро. Душ мне не помешает. Возможно, он успокоит мой ум настолько, что я смогу нормально все обдумать.

Когда я вступила в программу, мы занимались только старыми делами, получая лишь отрывочную информацию о том, что наши наставники расследуют сейчас. За три месяца после того, как правила изменились, нам досталось уже полдюжины активных дел. Первое мы решили меньше чем за три дня. Второе – еще быстрее. Третье потребовало почти неделю, но нынешнее…

Столько деталей. Чем дольше затягивалось расследование, тем большим количеством информации мне приходилось жонглировать. С каждым убийством психологический портрет субъекта менялся, и теперь, когда стало похоже, что мы имеем дело с рецидивистом, мозг работал в режиме перегрузки. Файлы, которые я прочитала. Интервью, которые я просмотрела. Собственные впечатления.

Я осознавала, что самое сложное в работе профайлера – понять, какая информация лишняя. Важно ли, что Бо и Тори оба выросли в приемных семьях? А то, как Аарон одновременно подчиняется отцу и обижен на него? А то, что ассистент Томаса Уэслипоказался мне слегка назойливым? Напиток, который профессор заказал, но только сделал вид, что пьет?

Даже сейчас, когда наши подозрения ограничивались людьми старше тридцати, я не могла отключить ту часть своего мозга, которая сопоставляла и перетасовывала все, что я знала об участниках, и постоянно искала смысл.

Я не могла избавиться от ощущения, что что-то упускаю. Опять же, быть профайлером означало, что я всегда чувствовала себя так, будто что-то упускаю – пока дело не будет раскрыто. Пока убийца не остановится – и не на один день, два или три.

Навсегда.

Вода из душа ритмично барабанила о дно ванны, и этот звук успокаивал. Я позволила ему заглушить мои мысли и встала под душ. Вдох. Выдох. Я повернулась, изогнув шею, так, чтобы вода пропитала волосы, каплями стекла по лицу.

На несколько блаженных минут мысли затихли – но такие моменты никогда не длились долго.

Двадцать первое июня. Вот к чему возвращались мои мысли, когда я не пыталась заставить себя думать о чем-то другом. Мамина гримерная. Кровь на моих руках. Кровь на стенах.

– Станцуй это, Кэсси.

Я могла сдерживать эмоции. Я могла отвлекаться. Я могла сфокусироваться на нынешнем деле и не думать ни о чем другом – и все же воспоминания, страхи и давящая реальность скелета, найденного в придорожной могиле, никуда не исчезали. Они ждали меня, таились под поверхностью.

Мои сны это подтверждали.

Двадцать первое июня. Я снова вспомнила, как стояла перед календарями, которые нарисовала Слоан, прижав пальцы к этой дате. В июне нет дат Фибоначчи.

И все же мое сознание возвращалось к этой мысли. Двадцать первое июня.

Почему я думаю об этом? Не о матери – мне не нужен весь мой опыт исследования человеческой души, чтобы понять почему, – но о дате? Я представила, как стою перед календарем, перелистываю его месяц за месяцем. Несколько в апреле, всего две в мае. Ни одной в июне.

Горло перехватило. Я резко выбросила вперед руку и выключила душ. Вышла, едва вспомнив, что нужно завернуться в полотенце, и вернулась в спальню.

Я подошла к стене, вдоль которой расположились на стеклянной полке разноцветные безделушки – отсортированные по размеру. Просмотрела листы, которые развесила на стене Слоан. Январь, февраль, март, апрель.

Две даты в мае.

– Пятое мая, – произнесла я, чувствуя, как напряжено все тело. – И восьмое мая.

В этом мае будет шесть лет, – сказал Джуд. Но он сказал мне не только это. Он назвал дату, когда убили Скарлетт. – Восьмое мая.

Не помню, как я вернулась на кухню, но следующее, что я помню, – как стою там в полотенце, вода капает с меня на пол.

Майкл всмотрелся в мое лицо. Дин застыл. Даже Лия, похоже, почувствовала, что сейчас не время отпускать шуточки по поводу моего непристойного вида.

– Джуд, – сказала я.

– Все в порядке, Кэсси? – Он стоял у кухонного стола и решал кроссворд.

Я могла думать только о том, что ответ должен оказаться отрицательным. Когда я спрошу Джуда, пусть он скажет «нет».

– Субъект, который убил Скарлетт, – сказала я. – Найтшейд. Сколько человек он убил? – Я с опозданием осознала, что на вопрос, который я задала, невозможно ответить «да» или «нет».

Лицо Джуда дрогнуло лишь на мгновение. Я подумала, что он промолчит, но он ответил:

– Насколько нам известно, – хрипло произнес он, – девятерых.

Ты

Все можно подсчитать. У всего, кроме истинной бесконечности, есть конец.

У тебя нет ножа, и тебе остается лишь обводить рукой узоры на твоей рубашке. Ты ощущаешь порезы под ними, ощущаешь обещание, которое ты высек на собственной коже.

По кругу. Вверх и вниз. Налево и направо.

Семь плюс два – девять.

Девять – это число. А Девять – это то, чем тебе предназначено стать.

Глава 39

Серийные убийцы не останавливаются.

Агент Стерлинг говорила мне об этом. Тогда я понимала, что она говорит о субъекте, который убил Скарлетт Хокинс.

Но я не знала, что Скарлетт была девятой жертвой Найтшейда.

Джуд стоял на месте, глядя на меня и сквозь меня, а в моем сознании снова прокручивалось все, что я слышала о гибели его дочери. Бриггса и Стерлинг назначили на его дело вскоре после того, как они арестовали отца Дина. И они приложили все силы к поискам убийцы. И тогда он им отомстил.

Он убил их подругу, члена команды – того, кто никогда не должен был оказаться на передовой, – в ее собственной лаборатории.

Они его так и не поймали. Я снова и снова повторяла мысленно эти слова, снова, и снова, и снова. А серийные убийцы не останавливаются.

Нью-Йорк, одиннадцать лет назад.

Вашингтон, пять с половиной.

И теперь Вегас.

Дин встал рядом с Джудом. Они оба были не из разговорчивых. Глядя на то, как они стоят рядом, я увидела тень того, какими они были когда-то – мужчина, который потерял дочь, и двенадцатилетний подросток, ради которого этот мужчина преодолел свое горе.

– Нам нужно проверить даты остальных убийств Найтшейда. – Дин заговорил, но это были не слова утешения. Джуд был не из тех, кто в них нуждается.

Вам не нужно утешение. Никогда не было нужно. Вам нужен человек, который убил вашу дочь. Мертвым.

Я понимала это лучше, чем многие.

– Не нужно ничего проверять, – резко произнес Джуд. – Я знаю даты. – Его подбородок слегка дрогнул, губы втянулись. – Четвертое марта. Пятое марта. Двадцать первое марта. – В его голосе слышались солдатские интонации, будто он зачитывает список павших товарищей. – Второе апреля. Четвертое апреля.

– Стойте. – Слоан подошла и взяла его за руку. – Джуд, – сказала она, глядя на него с искренним беспокойством, – вы можете остановиться.

Но он продолжил.

– Пятое апреля. Двадцать третье апреля. Пятое мая. – Он сглотнул, его лицо окаменело, но я все равно видела, как его глаза заблестели от слез. – Восьмое мая.

Мышцы его рук напряглись. На мгновение мне показалось, что он сейчас оттолкнет Слоан, но он сжал ее ладонь.

– Даты совпадают? – спросил он.

Слоан кивнула, а потом еще несколько раз, не останавливаясь.

– Мне бы хотелось, чтобы это оказалось не так, – убежденно произнесла она. – Чтобы я никогда этого не увидела. Чтобы…

– Не надо, – резко произнес Джуд. – Никогда не извиняйся за то, кто ты есть.

Он мягко выпустил ее руку. Потом окинул нас взглядом, одного за другим.

– Я сам скажу Ронни и Бриггсу, – продолжил он. – И я должен сделать это лично.

– Идите. – Лия опередила меня с ответом. – С нами все будет в порядке. – Лия редко говорила такими короткими предложениями. Выражение ее лица напомнило мне, что Джуд заботился о Лии с тех пор, как ей исполнилось тринадцать лет.

– Я не хочу, чтобы вы рылись в материалах по делу Найтшейда. – Озвучивая это, Джуд смотрел на Лию, но было ясно, что он обращается ко всем нам. – Я знаю, как вы работаете, я знаю, что в ту же секунду, как я выйду за дверь, вы станете просить Слоан добыть детали, чтобы погрузиться в них с головой, но я воспользуюсь правом старшего по званию. – Джуд одарил тяжелым взглядом каждого из нас по очереди. – Если вы хоть подойдете к этим материалам без моего разрешения, полетите домой в Куантико следующим самолетом, и к черту это дело.

Все мы понимали, что Джуд угрозами не разбрасывается.

Завтрак принесли через пятнадцать минут после того, как ушел Джуд. Никто не притронулся к еде.

– Джуд был прав, – сказал Майкл, нарушая молчание, которое установилось после ухода Джуда. – Слишком рано для шампанского. – Он подошел к бару и достал бутылку виски. Затем вытащил пять бокалов.

– Ты и правда считаешь, что сейчас подходящее время пить? – спросил его Дин.

Майкл посмотрел на него.

– Реддинг, я думаю, это просто образцовый пример подходящего времени пить. – Он повернулся к остальным. Я покачала головой. Лия подняла два пальца.

– Слоан? – спросил Майкл. Характерно, что он следил за тем, сколько кофе она пьет, но мысль о том, что он предлагает ей крепкий алкоголь, совершенно его не напрягала.

– На Аляске поить алкоголем лося – уголовное преступление.

– Думаю, это «нет», – произнес Майкл.

– В Америке, – прокомментировал Дин, – уголовное преступление давать алкоголь несовершеннолетним. – Лия и Майкл его проигнорировали. Я знала Дина достаточно хорошо, чтобы понимать – его мысли сейчас занимает не бутылка виски. Он думает про Джуда.

И я тоже.

Не зная деталей, я могла набросать лишь самый общий психологический портрет субъекта, который убил дочь Джуда. ФБР шло по твоему следу. Ты решил отомстить им лично. Значит, мы имеем дело с кем-то бесстрашным, с кем-то, кто привык вселять страх в других. С кем-то, кто воспринимает убийство как игру. С кем-то, кому нравилось побеждать. Скорее мужчина, чем женщина, хотя кличка Найтшейд – то есть «белладонна»^[68] – подразумевала, что орудием убийства может быть яд, а это чаще ассоциируется с женщинами.

Не в силах продвинуться дальше, я отступила на шаг и посмотрела на другую сторону уравнения. Я очень мало знала про Найтшейда, но кое-что знала о дочери Джуда. Несколько месяцев назад агент Стерлинг рассказала мне историю. Тогда мы были взаперти, и она рассказала мне, что в детстве ее лучшая подруга Скарлетт постоянно придумывала до безумия безнадежные ситуации, а потом изобретала, как выбраться из них. «Тебя похоронили в стеклянном гробу, и у тебя на груди спит кобра, – говорила она. – Что ты будешь делать?»

Еще был случай, когда Джуд упомянул, что в школьные годы Скарлетт однажды убедила юную Веронику Стерлинг отправиться с ней в «научную экспедицию», которая включала в себя некоторое (возможно, немалое) количество перемещений по скалам.

«Ты была бесстрашной, веселой, слишком упрямой, чтобы тебя можно было от чего-то отговорить, – подумала я, всматриваясь в то, что мне было известно. Скарлетт работала в лаборатории ФБР. – Ты работала над делом Найтшейда? – Вот почему ты была в лаборатории той ночью?» Я вспомнила, как Слоан не могла выбросить из головы головоломку, отказывалась сдаваться, пока числа не обретали смысл. Вот какой ты была?

Без доступа к делу я не могла этого узнать. «Ты видела убийцу, Скарлетт? Он смотрел, как ты умираешь? – Вопросы подступали один за другим. – Это было быстро или медленно? Ты звала на помощь? Ты думала о кобрах и стеклянных гробах? О Стерлинг, Бриггсе и Джуде?»

Стук в дверь отвлек меня от моих мыслей. Я вздрогнула. Как ребенку, увидевшему в зеркале Кровавую Мэри, мне показалось, что я могла притянуть что-то темное, просто подумав о нем.

Дин встал и подошел к двери. Майкл и Лия следом. Дин заглянул в глазок.

– Что вам нужно? – Кто бы ни был по ту сторону, Дин не был настроен дружелюбно.

– У меня есть кое-что для вас.

Дверь приглушала голос, но я все равно узнала его.

– Аарон? – Слоан встала рядом с Дином. На долю секунды ее лицо просветлело. Но потом – я отчетливо увидела этот момент – она вспомнила, что ее единокровный брат, возможно, не сильно отличается от их отца.

– Слоан. – Теперь Аарон обращался к ней, а не к Дину. – Я знаю, что вы сотрудничаете с ФБР. Отец рассказал мне.

Я не доверяла отцу Слоан – и поэтому доверять Аарону тоже было сложно.

– Мне это не нравится, – продолжал Аарон. – Не такой жизни я для тебя хочу. Не об этом я хочу с тобой разговаривать. Но мне нужно сообщить кое-что ФБР.

Дин бросил быстрый взгляд на Лию. Она кивнула. Аарон говорил правду.

– Тогда обратитесь в полицию, – огрызнулся Дин, по-прежнему не расположенный открывать дверь.

– Полиция принадлежит моему отцу. – Аарон понизил голос. Я едва различала слова. – И он хочет посадить Бо Донована.

Услышав имя Бо, я сделала шаг вперед. Слова Аарона сходились с тем, что говорил агент Бриггс о местных заправилах, которые хотят быстро и четко разобраться с возникшей неприятностью.

– Пожалуйста, – сказал Аарон. – Чем дольше я стою в коридоре, тем больше вероятность, что кто-то заметит меня по камерам видеонаблюдения, и тогда у нас будут более крупные проблемы, чем ваше недоверие.

Дин пошел на кухню. Открыл один ящик, потом другой. Затем вернулся к двери.

С ножом для мяса в руках.

Глава 40

Дин открыл дверь. Аарон вошел, покосился на нож Дина и закрыл за собой дверь.

– Я рад, что кто-то присматривает за Слоан, – сказал Аарон Дину. – Но также мне хочется отметить, что такой нож не сильно вам помог бы, если бы у человека по другую сторону двери был пистолет.

«Не все то золото, что блестит, – подумала я, считывая предостережение в словах Аарона. – Ты привык, что тебя окружают вооруженные люди. Мир, в котором ты вырос, – блистающее, но опасное место».

Дин невозмутимо посмотрел на брата Слоан.

– Вы бы удивились.

Аарон, наверное, заметил в его взгляде что-то, от чего по его спине пробежал холодок.

– Я не вооружен, – заверил он Дина. – И я не хочу никому навредить. Вы можете мне доверять.

– Дин не из тех, чье доверие легко заслужить, – непринужденно отметил Майкл. – Вероятно, из-за того, что его воспитал серийный убийца, который обожал ножи. – Он одарил Аарона стальной улыбкой. – Входите же.

Аарон обратил взгляд на Лию.

– Это ты можешь распознавать ложь? – спросил он.

– Кто? – ответила Лия. – Я?

– Я не вооружен, – сказал Аарон снова, глядя ей прямо в глаза. – И я не хочу никому навредить.

Не говоря больше ни слова, он уселся в гостиной. Дин занял место напротив, я осталась стоять.

– Как вы, несомненно, в курсе, – начал Аарон, – между мной и Бо Донованом прошлой ночью произошла стычка.

Казалось, что драка за сценой на шоу Тори произошла целую жизнь назад – и, учитывая, что мы узнали с тех пор, она казалась до ужаса незначительной.

– Вы привели другую девушку на шоу Тори. – Слоан говорила, не глядя на Аарона. Она смотрела в окно у него за спиной – на карту, вычисления, на спираль Фибоначчи. Для Бо Тори как сестра. Подозреваю, что нетривиальный процент людей его пола и возраста отреагировали так же в аналогичных обстоятельствах. Затем, словно это было недостаточно ясно, Слоан добавила: – Согласно моим вычислениям, с вероятностью девяносто семь целых шесть десятых процента вы заслуживали удара в нос.

Аарон слегка приподнял уголки губ.

– Я слышал, ты знаешь толк в числах.

В тоне Аарона не было заметно ни тени неодобрения. По выражению лица Майкла я поняла, что и он ничего такого не ощутил. Я снова вспомнила, как Слоан говорила, что хочет понравиться Аарону.

Я изучала его. Она тебе нравится. Ты хочешь узнать ее лучше.

– Давайте сосредоточимся на этой загадочной вещи, которую вы хотите передать ФБР? – Лия подошла ближе и села на подлокотник кресла, которое занял Дин. Ей не нравились незнакомцы, она не доверяла им – в особенности когда дело касалось Слоан.

Аарон сунул руку в карман пиджака и вытащил прозрачную коробочку. В ней был DVD-диск.

– Запись с камер видеонаблюдения, – сказал он. – Из комиссионного магазина напротив места, где напали на Виктора Маккинни.

Молчание Лии, видимо, подтверждало, что Аарон говорит правду.

– Виктор был начальником службы безопасности, – продолжал Аарон. – С его точки зрения – и в этом отец с ним согласен, – Бо Донован был фактором риска.

Бо нападал на Аарона. Он не причинил ущерба, но для человека вроде Грэйсона Шоу это вряд ли имело значение. Если отец Слоан воспринимал ее саму как незначительную помеху, на своего законного сына он смотрел не просто как на собственность, а как на продолжение себя.

Я уже видела такие отношения – между Дином и его отцом.

– На записи вы увидите, что это Виктор следил за Бо, а не наоборот. Это Виктор прижал Бо к стене. И это Виктор, – с усилием закончил Аарон, – вытащил пистолет и приставил его к голове Бо.

Дин мгновенно осмыслил эту информацию.

– Ваш начальник службы безопасности не собирался спускать курок.

Аарон наклонился вперед.

– Бо этого не знал.

Отец Слоан любил раздавать приказы и ставить ультиматумы. Он легко переходил к угрозам. Бо был не из тех, кто спокойно на угрозы реагировал. У него был взрывной характер. Как только он увидел пистолет, он стал защищаться.

– Ему под руку попался кирпич, – сказал Аарон.

Тупая травма.

– Самозащита, – произнесла я вслух. Если Виктор Маккинни наставил на Бо пистолет, это был очевидный случай самозащиты. И если Аарон видел связь между арестом Бо и тем, какое задание было поручено начальнику службы безопасности, то его почти наверняка увидел бы и Грэйсон Шоу.

– Как твой отец мог позволить Бо принять вину за первые четыре убийства? – спросила я. – Ему наплевать, что серийный убийца остается на свободе?

– Мое мнение? – откликнулся Аарон. – Мой отец считает, что он и ФБР отпугнули настоящего убийцу. Дареному коню в зубы не смотрят. С учетом обстоятельств Бо Донован никогда больше на меня не набросится, и никто не станет интересоваться, почему начальник службы безопасности «Мэджести» его преследовал.

– Почему вы принесли это нам? – спросила Лия. – Дорогой папочка будет вами недоволен.

– Он вообще редко чем-то доволен. – Аарон встал, отвечая небрежно, словно слова ничего не значили, – и выдавая тем самым больше, чем он сам готов был признать.

Ты золотой мальчик. Старший сын. Наследник.

Я несколько секунд смотрела на него, мысленно собирая фрагменты мозаики. Ты не пойдешь против отца без причины.

– Тори, – сказала я. – Вы сделали это ради Тори.

Аарон не ответил, но Майкл считал его эмоции.

– Ага, – сказал он, потрясенный глубиной переживаний, отразившихся в лице Аарона. – Именно.

Я поняла, на что намекает Майкл, и пристально посмотрела на Аарона. Ты любишь ее. От этого осознания у меня внутри все сжалось.

Телефон Аарона завибрировал. Он опустил взгляд, и ему не пришлось отвечать вслух, подтверждая, что он рискнул навлечь на себя гнев отца, чтобы спасти Бо, потому что Бо был братом Тори.

– Содержимое сообщения нас порадует? – спросила Слоан.

Аарон поднял взгляд и посмотрел в глаза сестре.

– Смотря как вы относитесь к тому, что человек, которого Бо отправил в кому, очнулся.

Глава 41

Аарон ушел. Нам не понадобилось много времени, чтобы подтвердить его рассказ. Виктор Маккинни – начальник службы безопасности «Мэджести» и последняя жертва – очнулся. Бриггс и Стерлинг отправились в больницу, чтобы опросить его, уже зная об обвинениях, высказанных Аароном. Мы посмотрели видео, которое полностью соответствовало его словам, и переслали его агентам. Так что, когда они говорили с главой службы безопасности «Мэджести», у них были к нему весьма неудобные вопросы.

Через полчаса мой телефон зазвонил. Я почти поддалась рефлексу взять трубку, ожидая, что это будет Стерлинг или Бриггс, но в последнюю секунду я увидела имя звонящего.

Папа.

Мне будто снова стало двенадцать лет, я снова шла по коридору к маминой гримерной. Не открывай дверь. Не входи туда.

Я знала, с чем он звонит.

Я знала, что, как только открою эту дверь, ничего уже не будет по-прежнему.

Я сбросила звонок.

– Это не похоже на «счастливую Кэсси», – поддразнил меня Майкл.

– Пей свой виски, – ответила я.

Слоан подняла руку, словно ученик на уроке.

– Думаю, я бы не отказалась от виски, – сказала она.

– Сначала, – с серьезным видом ответил Майкл, – мне нужно убедиться, что ты не собираешься поить им лося.

– Он шутит, – сказал Дин, прежде чем Слоан успела проинформировать нас о вероятности наткнуться на лося в казино в Лас-Вегасе. – И никто здесь больше не будет пить виски.

Дин подошел к кухонному столу и взял блокнот, в котором я до того делала заметки. Он прочел три оставшихся имени.

Профессор. Томас Уэсли. Отец Слоан.

Я подошла к Дину и посмотрела на список из-за его плеча. Сосредоточься на этом, Кэсси. Эти имена, это дело.

Не на телефонном звонке. Не на ответе, который я уже знала.

– Одиннадцать лет назад, – сказала я, обращаясь к субъекту вслух и стараясь выкинуть из головы все остальное, – ты перерезал горло девяти жертвам за четыре месяца, с августа по январь.

– Пять лет назад, – ответил Дин, – я сделал это снова. На этот раз я выбрал яд.

Изменяющийся метод с самого начала казался одной из самых странных характеристик убийств в Вегасе. Большинство убийц предпочитают что-то одно – или, если у них нет предпочтительного метода или орудия убийства, действуют, следуя эмоциям. Яд означал убийство без физического контакта – все равно что подстроить несчастный случай, в котором жертва утонет. Перерезать горло, с другой стороны – больше похоже на убийство, когда грудь старика пронзает стрела. И то, и другое не было настолько болезненным, как, например, сжигание заживо.

– Последний раз, когда мы сталкивались с субъектом, который так сильно менял манеру от убийства к убийству, – медленно проговорила я, вспоминая дело, ради которого нам пришлось пойти на контакт с отцом Дина, – оказалось, что субъектов на самом деле несколько.

Дин стиснул зубы, но я положила руку ему на плечо, и он расслабился от моего прикосновения.

– «Мне нужно девять», – сказал Дин через несколько секунд. – «Мне», не «нам».

Как бы сильно ни отличались друг от друга эти четыре убийства, в них было что-то общее. Не только числа на запястьях, не только даты и координаты, но дотошность метода, компульсивное желание превратить каждое убийство в послание.

Это не казалось мне похожим на действия нескольких субъектов – разве что один из них был архитектором всех убийств.

Ты хочешь признания. Ты хочешь быть услышанным.

Послание было на запястьях, послание вырезано на стреле, послание доставила загипнотизированная девушка. Ты не хочешь, чтобы тебя остановили. Но ты хочешь – очень сильно, – чтобы тебя заметили. Ты хочешь превзойти пределы своей жизни. Ты хочешь, чтобы мир знал о твоих деяниях. Ты хочешь быть богом среди людей.

И для этого тебе нужно девять.

– Почему девять? – спросила я. – Что произойдет после девятого?

Дин повторил самую важную часть вопроса.

– Зачем останавливаться?

Зачем он остановился одиннадцать лет назад? Почему остановился после того, как убил Скарлетт Хокинс?

– Мне нужно увидеть материалы, – сказала я Дину.

– Нельзя, ты же знаешь.

– Не про Скарлетт. Другое дело, которое нашла Слоан. Нью-йоркское.

Слоан сидела перед кофейным столиком, держа в руках диск, который нам дал Аарон. Она убрала его в коробку и посмотрела на него. Я интуитивно ощутила, что она думает о Тори и о том, что Аарон сделал для нее.

Она думала – болезненно надеялась, – что, может быть, Аарон все же не был похож на своего отца.

– Слоан, – сказал я, – ты можешь взломать базу ФБР и добыть материалы по нью-йоркскому делу?

Обладая безупречной памятью, Слоан не вполне понимала, зачем заново добывать файл, который она уже читала, но она отложила диск и выполнила мою просьбу. Ее пальцы заплясали над клавиатурой. Через несколько секунд она замерла, несколько раз ударила по клавишам, затем снова замерла.

– Что не так? – спросила я.

– Программа, которую я написала до этого, закончила поиск.

– Дай угадаю, – перебила Лия. – Она нашла дело Найтшейда, на которое мы даже вздохнуть не можем под угрозой изгнания?

– Да, – сказала Слоан. – Нашла.

Лия наклонила голову набок.

– Почему мне кажется, что это не вся правда?

– Потому что, – сказала Слоан, разворачивая ноутбук так, чтобы видно было всем, – нашлось не только это дело.

Глава 42

Поиск Слоан вернул не одно дело. Не два. Не три.

– Сколько их? – спросила я, ощущая, как пересохло горло.

– Начиная с пятидесятых, – ответила Слоан, – примерно дюжина. Все серийные убийства, все не раскрыты.

Я прислонилась к кухонной стойке, вцепившись в ее край.

– И каждый раз девять убийств?

– Я настроила поиск, чтобы он показал все, где больше шести, – сказала Слоан. – Учитывая, что какие-то жертвы могли остаться ненайденными или не связанными с субъектом.

– Но все жертвы в каждом случае были убиты в одну из двадцати семи дат Фибоначчи, которые ты выявила, – сказал Дин.

Слоан кивнула. Не дожидаясь следующих вопросов, она стала просматривать файлы.

– По всей стране, – сообщила она. – Три в Европе. Нож, избиение, яд, поджог – по всей карте.

– Мне нужны фото, – сказала я. – Все, что сможешь найти, из любых файлов, кроме Найтшейда. – Джуд запретил нам подходить к делу Найтшейда. Но остальные…

Все эти жертвы. Все эти семьи…

Мне нужно было что-то сделать. Что бы я ни сделала, этого, скорее всего, будет недостаточно.

– Столько убийств, – сказала я Дину, – за такой давний срок…

– Я понимаю. – Он посмотрел мне в глаза. Отец Дина был одним из самых жестоких серийных убийц нашего времени. Но это превосходило даже его жестокость.

По всему миру в течение шестидесяти лет – вероятность, что мы имеем дело с одним субъектом, таяла с каждой секундой.

– Насколько хороша твоя программа? – спросила Лия у Слоан.

– Она просто возвращает файлы, которые соответствуют заданным параметрам, – ответила Слоан несколько оскорбленным тоном.

– Нет, – сказала Лия. – Какой процент успеха? – Ее лицо было максимально напряжено. – Сколько файлов не хватает?

«Цифры врут, – подумала я, осознавая ход мыслей Лии. – О господи».

Слоан закрыла глаза, ее губы быстро шевелились – она проверяла данные.

– Если учесть количество баз данных, к которым у меня нет доступа, вероятность, с которой оцифровывают старые материалы, роль ФБР в расследованиях серийных убийств за прошедшие годы… – Она слегка покачалась на стуле. – Половина. В лучшем случае я нашла половину дел за период с пятидесятых до настоящего момента.

Почти дюжину серий было сложно представить. Но в два раза больше? Невозможно.

– Сколько? – спросила я. – Сколько всего жертв?

– Минимум? – прошептала Слоан. – Сто восемьдесят девять.

Сто восемьдесят девять тел. Сто восемьдесят девять отнятых жизней. Сто восемьдесят девять семей, которые пережили ту же потерю, что и я. Потеряли то, что потеряла и я.

Сто восемьдесят девять семей, которые так и не получили ответов.

Дин позвонил агенту Стерлинг. Я не могла перестать думать о том, как выглядело лицо Джуда, когда он говорил об убийстве Скарлетт. Я не могла перестать думать о маме, о крови, которой были перепачканы стены гримерной, о всех тех ночах, которые я провела в ожидании звонка из полиции. Они так и не позвонили. Я ждала, а они не позвонили – а когда позвонили, лучше не стало. После того как нашли тело – было ничуть не лучше.

Сто восемьдесят девять.

Это слишком много.

Я не справлюсь.

Но я все равно делала свою работу, потому что для этого здесь и находилась. Такова работа профайлера. Мы проживаем ужасные моменты. Мы погружаемся в них снова, и снова, и снова. Та часть меня, которая позволила мне отложить в долгий ящик мысли о матери, позволит мне сделать и это; но другая часть меня, которая не всегда была способна одолеть воспоминания, понимала, что я за это заплачу.

У профайлинга была своя цена.

Но я готова была платить ее снова и снова, чтобы какому-то еще ребенку не пришлось видеть кровь на стенах, вернувшись домой.

В принтере в номере почти кончились чернила, пока мы печатали фотографии тел – и это только из тех дел, к которым у Слоан был полный доступ.

Когда мы расположили их хронологически, стало ясно несколько вещей. Старые и молодые, мужчины и женщины. Жертвы были самые разные. Не было только детей.

Детей нет. Я хотела ухватиться за это, но не могла.

Следующее, что заметил мой взгляд профайлера, – то, что некоторые группы жертв были однороднее других. В одном деле жертвами становились только женщины с длинными светлыми волосами, в другом были отчетливые признаки того, что убийства совершались при удачных обстоятельствах, без предпочтений в выборе жертвы.

– Несколько убийц. – Дин рассматривал фотографии не больше тридцати секунд, прежде чем это сказать. – И это не только изменения со временем. Даже в близких по времени делах может быть разный почерк.

Для некоторых из вас выбор жертвы принципиально важен. Для других цель может быть любой.

Одиннадцать дел. Одиннадцать разных убийц. Найтшейд не убивал тех, кто погиб в Нью-Йорке. Теперь, в более широком контексте, это было проще заметить. Девять жертв, убитых в даты Фибоначчи. Все остальное – все, что сообщало, кто убийца, – отличалось. Как будто одиннадцать человек переписывали одно и то же предложение снова и снова. Разный почерк, те же слова.

Что тогда с убийцей, который орудует в Вегасе?

– Семь разных способов убивать. – Голос Слоан ворвался в мои мысли. Как и она, я сосчитала. Одну группу жертв задушили. Нью-йоркский убийца перерезал горло; еще один использовал нож, но предпочитал закалывать. Двум группам жертв пронзили сердце – одним металлическим прутом, другим – подвернувшимся под руку предметом. Две группы забивали до смерти. В парижском деле фигурировали жертвы, сгоревшие заживо.

Самое свежее дело – всего два с половиной года назад – было работой субъекта, который вламывался в дома и топил жителей в их собственных ваннах.

И еще были те, кто погибал от яда.

Слоан встала, глядя на фотографии.

– Наименьший промежуток между делами – три года. – Слоан присела и принялась раскладывать фотографии – по одной из каждого дела, для которых они имелись. С той же эффективностью, с какой она расставляла стеклянные фигурки на полке в нашей комнате, она упорядочила их, положив некоторые ближе друг к другу, а некоторые дальше. Она помахала рукой, и Майкл подал ей бумагу.

«Что видит Майкл, когда смотрит на эти фото? – Эта внезапная мысль ошарашила меня. – Есть ли эмоции в мертвых лицах?»

Слоан что-то писала на листах бумаги, делая заметки о делах, для которых у нас не было фото. Затем она добавила их к остальным, разложенным на полу.

Закономерность есть. Мне не нужны были ее подсказки, чтобы это понять. Для этих убийц – сколько бы их ни было, что бы они ни делали – закономерность была главным.

Слоан вырвала несколько страниц из блокнота. Ничто не нарушало тишину в комнате, кроме звука, с которым она выдирала страницу за страницей. Она положила чистые листы в оставшиеся пустыми места.

– Предположим, что между сериями существует интервал в три года, – прошептала Слоан. – И тогда можно экстраполировать недостающие данные.

«Три года, – подумала я. – Три – это их число».

– Все повторяется. – Слоан отшатнулась, словно бумаги могли вдруг оказаться заразными – или уже оказались. – Каждый двадцать один год схема повторяется. Заколоть, задушить, зарезать, забить до смерти, отравить, утопить, сжечь заживо. – Она прошлась вдоль ряда листков, вписывая способы убийства на пустые страницы. – Заколоть, задушить, зарезать, забить до смерти, отравить, утопить, сжечь заживо. Заколоть…

Ее голос сорвался. Майкл обхватил ее сзади и крепко прижал к груди.

– Я тебя держу, – сказал он.

Он не стал говорить ей, что все в порядке. Мы все знали, что это не так.

Дин присел над последовательностью, которую изобразила Слоан.

– Кэсси, – сказал он.

Я опустилась на колени. Он постучал пальцем по одной из фотографий. Утопление. В этот момент я поняла, почему Дин подозвал меня, а не Слоан. Утопить, сжечь заживо, заколоть…

Александра Руис.

Сильвестр Уайльд.

Юджин Локхарт.

Наш субъект действовал по порядку.

Глава 43

Тебе нужно девять, потому что так это делается. Таковы правила. Теперь я по-другому воспринимала действия убийцы. Есть порядок. Ты ему следуешь.

Но следовать проложенному пути тебе уже мало.

Числа на запястьях, спираль Фибоначчи – в других делах, которые нашла Слоан, ничего этого не было. В каждом из дел, которые лежали перед нами, использовался один из семи методов.

Ты хочешь воплотить их все.

– В какой части цикла мы находимся? – спросила я. – Наш субъект – часть цикла или нарушил последовательность?

– Предыдущее дело – два с половиной года назад, – сказала Слоан. – За три года до него было дело Найтшейда.

В мае будет шесть лет.

– Значит, неизвестный субъект опережает график, – сказала я. – Если только не считать по календарным годам, тогда он – технически – вписывается.

Александра Руис погибла после полуночи в новогоднюю ночь. Первое января. День нового начала. День обещаний.

– Если мы предположим, что субъект начал убивать в начале установившегося цикла, – сказал Дин, – то этот цикл начинается с утопления.

В последней серии из девяти жертв фигурировало как раз оно.

– Это не кульминация, – предложила интерпретацию я. – Это не громкий финал. Иначе это случилось бы перед тем, как они начнут цикл снова.

Они. Это слово было никак не выкинуть из головы.

– Кто это делает? – спросила я, глядя на фотографии. – Почему?

Сотни жертв на протяжении десятилетий. Разные убийцы. Разные методы.

– Они делают это, потому что им так сказали. – Голос Лии звучал подчеркнуто скучно, но она не могла отвести взгляд от фотографий, раскинутых на полу. – Они делают это, потому что считают, что это необходимо.

Когда мне было девять, я убила человека.

Я выросла в секте.

Я снова вспомнила, что Лия сказала, когда мы играли в «две правды и ложь», и вдруг мне пришло в голову, что – в полном соответствии с правилами – оба утверждения могли оказаться верными, если ложью было высказывание о ее планах обрить голову Майклу.

Очень в духе Лии – смешать невероятную правду и насмешливую обыденную ложь.

Когда-то давно тебя звали Сэди. Сейчас не время было составлять психологический портрет Лии, но я не могла остановиться, так же как Слоан не могла не выискивать даты Фибоначчи. Кто-то дарил тебе подарки, если ты была хорошей девочкой. Ты оказалась на улице в тринадцать. Незадолго до этого ты научилась никому не доверять. Ты научилась врать.

Взгляд Дина остановился на Лии. Их прошлое ощущалось в воздухе. На мгновение показалось, будто в комнате больше никого нет.

– Ты думаешь, что мы имеем дело с какой-то сектой, – произнес Дин.

– Ты же профайлер, Дин, – ответила Лия, не отводя взгляда от его лица. – Ты мне и скажи.

Каждые три года серия убийств, которые совершаются заданным образом в даты, соответствующие последовательности Фибоначчи.

В этом, несомненно, проглядывал какой-то ритуал.

– Допустим, это правда секта, – сказал Майкл, старательно изображая небрежный тон и не глядя на Лию. – Значит, наш приятель – ее участник?

Пока я обдумывала этот вопрос, Лия ответила:

– Азбука начинающего сектанта. Ты ничего не рассказываешь чужакам. – Ее голос звучал до странного невыразительно. – Ты не делишься с другими знанием, которого они недостойны.

Числа на запястьях. Спираль Фибоначчи. Если какая-то группа действовала за сценой, им удавалось избегать обнаружения больше шестидесяти лет – пока шифр не показали Слоан.

Лии не нужно было знать эту конкретную секту, чтобы истолковать происходящее.

– Пойду поиграю в покер. – Она встала, стряхивая с плеч эмоции, словно сбросила платье и перешагнула через него. – Если попытаетесь меня остановить, – сказала она с улыбкой, которая казалась чересчур подлинной, так что я ей почти поверила, – или если попытаетесь пойти со мной, вы об этом пожалеете. – Она порхнула к двери. Дин начал вставать, но она посмотрела на него. Между ними произошел безмолвный разговор.

Она любила его, но прямо сейчас она не хотела видеть его рядом. Она не хотела видеть рядом никого.

Лия редко показывала нам свое подлинное лицо. Но только что мы увидели даже нечто большее. Ровный голос, слова, которые она произнесла, – это была не просто подлинная Лия. Это была девочка, от которой она убегала многие годы.

Это была Сэди.

– Прощальный подарок, – сказала Лия, идя к двери. На ходу она накручивала на палец свои густые черные волосы, и в ней уже будто не осталось ни малейшего следа той девочки. – Для тех из вас, кто не так быстро соображает. Кем бы ни был наш убийца, готова поставить кучу денег на то, что он не принадлежит к этой секте. Иначе секта следила бы за ним. А если бы они следили за ним, если бы они узнали, что он разгласил один из их секретов… – Лия пожала плечами, воплощение беззаботного безразличия. – Он был бы уже не нашей проблемой. Он был бы уже мертв.

Ты

Ты выходишь на свежий воздух. Ты внутренне улыбаешься. Внешнему миру ты показываешь другое лицо. У людей есть ожидания, в конце концов, и тебе было бы так неприятно их разочаровать.

Утопление, огонь, стрела, пронзившая сердце старика, удушение Камиллы.

Следующее – нож.

Затем забить до смерти голыми руками.

Яд – это легко. Изысканно.

А потом последние два – выбор сдающего. Должно быть девять способов. Если бы ты решал, было бы так.

Трижды трижды три.

Девять – число жертв. Три – количество лет в промежутке.

Девять мест за столом.

Ты останавливаешься у входа в «Розу Пустыни». Ты, конечно, предпочел бы охотиться в другом месте. Но это приятное место. Приятное место, чтобы посмотреть на дело своих рук.

Приятное место для пятого посвящения.

Все идет по плану. Слава о твоих убийствах расходится. Ты знаешь, что они следят и за другими с подобными наклонностями. Ищут таланты. Ищут угрозы.

Мастера наконец-то увидят твою истинную природу.

Увидят, кем ты стал.

Глава 44

Не прошло и минуты с тех пор, как Лия ушла, когда Майкл объявил, что пойдет за ней.

– Таунсенд, она не хочет тебя видеть, – лаконично произнес Дин. Она не хотела видеть рядом и Дина. Его убивало, что он не может пойти за ней, но, как бы ему ни хотелось ее защитить, он не стал бы настолько испытывать ее терпение.

– К счастью для нас, – с легкомысленным видом ответил Майкл, – каждую плохую идею, которая приходит мне в голову, я приветствую как дражайшего друга. – Он зашел в свою комнату, а когда вернулся, на нем был пиджак, в котором он на сто процентов выглядел как парень из богатой семьи. – Я верю, что Лия заставит меня пожалеть, если я пойду за ней, – сообщил он Дину. – Но так уж вышло, что сожаления – мой конек.

Майкл застегнул верхнюю пуговицу пиджака и, пританцовывая, вышел.

– Майкл и Лия физически взаимодействовали не менее семи раз. – Слоан, похоже, решила поделиться информацией, которая могла оказаться полезной.

Дин слегка сжал зубы.

– Не надо, – сказала я ему. – С ним она будет в большей безопасности, чем одна.

Что бы Лия ни чувствовала, выходя за дверь, Майкл это увидел. И интуиция подсказывала мне, что он это почувствовал. Из всех нас Майкл и Лия были больше всего похожи друг на друга. Вот почему их тянуло друг к другу, когда он только вступил в программу, и вот почему они никогда не оставались вместе надолго.

– Тебе станет лучше, если ты будешь знать, куда они пошли? – спросила Слоан. Дин не ответил, но Слоан все равно написала Лии. Меня не удивило, что она получила ответ. Лия ведь сама говорила мне, что мы исчерпали лимит на личные проблемы. Она не стала бы игнорировать Слоан – в городе, где Слоан игнорировала ее кровная родня.

– Итак? – спросил Дин. – Куда они пошли?

Слоан подошла к окну и посмотрела наружу – сквозь спираль.

– В «Розу Пустыни».

Через сорок пять минут после, того как Майкл вышел за дверь, в нее вошел Джуд. Следом за ним – агент Стерлинг. Бриггс – последним. Он остановился посредине номера, рассматривая покрывающие пол бумаги.

– Объясните. – Если Бриггс ограничивался односложными командами, это явно плохой знак.

– По расчетам Слоан, в течение последних шестидесяти лет каждые три года убивали девять жертв, причем с каждой серией связан отдельный почерк. – Дин говорил кратко, подчеркнуто бесстрастно, передавая самую суть. – Дела не имеют географической привязки, нет повторяющихся юрисдикций. Методы убийства чередуются в предсказуемом порядке, и этот порядок соответствует первым четырем убийствам, которые совершил наш неизвестный субъект. Мы считаем, что речь идет о крупной группе, вероятно, похожей на секту.

– Наш неизвестный субъект не принадлежит к данной секте, – продолжила я. – Эта группа не афиширует свое существование, а именно эту цель преследуют дополнительные элементы почерка нашего субъекта – числа на запястьях, тот факт, что последовательность Фибоначчи определяет не только даты убийств, но и точные места.

– Он лучше их. – Слоан не составляла психологический портрет. Она констатировала то, что в ее глазах было фактом. – Любой может совершить убийство в заданную дату. Все это… – Она показала на бумаги, аккуратно разложенные на полу. – Это примитивно. Но это? – Она повернулась к карте на окне, к изображению спирали. – Вычисления, планирование, то, как он добивается, чтобы нужные события случились в нужное время. – Почти виноватым тоном Слоан произнесла: – Это совершенство.

Ты лучше их. В этом и смысл.

– Мы знали, что числа на запястьях жертв содержат сообщение, – сказала я. – Мы знали, что они имеют значение. Мы знали, что они обращены не только к нам.

А к ним.

– Хватит, – резко произнес Джуд. – Закончили. – Он не мог приказать агенту Стерлинг остановить расследование. Это было не в его компетенции. А вот мы – были. Он принимал окончательное решение о том, будем ли мы участвовать в конкретном расследовании. – Вы все, – обратился он к Дину, Слоан и ко мне. – Это мое решение. Мой долг. И я говорю: хватит.

– Джуд… – Стерлинг говорила спокойно, но мне послышались в ее голосе нотки отчаяния.

– Нет, Ронни. – Джуд повернулся к ней спиной, глядя в окно сквозь чертежи Слоан, все его тело было напряжено, как тетива лука. – Я хочу добраться до Найтшейда. Всегда. И если за этим стоит более крупная группировка, виновная в том, что случилось со Скарлетт, я хочу добраться и до них тоже, черт побери. Но я не стану рисковать жизнями этих детей. – Мысль о выходе из расследования убивала Джуда, но он был непоколебим. – Вы получили от них все, что нужно, – сообщил он Стерлинг и Бриггсу. –Вы знаете, где субъект нанесет удар. Знаете когда. Знаете как. Черт, вы даже знаете почему.

В окне можно было различить отражение Джуда. Достаточно четко, чтобы увидеть, как дрогнуло адамово яблоко, когда он сглотнул.

– Это мой долг, – повторил Джуд. – И я вам говорю: если вам понадобится еще какая-то консультация, вы пришлете материалы в Куантико. Мы уезжаем. Сегодня.

Прежде чем кто-то успел ответить, дверь номера открылась. За ней оказалась Лия, которая выглядела в высшей степени довольной собой. У нее за спиной стоял Майкл, с ног до головы выпачканный грязью.

– Что… – начал было Бриггс, но тут же поправился: – Не хочу этого знать.

Лия прошла в фойе номера.

– Мы даже не выходили наружу, – объявила она, соврав всем в лицо с пугающей убедительностью. – И я определенно не обчистила кучку профессионалов, которые заглянули поиграть в покер в «Розу Пустыни». К слову, понятия не имею, почему Майкл перепачкан грязью.

Грязная капля упала с волос Майкла на пол.

– Приведи себя в порядок, – сказал Джуд Майклу. – Все, соберите вещи. – Не дожидаясь ответа, Джуд направился в свою комнату. – Взлет через час.

Глава 45

– Надеемся, вам у нас понравилось. – Консьерж встретил нас в лобби. – Вы так внезапно уезжаете.

В его интонации послышался вопрос. Или даже огорчение.

– Все дело в моей ноге, – с совершенно невозмутимым видом ответил Майкл. – Хромаю постоянно. Думаю, вы понимаете.

Не то что бы эти объяснения что-то объясняли, но консьерж был достаточно смущен, чтобы не задавать дополнительных вопросов.

– Да-да, конечно, – поспешно согласился он. – Нужно только, чтобы вы кое-что подписали, мистер Таунсенд.

Пока Майкл разбирался с бумагами, я оглянулась на лобби. У стойки администрации в очереди стоял десяток посетителей, ожидавших заселения. Я старалась не думать о том, что через три дня любой из них – пожилой мужчина, человек в толстовке с лого спортивной команды, мать с тремя маленькими детьми – любой из них может быть мертв.

Следующее – нож. Я понимала – всем своим существом, физически, – сколько боли может причинить нож. «Мы не закончили, – яростно подумала я. – Все еще не кончено».

Казалось, будто мы сбегаем. Будто признаем поражение. Я почувствовала себя, как когда-то в двенадцать, когда полиция задавала мне вопросы, на которые я не могла ответить.

– Извините, – произнес чей-то голос. – Слоан?

Я повернулась и увидела Тори Ховард, одетую как обычно – в темные джинсы и майку. Казалось, она смущена – чего я в ней никогда раньше не видела.

– Прошлой ночью нам не довелось познакомиться, – сказала она Слоан. – Я Тори.

Смущение, мягкий голос, то, что она знала Слоан по имени, то, что она соврала ФБР, чтобы сохранить в тайне отношения с Аароном…

«Ты тоже любишь его, – поняла я. – Ты не можешь его разлюбить, что бы ты ни делала».

– Уезжаете? – спросила Тори у Слоан.

– С вероятностью девяносто восемь целых семь десятых процента это утверждение – верное.

– Мне жаль, что вы не можете остаться. – Тори снова помолчала и тихо добавила: – Аарон хотел бы получше с тобой познакомиться, правда.

– Аарон рассказал вам обо мне? – Голос Слоан слегка дрогнул.

– Я знала, что у него есть единокровная сестра, которую он никогда не видел, – ответила Тори. – Знаешь, ему было интересно, кто ты. Когда ты заслонила его в ту ночь и я увидела твои глаза… – Она помолчала. – Несложно было сложить два и два.

– Строго говоря, этот вопрос был не математический.

– Он за тебя переживает, – сказала Тори. Я всей душой понимала, чего ей стоит произнести эти слова, потому что она не могла быть до конца уверена в том, что она сама Аарону небезразлична. – Он за тебя переживал еще до того, как узнал, кто ты.

Слоан обдумала это утверждение. Стиснула губы, а затем выпалила:

– Насколько я понимаю, существует огромная вероятность, что ваши отношения с Аароном имеют интимную и/или сексуальную природу.

Тори даже не вздрогнула. Она была не из тех, кто позволяет другим разглядеть свою боль.

– Когда мне было три… – Голос Слоан сорвался, и она отвела глаза, чтобы не смотреть прямо на Тори. – Грэйсон Шоу пришел в номер моей матери, чтобы познакомиться со мной. – Ей стоило больших усилий произнести эти слова – но Тори еще тяжелее было их услышать. – Мама одела меня в белое платье, посадила в спальне и сказала, что, если я буду хорошей девочкой, папочка нас заберет.

«Белое платье», – подумала я, ощущая, как все внутри сжимается, как сердце болит за Слоан. Я знала, чем кончилась эта история.

– Он нас не забрал. – Слоан не стала вдаваться в детали произошедшего тем вечером. – И моя мать его не сильно интересовала.

– Поверь мне, девочка, – ответила Тори со сталью в голосе. – Я усвоила урок насчет того, что бывает, если оказаться в постели с Шоу.

– Нет, – настойчиво произнесла Слоан. – Я не это имела в виду. Мне это сложно. Я не очень хорошо умею объясняться с людьми, но… – Она шумно втянула воздух. – Аарон передал ФБР доказательства того, что действия Бо были самообороной – доказательства, которых они иначе никогда бы не нашли. Полагаю, есть очень высокая вероятность, что он сделал это ради вас. Я думала, Аарон такой же, как его отец. Я думала…

Она думала, что Тори – как ее мать. Как она сама.

– Аарон борется за вас, – уверенно произнесла она. – Вы сказали, что он переживает за меня, но и вы тоже для него важны.

– Сегодня утром с Бо сняли все обвинения, – наконец хрипло произнесла Тори. – Это Аарон сделал?

Слоан кивнула.

Прежде чем Тори успела ответить, у меня в сумке зазвонил телефон. Я хотела проигнорировать звонок или сбросить вызов, но какой смысл? Теперь, когда нас отозвали с расследования, мне больше не на что было отвлечься. Некуда бежать.

– Привет. – Я ответила на звонок, отвернувшись от остальных.

– Кэсси.

Отец так произносил мое имя, словно это было иностранное слово, которое он выучил, но так и не научился произносить без акцента.

– Результаты исследований пришли, – сказала я, чтобы ему не пришлось. – Они нашли кровь. Ее кровь, так? – Он не ответил. – Тело, которое они нашли. Ее тело.

На другом конце телефонной линии послышался резкий вдох. Потом неровный выдох.

Дожидаясь, пока отец вернет себе способность говорить и сообщит мне то, что я и так уже знала, я отошла к выходу. Вышла на солнце, на легкую январскую прохладу. Перед зданием был фонтан – огромный, цвета оникса. Я подошла к его краю и посмотрела вниз. Мое отражение колебалось на поверхности, темное, скрытое тенью.

– Да, ее.

Когда мой отец произнес это вслух, я поняла, что он плачет. По женщине, которую едва знал? Или по дочери, которую узнал не лучше?

– Бабушка хочет, чтобы ты приехала домой, – сказал отец. – Я могу отпроситься с работы на какое-то время. Устроим похороны, сделаем все…

– Нет, – сказала я. Послышался топот маленьких ножек – девочка подбежала к фонтану рядом со мной. Маленькая девочка – та же, которую я видела несколько дней назад у магазина сладостей. Сегодня на ней было фиолетовое платье, а за ухом – сложенный из белой бумаги цветок.

– Нет, – повторила я, ощущая, как слова раздирают горло. – Я этим займусь. Это моя мать.

Моя. Ожерелье, шаль, в которую она была завернута, забрызганные кровью стены, воспоминания, хорошие и плохие, – это была моя трагедия, огромный вопрос моей жизни, остававшийся без ответа.

У нас с мамой никогда не было дома, мы нигде не задерживались надолго. Но мне кажется, она бы хотела быть похоронена рядом со мной.

Папа не стал возражать. Он никогда не возражал. Я повесила трубку. Девочка печально рассматривала монетку в руке. В ее огненных волосах сияло солнце.

– Загадываешь желание? – спросила я.

Она посмотрела на меня.

– Я не верю в желания.

– Лаурель! – Женщина лет двадцати пяти подошла к девочке. Ее рыжевато-русые волосы были собраны в свободный хвост. Она настороженно посмотрела на меня, потом притянула дочь поближе к себе. – Ты загадала желание? – спросила она.

Я не слышала, что ответила девочка. Я уже больше ничего не слышала, перестала замечать любые звуки, кроме журчания воды в фонтане.

Моя мама была мертва. Уже пять лет она была мертва. Я должна была что-то чувствовать по этому поводу. Другие ожидали, что я погорюю по ней и пойду дальше.

– Эй. – Дин подошел ко мне. Сплел свои пальцы с моими. Майкл взглянул на мое лицо и положил руку мне на плечо.

Он ни разу не касался меня – ни разу – с тех пор, как я выбрала Дина.

– Ты плачешь. – Слоан остановилась перед нами. – Не плачь, Кэсси.

Я не плачу. Мое лицо было мокрым, но я не замечала, что плачу. Я вообще ничего не замечала.

– Ты такая страшная, когда плачешь, – сказала Лия. Легонько убрала прядь волос с моего лица. – Жуть просто.

Я сдавленно рассмеялась.

Моя мама мертва. Она превратилась в прах, в кости, а человек, который отнял ее у меня, похоронил ее. Он похоронил ее в цвете, который шел ей лучше всего.

Он отнял у меня и это.

Я позволила им увести себя. Я положилась на Дина и Майкла, Лию и Слоан. Но, пока нашу машину перегоняли по стоянке, я то и дело оглядывалась через плечо.

На рыжую девочку и ее мать. На человека, который присоединился к ним и бросил в фонтан монетку, а потом снова посадил девочку на плечи.

Глава 46

Частный аэродром был пуст – за исключением нашего самолета. Он стоял на взлетной полосе, готовый унести нас в безопасное место. Все еще не кончено. Дело еще не решено. На этот раз протестующий голос в моем сознании превратился в шепот. Его заглушали глухой гул в ушах и онемение, которое охватило все тело.

Агония незнания о том, что случилось с мамой, – перспектива того, что я никогда не узнаю, последняя искорка надежды, последнее «может быть» – была со мной так долго, что стала частью меня. А теперь эта часть исчезла. Теперь я знала. Не только догадывалась. Не только делала логические выводы.

Я знала.

Я ощущала пустоту там, где раньше были сомнения. Она любила меня сильней всего. Я попыталась вспомнить, как она обнимала меня, как пахла. Но единственное, о чем я могла думать, это то, что когда-то Лорелея Хоббс была моей матерью, экстрасенсом, самой прекрасной женщиной, которую я знала, – а потом превратилась в мертвое тело.

А теперь от нее остались лишь кости.

– Идем, – сказал Майкл. – Кто последний взойдет на борт, выстрижет свои инициалы на голове Дина.

Каждый раз, когда я ощущала, что тону, они помогали мне подняться на поверхность.

Дин поднялся в самолет последним. Я шла перед ним, словно пробиваясь сквозь туман с каждым шагом. Я старалась преодолеть это – не поддаваться онемению, пустоте внутри просто потому, что узнала что-то, что и так уже знала.

Я знала. Я заставила себя мысленно повторить эти слова. Я всегда знала. Если бы она выжила, она бы вернулась за мной. Нашла бы какой-то способ. Если бы она выжила, она бы не оставила меня одну.

К моменту, когда я свернула в проход между рядами, Лия, Майкл и Слоан уже заняли места в задней части салона. На первом сиденье слева от меня лежал конверт, на котором было написано имя Джуда аккуратным курсивным почерком. Я замерла.

Я ощутила что-то еще, скрытое за туманом и онемением.

Еще ничего не кончено. Дело еще не решено.

Я взяла конверт.

– Где Джуд? – спросила я. Слова царапали горло.

Дин взглянул на конверт в моей руке.

– Обсуждает что-то с пилотом.

В следующую секунду Дин уже развернулся и пошел в кабину.

Это был не почерк агента Стерлинг. И не почерк агента Бриггса. Несколько месяцев назад я уже отучилась говорить: «Ничего необычного, наверное, это пустое», когда волосы на затылке встают дыбом.

– Джуд. – Голос Дина донесся до меня за секунду до того, как я сама направилась к кабине.

– Просто небольшие проблемы с электросетью, – заверил Джуд Дина. – Мы разбираемся.

Еще ничего не кончено. Дело еще не решено.

Я молча протянула Джуду конверт. Моя рука не дрожала. Я не сказала ни слова. Джуд быстро взглянул на конверт, затем на меня.

– Он был на сиденье. – Когда я не могла говорить, моим голосом становился Дин.

Джуд взял конверт. Повернулся спиной к нам, открыл его. Через пятнадцать секунд повернулся снова.

– Выходите из самолета. – Джуд говорил хрипло, спокойно, не ожидая возражений.

Майкл отреагировал так, будто Джуд кричал. Он схватил свою сумку и сумку Слоан. Слегка подтолкнул Слоан вперед и повернулся к Лии. Он ничего не сказал – того, что она увидела в его лице, было достаточно.

Выходите из самолета. В арендованную машину Джуда. Майкл не сказал ни слова насчет того, что ему пришлось оставить свой автомобиль.

– Конверт, – сказал Дин, когда мы отъезжали от взлетной полосы. – От кого он?

Джуд скрипнул зубами.

– Он был подписан «От старого друга».

Я застыла, неспособная выдохнуть, ощущая, как бесполезный воздух заполняет легкие.

– Человек, который убил вашу дочь. – Лия была единственной, у кого хватило духу произнести это вслух. – Найтшейд. Чего он хочет?

Я заставила себя снова дышать.

– Предупредить нас, – сказала я неожиданно для себя самой. – Обозначить угрозу. Эти проблемы с электросетью в самолете. Они не случайны, да?

Джуд уже звонил Стерлинг и Бриггсу.

Найтшейд здесь, в Вегасе. И он не хочет, чтобы мы уезжали.

Я боялась, что мысли о человеке, который убил Скарлетт, заставят Джуда застыть, будто он увидел призрака в зеркале. Я знала, что наш субъект пытался привлечь внимание Найтшейда и других ему подобных. Я не задумывалась о том, что будет означать, если он добьется успеха. Организация – группа – секта…

Они здесь.

Через пять минут Джуд уже стоял перед билетной кассой аэропорта, пытаясь посадить нас на следующий коммерческий рейс куда угодно. Но женщина за стойкой ввела его имя в компьютер и тут же нахмурилась.

– На ваше имя уже зарезервированы билеты, – сказала она. – Шесть билетов.

Еще до того, как я в полной мере осознала, что она имеет в виду, я поняла, что это дело рук Найтшейда. «Ты выбрал Скарлетт своей девятой жертвой, – не в силах остановить себя, подумала я. – Ты выбрал ее, потому что она была важна для Бриггса и Стерлинг, и они посмели считать, что смогут тебя остановить. Ты выбрал ее, потому что до нее было сложно добраться».

Из всех жертв Найтшейда Скарлетт была его величайшим достижением. Именно о ней он будет потом вспоминать. Ее убийство будет проживать снова и снова. Ты следил за Джудом, да? Время от времени ты любишь напоминать себе, что ты у него отнял – что ты отнял у них всех.

Мне хотелось, чтобы эта догадка оказалась неверной. Мне хотелось ошибиться. Но тот факт, что Найтшейд вынуждал нас остаться в Вегасе, – тот факт, что он вообще знал о «нас»…

Шесть билетов. Женщина за стойкой распечатала их и подала Джуду. Еще не посмотрев на них, я знала, что на них будут наши имена.

Имена. Фамилии.

Рейс был в Вашингтон.

Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, где мы живем. По спине пробежал холодок. Найтшейд следил за Джудом – вполне вероятно, еще с тех пор, как убил Скарлетт Хокинс и Джуд стал опекуном Дина.

«Убийцы не останавливаются просто так, – подумала я, но в этой группе они останавливались. – Девять – и хватит. – Таковы были правила. – Некоторые убийцы забирают трофеи. Чтобы переживать то, что сделали, чтобы снова ощутить то возбуждение».

Если Найтшейд наблюдал за нами каждый раз, когда ему нужно было удовлетворить эту потребность, и если он был в Вегасе – он знал, что здесь происходит.

Ты не стал убивать Джуда – не стал убивать кого-то из нас, – потому что правила велят тебе остановиться на девяти. Но у такой организации, как эта, – у такой секты – должны быть свои методы разбираться с угрозами.

Лия сама говорила: если бы убийца был частью этой группы, он был бы уже мертв. И если секта осознает, что мы поняли закономерность, если они увидят угрозу в нас…

Найтшейду, наверное, понравится, если для детей, которых Джуд так ценит, сделают исключение из правил.

Джуд с хлопком положил билеты на стойку. Он повернулся и тут же снова взялся за телефон.

– Мне понадобится транспорт, охрана и проверенный безопасный дом.

Глава 47

Проверенный безопасный дом находился в сотне километров к северо-западу от Лас-Вегаса. Я знала это, потому что Слоан захотела непременно поделиться этими расчетами – и еще полудюжиной других.

Мы все были на нервах.

Той ночью, лежа на странной кровати, зная, что в соседней комнате нас сторожат вооруженные агенты, я смотрела в потолок, даже не пытаясь уснуть. Бриггс и Стерлинг оставались в Вегасе, пытаясь остановить субъекта, пока он не совершил следующее убийство. Еще одна команда занялась расследованием сообщения Джуда о том, что Найтшейд вступил с ним в контакт. В этом сообщении Джуд не упомянул о секте серийных убийц, которая оставалась не замеченной более шестидесяти лет.

Это была информация ограниченного доступа.

За пределами нашей команды только двое были в курсе – отец Стерлинг, директор ФБР Стерлинг, и директор службы Национальной разведки.

«Два дня», – подумала я, когда стрелки часов пересекли отметку полуночи. Два дня до следующего убийства – если Найтшейд не убьет его первым.

«Ты здесь, чтобы навести порядок. – Я ощущала, как сердце пытается выпрыгнуть через горло, но заставляла себя погружаться в психику Найтшейда. – Ты работаешь аккуратно. Чисто. Яд – эффективное средство избавиться от паразитов».

Я пыталась не задумываться о том, был ли Найтшейд единственным, чье внимание привлек наш субъект.

Я пыталась не задумываться о том, знают ли другие члены секты о нас.

«Ты мог бы убить этого субъекта, – подумала я, сосредоточившись на Найтшейде, на зле, у которого хотя бы было имя. – Как только ты прибыл сюда, ты мог бы убить этого самозванца, который создает пародию на то, чего не понимает. Швыряет это вам в лицо. Пытается превратить себя в нечто большее».

Зачем тогда ждать? Найтшейд знает о личности субъекта не больше, чем мы? Или выжидает подходящего момента?

Этот вопрос преследовал меня всю первую ночь, которую я провела в укрытии. На вторую ночь мои мысли обратились к тому, как Найтшейд подписал сообщение для Джуда.

От старого друга.

Тебе это кажется верным, да? Ты убил Скарлетт, и это связало тебя и Джуда. Ты выбрал ее, потому что она была такой – она была сложной задачей, ее убийство – пощечина Стерлинг и Бриггсу. Но потом…

Когда он остановился – расправился с девятой жертвой и исчез с радаров ФБР, – ему нужно было что-то, чтобы заполнить пустоту.

Случались моменты, когда я не могла четко отделить профайлинг от догадок. На границе сна и яви я пыталась понять, в какой степени мое понимание Найтшейда – интуиция, а в какой – воображение, делание из мухи слона, потому что ничего другого не оставалось.

Даже сейчас, после всего случившегося, Джуд не позволил нам прикоснуться к материалам по делу Найтшейда.

Усталость одолевала меня, словно дождь и ветер, постепенно истачивающие разлагающееся тело. Я не спала уже почти сорок восемь часов. За это время я получила подтверждение смерти матери, а потом узнала, что человек, который убил дочь Джуда, следил за нами.

Я погрузилась в сон, словно утопающий, который принимает осознанное решение больше не пытаться вдохнуть.

На этот раз сон начался на сцене. На мне было темно-синее платье. Мамино ожерелье сдавливало горло, словно оковы. Зрительный зал был пуст, но я ощущала присутствие тысячи глаз, которые следили за мной.

От этих взглядов по коже пробегали мурашки.

Я резко повернулась, услышав звук шагов. Едва заметный, он становился громче. Ближе. Я начала отступать, сначала медленно, затем быстрее.

Шаги тоже ускорились.

Я повернулась и побежала. Вот я была на сцене, а теперь бежала через лес, раня до крови босые ноги.

Веббер. Ученик Дэниела Реддинга. Охотится на меня, как на оленя.

За спиной хрустнула ветка, и я обернулась. По спине пробежал холодок, и чья-то рука скользнула по моей.

Я отшатнулась назад и упала. Ударилась о землю и продолжила падать – все ниже и ниже, в дыру в земле. Наверху я видела Веббера – он стоял на краю дыры со своей охотничьей винтовкой в руках. Рядом с ним появился еще один человек. Агент Лок.

Лэйси Лок, урожденная Хоббс, посмотрела вниз, на меня; рыжие волосы собраны в высокий хвост, на лице – вежливая улыбка.

У нее в руках был нож.

– У меня есть для тебя подарок, – сказала она.

Нет. Нет-нет-нет…

– Тебя похоронили в стеклянном гробу. – Эти слова донеслись справа. Я повернулась. В этой дыре было темно, и я с трудом различала черты лица девушки, которая оказалась рядом.

Она была похожа на Слоан – но я знала, ощущала всем телом, что это не она.

– У тебя на груди спит кобра, – сказала девушка в теле Слоан. – Что ты будешь делать?

Скарлетт. Скарлетт Хокинс.

– Что ты будешь делать? – снова спросила она.

Земля посыпалась на мое лицо. Я посмотрела вверх и увидела, как сверкнула лопата.

– Тебя похоронили в стеклянном гробу, – прошептала Скарлет. – Что ты будешь делать?

Земля сыпалась все быстрее. Ничего не было видно. Я не могла дышать.

– Что ты будешь делать?

– Проснусь, – прошептала я. – Проснусь.

Глава 48

Я проснулась на берегу реки Потомак. Я не сразу поняла, что снова оказалась в Куантико, и только в следующее мгновение – что я не одна.

У меня на коленях была открыта толстая черная папка.

– Решила немного развлечь себя чтением?

Я подняла взгляд на человека, который задал этот вопрос, но лица было не разглядеть.

– Вроде того, – сказала я, и в этот момент осознала, что уже произносила эти слова. Река. Какой-то мужчина.

Мир вокруг качнулся, словно резко сменился кадр.

– Ты живешь у Джуда, да? – спросил человек без лица. – Мы с ним давно друг друга знаем.

Давно друг друга знаем.

Я резко открыла глаза. Села – на этот раз в своей кровати. Руки вцепились в простыню. Я запуталась в ней, меня трясло.

Проснулась.

Мои ладони ощупали ноги, грудь, руки, словно ища подтверждения, что какая-то часть меня не осталась там, на берегу Потомака, во сне.

Память.

Сцена, побег, то, как меня закапывали заживо, – все это была работа моего запутавшегося подсознания. Но разговор на берегу? Это было на самом деле. Вскоре после того, как я вступила в программу.

Больше я того человека никогда не видела.

Я сглотнула, вспоминая конверт, который Найтшейд оставил в самолете для Джуда. Вспомнила сообщение, которое было подписано «От старого друга». Найтшейд знал нас по именам. Он заказал билеты, потому что хотел показать Джуду: он мог добраться до любого из нас в любой момент.

Если я была права – насчет того, почему Найтшейд оставил записку, насчет его зацикленности на Скарлетт как своем главном шедевре и, через нее, на Джуде, – было легко поверить, что Найтшейд вполне мог зайти в гости, чтобы познакомиться с новым человеком, который появился в жизни Джуда.

Правила конкретны. Девять жертв, убитых в даты Фибоначчи. Обычные убийцы не останавливаются, пока их не поймают, – но эта группа действовала иначе. Их не ловили.

Потому что они останавливались.

Джуд был на кухне. Вместе с двумя агентами, которые нас охраняли.

– Можете оставить нас на минутку? – спросила я. Подождала, пока они выйдут, и заговорила снова: – Мне нужно кое-что у вас спросить. И вам не захочется мне отвечать, но мне все равно нужен ответ.

На столе перед ним лежал кроссворд. Джуд отложил карандаш. Это было самое заметное предложение продолжать, на которое я могла рассчитывать.

– Исходя из того, что вы знаете про дело Найтшейда, а также о нем самом, а также с учетом того, что вы прочли в том конверте, – считаете ли вы, что он явился сюда, чтобы расправиться с нашим киллером, и просто заметил вас по случайности, или вы считаете… – У меня пересохло во рту, и я сглотнула. – Или вы считаете, что он наблюдал за нами все это время?

Теории – это просто теории. У меня была хорошая интуиция, но она небезупречна, и мне дали не так уж много подробностей, на которые можно было бы опереться, так что я не знала, насколько сильно промахиваюсь.

– Я не хочу, чтобы вы работали над делом Найтшейда, – сказал Джуд.

– Я понимаю, – ответила я. – Но мне нужен ответ.

Джуд сел, замер, глядя на меня, словно окаменев – больше, чем на минуту.

– Найтшейд кое-что посылал людям, которых убивал, – сказал Джуд. – Прежде чем их убить, он посылал им цветок. Соцветие белой белладонны.

– Вот за что он получил свое прозвище, – сказала я. – Мы предположили, что он использовал яд…

– О, яд тоже был, – ответил Джуд. – Но не белладонна. Он использовал яд, для которого не было ни детектора, ни антидота. – В его взгляде мелькнула тень. – Болезненная смерть.

Ты посылал им что-то, чтобы показать, что их ждет. Наблюдал за жертвами. Выбирал их. Отмечал.

– Мне никогда не приходило в голову, что он может наблюдать за нами до сих пор. – Теперь голос Джуда зазвучал жестче. – Мы предполагали, что человек, который убил Скарлетт, мертв или в тюрьме. Но с учетом того, что я знаю сейчас? – Джуд откинулся назад на стуле, не отводя взгляда от меня. – Думаю, этот сукин сын наблюдал. Думаю, он убил бы еще дюжину человек, если бы ему позволили. Но если ему пришлось довольствоваться девятью…

Он захотел бы получить от этого максимум.

Я закрыла глаза.

– Думаю, я с ним разговаривала, – сказала я. – Этим летом.

Глава 49

Я не смогла описать этого человека. Майкл, который был со мной у реки в тот день, тоже не сильно помог.

Три минуты, шесть месяцев назад. В моей памяти хранилась всевозможная информация о людях – но даже во сне я не смогла разглядеть лицо призрака.

Голос Майкла ворвался в мои мысли.

– Думаю, подходящий момент, чтобы отвлечься.

Я сидела на диване, глядя в никуда. Майкл присел на другой его конец, оставив посередине место для Дина.

Может, между нами оставались разногласия, но сейчас мы столкнулись с чем-то намного большим.

– Итак, – произнес Майкл, определенно собираясь привнести легкость в момент, где ее не было и в помине, – учитывая, что недавно меня насильственно вовлекли в довольно агрессивное соревнование по борьбе в грязи, – он с намеком взглянул на Лию, – полагаю, нам следует…

– Нет. – Дин сел между мной и Майклом.

– Великолепно, – с улыбкой ответил Майкл. – Значит, остаются Лия, Кэсси, Слоан и я. А ты можешь быть рефери.

– Завтра двенадцатое. – Слоан села на пол перед нами, подтянула ноги к груди и обхватила их руками. – Мы можем и дальше говорить про борьбу в грязи и… и про Найтшейда, и о том, как он узнал, что мы здесь, и что он здесь делает… но завтра двенадцатое.

«Завтра, – мысленно продолжила я, – кто-то умрет».

Джуд по-прежнему не давал нам посмотреть на материалы дела Найтшейда – словно незнание могло защитить нас, хотя он понимал так же хорошо, как и мы, что этот поезд уже ушел. Но Слоан была права – даже запертые в укрытии, с вооруженной охраной, которая следила за каждым нашим шагом, мы могли не только сидеть и ждать.

– Мы знаем, где именно убийца нанесет удар, – сказала я, переводя взгляд со Слоан на остальных. – Мы знаем, что он будет использовать нож. – Слово нож всегда порождало множество ассоциаций. Я позволила тошнотворным воспоминаниям окатить меня, словно волна, а затем продолжила: – Нам нужно больше.

– Забавно, что тебе пришлось это сказать, – произнесла Лия. Она потянулась к пульту от телевизора и включила спортивный канал.

– Лично я, – продолжила она, – не считаю покер спортом.

На экране пять человек сидели вокруг покерного стола. Я узнала только двоих – профессора и Томаса Уэсли.

– Бо Донован в другой группе, – любезно пояснила Лия. – Если ему разрешили участвовать после недавних проблем с законом. Два лучших игрока из каждой группы и одна темная лошадка будут играть завтра в полдень.

– Где? – Слоан опередила меня с вопросом.

– Соревнование проходит в разных казино поочередно, – сообщила она. – Но финал играют в «Мэджести».

– Где именно в «Мэджести»? – спросила я.

Лия посмотрела мне в глаза.

– Угадай с трех раз.

Двенадцатое января. Большой банкетный зал.

– Открыт для всех? – спросил Дин.

Лия кивнула.

– Угадал с первой попытки.

Грэйсон Шоу, наверное, нарушил указания ФБР и возобновил обычную работу казино.

– Отцу следовало меня послушать. – На этот раз голос Слоан не звучал ни тихо, ни печально. В нем слышалась злость. – Я ненормальная, – сказала она. – Я не та дочь, которую он хотел, но я права, и ему следовало меня послушать.

Из-за того что он не послушал ее, кто-то умрет.

Нет. Мне надоело проигрывать. Убийца отнял у меня мать. Теперь человек, который убил дочь Джуда, отнял у нас дом. Он следил за нами, угрожал нам, и мы ничего не могли с этим сделать.

Я не собиралась просто сидеть и ждать.

– Завтра никто не умрет, – обратилась я к остальным. – Никто.

Я посмотрела на экран в поисках ответа, пытаясь заставить мое сознание сделать то, к чему его подготовили генетическая предрасположенность и мамины уроки.

– Кто больше всех радуется своей руке? – спросила Лия у Майкла. – Насмешник или Бука?

Я едва слышала ответ Майкла. Уэсли оделся под стать образу, который хотел создать. Миллионер. Эксцентричный. Распутный. Профессор, напротив, выглядел сдержанным. Он подобрал костюм, в котором можно выглядеть своим среди бизнесменов, а не выделяться за столом.

Точный. Целеустремленный. Сдержанный.

Мы искали кого-то, кто планировал на десять шагов вперед. Тебе нужно девять, и ты неизбежно понимаешь, что с каждой новой жертвой давление будет возрастать. Кто-то, способный планировать так же дотошно, как этот убийца – такой же маниакально пафосный, как этот убийца, гордившийся тем, что делает лучше и больше, – имеет план, позволяющий избегать подозрений.

«У тебя есть алиби, – подумала я, глядя на Томаса Уэсли. – Это ты сообщил ФБР о способностях Тори к гипнозу».

Профессор тем временем выиграл одну раздачу. Уголки его губ тронула легчайшая улыбка. «Ты выиграл, потому что этого заслуживаешь, – подумала я, переключаясь с его точки зрения на точку зрения профессора. – Ты победил, потому что овладел своими эмоциями и просчитал шансы».

В обоих я видела фрагменты психологического портрета субъекта, но я не могла избавиться от ощущения, что чего-то не хватает, какого-то кусочка мозаики, который бы помог интуитивно сказать мне – да или нет.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и собрать возможные сведения воедино.

– Слоан обнаружила даты Фибоначчи, потому что знала, что наш субъект одержим спиралью Фибоначчи, – наконец сказала я. – Но как ее обнаружил он сам?

Если закономерность была настолько неочевидна, что правоохранительные органы так ее и не обнаружили, не связали друг с другом преступления, которые предположительно совершила эта группа, то как это сделал наш субъект?

Я попыталась пробиться к ответу. Ты знаешь, что они делают. Тебе нужно их внимание. Но есть и нечто большее. Ты хочешь получить то, что тебе причитается. Эти убийства – не просто способ привлечь внимание. С точки зрения группы, для которой важно оставаться в тени, это нападения.

– Скажите Бриггсу и Стерлинг искать травму в прошлом, – сказала я. – Может быть, кто-то из этого дела связан с жертвами в одном из предыдущих.

Чтобы найти закономерность, тебе нужно быть одержимым. Я знала, что это за одержимость, и знала это хорошо. Может быть, они что-то у тебя отняли. Может быть, теперь ты возвращаешь это себе.

– Еще им нужно посмотреть на членов семьи подозреваемых. – Дин знал, что такое одержимость, так же хорошо, как и я, пусть и по другим причинам. – Возможно, мы ищем родственника члена секты – ребенка, брата, сестру, которых не приняли в группу.

Чтобы сделать такое, чтобы вложить столько времени, усилий, расчетов, стремясь привлечь внимание этой группы… Это личное. Иначе и быть не может.

Ты хочешь быть одним из них и одновременно хочешь их уничтожить. Ты хочешь власти, которой у тебя не было.

Ты хочешь получить все.

– Это всегда личное, – сказал Дин, мысли которого шли по тому же пути, что и мои. – Даже если нет.

– Есть и другие дела, – тихо сказала Слоан, сцепив руки перед собой. – Другие жертвы.

– Жертвы, которых не нашла твоя программа, – сказала я.

Повисла долгая пауза.

– Не исключено, – пробормотала Слоан, – что вчера мне стало скучно и я написала другую программу.

Холодок пробежал по моей коже и забрался глубже. Одно дело – составить психологический портрет убийцы из Вегаса, но секта – нечто совершенно иное. Послание, которое Найтшейд отправил Джуду, – что бы в нем ни было, – самим фактом своего существования отчетливо сообщало одно.

Кем бы вы ни были, куда бы вы ни отправились, как бы хорошо вы ни были защищены, мы вас найдем.

Джуд был прав, когда попытался отстранить нас от расследования. Он был прав, пытаясь остановить нас, прежде чем мы заберемся слишком глубоко.

Но уже слишком поздно. Мы не можем забыть то, что увидели. Мы не можем делать вид. Мы не можем перестать смотреть, а даже если бы и могли…

– Что нашла твоя программа? – спросила Лия у Слоан.

– Вместо того чтобы сканировать базы данных правоохранительных органов, я запрограммировала ее на сканирование газет. – Слоан поменяла позу и уселась, скрестив ноги. – Несколько крупных изданий в последнее время работали над оцифровкой своих архивов. Добавь базы данных исторических обществ, файлы библиотек, виртуальные хранилища нехудожественных текстов – и получишь настоящую сокровищницу информации. – Она сплела руки перед собой. – Я не могла использовать те же параметры, поэтому просто искала убийства в даты Фибоначчи. Потом разбирала результаты вручную.

– И? – спросил Дин.

– Я нашла несколько недостающих дел, – сказала Слоан. – Большинство не были идентифицированы как серийные убийства, но дата, год и метод вписываются в закономерность.

Некоторые субъекты умели скрывать свои деяния лучше других.

– Нужно рассказать Стерлинг и Бриггсу про эти дела, – сказала я. – Если мы считаем, что убийца из Вегаса может быть связан с каким-то из них…

– Есть кое-что еще, – перебила Слоан. – Закономерность уходит в прошлое куда дальше пятидесятых. Как минимум одно подходящее дело зафиксировано в конце девятнадцатого века.

Больше века.

Что бы это ни было, кем бы ни были эти люди – они занимались этим уже очень давно.

Передавали традицию. Из десятилетия в десятилетие, из поколения в поколение.

Лия вдруг толкнула Майкла к стене, прижав его так, что его руки оказались задраны вверх.

– Неподходящее время и место, правда, – сказал Майкл.

– Да что с тобой не так? – спросила Лия тихо и зло.

– Лия? – произнесла я. Она не обратила на меня внимания; не отреагировала, и когда Дин окликнул ее по имени.

– Прекратил бы уже! – выкрикнула Лия. Она прижала правую руку Майкла к стене своей левой, а правую поднесла к его рукаву. Его глаза сверкнули, но, прежде чем он успел защититься, она резким движением задрала его рукав.

– Тебе просто обязательно нужно было пойти со мной, да? – выплюнула Лия. – Ты не дал мне уйти из того отеля одной. Ты мне не нужен был там. Я не хотела, чтобы ты там был.

Мой взгляд опустился на руку Майкла, которую обнажило движение Лии. Воздух вышибло из легких, словно на меня обрушился бетонный блок.

На руке Майкла, выпуклые, словно сыпь, проступали четыре красные цифры.

7761.

Ты

Ты предусмотрел все сценарии. Ты видишь на десять ходов вперед. Этого не должно было случиться.

Тот, кого ты отметил, забронировал номер до конца недели. Он не должен был уехать.

Девять.

Девять.

Девять.

Число стучит у тебя в висках. Сердце бьется быстрее. Ты ощущаешь, как распадается твой план, как он превращается в пыль. Вот что бывает, когда пытаешься все предусмотреть. Вот что бывает, когда сдерживаешься. Ты тот, кем ты себя считаешь? Или нет?

– Это я. – Ты произносишь это вслух. Тебе приходится собрать всю волю, чтобы не закричать. – Это я!

Осложнение – это просто осложнение. Новая возможность. Забрать то, что ты хочешь. Сделать то, что ты хочешь. Стать тем, кем тебе предначертано.

Ты прижимаешь кончик ножа к животу. Капельки крови на поверхности.

Просто небольшое осложнение.

Просто немного крови.

Круг. Круг. Круг. Кольцо. Вверх и вниз. Налево и направо.

«Сделай это, – шепчет голос из твоих воспоминаний. – Пожалуйста, Господи, просто сделай это».

У всего, кроме истинной бесконечности, есть конец. Все смертные должны умереть. Но ты никогда не должен был стать смертным. Ты был рожден для деяний – таких, как это.

Завтра – тот самый день, и он пройдет идеально.

– Значит, так было решено, – шепчешь ты, – и да будет так.

Глава 50

– Как давно? – спросила я Майкла, неотрывно глядя на его запястье.

Он явно понял, почему я спрашиваю.

– Появилось сегодня утром, чешется ужасно.

Больше тридцати шести часов после того, как мы покинули Вегас.

– Токсикодендроны. – Слоан снова подтянула колени к груди, теребя джинсы на коленках. – Растения из этого рода производят урушиол. Это липкое масло, мощный аллерген. Если Майкл подвергался его воздействию раньше, то во второй раз задержка перед появлением сыпи составляет от двадцати четырех до сорока восьми часов.

– Думаю, если бы я с ним сталкивался раньше, я бы знал, – возразил Майкл.

– Ядовитый плющ и ядовитый дуб относятся к токсикодендронам.

Майкл развернулся на сто восемьдесят и глубокомысленно кивнул:

– Я с ними сталкивался раньше.

Лия болезненно сильно стиснула его руку.

– Думаешь, это смешно? – Она ослабила хватку и оттолкнулась от него. – Завтра ты должен умереть. Смеюсь, не могу.

– Лия… – начал было Майкл.

– Мне все равно, – ответила Лия. – Мне все равно, что ты, вероятно, обзавелся этим, когда пошел за мной. Мне все равно, что ты носил длинные рукава, чтобы скрыть это от всех нас. Мне все равно, если у тебя есть какое-то безумное стремление к смерти…

– Я ни о чем не прошу, – перебил он.

– Значит, ты не планируешь тайком пробраться в Вегас завтра, один, чтобы попытаться выманить субъекта? – Лия скрестила руки на груди и выжидательно наклонила голову набок.

Майкл не ответил.

Завтра. Двенадцатое января. Большой банкетный зал.

Нож.

– Так я и думала, – сказала Лия. Не говоря больше ни слова, она повернулась и вышла из комнаты.

– Итак, – прокомментировал Майкл, – все прошло просто отлично.

– Ты не станешь возвращаться туда, чтобы изображать из себя наживку. – Дин поднялся и встал вплотную перед Майклом. – Ты не выйдешь из этого дома.

– Я тронут, Реддинг, – сказал Майкл, поднося руку к сердцу. – Тебе не все равно.

– Ты не выйдешь из этого дома, – повторил Дин. В его голосе послышалась тихая угроза.

Майкл наклонился вперед, к самому лицу Дина.

– Ты мне не приказываешь.

На мгновение оба застыли в неподвижности.

– Понимаю. Тебе не нравится убегать. – Дин говорил тихо, глядя в глаза Майклу. – Ты не убегаешь. Ты не прячешься. Ты не скрываешься. Ты ни о чем не просишь.

Потому что все это бесполезно. Дин не произнес этого вслух. В этом не было необходимости.

– Прочь из моей головы. – Выражение лица Майкла стало почти таким, каким оно было, прежде чем он ударил в лицо того мужчину у бассейна.

– Дин, – сказала я. – Дай нам минутку.

В последний раз взглянув на Майкла, Дин подчинился моей просьбе и ушел в том же направлении, что и Лия несколько минут назад. Слоан он забрал с собой.

В воздухе между Майклом и мной повисла тяжелая тишина.

– Нужно было нам сказать, – тихо произнесла я.

Майкл изучил мое выражение лица, и я даже не попыталась скрыть от него свои чувства. Я злюсь, и я напугана. Я не справлюсь. Я не могу просто сидеть и ждать, пока им придется идентифицировать твое тело.

– Ты же меня знаешь, Колорадо, – мягко сказал он. – Мне никогда не удавалось хорошо следовать правилам, в которых я что-то «должен».

– Постарайся, – резко ответила я.

– Посмотри, до чего доводят эти попытки. – Возможно, Майкл не собирался произносить эти слова, но он их произнес. Он говорил обо мне. О Дине. Он провел последние несколько месяцев, делая вид, что не интересуется мной. Он отключил эмоции, словно я вовсе не имела для него никакого значения.

Посмотри, до чего доводят эти попытки.

– Тебе не стоит это делать, – сказала я, ощущая себя так, будто он ударил меня в зубы. – Не обязательно превращать меня в причину для твоих поступков. Я не причина, Майкл. Я не вещь, ради которой ты что-то делаешь. – Я шагнула вперед. – Я твой друг.

– Когда-то ты смотрела на меня и чувствовала что-то, – сказал Майкл. – Я это знаю.

Майкл был отмечен смертью. Серийный убийца из прошлого Джуда следил за нами. Но здесь и сейчас мы говорили о другом.

– У меня никогда не было друзей, – сказала я. – В детстве были только я и мама. И никого больше. Она никогда не позволяла мне сблизиться с кем-то еще.

Впервые с тех пор, как мне позвонил отец, я испытала какие-то эмоции по поводу маминой смерти. Гнев – и не только на человека, который ее убил. Ее больше не было, и пусть даже это выбрала не она, это из-за нее у меня никого не было – ни друзей, ни семьи, никого, пока социальные службы не отыскали моего отца.

– Когда я вступила в программу, – сказала я Майклу, – я не знала, каково это – жить среди людей. Я не могла… – Слова застревали в горле. – Я держала всех на расстоянии, а ты пробивал все стены. И тогда я что-то почувствовала. Ты заставил меня что-то почувствовать, и за это я благодарна. Потому что ты был первым, Майкл.

Последовало долгое молчание.

– Первый друг, – наконец сказал Майкл, – который у тебя был.

– Возможно, для тебя это мало чтозначит. – Мне было больно это признавать. – Возможно, для тебя я ничего не значу, если выбираю Дина. Но для меня это очень многое.

Эта пауза была в два раза длиннее предыдущей.

– Мне не нравится убегать. – Майкл, до этого смотревший в пол, поднял взгляд на меня. – Я не убегаю, я не прячусь, я не скрываюсь, я ни о чем не прошу, Кэсси, потому что бежать, прятаться и просить – это не работает. Никогда не работает.

Майкл повторял слова, которые говорил ему Дин. Он признавал это вслух. Для меня.

Я посмотрела на горящие на его руке красные цифры. 7761.

Двенадцатое января. Большой банкетный зал. Нож.

– Нам не придется убегать, – сказала я Майклу, – если мы поймаем его первыми.

Глава 51

У нас было одиннадцать часов и двадцать семь минут до полуночи.

В первую очередь мы позвонили Стерлинг и Бриггсу. У них ушло два часа, чтобы отвлечься от расследования и приехать к нам. Они опросили Майкла и Лию насчет их маленькой вылазки в «Розу Пустыни». Что они там делали? Кого они видели?

– Не помните ничего необычного? – спрашивал Бриггс у Майкла. – Может, встретили кого-то? Поговорили с кем-то?

– Позволил кому-то написать на моей руке цифры невидимыми чернилами из ядовитого плюща? – с иронией переспросил Майкл. – Удивительно, но нет. Я помню, как что-то уронил. Наклонился, чтобы поднять. – Он закрыл глаза. – Я что-то уронил, – повторил он. – Наклонился, чтобы поднять. А потом…

Ничего.

– Нарушение стереотипных действий, – сказала Слоан. – Второй по эффективности способ гипноза.

Чтобы тебя загипнотизировали, ты должен этого хотеть, вспомнила я слова Тори. Либо она соврала, либо Майкл был недостаточно настороже в присутствии субъекта.

Или и то и другое.

– Помнишь что-нибудь еще? – спросил Дин.

– Что ж, если так формулировать вопрос, я в точности помню, что случилось. Ты распознал убийцу. Как же ты это делаешь, Реддинг, наш гений профайлер?

– Ты знаешь, кто убийца? – Слоан до нелепого широко открыла глаза.

– Это был сарказм, – сообщил ей Дин, сердито взглянув на Майкла.

– А что насчет моментов перед твоим провалом в памяти? – сказала агент Стерлинг, перенаправляя разговор. – Лия, ты сказала, что вы играли в покер?

– С группой, в которой был Томас Уэсли, – пояснила Лия. – Я обчистила их всех, Майкл просто сидел рядом для красоты. Потом мы разделились. Я пошла обналичить фишки, а потом без спроса записала его на соревнования по борьбе в грязи.

Я попыталась это представить – Лия за покерным столом, Майкл рядом с ней. Лия выигрывает. Перебирает кончики темных прядей. Майкл то застегивает, то расстегивает верхнюю пуговицу пиджака.

Что заставило нашего субъекта обратить на него внимание? Почему Майкл?

– Что произойдет, если намеченной жертвы не окажется в Большом банкетном зале двенадцатого января? – спросил Бриггс, обращаясь ко всем сразу.

– Четыре переменных. – Слоан перечислила их, постукивая большим пальцем правой руки по каждому из остальных поочередно. – Дата, место, метод и жертва.

– Если уравнение меняется, субъекту придется приспосабливаться. – Стерлинг рассуждала вслух. – Дата и метод необходимы субъекту, чтобы добиться своей главной цели. Место и цифры на запястье жертвы имеют для него психологическое значение, это символы мастерства. Чтобы адаптироваться, субъекту придется отдать какую-то часть власти и контроля, связанных с этим мастерством.

– Я хочу заполучить их снова, – произнес Дин. – Власть. Контроль.

Двенадцатое января. Нож. Это были константы уравнения. Если все сводится к месту и жертве…

Спираль – твой главный шедевр. Символ бунта. Символ поклонения. Она идеальна.

– Ты скорее изменишь жертву, чем место, – сказала я, вполне уверенная в этом.

– Я буду приспосабливаться, – задумчиво произнес Дин. – Я выберу кого-то другого, и тот, кого я выберу, заплатит за то, что мне пришлось менять решение.

Я не хотела думать о том, как именно убийца будет возвращать власть и контроль с помощью ножа.

– Отец не отменит завтрашнее мероприятие? – напряженно спросила Слоан. – Даже не подумает насчет переноса в другую часть казино?

Бриггс покачал головой.

Власть. Контроль. Отец Слоан не хотел ими поступаться в той же степени, что и убийца.

– Если я поеду на соревнования завтра, – подал голос Майкл, – то мы будем знать, не только где будет субъект и что он собирается сделать. Мы будем знать, кто станет его целью. – Он повернулся к Бриггсу. – Вы использовали Кэсси в качестве приманки в деле Лок. Вы рискнули показать ее субъекту, потому что на кону были жизни и вы считали, что сможете ее защитить. По-моему, разницы никакой.

У меня скрутило внутренности – потому что разницы и правда не было.

– Если меня там не будет, – невозмутимо продолжал Майкл, – этот тип просто выберет кого-то еще. Может, вы его поймаете, а может, и нет. – Он помолчал. – И с большой вероятностью кто-то захлебнется кровью.

Я не хотела, чтобы Майкл оказался прав. Но он был прав.

Завтра кто-то умрет. В назначенный час. В назначенном месте. От твоего ножа.

– Завтра там будет не только этот субъект. – В дверях появился Джуд. – Майкл, если ты пойдешь туда, у тебя на спине будет больше одной мишени.

В голосе бывшего морпеха не было ни тени сомнения. Он думает, Найтшейд будет там.

Агент Стерлинг посмотрела в глаза Джуду.

– Можно увидеть записку, которую он передал?

Джуд кивнул одному из агентов, охранявших нас. Тот исчез и тут же вернулся с пакетиком для улик. Внутри был конверт, найденный в самолете.

Агент Стерлинг достала из кармана пару перчаток. Взяла конверт. Вытащила из него фотографию. Затем перевернула ее, чтобы прочитать надпись на обратной стороне.

Она взглянула на Бриггса.

– Цветок, – хрипло сообщила она. – Белый.

Я вспомнила, как Джуд рассказывал, что Найтшейд посылал своим жертвам цветы – белые соцветия белладонны – перед тем, как убить. И теперь он передал Джуду фотографию такого цветка.

– Он отправил вам цветок? – спросила я у Джуда, ощущая, как паника растекается по спине, подбирается к сердцу, к горлу. Только не Джуд. Не здесь, не сейчас, не снова.

– Отправил, – согласился Джуд. Я вспомнила, что он рассказывал про яд, который использовал Найтшейд. Невозможно обнаружить. Нет противоядия. Смерть в муках. – Может, для меня уже слишком поздно, – продолжил Джуд твердо, – а может, нет, но я вам говорю: завтра он будет там.

Найтшейд не хотел, чтобы мы покидали Лас-Вегас. Он испортил электросеть в самолете. Он гарантировал, что Джуду будет негде скрыться.

Знал ли он, что субъект отметил Майкла? Наблюдал ли он за нами? Может быть, до сих пор наблюдает?

«Нет, – сказала я самой себе. – Не наделяй его такой силой. Не позволяй себе видеть в нем кого-то большего, чем обычного человека».

– Найтшейд выбирал всех своих жертв заранее, – сказала я таким тоном, словно он был ничуть не уникальнее любого другого субъекта. – Он отправлял им цветы.

Предупреждение. Дар.

– Выслеживал добычу, – коротко сказал Дин. – Он не из тех, кто совершает убийство при удобном случае. Если я Найтшейд, может, я сфокусирован на Джуде? Может, я получил от секты разрешение уничтожать любые проблемы, а может, достиг момента, когда разрешение уже не важно? Я лучше отниму что-то у Джуда здесь, чем завтра в «Мэджести».

Найтшейд добрался до Скарлетт в лабораториях ФБР. Он знал, что нас отвезут в безопасное место. То, что мы были под защитой, он воспримет лишь как дополнительный вызов.

– Значит, решено, – сказал Майкл, хотя никаких решений озвучено не было. – Всюду небезопасно, так что я поеду в Вегас.

Глава 52

Мы решили, что Майкл поедет только в самом крайнем случае.

К двум часам ночи стало казаться, что это единственный выход.

Сколько раз я ни продумывала психологический портрет, ничего не менялось. Из-за того что элементы преступления были ритуализованы, было сложно установить хотя бы самые базовые характеристики субъекта. Утопление. Огонь. Стрела. Удушение. Методы не говорили об убийстве ничего, кроме того, что он следовал заданному порядку.

Молодой или старый? Определенно умный, но образованный ли? Трудно сказать. Если ему было между двадцати одним годом и тридцатью, я бы предположила, что он был похож на Веббера в его отношениях с отцом Дина. Ученик. Если эти убийства совершал молодой преступник, он самоутверждался. Демонстрировал свои способности, искал одобрения – жаждал его. Но если субъект намного старше, он уже не будет видеть себя как ученика. Тогда дело не столько в одобрении, сколько в утверждении власти. Если субъект старше, он идеально исполняет план, чтобы поставить себя выше секты – вероятно, сам находясь в позиции власти.

Ты хочешь власти – либо потому, что уже попробовал ее на вкус и тебе понравилось, либо потому, что ты слишком долго чувствовал себя беспомощным.

Я заставила себя вспомнить о жертвах. В предыдущих убийствах, совершенных в даты Фибоначчи, виктимология стала одной из определяющих характеристик, помогая нам различить убийц. «Должно быть что-то, – продолжала думать я. – Наверное, я что-то упускаю».

Утопление. Удушение. Эти жертвы – молодые женщины. Более кровавую участь он оставил мужчинам.

«Тебе неприятно причинять боль женщинам. – Я покрутила в голове эту мысль. – Разумеется, ты станешь это делать, чтобы достичь своей цели. Но, если у тебя есть выбор, ты предпочтешь сделать все аккуратно». – Теперь я задумалась о том, какие еще отношения были у субъекта. Мать? Дочь? Возлюбленная?

В висках пульсировала боль. Что еще? Я не могла остановиться, не могла позволить себе остановиться. У нас было пять часов до отъезда Майкла в «Мэджести». Как бы надежно его ни охраняли, сколько бы мы ни знали, я не хотела допускать такой риск.

Двенадцатое января. Большой банкетный зал. Нож.

Нельзя останавливаться. Нужно думать. Нужно найти то, что мы упускали.

Думай. Мы ищем кого-то крайне умного, организованного, достаточно симпатичного, чтобы легко сходиться с людьми. Александра Руис. Девушка на шоу Тори. Майкл. Субъект загипнотизировал по меньшей мере троих.

– Кэсси? – Мои мысли разорвал голос Майкла. – Иди спать.

– Я в порядке, – ответила я.

– Врешь. – Лия дремала на кушетке. Она говорила, не открывая глаз. Она снова просмотрела все интервью в поисках чего-то, что могла упустить в первый раз.

Слоан час за часом изучала закономерность.

– Бриггс и Стерлинг вызовут подкрепление, – сказал Майкл. – Там будет минимум дюжина агентов, вооруженных до зубов и наблюдающих за каждым моим шагом. Как только кто-то заметит нож, субъекта обезвредят.

Так все и должно было произойти, но наш план оставался последним вариантом не без причины.

Виктимология. Четыре жертвы. Я продолжала ломать голову, я не могла остановиться. И не остановилась. До самого утра, пока агенты не пришли за Майклом.

Глава 53

На Майкла надели бронежилет. Прикрепили записывающие устройства. Видео, аудио – Стерлинг и Бриггс будут видеть и слышать то же, что и он. Остальные агенты тоже были подключены – только с видео. Трансляция будет доступна не только Бриггсу, который координировал операцию, но и нам в нашем убежище.

«Достаточно одной детали, – подумала я. – Одного мгновения, одного озарения, чтобы все сложилось».

Я не могла заглушить ту часть себя, которая считала, что достаточно одного мгновения, одной ошибки, чтобы все пошло не так.

Дин, Лия, Слоан и я сидели, прижавшись друг к другу, на диване и ждали. Лия демонстрировала невозмутимость. Слоан, напротив, раскачивалась взад-вперед.

Дин, сидевший рядом, покачал головой.

– Мне это не нравится, – сказал он. – Таунсенд непредсказуем. Он не заботится о своей безопасности. Он по природе своей неспособен отказаться от схватки.

– Вот что я тебе скажу, Дин, – ответила Лия. – Когда Майкл вернется, мы запрем вас двоих в комнате. Разумеется, без эмоций не обойдется.

– Мы все переживаем, – сказала я Дину, не обращая внимания на Лию. – И мне это нравится не больше, чем тебе.

Слоан что-то прошептала. Я не различила слов.

– Слоан? – спросила я.

– Двадцать третье января, – прошептала она. – Первое февраля, третье февраля, тринадцатое февраля.

Я не сразу поняла, что она перечисляет следующие даты Фибоначчи.

Мне нужно девять.

Мы сосредоточились на следующем убийстве – назначенном на двенадцатое января. Но если мы не поймаем субъекта, дальше будут еще.

– Паркинг, – сказала Слоан. – Затем буфет, потом спа. – Спираль сходилась в «Мэджести». Она начиналась извне и закручивалась все туже – и, оказавшись в «Мэджести», продолжалась внутри, все ближе и ближе к центру.

– Где она заканчивается? – спросила я. Мы так сосредоточились на том, что убийца уже совершил, что я не слишком задумывалась об остальной части схемы. Сердце гулко забилось.

Одной детали. Достаточно одной детали.

Майкл был еще в пути. Он еще не доехал туда. Еще несколько минут до того, как операция начнется.

«Пожалуйста», – подумала я, не зная толком, кого умоляю – или, точнее говоря, о чем я вообще прошу.

– Она оканчивается в концертном зале, – сказала Слоан, искренне удивленная тем, что мы этого не знали. – Тринадцатого февраля.

– Турнир по покеру заканчивается сегодня, – напомнила об очевидном Лия. – Большинству игроков будет сложно объяснить, зачем они задержались в Вегасе.

Уэсли. Профессор.

– Я выбрал «Мэджести» не случайно, – произнес Дин. – Все должно закончиться именно здесь. С самого начала я знал, как все закончится.

Почему «Мэджести»? Глаза пересохли и болели, горло тоже. Сердце грозило раздробить грудную клетку.

На кофейном столике планшеты, которые оставил нам Бриггс, оживали один за другим – экраны, до этого черные, загорались.

Включилась трансляция.

Большой банкетный зал, двенадцатое января. Майкл был там.

– Зал. – Я произнесла это вслух, не отводя взгляда от экранов, пытаясь высмотреть что-то, любой намек на то, что кто-то будет двигаться в сторону Майкла. – Все закончится в концертном зале, на жертве номер девять.

И тогда я поняла.

Александра Руис. Сильвестр Уайльд. Камилла Хольт.

Что у них общего?

– Виктимология, – сказала я Дину. – У нас не четыре жертвы. А пять.

Майкл не жертва. Не Майкл. Не наш Майкл. Я заставила замолчать хор этих голосов в голове. Субъект его выбрал.

Почему Майкл?

– Если добавить Майкла к психологическому портрету, – сказала я, – то четыре из пяти жертв будут младше двадцати пяти.

Большинство убийц предпочитают какой-то тип внешности. Если решить, что Юджин Локхарт – случайное исключение, то наш субъект предпочитает молодых. Красивых. В каком-то смысле привилегированных.

– Студентка колледжа празднует день рождения в Вегасе. Фокусник устраивает шоу в «Стране Чудес». Актриса внезапно делает карьеру в профессиональном покере. – Было больно смотреть на Майкла на экране. – Мальчик из богатой семьи.

– Средний возраст – двадцать два, – добавила Слоан.

Спираль оканчивается в концертном зале отеля «Мэджести».

– У Александры были длинные темные волосы. – Слова вырывались из моего рта одно за другим. – На кого она похожа, если посмотреть на нее со спины?

Дин ответил первым.

– Тори. Она похожа на Тори Ховард. – Он повернулся и посмотрел прямо на меня. – Сильвестр Уайльд был фокусником.

Как Тори.

Камилла погибла после того, как выпила с Тори той ночью. А Майкл?

Ты увидел ее за покерным столом рядом с Лией. У нее длинные темные волосы. Как у Тори. А Майкл? Он то застегивает, то расстегивает верхнюю пуговицу пиджака, абсолютно уверенный в своем месте в этом мире.

Кусочки мозаики начали складываться. Я думала – много раз, – что мы ищем человека, который планирует на десять шагов вперед. «Человек, который планирует так тщательно, как этот убийца, – снова и снова прокручивалось в моей голове, – стремящийся к такому грандиозному замыслу, который гордится, что лучше других, больше других… у такого человека будет план, чтобы избежать подозрений».

Я задавалась вопросом об отношениях субъекта, о том, почему он убивал женщин, только если мог убить их чисто.

Спираль заканчивается в концертном зале «Мэджести». Последнее убийство. Величайшая жертва.

Девятой жертвой Найтшейда стала Скарлетт.

– А твоей, – сказала я вслух, – должна будет стать Тори.

«Мэджести». Тори. На десять шагов вперед…

Я поняла, кто убийца. Пальцы лихорадочно вцепились в телефон. Руки дрожали. Я позвонила агенту Стерлинг.

Ты

Ты пробираешься к сцене сквозь толпу. Как будто ты и должен быть здесь. Будто это место тебе принадлежит.

Нож спрятан в рукаве.

Повсюду камеры. Агенты. Они думают, ты не знаешь. Они думают, ты их не видишь, но на самом деле они не видят тебя.

Твой взгляд обращается к цели. На нем пиджак. Он крутит в пальцах верхнюю пуговицу.

Все можно подсчитать. За сколько шагов ты до него дойдешь. За сколько секунд твой нож перережет его горло. Подумать только, все едва не пошло иначе.

Подумать только, ты едва не согласился на подделку.

Три.

Трижды три.

Трижды трижды три.

Это твое наследие. Вот каким оно всегда должно было быть. Кто-то натыкается на тебя. Извиняется. Ты едва слышишь его.

1/1.

1/2.

1/3.

1/4.

1/12.

Девять мест за столом. Три секунды до начала.

Три… два… и – электричество отключается. Как ты и планировал. Света нет. Хаос. Как ты и планировал.

Ты идешь к своей цели. Ты аккуратно подходишь к пятому. Зажимаешь его шею в захват и прижимаешь к его горлу клинок.

И режешь.

Глава 54

Экраны погасли. Я прижала телефон к уху. Молчание. Молчание. Мол…

– Кэсси, – послышался голос агента Стерлинг. – Все в порядке. Субъект отключил электричество, но Майкл в безопасности.

Что-то внутри дрогнуло, но у меня не было времени почувствовать облегчение. Имя субъекта вертелось у меня на языке. Но я произнесла другое:

– Что, если его цель – не Майкл?

Мы исходили из предположения, что, если у субъекта будет выбор, он вернется к исходному плану и Майкл станет его целью. Но что, если он узнал, что намеченная жертва покинула Лас-Вегас, что, если он сменил планы, если он уже нашел способ вернуть власть и контроль…

– Аарон, – сказала я агенту Стерлинг.

Мои слова были встречены молчанием.

– Субъект – Бо Донован, и он выбрал жертвой Аарона Шоу, – продолжала я. – Майкл был лишь дублером. Бо увидел его с Лией, и в его глазах они были как Аарон и Тори. Если Бо, пусть даже на мгновение, подумал, что Майкл – не вариант, он выберет в качестве компенсации реальную цель.

– Бриггс. – Голос Стерлинг походил на крик, хотя она старалась говорить тихо. – Мы ищем Бо Донована, он хочет убить Аарона Шоу.

На экранах снова зажегся свет. В телефоне послышался пронзительный крик. Взгляд метался по видеотрансляциям. Слоан соскользнула с дивана и опустилась на колени перед кофейным столиком, поставив руки по бокам планшета.

Агент, на котором была эта камера, бежал вперед. Картинка тряслась. Собиралась толпа. Камера качнулась, и агент опустился на колени.

Рядом с телом Аарона Шоу.

Воздух наполнили визгливые всхлипы. Лия спустилась на пол и обняла Слоан.

– Я говорила ему, – прошептала Слоан. – Я же говорила папе. Двенадцатое января. Большой банкетный зал. Я говорила. Я сказала ему. Я сказала ему.

Он должен был послушаться. Но он не прислушался к ней, и теперь Аарон лежал на полу, бледный и покрытый кровью. Мертвый.

– Кэсси? – Голос агента Стерлинг снова послышался в телефоне. Я даже забыла, что держала его в руках. – Насколько ты уверена в личности убийцы?

На другом экране я увидела Бо Донована, который стоял рядом со сценой. Он не был похож на человека, который только что совершил убийство. Рядом не было Майкла, который мог бы его прочитать, и я не могла определить, отражалось ли в его лице удовлетворение.

«Вам не обязательно что-то говорить, – сказала агент Стерлинг Бо во время допроса. – Но мне кажется, вы хотите. Я думаю, вы хотите, чтобы мы о чем-то узнали».

Майкл тогда сказал, что агент Стерлинг была права. Было что-то, что Бо хотел им сообщить, что-то, чего он не говорил. Ты хотел, чтобы они поняли, насколько ты их превосходишь – что ты выше, чем ФБР, и выше, чем группа, которой ты подражаешь.

«В нем есть потенциал к насилию, – сказал нам Дин. Мне вспомнились и другие его слова. – Думаю, много лет с ним обращались, как с мусором. Если дать ему возможность, он с удовольствием будет играть в игру, которая позволит ему оказаться на вершине».

Мы знали, что субъект способен подстраивать смерть так, чтобы она выглядела как несчастный случай. Не будет большой натяжкой предположить, что он способен спланировать нападение, которое будет выглядеть как самозащита. Ты спровоцировал Аарона. Начальник службы безопасности решил за тобой проследить. Ты знал, что он так поступит. Ты специально влез в драку с Аароном. Бо, наверное, загипнотизировал ту девушку, чтобы она пошла с Аароном на шоу Тори, чтобы у тебя был повод завязать драку. Ты не убил Виктора Маккинни. Ты и не собирался – потому что он не был пятым.

Он стал твоей защитой.

Лучший способ избежать подозрений – чтобы тебя арестовали, а потом освободили, отказавшись от обвинений.

Ты написал на запястье неверные числа. Отвлекающий маневр.

– Кэсси? – повторила агент Стерлинг.

Слоан сидела на полу, раскачиваясь взад и вперед, дрожа в объятиях Лии.

Я сказала агенту Стерлинг то, что ей нужно было услышать.

– Я уверена.

Глава 55

ФБР задержало Бо Донована. Он не пытался скрыться. Он не сопротивлялся.

Ему это было не нужно.

Ты знаешь, что у нас нет доказательств. Ты уже выстроил свою защиту.

Ты наслаждаешься процессом.

В момент ареста у Бо не было оружия. Из-за отключения электричества никто не зафиксировал момент, когда он находился рядом с телом. Ты слишком умен. Я достаточно времени провела в голове нашего субъекта, чтобы знать: у Бо был план, как избавиться от оружия. Ты не ожидал, что тебя арестуют, но какая разница? Они ничего не докажут. Они не смогут тебя достать.

Ты теперь неуязвим.

– Семьдесят два часа. – Голос Слоан едва ли громче шепота, хриплый, царапающий горло. Трансляция отключена, но она все равно смотрит на пустой экран и видит тело Аарона так же, как я могу закрыть глаза и видеть мамину гримерную, забрызганную кровью. – В большинстве штатов подозреваемых можно задержать до семидесяти двух часов до предъявления обвинения, – запинаясь, произносит она. – В Калифорнии сорок восемь. Я… я… не уверена насчет Невады. – Глаза наполняются непролитыми слезами. – Я должна быть уверена. Я должна быть уверена. Но не могу.

Я опускаюсь на пол рядом с ней.

– Ничего страшного.

Она качает головой – и еще раз, и еще.

– Я говорила папе, что это случится. – Она неотрывно смотрит на пустой экран. – Двенадцатое января. Большой банкетный зал. Я говорила ему, и теперь – я не уверена. В Неваде сорок восемь часов или семьдесят два? – Руки Слоан дрожат, она словно пытается поймать что-то в воздухе. – Сорок восемь или семьдесят два? Сорок восемь или…

– Эй, – Дин опускается перед ней на колени и берет ее за руки. – Посмотри на меня.

Слоан, не переставая, качает головой. Я беспомощно смотрю на Лию, которая сидит рядом со Слоан.

– Мы его не выпустим, – говорит Лия так же тихо, как и Слоан, – но в ее голосе смертельная угроза.

Каким-то образом эти слова оказались для Слоан достаточно убедительными, чтобы она перестала качать головой.

– Мы припрем Бо Донована к стенке, гвоздями приколотим, – все тем же низким голосом продолжила Лия. – И он проведет остаток жизни в камере со сдвигающимися стенами. Без надежды. Без шанса выйти. С единственным осознанием – что он проиграл. – Лия произносила каждое слово со стопроцентной убедительностью. – Если нам нужно сделать это за сорок восемь часов, мы сделаем это за сорок восемь часов, а если у нас семьдесят два, мы все равно сделаем это за сорок восемь. Потому что мы именно настолько круты, Слоан, и он от нас не уйдет.

Дыхание Слоан медленно выровнялось. Она посмотрела в глаза Дину, и по ее щекам покатились слезы. Я видела, как они оставляют дорожки на ее лице.

– Я была сестрой Аарона, – просто сказала Слоан. – А теперь нет. Теперь я больше не его сестра.

У меня сдавило горло, и я не смогла произнести то, что хотела. Ты по-прежнему его сестра, Слоан. Прежде чем я сумела произнести это вслух, входная дверь открылась. В следующее мгновение на пороге появился Майкл.

Осознание всего произошедшего буквально обрушилось на меня. Это мог бы быть Майкл. Если бы мы не уехали из Вегаса, если бы Бо не изменил план, это мог бы быть Майкл. Я не могла думать об этом. И не могла остановиться. Горло Майкла, перерезанное ножом. Майкл, погибающий в одно мгновение.

Майкл остановился, глядя на Слоан. Он заметил следы слез на ее лице, ссутулившиеся плечи, тысяча и одну примету, которых даже я не видела. Будучи прирожденным, Майкл не мог отключить свою способность. Он не мог не видеть эмоций Слоан. Он видел это, и я достаточно хорошо знала его, чтобы понимать, о чем он думает. Это должен был быть я.

– Майкл. – Слоан сдавленно произнесла его имя. Несколько секунд она просто смотрела на него. Ее руки медленно сжались в кулаки. – Тебе больше не разрешается уходить, – твердо сказала она. – Майкл. И еще тебе больше не разрешается оставлять меня.

Майкл помедлил лишь мгновение, а затем сделал шаг вперед, и еще один, и опустился на пол рядом с нами. Слоан обняла его, вцепившись в него изо всех сил. Я ощущала исходящее от них тепло. Я видела, как вздрагивают их плечи, и слышала всхлипы.

И сейчас, сидя на полу, прижавшись к остальным, перед лицом скорби, гнева и потери, я могла думать только об одном: Бо Донован думал, что он победил. Он думал, что он может убивать, разрушать жизни, и никто не сможет ему ничего сделать.

Ты ошибаешься.

Глава 56

Время уходило. Инстинктов и теорий было недостаточно. Моей уверенности было недостаточно.

Нам были нужны улики.

Ты планируешь. Ты выжидаешь и планируешь, ты исполняешь эти планы с математической точностью. Я представляла себе Бо, как он изгибает губы в подобии улыбки. Ждет, пока наше время выйдет. Ждет, пока ФБР его отпустит.

Слоан сидела перед телевизором, подключив к нему планшет. Она больше не плакала. Она даже не моргала. Она снова и снова пересматривала момент, когда обнаружили тело ее брата.

– Слоан. – В дверях появился Джуд. – Дорогая, выключи-ка это.

Слоан будто даже его не слышала. Она смотрела в экран – изображение запрыгало, когда агент побежал к телу Аарона.

– Кэсси, выключи. – На этот раз Джуд обратил свой приказ ко мне.

«Ты хочешь защитить нас, – подумала я, слишком хорошо понимая, откуда у Джуда такая потребность. – Ты хочешь, чтобы мы были в безопасности, в тепле и сыты».

Но Джуд не мог защитить Слоан от этого.

– Дин. – На этот раз Джуд обратился ко второму профайлеру.

Прежде чем Дин успел ответить, Слоан заговорила:

– Шесть камер, но ни одной стационарной. Я могу рассчитать перемещения Бо, но погрешности в расчетах его траектории получаются больше, чем мне хотелось бы. – Она нажала паузу – на экране было тело Аарона, залитое кровью. На несколько секунд оно поглотило все ее внимание, ее взгляд стал пустым. – Убийца правша. Брызги крови соответствуют единственной ране, нанесенной слева направо на шее жертвы. Нож был слегка отклонен вверх. Рост убийцы примерно сто семьдесят девять сантиметров плюс минус сантиметр.

– Слоан, – резко сказал Джуд.

Она моргнула, затем отвернулась от экрана. «Тебе легче, – подумала я, переключаясь с точки зрения Джуда на точку зрения Слоан, – когда тело принадлежит „жертве“. Легче, когда тебе не приходится упоминать имя Аарона».

Слоан выключила телевизор.

– Я не могу.

На мгновение на лице Джуда появилось облегчение. Но Слоан достала ноутбук.

– Мне нужны записи со стационарных камер. В лучшем разрешении. – Ее руки запорхали над клавишами.

– Чисто гипотетически, – обратилась Лия к Джуду. – Если Слоан взломает архив службы безопасности «Мэджести», вы хотели бы об этом знать?

Джуд несколько секунд смотрел на Слоан. Потом подошел к ней и поцеловал в макушку. Она не остановится. Она не может остановиться. И ты это знаешь.

Джуд повернулся к Лии, сжав губы в тонкую линию.

– Нет, – хмуро произнес он. – Если бы Слоан незаконно проникала в сеть отцовского казино, я бы не хотел об этом знать. – Потом он оглянулся на Дина, Майкла и меня. – Но, чисто гипотетически, чем я могу помочь?

У тебя было на все меньше минуты.

Пока Слоан просматривала новые видеозаписи, бормоча себе под нос числа, я переключилась на точку зрения Бо, пытаясь представить, что он чувствовал и думал в эти моменты.

Ты точно знал, где стоит твоя цель. Ты знал, что Аарон не станет паниковать, когда погаснет свет. Аарон Шоу был на вершине пищевой цепочки. Ты знал, что ему и в голову не придет, что он может стать твоей добычей.

– Подозреваемый двигался к сцене со скоростью она целая шесть десятых метра в секунду. Жертва находилась в двадцати четырех метрах, под углом сорок два градуса к последней зафиксированной траектории подозреваемого.

Ты точно знал, куда ты идешь и как туда добраться.

Слоан нажала на паузу и сделала скриншот за секунду до отключения электричества. Она повторила этот процесс, когда свет на записи зажегся снова. До. После. До. После. Слоан переключалась между изображениями.

– За пятьдесят девять секунд. Подозреваемый прошел вперед шесть целых две десятых метра, по-прежнему в направлении сцены.

– Его зрачки были расширены, – отметил Майкл. – До того как погас свет, его зрачки были уже расширены – настороженность, психическое возбуждение.

– Если я смогу это сделать, – прошептал Дин, – я неуязвим. Если я смогу это сделать, я достоин.

Аарон был золотым мальчиком, сыном магната, потенциальным наследником «Мэджести». Убить его – утверждение власти. Это твое наследие. Вот кто ты на самом деле. Вот чего ты заслуживаешь.

– Поза Бо меняется, – продолжал Майкл. – Едва заметно, но меняется, хотя лицо остается невозмутимым. – Майкл показал на первое изображение. Потом на второе. – Сначала – ожидание. А потом – восторг. – Он снова посмотрел на первое фото. – Посмотрите на его плечи. – Он взглянул на Слоан. – Запусти воспроизведе-ние.

Слоан открыла видео и запустила его.

– Скованные движения, – сказал Майкл. – Он преодолевает напряжение в плечах. Держит руки неподвижно по бокам, когда идет.

– Нож, – прошептал Дин рядом со мной, не отводя взгляда от экрана. – Он был при мне. Я ощущал его. Вот почему мои руки не двигаются. Нож тянет меня к земле. – Дин сглотнул, перевел взгляд на меня. – У меня есть нож, – продолжил он непривычно низким голосом. – Я и есть нож.

На экране все поглотила тьма. В тишине тянулись секунды.

Адреналин поглотил тебя. Я представила себя на месте Бо. Представила, как подхожу к Аарону сзади в темноте. Никаких сомнений. Он сильней тебя. Крупнее. Все, что у тебя есть, – эффект неожиданности.

Все, что у тебя есть, – твоя священная цель.

Я представила, как нож рассек горло Аарона. Как потом он упал на пол. Как я отступаю назад, в темноту. Как я осознаю с неземной, ошеломительной уверенностью, что смерть – это власть. Власть, которая принадлежит мне.

На экране свет зажегся снова, пробудив меня от этих коротких мгновений, когда я перестала разговаривать с Бо и позволила себе стать им. Я чувствовала тепло, исходящее от тела Дина, – и то пространство тьмы, в котором он находился мгновения назад.

Пространство, в котором побывала и я.

– Посмотрите на его руки, – сказал Майкл, показав на Бо.

Они слегка раскачиваются, когда ты идешь. Теперь ты стал легче. Идеальный баланс.

– Я сделал то, что должно. – Дин посмотрел на свои руки. – И избавился от ножа.

– Нож нашли меньше чем в метре от тела. – Слоан говорила сбивчиво, неровно. – Убийца его бросил. Он отходил назад. Побоялся наступить в кровь Аарона. – В ее голосе было что-то ломкое, хрупкое. – Кровь Аарона, – повторила она.

Глядя на место преступления, Слоан видела числа – траектории брызг крови, вероятности, признаки окоченения. Но, как бы сильно она ни старалась, Аарон никогда не станет для нее просто «пятой жертвой».

– На подозреваемом не было перчаток. – Это сказала Лия. – Но вряд ли он оставил отпечатки пальцев на ноже. Что нам это дает?

Слоан закрыла глаза. Я ощущала, как она просматривает возможности, снова и снова прокручивает в голове физические улики, преодолевая боль, пробиваясь сквозь нее…

– Полиэтилен. – Джуд никогда раньше не вмешивался в наши рассуждения. Он не был из ФБР. Он не был прирожденным. Но он был бывшим морпехом. – Что-то, что легко выкинуть. Пленка. Обматываешь в нее рукоять ножа, а потом выбрасываешь.

Вот оно. Сердце пропустило удар. Вот наше доказательство.

– И где я это выбросил? – спросил Дин.

Не в мусорку – полиция может проверить. Я заставила себя снова проследить весь путь Бо, шаг за шагом. Ты пробирался сквозь толпу – к Аарону. Ты встал у него за спиной. Перерезал ему горло ножом – быстро. Без колебаний. Без сожалений. Стянул пленку с рукоятки ножа и бросил его.

Тридцать секунд.

Сорок секунд.

Сколько времени прошло? Сколько у тебя было, чтобы вернуться в ту точку, где ты оказался, когда зажегся свет?

– Толпа, – сказала я вслух.

Дин понял первым.

– Если я убийца, который продумывает любые варианты, я не стану просто выбрасывать улику. Пусть кто-то сделает это за меня…

– Лучше всего – придя домой, – закончила я.

– Он подсунул эту пленку кому-то, – перевела Лия. – Допустим, это я. Я прихожу домой, нахожу в кармане пластиковый пакет. Я его просто выброшу.

– Если только на нем нет крови, – сказала Слоан. – Капли, пятна…

Я представила паутину возможностей и то, как они разворачивались.

– Зависит от того, кто ты – может быть, ты позвонишь в полицию. – Я обдумала вторую вероятность. – А может быть, сожжешь его.

На мгновение повисло тяжелое молчание, до краев наполненное тем, что мы не произносили вслух. Если мы не найдем эту улику, если мы не найдем, у кого она…

Убийца победит.

Глава 57

– Нам нужна траектория Бо. – Слоан касалась подушечкой большого пальца каждого из остальных поочередно, один за другим, пока говорила. – Из точки А в точку В и в точку С. Как он туда добрался? Мимо кого проходил?

До. После. До. После. Слоан снова переключалась между двумя статичными картинками.

– Есть по меньшей мере девять уникальных траекторий с вероятностью больше семи процентов. Если я изолирую длину и угол шага подозреваемого после того, как свет зажегся снова… – Слоан замолчала, погрузившись в цифры в своей голове.

Остальные ждали.

И ждали.

В глазах Слоан собирались слезы. Я знала ее – знала, что ее мозг работает на полную, и понимала, что за каждым числом, за каждым вычислением все, что она видит, – лицо Аарона. Его пустые глаза. Рубашку, которую он ей купил.

«Я хотела ему понравиться», – говорила она.

– Не смотри на Бо. – Лия нарушила тишину. Она поймала взгляд Слоан и посмотрела ей прямо в глаза. – Когда пытаешься заметить ложь, иногда нужно смотреть на лжеца, а иногда – на всех остальных. Чем талантливее лжец, тем больше вероятность, что подсказка придет от кого-то еще. Когда имеешь дело с группой, не всегда нужно наблюдать за тем, кто говорит. Наблюдай за худшим лжецом в комнате. – Лия откинулась назад, опираясь руками об пол, – расслабленная поза совершенно не сочеталась с ее напряженным голосом. – Не смотри на подозреваемого, Слоан.

Лия, наверное, пыталась защитить Слоан от необходимости смотреть на Бо снова и снова – зная, что он сделал с Аароном, но это был хороший совет. Я отчетливо заметила момент, когда Слоан приняла его.

Не смотри на подозреваемого. Смотри на остальных.

– Люди перемещаются, – сказала Слоан, и ее голос становился все выше, по мере того как ее мысль все быстрее неслась вперед. – Когда кто-то пробирается через толпу, остальные двигаются. Если я изолирую схемы перемещений во время отключения электричества… – Ее взгляд метался из стороны в сторону. Просмотрев запись, она отправила несколько кадров на принтер. До. После. Схватила ручку. Посмотрела на запись, на распечатку, снова на запись. Сняла с ручки колпачок и обвела несколько групп. – Если сделать поправку на исходные движения с погрешностью на индивидуальные различия в реакциях на непредсказуемые ситуации, наблюдаются просветы здесь, здесь и здесь с небольшим, но отчетливым сдвигом к северо-западу и юго-востоку в каждом кластере. – Слоан нарисовала траекторию от тела Аарона к точке, где Бо оказался в итоге, а затем провела по этой траектории пальцем.

Ты бросил нож. Ты пробирался сквозь толпу, наслаждаясь легкостью, не задерживаясь, не останавливаясь.

– Представь, что ты карманник, – сказал Дин Лии, пристально глядя на траекторию, которую нарисовала Слоан. – Кто здесь легкая цель?

– Я оскорблена твоим предположением, что я это знаю, – ответила Лия ничуть не оскорбленным тоном. Она коснулась распечатки кончиком пальца и постучала длинным накрашенным ногтем по одному человеку, а потом еще по двоим. – Раз, два, три, – сказала Лия. – Если бы я обчищала карманы, я бы выбрала их.

Ты пробираешься сквозь толпу. Темно. Шумно. Люди пытаются вытащить телефоны. Ты не поднимаешь взгляда. Нет времени для раздумий. Нет времени для ошибок.

Я посмотрела на трех человек, которых отметила Лия. Ты только что совершил убийство и хочешь, чтобы кто-то избавился от улик за тебя. С самого начала я видела нашего субъекта как мастера планирования и манипуляций. Ты точно знаешь, кого выбрать целью.

– Вот этот. – Я показала на второго из тех, кого отметила Лия. За двадцать пять. Мужчина. В костюме. На лице выражение отвращения.

Знакомый.

– Помощник Томаса Уэсли. – Майкл тоже узнал его. Не большой поклонник ФБР, да?

– Мы этим займемся. – Агент Бриггс никогда не медлил с поиском улик. Они с агентом Стерлинг выдвинулись еще до того, как мы закончили рассказывать им о нашей находке.

– Этого достаточно? – спросила я. Слоан тихо сидела рядом. Как бы сильно она ни хотела получить ответы, она сама не могла задать этот вопрос, так что я сделала это за нее.

– Если улика все еще у этого человека, и если на ней сохранились отпечатки пальцев Бо, и если экспертиза сможет связать ее либо с ножом, либо с кровью Аарона… – Бриггс произнес это так, что количество «если» говорило само за себя. – Может быть.

Микроскопические следы. Вот к чему все сводилось. Именно микроскопические следы свидетельствовали, что кровь матери осталась на той шали. Именно они подтверждали, что те кости принадлежат ей.

«Вселенная передо мной в долгу», – подумала я с иррациональной яростью. Микроскопические следы отняли у меня мать. Они могли в ответ вернуть мне – вернуть Слоан – кое-что другое.

– Может быть – недостаточно. – Теперь заговорила Лия, озвучивая мысли Слоан, как и я до этого. – Я хочу прижать его. Чтобы он ощутил себя беспомощным. Чтобы он ощутил, как все рассыпается.

– Понимаю. – По голосу Бриггса было ясно, что он хочет того же так же, как когда-то хотел поймать отца Дина. – Местная полиция занялась поиском видеозаписей – Майкла в «Розе Пустыни», в часы перед стычкой между Бо и начальником службы безопасности «Мэджести». Что-то появится.

«Что-то должно появиться, – отчаянно подумала я. – Тебе не уйти, Бо Донован. Тебе не выйти сухим из воды». Если мы найдем микроследы и добудем видеозаписи – нам будет не хватать только свидетельских показаний.

– Тори Ховард, – произнесла я, понимая, что Бриггс и Стерлинг сами уже думали об этом.

– Мы пытались, – коротко ответил Бриггс. – Но мы арестовали Бо уже во второй раз. Она уверена, что он невиновен.

Разумеется, Тори не захочет верить, что Бо это сделал. Я снова и снова прокручивала в голове ее психологический портрет. Ты любила Аарона. Бо не может быть тем, кто отнял его у тебя.

– Для нее злодеи здесь – мы, – продолжал Бриггс. – Тори не станет с нами разговаривать.

«Ты любила Аарона, – снова подумала я, сосредоточившись на Тори. – Ты переживаешь горе». Я вспомнила последнюю встречу с Тори и глубоко вздохнула.

– Она не станет говорить с вами, – произнесла я. – Но, может быть, станет со Слоан.

Глава 58

Тори не ответила на первый звонок. И на второй. И на третий. Но Слоан обладала пугающей настойчивостью. Она могла повторять одно и то же снова и снова, в бесконечном цикле – пока результат не изменится, заставив ее переключиться на другое действие.

Ты не перестанешь звонить. Ты даже не подумаешь перестать.

Слоан каждый раз заново набирала номер, который ей дали Стерлинг и Бриггс. Я достаточно хорошо знала ее, чтобы понимать – она находила какое-то утешение в ритме, в движениях, в цифрах – но этого было недостаточно.

– Прекратите сюда звонить. – Ответили достаточно громко, чтобы я, стоя рядом со Слоан, различала каждое слово. – Просто оставьте меня в покое.

На долю секунды Слоан застыла, охваченная неуверенностью – теперь, когда цикл нарушился. Лия щелкнула пальцами перед ее лицом, и Слоан моргнула.

– Я ему говорила. Я говорила папе. – Слоан переключилась с одного цикла на другой. Сколько раз она произносила эти слова? Сколько раз они повторялись у нее в голове, если теперь она проговорила их с таким отчаянием?

– Кто это? – Голос Тори на другом конце линии дрогнул.

Дрожащими руками Слоан включила громкую связь.

– Я была сестрой Аарона. Теперьуже нет. А вы были с ним близки – а теперь уже нет.

– Слоан?

– Я говорила папе, что это случится. Я говорила ему, что есть закономерность. Я говорила ему, что следующее убийство произойдет в Большом банкетном зале двенадцатого января. Я говорила ему, Тори, а он не слушал. – Слоан судорожно вдохнула. Я услышала, что Тори на другом конце линии сделала то же самое. – Поэтому вы выслушаете меня, – продолжала Слоан. – Вы выслушаете меня, потому что вы знаете. Вы знаете, что игнорировать что-то – не значит этого избежать. Если вы делаете вид, будто что-то не имеет значения – оно от этого не становится менее значимым.

Тишина в трубке.

– Не знаю, чего ты от меня хочешь, – произнесла Тори после того, как прошла небольшая вечность.

– Я ненормальная, – просто сказала Слоан. – И никогда не была нормальной. – Она помолчала, затем выпалила: – Я из тех ненормальных, которые работают на ФБР.

На этот раз Тори вдохнула резче. Глаза Майкла сверкнули, и я поняла, что он уловил в этом вдохе эмоции.

– Он был моим братом, – повторила Слоан. – И мне просто нужно, чтобы вы меня выслушали. – Голос Слоан срывался. – Пожалуйста.

Еще одна бесконечная пауза, на этот раз более напряженная.

– Ладно, – отрывисто ответила Тори. – Говори, что тебе нужно.

Я ощутила, как Тори переключается из одного режима в другой – от неприкрытой скорби к готовности защищаться, а затем на непринужденную манеру, которую я видела у Лии. Что-то имеет значение, только если ты сама это допускаешь. Люди имеют значение, только если ты сама это допускаешь.

– Кэсси? – Слоан опустила телефон. Я шагнула вперед. Дин встал рядом с ней с другой стороны, и теперь мы стояли лицом друг к другу, а телефон лежал между нами на кофейном столике.

– Мы хотели рассказать вам об убийце, которого мы ищем, – сказала я.

– Богом клянусь, если вы опять про Бо…

– Мы расскажем вам об убийце, – ровным голосом продолжила я. – А потом вы сами решите. – Тори замолчала, и мне показалось, что она вообще повесила трубку. Я взглянула на Дина. Он слегка кивнул, и я заговорила: – Человек, которого мы ищем, убил пятерых с первого января. Четверо из пяти были в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти. Хотя это может означать, что наш убийца испытывает особый интерес к этой возрастной группе из-за его или ее прошлого опыта, мы уверены, что наиболее вероятное объяснение – и оно лучше всего согласуется с природой этих преступлений, – что убийца тоже молод.

– Мы ищем человека, которому немного за двадцать, – продолжал Дин. – У него есть причина ненавидеть казино в целом и «Мэджести» в частности. Скорее всего, он хорошо знает Лас-Вегас и привык, что его не замечают. Это одновременно его оружие и причина его гнева.

– Наш убийца привык, что с ним не считаются, – продолжала я. – Скорее всего, у него IQ на уровне гениальности, но в школе оценки были плохие. Он может играть по правилам, но не чувствует вины, когда их нарушает. Он не просто умнее, чем кажется со стороны, – он умнее тех, кто создает правила, умнее тех, кто дает задания, умнее тех, с кем и на кого он работает.

– Убийство – это акт доминирования. – Дин говорил тихо, сдержанно, но в его голосе слышалась убежденность – такая, как бывает у тех, кто говорит о собственном опыте. – Убийцу, которого мы ищем, физическое доминирование не интересует. Он не станет уклоняться от драки, но немало драк он проиграл. Убийца доминирует над жертвами ментально. Они проигрывают не потому, что он сильнее, – а потому, что он умнее.

– Они проигрывают, – продолжила я, – потому что он истинно верующий.

– Бо не религиозен. – Тори ухватилась за это – мне показалось, она поняла, насколько хорошо ее сводного брата описывало все остальное.

– Наш убийца верит во власть. Он верит в предназначение. – Дин помолчал. – Он верит, что его чего-то лишили.

– Он верит, – тихо продолжила я, – что настала пора это вернуть.

Мы не стали рассказывать Тори про секту. Учитывая, что Найтшейд был в Вегасе, это знание превратило бы ее в мишень. Вместо этого я перестала рассказывать Тори о нынешнем состоянии ума убийцы и решила развернуть повествование в прошлое.

– Наш убийца молод, – повторила я, – но по уровню организации убийств ясно, что он потратил на подготовку много лет.

Не просто так нам не удавалось определить возраст убийцы, пока он не выбрал Майкла пятой целью. В этих убийствах было столько планирования – опыта, масштаба, мастерства. Достигнуть такого к двадцати одному…

– По всей вероятности, в прошлом наш убийца пережил одно или несколько травмирующих событий – скорее всего, до двенадцати лет. Эти события могли включать в себя физическое или психологическое насилие, но, учитывая, на что он готов пойти, чтобы… – чтобы обратить на себя их внимание. Я не произнесла этого вслух, – чтобы доказать, что он достоин большего, также вероятно, что мы ищем человека, который пережил внезапную потерю и находился в состоянии эмоциональной или физической заброшенности.

– Прекращение насилия, – произнес Дин с душераздирающим спокойствием, – вероятно, стало для него таким же травматическим и формирующим опытом, как и то, что было до того.

– Прекратите. – Тори прошептала то же самое слово, с которого начала разговор, но на этот раз ее голос был хриплым, низким, в нем звучало отчаяние. – Пожалуйста, прекратите.

– Он убивал по схеме, – внезапно заговорила Слоан, тоже шепотом, как Тори. – Последнее убийство должно было произойти в концертном зале «Мэджести». Тринадцатого февраля в концертном зале – вот где все должно было закончиться.

– Убийца думает о вас, Тори. – Дин склонил голову. – Это должны были быть вы – так же, как до этого жертвами стали один из ваших главных соперников, и Камилла, и девушка с темными волосами той первой ночью.

– И Аарон, – сдавленно произнесла Тори уже не шепотом.

Майкл поймал мой взгляд. Он поднял блокнот. В нем было написано: «На пределе». Я кивнула, показывая, что поняла. То, что мы скажем сейчас, может подтолкнуть ее в одну или другую сторону – она поверит нам или будет сопротивляться до последнего, поможет нам припереть Бо к стенке или полностью закроется.

Тщательно подбирая слова, я произнесла:

– Вы когда-нибудь видели, как Бо рисует спирали?

Это была лишь догадка, но к убийствам, которые мы увидели за последние несколько дней, он шел много лет. Если наш психологический портрет был верен, если Бо действительно работал над этим долгие годы, если его болезненные потребности и его планы можно возвести к ранней травме… Ты планировал, ты мечтал, ты тренировался. Ты никогда не позволял себе забыть.

– О господи. – Голос Тори сорвался. Я отчетливо ощутила момент, когда она сломалась. Почти увидела, как она опускается на пол, прижимает колени к груди, безвольно опускает вниз руку с телефоном.

Дин поймал мой взгляд. Положил руку мне на плечо. Я закрыла глаза, поддаваясь его прикосновению.

«Я сделала это с тобой, – подумала я, не в силах прогнать из своих мыслей образ Тори. – Я сломала тебя. Я разрушила тебя, потому что могла. Потому что должна была это сделать».

Потому что ты нам нужна.

– Он рисовал их на земле, – хрипло заговорила Тори. Я хотела сказать ей, что знаю, каково это, когда твои внутренности будто вырезают, каково это – ощущать себя пустой, как будто скорби больше не осталось. – Бо никогда не рисовал их на бумаге, только на земле. Никто не видел их, кроме меня, – он никогда никому, кроме меня, их не показывал.

Это всегда должна была быть ты. Бо убил бы ее. Она была его семьей. Он любил ее, и он убил бы ее. Он должен был, должен был это сделать по причинам, которые я не могла до конца постичь.

– Вам нужно поговорить с ФБР, – мягко сказал Дин. – Ответить на их вопросы. – Он помолчал, давая ей обдумать его слова. – Я понимаю, что прошу о многом, Тори. Я понимаю, во что это вам обойдется.

На собственном опыте. Он знает это на собственном опыте. Дин давал показания против отца. Мы просили Тори так же поступить с Бо.

– Однажды я слышала, как наша приемная мать рассказывала о нем, – произнесла Тори после долгого молчания. – Я слышала, как она говорила… – Я ощутила, какое усилие ей приходится прилагать, просто чтобы выговорить слова. – Бо нашли полумертвым в пустыне. Ему было шесть лет, и кто-то просто бросил его там. Без еды, без воды. Он провел там много дней. – Ее голос слегка задрожал. – Никто не знал, откуда он, кто его там оставил. Бо не мог им рассказать. Два года он не говорил никому ни слова.

Никто не знал, откуда он. Словно костяшки домино, которые падают одна за другой, все, что я знала о мотивах Бо, об убийствах, пришло в движение.

Ты

Они говорят, что могут тебя арестовать. Они думают, что могут обвинить тебя в убийстве. Они думают, что могут засадить тебя в клетку. Они понятия не имеют – кто ты, кем ты стал.

У них нет доказательств.

Говорят, что в «Розе Пустыни» есть видеозапись того дня, когда ты посвятил человека, предназначенного стать пятым. Тот же ломбард, который записал на камеру, как Виктор Маккинни напал на тебя, предоставил записи о том, что ты был там за несколько часов до этого и расшатал кирпич. ФБР утверждает, что они нашли пластиковый пакет с твоими отпечатками. Говорят, что они теперь ищут на нем следы крови Аарона Шоу.

Тори рассказывает им. О том, что научила тебя гипнозу. О том, как мало знает о твоем прошлом.

Ты не задержишься здесь надолго. Ты закончишь то, что начал. Ты займешь свое место за столом. Девятое место.

Девять.

Девять.

Девять.

Еще четверо, и ты закончишь. Еще четверо, и ты сможешь вернуться домой.

Глава 59

Агент Стерлинг и агент Бриггс сидели в комнате для допросов напротив Бо Донована. На нем был оранжевый комбинезон. Руки скованы наручниками. Рядом с ним сидел адвокат по назначению и постоянно советовал своему клиенту не говорить.

Лия, Майкл, Дин и я наблюдали за ними из убежища. Слоан тоже попробовала смотреть, но не смогла.

Она уже третий день носила рубашку, которую подарил ей Аарон.

Нам нужно было признание. Мы предъявили достаточно улик, чтобы убедить полицию выдвинуть обвинения, но, чтобы избежать судебного расследования, чтобы Бо точно заплатил за свои деяния, нам нужно было признание.

– Мой клиент, – настойчиво произнес адвокат, – воспользуется пятой поправкой.

– У вас ничего нет, – сказал Бо Бриггсу и Стерлинг. Его глаза были одновременно лишены эмоций и странно сверкали. – Вы уже второй раз пытаетесь засадить меня в клетку. Ничего не выйдет. Абсолютно ничего.

– Мой клиент, – повторил адвокат, – воспользуется пятой поправкой.

– Девять тел. – Агент Бриггс наклонилась вперед. – Каждые три года. В даты, определенные последовательностью Фибоначчи.

Это была последняя карта, которую мы могли разыграть.

– Продолжайте, – сказал им Майкл. Оба агента слышали его через наушники. – Он удивлен, что вы знаете о других. Заметили, как он на секунду взглянул на адвоката? Возбуждение. Гнев. Страх.

Для Бо адвокат был чужаком. Он не знал, почему его клиент совершил то, что совершил. Он не знал, что толкнуло его на убийства. Мы делали ставку на то, что Бо и не захочет, чтобы он узнал.

Бриггс одну за другой доставал из папки фотографии. Убийства – но не дело рук Бо.

– Утопление. Огонь. Закалывание. Удушение.

Бо заметно занервничал.

– Нож. – Бриггс помолчал. Пока что схема, которой следовал Бо, дошла до этого пункта. – Шестую жертву ты собирался забить до смерти. – Еще одно фото.

Этого ты не ожидал. Ты не ожидал, что ФБР знает. Бо побледнел. ФБР не может знать.

Ты хотел лишь намекнуть на древние тайны. Привлечь их внимание. Чтобы они тебя заметили.

Ты абсолютно не хотел, чтобы это зашло настолько далеко.

– Седьмым должен был быть яд, – продолжал Бриггс. Он положил последнее фото. На нем была женщина – светловолосая, зеленоглазая, с лицом скорее необычным, чем красивым. Она лежала на спине. На губах запеклась кровь. Тело скрючено. Она вырвала собственные ногти.

Я сглотнула, вспоминая, что Джуд говорил о яде Найтшейда. Невозможно обнаружить. Нет противоядия. Мучительная смерть.

– Она была моей лучшей подругой. – Агент Стерлинг дотронулась до края фото Скарлетт. – Они забрали кого-то и у тебя?

– Они? – переспросил адвокат. – О ком вы? – Он сердито показал на фото. – Что все это значит?

Бриггс пристально смотрел на Бо.

– Мне самому ответить на этот вопрос? – спросил он. – Объяснить ему, почему я показываю тебе эти фото?

– Нет! – Возглас Бо походил на рык.

«Ты ничего не рассказываешь чужакам. – Я вспомнила, что Лия говорила о ментальности сект. – Ты не делишься с другими знанием, которого они недостойны».

– Выйдите, – сказал Бо своему адвокату.

– Я не могу просто…

– Я клиент, – сказал Бо. – И я вам говорю – выйдите. Немедленно.

Адвокат ушел.

– Вы совершенно не обязаны говорить с нами в отсутствие адвоката, – произнес Бриггс. – Но, опять же, я не уверен, что вы хотите, чтобы он услышал об этом. Не уверен, что вы хотели бы, чтобы хоть кто-то услышал об этом. – Бриггс помолчал. – Вы были правы, когда сказали, что у нас может быть недостаточно материалов для обвинения.

Стерлинг продолжила с того места, где он остановился:

– Но достаточно для суда.

– Двенадцать присяжных, – произнесла она. Я поняла, что она хочет сделать акцент на числах в соответствии с его образом мыслей. – Десятки журналистов. Семьи жертв тоже захотят присутствовать…

– Они вас уничтожат, – сказал Бо.

– Так ли? – спросила Стерлинг. – А может быть, они уничтожат тебя.

Эти слова достигли цели. Я увидела, как Бо дергает наручники, пытаясь скрыть нервное желание оглянуться.

– Расскажите ему историю, – посоветовал агентам Дин. – Начните с того дня, когда кто-то нашел его в пустыне.

Мы с Дином привыкли использовать наши способности, чтобы находить убийц. Но профайлинг помогает и ломать их.

– Давай я расскажу тебе историю, – произнес Бриггс на экране. – Это история о маленьком мальчике, которого нашли в пустыне полумертвым, когда ему было шесть лет.

Бо задышал быстрее.

– Никто не знал, откуда он, – продолжил Бриггс.

– Никто не знал, кто он, – сказала я. Бриггс повторил мои слова, обращаясь к Бо.

Мы не знали точно, как Бо провел эти годы, но у Дина была теория. Несколько дней назад я задумалась о том, что Дин в какой-то степени видел в Бо себя. Я подумала, если субъект был молод, его профиль был бы похож на учеников Дэниела Реддинга.

Ты не просто случайно наткнулся на закономерность. Ты знал, что искать. Ты всю жизнь ее искал. И причина этого – в первых шести годах твоей жизни.

– Вы не знаете, о чем говорите. – Голос Бо был не громче шепота, но он отчетливо разносился вокруг. – Вы не можете знать.

– Мы знаем, что ты им не подошел. – Стерлинг решила нанести последний удар. Убийства, которые совершал Бо, должны были вывести схему, которой следовала секта, на новый уровень. Он обращался к ним, нападал на них, показывал, что он достоин. – Они оставили тебя умирать. Ты оказался для них недостаточно хорош. – Стерлинг помолчала. – И они были правы. Посмотри на себя. Тебя поймали. – Ее взгляд скользнул по его оранжевому комбинезону, по наручникам. – Они были правы.

– Вы понятия не имеете, кто я, – сказал Бо. Его голос дрожал от переживаний. – Вы понятия не имеете, на что я способен. И они тоже. Никто не знает. – С каждым словом его голос становился громче. – Я был рожден для этого. Остальные – их призывают, когда они уже взрослые, но девятый всегда рождается внутри. Дитя братства и Пифии – кровь от их крови. Девять.

– Он произносит «Девять» как имя, – отметил Дин. – Титул. Скажите ему, что он ему не принадлежит. Скажите ему, что он его не заслуживает.

– Ты не Девять, – сказала Стерлинг. – И никогда им не станешь.

Бо поднял закованные в наручники руки к горлу. Вцепился пальцами в рубашку и резко дернул ее вниз. Под ней, на его груди, открылись неровные порезы, едва зажившие, уже начавшие превращаться в шрамы.

Семь кружков, которые образуют семиугольник, а в центре – крест.

У меня перехватило дыхание. Этот символ – я знала его.

– Семь мастеров. – На лице Бо читалось напряжение, его голос был исполнен ярости. Он провел пальцами по внешней стороне семиугольника. Семь кругов. – Пифия. – Он прижал палец к ране и провел им по вертикальной линии креста. Его рука дрожала, но он повторил то же движение и по горизонтали. – И Девять.

Символ. Я знала этот символ. Семь кругов вокруг креста.

Я видела его – на крышке простого деревянного гроба, который нашли на перекрестке рядом с грунтовой деревенской дорогой.

– Ты хочешь оказаться Девятью, – сказала агент Стерлинг, продолжая давить. Я ощутила, как немеют мои руки и ноги. Тьма застилала поле зрения.

– Дин, – сдавленно всхлипнула я.

Он мгновенно оказался рядом.

– Я вижу, – сказал он. – Сделай вдох ради меня, Кэсси. Я вижу.

Символ, который Бо вырезал на собственном теле, – он был и на гробе моей матери. Невозможно. Двадцать первое июня. Это не дата Фибоначчи. Мама погибла в июне.

На экране было видно, как дрожат руки Бо. Его пальцы напряглись. Вцепились в шею. Спина изогнулась. А потом он в конвульсиях рухнул на пол.

Он кричит. Я отметила этот звук, словно он доносился откуда-то издалека. Он кричит.

А потом в его горле заклокотало, он захлебывался кровью, которая лилась у него изо рта, а ногти яростно царапали то пол, то собственное тело.

Яд.

– Дыши, – повторил Дин.

– Нам нужна помощь! – крикнула Стерлинг. Бо кричит, Стерлинг кричит – наконец конвульсии прекратились. Наконец Бо застыл неподвижно.

Семь кругов, семиугольник вокруг креста.

Я заставила себя втянуть воздух. А потом еще раз и еще.

Потрескавшиеся губы Бо шевельнулись. В последний момент сознания он посмотрел на Бриггса.

– Не хочу, – с трудом проговорил он. – Я не хочу, не желаю быть Девятью. – Он говорил как ребенок.

– Тебя отравили, – сказал ему Бриггс. – Ты должен сказать нам…

– Я не верю в желания, – прошептал Бо. А потом его глаза закатились, и он умер.

Глава 60

Бо отравили. Я мысленно повторяла эти слова, но не понимала их. Секта убила его, Найтшейд убил Бо. А до того Бо вырезал символ у себя на груди – символ, который кто-то другой вырезал на гробе с останками моей матери.

– Моя мама умерла не в дату Фибоначчи, – сказала я. Это было в июне. В июне нет дат Фибоначчи, и в июле тоже…

Какая-то часть меня понимала, что Майкл и Лия смотрят на меня, что Дин обнимает меня, что мое тело прижимается к нему.

Мама исчезла пять лет назад – в июне будет шесть. Человек, который напал на нее, использовал нож. В тот год это был яд. В их схеме это был яд. Убивал Найтшейд. Нож был в Нью-Йорке, за шесть лет до того. Следующий раз нож должен был появиться только через двадцать один год.

Гибель моей матери не вписывалась в схему – но почему тогда на крышке ее гроба оказался этот символ?

Я высвободилась из объятий Дина и подошла к компьютеру. Открыла фотографии – темно-синюю шаль, кости, мамино ожерелье. Я снова и снова нажимала на клавиши, пока не нашла фотографию этого символа.

Лия и Майкл подошли ближе.

– Это…

– Семь мастеров, – сказала я, заставляя себя обвести рукой окружности, образующие внешний контур символа. – Пифия. – Вертикальная линия. – И Девять.

– Семь мастеров. – Слоан появилась в дверях, словно ее призвало само упоминание чисел. – Семь кругов. Семь способов убивать.

Я оторвала взгляд от экрана и посмотрела на нее.

– Мне все было непонятно, почему способов убивать только семь, – сказала она. Лицо у нее было бледное, а глаза опухли. – А не девять.

Три.

Трижды три.

Трижды трижды три – но способов убивать только семь.

Потому что в этой группе – что бы она собой ни представляла, сколько бы лет ни насчитывала ее история – было девять участников. Семь Мастеров. Пифия. И Девять.

– Бо Донован мертв, – сообщила Лия Слоан. – Яд. Вероятно, дело рук Найтшейда.

Слоан разгладила рубашку, которую подарил ей Аарон. Она слегка дрожала, но сказала только:

– Может, этот цветок был для него.

Белый цветок на фотографии, которую Найтшейд прислал Джуду. Белый цветок. Какое-то воспоминание не давало мне покоя, как еда, застрявшая между зубами. Найтшейд всегда посылал своим жертвам соцветие белой белладонны. Белые. Белые цветы.

Я прошла на кухню, порылась в вещах, пока наконец не нашла то, что искала. Достала конверт с уликой, открыла его, вынула фото.

Это не белая белладонна. На фотографии, которую получил Джуд, был вовсе не белый цветок. Это было фото бумажного цветка. Оригами.

Я качнулась назад и ухватилась за край стола, чтобы удержать равновесие. Мне вспомнились последние моменты Бо и его слова:

«Я не верю в желания».

Я вспомнила маленькую девочку, которая рассматривала леденцы у кондитерского магазина. Потом пришел отец и посадил ее себе на плечи. Потом я видела ее у фонтана, она держала в руках монетку.

– Я не верю в желания, – сказала она тогда.

У нее за ухом был белый бумажный цветок.

Я представила, как ее мать приходит за ней. Как отец бросает монетку в воду. Я увидела ее лицо. Увидела воду и увидела его лицо…

И в этот момент я снова оказалась на берегу Потомака, и на коленях у меня лежала толстая черная папка.

– Решила немного развлечь себя чтением? – Голос отдавался в моей памяти, и на этот раз я могла различить его лицо. – Ты живешь у Джуда, да? Мы с ним давно друг друга знаем.

– Найтшейд, я видела его.

Лия вопреки обыкновению даже изобразила подобие беспокойства.

– Мы знаем.

– Нет, – сказала я. – В Вегасе. Я видела его там. Дважды. Я думала… думала, что наблюдаю за ним.

Но, может быть… может быть, он наблюдал за мной.

– С ним был ребенок, девочка, – продолжала я. – И еще какая-то женщина. Девочка подошла ко мне, когда я стояла у фонтана. Маленькая – года три, максимум четыре. У нее в руке была монетка. Я спросила, хочет ли она загадать желание, и она сказала…

Я не могла заставить свои губы выговорить эти слова.

Дин продолжил за меня.

– «Я не верю в желания». – Он бросил быстрый взгляд на Майкла, затем на Лию. То же самое, что Бо Донован сказал, когда Стерлинг упомянула о его желании стать Девятью.

Прямо перед смертью.

– Ты сказала, с Найтшейдом была какая-то женщина, – произнес Дин. – Как она выглядела, Кэсси?

– Рыжевато-русые волосы, – сказала я. – Среднего роста. Худая.

Я вспомнила маму, обнаженную до костей, похороненную на перекрестке. С уважением. С заботой.

Может, они не пытались тебя убить. Может, ты не должен был умереть. Может, ты должен был стать таким же, как эта женщина…

– Бо сказал, что девятый член секты всегда выбирается от рождения. Как он это сформулировал?

Дин посмотрел куда-то влево над моим плечом, а затем дословно повторил:

– «Дитя братства и Пифии. Кровь от их крови».

Семь Мастеров. Ребенок. И его мать.

У той женщины у фонтана были рыжевато-русые волосы. При определенном освещении они бы даже сошли за рыжие – как у моей мамы.

Девять участников. Семь Мастеров. Женщина. Ребенок.

– Пифией древние греки называли дельфийского оракула, – сообщила Слоан. – Это жрица храма Аполлона. Пророчица.

Я вспомнила о семье – идеальной, как с картинки, семье, за которой я наблюдала, в глубине души понимая, что такого у меня никогда не было и не будет.

Мама. Отец. Ребенок.

Я повернулась к Дину.

– Нужно позвонить Бриггсу.

Глава 61

Человек, которого мы знали как Найтшейда, смотрел на меня с листа бумаги. Полицейский художник запечатлел черты его лица: крепкий подбородок, густые брови, темные волосы, которые слегка вьются – достаточно для того, чтобы придавать остальным чертам мальчишеский вид. Морщинки в уголках глаз подсказывают мне, что он старше, чем выглядит; легкая щетина скрадывает полные губы.

Ты приехал в Вегас, чтобы разобраться с проблемой. Наблюдал за мной, издевался над Джудом – это тебе нравилось.

Я заметила, что кто-то сел рядом со мной за кухонный стол. ФБР забрали набросок и занялись поиском. Они следили за аэропортом, автобусными станциями, дорожными камерами – и, спасибо Слоан, за видеопотоками служб безопасности казино.

Внешне ты ничем не отличаешься от тысяч других людей. Ты не выглядишь опасным.

Человек на рисунке был похож на соседа, коллегу, детского бейсбольного тренера. Отца. Я представляла, как он поднимает на плечо рыжую девочку.

– Ты сделала все что могла.

Я отвела взгляд от рисунка, который сделал полицейский художник, и посмотрела на Джуда. «Этот человек убил твою дочь, – подумала я. – Возможно, он знает, что случилось с моей мамой».

– Теперь дай Ронни и Бриггсу сделать то, что они могут, – продолжил Джуд.

Розыск преступника не входил в обязанности прирожденных. Как только ФБР выяснит, кто изображен на рисунке, когда у нас будет имя, биография, хоть какая-то информация – может, тогда мы сможем что-то сделать, но пока нам оставалось только ждать.

«Но тогда, – прошептал тихий голос у меня в голове, – может быть уже слишком поздно». Найтшейд может скрыться. Как только он покинет Вегас, возможно, нам будет его уже не найти.

Джуд не сможет отомстить за смерть Скарлет. Я не получу ответов о смерти матери.

Джуд, сидевший рядом, взглянул на портрет – заставил себя посмотреть на него.

– Ты делаешь то, что можешь, – сказал он, когда секунды молчания уже превратились в минуты, – чтобы твои дети были в безопасности. С самого момента их рождения… – Он посмотрел на очертания лица Найтшейда, совершенно обыкновенного на вид. – Ты хочешь их защитить. От ссадин на коленях, от разбитого сердца, от нахалов, которые толкают в грязь тех, кто младше, от худшего, что есть в тебе, и худшего, что есть в этом мире.

Этот человек убил твою дочь. Она умерла в муках, с вырванными ногтями, в судорогах…

– Бриггс спас мою жизнь. – Джуд заставил себя отвести взгляд от рисунка и повернулся ко мне. – Он спас меня, когда привел ко мне Дина.

Правая рука Джуда медленно сжалась в кулак. Он на мгновение закрыл глаза, а потом протянул руку к изображению человека, который убил его дочь, и перевернул его лицевой стороной вниз.

Ты делаешь то, что можешь, чтобы защитить своих детей.

Джуд пытался защитить меня. Джуд хотел, чтобы я отпустила это. Я вспомнила рыжую девочку, Бо Донована, семерых и Девять, символ, вырезанный на мамином гробе, цепочку убийств, которая тянулась сквозь годы и поколения.

Мне не нужна была ничья защита. Мне нужен Найтшейд. Мне нужны ответы.

Джуд отреагировал так, будто я произнесла это вслух.

– Тебе придется научиться хотеть чего-то сильнее, чем этого.

Дом – это не место, Кэсси. Дом – это люди, которые любят тебя сильнее всего. Стоя на крыльце, глядя на задний двор нашего убежища, я погрузилась в воспоминания. Позволила себе потеряться в них. Мне нужно было помнить. Нужно было, чтобы мама оставалась моей мамой – не телом, не костями, не жертвой – моей мамой.

Мы танцуем прямо там, на краю дороги. Ее рыжие волосы выбиваются из-под шарфа. Он обрамляет ее лицо, она двигается – необузданно, свободно, не думая ни о чем. Я кружусь на месте, расставив руки в стороны. Мир превращается в размытый поток цветного, черного и снежного. Она запрокидывает голову, и я делаю то же самое, высовываю язык.

Мы можем сбросить с себя прошлое. Мы можем проститься с ним в танце. Мы можем смеяться, петь и кружиться – всегда, вечно.

Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что.

Я не хотела забывать – ее улыбку, то, как она двигалась, как танцевала, словно никто ни видит, где бы мы ни были.

Я судорожно вдохнула и пожелала – отчаянно, яростно – не знать о том, что незнакомец мог посмотреть на нее и подумать: «Это она».

«Они следили за тобой, – подумала я. – Они выбрали тебя».

Я никогда не задавалась вопросом, почему убийца выбрал именно ее. Я вспомнила женщину, которую видела с Найтшейдом, – мать той девочки. Знает ли она, кто он? Я представила эту женщину и мысленно обратила к ней этот вопрос. Ты тоже одна из них? Тоже убийца?

Семь Мастеров. Пифия. И Девять. Я подумала о сотнях людей, которые приходили на мамины выступления. Семь Мастеров. Может, один из них был там? Увидел ее?

«Вы рассчитывали, что она пойдет с вами добровольно? – мысленно спросила я. – Вы пытались ее сломать? Она сопротивлялась?»

Я опустила взгляд на свои запястья, вспоминая, как в них впивались пластиковые стяжки. Я вспомнила, как за мной следили, как на меня охотились, как заманивали в ловушку. Я вспомнила нож Лок. Я вспомнила, как боролась – врала, манипулировала, дралась, бежала, пряталась – боролась.

Я была дочерью своей матери.

«Они не знали, с кем связались», – подумала я, по-прежнему представляя свою мать танцующей, бесстрашной и свободной. Мама и Лок выросли с жестоким отцом. Когда мама забеременела мной, она ушла из дома. Она оставила дом своего отца глубокой ночью и никогда не оглядывалась.

«Станцуй это».

Моя мама знала, что значит – выжить.

Открылась задняя дверь. Через несколько секунд Дин встал у меня за спиной. Я отклонилась назад, держа руки ладонями перед собой. Рассматривала запястья. Веббер тогда связал мне руки. Мама, они и тебе связали руки? Дали тебе шанс обрести свободу? Сказали тебе, что тебя ждет высшая цель?

Они убили тебя за то, что ты сопротивлялась?

К моменту, когда они тебя убили, хотела ли ты умереть?

– Я пытаюсь представить, – сказал Дин, – каково тебе. Но вместо этого… – Слова застревали у него в горле. – Я все представляю, будто вижу ее, выбираю ее, забираю ее… – Он резко замолчал.

Ты ненавидишь себя за то, что представляешь все это. Ты ненавидишь, как легко тебе поставить себя на место того – или тех, – кто убил мою мать.

Ты ненавидишь, что в этом вообще есть какой-то смысл.

– Я представляю, как забираю ее, – сказала я ему. – Я представляю, как меня забирают. – Я сглотнула. – Что бы ни представляла собой эта секта, у них есть какие-то правила. Есть ритуал, есть традиция, которая не терпит отклонений.

Семь Мастеров. Пифия. И Девять.

Дин безмолвно наклонился, обнимая меня. Взял мою правую руку в свою. Его большой палец погладил мое запястье, как раз там, где когда-то в кожу впивались стяжки Веббера.

Какая мать, такая и дочь…

Мысли смолкли, когда Дин поднял мое запястье к губам и нежно, безмолвно поцеловал кожу, которая когда-то была ранена. Он закрыл глаза. Я тоже закрыла глаза. Я ощущала его дыхание. Я дышала в такт с ним.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

– Тебе не нужно быть сильной прямо сейчас, – сказал Дин.

Я повернулась, открыла глаза, наши губы соприкоснулись. Нужно.

Я была дочерью своей матери – я была бойцом.

Я выгнула шею назад и чуть отстранилась от Дина. Нас разделяла буквально пара сантиметров.

– Вы бы галстук на дверь вешали, что ли. – Лия вышла на крыльцо, не выказывая совершенно никаких сожалений о том, что нас прервала. – На свободе серийные убийцы, ведется повсеместный розыск, а вам бы не помешало быть поосторожнее с демонстрацией чувств на публике.

Я сделала вывод, что никаких новостей по делу у Лии нет. Бриггс и Стерлинг не звонили. Найтшейд на свободе. ФБР ведет поиски.

– Лия. – Тон Дина отчетливо указывал на то, что ей следует покинуть территорию.

Лия проигнорировала его и сосредоточила внимание на мне.

– Я сказала Майклу, что пора ему вести себя как большой мальчик, – сообщила она. – Думаю, пережитый околосмертный опыт на какое-то время избавил его от желания катиться по наклонной, и, кроме того… – Лия посмотрела мне в глаза, – я сказала ему, что сейчас твоя очередь.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем она. Она пришла сюда ради меня. Майкл был здесь. Слоан – раздавленная горем – была здесь.

«Бриггс спас мою жизнь, – говорил Джуд. – Он спас меня, когда привел ко мне Дина».

Мне нужно было, чтобы Найтшейд оказался за решеткой. Мне нужны были ответы. Но, если я позволяла себе хотеть чего-то другого, было что-то, что нужно было мне еще сильнее. Дин и Лия, Майкл и Слоан. Дом – это люди, которые любят тебя сильней всего.

Всегда, вечно.

Несмотря ни на…

– Ребята. – Майкл застыл в дверях. У него за спиной я увидела Слоан. У нее под глазами залегли темные круги.

И тогда я поняла, что у них есть новости. Гулкий пульс, шум в ушах – я знала, что есть новости, и я в ужасе ждала, что скажет Майкл.

– Они его взяли.

Найтшейд.

Человек с того рисунка.

Они его взяли.

– А женщина? – услышала я словно издалека. Мой голос. Мой вопрос. – И девочка?

Майкл покачал головой, и я сделала вывод, что с Найтшейдом их не было.

Пифия. Ребенок.

Сердце забилось быстрее, когда я подумала о человеке, которого видела, о человеке, которого помнила.

Ты убил дочь Джуда. Ты убил Бо. Ты знаешь, почему тот символ был вырезан на мамином гробе.

– Чего ты нам не говоришь? – тихо спросила Лия. – Майкл?

Я не могла считывать эмоции Майкла так, как он понимал мои, но за ту секунду, которая понадобилась ему, чтобы ответить на вопрос Лии, его лицо изменилось так, что у меня сдавило грудь.

– Найтшейд вонзил Бриггсу какую-то иглу. – Майкл перевел взгляд с Лии на Дина и меня. – Ввел ему что-то. Они не знают что.

У меня пересохло во рту, шум в ушах нарастал. Яд.

Глава 62

Последний трюк в рукаве Найтшейда. Твое финальное шоу. Последнее выступление. Я боялась, что ФБР его не поймает. Но мне даже на секунду не пришло в голову бояться того, что может случиться, когда это произойдет.

Невозможно обнаружить. Нет противоядия. Мучительная смерть. Я не хотела вспоминать, что говорил Джуд о яде Найтшейда, но эти слова снова и снова по кругу повторялись в моей голове.

– Кэсси, – мрачно произнес Джуд. – Нужно поговорить.

О чем тут еще говорить?

Невозможно обнаружить. Нет противоядия. Мучительная смерть.

Губы Слоан беззвучно шевелились – она прокручивала в голове список всех ядов, известных человечеству. Дин стал пепельно-бледным.

– Он утверждает, что есть антидот, – сказал Джуд. Наш опекун не стал уточнять, кого имеет в виду. И так было ясно.

Найтшейд.

– И что ему нужно? – хрипло спросил Дин. – В обмен на антидот?

Я знала ответ – поняла его по тому, как он произнес мое имя, по тому, сколько раз я видела Найтшейда, сколько времени он провел, наблюдая за мной.

Моя мама сражалась до последнего. Она не хотела того, что вы хотели с ней сделать – что бы это ни было.

Я перевела взгляд с Дина на Джуда.

– Ему нужна я.

Я стояла перед односторонним зеркалом и наблюдала, как охранники вводят человека, в котором я узнала Найтшейда, в помещение по другую сторону. Руки у него были в наручниках за спиной. Волосы растрепаны. На лице проступал темный синяк.

Он не выглядел опасным.

Он не был похож на убийцу.

– Он тебя не видит, – напомнила мне агент Стерлинг. Она посмотрела на меня; у нее тоже были круги под глазами. – Он не может до тебя дотронуться. Он остается по ту сторону стекла, а ты здесь.

Джуд, стоявший позади, положил руку мне на плечо. Ты не хочешь, чтобы я оказалась в одной комнате с убийцей Скарлетт. Даже ради спасения Бриггса.

Стараясь не думать о Бриггсе, я сфокусировалась на человеке по другую сторону стекла. Он был старше, чем в моем воспоминании, – младше Джуда, но заметно старше агента Стерлинг.

Старше, чем была бы моя мама, будь она жива.

– Не спеши, – произнес Найтшейд. Хотя я знала, что он не может меня видеть, мне показалось, будто он смотрит прямо на меня.

У него добрые глаза.

У меня скрутило живот и неожиданно подступила тошнота, когда он произнес следующие слова:

– Я подожду, пока ты будешь готова, Кассандра.

Джуд слегка сжал мое плечо. «Ты бы убил его, если бы мог», – подумала я. Джуд не стал бы хуже спать, свернув этому типу шею. Но он не шевельнулся. Он молча стоял здесь, рядом со мной.

– Я готова, – сказала я агенту Стерлинг. Я не была готова, но такой роскошью, как время, мы не располагали.

Джуд посмотрел в глаза агенту Стерлинг и коротко кивнул. Стерлинг отошла в сторону и нажала на кнопку, превращая одностороннее зеркало в прозрачное окно.

«Ты видишь меня, – подумала я, когда взгляд Найтшейда обратился на меня. – Ты видишь Джуда. Твои губы слегка изгибаются».

Я старалась выглядеть как можно невозмутимее. Последняя карта. Последняя партия.

– Кассандра. – Казалось, Найтшейду нравится произносить мое имя. – Джуд. И непревзойденная агент Стерлинг.

Ты следил за нами. Ты наслаждался горем Джуда, горем Стерлинг.

– Вы хотели поговорить со мной? – произнесла я неестественно спокойным тоном. – Говорите.

Я ожидала, что человек по другую сторону стекла скажет что-то о Скарлетт, о моей матери или о Бо. Но он произнес что-то на неизвестном мне языке. Я взглянула на Стерлинг. Человек по другую сторону стекла повторил.

– Это редкая змея, – перевел он через несколько секунд. – Ее яд действует медленнее, чем у остальных. Найдите зоопарк, где таких держат, и у них будет антидот. Надеюсь, вы успеете вовремя. – Он снова улыбнулся, и от этой улыбки пробирала дрожь. – Мне всегда нравился ваш агент Бриггс.

Я не понимала. Этот человек – убийца – заставил меня прийти сюда. Он использовал свой единственный ресурс для шантажа, чтобы привести меня сюда, а теперь, увидев меня, он просто сбрасывал карты?

Почему? Если тебе нравилось мучить Джуда и Стерлинг, если тебе хотелось, чтобы они всегда ощущали вкус страха, горечь осознания, что те, кто им дорог, никогда не будут в безопасности, почему ты готов выдать противоядие для Бриггса?

– Вы врете, – сказала агент Стерлинг.

«Нужно было привести Лию, – подумала я. А в следующую секунду: – Не нужно было сюда приходить». Это ощущение зародилось где-то во внутренностях и расползлось по всему телу, так что руки и ноги отяжелели.

– Вру? – переспросил Найтшейд.

– Нет противоядия. Мучительная смерть. – Я невольно произнесла эти слова вслух, но не стала останавливаться после того, как они вырвались на волю. – Вы бы не сдали свой секрет просто так. Не так легко. Не так быстро.

Найтшейд задержал взгляд на мне на мгновение дольше.

– Есть пределы, – признался он, – тому, что можно рассказать. Некоторые тайны священны. Некоторые вещи человек уносит с собой в могилу. – Его голос стал низким, монотонным. – Но я ведь не говорил вам, что ввел агенту Бриггсу именно тот яд.

Тот яд. Твой яд. Твое наследие.

– Иди. – Джуд заговорил впервые с тех пор, как человека, убившего его дочь, ввели в комнату. Он посмотрел в глаза Стерлинг и повторил: – Он говорит правду. Иди.

Иди найди противоядие.

Спаси Бриггса.

– Мы закончили, – сказала Стерлинг и потянулась к кнопке на стене.

– Стойте. – Слова вырвались из моего рта. Я не могла отвести взгляда от глаз убийцы. Ты не просто так заставил меня прийти сюда. Ты ничего не делаешь зря – у всего есть причина.

Найтшейд улыбнулся.

– Я думал, – произнес он, – что у тебя ко мне есть кое-какие вопросы.

Теперь я видела, какую игру он ведет. Он заманил меня сюда. Остаться? Слушать его? Просить его ответить?

Это должна была сделать я сама.

– Иди, – повторил Джуд Стерлинг. Помедлив секунду, она послушалась и направилась к выходу, на ходу набирая чей-то номер. Джуд повернулся ко мне. – Кэсси, я хочу сказать тебе, чтобы ты не говорила больше ни слова, не слушала, не оглядывалась.

Но он не стал. Он не заставил меня уйти. Возможно, он сам не мог уйти. Ты сможешь посмотреть материалы, – сказал Джуд еще в самом начале. – Но ты не будешь делать это одна.

Теперь мы оба были не одни.

– Бо Донован. – Я повернулась к монстру, который терпеливо ждал нас по ту сторону стекла. Я не могла заставить себя выговорить другие слова, спросить о матери – пока еще не могла. И я не могла – и не стала бы – упоминать Скарлетт. – Вы убили его.

– Это был вопрос? – спросил Найтшейд.

– Ваши люди оставили его в пустыне пятнадцать лет назад.

– Мы не убиваем детей, – ровным голосом произнес Найтшейд.

«Вы не убиваете детей. – Они следовали этому правилу. Священный закон. – Но оставить его в пустыне, чтобы он умер сам, вам ничто не мешало».

– Кем был для вас Бо? Зачем растить его, если вы собирались его бросить?

Найтшейд слегка улыбнулся.

– Каждой династии нужен наследник.

У меня зашумело в голове.

– Но вас не растили так, как Бо?

«Остальных, – говорил Бо, – вербуют уже взрослыми».

– Понятие Мастера подразумевает наличие ученика, – продолжала я. – Предполагаю, Мастера выбирают своих наследников – взрослых, а не детей. Цикл повторяется раз в двадцать один год. Но девятый, тот, кого вы называете Девять…

– Девять – величайший из нас. Константа. Мост между поколениями.

«Ваш лидер», – мысленно дополнила я. Бо не просто родился в стенах секты. Он был рожден, чтобы их возглавить.

– Вы оставили его умирать, – сказала я.

– Мы не убиваем детей, – повторил Найтшейд таким же ровным голосом, как и в первый раз. – Даже если они оказываются недостойными. Даже если они неспособны выполнить то, что от них требуется, и становится ясно, что они никогда не смогут принять то облачение, для которого были рождены. Даже если нужно освободить путь для истинного наследника.

Чего они от тебя требовали, Бо? В какого монстра они хотели тебя превратить? Нет, нельзя позволять своим мыслям пойти по этому пути. Нужно было сосредоточиться на моменте здесь и сейчас.

На Найтшейде.

– А девочка? – спросила я. – Та, с которой я вас видела. Она достойна? Она новый наследник? Истинный наследник? – Я шагнула вперед, к стеклу. – Во что вы ее превращаете?

Я не верю в желания.

– Вы ее отец? –спросила я.

– У нее много отцов.

От этого ответа по спине пробежала дрожь.

– Семь Мастеров, – произнесла я, надеясь спровоцировать его, чтобы он сказал мне что-то, чего я не знаю. – Пифия. И Девять.

– Все испытаны. Все должны оказаться достойными.

– А та женщина, которую я видела с вами? Она достойна? – Этот вопрос вырвался на волю с безмолвной неодолимой силой. Моя мама оказалась недостойной.

Моя мама сопротивлялась.

– Вы и ее похитили? – спросила я, не переставая думать о той женщине. – Напали на нее, порезали ее? – продолжала я, чувствуя, как гулко колотится сердце. – Вы пытали ее, пока она не стала одной из вас? Вашим оракулом?

Найтшейд помолчал несколько секунд. Потом наклонился вперед, пристально глядя мне в глаза.

– Мне нравится представлять Пифию скорее как богиню правосудия, – сказал он. – Она – наш адвокат, наш судья и наш присяжный, пока ее ребенок не повзрослеет. Она живет и умирает за нас, а мы – за нее.

Живет и умирает.

Живет и умирает.

Живет и умирает.

– Вы убили мою мать, – сказала я. – Ваши люди забрали ее. Вы напали на нее…

– Ты все не так поняла. – В устах Найтшейда эти слова прозвучали убедительно, даже мягко, но помещение вокруг него словно наполнилось зловещей энергией.

Власть. Игра. Боль. Это все было так в духе секты.

Я достала листок бумаги и нарисовала символ, который видела на груди Бо. Прижала его к стеклу.

– Это было нарисовано на мамином гробе. Я все поняла правильно. Она не была частью схемы. Ее убили не в дату Фибоначчи. Ее зарезали ножом в тот же год, когда вы «доказывали, что достойны», с помощью яда. Вы – все вы, один из вас, не знаю, – но вы выбрали ее. Вы испытали ее и сочли недостойной.

Они не убивают детей. Они оставляют их умирать. А мою мать?

– Вы убили ее, – повторила я, ощущая, как слова раздирают горло и оставляют кислый привкус во рту. – Вы убили ее, освежевали и похоронили.

– Мы этого не делали. – То, как он подчеркнул голосом первое слово, почему-то пробилось сквозь пелену ярости и скорби, которая окружала меня. – Пифия может быть только одна.

Все инстинкты говорили о том, что именно ради этих слов Найтшейд заставил меня прийти сюда. Вот ради чего он потратил свои последние ресурсы.

– Одна женщина, которая оберегает нас. Одна женщина, которая принесет ребенка. Один ребенок – один достойный ребенок, – который продолжает традицию.

Одна женщина. Один ребенок.

Вы убили ее.

Мы такого не делаем.

Все испытаны. Все должны оказаться достойными.

Маму похоронили с заботой. С сочувствием. Я вспомнила женщину, которую видела с той девочкой.

Одна женщина. Один ребенок.

Я представила, как эта группа продолжала существовать сотни лет, похищая женщин, удерживая их в плену, пока они не превратятся в монстров. Богиня правосудия.

Я вспомнила, что та женщина, которую я видела у фонтана, не забрала свою девочку. Не убежала. Не попросила помощи.

Она улыбалась Найтшейду.

Пифия может быть только одна.

– Вы заставляете их сражаться, – сказала я, не зная уже, составляю я психологический портрет или просто обращаюсь к Найтшейду. Возможно, это было неважно. – Вы похищаете новую женщину, новую Пифию, и…

Пифия может быть только одна.

– Женщина, – сказала я. – Та, которую я видела с вами. – Мой голос превратился в шепот, но слова оглушительно отдавались в ушах. – Она убила мою мать. Вы заставили ее убить мою мать.

– У нас у всех есть выбор, – ответил Найтшейд. – Пифия выбирает жить.

«Зачем он хотел, чтобы я пришла сюда? – подумала я, какой-то частью сознания ощущая, что дрожу всем телом. Глаза стали мокрыми. – Зачем рассказывать мне все это? Зачем показывать мне проблеск знания, которое доступно лишь избранным?»

– Возможно, однажды, – сказал Найтшейд, – этот выбор сделаешь и ты, Кассандра.

Джуд стоял рядом со мной, прямой и неподвижный, но в это мгновение он бросился вперед. Он ударил основанием ладони по переключателю на стене, и стекло потемнело.

Ты не видишь нас. Я могу видеть тебя, но ты не видишь нас.

Джуд взял меня за плечи. Прижал к себе, заслоняя все поле зрения, держал, хотя я пыталась вырваться.

– Я тебя держу, – прошептал он. – Все нормально. Я с тобой, Кэсси. Все в порядке. Все будет в порядке.

Приказ. Мольба.

– Два – один – один – семь. – До этого я не осознавала, что динамик остался включенным. Сначала я подумала, что он произносит число Фибоначчи, но он пояснил: – Если хочешь увидеть женщину, ты найдешь ее в номере два – один – один – семь.

Пифия выбирает жить. – Эти слова отдавались в моем сознании. – Возможно, однажды этот выбор сделаешь и ты.

Номер 2117.

Глава 63

Часы, последовавшие за допросом Найтшейда, слились в невнятную муть. Стерлинг позвонила и сказала, что Бриггс получил антидот. Она сказала, что он полностью поправится – хотя на это понадобится время. Она сказала, что они нашли женщину.

Они нашли девочку.

Меньше чем через двадцать часов после того, как Найтшейд назвал мне убийцу матери, я вошла в номер 2117 отеля-казино «Темный Ангел». Запах крови ощущался с пятидесяти метров. На стенах. На полу. Знакомая картина.

Кровь. На стенах. На моих руках. Я ощущаю ее. Чувствую запах…

Но на этот раз в помещении было тело. Женщина – с рыжевато-русыми волосами, моложе, чем мне показалось изначально, – лежала в собственной крови, которая насквозь пропитала ее белое платье. Ее убили ножом.

Это сделал Найтшейд до того, как его задержали? Один из других Мастеров? Новая Пифия? Я не знала. И впервые с момента, когда я вступила в программу обучения прирожденных, я не была уверена, что хочу знать. Эта женщина убила мою мать. Был ли у нее выбор, убить или быть убитой, наслаждалась ли она своим деянием…

Я о ее смерти не жалела.

Девочка сидела на стуле, болтая ножками, не достававшими до пола. Она бессмысленно смотрела перед собой, ее лицо ничего не выражало.

Это ради нее я пришла сюда.

Девочка не сказала ни слова, будто не видела агентов, которые входили в номер. Они боялись к ней прикасаться, боялись забирать ее силой.

Я помню, как вошла в мамину гримерную. Я помню кровь.

Я вошла в номер. Опустилась на колени рядом со стулом.

– Привет, – сказала я.

Девочка моргнула. Посмотрела мне в глаза. Я заметила проблеск – лишь проблеск – узнавания.

Бо Доновану было шесть лет, когда его оставили в пустыне люди, которые его воспитали, а потом решили, что он им не подходит.

Для того, что они от него хотели – что бы это ни было.

«Тебе три, – подумала я, переключаясь на точку зрения девочки. – Может, четыре».

Слишком юная, чтобы понимать, что происходит. Слишком юная, чтобы столько пережить.

Ты многое знаешь. Может, ты даже не знаешь, что это знаешь.

В шесть лет Бо знал достаточно, чтобы, став старше, обнаружить закономерность.

Возможно, ты сможешь привести нас к ним.

– Я Кэсси, – сказала я.

Девочка ничего не сказала.

– Как тебя зовут? – спросила я.

Она опустила взгляд. Рядом с ней на земле лежал белый бумажный цветок, пропитавшийся кровью.

– Девять, – прошептала она. – Меня зовут Девять.

По спине пробежал холодок, а потом вспыхнула ярость. «Ты им не принадлежишь», – подумала я, словно стремясь защитить ее. Она просто ребенок – просто маленькая, маленькая девочка.

– Мама называла тебя по-другому, – сказала я, пытаясь вспомнить, какое имя использовала женщина тогда у фонтана.

– Лаурель. Мамочка зовет меня Лаурель. – Она повернулась и посмотрела на женщину на полу. В лице девочки не было никаких эмоций. Вид крови даже не заставил ее поморщиться.

– Не смотри на маму, Лаурель. – Я подвинулась в сторону, чтобы заслонить от нее тело. – Смотри на меня.

– Это не моя мамочка, – произнесла девочка совершенно равнодушно.

Сердце забилось гулко и быстро.

– Нет?

– Мастер нанял ее. Чтобы присматривала за мной, когда мы приехали сюда.

Лаурель подняла пухлые ручки к старомодному медальону, который висел у нее на шее.

– Вот моя мамочка, – сказала она.

Невозможно. Ожерелье. Кости. Кровь – это была ее кровь. Экспертиза подтвердила, что это была ее кровь.

Мне показалось, будто мир сжимается вокруг. Потому что на фото были два человека – и Лаурель на нем выглядела почти так же, как сейчас.

Свежее фото.

– Вот моя мамочка, – сказала Лаурель. Но женщина на этом фото была и моей матерью.

Я всегда знала – я всегда думала, – что, если мама выжила, она найдет способ вернуться ко мне. Как угодно, любым способом – если она выжила…

– Всегда, вечно, – прошептала Лаурель, и эти слова словно пронзили мне внутренности. – Несмотря ни на что.

– Лаурель, – хрипло произнесла я. – А где мамочка?

– В комнате. – Лаурель смотрела на меня, внутрь меня. – Мастера приходят, Мастера уходят, но Пифия живет в комнате.

Эпилог

Я стояла перед могильным камнем. Дин рядом, слегка касаясь меня. Остальные – полукругом у нас за спиной. Майкл, Лия и Слоан. Стерлинг, Бриггс и Джуд.

Останки, которые полиция нашла у той дороги, отдали семье. Отцу. Мне. Отец не знал, что останки не принадлежат матери. Он не знал, что она жива.

Мастера приходят, Мастера уходят, но Пифия живет в комнате.

Мы понятия не имели, кем была женщина, которую мы только что похоронили в маминой могиле. Ожерелье, которое нашли на теле, кровь на шали – принадлежали матери.

«Пифия выбирает жить», – говорил Найтшейд, совершенно точно зная, что мама сделала именно этот выбор.

Я не знала, сколько времени прошло после того, как похитили мать, до того как ей пришлось бороться за свою жизнь – снова. Я не знала, было ли это стандартной процедурой для секты – инсценировать смерть женщины, которую они похищают.

Все испытаны. Все должны оказаться достойными.

Я знала одно – мама жива.

Мастера приходят, Мастера уходят, но Пифия живет в комнате.

Маму не убили. Это не ее бережно похоронили на перекрестке. Она похоронила свою предшественницу. Мамин любимый цвет. Ее ожерелье. Следы крови. С самого начала мы с Дином считывали, что захоронение выражало сожаления. Это были мамины сожаления.

– Ты готова? – спросил Дин, положив руку мне на плечо.

Я посмотрела на могильный камень, на котором было написано мамино имя. Ради безопасности Лаурель секта должна считать, что мы не догадались. Пусть они думают, что я поверила, что похоронила маму. Пусть думают, что мы не придали большого значения тому факту, что женщина, которую я приняла за мать Лаурель, на самом деле была няней, обычной жительницей Лас-Вегаса, расходным материалом для Найтшейда.

Пусть верят, что ФБР взяло Лаурель под опеку из-за ее связи с Найтшейдом, а не из-за ее связи со мной.

Мы не убиваем детей.

Я представила, как Бо идет по пустыне, и ощутила горький привкус во рту.

– Я готова, – ответила я Дину.

Я обернулась и по очереди посмотрела в глаза каждому из присутствующих. Дом – это люди, которые тебя любят.

Я была готова вернуться домой. Сделать все, что понадобится, чтобы найти Мастеров. Защищать Лаурель. Всегда и вечно. Найти маму. Найти Пифию. Найти ту комнату.

Несмотря ни на что.

Дженнифер Линн Барнс Дурная кровь

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Уильяму, который помогал мамочке редактировать эту книгу, когда ему было всего пять недель от роду

Ты

Если нет порядка, приходит хаос.

Если нет порядка, приходит боль.

Колесо вращается. Обрываются жизни. Семь Мастеров. Семь способов убивать.

На этот раз – время огня. Девять – это огонь.

Так было предначертано, и так будет. Колесо уже вращается. Таков порядок вещей. И в центре всего этого – абсолютно всего – ты.

Глава 1

У серийного убийцы, который сидит напротив меня, глаза как у его сына. Та же форма. Тот же цвет. Но блеск в этих глазах, отсвет предвкушения – исключительно твой.

Опыт и мои наставники из ФБР научили меня, что я могу погружаться глубже в сознание других людей, если буду говорить с ними, а не о них. Я продолжала рассматривать человека, сидевшего передо мной, привычно составляя психологический портрет. Ты сделал бы мне больно, если бы мог. Я знала это, знала еще до того, как пришла в эту тюрьму максимально строгого режима, до того, как увидела едва заметную улыбку, которая промелькнула на губах Дэниела Реддинга в тот момент, когда его взгляд встретился с моим. Если ты сделаешь мне больно, то и твоему сыну будет больно. Я все сильнее погружалась в психопатическое мироощущение Реддинга. А причинять боль сыну – твое право.

Не важно, что руки Дэниела Реддинга закованы в наручники, а их цепь прикреплена к столу. Не важно, что дверь охранял вооруженный агент ФБР. Человек напротив был одним из самых жестоких серийных убийц в мире, и, если я позволю ему проникнуть за мою защиту, он оставит свою метку на моей душе с той же убедительностью, с которой он выжигал R на телах своих жертв.

Связать. Заклеймить. Порезать. Повесить.

Вот так Реддинг убивал своих жертв. Но сегодня я пришла сюда не для того, чтобы говорить об этом.

– Однажды вы сказали мне, что я никогда не найду человека, который убил мою мать, – произнесла я, надеясь, что мой голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую. Я знала этого конкретного психопата достаточно хорошо, чтобы понимать – он попытается вывести меня из себя.

Ты пытаешься проникнуть в мой ум, заставить меня задаваться вопросами, сомневаться, чтобы, когда я выйду из этой комнаты, часть тебя покинула ее вместе со мной.

Именно это Реддинг проделал несколько месяцев назад, когда произнес те ошеломительные слова о моей матери. И вот почему я вернулась сюда сейчас.

– Я правда так сказал? – спросил Реддинг и улыбнулся – медленно, едва заметно. – Похоже на что-то, что я и правда мог упомянуть, но… – Он демонстративно пожал плечами.

Я ждала, сложив руки на столе. Это ты хотел, чтобы я вернулась сюда. Это ты забросил наживку. И вот я ее ухватила.

Наконец Реддинг нарушил молчание:

– Наверное, ты хотела сказать мне что-то еще. – Реддинг обладал терпением, которое характерно для организованных убийц, но он был готов выжидать на своих условиях, не на моих. – В конце концов, – продолжил он приглушенно, – у нас с тобой так много общего.

Я знала, что он имеет в виду мои отношения с его сыном. И также я знала: чтобы получить то, что мне нужно, мне придется это признать.

– Вы имеете в виду Дина.

Как только я произнесла имя Дина, кривая улыбка Реддинга стала еще шире. Мой парень – прирожденный, как и я, – не знал, что я приехала сюда. Он настоял бы на том, чтобы пойти со мной, а я не могла так поступить с ним. Дэниел Реддинг был мастером манипуляций, но ничто из сказанного им не могло ранить меня так, как каждое слово из его уст ранило бы Дина.

– А ты моему сыну приглянулась, да? – Реддинг наклонился вперед и сложил на столе скованные наручниками руки, повторяя мою позу. – Входишь к нему на цыпочках по вечерам? А он зарывается рукой в твои волосы? – Его лицо смягчилось. – Когда Дин обнимает тебя, – прошептал он, и в его голосе появилось что-то напевное, – задумываешься ли ты о том, как легко он может сломать тебе шею?

– Наверное, вам неприятно, – тихо сказала я, – что вы так невероятно мало знаете о своем сыне.

Если Реддинг хочет сделать мне больно, ему придется придумать что-то получше, чем просто заставлять меня сомневаться в Дине. Если он хочет, чтобы его слова преследовали меня много дней и недель после этого разговора, ему нужно нанести удар в самое уязвимое место. В самое слабое место.

– Наверное, тебе неприятно, – Реддинг повторил мои слова, – что ты так невероятно мало знаешь о том, что произошло с твоей матерью.

Перед глазами вспыхнула картина – мамина гримерная, залитая кровью, – но я заставила себя изобразить невозмутимость. Я провоцировала Реддинга, чтобы он нанес удар в самое болезненное место, и направляла разговор именно туда, куда мне было нужно.

– Ты здесь разве не за этим? – спросил меня Реддинг бархатным и низким голосом. – Узнать, что мне известно об убийстве твоей матери?

– Я здесь, – ответила я, пристально глядя на него, – потому, что знаю: когда вы клялись мне, что я никогда не найду человека, который убил мою мать, вы говорили правду.

У каждого из пяти подростков в программе обучения прирожденных под руководством ФБР была своя специализация. Моей был профайлинг. Лия Чжан распознавала ложь. Несколько месяцев назад она определила, что слова Реддинга о моей матери, которые звучали как провокация, на самом деле были правдой. Сейчас я ощущала присутствие Лии на другой стороне одностороннего стекла. Она была готова разделить каждую фразу, которую я вытяну из отца Дина, на правду и ложь.

Время выложить карты на стол.

– Вот что я хочу узнать, – отчетливо проговаривая каждое слово, обратилась я к убийце, сидевшему напротив меня. – Какую именно разновидность правды вы используете? Когда вы обещали, что я никогда не найду того, кто убил мою мать, было ли это потому, что ее убила женщина? – Я помолчала. – А может, у вас были основания верить, что моя мама еще жива?

Десять недель. Уже десять недель мы искали зацепки – любые зацепки, сколь угодно малые, чтобы выйти на группировку серийных убийц, которые около шести лет назад инсценировали смерть моей матери. С тех пор она оставалась у них в плену.

– Это не обычный визит, да? – Реддинг снова откинулся на спинку стула, наклонил голову и скосил глаза – глаза как у Дина, – отстраненно рассматривая меня. – Дело не в том, что напряжение стало невыносимым, не в том, что мои слова месяц за месяцем разъедали тебя изнутри. Ты что-то знаешь.

Я знала, что мама жива. Я знала, что ее держат в плену эти чудовища. И я знала, что готова на все, на сделку с любым дьяволом, чтобы до них добраться.

Вернуть ее домой.

– Что бы вы ответили, – обратилась я к Реддингу, – если бы я сказала, что существует общество серийных убийц и оно остается скрытым, убивая девятерых жертв каждые три года? – Я слышала напряжение в собственном голосе. Он звучал словно чужой. – Что бы вы ответили, если бы я сказала, что у этой группы есть сложные ритуалы, что они убивают уже больше века и что я собираюсь положить этому конец?

Реддинг наклонился вперед.

– Думаю, вот что я отвечу: хотел бы я увидеть, что они с тобой сделают, если ты попытаешься до них добраться. Увидеть, как они разрежут тебя на кусочки.

Продолжай, поехавшее чудовище. Продолжай рассказывать, что они со мной сделают. Расскажи мне все, что ты знаешь.

Реддинг вдруг замолчал, а затем усмехнулся.

– Умная девушка, а? Как ты меня разговорила. Могу понять, что мой мальчик в тебе нашел.

У меня на подбородке дернулась мышца. Я почти добралась до него. Я была так близко…

– Читала Шекспира, дочка? – В числе множества очаровательных качеств, которыми обладал серийный убийца, сидевший напротив меня, числилась любовь к Барду.

– «Всего превыше: верен будь себе»?^[69] – мрачно предположила я, торопливо пытаясь сообразить, как снова поймать его на крючок, как заставить его рассказать мне то, что он знает.

Реддинг улыбнулся, медленно приоткрыл рот, обнажая зубы.

– Мне вспоминается скорее «Буря»: «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»^[70]

«Все дьяволы». Убийца напротив меня. Маньяки, которые похитили мою мать.

«Семь Мастеров, – прошептал голос в моей памяти. – Пифия. И Девять».

– Судя по тому, что мне известно об этой группе, – сказал Реддинг, – если твоя мать была с ними все эти годы… – Он вдруг наклонился вперед, и его лицо оказалось ко мне настолько близко, насколько позволяли цепи. – Думаю, она уже сама стала одним из этих дьяволов.

Глава 2

Агент ФБР, стоявший у двери, выхватил оружие, когда Реддинг наклонился ко мне. Я смотрела в лицо убийцы, которое оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего.

Ты хочешь, чтобы я дрогнула. Насилие – это власть, контроль. Вопрос в том, кто ими обладает, а кто нет.

– Все в порядке, – сказала я сопровождающему. Агент Вэнс несколько раз помогал Бриггсу за то время, что я участвовала в программе обучения прирожденных. Он вызвался выступить в качестве охранника, потому что и Бриггс, и агент Стерлинг решили остаться по другую сторону одностороннего стекла. У них были свои счеты с Дэниелом Реддингом, а сейчас нам было нужно, чтобы все внимание психопата было сфокусировано на мне.

– Он ничего мне не сделает, – сказала я агенту Вэнсу, обращаясь одновременно и к нему, и к Реддингу. – Он просто нагоняет драмы.

Пренебрежительные фразы, которые должны снова втянуть Реддинга в эту партию в словесные шахматы. По крайней мере, я заставила его признаться, что он знает о существовании этой группы. Теперь мне нужно было выяснить, что он узнал о ней и от кого.

Нужно сохранять концентрацию.

– Не стоит так раздражаться. – Реддинг снова сел ровнее и демонстративно сложил руки, словно прося прощения у Вэнса, который убирал пистолет в кобуру. – Я просто проявляю искренние чувства. – Изогнув уголки губ, он снова сфокусировал внимание на мне. – Есть вещи, которые могут сломать человека. А человека, который был сломан, – например, твою мать – можно превратить в нечто новое. – Реддинг наклонил голову набок и прикрыл веки, словно погрузившись в красочные мечтания. – В нечто великолепное.

– Кто они? – спросила я, отказываясь принимать наживку. – Откуда вы о них узнали?

Длинная пауза.

– Допустим, я что-то знаю. – Лицо Реддинга застыло. Он продолжил говорить, и его голос не был ни тихим, ни громким. – Что ты дашь мне взамен?

Реддинг был очень умным, расчетливым садистом. И его поглощали два стремления. То, что ты делаешь со своими жертвами. И Дин.

Мои руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Я знала, что должна сделать, и знала, что, без сомнений, сделаю это. Как бы тошно мне от этого ни было. Как бы мне ни было неприятно произносить это вслух.

– Сейчас Дин общается со мной больше, чем раньше. – Я опустила взгляд на свои руки. Они дрожали. Я заставила себя перевернуть левую ладонь, а затем соединила пальцы с правой. – Наши руки переплетаются, и его большой палец… – Я с трудом сглотнула, провела большим пальцем по ладони. – Его большой палец рисует кружочки на моей ладони. Иногда он проводит по ее тыльной стороне. Иногда… – Слова застревали в горле. – Иногда я провожу пальцем по его шрамам.

– Это я наделил его этими шрамами. – Выражение лица Реддинга выдавало, что он наслаждается моими словами, что он готов наслаждаться ими еще очень, очень долго.

К горлу поднялась тошнота. Продолжай, Кэсси. Так надо.

– Дин видит вас во сне. – Слова царапали рот, как жесткая наждачка, но я заставляла себя говорить. – Иногда он просыпается от кошмарного сна и не видит, что перед ним, потому что в эти моменты вы заслоняете все.

Рассказывать отцу Дина об этом – не просто заключать сделку с дьяволом. Это значило – продавать душу. И подойти опасно близко к тому, чтобы продавать душу Дина.

– Ты не расскажешь моему сыну, на что тебе пришлось пойти, чтобы я заговорил. – Реддинг побарабанил пальцами по столешнице, одним за другим. – Но каждый раз, когда он коснется твоей руки, каждый раз, когда ты коснешься его шрамов, ты будешь вспоминать этот разговор. Я буду рядом. Даже если он не будет знать, ты об этом не забудешь.

– Расскажите мне, что вы знаете, – сказала я, ощущая, как слова раздирают горло.

– Хорошо. – На краях его губ играло удовлетворение. – Группа, которую вы разыскиваете, отыскивает убийц особого рода. Тех, кто хочет стать частью чего-то большего. Частью сообщества.

Этот монстр выполнял свою часть сделки.

– Я сам не из таких, – продолжал Реддинг. – Но я умею слушать. За прошедшие годы до меня доходили слухи. Шепот. Городские легенды. Мастера и ученики, ритуалы и правила. – Он слегка наклонил голову набок, наблюдая за моей реакцией, словно мог различить, что происходит у меня в голове, и находил эти процессы увлекательными. – Я знаю, что каждый Мастер выбирает себе замену, но я не знаю, сколько их всего. Не знаю, кто они и где находятся.

Я наклонилась вперед.

– Но вы знаете, что они забрали мою мать. Вы знаете, что она не погибла.

– Я человек, который видит закономерности. – Реддингу нравилось говорить о себе, демонстрировать свое превосходство надо мной, над ФБР, над Бриггсом и Стерлинг, которые, как он подозревал, скрывались за стеклом. – Вскоре после того, как меня посадили, я узнал о другом заключенном. Его осудили за убийство бывшей, но он настаивал, что она еще жива. Тела так и не нашли, понимаешь ли. Просто огромное количество крови – прокурор говорил, слишком много, чтобы жертва могла выжить.

Эти слова звучали настолько знакомо, что меня пробрала дрожь. Мамина гримерная. Рука нашаривает выключатель. Пальцы касаются чего-то липкого, чего-то мокрого и теплого, и…

– Вы думаете, замешана эта группа? – Я едва расслышала собственные слова за оглушительным биением сердца.

Уголок рта Реддинга изогнулся вверх.

– Каждой империи нужна королева.

Все не так просто. Должно быть что-то еще.

– Прошли годы, – добавил отец Дина, – и однажды меня подтолкнули к тому, чтобы я взял себе ученика.

Учеников было трое, но я поняла, о ком он.

– Веббер. Тот, кто похитил меня, выпустил в лесу и охотился на меня. Как на животное. Как на добычу.

– Веббер добывал мне информацию. О Дине. О Бриггсе. О тебе – и о специальном агенте Лэйси Лок.

Лок, которая была моей первой наставницей в ФБР, когда-то носила имя Лэйси Хоббс и была младшей сестрой моей мамы. Она стала серийным убийцей, снова и снова воспроизводя сцену убийства матери.

«Не убийства», – напомнила я себе. Пока Лок убивала других женщин, раз за разом воссоздавая место преступления, мама была жива.

– Вы узнали подробности о деле моей матери. – Я заставила себя сосредоточиться, насколько это было возможно, на моменте здесь и сейчас, на Реддинге. – Вы увидели связь.

– Шепот. Слухи. Городские легенды. – Реддинг повторил то, что уже говорил до этого. – Мастера и ученики, ритуалы и правила, и в центре всего этого – женщина. – Его глаза сверкнули. – Совершенно особенная женщина.

У меня пересохли губы, язык и горло – настолько, что я с трудом заставила себя задать вопрос:

– В каком смысле?

– Женщина, которую смогли превратить в нечто великолепное. – Реддинг закрыл глаза, и его голос стал напевным и мечтательным. – Нечто новое.

Ты

Ты берешь нож. Шаг за шагом ты подходишь к каменному столу, на ходу проверяя баланс клинка.

Колесо вращается. Жертва вместе с ним, прикованная к камню телом и душой.

– Все должны быть испытаны. – Ты произносишь эти слова, проводя ножом по шее жертвы. – Все должны быть признаны достойными.

Сила пульсирует в твоих венах. Это твое решение. Твой выбор. Одно движение запястья, и прольется кровь. Колесо остановится.

Но если нет порядка, приходит хаос.

Если нет порядка, приходит боль.

– Что тебе нужно? – Ты наклоняешься ниже и шепчешь древние слова. Нож в твоей руке опускается к основанию шеи жертвы. Ты можешь убить его, но это дорого тебе обойдется. Семь дней, семь видов боли. Колесо никогда не останавливается надолго.

– Что мне нужно? – Жертва повторяет вопрос и улыбается, кровь струится по его обнаженной груди. – Я ищу девять.

Глава 3

– Что ж, это было весело. – Лия спрыгнула со стола, на котором сидела. Агент Вэнс провел меня в зону наблюдения. Стерлинг и Бриггс по-прежнему неотрывно смотрели на помещение, из которого я вышла несколько секунд назад. По другую сторону одностороннего стекла охранники заставляли Дэниела Реддинга подняться на ноги. Бриггс – энергичный, амбициозный, в некотором роде идеалист – всегда воспринимал Реддинга не иначе как монстра, угрозу. Стерлинг была более сдержанной, она всегда контролировала эмоции, следуя заранее определенным принципам – включая тот, что люди вроде Дэниела Реддинга не должны становится помехой для ее самоконтроля.

– Клянусь, – продолжила Лия, взмахнув рукой, – серийные убийцы так предсказуемы. Всегда одно и то же – «Хочу посмотреть, как ты страдаешь», а потом «давай я процитирую Шекспира, представляя, как танцую на твоем трупе».

Небрежный тон Лии выдавал, что разговор, свидетелем которого она только что стала, подействовал на нее почти так же сильно, как и на меня.

– Он врал? – спросила я. Как бы упорно я ни добивалась ответа, Реддинг настаивал, что не знает имени заключенного, «смерть» бывшей которого походила на смерть моей матери. Но я не собиралась принимать на веру слова мастера манипуляций.

– Возможно, Реддинг знает больше, чем говорит, – сообщила мне Лия, – но он не врет, или, по крайней мере, не в том, что касается Древнего Общества Серийников-Психопатов. Он слегка поступился правдой, когда говорил, что хочет увидеть, как эти психопаты обойдутся с тобой.

– Разумеется, Реддинг не хочет смотреть. – Я попыталась ответить так же непринужденно, в тон Лие, делая вид, что все это не так уж важно. – Это же Дэниел Реддинг. Он хочет убить меня своими руками.

Лия изогнула бровь.

– Не только у него ты вызываешь такие мысли.

Я фыркнула. Учитывая, что с тех пор, как я вступила в программу обучения прирожденных, до меня пытались добраться не один, а два серийных убийцы, я мало что могла возразить.

– Мы найдем дело, о котором упоминал Реддинг. – Бриггс наконец повернулся ко мне и Лие. – Возможно, нам понадобится какое-то время, но если среди заключенных есть кто-то, кто подходит под описание Реддинга, мы его отыщем.

Агент Стерлинг положила руку мне на плечо.

– Ты сделала то, что было необходимо, Кэсси. Дин бы понял.

Разумеется, понял бы. Лучше от этого не становилось. Только хуже.

– Что касается слов Реддинга о твоей матери…

– Мы закончили? – резко спросила Лия, перебив агента Стерлинг.

Я знала, что мой благодарный взгляд Лию не порадует, но все равно была благодарна, что она вмешалась. Я не хотела обсуждать намеки Реддинга насчет моей матери. Я не хотела задумываться, было ли в них хоть зерно правды, каким бы крошечным оно ни оказалось.

Агент Стерлинг уловила намек. Пока мы шли к выходу, моя наставница больше не пыталась заговорить об этом.

Лия непринужденно взяла меня под руку.

– Для протокола, – сказала она непривычно мягким голосом, – если ты когда-нибудь, – захочешь поговорить, дополнила я мысленно, захочешь выговориться, – когда-нибудь, – тихо повторила она, и ее голос был исполнен искренности, – заставишь меня слушать, как ты в очередной раз пересказываешь «Приключения Кэсси и Дина, которые эротично держатся за руки», я снизойду до мести, и месть эта будет эпичной.

Кроме способности обнаруживать ложь, Лия обладала еще одним талантом – умением отвлечь, и иногда это сопровождалось сопутствующим ущербом.

– И что же это за месть? – спросила я, отчасти благодарная за смену темы, но также вполне уверенная, что на этот раз она не блефует.

Лия ухмыльнулась и отпустила мою руку.

– Ты точно хочешь это знать?

Глава 4

Вернувшись домой, мы обнаружили Слоан на кухне, с паяльной лампой в руках. К счастью, Стерлинг и Бриггс задержались снаружи, чтобы поговорить о чем-то, не предназначенном для наших ушей.

Лия посмотрела на меня, изогнув бровь.

– Сама спросишь? Или мне спросить?

Слоан наклонила голову набок.

– Существует высокая вероятность, что вы собираетесь спросить насчет этой паяльной лампы.

Я подчинилась.

– Так что насчет этой паяльной лампы?

– Самые ранние устройства такого рода восходят еще к Византийской империи, первому веку нашей эры, – певуче проговорила Слоан. Слова сыпались из нее достаточно быстро, чтобы вызвать подозрения.

Я скорректировала вопрос:

– Что ты собираешься делать с этой паяльной лампой? И кто дал тебе кофеин?

Майкл выбрал как раз этот момент, чтобы войти в кухню с огнетушителем в руках.

– Ты встревожена, – сообщил он, оценив выражение моего лица. – И еще немного переживаешь, не тронулся ли я умом. – Он перевел взгляд на Лию. – А ты…

– Не в настроении позволять кому-то читать мои эмоции? – Лия запрыгнула на кухонный стол и уселась на нем, свесив ноги. Ее темные глаза сверкнули, словно между ней и Майклом происходил какой-то безмолвный разговор.

Майкл еще мгновение смотрел ей в глаза.

– Именно.

– Я думала, ты принципиально против того, чтобы давать Слоан кофеин, – сказала я, взглянув на Майкла.

– Совершенно верно, – ответил он. – В большинстве случаев. Но знаешь, как поется в песне, это моя вечеринка, веселимся три дня, так что я могу поить Слоан кофеином, если захочу.

– Твоя вечеринка, – повторила я. – День рождения, что ли?

Майкл строго посмотрел на меня.

– Через два дня я, Майкл Александр Томас Таунсенд, стану на год старше, на год мудрее и уж точно достаточно взрослым, чтобы контролировать, как Слоан использует паяльную лампу. Так почему бы не начать веселиться немножко раньше?

Я услышала то, чего Майкл не произнес вслух.

– Тебе исполнится восемнадцать.

Я знала, что это означает для него – свободу. От твоей семьи. От человека, который воспитал в тебе способность замечать даже мельчайшие проблески гнева на улыбающемся лице.

Словно дожидаясь удачного момента, у Майкла зазвонил телефон. Я не умела читать его лицо так, как он читал мое, но я интуитивно понимала, что отец Майкла не из тех, кто будет просто сидеть и смотреть, как истекают последние дни его власти.

Он не может тебя заставить – а через два дня он вообще никогда не сможет вынудить тебя делать что-либо.

– Не дай бог мне придется быть самой благоразумной. – Лия соскочила со стола и встала нос к носу с Майклом. – Но, может, не стоит позволять Слоан поджигать вещи?

– Мне нужно, – убежденно возразила Слоан. – День рождения Майкла тридцать первого. Осталось два дня, а еще через два дня наступит…

– Второе апреля, – закончила я за нее. 4/2.

Я ощутила, как все, что сказал Дэниел Реддинг – про Мастеров, про мою мать, – снова обрушивается на меня, а следом и воспоминания про последние десять недель поисков и тупиков. Девять жертв погибали каждые три года в даты, определенные последовательностью Фибоначчи. Так действовали Мастера. Прошла примерно неделя с прошлой даты Фибоначчи – 21 марта.

Следующая – 2 апреля.

– Мы знаем закономерность, – настойчиво продолжила Слоан. – Цепочка стартует в начале календарного года, и новый кандидат начнет с того, что сожжет жертву заживо. Я прочитала все, что смогла найти, про расследование поджогов, но… – Слоан посмотрела на паяльную лампу и перехватила ее покрепче. – Этого недостаточно.

Брат Слоан погиб в Вегасе – его убил преступник, который и навел нас на эту группировку. Сейчас она была не просто уязвима – она истекала кровью. Тебе нужно чувствовать себя полезной. Потому что, если ты не смогла спасти Аарона, какой от тебя толк – для кого бы то ни было? Какую пользу ты сможешь принести?

Я понимала, почему Майкл дал Слоан кофе и сходил за огнетушителем вместо того, чтобы отбирать у нее паяльную лампу. Я обняла Слоан. Она прижалась ко мне.

У нас за спиной послышался еще один голос:

– Вы вернулись.

Мы все оглянулись. Дин даже глазом не моргнул, увидев паяльную лампу. Его внимание было полностью сфокусировано на мне и Лие.

Наше отсутствие определенно не осталось незамеченным.

Учитывая, где мы были и что Дин был прирожденным профайлером, как и я, это не обещало ничего хорошего.

– Мы вернулись, – провозгласила Лия, встав между Дином и мной. – Хочешь посмотреть, что Кэсси уговорила меня купить в магазине белья?

Дин и Лия были первыми участниками программы обучения прирожденных. Они провели вместе много времени, прежде чем остальные появились в кадре. Она была для него буквально сестрой, пусть и не по крови.

Дин вздрогнул.

– Я заплачу тебе пятьдесят долларов, если ты никогда не будешь произносить слово белье в моем присутствии.

Лия усмехнулась.

– Не пойдет. А теперь, – она повернулась к остальным, – кажется, кто-то что-то сказал о развлекательном применении пиротехники?

Прежде чем Дин успел возразить на это предложение, входная дверь открылась. Я услышала шаги – две пары ног, – которые приближались к кухне, и решила, что это Стерлинг и Бриггс. Я оказалась права лишь наполовину. С Бриггсом пришла не агент Стерлинг. Вместо нее пришел ее отец.

Директор Стерлинг был не из тех, кто наносит домашние визиты.

– Что происходит? – спросил Дин, опередив меня. Он произнес это не враждебно, но было ясно, что, глядя на Дина, директор Стерлинг всегда видит его отца. Директор ФБР был готов использовать в своих целях сына серийного убийцы, но он не доверял Дину – и никогда не станет доверять.

– Сегодня утром мне позвонил Тэтчер Таунсенд. – Слова директора Стерлинга словно высосали кислород из комнаты.

– Я всю неделю не отвечал на звонки, – прокомментировал Майкл с обманчиво доброжелательной интонацией, – так что он позвонил вам.

Прежде чем директор успел ответить, вошла агент Стерлинг, и следом за ней – Джуд. Несколько месяцев назад Джуд Хокинс, который заботился о том, чтобы мы были сыты и здоровы изо дня в день, также получил право решать, как и когда ФБР будет использовать программу прирожденных. Директору Стерлингу не нравились ситуации, когда решения принимает не он. Он был сторонником приемлемых потерь и просчитанных рисков – в особенности если расчеты выполнял он.

– Таунсенд-старший обратил мое внимание на некоторое дело, – произнес директор Стерлинг, обращаясь к Бриггсу и совершенно не обращая внимания на свою дочь и Джуда. – И я хотел бы, чтобы вы на него взглянули.

– Сейчас? – спросил Бриггс. Подтекст был ясен. У нас появилась первая зацепка по делу Мастеров за последние месяцы, а вы хотите, чтобы мы оказали услугу агрессивному отцу Майкла?

– Тэтчер Таунсенд получает то, что хочет, – сдавленно произнес Майкл.

Агент Стерлинг шагнула к нему.

– Майкл…

Он протолкнулся мимо нее и вышел из комнаты; на его лице так и осталась обманчиво доброжелательная улыбка.

Стиснув зубы, Бриггс повернулся к директору:

– Какое дело?

– Возникла ситуация, связанная с дочерью делового партнера Таунсенда, – спокойно ответил директор. – И, учитывая, что он поддерживает программу прирожденных, он хотел бы, чтобы мы этим занялись.

– Он поддерживает программу? – недоверчиво повторила Лия. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ведь этот человек в каком-то смысле продал вам Майкла в обмен на защиту от преследований по обвинениям в мошенничестве?

Директор Стерлинг не обратил на нее внимания.

– Нам следует, – произнес он, тщательно подбирая слова, – рассмотреть возможность взяться за это дело.

– Думаю, решение принадлежит мне. – Джуд говорил так же размеренно – и так же бескомпромиссно, – как и директор. Бывший морпех-снайпер показался бы большинству людей странным кандидатом на роль няньки для группы подростков, участвующих в образовательной программе ФБР, но Джуд был готов заслонить нас собой.

– Отец Майкла бьет его, – выпалила Слоан. У нее не было никаких фильтров, никакой защиты, которая прикрывала бы от мира ее уязвимые места.

Джуд на мгновение посмотрел в синие глаза Слоан, а затем поднял руку.

– Все, кто младше двадцати одного, выйдите.

Мы не шелохнулись.

– Я не стану просить дважды, – произнес Джуд, понизив голос.

Я могла пересчитать по пальцам все случаи, когда я слышала у него такой голос.

Мы направились к выходу.

По пути Бриггс поймал меня за руку.

– Найди Майкла, – тихо сказал он мне. – И позаботься, чтобы он не сделал ничего…

– В своем духе? – подсказала я.

Бриггс покосился на директора Стерлинга.

– Ничего неблагоразумного.

Глава 5

Майкла мы обнаружили в подвале. Когда ФБР купило дом, ставший нашей базой, они превратили подвал в лабораторию. Вдоль стен выстроились модели мест преступлений. Окинув помещение взглядом, я убедилась, что Майкл ничего не поджег.

Пока что.

Он стоял в дальнем конце зала, лицом к стене, которая была завешана фотографиями от пола до потолка. Жертвы Мастеров. Я провела здесь сотни часов, глядя на эту стену так же, как сейчас смотрел Майкл. Я встала рядом с ним, и мой взгляд автоматически обратился на две фотографии, висевшие поодаль от остальных.

На одной был скелет, который полицейские нашли в захоронении на перекрестке. На другом – мамина фотография, которую сделали незадолго до ее исчезновения. Когда полиция обнаружила останки с первого фото, рабочая версия заключалась в том, что они принадлежат моей матери. Позже мы выяснили, что мама жива – и что это она убила неизвестную.

«Все испытаны, – произнес голос в моих воспоминаниях. – Все должны оказаться достойными».

Это сказал мне один из Мастеров, серийный убийца, известный как Найтшейд, когда его арестовали. Пифию заставляют доказать свою ценность, вступив в схватку со своей предшественницей – в смертельную схватку.

«Мастера и ученики. – Я услышала спокойный голос Дэниела Реддинга. – Ритуалы и правила, и в центре всего этого – женщина».

Дин положил руку мне на плечо. Я заставила себя повернуться и посмотреть ему в глаза, надеясь, что он не заметит неприкрытой боли в моем взгляде.

Лия взглянула на Дина и меня, подошла к Майклу и обхватила его рукой за талию, притянув поближе к себе. Дин прищурился, глядя на них.

– Мы снова вместе, – сообщила нам Лия. – Очень тесно и, позволю себе добавить, очень телесно.

Я знала, что Лие не стоит верить на слово, но Слоан тут же ухватила наживку.

– Давно?

Майкл не отводил взгляда от стены.

– Помнишь, когда Лия приперла меня к стенке в Вегасе?

Мне подумалось, что Лия, может быть, и не врет.

– Вы были вместе с Вегаса, и мы не знали? – Я попыталась уложить это в голове. – Вы живете в одном доме с тремя профайлерами и снайпером-морпехом. Как…

– Скрытность, обман и великолепное чувство равновесия, – произнес Майкл, предвосхищая вопрос. Потом взглянул на Лию. – Я думал, ты не хочешь, чтобы другие знали.

– Обман тяжким грузом лежал на моей душе, – с невозмутимым видом произнесла Лия. Другими словами: она хотела отвлечь Дина, чтобы он не думал чересчур много о том, что происходит со мной, и, если она одновременно могла отвлечь Майкла от той цепочки событий, которая привела его сюда, вниз, тем лучше.

– Я не в настроении отвлекаться, – прокомментировал Майкл. Он знал Лию. Досконально. Он точно понимал, что она делает, и прямо сейчас какая-то его часть не хотела, чтобы Лия спасала его от тьмы. Он снова повернулся к стене.

– Я тебя люблю, – тихо сказала Лия. В ее голосе была какая-то особенная интонация, какая-то уязвимость. Ничего сложного, ничего лишнего, никаких обманок. – Даже если я этого не хочу.

Майкл резко развернулся, оказавшись лицом к ней.

Лия похлопала ресницами.

– Я люблю тебя, как утопающий любит воздух. Я люблю тебя, как океан любит песок. Я люблю тебя, как арахисовое масло любит желе, и я хочу от тебя детей.

Майкл фыркнул.

– Заткнись.

Лия ухмыльнулась.

– На секунду ты поверил.

Майкл изучал ее лицо, всматриваясь в то, что скрывалось за этой улыбкой, за маской.

– Может быть.

Лию было так сложно считывать, потому что она могла сказать все те же слова с той же ухмылкой вне зависимости от того, что она чувствовала на самом деле. Она сказала бы это, если бы и правда была влюблена в него. Она сказала бы это, если бы просто издевалась.

– Вопрос. – Майкл поднял указательный палец. – Я знаю, почему Лия выглядит особенно довольной собой и почему у Кэсси такое выражение лица, будто она сейчас составляет психологический портрет, и я могу сделать обоснованное предположение о том, почему Реддинг выглядит так, будто у него запор, когда Лия касается меня, но почему Слоан избегает моего взгляда и переминается с ноги на ногу, словно изо всех сил пытается не говорить чего-то, что вот-вот взорвет ее изнутри?

Слоан изо всех сил попыталась не выглядеть подозрительно.

– Существует более ста девяноста семи общеизвестных сленговых терминов для мужских гениталий! – выпалила она. А потом, не в силах сдержаться, продолжила: – А Бриггс, Стерлинг и Джуд вовсе не обсуждают там наверху, стоит ли браться за дело твоего отца!

Несколько секунд прошло в молчании.

– Как бы ни было мне больно это говорить, давайте пока отложим обсуждение неподобающего сленга. – Майкл перевел взгляд со Слоан на Лию, Дина и меня. – Может, кто-то расскажет подробнее про дело моего отца.

– Директор Стерлинг не сказал ничего конкретного. – Дин ответил спокойно, готовый вмешаться, если Майкл попытается сделать что-то необдуманное. – Он только сказал, что возникла какая-то ситуация с дочерью его делового партнера.

Майкл моргнул.

– Селин? – Имя задержалось на его губах на пару секунд. – Какого рода ситуация? – Майкл, наверное, по нашему виду понял, что мы не знаем ответа на этот вопрос, потому что в следующую секунду он упругой походкой направился к выходу из подвала.

Дин поймал его за руку, когда он проходил мимо.

– Подумай, Таунсенд.

– Я и думаю, – возразил Майкл, сделав еще шаг вперед, чтобы оказаться лицом к лицу с Дином. – А именно: я думаю, что у тебя есть три секунды, чтобы убрать свою руку, прежде чем я тебя заставлю.

– Майкл. – Я безуспешно попыталась привлечь его внимание.

– Раз, – сказал Майкл Дину.

– Надеюсь, он дальше скажет два, – задумчиво сказала Лия, обращаясь к Слоан. – Ничто так не демонстрирует мужественность, как неуместный гнев и счет до трех.

Это сбило напор Майкла достаточно, чтобы он действительно остановился.

– Селин Делакруа – единственный человек в моей жизни до программы, кому было хоть сколько-то не все равно, кто был способен увидеть, что за человек на самом деле великий Тэтчер Таунсенд, – сообщил он Дину. – Если она в опасности, я возьмусь за это дело. Если мне нужно будет для этого разобраться с тобой, я разберусь.

– Мы все займемся. – Агент Бриггс, спускавшийся по лестнице в подвал, не стал ходить вокруг да около. Это он привел Майкла в программу. Он определенно знал, что за человек Тэтчер Таунсенд.

Зачем тогда ему отправлять Майкла обратно? Почему Джуд согласился? Тот факт, что агента Стерлинг с ними не было, навел меня на мысль, что она осталась при своем мнении.

– Вы что, хотите сказать, что мы сейчас снимемся с места и отправимся в лучшие районы Нью-Йорка? – Лия, прищурившись, посмотрела на Бриггса. – Вот так вот, по доброте душевной?

– Не по доброте душевной. И не потому, что директор Стерлинг считает, будто Таунсенд-старший может оказаться нам полезен в будущем. – Бриггс посмотрел на Майкла. – И даже не потому, что пропала девятнадцатилетняя девушка, хотя это по-прежнему должно оставаться для нас важным, как бы мы ни сосредотачивались на деле Мастеров.

Слово пропала подействовало на Майкла как удар.

– Тогда почему?

Почему директор Стерлинг отправляет нас на это дело? Почему Бриггс и Джуд добровольно соглашаются, чтобы Майкл снова оказался рядом со своим агрессивным отцом? Зачем бросать все, чтобы искать одну эту девушку?

Я почувствовала ответ нутром еще до того, как Бриггс произнес его вслух.

– Потому что полиция считает, что Селин похитили восемь дней назад.

Сердце гулко заколотилось в груди. Восемь дней с прошлой даты Фибоначчи. Пять дней до следующей.

– Двадцать первое марта. – У Слоан слова застревали в горле. – 3/21.

– Эта девушка исчезла в дату Фибоначчи. – Лия, видимо, почувствовала, что Бриггс чего-то недоговаривает, потому что она наклонила голову набок и спросила: – И что еще?

Долгая пауза.

– Она исчезла в дату Фибоначчи, – повторил Бриггс, – и все место преступления было облито керосином.

Ты

Запах горящей плоти пристает навсегда. Пепел разлетается по воздуху. Раны превращаются в шрамы. Боль стихает. Но запах остается навсегда.

Отгоняя его, ты концентрируешься. Тебе знаком этот медленный и болезненный танец. Ты знаешь правила. Но, когда колесо вращается, музыка меняется. Ты это слышишь. На этот раз ты знаешь кое-что, чего не знают другие.

Ты знаешь ее.

Глава 6

Возможно, Селин Делакруа была еще жива. Возможно, ее саму еще не облили керосином. Возможно, человек, который похитил ее из ее собственного дома, не сжег ее заживо двадцать первого марта.

Но мы не могли рисковать, надеясь на это. Вся команда – а также агенты Старманс и Вэнс – вылетели в Нью-Йорк на частном самолете меньше чем через час.

Бриггс, сидевший в передней части салона, посмотрел на часы. По другую сторону от центрального прохода агент Стерлинг пролистывала копию дела, как будто к этому моменту уже не выучила его наизусть. То, насколько упорно они избегали смотреть друг другу в глаза, вероятно, заинтересовало бы меня, если бы я не была сильнее сосредоточена на том, что Селин Делакруа могла оказаться первой жертвой – из девяти.

Я ощущала, как этот груз давит на меня, не дает дышать. Дин, сидевший рядом, коснулся моей руки кончиками пальцев.

«Каждый раз, когда он коснется твоей руки, – услышала я шепот Дэниела Реддинга в своей памяти, – каждый раз, когда ты коснешься его шрамов…»

Я отдернула руку.

– Кэсси?

– Все в порядке, – ответила я и принялась рассматривать остальных попутчиков, вернувшись к детской привычке анализировать других. Майкл занял отдельный ряд, Слоан и Лия – рядом, через проход. Ближе к передней части салона, за Стерлинг и Бриггсом, агент Вэнс – невысокий, собранный, дотошный, под сорок – и агент Старманс – недавно развелся, несчастлив в любви, очень неуютно чувствует себя рядом с подростками, которые видели больше, чем следовало бы, – ждали приказов. Они были в команде Бриггса еще до того, как я присоединилась к программе, но путешествовать с нами стали только после Вегаса.

Когда каждый из нас превратился в потенциальную мишень.

Оставался Джуд. По тому, как он сидел, чувствовалось, что он при оружии. Самолет вышел на крейсерскую высоту, прежде чем я успела как следует обдумать почему.

Агент Стерлинг встала и, отложив папку, обратилась к цифровой версии материалов, которые появились на плоском экране в передней части салона.

– Селин Элоди Делакруа, девятнадцатилетняя дочь Реми и Элизы Делакруа. – Агент Стерлинг начала брифинг, словно в этом дне – и в этом деле – не было совершенно ничего необычного. – Реми – управляющий хедж-фонда. Элиза руководит семейной благотворительной организацией.

Агент Стерлинг не упоминала о Мастерах – или о связях семьи Делакруа с Майклом. Я последовала ее примеру, отбросив догадки, чтобы сосредоточиться на фото на экране. По первому впечатлению Селин Делакруа была из тех девушек, которые выглядят элегантно в чем угодно и при этом так, будто сами они считают, что элегантность переоценена. На первом фото ее волнистые черные волосы были уложены слоями, так что самые длинные пряди падали на грудь, а самые короткие едва доставали до подбородка. Черное коктейльное платье обтягивало фигуру, а золотой медальон – скорее всего, антикварный – подчеркивал насыщенный цвет ее коричневой кожи. На втором фото темные волосы Селин окружали ее голову облаком нескончаемых кудрей. Черные брюки. Белая блузка. Красные туфли. Мое сознание продолжало подмечать детали, а я перевела взгляд на последнее фото. Густые кудри Селин убраны в свободный узел на макушке, а белая рубашка приспущена с плеч, так что под ней видна белая майка.

Ты носишь однотонную одежду без узоров и рисунков. Ты всегда осознаешь присутствие камеры.

Агент Стерлинг продолжила:

– Об исчезновении Селин сообщила ее соседка по комнате – Селин не вернулась в кампус после весенних каникул.

– Какой кампус? – спросил Майкл. Интересно, почему он спросил. Почему, если они с Селин были так близки – почему он не знал?

– Йель. – На вопрос Майкла ответил агент Бриггс. – Судя по результатам опроса свидетелей, друзья Селин ожидали, что она отправится с ними на каникулах в тур в Сент-Люсию, но она отменила поездку в последний момент и вместо этого поехала домой.

«Почему? – подумала я. – Кто-то тебя попросил? Что-то случилось?»

– Об исчезновении жертвы сообщила соседка по общежитию. – Слоан поставила ноги на сиденье и оперлась подбородком на колени. – Статистически маловероятно, что подобное сообщение было сделано сразу же. Процент студентов, которые с опозданием возвращаются после каникул, повышается нелинейно по мере того, как учебный год приближается к своему завершению.

Агент Стерлинг поняла, что в словах Слоан о статистике скрывался вопрос.

– О ее исчезновении сообщили вчера утром, после того как соседка Селин не смогла связаться с ней в течение трех дней, а мистер и миссис Делакруа подтвердили, что дочь не общалась с ними уже несколько недель.

У Майкла дернулся мускул на подбородке.

– Они не знали, что она собралась домой, да?

– Не знали, – ровным голосом ответил агент Бриггс. – Похоже, родители Селин в это время были за границей.

Я сопоставила это с информацией о том, что жертва в последнюю минуту решила поехать домой. Ты знала, что никого не будет? Может, родители даже не сказали тебе, что уехали?

– Если о ее исчезновении сообщили только двадцать восьмого… – Слоан быстро посчитала и задала главный вопрос: – Откуда мы знаем, что она исчезла двадцать первого?

Агент Стерлинг переключилась на следующий слайд презентации.

– Записи охранной системы, – пояснила она, запуская воспроизведение.

– Двенадцать камер, – мгновенно подсчитала Слоан. – Судя по их зоне покрытия и длине коридоров, предполагаю, что площадь дома составляет более восьмисот квадратных метров.

Стерлинг увеличила запись с одного из экранов – кажется, это была домашняя художественная студия. Селин Делакруа была в кадре – ровно посередине. Была видна и дата – 21 марта.

Ты что-то рисовала. Наблюдая за Селин, я попыталась еще глубже погрузиться в ее точку зрения. Для тебя рисовать – это действовать всем телом. Ты будто танцуешь. Для тебя живопись – как боевое искусство. Запись была черно-белой, но в прекрасном разрешении. Ты вытираешь пот со лба тыльной стороной ладони. Твои руки и лицо перепачканы краской. Ты делаешь шаг назад…

Внезапно запись переключилась. В одну минуту Селин была в кадре, рисовала, а в следующую повсюду валялось разбитое стекло. Сломанный мольберт на полу. Беспорядок вокруг.

А Селин исчезла.

Глава 7

Остаток перелета Стерлинг и Бриггс провели, показывая нам фотографии места преступления и рассказывая факты, касающиеся дела. Было ясно одно: жертва сопротивлялась.

Она оказалась сильнее, чем ты ожидал. Я переключилась с точки зрения Селин на неизвестного субъекта. Ты либо потерял контроль, либо изначально себя не сдерживал. Ты оказался не готов. Оказался недостоин.

Здесь в равной степени присутствовали и догадки, и профайлинг. Мне нужно было увидеть место преступления вживую. Мне нужно было стоять там, где стояла Селин. Мне нужно было узнать о ней больше – увидеть ее спальню, рассмотреть ее картины, понять, как именно она боролась.

– Нашей оперативной базой станет ближайшее конспиративное убежище. – Самолет пошел на посадку, и Бриггс изложил нам дальнейший план. – Агент Старманс и Джуд сопроводят прирожденных туда. Агент Вэнс, вы поедете с нами.

С нами – то есть с Бриггсом и Стерлинг. Они изучат место преступления и ключевых действующих лиц, прежде чем нас подпустят к делу.

– Не самый удачный момент, чтобы напомнить, что мне вот-вот исполнится восемнадцать? – спросил Майкл. Он заговорил впервые с того момента, как агент Стерлинг закончила брифинг. Для Майкла это, вероятно, был рекорд. – Реддингу восемнадцать. Бог знает, когда на самом деле родилась Лия, но думаю, мы можем согласиться, что и она не настолько хрупкая, чтобы дотрагиваться до нее исключительно в белых перчатках.

– Не могу не отметить, что ты не упомянул Кэсси или меня, – нахмурившись, сообщила Майклу Слоан. – Мне не важно, белые или цветные у вас перчатки. Они все равно сохраняют тепло на двадцать три процента лучше.

– Никто из вас не поедет с нами. – Агент Бриггс привык раздавать приказы. – Вы пятеро отправитесь в безопасный дом. Мы будем держать вашу работу в секрете и сначала позаботимся о том, чтобы обеспечить сохранность места преступления.

– Значит, как я слышу, – ответил Майкл, когда самолет коснулся взлетной полосы, – сейчас удачный момент, чтобы напомнить вам, что я единственный, кто знает Селин, семейство Делакруа и местную полицию?

– Угадаю с одной попытки, как именно Таунсенд познакомился с местной полицией, – пробормотал Дин.

Спор продолжился, когда мы сошли с самолета, и в конце концов Бриггс рявкнул:

– Майкл, какова вероятность того, что я передумаю?

– От ничтожной до нулевой? – невозмутимо предположил Майкл.

– От бесконечно малой до нулевой, – уточнила Слоан.

Майкл пожал плечами и спустился по трапу на взлетную полосу.

– Какова вероятность того, что я совершу какую-нибудь глупость, если вы не разрешите мне пойти, агент Штаны-в-обтяжку?

Бриггс не ответил, и это показывало, что угроза Майкла достигла цели. Агент Стерлинг встала перед Майклом, прежде чем он успел сказать что-нибудь еще.

– Бриггс понимает больше, чем ты думаешь, – мягко сказала она. Никаких пояснений она не добавила, но я задумалась о том, каким было детство Бриггса и не довелось ли ему на собственной шкуре понять, каким отцом может быть человек вроде Тэтчера Таунсенда.

Последовало долгое молчание – Майкл решил проигнорировать любые эмоции, которые он прочел на лице Стерлинг.

Агент Старманс, которому уже несколько раз приходилось охранять нас за последние десять недель, откашлялся.

– Я бы правда предпочел, если бы вы не заставляли меня тратить весь день на то, чтобы заставить вас остаться дома, – сказал он Майклу.

Майкл ослепительно улыбнулся ему.

– А я предпочел бы, если бы вы не использовали сервисы для знакомств с рабочего телефона. – Он подмигнул онемевшему агенту. – Расширенные зрачки, легкая улыбка, видимые страдания по поводу того, как напечатать нужное сообщение. Каждый раз это невозможно не заметить.

Старманс захлопнул рот и отошел, встав рядом с агентом Вэнсом.

– Ну, это было просто издевательство, – прокомментировала Лия.

– С чьей стороны? – возразил Майкл. – С моей?

Я знала его достаточного хорошо, чтобы понимать: если он решит совершить какую-то глупость, Старманс его не удержит. Когда тебе больно, ты причиняешь боль себе. Я хотела остановиться на этом, но не могла, потому что отчетливо понимала, откуда у Майкла это стремление к саморазрушению. Если ты не можешь помешать удару, ты заставляешь этого человека ударить тебя, чтобы, по крайней мере, понимать, когда это случится. Чтобы знать, чего ожидать.

Отвернувшись от Майкла до того, как он успеет прочитать мое лицо, я увидела ряд сверкающих черных внедорожников, припаркованных на краю частного аэродрома. Четыре «Мерседеса». Присмотревшись поближе, я увидела, что в замках зажигания ключи и все четыре автомобиля набиты содовой и свежими фруктами.

– А горячих орехов нет? – сухо прокомментировала Лия. – И это они называют гостеприимством!

Майкл как можно беззаботнее улыбнулся ей.

– Уверен, папа исправит любые недочеты. Мы, Таунсенды, гордимся нашим гостеприимством.

Папа обеспечил транспорт. Четыре внедорожника в ситуации, где хватило бы двух. Я старалась не придавать особого значения тому, что Майкл обозначил себя и отца как одно целое, будто мужчины Таунсенды были в первую очередь Таунсендами, а все остальное оставалось второстепенным – как бы далеко они ни оказывались от дома.

– Мы не почетные гости, – коротко ответил Бриггс. – Мы не клиенты, на которых Тэтчеру Таунсенду нужно производить впечатление. Это федеральное расследование. Местное отделение вполне способно было обеспечить нас машиной.

Слоан подняла руку.

– В этой машине были бы три ряда подушек безопасности, семискоростная автоматическая трансмиссия и двигатель на пятьсот пятьдесят лошадиных сил?

Лия подняла руку.

– В этой машине были бы горячие орехи?

– Хватит, – заявила Стерлинг. Она повернулась к Майклу: – Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мне безразлично гостеприимство твоего отца, за исключением того, что оно отлично показывает, какой он самовлюбленный и склонный к ненужным жестам человек, который, кажется, предпочел забыть, что мы уже заглянули за фасад. Мы знаем, что он собой представляет.

– За фасад? – с пафосом ответил Майкл, направляясь к самому дальнему внедорожнику. – Какой такой фасад? Мой отец первым бы вам сказал: с Таунсендами что видишь, то и получаешь. – Он вытащил ключи из замка зажигания и подбросил их в воздух, а затем лениво поймал. – Судя по тому, как изогнулись губы агента Стерлинг, не говоря уже о впечатляюще глубокой морщине на лбу агента Бриггса, это работает. Я делаю вывод, что ФБР не примет жест доброй воли со стороны дорогого папеньки. – Майкл еще раз подбросил ключи. – А я приму.

Он явно пытался спровоцировать Стерлинг и Бриггса вступить в спор.

– Я сяду спереди. – Джуд умел выбирать, когда стоит вступать в конфликт, а когда – нет. Интуиция подсказывала, что он в каком-то смысле понимал: для Майкла принять подарок отца – все равно что выдержать удар.

Ты принимаешь то, что он тебе дает. Принимаешь, принимаешь, принимаешь – потому что можешь. Потому что от тебя ожидают, что ты будешь отвергать его подарки из чувства противоречия. Потому что ты возьмешь у него все, что сможешь.

Майкл поймал мой взгляд. Он всегда замечал, когда я анализировала его. После долгого молчания он заговорил:

– Похоже, мы поедем в конспиративное укрытие. Джуд сядет спереди. Лия? – Он бросил ей ключи. – Ты поведешь.

Глава 8

Ехать с Лией – все равно что играть в русскую рулетку. Она любила скорость и пренебрегала правилами. Мы едва добрались до конспиративного дома живыми.

Майкл поежился.

– Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мне крайне нужно либо выпить по-взрослому, либо посмотреть трансляцию того, как Стерлинг и Бриггс закапываются в это дело.

Агент Старманс открыл рот, чтобы ответить, но Джуд быстро покачал головой. Мы были на месте. Мы были под вооруженной охраной. Мы были в безопасности. Джуд понимал так же хорошо, как и я, что, если предоставить Майкла самому себе, он ненадолго задержится в этом состоянии.

В последний раз, когда ты ездил домой, ты вернулся в синяках и потерял контроль. Я невольно вернулась мыслью к тем моментам, пока Джуд настраивал аудио и видео. А теперь пропала девушка, которую ты знаешь. Возможно, один из так называемых Мастеров сжег ее заживо.

Через несколько минут вид с камеры, прикрепленной к лацкану пиджака Бриггса, появился на экране планшета. Мы видели то же, что видел Бриггс, и единственное, о чем я могла думать, пока они со Стерлинг выходили из своего фэбээровского внедорожника, было то, что, если это дело не удастся раскрыть быстро, нам всем вряд ли удастся долго сдерживать Майкла, не давая ему скатиться по наклонной.

Дом Делакруа был современным и просторным. А еще, как мы вскоре узнали, пустым. Родители Селин, видимо, решили встретиться с ФБР на более нейтральной территории.

– Дом, милый дом. – В голосе Майкла промелькнула сардоническая интонация, когда через несколько минут в кадре появился дом, соседний с жилищем Делакруа.

«Большой. – подумала я. – Традиционный. Богато украшенный».

– Большинство называет его Таунсенд-Хаус, – небрежно сказал Майкл, но я предпочитаю думать о нем как о Таунсенд-Мэнор.

Чем больше Майкл шутил, тем сильнее сердце подскакивало к горлу от тревоги за него. Ты считал, что покончил с этим местом. Ты считал, что свободен.

– А это орудийная башня? – спросила Лия, разглядывая здание. – Люблю, когда мужчина может похвастаться орудийной башней.

Если Майкл собрался отпускать шуточки про собственный личный ад, Лия найдет способ его превзойти. Они оба за прошедшие годы достаточно напрактиковались делать вид, что самые важные вещи не имеют никакого значения.

На экране Бриггс и Стерлинг подошли к парадному крыльцу. Бриггс позвонил в дверь. Раз, Миссисипи. Два, Миссисипи. Массивная дверь из красного дерева отворилась.

– Агент Бриггс. – Дверь открыл мужчина с густыми темно-коричневыми волосами и голосом, который приковывал внимание: богатый, теплый баритон. Он вытянул руку и похлопал агента Бриггса по плечу. – Понимаю, вы не можете в полной мере оценить, на что мне пришлось пойти, чтобы вы оказались здесь, но, если бы я не сделал все возможное, чтобы помочь Реми и Элизе в такой момент, я бы себя никогда не простил. – Он повернулся к агенту Стерлинг. – Мэм, – произнес он, протянув руку. – Тэтчер Таунсенд. Рад знакомству.

Стерлинг приняла рукопожатие, но я догадывалась, что она не одарила его даже подобием улыбки.

– Прошу, – гладко произнес Таунсенд, отходя от порога. – Входите.

Это был отец Майкла. Я попыталась уложить в голове этот факт. Подобно Майклу, он излучал уверенность, непреодолимое очарование, весомость. Я ожидала, что что-то в его поведении спровоцирует моего внутреннего профайлера, что будет какой-то намек, пусть даже самый мелкий, что человек, открывший дверь, на самом деле чудовище.

– Он еще не соврал, – сообщила Майклу Лия.

Майкл страдальчески улыбнулся.

– Если веришь в каждое свое слово, это не ложь.

Я ожидала, что Тэтчер Таунсенд окажется человеком, который подавляет окружающих своим весом, который стремится владеть, обладать, контролировать. Я ожидала увидеть кого-то вроде отца Дина или отца Слоан. По крайней мере, я ожидала, что демоны этого человека будут невидимы для среднего человека, но не для меня.

Ничего.

– Что ты можешь рассказать нам о деловом партнере отца? – спросил Дин Майкла, пока на экране обменивались приветствиями.

– Реми Делакруа? – Майкл пожал плечами. – Он любит красивые вещи и красивых людей. Он любит держать все под контролем. И, бог знает почему, он любит моего отца. Эти двое вели совместные дела еще до того, как я родился. Реми хмурится, когда огорчен, срывается, когда зол, и гоняется за любой юбкой.

Что видишь, то и получаешь. Недавно Майкл произнес эти слова, подражая отцу. Но это была ложь. Тэтчер Таунсенд не был прозрачным. Если бы отца Майкла было так же легко прочитать, как Реми Делакруа, Майкл никогда не стал бы человеком, который может прочитать внутренний мир человека в одно мгновение.

– Значит, ты говоришь, мы быстро поймем, если Делакруа как-то связан с исчезновением дочери. – Я сосредоточилась на этом, надеясь подтолкнуть и Майкла поступить так же.

– Я говорю, что Реми и волоска на голове Селин не тронет. – Майкл сосредоточенно смотрел на экран. – Как я и сказал, ему нравятся красивые люди, а СеСе была прекрасна с самых юных лет.

Лия не застыла, не подала виду, даже не отстранилась от Майкла. Но она не могла не услышать правду в этих словах. Она не могла не услышать, с каким восторгом Майкл называл Селин Делакруа СеСе.

– Вы получите любые ресурсы, которые вам потребуются. – Слова Реми Делакруа снова заставили меня посмотреть на экран. Делакруа выглядел как тень отца Майкла – чуть ниже ростом, чуть менее выразительное лицо, более крепкое телосложение. – Не важно, сколько это будет стоить. Не важно, какие законы вам придется нарушить. Верните мою девочку домой.

Агент Стерлинг не стала напоминать ему, что нарушать закон – не по части ФБР. Вместо этого она обратилась к нему с вопросом, который должен был оказаться простым:

– Расскажете нам о Селин?

– Что тут рассказывать? – ответил Делакруа с явным раздражением. – Ей девятнадцать лет. Чертова студентка Йеля. Если вы пытаетесь сказать, что она сама в этом…

Жена, сидевшая рядом, положила ладонь ему на руку. Из материалов дела я знала, что Элиза Делакруа старше мужа, что она преподавала экономику в вузе из Лиги Плюща и обладала соответствующими связями. Когда Реми перестал возмущаться, Элиза взглянула на отца Майкла, и после небольшой паузы Тэтчер налил своему деловому партнеру выпить.

– Что ты видишь? – спросила я у Майкла.

– В лице Реми? Возбуждение. Отчасти ярость, отчасти страх, отчасти справедливое возмущение. Но не вина.

Я задумалась о том, сколько родителей не почувствовали бы вину, если бы обнаружили, что дочь исчезла неделю назад и никто даже не заметил.

– Селин независимая, – сообщила агентам Элиза Делакруа, пока ее муж наливал себе выпить. Она была элегантной афроамериканкой с высокой, гибкой фигурой, как у дочери, и с плечами, которые она всегда держала прямо. – Легко увлекается, но не способна сосредоточиться надолго. Она унаследовала отцовский темперамент и мою порывистость, но изо всех сил старается скрывать последнее.

То, как это женщина упомянула темперамент отца Селин в разговоре с ФБР, привлекло мое внимание. Ты наверняка знаешь, что родители всегда оказываются в числе подозреваемых в подобных делах. Либо тебе нечего скрывать, либо ты просто готова пожертвовать мужем.

– Элиза всегда все контролирует, – сообщил Майкл. – Мужа, свои эмоции, впечатление, которое производит семья. Единственное, что неподвластно ее контролю, – Селин.

– Она скучает по дочери? – спросил Дин, не отводя взгляда от экрана.

Майкл долго молчал, наблюдая за Элизой Делакруа. Ее голос оставался ровным. Она неизменно контролировала выражение лица.

Наконец Майкл сформулировал ответ на вопрос Дина:

– Она сломлена. Напугана. Ее пожирает вина. И отвращение – к мужу и к себе.

– К Селин? – тихо спросила я.

Майкл не ответил.

На экране агент Бриггс занялся установлением последовательности событий, а я попыталась представить себя на месте Селин, которая выросла с отцом, сказавшим, что ему нечего о ней рассказывать, и с матерью, которая упомянула в первую очередь темперамент и порывистость дочери.

Независимая. Увлеченная. Упрямая. Глядя на фотографии Селин, я могла уловить сходство с Элизой. Простые цвета, а не узоры. Ты рисуешь, словно танцуешь, рисуешь, словно сражаешься, – и смотришь в камеру, словно знаешь все секреты мира.

Тем временем Тэтчер Таунсенд приготовил еще два напитка – один для Элизы и один для себя. Я впервые задумалась о том, где все это время была мать Майкла. И еще я не понимала, почему Реми и Элиза решили разговаривать с ФБР в доме Таунсендов.

– Что чувствует твой отец? – спросила я Майкла. Мне неприятно было задавать этот вопрос, но я понимала – мы должны работать так же, как с любым другим делом.

Майкл просканировал лицо отца. Тэтчер держал в руке бурбон со льдом, но не пил. В следующую секунду Майкл уже писал сообщение агенту Бриггсу.

– Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на отца, Колорадо? – спросил он голосом, совершенно лишенным эмоций, словно то, что он увидел в лице Тэтчера Таунсенда, лишило его способности ощущать, оглушило что-то внутри, как стоматолог обезболивает, перед тем как удалить погибший зуб. – Под этим печальным выражением скрыта ярость. Обида. Чувство, что оскорбили его лично.

Оскорбили – чем? Тем, что кто-то забрал Селин? Тем, что в его доме ФБР?

– И каждый раз, когда кто-то произносит имя СеСе, он чувствует то же, что чувствовал всегда, каждый раз, когда смотрел на Селин Делакруа с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. – От слов Майкла что-то сжалось глубоко внутри меня. – Голод.

Ты

Ты знаешь Семерых так же хорошо, как они знают тебя. Их сильные стороны. Их слабости. Жажду, с которой Мастера стремятся к власти. Они осыпают тебя бриллиантами – один за каждую жертву. Каждое жертвоприношение. Каждый выбор.

Бриллианты и шрамы, шрамы и бриллианты. Мужчины, которых ты превращаешь в прекрасные, смертоносные орудия, выходят в мир. Они живут своей жизнью. Они процветают.

Они убивают.

Для тебя.

Глава 9

Голод – это не эмоция. Это потребность. Глубоко укорененная, биологическая, примитивная потребность. Я не хочу даже думать о том, что может заставить взрослого мужчину смотреть так на девочку-подростка, почему Тэтчер Таунсенд может чувствовать себя лично оскорбленным из-за того, что кто-то похитил дочь друга семьи.

– Перчатки. – Агент Стерлинг протянула нам по паре. Они с агентом Бриггсом не ответили на сообщение Майкла. Вместо этого агент Старманс сообщил, что нам наконец разрешено посетить место преступления.

Ты решила вернуться домой на весенние каникулы. Надевая перчатки, я попробовала снова переключиться на точку зрения Селин. Ты, по крайней мере, подозревала, что твоих родителей не будет дома. Я стояла у входа в студию Селин. Проход перекрывала желтая лента. Судя по виду постройки, когда-то это была каба́на^[71] или однокомнатный гостевой домик. Она стояла отдельно от основного здания, окна выходили на бассейн.

Даже от входа запах керосина казался ошеломительным.

– Признаки взлома. – Слоан останавливается рядом со мной, осматривает дверь. – Небольшие царапины на замке. С вероятностью девяносто шесть процентов дальнейший анализ покажет следы на цилиндрах замка.

– Переведи, – попросила Лия. Майкл, стоявший рядом с ней, прикрыл глаза, словно замедленно моргнул, и я пожалела, что не могу читать его эмоции так же хорошо, как он – мои.

– Замо́к был закрыт. Кто-то его взломал. – Слоан нырнула под ленту, ограждавшую место преступления, методично осматривая комнату своими голубыми глазами.

Ты заперла дверь. Я еще несколько секунд простояла на пороге, пытаясь представить Селин внутри. Ты пришла сюда порисовать и заперла дверь. Может быть, это была сила привычки – или у нее были основания запереть замо́к. Я не спеша вошла в студию, старательно обходя обозначения улик на полу.

Разбитое стекло. Сломанный мольберт. Я мысленно наложила фотографии с места преступления на расставленные на полу обозначения. Второй стол, у дальней стены, был опрокинут. Занавеску сдернули вниз, порвали. На полу капли крови, отпечаток в форме ладони на внутренней поверхности дверного косяка.

Ты боролась.

Нет, подумала я, ощущая, как сердце колотится в груди. Когда я использую слово «ты», это заставляет меня держать дистанцию. Это не то, что нужно Селин.

Я боролась. Я представила, как стою в центре студии и рисую. Я невольно приняла позу, в которой мы видели Селин перед тем, как запись с камер видеонаблюдения оборвалась. Правая рука приподнята, словно держа воображаемую кисть. Тело слегка повернуто в сторону. Подбородок приподнят, взгляд направлен на картину.

– Дверь была заперта, – сказала я. – Возможно, я услышала что-то снаружи. Может, кто-то царапался в дверь. Возможно, волосы на затылке встали дыбом.

А может, рисование настолько поглотило меня, что я не слышала ничего вокруг. Не слышала, как повернулась дверная ручка. Не слышала, как открылась дверь.

– Я действовал тихо. – Дин стоял в дверях, глядя на меня. Моим первым побуждением было забраться в голову Селин. Его первым побуждением было составлять психологический портрет неизвестного субъекта. – Настанет время и для шума, и для криков. Но сначала я должен получить то, за чем пришел.

Я видела логику в словах Дина: неизвестный субъект пришел за Селин. Она не была случайной целью. Убийца, который выбирает жертв по случаю, не стал бы нападать на девушку, защищенную навороченной системой безопасности. Только человек, который следил за ней, знал бы, что она будет здесь одна.

– Ты думал, что сможешь подкрасться и забрать меня, – сказала я, глядя на Дина. – Ты думал, что если будешь действовать достаточно тихо, то сможешь обездвижить меня прежде, чем я смогу оказать существенное сопротивление.

Ты ошибся.

Дин поднырнул под ленту и прошелся по комнате. Встав позади меня, он закрыл мне рот рукой и потянул мое тело назад. Движение было осторожным, медленным, но я позволила себе погрузиться в ощущения, которые испытывала бы Селин. Инстинктивно – и двигаясь так же медленно, как Дин, – я наклонилась вперед, ударив локтями назад, ему в живот. Кисть в руке. Я изобразила, будто ударяю его в ногу, и одновременно укусила руку, которая зажимала мне рот. Осторожно. Несильно.

Селин укусила бы похитителя изо всех сил.

Дин отстранился, и я высвободилась.

– В этот момент я уже кричу, – сказала я. – Изо всех сил. Я бросаюсь к двери, но…

Дин снова оказался у меня за спиной. Изобразил, будто хватает меня. Я ухватилась за край ближайшего стола. Если я буду держать достаточно сильно, ты не сможешь…

– Не так, – вдруг сказала Слоан, нарушая ход моих мыслей. – Судя по тому, как обломки были разбросаны на месте преступления, содержимое стола смахнули с этой стороны. – Она подошла к дальней стороне стола и изобразила, какое движение для этого потребовалось бы, взмахнув руками над ним.

Я нахмурилась. С той стороны стола?

– Может, это была не я, – продолжила я, немного помолчав. – Если я была напугана и боролась за свою жизнь, я бы бросилась к двери при первой возможности.

Если только я не искала оружие. Если только у меня не было причины считать, что я могу бороться и победить.

Руки Дина медленно сжались в кулаки.

– Я мог это сделать. – Он взмахнул руками над столом, на его загорелой шее проступила пульсирующая вена. – Чтобы напугать тебя. Чтобы наказать.

Я представила, как повсюду разлетается стекло. Это моя студия. Мое пространство. Мое убежище. Слова Дина имели смысл, только если субъект тоже об этом знал – и если он каким-то образом понимал, что Селин останется и будет бороться.

Что она не станет убегать.

Я осмотрела остальную часть комнаты, пытаясь соотнести это с тем, что видела на фотографиях с места преступления. Перевернутый стол. Сорванная занавеска. Сломанный мольберт. Ошметки картины Селин, разломанные и умирающие на столе.

– А что насчет керосина? – Пока мы были заняты профайлингом, Лия, что примечательно, молчала, но она исчерпала свой запас сдержанности.

Ее вопрос заставил меня переключиться с точки зрения Селин на точку зрения преступника. Если ты планировал похитить ее, ты бы не стал брать с собой керосин. А если ты планировал сжечь ее заживо здесь, ты бы поджег это место.

– Может, я не смог, – тихо сказал Дин. – Может, я сначала не понимал, каково это будет. – Он помолчал. – Насколько сильно мне это понравится.

Насколько сильно тебе понравится борьба. Насколько сильно тебе понравятся ее ярость, ее страх. Насколько сильно ты захочешь это продлить.

– Хорошая новость, – сказала я тихо, с горечью и страхом, – если это дело рук одного из Мастеров, она у него определенно первая.

Глава 10

Слоан еще была занята физическими уликами, но я уже увидела все, что мне было нужно, – все, что была способна увидеть. Какая-то часть меня невольно продолжала проводить параллели между этим местом преступления и тем, которое стало для меня самым первым, – маминой гримерной.

Она боролась. Она истекала кровью. Они забрали ее.

Отличие заключалось в том, что Селин похитили в дату Фибоначчи, а значит, если это было дело рук Мастеров, мы искали не пропавшую девушку, а потенциальную Пифию.

Мы искали тело.

– Я бы хотела увидеть спальню жертвы, – сказала я. Я обязана была лучше узнать Селин Делакруа, а потом вернуться сюда и снова пройтись по всем событиям, пока не найду то, что мы упускаем.

Вот чем занимались профайлеры. Мы погружались во тьму снова, и снова, и снова.

– Я отведу вас с комнату Селин. – Не дожидаясь разрешения, Майкл направился к главному зданию. Я поймала взгляд агента Стерлинг. Она кивнула, и я пошла следом за ним.

– Я подожду здесь, – сказал мне Дин.

Когда мы занимались профайлингом, я не ощущала сокрушительную дистанцию между нами, но теперь мои мысли обратились к тому, что я скрывала от него, к насмешливым словам его отца.

– Я хочу еще раз осмотреть место преступления, – продолжил Дин. – Кажется, что-то не так.

«Здесь все не так», – подумала я. А потом какой-то голос внутри прошептал: «И никогда больше не будет». Я готова отдать для раскрытия этого дела все, что у меня есть. Я буду отдавать и отдавать, пока той девушки, которой я была – и которую любил Дин, – больше не останется, пока она не исчезнет, как замок из песка, смытый приливом.

Не обращая внимания на глухую боль, которой отзывалась эта мысль, я повернулась и пошла в дом следом за Майклом. Лия пристроилась следом.

– Ты с нами? – спросила я.

Лия небрежно пожала плечами:

– Почему бы и нет? – Тот факт, что она даже не попыталась соврать о своих мотивах, заставил меня остановиться. – Не тормози, – сказала Лия, проходя мимо. – Мне бы в любом случае не хотелось оставаться наедине с Майклом в комнате его бывшей.

Майкл говорил, что Селин – единственная, кому было небезразлично, что с ним происходит. Он говорил, что она была прекрасна. Он называл ее ласковым именем. А когда Лия и Майкл время от времени сходились снова, это обычно плохо кончалось.

Каждый раз.

Мы догнали Майкла, как раз когда он остановился на пороге комнаты Селин. Встав рядом с ним, я поняла, что заставило его остановиться.

Автопортрет. Я интуитивно, без тени сомнения, поняла, что Селин нарисовала его сама. Он был огромный. В отличие от фотографий жертвы, которые я видела, на этой картине была изображена девушка, которая не выглядела элегантной и не стремилась к этому. Краска покрывала холст толстым текстурным слоем, делая картину почти трехмерной. Заметные, крупные мазки. Селин нарисовала себя по плечи. Обнаженная кожа, темно-коричневая и сияющая. И выражение ее лица…

Открытое, уязвимое, уверенное.

Майкл неотрывно смотрел на картину. «Ты читаешь ее, – подумала я. – Ты точно знаешь, что ощущает девушка на картине. Ты знаешь, что ощущала девушка, которая ее рисовала. Ты знаешь ее как себя».

– Она не использовала кисть. – Лия дала нам обдумать услышанное и продолжила: – Наша дорогая СеСе нарисовала картину ножом.

Я тут же встроила этот факт в общую картину того, что знала о Селин.

– Сколько вы готовы поставить на то, что наша Пикассо с ножом чистит кисти керосином? – спросила Лия. – Обычно используют скипидар, но вряд ли Селин Делакруа делает что-то «как обычно». Не так ли, Майкл?

– В профайлеры переквалифицировалась? – спросил он в ответ.

– Просто немного разбираюсь в искусстве, – ответила Лия. – Я шесть недель прожила в туалете музея Метрополитен, когда была бездомной.

Я подняла бровь, глядя на Лию, не в силах отличить, правда это или беспардонная ложь. Лия в ответ протолкнулась мимо Майкла в комнату Селин.

– Если Селин чистит кисти керосином, – прошептала я, думая вслух, – у нее был бы запас под рукой. Вряд ли много, но…

Но достаточно, чтобы тебе не пришлось приносить его с собой. Я остановилась. А если ты не принес его с собой, возможно, ты и не собирался сжигать ее заживо.

Это могла быть случайность. Все это – дата, керосин.

– Думаешь, ФБР не в курсе, что некоторые художники используют керосин как растворитель? – спросил Майкл, прочитав выражение моего лица. – Ты правда думаешь, что Бриггс и Стерлинг не проверили бы эту версию, прежде чем взяться за расследование?

На месте преступления запах керосина был оглушительным. Речь явно не шла о небольшом количестве – но почему-то Лия хотела, чтобы я задумалась о такой вероятности.

Почему?

Майкл переступил порог и вошел в комнату Селин. В последний раз оглянувшись на Лию, я последовала за ним.

– Еще две картины на стенах, – прокомментировала я, нарушая молчание. Селин повесила их рядом – похожиедруг на друга работы в пугающем, абстрактном стиле. Казалось, что холст слева полностью закрашен черным, но чем дольше я смотрела на него, тем четче проступало лицо, которое смотрело из темноты.

Лицо мужчины.

Оно было едва заметным – игра света и тени на картине, которая с первого взгляда не содержала ни того ни другого. Второй холст был почти пустым, лишь кое-где виднелись тени. Он казался совершенно абстрактным, но потом становилось ясно, что в этом белом пространстве скрывается изображение.

Еще одно лицо.

– Она никогда не рисовала человека целиком. – Майкл подошел к одной из картин. – Даже в начальной школе. Она отказывалась рисовать что-то кроме лиц. Никаких пейзажей. Ни одного натюрморта. Это выводило из себя учителей рисования, которых нанимали родители.

Это был первый момент, когда Майкл открылся, дав мне возможность спросить у него что-то об этой девушке, о той части его прошлого, о существовании которой мы недавно даже не знали.

– Вы знали друг друга с самого детства?

На мгновение мне показалось, что Майкл может и не ответить.

– Иногда виделись, – наконец сказал он. – Когда я не был в интернате. Когда она не была в интернате. Когда отец не заставлял меня знакомиться с сыновьями людей, более важных для него, чем деловой партнер, которого он и так кормил с рук.

Я знала, что отец Майкла вспыльчив. Я знала, что он агрессивен, почти непроницаем, богат и одержим семейной честью Таунсендов. А теперь я узнала о Тэтчере Таунсенде кое-что еще. Сколько бы ты ни зарабатывал, как бы высоко ты ни забрался по социальной лестнице, тебе всегда будет этого недостаточно. Ты всегда будешь чувствовать голод. Ты всегда будешь хотеть большего.

– Хорошие новости. – Голос Лии отвлек меня от этих мыслей. Когда мы с Майклом посмотрели на нее, она уже вынимала второе дно из ящика, который стоял в ногах кровати Селин. – Полиция забрала ноутбук жертвы, но они не нашли ее секретный ноутбук.

– Как ты… – хотела спросить я, но Лия перебила меня взмахом руки.

– После того как меня выгнали из Метрополитена, я обчищала элитные дома. – Лия поставила ноутбук на стол Селин.

– Нам нужна Слоан, чтобы взломать… – Майкл замолчал, когда Лия залогинилась в систему.

Ноутбук не был защищен паролем. Ты спрятала ноутбук, но не стала ставить пароль. Почему?

– Посмотрим, что у нас тут, – сказала Лия, открывая файлы наугад. – Расписание занятий. – Я едва успела прочитать расписание, а Лия уже открывала следующий файл. Фотография двоих детей на фоне парусной лодки. Я тут же узнала девочку – Селин. Мне понадобилось больше времени понять, что мальчик, стоящий рядом с ней, – Майкл. Ему было максимум восемь или девять.

– Хватит, – резко сказал Майкл. Он попытался закрыть фотографию, но Лия оттолкнула его. Я заметила, что на экране ноутбука проступает новое изображение.

«Не фото, – осознала я. – Видео. Анимация».

Дети на фото медленно изменялись, и вот я уже смотрела на другую, похожую фотографию – двое подростков на фоне парусной лодки.

Селин Делакруа, девятнадцать лет, и Майкл Таунсенд, каким он был сейчас.

Глава 11

– Может, поделишься со всем классом, Таунсенд? – Слова Лии звучали легковесно и насмешливо, но я всеми фибрами души ощущала, что для нее это не шутки.

Ты пошла сюда, потому что думала, что он что-то скрывает. От тебя. От всех нас.

Пока мы с Дином занимались профайлингом на месте преступления, Лия наблюдала за Майклом. Наверное, она заметила какие-то признаки. Даже если он не лгал, что-то, наверное, вызывало у нее подозрения…

Какие именно? Какие подозрения, Лия?

– Это не фотография. – Майкл пристально посмотрел на Лию. – Это цифровой рисунок. Селин взяла за основу старое фото и обработала его. Это очевидно. Ты ведь заметила, что у нее в расписании были занятия по цифровой живописи?

Я рефлекторно прокрутила в голове расписание Селин. Визуальное мышление. Смерть и апокалипсис в средневековом искусстве. Права человека – теория, практика, политика. Цвет.

– Когда ты видел ее в последний раз? – спросила Лия у Майкла. – Когда ездил домой на Рождество?

Челюсти Майкла слегка напряглись.

– Я не видел Селин почти три года. Но твоя ревность меня трогает. Правда.

– Кто сказал, что я ревную?

– Чтец эмоций сказал. – Майкл взглянул на меня. – Может, профайлер скажет детектору лжи, что это почти патология – ревновать к одной из жертв?

Жертв. Майкл, которого я знала, не был способен называть так кого-то, кто был ему небезразличен. Селин Делакруа не была для него безымянной, безличной жертвой. И еще я невольно задумывалась: если Селин не видела Майкла три года, как ей удалось так точно уловить его внешность?

– Скажи мне, что ты ничего не скрываешь. – Лия улыбнулась Майклу отточенной, идеальной улыбкой. – Давай. Рискни.

– Не собираюсь играть с тобой в эти игры, – произнес Майкл сквозь стиснутые зубы. – Дело не в тебе, Лия. И это все, черт побери, не твое дело.

Они так увлеклись спором, что не заметили, как картинка на экране изменилась снова. На этот раз на ней было только одно лицо.

Тэтчер Таунсенд.

– Майкл. – Я подождала, пока он посмотрит на меня, и продолжила: – Откуда у Селин фотография твоего отца? С чего бы ей рисовать его?

Майкл посмотрел на экран. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Таунсенд, скажи мне, что ты уверен, будто это дело как-то связано с Мастерами. – Лия решила ударить в уязвимое место. – Скажи мне, что ты не понял, что это не так, через секунду после того, как увидел место преступления.

– Через пять секунд, – ответил Майкл, пристально глядя на Лию, – я собираюсь сказать тебе, что я люблю тебя. И, если ты будешь в этой комнате, когда я это скажу, ты узнаешь.

Любит ли он ее. Или нет.

Если бы она была уверена на сто процентов, что ответ будет отрицательным, она бы не сдвинулась с места. Если бы она не желала, хотя бы отчасти, чтобы он ее любил, ей было бы все равно. Но она посмотрела на Майкла, и в ее глазах читалось что-то вроде ненависти.

А потом она сбежала.

Я смогла заговорить только через несколько секунд.

– Майкл…

– Не надо, – ответил он. – Потому что, клянусь богом, Колорадо, если ты скажешь сейчас хоть слово, я не удержусь и расскажу тебе, сочетание каких именно эмоций я прочел на твоем лице, когда тебе пришло в голову, что дело Селин может быть и не связано с Мастерами.

У меня пересохло во рту. Если Селин похитили Мастера в дату Фибоначчи, она уже мертва. Но если это дело не связано с ними, она может быть еще жива. И я…

Я не испытывала радости. Не испытывала надежды. Часть меня – больная, извращенная часть меня, которую я едва ли признавала, – хотела, чтобы она оказалась жертвой секты. Потому что, если она была их жертвой, существовала вероятность, что они оставили следы. Нам отчаянно нужна была зацепка. Мне нужна была зацепка.

Пусть даже я понимала, что Селин важна для Майкла. Пусть даже он был важен для меня.

Ты

Что-то ты помнишь. Что-то – нет. Какие-то вещи заставят тебя содрогнуться, а какие-то – нет.

Глава 12

В какой момент я стала человеком, способным испытывать разочарование из-за того, что есть шанс найти пропавшую девушку живой?

«Это цена, – подумала я, оставив Майкла одного в комнате Селин и возвращаясь на место преступления. – Цена готовности заключить сделку с любым дьяволом, заплатить любую цену».

Дин взглянул на меня и стиснул зубы.

– Что сделал Таунсенд?

– Что заставляет тебя думать, что он что-то сделал?

Дин посмотрел на меня.

– Во-первых, это Майкл. Во-вторых, он близок к истерике. В-третьих, с тех пор как Лия спустилась сюда, она изображает из себя мисс Бабочки-Цветочки, а она напускает на себя такой вид, только если издевается над кем-то или сильно расстроена. А в-четвертых… – Дин пожал плечами. – Возможно, я и не чтец эмоций, но я тебя знаю.

Прямо сейчас, Дин, я сама себя не знаю.

– Я ездила к твоему отцу. – Не знаю, чем были для меня эти слова – исповедью или епитимьей. – Я рассказала ему о нас, чтобы он рассказал мне о Мастерах.

Дин помолчал несколько секунд.

– Я знаю.

Я неподвижно смотрела на него.

– Как…

– Я знаю тебя, – повторил Дин, – и я знаю Лию, и единственная причина, по которой она сообщила бы мне, что что-то происходит между ней и Майклом, – чтобы отвлечь меня от чего-то худшего.

Я рассказала твоему отцу, что чувствую, когда ты касаешься меня. Я рассказала ему, что он преследует тебя в кошмарах.

– Не знаю, что этот монстр сказал тебе. – Дин посмотрел мне в глаза. – Но я знаю, что у него очень специфическая реакция на все прекрасное, на все настоящее – на все, что связано со мной. – Его пальцы слега коснулись края моего подбородка, затем мягко легли на затылок. – Но больше он этого не сделает, – твердо сказал Дин. – И ты ему не позволишь.

У меня сжалось сердце, но я не отстранилась от его прикосновения. Не отступила.

– Селин Делакруа была похищена не кем-то из Мастеров. – Я позволила себе ощутить тепло, исходящее от кожи Дина. Я отогнала отзвуки голоса его отца. – Не знаю как, но Майкл понял. Лия подозревала, что он что-то скрывает. И какая-то часть меня, немалая, хочет…

– Хочет, чтобы нашлась зацепка, – договорил за меня Дин. Его южный акцент показался заметнее, чем когда-либо. – Ты хочешь, чтобы мы напали на след. Но ты не хочешь, чтобы эту девушку сожгли заживо, Кэсси. Ты не хочешь, чтобы она умерла в муках. На это ты не способна.

Он говорил так уверенно, с такой верой в меня, даже после того, что я ему рассказала. Я подумала про маму, про то, как она насмерть дралась со своей предшественницей. Мы никогда не знаем, на что способны на самом деле.

Я сменила тему:

– Ты не удивился, когда я сказала, что похититель Селин – не кто-то из Мастеров.

– Я подозревал. – Дин остался внизу, чтобы еще раз осмотреть место преступления, потому что что-то казалось неправильным. Я задумалась, почему он заметил это, а я нет. Я должна была быть прирожденной. Я должна справляться лучше. Я увидела, что для нашего субъекта это первое подобное преступление. Почему я не сделала еще один шаг и не увидела, что Мастера не подпустили бы близко человека, который настолько не контролирует себя, настолько неаккуратен?

– Ты была в ее голове, – тихо сказал Дин. – А я – в голове нападающего. С ее точки зрения, не важно, выбрал ли ее напавший потому, что она была первой из девяти жертв, или потому, что она была первой и единственной. Для нее не важно, был ли в его действиях элемент ритуала или лишь страсть и злоба. Она бы в любом случае защищалась.

Я закрыла глаза, снова представляя себя на месте Селин. Ты сражалась. Ты не убежала. Ты знала субъекта. Возможно, ты была напугана, но также ты разозлилась.

– У Селин есть секретный ноутбук, – сказала я Дину. – Полиция его не заметила. И, что бы тут ни происходило, отец Майкла как-то в этом замешан.

Глава 13

– Мы понимали, что это лишь догадка. – Бриггс обращался к Стерлинг, хотя сообщили ему мы с Дином. – Но даты совпадали, образ действий преступника тоже подходил. Нужно было проверить.

– Ты так говорил, – отрывисто произнесла Стерлинг. – И директор так говорил.

Я вспомнила тот разговор. Директор Стерлинг разговаривал только с Бриггсом – не со своей дочерью и не с Джудом.

– Не своди этот разговор к обсуждению отца, – тихо сказал Бриггс Стерлинг.

– Не я это делаю, а ты. – Тон Стерлинг напомнил мне, что Бриггс был не только ее напарником, но и бывшим мужем. – Это вовсе не была догадка. Если бы ты спросил меня – если бы ты или мой отец потрудились вспомнить, что среди нас есть профайлер, – я бы сказала вам, что в действиях преступника слишком много гнева, слишком мало контроля и это не стыкуется с тем, что мы уже знаем о Мастерах.

Выводы, которые скрывались за этими словами, были как удар по голове.

– Вы знали, что это дело не связано с Мастерами? – Мой голос звучал напряженно. Вы знали, но позволили мне поверить…

– Я знала, что пропала девушка, – тихо сказала Стерлинг.

– И ты даже не подумала поделиться этими мыслями со мной? – Голос Бриггса стал жестче.

Стерлинг спокойно ответила на его взгляд.

– Ты не спрашивал. – Немного помолчав, она повернулась ко мне. Ее интонация слегка изменилась и теперь напомнила мне, что однажды она говорила, что, глядя на меня, она видит себя. – Никогда нельзя позволять себе настолько сильно фокусироваться на одной вероятности – или на одном деле, – чтобы потерять объективный взгляд, Кэсси. Когда расследование превращается в твою потребность – в мести, одобрении, искуплении, контроле… ты уже проиграла. Есть тонкая граница между тем, чтобы следовать своей интуиции и видеть то, что ты хочешь увидеть, и не мне тебя этому учить. – Она снова взглянула на Бриггса. – Всем нам приходится усваивать этот урок на своем опыте.

Ты думаешь о деле Найтшейда. Мои инстинкты профайлера работали на полную. Несколько лет назад Бриггс и Стерлинг не знали, что убийца, которого они выслеживают, – один из Мастеров. Они не знали, что, пока они преследуют Найтшейда, он охотится на их коллегу – на Скарлетт Хокинс. Дочь Джуда. Лучшую подругу Стерлинг.

– И что же за урок ты пытаешься мне преподать? – резко произнес агент Бриггс. – Не принимать решения, не обсудив их сначала с тобой? Не занимать сторону твоего отца ни по каким вопросам? Не просить Джуда мне довериться?

– Не просто так я создавала программу обучения прирожденных в обход директора, – ответила Стерлинг, сохраняя контроль над эмоциями. – Отец очень хорошо справляется со своей работой. От него за милю несет макиавеллизмом. И он может быть очень убедительным.

– Я принял решение сам, – возразил Бриггс. – Твой отец ни при чем.

– Он всегда хотел сына, – тихо сказала Стерлинг. – Целеустремленного, амбициозного, созданного по его образу и подобию.

Бриггс напрягся всем телом.

– Это из-за Скарлетт? Ты по-прежнему винишь…

– Я виню себя. – Эти слова Стерлинг прозвучали словно взрыв. – Дело не в тебе и не в отце. Дело в том, что мы не должны становиться одержимыми одним делом, одержимыми победой, настолько, чтобы переставать замечать все остальное. Скарлетт положила свою жизнь на алтарь победы, Таннер. Мастера это или нет, пусть я отправлюсь в ад, если мы позволим тому же произойти с этими детьми.

– А что насчет того, как это дело действует на Майкла? – огрызнулся Бриггс. – Приносить его психологическое благополучие на алтарь твоего чувства справедливости – это, значит, нормально?

– Ненавижу, когда мамочка и папочка ссорятся. – Лия боком подобралась ко мне. – Как ты думаешь, они разведутся? – Лия никогда не упускала случая плеснуть воду в горящее масло.

Бриггс наморщил нос.

– Бриггс и Стерлинг уже развелись, – услужливо проинформировала нас Слоан, снимая латексные перчатки и присоединяясь к стычке.

Дин вмешался прежде, чем ситуация успела усложниться:

– Речь по-прежнему о пропавшей девушке.

Именно поэтому агент Стерлинг не стала возражать, когда Бриггс решил привести нас сюда. Я подумала о Селин, о тех зловещих эмоциях, которые поднимались у меня внутри, когда я осознала, чем это дело является – и чем не является.

«Ты не хочешь, чтобы эту девушку сожгли заживо, Кэсси. – Слова Дина отдавались в моем сознании. – Ты не хочешь, чтобы она умерла в муках. На это ты не способна».

Я хотела, чтобы это оказалось правдой.

– Нам нужно найти, кто забрал Селин. – У меня сжалось горло. Я взяла Дина за руку, и наши пальцы переплелись, черт бы побрал Дэниела Реддинга и его психологические игры. – Если она жива, мы должны ее найти. А если она мертва, мы найдем, кто ее убил.

Последние два с половиной месяца я провела в подвале, разглядывая творения Мастеров. Я сидела напротив дьявола и предлагала ему сделку. Но что бы я ни делала, что бы мы ни делали, реальность такова: возможно, я никогда не найду свою мать. Даже если мы поймаем одного из Мастеров – или двоих, или троих, – возможно, бесконечный цикл серийных убийств так и не остановится.

Многое я не могла контролировать. Но что-то – могла.

– Где Майкл? – вдруг спросила Слоан. – В девяноста трех процентах случаев эмоциональных или физических конфликтов Майкл оказывается в радиусе полутора метров от места событий.

Последовало мгновение тишины, а затем агент Бриггс повторил вопрос Слоан:

– Где Майкл?

– Я оставила его в комнате Селин, – сказала я. Но не озвучила того, что должна была осознать намного раньше, – я готова поставить крупную сумму на то, что надолго он в этой комнате не задержался.

Глава 14

Куда пошел Майкл, я догадалась довольно быстро. Если он подозревал, что его отец как-то связан с исчезновением Селин, он наверняка решил встретить угрозу лицом к лицу.

– Отвези детей обратно в конспиративное убежище, – приказал Бриггс Стерлинг. – А я приведу Майкла.

– Действительно, когда Майкл вот-вот потеряет контроль, к авторитетной фигуре он уж точно прислушается, – пропела Лия. – Это совершенно точно не кончится плохо, особенно если вы начнете раздавать приказы. Ведь все знают, что люди, которые с детства были грушей для битья, лучше всего справляются с ситуациями, которые они не контролируют и в которых кто-то полностью доминирует над ними.

Отточенный сарказм Лии становился особенно эффективным, когда ее слова звучали совершенно искренне.

– И что ты предлагаешь? – резко спросил Бриггс.

– Мы вчетвером тоже поедем, – ответила она. – Разумеется. Или вы думаете, что Тэтчер Таунсенд потеряет контроль и действительно набросится на нас?

– Он не станет, – вмешался Дин. – Он ценит внешнее впечатление. – Дин помолчал. – Если бы я был Тэтчером Таунсендом и имел какое-то отношение к исчезновению Селин Делакруа, что бы я делал? Устроил бы шоу еще получше обычного.

– А если Майкл будет стараться вывести отца из себя? – возразила агент Стерлинг. – Если он будет провоцировать отца, а тот сорвется?

Что-то темное и опасное сверкнуло в глазах Дина.

– Тогда Тэтчеру Таунсенду придется сначала пройти через меня.

– Если кто-то из вас двоих начнет задавать ему вопросы, – обратилась я к агентам ФБР, прежде чем они успели отреагировать на угрозу, проступившую в словах Дина, – вероятность того, что отец Майкла сорвется, очень мала. – Лия посмотрела на меня взглядом, говорившим «Ты не помогаешь», но я продолжала: – Тэтчер высокомерен и способен на масштабный самообман. Но, если он сорвется, когда рядом не будет других взрослых, он, возможно, выдаст нужную нам информацию.

Слоан откашлялась и попробовала поддержать мою позицию:

– По моим оценкам, отец Майкла имеет рост метр восемьдесят, вес семьдесят три килограмма. – Когда стало ясно, что мы не понимаем, к чему эти числа, Слоан пояснила: – Думаю, мы сможем его одолеть.

Хлопая ресницами, Лия повернулась к Джуду, который тоже успел присоединиться к обсуждению.

– Ладно, – сказал Джуд, поразмыслив некоторое время. – Но на этот раз камеры будут на вас.

Я потянулась к звонку на двери Таунсенда, но Лия нажала на дверную ручку и, обнаружив, что дверь не заперта, вошла. Рано или поздно она заставит Майкла заплатить за представление, которое он устроил в комнате Селин, но сначала она должна его спасти.

– Выпьешь? – Услышав голос Майкла, я тут же переступила порог следом за Лией. Я услышала тихий звон – стекло о стекло – и быстро поняла, что Майкл наливает себе и предлагает кому-то еще.

Следом за Лией я прошлась по дому. Слоан и Дин – за нами. В гостиной – там, где Бриггс и Стерлинг опрашивали родителей Селин, – обнаружились Майкл с отцом.

Тэтчер Таунсенд принял бокал, который наполнил для него Майкл, и поднял его. В уголках его губ играла дьявольская симпатичная улыбка.

– Тебе следовало бы отвечать, когда я звоню, – сообщил он, произнося эти слова как тост, как семейную шутку, которую знали они оба. Глядя на Тэтчера, я видела: этот человек для всех лучший друг. Он был идеальным продавцом, и лучше всего он умел продавать себя.

Майкл поднял свой бокал и очаровательно улыбнулся отцу.

– Делать то, что следует, – не по моей части.

Когда-то Майкл определенно боялся моментов, когда маска очарования сползала, открывая истинное лицо его отца. Теперь он превращал в силу свою способность заставить его проявить свое истинное лицо.

Но Тэтчер Таунсенд продолжал, словно не замечая насмешливых интонаций в голосе Майкла:

– Как ты, Майкл?

– Красив, склонен к приступам меланхолии и сомнительным решениям. А ты?

– Всегда такой бойкий, – сказал Тэтчер, покачав головой, и мягко улыбнулся, словно они с сыном делились приятными воспоминаниями. Краем глаза он взглянул на остальных.

– Похоже, ты сегодня не один, – сообщил он Майклу. Затем старший Таунсенд обратился к нам: – Полагаю, вы друзья Майкла. Я Тэтчер. Пожалуйста, входите. Берите напитки, если только вы способны удержаться и не донести на меня в ФБР за спаивание малолетних.

Отец Майкла был притягательным. Очаровательным, дружелюбным, впечатляющим.

«Ты живешь, чтобы тобой восхищались, – подумала я, – и, сколько бы боли ты ни причинил Майклу, ты не переставал излучать это очарование».

– Майкл, дорогой… – Лия прошла вперед и встала рядом с Майклом, взяв его за руку.

– Представь нас.

В одно мгновение Лия надела маску, которую я никогда раньше не видела. Это ощущалось в том, как она держала голову, как плавно шла, как музыкально говорила. Майкл взглянул на нее, прищурился, но, видимо, понял по ее лицу, что ему еще повезло и она решила не пытаться сделать впечатление более ярким.

– Это Сэди, – сообщил он отцу, обнимая Лию за талию и произнося ее псевдоним. – А в дверях задержались Эсмеральда, Эрма и Барф^[72].

Впервые я заметила, что на лице Таунсенда-старшего промелькнуло раздражение.

– Барф? – Он взглянул на Дина.

– Это сокращение от Бартоломью, – невозмутимо соврала Лия. – В детстве наш Барф страдал от нарушения речи.

Как и я, Дин, вероятно, подозревал, что в безумии Майкла и Лии есть своя система, потому что он не произнес ни слова.

– Вопрос, – произнесла Слоан, подняв руку. – Я Эрма или Эсмеральда?

Тэтчер Таунсенд убедительно демонстрировал восхищение.

– Похоже, мой сын нашел место, которое ему как раз подходит. Простите, что моя жена не смогла присутствовать. Уверен, Майкл рассказал вам, что ее потянуло на приключения. Она руководит бесплатной клиникой здесь, в городе, но путешествует с «Врачами без границ» всегда, когда у нее появляется возможность.

Было сложно представить Тэтчера женатым на ком-то, кроме светской львицы. Интуиция подсказывала, что он упомянул, будто жену «потянуло на приключения», исключительно чтобы наказать сына за то, что тот не выдал ему наши подлинные имена. Кулаки – не единственное твое оружие. Ты человек большого ума – если только сын не заставляет тебя превратиться в нечто иное.

– Мы бы хотели задать несколько вопросов о Селин Делакруа. – Дин первым решил перейти к делу.

– Ну, Барф, – с упреком произнес Майкл. – Дай человеку хотя бы допить.

Тэтчер, не обращая внимания на сына, сосредоточился на Дине.

– Прошу, задавайте любые вопросы. Хотя мой сын стремится превратить все в шутку, могу заверить вас, что семья Селин и я сам относимся ко всему очень серьезно.

– Почему? – спросила Слоан.

– Боюсь, я не улавливаю.

– Почему вы относитесь к этому настолько серьезно? – Слоан наклонила голову набок, пытаясь свести вычисления. – Почему именно вы обратились в ФБР?

– Я знал Селин с тех пор, как она родилась, – ответил Тэтчер. – Ее отец – один из моих лучших друзей. Неудивительно, что я решил помочь.

Я заметила быстрое движение – Лия выпрямила указательный палец, держа его около бедра – указывая вниз, словно тайком показывала число «один».

Это его первая ложь. Учитывая, что мы знали про Тэтчера и Реми, которые занимались общим бизнесом еще до того, как оба обзавелись детьми, я сомневалась, что Тэтчер соврал о том, что знал Селин, а значит, он врал об отношении к ее отцу. Может, ты не считаешь его другом. Может, он перешел тебе дорогу. Может, ты предпочитаешь держать врагов поближе.

– Я очень ценю, что вы хотите найти Селин. – Тэтчер обращался непосредственно к Майклу. – Я тоже, но, сынок, ты не туда пришел искать эти ответы.

– Не в том месте, не в то время. – Майкл отпил немного. – Я на этом вроде как специализируюсь.

Я ожидала, что Тэтчер сорвется. Дин пододвинулся чуть ближе к Майклу. Но Тэтчер лишь улыбнулся и перевел взгляд с Майкла на другую цель.

– Слоан, да? – спросил он, демонстрируя, что знал наши настоящие имена с самого начала. – Я знаю твоего отца.

Некоторые люди умеют интуитивно обнаруживать чужие слабости. В это мгновение я не сомневалась, что Тэтчер Таунсенд сделал состояние именно на этом навыке. У меня скрутило желудок от мысли о том, какую боль одно упоминание отца причинит Слоан.

– У нас с Грэйсоном Шоу было несколько совместных инвестиций, – продолжил Тэтчер, произнося имя отца Слоан, словно они были старыми приятелями. – Он мне рассказывал, что ты довольно гениальна, но не упоминал, какой прекрасной девушкой ты стала.

Мне не нужна была Лия, чтобы сказать, что отец Слоан ничего хорошего о ней не говорил.

– Мне было очень жаль, – произнес Тэтчер, поймав взгляд Слоан и пристально глядя ей в глаза, – услышать о твоем брате.

Я хотела взять Слоан за руку. Но она не сжала пальцев. Ее руки безжизненно повисли.

– Нет, – возразила Лия, внезапно шагнув вперед. – Вам не было жаль. Вам, в общем-то, было все равно. И так уж вышло, когда вы сказали Майклу, что он ищет эти ответы не в том месте, единственная причина, по которой эта фраза была правдивой, – слово «эти». – Голос Лии звучал низко и растянуто. – Иногда лжец больше всего выдает в те моменты, когда говорит правду.

Что ж, перчатка была брошена. Тэтчер Таунсенд мог атаковать меня, Лию или Дина, и мы бы подыграли ему. Но он решил прицепиться к Слоан и приплел ее погибшего брата. С того момента, как мы вошли в этот дом, отец и сын вели игру, пытаясь перехитрить друг друга, пытаясь доминировать, утвердить свою власть и контроль. Теперь, когда Тэтчер использовал для этого Слоан, мне захотелось сказать ему, насколько он прозрачен.

– А за какими ответами Майкл должен был к вам прийти? – спросила я вместо этого. Иногда лучший способ поймать кого-то – дать ровно то, что этот человек хочет. В этом случае – контроль. – У вас достаточно власти. Вы держите все под контролем. Какие же вопросы ему стоит задать?

Таунсенд знал, что я ему льщу, но ему было все равно.

– Может, если вы мне намекнете, я смогу оказать вам услугу…

– Кстати, об услугах… – Майкл поставил бокал на стол. – Какие услуги оказывала вам Селин?

– Простите? – Тэтчер произнес это одновременно недоверчиво и оскорбленно. – На что именно ты намекаешь, Майкл? Какие бы разногласия между нами ни существовали, ты ведь не считаешь, что я связан с исчезновением Селин?

– Тебе всегда нравилось указывать мне, о чем думать, а о чем нет, – тихо сказал Майкл. – Я определенно не мог считать, что ты хотел сбросить меня с лестницы, или что ты и правда собирался сломать мне руку, или что ты специально удерживал меня под водой в ванной. И правда, за кого это я тебя принимаю?

Тэтчер не отреагировал ни на одно из обвинений Майкла. Он будто их даже не слышал.

– Ты и правда думаешь, что я убил Селин? Похитил ее? Что я причинил бы ей какой-то вред?

Я ощутила, как мне хочется поверить ему, хотя я и знала, что он способен на насилие. Вот какой властью над людьми обладал Тэтчер Таунсенд. Вот как убедительны были эмоции, которые выражали его голос и его лицо.

– Так, что ли, Майкл? – настойчиво повторил Тэтчер. – Думаешь, я как-то связан с ее исчезновением?

– Думаю, ты ее трахал.

Тэтчер открыл рот, чтобы ответить, но Майкл продолжал:

– Думаю, тебе надоело ее трахать. Думаю, ты заглянул к ней в день, когда она исчезла. Думаю, ты ей угрожал. Скажи, что я ошибаюсь.

– Ты ошибаешься, – сказал Тэтчер без тени сомнения. Я посмотрела на Лию, но она ничем не намекала, что это может быть ложь.

Майкл сделал еще один шаг вперед. Хотя я не могла различить ни тени гнева на лице Тэтчера Таунсенда, интуиция подсказывала, что Майкл видит, как он наблюдает за яростью, нарастающей в его отце, – из-за обвинения, из-за того, что эти слова произнес его собственный сын, из-за того, как он вывалил семейное грязное белье перед чужаками, замарав репутацию Таунсендов.

– Не говори мне, что ты слишком порядочный, слишком утонченный, чтобы спать с дочерью делового партнера. – У Майкла была специфическая реакция на ярость. Он всегда подбрасывал дров в огонь. Тэтчер Таунсенд видел себя основателем династии, человеком, который не уступает никому и никогда. Ему нужно было видеть себя таким. И Майкл точно знал, чем заплатит, если попытается это отнять.

– Можно забрать мальчишку из трущоб, – небрежно сказал он отцу, – но нельзя забрать трущобы из мужчины.

В лице Таунсенда не было ни малейшего намека, никаких признаков. Он не сжимал кулаки. Он не издал ни звука. Но в одну секунду Майкл стоял перед своим отцом, а в следующую послышался удар и Майкл уже лежал на полу.

Тэтчер отвесил ему оплеуху. Ты ударил его достаточно сильно, чтобы он упал и остался лежать. Но ты уже мысленно переписываешь историю. Ты не выходил из себя. Ты не терял контроля. Ты победил. Ты всегда побеждаешь.

Дин встал между Майклом и его отцом, а Лия наклонилась, чтобы проверить, что с Майклом.

Тэтчер Таунсенд пошел налить себе еще выпить.

– Рад видеть вас у себя дома, – сказал он, выходя из комнаты. – И сообщите мне, если вам понадобится какая-то помощь.

Глава 15

Одно дело – знать, что отец Майкла агрессивен, а другое – увидеть это своими глазами.

– Не знаю, как вы, – сказал Майкл, поднимаясь на ноги и вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони, – но я считаю, что все прошло хорошо.

Небрежный тон Майкла почти вывел меня из равновесия. Я знала, что моя жалость ему не нужна. И моя ярость тоже. И что бы я ни чувствовала, он это увидит.

– Хорошо? – повторил Дин. – Ты считаешь, что это прошло хорошо?

Майкл пожал плечами:

– В частности, тот факт, что я представил тебя своему отцу как моего хорошего друга Барфа, будет вечно жить в моей памяти.

Это не имеет значения, если не позволишь этому иметь значение. Мне было больно за Майкла, за мальчика, каким он был, за то, что ему пришлось расти в этом доме.

– Ты в порядке? – спросил Майкл у Слоан.

Она стояла рядом со мной, совершенно неподвижно, быстро дыша, бледная. Она думает об Аароне. Думает о том, что только что случилось с Майклом. О своем отце. О его отце.

Слоан сделала три крошечных неуверенных шага, а потом бросилась к Майклу и обняла его за шею так крепко, что мне показалось, будто она никогда его не отпустит.

Мой телефон зазвонил. Глядя на Слоан, обхватившую Майкла, я взяла трубку.

– Прошло совсем не хорошо. – Слова, которыми меня поприветствовала агент Стерлинг, напомнили мне, что видео и аудио транслировались ей. – Не стану спрашивать, в порядке ли Майкл, и не стану говорить, что вас предупреждала. Но я сообщу вам, что Бриггс с нетерпением ждет момента, когда Тэтчера Таунсенда притянут за рукоприкладство.

Я включила громкую связь.

– Вся группа слышит, – сообщила я Стерлинг.

На мгновение мне показалось, что она сейчас повторит свои слова об отце Майкла, но она, наверное, решила, что Майкл ее за это не поблагодарит.

– Что мы узнали? – спросила она вместо этого.

– Когда Тэтчер сказал, что Майкл ошибается, он не врал. – Лия прислонилась к огромному пианино, скрестив ноги. – Но я не могу сказать, имел ли он в виду, что Майкл ошибается во всем или в какой-то части.

Я мысленно повторила слова Майкла. Думаю, ты ее трахал. Думаю, ты заглянул к ней в день, когда она исчезла. Думаю, ты ей угрожал. Я попыталась переключиться на точку зрения Тэтчера, но вместо этого обнаружила, что смотрю глазами Майкла. Ты обвинил его, что он с ней спит. Обвинил, что он ей угрожает. Ты не говорил, что он ее похитил. Не говорил, что он вломился в ее студию или разгромил ее в припадке ярости.

– Что-то еще? – Голос агента Стерлинг отвлек меня от мыслей, но, пока Лия сообщала ей о единственной значимой лжи, которую она обнаружила, – слова Тэтчера, будто Реми один из его близких друзей, – мои мысли снова обратились к психологическому портрету Майкла.

Ты не стал с порога размахивать кулаками. Ты не выходил из себя. Ты сказал, что все прошло хорошо. Я проследила эти факты до их логического завершения: Майкл не верил, что отец причинил Селин какой-то физический ущерб. Иначе ты бы ударил в ответ.

Я посмотрела на Майкла – на проступавший на лице синяк, на то, как он стоял, как слегка отклонился от Лии.

Когда Лия требовала от тебя ответа в комнате Селин, ты сказал то, что гарантированно заставило бы ее сбежать. А когда я открыла рот, чтобы продолжить разговор…

Майкл изо всех сил старался нас оттолкнуть. Он хотел оказаться один в комнате Селин. И что-то, что он там увидел, заставило его направиться в дом отца, чтобы выпить и поговорить.

Сначала шестеренки в моей голове крутились медленно, потом ускорились. Ты не веришь, что отец похитил ее. Но ты здесь. Тогда, в комнате Селин, Майкл непринужденно называл девушку «одной из наших жертв». Он пришел сюда, чтобы поговорить с отцом, но больше был сосредоточен на том, чтобы узнать, угрожал ли отец Селин – спал ли он с ней, – чем на том, чтобы выяснить, где она сейчас.

Потому что ты уже знаешь.

Майкл взглянул мне в лицо и подошел ближе. Я снова вспомнила место преступления. Мы с Дином предположили, что разбитое стекло, сломанный мольберт, перевернутые столы, мусор на полу – результат того, что Селин сопротивлялась похитителю.

Но что, если похитителя не было? Эта возможность проросла в моем сознании. Слоан сказала, что кто-то взмахнул руками над столом, резким движением смахнув на пол все, что на нем было. Мы предположили, что это сделал неизвестный субъект – чтобы сделать Селин больно, напугать ее, доминировать над ней.

Но Селин – девушка, которая нарисовала автопортрет ножом. Она всем телом вкладывалась во все, что делала. У нее была сильная воля. Решительность. Порывистость.

– Она сама это сделала. – Я проверяла свою версию, наблюдая за реакцией Майкла на мои слова. – Вот почему ты решил, что твой отец ходил к Селин в тот день, когда она исчезла. Что-то вывело ее из себя.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. – Голос Майкла был абсолютно лишен эмоций.

– Ага, – возразила Лия. – Именно.

Ты разгромила собственную студию. Я снова переключилась на точку зрения Селин. Ты смахнула стекло со стола. Ты сломала мольберт. Ты перевернула столы. Полила все керосином. Может, собиралась поджечь. Может, хотела, чтобы пламя поглотило все, но потом остановилась, осмотрелась, осознала, как выглядят разрушения, произведенные твоей рукой.

Было похоже на сцену борьбы. Будто на тебя напали.

Возможно, этого хватило. Возможно, Селин, посмотрев на разрушения взглядом художника, задумалась о том, как сделать картину реалистичнее. Кровавый отпечаток на двери. Капли крови на ковре. Интересно, как она догадалась удалить запись с камер? И еще: как она взломала замок в собственную студию?

– Творческий вызов. – Дин продолжил с того места, где я остановилась. – Игра. Проверить, сумеет ли она обмануть всех. Увидеть, сколько…

Сколько времени им понадобится, чтобы заметить, что ты пропала.

– Кто-нибудь расщедрится и объяснит мне, что я упускаю? – Громкий голос агента Стерлинг донесся из телефона, напомнив мне, что она по-прежнему на линии.

– Майкл соврал, – ровно сказала Лия. – А Селин Делакруа – бедная психованная богатая девочка, которая похитила сама себя.

– Не говори о ней так. – Майкл отреагировал мгновенно и не думая. – Что бы она ни сделала, у нее были на то причины.

– Ты по ней сох, когда был младше? – Лия задала вопрос таким тоном, словно ответ был ей совершенно не важен. – Ухаживал за ней так же, как за Кэсси. Ты прямо вешался на нее, когда она только появилась. – Лия целилась ниже пояса. По-другому она не умела. – Убедил себя, что недостаточно хорош для нее? – тихо сказала она. – Потому что такой человек, как ты, достаточно хорош только для такого фрика, как я?

– Ты несешь чушь, – ответил Майкл.

– Ты ее любишь? – спросила Лия. Ее голос сочился сладостью, будто сироп.

Я видела, как терпение Майкла истончается. Он провел большим пальцем по окровавленной губе и посмотрел на Лию.

– Дольше и сильнее, чем я любил тебя.

Глава 16

Мы нашли Селин Делакруа на следующее утро – она сидела на краю причала, в двух часах езды от дома, – там, где они с Майклом фотографировались много лет назад. Стоя рядом со мной, Дин наблюдал, как Майкл подошел к краю причала – к Селин. Мне было не видно, как изменилось выражение ее лица, когда она заметила его. Мне не было слышно, что он ей сказал и что она ответила. Но я распознала момент, когда боец в Селин уступил место кому-то другому.

Кому-то более уязвимому.

– Вот что случается, когда они вместе, – сказал Дин, и я поняла, что он не про Майкла и Селин. – Майкл точно знает, что чувствует Лия. Лия может распознать каждую его ложь. Они причиняют боль друг другу, причиняют боль самим себе.

Я подумала обо всем, что произошло. Стычка Майкла с отцом, ссора с Лией, осознание, что нас отвлекли от поисков похитителей моей матери для расследования дела, которое оказалось далеко зашедшим пранком. Мы занимались этим делом меньше суток, но казалось, что это уже слишком долго.

День до дня рождения Майкла. Три дня до второго апреля. Наблюдая за тем, как Майкл присел рядом с Селин, я ощутила, как мысленно снова начинаю обратный отсчет к следующей дате Фибоначчи.

– Расслабься, Дин, – сказала Лия, подходя к нам сзади. – Я в порядке. Мы нашли девчонку. Решили проблему. Если думаешь, что я буду сходить с ума из-за Майкла Таунсенда, мне явно не слишком хорошо удается изображать хладнокровную тварь.

Майкл не стал пересказывать нам, что сказала Селин. Не рассказал, объяснила ли она, что сделала и почему и чего рассчитывала этим добиться. К середине утра мы уже летели обратно, прихватив с собой тонны эмоционального багажа.

Бриггс не сказал Стерлинг ни слова насчет того, что она с самого начала понимала: дело не имеет никакого отношения к Мастерам.

Стерлинг не сказала Бриггсу ни слова о том, как он послушно подпрыгнул, стоило только его отцу отдать команду и указать высоту.

Майкл и Лия не признавали, что обменялись немалым количеством обидных слов.

Я не рассказала Дину о том, что в предыдущую ночь видела во сне его отца, свою мать, кровь на стенах и кровь на ее руках – и на моих.

Как только мы поднялись в воздух, Джуд отвел меня в задний конец салона. Сел на одно сиденье и кивнул на соседнее. Я села. Несколько секунд мы не говорили ничего, словно сидели рядом на переднем крыльце дома в Куантико, наслаждаясь утренним кофе и редкими мгновениями тишины.

– Знаешь, почему я согласился взяться за это дело? – наконец сказал Джуд.

Я обдумала этот вопрос. Ты хочешь добраться до Мастеров так же сильно, как я. Они убили его дочь. Но хотя это дело казалось связанным с ними, интуиция подсказывала, что Джуд – в отличие от директора и агента Бриггса – внимательно наблюдал за агентом Стерлинг в течение всего разговора.

Он не поддерживал решение Бриггса. Он поддерживал ее.

– Девушка пропала. – Я повторила слова агента Стерлинг, которые та сказала днем раньше. – Девушка, которую Майкл знал.

– Майкл возвращался сюда. – Джуд никогда не сомневался в этом – ни на секунду. – А если один из моих детей падает в эмоциональную кроличью нору вроде этой, он – или она – не останется в одиночестве.

Джуд дал мне осмыслить эти слова, а потом сунул руку в сумку и вытащил папку.

– Что это? – спросила я, когда он протянул ее мне.

– Материалы, которые кто-то очень старательно пытался скрыть, – ответил он. – Пока вы любезничали с мисс Делакруа сегодня утром, один из контактов Ронни откопал вот это.

Ронни – сокращенно от Вероника – то есть агент Вероника Стерлинг.

– Заключенный по имени Роберт Миллс. – Джуд говорил отрывисто, а мои пальцы уже потянулись к краю папки. – Обвинен в убийстве бывшей жены. Убит в тюрьме незадолго до оглашения приговора.

Человек, с которым общался Реддинг. Я крепче сжала край папки. Тело его жены так и не нашли. Ее забрали, как мою мать.

Я открыла папку. Джуд коснулся моего подбородка, и его загрубевшие пальцы мягко заставили меня повернуться к нему.

– Кэсси, девочка, не спускайся в эту кроличью нору одна.

Глава 17

Информация в папке оказалась скудной. Роберт Миллс обвинялся в убийстве бывшей жены. Несмотря на то что ее тело так и не нашли, материальных улик было предостаточно. Его ДНК обнаружили на месте преступления, которое было залито кровью его бывшей жены. Он и раньше применял насилие. Мэлори Миллс жила под другим именем; Роберт незадолго до преступления выяснил ее адрес. Полиция нашла на месте преступления три окровавленных пули, и на каждой обнаружили ДНК Мэлори. Эксперты исследовали пистолет, который нашли в мусорке неподалеку, и установили, что из него выстрелили по меньшей мере шесть раз, так что полиции оставалось только принять версию, что остальные три пули остались в теле жертвы.

Пистолет был зарегистрирован на ее бывшего мужа.

Тебя оставили, раненую и истекающую кровью, на полу больше чем на пять минут. Повсюду были лужи крови – больше 42 % крови, которая была в твоем теле.

Дин, сидевший рядом, изучал фото с места преступления на экране телефона. Агент Стерлинг, наверное, сейчас прикалывала их распечатки к стене в подвале – еще один кусочек мозаики. Я предпочла обдумывать то, что прочла, пока мы были в самолете, в другом месте.

На кладбище.

Я смотрела на мамино имя, вырезанное на могильном камне: «Лорелея Хоббс». Еще до того как мы похоронили тело, язнала, что останки, которые мы опустим в могилу, ей не принадлежат. Теперь я пыталась осознать тот факт, что они могут принадлежать Мэлори Миллс. Не первый раз я задумывалась о том, что моей маме пришлось отнять чужую жизнь, чтобы сохранить свою. Но теперь я не просто думала о теле, лежавшем на глубине два метра под нами, я думала о живой, дышащей женщине, помнила о ней, когда снова просматривала улики, которые использовались, чтобы обвинить в убийстве ее бывшего мужа.

Три исчезнувших пули. Я представила, как лежу на спине, как пули обжигают живот, грудь, ногу. Ты бы потеряла сознание. Без немедленной медицинской помощи ты бы умерла.

– Но Мастера выбрали тебя, – сказала я так тихо, что сама едва расслышала эти слова. – Так же, как они выбрали мою мать.

Если я была права, Мэлори Миллс не погибла от тех выстрелов. Мастера стреляли в нее, а потом спасли. Они забрали ее, подставили ее мужа, а потом, когда ее раны зажили, заставили сражаться насмерть с ее предшественницей. Они удерживали ее силой – до тех пор, пока не забрали мою мать.

– Что у них общего? – тихо спросил Дин.

– Мэлори было слегка за двадцать. – Я вернулась к фактам. – Маме на момент исчезновения было двадцать восемь. Обе молодые, здоровые. У Мэлори были темные волосы. У мамы – рыжие. – Я старалась не вспоминать мамину заразительную улыбку, то, как она танцевала под снегом. – Обе пережили насилие.

Мама сбежала из дома в шестнадцать, чтобы скрыться от отца, который был агрессивнее, чем отец Майкла. А Мэлори Миллс? Не просто так она жила под другим именем, не просто так окружной прокурор смог осудить Роберта Миллса, хотя тела не нашли.

Вы выбираете женщин, которые уже сталкивались с насилием. Вы выбираете тех, кто способен бороться. Вы выбираете тех, кто сумел выжить. А потом заставляете их совершать немыслимое, чтобы остаться в живых.

Я хотела подойти ближе к Дину. Коснуться своими губами его губ, забыть о Мэлори Миллс, и об имени матери на могильном камне, и обо всем, что я прочитала в этой папке.

Но я не могла.

– Когда я ездила к твоему отцу, он цитировал мне Шекспира. «Бурю». «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»

Дин достаточно хорошо знал своего отца, чтобы прочесть между строк.

– Он имел в виду, что, может быть, мама не у них в плену. Может быть, она одна из них.

– Мы не знаем, что эти монстры делали с ней, Дин. Мы не знаем, на что ей пришлось пойти, чтобы выжить. – Меня пробрал холодок, хотя я по-прежнему чувствовала тепло, исходящее от Дина. – Мы знаем, что она не просто очередная жертва. Она Пифия. Богиня правосудия – вот как назвал ее Найтшейд. – Судья и присяжные. Словно она одна из них.

– Не по доброй воле. – Дин сказал то, что мне нужно было услышать. Но правдивыми его слова от этого не стали.

– Она выбрала убить женщину, которую мы похоронили. – Произнести это вслух было все равно что сорвать повязку с раны и с ней пять-шесть слоев кожи.

– Твоя мать выбрала жить.

Именно это я повторяла себе последние десять недель. Я провела несчетное количество ночей, глядя на потолок и размышляя: сделала бы я то же самое, если бы мне пришлось бороться за свою жизнь? Смогла бы я убить другую женщину – предыдущую Пифию, которую заставляют биться со мной насмерть, – чтобы спасти себя?

Как и десятки раз до того, я попыталась поставить себя на место матери, представить, каково ей пришлось после того, как ее забрали.

– Я очнулась почти в полной темноте. Я должна была быть мертва, но я была жива. – Потом мама подумала бы обо мне, но это я пропустила и перешла к мыслям, которые наверняка проносились в ее голове, когда она пыталась разобраться, что случилось. – Они порезали меня. Ударили ножом. Они подвели меня к краю смерти. А потом вернули.

Сколько еще женщин, кроме моей матери и Мэлори Миллс, могли рассказать такую же историю? Сколько Пифий уже было раньше?

Вы ждете, пока они поправятся, а потом…

– Они заперли меня в комнате. Я была не одна. Ко мне подошла другая женщина. У нее был нож. И рядом со мной лежал нож. – Мое дыхание стало прерывистым. – Я знаю, почему они были так близки к тому, чтобы убить меня, и почему они меня вернули. – Мне казалось, что мой голос даже звучит как мамин. – Они хотели, чтобы я посмотрела Смерти в глаза. Они хотели, чтобы я знала, каково это, чтобы знала без тени сомнений, что не готова умирать.

Я взяла нож. Я сражалась. И я победила.

– Мастера выслеживают этих женщин. – Дин возвращал меня из тьмы. Он не использовал местоимений, которые мы применяли при профайлинге, не говорил «я», «мы» или «ты». – Они наблюдают за ними. Они знают, через что они прошли, знают, как они выжили.

Я шагнула вперед, так что могла бы положить голову ему на грудь.

– Они следили за моей мамой – несколько недель, месяцев или лет, а я даже не могу вспомнить всех городов, где мы жили. Я – лучший свидетель, что у нас есть, а я не помню ни одной полезной детали. Ни единого лица.

Я пыталась. Я провела в этих попытках не один год, но мы так часто переезжали. И каждый раз мама говорила мне одно и то же.

Дом – это не место. Дом – это люди, которые тебя любят. Всегда, вечно, несмотря ни на что.

Всегда, вечно, несмотря ни на что.

Всегда, вечно…

И тогда я вспомнила: я была не единственным человеком, которого мама обещала любить. Я не была единственным свидетелем. Я не знала, что сделали с моей мамой и в кого она превратилась. Но кто-то другой знал. Кто-то знал ее. Кто-то ее любил.

Всегда, вечно, несмотря ни на что.

Глава 18

Моя сестра, Лаурель, казалась маленькой для своего возраста. Педиатр предположил, что ей около четырех – здорова, за исключением нехватки витамина D. Это, в сочетании с бледной кожей и теми скудными сведениями, которые мы узнали у самой Лаурель, привело нас к выводу, что она бо́льшую часть жизни провела взаперти – вполне вероятно, под землей.

За прошлые десять недель я видела Лаурель дважды. Понадобились почти сутки, чтобы устроить нынешнюю встречу, и, если агенты Бриггс и Стерлинг не изменят своего решения, она станет последней.

Это слишком опасно, Кэсси. Для тебя. Для Лаурель. Поучения агента Стерлинг отдавались в ушах, пока я наблюдала, как младшая сестра, которую я едва знала, стоит напротив качелей, рассматривая их с вниманием, которое совершенно не подходило ее детскому личику.

«Как будто ты видишь что-то, что остальные не видят, – подумала я. – Воспоминание. Призрака».

Лаурель редко разговаривала. Она не бегала. Она не играла. Какая-то часть меня надеялась, что на этот раз она будет больше похожа на ребенка. Но она просто стояла, в трех метрах и во множестве световых лет от меня, такая же неподвижная и неестественно тихая, как в тот день, когда я нашла ее посреди залитой кровью комнаты.

Ты совсем юная, Лаурель. Ты стойкая. Тебя взяли под защиту. Мне хотелось верить, что в будущем у Лаурель все будет нормально, но мою сестру родили и воспитывали, чтобы она заняла место за столом Мастеров. Я понятия не имела, будет ли с ней хоть когда-нибудь «все нормально».

В течение тех недель, пока Лаурель находилась под опекой ФБР, никому не удалось получить от нее никакой полезной информации. Она не знала, почему мы ее забрали. Она не могла – или не хотела – описать Мастеров.

– Судя по степени износа этой карусели, я бы предположила, что игровую площадку построили между 1983-м и 1985-м. – Слоан подошла ближе. Это агент Стерлинг предложила взять с собой еще кого-то из прирожденных. Я выбрала Слоан, потому что она больше остальных сама похожа на ребенка – и с меньшей вероятностью заметит, насколько пострадала психика Лаурель.

Слоан успокаивающе сжала мою руку.

– В Эстонии есть вид спорта под названием «киикинг». Игроки стоят на огромных качелях и пытаются прокрутить их на триста шестьдесят градусов.

У меня было два варианта: либо стоять и слушать, как Слоан рассказывает мне все, что знает об игровых площадках, пытаясь меня успокоить. Либо поговорить с сестрой.

Словно услышав мои мысли, Лаурель развернулась, оторвав взгляд от качелей, и посмотрела на меня. Я шагнула к ней, и она снова повернулась к качелям. Я присела на колени рядом с ней, давая ей время приспособиться к моему присутствию. Слоан подошла и села на соседнее сиденье качелей.

– Это моя подруга Слоан, – сообщила я ей. – Она хотела с тобой встретиться.

Никакой реакции.

– Существует двести восемьдесят пять разных видов белок, – объявила Слоан в качестве приветствия. – И это не считая доисторических белкоподобных видов.

К моему удивлению, Лаурель наклонила голову набок и улыбнулась Слоан.

– Числа, – отчетливо произнесла она. – Люблю числа.

Слоан дружелюбно улыбнулась Лаурель.

– В числах есть смысл, даже когда его нет больше нигде.

Я сосредоточилась на Лаурель, которая осторожно подошла ближе к Слоан. «Числа успокаивают, – подумала я, пытаясь увидеть мир глазами младшей сестры. – Они знакомы. Для людей, которые привели тебя в этот мир, числа неизменны. Высший порядок. Высший закон».

– Тебе нравятся качели? – спросила Слоан. – Это второй из моих любимых способов использовать центробежную силу.

Лаурель нахмурилась, когда Слоан начала осторожно раскачиваться взад-вперед.

– Не так, – уверенно сказала она.

Слоан остановилась, и Лаурель вышла вперед. Она протянула руку и провела крошечными пальчиками по звеньям цепи, на которой висели качели.

– Вот так, – сказала она Слоан, прижимая запястье к металлической цепочке.

Слоан встала и повторила движение Лаурель.

– Вот так?

Лаурель приподняла качели и аккуратно обернула цепь вокруг запястья Слоан.

– Обе руки, – пояснила она. Пока моя четырехлетняя сестра болезненно медленно обматывала цепью второе запястье Слоан, я наконец осознала, что она делает.

Цепи на запястьях. Оковы.

Я пыталась догадаться, что Лаурель видит, глядя на качели, и теперь я знала.

– Браслеты, – сказала Лаурель, и ее голос звучал радостно, как никогда. – Как у мамочки.

Если бы я уже не сидела на земле, эти слова, возможно, заставили бы меня опуститься на колени.

– Мама носит браслеты? – спросила я у Лаурель, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

– Иногда, – ответила Лаурель. – Это часть игры.

– Что за игра? – У меня пересохло во рту, но я не могла позволить себе замолчать. Лаурель еще никогда не была так близка к тому, чтобы рассказать мне, какую жизнь ее заставили вести, рассказать о нашей матери.

– Это Игра, – повторила Лаурель, покачав головой, словно я задала очень глупый вопрос. – Не игра в молчанку. Не игра в прятки. Игра.

Мгновение тишины. Слоан взяла слово.

– У игр есть правила, – прокомментировала она.

Лаурель кивнула.

– Я знаю правила, – прошептала она. – Я знаю все правила.

– Можешь рассказать Слоан правила, Лаурель? – попросила я. – Ей будет интересно узнать.

Моя сестра смотрела на запястья Слоан, по-прежнему обернутые цепями.

– Не Лаурель, – упрямо произнесла девочка. – Лаурель не играет в игру.

Меня зовут Девять. Это была одна из первых фраз, которую я услышала от сестры. Тогда от этих слов по спине пробежал холодок. Потому что в группе, которую мы искали, было девять участников. Семеро Мастеров. Пифия. И ребенок Пифии и Мастеров, девятый участник их садистского общества.

Девять.

– Лаурель не играет в игру, – повторила я. – Девять играет.

Пальчики Лаурель сжались, обхватив цепь.

– Мамочка знает, – уверенно произнесла она.

– Что знает? – спросила я, ощущая, как сердце бьется у самого горла. – Что знает мамочка?

– Все.

В ее лице проступило что-то странное. Оно было будто лишено эмоций. Она не походила на ребенка.

Не Лаурель. Ее слова отдавались у меня в голове. Лаурель не играет в игру.

Я не могла так с ней поступать. Что бы она ни проживала, во что бы она ни играла, я не могла заставить сестру возвращаться в это место.

– Когда я была маленькой, – тихо сказала я, – у нас с мамочкой была игра. В угадайку. – У меня сжалось сердце от воспоминаний, которые грозили поглотить меня с головой. – Мы наблюдали за людьми и угадывали. Кто они такие, что их порадует, чего они хотят.

Поведение. Личность. Среда. Мама хорошо меня научила. Судя по тому, что моя сестра упомянула другие игры – игру в молчанку, игру в прятки, – мама учила каким-то навыкам выживания и Лаурель. Но я не знала наверняка, была ли игра, в которую играла «Девять», еще одним маминым изобретением, которое должно было скрыть от нее ужас их положения – и смысл цепей, – или это была «игра», созданная Мастерами.

Лаурель протянула руку и коснулась моей щеки.

– Ты красивая, – сказала она. – Как мамочка. – Она посмотрела на меня пугающе пристально. – Кровь у тебя тоже красивая?

От этих слов мне будто стало нечем дышать.

– Хочу посмотреть, – сказала Лаурель. Ее пальчики впивались в мою щеку все сильнее и сильнее. – Кровь принадлежит Пифии. Кровь принадлежит Девяти.

– Смотри! – Слоан высвободила руки и продемонстрировала Лаурель свои запястья. – Браслетов больше нет.

Повисла пауза.

– Игры больше нет, – прошептала Лаурель. Она безвольно опустила руку. Повернулась ко мне, с детской надеждой в лице, совершенно непохожем на то, каким оно было мгновение назад. – Я хорошо справилась? – спросила она.

«Ты так хорошо справилась, Кэсси». – Я услышала, как мама произносит эти слова и улыбается, когда я правильно описываю личности семьи, сидевшей за соседним столиком в закусочной.

Слоан попыталась заполнить тишину.

– Существует семь чудес света, семь гномов, семь смертных грехов и семь разных типов близнецов.

– Семь! – Лаурель наклонила голову набок. – Я знаю семь. – Она пропела что-то себе под нос, без слов – последовательность нот, меняя ритм и высоту. – Это семь, – сообщила она Слоан.

Слоан в ответ повторила мелодию.

– Семь нот, – подтвердила она. – Из них шесть – уникальные.

– Я хорошо справилась? – спросила Лаурель во второй раз.

У меня сжалось сердце, и я обняла ее. Ты моя. Моя сестра. Моя ответственность. Что бы они с тобой ни сделали – ты моя.

– Ты знаешь число семь, – прошептала я. – Ты очень хорошо справилась. – Слова застревали в горле. – Но, Лаурель, тебе не придется больше играть в ту игру. Никогда. Не придется быть Девятью. Ты сможешь остаться просто Лаурель – навсегда.

Лаурель не ответила. Она неотрывно смотрела на что-то у меня за правым плечом. Я повернулась и увидела, как мальчик катает сестру на карусели.

– Колесо всегда вращается, – прошептала Лаурель, застыв на месте. – По кругу, по кругу…

Ты

Скоро.

Скоро.

Скоро.

Мастера приходят, Мастера уходят, но Пифия живет в комнате.

Глава 19

Разговор с Лаурель сообщил мне две вещи. Во-первых, какое бы влияние моя мать ни имела на Мастеров, какое бы положение ни занимала среди них, она по-прежнему была пленницей. Ее «браслеты» были достаточным доказательством. А во-вторых…

– Кровь принадлежит Пифии. – Я повторила вслух слова сестры. – Кровь принадлежит Девяти.

– Тук-тук. – Лия имела привычку говорить это вслух вместо того, чтобы действительно постучаться. Она не стала дожидаться ответа и тут же вошла в комнату, которую я делила со Слоан. – Птичка напела мне, что с вероятностью семьдесят два целых и три десятых процента тебя нужно обнять, – сказала Лия. Ее глаза скользнули по моему лицу. – Но объятия это не по моей части.

– Я в порядке, – ответила я.

– Ложь, – тут же ответила Лия. – Еще попытку?

У меня на языке вертелся ответ, что после всего, что произошло в доме Майкла, она, вероятно, тоже была не в порядке, но я отчетливо понимала, что упоминание об этом хорошо для меня не кончится.

– Объятия не по твоей части, – сказала я вместо этого. – А какова твоя официальная позиция насчет мороженого?

Мы с Лией уселись на крыше, а между нами стояла упаковка шоколадно-клубничного.

– Хочешь, чтобы я сказала тебе, что твоя мама по-прежнему та женщина, которую ты помнишь? – спросила Лия, откинувшись на оконную раму у нас за спиной.

Если я попрошу Лию, она произнесет это утверждение с абсолютной убедительностью. Но я не хотела, чтобы она мне врала.

– Найтшейд сказал нам несколько недель назад, что Пифия руководит Мастерами вместо своего ребенка. – От этих слов во рту становилось горько. – Но Лаурель сказала, их запястья заковывают в цепи.

Отчасти королева-регент, отчасти пленница. Бессильная и всевластная. Как долго может человек выдерживать такое раздвоение, прежде чем сделает что-то – что угодно, – чтобы вернуть себе контроль и возможность действовать?

– Моя младшая сестра называет оковы браслетами. – Я смотрела прямо перед собой, а пальцы все крепче сжимали ложку. – Она считает, что это игра. Игра.

Я замолчала.

– Что ж, пока не скучно. – Лия помахала мне ложкой, повелительным жестом приглашая продолжать.

И я продолжила.

– В Лаурель будто живут два человека, – закончила я свой рассказ через несколько минут. – Обычная девочка… и кто-то еще.

Что-то еще.

– Она впилась пальцами в мою щеку настолько сильно, что мне стало больно. Она сказала, что хочет увидеть мою кровь. А потом, как только Слоан сняла цепи со своих запястий, будто выключатель повернули. Лаурель снова стала маленькой девочкой. Она спросила меня… – Слова застревали в горле. – Спросила меня, хорошо ли она справилась, будто…

– Будто от нее ожидали, что она по команде будет становиться жуткой и почти безумной? – подсказала Лия. – Может, так и было.

Лия выросла в секте. Однажды она сказала мне, что ей дарили подарки за то, что она была хорошей девочкой. Сидя рядом со мной, она распустила собранные в хвост волосы, так что они теперь спускались по ее ногам, к краю крыши. Изменение внешности, изменение позы. Я знала, как ведет себя Лия, когда хочет избавиться от нежеланных эмоций.

– Однажды… – Голос Лии звучал легко и воздушно. – Жила-была девочка по имени Сэди. Ей нужно было заучивать фразы. У нее была роль. И чем лучше она ее играла… – Лия улыбнулась мне, не разжимая губ, – ну, об этом мы поговорим в другой раз.

Лия неохотно делилась своим прошлым, и, если это происходило, не было возможности проверить, правду ли она говорит. Но мне удалось собрать кое-что по кусочкам – например, что ее на самом деле звали Сэди.

Заучивать фразы для роли. Интересно, что еще было общего у Сэди и Девяти? Я понимала, что не стоит составлять психологический портрет Лии, но все равно попыталась.

– Что бы ни случилось тогда, – тихо произнесла я, – это случилось не с тобой.

В глазах Лии промелькнули эмоции, словно я заметила отблеск темной воды на дне колодца глубиной в милю.

– Мама Сэди ей так и говорила. Просто сделай вид, что это не ты. – Улыбка Лии была острой, мимолетной. – Сэди хорошо умела делать вид. Она играла роль. Это я однажды научилась играть в игру.

Для Лии избавиться от прежней идентичности было способом вернуть себе власть. Ее «игра» – что бы она ни включала в себя – вероятно, мало походила на то, через что моя мама проходила сейчас, что Лаурель привыкла воспринимать как норму. Но между двумя ситуациями было достаточно сходства, чтобы я задумалась: может быть, и мама учила мою сестру проводить черту между «Лаурель» и «Девятью».

– А что стало с матерью Сэди? – спросила я у Лии. С твоей матерью, мысленно дополнила я. – Она следовала собственному совету? Создала часть себя, недосягаемую ни для кого и ни для чего?

Лия, наверное, в каком-то смысле понимала, что я спрашиваю не просто о ее матери, я спрашиваю и о своей. Женщина, вырастившая меня, – Пифия? Или это лишь роль, которую она играла? Она отсекла часть себя и глубоко похоронила ее? Если я найду ее, осталось ли еще то, что можно спасти?

– Ты же профайлер, – небрежно сказала Лия. – Ты мне и…

Лия осеклась, не закончив предложения. Я проследила за ее взглядом – она смотрела на дорожку, ведущую к нашему дому, – и на девушку, которая шагала по ней, словно это был подиум, а она – звезда шоу.

– Селин Делакруа. – Интонация Лии вызывала лишь немного меньше тревоги, чем кривая улыбка, которая появилась на ее лице. Она встала. – Неплохо повеселимся.

Глава 20

– Разве девушка не может навестить своего друга детства в его день рождения?

Мы с Лией спустились вниз как раз вовремя, чтобы услышать, как Селин объясняет свое присутствие Майклу. Слоан стояла у него за спиной с таким выражением лица, будто хотела от кого-то защититься. Я задумалась о том, на кого оно направлено – на Майкла или на Лию.

– Ты проследила за нами. – Майкл произнес это без особого удивления.

– Проследила, – повторила Селин. – Подкупила кое-кого, чтобы вас не выпускали из вида. Невелика разница. – Не упуская ни секунды, она повернулась к Слоан: – А ты, наверное, подруга Майкла. Я Селин.

– Ты инсценировала собственное похищение. – В мире Слоан это считалось приветствием. – В моем понимании это крайне ненормальное поведение.

Селин пожала плечами:

– Я подделала записку о выкупе? Подстроила ложное заявление в полицию?

– Ты говоришь, что не сделала ничего незаконного. – Дин вошел в комнату и вмешался в разговор, прежде чем это успела сделать Лия.

– Я говорю, что, если кто-то хочет разгромить собственную студию и уехать отдохнуть в летний домик на неделю, он едва ли виноват, что кто-то подозревает преступное деяние.

– А я говорю, – возразила Слоан, – я говорю… – Она замолчала, не зная, что на это ответить. – Я говорю, что средний карликовый ослик живет от двадцати пяти до тридцати пяти лет!

Селин улыбнулась – более естественно, чем все эмоции, что я видела на ее лице до этого.

– Она мне нравится, – решительно сообщила она Майклу. – Говорит то, что думает. В нашем кругу не помешало бы побольше такого, тебе не кажется?

«В вашем кругу, – мысленно поправила я. – Майкл к нему не принадлежит. Больше не принадлежит».

– Раз уж мы говорим то, что думаем, – вставила Лия, – если ты правда пришла, чтобы отметить день рождения Майкла, может, устроим вечеринку?

Майкл небезосновательно встревожился.

– Думаю, можно поиграть во что-нибудь, – продолжила Лия.

– Поиграть? – Селин выгнула бровь. – Во что же?

Лия посмотрела на Майкла, а затем зловеще улыбнулась.

– Как насчет «Я никогда не»?

Не знаю, как Майкл планировал провести день рождения, но он явно не рассчитывал сидеть у бассейна во дворе между Лией и Селин.

– Правила просты, – сказала Лия, опуская пальцы ног в воду. Она подогревалась, но все равно, наверное, была прохладной. – Каждый начинает, держа десять пальцев поднятыми. Каждый раз, когда кто-то называет то, что вы уже делали раньше, нужно загнуть палец. – Она дала нам обдумать сказанное, а потом начала игру с мощного хода. «Подозреваемый никогда меня не похищал, не угрожал мне и не стрелял в меня».

Я понимала, каков подтекст: сколько бы общего ни было у Майкла и Селин, Лия таким образом хотела показать девушке, что теперь она ничего о нем не знает.

Я загнула палец. Дин и Майкл последовали его примеру.

На Селин это, похоже, не произвело сильного впечатления.

– Я никогда не произносила слово «подозреваемый» так, будто это совершенно нормальное слово в лексиконе подростка.

Дин, Майкл, Лия и я загнули пальцы. Лия откашлялась, чтобы привлечь внимание Слоан.

– Я никогда не говорю ничего совершенно нормального, – пояснила Слоан. – В девяноста восьми процентах случаев я вообще не нормальная. – Она помолчала. – Я никогда не знала первые сто разрядов числа пи.

Майкл застонал. Все, кроме Слоан, загнули палец. У меня осталось семь, а мы сыграли только три раунда.

– Твой ход, – сказала Селин. – Выбери что-то получше.

Я взглянула на Лию.

– Я никогда не жила в туалете Метрополитен-музея.

Лия ухмыльнулась, а затем медленно загнула средний палец на левой руке.

– Серьезно? – спросила Селин.

Лия посмотрела ей в глаза с опасным блеском во взгляде.

– Серьезно.

Дин, наверное, заметил, что взгляд Лии не предвещает ничего хорошего – для Селин, для Майкла, для Лии, – потому что выбрал этот момент, чтобы вступить в игру.

– А я никогда, – медленно проговорил он, – не встречался с Майклом Таунсендом.

– Всему свое время, здоровяк, – подмигнув, ответил Майкл. – Если ты будешь очень, очень хорошим.

Я посмотрела на Дина, а потом загнула палец. Зачем говорить подобное? – сначала задумалась я, а потом, когда Лия тоже загнула палец, я осознала, почему Дин выбрал именно эту фразу.

Селин осталась неподвижной.

– Я никогда, – сказал Майкл, немного помолчав, – никогда не делал поспешных предположений о том, что значимый для меня человек влюблен в девушку, с которой я никогда не встречался.

Лия загнула палец, а потом изменила расположение загнутых так, чтобы на левой руке вверх торчал только средний.

– А я никогда не использовала фразу «значимый для меня человек», – огрызнулась она.

– Технически, – прокомментировала Слоан, – только что использовала.

Селин фыркнула.

– Я никогда не западала на блондинов, – сказала она. А потом, не отводя взгляда от Слоан, ослепительно улыбнулась нашей любительнице статистики и загнула палец – обозначая, что она-то западала на блондинов.

Ты никогда не встречалась с Майклом, осознала я, потому что Майкл не в твоем вкусе.

– Я никогда не хотела завести карликового ослика, – произнесла Слоан, совершенно не замечая, как Селин на нее смотрит.

Снова настал мой ход.

– А я никогда не инсценировала собственное исчезновение из-за того, что Тэтчер Таунсенд что-то мне сказал.

Отец Майкла отрицал, что спал с Селин, виделся с ней в день исчезновения и угрожал ей. Но, как отметила Лия, его оправдание могло прозвучать как истина, если правдой было только одно из этих трех утверждений.

Может, он не спал с тобой, но все равно хотел с тобой увидеться. Может, он угрожал тебе по какому-то другому поводу.

Селин – дерзкая, уверенная, бесстрашная – загнула палец.

– Мне никогда не угрожали из-за бизнеса моего отца. – Дин сделал следующую попытку, но не угадал.

Селин повернулась к Майклу.

– Становится скучно, – сообщила она ему. Что бы Тэтчер Таунсенд ни сказал ей, она была явно не в настроении этим делиться.

Все немного помолчали, а потом заговорила Лия:

– Я никогда не позволяла никому меня поколотить.

Это заставило Майкла перевести внимание с Селин на Лию.

– Подловила, – сказал он, показав на свою опухшую губу. – Очень хитроумно.

Вместо ответа Лия опустила левую руку. Я не сразу сообразила, что, сделав это, она загнула и средний палец. Внезапно я поняла, Лия таким образом сообщала Майклу: она бывала в таком же положении, как и он.

Снова долгая пауза, а потом:

– Мой отец никогда не признавал меня публично. – Голос Селин звучал хрипло, словно тот безмолвный диалог, который сейчас произошел между Лией и Майклом, имел какое-то значение и для нее.

Слоан посмотрела на Селин. Поскольку мой отец признавал меня, я загнула палец. И Дин тоже. И Майкл. И Лия.

Но Слоан не загнула палец.

– Значит, ты тоже незаконнорожденная? – спросила она у Селин. В ее голосе не было осуждения, не было осознания того, что этот вопрос невозможно задать, оставаясь в рамках приличий.

Майкл повернулся к Селин, всматриваясь в ее лицо в поисках ответов:

– СеСе?

Если Селин была незаконнорожденной, Майкл явно об этом не знал. Я подумала об эмоциях, которые он прочел на лице своего отца, когда Селин пропала. Разъяренный. Возмущенный. Лично задетый произошедшим.

Голодный.

Человек вроде Тэтчера Таунсенда испытывал голод по вещам, которые не мог заполучить. Вещам, которые кто-то у него отобрал. Вещам, которые принадлежали ему по праву.

Внезапно я увидела всю ситуацию с другой точки зрения – почему Тэтчер мог увидеться с Селин, почему Селин отреагировала так, как отреагировала, почему пришла сюда к Майклу, почему Тэтчер Таунсенд с самого начала участвовал в расследовании.

«Она унаследовала отцовский темперамент», – вспомнила я. Слова Элизы Делакруа обрели в моем сознании новое значение. Не от Реми Делакруа. От отца. От отца Майкла.

Майкл отвернулся, отводя взгляд от секретов, которые он читал в лице Селин.

– Поскольку это мой день рождения, я имею полное право потребовать дикого веселья, как в «Там, где живут чудовища»^[73]. И, кстати сказать, – продолжил он, маскируя свои эмоции так, как способен только чтец эмоций, – как обладатель трастового фонда, недавно ставшего доступным для меня, я придумал несколько идей.

Глава 21

Представления Майкла о вечеринке включали в себя парк развлечений, арендованный на вечер для нас одних.

– Хочу ли я знать, сколько это стоило? – спросил Дин.

– Сомневаюсь, – ответил Майкл. – Хочу ли я знать, почему ты боишься добавлять цвета в свой гардероб? Почти наверняка нет!

Когда я впервые встретилась с Майклом, то обнаружила, что его сложно проанализировать. Но теперь я понимала. Чтение эмоций никогда не было твоим единственным инструментом выживания. Он научился ничего не ощущать, превращать все в шутку, отбрасывать откровения, которые потрясали его картину мира до основания.

Быстрый взгляд на Селин подсказал мне, что это их общая черта. Уголки ее губ изогнулись в легкой улыбке.

– Неплохо, – сказала она Майклу, глядя на колесо обозрения вдалеке.

– Что я могу сказать? – ответил он. – Хороший вкус – это у нас семейное.

Подтекст этих слов ошеломлял.

Слоан нахмурилась.

– Количество вкусовых сосочков у человека наследуется, но это не влияет на предпочтения в искусстве или развлечениях, насколько мне известно.

Селин даже не растерялась.

– Мозговитая, – непринужденно провозгласила она. – Одобряю.

Слоан помолчала несколько секунд.

– Большинство не одобряют.

У меня защемило сердце от того, как просто и прямо Слоан это произнесла.

С нехарактерной для нее осторожностью Селин взяла Слоан под руку.

– Как насчет того, чтобы ты попробовала поймать мне золотую рыбку?

Слоан явно не знала, как отвечать, так что она выбрала путь наименьшего сопротивления.

– У золотых рыбок нет желудков и век. А диапазон их внимания на самом деле в одну целую девять десятых раз больше, чем у среднего человека.

Пока Селин вела Слоан к ярморочным развлечениям, я последовала за ними, но Майкл придержал меня.

– С ней все будет нормально, – сказал он. – Селин… – Он не договорил, а потом сказал уже другое: – Я ей доверяю.

– Хорошо, когда есть кто-то, кому ты можешь доверять. – Голос Лии не звучал резко, но это ничего не значило. Она была более чем способна спрятать бритву в сладостях.

– Я никогда не говорил, что ты можешь мне доверять, – огрызнулся Майкл. – Я сам себе не доверяю.

– Может, я имею в виду, что ты можешь мне доверять. – Лия покрутила в пальцах кончики своих густо-черных волос, из-за чего эти слова прозвучали скорее как шутка. – А может, я имею в виду, что ты абсолютно точно не можешь мне доверять, потому что я буду мстить тебе – креативно и все более абсурдно.

Закончив эту несколько пугающую фразу, Лия взяла под руку Дина так же, как Селин до этого взяла Слоан.

– Дини, я вижу американские горки, на которых написано мое имя. Поиграем?

Лия редко о чем-то просила Дина. И он не собирался ей отказывать. Оба отделились от группы, и я подавила порыв последовать за ними.

– И вот, – пробормотал Майкл, – их осталось двое.

Мы пошли к зеркальному дворцу.

– Ты старательно пытаешься не анализировать меня, – прокомментировал Майкл, пока мы пробирались через похожие на лабиринт помещения.

– Что меня выдало?

Он постучал двумя пальцами по моему виску, а затем показал на наклон моего подбородка. Мы прошли мимо серии изогнутых зеркал, которые искажали наши отражения, растягивали и сжимали их, так что цвета моего отражения пересекались с его очертаниями.

– Я сэкономлю твои силы, Колорадо. Я человек, который стремится к тому, чего не может получить, чтобы доказать себе, что не заслуживает того, к чему стремится. И я имею неприятную для человека с моими способностями склонность не видеть того, что находится у меня под носом.

Я читала между строк.

– Ты понятия не имел. Про Селин. О том, кто ее отец.

– И все же в тот момент, когда она это сказала, это прозвучало абсолютно логично. – Майкл помолчал, затем рискнул произнести вслух слова, которых избегал: – У меня есть сестра.

Я поймала собственное отражение в другом зеркале. Из-за искривления мое лицо становилось более круглым, а тело уменьшалось. Я вспомнила, как Лаурель смотрела на качели. У меня тоже есть сестра.

– Опущенные уголки рта, напряженная шея, расфокусированный взгляд, направленный на что-то, что не находится здесь и сейчас. – Майкл помолчал. – Ты сегодня виделась со своей сестрой, и никакие скандалы в семействе Таунсендов не заставят себя забыть о том, что ты увидела.

Мы прошли через зеркальный дворец и снова вышли на прогулочную дорожку. Я хотела ответить Майклу, но прикусила язык, увидев Селин. В руках у нее был круглый аквариум.

– Слоан выиграла золотую рыбку, – прокомментировал Майкл.

– Слоан выиграла нам всем по золотой рыбке, – уточнила Селин. – Она невероятно хороша в ярмарочных развлечениях. «Хорошо рассчитывает» или вроде того.

Я сама кое-что рассчитала и решила, что Майклу нужно поговорить с Селин, хочет он того или нет. А мне нужно убраться подальше от зеркал и воспоминаний, от внезапной мысли о том, что до следующей даты Фибоначчи осталось меньше тридцати шести часов.

Я обнаружила Слоан сидящей у колеса обозрения в окружении круглых аквариумов. Я села рядом с ней. О чем бы ни говорили Майкл и Селин, мне не было этого слышно за музыкой, которая сопровождала вращение колеса.

«Колесо вращается, – услышала я тихий шепот в своей памяти. – По кругу, по кругу».

Слоан, сидевшая рядом, что-то напевала. Сначала мне показалось, что она подпевает музыке, но потом я осознала, что она снова и снова повторяет те же семь нот.

Песня Лаурель.

По рукам пробежали мурашки.

– Слоан… – Я хотела попросить ее остановиться, но что-то в ее лице заставило меня замолчать.

– Семь нот, шесть из них разные. – Слоан смотрела на колесо обозрения, наблюдая за его вращением. – Ми-бемоль, ми-бемоль, ми, ля-бемоль, фа-диез, ля, си-бемоль. – Она помолчала. – Что, если это не песня? Что, если это шифр?

Глава 22

Семь. Я знаю семь. Слова Лаурель проигрывались в моей голове снова и снова, когда мы подъехали к дому и я заметила, что рядом с ним припарковано еще несколько автомобилей – несколько. Свет внутри горел, и не только на кухне, но на всем первом этаже.

Что-то не так.

Я выскочила из машины еще до того, как Майкл ее остановил. По пути к входной двери я пробежала мимо трех агентов. Агент Вэнс. Агент Старманс. Я не сразу вспомнила третьего – это был один из тех, кто охранял Лаурель.

Нет.

Я ворвалась внутрь и увидела Бриггса, который разговаривал с еще одним агентом. Со спины я не могла разглядеть черты лица последнего и еще убеждала себя, что зря себя накручиваю. Убеждала себя, что не узнаю его.

Убеждала себя, что с Лаурель все в порядке.

А потом он повернулся. Нет. Нет, нет, нет…

– Кэсси. – Агент Бриггс заметил меня и протолкнулся мимо второго мужчины. Агент Моррис. Память подсказала имя. Агент Моррис и агент Сайдс. Два агента, которых назначили охранять мою сестру.

«Это слишком опасно, Кэсси, – сказала агент Стерлинг, когда объясняла, почему недавняя встреча с сестрой должна стать последней. – Для тебя. Для Лаурель».

– Где она? – спросила я, ощущая, что меня трясет от напряжения. Какая-то часть меня осознавала, что Бриггс положил руку мне на плечо. Какая-то часть меня осознавала, что он отвел меня в другую комнату.

– Здесь оба агента из охраны Лаурель, – произнесла я сквозь стиснутые зубы. – Они должны быть в укрытии. С ней.

Мой взгляд метнулся в сторону, словно я ожидала обнаружить Лаурель рядом с Бриггсом. Словно я могу обнаружить ее, если буду высматривать достаточно упорно.

– Кэсси. Кассандра. – Бриггс слегка сжал пальцы на моем плече. Я едва это ощущала. Я даже не осознала, что сопротивляюсь, лихорадочно отталкиваю его, пока он не обхватил меня руками.

– Что случилось? – спросила я. Голос казался чужим. Словно не принадлежал мне. – Где Лаурель?

– Ее нет, Кэсси. – Это Бриггс привел меня в программу. Из всех взрослых, с которыми мы имели дело, он был самым сосредоточенным, самым целеустремленным, готовым использовать свой авторитет.

– Ее нет – то есть она исчезла? – спросила я, застыв. – Или нет – то есть умерла?

Бриггс ослабил хватку, но не отпустил меня.

– Исчезла. Несколько часов назад нам сообщила ее охрана. Мы объявили оранжевую тревогу, заблокировали все окрестные дороги, но…

Но это не помогло. Вы ее не нашли.

– Она у них. – Я заставила себя произнести это вслух. – Я обещала ей, что она никогда туда не вернется. Я обещала ей, что она будет в безопасности.

– Это не твоя вина, Кэсси, – сообщил мне Бриггс, касаясь моего подбородка и заставляя меня посмотреть на него. – Эта программа – моя ответственность. Вы – моя ответственность. Это я согласился забрать Лаурель к нам.

Мне не нужно было спрашивать Бриггса, чтобы догадаться, о чем он думает – о спорах с агентом Стерлинг там, в Нью-Йорке, о Скарлетт Хокинс и Найтшейде, обо всех жертвах, которые он принес на алтарь победы.

– Где Стерлинг? – спросила я.

– Ищет утечки в штабе ФБР, – ответил Бриггс. – Пытается понять, как это вообще произошло.

«Это произошло, – подумала я, ощущая, как эти слова тисками сдавливают мое сердце, – потому что я решила увидеться с Лаурель».

Это произошло из-за меня.

Ты

Дитя лежит на алтаре без сознания, ее крошечные ручки и ножки образуют Х на камне. Такая маленькая. Такая хрупкая.

Все должны быть испытаны. Все должны быть признаны достойными.

Твое горло саднит, его окаймляют синяки. У тебя дрожат руки.

Но Пифия не должна показывать слабость.

Пифия не может дрогнуть.

Твои руки сжимаются на шее девочки. Ты сводишь пальцы. Девочка одурманена. Она спит. Она не почувствует боли.

Но работа Пифии не в том, чтобы защищать девочку.

Ты разжимаешь пальцы, выпуская шею малютки.

– Это дитя достойно.

Один из Мастеров – тот, которого ты называешь Пять, – протягивает руку и кладет ладонь девочке на лоб. Один за другим остальные повторяют это движение.

– Существует, – произносит Пять после того, как ритуал осуществлен, – еще один вопрос, который требует твоего внимания.

К тому моменту, когда девочка просыпается, лежа на алтаре, твое тело уже прижато к стене. Ты не сопротивляешься, когда они заковывают твои лодыжки и запястья.

Пифия – судья. Пифия – присяжные. Если нет порядка, приходит хаос. Если нет порядка, приходит боль.

Глава 23

Я бросилась в свою комнату. С каждым шагом мои мысли все сильнее переключались на точку зрения Мастеров. Лаурель никогда не будет в безопасности. Вы всегда ее найдете. Вы создали ее, и ей уготована великая цель. Она Девять, и вы отпустите ее, только если она не пройдет ваше испытание.

Найтшейд сказал, что Мастера не убивают детей. Но это не помешало им оставить одного из предшественников Лаурель умирать от жажды и жары, когда ему было шесть лет – всего на два года больше, чем Лаурель сейчас.

«Все должны быть испытаны. – В моей памяти повторялись слова Найтшейда. – Все должны быть признаны достойными».

Если бы я была нормальным человеком, я бы, возможно, оказалась неспособна представить, какое испытание эти чудовища могут придумать для ребенка. Но я могла – могла представить его во всех ужасающих подробностях.

Вы не просто причините ей боль. Вы заставите ее сделать больно кому-то еще.

– Кэсси? – Слоан стояла в дверях нашей комнаты, держась снаружи, словно ее отталкивало силовое поле.

– Ты разгадала? – спросила я ее. – Этот шифр?

Слоан нервно вдохнула.

– Нужно было догадаться быстрее.

– Слоан…

– Семь – это не просто число. – Она не дала мне времени сказать, что это не ее вина. – Это человек.

Сердце гулко застучало в груди, когда я подумала о том, что это ведь мама наверняка научила Лаурель этой песне.

– Семь – это человек, – повторила я. – Один из семи Мастеров. – Во рту вдруг пересохло, ладони вспотели. Лаурель была в безопасности, вплоть до момента, когда мы встретились и она передала мне эту информацию. – Ты знаешь, кто это?

– Я знаю, кем он был, – поправила Слоан. – Ми-бемоль, ми-бемоль, ми, ля-бемоль, фа-диез, ми, си. Это не просто ноты. Это цифры. – Она вытащила из кармана клочок бумаги. Нарисовала октаву – клавиши пианино. – Если сядешь за пианино и перенумеруешь клавиши, начиная с до… – Она вписала числа.

– Ми-бемоль, ми-бемоль, ми… – сказала я. – Четыре, четыре, пять?

– Именно, – сказала Слоан. – Семь нот дают девять чисел, потому что ля и си-бемоль – двузначные. 445–97–1011.

Я не сразу осознала, что это означает на самом деле: она сумела выяснить личность одного из Мастеров.

– Это номер социального страхования.

– В том-то и дело, – ответила Слоан. – Это не номер социального страхования – или, по крайней мере, его больше нет. Я долго ходила кругами, пытаясь выяснить, что это еще может быть, но потом вместо того, чтобы сопоставлять его с существующими номерами, я решила провести историческое исследование.

– И сколько из этого потребовало взлома? – спросили от двери. Я оглянулась и увидела Лию, а у нее за спиной – Майкла и Дина.

– Почти все, – не задумываясь ответила Слоан. – Вернувшись в прошлое на пару десятилетий, я нашла. Этот номер социального страхования был выдан ребенку, который родился в Гейтере, штат Оклахома, сорок три года назад. Его звали Мэйсон Кайл.

За гулкими ударами сердца я едва различала собственный голос.

– Мэйсон Кайл, – повторила я.

– Почему Мэйсон не обнаруживается в базе данных теперь? – спросила Лия. – Он умер?

– В том-то и дело, – ответила Слоан, усаживаясь рядом со мной на кровать. – Кроме номера социального страхования, о Мэйсоне Кайле почти нет никаких данных, он будто не существовал. Ни свидетельства о рождении. Ни свидетельства о смерти. Ни сведений о трудоустройстве. Кто бы ни стирал сведения о нем, это было проделано чисто. Я нашла номер социального страхования только потому, что взломала архив, которому было не одно десятилетие.

Вот что Лаурель дала нам. Вот ради чего я рискнула ее безопасностью. Вот почему она снова оказалась у них в руках.

«Чтобы стать Мастером, нужно оставить позади прежнюю жизнь. Нужно стереть все следы своей прежней личности. Ты был Мэйсоном Кайлом, – подумала я, обращаясь к фантому, – а теперь ты призрак».

– Это все? – спросила я Слоан, ощущая тяжесть в животе и легкий гул в ушах.

– Когда я услышала, что Лаурель пропала, я продолжила искать, – сказала Слоан. – Я искала, искала, искала… – Она прикусила губу, а потом открыла планшет, лежавший у нее на коленях, и повернула ко мне. На нас смотрела фотография мальчика. Ему было шесть, может, семь лет. – Это Мэйсон Кайл, – сказала Слоан, – примерно тридцать семь лет назад. Это единственная фотография, которую я смогла найти.

Фотография была выцветшей и расплывчатой, словно ее сканировал человек, который не до конца понимал, как обращаться со сканером. Но черты лица мальчика все равно можно было различить. У него были ямочки на щеках. Переднего зуба не хватало.

Он может оказаться кем угодно.

Нужно было оставить Лаурель в покое. Но вместо этого я привела их прямо к ней. Предположение о том, что Мастера наблюдали за нами – что они могли оказаться кем угодно, где угодно, – заставило меня вспомнить жуткую улыбку Дэниела Реддинга.

Хотел бы я увидеть, что они с тобой сделают, если ты попытаешься до них добраться.

– Есть программы, которые позволяют реконструировать, как лицо будет меняться с возрастом, – тихо сказала Слоан. – Если я смогу очистить изображение и подобрать правильные параметры, возможно, нам удастся…

Я встала.

– Кэсси? – Мое имя произнес Дин. Он шагнул ко мне, и я отступила.

Сейчас я не заслуживала утешения. Я вспомнила слова агента Стерлинг о том, что Скарлетт Хокинс оказалась жертвой на алтаре амбиций. Я вспомнила об обещании, которое дала Лаурель.

Я соврала.

Глава 24

На дворе было непроглядно темно, только от бассейна исходил свет. Я шла туда, чтобы побыть одна, но, когда я подошла ближе, стало ясно, что убежища ищу не только я.

Селин Делакруа плавала кругами.

Подойдя ближе, я увидела, что она включила ультрафиолетовые лампы. Как и другие помещения в доме, бассейн был устроен так, чтобы его можно было использовать в нашем обучении. На дне светились очертания тела. Бортик бассейна пятнали брызги, видимые только в ультрафиолете.

Несколько месяцев назад Дин показал мне это. Он пытался убедить меня уйти из программы обучения прирожденных. Он сказал мне, что убийства и хаос – это язык, который никто не должен стремиться изучить.

Поняв, что не одна, Селин повернулась ко мне, бултыхая ногами.

– Не обижайся, но вы все совершенно не умеете скрывать тот факт, что работаете на ФБР.

Она была сестрой Майкла. Здесь она была в безопасности. Но, если она здесь задержится, это может измениться.

– Тебе лучше уйти, – сказала я ей. – Возвращайся к учебе.

Селин подплыла к краю и выбралась из бассейна. Вода стекала с ее тела. Наверное, было холодно, но она не дрожала.

– У меня постоянно не получается делать то, что «нужно».

То же самое я слышала и от Майкла – не единожды.

– Ты в порядке? – спросила Селин.

– Нет. – Я не стала вдаваться в подробности и решила вернуть вопрос ей: – А ты?

Она присела на край, спустив ноги в воду, и запрокинула голову, глядя в небо.

– Я пробую эту новую тему, – сообщила она. – Предельную честность. Никаких секретов. Никакой больше лжи. – Это была девушка с картины – та, которая нарисовала автопортрет ножом. – Так что, отвечая на твой вопрос, Кэсси, я не в порядке. Я невероятно и, возможно, необратимо не в порядке. Вот что случается, когда дорастаешь до семи лет и выясняешь, что твой отец – не твой отец, а его лучший друг – да. Вот что случается, когда в четырнадцать мать спьяну признается твоему биологическому отцу, что ты его дочь. И вот что случается, когда упомянутый биологический отец наконец-то понимает, что ты знаешь, и загоняет тебя в угол в твоей собственной студии, чтобы сообщить тебе, что твой отец – человек, который тебя вырастил, его деловой партнер и якобы друг – тебя испортил. Что ты стала бы намного лучше, если бы тебя контролировал он. Что, если бы у него был шанс, он выбил бы из тебя дурную кровь еще в детстве, как выбил ее из сына.

Дурную кровь. Я могла представить, как Тэтчер Таунсенд произносит эти слова, могла представить, как он выбивает из Майкла слабости, которые видел в себе. А потом я подумала о Лаурель – о том, как ее воспитали, о том, чего от нее ждали.

Кровь принадлежит Пифии. Кровь принадлежит Девяти.

– Как ты узнала? – спросила я хрипло, пытаясь сосредоточиться на настоящем времени, а не на том, в какую цену мои действия обойдутся единственному человеку в этом мире, кого я поклялась защитить. – Когда тебе было семь, как ты узнала, что Тэтчер Таунсенд – твой отец?

– Посмотрела на его лицо, – просто ответила Селин. – И посмотрела на свое – не просто черты лица, не губы или нос, а скрытая за ними структура. Кости.

Я всмотрелась в лицо Селин в поисках сходства с отцом Майкла, но не могла его разглядеть.

Наверное, Селин почувствовала мой скептицизм.

– Я никогда не забываю лица. Я могу посмотреть на человека и с одного взгляда понять, как под кожей выглядят его лицевые кости. Жутко, понимаю, но что я могу сделать? – Она пожала плечами. – Прирожденный талант.

Дыхание застряло в горле. Селин не знала подробностей о программе – почему ФБР привезло нас сюда, на что мы способны. Она не знала, что такое быть прирожденным – в точном смысле слова. Но я вспомнила, как Майкл рассказывал, что с детства она всегда рисовала лица, вспомнила то цифровое фото, на котором были изображены она и Майкл. Она взяла их детские фотографии и с потрясающей точностью перемотала время вперед.

Есть программы, которые рассчитывают, как лицо будет меняться с возрастом. В моих мыслях отдавались слова Слоан, и я подумала о том, какую роль сыграла генетика в том, что мы стали прирожденными. Окружение, в котором мы росли, отточило наш дар – но зерно должно было быть заложено с самого начала.

И Селин была сестрой Майкла.

– Когда я сказала, что ты должна уйти, я была серьезна, – сообщила я Селин. Голос царапал горло, словно наждак. – Но прежде чем ты уйдешь, мне нужна одна услуга.

Глава 25

Лицо, которое смотрело на меня с рисунка Селин, было мне знакомо.

Найтшейд.

Сходство, с которым единокровная сестра Майкла изобразила его, пугало – вплоть до мальчишеского выражения глаз на лице убийцы.

«Семь, – подумала я, ощущая, как сердце яростно колотится в груди. – Семь Мастеров, семь способов убивать. Последовательность была предсказуемой и начиналась с Мастера, который топил жертв, – а завершалась ядом. Найтшейд – Седьмой».

Найтшейд – Мэйсон Кайл.

Та часть меня, которая казалась онемевшей и пустой с того момента, когда я узнала, что Мастера забрали Лаурель, пошла трещинами, как лед под ударами лома. За последние десять недель ФБР не удалось узнать ничего о прошлом Найтшейда. Теперь у нас было его имя. Мы знали, где он родился. И – что важнее всего – мы знали, что он очень старался скрыть эту информацию.

Это ты привел Лаурель в Вегас. Это ты сказал нам, кто она.

Мне показалось, будто у меня вырвали внутренности, будто все, что было внутри меня, вытекает наружу. Человек с этого рисунка убил дочь Джуда. Он следил за нами, а когда мы поймали его, он преподнес мне Лаурель, словно подарок. Почему? У него были такие инструкции? Все это была часть какой-то безумной игры?

Я нашла агента Стерлинг в кухне – она сидела напротив Бриггса. Руки сложены на столе. В нескольких сантиметрах от его рук. Ты не позволишь себе дотронуться до него. Ты не позволишь ему дотронуться до тебя.

Это она привела меня к Лаурель. Она не станет обвинять в этом Бриггса. Она не станет обвинять меня. После смерти Скарлетт агент Стерлинг ушла из ФБР – потому что обвиняла себя.

– Селин Делакруа – прирожденная. – Я заговорила от порога. Сейчас никто из нас не мог позволить себе такую роскошь – предаваться чувству вины. – Она спрогнозировала возрастные изменения по фото, которое нашла Слоан. Найтшейда зовут Мэйсон Кайл. Мы можем это использовать. – Мой голос сорвался, но я заставила себя продолжать: – Мы можем его использовать.

Глава 26

На организацию интервью ушло шестнадцать часов. По одну сторону стекла Бриггс и Стерлинг сидели напротив Найтшейда. По другую сторону за ними наблюдали Дин, Майкл, Лия и я.

Мы оставили Слоан дома с Селин и Джудом. Единственным взрослым по нашу сторону стекла был отец агента Стерлинг.

«Это сработает, – подумала я, ощущая, как сжимается горло. – Это должно сработать».

– Понимаю, вы уверены, что вам нечего нам сказать. – Агент Стерлинг начала допрос так, словно это была беседа, словно она хотела принять во внимание чувства и предпочтения серийного убийцы. – Но мне показалось, что это фото может изменить ваше мнение.

Она положила на стол фото – нет, еще не фото Мэйсона Кайла. Сначала агенту Стерлинг нужна была точка доступа, что-то, что начнет подтачивать способность убийцы хранить молчание. В этом случае – фото Лаурель.

– Вы звали ее Лаурель? – спросил агент Бриггс. – Или Девять?

Нет ответа.

– Она у них, вы знаете. – Агент Стерлинг говорила ровно и спокойно, но в ее голосе проступало напряжение, словно каждое слово, которое срывалось с ее губ, было живым существом. – Мы спрятали ее, но недостаточно хорошо. Они ее нашли. Может, они всегда знали, где она. Может, просто не спешили.

«Я должна была ее защитить, – в отчаянии подумала я. – Я должна была быть там».

Дин, стоявший рядом, положил руку мне на затылок. Я хотела отдаться его прикосновению, но не стала. Я не заслуживала прикосновений. Я не заслуживала чувства безопасности. Я не заслуживала ничего, кроме этого – сидеть и наблюдать за тем, как человек, убивший дочь Джуда, потянулся к фото Лаурель.

– Вы привезли ее с собой в Лас-Вегас, – произнесла агент Стерлинг. – Для чего?

– Если бы я не знал, кто вы, – прокомментировал Бриггс, когда стало ясно, что Найтшейд не собирается произносить ни слова, – я бы решил, что вы за нее переживали. Что вы хотели избавить ее от жизни, которую она вела.

Найтшейд ответил на это лишь все тем же оглушительным молчанием.

– Он не рад, что Мастера забрали ее снова, – сообщил Майкл агентам. У нас были микрофоны. Бриггс и Стерлинг слышали нас, Найтшейд – нет. – Но он не удивлен и не расстроен. Если он что-то и чувствует, так это тоску.

О чем ты тоскуешь? Не о Лаурель. О чем-то еще… О ком-то еще…

– Спросите его о моей матери, – сказала я.

Когда агенты ФБР поймали тебя, ты разыграл последнюю карту – единственную карту, – чтобы поговорить со мной. Ты забрал Лаурель у остальных Мастеров. Ты говорил мне о вещах, которые не должен был знать никто за пределами ваших священных стен.

– Лорелея попросила тебя забрать девочку? – спросил агент Бриггс. – Прошептала тебе на ухо отчаянную просьбу?

Пифия не шепчет. Пифия не умоляет. Я ощущала, как эти слова – или что-то похожее на них – проступают под покровом молчания Найтшейда. ФБР даже не подозревает, кто такая Пифия, что она собой представляет – для тебя, для твоих братьев. Ты им не скажешь.

Молчание – сила.

– Покажите ему Мэйсона Кайла, – предложил Дин.

Отнимите у него силу, отнимите у него молчание.

Агент Стерлинг, не говоря ни слова, вытащила фотографию Мэйсона Кайла, которую нашла Слоан.

Майкл длинно присвистнул.

– Его подбородок слегка дернулся. Он едва не стиснул губы. Посмотрите, как лежат на столе его ладони – в больших пальцах заметно напряжение.

– Он злится, – сделала вывод я. – И он напуган. – Я вспомнила все, что знала о Найтшейде. – Он злится на свой страх и боится своей злости, потому что он должен быть выше подобного. Он должен быть выше этого.

Мое понимание эмоций опиралось на другие источники, чем у Майкла. Оно не было связано с мышцами подбородка Найтшейда или блеском в его глазах – и основывалось на понимании того, что почувствует человек, который живет, чтобы побеждать, когда поймет, что поставил все не на ту карту.

Когда он поймет, что проиграл.

– А это прогноз изменения внешности с возрастом. – Агент Бриггс вытащил набросок, который для нас сделала Селин.

Пока Найтшейд смотрел на собственное лицо, агент Стерлинг перешла в наступление:

– Мэйсон Кайл, родился в Гейтере, Оклахома, номер социального страхования 445–97–1011.

Это было все, что мы знали о Мэйсоне Кайле, но этого было достаточно. Мы никогда не должны были найти твое настоящее имя. Ты должен был оставаться фантомом, призраком. Даже сидя в камере, ты стремился сохранять власть.

– Я мертвец. – Он говорил едва слышно. Месяцы молчания плохо сказались на его горле. – Я недостоин.

Для Мастеров это смертный приговор. Пифия, которая недостойна, погибает в схватке со своей наследницей. Если ребенок оказывается недостоин звания Девяти, его оставляют умирать в пустыне. А если Мастер не исполняет свой долг…

– Будет много боли. Будет много крови. – Найтшейд – Мэйсон Кайл – смотрел сквозь агентов, словно их здесь вообще не было. – Она не может допустить иного исхода – после того, как позволила мне оставаться в живых до сих пор.

У меня пересохло во рту. Она – то есть моя мать.

– Пифия? – произнесла агент Стерлинг. – Она решает, жить тебе или умереть?

Молчание.

– Дайте мне поговорить с ним, – попросила я. Бриггс и Стерлинг не подали виду, что они меня услышали. – Дайте мне поговорить с ним, – повторила я, пальцы сжимались в кулаки и разжимались, снова и снова. – Только со мной он разговаривал до этого. Он не станет рассказывать вам о моей матери, потому что это не про вас. Но я в его глазах – часть этой истории, по крайней мере, могу ей стать.

Последний раз, когда я говорила с Найтшейдом, он сказал мне, что, возможно, однажды выбор Пифии – убить или быть убитой – будет моим выбором.

Слегка кивнув, агент Стерлинг сняла свой наушник. Она положила его на стол и увеличила громкость, чтобы Найтшейд мог слышать.

– Это я. – Было сложно найти подходящие слова. – Дочь Лорелеи. Дочь вашей Пифии. – Я помолчала. – Думаю, вы взяли Лаурель в Лас-Вегас из-за моей матери. Вы не должны были этого делать. И вы определенно не должны были говорить мне, где она. А вы буквально преподнесли ее мне, как подарок, зная, что я передам ее ФБР. Моя сестра не была испытана. Ее не признали достойной или недостойной. И вы отпустили ее. – Никакой реакции, но я ощутила, что двигаюсь в нужном направлении. – Вы обращались с Лаурель как с ребенком – не как с вашим будущим предводителем, не как с Девятью. – Я понизила голос. – Она рассказала мне об игре, в которую играет, когда моя мама в цепях.

Если бы я не находилась по другую сторону стекла, я бы наклонилась вперед, вторгаясь в его пространство.

– Знаете, что я думаю? Думаю, мама хотела, чтобы Лаурель выбралась. Она может быть очень убедительной, правда? Она может сделать так, что вы почувствуете себя особенным. Почувствуете, что вам больше ничего и никого не нужно, пока у вас есть она.

– Ты говоришь как она. Твой голос похож на ее. – Вот и все, что он ответил. Девять слов.

– Вы забрали Лаурель из того места ради нее. Вы знали, что они найдут способ вернуть ребенка. Вы знали, что другие Мастера будут вами недовольны, – но все равно сделали это. А теперь вы говорите, мама скажет другим, что вы должны умереть. Почему? – Я дала этому вопросу повиснуть в воздухе. – Почему она поступит так после всего, что вы для нее сделали?

– Ты еще не поняла? – Голос звучал тихо, с мрачной насмешкой. – Пифия делает то, что должна, чтобы выжить.

– И, чтобы выжить, ей нужно будет приказать им убить вас?

– Ты упомянула игру. Но знаешь ли ты, из чего она состоит?

Я знаю, что маму приковывают к стене. Я знаю, что льется кровь.

– Чтобы вынести приговор, Пифия сначала должна пройти очищение, – произнес Найтшейд. – Чтобы принять кого-то в наши ряды, она должна пройти Обряд Девяти. Семь дней, семь видов боли.

Я не хотела представлять, что стоит за этой фразой, но все равно представила. Семь Мастеров. Семь способов убийства. Утопить, сжечь, заколоть, задушить, зарезать, забить, отравить.

– Семь видов боли, – произнесла я, ощущая, как биение сердца заглушает мои слова. – Вы пытаете ее семь дней.

– Если она признает послушника недостойным, от него избавятся. Мы найдем другого, и процесс повторится. Снова. И снова. И снова.

Ты получаешь удовольствие, когда рассказываешь мне это. Тебе нравится, что это причиняет мне боль. Так же, как тебе нравится причинять боль ей.

– Почему вы спасли Лаурель? – просто спросила я. – Зачем забирать ее, если вы знали, что они ее вернут?

Ответа не было. Я ждала, позволяя тишине накопиться, а когда стало ясно, что молчание не будет нарушено, я повернулась и вышла. Твердым шагом я вошла в комнату для допросов.

Выражение лица Бриггса сообщило мне, что я заплачу за это позже, но мое внимание было сконцентрировано на Найтшейде. Он скользнул взглядом по моему лицу, телу. Он впитывал каждую деталь моей внешности. А потом он улыбнулся.

– Зачем помогать Девяти освободиться от Мастеров, если вы знаете, что они ее вернут? – повторила я.

Я видела мысли Найтшейда в его глазах, видела, как он всматривается в мое лицо в поисках сходства с матерью.

– Потому что это дало Пифии надежду, – сказал он, и улыбка скользнула по его губам. – А ничто не причиняет столько боли, как надежда, когда ее отбирают.

Внутри вспыхнула раскаленная добела ярость. Я шагнула к нему, ощущая, как напрягается каждая мышца.

– Вы чудовище.

– Я то, что я есть. И она то, что она есть. Чтобы спасти себя, она выносила приговор другим. Она вынесет приговор мне.

– После того, как они будут пытать ее семь дней? – произнесла я тихо.

Агент Стерлинг встала, чтобы не дать мне подойти ближе. Найтшейд наклонил голову. Его тело затряслось. Я не сразу поняла, что он смеется – беззвучно и с таким довольным видом, что мне стало дурно.

– Для вопросов попроще сойдет малый ритуал очищения. Если Мастера будут щедрыми, они даже дадут ей выбор.

Выбор пытки. Живот скрутило, но я стиснула зубы, подавляя ощущение желчи, поднимающейся к горлу.

– А что, если им не понравится ее ответ? – спросила я, взяв себя в руки. – Что, если она скажет им оставить тебя в живых?

– Не скажет. – Найтшейд откинулся назад на стуле. – Потому что, если ее решение покажется искаженным, они проведут очищение снова.

Будут пытать ее снова.

– Где она? – резко спросила я. – Скажи нам, где она, и мы положим этому конец. Мы сможем защитить вас.

– Нет, Кассандра, – ответил Найтшейд, улыбнувшись почти с любовью. – Не сможете.

Ты

На этот раз – нож. Оружие Пяти – быстрее одних, медленней других.

Хаос и порядок, порядок и хаос.

Теперь ты на полу, и твоя память полна дыр. Ты не помнишь, как вернулась Лаурель. Ты не помнишь, откуда у нее синяки на шее.

Но ты помнишь, как твоя кровь капала с ножа Пяти. Ты помнишь музыку, и боль, и как ты говоришь Мастерам, что предатель должен умереть.

Ты помнишь, как Лаурель обмакивает пальцы в твою кровь. Улыбается, как ты ее учила.

– Я хорошо справилась, мамочка? – спрашивает она, устраиваясь у тебя на коленях.

Колесо вращается. Ты пыталась его остановить. Но некоторые вещи не остановить.

Глава 27

ФБР поместило Найтшейда в изолированную камеру и выделило агентов, которые наблюдали за ним круглосуточно. К двум часам ночи он был мертв.

Мастера могут добраться до кого угодно, где угодно.

– Сегодня второе апреля. – Я заставила себя произнести это вслух, стоя перед стеной с фотографиями в подвале.

4/2. Первая из дат Фибоначчи в апреле.

– Четвертое апреля – следующая дата, – продолжила я. – Пятое апреля. Двадцать третье апреля.

– Кэсси. – Дин подошел сзади. Я не выходила отсюда с тех пор, как мы вернулись домой. Я едва моргнула, когда нам сообщили, что Мэйсон Кайл мертв.

– Тебе нужно поспать, – прошептал Дин.

Я не ответила, глядя на фото жертв на стене. Я подумала о том, что каждая цепочка из девяти убийств совершалась с одобрения Пифии. Она решала, что послушник достоин убивать, потому что иначе ей снова предстояла боль.

Вы выбирали тех, кто пережил насилие. Тех, кто умеет бороться. И заставляли их обрекать других на смерть.

– Кэсси. – Дин встал передо мной, заслоняя от меня стену. – Нельзя так с собой.

«Можно, – подумала я. – Иначе никак».

– Посмотри на меня. – Голос Дина звучал знакомо – слишком знакомо. Мне не нужно было утешение. – Ты почти не спала с тех пор, как пропала Лаурель. Ты не ешь. – Дин не отставал. – Хватит, Кэсси.

Я сделала вид, что могу смотреть и сквозь него. Я запомнила стену достаточно хорошо и могла представить каждое фото.

– Когда мы узнали, что у моего отца был подражатель, я ушел. Я бил боксерскую грушу, пока не содрал костяшки до крови. Помнишь, что ты сделала?

Я ощутила, как подступают слезы. Я опустилась перед тобой на колени и вытерла кровь с твоих пальцев. Я отводила тебя от края каждый раз, когда ты заходил слишком далеко.

Дин обхватил меня одной рукой за талию, а другой под колени, поднял на руки, заставляя отвернуться от стены. Он понес меня к двери подвала, и я ощутила, как бьется его сердце.

«Брось меня, – подумала я, чувствуя, как тело застывает в напряжении. – Просто брось меня. Просто отпусти».

Прижимая меня к себе, Дин отнес меня в мою комнату. Посадил на край кровати.

– Посмотри на меня. – Его голос звучал мягко – так мягко, что это было невыносимо.

– Не надо, – выдавила я.

Не надо мягкости. Не держи меня. Не спасай меня от себя.

– Ты считаешь, что произошедшее с Лаурель – твоя вина.

Хватит, Дин. Пожалуйста, не заставляй меня делать это. Не заставляй меня произносить это вслух.

– И ты всегда верила в глубине души, что, если бы в тот день ты не ушла из маминой гримерной, если бы ты просто вернулась раньше, ты могла бы ее спасти. Каждый раз, когда полиция задавала тебе вопрос, на который у тебя не было ответа, ты слышала в нем обвинение – ты сделала недостаточно. Ты не смогла ее спасти. Ты не смогла помочь схватить тех, кто это сделал.

– И теперь они причиняют ей боль. – Правда вырвалась на волю, как шрапнель, взрываясь со смертельной силой. – Они пытают ее, пока она не даст им то, что им нужно.

– Разрешение, – тихо произнес Дин. – Отпущение.

Я повернулась на бок, отворачиваясь от него, и он не стал меня удерживать. Усталость, которая накопилась за эти дни, обрушилась на меня в одно мгновение – но я не могла закрыть глаза. Я позволила себе погрузиться в точку зрения матери.

– Не то чтобы у меня не было выбора, – тихо сказала я, не утруждая себя сообщить ему, что говорю уже не от своего лица, а говорю за нее. – У меня всегда есть выбор: буду страдать я или кто-то другой? Буду ли я бороться? Буду ли я сопротивляться им? Или я буду играть роль, которую они для меня избрали? Будет ли у меня больше контроля, больше власти, если я заставлю их сломать меня или я буду играть Пифию настолько хорошо, что они перестанут видеть во мне вещь, которую можно сломать?

Дин помолчал несколько минут.

– Против нас семерых, – наконец сказал он, – ты всегда будешь беспомощна. – Он склонил голову. – Но против каждого из нас в отдельности карты в твою пользу.

Я вспомнила Найтшейда, которого нашли мертвым в одиночной камере.

– Если я приговорю тебя к смерти, ты умрешь.

– Но сначала один из нас должен будет спросить.

Пифия озвучила приговор, но дело на суд вынесла не она. Один из Мастеров должен представить проблему, которую она должна решить, – а перед тем, как она вынесет решение, ее пытают. Если ее ответ не устроит большинство Мастеров, ее будут пытать снова.

– Вы выбрали меня, потому что я умею бороться за жизнь, – прошептала я. – Потому что вы видели во мне потенциал стать чем-то бо́льшим.

– Мы выбрали тебя, – продолжил Дин, – потому что по меньшей мере один из нас верил, что однажды тебе это понравится. Власть. Кровь. Некоторые из нас хотят, чтобы ты приняла то, кто ты есть. Некоторые хотят, чтобы ты сопротивлялась – сопротивлялась нам.

Эта группа следовала вполне конкретным правилам. После девятого убийства они выходили из игры – навсегда.

– То, что вы делаете со мной, – самая близкая для вас возможность заново прожить свои лучшие моменты. Вы проводите ножом по моей коже или смотрите, как она покрывается волдырями от ожогов. Вы держите мою голову под водой или заставляете меня смотреть, как пронзаете мою плоть металлическим штырем. Вы сжимаете пальцы на моей шее. Вы бьете меня. – Я вспомнила Найтшейда. – Вы заставляете меня принять самый мучительный яд. И каждый раз, когда вы причиняете мне боль, когда вы очищаете меня, я узнаю о вас больше. Семь разных монстров, семь разных мотивов.

Мама всегда отлично умела манипулировать людьми. Она зарабатывала на жизнь, выступая как «экстрасенс», говоря людям то, что они хотят услышать.

– Некоторые из нас, – произносит Дин, немного подумав, – поддаются манипуляциям легче, чем другие.

Я снова вспомнила Найтшейда. Мама обрекла его на смерть не тогда, когда его поймали. Мастера почти наверняка представили ей эту проблему еще тогда, но она тянула время – и, по крайней мере, кто-то из них позволял ей это.

– Найтшейд стал членом этой группы незадолго до того, как они похитили маму, – медленно произнесла я, пытаясь сосредоточиться на фактах – только на фактах, – которые могли бы пролить свет на их отношения. – Он совершил свое девятое убийство за два месяца перед тем, как ее забрали. – Я снова заставила себя переключиться на точку зрения матери. – Он любит соревноваться. Он любит риск. Он хотел сломать меня. Но я заставила его захотеть большего. Я заставила его хотеть меня.

– Он хотел нематериального. – Дин закрыл глаза, тени от его ресниц упали на лицо. – Пифия никогда не будет принадлежать одному человеку.

– Но один из вас должен был увидеть во мне потенциальную Пифию, – сказала я. Я снова вспомнила, что Найтшейд был новичком в группе, когда они похитили мою мать. – Один из вас выбрал меня, и это был не Найтшейд.

Я ждала следующего озарения, но ничего не приходило, и это «ничего» разъедало меня изнутри, как черная дыра, поглощающая все остальные эмоции. Я не могла вспомнить, кто мог бы наблюдать за моей матерью. Я не помнила ничего, что могло бы подсказать нам, кто – и как – ее выбрал.

Дин прилег рядом со мной, положив голову на подушку.

– Я понимаю, Кэсси. Я понимаю.

Я вспомнила про Дэниела Реддинга, как он сидел напротив меня и наслаждался тем, что смог влезть между Дином и мной – каждый раз, когда наши руки соприкасались, в каждом нежном прикосновении.

Сейчас мне не нужно мягкости. Я позволила себе повернуться к Дину, позволила себе хрипло выдохнуть. Я этого не хочу.

Я потянулась к Дину, резко прижала его к себе. Его пальцы зарылись в мои волосы. Не мягко. Не легко. Моя спина выгнулась, когда он еще крепче вцепился в них. В одну секунду я была рядом с ним, а в следующую уже оказалась на нем. Наши губы соприкоснулись – грубо, жестко, тепло, по-настоящему.

Я не могла спать. Я не могла перестать думать. Я не могла спасти Лаурель. Я не могла спасти маму.

Но я могла жить – даже если не хотела, даже если это было больно. Я могла чувствовать.

Глава 28

Мне снилось, как уже много раз до того, будто я иду по коридору к маминой гримерной. Я видела, как тянусь к двери.

Не входи. Не включай свет.

Сколько бы раз я ни видела этот сон, мне никогда не удавалось остановиться. Мне оставалось только повторять то, что я сделала той ночью. Взяться за выключатель. Ощутить кровь на своих пальцах.

Я щелкнула выключателем и услышала тихое шуршание, словно листья на ветру. В комнате было непроглядно темно. Звук стал громче. Ближе. И тогда я поняла, что это не листья. Это цепи, которые волочили по кафельному полу.

– В эту игру играют не так.

Комнату залил свет, я повернулась и увидела, что у меня за спиной стоит Лаурель. В руках у нее был леденец на палочке, как в первый раз, когда я увидела ее.

– Вот так нужно в нее играть.

Чьи-то руки прижали меня к стене. На запястьях появились оковы. Цепи скользили по полу, как змеи.

Я не могла дышать, не могла смотреть…

– Ты способна на большее.

Я не сразу поняла, что цепи исчезли. Лаурель исчезла. Гримерная исчезла. Я сидела в машине. Мама сидела спереди.

– Мама. – Слово застревало в горле.

– Просто станцуй это, – сказала она. Она часто повторяла это фразу. Каждый раз, когда мы покидали очередной город, каждый раз, когда я обдирала колени. Просто станцуй.

– Мам, – торопливо сказала я, внезапно ощутив, что, если просто заставлю ее обернуться и посмотреть на меня, она увидит, что я больше не маленькая девочка. Она увидит и вспомнит.

– Я понимаю, – произнесла она, перекрикивая музыку. – Тебе понравились город, дом и наш маленький дворик. Но дом – это не место, Кэсси.

Внезапно мы оказались уже не в машине. Мы стояли на краю дороги, и она танцевала.

– Мы все делаем выбор, – прошептал голос у меня за спиной. Из тени появился Найтшейд. Он пристально смотрел, как танцует моя мать. – Пифия выбирает жить. – Он улыбнулся. – Может быть, однажды этот выбор станет и твоим.

Я резко проснулась и увидела, что Дин спит рядом со мной, а в дверях стоит Селин Делакруа.

– Я пришла попрощаться, – сказала она. – Майкл убедительно сыграл представление на тему «тебе здесь не место, и тебе лучше уйти».

Если что и показал мне последний разговор с Селин, так это то, что здесь для нее есть место. Но я не могла обвинять Майкла за желание ее отослать. Мы все были в одной лодке. Мы все были в опасности.

Не нужно подвергать ей и Селин.

– Когда все закончится… – начала я.

Селин подняла руку с идеальным маникюром.

– Если не хочешь впускать меня во все это – не надо. – Она помолчала. – Позаботься о Майкле для меня.

Позабочусь. Я не могла пообещать этого вслух.

– И, если будет возможность, – Селин сказала, и ее губы растянула легкая улыбка, – замолви за меня словечко перед Слоан.

Не дожидаясь ответа, она вышла.

Дин повернулся на кровати.

– Что тебе нужно? – тихо спросил он меня.

Мне нужно было сделать хоть что-то – вместо того, чтобы стоять перед стеной в подвале, ожидая, пока найдут следующее тело. Мне нужно было выбраться из этого дома.

Мне нужно было проследить единственную зацепку, которая у нас была.

– Мне нужно поехать в Гейтер, Оклахома.

Ты

Иногда ты забываешь, что было что-то до. До этих стен. До цепей. До поворота колеса, до крови и боли.

До ярости.

Они приносят фотографии, чтобы показать, как окончил свою жизнь Семь. На твою шею надевают еще один бриллиант.

Твои пальцы нежно касаются края фотографии – доказательства смерти. Была кровь. И боль. Ты это сделала. Судья и присяжные, ты держала его жизнь в своих руках.

Ты это сделала. Ты убила его.

Ты улыбаешься.

Глава 29

Город, в котором родился Найтшейд, был не из тех мест, куда часто заглядывает ФБР.

– Гейтер, Оклахома, население 8425 человек, – выпалила Слоан, как только мы вышли из арендного автомобиля. – На заре истории Оклахомы Гейтер процветал, но во время Великой депрессии местная экономика обрушилась и больше не восстановилась. Население уменьшилось, а средний возраст жителей неуклонно повышается в течение последних шестидесяти лет.

Другими словами, в Гейтере пожилых людей предостаточно.

– Три музея, – продолжала Слоан, – тринадцать исторических мест. Хотя локальный туризм является существенным источником дохода для города, окружающие сельские районы полагаются преимущественно на фермерство.

Тот факт, что в Гейтере был туризм, означал, что мы можем обследовать местность, не разглашая наших намерений – или того факта, что у агента Стерлинг с собой значок. Агент Бриггс остался в Куантико. Я не пыталась обмануть себя насчет причин.

Второе апреля. Сегодня дата Фибоначчи, и исчезновение Лаурель наверняка предвещало дальнейшие события.

Джуд отправился с нами в Гейтер, как и агент Старманс. Интуиция подсказывала, что Бриггс отправил последнего, чтобы защитить не только нас, но и агента Стерлинг.

«Не думай об этом, – сказала я себе, шагая по исторической Главной улице. – Думай о Мэйсоне Кайле».

Я попыталась представить детство Найтшейда в этом городе. Викторианское очарование магазинных витрин. Камни с табличками, отмечающие исторические места. Положив руку на один из них, я ощутила странное чувство. Будто чего-то не хватало.

Будто мне чего-то не хватало.

– Ты в порядке? – спросила агент Стерлинг. Пытаясь не выглядеть как коп, она решила надеть джинсы. И все равно выглядела как коп.

– Я в порядке, – ответила я оглянувшись, а затем заставила себя поднять взгляд. Мы завернули за угол, и моему взгляду открылись кованые железные ворота. За ними была каменная дорожка, по бокам от которой были высажены всевозможные растения.

На долю секунды я утратила способность дышать, совершенно не понимая почему.

Дин подошел и остановился рядом, глядя на табличку на воротах.

– Либо у Реддинга запор, – сообщил Майкл, отмечая, что поза Дина слегка изменилась, – либо сейчас все станет интереснее.

Я подошла к Дину, и меня охватило пугающее чувство, будто я знаю, что написано на табличке. Ядовитый сад. Вот какие слова я ожидала увидеть.

– Аптекарский сад, – прочитала я.

– Аптека, – сказала Слоан, подходя к нам. – От латинского слова, которое обозначает «хранилище» или «склад». Исторически этот термин использовался для обозначения как аптеки, так и аптекаря.

Не дожидаясь ответа, Слоан прошла за ворота. Лия следом.

Дин скользнул взглядом по мне.

– Как думаешь, каковы шансы на то, что Найтшейд по чистой случайности вырос в городе, где есть аптекарский огород и, – Дин кивнул на здание по соседству, – аптека-музей?

По спине пробежал холодок. Оружием Найтшейда был яд. Есть тонкая граница между пониманием медицинских свойств растений и пониманием того, как использовать их, чтобы убивать.

– Чувствую, для вас двоих это романтический момент, – насмешливо произнес Майкл, похлопав нас по плечам. – Не мне его нарушать. – Он прошел мимо нас в сад, но то, как он оглянулся, подтвердило, что он прочитал и пугающее чувство, от которого у меня скрутило живот.

– Если вы знаете толк в садах, – окликнул нас чей-то голос, – вам стоит зайти внутрь.

Пожилой человек – мне показалось, лет семидесяти – вышел из двери музея. Он был маленький, компактный, в круглых очках и с голосом, не соответствующим этой внешности – глубоким, скрипучим, совершенно недоброжелательным.

За спиной у старика появился человек помоложе. Ему было лет девятнадцать-двадцать, светлые волосы зачесаны назад, так что была видна линия волос, образующая «вдовий пик».

– Вход в сад бесплатный для всех, – лаконично произнес Вдовий Пик. – Посетителям музея предлагается сделать пожертвование.

С тем же успехом он мог бы повесить над входом в здание огромный знак «ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Агент Стерлинг подошла ко мне.

– Думаю, с нас пока хватит сада, – сообщила она Вдовьему Пику.

– Подумать только, – буркнул парень и отступил внутрь здания. Что-то в нем вызывало то же беспокойное ощущение, которое окатило меня, когда я увидела кованые ворота.

– Не забывайте охладиться, ребятки, – посоветовал нам старик, задержав взгляд на Стерлинг. – Даже весной в Гейтере бывает так жарко, что сами и не заметите, как перегреетесь. – Не говоря больше ни слова, он удалился в музей вслед за Вдовьим Пиком.

Агент Стерлинг отреагировала, не дав мне или Дину что-то сказать:

– Пройдитесь по саду, сделайте вид, что наслаждаетесь весенним деньком, и подумайте о том, что мы узнали, – посоветовала она.

Ты хочешь, чтобы мы не спешили. Чтобы случайно не выдали себя.

Я последовала ее указаниям. Зверобой. Тысячелистник. Ольха. Боярышник. Проходя мимо табличек с названиями растений, я обдумывала первые впечатления. Интуиция подсказывала, что старик провел в Гейтере всю жизнь. Вдовий Пик явно стремился защищать его – и музей.

Тебе не нравятся туристы, но ты работаешь в музее. Либо противоречивый характер, либо работу не найти.

Я сменила направление и вернулась по тропинке к железным воротам. Подойдя к ним, я снова ощутила дежавю, как тогда, когда увидела сад впервые.

Я что-то упускаю.

Оглядев окрестные улицы, я заметила пару туристов, потом обратила внимание на местную жительницу, которая выгуливала собаку. Она скрылась, завернув за угол. Мне захотелось просто пройти следом, посмотреть, что в следующем квартале, но, сойдя с места, я уже не могла остановиться.

Я что-то упускаю.

Я что-то…

Дин нагнал меня. Остальные шли чуть дальше. Краем глаза я заметила нашего телохранителя.

– Куда мы идем? – спросил Дин.

Я уже не шла за той женщиной с собакой. Она свернула в одну сторону, я – в другую. Очарование исторической части Гейтера осталось в нескольких кварталах позади. Теперь кругом были жилые дома – в основном небольшие и нуждающиеся в ремонте.

– Кэсси, – повторил Дин. – Куда мы идем?

– Я не знаю, – ответила я.

Лия подошла к нам вплотную.

– Ложь.

Я не осознавала, что лгу, но теперь, когда Лия указала на это, мне стало ясно. Я знаю, куда я иду. Я точно знаю, куда я иду.

Навязчивое ощущение дежавю, глубоко тревожное что-то, ощущение, одолевшее меня, как только мы оказались в этом городе, превратилось во что-то более конкретное.

– Я знаю это место, – сказала я. Дело было не в том, что с Гейтером что-то не так. Я ощущала что-то знакомое.

«Я понимаю, – прошептал мамин голос в моей памяти. – Тебе понравились город, дом и наш маленький дворик…»

За прошедшие годы было столько домов и столько переездов. Но я остановилась перед странным домиком – обшитые синим стены, внушительный дуб, тень от которого заслоняет всю лужайку, – и мне показалось, будто кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой. Я представила, как стою на парадном крыльце и смеюсь, а мама пытается закинуть веревку на ветку дерева.

Я подошла к дереву и провела пальцами по качелям на потрепанной веревке, свисавшим с ветки.

– Я была здесь раньше, – хрипло сказала я, повернувшись к остальным. – Я жила здесь. С мамой.

Глава 30

Найтшейд родился в Гейтере. Через несколько десятилетий сюда переехала мама. Это не могло быть случайностью.

Отчетливо ощущая, как кровь струится по жилам, я заставила себя переключиться на точку зрения Мастеров. Каждый из вас выбирает себе ученика. Кто выбирает Пифию? Я шагнула к дому. Биение сердца заглушало все звуки.

– Это не Найтшейд выбрал твою маму. – Голос Дина пробился сквозь какофонию у меня в голове. – Если бы он… если бы я это сделал, – сказал Дин, переключившись с третьего лица на первое, – я бы не стал ждать, пока дочь Лорелеи вступит в программу прирожденных, чтобы с ней познакомиться.

Замерев на полпути между воспоминанием и кошмарным сном, я подумала о Найтшейде – о том, как его плечи тряслись от смеха, когда я допрашивала его, о его неподвижном, сером трупе. Если ты не выбрал мою мать, есть немалая вероятность, что один и тот же человек выбрал вас обоих.

– Это многое меняет. – Агент Стерлинг вытащила телефон. Она привела нас сюда, надеясь найти информацию про Мэйсона Кайла – кем он был до того, как стать Найтшейдом, как давно он исчез из этого города. Она не ожидала найти прямую связь между Гейтером и Мастерами.

Я заставила себя вдохнуть, заставила разгоняющийся пульс замедлиться. Это прорыв, которого мы ждали. Это наш шанс. И, судя по сверхъестественному спокойствию, с которым говорила агент Стерлинг, по тому, как она за пару секунд переключилась в режим агента, она это понимала.

– С вероятностью девяносто восемь процентов вы звонили агенту Бриггсу. – Слоан оценивающе посмотрела на агента Стерлинг. – И с вероятностью девяносто пять целых шесть десятых процента вы попытаетесь вытащить нас из Гейтера.

Вы не можете. У меня слишком сильно пересохло во рту, и я не могла говорить. Я вам не позволю.

– Мы приехали сюда искать иголку в стоге сена, – произнесла Стерлинг с пугающе нерушимым спокойствием. – И только что нашли меч. Нам нужно оценить, какие риски связаны с дальнейшими поисками в Гейтере. Если Джуд и я скажем, что вы уезжаете, – вы уедете, никаких споров, никаких вторых шансов. – Наверное, телефон Бриггса переключился на голосовую почту, потому что Стерлинг повесила трубку, ничего больше не сказав.

– Вы подавляете прилив адреналина. – На этот раз анализировать агента Стерлинг начал Майкл. – Вы возмущены. Вы напуганы. Но больше всего, под маской агента Вероники Стерлинг, вы чувствуете себя как любитель острых ощущений в верхней точке американских горок, в тележке, которая вот-вот рухнет вниз.

Агент Стерлинг и глазом не моргнула.

– Нам нужно заново оценить риски, – повторила она. Я понимала, что она думает про Лаурель. Про Скарлетт Хокинс. Про сопутствующий ущерб, про то, что такое риск на самом деле.

– Я никуда не уеду, – сказала я, и в моем голосе было столько же напряжения, сколько у Стерлинг – спокойствия. Я много лет корила себя за пробелы с памятью– за то, что не могла вспомнить и половины тех мест, где жили мы с мамой, за то, что не смогла рассказать полиции ничего, что помогло бы узнать тех, кто ее забрал. Я не покину Гейтер, не получив ответов – про маму, про Найтшейда, про связь между ними.

– Я уйду из программы, если будет нужно, – сказала я агенту Стерлинг. Слова застревали в горле. – Но я останусь.

– Если Кэсси остается, – протестующе сказала Слоан, – то и я останусь.

Дину не нужно было ничего говорить вслух.

– Я думаю, Кэсси вполне можно терпеть, – небрежно прокомментировала Лия.

– Было бы жаль отказываться от чего-то, что можно терпеть. – Майкл улыбнулся, но это не выглядело как улыбка – уголки губ растянули кожу, на которой еще оставались синяки.

– Джуд. – Агент Стерлинг повернулась к нему в поисках поддержки, тщательно контролируя свой голос. Я подумала о том, может ли Майкл различить весь спектр эмоций, скрытый за этим контролем. Я подумала о том, насколько близко Вероника Стерлинг подошла к тому, чтобы стать той женщиной, которой она была до гибели Скарлетт, – человеком, который глубоко проживал все. Человеком, который сначала действовал, а потом думал.

Джуд посмотрел на меня, потом на каждого из нас по очереди, а затем покосился на агента Стерлинг.

– Первое правило воспитания детей, Ронни? – сказал Джуд, и я вспомнила, что он знал ее с детства. – Не запрещать им то, что они все равно сделают. – Джуд пристально посмотрел на меня. – Это пустая трата угроз.

Спустя час агент Бриггс так и не ответил на звонки Стерлинг.

Сегодня дата Фибоначчи, и Бриггс не отвечает на звонки. Может быть, он занят осмотром места преступления – может быть, все уже началось.

– Давайте установим некоторые правила. – Агент Стерлинг заселила нас в единственный отель Гейтера, велела Стармансу пытаться дозвониться до Бриггса, а затем объяснила дальнейший план нам. Рассчитанными, точными движениями она выложила на кофейный столик набор маленьких металлических предметов – один за другим.

– Следящие маячки, – пояснила она. – Маленькие, но заметные. Всегда держите их при себе. – Она подождала, пока мы все возьмем себе по одному – размером и формой с мятную конфету, – а затем продолжила: – Никуда не ходите в одиночку. Всегда держитесь группами – по двое или больше – и даже не думайте пытаться избавиться от тех, кто вас охраняет. И, наконец… – Агент Стерлинг достала два пистолета из своего кейса и проверила, поставлены ли они на предохранитель.

– Умеете обращаться с оружием? – Агент Стерлинг посмотрела на Дина, он кивнул, и она перевела взгляд на Лию. Возможно, их двоих обучали обращению с оружием до того, как я вступила в программу, или агент Стерлинг выбрала их, исходя из их прошлого.

Лия протянула руку, чтобы взять пистолет.

– Я-то – конечно.

Джуд взял у агента Стерлинг сначала один пистолет, потом второй.

– Лия, я не буду повторять дважды. Используй пистолет, только если ваши жизни окажутся в непосредственной опасности.

В кои-то веки Лия не стала отвечать в своей обычной язвительной манере. Джуд передал ей пистолет, а потом повернулся к Дину.

– И, – продолжил он тихо, – если ваши жизни в опасности и вы вытащили пистолет? Будьте готовы стрелять.

«Ты уже похоронил свою дочь, – прочла я в словах Джуда. – Что бы ни случилось, ты не хочешь терять нас».

Дин сомкнул пальцы на пистолете, и Джуд орлиным взглядом окинул Майкла, Слоан и меня.

– А что до остальных хулиганов, в городке такого размера есть два типа людей: те, кто любит поболтать, и те, кто очень, очень не любит. Держитесь поближе к первым, или вы уедете отсюда так быстро, что и оглянуться не успеете.

Никто не стал возражать. В том, как говорил Джуд, в ритме и интонации его голоса, слышались интонации военного.

– Наша задача – сбор информации, – перевела Слоан. – Если мы видим кого-то враждебного…

Избегаем.

Глава 31

Найти, с кем поговорить, проще всего у водопоя. В Гейтере это была закусочная. Она была достаточно далеко от исторической части города, чтобы туда ходили в основном местные, но не настолько далеко, чтобы туда не заглядывали время от времени туристы, – идеально.

«Не-закусочная Мамы Ри». Знак над дверью сообщил мне практически все, что нужно было знать, о владельце заведения.

– Но, Кэсси, – прошептала Слоан, когда мы вошли внутрь. – Это ведь закусочная.

Женщина, которой было слегка за шестьдесят, подняла взгляд от стойки и оглядела нас, словно услышав шепот Слоан.

– Располагайтесь за любым столиком, – произнесла она, закончив нас разглядывать.

Я выбрала место у окна, между парой пожилых игроков в шахматы и четырьмя старушками, которые о чем-то сплетничали за завтраком. Слоан не шутила, когда сказала, что средний возраст жителей Гейтера возрастает.

Лия и Слоан сели по бокам от меня. Дин и Майкл – напротив, а Стерлинг и Джуд заняли места за стойкой.

– Меню у нас нет. – Женщина, которая предложила нам есть, – полагаю, Мама Ри – поставила на наш столик пять стаканов с водой. – Сейчас завтрак. Через десять минут будет обед. На завтрак едят завтрак. На обед едят обед. Если вы можете это описать, я могу это приготовить, если вы не потребуете каких-то изысков.

Она произнесла «изысков» как ругательство.

– Я бы не отказался от бисквитов с подливкой. – Услышав южный акцент Дина, женщина улыбнулась.

– С беконом, – добавила она. И это был не вопрос.

Дин знал, что делает.

– Да, мэм.

– Мне французский тост, – попросила Лия. Ри неодобрительно хмыкнула – интуиция подсказала мне, что «французский» почти попадает в категорию «изысков», – но все равно записала заказ Лии, а потом повернулась ко мне.

– А вам, девушка?

Ее слова вернули меня в прошлое. Я не первый раз сидела в «Не-закусочной». Я могла представить, как сижу за угловым столиком и рисую, обложившись мелками.

– Блинчик с черникой, пожалуйста, – неожиданно для себя произнесла я. – С клубничным соусом и молочным коктейлем с «Орео».

Мой заказ заставил невозмутимую женщину замереть, словно это сочетание было ей знакомо, подобно тому как аптекарский садик был знаком мне.

«Ты не из тех, кто делится слухами с чужаками, – подумала я. – Но можешь поделиться кое-чем интересным с теми, кто принадлежит Гейтеру».

– Наверное, вы не помните меня, – сказала я, – но мы с мамой жили в Гейтере. Ее звали…

– Лорелея. – Ри опередила меня. Она улыбнулась. – А значит, ты ее Кэсси. Вот ты и выросла. – Она еще раз окинула меня взглядом. – Ты вся в маму.

Не знаю, нужно ли это понимать как комплимент – или как предупреждение.

«Нужно ее разговорить, – подумала я. – Пусть говорит о маме. Об этом городе. О Мэйсоне Кайле».

– Я не очень хорошо помню, как мы здесь жили. Понимаю, наверное, мы провели здесь всего пару недель, но…

– Пару недель? – Ри подняла брови так высоко, что они едва не скрылись за ее седеющими волосами. – Кэсси, вы с мамой прожили здесь почти год.

Год? Меня будто ударили в живот. Я могла простить себя за то, что забыла пару недель из своего полного переездов детства, но целый год? Целый год моей жизни здесь – если бы я хотя бы вспомнила название города – мог дать полиции зацепку еще много лет назад?

– Ты была такой крошкой, – продолжала Ри. – Шесть или около того. Тихая. Послушная, не то что моя Мелоди. Помнишь Мелоди?

Как только я услышала это имя, мне тут же вспомнилась девочка с волосами, собранными в два хвостика.

– Ваша внучка. Мы дружили.

У меня никогда не было друзей. У меня никогда не было дома. Вот что я знала о своем детстве.

– Как дела у мамы? – спросила Ри.

Я сглотнула и опустила взгляд на стол перед собой.

– Она умерла, когда мне было двенадцать.

Еще одна правда о моем детстве, которая оказалась ложью.

– Ох, дорогая. – Ри протянула руку и сжала мое плечо. Затем, уверенно и прямолинейно, как женщина, которая вырастила не одно поколение детей, она повернулась к Слоан и Майклу и приняла их заказы.

«Ты знаешь, что такое горе, – подумала я. – Ты знаешь, когда нужно утешать, а когда оставить в покое».

Как только Ри удалилась на кухню, Майкл поделился наблюдением:

– Твоя мать ей нравилась, но в ней чувствуется и злость.

Если мы с мамой прожили здесь почти год, что заставило нас снова двинуться в путь? И что именно мама оставила здесь после себя?

Принесли еду, и все время, пока я ела, я пыталась понять, как разговорить Ри. Мне нужны были детали – о том, как моя мать жила в Гейтере, о Мэйсоне Кайле.

Как оказалось, Ри не нужно было упрашивать. Как только мы закончили с завтраком, она пододвинула стул к нашему столику.

– Что привело вас в Гейтер? – спросила она.

Убийство. Похищение. Пытки, которые тянутся веками.

– Мы привезли прах мамы Кэсси, – ответила Лия за меня. – Тело Лорелеи нашли несколько месяцев назад. Кэсси сказала, что мама хотела бы обрести покой здесь.

До этого я упомянула, что мало помню о своей жизни в Гейтере, но Лия – это Лия, и Ри верила каждому ее слову.

– Если я могу что-то для вас сделать, – просто сказала Ри, – Кэсси, дорогая, просто попроси.

– Есть кое-что. – Этого шанса я и ждала. – Если мы с мамой прожили здесь год, то это самый долгий промежуток, на который мы задерживались где-либо. Я мало что помню. Я знаю, что маме здесь нравилось, но, прежде чем я развею ее прах… – Я закрыла глаза на несколько секунд, позволив подлинной скорби, которая жила внутри меня, подняться на поверхность. – Я бы хотела попытаться вспомнить почему.

Мне было далеко до Лии по части лжи, но я знала, как обратить правду себе на пользу. Самый долгий промежуток, на который мы задерживались где-либо. Я мало что помню. Я хотела бы попытаться вспомнить почему.

– Не знаю, сколько я смогу тебе рассказать. – Ри говорила напрямую. – Лорелея была не из тех, кто охотно делится переживаниями с другими. Она ворвалась в город, участвуя в каком-то шоу с овчаркой и пони, утверждая, что обладает способностями экстрасенса – помогает людям «воссоединиться с их умершими близкими». – Ри фыркнула. – Городской совет не разрешил бы ей остаться надолго, но Марсела Уайт – любительница подобного, а о ней в этих местах знают три вещи: у нее язык без костей, богатый мертвый муж и склонность допекать членов совета, пока они не дадут ей то, что она хочет.

Пока все звучало знакомо.

– В первую неделю твоя мама приходила сюда два или три раза, вместе с тобой. Она была молодая. Пугливая, хотя хорошо это скрывала. – Ри помолчала. – Я предложила ей работу.

– Официанткой? – спросила я. Сама я работала официанткой в закусочной до того, как Бриггс пригласил меня в программу прирожденных. Возможно, какая-то часть меня помнила, как мама занималась тем же самым.

Ри поджала губы.

– У меня есть дурная привычка нанимать официанток, которые видели неприглядную сторону жизни. Большинство из них от чего-то убегали. Я так и не узнала, от чего убегала Лорелея, – она не делилась, а я не спрашивала. Она приняла предложение. Я сделала ей скидку на оплату жилья.

– Синий домик с большим дубом, – тихо сказала я.

Ри кивнула.

– Моя дочь недавно оттуда съехала. Мелоди и Шейн жили со мной, так что было жаль, что дом простаивает.

«Съехала. – По тому, как Ри произнесла это, я поняла, что стоит за этими словами на самом деле. – Уехала, бросив детей на тебя».

Было легко понять, почему Ри с сочувствием отнеслась к матери-одиночке, которая растила дочь.

Дом – это не место, Кэсси. Мантра матери оставалась со мной многие годы, но теперь я воспринимала ее иначе, зная, что у нас однажды был дом – пусть и ненадолго.

– Моя мама была с кем-то близка? – спросила я у Ри, ощущая, как воспоминания крутятся поблизости и ускользают. – В отношениях с кем-то?

– У твоей мамы всегда был нюх на красивых мужчин. – Так Ри пыталась быть дипломатичной. – Но и на неприятности тоже.

Не такой уж дипломатичной.

Ри прищурилась и посмотрела на Дина.

– У тебя проблемы? – спросила она.

– Нет, мэм.

Она повернулась к Майклу:

– У тебя?

Он улыбнулся ей своей самой очаровательной улыбкой.

– На сто процентов.

Ри фыркнула.

– Так я и думала.

Тут открылась дверь в ресторан, и вошел Вдовий Пик из аптечного сада. Ри улыбнулась, увидев его, так же как раньше, когда Дин заказал бисквиты с подливой.

– Помнишь Шейна? – спросила Ри у меня. – Мой внук.

Шейн. Мне показалось, что я вот-вот дотянусь до воспоминаний. Ри начала вставать.

– Мама знала человека по имени Мэйсон Кайл? – спросила я, прежде чем она успела уйти.

Ри пристально посмотрела на меня.

– Мэйсон Кайл? – Она покачала головой, словно пыталась прояснить воспоминания. – Я двадцать пять лет не слышала это имя. Он уехал из Гейтера, когда ему было сколько? Семнадцать или вроде того? Еще до того, как мама приехала в город, Кэсси.

Когда Ри направилась к стойке – и к своему внуку, – одна из пожилых женщин, сидевших за столиком позади нас, цокнула языком.

– Как печально то, что случилось с семьей Кайлов, – сказала она. – Просто ужасно.

– А что случилось? – спросила Слоан, повернувшись на сиденье.

Старик, игравший в шахматы по другую сторону от нас, повернулся и посмотрел на нее.

– Убили, – ворчливо произнес он. – Кто-то из тех людей.

Каких людей?

– Бедному маленькому Мэйсону было не больше девяти, – сказала та женщина, что цокала языком. – Многие поговаривали, что он все это видел.

Я представила того мальчика с фотографии, а потом подумала о безжалостном убийце, в которого он превратился.

– Хватит. – По интонации Ри и тому, как отреагировали остальные, было ясно, что ее слово здесь – закон. Кивнув, она повернулась к внуку: – Шейн, что я могу тебе…

Прежде чем она успела закончить вопрос, Шейн увидел что-то в окне. Все его тело напряглось, он выбежал из закусочной и поспешил куда-то.

Я посмотрела в окно как раз вовремя, чтобы увидеть, как он походит к группе из примерно дюжины человек. Они шли группами по четыре. Разных возрастов. Разных национальностей. Все были с ног до головы одеты в белое.

Шейн попытался подойти к девушке, которая стояла позади остальных, но мужчина с густыми волосами – чернильно-черными с легкой проседью – преградил ему путь.

– Готова рискнуть, – сказала Лия, не отводя взгляда от сцены назревающего конфликта, – и предположить, что «те люди» – это представители дружелюбной местной секты.

Глава 32

Те люди. Вот как старик, игравший в шахматы, назвал тех, кто убил семью Мэйсона Кайла тридцать с чем-то лет назад.

Майкл бросил на стол три двадцатки, и мы все направились к выходу.

– Мэл. – Шейн попытался обойти мужчину с седеющими волосами. – Мелоди.

– Все в порядке, Эхо, – обратился мужчина к девушке, которую Шейн назвал Мелоди. – Произнеси свою правду.

Девушка, которую я почти узнавала – так же, как почти узнавала Шейна, – шагнула вперед. Она смотрела в землю.

– Я больше не Мелоди, – сказала она тихо, робко, почти шепотом. – Я не хочу быть Мелоди. Мое второе имя – мое истинное имя – Эхо. – Она подняла взгляд и посмотрела брату в глаза. – Я теперь счастлива. Почему ты не рад за меня?

– Рад за тебя? – повторил Шейн, у которого перехватило дыхание. – Мэл, ты даже поговорить со мной не можешь, не оглядываясь на него, чтобы убедиться, что ты все говоришь правильно. Ты отказалась от колледжа – от колледжа, Мелоди, – чтобы вступить в пожирающую души секту, которая украла у нас мать, когда мы были детьми. – Руки Шейна сжались в кулаки. – Так что нет, я не могу быть рад за тебя.

– Твоя мама была потеряна. – Мужчина-лидер обратился к Шейну, его голос звучал почти мягко. – Мы пытались предоставить ей утешение, предложить более простую жизнь. Когда она предпочла иной путь, я скорбел так же, как и ты.

– Это из-за вас она покинула город! – взорвался Шейн.

Его противник сохранял полную невозмутимость.

– Ранчо «Безмятежность» не для всех. Мы не можем помочь всем, но тем, кому можем, мы помогаем. – Он взглянул на Мелоди – так мягко, что если бы я за ним не следила, то и не заметила бы.

– Я нашла свою безмятежность, – повторила Мелоди монотонным голосом, с остекленевшим взглядом. – В «Безмятежности» я нашла равновесие. В «Безмятежности» я нашла мир.

– Ты под чем-то? – спросил Шейн, а затем снова резко повернулся к мужчине: – Что вы ей дали? Что вы ей давали все это время?

Мужчина несколько секунд смотрел на Шейна пронизывающим взглядом, а потом склонил голову.

– Нам пора идти.

– Мы примерно в трех секундах от момента, когда этот Драко Малфой пустит в ход кулаки, – тихо произнес Майкл. – Три… два…

Шейн ударил мужчину. Лидер секты вытер кровь с губы тыльной стороной ладони, посмотрел на Шейна и улыбнулся.

Агенту Стерлинг не понадобилось много времени, чтобы найти информацию о ранчо «Безмятежность». Лидера звали Холланд Дарби. Местные власти десятки раз расследовали его деятельность за последние тридцать лет, но никаких доказательств чего-либо незаконного найти так и не удалось.

Самые первые жалобы относились к периоду больше тридцати лет назад, когда на окраинах Гейтера была создана коммуна под названием «Безмятежность». Согласно материалам, которые добыла агент Стерлинг, Холланд Дарби подбирал бродяг и бездомных, но за последующие годы он смог завлечь на свою сторону и нескольких впечатлительных молодых местных жителей. Только совершеннолетних. Только женщин.

Это многое сказало мне о Холланде Дарби. Ты всегда расставляешь все точки над i и палочки над t. Если бы ты укрывал несовершеннолетних, ты бы был уязвим перед законом, и чем бы ты ни занимался на ранчо «Безмятежность», последнее, чтобы тебе было нужно, – копы на территории. В числе твоих последователей были мужчины и женщины, но, если речь заходила о местных, ты предпочитал женщин – чем младше, тем лучше, но исключительно в рамках закона.

– Он привел Мелоди в город в качестве проверки. – Интонация Лии совершенно не выдавала того, что вся эта история стала для нее личной, что Холланд Дарби поднял к свету воспоминания, которые она погребла глубоко. – Дарби хотел, чтобы Шейн увиделся с сестрой. Он хотел, чтобы Мелоди дала ему понять – теперь они ее семья.

Чем меньше контактов будет у Мелоди с ее семьей, тем легче будет ей манипулировать, но чем больше она будет смотреть им в глаза и выбирать тебя, тем увереннее она будет, что они ее не простят. Что они не смогут простить ее, что, даже если она захочет покинуть ранчо «Безмятежность», она никогда не вернется домой.

– Определенно, – сказала Лия, вставая, – отель Гейтера лишь мимолетно знаком с понятием кондиционирования. – Она отбросила волосы назад. – Пойду переоденусь во что-нибудь полегче.

Выражение лица Лии заставило нас усомниться, что ее желание сменить гардероб связано с температурой воздуха. Майкл посмотрел ей вслед. Как бы хорошо она ни умела скрывать свои эмоции, читать их он умел лучше. Он знает, что ты чувствуешь. Ты знаешь, что он знает.

Через несколько секунд Майкл прошел в спальню за ней. Я могла представить, что именно будет дальше – отталкивание и притяжение между ними, Майкл провоцирует ее на эмоции, Лия бросает ему в лицо фиаско с Селин.

– Я уверена, – сказала Слоан, наполняя тишину, – что приблизительно с вероятностью восемьдесят семь процентов Майкл и Лия будут обниматься или осуществлять иные акты физического…

– Давайте вернемся к делу, – перебила ее агент Стерлинг. – Хорошо? – Она словно продолжила читать лекцию. – В адрес ранчо «Безмятежность» подавались десятки жалоб, когда Холланд Дарби начал покупать большие участки земли на окраинах города тридцать три года назад. Я бы предположила, что большинство этих заявлений были безосновательны или сфабрикованы – просто никто не хотел, чтобы бродяги, беглецы и бывшие наркоманы жили там, где раньше были семейные фермы. – Агент Стерлинг отложила жалобы в сторону и открыла папку потолще. – Приблизительно через девять месяцев после основания ранчо «Безмятежность» местный шериф начал расследование по подозрению группы в соучастии в убийствах Анны и Тодда Кайлов.

– Родители Найтшейда? – спросила я. Стерлинг кивнула. Весь следующий час она, Дин, Слоан и я разбирались в уликах, которые удалось найти в ходе того расследования.

Их было немного.

На момент убийства Анна и Тодд Кайлы были молодой женатой парой с девятилетним сыном. Отец Анны, Малкольм Лоуэлл, жил с ними. Читая между строк, я предположила, что Малкольм был состоятельным человеком – это ему принадлежал дом, это он отказался продавать свою землю Холланду Дарби, когда чужак начал скупать участки соседей. Между ними были какие-то конфликты. Словесные перепалки. Скрытые угрозы.

И в ту ночь кто-то вломился в дом Малкольма Лоуэлла, зарезал его дочь и зятя, яростно атаковал самого Малкольма, ударил его ножом семнадцать раз и оставил истекать кровью на полу. Согласно полицейскому отчету, девятилетний Мэйсон все это время был дома.

Ты слышал, как они кричали? Прятался? Пожилая женщина в закусочной сказала, что большинство людей в Гейтере были уверены: Мэйсон Кайл видел, как убивали его родителей, – но в отчете данных об этом не было.

Малкольм – дедушка Найтшейда – позвонил в 911. К моменту, когда прибыли врачи, его жизнь висела на волоске. Старик выжил. Дочь и зять – нет. После Малкольм Лоуэлл не смог описать внешность нападавшего, но подозрения почти тут же пали на жителей ранчо «Безмятежность».

– Я пыталась восстановить последовательность событий. – Слоан воспользовалась бесплатным блокнотом, который лежал в номере. Она вырвала из него несколько страниц и разложила их на полу, надписав что-то на каждой. Она показала на самую левую.

– Тридцать три года назад Холланд Дарби создал свою коммуну на окраинах города. Меньше чем через год Анна и Тодд Кайл были убиты. Через двадцать семь лет Мастер яда, который в итоге выберет Найтшейда своим учеником, убил девять человек, завершив свою инициацию.

Я проследила за логикой расчетов Слоан: Найтшейд завершил свою инициацию шесть лет назад. Секта следовала циклу в двадцать один год. Следовательно, Мастер яда, предшественник Найтшейда, прошел инициацию через два или три года после того, как были убиты Анна и Тодд Кайлы.

Какова связь?

– Первый сценарий, – сказала я. – Мастер, который потом сделал Найтшейда своим учеником, жил в Гейтере, когда происходили эти убийства. Мы знаем, что Мастера выбирают Пифий, которые в прошлом пережили насилие и агрессию – возможно, подобные критерии используются и при отборе убийц. – Я на мгновение прикрыла глаза, давая себе проникнуться этой логикой. – Предыдущий Мастер знал, что видел и пережил Мэйсон, и отметил его как кандидата.

Дин встретился со мной взглядом.

– Второй сценарий: я Мастер, который завербовал Найтшейда. И я же убил Анну и Тодда Кайлов. Меня не поймали, и дело получило достаточно внимания в местной прессе, чтобы привлечь внимание Мастеров, которые предложили мне направить мой потенциал на нечто большее. – Он провел кончиками пальцев правой руки по моей левой. – Я принял предложение и научился убивать безжалостно и без следа.

Я ощутила, как рядом вздрогнула Слоан.

– Через несколько лет, – тихо продолжал Дин, – когда настало время мне выбирать своего ученика, я вспомнил Мэйсона Кайла. Может, я не знал, что он был в доме, когда убивал его семью. А может быть, – продолжил он не своим голосом, – я решил оставить его в живых. Так или иначе, он принадлежит мне.

В комнате повисла тишина. Если родителей Найтшейда убил один из Мастеров, раскрыв это преступление, мы можем выйти на человека, который привел в секту Найтшейда.

Найди одного Мастера, следуй по следу.

– Третий сценарий. – Агент Стерлинг, которая была необычно молчалива, пока мы с Дином излагали наши соображения, добавила свой голос. – Неизвестный субъект убил родителей Найтшейда, чтобы маленький Мэйсон Кайл стал более подходящим кандидатом, который однажды станет убийцей. – Она встала и принялась расхаживать по комнате. Я никогда не видела ее такой целеустремленной. – Я знаю дело Найтшейда наизусть. Убийца, которого мы искали, был блестящим, нарциссичным, стремящимся побеждать и превосходить конкурентов. И все же во время последнего допроса Найтшейд смирился, что Пифия примет решение убить его. Он не сопротивлялся. Он не пытался сдать других Мастеров, чтобы спастись.

– Он хранил верность обществу, – интерпретировала я.

– Вы думаете, что источник этой верности может быть в его детстве. – Дин поднял взгляд на Стерлинг. – Вы думаете, наш субъект начал готовить Найтшейда, чтобы он присоединился к Мастерам, когда тот был еще только мальчишкой.

Слоан нахмурилась.

– Родителей Найтшейда убили за одну тысячу восемьсот восемьдесят семь дней до того, как Мастер Найтшейда завершил собственную инициацию, – отметила она. – Если исключить аномалии в пространственно-временном континууме, кажется маловероятным, что кто-то мог начать готовить ученика, который займет однажды его место, до того как сам это место получил.

Руки Слоан задрожали – явно признак тревоги. Заставив себя успокоиться, она занялась оставшейся частью таймлайна.

– Через девять лет после того, как были убиты родители Мэйсона Кайла, он покинул Гейтер и больше никогда не возвращался. Значит, он сбежал примерно двадцать четыре года назад. Примерно через двадцать лет после этого Кэсси с мамой переехали в город. – Слоан бросила быстрый взгляд на меня. Я видела, как она пытается рассчитать, с какой вероятностью ее слова причинят мне боль.

Я избавила ее от мучений:

– Через шесть лет после того, как мы с мамой уехали из Гейтера, Найтшейд убил девять человек, заняв свое место среди Мастеров. Меньше чем через два месяца маму похитили.

Мама и Найтшейд жили в этом городе с разницей больше чем в десятилетие. Но кто-то из Мастеров, наверное, приглядывал за ними. У тебя долгая память. Ты замечаешь потенциал. И ты можешь быть очень, очень терпеливым.

– Если предположить, что на семью Кайл напал человек возрастом старше шестнадцати лет, – сказала Слоан, – мы ищем субъекта, которому сейчас не меньше сорока, а возможно, существенно больше.

Я вспомнила стариков, которых мы видели в закусочной, и того, который пригласил нас в музей-аптеку.

– Нам нужно узнать то, что не попало в полицейские отчеты, – сказал Дин. – Слухи. Теории.

– К счастью для вас, – прокомментировала Лия, снова входя в комнату, – слухи – одна из моих специализаций. – Она надела длинную черную юбку и многослойную кофту, которая свободно лежала на плечах. Она подвела глаза толстой темной тушью и надела широкие медные браслеты. – По шкале от одного до десяти, – сказала она, – насколько я похожа на экстрасенса?

– Шесть целых четыре десятых, – без запинки ответила Слоан.

– Экстрасенса? – спросила я. Мне отчетливо показалось, что ее планы мне не понравятся.

– Мы с Лией обсудили разговор с Ри в «Не-Закусочной», – сказал Майкл, выходя из-за спины Лии с таким выражением лица, что мне подумалось, будто они занимались далеко не только разговорами. – И мы оба припомнили, что Ри вроде как упоминала какую-то болтливую вдову, которая увлекается экстрасенсами.

Лия посмотрела на меня, изогнув бровь. Я знала это выражение. Оно не предвещало ничего хорошего.

– Ну уж нет, – сказала я. – Бо́льшую часть своего детства я помогала маме обманывать людей, убеждая их, что она экстрасенс. Не собираюсь тебе с этим помогать.

Слоан посмотрела на меня, посмотрела на Лию, потом снова на меня.

– Существует очень большая вероятность, – прошептала она, – что Лия сейчас уличит тебя во лжи.

Глава 33

«Могло быть и хуже, – говорила я себе, поправляя камеру, приколотую к лацкану, когда Лия наклонилась вперед, чтобы позвонить в дверь городской сплетницы. – Лия могла бы выбрать более деструктивный способ спустить пар».

– Чем я могу вам помочь? – Нам открыла женщина за пятьдесят, с ярко-рыжими волосами, которые не показались бы натуральными, даже если бы она была на двадцать лет моложе. Похоже, ее модные вкусы тяготели к обтягивающему и блестящему.

Ты носишь ярко-розовую помаду даже у себя дома. Дом классический, непримечательный – а вот ты нет.

– Если вы Марсела Уайт, думаю, мы можем вам помочь, – прошептала Лия.

Даже у убедительности прирожденного лжеца были свои пределы. Как бы отвратительно мне это ни было, я дополнила:

– Меня зовут Кэсси Хоббс. Вы знали мою мать, Лорелею. Она помогала вам связаться с близкими по ту сторону.

В глазах Марселы блеснуло узнавание.

– Сорок четыре процента экстрасенсов верят в НЛО, – выпалила Слоан. – Но в инопланетян верят в два раза больше.

– Духовное пространство говорит со Слоан через цифры, – протяжно произнесла Лия.

– У вас на дворе похоронены четыре собаки. – Слоан качнулась назад на пятках. – И вы заменили четыреста семьдесят девять плиток черепицы на крыше в прошлом году.

Марсела прижала руку к груди. Определенно, ей не приходило – и не придет – в голову, что Слоан просто очень хорошо считает и очень наблюдательная.

– У вас для меня послание? – спросила Марсела с горящими глазами.

– Моей мамы не стало несколько лет назад, – сказала я, следуя истории, которую мы рассказали Ри. – Я приехала в Гейтер, чтобы развеять ее пепел, но перед этим…

– Да? – с придыханием спросила Марсела.

– Ее дух попросил меня прийти сюда и провести сеанс для вас.

Я ужасный человек.

Марсела Уайт принесла нам чай, а затем уселась напротив меня в гостиной. Я заглушила чувство вины и заставила себя сосредоточиться на ПЛО. Поведение. Личность. Окружение.

Это дом твоего мужа. Он из богатой семьи. А ты – нет. Он никогда не требовал, чтобы ты изменилась, и ты не стала – но также ты не стала менять его интерьер. Интуиция подсказывала, что она его любила.

– Вы очень духовная личность, – сказала я, ощущая себя похожей на маму больше, чем когда-либо. – Чувствую, что и в вас есть частица Дара.

Большинство людей любят считать, что у них хорошая интуиция, и 90 процентов этой работы заключалось в том, чтобы сказать клиенту то, что он и так хочет услышать.

– Вам снятся сны, – продолжила я. – Расскажите мне о них.

Пока хозяйка пустилась описывать сон, который видела прошлой ночью, я задумалась о том, как маме удавалось заниматься этим столько лет.

«Ты делала то, что должна, – подумала я. – Для меня. – Но в глубине души я должна была признать и другое. – Тебе нравилась эта игра. Нравилась власть».

Я не сразу поняла, что Марсела закончила говорить.

– У вашего сна есть две стороны, – на автопилоте произнесла я. – Две стороны представляют два пути, решение, которое вы должны принять.

Трюк был в том, чтобы говорить общими фразами, пока клиент не подскажет тебе направление.

– Старое против нового, – продолжала я. – Прощать или не прощать. Извиниться или прикусить язык. – Марсела никак не отреагировала, так что я перешла на более личный уровень. – Вы пытаетесь понять, как бы поступил ваш муж.

Эти слова словно открыли плотину.

– Его сестра так злится на меня! Это прямо роскошь, как она смотрит на меня, а сама уже четвертый раз замужем!

Сестра мужа всегда считала, что ты недостаточно хороша для него, – и она давала тебе это понять с первого дня.

Слоан откашлялась.

– У имени Marcela пятьдесят шесть анаграмм, в их числе caramel, a calmer и lace arm – «карамель», «спокойнее», «кружевной рукав».

Марсела ахнула.

– Карамель была любимой сладостью моего Гарольда. – Она нахмурилась. – Гарольд хочет, чтобы я была спокойнее? Более терпеливой с его сестрой?

Лия решила, что теперь ее черед.

– Я чувствую запах карамели, – сказала она, устремив взгляд куда-то вдаль. – Гарольд здесь. Он с нами. – Она вцепилась в мою руку и обратила свой тяжелый взгляд на Марселу Уайт. – Он хочет, чтобы вы знали – он понимает, какой бывает его сестра.

– Он не всегда признавал это при жизни, – добавила я, развивая высказывание Лии и приводя его в соответствие с психологическим портретом Марселы. – Но теперь он видит все. Он понимает, что это непросто, но он хочет, чтобы вы проявили благородство. Потому что он знает – вы на это способны.

– Он так сказал? – тихо спросила Марсела.

– Он не говорил много, – ответила я. – В духовном мире слова не нужны.

Марсела закрыла глаза и склонила голову. Тебе нужно было услышать, что он поддерживает тебя. Тебе нужно было вспомнить, что он тоже тебя любил.

Я почти поверила, что мы делаем благое дело, но в этот момент Лия выгнула спину, и ее тело застыло в неестественной, судорожной позе.

– Помогите. – Голос Лии превратился в тонкий шепот, похожий на царапание ногтей по школьной доске. – Я не могу найти моего сына. Всюду кровь. Столько крови…

Я предупреждающе сжала руку Лии. Я бы предпочла перевести разговор к убийству семьи Кайл иным способом, но Лия – совершенно в своем духе – не оставила мне особого выбора.

Я заставила себя не закатывать глаза.

– Скажи мне свое имя, призрак.

– Анна, – прошипела Лия. – Меня зовут Анна.

Глава 34

Ксчастью для нас, Марсела Уайт – как и большинство сплетниц и любительниц золотистых легинсов – имела отличное чутье на мелодраму. Я была вполне уверена, что представление Лии понравилось ей даже больше, чем разговор с ушедшим мужем.

– Наверное, это Анна Кайл, – сказала нам Марсела, постукивая красными ногтями по чашке. – Мне было девятнадцать, когда ее и ее мужа убили. Бедная женщина.

– Что случилось? – спросила я. Мы представили наше шоу. Теперь черед городской сплетницы представить нам свое.

– Анну Кайл зарезали в собственной кухне. Мужа тоже, – приглушенно произнесла Марсела. – А отец Анны едва спасся живым.

– А сын? – спросила я. – Она сказала, что не может найти сына.

– Он был там, – сообщила нам Марсела. – Видел все это. – В закусочной говорили то же самое, но в официальных отчетах, которые откопала агент Стерлинг, ничего подобного не было. – Если спросите меня, с этим пареньком было что-то не так. Он был шумный, всегда бегал с детьми тех людей.

Я запомнила упоминание «тех людей» на будущее.

– Как ужасно, – прошептала Лия. – Чудо, что убийца оставил мальчика в живых.

Марсела поджала губы. Даже в отсутствие Майкла я понимала, что значит это выражение лица: она собирается сказать что-то, чего не должна была бы говорить.

– Я не занимаюсь сплетнями, знаете ли, – пояснила Марсела, – но кое-кто говорит, что маленький Мэйсон знал убийцу. Поговаривают, что он не просто оказался свидетелем. – Она понизила голос до шепота: – Поговаривают, он смотрел.

Слоан нахмурилась.

– Откуда может возникнуть такая идея?

Марсела даже не попыталась воздержаться от ответа.

– Я же упоминала отца Анны? Его ударили ножом много раз, ему пришлось делать операцию, а когда очнулся, он сказал полиции, что не видел нападавшего.

– Но? – подсказала Лия.

– Но после этого Малкольм Лоуэлл отказался общаться со своим внуком. Он не стал брать под опеку кровного родственника, даже смотреть на него не мог. Старик Малкольм больше никогда не говорил с мальчиком.

Я представила, как разворачивались события в маленьком городке, как они разворачивались для Найтшейда. Сначала люди сочувствуют тебе. Но после того, как твой дедушка очнулся, после того, как убедил полицию, что не видел нападавшего, люди начали задавать вопросы. Что, если он врал? Что, если он кого-то защищал?

Что, если этот кто-то – ты?

– Что стало с Мэйсоном? – спросила Слоан, нервно пошевелив пальцами. – Его родители погибли. Родным он был не нужен. Куда он делся?

Эта часть истории задела Слоан лично.

– Одна местная семья забрала его, – сказала Марсела, отпивая еще глоток чая. – Ханна и Уолтер Тэйнс.

– Они живут в Гейтере? – небрежно спросила Лия.

Марсела опустила чашку на поднос.

– Ханна умерла несколько лет назад, а Уолтер по-прежнему здесь. Он держит музей-аптеку на Мэйн-стрит.

Ты

Ты умеешь ценить моменты тишины. Ты знаешь, что не стоит смотреть на спящую Лаурель и думать, пусть даже на секунду, что она твой ребенок.

– Выглядит так мирно, да? – Голос Пяти растекается по коже, словно масло.

У него в руке нож.

– Что ты здесь делаешь? – Иногда стоит проявить несговорчивость, напомнить садистам, что ты можешь быть в их власти, но они тоже в твоей власти.

– У меня кое-какие интересные новости от старого друга.

Ты не берешь наживку.

Пять улыбается в ответ на твое молчание.

– Похоже, ФБР добралось до Гейтера. – Он проводит пальцем по лезвию ножа. Легко. Осторожно.

Ты равнодушно смотришь на него.

– Мне нет дела до того, чем занимается ФБР.

– Есть, – отвечает Пять, прижимая нож к кончику собственного пальца и разрезая его до крови, – если речь зайдет о твоей дочери.

Глава 35

Остальные дожидались нас у входа в музей-аптеку.

– Стерлинг не знает, стоит ли допускать нас на передовую, у Джуда такой вид, будто он вспоминает Скарлетт, а агент Старманс сильно хочет в туалет, – прошептал Майкл мне и Лие. – Если вдруг тебе интересно.

Я оглянулась на агента Старманса, который как раз сказал, что отойдет. Джуд сунул руку в задний карман, вытащил свой потертый кожаный бумажник и протянул Слоан мятую двадцатку.

– Пожертвование, – сказал он ей. – Для музея.

Слоан сжала купюру в пальцах, и я посмотрела в глаза агенту Стерлинг. Вам неприятно, что это у меня есть повод задавать вопросы. Вам неприятно, что люди в Гейтере будут говорить со мной. Но более всего вам неприятно, что вам не так уж неприятно выпустить нас на линию огня.

Дин открыл дверь в музей и придержал ее для Стерлинг.

– После вас, – сказал он. Внешний наблюдатель принял бы этот жест за галантность южанина, но я распознала в нем не произнесенное вслух обещание: мы будем следовать ее указаниям.

Стерлинг вошла первой, остальные – следом за ней.

– День добрый, ребята. – Уолтер Тэйнс расположился за стойкой. Он выглядел такой же реликвией, как и все, что находилось в этих стенах.

Слоан протянула купюру, которую дал ей Джуд. Тэйнс кивнул на деревянный ящик на стойке. Слоан просунула деньги в него, а я тем временем заставила себя отвернуться от человека, который воспитал Найтшейда, и осмотрела полки.

Вдоль одной стены выстроились сотни бутылочек с выцветшими ярлыками. Поржавевшие инструменты были гордо выложены перед склянками из мутного стекла. На стойке под ними лежала толстая, переплетенная в кожу книга – страницы пожелтели, чернила выцвели от времени. Я разобрала рукописное заглавие, написанное вверху страницы, и сердце застыло в груди.

«Реестр ядов – 1897».

Я вспомнила Найтшейда, яд, который он использовал, чтобы убить Скарлетт Хокинс, – яд, который невозможно обнаружить, от которого нет противоядия, причиняющий нестерпимую боль. Я едва не вздрогнула, когда на страницу упала чья-то тень.

– Чтобы купить лекарства, которые могут оказаться ядовитыми, посетителям нужно было получить подпись аптекаря. – Уолтер Тэйнс провел кончиком пальца по записям в реестре. – Опиум. Мышьяк. Белладонна.

Я заставила себя перевести взгляд с открытой страницы на старика.

Тэйнс мягко улыбнулся.

– Понимаете, граница между ядом и лекарством весьма тонка.

«Эта граница тебя привлекает. – Мой мозг тут же включился на полную. – Яды тебя восхищают. Ты взял Найтшейда на воспитание, когда он был еще мальчиком».

– Музей когда-то был настоящей аптекой? – спросила агент Стерлинг, отвлекая внимание нашего подозреваемого от меня.

Тэйнс хлопнул в ладоши перед собой и подошел к ней.

– О да. Мой дедушка в молодости владел аптекой в Гейтере.

– Умирающее искусство, – прошептала Стерлинг. – Уже тогда.

Эти слова не оставили Тэйнса равнодушным. Ему нравилась Стерлинг, нравилось говорить с ней.

– У вас тут целый выводок, – прокомментировал он.

– Моя племянница и ее друзья, – невозмутимо ответила Стерлинг. – Кэсси в детстве жила здесь с мамой. Когда я узнала, что вся компания планирует съездить в Гейтер, я решила, что им не помешает сопровождение.

Лия пристроилась рядом со мной, с полной убедительностью изображая, будто зачарована видом старомодных весов, цвет и текстура которых были точно как у ржавого пенни.

– Забавный факт, – сказала наш детектор лжи себе под нос. – Насчет сопровождения – это была правда.

Тэйнс у нас за спиной обдумал слова агента Стерлинг.

– Получается, вы сестра Лорелеи?

Когда с его губ сорвалось имя моей мамы, это потрясло меня. Я хотела повернуться лицом к нему, но ноги словно вросли в пол.

Ты знал мою маму.

– У вас есть дети? – спросила агент Стерлинг, и вопрос прозвучал совершенно естественно – и без подвоха. Я прошлась вдоль внешней стены, повернувшись так, чтобы замечать реакции старика.

– Гнев, – прошептал Майкл, подойдя ко мне сзади и шепча прямо мне на ухо. – Горечь. Желание. – Он помолчал немного. – И вина.

Тот факт, что Майкл упомянул вину последней, означал, что это самое слабое из этих переживаний. Потому, что вина ослабела со временем? Или потому, что ты по природе не способен ощутить что-то большее, чем легкий укол?

– Был сын. – Старик ответил на вопрос Стерлинг отрывисто, резко. – Мэйсон. Сбежал, когда ему было семнадцать. Это разбило сердце моей жене.

Взгляд на Лию показал мне, что она не обнаружила в его словах ни капли лжи.

– Мэйсон, – повторила я, изо всех сил изображая любопытного подростка. Позволила себе помедлить, потом сказала: – У Ри сегодня с утра говорили что-то такое, – я отвела взгляд, достаточно смущенно, чтобы намекнуть, что я совсем не хочу произносить это вслух, – про убийство Анны и Тодда Кайл…

– Кэсси, – резко сказала моя «тетя», подкрепляя впечатление, что я просто подросток, который сболтнул лишнего.

– Это было ужасно. – Тэйнс взялся за старомодную бутылку с изображением черепа. – Мне никогда не было дела до отца Анны. Он женился на местной девушке, но не пытался стать своим в городе. Его жена умерла, когда Анне былопримерно шесть, и он растил девочку одну в своем большом доме на холме – слишком хорошем для этого города – с самого первого дня. – Он покачал головой, словно пытаясь отогнать воспоминания. – Малкольм просто игнорировал всех нас, но у него были стычки с Холландом Дарби и его последователями. А для обитателей этих мест такое всегда плохо кончается.

Я бросаю взгляд на агента Стерлинг, словно сомневаюсь, стоит ли рискнуть или прикусить язык.

– Анна и Тодд Кайл были убиты. А их сын… Мэйсон.

Старик опустил на меня долгий взгляд.

– Мы с женой не могли иметь детей. Мы решили поступить как честные христиане. А Мэйсон… – Тэйнс закрыл глаза. – Мэйсон был хорошим мальчиком.

Судя по тому, как разворачивался разговор, я видела две возможных версии Уолтера Тэйнса. Одна из них – старик, который попытался сделать все, что мог, для многое пережившего мальчика, который отплатил ему за это, сбежав, как только стал достаточно взрослым, чтобы отряхнуть прах Гейтера со своих ног. Другая – невероятный актер, который печалился не столько о мальчике, который покинул город, сколько о человеке, в которого превратился Мэйсон Кайл.

Найтшейд подвел Мастеров.

Найтшейда поймали.

Найтшейд превратился в обузу для них.

Звук колокольчика отвлек меня от моих мыслей – входная дверь музея открылась. Я инстинктивно отвернулась и снова принялась рассматривать полки с экспонатами.

– Уолтер. – Голос, который поприветствовал Тэйнса, звучал мягко и приятно. Неагрессивно.

– Дарби. – Тэйнс ограничился коротким ответом. – Чем-то могу тебе помочь?

«Дарби? – подумала я, внезапно порадовавшись, что отвернулась. – То есть как Холланд Дарби?»

– Как я понял, у Шейна случилась стычка с моим отцом. – Эти слова, сказанные спокойным тоном, заполнили пробелы. – Я надеялся поговорить с мальчиком.

– Уверен, Шейн будет благодарен за вашу заботу, доктор, – сказал Тэйнс тоном, который подразумевал обратное. – Но я отпустил его на день, чтобы он собрался с мыслями, прежде чем вернется сюда.

Сын Дарби сдержанно ответил:

– Я бы не хотел, чтобы Шейна наказали за нападение. И мы оба знаем, что мой отец умеет провоцировать других, а потом добиваться наказания.

Еще одна долгая пауза, а потом Уолтер Тэйнс резко сменил тему:

– Эти ребята задавали вопросы о Мэйсоне, о том, что случилось с Анной и Тоддом Кайл. Может, это не меня им следует спрашивать.

Я вспомнила, что Марсела Уайт рассказывала о том, как Мэйсон Кайл проводил время с детьми «тех людей».

Вы с Мэйсоном Кайлом были друзьями. Мое восприятие включилось на полную, и я повернулась, чтобы получше разглядеть вошедшего. Агент Стерлинг вышла вперед, отвлекая его внимание и не давая ему разглядывать меня.

У этого Дарби были темные волосы, как у отца, но гуще и без седины. Глаза были светло-голубые, почти прозрачные. Мне показалось, что ему слегка за сорок, но все это совершенно не объясняло, почему мои ногти впились в ладони, как только я его увидела.

В животе словно возник тяжелый груз. Во рту пересохло, и внезапно я оказалась уже не в музее. Я вцепилась в веревку качелей, наблюдая, как молодая версия этого человека рассмеялась и усадила маму на перила крыльца.

Она тоже смеялась.

Я вернулась из воспоминаний как раз вовремя, чтобы услышать, как этот человек представляется.

– Кейн Дарби, – сказал он, протянув руку агенту Стерлинг. – Я местный врач, и, как вы, наверное, уловили, моего отца в этих местах не любят.

Кейн. Моя память уцепилась за это имя. Я слышала, как мама произносит его. Я видела, как она стоит в лунном свете, как переплетаются их пальцы.

– Вы спрашивали про Мэйсона Кайла? – продолжил Кейн так ровно и спокойно, что я поняла: это в его натуре, он и с пациентами говорит так же. – Мы были знакомы в детстве, хотя после того, как его родителей убили, общались мало.

Мне нужно было смотреть на Лию, чтобы понять, говорит ли Кейн Дарби правду. Мне нужно было анализировать этого человека.

Но я этого не делала.

Не могла.

Чувствуя, будто стены сжимаются вокруг, я протолкнулась мимо Лии, мимо Майкла, мимо Дина; мир расплывался вокруг, когда я наконец вышла наружу.

Глава 36

Мама была не из тех, кто влюбляется без памяти. Она связалась с моим отцом, когда ей еще не было двадцати, и она отчаянно хотела скрыться от агрессии собственного папы. Но, обнаружив, что беременна, она сбежала не только от своего отца, но и от моего.

Когда Дин вышел наружу следом за мной – а за ним Лия, Майкл и Слоан, – я могла думать только о том, что Кейн Дарби держал маму за руку. Он танцевал с ней в лунном свете.

С ним она улыбалась.

«У твоей мамы всегда был нюх на красивых мужчин. – Слова Ри прозвучали в моей памяти. – Но и на неприятности тоже».

Я попыталась что-то вспомнить, что угодно, о том, в каких отношениях мама была с сыном лидера секты, но в памяти была пустота. Моя жизнь в Гейтере – черная дыра.

Глядя на этот пробел в памяти взглядом профайлера, я задала очевидный вопрос. Что мое подсознание старается забыть так усердно?

Я перешла улицу. Я отстраненно осознавала, что остальные идут следом, что агент Старманс тоже появился в поле зрения и следует за нами на некотором расстоянии.

– Рискну предположить, что у Кейна Дарби проблемы с отцом. – Майкл смилостивился и не стал комментировать мои эмоции. – Добрый доктор был действительно так спокоен, каким казался, – вплоть до момента, когда упомянул отца.

– А что насчет Мэйсона Кайла? – спросила я. – Что почувствовал Кейн Дарби, когда услышал имя Найтшейда?

– Иногда одна эмоция может маскировать другую. – Майкл помолчал. – То, что я ощущал в нашем добром докторе, представляет собой смесь гнева, вины и ужаса. Что бы еще ни было погребено под ними, этот конкретный эмоциональный коктейль Кейн Дарби ощущал и ранее. Эти три эмоции для него сплетены, и они всегда приходят вместе.

– Гнев, что власть у кого-то другого, а у тебя ее нет. – Лия вышла вперед, повернулась, прошлась назад легкой походкой. – Вина, потому что тебя приучили верить, что непокорность – худший грех. – Она развернулась. – И ужас, – тихо закончила она, отвернувшись, – потому что ты знаешь, в самой глубине души, что тебя накажут.

Ты не про Кейна Дарби.

– Другими словами, – перевел Майкл, делая вид, что Лия вовсе не дала нам только что взглянуть на свои самые страшные шрамы, – у доброго доктора проблемы с отцом.

Как и Лия, Кейн Дарби вырос в секте. Судя по тому, что он отрицательно высказывался об отце, я предположила, что он, как и Лия, покинул секту.

Но ты не уехал из города. Не оборвал связи. Ты не начал заново.

– Между Кейном Дарби и мамой была связь, – призналась я. Лия говорила честно. Самое меньшее, что я могла сделать, – ответить тем же. – Я мало помню, но, судя по тому, что мне удалось понять… – Я закрыла глаза, вспоминая мамино лицо, и ощутила, как сжимается горло, не пропуская слова. – Возможно, она любила его.

Мгновение тишины, а потом Слоан решила заполнить паузу:

– Считая консьержа на входе и случайные встречи, мы поговорили с дюжиной жителей Гейтера за последние три часа. И из всех, с кем мы говорили и за кем наблюдали, есть только один человек, которого мы идентифицировали как имевшего близкие отношения и с Найтшейдом, и с матерью Кэсси.

Кейн Дарби. Я пыталась вспомнить хоть что-то еще о нем, может, я видела его в детстве, хотя бы мельком.

– Когда родителей Найтшейда убили, Дарби-младшему было десять лет, – прокомментировал Дин.

– А мне было девять, – небрежно возразила Лия, – когда я убила человека. Дети способны на ужасные вещи, Дин. Ты сам знаешь.

«Иногда, – подумала я, взглянув на мир глазами Лии, – тебе приходится становиться монстром, чтобы выжить».

Я вспомнила Лаурель, которую держали в заточении вместе с мамой, Кейна Дарби, выросшего под пятой отца, Найтшейда, чьи родители были убиты в собственном доме. А потом я вспомнила о пробелах в собственной памяти, о том, сколько раз мои представления о собственном детстве оказывались ложью.

– Нам нужно узнать больше про Кейна Дарби, – сказала я, ощущая, как переворачивается все в животе, а в моих мыслях складывается план. – И я думаю, я знаю, как это сделать.

Ты

Ты должна была предусмотреть, что до этого дойдет, что Кэсси вспомнит. Колесо вращается. Кости брошены.

Мастера попросят тебя вынести приговор – это вопрос времени.

Ты не выказала слабости, когда Пять сказал тебе о прибытии твоей дочери в Гейтер, не выдала, что его слова попали в цель. Но в часы, которые последовали за этим, ты ощущала, как приближается сдвиг, ощущала, что вот-вот станешь кем-то другим.

Чем-то другим.

Когда послушник – уже не ученик, еще не Мастер – приходит, чтобы предъявить свою работу на твой суд, чтобы добавить бриллиант к коллекции на твоей шее, ты готова.

Этот юн. Он жаждет твоего восхищения. Ты можешь им воспользоваться.

Ты слушаешь. Ты подталкиваешь его. Ты слегка касаешься его груди, обводя символ – семь кругов вокруг креста. Ты шепчешь на ухо ученику.

– Ты сильный, – шепчешь ты. – Ты станешь лучшим среди них, если выберешь правильную цель.

Ты предлагаешь ему бессмертие, если он окажется достоин. Если он сделает, как ты говоришь.

Лорелея содрогнулась бы от твоих слов – и от твоего плана. Но Лорелеи здесь больше нет. Кэсси нужна не Лорелея.

Ей нужна Пифия.

Ей нужно чудовище.

Ей нужна ты.

Глава 37

Нагнав нас, агент Стерлинг отослала остальных в отель – всех, кроме Дина и меня. Я рассказала ей, что хочу сделать. Она заставила меня описать плюсы и минусы. Она заставила меня пройтись по ним снова и снова. Она выслушала мои аргументы и наконец согласилась. Мы втроем вернулись к живописному синему домику, где я когда-то прожила год. Если не возникнет непредвиденных трудностей, возможно, нынешний его обитатель разрешит мне заглянуть внутрь. Если повезет, мы сможем выбить из меня еще пару воспоминаний.

Возможно, агенту Стерлинг в итоге придется покончить с маскировкой и обратиться к Кейну Дарби напрямую, как агент ФБР. В конце концов, мы можем напрямую расспросить его о Найтшейде и о моей матери. Но для начала нам нужно понять, с кем мы имеем дело, а эта информация была погребена в моей памяти.

Меньше года назад я отправилась с Дином в дом, где он жил в детстве. Я опустилась на колени в грязь вместе с ним, ища инициалы матери на досках старого забора. Тогда мне даже не приходило в голову, что однажды он отплатит мне услугой за услугу.

– Может, нужно было взять с собой Таунсенда.

Комментарий Дина заставил меня поднять бровь.

– Чтобы он мог отпускать неуместные комментарии с целью разрядить обстановку? Или чтобы он смог в точности сказать тебе, что я чувствую?

Дин тщательно обдумал ответ.

– Выбираю вариант, который не заставит тебя произнести речь о том, что ты и сама можешь о себе позаботиться.

Я фыркнула и подошла к парадному крыльцу. Когда я поднималась по ступенькам, одна скрипнула.

– Попалась! – Я прыгаю со ступеньки на крыльцо и обнимаю маму, прежде чем скрип выдает меня.

– Наоборот. – Мама поднимает меня и переворачивает вверх ногами. – Это я тебя поймала!

– Кэсси. – Голос Дина развеял воспоминания. Сначала я подумала, что он переживает за меня, но потом осознала происходящее и поняла, что его больше насторожил человек, открывший мне дверь.

– Шейн, – сказала я, глядя на внука Ри. Почему-то я не ожидала, что дом окажется жилым. – Не знаю, помнишь ли ты меня, но я когда-то здесь жила.

Шейн смотрел на меня с такой же сильной неприязнью, как тогда, в музее.

– И?

– Я хотела бы пройтись по дому, – ответила я. – Не знаю, сколько бабушка тебе рассказывала…

Прежде чем я успела договорить, Шейн вернулся в дом. Он позволил двери со стуком закрыться, но не запер ее. Я приняла это как приглашение и протянула руку к дверной ручке.

Когда Шейн осознал, что я прошла в дом следом за ним, он одарил меня долгим взглядом.

– Раньше ты не была такой смелой.

– А ты не был таким угрюмым.

Шейн фыркнул.

– Знаешь, Рыжая, как говорят: просто станцуй это.

Когда я услышала мамины слова из его уст, меня словно пронизало электричество. Это было по-настоящему. Мы с мамой не просто жили здесь. Мы пустили корни. Мы создали связи. Нам было что терять, когда мы снова пустились в путь.

– Хочешь осмотреться? – сказал Шейн, и его неприветливый тон чуть смягчился. – Вряд ли я тебя остановлю. Я тут просто живу.

Не говоря ни слова, я приняла приглашение Шейна и двинулась в обход по дому. Прихожая. Кухня. Маленькая спиральная лестница. Еще до того, как я поднялась наверх, я вспомнила, что наверху окажутся две спальни. Когда я оказалась перед дверью комнаты, которая принадлежала маме, воспоминания обрушились на меня, как приливная волна.

Кошмар. Темно. Мне нужна мама. Но мамочка не одна.

– Я тебя не заслуживаю. – Мама повернулась спиной к Кейну. – Я говорила тебе, что за человек мой отец. Я не говорила тебе, что у меня есть младшая сестра. Я оставила ее в том аду и не смотрела назад.

Я тру уголки глаз. Сестра? У мамочки нет сестры. Только я.

Мамочка, Кейн и я – больше никого.

Я ерзаю. Подо мной скрипит доска. Они поворачиваются…

Остальная часть воспоминания была не такой яркой. Я не ощущала его, не проживала его снова, но знала, что случилось – мама и Кейн повернулись, увидели меня, Кейн присел, посмотрел мне в глаза, поднял меня. Я знала, что он сказал маме – это он ее не заслуживает.

Не заслуживает нас.

– Ты в порядке?

Не знаю, сколько Дин уже стоял позади меня, но я позволила себе отклониться назад и прислониться к нему. Я позволила себе ощутить его тепло так же, как мама ощущала тепло Кейна.

– Я знала, что у Кейна с мамой были отношения, – сказала я. Слова царапали горло, как наждачная бумага. – Я не знала, что он был частью и моей жизни тоже.

У Кейна с мамой были не просто отношения. У них все было серьезно.

«Если ты относилась к нему серьезно, – подумала я, представляя маму такой, какой она была в воспоминании, – если он относился серьезно к нам, почему мы уехали?» Когда я спускалась по спиральной лестнице, у меня скрутило живот. Я ощущала себя так же, когда мне снилась мамина гримерная.

Не входи туда. Не входи туда.

Мой взгляд остановился на подножии лестницы. Пульс ускорился, но воспоминание так и не вернулось. Я просто стояла на месте, а потом услышала громкий стук с кухни. Я бросилась на шум, но агент Стерлинг успела раньше. Она предостерегающе взглянула на меня, а затем вошла в кухню первой.

Шейн стоял над раковиной, кровь капала с его руки, на полу лежал разбитый стакан.

Кровь.

«Спи дальше, малышка, – прошептал мамин голос где-то в воспоминаниях. – Это просто сон».

– Что случилось? – спросила агент Стерлинг у Шейна.

Шейн не обратил внимания на Стерлинг и пристально посмотрел на меня.

– Тебе не следовало возвращаться сюда, Рыжик.

– Осторожней. – Голос Дина прозвучал низко, угрожающе.

Шейн проигнорировал и его.

– Последнее, что нужно Гейтеру, – чтобы чужаки начали прислушиваться к тому, что творится на ранчо «Безмятежность». Передайте это своей подружке, – продолжил он, и его голос сочился ядом, – если вы ее еще увидите.

На мгновение мне показалось, будто я наблюдаю все это со стороны, выйдя из тела.

– Какой подружке? – спросила я.

Шейн не ответил. Он схватил бумажное полотенце, прижал его к кровоточащей ладони, потом попытался протиснуться мимо нас. Агент Стерлинг остановила его. Впервые с того момента, как мы приехали в Гейтер, она достала значок.

– Я из ФБР, – произнесла она. – И тебе лучше притормозить и объяснить, что ты только что имел в виду.

Шейн перевел взгляд со значка Стерлинг на меня, потом обратно.

– ФБР решило присмотреться к Холланду Дарби? – По тону Шейна было ясно, что он старается не обольщаться надеждами.

Агент Стерлинг не стала спорить с его объяснением.

– А что за девушка была с вами? – спросил Шейн. – Она тоже из ФБР? Мне поэтому только что позвонил приятель и сказал, что она выясняет, как к ним вступить?

Девушка, которая была с вами. Я хотела узнать больше про Кейна Дарби. Но, похоже, не только я. Все дороги в Гейтере вели в доброжелательную местную секту, и мне не требовалось специального анализа, чтобы догадаться, кто из прирожденных попытается раскрутить эту зацепку.

В одиночку.

Глава 38

Ранчо «Безмятежность» походило не столько на ранчо, сколько на жилой комплекс, окруженный со всех сторон трехметровым забором. Агент Стерлинг припарковалась у главных ворот.

– Ждите здесь, – сказала она нам.

В этот момент она явно не слишком хорошо соображала. Лия была для Дина почти семьей. Прежде чем он успел взяться за ручку двери, я остановила его.

– Понимаю, – сказала я. – Лия сделала глупость, и ты не смог ее остановить. А теперь она ведет очень опасную игру с очень опасными людьми. Но тебе нужно успокоиться, потому что ты видел, как Дарби обошелся с Шейном. Он хотел, чтобы Шейн размахнулся и ударил, и он будет добиваться того же от тебя.

Власть. Контроль. Манипуляция. Вот на каком языке разговаривал Холланд Дарби. И я, и Дин знали этот язык слишком хорошо.

Дин напрягся всем телом, но заставил себя вдохнуть и выдохнуть.

– Лие было семь, когда ее мать вступила в религиозную общину, – хрипло сказал он. – Ее мать находилась в стране нелегально, и после всего, что она пережила, мужчина, который руководил общиной, казался ей спасителем. – Дин закрыл глаза. – Но для Лии он оказался кем-то иным.

Я представила, как Лия училась распознавать обман. Как Лия училась врать.

– Лия любит забираться повыше, – тихо продолжил Дин, – потому что ее мать позволила человеку, похожему на Холланда Дарби, держать ее в дыре в земле по нескольку дней. Потому что шестилетняя Лия была не из покорных. Потому что она не принимала прощения, когда его предлагали. Потому что она не каялась в своих грехах.

Дин заставил себя остановиться, но я усиленно пыталась осмыслить сказанное. В детстве Лия сошлась в поединке характеров с человеком, который разговаривал на языке власти, манипуляции и контроля. С человеком, который благосклонно предлагал прощение, если ты принимал, что твое спасение зависит от него. С того момента, как Лия увидела в городе этих людей, с того момента, как она прочитала про ранчо «Безмятежность», в ней тикала часовая бомба.

Власть. Контроль. Манипуляция. Лия знала, что подойти к Холланду Дарби в облике туриста – не сработает. Если появится ФБР, они только сомкнут ряды. Но если подойти к нему в облике потерянной души, которая ищет искупления?

Ты играешь в эту игру лучше, чем он. Ты узнаешь, что он скрывает. А если это обойдется тебе дорого – какой бы ни была цена, – так тому и быть.

– Я не собираюсь ни на кого замахиваться. – Дин изо всех сил старался не выглядеть как человек, который вот-вот даст волю своей темной стороне. – Но и оставаться в машине не собираюсь.

– Хорошо, – ответила я, когда лидер секты подошел к воротам, у которых ждала агент Стерлинг. – Потому что я тоже.

Глава 39

– Как я могу вам помочь? – Голос Холланда Дарби звучал приятно и спокойно, более властно и притягательно, чем у его сына.

Агент Стерлинг даже не взглянула на Дина и меня, когда мы подошли и встали у нее за спиной.

– Я пришла за Лией, – сказала она. Ее тон не предполагал возражений. Она просто констатировала факт.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил Дарби. – Лия – очень необычная девушка. Могу я узнать, кем она вам приходится?

Холланд Дарби и агент Стерлинг стояли по разные стороны ворот, свободно опустив руки. Оба сохраняли каменное спокойствие.

– Я ее законный опекун. – Агент Стерлинг решила не церемониться. – А она несовершеннолетняя.

Если мы что и знали про Холланда Дарби, так это то, что он старательно держался в рамках закона. Слово несовершеннолетняя было для него криптонитом, и агент Стерлинг это знала.

Тебе не захочется расставаться с таким призом, но если ей нет восемнадцати…

– Уже три месяца, как нет. – Лия подошла и встала позади лидера секты. На ней была белая крестьянская рубашка и свободные белые штаны. Она была босая и с распущенными волосами.

– Лия. – Дин лишь произнес ее имя, но это слово было насыщено предостережением.

– Прости, – тихо ответила ему Лия. – Понимаю, это делает тебе больно. Понимаю, ты хочешь все исправить, вообще все исправить, но это невозможно, Дин. Не для такого человека, как я.

Специалист по лжи вплетает правду в обман. Лия могла произнести слова «для такого человека, как я» вполне правдиво.

– Я верю, что это возможно. – Холланд Дарби воспользовался возможностью, которую оставила для него Лия. – Для всех, Лия, даже для тебя.

Даже для тебя. В этих словах звучала нежность. Он уже подбирался к ней, уже пытался посеять в ее душе веру, что она ниже его, что она недостойна, но что он может поверить в нее, несмотря на ее непростительные грехи.

На мгновение Лия встретилась со мной взглядом. «Ты точно знаешь, что делаешь, – подумала я. – Он кукольник, которому нравятся сломанные игрушки, а ты знаешь, как сыграть разбитую, сломанную куклу».

Агент Стерлинг почти наверняка увидела это так же отчетливо, как я, но она совершенно не собиралась позволять человеку, за которого она отвечала, вести эту игру.

– Лия, у тебя есть два варианта. Первый – ты сваливаешь отсюда в следующие пять секунд. А второй? – Агент Стерлинг шагнула вперед. – Второй тебе не понравится.

Лия – что для нее было неудивительно – поняла, что это утверждение правдиво. Я ожидала, что она продолжит провоцировать агента Стерлинг и дальше. Но вместо этого она отступила.

Уязвимая. Сломленная. Слабая.

Холланд Дарби поднял руку.

– Я попрошу вас следить за тем, как вы говорите. – Он встал перед Лией, заслоняя ее от Стерлинг. – Это простое место, и мы живем по простым правилам. Уважение. Безмятежность. Принятие.

Агент Стерлинг несколько секунд смотрела на него, а потом сунула руку в задний карман – за значком, осознала я. Рука Дина поймала ее ладонь, прежде чем она успела вытащить его. Дин посмотрел на Лию, которая осторожно выглянула из-за Дарби; каждое ее движение, каждая примета уязвимости была ложью.

– Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, – сказал Дин Лие. В этих словах был гнев, но был и смысл. Он сообщал ей, что понял ее игру – что он знал, почему она пришла сюда, знал, что ее интересует не поиск безмятежности, а поиск того, что скрывает Холланд Дарби.

Лия улыбнулась и ответила, прежде чем снова скрыться за спиной Дарби:

– Я тоже надеюсь.

Глава 40

Как только мы прошли мимо агента Старманса, который занял позицию в коридоре, и вошли в номер, Майкл всмотрелся в наши лица.

– Вы говорили с Лией, – сделал вывод он. – Где она?

– Она проникла на ранчо «Безмятежность». – Стерлинг адресовала эти слова Джуду, которого отсутствие Лии радовало не больше, чем нас.

– Лия проникла в секту, – повторил Майкл. Он бросил на Дина недоверчивый взгляд. – И ты не притащил ее домой, как бы она ни брыкалась?

– Не провоцируй меня, Таунсенд. – У Дина дернулся мускул на подбородке.

– Считай, что предупреждение принято.

Джуд не обратил внимания на напряжение между Майклом и Дином, сосредоточив внимание на агенте Стерлинг.

– Лие угрожает непосредственная опасность?

Ответ агента Стерлинг был таким же кратким, как и вопрос Джуда:

– Не думаю, что Дарби смог бы избегать формальных обвинений так долго, если бы он стал открыто нападать на новичков до того, как полностью обучит их.

Другими словами, пока Холланд Дарби верит в маску, которую носит Лия, – в то, что она потерянная овечка, которой нужен пастырь, – она, вероятно, в безопасности.

Пока что.

– Она не выдаст себя? – спросил Джуд у Дина.

– Выдаст? – недоверчиво ответил Майкл. – Мы говорим про одну и ту же Лию Чжан? Ту, которая выражает свое недовольство партнером, угрожая приклеить его скотчем к потолку?

– Лия понимает, что за игру она ведет, – сказал Дин Джуду. А потом повернулся к Майклу. Мышцы его шеи и плеч были напряжены так же сильно, как челюсти. – А, значит, теперь вы с Лией в отношениях?

– Прости, что?

– Вы не были «в отношениях» в Нью-Йорке, когда мы отправились искать Селин, – сказал Дин. – Как только все стало непросто, ты оттолкнул Лию.

– Я прямо не знаю, Реддинг, – сказал Майкл, лениво делая шаг к нему. – Мы что, теперь обсуждаем друг с другом наши чувства?

Чтобы оставить Лию на ранчо «Безмятежность», Дину пришлось потратить весь запас самообладания. Он сделал это, потому что доверял ей, потому что доверять Лие и отвечать ей честностью на каждую ложь было его способом преодолевать барьеры, которые она возводила. Но это решение дорого ему обошлось. Его самообладание уже истончалось, и небрежные реплики Майкла явно не помогали.

– Ты для нее недостаточно хорош, – тихо сказал Дин Майклу. – Если бы ты был хоть немного способен беспокоиться о ком-то, кроме себя, Лия не пошла бы туда одна. Она сделала это из-за тебя в такой же степени, как и ради нас всех.

– Дин, – резко сказала я.

Майкл поднял ладонь.

– Дай ему сказать, Колорадо. Мне нравится, когда тот, кто буквально пытал кое-кого из присутствующих, начинает попрекать других.

– Майкл. – Агент Стерлинг – это ее Дин когда-то пытал, когда он был еще ребенком, пытавшимся сбежать от отца, – не оценила эту отсылку.

– Ты должен был понять, – сказал Дин Майклу сквозь стиснутые зубы. – Если Лия была готова сбежать, если это дело задело ее слишком сильно, если она готова была из кожи вон вылезти, если ей непременно хотелось ответить на угрозу – ты должен был понять.

– Думаешь, я не понимал? – крикнул Майкл ему в лицо. – Думаешь, я хотел, чтобы она ушла?

На мгновение мне показалось, что Дин отступится. Но потом он наклонился вперед и прошептал Майклу на ухо:

– Думаю, ты только одно понимаешь: как быть побитым.

В одну секунду они стояли рядом, а в следующую оказались на полу. Майкл размахнулся, чтобы ударить Дина, а тот, оказавшись в более удачной позиции, прижал Майкла к полу.

– Прекратите. – Голос Слоан был не громче шепота. – Прекратите. Прекратите. Прекратите!

Она молчала с тех пор, как мы вернулись, и, когда ее голос превратился в крик, парни замерли.

Я никогда раньше не видела, чтобы Дин дрался с Майклом. Ни разу не видела, чтобы оба сцепились в полную силу.

– Это не Майкл виноват. – Голос Слоан был едва слышен. – Это я виновата. – Она отступала назад, пока не уперлась в стену. – Я видела, как Лия уходит. Она попросила меня не говорить. – Слоан шумно вдохнула, равномерно барабаня средним пальцем правой руки по большому. Она что-то считала – считала и считала, не в силах взять себя в руки. – Мы только что вернулись, и она переоделась. Она надела белое, а Лия носит белое только в тринадцати процентах случаев. Я должна была догадаться.

– Слоан, – тихо сказал Джуд. – Слоан, девочка…

– Я предложила пойти с ней, – продолжала Слоан; и речь, и движения пальцев ускорялись. – Она отказалась. Она сказала… – Слоан опустила взгляд. – Она сказала, я буду только путаться под ногами.

Ты знала, какую боль это причинит Слоан, Лия. Ты знала. С объективной точки зрения я понимала, что Лия пытается защитить самого уязвимого члена команды, но Слоан этого не понимала. Она не поняла бы, даже если бы я попыталась ей объяснить, что именно та смесь гнева, страха и ужаса, которую Майкл увидел в Кейне Дарби, означала для Лии.

Прошли годы, и все же это догнало тебя в одну секунду.

Дин был не прав. Дело было не в Майкле, не в том, что случилось в Нью-Йорке, не в нас самих. Дело было в призраках, которым Лия отказывалась смотреть в лицо.

Потом у агента Стерлинг зазвонил телефон, и, пока я объясняла Слоан, что это – все это – не ее вина, мой мозг уже анализировал изменение в настроении наставницы. Было ясно, кто позвонил, – по тому, как Стерлинг стояла, как она расправила плечи, чтобы отогнать эмоции, как она опустила свободную руку.

– Полагаю, ты получил мои сообщения насчет Гейтера. – Стерлинг не сказала, что Бриггсу следовало бы перезвонить раньше. Ей не нужно было спрашивать, почему он этого не сделал. – Лия самовольно отлучилась, чтобы внедриться в местную секту. – Агент Стерлинг включила громкую связь – еще один способ создать дистанцию между ней и Бриггсом. – Если тот, кто ей руководит, что-то скрывает, Лия это выяснит. Но если он поймет, что она что-то ищет, если кто-то в его группировке заподозрит, что она из ФБР, – это хорошо не кончится.

На мгновение на другом конце трубки повисла тишина.

– Я на громкой связи? – спросил Бриггс, и его тон напомнил мне, что он, в отличие от своей бывшей жены, не обладал непроницаемым самоконтролем.

– Да.

Бриггс обдумал ее ответ – и ее интонацию, – а затем продолжил:

– Мы думаем – какова вероятность того, что у кого-то в местной секте есть связи с Мастерами?

Я понимала, какая логика стоит за этим вопросом. Мы прибыли в Гейтер в поисках членов одной секты; мы нашли другую. Те люди были под подозрением как минимум в одной серии убийств – в убийстве Анны и Тодда Кайл. Какова вероятность, что жертв было больше? Положение Лии было довольно опасным, но, если Мастера связаны с ранчо «Безмятежность», ей может угрожать опасность, о которой мы и не подозреваем.

– Убийства начались сегодня, – сказала я, осмыслив тот факт, что он с такой задержкой перезвонил Стерлинг. – Так ведь?

– Второе апреля. – Слоан вздрогнула. – 4/2.

Ответом на этот вопрос стало молчание Бриггса. Наконец он пояснил.

– Жертва – женщина, – отрывисто произнес он. – Слегка за двадцать, похитили из кампуса университета. Нашли на открытом пространстве, привязанную к шесту для пугала.

«Сожженную заживо», – мысленно дополнила я и с трудом сглотнула.

– Мы не можем покинуть Гейтер, – сообщил Дин Бриггсу. – Без Лии – не можем.

– Я вас об этом не прошу. – Агент Бриггс был человеком, который разрабатывал и исполнял планы, никогда не отступался от них. – Продолжайте работать над делом в Гейтере, – продолжил он. – Дайте Лие возможность разобраться с Дарби. А что потом, Ронни?

Агент Стерлинг никак не отреагировала ни на то, что он назвал ее по имени, ни на эмоции, которые проступили в голосе Бриггса, когда он произнес:

– Вытащите ее оттуда.

Ты

Ты не удивлена, когда они приходят за тобой. Ты не помнишь, что было после того, как ты говорила с Пятью, но ты помнишь его слова. Ты знаешь, что это вопрос времени – тебя попросят вынести решение.

Из девяти свободных мест за столом на полуночном собрании заполнено четыре. Пятое твое.

– Есть угроза. – Пять положил нож на стол, чтобы она видела его. – Полагаю, что в такой ситуации нам необходимо наставление Пифии.

В его тоне звучит обещание. Он будет резать тебя, рассекать, оставлять кровоточащие порезы, а потом спросит, должны ли твоя дочь и ее друзья жить или умереть.

– Угрозы нет. – Ты говоришь как человек, который прозревает истинную суть вещей, как человек, который видел то, что недоступно взглядам смертных.

Они не впечатлены.

Двое из них скоро потеряют места, уступив их последователям. Возможно, это их последний шанс услышать, как ты кричишь, обжечь тебя, если Пять и его нож окажутся недостаточно убедительными. Четыре считает себя человеком крайне разборчивым. Ты уже ощущаешь, как его пальцы сжимаются на твоей шее.

Было бы так легко убежать и спрятаться глубоко внутри своей головы. Уйти из этого места – от этой боли.

– ФБР подбирается все ближе. – Пятый участник собрания – единственный, кто не касался тебя и пальцем. Ты его ненавидишь. Ты его боишься. – Я полагаю, само их присутствие в Гейтере создает угрозу.

– Не вам их судить. – Твой голос становится опасным, низким. Вот эту ложь ты должна им продать. Вот во что они тебя превратили. Ты суд и судья, и без пятого голоса они не могут провести тебя через обряд.

Это случится. Завтра, максимум послезавтра, но пока что…

Дверь открывается. Ты узнаешь того, кто стоит за ней, и видишь то, что надо было увидеть раньше.

За столом девять мест. Ты осудила Семь на смерть. Ты знала, что его место не останется пустым. Ты знала, что Мастер, который обучал его, вернется в общину.

Но ты не знала… не знала…

– Начнем снова? – Пять берется за нож, на его лице расплывается улыбка.

Шесть мест за столом заполнены. Пять голосов – кроме твоего.

Глава 41

На следующее утро вестей от Лии так и не было. Если Ри и заметила, что нас на одного меньше, когда мы заняли места за нашим столиком в «Не-Закусочной», она не стала ничего говорить по этому поводу.

– Что вам сегодня подать?

– Просто кофе. – Голос Дина был едва слышен. Он не спал – и не будет, пока Лия не вернется.

– Кофе, – повторила Ри, – и закуску с беконом. Кэсси?

– Кофе.

Слоан и Майкла Ри даже спрашивать не стала. Она окинула нас взглядом.

– Слышала, ваша подруга поддалась очарованию Холланда Дарби.

Интересно, слышала ли она – от своего внука, – что мы работаем на ФБР. Если и слышала, ты, скорее всего, ничего не скажешь. Ты умеешь хранить секреты. Ты знаешь, когда держать язык за зубами.

– Лия вернется. – Дин говорил тихо, но на его лице застыло напряжение.

Ри оценивающе взглянула на Дина.

– Я тоже так думала, когда моя дочь присоединилась к пастве Дарби. Она уехала из города, и я больше о ней ничего не слышала.

– Вы не удивились, когда ваша дочь ушла. – Майкл вступал на опасную территорию, пытаясь надавить на Ри, но я не стала ему препятствовать.

– Ее папа сбежал из Гейтера, сверкая пятками, когда я забеременела. Сара всегда была похожа больше на него, чем на меня – полная больших надежд, неспособная усидеть на месте, всегда в поисках чего-то большего.

– Обещать большего Холланд Дарби умеет, – прокомментировал Дин, взглянув на Ри. – А вы нет.

Ри поджала губы.

– Мы, каждый из нас, пожинаем то, что посеяли. Надеюсь, ваша подруга выберется, но не давайте ее решениям утянуть вас вниз. Жизнь полна утопающих, которые готовы без колебаний утянуть с собой и вас.

Дверь закусочной открылась. Недовольно хмыкнув в адрес вошедшего, Ри скрылась на кухне. Дин накрыл мою ладонь своей.

В закусочную только что вошел Кейн Дарби.

С того момента, как его взгляд опустился на наш столик, я поняла, что вчера, в музее-аптеке, он меня не заметил, но теперь он меня узнал.

– Будто ударили под дых, – тихо сообщил Майкл, методично рассматривая лицо Кейна, его позу. – Будто не может решить, то ли улыбнуться, то ли стошнить.

Глядя на Кейна, я вдруг вспомнила, как каталась у него на плечах, когда была совсем маленькой. Если бы Майкл прочитал выражение моего лица, он бы сказал, что и я выгляжу так, будто меня ударили.

– Если не знаете, с чего начать разговор, – сообщила мне Слоан высоким шепотом, – скажи ему, что восемьдесят процентов американцев считают, что долгоносик – это что-то вроде ласки, а на самом деле это разновидность насекомых.

– Спасибо, Слоан. – Я сжала руку Дина, а затем встала и прошлась по залу, оказавшись лицом к лицу с Кейном Дарби.

– Ты похожа на мать. – Кейн говорил приглушенно, словно ему казалось, будто я ему снюсь, и если он будет говорить слишком громко, то проснется.

Я покачала головой:

– Она была красивой, а я… – Было сложно найти нужные слова. – Я умею сливаться с фоном. Чему она так никогда и не научилась.

Произнеся эти слова, я осознала, что всегда существовала какая-то часть меня, которая считала, что, если бы мы с мамой были больше похожи, если бы она постоянно не играла представления, если бы она не оказывалась в центре внимания, просто войдя в комнату, она бы, возможно, была сейчас здесь.

– Женщины не должны чувствовать необходимость сливаться с фоном, чтобы быть в безопасности. – Ответ Кейна показал мне, что он читает меня почти так же хорошо, как я читаю его.

– Вы слышали, что случилось с моей мамой? – хрипло спросила я.

– У нас маленький город.

Несколько секунд я оценивающе смотрела на него, а потом решила не церемониться.

– Почему мама ушла от вас? Мы были счастливы здесь. Она была счастлива. А потом мы снялись с места, совершенно внезапно, посреди ночи. – Пока я не произнесла эти слова, я не осознавала, что помню, как мы покидали Гейтер, что помню не только, как мы с мамой танцевали на обочине.

Кейн посмотрел на меня, по-настоящему посмотрел на меня, уже не только всматриваясь в черты матери в моем лице.

– Кэсси, Лорелея имела полное право уехать и полное право взять тебя с собой.

– Что случилось? – Я повторила вопрос, надеясь на ответ.

– Город не был для нее подходящим местом – и для тебя тоже. Я многое скрывал от нее. Я думал, я смогу скрыть от нее, каково это – быть со мной, здесь.

– Вашего отца не очень любят в Гейтере. – Я произнесла это вслух вместо того, чтобы мысленно анализировать его. – Вы освободились от его влияния, но остались здесь. – Я вспомнила, как Кейн взял меня на руки после того, как мне приснился кошмар. – Когда мы с мамой уехали, вы не отправились следом.

Ты был обижен, что она уехала? Следил за ней? Может быть, много лет спустя ты нашел способ сделать ее снова своей?

Вслух я не могла задать ни один из этих вопросов. Так что вместо этого я спросила его про Лию.

Кейн окинул взглядом закусочную.

– Можем пройтись?

Другими словами, он не хотел, чтобы другие слышали его слова. Понимая, как мне потом за это влетит, я направилась к двери следом за ним.

– Мой отец ценит определенные вещи. – Кейн подождал, пока мы отошли на квартал от закусочной, и только тогда заговорил. – Верность. Честность. Покорность. Он не причинит вреда вашей подруге. Физического. Он просто будет становиться для нее все важнее и важнее, пока она не потеряет уверенность в том, что она представляет собой без него, пока она не начнет делать все, что он говорит. И каждый раз, когда она начнет сомневаться в себе или в нем, найдется кто-то, кто будет шептать ей на ухо, как ей повезло, какая она особенная.

– Вам повезло? – спросила я у Кейна. – Вы были особенным?

– Я был золотым сыном. – Он говорил так ровно, так тщательно контролировал голос, что я не различила в нем ни малейшей нотки горечи.

– Вы ушли, – ответила я. Это не вызвало никакой реакции, и я продолжила: – Что случится, если Лия решит уйти?

– Он не станет ее удерживать, – сказал Кейн. – Поначалу.

От последнего слова у меня мороз пробежал по спине. Поначалу.

– Кэсси, я хотел бы как-то помочь. Я хотел бы, чтобы у меня было право удержать твою маму здесь или отправиться за ней, когда она уехала. Но я сын своего отца. Я сделал выбор много лет назад, и я принимаю цену, в которую мне это обошлось.

Я не понимала, почему Кейн Дарби остался в Гейтере. Что, если оставаться – это не проявление лояльности? Что, если это искупление? Мои мысли обратились к Мэйсону Кайлу, другу детства Кейна Дарби.

Какое решение ты принял? В чем именно ты раскаиваешься?

– Я никогда не переставал думать о тебе. – Кейн остановился. – Я знал, что я не твой отец. Я знал, что для тебя я, наверное, просто какой-то мужчина, который какое-то время встречался с твоей мамой. Но знаешь что, Кэсси? Ты никогда не была для меня «какой-то девочкой».

У меня сдавило грудь.

– Так что, пожалуйста, послушай меня, когда я скажу тебе, что вам нужно уехать из Гейтера. Для вас здесь небезопасно. Задавать вопросы небезопасно. С вашей подругой в «Безмятежности» все будет в порядке, но с тобой – нет. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Вы хотите сказать, что ваш отец – опасный человек. – Я помолчала. – А моя мама покинула город не без причины.

Ты

Пять любуется на свой шедевр. Кровь стекает по твоим рукам, твоим ногам. Через несколько часов они спросят, должны ли Кэсси и ее друзья умереть.

Нет. Нет. Нет.

Это ответ Лорелеи. Это всегда будет ответ Лорелеи. Но Лорелея недостаточно сильна, чтобы вынести это. Лорелеи сейчас здесь нет.

Сейчас здесь ты.

Глава 42

Есть тонкая грань между предупреждением и угрозой. Мне хотелось верить, что Кейн Дарби предупреждал меня, а не угрожал, когда убеждал покинуть город, но если работа на ФБР чему меня и научила, так это тому, что агрессия не всегда таится под самой поверхностью. Иногда серийный убийца сидит напротив и цитирует Шекспира. Иногда самые опасные люди – те, кому ты больше всего доверяешь.

Спокойная повадка Кейна Дарби была ничуть не более естественной, чем склонность Майкла размахивать красными тряпками перед каждым быком, попадающимся на пути. Подобная невозмутимость может иметь один из двух источников: либо он вырос в среде, где эмоции считались неподобающими – и их всплески соответственным образом наказывались, – либо оставаться спокойным было для него способом держать все под контролем в такой среде, где чрезмерная эмоциональность похожа на минное поле.

Пока я обдумывала все это, ко мне подошел Дин.

– Я пообещал Вселенной, – сказал он, – что, если Лия выберется невредимой, я сорок восемь часов не буду ходить с мрачным видом. Я куплю цветную футболку. Я буду петь караоке, и пусть Таунсенд выберет песню. – Он покосился на меня: – Узнала что-нибудь от сына Дарби?

Ответ на вопрос Дина застрял в моем горле, так и оставшись непроизнесенным, пока мы шли обратно по главной улице, мимо викторианских витрин и исторических камней, пока в поле зрения не оказались кованые ворота аптекарского сада.

– Кейн сказал, что он был золотым сыном, – наконец произнесла я, обретя способность говорить. – Он винит себя за это. Думаю, оставаться в Гейтере для него было своего рода искуплением – наказанием за, я цитирую, «выбор», который он совершил «много лет назад».

– Ты говоришь о нем, – отметил Дин. – Не с ним.

– Я говорю с тобой.

– Или, – тихо возразил Дин, когда мы остановились напротив сада, – ты боишьсязабираться слишком глубоко.

Все то время, пока я знала Дина, он никогда не давил на меня, не заставлял погружаться в точку зрения другого человека дальше, чем я хотела. Самое большее – он усмирял свои порывы защитить меня, анализировал подозреваемых вместе со мной или отступал с моего пути, но прямо сейчас не я была той, кого Дин был готов защищать любой ценой.

– Тогда, в старом доме, ты была очень близка к тому, чтобы что-то вспомнить. Что-то, что часть тебя отчаянно пытается забыть. Я знаю тебя, Кэсси. И я просто не могу перестать думать: если ты забыла целый год своей жизни, это не из-за того, что ты была маленькая, и это не результат какой-то травмы. С тех пор как мы познакомились, тебе выпало столько травм, что хватило бы на две жизни, и ты все прекрасно помнишь.

– Я была ребенком, – возразила я, чувствуя себя так, будто он меня ударил. – Мы с мамой уехали посреди ночи. Мы никому не сказали. Мы ни с кем не прощались. Что-то случилось, и мы просто уехали.

– А после того, как вы уехали, – Дин взял мою ладонь в свои, – остались только вы с мамой. Она была всем, что у тебя было. Ты была для нее всем, и она хотела, чтобы ты забыла. Она хотела, чтобы в памяти остался лишь танец.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я у него.

– Я имею в виду, мне кажется, что ты забыла свою жизнь в Гейтере ради нее. Я имею в виду, я не думаю, что твой мозг защищает тебя. Думаю, он защищает единственные отношения, которые у тебя оставались. – Дин дал мне несколько секунд, чтобы осмыслить это, а затем продолжил: – Я хочу сказать, ты не можешь позволить себе вспомнить жизнь, которая была у тебя здесь, потому что тогда тебе пришлось бы злиться на маму за то, что она отняла ее у тебя. – Он помолчал. – Тебе придется злиться, – продолжил он, переключившись на настоящее время, – на то, как она постаралась, чтобы этого больше не повторилось. Она превратила тебя в центр своей жизни, а себя – в центр твоей, и, зная все, что мы знаем сейчас – про Мастеров, про Пифию, – думаю, мысль о том, что может случиться, если ты вспомнишь Гейтер, пугает тебя даже больше, чем в детстве.

– И поэтому я говорю про Кейна Дарби в третьем лице? – резко спросила я, проходя в ворота и дальше, по мощеной тропке, через аптекарский сад, Дин в двух шагах позади меня. – Потому что, если я подберусь слишком близко к нему, я окажусь слишком близко к маме? Потому что я могу вспомнить что-то, чего не хочу знать?

Дин молча шел следом.

Ты ошибаешься. Я сделала все, что могла, чтобы смотреть на маму взглядом профайлера, а не взглядом ребенка. Она была аферисткой. Она приложила все усилия, чтобы мне не на кого было положиться, кроме нее.

Она любила меня больше всего на свете.

Всегда и вечно, что бы ни случилось.

– Может, я и правда забыла Гейтер ради нее, – тихо сказала я, позволяя Дину догнать меня. – Я хорошо умела читать людей, даже ребенком. Я могла догадаться, что она не хочет об этом говорить, что она хочет верить, будто все это не имело значения, что нам обеим никто не нужен, кроме друг друга.

Мама позволила себе привязаться к Кейну Дарби. Она впустила его – не только в свою жизнь, но и в мою. Судя по тому, каким было мое остальное детство, она усвоила урок.

Что случилось? Почему ты ушла от него? Почему ты уехала из Гейтера?

Я остановилась перед олеандром; его красновато-розовые цветы были обманчиво радостными для ядовитого растения.

– Кейн сказал, что Лия будет в безопасности, – сообщила я Дину, переходя сразу к самому важному. – Пока что. – Я хотела остановиться на этом, но не стала. – Также он сказал, что мне оказаться на ее месте было бы небезопасно.

– Дарби не знает, что собой представляет Лия. – Дин поймал мой взгляд, не давая мне отвести его. – Если для тебя там было бы опасно, то и для нее тоже. – Так Дин просил меня перестать сдерживать себя, просил вспомнить. И единственное, о чем я могла подумать, – это я виновата, что ему пришлось просить.

Я сглотнула, ощущая, как пересохло во рту, и начала составлять психологический портрет Кейна – на этот раз так, как надо.

– Мама однажды сказала, что она тебя не заслуживает, но она не знает твоих секретов, она не знает, какой выбор ты сделал. – Произнеся эти слова вслух, я ощутила их реальность. Я не отводила взгляда от Дина, чтобы его глубокие карие глаза успокаивали меня, когда я ощутила, как вся моя жизнь – весь мой мир – уходит у меня из-под ног. – Ты сказал, что не заслуживаешь ее, не заслуживаешь нас. Но ты этого хотел – тебе нужна была семья, и ты умел быть рядом – для нее и для меня. – Произносить эти слова было физически больно, и я совершенно не понимала почему. – Наверное, оставался какой-то след этого желания, какое-то ощущение того, каково это – быть частью семьи, в глубине души. Твое детство наполняли громкие слова, такие как «лояльность», «честность», «послушание», но ты просто стремился заботиться о других. И из-за этого делал ужасные вещи.

Кейн Дарби наказывал себя уже не одно десятилетие. Может, он позволил себе поверить, когда встретил маму, что с него наконец хватит. Что он может быть с ней вместе. Что он может обрести семью.

Но твоя семья никогда тебя не отпустит.

Я вспомнила, как Кейн пытался поговорить с Шейном, пытался уменьшить тот вред, который причинял его отец. А потом я подумала про Дина, который стоял рядом со мной в саду, и светлые волосы падали ему на лицо. Дин был для меня тем же, кем Кейн был для мамы. Как и Кейн, Дин много лет тщательно контролировал свои эмоции. Он многие годы убеждал себя, что внутри у него есть что-то темное и извращенное, и если он не будет осторожен, то однажды превратится в своего отца.

Мы все находили свои способы справляться с жизнью, которую у нас отбирали. Для Слоан это были числа. Для Лии это было стремление скрывать свое истинное «я» под множеством слоев лжи. Майкл намеренно провоцировал гнев, не дожидаясь, пока кто-то другой сорвется. Дин делал все, чтобы держать эмоции в узде.

А я использовала свою способность понимать людей, чтобы не давать им понять меня.

Стать частью программы прирожденных значило отпустить часть этого контроля. «Многие годы ты была для меня всем. – Я говорила уже не с Кейном. Я говорила с мамой. – Ты держала меня на расстоянии от отцовской семьи. Ты сделала меня центром своего мира, а себя – центром моего».

Я обняла Дина за шею. Я ощутила его пульс, ровный и мерный. Его кончики пальцев скользнули по краю моего подбородка. Я прижалась своими губами к его, потом отстранилась. Я ощущала его на вкус, хотела его, чувствовала его, и я вспомнила…

Мама целует Кейна…

Первый день в школе…

Раскраски в заведении Ри…

Мелоди, в саду.

– В чем дело, что ты как пугливая кошка? – У Мелоди волосы собраны в хвостики; у нее ободранные колени, и она уперла свои сердитые руки в сердитые бока. – Это просто ядовитый сад! – Она приседает рядом с растением. – Если ты не войдешь, я съем этот листик. Прямо сейчас слопаю его и помру!

– Нет, не станешь, – говорю я, делая шаг к ней. Она скрывает листочек и открывает рот.

– Дети, перестаньте тут топтаться!

Я поворачиваюсь. Позади нас стоит старик. Он выглядит сердито и недовольно, на нем рубашка с длинными рукавами, хотя сейчас лето. Из-под рубашки виднеются резкие белые, уродливо выпуклые розовые линии, они змеятся по его телу.

Шрамы.

– Сколько вам лет? – спрашивает старик. Я отчетливо осознаю, что он носит рубашку с длинными рукавами, потому что это не единственные его шрамы.

– Мне семь, – отвечает Мелоди, подходя ко мне. – А Кэсси только шесть.

Воспоминание сменяется, и внезапно я уже бегу домой. Я бегу…

Ночь. Я в постели. Глухой стук. Приглушенные голоса.

Что-то не так. Я знаю это, и я вспоминаю старика в саду. Он разозлился на меня и Мелоди. Может, он пришел сюда. Может, он сердится. Может, он меня сейчас съест.

Снова стук. Крик.

Мама?

Я уже наверху лестницы. Внизу что-то виднеется.

Большое.

Неровное.

Внезапно я вижу на лестнице маму, она опускается на колени передо мной.

– Иди спать, милая.

У нее на руках кровь.

– Старик приходил? – спрашиваю я. – Он тебя поранил?

Мама прижимается губами к моей голове.

– Это просто сон.

Я возвращаюсь из воспоминания, ощущая, что по-прежнему прижимаюсь к Дину, уткнувшись лицом ему в плечо, а его руки нежно расчесывают мои волосы.

– У мамы на руках была кровь, – шепчу я. – В ту ночь, когда мы с мамой покинули Гейтер, я что-то слышала. Может, драку? Я вышла к лестнице и увидела что-то внизу. – Я сглотнула, во рту пересохло настолько, что было трудно говорить. – У нее на руках была кровь, Дин. – Я все равно заставила себя договорить, не позволяя себе остановиться на этом. – А потом мы уехали.

Я подумала обо всем, что увидела в этом воспоминании.

– Было что-то еще? – спросил Дин.

Я кивнула.

– В тот день, когда мы уехали, – сказала я, отталкиваясь от его груди, – я уверена, что в тот день я видела Малкольма Лоуэлла.

Глава 43

Дедушка Найтшейда по-прежнему жил в доме на холме с видом на территорию ранчо «Безмятежность». Малкольму Лоуэллу было уже к девяноста, он перемещался в инвалидной коляске и – как сообщила агентам Стерлинг и Стармансу его сиделка – не принимал посетителей.

Агент Стерлинг не приняла отказ.

Оставшись в отеле, я сидела между Дином и Слоан – мы смотрели трансляцию с камеры на лацкане Стерлинг, отчетливо осознавая, на какой риск она идет, демонстрируя свой значок. Если разойдется слух, что Стерлинг работает на ФБР, Холланд Дарби может решить, что Лия для него – лишний риск.

Медсестра неохотно разрешила Стерлинг и Стармансу войти в массивный дом, и мои мысли снова обратились к воспоминаниям. Лестница. Что-то внизу.

В памяти меня шестилетней возник страшный старик, который кричал на меня и Мелоди, и все, что произошло той ночью, было неразрывно связано, но теперь, став старше, я могла предположить, что это окажутся два отдельных травматических события, которые оказались связаны в моем сознании только из-за близости во времени.

Меня напугал жуткий старик. А потом, ночью, случилось что-то еще – что-то, из-за чего пролилась кровь.

– Мистер Лоуэлл. – Агент Стерлинг присела напротив человека, который казался ничуть не старше, чем десятилетие назад. На нем была рубашка с длинными рукавами, совсем как тогда.

Шрамы тоже были по-прежнему видны.

Когда я была ребенком, они напугали меня. Теперь они сообщали мне, что каждый день последние тридцать три года Малкольм Лоуэлл просыпался с видимым напоминанием о нападении, которое погубило его дочь и зятя.

– Я специальный агент ФБР Стерлинг. – Она выпрямилась, копируя его осанку – прямую, непреклонную, несмотря на возраст. – Это агент Старманс. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Малкольм Лоуэлл помолчал несколько секунд, а затем заговорил.

– Нет, – сказал он. – Вряд ли это так.

«Она хочет задать тебе несколько вопросов, – подумала я. – Есть разница».

– У нас есть основания подозревать, что ваша семейная трагедия может быть связана с расследованием серийного убийства, которое ведется сейчас. – Агент Стерлинг пыталась не выдавать ничего конкретного, но все же говорить правду. – Мне нужно понять, что вы знаете о тех убийствах.

Правая рука Лоуэлла коснулась левого рукава, он провел кончиками пальцев по шраму.

– Я рассказал полиции все, что знаю, – проворчал он. – Больше нечего рассказывать.

– Ваш внук погиб. – Агент Стерлинг не пыталась смягчить сказанное. – Его убили. И мы бы очень хотели найти того, кто это сделал.

Я взглянула на Майкла.

– Скорбь, – сказал он. – И ничего, кроме нее.

Малкольм Лоуэлл отказался от внука, когда тому было девять лет, но теперь, больше тридцати лет спустя, он горевал о его гибели.

– Если вы что-то знаете, – сказала агент Стерлинг, – что-то, что может помочь нам найти человека, который на вас напал…

– Меня многократно ударили ножом, агент. – Лоуэлл посмотрел в глаза агенту Стерлинг, прямо и непреклонно. – В руки, ноги, в живот и в грудь.

– Ваш внук был свидетелем нападения? – спросила агент Стерлинг.

Молчание.

– Он участвовал в нападении?

Молчание.

– Он закрывается, – сообщил Майкл агенту Стерлинг через наушник. – Какие бы эмоции ни вызвали бы в нем ваши вопросы пару десятилетий назад, теперь он не позволяет себе ничего чувствовать.

– Звучит знакомо? – спросил у меня Дин.

Я подумала про Найтшейда, про то, как он отгораживался от ФБР так же, как сейчас его дедушка. Он научился силе молчания из первых рук.

– Спросите его о моей матери, – сказала я.

Агент Стерлинг сделала даже лучше. Она достала фотографию – я не знала, что у ФБР был этот снимок. На фото мама стояла на сцене, глаза у нее были подведены черной тушью, лицо освещали эмоции.

– Вы узнаете эту женщину?

– Зрение уже не то. – Малкольм Лоуэлл едва взглянул на фото.

– Ее звали Лорелея Хоббс. – Агент Стерлинг дала этим словам повиснуть в воздухе, используя молчание как собственное оружие.

– Я ее помню, – наконец сказал Лоуэлл. – Она часто позволяла своей девчонке носиться по округе с выводком Ри Саймон. Проблемы, одни проблемы от них.

– Ваш внук создавал проблемы? – тихо спросила агент Стерлинг. – А до него – ваша дочь?

Это заставило его отреагировать. Пальцы Лоуэлла сжались в кулаки, расслабились, снова сжались.

– Он начинает волноваться, – сообщил Майкл агенту Стерлинг. – Гнев, отвращение.

– Мистер Лоуэлл? – окликнула его агент Стерлинг.

– Я пытался учить мою Анну. Удержать ее дома. В безопасности. И где она оказалась? Забеременела в шестнадцать, сбежала. – Его голос дрожал. – И этот мальчик. Ее сын. Он проделал дыру в заборе и добрался до этого проклятого ранчо. – Лоуэлл закрыл глаза. Он опустил голову, так что мне стало не видно его лицо. – И тогда начали появляться животные.

– Животные? – спросила Слоан, наклонив голову набок.

Она явно не ожидала такого признания. И я тоже. Разница была в том, что, как только Малкольм Лоуэлл произнес слово «животные», я тут же поняла, что он имеет в виду «мертвых животных».

– Они не были убиты быстро. – Лоуэлл снова поднял взгляд в камеру, в его глазах появился жесткий блеск. – Эти животные умирали медленно, они страдали.

– Думаете, Мэйсон этим занимался? – впервые заговорил агент Старманс.

Последовала долгая пауза.

– Думаю, он смотрел.

Ты

Ты прикована к стене уже несколько часов, ты истекаешь кровью уже несколько часов.

Но на самом деле ты прикована к стене и истекаешь кровью уже многие годы. Еще до этого места. До хаоса и порядка. До ножей, и яда, и пламени.

Это ты лежала в постели Лорелеи, когда она была маленькой девочкой.

Это ты принимала то, что она не могла принять.

Ты делала то, что она не могла сделать.

Проходят секунды, минуты, часы, и ты ощущаешь ее – она готова перестать прятаться. Готова выйти.

Не в этот раз. В этот раз ты никуда не денешься. В этот раз ты останешься здесь.

Наступает ночь. Мастера возвращаются. Они понятия не имеют, кто ты. Что ты такое.

Они привыкли к представлениям Лорелеи.

Пусть теперь увидят твое.

Глава 44

Когда наступила полночь, мне стало ясно, что еще один день прошел, не принеся нам ответов. Четвертое апреля. Где-то там агент Бриггс ждал появления следующей жертвы Мастеров, привязанной к столбу пугала и сожженной заживо.

Не в силах уснуть, я сидела за стойкой на нашей мини-кухне, глядя в ночь, и думала про Мэйсона Кайла и Кейна Дарби, мертвых животных и большую неровную фигуру внизу лестницы.

Это было тело. В возрасте шести лет я не могла это увидеть, но, хотя воспоминание было фрагментарным, теперь я понимала. Я пыталась об этом не думать, пыталась не помнить с тех пор, как вернулась в город.

– Не обижайся, но у тебя инстинкт самосохранения как у лемминга.

Услышав эти слова, я чуть не отпрыгнула от стола. Из тени вышла Лия.

– Расслабься, – сказала она. – Я пришла с миром. – Она ухмыльнулась. – По большей части.

На Лие была та же одежда, которую я видела у других последователей Холланда Дарби, уже не белая крестьянская рубаха, которая была на ней, когда я видела ее в последний раз. За все время, что я ее знала, она никогда не позволяла другим контролировать, что она надевает.

– Как ты пробралась мимо агента Старманса? – спросила я.

– Так же, как выбралась с ранчо «Безмятежность». Скрытность – просто еще одна форма лжи, и, видит бог, мое тело умеет обманывать еще лучше, чем мои уста.

Что-то в словах Лии заставило меня насторожиться.

– Что случилось?

– Я забралась внутрь, а теперь выбралась. – Лия пожала плечами. – Холланд Дарби любит делать заявления. Что он не причинит мне вреда. Что он меня понимает. Что ранчо «Безмятежность» нечего скрывать. Все это ложь. Впрочем, самые интересные образцы обмана исходили не от Дарби. А от его жены.

Я попыталась вспомнить, что в полицейских отчетах было на миссис Дарби, но она там была лишь примечанием, предметом фона в Шоу Холланда Дарби.

– Она сказала, что они не имеют никакого отношения к тому, что случилось с «той несчастной семьей» много лет назад. – Лия дала мне несколько секунд, чтобы я догадалась, что она заметила ложь в этом утверждении. – И еще она сказала, что любит своего сына.

– А она не любит? – Я подумала про Кейна, каким его знала моя мать. И о теле у подножия лестницы. И о крови на маминых руках.

Я слышала глухой стук. Кейн был там? Он что-то сделал? Или мама?

«Задавать вопросы небезопасно. – В памяти всплыло предупреждение Кейна. – С вашей подругой в „Безмятежности“ все будет в порядке, но с тобой – нет».

– Агент Стерлинг говорила с Малкольмом Лоуэллом. – Параллельно пытаясь упорядочить весь тот рой вопросов, который кружился у меня в голове, я пересказала Лие то, что знала. – Еще до того, как были убиты родители Найтшейда, кто-то на ранчо «Безмятежность» увлекся убийством животных.

– Веселое дело, – откликнулась Лия. Она протянула руку мимо меня и взяла из мини-холодильника Dr. Pepper стоимостью четыре доллара. В этот момент мне на глаза попалось ее запястье. Кожу пересекали припухшие алые линии.

– Ты порезала себя? – У меня пересохло во рту.

– Разумеется, нет. – Лия повернула руку, рассматривая порезы, и продолжила врать мне в лицо: – Эти линии просто появились волшебным образом и вообще не связаны с тем, как именно я заставила Дарби поверить, насколько пустой я себя чувствую.

– Резать себя – не то же самое, что надеть костюм, Лия.

Я ожидала, что она отмахнется, но вместо этого она посмотрела мне в глаза.

– Было не больно, – тихо сказала она. – Почти. Не так, чтобы это было важно.

– Ты не в порядке. – Я говорила так же тихо, как она. – Ты была не в порядке еще до того, как отправилась туда, и ты чертовски не в порядке сейчас.

– Я забыла, каково это, – сказала Лия, и ее голос был лишен всякой выразительности, – в один момент быть особенной, а в следующий – никем.

Я вспомнила, что Дин рассказывал мне про детство Лии. Когда тобой довольны, тебя вознаграждают. А если недовольны, тебя сажают в яму.

– Лия…

– Человек, с которым я выросла? Тот, который контролировал все и всех, кого я знала? Он никогда нас и пальцем не трогал. – Лия отпила лимонад. – Но иногда ты просыпаешься утром, а все вокруг думают, что ты недостойная. Нечистая. Никто не говорит с тобой. Никто не смотрит на тебя. Ты словно не существуешь.

Я услышала то, что было скрыто между строк. Твоя мать смотрела сквозь тебя.

– Если тебе что-то нужно – еда, вода, место для сна, – нужно пойти к нему. А если ты готова принять прощение, ты должна сделать это сама.

Сердце подпрыгнуло к горлу.

– Сделать что?

Лия опустила взгляд на алые полосы на запястьях.

– Искупление.

– Кэсси?

Я повернулась и увидела, что поблизости стоит Слоан.

– Лия. Ты дома. – Слоан сглотнула. Даже в тусклом свете я видела, как она начала считать, поочередно касаясь большим пальцем остальных. – Вы двое, наверное, хотите поговорить. Без меня. – Она повернулась.

– Погоди, – сказала Лия.

Слоан остановилась где была, но не повернулась лицом к нам.

– Ты обычно этим занимаешься. Говоришь с Кэсси. Потому что с Кэсси легко говорить. Она понимает, а я нет. – У Слоан перехватило дыхание. – Из меня просто сыпется дурацкая статистика. Я путаюсь под ногами.

– Это неправда. – Лия шагнула к Слоан. – Я знаю, что говорила такое, Слоан, но я врала.

– Нет. Не врала. Если бы Кэсси, Дин или Майкл застали тебя, когда ты хотела уйти, ты бы этого не сказала. Ты бы не захотела говорить подобное, потому что Кэсси, Дин или Майкл могут пойти с тобой, они умеют врать, хранить секреты и не говорить неудачные слова в неудачное время. – Слоан повернулась лицом к нам. – Но я не могу. Я правда путалась бы под ногами.

Слоан отличалась от нас всех. Для меня забыть об этом было легко – а для Слоан невозможно.

– И что? – возразила Лия.

Слоан несколько раз моргнула.

– Ты же ни капли врать не умеешь, Слоан. Но это не значит, что ты чем-то хуже. – Несколько секунд Лия просто смотрела на нее, а потом будто приняла решение. – Вот что я тебе скажу. Тебе, Слоан. Не Кэсси. Не Майклу. Не Дину. Знаешь о суде над ведьмами в Салеме?

– Двадцать человек были казнены с 1692-го по 1693-й, – ответила Слоан. – И еще семь умерли в тюрьме, включая по крайней мере одного ребенка.

– Знаешь про девочек, которые заварили всю эту кашу со своими обвинениями? – Лия сделала еще один шаг к Слоан. – Вот такой я была. Секта, в которой я выросла? Лидер утверждал, что у него видения. В итоге я начала ему подыгрывать. У меня тоже появились «видения». И я уверяла всех, что видения говорят мне: он прав, он справедлив, Бог хочет, чтобы мы подчинялись ему. Я возвышала себя, возвышая его. Он верил мне. А потом, однажды ночью, он пришел в мою комнату… – Голос Лии дрожал. – Он сказал мне, что я особенная. Он сел в ногах моей кровати, наклонился ко мне, и я начала кричать и метаться. Я не могла допустить, чтобы он коснулся меня, так что я соврала. Я сказала, что у меня было видение – среди нас предатель. – Она закрыла глаза. – Я сказала, что предатель должен умереть.

«Я убила человека, когда мне было девять», – говорила нам Лия несколько месяцев назад.

– Если бы мне нужно было выбирать, быть как ты или быть как я, – продолжила Лия, глядя Слоан прямо в глаза, – я бы предпочла быть как ты. – Лия отбросила волосы назад. – Кроме того, – продолжила она, сбрасывая эмоциональность, которую источала минуту назад, словно змея старую кожу, – если бы ты была как Кэсси, Майкл, Дин или я, ты бы не смогла извлечь никакой пользы вот из этого.

Лия сунула руку в задний карман и вытащила несколько сложенных листков бумаги. Я хотела посмотреть, что на них, но все еще была парализована словами, которые Лия только что произнесла.

– Карта? – спросила Слоан, просматривая страницы.

– План, – поправила Лия. – Всего участка – дом, амбары, плодородные участки, все с соблюдением масштаба.

Слоан обняла Лию, и, кажется, это были самые крепкие объятия в мире.

– «С соблюдением масштаба», – прошептала Слоан достаточно громко, чтобы и я смогла услышать, – три моих любимых слова.

Глава 45

Кмоменту, когда остальные проснулись на следующее утро, Слоан уже вычертила полную схему территории ранчо «Безмятежность».

Агент Стерлинг налила себе кофе, а потом повернулась к Лие:

– Еще раз устроишь что-то подобное, и вылетишь. Из программы. Из дома.

Не угроза. Не предупреждение. Обещание.

Лия и глазом не моргнула, но, когда Джуд откашлялся и повернулся к ней, она явно вздрогнула.

– Я могу позаботиться о том, чтобы ФБР не обращалось с вами как с расходным материалом, – сказал Джуд Лие ровным и тихим голосом. – Но я не могу заставить тебя уважать себя. – Кроме Дина, Джуд был единственным человеком, который всегда был рядом с Лией с тех пор, как ей было тринадцать лет. – Я не могу заставить тебя не рисковать жизнью. Но ты не видела меня после того, как не стало моей дочери, Лия. Если что-то случится с тобой? Если я снова погружусь в это? Я не могу обещать, что вернусь.

Лие было проще перенести чужой гнев, чем заботу. Джуд это знал – как и то, что она услышит, что каждое его слово правдиво.

– Ладно, – сказала Лия и отступила назад, подняв руки. – Я плохая, плохая девочка. Принято. Давайте сосредоточимся на том, что нам хочет рассказать Слоан?

Дин появился в дверях и заметил присутствие Лии.

– Ты в порядке?

– Более или менее. – Лия ответила небрежно, но одновременно шагнула к нему. – Дин…

– Нет, – ответил тот.

Нет, ты не хочешь этого слышать? Нет, она не может так с тобой обойтись?

Дин не стал пояснять.

– Слава богу, ты дома, Лия. – В дверях появился Майкл. – Дин проявил невыносимую склонность разговаривать о чувствах в твое отсутствие.

– Это будет неподходящий момент, чтобы сказать «эврика»? – перебила нас Слоан с пола. – Потому что – эврика!

Если бы Слоан была хоть немного способна к хитрости, я бы решила, что она может прийти Лие на помощь.

– Что ты нашла? – спросила я. Дин посмотрел на меня, и в его взгляде я отчетливо прочла, что я могла бы бросить Лие спасательный круг.

– Я начала с рисунков Лии и сравнила их со спутниковыми фотографиями территории ранчо «Безмятежность. – Слоан встала, поднялась на цыпочки и прошлась по периметру схемы, которую разложила на полу. – Все сходится, кроме… – Слоан опустилась на колени и показала на одну из построек поменьше. – Эта структура примерно на семь целых шесть десятых меньше внутри, чем следовало бы».

– Это часовня. – Лия отбросила собранные в хвост волосы за плечо. – Никаких символов конкретной религии, но назначение понятно по виду.

В памяти возник монотонный голос Мелоди. В «Безмятежности» я нашла равновесие. В «Безмятежности» я нашла мир.

Я снова повернулась к Слоан:

– Что это означает, что здание внутри меньше, чем должно быть?

– Это означает, либо у него ненормально толстые стены, – Слоан прикусила нижнюю губу, потом отпустила, – либо там есть потайная комната.

Не нужно было заглядывать глубоко в душу Холланда Дарби, чтобы догадаться, что он будет хорошо прятать свои секреты. Вот твоя безмятежность. Вот твой мир.

– К несчастью, – сказала агент Стерлинг, – все это не дает мне оснований для обыска территории.

– Нет, – сказала Лия, сунув руку в карман. – А вот это дает.

Она вытащила из кармана небольшой стеклянный флакон. Жидкость внутри была молочно-белой.

– Не знаю, что это, – сказала она. – Но Дарби снабжает свою паству хорошей дозировкой.

– Он их одурманивает. – Лицо Дина так и оставалось каменным – ни тени мягкости ни в отношении Лии, ни в отношении всей ситуации.

Агент Стерлинг забрала флакон у Лии.

– Я доставлю это в лабораторию. Если это вещество с ограниченным оборотом, я смогу получить ордер на обыск.

Слоан рассматривала флакон. Я бы предположила, что это какой-то наркотик.

Твоя мама умерла от передозировки. Я инстинктивно анализировала Слоан, но какая-то часть меня не могла перестать анализировать кого-то еще – что-то еще. Найтшейда и того жителя города, кто завлек его в сообщество убийц.

Есть тонкая грань между лекарством и ядом.

Глава 46

Агенту Стерлинг понадобилось двадцать четыре часа на то, чтобы получить ордер, и еще час, чтобы ФБР окружило территорию ранчо – и, что важнее, его владельца. К тому моменту, как Холланд Дарби и его последователи были задержаны и нам разрешили посетить участок, я ощущала, как время утекает с каждой секундой.

Сегодня пятое апреля. Напоминание билось в моем пульсе, когда мы подошли к часовне. Еще одна дата Фибоначчи. Еще одно тело.

Бриггс не звонил нам. Он не просил о помощи. Я заставила себя не думать об этом и открыла дверь часовни.

– Никаких религиозных изображений, – прокомментировал Дин.

Он был прав. Никаких крестов, никаких статуй, которые указывали бы на связь с одной из существующих религий, – и все же помещение явно предназначалось для религиозной службы. Здесь были скамьи и алтари. Мозаики на полу. Витражи, через которые в помещение проникали разноцветные лучи.

– Мы ищем ложную стену, – сказала Слоан, обходя комнату по периметру. Она остановилась перед деревянным алтарем у задней стенки. Ее пальцы ловко искали переключатель, какой-то рычаг.

– Вот оно! – Торжествующий голос Слоан смешался со скрипом деревяных деталей и заржавевших петель. Алтарь отодвинулся, открыв потайную комнату. Я шагнула к ней, но агент Стерлинг опередила меня. Держа правую руку на кобуре, она протянула левую Слоан.

– Оставайся здесь, – сказала она и вошла в помещение.

– Там узко, – сообщила Слоан, вглядываясь в темноту. – Судя по моим предыдущим расчетам, помещение, скорее всего, обходит всю часовню по периметру.

Я ждала; ровный звук шагов агента Стерлинг оставался единственным звуком. Дин подошел и встал рядом со мной, Майкл и Лия – по другую сторону. Когда агент Стерлинг вернулась, она убрала пистолет в кобуру и вызвала подкрепление.

– Что вы нашли? – спросил Дин.

Если бы спросил кто-то другой из нас, она бы могла и не ответить, но, учитывая их прошлое, проигнорировать Дина она не могла.

– Лестницу.

Лестница вела в подвал. Не подвал, – уточнила я, когда нам разрешили спуститься.

– Темница.

Стены были толстые. Звуконепроницаемые. Кандалы, прикрепленные к стене. Разложившееся тело в кандалах.

Второе тело лежало на полу.

В комнате пахло разложением и смертью – но запах не был свежим.

– Судя по уровню разложения, учитывая температуру и влажность в помещении… – Слоан помолчала, прокручивая цифры в голове. – Я бы предположила, что жертвы мертвы уже от девяти до одиннадцати лет.

Десять лет назад мы с мамой уехали из Гейтера.

Десять лет назад я видела тело у подножия лестницы.

– Кто они? – Я озвучила вопрос, о котором сейчас думали все. Кого Холланд Дарби держал в цепях под своей часовней? Чьи тела оставили гнить в темноте, в безвестности?

– Жертва номер один – мужчина. – Слоан подошла ближе к телу, которое было приковано к стене. Плоти на костях почти не оставалось.

Кости, разложение, гниение. Меня начало подташнивать. Дин положил руку мне на затылок. Я ответила на его прикосновение и заставила себя сосредоточиться на словах Слоан.

– Форма и толщина паховой кости, – пробормотала Слоан. – Узкий крестец… определенно мужчина. Судя по лицевым костям – белый. Я бы предположила, ростом около ста восьмидесяти сантиметров. Не молодой, но и не пожилой. – Слоан молча разглядывала тело еще тридцать – сорок секунд и добавила: – Его заковали в цепи после смерти. Не до.

Ты построил это помещение для чего-то. Для кого-то. Я окинула комнату взглядом. Ты заковал этого человека в цепи, даже после смерти.

– А что про другую жертву? – спросила агент Стерлинг. Я знала ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что у нее уже сложились собственные теории и интерпретации увиденного, но она не станет сбивать нас с мысли и не позволит нам увидеть даже намек на ее собственное мнение.

– Женщина, – ответила Слоан. – Я бы оценила ее возраст между восемнадцатью и тридцатью пятью. Нет видимых свидетельств причины смерти.

– А мужчина? – спросил агент Старманс. – Как он погиб?

– Удар тяжелым предметом. – Слоан повернулась к агенту Стерлинг: – Мне нужно подняться наверх. Мне нужно быть не здесь.

Слоан видела много тел, много мест преступлений, но после смерти Аарона жертвы перестали быть для нее просто числами. Я обняла ее и повела вверх по лестнице. По пути мы прошли мимо Лии, которая стояла спиной к Майклу.

Когда я и Слоан выбрались на свежий воздух, до меня донесся хриплый шепот Лии:

– Он посадил их в яму.

Ты

Если нет порядка, приходит хаос. Если нет порядка, приходит боль.

Это припев Лорелеи, не твой. Ты и есть хаос. Ты и есть порядок.

Пять стоит перед тобой. Он точит нож. Здесь только ты и он. Два приходил вчера, оставил дюжину ожогов на твоей груди и бедрах. И все же ты не сказала им то, что они хотят услышать. Ты не велишь им избавиться от проблемы, предпринять необходимые шаги, чтобы убрать ФБР из Гейтера.

– Пока еще нет.

Пять шагает вперед, его нож и глаза блестят. Ближе. Ближе. Лезвие прижимается к твоему лицу.

Если нет порядка, приходит хаос. Если нет порядка, приходит боль.

Ты улыбаешься.

Они оставили тебя в этой комнате на весь день, думая, что ты – Лорелея. Они оставили тебя на свободе в этой комнате в твоих собственных оковах, убежденные, что угроза воздаяния – тебе самой или Лаурель – заставит тебя подчиниться.

Они ошибались.

Ты бросаешься вперед, и разбитые кандалы падают на землю. Ты хватаешь нож и вонзаешь его в сердце мучителя.

– Я – хаос, – шепчешь ты. – Я – порядок. – Ты прижимаешь свои губы к его и поворачиваешь нож. – Я – боль.

Глава 47

Холланда Дарби и его жену привели на допрос. Оба не сказали ни слова. Я предложила агенту Стерлинг привести их сына. Мы сами на этот раз оставались наблюдателями за односторонним стеклом.

– Опустошение, смирение, ярость, вина, – Майкл быстро перечислил эмоции на лице Кейна Дарби.

Я пыталась увидеть какие-то приметы того, что разглядел Майкл, но не могла различить на лице Кейна Дарби ни следа переживаний. Он казался печальным, но ненастороженным.

– В потайной комнате под часовней, принадлежавшей вашей семье, обнаружены два тела. – Агент Стерлинг подражала манере Кейна. Ничего личного, ничего лишнего, ничего не приукрашивать. Говорить напрямую. – У вас есть предположения, откуда они могли взяться?

Кейн посмотрел прямо в глаза агенту Стерлинг.

– Нет.

– Ложь, – сказала Лия, стоявшая рядом со мной.

– Одна из жертв – мужчина, другая – женщина, их убили около десяти лет назад. Можете ли вы пролить свет на то, кем они были?

– Нет.

– Ложь.

Я всматривалась в знакомое лицо Кейна, стараясь забыть о любых теплых чувствах, которые шестилетняя я могла испытывать к этому человеку. Ты знаешь, кто они. Ты знаешь, что с ними случилось. Ты знаешь, что произошло в той комнате. Почему твой отец построил ее. Для чего он построил часовню.

Почему на стенах цепи.

Кейн сказал мне, что Лия будет в безопасности на ранчо «Безмятежность», а я – нет. Мне подумалось, что я могла бы оказаться в этом подвале.

«Я сын своего отца, – прозвучали в моей памяти слова Кейна. – Я сделал выбор много лет назад».

Я замечала сходство между эмоциональным контролем у Дина и у Кейна. Дин знал, что его отец делал со своими жертвами. В двенадцать лет он нашел способ его остановить.

Ты вырвался на свободу, Кейн. Но ты не остановил отца. Не остановил все это – в чем бы оно ни заключалось. Ты не покинул город. Не смог.

– Возможно, он станет говорить со мной, – сказала я агенту Стерлинг по трансляции. Задав Кейну еще несколько вопросов, она вышла к нам.

– Он не станет говорить ни с кем, – сообщила она нам, наблюдая за бывшим моей мамы через одностороннее стекло. – Сначала мы идентифицируем тела. Узнаем, кто это. Тогда это – все это – окажется для него реальным и он достигнет точки невозврата.

Кейн Дарби хранил отцовские тайны всю жизнь. Опустошение. Смирение. Ярость. Вина. Именно последние две эмоции были нам нужны.

– Какова вероятность, что лаборатория ФБР сможет идентифицировать тела? – спросила я.

– Учитывая, что остались практически одни скелеты и нет ДНК для сравнения? – ровным голосом ответила агент Стерлинг. – Даже если они что-то найдут, понадобится время.

Я вспомнила, какое число было сегодня – и какое было вчера. Я подумала о том, что по-прежнему оставалось неясным, как это – все это – было связано с Мастерами. Я подумала о маме, закованной в цепи. И о том, как было заковано в цепи это тело.

А потом я представила его, представила кости, выступающие из-под распадающейся плоти. Лицо, которое даже не было похоже на лицо.

Я застыла. Лицо. Я представила Селин Делакруа, ее царственную позу, язвительное выражение лица. Я могу посмотреть на человека и с одного взгляда понять, как под кожей выглядят его лицевые кости.

Мысли метались. Какова вероятность, что Селин Делакруа сможет проделать обратное? Что она сможет нарисовать лицо, если показать ей лицевые кости человека?

– Кэсси? – Интонация агента Стерлинг подсказала мне, что она окликает меня по имени уже не в первый раз.

Я повернулась и посмотрела в глаза Майклу.

– У меня есть идея, и тебе она определенно не понравится.

Глава 48

Мы отправили Селин фотографии наших жертв. А потом ждали. Ожидание никогда не было сильной стороной программы прирожденных. Меньше чем через час агент Стерлинг вернулась к расследованию, а нам оставалось сидеть без дела в отеле. Ждать, оправдаются ли надежды на талант Селин. Ждать правды. Ждать, чтобы узнать, продвинемся ли мы в поисках моей матери.

– Дин. – Из нас всех Лия умела ждать либо лучше всех, либо хуже. – Правда или действие?

– Серьезно? – спросила я у Лии.

Она приподняла уголки губ.

– Сложилась некоторая традиция, тебе не кажется? – Она присела на подлокотник кресла. – Правда или действие, Дин?

На мгновение мне показалось, что он откажется отвечать.

Лия опустила взгляд, рассматривая свои ногти.

– Как долго ты собираешься на меня злиться?

Ты не выглядишь уязвимой. Ты не выглядишь так, будто ответ может тебя сломать.

– Я на тебя не злюсь, – срывающимся голосом ответил Дин.

– Он злится на себя, – непринужденно пояснил Майкл. – И еще на меня. Определенно на меня.

Дин бросил на него сердитый взгляд.

– Правда или действие, Таунсенд. – Эти слова прозвучали не как вопрос. Это был вызов.

Майкл ответил Дину очаровательной, ослепительной улыбкой.

– Действие.

Почти минуту оба играли в гляделки. Потом Дин нарушил молчание:

– Агент Старманс патрулирует периметр отеля. Покажи ему луну.

– Что? – Майкл определенно не ожидал, что Дин произнесет что-то в таком духе.

– Это выражение связано с тем, что человеческие ягодицы отдаленно напоминают по форме луну, – охотно пояснила Слоан. – Хотя эта практика восходит к Средневековью, само выражение появилось в середине шестидесятых годов двадцатого века.

– Серьезно? – спросила я у Дина. Я была прирожденным профайлером. Он был моим парнем, и я совершенно не ожидала от него подобного. Но, опять же, он ведь пообещал Вселенной не быть таким мрачным, если Лия вернется целой и невредимой.

– Ты его слышал, – обратилась я к Майклу.

Майкл встал и отряхнул пиджак.

– Показать зад агенту Стармансу, – задумчиво произнес он, – всегда было моей мечтой.

Он вышел на балкон, высунулся, подождал, пока мимо будет проходить агент Старманс, а затем окликнул его. Когда Старманс поднял взгляд, Майкл отдал ему честь. Затем, с армейской точностью, повернулся и оголил зад.

Я смеялась так громко, что едва расслышала, как Майкл вернулся и повернулся к Дину.

– Правда или действие, Реддинг.

– Правда.

Майкл скрестил руки на груди с таким видом, что я отчетливо ощутила: Дин сейчас пожалеет о своем выборе.

– Признайся: я стал тебе симпатичен.

Слоан нахмурилась.

– Это не вопрос.

– Хорошо, – ответил Майкл, улыбнулся, а затем продолжил издеваться над Дином: – Я тебе нравлюсь? Я один из твоих близких друзей? Ты изойдешь слезами, если меня не будет?

Майкл и Дин готовы были схватить друг друга за горло всегда, сколько я их знала.

– Нравлюсь. Ли. Я. Тебе? – Майкл повторил вопрос, на этот раз сопровождая его жестами.

Дин взглянул на Лию, чье присутствие напоминало: соврать не получится.

– Что-то в тебе есть хорошее, – пробурчал Дин.

– Что-что? – Майкл приложил руку к уху.

– Я не обязан тебя любить, – огрызнулся Дин. – Мы семья.

– Сердечные друзья, – непринужденно поправил Майкл. Дин одарил его недовольным взглядом.

Я улыбнулась.

– Твоя очередь, – напомнила Лия Дину, легонько толкнув его ногой.

Дин устоял перед желанием обратиться к Майклу.

– Правда или действие, Кэсси?

Я мало что скрывала от Дина – почти все он мог просто спросить у меня, если хотел узнать.

– Действие, – сказала я.

Слоан откашлялась.

– Я просто хотела отметить, – сказала она, – что это один из всего двух целых трех десятых процента отельных номеров, в которых есть блендер.

Время проходило час за часом. Блендер и мини-бар и правда оказались опасным сочетанием.

– Правда или действие, Лия? – Снова настала моя очередь, и я ощутила, как реальность снова подступает все ближе. Каждый новый раунд означал, что мы так и не получили ответа от Селин. Приближался момент, когда агент Стерлинг должна будет выдвинуть обвинения семье Дарби или отпустить их.

– Правда, – ответила Лия. Впервые за эту долгую игру.

– Почему ты отправилась к Дарби одна? – спросила я.

Лия встала и потянулась, выгнула спину, покрутилась. У нее в «правде или действии» всегда было преимущество.

Никто, кроме нее, не мог соврать и выйти сухим из воды.

– Я сбежала, – наконец сказала Лия. – А моя мама нет. – Она перестала потягиваться и застыла неподвижно. – Я сбежала, когда стала подростком. А когда Бриггс нашел меня в Нью-Йорке… – Она покачала головой. – Уже некого было спасать – никого не осталось.

Никого не осталось от секты. Твоей матери уже не было.

– Некоторые из последователей Дарби просто найдут кого-то другого, за кого можно уцепиться, – продолжила Лия. – Но есть шанс, что, если он окажется в тюрьме, хотя бы кто-то из них вернется домой.

Я вспомнила Мелоди и Шейна. А потом представила Лию – более юную, более уязвимую, чем та Лия, которую я знала теперь.

– Кроме того, – небрежно добавила она, – я хотела отплатить Майклу за то, что он учинил в Нью-Йорке. – Она поднялась на цыпочки и повернулась: – Правда или действие, Слоан?

– Если я выберу правду, вопрос будет простатистику о биглях и/или фламинго? – с надеждой спросила Слоан.

– Сомневаюсь, – высказался Майкл.

– Действие, – сказала Слоан Лие.

На ее лице медленно расплылась зловещая улыбка.

– Вот что ты должна сделать, – сказала она. – Взломай компьютер агента Стерлинг и замени обои на фото, которое я сделала: как Майкл показывает зад агенту Стармансу.

Глава 49

Слоан понадобилось примерно полчаса, чтобы взломать ноутбук агента Стерлинг. Учитывая способности Слоан, можно сказать, что компьютерная безопасность у агента Стерлинг действительно была на уровне. Наша хакерша как раз загружала фото, которое сделала Лия, когда компьютер пискнул.

– Входящее письмо, – сказала Лия, протянула руку и кликнула по иконке почты.

Секунду назад мы веселились, играя в «правду или действие», а в следующую из комнаты словно высосали весь кислород. Это было письмо от агента Бриггса. К нему были прикреплены файлы. Отчеты. Фото.

В следующие мгновения они заполнили экран. Изображение человеческого тела, обгоревшего до неузнаваемости, ошеломило меня. Я села, невольно подтянув колени к себе и обхватив их руками, не в силах оторвать взгляд от экрана.

Умом я понимала, что убийства начались снова. Я знала, что на свободе неизвестный субъект, который стремится из ученика стать Мастером. Я даже знала его modus operandi.

Привязали к шесту, как пугало. Сожгли заживо.

Но есть разница – знать что-то или увидеть своими глазами. Я заставила себя посмотреть на фотографию жертвы – какой она была до того, как пламя пожрало ее тело, до того, как она превратилась в боль, скрюченную плоть и пепел.

Волосы у нее были длинные и светлые, бледность кожи подчеркивали хипстерские очки в темной оправе. И чем дольше я на нее смотрела, тем сложнее было отвести взгляд, потому что она выглядела не просто молодой, беззаботной и живой.

– Она выглядит знакомой. – Я не хотела произносить это вслух, но слова сорвались с моих губ, как раскат грома.

Слоан, сидевшая рядом, покачала головой:

– Я не узнаю́.

Майкл протиснулся за компьютер.

– Я узнаю́. – Он посмотрел на меня. – Когда мы расследовали дело Реддинга, когда вы с Лией отправились на ту студенческую вечеринку, вы ушли с ассистентом профессора, а я подошел позже. С ней.

Я попыталась воспроизвести в памяти ту сцену. Тогда убили студентку, modus operandi – как у Дэниела Реддинга. Майкл, Лия и я тайком ускользнули из дома, чтобы собрать информацию о потенциальных подозреваемых. В числе тех, с кем мы поговорили тогда, была эта девушка.

– Брайс. – Слоан прочитала имя в файле. – Брайс Андерсон.

Я попыталась вспомнить о ней больше, но единственное, что всплывало в памяти, – что она была в одной группе с первой жертвой и что эта группа изучала дело Дэниела Реддинга.

– Когда ты беседовала с моим отцом… – Дин говорил ровно, но я понимала, как тяжело ему дается такая отстраненность. – Он намекнул, что знает о существовании Мастеров. Какова вероятность, что они следили за ним?

Я видела логику в вопросе Дина. Если наша жертва связана с делом Дэниела Реддинга, есть по меньшей мере некоторая вероятность, что и неизвестный субъект – тоже.

Дверь номера открылась раньше, чем я успела облечь что-то из этого в слова.

– Вот так, – с упреком произнесла агент Стерлинг, входя в комнату, – выглядит лицо человека, который не собирается говорить ни слова – ни единого слова – о сомнительных решениях, которые могут побудить кого-то показать голый зад федеральному агенту. – Уголки ее губ слегка приподнялись. – Как только мы закончим в Гейтере, агент Старманс хочет взять отпуск. – Она уловила настроение в комнате и оценила выражения наших лиц. – Мы получили ответ от Селин?

В ответ Слоан развернула ноутбук, чтобы агент Стерлинг увидела экран. Невозмутимое выражение, которое приняло ее лицо в следующую секунду, без тени сомнения показало мне, что файлы, прикрепленные к письму, были новостью и для нее. Она знала первую жертву – и поняла связь.

– Вы взломали мой ноутбук. – Это не было ни вопросом, ни обвинением. Джуд, который последние часы старался нам не мешать, вошел как раз в этот момент, и Стерлинг встретилась с ним взглядом. – Сейчас ты скажешь мне, что отчитывать их – тратить слова впустую?

Дин подошел к ней.

– Сейчас вы расскажете нам о второй жертве.

Брайс убили 2 апреля. Следующие две даты Фибоначчи – 4 апреля и 5 апреля, – и сегодня было пятое. У нас было по меньшей мере две жертвы. К полуночи будет три.

– Речь о той же географической области? – спросила я у Стерлинг, надеясь услышать какой-то ответ. – О той же виктимологии?

– Вторая жертва как-то связана с моим отцом? – спросил Дин. – Или с тем курсом о серийных убийцах?

– Нет.

Это сказала не агент Стерлинг. Это сказала Слоан.

– Нет, нет, нет. – Слоан снова развернула ноутбук к себе. Ее пальцы безвольно лежали на клавишах, и я поняла, что она открыла остальные файлы, прикрепленные к письму Бриггса.

На место второго преступления было больно смотреть. Подвесить, как пугало. Сжечь заживо. Но на формах, сопровождавших фото, была написана фамилия, которая объясняла, почему Слоан прижала руки ко рту и сдавленно взвизгнула.

Тори Ховард.

Тори была связана с расследованием убийств в Вегасе. Ей было слегка за двадцать, она была фокусницей, и она выросла рядом с убийцей. А значит, двух жертв связывало не дело Реддинга. И не география. Их связывали мы. Дела, над которыми мы работали. Люди, с которыми мы разговаривали.

В случае Тори – люди, которых мы спасли.

– Она тоже любила его. – Слоан уже не прикрывала рот руками, но ее голос по-прежнему звучал сдавленно. Тори была в отношениях с братом Слоан, Аароном. Она горевала о нем, как и Слоан. Она понимала горе Слоан.

– Позвоните Бриггсу. – Слоан говорила тихо, крепко зажмурившись.

– Слоан… – начал Джуд, но она его перебила:

– Таннер Элиас Бриггс, номер социального страхования 449–872–16–56, по гороскопу Скорпион, почти Стрелец, рост один метр восемьдесят шесть сантиметров четыре миллиметра. – Слоан широко распахнула свои голубые глаза, ее губы были сжаты в тонкую линию. – Позвоните ему.

На этот раз агент Бриггс взял трубку сразу, как только агент Стерлинг набрала ему.

– Ронни? – раздался в комнате его голос. Всегда, сколько я его знала, он почти всегда отвечал на звонок, произнеся свое имя. Я задумалась, что это может означать – что на этот раз он назвал по имени ее.

– Здесь вся группа, – сказала агент Стерлинг, включая телефон на громкую связь. – Ребята взломали мой компьютер. Они видели файлы.

– Вы должны были мне сказать, – резко произнесла Слоан. – Когда узнали, что вторая жертва – Тори. – Ее голос слегка задрожал. – Я должна была знать.

– У тебя и так проблем хватало, – ответил Джуд, не Бриггс. – У всех вас. – Подойдя к Слоан, бывший морпех продолжил, уже немного смягчив свой обычный грубоватый тон: – Ты напоминаешь мне мою Скарлетт. – Джуд редко называл дочь по имени. И когда он это делал, это звучало очень весомо. – Иногда чересчур, Слоан. И каждый раз я обманываю себя, убеждая себя, что смогу защитить тебя.

Я видела, как Слоан пытается понять – то, что говорил Джуд, то, что это он решил держать все от нее в тайне.

– Сегодня пятое апреля. – Голос Лии звучал резко, но я не слышала в нем ни малейших ноток злости. – Четвертый месяц, пятое число. Где наша третья жертва?

Она задала этот вопрос, потому что Слоан не могла, и она задала его, чтобы напомнить Бриггсу, Стерлинг и Джуду, что ей они соврать не смогут.

Бриггс ответил коротко:

– Места преступления не обнаружено. Жертвы не обнаружено. Пока что.

Пока что. Это слово напоминало нам обо всех, кого мы не смогли защитить. Пока мы оставались здесь, в Гейтере, в поисках улик, погибли еще двое. И скоро к ним присоединится третий – присоединится к сотням жертв, убитых Мастерами за многие годы.

– Нужно просмотреть прошлые дела, – коротко сказала я, пытаясь отогнать подавляющие мысли о тех моментах, когда мы совершили ошибки: когда мы действовали недостаточно хорошо, действовали слишком медленно и погибали люди. – Выявить людей, которые с ними связаны.

– Женщины младше двадцати пяти, – тихо добавил Дин. – Даже если другие Мастера предложили нападать на людей из конкретного списка, чтобы передать сообщение ФБР, это мое испытание, и у меня есть свои предпочтения.

От слов Дина меня пробрал холод, потому что он облек в слова подозрение, которое до этого оставалось под поверхностью в моем сознании. Каждый Мастер выбирал девять жертв. Виктимология отличала их друг от друга.

Но на этот раз жертв выбирал не только сам убийца.

Это не просто ритуал. Это личное. Сколько раз я бы ни пыталась проникнуть в сознание нашего субъекта, я приходила к одним и тем же выводам. Кто-то превратил это в личное, потому что мы подобрались близко. Потому что мы в Гейтере.

– Мастера велели ученику убить Брайс и Тори из-за нас. – Я сглотнула, но продолжила говорить, не в силах остановиться. – Не уверена, это месть или попытка выманить нас из Гейтера, но если бы мы не оказались здесь…

Майкл отошел в другую сторону комнаты, прижав телефон к уху. Он ничего не сказал, сбросил вызов и набрал снова.

– Майкл… – начала Лия.

Он ударил кулаком в стену.

– Женщина, – произнес он, словно это было ругательство. – Младше двадцати пяти. Связанная с одним из предыдущих дел.

Впервые с того момента, как я познакомилась с Майклом, его эмоции были настолько прозрачны. Напуган. Ошеломлен.

И тогда я поняла.

– Селин, – сказала я. – Женщина. Студентка. – К горлу подступила желчь. – Она была «жертвой» в нашем самом последнем деле. Если они следили за нами… – Тело охватила тяжесть. – Она помогла нам установить личность Найтшейда. И мы только что обратились к ней с вопросом по новому расследованию.

«Не мы, – в ужасе осознала я. – Это была я. Это я предложила позвонить Селин – так же, как раньше решила увидеться с Лаурель».

– Она бы ответила. – Майкл снова и снова бил в стену кулаком, пока Дин не оттащил его. – Учитывая обстановку, она бы ответила. – Майкл попытался вырваться из хватки Дина, а потом резко замер. – Я сейчас попал на голосовую почту. Дважды.

Глава 50

Сколько бы мы ни звонили Селин, звонки переводились на голосовую почту. Бриггс отправил местного полевого агента к ее общежитию, но там ее не обнаружилось.

Никто не видел Селин Делакруа и не говорил с ней с тех пор, как мы несколько часов назад отправили ей фото.

– Сначала они добрались до твоей сестры, Колорадо, – бесцветным голосом произнес Майкл; в его глазах не было ни единой эмоции. – А теперь забрали мою.

Лия прошлась по комнате и встала перед ним. Без видимой причины она выбросила вперед руку, дала ему пощечину, а затем, в следующее мгновение, прижалась своими губами к его в страстном поцелуе. Интересный способ отвлечь, два в одном.

– С Селин все в порядке, – сказала Лия, отстраняясь. – С ней все будет в порядке, Майкл. – Лия могла придать вид правды любым словам. Хрипло выдохнув, она добавила: – Обещаю.

Лия никогда ничего не обещала.

– Ее нет только несколько часов, – добавила Слоан. – И, учитывая, что до этого она организовала собственное похищение, статистически говоря… – Наша специалистка по числам помолчала, светлые волосы упали ей на лицо. – С ней все будет в порядке. – Слоан не произнесла ни единой цифры. Какие бы числа ни проносились сейчас в ее голове, ради Майкла она заставила себя не озвучивать их и повторила слова Лии: – Я обещаю.

Дин хлопнул Майкла по плечу. Майкл посмотрел мне в глаза.

– С ней все будет в порядке, – тихо сказала я. После всего, через что мы прошли, всего, что мы потеряли, я должна была в это верить. Но я не обещала. Я не могла.

Майклу достаточно было одного взгляда на мое лицо, чтобы понять почему.

Стук в дверь нарушил тишину, в которую мы погрузились. Джуд шагнул вперед, не пропуская меня к двери. Заглянув в дверной глазок, он убрал руку с кобуры, а затем открыл дверь.

– У вас дурная привычка исчезать, юная леди.

Я осознала слова Джуда еще до того, как поняла, кто стоит за порогом.

– Селин?

Селин Делакруа стояла в дверях, с дизайнерским чемоданом в руке, волосами, мягко отброшенными назад.

– Двумерные фотографии черепа – отстой, – сказала она вместо приветствия. – Дайте мне увидеть тела.

Глава 51

Селин не пришло в голову оповестить кого-то о том, что она вдруг решила поехать в Оклахому. В самолете она отключила телефон.

– Я же говорила. – Ухмыльнувшись, Лия посмотрела на Майкла. – Говорила, что с ней все будет в порядке.

– Ты была права. – Майкл закатил глаза. Его голос слегка смягчился. – Ты же обещала.

– В интересах предельной честности, – перебила Селин, – я вполне уверена, что все присутствующие были бы не против, если бы вы двое уединились.

– Я – нет, – проворчал Дин.

– Меня не отвлекают выражения физической и эмоциональной близости, – вставила Слоан. – Нюансы и статистика, связанные с ухаживанием, довольно-таки восхитительны.

Селин приподняла уголки губ и встретилась со Слоан взглядом.

– И не говори.

Слоан нахмурилась.

– Я же только что сказала.

– Мне бы не помешали познания в математике для этих реконструкций. – Селин наклонила голову набок. – Ты в деле, Блондинка?

Вспомнив, как Слоан отреагировала на вид тел в подвале, я ожидала, что она откажется, но та вместо этого подошла ближе к Селин.

– Я в деле.

Агент Стерлинг, Селин и Слоан уехали еще до восхода. Я в итоге отправилась с ними. Впервые за все время участия в программе прирожденных я оказалась в одной из лабораторий ФБР – в данном случае это было защищенное здание в двух часах езды от Гейтера. После того как патологоанатом закончил осмотр обоих тел и команда экспертов собрала физические улики с одежды и кожи, немногую оставшуюся плоть отделили от костей. Два скелета лежали рядом друг с другом.

Агент Стерлинг дождалась, пока все покинут помещение, и только потом впустила нас.

Селин постояла в двери, глядя на скелеты издали, а потом подошла ближе, описала медленный круг. По ее повадкам было понятно, что ее взгляд не упускает ничего. Она задержала взгляд на меньшем скелете – это была жертва женского пола.

Ты видишь больше, чем кости. Ты видишь очертания. Щеку, подбородок, глаза…

– Можно дотронуться? – спросила Селин, повернувшись к агенту Стерлинг.

Стерлинг слегка склонила голову, и Слоан протянула Селин пару перчаток. Селин натянула их и нежно провела кончиками пальцев по черепу женщины, проверяя на ощупь, как изгибаются кости, как они соединяются друг с другом. Селин отдавалась рисованию всем телом, но это… это было священнодействие.

– Шесть целых семь сотых сантиметра между глазницами, – тихо сказала Слоан. – Примерно шесть целых три десятых между зрачками и ртом.

Селин продолжала осматривать череп, слегка кивая. Слоан продолжала озвучивать все новые измерения, и Селин взяла блокнот для набросков, который до этого положила на соседний смотровой стол. Через несколько секунд карандаш уже летал по странице.

Рисуя, Селин отошла от нас в сторону. Ты покажешь нам рисунок, когда он будет готов. Когда он будет закончен.

Прошло несколько минут, а затем тишину нарушил звук рвущейся бумаги. Не говоря ни слова, Селин протянула вырванную страницу Слоан, отложила блокнот и сосредоточила внимание на второй жертве.

Слоан передала рисунок мне. Я передала его агенту Стерлинг. Женщине, которая смотрела на нас со страницы, было за двадцать, ближе к тридцати, и она выглядела довольно обыкновенно. В ней было что-то пугающе знакомое.

– Узнаешь ее? – тихо спросила агент Стерлинг, пока Селин была занята своим делом на другом конце комнаты.

Я отрицательно покачала головой, но мысленно будто кивнула.

– Она похожа… – Слова вертелись на краю памяти. – Она выглядит как Мелоди, – наконец сказала я. – Внучка Ри.

Произнеся это вслух, я тут же поняла. Я знала, кто эта женщина. Я поняла, что дочь Ри – мать Мелоди и Шейна – не сбежала из города, ненадолго задержавшись на ранчо «Безмятежность».

Она так и не покинула его.

Я попыталась вспомнить все, что я еще могла знать об этой женщине, – что-то, что я слышала или видела. Но вместо этого я вспомнила, как мама пыталась не дать мне увидеть то, что лежало у подножия лестницы.

Что-то большое.

Что-то неровное.

Кровь на маминых руках…

Я не могла различить лицо того человека. Я не могла понять, мужчина это или женщина.

Кейн. Там был Кейн. Осознание этого окатило меня. Так ведь?

Ощущая, как мир вокруг разваливается на части, я подошла к Селин, которая снова взялась за блокнот для набросков. На этот раз она дала мне посмотреть, как рисует.

Позволила мне.

Она позволила мне смотреть через плечо, как на бумаге медленно проступает мужское лицо. Подбородок. Лоб. Глаза. Щеки, рот…

Я отступила на шаг. Потому что на этот раз я не ощутила пугающего ощущения узнавания, и мне не пришлось рыться в хранилищах памяти, чтобы понять, кому принадлежит это тело. Я знала это лицо. И внезапно я снова оказалась на верхней площадке лестницы, а внизу лежало тело.

Я видела его. Я видела это лицо. Я видела кровь…

Человек на рисунке – человек в моем воспоминании, скорчившийся у подножия лестницы, скелет на смотровом столе, погибший десять лет назад, – это был Кейн Дарби.

Ты

Когда Мастера приходят, ты сидишь на полу. Ты балансируешь нож на колене. Пять лежит перед тобой, изрезанный на части.

Ты поднимаешь взгляд, чувствуя себя живой как никогда – чувствуя себя собой.

– Он оказался недостоин, – поясняешь ты.

Ты не слабая. Ты не Лорелея. Ты решаешь, кому жить, а кому умереть. Ты судья и присяжные. Ты палач. Ты Пифия.

И они будут играть в твою игру.

Глава 52

Невозможно. Только так можно было назвать то, что нарисовала Селин. Через несколько часов, сидя напротив Кейна Дарби в ближайшем местном отделении ФБР, с агентом Стерлинг по одну сторону от меня и Дином по другую, я обнаружила, что неотрывно всматриваюсь в его лицо – во все эти знакомые черты – и что у меня пересохло во рту, а мысли мечутся.

Ты жив. Ты здесь. Но на рисунке было твое лицо.

Это было его лицо в моем воспоминании, его тело скрючилось у подножия лестницы, его кровь была на маминых руках. Объяснение было, и я нутром чувствовала, что могу заставить Кейна выдать его мне, но сейчас, глядя на него, я застыла, как ныряльщик на краю обрыва, который смотрит вниз на жестокие волны, разбивающиеся о камни внизу.

– Мама когда-нибудь рассказывала тебе о ПЛО? – спросила я Кейна, каким-то образом найдя в себе силы заговорить. – Поведение. Личность. Окружение.

– Лорелея учила тебя приемам своей работы, – сказал Кейн. Прошло столько лет, и я все равно слышала в его голосе отзвук эмоций, когда он произносил ее имя.

– Она хорошо меня учила. – Я дала ему осознать эти слова, прозвучавшие спокойнее, чем я себя на самом деле чувствовала. – Достаточно хорошо, чтобы ФБР время от времени извлекало из моих способностей пользу.

– Ты ребенок. – Возражение Кейна оказалось достаточно предсказуемым, чтобы дать мне уверенности, заземлить меня в моменте здесь и сейчас.

– Вопросы здесь задаю я, – ровным голосом поправила я. Интуитивно я понимала, что агент Стерлинг была права: если бы мы попытались применить эту тактику, не установив личность жертв, я бы не смогла ничего из него вытянуть.

Но реконструкция лиц, которую выполнила Селин, изменила игру.

В одно мгновение ты поймешь, что это по-настоящему. Что секреты твоей семьи выходят на поверхность. Что сопротивление бесполезно.

Что сила искупления ничто в сравнении с исповедью.

– Мы опознали тела, найденные на ранчо «Безмятежность». – Я дала Кейну некоторое время, чтобы он задумался, не блефую ли я, а затем взглянула на агента Стерлинг. Она передала мне папку. Я положила на стол первый рисунок, повернув его к Кейну.

– Сара Саймон, – сказала я. – Она вступила в секту вашего отца, а затем – согласно всем показаниям – сбежала из города, когда секта не оправдала ее надежды.

– Вот только этого не было, – продолжил Дин с того места, где я остановилась. – Сара так и не покинула территорию ранчо, потому что ее убили. По данным аутопсии, речь идет об удушении. Кто-то – скорее всего, мужчина – обхватил ее шею руками и выдавил из нее жизнь.

– Удушение связано с доминированием. – Я слишком отчетливо осознавала, каково Кейну, который знал меня еще ребенком, слышать такие слова из моих уст. – Это личное. Это интимное. А потом приходит чувство… завершенности.

Впервые невозмутимость Кейна дрогнула, и в его голубых глазах проглянуло что-то еще. Мне не нужен был Майкл, чтобы распознать – это не страх и не отвращение.

Это гнев.

Я положила на стол второй рисунок – тот, на котором был человек с лицом Кейна.

– Это шутка? – спросил Кейн.

– Это лицо второй жертвы, – сказала я. Невозможно – но реально. – Забавно – никто в Гейтере даже не упоминал, что у вас был брат-близнец.

Это было единственное осмысленное объяснение – это не Кейн скорчился у подножия лестницы. Это не Кейн был весь в крови.

– Может быть, – сказала я, чуть повернув голову, чтобы посмотреть ему в глаза, – никто в Гейтере и не знал. Раньше вы рассказывали, что были золотым сыном в своей семье. – Я посмотрела на рисунок. – А ваш брат – совсем наоборот.

Иногда профайлеру не нужно знать ответы. Иногда нужно знать достаточно, чтобы подтолкнуть собеседника – и он сам заполнит пробелы.

– Моего брата, – сказал Кейн, глядя на рисунок, – звали Даррен. – Гнев, который я видела в его глазах, сменила другая эмоция – что-то темное, полное ненависти и тоски. – Он шутил, что нас перепутали в роддоме – что это его нужно было назвать Кейном, то есть Каином. Я же в его представлении был Авелем.

– Вашему брату нравилось причинять боль. – Дин читал между строк. – Ему нравилось причинять боль вам.

– Он и пальцем меня не тронул, – бесцветным голосом ответил Кейн.

– Он заставлял вас смотреть, – сказал Дин. Он знал, каково это, – ему довелось прочувствовать это знание всем телом, и он никогда не сможет забыть.

Кейн с усилием отвел взгляд от рисунка Селин.

– Он напал на девочку в Калифорнии. Это из-за него мы переехали в Гейтер.

Когда Кейн переехал в Гейтер, ему и его брату было девять лет.

– Из-за Даррена ваш отец создал «Безмятежность». – Теперь я видела в этом решении другие оттенки, которые не сводились к стремлению старшего Дарби к власти и обожанию.

В «Безмятежности» я нашел равновесие.

В «Безмятежности» я нашел мир.

– Даррену не разрешалось покидать территорию, – сказал Кейн. – Мы тщательно следили за ним.

Еще раньше я предполагала, что Кейн выработал свое неестественное спокойствие из-за того, что вырос рядом с кем-то нестабильным, непредсказуемым, взрывоопасным.

– Последователи вашего отца держали Даррена в секрете.

Кейн закрыл глаза.

– Мы все хранили тайну.

Я вспомнила, как Малкольм Лоуэлл упоминал, что его внук пробрался на территорию. Я вспомнила о животных…

Они не были убиты быстро. Эти животные умирали медленно, они страдали.

– Ваш брат и Мэйсон Кайл дружили.

Я подумала о Найтшейде, о том, каким чудовищем он стал. Может, он был таким уже с детства? Был садистом?

– Мои родители думали, общение с Мэйсоном хорошо для Даррена. Хорошо для нас. Почти как будто…

– Почти как будто вы были нормальными детьми, – дополнила агент Стерлинг. – Как будто ваш брат не находил удовольствие в том, чтобы мучить животных – а если получится, то и людей.

Кейн наклонил голову так низко, что его подбородок едва не уперся в грудь.

– Я расслабился. Я позволил себе поверить, что родители ошибались насчет Даррена. Что он не ущербный. Что он просто совершил ошибку. Просто одну ошибку, вот и все…

– А потом Кайлы были убиты. – Дин знал лучше, чем кто-либо другой, каково это – когда на твоих руках кровь чужих жертв.

– Даррен в тот день пропал. – Кейн закрыл глаза, заново переживая то, что видел ребенком. – Я знал, что он отправился к Мэйсону. Я поспешил следом, но когда я добрался туда…

Анна Кайл – мертва. Ее муж – мертв. Ее отец – умирает…

– Мэйсон стоял там, – сказал Кейн. – Он просто… стоял там. А потом повернулся, посмотрел на меня и сказал: «Передай Даррену – я никому не скажу».

Я буквально услышала слова Малкольма Лоуэлла, как он говорил, что не думает, будто его внук мучил и убивал животных, которых он тогда нашел.

Я думаю, он смотрел.

– И тогда ваш отец построил часовню? – спросила агент Стерлинг. Я перевела вопрос: подвал под часовней. Цепи на стенах. Не для блудных овечек из паствы – а для собственного сына-чудовища.

Я попыталась представить, каково было Кейну знать, что отец посадил под замок его брата. Навещал ли Кейн Даррена? Видел ли он, как на нем сказывается заточение? Или просто оставил брата там, внизу, на многие дни и многие годы.

Словно услышав эти беззвучные вопросы, Кейн закрыл глаза, и в его лице проступила боль.

– Вы могли застать Даррена над умирающим щеночком, и он в глаза бы вам сказал, что этого не делал. Он клялся всем, чем можно, что никакого отношения не имеет к нападению на Кайлов. – Кейн сглотнул. – Мой отец ему не поверил.

Ты тоже ему не поверил. Ты позволил отцу посадить его под замок. На многие годы.

Теперь я понимала, почему Кейн так и не смог покинуть город. Какое бы отвращение он ни испытывал к манипуляциям отца, какой бы разлад ни царил в его семье, он не мог покинуть брата.

– Он мой брат-близнец. Если он был монстром, то и я тоже.

– Через несколько лет вы встретили мою маму, – отметила я, ощущая, как мысли несутся вперед. – Все шло так хорошо… – У меня перехватило горло, когда я вспомнила, как Кейн танцевал с мамой на крыльце, как Кейн сажал меня на плечи.

– Как со всем этим связана Сара Саймон? – Агент Стерлинг направила беседу в другое русло. – По имеющимся данным, она пришла в «Безмятежность» больше чем через двадцать лет после гибели Кайлов.

– К тому моменту я уже ушел из «Безмятежности», – сказал Кейн. Его голос звучал хрипло, и я понимала, что не только на меня нахлынули воспоминания о моей матери. – Но, насколько я понимаю, Сара проводила много времени в часовне.

В том, как Кейн произнес слово часовня, слышался ужас.

– Сара узнала про Даррена, – сказала я, не переставая думать о камере, в которой Холланд Дарби держал сына.

– Она нашла его камеру. Она пробралась вниз, чтобы увидеться с ним – вероятно, несколько раз. Когда ему надоело с ней играть, он убил ее. – Голос Кейна походил на затупившийся нож. – Он обхватил ее руками за шею, как ты и сказала. Власть. Доминирование. Личное. А потом он сбежал и явился за мной.

«Не за тобой, – мысленно поправила я. – За властью. Доминированием. Личным».

– Его целью стал человек, которого ты любишь. – Неизвестно, как Даррен узнал о моей матери, может быть, он проследил за Кейном до нашего дома. Но все эти вопросы меркли перед силой воспоминания, которое обрушилось на меня, как цунами.

Ночь. Внизу глухой стук.

Я переключаюсь на мамину точку зрения. Ты сначала подумала, что это Кейн? Он хотел напасть на тебя? Он хотел схватить тебя за горло?

Ты сопротивлялась.

Я вспомнила, как улыбалась мама – через несколько часов, когда танцевала со мной на окраине дороги. Ты убила его.

Кейн снова закрыл глаза, словно смотреть на меня было невыносимо, было невыносимо вспоминать – но он не мог остановиться.

– К тому моменту, когда я добрался до дома Лорелеи, ее там не было. И тебя не было, Кэсси. И тело Даррена лежало у подножия лестницы.

Я представила всю эту сцену его глазами: брат, которого он ненавидел, боялся и любил, – мертв. Женщина, в которую он влюблен, его убила. Это из-за тебя он пришел за ней. Это из-за тебя он напал на нее.

Это из-за тебя он теперь мертв.

– Лорелея убила Даррена в результате самозащиты, – предположила агент Стерлинг. – Если вы не рассказывали ей о нем, она, наверное, решила, что убила вас.

Я попыталась соотнести это с мамой, которую помнила, которую я знала.

– Вы зачистили место преступления, – продолжила агент Стерлинг, не давая Кейну передохнуть. – Вы доставили тело брата домой.

– Я ей про него не рассказывал. – Кейн говорил словно маленький мальчик, будто ребенок, которого заставили хранить семейный секрет, нести груз его брата.

– Ваша семья заперла Даррена под землей, под часовней, – тихо сказала Стерлинг. – Он был мертв, но на него все равно надели оковы. И Сара Саймон – вы оставили ее тело там. Вы позволили своей семье остаться при мнении, что она покинула город.

Кейн не ответил. Что-то внутри него сломалось. Что-то рассыпалось в прах. И, когда он наконец заговорил, он не ответил на утверждения агента Стерлинг.

– В «Безмятежности» я нашел равновесие, – сказал он, превратившись лишь в тень прежнего себя. – В «Безмятежности» я нашел мир.

Ты

Ты всегда защищала Лорелею. Выносила то, что она вынести не могла. Делала то, на что она была не способна.

Но на этот раз? Ты не убивала за нее.

Ты убила Пять сама. Потому что тебе это нравилось. Потому что могла.

Лорелея слаба. Но ты – нет. Мастера занимают места за своим столом. Кто-то из них хочет наказать тебя. Кто-то хочет навсегда забрать нож из твоих рук. Но другие помнят – что такое Пифия.

Чем она может стать.

Мастер, который был предшественником Пяти, – тот, кто выбрал и обучил его, а теперь занял опустевшее место, человек, которого ты узнаешь, – закрывает обсуждение, протягивая тебе бриллиант, кроваво-красный – в честь твоего убийства.

Этот человек привык руководить. Привык быть главным.

– Есть угроза, – говорит новоприбывший. – Я могу с ней разобраться.

Он говорит про Гейтер. Про дочь Лорелеи и ее юных друзей и о том, как близко они подобрались к истине.

Ты позволяешь себе взглянуть ему в глаза.

– С ней уже разобрались.

Ученик вот-вот совершит третье убийство. Тело скоро обнаружат, и, если вторая жертва не передала достаточно убедительное сообщение, третья покажет им все.

– А если проблема сохранится? Если их расследование приведет их к нашей двери?

– Что ж, тогда… – ты крутишь в руке кроваво-красный бриллиант, – в таком случае, полагаю, вы сможете снова попросить меня вынести решение.

Глава 53

Брат-близнец Кейна убил дочь Ри. Даррен пытался убить мою мать, и она убила его, защищаясь. Все это должно было ошеломить меня. Мне должно было сложно посмотреть на ситуацию отстраненно. Но вместо этого я не чувствовала ничего.

Мне казалось, будто это – все это – происходит с кем-то другим.

Лия, которая наблюдала со стороны, со Слоан и Майклом, подтвердила, что Кейн Дарби верит в каждое свое слово, и я невольно повернулась к агенту Стерлинг:

– Что с ним будет?

– Кейн даст показания против отца, – ответила Стерлинг. – О наркотиках, о том, как отец обращался с Дарреном, о том, какую роль он сыграл в сокрытии смерти Сары Саймон. Учитывая смягчающие обстоятельства, я думаю, я смогу убедить окружного прокурора предложить Кейну сделку.

Я спрашивала не об этом – на самом деле. Я спрашивала, куда такой человек, как Кейн, сможет отправиться после подобного, как он сможет жить дальше.

Селин, которая наблюдала за обсуждением, наклонила голову набок и подняла руку с накрашенными ногтями.

– Просто уточню: мы действительно принимаем за правду идею, что ребенок убил двух человек и попытался убить третьего, родители заковали его в цепи в подвале на двадцать три года, а затем он убил еще одного человека, вырвался на свободу, и тут его зарубили?

Повисла долгая пауза. Через несколько секунд Слоан ответила:

– Полагаю, это точное описание рабочей гипотезы.

– Просто проверяю, – непринужденно ответила Селин. – Кстати сказать, это самое безумное, что я когда-либо слышала.

– Задержись у нас подольше, – сказала Лия. – Сначала убийства и резня, а потом уже радуги и щеночки.

Агент Стерлинг фыркнула. Но этот момент облегчения не продлился долго. Я видела, что она не может решить, заговорить ли снова.

– Не знаю, верю ли я в то, что Даррен был связан с убийствами Кайлов. Кейн верит, что брат убил их, – но это не значит, что он прав.

Ты пришел туда, Кейн. Кайлы были мертвы. Мэйсон, который раньше наблюдал, как твой брат убивает животных, попросил тебя передать Даррену, что он никому не расскажет. Это одно предложение стало в глазах Кейна достаточным обвинением – как и в глазах его семьи. Но это предложение произнес мальчик, который потом сам стал жестоким убийцей.

Мальчик, которого кто-то воспитывал для великих дел.

– У нас есть материалы по убийству Кайлов. – Тот факт, что Дин не погрузился в собственные темные воспоминания – как его готовили к подобному, как он смотрел, – сказал мне, что, даже когда все не могло быть нормально, мы могли двигаться дальше. – Должен быть какой-то способ проверить, сходится ли история.

– Средний десятилетний мальчик имеет рост сто тридцать восемь целых сорок три сотых сантиметра. – Слоан вскочила и принялась расхаживать по тесному пространству наблюдательной комнаты. – Взрослым Даррен Дарби был немногим выше среднего. Учитывая различные схемы роста, я бы предположила, что во время убийства Кайлов его рост составлял от ста тридцати восьми до ста сорока двух сантиметров.

– Предполагаю, если мы подождем, то поймем, куда клонит Блондинка? – спросила Селин, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Анна и Тодд Кайлы были зарезаны, – с горящими глазами сообщила ей Слоан. – Их сначала сбили с ног, так что оценить рост нападающего сложно. Однако Малкольм Лоуэлл сопротивлялся.

Не говоря больше ни слова, Слоан достала из сумки толстую папку. Убийства Кайлов. Она со скоростью света пролистала содержимое, выбирая фотографии и описания места преступления.

– Полагаю, это Малкольм Лоуэлл? – спросила Селин, глядя на серию фотографий, каждая из которых изображала ножевое ранение. Я представила шрамы, которые извивались на его теле, выглядывали из-под рубашки.

Другие считали, что ты хранишь молчание ради внука – и, может быть, это правда. Может, Мэйсон помогал Даррену. Может, он смотрел и улыбался. Но все, что я знала про Малкольма Лоуэлла, говорило мне, что он был гордым человеком. Ты пытался оградить свою семью от внешнего мира. Ты пытался их контролировать.

– Не сходится, – сказала Слоан, глядя на фото. – Угол входа, в особенности в ранах на туловище… не сходится.

– Значит, Малкольма Лоуэлла заколол не ребенок? – спросил Майкл, пытаясь перевести ее реплики на человеческий язык.

– Вот эта рана, – сказала Слоан, сосредоточив внимание на одной из фотографий. – Этот нож вонзили справа, будто нападавший был левшой. Но рана слишком аккуратная, слишком чистая, и форма предполагает, что нож держали клинком в вертикально вверх. Он вошел в тело под углом около ста семи градусов.

– Значит, Малкольма заколол ребенок? – снова попытался перевести Майкл.

– Нет, – сказала Слоан. Она закрыла глаза, все ее тело было напряжено.

– Слоан, – сказала я. – Что такое?

– Я должна была увидеть, – произнесла она едва слышно. – Я должна была увидеть, но я не искала.

– Чего ты не искала? – мягко спросила агент Стерлинг.

– Его заколол не ребенок, – сказала Слоан. – И его не заколол взрослый-левша. – Она открыла глаза. – Вот оно, нужно просто посмотреть. Просто проверить все возможные сценарии.

– Что это? – тихо спросила я.

Слоан резко села.

– Я на девяносто восемь процентов уверена, что старик сам нанес себе эти раны.

Глава 54

Какая сила воли нужна, чтобы снова и снова вонзать лезвие в свою плоть? Что за человек может убить плоть от плоти и кровь от крови своей, а потом спокойно обратить нож против себя самого?

Я представила, как держу окровавленный нож, представила, как разворачиваю его, представила блики на клинке.

– Боюсь, мистер Лоуэлл не сможет вас принять. – Сиделка, которая встретила нас у входной двери Лоуэлла, не могла нам больше ничем помочь. Старик уехал вскоре после того, как агент Стерлинг поговорила с ним, – и ни одной живой душе не сказал куда.

Обходя дом Лоуэлла в поисках улик, в поисках чего-то, что подтвердит теорию Слоан о том, что он убил свою дочь и зятя, а затем обратил нож на себя, чтобы отвести подозрения, я невольно вспоминала, что он сказал тогда агенту Стерлинг об убийствах животных.

Ты сказал, что считаешь, будто Мэйсон смотрел. Я снова представила нож, представила, как его держу. Наверное, тебе было приятно произносить эти слова, зная, что агент Стерлинг не поймет, какая правда стоит за ними. Ты не имел в виду, что Мэйсон наблюдал за тем, как Даррен Дарби убивал тех животных. Ты рассказывал, как твой внук наблюдал за тобой – как это делал ты.

– Что думаешь? – спросил Дин, тихо подойдя ко мне.

– Думаю, может, Найтшейд и правда видел, как убили его родителей. Может, он наблюдал. – Я помолчала, ощущая, что следующие слова заденут Дина лично. – Может, это был урок. Может, когда позже появился Кейн, Найтшейд перевел подозрения на Даррена, потому что маленький Мэйсон Кайл усвоил, что мальчик, который мучает животных, – недостойный объект для почитания.

Дин замолчал, и это молчание говорило мне, что он погрузился в темные пещеры своих воспоминаний, когда я произнесла слово урок. Наконец он заставил себя вернуться.

– Моя дочь оказалась разочарованием. – Когда Дин заговорил, я не сразу осознала, что он принял точку зрения Лоуэлла. – Я пытался воспитать ее правильно. Я пытался воспитать ее так, чтобы она была достойна моей фамилии, но в итоге она оказалась очередной потаскухой – непослушная, беременная в шестнадцать. Они жили со мной, Анна, ее муж-неудачник и мальчишка.

Мальчишка. Тот, кто станет Найтшейдом.

– Ты думал, что Мэйсон был сделан из того же теста, что и твоя дочь, – сказала я, продолжая с того места, где Дин остановился. – А затем он начал сбегать. – Как признавался сам Малкольм Лоуэлл, он пытался оградить свою семью. Он пытался контролировать их. Я предположила, что гордый старик мог принять поведение Мэйсона как вызов.

Но что, если нет? Воздух вошел в мои легкие и покинул их. Я шагнула вперед, хотя не знала, к чему иду. Что, если ты решил, что маленькие забавы Мэйсона – это знак?

– Когда начали появляться животные, – задумчиво произнес Дин голосом, пугающе похожим на голос его отца, – я подумал, что в этом мальчике, возможно, что-то есть. Возможно, в нем все же есть потенциал.

– Но это был не Мэйсон. – Я стиснула губы, вспоминая Кейна, сломленного и опустошенного. – Это был Даррен Дарби.

– Разочарование, – резко сказал Дин. – Признак слабости. Моему внуку нужен был наглядный урок о том, кто он и откуда. Мы не следуем за другими. Мы не наблюдаем со стороны.

Слова Дина окутали меня, словно масло, возвращая к собственной встрече с Малкольмом Лоуэллом, пережитой в детстве.

Ты знал, каково это – ощущать, как жизнь покидает тела жертв. Ты знал, что такое власть. Ты хотел, чтобы Мэйсон увидел, кто ты на самом деле, отчетливо ощутил, чья кровь течет в его венах.

Вслух я довела эту мысль до логического завершения:

– Убить свою семью, так хладнокровно это спланировать, зайти настолько далеко, чтобы спокойно и жестоко атаковать самого себя… К моменту, когда были убиты Кайлы, Малкольм Лоуэлл уже был убийцей.

Дин подождал мгновение, а потом развил мои слова еще дальше:

– Уже был Мастером.

По моей спине пробежал холодок, словно трещина по льду. Тебя испытали. Тебя сочли достойным. Ты уже убил свою девятку.

– Время не сходится, – сказала я, подавляя желание оглянуться назад, словно старик может оказаться здесь, наблюдая за мной так же, как тогда, в детстве. – Мастер ядов, который обучал Найтшейда, – тот, который выбрал его своим учеником, – сам стал Мастером через несколько лет после убийства Кайлов.

А это означало, что если мои – и Дина – инстинкты не обманывали нас, Малкольм Лоуэлл не был Мастером ядов.

Ты был кем-то бóльшим.

– Ты готовил своего сына к величию, – сказала я, ощущая, как сердце гулко бьется в груди. – Ты видел потенциал, и ты превратил Мэйсона в монстра. Ты сделал его своим наследником. – Я помолчала. – Ты отправил его жить с человеком, который знал – на собственном опыте – тонкую грань между лекарством и ядом.

Мэйсон Кайл покинул Гейтер, когда ему было семнадцать. Он пытался скрыть все следы своей прежней личности. Он жил как призрак два десятилетия еще до того, как стал сначала учеником, а затем Мастером.

Он знал, что это грядет. Он всегда знал, кем ему предназначено быть. Даже думая о Найтшейде, я все равно смотрела на происходящее с точки зрения старика. Ты создал его по своему подобию. Ты сделал его достойным.

Мелькнула тень, и я осознала, что мы с Дином больше не одни.

– Подвалы в Оклахоме встречаются довольно редко, – прокомментировала появившаяся рядом с нами Слоан. – Но в этом доме есть подвал.

Сердце подпрыгнуло к горлу, и только потом я осознала, что это Слоан. Оно не успокоилось, и я снова и снова крутила в мыслях слово «подвал», вспоминая, что Лаурель выросла в четырех стенах, под землей.

Что Холланд Дарби может оказаться не единственным жителем Гейтера, кто прикрепил оковы к стене подвала.

Логикой я понимала, что все не может быть настолько просто. Я понимала, что мама, наверное, никогда не была здесь, понимала, что, где бы Мастера ни держали ее, где бы они ни творили свои дела, вероятно, это был не один из их подвалов. Но я направилась вниз, Дин и Слоан двинулись следом, Лия и Майкл тоже подошли. Я никак не могла отогнать оглушительную мысль, неустанное гулкое биение сердца. Ты построил этот дом. Для своей жены. Для своей семьи. Для того, что грядет.

Пол в подвале был сделан из бетона. Балки над головой были затянутыпаутиной. Картонные коробки в избытке – назначение комнаты казалось очевидным.

Понятия не имея, что я ищу, я начала открывать коробки и рассматривать содержимое. Оно рассказывало историю – о человеке, который создал семью в зрелом возрасте. О местной девушке, на которой он женился. О дочери, которая потеряла мать в шесть лет.

Шесть лет.

Внезапно я снова вернулась к тому дню, когда Малкольм Лоуэлл застал меня и Мелоди в аптекарском саду.

– Сколько тебе лет? – спрашивает он.

– Мне семь, – отвечает Мелоди. – А Кэсси только шесть.

Мне было шесть, когда я видела Малкольма Лоуэлла. Его дочери было шесть, когда погибла ее мать. Мэйсону Кайлу было девять, когда он увидел, как его дедушка убивает его родителей.

– Шесть, – сказала я вслух, усевшись между коробками. Бетон впивался в кожу.

– Шесть, шесть и девять.

– Три плюс три, – выпалила Слоан, не в силах остановиться. – Трижды три.

Мастера убивают своих жертв каждые три года. Всего есть двадцать семь – трижды три – дат Фибоначчи. Моя рука коснулась какого-то изображения, вырезанного на бетоне. Я отпихнула коробку в сторону, чтобы рассмотреть получше.

Семь кругов вокруг креста. Это был символ Мастеров, символ, который я впервые увидела на деревянном гробу, а позже – вырезанным на плоти убийцы. Как и Лаурель, Бо Донован был воспитан Мастерами. Как и у Лаурель, его мать была Пифией.

– Бо было шесть, когда Мастера испытали его, – произнесла я, поднимая взгляд. – Ему было шесть лет, когда его бросили умирать.

Бо и Лаурель были рождены для одной, и только одной, цели.

«Девять – величайший из нас, – сказал мне Найтшейд несколько месяцев назад. – Константа. Мост между поколениями».

Я провела пальцами по очертаниям символа.

– Семь Мастеров. Пифия. И Девять.

Если Лаурель прошла их испытания, если она оказалась достойной, однажды она сможет занять девятое место за столом Мастеров. Но кому оно принадлежит сейчас?

Величайший из нас. Мост между поколениями. Когда Найтшейд произносил эти слова, в его голосе звучало благоговение. В его голосе звучало тепло.

– Я знаю это лицо, Колорадо, – сказал Майкл, пристально глядя на меня. – Ты так выглядишь, когда думаешь «черт побери». Это…

Я не дала ему договорить.

– Все это время мы искали не Мастера ядов, который был предшественником Найтшейда, – сказала я, переводя палец от внешнего круга к внутреннему кресту. – Мы искали человека, который был одним из Мастеров больше двадцати семи лет. Который обладал властью над другими. Все это время объектом нашего поиска был Девять.

Глава 55

Все, что я знала про Малкольма Лоуэлла, сложилось воедино. Сколько лет он провел в обличье Мастера, скрываясь от мира? Сколько лет ему было, когда ему наконец стала доступна жизнь за этими стенами?

Сколько раз Мастера пытались вырастить нового ребенка, который займет его место?

За последние двадцать лет сменилось по крайней мере три Пифии. Моя мать. Мэлори Миллс. Пифия, которая родила Бо. Скорее всего, их было больше.

Каждая ли из них рожала ребенка? Каждого кандидата на место Девяти испытывали и находили недостойным? Обреченным на смерть?

Ты не боялся, что тебе найдут замену.

Я невольно подошла к лестнице. Пропуская ступеньки, я поднялась по ней, направляясь к агенту Стерлинг, но, когда я дошла до верха, знакомый голос заставил меня застыть на месте.

– Я никуда не уйду. – Это говорила Стерлинг, и в ее голосе звучала сталь.

– Уйдете. – Когда директор Стерлинг отдавал Бриггсу приказ, Бриггс исполнял его – но дочь директора была сделана из другого теста.

– Вы не имеете права… – начала агент Стерлинг, но отец ее перебил:

– Я не имею права решать, над какими делами прирожденные могут или не могут работать. Ты об этом позаботилась, Вероника. Но я, однако, будучи твоим начальником в этой организации, имею право отзывать моих агентов с расследования – в том числе тебя.

– Мы так близко к цели. Ты не можешь…

– Могу и сделаю, агент. Я позволил вам исследовать эту зацепку, и вы ее уничтожили. Вы выявили человека, связанного с этой группой. Теперь Лоуэлл сбежал, и он не вернется. – Директор прекратил осыпать агента Стерлинг упреками, но только на мгновение. – Вероника, у Бриггса три тела. Три места преступления, три жертвы, три группы свидетелей и подозреваемых. Вот на чем должно быть сфокусировано твое внимание – и с сегодняшнего вечера так и будет.

Повисла долгая пауза – агент Стерлинг облачалась в мысленную броню.

– В последний раз ты отозвал меня с расследования, когда убили Скарлетт. – Стерлинг умела быть такой же безжалостной, как и ее отец. – Если бы ты не вмешался тогда, мы бы, возможно, не оказались в нашем нынешнем положении.

– Ты вообще сообщила Хоббс о третьей жертве? – резко ответил директор Стерлинг. Он говорил тихо, но его слова будто ударили меня молотом в грудь.

Он спросил, сказала ли она мне. Не Дину, не Лии, не Майклу, не Слоан. Мне. У меня перехватило горло, когда я представила первых двух жертв.

Я толкнула дверь подвала и вышла.

– О третьей жертве?

Майкл встал рядом со мной, пристально глядя на агента Стерлинг. Я понятия не имела, что он увидел в ее лице, но, что бы это ни было, оно заставило его выйти вперед, словно он мог заслонить меня от ответа на вопрос, который я только что задала.

– Третья жертва, – повторила я хриплым и сухим голосом, сосредоточившись на агенте Стерлинг и игнорируя ее отца. – Вы и Бриггс не упоминали о третьей жертве.

Майкл молча взглянул на Дина, и тот подошел ко мне с другой стороны, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать исходящее от него тепло.

Я ничего не чувствовала.

– Кэсси… – Агент Стерлинг шагнула вперед. Я отступила на шаг.

– Первые две жертвы были связаны с предыдущими делами, – сказала я. – Продолжая эту закономерность…

Я не смогла договорить, потому что, даже не обладая способностями Майкла, я прочла во взгляде агента Стерлинг, что третья жертва не была связана с предыдущими делами.

Я думала, что выбор жертв – либо наказание для нас за то, что мы явились в Гейтер, либо способ нас отвлечь.

«Не нас, – осознала я. – Все это время дело было не в нас».

Я достала телефон. Он был отключен. Как давно я заряжала его последний раз? Сколько звонков я пропустила?

– Кэсси, – заговорила агент Стерлинг. – Третья жертва – ты ее знаешь.

Ты

Слишком мало, слишком поздно. Если бы они узнали личность кого-то другого, кроме Девяти, ты могла бы приказать уничтожить источник утечки – и, да, тебе было бы приятно увидеть, как старый ублюдок истекает кровью.

Заставить его истекать кровью.

Но он вызывает в других уважение – даже благоговение, – и кровью истекаешь ты. Это тебя они заковывают в цепи, тебя они очищают огнем и лезвием и пальцами, обхватившими горло.

Они хотят, чтобы ты вынесла решение. Они хотят, чтобы ты сказала «да».

Лорелея готова умереть, чтобы защитить Кэсси. Лорелея никогда не даст им того, что они хотят. Но ты не Лорелея.

Когда ты произносишь нужные слова, с тебя снимают цепи. Ты безвольно падаешь на пол. Тебя оставляют одну – только факел освещает подземелье.

– Мамочка? – Тихий голосок раздается под сводами, когда из тени появляется Лаурель. Ты видишь в этом ребенке Лорелею, видишь Кэсси.

Лорелея пытается пробиться на поверхность, когда Лаурель подходит ближе, но ты сильнее ее.

– Мамочка?

Вы встречаетесь взглядами. Лаурель молчалива и неподвижна, а потом ее взгляд становится жестким, и вот она похожа уже скорее на призрака, чем на ребенка.

– Ты не моя мамочка.

Ты хмыкаешь себе под нос.

– Мамочке пришлось уйти, – сообщаешь ты ей, выступая вперед, чтобы коснуться ее волос, и на краях твоих губ играет улыбка. – И знаешь что, Лаурель, мамочка не вернется.

Глава 56

Зарядив телефон, я увидела полдюжины пропущенных звонков – все от бабушки. Бабушка вырастила семерых детей. У нее было две дюжины внуков.

Теперь на одного меньше. Я пять лет жила с семьей отца. Кейт была почти моей ровесницей, всего на три года старше. И теперь она была мертва – ее подвесили на шесте, как пугало, и сожгли заживо. Из-за меня.

«Ты это сделала», – подумала я и заставила себя повторить эти слова во второй раз, обращаясь не к себе и не к неизвестному субъекту.

Все мои инстинкты утверждали, что мою кузину обрек на смерть человек, которого я любила больше всего на свете, – всегда и навечно, несмотря ни на что.

Ты хотела, чтобы мы убрались из Гейтера, так ведь, мама? Ты хотела, чтобы я была в безопасности. Не моргнув глазом, ты обменяла жизнь Кейт на мою. Ты уже делала так раньше.

Мама оставила свою младшую сестру – сестру, которую защищала многие годы, – с агрессивным отцом, как только узнала, что беременна мной. Она обменяла будущее Лэйси, ее безопасность – на мои.

Ты знала, что если связи с предыдущими делами не сработают, если это не заставит меня уехать из Гейтера – то подействует это.

– Что ты будешь делать? – тихо спросила Слоан. Мы вернулись в отель.

– Малкольм Лоуэлл на свободе. Мы раскрыли убийство Кайлов. – Я помолчала, глядя в окно на историческую главную улицу Гейтера. – Мама точно знала, что я сделаю. – Я с трудом сглотнула. – Поеду домой.

Прежде чем покинуть Гейтер, у меня оставалось еще одно дело. Много лет я не знала, жива мама или умерла. Я жила в чистилище, я не могла оплакать ее и жить дальше.

Ри Саймон заслуживала знать, что случилось с ее дочерью.

Когда мы пришли в закусочную, остальные отошли, давая мне пространство, чтобы я могла сделать то, что было необходимо. Когда Майкл, Дин, Лия и Слоан устроились за столиком, агент Стерлинг подошла ко мне.

– Уверена, что хочешь сделать это одна?

Я вспомнила свою кузину Кейт. Мы никогда не были близки. Я никогда не позволяла ей сблизиться со мной. Потому что меня с детства учили держать людей на расстоянии. Потому что я была дочерью своей матери.

– Уверена, – ответила я.

Стерлинг и Джуд сели за отдельный столик. Через несколько минут к ним присоединился агент Старманс. Я мимолетно задумалась о том, куда делась Селин, но, когда Ри увидела, что я стою перед стойкой, я изо всех сил заставила себя сосредоточиться на настоящем моменте.

Почувствовать за нее то, что не могла почувствовать сама.

Приготовив кофе для Стерлинг и Джуда, Ри повернулась ко мне. Она вытерла руки о фартук и окинула меня оценивающим взглядом.

– Чем я могу тебе помочь, Кэсси?

– Я должна кое-что вам рассказать, – сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно ровно и уверенно. – Это о вашей дочери.

– Сара? – Ри выгнула брови, слегка подняла подбородок. – А что о ней?

– Мы можем присесть? – спросила я Ри.

Как только мы устроились за столиком, я положила на него папку и достала рисунок Селин.

– Это Сара?

– Определенно, – уверенно ответила Ри. – Она здесь немного похожа на Мелоди.

Я кивнула. У меня не пересохло во рту. К глазам не подступили слезы. Но я всей душой, до самого своего нутра ощутила эти слова.

– Сара не уехала из Гейтера, – сказала я Ри и взяла ее за руку. – Она не бросила своих детей. Она не бросила вас.

– Нет, – коротко ответила Ри. – Бросила.

Я уточнила свою предыдущую фразу.

– Она не покинула ранчо «Безмятежность». – Интуиция подсказывала, что Ри не поверит мне без доказательств, и я достала из папки фотографию – тело Сары.

Ри была умна. Она соединила факты – и резко отвергла вывод:

– Это может быть кто угодно.

– Реконструкция внешности говорит, что это Сара. Мы проведем и анализ ДНК, но свидетель подтвердил, что Сара была убита десять лет назад, и это сделал человек по имени Даррен Дарби.

– Дарби, – только и сказала Ри.

Ты не искала ее. Ты не знала.

– Мелоди вернулась домой. – Ри резко встала. – Думаю, нужно благодарить за это тебя. – Она не сказала о своей дочери ничего, ни единого слова. – Приготовлю тебе кофе.

Глядя на Ри, которая занялась кофе, я открыла на телефоне фото – то, которое сделала несколько месяцев назад, с медальоном, который Лаурель носила на шее, – с фотографией, которая была внутри. На ней моя сводная сестра сидела на коленях у мамы.

Сколько раз я смотрела на это фото?

Сколько раз я задумывалась о том, в кого – во что – превратилась теперь мама?

– Можно присоединиться? – Селин уселась рядом со мной.

– Где ты была? – спросила я, по-прежнему глядя на мамино фото.

– То тут, то там, – ответила Селин. – Тела меня не пугают. А убийства пугают. Так что я быстренько решила, что Жуткий Дом Маньяка скорее по твоей части, чем по моей.

Ри вернулась с двумя чашками кофе – одна для меня, одна для Селин.

– Держите.

Ри не хотела разговаривать. Она не хотела, чтобы это – все это – оказалось правдой. Я могла ее понять.

– Кто это? – спросила Селин, наклонив голову, чтобы лучше рассмотреть фото на моем телефоне.

– Мама, – ответила я, ощущая, что говорю лишь полуправду. – И моя сводная сестра.

– Заметное сходство, – ответила Селин. Потом помолчала. – Можно посмотреть поближе?

Она взяла телефон, не дожидаясь ответа. Я закрыла глаза и сделала долгий глоток кофе. Вместо того чтобы думать о маме, о Кейт, которую привязали к шесту, как пугало, и сожгли заживо, о бабушке и о том, во что это ей обойдется, я вернулась к прежней игре, анализируя все вокруг меня.

Поведение. Личность. Окружение. Не глядя, я знала, что Дин смотрит в другую сторону. Ты хочешь подойти ко мне, но не станешь – пока не убедишься, что я этого хочу.

Я переключилась на следующего человека, потом на следующего, играя в эту игру, как в детстве. Майкл считывает мои эмоции. Лия рядом с Дином, делает вид, что не переживает, Слоан считает плитку на полу, трещины в стене, количество посетителей в этом зале.

Я открыла глаза, и стены закружились вокруг. Сначала я подумала, что глаза застилают слезы, что мысли о семье, которую я обрела в участниках программы, прорвали плотину внутри меня и позволили мне оплакать кровную семью.

Но стены не прекращали вращаться. Все вокруг расплывалось. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но слов не было. Язык казался толстым. У меня кружилась голова, меня тошнило.

Правая рука нащупала чашку кофе.

«Кофе», – подумала я, не в силах произнести это вслух. Даже мысли путались. Я попыталась встать, но упала. Я попыталась ухватиться за столик, и моя рука наткнулась на бедро Селин.

Она не шелохнулась.

Она упала вперед. Без сознания. Я пыталась подняться на ноги. Мир вокруг вращался, но я неуверенно шагнула вперед и поняла – кругом тихо. Никто не разговаривает. Никто не спешит мне на помощь.

Дин и Лия, Майкл и Слоан – они тоже обмякли на своих местах.

«Без сознания, – подумала я. – Или… или…»

Кто-то поймал меня под мышки.

– Осторожно, осторожно. – Голос Ри доносился словно издалека. Я попыталась сказать ей, попыталась произнести это слово, но не могла.

Яд.

– Не то чтобы я не ценила то, что ты сделала для Мелоди или для Сары. – Мир застилала тьма, и Ри наклонилась поближе. – Но все должны быть испытаны, – прошептала она. – И все признаны достойными.

Глава 57

Япроснулась в темноте. Пол подо мной был холодный, каменный. Голова болела. Болело все тело – и тогда я вспомнила.

Ри. Кофе. Остальные, обмякшие на своих местах.

Я попыталась подняться на ноги, но безуспешно. Тело казалось тяжелым и онемевшим, словно руки и ноги принадлежали кому-то другому.

– Это пройдет.

Я резко повернула голову, всматриваясь в темноту в поисках источника голоса. Щелкнула зажигалка, а затем зажегся факел на стене.

Передо мной стояла Ри, и она выглядела совершенно так же, как раньше. Приземленная. Теплая.

– Вы одна из них? – Я хотела, чтобы это прозвучало как утверждение, но получился скорее вопрос.

– Я была в отставке. – Ри удостоила меня ответом. – Пока моего бывшего ученика не убили. – Она взглянула на меня. – Полагаю, благодарить за это нужно тебя.

– Вы завербовали Найтшейда.

Она фыркнула.

– Найтшейд. Мальчик всегда был себе на уме, но я была в долгу перед его дедушкой, и старик настоял, чтобы я выбрала его своим наследником.

– Вы были в долгу перед Малкольмом Лоуэллом. – Мысли крутились водоворотом. – Потому что это он обратил на вас внимание Мастеров.

Ри довольно улыбнулась.

– Тогда я была младше. Мой бесполезный муж бросил меня. Моя бесполезная дочь уже демонстрировала признаки того, что она дочь своего отца. Малкольм начал захаживать в закусочную. Никто не умел раскрывать секреты так, как он.

Секреты. Вроде того факта, что ты склонна к убийствам.

– Малкольм заметил что-то во мне, – тихо продолжила Ри. – Он спросил меня, что бы я сделала, если бы снова встретила отца Сары.

Человека, который бросил тебя одну, беременную.

– Вы бы убили его. – Чувства начали возвращаться в мое тело. Я отчетливо ощутила мир вокруг – грубый каменный пол, треск пламени, оковы на стене. – Он бросил вас, а люди, которые так поступают, заслуживают своей участи.

Ри нежно покачала головой:

– Ты всегда делала честь своей матери – умела читать людей.

Ты пыталась помочь моей маме, а она ушла. Она даже не попрощалась. Я вспомнила, что Майкл увидел в Ри, когда мы встретились с ней в первый раз. Он сказал, что Ри уважала мою маму, но увидел в ней также и гнев.

– Это вы предложили мою маму на роль Пифии? – спросила я. – Вы знали, что она одинока, что у нее нет никого, кроме меня. И у вас были по меньшей мере подозрения, что она сталкивалась с насилием.

Ри не ответила.

– Вы сказали мне, что все мы, каждый из нас, пожинаем то, что посеяли. Чтобы стать одним из Мастеров, вам пришлось убить девять человек. – Я помолчала, вспоминая портреты жертв на стене в Куантико. – Вы выбирали людей, которые этого заслуживают. Людей вроде вашего мужа. Людей, которые бросали других. – Не добившись реакции, я продолжила: – Жизнь полна утопающих, – сказала я, возвращая ей ее собственные слова. – Они готовы утопить вас, и они утопят – если вы не утопите их первыми.

На мгновение мне показалось, что Ри сорвется. Может быть, попытается ударить меня. Но она лишь закрыла глаза.

– Ты понятия не имеешь, как меняется мир после того, как ты видишь, как какой-то сукин сын, бросивший четверых детей, мешком падает на землю. Его глаза закатываются. Тело дергается в судорогах. Потом приходит боль. Он царапает себя, стены, пол – пока не сотрет до крови ноги. Пока не останется ничего, кроме боли.

Картина, которую описывала Ри, была мне знакома. Бо Донован умер от яда Найтшейда. Он царапал себя, пол…

Ты выбрала Найтшейда. Ты обучила его. У тебя талант к ядам. Все складывалось. Статистически яд – женское оружие. А когда посетители «Не-закусочной» начали задавать вопросы о семье Мэйсона Кайла, Ри заставила их замолчать одним словом. Хватит.

Я с трудом поднялась на ноги. Я была еще слаба – слишком слаба, чтобы быть для кого-то угрозой.

– Люди, которых вы убивали, заслуживали смерти, – сказала я, подыгрывая ей. – Но что насчет меня? Заслуживаю ли я этого?

Я хотела, чтобы она увидела во мне ребенка, которым я когда-то была – который был ей симпатичен.

– Я не бросаю людей, – продолжала я. – Это меня бросают. – Мой голос дрогнул. – А мои друзья, которые остались в закусочной? Они заслуживают смерти?

До этого момента я не позволяла себе даже подумать об этом. Не давала себе вспомнить Селин, обмякшую за столиком напротив меня. Майкла, и Лию, и Слоан, и Дина. Агента Стерлинг. Джуда.

Я смотрела на психопата напротив меня. Скажи мне, что они были без сознания. Скажи мне, что просто одурманила их. Скажи мне, что они живы.

– Ты приехала в Гейтер задавать вопросы, – с упреком сказала Ри. – Шаталась по городу со своими приятелями из ФБР, заставляла нас гадать, не завалялось ли в твоей голове какое-то воспоминание – какая-то зацепка, которая приведет тебя прямо к нашей двери. Ты нашла Малкольма. Это был вопрос времени – ты нашла бы и остальных.

– Мы все еще в Гейтере? – спросила я. – Или рядом?

Ри не ответила на вопрос.

– Некоторые хотели твоей смерти – хотели убить всех вас, – произнесла она вместо ответа. – Но другие предложили альтернативное решение.

Я вспомнила, что Найтшейд рассказывал мне про Пифию. Она судья и присяжные. Ее они пытали, очищая, чтобы она вынесла решение.

Снова. И снова. И снова.

Мама пыталась заставить меня уехать из Гейтера. Они сломали ее? Она велела им доставить меня сюда?

Звук открывающейся двери отвлек меня от этих мыслей. В дверях появился человек в капюшоне. Капюшон скрывал лицо, не давая разглядеть его черты.

– Я бы хотел поговорить с нашей гостьей.

Ри фыркнула. Она явно не слишком уважала человека в капюшоне. Их взаимодействие явно выдавало кое-что об их иерархии. Ты ветеран. Он – новичок, который лезет из кожи вон, впервые в настоящем деле.

Я перевела внимание с Ри на человека в капюшоне. Ты молод, ты здесь недавно. Она Мастер, а ты нет – пока еще нет.

Я смотрела на человека, который убил мою кузину. На человека, который убил Тори и Брайс. И в нем было что-то знакомое, я где-то слышала его голос…

– Однажды я сказал тебе, – проговорил человек в капюшоне, – что, если достаточно долго вглядываться в бездну, бездна посмотрит в тебя.

– Фридрих Ницше. – Я узнала цитату – и театральную, наигранную подачу. – Джефф, ассистент преподавателя?

Я пересекалась с ним, когда мы расследовали дело Реддинга, когда, после того как на кампусе убили девушку, он пытался произвести на меня впечатление, демонстрируя свои «обширные» познания о серийных убийцах. Я провела вечер в пустом лекционном зале с этим типом, Майклом и Брайс.

– Джеффри, – резко поправил он и отбросил назад капюшон. – А тебя зовут не Вероника.

В прошлый раз я назвалась ему придуманным именем.

– Серьезно? – сказала я. – Ты считаешь, нам сейчас это нужно обсуждать?

При прошлой встрече я определила Джеффри как человека, у которого эмпатии не хватает, а самодовольства в избытке, – но он не был похож на убийцу. Тогда ты не был таким. Ты даже не был учеником. Смерть была для тебя игрой. Абстракцией.

Как Мастера нашли его?

– Ты спрашиваешь себя, как могла настолько во мне ошибаться, – насмешливо произнес Джеффри. – Я все знаю о тебе, Кассандра Хоббс. Я знаю, что ты расследовала дело Дэниела Реддинга. Я знаю, что ты помогла поймать его учеников. – Он криво улыбнулся. – Но меня ты не поймала.

Ты убил Брайс – она всегда тебя бесила. Потом Пифия нашептала тебе на ухо что-то. Она распалила твое эго? Намекнула тебе, кого убить? Это она была бездной, которая посмотрела в тебя в ответ?

Я шагнула вперед, чувствуя, что ноги держат меня уже лучше.

– Ты сжег этих девушек. – Мой голос звучал зачарованно, я подыгрывала его эго так же, как мама. – Ты подвесил их, и сжег, и не оставил никаких следов. – Я смотрела на него, вглядывалась в него. – Тебе нужно девять, но ты выберешь их сам? – Мой голос звучал тихо, страстно. Я подошла к нему еще ближе. – Ты станешь легендой.

– Хватит, – перебила Ри. Она встала между Джеффри и мной. – Она тебе подыгрывает, – сообщила она ему. – И у меня нет ни времени, ни терпения, чтобы стоять тут и смотреть.

Джеффри прищурился. Он опустил руки вдоль тела. В следующую секунду он уже протянул руку за факелом.

– Дай мне испытать ее, – сказал он. – Я хочу очистить ее, медленно, всю.

Пламя замерцало. Ты хочешь сжечь меня. Ты хочешь смотреть, как я кричу.

– Нет, – сказала Ри. – Твое время наступит – после твоего девятого убийства и ни секундой раньше. – Она достала что-то из кармана – маленькую круглую баночку, не больше бальзама для губ. – Со временем, – сказала она, откручивая крышку, – у человека вырабатывается иммунитет к ядам.

Она зачерпнула пальцем бесцветную пасту.

Я вспомнила Бо, который умер, крича, и все, что Джуд рассказывал мне о любимом яде Найтшейда. Нет противоядия. Мучительно. Смертельно.

Ри взяла меня за подбородок. Сжав пальцы, словно стальные тиски, заставила меня повернуть голову набок.

Я попыталась сопротивляться – слишком поздно. Я пыталась оттолкнуть ее руки – безуспешно.

Она намазала этой пастой мою шею.

Некоторые яды не обязательно принимать внутрь. Сердце гулко билось в груди. Некоторые яды впитываются через кожу.

Ри отпустила меня и отошла назад. Сначала я ничего не чувствовала. А потом мир вокруг взорвался болью.

Глава 58

Мое тело горело. Каждый нерв, каждый сантиметр кожи, даже кровь в моих венах кипела.

На полу. Судороги. Господи, помоги…

Кто-нибудь, помогите…

Мои собственные пальцы вцепились в горло. На каком-то уровне я осознавала, что раздираю свою плоть. На каком-то уровне я понимала, что у меня идет кровь.

На каком-то уровне я слышала крики.

Горло сжалось, и я не могла дышать. Я задыхалась, и мне было все равно, потому что не было ничего, кроме боли, – я состояла из боли.

Какая-то часть меня слышала звук шагов.

Какая-то часть меня слышала, как кто-то окликает меня по имени.

Какая-то часть ощутила, как кто-то поднимает меня.

Но не было ничего… внутри меня не было ничего…

Кроме боли.

* * *

Мне снилось, что я танцую на снегу. Мама танцевала рядом, запрокинув голову, и высунула язык, чтобы поймать снежинку.

Картина сменилась. Теперь я стояла у края сцены, пока мама выступала. Я увидела среди зрителей старика.

Малкольм Лоуэлл.

Потом снова мы с мамой танцуем на снегу.

Танцуем.

Танцуем.

Всегда и вечно. Что бы ни случилось.

Я очнулась, услышав писк. Я лежала на чем-то мягком. Я заставила себя открыть глаза и вспомнила…

Яд.

Боль.

Звук шагов.

– Осторожней.

Я повернула голову на голос, приподняться не было сил. Я была в больнице. Рядом со мной монитор попискивал, отслеживая биение моего сердца.

– Ты была без сознания два дня. – Рядом с кроватью сидел директор Стерлинг. – Мы не знали, выберешься ли ты.

Мы. Я вспомнила звук шагов. Я вспомнила, как кто-то окликал меня по имени.

– Агент Стерлинг? – спросила я. – Джуд. Дин и остальные…

– Они в порядке, – заверил меня агент Стерлинг. – И ты тоже.

Я вспомнила яд. Вспомнила, как задыхалась. Вспомнила боль.

– Как? – спросила я. Прикрытое одеялом тело пронизала дрожь.

– Есть противоядие. – Директор Стерлинг ответил коротко и по делу. – Период, в течение которого его можно применить, короткий, но ты быстро восстановишься.

Я хотела спросить, откуда они взяли противоядие. Хотела спросить, как они нашли меня. Но больше всего я хотела увидеть остальных. Дина, и Лию, и Майкла, и Слоан.

Директор Стерлинг протянул мне какой-то небольшой предмет. Я тут же узнала его – следящее устройство, которое дала мне агент Стерлинг.

– На этот раз моя дочь проявила достаточно предусмотрительности и активировала его. – Он помолчал.

Почему-то у меня перехватило дыхание.

– Какая жалость, – тихо продолжил директор, крутя в руке устройство, – что следящая программа, которая привела бы ФБР сюда, была взломана.

По спине пробежал холодок.

– Дин, – вдруг сказала я. – Если он знал, где я, если бы они нашли меня…

– Он был бы здесь? – предположил директор Стерлинг. – Учитывая, что я знаю об отпрыске Реддинга, я склонен согласиться.

Я дернулась вперед и поморщилась, ощутив, как что-то впивается в мои запястья. Я опустила взгляд.

Наручники.

Кто-то взломал следящую программу. Кто-то приковал меня к этой кровати. Я подняла взгляд на директора.

– Это не больница, – сказала я, ощущая, как сердце бьется у самого горла.

– Нет, – ответил он. – Не больница.

– К яду Мастеров есть противоядие, – повторила я то, что директор Стерлинг сообщил мне раньше, и ощутила, как сдавило грудь. – Но у ФБР его нет.

– Нет, – повторил он. – Нету.

Яд, который Мастера использовали, чтобы убивать, был уникальным. Мне много раз говорили, что от него нет спасения.

Потому что противоядие есть только у Мастеров.

Я снова вспомнила комнату с цепями на стене, яд, боль. Я слышала шаги. Слышала, как кто-то окликал меня по имени.

– Для некоторых из нас, – произнес директор тихо и спокойно, – главное всегда заключалось не в убийстве. Для некоторых из нас главное – власть.

Есть семь Мастеров. И один из них – директор ФБР.

Отец агента Стерлинг встал и посмотрел на меня.

– Представь сообщество, более могущественное и более сплоченное, чем все, что ты могла бы вообразить. Представь самых выдающихся людей планеты, которые принесли клятву друг другу и общему делу. Представь, какой уровень лояльности вырастает из осознания, что если падет один из вас, то падут все. Представь, каково это – знать, что, если ты докажешь, что достоин, мир будет принадлежать тебе.

– Как долго? – спросила я директора. Как долго вы были одним из них?

– Я был молод, – сказал он. – И амбициозен. И посмотри, как высоко я забрался. – Он раскинул руки, словно показывая на ФБР, на всю ту власть, которой он обладал как глава Бюро.

– Мастера занимают свое место двадцать один год, – сказала я. Мой голос звучал хрипло – от криков, от надежд, от понимания, что все станет только хуже.

– Мое время как активного участника подходило к концу, – признал директор Стерлинг. – Но Пифия очень своевременно перерезала горло моего последователя. – Он достал нож из кармана пиджака. – Не то чтобы я был против. Некоторые привилегии достаются только тем, кто занимает свое место за столом. – Он поднял нож, поднес его к моему лицу. Я ожидала боли, но ее не было. Вместо этого он второй рукой мягко погладил меня по щеке. – А некоторые другие привилегии доступны и почетным членам.

Я содрогнулась от его прикосновения.

– Скарлетт Хокинс. – Я сопротивлялась единственным доступным мне способом – скованная наручниками, под угрозой ножа. – Вы знали, что ее убил один из ваших собратьев.

Директор крепче сжал рукоять ножа.

– Скарлетт не должна была оказаться в числе жертв.

– Ее убил Найтшейд, – возразила я. – Ему было все равно, что она – одна из ваших людей.

Директор Стерлинг наклонил лезвие и коснулся им кожи под моим подбородком, слегка нажал, так что выступила кровь.

– Я сообщил им о своем недовольстве – и тогда, и потом… снова.

Он опустил нож. Я чувствовала, как кровь стекает по шее.

– Вы убили Найтшейда, – сказала я, осознавая, что случилось на самом деле. – Вы как-то прошли мимо охраны…

– Я назначил эту охрану, – поправил меня директор, и его глаза сверкнули. – Я установил порядок смен. Я отвечал за перевозку заключенного.

Я видела то, что должна была увидеть раньше, – и то, какой уровень доступа у него был, и то, что, как только мы добились прорыва в нашем расследовании, он отправил нас гоняться за несуществующим преступником и разыскивать Селин.

– Вы знали, где держат Лаурель, – срывающимся голосом сказала я.

– Ребенок снова в надежных руках.

Я вспомнила, каким взглядом Лаурель смотрела на цепи качелей. Вспомнила, с какой интонацией она произносила слово «кровь».

– Вы чудовище. – Это слово сорвалось с моих уст. – Все это время вы обращались с Дином, словно он недостоин называться человеком из-за того, что совершил его отец, и все это время вы сами были еще хуже.

– Все это время я был лучше. – Директор Стерлинг резко наклонился вперед, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. – Дэниел Реддинг был любителем, который считал себя настоящим художником. А его сын посмел коснуться моей дочери.

Покажите свои карты, Директор. Покажите свои слабости.

Я отчетливо заметила момент, когда он осознал мою стратегию. Его взгляд стал холодным, оценивающим, и он отклонился назад.

– Знаешь, я смотрел запись твоей беседы с Реддингом. – Он дал мне осмыслить эти слова. – Он был прав. Твоя мать действительно из тех людей, которых можно выковать в огне. – Он встал и направился к двери. – В ней есть все, на что мы только могли надеяться, – и намного больше.

Ты

Кэсси здесь. Она у них. Это едва ли удивительно. Это ты озвучила решение, это ты сказала Мастеру ядов забрать Кэсси и позволить директору ФБР использовать свои ресурсы, чтобы отправить остальных по ложному следу – далеко, далеко от вас.

– Не то чтобы я хочу ее убить, – шепчешь ты, пока Лорелея слабо пытается вернуть контроль. – Но если стоит выбор, она или мы…

Дверь открывается. Входит Девять. Малкольм. Он смотрит на тебя, потом бросает взгляд на Лаурель, которая спит в уголке. Ребенок, рожденный, чтобы заменить его. Он предпочел бы увидеть ее мертвой.

– Первое испытание настанет, когда ей будет шесть, – произносит старик, и его голос пугающе спокоен. – Это будет котенок, а может, щенок. Ей нужно будет сделать все медленно. Когда ей будет девять, это будет проститутка, связанная и прикованная к каменному столу. А когда ей исполнится двенадцать… – На мгновение он переводит взгляд с Лаурель на меня. – Мы привяжем к столу тебя.

Ты читаешь между строк.

– Ты убил собственную мать.

– И забальзамировал ее тело, так чтобы она могла сидеть за столом еще многие десятилетия, идеально сохранившаяся. – Он качает головой. – В конечном итоге ее заменили. Одна женщина за другой, один ребенок за другим, и все оказывались недостойны.

Ты ощущаешь, как кровь шумно течет по венам, и вспоминаешь, что ты чувствовала, когда вонзила нож в плоть Пяти.

Ты достойна.

– С тех пор как ты была испытана, прошло много времени, – продолжает Девять. – Тебе не кажется, что в самой природе этого испытания есть что-то поэтическое?

Он думает, ты Лорелея.

Он думает, Кэсси твоя дочь.

Он думает, есть вещи, на которые ты не пойдешь, чтобы выжить.

Глава 59

Чьи-то руки грубо схватили меня, и мне на голову набросили мешок. Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как директор оставил меня в этой комнате, и кто эти люди, которые только что вошли. Я услышала, как отстегивают наручники, а затем меня рывком заставили подняться на ноги.

«Вот и все», – подумала я, не зная, куда они ведут меня и что может меня ждать.

Я услышала скрежет металла. Дверь?

Чья-то рука толкнула меня в спину, заставляя двигаться вперед – так сильно, что я упала. Ноги ударились о землю первыми, и я успела выбросить руки вперед, прежде чем ударилась лицом. Ладони ощутили текстуру поверхности – песок, – а потом с моей головы сорвали мешок.

Я заморгала от ослепительного света. Глаза медленно привыкали, и к тому моменту, как я начала различать мир вокруг, люди, которые привели меня сюда, уже исчезли. Я повернулась и увидела, как у меня за спиной закрывались металлические ворота.

Я заперта.

Где? Я заставила себя сосредоточиться. Я по-прежнему в помещении, но пол засыпан песком, и он горячий, почти невыносимо, словно солнце пустыни день за днем прогревало его. Потолок над головой – высокий каменный купол, и я вижу на нем знакомый символ.

Семь кругов вокруг креста.

Помещение круглое, в стены вделаны каменные скамьи, с которых открывается вид на песчаную яму внизу.

«Не яму, – понимаю я. – Это арена».

И тогда я поняла. Ты отравил меня. Ты исцелил меня. Из глубин памяти поднимались слова, которые Найтшейд произнес много недель назад. Он сказал мне, что все мы делаем выбор. Он сказал мне, что Пифия выбирает жить.

Может быть, однажды этот выбор будет твоим, Кассандра.

Мастера похищали женщин – женщин, переживших травмы, женщин, которых можно было превратить во что-то новое. Они подводили своих пленниц к грани смерти, достаточно близко, чтобы они ощутили ее вкус, и тогда…

Из тени вышла фигура. Я осмотрелась и увидела семь видов оружия, выложенных вдоль стены у меня за спиной.

Семь Мастеров. Семь способов убивать.

Фигура по другую сторону арены сделала шаг вперед, затем еще один. Я увидела, как фигуры в капюшонах заполняют сиденья над нами, но я могла думать только об одном: если они привели меня сюда, чтобы я схватилась с Пифией, значит, женщину, которая идет сейчас ко мне, я знаю очень хорошо.

Капюшон скрывал ее лицо, но, когда я поднялась и шагнула к ней, словно мотылек, которого тянет к пламени, она опустила его.

Ее лицо изменилось за прошедшие шесть лет. Она не постарела, но стала более худой и бледной, и черты лица были будто высечены из камня. Кожа стала фарфоровой, глаза – невозможно большими.

Она оставалась самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видела.

– Мама. – Слова вырвались из моего горла. В одну секунду я делала неуверенный шаг вперед, а в следующую пространство между нами исчезло.

– Кэсси. – Ее голос стал ниже, чем я помнила, более хриплым, и, когда она обняла меня, я осознала, что кожа на ее лице выглядела гладкой отчасти из-за контраста.

Ее тело покрывали неровные, извивающиеся шрамы.

Семь дней, семь видов боли. Я всхлипнула. Мама прижала меня к себе, положила мою голову себе на плечо. Прижала губы к моему виску.

– Ты не должна была здесь оказаться, – сказала она.

– Я должна была тебя найти. Как только я поняла, что ты жива, как только я поняла, что ты у них, – я не могла перестать искать. Я бы никогда не остановилась.

– Я знаю.

В тоне мамы было что-то, что напомнило мне – за нами наблюдают. Взглянув ей за спину, я увидела Мастеров – шестерых мужчин и одну женщину, – которые сидели в ряд. Директор Стерлинг. Ри. Я попыталась запомнить другие лица, но взгляд невольно обратился выше.

Над остальными восседал Малкольм Лоуэлл, пристально глядя на меня.

Девять – величайший среди нас, мост между поколениями…

– Нужно убираться отсюда. – Я старалась говорить тихо. – Нужно…

– Мы не можем, – сказала мама. – Нет пути отсюда, Кэсси. Не для нас.

Я попыталась отстраниться, чтобы увидеть ее лицо, но ее руки сжали меня крепче, удерживая вблизи.

Крепко.

Ри, сидевшая на трибунах, поймала мой взгляд и кивком показала мне на дальнюю стену. Как и у стены за спиной, вдоль нее лежало оружие.

Шесть видов оружия. Не семь. Шесть.

– Где нож? – сдавленно произнесла я. – Мам…

Рука, которая мгновение назад гладила мои волосы, крепко схватила их. Дернула мою голову в сторону.

– Мама…

Она подняла нож, поднося его к моему горлу.

– Ничего личного. Или ты, или я.

Меня много раз предупреждали, что мама может оказаться не такой, какой я ее помню.

– Ты не хочешь делать это, – дрожащим голосом произнесла я.

– Но в этом-то все и дело, – прошептала она, глядя на меня горящими глазами. – Хочу.

Глава 60

Мама никогда не причинила бы мне вреда. Мама покинула дом ради меня. Она бросила сестру ради меня. Она была всем для меня – и я была всем для нее.

Кем бы ты ни стала, ты моя мать. Эта мысль укоренилась глубоко в моем сознании, и я вспомнила, как Лия рассказывала, что в детстве ее учили делать вид, будто плохие вещи происходят не с ней. Что все, что ей приходилось делать, – не дело ее рук. Я вспомнила, как Лаурель рассказывала мне, что она не играла в игру.

Это делала Девять.

В случае Лаурель ее внутренняя Девять не была полноценной личностью. А ты ей стала.

– Семь дней, семь видов боли, – тихо сказала я. – Они пытали ее. Снова, снова и снова. Они насиловали ее, один за другим, пока она не забеременела Лаурель.

Я отчетливо увидела момент, когда она осознала – я говорю не сама с собой.

– Я много думала о том, как человек может выжить, столкнувшись с подобным, но в том-то и дело. Она не выжила. – Клинок замер у моей шеи. Я подавила желание сглотнуть. – А ты выжила.

Она слегка расслабила пальцы, сжимавшие мои волосы.

Люди смотрят на тебя, а видят ее. Они любят ее. Но ты сильнее. Ты имеешь значение. Ты хочешь, чтобы тебя увидели.

– Ты родилась здесь? – спросила я, всматриваясь в ее лицо в поисках любых примет того, что мои слова попали в цель. – Или ты была рядом намного, намного дольше?

Чуть меньше напряжения. Недостаточно. У нее нож. У меня нет.

– У тебя есть имя? – спросила я.

Никто никогда не спрашивал. Никто никогда не смотрел на тебя, чтобы увидеть.

Женщина с лицом моей матери улыбнулась. Она закрыла глаза. А потом отпустила меня.

– Меня зовут, – сказала она, и ее голос разносился по залу, так что и Мастера ее слышали, – Кассандра.

Я отшатнулась, ощущая, как холодок пробегает по рукам.

– Лорелея даже не знала про меня, – сказала эта женщина, Кассандра. – Она не знала, что каждый раз, когда ее отец входил в нашу комнату и она отключалась, это было не милосердие. Это не была удача. Это была я. – Кассандра обошла меня по кругу, двигаясь, как хищный зверь. – Когда появилась ты, когда она позвала тебя по имени, мне нравилось думать, что это благодарность – пусть даже она не понимала, что делает. – Кассандра крепче сжала нож. – А потом ты оказалась рядом, и внезапно я оказалась больше не нужна Лорелее. Она стала сильнее – ради тебя. А меня заперла под замок.

Я осторожно отходила к дальней стене, к оружию, с каждым шагом анализируя эту женщину. Ты все контролируешь. Ты сильная. Ты делаешь то, что нужно сделать, – и тебе это нравится.

Что бы ни представлял собой этот осколок души матери до того, как Мастера похитили ее, теперь она превратилась в нечто иное.

Ты убьешь меня. Я не принимала осознанного решения взять нож из предложенного мне оружия, но он мгновенно оказался в моей руке. Я вспомнила мамину гримерную, залитую кровью. Я вспомнила, как танцевала на обочине в снегу, как мама смотрела в небеса, ловя языком снежинки.

Ты убьешь меня. Она подошла ближе, нож в руке казался тяжелым. Если я не убью тебя первой.

Пульс замедлился. Я крепче сжала нож. А потом я вдруг поняла – так же, как понимала других людей, – что не смогу воспользоваться ножом.

Я не могла убить это чудовище, не убив и свою мать.

«Может быть, – говорил тогда Найтшейд, – однажды этот выбор сделаешь и ты».

Я опустила руки.

– Я немогу причинить тебе вред. Я не стану.

Я ожидала увидеть в ее взгляде торжество. Но вместо этого я увидела страх.

«Почему? – мысленно спросила я. А потом поняла: – Ты сражаешься. Ты выживаешь. Ты защищаешь Лорелею – но что, если ее не нужно будет ни от чего защищать?»

– Я не угроза. – Я остановилась, прекратила сопротивляться. – Дом – это не место, – сказала я, и мой волос звучал так же хрипло, как ее незадолго до этого. – Дело не в том, чтобы возвращаться к одной и той же постели, к одному и тому же двору, дело не в рождественской елке и зимних каникулах. Дом – это люди, которые тебя любят.

Держа нож перед собой, она подошла ближе, не отводя взгляда от моих рук, готовая заметить любое движение.

Я бросила нож на землю.

– Дом – это люди, которые тебя любят, – сказала я. – В детстве у меня был дом, и теперь у меня он есть. У меня есть люди, которые любят меня, люди, которых я люблю. У меня есть семья, и они умрут за меня. – Я понизила голос до шепота. – Так же, как я умру за тебя.

Не за Кассандру. Не за Пифию. Даже не за Лорелею, кем бы она ни была и кем бы она ни стала.

За мою маму. За женщину, которая научила меня забываться в танце. За женщину, которая целовала мои разбитые колени и учила меня читать людей, за женщину, которая каждый день говорила мне, что я любима.

– Я убью тебя, – прошипела Кассандра. – Мне это понравится.

Ты хочешь, чтобы я взяла нож. Ты хочешь, чтобы я сопротивлялась.

– Всегда и вечно. – Я закрыла глаза. Я ждала.

Всегда и вечно.

Всегда и вечно.

– Что бы ни случилось.

Не я произнесла эти слова. Я открыла глаза.

Женщина, державшая нож, дрожала.

– Всегда и вечно, Кэсси. Что бы ни случилось.

Глава 61

Дрожащими руками мама ощупывала мое лицо.

– Ох, девочка моя, – прошептала она. – Ты так выросла.

Что-то сломалось внутри меня, когда я услышала мамин голос, увидела эмоции на ее лице, ощутила знакомые прикосновения.

– И стала такой красивой. – Ее голос сорвался. – Ох, девочка моя. Нет. – Она отшатнулась. – Нет, нет, нет… Ты не должна была здесь оказаться.

– Это, конечно, очень трогательное воссоединение, – произнес директор Стерлинг. – Но задача остается прежней.

Мама попыталась отойти назад, но я не отпустила ее. Я понизила голос – чтобы не услышали наблюдавшие за нами Мастера.

– Они не могут нас заставить.

Ее взгляд стал пустым.

– Они могут заставить тебя сделать что угодно.

Мой взгляд опустился на шрамы, покрывавшие ее руки, ее грудь – каждый сантиметр обнаженной кожи, кроме лица. Некоторые были гладкими. Некоторые выпуклыми. Некоторые еще не зажили до конца.

Малкольм Лоуэлл встал со своего места на трибунах. Затем его примеру последовали остальные Мастера.

Я наклонилась, чтобы поднять нож. Мы можем сразиться – не со всеми из них, и мы не продержимся долго, но это лучше, чем другой исход.

– Я не хочу этого, – сказала мама, – для тебя.

Шрамы. Боль. Роль Пифии.

– Моя команда найдет нас. – Я представила на своем месте Лию, изо всех сил стараясь, чтобы эти слова прозвучали убедительно. – Где бы ни находилось это место, они не перестанут искать. Они поймут, что директор работает против них. Нам просто нужно выиграть время.

Мама посмотрела на меня, и я осознала, что, хотя это она вырастила меня, любила меня, сделала меня той, кто я есть, я все равно не могла прочесть ее так, как других людей. Я не понимала, о чем она думает. Я не знала, через что она прошла, – на самом деле не знала.

Я не знала, что означает ее кивок.

С чем именно она согласилась?

Звук открывающейся и закрывающейся двери заставил меня обратить внимание на появление Малкольма Лоуэлла. Я даже не заметила, как он ушел. Увидев, кого он привел с собой, я перестала дышать.

Лаурель.

Она должна была занять место Малкольма, стать следующим воплощением Девяти. И теперь он стоял, положив руки ей на плечи. Он толкнул ее к директору Стерлингу, и тот схватил Лаурель за руку.

Теперь я понимала, что мама имела в виду.

Они могут заставить тебя сделать что угодно.

Директор вытащил нож из кармана.

– Деритесь, – сказал он, поднеся нож к горлу Лаурель, – или она умрет.

Не дожидаясь ответа, он начал резать. Чуть-чуть. Просто предупреждая. Лаурель не кричала. Она не двигалась. Но тонкий всхлип, который вырвался из ее горла, обрушился на меня, как удар.

– Насколько ты уверена, что твоя команда тебя найдет? – Мама наклонилась, поднимая нож. – Мы посреди пустыни, в глуши, под землей. Если они копнут в прошлом Малкольма, если они заберутся достаточно далеко в его историю, они поймут закономерность, но большинство людей не догадаются.

Дин. Майкл. Лия. Слоан.

– Я уверена, – сказала я. – Где бы мы ни были, они нас найдут.

Мама кивнула.

– Хорошо.

– Хорошо? – спросила я. О чем ты говоришь?

Она подошла ко мне.

– Нужно драться. Лаурель – просто ребенок, Кэсси. Она – это ты, она – это я, она – наша. Понимаешь?

Они могут заставить тебя сделать что угодно.

– Тебе придется убить меня. – Мамины слова рассекли меня, словно ножом – холодным и бескомпромиссным.

– Нет, – сказала я.

– Да. – Мама обошла меня, так же, как раньше ее альтер эго. – Ты должна драться, Кэсси. Одна из нас должна умереть.

– Нет. – Я покачала головой и отошла от нее – но я не могла отвести глаз от ножа.

Тебе больше не придется играть в эту игру. Обещание, которое я дала своей сестре, вернулось ко мне. Больше никогда. Тебе не придется быть Девятью.

– Возьми нож, Кэсси, – сказала мама. – Воспользуйся им.

«Сделай это сама, – подумала я. – Убей меня». Теперь я понимала, почему она спрашивает меня, насколько я уверена, что помощь придет. Если бы ты считала, что обрекаешь меня на жизнь Пифии, ты бы поступила со мной милосердно. Ты бы вонзила нож в мою грудь, чтобы спасти меня от собственной судьбы.

Но я сказала ей, что уверена.

Пронзительный крик рассек воздух. Лаурель теперь не молчала. Она не была бесстрастной и терпеливой. Она перестала быть Девятью.

Она просто ребенок. Он делает ей больно. Он убьет ее, если я не…

Нет.

– Да, – сказала мама, преодолевая пространство между нами. Она всегда точно знала, о чем я думаю. Она знала, как может знать только такой человек.

Как кто-то, кто любит меня – всегда и вечно.

– Сделай это, – настойчиво произнесла мама, вкладывая нож мне в руку. – Сделай это, дочка. Ты лучшее, что я когда-либо создала, – единственное хорошее, что я породила. Я не смогу быть рядом с Лаурель – теперь не смогу. – Она не плакала. Она не паниковала.

Она была уверена.

– Но ты сможешь, – продолжала она. – Ты сможешь дать ей любовь. Ты сможешь быть с ней рядом. Ты сможешь выбраться отсюда, и ты сможешь жить. А чтобы сделать это… – Она положила свою левую ладонь поверх моей правой, направив нож ей в грудь. – Тебе придется меня убить.

Мы танцуем в снегу. Я устроилась у нее на коленях. Поведение. Личность. Окружение.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я…

Она крепче сжала мою руку. Заслонив меня от взглядов Мастеров, она дернула меня к себе. Моя рука сжимает нож. Ее рука поверх моей. Я ощутила, как клинок вонзился ей в грудь. Она ахнула, кровь расплылась вокруг раны. Я хотела вытащить нож.

Но ради Лаурель не стала.

– Всегда и вечно, – прошептала я, держась за рукоять ножа. Держа свою мать. Она упала вперед, истекая кровью, и свет в ее глазах начал гаснуть.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я не отводила взгляд, не моргала – даже когда услышала, как с грохотом распахнулась дверь.

Даже когда услышала знакомый голос агента Бриггса:

– Стоять!

Мама не двигалась. Ее сердце не билось. Ее глаза – они не видели меня. Я вытащила нож из ее груди, и ее тело упало на землю. В зал вбегали агенты ФБР.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Тебя больше нет.

Глава 62

Какая-то часть меня осознавала, что вокруг стреляют. Какая-то часть меня осознавала, что кого-то арестовывают. Но стоя там с окровавленным ножом в руке, я не могла заставить себя поднять взгляд, я не могла смотреть.

Я могла смотреть только на тело.

Мамины рыжие волосы разметались вокруг нее – огненный ореол на фоне белого песка. Губы у нее были сухие, потрескавшиеся, глаза – невидящие.

– Брось нож! – Голос агента Стерлинг доносился будто издалека. – Отойди от девочки.

Я не сразу осознала, что она обращается не ко мне. Она не про мой нож. Я повернулась, заставляя себя поднять взгляд на трибуны.

На директора.

На Лаурель.

Он скорчился позади нее, держа нож у ее горла.

– Мы выйдем отсюда, – сказал он. – Или ей конец.

– Вы не убиваете детей. – Я не сразу осознала, что это я произнесла эти слова. Среди сотен жертв, которых мы идентифицировали как жертв Мастеров, не было ни одного ребенка. Когда Бо Донован провалил свое испытание, к его горлу не приставили нож.

Его оставили умирать в пустыне.

– Есть ритуалы, – сказала я. – Есть правила.

– И все же тебе ведь еще не восемнадцать, Кэсси? – Директор не отводил взгляда от своей дочери. – Я всегда считал, что суть правил в том, как мы их используем. Правда ведь, Вероника?

Агент Стерлинг посмотрела на своего отца, и на мгновение я увидела в ней девочку, которой она когда-то была. Ты им восхищалась. Ты уважала его. Ты вступила в ФБР ради него.

Она спустила курок.

Я услышала выстрел, но осознала, что означает этот звук, только когда увидела крошечное красное отверстие во лбу ее отца. Директор Стерлинг упал. Агенты бросились к Лаурель. Моя младшая сестра опустилась на колени и коснулась раны на лбу директора.

Она подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.

– Кровь принадлежит Пифии, – сказала она, и это прозвучало пугающе, почти мелодично. – Кровь принадлежит Девяти.

Глава 63

Врачи «Скорой», которые осмотрели Лаурель, настояли на том, чтобы осмотреть и меня. Я хотела сказать им, что кровь не моя, но не смогла выговорить ни слова.

Агент Стерлинг присела рядом со мной.

– Ты сильная. Ты справилась. Все это – не твоя вина.

Профайлер внутри меня знал, что эти слова – не только для меня. Я убила свою мать. Она убила своего отца.

Как человек может пережить такое?

– Каким бы трогательным ни был этот момент, – прервал мои мысли чей-то голос, – некоторым из нас пришлось обманывать, шантажировать федеральных агентов и/или непосредственно угрожать им, чтобы пройти за полицейское ограждение, и мы не из тех, кто хорошо умеет ждать.

Я подняла взгляд и увидела, что в метре от меня стоит Лия. К ней прижалась Слоан, в ее лице застыла ярость. Позади них стоял Майкл, и он крепко держал Дина. Все тело моего парня было напряжено.

«Майкл шантажировал агентов, – подумала я. – А ты, Дин, им угрожал. Непосредственно».

Дин всю жизнь тщательно контролировал эмоции, никогда не терял контроль, сопротивлялся даже малейшим проявлениям насилия. Просто по тому, как он стоял, как он поглощал меня взглядом, будто человек, умирающий от жажды в пустыне, который сомневается, не мираж ли перед ним, – тебе было все равно, что тебе придется сделать, кому ты сделаешь больно, кому ты будешь угрожать.

Ты был готов на все ради меня.

Я встала – ощутила, как дрожат ноги, – и Майкл отпустил Дина. Он подхватил меня, не дав мне упасть, и что-то внутри словно разбилось. Онемение, которое до этого сдавливало тело, отпустило, и внезапно я ощутила все – боль в горле, тень боли от яда и как Дин всем телом прижался ко мне.

Я ощущала нож в руке.

Я ощущала, как держала маму на руках, и видела ее смерть.

– Я убила ее. – Я уткнулась лицом в грудь Дина, слова вырывались изо рта, словно мне рвали зуб. – Дин, я…

– Ты не убийца. – Дин взял меня за подбородок, а другой рукой мягко провел по его изгибу. – Ты человек, который сочувствует каждой жертве. Ты несешь вес мира на своих плечах, а если тебе дать выбор – если тебе решать, кто будет рисковать жизнью, ты или кто-то другой, ты бы сказала Мастерам забрать тебя. – Голос Дина звучал хрипло. Его темные глаза всматривались в мои. – Вот чего Мастера никогда не понимали. Ты бы пришла к ним добровольно, зная, что не выйдешь, и не только ради меня, Майкла, Лии или Слоан – ради любого человека. Потому что это ты, Кэсси. С тех пор как ты вошла в мамину гримерную, с тех пор как тебе было двенадцать лет, какая-то часть тебя считает, что это твоя вина – что это должна была быть ты.

Я попыталась отстраниться, но он удержал меня.

– Ты искала – и искала, и искала – какой-то способ все исправить. Ты не убийца, Кэсси. Ты наконец-то приняла, что иногда самую большую жертву приносит не тот, кто отдает свою жизнь. – Он наклонил голову, уткнувшись своим лбом в мой. – Иногда самое трудное – быть тем, кто остался жить.

Меня трясло. Дрожащими руками я касалась его груди, шеи, его лица, как будто, ощупывая его, чувствуя его тело подушечками пальцев, я могу сделать его слова правдой.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Я услышала всхлипы прежде, чем поняла, что плачу. Я вцепилась в его затылок, в его футболку, его плечи, словно цепляясь за соломинку.

– Я люблю тебя. – Дин озвучил то, что я думала. – Сегодня, завтра, перепачканную кровью, просыпающуюся с криком от ночного кошмара – я люблю тебя, Кэсси, и я здесь, и я никуда не уйду.

– Мы все здесь, – тихо сказала Слоан. Я достаточно хорошо знала ее, чтобы понять – она не может понять, хотим ли мы ее слышать или это наш личный момент.

Но ты не можешь оставаться в стороне.

– Ты не одна, – сказала Слоан. – И я не собираюсь спрашивать, подходящий ли сейчас момент для объятий, потому что я подсчитала, что с учетом допустимой погрешности сейчас как раз он.

Майкл ничего не сказал, просто обнял меня следом за Слоан.

Лия взглянула на меня, изогнув бровь.

– Я не плакала, когда ты пропала, – сообщила она. – Я ничего не ломала. Я не чувствовала себя так, будто меня посадили в яму.

Впервые за все время я поняла по голосу Лии, что она врет.

– Как вы меня нашли? – Я дала Лии возможность сменить тему.

– Не мы, – сказала Слоан. – Селин.

Селин? Я оглянулась и увидела, что она стоит за полицейским ограждением, наблюдая за нами, и легкий ветерок треплет ее волосы.

– Фотография, – сообщила агент Стерлинг. – На которой были твоя мама и Лаурель. – Моя младшая сестра спала у нее за спиной, свернувшись на заднем сиденье «Скорой».

– А что на ней? – спросила я.

– Селин заметила сходство между тобой и твоей матерью, между твоей матерью и Лаурель и между Лаурель, – лицо агента Стерлинг дрогнуло, – и мной.

Я вспомнила, как директор Стерлинг упомянул, что некоторые привилегии – например, возможность пытать Пифию – достаются лишь действующим членам секты, в то время как другие доступны и Мастерам, кто уже передал свое место за столом последователям.

Ты держал нож у моего горла. А другой рукой ты нежно гладил мое лицо.

Последние несколько месяцев я отгоняла мысли о том, как была зачата Лаурель.

– Она не просто моя сестра. – Я посмотрела в глаза агенту Стерлинг. – Она и ваша сестра.

– Мы выследили директора. – Агент Бриггс встал рядом с агентом Стерлинг, так же близко, как Дин – ко мне. – А он привел нас к тебе.

Несколько долгих секунд наши наставники из ФБР просто стояли молча. Стерлинг смотрела вперед. Я ожидала, что она снова превратится в агента Веронику Стерлинг, отойдет от Бриггса, упомянет, что отец манипулировал ими – ими обоими – многие годы.

Но вместо этого Стерлинг сбросила маску невозмутимости. Она прислонилась к Бриггсу. И он обнял ее.

«Мы одно и то же, – подумала я, глядя на Стерлинг. – Теперь – более, чем когда-либо». Лаурель была связана с агентом Стерлинг так же, как и со мной – как было связано с нами и все, что произошло в подземелье Мастеров. Все, что я сделала. Теперь нам с этим жить.

– Идем, – сказал Дин, легонько коснувшись губами моего виска. – Пора домой.

Три недели спустя

Я похоронила маму – во второй раз – в Колорадо. На этот раз похороны были настоящими. На этот раз в гробу лежало ее тело. И на этот раз меня окружала не только семья, которую я обрела в программе обучения прирожденных.

Семья отца тоже была здесь. Тети, дяди, двоюродные братья и сестры. Мой отец. Бабушка.

Я рассказала им часть правды – что я работаю на ФБР, что мама погибла от руки тех же людей, которые убили мою кузину Кейт, и что Лаурель – моя сестра.

«Она – это ты, она – это я, она – наша». Мамины слова не покидали мои мысли все эти дни, пока мы доводили до конца дело Мастеров.

ФБР той ночью идентифицировало и нейтрализовало девятерых убийц – семерых Мастеров, одного ученика и человека, который был рожден править над ними. Шесть убийц под арестом, трое – Малкольм Лоуэлл, директор Стерлинг и ассистент профессора Джеффри – мертвы. ФБР пока что держало дело в тайне, но скоро о нем неизбежно заговорят.

А Лаурель было нужно то, что я одна не могла ей дать.

– Ты вернешься домой со мной, – провозгласила бабушка, поднимая мою младшую сестру на руки, будто та ничего не весила. – Мы сделаем печенье. А ты! – Она ткнула пальцем в Майкла. – Ты нам поможешь.

Майкл улыбнулся.

– Так точно, есть, сэр.

Бабушка прищурилась.

– Я слышала, у тебя проблемы с поцелуями, – сказала она, сделав такой вывод из моего нежелания обсуждать свои отношения с ней несколько месяцев назад. – Если будешь хорошо себя вести, я тебе кое-что подскажу.

Дин едва не подавился, пытаясь изобразить невозмутимость. Это была бабушка во всей своей красе – одновременно главнокомандующая и матушка-наседка. Именно к ней я возвращалась домой – а не к отцу, который был не способен посмотреть мне в глаза.

Наблюдая за тем, как бабушка ставила Майкла на место, Джуд слегка улыбнулся.

– Твоя бабушка, – спросил он, – она не замужем?

Один за другим остальные расходились, оставив меня у могилы матери. Психотерапевт, которого прислало ФБР, сказал мне, что у меня будут хорошие дни и плохие. Иногда их будет сложно отличить.

Не знаю, сколько я там простояла, прежде чем услышала шаги за спиной. Я повернулась и увидела агента Бриггса. Он выглядел так же, как в день нашей первой встречи, в день, когда он бросил мне вызов и использовал дело моей матери, чтобы заставить меня встретиться с ним.

– Директор, – поприветствовала я его.

– Ты уверена, – спросил директор ФБР Бриггс, – что хочешь именно этого?

Я хотела вернуться в наш дом в Куантико, словно ничего и не было. Я хотела спасать людей. Я хотела работать втайне, так же как мы делали все это время.

Но люди не всегда получают то, что хотят.

– Мне нужно быть здесь. Если кто-то и может дать Лаурель нормальное детство, то это моя бабушка. А я не могу ее бросить – после всего, что случилось.

Бриггс несколько секунд рассматривал меня.

– А что, если тебе и не придется?

Я ждала, зная, что он не из тех, кто может долго держать паузу.

– В Денвере есть местное отделение ФБР, – сообщил он. – И я слышал, что Майкл приобрел внушительных размеров дом почти что по соседству с твоей бабушкой. Дин и Слоан тоже в деле. Селин Делакруа приняла вызов. Лия рассчитывает на повышение зарплаты.

– Нам же не платят, – отметила я.

Директор Бриггс пожал плечами:

– Теперь платят. У нас есть группа, которая занимается поимкой оставшихся на свободе бывших Мастеров. Директор службы национальной безопасности предпочел бы держать подростков, которые у нас работают, подальше от этой истории, учитывая, какое внимание, скорее всего, привлечет это дело. Но вы уже совершеннолетние и есть другие дела…

Другие жертвы, другие убийцы.

– А что агент Стерлинг? – спросила я.

Бриггс печально улыбнулся.

– Я сделал ей предложение. Она ответила мне отказом – говорит что-то вроде того, что мы этот путь уже пробовали. – Выражение его лица напомнило мне о том, как он любит выигрывать. Он не согласится уступить без борьбы. – Она запросила перевод в местное отделение в Денвере, – добавил Бриггс. – Я слышал, Джуд тоже планирует переехать.

Когда я решила не возвращаться в Куантико, то думала, что теряю все. Но я должна была помнить: дом – это не место.

– Мы можем поступить в колледж, – сказала я, думая об остальных. – Получить образование, потом пойти в Академию ФБР в Куантико. Сделать все как положено.

– Но… – подсказал Бриггс.

Но мы никогда не станем нормальными. Не нам делать все как положено.

– Я думаю, – сказала я, немного помолчав, – Селин более чем хорошо проявила себя в этом деле. Должны быть и другие.

Другие подростки с невероятным даром. Растерянные и бездомные, с призраками за спиной и огромным потенциалом.

– Другие прирожденные, – добавил Бриггс, – которые продолжат программу.

Когда я услышала эти слова, что-то словно ожило внутри меня – искра, чувство цели, пламя. Позволяя себе проникнуться им, я посмотрела ему в глаза и кивнула.

Новый директор ФБР медленно улыбнулся.

Игра продолжается.

Дэвид Хэндлер Человек, который умер смеясь

Диане, которая просит, чтобы все хорошо закончилось

Ночью и днем есть только ты,

Единственный мой, под луной и под солнцем.

Из песни Коула Портера

Знаете, я тут думал про этот «розовый бутон»^[74], про который вы пытаетесь разузнать. Может, это что-то, что он потерял.

Мистер Бернстайн — репортеру,

фильм «Гражданин Кейн»

ГЛАВА 1

Мне снилась Мерили, когда зазвонил телефон. Сон я не запомнил, но лицо горело, и было трудно дышать. Лулу опять устроилась спать у меня на голове — она завела себе такую привычку, когда домовладелец убавил отопление. Я спихнул ее и попытался сфокусировать взгляд на часах возле кровати. Это далось мне с трудом. Я пил бойлермейкеры^[75] в «Даблин-Хаус» до половины третьего, а с тех пор прошло… ровно девять минут.

Я снял трубку. Голос на том конце был хрипловатый, с бруклинским выговором. Неужели Единственный?

— Ты круто пишешь, приятель. Очень круто.

Я прокашлялся.

— Вы что, прочли мою книгу?

— Мои ребята читали. Она произвела на них впечатление. Говорят, динамичная и, как там это, актуальная.

— «Ньюсуик» тоже так считает. Это фраза из их рецензии на задней стороне обложки.

— Нам надо поговорить, приятель.

— Охотно. Вот когда прочтете, тогда и поговорим. И больше никогда не звоните мне посреди ночи. Это невежливо.

— Слушай, ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь? Я — Санни Дэй! Ты кем себя возомнил — мной?

Я повесил трубку и нырнул обратно под одеяло и Лулу. У меня не так-то много в жизни осталось — только Лулу и моя гордость. Уснул я мгновенно.

В следующий раз я проснулся оттого, что в дверь громко и настойчиво колотили. Сначала показалось, что это стук в висках, но звук шел от двери. Лулу залаяла. Я попытался ее заткнуть — для практически безногого существа лай у нее просто оглушительный, — но она спрыгнула с кровати и вразвалку направилась к двери, не переставая лаять. Я снова всмотрелся в часы. Еще и девяти утра не было.

— Кто там?

— Санни Дэй! — послышалось из-за двери.

Я откопал в куче одежды на стуле шелковый халат.

— Как вам удалось проникнуть в здание?

— Вик умеет обращаться с замками!

— Кто такой Вик?

— Давай, Стюарт, открывай уже!

Я открыл, и за дверью действительно оказался Санни Дэй. Очень странное ощущение — увидеть вживую человека, знакомого еще с детсадовского возраста. Он выглядел в точности как на экране, только как бы усиленный — еще меньше ростом, еще толще, морщины на лбу глубже, черные брови гуще, нос больше. Санни уже перевалило за шестьдесят, но волосы он по-прежнему зачесывал назад и красил в черный цвет. Похоже, волосы на груди он тоже красил, в чем можно было убедиться воочию благодаря распахнутой шубе и расстегнутой до пупа красной шелковой рубашке. Загорелый и бодрый, он явно недавно побрился и пах одеколоном и тальком. Он протянул ухоженную руку. Я ее пожал. Рукопожатие оказалось чертовски крепкое, не то что у меня.

За его спиной возвышался блондин лет сорока в коротком приталенном пальто, с пробивающейся лысиной и длинным шрамом на подбородке. Ростом, наверное, метра два и весом за сотню килограммов.

— Это Вик Эрли, — сказал Санни.

Вик сухо кивнул.

— Вы вообще спите когда-нибудь? — поинтересовался я, стоя в дверях и дрожа от холода.

— Может, впустишь? — спросил Санни.

Я впустил их в квартиру, и в моей крошечной гостиной сразу стало очень тесно. Лулу залилась яростным лаем и тут же спряталась под письменный стол.

— Ну ты молодец, Лулу, — сказал я ей.

Санни окинул взглядом скудную меблировку, ворохи газет, пыль, пивные бутылки, раковину со стопкой грязных тарелок и капающим краном, видневшуюся в проеме двери.

— Что здесь у нас, сцена «бедность не порок»?

Вик засмеялся.

Я пошел в кухню, разболтал в стакане с холодной водой две ложки растворимого кофе с горкой и влил в себя вместе с тремя таблетками обезболивающего. Потом я бодро улыбнулся.

— Начинайте день с плотного завтрака.

Санни оскалился в ответ, откопал в кармане коробочку мятных драже «Сен-сен» и сунул два в рот.

— Одевайся, — скомандовал он. — Вылетаем через час.

— Куца вылетаем?

— В Лос-Анджелес. У меня в поместье отдельный гостевой домик, живи там сколько хочешь.

— Погодите-ка…

— Ив темпе, а то…

— Стоп! О чем вообще разговор?

— Я тебя выбрал, — сказал он. — Ты подходишь.

Я плюхнулся на тахту и потер глаза.

— Сказал своим ребятам, они все сделают. Какие условия ты хочешь — такие и получишь. Дело сделано.

— По-моему, вы не поняли, — медленно произнес я. — Ничего не сделано. Я возьмусь за вашу книгу, если решу, что мне это интересно, а я пока не решил.

— Ну что я тебе говорил, Вик? — заулыбался Санни. — Ты парень дерзкий. И талантливый. И круто пишешь.

— Да неужели.

— Ужели. После того, как мы вчера поговорили, я взялся за твою книжку. Извини. Не привык работать с нью-йоркскими умниками. Вечно забываю, что вы, ребята, такие… как это сказать? Чувствительные. Ну, в общем, я всю ночь читал. Даже спать не хотелось, так меня захватило. Я с тобой не согласен, конечно, — ну то есть с выводами в конце. Но это ничего. Главное, что история интересная, и у тебя есть стиль, а не просто умные слова.

Даже и добавить нечего.

— Не пробовал продать права на экранизацию? Роль отца классная. Я б ее круто сыграл.

— «Орион» предлагал ее Полу Ньюмену.

— Ну, он тоже кое-что умеет, — весело отозвался Санни.

Вик засмеялся. Ему явно платили в том числе и за это.

— Надо нам с тобой как-нибудь поболтать о литературе, приятель. Я же бросил пить, времени теперь полно. Ты бегать любишь? Мы с Виком каждое утро пять миль пробегаем. Сегодня утром уже пробежались по Центральному парку. Вик когда-то играл в нападении за «Брюинс»^[76].

Вик бесстрастно смотрел на меня сверху вниз, но я не трусил, твердо зная, что в честной драке продержусь против него не меньше двух десятых секунды.

Я повернулся к Санни.

— Мы можем поговорить наедине?

Он подергал золотую цепочку, затерявшуюся в зарослях на груди.

— Вик, подожди в лимузине.

Вик вышел. Лулу опять лихорадочно залаяла, не покидая своего убежища под столом.

Санни расчистил место на диванчике и уселся.

— Тебя как лучше называть? Стю?

— Хоги.

— Как Кармайкл?^[77]

— Как сэндвич^[78].

Он подозрительно прищурился.

— Шутишь?

— Нет.

— Тогда ладно. Никогда не шути с шутниками. Знаешь почему?

— Нет.

— Мы легкоранимые. В душе. Что тебя тревожит, Хоги? Что не так с моим предложением?

— Все так. Просто это как-то внезапно. Мне надо решить, действительно ли я хочу за это браться.

— А чем ты сейчас занят?

— В профессиональном смысле почти ничем. Но придется на несколько месяцев уехать из города, и…

— У тебя туг девушка?

— Сейчас нет.

— Ты, говорят, был женат на Мерили Нэш.

— Да.

Он покачал головой.

— Это тяжело, я знаю. У меня за спиной два распавшихся брака. В глубине души всегда считаешь, что сам виноват.

— Я сам виноват.

— Не будь так строг к себе, парень. Мне врачи в Бетти-Фордовском центре^[79] сказали очень важную вещь, я ее накрепко запомнил: вину признай, а стыдом себя не терзай.

— Вам, небось, и футболки с таким слоганом выдавали?

— А ты мрачный.

— А вы наблюдательный.

— Ты слишком молод, чтобы быть таким мрачным. Придется тобой заняться. Я, знаешь ли, и сам одно время был такой вот кислый, но теперь у меня гораздо более позитивное отношение к жизни.

— Насчет вашей книги…

— Ну?

— Почему вы решили ее написать?

— Хочется облегчить душу.

— Расскажете правду?

— А как же иначе-то, приятель. Готов выложить все как на духу. Правда прежде всего, если тебя именно это беспокоит. Я весь твой на столько, на сколько понадобится. — Он вскочил на ноги, зашел в кухню, потыкал пальцем посуду в раковине и вернулся обратно. — Это часть процесса моего исцеления, понимаешь? Для меня это очень важно. Нет, я тебе голову морочить не буду — мою карьеру не мешало бы встряхнуть. Мне нужна известность. И бабки. Но это все вторично, главное — правдивый рассказ.

— Моя агентесса сказала, что вы никак не можете найти подходящего писателя. Почему?

— Потому что все эти голливудские ребята, которые пишут про шоу-бизнес, — лживые ублюдки. Их интересуют только всякие гадости, негатив. Печатают вранье, а все, кто читает этот мусор, принимают его за чистую монету. И еще надеются, что я буду с ними сотрудничать. Они просто продажные твари, которые прикрываются конституционным правом на свободу слова. Ты-то настоящий писатель. Ты пытаешься докопаться, чем человек дышит. Вот это мне и нужно.

— А другие источники использовать планируете?

— Это какие?

— Я смогу поговорить с вашим бывшим партнером?

Стоило мне упомянуть Гейба Найта, как Санни напрягся. Секунду он помолчал, потом выпятил нижнюю губу, словно ребенок, — его фирменное выражение лица — и сказал:

— К Гейбу не суйся. Это единственное незыблемое правило. Услышу, что ты хоть раз с ним разговаривал, — сразу уволю.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы он имел к этому отношение, — отрезал он, багровея.

— Но вы расскажете, почему вы разошлись?

— Расскажу. А со всеми остальными можешь разговаривать. Спрашивай у них что хочешь. Конни, моя первая жена, — мы с ней дружим последнее время. Вик — он был рядом со мной в самые трудные годы. Мой юрист. Ванда. Можешь поговорить с Трейси, если найдешь ее. Последнее, что я о ней слышал, — она в Тунисе, живет с каким-то принцем.

— Закончила карьеру в шоу-бизнесе?

— Сиськи обвисли, так что закончила.

Санни сделал паузу, ожидая, что я засмеюсь. Он не сомневался, что я засмеюсь, — тридцать лет успешной карьеры комика выработали у него такую привычку. Но меня всегда трудно было рассмешить. Это, видимо, немного огорошило Санни, и он переключился на серьезный тон.

— Эта баба меня едва не добила. Я ее любил, все для нее делал. Такая красивая, такая лапочка, всю душу ей отдал. А она в один прекрасный день собрала вещички и свалила без предупреждения. Сказала, хочет найти себя. — Он тяжело вздохнул — ему явно было больно об этом вспоминать, — но тут же заговорщицки подмигнул в стиле «между нами, мальчиками». — Да чего там искать-то? — Он огляделся. — Господи, ну и убожество. Прямо как в родном районе. Штукатурка сыплется, отопления нет. — Он кивнул в сторону кухни. — Тараканы?

— Спасибо, у меня уже есть.

— Очень смешно, — сказал он, не улыбнувшись. — И тебе нравится тут жить?

— Ну, настолько, насколько мне вообще нравится жить.

— Это что, нью-йоркское умничанье?

— Самое что ни на есть.

— Ну так что, возьмешься за мою книгу?

— Боюсь, мы не сработаемся.

Санни нахмурился.

— А какое это имеет значение?

— Нам же придется много времени проводить вместе. Мы будем как…

Он помрачнел.

— Как партнеры?

— Да.

— Послушай, приятель. Я по поводу людей решения принимаю мгновенно. Всегда так делал. Иногда сам потом жалел, но стар я уже меняться. Ты мне нравишься. По-моему, ты талантливый. Думаю, мы сработаемся. Понимаешь? Так что кидай свое барахло в чемодан. Самолет вылетает через…

В висках у меня стучало.

— Мне надо все обдумать. Если надумаю, свяжусь с вами через неделю. Мне тут надо разобраться кое с какими делами, найти передержку для Лулу.

— Бери собаку с собой. У меня полно места.

— Правда?

— Ну да.

— По-моему, вы ей не нравитесь.

Лулу все еще сидела под столом.

— Чепуха. Дети и собаки меня обожают. Знаешь почему? Потому что я чистая душа, как и они. Только критики меня ненавидят, да и хрен с ними. Обязательства у меня перед зрителями. Моими зрителями. Ты играешь, Хоги?

— Играю.

— Давай так. Если Лулу меня полюбит, ты возьмешься за мою книгу. Идет?

— Лулу меня никогда еще не подводила. Если она согласна, то я готов. Идет.

Санни ухмыльнулся.

— Вот это по-нашему. — Он щелкнул пальцами. — Дай мне что-нибудь вкусненькое.

Я достал из шкафчика собачье печенье. Санни сунул его в рот так, что половина высовывалась наружу. Потом он подошел к столу и опустился на четвереньки перед Лулу. Она снова залаяла.

— Ну-ка поцелуй Санни, Лулу, — засюсюкал он. — Чмоки-чмоки! — И пополз к ней с торчащим изо рта собачьим печеньем, точно как в первом цветном фильме Найта и Дэя про цирк, «Большая арена», где он пытался таким образом укротить льва.

Я глазам своим не верил. Санни Дэй, Единственный Санни Дэй ползал по ковру в моей гостиной и пытался накормить мою собаку изо рта в рот. И что самое удивительное, у него получалось. Лулу перестала лаять и завиляла хвостом. Когда Санни подобрался к ней вплотную, она потянула за печенье, но Санни не отдавал, поддразнивая. Она игриво гавкнула на него. Он гавкнул в ответ.

— Знаешь, проговорил он уголком рта, — изо рта у нее пахнет как-то…

— У нее своеобразные предпочтения в еде.

Лулу еще раз куснула печенье. На этот раз Санни позволил ей его забрать. Она удовлетворенно растянулась на полу, жуя печенье. Санни ее погладил. Лулу застучала хвостом об пол.

Санни встал, отряхнул пыль с брюк и победно ухмыльнулся.

— Ну, как тебе? Мы уже опаздываем на самолет!

Вы, возможно, обо мне слышали еще до того, как я связался с Санни. Когда-то я был литературной сенсацией. «Нью-Йорк таймс» в своей рецензии на мой первый роман, «Наше семейное дело», сказала, что я «первый важный новый голос литературы восьмидесятых». Мне вручали премии. Я выступал на литературных мероприятиях. Я был в центре внимания. Журнал «Эсквайр» хотел знать, какое мороженое я люблю (лакричное, и его чертовски трудно найти). «Вэнити фэйр» интересовался, кто мой любимый актер (то ли Роберт Митчем, то ли Мо Ховард, я так и не решил). «Джентльменс куотерли» восхищался моим «непринужденным стилем» и хотел знать, как я одеваюсь за работой (замшевая рубашка «Орвис», джинсы и унты). На какое-то время я стал знаменит, как Джон Ирвинг, только он меньше ростом и все еще пишет.

А может, вы обо мне слышали из-за Мерили. Наш союз был заключен не столько на небесах, сколько в колонке светских сплетен Лиз Смит. Лиз решила, что мы идеально друг другу подходим. Возможно, она была права: с одной стороны Мерили Нэш, очаровательная, серьезная и сексапильная звезда очередной постановки Джо Паппа^[80], завоевавшей «Тони»^[81], а с другой я — высокий, элегантный и, как вы помните, первый важный новый голос литературы восьмидесятых. Медовый месяц мы провели в Лондоне, потом отправились в Париж и объехали большую часть Италии. Вернувшись в Нью-Йорк, мы купили великолепную квартиру в стиле ар-деко на Сентрал-Парк-Уэст. Я отрастил тонкие усики, купил смокинг от «Брукс Бразерс» и приобрел привычку укладывать волосы бриолином. Она носила белую шелковую головную повязку, которую стали копировать все подряд. Мы появлялись на всех премьерах, открытиях новых танцклубов, выставок и ресторанов в городе. Мы снялись в новом клипе Мика Джаггера (сыграли там парочку, которую он везет сквозь ад). Мы купили красный «ягуар» модели XK 150 1958 года, чтобы кататься на нем в Хэмптоне, и щенка бассет-хаунда, которого назвали Лулу. Лулу ходила с нами повсюду. В ресторане «У Элейн»^[82] для нее держали отдельную миску для воды.

Свою старую квартиру с вечными сквозняками на пятом этаже в доме без лифта на Западной Девяносто третьей я оставил в качестве офиса и поставил там текстовый процессор^[83] и личную копировальную машину. Я ходил туда каждое утро работать над второй книгой, вот только никакой книги не было. Это называют творческим тупиком, но мне даже в тупик не с чем было заходить. Лишь пустота внутри и страх, что я разучился делать то единственное, что умел. Как будто все пересохло. У меня просто не вставал — на книгу и, как вскоре оказалось, на Мерили тоже. Эту мою маленькую проблему Мерили встретила, так сказать, лицом к лицу, со всем терпением, сочувствием и тактом. Так уж она устроена. Но через полтора года ее все же достало.

Я переехал обратно в офис, оставив себе усы и Лулу. Все остальное осталось у Мерили. Мне позвонила ее подружка-танцовщица и прозрачно намекнула, что неравнодушна. Тогда-то и выяснилось, что не встает у меня не только на Мерили. Друзья-приятели с коктейльных вечеринок быстро рассеялись. Немногих настоящих друзей я достал своей привычкой заявляться в гости без приглашения, выпивать весь алкоголь в доме и отрубаться. Аванс на вторую книгу растаял. В «Клубе Ракетки»^[84] не приняли мой чек ввиду недостатка средств на счету. Через несколько недель после окончательного оформления развода Мерили вышла замуж за новомодного драматурга из Джорджии, Зака как-его-там. Я прочел об этом в колонке Лиз Смит.

Потрясающе, как быстро жизнь может превратиться в дерьмо.

Я уже три месяца не платил за квартиру, и все шло к тому, что до очередного чека с гонораром мне пришлось бы переселиться в магазинную тележку в Риверсайд-парке. Дела шли совсем паршиво, но тут позвонила агентесса с предложением помочь Санни Дэю, Единственному, написать мемуары.

— Да кому сейчас интересен Санни Дэй? — удивился я.

— Его издатель считает, что много кому, дорогой мой, — ответила она. — Он получит за мемуары миллион триста тысяч.

— Хм.

— А литнегр — сто пятьдесят тысяч плюс треть авторского гонорара.

— Хм-м-м….

Санни Дэя я знал только по фильмам. Ну или из газет — а это, конечно, не обязательно правда. В детстве мне казалось, что он самый смешной человек в Америке. Я вырос на их с Гейбом Найтом фильмах. Найт и Дэй. Критики их никогда особо не жаловали. В конце концов, они все время снимали практически одну и ту же незамысловатую историю о том, как простой парень добился успеха, с задорной версией песни Коула Портера «Ночь и день»^[85] в качестве главной музыкальной темы. Но кого это волновало? Уж точно не меня. Фильмы-то были смешные. Тогда Санни любили все, особенно дети. Он сам был как ребенок, нахальный пухлый уличный мальчишка из Бруклина — заводной, с кучей планов и идей и совершенно невоспитанный. В мире взрослых, в приличном обществе ему места не было. В обществе Санни оказывался благодаря Гейбу. Гейб был звездой футбола в «Первом парне университета» и лыжным инструктором в «Горном курорте». Он пел и покорял сердца девушек. А над Санни смеялись. Все, что делал Санни, было смешно — то, как он, разволновавшись, тыкал собеседника в грудь указательным пальцем, то, как он всхрапывал в раздражении или начинал икать, когда нервничал. Разве можно забыть неуклюжего Санни в «Горном курорте», когда он свернул не туда и его вынесло на сложный склон? Или влюбленного Санни на «свидании вслепую» с Джой Лэнсинг^[86] в «Продавцах содовой», где он пытался демонстрировать светские манеры?

В пятидесятые не было кинозвезд популярнее Найта и Дэя. Их фильмы приносили миллионы. У них было собственное телешоу на Си-би-эс. В лучших ночных клубах и в Лас-Вегасе они, полноправные члены «Крысиной стаи»^[87], были гвоздем программы. Они достигли вершины успеха, но вся слава доставалась Санни. Санни затмил всех. Милтона Берла называли Дядюшка Милти, Джеки Глисона — Большой Человек^[88]. Санни Дэя называли Единственный. А Гейб Найт был обычный симпатичный парень на амплуа простака в комическом дуэте, которому очень повезло — ну или так все думали.

— И вот что круче всего, — сказала агент. — Он обещал рассказать, из-за чего случилась Та Самая Драка.

Найт и Дэй разошлись в 1958 году. Их драка — ее так и называли, Та Самая Драка — стала, наверное, самой знаменитой в истории шоу-бизнеса. Все произошло в ресторане «Чейсенс» на глазах у половины кинозвезд и воротил Голливуда. Санни и Гейба пришлось растаскивать по сторонам, но они успели расквасить друг другу физиономии в кровь. На следующий день они разошлись и больше никогда нигде вместе не появлялись. Двадцать пять лет спустя Джерри Льюис^[89] пытался свести их вместе на своем телемарафоне, но Санни отказался.

Обычно, когда дело касается знаменитостей, никаких секретов не существует. Мне ли не знать, сам был знаменитостью. Но почему на самом деле разругались Найт и Дэй, не знал никто. Оба молчали. Возможно, кто-то из близких и был в курсе, но тоже держал рот на замке. Это, конечно, не самый важный секрет на свете, не то что имя настоящего убийцы Кеннеди или состав крема «Олэй». Но многим до сих пор было любопытно.

Особенно если вспомнить о том, что происходило с ними дальше. Гейб всех удивил, доказав, что все эти годы он был не просто приложением к Санни. Он сыграл главную роль в бродвейском мюзикле. Записал несколько альбомов легкой музыки, и эти альбомы стали платиновыми.Спродюсировал комедийный телесериал, в котором сыграл главную роль — «Шоу Гейба Найта», — и этот сериал довольно долго не сходил с экранов. Гейб играл там замотанного жизнью фотографа из маленького городка с женой, двумя детьми и ручным слоном по имени Роланд. В конечном счете Гейб стал настоящим джентльменом с Беверли-Хиллс — благополучным, представительным и популярным, настолько, что проводил в Палм-Спрингс собственный теннисный турнир для знаменитостей. Его наперебой приглашали на крупные мероприятия по сбору средств на благотворительность и политику. А недавно президент предложил его кандидатуру на пост посла США во Франции. Посол Гэбриел Найт. Вполне подходящая кандидатура, раз уж французы строят у себя собственный Диснейленд — хотя лично я развил бы тему до конца и послал туда Аннетт^[90].

Скорее всего, именно выдвижение Гейба на государственный пост — об этом писали и говорили повсюду — подогрело интерес издателей к книге Санни Дэя. Санни ведь после Той Самой Драки двигался в прямо противоположном направлении.

Он стал, как говорил Ленни Брюс, «человеком, превратившим клоунаду в ад». Санни снял несколько собственных фильмов, начиная с «Парня в сером фланелевом костюме», — он в этих фильмах был и сценаристом, и режиссером, и главной звездой. Он даже пел. Причем ужасно. Все его фильмы провалились, и не только потому, что они были плохие — а это было очевидно даже самым ярым его поклонникам, — а потому, что он утратил то обаяние простодушия и наивности, за которое его так любили. Он не хотел больше быть Растяпой Санни — ему захотелось стать Красавчиком Санни, с голливудским загаром, маникюром и модной одеждой. Ему хотелось, чтобы девушка наконец досталась ему. Этого требовало его самолюбие. Конец его кинодеятельности положила грандиозная комическая история про мафию, «Мойдер Инкорпорейтед» — к этому фильму он написал сценарий, выступил в качестве режиссера и сыграл пять ролей. Я «Мойдер Инкорпорейтед» не смотрел. Как и большинство американцев, я к тому времени перестал ходить на фильмы Санни Дэя.

С ним больше никто не хотел работать. Он вечно наглел и создавал всем проблемы. Санни запустил собственное эстрадное телешоу, но оно продержалось в эфире недолго. Потом вел ток-шоу, которое транслировалось на несколько телеканалов, но оказалось еще менее успешным. Какое-то время он регулярно снимался в «Голливудских клетках»^[91], всегда с большой сигарой в зубах и нахальной ухмылкой. Он появился в «Посмеемся»^[92] в костюме Спэнки Макфарленда^[93]. Выступал с сольной программой в Лас-Вегасе. При этом он становился все более отвратительным. Как-то в Вегасе он соскочил со сцены и ударил какого-то типа, который на него шикал. Дело удалось замять. В другой раз кто-то поставил машину на его место на парковке перед зданием телестудии, и Санни разрядил в нее свой револьвер. Он стал знаменитостью в плохом смысле слова, из тех, кто считает, что им все позволено. Он постоянно скандалил с журналистами, а те в отместку смаковали подробности его бурной личной жизни. В середине шестидесятых Санни развелся с первой женой, актрисой Конни Морган, чтобы жениться на Трейси Сен-Клер, юной старлетке, которой едва исполнилось восемнадцать. Вскоре она превратилась в кинозвезду мирового масштаба — и тут же бросила Санни. Дальше про Санни писали в основном в связи с его дочерью Вандой — моделью, актрисой и немного певицей (ее версия «Ночи и дня» в стиле босса-нова стала хитом). Ванда снялась обнаженной в фильме Роже Вадима и в фотосессии для журнала «Плейбой». В интервью для «Энкуайрер» Санни назвал ее шлюхой, потом стал это опровергать, подал в суд на журнал и проиграл. Потом Ванда в телепрограмме «Сегодня» сказала всей Америке, что больше сотни раз принимала ЛСД. Она вышла замуж за рок-звезду, сделала татуировку на лодыжке, потом стала жить с членом «Черных пантер»^[94]. Ванда была буйная и безумная особа. Я не шучу насчет «безумная». Пару раз она пыталась покончить с собой. К тому времени, как мне позвонила агентесса, про Ванду уже несколько лет ничего не было слышно. Да и самого Санни вспоминали все реже и реже — так, звали иногда в «прожарку»^[95] знаменитостей, — но все изменилось несколько месяцев назад, когда стало известно, что он лег в Бетти-Фордовский центр. Как выяснилось, он много лет пил и глотал всевозможные таблетки. И вот теперь собрался привести свою жизнь в порядок.

— Говорят, он всерьез взял себя в руки, — уверила меня агентесса. — Вроде бы стал другим человеком.

— Думаешь, он решил насолить Гейбу?

Она многозначительно хмыкнула.

— Думаю, это вполне вероятная версия.

— И он расскажет всю правду про их драку?

— У него это в контракте на книгу прописано. Слушай, Дэй сейчас вообще никому не нужен. А с честной книгой он вернется в обойму — Карсону попадет, к Донахью^[96]. Вон, посмотри, как у Сида Сизара неплохо вышло^[97]. Даже видеокассету с программой домашних тренировок выпустил. Ну что, Хоги? Сказать им, что ты заинтересован?

— А почему ты про меня-то вспомнила?

— Он хочет серьезного и незаурядного автора.

— Вот я и спрашиваю, почему ты про меня-то вспомнила?

— Да брось, Хоги. Хочешь с ним встретиться?

— Не стоит. Ну какой из меня литературный негр?

— Опыта у тебя нет, но может быть, эта работа как раз и поможет тебе снова начать писать. Выберешься из дома, займешься делом. И работа не пыльная. Просто пару месяцев посидишь возле его бассейна с магнитофоном. Можно даже имя твое не упоминать. Ну, что скажешь?

Я все еще сомневался. Санни Дэй хотел добиться сочувствия и понимания американцев. Он хотел, чтобы его снова полюбили. Я не был уверен, что хочу ему в этом помогать. Мне он казался самой настоящей свиньей. Плюс мне не очень-то хотелось становиться литнегром. Что бы там ни писали на книжных суперобложках, не бывает никаких честных мемуаров. Есть только то, что запомнила о своей жизни знаменитость, а память не то чтобы лжет, но она ограждает и защищает человека от мучительной правды. Литнегра привлекают, чтобы стиль изложения знаменитости, анекдоты из жизни и всяческие задушевные откровения казались искренними и правдивыми, даже если они таковыми не являются. А еще литнегр должен сделать так, чтобы знаменитому «автору» понравилась книжка, чтобы он или она согласились на рекламное турне по ее продвижению — тогда у издателя будут шансы окупить миллионные вложения. Я всегда относился к работе литнегра как к простатиту — думал, что уж со мной-то этого никогда не случится. Не факт даже, что у меня получится. Я не очень-то хорошо умею общаться с людьми — я и писателем-то стал, чтобы держаться от них подальше. Плюс мне сложно не выпячивать собственное эго. Нет, ну я пытаюсь. но оно все равно выпячивается.

Но особого выбора не было. Я сидел дома один и уже начал разговаривать с парнем из рекламы чистящего средства для унитазов. Дела шли паршиво. Так что я разрешил агенту послать Санни экземпляр «Нашего семейного дела». Она сказала, что отправит курьера прямо в отель «Эссекс-Хаус». Санни как раз приехал в город, чтобы поучаствовать в «прожарке» Мики Руни.

— Попытка не пытка, — сказала она.

— Попытка не пытка, — согласился я.

ГЛАВА 2

Через три дня мы с Лулу улетели в Лос-Анджелес. Летели мы первым классом. Как бы у Санни ни обстояли дела с финансами, он всегда летал первым классом. У Лулу даже было собственное сиденье рядом со мной, хотя из переноски ей вылезать не разрешалось. Полет был так себе. Резиновая еда, раздражительная стюардесса. Весь Средний Запад накрыло тучами. Когда-то меня полеты возбуждали, но это давно прошло. Хотя теперь меня ничего в мире не возбуждает — ну разве что бейсбол.

Большую часть полета я потратил на чтение полной сплетен неавторизованной биографии «дуэта веселых тусовщиков, который смешил Америку все пятидесятые» под названием «Ты — единственный». Она вышла в конце шестидесятых, и там полно было историй о ревности, оскорбленном самолюбии и стычках между Гейбом и Санни. А еще о деньгах и о том, как они их тратили — например, на первые же серьезные гонорары пошли и купили одинаковые красные «кадиллаки» с открытым верхом, причем расплатились десятидолларовыми купюрами. Или о том, что у Санни было пятьсот пар обуви, и он надевал каждую один раз, а потом кому-нибудь отдавал. Но мне в основном хотелось узнать, как автор объяснил их драку. По его версии, Санни, заядлый игрок, кому-то задолжал кучу денег и использовал дуэт как нечто вроде векселя, заставляя Гейба выступать с ним бесплатно в казино в Лос-Анджелесе, принадлежавшем мафии, под угрозой вылета из шоу-бизнеса с «волчьим билетом».

Меня эта версия не убедила. Может, что-то подобное и имело место, но я сомневался, что разругались они именно из-за этого. Вообще в шоу-бизнесе такие договоренности обычное дело. По словам Мерили, в бродвейских театрах еще и не такое бывало. Вряд ли из-за подобной истории партнеры катались бы по ковру в ресторане «Чейсенс».

Кроме того, если б это была правда, Санни не обещал бы теперь рассказать взаправдашнюю правду.

Мне предстояла непростая работа. Не очень-то почетная, но если я не справлюсь, придется задуматься, не пора ли идти учиться на стоматолога. Тут недостаточно просто связать в единое целое самые смешные байки от Санни, надо еще и вызвать у читателя симпатию к нему. Для этого нужно его понять — а чтобы понять, придется заставить его мне открыться. В этом-то и состояла моя задача. И все-таки, чем больше я свыкался с этой мыслью, тем больше верил, что смогу сделать из мемуаров Санни нечто особенное. Я же не какой-нибудь там заурядный литнегр.

Я же предупреждал, это все мое эго.

Большой Вик ждал меня в аэропорту. На нем была ветровка и кепка с эмблемой «Доджерс», а в руках он держал картонку с надписью «ХОГ» — ну мало ли, вдруг я его не узнаю.

— Санни у психотерапевта, — сказал он, беря переноску с Лулу. Она тихо зарычала. — Сказал, вернется к обеду. Так что есть время устроиться.

Мы встали на длинную движущуюся дорожку к зоне выдачи багажа.

— И давно вы на Санни работаете? — спросил я его.

— Уже одиннадцать лет, — Вик говорил на одной ноте, будто декламировал заученное наизусть. — Он заметил меня, когда я играл за университетскую команду, и прочитал про то, что я пошел в морскую пехоту вместо профессионального спорта. Когда я вернулся, про меня написали в «Таймс». Тогда он позвонил и предложил работу. Меня ведь во Вьетнаме ранили.

У меня в голове металлическая пластинка.

— Сильно жить мешает?

— Иногда голова болит. Когда ветрено, удается ловить радиопередачи.

Я молча смотрел на него.

— Это Санни так шутит, — пояснил он.

— А, ну да, конечно.

— А вы воевали, Хог?

— Нет, я был против войны.

И я тоже.

— Тогда зачем вы пошли в морскую пехоту?

— Чтобы ее закончить, — просто ответил он.

Я взял свои чемоданы и две упаковки «Обеда с макрелью „Девять жизней“» для кошек — как это меня ни смущало, Лулу только этими консервами и питалась. У тротуара стоял серый лимузин «Линкольн» с индивидуальной номерной табличкой «ЕДИНСТВ». На ветровом стекле развевалась штрафная квитанция. Вик сунул ее в карман и убрал вещи в багажник. Я сел впереди, рядом с ним.

Аэропорт Лос-Анджелеса перестроили к Олимпиаде, и делал это явно крупный специалист по архитектуре муравейников. Зато теперь из него стало гораздо проще выбираться. Вик без проблем выехал на трассу Сан-Диего. Он сидел прямо, развернув мощные плечи и крепко держа руль большими руками, на которых спорт оставил множество шрамов. Мы поехали на север. Погода была самая лучшая, какая только может быть в Лос-Анджелесе. Прошел дождь, а потом ветер прогнал тучи и смог в море. Теперь небо было ярко-синее, а воздух прозрачным, так что можно было разглядеть снег на горе Болди. Пригревало солнце, и все казалось чистым, блестящим и новым.

Я опустил окно.

— Ничего, если я выпущу Лулу из переноски?

— Давайте.

Я открыл дверцу переноски. Лулу радостно выбралась наружу, задние лапы уверенно поставила прямо мне в пах и приподнялась, чтобы высунуть длинный черный нос в окно.

— Значит, вы его телохранитель? — спросил я, только чтобы что-нибудь сказать.

— Я делаю все, что нужно. Вожу машину. Хожу по поручениям. Напоминаю, куда ему нужно сходить. Ну и охраняю, да. Конечно, Санни теперь не так часто на публику выходит. Оно того не стоит. Его слишком часто донимают. Ему нужно контролируемое окружение. Он почти каждый вечер дома. Санни любит читать книги по самоусовершенствованию. Ему Лео Бускалья^[98]очень нравится. А то еще мы берем фильмы напрокат из видеосалонов. Он обожает Пола Муни. А еще Джона Гарфилда, Джимми Кэгни…

— А собственные фильмы? Найта и Дэя? Он их смотрит когда-нибудь?

— Нет. Его они не интересуют. И прошлое тоже. Санни и со старыми друзьями не общается. Раньше он часто закатывал приемы, вечеринки. Дин Мартин с женой обычно заходили. Сэмми с Олтовайз^[99]. Джек Уэбб с женой. Дженнингс Лэнг. Теперь он с ними не общается. Только Конни, его бывшая жена, иногда заскакивает, и все. Он теперь вроде как затворник, наверное. Но знаете, сейчас с ним гораздо приятнее иметь дело, чем раньше, когда он пил и принимал таблетки.

— И какой он был тогда?

Вик пожал плечами.

— Депрессивный, сентиментальный, склонный к самоубийству, неприятный, агрессивный — выбирайте, что больше нравится. Закатывал истерики. Пару раз приходилось его удерживать, чтобы он не полез в драку. Обычно он каждый вечер напивался, проходил все стадии смены настроения, потом отрубался. Я его относил в постель. Иногда он возбуждался и пытался сбежать через заднюю дверь, взять машину и укатить бог знает куда. Я в конце концов каждый вечер стал снимать крышку трамблера. У меня прямо сердце кровью обливалось. Понимаете, я сирота. Я ему многим обязан. Нет, даже больше того — я его люблю как отца. Вы понимаете, о чем я?

— Вполне.

— Санни талантливый человек, очень гордый и очень неуверенный в себе. Теперь все намного лучше. Здоровый образ жизни. Мы вместе тренируемся — бегаем, плаваем. Правильно питаемся. Я ему массаж делаю. Теперь стало гораздо веселее жить. — Он глянул на меня, потом быстро перевел взгляд на дорогу. — Знаете, я считаю, эта книга ему будет полезна. Но только вы не вздумайте все ему испортить.

— Я? Каким образом?

— Ну вы же пьете, да?

— Не больше, чем любой другой писатель-неудачник.

— В общем, не пытайтесь его снова на выпивку подсадить. Ему трудно было выйти на правильный путь. Если он с него собьется, я очень расстроюсь. Понятно?

— Да, Вик, понятно. Спасибо за откровенность.

Вик съехал с шоссе на извилистый бульвар Сансет и поехал в Беверли-Хиллс, где зимы вообще не чувствовалось. Зеленые газоны. Повсюду цветы. Опущенные крыши спортивных «Мерседесов-450SL». Лулу так и ехала, высунув нос в окно. Ей, похоже, нравился запах Беверли-Хиллс. Для любительницы консервированной макрели у нее всегда были довольно изысканные вкусы.

— Значит, вы у Санни и живете? — спросил я.

— У меня комната внизу. Телевизор, ванная, все дела. Еще в доме живет Мария, экономка. Секретарь приходит на неполный день, и садовник тоже. Ну и еще Ванда сейчас с нами живет.

Вот это было уже что-то новенькое. Насколько я помнил, отец с дочерью друг друга не переносят.

— Правда?

— Да, теперь у них отношения более-менее наладились. Раньше-то они жутко скандалили. Похоже, когда-то Ванда совсем без тормозов была. Я еще не работал в то время, когда она снималась. Помните ту сцену во французском фильме «Рай», когда она посреди ночи пробирается к графу в постель, совсем голая, и начинает тереться об него, а он просыпается и не знает, что…

— Помню, да.

По-моему, это самая эротичная сцена во всей истории кино. — Вик сказал это с большим почтением.

— А чем она сейчас занимается?

— Готовится к экзамену на лицензию агента по недвижимости.

Вик свернул с Сансет на Кэнон, в сторону Бенедикт-Кэньон, и дорога пошла вверх. Чем дальше мы забирались, тем уже она становилась, а когда мы выбрались за пределы Беверли-Хиллс, начались ухабы.

— Думаю, вам понравится Ванда, — продолжал бубнить Вик. — С ней интересно поговорить. Она тоже много пережила. Пару раз даже лежала в психушке.

— Я не знал.

— Но теперь она гораздо лучше понимает, кто она и чего хочет. В конце концов, скоро ей сорок. Она сильная. В этом они с Санни похожи. Во всяком случае, такое мое мнение.

— У вас, я смотрю, много мнений.

— На этой работе остается много времени для размышлений.

Дом Санни стоял неподалеку от Бенедикт-Кэньон, в небольшом тупичке милях в пяти над Сансет, за большими воротами с электронным замком. Вик открыл ворота пультом, а закрылись они за нами автоматически. Мы проехали через обширный благоухающий сад апельсиновых и лимонных деревьев, потом мимо зеркального пруда, аккуратно обсаженного пальмами. Двухэтажный дом, претендующий на романский стиль, смахивал на огромный мавзолей. На самом деле все это ухоженное поместье напоминало мемориальный парк.

В прихожей легко поместилась бы вся моя квартира, а за столом в парадной столовой легко бы расселась пара дюжин человек, не касаясь друг друга коленями. Гостиная была высотой в два этажа и сплошь из стекла. Через нее протекал ручей, а деревьев и травы там хватило бы на реквизит для фильма про Тарзана.

Вик нажал на кнопку. Зажужжал механизм, и стеклянный потолок поехал вверх, пропуская в гостиную еще больше света.

— Если б все жили в стеклянных домах, — сказал Вик, — никто бы не бросал в другого камень.

Я молча посмотрел на него.

— Шутка Санни, — объяснил Вик.

Кабинет Санни находился возле гостиной, за двойными деревянными дверями. Стены там были обшиты панелями, пол устлан ковром. Столешница представляла собой огромную плиту черного мрамора. Повсюду висели почетные таблички, награды, фотографии с автографами — фотографии Санни с тремя, четырьмя, пятью разными президентами США, с Фрэнком Синатрой, с Бобом Хоупом, с Джеком Бенни, с Граучо Марксом. Фотографии с Гейбом Найтом отсутствовали. Над черной кожаной тахтой висел рекламный постер «Мойдер Инкорпорейтед», над камином — парадный портрет маслом, изображавший Санни в образе грустного клоуна из «Большой арены». На щеке у него блестела одинокая слеза.

— Впечатляет. А все остальное — кладовки?

— Шесть спален, у каждой своя ванная комната, гостиная и камин, — ответил Вик. — Плюс отдельный гостевой домик. Он выходит на бассейн и беседку.

— Беседку?

— Для тени.

— А, ну разумеется.

Мощенная плитами дорожка вела через огромный газон в гостевой домик. В выкрашенной ярко-желтой краской спальне обнаружились цветной телевизор, электрическая пишущая машинка, кухонный уголок и ванная комната. По другую сторону коридора находился спортивный зал Санни с универсальным силовым тренажером, хромированными штангами, скамейками для пресса, тренировочными матами и зеркальными стенами.

— Очень удобно, а то вдруг мне посреди ночи приспичит подкачать пекторальные мышцы, — сказал я.

— Санни вернется где-то к часу, — сказал Вик. — Можете пока распаковать вещи.

— Отлично. Слушайте, а здесь закрытая территория?

— Даже очень. Частные патрульные автомобили, ограда под током, компьютеризованная система безопасности на всех дверях и окнах. Три пистолета — один у меня в комнате, один у Санни, один в его кабинете. И все они заряжены. — Он неприятно усмехнулся. — Не то чтобы нам было чего бояться.

— Это шутка Санни?

Он нахмурился.

— Нет, моя.

— На самом деле я хотел спросить, полностью ли территория огорожена. Можно ли спустить Лулу с поводка?

— А. Да, огорожена. А она не станет метить редкие растения?

— До сих пор не пыталась.

Я спустил собаку с поводка. Она радостно покаталась на траве и принялась лаять на птиц.

В гостевом домике было так тихо, что у меня гудело в ушах. Я достал свой магнитофон, чистые кассеты, блокноты и бутылку «Джек Дэниэлс». В маленьком холодильнике нашлись лед и минеральная вода. Я смешал себе напиток и, пока развешивал одежду, выпил его до дна. Расставшись с зимним твидовым спортивным пиджаком, кашемировым свитером и фланелевыми брюками, я пошлепал в ванную.

В зеркале я показался себе каким-то бледным. Ключицы выступали сильнее, чем мне помнилось, под глазами набрякли мешки. И не скажешь, что пятнадцать лет назад я стал третьим по метанию копья во всей Лиге плюща.

Я принял душ, вытерся и переоделся в калифорнийское — светлую рубашку поло, брюки хаки и кроссовки. До ланча оставалось десять минут. Я собирался это отпраздновать, но бутылки виски, которую я оставил на письменном столе, там не нашлось. И нигде не нашлось.

Бутылка исчезла.

Зато кто-то оставил подарочек у меня на кровати. Там лежала старая пожелтевшая фотография Найта и Дэя из фильма «Продавцы содовой». Им тогда еще было двадцать с небольшим, лица совсем молодые. Они стояли за прилавком в форменных халатах и шапочках. У раздраженного Гейба на голове таяли два шарика мороженого. Ухмыляющийся Санни держал ложку для мороженого.

Фотография, подписанная Санни и Гейбом, была пришпилена к моей подушке дорогим кухонным ножом «Вустхоф».

Санни, одетый в ярко-синий махровый спортивный костюм, сидел у бассейна за стеклянным обеденным столом, накрытым на двоих, и прямо перед ним стояла моя бутылка «Джек Дэниэлс». Он читал «Дэйли вэрайети», а Лулу дремала у его ног.

Когда я подошел, он широко улыбнулся.

— Добро пожаловать в Лос-Анджелес, приятель. Как устроился?

Я положил подушку перед ним на стол точно в том виде, в котором ее нашел.

— Не люблю жаловаться на обслуживание, но в хороших отелях гостям на подушку перед сном кладут шоколадку в фирменной обертке. Я шоколад предпочитаю темный.

— Господи, где ты нашел эту старую фотку? — спросил Санни и наклонился поближе, чтобы ее рассмотреть. — Я ее лет двадцать не видел. И даже с автографом. Наверное, центов шестьдесят — семьдесят стоит. А зачем нож?

— Кто-то оставил вот это все у меня в комнате, пока я принимал душ.

Санни откинулся в кресле и подмигнул мне.

— Типа в качестве шутки?

— Это уж вы мне скажите, в каком качестве.

— Чего ты на меня-то так смотришь, приятель? Это не я.

— Ну, значит, кто-то другой. — Я покосился на мою бутылку, стоявшую перед ним.

— А-а-а, вот ты к чему клонишь. Ну ладно. — Санни подмигнул мне. — Забыл тебе рассказать, что здесь живет призрак Белы Лугоши^[100]. Попрошу Марию дать тебе другую подушку, ладно? Садись.

Я остался стоять. Санни вел себя так, будто это в порядке вещей. Полить газон. Вынести мусор. Воткнуть нож в подушку.

Он постучал наманикюренным ногтем по моей бутылке.

— Кажется, нам придется с тобой обсудить этот вопрос.

— Это уж точно. Я буду делать что хочу, когда захочу, если это не мешает нашей работе. А вы не суйтесь ко мне в комнату, или я перееду в отель за ваш счет.

— Успокойся, приятель. Успокойся. Я знаю, каково это. Сам таким был. — Он задумчиво погладил бутылку. — У тебя будто отбирают то, что дает тебе чувство уверенности. Но я с тобой поделюсь одним секретом, приятель…

— Не стоит.

— Не нужна тебе эта бутылка. Ты и без нее справишься. Знаешь, чему я научился в Бетти-Фордовском центре? Твои проблемы, страхи, то, что тебя больше всего пугает,^j— такое не с тобой одним происходит. У всех есть проблемы. Так что не надо себя ненавидеть. Лучше похвали себя. И сядь уже.

Я сел. Он налил мне апельсинового сока из графина.

— Свежевыжатый, из моих собственных апельсинов, никаких химикатов! — Он откинулся, сцепив руки на затылке. — Слушай, у меня в жизни тоже была тяжелая полоса. Я не готов был просить помощи, и от этого было еще хуже. Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки.

— Санни, давайте расставим все точки над «и». Я сюда не на психотерапию приехал. Я приехал писать вашу книгу. Работать. Оставьте меня в покое, или…

— Или что? Откажешься от работы? Давай по-честному, приятель. Я все про тебя выяснил. Тебе нужна эта книга, нужна не меньше, чем мне. Знаешь, какие у меня планы на следующую неделю? Буду ведущим конкурса красоты «Мисс танцовщица Лас-Вегаса» для кабельного телевидения. И все. Один день работы. Эту берлогу я оплатил из старых заработков — тогда-то деньги текли рекой, — а то бы жил сейчас на улице. Мы оба знавали деньки и получше, так что давай не будем морочить друг другу головы, а? — Он смягчился и положил мне на плечо волосатую руку. — Скажи мне, если я лезу не в свое дело…

— Вы лезете не в свое дело.

— …но я хочу, чтобы мы подружились. Для меня это важно. А если для меня это важно, значит, это важно, понимаешь? Мы будем много времени проводить вместе. Я собираюсь рассказывать тебе очень личные вещи. А если я буду выворачивать перед тобой душу, мне нужно ощущать, что и ты тоже со мной откровенен. Мне нужно, чтобы у нас был контакт, понимаешь? Пей свой сок.

Да, я сразу все правильно понял — в этом и состояла моя работа. Но при чем тут нож? Это Санни его оставил? Если Санни, то почему? А если не Санни, то кто? Я сделал глоток сока и вернулся к делу.

— Ладно. Только не надо на меня давить.

Он выпятил нижнюю губу.

— Ну да, иногда я слишком напираю, знаю. Извини.

— Да ничего.

— Судя по твоей книге, с родителями ты не особенно близок. Или это я опять слишком давлю?

— Нет, все нормально. Я… Да, правда, мы не особенно близки.

— А братья? Сестры?

Я покачал головой.

— Кому же ты тогда изливаешь душу? Друзьям?

— Для этого у меня есть писательство.

— Не понимаю я вас, писателей. К авторам комических диалогов я привык — они все чокнутые, но я их понимаю, потому что они тоже, в сущности, работают на публику, как и я. Но писатели… с чего бы человеку по собственной воле всю жизнь сидеть в комнате наедине с листком бумаги?

— Вы Генри Миллера когда-нибудь читали?

— Это который порнуху писал?

— Он однажды написал: «Ни один человек никогда бы не стал писать, если бы у него хватало мужества жить по тем принципам, в которые он верит».

— А ты во что веришь, Хоги?

— Да теперь уже почти ни во что.

— А знаешь, во что верю я? В людей. Мы все живем в общем мире. Мы все полны страхов. Я верю в людей. Я их люблю. Даже тебя люблю.

— Вы, случаем, не собираетесь меня обнять?

— Я бы не прочь, но сдается мне, тебе будет неприятно.

— Угадали.

— Да-а-а, с тобой придется повозиться, — ухмыльнулся Санни. — Еще как повозиться!

Пришла экономка Мария, невысокая коренастая женщина за пятьдесят, и принесла нам ланч — холодную курятину, салат, цельнозерновой хлеб и фрукты. Санни ел, наклонившись над тарелкой и закидывая в рот еду обеими руками.

— Слушай, Хоги, можно тебя попросить об одолжении? — сказал он. Изо рта у него при этом полетели крошки: — Это личное, и можешь отказаться, но… не хочешь потренироваться с нами с Виком? Вот увидишь, ты сразу почувствуешь себя лучше. И для книги это будет полезно, тебе не кажется? Если мы станем вместе потеть и пыхтеть… Ну в общем, я не знаю, писатель у нас ты…

Я еле слышно вздохнул. А, ладно, мне все равно не понравилось в зеркале, как я выгляжу.

— Ладно. Если хотите.

Санни засиял.

— Отлично. Ты не пожалеешь. А заодно, может, чуточку сократишь количество яда? Тебе понадобится много энергии. Хорошо, что ты не куришь. Я совсем это дело бросил. Было тяжело, знаешь ли. У меня же в выступлениях весь ритм на сигару был завязан.

— Яда?

— Понимаешь, парочка бокалов пива после работы — это приятно, я знаю. Или вино за ужином. Или даже рюмочка перед сном. Но держать бутылку в комнате — это как-то совсем уж грустно, тебе не кажется?

— Может, вы меня еще и постричься пошлете?

Он раздраженно то ли фыркнул, то ли всхрапнул — все его зрители прекрасно помнили этот звук.

— Я серьезно, Хоги. Тебе обязательно держать ее в комнате?

— Нет, мне необязательно держать ее…

— Отлично! Она будет в баре. Каждый раз, когда тебе понадобится. Ты меня очень порадовал, Хоги. Теперь все отлично. У нас получится прекрасная книжка, я в этом просто уверен. — Он откинулся на стуле и рыгнул. Тарелка у него была пуста — даже кости съел.

На стол упала тень — это подошел Вик. Он постучал по часам.

— Спасибо, Вик, — сказал Санни. — Ладно, Хоги, мне пора. Ребята из «Парамаунт ТВ» хотят обсудить со мной роль в пилотной серии новой комедии.

Я прокашлялся и подпихнул подушку в сторону Санни.

— А, да, — сказал он, будто совсем об этом забыл. — Хоги это нашел в своей комнате, Вик. Что думаешь?

Вик изучил подушку. Лицо его не выражало ничего.

— Есть идеи по поводу того, кто мог это сделать? — спросил я его.

Вроде бы они с Санни переглянулись. Но может, мне показалось. Я не привык пить сразу столько сока.

Вик покачал головой.

— Я без понятия, Хоги.

— А у меня есть идея, — сказал Санни, почесав подбородок.

— И кто это? — спросил я.

— Зубная фея^[101], — выпалил он.

Вик засмеялся. Я нет.

— Расслабься, Хоги, — посоветовал мне Санни. — Наслаждайся солнцем. К ужину приедет Конни, ей не терпится с тобой познакомиться. Спать мы ложимся рано. Первая тренировка с семи до девяти. А потом возьмемся за книгу — идет?

— Жду не дождусь, — ответил я. — Погодите, как это — первая тренировка?

— Вы Стюарт?

Голос был женский, хрипловатый и знакомый. Я сидел в шезлонге у бассейна, скинув рубашку, и перечитывал сборник эссе Э. Б. Уайта^[102] — я это раз в пару лет делаю, чтобы напомнить себе, что такое хороший язык. Я поднял голову. Она стояла передо мной, нервно позвякивая ключами от машины, а солнце светило у нее из-за спины.

— Вы Стюарт? — повторила она.

Я кивнул. Солнце светило мне прямо в глаза — приходилось щуриться.

— А я Ванда.

Мы обменялись рукопожатием. Рука у нее была худая и загорелая. Ванда Дэй выглядела выше и стройнее, чем на фотографиях. Когда-то ее светлые волосы были длинными и прямыми, но теперь она носила короткую стрижку с косым пробором, а одна прядка завивалась на лбу как запятая. На ней было свободное красное платье-футболка, перетянутое широким поясом, и босоножки на высоком каблуке. Ноги и щиколотки у Ванды до сих пор были потрясающие — никто так здорово не выглядел в микро-миниюбке, как она. И необыкновенно пухлая нижняя губка, которой она прославилась, снимаясь в рекламе блеска для губ «Ярдли», тоже никуда не девалась. Тогда она красила губы в белый, а теперь вообще никак. Ванда обходилась почти без макияжа и вообще без украшений, и вид у нее был малость потрепанный. Наверное, это неизбежно после двадцати лет жизни на всю катушку и двух нервных срывов. У нее были морщинки на шее и вокруг темно-карих слегка раскосых глаз, в которых сквозила настороженность.

Ванда села рядом со мной в складное парусиновое кресло с надписью «Санни» на спинке.

— Нам надо поговорить, Стюарт.

— Стюартом меня только мама зовет.

— А остальные как?

— Хоги.

— Как Кармайкл?

— Как сэндвич.

Ноздри у нее раздулись.

— Должна вас предупредить — у детей знаменитых комиков обычно плохо с чувством юмора. Мы слишком много плачем, чтобы смеяться.

— Почему тут все разговаривают будто цитатами из песен Барри Манилоу?

— А вы не очень приятный тип.

— Лулу я нравлюсь.

— Это ваша жена?

— Я разведен.

— Подружка?

— Единственная.

Лулу лежала рядом со мной на мощеной дорожке, задрав лапы вверх и высунув язык. Я почесал ей живот, и она застучала хвостом.

Ванда слегка оттаяла.

— А, поняла. — Она наклонилась погладить Лулу и поворковать с ней, потом скорчила рожицу. — Слушайте, у нее как-то неприятно из пасти пахнет…

— У Лулу странные вкусы в еде. — Я заметил на коленях у Ванды толстый учебник. — Я слышал, вы учитесь на агента по недвижимости?

— Да. Может, даже доучусь. Вы никогда не завидовали людям с неизлечимым раком, а, Хоги?

— Да нет вообще-то, не приходилось.

— А я завидовала. Какое потрясающее ощущение, какая свобода — не беспокоиться о том, как провести оставшуюся жизнь. Нет никакой оставшейся жизни. Времени осталось совсем немного, можно просто расслабиться и наслаждаться. А потом умереть. Как прекрасно.

— Это может оказаться не так уж прекрасно.

— Почему?

— Ну, из вас могут трубки торчать. И может быть больно.

— Да уж не хуже, чем вот это все, — тихо сказала она, глядя на окружавший нас мемориальный парк знаменитых комиков пятидесятых годов имени Санни.

— Я думал, вы помирились или что-то в этом роде.

— О да, помирились.

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Именно об этом я и хотела с вами поговорить. Сказать вам, что я против этой книги. Это его идея, не моя. Я не хочу в этом участвовать. Я была бы вам очень благодарна, если б вы вообще меня не упоминали.

— Это невозможно. Вы слишком большая часть его жизни.

— Я могу вам заплатить.

— Нет, спасибо. Я уже подписал контракт. Но почему?

— Почему? Ванда достала из сумки сигареты и спички и закурила. — Есть вещи, которые лучше не трогать. — Она глубоко затянулась и медленно выпустила дым. — Понимаете, Хоги, я совершила много сомнительных поступков с множеством сомнительных людей. Не то чтобы я этого стыдилась, но все-таки не хочу, чтобы весь мир читал, с кем я там трахалась. Это не их дело. Вы меня понимаете?

— Конечно. Я не собираюсь вас эксплуатировать, и Санни тоже не собирается. У нас не какая-то там низкопробная книжонка про шоу-бизнес. Даю вам слово.

— Дело не только во мне. Могут пострадать и другие люди.

— Кто?

Ванда мне не ответила. Она опустила взгляд на сигарету, которую держала в руке. Пальцы у нее дрожали.

— Я надеялся, что вы мне поможете, Ванда. Поделитесь вашей точкой зрения.

— Не выйдет. Даже не думайте.

— А Санни знает?

— Да, но про папу вам нужно вот что запомнить: он большой эгоист. Если для него что-то важно…

— То это важно!

— Именно.

Мне жаль, что вы так к этому относитесь. Надеюсь, вы передумаете. Для него эта книга имеет очень большое значение.

— Да пошел он! — внезапно яростно воскликнула она. — Он просто чертов манипулятор, которому только и нужно, чтобы все плясали под его дудку.

Она вскочила на ноги и умчалась в дом, стуча каблуками по дорожке. Я смотрел ей вслед и думал: если это они так помирились, хорошо, что я не застал их ссоры.

— По-моему, просто замечательно, что вы с Артуром за это взялись, — сказала мне Конни Морган в гостиной перед обедом. Мы сидели на тахте, потягивали белое вино, жевали сырую цветную капусту и слушали, как журчит ручей. — Он прошел очень долгий путь.

— Да, он явно приложил много усилий, чтобы измениться, — сказал я, вежливо улыбаясь.

Конни Морган была из тех женщин, с которыми любой неизбежно ведет себя вежливо. Она происходила из состоятельной вирджинской семьи со старыми корнями и получила прекрасное воспитание. Конни и Санни познакомились на съемках «Первого парня университета», второго совместного фильма Найта и Дэя, она там играла шикарную блондинку — местную королеву красоты. В фильме она досталась Гейбу, а в жизни — Санни. Вскоре после свадьбы Конни оставила съемки, чтобы растить Ванду. После развода она вернулась к работе и сейчас была популярна как никогда — играла гордую мать и бабушку семейства в одной из успешных мыльных опер. Ей уже было явно за шестьдесят, но она по-прежнему оставалась стройной, ухоженной и стильной, такой же, какой была всегда — образцовой голливудской «хорошей девочкой». На ней было сафари-платье цвета хаки и голубой шелковый шарф.

— Мне не терпится поговорить с вами о прошлом, — сказал я.

— Я найду для вас время, — отозвалась она. — Знаете, наверное, лучше всего на съемках. У меня там много свободного времени, поскольку моему персонажу не нужно постоянно прыгать к кому-нибудь в постель. Обычно я собираю всех за плотным завтраком. И много вяжу.

Санни поставил альбом Эррола Гарнера — он его очень любил. Когда я вспоминаю наше сотрудничество, звуковым фоном к нему всегда служат нежные звуки гарнеровского рояля.

— Ты только посмотри на нее, Хоги, — сказал он, садясь рядом со мной на тахту. — Она до сих пор первая красотка в городе, разве нет?

Конни покраснела.

— Ну, Артур…

— Чистая правда. Другим до тебя далеко. Кого ни вспомнишь — малышку Мишель Пфайффер, малышку Джейми Ли Кертис, — они просто куколки Барби. А это настоящая женщина, Хоги. Особенная. Я тебе скажу, чем именно. Понимаешь, я комик. Я актер. Я привык прятаться за образом, который использую при работе. За маской. Я вообще-то так и хотел назвать свою книгу — «Что скрывает маска». Но издатель сказал, лучше «Единственный». В общем, эту маску не так-то легко сбросить перед кем бы то ни было, особенно перед женщиной. У меня получилось только перед Конни. Больше ни перед кем. Она единственная знает настоящего меня, единственная, кому хотелось узнать настоящего меня.

— Артур, ты меня смущаешь.

— Да чего тут смущаться, это же правда. Ты всегда меня поддерживала, детка. Всегда. Это я все испортил.

Она сглотнула и отвела взгляд. Я решил, что он имеет в виду Трейси Сент-Клер.

— А когда-нибудь, — продолжил он, — я снова завоюю твое доверие, Конни. Это все, чего я хочу. — Он взял кусочек цветной капусты. — Как тебе Хоги? Он парень талантливый. Знаешь, у нас с ним много общего.

— Правда? — поинтересовался я.

— Ну да. Ты точно как я. Не даешь волю эмоциям. Прячешься за маской. Но я ее с тебя все равно сорву. Знаешь почему?

— Дайте угадаю… Потому что вы меня любите?

— Нуда.

Он потянулся сжать меня в объятиях. Я вздрогнул.

— Попался! — Он засмеялся.

Пришла Мария и объявила, что ужин подан.

— Нет, не так. Сколько тебе говорить, не «поода-а-ан», а скорее «под’н», — поправил ее Санни.

Она улыбнулась ему и повторила фразу с правильным бруклинским выговором.

— Вот так-то лучше, — ухмыльнулся Санни.

Он подошел к лестнице и позвал Ванду. Та спустилась босая, в тунике с разрезом до бедра и села с нами на одном углу огромного обеденного стола. На обед были жареный окунь, рис и пареные овощи.

Ванда ела торопливо, избегая встречаться взглядом с остальными.

Конни спросила меня, о чем мой роман.

— Давай лучше я расскажу, — вмешался Санни прежде, чем я успел ответить. — Он о смерти маленького семейного медеплавильного завода в Коннектикуте. Понимаешь, семья уже пять поколений им владеет, и теперь заводом управляет отец, но хочет, чтобы дальше управление взял на себя сын. А сын ни в какую. Потому что у них с отцом паршивые отношения, всю жизнь были паршивыми. И вот завод умирает, потому что умерла семья. Это все как… метафора смерти американской мечты. Я прав?

— Да, — сказал я. — Хорошо сказано.

— Вот видите? — Он заулыбался как гордый ребенок. — Не такой уж я неуч.

Ему казалось важным, чтобы я признал его умным. Наверное, все дело было в том, что он считал умным меня.

— А роман автобиографический? — поинтересовалась Конни.

— Отчасти.

— Твой старик управлял медеплавильным заводом? — спросил Санни.

— Мой старик управляет медеплавильным заводом.

— В Коннектикуте?

— В Коннектикуте.

— Чертовски хорошая история. Фильм бы хороший вышел. Этот парень умеет писать, это вам не шутки. Эй, Ванда, ты знаешь такого писателя Генри Миллера?

— Еще бы не знать, я ему как-то отсосала.

Конни в шоке распахнула глаза, но тут же сделала вид, что ничего не произошло, и взяла бокал.

— Эй, ты же знаешь, что я не люблю таких разговорчиков, — рявкнул Санни.

— Тогда не задавай таких вопросов.

— Это неприлично и по-хамски. Извинись перед матерью.

— Папа, мне в этом году сорок, я буду говорить как…

— Это не повод вести себя невежливо. Немедленно извинись или выйди из-за моего стола.

Ванда закатила глаза.

— Извини, мама.

— И перед нашим гостем, — добавил Санни.

— Да ничего страшного, — успокоил я его.

— Она извинится, Хоги, — резко оборвал меня он.

Ванда посмотрела на меня в упор.

— Простите, если вас это задело, — сказала она тихо.

Закрыв вопрос, Санни снова повернулся ко мне.

— Нов одном я с тобой не согласен. По-моему, американская мечта еще жива. У нас великая страна. Я начал с нуля, и смотрите, чего я добился. Разве это не аргумент?

— Но это вышло вам боком, разве нет? — мягко возразил я.

Санни нахмурился.

— Ну да, не все было просто, но я снова вернулся на правильную дорогу.

— Как твое собеседование? — спросила его Конни.

— Полная хрень. Тупая дешевая комедия про какой-то там банкетный сервис в Грейт-Нек, штат Нью-Йорк. Меня они звали на роль пожилого старшего официанта. Три невнятные реплики на серию. Абсолютная картонка. Я ушел. В сериалах больше не пишут нормальные роли, они разучились. только постельные сцены и автомобильные погони. А еще удивляются, почему их никто не смотрит. Слушайте, Вик принес пару старых фильмов Фрэнка Капры. Сделаем попкорн, у меня есть тоник с сельдереем. Оставайся, Конни.

— Прости, Артур, мне завтра рано на площадку.

— Ванда?

— У меня свидание.

— С кем?

Она напряглась.

— Папа, мне уже не шестнадцать.

— Так, может, начнешь выбирать себе нормальных мужчин?

— Не лезь…

— Да кто ты…

— Не твое дело! — заорала она.

— Мое, пока ты продолжаешь губить свою жизнь! — заорал он в ответ.

Она бросила в него тарелку с недоеденным обедом, но промахнулась. Тарелка пролетела через столовую и врезалась в стену, оставив на ней пятно риса. Ванда убежала наверх. Похоже, она специализировалась на драматических выходах из комнаты.

— Извини, Хоги, — сказал Санни, возвращаясь к еде. — Она просто так еще до конца и не повзрослела. И меня она всегда с трудом переносила. Это, в общем, не секрет.

— Извините, если лезу куда не надо…

— Да не стесняйся. Ты теперь член семьи.

— Зачем она здесь живет, если ей тут так плохо?

Санни и Конни переглянулись. Потом он снова повернулся ко мне.

— Потому что, когда она здесь не живет, все еще хуже.

На кровати меня уже ждала новая пышная перьевая подушка, но уснуть в ту же секунду, как я опустил на нее голову, у меня не получилось. И через час тоже не получилось. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что меня пытались припугнуть. Но ни Санни, ни Вика это,похоже, не тревожило. Вдруг это дело рук Вика? Он предупреждал, чтобы я не сбивал Санни с пути истинного. Может, он всерьез хотел от меня избавиться. Все это точно устроил кто-то из обитателей дома. Территория охраняется. Нож взяли на кухне, я спросил у Марии. Я лежал, думал и нервничал, пытаясь решить, может, лучше просто бросить этот проект и вернуться домой. Проблемы — это не ко мне, я первый готов это признать. Но стоило мне подумать о возвращении домой, как я вспомнил о Мерили и, как я уже сказал, в результате еще долго не мог заснуть.

И только-только я задремал часа в четыре, как меня разбудил кошмарный вой. Сначала я решил, что это сирены. Но по мере пробуждения я понял, что больше похоже на вой нескольких десятков диких животных. Я надел халат и открыл дверь гостевого домика. Ну да, точно животные, воют где-то в темноте.

Лулу ткнулась носом в мою голую лодыжку. Я взял ее на руки. Она не сопротивлялась. Вместе мы храбро отправились на разведку.

Ванда растянулась на шезлонге у бассейна. На ней все еще были блестящее платье и шаль, в которых она ходила на свидание. Она глянула на меня снизу вверх и вернулась к своей бутылке «Дом Периньон».

— Это койоты.

— Койоты? Посреди Лос-Анджелеса?

— Они за много миль отсюда, там, в холмах. Просто звук разносится в каньонах. Жутковато, правда?

— Есть немножко. — Я поставил Лулу на землю. Она так и осталась стоять у меня между ногами.

Ванда улыбнулась мне.

— Вы, наверное, решили, что я ужасная дрянь.

— Не берите в голову.

— Просто иногда он так меня достает.

— У меня с отцом тоже сложные отношения.

— Я знаю, что он прав насчет моих мужчин. Я… ну, у меня проблемы с самооценкой. Но мне ни к чему выслушивать это от него, понимаете?

— Да.

— Как насчет выпить на ночь?

— Можно.

— Шампанское сгодится?

— Всегда.

Я устроился на соседнем шезлонге. Она налила себе шампанского и отдала бутылку мне. Я глотнул из горлышка. Мы послушали койотов.

— Не позволяйте ему вас заморочить, — сказала Ванда. — Может, он и кажется хорошим человеком, но внутри он все такое же дерьмо. Он все еще чокнутый, просто выплескивает это по-другому. Раньше это выражалось через злость и деструктивность, а теперь через любовь и дружелюбие. Он тиран. Если вы с ним дружелюбны, он вас не будет уважать, будет о вас ноги вытирать. Ничего, кроме силы, он не понимает. Как вы вообще получили эту работу?

— Ну, он мне позвонил, а я повесил трубку.

— И что конкретно вы должны делать?

— Помочь ему рассказать свою историю. Разговаривать с ним. Попытаться его понять.

Она провела пальцем по краю бокала.

— Удачи. Сложное занятие — понимать людей, которые сами себя не понимают. Но он, наверное, старается. Насчет того, что я вам раньше сказала… я не хотела настолько резко от всего этого открещиваться, я попытаюсь вам помочь. Мы с ним кое в чем помирились. Стали получше общаться, чем раньше. Это уже что-то. Я сделаю что смогу, просто многого от меня не ждите.

— В любом случае буду очень благодарен.

Койоты утихли. Внезапно воцарился мир и покой. Мы пили и смотрели на луну.

— Как вам Халк? — спросила Ванда через какое-то время.

— Вик? Похоже, он предан Санни.

— Он его любит.

— Он мне так и сказал.

— И старается его защищать.

— Это он мне тоже сказал.

— Он очень милый — пока не сердится. Если разозлится, то его несколько… переклинивает.

— Переклинивает?

— Да. Уж поверьте мне, Хоги. Лучше его не злить.

— Я запомню. — Я посмотрел на Ванду. Она растянулась на шезлонге, искрестив красивые гладкие лодыжки, и в лунном свете это смотрелось очень элегантно. Выглядела она просто потрясающе. — А почему вы больше не играете?

— Я никогда не играла, просто снялась в нескольких фильмах.

— Вы мне всегда нравились.

— Вам нравилось мое тело.

У вас есть талант. Вы можете играть.

W- Ну, Мерили Нэш из меня не вышло. Какая она на самом деле? — спросила Ванда с интересом. — Такая же безупречная, какой кажется?

— У нее есть свои недостатки, как у всех. Я их так и не обнаружил, но наверняка они есть. — Я допил бутылку. — Вы можете играть. Правда.

— Спасибо. Я бросила, потому что от съемок становилась слишком сумасшедшей и неуверенной в себе. Да, вы сейчас, конечно, думаете: «Как? Еще более сумасшедшей?» Это вы меня раньше не знали. Видели бы вы меня, когда я принимала лсд.

— Вик говорил, что вас…

— Отправляли в клинику. Да, дважды. Один раз в тот самый психоделический период. И один раз до этого, в детстве. — Она потянулась за сигаретой. — Зачем все-таки вы здесь?

— Я пишу книгу вашего отца, вы забыли?

— Но это же не очень уважаемая работа — ну то есть если вы такой серьезный писатель…

— Я перестал писать.

— Почему?

— Если б я знал почему, я бы не перестал.

Она улыбнулась.

— Мы два сапога пара, похоже. Парочка бывших.

— Ну да. Бывших знаменитостей. Бывших талантов. Бывших молодых. Бывших в браке. Нам стоит стать друзьями.

— Бывшими друзьями?

— Нет, правда.

— Мне показалось, что я вам не нравлюсь.

Она повернулась. В бледном свете ее профиль был очень похож на профиль ее матери.

— Это я просто демонстрировала дурной характер. Слушайте, вам ведь здесь жить какое-то время. Почему бы нам не подружиться? Не такой уж я ужасный человек. Я помогу вам, если смогу. Можем как-нибудь поужинать.

— Я бы с удовольствием. Я заплачу.

Ванда неторопливо и высокомерно оглядела меня с головы до ног. Это уже была игра на публику, она явно развлекалась.

— И куда вы меня отведете?

— Вам придется выбрать место, — спокойно отозвался я, подыгрывая ей. — Я плохо знаю этот город.

— А хотите узнать его получше?

— Мне начинает казаться, что хочу.

— Сколько вы готовы потратить?

— А сколько вы стоите?

— Больше, чем вы можете себе позволить.

— Извините, что спросил.

— Не извиняйтесь.

— Я и не извиняюсь.

Мы оба засмеялись, и чары рассеялись.

— Откуда это все было? — спросил я.

— Откуда?

— Ну да. Из какого фильма?

— Из нашего. Гораздо интереснее сочинять свой собственный фильм по ходу дела. Вы скоро увидите.

ГЛАВА 3

(Запись № 1 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 14 февраля)

Дэй: В чем дело, приятель? У тебя усталый вид.

Хог: Я просто не привык проплывать сто кругов до завтрака.

Дэй: Ничего, тебе это на пользу. Где мне сесть?

Хог: Где вам удобнее.

Дэй: Ничего, если я лягу?

Хог: Если вы не ляжете, тогда лягу я.

Дэй: Я велел Вику не принимать звонков. Нам никто не помешает. Я в полном твоем распоряжении. С чего начнем?

Хог: Давайте сначала.

Дэй: Ну ладно… Я мало что помню — кажется, я много плакал.

Хог: Почему?

Дэй: Какой-то парень в маске шлепнул меня по попе. (Смеется.) Да ты, похоже, считаешь, что я не смешной.

Хог: Почему это?

Дэй: Ты никогда не смеешься моим шуткам.

Хог: А вы никогда не смеетесь моим.

Дэй: Комики над чужими шутками не смеются. Мы слишком не уверены в себе.

Хог: Может, поговорим о вашем детстве?

Дэй: Давай. Слушай, да это прямо как психотерапия!

Хог: Только нам за это платят.

Дэй: О, тогда это даже лучше, чем терапия, правда?

Хог: Меня интересует…

Дэй: Может, я пластинку поставлю? Тебе нравится Нат Коул?

Хог: Музыка попадет на пленку. Санни, давайте сразу установим правила. Когда мы тут с вами работаем, я главный. Так что никаких шуточек, не надо тянуть резину и играть роли. Работа — значит работа. Понятно?

Дэй: Да. Извини, мне надо было размяться.

Хог: Ну так какое у вас было детство?

Дэй: Паршивое.

Хог: Вы родились…

Дэй: Двадцать третьего февраля 1922 года. На самом деле меня зовут Артур Сеймур Рабинович. Я вырос в Бруклине, в США. В районе Бедфорд-Стайвесант. Та еще трущоба. Мы жили на Гейтс-авеню, между Самнер и Льюис. Я, мой старик — Сол его звали, моя мать Эстер и мой брат Мел. Мел был на четыре года меня старше.

Хог: Не знал, что у вас был брат.

Дэй: Мел умер перед войной. Лучший парень в мире. Я его обожал. Высокий, сильный, красивый. Хорошо учился. Хороший музыкант. Девочки его обожали. Я во всем ему подражал. Во время Депрессии он мне был почти как отец… Он стафилококк подцепил. Зараза попала к нему в кровь, р-раз — и его нет. Тогда чудо-лекарств не было. Я до сих пор скучаю по Мелу. Иногда… а, неважно.

Хог: Расскажите.

Дэй: Иногда я просыпаюсь ночью и хочу ему что-то сказать, и я… не сразу вспоминаю, что он умер.

Хог: Интересно. Спасибо, что рассказали. Вы в многоквартирном доме жили?

Дэй: Что? А, да. Третий этаж без лифта, окна на улицу. Две спальни. Одна родительская, одна наша с Мелом. Гостиных в том районе ни у кого не было. Вся жизнь проходила за обеденным столом. Или у раковины в кухне. В кухне мы и умывались, и брились. В ван ной-то раковины не было, только ванна и унитаз. (Смеется.) А люди еще гадают, почему в семьях тогда были гораздо более тесные отношения. Зимой мы обычно зажигали духовку, чтобы согреться. А летом мы с Мелом вытаскивали матрасы на пожарную лестницу и спали там. Слушали, как по Гейтс едут троллейбусы.

Хог: Что за люди были ваши родители?

Дэй: Ты точно никогда психотерапевтом не работал?

Хог: Точно.

Дэй: Мой старик был из России. Приплыл, кажется, в 1906 году. С английским у него всю жизнь было не очень. А мамаша родилась и выросла в Нижнем Истсайде, угол Вест-Бродвей и Спринг. Ее отец был меховщик, поставлял меха для еврейских театров. У него лавка была как раз напротив театра на Второй авеню. Ее семья всегда считала, что брак неравный, потому что она вышла за иммигранта.

Хог: А чем занимался ваш отец?

Дэй: У него был магазинчик на Ностранд-авеню — газеты, напитки, сигареты. Магазинчик раньше принадлежал ирландцу по фамилии Дэй. Когда мой старик его заполучил, денег на новую вывеску не хватило, и он оставил старую.

Хог: Отсюда и ваш сценический псевдоним?

Дэй: Ну да. В нашем районе все равно каждый второй считал, что наша фамилия Дэй. Магазинчик был длинный и узкий. На одной стене кино-журналы и комиксы. Отдельная стойка с сигаретами. Конфеты. Еще там был сифон с газировкой. Папа продавал молоко с содовой, солодовые напитки, кофе и пышки. Мы с Мелом там подрабатывали после школы и по выходным. Тогда я и придумал номер с выдачей заказов, который мы с Гейбом вставили в «Продавцов содовой». Мы его с Мелом в детстве исполняли. Ну знаешь, когда один садится на корточки за спиной у другого и высовывает руки, а первый обслуживает клиентов, только пользуется при этом не своими руками, так что вечно опрокидывает чей-нибудь кофе.

Хог: Мы в школьной столовой это разыгрывали.

Дэй: Ты смотрел мои фильмы?

Хог: Я их обожал.

Дэй: Я не знал. Я как-то даже хуже о тебе стал думать. (Смеется.) Мы с Мелом вечно так валяли дурака, чтобы как-то развлечься. Понимаешь, Мел был моим первым партнером. И лучшим.

Хог: В каком смысле лучшим? Самым талантливым?

Дэй: Ну наверное.

Хог: Этого мало. Можно поподробнее?

Дэй: (Долго молчит.) Мы правда друг друга очень любили и полностью друг другу доверяли. Наверное, это было главное. В глубине души я всегда ждал от Гейба того же, а с ним такого доверия не было.

Хог: Отлично. Такие ответы мне и нужны.

Дэй: Тогда мне приз полагается.

Хог: А друзья у вас были?

Дэй: Друзья? Слушай, приятель, у меня была целая банда. Тогда Бед-Стай был крутым районом — половина евреи, половина черные. Мы вечно друг друга колотили. Конечно, пушек или ножей тогда ни у кого не было, только кулаки. И ноги. Без банды было не обойтись, в банде все защищали друг друга. Я учился в бруклинской школе для мальчиков, там считалось круто, если у тебя к выпуску все зубы целы. Да, я много дрался. Иногда даже побеждал. Я не позволял никому собой командовать. Там-то я и научился отбрехиваться.

Хог: Отбрехиваться?

Дэй: Ну, когда мне было лет двенадцать, был такой здоровый черный парень, он каждое утро ждал на углу, когда я пойду в школу, чтобы меня поколотить. «Эй, еврейчик, — говорил он обычно, — чего ты такой толстый?» А я, допустим, отвечал: «Да мне твоя мама дает, вот я и наедаюсь». Что-нибудь такое, не слишком в лоб. Смех у нас там был как оружие. Пока ты отбрехиваешься, ты не дерешься. Поэтому так много ребят из трущоб стали хорошими комиками. Это им помогало выжить.

Хог: А у вашей банды было название?

Дэй: Ага, мы были Стейги, это Гейтс наоборот, только слегка буквы переставлены для благозвучия.

Хог: А куртки с этим названием у вас были?

Дэй: Что мы, по-твоему, богатеи с Парк-авеню? Правда, в конце концов мы добрались до Парк-авеню. Знаешь, кто у нас в банде был? Кроме нас с Мелом, еще Гарри Селвин, он теперь глава отделения нейрохирургии больницы Маунт-Синай, а его брат Натан скрипач в Нью-Йоркском филармоническом. Потом еще Иззи Сапперстейн, Длинный Иззи — он был капитаном баскетбольной команды университета Лонг-Айленд. И Хеши Рот. Хеши был из нас из всех самый умный, и он единственный влип в настоящие неприятности. Его старик был связан с еврейской мафией в Нижнем Истсайде, с Мейером Лански, а Хеши вроде как немного подрабатывал в семейном бизнесе. И его взяли за участие в рэкете в Швейном квартале. Но его боссы занесли, дали кому надо и отмазали его. И позаботились о нем, потому что он никого не сдал. Оплатили ему учебу на юридическом, проследили, чтоб сдал адвокатский экзамен.

Хог: И что с ним стало после всего этого?

Дэй: С Хеши? Он стал моим менеджером. Моим и Гейба. И связи его пригодились. Всеми клубами заправляла мафия. Он нас довольно рано пристроил в Вегас, мы были среди первых, кто там выступал. Он до сих пор мной занимается. По старой дружбе и в память о родном квартале.

Хог: Я бы хотел с ним поговорить.

Дэй: Да, разумеется. Хеши самый крупный юрист в американском шоу-бизнесе. У него своя империя. Его теперь зовут Хармон Райт.

Хог: Агентство Хармона Райта? Вы шутите!

Дэй: Ни капельки.

Хог: Да я сам у них числюсь, в Нью-Йоркском филиале.

Дэй: Значит, ему придется быть с тобой повежливее.

Хог: Я не знал, что он до сих пор кем-то занимается лично.

Дэй: Кем-то он и не занимается. Он занимается Санни Дэем. Смотри-ка, Мария сделала нам салат с курицей. Давай передохнем? Поедим на улице, почитаем газеты. Ну если ты, конечно, не скомандуешь работать дальше… босс.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 15 февраля)

Хог: Вчера мы разговаривали про ваше детство. Пока все звучит довольно…

Дэй: Позитивно? Я ничем не отличался от остальных ребят в квартале. Но все это было до Великой депрессии.

Хог: А что случилось потом?

Дэй: А потом, приятель, были потери и стыд. У психотерапевта я во многом занимался тем, что снимал блок с этого периода моей жизни. Терапевты говорят, изрядная часть моих проблем — моя неуверенность в себе, мои страхи — именно с ним связана. Много лет я вообще не мог обо всем этом говорить. Никому не рассказывал, кроме Конни. Мне до сих пор трудно.

Хог: Понимаю. И хочу вам напомнить, что я не репортер, я здесь, чтобы помочь вам как можно честнее рассказать вашу собственную историю.

Дэй: Спасибо, я рад это слышать. Я тебе доверяю. Ну, наверное, доверяю. Я ведь тебя совсем не знаю… (Пауза.)

Хог: Когда все это было?

Дэй: В тридцать третьем, тридцать четвергом. До моей бар-мицвы, это точно, потому что на бар-мицве мой старик валялся пьяный в стельку. Я с тех пор ни разу больше к синагоге не подходил. Пятьдесят лет там не был. Честное слово.

Хог: А до этого он пил?

Дэй: Ни капельки. Это все потеря магазина. Этот чертов магазин был его мечтой. Когда отец разорился, он сломался. Начал пить. Стал агрессивным, вечно злился. Бил маму, бил нас с Мелом. Когда я начал слишком много пить, когда все пошло к чертям и я начал срываться на тех, кого люблю, я часто вспоминал своего старика. Думал, что я прямо как он, и меня настоящий ужас охватывал. Тошно на душе было. На углу Гейтс и Самнер была старая бильярдная. Хорошим еврейским мальчикам всегда говорили держаться от нее подальше. Отец всегда говорил, что там одни бродяги болтаются. Я никогда не забуду тот день, когда я проходил мимо, заглянул в зал и увидел, как те самые бродяги средь бела дня пьют пиво и играют в бильярд — и один из бродяг мой старик.

Хог: И что вы почувствовали?

Дэй: Это была шонда^[103], мне было стыдно.

Хог: Он работал?

Дэй: Нет.

Хог: И как вы жили?

Дэй: Мать нас тянула. Она просто героиня. Она его не бросила. Не дала семье развалиться. Никогда не жаловалась. Брала белье в стирку. Гладила. Какое-то время работала экономкой у богатой семьи на Сентрал-Парк-Уэст. Они один раз отдали ей старую поношенную беличью шубку. Шубка совсем паршивая. Мать это знала — ее старик был меховщик, помнишь? Но она носила эту чертову шубку, и носила ее с гордостью. Я поклялся ей, что когда-нибудь куплю ей самую красивую соболиную шубу в Нью-Йорке. И я так и сделал, с первых же больших денег, которые заработал.

Хог: Я думал, вы с первых серьезных денег купили красный «кадиллак» с открытым верхом.

Дэй: Это вранье! Я купил матери соболиную шубу. Десять тысяч и ни пенсом меньше. Старика тогда уже не было. Помер дряхлым стариком, когда я в армии служил. Сорок пять ему было.

Знаешь, я хотел снять фильм про мать после того, как мы с Гейбом… когда начал один работать. Казалось бы, после всех денег, которые я заработал этим сукиным детям… но они мне отказали. Сказали, слишком реальная история. Как это вообще понимать?

Хог: Она кормила семью?

Дэй: Мы все кормили семью. Мел после школы работал в бакалейной лавке. Я продавал газеты и чистил ботинки. Очень много ботинок.

Хог: Вы поэтому всегда отдаете обувь после того, как ее разносите?

Дэй: Когда через твои руки проходит столько грязных потрескавшихся старых ботинок, поношенных ботинок, и какой-нибудь тип плюет тебе на голову из-за вшивых пяти центов… Мне нравится новая обувь. Ничего не могу с собой поделать. У тебя какой размер?

Хог: А ваш отец тем временем целый день пил в бильярдной?

Дэй: Нет, когда было холодно, он целый день пил в банях «Луксор» на Грэм-стрит. Он сидел в парной, играл в пинокль и целыми ведрами пил пиво и шнапс. Бани были из тех старомодных, где банщики тебя колотят вениками из эвкалиптовых листьев. Мне обычно приходилось забирать его и отводить домой. Запах эвкалипта до сих пор… меня от него тошнит. Когда я тут построил дом, весь участок зарос эвкалиптами. Я их велел выкорчевать и вывезти. На моей земле эвкалиптов нет. Может, когда-нибудь у меня хватит сил выносить этот запах…

Хог: Вы тогда уже знали, кем хотите стать?

Дэй: Кем-то, кто… кем-то другим. Хоги, я… я больше не могу об этом. Можно мы…

Хог: Извините. Не хотел доводить вас до слез. Вы отлично справляетесь. Пойдемте, угощу вас соком.

(конец записи)

(Запись № 3 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 16 февраля)

Дэй: У тебя сегодня хороший цвет лица. Избавляешься от нью-йоркской бледности. И вообще ты как-то по-другому выглядишь. Почему… а, я понял! Ты усы сбрил, вот оно что!

Хог: Они мне загорать мешали. (Пауза.) Как вам?

Дэй: Помолодел.

Хог: Это я только выгляжу так. Я тут шел по Коламбус-авеню, и мимо спешили бодрые деловитые МГП…

Дэй: Что такое МГП?

Хог: Молодые городские придурки. В общем, мне пришло в голову, что я к ним не отношусь. Уже не в том возрасте.

Дэй: И что ты при этом почувствовал?

Хог: Я уже давно попросил свои чувства куда-нибудь слинять.

Дэй: И?

Хог: И они слиняли.

Дэй: А ты не думал о том, чтобы их вернуть?

Хог: Я думал, это я тут интервью беру.

Дэй: Ты забыл, что у меня когда-то было свое ток-шоу. Не то чтобы из меня вышел конкурент Карсону. Или Джои Бишопу.

Хог: Как у вас шли дела в школе, пока с вашим отцом такое творилось?

Дэй: Неплохо. У меня были друзья. И учился я неплохо.

Хог: Вы уже знали, что хотите стать комиком?

Дэй: Типичным школьным клоуном я не был — наверное, слишком боялся учителя. Мне нравились математика и точные науки. Вот Мел всегда был талантливым. Хорошо играл на трубе. Когда для уроков музыки созрел и я, денег уже не осталось.

Хог: А как же вы начали выступать?

Дэй: Это все из-за курортов в Кэтскилле^[104], приятель. Мы там все начинали. Мел каждое лето играл на трубе в танцевальном оркестре в «Пайн Три Мэнор». Во всех курортных отелях были танцевальные оркестры — «Катчерс», «Эйвон Лодж», «Вакейшнленд», «Паркстон». И комики тоже были — ветераны, которые выступали в бурлеске с 1903 года. Мел устроил меня работать помощником официанта — кажется, это было лето тридцать восьмого. Да, мне было шестнадцать. Вытащил меня из города, подальше от старика. Там было озеро и гребные лодки. Я накрывал столы и убирал их. Тем первым летом я каждое утро вставал в пять и выжимал свежий апельсиновый сок для трехсот человек. У меня до сих пор пальцы сморщенные. Мы все жили на верхнем этаже главного здания, по двенадцать человек в комнате. Девушки жили на другой стороне коридора. Они работали горничными и нянями. Конечно, у нас там были сплошные шуры-муры. Правда, без меня — я тогда еще был толстый и очень застенчивый. Но мне там нравилось. Я же был с Мелом.

Хог: И как вы начали выступать?

Дэй: Я в это дело влетел. (Пауза.) Это шутка.

Хог: Расскажите.

Дэй: Ну ладно. Вот как все было. Как я уже сказал, у них там в гостиницах были довольно вшивые комики. Парня, который работал в «Пайн Три», звали Фрэнки Фэй. Типчик был просто супер — пиджак в яркую клетку, аккордеон, дурная подделка под Эла Джолсона^[105], пот с него лил в три ручья, Джек Картер^[106] рядом с этим парнем смотрелся бы как Рикардо Монтальбан^[107], ну, можешь себе представить. И вот как-то вечером он торчит на сцене, мозолит всем глаза. Честное слово, если б тогда в аудитории у кого была заряженная пушка, ему бы пришел конец. А я тем временем убираю со столов и разношу десерт. Я несу — прикинь — поднос, на котором двенадцать порций клубники со взбитыми сливками. Нарочно не придумаешь. И вот я иду к столу… в руке большой поднос… я ровно в центре столовой — и веришь ли, кто-то уронил на пол вилку. Я такой полет совершил, Хоги, ты не представляешь себе. Как в кино. Вжух — я взлетаю в воздух. Бух — и приземляюсь… а тарелки, ложки и двенадцать порций клубники со сливками валятся сверху, прямо на меня. Фрэнки от неожиданности замолкает. И тут он впервые за весь курортный сезон слышит в ресторане смех. Ну, Фрэнки был не тупой. Он выжал из ситуации все что возможно. Он начал издеваться над тем, какой я толстый и неуклюжий. Я сижу на полу весь красный, в сливках и клубнике, а он: «Знаешь, сынок, тебе бы в балет. Отлично будешь смотреться в пачке, только размер побольше бери». Зрители в восторге. Фрэнки столько смеха не вызывал с начала века. Он меня прямо-таки отпустить не мог. Пять минут я все это слушал. Ужасно унизительно было. А после шоу он пришел ко мне в кухню. Я начал было извиняться, но не успел толком ничего сказать, как Фрэнки сунул мне пару баксов и спросил, не против ли я так падать каждый вечер посередине его выступления. Ну я и согласился.

Хог: Но это же унизительно.

Дэй: Если тебе за это платят, то не унизительно. Так что я стал каждый вечер выходить с большим подносом, а он меня спрашивал: «Эй, сынок, что у тебя за десерт?» или «Эй, сынок, который час?», я падал, а он надо мной издевался. Так я и начал карьеру в шоу-бизнесе. Я был помощником Фрэнки Фэя. Отсюда у меня прозвище Санни — «Сынок». Хорошо звучит с фамилией Дэй. Санни Дэй.

Хог: И сколько вам было?

Дэй: Шестнадцать. Тем временем мы с Мелом продолжали показывать наши старые совместные номера. Просто так, у себя в комнате, чтоб повеселить остальных ребят. Мел был простаком, а я неуклюжим младшим братишкой, все как в жизни. Мы делали наш старый номер с продавцами содовой. И с креслом стоматолога. И кое-какие штуки, которые подглядели в «Пайн Три». У нас был номер, где Мел, такой очень аристократичный гость отеля с большой сигарой, а я нервный официант-новичок и пытаюсь ему зажечь сигару, только в итоге зажигаю ее в середине, а не с кончика. Его у нас потом Джерри Льюис украл, только добавил гротеска. Не, ну если б я был такой здоровый лось, как Льюис, у меня бы тоже везде было больше гротеска. Он вечно разъезжал на роликах и кидался тортами. Знаешь, я никогда не кинул ни одного торта. Ни разу.

Хог: А в «Пригороде»? На свадьбе, когда в пунш подлили крепкого алкоголя, а Гейб сказал: «Дай мне»?

Дэй: Ну, кроме «Пригорода». И там это не я, там это номер такой.

Хог: А в чем разница?

Дэй: Там этого требовал сценарий.

Хог: Не морочьте мне голову, Санни. Вы снялись в фильме, в котором вы кинули торт. Это факт. Не надо врать, ладно? Это же не статья для журнала вашего фан-клуба.

Дэй: Ты прав. Извини. Я за много лет столько раз это повторял, что уже сам поверил. Забудь, что я вообще что-то говорил про торты.

Хог: ОК, я это вычеркнул.

Дэй: Так, на чем я остановился? Ах да, мы с Мелом. У нас еще был номер, где я боюсь пригласить красивую девушку на танец, и он мне показывает, как это сделать, при этом я за девушку. Помнишь ту сцену в фильме «С корабля на берег», где я никак не могу решиться пригласить Лоис Максвелл потанцевать, иду к себе в каюту и танцую с воображаемой девушкой? Люди до сих пор плачут на этом месте. Это как раз наш с Мелом старый номер из «Пайн Три». Ну в общем, развлечениями в «Пайн Три» заведовал такой коротышка по имени Лен Файн. Ему нравился Мел, и он считал, что я хорошо подыгрываю Фрэнки. Так что он стал выпускать нас после ланча валять дурака перед гостями. Никакой оплаты, ничего официального. Если зрители желали тебя игнорировать, то могли не смотреть. Они и не смотрели. А потом как-то раз нам повезло — у Фрэнки сломалась машина на пути из города. Так что мистер Файн вывесил афишу, и оказалось, что в «Пайн Три Мэнор» сегодня Ежегодный Вечер Новых Звезд. Мы назвались «Дэй да Дэй» и после обеда вышли на подгибающихся ногах на сцену.

Хог: И как, публика умерла со смеху?

Дэй: Скорее умерли мы. Мы провалились, приятель. Жутко выступили. Настоящие любители. Мы даже хихикали над собственными шутками. Понимаешь, шутить перед своими приятелями и шутить перед полным залом незнакомой публики — это совсем разные вещи. Публика тебя пока не знает и не любит. Половина даже и не хочет тебя полюбить. Так что надо их заставить. Поэтому каждая мелочь, которую ты делаешь на сцене, должна работать на тебя. Слабых мест быть не должно, иначе ты проиграешь. Выступление стендап-комика — это как бой профессионалов. Одна ошибка — и ты сбит с ног. Мы в тот вечер быстро повзрослели. Поняли, что надо выкидывать неудачные моменты, придумывать вместо них что поудачнее, снова и снова совершенствовать наши номера, работать над темпом, подачей, над тем, как мы держимся. На сцене происходит представление, в котором нельзя оставаться просто самим собой. Нужно найти свой сценический характер, свою…

Хог: Свою маску?

Дэй: Именно. И как только ты ее наденешь, снимать ее уже нельзя. Это сложнее, чем кажется, особенно когда твои шутки терпят провал. Существует большое искушение сломать четвертую стену, подмигнуть аудитории и заявить: «Я сейчас какую-то хрень отмочил, но на самом деле это вовсе не я». Вон, посмотри на ребят из «Субботнего вечера в прямом эфире»^[108]. Они так все время делают — отказываются от собственных шуток. Или переходят на непристойности, это легкий способ справиться с ситуацией. Работа профессионального комика — очень тяжелый труд. Но этот труд нельзя показывать аудитории. Иначе ты становишься…

Хог:…Фрэнки Фэем.

Дэй: Ты начинаешь соображать, что к чему. В общем, в тот первый вечер мы провалились. Но мистер Файн что-то в нас такое увидел. Он посоветовал нам зимой продолжать практиковаться. И мы так и сделали. Добавили новые шутки. Отработали их. К следующему лету у нас были довольно смешные номера для парочки ребят, которые толком не знали, что они делают. У нас хорошо получалось. Мы и не догадывались, насколько хорошо, но как-то раз директор по развлечениям в «Вакейшнленд», парень по имени Дон Эппел, увидел наше выступление и предложил нам пятьдесят долларов в неделю за то, чтобы мы выступали у него. Тогда это были хорошие деньги. Мы пошли к мистеру Файну и сказали, что или он нам предложит столько же, или мы уходим. И он нам стал платить пятьдесят.

Хог: Вам нравилось заставлять людей смеяться? Нравилось внимание?

Дэй: Это лучше, чем работать помощником официанта или чистить ботинки. Было весело. Люди к нам подходили, хлопали нас по спине. Советовали обратиться к ним, если вдруг надумаем заняться сантехникой.

Хог: А у вас было ощущение, что именно этим вы всю жизнь и хотите заниматься?

Дэй: Нет, ни капельки. Мел учился в Городском колледже и копил деньги, чтобы пойти учиться на стоматолога. Я был в том возрасте, когда по-настоящему интересуешься только тем, когда у тебя пройдут прыщи. Мы были просто мальчишки, мы развлекались. Таких там тогда было много — Ред Баттоне выступал со стендапом в «Паркстоне», Сид Сизар играл на саксофоне в «Вакейшнленд». Мел Брукс тоже там работал. Он родом из Бруклина. Настоящий зануда. Заноза в одном месте.

Хог: И вы правда ни разу себе не сказали: «О, я нашел себя! Я комик!»?

Дэй: Нет. Я не представлял, что в этом мое будущее. И потом, не забывай, Мел взял и умер в 1940 году. Я очень тяжело это переживал. Для меня его смерть стала страшной потерей. Мел был для меня всем — отец, старший брат, лучший друг, напарник. Когда он умер… Я правда не знал, что мне делать, но выступать я больше не мог. Это точно. Комические номера слишком напоминали мне про Мела.

Хог: И что вы делали дальше?

Дэй: Закончил школу и сдал экзамен для поступления на государственную службу. Нашел работу в Вашингтоне, клерком у одного из важных рузвельтовских шишек. Жил в меблированных комнатах. Как-то раз у Потомака познакомился с милой девушкой из Индианы. Джуди Монро ее звали. Стенографистка. У нее были рыжие волосы и самая белая кожа, какую я только видел. Моя первая настоящая девушка. Мы ходили в кино, ели в китайских ресторанчиках. Я чуть на ней не женился. А потом японцы разбомбили Перл-Харбор. Я пошел в армию. Меня отправили на начальную подготовку в Хеттисберг, штат Миссисипи. Там было жарко и влажно, а кормили такой жирной и отвратительной едой, что я за первый же месяц скинул больше десятка кило. Плюс ко всему не лучшее место для парня из Бруклина по фамилии Рабинович. Я в учебном лагере был единственный еврей. Белая беднота с Юга, как правило, считала, что это из-за нас США влезли в войну. Так что мне часто приходилось драться — прямо как когда-то на Гейтс-авеню. Только теперь я был совсем один — без Мела, без Стейгов. Во всей казарме ко мне нормально относился только один высокий тощий парнишка из Небраски. Койки у нас там были двухэтажные, и он спал как раз подо мной.

Хог: Как его звали?

Дэй: Гэбриел Найт. А остальное — это уже история шоу-бизнеса.

(конец записи)

ГЛАВА 4

Больше за всю первую неделю мне никто никаких подарочков не подкидывал. Один раз кто-то вроде как пошуровал в заметках и магнитофонных кассетах у меня на столе, но я решил, это просто Мария пыль вытирала. Во всяком случае, при свете дня решил. Когда настала ночь и завыли койоты, я преисполнился убеждения, что кто-то меня запугивает, и у этого кого-то отлично это получается. Я стал по ночам заглядывать под кровать, не прячется ли там кто, но находил там только Лулу.

Мне никак не верилось, что все это дело рук Санни — настолько охотно он шел на сотрудничество, настолько откровенно обо всем рассказывал. Работа у нас шла прекрасно. Так мне казалось, пока однажды утром после тренировки он не заявил, что все обдумал и решил полностью исключить Гейба Найта из книги.

Мы сидели у бассейна и ели грейпфрут. На нем был белый махровый халат, на котором слева на груди было вышито «Санни». На мне тоже был халат. Подарок. На моем было вышито «Хоги».

— Вы шутите, — сказал я, чуть не подавившись долькой грейпфрута.

— Я вполне серьезен, приятель.

Он и правда был серьезен. С теплоты и открытости он внезапно переключился на сдержанную осторожность.

— Нам и так есть о чем поговорить, — продолжил он. — О моей философии комедии, о моей теории режиссуры, о том, как я вылечился…

— Погодите. Вы не можете так поступить.

— Но это же моя книга, разве нет?

— Ваша, но покупать ее будут потому, что хотят прочитать про вас двоих. Люди хотят знать, почему вы разошлись. Взгляните фактам в лицо. Гейб сейчас очень…

— Ну так я верну им бабки. Я передумал. Проект отменяется. Я тебе возмещу потраченное время. Вик купит тебе билет на сегодняшний рейс до Нью-Йорка.

Тут как по заказу появился Вик. Он запыхался и грыз ноготь.

— Я… я им позвонил, Санни, — нервно признался он. — Я позвонил в полицию.

— Как позвонил? — гневно поинтересовался Санни.

— Они сказали, что м-мало что могут сделать, — упрямо продолжил Вик, вытирая лоб ладонью. — Раз уж вы уничтожили доказательства и все такое. Но так хоть они это официально зарегистрируют. Так будет лучше, точно вам говорю.

Я прокашлялся. Они не обратили на меня внимания.

— Вик, я же тебе говорил, что не хочу, чтобы ты им звонил! — заорал Санни, багровея.

— Ну да, говорили, — признался Вик, — но вы мне платите за то, чтобы я вас защищал.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты делал что я тебе велю!

— О чем конкретно речь, господа? — вмешался я.

Санни и Вик переглянулись. Вик смущенно переступал с одной огромной ноги на другую.

Санни повернулся ко мне, хмурясь.

— Да чего уж скрывать, Хоги. На самом деле ничего серьезного. Мне сегодня утром пришло письмо с угрозами.

Я сглотнул.

— И что там было написано?

— Он мне не говорит, — сказал Вик. — А письмо он в унитаз спустил.

— Именно в сортире ему и место, — резко сказал Санни. — Вик, я тебя, конечно, люблю, но ты мне сейчас не очень нравишься. Я серьезно расстроен тем, что ты втянул в это дело полицию. Они наверняка все сольют прессе. У меня тут повсюду будут репортеры ползать — только этого мне и не хватало. В следующий раз, когда у тебя возникнет светлая мысль, сделай одолжение, вспомни, что ты болван. Всегда был болваном и всегда будешь. Понял?

Вик несколько раз моргнул, кивнул и вытер нос тыльной стороной руки. Я вдруг понял, что он пытается не плакать.

— Санни, я…

— Уйди с глаз моих!

— Хорошо, Санни. — Вик поплелся обратно в дом, опустив голову.

Санни посмотрел ему вслед, покачал головой.

— Болван.

— Санни, он просто делал свою работу.

— А у тебя, Хог, даже работы нету, — рявкнул Санни. — Если я захочу услышать твое мнение, я тебе об этом скажу, а пока заткнись.

И он погрузился в чтение утреннего выпуска «Вэрайети». Я посидел секунду в полном ошеломлении, потом бросил салфетку и пошел вокруг бассейна к гостевому домику собирать вещи. А потом остановился. Книга Санни вдруг показалась мне очень важной.

— На хрена вы вообще меня сюда притащили? — заорал я ему с другой стороны бассейна.

Санни поднял голову и озадаченно нахмурился.

— В каком смысле?

— В смысле, зачем вы зря потратили мое время? Я столько сил вложил. И получается у нас пока что очень здорово, по-моему. Я уже собрался начать писать. Унты распаковал, приготовил все. На хрена надо было меня сюда тащить, а?

Он подергал себя за ухо, потом рассмеялся.

— Ну и чего в этом смешного? — возмутился я.

— Да ты смешной, мистер маринованный нью-йоркский умник. Если б я тебя не знал, я б поклялся, что ты все это принял близко к сердцу.

— Может, мне просто не нравится видеть, как вы идете на попятную.

— Санни Дэй никогда не идет на попятную.

— Правда? Вы говорили, что хотите рассказать эту историю. Нет, даже что вам прямо-таки нужно ее рассказать. Говорили, что это часть вашего процесса исцеления.

— Ты должен обо мне кое-что понять, приятель.

— И что же?

— Никогда не слушай то, что я говорю.

Я вернулся к столу и сел напротив него.

— Почему вы упираетесь, Санни?

— Я… ну так получается. Вся эта история с Гейбом… это слишком болезненно.

— Больше, чем разговор о вашем отце?

— Гораздо больше.

— Почему?

— Я не могу. Я просто не могу.

— Вы что, мне не доверяете?

— Как я могу тебе доверять? — сказал Санни. Ты же мне не доверяешь.

— Доверяю.

— Нет, не доверяешь. Ты не хочешь меня подпускать ближе.

— Это же работа, Санни. Это не личные отношения.

— Работа для меня всегда личное.

Из кухни вышла Ванда в тунике и спортивных носках. Глаза у нее припухли, волосы были растрепаны.

— Чего вы разорались?

— Творческие разногласия, — ответил Санни.

— Вот так вы себе представляете творческие разногласия? — поинтересовался я.

— Ну да, как в старые добрые времена, — отозвался он, а потом сказал Ванде: — Ты рано проснулась.

— С чего ты взял, что я проснулась?

— Так чего ты встала-то?

— У меня занятия. — Она зевнула и налила себе кофе.

Санни снова переключился на меня.

— Слушай, приятель. У меня завтра эта работа ведущим в Вегасе. Может, съездишь со мной? В пути у нас будет масса времени. Поговорим, пообедаем. Может, это поможет делу. Если, когда мы вернемся, я не передумаю, тогда покончим с этим.

— А Лулу?

— Нас всего ночь не будет. Ванда может за ней присмотреть.

— Ну да, Ванда может за ней присмотреть, — сказала Ванда.

— Ладно, — сказал я, — поедем в Вегас.

— Поедем в Вегас, — согласился Санни. — Вдвоем, только ты да я.

«Вдвоем, только ты да я», разумеется, не считая Вика.

Уехали мы в лимузине еще до рассвета. Мы с Санни устроились на заднем сиденье, окруженные запахом его туалетной воды. Санни спал. В таком виде, с натянутым до подбородка одеялом, он был гораздо больше похож на того пухлого мальчишку из Бедфорд-Стайвесант, который в жаркие ночи спал вместе со старшим братом на пожарной лестнице. Просто теперь он это делал в лимузине с кондиционером.

Я смотрел на него. Есть такая старая пословица — чтобы узнать человека, надо съесть с ним пуд соли. Литнегру, как я стал понимать, надо еще и влезть в его шкуру. Я не сомневался в том, что Санни Дэй та еще штучка. Его непредсказуемость сбивала меня с толку и бесила. Начал ли я его понимать? Я не знал, раскрылся ли он передо мной или просто показывал мне того Санни, которого хотел показать. Может, я пытался его придумать, превратить в уязвимого и вызывающего сочувствие литературного персонажа. Может, я никогда его не пойму. Но попробовать стоило.

В какой-то момент Санни пошевелился, и одеяло с него упало. Он сонно потянулся за ним, слабо подергивая ухоженными пальцами, и еле слышно застонал. Я поколебался, потом все-таки укрыл его. Санни что-то промычал и укутался плотнее.

Помону и Онтарио мы проехали в темноте. Небо стало лиловеть, пока мы ехали в горы Сан-Бернардино, а когда спустились в пустыню, оно уже было ярко-синим. Санни проснулся где-то около Викторвилля и заявил, что он проголодался. Мы остановились позавтракать в «Денниз» в Бэрстоу. Кроме нас, там была только пара дальнобойщиков у прилавка. Картофельные оладьи в этом ресторанчике готовили просто прекрасно.

На выходе из ресторана Санни купил газеты. Там было полно заметок о номинациях на «Оскар», и он завелся.

— Смотри, Хоги, комедии опять обошли! Меня это просто бесит. Стэна Лорела хоть раз номинировали на «Оскар» за лучшую роль? А Граучо Маркса? А У. К. Филдса, а меня? Да ни разу. Они думают, мы только дурака валяем. А я вот тебе что скажу: комедии приходится делать то же самое, что и драме. Она должна рассказывать историю, в ней должны быть убедительные персонажи, она должна донести до зрителей свою точку зрения — плюс еще и быть смешной. Это даже труднее. Но снобы и критики этого не понимают. Им нужно, чтоб ты с табличкой стоял. Чтоб все было торжественным и скучным. Они ведут себя так, будто развлекать людей — это преступление. А их надо развлекать. Как сказал мне однажды Сэмми: «Если не хочется отбивать такт ногой — это не музыка».

— В моем деле тоже так, — сказал я. — В литературных кругах тебя принимают всерьез, только если твои книги невразумительны и читать их тяжело. Если ты стараешься писать понятно и увлекательно, критики считают тебя легковесным.

— Ну, ты же им нравишься, а ты не нудный.

— Да, правда, я нудным не был, но я так и не написал второй книги. Уж на второй они бы до меня добрались.

— Кончай уже так говорить, меня это очень сильно раздражает.

•— Как — так?

— Ты говоришь о себе в прошедшем времени, будто тебе восемьдесят или ты уже умер. Ты молодой и талантливый. Ты еще много книг напишешь — хороших книг. Тебе просто надо поработать над своим подходом к жизни. Не «я был», а «я есть». Скажи: «Я есть».

Я, конечно, сказал.

— Вот так-то. — Он снова посмотрел на статью в газете и раздраженно поморщился. — А, к черту. Талант не у критиков, а у нас, и мы знаем, что делаем.

Он сунул руку в маленький холодильник, стоящий прямо перед нами, достал две бутылочки «Перье», открыл их и одну протянул мне.

— У меня только один вопрос, — сказал я. — Если мы оба такие умные и знаем, что делаем, почему мы тогда сейчас в полном дерьме?

Санни изумленно уставился на меня, потом рассмеялся. Взял и рассмеялся в ответ на то, что сказал я.

— А ты хорош, Хоги. Тебе голову не заморочишь. Рад, что мы поехали вместе. Эй, Вик, ты как там, малыш?

— Нормально, Санни, — негромко ответил тот.

— Хорош уже дуться, а? Ну я сорвался. Я виноват. Извини. Ты не болван. Ты мой приятель и хотел как лучше. Извини, ладно?

У Вика явно поднялось настроение.

— Хорошо, Санни.

— Как насчет музыки? Поставь нам что-нибудь заводное.

— Сейчас.

Вик поставил кассету с бодрой музыкой — Синатра и Мел Торме, записи из пятидесятых, и мы покатились дальше через район пустыни Мохаве, прозванный «Игровой площадкой дьявола», пританцовывая под музыку и попивая «Перье», пока снаружи воздух дрожал от жары. Не самый плохой способ путешествовать.

— Мерили часто приходили письма от всяких психов, — сказал я. — Типов, которые хотели купить обрезки ее ногтей. Или носить ее трусы. Но угроз убийства не было ни разу.

Санни пожал плечами.

— Лет тридцать в этом деле — и привыкаешь к такому. Неотъемлемая часть известности, во всяком случае, для меня.

— А что в этом письме говорилось?

Он повернулся к окну.

— Что я не доживу до выхода нашей книги.

— А-а…

Санни допил воду, рыгнул, потом ткнул пальцем мне в грудь.

— Знаю я, о чем ты подумал — что я из-за этого хочуотказаться от книги. Ну так ты ошибаешься. Это никак не связано. Я не из таких.

BL Не из каких таких?

— Которых можно запугать. Если б меня беспокоило существование психов, я давно бы уже с ума сошел. А потом, у меня Вик есть. Правда, Вик?

— Точно, Санни.

Мы пересекли границу штата Невада, и перед нами появились первые рекламные щиты казино Вегаса.

— И что вам нужно делать на этом конкурсе?

— Явиться. Все уже без меня расписано. Я просто представляю девушек, пялюсь на их сиськи и подмигиваю зрителям. Днем мы репетируем, в полшестого начинаем. Тебе нравятся танцовщицы из шоу?

— А чему там не нравиться?

— Настоящий полнокровный американец! — заговорщически ухмыльнулся он.

Я ухмыльнулся в ответ.

— А то! Первая группа.

Он нахмурился.

— Нет, конечно, не такими вещами я бы предпочел заниматься, совершеннейшая же клюква. Но выбора нет. После таких проблем, какие были у меня, приходится начинать все сначала. Доказывать, что на тебя можно рассчитывать. В нашем бизнесе очень зависишь от чужих предубеждений насчет себя.

— Да в общем, и в жизни так, сказал я.

— И не говори…

— Да я уже сказал, — отозвался я.

Он изумленно уставился на меня.

— Вы забываете один важный факт про меня, — сказал я ему. — Я вырос на ваших фильмах.

— Да ну?

— Ну да.

Он оглядел меня и хмуро заметил:

— Могло быть и хуже.

— И не говорите.

После нескольких сотен километров безлюдной пустыни Лас-Вегас вырос перед нами под жарким солнцем словно бесстыжий аляповатый мираж. Отели и рекламные щиты были такими огромными и неуместными, что, казалось, стоит моргнуть, и они исчезнут. Я попробовал, но они никуда не делись.

— Частенько я здесь выступал, со вздохом сказал Санни. — Много шуточек утекло.

Третий ежегодный конкурс красоты «Мисс танцовщица Лас-Вегаса» транслировался в прямом эфире из гостиницы «Эм-Джи-Эм Гранд», во всяком случае, так гласил рекламный щит снаружи. Парковка занимала, наверное, акров десять, но сейчас на ней почти не было машин, только несколько грузовиков с телевизионной аппаратурой. Внутри огромного казино оказалось холоднее, чем в холодильной витрине продуктового магазина, и примерно настолько же тихо. Большинство столов было чем-то накрыто. Еще и двенадцати не было.

Санни принимали на полную катушку. Персонал забегал, засуетился и мгновенно проводил нас до номеров. Им с Виком выделили двухкомнатный люкс для важных шишек с гостиной, кухней и бесплатной корзиной фруктов. И вид на лиловые горы тоже был симпатичный. Меня поселили по другую сторону коридора в одноместном номере без всяких фруктов. У меня окна выходили на парковку «Эм-Джи-Эм Гранд», а вдали виднелась парковка «Сизарс-пэлас».

Спортзал на первом этаже был, по словам Санни, прямо конфетка. Мы поработали со штангами, проехали десять километров на велотренажерах, сходили в сауну и окунулись в бассейн с холодной водой. Вик предложил заказать ланч к ним в номер, но Санни настоял на том, чтобы поесть в кофейне. И вот, излучая здоровье, мы взяли штурмом кофейню и принялись за огромные порции салата с тунцом. Устроились мы все в кабинке — Санни в середине, мы с Виком по бокам. Многие посетители подходили к Санни поздороваться и попросить автограф. Туристы, коммивояжеры, обычные люди — его публика. Он с ними шутил, поддразнивал их, и выглядел очень довольным таким вниманием.

А вот Вик ни на секунду не расслаблялся, не переставал осматривать комнату в поисках подозрительных людей. Вик теперь работал.

— В казино собираешься? — спросил меня Санни между автографами.

— Заскочу спустить все деньги, и сразу обратно.

— А сколько ты взял? — встревоженно поинтересовался он.

— Тысячу.

Санни вздохнул с явным облегчением.

— А, это мелочи.

— А вы?

— Я? Мне больше в казино нельзя. Я играю так же, как и пью — не могу остановиться. Бывало, я проигрывал за ночь по пятьдесят — сто тысяч. Теперь обхожу столы стороной — и скачки тоже.

Без пяти два Вик постучал по циферблату своих часов.

— Спасибо, Вик, — сказал Санни, давая официантке знак принести нам чек. — Не хочу опаздывать на репетицию, Хоги. Теперь я себе подобных вещей позволить не могу.

Официантка к нам не торопилась. Шли секунды. Санни постучал вилкой по столу. Потом схватил Вика за руку, чтобы посмотреть время на его часах. Потом сунул в рот парочку драже «Сен-сен». Потом еще раз схватил Вика за руку.

— Дорогуша! — снова крикнул он, явно начиная нервничать. — Официантка!

— Минуточку! — отозвалась она.

— Санни, давайте я вас просто выпущу, — попытался его успокоить Вик. — Я и сам могу расписаться на чеке.

Санни ударил по столу кулаком, так что вилки, стаканы и держатель для салфеток аж подскочили.

— Нет! — взревел он. — Она принесет его сюда, и немедленно… — Тут Санни заметил, что люди за соседними столиками на него смотрят, и взял себя в руки. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Хорошая мысль, Вик, — тихо сказал он. — Спасибо.

Вик его выпустил, и он зашагал — почти побежал — прочь, не дожидаясь нас. Он так спешил, что чуть не снес по пути двух японских бизнесменов.

— Санни расстроен, — заметил Вик, подписывая чек.

— Да уж я вижу.

— Я не про официантку. Это как раз шаг в правильном направлении. Новый Санни.

— А что бы сделал старый Санни?

— Добился бы ее увольнения. А перед этим перевернул бы стол и побил тарелки. Он сейчас стал гораздо спокойнее. Нет, я про то, как он себя вел с поклонниками.

— А как он себя с ними вел?

— Как будто они ему нравятся. Хотел, чтобы они к нему подходили. Он играл. Он так делает, только когда расстроен. Его это успокаивает. Он уже давно так не делал.

— Должно быть, у него многое зависит от этой работы.

— Не в работе дело. В письме. Оно его не на шутку встревожило. И меня тоже.

— Думаете, это всерьез?

Вик пожал плечами.

— Полезнее предполагать, что да. В таких вещах лучше перестраховаться.

— По-вашему, это как-то связано с приветственным подарочком мне?

Вик нервно поерзал.

— Нет. Нет, не думаю.

— Тогда кто…

— Пойдем. Не хочу оставлять его одного надо.

На сцене одного из основных залов построили декорацию, на которую, похоже, ушла вся алюминиевая фольга в штате Невада. От сцены прямо в зал тянулся подиум, доходя до телекамер и мониторов. Вокруг суетились ассистенты режиссера с папками-планшетами. Пузатые техники с важным видом возились с прожекторами и микрофонами и глазели на танцовщиц, а те в основном сидели в первых рядах, не обращая на техников никакого внимания. Помощник режиссера на сцене показывал нескольким танцовщицам в облегающих джинсах и топах с бретельками, что делать в какой момент. Все очень высокие, с хорошими фигурами, но с простоватыми, ничего не выражающими лицами. Мы с Виком уселись.

— Не нравится мне это, — сказал Вик. — Все время кто-то приходит, кто-то уходит. Кто угодно может пальнуть в Санни.

Он явно нервничал, а это заставляло нервничать и меня.

— Ну так позвоните в полицию. Или вызовите гостиничную службу безопасности.

— Вы же знаете, что не могу.

— Санни на вас срывается, похоже.

— На ком-то он же должен срываться. Лучше на мне, чем на ком-то, кого он может всерьез задеть — на Ванде, например, или на Конни.

— А как же, «у больших парней и эмоции большие»?

— Да просто я-то могу это от него стерпеть, Хог. Это моя работа, не их.

— Как думаете, он откажется от книги?

— Не знаю.

— А вы бы хотели, чтобы он отказался?

— Я хочу как лучше для него, — ответил Вик.

Режиссер объявил технический прогон и попросил всех замолчать. Режиссер, молодой парнишка с бородой в гавайской рубашке, нетерпеливый и взвинченный, явно был не очень уверен в себе. Мерили как-то сказала мне, что неуверенные в себе режиссеры могут быть очень сволочными.

И этот нам через пару минут продемонстрировал, что Мерили была права.

Санни считывал с телесуфлера вводные для представления участниц. Там шла шутка: «А вот и они, вот и кандидатки в мисс „Отель Аладдин“^[109]!»

Кое-кто из съемочной группы хихикнул, но Санни был недоволен. Он схватился за горло, делая вид, что его тошнит.

— Вам что, не нравится эта строчка, мистер Дэй? — поинтересовался режиссер.

— Какая-то она несвежая, вам не кажется? Эта шутка была несвежей даже двадцать лет назад, когда ее использовал Паар^[110]. Мы можем и лучше.

— Шутки уже написаны, мистер Дэй.

— Да, но мне же их произносить. Дайте мне минуту, я что-нибудь придумаю.

— У нас нет минуты, раздраженно сказал режиссер. — И честно говоря, люди этот конкурс смотрят не ради ваших острот. Половина вообще будет смотреть без звука, держа свой писюн в руке.

Санни рассмеялся.

— Писюн? Это что, у вас в младших классах сейчас так говорят крутые ребята?

Тут засмеялись и съемочная группа, и танцовщицы.

Режиссер побагровел.

— Мистер Дэй, вы собираетесь устраивать мне проблемы и вести себя непрофессионально? Если да, то так и скажите. Скажите сразу, и я возьму телефон и найду кого-нибудь вам на замену. Мне тут ваши фокусы не нужны. Мне нужен профессионал.

Зал затих. Все смотрели на Санни и гадали, как поведет себя Единственный.

Санни яростно полез за «Сен-сен», сунул пару драже в рот и принялся жевать. Он жевал их, пока с лица его не исчезли гнев и обида, а потом негромко сказал:

— Я профессионал.

— И? — подстегнул его режиссер.

— А вы режиссер, — тихо произнес Санни, как послушный ребенок.

— Отлично. А теперь давайте вернемся к прогону.

Они вернулись к работе.

— Пойду-ка я отсюда, — сказал я Вику.

— Я вас не виню, — напряженно сказал он, не отрывая мрачного взгляда от режиссера.

— Как думаете, а если я и представление пропущу, он обидится?

— Просто скажите ему, что вам очень понравилось.

И я сбежал из зала.

— Как там моя девочка?

— О, да мы теперь фамильярничаем?

— Я имел в виду коротколапую девочку.

— А, ее… С ней все в порядке. Спит на травке.

— Я знал, я знал! Она по мне не скучает. Она даже не заметила, что меня нет.

— Я не хотела вас пугать. На самом деле она весь день грустная и унылая.

— Вы специально так говорите, чтобы поднять мне настроение. — Я вздохнул в телефонную трубку. — И оно поднялось. Я не забыл вам сказать, когда ее кормить?

— Вы все записали. Она что, правда ест…

— А я вам говорил, что она может захотеть спать с вами?

— Нет.

— А вы не против?

— Ничуть.

— Возможно, она захочет спать у вас на голове.

— Возможно, мне это понравится.

— Я так и думал.

Она пошмыгала носом.

— Вы что, не хотите узнать, как у меня дела? Вы только ради нее позвонили?

Она явно переигрывала. Мы снова будто снимали наше собственное кино.

— Как сегодня занятия? — сымпровизировал я.

Если вы будете со мной милы, — отозвалась она хриплым чувственным шепотом, — когда-нибудь я расскажу вам… об изменении зонирования.

— Скажите, а как такая сексапильная девушка с обложки вообще попала в недвижимость?

— Ну, я спала с агентом по недвижимости.

— В прошедшем времени?

— Он сушит волосы на теле феном. Хоги, вот вы сушите феном волосы на теле?

— Нет, я плачу за это специально обученному человеку.

Она засмеялась, потом помолчала немного и сказала:

— Хоги?

— Что?

— У меня появляется… ощущение насчет нас с вами. А у вас?

Я помедлил, пытаясь понять, играет она или уже перестала.

— Эй, — позвала она, — молчание не лучший ответ.

— Думаю, как правильно ответить.

— Попробуйте, у вас все получится.

— Ну ладно, — сказал я. — У меня тоже есть… ощущение. Только…

— Только что?

— Только у меня принцип: не смешивать работу со страданиями.

Теперь замолчала уже Ванда.

— Ого, — сказала она наконец, — а ты силен.

— Ну да, ты теперь соревнуешься с серьезными игроками.

— Похоже, да. Все дело в том, что я старая развалина? Ты поэтому меня отвергаешь?

— Поговорим, когда я вернусь. За обедом. И ты не старая развалина. Ты одна из самых красивых женщин, которых я знаю. Я польщен твоим вниманием.

— А зря. У меня же ужасный вкус на мужчин, помнишь?

Она засмеялась и повесила трубку. Конец сцены.

Что до меня, я сделал глубокий вдох и позвонил в Виннипег, провинция Манитоба. Пришлось сделать несколько звонков, прежде чем я нашел отель, в котором остановилась съемочная группа нового фильма нового гения, но я его все-таки нашел, и телефон в ее номере зазвонил, и она сняла трубку. Когда она сказала «Алло», сердце у меня отчаянно забилось. Я на секунду разучился разговаривать. Она снова сказала «Алло», уже слегка настороженно.

— Привет, Мерили, — наконец выговорил я.

— Хоги, милый, это ты. А я уж думала, что это очередной любитель дышать в трубку.

— Ты разочарована?

— Ни капельки.

Критики уже много лет пытаются описать голос Мерили. Это одно из главных ее достоинств как актрисы и как женщины — звучный, хорошо поставленный, и в то же время воздушный, с ноткой смущения. Мне ее голос всегда казался голосом воспитанной девочки-подростка из хорошей семьи, которую только что впервые поцеловали.

И ей понравилось.

— Хоги?

— Да, Мерили?

— Привет.

— И тебе тоже привет. Мне нужно тебя кое о чем спросить. Надеюсь, ты не возражаешь.

— Абсолютно не возражаю. Я торчу у себя в номере и смотрю хоккей по телевизору. Тут уже пролилась кровь.

— А где Зак?

— В Нью-Йорке, бьется над своей новой пьесой, — ответила она. — Ты это хотел спросить?

— Нет. Лулу уже исполнилось два года или еще только будет два?

— У нее это на обратной стороне бирки на ошейнике написано. Мы же выгравировали там ее дату рождения, помнишь? Я хотела указать там и ее знак зодиака тоже, но ты не дал.

— У собак не бывает знаков зодиака.

— А вот и бывают.

— Я не могу проверить ее бирку. Она в Лос-Анджелесе, а я в Лас-Вегасе.

— Ты ее не сдал в какой-нибудь собачий питомник?

— Что ж я за человек, по-твоему?

— Талантливый и печальный.

— Наполовину угадала.

— На которую?

— Слушай, раз ты теперь с Дебби Уинтер снимаешься, расскажи мне, какая она.

— Не знаю, милый. Она не выходит из трейлера. Я играю темную сторону ее натуры. Это все очень психологично, что в данном случае, по-моему, означает кашу-размазню.

— Я скучаю по твоим затейливым выражениям.

— Я вообще не представляю, что здесь происходит. Режиссер мне ничего не говорит, он слишком занят — слушает, как окружающие ему рассказывают, какой он гениальный. Через неделю заканчиваем. Хоги, как тебя занесло в Лас-Вегас?

— Работаю над книгой Санни Дэя.

— Да, я что-то про это читала в журнале «Пипл».

Вот что еще мне всегда нравилось в Мерили — она никогда не скрывала, что читает «Пипл»^[111].

— И что там говорилось?

— Что Гейб Найт не очень доволен тем, что их прошлое собираются раскапывать. И что этим занимаешься ты.

— Думаешь, с моей стороны это низко?

— Ты не смог бы вести себя низко, даже если бы захотел.

— Знаешь, Мерили, это вторая по приятности вещь, которую я от тебя услышал за все эти годы.

— А первая какая?

— «Ты точно не хочешь попробовать в какой-нибудь еще позе?»

— Ми-истер Хоги, что-то вы расшалились, когда начали водить компанию с комиками из «борщового пояса»^[112]. Расскажи-ка лучше про Единственного. Он правда такой сальный и пошлый, как кажется?

— Честно говоря, я даже не знаю.

Она помолчала секунду.

— Что не так?

— А почему ты думаешь, что что-то не так?

Она не снизошла до ответа.

— Я, кажется, втянулся, — сказал я. — Не уверен, что это хорошо. Я и так в невнятном положении — я не репортер, не психиатр, не друг. Подходящего слова для моей роли нет — во всяком случае, приличного.

— Расслабься, Хоги.

— Ты советуешь мне расслабиться?

— Ну да. Ты всегда сам себя слишком строго контролируешь. Именно в этом твоя проблема.

— А, вот оно что.

— Вживайся в роль и просто получай удовольствие.

— Тут слишком мрачные дела творятся, не до удовольствий. — Я рассказал ей о том, что произошло и как себя вел Санни.

— Он прав, что не слишком переживает насчет психов, — сказала Мерили спокойно. — Я тоже так делаю. Скажи мне, милый, не начал ли ты роман?

— Ничего я не начал.

— Очень жаль. Погоди, кто-то стучится в дверь. Не вешай трубку.

Она отложила трубку. До меня донеслись голоса, потом звук закрывающейся двери в номере Мерили. Потом она вернулась.

— Это роль на завтра принесли… боже мой, я буду в грязи. Тут на улице минус двадцать четыре, откуда грязь возьмется?

— Ну, если налить побольше горячей воды…

— Просто потрясающе. Ладно, давай заканчивать. Мне завтра вставать в полшестого, а надо еще выучить то, что мне сейчас принесли.

— Не забудь принять шиповник.

— Обещаю.

— Мерили… а ты когда-нибудь скучаешь по нам с тобой?

— Я стараюсь не думать о нас с тобой. Мне от этого грустно, а я не люблю, когда грустно.

Мы оба помолчали.

— Но было феерично, правда? — сказала она.

— Очень феерично.

— Хоги?

— Что?

— Лулу будет три. И она Дева.

Я повесил трубку, но так и остался лежать на гостиничной кровати, мрачно глядя на датчик дыма на потолке.

В дверь постучали. Это был коридорный, и он принес бутылку «Дом Периньон» в ведерке со льдом.

— Я этого не заказывал, — сказал я.

— С наилучшими пожеланиями от почитателя, сэр, — сказал он и поставил ведерко на комод.

К шампанскому прилагалась записка. Ну конечно. В ней было написано: «Люблю сложные задачи. В.»

— Мне открыть бутылку, сэр?

— Отличная мысль, конечно, открывайте.

Глядя в зеркало над комодом, я налил себе бокал и поднял тост за Ванду. Удивительно, но я даже слегка улыбался. Ванда была права — так гораздо интереснее.

Благодаря шампанскому у меня хватило мужества посмотреть конкурс Санни по телевизору, пока я одевался.

Он был в смокинге и рубашке гофре, маска профессионального артиста прочно сидела на своем месте. В свете прожекторов Санни выглядел как дома — загорелый, расслабленный, прекрасно себя контролирующий. Он болтал с мисс Тропикана, крупной девицей, рыжие волосы которой были залиты лаком. Она только что получила приз в категории «Талант» за пародию на комедийную актрису Кэрол Бернетт.

— Скажи мне правду, милая, — произнес Санни. — Ты когда-нибудь думала, что окажешься вот здесь сегодня?

— Никогда, мистер Дэй, — искренне ответила она.

Санни на секунду помрачнел. Я был уверен, что он сейчас скажет: «Да и я тоже». Но он промолчал, улыбнулся и произнес: «Удачи в общем конкурсе, милая». Маска соскользнула, но удержалась. Надо было знать Санни, чтобы заметить, что произошло.

Я надел плотную белую рубашку, фуляровый галстук из бордового шелка, кремовые брюки со складкой и двубортный темно-синий блейзер.

Оркестр громко заиграл Uptown Girl Билли Джоэла. Санни по очереди представлял каждую танцовщицу, она выходила к краю подиума, одетая в бикини и туфли на каблуке, останавливалась, улыбалась, упирала руки в бедра, поворачивалась и уходила. Поистине, силикон творит чудеса.

Я попрыскался «Флорисом» и пошел в казино.

Вокруг столов уже собрались толпы. Колеса рулеток крутились, кости падали на стол. Победители вопили, проигравшие стенали. Я уселся на свободную табуретку за стол, где играли в блэкджек, и шлепнул хрустящую сотню на зеленый фетр.

Крупье выдал мне фишки. Я закурил сигару за доллар, которую купил в газетном киоске. В первую раздачу я выиграл двадцать долларов, придержав тринадцать. Крупье показал четверку, вытащил четырнадцать и проиграл. Я оставил ставку и проиграл с семнадцатью против девятнадцати от крупье. Тогда я поставил двадцать пять долларов, проиграл их, отыграл, оставил ставку, проиграл ее и еще три таких же. На этом закончилась моя первая сотня. Я достал еще сотню, повысил ставку до пятидесяти долларов и проиграл ее за две раздачи.

Я люблю играть, но у меня паршиво получается. Я импульсивен и упрям. Я упорствую в безнадежных случаях. Так не выигрывают. С другой стороны, ведь я и не надеюсь на выигрыш.

С третьей сотней я полчаса держался, но потом потерял осторожность и проиграл ее в рулетку. А потом пора было тушить сигару и встречать Санни и Вика за сценой.

В коридоре вокруг рыдающей победительницы толпились фотографы и другие участницы. Я протиснулся мимо них и добрался до гримерки Санни, где собрались руководители казино, спонсоры, агенты и другие хищные звери. У них у всех блестели глаза, и они кричали друг другу «прекрасно» и «чудесно». Всем раздавали бокалы белого вина.

Санни пожимал окружающим руки и похлопывал их по спинам. Он явно еще был в рабочем режиме. Лицо его покрывал слой пудры. Потом он заметил меня в дверях.

— Привет, приятель! Как тебе шоу?

— Просто супер!

— Отлично!

Я взял себе вина и подошел к Вику, который бесстрастно подпирал стену. Мы стояли там как растения в горшках, пока все не разошлись. Все, кроме режиссера, который превратился в само дружелюбие.

— Санни, это просто нечто! — тараторил он. — Ну да, я вас обложил, вы меня обложили, но это ничего! Просто мы оба, блин, впрягаемся… — Он замолчал, озадаченно нахмурившись. Стало слышно, как льется жидкость. Это мое вино медленно выливалось на его кроссовки.

— Ой, извините, — сказал я.

Вика, стоявшего со мной рядом, затрясло от сдерживаемого смеха. Санни заулыбался мне как гордый папаша. Между нами промелькнуло что-то такое неуловимое, и я понял, что книга все-таки будет — с Гейбом и со всем остальным.

Режиссер покраснел, быстро пожал руку Санни и выскочил. Санни издал короткий резкий смешок и хлопнул меня по спине. Потом он повернулся к Вику и сказал:

— Запри эту чертову дверь!

Вик запер дверь, и Санни немедленно устало плюхнулся на стул перед туалетным столиком. Вик помог ему снять смокинг. Под смокингом была рубашка гофре, и она под мышками промокла насквозь. Вик вытер Санни лоб и шею, точно как те ребята, что помогают уставшим спортсменам на краю футбольного поля.

— Боже, это было ужасно, простонал Санни. — Но все закончилось. Я свою работу сделал. Вот что главное. Я сделал свою работу.

К Вы же профессионал, Санни. — подтвердил Вик.

Санни тяжело вздохнул и стал стирать с лица грим бумажным платком. Вик помог ему снять рубашку и брюки. Туфли, носки и трусы Санни снял сам.

— Погодите, я приму душ, и свалим уже отсюда, — сказал он, стоя перед нами голышом.

Он пошел мимо меня к душевой кабинке, потом остановился и принюхался, морща нос.

— Эй, ты что, курил?

Ужинали мы в тихом итальянском ресторанчике на одной из темных безлюдных боковых улиц, что ведут в сторону от ярких огней Стрипа.

Метрдотель встретил Санни с распростертыми объятиями и повел нас за столик в углу.

— Здесь отлично кормят, — сказал мне Санни, потом подмигнул и добавил: — Интересно, почему в этом городе столько прекрасных итальянских ресторанчиков, а?

Мы заказали фетучини со шпинатом и телячьи отбивные. Мы с Виком взяли бутылку кьянти. Вик лишь пригубил бокал, постоянно следя взглядом за другими посетителями и за дверью.

— А как у тебя дела, приятель? — спросил меня Санни. Настроение у него явно улучшилось.

— Продул три сотни.

Он похлопал меня по руке.

— Отлично. Настоящий лас-вегасский ответ. Рад, что ты со мной поехал. Теперь мне кажется, что у нас все получится. Конечно, и работа на этом дерьмовом конкурсе помогает. Эх, мне никак без этой книги. Честно говоря, я на четвертой стадии, от этого никуда не денешься.

— На четвертой стадии?

— Ты что, не слышал про пять стадий?

Я покачал головой.

— Ну смотри. В карьере артиста пять стадий. — Он начал загибать пальцы. — «Кто такой Санни Дэй?», «Это вы Санни Дэй?», «Мне нужен Санни Дэй», «Мне нужен кто-то вроде Санни Дэя» и «Кто такой Санни Дэй?» Я на четвертой стадии, а надо вернуться на третью. Кто бы подумал двадцать пять лет назад… — Он покачал головой. — Мне нужен какой-то трамплин. Очень.

Вик наблюдал за входом. Внезапно он напрягся.

— Санни, у нас проблемы.

Кто?

— По-моему, он халтурит на «Энкуайрер», — ответил Вик.

Их было двое. Репортер, жирный неряха с козлиной бородкой и поднятыми на лоб темными очками, держал магнитофон, выглядевший так, будто его переехало машиной. Вполне возможно, что так и было. За ним тащился пожилой фотограф с двумя камерами на шее и сигаретой в зубах.

— Да, ничто не сравнится с дуновением затхлого воздуха, — сказал я, сделав глубокий вдох.

Они протолкнулись мимо метрдотеля и деловито зашагали к нашему столику. Тот поспешил за ними, возмущаясь и протестуя.

Вик поднялся было на ноги.

Санни его остановил.

— Расслабься. Не нервничай.

Фотограф начал снимать, как мы едим. Снимки он делал со вспышкой. Остальные посетители повернулись и изумленно уставились на все это.

Репортер сунул микрофон куда-то между лицом Санни и его тарелкой.

— Санни, это правда, что вы собираетесь все рассказать? Вы расскажете, почему вы с Гейбом подрались?

— Извините, мистер Дэй, — извинился метрдотель, — я не смог их удержать.

— Да ничего, Кармине, — отозвался Санни, — этих и чума не остановит.

— Почему именно сейчас, Санни? — настойчиво допытывался репортер. — Хотите поднасрать Гейбу, испортить ему политическую карьеру? Решили отомстить?

— Слушай, приятель, — вежливо сказал Санни, — мне нечего сказать. Мы тут пытаемся спокойно поесть. Прояви уважение. Если вам фото нужны, фотографируйте и уходите, ладно?

— А слухи насчет угроз убийства? Это правда?

— Каких еще угроз убийства? — резко спросил Санни.

Репортер ухмыльнулся, почуяв, что напал на след.

— Так это правда?

Санни побагровел.

— Мне нечего сказать.

— А что говорит Гейб? Он пытается вас остановить?

— Повторяю еще раз, — сказал Санни уже резче, — мне нечего сказать.

Фотограф продолжал снимать, и сверкание вспышек начало уже доставать. Санни прикрыл лицо рукой, чтобы защитить глаза.

Тут за дело взялся Вик.

— Вы нам мешаете.

— Ну же, Санни, — настаивал репортер, — сделай заявление.

— Вы нам мешаете, — повторил Вик уже громче. — Уходите!

— Я на работе, возразил тот.

Вик отодвинул стул и встал. Репортер моргнул, оценив его рост и размеры.

— Работа окончена. — Вик встал между репортером и нашим столиком, раскинув руки, чтобы преградить ему путь. — Вы получили фотографии. А теперь уходите!

— Вы должны мне ответить, Санни! — сказал репортер, пытаясь обойти Вика.

— Ничего я не должен, приятель, — резко отозвался Санни.

— Вы не можете вечно от меня бегать.

— Знаешь, я очень стараюсь не выйти из себя.

— И я тоже, — сказал Вик, тыча в грудь репортера здоровенным пальцем. — Проваливай.

— А, ну если вы так, — сказал тот, — то статья у меня найдется: «Санни Дэй снова запил».

— Что? — возмущенно воскликнул Санни.

— У вас на столе вино. Вы опять пьете. У нас есть подтверждающие фотографии. Вы даже лицо пытались закрыть. Это будет на обложках журналов в каждом американском супермаркете, Санни. Но мы можем обойтись и без этого. Я готов с вами сотрудничать. Я на вашей стороне.

— Да ты просто подонок, — процедил Санни. — Сделай человечеству одолжение — подхвати СПИД.

Я заметил, что Вик стал странно дышать — быстро и неглубоко, вдох-выдох, вдох-выдох.

Репортер пожал плечами.

— Ну как хотите, Санни. — Он кивнул фотографу. — Пошли. У нас есть материал.

Вик схватил фотографа за рубашку и оторвал от земли сантиметров на пять. Дыхание его стало прерывистым.

— Ты этого… не сделаешь!

— А ты попробуй меня остановить, придурок.

И тут я увидел, что имела в виду Ванда, когда говорила, что Вика лучше не злить.

Он взорвался. Просто как в берсерка превратился — сорвал камеру фотографа с ремня, разорвал ее и выдрал пленку. Репортер попытался отобрать камеру, и Вик ударил его в лицо так, что тот отлетел на соседний столик и сшиб с него еду и тарелки. Брызнула кровь. Раздался женский крик.

— Не надо, Вик! — воскликнул Санни. — Вик, стой! Хватит!

Но это был уже не Вик. Это был безумец, из горла которого рвался дикий рев. Он стащил репортера со стола, снова его ударил, сломав ему нос, и толкнул к стене. Потом Вик обеими руками схватил репортера за горло и начал колотить его головой об стену. Руки и ноги репортера обвисли, лицо побагровело, глаза закатились.

Вика от репортера оттаскивали совместными усилиями Санни, я и весь персонал ресторана. Я ничуть не сомневаюсь, что в противном случае Вик бы его убил.

— Вик! — закричал Санни. — Вик, посмотри на меня!

Но Вик все еще рвался у нас из рук, пытаясь добраться до репортера. Тот, оглушенный, но еще в сознавши, осел на пол, изо рта и носа у него шла кровь.

Санни огляделся, схватил ведерко со льдом, в котором охлаждали белое вино за соседним столиком, и опрокинул его Вику на голову. Тот фыркнул от неожиданности и вдруг резко пришел в себя. Несколько раз встряхнув головой, Вик молча замер на месте. Грудь у него все еще вздымалась, с головы стекала холодная вода.

— Все в порядке, Санни? — Тяжело дыша, он оглядел кавардак вокруг, будто его устроил кто-то другой.

— Нет, не в порядке! — всхлипнул репортер, вытирая окровавленное лицо салфеткой. Он ткнул салфеткой в Санни. — Я на тебя в суд подам! — взвыл он.

— Убирайся, пока жив, засранец!

Фотограф помог ему встать, и они ушли — фотограф, держа в руках разбитую камеру, а репортер, шмыгая носом и стеная на каждом шагу. Все в ресторане смотрели им вслед, а потом повернулись к нам.

— Мне очень жаль, мистер Дэй, — сказал метрдотель. Официанты торопливо уничтожали следы побоища.

— Это мне очень жаль, Кармине, — ответил Санни, сунув ему несколько банкнот. — Пожалуйста, принесите всем еще по бутылке того, что они пили.

— Да, сэр, мистер Дэй.

Санни снова повернулся ко мне.

— Ну что, давай есть.

— Может, нам лучше уйти? — сказал я, глядя на Вика, который так и стоял на одном месте с явно ошеломленным видом.

— Чепуха, — отозвался Санни. — Мы пришли ужинать — значит, поужинаем.

Мы снова сели за стол.

— Прости, Санни, — пробормотал Вик. — Не удержался.

— Да ничего, Вик. Он напрашивался. Иди вытрись и расчешись, ты ужасно выглядишь.

Хорошо, — послушно согласился Вик.

Мы проследили за тем, как он идет в мужской туалет. Шел Вик медленно, будто контуженый.

— Через пару минут он очухается, — успокоил меня Санни. — Это все чертова пластина у него в башке. Он один раз в клубе чуть не прибил человека. Я добился, чтоб обвинения сняли, но мне это дорого обошлось.

Я глотнул кьянти.

— Как думаете, этот парень подаст в суд?

— Попробует. Это добавит ему славы. Я позвоню сегодня Хеши, он знает, на кого нажать. Думаю, если заплатить, все обойдется. А вот статью не остановить. Не с такой репутацией, как у меня. Это новости. Завтра будет в газетах. Покажут в «Шоу-бизнес сегодня вечером». Новостные агентства разнесут эту историю повсюду. К концу недели окажется, что я был пьян в стельку и ударил этого поганца. Вот увидишь.

Официант принес нам телятину.

— Ну как тебе сегодняшняя программа — нечто новенькое, а?

— С вами не соскучишься, — сказал я. — Надо как-нибудь еще так посидеть.

— Ну, посмотри на это с другой стороны: ты теперь станешь знаменит. Попадешь в каждую газету в Америке.

— Правда?

— Ну да. Будешь «неопознанный третий мужчина».

— Шикарно.

В три часа ночи мне наконец начало везти в блэкджек. А может, просто я достаточно попыток сделал. В общем, я все удваивал ставки, и при этом выигрывал. Я столько раз подряд выиграл, что даже возместил все, что успел спустить за вечер. Потом я проиграл пять раз подряд и решил, что пора спать.

В моей кровати уже спала гостья. У нее были светлые волосы и хорошая фигура, а под простыней не было заметно одежды. Когда я включил свет, она проснулась. Красивая. Она пошевелилась, потом села и потянулась. Кожа на груди у нее натянулась. Потом она снова откинулась на подушку и улыбнулась мне, вся такая теплая и манящая.

— Ты точно не ошиблась номером? — спросил я.

— А ты Хоги? — промурлыкала она с легким южным акцентом.

— Да. А ты?

— А я твоя. На всю ночь.

— Чья это идея?

— Понятия не имею.

— Одевайся, — сказал я. — У тебя сегодня была легкая рабочая ночь.

Я пересек коридор и постучался в номер Санни. Через минуту к двери подошел Вик и захотел знать, кто стучит. Когда я ему сказал, что это я, он открыл дверь. На нем был халат. Одной рукой он тер глаза, другой держал пистолет.

— Привет, Хог, — сказал он, зевая. — Как дела?

— Что, какие-то проблемы? — спросил я, косясь на пистолет.

— Не, все в порядке. Обычные меры предосторожности.

— Мне надо поговорить с Санни.

— Он спит.

За спиной у него в дверях появился Санни.

— Все в порядке, Вик. Иди обратно спать.

Вик вернулся к себе и закрыл дверь.

Санни ухмыльнулся мне.

— Получил свой подарочек?

— Санни, я…

— Она считается лучшей девочкой в городе. С университетским дипломом! — Он подмигнул мне. — Тебе это пойдет на пользу. У меня-то дома особо не с кем развлечься, кроме Ванды, а с ней та еще морока. Наслаждайся.

— Санни, я не хочу.

Он по-дружески стукнул меня кулаком в плечо.

— Да ладно, она сделает все, что ты хочешь, и при этом она настоящая мастерица. Будешь как новенький.

— Спасибо, но…

— Но что?

— Такие вещи не для меня, понимаете?

— Так что ж ты сразу не сказал? Погоди, я телефон возьму. Тут стесняться нечего, каждому свое. Мне вот когда-то страшно нравились негритянки — две или три сразу, и притом рослые, чем выше, тем лучше. А Гейб, наоборот, предпочитал малышек. Просто скажи мне, чего ты хочешь.

— Я ничего не хочу. Я очень устал и хочу спать.

Санни нахмурился.

— Ты что, до сих пор сохнешь по бывшей жене? В этом все дело?

— Не совсем.

— А в чем? Рассказывай.

Я глубоко вдохнул, потом медленно выдохнул.

— Не по ней сохну, а вообще… — сказал я тихо. — Понимаете?

Он опустил взгляд пониже пояса, потом снова поднял глаза.

— То есть…

— Ну, физически со мной все в порядке. Я просто…

— Импотент. Так и скажи. Ты импотент. Ну и что? С кем не бывает. Заходи, давай об этом поговорим. Вскипятим чайник и, если хочешь, можем хоть всю ночь разговаривать. Санни тепло улыбнулся мне. Я еще ни разу не видел его таким счастливым. Такое ощущение, что он был в полном восторге.

Он положил руку мне на плечо, чтобы втолкнуть в номер, и это превратилось во что-то вроде объятий.

— Давай, заходи, парень.

ГЛАВА 5

(Запись № 4 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 20 февраля)

Хог: Значит, так вы с Гейбом и познакомились.

В учебном лагере.

Дэй: Угу.

Хог: Вам не особо нравится эта тема, похоже.

Дэй: Чему тут нравиться? Он мне сердце разбил.

Хог: Как именно?

Дэй: Не сейчас.

Хог: А когда?

Дэй: Когда у меня будут на это силы. Не дави на меня.

Хог: Тогда давайте поговорим о хорошем. Какое у вас сложилось о нем впечатление после первой встречи?

Дэй: Ладно, давай. Гейб Найт был ужасно правильный парень. Родом из Линкольна в штате Небраска. У его семьи там большой белый дом на такой, знаешь, широкой тихой улице, засаженной вязами. С качелями на крыльце. Отец Гейба работал фармацевтом, всегда ходил в белой рубашке, а в свободное время пел в любительском вокальном квартете. Мама его носила фартук и пекла пироги. Когда «Вольно!» пустили в их кинотеатре, в городе в честь Гейба устроили парад, представляешь? Первый раз, когда он меня туда привез, ощущение было такое, что я попал на натурную съемочную площадку на заднем дворе «Уорнерс».

Хог: А вообще какой он был?

Дэй: Настоящий бойскаут. Пил молоко. Не выражался. Называл своего отца «сэр». Ходил в церковь. Писал письма своей девушке, Лоррейн, типичной «девчонке по соседству» — в смысле, она и правда рядом с ним жила. Он на ней потом женился. Первая его жена, до того, как Голливуд его развратил.

Хог: А он что про вас думал?

Дэй: Он считал меня трущобным мальчишкой из тех, которые воруют сумочки у старушек, а жарким летним днем открывают пожарные гидранты. Это, кстати, неправда — гидрантов я никогда не открывал. Серьезно, я для него был таким же чужаком, как и он для меня. Он никогда в жизни не видел живого еврея, не говоря уж о том, чтобы спать с ним на соседней койке. Те персонажи, которых мы играли, — это правда были мы. Поэтому так здорово и получалось.

Хог: И как вы сошлись? Или правильный вопрос будет — почему?

Дэй: Все дело в шоу-бизнесе. Гейб учился в университете, а зарабатывал на это всяческими выступлениями. Работал диск-жокеем на местной радиостанции по доллару за вечер. Играл в летних театрах, ну знаешь, из тех, что часто под открытым небом постановки делают. Пел, играл на укулеле и сносно отбивал чечетку. Он и фокусы показывал на детских праздниках. Жонглировал. Гадал по руке — помнишь, он это в «Большой арене» использовал? Всего понемножку, в общем. Ничего особенного, но в Линкольне, штат Небраска, сойдет и так.

Хог: Гейб умел смешить?

Дэй: Он был сообразительный. В комедии как искусстве он ни черта не понимал. Это я его всему научил.

Хог: И вы подружились?

Дэй: Мы оба привыкли выступать, так что у нас была общая тема для разговоров. Мы об этом заговорили — и продолжили говорить дальше. Гейба шоу-бизнес зацепил всерьез. Он любил поговорить про фильмы, про радиопостановки. И про Кэтскилле ему страшно нравилось слушать. Когда нам давали увольнительные, мы всю ночь сидели за бутылкой «Кока-колы» и болтали. Скоро я уже начал ему показывать наши с Мелом старые номера, он смеялся и добавлял кое-что. А потом развивал тему. И я тоже. Мы как начали это делать, так и продолжали импровизировать, как музыканты. Мы так расслаблялись. Понимаешь, тренировочный лагерь — жуткое место. Вечно командуют, говорят, куда идти и что делать, и при этом вполне вероятно, что через полгода тебя убьют. Большинство пьянствовало, чтобы выпустить пар, а у нас с Гейбом для этого был юмор.

Хог: А вы его про себя сравнивали с Мелом?

Дэй: А то как же. Он как раз был типаж «старший брат». Чуть постарше меня. Высокий, серьезный, надежный. Людям он нравился.

Хог: А он серьезно хотел стать артистом?

Дэй: Ты хочешь знать, что было бы, если б мы с ним не повстречались? Сложно сказать. Гейб был консервативный парень из маленького городка, такие редко рискуют. Наверное, он бы вернулся домой и работал в папиной аптеке. Мы ни к чему с ним особенно не стремились, просто так вышло.

Хог: У вас это звучит как история любви.

Дэй: Поначалу так и было. А потом это стало больше похоже на брак. Вы все время вместе, вместе планируете будущее. Вас объединяет доверие, приязнь, верность, ревность. Только что вы при этом не трахаетесь. Стало быть, если подумать, типичный брак и есть. (Пауза.) Упс, прости, Хоги. Старая шутка.

Хог: Когда вы поняли, что у вас хорошо получается?

Дэй: Да сразу. Остальные ребята нас услышали, им стало интересно, так что мы слепили несколько номеров и стали их показывать. В казармах. В столовой. Для забавы, как в спальне в «Пайн Три». У нас был номер про учебный лагерь — Гейб суровый сержант, который тренирует меня, неуклюжего новобранца, а я все время ружье роняю. Это был наш первый серьезный номер. Мы его в «Вольно!» потом делали.

Хог: Я помню.

Дэй: Потом был номер, где я городской пижон и учу его, деревенского простака, играть в покер. Я думаю, что сейчас выманю у него все деньги, но на самом деле это он в итоге выманивает деньги у меня. Еще мы играли двух новобранцев, которые пытаются понять, что они такое едят в столовой. А, и еще старый номер с танцем из «Пайн Три», только теперь про танцы в армейском клубе. Я играл того же персонажа, что и раньше, а он — роль Мела. Но мы с самого начала заставляли зрителей хохотать до слез. С Мелом мы до такой степени людей не смешили.

Хог: И в чем была разница?

Дэй: Общий опыт. Мы все жили одной жизнью, все боялись того, что будет дальше. Плюс еще Гейб…

Хог: А что Гейб?

Дэй: (Пауза.) Он был великолепен в амплуа простака. Я только через много лет себе в этом признался. Когда мы были на вершине славы, я всегда думал, что все дело во мне. Все так говорили. Говорили, что его роль любой может сыграть, что он деревянный, что причина нашего успеха во мне. Я в это верил. И я ошибался. Он был прекрасным простаком. Лучшим в шоу-бизнесе.

Хог: Серьезное заявление с вашей стороны.

Дэй: Это правда. Мы просто идеально подошли друг другу. Я был очень взвинченный, такой типичный парень из Нью-Йорка — ну ты знаешь. Сплошное «давай-давай-давай». Он был спокойный и собранный. Воплощение Среднего Запада. Сама невинность. И красивый, хотя мне всегда казалось, что кадык у него слишком уж выпирает… У нас с ним был отличный ритм. У Гейба был какой-то инстинкт — он чувствовал, когда нужно поднажать, чтобы я казался еще смешнее. И знал, когда меня попридержать и перейти к следующему номеру. Ровно тогда, когда нужно — ни секундой раньше, ни секундой позже. Он это чувствовал.

Хог: А вы разговаривали о будущем? О том, чтобы работать вместе?

Дэй: Мы мечтали о том, чтобы стать звездами, примерно так же, как другие ребята мечтали переспать с Бетти Грейбл. Была война, в будущее люди заглядывали максимум на шаг вперед. Наш шаг вперед состоял в том, чтобы попасть на сцену. На базе по субботам обычно были танцы. Оркестр, местные девушки, хорошие такие. И однажды в субботу, когда оркестр сделал перерыв, кто-то из ребят подговорил нас выйти на сцену. Первые пару минут все думали, мы придурки какие-то. Но когда мы разошлись и стали шутить насчет сержантов, офицеров, еды… всем понравилось. Мы стали выступать на танцах каждую неделю. Мы были главным хитом вечера. И так получилось, что однажды в выходные нас увидел — но мы этого тогда не знали, учти, — офицер-вербовщик, который работал в «Уорнер Бразерс» «охотником за талантами». Эл Лафкин. Он потом стал вице-президентом студии. Знаешь, каждая история успеха в шоу-бизнесе обязательно включает какое-нибудь сумасшедшее совпадение. У меня было такое: этот Эл Лафкин вот-вот должен был жениться в Нью-Йорке на сестре Лена Файна.

Хог: Того самого Лена Файна из «Пайн Три»?

Дэй: Да-да, его самого. И Эл упомянул Лену про двух солдат-юмористов в Миссисипи, а Лен ему говорит — а, Санни Дэй, да, он настоящий талант, это я его открыл.

Хог: А вы ничего этого не знаете.

Дэй:Абсолютно ничего. Я знаю только то, что мы заканчиваем курс боевой подготовки, садимся на поезд до Форт-Дикса^[113] в штате Нью-Джерси и наше подразделение отправляют в Европу. Но не нас с Гейбом — нам поступает приказ явиться в какое-то особое вербовочное подразделение.

Хог: Что за вербовочное подразделение?

Дэй: Мы ничего не знаем. Нам просто говорят явиться в театр на Западной Пятьдесят третьей улице в Нью-Йорке. Ну, мы находим театр. Гейб пялится на высоченные дома — чуть шею себе не свернул. Мы показываем солдату у входа свои бумаги, заходим — и оказываемся на репетиции какого-то серьезного шоу. Там кордебалет, музыканты, руководитель оркестра чертовски смахивает на Кея Кайсера^[114], а еще три певички — наверняка это сестры Эндрюс. Но какого черта тут делают сестры Эндрюс? И какого черта тут делаем мы? Оказалось, они здесь ставят ревю под названием «Теперь ты в армии» — его будут показывать по всей стране, чтобы собирать средства, поддерживать дух американцев и способствовать призыву в армию. И нас тоже решили вставить в это шоу — ну понимаешь, парочка настоящих новобранцев демонстрирует смешные стороны армейской жизни. Так-то мы и попали в шоу-бизнес — благодаря дяде Сэму. К нам приставили парня, который писал тексты для радиопередачи Эдгара Бергена — он тоже был в армии, как и мы. Он помог нам доработать наши номера, подкинул пару новых строчек. Через две недели мы отправились в турне. В последний вечер перед отъездом я поехал в Бруклин и сходил в больницу к своему старику. Мама меня заставила. Больше я его не видел. (Пауза.) Он был совсем не в себе, даже не узнал меня. Во мне скопилось столько ненависти к нему, столько гнева, и все это никуда не делось просто потому, что он лежал и умирал у меня на глазах. Я… ну, это было жутко мучительно.

Хог: Вы были в турне, когда ваш отец умер?

Дэй: Я приехал на похороны из Кливленда. Были только мы с мамой и пара родственников. Когда все закончилось, мы вернулись в квартиру, выпили пару рюмок шнапса, и я уехал ближайшим же поездом. Можно сказать, Хоги, что на этом моя прежняя жизнь закончилась. И началась новая.

(конец записи)

(Запись № 5 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 21 февраля)

Дэй: Знаешь, от чего бы я сейчас не отказался? От батончика «Бейби Рут». Я их десятками ел, когда напивался.

Хог: То есть последний кусок ананаса вы оставляете мне?

Дэй: Обойдешься.

Хог: Ну, рассказывайте, как было в турне с «Теперь ты в армии».

Дэй: Я так еще никогда не веселился. Начали мы в Буффало. Выступали там пару недель. Потом Детройт, Кливленд, Чикаго, Сент-Луис. У нас был собственный поезд. Мы останавливались в лучших отелях. Оказалось, за все платят «Уорнерс». Они собирались в какой-то момент все это отснять на кинопленку. Каждые шесть — восемь недель они присылали к нам каких-нибудь актеров, с которыми у них был контракт, — Джека Карсона, Джоанн Блонделл. Актеры обычно вели шоу и выступали со скетчами. Все это было как сон. Мы с Гейбом выходили на сцену минут на десять в середине шоу. В остальном у нас была одна сплошная вечеринка. А какие там были девочки, Хоги! Мы путешествовали с двумя десятками веселых девочек из кордебалета, изголодавшихся по мужскому вниманию. Эх, как же мы развлекались, особенно в поезде. Устраивали вечеринки в пижамах. Пели. Пили. Но это были приличные девушки, Хоги, просто им нужно было немного любви. Они считали нас ужасно милыми. Мне было двадцать один, Гейбу двадцать три. Ну что тут скажешь, там была нехватка мужчин.

Хог: А Гейба это не смущало, ведь он был такой правильный?

Дэй: Оказалось, что Гейб Найт из тех ребят, которые любят манную кашу просто потому, что ничего другого не пробовали. Стоило ему распробовать секс, как у него непрерывный стояк пошел. К нему круглые сутки ходили девчонки. Он то и дело выпихивал меня из нашей комнаты, и мне приходилось идти искать соседку очередной его девушки. Да и я тоже времени даром не терял.

Хог: Как вы с Гейбом уживались?

Дэй: Он храпел. Фальшиво свистел. Таскал еду с моей тарелки. Я это ненавижу, кого угодно спроси. Но мы с ним были товарищи, и у нас отлично шло дело. Публика была в восторге. Нам даже написали новый номер. Гейб сидит в лунном свете на ступенях казармы, играет на укулеле и поет «При свете серебряной луны». Я выхожу и сажусь рядом. Я новобранец из Бруклина, он новобранец из Небраски, мы оба страшно скучаем по дому и напуганы. Так что мы курим вместе и разговариваем про дом, маму и девушку. А потом вместе допеваем песню. Я страшно нервничал, когда мы в первый раз с этим вышли. Я все говорил: а где тут смешное? Надо, чтоб было смешно. Но зрителям нравилось. Это выглядело искренне.

Хог: А вы чувствовали, что вот-вот станете звездами?

Дэй: В основном мы чувствовали, что нас несет какая-то огромная волна. Потом мы добрались до Лос-Анджелеса… да, зимой сорок третьего. «Уорнерс» готовы были сделать из нашего шоу фильм. Нам с Гейбом велели явиться на кинопробы. Мы познакомились с Джеком Уорнером, мы…

Хог: Не помните, что он вам сказал?

Дэй: Помню, я так испугался, что забыл, как меня зовут. Он спросил, кто из нас Найт, и мы оба ответили: «Я, сэр». Они сняли, как мы исполняем свой номер на фоне декораций. Потом мы вернулись в отель. На следующий день нас отозвали в сторону и сказали, что в фильм нас не включают. Мы ужасно расстроились. Решили, что это все, конец вечеринки. Но дело было в другом. Понимаешь, Джек Уорнер решил снять с нами отдельный фильм, «Вольно!» Мы ему страшно понравились. Это было как сон, Хоги. Я все ждал, что сейчас проснусь, но проснулся только через тридцать пять лет.

Хог: Каково было тогда в Лос-Анджелесе?

Дэй: В те времена это был потрясающий город. Красивый. И студия огромная — не то что сейчас. Натурная площадка — целые кварталы и улицы. Замки. Джунгли. Озера. Кругом ходила массовка, одетая бенгальскими уланами или бандой Робин Гуда. И мы были частью всего этого. А с другой стороны, и не были. Формально мы все еще числились в армии. «Вольно!» считался вербовочным фильмом. Получалось, будто Джек Уорнер старается на благо родины. На самом-то деле он снимал низкобюджетную комедию — всего два актера и куча съемок армейского обучения, которые ему достались бесплатно. Но нас поселили в хорошем доме в Энсино. Платили нам суточные. Дали машину. Обеспечили всем необходимым.

Хог: Кто сочинил «Вольно!»?

Дэй: Да это все на ходу слепили. Уорнер передал нас Хэлу Уоллису^[115], тот послал парочку сценаристов посмотреть, как мы выступаем со всей труппой в театре Пантэйджес. Они с нами поговорили за сценой минут пятнадцать, а через неделю соорудили стандартный сюжет вокруг пяти наших номеров. Гейб — богатый маменькин сынок, привык к хорошей жизни. Я — мелкий жулик и привык справляться сам. На призывном пункте мы сразу друг другу не нравимся, потом оказывается, что мы на соседних койках в казарме, а потом еще и ухаживаем за одной и той же девушкой из концертной бригады. В конце мы становимся бравыми солдатами и неразлучными друзьями. Абсолютно штампованный сюжет. Но в фильме собрали прекрасных актеров, настоящих профессионалов. Сержанта в учебке играл Барт Маклейн, Уорд Бонд был чемпионом базы по боксу, Присцилла Лейн играла девушку, за которой мы ухаживали, Люсиль Болл — подружку. Мы от них многому научились в том, что касается игры на камеру. Это же сплошные повторы. Поехали. Стоп. Встань сюда. Еще раз. И сцены снимают не по порядку. Сложно поддерживать правильный настрой. Мы пахали над «Вольно!» по четырнадцать часов в день. Делали что говорят. Каждый вечер валились спать измученные. Никакого веселья, но в один прекрасный день знаешь кто ко мне подошел на съемочной площадке поздороваться? Хеши Рот!

Хог: Из вашей банды Стейгов?

Дэй: Угу, тот самый. У Хеши интересная жизнь — если б он захотел все рассказать, вышел бы настоящий бестселлер. Уж он-то знает наперечет все скелеты во всех шкафах. Но он, думаю, предпочитает не вспоминать. Хеши теперь уважаемый гражданин. Из тех, с кем он сейчас общается, многие даже не знают, как он здесь оказался.

Хог: И как же?

Дэй: Багси Сигел^[116] его привез. Помнишь, я рассказывал, что в Бедфорд-Стайвесант Хеши связался с еврейской мафией? Ну так Бенни Сигел тогда был предметом восхищения каждого нью-йоркского хулигана. Он жил в отеле «Уолдорф» как король, общался с важными персонами. И вот когда Хеши был еще мальчишкой, чем-то он понравился Багси. Это Багси послал Хеши учиться на юриста. А в сорок четвертом году Бенни Сигел — Багси его никто в лицо не звал — переехал в Лос-Анджелес, чтобы управлять местной мафией. Знаешь, кто был у него правой рукой?

Хог: Дайте угадаю — сообразительный молодой адвокат по имени Хармон Райт?

Дэй: Верно, приятель. Тут тогда много неорганизованной наживы было — гонки, ночные клубы, игорные дома на кораблях. Багси приехал взять это все под контроль. Кто ему мешал, тех он быстро убирал. Хеши создавал контролирующие товарищества и тому подобную хрень, чтобы это все выглядело законно. Но это было только начало. Если верить Хеши, Багси приехал в основном потому, что мексиканская граница находилась практически на задворках Лос-Анджелеса и ребята с востока хотели наладить канал доставки наркотиков. Хеши отвечал за раздачу бабок. Он всем заносил — в полицию, в прокуратуру, в офис генерального прокурора. Багси Сигел тем временем стал в Голливуде своим человеком. Переспал с каждой начинающей звездочкой. Тусил с Кэри Грантом, Джорджем Рафтом, Джеком Уорнером. Ребята из шоу-бизнеса любят гангстеров. Они их возбуждают. Так что когда Хеши на съемках подошел ко мне, он уже был достаточно важной персоной, чтобы устроить интересную жизнь для парочки солдат. С тех пор нам с Гейбом стало некогда спать. Мы познакомились с голливудскими красотками. Мы даже с Бенни Сигелом познакомились.

Хог: Какой он был?

Дэй: Он был как кинозвезда. Красивый, обаятельный, настоящий денди вплоть до шелковых рубашек с монограммой. И буйный нрав. Как-то раз он устроил большую вечеринку в доме Джорджа Рафта, Хеши привел нас туда и познакомил с ним. Бенни сказал нам: «Вы большое дело делаете для нашей страны», а я ответил: «Услышать такое от вас, мистер Сигел, — это настоящий комплимент». И вдруг у него глаза вспыхнули, губы побелели, и он сказал: «А это еще что значит, черт возьми?» Я аж заикаться начал. Думал, конец мне пришел. А он вдруг расслабился, обнял меня, и вот мы с ним уже лучшие друзья. Страшный человек. Все время на грани. (Пауза.) Это была моя первая голливудская вечеринка. Половина гостей ушла наверх совсем не с теми, с кем пришла на вечеринку. Я тогда впервые переспал с оскаровской лауреаткой. На трамплине в бассейне. (Пауза.) Да, после встречи с Хеши началось веселье. Но тут Гейб вдруг начал раскаиваться в своих грехах. Поэтому, когда мы приехали в его родной город на премьеру «Вольно!», он женился на Лоррейн. Отличный материал для газетных статей. Мы по всей стране ездили, продвигали фильм. Перед отъездом из Лос-Анджелеса Хеши отвел нас в сторонку и сказал: «Слушайте, я хочу после войны заняться вашим продвижением — киноконтракты, ночные клубы, Вегас». Я говорю: «А в Вегасе-то что делать?» Он сказал, что Бенни собирается сделать Вегас самым большим и шикарным казино-курортом в Америке, и там будут выступать самые главные звезды. Все совершенно законно. Мы сказали Хеши, мол, хорошо, обязательно, поговорим еще. Понимаешь, в глубине души мы думали, что это все какое-то временное везение военного времени. Что скоро все кончится. А потом появились цифры. «Вольно!» оказался вторым по доходам фильмом «Уорнерс» за всю войну, уступил только «Касабланке». Суперхит. «Уорнерс» сразу возжелали подписать с нами контракт. Лоррейн-то надеялась, что Гейб закончит колледж. Она хотела детей и домик с белым заборчиком. А еще она считала, что я на него плохо влияю. Но Гейб уже распробовал славу. Ему понравилось. Так что в сорок пятом, когда нас демобилизовали, мы подписали с Хеши личный контракт на обслуживание и позволили ему развернуться вовсю.

Хог: А вас не смущало, что вы связались с гангстером?

Дэй: Ни капельки. Я всегда считал, что лучше иметь дело со знакомыми. И Хеши был в нас лично заинтересован. Ему хотелось выбраться из-под крылышка Багси. Начать свое дело. Он уже пару лет потихоньку откладывал деньги, из выделенных на взятки. Немного тут, чуть-чуть там.

Хог: Вы хотите сказать, что «Агентство Хармона Райта» создано на деньги мафии?

Дэй: Ну, мафия-то про это не знала. Они думали, полиция эти деньги прибрала к рукам после обыска или Хеши заплатил их какому-то независимому деятелю, которого прикончили. Деньги иногда пропадают, кто знает куда.

Хог: О какой примерно сумме речь?

Дэй: Пятьдесят тысяч. Может, сотня.

Хог: А он не стеснялся, я погляжу.

Дэй: (Смеется.) Я бы не хотел, чтобы он стал чьим-то чужим агентом — уж лучше моим. Багси-то был слишком нестабилен. Он вряд ли смог бы долго продержаться. Хеши это понимал. В итоге через год Багси Сигела прикончили выстрелом в глаз. К тому времени «Агентство Хармона Райта» уже приносило неплохой доход.

(конец записи)

ГЛАВА 6

Санни все точно предсказал. К концу недели газеты и правда писали, что он напился и сам ударил того репортера в ресторане в Вегасе.

Начались постоянные звонки, и я вдруг осознал, что до сих пор телефон почти всегда молчал. А тут позвонили из «Энкуайрер». Из «Пипл». Позвонили Лиз Смит и Мэрилин Бек^[117]. Санни отказался с ними разговаривать. Он держался так, будто весь этот негатив в прессе его не беспокоит, но на самом деле это было притворство. Во время наших бесед он теперь все время ходил взад-вперед, скалил зубы, постоянно жевал «Сен-сен», а иногда даже грыз свои ногти с дорогим маникюром.

А я теперь много сидел за пишущей машинкой — обрабатывал, развивал и дополнял расшифровки записей наших бесед. Я уже дошел до первого лета Санни в Кэтскилле. Писал я с удовольствием. Приятно было снова взяться за дело, и у меня неплохо получалось убедить самого себя, что в итоге выйдут не просто очередные желтушные мемуары знаменитости. Я говорил себе, что у меня получается на удивление глубокий анализ личности легенды шоу-бизнеса.

Мне явно требовалась хорошая доза реальности. Но ее я не получил.

А получил я, как выяснилось однажды вечером после обеда, очередной визит злоумышленника. На этот раз не было никаких сомнений, что я это не выдумываю. Я обнаружил в комнате разгром — очень избирательный разгром. Из кассет, лежавших у меня на столе, кто-то выдрал пленку и разметал ее по всей кровати так, что она на пол свисала. Конечно, пленка была испорчена.

К счастью, там ничего не было — злоумышленник, конечно, об этом не знал. Я стал осторожен: угрозы в адрес Санни и рост интереса к нему газет пожелтее заставили меня осознать, что записи наших разговоров интересны не только мне и юристам издательства. Так что я пронумеровал и пометил датами несколько чистых кассет и оставил их на столе. Настоящие записи я спрятал под зимнюю одежду в кожаную сумку «Иль Бизонте», а сумку засунул в шкаф. Расшифровки, когда я над ними не работал, я прятал под матрац. И пленки на расшифровку я не стал отдавать в голливудские машинописные бюро, где всегда есть риск, что их украдут или продадут. Расшифровкой занималась сестра издателя, учительница географии на пенсии, которая жила в Санта-Монике.

Еще я взял у Вика ключ к гостевому домику и стал регулярно его запирать, хотя в этом явно не было смысла. Кто бы ни уничтожил кассеты, у него тоже был ключ — ну или он умел обращаться с замками. Следы взлома отсутствовали.

Когда я показал Вику и Санни последнее подтверждение того, что все не так радужно, они переглянулись, но лица их ничего не выражали.

Потом Санни потеребил выдранную пленку, ухмыльнулся и бодро сказал:

— Да, качество уже не то, что раньше.

— Не смешно, Санни, — сказал я ему. — Лучше бы обратиться в полицию.

Никакой полиции, — резко отозвался Санни.

Я повернулся к Вику.

Вы тоже так считаете?

Вик лишь молча посмотрел на меня, плотно сжав губы.

Я снова посмотрел на Санни.

— Почему? Вы правда боитесь утечек информации?

— У меня есть на то причины.

— Какие причины?

— Это мое дело.

— Ну а теперь кто от кого отгораживается? — поинтересовался я.

Санни смягчился и ткнул толстым пальцем в пленку.

— И чего, у нас теперь проблемы?

— Нет, у нас все отлично, — ответил я, не объясняя, что и почему. — Все просто замечательно.

В день, когда Санни исполнилось шестьдесят три, погода стояла влажная, моросил дождик. За завтраком Санни сказал, что хочет сам съездить к терапевту. Вику это не понравилось — он не хотел так надолго выпускать Санни из виду. Но Единственный настоял на своем.

— Я в конце концов именинник, — сказал он. — Всего лишь хочу хотя бы на пару часов сделать вид, что я нормальный человек. Все со мной будет в порядке.

Он взял лимузин. А Вик, похоже, решил, что нам с ним тоже пора стать приятелями. Когда Санни уехал, он спросил меня, не хочу ли я съездить на его «бьюике» на стадион Дрейка при университете Калифорнии в Лос-Анджелесе. Я согласился — почему бы и нет? У Вика до сих пор были там знакомые тренеры, и они разрешили нам взять несколько копий, чтобы повалять дурака на поле.

Большинство считает, что метание копья — это унылый и однообразный вид спорта. Но если серьезно позаниматься, изучить технику, стиль и хронометраж, необходимые для удачного броска, вот тогда-то и начнешь понимать, насколько именно он уныл и однообразен.

— Мы обычно для развлечения на тренировках гарпунили, — сказал я Вику после броска.

У Вика с растяжкой было совсем плохо — слишком много мускулатуры. Мое копье пролетело намного дальше, хотя все равно метров пятнадцать не дотянуло до результата, на который я был способен в лучшие годы. Оба копья с негромким звуком приземлились на влажную землю пустого стадиона. Мы сходили за ними.

— Гарпунили? — переспросил он.

— Ну, в цель метали.

— Типа в дерево?

— Деревья не годятся, о них копье ломается. Нет, кладешь носовой платок на траву метров на тридцать впереди, а потом смотришь, у кого получится попасть ближе к нему. Кто дальше от цели, тот покупает пиво. Я когда-то бил прямо в цель.

Я прицелился в яму где-то впереди и сделал бросок. Попал.

— У каждого, — сказал я, — должно хоть что-то хорошо получаться.

— Тренер нам наверняка разрешит одолжить парочку копий, — сказал Вик, — а у Санни полно места. Можно попробовать гарпунить во дворе.

— Можно. Давай.

— Знаешь, Хог, ты многого добился — с выпивкой и все такое. Санни общение с тобой на пользу. Просто хотел тебе это сказать.

— Спасибо, Вик.

Он покрутил восьмикилограммовое ядро — на первом курсе немного занимался толканием. Я еще пометал копья. Потом мы пробежали несколько кругов и пошли в душ.

— Насчет того вечера в Вегасе, Хог. Когда у меня крышу сорвало. Прости, что впутал тебя.

— Тот парень сам напросился. Забудь.

— Я… я просто иногда теряю контроль. Есть такая старая фразочка: «ярость ослепила». Вот меня она слепит. Прямо ничего не вижу, и голову распирает, и в ушах стучит. А потом я вырубаюсь. Обычно со мной все в порядке. Но если б не Санни, я б сейчас валялся в госпитале для ветеранов на бульваре Сотелл, обколотый транквилизаторами.

— Я так понимаю, ты как-то раз…

Он нахмурился.

— Как-то раз что?

— Слишком далеко зашел.

— Тебе Санни рассказал?

— Да.

— Но ты же не будешь про это в книжке писать?

— Это из-за Санни вышло?

— Почти. Как-то вечером в клубе «Дейзи» один тип говорил всякие пакости про Ванду. Ужасные вещи про того парня из «Черных пантер», с которым она водилась. Ну я ему врезал, а он случайно ударился обо что-то головой. Я… мне очень больно об этом вспоминать, Хог. Никак нельзя ту историю пропустить?

Он тяжело задышал и принялся яростно тереть лоб ладонью — я испугался, что дотрет до крови.

— Я ни в коем случае не хочу тебя расстраивать, — успокоил я его. — Давай я с Санни об этом поговорю. Спрошу, что он думает.

Вик слегка расслабился.

— Ладно, я сам с ним поговорю.

— Ты уверен? Мне не трудно.

— Это же моя проблема, не твоя. Но все равно спасибо.

— Ладно, Вик.

Оделся он быстрее меня.

— Я пойду в офис кое с кем поздороваюсь, — монотонно проговорил он. — И отнесу копья в машину. Встретимся там, я быстро.

Я сказал «ладно» и сел на скамью, чтобы обуться. Когда я наклонился, чтобы завязать ботинок, на меня упала тень кого-то здоровенного. Я решил было, что Вик вернулся, но это был не Вик, а другой телохранитель. Телохранитель Гейба Найта.

Будущий посол во Франции сидел на трибуне. Похоже, он сидел там все то время, пока мы упражнялись. Старел Гейб красиво. Светлые волосы только частично тронула проседь, взгляд голубых глаз все такой же ясный, фигура стройная и подтянутая. На Гейбе был серовато-бежевый кардиган, клетчатая рубашка, серые фланелевые брюки и мокасины с кисточками. Настоящий элегантный голливудский джентльмен, до кончиков ногтей.

Он пожал мне руку и улыбнулся. Улыбка Гейба излучала тепло, уверенность и ободрение. Именно этой своей улыбкой он покорял сердца девушек в старых фильмах. Без сомнения, продолжал покорять и до сих пор.

— Вы ведь Стюарт Хог, верно? — Подтверждения он ждать не стал. — Присядьте, пожалуйста. Я вас долго не задержу. Не хочу, чтобы мордоворот Санни вас потерял.

Гейбов собственный мордоворот тактично ждал на лестнице, ведущей на поле. Я сел.

Гейб устремил взгляд вдаль, на университетский кампус.

— Здесь невольно начинаешь вспоминать прошлое. Знаете, мы ведь именно здесь снимали уличные сцены «Первого парня университета». И тогда тоже было дождливо. Павильона Поли, конечно, тогда еще не было и этих общежитий тоже. Это был сонный маленький кампус. — Он повернулся ко мне. — Вы тогда, наверное, еще и не родились.

— Ну… не совсем так.

— Я видел последние новости. Он правда ударил того репортера?

— Нет.

— Он действительно снова начал пить?

— Нет.

— Рад слышать. Я беспокоился. — Он подергал себя за ухо. — Я решил, что пора нам поговорить, мой юный друг. Я знаю, что Артур работает над книгой. Я, разумеется, целиком и полностью за.

— Правда?

— Вы удивлены?

— Меня трудно удивить.

— Накал вражды между нами сильно преувеличен. Мы с Артуром просто разошлись, каждый пошел своей дорогой. И у нас обоих жизнь сложилась совсем неплохо.

— Ну, у вас, пожалуй, получше.

Гейб пожал плечами.

— Я на него не злюсь.

— Тут он вам взаимностью не отвечает. Вообще-то он мне сказал, что, если я с вами встречусь, он меня уволит.

— Мне очень жаль. Хотя это, наверное, неудивительно. Я знаю, у него были проблемы. Заперся в этой своей крепости. Похоже, он все еще погружен в прошлое — слишком погружен, это не очень полезно. — Он поджал губы. — Я надеялся узнать у вас, что в книге будет обо мне.

— О вас будет рассказано с его точки зрения, — ответил я. — Пока портрет довольно лестный. Он сказал, что вы лучший простак в шоу-бизнесе.

— Правда? — Гейб был явно удивлен и обрадован. — С ума сойти.

— Еще он сказал, что раньше он не в состоянии был этого признать.

— Да уж, — усмехнулся Гейб, — кто бы говорил. Забавно, правда?

— Не могу судить. Я его раньше не знал.

— А я знал, — сказал он негромко, потом откашлялся и продолжил: — Ладно, хватит тянуть кота за хвост. Я хочу знать насчет нашего разрыва. Как вы собираетесь это показать?

— Пока не знаю. Он об этом еще ни слова не сказал.

— То есть вы не знаете, почему мы разошлись?

— Верно.

— А вы, случаем, не морочите мне голову?

— Нет, — ответил я. — Может, сами хотите рассказать?

— Это вряд ли.

— Я так полагаю, с долгами Санни перед казино это не связано, — рискнул предположить я.

— Пусть он сам вам расскажет. Интересно посмотреть, как он это подаст. Очень интересно. — Смотрел он при этом на пустое поле.

— Нервничаете?

— Стараюсь без этого обходиться, — резко ответил он.

— Все, что могу сказать: пока что Санни очень откровенен. Книга будет честная, — я глянул на Гейба. — Даже несмотря на письма с угрозами.

Гейб вопросительно приподнял бровь.

— С угрозами? Ах да, в газетах что-то об этом писали, — сказал он небрежно. — И что там говорилось?

— Бросить писать эту книжку — а не то…

— Есть предположения кто?

— Ну я подумал, может, это вы.

Ответом мне был негромкий выразительный смешок.

— Это был телефонный звонок?

— Письмо. А почему вы спрашиваете?

— Что конкретно там говорилось?

— Я его не видел.

— А кто-нибудь видел? Ну, кроме Артура.

— Нет, он его уничтожил.

— Хм-м-м, это, конечно, не мое дело, мой юный друг, но учтите, что Артур вполне мог все это выдумать.

— Выдумать?

— Я его сорок пять лет знаю. Поверьте, он вполне способен сочинить историю, чтобы заставить окружающих делать то, что ему нужно.

— Но чего он может добиться подобной историей?

— Внимания общественности, — спокойно сказал Гейб.

Я обдумал его слова. Они не показались мне несправедливыми. Санни сам мне сказал, что ему нужен трамплин, а угроза и правда попала в газеты. Что, если он сам все это придумал ради продвижения книги?

— Хотя, конечно, — сказал Гейб, поглаживая подбородок, — могло еще вот что быть: он считает, что ему угрожали, но на самом деле ему никто не угрожал. Артур давно водит дружбу с паранойей, знаете ли. — Гейб залез в бумажник, достал карточку и протянул мне. Это была его визитка. — Я бы хотел с вами еще поговорить. Хотел бы знать, как у вас идут дела, и получить копию вашей работы.

— По-моему, это не очень хорошая идея.

— Считайте это небольшой профессиональной любезностью. Может, и я когда-нибудь смогу вам сделать одолжение.

— Подарите замок в долине Луары?

— Моя компания всегда нуждается в талантливых сценаристах.

— Я не умею писать сценарии.

— Если смогли написать книгу, сможете и сценарий написать. — Гейб поднялся и размялся, сделав пару шагов. — Сегодня у Артура день рождения, так ведь? Я не забыл дату. Не звоню, открыток не посылаю. Но помню. — Он встряхнул светловолосой головой. — Я, знаете ли, все еще люблю этого негодяя. Мы с ним прошли огонь, воду и медные трубы. Такое не забывается. — На секунду Гейб будто унесся мыслью куда-то далеко. Потом он глянул на меня сверху вниз. — Честная книга, говорите?

— Верно.

— Возможно, эту концепцию стоит пересмотреть.

— Это вы мне в качестве профессиональной любезности советуете?

— Мы живем в сложном мире, мой юный друг. Честность не всегда лучшая политика. Вы меня поняли?

Когда мы с Виком вернулись, я сразу сел за пишущую машинку. Работать в гостевом домике было приятно. Лулу дремала у меня под стулом, положив голову мне на ногу. К тишине я привык, она мне даже нравилась. Что мне не нравилось, так это появление Гейба, его изысканные доброжелательные угрозы, его неприятные намеки. Может, Санни и правда выдумал угрозу убийства?

Я поработал где-то с час, и тут в гостевой домик ворвался Вик. Он был весь мокрый.

— Хог, ему бы уже пора вернуться.

— Может, задержался у терапевта?

— Я им позвонил. Он больше двух часов назад уехал.

Может, к Конни заехал.

— Я позвонил ей в студию. Она его не видела. '— Он зашагал взад-вперед, нервно сжимая руки. Взад. Вперед. Взад. Вперед. — Надо позвонить в полицию. Я позвоню в полицию. Сейчас же позвоню.

— Если окажется, что ничего не случилось…

— Он меня убьет, я знаю. Но я не знаю, что еще можно сделать, Хог. Не надо было его одного отпускать, я знал, что не надо.

Тут у Вика сработал сигнализатор. Кто-то открыл главные ворота. Он вылетел из гостевого домика и бегом помчался в главный дом. Мы с Лулу последовали за ним, но в более спокойном темпе. К тому времени, как мы добрались до дома, Санни уже подъехал туда в лимузине, изрядно замызганном грязью.

Он выбрался из машины с мальчишеской ухмылкой, в которой чувствовалось беспокойство.

— Ну, как дела, ребята? — спросил он весело.

Вик воскликнул:

— Санни, где вы вообще…

— Съездил в каньон Топанга. Хотелось немного побыть одному. Успокойся, со мной все в порядке. Все хорошо. Я просто не следил за временем.

Санни опустился на колени на траве и почесал Лулу за ушами. На тыльной стороне его ладоней виднелись свежие мелкие царапины, будто он играл с котенком.

— Как дела, Хоги?

— Ну, кое-кто тут метался, как лев в клетке, — сказал я, кивнув в сторону Вика, — а так нормально.

— Лучше б вы мне позвонили, Санни, — сказал Вик.

— Ты что, моя мама?

— Я беспокоился.

— Значит, ты моя мама. Успокойся. Все в порядке.

Я вернулся к пишущей машинке, но сосредоточиться на работе уже не получалось. Санни не удалось меня одурачить. Я не поверил ни его рассказу о поездке по живописному маршруту черт-те куда, ни его веселому настроению. Ничему не поверил. Я его теперь слишком хорошо знал.

Что-то Санни потрясло. Серьезно потрясло.

Санни весь вечер сохранял бодрый вид. Мы остались дома и тихо отпраздновали его день рождения. Ванда постаралась всего этого избежать — она уехала в Баху, в гости к друзьям. Приехала Конни и приготовила обед из его любимых блюд жареную курицу во фритюре, картофельное пюре с подливкой и овощи. Он съел три тарелки, причмокнул и заявил, что в жизни не ел ничего вкуснее.

После обеда Санни открывал подарки. Подарок Конни еще не был готов. Она извинилась, Санни ответил, что ее вера в него — подарок куда более серьезный, чем он заслуживает. Вик подарил новейший гребной тренажер. Санни тут же в кабинете его и опробовал, словно довольный ребенок рождественским утром.

Мой подарок ждал во дворе — небольшое деревце эвкалипта в горшке, которое можно пересадить в землю.

Санни целую минуту изумленно смотрел на него, потом не выдержал и разревелся.

— Благослови тебя бог, Хоги, — бормотал он, хлюпая носом и сжимая меня в медвежьих объятьях. — Благослови тебя бог.

По такому особому случаю мы посмотрели печально известную комедию «Мойдер Инкорпорейтед», которую Санни снял в 1962 году. Я ее раньше не видел. Ее вообще мало кто видел — студия отозвала ее из проката после первой недели. Честно говоря, я пожалел, что посмотрел. Без Гейба Санни дал себе волю, и фильм вышел безвкусный и незрелый. Он играл сразу пять ролей, в том числе буйного босса мафии по имени Садси Бигел^[118]. Честное слово, я не шучу.

Но у Санни был день рождения, и я смеялся весь фильм. Мы все смеялись, и все согласились со словами Санни, что «публика просто еще не созрела». Потом Конни пора было ехать домой. Санни заявил, что это лучший день рождения в его жизни.

Лулу наконец простила меня за то, что я не взял ее в Вегас. Когда я забрался в постель с книгой Э. Б. Уайта, она соизволила свернуться рядом. А когда я выключил свет, она несколько раз обошла мою подушку и с довольным кряхтением заняла свое обычное место.

Проснулся я посреди ночи от ее лая. И смеха. Смех доносился от изножья моей кровати. Я включил ночник и увидел хихикающего Санни, с красным лицом, нетвердо стоящего на ногах.

— В чем дело, Санни? — пробормотал я.

— Выпей со мной, приятель, а? Я совсем один. Скучно пить в одиночку. Не то что раньше. Пил с Фрэнсисом. С Дино. Рин-дин-дин. — Он засмеялся. — И с Гейбом. — Тут Санни перестал смеяться и резко погрустнел. Он начал напевать себе под нос их с Гейбом песню, потом принялся, пошатываясь, танцевать степ, который они исполняли в роли невезучих актеров водевиля в «Широких штанах». Так он протанцевал, напевая, с одной стороны кровати до другой, сжимая в руке невидимую тросточку. Потом Санни резко остановился.

— Выпей со мной.

— Пойдемте, уложу вас спать.

Я начал было вставать, но он волосатой лапищей толкнул меня обратно.

— Я ш-што, тебе больше не нравлюсь? — поинтересовался он, выпятив подбородок как типичный хулиган.

— Нет, просто не люблю подливать бензин в огонь.

— Фу-ты ну-ты, как писатель красиво выражается, — заявил он неприятным тоном. На ногах он держался нетвердо. — Передо мной можешь не выделываться. Я Санни Дэй, понял? Я тебя нанял, я тебя могу и уволить, ты… ты никому не нужный недомужик.

— Вижу, вы очень тактичны, как напьетесь.

— Че, не нравится тебе, а? Не нравится? А ты смотри! — Он постучал себя по груди кулаком. — Вот такой я на самом деле. Смотри хорошенько. Пора тебе понять, кто я такой!

— И кто вы такой?

— От меня одни проблемы. Я всем делаю больно. Я… я просто не очень хороший человек, вот я кто.

— Правда? Никогда бы не подумал. У вас в номере мы так хорошо поговорили.

— Это я прикидывался. Вешал тебе лапшу на уши. Ты мне нужен довольным. Нужна хорошая книга. Бестселлер. Мне это очень надо.

Он тяжело плюхнулся на постель. Лулу соскочила и заскреблась у двери. Она хотела наружу. Я ее понимал. Я встал и открыл дверь.

Санни сидел на кровати, сгорбившись и глядя на собственные босые ноги.

— Что случилось, Санни?

— Лимузин…

— Что такое с лимузином?

— Кто-то… там кто-то оставил кое-что, когда я у терапевта был. Напугали меня. Здорово напугали, — простонал он.

— А что там было?

Он выпятил нижнюю губу.

— Расскажите, — велел ему я.

— Сто лет назад… я заказал себе манекен, понимаешь? Манекен Санни. Как настоящий. Размером с Санни. Точная копия. Я его держал за письменным столом в «Уорнерс», когда нам с Гейбом выделили кабинеты. Это шутка такая была. Я его и одел, все как полагается. Но кто-то его украл. А сегодня… сегодня он сидел за рулем моего лимузина!

— А откуда вы знаете, что это тот самый манекен?

— Г-голова. У него на голове была шапочка. Моя шапочка из «Первого парня университета».

— Да, помню ту вашу шапку.

— Ее тоже давно украли, понимаешь? — По лицу Санни потекли слезы. — У него сигара во рту была. Зажженная сигара. И… и…

— И что?

— И дырки в груди. Как от пуль. Он был весь залит искусственной кровью. Мне страшно, Хоги. Мне очень страшно. Я никогда так не…

— И что вы сделали с… этой штукой?

— Я его увез. В Топангу. Съехал на пожарный проезд, набрал палок и веток. Много палок и веток. И сжег его. Пришлось. Не мог на него смотреть. Просто не мог.

Это объясняло грязную машину и царапины на руках. Возможно.

— А машина была заперта, пока вы были у терапевта?

Он покачал головой.

— Крытая парковка. Люди вокруг.

— Санни, почему вы не хотите позвонить в полицию?

Он мне не ответил.

— Вы знаете, кто это все делает? Вы поэтому молчите?

В ответ Санни только передернул плечами.

— У тебя тут есть что выпить, Хоги, мальчик мой?

— Вы же отобрали у меня бутылку.

Он мне подмигнул.

— А как насчет старой доброй бутылки в ящике стола?

— У меня ее нет.

— Да ладно, у вас, писателей, всегда есть бутылка в ящике стола.

Санни шагнул к столу и начал копаться в ящиках, выбрасывая из них блокноты, кассеты, расшифровки, страницы рукописи.

— Ну хватит, Санни. Нет здесь никакой бутылки. — Я надел халат. — Пойдемте, пора спать.

Но Санни продолжал искать. Он выдвинул даже неглубокий средний ящик и начал копаться в нем. Там-то он и нашел карточку Гейба. Я сразу понял, когда он ее нашел. У него все тело напряглось, а потом он отпрянул от ящика с таким ужасом, будто нашел там отрубленную человеческую руку.

— Ах ты, сукин сын! — завопил Санни, брызжа слюной. — Ты с ним связался у меня за спиной! Все ему пересказываешь! Продаешь меня!

— Нет, Санни, не продаю.

— Продаешь!

Я схватил его за плечи.

— Послушайте меня! Гейб сегодня со мной связался. Он хотел знать, о чем будет книга. Я ему ничего не сказал. Это все. Слышите меня? Это все!

— Тогда почему у тебя его карточка? Почему ты прячешь его чертову карточку?

— Я ее сохранил для архива. Можете выбросить. Ну же, давайте.

Я вынул карточку из ящика и протянул ему. Санни замер, сжимая ее в кулаке, застыв от гнева, потом упал на колени и зарыдал. Он плакал душераздирающими, безобразными слезами боли и жалости к себе. Я не мог решить, играет он или нет. Если и играл, то лучше, чем когда бы то ни было перед камерой.

— Я раскрыл перед тобой свою душу! — рыдал он. — Я тебя полюбил! А что ты со мной сделал? Посмотри, что ты со мной сделал!

— Санни…

— Я хочу умереть! Я хочу умереть! Пожалуйста, дай мне умереть! — Он вскочил на ноги и бросился в ванную. — Бритва, мне нужна бритва! Хочу умереть!

Я бросился за ним.

— Санни, да хватит же! Не нужно вам умирать!

— Бритва! — Он схватил кожаный несессер для бритья, который Мерили купила мне во Флоренции, когда мы были там во время медового месяца, и вытряхнул все содержимое на пол. Пузырьки разбились. — Бритва!

— Ничего не получится, — сказал я. — Там одноразовые станки. С плавающей головкой.

В гневе он разорвал несессер и швырнул его остатки в стену. Потом схватил душевую занавеску, сорвал ее со штанги и плюхнулся на унитаз, закутавшись в нее, со стоном раскачиваясь из стороны в сторону, будто неутешная вдова.

Я пошел к телефону.

— Куда это ты?

— Вика разбудить.

— Не надо! — Теперь в его голосе слышался страх. — Пожалуйста, не надо! Он на меня разозлится!

— И не он один.

— Если ты это сделаешь, ты уволен!

Я позвонил Вику и коротко рассказал, в чем дело. Вик среагировал немедленно — сказал, что сейчас придет.

— Ну все, Хог, — сказал Санни, уже спокойным голосом. — Ты уволен. Я тебя предупреждал. Я говорил тебе держаться подальше от Гейба. Но нет, ты меня не послушал. Убирайся из моего дома, вместе со своей вонючей собакой. Собирай вещички и вали. Хватит.

— Хватит — это точно. Но вы меня не увольняете, я сам ухожу. Слышите? Я ухожу.

Вбежал Вик со шприцем. Увидев его, Санни завопил. Ругаясь, размахивая руками и всхлипывая, он попытался выбраться из ванной. Вик повалил его на пол, но Санни продолжал извиваться и сопротивляться.

— Прижми ему руки, Хог, — мрачно скомандовал Вик. — Держи его.

Я так и сделал. В награду я получил от Санни плевок в лицо. Вик сделал ему укол.

— Мне врач это дал на всякий случай, — сказал Вик. — Раньше такое почти каждый вечер творилось. Он угомонится через пару минут. Извини, что тебе пришлось это видеть.

Я вытер лицо полотенцем и начал паковать вещи. Поймал последний билет на рейс до Нью-Йорка в полдень. Попрощался с Виком. Оставил Ванде записку, что наш ужин откладывается на неопределенный срок. Сел в такси у ворот.

С Санни я не прощался. Он все еще был в отключке.

Я доехал до аэропорта. Получил билет. Прочел общенациональный выпуск «Нью-Йорк тайме». Сел в самолет. Чувствуя себя виноватым, запихнул переноску с Лулу под сиденье. Застегнул ремень.

Хватит с меня Санни Дэя и его дурдома, решил я. Еду домой. Я действительно еду домой. Стюардессы уже закрывали дверь.

А потом Единственный прорвался на борт.

На нем был махровый тренировочный костюм и темные очки. Меня он нашел сразу.

— Куда это ты, блин, намылился? — поинтересовался он. На нас начали оборачиваться.

— Домой, — спокойно сказал я.

— Ты не можешь уехать! Мы с тобой не закончили.

— Я закончил.

— Никто не уходит от Санни Дэя!

— А я ухожу.

— От тебя одни проблемы, сукин ты сын! Я жалею, что вообще тебя нанял!

— А я жалею, что с вами познакомился.

— Ты долбаный трус!

— А вы просто козел, — ответил я.

— Ты меня бесишь!

— Да пошел ты.

— Сам пошел!

Мы довольно долго вели этот очень взрослый разумный разговор на полной громкости, а пассажиры смотрели и слушали. Большинство при этом узнали Санни.

К нам нервно подошел стюард и откашлялся.

— Что случилось, господа?

— Творческие разногласия! — сказал я ему.

— Это ты так понимаешь творческие разногласия?! — заорал Санни. — Взять да сесть в чертов самолет?

— Господа, пожалуй, вам лучше выйти из самолета и продолжить…

— Ну ладно, отменяю увольнение! — завопил Санни, не обращая на него внимания. — Так годится?

— Вы не можете отменить увольнение, Санни. Вы меня не увольняли, я сам ушел. Я уезжаю. Ясно вам?

— Э-э-э, господа…

— Никуда ты не поедешь! Никто не уедет, пока ты здесь! Этот чертов самолет никуда не полетит, пока ты не выйдешь!

— Ну ладно. Хорошо. Хотите вести себя как идиот, хотите, чтобы вас арестовали за угон самолета, — пожалуйста. На здоровье. Вы мне не доверяете. Вы меня третируете. Плюете мне в лицо — в буквальном смысле. По-моему, люди правду говорят — вы самая настоящая свинья.

Лицо у него скривилось, на глазах появились слезы.

— Ну пожалуйста, Хоги, тихо попросил он. — Возвращайся. Ты мне нужен.

— Нет.

— Прошлой ночью я испугался. Не хватило мужества. Хотелось бы мне иметь его побольше, но что есть, то есть. Я напуган. Я болен. Я потерял контроль над собой. Все, что я наговорил, — я так не думаю на самом деле. Я люблю тебя как сына. Я никогда бы специально не причинил тебе боли. Это все выпивка. Больше это не повторится, обещаю. Честное слово. Мы же люди, оба не без греха. Люди прощают друг друга. Ну же, возвращайся.

Вернувшись из аэропорта, мы посадили эвкалипт под окном его кабинета.

ГЛАВА 7

(Запись № 1 беседы с Хармоном Райтом. Записано в его кабинете на 12-м этаже «Агентства Хармона Райта» 25 февраля. Кабинет обставлен антикварной мебелью во французском провинциальном стиле, похоже, настоящей. Райт высокий, худощавый, загорелый. Волосы седые. Носит очки в золотой оправе и серый фланелевый костюм от «Брукс Бразерс»)

Хог: Спасибо, что уделили мне время.

Райт: Арти я всегда готов помочь. Кстати, он звонил. Просил ничего не утаивать.

Хог: Отлично. Он уже рассказал мне про район, где вы жили раньше, про Стейгов…

Райт: Про что? А, наш старый клуб, точно.

Хог: И про ваши прежние связи…

Райт: Связи? Он что, вспомнил ту старую историю с Бенни Сигелом?

Хог: Да.

Райт: Рассказы Арти надо воспринимать критически. Я никогда не сидел в тюрьме и, строго говоря, не работал на Бенни Сигела. Я его знал — но его многие знали.

Хог: А что насчет денег?

Райт: Денег?

Хог: Он мне рассказал про деньги, которые вы присвоили, чтобы открыть это агентство. К этой истории тоже относиться критически?

Райт: (Пауза.) А когда эта книга вообще выходит?

Хог: Скорее всего, следующей осенью. Я так понимаю, ответ — да. Вы были здесь в Лос-Анджелесе, когда они снимали «Вольно!»?

Райт: Я тогда только закончил юридический факультет и хотел заняться агентской деятельностью. Мы с Артистолкнулись на съемочной площадке. Я, конечно, сильно удивился. Толстый братишка Мела Рабиновича — надо же, куда его занесло! Но я посмотрел съемки, и они произвели на меня сильное впечатление. Что-то в них такое было, в этих ребятах. Они были как Эббот и Костелло^[119], только стильнее. У Гейба был стиль. А Арти… Арти был гением комедии. Вы знаете, что они ни разу не провалились? Все их совместные фильмы принесли доход.

Хог: А что произошло, когда они демобилизовались?

Райт: Я взял Джека Уорнера за глотку и не отпускал, пока своего не добился. Он хотел заключить с ними контракт на три картины, каждая по двадцать пять тысяч долларов. Я сказал, что мы хотим одну картину за пятьдесят тысяч, а потом новый контракт. Он несколько раз обозвал меня гнусным еврейским пронырой, потом повесил трубку. Я стал ждать, пока он приползет обратно договариваться. Я ждал день. Два. Три. Я, конечно, рисковал их будущим, но решил, что, если ничего не выйдет, устрою им выступления в ночных клубах. И я уже собирался так и поступить, но вдруг Уорнер-таки приполз договариваться. Гейб и Лоррейн сняли домик в Студио-Сити^[120]. Милая была девушка. Но для жизни в шоу-бизнесе совершенно не подходила. У Арти была квартира в Энсино. И они сделали «Первый парень университета», свой фильм про студентов. Там-то они с Конни и познакомились. Хороший был фильм. Там первый раз использовалась их песня-лейтмотив. Как только они закончили съемки, я свел их с лучшими авторами, и они разработали новый материал. Уже про гражданскую жизнь. Они выступили на мероприятиях по продвижению фильма, а потом покатили по ночным клубам — и каждый раз числились главным номером программы. Только самые лучшие клубы: «Чейз» в Сент-Луисе, «Ше Пари» в Чикаго, «Латин Казино» в Филадельфии. Везде аншлаг. Получали три с половиной тысячи в неделю. К тому времени, как они доехали до Нью-Йорка, уже официально объявили, что «Первый парень» обходит «Вольно!» по выручке. Людям нравились эти ребята. Я договорился, что они будут две недели выступать в «Копа», по пять тысяч за вечер. В итоге они выступали там восемь недель. К клубу было не протолкнуться. Даже важным особам приходилось задействовать связи, чтобы получить билетик. У Джека Уорнера уже слюна капала. Он хотел подписать их на три картины за сто семьдесят пять тысяч. Я ему сказал, что теперь это стоит полмиллиона. Он в очередной раз обозвал меня еврейским пронырой. Ну, я отправил ребят во «Фламинго»^[121]. Из знаменитостей они там одними из первых выступали — помогли сделать этот клуб респектабельным. Выступали они четыре недели, по десять тысяч за выступление. Только Арти больше проигрывал в казино. Ну я повез их обратно в Лос-Анджелес и договорился, что они выступят в «Слапси Макси». Там каждый вечер было битком киношников. Теперь каждая студия в городе хотела с ними контракт. Я получил столько, сколько хотел. Джек Уорнер раскошелился. Третий фильм, который они с ним сняли, «Продавцы содовой», тоже стал хитом. После этого следующие десять лет им удавалось все. Деньги текли такой рекой, что они, думаю, совсем охренели. Не забывайте, что они были еще совсем мальчишки. Как сегодняшние рок-звезды и теннисисты. Вчерашние сопляки с улицы, которые внезапно стали зарабатывать по двадцать миллионов в год на нынешние деньги. Арти все обожали, в рот ему смотрели. Он начал сходить с ума от раздутого чувства собственной значимости, от желания вечно быть победителем. Ему же твердили, что он Чарли Чаплин. Что бы ни делал Гейб, Арти надо было его обставить. Если Гейб строил дом с шестью ванными, Арти немедленно требовался дом с семью.

Хог: А они общались? Дружили?

Райт: Нет. Гейбу нравилось общаться со знаменитостями. Арти предпочитал, чтобы его окружали прихлебатели, которые смеются над каждой его шуткой. Он их называл «мои ребята». А после первой серьезной ссоры изжить неприязнь уже не вышло. Дальше отношения были исключительно деловые.

Хог: Первой серьезной ссоры?

Райт: Вы не знаете? Да, это было, наверное, в сорок девятом году. Ну может, в пятидесятом. У Арти начались серьезные проблемы с деньгами. Большой дом. Автомобили. Азартные игры, я уже говорил. Еще он содержал маму, свою свиту, плюс он вообще был добрый. Если кому требовалась помощь с оплатой счетов за лечение — пожалуйста. Только вот налоги он не платил. Налоговая потребовала с него под полмиллиона. И знаете, что он придумал? Попросил, чтобы ему шло шестьдесят процентов выручки. Ему же все говорили, что он везет на себе Гейба. Ну он и решил, что ему полагается больше. Гейб его послал. У Гейба была собственная гордость. Он был профессионалом. Думаете, ему нравилось читать в газете, что он дерево? И что Арти ему об этом постоянно напоминал? Неделю они не разговаривали. Потом Арти отступил и извинился. После чего подумал еще и заявил, что, если уж денег ему не прибавят, пусть тогда его имя идет первым. Дэй и Найт. Гейб опять его послал. И с тех пор у них вот такие были отношения. Всегда. Пока снимали телепередачу, они то и дело грызлись. Помню, мы как-то обедали — мне пришлось прилететь в Нью-Йорк, чтобы попробовать их помирить, — Арти заказал стейк, и официант спрашивает: «А картофель?» Арти и говорит: «Ему то же самое принесите». Гейб встал и вышел из ресторана.

Хог: Они так себя и во время работы вели?

Райт: На съемочной площадке Арти был просто чудовищем. Вечно всех гонял и сводил с ума. Гейб был вежливый, не заносился, а Арти страшно бесило, что Гейб популярнее у съемочной группы, чем он. Поэтому он требовал дополнительного признания. Захотел, чтобы его указали главным сценаристом телепередачи — и добился своего, кстати. А Гейбу он все время вставлял палки в колеса. Если у них в гостях был какой-нибудь музыкант или певец и они с Гейбом исполняли какой-нибудь симпатичный дуэт, Арти выходил на сцену и начинал им мешать. Портил номер. Ради шутки, конечно, но Гейб прямо кипел. Помню, он мне повторял, что не станет опускаться до этого уровня. Наконец он записал собственный альбом песен, чтобы не сойти с ума. Альбом получился очень успешный, и Арти от этого прямо на стенку полез. С тех пор они общались только через продюсеров или через меня. Оба жаловались мне на жизнь, и так много лет. Считаю, я вполне заработал свои комиссионные.

Хог: Но при этом они не расходились?

Райт: У них все-таки оставалась какая-то глубинная связь. Не знаю, наверное, они просто нуждались друг в друге. Скорее Арти, чем Гейб, кстати, — после того, как они разошлись, Арти уже на прежний уровень не поднялся.

Хог: Он считает, что публика просто оказалась не готова.

Райт: И он прав. Не готова к полному дерьму. (Пауза.) Арти пытался доказать, что Гейб ему не нужен. Доказать это всему миру, и себе тоже. Он потерял ощущение своего образа. Потерял уверенность в себе. Комик, не уверенный в себе, — это как канатоходец, который боится высоты. Разругался с авторами текстов. С друзьями. Слишком много пил. Самое печальное, что он разбил Конни сердце ради этой дешевой шлюшки Трейси. В этом городе она переспала со всеми продюсерами и ведущими актерами — а Санни на ней женился. Я помню, как-то раз мы с моей дорогой женой Руги пошли обедать с ними в «Скандию». И за обедом, прямо посреди разговора, он то и дело брал ее лицо в ладони, будто она маленькая девочка, и говорил: «Какое у нас личико!» На тридцатый раз я взял лицо Руги в ладони и говорю: «А это, Арти, что, по-твоему, мешок дерьма?» Он потом еще долго со мной не разговаривал. Пока она его не бросила. Тогда он позвонил мне посреди ночи и плакал в трубку. Мы с Арти… через многое вместе прошли. С Гейбом я никогда не был так близок. С ним сложнее было сойтись. И он ушел из агентства после того, как они разбежались. В итоге все это обернулось для меня финансовыми потерями. Посол, мать его…

Хог: А вы можете рассказать, что вообще случилось? Почему они подрались в «Чейсенс»?

Райт: Нет тут никакой загадки. Они просто достали друг друга. Пятнадцать лет они круглые сутки были вместе, и в конце концов возненавидели друг друга. Так бывает.

Хог: И все? Больше ничего не было?

Райт: А чего еще нужно? Так когда, вы говорите, книжка выходит?

Хог: Следующей осенью, наверное. Знаете, вы, наверное, сами не в курсе, но я тоже ваш клиент.

Райт: Правда? Мир тесен. Как, вы сказали, ваша фамилия?

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Конни Морган. Записано 26 февраля в гримерной на студии Бербэнк, где она снимается в сериале «Санта-Фе». Она вяжет шарф)

Морган: Это Артуру в подарок на день рождения. Не успела вовремя довязать. Это точная копия шарфа, который он носил в «Первом парне университета».

Хог: Он будет в восторге. А что случилось с оригиналом?

Морган: Костюмерный цех забрал.

Хог: У него, кажется, еще вязаная шапочка в том фильме была.

Морган: Да, была. Ее он оставил себе.

Хог: А вы, случайно, не помните, куда он ее дел?

Морган: Куда? Ну, в какой-то сундук сунул, наверное. Если вам правда интересно, он наверняка знает, где она.

Хог: А вы помните, как у него был манекен, изображавший его самого?

Морган: (Смеется.) Да, конечно, у него в кабинете стоял. Гейб его скинул со скалы. (Пауза.) У вас очень серьезный вид.

Хог: А вы не знаете, что с ним стало?

Морган: А это важно?

Хог: Возможно.

Морган: Кто-то украл его со съемочной площадки. Как вы там вдвоем, сработались?

Хог: Всякое бывает.

Морган: Ну разумеется.

Хог: Он непредсказуемый.

Морган: Артур давно понял, что таким образом он может сбивать людей с толку. Заставлять их подстраиваться под него. Если вы хотите понять, когда докопаетесь до его настоящей сущности…

Хог: Хочу.

Морган: Я его сорок лет знаю и не уверена, что докопалась.

Хог: Вы познакомились на съемках «Первого парня».

Морган: Да. Я до этого сыграла несколько мелких ролей, а эта была первая серьезная. Агент по поиску актеров увидел меня в постановке в Вирджинском университете. Я приехала сюда на пробу, и «Уорнерс» подписала со мной контракт.

Хог: Ваши первые впечатления?

Морган: Помню, Гейб мне показался очень милым. Вежливый молодой человек, очень красивый, явно слегка ошарашенный своим успехом. Он держался довольно скромно. Артур был совсем другой. Он не переставал хвастаться, то и дело подпрыгивал на месте, отпускал шуточки. У него энергии хватало на троих. Как маленький ребенок, ему все время требовалась похвала. В жизни не встречала никого, кто бы больше нуждался в похвале.

Хог: Он вам понравился?

Морган: Ну, скорее… Понимаете, в «Первом парне университета» я по сути играла себя. В Вирджинии я была королевой красоты университета. Парни вечно начинали заикаться, когда со мной заговаривали. Или пытались ко мне подкатить. Или просто стояли и глазели. А Артур с самого начала стал меня дразнить. Доставал меня, обзывал дурацкими кличками вроде Дылды или Глисты. Обращался со мной совершенно по-хамски — но очень обаятельно, конечно. Мне это страшно нравилось. Наконец, где-то через неделю после начала съемок он подошел ко мне на съемочной площадке и сказал: «Слушай, дылда, мы с Гейбом и еще парочка ребят решили, что ты слишком уж нервная и вообще тот еще геморрой, и кому-то надо тебя хорошенько трахнуть, или фильму кранты».

Хог: Вы шутите.

Морган: Честное слово, все так и было. «Так что мы тянули жребий», сказал он. Я спросила: «И ты выиграл?» Он ответил: «Нет, я проиграл». Если б это был кто-то другой, я бы ему залепила по физиономии. Но Артур… Это он таким образом говорил «по-моему, ты потрясающая, хотелось бы мне набраться храбрости и пригласить тебя на свидание».

Хог: И вы пошли с ним на свидание.

Морган: Я слишком мало знала приличных парней. Тут с такими не познакомишься. И на вечеринки не ходила. Он повел меня в Оушен-парк. Мы катались на аттракционах и ели сахарную вату. Мне казалось, будто я снова в школе. Артур так нервничал, что болтал не переставая. Он говорил о том, сколько денег заработает. О том, как перевезет сюда мать. О…

Хог: О своем отце?

Морган: Нет. Это только через много месяцев, когда окончательно удостоверился, что я его люблю. После первого свидания он упал на колени и сделал мне предложение. Он так делал каждый раз, когда мы виделись, — а это случалось все чаще и чаще. Согласилась я примерно через полгода, когда они с Гейбом поехали в турне. Гейб был шафером.

Хог: Вы были счастливы вместе?

Морган: Поначалу да. Он меня обожал. Мне казалось, что он самый милый человек на свете. Плюс рядом с Санни Дэем вообще было веселее жить. Проблема была в том, что не так-то часто он бывал рядом. Они с Гейбом или снимали кино по четырнадцать часов в день, или уезжали в турне. А Артур был очень старомодный. Когда родилась Ванда, он настоял, чтобы я ушла из кино и занималась ею. Так что я торчала дома с его матерью, которая переехала к нам, когда мы купили свой первый дом в Пасифик-Пэлисейдс.

Хог: Вы с ней уживались?

Морган: Насколько это вообще возможно. Она была ужасная, злобная женщина. Мне неприятно это говорить, но это правда.

Хог: По его рассказам у меня такого впечатления не сложилось.

Морган: Неудивительно. Но она вечно его клевала, принижала, твердила, что его отец был бездельником и алкоголиком и он сам ничуть не лучше.

Хог: Когда у вас начались проблемы?

Морган: Довольно рано. Я хотела чего-то большего. Настоящих отношений. Но для Артура я была скорее трофеем. Свободное время он предпочитал проводить со своими ребятами — играть в карты, ходить на скачки. А когда они с Гейбом выступали в Вегасе, они… они спали с женщинами. С разными женщинами. Я один раз его поймала, когда он вернулся. Он оставил пачку презервативов на комоде. Может, специально, чтобы я увидела. Я была в ярости. Он расплакался. Сказал, что он меня не заслуживает, что он родился в грязи, где ему и место. Предложил разъехаться. Даже вещи начал паковать. Вынудил меня умолять его остаться. И я умоляла, хотя пострадавшей стороной была именно я.

Хог: А вы ревновали к этим другим женщинам?

Морган: Конечно, хотя он обычно настаивал на том, что он их вообще не хотел, это они его хотели, а он не смог отказаться. Артур очень комплексует по поводу своей внешности. Завоевательский подход к женщинам — это скорее Гейб. Стоило ему заметить в ресторане красивую девушку — при том что рядом сидит Лорейн, на минуточку, — он извинялся, отходил, перехватывал ее у бара и брал номер телефона. Артур никогда себе такого не позволял. Лорейн хватило ненадолго. Через два года она подала на развод.

Хог: А вы тогда не думали о разводе с Санни?

Морган: Мне с детства внушали, что если в семье неблагополучно — виновата женщина. Прошло много лет, прежде чем я перестала себя винить. И ведь была еще Ванда. Знаете, как он ее хотел назвать? Сторми. Сторми Дэй — «грозовой день». Я, конечно, этого не допустила. Она была такой жизнерадостной малышкой. Такой красивой. Никогда не видела, чтобы мужчина так любил ребенка, как Санни любил Ванду. Когда она научилась ходить, мы переехали в Малибу, чтобы он мог по утрам гулять с ней на пляже перед тем, как ехать на студию. Он спускался на пляж на рассвете и рассыпал по песку ракушки, чтобы Ванда потом их находила, а он мог любоваться тем, как она радуется. Думаю, она была единственной настоящей радостью в его жизни. Когда у нее начались проблемы, он очень тяжело это переживал.

Хог: А это когда случилось?

Морган: Когда мы вернулись из Нью-Йорка. Ей было лет восемь. Она стала мрачной и замкнутой, много плакала. Врачи думали, это потому, что у нас в семье такая беспорядочная жизнь — то на одном конце страны, то на другом, отец вечно в отъезде, а когда дома, то у него часто меняется настроение. Артур считал, что это он виноват, что он каким-то образом это заслужил. Ну конечно, весь мир вращается вокруг него одного.

Хог: Расскажите про переезд в Нью-Йорк.

Морган: Я была за. Думала, если он будет на телевидении сниматься, то станет чаще бывать дома. Хотя бы не понадобится каждый год по тридцать девять недель проводить в разъездах. Для Артура стать звездой телевидения в Нью-Йорке было воплощением всех его мечтаний. Он жил в «Уолдорфе». Ему доставались лучшие столики в ночных клубах. Его имя упоминали в газетах рядом с именами Сизара, Берла, Глисона. Он был на седьмом небе.

Хог: А вы?

Морган: Мне не нравилось жить в гостинице. Он предложил купить дом в Коннектикуте, чтобы было где расслабиться. Я нашла нам чудесный коттедж с большим участком. У нас был план, что он к нам будет приезжать на выходные. Но никаких выходных не вышло. Мы владели этим коттеджем три года, а он его даже не видел. Ни разу. Мы с Вандой жили вдвоем. Там она пошла в школу Артур жил в городе, восемнадцать часов в день работал, а остальные шесть развлекался в ночных клубах. А когда им с Гейбом летом давали тринадцать недель отпуска, они уезжали в Лос-Анджелес сниматься в кино. Я ему говорила: почему бы тебе не расслабиться, куда ты гонишь? А он отвечал, мол, куй железо, пока горячо.

Хог: Так что вы его почти не видели.

Морган: И не разговаривала с ним. Он звонил мне, только чтобы узнать, как дела у Ванды, или пожаловаться на Гейба. Они ругались из-за денег, из-за того, кто будет первым в титрах, из-за всего на свете. Артур никогда не понимал, что у Гейба тоже есть чувства. Прошло четыре сезона, и Гейб решил, что больше не в силах сниматься в шоу. Артур тоже уже не выдерживал. Он так себя загнал, что попал в больницу. Так что они ушли с телевидения. Мы все переехали в Малибу. Вот тогда дела пошли совсем плохо.

Хог: Почему?

Морган: Ну, про проблемы с Вандой я уже говорила. И мать Артура умерла — после этого он как с цепи сорвался. У него появилась новая, сомнительная компания. Он подружился с Фрэнком Синатрой, что еще ни одному мужчине на пользу не пошло. И еще он завел первый серьезный роман — с молодой секс-бомбой Джейн Мэнсфилд. Он с ней еще в Нью-Йорке познакомился, и дело дошло до романа. Такого раньше не было — они встречались несколько месяцев подряд. Я узнала о них из колонки сплетен. Артур не стал отпираться. Он опять начал паковать вещи, но я уже не умоляла его остаться. На какое-то время он переехал в гостиницу. Потом они разошлись, и я приняла его обратно. Ради Ванды. Но от нашего брака к тому времени осталась одна иллюзия. Мы больше двух лет сексом не занимались.

Хог: Он мне говорил.

Морган: Это вы про беседу с ним в Вегасе по поводу ваших сексуальных проблем. Он так радуется и гордится, что вы ему доверились. У него почти не осталось близких друзей.

Хог: Он сказал, что вы ему стали скорее как мать.

Морган: Он стал бунтовать против меня. Начал кутить с совсем уж гулящими девицами. Я это долго терпела. Нас многое связывало. Состояние Ванды. Потом еще его разрыв с Гейбом. После этого он даже больше стал работать — писал, режиссировал. А потом связался с Трейси. Она была самой сексуальной киской того года — кажется, шестьдесят пятого. Артур этим бравировал. В газете опубликовали фотографию, где он в каком-то клубе покусывает ее за ухо. Он взял ее с собой в Вегас. Тут я решила, что с меня хватит. Больше я не собиралась разгребать последствия его выкрутасов. Поселилась отдельно. Предложила и Ванде жить со мной, но мы к тому времени на нее никакого влияния не имели. Она стала жить с тем французским режиссером и зарабатывать на жизнь как модель. Восемнадцать ей как раз исполнилось. Я вернулась к работе. Было до ужаса тяжело, но я выжила. Я люблю свою работу. Наверное, в ней теперь вся моя жизнь. Журнал «Пипл» в прошлом году признал меня любимой мамочкой Америки, знаете? Глупо, наверное, но это самое серьезное признание за всю мою жизнь.

Хог: По поводу Санни и Гейба. Можно поговорить о том, как они расстались?

Морган: О чем именно?

Хог: О той ссоре в «Чейсенс».

Морган: (Помолчав.) Я об этом много думала.

Хог: И?

Морган: Я так считаю: если Артур хочет об этом рассказать в своей книге — дело хозяйское. Но пусть сам об этом рассказывает. Я с вами об этом говорить не буду.

Хог: Почему?

Морган: Потому что я бы предпочла, чтобы это осталось тайной.

Хог: Хармон Райт сказал, что они просто друг другу до смерти надоели.

Морган: Хармону Райту платят за то, чтобы он говорил такие вещи.

(конец записи)

(Запись № 6 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 27 февраля)

Дэй: Вик все меня теребит насчет истории, когда он заехал тому парню в клубе «Дэйзи». Как думаешь, вставлять это в книгу?

Хог: Если ему это причинит боль, то лучше не надо. А что? Вы сами-то как считаете?

Дэй: Я хочу про это рассказать. На меня тогда пресса всерьез набросилась. Но и ему делать больно не хочу. Он это знает. Нужно просто знать, как с ним обходиться. А что Хеши и Конни обо мне рассказывают?

Хог: Хотите послушать записи?

Дэй: Нет, подожду издания в мягкой обложке^[122].

Хог: Я так понял, вы тогда практически сорвались с катушек.

Дэй: Да какое там практически, именно что сорвался. Работа. Выпивка. Таблетки. Девочки. Но я тебе вот что скажу: знаешь, что тогда больше всего гнало меня вперед? Страх. Страх, что все это исчезнет и я окажусь ровно на том месте, с которого начинал перед войной. Так что я давил и пер вперед. Меня стали называть Маленький Гитлер. Ругали меня последними словами у меня за спиной. Ну да, я стал участвовать в написании сценариев — мне ж все это произносить. И да, я хотел, чтобы мое участие отметили, — а кто бы не хотел? И да, я хотел, чтобы мне платили больше, чем Гейбу, — почему бы и нет? Я сидел целый день на съемках, спорил со сценаристами, добиваясь, чтобы все вышло как следует, а он играл в гольф. Или записывал альбом у меня за спиной. Говорили, что я платил многим своим ребятам. Чушь! Я просто помогал молодым сценаристам. Трое из них потом получили «Эмми». Говорили, что у меня потребность окружать себя шестерками. Чушь! Что, я не имею права сам выбирать себе друзей? Стоит какому-нибудь придурку получить свою колонку в газете, и он уже мнит себя психоаналитиком. Считает, что вправе тебя осудить. Я воплощал американскую мечту. Что в этом плохого? Ну да, я построил огромный дом. У меня было двенадцать машин. И много обуви. И что? Я на них заработал. Я никому не сделал ничего плохого. Я никого не осуждал. А они меня осуждали! Говорили, что у меня раздутое эго. Что я чокнутый. Что я не в состоянии ужиться с Гейбом. Ну да, мы с Гейбом ругались. А кто не ругается? Эббот и Костелло ругались. Братья Риц ругались. Мартин и Льюис, черт возьми, тоже ругались. Если речь о чем-то важном, люди всегда ругаются. Легко уживаться, когда оба в заднице. Никаких проблем! Сидите оба нищие и соглашаетесь по всем вопросам. Каждый сукин… (Пауза.) Извини, Хоги. Похоже, мне не хватает только пары железных яиц.

Хог: Это на следующий день рождения.

Дэй: А эвкалипт отлично смотрится за окном. Мне нравится сидеть и на него смотреть.

Хог: Я рад.

Дэй: Ну и потом, мы с Гейбом не всегда ругались. Особенно поначалу. То наше первое турне, после выхода «Первого парня»… Публика с ума сходила. Они лезли на сцену. Тусили возле отеля, ждали, пока мы выйдем. Приходилось маскироваться, чтобы проскользнуть мимо них. Один раз я оделся как Марлен Дитрих. Какой-то коммивояжер полез ко мне в лифте, я его отлупил сумочкой. Гейб одевался стариком — седой парик, тросточка. Было весело. Но веселее всего было в Вегасе. В Вегасе мы всегда развлекались на всю катушку. Никаких жен. Рулетка, выпивка, девочки. Мы поднимались в номера и отрывались вовсю. Творили все, что только можно и нельзя. А на сцене мы были просто великолепны. Мы придумывали новые номера — про детство, про отцовство. И за что бы мы ни брались, все у нас получалось. Фильмы шли один за другим. «Продавцы содовой». Потом «Воз сена». «С корабля на берег». Все шло как надо. Но только не дома. Лорейн бросила Гейба. Конни жаловалась, что я редко бываю дома, что ей одиноко и она чувствует себя ненужной. И Ванду я редко видел. Я ее обожал, мою золотую малышку. Она была такая хорошенькая, такая хрупкая. Я боялся, что если ее слишком крепко обнять, то она сломается. Мне хотелось чаще с ней бывать.

Хог: Поэтому вы и согласились делать телепередачу в Нью-Йорке?

Дэй: Ну да, чтобы дань заплатить. Я задолжал налоговой службе. Если у меня были деньги, я их сразу тратил, чего уж там. А Лорейн выбила просто фантастические алименты от Гейба. За это шоу нам заплатили целое состояние. Мы при этом и цента этих денег не увидели, ни я, ни Гейб. Но я в глубине души был уверен, что, пока ты не завоюешь Нью-Йорк, это как бы не настоящий успех. А те комики, которые с успехом выступали по телевизору — Сизар, Берл, — их критики гораздо серьезнее воспринимали, чем нас с Гейбом. Мы считались низкопробными. В общем, где-то году в пятьдесят первом нам предложили делать комедийное варьете для «Лаки Страйк»^[123] на канале Си-би-эс. Шанс был потрясающий, так что мы вернулись на восток и завоевали Нью-Йорк. Мы с этим шоу невероятные вещи делали. Лучше Бродвея, и каждую неделю что-то новое. Рейтинги были высокие. Только вот критики нас все равно ненавидели.

Хог: Оно вживую шло?

Дэй: Да, никаких пересъемок. Представляешь, какое давление? А знаешь, где мы снимали? В том самом театре на Западной Пятьдесят третьей, куда нас армия послала, когда мы выступали в «Теперь ты в армии». И следующие четыре года этот театр был для нас как дом родной. У нас были номера в «Уолдорфе», мы туда приходили поспать пару часов, но жили мы в театре. Я до сих пор горжусь тем шоу. У нас работали самые лучшие мастера. Главным сценаристом был Гуди Эйс. Мы его сманили от Берла. Потом мы еще наняли Джона Гранта, когда он разошелся с Эбботом и Костелло. Сельма Даймонд тоже для нас писала, упокой, Господи, ее душу. Я купил первый комедийный скетч, который Вуди Аллен продал на телевидение, — про парня, задвинутого на своей мамочке, который ходил к женщине-психотерапевту, да и влюбился в нее. Пегги Касс там обе роли играла. Просто помереть со смеху. У нас была такая труппа! Мы с Гейбом, Пегги, Дик ван Дайк — он тогда был совсем мальчишкой, — Фредди Гвинн, Морти Гаити, упокой, Господи, его душу. И приглашенные звезды тоже потрясающие. Бэзил Рэтбоун. Рональд Коулман. Помню, один раз у нас выступали Чарльз Лоутон и Эльза Ланчестер, и мы их заставили разыграть с нами сценку про детский сад, где все ползали на четвереньках. И певцы у нас тоже выступали. Этель Мерман, Патти Пейдж. Гейб иногда пел с ними дуэты. Если получалось, мы вставляли их в сценки. Что мы творили! Круто было. У нас был заданный формат, но шоу-то шло вживую. Где-то посередине формат отправлялся ко всем чертям. Пару раз у нас заканчивалось время посреди сценки. Митч Миллер, дирижер оркестра, начинал исполнять нашу музыкальную тему, и всё — мы выходили из эфира на полуслове. Я с ног валился от усталости, но был слишком взвинчен, чтобы ложиться спать. Так что я отправлялся в «Линдис» и каждый раз, когда туда приходил, поливал Джеки Глисона газировкой из бутылки. Вскоре он завел себе водяной пистолет, чтобы отвечать мне тем же. Мы это все прямо в ресторане устраивали, как дети. Потом Фил Силверс тоже завел себе такой пистолет. Мы были, как ковбои, мы даже обсуждали, не снять ли нам втроем вестерн — «Последний бой в „Линдис“». После «Линдис» мы все отправлялись в «Копа», в «Трокадеро», в «Сторк», заканчивали стейком в «Дэннис» где-то в пять утра. Я спал часа два, приходил утром во вторник не выспавшийся, с похмелья, и нужно было сразу готовить новое шоу. С чистого листа.

Хог: У вас тогда испортились отношения с Гейбом?

Дэй: Мы не разговаривали. Это нас обоих беспокоило, но по-другому не получалось. Потом он познакомился с Вики, своей второй женой, и вдруг ему надоело так много работать. Как же мы тогда переругались. Персонал и съемочная группа поддержали Гейба, хотя это я их кормил, пока он альбомы записывал. Это было… дай-ка подумать — да, третий сезон это был. Я тогда уже совсем с ума сошел. Пил по бутылке за ночь, принимал таблетки, чтобы заснуть и чтобы проснуться. Очень много ел. Ни в чем не знал меры. В четвертом сезоне это меня добило. Я потерял сознание прямо в эфире. Все очень смеялись, думали, это шутка такая. Меня положили в больницу. Месяц провалялся с двусторонней пневмонией. Гейб каждую неделю выходил в эфир с каким-нибудь новым соведущим на замену — неделю Джимми Дуранте снимался, неделю Ред Скелтон. Когда я выздоровел, то поклялся за собой следить, но сразу же вернулся к прежним привычкам. И нам с Гейбом обоим надоела эта пахота. Мы просто больше не выдерживали. Это было практически единственное, в чем мы сходились. Так что мы ушли с высоко поднятой головой. Вернулись обратно в Калифорнию.

Хог: Если верить Конни, именно тогда ваша жизнь…

Дэй: Моя жизнь превратилась в дерьмо.

(конец записи)

ГЛАВА 8

Ванда сказала, что не прочь повеселиться. Я ответил, что согласен на все, кроме роликовых коньков.

Начали мы в ресторане «Спаго», куца много лет ходили все знаменитости. Шеф-поваром там был тип по фамилии Пак^[124], и чтобы зарезервировать столик, нужно было знать его лично или знать кого-то, кто знал его лично. Нам достался столик у окна, с видом на автомобили и рекламные щиты на бульваре Сансет и на город вдали. На туманном небе шло к закату нежно-розовое солнце, окрашивая все в пастельные тона, и весь город казался сделанным из мармелада.

Мы заказали шампанское — оно уже успело стать нашим напитком. Пока мы ждали официанта с шампанским, подошли поздороваться и обняться Брук Хейуорд и Питер Дачин. Потом подошла еще одна из бывших жен Ричарда Харриса в компании невероятно узкобедрого молодого человека, который говорил только по-немецки и не мог оторвать глаз от своего отражения в окне.

Еще в тот вечер в «Спаго» обедала Ли Радзивилл^[125]. И бывший член сената США не с той дамой, на которой был женат. Из этих к нам никто не подошел.

На Ванде были черные кожаные брюки в об-липку, туфли на каблуке и красная шелковая кофточка на бретелях, которую в доброй половине страны сочли бы нижним бельем. Она накрасилась и была очень-очень веселой. Слишком уж веселой. На мне была накрахмаленная рубашка под смокинг с нагрудником, подтяжки с селезнями и серые фланелевые брюки со стрелками. Волосы я пригладил бриолином. Приятно было снова куда-то пойти.

Официант открыл бутылку и разлил шампанское.

— За бывших! — сказала Ванда, поднимая бокал.

— За бывших, — согласился я.

Она выпила свой бокал и наклонилась ко мне через стол, демонстрируя большую часть того, что было у нее под кофточкой.

— Должна тебя предупредить, — сказала она хрипловатым голосом и очень доверительным тоном, — я не такая жесткая, какой кажусь.

Она опять взялась за свое и играла на всю катушку.

Я снова налил нам шампанского и подыграл ей:

— Ты совсем не выглядишь жесткой.

— Ты меня видишь насквозь, да?

— Это нетрудно. Твое отчаяние трудно скрыть.

Это ее, похоже, задело.

— М-да, в самое больное место.

— Ничего личного. Если помнишь, я в той же ситуации.

— Я вообще мало в чем уверена, — сказала она. — Но вот что я знаю точно — так это что больше никто не находится в той же ситуации, как и я.

Мы съели пиццу с каким-то редким ароматическим грибом, растущим только в одном крошечном уголке Альп, потом тунца на гриле и заказали еще бутылку шампанского. Ванда почти ничего не ела, лишь тыкала вилкой в еду. Шампанское интересовало ее куда больше. Когда официант унес тарелки, я заказал третью бутылку и зажег ей сигарету.

— Так что у вас случилось с Мерили? — спросила она.

— Ничего особенного. Я потерял интерес.

— Другая женщина?

— Нет никакой другой женщины.

Она взяла меня за руку. Пальцы у нее были гладкие и холодные.

— Расскажи мне, Хоги.

— Я зациклен на себе и на своей работе, для других людей места не остается. Во всяком случае, такая теория у Санни.

Она выпустила мою руку.

— Кто бы говорил.

— Почему вы с ним не ладите?

— Я не хочу говорить о нем. Я хочу говорить о нас с тобой. Почему ты меня не трахнешь? Ты обещал рассказать. Ты с кем-то встречаешься? Ты гей?

— Когда я говорю, что потерял интерес, я имею в виду, что…

— Ты потерял потребность.

— Именно. Наверное, мне просто нужно…

— Встретить правильную женщину? — Она приподняла бровь. Я почувствовал, как она носком туфли теребит под столом манжету моей брючины. — Откуда ты знаешь, что эта женщина не я?

— Ниоткуда.

— И давно это с тобой?

— Четыре года.

— Ого. Не хотела бы я быть на ее месте.

— Да?

— Во всяком случае, не в первую ночь. И не во вторую. И… черт, а ты умеешь бросать сексуальный вызов.

— Я нечаянно.

— Ты слишком беспокоишься о том, что подумает Санни, она покачала головой. — Он тебя охмурил.

— Я делаю свою работу. Не хочу портить сложившиеся отношения — это важно для книги, но все висит в воздухе.

— Тогда что мы сегодня здесь делаем?

— Ужинаем. Общаемся. Ты мне нравишься.

— Я хочу познакомиться с тобой поближе.

— Чтобы меня использовать? — она повысила голос.

— Конечно, нет.

— Чтобы выведать, с кем я трахалась, и вставить это в свою чертову книжку?

На нас начали оборачиваться.

— Говори громче, — сказал я. — Еще не все тебя услышали.

— Тебя только книжка и волнует, пидорас! Ты просто хочешь раскопать побольше грязи! Ничего я тебе не скажу, ублюдок! Ни словечка!

Она вскочила на ноги.

— Ублюдок!

Ванда любила сцены, и сцена удалась на славу. В ресторане воцарилась тишина, все изумленно смотрели на нее, ожидая, что будет дальше.

Ванда развернулась и зашагала к двери, но сцена еще не закончилась. У бара она остановилась и снова крикнула:

— Ублюдок! Ублюдок!

Мне хотелось соответствовать, и я ответил удачной, на мой взгляд, импровизированной репликой:

— Значит, танцевать не пойдем?

В ответ на это она схватила с подноса проходившего мимо официанта тарелку равиоли с утятиной и запустила ею в меня через весь ресторан. До меня равиоли не долетели. Если вам интересно, большая часть досталась Ли Радзивилл.

Потом Ванда выбежала из ресторана, хлопнув дверью. Зря они ее Сторми не назвали, Санни это правильно придумал.

Одно надо сказать в ее пользу: она не уехала и не бросила меня одного. Когда я расплатился и неторопливо вышел на парковку с бутылкой недопитого шампанского, она сидела в своей «Альфе» и ждала меня. На ней была куртка из мягкой замши и шоферские перчатки. Крыша у автомобиля была опущена, Ванда газовала на месте. Ноздри у нее раздувались. Я глотнул шампанского и сел. Автомобиль, визжа резиной, сорвался с места прежде, чем я приземлился на сиденье.

Ванда направилась в Голливудские холмы, выжимая педаль на полную. Вела машину она именно так, как и можно было ожидать — как сумасшедшая. Она яростно переключала передачи, уходя в занос на крутых поворотах, маленький автомобильчик еле удерживался на дороге. В тот момент, когда перевалили через вершину холма и полетели вниз, он-таки оторвался от асфальта. Тогда-то мы набрали скорость всерьез. Мимо пролетали дома и припаркованные машины. Мы мчались по узкой дороге через каньон, Ванда входила в повороты на полной скорости. Если бы в этот момент кто-то ехал вверх по каньону, мы все превратились бы в малиновое варенье.

Я терпел и наслаждался поездкой. Я знал, чего она от меня хотела: чтобы я ей сказал «нет», сказал, что она плохая. Не дождется.

Когда мы вернулись на Сансет, Ванда подъехала к обочине и расплакалась у меня в объятиях. Я дал ей льняной носовой платок, и она высморкалась, потом сделала несколько глубоких вдохов и расчесала пальцами волосы. Я протянул ей бутылку. Ванда глотнула шампанского и закурила. Я допил то, что осталось.

— Ну что, полегчало? — спросил я.

— Да. Теперь куда?

Кафе, где продавалось лакричное мороженое, мы нашли только с восьмой попытки. Кафе было в Оушен-парке, на Мэйн-стрит, и мороженое было хорошее, хотя Ванда сказала, что у него гадкий вкус. Я намекнул, что она уже слишком взрослая для слова «гадкий». Она послала меня подальше.

Мы побродили с мороженым, заглядывая в окна антикварных магазинов и галерей. Стало холодно и туманно. Гуляли здесь только мы.

Вдруг Ванда остановилась и уставилась на меня, прищурив глаза.

— В чем дело? — спросил я.

Она еще постояла так, потом развернулась и пошла прочь.

— Ты куда? — спросил я.

— Хочу тебя кое-куда отвезти, — крикнула она через плечо.

Отвезла она меня в Малибу, на пляж. На их пляж, где они с Санни гуляли по утрам, когда она была маленькой. Мы долго молча бродили во влажной дымке, слушая шум волн. Босиком она казалась куда меньше. А когда Ванда заговорила, голос у нее был гораздо более высокий и юный, чем раньше. Она больше не играла роль.

— Мы сюда каждое утро приходили, когда он был в городе, — сказала она. — Он держал меня за руку и показывал мне, где самые красивые ракушки. Он всегда знал, где их найти. Не знаю, как это получалось — просто знал, и все.

Я откашлялся, но промолчал. Духу не хватило рассказать.

— Я не могла с этим справиться, Хоги. Не могла.

— С чем?

— С тем, что творилось вокруг меня. Со всем. Я как он, я тонкокожая. Но он вырос в Бруклине. В Бруклине все по-настоящему. А я выросла в Голливуде. Он ненастоящий. Тут все притворное, только притворство и реально. Сталлоне не играет роль, он взаправду считает себя Роки. Люди тут становятся тем, чем хотят быть, и пока они достаточно популярны, никого это не беспокоит. Хочешь, поделюсь своими выводами после двадцати восьми лет психотерапии?

— Хочу.

— Ну смотри: в отсутствие разумной упорядоченной реальности люди иногда создают собственную реальность со стандартами и ценностями, которые им нужны, чтобы выжить. Я выросла в семье, которую не понимала. Папа либо сходил с ума, либо валялся без чувств, либо изображал мачо — трахался с кем попало или дрался. А мама никогда не пыталась его изменить. Он был Санни Дэй, Единственный. Она ему поддавалась. Он обращался с ней как с дерьмом, а она все равно к нему возвращалась. Я не могла это принять. Просто не могла. Это было неправильно. Поэтому в детстве я создала собственный мир. Мое выдуманное место. Мое… мое кино. Иногда я до сих пор в него погружаюсь — отчасти для забавы, отчасти потому, что мне это нужно. Понимаешь, я до сих пор это не переросла.

— А я так и не перерос желание стать бейсболистом и играть на шорт-стопе в команде «Нью-Йоркские янки».

— Обычно со мной все нормально. Я понимаю, что это все выдуманное. Но иногда… иногда мне становится хуже. Я вроде как теряю контакт с так называемым реальным миром, и… я что-то вроде пограничного шизофреника, так это называется.

— А о чем твое кино?

— Обо мне. О том, что происходит вокруг меня. Только в кино все имеет смысл. Все выходит так, как я хочу.

— Да вроде сейчас с тобой все в порядке.

— Здесь со мной всегда все в порядке.

Она растянулась на песке. Я растянулся рядом. Она придвинулась поближе. На фоне соленых морских брызг от нее очень приятно пахло.

— Я тебе это все рассказываю, — сказала она, глядя на воду, — потому что я, кажется, в тебя влюбляюсь.

Я обнял ее одной рукой, а она уткнулась лицом мне в грудь. Теперь я видел ее такой, какой она была на самом деле — милой, грустной, уязвимой маленькой девочкой тридцати девяти лет от роду с травмированной психикой, которая могла стать моей, если б я ее захотел. Если бы смог это выдержать.

— А как насчет моей Маленькой Проблемы?

— Меня это не волнует. Что меня по-настоящему волнует, так это его книга. Она как барьер. Я хочу тебе доверять. Хочу тебе открыться. Но я боюсь.

— Я рад, что ты мне доверилась.

— Правда?

— Да.

— А как дела с книгой?

— Ты правда хочешь об этом поговорить?

— Да, хочу.

— Все непросто. Он сложный человек. И мы имеем дело с тем, как лично он видит собственную жизнь. Память — это в каком-то роде тоже притворство. Но, кажется, начинает получаться. У меня появилось ощущение, что я его понимаю — понимаю, что с ним происходило. Я разговаривал с твоей мамой, она мне очень помогла.

— А она тебе сказала…

— Что?

Ванда положила руку мне на затылок и притянула меня поближе. Я думал, она меня поцелует, но она подарила мне кое-что другое, куда больший дар своей любви.

Она наклонилась к моему уху и напряженным шепотом рассказала мне, почему Санни Дэй и Гейб Найт подрались тогда в «Чейсенс».

ГЛАВА 9

(Запись № 7 беседы с Санни Дэем. Записано в его кабинете 28 февраля)

Хог: Итак, вы бросили свою телепередачу и переехали сюда.

Дэй: Я сразу почувствовал себя как-то по-другому. Как будто чего-то не хватало. Теперь это называют выгоранием. Я просто знал, что делаю все на автомате, без эмоций. С Гейбом. С Конни. Внезапно я стал недоволен своей жизнью. Меня охватило уныние. Мы с Гейбом стали сниматься в фильме «Горный курорт». Ровно то же самое, что «Первый парень университета», только со снегом. То ли никто не заметил, то ли всем пофиг было. Мы сняли в том сезоне парочку праздничных программ для Эн-би-си с избитыми шутками — а они заняли первые места в рейтингах за сезон. Мы отработали полтора-два месяца в Вегасе — опять банальщина и опять полный аншлаг. Жуть как тоскливо.

Хог: Гейб тоже так считал?

Дэй: Да.

Хог: Вы это обсуждали с ним?

Дэй: Не-а. Мы были как муж и жена, брак которых разваливается. Пробуждали друг в друге худшие качества. Но любовь еще оставалась. И деньги тоже. Мы просто не могли себе позволить разойтись, мы это знали, и от этого еще больше друг друга бесили. Я стал пить еще больше. Жрал таблетки. Потом мамаша моя умерла, и у меня появилось ощущение, что никто теперь у меня над душой не стоит. Я начал уходить в отрыв. Но все равно мне было тоскливо. Я тебе пример приведу. Звонит мне как-то Фрэнсис^[126] и говорит: «Мы тут снимаем в Вегасе киношку с ограблением — Дин, Сэм, Питер, Джои, вся компания. Кого вы с Гейбом хотите сыграть?» А я ему говорю: «Не знаю, я перезвоню». И не перезвонил. Как-то мне это показалось неинтересно. Вот так мы и не сыграли в «Одиннадцати друзьях Оушена».

Хог: Я так понимаю, у вас был роман с Джейн Мэнсфилд.

Дэй: Это тебе Конни рассказала, да? Милая была девчонка. Самая сексуальная новая штучка в городе. Ее все хотели, и на какое-то время я ее заполучил. И у меня было ощущение, что я чего-то достиг. А потом Конни меня вышвырнула. Вот тогда-то и начались проблемы с Вандой. Она стала плохо учиться в школе. Стала совсем тихая, вообще не хотела со мной общаться. Я решил, это Бог меня наказывает за разгульную жизнь. Мы ее послали в специальную школу. К психотерапевту водили пять дней в неделю. А становилось только хуже. В общем, мы с Конни решили, что лучше мне вернутьсяобратно домой. Чтобы у Ванды было как можно более стабильное окружение. Вот я и вернулся. И как-то утром мы завтракали, я жаловался Конни, что совсем не хочется в студию, не хочется работать, и тут меня осенило.

Хог: Что вас осенило?

Дэй: Санни Дэй так себя не ведет. Если Санни Дэй несчастен, он должен что-то с этим сделать. Мне надо было развиваться. Я не сразу это осознал. Понимаешь, Гейбу все время говорили развиваться, пробовать что-то новое, чтобы не держаться вечно за мой, так сказать, подол. А вот мне такого никогда не говорили. Для меня это была совершенно новая мысль. Я начал обсуждать с Норманом Лиром одну идею. Что-то вроде сатиры на Мэдисон-авеню, но на самом деле реакция на современную мораль, глубокая, умная, с идеей…

Хог: Это «Парень в сером фланелевом костюме», да?

Дэй: В «Уорнерс» идею сочли блестящей. «Но где же роль для Гейба?» — спрашивают. Я сказал, что нету, и они мне велели включить Гейба. В одиночку они мне такой фильм делать не разрешали, и пойти на другую студию тоже. У меня был исключительный контракт — вместе с Гейбом. Сделать ничего было нельзя. Тогда всем заправляли студии. Так что я напился, а потом мы с Норманом вставили роль для Гейба. И знаешь что?

Хог: Он не хотел делать этот фильм.

Дэй: Он сказал, это глупо и плоско. Гейб хотел, чтобы мы сняли большой мюзикл, что-то вроде «Парней и кукол». Но «Уорнерс» такое было не интересно. И мне тоже. В итоге Гейб сыграл в таком мюзикле на Бродвее, получился хит. А вот с моим скромным фильмом он связываться не хотел. Студия ему сказала — не хочешь делать этот фильм, сделаем его без тебя. Дадим Санни нового партнера. Так они и поступили — дали мне парнишку по имени Джим Гарнер. Я его сделал звездой. В общем, нашла коса на камень. Гейб не шутил, и «Уорнерс» тоже. Они дали ему несколько дней на размышление, но все было кончено. Тем временем мы делали вид, что все отлично. Конни устроила мне роскошную вечеринку на день рождения тут, в новом доме. Гостей собралось, по-моему, сотни три. Она пригласила Гейба и Вики, и они пришли. Мы сто лет не общались вне съемочной площадки. Гейб сыграл отличный спектакль. Объятия, поцелуи, он даже встал и произнес поздравительный тост. Он сказал — никогда этого не забуду — «Выпьем за моего лучшего друга Санни Дэя. Человека, который дал мне все». Мы обнялись. Он спел мне нашу песню, «Ночь и день». Генри Манчини играл на рояле. Потом мы спели эту песню вместе. Было так трогательно, что все плакали. Никто не знал, что мы собираемся разбежаться, кроме Хеши. Весь остальной киношный народ думал, что Гейб уступит. Даже наши жены не знали.

Хог: То есть покончил с вашим партнерством Гейб? Это было его решение?

Дэй: Вечеринка вышла потрясающая. Мы пили, танцевали, пели и плакали. А на следующий день Найту и Дэю пришел конец.

Хог: На следующий день вы подрались в «Чейсенс».

Дэй: Угу.

Хог: То есть вы хотите сказать, что все это было связано с «Парнем в сером фланелевом костюме».

Дэй: Отчасти.

Хог: А что еще?

Дэй: (Пауза.) Ну, между нами возникла вражда.

Хог: В книге про вас, «Только ты», говорилось, что вы поругались из-за того, что у вас был большой долг перед казино. И Гейба, мол, вы тоже впутали в эти проблемы.

Дэй: Тут даже и обсуждать нечего.

Хог: Когда книга вышла, вы сказали, что это просто мусор. Теперь у вас есть шанс ее опровергнуть.

Дэй: Ну ладно, ладно. Да, у меня иногда были проблемы с деньгами. И что? У Гейба были проблемы с разводом. Я вытащил его, он вытащил меня.

Хог: Понятно. (Пауза.) Санни, было еще обвинение, затрагивающее Конни. Что она…

Дэй: Что она что?

Хог: Что они с Гейбом Найтом были тайными любовниками уже много лет. И что вы об этом узнали. И именно поэтому вы подрались.

Дэй: Что? Где ты взял эту хрень?

Хог: Неважно.

Дэй: Это мерзкая ложь! Ни капли правды. Кто тебе это рассказал?

Хог: Санни, я знаю, что вам трудно говорить на эту тему. Я понимаю. Но вам придется разобраться с этим вопросом. Я еще раз спрашиваю: вы именно из-за этого поругались? Пожалуйста, будьте со мной честны.

Дэй: Ты что, думаешь, я вру?

Хог: Нет…

Дэй: Тогда почему ты так говоришь?

Хог: Я просто пытаюсь добиться правды.

Дэй: Ты правда думаешь, что я вру. По глазам вижу. Ты мне не веришь. Ты веришь вранью, которое тебе кто-то наговорил. Раз — и все доверие между нами исчезло, это надо же. Подумать только.

Хог: Не надо так, Санни.

Дэй: Как именно не надо? Не надо на тебя обижаться? Хотеть тебе заехать? Ты же оскорбил мою жену. Сказал, что она стала бы мне изменять с этим…

Хог: Я просто делаю свое дело.

Дэй: Копаешься в мусоре? Ну уж нет. Хватит. Я не буду об этом говорить.

Хог: Вы должны.

Дэй: А то что? Ты все равно напечатаешь свое вранье? Не пытайся на меня наезжать, приятель. На меня наезжали и покруче ребята — до сих пор свои зубы по всему городу собирают.

Хог: Санни, я не из «Энкуайрера». Нам надо с этим разобраться. Покончить с секретами. Вы как-то сказали, что Гейб разбил вам сердце. Именно в этом было дело? В том, что он спал с Конни?

Дэй: Отключай запись. Интервью окончено.

Хог: Тогда давайте поговорим о самой драке. Вы подрались в «Чейсенс» на следующий день после вашего дня рождения. Что случилось?

Дэй: Отключай, черт возьми!

Хог: Санни, до сих пор мы хорошо работали. Через многое прошли. Но это главный бой. Я знаю, что это сложно. Это вас задевает, ранит вашу гордость. Но отступать нельзя. Нам надо с этим разобраться.

Дэй: Тебе, приятель, ни с чем разбираться не надо. Ты меня, конечно, прямо под дых ударил. После всего, что мы пережили, после всей моей любви к тебе…

Хог: А, я опять уволен, так?

Дэй: Убирайся. Все кончено. И это правда.

Хог: Понятно. (Пауза.) Да, я понимаю. Теперь понимаю.

Дэй: Что ты понимаешь?

Хог: Последний вопрос, и я ухожу. Вы всерьез рассчитывали, что это сойдет вам с рук?

Дэй: Что — это?

Хог: Нежелание рассказывать правду. Весь этот проект — это просто рекламный трюк, так ведь? Вы хотели привлечь внимание, помочь своей карьере. Даже угрозы придумали. Правда в том, что вы и не собирались рассказывать про ту вашу драку. Вы решили… что же вы решили? Что привлечете больше внимания, если ничего не расскажете? Так?

Дэй: Ты все неправильно понял, Хоги. Я хотел честно, но просто не могу. Разве ты не понимаешь? Я думал, что смогу, но когда подошел вплотную…

Хог: Вплотную к чему?

Дэй: Я ошибся. Я тоже человек.

Хог: Вы настоящий мастер, вот вы кто. Вы всех обвели вокруг пальца. Издателя. Газеты. И меня. Вот это больно, Санни. Понимаете, я же перешел на вашу сторону. Я начал думать, что в вас есть что-то большее, чем то, за что вас годами ругали в газетах. Вы мне понравились. А вы все это время носили маску. Вы со мной работали, как с аудиторией в Вегасе. Давали мне то, что я хотел. Использовали меня.

Дэй: Ты ошибаешься, Хоги. Поверь мне.

Хог: С какой стати мне вам верить?

Дэй: Потому что я говорю правду, черт возьми.

Хог: Расскажите ее кому-нибудь другому. Дайте объявление в газете: «Требуется шестерка, опыт работы необязателен». Вот кто вам нужен. Вот кто вам всегда нужен. Прощайте, Санни.

(конец записи)

ГЛАВА 10

В Нью-Йорке еще не кончилась зима. Когда я вылез из такси возле своего дома, от резкого ветра с Гудзона меня пробрало сквозь тренч. По краям тротуара лежал старый почерневший снег.

Квартира моя оказалась еще меньше и запущеннее, чем я помнил. Я налил Лулу воды, насыпал корма и плюхнулся в кресло. Надо было распаковывать вещи. Платить по счетам. Но это все могло подождать — у меня не было настроения. Лулу тоже приуныла. Свою макрель она только понюхала, а потом, недовольно поворчав, свернулась на тахте и сердито уставилась на меня.

Не в состоянии сидеть без дела дома, я решил вывести Лулу на прогулку. Я переоделся в черную кашемировую водолазку, костюм из толстого шерстяного твида и непромокаемые туристские ботинки. Я достал кожаное пальто на меху, которое купил в Милане, потом нашел шапку, перчатки и трость, и мы вышли из дома. Уже стемнело. На улицах кипела жизнь, и во всю эту энергию, шум и суету хотелось окунуться с головой. Мы пошли по Бродвею. Я шагал бодро, Лулу переваливалась рядом, задевая комки грязного снега висячими ушами. Возле Линкольн-центра за углом я обнаружил музыкальный магазин «Тауэр Рекордc», которого там раньше не было. Мы зашли посмотреть, я купил себе несколько альбомов Эррола Гарнера. Оттуда мы направились к Сентрал-Парк-Уэст.

Нью-Йорк город маленький, и мы внезапно оказались прямо напротив того самого здания, в котором когда-то жили. Окна с видом на парк стоимостью 895 тысяч долларов ярко светились. Наверняка Зак организовал для нее вечеринку в честь возвращения домой — нечто стильное, модное и тупое. Лулу заскулила. Она хотела подняться наверх и поздороваться. Я рыкнул на нее и повернул к центру города. Она не тронулась с места. Я дернул за поводок. Она все равно не тронулась с места. Я дернул сильнее. Победил я: я же больше.

На Коламбус-Серкл мы свернули на восток по Пятьдесят девятой и двинулись к «Клубу Ракетки». Я выписал чек на всю сумму своей задолженности и оставил Лулу с любезными сотрудниками за стойкой. На час я отдался в руки массажисту, потом пошел в парную. Раскрасневшийся и распаренный, я повел Лулу по Парк-авеню к Центральному вокзалу. Я избежал соблазна свернуть на Мэдисон полюбоваться на витрины «Пол Стюарт» — все равно неустойку от издателя Санни, сколько бы ни удалось выбить, спущу на одежду. На новый «Ягуар» все равно не хватит.

Ну хоть что-то новое я из этой истории узнал: в литнегры я не гожусь.

Мы зашли в «Ойстер-бар», я взял дюжину устриц и «Кровавую Мэри». Потом настала пора «Алгонкина». Тамошний метрдотель родился в бруклинском районе Бенсонхерст, но успел где-то обзавестись фальшивым британским акцентом. Он встретил нас как старых друзей и посадил за столик в углу. Майкл Файнстайн негромко играл на рояле приятное попурри из мелодий Гершвина. Шампанское отлично легло на устриц. И ростбиф с красным сухим из Медока — тоже. Своей девочке я, как всегда, взял порцию холодного вареного лосося. Настроение у нее сразу улучшилось.

Как ни странно, я думал про Ванду. Я с ней не попрощался. Надо было это сделать, но слишком сложные чувства меня одолевали. Сексуальные желания при этом так и не пробудились. Ванда, конечно, сумасшедшая. Зато с ней было не скучно, а меня уж точно не радовало сидеть тут в одиночку.

Я съел большой кусок шоколадного торта, выпил кофе и рюмку коньяка «Курвуазье». Подумал было выпить еще одну, но вместо этого взял такси до ближайшего к моей квартире винного магазина и купил там целую бутылку.

Шел мокрый снег. Пока мы добрались до дома, на нос Лулу успели упасть несколько снежинок. Она только фыркала, и чем ближе мы подходили к двери, тем больше спешила.

«Курвуазье» и Гарнер отлично сочетались. Я сел в кресло и впустил их в душу, пока снег стучал в окно в потолке кухни, а Лулу дремала у меня на коленях. Гарнеровская версия I Cover the Waterfront особенно мне понравилась. В точности под настроение. Грустное.

Через несколько часов я задремал прямо в кресле под звуки снега и музыки Гарнера.

Часа в четыре утра меня разбудил телефонный звонок. Кто-то всхлипывал в телефонную трубку. Думаю, вы и сами догадаетесь, кто именно.

— Я больше не могу, Хоги. Мне не вынести этой боли.

— Так примите аспирин, Санни.

— Это не такая боль. Да ты знаешь. Это…

— Это что?

— Я потерял твое уважение. Это невыносимо.

— Лучше б вы раньше об этом подумали — до того, как втянули меня в свои игры.

— Не надо так, Хоги. Не отталкивай меня.

— Санни, сейчас ночь.

— Да знаю я, знаю! Сижу тут в кабинете, смотрю на твой эвкалипт. Я там прожектор установил. Просто сижу тут и все.

— Вы пили?

— Было дело, — признал он. — А ты?

— Было дело.

— Ну и что теперь делать, а, Хоги? Что нам делать?

— Идти спать. А утром встать, и вам заняться вашей жизнью, а мне моей.

— Моя какая-то до ужаса пустая, Хоги.

— Угу.

— Возвращайся, Хоги. Возвращайся домой.

— Я дома.

— Может, обсудим еще какие-нибудь идеи? Фильм, например.

— Забудьте.

— Твоя прежняя комната тебя ждет.

— Санни, моя жизнь здесь. Мне нужно возвращаться к собственной карьере, какой бы она ни была.

— Так пиши свой следующий роман здесь. Работай спокойно, живи сколько хочешь, и мы сможем по-прежнему завтракать вместе, разговаривать и…

— Санни, я вешаю трубку. До свидания. — Я оторвал трубку от уха.

И тут он выпалил:

— Можем поговорить о ссоре.

Я замер.

— О чем?

— О ссоре с Гейбом. Нашей драке. Можем об этом поговорить.

— Вы расскажете?

— Расскажу.

— Всю правду?

— И ничего, кроме правды.

— Я это уже слышал.

— Клянусь.

— Извините, но я вам не верю.

— Это правда. Приезжай и увидишь.

— А почему вы передумали?

— Пришлось.

— Почему?

— Просто… вся эта ситуация стала слишком неуправляемой. Я… я тебе расскажу, когда приедешь.

— Расскажите сейчас. Почему вы с Гейбом поругались?

— Я… не могу это по телефону рассказывать. Мне надо, чтобы ты был рядом, надо видеть твое лицо. Тогда ты поймешь, почему мне так трудно об этом говорить.

— Звучит как очередная лажа. До свиданья, Санни.

— Это не лажа. Поверь мне. Мне нужно об этом рассказать. Надо рассказать эту историю. Только так можно что-то изменить. Иначе демоны меня не оставят. Я должен тебе рассказать.

— Если вы врете…

— Если я вру, я отдам тебе весь аванс. Мою долю. Целиком. Она будет вся твоя. Просто приезжай.

— Если я приеду, то не из-за денег, а потому, что хочу закончить начатое. Закончить вашу книгу.

— Нашу книгу. Приезжай. Будем работать вместе, как раньше. Вылетай утром, Вик тебя встретит в аэропорту. Возвращайся, Хоги.

Мы с Лулу вылетели утренним рейсом. Знаю, что вы подумали: как только Санни протрезвеет, он опять замкнется, и я опять полечу в Нью-Йорк, исходя злобой. Я и сам это знал. Ничтожный шанс, что он расскажет всю историю про Конни и Гейба. Но я не мог его упустить.

И потом, я же не попрощался с Вандой.

Мне следовало догадаться, что что-то не так, когда Вик не встретил меня в аэропорту. Я подождал полчаса, потом решил, что Санни еще не очухался и не успел попросить его меня встретить. Так что я взял такси и дал таксисту адрес Санни. Мы выехали на шоссе. Лулу встала мне на колени, высунула нос в окно и замахала хвостом, радуясь, что снова оказалась в Лос-Анджелесе.

Дорога вверх по каньону к дому Санни на целый квартал была забита фургонами телевидения и машинами прессы.

— В чем дело? — спросил я таксиста.

— Слушайте, так это же дом Санни Дэя, получается! — взволнованно воскликнул он.

— Ну да, это его дом, и что?

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Вы его друг?

— Да.

Так вы не знаете, получается. Он мертв. По радио с утра объявляли. Кто-то застрелил бедолагу. Жаль, что вам это от меня пришлось услышать. С вас двадцать пять долларов плюс чаевые. Спасибо.

Вот так я и узнал об убийстве Санни Дэя — от вежливого таксиста.

Репортеры, фотографы и съемочные группы суетились возле ворот, болтали, курили и выжидали. Я протиснулся между ними с Лулу и сумками. Полицейский у входа не разрешил мне позвонить в дом. На это имел право только он. Я назвался. Он что-то произнес в переговорное устройство, выслушал ответ и кивнул мне. Через минуту ворота открылись, и я прошел внутрь, а репортеры стали кричать мне вслед, желая знать, кто я, чем занимаюсь, как связан с Санни, как…

Я пошел по дорожке к дому. Пройдя то место, где она изгибалась у края фруктового сада, я увидел у зеркального пруда группу людей. Кто-то из них заметил меня и бросился ко мне.

Это была Ванда, все еще в домашней тунике, с покрасневшими глазами и растрепанными волосами.

— Его больше нет, Хоги! — прорыдала она. — Нет!

Она обняла меня и повисла на мне. Я уронил сумки и обнял ее в ответ.

Посмотрев через ее плечо на поместье, я осознал, насколько по-другому оно выглядит. У гаража стояли полицейские машины. Беседку огородили канатами. Полицейские в форме, детективы и эксперты переговаривались и делали записи.

Конни стояла возле пруда. И Хармон Райт тоже. И Вик. Когда мы с Вандой пошли к ним — я так и продолжал ее обнимать, — Вик заметил меня и побагровел.

— Это ты сделал! — завопил он. — Это ты виноват! Я тебя убью! Убью!

Он взревел и бросился ко мне. Вик летел на меня на полной скорости, будто я был полузащитником команды соперника. Я инстинктивно замер, но когда он подбежал ближе, попытался увернуться. Не получилось. Он врезался в меня как таран, и мы оба рухнули на землю. Я сильно ударился об асфальт, и в голове словно игральный автомат вспыхнул огнями. Дальнейшие воспоминания отрывочные. Помню, как он рычал. Как ударил меня, бил по зубам, по носу, по ушам. Помню, было больно. Ванда кричала, к нам бежали полицейские. Вик сидел у меня на груди, сдавливая мне горло обеими руками, а я задыхался, напрасно ловя ртом хоть капельку воздуха. а потом ничего…

Пока я снова не услышал, как воют койоты. Только на этот раз это были не койоты, а скорая. Я находился в скорой, и кто-то чем-то накрывал мне лицо. Потом я опять отключился.

Пришел в себя я в больнице. Все тело онемело, очень хотелось пить, а в ногах моей кровати сидел детектив-лейтенант Эмиль Лэмп из полицейского управления Лос-Анджелеса и сосал кубик льда.

ГЛАВА 11

Эмиль Лэмп выглядел лет на шестнадцать — невысокий, энергичный, лицо свежее, светлые волосы аккуратно подстрижены, голубые глаза так и сверкают. На нем был легкий креповый костюм, рубашка и полосатый галстук, на одной руке массивный «Ролекс», на другой индийский браслет из бирюзы и серебра.

— Лулу… — прохрипел я, чувствуя, насколько у меня пересохло горло.

— С ней все в порядке, мистер Хог, — успокоил он меня. По голосу ему тоже было лет шестнадцать. — Она у мисс Дэй… Ванды. Хорошая собака. Только изо рта пахнет как-то…

— Д… дайте попить.

— Да-да, конечно.

Он энергично вскочил на ноги. На столике у кровати стоял кувшин. Лэмп налил из него воды со льдом в одноразовый стаканчик. Я потянулся было к стаканчику, и тут меня будто ткнули в бок ножом. Я ойкнул и схватился за больное место, нащупав там повязку.

— У вас ребро сломано, — сказал Лэмп, вручая мне стаканчик. — Я тоже как-то ломал. Жутко больно. Мой вам совет — что бы ни случилось, главное не смеяться.

— Ну, с этим проблем быть не должно. — Я отпил немного воды. Глотать было больно: от хватки Вика распухло горло.

— Еще у вас небольшое сотрясение мозга. Лицо выглядит паршиво, но это просто порезы и синяки. Вам повезло, что череп не треснул. Этот парень просто зверь. Вы в больнице «Седарс Синай» на бульваре Беверли. Врач говорит, вы тут еще пару дней пролежите.

Я огляделся и обнаружил, что лежу в отдельной палате с ванной, цветным телевизором и окном. Снаружи было темно.

— У меня нет страховки, — сказал я ему.

— За все платит ваш издатель.

— Стало быть, у них все-таки есть сердце. — Я попытался приподняться, но голова закружилась, и пришлось опуститься обратно на подушку.

— Вам нужно позвонить им, когда будете в состоянии, — Лэмп посмотрел на часы. — Думаю, это стоит отложить до завтра. Вы почти восемь часов провалялись без сознания.

— А что Вик?

— Мы задержали его для допроса и психиатрического освидетельствования. Судя по всему, после Вьетнама это не первый подобный случай. Пару недель назад он избил до полусмерти репортера в Лас-Вегасе.

— Я присутствовал.

— А вы не знаете, почему он хотел убить мистера Дэя?

Вик? Он любил Санни.

— А вот вас он, похоже, не любит.

Я осторожно ощупал лицо пальцами. Губы распухли, и до них было больно дотронуться, нос казался куском теста.

— Расскажите, что случилось с Санни, — сказал я.

— Да-да, конечно. — Он сел, достал блокнот и раскрыл его. — Где-то в три часа ночи по тихоокеанскому времени, когда вы еще ждали своего рейса в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке…

— Вы что, проверили?

— А то! Когда телохранитель покойника избивает какого-то типа с криком «Это ты сделал! Это ты виноват!», я всегда проверяю, где этот тип находился в момент убийства. Потому я и дослужился до лейтенанта. В общем, примерно в три ночи Санни Дэю три раза выстрелили в упор в живот и в грудь. Это произошло в беседке. Он умер до приезда скорой. Обширное внутреннее кровотечение. Он вышел в халате во двор. В постель он не ложился. Стреляли из его собственного пистолета, короткоствольного «Смит энд Вессон Чиф Спешл» тридцать восьмого калибра. Отпечатков пальцев нет. Эрли, телохранитель, говорит, что этот пистолет хранился в кабинете и всегда был заряжен. В доме было еще два пистолета, тоже заряженных, из них не стреляли.

— Кто-то проник на территорию?

— Никаких следов взлома мы не обнаружили. Ничего не пропало. У него тут очень хорошая система безопасности. Электрифицированное ограждение, все дела. Мы сегодня тщательно обследовали территорию и внешнюю стену, и я не думаю, что кто-то проник снаружи. Признаков борьбы нет. Ни на его руках, ни на ногтях, ни на траве — нигде. Я думаю, его застрелил кто-то, кого он впустил, или же убийца уже был в доме. Ну знаете, кто-то из близких. Поэтому мы и приглядываемся к Эрли. Это он нас вызвал. Мисс Дэй, домработница и он сам говорят, что их разбудили выстрелы. — Он закрыл блокнот. — Знаете, мистер Хог, это для меня настоящая честь.

— Что, ваше первое дело?

— О боже, нет, — Лэмп усмехнулся. — Вовсе нет. Ну то есть по работе я прежде сталкивался с голливудскими знаменитостями, но никого вроде вас я раньше не встречал. В смысле, мне очень понравилось «Наше семейное дело», мистер Хог, я ваш поклонник.

— Спасибо. И зовите меня Хоги.

— Как Кармайкл?

— Как сэндвич.

— Я искал в библиотеке другие ваши книжки, но ничего не нашел.

— Ну давайте, топчите меня.

— Когда вы последний раз разговаривали с Санни Дэем?

— Где-то в четыре утра по нью-йоркскому времени. Вчера. Нет, наверное, уже сегодня, так? Извините, у меня в голове все путается.

— Это от сотрясения.

— Не, я всегда такой.

Он усмехнулся.

— И о чем вы говорили?

— О книге, над которой работаем.

— И вы часто так посреди ночи разговаривали?

— Похоже, что да.

— Хоги, вы можете очень помочь моему расследованию. Мне нужна ваша помощь.

Я сглотнул. Моему горлу это не понравилось.

— Да, конечно.

— Отлично. У нас было зарегистрировано сообщение об угрозе убийства, которое мистер Дэй получил несколько недель назад. Сообщил об этом Эрли. Вещественное доказательство уничтожили. Мистер Дэй нас ни о чем не просил. Вы об этом что-нибудь знаете? Что там говорилось?

— Видимо, это было связано с книгой. Я это письмо не видел.

— Хм-м. Я читаю газеты и в курсе, что в этой вашей книге мистер Дэй, как ожидалось, должен был вывалить изрядную порцию компромата. Можете что-то рассказать?

— Конечно. Он должен был рассказать правду о своей знаменитой драке с Гейбом Найтом в «Чейсенс», но в последний момент дал задний ход. Мне он ничего не рассказывал. Может, он вовсе и не собирался рассказывать, откуда мне знать. Поэтому-то я и улетел в Нью-Йорк. И поэтому он мне ночью позвонил, а я утром вернулся. Он передумал. Сказал, что все расскажет. Обещал рассказать. Конечно, с Санни до конца ни в чем нельзя было быть уверенным.

— Ну в любом случае это уже что-то, — с энтузиазмом заявил Лэмп. — Да-да, что-то в этом есть. — Он снова вскочил на ноги и зашагал взад-вперед вокруг моей кровати. Энергия у него била через край. — Может, кто-то не хотел, чтобы он рассказал вам правду. И кто-то его остановил прежде, чем у него появился шанс это сделать. Кто-то, кто слышал, как он говорил с вами по телефону. Или кто-то, кому он сказал. Может, кто-то зашел к нему вечером в гости выпить рюмочку. Кто-то, кто был вовлечен в эту историю, в эту драку. Да, мне начинает нравиться эта теория. Вполне симпатично смотрится. Очень симпатично.

Мне она симпатичной не казалась. Если Лэмп прав, то тогда прав и Вик: Санни убили из-за меня. У меня закружилась голова, подступила тошнота.

— С вами все в порядке, Хоги? Вы какой-то зеленоватый.

— Все отлично.

— Я скоро вас оставлю в покое. У вас есть хоть какое-то представление, с чем была связана та их ссора?

Я покачал головой.

— Может, есть предположения? Версии?

Я поколебался, потом снова покачал головой — это оказалось болезненно. Всю правду я Лэмпу выкладывать еще не был готов.

Он оценивающе посмотрел на меня.

— И что вы собираетесь делать дальше?

— Думаю, попробую встать на ноги.

— А потом?

— Поговорю с издательством. Выясню, чего они от меня хотят.

— Вам сюда уже кто только не звонил — газеты, телевидение. Настоящий цирк. Похоже, для многих мистер Дэй все еще очень большая звезда.

Но сам Лэмп явно был слишком молод, чтобы так считать. Я вдруг почувствовал себя древним стариком.

— А больше никто не звонил узнать, как у меня дела?

— Кто, например?

Я пожал плечами. Это тоже было болезненно.

Лэмп снова открыл блокнот.

— Еще звонила женщина, которая сказала, что она Мерили Нэш.

Ну вот, у меня снова забилось сердце.

— Что-нибудь передавала?

— Э-э… — Он полез в блокнот. — Сейчас… «Не умирай, балда».

Ладно, не буду.

— Когда похороны Санни?

— В пятницу. Мисс Дэй сказала, что вы можете вернуться в гостевой домик, когда вас выпишут. Она предположила, что вы захотите остаться до похорон.

— Правильно предположила.

Я с трудом сел, коснувшись босыми ногами холодного пола. Я немного посидел на краю кровати. В ушах у меня звенело. На мне была короткая больничная рубашка и больше ничего.

— А вам уже можно вставать? спросил Лэмп.

Проверим на практике. Поможете?

Он просунул руку мне под мышку и помог встать. Несколько секунд я стоял, покачиваясь, словно новорожденный жеребенок, потом указал на туалет, и Лэмп помог мне до него доковылять. Он был сильный, хоть и невысокий.

— Мисс Дэй, похоже, очень за вас переживает, — осторожно заметил он. — Вы с ней…

— Нет.

— Извините, это не мое дело. Милая женщина. Красивая. Никогда не забуду, как она в том французском фильме «Рай» залезла в постель к тому парню и…

— Угу. Вы с Виком сойдетесь, у него та сцена тоже в десятке любимейших.

Я надеялся увидеть свое отражение в зеркале над раковиной, но там оказалось чудовище Франкенштейна. Лицо покрывали пятна всех оттенков синего и красного. Не хватало только торчащих из шеи болтов.

— Послушайте, Хоги, сказал стоявший в дверях Лэмп, — насчет того, что вы можете очень помочь, — это я серьезно. Возможно, вы что-то знаете. Какой-то факт, который он сообщил только вам. Когда у вас в голове прояснится, вы, возможно, вспомните. Не выкладывайте все сразу прессе, ладно? Свяжитесь со мной. Я буду очень признателен.

— Разумеется.

— Отлично. Ну ладно, я, пожалуй, пойду.

— Пора смотреть «Лесси»^[127] и на боковую, да?

Лэмп рассмеялся.

— Мне нравится ваше чувство юмора. — Потом он откашлялся. — Слушайте, я лучше поставлю у вас за дверью человека.

— Зачем?

— На всякий случай. Возможно, его убил Эрли. Разозлился на что-нибудь, схватил пистолет из кабинета и застрелил босса. Но как знать? Есть же еще наша с вами теория. Если она верна, вы, возможно, в опасности.

— Я же сказал вам, что ничего не знаю.

— Ну, тот, кто застрелил Санни Дэя, может этого и не знать. Или терзаться сомнениями. — Он ободряюще улыбнулся. — Не беспокойтесь, Хоги, вы в надежных руках. Я еще никого не потерял.

— Мне уже лучше. На самом деле у меня сильно кружилась голова.

— До сих пор не могу поверить, что передо мной тот самый Стюарт Хог. Может… может, вы мне как-нибудь книжку подпишете?

— С радостью.

Он уже повернулся, чтобы уйти, и едва успел поймать меня, когда я все-таки потерял сознание.

Вся ночь прошла между сном и бодрствованием, в полузабытьи. Один раз меня разбудила медсестра, чтобы дать таблетку, другой раз — врач, чтобы посветить мне в глаза фонариком. Рано утром, когда только начинало светать, я выпил немного сока, поел каши и продегустировал отвратительный больничный кофе. Головокружение немного отступило, но чувствовал я себя паршиво. Так паршиво, как бывает, когда теряешь друга и ощущаешь, что частично несешь за это ответственность.

За прошедшие сутки я стал нарасхват. В «Энкуайрер» предложили мне пятьдесят тысяч долларов за рассказ о последних днях Санни. В «Стар» сказали, что дадут больше. Меня пригласили на передачу «Доброе утро, Америка», изъявив готовность прислать съемочную группу для записи в больничную палату. И на «Сегодня» тоже. И на «Шоу-бизнес сегодня вечером».

Я снова стал популярен. Я был нужен всем, прямо как в дни моей славы. Но на этот раз я всем отказывал. Это сбивало их с толку. Они ничего не понимали. Им-то казалось, что мне привалила удача — вышедший в тираж писатель вдруг оказался связан с убийством звезды первой величины и получил шанс прилично заработать. Я бы тоже так считал, если бы смотрел на это дело со стороны. Но я был внутри.

Я дозвонился респектабельному пожилому джентльмену, руководившему издательством. Разговаривал он не особенно респектабельно — его обуревала жадность.

Он сообщил, что издательство планирует выпустить книгу Санни как можно скорее, собрав ее из порядка сотни страниц обработанных расшифровок, которые я успел сдать, и того, что я сумею выжать из оставшихся записей. Плюс фотографии и пространное послесловие от моего лица, описывающее обстоятельства смерти Санни и то, что случилось потом.

После этого издатель смущенно откашлялся.

У меня к вам один очень важный вопрос, молодой человек.

— Нет, не сказал, — отозвался я.

— Не сказал что?

— Он не сказал мне, из-за чего они подрались в «Чейсенс».

— Понятно. Очень жаль. Ну что ж, выясните, что сможете. Продолжайте брать интервью. Попробуйте повидаться с тем типом, которого они арестовали, с телохранителем. Вы же знакомы — вдруг он вам признается? И поддерживайте контакт с прессой в качестве эксперта. Это вам поможет, когда дело дойдет до рекламного турне книги. Но особо не распространяйтесь — нельзя же отдавать им наши сенсации.

— Боюсь, вам придется найти кого-то другого. Я не собираюсь продолжать работу.

— Но у вас же контракт.

— Контракт у меня был с Санни.

— Но… но мы же вели себя добросовестно. Мы о вас позаботились.

— Я верну вам деньги за больницу.

— Дело не в деньгах, молодой человек.

— Правда? А в чем?

— Книга все равно будет, с вами или без вас. Если ее не закончите вы, это сделает кто-то другой. Посторонний человек. Вы правда хотите, чтобы этот ваш проект закончился именно так? Не могу в это поверить. Оставайтесь в Лос-Анджелесе. Оставайтесь и закончите то, что начали.

— Меня это не интересует.

— Не могу в это поверить, — повторил он, похоже, искренне озадаченный. — Вы, наверное, не в себе. Это все травма. Подумайте еще, завтра поговорим.

Я повесил трубку и позвонил Ванде. Чтобы добраться до нее, мне пришлось сначала иметь дело с главой собственного агентства — в доме Санни трубку теперь снимал Хармон Райт. Моим самочувствием он не поинтересовался.

— Как ты там? — Ванда запыхалась, и голос ее опять напоминал голос той маленькой девочки на пляже.

— Мутно. А ты?

— Каждый раз, когда слышу шаги, поднимаю голову — кажется, он сейчас войдет в дверь. Наверное, я… просто не могу поверить в то, что случилось. Тут мама. И Хеши. Даже Гейб заехал на несколько минут.

— Правда?

— Он плакал, Хоги. Он сказал, что убийство Санни — это преступление против всех американцев. Они… полиция думает, может, это Вик.

— Может быть.

— И это после всего, что Санни для него сделал.

— Вик просто один из подозреваемых, ничего еще точно не известно.

— Тебя когда выпишут?

Пришла медсестра, принесла еще таблеток. Я проглотил их, запив водой.

— Наверное, завтра. Слушай, Ванда, я хотел тебе сказать, что я… извини, что я не попрощался.

— Да неважно. Ты здесь, и это главное. С Лулу все в порядке, но она по тебе скучает. И я тоже. Возвращайся.

— Они хотят, чтобы я закончил книгу.

— И я тоже хочу.

— И ты?

— Ну да. Он бы этого хотел. И потом, если не ты, найдется какой-нибудь пройдоха. Тебе надо ее закончить, Хоги.

— Допустим, я это сделаю. Все же выйдет наружу. «Чейсенс». Этот роман. Не смогу ничего пригладить, так уж я устроен.

— И хорошо.

— Но есть же еще твоя мать, надо о ней подумать. Это ее заденет, и… ладно, извини, что я об этом заговорил. Сейчас неподходящий момент.

— Да нет, ничего страшного, — успокоила она меня. — Я все как следует обдумала, честно. Та драка папы с Гейбом — тридцать лет прошло. Это уже древняя история. По-моему, пора сказать правду. Хватит секретов. Хватит этих чертовых секретов. Именно это и причиняет людям боль — секреты, а не правда.

— А что, если Конни с тобой не согласна?

— Согласна. Я точно знаю. Закончи книгу, Хоги. Оставайся и закончи ее. Так хочет Ванда.

Через два дня я снова въехал в гостевой домик — в ушах звон, на ребрах повязка, прямо-таки образец современного литнегра.

В тот же день издатель объявил, что я закончу книгу Санни. Пресс-релиз издательства намекал на то, что я знаю нечто о разрыве Найта и Дэя, о чем публика до сих пор никогда не слышала. Лос-Анджелесские газеты раскрутили эту новость на всю катушку. В конце концов, больше в деле обсуждать пока было нечего, кроме того, что Вик все еще находится под наблюдением психиатров. «Лос-Анджелес тайме» даже опубликовала мою старую фотографию с обложки «Нашего семейного дела», ту, где я стою на крыше нью-йоркского особняка в футболке и кожаной куртке, весь такой чертовски уверенный в себе.

Юный детектив Эмиль Лэмп подвез меня от больницы в своем служебном седане, таком же чистеньком, как он сам. Он крепко сжимал руль, держа руки строго в предписанном положении, и соблюдал все правила дорожного движения.

— Я надеялся, вы будете со мной сотрудничать, Хоги, — сказал он. — Мне показалось, что мы с вами договорились.

— Мы и договорились.

— Тогда откуда вся эта игра на публику? Почему я узнаю о ваших планах из газет?

— Это все издатель, я туг ни при чем. Я собирался вам сказать.

— Правда? — В его голосе чувствовалось сомнение.

— Правда-правда, — уверил я его. — Я все хорошенько обдумал и решил, что если я хочу защитить интересы Санни, то лучше остаться тут и закончить книгу. Мне нужна последняя глава, но пока ее у меня нет.

— Понятно.

— Еще я хочу помочь, чем смогу.

— Ну да, ну да. Расскажите мне, что такое новое и неожиданное вы знаете, по мнению газет.

— Они преувеличивают. У меня есть лишь одно предположение.

— Поделитесь.

— Не могу.

— Почему?

— Это щекотливый вопрос, придется к нему определенным образом подойти.

— Каким еще таким образом?

— Правильным.

Лэмп нахмурился.

— Хоги, мне все это не нравится.

— Слушайте, если окажется, что это как-то связано с убийством, я вам первому расскажу.

Поверьте, я не меньше вас хочу, чтобы убийца Санни был арестован.

Мы пересекли Сансет по Беверли-драйв и проехали мимо вереницы огромных домов на крошечных участках. Бригада из муниципалитета подрезала высоченные пальмы на обочинах с подъемника высотой с пятиэтажный дом. Потрясающая работа — когда смотришь со стороны.

— И потом, — добавил я, — кое-что я вам могу рассказать. Я вспомнил, когда сознание у меня прояснилось.

— Что вы вспомнили?

— Кто-то попытался Санни напугать в его день рождения. Оставил ему гадкий сюрприз в машине.

Я рассказал Лэмпу про манекен с шапочкой и с пулевыми отверстиями. А потом и про все остальное — про фотографию, проткнутую кухонным ножом, про порванные пленки, про странное отсутствие реакции со стороны Санни и Вика. Про то, что в какой-то момент я подозревал во всем самого Санни, я говорить не стал.

Когда я закончил, Лэмп покачал головой и сказал:

— М-да, прямо мороз по коже. Как бы кошмары не замучили.

— Спите с ночником.

— Я и так с ним сплю, — улыбнулся Лэмп. — Интересная штука со всеми этими сувенирами, реквизитом, что ли, — вещами из его прошлого. Особенно если учесть, что все эти вещи уже давно никто не видел. Тот, кто за этим стоит, явно знает мистера Дэя много лет.

— Он знал, кто это делает.

— Почему вы так думаете?

— Он испугался, но вас, полицейских, вмешивать не хотел. Он кого-то защищал. Правда, неизвестно, убил ли его тот человек, который пытался его напугать.

— Думаете, это могут быть разные люди?

Я не специалист, но мне кажется, что подкидывать втихаря замысловатые угрозы — это одно, а подойти к человеку вплотную и нажать на курок — совсем другое. Разные характеры.

— Согласен, вы действительно не специалист. Это все звучит хорошо, но и суккоташ^[128] звучит не хуже.

— Суккоташ?

— Ну вроде той старой теории, что люди, которые все время пытаются покончить с собой, на самом деле не хотят умирать. Типичный суккоташ.

— И это, значит, суккоташ? Интересно, слышала ли моя бывшая жена такое словечко.

— У меня таких дел сколько угодно — самоубийства после нескольких попыток. Если человек ищет смерти, то рано или поздно найдет.

Я глянул на него, пытаясь понять, как после всего этого ему удается сохранять столь безмятежный вид.

— Но информация хорошая, Хоги. Попробуем проверить. Спасибо. За мной должок.

— Может, тогда отпустите Вика на похороны? Для него это очень важно.

Лэмп поджал губы.

— Не верите, что это Эрли, да?

— Не верю. Санни был ему как отец.

— Люди регулярно убивают своих отцов. Почти так же часто, как и матерей.

— А вы как считаете, он виновен?

— Не знаю, Хоги, честное слово.

— А как насчет этой вашей теории?

— Она мне все еще нравится. Но Эрли очень соблазнительный кандидат. Он тут, под рукой, и у него с головой не все в порядке. Очень легко повесить это дело на него. Амбициозный и недобросовестный полицейский так бы и поступил — измотал бы его и выбил признание. Стал бы героем. — Он усмехнулся. — Может, даже жирный контракт на книжку выбил бы.

— Но вы же не из таких, правда, Лэмп?

— Ну конечно нет.

— Но вы, наверное, свое дело знаете, раз вам поручили такое резонансное дело.

Он покраснел.

— Ну, я добиваюсь результатов.

Цирк начался уже за три квартала от дома Санни. Он разросся за это время — теперь тут крутилась не только пресса, но и любопытствующие, зеваки, люди, которым не терпелось проехать мимо дома жертвы. Я сразу вспомнил, что меня тошнит от людей.

Лэмп подъехал к воротам и остановился.

— Дальше без меня, — сказал он.

— Что, вы не зайдете?

— Не люблю лишний раз беспокоить людей, у которых горе.

— А, так вы чуткий?

— Делаю свое дело.

— Это здорово, Лэмп.

Ванда встретила меня в холле и обняла крепко-крепко — ребрам моим это не очень понравилось. Она обхватила мое лицо ладонями и сказала:

— Я так рада, что ты тут, Хоги.

Ванда выглядела спокойной и собранной. На ней было черное кашемировое вязаное платье и черные сапожки, на шее жемчужное ожерелье, волосы аккуратно расчесаны, глаза слегка подкрашены. Она взяла меня за руку и повела в гостиную.

Из кабинета слышно было, как Хармон по телефону договаривается о похоронах Санни.

— Я говорю, полированное красное дерево, жадный ты сукин сын, а не гребаное золото!

Он до сих пор оставался агентом Санни, до сих пор приглядывал за его интересами, пусть смерть их и разлучила. Наверное, после сорока лет сложно просто взять и все бросить.

Конни сидела на тахте в гостиной и смотрела на ручей. Вид у нее был бледный и потрясенный. Она резко постарела. Я сел рядом и сказал, что мне очень жаль. Она так и смотрела на ручей. Я почувствовал себя лишним и встал, собираясь уходить.

— Он говорил мне, как много вы для него значили, Хоги. Ему повезло, что он вас встретил, — сказала Конни тихо.

— Это мне повезло.

Лулу так мне обрадовалась, что принялась радостно повизгивать, стонать и попыталась залезть ко мне в рубашку. Гостевой домик был в том же виде, в каком я его оставил. Сумки мои лежали на кровати. Я распаковал вещи, улегся и какое-то время слушал звон в собственных ушах. Потом включил телевизор. По одному из местных каналов крутили ретроспективу фильмов Санни. Я несколько минут посмотрел «Продавцов содовой» — одну из классических сцен, где Санни пытается разобраться, как работает блендер, и получает в лицо целую порцию солодового молока. В этом фильме он был так молод, так полон жизни и таланта, что казалось, будто он вот-вот сойдет с экрана в комнату. Я выключил телевизор и вернулся в дом.

Следующие полтора дня я помогал чем мог. Я съездил к Конни и привез почту и сообщения, присланные ей домой. Я занимался кое-какими похоронными делами. Я подменял Хармона на телефоне. Репортеры крайне огорчились, поняв, кто отвечает на звонки. Они на все лады пытались вытянуть что-нибудь из меня — лестью, сочувствием, подкупом. Один даже сказал: «Ну же, Хог, ты один из нас, ты нам обязан». Но семья не хотела делать никаких заявлений, так что они ничего не добились.

Санни похоронили на кладбище Хиллсайд Мемориал^[129] недалеко от аэропорта в ясный безоблачный день — солнечный день, как написали все газеты, подчеркнув созвучие с именем Санни. Теперь он оказался в компании Эла Джолсона и прочих знаменитостей. Поминальную службу с закрытым гробом провели в молельне на территории кладбища. Санни как-то сказал мне, что уже пятьдесят лет не был в синагоге. А теперь он вернулся, и все пришли его проводить.

Получились голливудские похороны по первому разряду. Синатра пришел. Хоуп. Бернс. Льюис. Мартин. Берл. Сэмми Дэвис-младший. Гейб Найт, конечно. Ширли Маклейн пришла. Грегори Пек. Дэнни Томас. Джеральд и Бетти Форд. Томми Ласорда^[130].

И Вик Эрли тоже там был, в темно-синем костюме, в сопровождении полицейского. Перед службой я к нему подошел.

— Привет, Хог, — негромко сказал он. Ему, похоже, сложно было сфокусировать взгляд.

— Как у тебя дела, Вик?

— Извини, что я на тебя набросился. На меня нашло. Не мог удержаться.

— Да забудь.

— Я знаю, ты тут ни при чем. Ты ему помогал.

— Спасибо. А с тобой что будет теперь?

— Мне дают всякие тесты. Адвокат говорит, им скоро придется меня отпустить. Или отпустить, или предъявить обвинения, а для этого у них оснований нет.

— И ты не представляешь, что случилось той ночью?

— Я спал, Хог. Он во мненуждался, а я спал. Клянусь.

— Я верю. Куда ты теперь?

— Не знаю. Без Санни у меня нет ничего и никого.

— Если я чем-нибудь могу помочь, только скажи.

— Конечно, Хог. Без обид?

— Без обид.

Он улыбнулся.

— Погарпунь там за меня.

— Обязательно.

Синатра зачитал личное послание от президента, в котором смерть Санни была названа трагической, а сам Санни — «настоящим американцем, чья человечность, щедрость и любовь к своей стране и ее народу были лучом света во тьме». Синатра не расплакался, как написал репортер «Нью-Йорк пост», который даже на кладбище не был, не говоря о службе. Плакал Гейб Найт. Гейб произнес надгробную речь. Он дрожащим голосом описал Санни как «человека, так и не потерявшего детское чувство удивления перед радостями и горестями жизни». Гейб назвал его «воплощением уязвимости, эмоциональности и величия — человеком, который был и навсегда останется Единственным». Потом он прочитал последний куплет «их» песни:

И средь уличного шума,

И в домашней тишине

Думаю лишь о тебе.

Ночью и днем.

После этого Гейб разрыдался, и его увел кантор, в роли которого на этих похоронах выступал телеведущий Монти Холл.

Гроб несли Гейб Найт, Хармон Райт, Синатра, Сэмми Дэвис-младший, Боб Хоуп и Дин Мартин.

После похорон Конни и Ванда вернулись в дом сидеть шиву^[131]. В гостиной расставили стулья, в столовой сервировали закуски и кофе. Многие знаменитости после похорон пробрались через прессу у входа, чтобы зайти поболтать с Конни и Вандой, и друг с другом.

Синатра занял тахту — они с женой уселись рядом с Конни, утешая ее. Скорее всего, Хармон Райт с женой были бы для нее большим утешением, но кто ж откажет Синатре?

Сборище получилось то еще. Вот несколько моментов, которые мне запомнились:

Стайка комиков в углу травила байки про Санни Дэя. И Шеки Грин рассказал: «Я уже совсем отчаялся, никто меня не приглашал, и тут Санни сунул мне полтинник в карман и сказал слова, которых я никогда не забуду: „Будь собой“». А Джеки Мейсон невозмутимо сказал: «И ты все-таки заработал себе на жизнь».

Сэмми Дэвис-младший всем рассказывал о том, как за два дня до убийства Санни летел над Бермудским треугольником и почувствовал, что скоро кто-то умрет. «Если б я только знал, что это Санни будет, — сказал он, — ох, я б выпрыгнул».

Милтон Берл стоял один около кофеварки, и рука у него сильно дрожала, пока он нес чашку к губам. Он украдкой оглянулся посмотреть, не видит ли кто, но никто на него не смотрел.

А телефон все звонил и звонил. На многие звонки я отвечал в кабинете Санни. Там-то меня и нашел Гейб Найт. Он налил себе бренди из графина, стоявшего в баре, и вопросительно приподнял его. Я кивнул. Он налил еще рюмку и принес мне. Теперь он выглядел спокойным и собранным, от его эмоций на похоронах не осталось и следа.

— Я так понимаю, вы продолжаете работать над книгой Артура, мой юный друг, — тихо сказал он. Смотрел он не на меня, а в окно, и потягивал при этом бренди.

Я тоже сделал глоток.

— Да, продолжаю.

— Достойное решение. Ему бы это понравилось.

— Мне тоже так кажется.

— Хотя, возможно, не очень благоразумное.

— Правда? Почему?

— Вы можете пострадать.

— Уже, — сказал я и потрогал еще не до конца заживший нос.

— Еще хуже пострадать.

— Вы мне угрожаете?

Гейб улыбнулся — ну или его губы улыбнулись. До глаз улыбка не дошла.

— Скажем так, я пытаюсь вам помочь.

— Тогда расскажите, почему вы с Санни подрались в «Чейсенс».

Он приподнял бровь.

— Так Санни вам не сказал?

— Не успел. Кто-то его остановил. Что он собирался мне сказать?

— Поверьте мне, мой юный друг, чем меньше вы знаете, тем лучше. Возвращайтесь в Нью-Йорк. Оставьте эту историю в покое.

— А иначе?

— Я о вас же беспокоюсь. Один человек уже умер. Не подвергайте свою жизнь опасности. Уезжайте.

— Я не уеду, пока не узнаю всю историю целиком. Расскажите мне, и я уеду.

Из гостиной кто-то позвал Гейба.

— Сейчас иду! — любезно отозвался он, потом снова повернулся ко мне. — Я вас предупредил, мой юный друг. Помните об этом.

Он величаво направился обратно к компании. Я потянулся за бренди и обнаружил, что теперь рука дрожит уже у меня.

В гостевой домик я вернулся рано. В большом доме еще оставалось десятков пять гостей, но до него было достаточно далеко, и вся эта суета мне не мешала. Я принял одну из таблеток, которыми меня снабдили в больнице, но она мне не особо требовалась. Я отключился мгновенно, как только голова коснулась подушки, а Лулу удобно устроилась на своем обычном месте.

Не знаю, что меня разбудило — дым или тыкающийся в меня нос Лулу. Я только помню, как через какое-то время я открыл глаза и увидел, что комната в огне. Из стола вытащили все ящики и вытрясли все их содержимое; расшифровки, заметки и пленки горели. Огонь добрался до штор и до покрывала. Повсюду трещало пламя. Лулу прижалась ко мне, дрожа.

Я быстро схватил ее под мышку и набросил одеяло на горящие на полу бумаги. Одеяло начало тлеть, но я пробежал по нему к двери через дым и огонь. По лицу у меня текли слезы, кожу жгло пламя. Я выбежал и упал на газон в одних трусах. Дышал я тяжело, но опалило меня только слегка. Ко мне бежал один из полицейских с поста у ворот и кое-кто из гостей тоже.

— Вы в порядке? — спросил полицейский.

Я кивнул, жадно вдыхая воздух и кашляя.

— Там есть кто-то еще?

Я покачал головой.

Он все равно забежал внутрь, посмотреть, не получится ли потушить огонь. Но было уже поздно. Оставалось только смотреть на пожар. Все гости уже высыпали на газон и смотрели.

И Гейб Найт тоже. Только смотрел он не на пожар, а на меня.

Приехали пожарные машины — как раз вовремя, чтобы не дать огню перекинуться на деревья и дом, но с гостевым домиком было покончено, как и с моей одеждой. Пожарные дали Лулу подышать кислородом и мне тоже. Кашлять, как и смеяться, с треснутым ребром довольно неприятно. Ванда, убедившись, что я жив, сбегала в дом и принесла мне фланелевый халат Вика. От него пахло согревающей мазью «Бенгей», но он был теплый.

Пожарные еще заливали обугленные остатки домика, когда за спиной у меня кто-то произнес:

— Опять курили в постели?

Это был Лэмп, одетый в ветровку.

— А ваша мама знает, что вы ночью гуляете? — спросил я.

— Она мне разрешила. Что случилось?

— Кто-то устроил костер из моих бумаг.

— Есть соображения, кто именно?

Я покачал головой.

— У нас теперь каждый считает себя литературным критиком. — Я глянул на него. — Похоже, ваша теория верна.

— И кто-то явно очень хочет вас напугать, — спокойно согласился он. — У вас была закрыта дверь?

— Да. А толку-то.

— Ладно, утром мы изучим то, что осталось после пожара. Может, что-нибудь найдем. Значит ли это, что книжке конец?

— Нет. Я скопировал пленки, когда был в Нью-Йорке, и отправил их издателю. Очевидно, поджог мог устроить любой из тех, кто здесь находился.

— Или нет.

— Или нет?

— Еще его мог устроить человек, который знает здешнюю систему безопасности и знает, как незаметно пробраться на территорию и как выбраться.

— Кто бы это мог быть?

— Вик Эрли. Он на обратном пути с похорон сбежал. Сейчас он на свободе и, боюсь, является основным подозреваемым. Идите спать. Я приеду утром.

Лэмп направился к своей машине. Рядом со мной возникла Ванда.

— Похоже, — сказала она, — придется искать тебе кровать.

Меньше всего на свете я хотел спать в комнате Санни.

Там слишком много было его самого. Пожелтевшее фото над камином — Санни и его брат Мел стоят, обнимая друг друга за плечи, перед озером Пайн Три. Огромная гардеробная с пятью сотнями пар новой обуви на сделанных под заказ полках. Ванная, где возле раковины все еще были расставлены его одеколоны и тоники.

Я предпочел бы другую комнату — какую угодно. Но Ванда настояла на этой. Она сказала, что не сможет уснуть, если не будет знать, что- я рядом, прямо через коридор от нее. Пришлось уступить. Я слишком устал, чтобы спорить.

Я открыл дверь на маленькую террасу и впустил в комнату свежий воздух. Ветерок принес с собой запах пожара. На воротах и у передней двери стояли полицейские. Хармон отвез Конни домой. Сотрудники кейтеринга прибрались и уехали. Было очень тихо. В темноте я осторожно залез в большую кровать Санни и улегся на спину, а Лулу устроилась рядом. Я продолжал думать.

Это не мог быть Вик. Ну да, на данный момент обстоятельства не в его пользу, но он не мог хотеть смерти Санни. Или моей. Это все Гейб. Именно Гейб велел мне бросить это дело. Гейб мне угрожал. Но почему? Боялся за свою посольскую должность? Это вряд ли. Ну да, переспал с женой партнера, и что? Тридцать лет прошло. Древняя история, как сказала Ванда. Кому сейчас какое дело?

Где-то в глубине сознания у меня что-то засвербело. Что-то, что однажды упомянул Санни. Странный факт, который никуда не укладывался. Что это было? Почему я об этом вспомнил?

Я второй раз за эту ночь крепко уснул — и второй раз меня разбудили.

На этот раз меня разбудило шуршание простыней и ощущение, что со мной в постели гладкое теплое тело, стройное, гибкое тело надо мной, верхом на мне…

— Что…

— Тс-с-с.

Это была ее знаменитая сцена из фильма «Рай». Она опять жила в своем фильме. Опять играла роль.

Я чувствовал ее теплое дыхание на своем лице, ее руки на своей груди. И еще кое-что я почувствовал.

Я вошел в роль.

Какая разница, если она чокнутая. Какая разница, если все это не вполне реально. Меня это уж точно не беспокоило. Если такое у нее кино, я хотел в нем играть, пусть даже с треснутым ребром. Очень хотел.

Только к рассвету силы у нас закончились, и мы наконец утихли. С террасы пришла Лулу и неодобрительно фыркнула. Ревновала. Я похлопал по кровати, она вскочила на нее и улеглась между нами, тычась мне в руку и требуя внимания.

— Я была неправа, — прошептала Ванда.

— Насчет чего?

— Я все-таки хотела бы быть той женщиной в первую ночь.

ГЛАВА 12

(Запись № 1 беседы с детективом-лейтенантом Эмилем Лэмпом из департамента полиции Лос-Анджелеса. Записано у бассейна поместья Санни Дэя, 7 марта)

Хог: Вы точно не против, что я это записываю? Мне так легче будет потом вспомнить подробности.

Лэмп: (Неразборчиво.)

Хог: Сядьте, пожалуйста, поближе — я не уверен, что микрофон достаточно чувствительный.

Лэмп: Я сказал, что у меня такое ощущение, будто это меня допрашивают. А старый диктофон сгорел, да?

Хог: Да. И одежду новую пришлось сегодня покупать. Ванда меня отвезла к Лью Риттеру — меня, мою полицейскую охрану и человек пятьдесят репортеров. Я чувствовал себя как член семейства Кеннеди. Они за мной до отдела белья тащились. Один даже спросил, какие трусы я ношу.

Лэмп: И какие же?

Хог: Если вам так интересно, купите газету. Они… их послушать, Вика уже ждет электрический стул. Есть на его счет какие-то новости?

Лэмп: Никаких. Он просто исчез. И на пользу это ему не идет.

Хог: Хотите апельсинового сока? Свежевыжатый, никакой химии.

Лэмп: Спасибо. А где мисс Дэй?

Хог: На курсах по торговле недвижимостью.

Скоро уже приедет.

Лэмп: Меня удивило, что она так быстро взялась опять за учебу.

Хог: Сказала, что хочет вернуться к нормальной жизни. Или к тому, что в этих краях сходит за нормальную жизнь.

Лэмп: А вы? Снова за работу?

Хог: Издательство послало мне экспресс-почтой копию всех сгоревших материалов. Пишущую машинку придется взять напрокат. Завтра возьмусь за работу. Ваши люди что-нибудь нашли?

Лэмп: Только золу. Вы, похоже, крепко спите.

Хог: Очень.

Лэмп: Я расспросил сотрудников на парковке, где мистер Дэй нашел манекен. Дежурный, конечно, его помнит, но ничего необычного в тот день не заметил — никто не задавал вопросы о его машине, никто не клал в нее куклу Санни Дэя в полный рост, ничего такого.

Хог: М-да, это было бы слишком просто.

Лэмп: Спросить не мешает. Он вам, случайно, не говорил, где именно в каньоне Топанга сжег этот манекен? Там могло что-то остаться.

Хог: Нет, просто сказал, что на пожарной дороге.

Лэмп: Их там миллион. Мы можем год проискать и ничего не найти.

Хог: Если там вообще что-то есть.

Лэмп: В смысле?

Хог: Его бывший партнер сказал мне, что Санни вполне мог наплести с три короба, чтобы привлечь к себе внимание. А еще — что он страдал паранойей.

Лэмп: Думаете, он правда мог выдумать нечто настолько абсурдное?

Хог: Легко и непринужденно.

Лэмп: И вы считаете, что он наврал?

Хог: Нет, не считаю. Он был всерьез напуган. Но вам, по-моему, следует знать, что все это теоретически может быть враньем.

Лэмп: А когда вы разговаривали с мистером Найтом?

Хог: В тот день — в день рождения Санни. А потом еще вчера вечером. Ему чрезвычайно интересно, что получится с книжкой — вся эта история с «Чейсенс» и тому подобное.

Лэмп: Наверное, мне не полагается вам это рассказывать, но департаменту полиции чрезвычайно не хочется, чтобы Найта впутывали в это расследование.

Хог: Политическое давление?

Лэмп: И к этому агенту, Райту, это тоже относится.

Хог: Если будете хорошо себя вести, я вам как-нибудь за пивом расскажу кое-что интересное про Райта. Вы ведь пьете пиво, так?

Лэмп: Случается.

Хог: Сложно поверить, что вам его продают. И насколько все эти политические интриги влияют на вас и ваше расследование?

Лэмп: (Смеется.) Если будете хорошо себя вести, я вам как-нибудь за пивом расскажу об этом кое-что интересное.

Хог: Не очень-то прямой ответ.

Лэмп: Да и вопрос не то чтобы очень прямой.

Хог: (Пауза.) О, вот и Ванда.

Дэй: Привет. Здравствуйте, лейтенант.

Лэмп: Мисс Дэй.

Дэй: Нет-нет, не вставайте.

Хог: Что в коробке?

Дэй: Подарок.

Хог: Мне?

Дэй: Открой.

Хог: Может, попозже?

Дэй: Прямо сейчас.

Хог: Ладно. (Пауза.) Ого, новые унты. Теперь я и правда могу вернуться к работе. Спасибо, очень уместный подарок. Погоди, а это еще что под унтами? (Пауза.)…рубашка. Боже мой, замшевая рубашка.

Дэй: Я увидела ее в витрине «Банана Репаблик» на бульваре Литл Санта Моника. Она как раз подойдет к тем брюкам хаки, тебе не кажется?

Хог: Ванда, зря ты это.

Дэй: Прошлой ночью ты по-другому говорил.

Хог: Ладно, спасибо.

Дэй: Я хочу, чтобы ты меня как следует поблагодарил.

Хог: Потом.

Дэй: Обещаешь?

Хог: Да.

Дэй: Я запомню. Ладно, я вас оставлю. До свидания, лейтенант.

Лэмп: Да. До свидания.

Хог: (Пауза.) Вы, похоже, не одобряете.

Лэмп: Это не мое дело, Хоги.

Хог: Тогда почему у вас такой вид?

Лэмп: Не знаю, о чем вы.

Хог: Ну же, скажите это вслух.

Лэмп: Черт, я не уверен, что понимаю вас.

Хог: Да чего тут понимать? Иногда обстоятельства сводят людей вместе.

Лэмп: Вы говорили…

Хог: Я говорил правду. На тот момент.

Лэмп: Понятно.

Хог: И какой вариант вы обдумываете? Вика?

Лэмп: Да. Вы все еще считаете, что это не он?

Хог: Санни мог убить кто угодно из тех, кто вчера вечером был здесь. Кто угодно, кому важно не допустить публикации секрета Найта и Дэя.

Лэмп: Может быть. Но я вам признаюсь, что остыл к этой теории. В моей работе нужно опираться на то, что видишь. Я вижу человека со склонностью к насилию. Я вижу человека, который был здесь во время убийства и знал, где спрятано орудие убийства.

Хог: Это ничего не значит. Я тоже знал, где оно спрятано. И еще несколько человек.

Лэмп: Может быть. Но никто из них не сбегал от полиции. Никто из них не находился в бегах, когда тут устроили пожар. Бегство Эрли свидетельствует о его вине. Оно дает мне что-то конкретное, на чем можно сосредоточиться. Теперь моя задача — выстроить дело против него. Вы с ними общались, Хоги. Можете назвать хоть одну причину, по которой Эрли хотел бы смерти своего босса?

Хог: Не могу себе такого представить. Он думал только о том, как защитить Санни, а не о том, как ему навредить. И потом, он из тех людей, которые теряют контроль над собой. Вы же видели, как он на меня набросился. Если б он убил Санни, то не ходил бы в кабинет за пистолетом. Он бы просто оторвал ему голову. Как со мной, как с тем пройдохой в Вегасе. Кстати, вам бы стоило проверить того парня. В конце концов, его серьезно избили, кто знает…

Лэмп: Я проверил. Две недели не выезжал из Вегаса — он местный и работает только там. Но мысль хорошая. Я у вас кое-что хотел уточнить, Хоги. Похоже, в 1972 году Эрли был замешан в избиении какого-то типа в клубе «Дейзи». Тип чуть не умер. С Эрли позже сняли обвинения. Вы об этом что-то знаете? Это раньше упоминалось?

Хог: А вы крутой.

Лэмп: Это обычная полицейская работа. Ну так что?

Хог: Санни хотел рассказать об этом в книге. В свое время в прессе его по этому поводу изрядно поливали. А Вик… ну, можно сказать, что он расстроился от мысли, что эта история снова всплывет. Мы с Санни это обсуждали. Он сказал, что поговорит с Виком, что Вик поймет.

Лэмп: Понятно.

Хог: Нет, погодите, я понимаю, что это выглядит…

Лэмп: Как мотив.

Хог: Это не может быть Вик.

Лэмп: Почему?

Хог: Во-первых, он был со мной в тот день, когда Санни нашел манекен.

Лэмп: Вы уверены?

Хог: Мы были на университетском стадионе, а потом вместе вернулись в поместье.

Лэмп: Вы где именно были?

Хог: Работал в гостевом домике.

Лэмп: А он?

Хог: В большом доме.

Лэмп: И что он там делал?

Хог: Откуда мне знать?

Лэмп: Что, если он уходил?

Хог: Он бы мне сказал.

Лэмп: А если он не хотел, чтобы вы знали?

Хог: (Пауза.) Нет, бросьте. Не так все было.

Лэмп: Он вполне мог на полчаса уехать, и ни вы, ни домработница ничего бы не заметили. Это ведь возможно, так?

Хог: Вик Эрли этого не делал.

Лэмп: Почему вы так в этом уверены?

Хог: У меня есть причины в это верить.

Лэмп: Какие причины?

Хог: Считайте это интуитивной догадкой.

Лэмп: Понятно. А со мной вы этой догадкой поделитесь?

Хог: Нет, я пока не готов.

Лэмп: Я так и думал. Ладно, это нормально, бывает. Но войдите в мое положение. Я не буду сидеть и ждать, пока вы со мной поделитесь. Я не могу так поступить просто потому, что у вас какая-то интуитивная догадка. Мне надо опираться на факты, а вы рассуждаете. Рассуждения куда угодно могут завести.

Хог: Это куда, например?

Лэмп: Например… к вам.

Хог: Ко мне?

Лэмп: К вам. Вы тут внезапно отлично обжились. Сошлись С;мисс Дэй объятия, поцелуи, дорогие рубашки, просто красота. Я вас, знаете ли, проверял. У вас в последнее время дела шли не очень. Проблемы с деньгами, с выпивкой, развод со знаменитой женой…

Хог: Погодите, вы что, хотите сказать, что это я Санни убил?

Лэмп: Нет-нет, я просто рассуждаю, помните? Признайте, ваша книга сейчас просто обречена на успех. К вам уже вернулась известность. Плюс мисс Дэй — полагаю, дом достанется ей. Сколько он стоит — миллионов пять или больше?

Хог: Я бы сказал десять или двенадцать. Но я же был в самолете, когда Санни убили, помните?

Лэмп: Может, у вас есть сообщник. Может, вы давно это все запланировали. Может, вы подставили Эрли. Хм-м, интересная мысль.

Хог: И полная хрень.

Лэмп: Вот и я о том.

Хог: О чем?

Лэмп: О том, что бывает, когда начинаешь рассуждать. Вы меняете картину, перекрашиваете, заставляете ее выглядеть так, как вам хочется. Вот почему я придерживаюсь фактов.

Хог: А вы коварнее, чем кажетесь, Лэмп.

Лэмп: Просто хотел пояснить свою мысль.

Хог: В следующий раз выберите другой способ.

Лэмп: Не хотел вас огорчать.

Хог: Скажите мне вот что, лейтенант. Подпадает ли моя роль в этой ситуации под какую-нибудь статью закона?

Лэмп: Я вас не понимаю.

Хог: Я просто смотрю на вещи реалистично, как вы советуете. И с какой стороны ни взгляни, в том, что случилось, есть доля моей ответственности. Даже если считать, что это Вик. Я мог возразить, мог сразу сказать, мол, про клуб «Дейзи» писать не будем.

Лэмп: Слушайте, ну нельзя же винить себя за то, что сделал кто-то другой. Хоги, что бы ни случилось на самом деле, это произошло рядом с вами, а не из-за вас. Вы не виноваты, если Вик Эрли застрелил Санни Дэя. Или если это сделал кто-нибудь другой. Пожалейте себя. Кстати, вы не представляете, куда мог направиться Эрли?

Хог: Нет. Он не упоминал ни родственников, ни друзей. Попробуйте обратиться на кафедру спорта в университете Калифорнии в Лос-Анджелесе. У него там, похоже, были знакомые.

Лэмп: Ладно. Это хоть какая-то зацепка. Спасибо, что уделили мне время, Хоги. Советую вам расслабиться, закончить книгу и позаботиться о мисс Дэй. А мою работу оставьте мне, ладно?

Хог: Значит, на этом конец вашей теории про «Чейсенс»?

Лэмп: Значит, конец. Это рассуждения, а Эрли — конкретика. Так что пока факты не покажут обратного, буду заниматься Эрли.

(конец записи)

ГЛАВА 13

Факты показали обратное через несколько дней. Точнее, через три дня.

Эти три дня я следовал совету Лэмпа. Из Нью-Йорка прислали записи и расшифровки, из пункта проката на бульваре Сепульведа — новую электрическую пишущую машинку. Я устроился за массивным письменным столом в кабинете Санни, где со стен на меня смотрели его фотографии и награды. Я добрался до послевоенного пика популярности Найта и Дэя, и дела у меня шли тяжело.

Рядом больше не было Санни, который заглядывал бы мне через плечо и ворчал: «Да-да, вот так я себя и чувствовал, приятель» или «Нет, это на меня не похоже». У меня была стопка кассет, кое-какие заметки, кое-какие впечатления, оставалось только вылепить из всего этого человека. Я остался один.

Теперь это куда больше напоминало роман.

Еще мне трудно было сосредоточиться. Каждый раз, когда я начинал искать в расшифровках конкретную историю или фразу, оказывалось, что я тщетно ищу нечто сказанное Санни, ту фразу, которая меня продолжала беспокоить. Я все время о ней думал. И еще о том, куда теперь движется книга, и о предстоящем разговоре с Конни на эту тему.

Я подолгу смотрел из окна кабинета на эвкалипт. Много плавал. И гарпунил.

А еще была Ванда. Теперь я много времени проводил внутри ее личного фильма. Играла закадровая музыка. Декорации были роскошные. Много динамики. Очень мало диалогов. Никаких вопросов. Никакого прошлого. Никакого альтернативного настоящего. Лишь то, что сейчас.

Реальность промелькнула только один-единственный раз. Она зашла однажды утром в кабинет, села мне на колени и запустила руку под подаренную ею рубашку.

— А что будет, когда ты закончишь книгу? Ты уедешь в Нью-Йорк и меня оставишь?

Я расстегнул кнопки ее джинсовой рубашки.

— С трудом представляю, как выйду хотя бы из этой комнаты.

Мы никуда и не вышли. Как я и сказал, реальность промелькнула лишь на мгновение.

Иногда мы лениво болтали о том, что неплохо бы съездить в «Спаго» или в кино, но так ни разу и не выехали из поместья. В погребе было еще два ящика «Дом Периньон», а когда хотелось есть, Мария нам что-нибудь готовила. Мне подумалось, что я давно уже так роскошно не жил.

Омрачало картину лишь то, что Санни заплатил за мое возрождение своей жизнью.

Я гарпунил на газоне и пытался вспомнить его голос, когда позвонил Лэмп. Теперь я попадал в полотенце девять раз из десяти. Глазомер ко мне вернулся. А голос Санни — нет.

На звонок ответила Мария. Я снял трубку в кабинете.

— Можете снова начинать рассуждать, — заявил Лэмп, даже не поздоровавшись.

— А что случилось с вашими фактами?

— Знаете, где Вик Эрли? Знаете, где он провел последние четыре дня? В госпитале для ветеранов на бульваре Сотелл. После побега он прямиком туда направился. Добровольная госпитализация. Они зафиксировали время. Во время пожара Вик был в госпитале. Он там все это время и находился, мы просто не сразу его нашли.

— И что он там делает?

— Вот это странно. А может, и не странно. Он сказал, что понял, что рано или поздно туда загремит, что выбора особого нет, вот и решил сделать этот выбор сам. Он сбежал потому, что хотел прийти туда сам, своими ногами. Он гордый парень. Если честно, он мне даже нравится.

— И мне тоже.

— Вы, наверное, сейчас чувствуете себя очень умным.

— Да не особенно.

— Я не собираюсь заявлять, что вы были правы, а я ошибался. Факты выглядели определенным образом, и я опирался на них. Теперь они выглядят по-другому. Эрли мы все равно не исключаем, выстрелить он мог. Но надо искать в других направлениях.

— Возвращаемся к вашей теории?

— И к рассуждениям.

— О чем-то конкретном?

— Да. О том, кто мог разозлиться на Санни Дэя за желание раскрыть секреты. Всерьез разозлиться.

ГЛАВА 14

(Запись № 2 беседы с Хармоном Райтом. Записано в его кабинете в «Агентстве Хармона Райта» 14 марта)

Хог: Спасибо, что согласились еще раз со мной встретиться.

Райт: Как же иначе. Думаю, мы все должны сделать все возможное, чтобы история Арти увидела свет. Ведь он начал возвращение, поэтому его смерть особенно трагична.

Хог: Вы много лет его знали.

Райт: Я знал его дольше всех остальных, дольше Конни и Гейба. Господи, он столько лет был очень важной частью моей жизни. Телефонные звонки. Истерики. Кризисы. Сложно привыкнуть к тому, что его больше нет.

Хог: Я хотел бы разобраться кое с какими мелочами.

Райт: Давайте, что там у вас?

Хог: Во время нашей последней беседы мы с Санни обсуждали события, которые привели к распаду дуэта Найта и Дэя. По словам Санни, отношения между ними окончательно испортились из-за «Парня в сером фланелевом костюме».

Райт: Ту последнюю ссору спровоцировал Арти.

Хог: Правда?

Райт: Конечно. Он написал сценарий, в котором для Гейба не было роли, а потом сказал студии, мол, вот в этом я хочу сниматься. Они сказали, отлично, только вставь туда роль для Гейба. Он отказался — уйду, если будете заставлять. Я ему сказал, мол, Артур, у тебя эксклюзивный контракт на три фильма. Если ты не снимаешься у «Уорнерс», ты нигде не снимаешься. Но он не желал слушать. Уперся, и все.

Хог: Мне он говорил, что это Гейб уперся, что Гейб потребовал мюзикл.

Райт: Это просто чтобы не уронить своего достоинства. Гейб до этого не интересовался мюзиклами. Впервые он об этом заговорил, когда услышал, что Арти хочет снять фильм без него. Я уговорил Гейба хотя бы прочесть сценарий «Серого фланелевого костюма». Он прочел и сказал, что это глупый фильм — и он действительно был глупый, — но только потому, что Арти ясно дал понять, что не желает его участия.

Хог: И как, Санни согласился все-таки написать для него роль?

Райт: Нет, ни в какую.

Хог: Ясно. Это немного отличается от истории, которую услышал я.

Райт: У Санни Дэя были свои недостатки. Вы, думаю, это уже успели осознать.

Хог: И что в итоге?

Райт: Студия, конечно, встала на сторону Арти. Это он был незаменим. Гейбу они дали двое суток на то, чтобы все обдумать. Я попытался заставить их поговорить. Они сопротивлялись. Я сказал им — вы через многое вместе прошли, можете хотя бы пообедать вместе. Они встретились у Дейва Чейсена, и еще до основного блюда с их партнерством было покончено.

Хог: То есть вы хотите сказать, что подрались они из-за фильма?

Райт: Как я вам уже говорил, подрались они потому, что вконец друг друга достали.

Хог: Конни за день до того устроила для Санни большую вечеринку в честь его дня рождения. И Гейб там тоже был.

Райт: Прекрасная была вечеринка, я ее хорошо помню. В тот раз Гейб убедил меня, что он хороший актер. Он произнес прекрасную поздравительную речь в честь Арти. Даже со слезой. Было очень трогательно. От всей души. Как и на похоронах — помните, как он не выдержал и расплакался? Думаете, его задела смерть Арти? Ну уж нет, он его терпеть не мог.

Хог: Гейб сказал мне, что он его любил.

Райт: Никого он не любил за всю свою жизнь. Только себя. Неудивительно, что он пошел в политику. Вот увидите, далеко пойдет. Министерский пост. Потом участие в президентских выборах.

Хог: Президент Найт?

Райт: А что, вам это кажется бредом?

Хог: Да нет, вовсе нет. А вы не знаете о каких-то личных конфликтах между Гейбом и Санни? О чем-то более глубоком, чем профессиональные разногласия?

Райт: Например?

Хог: Например, о романе между Гейбом и Конни.

Райт: Я такие вещи не обсуждаю.

Хог: Какие — такие?

Райт: Похабщину. Сплетни. Я юрист и бизнесмен. То, чем люди занимаются в постели, меня не касается. И читателей книги Арти тоже.

Хог: Понимаю.

Райт: А не надо ничего понимать. Конни Морган одна из самых замечательных и милых женщин, которых я знаю. А еще она моя клиентка. Если вы хоть пальцем пошевелите, чтобы причинить вред ей или ее репутации, вам придется иметь дело со мной, и вам это не понравится.

Хог: Я не стал бы делать ничего, что повредило бы семье. Ванда, похоже, считает…

Райт: И Ванду не надо в это впутывать. У бедной девочки и без того полно проблем.

Хог: Санни вам что-нибудь говорил о том, что получал письма с угрозами?

Райт: Когда?

Хог: Несколько недель назад.

Райт: Нет.

Хог: А вы не представляете, почему кто-то мог послать ему такое письмо?

Райт: Нет. Не имею ни малейшего представления.

Хог: Вы в курсе, что мы с ним незадолго до его смерти вроде как зашли в тупик?

Райт: Я знаю то, что он мне рассказал.

Хог: Что именно?

Райт: Что вы перестали ему доверять. Что вы с ним поругались, и что вы сильно на него рассердились и улетели в Нью-Йорк. Что ему вас не хватает и что хочет вам позвонить.

Хог: Когда он все это вам рассказал?

Райт: В ту ночь. В последнюю ночь его жизни.

Хог: По телефону.

Райт: Нет. Я был там.

Хог: Вы были у Санни в ночь убийства?

Райт: Да. Я допоздна засиживаюсь в офисе и частенько заезжаю к нему по вечерам по пути домой. Проверяю, как у него дела.

Хог: Неужели? Что-то не помню, чтобы вы заезжали хоть раз за все то время, которое я здесь провел.

Райт: Это потому, что я не хотел вам двоим мешать. Я знаю, как важен контакт между творческими людьми.

Хог: Понятно.

Райт: У Арти в ту ночь на душе было не очень. Он сильно расстроился по поводу того, что произошло между вами.

Хог: А больше у вас никаких причин не было заехать?

Райт: Не понимаю, о чем вы.

Хог: Когда я упомянул, что мы собирались в книге рассказать о начале вашей карьеры и работе с Багси Сигелом, вас это, похоже, обеспокоило. А с Санни вы это той ночью не обсуждали?

Райт: (Пауза.) Об этом тоже зашла речь.

Хог: Вы попросили его не упоминать об этом в книге?

Райт: Скажем так, я ему объяснил, что он мне усложнит жизнь, упоминая Бенни и прошлые делишки. Особенно ту историю с пропавшими деньгами…

Хог: Так это правда?

Райт: Неважно, правда это или нет.

Хог: А что важно?

Райт: Мое здоровье и благополучие. Не все те люди из прошлого умерли. Как минимум парочка из них до сих пор чертовски влиятельны. И они никогда и ничего не прощают.

Хог: То есть даже столько лет спустя вы боитесь, что вас найдут в собственном бассейне лицом вниз?

Райт: Не ерничайте. Вы не знаете этих людей.

Хог: И что Санни ответил, когда вы ему это сказали?

Райт: Он сказал, ему обязательно нужно, чтобы книга была честной. Понятное стремление, но я ему ответил, что необязательно в эту чертову психотерапию втягивать меня. На мой взгляд, это эгоизм и отсутствие уважения, так я ему и заявил.

Хог: А он что?

Райт: Он сказал: «Для меня это важно. А если для меня это важно…»

Хог: «…то это важно»? А вы что ответили?

Райт: Я всегда разговаривал с Арти прямо. Сказал ему, что тогда у меня не остается выбора и придется письменно предупредить юристов его издательства, что я подам на них иск, если в книге будет хоть слово о моем прошлом и о моих прежних деловых связях.

Хог: А он как на это отреагировал?

Райт: Он выпил. А потом… потом еще выпил. Стал агрессивным. Потом заплакал. Все как обычно. Я попытался уложить его спать, но он заорал, чтобы я проваливал. Так что я поехал домой.

Хог: Во сколько это было?

Райт: Где-то чуть раньше часа ночи.

Хог: Как раз перед тем, как он мне позвонил.

Райт: На этот счет ничего не могу сказать.

Хог: А кто еще был в доме?

Райт: Вик. Он как раз при мне пошел спать. Хог: А Ванда?

Райт: Ее не было.

Хог: Полиция знает, что вы там были в ту ночь?

Райт: Я похож на идиота? Если я им скажу, что я там был, завтра же это появится во всех газетах. Я столько сил вложил в создание репутации, не хватало еще, чтобы меня связали с убийством Арти.

Хог: Но что такого криминального в том, чтобы заехать вечером к старому другу выпить рюмочку?

Райт: Я десятки раз видел, как слухи создают и рушат карьеры. Этому Лэмпу я ничего не сказал. Не его дело. Когда я уезжал, Арти был жив. Вам я говорю, потому что мы на одной стороне — на стороне Арти. Ну да, я знаю, что вы сейчас думаете: из криминальной среды, сидел в тюрьме, дружил с Бенни Сигелом, такой тип вполне может нажать на курок. Так вот, это неправда. Я руковожу крупнейшим актерским агентством в мире. Я уважаемый и авторитетный бизнесмен. Я на курки не нажимаю. Вот это правда.

Хог: Спасибо, что честны со мной.

Райт: Я никогда не лгу клиентам. В этом секрет моего успеха. Так что послушайте, Хог, раз Санни больше нет, а вы продолжаете работу над книгой, надеюсь, что вы сможете взглянуть на вещи с моей точки зрения.

Хог: И в чем же она состоит?

Райт: В том, что нет никакой необходимости тащить в эту книгу мое прошлое. Кому нужны судебные иски, а? Вы ведь талантливая творческая личность. Хорошо выглядите. Производите хорошее впечатление.

Хог: Я вообще потрясающий парень.

Райт: Из вас вышел бы потрясающий продюсер.

Хог: Я писатель.

Райт: Работа продюсера — это как писательство, только без пишущей машинки. Вам понравится. И я думаю, вы сможете многого достигнуть в этой сфере. Я бы не прочь заняться вашей карьерой. Лично с вами работать.

Хог: Это большая честь.

Райт: А почему бы и нет? У меня все схвачено на обоих побережьях. И я могу дать вам доступ к новым возможностям. Ради Арти. Мне достаточно снять трубку. Или не снимать…

Хог: Или не снимать?

Райт: Арти не рассказывал, что обо мне говорили в нашем родном районе?

Хог: Нет, не рассказывал.

Райт: Тогда я вам сам скажу и советую запомнить, если вы хотите еще хоть доллар заработать в этом или любом другом городе: «Не переходи дорогу Хешу». Подумайте об этом.

(конец записи)

ГЛАВА 15

— Знаешь, мне, похоже, было бы выгоднее не заканчивать эту книгу.

— Как это? — спросила она, лениво поглаживая мою ногу большим пальцем своей.

И Хармон, и Гейб очень ясно дали понять, что они меня финансово поддержат — если я не буду в это лезть.

— Но ты не станешь ее бросать. Ты ее закончишь, и закончишь так, как нужно.

— Ты же раньше сильно возражала против этой книги. Почему теперь передумала?

— Потому что знаю, что она для тебя значит. Я знаю тебя.

Я улыбнулся.

— Отчасти.

Было уже после полуночи, и мы лежали на кровати Санни — там все началось, и туда мы всегда возвращались. Освещением нам служил огонь, который я разжег в камине. Рядом с Лулу, которая не отрывала взгляда от контейнера белужьей икры на кровати, стояла в ведерке бутылка «Дом Периньон». Икра вроде бы странное лакомство для собаки, но не для такой, которая обожает макрель. Я протянул ей немного икры на тосте, и она чуть палец мне не откусила. Потом я снова налил нам шампанского, Ванда взяла свой бокал и сказала: «Сколь». Зря она это сказала.

Эти слова относились к другому полуночному пикнику в другой кровати. Кровать эта была в Лондоне, в гостинице «Блейкс», где мы с Мерили останавливались во время медового месяца. Вместе. Идеально. Навсегда. Я вылез из кровати и вышел на террасу, но волна меланхолии настигла меня даже там и затопила с головой. Той ночью в Лондоне все происходящее казалось таким правильным. И было правильным. И оставалось таким до сих пор.

— Что случилось? — спросила Ванда из комнаты.

— Ничего.

— Скажи мне.

Я вернулся в комнату и подкинул в огонь полено. Оно было сосновое и очень сухое. Оно тут же разгорелось.

— Это все моя память.

— А что с памятью?

— Она у меня чертовски хорошая.

Ванда потянулась за сигаретой и закурила.

— Кажется, я знаю, что тебя беспокоит. Ты думаешь о том, как тебе жаль. Жаль, что ты со мной связался.

— Нет. Ни в коем случае.

— Тогда почему ты от меня отстраняешься? В чем дело?

— В Мерили. — Я допил свой бокал. — Дело все еще в Мерили.

— Черт.

— С тобой я снова почувствовал себя живым. Я благодарен тебе за это. Очень благодарен. Но для меня наши с ней отношения еще не закончились. Все это еще продолжается, и с тобой я это понял.

— Я думала, она замужем за Заком…

— Замужем. Пока.

Она покачала головой.

— Неплохая попытка, Хоги. Но я тебе помогу. Я сама расскажу, как там дальше. Ты перепробовал шесть десятков способов сексуального удовлетворения и наконец стал задавать себе вопросы. Например, такие: «Смогу ли я привести ее в норму?», «Тот ли я человек, который сможет сделать ее счастливой?», «А не бросить ли мне, как бросили все остальные?» На самом деле ведь речь об этом, разве нет, Хоги? Понимаешь, я это все уже проходила. И не один раз.

— Ну ты молодец. Облила грязью нас обоих разом, легко и непринужденно.

— Да пошел ты.

— Знаешь, я к такому как-то не привык. Это первый раз.

— А я, знаешь ли, как-то не привыкла мужикам рассказывать про маму и Гейба. Это первый раз, — отозвалась она.

Я промолчал. Последнее слово осталось за ней.

Она загасила сигарету и зажгла новую.

— Я думала, у нас все хорошо, Хоги.

— Хорошо. Но так не может продолжаться.

— Ты возвращаешься в Нью-Йорк?

— Как только смогу.

— Когда я последний раз была в Нью-Йорке, — сказала она, — я видела, как на Шестой авеню столкнулись два такси. Таксисты начали спорить прямо посреди улицы, потом стали толкаться, а люди на тротуарах вместо того, чтобы попытаться их разнять, кричали: «Врежь ему! Врежь ему!» Я никогда бы не смогла жить в месте, где столько ненависти.

— Ты как-то сказала, что Лос-Анджелес не настоящий. А вот это настоящее. Ненависть — настоящая.

— Коннектикут был милый. Я была там счастлива.

— Да, точно. Ты там жила на ферме с Конни.

Ты знаешь, что он туда никогда не приезжал? Ни разу. Он эту ферму даже не видел.

— Я не знала. С ума сойти. А что еще… что он тебе говорил про меня?

— Ты правда хочешь знать?

— Угу.

— Что ты была ему очень дорога. И что когда ты начала уходить в себя, стала…

— Странной.

— …то он думал, что Бог его наказывает.

— Потрясающе. — Она вздохнула и откинулась на подушки.

Я вылил ей в бокал остатки шампанского и съел немного икры. Лулу так и не сводила с нее глаз.

— Здесь я на своем месте, — сказала Ванда. — В Лос-Анджелесе. Здесь мой дом.

— А-а.

Она вдруг выскочила из кровати и гневно уставилась на меня сверху вниз. Руки она уперла в бока, в обнаженном теле чувствовалось напряжение.

— И что это значит?

— Ничего.

— На ничего не похоже. Похоже на «Хорошо, Ванда. Как скажешь, Ванда. Ты же чокнутая, Ванда».

— Что-то ты нервная.

— Ну если учесть, что меня бросают…

— Никто тебя не бросает. Просто… Я больше не могу жить в твоем фильме.

— Тогда катись к чертям!

Она развернулась и вылетела из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Я бросился за ней. Лулу, натура сентиментальная, направилась прямо к икре.

Я догнал Ванду у лестницы и схватил за руку.

— Отпусти! — закричала она. — Отпусти! — Она вырвала у меня руку, сбежала по ступеням и выбежала голышом через переднюю дверь дома с криком: — Ублюдок!

Я и сам выругался. А потом побежал за ней.

Ванда стояла на газоне, крича: «Ублюдок? Ублюдок!» куда-то в направлении дома. Она явно была в истерике, а полицейским, которые охраняли усадьбу, досталось бесплатное шоу. Я попытался ее схватить, но она бросилась бежать. Бегала Ванда быстро. Я гонялся за ней вокруг пруда, через пруд, потом побежал за ней во фруктовый сад, потом выбежал из сада.

У беседки я наконец ее догнал и пошел на перехват, схватив ее за ноги. Мы вместе повалились на траву и так там и лежали, тяжело дыша, мокрые и замерзшие.

— У вас там все в порядке? — крикнул один из полицейских.

— Да, все нормально! — крикнул я в ответ, тяжело дыша. — Немного поспорили! — Ванда уже рыдала. Я обнял ее и держал, пока она не перестала.

— Теперь лучше? — спросил я.

— Извини. Не собиралась устраивать сцену. Не очень умно с моей стороны.

— Лучше я перееду в гостиницу.

— Нет, не надо. Пожалуйста, Хоги, останься. Я… я тебе другую постель постелю, ладно?

— Ладно. Спасибо.

Я встал на ноги и протянул ей руку. Она взяла ее. Я помог ей встать.

— Мы все еще друзья? — спросил я.

— Все еще друзья.

Я улыбнулся.

— Бывшие друзья?

Она улыбнулась в ответ, потом покачала головой.

— Нет, бывшие любовники.

ГЛАВА 16

(Запись № 2 беседы с Конни Морган. Записано в ее гримерной на студии Бербэнк 20 марта)

Морган: Рада снова вас видеть, Хоги.

Хог: И я тоже. Вы рады, что вернулись к работе?

Морган: Очень. Все так добры, так меня поддерживают.

Хог: Вы, похоже, вяжете что-то новое.

Морган: Да. Уже нет смысла… заканчивать предыдущий.

Хог: Извините, что я об этом заговорил.

Морган: Не извиняйтесь. Самое худшее, что можно сделать, когда горюешь, — обходить предмет своего горя. Надо не скрывать его, говорить о нем, давать чувствам волю. Иначе… извините, о чем вы хотели поговорить?

Хог: О деликатном вопросе, связанном с книгой Санни. С… прошлым. Ему сложно было об этом рассказывать, но я думаю, что он собирался все-таки это обсудить…

Морган: Продолжайте.

Хог: Мне очень не хочется бередить ваши раны, Конни. Вы должны это знать. Я… хочу затронуть одну тему. Если вы готовы поговорить о ней, прекрасно. Если нет, то оставим это. И возможно, вообще не упомянем в книге. Хорошо?

Морган: Вы, конечно, об их расставании. О ссоре.

Хог: Да. Вы уже упоминали, что в вашем с Санни браке были проблемы задолго до вашего развода. Вы упоминали, что у него было много романов. Но мы не говорили о том, были ли романы у вас.

Морган: К чему вы ведете?

Хог: К тому, что вы с Гейбом Найтом несколько лет были любовниками. Что Санни об этом узнал и именно это вызвало ссору. Что они разошлись из-за вас.

Морган: Вы об этом хотите написать в книге?

Хог: Меня попросили закончить книгу Санни и сделать это так, как собирался сделать он. Я хочу это сделать, но не за ваш счет. Так что…

Морган: Вы оставляете решение мне.

Хог: Да.

Морган: Я вам очень благодарна, Хоги, правда благодарна.Вы, я так понимаю, узнали об этом от Ванды?

Хог: Она считает, что нужно об этом рассказать. Больше никаких секретов.

Морган: Вполне заслуживающее уважения мнение. Я ее понимаю. Я и вас, наверное, понимаю. Артура убили, он не успел вам об этом рассказать, но он хотел рассказать, и это стало бы отличным завершением вашего непростого сотрудничества.

Хог: Да.

Морган: А с Гейбом вы об этом говорили?

Хог: Собираюсь. Но пока что, судя по намекам Гейба… он меня не поддерживает.

Морган: (Пауза.) Знаете, он был очень милый. На поверхности так себе тип, но в душе милый. С самого начала, со съемок «Первого парня университета» между нами что-то было. Обмен взглядами, ощущение присутствия друг друга. Но ухаживать за мной стал Артур. Я принадлежала Артуру. А Гейб был женат. Не то чтобы это много для него значило. Долгое время между нами ничего не было. А потом мы все вернулись из Нью-Йорка, Артур завел роман с Джейн и съехал из дома, а я стала надолго оставаться одна. Поверьте мне, Хоги, я… я и раньше хотела вам об этом рассказать. Я все думала о том, что не была с вами полностью честна. Меня это беспокоило.

Хог: Вам и без того было о чем беспокоиться.

Морган: Пожалуйста, постарайтесь меня понять. Меня так воспитывали, что мне все это было очень трудно. Трудно… завязать что-то с Гейбом. И говорить об этом сейчас, пусть даже прошло столько лет.

Хог: Я понимаю. И повторяю, что если вам не хочется…

Морган: Так паршиво я себя еще никогда не чувствовала. Мой муж нашел другую. Меня он больше не хотел. У меня сильно упала самооценка. Тем более что мне вдобавок перестали давать роли. В городе уже полно было девушек моложе и красивее. А я стала никому не нужной старой клячей. Я была очень уязвима. Гейб позвонил мне как-то вечером, предложил выпить и поговорить о наших проблемах с Артуром. Мы встретились в небольшом клубе в Долине и стали вываливать друг другу все свои проблемы. Понимаете, Артур и Гейба делал несчастным, не только меня. Гейб ощущал себя бесполезным, бесталанным, никому не нужным. Мы сидели там, оба несчастные, и оба искали силы порвать с ним — при этом мы оба его любили. Когда мы поговорили об этом, поделились чувствами, нам стало легче. И вскоре мы уже говорили о том, как переглядывались когда-то на съемочной площадке, и вдруг Гейб сказал, что любит меня. Мы… он повел меня в квартиру, которая у него была неподалеку, для любовниц, наверное. И занялся со мной любовью. Я не получала удовольствия. Я все думала — вот если бы это был Артур… Но я продолжала с ним встречаться. Прошло несколько месяцев, и я начала получать удовольствие. От его внимания. От его страсти. Он меня хотел, а мой муж — нет.

Хог: У меня ощущение, что тем вечером на дне рождения Санни что-то случилось. Вы можете рассказать мне, что именно?

Морган: Вышла некрасивая история. Если я чего и стыжусь, то прежде всего этого. Алкоголь лился рекой, и… Мы с Гейбом потеряли осторожность. Он… мы… я позволила ему затащить себя в уголок, и он убедил меня подняться наверх и быстро… быстро перепихнуться, иначе это никак не назовешь. Я пошла за ним, чувствуя себя неистово беспутной. Мы зашли в спальню, в нашу с Артуром спальню, и… господи, мы были пьяны и не в своем уме. Может, мы надеялись, что нас застанут. Мы лихорадочно начали расстегивать одежду, ломая молнии и срывая пуговицы, и он занялся со мной сексом прямо тут, на кровати, хотя внизу были сотни людей. Мой муж. Его жена. Дверь была закрыта. Мы ее заперли. А дверь в ванную — нет. Ванная с другой стороны выходила в одну из гостиных. И… я никогда этого не забуду. В какой-то момент я открыла глаза, посмотрела ему через плечо, а там была она. Ванда стояла в дверях ванной комнаты в своем белом платьице в оборках и смотрела на нас в упор. Я закричала. Она закричала. И тут же убежала. Пошла звать Артура. Не успели мы привести себя в порядок и выбраться оттуда, как Артур выломал дверь из коридора и застал нас в постели.

Хог: А другие гости?

Морган: Они ничего не слышали. Играл оркестр. Люди смеялись, было очень шумно. Артур схватил Гейба за горло. Я думала, он его убьет. В конце концов, я все еще была его женой, пусть даже он меня больше не хотел. А я… мне было так стыдно. Я его убедила, что насилием дела не решишь. Тогда он велел Гейбу убираться — из его дома, из его жизни. Гейб сказал, мол, подожди, нам надо об этом поговорить. Артур в конце концов согласился. Они договорились встретиться на публике, в «Чейсенс». Забавно, правда? Любовники часто выбирают для разрыва общественное место, чтобы не было неприятной сцены. А у Артура и Гейба таки вышла неприятная сцена. На этом их партнерство и закончилось.

Хог: Вы продолжили встречаться с Гейбом?

Морган: Нет. Мы с Артуром все обсудили всерьез. Понимаете, эта история сломала Ванду. Она погрузилась в глубокую депрессию, из которой никак не могла выйти. У нее и раньше были проблемы, но не до такой степени. А теперь ее положили в больницу на несколько недель. Когда ее наконец выписали… ну, мы решили, что ее здоровье важнее всего, так что Артур вернулся домой, я перестала встречаться с Гейбом, и следующие несколько лет мы изображали счастливую семью. Ей это отчасти помогло. Не очень сильно, но отчасти помогло. Мы с Артуром поддерживали видимость брака, пока он не встретил Трейси Сент-Клер и не потерял голову. Вот тогда мы расстались. Это правда, Хоги. Вот что случилось. Это отвратительно и ужасно, и мне очень стыдно.

Хог: Именно этот секрет столько лет и скрывали?

Морган: Да. Возможно, вас это удивит, но Артур был джентльменом. И Гейб тоже. Джентльмены такие вещи не обсуждают. Хеши знал, но он бы никогда не выдал секрет клиента. А больше никто не знал, ну, конечно, кроме Ванды. Ее это очень сильно задело. Она надолго заблокировала эту историю в памяти. Вернувшись из больницы, она вела себя так, будто ничего не произошло. Став постарше, она начала как-то справляться с прошлыми переживаниями, но потом начала экспериментировать с наркотиками, и ее снова пришлось положить в больницу.

Хог: Есть ли что-то до сих пор между вами и Гейбом? Старое притяжение?

Морган: Нет. Все кончено.

Хог: Санни вам говорил, что собирается все это со мной обсудить?

Морган: Да.

Хог: Когда?

Морган: Той ночью. Я там была. Мы с Хеши оба там были.

Хог: Он не сказал, что там и вы были.

Морган: Хеши мой агент. Он лишнего не скажет.

Хог: А Лэмп об этом знает?

Морган: Да. Про Хеши нет, а про меня знает. Артур мне позвонил и попросил приехать. Он сказал, что это очень важно. По голосу было слышно, что он расстроен. Когда я приехала, Хеши уже был там. Артур успел выпить, и настроение у него было паршивое. Вы знаете, каким он бывал в такие моменты. Он сказал, что собирается все вам рассказать, а потом принялся надо мной издеваться. Он сказал мне, что я такая старая, что если правда выйдет наружу, то это никак не повредит моей репутации, а наоборот, поможет — публика обнаружит, что когда-то давным-давно кто-то меня хотел. Только он гораздо грубее выражался. Артур сказал, что он давно ждал возможности отомстить Гейбу, и теперь у него появилась такая возможность. Он надеялся испортить Гейбу политическую карьеру. Ему конец — так он сказал. Я ему прямо сказала, что я против, что с его стороны ужасно даже думать о таком. И Хеши меня поддержал. Но Артур нас не стал слушать. Мы ушли. Мы стояли возле своих машин и обсуждали ситуацию. Мы оба были расстроены. Хеши и за меня, и за себя — вы же знаете, Артур собирался рассказать о его связях. На тот момент мы честно не представляли, что он будет делать. Наверное, вам он позвонил вскоре после нашего отъезда.

Хог: Не знаете, а Гейба там в ту ночь не было?

Морган: Я об этом не слышала. Может, конечно, Артур и ему позвонил, не знаю. Вик там был. Ванда еще не вернулась.

Хог: А с кем она была?

Морган: Это вы из личной заинтересованности спрашиваете?

Хог: Возможно. Мы с ней сблизились. Стали разговаривать. Она… она не в лучшей форме.

Морган: Я знаю. Ванда хрупкая. Я ее очень люблю.

Хог: Возможно, если раскрыть правду, это ей поможет. Она, кажется, всерьез уверена, что это правильно.

Морган: Возможно.

Хог: А вы что думаете?

Морган: Я думаю, что в истории жизни Артура важна его победа над личными демонами, а не это. Эта история… это была случайность, трагическая случайность. Но она касалась только личной жизни. Я хотела вам об этом рассказать, Хоги. Мне даже легче на душе стало теперь. Но я не собираюсь вам говорить, что с этим делать. Думаю, как вы решите, так и будет правильно. Если вы считаете, что это важно для книги, я пойму. Оставляю решение вам. Вам и вашему здравому смыслу.

Хог: Спасибо. (Пауза.) Наверное.

(конец записи)

ГЛАВА 17

Может быть, Гейб проследил за мной до студии в Бербэнке от дома Санни. Может, Конни сказала ему, что я приеду к ней. Так или иначе, когда я подошел к «Альфе» Ванды, стоявшей на парковке студии, он уже ждал меня, сидя на заднем сиденье своего лимузина.

Заметив меня, Гейб опустил окно.

— А вот сейчас, — сказал он, — самое время поболтать.

Я собрался было спросить, сесть ли мне к нему или ехать за ним в «альфе», но тут вдруг заметил, что его телохранитель, сидевший за рулем, наставил на меня пистолет.

Очевидно, они предпочитали меня подвезти.

Мы промчались через Толука-Лейк и въехали в Энсино. По сторонам широкого бульвара мелькали унылые однообразные магазины, изредка перемежающиеся фаст-фудами, заправками или мотелями. Мы молчали.

Гейб сидел рядом со мной на заднем сиденье, сложив руки на коленях. На нем была лиловая рубашка поло, брюки хаки, белые кожаные туфли и темные очки. Розовый свитер он накинул на спину, завязав рукава на шее. Отличный наряд, чтобы сыграть в гольф или чтобы убить первый важный новый голос литературы восьмидесятых.

Я смотрел через тонированное окно на пейзаж и думал о том, что жизнь все-таки смешная штука. Всего несколько недель назад я был бы не прочь умереть, главное, чтобы быстро и безболезненно. Но теперь, когда я снова ожил, умирать вовсе не хотелось.

Телохранитель наконец свернул с Вентура, и мы въехали в район многоквартирных домов, построенных в «славные пятидесятые». Как и многие другие дома в Лос-Анджелесе, постарели они некрасиво. Если изначально делать вещи некачественно, то этим обычно дело и кончается. У дома, к которому мы подъехали, на обшарпанном белом фасаде красовалось название «Каса Эсперанса» затейливым шрифтом, но буква К отвалилась. Крошечный плавательный бассейн в виде фасолины на переднем дворе потрескался, краска с него облезла. Пальма на краю газона, похоже, засохла.

Мы объехали дом с задней стороны, где находились навесы для автомобилей и кладовки, рассчитанные на дюжину квартир. Выйдя из машины, мы поднялись по наружной лестнице к одной из таких квартир. Слышно было, как работает несколько телевизоров. Их было слышно даже после того, как мы все втроем вошли в квартиру и телохранитель Гейба запер за нами дверь. Он так и остался у входа, скрестив руки на груди. Этот тип был крупнее Вика.

В квартире была дешевая тахта, обеденный уголок, торшеры и ворсистое ковровое покрытие золотистого цвета. Еще там была спальня.

— Я нахожу полезным держать отдельную маленькую квартирку, — сказал Гейб.

— Я знаю, — ответил я. — Мне Конни рассказала.

Он приподнял бровь.

— Если вы вдруг что-то замыслили, мой юный друг, то предупреждаю — поднимать шум смысла нет. Здание принадлежит мне, и квартиры я сдаю исключительно пожилым вдовам, которые плохо слышат — тем более когда смотрят сериалы.

— Ну так чего вы хотите? — я попытался сделать так, чтобы голос у меня не дрожал. Не вышло.

Гейб сделал знак телохранителю. Тот подошел ко мне сзади, зажал мне руки и аккуратно усадил на стул в обеденном уголке. Потом он достал несколько веревок и туго связал мне руки за спиной одной веревкой, а лодыжки другой.

Сходив в спальню, Гейб принес черную кожаную плетку из тех, что продают в секс-шопах. Он подошел ко мне, остановился, спокойно оглядел с ног до головы, а потом хлестнул по лицу плеткой — с такой силой, что я бы упал назад, если бы телохранитель меня не придерживал.

Щека у меня вспыхнула от боли, пострадавшая сторона лица задергалась. Потом на месте удара выступила кровь. Я чувствовал, как она течет у меня по щеке.

— Вы не прислушались к моему предупреждению, мой юный друг, — негромко сказал Гейб. — Я вам порекомендовал не лезть в это дело, чтобы не столкнуться с последствиями. Вы меня проигнорировали. Я крайне огорчен.

Он налил себе воды из крана в кухне и поднял стакан на свет, чтобы посмотреть, что там плавает. Придя к выводу, что это не смертельно, он сделал глоток, потом еще один. Потом он изящно вытер губы рукавом розового свитера, все еще завязанного у него на шее.

— Похоже, теперь мало кто боится старого Гэбриела Найта, — сказал он. — Его я тоже предупреждал, а он не обратил внимания.

— Письмо, — сказал я. — Вы послали ему то письмо.

— После всех неприятностей, которые он себе устроил, я был уверен, что угроза подействует. Особенно анонимная. Я ошибся.

Он снова дал какой-то знак своему телохранителю. Дверь у меня за спиной открылась, потом закрылась. Здание задрожало от тяжелых шагов: он спускался к машине. Гейб положил плетку на журнальный столик, сел на тахту и скрестил ноги, стараясь не помять складку на брюках.

— Что вам рассказала Конни?

— Правду.

Он рассмеялся.

— Правду? Мой юный друг, я больше сорока лет в шоу-бизнесе. Если я чему и научился, то прежде всего тому, что правда — это то, что тебе хочется считать правдой. Повторяю вопрос. Что она вам рассказала?

— Про вас двоих.

— Что про нас?

— Про ваш роман. Как Ванда застала вас в постели на дне рождения Санни. И как вы с ним из-за этого подрались.

Что-то промелькнуло у него в глазах.

— Понятно. И она не против, чтобы вы написали об этом в книге?

— Она оставила это на мое усмотрение.

— А вы что решили?

— Хотел вас спросить, что вы на этот счет думаете. — Веревка впивалась мне в кожу, пальцы начинали неметь. — Но я, в общем, уже догадался. Наверное, меня вам тоже придется убить.

Он насмешливо улыбнулся.

— Вы считаете, это я убил Артура.

— А зачем бы еще вы стали мне угрожать, связывать меня, использовать на мне свою игрушку?

— Да, я тут выгляжу очень подозрительно, не так ли? — кивнул он.

— Меня только один момент удивляет.

— Всего один?

— Почему? — спросил я.

— Почему? — повторил он.

— Да, почему. Вы тридцать лет назад переспали с его женой. И что? Больше никто не верит в безупречность политиков. Не могу представить себе, чтобы эта история на вас отразилась.

Гейб задумчиво поскреб подбородок.

— Здесь больше поставлено на карту, чем вам приходит в голову, мой юный друг. Мне нужно защищать свой имидж. Я хороший парень из маленького города. Город очень гордится тем, что я там родился. Там живут мои дети от первого брака, мои внуки. Представьте, как это на них отразится. И подумайте о Конни. Она очень хорошо воспитанная, очень старомодная южная красавица. Времена поменялись, а мы с ней — нет. Публика не хочет, чтобы мы менялись. Люди вроде нас не могут себе позволить делать такие вещи, а потом еще и попадаться на глаза десятилетней девочке, последующие психологические проблемы которой всем известны. Именно поэтому это важно.

— Но не можете же вы верить, что это вопрос жизни и смерти. Это же просто имидж. Это не настоящее.

— Разумеется, настоящее. Возьмите газету, мой юный друг. Посмотрите, кто правит страной^[132]. Не говорите мне, что это разные вещи. Нет тут уже никакой разницы. — Он поднялся на ноги и зашагал по комнате, сложив руки за спиной. — Хотел бы я знать, что с вами делать. Я могу целый день вас бить. Могу предлагать вам деньги. Но я не отговорю вас от публикации этой истории про нас с Конни, это я уже вижу. Вы моралист, потрепанный жизнью моралист, который нашел себе повод для крестового похода. Повод так себе, но ничего серьезнее вы в последнее время не встречали. Вас так легко с курса не собьешь, я прав?

— А может, и вообще не собьешь.

— Плюс, я так понимаю, вы с Вандой…

— Что — мы с Вандой?

— Не ершитесь, я имею право спросить. Я, знаете ли, ее крестный отец. Это еще больше осложняет для меня ситуацию. Не хотелось бы ее задеть.

— К вашему сведению, она за то, чтобы открыть правду.

— Да? Это интересно.

Он еще пошагал по комнате, потом резко подошел к двери, открыл ее и вышел наружу. Здание снова затряслось — телохранитель поднялся обратно наверх.

Поднялся и развязал меня.

Гейб стоял и смотрел на нас, сжав губы.

— Вы меня отпускаете? — спросил я удивленно, потирая запястья.

— Да. Вы правы, — сказал он. — Дело было тридцать лет назад. Всем все равно. И потом, я просто не смогу. Честно говоря, я совершенно не склонен к насилию.

Они отвели меня вниз к лимузину и отвезли обратно на студию. Гейб сидел рядом со мной, но казалось, что он где-то далеко, целиком погружен в воспоминания. Когда мы добрались до машины Ванды и я вылез, он едва отреагировал, просто помахал мне двумя пальцами. Потом они уехали.

Щека пульсировала от боли. Я рассмотрел ее в зеркале заднего вида «альфы». Кожа треснула и выглядела как слабо прожаренный стейк. Кровь все еще текла. К концу этого проекта я, похоже, начну выглядеть как пожилой боксер среднего веса, который боксировал прежде всего лицом.

По пути домой я пытался разобраться в ситуации и понять, что к чему, но ответов не находилось, одни вопросы. Почему Гейб вдруг меня отпустил? Что заставило его передумать? Он ли убил Санни? О чем я напишу в книге?

Гадать мне пришлось недолго. Пока мы с Гейбом вели приятную беседу, Конни постаралась облегчить мне ситуацию. В некотором смысле слова.

Трубку сняла Ванда. Я только вошел, она только успела спросить меня, что у меня со щекой, и тут зазвонил телефон. Она сняла трубку, поздоровалась и стала слушать. Потом на лице у нее отразилось изумление. Больше она ничего не сказала, просто положила трубку осторожно, словно яйцо, и пошла прочь.

Я позвал ее, но она мне не ответила. Я взял трубку.

— Это вы, Хоги? — услышал я голос Лэмпа. В нем чувствовалось потрясение. Где-то на заднем плане звучали голоса, раздавались телефонные звонки, стучали пишущие машинки.

— Я.

— Мне тут позвонила со студии Конни Морган. Сказала, хочет мне кое-что рассказать. Когда я приехал, она лежала мертвая в собственной гримерной. Большая доза снотворного. В руке у нее было письмо. Письмо адресовано мне, и в нем она признается, что застрелила мужа. Похоже, он собирался вам рассказать о ее прошлом романе с Гейбом Найтом. Ну знаете, для книги. Она в тот вечер туда поехала, чтобы попытаться его отговорить. Пишет, что они поругались и в ней вскипел старый подавленный гнев и ревность. Так что она пошла и взяла его пистолет. Вместо прощания на газоне у входа она его застрелила. Вытерла пистолет и поехала домой. И пожар тоже она устроила. Чтобы вас напугать, выкурить вас оттуда. Ну и история, Хоги. Вы еще тут? Скажите что-нибудь.

Я прокашлялся, но слов у меня не было.

— В письме говорится, что вы беседовали с ней сегодня утром и в целом догадались обо всем, что касается их с Гейбом. А значит, секрет все равно вышел бы наружу, пусть даже Санни Дэй умер. Она никак не могла этому помешать. И не могла жить с чувством вины и горя. Поэтому покончила с собой. Конни Морган убийца, можете себе представить? Куда катится мир?

— Я даже не представляю.

— А что за интуитивная догадка у вас была, Хоги? Вот эта?

— Вроде того.

— Ладно, я пришлю пару человек, чтобы пресса вам не прогрызла ограду. Они обязательно вернутся, не сомневайтесь.

— Ладно. Спасибо.

— Вам, наверное, лучше позаботиться о мисс Дэй.

Ванду я нашел у бассейна — она смотрела в воду, не мигая. Я позвал ее по имени. Она меня не слышала. Даже не осознавала, что я тут. Я вспомнил, что Санни однажды про нее сказал: она была таким хрупким ребенком, что он боялся, как бы она не сломалась, если он ее слишком крепко обнимет.

Она сломалась.

Я позвонил ее врачу. Он приехал через пятнадцать минут — усталый помятый человечек в очках в проволочной оправе. Он сделал ей укол, и мы отнесли ее наверх, в постель. Врач сказал, чтобы я не слишком беспокоился, она, наверное, просто в шоке. После укола она должна прийти в себя только утром, и он приедет снова. Потом он смазал мне щеку чем-то чертовски болезненным и наложил повязку. Рана заживала очень долго. У меня до сих пор шрам.

Тут начал звонить телефон. Все та же команда: газеты. Телевидение. «Энкуайрер». «Стар». Светские колонки. Наконец я просто снял трубку и положил ее рядом с телефоном.

Я поставил пластинку Гарнера, налил себе «Джек Дэниэлс», сел за стол Санни и уставился на маленький эвкалипт за окном.

Все кончилось. История пришла к концу — и очень удачному для всех. Лэмп получил убийцу, пресса — шумную историю страсти и самоубийства, публика — шанс сорвать покровы с кумиров. Мой издатель получит книгу, которая будет продаваться еще лучше. Все довольны.

Все, кроме меня. Теперь у меня было ощущение, что я каким-то образом ответственен за две смерти. Плюс меня терзало странное чувство — точно такое со мной когда-то бывало, когда написанная сцена не годилась. Бывало, я писал сцену для романа, и на первый взгляд все выглядело хорошо, но оставалось вот такое странное чувство, будто что-то не так. Я тогда все вертел и вертел такую сцену в голове и искал, что именно не так. Если я тщательно все обдумывал со всех возможных углов зрения, то находил. И сейчас возникло то же самое чувство.

Что-то тут не так.

С Гейбом ситуация была непонятная. Что-то у меня свербело в голове. Что-то, что сказал о нем Санни, но я не мог этого найти в записях. И еще его поведение. Та тень, мелькнувшая на его лице, когда я сказал ему, что знаю правду про него и Конни. Его резкий разворот. Почему он меня отпустил? Почему он внезапно смирился с тем, что истинная история разрыва Найта и Дэя увидит свет?

Ответ простой: потому что я не знал истинной истории. Я думал, что знаю, но на самом деле не знал. На лице Гейба тогда промелькнули эмоции. Чувство облегчения от того, что тайна останется тайной.

Так в чем же тайна?

Я налил себе еще выпить и начал снова просматривать расшифровки. Санни что-то сказал мне про Гейба. Что-то важное. Надо было это найти. Я читал медленно и тщательно. Я прочел каждое слово, которое Санни сказал мне во время наших бесед, снова слыша его голос, его интонации, его гордость и его боль.

За окном стемнело. Вошла Лулу, залезла на тахту и уснула. Я продолжал читать, строчка за строчкой. Я прочел все, даже разделы, не касавшиеся Гейба. Истории про Гейтс-авеню. Про Кэтскилле.

Что бы ни свербело у меня в сознании, я не мог это найти. Все было впустую.

Было уже поздно, глаза у меня слипались. Я заглянул к Ванде. Она крепко спала в постели Санни. Во сне она выглядела как маленькая девочка, невинная и окруженная заботой близких. Я снова спустился вниз и пошел в кухню. Мария уже пошла спать, но оставила мне салат. Я съел его, стоя посреди кухни, и запил бутылкой пива. Вторую бутылку я взял с собой в кабинет. Я плеснул в нее немного виски и снова сел за стол.

Что бы Санни мне ни сказал, он сказал это не под запись. Мы в тот момент не работали. Мы ели. Или тренировались. Или… или что? Чем еще мы занимались? Ничем. Куда еще мы ездили? Никуда. Только в Вегас. «Много шуточек утекло». Вегас…

И тут меня как громом поразило. Я вспомнил, что он сказал про Гейба, и понял почему это меня терзало. Это и правда было важно. Это все объясняло — и поведение Гейба, и то, почему Конни так спешила признаться. И покончить с собой.

Теперь я знал тайну. Я наконец понял, почему умер Санни Дэй.

ГЛАВА 18

(Запись № 1 разговора с Вандой Дэй. Записано в кабинете Санни Дэя 21 марта)

Дэй: Боже, за этим столом ты выглядишь прямо как папа.

Хог: Тебе точно уже можно вставать?

Дэй: Все в порядке.

Хог: Может, тебе лучше еще отдохнуть. Доктор будет…

Дэй: Я нормально себя чувствую. Мне просто нужно было время… справиться с этим.

Хог: Уверена?

Дэй: Вполне.

Хог: Тогда присядь на минуточку. Я хочу поговорить. Здесь, рядом со мной… Да, вот так.

Дэй: Я подумывала съездить в Баху на несколько дней, убраться от всего этого подальше и развеяться. Хочешь со мной?

Хог: Заманчиво. Но сначала…

Дэй: Что?

Хог: Я тебя кое о чем хотел спросить. Это личное.

Дэй: Между нами не осталось уже ничего слишком личного.

Хог: Ладно. Раз Конни теперь призналась, раз она… Раз это все вышло наружу, расскажешь мне об этом? Скажи мне, что случилось тем вечером.

Дэй: Каким вечером?

Хог: Вечером дня рождения Санни. Конни сказала мне, что ты застала их с Гейбом в постели.

Дэй: А-а.

Хог: Ты готова об этом поговорить?

Дэй: Это важно?

Хог: Думаю, да.

Дэй: Ладно. Да. Я правда их застала. (Пауза.) В тот вечер все сильно напились. Ну, все, кроме меня. Мне тогда лет десять было, кажется. Но я видела, что творится с мамой и Гейбом. Я видела, как они переглядываются и перешептываются. И как они потихоньку ушли наверх, я тоже видела. И пошла за ними.

Хог: Почему?

Дэй: Я знала, что они там будут делать что-то плохое.

Хог: И?

Дэй: Они пошли по коридору в комнату мамы с папой и еще хихикали при этом. Дверь они закрыли, я слышала, как они ее заперли. Но я их обманула. Я пошла в гостиную, а оттуда в ванную. Я очень тихо шла, на цыпочках… и медленно-медленно открыла дверь ванной. Они даже свет не выключили. У нее вечернее платье было задрано до ушей, а он лежал на ней. Брюки у него были спущены. Она… она обхватила его ногами и стонала. У нее помада размазалась, и все лицо искривилось. Они трахались, Хоги. Прямо в спальне, пока отец и все гости были внизу. А потом… а потом она увидела меня, закричала и сбросила его с себя. И я тоже закричала. Потом я побежала вниз, нашла папу и сказала: «Идем быстрее, мама!» Он спросил: «Что — мама?» Я схватила его за руку и притащила наверх, и он их нашел. Он сказал, что убьет Гейба. Гейб сказал: «Давай все обсудим как джентльмены». Ну они и обсудили. В «Чейсенс», на следующий день.

Хог: Я так понимаю, тебя это сильно потрясло.

Дэй: Я так перепугалась. Из них двоих мама всегда была нормальная. Когда я поняла, что она тоже сорвалась, что она такая же сумасшедшая… меня положили в больницу.

Хог: (Пауза.) Я тебя кое о чем еще хотел спросить. У меня это не выходит из головы.

Дэй: Давай.

Хог: Насчет Лулу.

Дэй: Лулу?

Хог: Да. Помнишь ту ночь, когда сгорел гостевой домик?

Дэй: Конечно.

Хог: Ну так вот, той ночью случилось что-то странное. Понимаешь, меня разбудили огонь и дым.

Дэй: А что в этом такого странной?

Хог: Что меня не разбудила Лулу. Что она не залаяла на Конни, когда Конни вошла и подожгла мои бумаги. До сих пор не могу понять, почему она не залаяла.

Дэй: Она знала маму.

Хог: Санни она тоже знала, каждый день его видела. Но когда он пришел ко мне пьяный, она на него залаяла. А на тебя — нет, в ту ночь, когда ты ко мне пришла в спальню Санни. Помнишь?

Дэй: Никогда не забуду.

Хог: Наверное, это потому, что она уже раньше с тобой спала. Когда я был в Вегасе. И в больнице. Но Конни… Конни она не так хорошо знала.

Дэй: Да, немножко странно. Но чего от нее ждать, это же твоя собака.

Хог: Очень смешно. Наверное, для других вещей тоже найдется объяснение.

Дэй: Для каких других вещей?

Хог: Ну, например, ты сначала сильно возражала против того, чтобы Санни писал эту книгу, а после его смерти внезапно захотела, чтобы я ее закончил.

Дэй: Это потому, что я тебя люблю. Я же тебе говорила.

Хог: Это один из вариантов объяснения.

Дэй: А что, есть и другой?

Хог: Да. Что ты хотела подтолкнуть меня в определенном направлении. В конце концов, это же ты скормила мне историю про Конни и Гейба. Это ты уверила меня, что Конни не против того, чтобы правда вышла наружу. Ты всю дорогу меня подталкивала, так?

Дэй: Да. По направлению к правде. Ради нас с тобой, Хоги. Что ты… почему ты все это говоришь?

Хог: Потому что слишком уж много странных мелочей накопилось, Ванда. Мелочей, которые не складываются в единую картину. Поначалу у меня не получалось найти в них какой-то смысл. Но прошлой ночью…

Дэй: Что случилось прошлой ночью?

Хог: Я наконец вспомнил кое-что, что Санни однажды сказал мне про Гейба. Тогда это казалось мелочью. Этого не было в записях. Это даже не должно было попасть в книгу. Если подумать, просто потрясающе. Ну то есть если подумать, как долго я докапывался до правды. И как эта деталь на самом деле оказалась ключевой.

Дэй: Хоги, я ничего не понимаю.

Хог: Когда мы с Санни ночевали в Вегасе, он заказал мне проститутку в подарок. Она ждала меня в постели. Красивая блондинка.

Дэй: Не заставляй меня ревновать.

Хог: Я тогда, конечно, ничего не сделал — просто не смог. Так что я его разбудил и сказал, что я ее не хочу. Санни тогда не знал о моем состоянии и не вполне понимал, что я ему говорю. Он думал, я хочу кого-то еще, кого-то другого, и упомянул, что много у кого… необычные вкусы. Гейб, например, «Гейб предпочитал малышек». Вот что он сказал. Гейбу нравились малышки.

Дэй: И что?

Хог: Тогда я не понял, что это была очень серьезная оговорка. Было поздно. Он устал. Иначе он бы этого не сказал. Понимаешь, слабость Гейба к малышкам — это важно. Особенно если учесть, насколько серьезно его задевало то, что аплодисменты и слава доставались Санни. И насколько Санни любил ему об этом напоминать. И если вспомнить, как дочка Санни, его собственная милая малышка, стала вести себя странно. Уходить в себя. Погружаться в депрессию. Холодно вести себя с отцом. Классические симптомы, тебе не кажется?

Дэй: Симптомы чего?

Хог: Я обо всем догадался, Ванда.

Дэй: О чем догадался?

Хог: Да хватит уже! Заканчивай свое кино. Это не Конни была в постели с Гейбом на вечеринке в честь дня рождения. Ты это придумала, а Конни поддержала, и Гейб тоже. На самом деле с ним была ты, а она прокралась из ванной. Она застала вас с Гейбом. Вот почему Гейб и Санни подрались в «Чейсенс». Вот почему они разошлись. Именно этот секрет все скрывали столько лет. Между Гейбом и Конни никогда ничего не было. Гейб был с тобой, и в ту ночь его наконец поймали. Он произнес тост «За Санни Дэя, человека, который дал мне все». Да уж, действительно все. Потом они спели дуэтом «Ночь и день», их песню. А дальше Гейб пошел наверх насиловать маленькую дочь своего партнера, как делал уже не первый год. Вот почему Гейб и Санни подрались. Вот почему тебя положили в больницу. И вот почему настоящая причина их разрыва всегда оставалась тайной. Санни тебя любил. Он не мог это раскрыть — это бы тебя погубило. А Гейбу пришел бы конец, если бы стало известно, что он насилует детей. Поэтому они договорились молчать. А Санни решил нарушить этот договор. Возможно. Это ты пришпилила ту фотографию ножом к моей подушке. Ты порвала мои пленки. Ты хотела сказать мне, чтобы я уезжал. И ему ты тоже многое хотела сказать. Это ты послала письмо с угрозами. Именно ты. Санни знал твои штучки. Он понял, что это ты. Именно поэтому он не хотел вызывать полицию. Ты не уезжала в Баху в его день рождения. Ты оставила ему манекен, который много лет назад украла из его офиса. На этот раз ты его правда напугала. Он запаниковал. Напился. Прогнал меня. Все вышло именно так, как ты надеялась. Но ты не могла догадаться, что он решит рассказать мне правду — чтобы спасти тебя.

Дэй: Спасти меня?

Хог: Ванда, он любил тебя больше всех на свете. Он на все был готов, чтобы тебя защитить. В ту ночь он сказал мне по телефону, что все вышло из-под контроля, что надо открыть правду. Он сказал, что иначе от демонов не избавиться. С его точки зрения очевидно было, что ты зовешь на помощь. Он боялся за тебя. Он хотел тебе помочь. И решил, что единственный способ обеспечить тебе эту помощь — это сказать правду. Ты на такое не рассчитывала. Ты не ожидала, что он попросит меня вернуться и что я соглашусь. Ты подслушала той ночью, как он звонит мне в Нью-Йорк. Ты взяла пистолет, застрелила его и легла обратно в постель. Ты была там. Конни сказала, что ты была на свидании, чтобы тебя прикрыть. Она знала, что это ты убила Санни. И Гейб знал. Он предупредил меня, что я двигаюсь в опасном направлении. И пытался меня отпугнуть, заставив подумать, что убийца он. Гейб даже сказал мне, что это он послал Санни письмо с угрозой. Вчера поведение Гейба меня озадачило. Сначала он мне угрожал, а потом вдруг превратился в воплощение кротости. А дело было в том, что он увидел — меня одурачили. Его секрет в безопасности. Чего он не знал — так это того, что Конни покончила с собой. И оставила признание. Почему она это сделала? Побоялась, что ты расскажешь правду? Потому что мы были любовниками? Неужели дело в этом? (Пауза.) Ванда?

Дэй: Это не было изнасилованием.

Хог: Правда?

Дэй: Ну… сначала было. Все началось после того, как мы вернулись из Коннектикута. Мне было семь. Он забирал меня после школы на машине. Все всегда думали, что он играет в гольф. Или когда они с Викторией приходили в гости, он шел ко мне в комнату. Гейб засовывал в меня палец, расстегивал брюки и заставлял меня сосать его член. Он говорил, что если я кому-нибудь расскажу, меня на всю жизнь запрут в сумасшедшем доме. И… ты прав. Он это делал, чтобы отомстить папе. Это папа его вынудил. Папа во всем виноват. Если б он не был так жесток к Гейбу, не издевался над ним так, Гейб бы этого не сделал. Санни Дэй его поимел, а он поимел Санни Дэя в ответ, лучшим способом, который смог придумать.

Хог: Именно поэтому вы с Санни всегда ругались, правда?

Дэй: Я его ненавидела. Сначала я и Гейба тоже ненавидела. Но потом перестала. Мне было так одиноко. Я ждала от него внимания. Я ценила наш секрет. Я его радовала. И он был со мной ласков. Он расчесывал мне волосы и называл меня своим маленьким ангелом. Я… я его любила. Он был моим героем. Героем моего фильма. Моим рыцарем — его даже звали Найт, то есть рыцарь. Только я его неправильно любила — так все говорили. Говорили, что маленькая девочка не должна так любить взрослого мужчину. Мне говорили, что я больна, и поэтому меня заперли в больнице. Но это меня не остановило. Когда меня выпустили, я продолжала с ним встречаться. Пока не переехала во Францию и не начала сниматься. Но я не переставала его любить. Он единственный обо мне заботился. Больше никому никогда не было до меня дела. Ни папе, ни моим мужьям. Никто меня не любил.

Хог: А я?

Дэй: Я люблю тебя, Хоги.

Хог: Тогда зачем ты подожгла мою комнату?

Дэй: Я… я не собиралась тебя убивать. Я это сделала, чтобы ты переехал ко мне в большой дом. Ну по крайней мере, какой-то частью себя я этого хотела. Боже мой, Хоги, я опять схожу с ума. Я не знаю, что реально, а что нет… ты был моим новым рыцарем. В моем фильме. Какой-то частью своей личности я тебя хотела в ту ночь в папиной постели. А какой-то частью еще и боялась за тебя. Боялась сделать тебе больно. Та часть меня и подожгла комнату… черт, я уже не понимаю, что было на самом деле. Черт! Папа… папа меня не слушал. Он меня не любил. Не хотел больше хранить мой секрет. Он собирался всем о нем рассказать. Это было неправильно. Секрет мой. Так нельзя. И я его остановила. А потом легла в постель и притворилась, что спала. И никто не знал. Кроме мамы. И Хеши. И Гейба. Они знали. Но сохранили мой секрет. Они всегда хранят мой секрет, так что это ничего. Все в порядке, видишь. (Пауза.) Ты меня любишь, Хоги? Так, как я тебя люблю? (Пауза.) Скажи мне, Хоги!

Хог: Наши отношения, Ванда… мне важно знать, это все на самом деле было? Или ты просто играла роль?

Дэй: Я люблю тебя. А ты любишь меня. Я рада, что ты теперь знаешь мой секрет. Я правда рада. Он встал между нами, а теперь это исчезнет. Поедем в Баху, Хоги. Прямо сейчас. До маминых похорон еще долго. Будем купаться голышом, жарить рыбу и пить текилу…

Хог: Очень соблазнительно…

Дэй: Отлично. Пойду соберу вещи. Вернусь через пару минут.

Хог:…только лучше я сначала позвоню лейтенанту Лэмпу.

Дэй: Лейтенанту Лэмпу? Зачем?

Хог: Ванда, ты больна. Ты сама это знаешь, ты говорила. Он позаботится о том, чтобы ты получила помощь. Тебе нужна помощь.

Дэй: Ты меня любишь? Если любишь, то сохранишь мой секрет.

Хог: Не могу.

Дэй: П-почему? Я не понимаю! Ты… ты подонок, тебе ведь всегда было на меня наплевать, правда?

Хог: Неправда. Я тебя люблю, Ванда, пойми это. Но еще я был привязан к Санни. Очень привязан. А ты его убила. И в смерти своей матери ты виновата. За это ты должна понести наказание. Я тебя защищать не буду.

Дэй: Не могу поверить.

Хог: Я сам мало во что верю, но в это я верю. Я звоню Лэмпу.

Дэй: Он тебе не поверит. Я буду все отрицать.

Хог: Поверит. Я записал весь наш разговор…

Дэй: Ах ты, подонок! Сволочь! Отдай мне эту пленку!

Хог: Нет! Ой, отпусти! Хватит!

Дэй: Отдай! Отдай ее мне, а то…

Хог: А то что? Ты и меня убьешь? А потом кого? Гейба? Хармона? Все кончено, Ванда. Кончено. Затемнение экрана. Конец.

(конец записи)

ГЛАВА 19

Но, конечно, еще не все было кончено — по крайней мере, для Ванды.

У нее еще была задумана сцена побега. Как только я выключил магнитофон, она выбежала из кабинета и взлетела по ступенькам. Через минуту она снова появилась — в топе на бретельках, шортах и кроссовках, с нейлоновой дорожной сумкой и ключами от машины.

Я ждал ее под лестницей.

— Куда ты, Ванда? — Я положил руки ей на плечи.

— В Баху, — спокойно ответила она. — Ты тоже можешь поехать, я своего приглашения не отменяла.

— Ванда, я не могу тебя отпустить.

— Если ты попытаешься меня остановить, это значит, что ты меня не любишь. Я в это не верю, Хоги. Я верю в нашу любовь. Едешь?

Я покачал головой.

— Тогда до свиданья, Хоги.

Она легонько поцеловала меня в губы, потом проскользнула мимо меня и вышла на улицу.

— Ванда, я серьезно! — крикнул я ей вслед.

Теперь она уже бежала — бежала к своей «альфе», которая стояла с опущенным верхом на большой круговой подъездной дорожке. Ванда прыгнула в машину и запустила двигатель.

У меня машины не было. Мне ее было не остановить. Никак не остановить. И тут я посмотрел на газон и увидел копье, которым вчера гарпунил.

Она поехала к воротам, а я побежал к копью. Ворота начали открываться, а я разбежался и метнул. Я был в прекрасной форме, с хорошей растяжкой. Расстояние было в самый раз, копье пошло по прекрасной дуге, и прицелился я тоже хорошо. Копье попало прямо в центр ветрового стекла, и оно разлетелось от удара. Шины заскрежетали, маленький автомобиль съехал с дорожки и врезался в апельсиновое дерево.

Она распахнула дверцу автомобиля и стала вылезать, но бежать ей было некуда. Полицейские от ворот уже спешили к ней, проверить, все ли в порядке.

Чувствуя, что проиграла, Ванда осела обратно на сиденье.

Лулу сидела на крыльце. Ее явно впечатлило мое мастерство метателя. Я ей много раз про него рассказывал, но сама она ни разу не видела.

— У каждого должно хоть что-то хорошо получаться, — объяснил я ей. Потом я пошел в дом звонить Лэмпу.

Бар на бульваре Санта-Моника был маленький и темный. Он находился возле шоссе, недалеко от кладбища, на котором мы только что присутствовали на похоронах Конни Морган. Лулу сидела рядом со мной на сиденье у стенки в глубине бара и жевала кренделек. Ее переноска лежала в багажнике автомобиля Лэмпа вместе с моими сумками. Лэмп сидел напротив нас и помогал мне осилить кувшин разливного пива. Лэмп уже не выглядел на шестнадцать. Семейство Дэй его состарило.

Предстоял суд. Мне как свидетелю придется еще вернуться в Лос-Анджелес, но пока я мог ехать. Я передал Лэмпу пленку с записью нашего последнего разговора с Вандой. Он знал правду, а пресса не знала. Ему велели ничего им не говорить. Секрет Ванды останется секретом Ванды — по крайней мере пока. Об этом с помощью пары телефонных звонков позаботился Хармон. «Не переходи дорогу Хешу».

Да, Ванда убила Санни. Да, Конни об этом знала. Вот почему она призналась и почему покончила с собой. Это публике было известно. Но никто не знал настоящей причины. Известно было только то, что у Ванды проблемы с психикой и что Конни так поступила, чтобы защитить дочь от лишней боли. Никто не мог осудить мать за такое. Особенно любимую мамочку Америки.

— Странная это штука, Хоги, — негромко сказал Лэмп.

— Что — это?

— Справедливость. Ну то есть она восторжествует: человек совершил преступление и заплатит за это. Справедливо! А с другой стороны — ну какая же это справедливость?

— С ним вам ничего не поделать, да?

Он покачал головой.

— У меня приказ.

Я налил ему еще пива.

— Дайте мне пару месяцев, и я с ним разберусь. Я его уничтожу, можете на это рассчитывать.

Лэмп повеселел.

— Вы про это напишете в книге?

— Ну разумеется. Публика всегда гадала, почему же разошлись Найт и Дэй. Теперь я могу им рассказать правду.

— А как насчет издательства? Они не боятся судебных исков?

— Хармон пытается на них надавить. Но я одно знаю точно: очень сложно надавить на людей, которые унюхали большие деньги.

Мы сдвинули бокалы. Лэмп улыбался до ушей.

С улицы, полной яркого солнечного света, в бар зашла парочка мексиканцев-садовников в футболках, джинсах и соломенных ковбойских шляпах. Они сели у стойки и заказали пиво «Курс».

— Кстати, Хоги… — Он сунул руку в карман костюма, вытащил потрепанное бумажное издание «Нашего семейного дела» и подтолкнул ко мне через столик. — Может, подпишете?

— С удовольствием, Лэмп.

Я достал ручку, немного подумал, потом написал на внутренней стороне обложки: «Лейтенанту Эмилю Лэмпу. Будьте таким всегда». Потом я расписался и подтолкнул книгу обратно к нему.

Он прочел и покраснел.

— Ой, спасибо, Хоги. Большое спасибо. Насчет… насчет мисс Дэй. Мне очень жаль. Она казалась такой милой леди.

— Она и была милой. А еще сумасшедшей. Но спасибо. — Я сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул. — У нас хватит времени еще на один кувшин?

— Почему бы и нет?

— А вы уверены, что вам уже можно пить?

Он мне подмигнул.

— Мне здесь всегда наливают, если я беру не больше двух кувшинов.

Так что я взял еще кувшин, и мы его выпили, пока он был все еще холодный.

Перед больницей для ветеранов только что постригли траву. Снаружи пахло свежей зеленью. Внутри здание было современное и чистое, но не особенно веселое.

Нашел я его не сразу. Пришлось спрашивать у медсестры внизу, а потом у еще одной на третьем этаже. Он лежал в солнечной палате с еще десятком ветеранов Вьетнама. Несколько человек в палате спали. Трое играли в карты, парочка слушала плееры. Вик сидел на кровати. В рукахон держал журнал «Спортс иллюстрейтед», но не читал его. Глаза у него остекленели, из уголка рта текла струйка слюны. Он был в отключке. Накачан транквилизаторами. Я помахал рукой у него перед носом. Он даже не моргнул.

Я написал на карточке свое имя, адрес и телефонный номер и оставил на его прикроватной тумбочке — вдруг он захочет со мной связаться. Вдруг сможет. Потом я похлопал его по плечу и пошел вниз, к машине Лэмпа.

В Нью-Йорк наконец пришла весна. Риверсайд-парк заполнили МГП. Они бегали трусцой, катались на велосипедах, катали младенцев в колясках. Несколько старых битников вскапывали землю в общественном цветнике. Двое бледных мальчишек-подростков с панковскими стрижками перекидывались бейсбольным мячом.

Мы с Лулу спустились к лодочной пристани на реке Гудзон. Я сел на исцарапанную скамью у реки и посмотрел на дымку над Нью-Джерси. Лулу свернулась клубочком и уснула, положив голову мне на ногу.

Я думал про Санни — что он для меня значил, как я по нему скучаю. Я думал про Ванду. Как от нее пахло. Каково было заниматься с ней сексом. Снова почувствовать себя живым. Я думал про Мерили. Может, стоит послать ей экземпляр книжки, когда она выйдет. Надеюсь, она захочет ее прочитать.

Солнце село за скалы Палисейдс, в парке загорелись фонари. Пора возвращаться за пишущую машинку. Я встал на ноги. Лулу проснулась, встряхнулась и повела меня обратно к нашей квартире.

Дэвид Хэндлер Человек, который не спал по ночам

Посвящается Элен Такер Хэндлер, мисс Нью-Джерси 1919 года

Зовусь я человеком-тенью,

Чужак в своем чудном краю,

Где сгинул солнца свет,

Вот я пришел, я тут стою.

На указателях нет знаков,

Куда идти — не знаю я.

В вечном движении, не зная покоя,

Я человек-тень.

Из песни Тристама Скарра

Я становлюсь тем, кого они желают лицезреть. Желают видеть перед собой рокера-бунтаря — пожалуйста, вот он я. Хотят — обдолбавшегося наркотиками миллионера-декадента, пацифиста, ненавистника войн, студента, поэта, бога? Все это я. Я тот, кем они хотят меня видеть. И при этом я никто.

Из интервью Тристама Скарра журналу «Плейбой», май 1973

Глава 1

Трис Скарр лгал мне с самого начала. Он обещал, что в аэропорту Хитроу будет ждать лимузин, который и доставит меня в его имение Гэдпоул, что в графстве Суррей. Никакой лимузин за мной не приехал. В телефонном справочнике Суррея «Скарр Т.» не числился. Вот так. Делай что хочешь. Случившееся меня нисколько не удивило. В этом весь Трис Скарр. Ведь не случайно я, как и целое поколение фанатов рок-н-ролла, балдел от солиста группы «Мы», которого все называли просто Ти-Эс.

Я звякнул в «Блейкс» узнать, есть ли у них свободные номера. Оказалось, что есть. Туда я и отправился на такси. Был час пик, лило как из ведра. Дождь нисколько не смутил Лулу, мою собаку породы бассет-хаунд, желавшую проветриться. Я опустил окно. Она уперла задние лапы мне в пах, высунула наружу здоровенный черный нос и со счастливым видом втянула влажный, пропахший автомобильными выхлопами воздух. Оно и понятно — это ее первая поездка в Лондон, которую Лулу с нетерпением ждала.

«Блейкс» — маленький, тихий отель на маленькой, тихой улочке в Южном Кенсингтоне^[133]. Гостиница мне всегда нравилась, хотя в последнее время цены там кусались. В этом отеле мы с Мерили провели наш медовый месяц. Гостиница стала мне нравиться еще больше, когда я узнал, что там открыт счет на имя мистера Тристама Скарра. Мне достался уютный номер на последнем этаже в задней части здания, даже с балконом. Повесив плащ и шляпу, я заказал чайник чая и бутерброды с копченым лососем. Затем связался с барменом. В тот год я решил заняться исследованием мира односолодовых виски. Мы с барменом остановились на том, что он пришлет мне в номер выдержанный «Гленморанджи»^[134].

Затем я позвонил в Нью-Йорк — юристу Ти-Эса Джею Вайнтробу, и рассказал ему о загвоздке.

— Ну да, забыл отправить за тобой машину, — успокаивающе произнес Джей. — Не такая уж и большая проблема…

— Раз забыл, значит, для него это не важно.

— Важно. Слушай, Хоги, Ти-Эс личность сложная и многогранная. Двадцать лет кряду он был чуть ли не самой известной рок-звездой в мире. Сам понимаешь, нельзя к таким людям подходить с общим мерилом. Надо скидки делать.

— Джей, ты в курсе, что обычно происходит, когда начинаешь делать человеку скидки? Книга получается скучная до зевоты. Такую никто не захочет читать.

— Думаю, этого можно не опасаться, когда за дело берется писатель твоего уровня.

Против лести я бессилен.

— Хоги, прошу тебя, дай ему шанс. Прояви терпение. Ти-Эс много всего пережил и потому с недоверием относится к людям. Я, собственно, к чему это говорю… Мне рассказывали… Ну… у тебя репутация человека, который справляется даже с самыми тяжелыми случаями.

— Да, но при одном условии — если они искренне готовы довести дело до конца.

— Он готов, я уверен. Решился. У него в запасе куча сенсаций. Получится не книга, а бомба. Между нами говоря, думаю, ему не хватает внимания. Тоскует по огням рампы и толпам фанатов. Ну и деньги ему, само собой, тоже не повредят.

Издательство изъявило готовность выложить за автобиографию Триса Скарра почти два миллиона долларов. Кое-какие крохи от этих двух миллионов должны были достаться мне — за посильную помощь в этом деле. Ну и плюс покрытие моих расходов. Мне предстояло помочь Трису рассказать людям историю его жизни.

— Давай я позвоню в Гэдпоул, — предложил Джей. — Посмотрим, удастся ли мне что-нибудь сделать. Он с тобой свяжется. А ты… ну, потерпи. Может, не сразу.

— Так когда, Джей?

— Скоро.

— Когда?

— Да я и сам не знаю. Ты вот что — отдохни пока. Ну пожалуйста.

Бутерброды с лососем мы разделили с Лулу. Она запила их водой, а я — чаем и стаканчиком «Гленморанджи». Оказалось, это не самый плохой скотч из тех, что мне доводилось пробовать за всю свою жизнь. Пожалуй, даже лучше, чем «Гленливет».

Я набрал себе ванну с пеной. Ванны и топленые сливки — уже ради этого имеет смысл приехать в Англию. Ванны тут такие большие, что в них можно растянуться во весь рост. Никогда не понимал, почему у нас в Америке такие короткие ванны — только крикливых младенцев топить. Налив себе еще «Гленморанджи», я залез в ванну и медленно, с наслаждением погрузился в воду.

Лично я не имею ничего против того, чтобы отдохнуть. Особенно учитывая тот факт, что через пару дней прилетает моя бывшая жена Мерили — ей предстоит играть Трейси Лорд в новой постановке «Филадельфийской истории»^[135] в Театре Ее Величества на Хэймаркет^[136]. В пару ей на роль Декстера Хэвэена назначили Энтони Эндрюса, прославившегося благодаря спектаклю по роману «Возвращение в Брайдсхед»^[137]. Незадолго до отъезда я узнал из колонки Лиз Смит^[138], что Мерили и ее новый муж, ультрамодный молодой драматург Зак (фамилия выпала у меня из головы), поссорились и в Лондон она летит одна.

И вот я лежу в ванне, потягиваю односолодовый виски и размышляю. Например, о том, будет ли Мерили рада меня видеть. Гадаю, завяжется ли у нас что-нибудь снова, если вообще такое возможно — сейчас, когда я вроде снова на коне. Мерили. Мы втрескались друг в друга в тот самый час, когда оба познали пьянящую силу первого успеха. В те времена она была Мерили Нэш — новая ослепительная звездочка Джо Паппа^[139], а я Стюартом Хогом — статным молодцом и автором дебютного романа «Семейное дело», имевшего головокружительный успех и названный «Нью-Йорк таймс» «новой страницей в истории американской литературы восьмидесятых». Боже мой, какими же мы были потрясными. Мерили такой и осталась. Сперва получила «Тони»^[140] за участие в постановке по пьесе Мэмета^[141], потом «Оскара» — за фильм Вуди Аллена. Ее фотография появилась на обложке журнала «Тайм». А я иссяк, во всех смыслах. Ни тебе второго романа, ни брака. Я сломался. Впрочем, сейчас все позади. Теперь я счастлив — насколько только может быть счастлив человек, понимающий, что лучшие его дни уже в прошлом. Даже сел за второй роман, но дело шло туго, буквально по капле. Так что большой вопрос, что подойдет к концу раньше — моя жизнь или работа над рукописью. Может, мне надо чуть подрасти? Кто знает. Ну а пока я сводил концы с концами поденщиной, трудясь литературным негром. Гордиться тут нечем, но я идеально подходил на эту роль. Отчасти потому, что в словах звезд вымысла куда больше, чем правды, отчасти потому, что когда-то и сам купался в лучах славы, и это меня, в отличие от коллег, роднило с моими соавторами-знаменитостями. Как там говорила Норма в «Бульваре Сансет»? «У великих звезд и гордость непомерная». В яблочко. Лучше и не скажешь.

Ну и разумеется, то, чем я занимаюсь, сопряжено с определенным риском, пусть и небольшим. Будучи литературным негром, я роюсь в секретах и тайнах звезд — секретах как давнишних, так и нынешних. Время от времени подобные мои изыскания приходятся кому-то не по нутру. Но я вооружен не пистолетом, а пером и не ищу приключений и опасностей. Они сами находят меня.

Ужинать я решил в гостинице — а вдруг Ти-Эс все-таки соберется позвонить. Я выглядел ослепительно: темно-синий костюм от Джафранко Ферре, накрахмаленная белая рубашка, серебряные запонки, бордовый в белый горошек галстук-бабочка и подтяжки из телячьей кожи. Когда мы с Лулу спускаемся в подвал, где располагается роскошный обеденный зал, нас встречает шепоток.

За одним из столиков в обществе шикарной блондинки сидел Крис Рив^[142], прилетевший в Лондон, без сомнения, на съемки очередного «Супермена». Кажется, уже одиннадцатого по счету. Как-то раз Мерили играла с ним в одной пьесе, в результате чего я узнал, что единственная сверхспособность, которой обладает Крис в реальной жизни, — навевать невероятную скуку. Я проскользнул в крошечный бар, где меня загнал в угол наследник стального магната из Питтсбурга и принялся уверять, что пару десятков лет назад, еще в студенчестве, мы соревновались в метании копья. Я его не помнил; впрочем, у меня в последнее время проблемы с памятью. Зашла речь о моем романе. Оказывается, он пришелся моему собеседнику по вкусу. Я угостил его. Точнее, это Ти-Эс его угостил.

Притаившись за угловым столиком, я поужинал утиным паштетом и отбивными из ягненка, запив их бутылочкой «Кот-дю-Рон». Лулу получила морского окуня, жаренного на гриле. На десерт я взял кусочек пирога с грушей, кофе и бокал кальвадоса. Лулу принесли еще порцию рыбы. Ти-Эс все не звонил. Тогда мы с Лулу отправились на небольшую прогулку по чистеньким улочкам Южного Кенсингтона. Дождь стих. На улице стоял туман и царила унылая, мрачная атмосфера. Такая подходит для людей глубоких, основательных, умудренных. Чистое небо — для волейболистов, арбитражеров и сценаристов. Лулу постепенно осваивалась в Лондоне. Она радостно обнюхивала кусты, деревья и фонарные столбы, не пропуская ни одного. Перемазала лапы в грязи. Спать мы улеглись поздно. Ти-Эс так и не позвонил.

На следующее утро я отправился на Джермин-стрит^[143]. Зашел во «Флорис»^[144] и купил одеколон и тальк. В магазине «Тернбулл энд Ассер» приобрел шелковый халат в клеточку. Старый у меня увела Мерили — как и многие другие вещи, что не очень меня расстраивало, особенно если учесть тот факт, что Мерили смотрелась в них гораздо лучше меня. Молодой щеголеватый продавец по имени Найджел пытался втюхать мне безвкусные полосатые рубашки, но поняв, что это бесполезно, предложил обычные, белые. Оттуда я прогулочным шагом направился на Сэвил-роу^[145], где заказал серый шевиотовый костюм и новые броги из кордовской кожи. Вернулся в отель — никто так и не звонил. Остаток дня я провел на балконе в обществе лондонского тумана, Лулу, одеяла, чайника с чаем, «Гленморанджи» и томика «Шесть десятилетий» — сборника рассказов Ирвина Шоу, которые я перечитываю раз в несколько лет из желания напомнить себе, что такое подлинное владение пером. Телефон молчал. Я сходил на спектакль по новой пьесе Эйкборна^[146]. По-прежнему никто не звонил.

Звонок разбудил меня посреди ночи.

— Похоже, произошла ошибка.

Голос в трубке звучал вежливо и культурно. Никаких следов знаменитого ливерпульского говора. Джей предупреждал, что в жизни Ти-Эс разговаривает вовсе не так, как на публике, — все это напускное.

— Видите ли, я думал, что вы приедете на следующей неделе.

В ответ я не проронил ни слова. Просто слушал его дыхание. Судя по звукам, трубка застряла у Ти-Эс где-то посередине горла.

— Накладка, в общем, вышла, понимаете? — повторил он, уже с оттенком беспокойства.

Я по-прежнему молчал.

Умолк и он. Наконец, после долгого, очень долгого молчания, он произнес:

— Извините.

— Я приеду на утреннем поезде, следующем до Гилфорда. Позаботьтесь о том, чтобы меня встретили.

— Да-да. Конечно. Разумеется.

— Вы больше ничего не хотите сказать?

— Например?

— Ну, например, может, вы признаетесь, что никакой накладки не было? Что вы намеренно проигнорировали мой приезд, чтобы выяснить пределы моего терпения. Мне бы хотелось взять с вас обещание, что больше такого не повторится.

В трубке послышалось хмыканье. Мне вспомнилась злобная ухмылка Джолли — героя рок-оперы группы Тристама на пиратскую тему. В начале семидесятых было продано то ли восемь, то ли девять миллионов пластинок, а потом Кен Рассел^[147] снял по ней фильм, совершенно тошнотворный.

— Не надо давить на меня, корешок, — прорычал он. — Отдача замучает.

А вот теперь уже чувствовалось, что со мной разговаривает волчара, который прогрыз себе путь наверх с самого ливерпульского дна.

— Вот и договорились. Пусть отдача мучает кого-нибудь другого, а с меня хватит. Я с вами работать не буду.

Я повесил трубку и стал ждать, когда Ти-Эс перезвонит. Звезды всегда перезванивают, когда я бросаю трубку. Они не привыкли к подобному обращению. Звездам нравится, когда им бросают вызов.

Когда телефон зазвонил снова, я выждал три длинные трели и только после этого снял трубку. В ней снова послышалось тяжелое дыхание. Наконец, раздался голос:

— Больше такого не повторится.

— Благодарю вас. Спокойной ночи, Тристам.

— Спокойной ночи, Хогарт.

Я повесил трубку, улегся и снова уснул. Ну что ж, начало сотрудничеству положено.

В Гилфорде у вокзала меня ждал бордовый «Роллс-ройс-Силвер-клауд»^[148] с мускулистым краснолицым и усатым шофером лет за сорок, одетым в форму. Я помог ему загрузить свои сумки в багажник, и мы с Лулу устроились на заднем сиденье. В машине обнаружился мини-бар — и это не считая холодильника, телевизора, отделки из кожи и редких пород дерева, а также стеклянной перегородки, отделявшей нас от водителя. Даже с точки зрения человека избалованного поездка прошла совсем неплохо.

На окраинах Гилфорда там и сям торчали безобразные современные жилые дома и торговые центры. В их уродливости британцы переплюнули даже нас. Впрочем, вскоре этот кошмар уступил место березовым рощам, вересковым пустошам и каменным оградам. Ну и, конечно же, деревням, дышавшим покоем и миром, — ну просто сошедшим со страниц романов. Шир. Гомшолл. Уоттон. За Доркингом на вершине холма громоздились крепостные валы лежащего в руинах норманнского замка. Миновав Блетчингли, мы свернули на узкую дорогу, обрамленную живой изгородью, и шофер открыл окошко в перегородке.

— Обратите внимание, сэр, — буквально нараспев произнес он, — справа Плейс-Фарм.

Повернув голову, я увидел замок столь колоссальных размеров, что он бы пришелся по вкусу и Дональду Трампу, реши он провести здесь остаток своих дней.

— Здесь жила Анна Киевская. Генрих VIII преподнес это имение ей в дар, когда они развелись в 1540 году.

— Боюсь даже подумать, сколько бы она стрясла с Генриха, если бы в те времена жил Марвин Митчельсон^[149].

— Простите, что, сэр?

— Ничего.

Мы проехали еще километра два, и обрамленная живыми изгородями дорога уперлась в кованые железные ворота, у которых дежурили двое охранников в деловых костюмах. Один из них открыл багажник и принялся осматривать мои вещи, а другой вежливо попросил меня выйти из машины.

— Дальше пешком? — спросил я.

— Обычная проверка, сэр, — ответил охранник. — Ничего личного.

Выговор у него был американский. Как, собственно, и костюм. Охранник охлопал меня руками в поисках спрятанного оружия, после чего разрешил вернуться в автомобиль. Второй охранник хлопнул крышкой багажника. Ворота медленно открылись. Мы въехали в царство Тристама Скарра — царство, охраняемое неусыпной стражей.

Вдоль покрытой мелким гравием дорожки росли буки. Мы миновали луга, рощи, сады и озеро. Затем в окне промелькнули гаражи, конюшня, часовня и горстка небольших каменных домиков для охраны и прислуги. Практически целая деревенька. Удивительно, что так долго можно ехать по земле, принадлежащей одному-единственному человеку. Удивительно, но при этом приятно — если поместье принадлежит тебе. Мы перемахнули мост через речушку и остановились у Гэдпоул — трехэтажной кирпичной усадьбы XVIII века, середину которой венчал стеклянный купол. Думаю, в здании было комнат шестьдесят — не больше.

— Оказывается, на роке можно неплохо заработать, — сказал я.

— Еще как, сэр, — согласился шофер. — Не то слово.

У дверей особняка стояли еще двое охранников. Впоследствии я узнал, что всего их в поместье четырнадцать. Все — бывшие агенты ФБР.

Пухленькая, розовощекая и седовласая экономка щеголяла в свитере и плиссированной юбке из кашемира одного и того же бутылочно-зеленого цвета. На ногах ее красовались темные бугорчатые полуботинки. На вид ей перевалило за шестьдесят. Когда я выбрался из машины, экономка одарила меня улыбкой и приветливо помахала рукой.

— Здравствуйте-здравствуйте, мистер Хог, — веселым голосом крикнула мне женщина. — Прошу вас, проходите. Он еще долго не проснется. Прежде чем улечься спать, он попросил меня окружить вас заботой, чтоб вы тут себя чувствовали уютно. Меня зовут Памела.

— Зовите меня просто Хоги, — бросил я, переступив порог дома. — Знакомьтесь — это Лулу.

— Ух ты! Здравствуйте, мисс Лулу.

Лулу тут же с готовностью растянулась на мраморном полу фойе и задрала все четыре лапы, чтобы ей почесали пузико. Она всегда удивительно тонко чувствовала людей, из которых можно вить веревки.

Памела, умиленно глядя на собаку, наклонилась, чуть слышно деликатно закряхтев, и погладила Лулу.

— Ты моя красавица, — протянула экономка и повернулась ко мне. — Знаете, у нее из пасти так странно пахнет…

— У нее достаточно своеобразные кулинарные пристрастия, — пояснил я. — Вскоре вы о них узнаете.

Гэдпоул впечатлял. Стены фойе, украшенные лепниной, вздымались на высоту двух этажей. На второй этаж, изгибаясь, вела мраморная лестница достаточно широкая для того, чтобы на нее въехал «рейндж-ровер». За высоким дверным проемом, обрамленным колоннами и треугольным фронтоном, открывалась огромная гостиная, также украшенная лепниной, навевавшей ассоциации с кремовыми украшениями на свадебном торте. На потолочном плафоне плясали нимфы и плыли лебеди. Покрытая тускло поблескивающим лаком мебель застала эпоху Людовика XV. Столы покрывал золоченый лиственный узор, а обитые красным шелком стулья украшала причудливая резьба. Все это в стиле рококо и, по всей видимости, подлинное. На стенах висели многочисленные парадные портреты покойных англичан. Пол покрывали яркие персидские ковры. Для меня оказалось достаточно неожиданным, что именно этот дом избрал себе для жилья человек, который некогда спустил с себя кожаные штаны перед восемнадцатью тысячами вопящих поклонников в Мэдисон-сквер-гарден и крикнул полиции: «Рискните, арестуйте меня!» (Полиция рискнула.) Я бы сказал, что такой дом больше бы подошел Трумэну Капоте, родись он лордом. Как знать, может, он им и родился.

Лулу чихнула. Она дрожала как, собственно, и ее хозяин.

Теплом и уютом дом вполне мог составить конкуренцию рефрижератору.

— Я распорядилась подготовить покои для гостей в западном крыле — все строго по вашим инструкциям, — промолвила Памела. — Надеюсь, вам понравится.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, главное, чтобы отопление работало.

— Американским гостям вроде вас у нас всегда холодно, — усмехнулась экономка.

— А мистеру Скарру?

На лице Памелы промелькнула тень тревоги, она прикусила губу:

— Боюсь, мистер Скарр вообще мало что сейчас чувствует.

Покои для гостей в западном крыле располагались на втором этаже — в самом конце устланного ковром коридора — настолько длинного, что, мне показалось, я шел по нему целую вечность. Гостиная оказалась выдержанной в стиле английских клубов, вплоть до репродукций картин со сценами охоты, уютно потертого кожаного дивана и кресел, расставленных у камина, в котором — о чудо! — горел огонь. Пишущая машинка, наличие которой я оговорил особо, стояла на массивном столе из орехового дерева, возле окна, выходившего на парк и лабиринт из живой изгороди. Не вызывало никаких сомнений, что человек, разместивший подобным образом стол с пишущей машинкой, никогда, в отличие от меня, не пытался написать второй роман. Памела открыла дверцы шкафа, продемонстрировав мне телевизор, видеомагнитофон, стереосистему и маленький холодильник. Имелся в гостиной и шкаф, заставленный книгами, выглядевшими, по крайней мере со стороны, весьма занимательно, и сервант, за стеклянными дверцами которого виднелись не менее занимательно выглядевшие бутылки.

В спальне обнаружилась широкая кровать с балдахином. Там же стоял еще один шкаф — на этот раз для одежды. Кто-то уже успел принести сюда мой багаж.

— Если желаете позавтракать, я буду на кухне, — промолвила Памела.

— Благодарю. Лулу отыщет кухню в один миг.

Лулу, о которой шла речь, залезла в кожаное кресло — то что стояло поближе к камину, и всем своим видом показывала, что не собирается никуда идти. Да и вообще, судя по тому, как она выглядела, ей тут нравилось гораздо больше, чем в нашей маленькой грязной квартирке на пятом этаже в доме без лифта на Девяносто третьей улице. И, надо сказать, не одной ей.

— Уборка у вас будет проводиться ежедневно, — бодро продолжала Памела. — Если вам нужно что-то почистить или постирать — положите у двери, я обо всем позабочусь. Надеюсь, Хоги, вам у нас понравится.

— Думаю, лет двадцать-тридцать я протяну здесь без особых проблем.

В серванте отыскалась бутылка односолодового виски «Макаллан». Скотч был почти моим ровесником, разве что куда как мягче норовом. Смакуя его, я достал из сумки вязаный шерстяной костюмчик, который заказал для Лулу, когда она однажды зимой подхватила бронхит. Мне не хотелось, чтобы у нее снова начались проблемы с дыханием, потому что она от этого начинает храпеть. Я это знаю, потому что она любит устраиваться у меня на голове. С признательностью на меня посмотрев, Лулу втиснулась в костюмчик. Затем я поставил ее миски для еды и воды в ванную комнату. Туда же я отнес единственные в мире консервы, которые она ест: скумбрию марки «Девять жизней» для кошек. И для собак с большими странностями. Потом, развесив свою одежду, я решил отправиться на разведку.

В западном крыле помимо запертых дверей ничего интересного не нашлось. Восточное крыло оказалось полностью под замком. Лестница, что вела на третий этаж под купол, привела меня на маленькую площадку, где я уперся в массивные двухстворчатые двери. Закрытые. Возле них сидел еще один охранник, читавший газету «Ю-эс-эй тудей». Он поднял взгляд и без всякой улыбки посмотрел на меня.

— Комната мистера Скарра? — спросил я, кивнув на двери.

— А также студия звукозаписи. И кухня. И хранилище его работ. Все тут. А вы, значит, Хог.

Я кивнул.

— Он сейчас спит. Или просто не хочет, чтоб его беспокоили. Приходите позже.

На первом этаже я отыскал библиотеку, парадную столовую, отделанную панелями бильярдную и бальный зал, который размерами превосходил даже гостиную. Здесь можно было бы незаметно провести баскетбольный матч. Как я и ожидал, кухню отыскала именно Лулу. Памела мыла ягоды, что-то напевая себе под нос. Кухня оказалась современной и тоже далеко не маленькой. В ней имелось аж три холодильника и вытяжка таких размеров, словно тут готовили на целую армию.

— Вы уже ели?

— Нет, мэм.

— Тогда плесните себе кофе и присаживайтесь, — распорядилась она, показав на простой сосновый стол, — вам его еще долго ждать. Видите ли, днем он спит, а ночью — бодрствует.

Как граф Дракула?

— Так вы с ним знакомы?

— Лично? Нет.

Но я его знал. Знал, как и вся Америка с 1964 года, когда он впервые появился в программе «Шоу Эда Салливана»^[150]. Страна увидела его хмурое рябое лицо, наглые бесстыжие глаза, глядящие в камеру, раздувающиеся ноздри, услышала резкий надрывный голос, напоминающий крик дикого зверя. В тот вечер он исполнил хит своей группы — песню Литл Ричарда^[151] «Ух ты, Боже, ну и ну!». Сколько таких хитов еще будет! «Иди ко мне, крошка», «Мне нужно больше», «Может, это любовь?», «Новая эра», «Мисс Элоиз», «Двойное лихо»… Ну как мне его не знать? Это же Ти-Эс — такой талантливый! Преисполненный гнева. Напыщенный. Самодовольный. Заводящий толпу. Глумящийся над толпой. Тогда, на шоу у Салливана, он был с Рори Ло, который, тряся нечесаной гривой золотых волос и прикусив кривыми зубами нижнюю губу, безжалостно терзал гитару, вытряхивая из нее надрывное соло, ставшее визитной карточкой группы. Ти-Эс и Рори. Друзья с детства. Они вместе основали группу «Мы». Их называли «Двойное лихо». За их спинами, истекая потом и скалясь, Паппи Джонсон лупцевал ударную установку. Паппи, уроженец Луизианы, стал первой чернокожей рок-звездой Британии. За его образ жизни и неистовство на барабанах журналисты дали ему прозвище «дикарь с Борнео». Рядом с ним с бас-гитарой стоял Дерек Грегг — высокий красавчик с ангельским голосом и лицом мальчика из церковного хора.

Гадкие, мерзкие хамы. Бунтари. Четверка прокатилась по гребню волны, ударившейся о берег Америки — второй, после «Битлз». Именно эта вторая волна принесла нам «Роллинг Стоунз», «Ху», «Энималз». «Мы» протянула не дольше других. Впрочем, они пережили эпоху блюза, рокабилли, эйсид-рока, регги, хэви-метала и диско. Их музыка была неповторимой, и никто не смог их превзойти. Впрочем, это была не единственная причина, в силу которой они привлекали к себе столько внимания. Они отвратительно себя вели. Они были ужасны. Они ни в чем не знали меры: наркотики, драки, разврат. Они сражались против всего мира, время от времени переключаясь друг на друга. Создавалось впечатление, что в группе вечно царили раздор и свары. Скандалы, насилие и смерть неотступно преследовали их. Всего через год после того, как группа впервые появилась на шоу у Салливана, Паппи Джонсона задержали в Литтл-Роке, что в штате Арканзас, за секс с несовершеннолетней пятнадцатилетней белой девушкой. Группе запретили давать концерты в Штатах. Через два года Паппи передознулся и умер. Группа выжила. Познала сладость высочайшего триумфа. Распалась. Воссоединилась. Снова достигла зенита славы. А потом одним вечером летом семьдесят шестого на концерте в Атланте Рори Ло прямо на сцене застрелил один из бывших членов секты Чарльза Мэнсона^[152]. Так Ти-Эс остался один. Он выпустил альбом «Сумеречный человек» и попытался выступать соло. Но после того, как кто-то во время концерта швырнул в него шутиху и она взорвалась прямо у его ног, Ти-Эс ушел из шоу-бизнеса и больше не возвращался. Он купил Гэдпоул и стал отшельником. После убийства Джона Леннона он нанял постоянную охрану. Ти-Эс теперь редко показывался на людях. Да что я говорю, последние лет десять он вообще не выходил в свет.

Ну как мне было его не знать? Одно время Трис Скарр был моим кумиром. Я взрослел под его музыку. Она стала частью меня.

И при всем при этом я его совсем не знал. Его никто не знал. Джей Вайнтроб про него все правильно сказал: Ти-Эс человек сложный, многоликий, противоречивый, преисполненный гнева и ярости. Живое воплощение рок-н-ролла. Он охотно заводил знакомство с представителями высших слоев общества и отличался взыскательными вкусами, но при этом открыто презирал выходцев из богатых привилегированных классов. Он устраивал дикие вечеринки с наркотиками, громил гостиничные номера, и при этом слыл интеллектуалом и тонко чувствующим поэтом. За последние тридцать лет он крутил романы с самыми известными красавицами, в том числе с Тьюлип, лондонской супермоделью, на которой в итоге женился. В этом был весь Ти-Эс. Он все изведал, все испытал. Он являл собой настоящий кладезь историй и вот теперь был готов поведать их миру. О сварах. О женщинах. О наркотиках. Одним словом, обо всем.

— Вас устроят яйца и бекон, мистер Хог? — спросила Памела.

— Никогда ничего против них не имел. И зовите меня Хоги. Очень вас прошу.

— Как Кармайкла?^[153]

— Как сэндвич^[154].

— Ясно, — чуть нахмурившись, промолвила Памела. Она удалилась в кладовую и вскоре вернулась с упаковкой яиц и куском бекона.

— Вам как сварить яйца, Хоги? — спросила экономка.

— Всмятку, — ответил я, помешивая кофе, — люблю, знаете ли, когда они внутри мягкие. Как, собственно, и все остальное.

Глава 2

Это я виноват, что мы заблудились в лабиринте.

Лулу вообще не хотела туда идти. Она была на седьмом небе от радости, лая на оленей, щипавших траву на опушке леса, и не желала отвлекаться от столь занимательного дела. Более того, ее старания дали результат: несколько оленей даже бросились наутек, гонимые страхом. В последний раз я видел ее такой счастливой, когда она загнала на дерево белку в манхэттенском Риверсайд-парке. Итак, Лулу упрямилась, но я настоял на своем. Я все же сильнее. С недовольным видом она потрусила рядом со мной. Мы углубились в лабиринт, дорожки в котором обрамляли аккуратно подстриженные живые изгороди трехметровой высоты. Сперва направо, потом налево. Затем налево, потом направо. Никогда в жизни не бывал в лабиринте, и мне тут пришлось по душе. Я и не думал, что здесь можно заблудиться, уверенный, что в случае чего Лулу-то уж точно меня выведет, она ведь как-никак собака. Моя уверенность не подтвердилась. Надо отдать должное Лулу, она изо всех сил пыталась найти выход, но всякий раз мы упирались в очередной тупик. Наконец, проблуждав в лабиринте достаточно долго, мы оказались в самом его центре, где располагалась беседка. Внутри обнаружился чугунный стол со стульями и небольшой сейф с табличкой, на которой красовались слова: «ОТКРОЙ МЕНЯ». Я открыл. Внутри лежали ракетница и записка: «ВЫСТРЕЛИ ИЗ МЕНЯ». Я выстрелил. Минут через двадцать к беседке вышел шофер.

— Мне ужасно неловко, — с виноватым видом признался я.

— Ну что вы, сэр. Это происходит со всеми нашими гостями.

— Даже когда с ними собаки?

— Нет, должен признать, это что-то новенькое.

Шофер сжульничал. У него имелась карта. Мы вышли с другой стороны лабиринта, к коллекции автомобилей Ти-Эс, которую он разместил в перестроенной конюшне. Тристам питал слабость к «Альфа-ромео». У него их было две: «Загато гранд-спорт» 1931 года и «Джульетта спринт куп рейсер» 1959 года. Любил он и «Феррари». У него имелся красный «Пинифарина» 1959 года, от которого у меня так и потекли слюни, и «Гран туризмо берлинетта 275» 1967 года. Нашлось тут место и кабриолету «Лагонда» 1952 года концерна «Астон-Мартин», и «Мерседесу» 1955 года — модели 3OOSL, «Паккарду» 1939 года с откидным верхом, «Студебеккеру» 1964 года «Гран туризмо хок», «Мазерати» 1972 года «Гилби-спайдер», «Бентли» 1952 года «Эртайп Континентал», «Форду» 1956 года «Ти-берд», «Шевроле-корвету» 1957 года. И этот далеко не все. У него был даже «Делориан»^[155].

— Впечатляюще, — заметил я шоферу, который снова взялся за замшевую тряпку и принялся протирать «роллс-ройс». — Для тех, кто понимает.

— Мистер Скарр как раз из таких, сэр, — не без удовольствия отозвался шофер. — Обожает автомобили.

Я протянул шоферу ладонь:

— Хоги.

— Джек, сэр, — рукопожатие было крепким. — Рад познакомиться.

— Давно работаете на Ти-Эс?

— Да уж не первый год. Сейчас гораздо спокойней. Не то что раньше. Девушки рисовали поцелуи на машине губной помадой. Кидались под колеса в надежде познакомиться. Чего только не было.

— Думаю, вам есть чем поделиться. Подобные истории пригодятся для книги. Буду рад, если вы их мне поведаете.

— Я всего-навсего шофер, сэр. Вы мне льстите.

— Ну, больно не будет. Честное скаутское.

Джек уклончиво пожал широкими плечами, чуть подумал и сказал:

— Не сочтите за наглость, сэр, но можно я вам дам один совет?

— Валяйте.

Он придвинулся ко мне близко-близко. Изо рта у Джека пахло пивом, маринованным луком и то ли выдержанным сыром, то ли давно нестиранными носками.

— Не стоит копаться в его прошлом.

— Но… в этом как раз и заключается моя работа.

— В таком случае копайтесь, но не особо тщательно.

Теперь в его голосе слышался оттенок угрозы. Лулу у моих ног тихо зарычала.

— И почему? Этому есть какая-то конкретная причина?

— Ограничимся тем, что я вам сказал. Вы производите впечатление разумного молодого джентль…

— Не такого уж и молодого.

— Это будет не очень разумно.

А вот тут уже в голосе прозвучала неприкрытая угроза.

— Я вас понял, — кивнул я. — По этой дороге я попаду в дом?

— Так точно, сэр.

— Кстати, как «Делориан» бегает?

— Он не на ходу.

Когда мы добрались до дома, уже начали сгущаться сумерки. Покормив Лулу, я позвонил в Театр Ее Величества. Мерили уже приехала, но ушла на репетицию. Я оставил телефон, по которому она могла со мной связаться. Затем открыл бутылочку светлого пива и посмотрел по каналу Би-би-си-1 восьмую часть шестнадцатисерийного фильма «Гигантские морские черви». И кто, интересно, смеет утверждать, что британское телевидение запросто утрет нос американскому? Вы вообще телевизор в Британии включали? Затем позвонила Памела и сообщила, что ужин подадут через пятнадцать минут. Я поинтересовался, следует ли мне специально к нему одеваться во что-нибудь парадное. Оказалось, что в этом нет необходимости.

Единственным источником света в столовой служил серебряный канделябр, водруженный в самый центр здоровенного обеденного стола. Накрыли только на одного человека. На меня. На ужин подали жареного кролика, а на отдельном серебряном блюде гарнир — жареную картошку и брюссельскую капусту. В ведерке меня ждала бутылка охлажденного белого вина «Сансер». Изысканный ужин. Не стану отрицать, было немного жутковато ужинать в одиночку в холодной темной столовой в окружении многочисленных портретов покойных англичан, при том что единственный звук, нарушавший тишину, исходил от моих челюстей, перемалывавших кролика. Умом я понимал, что где-то рядом есть повара и слуги, но Памела распоряжалась ими столь умело, что их присутствие было совершенно незаметно. Когда экономка, наконец, пришла, чтобы узнать, всем ли я доволен, я испытал при виде ее прилив радости.

— Превосходно, — заверил я ее. — Никогда не ел такой вкусной крольчатины.

— Кролик свежий — скажите спасибо Джеку. Он у нас вроде егеря. Это его хобби. Добывает нам фазанов, куропаток, зайцев. Отличный стрелок. Желаете десерт?

— Нет, спасибо.

— В таком случае кофе?

— Если вас это не затруднит, — кивнул я. — Может, мне проще есть на кухне?

Мой вопрос ее позабавил, и она рассмеялась.

— Не любите вы, американцы, официоз, вам от него неуютно. Хорошо, как скажете. Можете есть где хотите. Время вас устраивает?

— А в котором часу ужинаете вы?

В дрожащем пламени свечей я заметил, что Памела мило порозовела.

— В семь.

— Тогда и я буду ужинать в семь.

Она было направилась в сторону кухни за моим кофе, как вдруг остановилась:

— Я собиралась задать вам один вопрос. У вас есть любимое блюдо?

— Разве что лакричное мороженое.

— Мне очень жаль.

— А уж мне-то как.

* * *

Страж у королевской опочивальни хоть и сменился, но оказался столь же неулыбчив, как и предыдущий. Он просто кивнул и постучал. Из-за дверей донесся голос. Я вошел.

— Здорово, Хогарт^[156], — невыразительным голосом произнес Трис Скарр. Ссутулившись, он зашаркал тапочками мне навстречу. — Заходите. Я как раз завтракал.

Кто-то однажды сказал: для того чтобы Трис Скарр выглядел разъяренным, ему достаточно просто дышать. Все дело было в его ноздрях — то, как они раздувались. Впрочем сейчас Трис выглядел не разозленным, а ослабевшим, измотанным и каким-то пожухлым. Под полуприкрытыми глазами мешки, рябое, небритое лицо исхудало. Из-под узорчатого зеленого халата, небрежно перехваченного поясом, торчали бледные тонкие ноги с набухшими синими венами. Ростом он оказался ниже, чем я ожидал, — максимум метр семьдесят, а весом не более шестидесяти килограммов. Впалая безволосая грудь. В по-прежнему длинных и растрепанных черных волосах появилась проседь. До меня дошло, что я вот уже много лет нигде не видел его фотографий — пожалуй, с самого переезда в Гэдпоул. В чем-то он и сейчас выглядел совсем как тот грубый непослушный юный хулиган из безумных шестидесятых, а в чем-то казался куда старше своих сорока пяти. Такое впечатление, что его организм, пропустив этап зрелости, сразу перескочил к старости.

Он протянул мне руку — тонкую, чуть подрагивающую, с желтыми от никотина пальцами — Трис курил много, причем предпочитал «Галуаз» без фильтра. Я пожал ее. Мне подумалось, что у моей девяностолетней бабушки рукопожатие и то крепче.

Огромное круглое помещение высотой в несколько этажей венчал стеклянный купол. В середине затерялся островок, образованный низкими диванчиками, расставленными вокруг большого квадратного приземистого стола, на котором теснились блокноты разных размеров, книги, пачки «Галуаза», пепельницы, пузырьки с таблетками, и еще пузырьки с таблетками. Там же стояло ведерко с наполовину пустой бутылкой сотерна и недоеденная баночка детского питания с торчащей из него ложкой. Надорванная печень. Сотерн в этом случае — самое оно. Особенно на завтрак. За полуоткрытой дверью виднелась спальня и маленькая современная кухня. Напротив за стеклянной стеной располагалась студия. Там я увидел старое пианино, орган, гитары и барабанную установку, а за ними кабину со звукозаписывающим оборудованием.

Горели лампы, но на абажуры кто-то накинул шелковые платки. Никакой фоновой музыки. За все время нашего общения Ти-Эс ни разу не слушал музыку. Тишину нарушало лишь тиканье напольных часов у дверей.

Я присел на один из диванчиков. Трис зашелся хриплым кашлем, прикурил от одноразовой зажигалки сигарету и плеснул себе вина, не предложив мне. Затем он сел за стол напротив и уставился на меня. Уставился и принялся сверлить взглядом. Смотрел он на меня при этом недобро.

Наконец, Трис откашлялся и промолвил:

— Значит, работаем без диктофона?

— С диктофоном. Я пришел познакомиться.

Он рассеянно стряхнул пепел с сигареты прямо на диван. Я заметил, что обивка прожжена во многих местах.

— Познакомиться?

— Познакомиться.

— Как угодно, — он зевнул и хлебнул вина. — Есть вопросы?

Я оглянулся на студию:

— Не знал, что вы до сих пор записываетесь.

— Для себя, — он пожал плечами. — Всякое разное.

— Обнародовать что-нибудь собираетесь?

— С этим завязал. Услышат, не услышат — плевать.

— Вы прямо как Сэлинджер.

Трис приободрился, но не сильно.

— А-а-а… ты про этого писателя-американца? Читал, что он написал кучу книг, но не дает их никому читать, пока жив. Уважаю.

— Почему?

— Потому что люди — тупые бараны.

С этим я спорить не стал:

— С выступлениями тоже завязали?

Еще один столбик пепла упал на диван, и на сей раз обивка начала тлеть.

— Рокеры не взрослеют. Мы просто стареем. Понимаешь, о чем я? С меня хватит. Достало притворяться, что я все еще тот самый Ти-Эс. Я хочу писать, рисовать, просто быть собой. Рок-н-ролл получается, когда ты молод и зол, — он огляделся, кинул взгляд вверх, на купол. — А здесь что? Какое там…

— Чего вы ждете от этой книги? Чего хотите добиться? Понимания? Уважения? Признания заслуг?

— Да пошло оно все на хер. Мне давно уже плевать, что обо мне думают. Хочу закрыть дверь и поставить точку. Уйти в закат, как Джон, мать его в сраку, Уэйн^[157].

— Однажды он назвал вас больным английским педиком.

— Значит, я хоть что-то делал правильно, так? Я никому не собирался подносить чаек и подтыкать одеяло. Я хотел встряхнуть народ. Дать жару. Рок-н-ролл! Это же их последний шанс, разве нет?

— Чей?

— Да подростков. Прежде чем они станут теми, кем не хотели быть. В точности как когда-то не хотели их мамочки и папочки.

— Это ваша рок-философия?

— Да нет никакой философии. Есть просто музыка и больше ничего. Тут дело вот в чем… — он вдруг умолк.

— Продолжайте, — настойчиво произнес я. — Прошу вас.

— Я не хотел… Не хочу закончить как Элвис.

— Разжиреть и сдохнуть?

— До этого.

— Разжиреть и превратиться в полутруп?

— Я с ним один раз пересекся. Мы выступали в Лас-Вегасе. Кажись, турне в шестьдесят девятом. Или в семьдесят первом? Не помню. Все как в тумане. Мы пошли на его шоу. Мы пошли на его ночное выступление в каком-то из этих отелей-казино. Это было… — Трис содрогнулся, воспоминания до сих пор навевали на него ужас. — Жалкое зрелище. Разжиревшая харя, белые штаны с блестками едва не лопаются. Вообще ни хера петь не мог. Но его фанатки все равно орали от восторга. Словно он по-прежнему король рок-н-ролла, а они — сексапильные малолетки. Какие там малолетки, сами уже старые и жирные. Домохозяйки. Продавщицы в магазинах. — Трис снова содрогнулся. — А потом мы зашли к нему в номер.

— И как?

— Он был пьян. В ссанину. Вообще не врубился,кто мы такие. Да он тогда даже бы не вспомнил собственное имя. Меня это потрясло. Я вернулся к себе в номер и написал об этом песню.

— «Пристрелите старого пса». Помню.

— Элвис-Элвис… Он был моим кумиром.

Пепел, упавший на диван рядом с Трисом, по-прежнему тлел.

— И как вы сейчас себя воспринимаете?

— В каком смысле?

— Вы видите себя героем? Жертвой? Мастодонтом, пережившим свой век?

— Я — Ти-Эс, — он пожал плечами. — Я здесь. Сейчас. А завтра…

— Что завтра?

— Завтра будет другое «сейчас». — Он наклонил голову и прижал к уху ладонь, будто бы вслушиваясь в отдаленный грохот барабанов. — Классно, да? Другое «сейчас». — Трис с довольным видом взял со стола один из блокнотов, что-то в нем накарябал, после чего швырнул его обратно. — Прошу прощения. Сейчас светлые мысли приходится записывать. А то я их забываю.

— Не вы один, — заверил я. — О чем-нибудь сожалеете?

— Только о том, что мне не девятнадцать.

— Почему именно девятнадцать?

— Хорошее времечко было. Лучшее. Оскар Уайльд однажды заметил: живи в свое удовольствие — и это будет лучшей местью врагам. Ну что на это скажешь? Оскар Уайльд никогда не выступал на сцене и не играл рок-н-ролл. Тогда все было в кайф. Все. Я, Рори, кореша, музыка. Я… Тело меня подводит, Хогарт. Трубы ни к черту. Капремонт нужен. Ни пожрать не могу, ни посрать, даже поссать толком — и то не в состоянии. Половину времени приходится носить этот сучий памперс. Жрать лекарства. От живота. От сердца. Я уже старик, корешок. Состарился раньше времени. Как, собственно, и все — из тех, кто остался. Скольких уже нет. Рори. Паппи Брайан. Бонзо. Мун. Хендрикс. Может, и мне уже не так много осталось… А в девятнадцать… Славное времечко было. Играть всю ночь по маленьким клубам. Играть, просто потому что тебе это в кайф. Телочек снимать. Оттягиваться. Ни тебе срачей. Ни лорда Гарри… — Он помрачнел.

— Лорд Гарри?

— Герыч. Героин.

— Ходили слухи, что вы подсели, но я не знал, верить или нет.

— Два года чумового угара, за которые потом пришлось расплачиваться. Я и сейчас плачу по этому счету. Если сейчас закинусь чем-нибудь серьезным, то сыграю в ящик. — Трис отправил в рот ложку детского питания и покачал головой. — Сейчас все иначе. Раньше кладешь задницу на табурет, врубаешь оборудование, и дело в шляпе, к утру запись готова. Сейчас на это уходят месяцы. Сейчас в дело идут синтезаторы Муга и шестнадцать сраных регистров. Это называют музыкальной живописью. Но это не музыка. А турне? А гастроли? Боже, да всем уже насрать на музыку. Все думают только о лазерных шоу, о частных самолетах, личных массажистках, едрить их налево, и клипах на «Эм-ти-ви». Вы там в Штатах смотрите «Эм-ти-ви»?

— Лично я нет. У меня есть золотые рыбки.

— Теперь рок — это серьезный бизнес, корешок. Он стал полной противоположностью тому, чем был изначально.

— И вы тоже внесли в это свою лепту.

— Сам знаю. Меня от этого блевать тянет.

— Всегда можно вернуть деньги, — предложил я с ухмылкой.

На один короткий миг его знаменитые ноздри раздулись, но Трис тут же расслабился и хрипло хохотнул:

— Не до такой степени.

— Почему бы тогда просто не уйти, раз уж собрались? Зачем заморачиваться с книгой?

Трис задумчиво почесал поросший щетиной подбородок:

— Прежде чем откланяться, нужно кое-что рассказать. Меня достал Питер Таунсенд^[158], который талдычит каждому встречному-поперечному, какая он глубокая, мать его, личность. А еще… я хочу им показать, всем, до последнего, что тут у меня на самом деле внутри. — Он постучал кулаком по груди.

— А я думал, вам уже все равно, что о вас думают.

— Так и есть. Но мне не все равно, что думаю я. Ясно?

— Вроде да. Однако прежде, чем мы продолжим, мне бы хотелось обратить ваше внимание на то, что у вас горит диван.

Медленно, очень медленно он повернулся и посмотрел на лежавшую рядом с ним подушку, на которой уже плясали язычки пламени. Бесстрастное выражение лица нисколько не изменилось. Некоторое время Трис спокойно разглядывал пляшущие язычки, после чего просто прибил пламя ладонью, даже не поморщившись. Закончив тушение пожара, он развернулся и снова устремил свой взгляд на меня.

— Мне нужны от вас кое-какие гарантии, — промолвил я.

— Гарантии? — прищурился Трис.

— Работа над воспоминаниями, если, конечно, вы хотите, чтобы у нас получилась хорошая автобиография, требует много сил. Это долгий, мучительный процесс.

— Я хочу, чтобы получилась хорошая книга. Лучшая. — Сейчас он напоминал избалованного ребенка, выбирающего в магазине велосипед.

— Превосходно. Тогда будьте готовы к тому, что я выжму из вас все соки. Это моя работа. Я прошу вас довериться мне. Если я чем-то недоволен, значит, на то есть причина. Мне не интересен ваш имидж. Мне не нужна статья в глянцевом журнале. Мне нужны вы. Я хочу знать, что вы ощущали. О чем мечтали. Мне нужны подробности, вплоть до цвета обоев. Я буду суров, строг и надоедлив. Вам придется потратить на меня уйму времени. Порой я буду как шило в заднице. Джей сказал, что вы готовы довести дело до конца. Теперь я хочу то же самое услышать от вас, поскольку если есть даже крошечный шанс, что через несколько дней вам наскучит, то лучше и не начинать.

— Джей? — Трис озадаченно нахмурился.

— Джей Вайнтроб.

— А-а-а-а… — протянул Ти-Эс. — Юрист. Ну да. Вы что, знакомы?

— Он меня нанял.

— Ясно… Ну что ж, Хогарт. Обещаю. Будем работать. Все равно деваться мне отсюда некуда, разве что в ад.

— Это еще не все. Я хочу, чтобы вы были со мной полностью честны. Вы должны говорить правду.

— Правду, — Трис повторил это слово несколько раз, словно речь шла о некой странной метафизической концепции. — А вот это будет интересно. Столько вранья нагромоздили за эти годы. Можно сказать, что все это не имеет никакого отношения к реальности.

— Не успеваю за ходом вашей мысли. Видимо, до сих пор живу по нью-йоркскому времени. Что вы имеете в виду под словом «реальность»?

— Ну, хотя бы Дерека, красавчика Дерека…

— Ваш бас-гитарист.

— …который трахал мускулистых парней.

— Неужели?

— При том что в реальности он хотел отодрать Рори.

— Что?

— Но только вот Рори трахался с моей Тьюлип.

— Вот как?

— На которой я был женат целых два сраных года, прежде чем мы об этом поведали хоть одной живой душе. Правда… — Он покачал головой. — Ложь, ложь, сколько лжи, а правда тут даже и не ночевала. Господи, Паппи… — он умолк и достал из пачки новую сигарету, прикурив ее от дымящегося окурка предыдущей.

Что же до меня, то я едва не пустил слюну на брюки. Трис Скарр успел выдать грязи на три бестселлера, и это еще только разминка.

— Паппи? — переспросил я, откашлявшись.

— Его убили, корешок.

— Несчастный случай, передозировка. Я помню.

— Да какой там несчастный случай. Кончили его. Разве не ясно?

— Боюсь, что нет.

— Кон-чи-ли, — по слогам повторил он.

— Вы намекаете, что Паппи Джонсона кто-то убил?

— Я не намекаю, а говорю прямым текстом.

— Но кто?

— Я это так и не выяснил. Теперь уже и не узнать, — он глотнул вина и, сощурившись, снова посмотрел на меня. — Еще гарантии нужны? А, Хогарт?

— Вижу, что мы сработаемся, Тристам, — улыбнулся я. — Положа руку на сердце, должен сказать, что у нас получится чертовски хорошая книга.

— Лучшая. Она должна быть лучшей.

— Именно такую вы и получите.

— Я привык работать с полуночи до рассвета. Отказаться от этой привычки не получится. Возражения есть?

— Меня это нисколько не смущает. Днем я могу печатать. Опрашивать других.

— Других? — недоуменно нахмурился Трис. — Я думал, это будет моя автобиография.

— Безусловно, но воспоминания других людей, с одной стороны, придадут книге объективности, а с другой — могут воскресить в вашей памяти то, что вы сами позабыли. Вам не о чем беспокоиться, повествование будет от вашего лица.

— Ясно, — кивнул он.

— Кто нам может помочь?

Трис не торопился с ответом.

— Ну, Дерек… — наконец, промолвил он.

— Чем он сейчас занимается?

— Живет на Бедфорд-сквер, понтуется своими пистолетами…

— Пистолетами?

— Антикварными. Он их коллекционирует.

— А что вы скажете о Тьюлип?

Ти-Эс оставил мой вопрос без ответа.

— Или о вашем бывшем менеджере?

— У Марко теперь дискотека. А Тьюлип… У нее поехала крыша. Рехнулась, короче. Ударилась в религию, нашла утешение в Боге. Ну и в мучных изделиях. — Он вытер нос тыльной стороной ладони. — У нас не слишком теплые отношения, корешок. Врать не буду — отчасти в том и моя вина. Я это к чему? Они, может, и не захотят разговаривать.

— Это уже моя забота, — заверил его я. — Мне понадобится машина. Хотите — дайте ее мне, хотите — сам возьму напрокат, а счет отправлю Джею. Как пожелаете.

— Я что, должен за это платить?

— Это часть сделки.

— Ясно. В контракте прописано?

— Если желаете, могу спуститься и принести вам свой экземпляр, где ясно…

— Нет-нет. Не стоит, Хогарт. Я тебе верю. Просто был не в курсе, вот в чем дело. Бери любую машину.

— Спасибо.

— Я говорил про обычные машины. Не коллекционные. Коллекционные я никому не даю. Ключи получишь у Джека. Он работает у меня…

— Шофером. Мы уже познакомились.

— Толковый парень. Он с нами катался в турне одно время. Что-нибудь еще?

— Мне нужно иметь под рукой ваши старые записи. Я не взял их с собой.

— Что, все?

— Если есть.

— Да куда ж они денутся. — Трис медленно поднялся. Такое впечатление, что наш разговор изрядно его вымотал. Шаркая ногами, он подошел к одному из книжных шкафов и вернулся с большой коробкой с надписью «„Мы“ — полное собрание». — Коллекционное издание, полная электронная перезапись. Идет по три сотни фунтов.

— Буду обращаться аккуратно. — Я забрал коробку, и мы двинулись по направлению к дверям. — Знаете, я был на вашем концерте на стадионе Шэй. Во время вашего второго американского турне в 1965 году.

Стоило мне закрыть глаза, как эта картина представала передо мной как живая. Я в мельчайших деталях помнил, как Ти-Эс скакал тогда по сцене. Теперь он начинал задыхаться, просто пройдясь по комнате.

— Ну да, точно… — криво улыбнулся он. — То-то мне лицо показалось знакомым. Тот самый парень в первом ряду, в джинсах. Точно?

— Я… я не к тому. Просто хотел сказать, что было круто. У вас была отпадная группа.

— Мы были лучшими, корешок. — Его ноздри вновь раздулись. — А Мик Джаггер меня может в жопу поцеловать.

— Завтра я приду с диктофоном.

* * *

Лулу спала в своем кресле у камина. Записка, которую я так надеялся увидеть, лежала на столе. Ее оставила Памела, которая заодно застелила мне кровать. Пожалуй, придется взять ее с собой в Нью-Йорк.

Присев за стол, я законспектировал свою беседу с Трисом Скарром. От прямых ответов он предпочитал уходить и при этом пытался перехватить инициативу в свои руки. И как же к нему подобрать ключик? Какую модель поведения избрать? Набиваться в друзья? Давить? Изображать из себя психотерапевта? Какой подход сработает наилучшим образом? Как сделать так, чтобы Трис ожил на страницах книги? Пока не ясно.

Надев новый шелковый халат и налив себе «Макаллана», я достал из коробки самый первый альбом группы «Мы» — «Ух ты, Боже, ну и ну!». На обложке красовалась фотография участников группы: они стояли в Гайд-парке, выстроившись в пирамиду — все в одинаковых золотистых спортивных пиджаках без отворотов, узеньких черных галстуках, с нарочито тупыми выражениями лиц. На обратной стороне — та же самая фотография пирамиды, только снятая со спины. Совсем еще мальчишки. Неуклюжие прыщавые подростки. Текст на обложке гласил: «Их зовут Трис, Рори, Дерек и Альберт (хотя кореша зовут его Паппи — Щенок). Сейчас весь Лондон говорит о четверке классных парней из Ливерпуля, играющей мерсибит^[159] — но только по-своему. Они стильные. Они современные. Они классные. Это „Мы“!»

Я поставил пластинку. Зазвучала музыка. Я наконец дошел до той точки, когда я могу слушать рок своей юности, и при этом меня уже не донимают навеваемые им воспоминания о дискотеках в школьных спортзалах и потных неловких объятиях на заднем сиденье машины, в которой врублен на полную обогрев. Сейчас из динамиков до меня доносится просто музыка, искрящаяся энергией жизни. Напористый, надрывный голос Триса, рвущие душу аккорды Рори, рокочущий гул бас-гитары Дерека, а на заднем плане, трескучими выстрелами, — ударные Паппи. Ребята были чистыми, незамутненными, полными сил, и на их музыку еще не успели повлиять ни годы, ни наркотики. Они и вправду были классными. «Славное времечко было», — как сказал Трис.

Я подлил себе скотча и, приглушив музыку, растянулся на кровати и набрал номер. Когда она ответила, сердце учащенно забилось. Так, собственно, происходит всегда.

— Ну и как тебе Энтони Эндрюс? — спросил я.

— Удивительный красавчик, — ответила она своим неповторимым прекрасно поставленным, кружащим голову голосом девочки-подростка. — Он безнадежно влюблен.

— В кого же?

— В самого себя. Хоги, солнышко…

— Да, Мерили?

— Привет.

— И тебе привет.

Лулу услышала ее голос в телефонной трубке. Так всегда происходит. Не спрашивайте, как это у нее получается. Она влетела в спальню из гостиной, прикинула, много ли у нее шансов запрыгнуть на кровать, поняла, что их нет, после чего залаяла. Лай у Лулу получался очень грозный — особенно для собаки с такими коротенькими ножками. Я шикнул на нее и, подхватив на руки, посадил на кровать. Она устроилась рядом и выжидающе уставилась на телефон.

— На самом деле, если честно, пока все идет так гладко, что даже как-то не верится, — промолвила Мерили. — При том что… ну… Ты же знаешь… Мы открываемся на следующей неделе. Ты придешь? Ну, на премьеру.

— С удовольствием.

— Отлично. Тогда я все устрою. В кассе тебя будут ждать два билета.

— Должен тебе сказать, что Лулу не большая поклонница Филиппа Барри — она считает его пьесы дряхлой стариной.

— О своей мамочке она думает так же?

— Ну что ты. Она часто вспоминает о тебе, причем в самых восторженных выражениях. Я постараюсь высвободить вечер. Мы бы тогда могли поужинать вместе. Или у тебя намечается вечеринка после спектакля?

— Ради тебя я ее пропущу, — ответила Мерили. — Ну если ты только сам не захочешь на нее пойти.

— Давай пропустим, — предложил я.

— Давай, — согласилась она. — Ну, как тебе Ти-Эс?

— Он не совсем в себе. Знаешь такое выражение: «от него осталась одна оболочка»? Так вот никогда прежде не встречал человека, который мог бы стать столь красноречивой иллюстрацией к этому выражению. Разумеется, за исключением самого себя.

Я ожидал, что она мне возразит, и просчитался.

— У меня висело его фото на стене комнаты, когда я училась в пансионе, — сказала она, — тогда он носил такие облегающие джинсы, что были видны очертания его члена.

— Мне всегда казалось, что тебе по вкусу такие, как Дерек Грэгг.

— Ничего подобного, солнышко. Всем нравился именно Ти-Эс.

— Особенно парням, — доверительно сообщил я.

— Да ладно, — ахнула она.

— Информация из первых рук.

— О-о-ой, — протянула Мерили, — расскажи еще что-нибудь.

— Помнишь, как погиб Паппи Джонсон?

— Напился и передознулся, разве нет?

— Ти-Эс уверяет, что его убили.

— Ну-у-у, Хоги, даже не знаю, что сказать, — недоверчиво протянула Мерили. — Вокруг смерти каждой рок-звезды ходит много разных слухов. Некоторые верят, что Джим Моррисон до сих пор жив, а Брайана Джонса убрало ЦРУ. Когда я снималась в Теннеси с Сисси, мы с ней на выходных съездили посмотреть на Грейсленд^[160]. Знаешь, некоторые фанаты Элвиса, с которыми мы познакомились там, считают, что он просто переместился в параллельный мир. Какая-то ерунда на постном масле, согласись?

— Соглашусь. Мне не хватает твоих образных выражений.

— Ну и вообще, с тех пор как Паппи Джонсон умер, прошло больше двадцати лет.

— Может, ты и права, но вот шофер Ти-Эс сегодня мне уже угрожал.

— Хоги, ты что, опять ввязался в какую-то мрачную опасную историю?

— Искренне надеюсь, что нет.

— Иногда я за тебя волнуюсь.

— Неужели? — Мне стало приятно. — Почему?

— Ты не умеешь вовремя останавливаться.

— Сочту твои слова за комплимент.

— Это вообще-то была конструктивная критика.

— Вот как?

Она прочистила горло.

— Что с романом?

— Ну… есть кое-какие задумки.

— Это здорово, солнышко! Я так за тебя рада.

— Думаю, как только ты узнаешь о чем он, восторга у тебя поубавится.

— Ну отчего же… Только не говори, что собрался написать что-то гадкое и жалкое в стиле Норы Эфрон^[161].

— Это уж решать не мне, а «Таймс».

— Согласись, забавно, что и ты, и я в одно и то же время оказались здесь, — вздохнула она.

— Соглашаюсь. Забавно.

— Мне всегда казалось, что Лондон — наш с тобой город.

— Я остановился в «Блейке».

— Романтичный дурак.

— Отчасти ты права.

— И в чем же именно?

— Лучше скажи, где остановилась.

— В очаровательном домике на Кронуэлл-роуд. Мне его сдала одна британская актриса, которая сейчас снимается в Нью-Йорке, — Мерили снова вздохнула. — Сама не знаю, что я нашла в этом городе. Романтическим его точно не назовешь. Здесь все серое, влажный климат, воняет выхлопными газами и ужасным дешевым одеколоном.

— Мерили?

— Да, солнышко?

— Как Зак?

Она замялась с ответом.

— У Зака кое-какие сложности, остался дома. Об этом нам тоже надо будет с тобой поговорить.

Некоторое время мы оба молчали.

— Солнышко? — на этот раз молчание нарушила первой она.

— Да, Мерили?

— Ведь так, как раньше, уже не будет, а?

— Может быть, будет лучше.

— Спокойной ночи, солнышко.

— Сладких снов, Мерили.

Я повесил трубку. Лулу пристально следила за мной.

— Даже не думай, — отрезал я. — Не мечтай. Шансов нет. Никаких. Забудь.

Она заскулила. Я велел ей заткнуться. Затем я встал и пошел принимать ванну.

Глава 3

(Запись № 1 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 19 ноября. Тристам Скарр гладко выбрит, одет в темно-синий спортивный костюм и баскетбольные кроссовки «Эйр джордан». Немного нервничает, но глаза более ясные, чем во время нашей первой встречи.)

Хог: Готовы?

Скарр: Поехали. На старт, внимание, марш!

Хог: Если позволите, давайте с самого начала.

Скарр: С самого начала. Ну ладно. Я появился на свет одним вечерком в… пятьдесят шестом году. Должен был сидеть в своей комнате и делать уроки. Но я занимался совсем другим. Видишь, какое дело, брательник Рори, который служил в Бремене, рассказал нам о станции «Радио Люксембург»^[162]. Они ставили рок-н-ролл, которого на Би-би-си тогда не было. Фантастический момент, корешок. Дверь комнаты закрыта. Кручу ручку настройки. Ищу. В динамике — одни помехи. А потом вдруг еле слышно… оно!

Хог: Оно?

Скарр: Heartbreak Hotel. Элвис. Меня в жар бросило. Вывернуло всего наизнанку. В этой песне был весь я. Вот в тот самый момент я и понял, кем хочу стать. Врубаешься?

Хог: Да, понимаю. У меня было схожее ощущение, когда мне впервые попал в руки журнал «Мэд»^[163]. Спасибо за откровенность. Это очень личный и эмоциональный момент. Однако, если не возражаете, давайте начнем с самого начала.

Скарр: С голоштанного детства? (Пауза.) Ладно. Я был единственным ребенком в семье. Родился 10 апреля 1944 года.

Хог: Где?

Скарр: Среди развалин. Официально они назывались Лондоном. Само собой, еще шла война. Мама работала санитаркой. Батя служил в авиации. На бомбардировщике. Ба-бах! Мартин и Мета. Тристамом меня назвали в честь деда. Познакомились они вроде бы на танцах. Оба были уже не первой молодости. И не особо счастливыми. Обоих уже нет в живых. Когда они ушли на пенсию, я им купил дом в Брайтоне. И это был их первый собственный дом. Батя был низкорослым мужичонкой. Помню, волосы у него торчали из ушей и носа. Работал коммивояжером, по крайней мере пытался. Продавал всякую кухонную утварь. Восемь замечательных приблуд в одной. Чудодейственные моющие средства. Батя привык, что у него круглый день перед носом захлопывают двери. Но никогда не жаловался. Продолжал мечтать. Всегда верил, что где-то совсем рядом его ждет здоровенный горшок, набитый золотом.

Хог: И он не ошибся, просто этим горшком оказался его сын.

Скарр: Это ты прямо в точку попал. Мама после войны стала сестрой-сиделкой. Сильная женщина строгих взглядов. Все у нее должно было быть идеально чистым, особенно ее маленький Тристам. Всегда в аккуратной школьной форме. Накрахмаленная белая рубашка. Черный пиджак. Серые шорты. Галстук. А я вечно пачкался. Так я проявлял свой протест. Это стало моим первым актом неповиновения… На работе она ухаживала за умирающими старушками, и постоянно рассказывала о них отцу. За столом. «Представляешь, Мартин, у нее опять кровь в стуле. Кровь в стуле…»

Хог: И вы росли…

Скарр: В абсолютно ничем не примечательных лондонских предместьях. Эктон, Илинг, Твикенхэм, Теддиштон, Кингстон. Переезжали с места на место.

Хог: Стоп-стоп-стоп! Ведь ваше детство прошло в Ливерпуле.

Скарр: Нет, это враки.

Хог: Но во всех материалах, что я прочел о вас, сказано…

Скарр: Выдумки. Про меня чего только не насочиняли.

Хог: Кто насочинял? В звукозаписывающей компании?

Скарр: И наш менеджер, Марко Бартуччи, который создал из нас группу «Мы». Быть родом из Ливерпуля тогда казалось круто. Из Лондона — нет. Вот нам и сочинили биографии. Боже мой, они уверяли, что батя у Паппи служит на торговом судне, а до этого работал в ливерпульских доках. А на самом деле он чалился в тюряге, в Луизиане. За убийство.

Хог: А как же ваш ливерпульский говор?

Скарр: Не сложно изобразить. Образ ливерпульца я надевал, словно костюм. Это ведь шоу-бизнес.

Хог: Да, я понимаю. Вы сказали, что часто переезжали.

Скарр: Мама уговаривала хозяев местных магазинов продавать ей в долг, а потом, когда они начинали заводить разговор о деньгах, мы снимали другую квартиру. Батя любил повторять: «Я хочу, Тристам, чтобы ты стал профессионалом. Чтобы ты в деловом костюме и котелке ездил на поезде в Сити с „Таймс“ под мышкой. Вот так-то».

Хог: А сами вы этого хотели?

Скарр: Нет, конечно, раз этого хотелось ему.

Хог: Вы с ним не ладили?

Скарр: Я бы сказал иначе. С ним нельзя было ладить или не ладить. Батя был мямлей. Слабохарактерный. Вечно чем-то напуганный. Терпила, одним словом. Я его за этот характер дико ненавидел. Он словно всю свою жизнь готовился к смерти. Так он и помер. Единственное, в чем он не смог облажаться.

Хог: Каким вы были в детстве?

Скарр: Хочешь знать, был ли я жизнерадостным розовощеким мальчуганом? Таким, что мать с отцом на меня нарадоваться не могли?

Хог: Вроде того.

Скарр: Нет, все было иначе.

Хог: Я тоже сомневался.

Скарр: Я рос очень болезненным. Астма. Воспаление легких. Тонзиллит. Вечные проблемы с дыхалкой. Они меня и сейчас мучают. То и дело оставался дома, валялся в постели, жрал горькие лекарства, а мама ухаживала за мной, как за одной из своих старушек. Друзей у меня особо не было — не успевал завести из-за вечных переездов. Помню, обожал складывать пазлы. Площадь Пикадилли. Большой Каньон. И еще я фантазировал. Представлял, что я вожак пиратов, ну или воин-индеец. Главное, чтоб отважный, сильный и чтоб много друзей… Больше всего из детства я запомнил тишину… И обои… голубые обои.

Хог: Знаете, я ни разу не встречал известного человека, у которого было бы счастливое детство.

Скарр: Да счастливого детства вообще не бывает. Просто нас, в отличие от других, расспрашивают о детстве — вот и вся разница.

Хог: В школе хорошо учились?

Скарр: Так себе. Уж слишком много уроков пропускал. Да и умом не шибко блистал. (Смеется.) Впрочем, не только умом. Талантами тоже. Я был совершенно непримечательный. Ну разве что ушами умел шевелить. Такое мало кому под силу.

Хог: Вы умеете шевелить ушами? Я тоже. Это умеют все мужчины в нашей семье. Покажете? (Пауза.) Очень неплохо. А каждым ухом в отдельности вы шевелить умеете?

Скарр: Это невозможно. Такого никто не умеет.

Хог: А я вот могу.

Скарр: Хрена себе. (Пауза.) Да нет, это, наверное, фокус какой-то.

Хог: Никаких фокусов, все по-настоящему.

Скарр: Ну ладно. Так вот. Учился я так себе. Каким-то образом мне все же удалось успешно сдать экзамены после начальной школы. Мы тогда жили в Теддингтоне, и меня записали в Хэмптонскую школу. Там и дети всяких мажоров учились. Самая подходящая компания для юного Тристама, чтобы встать на путь истинный и вырасти в настоящего профессионала. Вот только я попал в дурную компанию.

Хог: Под словосочетанием «дурная компания» вы имеете в виду Рори?

Скарр: Так точно, корешок.

Хог: Вы помните, как именно вы познакомились?

Скарр: (Смеется.) Это случилось в пятьдесят шестом. Мне было двенадцать. Я его, само собой, уже знал, поскольку он к тому моменту успел попасть в немало передряг. Блондин, широкая грудь и непропорционально короткие ноги. Да, он из-за этого комплексовал. До самой смерти переживал из-за своего роста. Он был кокни, крепкий орешек, острый на язык и с тяжелыми кулаками. И то и другое он быстро пускал в ход. Другие пацаны его боялись. Он уже тогда начал проявлять свой бунтарский нрав. Носил тяжелые черные ботинки, курил и прогуливал уроки. Однажды он такой подходит ко мне в коридоре, достает авторучку из нагрудного кармана моей рубашки… Я такой: «Отдай». А он мне: «Отвали». А я ему: «Сам отвали». Он мне: «Ах ты ушлепок мелкий». А я в ответ: «Это мамина ручка, она с меня шкуру спустит, если я ее потеряю». А он: «Ну и сука же она у тебя». А вокруг нас уже другие собрались. И куда мне деваться? Если б я ему отдал ручку, потом все об меня бы ноги вытирали. Ну мы и подрались. Хорошенько. От души.

Хог: Кто победил?

Скарр: Он. Расквасил мне нос и порвал рубашку.

Хог: Но ручку-то он вам вернул?

Скарр: Нет, оставил себе. Однако решил, что я подхожу ему в кореша. На следующее утро он мне такой говорит: «Я решил сигаретку посмолить в классе». А я ему: «Ну давай, че». И он, в натуре, это сделал. Достал посреди урока пачку и закурил. Учитель просто охренел от его наглости. Да-а-а-а… выдрали Рори, конечно, просто по-царски^[164]. Но ему было плевать. Он был вообще непрошибаемый. Считал себя умнее всех.

Хог: Действительно был умнее?

Скарр: Рори? Он просто был против всего. Не такой, как остальные. Ненормальный. Но я понял, что в этом что-то есть.

Хог: И что же?

Скарр: Он хотел жить на полную. (Пауза) Батя его суровый был мужик. Крепкий такой здоровяк. Вел свой кровельный бизнес. Постоянно срался с Рори. Он своего батю называл «мистер Ло» — издевался, конечно. Чуть что, этот старый козел хватался за ремень, особенно после пары пива. Обычно прилетало старшему брату Рори Бобу, но к тому времени Боб уже ушел в армию, в авиации служил, так что все доставалось Рори.

Хог: И вы с Рори стали друзьями?

Скарр: Мы закорешились с ним сразу. Будто искра меж нами проскочила. Из нас двоих энергия так и перла. Вместе творили такое, чего и не мечтали бы сделать поодиночке.

Хог: Например?

Скарр: Например… Господи, что мы делали? Поджигали урны в магазинах. Кидались камнями в инвалидов и монашек. Перебегали улицу перед машинами, чтобы водители били по тормозам. Однажды изловили соседскую кошку, вставили ей в жопу шутиху и подожгли, чтобы посмотреть, что будет.

Хог: И что было?

Скарр: (Смеется.) Может, и правду говорят, что у кошек девять жизней, но жопа-то у них одна.

Хог: Гадость какая.

Скарр: Че, правда, что ли? А я никогда прежде не чувствовал себя таким счастливым. Даже по району пошла обо мне слава — мол, хулиганом стал. Ну, батя решил за меня взяться. Говорит мне такой на серьезных щах: «Тристам, ты ведешь себя очень плохо. Учебу совсем забросил. Совершаешь безобразные поступки, выражаешься. Так тебе никогда не стать настоящим джентльменом. Вырастешь лоботрясом и хамом. Я запрещаю тебе водиться с этим Рори Ло».

Хог: И что вы ответили?

Скарр: «Попробуй меня заставь».

Хог: А он что?

Скарр: Ничего. Я победил. (Пауза.) Слушай, Хогарт, покажи еще разок, как это у тебя получается — одним ухом шевелить.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 20 ноября. Тристам Скарр выглядит потрепанным. Из одежды на нем только твидовое пальто и теплые кальсоны. Волосы стянуты в хвост.)

Хог: Сегодня вы выглядите каким-то уставшим, Тристам.

Скарр: Я еще не ложился. Практиковался.

Хог: У вас новый инструмент?

Скарр: Да нет, это все твой фокус с одним ухом. Никак не могу врубиться, корешок, как ты это делаешь?

Хог: Никаких фокусов нет. Либо вы умеете шевелить каждым ухом по отдельности, либо нет.

Скарр: Слушай, покажи-ка еще разок. (Пауза.) Твою ж мать!

Хог: Давайте вспомним, как вы впервые услышали по радио песню Элвиса Heartbreak Hotel. Вам захотелось петь как он, выглядеть как он, стать им?..

Скарр: Да-да-да… Все это сразу. И не мне одному, Рори тоже. Мы уже к тому моменту созрели, понимаешь? Нам хотелось чего-то нового. Чего-то такого, за что не похвалят ни наши родители, ни учителя. Чего-то своего. Рок-н-ролла в пятьдесят шестом в Англии просто не существовало. Были Томми Стил^[165], Джонни Джентл^[166] и прочая ванильная попса. Вообще никого хоть минимально близкого к Элвису. Ни пластинок, ни радио. Ничего. Ноль. Только американские фильмы.

Хог: Какие фильмы?

Скарр: Ну вот, к примеру, «Дикарь» с Марлоном Брандо — он просто вышиб нам мозг. Мотоциклы. Черные кожаные куртки. А как от него бесились взрослые! Настроение — вот что нас цепануло. Всем своим видом, всем своим поведением он типа говорил: «Да пошли вы все на хер!» Врубаешься? Там в фильме есть диалог один — в жизни не забуду. Кто-то его спрашивает: «Против чего же ты бунтуешь?» А Брандо такой: «А что у вас есть?» (Смеется.) Что у вас, блин, есть, а! Ну как такое из башки выкинешь? Потом «Бунтарь без причины» с Джеймсом Дином. От этого тоже балдели. Ну и, само собой, «Школьные джунгли», когда там подростки ненавидят до чертиков Гленна Форда. Там еще лейтмотивом звучала песня Rock Around the Clock группы Билла Хейли^[167]. Мы эти фильмы с Рори просто глотали. Засматривали до дыр. Америка для нас тогда казалась чем-то вроде рая. Там снимали цветное кино. У нас — черно-белое. Там была Мэрилин Монро. У нас — Мэй Уитти^[168]. У вас там были свои собственные тачки, чтобы катать на них телочек. А здесь, корешок, машины не могли себе позволить даже наши родители. Америка была для нас страной свободы.

Хог: Погодите-погодите. «Что я там вижу, за океаном? / Землю свободы, там воли заря, / Синее небо над головою, / нет серой хмари, здравствуй свет дня. / Там мне не скажут, что делать, что думать, / Что говорить, а когда промолчать, / Там я дышу, там я стану собою…»

Скарр: Да ты, по ходу дела, рос настоящим фанатом рока? А так по тебе сейчас и не скажешь.

Хог: Хорошее воспитание в конце концов берет верх.

Скарр: Я бы не был в этом так уверен, Хогарт. Так на чем бишь я остановился? А, ну да, как только мы начали слушать «Радио Люксембург», нам в уши полился американский рок-н-ролл. Джерри Ли Льюис, Эдди Кокран, Бадди Холли, Рики Нельсон. Мы чуть не рехнулись. Мы поняли, к чему нам стремиться. Кем мы хотим стать.

Хог: Что вы скажете о скиффле?^[169] Он ведь тоже повлиял на ранние группы вроде вашей?

Скарр: Скиффл был не просто дико модным, он был нашей темой, нечто среднее между фолком со стиральной доской и традиционным джазом. Все началось с песни Rock Island Line Лонни Донегана^[170], он играл в джаз-бэнде Криса Барбера. Что такое скиффл-группа? Две гитары, банджо, стиральная доска и контрабас. Три аккорда. Размер четыре четверти. Все предельно просто, так? Но в этом и фишка. Мы в этой музыке слышали Элвиса и Билла Хейли. И сами могли такое сыграть. Нужна только пластинка Rock Island Line, которая стоила шесть шиллингов, гитара и больше ничего. Кстати, на гитаре даже не требовалось хорошо играть. Главным инструментом она стала только после Клэптона^[171] и Пейджа^[172]. А в те времена она служила больше для ритма, вроде укулеле. Ведущим был саксофон. Нормальных гитаристов у нас в стране тогда можно было по пальцам пересчитать. У Рики Нельсона играл один толковый — Джеймс Бертон^[173]. Ну, еще Клифф Ричард^[174], можно сказать, первая настоящая британская звезда рок-н-ролла. У него играл такой Хэнк Марвин^[175] — этот тоже на гитаре умел лабать.

Хог: И вы с Рори решили, что хотите играть.

Скарр: Рори выклянчил у матери гитару на Рождество. Я заказал свою по почте: испанскую акустическую с металлическими струнами, которые раздирали мне пальцы в кровь. К ней прилагался самоучитель: «Гитара — это просто». Написал этот старикан в очках… как его… Джонни Боган.

Хог: Вы потом о нем песню написали.

Скарр: Ага. «Посвящение Джонни Богану». Мой первый и единственный репетитор по музыке. В самоучителе в основном говорилось о том, как играть фолк, но это не страшно. Главное, картинки в самом конце: как зажимать струны, чтобы взять тот или иной аккорд. Короче, мы с Рори заполучили гитары и принялись учиться на них играть. После школы, вместо школы — у меня в квартире, днем, когда там никого не было. У родителей был проигрыватель. Мы раз за разом слушали Rock Island Line и пытались воспроизвести. Задача вполне реальная. Ну и выглядеть, как Элвис. Это, пожалуй, даже важнее. Челка, похожая на утиную жопку, бакенбарды, дренажки…

Хог: Дренажки?

Скарр: Ну да. Дренажки — дренажные трубы. Так называли зауженные джинсы, потому что выглядят похоже. Тесно в них — жуть. Натянуть их можно было только в ванне — пустив воду погорячей. Такую горячую, какую только можешь терпеть. Батя меня однажды за этим застукал и решил, что у меня крыша потекла. Говорит такой маме: «Миссис Скарр, наш сын принимает ванну в новых брюках и воет».

Хог: Воет?

Скарр: В ванне я заодно учился петь. Ну, знаешь, там же эхо. Сперва пытался подражать Элвису, потом Литл Ричарду.

Хог: Почему именно ему?

Скарр: До Элвиса я не дотягивал — у меня был не настолько глубокий голос.

Хог: А вот эта ваша шершавая хрипотца в голосе — она была изначально?

Скарр: Господи, да нет, конечно. На это ушли годы упорных усилий — я курил, пил виски и орал в говенные микрофоны.

Хог: И какой же голос у вас был тогда — ну, когда вы пели в ванной?

Скарр: Да, наверное, такой же, как у любого другого подростка. Херовый. Я никогда не мог похвастаться потрясающим голосом, корешок. Да какое там потрясающим, хотя бы хорошим. Зато он эффектный.

Хог: Это вы сейчас решили немного поскромничать?

Скарр: Я просто честен — как ты и просил. Я, собственно, о чем? Род Стюарт тоже ведь ни хера не Пласидо, мать его, Доминго, так?

Хог: И как же получилось, что вокалистом стали вы?

Скарр: Рори не хотел петь. Считал, что это слишком бабское.

Хог: Вы говорили об имидже.

Скарр: Да, точно. Остроносые черные туфли, винклпикеры. Черные кожаные куртки. Розовые рубашки и носки.

Хог: Стильный прикид.

Скарр: О-о-о-о, да, это точно, мы были настоящими стилягами, с испанскими акустическими гитарами, прыщавые, обоим по двенадцать-тринадцать лет. Самое что ни на есть двойное лихо.

Хог: А что обо всем происходящем думали ваши родители?

Скарр: Они всегда считали, что из меня ничего путного не выйдет, ну вот и получили тому доказательство.

Хог: А что вы скажете о своих одноклассниках? Что они о вас думали?

Скарр: Что мы хулиганы и фанаты рок-н-ролла. А вот телочки меня удивили. Они впервые стали обращать на нас внимание — на нас! На двух гопников в дешевом прикиде. Отчасти потому, что знали — их за это папа с мамой по головке не погладят. Отчасти из-за тех самых тесных штанов. (Смеется.)

Хог: Вы упомянули Литла Ричарда. Он оказал на вас серьезное влияние?

Скарр: Я уже говорил, что брат Рори, Боб, служил в Бремене. Когда он дембельнулся и вернулся домой, мы ему рассказали, что тащимся от Элвиса и Билла Хейли. А он нам говорит, что если так, то пора послушать действительно стоящую музыку. Сказал, что это вовсе не Билл Хейли сочинил Shake, Rattle and Roll — это работа Джо Тернера. И достает целый, блин, чемодан пластинок чернокожих музыкантов, о которых мы вообще ни сном ни духом. Кого там только не было. И Литл Ричард, и Чак Берри, и Фэтс Домино, и Джеймс Браун, и Элмор Джеймс, и Мадди Уотерс. Записи чикагской студии «Чесс» и «Сан» из Мемфиса. Ритм-н-блюз, Хогарт. Оказалось, что тот рок-н-ролл, что мы слушали, по большей части — просто прилизанный ар-н-би для белых. Тут все было куда круче и грубее Элвиса. Мы, конечно, просто охренели. Запилили эти пластинки вконец и поехали в Лондон искать еще. Кое-что отыскалось в комиссионках — подержанные пластинки Отиса Спэнна, Бо Диддли, Ти-Боун Уокера…

Хог: Неужели в Англии кто-то слушал тогда ар-н-би?

Скарр: Корешок, да тут тогда о нем и не слышали. Ну, за исключением таких, как мы. В школе были и другие пацаны, которые играли скиффл, сбивались в группы. И вот когда нам с Рори стукнуло четырнадцать, мы решили, что настала пора создать свою собственную.

(конец записи)

(Запись № 3 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 21 ноября. Одет во фланелевую рубашку и выцветший джинсовый комбинезон. Ему явно не терпится поговорить.)

Скарр: Я забыл кое о чем упомянуть. Речь идет обо мне. Тебе непременно нужно это знать.

Хог: Слушаю.

Скарр: Я могу поднять бровь. Одну. (Пауза.) Видишь?

Хог: А другую?

Скарр: Другую бровь?

Хог: Другую поднять можете? Отдельно.

Скарр: Нет, она вообще ни с места. (Пауза.) Хочешь сказать, что можешь поднимать обе брови по отдельности? (Пауза.) Твою же мать, а!

Хог: Итак, вы решили сколотить группу, чтобы играть рок-н-ролл. Зачем?

Скарр: Чтобы клеить телочек.

Хог: Других причин не было?

Скарр: А этой что — мало? Первым делом мы стали ломать голову над названием. Без названия ведь никуда, верно я говорю?

Хог: Знаете, слушаю и не перестаю удивляться, что вы с Рори вели себя как дети. А потом вспоминаю, что вы и были детьми.

Скарр: Это да. Так вот, к выбору названия мы подошли со всей серьезностью. Выдумали кучу вариантов: «Отчаянные», «Бунтари», «Ураган», «Непокорные», «Грубияны». На этом мы и сошлись. На «Грубиянах». Название звучало… ну, как сказать-то?..

Хог: Грубо?

Скарр: Да, точно. Ну вот, название придумали, осталось только где-то достать нормальные электрогитары. Для рок-н-ролла наши, акустические, вообще не годились. Клянчили у родителей деньги — шиш.

Рори уже собирались выкинуть из школы. Ну и я не далеко ушел. Родители считали, что хотя бы отчасти в этом виноват рок-н-ролл. Мы ведь ничем другим не занимались.

Хог: И где же вы взяли деньги?

Скарр: (Пауза.) В кассе закусочной.

Хог: Это шутка?

Скарр: Рядом с моим домом была закусочная, которую держал один старый козел по имени Мюррей. Он был из доверчивых: когда возился у плиты, всегда поворачивался спиной к кассе. К открытой кассе. Нет, мы не то чтобы планировали налет. Просто как-то раз зашли пожрать картохи с рыбой, ждем заказ, треплемся и вдруг видим — открытая касса, а там бабки. И тут между нами словно искра проскочила. Он так и не узнал, кто его обнес.

Хог: Деньги вы ему так и не вернули — я имею в виду, когда разбогатели?

Скарр: А славный был бы сюжетец, согласись? Мы возвращаем украденное, с процентами, а заодно дарим ему одеяло, чтоб он грел свои старые кости. На самом деле мне это никогда не приходило в голову. Да пошел этот пидор на хер. Я никогда не утверждал, что я ангел какой-то. Так что не надо делать из меня святого. С деньгами мы прямиком отправились в музыкальный магазин «Белл Мьюзик» на Эвелл-роуд, что в Суррее. Выбор там был просто шикарный. Какие инструменты… Возьмешь в руки, и у тебя уже приход, как от герыча. Чувствуешь себя Чаком Берри. Нам как раз хватило на две полуакустические гитары «Хофнер Сенатор» и два подержанных усилка на пятнадцать ватт фирмы «Воке». Притащили все домой, все подключили, прошлись пальцами по струнам… Это было классно. Пробрало аж до селезенок — такой был звук. Настоящий, живой.

Хог: Вы с Рори тогда хотя бы приблизительно представляли, что у кого лучше получается?

Скарр: Хм… Хороший вопрос.

Хог: Я стараюсь.

Скарр: У Рори была одна способность. Он перебирал аккорды, тасовал их, и иногда получалось что-нибудь интересное. Он мог изобретать. Ну а я… Я ничего не боялся. Когда речь заходила о пении, о том, чтоб показать себя, куча парней сразу скисали и сваливали со своими гитарами на зады сцены. Но только не я. Я рвался к микрофону. Хотел быть в центре внимания. Хотел быть особенным.

Хог: И все это исключительно для того, чтобы подкатывать к девчонкам?

Скарр: Не надо так глубоко копать, Хогарт. Само собой, уже тогда во мне спал поэтический дар, только я об этом еще не знал. Сколько угодно никому не известных песен ар-н-би, играй не хочу. Прошли годы, прежде чем понадобилось сочинять что-то свое.

Хог: Вы говорили, что другие ребята из школы тоже собирали группы.

Скарр: Ну да, такие же отбросы общества. Джим Маккарти и Пол Сэмвэлл-Смит тоже учились в Хэмптоне. Они сколотили группу «Ярдбедс»^[176] вместе с Крисом Дрея, Китом Релфом и Топ Топхэмом. Потом Топ ушел, вместо него пришел Эрик Клэптон. С Китом и Эриком я познакомился несколько лет спустя. Мы вместе учились в Кингстоне, в художественном колледже.

Хог: Я и не знал, что вы учились в колледже.

Скарр: Да не в колледже, а в художественном колледже. В одном из подобных заведений успел поучиться каждый сраный рокер в Британии, заисключением Мика Джаггера — этого занесло на экономический факультет Лондонского университета. И Леннон в таком учился, и Кит Ричард, и Таунсенд из «Кинке», Эрик, Рон Вуд, Джон Мейолл… Знаешь, говорят, что шлюхи на склоне лет ударяются в религию? А рокеры начинают рисовать. Всё потому, что учились в художественном колледже. Так что дело в образовании. Ну и в наркоте. (Смеется.) Именно в такие заведения запихивали тех, кто плохо учился и много выделывался, но еще не успел загреметь в тюрьму. Наверное, думали, что рисование смирит наш мятежный дух. Херня это все, конечно. Куча свободного времени. Вокруг телочки в черных колготках, в поисках себя — смекаешь, о чем я? Таунсенд был единственным, кто воспринимал все это всерьез. Он и по сей день воображает, что не столько рокер, сколько художник, мать его, концептуалист — хер его знает, что это вообще такое. Так на чем мы остановились?.. А, ну да… В Хэмптоне играли не мы одни. А нам позарез был нужен басист — и мы позвали Дерека. Мы с Рори знали его — но не так чтобы очень хорошо. Он пел в хоре. Пользовался популярностью. Смазливый. Одет аккуратно, воспитанный. Такого даже самые шикарные из телочек мечтают приголубить. Господи, да его любили даже учителя. И бабки у него водились — батя работал зубным врачом. В глубине души он был таким же подонком, как и мы, и тащился от Эдди Дуэйна и дуэта братьев Эверли. Обрюхатил девчонку в четырнадцать.

Хог: Правда? И что же произошло?

Скарр: Вроде как родила. Само собой, когда мы раскрутились, эту историю замяли. Если тебе нужны детали, поговори с Дереком. Он наверняка вспомнит. Случай ведь для него уникальный, ты только подумай, сколько лет после этого он предпочитал баловаться исключительно в дымоход.

Хог: У него была гитара?

Скарр: «Уоткинс Рапир». Когда мы сказали, что хотим позвать его в «Грубияны» играть на басе и петь со мной, он ответил: «Без проблем». Любимая его фраза, которую мы в основном от него и слышали на протяжении долгих лет. Универсальный ответ на любую просьбу: «Без проблем». Покладистый такой чувак. Чтобы группа продержалась более-менее долго, непременно нужны один или два таких чувака. Особенно если учесть, что кругом творится полнейшее безумие… Мы отнесли его гитару в «Белл Мьюзик», попросили перетянуть струны на бас. Дерек скинулся вместе с нами, и мы купили микрофон — чтоб мы пели с ним на пару. (Смеется.) Помнишь, на сцене, когда ему приходило время петь, он подходил ко мне и становился лицом к лицу.

Хог: Само собой — это одна из ваших фишек.

Скарр: Это все потому, что на второй микрофон просто не хватило денег.

Хог: И как у вас получалось втроем?

Скарр: Ужасно. Дерек не умел играть на басе. Впрочем, отдать ему должное, быстро научился. И у него был приятный, сладенький такой, высокий голос, который очень хорошо звучал на фоне моего, особенно потом, когда мой стал грубее. Ну и, само собой, нужно было еще найти ударника, а его поди найди. Мало кто умел играть на барабанах, а те, что умели, не врубались, как играть рок. Первого ударника нам отыскал Дерек. Его звали Энди Кларк, он играл в школьном оркестре. Вчетвером мы звучали просто омерзительно. Через некоторое время до нас дошло, что проблема в первую очередь в Энди, и он отправился вон. И мы снова остались без ударника. Потом Рори вышибли из школы, а это означало, что теперь ему надо работать — помогать бате в кровельном бизнесе.

Хог: Но Рори при этом не ладил с отцом.

Скарр: И высоты вдобавок боялся. Значит, теперь надо было репетировать по вечерам, но по вечерам у всех дома родители. Короче, репетировать стало негде. Вот тогда группа и распалась. В первый раз. Но далеко не в последний…

Хог: Надо было найти барабанщика, чьи родители работают в вечернюю или ночную смену.

Скарр: На самом деле получилось еще лучше. В один прекрасный день Рори по работе познакомился с одним каменщиком по имени Джеки Хорнер, который, как оказалось, играл на ударных в джазе, но очень хотел попробовать поиграть рок-н-ролл. Он был на пару лет старше нас. А дядя его ремонтировал грузовики, и этот дядя согласился пустить нас в свой гараж — ну, чтоб мы там репетировали: хоть вечером, хоть всю ночь напролет. Блин, да мы о таком не смели и мечтать. Никто не пожалуется на громкость, никто не разгонит по домам. Господи, я уже и думать забыл о тех вечерах в гараже… Как же там было дивно херово. Холодина, зуб на зуб не попадает, вонь бензина и машинного масла… Потом, когда начали халтурить, мы даже могли позаимствовать там фургон. Зависали в этом гараже чуть ли не до рассвета. Пили пиво, трескали картоху, курили. Телочка, с которой в тот момент встречался Дерек, приходила потусить, нас послушать, ну и приводила с собой подружек. Для них это было несказанно круто — зависать до поздней ночи в холодном гараже с немытыми рок-н-рольщиками. Запретный плод сладок. Они стали нашими первыми поклонницами. Интересно, где они сейчас. Как же ее звали?.. Молли? Да, точно, Молли. В гараже стоял грузовик… мы с ней там уединялись, завернувшись в одеяло… Она, кажется, хотела стать косметологом. Я уже даже лица ее не помню.

Хог: И как у вас получалось?

Скарр: Теперь мы зазвучали как настоящая группа. Ударные Джеки будто бы слепляли все воедино и задавали Дереку ритм, которого он и держался. Фантастический шаг вперед. Теперь под нашу музыку можно было танцевать.

Хог: И какой у вас был репертуар?

Скарр: Репертуар? (Смеется.) Все самое основное: Blue Suede Shoes, Jailhouse Rock, That’ll Be the Day, Maybelline…

Хог: Расскажите о своей первой халтуре.

Скарр: Телочка, которая сходила с ума по Дереку, убедила своего папашу-богатея пригласить нас, «Грубиянов», выступить у нее дома на вечеринке после выпускного. Мы с Рори даже не знали, сколько денег с него взять. Джеки решил, что десятка — вполне себе справедливая цена, вот ее мы и озвучили, потребовав деньги вперед, чтобы купить на них прикид. Мы все оделись одинаково: черные брюки, белые рубахи и красные галстуки. И только когда мы въехали на фургоне во двор того оттопыренного дома, увидели всех этих детишек-мажоров, до нас вдруг дошло — мы ведь никогда не выступали перед публикой. Максимум нас слушало четверо не шибко требовательных телочек. А там набралось с полсотни человек. Причем некоторые приперлись с родителями. И вся эта толпа вылупилась на нас.

Хог: В Вудстоке^[177] вас слушали полмиллиона.

Скарр: Все выпали в осадок — все, кроме Джеки. У нас руки тряслись, не могли даже подключить аппарат. Джеки стал всех успокаивать, дал покурить. Вот он мужик — кремень. Во время первой песни — Maybelline — я дал петуха, но потом, когда мы разыгрались, все пошло как по маслу. Народ танцевал, хлопал. Одним словом, все отлично провели время — и они, и мы. Господи, вот было клево… Короче, мы зажгли по-настоящему. Настоящая жизнь. В этом и было главное, по крайней мере для меня. Ну, а дальше пошло. Играли то тут, то там. На танцах, на вечеринках, на пикниках…

Хог: И вот сейчас, оглядываясь назад, — вы хоть немного представляли тогда, что из всего этого выйдет?

Скарр: Не имел ни малейшего понятия. Тогда все сводилось к двум вещам: телки и драки.

Хог: Драки?

Скарр: Телочки на нас засматривались. Я их вытаскивал на сцену, целовал, говорил, что их парни уроды. Парням, само собой, это не очень нравилось. И потом они поджидали нас на парковке. В те времена настоящий рокер должен был уметь постоять за себя. У нас с Рори и Джеки это прекрасно получалось. Дерек вечно прятался в грузовике — боялся за свою смазливую мордашку. Понимаешь, Хогарт, тогда мы и не задумывались, что «Грубияны» могут стать для нас счастливым билетом. Жили одним днем. Веселились, отрывались. Не думали о завтрашнем дне. А какой смысл? Все равно делать больше нечего.

Хог: И когда же вы задумались о будущем?

Скарр: Довольно скоро. Даже точно могу сказать, когда — в октябре шестьдесят второго. Когда «Битлз» выпустили Love Me Do. Тогда все прямо взорвалось. Волей-неволей задумаешься. Раз у них получилось — может, и у нас получится? Вдруг мы станем следующими? Не, ну а почему нет? И через два года мы уже гремели. Поднялись на самый верх. Чертовски обидно, что Джеки уже с нами не было. Когда нарисовался Паппи, Джеки пришлось уйти. Это все Марко. Жаль, ведь Джеки столько сделал для нас в начале.

Хог: Наверное, в каждой известной группе есть свой Пит Бест^[178] — невезучий парень, упустивший свой шанс. И что с ним потом стало?

Скарр: Да это же Джек, мой шофер.

(конец записи)

Глава 4

Только пробыв в поместье неделю, я понял, что в особняке живет кто-то еще. Как я уже говорил, дом у Триса был немаленький. Заранее нарядившись на спектакль Мерили, я направился погонять шары в отделанную деревянными панелями бильярдную. Постукивая кием по шарам, я время от времени поглядывал на свое отражение в зеркале за баром. Я был неотразим. Ну право, сложно не задержать на таком красавце взгляд. Мало у кого получается смотреться естественно в смокинге. Подобных людей можно по пальцам пересчитать. Фред Астер^[179]. Кэри Грант^[180]. Марлен Дитрих. Ну и я.

— Так вы и есть тот самый писатель? — спросил меня девичий голос с чистейшим английским прононсом. Оглянувшись, я увидел в дверях стройную черноволосую девушку. Удивительно высокая, с мрачным выражением лица и вдобавок ко всему не накрашенная. Впрочем, макияж ей не требовался: черные пышные густые волосы, пленительные васильковые глаза и пухлые чувственные губы; длинные руки и ноги, а размер ладоней и ступней не уступал мужским. На ней были шерстяная рубашка, черные рейтузы и розовые балетки. Мужчина, которого привлекают высокие мрачные девушки явно моложе двадцати лет, назвал бы ее очень сексуальной.

— Совершенно верно, — ответил я, возвращаясь к бильярдному столу. Сегодня я был в ударе. — Меня зовут Хоги.

— А меня Вайолет. Пэмми сказала, что вы здесь. Она такая милая, правда?

Когда она говорила, то казалась особенно юной. Или это я уже постарел.

— Не могу с вами не согласиться. Вы подруга Ти-Эс?

— Типа того.

— Давно работаете моделью?

— Пару месяцев. Только что вернулась из Парижа. — Она нахмурилась. — Откуда вы знаете, что я модель?

— Я ясновидящий.

— Это типа гей? — хихикнула она.

— Гораздо лучше. Ясновидящим не приходится подставлять свою… Извините, пожалуйста. Я самым искренним образом прошу у вас прощения. Видимо, это влияние Ти-Эс.

— Не переживайте, вы меня совершенно не смутили. Чего я только сама не творила. — Она наклонилась к барной стойке и с ленцой прикурила сигарету. — Поверьте, это за гранью вашего воображения.

— Видали, значит, виды, да?

— Типа того.

Само собой, чего тут еще ожидать. Девушки, тусующиеся с рок-звездами, должны быть готовыми ко всему: и к сексу с четырьмя мужчинами одновременно, и к засовыванию различных предметов в отверстия на теле, совершенно для этого не предназначенные, и к сидению в ванне с горячим шоколадом… У нас, писателей, таких поклонниц нет. Нам почему-то всегда достаются низенькие нервные редакторши, которых, как правило, зовут либо Шарлотта, либо Ронда, жаждущие обсудить творчество Пинчона^[181] или Кувера^[182].

— Ой, какая классная у вас собачка!

Лулу крайне неодобрительно посмотрела на нее с пола.

— Ей нравится быть в центре внимания.

Вайолет одарила меня улыбкой. Похоже, она обожала, когда на нее смотрят, а я сейчас глядел именно на нее.

— Честно говоря, я ожидала, что приедет какой-нибудь угрюмый старикашка с бородой, — сообщила мне девушка. — А вы вполне себе ничего — для писателя.

— Все так и есть. В восемьдесят третьем я был признан самым привлекательным американским писателем. Второе место заняла Джойс Кэрол Оутс^[183].

Она нахмурилась. Современная американская литература явно не была ее коньком, за что я поставил девушке плюсик.

— Собрались в Лондон?

— Нет, ну что вы, я всегда так дома вечером одеваюсь.

— Можно с вами? Умираю от скуки.

— С удовольствием вас подброшу, но у меня уже есть планы на вечер.

— А-а-а… ну тогда не надо. А так мы могли пойти куда-нибудь потанцевать…

Я кинул взгляд на дедовский «ролекс».

— Мне пора, — с этими словами я поставил кий в стойку.

— А вы вообще где тут живете?

— Второй этаж, западное крыло, гостевые покои. В конце…

— А-а-а… вас поселили в кожаную комнату?

— В нее.

— А я дальше по коридору, в синей, — поведала мне девушка. — Мне нравится кожа. Особенно черная.

— В таком случае у вас с Ти-Эс много общего.

— Это точно.

* * *

Джек предложил мне две машины на выбор. Их держали отдельно от коллекционных автомобилей Тристама — в маленьком гараже, примыкавшем к конторе Джека и домику, в котором он жил.

Одна — помятый дизельный универсал «Пежо-504» модели семьдесят девятого года. Вторая — сверкающий «Остин мини-купер» двадцати лет от роду. Я остановил свой выбор на «мини».

— Кстати, у меня на вас большой зуб, — сказал я, забирая у Джека ключи от машины.

— На меня, сэр?

— Когда мы с вами общались, вы ни словом не обмолвились о том, что вы и есть тот самый Джеки Хорнер, первый ударник «Грубиянов».

Красное лицо шофера сделалось еще краснее.

— Дело давнее, сэр. — Он ковырнул землю носком ботинка. — Ребячество.

— И все же теперь я непременно с вами побеседую.

— О чем?

— О том, что вы помните. О ваших мыслях, чувствах. Каково это — осознавать, что был так близок и…

— Упустил свой шанс? — с вызовом спросил он, выпятив грудь колесом. — Ничего я не упустил. Вообще. Вот он я, перед вами. На здоровье не жалуюсь, да и деньжата на счете в банке есть. Вы уж поверьте — немногие из тех, что начинали тогда, могут этим похвастаться.

— И вы не озлобились? Не держите обиды?

Шофер хохотнул — коротко и невесело.

— Этим деньги не заработаешь.

— Тогда зачем вам понадобилось мне угрожать?

— На то есть причины.

— И какие же?

— С праворульными машинами дело иметь доводилось? — спросил он, решив сменить тему разговора.

— Доводилось.

Мы с Лулу залезли в «мини». Внутри оказалась отделанная ореховым деревом приборная панель, маленький холодильник, навороченная аудиосистема и обитые норкой сиденья. Лулу с огромным удовольствием устроилась на пассажирском кресле.

Я опустил окошко:

— Я бы не назвал это базовой комплектацией.

— С ней поработал один спец в Лондоне, который обычно доводит «роллс-ройсы» для арабских шейхов. Под капотом тоже кое-что доработано. На главной дороге поворачивайте налево. Километров через семь доберетесь до трассы № 23, по ней доедете до города.

— Спасибо, Джеки.

— Прошу вас, сэр, зовите меня Джек.

— Виноват. Так как насчет того, чтобы побеседовать со мной? Я понимаю, вы занятой человек, но я найду удобное время.

Он улыбнулся, наклонился ко мне и поправил мой галстук-бабочку, в чем не было никакой необходимости.

— Приятной поездки, сэр.

«Мини» резко сорвалась с места. Я сбавил скорость и свернул на усыпанную гравием дорожку к воротам. В зеркале заднего вида маячил Джек. Он провожал меня взглядом, уперев руки в бока. Что же он скрывает? В крошечном холодильнике обнаружились бутылочка ледяной «Дом Периньон» и охлажденная оловянная кружка. Я себе налил. Среди кассет ничего современного не нашлось — только «соул» шестидесятых. Прекрасно. Я поставил Арету Франклин^[184] и сделал погромче. Охранники открыли ворота, и мы понеслись дальше.

Королева соула заслуживала высших похвал. «Мини» — наивысших. Я добрался до шоссе и в приподнятом настроении помчался в потоке машин, смакуя шампанское. Лулу, лежавшая на сиденье, приняла сидячее положение, чтобы смотреть в окошко на мелькающие за окном пейзажи и время от времени сопеть, когда они особенно приходились ей по сердцу.

Когда мы добрались до Лондона, у нас еще осталось немного времени, чтобы провести кое-какие разведывательные мероприятия — это представлялось крайне важным, принимая во внимание тот факт, с кем я собирался провести сегодняшний вечер. Затем мы отправились в Вест-Энд, где я и оставил машину недалеко от театра. Театр Ее Величества мне был по душе. Во-первых, он был старинным, во-вторых, поддерживался в прекрасном состоянии, в-третьих, в нем присутствовала достаточно камерная атмосфера, ну и в-четвертых, он славился своими традициями. У нас на Бродвее до недавнего времени еще оставалось несколько подобных театров, но пару лет назад их снесли, чтобы построить вместо них огромный гостиничный комплекс, которому самое место где-нибудь у аэропорта. В Атланте.

Мерили забронировала нам два места у прохода. Я посадил Лулу с краю, чтобы ей было лучше видно. Собака тихо заскулила, когда в свете рамп на сцене показалась Мерили. И не одна она. Мерили выглядела сногсшибательно, ее золотистые волосы до пояса и белое платье так и сияли в лучах лампы. При том что мою бывшую жену не назовешь классической красавицей. У нее аристократические, почти мужские нос и подбородок, а лоб может показаться чересчур высоким. Ее телосложение не назовешь хрупким: широкие покатые плечи, мощная спина и крепкие длинные ноги. Только сейчас до меня дошло, что она гораздо выше Энтони Эндрюса. Чтобы не возвышаться над ним, ей пришлось отказаться от туфель на каблуке и слегка ссутулиться.

Играли они зажигательно, с перчинкой, как и предполагает сюжет. Трейси, героиня Мерили, получилась что надо: внешне вроде бы девушка со стальным характером, и в то же время ранимая и измученная душевными терзаниями. Само собой, нельзя было не вспомнить Кэтрин Хепберн^[185], ведь пьеса изначально писалась именно под нее. Однако сегодня благодаря стараниям Мерили образ Трейси заиграл новыми красками.

Когда спектакль подошел к концу, мы с Лулу протолкались сквозь толпу зрителей, явившихся на премьеру, и пробрались к Мерили в гримерку, где она хохотала в окружении поклонников и воздыхателей. Я стоял у двери и ждал, когда она меня заметит. Дождался. Улыбка исчезла с ее лица. Зеленые глаза широко распахнулись. Казалось, прошло несколько часов. Я улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. И все люди в гримерке, а вместе с ними и тягостные воспоминания о прошлом мгновенно растаяли.

— Ну, как я тебе? — спросила она, принимая букет роз.

— Не самая худшая из твоих ролей.

— Спасибо, дорогой.

— А еще ты никогда раньше не выглядела столь обворожительно. Думаю, ты это и сама знаешь.

— О подобных вещах девушке лучше всего узнавать из уст своего кавалера.

— Так я твой кавалер?

— Кто знает. Успела забыть, как тебе идет смокинг.

— Смотри, еще вскружишь мне голову. Тебе это раз плюнуть.

Она провела пальчиком по моей верхней губе:

— Ты сбрил усы.

— И как? Мне идет без них?

— Именно так ты и выглядел, когда мы познакомились.

— То есть «да»?

— То есть «да».

Далеко не сразу мы обратили внимание на стоны, доносившиеся откуда-то снизу. Лулу, пригнув уши и виляя хвостом, отчаянно пыталась привлечь к себе внимание бывшей хозяйки.

— Лулу, сладенькая, ты мне платье порвешь!

Мерили нагнулась, выставив ладони, чтобы отстранить собаку. Лулу тут же ткнулась в них носом, облизала, после чего лихорадочно принялась нарезать вокруг Мерили круги.

— Дорогой, ты не мог бы ее вывести? — попросила моя бывшая супруга. — Мне нужно переодеться.

— Не переусердствуй, — предупредил я.

Она рассмеялась. Это была наша старая хохма — еще с тех времен, когда мы безумно влюбились друг в друга и я встречал Мерили в гримерке после каждого спектакля.

Через полчаса она появилась в юбке от Лауры Бьяджотти, кофейном кашемировом свитере, белой шелковой блузке и туфлях от Танино Криши, с переброшенным через руку пальто и в фетровой шляпе. Шляпу когда-то носил я, но Мерили убедила меня, что она мне мала.

Мерили оценила «мини», а Лулу радостно забралась к ней на колени.

Мы отправились в «Голодную лошадь» на Фулхэм-роуд в Южном Кенсингтоне, который лет двадцать назад слыл модным районом. Ныне повсюду торчали закусочные с американскими чизбургерами и американским же футболом по телевизору. «Голодная лошадь» выгодно отличалась от заведений подобного рода.

Там подавали блюда старой доброй английской кухни. Сам ресторанчик располагался в полуподвальном помещении и был крохотным. У столиков стояли маленькие диванчики. Диванчик я уступил Мерили, а сам сел напротив нее, точнее, напротив них. Стоило Мерили сесть, как Лулу тут же снова забралась к ней на колени. С момента встречи с моей бывшей супругой собака совершенно не обращала на меня внимания.

— Я по ней скучала, — призналась Мерили, почесывая Лулу за ухом.

— Похоже, это взаимно, — сухо заметил я.

— Она мне напоминает о нас. Обо всем хорошем.

— Нравится, когда тебе об этом напоминают?

— Эпизодически. — Мерили чуть покраснела и отвела взгляд. — Когда мне начинает казаться, что чего-то не хватает. Когда мне кажется, что я становлюсь как все.

— Ну, это тебе не грозит.

Мы заказали ростбиф, йоркширский пудинг, бутылку медóк и два мартини — сухих-пресухих.

— Что-нибудь из закусок? — спросил официант.

— Просто киньте в мартини еще оливок, — ответил я.

— Сколько именно? — нахмурился он.

— Лучше просто принесите целую банку, — отозвалась Мерили.

Ради Мерили Нэш официант с радостью станцевал бы танго с овцой. Буквально миг спустя он вернулся с нашими сухими-пресухими мартини, коктейльными оливками в украшенной орнаментом мисочке и блокнотом для автографов, который смущенно протянул моей бывшей жене. Она расписалась.

— За успешные гастроли, — поднял я бокал.

— За прошлое, — она чокнулась со мной бокалами. — За все хорошее.

Мы выпили.

— Как родители? — Она обмакнула оливку в мартини и отправила ее в рот.

Я родился и вырос в на редкость необщительной семье. При этом Мерили моя родня обожала.

— Насколько мне известно, все живы. А твои?

Родня Мерили — полная противоположность моей. Но меня они не жаловали.

— У них все хорошо.

Я обмакнул оливку в мартини и уже собрался было отправить в рот, когда заметил, с каким выражением Мерили на нее смотрит. Она всегда считала, что у меня все вкуснее, чем у нее. Я отдал оливку ей и взял себе другую.

— А как Зак?

Она опустила глаза, посмотрев на бокал:

— У Зака серьезные проблемы со второй пьесой.

Прошло несколько лет с тех пор, как Зак устроил фурор на Бродвее. Для следующей пьесы уже все сроки вышли.

— И о чем она?

— Я так понимаю, о нас с ним. Из-за этой пьесы он отдалился от меня. Стал грубым, неприветливым, — она пригубила мартини. — И начал много пить.

— Ну и ну… Что-то мне это напоминает.

— Правда? — Мерили печально улыбнулась.

— Это на тебя не похоже. Ведь ты — само совершенство, за исключением одного маленького изъяна.

— Изъяна? Какого же? — подобралась она.

— Мне, право, неловко об этом говорить, Мерили, но ты патологически неспособна выбирать себе мужчин в мужья.

Она накрыла мою руку ладонью и задумчиво посмотрела мне в глаза:

— Значит, ты заметил?

Принесли заказ, и мы набросились на еду. Мерили за столом ведет себя как голодающая, спасенная с необитаемого острова, но при этом не прибавляет в весе ни грамма, что приводит в бешенство ее друзей. Точнее, не друзей, а подруг.

— Так значит, все кончено? — спросил я. — Ну, между тобой и Заком.

— Все довольно кисло.

— Вот как?

— Лучше расскажи про Ти-Эс, — попросила Мерили, мягко, но настойчиво меняя тему. Я не стал упрямиться.

— Пока не могу его раскусить. Угрюмый, капризный, эгоцентричный. Идет на контакт, но иногда уклоняется от ответов. Одним словом, крепкий орешек — ничего не могу сказать.

Мерили отрезала кусочек от моего ростбифа.

— А как твой роман? О чем он?

Я прочистил горло.

— О последних нескольких годах.

— Ясно.

От Мерили словно холодом повеяло.

— И мне в этом романе, я так понимаю, отводится одна из главных ролей?

— Я пытаюсь разобраться в том, что между нами произошло.

— С твоей точки зрения.

— Ну это же мой роман.

— Ну да, конечно, — в ее голосе появилась резкость. — Что ж, я тоже напишу книгу. Свою. «Как я раз за разом выхожу замуж за мужчин, которые винят в своих бедах меня».

— Мерили, это неправда.

— Это несправедливо! Я делаю все, что в моих силах! Разве я такое заслужила?

— Послушай, я ни в чем тебя не виню. Но мне нужно написать о том, что между нами было. Разложить все по полочкам. Для себя. Мы ведь расстались из-за того, что я не мог писать.

— Да, конечно, все прекрасно, ну а то, что ты меня по ходу дела вываляешь в грязи — это досадные издержки.

— Я не собираюсь вываливать тебя в грязи.

— Значит, разденешь!

— Ну, если ты настаиваешь. Может, завязать официанту глаза?

— Не смешно! — огрызнулась она, полыхнув взглядом.

Лулу беспокойно заерзала на коленях у Мерили, глядя то на нее, то на меня.

— Похоже, разговора по душам не получится. Наверное, было глупо рассчитывать на другое.

— Пожалуй, ты прав. — Она положила на тарелку вилку и нож. — Погоди, Хоги. Давай не будем, а? Стоит ли говорить о прошлом, о будущем? Почему бы просто не насладиться моментом, не получить удовольствие?

На мгновение я утонул в ее зеленых глазищах.

— Попытка не пытка.

— Вот и договорились. Но для начала мне нужно задать тебе очень важный вопрос.

— Какой же, Мерили?

— Что у нас на десерт?

Нам подали бесстыдно огромную порцию пирога со свежими взбитыми сливками, а в завершение трапезы — кофе и портвейн.

Затем мы отправились на прогулку. Мерили шла, взяв меня под руку, широким шагом, как и я. Лулу со счастливым видом трусила в метре впереди нас. Она, видимо, считала, что показывает нам дорогу, и была столь поглощена этим занятием, что не заметила слежку. Меня, конечно, не назовешь спецом в этом деле, я вам не рыцарь плаща и кинжала, но все же готов поклясться — за нами кто-то шел, держась на расстоянии полквартала.

— Хоги, тебе не кажется, что мы одна из тех жутких парочек, что вечно ссорятся, но не могут друг без друга?

Вопрос застал меня врасплох, но порадовал. Я и не подозревал, что мы с Лулу еще хоть что-то значим для Мерили.

— Мы никогда не ссорились в Лондоне, — заметил я.

— Вот именно! — воскликнула Мерили, сжав мне руку. — Давай зайдем куда-нибудь выпить?

— С удовольствием.

Она думала, что мы отправимся в «Энглси» — чудный старый паб на Селвуд-террас с грубыми дощатыми полами. Как же чудесно нам там было во время медового месяца! Однако я провел Мерили мимо, направившись к неброскому пабу, который держала одна семья на Олд-Бромптон-роуд.

Там было многолюдно, накурено и пахло пивом и жареной рыбой. Посетители, в основном простые работяги, проводили нас внимательными взглядами, когда мы направились к барной стойке. На меня пялились из-за смокинга, а на Мерили — просто потому, что она Мерили. Себе и своей спутнице я взял по пинте «Гиннесса», а Лулу — порцию копченой пикши. Мясное меню «Голодной лошади» ее не заинтересовало. Когда перед нами поставили кружки, мы чокнулись и жадно припали к ним. Поставив кружку на барную стойку, Мерили деликатно отерла пену с верхней губы и, как мне показалось, тихонько икнула. Моя бывшая супруга прекрасна решительно во всем. Икает она тоже изящнее всех на свете.

Следующие две кружки пива проставил бармен за счет заведения в обмен на автограф, который Мерили с превеликим удовольствием дала. Протянув ему подписанную салфетку, она указала на табличку, висевшую над баром.

— Скажите, а почему сегодня у вас «Вечер в птичнике»?

Бармен от смущения покраснел:

— Видите ли… это потому…

— Почему же? — Мерили не хотела уступать.

— Каждая цыпочка… получает по петушку…

— Прекрасная традиция, — отметил я. Взяв кружку, я обернулся, чтобы отсалютовать ей собравшимся и заодно посмотреть, нет ли среди них какой-нибудь подозрительной личности с бегающими глазами. Таковой в пабе не оказалось.

Три бледных работяги с пудовыми кулаками в конце барной стойки купили нам третью пару пива. Мы угостили их в ответ. Затем я решил, что пришла пора размять ноги.

— Как насчет… — я показал на крошечную площадку рядом с музыкальным автоматом.

— Я уж думала, дорогуша, что ты меня так и не пригласишь.

Я выбрал песню и заключил Мерили в объятия. По ее телу прошла легкая дрожь, когда в динамиках зазвучал голос Рэя Чарльза, поющего Georgia on My Mind. Это была наша песня. Под нее мы кружились на нашем первом свидании в клубе, принадлежавшем одному поляку, бывшему матросу, на углу Первой авеню и Девятой улицы, кружились, опьянев от перцовки и друг от друга. А после отправились домой и полтора месяца не вылезали из кровати.

Мерили смотрела на меня сверкающими глазами: — Откуда ты знал, что здесь есть эта песня?

— Очень просто. Обошел все пабы с музыкальными автоматами в радиусе десяти кварталов.

— Романтический ты дурачок.

— Отчасти ты права.

— Отчасти? И в чем же именно?

— Тсс…

Мы медленно кружились, щека к щеке. От Мерили исходил аромат мыла с маслом авокадо «Крабтри и Эвелин». Ее запах. И заветная тайна. Она никому не говорила, что пользуется этим мылом, иначе бы модные журналы тут же бы раструбили этот секрет на весь свет, и в результате Мерили стала бы пахнуть как все американки.

Когда Georgia on My Mind подошла к концу, Нэт Коул спел нам Don’t Get Around Much Anymore, Джо Уильямс — In the Evening, а Мел Торме — Blue and Sentimental. He самая обычная подборка для музыкального автомата.

— Мне не хотелось бы показаться вульгарной, дорогой, — промурлыкала Мерили мне на ухо. — Ты возбудился или мне показалось?

— Проверь.

— Уже.

— Давай еще раз.

— А вот теперь я уже не уверена.

— Тогда к чему вообще, гм, поднимать эту тему?

— Девушкам это важно, — в ее зеленых глазах полыхнули искорки.

Мы остановились у ее дома на Кромвель-роуд в начале четвертого утра. Чтобы до него добраться, пришлось свернуть с улицы и проехать под аркой. Перед нами открылись ряды очаровательных кукольных домиков, к которым вели мощенные камнем дорожки. Мерили жила в голубеньком, с цветами в горшочках под окнами. Если в таком домике есть мыши, то они наверняка носят костюмчики и поют хором по утрам.

Филер, следовавший за нами, сунулся было под арку, но увидев, где живет Мерили, сдал обратно на Кромвель-роуд. Теперь он ехал в такси. Снова сел нам на хвост, как только мы вышли из паба.

Некоторое время мы молча сидели в машине. Тихо урчал двигатель. Лулу спала у Мерили на коленях.

— Ну что, пригласишь к себе? — первым нарушил тишину я.

Мерили не торопилась с ответом.

— Нет, не приглашу, — наконец, сказала она.

— Ладно.

— И все? Я-то думала ты станешь со мной спорить. Будешь меня лапать. Обиженно пыхтеть.

— Я уже старенький. Это не для меня.

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула:

— Пойми, мой хороший, все не так просто. Во-первых, у меня есть Зак…

— Я в курсе.

— Во-вторых, у нас один раз с тобой уже ничего не получилось, и у меня нет никаких оснований полагать, что сейчас вдруг будет как-то иначе. Зачем мне снова терпеть эту боль? Я ведь тоже уже старенькая.

— Ко мне гарантия не прилагается, — ответил я. — Я тебе не «Хендай-эксел».

— Ну а я тебе не Донна Рид^[186].

— А она — не ты.

— Спокойной ночи, дорогой.

— Сладких снов, Мерили.

Она разбудила Лулу, поцеловала в макушку и вышла. Я провожал Мерили взглядом, пока она не зашла в дом. Лулу тоже смотрела вслед хозяйке, поскуливая и скребясь в окно. Я велел ей заткнуться.

Такси так и стояло на Кромвель-роуд, метрах в тридцати от арки, припаркованное вторым рядом: фары включены, двигатель работает. Внутри сидело двое. Один — водитель. Пассажира на заднем сиденье разглядеть не удалось. Я даже не смог определить, мужчина это или женщина. И что же ему или ей от меня нужно? Впрочем, выяснять это сейчас я не собирался.

Решив избавиться от хвоста, я резко свернул направо, потом налево, потом снова направо, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида, хотя надобности в этом не было. Я оторвался от преследования через два квартала. Соперничать с форсированным двигателем «мини» не каждому под силу. По трассе № 23 я ехал в полном одиночестве. Компанию мне составлял лишь туман.

Наступил одиннадцатый день с момента моего приезда в Англию. Он был столь же хмурый и непогожий, как и предыдущие, но меня это вполне устраивало.

* * *

Меня разбудил щелчок.

Это закрылась дверь моих апартаментов. Изнутри. Из гостиной донесся скрип половиц. Там кто-то крался в темноте. Лежавшая рядом Лулу подняла голову и тихо зарычала. Я зажал ей пасть.

Чиркнула спичка. Ее желтый огонек мерцал в проеме открытой двери спальни. Раздался шелест — кто-то копался в бумагах у меня на столе. Спичка погасла. В темноте снова послышались шаги, уже ближе. Лулу вся подобралась. Снова чиркнула спичка. Теперь незваный гость принялся изучать вещи на туалетном столике — мой бумажник и зажим для банкнот.

Я включил прикроватную лампу:

— Чем могу помочь?

У туалетного столика стояла Вайолет в черной футболке «Чикаго Беарс», обтягивающей голую грудь.

— Спички, — ответила она как ни в чем не бывало и показала зажатую между пальцев незажженную сигарету. В другой руке девушка держала коробок спичек. — Я искала спички. Никак не могла найти. Я вас разбудила? Простите меня, пожалуйста.

— Ничего страшного. Вот только эти спички вы принесли с собой. Я не курю.

— Я их нашла на каминной полке.

— Ага. Но камин в соседней комнате, а вы здесь, — заметил я.

— Я не собиралась ничего красть.

— Я этого и не утверждаю. Может, скажете, зачем копались в моих вещах?

Девушка закурила, подошла к кровати и присела на краешек. Лулу неодобрительно фыркнула, спрыгнула на пол и уковыляла в гостиную.

— Кажется, я ей не нравлюсь, — проводив ее взглядом, промолвила Вайолет.

— Ничего личного. Просто она собственница.

— Понимаете… мне не спалось. А вы… вы меня заинтриговали.

— Бывает, — улыбнулся я.

— Можно что-нибудь выпить?

— Пожалуйста.

— А вы?

— Спасибо, но мне на сегодня уже хватит.

В своем вызывающем наряде она прошествовала в гостиную и вернулась, размешивая в бокале указательном пальцем виски и содовую. Облизав палец, она присела на край кровати и сделала небольшой глоток. Потом еще один. Затем откинулась назад, опершись на локти, скрестила невероятно длинные ноги и с удовольствием посмотрела на свою голую ступню. Ступня была что надо — узкая, с высоким подъемом. Вайолет принялась покачивать ногой: вверх-вниз, вверх…

— Так что же конкретно вы хотите узнать? — спросил я.

— Хочу узнать, нравлюсь вам или нет, — ответила она, глядя мне прямо в глаза.

— Вы будто бы ожившая героиня моей самой влажной мечты.

Вайолет провела кончиком языка по губам, слизывая виски:

— Можно воплотить ее в жизнь.

— Вы всегда такая скромница?

— Если что, Трис возражать не будет. Честно.

— Я женат, — ответил я. — Ну, типа того.

— Вот как? — она пожала плечами. — Ну а если мы просто поспим в одной постели? Приятнее же спать, когда кто-то лежит рядом.

Все так. Она не устраивала сцен и ничего не требовала. Но она не Мерили. Все всегда упиралось в Мерили.

— Спасибо. Но почему бы вам не пойти к Трису? Он, наверное, уже укладывается, скоро рассвет.

— Знаешь, как это называется? — Глаза девушки расширились.

— Растление несовершеннолетних?

— Инцест, дурачок. Вы что, не знали? Он мой папа.

Глава 5

(Запись № 4 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 24 ноября. Он в той же одежде, что и три дня назад. Судя по внешнему виду, с момента последней встречи не мылся, не брился и не спал. В апартаментах гораздо темнее, чем раньше, несколько ламп выключены. На нем темные очки.)

Хог: Я познакомился с вашей дочерью, Вайолет. Очень милая.

Скарр: Ты с ней поаккуратней, корешок.

Хог: Вот как?

Скарр: Она любит прибирать к рукам чужое. Это называется… как его…

Хог: Воровство?

Скарр: Клептомания. Клептоманка она. Не сомневаюсь, что еще и нимфоманка в придачу. Маньячка, одним словом. В точности как и ее прелестная мамаша.

Хог: Которую зовут?..

Скарр: Тьюлип.

Хог: Общий цветочный мотив, следовало догадаться^[187].

Скарр: После того как Тью ударилась в религию и связалась с этим святошей, у нее с Вай начались проблемы. Пыталась и ее охмурить. И закатывать скандалы, когда Вай тырила ее вещи. Ну я и разрешил Вай перекантоваться здесь. Жалко, что ли?

Хог: Она выглядит гораздо старше своих лет.

Скарр: Если тебя интересует ее возраст, так и скажи. Ей пятнадцать. Что, уже в трусы ей успел залезть? Если что, мне по барабану. Я и сам в свое время такое творил… Так что глупо читать ей морали. Херня получится. (Пауза.) Так ты уже того?

Хог: Я успел пару раз побеседовать с Джеком. Мне не хотелось бы говорить, что он настроен враждебно, но… Но иначе не скажешь.

Скарр: Да он, блин, просто завидует.

Хог: У меня складывается впечатление, что дело тут не только в зависти. Мне кажется, он пытается что-то от меня утаить.

Скарр: И что же?

Хог: Надеялся у вас узнать.

Скарр: Что-то я не догоняю, Хогарт.

Хог: Джек категорически не хочет общаться со мной.

Скарр: Так оставь его в покое.

Хог: Не могу. Он слишком важный источник информации.

Скарр: Ясно. Ладно, я с ним поговорю.

Хог: Спасибо. Интересно было бы узнать, как выглядел музыкальный мир Англии в шестьдесят втором, когда «Грубияны» начали играть?

Скарр: А, ну да. В Лондоне и окрестностях появился какой-то интерес к ар-н-би. На самом деле, вроде религиозной секты. (Пауза.) Так ты ее трахнул? Если что, корешок, я не в претензии. В натуре.

Хог: Да как-то не встал. Вопрос. Об этом.

Скарр: (Пауза, потом смеется.) Ниче так. Молодец. Смешно.

Хог: Так продолжим?

Скарр:. Ага. Ну, я уже говорил о Лонни Донегане — мастере скиффла, который в пятидесятых играл в джаз-бэнде Криса Барбера. Там же играли Алексис Корнер и Сирил Дейвис. Потом они ушли от Барбера и сколотили «Блюз Инкорпорейтед» — это, наверное, первая британская блюзовая группа. Чарли Уоттс — тот самый, из «Роллингов», сидел у них на ударных. Джек Брюс из «Крим» играл на басе. «Блюз Инкорпорейтед» пыталась выступать по традиционным джазовым клубам Лондона, но этим сраным интеллектуалам — упертым фанатам джаза — их музыка показалась слишком вульгарной. Тогда ребята из «Блюз Инкорпорейтед» открыли собственный клуб — в подвале под кафе в Илинге. Так появился «Илинг-клаб». Там тусили те, кто тащился от ар-н-би, вроде нас. Мы с Рори, Мик Джаггер, Кит, Брайан, Джон Мейолл, Джон Болдри… Тогда еще все были корешами, это потом началась конкуренция, амбиции… Трепались о музыке, о концертах, иногда кто-нибудь забирался на сцену. Однажды я и сам туда вылез, пьяный в сопли, и спел песню Альберта Кинга Ooh-ее Baby вместе с «Блюз Инкорпорейтед». Сирил мне подыгрывал на губной гармошке. Круто у него получалось… Я тут же решил и сам научиться на ней играть. (Зевает.) Так к чему это я? Мы стали смещаться в сторону блюза. Добавили в репертуар Please, Please, Please Джеймса Брауна^[188] и Spoonful Хаулина Вулфа — ее еще много лет спустя перепели «Крим». После того как «Блюз Инкорпорейтед» распались, Сирил сколотил новую группу — «Олл старз», и их пригласили сыграть на Ил-Пай-Айленде — острове посреди Темзы в Туикенеме, там старый дансинг, еще двадцатых годов. Сирил замолвил за нас словечко, и мы там тоже сыграли. Тогда уже появилось несколько чисто блюзовых клубов: «Рэйлуэй Хотэл» в Харроу, «Сейнт Мэри Пэриш Холл» в Ричмонде, «Стьюдио Фифти-Уан» в Лондоне. Мы выступали во всех. Играли, заводили знакомства, пытались произвести впечатление. Да, при этом мы выступали и на свадьбах, и на танцах при церквях — это, я считаю, было ошибкой. Так известности не добьешься. Тогда мне казалось, что мы должны сосредоточиться на блюзе. Ну а что — «Битлы» уже вовсю зажигали! А Рори и остальным по-прежнему нравилось играть Blue Suede Shoes. Пока мы собачились, «Декка»^[189] предложила «Роллингам» контракт. Ох и разозлился я. (Зевает.) Они тогда играли в «Кродэдди», и он стал знаменитым ар-н-би-клубом. После того контракта с «Деккой» мы их сменили. Так и шли за ними, в «Марки» тоже после них играли. Это теперь поднялась вонь, что мы типа косили под этих сраных «Роллингов». Мы звучали совсем иначе, но люди — те, что принимают решения и контролируют студии звукозаписи… Они мыслят категориями… А Рори срал на категории. Он верил в силу музыки. (Зевает.) Ну а я…

Хог: А вы — нет?

Скарр: Чего «нет»? А-а-а… пардон… Не, я, пожалуй, был реалистом.

Хог: Реалистом?

Скарр: Я считал, что нам не хватает своей фишки. Ну или толкового менеджера. Чтоб на тебя обратили внимание, надо расталкивать других, вовсю работать локтями… Слушай, корешок, давай на сегодня все, а?

Хог: Вид у вас усталый. Да, Тристам, я хочу вам сказать, одну вещь… Прошлым вечером и ночью за мной в Лондоне кто-то следил.

Скарр: Знакомое ощущение. Очень знакомое. Будто за тобой действительно кто-то следит. Это все кислота. Когда закинешься, все кажется таким реальным…

Хог: Но за мной действительно кто-то следил.

Скарр: М-м-м-м-м-м-м…

Хог: Как думаете, кто это мог быть? У вас есть какие-нибудь версии? (Пауза.) Тристам? (Пауза.) Алло?

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Джеком Хорнером. Записано у него в офисе 25 ноября. В офисе — рабочий стол, заваленный вещами и бумагами, портативный обогреватель, календарь с красотками, стойка с оружием. В стойке: двустволка «браунинг» двадцатого калибра, самозарядный «Ремингтон-1100», и спортивная винтовка «Винчестер». За приоткрытой дверью офиса виднеется гостиная. Обстановка спартанская.)

Хорнер: Позвольте попросить прощения, сэр. Не хотел показаться грубым.

Хог: Вы по-прежнему не хотите вспоминать о прошлом?

Хорнер: Не хочу. Но я понимаю — такая уж у вас работа. Мистер Скарр мне все доходчиво объяснил.

Хог: Что вы имели в виду, когда сказали, что я себя веду не очень умно?

Хорнер: Да просто кслову пришлось, сэр.

Хог: Мне показалось, вы намекаете на обстоятельства гибели Паппи.

Хорнер: Гибели Паппи?

Хог: Я так понимаю, Ти-Эс не верит, что это был несчастный случай.

Хорнер: (Пауза.) Когда погиб Паппи, я был у них администратором. Я в курсе всех подробностей.

Хог: Готовы поделиться?

Хорнер: Паппи, при всех его закидонах, свою норму знал. Сам он никогда бы не принял столько спида. Кто-то ему подсунул конскую дозу, а Паппи не заметил. Таблетки подменили. Подложили что-то посильнее. Ну, по крайней мере, я так думаю.

Хог: И кто мог это сделать?

Хорнер: Получается, кто-то из наших.

Хог: Да?

Хорнер: Дело в том, что все это произошло не на выезде. Они записывались, точнее пытались это делать, в загородной усадьбе Рори, в Котсуолдсе. Я отвечал за аппаратуру. Собралась вся группа, Тьюлип, Марко, пара девиц…

Хог: Получается, Паппи Джонсона убил либо участник группы, либо кто-то из ближайшего окружения?

Хорнер: Ну а кто же еще?

Хог: И вы это все тогда рассказали полиции?

Хорнер: Так точно, сэр, рассказал. Провели тщательное расследование — конечно, без лишнего шума, чтобы не пронюхали газетчики. Но колес так и не нашли. Никого не обвинили. В итоге решили все списать на несчастный случай.

Хог: (Пауза.) Со слов Ти-Эс складывается впечатление, что вы очень злитесь из-за того, что вас выгнали из группы. Что вы ненавидели Паппи.

Хорнер: Я уже говорил, что ни на кого зла не держу. И мне не особо нравятся ваши намеки…

Хог: В чем заключались ваши обязанности администратора?

Хорнер: Делал то, что от меня требовалось.

Хог: И дурь для Паппи покупали?

Хорнер: Иногда — в разъездах. Дома они сами доставали. Я же не наркоторговец. Не знаю, откуда взялись те колеса. Правда не знаю. Все произошло внезапно. Они все вместе играли в студии Рори. Вдруг — бац, и Паппи мертв. Больше мне нечего добавить.

Хог: Прошлой ночью мы с Ти-Эс разговаривали о том, как группа играла по клубам — еще до того, как они поднялись.

Хорнер: Да-а-а… ну и времечко было. Прямо как на войне.

Хог: В смысле войны между группами?

Хорнер: В смысле войны между Ти-Эс и Рори. По молодости они только так и общались. Любой разговор превращался в ссору. А какая ссора без драки? Горячие головы… Что один, что другой. Иногда дрались прямо на сцене. Мы с Дереком только переглядывались и пожимали плечами… Помнится, Рори здорово подрался еще и с отцом, из-за того что не хотел работать кровельщиком. Рори и Ти-Эс сняли комнату рядом с гаражом, где мы репетировали. Жуткая конура, доложу я вам. Два голых матраса на полу, между ними чемодан, пол весь в пустых пивных бутылках и окурках. Свет и отопление за отдельную плату. Кинул монетку: тебе и светло и тепло, не кинул — шиш. Само собой, там было вечно холодно и темно. Они вечно болели. Ничего не ели. При мне по крайней мере — ни разу. Всякий раз, когда я к ним приходил, сидели на полу, кутаясь в одеяла, кашляли, а Рори на гитаре своей играл. Даже спал с ней. Зарабатывали тогда сущие гроши, а нас все же было четверо. Иногда приходилось играть всего для пяти-шести человек. Я по-прежнему работал каменщиком. Дерек — продавцом в магазине мужской одежды. А Рори и Ти-Эс жили музыкой круглые сутки. Они хотели стать звездами рок-н-ролла, хоть сдохни. Поймите, мистер Хог, все держалось только на них — на Ти-Эс и Рори. Мы с Дереком были так… за компанию. Ну а потом Дерек остался, а меня… меня попросили на выход.

Хог: Расскажете поподробнее?

Хорнер: (Пауза.) Наверное, все началось с фестиваля негритянского блюза осенью шестьдесят третьего года в «Фэйрфилд-Холл» в Кройдоне. Фестиваль организовал Джорджо Гомельский, менеджер «Кродэдди», он был продюсером у «Роллингов», покуда они не ушли от него к Энрдю Лугу Олдему. Съехались все звезды американского блюза — Мадди Уотерс, Отис Спэнн, а также единственный и неповторимый Джонсон по кличке Бешеный Пес — такой здоровенный и дико жирный старый хрен из Луизианы. Под два метра ростом и весил, наверное, сотни полторы кило. При этом ему уже перевалило за семьдесят. Бешеным Псом его звали не просто так. Во-первых, его губная гармошка звучала точь-в-точь как собачий рык. Ну а во-вторых, долбанутый он был на всю голову. Об этом мы, правда, тогда еще не знали. Знали только, что он крут. Ти-Эс вбил себе в голову, что нужно с ним как-нибудь закорешиться. Рори был не в восторге от этой идеи, но соглашался, что группе нужна раскрутка. Ну, мы и подвалили к Бешеному Псу за кулисами после концерта. Он приехал со своей «племянницей» Мейбл, лет двадцати. Ти-Эс со всем почтением принялся заливать, как мы его уважаем, мол, тоже играем блюз и хотели бы как-нибудь выступить вместе с ним. Тот пробубнил в ответ что-то невнятное, и тут Ти-Эс попытался пожать ему руку. Бешеный Пес как двинул Ти-Эс наотмашь — тот аж к стене отлетел, — и бросился на него с воплями, брызгая слюной. Убил бы, если б мы не оттащили. Выяснилось, что Пес не терпит рукопожатий. А еще бухает круглые сутки напролет, вечно бесится и кидается на людей. И при этом таскает с собой заряженный ствол. Но от Триса так просто не отделаешься. Оклемавшись, он попросил Мейбл, чтобы та на следующий вечер притащила Бешеного Пса в «Кродэдди». Ну, она и притащила. Он вылез с нами на сцену — здоровенный черный старикан, который толком даже не соображал, где он вообще находится. Получилось совершенно отвязно. Пес хлестал виски из горла, орал под музыку какой-то бред, откалывал эти свои штуки с губной гармошкой — он как-то по-хитрому нажимал себе на кадык, когда играл. Зато после этого нас заметили. Думаю, именно этого и добивался Ти-Эс. Откуда ни возьмись, к сцене подошел чувак и заявил, что будет нашим продюсером.

Хог: И это был Марко Бартуччи?

Хорнер: Нет, Марко появился позже. Этого хмыря звали Эли Гашэн, он представился директором кинотеатра и пообещал устроить нам групповое турне — если, конечно, с нами отправится Бешеный Пес. В те времена это было модно. Приглашали разные группы выступать на разогреве перед звездой по кинотеатрам — одни были на подъеме, другие на спаде, а третьи вообще не пойми что. Нам предстояло разогревать публику перед Джерри Ли Льюисом. Турне на две недели, по двадцать фунтов в неделю на всех. Мы поехали. Весь день в автобусе, ночевки в привокзальных гостиницах шахтерских городов, из еды только яйца да жареная картошка, носки стираем в раковине, все ютимся в одном номере, за исключением Пса и Мейбл. «Вот оно, парни, — твердил Ти-Эс. — У нас получилось». Боже, мы ведь по сути дела были вроде клоунов, Джерри Ли даже не считал нужным здороваться с нами, но Ти-Эс… Он пребывал на седьмом небе от счастья. Он преклонялся перед Псом. Постоянно донимал его расспросами о прошлом. Подхватил его словечки: «Господи, помилуй» и «У-у-у. Боже…». И голос, его знаменитый грубый голос — это он пытался подражать голосу Пса. Пес, конечно, не раз дал нам всем прокашляться. Вечно буянил, орал у себя в номере. Один раз высадил окно, и нас всех выставили вон.

Хог: Успешно выступили?

Хорнер: Черта с два. В «Кродэдди» и других лондонских клубах хоть кто-то интересовался блюзом, а на севере, где мы играли, — вообще никто. В субботу вечером там всем хотелось просто нажраться пивом под Rock Around the Clock. Мы играли блюз, и нас освистывали. Ти-Эс с Рори страшно из-за этого переругались. В общем, обосрались мы с этим турне. При этом нас еще и кинули. Дело как было — Эли все тянул с деньгами, уверял, что расплатится в самом конце. Хрен там. Мы не получили ни гроша, он сказал, что все пошло на покрытие наших расходов. Оказалось, что он вроде сутенера-мошенника — заманивает молодые группы играть на разогреве задаром. Но кое-что мы с него стрясли. Мы с Рори зажали его в углу, хорошенько отделали и забрали кошелек. Там оказалось всего семь фунтов, так что мы еще сняли с него пальто и ботинки, а потом продали. Ти-Эс решил, что деньги надо отдать Бешеному Псу. У него истекала рабочая виза, и ему нужно было на что-то возвращаться в Америку. Ну, мы и отдали. У Ти-Эса были и свои причины. Он спал с Мейбл и хотел, чтобы она побыстрей свалила.

Хог: Надоела?

Хорнер: Не совсем, сэр. (Смеется.) Как оказалось, в этой парочке стволы были у обоих.

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Дереком Греггом. Записано 26 ноября в гостиной его особняка в георгианском стиле на площади Бедфорд-сквер. В комнате стоит огромный шкаф вишневого дерева с коллекцией американских мушкетов, сделавшей бы честь любому музею: мушкет образца 1775 года, спрингфилдский мушкет образца 1842 года и крайне редкий образец мушкета 1847 года «Сапперс энд Майнерс», и многое другое. Как ни удивительно, басист группы «Мы» за минувшие двадцать лет почти не изменился. Песочного цвета волосы все так же ниспадают на плечи. Лицо и шея практически без морщин. Под черной шелковой рубашкой — никаких признаков брюшка. Джинсы и ботинки тоже черные. Рядом с Дереком мускулистый загорелый молодой человек, одетый точно так же. Грегг просит оставить нас одних. Молодой человек, помрачнев, выходит.)

Хог: Спасибо, что согласились уделить мне время.

Грегг: Не за что. Для Триса — все, что угодно.

Хог: Занятная у вас коллекция. Мушкеты в рабочем состоянии?

Грегг: Разумеется. Иначе какой смысл их приобретать? Я состою в клубе реконструкторов. Ходим по полям и лугам с мушкетами — в точности как много веков назад. Не представляете, как это здорово.

Хог: Полагаю, непросто доставать пули и порох.

Грегг: Мне делают на заказ.

Хог: Само собой. А современное оружие у вас есть?

Грегг: Нет, дребедень я не коллекционирую. Любите пикировки?

Хог: Не особенно.

Грегг: У вас неплохо получается.

Хог: У всех свои таланты. Я сейчас всех расспрашиваю о том, как вы начинали, ваша группа.

Грегг: Голодные годы. Особенно Рори и Трис были самыми настоящими оборванцами. Оборванцами и отморозками. Как-то раз стибрили из спортивного магазина пару пневматических ружей и отправились на помойку стрелять крыс.

Хог: Попали?

Грегг: Представляете — да! Оба метко стреляли. Потом притащили добычу в школу — похвастаться.

Хог: Какие молодцы. Насколько я понимаю, вы тоже прославились. Я кое-что слышал о беременности одной девушки.

Грегг: Господи, он хочет вставить это в книгу? Ребенка усыновили родители девушки. Пацан до сих пор не знает, что его сестра на самом деле приходится ему матерью. «Пацан». Смех один — ему уже тридцать. Я уже дедушка — представляете? Я им помогаю — регулярно посылаю немного денег. Но по-тихому. И я бы предпочел, чтобы вся эта история осталась тайной — ради них. Ведь это можно понять?

Хог: Понимаю, но не мне решать. Если не хотите, чтобы об этом упоминалось, поговорите с Трисом. Это ведь его книга. И, раз уж о ней зашла речь, у меня к вам есть вопрос довольно деликатного характера, если не возражаете.

Грегг: Нет, нисколько. Вы мне симпатичны. Должно быть, все дело в глазах.

Хог: В глазах?

Грегг: Они печальные. Я не доверяю веселым людям. Они слишком часто лгут.

Хог: В первую очередь самим себе.

Грегг: А вы наблюдательный.

Хог: У меня полно талантов. Трис… Трис сказал, что вы были влюблены в Рори. Это правда?

Грегг: (Пауза.) Члены группы со временем становятся очень близки друг другу. Посторонним этого не понять. Мы едим, спим, моемся и трахаемся на глазах друг у друга. И общаемся на своем языке — языке музыки. Между нами возникает связь. И любовь. Мне не стыдно признаться, что я любил Рори Ло. Не могу сказать, что он отвечал взаимностью, но для меня это ничего не меняло. Когда Трис узнал — устроил мне сцену. Он может быть очень жестоким, знает, как ударить по больному месту.

Хог: У вас когда-нибудь с Рори…

Грегг: Был ли у нас с ним секс? Был. Один раз. Давно, в те безумные времена. Вроде бы в шестьдесят восьмом, в отеле «Шато Мармонт» в Голливуде. После концерта мы, как обычно, обдолбались, устроили оргию… Все мы и восемь или десять фанаток. В самых разных сочетаниях и позах… В те годы сексуальные эксперименты — дело обычное, просто очередное приключение. Ну, в тот вечер… Рори посмотрел на меня, я на него и… Знаете, ему понравилось. Правда. Потом, он стал отказываться от своих слов, что меня, конечно, задело. В книге будет о моей ориентации?

Хог: А как бы вы к этому отнеслись?

Грегг: Очень даже положительно. Ведь будет круто, правда?

Хог: Порвем кое-кому шаблоны. Каково это — быть геем и одновременно секс-символом для миллионов девочек-подростков?

Грегг: Ну, это лишь одна маленькая ложь из многих. Чего только не насочиняла про нас студия звукозаписи. Они нас придумали — совсем как голливудских кинозвезд. Господи, да пока Рок Хадсон^[190] не умер от СПИДа, куча народа даже не подозревала, что он гей. Даже свадьбу ему устроили… Само собой, поначалу о сексе и речи быть не могло. Тогда такое в принципе было невозможно, по крайней мере, среди пролетариата. (Смеется.) У меня были девушки, и я с ними изрядно успел покуролесить. Но это не могло длиться вечно. Дело ведь… Дело ведь не только во мне. Понимаете? Чем дальше, тем мне становилось тяжелее. Мы колесили по всему свету с Рори… Мне хотелось, чтоб он был счастлив, и я страдал, видя, как он губит себя наркотой, как растрачивает себя на тупых, жадных баб. Ни одна женщина так и не сделала Рори счастливым. Ни одна из тех, кого он встретил за всю свою жизнь, начиная с того времени, когда мы еще были сопляками, и вплоть до самой его смерти.

Хог: А Трис?

Грегг: Трис вообще женщин за людей не считал. Для него они были просто насадками на член. Отряхнулся и пошел.

Хог: Мне очень хочется его понять, взглянуть на мир его глазами, но пока мне это не удается.

Грегг: Он — человек-тень. Не получится у вас влезть в его шкуру. И никому не получится. Если хотите его понять — ну, насколько это вообще возможно, — запомните одно: он был готов пойти на все что угодно, чтобы стать рок-звездой. А для этого нужно очень-очень много, и далеко не все из этого приятно. Рори от жизни хотел не так уж и много — заниматься музыкой и оттягиваться на тусовках. Ему было плевать на деньги, на бизнес. Само собой, ангелом его тоже назвать нельзя. Он был дерзкий, безответственный, инфантильный. Но при этом весь как на ладони. Иное дело — Трис. Этот скрытный. Все смотрел, наблюдал, прикидывал. Умел расположить к себе нужных людей. Умел себя подать и продать. Рори — нет. А Тристам Скарр — актер и всегда им был. Помню, как он впервые забрался на сцену в «Илинг-клаб»…

Хог: Трис мне об этом рассказывал. Он был пьян.

Грегг: Он был трезв как стеклышко. Но притворился пьяным, чтобы выглядеть таким отвязным парнем, одержимым музыкой. Он себе на уме. По-моему, он всегда чувствовал, как именно в тот или иной момент следует поступить, — и не останавливался ни перед чем. Его никак нельзя назвать порядочным человеком. Ему абсолютно все равно, какими средствами добиваться цели. Главное результат. Когда мы раскрутились, он начал интересоваться финансами. Но он поздно спохватился. На тот момент нас уже по полной отымел Марко, который вкладывал наши доходы в другие свои проекты, а потом в один прекрасный день объявил, что мы разорены. Чтобы разорвать с ним контракт, пришлось отдать ему права на все наши ранние песни. Он нас ограбил. Они все нас грабили… Непростая вам досталась работенка, мистер Хог. Единственного мужчины, который, может быть, хоть как-то понимал Триса, уже нет в живых. Женщины… Не думаю, что женщины вообще его понимали, за исключением разве что Тьюлип, да и то не факт. Помню, как у них все начиналось… Она же была супермоделью — гламурная красавица, со связями в обществе. Раскрой любой журнал — она там. И она задержалась на несколько недель. С Трисом такое случилось впервые. Я его тогда спросил о ней. А он мне: «С утра не возникает желания выгнать ее к чертовой матери…» И это все, что он сказал о женщине, на которой женился. Понимаете, на самом деле Трис за всю свою жизнь любил только одного человека — самого себя. Никогда не забуду, как мы первый раз пели I’m Walkin Фэтс Домино. Дело было в «Кродэдди». Трис начинает кривляться на сцене — как раз в тот вечер он придумал свою знаменитую походку, и девчонки начинают визжать от восторга. Он так от этого возбудился, что у него аж член встал — прямо на сцене. Потом он признался, что едва не кончил прямо себе в штаны… Рори жил сегодняшним днем. Трис — завтрашним. И вот наступило завтра. И вот он живет один-одинешенек в башне своего замка. Во всем белом свете — ни одного друга. Ни единого. Не думайте, что я его ругаю, ведь благодаря ему я могу себе позволить все, что угодно. Кстати, я говорил, что в следующем месяце на Бичамп-плейс у меня открывается галерея концептуального искусства? В частности, там будет представлена работа Джеффри — вы его только что видели. Редкий талант, доложу я вам… Положа руку на сердце, должен признать, что всегда восхищался Трисом. Все считают тебя полным говном, а тебе насрать. Вот это характер! А как он выставил из группы Джеки? Когда Марко предложил взять в группу Паппи, Трис согласился первым. Не задумываясь. Уговаривал Рори он уже потом. И это Трис уговорил Рори всем рассказывать, что мы якобы из Ливерпуля.

Хог: Как вы познакомились с Марко?

Грегг: После того как Бешеный Пес вернулся в Штаты, группа, по сути дела, распалась. Без всякого официоза. Просто перестали играть вместе. Двойное лихо вернулось в свою тошнотворную комнатенку и продолжило ошиваться по клубам. Какое-то время они пытались выступать в «Клаб Фифти-Уан» с Джеффом Беком, но Джефф и Трис не поладили. Потом, в один прекрасный день, Трис заскочил в магазин, где я работал, и попросил вечером прийти в «Кродэдди». Мол, там он меня будет ждать вместе с Рори. И чтоб я ничего не говорил Джеки. Когда я явился в клуб, они, то есть Рори и Трис, меня уже ждали в компании двух мужиков. Одному в районе сорока. Никогда в жизни не видел человека, настолько похожего на заварочный чайник — Марко Бартуччи. Впервые увидел живьем бакенбарды а-ля Франц Иосиф — думаю, он и сейчас так ходит. Еще он жутко потел и постоянно вытирал лицо и шею банданой.

Хог: Откуда он?

Грегг: Он итальянец, но вырос в Глазго. Говорил, что в пятидесятых работал у Ларри Парнса^[191]. Парне в свое время раскрутил Томми Стила, Джонни Джентла и Дики Прайда. Думаю, Марко у него был вроде мальчика на побегушках, хотя Марко уверял, что именно он подписал «Битлов» на их первое турне, когда они играли на разогреве у Джонни Джентла — естественно, до того, как стали известными. Потом он занимался поисками талантов в Америке. Иными словами, выжидал подходящего для себя момента.

Хог: А второй?

Грегг: Чернокожий американец — чуть старше двадцати. Он был в темно-зеленом костюме из какого-то блестящего материала, рубашке с рюшами и темных очках — несмотря на то, что давно уже стемнело и мы сидели в клубе. Волосы он намазал бриолином, чтоб они не вились. Помнится, жевал жвачку и постукивал пальцами по столу. Весь такой напряженный. Марко представил его нам как племянника Бешеного Пса, Альберта. Кличка, мол, «Паппи» — «щенок». Играет на барабанах. Я ему: «Рад познакомиться». А он: «Аналогично». Он говорил очень тихо, практически шепотом. Марко привез его из Америки с мечтой сделать из него рок-звезду. Понимаете, в те времена чернокожих рок-звезд в Британии еще не было, и Марко решил воспользоваться возможностью.

Хог: Умно.

Грегг: Никогда не мог упрекнуть Марко в отсутствии сообразительности. Он решил подсадить Паппи в какую-нибудь начинающую британскую группу, играющую ар-н-би, и вспомнил о нас, потому что мы ездили в турне с Бешеным Псом. Я поворачиваюсь к Трису и говорю: «А как же Джеки?» А он мне в ответ: «С Джеки все». (Пауза.) Я и рассказал обо всем Джеки. Он пожелал нам удачи.

Хог: Он расстроился?

Грегг: С какой стати? Он же не знал, что будет дальше. Да и я тоже. Господи, ни за что не забуду, как впервые услышал Паппи. Это… это было что-то запредельное. Боже, что он вытворял на ударных. Благодаря ему они становились чуть ли не ведущими. Никто не мог сравниться с Паппи на барабанах.

Хог: Трис считает, что его убили.

Грегг: (Смеется.) Опять за старое? И не надоело же ему! Он считает, что смерть Паппи была предсказана. Ну и вдобавок ко всему он верит в фей, колдуний, цыганскую порчу и вуду.

Хог: И кто же предсказал гибель Паппи?

Грегг: За день до смерти Паппи одна ненормальная баба, воображающая себя колдуньей, с которой Рори закидывался кислотой, предупредила, что нас, мол, ждет страшная трагедия. Так ей поведали то ли карты Таро, то ли еще какая-то херь. Трис воспринял это всерьез. Стал уточнять, какая именно трагедия: несчастный случай вроде автокатастрофы? Она ответила, что нет. Мол, она чувствует в воздухе ненависть и враждебность. Господи, да это просто была тупая корова, которая красила себе ногти в черный цвет. С ума сойти, Трис до сих пор в это верит.

Хог: А вы, значит, нет?

Грегг: Я уверен, что Паппи никто не убивал. Я же там был. Перепил шампанского, пережрал спида. Вот и все. Ничего больше. Не слушайте Триса.

Хог: Вы знаете, что Джек разделяет мнение Триса?

Грегг: Джек по-собачьи предан Трису. И вдобавок не блещет умом.

Хог: Джек считает, что Паппи убил либо член группы, либо кто-то из ближайшего окружения.

Грегг: Чушь несусветная. Поверьте мне, мистер Хог, смерть Паппи — просто несчастный случай. Никто из нас его не убивал. Нелепо даже предполагать подобное. Паппи был нашим другом. Более того, он был нашим козырем, асом своего дела. Он приносил нам деньги. Зачем, во имя всего святого, кому-то из нас понадобилось его убивать?

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Марко Бартуччи. Записано 26 ноября в его кабинете в клубе «Джамбо-Диско». Одет буднично, явно страдает от комплекса неполноценности. Действительно похож на заварочный чайник с бакенбардами а-ля Франц Иосиф. Выглядит беспокойным, настроен враждебно.)

Бартуччи: Что Ти-Эс от меня надо?

Хог: Информация. Он работает над автобиографией.

Бартуччи: Ясно. То есть теперь он хочет, чтоб я ему еще и книжки помогал продавать. А с какой стати? Мне-то с этого какая выгода? Не думайте, я человек не эгоцентричный, просто хотелось бы это знать.

Хог: Ну, что вы, как я мог такое о вас подумать? Мне кажется, поговорить со мной в ваших же интересах. Это возможность изложить свою версию событий.

Бартуччи: Хотите мою версию? Что ж, извольте. Что бы вам Ти-Эс ни рассказывал о финансовых делах группы — это все ложь. Не верьте ни единому его слову.

Хог: Вам жарко?

Бартуччи: Нет, с чего вы взяли?

Хог: Вы весь взмокли.

Бартуччи: У меня так всегда, не обращайте внимания.

Хог: Насколько мне известно, ваше расставание с группой связано с безобразным скандалом из-за денег.

Бартуччи: Я дал этим мальчишкам все! И чем они мне отплатили? Меня продолжают поливать помоями. И вот вы — живой тому пример. Вот смотрите, джентльмены, мои партнеры, с которыми я открыл этот клуб, — они с Ближнего Востока. Им практически ничего не известно ни о нашем прошлом, ни о беспочвенных обвинениях Скарра. Теперь они прочтут обо мне, и у них возникнут вопросы.

Хог: Не думаю, что вам следует чего-то опасаться. Насколько я могу судить, дела у клуба идут отлично.

Бартуччи: Благодарю вас. Я работаю, не покладая рук.

Хог: Если конечно…

Бартуччи: Если конечно что?

Хог: Если вы не кидаете ваших партнеров на деньги. Как кинули Триса.

Бартуччи: (Пауза.) Боюсь, вы мне не нравитесь, мистер Хог.

Хог: Я многим не нравлюсь. Не вы первый.

Бартуччи: Ти-Эс нисколько не изменился. Он все тот же грубый гадкий мальчишка, который ест как свинья и обкладывает матом всех, кто косо на него посмотрит. Я не могу заткнуть ему рот. Он никогда меня не слушал. Он меня презирал. Все рок-звезды относятся к своим продюсерам подобным образом. С одной стороны, они терпеть не могут ответственных людей, а с другой стороны, хотят, чтобы кто-нибудь за них нес ответственность. А стоит делам пойти немного не так — ударяются в истерику и крик. Между нами произошло недоразумение, вот и все. Я ничего у них не крал, я инвестировал. Да, не стану отрицать, я допустил кое-какие ошибки. Но если бы не я, они бы до сих пор ошивались вокруг «Кродэдди», выступая за выпивку и курево. Это я сделал группу «Мы». Он будет отрицать, но это факт. Когда я их подобрал, это была блюзовая группа без всяких перспектив. Кому они были нужны? Да никому! Их нужно было направить. И я это сделал.

Хог: Вы можете рассказать о Паппи?

Бартуччи: Своего настоящего отца он в глаза не видел — тот отбывал пожизненное в тюрьме. Бешеный Пес то сходился, то расходился с его матерью и помогал его растить. Паппи взял фамилию Бешеного Пса и стал называть его дядей. Мальчишка был рослый, мускулистый. Служил в десанте. Обожал прыгать с парашютом. Помню, как-то в Стокгольме он обдолбался и чисто ради прикола выпрыгнул из окна гостиницы. С третьего этажа. Перелом обеих лодыжек. «Приспичило мне, чувак», — говорит, пока мы ждем скорую. Приспичило. После армии он стал работать по клубам, где выступали черные. Играл на барабанах для Литл Ричарда, Айка Тернера, братьев Айзли. Впервые я его увидел в Гарлеме, в театре «Аполло». Он играл с какими-то бездарными певцами в стиле «соул». Смотрю — на барабанах такой атлет. Причем он еще и устраивал целое шоу. Жонглировал палочками. Мог крутануться на сиденье вокруг своей оси, не сбиваясь с ритма. Показывал девушкам язык. Он меня впечатлил. После концерта я сразу же отправился за кулисы знакомиться. Паппи оказался славным добродушным парнем. Сказал, что его дядя — Бешеный Пес, знаменитый американский мастер блюза, — как раз гастролирует в Британии, и он тоже хочет поехать, посмотреть как и что. Сказано — сделано. Само собой, здесь ему было непривычно. Да, в те времена тут можно было встретить выходцев с Ямайки и Багам, но вот чернокожие американцы, вроде Паппи, считались редкостью. Между прочим Джими Хендрикс перебрался к нам именно благодаря Паппи. Они в молодости вместе выступали в Гарлеме. Именно Паппи проложил Джими дорогу. Да и остальным тоже. Он… он был революционером, хотя и не считал себя таковым. Совершенно не считал.

Хог: И что вы ему сказали, когда он к вам заявился?

Бартуччи: Обещал помочь, чем смогу. Но как я не знал. Пока однажды вечером не столкнулся с Ти-Эс и Рори в «Кродэдди». Мы были знакомы шапочно. Я поздоровался.

Хог: И какими же они были в те времена?

Бартуччи: Талантливыми. Задиристыми. Голодными. Мы разговорились, я сказал, что у меня есть один знакомый, с которым они будут рады пообщаться — ну, раз им довелось работать с Бешеным Псом. Мы договорились о встрече, сели, выпили… Ребята просто рехнулись от восторга — понимаете, Паппи, с одной стороны, был их ровесником, а с другой — ему уже довелось выступать со звездами вроде Литл Ричарда, который был одним из кумиров Ти-Эс. Они слушали Паппи, развесив уши. Им хотелось вызнать у него буквально все. Они расспрашивали о Чикаго, о Мемфисе, о его опыте выступлений. Паппи был польщен. И ошарашен. В те времена в Америке такие исполнители блюза, как Сон Хаус и Ледбелли, были практически неизвестны среди белых. А ребята знали все их песни. Разговор с Паппи длился несколько часов кряду. А потом они услышали, как он играет.

Хог: И это их впечатлило.

Бартуччи: В те времена, мистер Хог, лучшими из молодых барабанщиков Лондона были Джинджер Бейкер и Кит Мун. Паппи был настолько их сильнее, что даже сравнивать как-то неловко. Ти-Эс и Рори, клянусь вам, смотрели, как он играет, натурально, с разинутыми ртами. Они были готовы душу продать, лишь бы заполучить Паппи. Я посоветовал им отказаться от блюза и играть что-нибудь пободрее, посвежее, поэнергичнее. Присмотреться к ребятам из Ливерпуля. Ливерпуль тогда был столицей бита. И они попробовали сыграть вчетвером, вместе с Дереком. И представляете, у них сразу стало получаться. Заводная танцевальная музыка. Естественно, благодаря Паппи. Его-то им и не хватало. Я увидел, что они сыгрались, и повез их в Ливерпуль — уже под новым названием. Мы думали, не представить ли Паппи как племянника Бешеного Пса, но не стали. Ребята уже пытались играть блюз, и у них ничего не получилось, к чему поминать Бешеного Пса? Когда студия «И-эм-ай» подписала с ними контракт, там придумали легенду: мол, Паппи сын американского моряка, осевшего в Ливерпуле после войны. Они же решили, что и остальные ребята должны быть из Ливерпуля и изображать тамошний выговор. Рори настолько это взбесило, что он решил сделаться молчуном.

Хог: А я-то удивлялся, почему говорил всегда один Тристам. Скажите, а что вы думаете о смерти Паппи?

Бартуччи: Что конкретно вас интересует?

Хог: Думаете, его убили?

Бартуччи: (Пауза.) Я никогда не верил в версию о несчастном случае.

Хог: Вот как?

Бартуччи: После того как Паппи арестовали с наркотой, нам запретили гастролировать в Штатах. Без гастролей продажи пластинок серьезно просели. Паппи очень болезненно воспринял это. Предложил уйти из группы, продолжайте, мол, без меня. Ребята, само собой, об этом даже слышать не хотели. Они были невероятно преданы друг другу. Последние несколько недель перед смертью Паппи был очень подавлен. Подобное состояние было ему совершенно несвойственно, он всегда слыл живчиком, лучился оптимизмом, весельем. Тусовки, наркота, девушки — заводилой всегда был он. Именно поэтому к нему прохладно относилась Тьюлип. Она считала, что Паппи дурно влияет на Триса, из которого она пыталась сделать настоящего джентльмена. Паппи ни в чем меры не знал. Такие, как он, веселятся на полную катушку, но уж если впадут в депрессию… Несчастный случай? Нет, конечно. Это было самоубийство. Он покончил с собой. Именно так я всегда считал. Досадно. Ужасно досадно. Такой талант. И так рано ушел.

(конец записи)

Глава 6

После беседы с Марко я отправился на Севил-роу забрать заказанный костюм. Он меня вполне устроил, как и версия самоубийства Паппи.

Самоубийство выглядит гораздо убедительнее, чем подозрения Триса и Джека. Как сказал Дерек: зачем кому-то из них было его убивать? Никаких видимых причин.

Зачем нам в автобиографии призрак Паппи? Отчасти для того, чтобы сам Ти-Эс не выглядел законченной сволочью. Поразмыслив, я решил, что в мемуарах Триса я упомяну о версии с убийством Паппи, но особый акцент на нее делать не стану. В противном случае Трис у меня получится обдолбавшимся параноиком, и его сожрут критики, а книжные магазины откажутся приобретать тираж. Кроме того, неужели на гибели Паппи свет клином сошелся? Есть куча другого занятного материала, на котором можно сосредоточиться. Например, на гомосексуализме Дерека и его любви к Рори. Это уж точно будет бомба. Кроме того, я надеялся, что это еще не все сенсации.

Иллюзия — вот та ширма, за которой скрывались участники группы. В этом и заключалась суть коллектива, историю которого мне предстояло поведать. Ну а рассказы Триса Скарра? Много ли в них было правды? Я по-прежнему затруднялся ответить на этот вопрос. Трис раскрывался мучительно медленно, словно луковица — нужно снимать слой за слоем, чтобы добраться до сердцевины. Кроме того, крепло неприятное ощущение, что он скрывает от меня что-то личное и очень важное. Что именно — я не знал, как и не понимал, откуда у меня взялось это ощущение.

Он и вправду был человеком-тенью. Я практически не видел Триса вне его апартаментов, а в те редкие моменты, когда это все же происходило, он производил тяжкое впечатление. Всякий раз это случалось ночью, когда он бродил по своей усадьбе, словно неупокоенная душа. Однажды, встав среди ночи, я подошел к окну и увидел его на залитом светом прожекторов поле за домом. Трис, в футбольных шортах и бутсах, яростно пинал мяч в невидимого вратаря. В другой раз я увидел, как он рассекает на мотоцикле «Нортон Коммандо» по лабиринту, врезаясь в изгороди. Я слышал как ревел мотор и летел гравий из-под колес. А однажды, когда я засиделся допоздна с книгой у камина, я услышал, как поворачивается дверная ручка. Я вышел в коридор, но там никого не оказалось — лишь запах сигарет «Галуаз».

Он был человеком-тенью. Как он там пел в своей песне? «Не приближайся, не подходи / Тебе не понравится, что у меня внутри». Какие тайны он хранит?

Пора это выяснить. А еще настало время поговорить с Тьюлип. Я ей уже весь телефон оборвал, а она так и не перезвонила.

Мы с Лулу неторопливо шли по Сэвил-роу, щурясь от яркого света. Сегодня выдался первый погожий денек с момента нашего приезда, полностью преобразивший город. Все сияло и сверкало. Воздух радовал свежестью — в нем чувствовалось что-то пикантное. Люди, торопившиеся накупить подарки перед Рождеством, дарили нам улыбки. К такому Лондону я не привык.

На Бонд-стрит я зашел в парикмахерскую «Труфит-энд-Хилл»^[192], где меня подстриг высокий парень по имени Кристофер, отдаленно напоминавший индуса. Оттуда мы с Лулу отправились в «Севил-клаб» — элегантное, но знававшее лучшие времена заведение, партнера «Кофе-хаус», где я иногда обедал в Нью-Йорке. Устроившись в баре, я взял себе лагер и бутерброды с ветчиной. Лулу досталась порция копченой селедки. Затем мы пошли обратно к машине. Я по-прежнему, как и весь день до этого, поглядывал, не следит ли кто за мной. Слежки не было. Я мог бы в этом поручиться.

Когда мы проходили мимо стенда газетчика на углу, мне в глаза бросилась фотография Мерили, сделанная во время спектакля, и кричащий заголовок «МЕРИЛИ УХОДИТ В ОТРЫВ!». Купив газету, я тут же углубился в чтение:

Актрисе Мерили Нэш, блистающей на сцене вместе с Энтони Эндрюсом в новом прочтении «Филадельфийской истории», Лондон пришелся явно по вкусу.

Оскароносная американская звезда, упорхнув от своего супруга, драматурга Закари Берда, нашла утешение в обществе одного из знакомых Тристама Скарра. Кто этот загадочный рослый субъект, пока установить не удалось.

Мерили и ее таинственный друг после премьеры спектакля отужинали в «Голодной лошади» на Фулхэм-роуд, после чего обошли окрестные пабы и в завершение вечера надолго уединились в «Остине мини-купер», зарегистрированном на имя рок-звезды.

Нам не удалось дозвониться до Ти-Эс. «Без комментариев», — заявил представитель легендарного рокера, который в данный момент, по слухам, работает над своими воспоминаниями по контракту с американским издательством. Мы пытались связаться и с мистером Бердом в Нью-Йорке, но лауреат Пулитцеровской премии за пьесу «День труда» не ответил на наш звонок.

Ну что ж, теперь понятно, кто за нами следил. Один из неусыпных бойцов британской желтой прессы. Отчасти я почувствовал облегчение. Поначалу мне показалось, что все гораздо хуже, и я оказался вовлечен в какую-то жуткую безобразную историю. Отчасти я был уязвлен. Задели мою гордость! Удивительно, как быстро из знаменитости можно превратиться в «загадочного рослого субъекта». Оказывается, это проще простого. И главное, для этого ничего не надо делать.

Я швырнул газету в урну.

Машину я оставил на углу Клиффорд-стрит и Сэвил-роу. Все произошло внезапно — в тот самый момент, когда я начал отпирать автомобиль. Первого выстрела я не слышал. Просто окно машины вдруг взорвалось и осыпалось мне под ноги. Не скажу, что среагировал быстро. Просто застыл, как идиот, разглядывая разбитое окно и силясь понять, что произошло. Только когда грянул второй выстрел и разлетелось заднее окно возле моего левого локтя, я схватил в охапку Лулу и бросился ничком на мостовую. Третья пуля впилась в колесо — сантиметрах в десяти от моей головы. Я слышал, как из шины с шипением выходит воздух, и чувствовал его дуновение ухом. Кто-то закричал — какая-то женщина на другой стороне улицы. Взвизгнули шины, и неизвестный, покушавшийся на мою жизнь, унесся прочь.

Я медленно поднялся. Бросившись на землю, я порезал руки об осколки стекла, но в остальном мне было не на что жаловаться. В отличие от Лулу.

* * *

Нет зрелища печальнее на свете, чем бассет-хаунд со сломанной передней лапой. Я, по крайней мере, ничего более трагического не видел.

Мерили из ящика и диванных подушек соорудила Лу кроватку, поставив ее перед камином, где жарко полыхал огонь. Лулу лежала со скорбным видом — с перевязанной лапой и обколотая обезболивающими. Выстрел перебил ей лапу. Врач сделал все, что полагается, после чего оставил ее на ночь в ветеринарной клинике под наблюдением. Эту ночь я провел на диванчике в гостиной Мерили. Мне не спалось. Я ворочался. Меня била дрожь. Помимо прочего, я стал невольным свидетелем того, как Мерили в спальне уверяет по телефону Зака, что шумиха в желтой прессе не стоит и выеденного яйца и что я для нее, Мерили, ничего не значу. Как и она для меня. Однако, когда она перевязывала мне руки в своей крошечной ванной, ее зеленые глаза говорили совсем иное.

Мерили в старых джинсах, клетчатой рубахе и теплых носках носилась по кухне, готовя любимое блюдо Лулу — похлебку из тунца. Кухня была самой большой комнатой в этом крошечном домике, светлая и оснащенная по последнему слову техники. В прилегающей к ней гостиной едва умещались диванчик и два кресла в стиле пятидесятых, обитые желтым кожзаменителем. Я тем временем развлекал Фарли Рута — неуклюжего, застенчивого следователя лет тридцати пяти. Инспектор Рут с виноватым выражением лица сидел на диванчике и пил чай, изо всех вид стараясь сохранять невозмутимость, делая вид, что общество прославленной Мерили Нэш, крутившейся рядом на кухне, — для него дело обыденное. Его голову венчала густая копна рыжих нечесаных волос. У него были кривые выступающие зубы и кадык размером с небольшую дыню. Инспектор щеголял в зеленом костюме-тройке из полиэстера, а его шея краснела от жуткого раздражения, словно он брился газонокосилкой. Он изо всех сил старался не чесать шею, но у него не получалось. Как, собственно, и сохранять невозмутимость.

В гостиную зашла Мерили с чайником:

— Еще чая, господин инспектор?

Рут сглотнул:

— Спасибо, мисс. Не откажусь. Вообще-то я не…

— Чем обязан, господин инспектор? — спросил я. — У вас остались какие-то вопросы?

На стандартный их набор я уже ответил констеблю — прямо на месте. Ответы оказались столь же стандартными. Я заявил, что не имею ни малейшего понятия, кто в меня стрелял, после чего мы оба признали, что на улицах стало гораздо опаснее — не то что раньше.

— Так точно, сэр, — ответил Рут, извлекая блокнот. — Простите за беспокойство, мистер Хог. Мне бы хотелось уточнить кое-какие детали. Вообще-то я не…

— Ничего страшного. И зовите меня Хоги.

— Как Кармайкла?

— Как сэндвич.

— Итак, Хоги, — насупил брови инспектор. Он поерзал на диванчике и набрал в грудь побольше воздуха. — После того как вас допросили вчера вечером, мы обратили внимание, что вы… вы и мисс Нэш… Ну, я хочу сказать, то, что у вас с ней… несколько щекотливая…

— Вы имеете в виду нелепые сплетни, которые распространяет бульварная пресса? — поинтересовалась Мерили с кухни.

— Совершенно верно, мисс, — с явным облегчением ответил инспектор. — Не смею лезть в вашу личную жизнь, но поймите меня правильно, покушение произошло после шумихи в прессе. Теоретически можно предположить, что…

— Если вы хотите узнать, где мой муж, то спешу вас успокоить — он в Нью-Йорке, — промолвила Мерили. — Мы с Хоги когда-то состояли в браке, а сейчас мы просто друзья. Больше мне добавить нечего. Сейчас он у меня только из-за того, что приключилось с Лулу.

Лулу, услышав свое имя, попыталась пошевелиться. У нее это почти получилось.

— Это многое объясняет, мисс, — произнес Рут. — Я… я очень ценю вашу откровенность и то, с каким пониманием в данной ситуации вы отнеслись ко мне. Я… позвольте заверить вас, что я никоим образом не намереваюсь беспокоить вас или же вторгаться в ваше…

— Мы все прекрасно понимаем, — успокоил я его.

— Спасибо, Хоги, — кивнул инспектор. — Мне бы хотелось попросить вас уделить мне еще немного времени… Дело во владельце «мини». Вы сказали, что в данный момент вашим работодателем является…

— Тристам Скарр. Я помогаю ему в работе над мемуарами.

— Вы писатель?

— Да, — я тронул себя за ухо.

— Как думаете, тут есть какая-нибудь связь?

— С тем, что я писатель?

Инспектор сглотнул.

— Между покушением на вас и той работой, которую вы делаете для мистера Скарра.

— Даже не знаю, как это может быть связано. Мемуары Скарра не более чем собрание историй и баек, его размышлений о былом. Инспектор, я уже вчера все сказал — понятия не имею, кому в Лондоне могло понадобиться меня убить.

— Я понимаю. И вообще-то я не…

— Если мне что-нибудь придет в голову, я вам непременно позвоню.

— Спасибо, сэр. Благодарю. Я тоже вам позвоню, если что-нибудь выяснится, хотя, не буду врать, особого оптимизма на этот счет я не испытываю.

— Следствие в тупике?

— Ни один из свидетелей не может толком сказать, откуда именно стреляли. Описать стрелка тоже никто не может. Боюсь, на данный момент мы даже не знаем, из чего именно в вас стреляли, — Рут глянул в блокнот. — Вы сказали, что вы не думаете, что это был пистолет или револьвер.

— По звуку скорее ружье. Гулкий такой выстрел.

— Это мог быть и крупнокалиберный револьвер, — заметил Рут.

— Вы правы, — согласился я. — А пули не нашли?

Рут лишь головой покачал:

— Те две, что разбили стекла, прошли навылет. Третья, что перебила лапу вашей собаке, задела переднее колесо и прошла под машиной. Поскольку вы припарковались на перекрестке, все три пули полетели дальше по Сэвил-роу. Ни одна из них не попала в витрину. По всей видимости, ни одна из них также не срикошетила от стен ближайших домов. По крайней мере, следов рикошета мы не обнаружили. Само собой, мы продолжаем поиски, но Сэвил-роу — улица длинная. И если пули попали в кучу мусора или кузов проезжавшего грузовика, тогда… скорее всего, мы их никогда не найдем.

— Гильз тоже нет?

— Нет, сэр. Стрелявший был человеком аккуратным и осторожным. Скорее всего, стрелял из автомобиля и уехал прежде, чем его заметили.

— Вряд ли стреляли картечью, — промолвил я. — Даже с чоком^[193] часть дробинок застряла бы в машине.

— Ее сейчас тщательно осматривают, — кивнул Рут. — Пока результатов нет.

— И ни один из свидетелей, естественно, не видел облачка дыма.

— Дыма? Нет. А почему вы о нем заговорили?

— Просто хотел уточнить.

— Ну что ж, прошу извинить за беспокойство, — Рут убрал блокнот в карман пиджака.

— Ну что вы.

С трудом поднявшись на ноги, он, чуть пошатываясь, двинулся с чашкой на кухню.

— Спасибо за чай, мисс Нэш. Такая честь познакомиться с вами. Я давний поклонник вашего таланта.

— Спасибо, инспектор, это так мило, — очаровательно улыбнулась она.

— Вообще-то я не… — Рут прочистил горло.

— Знаете, инспектор, — я подхватил полицейского под руку, подталкивая к входной двери, — хочу поделиться с вами одним секретом, который будет вам очень полезен.

— Сэр?

— Тальк, — я погладил горло. — «Флорис» выпускает отличный тальк, с едва заметным ароматом. Номер восемьдесят девять.

Рут неловко изогнул шею, демонстрируя раздражение.

— Прям страшно смотреть, — посетовал он. — Ничего не помогает. Говорите, номер восемьдесят девять? Надо будет попробовать.

— Вы пользуетесь электрической бритвой?

— Совершенно верно.

— Эти бритвы — сущие орудия пыток.

— Это вы в точку. Что ж, до свидания.

— Всего хорошего, инспектор.

* * *

Я встал на колени у лежанки Лулу и почесал собаку за ухом. Она наградила меня преисполненным муки взглядом. Лулу умела выжимать слезу.

— Если хочешь вызвать во мне чувство вины, можешь уже заканчивать.

В ответ Лулу заскулила — жалобно, едва слышно.

На кухне уже вовсю булькала похлебка. Мерили готовит ее с предварительно обжаренным луком и грибами, добавляя немного хереса и сыра «грюйер». Мерили сняла пробу, нахмурилась и влила еще немного хереса. Я же отхлебнул лафройг^[194], за которым специально сходил в магазин. У виски был насыщенный вкус с нотками дыма. Пожалуй, даже слишком сильными. Я сказал Мерили, что когда Лулу поест, заберу ее с собой в Гэдпоул.

— Я ее понесу на руках, — пояснил я. — Поездку на поезде она перенесет без проблем.

Мерили выключила газ под кастрюлькой и сняла крышку. Лулу предпочитала, чтобы похлебку подавали чуть теплой.

— Я считаю, что Лулу лучше остаться у меня. По крайней мере на выходные.

— Зачем?

— Здесь ей хорошо. Ветеринарная клиника под боком. Кроме того, я считаю, что с тобой ей небезопасно.

— Да успокойся ты, Мерили. Ничего с ней не случится.

— А вот это, мистер Хоги, сущий вздор. Тебя чуть не убили. Точнее, вас обоих. Почему ты не рассказал полиции, что на самом деле происходит?

— Потому что и сам не знаю, что происходит. — Я налил себе еще лафройга, а Мерили — немного хереса, который она добавляла в похлебку Лулу. Само собой, Мерили пустила в ход «Тио Пепе». Она никогда не использует для готовки вино, которое не готова употреблять в чистом виде. — Мне явно удалось наткнуться на какую-то тайну. Кто-то очень боится, что ее разгадают. Но что это за тайна? Загадка смерти Паппи? Может — да, а может, это нечто иное. Я не знаю. Надо выяснить.

— А пока ты выясняешь, Лулу грозит опасность.

— Ничего с ней не случится, — повторил я.

Мерили пригубила херес. Судя по виду моей бывшей супруги, я ее не убедил.

— Почему стреляли в тебя, а не в Ти-Эс?

— Думаю, потому что до него не так уж просто добраться — у него отличная охрана. Кроме того, убийство Ти-Эс привлечет излишнее внимание прессы, начнутся пересуды. Покушение на меня вроде тихого деликатного предупреждения. Возможно, таким образом надеются напугать Ти-Эс, чтобы тот отказался от затеи писать мемуары.

— Это сработает?

— Вряд ли. У меня сложилось впечатление, что, пока Ти-Эс уверен в собственной неуязвимости, на него такими фокусами впечатления не произведешь.

Мерили потрогала кастрюльку с похлебкой. Обнаружив, что та уже успела достаточно остыть. Мерили отнесла ее Лулу. Целую кастрюльку. Ну а мне — шиш с маслом.

— Покушай, моя лапонька, — проворковала Мерили, гладя собаку по голове. — Кушай ням-ням-нямочку и снова станешь здововой-прездововой.

Лулу еле-еле протянула здоровую лапу и потрогала похлебку. Затем страдалица, заерзав, придвинулась к кастрюльке и сунула в нее морду. Раздалось чавканье.

— Какая низость, Мерили. Тебя это недостойно.

— Совершенно не понимаю, о чем ты, дорогуша, — нахмурилась она. — Я просто хотела ее немного побаловать.

— Мы договорились, что она останется у меня. Тебе досталась квартира, «ягуар»…

— Не буду с этим спорить. Но она ранена. Во мне пробудился материнский инстинкт, и он взял верх. Ничего не могу с собой поделать.

— Ты пытаешься ее у меня забрать.

— Не выдумывай.

— Это моя собака.

— Наша общая.

— Это моя собака.

У нас из-под ног донесся стон. Лулу прервала трапезу и теперь с искренним беспокойством взирала на нас. Правильно говорят, что при разводе сильнее других страдают малыши.

— Мерили, я не собираюсь вступать в дискуссию о том, у кого останется Лулу.

— Я тоже.

— Хорошо. Тогда вот тебе условие. Если ты решила оставить Лулу у себя, то я тоже остаюсь. Считай, что я с собакой в комплекте. Куда она, туда и я.

Мерили выгнула бровь, совсем как в той мелодраме с Мелом Гибсоном. Единственный фильм с ее участием, провалившийся в прокате.

— И ты еще смеешь упрекать меня в низости?

Я подошел к ней и заключил в объятия. Она не стала отстраняться.

— Из-за того, что я прошлой ночью спал на диванчике, у меня теперь болит шея.

— Что поделать, он коротенький.

— Чего не скажешь о твоей кровати.

— Хоги… — вздохнула она.

— Да, Мерили?

Она отстранилась, подошла к шкафу и вернулась с высокими красными кроссовками и норковой шубой:

— Давай-ка прогуляемся.

Мы отправились в Кенсингтонские сады. Во второй половине дня в субботу в парке было оживленно — пыхтящие трубками собачники, сутулые одиночки, бредущие неведомо куда с руками в карманах, молодые парочки с колясками. Да уж, это вам не Центральный парк в Нью-Йорке. Ни граффити, ни мусора, ни дохлых крыс на дорожках, ни подростков на роликовых коньках с магнитофонами. И ни одного человека с ружьем в руках. В этом я был уверен. Я посматривал по сторонам. Неизбежно начинаешь это делать, после того как тебя едва не пристрелили.

Мы молча шли вдоль берега реки, наслаждаясь тишиной, пока не увидели, как молодой отец учит мальчика кататься на велосипеде. Мальчишка был пухленький, румяный, в твидовой шапке-кепи.

— Ой, милый, — воскликнула Мерили, сжав мне руку. — Я тоже хочу!

— Маленького человечка?

— Да я про шапочку.

— Только побольше размером.

— Конечно. Ты не мог бы…

— Не мог бы я что?

— Ты не мог бы купить такую себе, а потом подарить мне?

Я отвел ее на Джермин-стрит, где располагался «Бейтс» — старинный тесный магазинчик головных уборов. Магазин по-прежнему неусыпно сторожила кошка на витрине. Она служила верой и правдой владельцу магазина еще много лет назад и теперь несла вахту уже в виде чучела. Продавец, похоже, готов был вскоре отправиться вслед за своей киской. Я приобрел твидовую кепи темно-серого оттенка, которая идеально бы подошла к моему новому костюму. Стоило нам выйти на улицу, я протянул ее Мерили. Она тут же ее примерила, всмотрелась в свое отражение в витрине, повернулась одним боком, другим… и вдруг разрыдалась.

Я притянул ее к себе и сжимал в объятиях, пока она не перестала плакать. Когда всхлипы утихли, я протянул ей платок и спросил:

— В чем дело?

— В чем дело? — Она промокнула лицо платком, шмыгая носом. — Дело в том, что я по-прежнему тебя люблю. Я ночью и глаз не сомкнула. Вообще не могла уснуть. Только и думала, как же мне хочется, чтобы ты вернулся.

Этих слов я ждал от Мерили целых три года. И вот сейчас, наконец их услышав, внезапно ощутил смутное сомнение.

— Ясно, — тихо произнес я.

Она молча посмотрела на меня.

— Только не начинай прямо тут прыгать от радости, — сухо промолвила Мерили.

— Не буду.

— Что-то не так? Думаешь, это все из-за Лулу?

— Ты сама сказала, что в тебе пробудился материнский инстинкт.

— Не только.

— Если честно, я думал о Трейси.

— Трейси-то тут при чем?

— Мерили, ты играешь девушку, которая заново влюбляется в своего бывшего мужа.

Мы стояли на Джермин-стрит. Мерили обдумывала мои слова.

— Ну да, — наконец, согласилась она. — Я же актриса, а значит, мне свойственно сумасбродство. Просто все складывается так…

— Так идеально?

— Ага. И это явно тебя беспокоит.

Я пожал плечами.

— Я писатель. У меня тоже есть профессиональные закидоны. Из-за них мы и расстались. Мне кажется вполне нормальным, если из твоего сумасбродства мы снова сойдемся. Лично я не имею ничего против. Но я хочу взять с тебя одно обещание.

— Все что угодно.

— Никогда не играй в «Макбете». Как бы тебя ни просили режиссеры.

— Договорились, — она рассмеялась, словно девочка.

Мы поцеловались. Сперва наш поцелуй был мягким, нежным, даже немножко робким. Впрочем, таким он был недолго.

Она отстранилась, тяжело дыша:

— Дорогой, мы ведем себя неблагоразумно.

— Ну и что? — спросил я, переводя дыхание.

— Это несправедливо по отношению к Заку.

Я вздохнул, огляделся по сторонам. Прохожие и вправду поглядывали на нас.

— Ты совершенно права. Давай отыщем какое-нибудь тихое укромное местечко. Там заодно и сможем раздеться. Со всей осторожностью и благоразумием.

* * *

Весь остаток выходных мы практически не вылезали из постели. Наше воссоединение явно приободрило Лулу. Она даже стала пытаться гулять по дому. Так я узнал, что, оказывается, на свете есть зрелище печальнее, чем бассет-хаунд со сломанной передней лапой, — это бассет-хаунд, силящийся с этой сломанной передней лапой ходить. Нет, Лулу вовсе не такая мужественная. Ей просто хотелось больше внимания, сочувствия и копченого лосося.

Мы с Мерили договорились об одном важном правиле. Мы говорим только о Лондоне. О будущем — ни слова. Но ведь на мечты запрета не было! Именно им я и предавался, обнимая Мерили под пуховым одеялом, после какао и тарелки бутербродов с лососем. Я грезил о том, как Зак отправится вон, а я займу свое законное место в восьмикомнатной квартире в стиле ар-деко с видом на парк. Под гром аплодисментов я вернусь к прежней жизни, блестящим перспективам и безумной любви. Говорят, в одну реку нельзя войти дважды, но попробовать-то можно. Хм… Возможно, у меня есть концовка ко второму роману. Причем счастливая.

Да, я позволил себе мечтать. А почему бы и нет?

В понедельник утром установилась пасмурная промозглая погода. Мерили проводила меня до дверей в моем старом шелковом халате в горошек. Ей он шел гораздо больше, чем мне, особенно когда был надет на голое тело. Я развязал на ней пояс, широко распахнул халат и прошелся пальцами по его содержимому — исключительно из научного любопытства. Мерили прижалась ко мне, обдав жаром своего тела, после чего встала на цыпочки и поднесла губы к моему уху.

— Возвращайся, дорогой, — прошептала она.

— Думаю, на этот счет тебе можно не переживать.

Я почесал Лулу за холкой и велел не перегружать лапу. Спорить Лулу со мной не стала. Мы решили, что некоторое время она поживет с Мерили. Везти собаку в Гэдпоул особого смысла не было. Кроме того, я планировал наведываться в Лондон как можно чаще. Мне нужно привезти Лулу костюмчик для прогулок. А еще свой новый халат в горошек, чтобы мы с Мерили могли разгуливать по крошечному кукольному домику в одинаковых нарядах.

Оказалось, что в понедельник у Джека выходной. За рулем «роллс-ройса» у вокзала меня ждала Памела, одетая в черный мужской костюм, белую рубашку, черный галстук и черное шоферское кепи. Я устроился на сиденье рядом с ней и тут же об этом пожалел — Памела гнала так, словно нас преследовала стая чертей.

— У меня есть для вас приятная новость. — Она свернула за угол столь резко, что завизжали колеса. — Я напечатала расшифровку ваших разговоров с мистером Скарром.

— Превосходно, — помимо других многочисленных талантов, Памела печатала со скоростью сто двадцать слов в минуту, при этом совершенно не делая ошибок. — Памела, давайте, когда я закончу тут работу, вы переедете ко мне в Нью-Йорк. Я сейчас совершенно серьезно.

— Боже, Хоги, — воскликнула она, розовея. — Сколько лет столь юный джентльмен не обращался ко мне с подобным нескромным предложением.

— Ну… не такой уж и юный. Да и предложение мое не назовешь нескромным. Мы с моей бывшей женой… В общем, нам может понадобиться…

— То есть вы действительно снова вместе.

— Ну да. А откуда вы…

— Когда сюда стали названивать эти сплетники-журналисты, с ними пришлось разговаривать именно мне. Они отследили владельца по номеру «мини». Само собой, я им ничего не сказала.

— Весьма благоразумно с вашей стороны. Большое спасибо.

— У меня в делах подобного рода богатый опыт. Пришлось побеседовать и с полицией.

— Мне тоже.

Памела лавировала в потоке машин не хуже заправского нью-йоркского таксиста. На одном из перекрестков водителю грузовика пришлось резко дать по тормозам, чтобы не врезаться в нас. В ярости он погрозил нам кулаком.

Памела лишь фыркнула и кинула на меня взгляд: — Знаете, никогда не была в Нью-Йорке.

— Вы там прекрасно будете себя чувствовать.

— Я так расстроилась, когда узнала о том, что приключилось с Лулу. Ей лучше?

— Она катается как сыр в масле и скоро окончательно избалуется.

— Передавайте ей от меня привет.

Памела домчала меня до усадьбы в два раза быстрее Джека. Когда мы миновали ворота и проезжали мимо горстки домов для прислуги, раздался резкий хлопок пистолетного выстрела. Тишина. Еще один выстрел из пистолета. Я содрогнулся, вспомнив о том, как несколько дней назад стреляли в меня.

— Джек расстреливает провинившихся слуг? — спросил я.

— Нет, думаю, упражняется в меткости.

— Если позволите, я выйду здесь.

— Позволю.

За сараями я обнаружил земляную насыпь метров шести высотой, на которой были закреплены две мишени. Метрах в пятнадцати от насыпи стоял Джек, всаживавший в центр мишеней пули из спортивного пистолета двадцать второго калибра. Тем же занимался и второй стрелок. Он был высоким, стройным, в куртке цвета хаки, штанах со множеством карманов и бейсболке. Только подойдя поближе я понял, что вторым снайпером была не по годам развитая леди Вай.

Парочка меня заметила, только когда прекратила пальбу, чтобы перезарядить пистолеты.

— А вы неплохо стреляете, Вайолет, — промолвил я.

Она хищно оскалилась и прицелилась в меня:

— Пиф-паф!

Джек выхватил пистолет у нее из рук:

— Никогда не наставляй оружие на человека! Сколько тебе раз говорить, Вай!

— Он же незаряженный! — попыталась возразить она.

— Это совершенно неважно, — отрывисто произнес Джек. — В один прекрасный день ты можешь по ошибке взять заряженное оружие. И будешь потом очень жалеть.

Видимо, желая удостовериться, Джек направил незаряженный пистолет на одну из мишеней и нажал спусковой крючок.

Бахнул выстрел.

Джек застыл, глядя на отверстие в мишени, проделанное пулей. Затем он перевел взгляд на пистолет в руке и медленно поднял полные ужаса глаза на меня.

— И снова в яблочко, — я с храбрым видом улыбнулся, чувствуя, что у меня дрожат колени. По всей видимости, мне в ближайшее время надо держаться подальше от оружия. А заодно от рытвин на дорогах, черных кошек и не по годам развитых длинноногих девушек-подростков.

Случившееся явно очень позабавило Вайолет.

— Да я просто решила немного поприкалываться! — с веселым смехом воскликнула она, выхватив разряженный пистолет из рук все еще ошарашенного Джека. — Что, уже и поприкалываться нельзя?

— Можно, почему же нет, — любезно разрешил я. Мы с Джеком смотрели, как девушка перезаряжает пистолет. — А со спортивной винтовкой она как? — осведомился я у шофера.

— Даже лучше, чем с пистолетом, — тихо ответил он.

— Но с Джеки мне все равно не сравниться, — заметила Вайолет. — Это вообще никому не под силу.

— Я ее сам всему научил, — промолвил Джек. — Еще когда она была маленькой. — Он протянул мне ладонь. — С возвращением, сэр. Рад видеть вас целым и невредимым. Как ваша собака?

— Так себе, — ответил я, пожимая руку.

— Бедняжка, — покачал он головой.

— Жаль, что так получилось с «мини». Классная машина.

— Это точно, сэр. Как только полиция с ней закончит, я тут же распоряжусь, чтобы ее доставили сюда. Я о ней позабочусь — будет лучше прежнего. Ну а пока можете пользоваться «пежо». — Джек вытер нос тыльной стороной руки. — Ужас, просто ужас. Мистер Скарр крайне встревожен.

— Ну да, я уж думаю, — тихо ответил я.

Джек сощурился. Мы стояли и глядели друг на друга.

Безмолвную дуэль взглядов прервала Вайолет, протянув мне ружье стволом вниз.

— Хотите пострелять?

— Спасибо, но воздержусь. Предпочитаю копье.

— Копье? — она недоуменно нахмурилась.

— Длинная палка с острым наконечником.

— Ух ты, наверное, круто.

— Я почему-то думал, что вы это скажете.

* * *

Ну что ж, настало время достать унты. Я всегда надеваю их, прежде чем сесть за пишущую машинку. Именно в них я писал роман, так что не буду изменять привычке. Никто не знает, что является источником вдохновения. Может быть, обувь?

Чтобы настроиться на нужный лад, я поставил «Это снова „Мы“». Альбом вышел после первого турне по Америке. Песня «Я хочу больше» из этого альбома стала хитом. Я приготовил распечатки бесед, свои заметки и заправил в машинку чистый лист. Практически тут же я понял, чего мне не хватает. Обычно, когда я работал, Лулу спала под столом, положив голову мне на ноги. Я встал, достал с книжной полке увесистую книгу и водрузил ее себе на ноги. От нее не исходило тепло, она не сглатывала, но ощущение тяжести удалось воспроизвести точно. Уже лучше. Главное, чтобы Лулу никогда не узнала, что ее заменил Энтони Троллоп^[195].

Мне нравится начинать мемуары с вводной главы, где действие происходит в настоящем времени. Благодаря этому читатель сразу знакомится с отношением звезды к прожитой жизни и карьере. Для читателя эта вводная глава вроде двери, ведущей в дом. Да и для меня тоже. Увы, в случае с Ти-Эс этой двери у меня пока не было. В идеале, следовало бы подождать, когда она появится, но мир несовершенен. У издательства есть сроки.

Пришлось начать с рассказа о прошлом Триса, о его родителях, о Рори, о том, как он увлекался Брандо, Элвисом и музыкой. Затем я перешел к появлению на свет «Грубиянов» и ночным бдениям в гараже. Тон повествования я выбрал грубоватый, язвительный, приправленный вульгаризмами. Именно этот голос и звучал на записях. Его голос.

До чего же интересно узнать, что скрывает Трис. Меня это уже начинало задевать.

На ужин подали жареную курицу. Ел я на кухне, в обществе Памелы. Я спросил, сколько человек-невидимок работают в поместье, чтобы содержать его в должном виде (оказалось — тридцать три), и что именно входит в круг их обязанностей. Потом я ловко перевел разговор на Джека.

Оказалось, что в пятницу днем, когда кто-то решил попрактиковаться в стрельбе, избрав в качестве мишени меня, Лулу и «мини», Джека Хорнера в поместье не было — он уехал по делам в Гилфорд.

А как же мисс Вайолет? Безответственная леди Вай весь день провела в Лондоне. Позировала на съемках для британского издания журнала «Вог».

Работать я закончил относительно рано, но ложиться не спешил. Во-первых, надо было многое обдумать. Кто в меня стрелял? Джек? Ведь он действительно решительно возражал против того, чтобы я копался в прошлом. Вайолет? Она явно, мягко говоря, психически неуравновешенна. Я ведь ее отверг. Что, если это задело ее за живое? Да, я слышал, как с места преступления сорвалась на дикой скорости машина, а Вайолет еще слишком юна, чтобы садиться за руль. Однако ее юный возраст ничуть не мешал ей делать многое другое. Вождение без прав, возможно, наименьший из ее грехов. Кто еще мог стрелять? Дерек. Марко. Да даже сам Ти-Эс, несмотря на то что он почти не выходит из своего логова. Кто же это был? Во что я ввязался? Как мне это выяснить?

А еще я не мог уснуть из-за Лулу. Я привык, что она спит у меня на голове. Я пытался положить на голову подушку — нет, не то. От подушки не пахло скумбрией.

Тогда я сел смотреть фильм «Начало конца» — видеокассету я позаимствовал у Ти-Эс. Это была печально известная черно-белая документалка Стенли Кубрика — хроника турне по Штатам в семьдесят шестом году. Последние гастроли. Двойное лихо повзрослело. Были и ссоры, и конфликты, и расставания. Все это не могло не сказаться. Ти-Эс и Рори больше не напоминали двоих взбесившихся юнцов. Теперь они зарабатывали деньги. Они стали шоуменами, профессионалами своего дела, дающими публике то, чего она хочет. Кубрику удалось очень ловко это схватить и показать: сколько подготовительной закулисной работы, притворства и обмана требуется для создания иллюзии спонтанного веселья на сцене. Но дело этим не ограничилось. Кубрик запечатлел то, о чем никто и помыслить не мог. В тот жаркий душный вечер в Атланте его камеры стояли у сцены, где выступали Ти-Эс и Рори: драные футболки без рукавов, черные лосины из спандекса, блестящие от пота лица. Ти-Эс, стиснув в руках микрофон, своей фирменной походкой вышагивает по сцене, дразнит беснующуюся толпу, скандирующую: «Мы — двойное лихо». Рори скалится, демонстрируя кривые зубы, лицо искажается, и он вытягивает из гитары надрывный стон. Он подпрыгивает, и толпа вскакивает на ноги, рвется к сцене. Вдруг вспышка, лицо Рори искажается еще больше… Так и задумано? Это ведь шоу? Это ведь не по-настоящему?

Нет, еще как по-настоящему. Изо рта и носа Рори идет кровь. Внезапно обмякшее тело валится на сцену. Камера дергается, и перед зрителем на секунду возникают чьи-то ноги. Слышны крики. Но уже не восторга, а ужаса. Дерек проталкивается вперед, тычет пальцем в толпу и что-то орет. Его не слышно из-за воплей и визга.

Камера выхватывает убийцу в третьем ряду. Мужчина размахивает пистолетом, его взгляд безумен, на губах пузырится пена. Это Ларри Ллойд Литтл, свидетель обвинения на суде над Мэнсоном. Член его секты. Сутенер. Отсидел три года и вышел. Сверкают вспышки фотоаппаратов. Убийца несет что-то невразумительное, какую-то чушь о первородном грехе. Так, по крайней мере, потом писали в газетах. Он даже и не думает опускать пистолет. Полиция открывает по нему огонь. Убийца оседает, фанаты в ужасе кидаются от него врассыпную, подальше от места, куда он упал. На фоне адского гомона слышится голос, рыдающий голос со сцены: «Помогите ему! Умоляю! Кто-нибудь! Помогите!» Этого голоса, настоящего голоса Ти-Эс, никто прежде не слышал. Забыв о напускном ливерпульском выговоре, Ти-Эс опускается на колени перед умирающим другом. Рори лежит навзничь, глаза открыты. Рядом Дерек, Джек и Корки Кэрролл — приглашенный барабанщик, сопровождавший группу в ходе турне. Потом подбегают санитары, кладут Рори на носилки и уносят. Ти-Эс остается на сцене один. Руки перемазаны кровью Рори. Он ошарашенно смотрит по сторонам. К нему подходит Дерек, пытается утешить. «За что? — твердит Ти-Эс. — За что?»

Я давно не пересматривал этот фильм. Сейчас он по целому ряду причин кажется еще сильнее, чем раньше.

К трем часам ночи уснуть так и не удалось. Из коридора послышался звук открывшейся и снова закрывшейся двери. Двери Вайолет. Я накинул на пижаму пальто, тихо приоткрыл дверь и высунул голову в тускло освещенный коридор. Никого. Лишь звук шагов вниз по лестнице. Я на цыпочках пошел следом. В особняке стояла такая тишина, что я слышал, как за стенами скребутся мыши. Когда я добрался до лестницы, Вайолет уже ступала по мраморному полу, направляясь на кухню. Внезапный приступ голода?

Тишину на кухне нарушал лишь гул холодильников. Я заметил, что дверь кладовой немного приоткрыта. Памела всегда ее затворяла. В кладовой никого не обнаружилось, но задвижка двери в сад оказалась отперта. Я вышел на холод. Дворцовая стража эту дверь не охраняла, к тому же сюда не проникал свет прожекторов. Послышался скрип калитки у огорода и хруст гравия под ногами. Я шел следом, покуда не уперся в каменную стену чуть более метра высотой. Через нее мне пришлось перелезть.

Я оказался на маленьком лугу за гаражами, к которым быстрым шагом направлялась Вайолет — ее силуэт маячил в темноте впереди. Она проскользнула в дверь подсобки, примыкавшей к дому Джека.

В доме горел свет. Я отыскал окошко, сквозь которое мог прекрасно рассмотреть гостиную. Джек сидел в кресле возле камина, в котором стоял электронагреватель. Вайолет стояла перед мужчиной, низко опустив голову, словно провинившаяся девочка. Судя по жестам, Джек ее отчитывал, а она оправдывалась. Слов было не разобрать, но тут он повысил голос:

— Ты знаешь, как поступают с плохими девочками?

— Я ведь уже попросила прощения, Джеки!

Он грубо схватил ее за руки, рывком опрокинул себе на колени лицом вниз, резко приспустил ее спортивные штаны, обнажив упругую юную попку идеальной формы. И сильно шлепнул. Девушка издала короткий вопль. Она вскрикивала с каждым шлепком — их было шесть или семь. Наконец Вайолет начала всхлипывать. Потом Джек что-то сказал. Что именно, я не разобрал, но Вай хихикнула. Затем она села, оплела его шею руками и поцеловала, а он подхватил ее и понес в спальню.

Глава 7

(Запись № 5 беседы с Тристамом Скарром. Записано 29 ноября в его апартаментах. Одет в банный халат, на ногах — тапки. Выглядит очень взволнованным.)

Скарр: Они что, до сих пор понятия не имеют, кто в тебя стрелял?

Хог: Нет, а вы?

Скарр: Я? Мне-то откуда знать?

Хог: Ну, например, можно вспомнить вашу теорию о смерти Паппи.

Скарр: (Пауза.) Значит, его действительно убили. Я был прав. Все это время я был прав. И тот, кто стоит за его убийством, опасается, что я ляпну что-нибудь не то?

Хог: Скажу вам как на духу, Тристам. Меня запугать не просто легко, а очень легко.

Скарр: То есть ты выходишь из игры.

Хог: Решать вам.

Скарр: Мне?

Хог: Господи, давайте, в конце концов, перестанем ходить вокруг да около!

Скарр: Вот как ты заговорил, корешок.

Хог: А чего вы ожидали? Меня пытались убить. Меня, а не вас. Я имею право знать почему, а вы ничего не говорите.

Скарр: Я тебе уже все рассказал, я…

Хог: Кто убил Паппи?

Скарр: Я же тебе человеческим языком объяснил — не знаю!

Хог: Херня!

Скарр: Не дави на меня, корешок. Если я сказал, что не знаю, значит, так оно и есть.

Хог: Снова херня.

Скарр: Че тебе надо, а? В рыло хочешь схлопотать?

Хог: Мне нужна правда.

Скарр: Еще раз повторяю: я не знаю, кто убил Паппи.

Хог: Ладно. Приму к сведению. Не знаю, верить вам или нет, но это уже моя проблема.

Скарр: Почему ты мне не веришь?

Хог: С удовольствием объясню: я вас не знаю. Да, мы уже некоторое время общаемся друг с другом, но это ничего не меняет. Вы для меня по-прежнему загадка. А значит, я не могу вам доверять.

Скарр: (Пауза.) Хочешь подогнать меня под свои правила? Они со мной не работают. Я не такой. Я Ти-Эс.

Хог: И кто такой Ти-Эс?

Скарр: Он… я… в полной жопе. В дерьмище по самые уши. И так было всегда. Доволен?

Хог: Почему?

Скарр: Господи! (Долгое молчание, прерываемое тяжелым дыханием.) Еще с детства, когда я был сопливым пацаном и сидел один в комнате, я… (Тяжело дышит, шмыгает носом.)…я чувствовал себя… ну… особняком. Изолированным, что ли… Я… я ведь часто болел. Помнишь, я тебе рассказывал? Но… Но…

Хог: Да-да, говорите!

Скарр: Об одном я утаил. В глубине души у меня сидело чувство ужаса. Оно изводило меня днями, даже неделями. Какое-то безумие. Ни жрать не мог, ни спать. Меня мучили головные боли. Такие сильные, что даже глаза не открыть. Я был один, совсем один в кромешном мраке. Эти мигрени случаются у меня и сейчас. На прошлой неделе как раз был приступ. Сильный.

Хог: Я заметил, что вы были несколько не в себе.

Скарр: Я думал, деньги и слава все исправят. Именно поэтому я их с таким упорством добивался. Оказалось, что я ошибался. Ничего они не исправили. И это стало одним из самых сильных разочарований в моей жизни. А из-за наркоты все стало еще хуже. От кислоты я едва умом не тронулся. Превратился в какого-то сраного параноика, вообще верить людям перестал. Особенно когда им было что-то от меня нужно… А ведь всегда всем что-то было от меня надо… Я никогда не умел видеть во всем хорошее. Я всегда сосредоточен на плохом. Хочешь правды? Успех не принес мне радости. Я вообще не способен радоваться. И потому я кидался на людей, губил и разрушал то, что сам созидал.

Хог: Вы когда-нибудь обращались за профессиональной помощью?

Скарр: Ядро моего таланта — мое бессознательное. Я никогда никому не позволю в нем ковыряться. Ответы я всегда искал сам. И понадобилось до хера времени, чтобы осознать, что ответов нет.

Хог: Рори знал о том, что вы мне сейчас рассказываете?

Скарр: Знал, еще с детских лет, знал, но не понимал меня. Зато он был единственным, кто мог — пусть и не всегда — вытащить меня из приступа. Он был моим корешем. Единственным настоящим другом. Когда его не стало, я рехнулся. Куча народу считает, что я отошел от дел потому, что зассал — испугался, что меня тоже убьют. Это… правда, но лишь отчасти. Я ушел со сцены, потому что потерял Рори. Я… Мне до сих пор… (Слышны всхлипывания, потом наступает тишина.) Уже и не помню, когда я в последний раз ревел… Ты, Хогарт, извини, если что.

Хог: Поздравляю, Тристам.

Скарр: С чем это?

Хог: Вам в первый раз удалось раскрыться, снять маску, показать свое подлинное лицо. Это и есть самый главный результат наших ночных бдений. Я бы сказал, что это надо отметить.

Скарр: Это попадет в книгу?

Хог: Конечно.

Скарр: Не уверен, что я…

Хог: Доверьтесь мне.

Скарр: (Пауза.) Белое «Сансер» тебя устроит?

Хог: Никогда не имел ничего против белого.

Скарр: Погоди, Хогарт, у тебя же нет бокала.

Хог: Наконец-то вы заметили. Еще один повод, чтобы выпить.

(конец записи)

(Запись № 6 беседы с Тристамом Скарром. Записано 30 ноября в его апартаментах. Одет в тот же банный халат и тапки.)

Скарр: Мне принесли то, что ты написал. Я ознакомился. Пока мне все нравится. Даже очень.

Хог: Что ж, я рад.

Скарр: Не слишком ли много о моей юности, поисках себя?

Хог: Ну что вы, это настоящая бомба.

Скарр: Ладно, как скажешь.

Хог: Вот и славно. Расскажите про Ливерпуль.

Скарр: Серый, унылый город. Совершенно нечего там делать, если ты, конечно, не рокер. В чартах тогда был сплошной бит. Между прочим, заслуга Брайана Эпстайна. Помимо «Битлов» он привел к славе «Джерри энд зе Пейсмэйкерс», у которых было два бесспорных хита: How Do You Do It? и I Like It. Потом Билли Крамер спел Do You Want to Know a Secret? Леннона и Маккартни, и она тоже взлетела в топ. А еще были «Сечерс»… Можно еще вспомнить Силлу Блэк… Все это происходило в Ливерпуле. А в Лондоне для нас не было ничего интересного.

Хог: И сколько вы прожили в Ливерпуле?

Скарр: Неделю.

Хог: Погодите, я думал…

Скарр: Что мы туда переехали? Да нет, мы и дома чувствовали себя неплохо. Придумали себе новое название. «Мы». Люди из-за Паппи думали, что оно как-то связано с расовой гармонией. На самом деле мы просто сели вечерком, составили список из двадцати пяти названий и выбрали то, что пришлось нам больше по душе. Марко обеспечил нас инструментами поприличней. Рори досталась «Фендер Стратокастер», Дереку — «Фендер Пресижн Бейс». Усилители «Вокс Эй-Си-30». Мы начали играть все те же песни, что и раньше, но в более быстром темпе. Это все влияние Паппи. Он… он был настоящим сгустком энергии. Он так обалденно играл, что мы решили дать ему сделать пару сольников на барабанах. До нас этого никто не делал. Одним словом, когда все было готово, мы собрались, сели на поезд, приехали, заселились в дешевый отель. Марко водил знакомство с Рэем Макфолом, которому принадлежал «Каверн-Клаб», — именно оттуда «Битлы» и начали свой путь наверх. Марко договорился, чтобы мы там выступили. Стильный джазовый клуб в подвальчике, в самом центре города… Очень популярное место. Топ-менеджеры звукозаписывающих компаний в деловых костюмах аж в очередь выстраивались, чтобы попасть в этот клуб, надеясь, что снова произойдет чудо. Что они понимали в музыке? Да ни хера! Мы ведь играли уже не первый год… И вдруг бабах! Наконец-то и на нашей улице случился праздник. «И-эм-ай» внезапно предложила нам контракт. Те же самые ребята, что взяли в оборот «Битлов». «Битлы» в тот момент уже порядочно раскрутились, вот за нас и взялись. Ребята из «И-эм-ай», как и Марко, сказали, что нам надо придумать легенду, мол, мы тоже из Ливерпуля. Контрактами занимался Марко. Каждому из нас полагалась определенная сумма. В те времена мы были полными лохами. Подписали все бумаги, что притащил нам этот жирный козел. Кинул он нас, конечно, знатно. Первый сингл мы записали в студии «И-эм-ай» в Лондоне. С нами сотрудничал Джордж Мартин, который до этого работал с «Битлами». Очень вежливый. И очень авторитетный чувак. Заявил, что на одной стороне пластинки будет наша песня «Ух ты, Боже, ну и ну!», а на другой — «Греми, рок-н-ролл!». Сказал, что барабанные сольники Паппи сюда вообще не вписываются. Мне сказал засунуть губную гармошку в карман. Записались за четыре часа. А потом поднялась шумиха. Марко велел нам подстричься под «Битлов», заказал нам золотистые пиджаки, расписал для нас новые роли. Дерек — смазливое личико, Рори — серьезный музыкант, Паппи — балагур, ну а я… Я стал говоруном. Ливерпульский выговор получался у меня лучше, чем у других. Через некоторое время я к нему настолько привык, словно с детства только так и разговаривал. Про нас стали писать в подростковых журналах. Про то, что мы едим на завтрак, про наших любимых кинозвезд… Нас никто и не спрашивал, чего мы там на самом деле едим и какие актеры нам нравятся. А потом нам организовали турне. Мы играли на разогреве у братьев Эверли. Побывали в Нортгемптоне, Лестере, Ноттингеме… Постепенно к нам стала приходить слава. В основном благодаря девчонкам — их реакции на Паппи.

Хог: И как же они реагировали?

Скарр: Орали как резаные. Пытались взобраться на сцену. Штурмовали гримерку после концертов, чтобы познакомиться с ним… Да что там познакомиться просто дотронуться. Оно и понятно, чувак творил на сцене нечто немыслимое. Дико заводил телочек. Корешок, нс забывай. Паппи был черным. Парни просто с ума сходили от ярости. Когда мы уезжали. кидались в наш автобус бутылками и камнями. Дело едва не доходило до погромов. Марко на этом сыграл: перед нашим приездом оповещал журналистов и полицию. В газетах замелькали статьи: «Приезд юноши из джунглей грозит беспорядками». Мы стали настоящей сенсацией. Всякий раз полицейским приходилось ставить оцепление перед сценой. А тем временем наша песня «Ух ты, Боже, ну и ну!» заняла третью позицию в чартах.

Хог: И как Паппи на это реагировал?

Скарр: Паппи был шоумен. Ему нравилось внимание, особенно со стороны белых девушек.

Хог: А как к этому относились вы с Рори — к той цене, что пришлось заплатить, чтобы оказаться на самом верху?

Скарр: Главное, мы добились своего, корешок, а уж как именно — дело десятое. Куда важней другое — удержаться на гребне волны. Что, мало было групп, у которых выстрелил один-единственный хит? Чтобы сохранить популярность, нужно выдавать хиты один за другим. Мало кому это удалось. «Биглам», «Роллингам», «Ху», ну и… нам.

Хог: И как вы этого добились?

Скарр: Никакой особой тайны тут нет. Чтобы оставаться в топе, группа должна расти в музыкальном смысле. Реально думать о музыке, а не о каких-то внешних атрибутах. За музыку надо бороться. А это что значит? Это когда ты говоришь звукозаписывающей компании что делать, а не наоборот. Мы с Рори написали свою первую песню прямо в автобусе, по дороге из Шеффилда в Лидс. Я набросал стихи, он подобрал аккорды. Придумали мелодию. Так у нас родилась песня «Иди ко мне, малышка». Мы ее записали сразу же после окончания турне. Теперь, раз Паппи стал звездой, Джордж Мартин разрешил нам включить соло на барабанах. Я играл на губной гармошке. «Иди ко мне, малышка» заняла первое место в чартах. Нас пригласили на телевидение, в топовую программу «На старт, внимание, марш!»^[196]. Благодаря этому нас стали слушать и в Штатах.

Хог: Вы упомянули «Биглов», «Роллингов», «Ху»… На протяжении многих лет вы достаточно плотно со всеми ними общались. Что вы о них думаете? Читателям это будет интересно.

Скарр: Мнение об их творчестве?

Хог: Нет, я говорю о людях.

Скарр: Ну-у-у… Хогарт, я даже не знаю…

Хог: Давайте поиграем в ассоциации. Я называю вам фамилию, а вы произносите первое слово, что вам придет в голову. (Пауза.) Леннон… (Пауза.) Джаггер… (Пауза.)

Скарр: Слушай, давай не будем, а? Не хочу писать в этой книге о своих друзьях. Вот честно, не хочу, и все.

Хог: Дерек сказал, что у вас нет друзей.

Скарр: Да ну? Да если я захочу, через полчаса их тут будет сотня. Достаточно снять трубку и позвонить.

Хог: И что же вам мешает это сделать?

Скарр: (Пауза.) Скоро, может, я так и сделаю. Может быть.

Хог: С нетерпением буду ждать этого дня.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Дереком Греггом. Записано 30 ноября в его новой художественной галерее «Теория Большого взрыва». Помещение еще не готово: рабочие удаляют всю отделку, оставляя лишь голые кирпичные стены и трубы.)

Хог: Занятное дизайнерское решение.

Грегг: Совершеннейший ужас, согласитесь? Главное — то, чем мы эту галерею наполним, то, что тут будет происходить.

Хог: Мне бы хотелось побеседовать о том, что происходило в шестьдесят четвертом, когда к вам только пришла слава.

Грегг: Тогда в ходу было выражение: «Лондон сходит с ума». И мы были частью этого безумия. Дело не ограничивалось только музыкой. Появилась целая плеяда новых дарований, потрясавшая основы основ. Актеры вроде Майкла Кейна и Теренса Стэмпа. Модельеры вроде Мэри Куант, с придуманной ею мини-юбкой. Фотограф Дэвид Бейли изменил саму концепцию гламура. А модели вроде Тьюлип изменили концепцию красоты. Кстати, она о вас спрашивала. Я сказал, что с вами все в порядке. Она согласилась вас принять.

Хог: Это замечательно. Я вам очень признателен. У вас с ней близкие отношения?

Грегг: У нас у всех друг с другом близкие отношения, мы ведь как-никак пережили вместе революцию. Неожиданно оказалось, что это круто быть простым, неотесанным, наивным — таким, какой ты есть на самом деле. Внезапно мы стали знаменитостями. Фотографы преследовали нас день и ночь. Чем больше нас презирало старшее поколение, чем больше оно неодобрительно качало головами и кривило губы, тем больше молодые хотели нам подражать. Само собой, мы кайфовали. Черт, нам тогда было двадцать два года. Мы одевались вызывающе, вели себя вызывающе. Бухали и тусили ночи напролет в «Эд-Либ Клаб» и «Бэг-о-Нэйлз». Каждый снял три-четыре квартиры, чтобы оттягиваться с тремя-четырьмя разными девчонками. Даже я. Относились мы к ним одинаково. «Ну все, пока, может, как-нибудь встретимся». Когда брали интервью, Трис всегда отдувался за всех. Был вроде нашего пресс-секретаря. «За кого вы собираетесь голосовать на предстоящих выборах?» — «За Дональда Дака», — отвечал он, и его слова на следующий день появлялись на первых полосах газет. Помнится, как-то Трис сказал мне, что если вставит себе в ноздрю по зажженной сигарете, то все подростки Великобритании — все до единого — начнут курить сигареты исключительно так… У нас в руках была власть… Это… это словно приход. Как я по всему этому скучаю…

Хог: После того как песня «Иди ко мне, малышка» попала в Штаты, вы…

Грегг: Мы туда поехали, и нас ждало ужасное разочарование. Здесь, дома, мы были авторами хита, занимавшего первые места в чартах. Там — просто очередной английской группой. Когда наш самолет приземлился, нас не встречали толпы вопящих девушек. Никто не спешил устраивать пресс-конференцию. Ничего. Трис так рассвирепел, что хотел уволить Марко на месте. Мы остановились в «Нью-Йоркере» — душном отеле для коммивояжеров на Тридцать четвертой улице. Нас никто не звал выступить в ток-шоу на телевидении, мы не выступали в Карнеги-холле. Нас пригласили на радио, где мы потолковали в прямом эфире с одним парнем по имени Мюррей Кей^[197], а концерт нам организовали в клубе на Таймс-сквер под названием «Леопард». При этом мы все равно скатались не зря. Встретились с важными людьми из студий звукозаписи. Побывали на тусовке у Энди Уорхола у него в студии. Странное, доложу вам, место, никогда в таком прежде не бывал. Там мы впервые попробовали марихуану. У Триса там вспыхнул роман с Эди Седжвик^[198], я впервые переспал с мужчиной. Паппи нас свел с Джими Хендриксом, который играл в подвальчике в Гринвич-Виллидж. У нас просто крышу снесло от его музыки. Они с Рори просто с ума сходили по гитарам — часами шлялись по магазинам музыкальных инструментов на Сорок восьмой улице. В Нью-Йорке было круто. Но стоило нам оттуда уехать… Господи, как же это напоминало наше первое турне по северной части Британии. В Филадельфии мы спели под фанеру «Иди ко мне, малышка» в музыкальной передаче «Американ Бэндстенд» и побывали на шоу у Майка Дугласа. Чувак сам когда-то пел в джазовом ансамбле и решил выступить с нами. Ему взбрело в голову, что будет круто, если он наденет на себя парик под «Битлов» и сыграет с нами. Рори просто отдал ему свою гитару и вышел. Господи, как же он ненавидел такую вот херню… Оттуда мы отправились дальше. Взяли напрокат автобус, посадили Джека за руль… Марко организовал нам турне по южным штатам, играть в концертных залах и на ярмарках в Бирмингеме, Джексоне… Ну, в подобного рода городах… Одним словом, в тех краях, где чернокожих еще порядком зажимали. У Марко ведь какая была задумка? У нас был Паппи, вот он и решил, что поднимется шум — совсем как у нас дома.

Хог: И это сработало?

Грегг: Не то слово. После того как мы несколько раз выступили, кучу концертов просто отменили. Мол, слишком опасно. Поднялась шумиха по всей стране, из Паппи сделали героя борьбы за права черных. Когда мы приехали в Лос-Анджелес, нас даже пригласили, вы только подумайте, поужинать дома у Сэмми Дэвиса^[199]. Так либеральное крыло шоу-бизнеса хотело выразить свою поддержку Паппи. Трис былвне себя от восторга — он ведь познакомился с Натали Вуд, которая сыграла в «Бунтаре без причины». Все расспрашивал ее о Джеймсе Дине. Потом он проводил ее до дома и трахнул. А затем всем об этом рассказал. Америка пленила Триса. В особенности гламур и безвкусие Лос-Анджелеса — Китайский театр Граумана^[200], Диснейленд, могила Мэрилин Монро… Когда у нас начались проблемы с налогами, он на несколько лет переехал в Малибу. Лично я предпочел итальянскую Ривьеру. Каждому свое… Уже выяснили, кто в вас стрелял?

Хог: Что, хотите сознаться?

Грегг: (Смеется.) У вас изумительное чувство юмора. Знаете, что меня больше всего беспокоит в Джеффри? Его серьезность. Он непроходимо туп.

Хог: На первый взгляд не похоже, что стреляли вы. Вы же предпочитаете старинное оружие.

Грегг: Предпочитаю, и что с того?

Хог: В меня выстрелили три раза в течение десяти секунд. С мушкетом такой номер не пройдет, слишком долго перезаряжать. Порох, пыж и пуля. Все это надо затолкать в ствол шомполом. Нет, в меня стреляли не из мушкета. Ну, по крайней мере, не из обычного мушкета.

Грегг: К чему вы клоните?

Хог: Если мне не изменяет память, существуют многозарядные мушкеты с рычажной перезарядкой. В основном экспериментальные образцы, которых сейчас почти не сыскать. Разве что только в музеях и у богатых коллекционеров. У вас такой есть?

Грегг: (Пауза.) Не один, а целых два. Четырехзарядный мушкет Эллиса-Дженнинга 1828 года и капсюльная винтовка Линдсея 1863 года.

Хог: Если я не ошибаюсь, при выстреле от них ужасно много дыма.

Грегг: Не ошибаетесь. И что с того?

Хог: Опять же, вы могли обойтись и обычными мушкетами. Просто взяли с собой три разных штуки. Зарядили их заранее, держали наготове. Могло ведь быть и так, верно?

Грегг: Неужели вы и вправду допускаете мысль, что в вас стрелял я?

Хог: Мне показалось, вы были крайне раздосадованы тем, что Трис решил упомянуть в своих мемуарах о вашем ребенке.

Грегг: Ах вот в чем дело. Знаете, мы с ним поговорили по телефону. Он заверил меня, что с вашей стороны проблем не возникнет — вы не станете упоминать никаких имен. Мне этого вполне достаточно. Ни о какой досаде или раздражении не может идти речи. Кроме того, палить из мушкетов на улице — не в моем стиле. Я предпочитаю действовать куда более тихими, цивилизованными методами.

Хог: Пускаете в дело яд?

Грегг: (Смеется.) Нет. В глубине души, мистер Хог, я на редкость старомоден. Я прибегаю к услугам адвокатов. Очень дорогих.

(конец записи)

(Запись № 2 беседы с Марко Бартуччи. Записано 30 ноября в его офисе клуба «Джамбо-Диско». По-прежнему обильно потеет.)

Бартуччи: Второе турне по Америке разительно отличалось от предыдущего. Просто небо и земля. «Я хочу больше» был самым продаваемым альбомом в Штатах. В то же время самой популярной кинолентой летнего сезона оказался их фильм «Грубияны», и саундтрек к нему тоже стал хитом. Смотрели его, мистер Хог?

Хог: Однажды на выходных целых восемь раз подряд.

Бартуччи: Теперь подростки орали от них так же, как когда-то от «Битлов». Решили выступить на стадионе в Квинсе — сорок пять тысяч мест, — билеты проданы все до единого. Сыграли на шоу Эда Салливана. Выступили три раза в Голливуд-боул^[201] — и снова билеты распроданы в ноль. Думаете, все это было так просто организовать? А это провернул я. Только не думайте, что я хвастаюсь.

Хог: Разумеется, ну что вы.

Бартуччи: В Чикаго я отвез их на студию «Чесc-рекордс», где они записали целый альбом своих любимых композиций в стиле ар-н-би. При участии выдающихся блюзменов — можно сказать, старой гвардии.

Хог: Как получилось, что этот альбом так и не вышел в США?

Бартуччи: Звукозаписывающая компания решила, что он составит конкуренцию альбому «Я хочу больше», записанному вживую во время турне. Ребятам понравилось работать в студии с блюзменами, да и турне в целом пришлось им по душе. Я с них пылинки сдувал. После выступлений Джек забивал их номера бухлом, анашой, приводил им по пятнадцать разных девушек… Совершенно невинные развлечения, по сравнению с тем, что началось потом — героин, сексуальные извращения, шабаши и погромы в гостиницах. Ну а тогда они были совершенно обычными парнями, которые хотят повеселиться и развлечься с девушками. Во время турне они, наконец, смогли выплеснуть энергию. Здесь, дома, на них постоянно давили — надо ехать на студию, нужны новые хиты. Ну и дела семейные — как о них забыть. Ти-Эс женился на Тьюлип. Тайно. Мы с «И-эм-ай» решили, что так будет лучше. У него ведь уже был образ бесстыжего развратника, эдакого плохого парня, кумира миллионов. Такие не женятся на дочерях известных адвокатов, особенно тех, что таскают тебя на балет и учат есть с помощью вилки и ножа. Не его имидж. Настоящий Ти-Эс так бы не поступил. Как только Трис отправился в турне, оставив дома Тьюлип, он взбунтовался. А Рори был только рад. Ему нравился прежний Ти-Эс. И выступления по клубам. Рори говорил, что в огромных стадионах и концертных залах с орущими подростками чувствует себя дрессированной обезьяной. Однажды во время выступления, чтобы доказать свою правоту, он просто перестал играть — только делал вид, не касаясь при этом струн. Там стоял такой гам, что никто ничего и не заметил. (Смеется.) Гастроли проходили прекрасно. Пока бедному Паппи не закрыли въезд.

Хог: А что, собственно, произошло?

Бартуччи: Не надо нам было соваться на юг. Но раньше пресса южных штатов всегда поднимала такую шумиху в связи с нашим приездом… Когда мы приезжали в город, я предупреждал администрацию гостиницы и местную полицию о том, что ребята могут устроить, чтобы на их гулянки закрыли глаза и отнеслись с пониманием. Нам всегда шли навстречу. Как-никак ребята приносили местному бизнесу огромный доход. Я всегда возил с собой чемодан, набитый налом. У нас никогда не возникало никаких проблем. Но в один прекрасный день нашла коса на камень. Это случилось в Арканзасе, в городе Литл-Рок. Один особо упертый чин в полицейском управлении никак не мог смириться с тем, что чернокожий музыкант сперва обдалбывается вместе с белыми девушками, а потом их еще и трахает. Он наотрез отказался закрыть на это глаза — сколько бы денег я ему ни предлагал. Мало того, он решил показать, кто тут хозяин. Его ребята вышибли дверь в номере Паппи в два часа ночи. Обнаружили его в постели с голой пятнадцатилетней белой девушкой. Нашли гашиш и амфетамин. Бедолага влип по полной. Оказался по уши в дерьме. Растление малолетних — это вам не шутки. Плюс обвинение в хранении наркотиков — тоже не подарок. Студия тут же прислала из Нью-Йорка известного адвоката. Я остальным ребятам сказал: валите из города, да поживее, но они отказались. Один за всех, и все за одного. Адвокат торговался, крутился ужом, и каким-то чудом Паппи удалось спасти от тюрьмы. Его признали виновным в незаконном хранении наркотиков и… не помню формулировки… неправомерных действиях в отношении несовершеннолетней… нечто в этом роде. Три года условно и десять тысяч долларов штрафа. Мы были в восторге, но тут решили вмешаться власти в Вашингтоне. Они были очень недовольны, узнав, что, оказывается, Паппи — гражданин США. Это означало, что его нельзя показательно депортировать. И тогда они вышвырнули из страны остальных ребят. Аннулировали рабочие визы и дали ясно понять, что группе в Америке больше не рады. Ну, по крайней мере, пока в ней играет Паппи Джонсон. Мы вернулись домой. Поехали с гастролями по Европе. Блюзовый альбом, записанный в Чикаго, очень неплохо продавался. А потом… чертовы психоделики…

Хог: Они стали жрать кислоту.

Бартуччи: ЛСД пошел на пользу лишь «Бит-лам» — они подарили миру Sergeant Pepper^[202]. У всех остальных на выходе получалось невообразимое дерьмо. «Роллинги» под кислотой записали Their Satanic Majesties Request — бесспорно, их худший альбом. Что же до группы «Мы»… Ребята повели себя очень странно. Перебрались в свои загородные поместья. Каждый укрылся в своем мирке. Ти-Эс решил стать вторым Элиотом^[203] — благо инициалы совпадали. Занялся творчеством — он это называл поэзией. Стал писать стишки — ужасные, жалкие. Сплошной поток сознания. Рори увлекся ирландским фольклором и старинными балладами. Дерек начал коллекционировать порнографию Викторианской эпохи, при этом то и дело меняя любовников — он предпочитал худеньких блондинчиков. Паппи просто пил и принимал наркотики. Настроение у него, естественно, было ниже плинтуса. И что в результате? Они снова собрались в студии и записали «Рок всех времен». Музыкальная попытка осознать свое нынешнее и будущее естество — так они это назвали.

Хог: «Мистические гады, на окнах спят ограды / лиловых коридоров безумия души».

Бартуччи: Я сразу сказал, что альбом — полное говно. Господи, они вообразили себя друидами, песни превратились в какой-то молебен. А то, что они изволили называть «музыкой будущего»? Это был просто шум, не лучше обычных радиопомех. Вышла пластинка, и на обеих сторонах вместо музыки какофония. Ни одного приличного сингла на весь альбом. Ну и вдобавок ко всему они прошлись по королевской семье. В «И-эм-ай», само собой, сопротивлялись как могли, буквально не давали им продохнуть. «Рок всех времен» полностью провалился — и у нас, и за рубежом. Это было первой серьезной неудачей ребят. Думаете, она заставила их задуматься? Как бы не так! Они по-прежнему ходили задрав носы. Они даже у имели наглость возложить ответственность за провал на «И-эм-ай» — мол, представители компании вмешивались в творческий процесс. Потом Ти-Эс обратился к отцу Тьюлип, чтобы тот проанализировал их контракты и финансовые дела. А тот сказал им, что они могут открыть собственную звукозаписывающую компанию, что естественно, очень польстило ребятам и вскружило головы еще больше. А еще он заявил им, что я, мол, их обкрадываю. Разумеется, как я вам уже объяснил, это было неправдой, но чем больше они принимали наркотиков, тем правдоподобнее им казалось то, что он им говорил. Как они меня поносили! Как только не обзывали! И это после всего того, что я для них сделал! Пришлось нанять адвоката — мне просто не оставили выбора. Мы договорились без суда и разошлись. Они продолжили творить. Впереди их ждал ослепительный успех. Зенит их славы. Но… хотите начистоту? Счастье-то от них ушло. Посмотрите, что с ними стало? Смерть, наркотики, развод… Хорошие времена остались в прошлом, мистер Хог. Я это говорю вам без всякого злорадства. Я на них не держу зла. Да, они дурно со мной обошлись, и я был на них страшно обижен, но все это в прошлом. Отболело — причем давно. У вас ко мне есть еще какие-нибудь вопросы? Видите ли, я очень занят…

Хог: Только один. Что вы делали в пятницу после того, как мы с вами расстались?

Бартуччи: Почему вас это интересует?

Хог: Ну, вдруг вы были неподалеку от Сэвил-роу.

Бартуччи: Я сидел здесь. Работал.

Хог: Это кто-нибудь может подтвердить?

Бартуччи: Подтвердить?

Хог: Если не возражаете, я бы хотел поговорить с кем-нибудь, кто может подтвердить правдивость ваших слов.

Бартуччи: Возражаю. Никого не касается, что я делаю и куда хожу. Ни вас, ни Тристама Скарра. Так и передайте этому ублюдку! Этой жалкой дешевке!

Хог: То есть зла вы на него не держите? Нисколечко?

Бартуччи: Полагаю, мистер Хог, вам лучше уйти.

Хог: Хорошо. Мне бы еще раз хотелось поблагодарить вас за то, что уделили мне…

Бартуччи: Идите на хер!

(конец записи)

(Запись № 1 беседы с Тьюлип. Записано 1 декабря у нее в квартире на улице Кингс-роуд в Челси. Квартира располагается над магазинчиком, продающим наручники и ошейники с шипами. Со времен былой славы Тьюлип поправилась больше чем на двадцать килограммов. Лицо одутловатое, в красных пятнах. Волосы грязные и нечесаные. На шее большой серебряный крест. На коленях Библия.)

Хог: Я познакомился с вашей дочерью. Милая девушка.

Тьюлип: Она больше не моя. Я ее потеряла. Он победил.

Хог: Вы говорите о Трисе? (Пауза.) Хорошо, расскажите чем вы сейчас занимаетесь.

Тьюлип: Сейчас, после того как разжирела? Вы это имеете в виду?

Хог: Я имею в виду, что вам уже не девятнадцать, да и Лондон уже не тот, что прежде.

Тьюлип: У меня небольшой семейный доход. И еще у меня очень много дел в церкви.

Хог: По словам Триса, эта церковь не относится ни к одной из известных конфессий.

Тьюлип: Он всегда осуждает то, чего не в силах понять.

Хог: Вы можете рассказать о том, как познакомились с ним?

Тьюлип: Я была стройной, богатой и красивой. И при этом избалованной сучкой. Всегда получала то, что хотела. «Мы» были очень популярной группой, при этом новой. Как-то вечером я отправилась в клуб «Эд-Либ» с Дэвидом Бейли и еще парой человек. И там я увидела эту парочку — ну, Рори и Триса. Я слышала, что о них говорят, мол, от них надо держаться подальше, мол, красивые девушки для них так — пожевать да выплюнуть. Возможно, именно это меня и привлекло. Не знаю. Скажу одно — я была уверена, что такого со мной уж точно никогда не произойдет. С кем угодно, но только не с Тьюлип. Поначалу у нас закрутился роман с Рори. Он был очаровательным гадким мальчишкой. Знаете, когда он говорил со мной, у него была манера склонять голову набок… Он словно всем своим видом показывал: да, я гадкий, но я ничего не могу с этим поделать. И это действительно было так. Рори был первым, в кого я по-настоящему влюбилась. По уши. Все, что рассказывали, оказалось правдой. Он был мерзавцем. Он мне лгал, изменял… И тогда… тогда я стала спать с Трисом — ну, чтобы отомстить Рори. И влюбилась в Триса. Даже сильнее, чем в Рори. Ужас, правда? Я была обдолбанной сукой. Шлюхой.

Хог: Вы были его женой.

Тьюлип: Да. Была. Но к тому моменту, когда наш брак стал достоянием общественности, я уже снова спала с Рори, прости Господи, а Дерек хотел быть на моем месте. Сплошное безумие. Я полностью утратила контроль. А все потому, что отступила от Господа. Забыла о том, чему Он нас учит.

Хог: И как это было — состоять в тайном браке?

Тьюлип: Я себя презирала. Да, мы были мужем и женой, все честь по чести — ну, по крайней мере, некоторое время, но газетчики из меня сделали какую-то подстилку. И мне пришлось это проглотить. Трису ведь надо было поддерживать свой имидж.

Хог: Дерек считает, что вы — единственный на свете человек, который понимал Триса.

Тьюлип: (Пауза.) Трис… Он… он очень ранимый. Я бы даже сказала, застенчивый. Все, что от него исходит — и подлости, и шедевры, — все это рождается из неуверенности в себе. Именно поэтому я так и не смогла его возненавидеть, хотя временами очень даже хотела. В обществе других людей ему неуютно, и он так ничего и не смог с этим поделать. Ну а они в свою очередь… Никто из его знакомых и близких никогда не пытался по-настоящему его понять. Когда я с ним познакомилась, ему шел двадцать третий год. Музыка, которую он играл, его образ жизни… это все было совершенно новым. Знаете, что его, на мой взгляд, бесило? То, что все хотели, чтобы он на веки вечные остался этим агрессивным юнцом, играющим всю ту же агрессивную музыку. Ему не давали расти и развиваться — и творчески, и как личность. Например, он был очень доволен «Роком всех времен». Но этот альбом все отвергли. Наша совместная жизнь напоминала сказку. Мы были очаровательными избалованными детишками, которые могут заполучить любую игрушку, любое лакомство, не опасаясь, что кто-нибудь из взрослых вдруг возьмет и даст нам по рукам. Потом ребята купили эти очаровательные домики в Котсуолдс — сказочные, словно из «Алисы в Стране чудес». Сколько там было игрушек! Сколько зверей! Трис завел себе слона, жирафа… да у него там был целый зоопарк, совсем как у доктора Дулиттла. А потом в один прекрасный день Ти-Эс решил, что держать животных взаперти жестоко, и выпустил их на свободу. Местных жителей это, мягко говоря, не обрадовало… В Лондоне стало невыносимо. Нас преследовали фанаты. Иногда Джек возил нас в столицу, чтобы мы могли провести там вечер, но в основном мы жили за городом. У всех были свои повара. Нас окружали замечательные люди. Джордж и Патти Харрисон, Эрик, Кейт, Брайан, Вуди. Все наши друзья. Много девушек. Много кокаина, грибочков, мескалина, анаши…

Хог: А как у вас складывались отношения с Паппи?

Тьюлип: Паппи считал меня злой колдуньей, вскружившей головы Трису и Рори. Мол, ничего хорошего от меня для группы не жди. Со мной он вел себя паскудно. А потом уже не только со мной, а вообще со всеми — когда группе запретили выступать в США. Сельская жизнь его не привлекала. Он показывался, только когда группа собиралась, чтоб помузицировать. Все оборудование хранилось у Рори, так что, как правило, Паппи зависал именно у него.

Хог: Те выходные, когда он погиб, не стали исключением?

Тьюлип: Верно. Не стали.

Хог: Вы можете рассказать подробнее?

Тьюлип: Это произошло после того, как провалился альбом «Рок всех времен». Трис и Рори восприняли случившееся очень близко к сердцу. Им казалось, что их предали — и фанаты, и критики. Паппи винил себя за то, что группа не может отправиться в турне по Америке — это бы помогло раскрутить альбом. На тех выходных, когда все случилось, ребята собрались вместе, чтобы обсудить следующий альбом. Дело шло со скрипом. Думаю, они начали сомневаться друг в друге. Вы просто не представляете, как на них давили и Марко, и «И-эм-ай», а тут еще появилось столько классных новых групп. «Крим», «Траффик», «Прокл Харум». В те выходные в доме Рори не слышалось смеха. Там царила безрадостная атмосфера. А тут еще эта девица, с которой он тогда встречался.

Хог: Которая гадала на картах Таро?

Тьюлип: Да, она самая.

Хог: Вы помните, как ее звали?

Тьюлип: (Пауза.) Нет. Просто какая-то девушка — и все. Она у Рори не задержалась. Он вообще ни с кем подолгу не встречался. Так вот, они сидели в музыкальной комнате, поигрывали, разговаривали, пили шампанское. Марко как раз только что уехал в Лондон.

Хог: А он что делал в Котсуолдс?

Тьюлип: В основном доводил ребят до белого каления. Мы с Джеком и еще парой друзей и их девушек были на кухне. На начальных этапах работы ребята предпочитали оставаться друг с другом наедине, зрители их нервировали. Помню, они спорили. Вдруг раздался жуткий грохот. Вбежал Дерек, бледный как полотно, и выпалил: «Джеки, Паппи потерял сознание, и мы не можем его откачать». Мы кинулись в комнату и увидели его на полу возле барабанной установки. Джек принялся делать искусственное дыхание, ну а мы… все остальные начали искать, что за дрянь принял Паппи.

Хог: И ничего не нашли.

Тьюлип: Ничего. Таблеток нигде не было. К тому моменту, как приехала скорая, он уже умер. Господь забрал его у нас.

Хог: Полагаете, Господь действовал сам, без посредников?

Тьюлип: О чем вы?

Хог: Трис считает, что Паппи отравили. Причем кто-то из ближайшего круга знакомых.

Тьюлип: Вина лежит на нас всех.

Хог: На всех?

Тьюлип: Он умер из-за наших грехов. Именно из-за них Господь забрал его к себе. Это была Божья кара. Всевышний хотел указать нам на то, что мы живем во грехе. Но мы оказались слепы. Мы не поняли, что Он хотел нам сказать. И дальше стало еще хуже. Больше наркоты, больше страданий, больше смертей. После смерти Паппи «Мы» уже были не те. Ребята работали с барабанщиками со студии, но ни один из них Паппи даже в подметки не годился. Теперь все внимание было на Рори с Трисом. «Мы — двойное лихо» — альбом, который вышел после смерти Паппи. Настоящий бесшабашный рок. Ребята окончательно отказались от блюза. И от кислоты тоже. Начиная с этого момента, они отдавали предпочтение коксу, героину и спиду. Мы крепко подсели на героин — все втроем. Господи, прости, тогда я спала уже с ними обоими.

Хог: И как они к этому относились? Они дрались из-за вас?

Тьюлип: Никогда. Отношения друг с другом были для них куда важнее — пусть они это никогда и не признавали. Никакая женщина не смогла бы тут ничего изменить.

Хог: Даже вы?

Тьюлип: А уж я тем более. Новый альбом выстрелил. Ребята стали популярней прежнего и начали вести себя как настоящие паскудничающие звезды. Выводить людей из себя. Обдалбывались и дебоширили. Словно испорченные в край мальчишки, прощупывали границы дозволенного. А потом отправились в турне. Как бы мне хотелось все это забыть. Когда им разрешили вернуться в Америку и они поехали туда на гастроли в шестьдесят восьмом, я решила составить им компанию. Ну, по крайней мере, попыталась. В них проснулся мачизм. Заливали гостиничные номера водой из пожарных шлангов. Выбрасывали мебель из окон на улицу. Однажды в Детройте Рори устроил в гостинице безобразный скандал из-за того, что ему хотели дать номер на втором этаже. Когда я спросила, а что в этом такого, он ответил, что «ни хера не прикольно базарить с фанатками из окна второго этажа». В Канзас-Сити я зашла утром в номер и увидела Триса в нашей постели с двумя девицами и чей-то ручной обезьянкой. Я уехала. Я просто больше не могла это выдержать. На следующий год, когда они выпустили альбом «Мозгоклюйство» и собирались в рекламное турне, Рори предложил мне поехать с ними. Я не хотела, но он буквально умолял меня. Я поехала. Для всех я была супругой Триса, но при этом жила с Рори. Безумие… Меня подруги вечно спрашивали, кто лучше в постели — Рори или Трис? А я отвечала, мол, это все равно что сравнивать кокс и герыч, от обоих дикий кайф, только не понять, от чего в итоге сдохнешь. По крайней мере, Рори меня не бил.

Хог: А Трис, значит, бил?

Тьюлип: Трис под героином часто становился агрессивен. Однажды мне нос сломал. Альбом «Мозгоклюйство» месяцев пять был лидером продаж. Потом вышел еще один: «Мерзость, мерзость», почти такой же успешный. Именно тогда ребятам пришлось выбрать место, чтобы залечь на дно — ими заинтересовалась налоговая.

Хог: Трис перебрался в Лос-Анджелес.

Тьюлип: А Рори и Дерек — в Италию. Я осталась дома и попыталась разобраться с собой. Слезла с наркотиков. Потом отправилась в Италию и порвала с Рори. Затем полетела в Штаты, чтобы повидаться с Трисом. Он жил в Малибу — снял там особняк. Трис был уже на грани. Кололся. Пил. Сильно пил. Тусовался с тем, кто разделял подобные интересы, вроде Муна или Денниса Уилсона из «Бич бойз». С Деннисом они подружились после турне шестьдесят восьмого года, когда тот жил на бульваре Сансет. Денниса уже нет в живых. Накануне моего приезда полиция задержала Триса за то, что он на своем «порше» гнал по автомагистрали со скоростью двести сорок километров в час. И это при том, что его к тому моменту уже лишили прав. Мне пришлось внести за него залог, иначе его бы просто не выпустили. Я увидела, что он изменился. К худшему. Он был преисполнен злобы на весь белый свет. Злобы и ненависти.

Хог: И в чем же была причина?

Тьюлип: Об этом лучше спросить его самого. Он не желал мне открываться. Именно поэтому я от него ушла. Ну и из-за героина. Снова мы сошлись только после того, как к нему приехали Джек с Дереком и, по сути дела, оттащили от края пропасти. Только когда он взялся за ум, я снова его приняла. У нас родилась Вайолет. А потом мы снова расстались — уже навсегда. Сейчас все события тех лет будто в тумане. Я даже не могу припомнить, как выглядело большинство наших знакомых. У меня сохранился фотоальбом, но вот уже много лет я не могу себя заставить заглянуть в него. Это выше моих сил. Между прочим, я очень много фотографировала сама.

Хог: Я бы с большим удовольствием посмотрел.

Тьюлип: Если честно, я мечтала когда-нибудь стать фотографом. Дэвид Бейли говорил, что у меня неплохо получается. Но я так и не довела дело до конца. Как всегда. Единственное, что у меня получилось, так это сломать себе жизнь. Если бы я не уверовала, меня бы сейчас уже не было в живых. Я была бы мертва, как Рори. Бедный, несчастный Рори.

Хог: Буду крайне признателен, если вы покажете мне альбом.

Тьюлип: М-м-м? А-а-а… он где-то тут. Мне пришлось его спрятать, когда я увидела, что в нем копается Вайолет. Копается в моем прошлом. Я его поищу. Заходите завтра.

Хог: Спасибо, непременно зайду.

Тьюлип: Всю свою жизнь я была моделью. Ничем другим не занималась. А какая же это работа? Ты просто кусок мяса — только и всего.

Хог: Как вы относитесь к тому, что Вайолет пошла по вашим стопам?

Тьюлип: Это ее жизнь.

Хог: А к Ти-Эс?

Тьюлип: Что к Ти-Эс?

Хог: Какие чувства вы сейчас к нему испытываете?

Тьюлип: Уже никаких.

(конец записи)

Глава 8

Лулу избаловалась.

Лакомства, которые ей готовила Мерили, в сочетании с отсутствием физической активности притупили ее охотничьи инстинкты. Когда я вошел в домик Мерили, Лулу не выразила особого восторга. Честно говоря, она вообще не отреагировала на мое появление.

Я наклонился и почесал ее за ухом. Лулу обнюхала мне пальцы. Вела она себя сдержанно, словно перед ней почтальон или сантехник. Я не виделся с раненой страдалицей целых два дня. И вот она — расплата за мою черствость.

— Это переходит все границы, — твердо произнес я. — Я уже устал извиняться перед тобой. И ты прекрасно знаешь, что я не могу сидеть с тобой круглые сутки.

Я протянул руки, чтобы вынуть ее из кроватки. Лулу, недовольно заворчав, попыталась вывернуться. Но я-то больше и сильнее. Я поднял ее и поднес к груди. Обычно в таких случаях она прижимается ко мне, кладя голову на плечо, будто мы с ней танцуем медленный танец. Сейчас же она задергалась у меня в руках, требуя, чтобы я опустил ее на пол. Ладно, будь по-твоему.

— Ладно, мученица, — сказал я, направляясь к телефону. — Сама увидишь, чем обернется для тебя такое поведение.

Трис все еще спал и не мог подойти к телефону. Я попросил Памелу передать, что следующим вечером припозднюсь, потому что хочу взглянуть на фотоальбом Тьюлип. Памела заверила меня, что все в точности передаст мистеру Скарру. И добавила, что ей очень понравилось переносить на бумагу записи наших последних нескольких бесед.

— Мне кажется, я начинаю его понимать, Хоги.

— Рад за вас. — Мне и вправду было приятно, что Памела заметила разницу. Он действительно начал раскрываться передо мной. Вот бы еще узнать, кто в меня стрелял. Вот тогда можно было бы сказать, что наблюдается определенный прогресс.

У меня как раз оставалось время, чтобы понежиться в ванне с бокалом лафройга — дымные нотки уже не вызывали у меня отторжения. Закончив омовение, я как раз успел к очередному выпуску «Гигантских морских червей». Сам не знаю почему, но я подсел на этот документальный сериал. То ли привык, то ли просто засиделся в Англии.

Когда серия подошла к концу, я надел новый пиджак на черную водолазку и выудил банку скумбрии для Лулу. Она уставилась на нее с таким восторгом, словно я держал в руках элитный корм для собак. Я ласково попрощался с Лулу, втайне надеясь, что ей станет стыдно за холодный прием. Впрочем, я понимал, что мои надежды напрасны.

Поскольку «мини» все еще была в ремонте, я ездил на дизельном «пежо». Он разгонялся до сотни за сутки, холодильника не было, но в нем меня охватывало чувство ностальгии. Точно такой же дизельный «пежо» был у меня в Периге, где я питался паштетом из гусиной печенки, запивая его ледяным «мон-базияком», и работал над самой первой, черновой версией своего романа «Наше семейное дело». Эх, молодость, молодость.

Я припарковал автомобиль у служебного входа в театр, взял букет и встал у дверей, словно швейцар, — дожидаться Мерили. Опрятно одетый джентльмен, постарше меня, также дежурил у дверей, карауля кого-то из труппы. Подозреваю, объектом его воздыханий был чувственный блондинчик по имени Стив.

Мерили вышла, одетая в свой любимый твидовый костюм от Пэрри Эллиса — Мерили очень плакала, когда узнала о смерти прославленного модельера. К этому костюму на этот раз Мерили подобрала шелковую блузку с высоким воротом, а также туфельки и пояс из кожи аллигатора. Мой букет ее умилил. К ней тут же устремились поклонники, выпрашивая автограф. Я прищурился от вспышек фотокамер. Нас застали вдвоем? Да, подобное поведение с нашей стороны могло показаться неосмотрительным, но мы с Мерили решили, что если будем вести себя так, словно нам есть что скрывать, то это будет пошло и безвкусно. В пошлости нас никто никогда не мог обвинить. Не собирались мы давать повода и сейчас.

— Как поживает Ти-Эс? — спросила Мерили, когда я под руку повел ее к машине.

— У меня начинает просыпаться к нему нечто похожее на уважение, — ответил я. — Нет, его никак нельзя назвать приятным человеком, но он и не старается быть таковым. Он понимает, что делает людям больно. Но при этом готов за это расплачиваться. Сейчас осталось не так уж много людей, которые так отдают себя творчеству. И при этом талантливы.

— Ты когда-нибудь мог представить, что станешь отождествлять себя с рок-звездой? — Мерили сжала мне руку.

— Это кто отождествляет себя с рок-звездой?

— Прости, милый, я, видимо, неправильно тебя поняла.

Мерили явно о чем-то размышляла. Пока мы ехали в ресторан, она сидела выпрямив спину и нервно сжимала пальцы. Я болтал о всяких пустяках, дожидаясь, когда она сама скажет, в чем дело. Мне пришлось набраться терпения — она молчала всю дорогу до очаровательного ресторанчика «Грейндж» на Кинг-стрит в Ковент-Гарден. Мерили продолжала упорствовать, пока мы пили мартини с двойными оливками. И пока мы расправлялись с биф-веллингтон^[204] и двумя потрясающими бутылками «о-медóк». Только когда со стола унесли тарелки и подали кофе, Мерили выпалила:

— Зак хочет приехать.

— Надолго? — Я почесал за ухом.

— На… на пару дней. Ему кажется, что мы отдаляемся друг от друга. Ну, он так сказал. Он хочет…

— Выяснить отношения?

— Нет, мне так не показалось.

— И когда же он прилетает? Хотя бы примерно.

Мерили сглотнула и посмотрела на свою чашку с кофе:

— Завтра днем.

Я отодвинул кофе и заказал кальвадос. Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Порой все происходит не так гладко, как хотелось бы, — попыталась утешить меня Мерили.

— И тем не менее все шло просто замечательно.

— Милый, Зак, как-никак, мой законный супруг. И он рассчитывает, что пока он в Лондоне, я буду себя вести как его жена.

— А на что рассчитываешь ты?

— Я давно уже ни на что не рассчитываю, — с горечью в голосе ответила она. — Чувствую себя выкуренной сигаретой.

— Ты не куришь. И не курила никогда.

— Твоя правда. Я просто кривляюсь. Все моя страсть к театральности. Извини, — она откинула волосы назад. — Пока Зак здесь, я буду ему верной женой. Буду стараться изо всех сил быть ему лучшей женой в мире, пусть даже сердце рвется на части. И мне очень-очень жаль. И тебя, и себя. Ведь я была так счастлива последние несколько…

— Перестань. Не надо. Я все понял. Вещи я заберу утром. Позвони, когда у тебя будет свободная минутка, договорились?

— Не ожидала, что ты окажешься таким покладистым, — Мерили озадаченно посмотрела на меня.

— Когда-то покладистость проявила ты. Я плачу тебе тем же.

— Ну, я старалась, — ее взгляд потеплел.

Я опорожнил бокал с кальвадосом.

— Хорошо, что у меня универсал. Можно устроить Лулу сзади вместе с постелью.

Мерили смущенно закашлялась.

— Я думаю, что ей пока лучше пожить у меня.

— Мерили, это моя собака, несмотря на то что она сейчас ведет себя так, словно объявила мне бойкот.

— Это наша собака.

— Это моя собака. Я тебе уже говорил, мы с ней в комплекте: куда она, туда и я. Если она останется, то и я тоже.

— Да, я помню. Но пойми, со мной ей будет безопаснее.

— Она поедет со мной, и точка.

— Тебе все еще может грозить опасность.

— Я сказал — нет.

— Ты сможешь навещать ее, когда тебе вздумается. Оставь себе ключи.

— Мерили, ты понимаешь, что просишь отдать Лулу тебе?

— На время, — она накрыла мою ладонь своей. — Миленький, неужели ты не видишь, что без нее мне сейчас никак? Если она рядом, то словно рядом и ты. Если ты ее заберешь, я просто не переживу приезд Зака. Ну пожалуйста, мой хороший, очень тебя прошу.

Хорошо, что Мерили Нэш не служит силам зла. Если б она попросила, я без всяких колебаний застрелил бы хоть самого президента.

— А что будет потом? — спросил я.

— Мы же договорились не обсуждать эту тему.

— Плевать, Мерили.

— Ладно. Я готова выслушать твою версию.

— Мне кажется, все вполне очевидно.

— А вот мне — нет. Расскажи, если тебя не затруднит.

— С удовольствием. Что происходит в конце «Филадельфийской истории»?

— Опускается занавес.

— До этого.

— Я… я снова выхожу замуж за своего первого мужа, — покраснела Мерили.

— Ну? Эта концовка наводит тебя на какие-нибудь мысли?

— Счастливые концовки бывают только в пьесах, мой хороший, — вздохнула Мерили. — Причем в очень-очень старых пьесах.

— Лично мне счастливые концовки очень даже по душе.

— А мне всегда казалось, что ты в глубине души предпочитаешь трагические.

— За исключением спектаклей, где мне отводится одна из главных ролей.

На лбу Мерили проступили морщинки. Так происходило, когда она из последних сил сдерживала слезы.

— Боже… мистер Хоги, вам так идет черный цвет…

— А тебе идет все что угодно, впрочем, полагаю, ты это и сама знаешь.

— Девушке важно слышать подобное от своего мужчины.

— А я твой мужчина?

— Даже не знаю, мой хороший, — тихо ответила она. — Прости меня.

— Тебе не за что извиняться, — я взял ее за подбородок, поднял голову и на секунду утонул в ее зеленых глазах. — Пока ты моя, несмотря на то что у нас в запасе всего лишь один-единственный вечер.

* * *

Теряюсь в догадках, что нужно учудить, чтобы привлечь к себе внимание прохожих на улице Кинге-Роуд в Челси. Шаркая ногами, по тротуару брели обдолбанные панки в черных кожаных костюмах, щеголяя самыми разными, но при этом в равной степени омерзительными расцветками волос. По страдальческому виду панков создавалось впечатление, что спят они на гвоздях, а над их постелями развешаны портреты Сида Вишеса.

Я до сих пор не понял, что такое панк-движение. Вызов миру? Попытка самовыражения? Впрочем, наплевать. У меня своих проблем полон рот. Я только что распрощался с Лулу и Мерили, при этом не зная, увижу ли я их когда-нибудь снова. Прежде чем мы расстались, Мерили накормила меня овсяной кашей, и теперь мне казалось, что я наелся герметика. Меня мучила головная боль.

Я припарковал «пежо» у тротуара напротив дома Тьюлип. Когда я подошел к двери подъезда, то заметил, что она взломана фомкой. В месте взлома из дверной рамы во все стороны торчала щепа. Я огляделся по сторонам. Прохожие не обращали внимания ни на взломанную дверь, ни на меня. Казалось, их вообще ничего не интересовало. Я вошел в подъезд.

Тьюлип жила на втором этаже. Дверь в ее квартиру тоже оказалась взломана — точно так же, как и дверь в подъезд. Я переступил с ноги на ногу. Что мне делать? Зайти? Для этого нужен человек совсем иного склада. Мужественный, хладнокровный. И желательно в сопровождении питбуля.

Почувствовав, как у меня пересохло во рту, я прислушался — не доносится ли из квартиры каких-нибудь звуков. Тишина. Я постучался и позвал Тьюлип по имени. Тишина. Я вобрал в грудь побольше воздуха. Затем толкнул дверь и вошел в квартиру.

Стенной шкаф в прихожей оказался выпотрошен. Его содержимое: шарфы, сумки, старая куртка из оленьей кожи, отделанная бахромой, и дождевик, украшенный цветочками психоделической расцветки, который был даже старше куртки, вместе с остальными вещами были раскиданы по полу.

Я снова позвал хозяйку по имени.

В обшарпанной гостиной во время своего первого визита я приметил телевизор и дешевый стереомагнитофон. И то, и другое пропало. Полки, где они стояли, теперь пустовали. Остались только пыльные контуры. Очень толстые. Мне было даже страшно представить, что у Тьюлип творится под кроватью. Оставалось надеяться, что мне не придется туда заглядывать.

Я позвал Тьюлип по имени.

Ящики комода в спальне были выдвинуты. Повсюду виднелись раскиданные носки, футболки и нижнее белье. Опустошенная шкатулка из-под драгоценностей лежала на боку на туалетном столике. Налетчик не обошел своим вниманием и стоявший в спальне шкаф. На полу валялись сваленные в кучу платья, а на ней — раскрытые коробки из-под обуви.

Шкафчик с лекарствами над раковиной в ванной был настежь распахнут. В раковине валялись открытые баночки. Разноцветные таблетки медленно таяли под капающей из крана водой.

Я снова позвал Тьюлип по имени.

Затем я повернулся и едва не налетел на нее.

Тьюлип стояла прямо за моей спиной на пороге кухни, выпучив по-прежнему красивые глаза, бледная как смерть. Она показывала куда-то в сторону гостиной, силясь мне что-то сказать, но, к сожалению, ей мешал большой кухонный нож, который кто-то всадил ей в живот. Она смогла выдавить из себя лишь какой-то булькающий звук и начала заваливаться прямо на меня. Я выставил руки. Хозяйку квартиры никак нельзя было назвать пушинкой. Мы оба повалились на пол, причем Тьюлип оказалась сверху. Думаете, потом мне это не снилось в кошмарах? Как бы не так! Я как можно аккуратнее спихнул ее с себя и перевернул на спину. Впрочем, церемонился я напрасно. Тьюлип уже была мертва.

Не знаю, кто был налетчик, но он не побрезговал и серебряным крестиком, который Тьюлип носила на шее.

* * *

Британская пресса подала убийство некогда известнейшей красавицы-модели Тьюлип как печальный финал-постскриптум эпохи шестидесятых. Первые полосы пестрели старыми гламурными фотографиями погибшей и воспоминаниями тех, кто ее знал. Ну или утверждал, что знал. Газеты пореспектабельней принялись вспоминать других звезд шестидесятых, уже отошедших в мир иной — Брайана, Хендрикса, Паппи, Муна. Бесстыжая желтая пресса со смаком обсуждала лишний вес Тьюлип, рассказывая о том, сколько времени она отдавала секте, именуемой «Церковь Жизни», в какой жалкой конуре прожила последние годы и умерла.

А я ведь был в той квартире. Да, не дворец, но конурой это я бы тоже не назвал.

Джей Вайнтроб от имени Тристама Скарра опубликовал краткое заявление для прессы: «Тьюлип была единственной женщиной, которую я когда-либо любил. Она подарила мне дочь — моего единственного ребенка. Несмотря на то что в последние годы мы жили раздельно, наши чувства оставались прежни-ми. Я всегда буду ее любить, и мне будет очень ее не хватать».

Этим единственным комментарием по поводу убийства Ти-Эс и ограничился, да и тот был не его. Он просто не смог бы его написать. Гибель Тьюлип столь сильно его потрясла, что врач посадил его на успокоительные.

Заявление для прессы сочинил я — почему бы и нет, раз Трис все равно пользуется моими услугами. Главное, не просите меня придумывать текст благодарственных записок — от этого я делаюсь раздражительным.

Наш редактор специально позвонил из Нью-Йорка, желая убедиться, что я держу руку на пульсе. Я заверил, что ему не о чем беспокоиться — я в самой гуще событий, вплоть до пятен крови на плаще. Редактор сообщил, что журнал «Роллинг стоун» щедро заплатит, если я напишу о случившемся статью, которая, с его точки зрения, «офигенно поможет раскрутить» автобиографию Триса. В ответ я сказал, что это блестящая мысль, и солгал. Я совершенно не собирался писать о гибели Тьюлип. Просто редакторы любят, когда с ними соглашаются — им от этого становится веселей на душе. Такие уж они люди. В особенности это касается редакторов, использующих словечки вроде «раскрутить».

Журналисты в один голос утверждали, что Тьюлип, вернувшись домой, обнаружила там грабителя, от рук которого и погибла. Пропали все мало-мальски ценные вещи, в том числе и часть лекарств. Это наводило на мысль о том, что убийца был наркоманом.

Впрочем, у полиции эта версия вызывала определенные сомнения. Об этом я узнал от Фарли Рута, того самого стеснительного рыжеволосого следователя с кривыми зубами, одетого во все тот же зеленый костюм. Утром, через два дня после случившегося, он приехал в Гэдпоул в сопровождении неразговорчивого полицейского в форме. Мы втроем присели за кухонный стол. Памела поставила греться чайник.

— Рад вас снова увидеть, господин инспектор, — сказал я.

— Вы очень любезны, мистер Хог.

— Хоги, — поправил я.

— Ну да. Хоги. Ну и пока суть да дело, мне хотелось бы сказать, что я не…

— Ваша шея выглядит гораздо лучше. Попробовали тальк?

Рут покраснел, невольно кинув взгляд на полицейского в форме, который изо всех сил старался сдержать улыбку.

— Да. «Флорис». Номер восемьдесят девять. Мне сразу полегчало, как вы и говорили. Спасибо.

Памела подала нам чай и булочки, после чего удалилась в прачечную, где пыталась вывести пятна крови с моего плаща. Не знаю как. Я никогда не выведываю у мастеров секреты их ремесла.

— Как обстоят дела с пулями? Хоть одну удалось найти? — спросил я Рута.

Он взял булочку и впился в нее зубами, отчего стал похож на суслика.

— Пока нет, сэр, — ответил Рут, жуя. — Но мне хотелось бы поговорить с вами о другом деле — убийстве мисс Тьюлип. На первый взгляд, все вроде бы ясно. Она возвращается домой, застигает грабителя на месте преступления, грабитель ее убивает. Иными словами, мисс Тьюлип просто не повезло. В этом районе квартиры обносят достаточно часто. За последние недели было несколько случаев, хотя, правда, пока обходилось без убийств.

Я сделал глоток чая, дожидаясь продолжения.

— Все вроде бы ясно, но мне не нравится одна деталь, — промолвил Рут.

— И это…

— Вы, сэр.

— Я?

— Так точно, сэр. Мне не хочется торопиться с выводами, но за последние несколько дней вы уже второй раз становитесь участником крайне неприятного происшествия. Первое из них я готов счесть банальной случайностью, неблагоприятным стечением обстоятельств — уличная перестрелка, вы случайная жертва… Но потом вы оказываетесь на месте преступления… Вы понимаете, к чему я клоню?

— Пожалуй, что да. — Я подергал себя за ухо.

— Рад это слышать, — с довольным видом кивнул Рут. — Итак, Хоги, вы можете объяснить, как так получилось, что вы за крайне непродолжительный промежуток времени угодили в две переделки?

— Не могу.

Рут пристально смотрел на меня. Мой ответ его явно разочаровал.

— Ясно, — после продолжительного молчания произнес он. — Вы сказали следственнойбригаде, приехавшей на вызов, что мисс Тьюлип назначила вам встречу. Позвольте уточнить, зачем вам понадобилось с ней встречаться?

— Я вам уже говорил: я помогаю Трису Скарру писать мемуары.

Рут попросил меня назвать фамилию главного редактора. Я назвал ему любителя раскручивать книги. Рут кивнул и попросил меня рассказывать дальше.

— Тьюлип сыграла в жизни Триса важную роль, — продолжил я. — Именно поэтому я встретился и пообщался с ней. А потом мы договорились еще об одной встрече.

— И как она вам показалась?

— В каком смысле?

— Я о ее душевном состоянии.

— Немного с тараканами в голове, как и все мы. Может, у нее их чуть больше.

Рут кивнул:

— Она не говорила, с кем поддерживает отношения?

— Нет. Но она упомянула, что много времени посвящает работе в церкви.

Рут полистал блокнот:

— Ага. Ну да. Основателя зовут отцом Бобом. Когда-то он торговал наркотиками. Даже посидеть за это успел. Кроме того, есть вопросы насчет действительности его богословского образования.

— Полагаете, он имеет какое-то отношение к убийству?

— Нет, я полагаю, что отношение имеете вы, Хоги, — спокойно произнес Рут.

Он сидел напротив меня, ожидая моей реакции, — худой, руки покрыты веснушками, взгляд — бесстрастный. Вся его застенчивость куда-то подевалась.

— Спасибо за прямоту, инспектор, — промолвил я, откашлявшись.

— Я, знаете ли, очень люблю прямоту. И я, на самом деле, вовсе не…

— Прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете. Я и сам был бы рад, если мог бы объяснить случившееся со мной. Точнее, вокруг меня. Но не могу. Вы уж извините. Мне очень жаль.

— А уж мне-то как…

— Но при этом я готов предложить вам сделку.

Рут кинул взгляд на своего коллегу' в форме и снова уставился на меня.

— Сделку?

— Да. Если вдруг что-нибудь узнаю, я вам об этом непременно сообщу. При одном условии. Если вы прямо сейчас поделитесь кое-какой информацией.

— Я не заключаю подобных сделок, сэр, — твердо сказал Рут.

— Печально.

— Что вы хотите узнать? — Рут сглотнул и наклонил голову.

— Вы составили опись найденного в квартире Тьюлип?

Рут повернулся к коллеге, который кивнул в ответ.

— Вы можете добыть для меня копию этой описи? — спросил я.

— Зачем она вам? — нахмурился Рут.

— Скажем так, она мне нужна.

Рут задумался.

— Ладно, вы ее получите, — сказал он и допил чай.

Памела, словно по мановению волшебной палочки, тут же появилась из прачечной:

— Еще чашечку, господин инспектор?

— Спасибо, мадам. Вынужден отказаться, — ответил он. — И я вовсе не…

— Может, тогда еще булочку? — предложила экономка.

— Спасибо, нет. Но я был бы рад пообщаться с мистером Скарром. Если это, конечно, возможно.

— Боюсь, что никак не получится, — покачала головой Памела. — Мистер Скарр и без того не отличался крепким здоровьем, а гибель Тьюлип окончательно его подкосила. Доктор категорически запретил его беспокоить.

— Да-да, конечно. Мне очень жаль. Простите за бестактность. — Рут встал. — В таком случае мы, пожалуй, пойдем.

Я проводил полицейских. Мы миновали охрану у парадного входа, камеры наблюдения и прожекторы.

— Серьезно же он относится к безопасности, — покачал головой Рут, садясь в неброский «Остин-метро».

— Ему нравится чувство защищенности, — ответил я. — Не смею его за это упрекать.

Рут опустил стекло и высунул голову:

— У меня к вам, Хоги, еще один вопрос.

— Я вас слушаю.

— Что это за сэндвич такой?

— О-о-о… это настоящее лакомство для героя. Нарезанный стейк, жареный лук, грибы, и все это залито расплавленным сыром.

— Ух ты! С удовольствием такой бы съел.

— Хотите хоти, сделанный по всем правилам, поезжайте в Филадельфию. Ну, туда, где Колокол Свободы^[205]. Не самое плохое место на этом свете.

— Вряд ли я туда соберусь в ближайшее время.

— Как и Уильям Филдс^[206].

* * *

Мне показалось, что Трис изменился. Отчасти дело было в волосах, которые подровняла Памела, эта всесторонне одаренная женщина. А потом до меня внезапно дошло — я впервые увидел Триса при свете дня. Сейчас он выглядел еще более жутко, чем в тускло освещенных покоях своего особняка, и еще сильнее напоминал восставшего из могилы мертвеца. Сходство с трупом усиливалось из-за невероятной бледности.

Мы отправились на похороны Тьюлип вместе, устроившись на заднем сиденье «роллс-ройса». Прощание организовали в церкви, которой покойница последние годы жизни отдавала столько своего времени. Трис надел темно-синий костюм в белую полоску, белую рубашку, черный галстук и высокие ботинки. Выражением лица он походил на растерянного потерявшегося мальчугана. Джек и Вайолет сидели впереди. Джек с мрачным видом вел автомобиль. Вайолет, в черном платье и с собранными на затылке роскошными черными волосами, то и дело шмыгала носом. Впервые с момента нашего с ней знакомства она выглядела на свой возраст.

Впереди нас ехал автомобиль с четырьмя телохранителями.

— Я все собирался поблагодарить тебя, Хогарт, — тихо промолвил Трис.

— За что?

— Я про заявление для прессы, что ты написал. Хорошо получилось. С душой. Лучше бы и я не смог сказать.

— Да ладно вам, не смогли бы. Вам просто нужно время, чтоб прийти в себя.

Он затянулся до самых печенок сигаретой, выпустил дым из своих знаменитых раздувающихся ноздрей.

— Спасибо. Я в самом деле очень признателен.

— Да ладно вам. Раз мы с вами оба умеем шевелить ушами, значит, нам надо держаться вместе.

— Это точно. — Трис посмотрел в окно. — Это правда, Хогарт.

— Вы о чем?

— Да про то, что сказал Дерек — мол, у меня друзей нет. И в самом деле — нет. Ну, настоящих. Больше уже нет. Я… я не так просто их завожу, но уж если подружился с кем-то, то уж навсегда. И потому нельзя сказать, что ее больше нет. Ну, или больше нет Рори. Они тут. — Он постучал пальцем себе по голове. — Они все еще тут.

— Понимаю.

— Что, правда понимаешь, корешок?

— Конечно. Я ведь и сам такой.

Он мне улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Вздохнул — про себя. Ну, наконец-то. Между нами постепенно устанавливаются доверительные отношения. Это вполне нормальный, я бы даже сказал, естественный процесс. Я добился, чтобы он открылся мне, поделился своими тайнами, секретами, мечтами, тревогами. А это никогда не произойдет если между нами не будет эмоциональной связи, причем работающей в обе стороны. Других вариантов нет. Ну, я, по крайней мере, о них не знаю.

Трис со всей силы ударил кулаком по обитому кожей сиденью.

— Черт бы ее подрал!

— Кого?

— Судьбу. Ну почему Тьюлип? Почему убили именно ее?!

Я взглянул на него и тихо произнес:

— Знаете что, Тристам? Судьба тут ни при чем.

Он сощурил набрякшие глаза и посмотрел на меня. Затем потянулся к кнопке на дверной панели.

— Прошу меня извинить, ребята, но нам надо потолковать с глазу на глаз.

Поднялось стекло, отделившее переднее сиденье от заднего. Теперь Джек и Вайолет нас не слышали.

— Ты что такое говоришь, Хогарт? А ну-ка, поясни.

— Это было не просто ограбление.

— В каком смысле?

— Взлом, кража ценностей, бардак в лекарствах — все это на самом деле для отвода глаз, чтобы скрыть истинную цель.

— Ив чем же она заключается?

— К Тьюлип кто-то наведался в гости — кто-то, кого она знала. Этот кто-то убил ее и кое-что забрал. Кое-что важное для них с Тьюлип, и больше ни для кого.

— О чем речь?

— О ее фотоальбоме. Сегодня утром я видел опись вещей, составленную полицией в ее квартире. Альбом там не значится. Он пропал.

Трис затушил окурок и прикурил новую сигарету.

— Ну да, точно… Памми говорила, что ты позвонил и сказал, что собираешься к Тью, посмотреть альбом. — Он почесал голову. — Вот только я не помню никакого альбома.

— Тьюлип сказала, что любила фотографировать.

— Это как раз я помню, — хохотнул он. — Вечно лезла мне в рожу со своим сраным «Никоном».

— Она сохранила фотографии. Те, что делала во время ваших турне, концертов, в домашней обстановке. Фото из Лондона, Парижа, Нью-Йорка — со всего света.

На лице Триса промелькнуло странное выражение — словно на него вылили ушат ледяной воды. Краткий миг — и он снова стал самим собой.

— Видимо, в альбоме имелось некое фото, которое я ни в коем случае не должен был увидеть, — продолжал я, — фото, которое могло подсказать, кто убил Паппи и кто стрелял в меня. Увы, теперь нет ни фото, ни Тьюлип. А ведь Тьюлип могла связать все воедино. Именно поэтому ее и убили. Теперь мы никогда не узнаем… Разве что…

— Что, Хогарт?

— Ничего. Так, мысль промелькнула.

— Ты полиции что-нибудь рассказывал?

— Нет. Пока нет.

— А почему? Мне показалось, что они…

— Это часть прошлого. Вашего прошлого. Это моя зона ответственности. Моя, а не их.

На лице Триса появилась кривая ухмылка.

— А еще ты все так же бесишься из-за того, что ранили твою собаку.

— А еще я все так же бешусь из-за того, что ранили мою собаку.

По крайней мере когда-то она была моей. Останется ли она со мной? Пока я в этом не был уверен. Я все еще ждал звонка Мерили. И пытался не думать о ней с Заком. Трис положил ладонь мне на руку.

— Кто это, Хогарт? Кто это все сотворил?

— Пока не знаю.

Но кое-какие мыслишки у меня в голове крутились, и довольно много. Я спросил Памелу, кому, кроме Триса, она рассказала о том, что я собираюсь посмотреть альбом Тьюлип. Оказалось, она сказала об этом Джеку, тому самому Джеку, который отлучался из поместья по делам в тот самый день, когда в меня стреляли. Мог ли на меня покушаться Джек? Конечно же, да. Кроме того, именно у Джека имелись к Паппи очень серьезные претензии. И именно Джек, в отличие от всех остальных, ни в какую не хотел говорить о прошлом. Джек отлично владеет оружием. Ну и не будем забывать о его связи с Вайолет. Может, и она замешана. Ей стрелять нравится? Нравится. А еще ей нравится воровать. Да, Джек отличный кандидат на роль подозреваемого. Впрочем, он не один. Ведь о моем намерении заглянуть в альбом могли узнать и другие. Тьюлип могла сама об этом рассказать. Кому угодно. Хоть Дереку. Хоть Марко. Убийцей мог оказаться любой.

Да, мыслишки у меня имелись. Слишком много.

Церковь Жизни располагалась на первом этаже потрепанного здания, находившегося на той же улице, где жила Тьюлип. У входа в церковь на тротуаре толпились бойкие репортеры, фотографы и телевизионщики с камерами, с нетерпением дожидаясь столь редкой возможности хоть одним глазком взглянуть на прославленного Ти-Эс. Когда мы подъехали, Трис весь напрягся и глубоко вздохнул. Джек выпрыгнул из машины первым и открыл ему дверцу.

Стоило Трису выйти наружу, как на него тотчас же обрушился целый шквал вопросов. Ти-Эс не ответил ни на один. Он ведь уже сделал заявление. Фаланге его телохранителей удалось каким-то чудом расчистить дорогу, и мы устремились внутрь здания. Трис покровительственно приобнял Вайолет, которая в туфлях на шпильках была выше отца сантиметров на пятнадцать.

Внутри Церковь Жизни напоминала столовую для бездомных. Обшарпанные столы со скамейками вдоль стен, бак с кофе, доска с объявлениями и резкий запах дезинфицирующего средства. За одним из столов напротив друг друга сидели Дерек Грегг и человек-чайник Марко Бартуччи. Больше никто не пришел проститься с бывшей законодательницей моды. Ее родителей уже не было в живых, а прессу не пустили.

В дальнем конце зала за кафедрой стоял отец Боб.

Сегодняшним утром отец Боб позавтракал яичницей, остатки которой виднелись в его черной кустистой бороде. На носу поблескивали очки в металлической оправе. Одет он был в мятые черные вельветовые брюки и заляпанную краской серую хлопчатобумажную фуфайку с грубо обрезанными у локтей рукавами. Предплечья покрывала густая поросль черных волос, которые выбивались и из-под верха фуфайки, сливаясь с бородой.

Перед ним на столе стояла урна с прахом Тьюлип.

Служба была краткой и совершенно обычной. Отец Боб произнес несколько слов о том, как мы все важны друг другу в жизни и смерти, после чего вручил урну Вайолет, поцеловав девушку в лоб.

Ти-Эс обнялся с Дереком и перекинулся с ним парой фраз. Чуть поколебавшись, обнял он и Марко, который плакал, не скрывая слез. Затем Трис направился обратно в машину. Джек тоже обнял Дерека, при этом аккуратно обогнув Марко. Марко это заметил. Я тоже. И это не ускользнуло от внимания Марко.

— Ужасная трагедия, мистер Хог, — промолвил Бартуччи, подойдя ко мне. — Просто ужасная.

— Вы совершенно правы, — кивнул я. — Кстати, когда вы с ней в последний раз виделись? Или разговаривали с ней?

— Давно. Я уж и не помню, — Марко нахмурился. — А к чему эти вопросы?

— Просто хотелось узнать, насколько вы были близки.

— Даже если человек тебе близок, с ним вовсе не обязательно регулярно поддерживать связь. Она была милее их всех, мистер Хог. Она… она могла запросто, не прикладывая для этого ни малейших усилий, разбить сердце. — Марко понурил голову, шмыгнул носом и, тяжело ступая, пошел прочь.

Я проводил его взглядом, гадая, есть ли в словах этого несчастного, грязного мелкого мошенника хотя бы капля правды.

Трис сидел ссутулившись на заднем сиденье «роллс-ройса» и смотрел в окно. Пока мы ехали по Лондону, он так и не сменил позы. Затем он резко выпрямил спину, открыл мини-бар и попытался налить себе бренди. Руки его так сильно тряслись, что все лилось на коврик. Я отобрал у него графинчик и наполнил бокал. Осушив его залпом, Ти-Эс откинулся на спину сиденья. Щеки его чуть порозовели.

— Все на том свете, — хрипло сказал он. — Все.

Я молча налил себе бренди.

— Остался один я. Понимаешь, Хогарт? Я следующий.

— Все верно. Вы следующий.

Он полыхнул взглядом.

— А ты умеешь ободрить, корешок, — прорычал он.

— Мы все следующие, Тристам. В конечном итоге всех ждет один и тот же финал. Тут уж ничего не поделаешь. Но мне хотелось бы попросить вас об одной услуге.

— Какой, Хогарт?

— Продержитесь еще чуть-чуть — я с вами еще не закончил.

Он коротко хохотнул и протянул мне пустой бокал.

Я его наполнил. Бренди мы допили вместе. К тому моменту, когда «роллс-ройс» въехал в ворота поместья, мы горланили припев песни: «Я хочу больше». На студийной записи голос Триса звучал гораздо лучше. Ну а мой голос был выше всяких похвал.

Глава 9

(Запись № 7 беседы с Тристамом Скарром. Записано в его апартаментах 7 декабря.)

Хог: Тьюлип упомянула, что, когда вы жили в Лос-Анджелесе, вас что-то тревожило.

Скарр: Что именно она сказала?

Хог: Что вы не могли найти себе места, постоянно были на взводе, вели себя агрессивно, пили, принимали наркотики. А потом, когда она попыталась добиться от вас ответа, в чем причина вашего поведения…

Скарр: Я ее отхерачил по полной программе. Сломал ей нос, выбил пару передних зубов. Это было поздним вечером, а наутро я вообще ничего не помнил. Прикинь, Хогарт, каким я был обдолбанным. Она меня конкретно достала. Все нудила и нудила. Про герыч, про то, что я себя гублю. Само собой, все ради моего же блага, но я же никого тогда слушать не хотел. После того как я ее избил, она от меня ушла. Вернулась в Лондон. Когда я завязал, мы снова сошлись. К тому моменту она уже была на восьмом месяце. Ни слова мне об этом не сказала. Я от этого подохренел, конечно. Потом мы еще где-то с год прожили вместе и снова разбежались — уже навсегда. Так, теперь по поводу твоего вопроса. Меня в Лос-Анджелесе много чего тревожило. Мне уже стукнул тридцатник, а вел я себя по-прежнему как шестнадцатилетний пацан. Я будто бы протух, понимаешь? Меня все задрало — и музыка, и мой имидж, и концерты с турне, и Рори… Я хотел, наконец, повзрослеть. Но не знал как.

Хог: Да кто ж это знает. Мы не взрослеем, а только притворяемся.

Скарр: Сейчас-то я это понимаю, а тогда нет. Я просто знал, что прежним Ти-Эс быть уже не желаю, но не мог понять, кем хочу стать. Поэтому я и бесился. Пил. Чуть не сторчался. Винил во всем фанатов — мол, это из-за них я не могу выйти за рамки имиджа. Виноваты были все — и Рори, и звукозаписывающая компания. Все — кроме меня самого.

Хог: Вы по-прежнему оставались в топах?

Скарр: Да, но наше время уходило. Шестидесятые кончились. Появлялись новые музыканты, новые коллективы с новым звучанием. «Электрик Лайт Окестра», «Генезис», «Иес», Боуи, «Рокси Мьюзик». Нас начали оттирать. Всех нас. Господи, Маккартни писал музыку для сраного «Джеймса Бонда»^[207]. Я считал, что Рори не дает мне расти. Рори считал, что я ему не даю расти. Мы перестали общаться. Со зла начали поливать друг друга грязью в прессе. Он обозвал меня свиньей и манипулятором. Я его — быдлом и хамом. В глубине души нам обоим было очень больно. Но мы не знали, что делать с этой болью, как себя вести правильно, по-взрослому, как полагается братьям. Вот мы и расстались. Он отправился в Италию. Записал свой сольник «Плохиш».

Хог: И как вы отнеслись к тому, что этот сольник стал хитом?

Скарр: Я был только рад за Рори. Ты что, Хогарт, не догоняешь? Никакого соперничества между нами не было. Это все придумали журналюги, чтобы продать побольше своих газетенок. Мы не враждовали. Нам просто было нужно чуть-чуть подрасти. А для этого следовало разойтись. Мне хотелось быть собой. Но как найти этого себя? Я был тогда словно груда битого стекла.

Хог: Это из-за наркотиков?

Скарр: (Пауза.) Я тогда их много принимал и ловил от этого кайф. Кислота расширила горизонты моего сознания. Нет, я не жалею, что ее принимал, и что курил то, что курил. А вот кокс с герычем — дело иное. Они могут захватить над тобой власть, особенно если в данный момент времени у тебя в жизни полный капец. В Лос-Анджелесе я очень крепко подсел на герыч. Впоследствии это стало серьезной проблемой.

Хог: Тьюлип рассказывала, что и приятели у вас были тогда под стать — Кит Мун, Дэннис Уилсон…

Скарр: Какой еще Дэннис?

Хог: Деннис Уилсон из «Бич Бойз».

Скарр: (Пауза.) А, этот… Да, точно, припоминаю… Но мы с ним никогда особо не дружили. Она… в общем, Тьюлип напутала. Уилсон просто чувак, с которым мы пару раз долбились вместе. Пойми, я же почти все время был либо обдолбанным, либо пьяным. Мне не хотелось трезветь, приходить в себя. Уж слишком херово все тогда было в жизни. Вот я и пытался забыться с помощью герыча и женщин, позволявших мне творить с ними всякую дичь… жуткие вещи. После того как от меня ушла Тьюлип, у меня их было много. По большей части они были из мечтательниц, грезящих о карьере актрисы. Они роскошно выглядели в бикини, а голыми — еще лучше. Я пользовался этими девками, девки пользовались мной. Получали свои пять минут славы — их фотографии появлялись в прессе, когда меня в очередной раз вышвыривали из мажорного ночного клуба за мое очаровательное поведение. Мун жил в особняке неподалеку, тоже рядом с пляжем. Некоторое время по соседству с нами жил Леннон. Я так понимаю, после того, как Иоко выставила его вон. Порой мы втроем тусили вместе, закидывались наркотиками и отжигали.

Хог: А музыкой вы в это время занимались? Вы ведь хотели расти и развиваться.

Скарр: Мы с Филом Спектором записали в студии пару блюзовых композиций. Работой я остался доволен. Рай Кудер играл на гитаре. Я — на губной гармошке. Кто тогда был в Лос-Анджелесе, тот и пришел нас в студию послушать: Бонни Рэйт, Стиви Стиллз, Леннон, Мун… Получилось вроде вечеринки. Я работал над альбомом, но загремел в больницу. Чертовски досадно. В итоге из всего альбома в свет вышел лишь один-единственный сингл: «Неумеха».

Хог: Что стало причиной госпитализации?

Скарр: Язва желудка, с кровотечением. Организм подобным образом намекал, что пора тормознуться, иначе хана. Приехали Дерек с Джеком, взяли меня под свое крыло. Увезли куда-то в пустыню, сняли мне дом с бассейном, наняли доктора, который наблюдал за мной круглые сутки. Короче, спасли мне жизнь.

Хог: И вы завязали?

Скарр: Завязал. Начал нормально питаться. Плавал два раза в день. Из выпивки — максимум бокал вина. А потом Дерек с Джеком уговорили меня поговорить по телефону с Рори. Он к тому времени стал типа богемой. Разъезжал по модным курортам. Летом — Ривьера, зимой лыжи в Гштаде. У него даже появилась постоянная любовница — молоденькая итальянская актриса по имени Моника, ей и двадцати лет еще не было. Она не брила подмышки. Господи, как же это было круто — снова пообщаться с Рори. Понимаешь, он же был мне братом. Думаю, во многом именно разлука с ним и снедала меня в Лос-Анджелесе. Мы стали созваниваться каждый вечер. Все говорили и говорили о том, что между нами произошло. А когда я достаточно окреп, поехал к нему в гости — в Ривьеру. Знаешь, когда я вышел из такси, у нас обоих сдали нервы, и мы разревелись, словно два сопляка. Мы хотели снова выступать вместе. Мы были к этому готовы. Но с одним условием: чтоб все было как в самом начале, до того, как мы стали звездами и началась вся эта херня.

Хог: И так появился «Джонни Гром».

Скарр: Ну да. Поначалу это было вроде такого прикола. А вот давайте представим, что нам всем снова по шестнадцать лет и мы играем рокабилли, короче типа Элвиса и Бадди Холли. Причем играем на инструментах того времени. Настоящий контрабас, из гитар — полые «рикенбакеры»… По сути дела, мы возвращались к своим основам. И чем больше мы это обсуждали, тем чаще задавались вопросом — а почему бы и в самом деле не попробовать? Мы все собрались, позвали Дерека, барабанщика, который тогда работал с нами, — Корки Кэрролла, отыскали потрясного саксофониста Джонни Алмонда. И впятером создали коллектив «Джонни Гром и молнии». Мы все делали так, словно на дворе пятьдесят седьмой год. Одевались в клетчатые пиджаки, галстуки, узкие брюки. Зачесывали назад волосы. Джек отыскал нам автобус пятидесятых годов, и в нем мы отправились в тур. Выступали только в небольших клубах, пили скотч с колой, курили любимые сигареты. Никакой наркоты. Никаких «наших» песен. Мы вообще вели себя так, словно группы «Мы» никогда не существовало. Кто-то думал, что мы это делаем с какими-то далеко идущими целями, но на самом деле мы просто ловили кайф. Мы даже записали альбом в студии, вживую. (Смеется.) Мы и думать не могли, что он станет настолько популярным.

Хог: Его успех дал старт ностальгии по пятидесятым. Кроме того, именно с тех времен вам стали приписывать фразу о том, что рок-музыка — это театр.

Скарр: В первую очередь то, что мы сделали, помогло нам разобраться с безумием последних нескольких лет. Мы с Рори выплеснули наши чувства в песнях, которые сочиняли в дороге, прямо в автобусе, совсем как в старые добрые времена. Так родился альбом «Новая эпоха».

Хог: «Настала новая эпоха, / ты больше не смотри назад, / забудем прошлые обиды, / мне очень дорог твой взгляд. / Мы будем жить теперь по-новому…» Вы и вправду зажили по-новому?

Скарр: В каком-то смысле — да. Мы снова сошлись с Тьюлип и были счастливы. Если взять музыку, то мы с Рори снова были на гребне волны. Наше воображение будоражили новые стили: регги, диско. А новые технологии звукозаписи! Нам не терпелось поскорей воплотить свои задумки в жизнь. Во многом «Новая эпоха» стала нашим лучшим альбомом. Это был шаг вперед. Для всех нас. Увы, надолго нас не хватило.

Хог: Что случилось с Тьюлип?

Скарр: Она родила Вайолет. И резко изменилась. Хотела, чтобы все поменялось: довольно, мол, этой жизни. Хватит этой грязи, этих бесконечных музыкантов. Все это она вывалила мне аккурат накануне нашего тура по Штатам для раскрутки «Новой эпохи». Отказывайся, мол, оставайся, или ты нас потеряешь. Паскудный выбор, согласись, но альтернативы у меня не было. Тью уперлась и не желала уступать. Я… я просто не мог отказаться от музыки. В ней вся моя жизнь. Так я потерял Тью. Вместе с дочерью. Самая большая жертва в жизни, на которую я решился ради музыки. И все же я на нее пошел. Больше у меня не было серьезных отношений ни с одной женщиной. Просто не мог, и все тут. Тью, после того как мы расстались, все сильнее отдалялась от меня. Обрела Бога. Связалась с этим преподобным Бобом и его жалкой крошечной сектой.

Хог: От полицейских я узнал, что он когда-то торговал наркотиками.

Скарр: Не удивлен. Следствие считает, что это он ее убил?

Хог: Думаю — нет.

Скарр: Тебе Рут еще что-нибудь говорил?

Хог: Нет. Полагаю, что сейчас ход за мной.

Скарр: Ты уже решил, что будешь делать?

Хог: Пожалуй, да.

Скарр: (Пауза.) Я вот все думаю — она сильно мучилась?

Хог: Не самая приятная смерть. Впрочем, не думаю, что смерть вообще бывает приятной. Я так понимаю, Джек похоронил урну с прахом в центре лабиринта?

Скарр: Да. А Вайолет посадила сверху тюльпаны.

Хог: Очень трогательно… Давайте поговорим об этих ваших последних гастролях. Я недавно пересматривал документальный фильм Кубрика…

Скарр: Я его так и не посмотрел. По понятным причинам.

Хог: Как вообще возникла идея снять документальный фильм о гастролях?

Скарр: Кубрик просто вышел на нас с этим предложением. Ну а мы такие — а почему бы и нет, вместе веселее. Господи, да с нами и так к тому моменту уже ехала целая толпа. У нас был свой самолет. Куча грузовиков со звуковым и осветительным оборудованием. Очень скоро мы уже затосковали по маленьким клубам и «Джонни Грому». Особенно после того, как Рори сорвался.

Хог: Сорвался?

Скарр: Он попросил эту итальянскую актрису, Монику, поехать с ним в турне по Америке. Вместо этого она ушла от него к Роману Полански, а он тотчас же запихнул ее в фильм, который в тот момент снимал. Рори никак не мог понять, что люди просто используют друг друга и на этом в большинстве случаев и строятся человеческие отношения.

Хог: В том числе и ваши отношения с Тьюлип?

Скарр: Я сказал, в большинстве случаев, корешок. Для Рори разрыв с Моникой стал серьезным ударом. Он снова взялся за старое и пустился во все тяжкие. Тоннами нюхал кокс и трахал малолеток. Нюхал и выступал, нюхал и трахался. Нюхал и творил дичь. Нюхал и начинал все сначала. Он вообще не ел. Сам не понимаю, как он при этом мог оставаться на ногах. Я бы не выдержал. Впрочем, в итоге не выдержал и он. После концерта в Денвере он вырубился за кулисами. Его пришлось отправить в больницу. В официальном заявлении мы наврали, что все дело в разреженном воздухе.

Хог: А чем занимались вы, когда Рори пустился во все тяжкие?

Скарр: (Смеется.) Честно? Молодость осталась в прошлом. Если бы я забил на строгий режим, то не смог бы скакать по сцене во время концертов на всех этих стадионах. Каждое утро я пробегал по три с половиной километра. Я был обязан давать себе полноценный отдых. Ну а бабы… Они меня привлекали уже куда меньше, чем прежде. Вдруг мне стало с ними скучно. Своих мозгов нет. Вкуса нет. Просто фигуристые куски мяса с набором дырок. Оказалось, что я слишком избалован Тьюлип. Она знала, чего хотела. У нее был вкус. Собственные мысли. Я так и не встретил никого, кто мог бы сравниться с ней.

Хог: Поговорим о гибели Рори?

Скарр: (Пауза.) Мы как раз допевали «Мы — двойное лихо» — это была наша песня на бис, именно ею мы заканчивали на тех гастролях каждый концерт. Я увидел, как впереди что-то полыхнуло, а потом Рори упал — у него из носа шла кровь. Я, честно говоря, подумал, что это из-за кокса, ну, из-за того, что он без конца его нюхал. Опять вырубился — совсем как в Денвере. До меня дошло в самую последнюю очередь, что на самом деле произошло, — только когда я увидел этого пидора, размахивающего пистолетом, и услышал, как кричит Дерек. А потом одна мысль только в голове и билась. Ну вот, опять — совсем как с Паппи. Опять. Опять. Опять. Но этого не должно повториться. Мы не можем потерять Рори. Почему никто не может ему помочь? Неужели это никому не под силу? — я просто не мог этого понять.

Хог: Вы даже забыли о ливерпульском выговоре.

Скарр: Да, мне говорили. Лично я этого не помню. Наверное, все дело в шоке. Когда я понял, что Рори больше нет, когда до меня это, наконец, доперло, знаешь, что я подумал? Жуткая мысль, доложу я тебе. Я подумал, что Рори сказочно повезло уйти вот так. С гитарой в руках на сцене. Он именно так и должен был умереть. Постареть? Превратиться в развалину вроде меня? Нет, это не для него. Так лучше… по многим причинам…

Хог: Есть определенная категория людей, вроде Джима Моррисона, которых просто невозможно представить в старости. К ней, несомненно, относится и Рори.

Скарр: Это точно. Он был воплощением рок-н-рол-ла. Вечно молодой. Тебе еще плеснуть вина, а, Хогарт?

Хог: Нет, спасибо. Мне вечером за руль, еду в город.

Скарр: По делу или развлекаться?

Хог: Ни то, ни другое.

Скарр: Ага. Значит, тебе звонила Мерили?

Хог: Не совсем.

Скарр: Не совершай того, о чем тебе потом придется сожалеть, корешок.

Хог: Хороший совет. Надеюсь вы не обидитесь, если я им не воспользуюсь.

Скарр: Кореша они на то и есть, чтобы не обижаться зазря. Если у вас с Мерили все срастется, буду рад с ней познакомиться. Слушай, может, привезешь ее ко мне на вечеринку?

Хог: Вечеринку?

Скарр: Ну да, решил в следующее воскресенье устроить здесь тусовку.

Хог: Ну и ну. И какой же повод? Рождество?

Скарр: А на хрена нужен повод, если хочешь повидаться с сотней старых друзей?

(конец записи)

Глава 10

Джек сидел у себя в офисе и чистил браунинг. Его мясистые, широкие, как у каменщика руки с любовью поглаживали ствол ружья. Рядом с ним на столе стояла наполовину пустая кружка портера. Некоторое время я наблюдал за ним сквозь приоткрытую дверь гаража, куда зашел за «пежо». Наконец, он заметил меня и кивнул. Я кивнул ему в ответ и решил, что сейчас самое время закинуть удочку.

— Что, у Вай сегодня на вечер другие планы? — будто бы между делом спросил я стоя на пороге.

Джеку явно понадобилось приложить максимум усилий, чтобы себя не выдать. Ему это почти удалось.

— Вы о мисс Вайолет? — уточнил он, продолжая натирать ружье. — Даже не знаю о чем вы, сэр.

— Да неужели?

— На что вы намекаете?

— Вы ведь близки? — Я показал на свой пах. — Очень близки…

Я хотел от Джека хоть какой-то реакции. Я ее получил. Сперва Джек отложил в сторону ружье, что было очень мило с его стороны. Затем он встал, подошел ко мне и закатил мне затрещину тыльной стороной ладони. Моя щека тут же онемела. Другой рукой он схватил меня за горло и рывком прижал к стене, приблизив свое побагровевшее лицо к моему. Изо рта у него пахло столь же неприятно, как и раньше.

— Не суй свой нос не в свое дело.

— Это моя работа — совать свой нос не в свое дело, — просипел я.

— В таком случае тебе ее лучше сменить.

— Не могу. Поздно. Я слишком старый.

— Не сбавишь обороты, долго не протянешь, ясно?

— Пожалуй, что да. Да.

Он меня отпустил. Только почувствовав толчок, я понял, что Джек держал меня на весу в нескольких сантиметрах от земли. Он сел и залпом допил пиво. Я молча стоял, растирая шею. Ощущения были такие, словно она только что побывала в тисках. Щека горела от удара.

— Какие мы нервные, а, Джек? — мягко произнес я.

Он уставился на меня, сощурился и заморгал, словно ему мыло в глаза попало. Затем он прикрыл лицо своими ладонями-лопатами и разрыдался.

— Она… она сводит… сводит меня с ума, мистер Хог, — разобрал я сквозь всхлипы. — У меня… никогда… никогда такого не было за всю жизнь… ни с одной женщиной… Не могу ни спать… ни есть… Мне… мне никак ее не выкинуть из головы. У меня… мне кажется, что я постоянно чувствую ее запах… Она такая живая… такая юная… Господи… я… я… вот-вот взорвусь!

Я сел и принялся ждать, когда он успокоится. Перестав плакать, Джек вытер рукой глаза и высморкался в ветошь, которой чистил ружье. Тряпка оставила на его щеке темное масляное пятно. Затем он протянул мне руку. Врать не буду — от этого я нервно дернулся.

— Хочу извиниться за то, что накинулся на вас, мистер Хог. На секунду потерял голову. Простите меня.

— Так в чем проблема? Она же спит с вами, так?

— Она играет со мной. Не хочет воспринимать наши отношения всерьез. Я постоянно прошу ее…

— Джек, поймите, она еще очень молода.

— Вас это смущает? — в его голосе снова послышались резкие нотки.

— Нисколько. Я и не думаю вас осуждать. Я просто хочу сказать, что она может быть не готова к серьезным отношениям.

— Ясно, — Джек кивнул. — И что мне делать?

— Я вам что, доктор Рут?^[208]

— Кто такой доктор Рут?

— Кто такая, — поправил я. — Дайте Вайолет время.

— Не могу. Это все, мистер Хог. Она для меня та, единственная, — мне больше никого не надо. Мы могли бы тут жить вместе. Жить и быть счастливы.

— Дайте ей время, — повторил я.

— Она… — Джек опустил взгляд, — она заигрывала с вами?

— Заигрывала? Со мной? — я прокашлялся.

— Она сказала, что как-то ночью пробралась в вашу комнату.

— А, вы об этом. Думаю, она просто валяла дурака. Кроме того, я и так уже состою в отношениях. Ну, вроде того. Одним словом, Джек, вам не о чем беспокоиться на мой счет.

— Господи благослови вас, мистер Хог.

— Господь тут совершенно ни при чем.

Я потрепал его по плечу и вышел, оставив один на один с ружьем и душевными терзаниями. Джек мечтает жениться на леди Вай? Да я скорее стану председателем Федеральной резервной системы^[209]. Думаю, Джек и сам это прекрасно понимает. Но это никак не влияло на его чувства к Вайолет. Она была любовью всей его жизни. И ни о чем другом он и думать не мог.

Пожалуй, я и сам, хотя бы отчасти, знал — каково ему.

* * *

В окнах домика Мерили горел свет. За занавесками кто-то ходил. Зак, наверное. Больше некому. Сама Мерили сейчас в театре, у нее спектакль.

Я сидел в «пежо», наблюдал за тенью за занавесками и размышлял о Джеке Хорнере. Думал о том, каково ему. Каково мне сейчас. Чувства — это паршивая штука. Лучше вообще ничего не ощущать.

Зак вышел из дома, когда часы показывали почти одиннадцать. Он худой и долговязый — совсем как я, вот только осанка у него такая, словно кто-то ему сунул под пальто вешалку. Пальто, кстати, у Зака было зеленое, из грубой шерсти, а на голове твидовая шляпа. Прежде чем удалиться, сунув руки в карманы, он убедился, что запер дверь. Походкой Зак шел нетвердой, судя по всему, он хорошенько заложил за воротник.

Если подумать, то все проще пареной репы. Завести «пежо». Переключить передачу. Набрать скорость. Переехать заносчивого мудака. Никто никогда ни о чем не узнает. Чего тут сложного.

Нет. Я сюда явился, чтобы совершить преступление иного рода.

Дождавшись, когда Зак свернет за угол, я направился к двери домика Мерили, на ходу нащупывая в кармане ключ. Когда я вставил его в замок, изнутри донеслось тихое подвывание. Стоило мне открыть дверь и затворить ее за собой, подвывание сделалось громче. Тряся ушами и виляя хвостом, навстречу мне через гостиную ковыляла Лулу.

— Ясненько, — холодно произнес я. — Теперь, значит, ты рада меня видеть.

Впрочем ее радость не шла ни в какое сравнение с моей. Я подхватил Лулу на руки и прижал к себе. Она облизала мой нос и попыталась забраться под пальто. Я принялся ее гладить и осыпать ласковыми прозвищами, которые не собираюсь сейчас повторять. Затем я попытался поставить ее на пол, но Лулу воспротивилась. Пришлось провести осмотр дома вместе.

Приятного в этом было мало. В спальне лежала его одежда. В ванной — его зубная щетка, парфюм и прочие туалетные принадлежности. Одеколон «Айс Блю Аква Велва»… Фу! Не удивительно, что Лулу так рада меня видеть. На кухне в раковине лежали тарелки, из которых они ели, бокалы, из которых пили. Я очень надеялся, что наткнусь на нечто, что поможет понять, как прошла их встреча и на что мне рассчитывать. Будь на моем месте настоящий детектив, возможно, он прочел бы эти улики, как открытую книгу. Ну а мне эта задача была явно не по силам. Я опустил Лулу на лежанку. Она стала протестовать и замолчала, только когда я поднял ее вместе с лежанкой и направился к двери. Открыв ее, я обнаружил перед собой настоящего детектива.

— Добрый вечер, Хоги, — поздоровался Фарли Рут. На нем были черный нейлоновый плащ и потертая кожаная шляпа. Детектив нервно крутил на пальце ключ.

— Добрый вечер, инспектор, — поприветствовал его я. — Мерили нет дома. У нее спектакль.

— Вообще-то, если позволите, мне бы хотелось поговорить с вами. И на самом деле я вовсе не…

— Разумеется, — кивнул я, приглашая его в дом. — Я вот собаку решил похитить, а тут вы… Кстати, как вы узнали, что я…

— Я за вами следил.

— Что, от самого поместья?

— Нет, мы работали в команде, слежку передавали по цепочке. Я перехватил вас недалеко отсюда.

Я даже не заметил хвоста. Журналист из бульварной газетенки был явным дилетантом. Чего нельзя сказать о Руте и его коллегах.

Я поставил лежанку с Лулу возле камина. Страдалица в смятении фыркнула, не понимая, что происходит. Мы же вроде собирались уходить?

— И зачем вы за мной следили? — поинтересовался я у Рута.

— Мне нравится знать, где кто находится. Считайте это моим фетишем. Надеюсь, вы не возражаете?

— Учитывая, какие на свете бывают фетиши, ваш достаточно безобиден, — заверил я полицейского. — Прошу вас, присаживайтесь.

Сняв шляпу и плащ, Рут опустился в кресло. Под плащом обнаружились клетчатые брюки и пиджак такой же расцветки. Смотрелся этот наряд не менее ужасно, чем зеленый костюм.

— Что у вас со щекой? — спросил Рут.

— Со щекой? Это у меня еще с детства. — Я аккуратно дотронулся до покрасневшего лица. — Ничего страшного, попал под горячую руку. Виски?

— С удовольствием. Я немного продрог.

Я налил два бокала лафройга и протянул один из них полицейскому. Рут с такой силой вцепился в бокал, что я испугался, что он его раздавит. Вздохнув, я опустился на стул напротив детектива.

— Хотелось бы знать — вы получили опись вещей? — спросил он и хлебнул виски, дернув огромным кадыком.

— Получил.

— И?

— Большое вам спасибо.

Я глотнул лафройга. Нет, все же с дымными нотками явный перебор.

Рут нахмурился и прикусил нижнюю губу выступающими передними зубами, в очередной раз напомнив озадаченного суслика.

— Вы же обещали делиться информацией.

— Обещал.

Рут терпеливо принялся ждать. Когда молчание затянулось, он прищурился и холодно посмотрел на меня.

— К вашему сведению, в деле о стрельбе на Сэвил-роу есть кое-какие подвижки. Пуля-жакан. Двадцатого калибра. Автобус проходил техосмотр, и механик обратил внимание на то, что в топливном фильтре что-то гремит. В автобусе обнаружилось пулевое отверстие. Мы проверили маршрут. В тот момент, когда в вас стреляли, он вполне мог находиться в непосредственной близости от Сэвил-роу. Естественно, у нас нет абсолютной уверенности в том, что это именно одна из тех пуль, которые выпустили в вас, но…

— Мы можем предположить, что так оно и есть.

— Да.

Я почесал ухо:

— Если мне не изменяет память, пули-жаканы используются главным образом для охоты на крупную дичь.

— Совершенно верно. Их применяют во избежание несчастных случаев. Обычная ружейная пуля, выпущенная на открытой местности, может пролететь километра полтора, представляя собой опасность для других охотников. А при стрельбе жаканом дальность куда меньше: метров двести — двести пятьдесят.

— Получилось установить, из какого именно ружья стреляли?

— Это невозможно. Пуля расплющилась.

— Плохо.

Ну что ж, даже несмотря на скудность полученных сведений, теперь у меня имелась пища для размышлений. Из подозреваемых можно было вычеркнуть Дерека — любителя старинных мушкетов. Впрочем, это не означало, что он не мог убить Паппи или Тьюлип. Но на Сэвил-роу в меня стрелял явно не он.

Рут отхлебнул скотч:

— Боже, какой изумительный виски.

— Вам не кажется, что в нем слишком сильно чувствуется дымный привкус?

— Отнюдь.

— Хотите еще?

— Хочу, но лучше воздержусь. Мне еще работать.

По сути дела, после этой реплики ему оставалось встать и уйти, но полицейский никуда не торопился. Уютно устроившись в кресле, он принялся меня разглядывать, цыкая передними зубами. Не самый приятный звук, доложу я вам.

— Ладно, — наконец, сказал я. — У меня действительно для вас кое-что есть.

— Превосходно. — Рут с довольным видом достал блокнот и ручку.

Снова вздохнув, я дал ему совет. Я попросил его кое-что выяснить. Нечто такое, что мог узнать только Рут — поскольку он, в отличие от меня, был полицейским и имел соответствующие полномочия. Я посоветовал побольше разузнать о Церкви Жизни.

— И что же именно мне нужно узнать? — поинтересовался Рут, делая пометку в блокноте.

— Кто ее финансирует. Кто платит за аренду помещения, содержит отца Боба…

— И что нам это даст?

— Может, и ничего, — пожал плечами я. — А может — очень даже многое.

Очень-очень многое, если мои подозрения оправдаются.

— Превосходно, — кивнул Рут. — Буду держать вас в курсе. — Он убрал ручку с блокнотом, встал, надел плащ, кинул взгляд на Лулу, молча наблюдавшую за ним со своей лежанки. — Скажите, Хоги, вы ведь шутили насчет похищения собаки?

— Нет, инспектор, я был совершенно серьезен.

Рут открыл рот, собираясь что-то сказать. Закрыл. Снова открыл и опять закрыл. Затем развернулся и шагнул в промозглый вечерний сумрак.

* * *

Да, состязаться с бывшей женой, которая во всем является идеальной, — дело непростое, но я сделал все, что мог. Как только мы вернулись в поместье, я тут же отнес Лулу на кухню, где Памела обласкала страдалицу и приготовила ей огромную порцию лосося с омлетом. После того как Лулу все это съела, я отнес ее к себе и положил на кожаное кресло у камина. Где-то с полминуты она сонно разглядывала пляшущее пламя, после чего смежила веки, вильнула разок хвостом и отправилась в царство Морфея.

Я же приготовил себе ванну с пеной. В оконные стекла постукивал дождь. Выбравшись из ванны и завернувшись в полотенце, я перенес Лулу к себе в кровать и улегся сам, взяв томик Ирвина Шоу. Лулу с довольным видом заворчала и заерзала, устраиваясь поудобнее на своем любимом месте.

Стоило мне открыть книгу, как на прикроватном столике затрезвонил телефон.

Мерили даже не сочла нужным поздороваться.

— Я так понимаю, она у тебя, — начала моя бывшая супруга голосом холоднее льда.

— У меня. И с ней все в порядке.

— Как тебе не стыдно, Хоги!Позорище! Как ты мог так поступить?

— Ты пойми, Мерили, она мне очень нужна.

— Ты мог бы позвонить. Мы бы могли что-нибудь придумать. Зачем было забираться ко мне в дом, словно вороватому кухаркиному сыну!

— Как же мне не хватает твоих образных выражений.

— Изволь объясниться.

— Мне не хотелось тебя понапрасну тревожить.

— Даю тебе еще одну попытку. Строить из себя мученика не в твоем стиле.

— Твоя правда. Ладно. Я не стал тебе звонить, потому что знал, что ты откажешь, а я не стану настаивать, потому что я тебя люблю. Такое объяснение тебя устраивает?

Некоторое время Мерили молча размышляла.

— Ну… ладно… полагаю, в этом есть крупица правды. Другие мне отказывают даже в этом. Впрочем, с этим уже покончено.

— Можно поподробней?

— Мы разводимся, наши отношения не воскресить. Мы все обсудили за ужином. Подвели печальные итоги.

Мое сердце радостно забилось:

— Можешь объяснить, что случилось?

— Да ничего особенного, — вздохнула Мерили. — Мне просто окончательно осточертело, что он винит во всех своих бедах только меня. И я тоже во всем виню себя. Нет, я не хочу сказать, что я вся такая белая и пушистая, но я хотя бы работаю над собой. А он ничего делать не хочет. Ему гораздо приятнее искать себе оправдания и виноватых в собственных неудачах. Пусть ищет дальше — без меня. Завтра у него самолет обратно в Нью-Йорк. Он согласился сразу же съехать от меня.

— И где же он сейчас?

— Переночует в отеле.

— Надеюсь, не в «Блейксе».

— Мне очень больно, мой хороший. Мне ужасно плохо.

— Не буду врать, что опечален тем, что вы расстались. Но я очень сочувствую твоим страданиям.

— Я вернулась домой в слезах. Мне хотелось лишь одного — прижать к себе мою бедную, сладкую, раненую лапулечку.

— Мне она тоже нужна. Так что пардон. Жаль, что все так совпало.

— Когда ты мне ее вернешь?

— Зависит от условий.

На несколько секунд повисло молчание.

— Я все помню. В комплекте. Куда она, туда и ты. Я пока думаю, — наконец, сказала Мерили.

— Так-так-так. Похоже, все идет к тому, что придется покупать тебе подарок на Рождество.

— Именно к этому все и идет. Хоги, милый…

— Да, Мерили?

— Мы можем постараться… и… ну, чтобы в этот раз у нас все получилось?

— Ну, конечно же, можем. Мы ведь оба безумно талантливы. Нам все под силу.

Я повесил трубку и с удовлетворенным вздохом откинулся на подушки. Затем потрепал Лулу по голове и потянулся за книгой. Но не успел ее открыть, как из коридора послышался шорох.

Леди Вай сегодня что-то больно рано отправилась на порку.

Услышав, что дверь затворилась, я выскользнул в коридор и проследовал за девушкой до лестницы. Некоторое время я просто стоял и вслушивался — вдруг Вайолет просто пошла на кухню за стаканом молока и вот-вот вернется. Тишина. Значит, она все же отправилась проведать Джека. Превосходно. Такой шанс упускать нельзя.

Я уже выяснил, что Вайолет, выходя, всегда запирает за собой дверь. А еще я узнал, что Памела держит дубликаты ключей от всех комнат на кухне — в ящике комода. Ключ от апартаментов Вайолет я спер, пока Памела возилась с ужином для Лулу. Ключ оказался большим, старинным, похожим на отмычку. Замочная скважина была ему под стать, в такую можно подглядывать. Я вошел.

«Синюю комнату» никак нельзя было назвать обычной. Начать следовало с того, что она была не синей — Вайолет залепила стены и потолок фольгой. Отличный декор для человека, желающего почувствовать себя индейкой в духовке. К тому же тут почти не было мебели. Прямо на полу лежал матрас. К одной из стен был прикручен пилон для танцев. Рядом — туалетный столик с трехстворчатым зеркалом. И больше ничего. Я направился к столику.

Добычу Вайолет хранила в нижнем ящике. Там я обнаружил целый набор разномастных краденых кошельков. Один из них принадлежал какому-то лорду, владельцу звукозаписывающей компании, другой, набитый кредитными карточками, а также фотографиями скаковых лошадей и двух уродливых детишек, — юристу Джею Вайнтробу. Обнаружилась в ящике и очаровательная золотая перьевая ручка, которую я даже захотел прибрать к рукам, чтобы вернуть законному владельцу — себе. Однако я передумал. Мне не хотелось, чтобы Вайолет догадалась о моем визите.

Под всем этим барахлом я отыскал то, что хотел, — фото. Сделанные Тьюлип. Те самые, которые прикарманила Вайолет, когда Тьюлип заметила альбом в руках дочери.

Вероятность того, что среди них окажется фото, которое искал убийца Тьюлип, была невелика. Однако игра стоила свеч. Взглянув на фото, которые держал в руках, я понял, что не зря наведался к Вайолет.

Вот Трис и Рой сидят за столиком в ночном клубе с Брайаном Джонсом и Китом Ричардсом — курят, пьют, все такие молоденькие-молоденькие и ужасно надменные. На обратной стороне рукой Тьюлип подписано: «клуб „Эд-Либ“, окт. 1965 г.». А вот еще одна, с надписью «Борнмут, авг. 1966 г.». Трис и Рори стоят на пляже голые по пояс и, дурачась, демонстрируют бицепсы. Еще одна карточка, датированная июлем 1966 года, — Трис, Рори и Дерек кормят медведей в копенгагенском парке Тиволи. А вот еще одна, и на ней… Вот! Именно это фото я и искал! Пазл сложился. Все сходится. Боже мой, какой ужас! Я никак не мог поверить в реальность происходящего. Но фотография — вот она, у меня в руках. Ключик к правде. Кошмарной правде.

Теперь остается только доказать это.

Глава 11

Вынужден отдать должное Ти-Эс: на мероприятие он не поскупился.

Несколько дней до намеченной вечеринки к особняку то и дело подъезжали машины из службы доставки. Чего там только не было. И мясо, и выпивка, и сыры, и прочей снеди без счета — навезли столько, что хватило бы забить подвалы королевского дворца. Руководила процессом Памела — регулировала движение, подписывала накладные, рявкающим тоном отдавала приказы, торговалась. В самую последнюю очередь в особняк доставили пышную елку в два этажа высотой. Чтобы затащить эту великаншу внутрь и установить в просторном бальном зале, потребовались усилия семерых грузчиков. Украшали ее телохранители Триса, изгибаясь на стремянках, насколько им позволяли плечевые кобуры.

Приехали все. Ринго прибыл со своей супругой Барбарой Бах. Пол Маккартни с Линдой. Пол отрастил такие пухлые розовые щеки, что запросто сыграл бы Санта-Клауса. А вот Джордж Харрисон теперь напоминал звезду британских фильмов ужасов Кристофера Ли — бледного, тощего и страшного как мертвец. Кстати, коли зашла речь о фильмах ужасов, должен сказать, что Кит Ричардс прибыл в обществе Патти Хансен. Роджер Долтри приехал с короткой стрижкой. Вечеринку почтили своим присутствием Род Стьюарт и Келли Эмберг, равно как и супруги Стив и Евгения Уинвуд, Джон Макинрой с Татум О’Нил, Эрик Клэптон, Джимми Пейдж, Рон Вуд, Стиви Никс, Дэвид Боуи, Майкл Кейн, Джоан Коллинз, Пеле. Мик Джагер и Джерри Холл не приехали, в отличие от Энди и Ферджи. Прессу в поместье не пустили.

Все было очень прилично. Женщины красовались в вечерних платьях, мужчины — в изысканных костюмах для званых обедов. Девушки-оторвы и юноши-хулиганы стали взрослыми. По крайней мере, внешне. В дверях гостей встречали хозяин с хозяйкой — Ти-Эс и Вайолет. Трис был само обаяние и бодрость. Таким я его видел впервые — скорее всего, не обошлось без химии. Вайолет пребывала в игривом настроении и напропалую флиртовала с мужчинами, что не сулило Джеку ничего хорошего. Нарядилась она вызывающе — в черную кожаную мини-юбку, кожаную жилетку такого же цвета и черные сапожки. Жилетка была расстегнута, а под ней — ничего, если не считать переводной татуировки змеи на животе. Ти-Эс, наоборот, оделся во все белое: белый костюм, белая рубака, белый галстук и белые туфли.

Я предпочел нарядиться в свой обычный смокинг, решив, что от добра добра не ищут.

— А вы меня впечатлили, — сказал я Ти-Эс, улучив свободную минутку.

— Спасибо, Хогарт, — ответил он весело. — Эх, как же здорово снова потусить. Я ведь рокер, не могу подолгу жить в тишине.

— Вы были правы. Вам стоило снять трубку, сделать пару звонков, и сразу столько людей…

Трис растянул губы в улыбке. Зрачки его были не больше булавочной головки. Спид? Очень похоже.

— Ну да, — покивал он. — Ну да.

В бальной зале колоссальных размеров рядом с елкой установили сцену, на которой исполнителей ждали гитары, барабаны, фортепиано и небольшой орган. На длинных столах громоздились блюда с холодными мясными закусками, индейками, жареным мясом, салатами и пудингами. Под одним из столов, на котором стояло блюдо с гигантскими креветками, я заметил знакомый силуэт. Лулу охраняла лакомство и тихо рычала на каждого, кто осмеливался к нему приблизиться. Очередной гость хмурился, настороженно оглядывался по сторонам и спешил прочь. Пока не нашлось ни одного смельчака, рискнувшего прикоснуться к креветкам. Джек в красной жилетке и красно-зеленом галстуке-бабочке дежурил за барной стойкой. Он разливал шампанское и пунш, приглядывая одним глазком за своей своенравной возлюбленной.

Дерек Грегг и его спутник Джеффри прибыли в темно-бардовых бархатных смокингах. Джеффри отправился за пуншем, оставив бывшего басиста группы «Мы» со мной наедине.

— Очаровательный способ прервать затворничество, — сухо заметил Дерек. — Здесь очень уютно.

— У меня сложилось впечатление, что подобное ему несвойственно.

— Это все благодаря вам, — отозвался Дерек.

— Мне?

— Именно. Это все ваше влияние. Трис больше не боится появляться на людях. Вам следует подумать о карьере психиатра, мистер Хог. У вас несомненные задатки. Лично я просто потрясен. — Дерек кинул взгляд на другой конец залы. — Боже, мой Джеффри начинает ревновать. Прошу меня извинить.

Человек-чайник Марко Бартуччи явился в компании двух джентльменов ближневосточной наружности, ни один из которых не соизволил представиться.

— Что, мистер Хог, удивлены, что я здесь? — спросил он, пожимая мне руку влажной от пота лапой.

— Немного.

— Я же вам говорил — мы теперь все друзья. Жизнь продолжается.

— Но не у всех.

— Вы правы. У везунчиков. — Марко отер лоб платком.

— Вы о тех, кого не поймали с поличным?

— Вынужден вам сказать, что вы, мистер Хог, мне не нравитесь.

— Не торопитесь. Время покажет. Устрицы, к примеру, поначалу тоже многим не по вкусу.

— От устриц мне дурно. Они скользкие.

— Занятно, мне показалось, это свойство вас с ними роднит.

Рассвирепев, Марко развернулся и поспешил прочь. Я проводил его взглядом, подумав, что следует еще поработать над мастерством ведения светской беседы.

Развлекательную часть вечера гости сами взяли на себя. Ничего заранее никто не готовил, и я стал свидетелем череды импровизаций. Друзья играли для друзей. Сперва на сцену забрались Уинвуд, Клэптон, Дерек Грегг и Ринго, исполнившие Louie, Louie, а затем занятную версию старого хита Уинвуда из тех времен, когда он играл у Спенсера Дэвиса — Gimme Some Lovin’. Затем на сцену забрался Маккартни, которому Дерек уступил место за контрабасом. Потом за гитару взялся Джордж Харрисон. Я уставился на сцену и дважды пересчитал исполнителей по головам. Нет, я не ошибся — все трое из ныне живущих «Битлов» исполняли в особняке у Тристама Скарра Twist and Shout.

Мерили приехала на машине с подругой. Они прибыли поздно, поскольку обе в тот вечер участвовали в спектакле. Мерили нарядилась в черное платье и надела жемчуга. Волосы она собрала в узел на голове в викторианском стиле. Подобная прическа особенно сильно подчеркивала красоту ее шеи и обнаженных плеч. Подруга предпочла стиль феминисток двадцатых и смотрелась в этом наряде очень естественно.

— Хоги, милый, познакомься. Это Дайана, — представила мне Мерили подругу. — Она играет в мюзикле Сондхайма, и так получилось, что мы пользуемся одним и тем же кремом для ног и ненавидим одних и тех же людей.

Я пожал Дайане руку. Ее ладонь была холодной, рукопожатие крепким, а улыбка — лучезарной. Я улыбнулся в ответ и промолчал. Я давно уже усвоил простое правило: когда Мерили представляет меня очередной актрисе, в которую я был влюблен подростком, лучше держать рот на замке — иначе я выставлю себя законченным дураком. Сейчас я никак не мог поверить, что прошло уже двадцать лет с тех пор, как Дайана Ригг сыграла Эмму Пил в сериале «Мстители». Она ничуть не изменилась. Вру. Сейчас она выглядела даже лучше.

Я отправился к Джеку за шампанским себе и дамам. Джек едва обратил на меня внимание — он пристально следил за Вайолет, которая заигрывала на танцполе со Стиви Стивенсом, гитаристом из группы Билли Айдола. Бедный Джек. Я повернулся и столкнулся нос к носу с Крисом Ривом. О горе мне. Пришлось выслушивать, как он долго ломал голову над мотивами, руководившими поступками Супермена в сегодняшней сцене.

— У Супермена вообще нет никаких мотивов, — наконец, перебил его я. — Это же просто персонаж комиксов.

Рив секунду раздумывал над моими словами, после чего рассыпался передо мной в благодарностях и поспешил прочь, возбужденно кивая головой.

Что ж, похоже, в навыке вести светские беседы у меня наметился определенный прогресс.

— Милый, покажи мне, пожалуйста, лабиринт, — взмолилась Мерили, когда я вернулся. Дайана уже куда-то пропала. Я нашел ее бокалу шампанского достойное применение.

— Может, я тебя сперва познакомлю с Трисом?

— Потом.

— Мы можем заблудиться.

— Возьмем с собой Лулу. Ветеринар сказал, что ей нужна физическая нагрузка.

— И как можно быть такой жестокой?

— Кто бы говорил.

Я отыскал норковую шубку Мерили и свое пальто, после чего с трудом оттащил Лулу от блюда с кре-ветками. Хромая бедняжка протестовала как могла. На улице было холодно, даже морозно. Лулу еле-еле плелась далеко позади нас. Мы медленно пересекли газон под аккомпанемент моих обещаний креветок, крабового мяса и лобстеров, которые Лулу получит в неограниченном количестве после нашего возвращения. Вход в лабиринт был залит ярким светом прожекторов.

— Ты не передумала? — обратился я к Мерили.

— Вот еще, — мотнула головой она.

Мы двинулись вперед. Мерили держала меня под руку, Лулу хромала позади. Поворот, еще один, и вот вокруг нас одни лишь стены живой изгороди.

— Ты уже купил мне подарок, родной мой?

— Купил.

— Превосходно. И я сегодня его получу?

— Вообще-то еще не Рождество.

Мне показалось, что откуда-то сбоку из-за изгороди донесся шорох.

— Но ведь вечеринка-то рождественская, — возразила Мерили. — Ну, вроде того.

Нет, мне не показалось. Мы были не одни. Кто-то решил составить нам компанию в лабиринте. Шорох услышала и Лулу. Она тихо зарычала и принялась перебирать лапами быстрее, догоняя нас. Мерили вела себя так, словно ничего не заметила. Я взял ее за руку, на тот случай если нам придется перейти на бег.

— Тогда скажи, что ты мне купил, — не отступала Мерили.

— Нет.

— Ну пожалуйста.

— Мерили, это удивительно, но ты клянчишь, как маленькая девочка. Никогда таких, как ты, не встречал, — я посмотрел на нее. — А ты мне что-нибудь уже приготовила?

— А вот и не скажу, раз ты у нас такой взрослый, — ответила она и показала мне язык.

Я снова услышал шорох. Теперь уже громче. Совсем рядом с нами. На этот раз Лулу, грозно рыча и оскалив зубы, бросилась в атаку. Нашим спутником оказался кролик. Хромота Лулу внезапно прошла. Она гнала кролика по дорожке, пока он не юркнул в гущу ветвей. Несколько раз Лулу гавкнула для порядка, а потом затрусила обратно к нам, безмерно довольная собой. Когда нас разделяло метра три, она вновь стала хромать.

— Ах ты маленькая притворщица, — умилилась Мерили.

— Мне кажется, она слишком часто бывает в театре и многого там нахваталась, — заметил я.

— А тут очень мило. Давай, когда вернемся в Америку, купим за городом дом и посадим такой же лабиринт.

— Считай, что уже сделано.

Мы двинулись дальше. Я уже давно запутался в поворотах. Мы безнадежно заплутали.

Ты ведь несерьезно, милый? Ну, я о нашем воссоединении.

— Еще как серьезно, Мерили.

Она посмотрела на меня и вздохнула:

— Тебе придется постоянно носить черное.

— Я даже готов на черную пижаму.

— Нет-нет, чур никаких пижам.

Она остановилась и приникла ко мне. Я припал к ее губам.

— Ты когда-нибудь целовался в лабиринте? — спросила Мерили отстраняясь от меня.

— Ни разу.

— То есть сегодня это случилось в первый раз?

— И во второй, — я поцеловал ее снова.

После того как я выстрелил из ракетницы, нам пришлось еще некоторое время ждать охранника. Да, мы немного продрогли, но скучать нам не пришлось. Нам было чем заняться.

Обратно в особняк мы прошли через кухню. Мне очень хотелось познакомить Мерили с Памелой. Как ни странно, Памеле удавалось сохранять олимпийское спокойствие посреди мечущейся армии поваров и посудомоек. Телефонный звонок, которого я так ждал, раздался в тот самый момент, когда мы втроем мило беседовали. Памела и Мерили продолжили щебетать, а я взял телефон и, придерживая провод, удалился в кладовую, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Добрый вечер, Хоги, — промолвил Рут. — Вы уж извините, что отвлекаю вас от веселья.

Голос полицейского чуть дрожал от волнения.

— Ничего страшного, инспектор, — успокоил я его.

— Вообще-то я не…

— Так что там у вас?

— Я последовал вашему совету. Мне удалось установить, кто финансирует Церковь Жизни. Отследил по переводам на депозитные счета. Снимаю шляпу, сэр, перед вашим чутьем.

— Ну так кто же этот человек?

— Я лично отправился в церковь побеседовать на эту тему с преподобным Бобом. Я сейчас как раз звоню вам оттуда. Он мертв. Убит ударом ножа, так же как Тьюлип. Судя по всему, это случилось сегодня утром. Ценных вещей тут было мало, но то, что имелось, пропало. Одним словом, все как с Тьюлип. Убийца тщательно все…

— Да кто же это, черт подери? — не выдержал я. — Кто давал Бобу деньги?

Рут ответил.

Прежде чем он успел спросить, какой толк мне от этих сведений, я быстро поблагодарил его и повесил трубку. Затем вернулся в бальную залу.

Вайолет крутилась на танцполе уже вокруг Джимми Пейджа, что не оставалось незамеченным Джеком, разливавшим напитки. Я поспешил к девушке. Она оплела мою шею руками, и мы закружились в танце. Вайолет при этом с довольным видом без всякого стеснения ко мне прижималась.

— Бли-и-и-ин, с тобой так классно танцевать, — протянула она. — Мы просто идеально подходим друг другу — словно ключик к замочной скважинке.

— Да, и ты тоже очень даже ничего.

За этот комплимент она лизнула проворным язычком мое ухо, после чего жарко зашептала, рассказывая, что бы хотела со мной сделать.

Я чувствовал на себе сверлящий взгляд Джека.

— У меня возникает впечатление, что ты специально провоцируешь Джека, — заметил я.

Вайолет кинула взгляд в сторону своего любовника и опять прошлась языком мне по уху, на этот раз по другому.

— Только и всего?

— А ты так просто не сдаешься. Мне это нравится в женщинах.

— Твоя? — спросила Вайолет, кивнув на Мерили, которая была поглощена разговором с Майклом и Шакирой Кейн и потому, к счастью, не обращала на нас внимания.

— Моя.

— Красивая. Даже очень.

— Ты тоже.

— Ты серьезно? — Вайолет была явно польщена.

— А еще ты негодяйка. Зачем ты сказала Джеку, что переспала со мной в ту ночь, когда наведывалась ко мне в гости?

— Ничего я ему не говорила.

— Да ладно?

— Он просто поспешил с выводами, — она надула губки.

— Ну а ты не торопишься развеять его подозрения.

— А зачем? Это ведь он решил, что я его собственность. Совсем уже рехнулся, — она раздраженно качнула головой. — И что теперь, я не имею права его немного проучить? Это ведь для его же пользы. Должен же он, наконец, понять, что девушке надо давать хоть чуть-чуть свободы. Понимаешь?

— Можно я тебе дам маленький совет? Он тебе не повредит.

— Дай, конечно, — пожала она плечами.

— Лучше тебе его бросить. Найди себе другую игрушку.

— С чего бы это?

— Джек, как я недавно выяснил, многое принимает слишком близко к сердцу.

Оставив ее на танцполе растерянной и обиженной, я отправился за пуншем. Джек налил мне его, избегая смотреть в глаза. Его руки чуть подрагивали от ревнивой ярости. Взяв бокал, я встал рядом и сделал глоток.

— Это ведь ты стрелял в меня, Джек?

Он ничего не ответил. Даже не взглянул на меня, продолжая смотреть на гостей.

— Даже не пытайся отрицать, — продолжил я. — Я знаю, что это твоя работа.

— Как вы узнали?

— Видишь ли, до меня окончательно дошло, что же на самом деле произошло. Я знаю, кто совершил все эти убийства и почему. А еще я знаю, что это — не ты.

— Как… как в-вы узнали?

— Можешь оказать мне одну услугу, Джек?

— Какую, сэр?

— Сейчас я поднимусь наверх. А потом отправлюсь в гараж.

— Гараж?

— Именно.

— Я хочу, чтобы ты кое-кому об этом сказал. Передай, что я прямо сейчас отправляюсь в Лондон, к инспектору Руту, мол, собираюсь отвезти ему все материалы, все аудиозаписи, которые сделал в ходе работы над мемуарами мистера Скарра. Передай, что я наткнулся на нечто очень важное, проливающее свет на то, кто именно стоит за всеми убийствами. Кстати, я еду на «пежо».

— Но зачем вы все это…

— А потом позвони в Церковь Жизни, попроси к телефону Рута и скажи ему что есть духу мчаться сюда. Я буду в гараже. Ясно? Обязательно это ему скажи. Сделаешь?

— Так точно, сэр. Конечно, — Джек сглотнул. — Я… я от всей души хочу попросить у вас прощения. Я… честное слово, я в вас не целился.

— Знаю. Если бы целился, я бы с тобой сейчас не разговаривал.

— Она мне сказала, что вы… она с вами… в общем, я просто хотел вас припугнуть. Чтоб вы уехали отсюда. Только и всего. Клянусь. В тот день я поехал вслед за вами в Лондон. Припарковал машину в квартале от вашей. А потом дождался, когда вы вернетесь. Я… я совсем голову потерял. Просто крышу сорвало — и все. Простите меня, прошу вас…

Я ободряюще потрепал его по плечу:

— В случившемся ты виноват лишь отчасти. Это она тебя до такого довела. Я на тебя зла не держу. А вот Лулу, должен предупредить, злопамятна. Она обиды годами помнит.

Я допил пунш, излишне сладкий на мой вкус, и протянул Джеку пустой бокал. И сказал ему, кому именно он должен передать мои слова.

Глава 12

(Запись № 8 беседы с Тристамом Скарром. Записано в автомобиле марки «пежо» в гараже поместья Гэдпоул 16 декабря.)

Скарр: (Неразборчиво.) Ты куда собрался, Хогарт? Веселье только начинается. Пейдж стащил с Вай жилетку. Оказалось, что у нее просто роскошные…

Хог: У меня кое-какие дела в городе.

Скарр: (Неразборчиво.) …прям так срочно?

Хог: У нас, у писателей рабочий день ненормированный — вкалываем двадцать четыре часа в сутки. Трудимся даже во сне — самые жуткие из кошмаров дают нам сюжеты для будущих книг.

Скарр: (Неразборчиво.)…а я тут как раз бутылку шампанского открыл. Что ж ей теперь, зря пропадать?

Хог: Неужели «Дом Периньон»?

Скарр: Оно самое.

Хог: Что ж… может, тогда сядете в машину? Снаружи чертовски холодно.

Скарр: (Смеется.) Это ты в точку. (Хлопает дверь автомобиля, голос становится четче.) Нет ничего круче шампанского, верно я говорю?

Хог: Верно. (Пауза.) У-у-у-ух… Оно особенно хорошо идет после пунша. Прекрасно убирает послевкусие. Дайте-ка я вам плесну…

Скарр: Не, погодь, мне надо тормознуться. А то еще вырублюсь — перед гостями будет неудобно. А ты пей, не стесняйся.

Хог: Да меня особо уговаривать и не надо.

Скарр: Занятно. Поверить не могу, что сам когда-то водил эту машину.

Хог: Она не ахти какая быстрая, но ведь едет — и это главное.

Скарр: И куда же она едет?

Хог: Вы, мой друг, прекрасно замели следы.

Скарр: Замел следы?

Хог: Ну, конечно же, покушение несколько сбило меня с толку. Я ошибся, решив, что оно имеет отношение ко всему остальному. Но на самом деле это было не так. Просто Вайолет вскружила Джеку голову до такой степени, что он лишился рассудка от ревности. Вам может показаться забавным, но всю правду я узнал благодаря Вайолет. Ваша дочурка, Тристам, сама того не ведая, оказала вам медвежью услугу. Это она украла улику, с помощью которой вас можно было вывести на чистую воду. Я имею в виду фотографию. Она была не у Тьюлип. В альбоме ее нет. Она теперь у меня. Как только я доберусь до Лондона, фото окажется в руках полиции. Да и не только фото. Знаете, кто вас раскусил? Дерек. Именно он сказал мне, что вы в глубине души — актер. Я просто недооценивал ваш актерский талант. Вы невероятно убедительны. Все наши встречи, все наши беседы были спектаклем. Все это время вы кормили меня тем, что мне, как вам казалось, было нужно. Нужна сенсация — пожалуйста, вы сообщаете, что кто-то, по вашему мнению, убил Паппи. Потом я обсуждаю версию убийства с вашими знакомыми и отметаю ее, сочтя бредом параноика. Но ведь все далеко не так просто. Рассказ об убийстве Паппи был частью хитрого плана отвести подозрение от себя. Кто бы мог подумать, что Паппи убили вы, особенно после того, как именно вы сами, первый, заговорили об убийстве? Нужны откровения, нечто глубоко личное? Их я тоже получил. То, что я счел прорывом, ваш рассказ о тяжелом детстве… Очередное представление. (Пауза.)

Скарр: Если бы ты в тот день не получил чего хотел, то просто бы уехал. В тебя ведь стреляли.

Хог: Так почему вы не дали мне уехать? Вам следовало поступить именно так.

Скарр: Мне нужна автобиография. Причем классная. И ты именно тот человек, который может ее за меня написать.

Хог: К тому же за столько лет вас никто не раскусил, и вы решили, что до этого никогда не дойдет. Так? «Рок всех времен» имел для вас огромное значение. Так вы не выкладывались ни в одном из альбомов. И он оказался вашей первой неудачей. Вы не могли с этим смириться. Не могли смириться с тем, что выстраданное вами детище поносят критики и фанаты. Ваше раздутое, напичканное наркотой эго просто не могло принять случившееся как данность. И вы обвинили во всем Паппи. Это он нес ответственность за провал. Это из-за него вы не могли поехать в турне по Америке, чтобы раскрутить альбом. Это вас достало. Точнее, Паппи достал. Все внимание — ему! Слава — ему! Восхищаются — им! Им, а не вами! А кто он, черт подери, такой? Просто черномазый барабанщик. Эти мысли сводили вас с ума. «Я хочу больше!» Это же ваш гимн. Я хочу больше! Я! Я! Я! Все мне, все мне одному! И так было всегда. Что, скажете, я не прав?

Скарр: Давай, говори дальше.

Хог: Это вы в тот день у Рори подкинули Паппи сильнодействующие. Вы не могли пойти на риск и попросить Джека купить их и потому обратились к знакомому лондонскому барыге, Бобу, впоследствии известному как отец Боб. Понятное дело, что колес так и не нашли — вы их припрятали. А что подумал Паппи? Что вы тоже закинулись?

Скарр: Да ему вообще было плевать. Он был готов хоть антифриз хлестать, лишь бы обдолбаться.

Хог: После его смерти дела пошли в гору. Вы с Рори становились все популярнее и популярнее. Суперзвезды! Миллионеры! Кумиры! Вроде бы чего еще желать? Да вот беда — появился новый камень преткновения. Тьюлип. Она жила то с вами, то с Рори. Ваш старый друг, ваш лучший друг отбивал у вас женщину! Тьюлип мне сказала, что ни одна из женщин не могла повлиять на ваше с Рори отношение друг к другу. Она ошибалась. Вам приходилось делить Тьюлип с Рори, и это сводило вас с ума. Вот что терзало вас, когда вы жили в Лос-Анджелесе. Вот почему вы кололись и пили как не в себя. Вы любили ее. Она была единственной женщиной, пробудившей в вас чувства. То, что вам приходилось делиться ею с Рори, было для вас невыносимо. Да и вообще вам приходилось делиться с ним всем. Сценой. Светом юпитеров. Деньгами. Вас всегда было двое. Рори и Ти-Эс. Двойное лихо. Мы, а не я. Но его вы убить не могли. Это не Паппи. Потому вы расстались. Но только вот одному вам пришлось туго. Сольный альбом Рори выстрелил. А вы свой даже закончить не смогли. Оказалось, что Рори вам нужен. Смириться с этим неприятным открытием оказалось непросто. Это вас так потрясло, что вы загремели в больницу. Ну да ничего, попереживали и проглотили. Вы воссоединились. Объятья, поцелуи. Придумали «Джонни Грома», поехали в тур — друзья не разлей вода, совсем как в добрые старые времена. Никаких скандалов, никакой наркоты. Вы держали себя в руках. Не давали волю чувствам. Кроме того, вы с Тьюлип снова были вместе. Отношения у вас с ней наладились, и все шло прекрасно, пока она не родила, после чего заставила выбирать между нею и карьерой. Бедняжка Тьюлип. Она никак не могла понять, что для вас выбор очевиден. А потом в семьдесят шестом вы с Рори отправились в гастрольный тур, и в вас проснулись старые чувства. Так? Ненависть. Возмущение его поведением. Вы вышли из себя. Позвонили знакомому, с которым вас свела судьба в Лос-Анджелесе в шестьдесят восьмом, когда вы тусовались с Деннисом Уилсоном. Я обратил внимание на то, что вы несколько странно отреагировали, когда в одной из бесед я упомянул о Дэннисе. Меня удивило то, как вы принялись меня уверять, что никогда не были с ним дружны. Впрочем, ваше поведение вполне объяснимо. Дело в том, что в те времена к Дэннису Уилсону из «Бич Бойз» нередко заглядывал начинающий музыкант Чарльз Мэнсон, более известный как основатель и руководитель секты «Семья». Более того, Чарльз с некоторыми членами своей секты часто оставались у Дэнниса ночевать. Одним из сектантов был Ларри Ллойд Литтл. Вы познакомились с ним у Уилсона в октябре шестьдесят восьмого. Именно эта дата стоит на обороте фотографии, сделанной Тьюлип. На ней вы очень мило общаетесь с Ларри. Именно эту фотографию вы и искали.

Скарр: Я так понимаю, эта фотка сейчас у тебя со всеми остальными материалами?

Хог: Само собой.

Скарр: Можно взглянуть? (Шуршание.) Ага. Ну да, точно. Она самая. Ты, часом, не снял с нее копию?

Хог: Нет.

Скарр: Не врешь?

Хог: Вы плохо соображаете, Тристам. Если б я хотел вам соврать, то сказал бы, что сделал копию, чтобы вы меня не убивали — ведь вам бы тогда пришлось выяснить, куда я эту копию спрятал. (Пауза.) Вы же собираетесь меня убить?

Скарр: Собираюсь. Кстати, с фоткой ты все логично объяснил, не придраться. Давай, рассказывай дальше. Мне страсть как интересно.

Хог: Когда Мэнсон со всей своей сектой оказался на скамье подсудимых, Ларри Ллойд Литтл согласился выступить на процессе свидетелем обвинения. За это ему скостили срок, дали всего пару лет. Он вышел в семьдесят шестом, как раз когда вы приняли решение покончить с Рори. Вы уломали Ларри сделать за вас грязную работу. Но только как? Придумали что-то драматическое? Сказали, что Рори воплощает собой силы зла? Что он порождение ада?

Скарр: (Смеется.) Все гораздо проще, Хогарт. Ларри просто согласился пошестерить на меня за пять штук баксов.

Хог: При этом вы полагали, что полиция застрелит его прямо на месте преступления.

Скарр: Если бы полиция облажалась, это был готов сделать и я. В тот день на концерт я взял с собой ствол.

Хог: Вы превратили Рори в великомученика. Святую икону рок-н-ролла. Благодаря вам он навсегда остался молодым. Вы ведь именно так оправдываете свои действия? Лжете себе, чтобы скрыть неприглядную правду. А она ведь простая — вы организовали убийство своего лучшего друга. Но вы все вывернули наизнанку, поставили с ног на голову — все ради себя любимого. Вы так поступали всегда. Именно поэтому вы и решили опубликовать свою автобиографию — пусть выйдет книжка с враками, так они станут правдой… Рори не стало — все внимание было на вас. Почему же вы сдали назад? Зачем затворились в этом поместье? И почему вдруг решили вернуться в мир шоу-бизнеса?

Скарр: Я не лгал тебе, рассказывая о себе, о том, что хотел расти и развиваться. Пока Рори находился рядом, мне это было не под силу, он тянул меня назад.

Хог: Когда вы ставите точку в отношениях с другом, он непременно должен умереть?

Скарр: Смерть Рори была вынужденной необходимостью. Как и те несколько лет, что я провел в этом поместье. Я не сидел сложа руки. Я работал, учился играть на новых инструментах, экспериментировал со звуком…

Хог: И все было прекрасно, пока однажды Памела по моей просьбе не передала вам, что я собираюсь взглянуть на альбом Тьюлип. И тут у вас словно что-то щелкнуло в голове. Вы забыли об одной вещице, которая могла уличить вас в том, что вы замешаны в убийстве Рори. Вы забыли о фотографии. Как и ваша бывшая жена. Она уже много лет не заглядывала в альбом. Сказала, что это выше ее сил. И явно забыла, что вы были знакомы с Ларри.

Скарр: Да у нее вообще в последнее время в голове была какая-то каша.

Хог: Именно. Она сказала, что мало что помнит, для нее все как в тумане. Впрочем, нельзя было исключать вероятность того, что когда-нибудь Тьюлип припомнит о вашем знакомстве с Ларри. А тут еще и ваш приятель Боб. Чтобы он держал рот на замке, вы ему щедро платили — с тех самых времен, когда он продал вам колеса для Паппи. Вы даже согласились воплотить в жизнь его мечту. Помогли ему стать гуру районного масштаба. Вы покрывали расходы его секты, содержали его самого — в тот момент вам казалось, что это предпочтительней убийства. Боб и впрямь оказался вам полезен, когда Тьюлип ударилась в религию. Вы спровадили ее прямо Бобу под крылышко — специально на тот случай, если она вдруг вспомнит о Ларри и решит открыться лицу духовного звания. Вам не составляло труда манипулировать ею. Боб присматривал за Тьюлип. Оказалось, все ваши опасения напрасны. Она и не вспоминала о Ларри — пока вы не заявились к ней и не потребовали отдать фотографию. Вот тут Тьюлип все поняла. И вам пришлось ее убить. Чтобы сбить полицию со следа, вы обставили все как ограбление.

Скарр: (Пауза.) Я не хотел ее убивать. Но пришлось — она стала угрожать, что все расскажет полиции. Пойми, она меня ненавидела, потому что Вайолет ушла от нее ко мне. Она винила меня в том, что я испортил нашу дочь. (Пауза.) Мне пришлось ее убить.

Хог: Когда я упомянул на похоронах про альбом, вы изобразили недоумение, сказав, что ничего о нем не помните — прекрасный образчик актерского мастерства. Но вы допустили одну промашку. Когда я сказал, что в альбоме фотографии со всего света и в том числе из Лос-Анджелеса, вы на краткий миг изменились в лице. Вам ужасно захотелось выяснить, известно ли мне о вашей причастности к убийству. Я еще ничего не подозревал, но заметил вашу реакцию.

Скарр: Я ослабил бдительность. Я ведь как-никак был на похоронах жены, матери моего ребенка.

Хог: Которую вы убили. И на этом вы не остановились. Теперь над вами нависла опасность разоблачения. Полиция знала, что отец Боб когда-то торговал наркотиками. Он мог разговориться. После убийства Тьюлип Боб стал не нужен. Поэтому вы убили и его, снова все обставив как ограбление. Комар носа не подточит. (Пауза.) Я вот все думаю о других. О Дереке, Марко, Джеке… Они хоть что-нибудь знают?

Скарр: Нет. Они никогда ни о чем не подозревали.

Хог: Они не знали о вашем знакомстве с Ларри Ллойд Литтлом?

Скарр: Когда я тусил с Дэннисом, их в Штатах не было. Я приехал туда после нашего турне. Я, Тьюлип, а больше никого.

Хог: А почему Джек так упорно не хотел говорить о прошлом?

Скарр: Ему тут у меня очень даже неплохо. Он опасался, что из-за тебя привычный порядок жизни полетит в тартарары.

Хог: И оказался прав.

Скарр: Ага.

Хог: А я-то думал, Тристам, что начал вас понимать. А вот сейчас до меня дошло, что я заблуждался. Помогите мне. Что руководило вами?

Скарр: Зачем тебе это? Книгу-то все равно уже не закончишь.

Хог: Сделайте мне приятное — ради нашей дружбы.

Скарр: Не думаю, что тебе под силу меня понять. С твоими представлениями о нравственности.

Хог: У вас они явно другие.

Скарр: Я Ти-Эс. Есть я, и есть все остальные.

Хог: И вы вправду считаете, что можете встать над законами и нормами, которым следуем мы, глупые, презренные людишки?

Скарр: Все, кто добился такого успеха, как я, плевали на эти законы — лгали, обманывали, крали…

Хог: Тристам, вы убили четырех человек. И сейчас собираетесь совершить пятое убийство. Никто не вправе распоряжаться жизнью другого человека.

Скарр: Ты разочаровываешь меня, Хогарт. Ты ведь ценишь масштабы. Я полагал, тебя впечатлит то, чего я добился. Думал, ты хоть что-то поймешь.

Хог: Дерек сказал, что вы привыкли добиваться своего во что бы то ни стало. Вы зашли…

Скарр: Гораздо дальше, чем остальные. Именно так. Другим не хватало храбрости — кишка тонка. Людишки в массе своей трусливы. Будь у них смелости побольше, они бы вели себя точно так же, как я. Да только куда им! Все боятся, что их поймают с поличным. Слабаки. А я сильный. У меня хватает воли взять то, чего я хочу. (Пауза.) Я долго ждал, и вот теперь, наконец, настал мой час. У меня будет новый имидж благодаря той работе, что мы с тобой проделали вместе. Я восстану из небытия. Подарю людям новую музыку. Мою. Думаю, я сразу выпущу двойной альбом. Наснимаю клипов. Поеду в мировое турне. Возвращение звезды. Здоровье у меня, конечно, не то, что прежде, но во всем остальном я гораздо круче, чем когда-либо был. У меня куча потрясных идей.

Хог: Совесть мучить не будет?

Скарр: Все сделанное мной было вынужденными мерами. Я бы не стал делать ничего из того, что совершил, будь у меня другие варианты.

Хог: Как мило. Как здорово…

Скарр: (Пауза.) Как здорово что?

Хог: Мне вот тут подумалось, как здорово быть психопатом. Что бы ни сотворил, всегда можно найти себе оправдание. Вы согласны?

Скарр: Мне нравилось с тобой болтать. Тебя будет не хватать.

Хог: (Пауза.) Ага, я… На шампанское не претендуете?

Скарр: Да нет, допивай.

Хог: Должно быть, я хватил лишнего… Чувствую себя…

Скарр: Как?

Хог: А вы мне, Тристам, даже начали нравиться.

Скарр: Да и ты мне тоже.

Хог: Вы были одним из моих кумиров. А их у меня немного осталось. Если подумать, так вообще ни одного…

Скарр: Извини, если разочаровал.

Хог: Как… как вы собираетесь от меня избавиться?

Скарр: Все будет выглядеть как самоубийство.

Хог: И почему я…

Скарр: Писатель-неудачник накладывает на себя руки… Выглядит весьма правдоподобно.

Хог: А, ну да. Я бы поверил.

Скарр: Вот и полиция поверит.

Хог: Знаешь, что я подумал. Тристам? Если бы все люди были… были такими, как ты… мир бы превратился в ад.

Скарр: Что ж, в таком случае милости туда просим. Этот ад носит мое имя. Ты не возражаешь, если я бутылочку с собой заберу, а, Хогарт? Хогарт?

(Молчание, слышно, как запускается двигатель. Шелестят бумаги. Хлопает дверца машины. Издалека доносится скрип задвигающейся двери гаража. После этого слышится лишь урчание двигателя, работающего на холостых оборотах.)

(конец записи)

Глава 13

— Ты же мог погибнуть! — вскричала Мерили, опускаясь рядом со мной на колени. От волнения она свела брови, а в огромных глазах стояли слезы.

— Но не погиб же, — не слишком уверенно попытался успокоить ее я.

Я сидел на усыпанной гравием дорожке, рядом с гаражом. Голова пульсировала от боли. К горлу подкатывала дурнота, перед глазами все плыло. Памела все норовила сунуть мне под нос баночку с нашатырным спиртом, я вяло отмахивался. Лулу застыла у ног Мерили и тихо поскуливала. Из особняка доносились музыка, голоса и смех. Веселье продолжалось.

— Давайте-ка, Хоги, вставайте, — приказала Памела, подхватила меня под мышки и достаточно бесцеремонно вздернула на ноги. — Надо привести вас в чувство, а то какой от вас прок.

Она взяла меня под одну руку, Мерили — под другую. Мы двинулись по дорожке. Я с трудом переставлял ватные ноги.

— А что, если бы у него был пистолет? — Мерили вперила в меня взгляд. — Что, если б он тебя просто пристрелил, вместо того чтобы…

— Тогда я был бы мертв, — ответил я. — Но ведь я жив, и это главное. Я заставил его раскрыть все карты. Все на записи.

Из гаража, покачивая головой, вышел Рут. Именно он обнаружил меня на переднем сиденье «пежо» примерно через полчаса после того, как Ти-Эс напоил меня шампанским со снотворным и запер в гараже в машине с работающим двигателем. Именно Рут вытащил меня на свежий воздух. Именно он, когда я пришел в чувство, по моей просьбе позвал Мерили и Памелу.

— Простите, Хоги, но я не нашел диктофон, — промолвил Рут.

— Он под водительским сиденьем, — пояснил я.

Полицейский кивнул и скрылся из виду.

— Нашел! — крикнул он, выходя из гаража. — Больше в машине ничего нет. Он забрал и бумаги, и кассеты — все.

Ну что ж, ничего страшного. Я снял копии, в том числе и с фотографии. Ти-Эс поверил мне, когда я сказал, что все улики против него существуют в единственном экземпляре. До него не дошло, что я хотел спровоцировать его на совершение еще одного преступления — давай, убей меня, и концы в воду.

— Хоги, родной мой?

— Да, Мерили?

— Как тебе удалось остаться в живых?

— Хороший вопрос, — согласилась Памела. — Окись углерода должна была вас убить.

— Должна была, — не стал спорить я. — Вот только у этой модели «пежо» дизельный двигатель. Вот почему мне не грозила смерть от отравления окисью углерода.

— Не понял, — нахмурился Рут.

— Дизельные двигатели, в отличие от бензиновых, не вырабатывают окись углерода, — ответил я, — ну, почти не вырабатывают. Система сгорания принципиально иная. Дым из выхлопной трубы черный, вонючий, но далеко не такой токсичный, как у бензинового двигателя. Об этом знает не так много народа. Вот Трис, к примеру, не знал.

— А ты-то откуда это знаешь? — спросила Мерили.

— Один французский механик рассказал.

— А если б ты его неправильно понял?

— Я идеально владею французским.

— Я знаю, но…

— То есть вы устроили ловлю на живца? — спросил Рут, посасывая выступающие вперед зубы.

Я кивнул, о чем немедленно пожалел, поскольку у меня тут же зашумело в голове.

— С одной стороны, Трису позарез было нужно избавиться от меня, а с другой стороны, он не мог позволить себе еще одного убийства — особенно у себя в поместье. Уж слишком высок в этом случае риск разоблачения. Вот поэтому я и предоставил ему отличную возможность инсценировать мое самоубийство. Он подмешал мне что-то в шампанское, и я вырубился. Сам он к нему, естественно, не притронулся.

— Но ведь при вскрытии патологоанатомы непременно бы нашли у тебя в крови следы снотворного. Неужели он этого неучел? — спросила Мерили.

— Вы удивитесь, мисс Нэш, если узнаете, сколько сейчас веществ, которые распадаются столь быстро, что от них не остается никакого следа, — подал голос Рут. — Бутылку он, конечно, забрал. — Полицейский повернулся ко мне. — Он считает, что вас нет в живых.

— Именно так.

— Какой же ты глупенький дурачок, — покачала головой моя бывшая супруга.

Я взял Мерили за руку и чуть сжал ей ладонь.

— Ну и ну, — промолвил я. — Ничего милее я никогда… никогда от тебя не слышал, — я почувствовал, как у меня дрожат колени.

— Думаю, — Памела подхватила меня с новой силой, — сейчас самое время влить в вас большую кружку кофе.

Меня отвели в домик к Джеку. Я мешком повалился в его кресло в гостиной. Лулу, которой, видимо, надоело изображать хромоту, тут же запрыгнула мне на колени и лизнула меня в нос. Залах из ее пасти шел такой, что я твердо решил — пора ее потихоньку отучать от рыбы. Рут юркнул в спальню и прикрыл за собой дверь. По неведомым для меня причинам он хотел послушать запись в одиночестве. Мерили, заламывая руки, села напротив меня. Из кухни показалась Памела, которая протянула мне дышащую паром кружку растворимого кофе. Я сделал большой глоток. В голове яснее не стало, зато я обжег себе язык.

— Как вы себя чувствуете, Хоги? — строго спросила Памела.

— Бывало и хуже, но вот когда, даже не могу припомнить. А вы как?

— Я? — удивилась Памела.

— Вас не тревожит, что вы работали экономкой у убийцы?

— Мне не впервой, вы уж поверьте.

Некоторое время я внимательно смотрел на нее.

— Знаете что, Памела? Пожалуй, в следующий раз я займусь уже вашей автобиографией.

— Боюсь, она получится слишком пресной.

— А мы что-нибудь придумаем. Добавим перчинки. Это, между прочим, и есть самая занимательная часть работы, — забывшись, я сделал еще один глоток кофе. — Впрочем, переделка, в которую я угодил, тоже достаточно забавна.

Дверь в спальню открылась. На пороге стоял бледный, как смерть, Рут.

— Дослушали до конца? — спросил я.

— Ужас какой, — тихо ответил он.

— Да, хорошего мало, — согласился я.

— Какой кошмар… Все эти годы… Все эти убийства…

— Что вы собираетесь делать, инспектор? — перебила его Мерили.

— Что собираюсь делать? — сглотнув, переспросил Рут. — Я… пойду и арестую Тристама Скарра за убийство четырех человек.

— И не забывайте о покушении на убийство еще одного — пятого, — напомнил я. — Готов дать показания в любой момент. Мне это доставит сказочное удовольствие.

Рут завязал пояс на плаще, расправил плечи и двинулся к двери. Вдруг он застыл на месте.

— Что я делаю? Это ж не какая-то шелупонь. Это же сам Ти-Эс.

— И он оказался шелупонью, — возразил я.

Рут провел обеими пятернями по своей взлохмаченной шевелюре цвета спелой морковки:

— Но ведь там… там присутствуют члены королевской семьи.

— Они уже уехали, — отозвалась Памела. — У них на сегодня были запланированы еще другие дела.

Рут поджал губы и бросил взгляд на телефон:

— Нет, все-таки лучше сперва позвонить начальству.

— Зачем, инспектор?

— В этом-то все и дело. Понимаете, я вовсе не…

— Вы что, боитесь? Потому что Трис такой известный?

— Не боюсь я вовсе, — возмутился Рут и покраснел.

— Да поглядите, к примеру, на Мерили, — продолжил наседать я. — Мало кто может соперничать ей в известности, а на самом деле она самый простой человек.

— Самый простой человек? — Мерили вся подобралась.

Рут заколебался.

— Пожалуй, в этом что-то есть… — Он снова взглянул на телефон и сделал глубокий вдох. — Ну что ж, — решительно промолвил он. — Я пошел.

Полицейский снова направился к двери и на этот раз дошел до нее и даже открыл.

— Вы не возражаете, если я составлю вам компанию? — спросил я.

Рут прикусил нижнюю губу, опять став похож на суслика.

— Хотите присутствовать на задержании?

— В первую очередь мне бы хотелось увидеть выражение его лица.

С Рутом отправились мы все.

В бальной зале играла музыка, а присутствующие наблюдали удивительное по нынешним временам зрелище. На сцене пел Ти-Эс. Это было его первое выступление за десять лет, и выкладывался он на полную катушку: выл, визжал, хрипел и обильно потел. Затворничество подошло к концу. Новое начало. Исполнял самый первый хит группы «Мы» — «Ух ты, Боже, ну и ну!», который идеально подходил к тому, что вот-вот должно было произойти. Аккомпанировал ему звездный состав: Джимми Пейдж — с гитарой, Маккартни — с контрабасом и Чарли Уоттс — на ударных. Несмотря на это, все внимание было приковано к Трису. Танцы прекратились. Разговоры смолкли. Гости позабыли о еде и выпивке. Буквально все присутствующие хлопали в такт, пока Скарр не допел до конца и не замер, воздев микрофон в руке — триумфатор, салютующий собравшимся.

Как же кричала публика! Сколько любви, сколько восхищения было в этих воплях. Для Триса они звучали словно райская музыка. Он застыл и, сверкая глазами, словно губка, впитывал восторг гостей. Они аплодировали ему. Только ему и больше никому. Ему.

Ну, наконец-то!

Он был столь сильно поглощен происходящим, что далеко не сразу заметил меня, стоящего прямо у сцены в компании Рута. Заметив нас, Трис выпучил глаза. Лицо покрыла мертвенная бледность. И тут организм Тристама Скарра подвел его.

Трис повалился как подкошенный.

Когда он упал ничком, первым к звезде подскочил Джек, за ним Рут. Кто-то закричал. Триса никак не могли привести в чувство. Рут пытался делать искусственное дыхание. Памела вызывала скорую помощь. Все эти усилия оказались напрасны. Когда приехала скорая, Триса уже не было в живых.

Глава 14

Пресса выдавала общественности информацию о случившемся дозированно.

Сперва газетчики сообщили, что один из самых прославленных английских рок-музыкантов, хулиган и повеса Тристам Старр упал замертво прямо на глазах пары сотен мировых знаменитостей шоу-бизнеса. Потом написали, что в тот самый момент, когда случилось несчастье, в поместье Старра находился следователь, некий Фарли Рут. И только после этого газетчики поведали все остальное. О том, почему Рут находился в поместье. О кассете с исповедью Старра. О том, что на самом деле произошло с Паппи Джонсом, Рори Ло, Тьюлип, отцом Бобом и чуть не произошло со мной. Через несколько дней подоспели и результаты вскрытия. Тристам Скарр скончался в результате инфаркта, отчасти спровоцированного внушительной дозой спида, принятой незадолго до смерти — вне всякого сомнения, для того, чтобы хорошо выступить перед гостями. Также вскрытие показало, что вся сердечно-сосудистая система Скарра в принципе дышала на ладан. Спид в сочетании с адреналином, выброшенным в кровь в ходе выступления, добил ее окончательно.

И один крайне неприятный сюрприз.

Я решил задержаться в поместье до похорон. Большую часть времени я проводил у себя, стараясь закончить работу, ради которой сюда приехал. У меня никак не получалось на ней сосредоточиться. В основном я лежал на кожаном диване с бокалом односолодового виски в руке и мрачно смотрел на пламя, плясавшее в камине. Лулу дремала рядом со мной в кресле. В поместье стояла тишина, что вполне меня устраивало. Я был не в настроении разговаривать.

Мне звонил редактор из Нью-Йорка — узнать, как движется дело, и выяснить, когда я закончу. Понятное дело — чем раньше, тем лучше, так издательство заработает больше денег.

— Я хочу скорей получить эту исповедь, — сказал мне он.

— Получишь, — пообещал я. — Это будет… как ты это называешь? Бомба?

— Это будет напалм, — ответил редактор дрожащим от возбуждения голосом.

— Напалм круче бомбы?

— Слушай, Хог, — редактор пропустил мой вопрос мимо ушей, — он и вправду… натворил всю эту херню?

— Ну да.

— Что-то я не врубаюсь. У него ведь были деньги, слава — одним словом, все!

— Не совсем. Ему всем этим приходилось делиться.

— Давай, Хоги, выручай нас. Потолкуй с его адвокатом, Вайнтробом. Он ведь, если захочет, может оттянуть дату публикации на несколько месяцев. Это ж все-таки мемуары, и нельзя забывать о юридической стороне вопроса.

— Я не собираюсь обелять Триса и оправдывать его преступления.

— Такое я бы и не стал издавать, — заверил меня редактор. — Слушай, меня тут все спрашивают… Ты ведь столько времени с ним провел. Каким он был?

Я долго думал над ответом:

— Очень умным. Очень талантливым. Глубоко несчастным. Это был человек-тень. Его временем была ночь. Он мне даже начал нравиться.

— А какие чувства ты испытываешь по отношению к нему сейчас — зная о том, что он совершил?

— Уже никаких.

Я повесил трубку и снова растянулся на диване, размышляя о том, что где-то уже слышал подобный ответ. Спустя некоторое время до меня дошло, что это были последние слова, которые произнесла во время нашей встречи Тьюлип. Видимо, Ти-Эс вызывал у людей, знавших его более-менее близко, схожие эмоции. Можно приписать это инстинкту самосохранения.

Скромное прощание прошло в маленькой часовне в поместье. На похороны из Лондона приехали Марко и Дерек. Из Нью-Йорка прилетел Джей Вайнтроб. У часовни дежурил лимузин, чтобы сразу по окончании похорон отвезти Джея обратно в аэропорт. Еще присутствовали Вайолет с Джеком и Памелой. И я. Охранники и полицейские оцепили поместье по периметру — стенам, через которые пытались перелезть журналисты и фанаты Триса.

Тристама похоронили рядом с Тьюлип в центре лабиринта. На этом настояла Вайолет. Когда гроб опускали в могилу, она стояла у самого ее края с непроницаемым лицом. Об отце, убившем ее мать, она не плакала.

На следующий день я уехал, заранее сложив одежду, бумаги и подарок Мерили на Рождество. Прежде чем я откланялся, Памела рассказала, что Вайолет унаследовала все имущество своего отца, став, таким образом, одной из самых богатых девушек-подростков Великобритании. Опекуном по завещанию назначили Памелу, и потому экономке еще некоторое время предстояло пожить в поместье.

— Что ж, это очень досадно, — вздохнул я. Мы стояли на кухне, куда я пришел попрощаться. Я не про то, что вас назначили опекуном. Печально, что вы не можете полететь с нами в Штаты.

Она улыбнулась, присела на корточки и, ласково улыбнувшись, погладила Лулу.

— Ну, кто знает, что нас ждет в будущем. Может быть, в один прекрасный день вы откроете дверь на стук и увидите на пороге меня.

— Мы вас тут же пригласим зайти.

В этот момент на кухню зашла Вайолет в балетках. Она жевала яблоко и, судя по ее виду, умирала со скуки.

— Пока, Вай.

Она молча кивнула мне, даже не остановившись.

— Вайолет, Хоги уезжает, — с настойчивостью в голосе произнесла Памела.

Девушка снова кивнула и направилась к двери. Мы проводили ее взглядами.

Памела покачала головой и повернулась ко мне:

— Знаете, она не такая уж плохая. Бедняжке просто нужны внимание и забота.

Интуиция подсказала мне, что уж этого Вайолет получит от Памелы в избытке.

Я отправился на поиски Джека. Отыскал я его в гараже — Джек собирал вещи.

— Памела просила меня остаться и помочь ей по хозяйству, — пояснил он. — Но я решил, что мне лучше съехать.

— А как же Вайолет?

Джек заиграл желваками.

— Мистер Хог, теперь она тут хозяйка. Со временем она станет настоящей леди. Ей ни к чему такие, как я.

— И куда же ты собираешься отправиться?

— Сам пока не знаю, сэр.

Я протянул ему руку:

— Будешь в Нью-Йорке, звони. Я тебя напою. Угощаю.

— Это очень мило с вашей стороны, — Джек пожал мне руку. — Особенно учитывая то, что я натворил.

— Скажем так, я прекрасно понимаю твои чувства.

— Мистер Хог?

— Да, Джек.

Он вперил взгляд в пол:

— У меня получится ее забыть?

Мне удалось выдавить из себя ободряющую улыбку:

— Ты даже удивишься, насколько быстро это произойдет.

— Да, — кивнул он с мрачным видом. — Наверное.

Мне повезло — в поместье приехал Рут, чтобы уточнить кое-какие детали дела. Полицейский согласился подкинуть меня до Лондона.

— Вы уж извините, Хоги, что газеты все представили в таком свете, — с виноватым видом промолвил Рут, выруливая на дорогу к воротам. Мои вещи лежали аккуратно сложенными в багажнике машины.

— И в каком же свете они все представили? — спросил я.

Лулу сидела у меня на коленях и смотрела в окно, провожая печальным взглядом удаляющийся Гэд-поул. Жизнь в поместье явно пришлась ей по вкусу.

— Ну, так, словно… Ну… мы же с вами оба прекрасно знаем, что дело, по сути, раскрыли вы.

— Я бы так не сказал, инспектор.

— Вообще-то я не… — Рут оборвал сам себя и расплывшись в улыбке с довольным видом на меня посмотрел. Затем он, все так же улыбаясь, сосредоточился на дороге.

— Неужели? — покачал головой я. — Вас повысили?

— Ага.

— Ну что ж, в таком случае поздравляю, инспектор. Я знал, что это звание — лишь вопрос времени.

— Спасибо, сэр. За все спасибо.

Охранники открыли нам ворота. Я помахал им на прощание. А они мне в ответ — нет. Когда мы вырулили на шоссе, я решил, что пришла пора дать Руту телефон моего портного.

* * *

Вот я и покончил с первой, вводной главой, задающей тон всей автобиографии. Само собой, она получилась несколько иной, чем я изначально планировал, но в нашем деле такое случается достаточно часто.

Я написал ее за несколько дней, работая по утрам, пока Мерили еще спала. Трудился за обеденным столом, под потрескивание дров в камине. Лулу спала под стулом, положив голову на мои ноги в унтах. Первую главу я написал от своего лица. А как иначе-то? Читатель должен был узнать о том, что случилось после того, как я начал работать над мемуарами Тристама Скарра. Пусть помнит, что в книге перед ним содержится версия, изложенная самим Тристамом, но что есть и иная версия. Эту вторую версию я изложил в заключительной главе, которую тоже написал от своего лица. В ней я подробно рассказал об убийствах, совершенных Тристамом в прошлом и настоящем, о его попытке отправить меня на тот свет, о его исповеди и о его собственной смерти на сцене.

Чтиво получилось очень даже занимательным, но это мое личное мнение. Хотите составить свое собственное — купите книгу и прочтите сами.

Так совпало, что в тот самый день, когда я отправил рукопись в Нью-Йорк, Мерили отыграла свой последний спектакль. На дворе стоял сочельник. Чтобы все это отпраздновать, мы отправились с Лулу в «Голодную лошадь». Официант нас помнил, и нам не пришлось просить его подать к мартини мисочку оливок.

Мерили показалась мне усталой и чуть печальной. Такое настроение находит на нее всегда, когда она отыгрывает роль в последний раз. Я ее понимал — в тот вечер я испытывал схожие чувства.

— Рад, что закончил, мой хороший? — Мерили выдавила из себя вымученную улыбку, когда мы чокнулись бокалами.

— Эта книга далась мне нелегко. Мне кажется, я лишился частички своей души. Наверное, это неизбежно, когда разочаровываешься в кумире. От этого можно озлобиться, но я не хочу. Я не хочу сидеть и ждать, когда в других проявится дурное. Причем не только в других, но и в самом себе, — я осушил бокал. — Я все думаю о том, что мне больше не нравится такая работа.

— Тебе нужно вернуться к своему роману.

— Именно это я и собираюсь сделать, — я встретился взглядом с официантом и знаком показал подать нам еще мартини. — Я уже соскучился по Нью-Йорку. Не возражаешь, если мы полетим завтра, или хочешь задержаться в Лондоне?

Мерили кашлянула и в смущении отвела взгляд:

— Тут неожиданно нарисовалась работа… Мне звонил мой агент… Для меня есть роль в одном фильме… В общем, я согласилась.

— Роль в фильме? — я почесал ухо.

— Съемки уже начались. В Тунисе, — затараторила Мерили. — Понимаешь, они хотели взять на роль Мерил, и у них все уже было на мази, но в последнюю секунду все сорвалось и… Это дикая удача, тем более что они изначально не рассматривали всерьез мою кандидатуру… Это по роману Грэма Грина, сценарий писал Гарольд Пинтер. На главную мужскую роль взяли Джимми Вудса, а режиссер…

— Хочешь, составлю тебе компанию?

Мерили, поджав губы, целую минуту разглядывала скатерть. Наконец, она молча помотала головой.

Подошел официант с мартини и спросил, готовы ли мы сделать заказ. Желание полакомиться мясом, обуревавшее нас всего пять минут назад, куда-то пропало. Я махнул рукой в знак того, чтобы официант ушел.

— Пойми, мой хороший… мне… мне некоторое время надо побыть одной, — начала Мерили. — Последние несколько недель были просто чудесными. Особенными. Но… со мной что-то не так. От тебя я ушла к Заку, от Зака — снова к тебе. Мне надо разобраться в себе. А для этого надо побыть одной. А через несколько месяцев я вернусь. Договорились?

— Договорились, — отозвался я, прекрасно понимая, что она не вернется — ну, по крайней мере ко мне. То, что происходило между нами на протяжении последних нескольких недель, подошло к концу. Может, мы поддались влиянию Лондона? Или спектакля, в котором она играла? Так или иначе, все было кончено. На данный момент.

— Прости меня, мой хороший. Мне… мне так жаль…

Я утонул в сиянии ее изумрудных глаз.

— Тебе не за что просить прощения, — отозвался я. — Нам было здорово вместе. А сколько еще прекрасного впереди! Ты моя. И всегда будешь моей. На этот счет у меня нет никаких сомнений, — я осушил бокал и взглянул на Лулу, сидевшую на коленях у Мерили. — Боюсь, кое-кому придется трудно.

— Мне тоже, — ответила Мерили, поглаживая кое-кому уши. — Ты ведь не обязан меня ждать.

— Знаю. Но все равно буду.

— Какой же ты у меня понимающий, — Мерили накрыла мою руку своей.

— Да, я такой. В свете того, что я услышал, пока ты от меня подарок на Рождество не получишь.

— Что?

* * *

На Рождество я купил Мерили серый кашемировый свитер. Сорок второй размер — это если мерить на мужчину. Мой размер. Увидел его в торговом центре «Берлингтон Аркэйд» и сразу понял, что Мерили будет просто потрясающе в нем смотреться.

Я надел свитер в самолет, решив, что лучше сразу начать его разнашивать, чтобы, когда снова придет наше с Мерили время, свитер пришелся бы ей как раз в пору.

Самолет летел почти пустой — мало кто любит путешествовать в Рождество. Лулу скулила весь полет, несмотря на то что я отдал ей свой салат из морепродуктов.

Донна Леон Кража в Венеции

1

Скучный понедельник, скучная работа. Полдня ушло на изучение письменных свидетельских показаний о драке двух таксистов, в результате которой один оказался в больнице с переломом правой руки и сотрясением мозга. Опрошены: супружеская пара американцев (попросили консьержа своей гостиницы вызвать для них водное такси до аэропорта), консьерж (позвонил таксисту из числа тех, чьими услугами гостиница обычно пользуется), носильщик (сделал то, за что ему, собственно, и платят – погрузил багаж американцев в такси, которое как раз подошло к причалу) и оба таксиста (пострадавшего пришлось навестить в больнице). Из всего этого разнообразия Брунетти заключил, что таксист «партнерской фирмы» был неподалеку, когда консьерж ему позвонил, но, добравшись до гостиницы, увидел у причала другой катер. Таксист пришвартовался, громко произнес фамилию американцев, которую сообщил ему консьерж, и сказал, что в аэропорт они едут с ним. Второй таксист тут же заявил, что как раз проезжал мимо, носильщик помахал ему рукой и свой заказ он не уступит. Носильщик все отрицал; он твердил, что всего лишь помог клиентам с багажом. Как-то само собой получилось, что таксист, в чей катер носильщик уложил багаж, очутился на палубе второго водного такси. Американцы были в бешенстве: они все-таки опоздали на рейс.

Брунетти знал – но не мог этого доказать, – как все было: носильщик махнул рукой проезжавшему мимо таксисту, надеясь получить процент от заказа и оставить консьержа с носом. Ясно, что будет дальше: никто не скажет правды и американцы уедут, не имея ни малейшего понятия о том, что же произошло на самом деле.

Мысленно подводя итог, Брунетти даже о кофе забыл, хотя еще минуту назад мечтал выпить чашечку. Неужели он, совершенно неожиданно для себя, нашел некое космическое объяснение современной мировой истории? Комиссар улыбнулся: только бы вечером не забыть рассказать об этом Паоле, а еще лучше упомянуть об этом на следующий вечер, на званом ужине в доме ее родителей. Он надеялся, что ко́нте^[210], как ценителя парадоксов, это позабавит. А уж тещу – наверняка.

Прервав размышления, Брунетти спустился по лестнице на первый этаж квестуры^[211] в надежде, что кофе поможет ему дожить до вечера. Но выйти на улицу комиссар не успел: офицер, дежуривший у коммутатора, постучал по стеклу своей крошечной стеклянной кабинки и жестом попросил его подойти. Когда Брунетти вошел в кабинку, дежурный как раз говорил в телефонную трубку: «Думаю, вам следует побеседовать с комиссарио^[212], дотторесса^[213]. Это по его части». И вручил телефон ему.

– Брунетти слушает!

– Вы – комиссар полиции?

– Да.

– Это дотторесса Фаббиани, заведующая библиотекой Мерула. Нас обокрали. И похоже, не единожды.

Голос у нее был прерывистый – так (комиссар знал это по опыту) часто говорят жертвы мошенничества или нападения.

– Украдены книги из ваших фондов? – спросил Брунетти.

Он бывал в этой библиотеке пару раз, еще в студенческие годы, но потом и думать о ней забыл.

– Да.

– Что именно украдено? – поинтересовался Брунетти, мысленно прикидывая, какие еще вопросы задать – разумеется, в зависимости от того, что она ему ответит.

– Мы еще не выяснили этого… подробно. Но то, что из нескольких книг вырезаны страницы – несомненно.

Брунетти слышал, как собеседница шумно набирает воздух в грудь.

– Сколько именно страниц вырезано? – уточнил он, пододвигая к себе блокнот и карандаш.

– Не знаю. Я только что обнаружила пропажу. – На последних словах ее голос изменился, стал более напряженным.

На другом конце линии заговорил какой-то мужчина, и собеседница, скорее всего, отвернулась, чтобы ему ответить – ее голос ненадолго стал трудноразличимым. Мгновение, и на том конце линии замолчали.

Брунетти вспомнил, насколько сложна процедура получения книг в городских библиотеках, и спросил:

– У вас остались записи о том, кто брал эти книги, не так ли?

Удивится ли дотторесса Фаббиани, услышав этот вопрос от полицейского? Что он вообще знает о библиотеках? Так или иначе, женщина ответила не сразу.

– Конечно! – И чтобы окончательно поставить его на место, добавила: – Мы как раз просматриваем их.

– Вы узнали, кто это сделал? – поинтересовался Брунетти.

Последовала еще более долгая пауза.

– Вероятнее всего, один ученый, – наконец сказала женщина и добавила, как будто Брунетти обвинил ее в халатности: – Он представил все необходимые документы, подтверждающие его личность.

Такой ответ ему не раз приходилось слышать от бюрократов, стоило замаячить на горизонте подобному обвинению.

– Дотторесса, – произнес Брунетти, как он надеялся, убедительным, профессиональным тоном, – нам понадобится ваша помощь, для того чтобы идентифицировать его личность. Чем быстрее мы отыщем преступника, тем меньше времени будет у него на то, чтобы продать украденное.

Комиссар не видел причин скрывать от дотторессы Фаббиани столь очевидный факт.

– Но книги испорчены! – В ее голосе было такое отчаяние, словно речь шла о смерти любимого человека.

Для библиотекаря порча книг ничуть не лучше кражи… Брунетти понимал это.

Уже более официальным тоном он продолжил:

– Я приеду так быстро, как только смогу, дотторесса. Пожалуйста, ничего там не трогайте. – И прежде чем она успела возразить, добавил: – Мне бы хотелось увидеть оставленные преступником документы.

Не дождавшись ответа, комиссар повесил трубку.

Библиотека находилась на Дза́ттере^[214], но где именно, Брунетти не помнил. Повернувшись к дежурному, он сказал:

– Если меня будут спрашивать, я в библиотеке Мерула. Позвони Вианелло и скажи, пусть возьмет пару помощников и отправляется туда же снимать отпечатки.

На улице комиссар поискал глазами Фоа. Тот стоял, скрестив руки и опираясь о металлическую ограду, тянувшуюся вдоль канала. Голова Фоа была слегка откинута, глаза зажмурены от яркого, несмотря на раннюю весну, солнца… Но не успел Брунетти подойти к водителю полицейского катера, как тот спросил:

– Куда едем, комиссарио?

И только потом открыл глаза.

– В библиотеку Мерула, – последовал ответ.

И, словно заканчивая фразу за него, Фоа подхватил:

– Дорсодуро^[215], 3429.

– Откуда ты знаешь?

– Мой шурин с семьей живет в соседнем доме, так что с адресом ошибиться трудно, – ответил Фоа.

– А я уж испугался, что лейтенант ввел новое правило для водителей: выучить на память все городские адреса!

– Те, кто с детства плавает по здешним каналам, и так знает, где что находится, сэр. Лучше, чем GPS, – сказал Фоа, постучав себя пальцем по лбу.

Он оттолкнулся от ограды, выпрямился и пошел было к своему катеру, но на полпути остановился и посмотрел на Брунетти:

– Вы, случайно, не слышали, что с ними стало, сэр?

– Что ты имеешь в виду? – растерялся Брунетти.

– Ну, GPS!

– Какие еще GPS?

– Те, которые заказали для наших лодок, – ответил Фоа.

Брунетти по-прежнему стоял, ожидая объяснений.

– Недавно я разговаривал с Мартини, – продолжал Фоа. Так звали офицера-снабженца, к которому обращались, когда ломалась рация или был нужен новый проблесковый маячок. – Он показал мне накладную и спросил, не знаю ли я случайно, хорошие это GPS или нет. Ну, та модель, что они заказали.

– А ты в них разбираешься? – спросил Брунетти, недоумевая, к чему весь этот разговор.

– Не только я, сэр, все в курсе. Это полное фуфло. Таксисты не берут себе такое. Я знаю только одного из них, кто купил себе такую GPS, и он так возненавидел ее за день, что в конце концов сорвал с лобового стекла и швырнул за борт. – Уже у самого катера Фоа снова притормозил. – То же самое я сказал Мартини.

– И что он сделал?

– А что он может сделать? Приборы заказали из центрального управления в Риме, и кто-то из тамошних получил мзду от поставщика, и еще кто-то – когда утвердил этот заказ. – Водитель пожал плечами и ступил на борт.

Комиссар последовал за ним, все еще не понимая, зачем Фоа рассказывает ему это. Наверняка ведь знает, что он, Брунетти, здесь бессилен. Так уж у них все устроено…

Фоа завел мотор.

– Если верить Мартини, накладная была выписана на дюжину экземпляров, – сказал он, делая ударение на слове «дюжина».

– А лодок у нас всего шесть, верно? – спросил Брунетти, но Фоа не стал утруждать себя ответом.

– Как давно это было?

– Пару месяцев назад. Этой зимой – так будет точнее.

– А ты не знаешь, их хотя бы привезли? – поинтересовался Брунетти.

Фоа прищелкнул языком, чуть вздернув подбородок, и этот жест показался комиссару смутно знакомым. «Так делают арабы, когда что-то кажется им нелепым, смехотворным», – вспомнил он.

Брунетти снова оказался на распутье, когда тебя, шагающего вперед, вдруг отбрасывает обратно, а шаг в сторону приближает к цели. А можно просто закрыть глаза, усесться поудобнее и вообще не шевелиться… Если, поговорив с Мартини, он узнает, что GPS-системы были заказаны и оплачены, но в наличии их нет, это будет уже его проблемой. Можно попытаться выяснить что-то в частном порядке, а может, и предотвратить дальнейшее разбазаривание казенных средств. Или попросту проигнорировать все это, ведь есть вопросы поважнее или хотя бы не настолько безнадежные.

– Как думаешь, весна уже наступила? – спросил Брунетти у водителя.

Фоа глянул в сторону, усмехнулся: он понял начальника без слов.

– Думаю, да, сэр. Я на это надеюсь. Осточертели этот холод и туман.

Катер повернул, и, оказавшись в бачино^[216], мужчины дружно охнули. В этом не было ничего театрального, никакого эпатажа или самовыражения. Обычная человеческая реакция на нечто сверхъестественное, невероятное. Они едва не уткнулись носом в корму одного из новейших круизных судов. Громадная металлическая масса слепо уставилась на них в ответ, словно бросая вызов: «Только попробуйте пикнуть!»

Семь, восемь, девять… нет, десять этажей! Разве это мыслимо? Лайнер заслонил собой все: город, дневной свет, здравый смысл и понимание того, что правильно, а что – нет. Брунетти и Фоа пришлось плыть следом за ним, наблюдая за тем, как создаваемая им кильватерная струя медленно, лавинообразно накатывает с двух сторон на ри́ва^[217] – одна маленькая волна, за ней еще и еще… Трудно представить, что творит эта масса потревоженной воды там, в глубине, с каменными фундаментами домов и многовековыми сваями, на которых эти фундаменты держатся! Внезапно стало нечем дышать: капризный порыв ветра прибил выхлопные газы лайнера к воде, и катер оказался под ними. Несколько секунд, и воздух снова наполнился сладким ароматом весны, набухших почек, молодых листочков, свежей травы и той смешливой радостью, с которой природа начинает свое новое шоу…

В десятках метров над ними, опираясь на перила, стояли пассажиры. Как подсолнухи к солнцу, они все разом повернулись к красотам пьяцца^[218], ее куполам и восхитительной колокольне. С другой стороны лайнера появился вапоретто^[219], плывущий в противоположном направлении. Люди на палубе, без сомнения венецианцы, возмущенно грозили кулаками тем, кто был на круизном судне. Но туристы смотрели в другую сторону, не замечая «дружелюбных» аборигенов. Брунетти вспомнился капитан Кук, которого в свое время не менее «дружелюбные» аборигены уволокли на берег, убили и съели. «А вот это было бы неплохо», – пробормотал он себе под нос.

Проплыв немного вдоль набережной Дзаттере, Фоа пристал к правому берегу, дал задний ход, переключил мотор на нейтральную передачу и позволил катеру остановиться. Водитель схватил швартов, спрыгнул на мостовую, наклонился и быстро привязал его. Потом подал Брунетти руку и помог ему сойти на берег.

– Понятия не имею, насколько это затянется, – сказал ему комиссар. – Тебе лучше вернуться.

Но Фоа не слушал его. Он провожал взглядом корму круизного судна, медленно направлявшегося к морскому вокзалу Сан-Базилио.

– Я читал, что решение по поводу таких судов не будет принято, пока органы власти не договорятся между собой, – сказал Брунетти на венециано^[220].

– Знаю, – ответил Фоа, не сводя глаз с лайнера. – Маджистрато алле Акве^[221]], региональные власти, городская хунта, руководство порта, какое-нибудь из римских министерств…

Он сделал паузу, глядя вслед гиганту, который уплывал прочь, почти не уменьшаясь при этом в размерах. Затем дар речи вернулся к Фоа и он назвал нескольких чиновников поименно.

Брунетти доводилось слышать эти фамилии, но не все. Трех бывших муниципальных служащих, из самых верхов, Фоа упомянул с особым чувством – так забивают три последних гвоздя в крышку гроба.

– Не понимаю, почему это нельзя решить в более узком кругу? – произнес Брунетти.

Фоа происходил из семьи, жизнь которой десятилетиями была неразрывно связана с лагуной^[222]. Рыбаки, торговцы рыбой, моряки, водители, механики ACTV…^[223] Они успели стать ее частью, осталось лишь отрастить жабры. Естественно, если кто и знал все тонкости местной «водной» бюрократии, то это Фоа и ему подобные.

Водитель улыбнулся; так учитель улыбается самому тупоголовому ученику – ласково, жалостливо и снисходительно.

– Думаете, все эти восемь отдельно взятых комитетов хоть что-нибудь решат?

Брунетти посмотрел на водителя, и тут его осенило:

– А ведь только единодушное решение остановит корабли!

Этот вывод заставил Фоа улыбнуться еще шире.

– Можно бесконечно обсуждать и взвешивать все за и против, – сказал он, не скрывая восхищения столь изящным ходом: привлечь к решению проблемы такое количество государственных учреждений. – И при этом получать зарплату, ездить за границу «для обмена опытом», проводить собрания и обсуждать проекты и планы! – И добавил, вспомнив недавнюю статью в Il Gazzettino^[224]: – А еще – нанимать собственных жен и детей в качестве консультантов.

– И подбирать небольшие подарочки, которые нет-нет да и падают со стола какой-нибудь судоходной компании? – предположил Брунетти, прекрасно понимая, что подает своему коллеге в полицейской униформе дурной пример.

Улыбка Фоа потеплела, но он не стал отвечать, лишь указал в сторону набережной узкого канала:

– Вам туда! Немного не доходя до моста. Зеленая калитка.

Комиссар махнул рукой, благодаря его за то, что подвез, и за подсказку. Мгновение – и мотор снова завелся. Обернувшись, Брунетти увидел, как полицейский катер разворачивается по широкой дуге и уплывает по каналу в обратном направлении.

Комиссар отметил про себя, что мостовая мокрая и возле домов, мимо которых он проходил, большие лужи. Любопытства ради он подошел к краю рива и посмотрел вниз, на воду; до нее было не меньше полуметра. Нижняя точка отлива… Аква альта^[225] ни при чем, да и дождя давно не было. Остается единственное объяснение, как сюда попала вода – ее «расплескало» проходившее мимо судно. И после этого их всех – его, Брунетти, и остальных граждан Венеции, которых городская администрация считает имбецилами, – пытаются убедить в том, что корабли не разрушают городской фундамент?

Разве большинство людей, принимающих такие решения, не венецианцы? Разве это не их родной город? Разве их дети не ходят в местные школы и университеты? Возможно даже, во время заседаний чиновники разговаривают на венециано…

Брунетти рассчитывал, что по дороге к библиотеке вспомнит и прилегающие к ней дома, но нет, память так ничего ему и не подсказала. Не смог он вспомнить и того, всегда ли библиотека Мерула располагалась именно в этом палаццо^[226]: это была задача скорее для какого-нибудь Аркивио сторико^[227], а не для полиции, в архивах которой нет документов, составленных в прошлом тысячелетии.

Зеленая калитка была открыта, и, войдя в нее, Брунетти подумал, что все здесь кажется ему знакомым, хотя на самом деле внутренний дворик эпохи Возрождения ничем не отличался от сотен других венецианских двориков – с крыльцом и наружной лестницей, ведущей на второй этаж, и старинным колодцем под металлической крышкой. Колодец был каменный, и Брунетти просто не мог не подойти и не полюбоваться прекрасно сохранившейся резьбой: несколько пар пухленьких ангелочков, поддерживающих семейный герб, которого комиссар не узнал. Некоторые крылья не мешало бы подновить, но в остальном орнамент был в отличном состоянии. «Вероятно, четырнадцатый век», – прикинул Брунетти. В том месте, где металлическая крышка соприкасалась с камнем, по всей окружности колодца была выложена резная цветочная гирлянда. Поразительно, но ее Брунетти вспомнил сразу – чего не скажешь об остальном.

Комиссар направился к крыльцу, широкие мраморные перила которого были украшены резными львиными головами, каждая размером с ананас. Он поднялся по ступенькам, мимоходом погладив парочку из них. Первый лестничный пролет привел Брунетти к двери, рядом с которой, на стене, висела новая латунная табличка: «Библиотека Мерула».

Брунетти шагнул в здание, в прохладу. К этому времени на улице заметно потеплело, и он уже начал жалеть о том, что надел шерстяной пиджак, но тут внезапно ощутил, как высыхает пот на спине.

В небольшой приемной сидел за столом молодой мужчина с модной двухдневной щетиной; перед ним лежала раскрытая книга. Он посмотрел на Брунетти, улыбнулся, а когда тот подошел к столу, спросил:

– Могу я вам чем-то помочь?

Брунетти достал из бумажника служебное удостоверение и продемонстрировал его.

– А, понятно… Вам к дотторессе Фаббиани, синьор, – сказал мужчина. – Она наверху.

– А разве библиотека находится не в этом помещении? – спросил Брунетти, указывая на дверь у мужчины за спиной.

– Здесь современная коллекция. Редкие книги хранятся наверху. Подниметесь по лестнице на второй этаж. – Заметив растерянность собеседника, он пояснил: – В библиотеке была перестановка. – И, улыбнувшись, добавил: – Лет десять назад. Я тогда тут еще не работал.

– А я если и бывал здесь, то гораздо раньше, – сказал Брунетти и повернул к лестнице.

За неимением львиных голов комиссар пробежал пальцами по покатым мраморным перилам, сглаженным столетиями. Лестница привела его ко второй двери с кнопкой звонка. Комиссар нажал на нее, и через непродолжительное время ему открыл человек в синем форменном пиджаке с медными пуговицами, с короткой, на военный манер, стрижкой. Брунетти подумал, что этот мужчина, должно быть, на пару лет моложе его. Он был среднего роста, коренастый, с ясными голубыми глазами и тонким, чуть скошенным набок носом.

– Вы – комиссар полиции? – спросил он.

– Да, – ответил Брунетти, протягивая руку для приветствия. – Гвидо Брунетти.

Мужчина ответил ему коротким рукопожатием.

– Пье́ро Сартор, – сказал он.

И отступил, пропуская комиссара в помещение, похожее на билетную кассу небольшого провинциального железнодорожного вокзала. Слева Брунетти увидел деревянную стойку около метра высотой; на ней стояли компьютер и два деревянных лотка для документов. За стойкой, у стены, стояла маленькая этажерка на колесиках, на которой были сложены стопками книги, с виду старинные.

Может, в той библиотеке, которую Брунетти посещал еще студентом, и не было компьютера, но пахло там точно так же. При виде старинных книг он всегда испытывал смутную тоску по временам, жить в которые ему не довелось. Книги эти были напечатаны на бумаге, сделанной из старой одежды – разорванной в клочья, перетертой в порошок, который затем смачивали водой, снова растирали и вручную формировали из этой массы большие листы, которые после прохождения через печатный пресс многократно сгибали, собирали вместе и прошивали – опять-таки вручную… «Столько усилий для того, чтобы запечатлеть, кто мы есть и о чем думаем», – погрузился в размышления Брунетти. Ему нравилось брать в руки старинные фолианты, ощущать их текстуру и вес, но больше всего ему запомнился этот сухой ненавязчивый запах – попытка прошлого стать явью и для него тоже…

Мужчина в синем пиджаке закрыл дверь, вернув гостя к реальности, повернулся и сказал:

– Я – охранник. Это я нашел ту книгу…

Судя по тону, он был очень горд собой, хотя и пытался не показывать этого.

– Ту, что была испорчена? – уточнил Брунетти.

– Да, сэр. Дело было так: я отнес книгу из читального зала вниз, на абонементный стол, и когда дотторесса Фаббиани ее открыла, она увидела, что несколько страниц вырезано.

Гордость сменило возмущение и что-то похожее на гнев.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Это входит в ваши обязанности – приносить книги из читального зала?

Ему было любопытно, что именно в подобных учреждениях требуется от охранника. Скорее всего, неожиданная словоохотливость Сартора при общении с полицией объясняется именно тем, что он охранник.

Взгляд, быстрый и испытующий, который Сартор бросил на Брунетти, можно было бы назвать как встревоженным, так и смущенным.

– Нет, сэр. Но я читал эту книгу. Не всю, несколько глав… Поэтому я сразу же узнал ее и подумал, что не стоит оставлять ее на столе, – выпалил Сартор. – Автор – Кортес… Ну, тот испанец, который поплыл покорять Южную Америку.

Похоже, охранник задумался, как бы лучше все это объяснить; речь его замедлилась.

– Тот посетитель был в таком восторге от книг, которые читал, что и меня охватило любопытство. Дай, думаю, и я почитаю…

Интерес Брунетти был очевиден, и Сартор продолжил:

– Он американец, но очень хорошо говорит по-итальянски, – и не подумаешь, что иностранец! Ну, у нас с ним вошло в привычку болтать, когда я сидел на своем месте, за столом, а он ждал, когда принесут книги из хранилища.

Сартор немного помолчал, но, увидев выражение лица комиссара, продолжил.

– Днем у нас маленький перерыв, но я не курю и не могу пить кофе, – сказал он и пояснил: – Желудок… Раньше пил, теперь не могу. Перешел на зеленый чай, но ни в одном соседнем баре его не найдешь. Ну, такого, как я предпочитаю. – Прежде чем Брунетти успел спросить, зачем он все это рассказывает, Сартор произнес: – Вот так у меня появилось полчаса свободного времени. Идти никуда не хотелось, и я начал читать. Бывает, посетители – ну, ученые, что приходят сюда работать, – рассказывают о книгах, и я беру их, чтобы прочесть. – Сартор взволнованно улыбнулся, словно признавая, что преступил границу, некий социальный барьер. – Зато вечером, придя домой, мне есть что рассказать жене.

Для Брунетти это было особое удовольствие – подмечать моменты, когда люди делают и говорят нечто совершенно неожиданное, плохое или хорошее. Так, однажды, когда его коллега упомянул о том, что после семнадцати часов мучений (его жена производила на свет первенца) ему прискучили ее стоны, Брунетти едва не отвесил ему оплеуху – но сдержался. Сейчас он почему-то вспомнил соседского кота, который по ночам свободно выходит через кухонное окно, чтобы погулять по крышам, и каждое утро возвращается не с мышкой, а с бельевой прищепкой в зубах – подарок ничем не хуже «интересной» истории, которую Сартор по вечерам приносит жене…

Желая услышать рассказ целиком, Брунетти спросил:

– Эрнан Кортес?

– Да, – ответил Сартор. – Он завоевал город в Мексике, который называли Венецией ацтеков. – Охранник осекся, а потом уточнил, чтобы Брунетти не счел его глупцом: – Так его называли европейцы, а не аборигены.

Комиссар кивнул, давая понять, что он в курсе.

– Написано интересно, хотя автор и благодарит Господа после каждой кровавой расправы. Не то чтобы мне это нравилось, но он же писал королю, и, наверное, так было принято – ну, говорить такое… Зато когда речь идет о стране, о местном населении – не оторвешься! Моей жене тоже очень понравилось.

Сартор посмотрел на Брунетти; его одобрительной улыбкиувлеченного читателя, адресованной такому же читателю, оказалось достаточно, чтобы рассказ продолжился.

– Интересно узнавать, насколько все тогда было по-другому. Я осилил только часть книги, но хотел бы ее дочитать. В общем, я сразу узнал название – Relaciо́n^[228] – когда увидел книгу на столе, ну, там, где он обычно сидел, взял ее и отнес на первый этаж, потому что подумал: лучше не оставлять ее без присмотра.

Брунетти предположил, что безымянный «он» – это вероятный злоумышленник, который вырезал страницы из книги, поэтому спросил:

– Почему же вы отнесли книгу вниз, ведь этот человек с ней работал?

– Рикардо, парень с первого этажа, сказал, что видел, как американец спускался по лестнице, пока я обедал. Раньше такого не случалось. Он всегда приходил вскоре после открытия библиотеки и сидел чуть ли не до вечера. – Сартор ненадолго задумался и продолжил с неподдельным беспокойством в голосе: – Не знаю, обедал ли вообще этот человек… Надеюсь, он хотя бы делал это не в читальном зале. – И, словно устыдившись своих слов, добавил: – В общем, я решил подняться и посмотреть, вернется он или нет.

– И как бы вы могли это узнать? – искренне удивился Брунетти.

Сартор лукаво усмехнулся.

– Если бы вы проработали здесь столько же, сколько и я, синьор, вы бы все поняли. Если на столе нет ни карандашей, ни разноцветных маркеров, ни блокнота… Это трудно объяснить, но я просто знаю, закончил читатель на сегодня или нет.

– И вы убедились, что этот человек закончил?

Охранник выразительно кивнул.

– На том месте, где он обычно сидел, книги были сложены в стопку, а настольная лампа выключена. И я понял, что он уже не придет. Я взял книгу и отнес ее вниз, на основной стол.

– Это было что-то из ряда вон выходящее?

– Для него – да. Он всегда сам относил книги обратно.

– В котором часу он ушел?

– Точно не скажу, сэр. Но раньше, чем я вернулся, до половины третьего.

– И что было потом?

– Как я уже говорил, Рикардо сообщил мне, что американец ушел, и я поднялся на второй этаж – проверить, что с книгами все в порядке.

– Вы всегда так поступаете? – поинтересовался Брунетти.

Услышав этот вопрос, охранник впервые встревожился. Но с ответом тянуть не стал:

– Не совсем так, сэр. Но в свое время я приносил книги читателям и убирал их обратно на полки, поэтому сделал это… машинально, что ли. – Его улыбка выглядела вполне искренней, когда он добавил: – Терпеть не могу, когда книги лежат на столах и их никто не читает.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Прошу вас, продолжайте!

– Я отнес книги на первый этаж, на абонементный стол. Дотторесса Фаббиани как раз вернулась с совещания. Увидев труд Кортеса, она захотела на него взглянуть. Взяла книгу, открыла ее и сразу поняла, что случилось. – Сартор вдруг заговорил медленнее, словно сам с собой: – Не пойму, как он сумел это сделать… В читальном зале обычно есть кто-то еще.

Брунетти проигнорировал этот комментарий.

– Почему дотторесса Фаббиани открыла именно эту книгу? – спросил он.

– Сказала, что читала ее еще студенткой, в университете, и ей очень понравилась иллюстрация с изображением ацтекского города. Она взяла фолиант и открыла его… – Охранник на мгновение задумался и добавил: – Еще дотторесса сказала, что ей было очень приятно увидеть эту книгу через столько лет. – И заметив выражение на лице Брунетти, пояснил: – Те, кто тут работает, – они любят книги, понимаете?

– Так вы говорите, что в читальном зале обычно больше одного посетителя? – мягко поинтересовался комиссар.

Сартор снова кивнул.

– Да, сэр. Обычно там сидит пара научных сотрудников, и еще приходит один мужчина – последние три года он читает теологические труды. Мы прозвали его Тертуллиан: это была первая книга, которую он попросил, и эта кличка к нему прилипла. Он ходит в библиотеку ежедневно; тут его уже считают чуть ли не вторым охранником.

Решив не уточнять, каких именно авторов предпочитает Тертуллиан, Брунетти сказал с улыбкой:

– Я могу эту понять.

– Что именно, сэр?

– Доверие, которое вы испытываете к человеку, годами читающему труды по теологии.

Сартор нервно улыбнулся – реакция на тон, которым это было произнесено.

– Пожалуй, с нашей стороны это было халатностью, – сказал он. И, не дождавшись ответной реплики, добавил: – Ну, я имею в виду охрану. В библиотеку приходит мало людей, и через какое-то время к ним как бы привыкаешь… и теряешь бдительность.

– А это риск, – позволил себе заметить Брунетти.

– И это еще мягко сказано! – раздался женский голос у него за спиной.

Комиссар обернулся, чтобы поздороваться с дотторессой Фаббиани.

2

Высокая, сухопарая, она неуловимо напоминала изящных, тонконогих птиц, которых называют береговыми – ими некогда изобиловала лагуна, – цапель, аистов, ибисов. Коротко стриженные, плотно прилегающие к черепу седые волосы делали голову директрисы похожей на птичью, и, сцепив руки за спиной, она имела привычку так же, как птица, чуть наклоняться вперед. Картину довершали туфли большого размера на длинных худых ногах.

Дотторесса Фаббиани быстрым шагом приблизилась к говорившим, высвободила из-за спины правую руку и протянула ее Брунетти.

– Я – Патриция Фаббиани, – сказала женщина. – Директор библиотеки.

– Сожалею, что наше знакомство состоялось при таких обстоятельствах, дотторесса! – Брунетти предпочитал начинать разговор с шаблонных вежливых фраз: это давало время на то, чтобы понять, что за человек перед тобой, и выбрать верную тональность.

– Пьеро, ты посвятил комиссарио в детали? – спросила дотторесса у охранника, используя фамильярное tu^[229], как если бы он был ее другом, а не подчиненным.

– Я сказал, что отнес книгу на абонементный стол, но того, что страницы вырваны, не заметил, – ответил Сартор, не обращаясь к директрисе напрямую, и Брунетти так и не смог понять: неформальный тон в общении с начальством – местное правило или все-таки нет? Такое допустимо в обувном магазине, но не в библиотеке.

– А что с остальными книгами, которые он брал? – спросил Брунетти у дотторессы.

Женщина закрыла глаза, и он представил себе, как она их открывает и… видит обрывки вместо нескольких страниц.

– Я попросила, чтобы книги принесли из хранилища, как только увидела ту, первую. Еще три тома… И в одном из них недоставало девяти страниц.

Комиссар подумал, что она наверняка проверяла книги без перчаток. Вероятно, библиотекарь, видя фолианты, которые, возможно, пострадали, испытывает такое же сильное желание проверить их, как врач – обработать кровоточащую рану.

– Насколько серьезен причиненный ущерб? – спросил комиссар, надеясь по ее ответу составить представление о том, какова цена этого преступления.

Крадут обычно ценные вещи, но ценность – понятие относительное, и Брунетти прекрасно это понимал. Единственное исключение – деньги. Любой другой объект может представлять для кого-то сентиментальную ценность, а может – и рыночную. В последнем случае она определяется уникальностью, степенью сохранности и тем, как сильно этот объект хотят заполучить. Как оценить в деньгах красоту? Историческую ценность? Брунетти окинул быстрым взглядом книги на передвижной этажерке, стоящей у стены, и тут же отвернулся.

Директриса посмотрела на него, и он увидел глаза не береговой птицы, а очень умного человека, сознающего, насколько сложным, многовариантным может быть ответ на этот вопрос.

Дотторесса Фаббиани взяла с ближайшего стола несколько листов бумаги.

– Мы уже начали составлять список томов, которые этот человек заказывал со дня своего первого посещения, включая те, что я осмотрела сегодня, – сказала она, даже не взглянув на передвижную этажерку с книгами, стоявшую у нее за спиной. – Как только все наименования будут установлены и мы их проверим, станет ясно, что еще он украл.

– Как долго он посещал библиотеку?

– Три недели.

– Вы можете показать поврежденные книги, те, что уже обнаружили? – спросил Брунетти.

– Да, конечно, – ответила директриса. Она повернулась к охраннику и сказала: – Пьеро, повесь на дверь объявление о том, что библиотека закрыта. По техническим причинам. – И, уже обращаясь к Брунетти, с горькой улыбкой добавила: – Полагаю, это недалеко от истины.

Комиссар предпочел промолчать.

Дотторесса Фаббиани спросила у охранника, который уже начал писать объявление:

– В читальном зале кто-нибудь есть?

– Нет. Кроме Тертуллиана, никого не было, но и он уже ушел.

Пьеро Сартор взял листок с объявлением, достал из ящика стойки-ресепшен рулон скотча и направился к входной двери.

– Oddio!^[230] – еле слышно произнесла директриса. – Я о нем совсем забыла. Как если бы он был нашим служащим или вообще предметом мебели.

Она тряхнула головой, словно укоряя себя за рассеянность.

– О ком идет речь? – спросил Брунетти.

Интересно, совпадут ли ее пояснения с тем, что рассказал ему охранник?

– Этот человек приходит к нам уже несколько лет, – ответила директриса. – Он читает религиозные трактаты и очень вежлив со всеми.

– Понятно, – сказал Брунетти, отбрасывая эту информацию как несущественную, по крайней мере на данный момент. – Прошу, объясните мне, как посетитель получает доступ к вашим фондам.

Директриса кивнула.

– Правила очень просты. Резиденты предъявляют carta d’identitа́^[231] и документ, подтверждающий их нынешнее место жительства. Для того чтобы получить доступ к некоторым книгам, не резиденту Венеции нужно предоставить подробное описание своего исследовательского проекта, рекомендательное письмо из научного учреждения или другой библиотеки, а также документ, удостоверяющий личность.

– А как эти люди узнают, могут они у вас работать или нет? – Заметив ее недоумение, комиссар понял, что неправильно сформулировал вопрос. – Я имею в виду, как узнать, что за книги хранятся в вашей библиотеке?

Дотторесса Фаббиани удивилась настолько, что даже не подумала это скрыть.

– Эта информация доступна онлайн. Каждый ищет то, что ему нужно.

– Разумеется… – Брунетти смутился. Действительно, он задал глупый вопрос. – Когда я учился, было иначе. – Он посмотрел по сторонам и сказал: – Все было по-другому.

– Вы у нас бывали? – спросила директриса заинтересованно.

– Несколько раз, когда посещал личе́о^[232].

– И что вы читали?

– По большей части историю. Римлян. Иногда греков. – Чуть подумав, Брунетти счел нужным добавить: – Но всегда в переводах.

– В рамках учебной программы? – спросила дотторесса Фаббиани.

– Иногда, – сказал Брунетти. – Но чаще потому, что мне нравились авторы.

Директриса посмотрела на него, хотела что-то сказать, но передумала и, сама того не замечая, повернулась в ту сторону, где, по предположениям комиссара, находились служебные помещения.

Брунетти вспомнил университетские годы, когда он днями просиживал в библиотеках: нужно было найти книгу в каталоге, заполнить в двух экземплярах «листок читательского требования» (заказать можно было не больше трех книг), затем отдать его библиотекарю, дождаться, когда книги доставят, отнести их на свое место за читательским столом, а вечером вернуть. Тогда он жадно вчитывался в библиографические списки, приводимые в конце каждого издания, надеясь найти еще что-нибудь по интересующей его теме. Иногда преподаватель упоминал полезную книгу или даже две, но крайне редко: большинство профессоров так неохотно делились информацией со студентами, словно это было нечто материальное, чего они могли лишиться навсегда.

– У изданий, которые заказывал американец, было что-то общее? – спросил Брунетти.

– Все они были о путешествиях, – ответила директриса. – О венецианцах, исследовавших Новый Свет. – Она полистала свои записи. – По крайней мере, такова была заявленная тема его исследования. По прошествии двух недель он стал заказывать книги других авторов, не венецианцев. Потом… – Дотторесса Фаббиани умолкла и пробежала глазами текст на последней странице из тех, что держала в руках. – Потом он стал брать книги по естествознанию. – Она снова перевела взгляд на комиссара. – И все они тут.

– Но что между ними общего? – спросил Брунетти.

– Иллюстрации, – сказала дотторесса Фаббиани, подтверждая его догадку. – Карты, зарисовки местной флоры и фауны, сделанные исследователями и художниками, которые их сопровождали. В том числе – множество акварелей, датируемых тем же периодом, когда были напечатаны книги.

Словно ужаснувшись тому, что сама только что сказала, директриса вскинула руку с документами, прикрывая рот, и резко зажмурилась.

– Что такое? – спросил Брунетти.

– Ме́риан!^[233] – воскликнула она, чем привела комиссара в недоумение.

Директриса так долго стояла не шевелясь, что Брунетти даже испугался, уж не случился ли у нее сердечный приступ или нечто подобное. Наконец она расслабилась, опустила руки и открыла глаза.

– Вы в порядке, дотторесса?

Директриса кивнула.

– О чем вы подумали? – задал вопрос Брунетти, стараясь не выдавать своего интереса.

– О книге.

– О какой именно?

– С гравюрами немецкой художницы, – ответила директриса; с каждым словом ее голос звучал все спокойнее. – У нас имеется один экземпляр. Я испугалась, что эта книга попала ему в руки, но потом вспомнила: мы дали ее на время другой библиотеке. – Она закрыла глаза и прошептала: – Благодарение Богу!

Брунетти выдержал длинную паузу, прежде чем решился спросить:

– У вас сохранилась его первичная заявка, документы?

– Да, – ответила директриса и улыбнулась, словно радуясь возможности сменить тему. – Они в моем кабинете: письмо из университета о его исследованиях, с рекомендациями, и копия паспорта.

Она развернулась, прошла к дальней двери и открыла ее с помощью сенсорной пластиковой карты-ключа, которую носила на длинном шнурке на шее. Брунетти вошел следом и закрыл за собой дверь. Они с директрисой оказались в длинном коридоре; здесь было лишь искусственное освещение.

В конце коридора дотторесса Фаббиани снова воспользовалась картой-ключом, и они вошли в просторное помещение с бесчисленными книжными стеллажами, стоявшими так близко друг к другу, что пройти между ними мог только один человек. Тут специфический книжный запах был еще отчетливее. «Интересно, те, кто тут работает, со временем перестают его ощущать?» – спросил себя Брунетти.

Едва переступив порог, директриса достала из кармана пару белых хлопчатобумажных перчаток. Надевая их, она сказала:

– У меня не было времени проверить остальные книги, которые брал этот человек. Я просмотрела только те, что он оставил на своем читательском месте сегодня. Некоторые фолианты хранятся здесь, и мы можем взглянуть на них прямо сейчас.

Дотторесса Фаббиани сверилась с документом, лежащим сверху пачки, которую она все еще держала в руках, затем повернулась и подошла к третьему стеллажу слева. Почти не глядя на корешки, директриса остановилась посередине, наклонилась и взяла книгу с нижней полки.

– Вы знаете, где что лежит? – спросил Брунетти, который остался стоять в проходе.

Директриса вернулась и положила книгу на стол рядом с ним. Наклонилась, выдвинула ящик, достала еще одну пару хлопчатобумажных перчаток и протянула ее комиссару.

– Не все, но основном да. Я работаю здесь уже семь лет. – Она сверилась с документом и махнула рукой, указывая на дальние стеллажи: – Уверена, я намотала в этих дебрях не одну сотню километров.

Брунетти невольно вспомнил слова одного патрульного, с которым познакомился, когда жил в Неаполе. Тот однажды заметил, что за двадцать семь лет службы преодолел как минимум пятьдесят тысяч километров – диаметр земного шара и то меньше. Прочитав на лице у Брунетти недоверие, он пояснил: десять километров за каждый рабочий день на протяжении двадцати семи лет… Комиссар мысленно прикинул длину этого прохода. Метров пятьдесят? Или больше?

Минут двадцать Брунетти ходил за директрисой из помещения в помещение, и книг у него в руках становилось все больше. Скоро он поймал себя на том, что почти не ощущает книжного запаха. Директриса остановила его, переложила книги на стол, а затем они продолжили свое занятие. Она стала его Ариадной в этом лабиринте книг. Дотторесса Фаббиани останавливалась то тут, то там, чтобы передать Брунетти очередной томик. Для комиссара же единственным ориентиром было окно с видом на остров Джудекка; здания, видневшиеся из других окон, ни о чем ему не говорили.

Наконец, передав Брунетти еще два фолианта, дотторесса Фаббиани вернулась к первой странице своего списка, давая понять, что они закончили.

– Можем просмотреть их в этой комнате, – сказала она, ведя комиссара обратно, к столу с книгами.

Он подождал, пока директриса возьмет у него из рук последний том и положит его к остальным.

Она взяла верхний фолиант из первой стопки и открыла его. Брунетти придвинулся к ней и увидел форзац, а когда директриса перевернула страницу, то и титульный лист. От фронтисписа остался лишь тонкий вертикальный обрез. И хотя эта полоска бумаги ничем не напоминала рану, Брунетти невольно подумал, что книге больно.

Директриса вздохнула, закрыла том и перевернула его, высматривая просветы в толще страниц. В перчатках держать книгу было неудобно, поэтому дотторесса Фаббиани положила ее на стол, сняла перчатки и стала медленно листать. Довольно скоро она обнаружила корешок еще одной вырезанной страницы, и еще, и еще.

Закончив с этим фолиантом, директриса отложила его в сторону и взяла следующий. Снова отсутствовал фронтиспис, и еще семь страниц. Когда она потянулась за третьим томом, Брунетти увидел, как что-то капнуло на красный кожаный переплет и в этом месте он стал темно-бордовым. Дотторесса Фаббиани попыталась стереть пятнышко пальцем.

– Какие же мы все-таки болваны! – пробормотала она еле слышно.

«Кто это – мы? – мысленно спросил себя Брунетти. – Те, кто изрезал книги, или же те, чья халатность позволила этому случиться?»

Они стояли в шаге друг от друга, пока директриса просматривала оставшиеся издания: по подсчетам Брунетти, их было двадцать шесть. И только в двух из них все страницы оказались на месте.

Дотторесса Фаббиани отложила последнюю книгу, оперлась ладонями о край стола и подалась вперед.

– Не хватает еще нескольких книг, – произнесла она. И, как человек, который отказывается смириться с неоднократно подтвержденным диагнозом, добавила: – Но их могли попросту поставить не на то место.

– А это возможно? – спросил Брунетти.

Глядя на разложенные перед ней книги, директриса сказала:

– Если бы вы спросили меня об этом вчера, я бы ответила, что невозможно ни первое, ни второе.

– Каких именно книг не хватает? – задал вопрос комиссар, даже не пытаясь притвориться, будто верит в случайное совпадение. – Тех, которые заказывал американец?

– Нет, и это самое странное. Но это тоже книги о путешествиях.

– Какие именно? – поинтересовался комиссар, заранее готовясь к тому, что названия вряд ли о чем-то ему скажут.

– Немецкий перевод Рамузио^[234] Delle Navigationi et Viaggi^[235] и латинский – издания тысяча пятьсот восьмого года Paesi novamente ritrovati^[236] Монтальбоддо. – Дотторесса Фаббиани говорила с ним, как с коллегой-библиотекарем или архивариусом, который знает, что это за книги и какова их ценность.

Прочитав на лице комиссара замешательство, она уточнила:

– Монтальбоддо систематизировал отчеты о плаваниях нескольких путешественников, описания того, что они увидели. Нечто подобное сделал и Рамузио.

Брунетти вынул блокнот и записал имена авторов и названия фолиантов – то, что успел запомнить. Обе книги были изданы в начале шестнадцатого века… И какому-то проходимцу удалось беспрепятственно вынести их из библиотеки!

– Дотторесса, прошу, дайте мне информацию об этом человеке, – попросил комиссар, возвращаясь к главной проблеме.

– С радостью, – ответила директриса. – Надеюсь… Я надеюсь, что… – начала она, но тут же осеклась и умолкла.

– Вы сможете проследить, чтобы к этим книгам больше никто не прикасался? – спросил Брунетти. – Еще до наступления вечера я пришлю своих людей, чтобы снять отпечатки. Если дело дойдет до суда, нам пригодятся вещественные доказательства.

– Если? – повторила директриса. – Вы сказали «если»?

– Его еще надо поймать, и у нас должны быть доказательства, что это именно он взял книги.

– Но мы знаем, что это правда! – сказала директриса, глядя на комиссара так, словно он вдруг спятил. – Это же очевидно!

Брунетти промолчал. Очевидное иногда невозможно доказать; то, в чем люди свято уверены, зачастую неприменимо в суде – служителям Фемиды нужны улики. Комиссару не хотелось говорить об этом дотторессе. Поэтому он лишь изобразил на лице вежливую улыбку и знаком предложил женщине покинуть книгохранилище.

Они прошли по коридору в ее кабинет. Директриса взяла со стола синюю папку для бумаг и молча протянула ее Брунетти, затем подошла к одному из трех окон, – тому, из которого была видна церковь Иль-Реденторе. А есть ли вообще надежда на то, что похищенные книги будут возвращены в библиотеку? Брунетти в этом сомневался. Он положил папку на стол, раскрыл ее и стал читать.

Джозеф Никерсон, родился в Мичигане тридцать шесть лет назад, в настоящее время проживает в Канзасе – вот информация, которую удалось почерпнуть из паспорта. С фотографии на него смотрел светлоглазый блондин с прямым носом, чуть великоватым для его лица, и едва заметной ямочкой на подбородке. Он выглядел спокойным, уравновешенным, – лицо человека без секретов, с таким приятно сидеть рядом во время короткого авиаперелета и разговаривать о спортивных новостях и о тех ужасах, что творятся в Африке. «Но точно не об антикварных книгах», – подумал Брунетти.

Внешность у Никерсона была типичной для англосакса или скандинава (ее легко изменить, надев очки, отрастив волосы или бороду) и настолько непримечательной, что ее было бы трудно описать впоследствии – оставалось лишь впечатление, что у человека с фотографии честное, открытое лицо.

Это-то и навело Брунетти на мысль, что в Меруле поработал профессионал, обладающий весьма ценным качеством – умением внушать окружающим безусловное доверие. Такие обычно не хвастаются, не рассуждают на темы добра и зла, но их манера поведения, доверительный, искренний интерес, с которым они вас слушают и задают наводящие вопросы, делают их неотразимыми. Брунетти знал двух таких уникумов, и оба раза в ходе допросов сам начинал сомневаться в справедливости обвинений, хотя они были железными. С годами он стал считать это своеобразным даром, таким же, как классическая красота или выдающийся ум. Это просто есть, и обладатель волен распоряжаться им по собственному усмотрению.

Аккуратно приподняв документ за уголок, комиссар начал читать следующий, тот, что был под ним. Это оказалось рекомендательное письмо, написанное проректором Университета Канзаса (город Лоренс, штат Канзас), в котором утверждалось, что Джозеф Никерсон является старшим преподавателем дисциплины «История Европы», специализируется на истории мореплавания и средиземноморской торговли и читает лекции на эту тему. Далее выражалась надежда на то, что библиотека позволит господину Никерсону воспользоваться своими фондами. Под неразборчивой подписью – фамилия и инициалы проректора.

Брунетти взял письмо за верхние уголки, поднял его и повернулся к окну, чтобы посмотреть бумагу на просвет. Шапка фирменного бланка была напечатана на принтере, возможно, на том же, что и текст. Сделать это мог кто угодно. Насколько помнил комиссар, Канзас находится в центральной части страны, слева от Айовы или чуть ниже – но точно в центре. История мореплавания и средиземноморской торговли?

– Я заберу это с собой, – сказал он и спросил: – У вас есть адрес этого человека или его номер телефона тут, в Италии?

Дотторесса Фаббиани, задумчиво смотревшая на церковь, взглянула на него:

– Только тот, что указан в документах. Адрес и телефон мы требуем лишь от резидентов, – ответила она. – И что теперь будет?

Брунетти положил бумаги на место и закрыл папку.

– Как я и говорил, приедут криминалисты и снимут отпечатки пальцев с книг и стола, за которым он работал. Надеюсь, в нашей базе найдется что-нибудь на него.

– Вы говорите об этом как о чем-то вполне обыденном.

– Так и есть, – сказал Брунетти.

– Но у меня все это в голове не укладывается! Почему нам не сообщают о мошенниках такого рода? Не присылают их фотографии, чтобы мы могли обезопасить свои фонды? – спросила дотторесса с искренним недоумением, но без раздражения.

– Понятия не имею, – ответил комиссар. – Наверное, библиотеки, которые были ограблены, не хотят об этом сообщать.

– Но почему?

– У Мерулы есть спонсоры? Меценаты? Люди, которые делают благотворительные пожертвования?

Женщина сразу же поняла, к чему он клонит. И после паузы сказала:

– Да, у нас их три, один из которых – частное лицо, и больше всего помощи мы получаем именно от него. Остальные средства поступают из фондов.

– И как отреагирует это «частное лицо»?

– Если узнает о краже? – уточнила директриса. Она всплеснула руками и закрыла на мгновение глаза, потом глубоко вдохнула, словно набираясь сил, чтобы озвучить горькую правду: – Две книги принадлежали ее семье.

– Принадлежали?

Некоторое время она изучала паркетный пол под ногами, потом посмотрела на Брунетти и сказала:

– Библиотека получила эти книги в числе многих других, это было пожертвование. Сделанное более десяти лет назад…

– Скажите, как назывались эти книги!

Разумеется, директриса помнила их названия и хотела ответить на вопрос, но… Она открыла было рот, однако не произнесла ни слова. Женщина снова уставилась в пол, потом посмотрела на комиссара.

– Одну из них украли, из другой вырезали девять страниц, – наконец с усилием проговорила она. И прежде чем Брунетти успел спросить, откуда она знает, кто именно пожертвовал библиотеке эти книги, дотторесса Фаббиани уточнила: – Фамилия семьи-дарителя указана в библиографическом описании, в каталоге.

– И что это за фамилия? – поинтересовался Брунетти.

– Морозини-Альбани, – сказала она и тут же добавила: – Они подарили нам Рамузио.

Брунетти изо всех сил постарался не выказать изумления. Представитель этого семейства – и вдруг занимается благотворительностью? Любой венецианец, узнав об этом, удивился бы, а скорее всего, не поверил бы. И хотя старшая ветвь этой фамилии дала городу как минимум четырех дожей, из младшей, о которой шла речь, происходили лишь торговцы и банкиры. Пока одна часть семейства правила, другая приобретала, и это распределение, насколько помнил Брунетти, завершилось только в семнадцатом столетии, с концом правления последнего дожа Морозини.

С тех пор Альбани ушли с авансцены в тень, затворившись в своем палаццо (который, кстати говоря, они предпочли построить не на Гранд-канале, а в той части города, где земля стоила дешевле), и предались фамильной страсти – обогащению. Ныне здравствующая графиня, вдова с тремя вздорными пасынками и падчерицами, и теща самого Брунетти были подругами. Графиня Фальер и графиня Морозини-Альбани, в то время – всего лишь младшая дочь сицилийского князя, проигравшего в карты семейное состояние, за обучение которой платила незамужняя тетка, – учились вместе в частной монастырской школе. Гораздо позже подруга контессы Фальер вышла замуж за наследника капиталов Морозини-Альбани, получив таким образом титул рангом ниже того, что имела по праву рождения, и заботу о трех его отпрысках от первого брака. Брунетти несколько раз встречался и беседовал с ней за ужином в доме родителей Паолы. Он составил мнение о контессе как о женщине образованной, умной и весьма начитанной.

– И кто же из Морозини-Альбани передал вам книги?

– Контесса, – последовал ответ.

Как многие чужаки (а любой, кто не родился в Венеции, для местных жителей чужак), графиня Морозини-Альбани решила стать еще большей венецианкой, чем сами венецианцы. Ее покойный супруг состоял в Club dei Nobili^[237], куда ходил курить сигары, читать Il Giornale^[238] и ворчать по поводу того, что достойных людей в нынешние времена недостаточно уважают. Контесса, со своей стороны, вступила во множество комитетов по спасению того и этого, по защите такой-то достопримечательности и такого-то культурного объекта, неизменно посещала премьеры в театре La Fenice и постоянно писала гневные письма в Il Gazzettino. Чтобы это семейство пожертвовало хоть что-то, тем паче очень ценные книги? Брунетти не мог в это поверить, как ни старался. Морозини-Альбани были (по крайней мере, до этого момента он считал их таковыми) хранителями собственных богатств, но не благодетелями. А комиссар за свою жизнь видел очень мало примеров, когда человеческая натура изменялась.

«Но ведь контесса, в конце концов, сицилийка, – сказал он себе. – А они славятся расточительностью, в плохом и хорошем смысле этого слова». Дети графа от первого брака, по слухам, были никчемными и пустоголовыми; возможно, именно это подвигло графиню раздать свое имущество, прежде чем оно попало им в лапы. Контесса Фальер наверняка знает об этом больше…

– Вы можете предсказать, какой будет реакция графини?

Дотторесса Фаббиани скрестила руки на груди и оперлась спиной о подоконник, выпрямив ноги и прижав их друг к другу, – перед Брунетти снова была береговая птица.

– Думаю, это зависит от того, насколько нерадивыми мы будем выглядеть в этой ситуации.

– Мое предположение: Никерсон – профессионал, работает по заказу. – Комиссар сказал это, давая понять, что нерадивость вряд ли была ключевым фактором. – Коллекционер, которому нужна конкретная вещь, нанимает его, и похититель доставляет требуемое.

Директриса фыркнула:

– Спасибо, что не сказали «добывает».

– Ну, полагаю, это было бы слишком, – сказал Брунетти, – учитывая то, кем я работаю. – Он позволил себе улыбнуться. – Контесса дает библиотеке и деньги? – спросил он, не утруждая себя упоминанием имени графини.

– Сто тысяч евро в год.

Морозини-Альбани? Когда Брунетти оправился от изумления настолько, что снова смог говорить, он спросил:

– И насколько это важно для вас?

– Мы ежегодно получаем что-то из городской казны, и от региона, и от центральных властей, но этих денег хватает лишь на текущие расходы. А средства спонсоров идут на приобретение и реставрацию фолиантов.

– Вы сказали, что контесса передала библиотеке книги. Их было много?

Директриса отвернулась, словно ее задел этот вопрос, но не нашла ничего подходящего для разглядывания и снова посмотрела на Брунетти.

– Да, это было очень щедрое пожертвование. Уверена, за ним стояла именно графиня. Ее супруг был… Морозини-Альбани.

После паузы она добавила:

– Контесса пообещала передать нам всю свою библиотеку. – Дотторесса немного помолчала и продолжила почти шепотом: – Ее семья была в числе первых покровителей Альда Мануция^[239].

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась. Суеверие? Если раньше времени расскажешь о чем-то, это не произойдет и библиотека лишится множества ценнейших фолиантов, выпущенных в свет величайшим книгопечатником в городе, славившемся своими издательствами и типографиями…

Во времена, когда Брунетти был еще нерадивым школьником и не хотел по утрам вставать с постели, мать обычно говорила, что новый день наверняка приготовил для него приятный сюрприз. Конечно, она не имела в виду столь щедрых подарков, какой собирались преподнести библиотеке Мерула Морозини-Альбани, но в целом оказалась права.

– Не тревожьтесь, дотторесса. Я никому об этом не расскажу.

Она с облегчением выдохнула.

– У них весьма обширная… коллекция. – И она решила пояснить, что имела в виду, когда упомянула о покойном графе: – Контесса – единственный человек в этой семье, который понимает реальную ценность таких книг и дорожит ими. Понятия не имею, где она почерпнула эти знания – у меня так и не хватило смелости спросить ее об этом, – но она очень много знает о старинных изданиях, и о книгопечатании, и о консервации книг.

Директриса развела руками, желая показать широту талантов контессы, и ненадолго умолкла, словно прикидывая, стоит ли продолжать.

– Я не раз спрашивала у нее совета, когда речь шла о сохранении книги. – И с воодушевлением, которое комиссар нередко замечал у истинных ученых, добавила: – У контессы настоящий дар. Она чувствует книгу!

– Чувствует? – переспросил он.

Дотторесса Фаббиани улыбнулась.

– Пожалуй, «любит» – более подходящее слово. Как я уже сказала, она обещала передать нам свою библиотеку.

– Обещала?

Женщина окинула взглядом комнату.

– Но после всего этого, – произнесла она таким тоном, словно вандалы только что ее покинули, оставив после себя пустоту и разорение, – контесса уже не сможет нам доверять.

– Разве не могло произойти то же самое у нее дома?

– Вы имеете в виду мошенничество, обман?

– Да, – ответил Брунетти.

– Не могу представить, чтобы ее можно было ввести в заблуждение. О чем бы ни шла речь, – сказала директриса.

3

Брунетти улыбнулся, давая понять, что это замечание его позабавило, и ничуть не покривил душой: более того, эти слова так или иначе отражали его собственное мнение о графине Морозини-Альбани. Но, подумав немного, он понял, что таким образом дотторесса Фаббиани выразила искреннее восхищение суровостью контессы – это первое, что приходило в голову, когда комиссар пытался подобрать эпитет, чтобы описать ее характер. И хотя за много лет он лично встречался с контессой всего пять или шесть раз, Паола с матерью так часто упоминали о ней в разговоре, что у Брунетти сложилось впечатление о ней как о женщине, у которой на все есть собственное мнение и которая – этим качеством он всегда восхищался! – если и ненавидит, то от души. Более того, свою враждебность она весьма либерально делила между Церковью и государством, между левыми и правыми. Паола обожала контессу, теща Брунетти, контесса Фальер, считала ее своей близкой подругой, что лишний раз подтверждало свойственную женщинам демократичность.

– Дотторесса, хочу поделиться с вами некоторыми соображениями, – сказал комиссар, переключая внимание собеседницы, да и свое собственное, на текущую проблему.

Во взгляде директрисы промелькнула тревога, однако она промолчала.

– Я понятия не имею о стоимости украденных книг и о том, каким образом можно продать отдельно взятые страницы. – Брунетти выдержал паузу, однако дотторесса Фаббиани не нашла, что сказать в ответ на это. – Поэтому вот мое мнение: этим делом должен заняться Отдел по борьбе с кражами произведений искусства. Но он находится в Риме, так что…

– Так что у них есть заботы поважнее, чем эта? – закончила за него фразу директриса.

Действительно, к чему сейчас обсуждать многочисленные ограбления, которым подверглись частные жилища, церкви, библиотеки и музеи (не стала исключением даже Библиотека министерства сельского хозяйства) за последние несколько лет. Брунетти регулярно читал циркуляры, рассылаемые Отделом по борьбе с кражами произведений искусства и Интерполом; в них шла речь о крупных ограблениях и упоминались не только картины и скульптуры, но и манускрипты, книги – целиком или в виде отдельных страниц. Книжные вандалы не гнушались ничем, безнаказанно хозяйничая в старейших коллекциях Европы.

– Сколько печатных изданий в этой библиотеке, дотторесса? – спросил комиссар.

Женщина склонила голову набок, размышляя над вопросом.

– Общий фонд Мерулы насчитывает около тридцати тысяч экземпляров, и бо́льшая его часть находится на первом этаже, это так называемая современная коллекция. На втором этаже, – продолжала она, жестом указывая на помещения, расположенные за спиной у Брунетти, – хранится порядка восьми тысяч томов. И манускрипты – это еще около двухсот экземпляров.

– Это все?

– Еще у нас есть коллекция персидских миниатюр. Один торговец вывез их в конце прошлого века из Ирана. Осмотреть их можно только в присутствии сотрудника библиотеки.

Это напомнило Брунетти о том, что иногда дотторе Никерсон находился в читальном зале не один. И, возможно, проводил там бо́льшую часть времени.

– Читатель, которого вы прозвали Тертуллианом… У вас есть его документы?

– А он вам зачем? – спросила директриса, явно желая оградить этого человека от неприятностей.

– Хотелось бы с ним побеседовать. Я слышал, он бывает здесь так часто, что к нему относятся чуть ли не как к сотруднику. Если это правда, он вполне мог заметить нечто… скажем так, нечто необычное.

– Не думаю, что он сможет вам чем-то помочь, – не сдавалась директриса.

Брунетти надоело изображать «хорошего полицейского».

– Дотторесса, не уверен, что следственный судья разделяет вашу точку зрения.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила дотторесса Фаббиани напряженным голосом.

– Что судья своим постановлением наверняка обяжет вас сообщить полиции имя этого человека и любую информацию, которая поможет установить его местонахождение. – И не давая ей времени на то, чтобы возразить, добавил: – Это библиотека, дотторесса, а не медучреждение или церковь. Имя и адрес этого человека – не защищенная информация, к тому же существует большая вероятность того, что он был свидетелем преступления. Единственный способ это выяснить – поговорить с ним.

– Полагаю, это может быть… – начала директриса и задумалась, подбирая слова, – …тяжело для него.

– Почему? – спросил Брунетти уже мягче.

– У него были некоторые проблемы.

– Какого рода? – Комиссар постарался вложить в вопрос бесконечное терпение, которое поощряет людей рассказать нечто такое, о чем они предпочли бы умолчать.

Директриса явно прикидывала в уме, что стоит говорить, а что – нет.

– Возможно, в прошлом он был священником или по меньшей мере семинаристом.

«Что ж, это объясняет его увлечение трудами Тертуллиана», – подумал Брунетти.

– Возможно? – переспросил он. И когда директриса смущенно кивнула, продолжил: – То есть в определенный момент он решил отречься от духовного сана или уйти из семинарии? Или вынужден был это сделать?

– Не знаю, – ответила женщина. – О таком не спрашивают.

– Но у вас есть догадки? – предположил комиссар.

Интуиция его не подвела: дотторесса Фаббиани заметно смутилась.

– Почему мы вообще о нем говорим? – спросила она. – Он всего лишь посещает нашу библиотеку. Это не преступление!

– Однако если ты читаешь и вдруг видишь, что рядом орудует злоумышленник, но молчишь – это, безусловно, преступление! – воскликнул Брунетти, немного искажая правду в личных целях.

– Он – хороший человек, – не сдавалась директриса.

Комиссар же по собственному многолетнему опыту знал, что хороший человек не обязательно храбрый и не всегда горит желанием ввязываться в чужие дела.

Давным-давно Брунетти приходилось изучать труды Тертуллиана (и он помнил, что этот богослов родился в Африке и был законником), и то, что он прочел, ему совершенно не понравилось. Никогда еще комиссар не сталкивался со столь яростным порицателем удовольствий, да и о жизни в целом Тертуллиан был не очень высокого мнения. Кем надо быть, чтобы читать это… добровольно?

– Вы покажете мне его читательскую карточку? – спросил комиссар, не позволяя отвлечь себя от темы.

– А без этой беседы никак нельзя обойтись? – спросила директриса.

– Никак, – ответил Брунетти.

– Этого человека зовут Альдо Франчини. Живет в Кастелло^[240], в конце Виа-Гарибальди.

Брунетти достал блокнот, записал имя и адрес, потом поднял глаза на дотторессу. Интересно… Ей известно, где он живет?

– Насколько хорошо вы его знаете?

– Почти не знаю, – сказала она, проходя к своему столу и присаживаясь. Директриса указала Брунетти на стул, и он тоже сел, надеясь, что это хоть немного облегчит их общение. – Зато я знакома с его младшим братом, мы вместе учились в школе. Года три назад он позвонил мне и сказал, что старший брат вернулся в Венецию, после того как лишился работы из-за конфликта с начальством. Это означало, что у него не будет рекомендательного письма. Мой знакомый спросил, может ли его брат приходить в Мерулу почитать – с моего позволения, ведь он лишился места.

– И кем же он работал?

– Преподавателем теологии в частной школе для мальчиков в Виченце^[241].

– Теологии? – переспросил Брунетти.

Директриса посмотрела ему в глаза.

– Тогда он еще был священником, – ответила она, и ее голос стал гораздо увереннее.

– Тогда?

– Не думаю, что это мое дело, – сказала дотторесса Фаббиани, и было ясно, что она не лицемерит, не выставляет напоказ свою деликатность, как часто делают люди в подобных случаях.

– И что же вы ему ответили?

– Сказала, что раз его брат – житель Венеции, ему не нужно рекомендательное письмо. Пусть просто принесет документ, удостоверяющий его личность, и оформит читательский билет.

– И вы не поинтересовались, что же такого он натворил? – не сдавался Брунетти.

Директриса проигнорировала этот вопрос.

– Если он хотел посещать библиотеку, это его право. Никакие другие сведения о нем меня не интересуют.

– А его брат даже не намекнул на это?

– Это что, тоже часть вашей работы? – спросила дотторесса. – Или простое любопытство?

– Каждый, кто добровольно читает Тертуллиана, вызывает у меня любопытство, – сказал Брунетти с улыбкой – и отчасти это было правдой.

– Мой бывший одноклассник сообщил, что его брат предпочитает серьезные книги и ему нужно их где-то брать. – Выдержав небольшую паузу, она добавила уже гораздо мягче: – Он сказал: «Это ему поможет». Ну, то есть чтение…

– А вы не поинтересовались, почему его брат нуждается в помощи? – спросил комиссар, заранее сомневаясь в том, что директриса могла бы этосделать.

Дотторесса Фаббиани впервые улыбнулась, и сходство с птицей мгновенно исчезло. Теперь перед ним была женщина с добрым умным лицом.

– Мне показалось, он хотел, чтобы я задала этот вопрос, но я не стала этого делать. Он попросил за брата – мне этого было достаточно.

– И пока синьор Франчини посещал библиотеку, вы не узнали о нем ничего нового?

– Нет, пожалуй, ничего. Только то, что он читает Августина, Иеронима и Максима Исповедника. Однако начал он с Тертуллиана. Поэтому мы так его и прозвали.

– В Меруле это обычное дело – давать посетителям клички?

– Библиотекари… Как бы это лучше сказать… – Дотторесса задумалась и начала заново: – Библиотекари – своеобразная публика.

В это Брунетти готов был поверить.

– Это был первый читатель на нашей памяти, который попросил труды Тертуллиана, а потом действительно читал их часами. Не потому, что получил задание в университете, а потому что всерьез ими интересовался. – Каждое ее слово звучало как похвала.

– Вы часто с ним общались?

– Через некоторое время мы начали здороваться, а иногда я спрашивала, что он сейчас читает.

– Какое мнение сложилось у вас после этих разговоров?

Дотторесса улыбнулась, но Брунетти сразу уловил, что это предупреждение и на этот раз ответ будет шутливым.

– Вы хотите узнать, не подумала ли я, будто с ним что-то не так?

– Ну, учитывая то, какие книги он читает…

Директриса засмеялась.

– Да, такие, как он, кажутся некоторым чуть ли не душевнобольными, но что, если он надеялся найти…

– Ответы?

Женщина энергично всплеснула руками, словно упреждая попытку навязать ей свое мнение:

– Понятия не имею, что могут дать нам сегодня отцы Церкви. Может быть, утешение?

– Говоря «нам», вы имеете в виду умирающую религию? Или, наоборот, что может дать умирающая религия нам?

Директриса посмотрела сначала на стол, потом снова на комиссара.

– Но ведь она умирает, верно?

– Если верить статистике, да, – ответил Брунетти. Он и сам не знал, что испытывал по этому поводу, скорее всего сожаление. – И в ближайшее время масса ему подобных останется без работы, – добавил комиссар и уточнил: – Священники, монахи, епископы.

– Ну, думаю, это произойдет не так уж скоро, – возразила дотторесса Фаббиани.

– Наверное, нет, – согласился Брунетти. И чтобы снизить эмоциональный накал, произнес: – Могу я попросить вас оставить эти книги на столе?

– А что ваши люди будут с ними делать? Посыпать черным порошком? – Директриса не скрывала опасений.

– Подобно тому, как это обычно показывают в сериалах? Нет, сейчас используют специальную оптику. Страницу сканируют, делают фото. Никаких повреждений. – Было очевидно, что дотторесса с трудом способна в это поверить, как, впрочем, любой, кто вырос на детективных фильмах и телепрограммах, в которых криминалисты работают с помощью кисточек и черного порошка. – На бумагу реактивы вообще не попадают. Если хотите, можете присутствовать во время процедуры. И обещаю, что все будут в перчатках.

– Когда они приедут?

– Сказали, что еще до наступления вечера.

Дотторесса Фаббиани выдвинула ящик стола и подала ему свою визитку. Комиссар не глядя сунул ее в карман, поблагодарил и протянул женщине руку.

– Это все? – спросила директриса, когда они обменялись рукопожатием.

– Пока да, – сказал он и вышел из библиотеки.

4

Брунетти задержался на обратном пути в квестуру и получил-таки свою чашку кофе. Но пил он его почти через силу, зная, что это лишь способ растянуть время, а не получить удовольствие. Войдя в здание, комиссар решил сразу же доложить виче-квесторе^[242] о происшествии в библиотеке Мерула. Поднимаясь по лестнице в кабинет начальника, он почему-то вспомнил анекдот – такое просто не может быть правдой! – об одной голливудской актрисе, кажется, Джин Харлоу. Когда в день рождения ей преподнесли книгу, она сняла подарочную упаковку, посмотрела на нее и сказала: «Книга? О, теперь у меня есть книга!»

Виче-квесторе Джузеппе Па́тта был слеплен из того же теста, в этом Брунетти не сомневался.

Войдя в небольшой кабинет, где обычно сидела синьорина Элеттра, комиссар увидел, что ее кресло опустело, а компьютер понапрасну расходует электроэнергию. Последние несколько недель девушка часто отлучалась с рабочего места. Виче-квесторе Патта, ее непосредственный начальник, либо не замечал этого, либо – что вероятнее – боялся спрашивать. А поскольку синьорина Элеттра была не его секретарем, Брунетти считал расспросы неуместными. Сегодня ее отсутствие означало, что он узнает, какое настроение у виче-квесторе, только когда столкнется с ним, без предварительной подготовки. «Мужчина я или тряпка?» – спросил себя Брунетти, подошел к двери и постучал.

– Avanti!^[243] – услышал он в ответ и вошел.

Дотторе Джузеппе Патта, прекрасный образчик мужской половины населения Палермо, сидя за своим столом, поправлял платочек в нагрудном кармане пиджака. Брунетти с удовольствием отметил, что платок белого цвета (наверное, льняной) – белее кости динозавра в пустыне Гоби, туники апостола Петра и первого зубика младенца. Патта категорически не признавал современных вольностей в одежде и скорее позволил бы вывалять себя в смоле и перьях, нежели вставил бы в нагрудный карман цветной платочек. В некоторых вещах – и мода входила в их число – виче-квесторе был человеком железных принципов. Находиться с ним в одной комнате – уже большая честь…

– Buon giorno^[244], виче-квесторе! – сказал Брунетти, противясь искушению пригладить волосы.

Патта последний раз ткнул пальцем в платок и перевел внимание на подчиненного.

– Что-то важное? – спросил он.

– Возможно, дотторе, – отозвался Брунетти. – Думаю, вам стоит узнать об этом раньше, чем информация попадет в прессу, а я уверен, что это произойдет.

Патта встрепенулся, словно платок в его нагрудном кармане полыхнул огнем.

– Что еще? – Легкое недовольство во взгляде мелькнуло и пропало: перед Брунетти снова был спаситель Отечества.

Комиссар подошел к столу, остановился возле стула, которых тут было несколько. Положил руку на спинку и сказал:

– Нам позвонили из библиотеки Мерула и сообщили о краже и вандализме.

– Так что же именно произошло? Кража или вандализм? – спросил Патта.

– Кто-то вырезал страницы из двадцати с лишним книг, дотторе. И еще недостает нескольких изданий. Возможно, они украдены.

– Зачем их кому-то красть? – спросил Патта.

Брунетти мысленно воззвал к покровительнице обиженных – святой Монике, этому образчику терпения и кротости. Комиссар не сомневался в том, что ему понадобятся либо ее пример, либо утешение, – нрав у его начальника был вздорный.

– И книги, и отдельные страницы из редких изданий пользуются большим спросом у коллекционеров, сэр. И ценятся довольно высоко.

– Кто это сделал?

– Все эти книги заказывал в читальный зал некий дотторе Джозеф Никерсон, предоставивший рекомендательное письмо из Университета Канзаса. Удостоверяющим личность документом, который он предъявил в Меруле, был американский паспорт.

– Подлинный?

– Я еще не связывался с американцами, виче-квесторе.

Брунетти посмотрел на часы и понял, что сегодня заниматься этим уже поздно.

Патта устремил на него долгий, испытующий взгляд и сказал:

– Сдается мне, что вы не слишком усердствовали, Брунетти.

Комиссар снова призвал на помощь святую Монику.

– Я только что из библиотеки и решил уведомить вас о случившемся – на тот случай, если вам придется общаться с прессой.

– А это еще зачем? – спросил Патта, словно шестое чувство подсказывало ему: подчиненный нарочно скрывает нечто такое, о чем ему надо знать.

– Среди патронов и патронесс библиотеки – контесса Морозини-Альбани. Это она подарила Меруле как минимум одну книгу из числа украденных. В библиотеке переживают из-за того, как контесса отреагирует на произошедшее.

– Вероятно, заберет назад все, что подарила. Так поступил бы на ее месте любой здравомыслящий человек.

«Вы бы точно так сделали», – подумал Брунетти. Правда, ему требовалось нечто большее, нежели помощь святой, чтобы поверить в то, что виче-квесторе способен подарить библиотеке книгу.

Тут Патта резко спросил:

– Вы именно это имели в виду, говоря о прессе? Что они заинтересуются контессой?

– Думаю, это вполне вероятно, сэр. Эту семью хорошо знают в городе: пасынок контессы не дает нашим СМИ скучать.

Патта смерил комиссара суровым взглядом, прокручивая в уме его ремарку по поводу критики высших слоев общества. Брунетти сделал каменное лицо и стал ждать (сама внимательность и беспристрастность!) ответа своего начальника.

– Вы имеете в виду Джанни? – спросил наконец Патта.

– Да, сэр.

Брунетти не сомневался, что Патта, с его поистине феноменальной памятью на скандалы любого рода, сейчас вспоминает фотографии и заголовки, годами не сходившие со страниц желтой прессы. У Брунетти даже был один любимый: Gianni paga i danni^[245]. В этой статье говорилось о том, что молодого Морозини-Альбани обязали заплатить музыкантам за аудиоаппаратуру, разбитую в одном клубе в Линьяно^[246] – так ему не понравилась их музыка. Nobile ignobile^[247] – в материале под таким заголовком сообщалось, что его арестовали за воровство в одном миланском антикварном магазине. Британская пресса не осталась в стороне, опубликовав статью Граф, не имеющий банковского счета, когда его задержали во время попытки украсть что-то в магазине на Нью-Бонд-стрит. Память подсказывала Брунетти, что в то время Джанни служил в итальянском посольстве в Лондоне атташе по каким-то там делам и арестовать его было нельзя, можно было лишь объявить его persona non grata^[248] и выслать из Англии.

И хотя Джанни не был замешан (по крайней мере, насколько позволяли судить имеющиеся данные) в ограблении библиотеки Мерула, упоминания его фамилии могло оказаться достаточно, чтобы с прессой случилось «чудо святого Януария» – встряхни посильнее, и кровь снова потечет^[249]. Молодой граф – при том, что он уже не был молод и вел себя отнюдь не великосветски – настолько избаловал прессу, что даже случайное упоминание его имени в связи с преступлением любого рода моментально становилось сенсацией. Контессе вряд ли захочется, чтобы фамилия Морозини-Альбани упоминалась в таком контексте.

– Так вы полагаете, что… – Патта не закончил вопрос.

Брунетти подождал, но продолжения не последовало.

Начальник внезапно переменился в лице, и комиссар догадался: Патта вспомнил, что Брунетти благодаря своей женитьбе, так сказать, проник в аристократическую среду…

– Вы знакомы с ней? – спросил виче-квесторе.

– С контессой?

– А о ком еще может идти речь?

Брунетти, вместо того, чтобы сделать ему замечание, сказал только:

– Мы встречались несколько раз, но не могу утверждать, что я ее знаю.

– А кто может?

– Кто ее знает?

– Да!

– Мои жена и теща, – неохотно ответил Брунетти.

– Захочет ли кто-нибудь из них поговорить с ней, как вы считаете?

– О чем?

Патта закрыл глаза и глубоко вдохнул: тяжело общаться с тугодумами!

– О том, что отвечать репортерам, если они проведают о случившемся.

– И что же ей следует отвечать, сэр?

– Что она уверена: преступление вскоре будет раскрыто.

– Благодаря упорной работе и профессионализму местной полиции? – подсказал Брунетти.

Сарказм Брунетти был очевиден. Глаза виче-квесторе гневно сверкнули, но он сказал лишь:

– Что-то в этом роде. Не хочу, чтобы государственные институты нашего города подвергались критике.

Брунетти оставалось только кивнуть. Горожане безоговорочно доверяют своей полиции… Библиотеки, допускающие, чтобы их грабили, не следует критиковать… Интересно, Патта и вправду считает, что подобная амнистия должна распространяться на все государственные институты города? Провинции? Страны?

– Я увижусь с тещей завтра за ужином, сэр, и поговорю с ней об этом, – сказал Брунетти, напоминая виче-квесторе, кто из них двоих приглашен на ужин к конте и контессе Орацио Фальер и кто когда-нибудь поселится в Палаццо-Фальер и будет смотреть в окно на такие же старинные палаццо на другом берегу Гранд-канала.

Патта, пусть и недалекий человек, но отнюдь не дурак, моментально дал задний ход:

– Тогда оставляю это на ваше усмотрение, Брунетти! И посмотрим, что ответят американцы.

– Да, сэр, – сказал комиссар, вставая со стула.

Синьорина Элеттра вернулась за свой стол, на котором теперь стояла большая ваза с несколькими десятками ярко-красных тюльпанов. Она поправляла их. На подоконнике было такое же море желтых нарциссов, и два этих ярких пятна соперничали за внимание любого, кто входил в комнату. Но внимание Брунетти привлекла создательница этого цветочного изобилия. Если учесть, что сегодня на ней было оранжевое шерстяное платье и очень узкие туфли на невероятно высоких каблуках (вполне смертоносное оружие, хоть шпилька, хоть носок!), это было совсем несложно.

– И что такого важного хотел сказать вам виче-квесторе, комиссарио? – любезно поинтересовалась синьорина Элеттра.

Брунетти подождал, пока она сядет, а затем оперся о подоконник – в том месте, где не было вазы.

– Спросил, откуда цветы, – ответил он с бесстрастным видом.

Брунетти редко удавалось удивить эту девушку, но сейчас это удовольствие было ему даровано. И он продолжал в том же духе:

– Сегодня понедельник, на мосту Риальто не торгуют, значит, вы купили их в цветочной лавке. – Он сурово сдвинул брови. – Надеюсь, вам хватило денег, выделенных на канцелярские расходы!

На лице синьорины Элеттры появилась ослепительная улыбка, затмившая на мгновение цветы.

– Ах, дотторе, к этим деньгам я не смею даже прикасаться! – И через три биения сердца добавила: – Эти цветы мне прислали. – Уровень глюкозы в ее улыбке просто зашкаливал. – И все-таки, зачем виче-квесторе вас вызывал?

Брунетти тоже подождал пару секунд и улыбнулся, чтобы показать, что он признаёт свое поражение.

– Я доложил ему об ограблениях, – их было несколько, – совершенных в библиотеке Мерула.

– Украли книги? – спросила девушка.

– Да. Несколько из них похищено, из некоторых вырезаны географические карты и титульные страницы.

– Лучше бы украли книгу целиком, – сказала синьорина Элеттра.

– Потому что теперь они испорчены? – спросил Брунетти, удивляясь тому, что она придерживается того же мнения, которое он приписал дотторессе Фаббиани.

– Если случайно отбить нос у портретного бюста, бо́льшая часть лица останется целой, верно? – спросила она.

– И если вырезать из книги географическую карту, – подхватил комиссар, – останется полный текст.

– Но и в первом, и во втором случае экспонаты будут испорчены, – заключила синьорина Элеттра.

– Вы говорите как библиотекарь, – сказал Брунетти.

– Думаю, да, – последовал ответ. – Они всю жизнь имеют дело с книгами.

– И читатели тоже, – напомнил комиссар.

На этот раз синьорина Элеттра засмеялась:

– Вы это серьезно?

– О том, что, несмотря на нехватку страниц, книга остается книгой?

– Да.

Он приподнялся на руках и уселся на подоконник; теперь его ноги не доставали до пола. Комиссар посмотрел на свои туфли, качнул одной ногой, потом другой.

– Зависит от того, что вы подразумеваете под словом «книга», не так ли?

– Отчасти да.

– Если текст – единственное, что ищет в ней читатель, то исчезновение карт не будет иметь значения.

– А если нет? – спросила девушка.

Желая показать, что видит обе стороны проблемы, Брунетти ответил:

– Но если рассматривать книгу как экспонат, который отражает информацию о конкретной эпохе – к примеру, как в те времена рисовали географические карты, – и еще массу всего…

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился виче-квесторе Патта. Он сверкнул глазами на Брунетти, который удобно устроился среди цветов, будто школьник на скамейке, потом на секретаршу, позволяющую себе якшаться с неприятелем. Все трое словно окаменели.

Наконец Патта произнес:

– Вы сможете уделить мне минуту, синьорина?

– Конечно, виче-квесторе! – ответила синьорина Элеттра, мягко поднимаясь на ноги и отодвигая кресло от стола.

Ничего не сказав Брунетти, Патта развернулся и исчез в кабинете. Синьорина Элеттра, не взглянув на комиссара, последовала за шефом. Дверь за ними закрылась.

Брунетти спрыгнул с подоконника и посмотрел на наручные часы. Вот и отлично, можно идти домой…

5

Дети заинтересовались историей о краже и даже попытались объяснить, как это могло произойти. Брунетти на пальцах показал, какого размера были похищенные страницы, и особо подчеркнул, что вор не должен был ни помять, ни повредить их. Раффи, которому дедушка с бабушкой подарили на Рождество ноутбук MacBook Air, сбегал за ним в свою комнату. Мальчик открыл его, поставил рядом с собой на стол, после чего вырвал несколько страниц из последнего номера l’Espresso^[250]. Аккуратно сложил их пополам, положил на клавиатуру ноутбука и закрыл крышку, после чего обвел взглядом аудиторию: «Ну не молодец ли я?»

Кьяра указала на тонкую полоску бумаги, торчащую из-под крышки ноутбука с одной стороны.

– Если бы у экрана ноута диагональ была больше, края не торчали бы, – возразил Раффи.

Кьяра, ничего не сказав, направилась в кабинет матери и принесла оттуда потрепанный кожаный портфель, которым Паола уже лет десять как не пользовалась, но выбросить его ей было жалко. Девочка взяла у брата журнал, вырвала оттуда еще пару страниц, положила их себе на ладонь, поставила на них ноутбук, так, что он был как бы обернут страницами до половины, осторожно вложила всю эту конструкцию в мягкий чехол, застегнула змейку так, чтобы часть ноутбука была видна, и сунула все это в портфель.

– Вот как я бы это сделала, – сказала Кьяра.

И, предвосхищая возможные возражения, обошла вокруг стола, чтобы родители и брат могли заглянуть в портфель и убедиться, что видна только часть безобидного компьютера, упакованного в чехол.

Брунетти оставил при себе замечание о том, что охраннику библиотеки прекрасно известны все эти трюки.

– Но в зале ведь есть еще читатели! И что, они будут молча сидеть и смотреть, как ты это делаешь? А потом еще и поаплодируют? – спросил Раффи, досадуя на то, что вариант сестры был ничем не хуже, чем у него.

– Он мог подождать, пока в читальном зале никого не будет, – ответила Кьяра.

– А если там все-таки кто-то был? – спросил Брунетти. Он нарочно скрыл, что вор унес не только страницы, но и несколько книг; впрочем, дети и на этот счет что-нибудь придумали бы.

– Зависит от того, насколько они были увлечены чтением, – присоединилась к разговору Паола.

У Брунетти была пара десятилетий, чтобы убедиться: когда его жена читает – в тысячный раз, не меньше! – то место в романе Генри Джеймса Женский портрет, где Изабелла Арчер узнаёт о предательстве мадам Мерль, начнись армагеддон, она и то не заметила бы. И даже если к ним в дом вломятся бандиты и вынесут ее драгоценного супруга и орущих и брыкающихся детей, Паола будет спокойно перелистывать страницы. Одну за другой…

После того как Кьяра продемонстрировала свое мастерство (Брунетти надеялся, что ей не придется применять его на практике), семья вернулась к пасте-фузилли со свежим тунцом, каперсами и луком. Разговор перешел на другие темы, и только когда они с женой уже сидели в гостиной, потягивая кофе, Брунетти рассказал ей о любителе религиозных текстов.

– Тертуллиан? – удивилась Паола. – Этот лицемер?

– Ты о теологе или о том человеке, который посещает Мерулу?

– Понятия не имею, что он собой представляет, – ответила жена. – Я о настоящем Тертуллиане. В каком веке он жил? В третьем?

– Не помню, – признался Брунетти. – Но примерно в это время.

Паола поставила пустую чашку на блюдце, а блюдце – на низкий столик возле софы, откинулась на спинку и закрыла глаза. Брунетти знал, что за этим последует, и даже после стольких лет семейной жизни не переставал удивляться: все нужное было там, у нее в голове, оставалось только сконцентрироваться, чтобы информация всплыла на поверхность. Откуда? Как? Непонятно… Пробегая глазами строки, Паола запоминала содержание и общий смысл, а если прочитывала внимательно, то и весь текст. При этом она была совершенно безнадежна в том, что касалось запоминания лиц, и спустя время не могла бы сказать, как выглядел ее собеседник, хотя разговор помнила прекрасно.

– «Ты – врата дьявола; ты – открыватель запретного древа, и это ты первой презрела божественный Закон; ты смогла убедить того, кого сам дьявол не смог отвратить от праведного пути…» – Паола открыла глаза, посмотрела на мужа и победно улыбнулась. – Но если хочешь послушать еще о женщинах, то вот слова Блаженного Августина, к которому у меня особое отношение: «Гораздо сообразнее было бы жить вместе двум друзьям, чем мужчине и женщине»^[251]. – И, возвращаясь мыслями к настоящему, спросила: – Не пора ли этим ребятам сделать каминг-аут?^[252]

– Ну, это уже крайность, – сказал Брунетти, пожалуй, в тысячный раз, хотя и обожал жену за то, что она защищает именно такие «крайние позиции». – Думаю, святой Августин имел в виду беседу: ну, что мужчинам разговаривать друг с другом гораздо проще, чем с женщиной.

– Я знаю. Но мне всегда казалось странным, что мужчины могут высказываться в таком роде о женщинах, – при этом никто не называет это «крайней позицией» и их признают святыми!

– Ну, это, наверное, потому, что, кроме этого, они говорят еще многое другое.

Паола придвинулась к мужу на софе и сказала:

– А еще мне кажется странным, что вообще можно канонизировать за то, что человек говорит, ведь намного важнее, что он делает. – И, стремительно меняя тему разговора и не переставая удивлять Брунетти, она спросила: – И что же ты собираешься предпринять?

– Завтра позвоню американцам и выясню, подлинный ли это паспорт. И попрошу синьорину Элеттру связаться с городскими библиотеками и узнать, не наведывался ли Никерсон и туда. Еще нужно позвонить в Университет Канзаса и уточнить, действительно ли этот человек там работает. И попытаться разыскать Тертуллиана.

– Желаю удачи! Интересно было бы посмотреть на типа, который читает его труды.

– Мне тоже, – сказал Брунетти, вспоминая, нет ли у них дома книги этого автора – ему захотелось почитать ее перед сном.

Если такая книга есть, придется отложить Белую войну^[253], которую он сейчас читал, – о военном противостоянии в итальянском регионе Трентино (в нем участвовал его дед), поэтому Брунетти устоял перед соблазном – не слишком сильным – пойти поискать труды Тертуллиана. Комиссар не переставал удивляться непоколебимой глупости генерала Кадорны, который дал одиннадцать бесполезных сражений при Изонцо; человека, вернувшегося к римской практике – казнить каждого десятого бойца в отступившем батальоне; генерала, который пожертвовал миллионом солдат, можно сказать, впустую, без пользы для страны. «Интересно, утешит ли Паолу тот факт, что почти все жертвы свирепого Кадорны были мужчинами, а не женщинами? – подумал Брунетти. – Пожалуй, нет».

На следующий день по пути в квестуру комиссар размышлял о том, не слишком ли он поспешил, решив предостеречь Патту насчет возможного интереса журналистов. Дотторесса Фаббиани СМИ уведомлять не станет, и, вероятнее всего, Сартор настроен достаточно лояльно и тоже будет держать рот на замке. Только эти двое точно знали все подробности происшествия в Меруле, и только они видели список книг, которые брал в читальный зал Никерсон. Что касается всех изувеченных фолиантов, то их видели лишь сам Брунетти и директриса. В ее интересах было молчать, пока не появится возможность сообщить о случившемся контессе. Брунетти, будучи официальным лицом, представлял, какую шумиху поднимут репортеры, поэтому не счел необходимым никого информировать. Власти города в курсе происходящего, а пресса пусть катится к черту!

Первое, что он сделал, войдя в свой кабинет, – позвонил дотторессе Фаббиани. Она сообщила, что дотторе Никерсон сегодня утром в библиотеке не появлялся. Ничуть этому не удивившись, Брунетти поблагодарил директрису и набрал номер американского посольства в Риме. Представился, сказал, что хочет проверить подлинность паспорта Никерсона, пояснив это тем, что его подозревают в преступной деятельности, а паспорт – единственный имеющийся у них документ, по которому можно идентифицировать его личность. Звонок перевели на другую службу, и комиссару пришлось еще раз объяснять причину своего запроса. Брунетти попросили подождать, а затем трубку взял мужчина, который не представился, не назвал свою должность, но попросил Брунетти назваться. На предложение сообщить также свой номер телефона мужчина ответил, что такой надобности нет и ему перезвонят. Через двадцать минут Брунетти позвонил на телефонино^[254] секретарь замминистра иностранных дел Италии и спросил, не он ли обращался сегодня к американцам. Комиссар ответил утвердительно. Собеседник поблагодарил его и закончил разговор. Вскоре после этого Брунетти позвонила женщина и на великолепном итальянском, с едва уловимым акцентом, попросила его назвать свои имя и фамилию. Выслушав ответ, она сказала, что правительство Соединенных Штатов Америки такого паспорта не выдавало. Есть ли у него еще вопросы? Брунетти сказал, что нет, и, вежливо и коротко попрощавшись, повесил трубку.

Зато у них есть фотография этого человека… Никерсон (его называли так за отсутствием другого имени) к этому моменту, скорее всего, уже сменил внешность и покинул город, а может, и страну. Но что заставило его поторопиться с отъездом?

По уверениям Пьеро Сартора, Никерсон отлично говорит по-итальянски. Зачем ему уезжать, имея столь чудный дар? В Италии масса музеев и библиотек, публичных, частных и церковных, – просто непочатый край работы. Брунетти поймал себя на мысли, что слово «работа» применительно к роду деятельности Никерсона звучит едва ли не гротескно.

Захватив с собой ксерокопию паспорта Никерсона, комиссар отправился к синьорине Элеттре. Было начало одиннадцатого; Патта так рано на работе не появлялся. Сегодня Брунетти застал секретаршу сидящей перед монитором. На ней был розовый свитер из ангорки, при виде которого комиссар моментально изменил свое мнение (в лучшую сторону) об этом цвете и ангорской шерсти.

– Виче-квесторе сокрушался по поводу кражи в библиотеке, комиссарио!

«А как же гнев эвменид в лице местной прессы, который вскоре на нас обрушится? Это виче-квесторе не волнует?» – подумал Брунетти.

– Я проверил, американский паспорт – фальшивка, – сказал он, кладя ксерокопию на стол.

Синьорина Элеттра внимательно изучила лицо на фотографии.

– Думаю, этого следовало ожидать. – И спросила: – Мне переслать это в Интерпол и в Рим, в Отдел по борьбе с кражами произведений искусства? Вдруг этот тип им уже попадался?

– Да, – ответил Брунетти, который пришел специально затем, чтобы попросить ее об этом. – Вы не знаете, виче-квесторе говорил об этом кому-нибудь?

– Единственный человек, с кем он что-либо обсуждает, – это лейтенант Ска́рпа. – «Человек» синьорина Элеттра произнесла таким тоном, словно сомневалась, что это подходящее слово. – И думаю, ни один ни другой не считают похищение книг серьезным преступлением.

– Меня беспокоит возможная утечка информации, – проговорил Брунетти, рассматривая тюльпаны у нее на столе и мысленно делая пометку, что надо бы принести такие же вечером домой. Он потянулся, поправил один цветок и сказал: – Сомневаюсь, что контесса обрадуется шумихе в прессе.

– Которая из контесс? – мягко поинтересовалась синьорина Элеттра.

– Морозини-Альбани, – ответил комиссар, не отрывая взгляда от цветов.

Звук, который издала синьорина Элеттра, услышав это имя, с трудом поддавался интерпретации – и не слово, и не возглас… Когда комиссар поднял на нее глаза, она уже смотрела на экран своего компьютера, подперев подбородок левой рукой. Ее лицо было безмятежно, глаза устремлены в монитор, но щеки напоминали цвет свитера куда больше, нежели минуту назад.

– Я общался с ней пару раз в доме родителей моей жены, – как бы невзначай обронил Брунетти, перемещая второй тюльпан – так, чтобы его не заслонял широкий зеленый листок. – Я бы сказал, что контесса Морозини-Альбани очень интересная женщина. – И еще более непринужденным тоном добавил: – Вы с ней знакомы?

Синьорина Элеттра пробежалась по клавишам пальцами правой руки, левой все так же подпирая подбородок. И наконец ответила:

– Мы встречались однажды. Много лет назад. – Она перевела взгляд с компьютера на Брунетти и добавила с бесстрастным видом: – Я была знакома с ее пасынком.

А вот это уже любопытно… Помолчав немного, Брунетти сказал:

– Контесса – главный спонсор Мерулы. Мне неизвестно, какая часть испорченных книг некогда принадлежала ей, но знаю точно: один из подаренных ею томов украден, а еще из одного вырезаны страницы.

– Вот как? – Судя по тону, синьорине Элеттре это было не очень интересно.

Брунетти достал блокнот и раскрыл его на странице, где были записаны имена авторов, названные дотторессой Фаббиани.

– Одна книга написана Рамузио, другая – Монтальбоддо, – сказал он, гордясь непосредственностью, с которой произнес эти фамилии.

Синьорина Элеттра издала одобрительное восклицание, как будто слышала их не впервые.

– Вы знаете эти книги? – спросил комиссар.

– Слышала об авторах, – ответила она. – Мой отец давно интересуется редкими книгами. И кое-что у него есть.

– Он их покупает? – спросил Брунетти.

Синьорина Элеттра повернулась к нему и засмеялась, отчего возникшее между ними напряжение моментально рассеялось.

– По-вашему, он мог их украсть? Поверьте, мой отец даже близко не подходил к Меруле за последние полгода, а может, и год!

Брунетти улыбнулся, довольный тем, что к его собеседнице вернулось хорошее настроение после странной реакции на имя контессы.

– Вам много известно о редких книгах?

– Вовсе нет. Отец иногда мне их показывал, объяснял, чем именно они ценны, но я не оправдала его надежд.

– Почему?

– Ну, я считаю, что старинные книги по-своему прекрасны – бумага, переплет, но особого восторга они во мне не вызывают. – Сказано это было так, словно синьорина Элеттра была недовольна собой. – В душе я не коллекционер. Не понимаю этого, не чувствую. – И, опережая следующий вопрос, добавила: – Не то чтобы я не любила красивые вещи. Я просто недостаточно дисциплинированна для того, чтобы не только собирать их, но и систематизировать, а именно этим, по-моему, и занимаются настоящие коллекционеры: стремятся заполучить экземпляр каждого объекта классификации, которая им интересна, будь то немецкие почтовые марки с цветочным рисунком, крышечки от бутылок Coca-Cola или… в общем, что бы они ни решили собирать.

– А если у тебя нет их энтузиазма… – начал комиссар.

– То ты никогда не почувствуешь их восторга, – закончила синьорина Элеттра. – Не говоря уже о том, чтобы понять его.

Настроение у нее улучшилось еще больше, поэтому Брунетти спросил:

– Так что насчет контессы?

Синьорина Элеттра тут же нахмурилась:

– А что с ней?

Комиссар мысленно прикинул, чем можно оправдать то, что он снова упомянул графиню в разговоре.

– Я хотел попросить вас узнать как можно больше о подарке, который она сделала библиотеке лет десять назад. Все, что вам удастся выяснить об условиях, на которых книги были переданы Меруле, может нам помочь, – пояснил Брунетти, вспоминая слова Патты о том, что контесса может потребовать книги обратно.

Склонившись над блокнотом, синьорина Элеттра записала его просьбу.

– Еще я был бы вам очень признателен, если бы вы навели справки об Альдо Франчини, проживающем в конце Виа-Гарибальди. Он преподавал в частной школе в Виченце, но последние три года там не работает. Его младший брат учился вместе с директрисой библиотеки Мерула, а ей сейчас пятьдесят с хвостиком. Так что наш синьор Франчини уже не молод.

– Что-то еще?

– Нужно проверить, как он связан с Церковью.

Синьорина Элеттра посмотрела на него и улыбнулась.

– Мы живем в Италии, комсиссарио!

– Ну и что?

– А то, что, хочется нам того или нет, все мы связаны с Церковью.

– С этим не поспоришь! – Это было первое, что пришло Брунетти в голову. – Особенно в случае с синьором Франчини: в свое время он был священником.

– Вот как?

– Да! – И комиссар повернулся, собираясь уходить.

Глядя ему в спину, синьорина Элеттра спросила:

– А какого рода информацию вы хотели бы получить об этом Альдо Франчини?

– Не знаю, – признался Брунетти. – Может оказаться, что он находился в читальном зале, по крайней мере некоторое время, когда там орудовал преступник. – И, видя, что девушка удивленно вскинула брови, добавил: – Последние три года синьор Франчини читал в Меруле труды по теологии.

– И сколько времени он там провел? За чтением?

– Я не спросил. Но думаю, что много. По словам библиотекаря, он стал там едва ли не сотрудником. Или чем-то вроде мебели.

– И он даже словом не обмолвился о том, что происходит? – спросила синьорина Элеттра.

– Возможно, он ничего не заметил.

– Зачитался бреднями святых отцов?

– Или же сидел, повернувшись лицом в другую сторону.

После короткой паузы девушка спросила:

– Мог ли он быть вовлечен в это преступление?

Брунетти пожал плечами.

– Это будет означать, что целых три года он сидел и читал труды по теологии или притворялся, что читает, – не знаю, что хуже. Можете ли вы вообразить себе алчность, которая подвигла бы человека на такие жертвы? – И прежде чем синьорина Элеттра успела ему ответить, добавил: – Но если он обстоятельно изучал их труды, то крайне маловероятно, что он как-то в этом замешан.

Девушка торопливо перевела взгляд на пустой экран монитора; она молчала так долго, что Брунетти решил, что ей больше нечего сказать.

– Вы правда так считаете? – спросила она наконец.

– Да.

– Поразительно! – сказала синьорина Элеттра и добавила, даже не пытаясь скрыть изумления: – Я тоже.

6

Брунетти постоял на лестнице, размышляя о том, почему они с синьориной Элеттрой склонны считать человека порядочным лишь на основании того, что он запоем читает в библиотеке теологические труды? Объяснений выбору синьора Франчини могло быть множество: например, он интересуется риторикой или историей, выискивает богословские противоречия и прочее. И все же и Брунетти, и синьорина Элеттра автоматически решили, что этот человек не может быть причастен к кражам и знать о них не знает – как будто покров презумптивной святости, присущей отцам Церкви, накрыл и его…

Брунетти не помнил, в каком духе Тертуллиан-теолог высказывался о кражах, однако его вряд ли причислили бы к отцам Церкви, если бы он не порицал воровство. А в заповедях говорится, что отца надо слушать. В которой из них? В четвертой?^[255] Зато вожделение стоит в самом конце списка. Этот грех Брунетти считал чем-то вроде антипасто^[256] к оруэлловскому «мыслепреступлению»^[257]. Комиссар привык думать, что это нормально – желать чью-то жену или имущество. Разве не потому так популярны кинозвезды, разве не ради этого возводят королевский дворец в Казерте^[258], покупают мазерати или роллс-ройсы? Зависть и вожделение у нас в крови…

Вернувшись к себе в кабинет, Брунетти сел за стол и, забыв о разнице в часовых поясах, решил позвонить на кафедру истории Университета Канзаса. Набрал номер и после пяти гудков услышал сообщение автоответчика о том, что кафедра работает с девяти до шестнадцати ежедневно, с понедельника по пятницу, так что «Нажмите, пожалуйста, цифру “один” и оставьте ваше сообщение». Брунетти объяснил по-английски, что он комиссар итальянской полиции и будет признателен, если ему перезвонят или пришлют имейл. Назвал свое имя, номер телефона и электронный адрес, поблагодарил и повесил трубку. Брунетти посмотрел на часы, на пальцах обеих рук подсчитал, который теперь час в Канзасе. Оказалось – середина ночи. Зная, что полагаться на технику и офисных сотрудников довольно рискованно, он включил компьютер и нашел имейл-адрес кафедры истории Университета Канзаса. Изложил подробнее, что ему нужно, указал имя Никерсона и область его исследований, а также кто подписал рекомендательное письмо, и попросил, как о любезности, ответить поскорее, ведь речь идет о правонарушении.

Брунетти быстро просмотрел входящие сообщения электронной почты, но ничего интересного для себя не нашел, хотя некоторые адресаты требовали срочного ответа. Затем открыл базу данных квестуры, раздел «Аресты за последние десять лет», и вбил имя «Пьеро Сартор». Подумав немного, добавил «Пьетро» – чтобы уж наверняка. Получил два совпадения, одно – на Пьеро, второе – на Пьетро. Но возраст (первому – больше шестидесяти, второму – всего лишь пятнадцать) исключал обоих a priori. Чтобы исключить также и директрису, комиссар проверил по базе и ее, но Патриция Фаббиани в полицейских файлах не значилась.

Занимаясь этим, Брунетти подумал о том, чтобы продублировать поиски синьорины Элеттры, и вбил еще одно имя – «Альдо Франчини».

– Так-так! – пробормотал он себе под нос, когда система выдала информацию о некоем гражданине шестидесяти одного года, проживающем по адресу Кастелло, 333.

Брунетти не мог бы с уверенностью сказать, где это, но помнил, что где-то за пределами Виа-Гарибальди.

Шесть месяцев назад Франчини допросили в связи с инцидентом на бульваре Виале-Гарибальди, в результате которого он попал в больницу со сломанным носом. Об аресте речи не шло. Очевидец, мужчина, расположившийся на бульваре на соседней лавочке, рассказал полиции, что видел, как Франчини, сидя с книгой в руке, разговаривал с какой-то дамой, которая стояла прямо перед ним. Через некоторое время свидетель услышал сердитый возглас, посмотрел в ту сторону – и на том месте, где стояла женщина, был уже мужчина. В следующий момент он вцепился в Франчини, рывком поднял его на ноги и ударил, после чего ушел.

Нападавшего вскоре идентифицировали и разыскали. У него была судимость за мелкие кражи и скупку краденого, а также имелось судебное постановление, запрещавшее ему менее чем на сто метров приближаться к своей бывшей сожительнице, которую он грозился убить. Оказалось, что это та самая дама, которая незадолго до происшествия беседовала с потерпевшим.

Франчини, однако, писать заявление отказался, объяснив это тем, что нападавший всего лишь накричал на него, а когда он попытался встать, то споткнулся и при падении повредил нос.

Брунетти «пробил» по базе имя нападавшего, Роберто Дура́, и обнаружил множество приводов в полицию за мелкие правонарушения, которые ни разу не закончились тюремным заключением, – как правило, за неимением свидетелей или доказательств или же потому, что в прокуратуре решили, будто этот случай не стоит их усилий. Еще выяснилось, что в настоящее время Дура в тюрьме, в Тревизо: три месяца назад его приговорили к четырем годам заключения за вооруженное нападение и грабеж.

Брунетти посмотрел в окно и увидел голубое небо и плывущие по нему на восток пушистые облака. Чудесный день… Так почему бы не прогуляться по кварталу Кастелло, тем более что там у него есть дела?

По пути к выходу Брунетти задержался в оперативном отделе, где увидел испетторе^[259] Вианелло, – сидя на рабочем месте, тот склонился над столом с телефонино возле уха, одной рукой прикрывая трубку, чтобы собеседник лучше его слышал. Брунетти остановился в нескольких метрах. Глаза у Вианелло были закрыты, выражение лица – сосредоточенное, с таким видом обычно кричат на скачках: «Ну же, давай! Гони!»

Не желая отвлекать Вианелло от разговора, комиссар подошел к столу, который офицер Альвизе занимал вместе с офицером Риверре, и увидел первого из них с ручкой и блокнотом, что-то спешно записывающим. Подойдя поближе, Брунетти понял, что это не блокнот, а сборник кроссвордов: наверное, судоку для Альвизе были слишком сложными. Он настолько увлекся кроссвордом, что не заметил приближения начальника. И подскочил на месте, когда Брунетти окликнул его по фамилии.

– Si, signore!^[260] – воскликнул Альвизе и вскинул ко лбу руку с зажатым в ней карандашом, рискуя выколоть себе глаз.

– Когда Вианелло закончит, передай, что я жду его в баре.

– Есть, комиссарио! – сказал Альвизе и все тем же карандашом сделал пометку на полях своего кроссворда.

– Спасибо, – поблагодарил Брунетти, впервые не находя предлога, чтобы завести с Альвизе непринужденный разговор.

Выйдя из квестуры, комиссар прошел вдоль рива к бару. Бамбола, сингалезец, который с некоторых пор управлял заведением вместо его владельца, встретил комиссара улыбкой и налил ему белого вина. Брунетти взял бокал, свежий номер Il Gazzettino и прошел к столику, возле которого стояли два дивана с высокими спинками, расположенному в самом конце зала, у окна, – комиссар хотел видеть, когда придет Вианелло. Брунетти развернул газету на странице, где обычно публиковались сенсации. Лениво глянул на часы и только тогда понял, что проголодался. Брунетти достал свой телефонино, собираясь отправить Паоле эсэмэску с извинениями за то, что он не придет домой на обед, но потом решил, что это будет трусостью, и позвонил ей.

Жена поворчала немного, но перечислять блюда, которые ему не достанутся, не стала, и Брунетти понял: она чем-то занята. Он пообещал быть дома к ужину, сказал, что любит ее безмерно, и нажал «отбой». Потом подозвал Бамболу и попросил его принести три трамеццини^[261] на свой вкус для него и три – для Вианелло, после чего вернулся к чтению газеты.

Обычный политический хаос, ноБрунетти зарекся читать о политике до конца года или… до пришествия царя-философа^[262]. Пятьдесят акров фермерских земель в Кампании отравлены токсичными отходами: статья с фотографиями овец, которым хороший аппетит стоил жизни… Гвардиа ди Финанца^[263] проводит неожиданную проверку офиса политической партии, правившей в Ломбардии последние десять лет… Стоп, разве это не политика? Высшая награда за вклад в развитие города присуждается человеку, желающему построить на самом большом из островов невероятно уродливую башню, которая будет видна из каждого уголка Венеции… Брунетти вздохнул и стал листать страницы в обратном порядке, к передовице, и тут его внимание привлекло фото бывшего руководителя проекта MOSE^[264] – семь миллиардов евро уже потрачено на защиту лагуны от затопления! – теперь арестованного и обвиненного в коррупции. Брунетти усмехнулся, приподнял бокал, словно провозглашая ироничный тост, и сделал несколько глотков.

– Альвизе сказал, вы меня звали, – произнес Вианелло, опуская на стол блюдо с трамеццини и бокал белого вина.

Прежде чем Брунетти успел открыть рот, инспектор направился к барной стойке и вернулся с двумя стаканами минеральной воды. Поставил их на стол и опустился на сиденье напротив комиссара.

Брунетти поблагодарил его кивком головы и взял сэндвич.

– Вы поработали с книгами? Отпечатки есть?

До сих пор им не удалось обсудить этот вопрос.

Вианелло отпил вина и сказал:

– Никогда еще не видел этих ребят, из лаборатории, в таком состоянии. Оба чуть не плакали!

– Почему? – спросил Брунетти, откусывая кусок сэндвича с вареным яйцом и мясом тунца.

– А вы представьте, сколько людей трогает библиотечные книги! – Вианелло поставил бокал на стол и выбрал себе сэндвич.

– Oddio! – вырвалось у Брунетти. – Ну конечно! Их же сотни. – Он отхлебнул вина и спросил: – А отпечатки пальцев сотрудников они сняли?

– Да, – ответил Вианелло. – Персонал Мерулы твердил, что на книгах множество их отпечатков, но мы настояли – и дело решилось миром.

– Даже директриса не возражала? – спросил Брунетти.

– Она сама сказала, что так нужно. И первой предложила провести дактилоскопию!

Это удивило комиссара: люди на руководящих должностях обычно встречали требования полиции в штыки.

– Это делает ей честь, – сказал он, беря второй сэндвич. – После обеда я пойду в Кастелло – нужно кое с кем поговорить. Вот подумал, может, ты захочешь составить мне компанию?

Брунетти взял еще один сэндвич – с ветчиной и артишоками, и, прежде чем положить его на тарелку, соскреб часть майонеза.

– Конечно хочу! – Вианелло тоже пошел по второму кругу. – Хотите, чтобы я был добрым полицейским? Или злым?

Брунетти улыбнулся и сказал:

– Сегодня этого не нужно. Мы оба можем быть добрыми. Я просто хочу с ним поговорить.

– С кем – с ним?

Брунетти рассказал о краже и вандализме в Меруле и о том, как это связано с Морозини-Альбани, после чего поведал, как живо синьорина Элеттра отреагировала на это имя.

– Она знакома с пасынком контессы? – спросил Вианелло. – Как его зовут? Джованни? Джанни? – Он взял третий сэндвич и отхлебнул вина.

Брунетти снова охватило любопытство. Джанни Морозини-Альбани был ярким примером «вырождающейся знати», в худшем смысле этого выражения: бесчестный человек, к тому же любитель запрещенных субстанций. Он и синьорина Элеттра?.. Это в голове не укладывалось!

Обуздав рыцарский порыв, Брунетти не стал защищать синьорину Элеттру, ограничившись фразой:

– По-моему, ей было бы неприятно услышать это имя.

– Ну, у него репутация весьма обаятельного мужчины, – сказал Вианелло без намека на уверенность.

– Да, такое впечатление, что он многим нравится, – подхватил Брунетти.

Вианелло словно не услышал его:

– На моей памяти был случай, когда Джанни Морозини-Альбани арестовали, вернее, доставили в отделение для допроса. Лет пятнадцать тому назад… Он был сама любезность, попросил позвать комиссара, пригласил нас всех к себе на кофе. Полицейских было трое, включая комиссарио.

Вспоминая об этом, Вианелло ни разу не улыбнулся.

– О ком идет речь?

– Это был Батистелла.

Брунетти помнил его – глупец, который организовал себе ранний выход на пенсию и с тех пор шлялся по барам, рассказывая о своей славной карьере борца за справедливость. По наблюдениям Брунетти, с годами Батистеллу угощали все реже, зато сам он охотно ставил выпивку любому, кто соглашался его слушать, и желающие находились.

– Батистелла, конечно же, пришел в восторг. Еще бы, отпрыск одной из богатейших венецианских семей, наследник, любимец женщин – и вдруг зовет его в гости попить кофейку! – сказал Вианелло, и его голос стал жестче. – Комиссарио только что хвостом перед ним не вилял, честное слово. Пожелай этот Джанни сбежать, Батистелла не только помог бы ему, но и отдал бы свой пистолет и придержал перед ним дверь.

– А за что его арестовали?

– Юная девушка, лет пятнадцати или шестнадцати, попала ночью в больницу с передозировкой какой-то дряни. Она была на вечеринке в палаццо, но нашли ее – как это вышло, загадка! – возле бокового входа в больницу. – Вианелло немного помолчал и еще более сердитым голосом уточнил: – Это она сказала, ну, что была в палаццо, однако никто из гостей и персонала так и не вспомнил, что видел ее.

– И что с ней стало?

Вианелло выразительно пожал плечами.

– Она была несовершеннолетняя, так что доступ к материалам дела ограничили. Единственное, что мне известно: потерпевшая провела ночь в больнице и на следующее утро ее отпустили домой. А когда она в конце концов рассказала обо всем родителям, они пошли в полицию.

– Этим и был обусловлен арест Джанни Морозини-Альбани? – Брунетти потянулся за сэндвичем, но оказалось, что Вианелло проглотил последний, так что комиссару осталось лишь допить вино.

– Мировой судья позвонил Джанни и сказал, что хочет обсудить происшествие, случившееся у него на вечеринке, но тот ответил, что слишком занят. И о какой вечеринке вообще идет речь? – Вианелло взял бокал, но поскольку там не было ни капли, поставил его обратно. – После этого звонка судья приказал нам привести Джанни в участок.

– Хотел посмотреть, вспомнит ли он о вечеринке? Или об этой девушке?

– Именно так.

– Как его зовут? Ротили? – спросил Брунетти, вспоминая особенно въедливого мирового судью, чьи успехи стоили ему перевода в маленький городок на границе Пьемонта с Францией – и теперь он вершил правосудие над похитителями лыж и домашней скотины.

– Да. И есть подозрение, что Ротили перевели именно из-за этого дела. Отец Джанни в то время был еще жив. Он не желал верить, что его сыночек способен сделать что-то плохое.

Брунетти не встречался с покойным конте, но знал его репутацию и широту связей.

– Значит, Ротили выслали в Пьемонт из-за Джанни?

– Да, – ответил Вианелло, воздержавшись от комментариев.

– А чем закончилась история с девушкой? – поинтересовался Брунетти.

– Она назвала имена четырех человек, которые были в доме. Все четверо оказались лет на пятнадцать старше, чем она, – сказал Вианелло. – Включая Джанни.

– И никто из этих четверых, разумеется, на вечеринке не присутствовал и в глаза эту девушку не видел?

– Да. И притом среди этих четверых были две женщины, – сказал Вианелло; он не смог скрыть отвращения.

– И как повел себя Батистелла?

– Я тогда был простым патрульным, и у меня хватило ума держать рот на замке. Но честное слово, это было ужасно!

– Что именно?

– Когда пятидесятилетний полицейский начальник лебезит перед парнем, которому не больше тридцати и у которого к этому времени уже минимум два ареста – правда, в других странах… Конченый наркоман, а возможно, и дилер, продающий зелье своим богатым дружкам! – Вианелло подался вперед, опираясь на предплечья. – Джанни заявил Батистелле, что эта девчонка сумасшедшая и просто сочинила всю эту историю! А когда тот поверил, Морозини сказал, что, вероятно, все это из-за наркотиков, мол, как это ужасно, когда родители распускают детей!

Вианелло откинулся на спинку диванчика так резко, словно хотел отгородиться от собственных слов или от воспоминаний об этой унизительной сцене.

– К тому времени у меня уже был кое-какой опыт, и я промолчал. Просто стоял и изображал из себя идиота.

– Батистелла таких любит, – позволил себе замечание Брунетти. – Что было дальше?

– Насколько я помню, погода в тот день была отличная. Те двое ушли из квестуры вместе, болтая, как два закадычных друга. – И после паузы Вианелло добавил: – Странно, что они за руки не держались…

– А ты что?

– А я шел следом за ними, делая вид, будто их разговор меня не интересует. Со мной был еще один полицейский, – уже не помню, кто именно, – так что мы иногда перебрасывались с ним словечком. Но я все равно многое услышал. – Вианелло помолчал и наконец сказал: – Трудно было не услышать.

– И о чем шла речь?

– О молоденьких девочках.

– Вот как? – вырвалось у Брунетти. – Но от квестуры до палаццо Морозини не так уж далеко, поэтому долго мучиться тебе не пришлось.

– Моя бабка любила повторять: «Божье милосердие повсюду!»

Вианелло встал с диванчика, и вскоре они вместе направились в квартал Кастелло.

7

Вечерело, но погода была такая хорошая, что не пройтись пешком было бы просто преступлением. Казалось, что почки глицинии, разбуженные теплом, прокачивали свои зеленые мышцы-листочки, совсем как атлеты разминают ноги перед спринтерским забегом или прыжком; еще чуть-чуть, и они начнут карабкаться вверх по кирпичным садовым оградам на стороне канала, противоположной той, где сейчас находились Брунетти с Вианелло. Пройдет неделя – и соцветия-метелки повиснут над водой, а еще через две в одну ночь превратятся в светло-лиловую пену с дурманящим ароматом, и, почуяв его, каждый прохожий, не важно, он или она, подумает: «Ради всего святого! В такой день – работать? Таращиться в монитор, когда там, за окном заново начинается жизнь?»

Для Брунетти весна была чередой воспоминаний-ароматов: сирени в дворике венецианской церкви Мадонна-дель-Орто; майского ландыша с Мадзорбо^[265]: эти букетики продавал возле церкви Джезуити один старик, много лет подряд, так что никому и в голову не приходило оспаривать его право торговать в этом месте; а еще – легкий запах пота, доносившийся от свежевымытых тел пассажиров, с наступлением весны переполнявших вапоретти: приятная перемена после затхлой вони зимних пиджаков и пальто, которые слишком часто надевают, и давно не стиранных свитеров.

Если у жизни и есть аромат, то один из этих, весенних. В такие дни Брунетти посещало желание «укусить воздух», чтобы ощутить его вкус, – да, это невозможно, и что с того? В общем-то, еще рано заказывать сприц^[266], но и на ромовый пунш с приходом первого теплого дня уже не тянет…

Брунетти с детства испытывал в это время приступ доброжелательности ко всему и всем вокруг; это было похоже на пробуждение после эмоциональной зимней спячки. Глаз радовался всему, что видел, а возможность пройтись пешком просто-таки опьяняла. Словно пастушья овчарка, комиссар повел Вианелло тем путем, которым ему самому хотелось пройти – мимо церкви Святого Антонина к набережной. Впереди маячило здание Сан-Джорджо-деи-Гречи^[267], чуть ближе, у причала прямо перед ними виднелось множество лодок с высокими мачтами.

– В такие дни, как этот, особенно хочется все бросить.

Реплика Вианелло удивила комиссара.

– Что бросить?

– Работу. Уйти из полиции.

Брунетти пришлось напрячься, чтобы сохранить спокойствие.

– И чем потом заниматься? – спросил он.

Оба знали, что быстрее дошли бы обходным путем, через мост возле Арсенале^[268], а оттуда – мимо Тана^[269], но соблазн полюбоваться открытым водным пространством оказался слишком сильным, непреодолимым.

Вианелло постоял немного, глядя на церковь и неспокойные воды бачино^[270], потом повернулся влево, в сторону Виа-Гарибальди.

– Не знаю. Ничто не интересует меня так, как работа. Мне нравится то, что мы делаем. А потом внезапно приходит весна, и я готов увязаться за первым цыганским табором или наняться на грузовое судно и уплыть куда-нибудь… да хоть на Таити!

– Меня с собой возьмешь? – спросил Брунетти.

Вианелло усмехнулся, а потом и хмыкнул, демонстрируя неверие в то, что они когда-нибудь осмелятся на такое.

– Но это было бы здорово, разве нет? – спросил он, воспринимая трусость Брунетти как нечто само собой разумеющееся.

– Я однажды сбежал, – сказал комиссар.

Вианелло замер и посмотрел на него.

– Сбежали? Куда?

– Мне тогда было лет двенадцать, – начал Брунетти, мысленно оглядываясь назад, в прошлое. – Отец потерял работу, денег было мало, так что я решил подзаработать, принести что-то в дом. – Он покачал головой, но за что ему было себя укорять – за детский порыв, за наивность?

– И что же вы сделали?

– Сел на вапоретто до острова Сант-Эразмо, а там стал обходить поля и спрашивать у фермеров (благо их было намного больше, чем теперь), не найдется ли для меня работы. – Комиссар охотно постоял бы, но Вианелло двинулся дальше, и Брунетти пришлось его догонять. – Я пробыл там недолго, всего лишь день. Скорее всего, это был выходной, потому что школу я не прогулял, я бы это запомнил…

Он перешел на другую сторону тротуара, поближе к воде.

– В конце концов один фермер сказал: «Ладно!» Дал мне вилы, которыми работал сам, и приказал перекопать все поле. – Брунетти замедлил шаг, и Вианелло тоже пришлось притормозить, чтобы идти в ногу с памятью комиссара. – Поначалу я слишком спешил, слишком глубоко копал, поэтому фермер остановил меня и показал, как надо: одной ногой вгоняешь вилы наискосок, выворачиваешь земляной ком наружу, разбиваешь его зубцами, а потом закапываешь обратно.

Вианелло кивнул. Но Брунетти почему-то не спешил с продолжением, поэтому его собеседник спросил:

– И что было дальше?

– Я копал, пока фермер не пришел за мной. Ближе к вечеру у меня на руках появились кровавые мозоли, но я терпел – мне хотелось принести что-нибудь домой, матери.

– И у вас получилось?

– Да. Я перекопал половину поля, когда фермер сказал: «Хватит!» – и дал мне немного денег.

– Вы помните, сколько именно?

– Двести лир или около того. Точно не могу сказать. Но мне тогда показалось, что это много.

– Могу себе представить…

– Фермер завел меня в дом, чтобы я вымыл руки, умылся и почистил обувь. Жена хозяина сделала мне сэндвич и налила стакан молока – кажется, парного. Это было нечто! С тех пор я не ел и не пил ничего вкуснее… А потом я пошел на имбаркадеро^[271] и на речном трамвайчике вернулся домой.

– И как отреагировала ваша мать?

Брунетти снова остановился.

– Я пошел прямиком домой. Мама была на кухне. Она посмотрела на меня и спросила, хорошо ли мы с друзьями погуляли. Да, теперь я уверен – это были выходные.

– А потом?

– Я положил деньги на стол и сказал, что это для нее. Что я честно их заработал. Только теперь она увидела мои руки, подошла, рассмотрела ближе… Потом смазала ранки йодом и перевязала.

– Но что она сказала?

– Поблагодарила и сказала, что гордится мной и что это хорошо – ну, что я сам убедился, как тяжело приходится тем, кто зарабатывает на жизнь физическим трудом. – Брунетти улыбнулся, но совсем невесело. – Я ее тогда не понял. Осознание пришло позже. Я проработал целый день… ну, или мне так показалось, хотя на самом деле прошло лишь несколько часов. И того, что мне заплатили, хватило на покупку горстки риса и пасты, ну, может, еще кусочка сыра. Вот тогда-то я и сообразил, что мама имела в виду: если работаешь физически, заработаешь только на то, чтобы не голодать. И я понял, что так жить не хочу.

– Вам, слава богу, и не пришлось так жить! – широко улыбнулся Вианелло, дружески хлопнул Брунетти по плечу и зашагал к Виа-Гарибальди.

Когда они вышли на широкую улицу, Брунетти лишний раз убедился в том, что не ошибся в своих предположениях и это – один из немногих районов города, заселенных преимущественно венецианцами. Стоило увидеть пожилых дам в бежевых шерстяных кардиганах, с перманентом на коротких, тщательно уложенных волосах, чтобы понять: это действительно венецианки; детвора со скейтами жила здесь, а не приехала на каникулы. Большинство представителей других культур, беседуя, не стояли бы так близко друг к другу… В магазинах продавались товары, которые используют там же, где они куплены, а не заворачивают в подарочную бумагу и не увозят домой, чтобы хвастаться потом, как чем-то ценным, – нечто вроде туши подстреленного на охоте оленя, которую затем везут на крыше своего авто. Здесь горожане покупают кухонные мелочи, туалетную бумагу и простые белые хлопчатобумажные футболки, которые обычно носятся вместо маек.

В конце улицы, там, где она упирается в канал Святой Анны, полицейские свернули налево, причем дорогу показывал Брунетти. Он нашел нужный номер дома в путеводителе Calli, Campielli e Canali^[272]. Оказалось, что это на Кампо-Руга, и комиссар положился на свою память: налево, затем направо, к каналу, через мост, потом первый поворот налево, и вот она – площадь!

Дом находился на противоположной стороне – узкое здание, которое, судя по его виду, не мешало бы заново оштукатурить и снабдить новыми водосточными желобами. Потоки воды в трех местах годами разъедали штукатурку и теперь приступили к десерту – кирпичной кладке. Зеленая краска на деревянных рамах окон второго и третьего этажей выцвела на солнце и теперь казалась блеклой, запыленной. Любой венецианец умел «читать» серые пятна на стенах не хуже археолога, который по толщине культурного слоя способен определить, как давно жили здесь люди. Этот дом пустовал уже десятилетия…

Ставни на четвертом этаже были открыты; состояние их было ничуть не лучше, чем этажом ниже. Сбоку от двери – три колокольчика, и только рядом с верхним имелась табличка: «Франчини». Брунетти позвонил, подождал немного, потом позвонил снова, на этот раз прислушиваясь внимательнее, чтобы не пропустить шум на верхних этажах. Ничего…

Комиссар окинул взглядом площадь, которая вдруг показалась ему на удивление негостеприимной. Два дерева с голыми ветвями, очевидно нечувствительными к приходу весны, две парковые скамейки, такие же выцветшие, с некрасивыми пятнами, как и ставни… Несмотря на то что площадь большая, тут не играют дети, хотя это, возможно, объясняется близостью канала, у которого нет ограждений.

Брунетти не позаботился о том, чтобы записать номер телефона, но Вианелло, у которого был смартфон, нашел его в онлайн-справочнике и тут же набрал. До них донесся тоненький, еле слышный телефонный звонок. После десяти сигналов он затих. Комиссар с помощником отошли от дома и стали смотреть на окна, словно ожидая, что они вот-вот распахнутся и оперный певец исполнит свою первую арию. Ничего…

– В бар? – спросил Вианелло, кивая в сторону дальнего конца площади.

Внутри заведения все (в том числе и бармен) было такое же обветшалое, как и его ставни, – старое, изношенное, так и хочется пройтись влажной чистой тряпкой… Бармен посмотрел на новых клиентов и натужно улыбнулся им, изображая радушие.

– Si, signori?^[273]

Брунетти заказал два кофе. Напиток подали быстро, и он оказался на удивление вкусным. Из глубины зала донесся громкий лязг, и, обернувшись, полицейские увидели мужчину, сидящего на высоком табурете перед игровым автоматом. Лязг издавали монеты, высыпавшиеся на металлический поднос прямо перед ним. Игрок взял пару монет с подноса, затолкал в щель автомата и хлопнул по ярко раскрашенным кнопкам. Свист, звон, мигание огоньков… И ничего.

– Вы знакомы с Альдо Франчини? – спросил Вианелло у бармена на венецианском диалекте, кивая в ту сторону, где находился его дом.

Прежде чем ответить, бармен глянул на мужчину за игровым автоматом.

– Бывшего священнослужителя? – спросил он наконец.

– Понятия не имею, – ответил Вианелло. – Мне известно только, что он изучал теологию.

Бармен не торопился с ответом, скорее наоборот.

– Да, этот – изучал. – И вдруг спросил: – Странно, правда?

– То, что Франчини изучал теологию? Или то, что он перестал быть священником? – уточнил Вианелло.

– Не то чтобы это кому-то очень нужно в наше время, верно?

Судя по тону, бармен и не думал никого осуждать. Напротив, с таким же сочувствием он мог бы отозваться о человеке, который потратил часть своей жизни, чтобы научиться ремонтировать пишущие машинки или факсимильные аппараты.

Вианелло попросил стакан минералки.

– Еще что-нибудь о нем знаете? – поинтересовался Брунетти.

– Вы из полиции?

– Да.

– Это из-за парня, который сломал ему нос? Его уже выпустили?

– Нет, – уверил бармена комиссар. – Тот свое еще не отсидел.

– Хорошо! Его можно подержать подольше.

– Вы его знаете?

– Вместе ходили в школу. В детстве он был злым и драчливым. Таким и остался!

– А причины для этого были? – спросил Брунетти.

Бармен пожал плечами.

– Таким уж он уродился. – И указал кивком на игрока, скармливавшего автомату монеты. – Вот как он. Не может удержаться. Это как болезнь. – И, словно простота собственного ответа его разочаровала, спросил: – А зачем вы ищете Франчини? – И, когда ответа не последовало, сказал, снова указывая в сторону игрового автомата: – Думаете, он…

Но конец вопроса потерялся в журчании ручейка монет, и Брунетти был не уверен, что все понял правильно. А Вианелло – тот и вовсе не расслышал.

– У нас есть к нему разговор. Он мог кое-что видеть… Задать несколько вопросов – вот и все, что нам нужно.

– Насколько я помню, полицейские часто так говорят, – устало отозвался бармен.

– Побеседовать – вот и все, что нам нужно, – повторил Брунетти. – Он не сделал ничего плохого, просто оказался в том месте, где напакостил кто-то другой.

Бармен хотел что-то сказать, но передумал.

Комиссар усмехнулся и подбодрил его:

– Ну же, говорите!

– Зачастую вы не видите в этом особой разницы, парни, – рискнул высказаться бармен.

Вианелло посмотрел на Брунетти, оставляя ответ за ним.

– На этот раз единственное, чего мы хотим, – это получить информацию.

Было очевидно, что бармен пытается справиться с любопытством.

– Я видел Франчини вчера утром, – наконец произнес он. – Он заходил часов в девять, чтобы выпить кофе. После этого я его не встречал.

– Он часто сюда заходит?

– Да, довольно часто.

Брунетти невольно повернул голову, когда в глубине бара что-то загрохотало: игрок стучал ладонью по стеклу автомата.

– Лу́ка, перестань! – крикнул бармен, и шум прекратился. Посмотрев на Брунетти и Вианелло, он сказал: – Видели? Говорю вам – это болезнь! – Брунетти подождал немного, желая убедиться, что это шутка, но оказалось, что нет. – Их нельзя подпускать к автоматам! Проигрывают все до последнего гроша.

Возмущение бармена выглядело искренним.

Брунетти ждал, когда Вианелло задаст очевидный вопрос, но инспектор молчал, и комиссару пришлось вынуть бумажник, а оттуда – визитку. На обороте он написал номер своего телефонино и протянул ее бармену.

– Когда Франчини придет, прошу, передайте ему это. Пусть перезвонит мне.

Брунетти извлек из кармана монету в два евро и положил ее на стойку. Когда полицейские направились к выходу, мужчина возле игрового автомата разразился ругательствами, но дверь бара уже закрылась, оставляя шум внутри.

8

Полицейские договорились вернуться в квестуру пешком, но обратный путь был не таким приятным: пока они сидели в баре, заметно похолодало. Конечно, Брунетти изначально мог отправить к Франчини кого-нибудь из патрульных, но поддался соблазну побыть на воздухе, размяться и напрасно потратил два часа. Впрочем, напрасно ли? Они с Вианелло мило поболтали, Брунетти вспомнил юность и получил подтверждение (причем из незаинтересованного источника) своей гипотезы о том, что некоторые люди испорчены от рождения. Словом, провел время намного плодотворнее, чем если бы просидел с полудня до вечера за столом, перечитывая бумаги.

Позже эта уверенность лишь окрепла: остаток вечера Брунетти только тем и занимался, что читал расшифровки допросов, инструкцию по корректному обращению мужчин-полицейских с подозреваемыми противоположного пола и новый трехстраничный бланк, который следует заполнять, если потерпевший получил травму на рабочем месте. Единственное утешение пришло по электронной почте – имейл с кафедры истории Университета Канзаса. В сообщении говорилось, что преподавателя по имени Джозеф Никерсон у них на факультете нет и курс «История мореплавания и средиземноморской торговли» университетской программой не предусмотрен. Проректор, чье имя фигурировало на упомянутом Брунетти рекомендательном письме, разумеется, не подписывал ничего подобного.

Комиссар был готов к этому и скорее удивился бы, если бы выяснилось, что дотторе Никерсон действительно существовал. Брунетти набрал телефонный номер синьорины Элеттры – узнать, насколько результативными были ее изыскания, но она не подняла трубку. И хотя была всего половина седьмого, он решил, что такому хорошему примеру грех не последовать, и тоже отправился домой.

Закрыв за собой входную дверь, Брунетти услышал, как Паола настойчиво зовет его по имени из глубины квартиры. Войдя в спальню, на фоне угасающего заката он увидел силуэт жены, которая стояла, неестественно скособочившись. От боли? От отчаяния? Одна ее рука была закинута за плечо, так что локоть торчал в сторону, другая была видна лишь наполовину… Острая боль? Грыжа межпозвоночного диска? Сердечный приступ? Брунетти поспешил к Паоле, чувствуя, как внутри у него холодеет.

Тут жена повернулась к нему спиной, и он увидел, что пальцами обеих рук она держится за змейку на платье.

– Гвидо, помоги мне! Бегунок заклинило!

Брунетти понадобилось пару секунд на то, чтобы сообразить, что в таких случаях требуется от любящего мужа. Он осторожно убрал ее руки от змейки, наклонился, чтобы лучше рассмотреть тонкую полоску серой ткани, попавшую под бегунок. Захватил пальцами ткань над бегунком и попытался сдвинуть его с места – сначала вверх, потом вниз. После нескольких попыток его усилия увенчались успехом, и Брунетти застегнул змейку до самого верха.

– Вот и чудесно! – сказал он, целуя Паолу в волосы и оставляя свое бешеное сердцебиение за скобками.

– Спасибо! А ты что сегодня наденешь?

Давным-давно Брунетти имел неосторожность изъявить желание пойти к ее родителям в том же костюме, что носил целый день на работе. Паола посмотрела на него так, словно он начал застольную светскую беседу с непристойного предложения в адрес ее матери. С тех пор, чтобы не выглядеть в глазах жены неотесанным профаном, далеким от условностей и правил приличного общества, Брунетти всегда выбирал костюм, который, по его мнению, она сама сочла бы наиболее подходящим.

– Надену темно-серый!

– Тот, от Джулио? – спросила Паола нейтральным тоном.

Мнение о Джулио, давнем друге мужа, она держала при себе. Он и Брунетти шесть лет учились в одном классе, пока Джулио жил у тетки в Венеции, а его отец находился на иждивении у государства. Тот факт, что Джулио неаполитанец, ничуть не помешал Гвидо мгновенно проникнуться к нему симпатией. Находчивый, прилежный, жадный до знаний и удовольствий, его друг, как и сам Брунетти, был сыном человека, чьего поведения многие не одобряли.

И, опять-таки как и Брунетти, Джулио решил изучать криминальное право, но познания свои использовал для того, чтобы защищать преступников, а не арестовывать их. Как ни странно, это нисколько не повлияло на их дружбу. Знакомства и дружеские связи Джулио, не говоря уже о его огромном влиятельном семействе, служили Брунетти своего рода магической защитой в те годы, когда он работал в Неаполе, – и Гвидо в равной степени был признателен другу и желал поскорее забыть этот факт.

Несколько месяцев назад Брунетти ездил в Неаполь, чтобы поговорить со свидетелем по одному делу, и в первый же вечер они с Джулио встретились за ужином. За те пять лет, что они не виделись, волосы Джулио совсем побелели так же как и усы под длинным пиратским носом. Зато оливковая кожа отчаянно противилась старению, и от этого контраста – седые волосы и смуглая кожа – лицо выглядело особенно моложавым.

Брунетти опрометчиво начал разговор с того, что похвалил костюм друга – угольно-серый, в едва заметную черную полоску. Из внутреннего кармашка пиджака Джулио достал блокнот и золотую чернильную ручку, написал имя и номер телефона, вырвал страничку и передал ее Гвидо.

– Сходи к Джино. Он за день сошьет тебе такой же.

Брунетти нахмурился. Джулио положил в рот еще один кусочек «рыбы святого Петра»^[274], которая, по заверениям ресторатора, была поймана «не далее как сегодня утром», потом внезапно отложил вилку и взял один из телефонов, лежавших тут же, возле его тарелки. Он набрал короткое текстовое сообщение, посмотрел на друга с широкой довольной улыбкой и вернулся к ответственному делу – поглощению ужина.

Они разговаривали о своих семьях, а не о текущих политических событиях – многолетняя традиция. Дети росли, родители старели, болели и умирали; все, что не касалось семьи, было за пределами круга, ограничивавшего темы для беседы. Старший сын Джулио бросил бизнес-школу Боккони^[275] и стал рок-музыкантом. Дочка, которой было восемнадцать, встречалась с совершенно неподходящим парнем.

– Я стараюсь быть хорошим отцом, – сказал Джулио. – Хочу, чтобы мои дети были счастливы и у них в жизни все складывалось. Но я же вижу, что они идут не туда, и ничего не могу с этим поделать! Все, чего я хочу, – это уберечь их от беды.

Брунетти всем сердцем желал того же.

– А что не так с ее парнем? – спросил он и осекся.

Невысокий лысый мужчина подошел к их столику и поздоровался с Джулио. Тот встал, пожал ему руку, поблагодарил за то, что так быстро приехал. По крайней мере, так Брунетти истолковал их беседу, потому что оба говорили на неаполитанском наречии, которое для него звучало почти как суахили.

Минуту спустя незнакомец повернулся и посмотрел на Брунетти, который тоже встал и поздоровался с ним за руку. Взгляд мужчины пробежал по нему сверху донизу, потом переместился за спину комиссара. Тот в замешательстве замер, будто при появлении внезапной опасности.

Уже по-итальянски, хотя и с изрядной долей звуков «ш», произнося «г» вместо «к» и откусывая окончание слов, будто головы у предателей, незнакомец попросил Брунетти не волноваться – мол, он всего лишь хочет взглянуть на его спину. Опираясь рукой на столик, он встал на одно колено, и только тогда комиссара осенило: это, наверное, и есть тот самый Джино! Догадка подтвердилась, когда мужчина вдруг резко одернул правую штанину его брюк.

Кивая и что-то бормоча себе под нос, Джино встал, протянул Брунетти руку для рукопожатия и сказал, что к полудню все будет готово.

– Но я не могу принять… – начал Брунетти.

– Ты сам за него заплатишь, – улыбнулся Джулио. – И твоя совесть будет спокойна. Джино отдаст тебе костюм по себестоимости; обещаю, сверху тебе платить не придется.

Он посмотрел на Джино. Тот улыбнулся, кивнул и вскинул обе руки в знак того, что ни о чем таком и не помышляет. Прежде чем к Брунетти вернулся дар речи, Джулио добавил:

– Ты меня опозоришь, если откажешься.

Джино сделал трагическое лицо, и Джулио спросил:

– Договорились?

Джулио, хотя и был юристом, никогда не лгал, по крайней мере друзьям. Брунетти кивнул. Он наведался в мастерскую Джино следующим вечером. В общем, так у него появился костюм «от Джулио»…

Паола выдвинула ящичек и взяла шарф, чтобы было что накинуть на плечи. На улице она, конечно же, будет в пальто, но дома у родителей придется его снять, а кто знает, как поведет себя отопительная система в здании, которому уже восемь столетий?

Брунетти снял костюм и повесил его в шкаф, надел свежую рубашку, затем взял с вешалки брюки – разумеется, «от Джулио» – и надел их. Он выбрал красный галстук: а почему бы и нет? Скользнув руками в рукава пиджака, Брунетти испытал едва ли не чувственное удовольствие. Он поправил лацканы, несколько раз повел плечами, добиваясь идеальной посадки… И только потом посмотрел на себя в большое зеркало. Костюм обошелся ему в восемьсот с лишним евро, и только Господу известно, сколько платят Джино его клиенты. Портной не выдал ему квитанции, и Брунетти ее не попросил. «Моя совесть спокойна», – сказал он себе и улыбнулся.

От дома до Палаццо-Фальер было совсем недалеко. Прохожие, встреченные по пути, казалось, никуда не торопились: весна вступала в свои права, напоминая людям о том, что такое удовольствие, и беззаботность, и конец рабочего дня. Брунетти и Паола пересекли внутренний дворик и поднялись на крыльцо. Дверь им открыл молодой мужчина; он взял у Паолы пальто и сказал, что граф и графиня в маленькой гостиной.

Брунетти последовал за женой по этому лабиринту из коридоров и комнат, который однажды будет принадлежать ей. Комиссар задумался. Интересно, сколько нужно слуг, чтобы поддерживать в порядке такой огромный особняк? Как они здесь прибирают? Он не знал точного количества комнат и не позволял себе спрашивать об этом у Паолы. Двадцать? Больше, наверняка их больше! И как все это отапливать? А еще эти новые налоги на жилую недвижимость… Его зарплата вряд ли покроет все расходы. А вдруг однажды выяснится, что он работает ради содержания семейного особняка, а не, собственно, семьи?

Брунетти вернулся в реальность: они с Паолой как раз вошли в гостиную. Конте Орацио Фальер стоял у окна, глядя через канал на Палаццо Малипьеро-Капелло^[276]. Контесса Донателла сидела на софе с бокалом просекко. Брунетти знал, что это именно просекко, потому что однажды конте обрушился с критикой на французские вина, заявив, что не потерпит их у себя в доме. К тому же на его виноградниках во Фриули^[277] производилось одно из лучших просекко в регионе, – по мнению самого Брунетти, оно выгодно отличалось от многих сортов игристого вина, что ему доводилось пробовать.

Несколько лет назад конте перенес микроинфаркт и с тех пор встречал зятя поцелуями в обе щеки вместо формального рукопожатия. Манеры Орацио Фальера смягчились не только в этом: он стал ласковее и снисходительнее к внукам, реже подшучивал над «крестовыми походами» своего зятя (его собственное саркастическое определение), а трепетная любовь, с которой он относился к жене, стала заметнее.

– Ah, bambini miei!^[278]

Восклицание, которое вырвалось у конте при виде дочери с зятем, удивило Брунетти. Означает ли это, что через двадцать с лишним лет Орацио Фальер наконец принял его как сына? Или это всего лишь вежливое приветствие?

– Надеюсь, вы не очень расстроитесь, если мы поужинаем в узком семейном кругу, – продолжал конте, направляясь к дочери и зятю.

Он обнял за плечи и притянул к себе сначала Паолу, а потом и Гвидо, после чего подвел их к жене, и оба наклонились, чтобы поцеловать ее.

Паола уселась рядом с матерью, сбросила туфли и подобрала под себя ноги.

– Если бы вы предупредили, что мы будем одни, я бы не надевала это платье. – И, указывая на Брунетти, добавила: – Но я все равно заставила бы Гвидо прийти в этом костюме. Красивый, правда?

Тесть окинул Брунетти оценивающим взглядом и спросил:

– Ты заказывал его здесь, в Венеции?

Как ему удалось определить, что костюм сшит на заказ, а не куплен в магазине? Это был один из тайных масонских талантов, которыми обладал граф Фальер и ему подобные, а еще – великолепное социальное чутье, позволявшее конте весьма корректно разговаривать как с почтальоном, так и с собственным адвокатом, не оскорбляя собеседника ни излишним формализмом, ни фамильярностью. Возможно, в семьях с восьмисотлетней историей хорошие манеры переходят по наследству?

– Вы оба выглядите прекрасно, – сказала контесса на своем лишенном всякого акцента итальянском. Бо́льшую часть жизни она провела в Венеции, но в ее речь не проникло ни капли венециано. Она выговаривала каждую «л», никогда не употребляла определенного артикля la перед именем своей дочери^[279], ее интонация не скакала вверх-вниз между началом и концом фразы. – Великолепный костюм, Гвидо! Надеюсь, твое начальство хоть иногда видит тебя в нем.

Подошел конте, держа в руках два высоких и тонких бокала с просекко.

– Прошлогоднего урожая, – сказал он, подавая их дочери и зятю. – Что скажете?

Брунетти сделал глоток и подумал, что вино чудесное, но дал возможность высказаться Паоле, знавшей «жаргон» виноделов.

Пока она отпивала понемногу из бокала и перекатывала вино на языке, Брунетти присмотрелся к тестю и теще внимательнее. На лице у конте прибавилось морщин, в волосах – седины, однако он все еще держался очень прямо, хотя и не выглядел таким высоким, как раньше. Контесса же, кажется, ничуть не изменилась, только ее волосы стали еще светлее. Много лет назад она предусмотрительно объявила солнце своим врагом, и теперь на ее лице не было ни морщин, ни пигментных пятен.

Паола прервала размышления мужа.

– Вино еще довольно молодое, чуть терпковатое, но на следующий год станет идеальным! – Она посмотрела на Гвидо и сказала: – Значит, в следующем году мы будем приходить к вам чаще!

С этими словами она наклонилась и ласково прикоснулась к матери, а потом завела разговор о последнем «академическом» достижении Кьяры.

Конте не спеша вернулся к окну, и Брунетти, который мог бы любоваться этим видом бесконечно, последовал за ним. Глядя вниз, на воду, с высоты четвертого этажа, тесть сказал:

– В детстве я там плавал.

Он отпил из своего бокала.

– И я тоже. Но не тут, в Кастелло, – сказал Брунетти. И добавил, представив себе воду: – Теперь страшно даже думать об этом, правда? Я имею в виду, плавать в Гранд-канале в наше время…

– Здесь многое переменилось к худшему, – сказал конте, указывая бокалом на один из дворцов на другом берегу. – На четвертом этаже Палаццо-Бенелли сейчас расположена мини-гостиница B&B^[280]. Ею управляет компаньон наследника, бразилец, и доходов хватает на то, чтобы держать его на кокаине… – Подавшись вперед, Орацио Фальер указал на соседний дом, расположенный на этой стороне канала. – А через два дома живет человек, который через друзей добился, чтобы его назначили инспектором Комиссии по изящным искусствам, и теперь консультирует по поводу разрешений на реставрацию.

– Консультирует?

– Так это теперь называется. Мой знакомый, англичанин, захотел перестроить piano nobile^[281] в одном палаццо возле Риальто, но для этого пришлось бы разобрать стену с фресками шестнадцатого столетия. Он обратился к моему соседу за консультацией, а потом получил разрешение.

– Разве это возможно? – Брунетти спросил из искреннего любопытства, не собираясь заниматься этим случаем профессионально.

– Фрески были скрыты за фальшстеной, возможно, несколько веков, и нашли их рабочие, демонтировавшие эту самую стену, так что ни в каком реестре культурных ценностей они не числятся. Рабочие, все поголовно, – молдаване, и им все равно. Поэтому после консультации стену с фресками благополучно снесли.

– Этот консультант – он же венецианец?

Об этом можно было бы и не спрашивать. Брунетти прекрасно знал, о ком идет речь, и слышал немало историй о разрешениях на строительство и о том, что нужно делать, чтобы их получить, но из внутреннего самоедства хотел услышать подтверждение.

– Они все – венецианцы. – Конте произнес это слово с таким отвращением, словно речь шла о педо-или некрофилах. – И те, кто решил, что круизные суда и впредь будут сотрясать город, до обрушения, и загрязнять его, словно это какой-то Пекин; и те, кто настаивает, что проект MOSE, который обещает нам столько чудес, сработает; и те, кто управляет единственным казино на планете, работающим себе в убыток.

Брунетти слышал это годами, тысячу раз повторял сам, ну и что? Он произнес вслух вопрос, который часто задавал самому себе:

– И что вы собираетесь предпринять?

Конте посмотрел на него с искренней симпатией.

– Я так рад, что мы наконец-то начали разговаривать друг с другом, Гвидо. – Тесть отпил из бокала и поставил его на стол. – Последние пять лет я делаю единственное, что могу.

– А именно?

– Увожу деньги из страны. Инвестирую их в государства, у которых есть будущее, там, где имеется верховенство права. – Граф помолчал немного, словно ожидая следующего вопроса.

– И что же это за государства?

– В основном те, что расположены на севере Европы. А также США. И Австралия.

– Но не Китай?

Конте поморщился.

– Верховенство права, Гвидо! Не хочу попасть из огня да в полымя. Не желаю, покинув страну, где законы не работают, а политики погрязли в коррупции, оказаться там, где вообще нет никаких законов, а политическая система коррумпирована еще больше.

Брунетти пробежал мысленным взглядом по карте, отыскивая еще какое-нибудь государство, где главенствует закон и где – главное, что заботило его тестя! – деньги будут в полной сохранности. Ища безопасности на этом сине-зелено-бежевом шарике, подвешенном в невесомости, Брунетти осознал, что человек чувствует себя физически защищенным в тех странах, где деньги также защищены. А может, за последние годы он заразился от тестя жаждой накопительства и на самом деле все наоборот и деньги в безопасности там, где людям ничего не угрожает?

Вот она, зыбкая почва… Уместно ли будет спросить у графа Орацио, о каких суммах идет речь? Инвестирует ли он деньги в местные компании или переводит собственные средства в иностранные организации? Этими вопросами ведает Гвардиа ди Финанца, проверяет действия с финансами на неправомерность; в мешанине итальянского законодательства всегда найдется способ ее выявить. «Сделайзаконы удобными для своих друзей, а врагов заставь их выполнять». Сколько раз Брунетти пытались втолковать это правило выживания?

– Надеюсь, ваши планы успешно осуществятся. – Ничего лучше ему в голову не пришло.

– Спасибо, – ответил конте с улыбкой, кивком признавая за зятем право не углубляться в эту тему. – А как твои дела? Над чем ты работаешь?

Брунетти знал, что тестю не нужно напоминать о конфиденциальности. Конте Фальер никогда не достиг бы такого положения в обществе, если бы был болтуном.

– Вчера нас вызвали в библиотеку Мерула, в связи с кражей. Оказалось, что один из посетителей, представившийся научным работником, вырезал страницы из книг. Еще несколько изданий похищено.

– А как он проник в библиотеку? – спросил конте. – Разве они не проверили его анкетные данные? – И после паузы добавил, не удержавшись от сарказма: – Они вообще просят людей заполнять эти формуляры?

– Он заполнил формуляр. И предоставил фальшивый паспорт и поддельное рекомендательное письмо из американского университета.

– И никто не заметил подделки?

Брунетти пожал плечами.

– Библиотекари поверили, что он представитель научного сообщества.

Эти его слова вызвали саркастический смех Паолы, которая уже давно отвлеклась от беседы с матерью и прислушивалась к их разговору.

– Научное сообщество! – повторила она. – Курам на смех!

Контесса мягко сказала:

– Мы посылали тебя учиться в знаменитые университеты, милая, а теперь ты плохо отзываешься о своих коллегах! Может, стоит быть добрее?

Паола обняла ее за плечи и поцеловала в щеку – один раз, потом еще.

– Мама! Ты – единственный человек на планете, который способен принять сброд, с которым я работаю в университете, за ученых!

– Но ты тоже там работаешь, и ты тоже – ученый, прошу не забывать об этом! – все так же мягко произнесла контесса.

– Мама, ради бога! – воскликнула Паола.

Но договорить она не успела: молодой человек, приветствовавший их на входе, появился в дверях и сказал, что ужин подан.

Брунетти протянул руку контессе, которая, едва касаясь ее своей ладонью, легкая как перышко, без усилий встала на ноги. Паола сделала то же самое, но куда менее грациозно. Она надела туфли и взяла под руку отца.

Брунетти проводил тещу в маленькую гостиную.

– Я всегда огорчаюсь, когда Паола дурно говорит о коллегах, – сказала контесса, когда они вошли в комнату.

– С некоторыми из них мне довелось пообщаться, – заметил Брунетти, не вдаваясь в детали.

Метнув в него быстрый взгляд, графиня улыбнулась.

– Она слишком порывиста.

– Это вы о дочери? – с наигранным изумлением спросил он.

– Ах, Гвидо! Мне кажется, иногда ты ее поощряешь.

– Полагаю, она не нуждается в поощрении, – был его ответ.

Они уселись за круглый стол: Брунетти с Паолой – друг против друга, контесса – по его левую руку, конте – справа. Молодая женщина внесла и поставила на стол огромное керамическое блюдо с закусками из морепродуктов, которых хватило бы не только присутствующим, но и прислуге на кухне, а возможно, и в паре палаццо по соседству.

Разговор свернул на обычные, семейные темы: дети, родня, друзья, болезни – с каждым годом их становилось все больше, – и, наконец, общее положение дел, которое, по единодушному убеждению, было ужасным.

Позже, когда горничная убирала со стола блюдо с капеса́нте-аль-ко́ньяк^[282], Паола спросила у мужа:

– Ты рассказал папе о библиотеке?

Конте ответил вместо него:

– Да. Ну вот, дошла очередь и до нас!

Он передернул плечами, отпил минеральной воды из бокала. Было ясно, что он имеет в виду ограбление неаполитанской библиотеки Джироламини, одной из прекраснейших и крупнейших в стране, причем похозяйничал там ее же директор, ныне пребывающий за решеткой. Было установлено, что каталожные описи изменены, так что выяснить, чего именно недостает, не представлялось возможным. По приблизительным подсчетам, речь шла о двух-четырех тысячах изданий, причем некоторые впоследствии «объявились» в Мюнхене и Токио, в магазинах уважаемых книгоиздателей и библиотеках политиков, которые, разумеется, были удивлены, обнаружив их присутствие в собственных коллекциях: «В МОЕЙ библиотеке?..»

Тяжелогруженые автомобили были замечены выезжающими из внутреннего двора библиотеки; их днища едва ли не прогибались под весом фолиантов. Сколько их пропало? Кто знает? Рукописи, инкунабулы^[283], которым нет цены…

– У некоторых моих друзей тоже кое-что украли, – внезапно вышел из задумчивости конте.

– Могу я поинтересоваться…

Брунетти тут же пожалел, что вообще открыл рот.

Тесть посмотрел на него и улыбнулся.

– Думаю, им будет спокойнее, если ты не узнаешь их имен, Гвидо.

Ну конечно, конечно! Никто не хочет, чтобы власти проведали о том, что хранится у них дома. Вдруг государство пожелает обложить налогом еще и личное имущество? Взимают ведь налог с домов, которыми владеют граждане, так почему бы не расширить его на все, что есть в этих домах?

– Ваши знакомые не сообщали о кражах? – поинтересовался Брунетти.

Конте снисходительно улыбнулся: все было ясно без слов.

– У нас в университете тоже орудовал книжный вандал. Я положила этому конец, – с самодовольным видом похвасталась Паола.

Комментариев не последовало. Никто не захотел десерта, и, попивая кофе, все стали ждать, когда подадут заказанную конте una grappina^[284].

Нарушая молчание, повисшее после реплики Паолы, Брунетти сказал, обращаясь к теще:

– Контесса Морозини-Альбани является патронессой Мерулы, так что нужно известить ее о краже. Как, по-вашему, она к этому отнесется?

– Элизабета – патронесса библиотеки? – переспросила графиня. – Поразительно!

– Почему?

– Иногда она бывает очень прижимистой, словно родилась в этом городе, – ответила теща, и Брунетти улыбнулся. Интересно, отец Паолы не боится, что супруга скажет что-либо подобное в обществе его друзей-венецианцев? Задумчиво, с ноткой грусти, контесса добавила: – Элизабета страстно желает быть принятой в нашем кругу, и благотворительность – это цена, которую она готова заплатить.

– Если она бывает у вас в доме, – сказал Брунетти, указывая на портрет одного из предков графа кисти знаменитого Морони^[285], – значит, высшее общество ее приняло, разве нет?

– Элизабета бывает у нас, потому что мы с ней давние подруги, – тепло улыбнулась графиня. – Но большинство семей нашего круга ее игнорирует.

– И вы с контессой Морозини-Альбани до сих пор дружны?

– Конечно! Мы вместе учились в школе, и она была очень добра ко мне. Элизабета на два года старше, она мне покровительствовала. А я отвечаю ей тем же теперь, насколько это возможно. – Поразмыслив немного, графиня поставила кофейную чашку на стол и сказала: – Раньше я об этом не задумывалась, но ситуации очень похожи. Тогда, в монастырской школе, я была чужой и девочки постарше и побогаче издевались надо мной, как хотели. Но как только Элизабета, – а она, между прочим, дочь князя, пусть и из разорившейся семьи с обветшалым палаццо, – стала моей подругой, меня приняли в свой круг.

– Однако, боюсь, в случае с венецианским высшим обществом этот трюк не сработал, – вмешалась в разговор Паола.

– Ты же знаешь Элизабету, – сказала графиня. – Она говорит, что думает, весьма иронична и неуступчива. С детьми мужа от первого брака ей также не слишком повезло…

Паола кивнула. Брунетти, вспомнив реакцию синьорины Элеттры, спросил:

– А что с ними не так? Они создают проблемы себе, ей или окружающим?

– Я бы сказал: и то, и другое, и третье, – произнес граф.

Контесса не сумела скрыть изумления.

– Ты знаком с пасынком и падчерицами Элизабеты? – спросила она у мужа.

– Вел кое-какие дела с Джанни, – последовал ответ. – И встречался пару раз с его сестрами. Они пытались получить назад определенную сумму денег.

– От тебя?

– Джанни сделал инвестицию от их имени в одну из моих компаний.

– И что случилось? – заинтересовалась Паола. – И о какой именно компании идет речь?

– О, это был маленький бизнес – ветряная электростанция в Нидерландах. И сумма, о которой идет речь, тоже была незначительной.

– Сколько? – спросил Брунетти, которому стало любопытно, какую именно сумму его тесть считает незначительной.

– Порядка полумиллиона евро или чуть больше. Уже не помню. Это было лет шесть назад.

– Что было дальше? – спросила Паола.

– Компания развивалась весьма успешно, но Джанни не терпелось забрать деньги, и когда он пришел с этим ко мне, акции как раз «просели» на пятьдесят процентов или около того. Он сказал: «Мене нужны деньги!» Сначала Джанни попытался занять у меня, но я ему отказал. Потом он предложил мне выкупить пакет его акций. – Конте посмотрел на жену, но тут на столе появилась граппа, и это избавило его от необходимости заканчивать рассказ.

Он взял рюмку и уже собирался высказать свое мнение о напитке, но вдруг графиня спросила:

– Что именно он тебе предложил?

Брунетти не хватило смелости задать этот вопрос, но услышать ответ было очень любопытно. Конте поднял крошечную рюмку с граппой, улыбнулся жене, словно говоря: «Твое здоровье!», и отпил глоточек. Потом поставил рюмку на стол перед собой и склонил голову набок, признавая, что выбора у него нет и на вопрос надо отвечать.

– Джанни сказал, что продаст весь пакет акций по дешевке, если в расчетных документах я укажу еще меньшую сумму, чтобы он мог показать их сестрам, а пятьдесят процентов от разницы он передаст мне, в виде наличных. Они владели акциями сообща, но Джанни был управителем, а его сестры ничего не смыслят в бизнесе. – И конте добавил со значением: – Они ему доверяли. В то время…

– И что ты ему ответил? – спросила Паола.

– Отказался. Сказал Джанни, что он волен продавать акции на любых условиях, но мне это неинтересно. – Конте снова отпил из рюмки. Раздражение в его голосе нарастало. – Он очень настаивал, и мне пришлось отказать ему в грубой форме. Он ушел. – И после небольшой паузы конте добавил: – Через месяц явились его сестры и потребовали возместить им убытки. – Граф Фальер вздохнул. – По словам Джанни, я смошенничал, обманул его, а значит, и их тоже.

– Орацио, ты никогда мне об этом не рассказывал! – воскликнула контесса.

– Дорогая моя, вы с Элизабетой – подруги. Я не хотел тебя расстраивать.

– Что ты сказал сестрам Джанни? – спросила графиня, явно взволнованная его рассказом.

– Сказал, пусть присылают своего юриста к моему. Он объяснит им, что произошло.

– Ты рассказал им, что Джанни пытался провернуть аферу?

– Не думаю, что это было бы корректно, дорогая. Он ведь все-таки их брат.

– Они последовали твоему совету? Прислали юриста?

– Да. Артуро объяснил им условия сделки по продаже акций.

– А твой юрист сказал, что пытался сделать Джанни?

– Я ни словом не обмолвился об этом Артуро, – ответил конте и допил свою граппу.

– И что теперь будет с Джанни? – спросила контесса.

Конте передернул плечами и встал со стула.

– Понятия не имею. Знаю только, что он не так умен, как ему представляется, и не способен устоять перед искушениями – любого рода. А значит, за что бы он ни взялся, это закончится провалом.

9

Возвращаясь домой, Брунетти и его жена держались за руки – желание, навеянное то ли долгожданным приходом весны, то ли бесчисленными похвалами Паолы в адрес его костюма.

– Я привык считать ее дружелюбным драконом, – сказал Брунетти, надеясь, что Паола поймет, что он имеет в виду.

– Элизабету. – Это был не вопрос, а уточнение.

– Конечно. А ты думала, я говорю о графине Фальер?

После недолгого раздумья Паола сказала:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это и правда, и нет.

– Когда мы встречались с ней в доме твоих родителей, контесса Морозини-Альбани не плевалась огнем и дымом, но впечатление было такое, будто ей все равно, нравится она людям или нет. Она без колебаний высказывает свое мнение.

– В нашем кругу ее любят, и Элизабета это знает.

– А я вхожу в этот круг? – спросил Брунетти.

Паола с удивлением взглянула мужу в лицо.

– Конечно! Глупый вопрос, Гвидо. Ты – один из нас. Контесса это знает, потому и предстает перед нами такой, какая она есть.

– То есть?

– Умной, независимой, нетерпеливой, одинокой.

Первые три качества Брунетти признавал за контессой и сам, но четвертое его удивило.

– Почему она дает Меруле деньги? Как думаешь?

– Соглашусь с мамой: это цена, которую Элизабета, по ее собственному убеждению, должна заплатить, чтобы быть принятой в обществе.

– Ты говоришь так, словно у нее это не очень-то получается.

– Гвидо, я знаю этих людей! Бога ради, я – одна из них, неужели ты забыл об этом? У Элизабеты – титулованные предки по отцовской и материнской линии, ее родословная намного длиннее, чем у представителей здешней знати. Но она – сицилианка, и даже не принчипесса^[286], хотя отец у нее и князь. Поэтому в Венеции ее не воспринимают как равную. Не до конца…

– Даже несмотря на то, что она вышла за венецианца? – спросил Брунетти.

– Наверное, именно поэтому!

Такого ответа он от Паолы точно не ожидал.

– Ты понимаешь, что это похоже на бред? – спросил он, невольно повысив голос.

– Я понимаю это лет эдак с шести, но ничего ведь не меняется. – Она остановилась на середине моста, ведущего к Сан-Поло^[287], и оперлась о парапет. – Если бы только контесса могла махнуть на все это рукой… Но, думаю, она просто не способна на такое. Предрассудки чересчур сильны или слишком укоренились. Другого мира она не знает, потому и пытается упрочить свое положение в этом.

Брунетти спросил:

– Как думаешь, она захочет со мной поговорить?

– Элизабета?

– Да.

– Думаю, захочет. Как я уже сказала, ты для нее – один из нас. И ты ей симпатичен. – И, уже вставляя ключ в замок входной двери, по привычке добавила: – Мне так кажется!

* * *

На следующее утро Брунетти подождал до половины одиннадцатого, прежде чем набрать номер контессы, полученный от Паолы. Благодаря этому у него появилось время на то, чтобы пролистать Il Gazzettino и La Nuova Venezia^[288] в поисках статей о краже в библиотеке, но ни в одной газете о ней не упоминалось.

Он позвонил графине на телефонино, и уже после двух гудков женский голос ответил: «Морозини-Альбани!»

– Контесса, – начал комиссар, – это Гвидо Брунетти, муж Паолы Фальер.

– Я узнала вас по вашей фамилии, комиссарио.

Это была шутка, а не признак раздражения.

– Для меня это комплимент, контесса, – сказал Брунетти. – Мы с вами не так уж много общались за ужином у моих тестя и тещи.

– Я всегда об этом сожалела. – Если у графини и сохранился сицилийский акцент, то легчайший, едва уловимый.

– Тогда, может, мы побеседуем сегодня, если у вас есть время? – Брунетти решил, что с этой женщиной лучше говорить прямо.

– О чем? – спросила она, заставив его вспомнить дотторессу Фаббиани и то, как она не желала признаваться, кто их патронесса.

– О библиотеке Мерула, – ответил он.

Последовала долгая пауза.

– Дотторесса Фаббиани рассказала о том, как мое имя связано с ее библиотекой? – наконец спросила графиня.

– Боюсь, у нее не было выбора, контесса.

– У человека всегда есть выбор! – моментально возразила его собеседница.

– Возможно, он не так уж широк, когда ты разговариваешь с полицейским? – мягко отозвался Брунетти.

– К несчастью, вы правы. – Было ясно, что эта мысль не обрадовала графиню. – Вы собираете информацию по конкретному делу? – спросила она и тут же добавила: – Хотя не представляю, чем я могу вам помочь.

– Мне хотелось бы поговорить с вами о книгах, контесса. Я мало что о них знаю.

– Но мы с вами уже говорили о книгах, комиссарио!

Это прозвучало так неискренне, что он засмеялся.

– Я хотел сказать, о старинных книгах.

– О тех, которые чаще крадут?

– В данном случае они уже украдены, – рискнул заметить Брунетти.

– И вы ведете расследование, я правильно понимаю?

– Да.

– Тогда вам лучше навестить меня, и мы сможем это обсудить.

Он знал, где находится ее палаццо: часто ходил мимо, когда учился в средней школе, да и с Паолой они иногда бывали в этом районе, когда длинным путем возвращались домой из ресторана Carampane. Пятиэтажное здание на маленькой кампо в районе Сан-Поло, с боковой дверью, выходящей на канал, который тянется перпендикулярно Рио-Сан-Поло… На окнах первого и второго этажей металлические решетки. Уже несколько десятков лет, глядя на такие решетки, Брунетти думал, как быть в случае пожара. Жильцам придется выпрыгивать из окон третьего этажа! Ни изящных арабесок, ни филигранных кованых узоров – ни капли красоты не было в этих решетках: прямые, как линии в кроссворде, прутья, сваренные между собой в местах соединения много столетий назад. И с тех пор сквозь эти прутья тянулись лишь руки.

Решетки со временем поржавели, из-за чего на фасадной стене появились длинные темные потеки. Они напоминали Брунетти признаки обветшалости, виденные им на фасаде дома Франчини.

Комиссар переложил портфель в левую руку и нажал на кнопку дверного звонка. Вскоре ему открыла темнокожая женщина в белом переднике, возможно, таитянка или филиппинка.

– Синьор Брунетти? – спросила она.

Когда он подтвердил, прислуга изобразила нечто, что в прежние времена назвали бы книксеном. Брунетти подавил улыбку. Женщина пропустила его в дом, сказав, что контесса ждет, и комиссар оказался в просторном андроне^[289], тянувшемся параллельно каналу, со множеством все тех же зарешеченных окон.

Чтобы закрыть дверь, служанке пришлось приложить немалые усилия, после чего она сопроводила Брунетти через вестибюль к лестнице, ведущей на второй этаж. Дверь наверху была из цельного массива орехового дерева, с резным рисунком в виде квадратов, в центре каждого – резная же распустившаяся роза. Дверная ручка была латунная, в форме львиной лапы.

За этой дверью начинался центральный коридор без окон, по которому они прошли в просторную гостиную с видом на кампо. Брунетти предложено было расположиться поудобнее, и, сказав, что контессу известят о его приходе, служанка удалилась через двустворчатую дверь в другом конце комнаты.

Комиссар понятия не имел, сколько придется ждать, и все же ему не хотелось, чтобы контесса застала его сидящим. Он подошел к картине, висевшей слева от него – большой охотничьей сцене: гончие повалили вепря; при этом пара собак отбилась от своры, чтобы поваляться на земле. Один громадный датский дог терзал кабана за ухо, другой крепко сжимал зубами его заднюю ногу. По стилю это было похоже на натюрморт, виденный Брунетти в рабочем кабинете у тестя, то есть это мог быть прославленный Снейдерс^[290], но даже если и так, картина все равно ему не понравилась.

Сквозь окна проникали скупые солнечные лучи, и на стене, которая была освещена лучше всего, висело шесть мужских и женских портретов. Брунетти отметил некоторое сходство между вепрем и одним из мужчин; лицо второго напоминало морду пса, терзавшего вепря за заднюю ногу. Интересно, это семейные портреты?

Его раздумья нарушило появление контессы Морозини-Альбани. На ней был простой серый свитер и более темная шерстяная юбка длиной чуть ниже колен. Кажется, у контессы красивые ноги… Брунетти хватило быстрого взгляда, чтобы еще раз в этом убедиться. Из украшений на ней было множество тонких золотых цепочек «манин»^[291]. Мать Брунетти и ее подруги мечтали иметь хотя бы одну такую цепочку, а на контессе их сейчас было около тридцати.

Комиссар знал, что эта женщина на два года старше его тещи, но это не мешало контессе Морозини-Альбани выглядеть лет на десять моложе своего возраста. Кожа у нее была гладкая и чистая, и при взгляде на нее появлялись ассоциации со сливками и розами. Брунетти мысленно одернул себя – что за неуместная романтика?

Контесса торопливо прошла через зал, чтобы поздороваться, и, похоже, нисколько не удивилась, когда Брунетти склонился, чтобы поцеловать протянутую ему руку. Подведя гостя к стулу, графиня спросила:

– Могу я предложить вам кофе, комиссарио?

– Очень мило с вашей стороны, контесса, но по пути сюда я успел зайти в кофейню. Достаточно того, что вы любезно согласились встретиться со мной.

Брунетти подождал, пока она опустится на стул напротив, и только потом сел сам. Контесса держалась очень прямо, но при этом так естественно и изящно, что даже мысль о том, что ее спина может соприкоснуться со спинкой стула, казалась кощунством. Профиль графини – комиссар осознал это впервые с тех пор, как они познакомились, – был идеален, с прямым носом и высоким лбом, каким-то необъяснимым образом свидетельствовавшими об оптимизме и энергичности контессы. Карие глаза, настолько темные, насколько это вообще возможно, контрастировали с бледным лицом и казались еще больше.

Свой портфель Брунетти поставил на пол.

– Хочу поблагодарить вас за то, что нашли для меня время, контесса. Я это ценю, – сказал он.

– Книги, которые некогда принадлежали мне, испорчены и украдены, и вы пытаетесь разыскать злоумышленника. Ни о какой особенной любезности с моей стороны не может быть и речи. – Она улыбнулась, смягчая свою ремарку.

Не совсем понимая, упрекнули его или поблагодарили, Брунетти сказал:

– Боюсь показаться чрезмерно меркантильным, но я пришел, чтобы поговорить о понесенном библиотекой финансовом ущербе и, если вы не слишком ограничены во времени, узнать больше об этих книгах. По словам дотторессы Фаббиани, вы весьма в этом сведущи.

По лицу контессы скользнула тень удивления.

– Дотторесса преувеличивает, – произнесла она и добавила, уже уверенно и спокойно: – Но мне все равно очень приятно.

– Она сказала, что у вас особое чутье на книги, – проговорил комиссар. Графиня Морозини-Альбани улыбнулась и вскинула руку, словно желая оттолкнуть от себя этот комплимент. Брунетти продолжал: – Я знаю о книгах очень мало – по крайней мере этого класса. То есть я понимаю мотивы кражи, но почему выбраны именно эти издания и какая их дальнейшая судьба, мне неясно. Где могут быть проданы отдельные страницы? Какова их ценность?

– Жаль, что мы никогда не обсуждали эти темы за ужином в доме Донателлы, – сказала контесса.

– Бывая там, я стараюсь вести себя как муж Паолы, а не как полицейский.

– Но сегодня вы пришли ко мне как полицейский?

– Да, – ответил Брунетти, открывая портфель и вынимая блокнот и ручку. – Одна из украденных книг, – начал он, – была когда-то подарена вами библиотеке. Дотторесса Фаббиани говорит, что это Рамузио, но я понятия не имею о ее ценности.

– Почему это так важно? – спросила графиня.

– Благодаря этому я смогу понять, насколько серьезно совершенное преступление, – пояснил Брунетти.

– Вопрос не в серьезности, – строго сказала контесса. – Это редкая и прекрасная книга!

Брунетти качнул головой, стряхивая замешательство.

– Боюсь, я подхожу к делу несколько иначе, контесса. Я – полицейский. Стоимость книги повлияет на то, как это преступление будет классифицировано.

Хозяйка дома задумалась, и Брунетти показалось, что он ее обидел.

– Полагаю, упоминания о том, за какие деньги эти книги были куплены, есть в семейном архиве, – наконец сказала она.

– Но разве эти сведения не устарели? – спросил Брунетти, заранее зная, что так оно и есть.

Хотя… У него появилась идея. Возможно, стоимость Рамузио удастся рассчитать с помощью…

– Скажите, украденная книга была застрахована? – спросил он.

– Мой свекор, – начала контесса со слабой улыбкой, – однажды сказал, что размышлял о том, не застраховать ли ему все, что есть в палаццо. – Она выдержала паузу в три долгих биения сердца и продолжила: – Но потом понял, что дешевле сделать так, чтобы в доме постоянно находился хотя бы один слуга.

Взгляд у нее был холодный, безмятежный.

– Вне всяких сомнений, это дешевле, – согласился Брунетти.

– В те времена так и было, – сказала контесса. Подчеркнув таким образом высокое социальное положение и богатство семьи своего супруга, она продолжала уже более прагматично: – Чтобы узнать актуальную стоимость старинных книг, можно проверить перечни лотов на аукционах и прайсы торговцев – в онлайн-режиме.

Брунетти об этом уже задумывался, поэтому произнес:

– Я найду, кто сможет это сделать.

У него тоже были «слуги», которыми он распоряжался по своему усмотрению.

– Что еще украли? – спросила контесса.

– Есть факт, о котором в библиотеке еще не слышали, – сказал Брунетти. – Человек, вырезавший страницы, никогда не заказывал и не прикасался к двум отсутствующим книгам.

– А вы уверены, что они украдены? – спросила графиня.

– Да.

После паузы она поинтересовалась:

– Это означает, что воров было несколько?

– Похоже на то.

Контесса издала звук, который, не будь она титулованной особой, можно было бы назвать фырканьем, и произнесла:

– Я полагала, в библиотеке книгам ничего не грозит.

Брунетти благоразумно промолчал.

– Этот человек посещал библиотеку три недели, – продолжала контесса, – и никто ничего не заметил?

Вопрос прозвучал довольно резко, однако комиссар продолжал хранить молчание.

– Синьора Фаббиани сказала, что этот человек – американец, – проговорила контесса и добавила: – Впрочем, это ничего не меняет.

Брунетти наклонился и взял из портфеля папку с документами.

– Его зовут Джозеф Никерсон, – произнес он и посмотрел на графиню.

Может, это имя ей о чем-то говорит? Нет, вряд ли…

Он сообщил ей то немногое, что сам знал о Никерсоне: об Университете Канзаса, о курсе «История мореплавания и средиземноморской торговли», о рекомендательном письме и паспорте.

– У вас есть его фото? – спросила контесса.

– Да, – ответил Брунетти, протягивая ей ксерокопию паспортных страниц.

– Похож на американца, – заметила она с легким пренебрежением.

– Так он представился в библиотеке.

Брунетти взял у нее из рук ксерокопию и снова внимательно всмотрелся в текст. Сотрудники Мерулы общались с Никерсоном по-итальянски, и он говорил с акцентом. Он вполне может быть англичанином или выходцем из любой другой страны. На итальянском он изъяснялся бегло. Что, если приобретенным был именно акцент, а не язык? И злоумышленник на самом деле итальянец? Если паспорт поддельный, стоит ли верить всему остальному, что он говорил о себе?

Комиссар посмотрел на фотографию, представил Никерсона с более темными и длинными волосами. Да, это вполне вероятно. Жаль, что нет образца его почерка, хотя бы пары-тройки слов: по почерку определить национальность проще, нежели по акценту или внешности.

Контесса довольно долго молчала, пока Брунетти обдумывал идею с образцами почерка. Разве не написал в свое время Набоков, что, переехав в Америку, он сознательно перестал пририсовывать к цифре семь горизонтальную черточку – своеобразная публичная декларация того, что Старый Свет остался в прошлом? Но каким образом Никерсон заказывал книги? Разве при этом не нужно заполнять формуляр? Или теперь и это компьютеризировано?

Контесса нарушила ход его мыслей вопросом:

– Кстати, как мне к вам обращаться? Комиссарио? Дотторе? Синьор?

– Мужа Паолы зовут Гвидо, – ответил Брунетти. – Не будет ли слишком самонадеянно с моей стороны предложить вам такой вариант?

Чуть склонив голову набок, графиня посмотрела на него так пристально, испытующе, что комиссару стало не по себе. Невзирая на то что он и теперь, фигурально выражаясь, находился под крылом семьи Фальер, Брунетти сомневался, что, глядя на него, графиня это понимает.

– Да, я припоминаю… Но что именно вы хотели узнать о книгах? – спросила она, не использовав никакого обращения, помимо формального lei^[292] – так же, как и он по отношению к ней.

Пару мгновений у Брунетти ушло на то, чтобы переварить ее отказ от более доверительного общения, выраженный в столь ясной грамматической форме, и снова сосредоточиться на преступлении. Cui bono?^[293] Кто выиграет от кражи и как измерить эту выгоду? Если вор и будущий владелец не одно и то же лицо, то что получит каждый из них? Оба хотят завладеть книгой или отдельными страницами, но мотивация у них разная. У одного – чистый меркантилизм, у другого… Тут оказалось сложнее подобрать правильное слово. Может, потому, что ему был непонятен мотив?

Контесса снова отвлекла Брунетти. Деликатно кашлянув, графиня дала понять, что пауза затянулась.

– Я слышал, что вы тоже коллекционер, – начал комиссар. – Коллекционер-интеллектуал.

Он немного помолчал. Интересно, отреагирует ли она на его комплимент? Но графиня с непроницаемым лицом ожидала продолжения. Что ж, пришлось добавить:

– Мне непонятно желание обладать редкими фолиантами. – И Брунетти тут же пояснил: – То есть когда эта тяга настолько сильна, что люди крадут книги или находят кого-то, кто сделает это для них.

– И?..

– И я прошу вас помочь мне понять, зачем кому-то это делать. И что должен представлять собой этот кто-то.

Графиня улыбнулась, чем удивила его.

– Донателла немного рассказывала мне о вас, – произнесла она, обращаясь к комиссару все в той же формальной манере.

– Мне уже начинать волноваться? – иронично отозвался Брунетти.

Улыбка не исчезла с лица контессы.

– Нет, не стоит. По ее словам, для вас важно понять все: события, людей, их поступки. – Прежде чем комиссар успел поблагодарить за комплимент – а ее слова он воспринял именно так, – графиня продолжила: – Но в данном случае вам это не поможет. Здесь нечего понимать. Люди крадут книги ради денег.

– Но… – начал было Брунетти, однако графиня перебила его:

– Это единственное, что будоражит вора. Забудьте все эти статьи, в которых говорится о людях с нездоровой тягой к географическим картам, фолиантам и рукописям. Все это – романтическая чушь. Теория Фрейда применимо к библиотеке… – Она наклонилась вперед и подняла руку, хотя нужды привлекать его внимание не было. – Люди крадут книги, карты и рукописи, вырезают отдельные страницы и целые главы, потому что хотят их продать.

Брунетти не нужно было убеждать, что алчность – мотив для многих преступлений, поэтому он спокойно спросил:

– А кто все это покупает?

– До меня доходили слухи… Издатели, галеристы, владельцы аукционных домов – все они охотно, и без лишних вопросов, приобретают подобные вещи.

– А по заказу воры работают?

– Если на страницах нет библиотечного штампа и издание довольно редкое, его можно продать. – И с куда большим ожесточением, чем прежде, контесса добавила: – Клиентам рангом повыше!

Брунетти какое-то время молчал, потом спросил:

– И кто эти люди?

Она смерила его долгим взглядом, словно оценивая, много ли ему можно сказать.

– Те, кто хочет обладать прекрасными вещами, но так, чтобы не платить за них полную цену.

– Вы говорите о людях, которых знаете?

– Может статься, я говорю о людях, которых знаете вы, – ответила контесса.

10

– Что вы можете рассказать об этом рынке? – спросил Брунетти.

– Книг и страниц? – уточнила контесса таким тоном, словно верила, что эти два слова не дадут ее гневу угаснуть. И более спокойным голосом продолжила: – Не думаю, что мне есть еще о чем рассказывать. – Тон графини стал нейтральным. – Профессиональные воры похищают их, иногда – по заказу.

– Кто покупает украденное?

– Особо ценные экспонаты приобретают коллекционеры, – сказала она и осеклась. – Прошу вас, поймите, я всего лишь высказываю свое мнение, которое составила из того, что слышала на протяжении многих лет.

– А остальное?

– Вещи помельче – отдельные страницы из книг о птицах или цветах, или млекопитающих – можно продать в маленьких магазинах. – Контесса посмотрела в сторону окон, выходивших на ка́лле^[294]. – Вероятно, и даже скорее всего, человек, который покупает их для своего магазина, не знает наверняка, краденые они или нет.

Прозвучало это так, словно графиня сама до конца не была уверена в том, что говорит. У Брунетти, впрочем, тоже особой уверенности не было. Ему ли не знать, как легко люди убеждают себя в том, во что хотят верить? Но уточнять он ничего не стал.

– Полагаю, что и тот, кто покупает такую вещицу в магазине, – продолжала контесса, – имеет очень мало оснований подозревать, что она краденая.

Брунетти посмотрел на нее, кивнул и снова уставился в свой блокнот.

– Есть еще переплетные мастерские, уличные рынки и ярмарки. Там тоже покупают и продают, так что вору не составит труда пристроить краденые страницы.

– Вернемся к целым книгам, – сказал Брунетти. – Они имеют наибольшую ценность.

Графиня едва заметно, протяжно вздохнула.

– О, их гораздо труднее спрятать или замаскировать. Если книга украдена из библиотеки, определенные страницы в ней обязательно проштампованы. У каждой библиотеки – своя система, но все они штампуют несколько страниц в каждом издании.

Брунетти кивнул: ему не хотелось выглядеть в ее глазах полным профаном.

– Проштампованные страницы в книге – это почти то же самое, как если бы на ее обложке было написано: «Украдена!»

– Но тогда зачем их покупать? – спросил Брунетти.

Контесса отодвинулась чуть дальше на стуле, словно желая лучше видеть собеседника. Сложив руки на коленях, она сказала:

– К вашему сведению: вы не делаете чести семье своей супруги.

– Я давно такого не слышал, – сказал Брунетти и улыбнулся.

Она засмеялась. Это было похоже на удушливый кашель курильщика, и комиссар вскочил от неожиданности – на случай, если ей понадобится помощь, – но контесса жестом попросила его вернуться на место. Успокоившись, она произнесла:

– Я имела в виду, что вы не обладаете тягой к стяжательству, свойственной коренным венецианцам.

Брунетти пожал плечами, подозревая, что это комплимент. Впрочем, кто знает?

– Многие хотят иметь книги, которыми можно похвастать, по крайней мере перед избранными друзьями: показать новое крупное приобретение, зная, что лишних вопросов никто не будет задавать, – сказала графиня. – Мол, у меня есть «Кодекс Галилея» либо первое издание того или этого… Какая-нибудь редкость. Это пережиток шестнадцатого столетия. Тяга к культурным ценностям. – Ее голос стал жестче, словно у судьи, зачитывающего обвинительный акт. – Людям кажется, что таким образом они демонстрируют свою утонченность, хороший вкус, в отличие от тех, кто покупает «Феррари».

Ее отвращение едва ли не обжигало. Брунетти кивнул. Он мог понять – но не прочувствовать – эту тягу.

– Мне нравится, что лично вы не видите в этом никакого смысла, – сказала контесса и снова улыбнулась, хотя ее улыбка напоминала гримасу.

Она указала на что-то у него за спиной. Брунетти повернулся и увидел портрет мужчины с крючковатым носом, в темно-коричневых бархатных одеждах. Скорее всего, шестнадцатый век, один из центральных регионов… Возможно, Болонья?

– Как вы думаете, сколько стоит эта картина? – спросила хозяйка дома.

Брунетти положил блокнот в карман, встал и подошел к портрету, чтобы лучше его рассмотреть. Художник, несомненно, был талантлив – достаточно одного взгляда на руки мужчины, чтобы это понять. Переливы бархата казались живыми, яркими – так и хочется их погладить… Лицо Брунетти находилось почти на одном уровне с картиной, и ему не составило труда разглядеть ясный ум в глазах изображенного человека, его мужественный подбородок, массивные плечи. Такой умеет искренне дружить и неистово враждовать.

– Понятия не имею, – ответил комиссар, не сводя глаз с портрета. – Единственное, что я могу сказать, – эта картина прекрасна и написана мастером.

Обернувшись, он увидел, что контесса улыбается.

– Если я скажу, что это мой предок, вы согласитесь с тем, что для меня этот портрет представляет большую ценность, нежели для вас или кого-либо еще? – спросила она.

– Для вас и… других членов вашей семьи – да, – ответил комиссар.

– Разумеется.

Брунетти снова сел и посмотрел на собеседницу:

– Что мне следует знать о коллекционерах? И о ценности украденных книг?

Контесса, судя по всему, ожидала этого вопроса.

– Большинство из них очень странные люди. За редким исключением, это мужчины, и почти все любят пускать пыль в глаза.

Комиссар кивнул, признавая ее правоту по этим двум пунктам, и графиня продолжила:

– Если покупаешь автомобили или дома, твоим друзьям не составит труда узнать, сколько это стоит. И они гарантированно будут облизываться, глядя на твой новый «Ламборгини» или часы «Патек Филипп»^[295]. А вот стоимости книг многие люди не знают.

– Зачем тогда их коллекционировать? – спросил Брунетти. – И тем более красть? Или нанимать вора для этих целей? Ведь тогда сам становишься вором, только повыше классом?

Такая формулировка позабавила контессу.

– Но если твои друзья тоже воры, то это дополнительный повод для хвастовства.

Об этом Брунетти не подумал… Неужели мы так низко пали? Ему вспомнились случаи, когда украденные книги обнаруживали в частных библиотеках политиков. Да, мы низко пали!

– Кто-то собирает книги, потому что любит их и считает частью нашей истории и культуры, – сказала графиня. – Но вы, полагаю, и сами это знаете.

– Так рассуждали в семье вашего супруга? – спросил Брунетти.

И снова контесса засмеялась, и снова он подумал, что у нее смех заядлой курильщицы.

– Бога ради! Нет, конечно. Они инвестировали в книги свои деньги. И правильно делали. Теперь библиотека стоит целое состояние.

– И вы собираетесь передать ее Меруле, не так ли? – спросил Брунетти.

– Возможно, – ответила контесса. – Я предпочла бы знать, что мои книги находятся там, где любой заинтересованный человек сможет их почитать, потому что в противном случае они попадут в руки к тем, кто видит в них аналог банковского депозита.

Словно прочитав мысли собеседника, графиня резко спросила:

– У вас есть еще вопросы?

– Как сильно вредят книге, когда вырезают из нее страницы?

– Этим фолианту наносят непоправимый ущерб! Даже если страницы потом найдутся. Книга уже никогда не будет прежней.

Брунетти подумал, что это почти как с представлениями о девственности, которые бытовали в годы его юности, однако решил, что лучше не озвучивать это сравнение.

– А как от этого меняется… – Комиссар осекся, подбирая слова. Но не придумал ничего оригинального. – …стоимость книги?

– Значительно уменьшается, иногда вполовину, даже если недостает всего одного листа. Фолиант считается испорченным.

– А если текст не пострадал?

– Что вы имеете в виду? – спросила графиня.

– Если текст полностью сохранился? Если его все еще можно прочесть?

На лице контессы промелькнуло осуждение.

– Мы говорим о разных вещах, – сказала она. – Я – о книге, а вы – о тексте.

Брунетти улыбнулся и надел на ручку защитный колпачок.

– Думаю, мы все-таки говорим об одном и том же, контесса! О книгах. Только по-разному определяем для себя их ценность.

Он поднялся со стула.

– Это все? – удивилась хозяйка.

– Да, – ответил Брунетти. – Я искренне благодарен за время и информацию, которой вы со мной поделились, контесса.

Комиссар закрыл блокнот и положил его во внутренний карман пиджака. Графиня вернула ему ксерокопии, в последний раз взглянув на фотографию Никерсона. Брунетти сунул их в портфель.

Контесса внимательно следила за каждым его движением. Когда щелкнула застежка на портфеле, женщина встала и направилась к двери.

– Еще раз спасибо за то, что уделили мне время, контесса, – сказал комиссар, приостановившись на пороге.

Она взялась за дверную ручку, но нажимать на нее не стала. Вместо этого графиня посмотрела на него и улыбнулась.

– Если хочешь узнать, чего стоят тексты, Гвидо, – сказала она, называя его по имени и используя фамильярное местоимение tu, в котором отказывала на протяжении всего разговора, – прогуляйся по Рио-Тера-Секондо. – Комиссар удивленно вскинул брови, но промолчал. – Там ты найдешь здание, где когда-то стоял печатный пресс Мануция. Думаю, нет необходимости напоминать, что именно он оставил наиболее значимый след в истории Западного мира.

На стене дома ты увидишь две памятные таблички. На одной из них написано, что здесь находился издательский «Дом Альда», который «…вернул величие греческой литературы цивилизованным людям». (Эту табличку прикрепила падуанская Школа греческой литературы.) На первом этаже, справа, – заброшенный магазин, слева – лавка с грошовыми товарами для туристов. В тот день, когда я искала этот дом, я спрашивала в четырех окрестных магазинчиках, но никто не смог мне ответить: никто не знает, кто такой Альд Мануций.

– Как же вы нашли этот дом? – спросил Брунетти.

– Позвонила подруге и спросила. А она отыскала… в Википедии и позвонила мне. Адрес: Сан-Поло, 2310. Это на случай, если ты захочешь пойти туда и взглянуть на него.

Контесса протянула руку, и Брунетти снова наклонился, чтобы запечатлеть на ней неосязаемый поцелуй. О, если бы только мать увидела сейчас своего мальчика, целующего руку графине! Палаццо контессы Морозини-Альбани находится, конечно, не на Гранд-канале, но Брунетти точно знал, что для его матушки это не главное: все-таки это палаццо, и женщина, которая подала ему руку, – графиня, одна из самых родовитых.

11

В тот день они с Паолой пообедали вдвоем – лазаньей с колбасой и баклажанами. Кьяра с одноклассниками уехала на экскурсию в Падую, Раффи с другом катался на лодке.

– Добром это не кончится, – сказала Паола. – Несколько часов в открытой лодке, посреди лагуны! А если пойдет дождь?

Брунетти выглянул из окна и увидел небо, такое синее, словно его скроили из мантии Мадонны. Перед обедом он выходил на террасу и чуть не оглох от птичьего гомона – там, в кронах сосен, на заднем дворе дома по ту сторону калле. Весна наступала по всем фронтам, и ее было неостановить. Еще пару месяцев – и все начнут жаловаться на жару…

– Я понимаю, что ты имела в виду, – ну, говоря о контессе, – сказал Брунетти, проигнорировав реплику жены.

В Паоле проснулось любопытство: вдруг муж расскажет ей что-то, чего она не знает? И она, позабыв на время о своем первенце, попросила:

– Поконкретнее, пожалуйста!

– Что деликатность – явно не ее стихия. И она говорит то, что думает.

– Ах это! Да, контесса бывает предельно искренней, но в семье она была всеобщей любимицей, с ней обращались как с принцессой, – при том, что она была всего лишь виконтессой, – так что ее категоричность, по-моему, вполне объяснима.

– И простительна? – уточнил Брунетти.

– Помилуй бог! Нет! – тут же отозвалась его жена. – Но людей важнее понимать, нежели прощать.

Брунетти задумался. Может, вот он, ответ на вопрос, почему Фрейд заменил Иисуса Христа? Но обсуждать эту идею с Паолой он не собирался – только не сейчас, когда ему нужно было выудить больше сведений о контессе.

– Она недолюбливает коллекционеров, – сказал Брунетти.

– И правильно делает, – ответила Паола, тем не менее моментально насторожившись.

Супруги сидели на диване в ее кабинете, который теперь, при ярком солнечном свете, выглядел уютнее. За обедом они решили выпить не вино, а кофе, и теперь перед ними стояли чашки с этим напитком. Паола отпила из своей, немного поболтала кофе, чтобы растворились последние крупинки сахара, и допила его.

Вспоминая разговор с контессой Морозини-Альбани, Брунетти сказал:

– Она проводит границу между себе подобными, теми, кто понимает и любит красивые вещи, и теми, кому они нужны только для того, чтобы развесить их по стенам.

Как он ни старался смягчать выражения, его грубость была очевидна, даже для него самого.

Паола бесшумно поставила чашку на стол и повернулась к мужу.

– Если я сделаю различие между тем, как вдумчиво ты читаешь римскую историю, и тем, как ее читает журналист, который проводит параллели между двором императора Гелиогабала и текущей ситуацией в Риме, понятия не имея о том, что этот Гелиогабал собой представлял, – назовешь ли ты его иллюзорным? – Ее голос был мягким, но Брунетти отчетливо слышал нервное щелканье хвоста в кустах – как у тигрицы перед прыжком. – Или возьмем мою «иллюзорную» профессию: могу я предположить, что мое прочтение The Portrait of a Lady может быть более богато нюансами, нежели голливудский фильм? Это тоже иллюзорное различие?

Брунетти опустил глаза, какое-то время изучал кофейную гущу на дне чашки, потом поставил ее на блюдце рядом с чашкой жены.

– Думаю, это зависит от того, насколько явно ты демонстрируешь отвращение к Голливуду, – сказал он.

– Все, кто терпеть не может Голливуд, просто обязаны это демонстрировать! – Выдав эту сентенцию, Паола улыбнулась и добавила: – Контесса Морозини-Альбани – сноб, и ты это знаешь. Мы все снобы. Но у нее хотя бы есть оправдание.

– Возможно, – сказал Брунетти, давая понять, что это уступка, а не согласие. Он посмотрел на часы. Из дома ему выходить лишь через полчаса, поэтому он решил все-таки задать Паоле еще один вопрос – она ведь много читает и размышляет о прочитанном.

– Ты когда-нибудь интересовалась научной фантастикой?

– Ну, Генри Джеймс написал так мало, – ответила Паола со смешком.

– Я серьезно.

– Да, кое-что. Но не много.

– А ты читала роман о том, как сжигали книги? – спросил он.

Если да, то она прекрасно помнит прочитанное.

– Нет, если память мне не изменяет. Можешь объяснить поподробнее?

– Названия я не помню, но там идет речь о мире, где книги запрещены законом, и пожарные – это очень умный сюжетный ход! – ездят по домам и сжигают тома, какие только найдут. И если обнаружат хотя бы одну книгу – ее хозяина убивают.

– Мои студенты наверняка захотели бы оказаться в этом мире, – сказала Паола, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Нет, не захотели бы. Там были люди, которые запоминали книги целиком, они сами становились книгами. Это был единственный способ их сохранить.

Паола с удивлением воззрилась на мужа:

– Откуда у тебя такие мысли?

Он пожал плечами и посмотрел на столик перед диваном, заваленный книгами на разной стадии прочтения: с загнутыми уголками страниц; еще не распечатанными, в целлофановой пленке; открытыми и лежащими кверху обложкой; «целующимися» друг с другом раскрытыми разворотами – способ отметить страницы в двух книгах одновременно; просто открытыми, «глядящими» в потолок.

– Нужно было поделиться этой идеей с контессой.

Впрочем, вряд ли графиня Морозини-Альбани читает научную фантастику и это так уж ее заинтересовало бы…

– Уничтожая книги, ты уничтожаешь память, – сказал Брунетти.

– И культуру, и этику, и многообразие, и любые аргументы, не совпадающие с твоей точкой зрения, – сказала Паола, словно читая с листа. И поскольку муж так и не ответил, она повторила вопрос: – Что навело тебя на эти размышления?

– Контесса сказала кое-что примечательное. Мне показалось, что красоту книги она считает столь же важной, как и текст.

– Некоторые люди так думают. Иначе, полагаю, они не крали бы старинные фолианты. – И после недолгого раздумья Паола добавила, едва ли не в виде уступки: – Вещи могут многое рассказать о культуре, они имеют историческую ценность. Вспомнить хотя бы книги по естествознанию, где страдает фактаж, зато иллюстрации идеальны.

– У нас с контессой разные мнения на этот счет, – произнес Брунетти.

– Надеюсь, ты высказался в пользу текста, – сказала Паола, поворачиваясь к нему.

– Конечно!

– Это хорошо, – проговорила она. – Развод – это так хлопотно…

Брунетти хмыкнул и покачал головой:

– Еще бы!

После долгой паузы Паола произнесла:

– От моего понимания ускользает единственный момент в этой истории.

– Какой именно?

– То, что он сбежал.

– Сбежал? Ты о чем?

– Этот Никерсон покинул библиотеку в спешке, оставив книги на столе.

За то время, что они провели на диване, пятно солнечного света успело подползти ближе и коснуться ступней Паолы, которая сидела, вытянув ноги и положив их на журнальный столик. Она съехала по спинке вниз, вытянула ступни еще дальше и немного подвигала ими, наслаждаясь ощущением.

– Как хорошо! – вздохнула Паола.

– Так теплее? – спросил Брунетти.

– Физически – нет, – ответила жена. И, возвращаясь к разговору, поинтересовалась: – Что его заставило так поступить?

– Он заметил, что за ним наблюдают, – сказал Брунетти, имея в виду Тертуллиана.

– Или же кто-то его предупредил, – предположила Паола.

– Как?

– Посетителям разрешено брать в читальный зал свои телефонино, верно? – спросила она.

– Скорее всего, да. Люди всюду с ними ходят.

– Значит, преступнику могли позвонить или прислать сообщение.

– Что позволяет нам предположить наличие соучастника, – подхватил Брунетти.

– То, что он раздобыл поддельный американский паспорт, свидетельствует о наличии более сложной организации, нежели группа местных бойскаутов, перешедших на темную сторону, – заметила Паола и тут же смягчила свою ремарку, улыбнувшись: – Мы оба считаем, что его что-то спугнуло.

Брунетти позволил себе утонуть в объятиях дивана, закрыл глаза и стал вспоминать, что же сказал Сартор об американце. Что, заразившись энтузиазмом Никерсона, и сам заинтересовался томиком Кортеса.

Брунетти взял свой телефонино и набрал рабочий номер синьорины Элеттры, надеясь застать ее на месте.

Она ответила после второго гудка.

– Si, дотторе? – сказала девушка.

– Хочу попросить вас об услуге! Вы не могли бы проверить по каталогу Мерулы, сколько экземпляров Кортеса у них имеется? Название книги: Relaciо́n… и как-то там дальше.

– Прямо сейчас, дотторе? – спросила синьорина Элеттра.

– Если вас это не затруднит.

– Подождите минуту…

Зажав телефон между плечом и ухом, комиссар запрокинул голову и… услышал шелест переворачиваемой страницы: судя по всему, Паола держала какую-то книгу поблизости, может даже под диванной подушкой, на случай, если жизнь заставит ее ждать целых пять минут, а ей будет нечего почитать. Брунетти не стал поворачивать голову, чтобы глянуть на нее, просто считал страницы, по мере того как она их перелистывала.

После четвертой синьорина Элеттра снова заговорила в трубку:

– В каталоге указан один экземпляр Segunda Carta de Relaciо́n, напечатанный в Севилье в тысяча пятьсот двадцать втором году, один – Carta tercera, тот же город, год издания – тысяча пятьсот двадцать третий и один – Quarta relaciо́n, автор Гаспар д’Авила, книга выпущена в Толедо. Эта третья временно находится на консервации. Есть еще версия, напечатанная здесь, в Венеции, в тысяча пятьсот двадцать четвертом году издателем Верчелезе и переведенная на итальянский Николо Либурнио. – Выдержав довольно долгую паузу, она спросила: – Что-то еще, дотторе?

– Нет. Благодарю вас, синьорина. Аплодирую и благодарю!

– Dovere^[296], – сказала она и положила трубку.

Брунетти засмеялся и выключил телефонино.

– Что она сказала? – поинтересовалась Паола, отрываясь от книги.

– Что она всего лишь исполняет свой долг. – Он снова усмехнулся. – Это секретарша Патты, а не моя, но всегда откладывает другие дела, чтобы мне помочь. И говорит, что это ее долг.

– Все ироничное тебя особенно забавляет, – сказала Паола.

Он ласково потрепал ее по колену:

– А тебя разве нет?

Возвращаясь в квестуру, Брунетти решил зайти в Мерулу; он позвонил Вианелло и предложил ему встретиться на мосту Академии – так они смогут поговорить по дороге в библиотеку. К мосту комиссар решил пройти пешком, наслаждаясь редкой возможностью прогуляться по пустым улицам: через пару месяцев в Сан-Поло в это время дня будет не протолкнуться. Брунетти тут же одернул себя: пройти, конечно, будет можно, но с трудом. Интересно, когда это случилось? С каких пор их город стал невыносимым бо́льшую часть года? Но первыми, кого он увидел, спустившись с моста на кампо Сан-Барнаба, были три женщины за столиком на летней площадке. Рядом с каждой из них стояло по детской коляске; все три сидели, подставив солнцу лица и беззаботно болтая. Брунетти сразу перехотелось ворчать; на душе потеплело.

Недалеко от Галереи Академии^[297] комиссар увидел Вианелло. Стоя позади эди́кола^[298], тот наблюдал за шахматной партией владельца киоска и его приятеля.

Подойдя ближе, Брунетти сказал:

– Не знал, что ты играешь в шахматы.

– Это громко сказано, – ответил Вианелло. – Я знаю, как ходят фигуры и прочее, но в том, что касается тактики и стратегии, я не мастак.

Брунетти решил не комментировать эти слова. Удивительно, что такой прекрасный хищник не замечает собственных талантов, но, возможно, преследовать преступников – это не то же самое, что брать ладью или слона.

Они дружно, нога в ногу, зашагали в противоположную от канала сторону.

– Хочу поговорить с охранником Мерулы. Потому и позвал тебя. Скажешь потом, как он тебе.

– А о чем будет разговор? – спросил Вианелло.

– Когда мы общались впервые, он сказал кое-что примечательное, и теперь я хочу расспросить его поподробнее.

– Что именно он сказал?

– Лучше тебе услышать это своими ушами.

Вианелло на ходу посмотрел на начальника и спросил:

– Вы его подозреваете?

– Нет, пока нет. Он производит впечатление порядочного человека.

– Но никогда нельзя сказать об этом наверняка? – произнес инспектор.

– Именно!

В библиотеке Брунетти подошел к дежурному на первом этаже (это был тот же молодой человек, что и в его прошлое посещение) и сказал, что хотел бы поговорить с синьором Сартором. На лице юноши отразился целый калейдоскоп эмоций – любопытство, озабоченность, страх.

– Я схожу за ним, – сказал он, вставая со стула.

Через несколько минут дежурный вместе с Сартором вошли через дверь, ведущую в фонд современной литературы. Узнав Брунетти, Сартор направился к нему с протянутой для приветствия рукой, но как только увидел стоящего рядом с ним незнакомца, сразу же ее опустил.

– Здравствуйте, комиссарио, – с натугой проговорил охранник; его взгляд метался между полицейскими.

– Синьор Сартор, – произнес Брунетти, – это мой коллега, инспектор Вианелло.

Охранник молча пожал руки обоим.

– Прошу вас, уделите мне немного времени, – сказал ему Брунетти. И, оглядевшись, обратился одновременно к охраннику и юноше: – Есть место, где мы могли бы поговорить?

Сартор взглянул на коллегу, но ничего не ответил.

– Пьеро, комната для персонала подойдет? – предложил дежурный.

– Ну да, – произнес Сартор после короткой паузы. – Конечно!

Он направился к двери, которая вела на внешнюю лестницу, предоставив Брунетти и Вианелло идти следом за ним. В этот раз охранник спустился во двор, провел их по мощеной дорожке, вскоре свернувшей налево, к еще одной двери в самом конце здания. Брунетти не сразу сообразил, почему было не пойти наискосок, через двор, но, наверное, топтать молодую травку тут не позволено. Странной показалась ему и походка Сартора, который шел так, будто ногу у него свело судорогой; наконец комиссар понял, что тот старается не наступать на трещины между камнями. Они прошли под большим кустом сирени (почки вот-вот раскроются!) и остановились перед ступеньками крыльца, ведущими к деревянной двери с двойными стеклами.

Сартор сунул руку в карман пиджака и вместе с ключом на колечке вытащил несколько красочных прямоугольных кусочков картона, которые рассыпались по земле. Вианелло быстро наклонился и поднял три или четыре из них со словами:

– А, это Gratta e Vinci!^[299]

Он улыбнулся:

– Такие же покупает моя жена, по одному в неделю. Она ни разу не выигрывала больше пятидесяти евро; страшно представить, во сколько ей обошелся этот выигрыш!

Сартор торопливо собрал остальные билетики, взял те, что протянул ему Вианелло, и посмотрел на полицейских так, словно у них была партия в покер и ему надо решить, какую ставку сделать. Наконец он сказал:

– Я покупаю лотерейные билеты жене. Но она ни разу ничего не выиграла.

Передернув плечами, он пробормотал: «Азартные игры – это для дураков. Roba da donne^[300]». Выразив таким образом неодобрение женских слабостей, Сартор сунул билеты обратно в карман. Он поднялся на крыльцо и открыл дверь.

– Сюда мы приходим во время перерыва, чтобы переодеться.

Охранник отступил на шаг, впуская гостей в помещение.

Брунетти отметил про себя, что здесь тепло, уютно и довольно просторно. Мойка, холодильник, даже небольшая кухонная плита – все безукоризненно чистое. На дальней стене – два окна с видом на канал; через них, а также через застекленную часть двери в комнату с белыми стенами проникало достаточно света. Сартор закрыл дверь.

– Пришлось поднять все во время реставрации, чтобы аква альта не добралась, – сказал охранник, выдвигая из-под деревянного стола сначала два стула, а затем и третий. – То есть если она не поднимется выше одного метра сорока сантиметров.

До сих пор не запятнанные стены подтверждали его слова.

У одной из них стоял ряд металлических шкафчиков с навесными замками. На стене напротив на крючках висела верхняя одежда: пальто и несколько пиджаков. В дальнем конце комнаты – три потрепанных, но с виду удобных кресла, расставленных между окнами.

– Могу сделать кофе, если хотите, – предложил Сартор на правах гостеприимного хозяина, то и дело ныряя рукой в карман, чтобы убедиться, что билетики на месте.

Брунетти соврал, что они с коллегой уже выпили кофе по дороге, и направился к креслам. Вианелло последовал за ним. Все трое сели.

– Пару дней назад, во время нашей первой беседы, синьор Сартор, – начал Брунетти без предисловий, – вы сказали, что дотторе Никерсон много и интересно рассказывал вам о книге, которой пользовался в своих исследованиях, и вы решили ее прочесть.

Сартор опасливо посмотрел сначала на одного полицейского, потом на другого, словно ожидал, что его вот-вот начнут укорять за то, что он прочитал одну из библиотечных книг. Наконец он кивнул:

– Да.

– Напомните, пожалуйста, что это была за книга?

На лице охранника отчетливо читалось растущее замешательство.

– Но я ведь уже говорил, сэр! Это был Кортес.

– На итальянском? – спросил Брунетти.

– Конечно. Я других языков не знаю.

– Это было отдельное издание или часть многотомника?

– Отдельное, синьор. Это книга, найденная мной на столе, за которым на днях работал дотторе Никерсон. – Сартор оживленно закивал: – Та самая!

– Вы уверены? – уточнил Брунетти.

Словно опасаясь ловушки, Сартор глянул в сторону, на Вианелло, который следил за разговором с нескрываемым интересом.

– Да, уверен. Это была та самая книга. Я узнал ее по пятну на обложке, в верхнем правом углу. Может, это след от чернил… Очень старое пятно.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Спасибо!

Сартор явно расслабился.

– Скажите, сэр, а зачем вам это?

– Позвольте спросить вас еще кое о чем, – произнес комиссар, не обращая внимания на вопрос.

Сартор кивнул, тихонько похлопывая рукой по карману с лотерейными билетами.

– В то утро вы видели, как пришел дотторе Никерсон?

– Да, видел.

– Вы обычно работаете в утреннюю смену?

– Теперь да, сэр. Уже месяца два первые два часа утренней смены – мои.

– Почему так? – спросил Брунетти.

– Мануэла, библиотекарь, которая обычно сидит за столом и принимает заявки от читателей, ждет ребенка и приходит не раньше одиннадцати. Поэтому дотторесса Фаббиани попросила меня заменять ее на эти два часа. – Он улыбнулся и добавил: – Мануэла не говорит, мальчик у нее будет или девочка, но готов поспорить – это пацан!

Проигнорировав эту ремарку, Брунетти поинтересовался:

– В тот день вы сидели за столом все время, пока дотторе Никерсон читал книги?

– Да, сэр.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Вы разговаривали с ним каждое утро?

– О нет, только если не было других читателей или если ребята из хранилища слишком долго не несли книги.

И снова Брунетти вспомнились студенческие годы. У этих двоих, вероятно, было предостаточно времени на разговоры.

– О чем же вы беседовали? – спросил он как бы между прочим, заполняя паузу между более важными вопросами.

– Например, о рыбалке, – удивил его ответом Сартор.

– О рыбалке?

– Точно не помню, с чего это началось, но однажды речь зашла о погоде и я сказал, что жду не дождусь начала сезона.

Сартор посмотрел на Вианелло, словно спрашивая, понятно ли ему это желание. Инспектор улыбнулся и кивнул.

– Никерсон тоже рыбак? – поинтересовался Брунетти.

– Да. Но рыбачит не на море. Он рассказывал, что там, откуда он родом, есть только озера, но некоторые из них очень большие.

– Что-то еще?

– Пожалуй, нет. О чем еще болтают люди, когда хотят убить время?

– Вы говорили, что это его энтузиазм подвиг вас на то, чтобы прочитать Кортеса? – произнес Брунетти с понимающей улыбкой, как читатель – читателю.

Сартор смерил его долгим взглядом, потом глянул на Вианелло и наконец ответил:

– Когда я спросил, из вежливости, над чем он трудится, Никерсон сказал, что изучает биографии путешественников-европейцев пятнадцатого и шестнадцатого столетий. Я признался, что сам читал только Марко Поло^[301], – заставили в школе, – а он заметил, что это очень хорошая книга, и назвал еще несколько, сказал, они такие же интересные.

Сартор отодвинул свое кресло от стола и скрестил ноги. Присутствие Вианелло успокоило его настолько, что он отважился спросить:

– Вы уверены, что хотите все это знать?

– Да, – ответил Брунетти.

Сартор со вздохом сложил руки на груди.

– Никерсон перечислил имена путешественников, которые его интересовали. Я узнал только одно из них – Кортес. – Охранник несколько раз кашлянул, прочищая горло, и продолжил: – Мне захотелось посмотреть на эту книгу и… удивить его, ну, сказать, что я тоже ее читаю.

Он помолчал, переводя взгляд с одного полицейского на другого. Наверное, стеснялся своего желания произвести впечатление на иностранного профессора.

– А дальше? – поторопил его Брунетти.

– Как я уже говорил, я осилил часть первого тома. И когда дотторе Никерсон пришел, сказал ему, что мне понравилось читать Кортеса.

– Ему было приятно это услышать? – будничным тоном поинтересовался комиссар. И, когда Сартор не ответил, задал еще один вопрос: – Он как-то отреагировал на ваши слова?

Охранник отвел глаза, словно сам внезапно удивился своим воспоминаниям о том разговоре.

– Странное дело, – тихо пробормотал он.

Брунетти затаился, как ящерица на камне, и позволил себе лишь маленький кивок.

– Кажется, сперва он удивился, а потом сказал: «Рад, что вам понравилась эта книга». И пошел дальше, в читальный зал.

– Это все или вы сказали еще что-то?

– Только то, что я собираюсь прочесть следующий том!

12

Брунетти улыбнулся и встал. Сартор перевел взгляд с него на Вианелло и обратно, силясь понять, что бы это значило, а потом тоже поднялся. Перегнувшись через стол, комиссар пожал охраннику руку со словами:

– Вы нам очень помогли, синьор Сартор.

Он постарался, чтобы это прозвучало ободряюще.

Охранник изобразил на лице улыбку, поставил свое кресло на место и повернулся к двери.

Когда Сартор уже взялся за дверную ручку, Брунетти, словно осененный внезапной идеей, спросил:

– По вашим словам, дотторе Никерсон очень хорошо говорил по-итальянски. Вам не приходило в голову, что на самом деле он итальянец?

Сартор подождал, пока полицейские выйдут и спустятся с крыльца во двор, и только потом повернул ключ в замке. Ненадолго замер, держа в руке ключ, после чего вынул его из замочной скважины и положил в карман, спустился по ступенькам и остановился перед Брунетти.

– Я об этом не задумывался, но… Да, вполне возможно, что он итальянец. Этот человек сказал, что он американец, но еще мальчишкой ходил в римскую школу. Я решил, что вот оно, объяснение того, почему он говорит почти без акцента. – Помолчав немного, Сартор зашагал наискосок, через лужайку. Затем резко остановился и посмотрел на Брунетти и его коллегу. – А может, мне и акцент почудился, потому что я считал, что он должен быть. Такое возможно?

– Очевидцы часто вспоминают то, чего не случалось, и людей, которых не было на месте преступления, – впервые за все время подал голос Вианелло.

– Это безумие, ведь так? – проговорил Сартор, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он направился к воротам, ведущим на калле, но Брунетти остановил его словами:

– Мне хотелось бы поговорить с дотторессой Фаббиани!

– Да-да, конечно, – сказал Сартор и повернул назад, к главной лестнице.

На двери второго этажа комиссар увидел все то же объявление, приклеенное скотчем: «Закрыто по техническим причинам». Сартор открыл дверь; они вошли, а потом охранник закрыл ее и запер.

– Синьоры, прошу, подождите здесь. Я доложу дотторессе! – произнес он и скрылся в той части здания, где, по прикидкам Брунетти, находились подсобки.

– Может, он и правда нафантазировал себе этот акцент? – спросил Вианелло.

– Я бы не удивился, – ответил Брунетти.

Он подошел к стойке-ресепшен и заглянул в лоток с входящей корреспонденцией. Запрос на обмен книгами от другой библиотеки, список фолиантов, которые будут выставлены на ближайшем аукционе в Риме, письмо соискателя, желающего бесплатно поработать в Меруле…

Услышав шаги, Брунетти торопливо отошел от стойки и присел на один из стульев. Вианелло сделал то же самое; он откинулся на спинку и скрестил ноги.

Вошла дотторесса Фаббиани. В проеме промелькнуло лицо Сартора, который придержал для нее дверь.

– Спасибо, – сказала директриса и добавила с улыбкой: – Можешь возвращаться к себе и продолжать строить планы по поводу «Формулы-1».

Сартор скрылся.

Хотя это его и не касалось, Брунетти переспросил, вставая:

– «Формулы-1»?

Директриса усмехнулась.

– Пьеро увлекается гонками, да, в общем-то, и другими видами спорта. Не знаю, как его жена это терпит: он только и говорит, что о вероятности выигрыша.

Тут она заметила Вианелло и осеклась.

– Это мой коллега, испетторе Вианелло, – представил коллегу Брунетти.

Уже без прежней приятной непринужденности директриса предложила пройти к ней в кабинет. Она провела полицейских через книгохранилище так быстро, что Брунетти перестал ориентироваться. Через минуту дотторесса Фаббиани открыла дверь в конце длинного коридора с деревянными книжными полками вдоль обеих стен, и они оказались в директорском кабинете. На столе стояли компьютер и телефон и лежала одна-единственная канцелярская папка-манила^[302]. И никаких документов, а также ручки, карандаша или скрепки – только безукоризненно чистое черное стекло столешницы.

Четыре стены, на каждой – по гравюре. Брунетти узнал работы Пиранези из цикла Carceri^[303], безрадостные и безжизненные, несмотря на художественную ценность. Паркет с ромбовидным рисунком, два окна, выходящих на Джудекку…

Директриса села на стул с прямой спинкой и знаком предложила полицейским расположиться рядом с ней.

– Чем я могу вам помочь, комиссарио? – спросила она.

– Меня интересуют финансовые потери библиотеки. У вас было время их подсчитать? – задал он вопрос.

Дотторесса Фаббиани какое-то время не сводила глаз с руин на гравюре Пиранези, потом ответила:

– В начале этого года Монтальбоддо был куплен на аукционе за двести пятнадцать тысяч евро. Рамузио – один том из трехтомника, но зато – первое издание.

– Как это влияет на цену? – спросил Брунетти.

– Это был второй том, но, как ни странно, напечатан он был позже остальных, – ответила директриса.

– Прошу прощения, дотторесса, но это ничего мне не объясняет.

– Разумеется, – проговорила она, запуская пальцы правой руки в волосы. – Это позволяет предположить, что вора нанял тот, кому не хватало именно этого тома для комплекта. – Брунетти и Вианелло молчали, и она продолжила: – Если догадка верна, теперь у заказчика есть все три тома и их общая стоимость намного выше, нежели цена каждого тома по отдельности…

Полицейские, не сговариваясь, кивнули.

– Простите, дотторесса, – перебил ее Вианелло, и прозвучало это так, словно он не смог сдержать любопытство, – но как это отразилось на стоимости вашего комплекта?

Директриса удивленно посмотрела на него; возможно, она не предполагала, что инспектор тоже способен мыслить.

– Свело ее к нулю, – резко ответила дотторесса Фаббиани и тут же с усталой улыбкой добавила: – Нет, я преувеличиваю. Это в значительной степени ее снизило. Но дело не в этом.

– Конечно же, нет, – с сочувствием глядя на нее, произнес Вианелло. – У вас библиотека, а не книжная лавка.

Ее ответный взгляд был более внимательным, когда она сказала:

– Вы правы, у нас не книжная лавка. И финансовые потери для нас не самое важное.

Директриса опять посмотрела на гравюру на стене.

– Как этот вор вообще смог вынести книги из библиотеки? – участливо спросил Вианелло.

И снова дотторесса Фаббиани провела рукой по волосам.

– Не знаю! Кто-нибудь из сотрудников обязательно сидит за столом, и в фонде современной литературы, и в секции редких книг. На выходе у всех проверяют сумки.

«Знать бы, насколько тщательно, – подумал Брунетти. – Особенно у тех, с кем говорили о рыбалке…»

– Других мер вы не предпринимаете? – спросил он.

– Мы начали внедрять систему маркировки, – сказала директриса. И, видя недоумение полицейских, пояснила: – Компьютерное чипирование. Чипы вставляются в корешок каждой книги. По крайней мере, в те, что хранятся на втором этаже. Сканер, похожий на те, что в аэропорту, среагирует, если кто-то попытается вынести фолиант, не оформив это должным образом.

Брунетти, который не увидел подобного оборудования возле столов дежурных ни на одном этаже, уточнил:

– Сканер установлен?

Дотторесса Фаббиани закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Мы заказали его полгода назад, когда начали вставлять чипы.

Она открыла глаза и посмотрела на Брунетти.

– И?.. – поторопил ее комиссар.

– Но тот, что нам доставили, был рассчитан на чипы с другим программным обеспечением. Ну, по крайней мере так нам объяснили.

– Что было потом?

– Фирма забрала сканер обратно, а новый нам так и не привезли.

– А когда привезут, они сказали? – спросил Вианелло.

Напряженным, злым голосом директриса ответила:

– Нет.

Брунетти задал следующий вопрос:

– По вашим словам, дотторесса, в библиотечном фонде содержится восемь тысяч книг. Какое количество из них уже чипировано?

– Все, – ответила она, широким жестом обводя комнату, что должно было означать «все книги на этом этаже», и добавила: – И рукописи тоже.

– Как по-вашему, его еще долго будут везти?

Метнув в Брунетти быстрый взгляд, директриса спросила:

– А как это связано с кражей, комиссарио?

– Не хочу вас обидеть, дотторесса, но я думаю о будущих кражах.

Ее лицо застыло. Брунетти спросил себя, не собирается ли она их прогнать. Но директриса сложила руки на коленях и стала нервно теребить заусенец на большом пальце левой руки. Потом посмотрела на Брунетти:

– Это уже случилось.

Она вдохнула поглубже, пытаясь совладать с голосом. Произнесла слово, осеклась, попробовала еще раз и наконец с усилием проговорила:

– Все еще серьезнее, чем я думала.

В кабинете повисла тишина. Брунетти и Вианелло не шевелились. Прошло не меньше минуты, прежде чем Брунетти спросил:

– О чем вы, дотторесса?

– Больше книг… – отозвалась она.

– Отсутствует в хранилище?

Она опустила глаза и снова стала теребить заусенец. Потом собралась с силами и посмотрела на комиссара:

– Да. Мне захотелось убедиться в том, что больше ничего не пропало, поэтому я распечатала каждую десятую из первых ста страниц каталога и проверила, все ли упомянутые там книги стоят на полках или кому-то выданы.

– И сколько книг в этих списках? – поинтересовался Брунетти.

Директриса задумалась над вопросом, и он уловил момент, когда она осознала его суть.

– Чуть больше ста сорока, – ответила дотторесса Фаббиани.

Не видя причин терять драгоценное время, Брунетти спросил прямо:

– Сколько книг отсутствует?

– Девять, – сказала директриса, бросив взгляд сначала на Вианелло, потом на комиссара. – И ситуация все ухудшается, – добавила она голосом, внезапно набравшим силу от гнева. – Я слышу то же самое от коллег, причем не только здесь, в Италии. В наши дни ничего невозможно уберечь!

Брунетти посмотрел на ее руки – со сцепленными, побелевшими от напряжения пальцами. Чуть более спокойно дотторесса Фаббиани продолжила:

– Я не знаю, что делать. Мы не можем запретить читателям приходить сюда. И наши фонды нужны ученым.

Она посмотрела на свои руки и разжала пальцы.

– Вы составили перечень книг, которые заказывал Никерсон? – спросил Брунетти.

– Да.

– Сколько из них было… – Комиссар не нашел подходящего слова.

– Он надругался над тридцать одной книгой, – ответила директриса, подобрав нужное слово, и добавила: – То есть насколько нам известно на данный момент.

– А убытки?

Задавая этот вопрос, Брунетти надеялся, что дотторесса Фаббиани поймет и оценит его такт: он пытался выяснить денежную стоимость украденного, не спрашивая о том, как такое вообще могло произойти, не вызвав ни у кого подозрений.

Дотторесса Фаббиани покачала головой, словно сетуя на то, что никто, кроме нее, не видит очевидного:

– Книги испорчены. По крайней мере, согласно нашим нормативам. Быть может, частично их ценность сохранилась – из одной исчезла лишь карта, так что стоимость ее упала лишь наполовину, – но они уже никогда не будут такими, как раньше. А те издания, из которых вырезано несколько страниц, практически полностью обесценились.

Убедившись в том, что теперь полицейские все поняли, директриса прошла к своему столу и вернулась с папкой. Открыла ее и протянула Брунетти несколько листков, один оставив себе. И снова села.

– Это книги, которые, как мы выяснили, испортил преступник, и суммы, которые мы заплатили за те из них, которые были приобретены библиотекой. – Дотторесса Фаббиани подалась вперед и указала на первую колонку цифр. – Остальные были нам подарены, и единственное, что мы можем сделать, – это указать их стоимость на недавних аукционах. Времени у нас было мало, и, боюсь, я не смогу даже предположить, какие ценники поставят на них сегодня. – И после краткого раздумья она добавила: – Не знаю, стоит ли даже это выяснять.

– Почему? – спросил Брунетти.

– У нас никогда не будет денег, чтобы приобрести замену им.

– А страховка?

Директриса улыбнулась, горько и безнадежно.

– Мы не застрахованы. Библиотека – общественное учреждение, и, как и следовало ожидать, наш гарант – государство. Гиблое дело. – И, предвосхищая вопрос, добавила: – Лет восемь назад у нас прорвало трубу, был небольшой потоп, и мы до сих пор ждем, когда пришлют инспектора, который проверит состояние книг.

И, словно и этого было недостаточно, она сказала:

– Нам не заплатят за подаренные спонсорами экземпляры, таковы правила. – Увидев на лицах полицейских изумление, директриса пояснила: – Власти считают, что раз мы не заплатили за эти книги, то и убытков у нас нет.

Она дала полицейским время на то, чтобы обдумать услышанное, потом наклонилась к Брунетти и указала на колонку цифр справа:

– Стоимость на последнем аукционе двух страниц из числа украденных. Это единственное, что нам удалось найти.

– Простите, дотторесса, – заговорил Вианелло, – а это общепринятая практика – коллекционировать отдельные страницы?

– Да, – ответила она.

– То есть люди так делают, – произнес Вианелло. И, заметив ее недоумение, развил свою мысль: – Я хочу сказать, если есть цены на эти страницы, значит, должны быть и книги, которые… ну, которые уже испорчены.

– Это происходит повсеместно, – с некоторым ожесточением проговорила директриса. – Когда из книги вырван лист, многие решают: почему бы не поживиться тем, что осталось, и не продать отдельные страницы? И так до тех пор, пока от книги ничего не останется. Если она находится в частном владении, никто не может это запретить.

В тишине, которая последовала за этой ремаркой, Брунетти спросил:

– Вы с ним встречались?

– С Никерсоном?

– Да.

– Раза два или три, но это было не больше чем обмен приветствиями. – Директриса открыла папку и вынула оттуда стопочку бланков. – Вот то, что он заполнял, когда заказывал книги, – сказала она. – Мы их сохранили.

Заметив сомнения Брунетти, женщина уточнила:

– Ваши люди уже сняли с них отпечатки, так что можете смело взять это!

Брунетти посмотрел на Вианелло. Тот кивнул.

Комиссар протянул ему половину бланков и сам стал перебирать их, внимательно изучая надписи. Вианелло делал то же самое. Не прошло и минуты, как полицейские подняли головы и их взгляды встретились.

– Он итальянец, так ведь? – спросил Вианелло.

– Подозреваю, что да, – согласился Брунетти.

Тут у него зазвонил телефон. Комиссар достал его и посмотрел на номер.

– Простите! – сказал он, вставая.

Без дальнейших объяснений Брунетти прошел к двери, вернулся в помещение с книжными стеллажами и закрыл за собой дверь.

– Брунетти! – сказал он в трубку.

– Это Далла-Лана, комиссарио! – услышал он голос офицера из новеньких.

– Слушаю!

– У нас смерть, синьор, – сказал Далла-Лана и после паузы добавил: – Насильственная.

– Далла-Лана, если речь идет об убийстве, так и говори, ясно?

– Да, сэр! Простите, но для меня это впервые, и я не знал, как сказать.

– Выкладывай все, что знаешь, – велел комиссар.

– Позвонил мужчина, минут десять назад, и сказал, что он на квартире своего брата, которого убили. Сказал, что там много крови.

– Имя свое он назвал? – спросил Брунетти, отметив про себя, что у Далла-Ланы ушло десять минут на то, чтобы ему позвонить. Десять минут!

– Да, сэр! Энрико Франчини. Живет в Падуе.

Брунетти окинул взглядом бесчисленные стеллажи. Книги… Пережитки давно ушедших времен, свидетели чьих-то жизней…

– А имя брата он назвал? – спросил комиссар очень спокойным голосом.

– Нет, сэр! Сказал только, что тот мертв, и заплакал.

– Это в Кастелло? – спросил Брунетти, хотя, по сути, это не было вопросом.

– Да, сэр. Вы его знаете?

– Нет. – И, возвращаясь к конкретике, поинтересовался: – Ты отправил туда кого-нибудь?

– Я пытался связаться с вами, сэр. Позвонил в кабинет, но вас там не оказалось. Никто не мог дать мне номер вашего телефонино. А потом…

– Теперь он у тебя есть, – сказал Брунетти. – Позвони Боккезе и скажи ему, чтобы ехал туда со своей бригадой. Человек, который звонил, оставил свой номер телефона?

– Нет, сэр, – ответил Далла-Лана и уже тише, виноватым голосом, добавил: – Я забыл его спросить.

Брунетти посмотрел на свои побелевшие пальцы, сжимающие мобильный. Ослабил хватку и сказал:

– Телефонный аппарат стоит у вас в комнате. Посмотри список звонивших – он будет последним. Перезвони ему и, если он еще в квартире, скажи, чтобы вышел на улицу и ожидал полицию. Выходить из здания необязательно, но в квартире ему находиться незачем. Ясно?

– Да, сэр!

– Потом наберешь Фоа – по мобильному или по рации – и скажешь, пусть бросает то, чем занимается, и плывет к Пунта-делла-Догана^[304], к оконечности мыса! Я встречу его там через десять минут.

– А если он не сможет приехать, сэр?

– Приедет. – И Брунетти нажал «отбой».

Он открыл дверь и вернулся в директорский кабинет.

– Боюсь, мне нужно вернуться в квестуру, дотторесса, – сказал комиссар, стараясь скрыть волнение.

Ей это не показалось странным, а вот Вианелло вскочил и направился к выходу.

– Спасибо, что уделили нам время, – поблагодарил Брунетти директрису.

И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты и направился к лестнице, на ходу складывая вдвое полученные от дотторессы документы и засовывая их в карман.

– Что не так? – спросил Вианелло, идя на шаг впереди него.

Брунетти быстро спустился во двор, оттуда – на улицу. Выйдя к воде, повернул налево, к Пунта-делла-Догана.

– Франчини мертв, – сказал он.

Вианелло споткнулся, но тут же вернулся к прежнему стремительному темпу.

– Его брат позвонил из квартиры и сообщил о смерти. И сказал, что там много крови.

– Что еще он сказал?

– С ним разговаривал не я. Он позвонил в квестуру, а они – мне.

Не замечая ничего вокруг, они с Вианелло шли, нет, почти бежали.

– Боккезе должен приехать со своими людьми. Я велел Далла-Лане перезвонить брату погибшего и сказать, чтобы он покинул квартиру.

– Куда мы идем? – спросил Вианелло, словно только сейчас уразумел, что происходит.

К этому времени они уже подошли к самому краю мыса, впереди была только вода. У них не было другого выхода, кроме как вернуться к ближайшей остановке вапоретто возле Санта-Мария делла-Салюте^[305] или перехватить проплывающее мимо такси.

– Я сказал, чтобы Фоа нас тут встретил, – сообщил Брунетти.

Они прошли мимо женщины с двумя псами. Один из них, яростно тявкая, увязался следом за полицейскими – развлечения ради, а не потому, что они ему чем-то не понравились. «И как, интересно, я это понял?» – спросил себя Брунетти.

– Bassi, smettila!^[306] – крикнула хозяйка, и пес послушно повернулся и потрусил к ней.

Когда полицейские вышли на открытое место в форме треугольника, на самом краю мыса, Брунетти увидел пришвартованный катер.

– Фоа! – позвал он.

Водитель подошел к краю катера и протянул руку полицейским. Брунетти, а затем и Вианелло запрыгнули на борт. Фоа отвязал швартов и завел мотор. Отчалив от рива, он повернул налево, возвращаясь в Кастелло.

Полицейские остались на палубе с водителем, как будто созерцание проносящихся мимо зданий могло ускорить дело. Оба молчали, поэтому Фоа, поддавшись настроению, тоже держал рот на замке. Сирену он не включил: шум – для новичков. Зато поставил синий сигнальный маяк. Водителю удавалось ловко маневрировать в потоке других судов, пока они не свернули в канал Сант-Элена. Несколько умерив скорость и лавируя между пришвартованными лодками, он повел свой катер по гораздо более узким каналам района Кастелло. Впереди крупное плоскодонное судно сунулось было в канал, но Фоа отпугнул его одним коротким воплем сирены.

Войдя в канал Рио ди Сант-Анна, Фоа снова сбросил скорость, а когда впереди показался мост, предупредил полицейских о том, что надо пригнуться. Еще один поворот налево – и катер плавно подошел к причалу по правому берегу канала и остановился за пришвартованным тут же полицейским баркасом. Не успел водитель схватиться за канат, как Брунетти и Вианелло выпрыгнули на берег и зашагали через кампо.

На другом ее конце, на скамейке сидел с отрешенным видом мужчина. Понурив голову и сгорбившись, чуть расставив колени, он смотрел в землю. В его левой руке был зажат белый носовой платок. Когда полицейские были уже близко, мужчина промокнул глаза, высморкался, да так и застыл, уронив руки на колени. Брунетти увидел, как вздрагивают его плечи, услышал хриплые всхлипы. Мужчина снова вытер слезы, но глаз не поднял – словно не слышал приближающихся шагов.

Сдавленное рыдание, всхлипы, слезы… Мужчина стиснул кулаки, сминая ни в чем не повинный платок. Брунетти подошел к скамейке и остановился в метре от него.

– Синьор Франчини? – произнес он будничным тоном.

Мужчина снова сдавленно всхлипнул и вытер глаза.

Брунетти присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Синьор Франчини! – повторил он, на этот раз чуть громче.

Мужчина вздрогнул, посмотрел на Брунетти и выпрямился, вжимаясь спиной в спинку скамейки. Комиссар вскинул руку, показывая, что волноваться не стоит.

– Мы – офицеры полиции, синьор! Не бойтесь.

Мужчина молча уставился на него. Франчини было около шестидесяти лет, он был вшерстяном костюме-двойке, с аккуратно повязанным галстуком – словно только что вышел из своего кабинета. На узкий лоб упала прядь редких седых волос. Глаза карие, опухшие от слез, нос – длинный и тонкий…

– Синьор Франчини! – в третий раз произнес Брунетти.

У него уже ныли колени от напряжения, пришлось наклониться и опереться одной рукой о землю. Комиссар выпрямился – не спеша и плавно, но это движение все равно отдалось болью в суставах.

– Вам помочь? – спросил он у Франчини.

Брунетти обернулся к Вианелло, замершему в паре метров от скамейки, и подозвал его к себе.

Инспектор подошел, очень медленно, и остановился – на таком расстоянии от начальника, чтобы в образовавшуюся между ними брешь мог пройти человек.

– Кто вы такие? – спросил Франчини.

Он шмыгнул носом, высморкался и снова уронил руки на колени.

– Я – комиссарио Гвидо Брунетти, а это – испетторе Вианелло. Нам только что сообщили о том, что случилось с вашим братом, и мы приехали.

Брунетти махнул рукой в сторону причала, где стояли два пришвартованных полицейских судна, как будто это каким-то образом доказывало правдивость его слов.

– Вы его уже видели? – задал вопрос Франчини.

Брунетти помотал головой:

– Нет. Мы только что приехали.

– Это ужас – увидеть такое, – сказал Франчини.

– Вы брат потерпевшего? – спросил комиссар.

Собеседник кивнул.

– Да. Младший.

– Я тоже младший в семье, – сказал Брунетти.

– Это нелегко, – сказал Франчини.

– Да, нелегко, – согласился Брунетти.

– Просишь его быть поосторожнее, но все без толку!

Франчини умолк, удивленный собственной репликой, взял платок в обе руки и прижал его к глазам. Коротко всхлипнув, он опустил руки.

– Не возражаете, если я присяду? – спросил Брунетти. – Беда с коленями…

– Да-да, конечно!

Франчини подвинулся влево, освобождая место рядом с собой.

Брунетти со вздохом опустился на скамейку и вытянул ноги. По его кивку Вианелло направился к дому, но Франчини не обратил на это внимания.

– Вы приехали из Падуи? – обыденным тоном спросил комиссар.

– Да. Мы с Альдо всегда созванивались во вторник вечером. Вчера он не взял трубку, и я подумал, что лучше приехать и узнать, что произошло.

– А почему вы решили, что что-то произошло? – все так же спокойно и доброжелательно поинтересовался Брунетти.

– Потому что уже шестнадцать лет подряд мы с ним разговариваем по вторникам, в девять вечера.

– Понятно, – сказал Брунетти и кивнул, подтверждая, что, по его мнению, это было абсолютно правильное решение.

Комиссар словно невзначай посмотрел на собеседника и отметил про себя, что, несмотря на худобу, у Франчини двойной подбородок и крупные уши.

– Вы приехали после обеда?

– Я был на работе. Мы заканчиваем после трех.

– А кем вы работаете?

– Учителем. Преподаю латынь и греческий. В Падуе.

– Это были мои любимые предметы, – произнес Брунетти.

– Правда? – Франчини резко развернулся к нему, настолько приятно ему было это услышать.

– Да, – подтвердил комиссар. – Мне нравится точность этих языков, особенно греческого. Все упорядочено, на своем месте.

– А после школы вы ими занимались? – спросил Франчини.

Брунетти с искренним сожалением покачал головой.

– Боюсь, я чересчур разленился. Но до сих пор читаю итальянские переводы с этих языков.

– Это не одно и то же, – сказал Франчини и быстро добавил, чтобы не задеть ничьих чувств: – Но то, что вы читаете эти произведения, уже хорошо.

Брунетти выдержал долгую паузу, прежде чем спросить:

– Вы с братом были близки?

Франчини медлил с ответом еще дольше.

– Да, – наконец произнес он и, еще немного помолчав, добавил: – И нет.

– Как я со своим братом. – Выждав еще пару секунд, Брунетти спросил: – Насколько близки вы были?

– Мы изучали одно и то же, – сказал Франчини, бросая на комиссара быстрый взгляд. – Правда, мой брат предпочитал латынь.

– А вы – греческий?

Франчини пожал плечами:

– Что же еще?

Он начал складывать платок в идеальный квадрат, как будто очевидная естественность этого разговора исключала необходимость плакать.

– Нас растили в вере в Бога. Родители были очень религиозными.

Сын воинствующего атеиста, Брунетти кивнул с таким видом, словно и в этом они были похожи.

– Альдо был увлечен теологией больше, чем я. – Франчини быстро отвел глаза. – Решил, что это его призвание, и стал священником.

Он все еще возился с платком, который к этому времени стал размером с пачку сигарет.

– Потом это чувство прошло. По его собственным словам, он просто проснулся однажды, – а веры нет. Словно он перед сном положил ее рядом с кроватью, а проснувшись, не нашел.

– И как он поступил? – спросил Брунетти.

– Ушел. Отрекся от сана и, как следствие, тут же лишился места учителя. Там, где он преподавал, это запрещено законом, поэтому им пришлось обставить все как ранний выход на пенсию. И выплачивать ее ему.

– Как он выходил из положения, живя в этом доме? – Брунетти заранее знал, что Франчини поймет: он спрашивает о деньгах.

– Квартира принадлежала родителям, это наше с ним наследство. Брат поселился тут, а я остался в Падуе.

– Живете там с семьей? – спросил комиссар.

– Да, – последовал ответ, но без уточнений.

– И вы звонили брату каждый вторник?

Франчини кивнул.

– Лишившись работы, Альдо очень переменился. Создавалось впечатление, что он потерял все, что было для него важно. Кроме латыни. Все свободное время он читал.

– На латыни?

– Я подыскал ему место, где это было возможно. Альдо хотел почитать труды святых отцов, – пояснил Франчини.

– Чтобы снова обрести веру? – поинтересовался Брунетти.

Он услышал характерный звук, с которым шерстяной пиджак потерся о скамью, когда Франчини пожал плечами.

– Он не сказал мне об этом. – И прежде чем Брунетти успел открыть рот, добавил: – А я и не спрашивал.

– И все свое свободное время он читал труды святых отцов. – В устах Брунетти это прозвучало как полуутверждение-полувопрос.

– Да, – ответил Франчини. – И вдруг – это! – добавил он, свободной рукой указывая на дом у них за спиной.

13

Словно в ответ на этот жест послышался треск открываемого окна и кто-то позвал:

– Комиссарио!

Брунетти встал и посмотрел в ту сторону, злясь про себя на то, что их мирную беседу так грубо прервали. Свесившись из окна, человек в форме патрульного помахал ему рукой, словно желая показать, что они там, в квартире. Брунетти махнул в ответ, что должно было означать «Уже иду!», в надежде, что коллега его поймет.

Когда же комиссар перевел взгляд на Франчини, то оказалось, что тот снова сгорбился и смотрит на мостовую, сложив руки на коленях и сцепив пальцы. Он, кажется, уже забыл о Брунетти. Комиссар вынул телефон и набрал номер Вианелло. Когда инспектор ответил, Брунетти сказал:

– Можешь прислать кого-то, кто сможет побыть с синьором Франчини?

И дал «отбой», прежде чем Вианелло успел произнести хоть слово.

Через пару минут Брунетти вздохнул с облегчением: из подъезда выскочил молодой полицейский – Пучетти. Когда он подошел к скамейке, Брунетти наклонился и сказал Франчини:

– Синьор, офицер Пучетти побудет с вами, пока я не вернусь.

Франчини посмотрел на него, потом на Пучетти. Офицер коротко кивнул ему. Франчини перевел глаза на комиссара, а затем снова уставился в землю. Брунетти ободряюще хлопнул коллегу по руке, но ничего не сказал.

В коридоре на четвертом этаже, возле открытой двери комиссар увидел знакомого офицера; кажется, его фамилия была Стаффелли. Он поздоровался с Брунетти, а потом выразительно сжал губы и, вскинув брови, скорчил гримасу, которая могла означать что угодно – от удивления по поводу человеческих повадок до смирения с законами этого мира. Брунетти поднял руку, отвечая и на приветствие, и на беззвучное послание, что бы оно ни означало. Вианелло нигде не было видно.

В квартире комиссара встретил Боккезе, начальник бригады криминалистов; на нем, как обычно, был белый спецкомбинезон. Криминалист стоял в дверном проеме, глядя в комнату, где время от времени мелькала вспышка фотоаппарата.

– Боккезе! – позвал Брунетти.

Тот оглянулся, приветственно поднял руку, однако происходившее в комнате занимало его гораздо больше – там то и дело фотографировали. Брунетти подошел ближе, но Боккезе предостерегающе зашипел на него, и комиссару пришлось остановиться. Криминалист вынул из кармана две прозрачные пластиковые упаковки.

– Наденьте это! – сказал он, подавая их Брунетти.

Комиссар, знакомый с правилами Боккезе, вернулся в холл. Там, держась одной рукой за перила, он натянул поверх туфлей бахилы, а затем надел полиэтиленовые перчатки. Он отдал пустые пакеты Стаффелли и вернулся в квартиру.

Боккезе уже не стоял в дверях, и Брунетти сам занял это место. Откуда-то из недр квартиры доносились мужские голоса; один из них, похоже, принадлежал Вианелло. Два криминалиста в белых комбинезонах переставляли фотооборудование в другую часть комнаты, подальше от лежащего у стены трупа.

«Так вот он какой, Тертуллиан!» – подумал Брунетти, глядя через комнату на распростертое тело, казавшееся неестественно маленьким. Если бы не лужи крови, можно было бы подумать, что хозяин дома напился и упал без сознания, направляясь к кровати, или же потерял равновесие и съехал по стене (голова и одно плечо были к ней прислонены). Так оно и могло бы быть, если бы отметины на этой самой стене не диктовали иной сценарий. Три кровавых оттиска правой руки были направлены вверх, словно Франчини хотел встать, но четвертый след, длинная красная полоса, перечеркнула его попытки – она напоминала центральный мазок кистью на каком-нибудь из полотен Кадзуо Сираги^[307].

Одно плечо трупа прижалось к стене, руки были раскинуты, голова повернута под неестественным углом, одна нога лежала поверх другой, согнутой в колене… При наличии признаков жизни любой, кто бы его увидел, на чистейших животных инстинктах отодвинул бы беднягу от стены, чтобы выпрямить шею и высвободить скрюченную ногу. Впрочем, нет, даже самого неисправимого оптимиста секундное размышление убедило бы в том, что жизнь уже покинула эту неподвижную, жалкую оболочку.

Брунетти наблюдал этот феномен очень часто – как душа, покидая тело, забирает часть его сущности и массы, оставляя после себя нечто меньшее, нежели объект, в котором она некогда жила. Этот человек когда-то был молод, он посвятил себя Церкви, верил в Бога, любил читать, – и вот, от него осталось лишь скрюченное тело с забрызганным кровью лицом, в смявшемся под мышками пиджаке. Левая туфля почти слетела с ноги, обнажив темно-серый носок; над ним виднелась полоска бледной старческой кожи.

Две лужи высохшей крови темнели на паркете в метре от трупа, причем одну из них явно размазали ногой, и от этой лужи к телу Франчини вели три прерывистых кровавых отпечатка правой ноги. Четвертого отпечатка не было.

Снова мигнула вспышка. Брунетти инстинктивно заслонился от нее рукой и спросил у двух криминалистов с фотоаппаратурой:

– Кто приедет?

– Наверное, Риццарди, – сказал тот, что повыше ростом, но пояснять, почему отвечает столь неопределенно, не стал.

– Когда вы приехали на место? – спросил Брунетти.

Мужчина приподнял белый рукав тыльной стороной затянутой в перчатку ладони.

– Минут двадцать назад.

– На что еще мне нужно взглянуть? – задал вопрос комиссар.

– Он сидел там, в соседней комнате, – вставил второй криминалист, передвигая штатив с камерой чуть левее.

– С чего вы взяли?

Защелкал фотоаппарат. Брунетти, который уже успел привыкнуть к вспышке, не потрудился прикрыть глаза. Сдвигая камеру дальше влево, криминалист предложил:

– Посмотрите сами, комиссарио! – И указал на дверь слева от себя. – Вы поймете, что я имею в виду.

Брунетти подошел к двери и заглянул в комнату, с любопытством ожидая, что за историю она ему расскажет. В углу – кресло с темно-зеленой вельветовой обивкой, позади него – торшер с белым стеклянным абажуром. Рядом – круглый стол и стоящая на нем небольшая лампа. Оба светильника были включены, а возле настольной лампы переплетом вверх лежала книга, как если бы тот, кто ее читал, ненадолго отвлекся и отложил томик, чтобы ответить на телефонный звонок или открыть входную дверь. Позади кресла виднелся большой книжный шкаф; его полки были забиты книгами.

Благодаря какому-то акустическому трюку до Брунетти донеслись мужские голоса; беседовали Вианелло и Боккезе. «Вы снимаете отпечатки в каждой комнате?» – спросил инспектор. «Естественно!» – ответил криминалист, но потом говорившие, должно быть, переместились, потому что звук их голосов стал приглушенным, нечетким.

Брунетти вернулся в первую комнату и в дверях встретил дотторе Риццарди, патологоанатома. Они обменялись негромкими приветствиями. Брунетти отметил про себя, что с момента их предыдущей встречи у высокого худощавого патологоанатома прибавилось седины. Риццарди посмотрел на комиссара, но внимание дотторе тут же привлекла разрушенная оболочка, некогда удерживавшая в себе жизнь синьора Франчини.

Риццарди уже успел надеть полиэтиленовые бахилы и как раз натягивал перчатку на левую руку. Потом он подошел к трупу, постоял над ним некоторое время, и Брунетти подумал, уж не молится ли дотторе за душу усопшего, а может, желает ей благополучного путешествия в иной мир, но тут комиссар вспомнил слова самого Риццарди о том, что он не верит в загробную жизнь – слишком многое довелось ему увидеть в этой.

Патологоанатом встал на одно колено, чтобы рассмотреть труп поближе. Взял мертвого мужчину за запястье и, пунктуальный до абсурда, проверил пульс. Брунетти на мгновение отвел глаза, а когда снова посмотрел на Риццарди, тот уже склонился над телом и осторожно стягивал его на пол. Патологоанатом попытался разогнуть колено покойника, но оно не поддалось.

Риццарди встал и, не разгибая спины, передвинулся к голове покойного. Снова опустился на колени, чтобы осмотреть затылок, для удобства чуть поворачивая его из стороны в сторону. После чего подошел к Брунетти.

– Как это случилось? – спросил тот.

– Множественные повреждения. Его бил кто-то в тяжелых ботинках или сапогах.

– По голове? – спросил комиссар.

– Да. От этого он и умер. Еще – по лицу. Правая щека стесана чуть ли не до кости, и как минимум четыре зуба сломано. Но причиной смерти стали удары по затылку, их было несколько. – Риццарди обернулся и указал на место преступления. – Он пытался подняться – только Богу известно, откуда он взял на это силы! – но не смог. Или тот, другой, стянул его вниз.

– Но он ведь был уже старик… – пробормотал Брунетти.

– Пожилые люди – идеальные жертвы, – сказал патологоанатом, стягивая перчатки. Он аккуратно сложил их, сунул в прозрачный пакет, в котором они были изначально, и спрятал в карман. – Они слабые и не могут обороняться.

– У нас принято уважать старость, – сказал Брунетти. – Но есть иной сорт людей. Они… другие.

Риццарди посмотрел на него.

– Знаешь, Гвидо, временами мне не верится, что ты занимаешься тем, чем занимаешься.

Брунетти вспомнилось уважительное, едва ли не благоговейное отношение самого Риццарди к покойникам, которых его вызывали освидетельствовать, однако промолчал.

– Сейчас трудно сказать, сколько раз его ударили, – продолжал дотторе. – Но я это выясню. Позже.

– «Удовольствие тех, кто тебя ранит, – в твоей боли».

Брунетти сам от себя не ожидал, что не только вспомнит эту цитату, но и произнесет ее вслух.

– Что? – переспросил Риццарди.

– Это из Тертуллиана, – пояснил комиссар.

– Тертуллиана?

– Да, теолога.

Риццарди еле слышно вздохнул.

– Я знаю, кто такой Тертуллиан, Гвидо. Но почему ты вспомнил о нем именно сейчас?

– Потому что так его звали, – сказал Брунетти, кивая в сторону умершего.

– Вы были знакомы?

– Я слышал о нем, – ответил комиссар.

– Ясно! – последовал краткий ответ.

– Он часами читал теологические труды в библиотеке Мерула.

– Зачем?

– Может, потому что у них эти труды на латыни. А еще это было место, где можно провести время…

– Как в кинотеатре или ресторане, – заметил Риццарди.

– Когда-то этот человек был священником, – пояснил Брунетти. – Поэтому, наверное, ему было комфортнее читать, чем смотреть «Бэмби».

– А что, люди до сих пор ходят в кино на «Бэмби»? – спросил патологоанатом.

– Я выразился фигурально, Э́тторе! Это первый фильм, который пришел мне на ум.

– А…

Брунетти подумал, что на этом их разговор может быть окончен. Молчание и вправду затянулось; но едва он решил, что пора вернуться и поговорить с братом Франчини, Риццарди сказал:

– А теперь он мертв.

С этими словами патологоанатом похлопал себя по карманам, кивнул Брунетти и вышел.

14

Приказав Вианелло оставаться на месте, до тех пор пока за телом не приедут, Брунетти вышел на улицу и направился на другой конец кампо. Подойдя к мужчинам, сидящим на скамье, он увидел, что они расположились очень близко друг к другу, чуть ли не голова к голове. Потом оба повернулись, чтобы обменяться взглядами, и комиссар опустил глаза. Плечи Пучетти едва заметно двигались – он жестикулировал, рассказывая что-то своему пожилому собеседнику. Франчини кивнул, после чего его плечи тоже шевельнулись – он скрестил руки на груди. Пучетти указал рукой на здание на другой стороне кампо, и Франчини снова кивнул.

Брунетти был уже достаточно близко, чтобы расслышать слова Пучетти:

– Мне было тогда семь лет, и пока мне не исполнилось одиннадцати…

Что ответил Франчини, комиссар не уловил.

– В Санта-Кроче^[308], за причалом Сан-Базилио. Квартира была побольше, а нас, детей, в семье к тому времени было уже трое. – Пучетти выдержал длинную паузу. – У меня появилась своя комната, впервые в жизни.

Франчини что-то сказал, но Брунетти не разобрал слов.

– У меня было две сестры, и им пришлось ютиться в одной комнате. Честно говоря, мне всегда хотелось иметь брата… – И, внезапно опомнившись, он добавил: – Простите, синьор! Я…

Брунетти наблюдал за тем, как Франчини поворачивается и легонько хлопает Пучетти по колену, однако его ответа не услышал. Шея у Пучетти внезапно покраснела, и комиссар с удовлетворением отметил про себя, что молодой полицейский еще не утратил способности смущаться. Брунетти обошел скамейку слева и остановился перед ними.

Пучетти вскочил и изобразил формальное приветствие младшего офицера своему начальнику. Франчини же ничем не показал, что вообще узнал комиссара.

Брунетти велел Пучетти возвращаться в квартиру, а сам занял его место рядом с Франчини.

Пришлось подождать с минуту, пока тот спросит:

– Вы видели его?

– Да, синьор. Прискорбно, что такое случилось с вашим братом. И с вами.

Франчини кивнул, словно облекать эмоции в слова ему было слишком тяжело.

– Вы говорили, что были близки с братом…

Франчини откинулся на спинку скамейки и сцепил руки, но эта поза показалась ему неудобной, и он снова сгорбился и уставился на мостовую у себя под ногами.

– Да, говорил.

– Еще вы говорили, что изучали с ним одно и то же и что в юности вы оба были религиозны, – напомнил Брунетти. – Сохранилась ли эта близость в дальнейшем? Делились ли вы друг с другом подробностями своей жизни?

Франчини ответил не сразу:

– Мне особо нечего было рассказывать. Я женат, но детей у нас нет. Моя жена – доктор, педиатр. Я до сих пор преподаю, но скоро это прекратится.

– Из-за возраста?

– Нет. Студенты больше не хотят изучать греческий и латынь. Их интересуют дисциплины, связанные с компьютерами. – И прежде чем Брунетти успел что-либо сказать, продолжил: – В наши дни это естественно. А на что годятся греческий и латынь?

– Они дисциплинируют ум, – выдал Брунетти, как школьник – вызубренную цитату.

– Это нонсенс, – сказал Франчини. – Древние языки позволяют понять, что такое упорядоченная структура, но это не то же самое, что дисциплинировать ум.

Брунетти пришлось признать его правоту. Хотя, честно говоря, он никогда не понимал, почему ум непременно нужно дисциплинировать.

– У вашего брата была жена? – спросил комиссар.

Франчини помотал головой.

– Нет. После отречения было уже поздно думать о браке.

Брунетти решил не спрашивать, почему он так считает, и перешел к следующему вопросу:

– Ему хватало пенсии на то, чтобы жить в достатке?

– Да, – ответил Франчини. – Расходы у Альдо были небольшие. Я же говорил вам: дом достался нам по наследству, так что мой брат мог спокойно там жить, оплачивая только электричество и газ. – Он несколько раз кивнул, глядя в землю, – может, надеялся убедить камни мостовой, что жизнь его брата была вполне комфортной.

– Понятно, – сказал Брунетти. – Вы, случайно, не знаете, синьор Франчини, у вашего брата были друзья в Венеции? – Увидев, что пальцы мужчины сжались крепче, комиссар добавил: – Простите, что расспрашиваю об этом, но нам нужно собрать как можно больше информации.

– Разве этим вернешь Альдо? – спросил Франчини, как и многие в такой ситуации.

– Нет. Боюсь, это невозможно. И мы с вами оба это знаем. Но нельзя допускать, чтобы такое случалось…

– Оно уже случилось, – перебил его Франчини.

Неожиданно в памяти комиссара всплыла латинская цитата:

– Nihil non ratione tractari intellegique voluit.

Ошарашенный Франчини повернулся, чтобы всмотреться в лицо собеседника.

– «Нет ничего такого, что Господь запретил бы исследовать и постигать разумом». – Он не мог скрыть изумления. – Откуда вы это знаете?

– Выучил давным-давно, еще в школе, и это изречение осталось у меня в памяти.

– Как по-вашему, это действительно так?

Брунетти покачал головой.

– Понятия не имею! Слишком многие говорят о том, чего желает Господь.

– Но вы цитируете Тертуллиана! По-вашему, нам до сих пор стоит прислушиваться к нему?

– Не знаю, почему мне сейчас это вспомнилось, синьор Франчини. Простите, если я вас обидел.

Лицо мужчины смягчилось, и на нем появилась улыбка.

– Нет, вы меня удивили. Какие могут быть обиды? Альдо обожал цитировать великих. Не только Тертуллиана, но и Киприана, и Амвросия. У него на все была своя цитата, – заключил он и снова смахнул слезы.

– Синьор, – опять заговорил Брунетти, – думаю, это будет справедливо, если мы найдем убийцу вашего брата. И Бог тут ни при чем. То, что произошло, – недопустимо. За такое надо наказывать.

– Почему? – просто спросил Франчини.

– Потому что.

– Это не ответ, – сказал Франчини.

– Для меня – ответ, – произнес Брунетти.

Франчини какое-то время смотрел на комиссара, потом расправил плечи и положил руки на спинку скамьи. Поза получилась расслабленной, как у человека, который пришел сюда исключительно для того, чтобы позагорать.

– Прошу, синьор, расскажите, что еще вам известно о брате! – сказал Брунетти.

Франчини запрокинул голову, подставляя лицо солнышку. И после продолжительной паузы заговорил:

– Мой брат был вором и шантажистом. А еще лжецом и мошенником.

Брунетти посмотрел на полицейский катер, на палубе которого Фоа склонился над розовыми страницами La Gazzetta dello Sport^[309]. Полицейскому вспомнилась цитата, не раз слышанная им от Паолы – из размышлений Гамлета о матери, – что «можно улыбаться, улыбаться и быть мерзавцем»^[310].

– Прошу вас, расскажите больше! – произнес комиссар.

– Да рассказывать-то особенно и нечего, правда! Альдо твердил, что, утратив веру, изменился, но это было ложью. Он никогда не верил ни во что, кроме собственного разума, никогда не имел призвания. Священником он решил стать исключительно для того, чтобы преуспеть в жизни. Но в его случае это не сработало: он стал простым учителем латыни в школе-интернате для мальчиков, а не каким-нибудь епископом с сотнями подчиненных, которыми можно помыкать.

– А ваш брат хотел этого?

Франчини опустил голову и повернулся, чтобы посмотреть на комиссара.

– Я никогда не спрашивал его об этом. И не думаю, что Альдо смог бы ответить на этот вопрос. Он надеялся, что сан поможет ему возвыситься в этом мире. Потому и стал священником.

Брунетти понятия не имел, что это означает – «возвыситься в этом мире», но не решался спросить. Может, из опасения, что ответ его испугает, особенно после того, что Франчини сказал о брате. А может, потому, что в ответе не было особой нужды, разве что Франчини продолжит говорить, пока сам он пытается взглянуть на погибшего с другой стороны. Из благочестивого искателя божественной истины Альдо Франчини превратился в лжеца, вора, мошенника и шантажиста. Неудивительно, что он не донес на Никерсона сотрудникам Мерулы!

Брунетти вспомнил скорченную фигуру у стены в комнате четвертого этажа и с облегчением отметил, что, несмотря на то что рассказал о Тертуллиане его брат, все еще испытывает чувство потери и возмущение из-за того, что Альдо Франчини причинили боль, а затем убили его.

Священник, преподающий в школе-интернате латынь мальчикам-подросткам, – и вдруг шантажист!

– Черты характера, о которых вы только что упомянули, как-то связаны с тем, почему ваш брат ушел из школы, где он учительствовал?

Франчини не сумел скрыть изумления. Брунетти казалось, что он видит, как этот человек обдумывает цепочку фактов, которая натолкнула комиссара на этот вопрос.

– Да, – наконец произнес Франчини и после секундной паузы добавил: – Это очевидное объяснение, не так ли?

– Он сам рассказал вам об этом?

– Нет! Конечно же, нет. Правды Альдо никогда мне не говорил.

– И как же тогда вы об этом узнали?

– О, мир, в котором мы вращаемся, очень тесен – я имею в виду преподавателей древних языков. Я знаком с человеком, которого взяли на место Альдо, он не священник. Это он мне рассказал о том, что произошло.

– И что же?

– Альдо шантажировал двух других священников.

Брунетти вздохнул.

– И что было дальше?

– Кто-то из мальчиков в конце концов пожаловался на этих священников родителям, и те обратились в полицию.

Франчини немного помолчал, словно заново переживал момент, когда ему стали известны эти подробности. Комиссар же попытался вспомнить, были ли в Виченце за последние годы происшествия такого рода. Нет, не было. Хотя чему тут удивляться? Об аресте священнослужителей редко сообщают широкой общественности.

– Обоих священников арестовали. Вот тогда-то они и рассказали своему вышестоящему о шантаже.

– Он сообщил об этом в полицию? – спросил Брунетти.

– Не думаю. С Альдо ничего не случилось. – Франчини снова посмотрел на мостовую, пнул сигаретный окурок. – Знаете, странное дело… Некоторое время я утешал себя тем, что Альдо всего лишь шантажировал их. Но сам не причинял вреда мальчишкам. – Он метнул в комиссара быстрый взгляд, мрачно усмехнулся и снова уставился под ноги. – Если так рассуждать, выходит, что шантаж – это мелочи. – Он помолчал, давая возможность себе и собеседнику обдумать эту мысль, а потом добавил: – В детстве я так гордился своим братом!

– Он лишился работы, – сказал Брунетти, когда понял, что Франчини не спешит продолжать рассказ.

– Да.

– А что случилось с теми священниками?

– Приятель сказал, что их на месяц изолировали.

– А потом?

– Отправили в другие школы, полагаю.

– Ваш брат еще кого-то шантажировал?

Франчини покачал головой:

– Не знаю. Но он всегда жил хорошо, совершал поездки…

– Будучи священником?

– Альдо довольно свободно распоряжался своим временем. Особенно в школе. А ведь он преподавал там пятнадцать лет. Мне говорил, что дает частные уроки. – Франчини посмотрел на комиссара и, увидев его недоумение, произнес: – Чтобы объяснить, откуда у него деньги.

Брунетти понимающе ухмыльнулся.

Словно устав дожидаться от комиссара нужного вопроса, Франчини сказал:

– Из тех двух священников один был директором школы.

Теперь была очередь Брунетти кивнуть.

– Другие истории, вроде этой, до вас доходили? Я имею в виду, о брате.

– О шантаже? Нет. Но вещи он крал.

– Например?

– Вынес кое-что из дома наших родителей.

– Что именно?

– Четыре хорошие картины, которые передавались из поколения в поколение. Они были на месте, когда умерли наши родители, а потом в отчем доме поселился Альдо… И теперь их нет.

Упреждая вопрос, Франчини произнес:

– Нет, я не сегодня увидел, что картины пропали. Это произошло несколько лет назад.

– Когда именно вы это заметили?

– Два года назад. Да, к тому времени Альдо уже год жил в родительском доме. Пропали четыре картины…

– Вы спрашивали у брата, где они?

Франчини вздохнул и пожал плечами.

– А что толку? Он бы солгал. К тому же мне некому оставить их в наследство. Я бы только зря разнервничался. – И несколько смягчившимся тоном Франчини добавил: – Раз эти деньги принесли ему радость – на здоровье!

Брунетти поверил, что он говорит искренне.

– О чем еще лгал ваш брат? – спросил он.

– Вся его жизнь была построена на лжи, – устало отозвался Франчини. – Альдо все время притворялся – что хочет быть священником, что он хороший сын, хороший брат…

Последовала долгая пауза, которую Брунетти совершенно не хотелось нарушать.

– Единственное, что было в нем настоящего, – это тяга к латыни. Он действительно любил ее, язык и все, что на нем написано.

– Ваш брат был хорошим учителем?

– Да. Тут он выкладывался на все сто, и у него получалось. Альдо заражал мальчиков своим энтузиазмом, учил их понимать суровую четкость латинского языка, глубокую логику в построении синтаксических и смысловых конструкций.

– Вы знаете это с его слов?

Подумав немного, Франчини ответил:

– Нет. В свое время Альдо и меня учил. Он уже был студентом университета, когда я только пошел в личео. Брат помогал мне первые годы, благодаря ему я понял, что эти языки – латынь и греческий – совершенны. – Он умолк, обдумывая сказанное, потом продолжил: – Альдо показал мне, что язык можно обожать. – И более уверенным тоном добавил: – Я встречался с его бывшими учениками, и все они говорят: уроки Альдо были увлекательными, у него они узнали гораздо больше, чем у других педагогов. Альдо учил любить языки, и мы любили его за это.

Эта формулировка несколько обеспокоила комиссара.

– Скажите, а не могло ли быть, что у вашего брата… с мальчиками?..

– Это исключено. Альдо обожал женщин. У него были любовницы по всему Венето^[311]. Однажды он проговорился – на пьяную голову, – что хорошо поживился за их счет. Просил их жертвовать на Церковь…

– Им было известно, что он священник?

– Некоторым – да, но не всем.

– Понятно, – сказал Брунетти и тут же спросил: – И вы все знали?

– Я узнал об этом не сразу. На это ушли годы. Точнее, вся моя жизнь, – сказал Франчини, и комиссару показалось, что впервые за все время в его голосе появилась горечь.

– Разумеется, – кивнул Брунетти. – Но как вы это узнали? Откуда?

– От общих друзей, – последовал ответ. – Или, скорее, от моих друзей, которые как-то пересекались с Альдо. – Франчини снова откинулся на спинку скамейки и вытянул ноги. – Кое-что мой брат говорил сам, когда ему хотелось похвастаться, – продолжал он с некоторым смущением. – Кому, кроме меня, Альдо мог об этом рассказать? О женщинах, и о деньгах, и о том, насколько он умнее окружающих.

– Когда у вас случались такие разговоры?

– Довольно часто, когда я приезжал навестить брата. Потом я понял, что больше этого не вынесу – особенно после исчезновения картин. И я перестал сюда приезжать. – Франчини посмотрел на здание на другой стороне канала. – Тут я вырос. И чувствовал себя как дома…

Он расправил платок и вытер им лицо, словно полотенцем, а затем сунул в карман брюк.

– Последние годы мы с братом общались исключительно по телефону. Не знаю почему, но я все равно продолжал ему звонить. Может, надеялся, что когда-нибудь Альдо услышит себя как бы со стороны, поймет, как это звучит… Но чуда не произошло. Думаю, в конце концов он сам в это поверил, ну, что он умен настолько, что может перехитрить кого угодно. – Какое-то время Франчини скользил взглядом по домам на противоположном берегу, потом махнул рукой, указывая в ту сторону: – Ваш молодой коллега сказал, что вырос там. – И уже более спокойным голосом добавил: – Этот район до сих пор считается престижным.

Франчини сел прямо и хлопнул себя по бедрам – жест человека, который хочет продемонстрировать желание и готовность действовать.

– Что мне делать дальше?

– Боюсь, вам придется опознать брата, – сказал Брунетти.

Франчини взглянул на него с ужасом.

– Как? Посмотреть на него еще раз?

Слезы навернулись ему на глаза, но он этого не заметил.

– Официальное опознание, синьор Франчини. Мне очень жаль, но таковы правила. Вам придется это сделать.

Франчини вжался в спинку скамьи и помотал головой:

– Не думаю, что смогу… Это правда!

Увидев слезы у него на щеках, Брунетти сказал:

– Сделаем так: вы поедете в больницу к доктору Риццарди и там подпишете бумаги. Я с ним поговорю. Вам необязательно снова смотреть на брата. – И, немного подумав, комиссар предложил: – Это может подождать до завтра или даже до послезавтра. Если вы скажете, в котором часу прибывает ваш поезд из Падуи, Пучетти – молодой офицер, с которым вы беседовали, – встретит вас на лодке у вокзала. – У комиссара язык не поворачивался сказать Франчини, что ему придется ехать в морг, поэтому он добавил: – Пучетти проводит вас к доктору.

Франчини расслабился.

– Мне уже можно идти? – спросил он, словно удивляясь самому себе – почему бы не сделать этого раньше?

Он встал.

– Да, – сказал Брунетти, тоже поднимаясь со скамейки и касаясь его руки. – Полицейский катер доставит вас на вокзал, синьор!

Франчини остался стоять на месте; на катер он даже не взглянул.

– Погода хорошая, я лучше пройдусь.

– Хорошая, но до вокзала далеко. Полагаю, так вам будет гораздо удобнее. – Брунетти отпустил его руку и махнул в сторону причала, где стоял Фоа.

– Не стоило беспокоиться, – сказал Франчини.

Комиссар не сразу нашелся с ответом.

– Хочу попросить вас об услуге, – произнес он наконец.

– О какой?

– Пожалуйста, вспомните ваши с братом разговоры за несколько последних месяцев.

– Синьор, последние два часа я только этим и занимался, – сказал Франчини и добавил: – Простите, забыл, какое у вас звание…

– Комиссарио.

– Комиссарио, – повторил Франчини, отдавая дань формальностям.

– Было что-то, что привлекло ваше внимание?

Франчини сделал шажок в сторону катера, и Брунетти, опасаясь, что довел беднягу до крайности, двинулся следом за ним. Франчини остановился, сделал еще шаг, потом снова замер и посмотрел на комиссара, который был выше его ростом:

– Альдо был чем-то встревожен. Чем – понятия не имею. Я не спросил его об этом, а он не стал рассказывать. Хотя хотел, я знаю. Но у меня не было сил его слушать.

– Такое уже случалось? – спросил Брунетти.

Франчини кивнул.

– Временами он становился похожим на… охотника. Ему нравилось находить что-то новое. Или кого-то. Прежде я не раз наблюдал и слышал это, а потом мое терпение лопнуло. Поэтому я резко оборвал Альдо, как только он спросил, не хочу ли я узнать, чем он сейчас занят. Я осведомился, как у него дела, что он сейчас читает. Это все, что меня интересовало.

– Понятно, – сказал Брунетти.

Как заставить Франчини рассказать больше? О чувствах, впечатлениях, намерениях – обо всем том, что так и не было облечено в слова, обо всем, что его брат мог и хотел ему сказать?

– А знаете, где-то полгода назад Альдо сказал, что он годами сидел и ждал и вот наконец нашел человека, вместе с которым можно будет охотиться. – Франчини помолчал и добавил, удивляясь собственной памятливости: – Как лисам в курятнике. Да, это его точные слова.

– Что имел в виду ваш брат? – спросил комиссар, хотя у него уже появилась догадка.

– Не знаю. Я не спросил его об этом. Мне не хотелось знать. – С каждой новой короткой репликой голос Франчини становился все громче.

Он снова шагнул в сторону причала.

– Пожалуй, я все-таки приму ваше предложение, комиссарио!

15

Вернувшись в квартиру Альдо Франчини, Брунетти застал на пороге двух криминалистов. Аппаратура была уже собрана и уложена в футляры, оставалось лишь забрать ее. Криминалисты все еще были в защитных комбинезонах, потому что по правилам в них же должны были вернуться в квестуру.

Пучетти и Вианелло, оба в бахилах и перчатках, вышли навстречу комиссару из двери, которая вела вглубь квартиры. С ними был Боккезе, тоже «упакованный» в комбинезон.

– Вы были в другой комнате? – спросил Вианелло у Брунетти.

– Да.

– Ваше мнение?

– Альдо Франчини читал, когда во входную дверь позвонили или постучали. Он положил книгу на стол и пошел открывать. Визитер, кто бы он ни был, убил его. – И, обращаясь к Боккезе, комиссар поинтересовался: – Твои люди обыскали квартиру?

– Ты прекрасно знаешь, Гвидо, что мы этого не делаем, – мягко, но с легким укором ответил криминалист. – Мы сфотографировали отпечатки пальцев и потенциальные улики, описали место преступления, собрали образцы, но рыться в вещах и смотреть, что и как, – это ваша работа, господа.

Уголки губ Брунетти дрогнули, однако он сдержал улыбку – не хотел доставлять Боккезе это удовольствие.

– Хорошо, тогда я перефразирую вопрос: никто из ваших не заметил чего-то такого, что могло бы нас заинтересовать? Так, между прочим?

– Тонкие отличия – твой конек, не так ли, Гвидо? – заметил Боккезе. – Квартиру осматривал Лоренцо, а не мои парни.

Брунетти перевел взгляд на Вианелло.

– Я глянул, что у него на полках, – сказал инспектор. – Некоторые книги визуально отличаются от остальных.

Это «отличаются» могло означать что угодно, ему ли этого не знать? Поэтому комиссар спросил:

– Чем же?

– По виду они старинные, – сказал Вианелло и улыбнулся.

Стоявший рядом Пучетти кивнул.

Коллега-криминалист окликнул Боккезе из коридора – он и его люди готовы были возвращаться в квестуру.

– Поеду с ними, – сказал Боккезе. – А книги оставляю на вас.

– И коробку для вещдоков тоже оставь, ладно? – попросил Брунетти. – На всякий случай.

Боккезе кивнул и ушел, шелестя бахилами. Вианелло прошел в соседнюю комнату. Брунетти и Пучетти проследовали за ним к книжному шкафу орехового дерева, стоявшему позади кресла, в котором читал Франчини незадолго до смерти. Все трое надели полиэтиленовые перчатки, и Брунетти стал осматривать книги.

На верхней полке – обычная подборка классики по итальянской истории и политической философии: Макиавелли, Гвиччардини^[312], Грамши^[313]. Был тут даже Боббио^[314]. Ниже – современные издания древнеримских авторов: Цицерона, Плиния, Сенеки, Проперция^[315]. Комиссар пробежал взглядом по корешкам. Что ж, их присутствие здесь вполне ожидаемо. А вот на третьей сверху полке его ожидал сюрприз – Валерий Флакк^[316], Арриан^[317] и Квинтилиан^[318]. И Кодекс Юстиниана, которого Брунетти не читал, – как, впрочем, и трудов Валерия Флакка. Здесь были еще О заговоре Катилины Гая Саллюстия Криспа (книга некогда прочитанная и совершенно забытая) и О латинском языке Марка Теренция Варрона – трактат, который, по подозрениям Брунетти, вообще никто никогда не читал.

Полкой ниже – пьесы, но между Федрой Сенеки и Комедиями Плавта стояла книга куда более старая, нежели современные издания. Комиссар снял ее с полки и тут же отметил про себя, как удобно легла она в руку. Черный сафьяновый переплет, передняя и задняя части обложки – скорее всего, деревянные, на корешке – три рельефные поперечные полоски^[319]. На обложке – тиснение золотом в виде тонкой прямоугольной рамки, а в ней – двойная окружность с заключенными в ней именами авторов: КАТУЛЛ, ТИБУЛЛ, ПРОПЕРЦИЙ. Неуклюже перебирая пальцами в полиэтиленовой перчатке, Брунетти открыл титульный лист с датой и местом публикации. Лион, типография Себастьяна Грифия, издано в… (Брунетти перевел римские цифры в более привычные, арабские) 1534 году.

Комиссар положил книгу на сиденье кресла и вернулся к шкафу. Взял еще один томик, стоявший в том же ряду, но чуть дальше, и открыл его. Судя по титульному листу – «Трагедии» Сенеки. Брунетти перевернул страницу, опять-таки не без труда, и тут его ожидало эмоциональное потрясение, – как обычно, когда он сталкивался с прекрасным. Стараниями иллюстратора инициал^[320] N, казалось, ожил, и от него в обе стороны, словно обтекая текст, протянулись гирлянды из крошечных цветов, красных, золотых и синих, – казалось, они были нарисованы лишь вчера! Внизу страницы цветочные гирлянды, встретившись, исчезали под гербом с изображением двух вздыбленных львов, а затем устремлялись к корешковому полю страницы, чтобы подняться по нему к инициалу. Брунетти пришлось наклониться, чтобы прочесть текст: NISI GRATIAS AGEREM tibi, vir optime. «То есть автор благодарит какого-то хорошего человека», – перевел про себя комиссар. Что ж, может, Энрико Франчини и прав – умение переводить с латыни вовсе не дисциплинирует ум.

Поместив книгу поверх первой, комиссар убедился в том, что на этой полке имеется три похожих томика, а на нижних – еще больше. В самом низу лежал горизонтально крупноформатный фолиант, и Брунетти наклонился, чтобы взять его. Тацит, первые пять произведений. Комиссар положил книгу на спинку кресла, раскрыл ее и невольно вздрогнул, увидев на полях пометки, сделанные чернилами. Он перевернул несколько страниц. Ему уже доводилось читать это, правда, на итальянском. Брунетти все еще мог перевести словосочетания и даже целые предложения, но прочесть весь текст на латыни ему не удавалось. Слишком много лет прошло, слишком недисциплинированным стал его ум… Комиссар попытался расшифровать рукописные пометки, но почерк был чересчур затейливый, и вскоре он сдался.

Закрыв Тацита ипоместив его на растущую стопку, Брунетти вернулся к шкафу и пробежал взглядом по корешкам: старинные книги легко было узнать, и почти на всех имелись следы оторванных каталожных карточек.

Брунетти вытащил томик наугад и открыл его, даже не взглянув на название. Уже по переплету можно было судить о возрасте книги и ее ценности. Комиссар положил ее на ладонь и позволил раскрыться на том месте, где ей самой захочется. Инициал T с изображенным слева от него коленопреклоненным мужчиной, справа – две овечки… Стихотворный текст был набран курсивом, и при виде него сердце, а потом и руки комиссара дрогнули. Впервые он увидел эту страницу более двадцати лет назад во время первого, торопливого визита к родителям Паолы (он, неуклюжий студент университета, из скромной семьи, и вдруг приглашен на ужин в Палаццо-Фальер!), когда конте показывал ему кое-что из своей библиотеки. Брунетти вернулся к титульному листу. Память его не обманула: Вергилий, изданный Альдом Мануцием в 1501 году. Комиссар нашел страницу тридцать шесть и посмотрел, нет ли на нижнем поле экслибриса тестя. Его там не оказалось.

Брунетти положил книгу в стопку. Эта подборка на кресле стоила целое состояние, и, разумеется, даже речи не могло быть о том, что Франчини получил все это законно. Вор и шантажист, лжец и мошенник.

Комиссар вынул из стопки труд Сенеки и довольно быстро нашел маленький овальный штамп внизу титульной страницы, слева: «Библиотека Кверини Стампалья». Затем перешел на пятьдесят седьмую и сто пятьдесят седьмую страницы, где имелась такая же маркировка. И наконец, просто чтобы убедиться, хотя необходимость в этом уже отпала, – глянул на последнюю страницу. Штамп был и тут. Способ маркировки библиотечных книг был известен Брунетти со студенческих лет.

Вианелло, который все это время молча наблюдал за начальником, сказал:

– Так и думал, что вы легко разберетесь с этими книгами.

Он взял томик с сочинениями Катулла, Тибулла и Проперция.

– Я ничего в них не смыслю, – признался инспектор. – С трудом отличаю название от даты издания. У нас в школе латыни не было.

Пучетти тоже вставил слово:

– А для меня это просто старые книги, и все.

– Может, если бы ты их почитал, они бы тебе понравились, – сказал Брунетти младшему офицеру.

– Может быть, – согласился Пучетти. И совсем как Раффи, – комиссар даже вздрогнул от неожиданности, – спросил: – А они интересные?

– Зависит от того, что ты считаешь интересным, Роберто, – уклончиво ответил комиссар. – Я читал их, и мне понравилось.

– Почему?

Брунетти подался вперед, чтобы взять книгу из рук Вианелло.

– Думаю, потому, что я люблю прошлое, – сказал он. – Когда читаешь о нем, становится ясно: прошли века, а мы почти не изменились.

– А зачем нам меняться? – задал вопрос Пучетти.

– Было бы неплохо избавиться от некоторых недостатков, – вмешался в разговор Вианелло.

– Тогда такие, как мы, остались бы без работы, – сказал Брунетти и направился к криминалистам – спросить, не найдется ли у них большой коробки, чтобы сложить туда книги.

В квестуре Брунетти вошел к себе в кабинет первым, за ним последовали Вианелло и Пучетти с коробкой книг. Все трое тут же снова надели перчатки и, выполняя инструкции комиссара, стали открывать тома, аккуратно поддевая обложки пальцем и перелистывая страницы до титульного листа в поисках сведений о законных владельцах. Прикасаться к фолиантам полицейские старались как можно меньше, страницы переворачивали бережно, держа за уголки.

Двенадцать книг были украдены из Мерулы. Еще в одном фолианте, не принадлежавшем Меруле, комиссар нашел уже знакомую эмблему Мануция – дельфин и якорь. Это было издание Софокла на греческом, 1502 года выпуска. Под эмблемой издателя стоял современный экслибрис – инициалы P. D., разделенные дельфином, нарисованным вертикально. Еще две книги принадлежали общественной библиотеке Виченцы. Следующий том, который он открыл, История Тита Ливия, оказался изданием 1485 года, напечатанным в Тревизо, и также был помечен эмблемой с буквами P и D. Еще один – Риторика Цицерона 1470 года издания, вообще не имел каких-либо опознавательных знаков. Теоретически Франчини мог его купить, но Брунетти не очень-то в это верил.

И только когда полицейские составили полный перечень книг, комиссар позвонил Боккезе и попросил прислать кого-нибудь за ними. Рано или поздно они обнаружат на нескольких фолиантах отпечатки пальцев кого-то еще, помимо Альдо Франчини.

Когда книги унесли, а Вианелло с Пучетти вернулись на место преступления, чтобы опросить соседей, Брунетти позвонил дотторессе Фаббиани и рассказал о смерти Альдо Франчини и о своих находках.

– Господи, бедный Тертуллиан! – проговорила она, даже не вспомнив о книгах.

Последовала долгая пауза, и Брунетти не нашел в себе смелости ее прервать. Наконец изменившимся голосом дотторесса поблагодарила его за информацию и сказала, что секция редких книг будет закрыта до тех пор, пока они не проведут полную ревизию своих фондов. Комиссар хотел еще кое о чем ее спросить, однако директриса оборвала его, заметив, что больше не может говорить, и нажала «отбой».

Брунетти положил трубку и подошел к окну. «Полюбоваться весенним пробуждением природы», – сказал он себе в качестве самооправдания. Он долго смотрел вдаль, на оплетенный виноградом забор в одном из садов, на берегу канала, но даже если бы все побеги выстроились в ряд и станцевали канкан, комиссар не заметил бы этого. Что-то не давало ему покоя, какой-то недавний эпизод, и Брунетти настойчиво пробовал до него докопаться, подобно тому как дотторесса Фаббиани пыталась оторвать заусенец. Потеребить, дернуть, вперед, назад… Что за историю ему рассказали, которая теперь кажется неправдоподобной?

Да вот же оно! Память его не подвела: Виале-Гарибальди, женщина и Альдо Франчини, сидящий на скамейке, беседуют, внезапное появление третьего, нападение, отказ Франчини выдвигать против него обвинения… С одной стороны, случайный конфликт, но если учесть любвеобильность Франчини и его склонность к шантажу – из тех же событий складывается совсем другая картина…

Брунетти подошел к компьютеру и вбил в поисковую строку имя хулигана в парке, чтобы проверить его по базе. На второй странице досье обнаружились имя и адрес его сожительницы, той самой, к которой суд запретил ему приближаться: Аделе Марци, Кастелло, 999, то есть тот же сестиере^[321], в котором проживал Альдо Франчини. Брунетти проверил адрес покойного на Кампо-Руга – дом 333. Вряд ли эти здания расположены по соседству, однако комиссар все равно достал из нижнего ящика стола свой справочник Calli, Campielli e Canali, нашел координаты и открыл карту сорок пять. Какое-то время он изучал разрозненные номера домов, пока не нашел 999, расположенный возле моста Сан-Иоаким, то есть, учитывая хаотичную застройку города, меньше чем в двух минутах ходьбы от жилища Альдо Франчини.

Брунетти ввел в базу имя женщины, однако о ней было одно-единственное упоминание – обращение в суд по поводу запрета для Дура. В заявлении был указан номер ее телефонино, и комиссар тут же набрал его.

– Si! – ответил женский голос после пятого гудка.

– Синьора Марци? – спросил Брунетти.

– Si!

– Говорит комиссарио Гвидо Брунетти. – Он дал ей время осознать, что он комиссар полиции. – Мне хотелось бы с вами побеседовать.

– О чем? – спросила женщина после паузы.

– Об инциденте на Виале-Гарибальди.

Аделе Марци молчала довольно долго, затем спросила:

– Зачем?

– Мы решили пересмотреть это дело.

– Он в тюрьме! – сказала она.

– Я знаю, синьора. Но нам все равно нужно поговорить об этом инциденте.

Ее голос дрожал от страха, который испытывают граждане при столкновении с госорганами, когда она произнесла:

– Он не звонил и не писал мне.

Интересно, кого она имеет в виду – своего бывшего сожителя или Альдо Франчини? Но спрашивать об этом Брунетти не стал.

– Нам все равно нужно поговорить, синьора!

– Почему?

– Потому что мы нуждаемся в дополнительной информации о случившемся.

Ответ был глупый, но комиссар прекрасно знал, насколько страх снижает критичность восприятия.

– Когда?

Это походило на торг, но Брунетти сразу почувствовал – она сдалась.

– Когда вам будет удобнее, синьора, – произнес он мягко и посмотрел на часы: почти восемь вечера. – Может быть, завтра?

– В котором часу?

– Выбирайте любое время, синьора.

– Где? – спросила она.

– Можете подъехать в квестуру или…

– Нет! – перебила она его.

В ее голосе снова был страх. Брунетти хотел было назначить место встречи поближе к ее дому, но это стало бы лишним подтверждением того, что им известно, где она живет, и, помимо прочего, женщина, возможно, не захочет появиться там, где ее знают, в обществе незнакомого мужчины.

– Можем встретиться в кафе «Флориан», – предложил комиссар.

– Хорошо, – неохотно согласилась она. – Когда?

«Не помешает дать ей время поволноваться», – как-то само собой пришло на ум Брунетти.

– В три, – сказал он.

– Хорошо, – ответила она после паузы, во время которой – он готов был побиться об заклад – мысленно меняла свои планы на день.

– Вот и отлично. Увидимся! – И, предвидя вопрос, комиссар добавил: – Когда придете, спросите синьора Брунетти. Я предупрежу официантов.

– Хорошо, – повторила синьора Марци еще раз и повесила трубку.

Брунетти открыл электронную почту и написал синьорине Элеттре, которая уже наверняка ушла домой: «Не могли бы вы выяснить, что известно об Аделе Марци, проживающей по адресу Кастелло, 999? Я знаю, что суд запретил ее бывшему сожителю по имени Роберто Дура к ней приближаться, но это – все». И в качестве не слишком прозрачного намека дописал: «Мы с ней договорились встретиться завтра после обеда».

Брунетти выключил компьютер, даже не посмотрев, что пришло ему на почту, и отправился домой.

16

Дома комиссар был после девяти; о том, что задержится, он жену не предупредил. Паола давно уже привыкла к его опозданиям и обычно оставляла мужу что-нибудь в духовке или на плите, а сама уходила в кабинет – читать или проверять письменные работы своих студентов. Двадцать… нет, даже пять лет назад Брунетти еще мучила совесть, но при виде безучастности супруги чувство вины постепенно уменьшалось, пока не исчезло вовсе.

Однажды, когда он спросил ее об этом, Паола в ответ поинтересовалась: «Что, по-твоему, я выберу – провести час с Троллопом либо Филдингом или с двумя подростками и мужем, чьи мысли заняты очередным ужасным преступлением?» Иногда Брунетти было сложно согласовать высказывания Паолы со своим глубочайшим убеждением в том, что она любящая жена и мать…

В кухне он увидел большое плоское блюдо с артишоками – не крупными, римских сортов, которые продаются на каждом углу, а своими, венецианскими, нежными кастра́ура. Их было около дюжины. Брунетти взял вилку, лежащую тут же, возле блюда, и переложил пять артишоков на тарелку. Потом достал из ящика стола ложку и полил их оливковым маслом с блюда. Добавил на тарелку шестой артишок… Налил себе бокал белого вина из холодильника, даже не взглянув на этикетку. Положил на тарелку два ломтика хлеба, отметив про себя, что он уже слегка зачерствел. Для Брунетти ужин в одиночестве был наказанием, хуже которого не придумаешь, поэтому он направился к жене в кабинет.

Дверь была открыта нараспашку, и он вошел без стука. Уютно устроившаяся на диване Паола подняла глаза. Она застолбила свои территориальные права, вытянувшись по диагонали почти на всю длину дивана. Брунетти присел на краешек и поставил тарелку и бокал на низкий столик.

– Гвидо, – сказала Паола, стоило ему пригубить вино, – мне рассказали очень странную историю.

– О чем? – спросил он, накалывая на вилку первый артишок (поджаренный на оливковом масле, в которое клали целый зубок чеснока и подливали немного воды; петрушку следовало добавлять в самом конце).

Брунетти разломил его вилкой пополам и погонял по тарелке, собирая капли драгоценного масла, чтобы ни одна не пропала. Съел кусочек, сделал глоток вина, подобрал ломтиком хлеба каплю оливкового масла, после чего устроился на диване поудобнее.

– Рассказывай!

– Сегодня мы с Бруно разговорились…

– Это тот хозяин кемпинга?

– Да. И он сказал, что собирается сбежать в Рио с немецкой туристкой и открыть там студию самбы.

Брунетти знал Бруно, дядю одноклассницы Паолы; он, наверное, лет сто был хозяином маленького отеля на Ли́до^[322]. Поскольку с некоторых пор Лидо оказался за городской чертой, присутствие Гвардиа ди Финанца стало менее ощутимым, и комиссар подозревал, что Бруно ведет свои счета… уже не так аккуратно.

– Проблемы с клиентурой? – спросил Брунетти, убежденный в том, что комментарии туристов – это зачастую «окно в реальный мир».

– Нет. Нечто неожиданное и неприятное.

– Что именно?

– Не так давно ему позвонили домой, и мужчина, которому было известно его имя, сказал, что они проводят исследования туристической отрасли и предпринимателей, задействованных в ней.

– Они – это кто? – спросил Брунетти, отпивая из бокала.

– Бруно задал такой же вопрос: «Кто вы?» Тот человек сказал: «Гвардиа ди Финанца». – Паола перехватила взгляд мужа и ответила на его немой вопрос: – Да, именно так он и сказал. Финансовая гвардия.

– И чего они хотели от Бруно?

– Этот человек предположил, что Бруно захочет подписаться на кое-какие журналы.

– Что за журналы?

– Он перечислил пять названий и сказал, что не сомневается – один из них обязательно заинтересует Бруно.

– И что сделал Бруно?

– А ты как думаешь? Согласился.

– Почему?

– Потому что он рискует, Гвидо. Рискует, как и все мы. Разве многие из нас всегда поступают по закону? Когда мы с тобой ужинаем в ресторане, разве ты просишь выдать тебе ричеву́та фиска́ле?^[323]

– Нет, если я знаю этих людей! – возмутился Брунетти, словно у него спросили, не ворует ли он в магазинах.

– Это нарушение закона, Гвидо. И ты тоже рискуешь. Хотя в твоем случае, если бы ты сказал, что ты полицейский, они, наверное, от тебя отстали бы, – произнесла Паола и тут же добавила: – Но тем, кто не относится к «привилегированному классу», пощады нет.

– Таким, как Бруно? – уточнил Брунетти.

– Как Бруно и все те, кто честен, но честно жить не может. Его арендная плата за последние десять лет выросла втрое, и все меньше людей приезжают отдыхать на Лидо. Бруно нарушает закон, чтобы выжить, зарабатывает деньги и не платит с них налог. Тот, кто звонил, знает об этом. И решил этим воспользоваться.

– Когда ему позвонили?

– Месяца четыре назад.

Брунетти сделал еще глоток вина, но к артишокам не притронулся.

– Расскажи об этом поподробнее.

– Журналы ему приносит курьер, и каждый раз Бруно оплачивает их на месте. Поэтому он знать не знает, откуда они берутся.

– Что это за журналы?

– История Гвардиа Костьера^[324], общественный вклад морских вооруженных сил и тому подобное.

Брунетти знал эти журналы. Они валялись в каждом отделении полиции по всей стране, непрочитанные, с неинтересными статьями о всевозможных государственных службах и подразделениях.

– Тот человек, ну, что звонил, он больше ничего не сказал? – спросил Брунетти. – Кроме того, что он из Гвардиа ди Финанца?

– Ничего. И номер, с которого был сделан звонок, не определился.

Брунетти пододвинулся ближе к спинке.

– Значит, остается курьер, который получает деньги. А он может являться откуда угодно.

– Да.

– И зачем ты мне об этом рассказываешь? – поинтересовался Брунетти.

– Потому что Бруно им платит. Имеется два объяснения: это мошенничество, – и я склоняюсь к первому варианту, – или же Финансовая гвардия действительно это делает. Бруно считает, что ему звонили из Финансовой гвардии. И платит, чтобы его не трогали, потому что уверен: это шантаж.

Сказать было нечего, и нечего было спросить.

– Так мы живем сегодня, Гвидо. Если какая-то государственная служба звонит нам и угрожает (или же мы верим, что эти люди из госорганов), – мы платим. Вот до чего мы докатились – платим шантажистам от государства, лишь бы они от нас отстали!

Брунетти не желал заглатывать наживку. Он хотел съесть в тишине и покое свои артишоки, допить вино и вернуться в кухню – посмотреть, что припасено для него в духовке. У него не было охоты вникать во все это, даже комментировать. Что еще, по мнению Паолы, мог сделать Бруно? Какие у него были варианты?

Брунетти посмотрел на оставшиеся на тарелке артишоки, размышляя, как лучше поступить. Съесть их означало бы не проявить должного интереса к сказанному Паолой; если же он не съест их, значит, придется что-то говорить. Брунетти взял со стола тарелку и бокал и вернулся с ними в кухню. В духовке стояло овальное блюдо, накрытое алюминиевой фольгой. Он осторожно потрогал краешек. Не горячо, можно приподнять… Что Брунетти и сделал, отогнув край фольги.

На блюде лежали два крошечных перепела между горкой зеленого горошка и второй, побольше, из запеченного мелкого молодого картофеля, и все это благоухало коньяком, в котором тушились перепела… Может, у этой женщины и вздорный характер, но готовить она умеет! Брунетти отодвинул остатки артишоков на край тарелки, переложил содержимое блюда к себе на тарелку и поставил ее на стол. Вынул из холодильника вино – белое, то же, что и чуть раньше. Потом сходил за Il Gazzettino в гостиную, где оставил ее еще утром. В кухне Брунетти развернул газету сбоку от своей тарелки и продолжил чтение с того места, на котором его прервали. Как и еду, утренние новости не следует оставлять на потом: лучше употреблять их горячими.

Управившись с ужином, Брунетти поставил тарелку в мойку, залил ее горячей водой, затем взял бутылку коньяка и два бокала. Он вернулся к жене, неся с собой эту «трубку мира», хотя согласия между ними ничто и не нарушало.

Когда Брунетти вошел в комнату, Паола отвлеклась от книги и улыбнулась, радуясь то ли его возвращению, то ли коньяку. На этот раз она поджала ноги, давая ему больше места, и отложила свое чтиво.

– Надеюсь, было вкусно? – спросила Паола.

– Восхитительно, – сказал Брунетти и взвесил на руке бутылку. – Вот, решил поддержать тему!

Паола потянулась за бокалом, который он наполнил для нее.

– Это мило с твоей стороны, Гвидо!

Она отпила и еще раз кивнула в знак благодарности.

– Пришел рассказать тебе, что у нас сегодня стряслось, – произнес Брунетти, усаживаясь у ее ног.

Второй бокал с коньяком оставался нетронутым, пока он рассказывал Паоле об убийстве Альдо Франчини и о книгах, которые они нашли в квартире.

– Но зачем кому-то было его убивать? – спросила Паола, и Брунетти повторил в ответ ремарку Энрико Франчини.

Паола хотела было что-то сказать, но затем осеклась и отвела взгляд. Взмахнула рукой – и тут же уронила ее на колени.

– Я ему верю, – сказал Брунетти. – Не могу объяснить почему, но верю. Франчини все время плакал, даже когда рассказ был окончен.

Он поделился с женой и другими деталями: как Альдо шантажировал священников, о его страстном желании «возвыситься в этом мире», о новых планах и о том, как он радовался, что нашел кого-то, с кем можно будет вместе охотиться.

– А теперь он мертв, – проговорила Паола.

– Да.

За все эти годы она ни разу не поинтересовалась подробностями дела, которое расследовал ее муж. Тот факт, что кто-то кого-то убил, уже внушал ей ужас.

Паола поставила коньяк на столик с таким видом, что Брунетти сразу понял: пить она больше не будет. Он заметил, что ее бокал почти полон. И поймал себя на мысли о том, что тоже не хочет пить коньяк.

– И что ты собираешься делать?

– Завтра после обеда я встречаюсь с женщиной, знакомой Альдо Франчини.

– Знакомой… в каком смысле? – поинтересовалась Паола.

– Об этом, в числе прочего, я и хочу у нее спросить, – просто ответил Брунетти.

– А еще?

– Почему ее бывший сожитель напал на Франчини?

Во взгляде Паолы отчетливо читалось любопытство.

– Это было полгода назад. Между ними произошла небольшая стычка, и Альдо Франчини угодил в больницу со сломанным носом. Но заявления в полицию он не подал. Человек, который на него напал, сейчас сидит в тюрьме за другое преступление. Так что он точно не тот убийца, которого мы ищем.

– Ну, это уже кое-что, – сказала Паола и тут же задала вопрос: – Зачем тебе с ней разговаривать?

– Чтобы узнать о Франчини больше. Пока что в моем представлении он – бывший священник, который целыми днями просиживал в библиотеке, читая труды по теологии, и, если верить его брату, – человек, неразборчивый в средствах. В доме у которого полно краденых книг. – Брунетти немного помедлил и добавил: – Хочу сравнить версию этой женщины с тем, что узнал от Франчини-младшего, и посмотреть, кто из них ближе к правде.

– Но ведь обе версии могут оказаться правдивыми? – спросила Паола.

Повертев эту мысль в голове так и этак, Брунетти вынужден был ответить:

– Почему нет?

17

Эта фраза вертелась у Брунетти в голове на следующий день, когда он шел через площадь Сан-Марко к кафе «Флориан». Пообедал он с Паолой и детьми; по взаимному соглашению вчерашний разговор они не вспоминали. К тому же сегодня им, всем вместе, предстояло решить гораздо более важный вопрос – куда поехать летом.

– Если только босс не оставит тебя в городе ловить карманников! – заметила Кьяра, и Брунетти понял, что ему стоит быть осторожнее с комментариями по поводу своей работы и начальства.

– Нет, папу заставят проверять лицензии у лодочников и любителей погонять по Гранд-каналу! – предположила Паола, когда Брунетти уже вставал из-за стола.

Он наклонился, чтобы чмокнуть ее в макушку.

– Если буду задерживаться, позвоню! – сказал Брунетти.

Обсуждение длилось долго, но они так и не решили, где проведут отпуск. Паоле, в общем-то, было все равно, куда ехать, лишь бы можно было валяться день напролет с книгой на кровати или в шезлонге, а вечером выйти куда-нибудь поужинать. Детям для счастья хватило бы пляжа и возможности плавать с утра до вечера. Для Брунетти же идеальный отдых – это долгие прогулки в горах, чтобы после полудня можно было вернуться и читать, пока тебя не сморит сон. Так что он опасался, что дебаты были еще впереди. Ужасное легкомыслие – давать детям право голоса…

На пьяццу Брунетти вышел по Мерчери́а^[325], и теперь оставалось пересечь ее по диагонали, чтобы оказаться возле кафе. В центре площади он остановился, чтобы полюбоваться фасадом Сан-Марко. Ну не абсурдно ли, не избыточно ли в своей роскоши это здание, собранное из реликвий разграбленной Византии? В своем ли уме были архитекторы, когда возводили это нечто, приковавшее к себе взгляд комиссара, – все эти двери, купола, обилие сверкающей на солнце позолоты? Силясь разрушить чары базилики, Брунетти вынул телефон и набрал номер синьорины Элеттры. И поймал себя на мысли, что это странно – звонить по мобильному, глядя на копию квадриги, почти тысячу лет назад привезенной крестоносцами из Константинополя… Синьорина Элеттра, которая утром так и не появилась в конторе, не ответила на звонок, а значит, с синьорой Марци он встретится, не имея ценного преимущества – предварительной информации о ее жизни и занятиях.

Войдя в кафе, Брунетти, наверное, в сотый раз удивился его изысканной обшарпанности. Скатерти на столиках – безукоризненной чистоты; официанты – в белоснежных пиджаках; обслуживание – быстрое и дружелюбное. Зато краска на стенах потускнела и местами облупилась, особенно в тех местах, где к ней десятилетиями прикасаются спинки стульев, а вельветовые диванчики, истертые до блеска поколениями туристов, навевают воспоминания о проплешинах на игрушечных плюшевых мишках, давно заброшенных детьми…

Брунетти предупредил официанта, что ожидает даму и что она назовет его имя. Затем вошел в первую комнату слева и сказал, что сделает заказ, когда придет его гостья, после чего вернулся к входной двери и выбрал свежий номер Il Gazzettino из стопки газет, предназначенных для посетителей кафе.

Статья об убийстве Франчини была на первой полосе, в правом нижнем углу. Сообщалось, что его нашли мертвым «при загадочных обстоятельствах» и полиция ведет расследование. Имя и возраст убитого указали правильно, как и то, что в прошлом он был священником и преподавал в школе в Виченце. Интересно, как удалось газетчикам так быстро раздобыть информацию? Кто из полиции разговаривал с ними и по какому праву?

– Синьор Брунетти? – услышал он женский голос.

Комиссар отложил газету на соседний столик и встал.

– Синьора Марци? – спросил он, протягивая руку для рукопожатия.

Высокая женщина, почти одного с ним роста… Чересчур светлые крашеные волосы, избыточный для этого времени суток макияж. Глаза очень темные, почти черные, с густо накрашенными верхними и нижними ресницами. Брови тонко выщипаны, а затем подкрашены черным карандашом, так что в итоге получилась перевернутая V – такая форма бровей нередко бывает у мультяшных героев.

Нос маленький, со вздернутым кончиком. От крыльев носа к уголкам губ спускаются едва заметные вертикальные морщинки. Возраст – от сорока до пятидесяти, может выглядеть моложе или старше в зависимости от освещения, макияжа и не в последнюю очередь настроения. В любом случае перед ним была женщина, которую большинство мужчин сочли бы привлекательной.

– Прошу вас! – сказал Брунетти, указывая на сиденье слева от себя и отодвигая стол так, чтобы она смогла протиснуться между ним и диванчиком.

Синьора Марци села, потом привстала на мгновение, чтобы поправить юбку, и снова опустилась на сиденье. На мужчине двубортный пиджак ее темно-серого костюма выглядел бы слишком традиционно, почти скучно; на женщине же, особенно с такой короткой стрижкой, он, наоборот, смотрелся даже экстравагантно. Качество ткани и покрой говорили сами за себя. Под пиджаком был черный свитер с круглой горловиной и нитка жемчуга. Эта женщина явно покупает свои наряды не в Coin^[326]. Она положила сумку на свободное место справа от себя, посмотрела в окно на пьяццу. Потом перевела взгляд на стол и какое-то время изучала лежавшие на нем предметы, словно никогда раньше не видела меню или квадратный пакетик с сахаром.

Брунетти поймал взгляд официанта и, когда тот приблизился, сказал:

– Un macchiatone^[327].

Официант глянул на даму, и та кивнула.

– Due^[328], – попросил Брунетти.

Когда шаги официанта стихли, синьора Марци посмотрела на Брунетти и спросила:

– Что вы хотели узнать?

– Буду признателен, если вы расскажете мне о происшествии, которое случилось на Виале-Гарибальди.

– Полгода назад? – уточнила синьора Марци, спокойно посмотрев на собеседника, затем облизнула губы и отвела взгляд.

Комиссар пожал плечами.

– Так работает полиция. Едва разобрались с одним делом, происходит что-то еще, и приходится возвращаться, пересматривать материалы по первому эпизоду.

– А что случилось? Из-за чего это стало необходимо?

Газета ее нисколько не заинтересовала, так что об убийстве Альдо Франчини она, скорее всего, еще не знает… Сообщать ей об этом не входило в намерения Брунетти: пусть отвечает на вопросы так, словно Франчини еще жив.

– Ничего, что касается лично вас, синьора, – ответил комиссар, сомневаясь, правда ли это. – Прошу, расскажите, что произошло в парке. – Он нарочно не упомянул ни конкретных событий, ни имен их участников. Лучше, если синьора Марци будет думать, что его интересуют только факты, что он перепроверяет существующие протоколы.

Их взгляды снова встретились.

– Иногда я хожу через виале на станцию вапоретто. Там красиво – большое открытое пространство и деревья.

Брунетти кивнул – так на ее месте поступил бы любой венецианец.

– В то утро я увидела знакомого и остановилась с ним поговорить. А когда ушла, явился мой бывший сожитель и они почему-то повздорили. Меня там не было, что случилось, я не видела. – И с ноткой раздражения в голосе синьора Марци добавила: – Я уже рассказала все это полиции!

Прежде чем Брунетти успел вставить слово, вернулся официант и поставил перед ними по чашке кофе и по стаканчику с водой. Он переставил фаянсовую мисочку с пакетированным сахаром на сантиметр ближе к даме, кивнул Брунетти и удалился.

Комиссар положил сахар в свою чашку и перемешал. Потом сделал глоток и поставил чашку на место.

– Вы сказали, это был ваш знакомый?

Вместо ответа синьора Марци притянула мисочку с сахаром поближе. Взяла пакетик, медленно надорвала его, высыпала содержимое в кофе и перемешала. Потом посмотрела на Брунетти с таким видом, словно уже ответила на его вопрос и теперь ожидала следующего.

– Вы сказали, это был ваш знакомый?

Три женщины в свитшотах с капюшонами и кроссовках вошли в помещение и стали передвигать стулья, пока наконец не расселись вокруг ближайшего к окну столика. Они разговаривали очень громко, на языке, которого Брунетти не понимал; потом одна из них перехватила его взгляд и шепнула остальным, чтобы они вели себя чуть тише.

Комиссар снова повернулся к синьоре Марци, и она сказала:

– Он жил по соседству. Не помню, кто мне о нем рассказывал.

Она сложила руки на коленях, совершенно позабыв о кофе. Брунетти ждал, когда она скажет что-то еще. Женщина расцепила пальцы и правой рукой стала теребить скатерть, словно определяя, стоит ли купить эту ткань.

Брунетти допил свой кофе, откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди.

Подняв глаза от скатерти, синьора Марци проговорила:

– Я же сказала вам: я не видела, что случилось.

– Где вы об этом услышали? – спросил Брунетти.

Этот вопрос ее, похоже, удивил.

– Вы мне позвонили. – И, видя его невольное замешательство, добавила: – То есть из полиции! – Не пытаясь скрыть раздражения она произнесла: – К тому времени я уже несколько раз жаловалась на него, поэтому, арестовав его, полицейские мне позвонили. – И язвительно поинтересовалась: – Вы что, совсем не ведете записей?

– Тот человек получил травму, – сказал Брунетти, игнорируя ее выпад.

– Мой бывший сожитель – сильный мужчина, – ответила синьора Марци.

– Вы сказали, что были знакомы с мужчиной, который сидел на скамейке.

– Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

– Я не понимаю, зачем вашему сожителю было его избивать? Только потому, что вы с ним заговорили?

Синьора Марци достала из сумочки хлопчатобумажный носовой платок, белый в крошечных розовых розочках. Вытерла уголки губ, хотя к кофе так и не притронулась. Ярко-розовый блеск, который был у нее на губах, почти стерся. Женщина сложила платок и вернула его на место, и Брунетти хватило пары секунд, чтобы увидеть неброский логотип Hermes на подкладке.

– Мы с ним разговаривали, и этого оказалось достаточно, – наконец произнесла синьора Марци.

И снова облизнула губы.

– А раньше вам случалось с ним разговаривать?

– От кого-то я услышала, что он священник, и подумала, что ему можно довериться, – таков был ее ответ.

Синьора Марци была не похожа на человека, который готов довериться священнику – или вообще кому-либо, – однако это не помешало комиссару с понимающим видом кивнуть.

– Вы хотели поделиться с ним чем-то, чего не расскажешь другу? – спросил он.

Женщина снова сцепила руки на коленях.

– Мне хотелось поговорить с кем-нибудь о нем.

Брунетти додумал сам, кого она подразумевала под этим личным местоимением.

– Понятно. И священник вам помог? – спросил он, хотя ему очень хотелось поинтересоваться, не слишком ли это интимный вопрос, чтобы обсуждать его с малознакомым человеком, даже не присев к нему на скамейку.

Синьора Марци метнула в комиссара быстрый подозрительный взгляд, словно опасаясь, что он знает гораздо больше, чем говорит, и покачала головой.

– Нет, не помог. Сказал, что он уже не священник и советовать мне не может.

Внезапно она вспомнила о кофе, поднесла чашку к губам и удивилась, найдя его холодным. Синьора Марци поставила чашку на блюдце.

– Значит, это была не первая ваша беседа? – спросил Брунетти.

Женщина сделала вид, будто смущена таким вопросом, и промолчала.

– С тем мужчиной на скамейке, – пояснил Брунетти. – Которого ударил ваш бывший сожитель. – И, выдержав небольшую паузу, продолжил: – Он попал в больницу. Об этом вы знали?

Синьора Марци кивнула:

– Да.

И не стала ничего пояснять.

– Так это была не первая ваша беседа?

Она скорчила гримаску, свидетельствующую о раздражении: губы сжались в тонкую линию, глаза прищурились. Брунетти ответил ей прямым, спокойным взглядом человека, ожидающего, когда туча пройдет и можно будет снова наслаждаться солнечным светом.

– Может быть, – уступила наконец синьора Марци.

Брунетти посмотрел в окно, на прохожих, чтобы не выдать ненароком своего торжества. Снова появился официант и принял заказ у женщин у окна, которые теперь переговаривались шепотом, как в церкви. Он посмотрел на Брунетти, и тот покачал головой. Официант ушел.

– Вы говорили с ним как со священником? – мягко осведомился комиссар, размышляя о том, насколько шаблонны все эти беседы со свидетелями, хотя сам не делал различий между ними и допросом.

В самом начале разговора, обнаружив, что дознаватель им верит, те, кому есть что скрывать, расслабляются и начинают понемногу привирать, чем и загоняют себя в ловушку. Существует единственный способ этого избежать – разговаривать с полицией только в присутствии адвоката, но на это мало у кого хватает ума; остальные считают себя достаточно хитрыми, чтобы ответить на любой вопрос.

Голос синьоры Марци стал еще более серьезным.

– Когда мы познакомились, я еще не знала, что он когда-то был священником.

– Где вы познакомились? Как давно это произошло?

Вполне ожидаемый вопрос, и она должна быть к нему готова… И, скорее всего, так оно и было.

– Там, в парке. В прошлом году. Утром я иногда ходила туда – посидеть на солнышке. Это по дороге к лодочной станции, так что, если выйти из дома пораньше, можно на полчаса задержаться на Виале-Гарибальди. По пути на работу…

Брунетти ничего не говорил.

– Обычно он сидел на скамейке с книгой. Однажды свободное место осталось только рядом с ним и я спросила, можно ли присесть; завязался разговор.

– О книге, которую он читал?

– Нет, – решительно ответила синьора Марци. – Я не читаю книг.

Брунетти с понимающим видом кивнул, как будто это было вполне естественно.

– Мы разговаривали о разном. О реальных вещах!

«”А вы тут о каких-то книгах!” – мысленно добавил за нее Брунетти. – Интересно, откуда у женщины ее возраста, очевидно одинокой, столько свободного времени, чтобы часами просиживать на скамейке на Виале-Гарибальди? И как она сумела так быстро освободиться для сегодняшней встречи?»

Синьора Марци воспользовалась паузой в разговоре, чтобы выпить воды. Каждый раз при упоминании о мужчине из парка – чье имя ни он, ни она так и не назвали – Брунетти ждал эмоционального отклика с ее стороны, но его не последовало. Бесспорно, ей не понравилось, когда комиссар спросил об этом человеке; она насторожилась еще больше, когда расспросы стали настойчивыми, но если судить по эмоциям, которые демонстрировала женщина, они с таким же успехом могли разговаривать о погоде. Фактически единственной эмоцией, которую смог считать комиссар, – она почти ощущалась в воздухе, как едва уловимая вибрация, – было раздражение синьоры Марци из-за того, что их встреча в парке заинтересовала полицию.

– Вы говорите, что проводили немного времени в парке по пути на работу. Могу я узнать, синьора, где вы работаете?

– Почему вас это интересует? – спросила она, настороженно глядя на собеседника.

– Любопытно, – ответил Брунетти и улыбнулся.

– Я – личный секретарь, – сказала синьора Марци и, не дождавшись его реакции, добавила: Хотя обязанностей у меня больше, чем у тех, кого на английский манер именуют секретарями-референтами.

У нее было произношение человека, который едва знает иностранный язык.

– О! – Брунетти нужно было показать, что он понял, в чем различие, и впечатлен этим. – Вы работаете на частное лицо?

– Да. У маркезе^[329] Пьеро Дольфина.

В памяти у Брунетти сразу же всплыли титульные листы книг, найденных в квартире у Франчини, и на двух из них – экслибрис в виде заглавных P и D и прыгающего дельфина.

– Они друзья с моим тестем, – заметил комиссар, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно обыденнее.

Словно это была похвальба, которую следовало превзойти, синьора Марци сказала:

– Да, это очень древний род. Один из старейших в Венеции.

Разумеется, Брунетти знал об этом, хотя представители семьи, о которой сейчас шла речь, прибыли из Генуи во времена Объединения. Тогда у них была другая фамилия, и они приобрели у нового короля Италии титул, нарочно выбрав одну из старейших венецианских фамилий, чтобы присовокупить его к ней.

Сделав вид, что столь потрясающая профессия не может не интересовать, Брунетти задал еще один вопрос:

– В чем же заключаются ваши обязанности?

Пока синьора Марци рассказывала об этом, он перебирал в уме варианты, которыми можно было бы объяснить тот факт, что книги из библиотеки маркиза Дольфина были обнаружены в шкафу у Франчини. Когда комиссар снова прислушался к словам собеседницы, она как раз заканчивала свою тираду:

– …в состав учредителей Ротари-клуба.

– Это, безусловно, впечатляет, – сказал Брунетти, зная: что бы сейчас ни прозвучало, она, конечно же, произнесла это в расчете на такую реакцию.

Комиссар улыбнулся собеседнице, в который раз задаваясь вопросом: она все знала или ее использовали?

Неожиданно для себя он заметил, что два соседних столика уже заняты. За одним из них устроилась чета японцев лет пятидесяти, причем оба сидели так, что между спиной и стулом оставалось сантиметров десять пустого пространства (Брунетти невольно вспомнил о контессе Морозини-Альбани); за другим столом сидели две светловолосые девочки-подростка, с восторгом глазеющие по сторонам.

Брунетти взял с ближайшего столика Il Gazzettino и молча передал ее синьоре Марци. Она удивилась, но автоматически взяла газету, растерянно взглянув на комиссара.

Он молчал.

Склонив голову, синьора Марци просматривала заголовки. Брунетти выжидал. Прошла еще минута – и он увидел, как пальцы ее левой руки инстинктивно сжались, сминая бумагу, причем звук получился громкий и его услышали за соседними столиками. Дочитав, женщина положила газету на середину стола, между собой и Брунетти. Глаз она упорно не поднимала, чтобы не смотреть на него.

– Что вы для него делали? – спокойно, словно о чем-то само собой разумеющемся спросил комиссар.

– Не знаю, о ком вы, – ответила синьора Марци; фраза, которая от слишком частого использования приобрела противоположный смысл.

– О Франчини. – Комиссар указал на газету. – О том мужчине в парке, который по вине вашего бывшего сожителя попал в больницу, но свидетельствовать против него не стал. Что вы для него делали?

Брунетти, что называется, ждал поклевки. Он забросил сразу несколько удочек и, не зная, как именно они между собой переплетены, не сомневался – одна из них наверняка сработает.

– Ну как хотите, – сказал он, пожимая плечами. А потом изобразил на лице свою лучшую мальчишескую улыбку со словами: – Не сомневаюсь, что маркезе Дольфин обрадуется, получив своего Софокла обратно.

– Своего… кого? – нервно спросила женщина.

– Свой экземпляр Софокла, изданного Мануцием в тысяча пятьсот втором году. Для него это будет огромным облегчением. – Дав ей пару секунд на раздумья, комиссар поинтересовался: – Вы не в курсе, маркиз заметил пропажу? И второй книги тоже?

Синьора Марци произнесла глухим голосом:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

На этот раз Брунетти ей поверил.

– О книгах из библиотеки маркиза. О редких книгах. Потому-то я и считаю, что ему будет приятно получить их обратно. – И, словно его только что осенила идея, комиссар снова улыбнулся: – И это случится благодаря вам, не так ли? – Он хотел было наклониться и, будто поздравляя, потрепать женщину по руке, но передумал и лишь одобрительно кивнул. – Если бы вы не сказали, что работаете у маркиза, я бы ни за что не догадался, что фолианты принадлежат ему!

Скорее всего, он переигрывал, но синьора Марци разозлила его своим упрямством и нежеланием отвечать на вопросы, и ему хотелось хотя бы насладиться ее смущением – сколь бы низменным ни было это желание. Брунетти перехватил ее взгляд, и тут уже обоим стало не до улыбок.

– Это ценные книги?

– Очень, – ответил комиссар.

– Сколько они стоят?

– Понятия не имею. Может, десять тысяч евро. Или пятнадцать.

Увидев, как у нее от изумления распахнулись глаза, он добавил:

– Или еще больше.

Дальше случилось то, чего Брунетти никак не ожидал: поставив локти на стол, синьора Марци спрятала лицо в ладонях. И застонала… Комиссар по книгам знал, что такое бывает, но вживую ему слышать это не приходилось. Жуткий звук, вынуждающий человека прийти на выручку, особенно если непонятно, что стряслось с этим несчастным или несчастной. Даже он, не слишком расположенный к этой даме, ощутил атавистический порыв утешить ее.

Ничего такого Брунетти, разумеется, делать не стал.

– Ваш работодатель, конечно, захочет выяснить, как книги оказались у Франчини, но это можно объяснить тем фактом, что вы его знаете, и довольно давно. Надеюсь, он не слишком мелочен, этот маркезе Дольфин, и не станет сердиться на вас за то, что ваш бывший сожитель был знаком с человеком, в чьем доме нашли его книги. А сами-то вы думали, что Франчини – священник, а не вор, верно? – Комиссар умолк, потому что ему не понравился собственный тон, равно как и стоны, которые все еще раздавались, хотя и стали тише.

Неприятно было и то, что посетители за двумя соседними столиками уставились на него с таким видом, будто это он во всем виноват. И это, приходилось признать, действительно было так.

Синьора Марци убрала руки от лица, бросила: «На улицу!», вскочила и быстрым шагом направилась квыходу.

18

На столе Брунетти оставил двадцать евро – чтобы хватило наверняка. Все-таки «Флориан» – это «Флориан», недоставало еще, чтобы оттуда позвонили по поводу неоплаченного счета. Выйдя из кафе, комиссар остановился и посмотрел по сторонам в надежде, что синьора Марци не успела раствориться в толпе.

Да, вот она стоит, возле крайнего столика на летней площадке, с открытой сумкой в руках. Двое мужчин, примерно его ровесники, проходя мимо, бросали на женщину восхищенные взгляды. Один даже остановился и что-то сказал, но синьора Марци покачала головой и пошла прочь. Мужчины ушли, но тот, который пытался завязать с ней разговор, оглянулся и проводил ее глазами.

Брунетти пару минут шел следом за женщиной, затем ускорил шаг, чтобы ее догнать.

– Синьора Марци! – позвал он. – Вы в порядке?

Женщина повернулась к нему; ее взгляд был спокоен. Она закрыла сумочку и застегнула молнию.

– Он меня уволит, если узнает. Вы ведь это понимаете, не так ли? – спросила она.

– В зависимости от того, что именно он узнает, – ответил Брунетти.

– Если вы нашли книги, значит, Франчини был у него в квартире. – Не дождавшись от комиссара ответа, синьора Марци спросила: – Как еще он мог их взять?

– С вашей помощью? – предположил Брунетти.

– Что? – Оступившись, женщина подвернула левую ногу и качнулась в сторону, к комиссару.

Она тут же отпрянула, словно он попытался к ней прикоснуться.

– Вы думаете, что я ему помогала? Quello sporco ladro?!^[330] – крикнула она, брызжа слюной; когда синьора Марци произнесла sporco, ее лицо покраснело.

Казалось бы, она только что прочла о смерти этого человека, но уже называет его грязным вором!

– Когда он украл книги? – спросил комиссар.

Женщина отвернулась и направилась вглубь площади. Некоторое время Брунетти шагал следом, потом обогнал идущих под ручку мужчину и женщину и они с синьорой Марци поравнялись. Подстроившись под ее темп, Брунетти сказал:

– Синьора, в данном случае меня интересует убийство, а не украденные книги.

Это было не совсем правдой, но убийство восторжествовало над кражей; комиссара действительно интересовало более серьезное преступление, и он бы охотно поступился чем-то, связанным с второстепенным интересом, в данном случае – с кражей, если бы это помогло ему раскрыть убийство.

– Книги мне неинтересны, синьора. Если это как-то поможет, я отдам вам те, что Франчини украл у маркиза.

Женщина замерла от неожиданности. Потом повернулась к нему и спросила:

– Что вы хотите взамен?

– Расскажите, что вам известно о Франчини, как он раздобыл эти книги, и я вам их отдам.

– Но я должна буду вернуть их маркизу? – спросила синьора Марци требовательным тоном, словно провоцируя комиссара изложить наконец свои условия.

– Эти книги не представляют для меня ценности, синьора. Вы вольны делать с ними что захотите.

Выражение ее лица и голос смягчились.

– Маркиз был очень добр ко мне. Взял меня на работу, доверял мне. Конечно же, я их верну!

Брунетти только теперь осознал, что их окружает толпа. Люди были повсюду, сотни человек или даже больше; они прогуливались, стояли, фотографировали, снимали видео, позировали с голубями на плечах, кормили птиц зерном, разглядывали окна близлежащих домов, останавливались, чтобы поговорить друг с другом. Комиссар окинул пьяццу взглядом и увидел многоцветное людское море; оно все время тихо рокотало, напоминая шум прибоя. Брунетти попытался придумать, где бы им спрятаться, но безуспешно. Ему не удалось вспомнить ни одного укромного местечка в радиусе двух мостов или пяти минут ходьбы отсюда. Придется зайти в бар, магазин или церковь, чтобы не видеть и не слышать всего этого.

– Что-то не так? – спросила его синьора Марци.

Комиссар не нашелся с ответом. Она была венецианкой, Брунетти сразу же понял это по манере разговора.

– Куда вы сейчас направляетесь? – спросил он.

– На работу, – последовал ответ.

Он понятия не имел, где находится место ее работы, но все равно спросил:

– Могу я вас проводить? Поговорим на ходу.

Словно очнувшись от глубокого сна, синьора Марци огляделась, увидела людей, услышала гул голосов.

– Да, – сказала она. – Нам сюда!

Женщина свернула к улице 22-Марцо^[331] и прибавила шагу, стремясь поскорее покинуть площадь. Когда они приблизились к мосту, стало просторнее – толпа уже не была такой плотной.

Возле самого моста синьора Марци сказала:

– За несколько месяцев до того происшествия в парке у нас с Альдо случилась интрижка. А с Роберто они долгое время были приятелями. – И, желая убедиться в том, что Брунетти ее понял, добавила: – Роберто – это мой бывший сожитель.

Комиссар кивнул, и женщина стала подниматься на мост. На самом верху она остановилась и повернулась, чтобы посмотреть на Гранд-канал. Синьора Марци сцепила руки, все так же сжимая сумочку.

– Наверное, Роберто что-то продавал ему.

– Что именно?

– То, что… покупал у других.

– Вы имеете в виду краденые вещи? – Брунетти решил сэкономить ее и свое время.

– Думаю, да.

Синьора Марци все знала, иначе попросту не упомянула бы об этом, но Брунетти промолчал. Она заговорила снова:

– Иногда это были книги. Они пару раз попадались мне на глаза, когда мы с Роберто еще жили вместе и Альдо приходил забрать то, что купил.

«Нет чтобы позвонить в полицию!» – мысленно возмутился Брунетти. И тут же сам себя одернул: большинство людей на ее месте не сделали бы этого.

– Старинные книги? – уточнил он, чтобы увериться в своих предположениях.

– Да. Альдо приходил к нам на квартиру. Он всегда был таким обходительным, даже когда Роберто не было дома… С этого все и началось. Однажды Роберто пришлось ненадолго уехать в Кремону, и… В общем, Альдо мне нравился. – Синьора Марци отвела глаза и стала смотреть на воду. Затем сказала: – Поначалу…

– Что было потом?

Словно обращаясь к воде в канале, она ответила:

– Когда все случилось и вернулся Роберто, я, наверное, стала вести себя с Альдо по-другому, и Роберто это заметил. Тогда-то все и началось!

– Проблемы?

– Угрозы, – сказала синьора Марци и снова взглянула на Брунетти. – Но только в мой адрес. Такое впечатление, что Альдо был ни при чем. Однажды Роберто показал мне пистолет и заявил, что воспользуется им, если я только посмею заговорить с другим мужчиной. И я пошла в полицию. Моя сестра слышала, как Роберто мне угрожал, поэтому, благодарение Богу, у меня был свидетель. Я съехала с той квартиры. Все бросила и съехала. Маркиз, – а я совсем недавно начала у него работать, – дал мне в помощь своего адвоката. Так я смогла получить ордер, который запрещал Роберто приближаться ко мне.

– А книги? – спросил Брунетти. – Как Франчини умудрился их украсть?

Синьора Марци смотрела вниз, на гондольеров, сидящих на скамейках вдоль набережной. Время от времени кто-нибудь из них вскакивал навстречу туристам, подходившим поговорить или поторговаться о цене. «Не родился еще тот человек, который сможет обхитрить гондольера!» – подумал Брунетти.

Синьора Марци кашлянула, прочищая горло, потом (как показалось комиссару) заставила себя посмотреть на него и сказала:

– Маркиз позволил мне пожить в своем палаццо, в маленькой гостевой комнате, пока я не подыщу себе что-нибудь попросторнее. – Было очевидно, что рассказ дается ей с трудом, однако она продолжила: – Иногда я приводила Альдо к себе. – Ее было едва слышно из-за гулких шагов на мосту и громких голосов гондольеров. – Однажды, когда мы были там, он прошел в другую часть палаццо, пока… пока я спала. – Она отодвинулась от перил и выпрямилась. – Тогда-то я и поняла, что ему нужно.

– Он и раньше этим занимался? – спросил Брунетти. И снова стал свидетелем внутренней борьбы.

– Наверняка, – наконец ответила синьора Марци.

– И что вы предприняли?

– Когда он опять мне позвонил, сказала, что между нами все кончено.

– И?..

Она отвела глаза и только потом ответила:

– Он засмеялся и сказал: «Ну и слава богу!»

Брунетти всегда восхищался мужественными людьми; это было произнесено таким спокойным тоном, что его уважение к собеседнице многократно увеличилось.

– Зачем вам было разговаривать с ним в парке?

– Это была наша первая встреча… после того звонка. Увидев его, я удивилась и подошла спросить, что ему нужно. Альдо ответил, что ничего, что он просто сидит тут и читает. Вышло так, что в этот момент нас увидел Роберто, и когда я ушла, он подошел к Альдо и стал ему угрожать. Что было потом, вы знаете.

– Ясно, – сказал Брунетти. – Вы когда-нибудь были у Альдо Франчини дома?

– Нет. Я не знала, что он живет в Кастелло, пока не прочитала об этом… в газете. Несколько минут назад. – Она махнула рукой в сторону пьяццы и кафе «Флориан».

Синьора Марци стала спускаться с моста, словно угорь, лавируя между потоками туристов. Брунетти не отставал от нее. Возле магазина ковров они повернули направо, к оперному театру Ла Фениче, прошли мимо него, потом – мимо Атенео-Венето^[332]. Они почти миновали следующий мост, и вдруг синьора Марци остановилась и открыла сумочку, чтобы извлечь оттуда связку ключей.

– Мы почти пришли, – сказала женщина, давая понять, что дальше комиссару идти не следует.

Как будто все это время они мирно беседовали и это был очередной вопрос, Брунетти произнес:

– У вас были подозрения, что Франчини покупает что-то у других, не только у Роберто?

Франчини неделями сидел в одном зале с Никерсоном и, конечно же, видел, чем тот занят. «Мой брат был вором и шантажистом, а еще лжецом и мошенником»… Фраза крутилась у Брунетти в голове, будто припев любимой песни.

Синьора Марци перебирала ключи, словно металлические четки. И наконец сказала:

– Единственное, что интересовало Альдо в других, – это слабое место, которое можно использовать, чтобы получить то, что он хотел. – Она побряцала ключами и добавила: – Но я думаю, что при возможности он покупал бы и у других, да.

Брунетти рассматривал дома на другой стороне канала. Голос синьоры Марци сменился позвякиванием ключей, потом – шагами людей, которые были на калле и теперь переходили мост.

– Однажды Роберто показал ему книгу, – снова заговорила женщина, – и Альдо сказал, что у него уже есть один экземпляр, однако он купит и этот.

– Не помните, что это была за книга?

– Нет. Мне все они казались одинаковыми: старые, в кожаных переплетах. Не представляю, кому они вообще нужны.

И прежде чем Брунетти решил, стоит ли ей это объяснить, синьора Марци продолжила:

– Но если он продавал их, и за большие деньги, значит, они чего-то да стоят, верно?

Комиссар кивнул, вручил ей свою визитку и попросил звонить на телефонино, если она еще что-нибудь вспомнит.

Он удивился, когда синьора Марци подала ему руку на прощание, и изумился еще больше, осознав, что совсем не против ее пожать.

19

Брунетти вернулся к церкви Санта-Мария-дель-Джильо и сел на вапоретто номер первый, чтобы сэкономить время и не тесниться в толпе, хотя плыть на теплоходе в это время дня было, наверное, не очень разумно. Посадка и высадка на тех немногих остановках, которые проезжал комиссар, казалось, длились бесконечно; толпа блокировала проход как на пристани, так и на самом вапоретто. После шестиминутной заминки – Брунетти нарочно засек время – на остановке Калле-Валларессо он уже готов был захватить теплоход или позвонить Фоа, чтобы тот приплыл и спас его. До конца поездки комиссар утешал себя тем, что представлял, как бы это выглядело: Фоа причаливает к вапоретто на полном ходу – почти так же, как он подбирал их с Вианелло на Пунта-дела-Догана, – а сам он перепрыгивает на полицейский катер; тем временем остальные пассажиры следят за происходящим с удивлением и завистью.

Выбросив этот сценарий из головы, Брунетти сосредоточился на рассказе синьоры Марци: Альдо Франчини, похоже, не страдал чрезмерной совестливостью; он не только скупал краденые книги, но и при случае воровал их сам. Впрочем, на данный момент у него в квартире обнаружено всего семнадцать изданий – маловато для вора и скупщика краденого. Полиция не нашла ни дневника Франчини, ни адресной книги, ни даже компьютера, лишь разряженный телефонино самой простой модели, в памяти которого не было записано ни одного номера; последние три месяца им не пользовались – не было ни входящих, ни исходящих звонков.

В квестуре комиссар сперва зашел в оперативный отдел, но ни Вианелло, ни Пучетти там не оказалось. Оттуда Брунетти направился в кабинет синьорины Элеттры и застал ее за разговором с комиссарио Клаудиа Гриффони. Секретарша сидела за столом, в то время как Гриффони оперлась спиной о подоконник – в месте, которое Брунетти за столько лет привык считать своим. При его появлении женщины умолкли, и он сказал первое, что пришло ему в голову: «Не хотел вам мешать!», и только потом понял, что прозвучало это, как реплика ревнивого супруга.

Клаудиа засмеялась и сказала:

– Мы всего лишь обсуждали, как получить доступ к файлам Департамента иностранных дел!

Эта ее фраза, и легкомысленный тон, и явное веселье синьорины Элеттры… Брунетти не сомневался: все это еще приснится ему в кошмарах сегодня или завтра, после того как они втроем за несанкционированный доступ окажутся в поле зрения спецслужб (комиссар решил называть вещи своими именами), поскольку эти две дамы, которые подружились далеко не сразу, теперь могли бы вместе горы свернуть. Брунетти подозревал, что они и Пучетти с Вианелло успели втянуть в свои киберсхемы, а это могло закончиться – он опасался этого больше всего! – лишь неминуемым крахом.

– С какой целью? – спокойно поинтересовался комиссар.

– Ходят слухи, – начала синьорина Элеттра, не уточняя их источника и диапазона, – что кому-то из Департамента удалось скопировать запись разговоров мафиози и высокопоставленных госчиновников. Интересно было бы послушать!

Насколько помнил Брунетти, древние римляне весьма почитали Фаму^[333], богиню, в чьем жилище из гулкой бронзы тысяча окон; она слышит каждый звук и повторяет его, сперва шепотом, а потом и во весь голос. Вот ей наверняка интересно было бы повторить телефонные разговоры политиков, записанные несколько десятилетий назад, в которых всерьез обсуждалась возможность заключить с мафией пакт о ненападении. Правда это или нет? Достоверный факт или фикция? Высочайший суд постановил уничтожить пленки с этими «предполагаемыми» разговорами, но молва утверждала, что прежде их все-таки успели скопировать.

Брунетти не забыл времена, когда и сам мыслил так же, возмущался и злился из-за того, что подобное возможно, и даже потому, что люди верят, что такое может произойти. Теперь же он лишь слушал и кивал, без веры или недоверия, желая быстрее решить свои вопросы, а потом вернуться домой, к семье, и почитать что-нибудь, что оставили после себя люди, для которых Молва действительно была богиней.

– Могу ли я вам чем-то помочь, комиссарио? – спросила синьорина Элеттра.

Гриффони отодвинулась от окна, но Брунетти жестом остановил ее и обратился к секретарше:

– Я по поводу синьоры Марци…

По глазам синьорины Элеттры он понял, что она ничего не нашла, и поэтому не удивился, когда девушка сказала:

– У меня есть копии ее свидетельства о рождении, школьных характеристик, медицинской карты, сертификата налогового резидентства, трудовой биографии, банковских выписок, налоговой отчетности, но во всем этом нет совершенно ничего примечательного. Ни одного привода в полицию, не считая допроса в качестве потенциального свидетеля – я имею в виду нападение на Франчини, – но синьора Марци ничего не смогла сообщить, потому что в момент нападения отсутствовала. Еще на ее имя выписано судебное постановление, запрещающее приближаться к ней ее бывшему сожителю, угрожавшему ей при свидетеле.

Брунетти не удивился. То, что синьора Марци какое-то время жила с мелким жуликом, не делало ее преступницей, и к своему работодателю она, бесспорно, испытывала признательность. Но даже учитывая все это, Брунетти не мог закрыть глаза на ее полнейшее равнодушие к собственному невежеству.

Меняя тему, он спросил:

– Есть новости от Риццарди?

Синьорина Элеттра покачала головой.

– Еще слишком рано, – сказала она, напоминая о том, что прошел всего лишь день, с тех пор как был обнаружен труп Франчини.

– А что насчет пожертвования контессы Морозини-Альбани?

Синьорина Элеттра кивнула.

– Она сделала это в память о покойном супруге. По слухам, стоимость подаренного – несколько сотен тысяч евро, – произнесла секретарша и добавила с ноткой разочарования: – Я не успела проверить стоимость изданий по отдельности, поэтому у меня есть пока только приблизительная сумма.

Помолчав немного, она сказала:

– Я поговорила с сотрудниками других библиотек; все они настаивают, что у них установлены специальные системы защиты против кражи книг.

Брунетти посмотрел на Гриффони, которая вскинула брови, но промолчала.

– Я разослала копии паспорта Никерсона с его фото и рекомендательное письмо, чтобы они проверили, работал ли он над своим исследованием в их библиотеках.

– И каков ответ? – спросил Брунетти.

– Ничего определенного. Но все сказали, что поищут его имя в своих записях.

– А если он пользовался другим именем? – вмешалась Клаудиа. – Какие записи в таком случае они будут проверять?

– Есть ли у кого-нибудь из них централизованная система учета людей, ворующих в библиотеках? – спросил Брунетти.

Синьорина Элеттра лишь сердито фыркнула.

Комиссар взглянул на Гриффони:

– Как насчет того, чтобы отправиться в Кастелло и еще раз осмотреть квартиру? Помощь мне не помешает.

Комиссарио улыбнулась.

– Сейчас только схожу за жакетом…

По пути Клаудиа дала понять, что в общих чертах знакома с делом; она даже знала, кто такие синьора Марци и Роберто Дура. Брунетти рассказал ей о встрече с этой женщиной и о своей уверенности в том, что Франчини наживался на краже книг и при возможности скупал ворованные фолианты.

Гриффони, похоже, знала, почему редкие книги для многих представляют такую ценность и становятся объектом поклонения. Когда Брунетти спросил ее об этом, она объяснила, что в свое время у нее был фиданцато^[334], который изучал нотные манускрипты в библиотеке Джироламини в Неаполе.

– Он верил, что утерянный манускрипт Арианны Монтеверди находится там.

Видя недоумение Брунетти, комиссарио пояснила:

– Эту оперу поставили при жизни автора. Сохранились копии либретто, но музыка утеряна, за исключением арии Il Lamento d’Arianna. – Брунетти заинтересовался, и его коллега охотно стала рассказывать дальше: – С его слов я поняла, что эта опера – своего рода лох-несское чудовище в музыковедении: в последний раз ее партитуру видели лет сто назад, но некоторые еще верят, что она существует.

– Ты бывала в Джироламини?

Гриффони остановилась, словно невозможно было одновременно идти и разговаривать об этом.

– Да, и это был рай. Там больше ста тысяч томов, сотни инкунабул. Мой друг посещал библиотеку ради нотных манускриптов, я же два дня просидела над книгами по истории Неаполя. У меня нет слов, чтобы их описать! Это что-то невероятное!

– Сейчас, по-моему, эта библиотека закрыта? – спросил Брунетти.

– Как только началось расследование^[335], карабинеры все опечатали. – Клаудиа снова зашагала вперед. – Оказалось, что эти негодяи обчистили библиотечные фонды!

– По сравнению с этим в Меруле произошла лишь незначительная кража, – сказал Брунетти.

С неожиданным ожесточением Гриффони сказала:

– Я бы таким рубила руки!

– Что, прости?

– Людям, которые крадут книги или уродуют картины, вообще всем вандалам! Я бы отрубала им руки.

– Надеюсь, в переносном смысле?

«И чему только в наше время учат детишек в Неаполе?» – промелькнуло в голове у Брунетти.

– Разумеется, в переносном! На самом деле я бы отбирала у них все ценное, пока стоимость украденного или уничтоженного не будет возмещена, или держала бы за решеткой, пока они не выплатят ущерб!

– А если бы они так и не смогли заплатить? – спросил комиссар.

Его коллега резко остановилась и повернулась к нему лицом:

– Гвидо, не придирайся к словам. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Такие преступления просто выводят меня из себя. В этот мир привнесли столько красоты… А теперь нам приходится стоять и смотреть, как ее разрушают или разворовывают… как она навсегда исчезает!

Ее гневная тирада оборвалась, и дальше они шагали молча. Наконец Брунетти и Гриффони перешли по мосту на кампо и показался дом Франчини.

Клаудиа открыла дверь ключом, который оставила у себя. Пока они поднимались по лестнице, она спросила:

– Нам известно, что мы ищем?

Брунетти остановился перед дверью в квартиру и вставил ключ в замок:

– Обещаешь не смеяться, если я скажу, что именно мы ищем?

– Я сбилась со счету, сколько мест мы обыскали на предмет «того, что может показаться подозрительным»!

– И находили?

– Однажды я нашла двадцать кило кокаина.

– Где?

– В частном детском садике в предместье Неаполя. Заведующая оказалась кузиной главы местной мафии. В кухне начался пожар, и спасатели вытащили кокаин из шкафчика, где он был спрятан. И вызвали нас.

– Что было дальше?

– Как обычно – ничего.

– Что?

– Мы изъяли наркотики, но той же ночью они исчезли из подвалов квестуры. Улик против заведующей теперь не было, а работники кухни клялись, что это была обычная мука.

Брунетти придержал дверь, пропуская даму вперед.

– Ты это придумала?

– Нет. Но лучше бы это были мои фантазии.

Он вошел следом за ней в квартиру и включил освещение.

– Порядок, – сказал Брунетти. – Ищем все, что может показаться подозрительным!

Прошел час, но им не удалось обнаружить ничего хоть сколько-нибудь подозрительного. Еще до того как войти, Брунетти предупредил коллегу, что стена и пол в крови. Клаудиа ответила ему, что впервые увидела жертву мафии в шесть лет: это был труп мужчины, лежавший на улице прямо напротив ее школы.

Одежда у Франчини была дорогая: рубашки ручного пошива, пять кашемировых пиджаков и бессчетное количество очень дорогой обуви. Под кроватью и под матрасом ничего не было спрятано, на верхних полках в шкафу лежали только полотенца и постельное белье. В туалетном бачке тоже ничего, кроме воды, в ящичке с медикаментами – аспирин и зубная паста. В рабочем кабинете, в столе, Брунетти нашел банковские выписки, согласно которым Франчини получал ежемесячную пенсию в размере шестисот пятидесяти девяти евро.

Несколько раздраженный тем, что его предположения не оправдались, комиссар принялся рассеянно перебирать документы, найденные в том же письменном столе: счета за воду, электричество и газ, за вывоз мусора. Мысли его, как это иногда случалось, витали далеко. Вспоминались прочитанные когда-то книги… Вот хотя бы этот рассказ, в котором детектива отправили искать важное письмо в доме подозреваемого. Он все перевернул вверх дном, но письма все не находил – до тех пор, пока не обратил внимание на пачку корреспонденции, лежащую на виду. Там, среди прочих бумаг, и нашлось искомое.

Брунетти положил папку с выписками обратно на стол и вернулся к книжному шкафу. Встал на колени (один грабитель как-то рассказывал, что люди имеют привычку прятать ценности поближе к полу) и взял с нижней полки современное издание Мандрагоры Макиавелли. Полистал его, раскрыл на середине и прочел пару строк, после чего закрыл книгу и положил ее на пол. Дальше на полке стояли Рассуждения о Тите Ливии – книга, которую Брунетти предпочитал Государю. Когда он раскрыл ее, чтобы прочесть пару абзацев, у него из-под пальцев что-то выскользнуло. Брунетти поймал вещицу правой рукой у самого пола. Это оказалась книжица в выцветшем от времени переплете из коричневого сафьяна. Она была спрятана в новой, как клинок в ножнах… И тогда Брунетти все понял.

– Клаудиа! – позвал он коллегу, вскакивая на ноги.

Она прибежала из кухни, где осматривала мебель. В правой руке у нее был нож для чистки картофеля. В ответ на его недоуменный взгляд женщина сказала:

– Я использую его вместо отвертки. Как раз собиралась снять плинтус…

– Думаю, это может подождать, – произнес Брунетти, протягивая ей обложку и книгу, обнаруженную внутри. – Смотри, что я нашел!

На комиссарио Гриффони были полиэтиленовые перчатки, в то время как Брунетти забыл их надеть. Он положил книгу на пол и вынул перчатки из кармана. Затем снова взял томик в руки и посмотрел на заглавие.

– Это на иврите, – сказал Брунетти, передавая ее коллеге.

Клаудиа открыла томик, и они вместе склонились над разворотом. Текст в две колонки, с пятью затейливыми инициалами вверху правой страницы… Когда книга была закрыта, оба знали о ней не больше, чем когда взяли ее в руки.

– Где она лежала? – спросила Клаудиа.

– Между другими книгами, – ответил Брунетти, поднимая с пола пустой переплет и вставляя в него издание на иврите.

– Хитрец! – проговорила Клаудиа, не скрывая восхищения.

Она посмотрела на корешки томов, стоявших на полках.

– Все эти книги? – спросила она, оценивая объем работы.

– Наконец хоть какая-то зацепка, – сказал Брунетти. – Это самое малое, что мы можем сделать.

И он потянулся за следующей книгой.

Еще через час они перебрали все книги в шкафу; в тридцати семи современных изданиях обнаружились старинные – их было так много, что Брунетти пришлось вызвать Фоа, чтобы тот забрал их. Вдоль левой стены теперь лежали книги – стопки, каскады, горы. Некоторые из томов были совершенно целые, некоторые – распотрошенные (их Франчини использовал в качестве камуфляжа).

Кроме фолиантов, Брунетти нашел в одной из книг (в первом издании Das Kapital^[336] Маркса) выписки частного банкирского дома из Лугано и еще одного, из Люксембурга, согласно которым общая сумма размещенных там депозитов составляла 1,3 миллиона евро. Счет в Лугано был открыт более двенадцати лет назад, в Люксембурге – всего три года назад. Бо́льшую часть суммы внесли наличными, но было и несколько банковских переводов; со счета снимали только наличные. Поскольку теперь они расследовали убийство, а не банальную кражу, можно будет затребовать у банков информацию об отправителях этих переводов. Еще Брунетти подумал, что в Отделе по борьбе с кражами произведений искусства могут заинтересоваться номерами счетов, с которых Франчини поступали деньги.

Комиссар предусмотрительно попросил Фоа захватить с собой пару картонных коробок, и когда водитель позвонил в дверь, Брунетти впустил его. К этому времени они с Гриффони уже перенесли книги в холл и сложили их стопками на столике у входной двери. Когда пришел Фоа, Брунетти попросил его (перчаток у водителя полицейского катера, разумеется, не нашлось) подержать коробки, пока они упакуют книги.

Закончив, комиссар закрыл дверь в комнату, взял у Фоа одну из коробок и пошел вниз по ступенькам.

– А что будет с теми книгами, что мы оставили? – спросила Клаудиа.

Брунетти пожал плечами. Кому-то придется расставить их по полкам. Может, брату Франчини, если он решит оставить дом себе. Мысли комиссара уже вертелись вокруг банковской документации. Еще неплохо было бы найти специалиста и узнать у него стоимость книг, которые они только что обнаружили. Банковские счета и депозиты – это всего лишь цифры, никаких ошибок в интерпретации.

Выйдя из дома Франчини, Брунетти удивился – на кампо опустилась ночь. Он взглянул на часы, и оказалось, что уже начало десятого. Поиски заняли три часа; внезапно выяснилось, что Брунетти очень устал и проголодался. Но в деле наконец наметился прогресс, так что с едой и отдыхом придется повременить.

Когда полицейские свернули в канал, ведущий к зданию квестуры, Брунетти как раз перебирал в уме людей, которые могли бы помочь им с книгами. Самый подходящий кандидат, Се́лла, жил теперь в Риме, и они уже давно не связывались. Лет десять тому назад он обручился с двоюродной сестрой комиссара, и с тех пор мужчины время от времени общались.

– Почему бы и нет? – проговорил Брунетти вслух.

– Что? – спросила Клаудиа, перекрикивая гул мотора.

– Я знаю одного эксперта, – ответил комиссар, подходя поближе к ней. – Он сможет сказать, сколько стоят эти книги.

«Франчини заплатил за них жизнью», – подумал Брунетти, но вслух не сказал – незачем. И еще до того, как катер причалил возле квестуры, комиссар набрал номер Селлы.

Опустив формулу вежливости, Брунетти спросил у него, не поможет ли он им определить рыночную стоимость нескольких десятков старинных книг.

– Гвидо, – сказал Селла, и Брунетти отчетливо услышал его голос во внезапной тишине, возникшей, как только Фоа выключил мотор, – не представляю, почему ты звонишь мне в такое время. И вообще, в каком, по-твоему, столетии мы живем?

– Что-что? – переспросил комиссар, опасаясь, что уловил лишь часть фразы.

– Ты об интернете что-нибудь слышал?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Там можно найти почти все что угодно.

Своим молчанием Брунетти, должно быть, напомнил Селле, с кем именно тот говорит, потому что после недолгой паузы он добавил:

– Если ты пришлешь мне исходные данные этих книг, Гвидо, я все выясню. – И прежде чем Брунетти успел поблагодарить его, Селла спросил: – Ты в курсе, что Реджина психолог?

Реджиной звали его жену.

Брунетти этого не помнил, но сказал:

– Да, знаю. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Она назвала бы это выученной беспомощностью^[337], – сказал Селла и тут же поинтересовался: – Ты видел книги, о которых идет речь?

Проигнорировав первую часть его реплики, Брунетти ответил:

– Некоторые – да.

Катер как раз коснулся боком причала, и пассажирам пришлось «потанцевать», чтобы удержаться на ногах, но телефона комиссар не выпустил и от разговора не отвлекся.

– В каком они, по-твоему, состоянии? – спросил Селла.

– Те, что я видел – в хорошем, но я не специалист.

– Зато я – специалист, – засмеялся Селла. – Пришлешь мне список с данными, указанными на титульной странице, и с пометками, если окажется, что это издание в плохом состоянии. – Он выдержал довольно долгую паузу, прежде чем сказать: – Это краденые книги, я прав?

– Прав.

– Значит, они в хорошем состоянии.

– Откуда такая уверенность?

– Иначе зачем кому-то их красть?

Больше часа ушло на то, чтобы добавить тридцать восемь позиций вместе с исходными данными к списку книг, найденных ранее. Гриффони сидела за компьютером, в то время как Брунетти открывал титульные страницы и зачитывал сведения об авторе, дате и месте публикации. Как и предсказывал Селла, все книги были в очень хорошем состоянии, – ну, или Брунетти так показалось. Работа продвигалась медленно, потому что, когда в книге обнаруживался библиотечный штамп или чей-то экслибрис, Клаудиа копировала эту информацию в отдельный список, тот, что не предназначался для Селлы.

Двадцать одна книга была похищена из библиотек; три, судя по штампам, – из частных коллекций, причем на двух из них имелось изображение дельфина и заглавные буквы P и D. Брунетти подозревал, что оставшиеся четырнадцать томов также украдены у частных лиц, то ли самим Франчини, то ли теми, у кого он эти фолианты купил. То же можно было сказать и о книгах с библиотечными штампами. Что же до круга клиентов Франчини, то он, судя по всему, держал их имена в памяти. Возможно, их удастся узнать благодаря банковским транзакциям.

Если Селла хотя бы наполовину такой хороший специалист, как он хвастал, точная стоимость книг вскоре будет известна.

Когда все списки были составлены и первый из них был отправлен Селле, Гриффони отвернулась от экрана и посмотрела на Брунетти.

– Что теперь? – спросила она.

– Посмотрим почту и пойдем по домам! – ответил комиссар, кивая в сторону компьютера.

Коллеги поменялись местами. Первый имейл был от Риццарди: он подтверждал, что три удара, размозжившие жертве голову и сломавшие ей челюсть, были нанесены твердым тяжелым предметом, скорее всего сапогом или туфлей. Хук в челюсть, не ставший фатальным, вызвал сильное кровотечение. Ударом в затылок убийца проломил жертве череп, и степень повреждения мозга сделала смерть неизбежной. Имелись и другие следы насилия: синяки на предплечьях и еще один – на правом плече, которым Франчини стукнулся о стену или дверь. В правой ладони убитого была обнаружена заноза от паркета.

«После ударов по затылку Франчини оставался в живых считанные минуты, – писал Риццарди. – Моторика сохранялась, благодаря чему он сумел подняться на ноги и сделать пару шагов в инстинктивной попытке спастись. Но вследствие травм в его организме начались процессы, которые могли привести лишь к летальному исходу, поскольку мозг стал отключать системы, необходимые для поддержания жизнедеятельности организма». В заключение, словно отвечая на невысказанный вопрос Брунетти, патологоанатом добавил: «Маловероятно, что Франчини испытывал боль, если не считать тех моментов, когда ему непосредственно наносили удары. Повреждения мозга таковы, что он не осознавал, что происходит».

Слава богу, Франчини даже не понял того, что его ранили и что он умирает… Но почему Риццарди в этом уверен? И почему он решил, что нужно сообщить об этом ему, Брунетти?

Второй имейл был от Боккезе; он сообщал о том, что на месте преступления были обнаружены три отпечатка правой ноги: сапоги сорок третьего размера на толстой рифленой, «вафельной» подошве. Криминалист не стал строить предположения о том, почему не было других отпечатков, добавив только, что в ночь убийства был сильный дождь, поэтому найти кровавые следы от сапог на кампо перед домом не представляется возможным.

Далее Боккезе писал, что его подчиненные дали предварительный отчет по отпечаткам пальцев, из которого следовало, что пока обработаны только те страницы, что были рядом с вырезанными, – в книгах из Мерулы. Отпечатков убитого Франчини не обнаружили ни в одной из книг. Большое количество отпечатков принадлежит одному и тому же неустановленному лицу, а также есть множество других следов, не поддающихся идентификации.

Отпечатки дотторессы Фаббиани и охранника, которого Боккезе именовал «Пьетро Сарторио», сняли с издания Кортеса и некоторых страниц.

В третьем абзаце электронного письма речь шла о том, что на месте преступления была обнаружена только кровь убитого. На его одежде выявлены следы чужой ДНК, но эта информация оставалась бесполезной, до тех пор пока полиция не арестует подозреваемого, с чьей ДНК ее можно будет сличить. И получить положительный результат. Или отрицательный.

Брунетти отошел, давая Гриффони возможность прочесть оба имейла.

– Что скажешь? – спросил он.

– Сколько злости… – проговорила она и добавила тихим печальным голосом: – Его били ногами по голове… Убийца словно с цепи сорвался! – И после паузы женщина сказала: – Никто не планирует такого заранее.

Брунетти согласился с ней. Это была либо ярость, либо безумие.

Он посмотрел на наручные часы и увидел, что уже за полночь.

– Думаю, нам пора по домам, – сказал он, желая как можно скорее дистанцироваться от мыслей о жестокости и безумии. – На ночном дежурстве должен быть водитель. Можем поехать вместе. Мой дом как раз по пути, – добавил он, вспомнив, что Клаудиа живет в районе Каннареджо, возле церкви Санта-Мария-делла-Мизерикордиа.

Женщина кивнула, и из квестуры они вышли вместе.

20

На следующее утро Брунетти пришел в квестуру рано и уже сидел возле кабинета Боккезе, читая Il Gazzettino, когда тот в восемь появился на работе. Возле стула, на котором устроился комиссар, стояло два ящика с книгами.

– Можешь проверить переплеты? Только переплеты? – спросил Брунетти вместо приветствия.

– Ты имеешь в виду отпечатки пальцев? – уточнил Боккезе, открывая дверь своим ключом.

Брунетти наклонился, поднял с пола одну коробку и проследовал за ним в лабораторию.

– Да, – сказал комиссар и пошел за второй коробкой.

– Ты спал прошлой ночью? – спросил криминалист, включая освещение.

– Очень мало, – ответил Брунетти и поставил вторую коробку на стол. – Ну что, сможешь? Сегодня до обеда?

– Можно подумать, если я скажу «нет», мне дадут жить спокойно, – проворчал Боккезе, снимая пиджак и накидывая на себя рабочий белый халат.

Криминалист прошел к своему столу и включил компьютер.

– Не дадут, – согласился Брунетти.

– Не трогай меня до обеда. – Боккезе взял первую коробку и понес ее на стол, стоящий в глубине комнаты. – Теперь иди и выпей кофе. А меня оставь в покое.

Невыспавшийся, перебравший кофеина и потому раздраженный, комиссар не стал дожидаться, пока его вызовут, и в одиннадцать сам направился в кабинет Патты – к этому времени начальство уже должно было явиться. И Брунетти не ошибся. Они с Паттой столкнулись в коридоре, ведущем к его кабинету. Виче-квесторе разговаривал со своим помощником, лейтенантом Скарпой.

– А, комиссарио! – воскликнул Патта. – Речь как раз о вас.

Брунетти кивнул на ходу, здороваясь, но ремарку виче-квесторе проигнорировал.

– Хочу доложить, что именно мы узнали о смерти Альдо Франчини, дотторе! – сказал он строго-формальным тоном.

Ожидая ответа начальника, комиссар анализировал ситуацию с учетом иерархии: Патта может сказать что угодно им обоим; он, Брунетти, может быть пассивно-агрессивным по отношению к Патте, активно-агрессивным по отношению к Скарпе, в то время как Скарпа вынужден проявлять в общении с Паттой почтение и пиетет, а с Брунетти может позволить себе нечто большее, нежели ироническое пренебрежение. При этом все трое с подчеркнутым уважением разговаривали с синьориной Элеттрой: Патта руководствовался не осознаваемым им самим страхом, Брунетти – нескрываемым восхищением, а Скарпа – миксом активной неприязни и страха, в котором ни за что бы не признался.

– Что там еще? – спросил Патта в своей резкой манере а-ля предводитель человечества.

Скарпа, который был выше Патты и одного роста с Брунетти, глянул на комиссара так, словно тоже ожидал объяснений. Временами лейтенант и вправду демонстрировал любопытство, интересуясь происходящим совсем как змея – температурой окружающей среды.

– Складывается впечатление, что погибший знал убийцу. Когда Франчини пошел открывать дверь, он оставил раскрытую и перевернутую книгу на столе и вернулся в комнату с человеком, который его и убил.

– Как он был убит? – спросил Патта и тут же добавил: – Я не успел прочесть отчет патологоанатома.

«А также запомнить, как его зовут. За все эти годы», – подумал Брунетти.

– По мнению доктора Риццарди, ударив или толкнув, Франчини повалили на пол и несколько раз пнули ногой, но у него еще оставались силы для того, чтобы самостоятельно подняться. Он умер от ударов по голове, возможно, вскоре после нападения…

– А что же убийца? – перебил его Скарпа и, повернувшись к Патте, спросил: – Вы ведь не против того, чтобы я тоже задавал вопросы, виче-квесторе?

Если бы на лейтенанте была шляпа, он наверняка сдернул бы ее с головы и поклонился, изящно черкнув пером по полу.

Брунетти ответил своему непосредственному начальнику:

– У нас нет информации, которая указывала бы на преступника, дотторе! Но мы установили, что Франчини причастен к похищению книг из библиотек и частных домов, и это может помочь нам найти того, кто его убил.

– Того? – переспросил Скарпа.

Будь у голоса брови, они, бесспорно, приподнялись бы от изумления.

– Речь идет о мужчине, – сказал Брунетти. – Или о женщине, которая носит обувь сорок третьего размера.

– Прошу прощения? – Это было произнесено уже Паттой.

– На месте преступления найдены три отпечатка сапога или ботинка сорок третьего размера.

– Три? – спросил Скарпа так, словно Брунетти пытался пошутить, а он не понял шутки, и вообще она была не в его вкусе.

Комиссар перевел взгляд на лейтенанта и смотрел до тех пор, пока тот не отвернулся.

– Еще что-то? – спросил Патта.

– Нет, дотторе.

– И что же вы предприняли в связи с этим? – спросил Патта без особого интереса.

– Жду ответа из банков Лугано и Люксембурга: кто перечислял деньги на счет Франчини. Возможно, это было платой за украденные книги. И еще из Интерпола должны сообщить, идентифицировали ли они личность некоего Никерсона.

– Кто это? – спросил Патта.

– Этим именем представлялся человек, который вырезал страницы из книг в Меруле, – ответил Брунетти, так спокойно, словно раньше его начальник не мог слышать эту фамилию. – Мы связались с Отделом по борьбе с кражами произведений искусства и Интерполом, но ответа пока нет.

Патта сделал страдальческое лицо и вздохнул так, словно он также в свое время намучился, ожидая, когда же ответит Интерпол.

– Понятно, понятно, – проговорил он, отворачиваясь. – Сообщите, когда что-нибудь станет известно!

– Разумеется, виче-квесторе! – ответил Брунетти и, не взглянув на лейтенанта, ушел.

По пути к себе в кабинет он задержался только в оперативном отделе – послушать отчет Вианелло. Инспектор вместе с Пучетти несколько часов допрашивали соседей Франчини, но ничего полезного не узнали. Его помнили многие, но – мальчишкой или молодым священником. Никто из опрошенных не общался с Альдо Франчини с тех пор, как после смерти родителей он вернулся в семейное гнездо. И ни одной живой душе его уединение не казалось хоть сколько-нибудь странным. Вероятно, люди рассуждали так: решив отказаться от сана, он ограничил и контакты с окружающими.

Никто не смог (или не захотел) ничего рассказать о Франчини, никто не видел его с кем-то вместе. И всех удивляло то, что его убили.

Вернувшись к себе, Брунетти сел за стол. Его мысли были заняты Тертуллианом, но не тем, который, по свидетельствам святого Иеронима, дожил до весьма преклонных лет, а тем, которого до смерти забили в Кастелло.

Получалось, что погибший ни с кем близко не общался. Еженедельный звонок от брата, который не отказался от него, даже узнав о том, что часть их общего наследства пропала, и женщина,соблазненная ради возможности украсть книги, – это вряд ли стоит учитывать. Франчини хотел «возвыситься в этом мире» и делал это с помощью краж, соблазнения и шантажа.

А что же тот, другой Тертуллиан? Из чистого любопытства Брунетти включил компьютер и вбил это имя в строку поисковика. Выскочил перечень цитат – ну, или, по крайней мере, изречений, ему приписываемых. «Всякий плод присутствует уже в семени…» «Из огня да в полымя…» Так вот откуда это! И еще несколько: «Тот, кто заботится лишь о себе, осчастливит мир своей смертью». М-да, суровые были ребята эти ранние христиане! «Называешь себя христианином и при этом играешь в кости? Значит, никакой ты не христианин, ведь ты играешь с миром».

Себе под нос, как обычно, когда прочитывал в книге что-то, с чем был не согласен, Брунетти ответил единственное, что пришло ему на ум: «А что не так с игрой в кости?»

И тут его осенило: Сартор открестился от азартных игр, назвав их roba da donne. Женские штучки… Зачем подсчитывать шансы на рождение ребенка того или другого пола, если азартные игры тебя не интересуют? И почему у охранника в кармане полно лотерейных билетов? Он солгал о такой мелочи? И если да, то зачем? Чтобы не попасть впросак перед полицейскими? Перед полицейскими?

Брунетти посмотрел на наручные часы. Три минуты первого… Он взял телефон и набрал номер Боккезе.

– Ты превращаешься в надоедливую старуху, Гвидо! – было первое, что сказал криминалист.

– Ты успел обработать книги? Те, что я принес утром?

– Надоедливую, нетерпеливую старуху! – расщедрился на еще один эпитет Боккезе.

– Сколько?

– Подожди минутку! – Звуки стали глуше – Боккезе прикрыл трубку ладонью и окликнул сотрудника. Потом он убрал руку: – Тринадцать.

– На них были отпечатки охранника? Его фамилия Сартор, не Сарторио.

И снова трубку прикрыли ладонью и слышны были только отголоски разговора.

– Шесть, – последовал ответ.

– Где?

– На всех обложках.

– Образованные люди называют это переплетом.

Хотели надоедливую, нетерпеливую, суетливую старуху? Получайте! И чтобы не оставалось никаких сомнений, Брунетти спросил:

– Все шесть – из Мерулы?

– Господи, за что? – С этими словами Боккезе с громким стуком положил трубку, и комиссар услышал, как он, шумно топоча, удаляется от стола. Через минуту – снова топот, и голос Боккезе в трубке произнес: – Да. Его отпечатки есть на переплете… – последнее слово он произнес с нажимом, – …всех шести книг из Мерулы.

– Спасибо, – сказал Брунетти и тут же задал вопрос: – Когда ты закончишь?

Боккезе театрально вздохнул.

– Если тебя интересуют только его отпечатки, смогу сообщить результат завтра утром. – И, лишая Брунетти повода обратиться к нему еще пару-тройку раз за день, Боккезе произнес: – Если пообещаешь не звонить мне с расспросами, постараюсь успеть до вечера.

– А что, если я захочу получить информацию обо всех отпечатках?

– На это нужно минимум два дня.

– Тогда жду твоего звонка, – сказал Брунетти и повесил трубку.

Сартор пренебрежительно отозвался об азартных играх (roba da donne), но, по словам директрисы, живо интересуется всем этим… Противоречие, но такое незначительное! Может, он и правда купил лотерейные билеты для жены и интерес по поводу пола будущего малыша коллеги всего лишь невинное любопытство. Отпечатки на книгах – дело другое.

Брунетти достал из кармана записную книжку и открыл ее на страничке с буквой К. Он искал номер казино, которое не раз оказывалось в центре полицейского расследования, – впрочем, не последние пару лет. Комиссар набрал номер основного офиса, представился и попросил соединить его с директором.

Звонок переключили немедленно, не задавая вопросов. Брунетти спросил себя: уж не это ли имел в виду Франчини, говоря о желании возвыситься в этом мире?

– А, дотторе Брунетти! – Директор был само дружелюбие. – Чем могу служить?

– Дотторе Альвино, – отвечал ему Брунетти медоточивым голосом. – Надеюсь, дела идут хорошо?

Директор протяжно вздохнул:

– Можно сказать и так.

– Неужели вы до сих пор в убытке? – спросил Брунетти мягко и участливо, словно врач – страждущего.

– К сожалению, да. Почему – непонятно!

Брунетти, конечно, мог бы объяснить ему причину, но сейчас звонил по другому поводу, поэтому ограничился замечанием:

– Уверен, скоро все наладится.

– Остается уповать на удачу, – сказал дотторе Альвино, вторя своим клиентам, и добавил: – Что я могу для вас сделать, дотторе?

– Звоню, чтобы попросить вас об услуге.

– Об услуге?

– Да. Мне хотелось бы получить кое-какую информацию.

– Касаемо чего, смею вас спросить?

– Касаемо… – Как называют этих несчастных олухов, позволяющих обирать себя до нитки? – …одного вашего посетителя. Скажем так, вероятного посетителя.

– Какого рода информация вас интересует?

– Как часто он приходит в ваше казино, выигрывает или проигрывает, и какие суммы.

– Мы ведь обязаны регистрировать всех своих гостей, – сказал дотторе Альвино, прекрасно зная, что Брунетти за эти годы, что называется, от а до я изучил законы, регулирующие деятельность казино. И внутренние правила этих заведений куда менее формальные. – И конечно, у нас есть имена тех, кто к нам приходит, и даты их визитов. Буду рад передать вам эту информацию. – Выдержав многозначительную паузу, директор продолжил: – Может, у вас и ордер следственного судьи имеется?

– Дотторе, зная вашу проницательность, я ожидал этого вопроса. Спешить незачем, поэтому я решил обратиться к вам напрямую. Лично.

– За услугой?

– Да, за услугой!

Совсем как в казино: Брунетти кладет фишку на стол, предлагая директору взять ее и воспользоваться когда-нибудь потом, при случае.

– Что касается второй части вашего вопроса: как вам известно, официальных записей такого рода казино не ведет.

По тону директора было ясно, что в покере он не новичок и умеет повышать ставки.

– Да, мне известно, что формально это не учитывается, дотторе, но, честно говоря, я думал, что список особых гостей – тех, кто приходит чаще других или делает ставки выше средних, – все же имеется. Что-нибудь в этом роде…

Крупье, которых Брунетти случалось допрашивать за время службы, рассказывали ему об этом. Сколько их было? Десятки?

– Именно об этой услуге вы меня просите, дотторе?

– Именно! И буду вам очень признателен.

– Надеюсь, – сказал Альвино, переходя на обычный, деловой тон. – Имя и фамилия этого человека?

– Пьеро Сартор.

– Одну секунду, – произнес директор, и телефонная трубка щелкнула, соприкоснувшись с твердой поверхностью.

Потекли минуты. Брунетти смотрел в окно. Справа налево пролетели четыре ласточки. Древние римляне увидели бы в этом знамение.

– Дотторе? – услышал он голос своего оракула.

– Слушаю!

– За последний год этот человек побывал у нас двадцать три раза.

Брунетти ждал: это был не тот ответ, за который он собирался расплатиться услугой.

– И за это время проиграл где-то от тридцати до пятидесяти тысяч евро.

– Понятно, – сказал Брунетти и, изображая недоумение, спросил: – Откуда у вас эти цифры, дотторе?

– Крупье присматривают за некоторыми гостями и сообщают администрации, в плюсе они или в минусе. В общих чертах… вы же понимаете.

– Ну конечно, конечно!

Этим Брунетти и ограничился, хотя соблазн задать еще один вопрос был велик: директору казино наверняка приятно было услышать о госте, который так много проигрывает? Впрочем, все посетители в конце концов теряют деньги, не так ли? Иначе зачем было бы держать казино?

Снова елейным тоном комиссар сказал:

– Передать не могу, дотторе, как я вам признателен!

– Всегда рад помочь нашим доблестным госслужащим, дотторе! Надеюсь, я это доказал.

– Безусловно. В полной мере! – ответил Брунетти, ожидая, произнесет ли Альвино ключевую фразу: «Надеюсь, вы не забудете этого при нашей следующей встрече!»

Не произнес… Вот поэтому он и был симпатичен Брунетти. Комиссар услышал от него лишь:

– Прошу вас, дотторе Брунетти, звоните, если я смогу еще чем-нибудь вам помочь!

Последовал обычный обмен шутками, и комиссар положил трубку.

21

Брунетти вспомнил о Гриффони. Интересно, что, по ее мнению, хуже: то, что Сартор может быть убийцей, или то, что он украл и продал более чем на пятьдесят тысяч евро редких книг из Мерулы и, возможно, из других библиотек, а потом проиграл в казино эту частичку культурного наследия Италии? Думается, в конце концов Клаудиа выберет первый вариант, после долгих душевных терзаний отказавшись от второго.

Его собственная реакция была более взвешенной. Доказательств того, что Сартор украл книги и убил Франчини, у них не было, и Брунетти отдавал себе в этом отчет. Человека невозможно повесить за уклонение от прямого ответа или за отпечатки пальцев, оставленные на книге. А ведь он сам с удовольствием слушал, когда Сартор рассказывал, как заинтересовался книгами, которые изучал Никерсон и другие исследователи. Брунетти мысленно вернулся к самому первому разговору с охранником. О, эта подкупающая искренность недоучки, признающегося в том, что он восхищается книгами! И скромность, столь уместная для человека, занимающего скромное положение в обществе, но, тем не менее, интересующегося высокими материями… Сартор предстал перед Брунетти не как охранник, а как читатель.

И комиссар попался на эту удочку, поверил, что он тот, кем хочет казаться.

Зазвонил телефон.

– Комиссарио, – услышал Брунетти в трубке голос синьорины Элеттры. – Только что ответили из Интерпола. Доктор Никерсон, американский ученый, на самом деле не доктор, не Никерсон, не американец и не ученый-филолог.

– Он итальянец? – спросил Брунетти.

– Филиппо д’Алессио, неаполитанец, – сказала Элеттра. – Переслать вам этот файл?

– Пожалуйста, перешлите!

– Уже сделано, – сказала она и отключилась.

Брунетти было приятно, что синьорина Элеттра первым делом позвонила ему, чтобы рассказать о новостях: так ребенок на пляже хочет, чтобы его сначала похвалили за найденную красивую ракушку, и только потом с гордым видом отдает ее вам…

К тому времени, когда комиссар включил компьютер, электронное письмо уже пришло. Филиппо д’Алессио имел длинный послужной список имперсонаций и краж, причем первое успешно применялось для второго. Этот человек свободно говорил на немецком, итальянском, английском, французском и греческом языках – и разыскивался полицейскими тех стран, где эти языки были в ходу.

В Италии д’Алессио дважды попадал под арест за кражу кредитных карт и трижды – за аферы с почтой. В трех странах он находился в розыске за хищение фолиантов и книжных страниц. Схема, по которой действовал преступник, была одна и та же: он предъявлял поддельные документы, представившись ученым, и «приступал к исследованиям» – иногда в музее, но чаще всего в библиотеке. Йозеф Ни́колай не вызвал подозрений в Австрии и Германии, Хосе Никандро – в Испании. Джозефа Никерсона разыскивали копы Нью-Йорка и города Эрбана, штат Иллинойс; людей с похожими именами – полицейские Берлина и Мадрида. О том, кого искали греки, данных не было.

Интерпол отправил фотографии д’Алессио в несколько библиотек; библиотекари отослали их своим коллегам, многие из которых обнаружили, что этот обаятельный молодой «ученый» поживился и в их фондах. Брунетти подозревал, что многим библиотекам еще предстоит узнать о последствиях «исследований», проведенных неким… ну, к примеру, Жозефом Николе в Bibliotheque Nationale^[338] или Йозефом Как-нибудь-еще – в библиотеке Краковского университета.

Для Отдела по борьбе с кражами произведений искусства д’Алессио был профессионалом, который на заказ похищал отдельные книги или страницы. Его родные заявляли, что давно с ним не общаются, и это при том, что его отец, сапожник на пенсии, недавно приобрел шестикомнатные апартаменты в центре Неаполя. Деньги для покупки ему на банковский счет перечислила «тетушка с Каймановых островов».

Закончив с отчетом, Брунетти понял, что после насыщенных событиями последних дней ему скучно. Комиссару было нечем заняться, разве что ожидать звонка Боккезе. Брунетти придвинул к себе лист бумаги и стал набрасывать возможный сценарий событий. Он поместил в центре слово «Книги» и обвел его в кружок, который тут же соединил прямой линией с другим кружком – «Никерсон/д’Алессио». Вернулся к первому кружку и соединил его с «Франчини» и «Сартор». Затем, увидев вероятную связь, соединил «Никерсон/д’Алессио» и «Франчини» и над этим отрезком поставил вопросительный знак.

О чем думал бывший священник, годами сидя над томами святых Амвросия, Киприана и Иеронима? Он уже торговал книгами при посредстве Дура и наверняка раздобыл немало фолиантов в библиотеках Виченцы за то время, пока там работал. Брунетти не сомневался, что за этот период у него сформировалась постоянная клиентура.

За три года у Франчини было время на то, чтобы вовлечь в свои махинации Сартора, так что эти имена можно было соединить двунаправленной стрелкой. А потом появился дотторе Никерсон и стал добывать золото на участке, который Франчини давно застолбил. И что было дальше? Какие варианты?

Брунетти встал и подошел к окну. Церковь Сан-Лоренцо, расположенную в дальнем конце кампо, через канал, недавно вновь открыли для посещения. Археологические раскопки там, пусть и с перерывами, продолжались, и иногда дверь церкви была заперта, а на следующий день открывалась. Комиссар некоторое время наблюдал за посетителями, входившими и выходившими из храма: часть из них была в белых защитных комбинезонах и желтых касках, часть – в костюмах и галстуках.

Брунетти вернулся к столу, а его мысли вернулись к покойному Франчини. Пока тот без сознания или мертвый лежал на полу, убийца имел свободный доступ к книгам, однако фолианты, несмотря на ветхость, заметную даже неискушенному, уцелели. Убийца задержался лишь для того, чтобы помыть обувь.

Как можно избавиться от пары ботинок или сапог? Или он настолько глуп, что сохранил их? Он выбросил обувь в мусорный бак? Или в воду?

Брунетти набрал номер Боккезе.

Криминалист ответил после восьмого гудка:

– Что там еще, Гвидо?

– Кровь на полу, в которую наступил убийца… Ее можно отмыть с обуви?

Интересно, хоть кто-нибудь звонит Боккезе, чтобы спросить, когда лучше высаживать георгины и победит ли Юве^[339] в Лиге чемпионов?

Ждать ответа пришлось около минуты.

– Следы крови Франчини обнаружены в кухонной мойке, – сказал криминалист.

– А отпечатки пальцев?

– Я бы сказал тебе об этом, ты так не думаешь?

– Думаю. Ну конечно. Извини! А мог ли преступник удалить следы крови?

– Нет. Смыть ее можно, удалить полностью – нет. На нем была обувь с «вафельной» подошвой – худшее, что мог надеть убийца. – После паузы Боккезе добавил: – Если он смотрит телевизор, то все это знает и избавится от сапог.

– Спасибо, – сказал Брунетти. – Ты мне очень помог.

Боккезе хмыкнул.

– Ты отвлекаешь меня от своих же книг, Гвидо!

Он засмеялся, и в трубке послышались гудки.

Брунетти решил, что такие разговоры и мысли не то, чего ему хотелось бы в замечательный весенний день. Он позвонил домой и спросил у Паолы, не желает ли она встретиться с ним на набережной Дзаттере и прогуляться, а потом пообедать на летней площадке какого-нибудь ресторана поближе к рива.

– А дети? – спросила она исключительно ради проформы, тоном, который Гвидо прекрасно знал.

– Оставь им обед и записку, и давай встретимся в «Ни́ко», выпьем по бокалу. А потом прогуляемся вниз по набережной и там пообедаем.

– Отличная мысль! – сказала Паола. – Но тогда ты лишишься гноччи и рагу.

Мужчина, менее искушенный в супружеских отношениях, ответил бы, что те же блюда можно заказать и в ресторане, чем навлек бы на себя бурю.

– Жаль, такое мне не хотелось бы пропустить!

– Могу сварить половину клецек детям, а что останется, мы съедим с тобой на ужин, – предложила Паола.

– Вряд ли у нас будет аппетит, если мы наедимся до отвала моэ́кке, – произнес Брунетти, предвкушая удовольствие от поедания деликатесных мягкопанцирных крабов, первых в этом сезоне.

– Ты? – спросила Паола своим лучшим, наигранно-невинным тоном. – Не захочешь ужинать?

– Очень смешно!

Предупредив жену, что немедленно выходит, Брунетти повесил трубку.

Он удержался от соблазна рассказать ей о своих подозрениях насчет сотрудников Мерулы, поэтому обед прошел прекрасно. Гвидо с Паолой даже договорились поехать этим летом к морю – только неясно, к которому. Они вместе вернулись на остановку речного транспорта «Академиа» и разъехались оттуда в разные стороны. Брунетти было ужасно неприятно – впрочем, как и всегда, – видеть, как Паола уезжает. Сколько он ни корил себя за это (мол, это не по-мужски!), опасения, что здесь, в самом мирном из городов, с его супругой, едва она скроется из глаз, обязательно что-нибудь случится, никуда не делись. На него накатывал навязчивый страх – и так же быстро отступал, при каждой разлуке, постоянно. Но признаться ей в этом у Брунетти до сих пор не хватило мужества.

Они с Паолой задержались за кофе и легкомысленной болтовней, поэтому в квестуру он вернулся после четырех и с порога заметил синюю пластиковую папку. Внутри, как Брунетти уже знал по опыту работы с криминалистами, его ожидал отчет Боккезе. Документ просто принесли и оставили на рабочем столе комиссара. Отчет оказался двухстраничным: на первой был перечень обработанных книг, на второй – людей, чьи отпечатки обнаружили на переплетах.

Ко всем книгам прикасался Франчини. Отпечатки Сартора были на всех фолиантах, украденных из Мерулы. Отпечатки дотторессы Фаббиани – только на трех.

Может, судью это и не впечатлит, но для Брунетти этого было вполне достаточно, чтобы сесть за стол и вернуться к своим схемам. Он заштриховал кружки с фамилиями «Франчини» и «Сартор». Пора переходить к активным действиям! Брунетти позвонил Гриффони и попросил ее прийти. Ему хотелось убедиться в том, что и для нее этих доказательств вполне достаточно.

22

Да, так и оказалось.

– Как в легенде о троянском коне, – сказала Клаудиа и улыбнулась. – Он во вражеском стане, ему доверяют. Бога ради, обязанность охранника – следить, чтобы с книгами ничего не случилось. Разве кто-нибудь встревожится, увидев, как он выходит с книгой из хранилища? Кто станет заглядывать в сумку, с которой он вечером возвращается домой?

– А Франчини? – спросил комиссар.

Клаудиа так долго молчала, что он решил – ей нечего добавить.

– С ним мы уже не сможем поговорить. А вот с Сартором – сможем, – все-таки ответила она.

– Сейчас?

– Время еще есть. Мы успеем доехать до Мерулы, там и побеседуем.

Брунетти решил, что лучше позвонить и уточнить, на месте ли охранник, и не ошибся: оказалось, что два дня назад жена Сартора позвонила в библиотеку и сообщила, что он очень болен и не выйдет на работу, пока не поправится.

Чтобы не вызвать подозрений чрезмерной заинтересованностью Сартором, Брунетти сказал собеседнику – скорее всего, это был парень с первого этажа, дежурный, – что хочет расспросить Пьеро (он нарочно назвал охранника по имени, Пьеро, и произнес это очень дружелюбным тоном), не вспомнил ли он еще что-нибудь важное из разговоров с Никерсоном, но, конечно же, готов подождать до следующей недели.

На вопрос парня, есть ли в деле подвижки и надеются ли они вернуть книги в библиотеку, Брунетти печально ответил, что вряд ли. Случись так, что они с Сартором свяжутся, лучше, если ему скажут, что полиция не рассчитывает найти украденное.

Повесив трубку, комиссар пересказал Гриффони ту часть разговора, которой она не слышала, хотя, конечно, догадаться обо всем было несложно.

Ее голос не мог бы прозвучать бесстрастнее, когда она сказала:

– Жена Сартора позвонила на следующий день после вашего с ним разговора. В день смерти Франчини.

Брунетти набрал номер синьорины Элеттры и спросил, есть ли в деле адрес Сартора. После короткой паузы она ответила, что охранник живет двумя калле ниже остановки «Академиа», назвала ну́меро чи́вико^[340] и предупредила, где нужно будет свернуть налево, а после – направо.

Калле-ларга-На́ни…^[341] Брунетти не был там уже много лет, десять, а может, и больше. Кажется, на углу стоит табачная лавка, но кроме этого Брунетти ничего не вспомнил. Они с Гриффони сели на вапоретто, номер второй, вышли на «Академиа» и без труда разыскали нужный дом – четыре двери от табакайо, сохранившейся до сегодняшнего дня.

Прежде чем позвонить в дверь, Брунетти посмотрел на коллегу. Может, им стоило заранее обсудить стратегию допроса Сартора?

– Давай просто это сделаем, – сказала она, и комиссар согласился с ней: подготовиться к такому невозможно.

Он позвонил в дверь.

Шли минуты, никто не отвечал. Брунетти позвонил еще раз, с изумлением спрашивая себя, почему было не затребовать судебный ордер на поиск остальных книг. И сам себе ответил: наверное, ему не хотелось прощаться с верой в увлеченного читателя.

Дверь открыла женщина. Ей было за пятьдесят. Высокая, чересчур худая, с осунувшимся лицом… Она как будто удивилась, увидев людей у себя на пороге.

– Вы – доктора? – спросила она, переводя взгляд с Брунетти на Гриффони. – Сказали, что приехать не сможете, и вдруг явились сразу двое!

Женщина была удивлена, а не рассержена. Темные круги у нее под глазами свидетельствовали о тревоге и недосыпании, равно как и пытливое нетерпение, с которым она вглядывалась в лица гостей, будто надеясь заставить их наконец заговорить.

– Мы пришли к синьору Сартору, – сказал Брунетти.

– Значит, вы все-таки доктор? – уточнила женщина с ноткой раздражения.

– Нет, не доктор. – Убедившись, что она поняла его ответ, Брунетти произнес: – Жаль, что ваш муж заболел. Что с ним?

Женщина покачала головой с еще более расстроенным, растерянным видом.

– Не знаю. Он вернулся домой вечером, два дня назад, и говорит: «Мне плохо». С тех пор я ничего не могу от него добиться…

– Где он?

– В кровати. – И, словно надеясь, что они помогут ее мужу, женщина произнесла: – В оспеда́ле^[342] сказали, чтобы я позвонила в Са́нитранс^[343], пусть они доставят его к ним, а я отвечаю, что нам это не по карману. Да он и не захочет никуда ехать. Это было… – Она посмотрела на наручные часы: – …два часа назад. Мне пришлось выйти из дому, чтобы позвонить. Никак не могу найти телефонино Пьеро, а стационарного телефона у нас теперь нет. Вот я и решила: может, они передумали и все-таки прислали доктора? – Она коротко улыбнулась – это была не улыбка, а скорее гримаса, – и добавила: – Пьеро отказывается ехать, правда.

– Синьора, хотите, мы вызовем помощь? – мягко предложила Клаудиа. – Мы можем позвонить в Гвардиа медика^[344].

В дальнем конце улицы появилась молодая пара, и женщина сказала:

– Пожалуйста, войдите в дом!

Она взяла Гриффони за руку и буквально втащила ее внутрь. Брунетти вошел следом за коллегой. Синьора Сартор захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, явно испытывая облегчение.

Брунетти с удивлением обнаружил, что стоят они не в прихожей, а уже непосредственно в жилом помещении – в гостиной. Первый этаж; окна, расположенные по обе стороны входной двери и занавешенные тяжелыми шторами, выходят на калле. Сквозь тонкие щели, пропускавшие в комнату немного света, виднелись металлические решетки. На потолке, по центру, – патрон с единственной электрической лампой, светившей очень тускло. Огромный устаревший телевизор с V-образной антенной, напротив него – покосившаяся зеленая софа… Больше в комнате ничего не было: ни стульев, ни ковриков. На стенах тоже ничего. Ничего! Создавалось впечатление, что по квартире промчалось что-то вроде человекообразной саранчи, побрезговавшей только телевизором и софой, да еще электрической лампой, тщетно пытавшейся рассеять мрак. Керамическая плитка на полу блестела от влаги, словно давая понять, что ей нипочем и солнечный свет, и тепло, и приход весны.

Синьора Сартор стояла, скрестив руки на груди и обхватив себя за плечи. Ее губы были плотно сжаты. Она все еще не понимала, кто они и зачем пришли. Женщина несколько раз моргнула, пытаясь лучше рассмотреть своих гостей. Потом шагнула к софе и схватилась за спинку.

– Синьора! Вы что-нибудь ели сегодня? – спросила у нее Гриффони.

Женщина подняла голову и посмотрела на нее.

– Что?

– Вы что-нибудь ели сегодня?

– Нет. Нет, конечно! У меня слишком много дел, – ответила синьора Сартор, нервно сжимая руки.

– Простите, могу я попросить у вас стакан воды? – задала еще один вопрос Клаудиа.

Эта простая просьба, казалось, напомнила синьоре Сартор о том, что она хозяйка дома и, в общем-то, не обязана никому ничего объяснять.

– Да, конечно, – сказала она. – Идемте! Могу угостить вас кофе. Немножко кофе у нас осталось.

Она отошла от софы, и Брунетти с Гриффони, чьи глаза за это время успели привыкнуть к полумраку, увидели слева занавешенный дверной проем. Хозяйка направилась туда. Гриффони шла на шаг позади нее. Раздвинув шторы, синьора Сартор обернулась и указала Брунетти на дверь за софой.

– Муж там! Может, он… – начала она, но не закончила фразу, как будто понятия не имела, что мог бы сделать ее муж.

Брунетти дождался, когда раздастся звук льющейся из крана воды и бряцание металла о металл. Ему случалось видеть это выражение безысходного отчаяния на лицах жертв преступления и людей, угодивших в аварию. Во-первых, нужно напоить их чем-нибудь сладким; во-вторых, если получится, заставить их поесть. И закутать во что-то теплое… Только сейчас он заметил, как холодно в комнате. Чрезмерная влажность лишь усиливала дискомфорт.

Комиссар прошел к двери и открыл ее, не удосужившись постучать. Вонь ударила ему в нос – запах сырости и сероводорода. Так пахнет в звериных клетках и в домах у стариков, которые уже не хотят жить и перестали мыться и регулярно принимать пищу. От того, что в комнате было тепло, зловоние лишь усиливалось. Брунетти оглядел комнату, ища источник запаха, и увидел в углу электрический обогреватель с пятью красными полосками на индикаторе, мигающими назло сырости. В единственное полузашторенное окно проникал скупой свет, которого все же хватало на то, чтобы то немногое, что было в комнате, обрело форму: двуспальная кровать, маленький столик, на нем – пустой стакан.

Саранча побывала и тут, оставив, впрочем, невредимым мужчину в кровати. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, под темно-синим одеялом, накинутым поверх белой простыни, измятой и не очень чистой.

Из-за двухдневной щетины лицо Сартора в слабом дневном свете казалось темным, щеки – запавшими. Из воротника футболки торчала не выбритая как следует шея. В тишине было слышно, как он дышит.

Спальня была такая маленькая, что Брунетти, сделав всего два шага, оказался возле кровати. Рядом стоял стул, и комиссар присел на него. На шее у Сартора он увидел крошечный коралловый «бычий рог» на серебряной цепочке – амулет для привлечения удачи. Такой носили многие мужчины; особенно популярен он был на юге Италии.

Брунетти заметил, что, войдя, не закрыл за собой дверь. Подумав, он решил оставить все как есть: лучше холод, чем эта вонь! В соседней комнате что-то звякнуло – чашка или тарелка. Когда Брунетти снова перевел взгляд на Сартора, он заметил, что дыхание охранника участилось. Звук быстро приближающихся шагов… Брунетти встал, сожалея о несвоевременном появлении женщин.

Но оказалось, что это прохожий, который торопливо удалялся вверх по калле. Брунетти удивился про себя: как странно жить в доме и постоянно спрашивать себя, то ли люди ходят рядом по комнате, то ли – на улице… Комиссар снова сел и заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал с повседневным спокойствием:

– Синьор Сартор, моя фамилия Брунетти. Мы с вами беседовали в библиотеке.

Мужчина открыл глаза и посмотрел на комиссара. Брунетти понял, что его узнали. Сартор кивнул:

– Да, я помню.

– Я пришел по поводу книг.

На этот раз ответом был лишь кивок.

– Вы не вставали с постели два дня, верно? – сменил тему Брунетти.

– Не знаю.

– Вы плохо себя чувствуете?

– Нет, – ответил Сартор. – Я не болен.

– Тогда почему вы в кровати? – задал Брунетти, в общем-то, вполне естественный вопрос.

– Мне некуда идти.

– Вы могли бы пойти на работу. Или просто прогуляться. Или сходить в бар, выпить кофе…

Сартор помотал головой, не поднимая ее с подушки.

– Нет, все кончено.

– Что именно? – спросил Брунетти.

– Моя жизнь.

Комиссар не стал скрывать удивления.

– Но вы же разговариваете сейчас со мной, ваша жена – в кухне… Жизнь продолжается.

– Нет, это конец, – повторил Сартор с детским упрямством.

– Почему вы так думаете?

Сартор на мгновение смежил веки, потом посмотрел на Брунетти.

– Потому что я потеряю работу.

– С чего вдруг? – с невинным видом поинтересовался комиссар.

Сартор задержал взгляд на его лице и снова закрыл глаза. Брунетти ждал. Прошло не меньше минуты, прежде чем Сартор посмотрел на него и сказал:

– Я воровал книги.

– Из библиотеки?

Он кивнул.

– Зачем вы это делали?

– Чтобы расплатиться.

– С кем? – спросил Брунетти, стараясь выглядеть удивленным.

– С Тертуллианом… С Франчини!

– Сколько вы ему задолжали? Как это случилось? – Брунетти подумал, что есть только одна причина, по которой игрок может быть кому-то должен.

– Он давал мне деньги. В долг.

– Не понимаю, – сказал Брунетти. – Зачем вам было брать у него в долг?

– Чтобы погасить другие долги, – ответил Сартор.

Мысль об этом заставила его снова закрыть глаза и крепко сжать губы.

– Что произошло? – спросил комиссар.

– Мне понадобились деньги. Два года назад. И я пошел к тем, кто дает взаймы.

– Не в банк?

Сартор тихо, пренебрежительно хмыкнул:

– Нет. В городе есть люди…

– Понятно, – сказал Брунетти.

Чего-чего, а ростовщиков в Венеции хватало. «Подпиши закладную на свой дом, и получишь денежки! Остались только мамины золотые украшения? Папина страховка на случай смерти? Мебель? Нет ничего проще! Подпиши тут и тут, и мы дадим то, что ты просишь. Всего-то под десять процентов! В месяц». Деятельность ростовщиков была аморальна от начала до конца, но покончить с ней не было ни малейшего шанса.

– Проценты приходилось выплачивать помесячно. Это мы еще могли осилить, но потом он захотел получить свои деньги назад…

Ну конечно! Занимал-то один Сартор, а как отдавать, так сразу «мы».

– Когда это все началось?

– Я же говорю, два года назад. Год мы кое-как выкручивались, платили проценты, но потом денег уже не хватало. – Рука Сартора дернулась под одеялом, сминая и стягивая его вниз вместе с простыней. – Когда у меня потребовали всю сумму, я сказал: «Мы не сможем заплатить». – Рука показалась из-под одеяла, потрогала коралловый «рог» и скользнула назад, в укрытие. – Тогда он пришел с приятелями и побеседовал с моей женой.

Сартор дал Брунетти возможность самостоятельно представить, что это был за разговор.

– И тогда вы попросили у Франчини денег в долг? – уточнил Брунетти.

Этот вопрос шокировал Сартора.

– Нет! Нет, конечно! Он же был нашим читателем!

Такой ответ удивил комиссара не меньше, чем горячность, с которой Сартор отреагировал на его предположение.

Темп их беседы все время менялся, и Брунетти по опыту знал: нужно ослабить давление.

– Понимаю, – произнес он. – Как же тогда это случилось?

Он наблюдал за тем, как Сартор подбирает слова. Вот он втянул губы, словно так можно было подольше помолчать, потянуть с ответом… Авось Брунетти забудет, о чем спрашивал.

Комиссар сидел и ждал, представляя, что он растение, например куст сирени, и пытается прорасти корнями вот в этот стул… Если посидеть на нем достаточно долго, станешь его частью, частью комнаты, частью жизни Сартора, и тогда охраннику не избавиться от Брунетти, укоренившегося в его жизни.

– Однажды, – начал Сартор, – покидая библиотеку (а мы обычно перекидывались словечком, когда он приходил и уходил), Франчини сказал, что я выгляжу встревоженным, и спросил, не может ли он мне чем-нибудь помочь.

– Вы знали, что раньше он был священником?

– Да.

– И?..

– Мы вместе вышли выпить кофе, и я рассказал ему – как вы и говорите, раньше он был священником, – что у меня проблемы с деньгами.

Брунетти не увидел здесь особой связи – он считал, что священники вообще-то ведают другими делами, – но промолчал.

– Франчини предложил мне взять у него деньги в долг. Я сказал – не могу. Он ответил, что, если я хочу, можно все оформить официально.

– Официально?

– Ну, подписать бумаги…

Рука Сартора снова показалась из-под одеяла и сделала движение, имитируя подписание документа.

– Значит, были и проценты?

– Нет, – сказал Сартор, едва ли не оскорбленный таким предположением. – Только сумма, которую я брал в долг.

– И сколько же это было?

Брунетти наблюдал за Сартором. Комиссар подумал, что тот собирается солгать, и не ошибся.

– Тысяча евро.

Брунетти кивком дал понять, что верит сказанному.

Последовала долгая пауза, и комиссар понял, что Сартору хочется, чтобы все это скорее закончилось.

Брунетти почувствовал усталость – от вранья, от заминок, поэтому спросил, желая ускорить ход событий:

– И что произошло потом?

Сартор быстро взглянул на комиссара, давая ему понять, что тот слишком его подгоняет или даже оскорбляет. Охранник отвернулся и стал смотреть в стену. Брунетти ждал.

– Через несколько месяцев Франчини заявил, что хочет получить эти деньги обратно, – пробормотал Сартор в стену. – Но у меня их не было. Когда я сказал ему об этом, он ответил, что я могу ему помочь.

– Как?

Сартор резко повернулся и метнул в Брунетти сердитый взгляд.

– Дать ему книги, разумеется! – напряженным голосом произнес он.

Брунетти понял, что терпение и фантазия Сартора почти исчерпались.

– Он уточнил, какие именно книги ему нужны? – спросил комиссар.

– Да. Выбрал по каталогу и сказал, как они называются.

– И вы отдали их ему? – поинтересовался Брунетти, отмечая про себя, что само значение этого глагола подразумевает, что книги принадлежали Сартору, захочет – отдаст их, не захочет – нет.

– У меня не было выбора! – голос охранника прозвучал возмущенно.

– А Никерсон? – Брунетти рассчитывал удивить его этим вопросом.

Ответ был дан немедленно, сердитым тоном:

– А что Никерсон?

– Они с Франчини были знакомы?

Сартор искоса посмотрел на комиссара, не сумев скрыть изумления, и Брунетти испугался: уж не задал ли он неправильный вопрос, не поспешил ли? Взгляд Сартора стал испытующим, но уже через секунду охранник закрыл глаза и молчал так долго, что Брунетти решил: они дошли до предела (что, в общем-то, было неминуемо) и теперь Сартор откажется говорить. Комиссар ждал, давая понять, что не особо настаивает на продолжении разговора. Сартор не шевелился и не открывал глаза. В соседней комнате зашумели. Брунетти оставалось лишь надеяться на то, что женщины не решат войти в спальню прямо сейчас.

Сартор открыл глаза. Его лицо теперь выглядело иначе – более настороженным, что ли. Даже борода, которая совсем недавно казалась неопрятной и всклокоченной, теперь наводила на мысль о том, что ее сделали такой нарочно.

– Да, – проговорил наконец Сартор, отвечая на вопрос Брунетти. – Он был очень умен, этот Франчини.

«Не так уж умен», – захотелось возразить комиссару, но вместо этого он спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Он заявил, что узнал его, этого Никерсона. Они встречались раньше, – произнес Сартор. И продолжил, медленно, взвешивая каждое слово, словно иначе собеседник не понял бы его: – Он не уточнил, ни где, ни когда это было. Просто сказал, что они знакомы.

– Они работали вместе? – спросил Брунетти.

Сартор так долго медлил с ответом, что комиссар уже решил, что больше ничего не услышит.

– Да.

– И вы ему помогали?

– Очень мало. Франчини сказал, чтобы я не трогал Никерсона.

– На выходе? – уточнил комиссар.

Сартор опустил ресницы, изображая смущение.

– Да, – пробормотал он, словно не желая, чтобы Брунетти услышал его признание. Во взгляде охранника была мольба, когда он спросил: – А что еще мне оставалось делать?

Брунетти не ответил, и Сартор произнес:

– Я попросту не заглядывал к нему в портфель.

Рука охранника съехала к краю кровати. Большим и средним пальцами он схватился за простыню и стал скатывать ее в тонкий валик. Вперед-назад, вперед-назад – словно поглаживал кошку…

– И что произошло потом? – спросил Брунетти в надежде, что это именно тот вопрос, который Сартор желает услышать.

– Никерсон захотел Доппельмайера.

– Что-что? – переспросил Брунетти, хотя и знал, что речь идет о сборнике астрономических таблиц.

– Атлас звездного неба, – пояснил Сартор со снисходительностью эксперта. – В библиотеке был всего один такой, и Никерсон сказал, что хочет его получить.

– Почему именно его?

– Для клиента. Так сказал мне Франчини.

– Что было дальше?

– Франчини был человек осторожный. Он заявил, что это слишком ценная книга и трогать ее не стоит. К тому же она слишком большая. Франчини сказал Никерсону, что не будет в этом участвовать, что бы тот ни говорил и ни предлагал.

Стараясь выглядеть как можно более бесстрастным, Брунетти поинтересовался:

– А дальше?

Сартор некоторое время решал, как лучше ответить.

– Франчини велел мне, – это было накануне, до того, как сбежал Никерсон, – чтобы я на следующий день подошел к американцу в читальном зале и сказал, что придется забрать у него одну из книг, которыми он пользуется, – ее запросила другая библиотека. Мол, это его испугает. Так и вышло!

– Но зачем Франчини это понадобилось? – спросил комиссар.

– По его словам, они с Никерсоном поругались из-за Доппельмайера, потом – из-за денег. – Истолковав выражение лица Брунетти как примитивное любопытство, Сартор продолжил: – Он, Франчини, заявил, что хочет избавиться от этого американца, потому что боится его.

«А, вот оно что!» – подумал Брунетти. Так вот в чем они хотят его убедить! Вне всяких сомнений, причиной смерти Франчини были деньги, но никак не ссора между этими двумя, о которых говорил Сартор.

Брунетти уже давно пришел к выводу, что одним из последствий глупости является невозможность даже представить себе, каково это – быть умным. Глупый человек, конечно, знает слово «ум» и даже встречал людей, которые соображают быстрее его, и все же его собственное монохромное восприятие мира не позволяет ему ощутить разницу. Вот и Сартору не дано понять, что его история шита белыми нитками… Брунетти не знал, чего ему хочется больше – ударить охранника или пожалеть его.

От необходимости сделать выбор его избавил звук приближающихся шагов, и на этот раз он донесся не с улицы, а из соседней комнаты.

– Комиссарио! – позвала его Клаудиа.

Брунетти встал и направился в соседнюю комнату. Гриффони стояла посреди гостиной. Жена Сартора застыла на пороге кухни.

– Мы с синьорой очень хорошо поговорили, – сказала Клаудиа, оборачиваясь и улыбаясь хозяйке дома.

Ее голос звучал мягко и вкрадчиво, и по спине у Брунетти побежали мурашки. Он закрыл дверь в спальню и приблизился к коллеге.

– О том, как трудно сводить концы с концами, когда в семье всего один добытчик…

Синьора Сартор на заднем плане согласно кивнула, словно эту истину могла понять только женщина. Она выглядела более спокойной. Наверное, Клаудиа напоила ее чем-то сладким, а может, даже заставила поесть.

Глядя на синьору Сартор, Гриффони спросила:

– Правда, Джина?

– Да. Из-за этого кризиса зарплаты не растут, зато все постоянно дорожает.

Да, она была гораздо спокойнее – ничего общего с той взволнованной женщиной, которая впустила их в дом.

– Поэтому теперь обо всем приходится думать, – продолжала Гриффони с нажимом. – Поменьше выбрасывать, ограничиваться тем, что есть. – Она взглянула на Брунетти. Ее голос прозвучал фальшиво, но супруга Сартора этого не заметила. – Синьора говорит, что ее муж боится потерять работу.

Джина тут же помрачнела и соединила руки перед собой, как будто ее ладони могли утешить друг друга.

Брунетти подумал, что и самой Гриффони не помешало бы выпить чего-нибудь сладкого, но она давала ему понять: все это не просто так. И вдруг, словно вспомнив что-то, Клаудиа повернулась к синьоре Сартор и произнесла:

– И это было очень мудро с вашей стороны – не позволить мужу выбросить эти сапоги.

Хозяйка улыбнулась, гордясь своей бережливостью.

– Еще пару лет они прослужат, – сказала она. – Пьеро заплатил за них сто сорок три евро. Они куплены всего четыре года назад! – И после паузы добавила: – На новые у нас все равно нет денег. Теперь, когда дела так плохи…

– Предусмотрительность – прежде всего, синьора, – сказал Брунетти с одобрительной улыбкой, про себя отмечая, что этим поступком она разрушила свою жизнь. И голосом, в котором сквозили противоречивые эмоции, сказал: – Синьора, вы позволите и мне выпить воды?

– О, я сварю вам кофе, дотторе! – сказала женщина, возвращаясь в кухню.

Прежде чем последовать за ней, Брунетти посмотрел на Гриффони:

– Позвони в квестуру и скажи, что нам нужен ордер на обыск этой квартиры. На предмет сапог.

Он ожидал, что его коллега легко с ним согласится, но вместо этого услышал:

– Я уже побыла сегодня Иудой. Больше не хочется.

Брунетти достал телефон, дозвонился в квестуру и затребовал ордер, после чего прошел в кухню, чтобы воспользоваться гостеприимством синьоры Сартор.

Донна Леон Ария смерти

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

1

Упав на колени, женщина склоняется над возлюбленным, и ее лицо, все ее тело цепенеет от ужаса, потому что на пальцах – кровь… Он лежит на спине, уронив руку на пол, и открытая ладонь будто бы просит, чтобы в неечто-то положили. Может, саму жизнь? Женщина касается его груди, умоляя встать, но время не ждет, и вот она уже тормошит его, неподвижного, словно всему виной лень, словно он лежебока, которого пушками не разбудишь…

Окровавленными пальцами женщина инстинктивно зажимает себе рот, чтобы не закричать, понимая – шуметь нельзя: никто не должен узнать, что она тут. Но страх побеждает, и вот, забыв об осторожности, она громко зовет возлюбленного по имени, снова и снова, и говорит себе, что он умер, и ропщет на судьбу…

Женщина смотрит на то место, которого только что касалась, и видит красные пятна. Ранки такие маленькие, откуда же столько крови? Она проводит чистой ладонью по окровавленным губам и пачкает ее. Теперь обе ее руки в крови, и женщина пугается еще больше, шепчет его имя… Конец, конец всему! Она опять зовет возлюбленного по имени, на этот раз громче, однако он уже не слышит ни ее, ни кого-либо еще в этом мире и не может ответить. Она наклоняется его поцеловать, потом трясет за плечи в тщетной попытке вернуть к жизни. Но нет, жизнь кончена, причем для них обоих.

Откуда-то слева доносится вопль предводителя бандитов, отнявших у нее любимого. Женщина порывисто прижимает руку к груди и не может говорить от страха, только вскрикивает, как раненый зверь. Потом оглядывается и видит их. Слышит громкие возгласы. Слышит, но смысл сказанного ускользает от нее. Внезапно женщину охватывает ужас; она боится за себя: теперь, когда он умер, что эти негодяи с ней сделают?

Женщина вскакивает на ноги и бежит прочь, не оглядываясь. Ее возлюбленный мертв, всему пришел конец. Надежды, обещанья – все напрасно…

Солдаты, четверо слева и пятеро справа, выбегают на заваленную хламом замковую крышу, где было совершено убийство. Их предводитель что-то кричит, однако женщина уже ничего не слышит. Знает только, что надо бежать, но преследователи окружают ее. Она оглядывается и видит край крыши; других домов поблизости нет. Бежать некуда, укрыться негде.

Перед женщиной встает выбор, хотя, по сути, выбирать особо не из чего. Лучше уж смерть, чем все это – и только что случившееся, и то, что произойдет, когда ее схватят. Спотыкаясь, она бежит к низенькому парапету, с неожиданной грацией вскакивает на него, поворачивается лицом к преследователям. O Scarpia, avanti a Dio!^[345] С этим криком она отворачивается от солдат и прыгает вниз…

Музыка на мгновение умолкает, а затем следует торжественный, громогласный финал. Зал довольно долго молчит – восхищенные зрители осознают, что они только что услышали и увидели. Такой То́ски не бывало здесь со времен Марии Каллас, то есть полстолетия. Тоска убила начальника полиции Скарпиа, разве нет? А эти мерзавцы в мундирах застрелили ее возлюбленного. И Тоска прыгнула в Тибр… Божественно! Великолепная актерская игра, а голос певицы – выше всяких похвал! История вполне правдоподобная: и убийство, и эта импровизированная казнь, оказавшаяся настоящей, и финальный прыжок, когда женщина поняла, что все кончено и ей больше нечего терять. Хотя… Если задуматься – романтическая ерунда, гротеск, пародия на реальность. Но почему тогда зрители хлопают так, что рукам больно, и свистят, как заправские банши?

Чуть раздвинулся занавес, и Флавия Петрелли проскользнула в образовавшуюся узкую щель. На женщине было декольтированное платье сочного красного цвета и тиара, чудом уцелевшая после падения в реку. Флавия обвела взглядом зрителей, и ее лицо выразило удивление, а потом и радость. «Мне? Эти овации – мне?» Певица улыбнулась, подняла руку – она волшебным образом уже очистилась от крови или того, что использовали для ее имитации, – и прижала ее к сердцу, словно оно вот-вот выскочит из груди посреди всего этого оживления.

Потом, будто желая обнять всех присутствующих, Флавия отвела в сторону сначала одну руку, потом другую, полностью раскрываясь перед шквалом аплодисментов. Мгновение – и она снова прижала ладони к груди, грациозно сгибаясь в глубоком поклоне. Аплодисменты стали сильнее, и зрители, мужчины и женщины, стали выкрикивать Brava!, а некоторые, слепцы или иностранцы, – Bravo!^[346] Флавию эта оплошность, похоже, нисколько не задевала – лишь бы крики не стихали. Еще один поклон, и она вся подалась вперед, словно купаясь в водопаде оваций.

И вот к ее ногам упала первая роза, на длинном стебле, желтая, как солнце. Флавия инстинктивно отпрянула, словно боясь повредить ее (или, наоборот, как будто от цветка исходила опасность), но потом наклонилась, чтобы поднять розу, – так медленно, что это движение показалось неестественным, нарочитым. Певица обеими руками прижала розу к груди, потом опустила глаза и ее улыбающиеся губы дрогнули. «Неужели все это – мне? Мне?» Мгновение – и ее лицо, которое она подняла, чтобы взглянуть на верхний ярус балконов, уже излучало удовольствие.

Аудитория моментально отреагировала, и на сцену стали падать розы: сначала две, потом еще три прилетели откуда-то справа; затем они посыпались дождем, и скоро у ног певицы лежали сотни цветов; она стала похожа на Жанну д’Арк, обложенную по щиколотки не хворостом, а розами.

Флавия улыбкой встретила гром аплодисментов, еще раз поклонилась, отступила от барьера из роз и скрылась за занавесом. Несколько секунд – и она снова появилась, на этот раз ведя за руку своего возлюбленного, восставшего из мертвых. Как и крики приспешников Скарпиа в последнем акте, аплодисменты при появлении Каварадосси усилились, перерастая в шквал, как это часто бывает, когда на поклон выходит молодой тенор, взявший все высокие ноты, причем блестяще. Оба артиста с тревогой поглядывали под ноги, стараясь не наступать на ковер из цветов, но вскоре перестали обращать на это внимание.

Инстинктивно отвечая на изменившуюся тональность, свидетельствовавшую о том, что аплодисменты предназначены уже ее партнеру, Флавия сделала шаг назад, высоко подняла руки и стала хлопать вместе со зрителями. Когда овации начали стихать, она вернулась к тенору, взяла его за руку и, на мгновение прильнув к нему, торопливо коснулась губами его щеки – дружеский поцелуй, каким мы одариваем брата или доброжелательного коллегу. Тенор в свою очередь схватил руку Флавии и высоко поднял ее, словно объявляя победителя соревнований.

Артист сделал шаг назад, уступая место партнерше и топча ногами все новые розы. Флавия мягко отстранилась и снова исчезла между полотнищами занавеса; тенор последовал за ней. Тут на сцену вышел воскресший Скарпиа в испачканном красным парчовом камзоле и сразу же шагнул вправо, где цветов было поменьше. Он поклонился, потом еще и еще, в знак благодарности прижимая руки к груди, после чего вернулся к щели в занавесе, заглянул туда и вывел вперед Флавию и молодого тенора, которые по-прежнему держались за руки. Скарпиа повел этот хоровод внезапно воскресших персонажей направо, прямо по цветам. Флавия то и дело задевала их краем платья, и розы разлетались в стороны. Вскинув над головами соединенные руки, певцы синхронно поклонились, сияющими улыбками демонстрируя аудитории удовольствие и благодарность за столь высокую оценку.

Флавия высвободила обе руки и снова ушла за занавес, чтобы на этот раз вывести на поклон дирижера. Он был моложе своих коллег по сцене, но также отличался завидным самообладанием. Дирижер зашагал вперед, по цветам, словно вовсе не замечая их, и обвел взглядом зрительный зал. Улыбнулся, отвесил поклон, и по его знаку оркестранты встали со своих мест, дабы принять свою долю аплодисментов. Дирижер поклонился еще раз, вернулся к актерам и встал между Флавией и тенором. Вчетвером они шагнули к рампе и поклонились – и еще раз, – все так же демонстрируя публике признательность и радость. Аплодисменты стали чуточку тише, и Флавия, уловив этот миг, жизнерадостно помахала рукой, словно собираясь сесть на корабль или поезд, и повела своих коллег-мужчин за кулисы. Зрители хлопали все слабее, и когда стало ясно, что певцы больше не выйдут, аплодисменты постепенно сошли на нет. Только одинокий мужской голос выкрикнул с балкона: Evviva Flavia!^[347] – восклицание, на которое остальная публика отреагировала бешеными рукоплесканиями. После этого стало тихо, слышались лишь приглушенные разговоры и невнятный шум зрителей, медленно продвигавшихся к выходу.

2

За кулисами можно было уже не притворяться. Флавия молча повернулась и пошла к гримерным. Трое мужчин так и остались стоять. Тенор смотрел ей вслед с тем же выражением, какое было на лице у Каварадосси, когда он думал, что лучше умереть, чем навсегда лишиться возлюбленной: Oh! dolci baci, o languide carezze!^[348] Баритон, исполнитель роли Скарпиа, уже вынул телефони́но^[349], чтобы позвонить жене и сказать, что через двадцать минут будет в ресторане. Дирижер, которого интересовало лишь то, чтобы Флавия выдерживала нужный темп и хорошо пела, молча кивнул и направился к себе.

Идя по коридору, Флавия зацепилась каблуком за подол своего алого платья и упала бы, если бы не ухватилась за помощницу костюмера. Девушка оказалась на удивление сильной и сообразительной: моментально схватила певицу в объятия и, несмотря на ее вес и силу толчка, смогла удержаться на ногах.

Едва восстановив равновесие, Флавия высвободилась и спросила у нее:

– Вы в порядке?

– Ничего страшного, синьора, – ответила девушка, потирая ноющее плечо.

Флавия коснулась ее руки.

– Спасибо, что не дали мне упасть, – сказала она.

– Сама не знаю, как это получилось. Я просто подхватила вас. – И после недолгой паузы девушка добавила: – Одного падения за вечер вполне достаточно, верно?

Певица кивнула, еще раз поблагодарила ее и пошла дальше. Подойдя к гримерной, Флавия взялась за дверную ручку и замерла. Женщина слегка подрагивала – запоздалая реакция на падение плюс привычный всплеск адреналина после выступления. Чувствуя легкое головокружение, Флавия свободной рукой взялась за дверной косяк и закрыла глаза. Прошла минута, другая… Наконец голоса в глубине коридора заставили ее собраться с силами, открыть дверь в гримерную и войти.

Розы, розы, розы… Они были повсюду. Флавия задохнулась от изумления. Столы были заставлены вазами, в каждой – не меньше дюжины цветов. Певица вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Немного постояла, разглядывая это желтое море. Ощущение смутной тревоги усилилось, стоило Флавии заметить, что вазы – не привычный ширпотреб, который держат в театрах специально для таких вот целей, со сколами, часто испачканный краской. Иногда вазы приносили даже из реквизитной, и, судя по виду, там их использовали для других, менее эстетичных целей.

– Oddio^[350], – пробормотала Флавия, возвращаясь в коридор, благо дверь была открыта.

Слева стояла ее костюмерша – темноволосая женщина, годящаяся в матери девчушке-ассистентке, которая уберегла певицу от падения. Как обычно, она пришла после представления, чтобы забрать сценический костюм и парик и отнести все это в костюмерную.

– Марина, – обратилась к ней Флавия, – вы не видели, кто принес эти цветы?

Певица махнула рукой в сторону комнаты и отступила, пропуская костюмершу внутрь.

– Oh, che belle!^[351] – воскликнула Марина при виде цветов. – И стоили они, наверное, немало.

Тут она тоже обратила внимание на вазы и спросила:

– А это откуда?

– Разве эти вазы не из театра?

Костюмерша покачала головой.

– Нет. Откуда бы им тут взяться? Это же настоящее муранское стекло! – Видя недоумение Флавии, она указала на высокую вазу, прозрачные полоски на которой перемежались цветными. – Вон та – точно «Венини»^[352]. Мой Лу́чо когда-то работал у них, поэтому я знаю, как выглядит их продукция.

– Не понимаю, – проговорила Флавия, удивляясь про себя тому, как внезапно изменилась тема разговора. Она повернулась к Марине спиной и попросила: – Можете расстегнуть змейку?

Певица подняла руки, и костюмерша помогла ей сначала разуться, а потом и снять сценический костюм. Сдернув со спинки стула халатик, Флавия накинула его на себя, села перед зеркалом и почти машинально стала стирать толстый слой грима. Марина повесила платье на дверь и встала у певицы за спиной, чтобы помочь ей избавиться от парика. Просунув под него пальцы, костюмерша сняла парик, а следом за ним и туго сидящую резиновую шапочку. Флавия тут же запустила пальцы в волосы и минуту, не меньше, растирала кожу головы, вздыхая от облегчения и удовольствия.

– Все артисты говорят, что парики – это самое ужасное, – сказала Марина. – Не представляю, как вы это терпите!

Флавия еще несколько раз провела растопыренными пальцами по волосам, зная, что в жарко натопленной комнате они быстро высохнут. Она носила короткую стрижку, «под мальчика», – одна из причин, по которой ее так редко узнавали на улицах. Почитатели привыкли видеть Флавию на сцене длинноволосой красавицей, а тут – женщина с шапкой коротких кудрей, в которых кое-где блестит седина… Чтобы волосы поскорее высохли, певица еще энергичнее потерла кожу головы, наслаждаясь тем, что ее ничего не сдавливает.

Зазвонил телефон. Она с легким недовольством взяла трубку:

– Флавия Петрелли слушает!

– Синьора, не могли бы вы уточнить, как скоро вы выйдете? – спросил мужской голос.

– Через пять минут!

Флавия всегда так отвечала, независимо от того, стояла ли уже на пороге или собиралась провести в костюмерной еще полчаса. Подождут!

– Дарио, кто принес цветы? – спросила певица, прежде чем мужчина успел нажать на отбой.

– Их привезли на лодке.

Гм… Это Венеция, и иной способ доставки был маловероятен, поэтому Флавия поинтересовалась только:

– Известно, кто их прислал? Чья это была лодка?

– Понятия не имею, синьора! Двое мужчин доставили цветы к входу. – И после краткого раздумья Дарио добавил: – Лодки я не видел.

– Они не называли каких-нибудь имен?

– Нет, синьора. Я подумал… если роз так много, вы наверняка знаете, от кого они.

Оставив последнюю реплику без ответа, Флавия повторила: «Еще пять минут!» – и повесила трубку. Марина уже ушла, забрав с собой парик и платье. Флавия осталась сидеть в тишине и одиночестве гримерной.

Посмотрев в зеркало на свое отражение, она схватила сразу несколько салфеток. Певица терла лицо до тех пор, пока с него не сошел почти весь грим. Потом вспомнила, что у выхода ее ждут, подкрасила ресницы и положила под глаза немного консилера, чтобы скрыть следы усталости. Выбрала из множества помад на столике одну и аккуратно накрасила губы. На Флавию накатила волна усталости, и женщина смежила веки, ожидая, когда прихлынет адреналин и она почувствует себя лучше. Вскоре певица открыла глаза, посмотрела, что лежит на столике, достала из ящика хлопчатобумажную сумку и смахнула туда свои вещи: косметику, гребешок, щетку для волос, носовой платок. С некоторых пор Флавия перестала брать с собой на работу мало-мальски ценные предметы – и не важно, о каком театре шла речь. В Ковент-Гардене у нее однажды украли пальто; в Опере Гарнье – записную книжку. Причем из сумочки, которую она оставила в ящике стола, больше ничего не пропало. Ну кому могла понадобиться ее личная записная книжка? В ней же сам черт не разберется! За долгие годы там накопилось множество пометок – с исправлениями, зачеркиваниями и сокращениями: неоднократно переписанные имена, телефонные номера, адреса – городские и электронные, – позволявшие оставаться на связи с другими представителями этого своеобразного профессионального мирка, не имеющего четких географических границ. Хорошо, что почти все эти данные хранились также и в электронном виде, но на то, чтобы восстановить утерянное, ушли недели. Так и не подобрав новой записной книжки по вкусу, Флавия решила довериться компьютеру. Оставалось молиться, чтобы система не дала сбой, чтобы в нее не пробрался какой-нибудь вирус и не уничтожил все это.

Сегодня всего лишь третье представление сезона, так что поклонники наверняка ее ждут… Флавия надела черные капроновые колготки, юбку и свитер, в которых пришла в театр. Обулась, достала из платяного шкафа пальто, повязала на шею шерстяной шарф – того же оттенка, что и ее сегодняшний сценический костюм. В разговоре Флавия частенько в шутку называла свои шарфы хиджабами, потому что не выходила без них из дому.

У двери певица задержалась и еще раз окинула гримерку взглядом. «Это ли успех, о котором я так мечтала?» – подумалось ей. Маленькая безликая комнатушка, которой месяц пользуется один исполнитель, месяц – другой; специальное зеркало с множеством ламп по периметру (совсем как в кино!); голый пол; маленькая ванная с душем и умывальником. Предполагается, что если тебе готовы это предоставить, то ты звезда… И раз у нее есть все это, вывод напрашивался сам собой. Но звездой Флавия себя не ощущала. Скорее женщиной слегка за сорок (как ни досадно это сознавать!), которая ужасно устала после почти трехчасовой изматывающей работы и которой теперь надо идти и улыбаться толпе незнакомцев, жаждущих с ней пообщаться, подружиться, поговорить по душам или даже – она ничему не удивится! – навязаться ей в любовники.

А чего хочет она сама? Просто пойти в ресторан, что-нибудь съесть и выпить, потом вернуться домой, позвонить детям, узнать, как у них дела, пожелать им спокойной ночи, а когда весь этот стресс, связанный с сегодняшним спектаклем, пойдет на убыль, а сама она начнет возвращаться к нормальной жизни, – лечь в кровать и очень-очень постараться уснуть. После выступлений с коллегами, с которыми Флавию связывали давнее знакомство и симпатия, они обычно отправлялись ужинать, и она с нетерпением ждала этих посиделок в ресторане, с шутками и анекдотами об импресарио, менеджерах и театральных директорах. Приятно находиться в обществе людей, вместе с которыми вы только что пережили это чудо – рождение прекрасной музыки… Но тут, в Венеции, где Флавия провела столько времени и должна была бы уже иметь больше знакомых, ей не хотелось общаться с коллегами. Баритон только и говорит что о своей славе, дирижер терпеть Флавию не может и с трудом это скрывает, а тенор, кажется, влюбился в нее, несмотря на то – и певица ничуть не кривила душой, говоря себе это! – что она не давала ему никакого повода. Он всего лишь на десять лет старше ее сына и слишком неопытен, чтобы ее заинтересовать.

Флавия встрепенулась. За размышлениями она совсем забыла о цветах. И о вазах. Интересно, человек, который прислал их, сейчас тоже в холле? Может, стоит показаться на публике хотя бы с одним букетом? «Все – к черту!» – сказала Флавия своему отражению, и оно покладисто кивнуло, соглашаясь.

Это началось два месяца назад, в Лондоне. «Свадьба Фигаро», последний спектакль… Когда Флавия впервые вышла на поклон, из зала дождем полетели желтые розы. Позднее, уже в Санкт-Петербурге, после сольного концерта сцена также была усыпана ими, но было много и других цветов. Особенно Флавии нравилось, когда зрители (преимущественно дамы), следуя русской театральной традиции, подходили к сцене и протягивали ей букеты. Приятно видеть глаза человека, который одаривает тебя цветами или говорит что-то лестное. Есть в этом нечто… душевное.

И вот теперь Венеция… Во время премьеры Флавию осыпали ливнем желтых роз, но после представления, в гримерной, не было ни одного цветочка. В отличие от сегодняшнего вечера. Ни имени, ни записки, ничего, что объясняло бы столь щедрое подношение.

Флавия нарочно тянула время. Ей не хотелось решать, что делать с цветами, не хотелось подписывать программки и перебрасываться вежливыми, ничего не значащими фразами ни с незнакомыми людьми, ни с постоянными поклонниками, которые часто бывают на ее спектаклях и вследствие этого считают себя чуть ли не ее приятелями.

Она забросила сумку на плечо, еще раз провела рукой по волосам – совсем сухие. Флавия вышла из гримерной и в конце коридора увидела костюмершу.

– Марина! – позвала ее певица.

– Sı́, Signora!^[353] – ответила женщина и направилась к ней.

– Если хотите, заберите эти розы домой! И другим костюмерам передайте: пусть возьмут, кто хочет.

Марина помедлила с ответом, чем удивила Флавию. Разве итальянские женщины так уж часто получают охапки роз? Однако затем лицо костюмерши озарилось искренним удовольствием.

– Синьора, как это мило с вашей стороны! Но разве вы не возьмете хотя бы часть цветов?

И она махнула в сторону комнаты, где были сотни роз, каждая – словно маленькое яркое солнце.

На Флавию это предложение не произвело впечатления.

– Нет. Забирайте все!

– А вазы? – спросила Марина. – Не знаю, можно ли оставлять их без присмотра…

– Они не мои. Так что можете взять и их, если они вам нравятся, – ответила Флавия, мимоходом касаясь ее руки. И уже мягче добавила: – «Венини» возьмите обязательно, договорились?

И певица направилась к лифту. Внизу ее ждали поклонники.

3

Флавия понимала, что на переодевание у нее ушло много времени. Может, хотя бы некоторым ее поклонникам надоело ждать и они ушли? Она устала и проголодалась: пять часов в переполненном театре, среди людей – за кулисами и на сцене, не говоря уже о публике, – и теперь ей хотелось поужинать в каком-нибудь тихом ресторанчике и наконец-то остаться наедине с собой.

Выйдя из лифта, певица зашагала по длинному коридору, который вел к каморке капельдинера. Там же, в небольшом холле, Флавию обычно поджидали благодарные зрители. Когда ей оставалось пройти еще метров десять, вдруг грянули аплодисменты, и она изобразила свою самую счастливую улыбку – ту, которую нарочно приберегала для поклонников. Людей было много, и Флавия обрадовалась тому, что хотя бы попыталась скрыть утомление. Она ускорила шаг, как и полагается певице, которой не терпится пообщаться с поклонниками, выслушать их, подписать программки, поблагодарить за то, что они все-таки дождались ее.

В начале карьеры такие встречи служили для Флавии источником ликования – все эти люди ждут ее, хотят ее видеть, жаждут ее внимания, – проявлением заинтересованности и подтверждением, что зрительская похвала важна для нее. И хотя с тех пор многое изменилось, певице хватало честности признать, что она до сих пор нуждается в их одобрении. Но бога ради, если бы они говорили покороче! Опера прекрасна, ваше выступление – тоже, после чего – дружеское рукопожатие и до скорых встреч…

Ближе всех стояла супружеская чета, и Флавия узнала их. Оба постарели и за эти годы, прошедшие с их первой встречи, словно стали ниже ростом. Они жили в Милане и приезжали на многие ее спектакли, а за кулисы приходили лишь поблагодарить певицу и пожать ей руку. Много лет прошло, но Флавия до сих пор не знала их фамилии. За ними стояли еще двое ее давних знакомцев, помоложе, настроенных на более продолжительное общение. Бородач по имени Бернардо – легко запомнить, потому что оба слова начинаются на «б», – всегда нахваливал отдельную музыкальную фразу или ноту, демонстрируя этим, что разбирается в музыке не хуже Флавии. Его спутник, Джильберто, в это время отступал в сторону, чтобы сфотографировать, как она подписывает программку, после чего тряс певице руку и благодарил в общепринятых выражениях, предоставляя Бернардо заботиться о нюансах.

Когда эти двое отошли, их место занял высокий мужчина в накинутом на плечи легком пальто. Флавия заметила, что воротник у пальто – бархатный, и попыталась вспомнить, когда видела такой в последний раз. Возможно, после премьеры или гала-концерта… Седые волосы мужчины контрастировали с загорелым лицом. Он наклонился поцеловать протянутую ему руку, сказал, что полвека назад, в Ковент-Гардене, видел в этой роли Каллас, после чего поблагодарил Флавию, не прибегая к неуместным сравнениям, – проявил деликатность, которую она не могла не оценить.

Следом за ним подошла девушка – немного за двадцать, миловидная, с каштановыми волосами и губами, накрашенными помадой, которая ей совсем не шла. Вполне возможно, что она выбрала яркий цвет специально для этой встречи, – он дисгармонировал с ее бледной кожей. Флавия ответила на рукопожатие, невольно окидывая взглядом холл: много ли еще людей ожидают ее внимания? Девушка сказала, что ей очень понравилась опера; эти простые слова были произнесены самым красивым голосом, который Флавии когда-либо доводилось слышать. Грудное роскошное контральто, глубиной и богатством резко контрастирующее с юностью девушки. Флавия испытала едва ли не чувственное удовольствие, напоминающее прикосновение к лицу кашемирового шарфа. Или чьей-то нежной руки.

– Вы певица? – невольно спросила Флавия.

– Учусь в консерватории, синьора, – сказала девушка, и этот простой ответ поразил Флавию своим звучанием; это напоминало игру на виолончели.

– Где?

– В Париже, синьора. Я на последнем курсе.

Девушка даже вспотела от волнения, но голос ее был спокоен, как боевой корабль в укрытой от ветра бухте. Пока длился этот обмен репликами, Флавия ощутила нарастающее недовольство людей, ожидавших своей очереди.

– Что ж, желаю вам удачи! – сказала она и еще раз пожала девушке руку.

Если и во время пения ее голос звучит так же (что в оперном мире случается нечасто), через пару лет это дитя окажется по эту сторону, будет общаться и шутить с благодарными поклонниками и ужинать в ресторанах с коллегами по цеху, а не дожидаться своей очереди, чтобы ненадолго приблизиться к кумиру.

Собравшись с духом, Флавия еще какое-то время пожимала руки, улыбалась, отвечала на вопросы, благодарила за комплименты и внимание, говорила о том, как ей приятно, что зрители задержались, чтобы с ней поболтать. А еще подписывала программки и компакт-диски, не забывая спросить имя человека, которому предназначался автограф. И ни разу не выказала нетерпения или нежелания выслушать рассказ своих поклонников. Такое впечатление, будто у нее на лбу написано: «Поговори со мной!» – настолько люди верят в ее заинтересованность, в то, что ей важно их выслушать. Флавия постоянно твердила себе: виртуозное владение голосом – вот что делает ее достойной их обожания и доверия. А еще – актерская игра…

Она смежила веки и провела по ним рукой, словно смахивая попавшую в глаз соринку. Моргнула раз, другой – и снова лучезарно улыбнулась толпе.

В числе тех, кто ожидал своей очереди, Флавия приметила темноволосого мужчину средних лет со спутницей. Склонив голову, он внимательно слушал ее. У женщины была яркая внешность: натуральная блондинка с четко очерченным носом, светлоглазая и, возможно, старше, чем выглядит. Она улыбалась, что бы ни сказал ее спутник, и несколько раз легонько прижалась головой к его плечу, чтобы сразу же отодвинуться и заглянуть ему в глаза. Наконец мужчина приобнял ее за плечи, притянул к себе и тут же посмотрел в начало очереди – долго ли еще ждать?

Флавия узнала его, несмотря на то что с их последней встречи прошли годы. У него в волосах прибавилось седины, лицо похудело, и от левого уголка рта вниз протянулась морщинка, которой она прежде не замечала.

– Синьора Петрелли! – обратился к Флавии юноша, каким-то образом завладевший ее рукой. – Все, что я могу сказать, – это было чудесно! Я впервые в опере.

Она не ошиблась, он действительно покраснел при этих словах? Должно быть, признание далось мальчику тяжело.

Флавия пожала ему руку в ответ.

– Вот и славно! Начать с Тоски – отличная идея.

Юноша кивнул, глядя на нее широко открытыми от восхищения глазами.

– Надеюсь, вы этим не ограничитесь, – добавила Флавия.

– Нет, конечно! Я и представить не мог, что это так…

Молодой человек передернул плечами, но так и не нашел подходящих слов и снова схватил ее за руку – и на мгновение Флавия испугалась, что он поднесет ее к губам. Однако юноша разжал пальцы, сказал: «Благодарю вас!» – и ушел.

Она побеседовала еще с четырьмя поклонниками, прежде чем настал черед мужчины и его белокурой спутницы. Он подал певице руку со словами:

– Синьора, как я и говорил, нам с женой очень хотелось вас послушать! – И с улыбкой, из-за которой четче обозначились морщинки у него на лице, добавил: – Мы долго ждали, но оно того стоило!

– А я говорила, – отвечала Флавия, игнорируя комплимент и за руку здороваясь с его супругой, – что хочу пригласить вас двоих на свой спектакль. – И добавила: – Мог бы связаться со мной, и я заказала бы для вас билеты. Я же обещала!

– Очень любезно с вашей стороны, – сказала белокурая дама. – Но у моего отца abbonamento^[354], и он отдал билеты нам. – И чтобы собеседница, не приведи Господь, не подумала, будто они пришли в театр только потому, что кто-то, у кого были билеты, отказался идти на спектакль, уточнила: – Мы решили, что обязательно сходим в оперу, и тут выяснилось, что у моих родителей сегодня дела.

Флавия кивнула, украдкой изучая холл – много ли еще людей? Но больше никого не было. Внезапно она растерялась. Как лучше завершить эту встречу? У нее были причины быть благодарной этому человеку, он спас ее от ужасного… Флавия не могла бы точно сказать, от чего именно, потому что его содействие было столь стремительным и результативным… Более того, он спас ее дважды, и во второй раз – не только ее, но и человека, который в то время был ей дороже всех. После они разок встретились, чтобы выпить кофе, и он исчез из ее жизни. Или, скорее, исчезла она: ее слава росла, приглашения выступить на новой сцене не иссякали, и она без сожалений рассталась и с этим провинциальным городом, и с его еще более провинциальным театром. Новые жизненные горизонты, интересы, роли – она настолько была поглощена происходящим, что совершенно забыла об этом человеке.

– У меня столько впечатлений, – сказала блондинка. – Тоска не принадлежит к числу моих любимых опер, но сегодня все было… так по-настоящему, так трогательно! Теперь я понимаю, почему многие любят эту оперу. – И, обернувшись к мужу, произнесла: – И это при том, что страж порядка представлен там далеко не в лучшем виде!

– Что ты, дорогая, это просто списано с наших полицейских будней! – весело отозвался ее спутник. – Шантаж на почве секса, попытка изнасилования, убийство, злоупотребление служебным положением – в этом мы мастера. – И, уже обращаясь к Флавии, сказал: – Смотришь и понимаешь: ну просто один к одному, все как у нас!

Она рассмеялась, припоминая, что он и раньше относился к самому себе и своей профессии, как бы это сказать… не слишком серьезно. Может, пригласить их поужинать? Они составят ей приятную компанию, но для начала хорошо бы решить, хочет ли она вообще с кем-либо разговаривать… Нет, не после сегодняшнего спектакля и этих чертовых цветов!

Нерешительность Флавии не осталась незамеченной, и он принял решение за всех.

– Я знаю, куда мы сейчас отправимся, – сказал мужчина. – По домам!

Он не стал извиняться или что-либо объяснять, и Флавия это оценила.

Повисла неловкая пауза, и певица не нашла ничего лучше, чем сказать:

– Я пробуду в Венеции еще неделю или чуть дольше. Может, сходим куда-нибудь, – она намеренно использовала это «мы», – выпьем по бокальчику?

Блондинка удивила ее, спросив:

– Вы свободны в воскресенье вечером? Мы могли бы вместе поужинать.

За долгие годы Флавия выработала – и часто применяла – способ уклоняться от ответа, когда не знала, принять ли приглашение или стоит еще раз все взвесить: говорила, что ее уже куда-то позвали и она еще не приняла окончательного решения. Но тут певица вспомнила о розах и подумала, что можно будет все ему рассказать…

– Да, свободна, – последовал ответ. И чтобы они не решили, будто ей одиноко и у нее нет в Венеции друзей, добавила: – На завтрашний вечер у меня планы, а вот в воскресенье я смогу с вами встретиться.

– Вы не против, если ужин состоится в доме моих родителей? – И блондинка коротко пояснила: – На следующей неделе они отправляются в Лондон, и это наш единственный шанс увидеться с ними до отъезда.

– Не знаю, насколько это удобно – принимать приглашение от вас, если…

Флавия сделала ударение на вежливом lei^[355], в то время как к ее мужу обращалась как к хорошему знакомому, на «ты».

– Конечно удобно! – перебила ее собеседница, не дав закончить вопрос. – Они будут очень рады! Отец – ваш давний поклонник, а мама в восторге от Виолетты в вашем исполнении!

– Что ж, тогда я с удовольствием приду, – сказала Флавия.

– Может, кто-нибудь захочет составить вам компанию… – Мужчина оставил фразу незавершенной.

– Спасибо, – мягко ответила Флавия. – Я приду одна.

Он едва заметно кивнул, давая понять, что услышал ее.

– Мои родители живут в Дорсодуро^[356], недалеко от ка́мпо^[357] Сан-Барнаба, – сказала его жена и тут же перешла на менее формальное tu^[358]. – Возле церкви нужно повернуть налево, потом пройти вниз по улице и перейти на другую сторону канала. Последняя дверь по левой стороне. Фамилия хозяев – Фальер!

– В котором часу? – спросила Флавия, которая уже примерно представила себе маршрут.

– К половине девятого, – ответила женщина.

Ее муж как раз достал свой телефонино, чтобы обменяться с певицей номерами.

– Вот и прекрасно, – проговорила Флавия, когда оба их номера были в памяти ее мобильного телефона. – Еще раз спасибо за приглашение!

Но и о цветах она не забыла.

– Мне нужно кое о чем поговорить с капельдинером.

Они еще раз пожали друг другу руки на прощанье, и Флавия Петрелли направилась к окошку капельдинера, а Паола Фальер и Гвидо Брунетти вышли на улицу.

4

Поговорить с капельдинером не удалось – его попросту не оказалось на месте. Возможно, он совершал обход или, что вероятнее, отправился домой. Флавии хотелось подробно расспросить его, как именно были доставлены розы в ее гримерную и что за люди их принесли. И от какого они флориста? Ее любимый цветочный магазин, Biancat, закрылся. Флавия узнала об этом в день приезда, когда решила купить цветы и украсить ими квартиру, и оказалось, что место лавки флориста со всем ее цветочным великолепием заняли два магазина, продающих грошовые китайские копии брендовых бумажников и дамских сумочек. Пестрые сумки в витринах напомнили Флавии дешевые конфетки, которые ее дети обожали в детстве – огненно-красные, ядовито-зеленые и другие яркие, в равной мере вульгарные цвета. Несмотря на потуги производителя, на вид все эти кошельки и сумки напоминали пластик.

Решив, что разговор с капельдинером можно отложить до завтра, Флавия пошла домой. В этот раз она остановилась в квартире на втором этаже старинного палаццо^[359], так называемом piano nobile^[360], расположенном в районе Дорсодуро, недалеко от моста Академии. С тех пор как Флавия приехала, вот уже целый месяц ее здешние коллеги только и говорили что об упадке Венеции, о том, что она постепенно превращается в эдакий адриатический Диснейленд. Днем в центре города, куда ни пойди, приходится протискиваться сквозь толпу; поездка в речных трамвайчиках-вапоре́тто стала делом иногда невозможным и часто – неприятным. Biancat и те свернули свой бизнес… Казалось бы – какое ей до этого дело? Флавия родом с севера Италии, не венецианка, и почему (и кому) венецианцы предпочитают продавать свое культурное наследие, ее не касается. Разве не говорится в Библии о сыне, который продал право первородства за «кушанье из чечевицы»? Эта деталь поразила маленькую Флавию, когда она впервые услышала притчу на уроке катехизиса. Кушанье из чечевицы… Только теперь она поняла, как сильно проголодалась.

В ресторане Beccafico на кампо Санто-Стефано Флавия поела пасты, почти не замечая, что кладет в рот, и выпила всего полбокала терольдего^[361]. Выпей она меньше – и ей будет трудно уснуть; больше – та же проблема… Выйдя из ресторана, Флавия перешла через мост, свернула налево, прошла по мосту через канал Сан-Вио, а там – первое здание слева. Вставить ключ в замок и войти наконец в похожий на пещеру холл палаццо…

Флавия постояла немного у подножия лестницы – не столько из-за усталости, сколько по привычке. После каждого спектакля, если только разница во времени не была слишком значительной, певица звонила дочке и сыну, но для этого ей нужно было немного успокоиться, «примириться» со своим сегодняшним выступлением. Она прокрутила в памяти первый акт и не нашла, к чему придраться. То же самое со вторым. В третьем акте голос тенора временами дрожал, но рассчитывать на поддержку дирижера не стоило: маэстро нелестно высказывался в адрес молодого певца, за исключением разве что его высоких нот. Сама Флавия выступила хорошо. Впрочем, ничего примечательного. Честно говоря, не самая сложная партия, и возможностей блеснуть голосом и интерпретацией у Флавии было не много. Но с этим режиссером они сотрудничали уже довольно давно; он дал ей полную свободу действий, и драматические сцены сработали в ее пользу.

Флавия разделяла мнение режиссера о баритоне, исполнителе роли Скарпиа, но гораздо лучше это скрывала. Это режиссер решил, что его Тоска ударит Скарпиа ножом не в грудь, а в живот, причем несколько раз. Когда баритон возмутился, последовал ответ, что бессердечие Тоски спровоцировано его собственной жестокостью в первых двух актах, и почему бы ему не создать драматический образ чудовища, продемонстрировав свой недюжинный актерский талант?

Флавия прекрасно видела, как самодовольно улыбнулся баритон, смекнув, что ему дают возможность затмить, перепеть саму Тоску, – и как режиссер подмигнул ей у певца за спиной, пока тот воображал свой триумф. Ей нечасто доводилось изображать убийство на сцене, но заколоть его кинжалом – на премьере, а потом еще три раза, – это ли не праздник?

Слегка приободрившись, Флавия стала подниматься по лестнице, не касаясь перил и любуясь пролетом, который, возможно, нарочно был создан таким широким, чтобы две дамы в пышных юбках могли разминуться или, наоборот, идти рука об руку. На своем этаже певица свернула направо, к квартире.

И замерла как вкопанная. У входной двери лежал букет цветов, больше которого она в жизни не видела. Разумеется, желтые розы – Флавия не могла бы сказать, откуда у нее эта уверенность, – огромная масса цветов, оформленных оригинальным образом и вместо эстетического наслаждения вызывавших… ужас?

Флавия посмотрела на наручные часы: начало первого. В квартире она жила одна, значит, кто бы ни принес эти цветы, он вошел через парадную дверь. И сейчас мог быть где угодно. Флавия постояла, тяжело дыша, до тех пор пока сердце не восстановило свой обычный ритм.

Потом достала телефонино и нашла номер друга, поселившего ее в этой квартире. Он жил этажом выше, но Флавии хватило самообладания понять, что телефонный звонок прозвучит менее угрожающе, нежели звонок в дверь.

– Pronto!^[362] – произнес мужской голос после четвертого гудка.

– Фредди? – спросила она.

– Да. Это ты, Флавия?

– Да.

– Не можешь открыть дверь? – спросил он. Голос Фредди звучал с отеческой теплотой, без тени упрека.

– Ты еще не ложился? – спросила Флавия вместо того, чтобы ответить на вопрос.

– Нет.

– Можешь спуститься?

После секундного колебания Фредди произнес:

– Конечно! Минуту, только скажу Сильване.

И повесил трубку.

Флавия прислонилась спиной к стене – той, что была подальше от двери и цветов. И попыталась придумать, с чем бы сравнить размеры этого букета. Хула-хуп? Нет, он слишком велик. Пляжный мяч, напротив, маловат. Автомобильная шина? Пожалуй, по диаметру подходит… Форма у букета была грибообразная, но только гриб получился какой-то сумасшедший, словно из хоррора об атомном апокалипсисе, – одного из тех фильмов, которые она раньше ходила смотреть в кинотеатр. И смотрит до сих пор, злорадно напомнила себе Флавия.

На верхнем этаже по-прежнему было тихо. Что страшнее – этот неподвижный букет, чью красоту убил дурацкий замысел флориста, или гриб атомного взрыва? Концентрируясь на таких глупостях, можно было не думать о том, что означают эти цветы, не задаваться вопросом, как тот, кто их принес, вообще проник в палаццо. И что, черт побери, все это значит?

Сверху донесся шум, потом голоса, мужской и женский. Кто-то стал спускаться по лестнице. Сквозь прутья перил Флавия увидела сперва ноги в комнатных тапках без задников, потом низ пижамных штанов под красным шелковым халатом и край шнурка, которым он был подпоясан, затем – руку со связкой ключей и, наконец, приятное бородатое лицо маркиза Федерико д’Истриа. Фредди, ее друг и бывший возлюбленный, хмурый шафер на ее свадьбе – хмурый не из ревности, как Флавия узнала позже, а потому, что слишком хорошо знал жениха, но по понятным соображениям не мог ничего ей рассказать и проклинал свое молчание.

Он замер на последней ступеньке и перевел взгляд с Флавии на огромный букет у двери.

– Ты принесла цветы домой?

– Нет. Когда я пришла, они уже тут лежали. Ты впускал кого-нибудь в палаццо?

– Нет. И Сильвана тоже. Никто не приходил.

– А жильцы сверху? – спросила Флавия, указывая пальцем, словно Фредди не понимал, что означает это слово.

– Они живут в Лондоне.

– Значит, никто не приходил?

– Насколько я знаю, нет. Кроме нас с Сильваной, в доме сейчас нет других жильцов.

Фредди спустился на лестничную площадку второго этажа, подошел к цветам. Тронул их ногой, как будто это был пьяница, заснувший под чужой дверью, или подозрительный сверток. Ничего не произошло. Фредди посмотрел на Флавию, пожал плечами, потом наклонился и поднял розы с пола. За ними его почти не было видно.

– Желтые розы, – произнес Фредди, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Мои любимые, – проговорила Флавия и тут же поняла, что это неправда.

– Занести их в квартиру? – спросил Фредди.

– Нет! – торопливо воскликнула она. – Не хочу, чтобы они были в моем доме! Отдай эти розы Сильване. Или вынеси их на улицу.

Уловив в собственном голосе панику, Флавия снова прижалась спиной к стене.

– Подожди здесь, – сказал ей Фредди, прошел мимо нее и стал спускаться по лестнице.

Женщина слышала его затихающие шаги. Фредди прошел через холл. Парадная дверь открылась, закрылась, и снова шаги…

– Зайдешь со мной в квартиру? – спросила Флавия у Фредди и,заметив его изумление, пояснила: – Чтобы посмотреть, все ли в порядке. Хочу знать наверняка…

– Что никакой другой двери, кроме парадной, не открывали?

Женщина кивнула.

– Такое уже случалось, Флавия? – спросил Фредди.

– Пару раз, но в театрах. Сперва розы охапками бросали на сцену, а сегодня я нашла в своей гримерной несколько десятков букетов.

Он посмотрел на ее пустые руки.

– Ты их там и оставила?

– Я не хотела брать с собой эти цветы. И сейчас не хочу, – сказала она, и это прозвучало так, словно она испугана.

На какое-то время Флавия замерла в нерешительности, потом посмотрела на друга, и ее прорвало:

– Бога ради, Фредди! Помоги мне!

Он пересек лестничную площадку, обнял Флавию за плечи сперва одной рукой, потом обеими, и она, всхлипывая, прильнула к его груди.

– Фредди, как он сюда проник? Откуда узнал, где я живу? Кто это вообще такой?

Он не знал, что сказать, а прикосновение к ее телу, такому знакомому, породило в его душе вихрь эмоций, которые маркиз когда-то испытывал к этой женщине: любовь, ревность, гнев, страсть, а еще те, которые сохранились даже после того, как она его бросила: уважение, дружба, желание ее защитить, доверие. Фредди любил свою жену и был увлечен Флавией, но не настолько, чтобы не думать об остальном. Теперь у Флавии двое взрослых детей, у него самого – трое и стабильный брак. Благополучие семьи всегда было главным для него.

Фредди слегка отстранился, продолжая одной рукой обнимать ее.

– Флавия, дай мне минутку. Я зайду в квартиру и все проверю! – сказал он и добавил: – Если цветы лежали по эту сторону двери, там, скорее всего, никого нет. Логично?

Фредди улыбнулся и пожал плечами. «Телохранитель в шелковом халате! – подумала Флавия. – Сейчас он снимет тапочку и отшлепает негодяев!»

Она посторонилась. Он нашел нужный ключ и четырежды повернул его в замке, прислушиваясь к звуку отодвигаемых стальных ригелей. «Если там кто-нибудь и есть, он заперся изнутри», – сказала себе Флавия. Фредди открыл дверь и потянулся, чтобы включить освещение. Сделал пару шагов и остановился. Флавия вошла в квартиру следом за ним.

– Мне показалось, ты хочешь, чтобы я тут осмотрелся, – сказал Фредди, словно опасаясь, что в ее присутствии растеряет всю свою храбрость.

– Это моя проблема, – сказала Флавия.

– Это мой дом, – отозвался Фредди, каким-то внутренним, хозяйским чутьем уловив, что посторонних в квартире нет.

Флавия удивила его, засмеявшись.

– Мы вместе не больше пяти минут – и уже ссоримся! – сказала она.

Фредди повернулся и с недоумением посмотрел на нее, словно спрашивая себя, уж не разыграла ли она его по актерской привычке. Но у Флавии было мокрое от слез лицо и стеклянный взгляд человека, пережившего сильное потрясение.

– Постой тут, – сказал Фредди. – И не закрывай дверь!

Он прошел по комнатам, даже заглянул под кровати во всех трех спальнях. Проверил платяные шкафы и гостевую ванную, распахнул двери на террасу. Там тоже никого не оказалось и, как и во всей квартире, не было следов пребывания чужаков.

Вернувшись в холл, Фредди увидел, что певица все еще стоит у входной двери, прижавшись к стене затылком и спиной, с закрытыми глазами.

– Флавия! – позвал он. – Никого нет!

Она попыталась улыбнуться – не вышло.

– Фредди, спасибо. И прости, что я на тебя накричала.

– У тебя были на то основания, Флавия. А теперь идем со мной: посидим втроем, поговорим, выпьем по бокалу!

– А потом?

– А потом вернешься к себе – и спать.

– Почему? Ты не хочешь, чтобы я осталась на ночь в вашей квартире?

Взгляд Фредди не утратил тепла и сердечности, когда он покачал головой и с деланым раздражением произнес:

– Я думал, Флавия, ты сама обо всем догадаешься. Если ты не вернешься туда сегодня, то больше никогда не сможешь заснуть в этой квартире.

Он прошел к двери и указал на замок.

– Если ты закроешься изнутри, даже пожарные сюда не войдут, а уж они способны открыть любой замок в этом городе. – И, предугадав ее вопрос, добавил: – На террасу тоже никто не залезет. Разве что спустится сверху, с нашего этажа, но думаю, это маловероятно.

Флавия понимала: все, что говорит Фредди, – правда и она реагирует так бурно, потому что ужасно устала после спектакля, да еще испытала стресс – когда испугалась, увидев перед дверью цветы. Ей уже случалось испытывать страх, но тогда в происходящем была логика: Флавия знала, чего именно боится. Однако эти розы… Что они означают? Скорее всего, это дань ее таланту, благодарность за хорошее выступление. Почему же тогда она, Флавия, ощущает в этих цветах угрозу и что-то еще более зловещее, сродни сумасшествию? Откуда у нее вообще такие мысли?

Глубоко вздохнув, она посмотрела на Фредди.

– Я уже и забыла, какой ты добрый. И терпеливый, – сказала она, легонько касаясь его руки. – Спасибо за приглашение, но будет лучше, если я поскорее лягу. Слишком много всего произошло: сперва спектакль, затем – желтые розы, которыми была усыпана вся сцена и гримерка, после – встреча с поклонниками и теперь – это!

Флавия провела руками по лицу, и когда отняла их, то выглядела еще более утомленной.

– Ладно, – сказал Фредди. – У тебя есть мой номер. Положи телефон возле кровати. Можешь звонить мне, когда захочешь. В любое время. Если что-то услышишь или тебе померещится, сразу набери меня! Договорились?

Флавия поцеловала его в щеку – как и подобает давней приятельнице:

– Спасибо, Фредди!

Он повернулся, собираясь уходить. Голосом, в котором не было даже намека на драму, произнес:

– Закрой за мной дверь на замок. – И, потрепав ее по руке, добавил: – И сразу же ложись спать!

Так Флавия и сделала, потратив пару минут на раздевание и на то, чтобы надеть старую футболку, когда-то позаимствованную у сына. Они с Микки-Маусом уже засыпали, и вдруг женщина вспомнила, что впервые после спектакля не позвонила детям. Чувство вины не отпускало ее, пока она не провалилась в сон.

5

Проснулась Флавия с ощущением, похожим на похмелье, – словно вчера выпила лишнего, хотя этого и не случалось уже многие годы. Голова болела, глаза опухли и не хотели открываться. Спина и плечи затекли, и потянуться под одеялом Флавия смогла с большим трудом. Сначала она подумала, что все это нервы, но потом вспомнила вчерашний прыжок с крыши замка Сант-Анджело: как она рухнула на ворох поролоновых матрасов, приземлившись не на живот, а скорее на бок. Флавия сразу почувствовала, что ударилась, но по ту сторону занавеса уже гремели аплодисменты, и она обо всем забыла.

Надеясь уменьшить боль, она долго стояла под душем, подставляя под очень горячую воду сперва голову, потом спину. Затем завернулась в огромное полотенце, другим обернула мокрые волосы и отправилась в кухню, где сварила кофе и выпила его без сахара и сливок. Допивая вторую чашку эспрессо, Флавия босиком переместилась в гостиную, окна которой выходили на балкон. В этом помещении и в паре соседних, выходящих на канал, были слышны гудки проплывающих мимо вапоретто, – в отличие от спален, окна которых выходили на другую сторону. Начинался еще один унылый, серый день, и Флавия подумала, что, если открыть стеклянную дверь, выйти на террасу и сделать хватательное движение, назад в комнату можно принести в кулачке немного влаги…

Она долго стояла у окна, наблюдая за снующими в обе стороны корабликами. Отсюда было видно имбаркаде́ро^[363] возле церкви Санта-Мариа-дель-Джи́льо, справа, по ту сторону канала. Флавия успела заметить, как к нему причалили две лодки. «Если б я только могла думать о двух разных вещах одновременно!» – поймала она себя на мысли и вернулась в спальню, чтобы посмотреть, который час.

На часах, которые Флавия оставила возле кровати, было почти одиннадцать. Рядом лежал мобильный. Фредди прислал ей уже три сообщения. В последнем говорилось, что, если она не объявится до полудня, Сильвана спустится и позвонит к ней в дверь; сам он уже в конторе и сделать этого не может.

Флавия написала ему эсэмэску с просьбой не валять дурака, но вовремя опомнилась, стерла этот текст и набрала новый: она только что проснулась, и ей гораздо лучше. И хотя телефонино едва ли лучшее средство коммуникации, певица поблагодарила Фредди за помощь и терпение, проявленное им вчера ночью, и прибавила, что как друг он просто бесценен.

Ответ пришел через считанные секунды: «Ты тоже, дорогая!» Всего три слова, но они невероятно ее подбодрили. Флавия быстро оделась, выбрав коричневое платье, с которым не могла расстаться уже много лет, и коричневые туфли на низком каблуке, достаточно удобные для того, чтобы выстоять в них многочасовую репетицию.

Флавия зашла в бар по левую сторону калле^[364], ведущей к мосту, и заказала сладкую булочку-бриошь и кофе. Заказала и тут же спросила себя, не безумие ли это – пытаться сорвать репетицию, что обязательно случится, если ее организм сейчас получит слишком много сахара и кофеина. Она окликнула бармена и изменила заказ: один трамецци́но с прошу́тто и моцареллой и стакан апельсинового сока. Флавия взяла оставленную кем-то на барной стойке Il Gazzettino^[365] и лениво пролистала ее за едой, не получая удовольствия ни от чтения, ни от сэндвича, но гордясь тем, что устояла перед сладостями и еще одной чашкой кофе.

Капельдинера Флавия застала на рабочем месте, в застекленной каморке, и попросила его рассказать поподробнее о людях, которые принесли розы, но он вспомнил только, что носильщиков было двое. В ответ на вопрос Флавии капельдинер сказал: да, это были венецианцы, хотя он и не помнит, чтобы они доставляли цветы в театр раньше.

Флавия уже повернулась, собираясь уходить, но тут капельдинер окликнул ее и спросил, правда ли то, что говорит Марина – что синьора не хочет забирать ни цветы, ни вазы. Если это так, позволено ли ему будет взять что-нибудь для дочки? Нет, жена ушла от него к другому, а дочка – ей тогда было всего пятнадцать – пожелала остаться с ним. Нет, с матерью и ее новым мужем она жить не захотела, и судья сказал, что она может остаться с отцом. Его девочка любит все красивое, вот он и спросил у Марины, можно ли взять одну вазу и букет, а та ответила, что это решать синьоре, ведь она сказала, что цветы и вазы – для костюмеров; но с синьорой работают только двое костюмеров, поэтому она, Марина, лучше пока оставит вазы и цветы у себя, – до тех пор пока синьора не скажет, что он может их взять.

И снова Флавия спросила себя, что именно вызывает у людей желание общаться с ней. Или же простого любопытства или заинтересованности достаточно для того, чтобы пролился поток информации, не важно, кто слушатель?

Флавия улыбнулась, посмотрела на настенные часы над столом и удивилась тому, что уже так поздно.

– Скажите Марине, что мы с вами все обсудили и я разрешила взять то, что вам понравится.

– Ваш аккомпаниатор еще не приехал, синьора, – любезностью на любезность ответил капельдинер. – Он живет в До́ло^[366], поэтому часто опаздывает.

– Но разве это далеко от Венеции? – спросила Флавия, делая неопределенный жест в сторону материка.

– Километров двадцать, синьора. Только машины у него нет.

Ну почему ей приходится все это выслушивать?

– Однако туда можно добраться поездом или автобусом.

– Конечно. Только поезда теперь ходят реже, по утрам уж точно. А на автобусе ехать больше часа.

Больше часа? Уж не перенеслась ли она во сне в Буркина-Фасо?

– Что ж, будем надеяться, что он все-таки доедет, – сказала Флавия.

И, выпутавшись наконец из разговора, направилась к лифту.

Наверху Флавия застала уборщицу, и та сообщила ей, что цветы и вазы раздали, – не считая двух, которые Марина заперла у себя в шкафчике на первом этаже. Прежде чем уборщица расскажет еще что-то, Флавия с таким же испуганным видом, как только что с капельдинером, глянула на свои часы и сказала, что опаздывает к аккомпаниатору.

Чтобы не подумали, что она попросту сбежала, Флавия медленно спустилась по лестнице, проигрывая в памяти две арии, над которыми они с аккомпаниатором условились сегодня поработать.

За месяц – от веризма^[367] к бельканто…^[368] Отыграв спектакли, запланированные в Венеции, она с детьми на неделю уедет отдохнуть на Сицилию, а оттуда – в Барселону, где ей предстоит петь вместе с меццо-сопрано, которой она восхищалась, но прежде не пересекалась. Это будут ее первые гастроли в Испании после развода – из-за мужа-испанца, богатого, но жестокого и с хорошими связями. Только его второй брак и переезд в Аргентину открыли для Флавии двери театров «Лисео» в Барселоне и Королевского – в Мадриде, с перспективой спеть сольные партии, о которых она мечтала много лет: Марию Стюарт и Анну Болейн Доницетти – двух дам, лишившихся головы, но по разным причинам и под разную музыку.

В «Ла Фени́че»^[369] Флавии выделили репетиционную, чтобы она могла подготовиться к этим ролям, – щедрый жест со стороны театра, ведь обе партии она намеревалась исполнять на других подмостках. Это была комната в самом конце коридора, последняя справа.

Уже возле первой двери Флавия услышала звуки фортепиано. Жизнерадостное вступление к арии, которое она узнала, но никак не могла вспомнить название. «Тара-дара-дара-дам!» Казалось бы, веселейшая из мелодий, но музыкальная память подсказывала Флавии, что это ложное впечатление: эта легкомысленность наиграна от начала до конца. Не успела она об этом подумать, как музыка стала зловещей. И низкий женский голос запел: Se l’inganno sortisce felice, io detesto per sempre virtи́^[370]. Еще несколько фраз – и Флавия вспомнила, что это за ария. Но что музыка Генделя и – еще невероятнее! – коварный Полинес, враг Ариоданта, здесь делают? Голос между тем взметнулся в переливах колоратуры, заставив Флавию изумиться еще сильнее: контральто? Сложные переходы, подвластные лишь сопрано, для которого эта партия, собственно, и предназначена? Но сопрано с теплым тембром и бархатным нижним регистром…

Флавия прислонилась к стене коридора и закрыла глаза. Она отчетливо слышала каждое слово: все согласные звуки выпевались очень четко; гласные – так открыто, как это было задумано, и не более. «Коль обман оказался удачным, добродетель презрю я навек». Музыка едва заметно замедлилась, и угроза в голосе Полинеса усилилась: Chi non vuol se non quello, che lice, vive sempre infelice quaggiи́. Флавия полностью отдалась удовольствию контраста: прерывистая, игривая мелодия, источающая радость, – и фраза Полинеса, утверждающего: Кто дурного свершать не желает, в нашем мире несчастлив всегда!

Возвращение к одночастной форме^[371] и обратно… Виртуозные переливы голоса, заполняющие пространство, причем все до единого спеты с легкостью. Всего две фразы, исполняемые на разный лад. Музыка то нарастает, то затихает… Флавия слушала Ариоданта пару лет назад в Париже – ее другу досталась довольно-таки неблагодарная роль Лурканио. Она запомнила трех исполнителей, но не Полинеса, которому такое блестящее исполнение и не снилось. Между тем за дверью творилось нечто невообразимое: голос вибрировал, взлетая и тут же опускаясь на нижние ноты, характерные для контральто. Финальный пассаж, с повторяющимися переходами от нижнего тона к высокому, доставил Флавии едва ли не физическое удовольствие. Как и мысль о том, что ей никогда не придется конкурировать с этой певицей, кем бы она ни была.

Стоило ей прийти к такому заключению, как справа донесся мужской голос:

– Флавия, я приехал!

Она обернулась, но очарование музыкой было столь сильно, что певица не сразу узнала Риккардо, своего рипетито́ре^[372], с которым работала над Тоской. Он предложил ей помощь в подготовке к операм Доницетти. Низенький, коренастый, бородатый, с искривленным носом, Риккардо внешне походил на бандита, но его исполнение было таким чувственным, чуть ли не сверкающим, особенно в мягких вступлениях к ариям, которым, по его утверждению, слишком многие певцы не уделяли должного внимания. За те несколько недель, пока они работали вместе над оперой Пуччини, рипетиторе указал Флавии на некоторые музыкальные нюансы, которых она не заметила, читая партитуру, и не слышала, когда пела партию сама. Своим исполнением Риккардо сделал эти нюансы более явными, а еще он останавливался после каждого пассажа, требовавшего, по его мнению, особого, драматического ударения. И только после успешной премьеры, когда его работа, собственно, закончилась, он признался Флавии, что терпеть не может Тоску. Музыки, написанной после смерти Моцарта, для него не существовало.

Они с Риккардо по-приятельски расцеловались, и он сказал, что вчера она выступила прекрасно, однако Флавия перебила его вопросом, указывая на дверь у себя за спиной:

– Ты знаешь, кто там репетирует?

– Нет, – ответил Риккардо. – Давай это выясним!

И он постучал. Флавия не успела ему помешать.

Мужской голос крикнул: Momento!^[373], женщина тоже что-то сказала, после чего дверь открылась. На пороге стоял высокий мужчина; в руке у него были нотные листы.

– Cosa c’е́?^[374]

С этими словами он вышел в коридор, но, узнав коллегу, а потом и Флавию, замер, прижимая ноты к груди, словно хотел за ними спрятаться.

– Синьора Петрелли! – пробормотал он, будучи не в состоянии ни скрыть изумления, ни сказать что-либо еще.

Позади него Флавия увидела девушку, ту самую, которая вчера вечером дожидалась ее после спектакля – с чудесным голосом и порывистыми движениями. Сегодня она казалась гораздо привлекательнее, с зачесанными назад волосами и без грамма косметики. Без дурно подобранной помады ее даже можно было назвать симпатичной. У нее было выражение лица человека, который сделал что-то хорошо и знает об этом. В руке девушка тоже держала ноты.

– У вас в Париже прекрасные педагоги, дорогая, – сказала Флавия.

Она вошла в комнату, не спросив позволения, и приблизилась к девушке. Наклонилась, расцеловала ее в обе щеки, потрепала по руке, улыбнулась и еще раз погладила по руке.

– Удивительно, что вы выбрали именно эту партию. – И, предваряя объяснения или оправдания юной певицы, Флавия продолжала: – Но вы справились идеально, несмотря на юный возраст. Что еще вы готовите?

Девушка попыталась ответить, но ей это не удалось.

– Я… я… – только и сумела пробормотать она, потом выбрала нужную страничку и показала ее Флавии.

– «Ламе́нто^[375] Оттавии», – прочла Флавия. – Душераздирающая ария, вы не находите? – спросила она, и девушка кивнула, но дар речи к ней еще не вернулся. – Всегда хотела спеть ее, но для меня тесситура^[376] слишком низкая.

Тут Флавия опомнилась и сказала, обращаясь к девушке и ее аккомпаниатору:

– Простите, что помешала!

– Мы почти закончили, – сказал мужчина. – Планировали репетировать час, но задержались гораздо дольше.

Флавия посмотрела на девушку, которая, похоже, немного успокоилась.

– Вам правда понравилось, синьора? – спросила юная певица, сделав над собой усилие.

На этот раз Флавия искренне засмеялась.

– Прекрасное пение, виртуозное! Потому я и вошла – чтобы сказать вам об этом.

Девушка зарделась и прикусила губу, словно готова была вот-вот заплакать.

– Как вас зовут? – спросила Флавия.

– Франческа Сантелло, – сказала девушка.

– Это моя дочь, синьора, – произнес аккомпаниатор. Он шагнул вперед и протянул Флавии руку: – Людови́ко Сантелло!

Флавия ответила на рукопожатие, а потом подала руку и девушке – на прощание.

– Мне тоже пора поработать! – сказала она, улыбнувшись аккомпаниатору и его дочери, а потом и Риккардо, который так и остался стоять в дверях.

Дружелюбно кивнув юной певице, Флавия вышла из комнаты и направилась дальше по коридору. Дверь закрылась, и внутри тут же загудели голоса. Когда группа людей, разговаривавших друг с другом, прошла мимо них в обратном направлении, к холлу, Флавия обратилась к Риккардо:

– У этой девочки чудесный голос. Думаю, она станет прекрасной певицей.

Риккардо достал из кармана ключи.

– Позволю себе заметить, что она уже ею стала, – сказал он, открыл дверь и пропустил Флавию вперед.

Она вошла со словами «Редкий случай, когда такая юная…» Фраза оборвалась, стоило Флавии увидеть цветы – единственный букет в простой стеклянной вазе. Они стояли на фортепиано. К вазе был прислонен маленький белый конверт.

Флавия подошла к инструменту, взяла конверт и не задумываясь протянула его Риккардо:

– Пожалуйста, ты не мог бы вскрыть его и прочитать?

Если просьба и показалась рипетиторе странной, он не подал виду. Ногтем большого пальца поддев клапан на конверте, Риккардо открыл его и вынул оттуда простую белую карточку. Затем повернулся к Флавии и прочел: «Мне не понравилось, что ты раздала мои розы. Надеюсь, этого не повторится».

– Подпись есть? – поинтересовалась Флавия.

Риккардо перевернул карточку, потом взял конверт и проверил, нет ли чего-нибудь на обороте; после положил все на фортепиано.

– Нет. Больше ничего.

Он посмотрел на Флавию и спросил:

– Какие-то проблемы?

– Нет. – Она поставила папку с партитурами на пюпитр, взяла вазу с цветами и вынесла ее в коридор. – Кажется, мы работали над концовкой второго акта…

6

По пути домой Брунетти с Паолой говорили о спектакле, который понравился им обоим, но каждому по-своему. Брунетти видел Флавию в роли Виолетты всего один раз, и то по телевизору – в те годы, когда продюсеры RAI^[377] еще считали оперу чем-то достойным телетрансляции. Вскоре такие передачи исчезли с экранов; прессу опера также мало интересовала. Разумеется, временами всплывали какие-то околооперные истории, но основное внимание уделялось не певческой карьере, а семейному положению исполнителя – он женится, разводится, разъезжается с партнером, все в таком духе.

Просто не верилось, что прошло столько лет с тех пор, как он видел Флавию в Травиате: когда она умирала, у него просто сердце разрывалось, так хотелось вмешаться и спасти ее. И в то же время Брунетти знал: так же как Паоло и Франческа предпочли бы вечно следовать друг за другом сквозь вихри ада^[378], Виолетта заплачет от радости, ожив и вновь обретя здоровье, и тут же упадет замертво. Это всего лишь красивая история. Так и с Тоской: хотя она и заколола кинжалом Скарпиа и бросилась с крыши, все понимают, что еще минута – и она вернется на сцену, будет улыбаться и махать рукой зрителям. Однако убийство и самоубийство остаются реалистичными. Факты бессмысленны; истинно лишь искусство.

За последние годы Паола полюбила оперу, и исполнение Флавии привело ее в восторг, несмотря на то что сюжет она находила смехотворным.

– Вот бы увидеть ее в какой-нибудь более интересной опере, – сказала она, когда они с мужем были как раз на середине моста Риальто.

– Но ты же сказала, что тебе понравилось?

Брунетти зашагал вниз по ступенькам, ощущая внезапно навалившуюся на него усталость. Ему хотелось просто дойти до дома, выпить бокал вина и лечь спать.

– Да, местами даже за душу брало, – согласилась Паола. И тут же передернула плечами: – Но ты же знаешь, я пла́чу, даже когда убивают маму Бэмби.

– И что из этого? – спросил Брунетти.

– Опера никогда не сможет увлечь меня так же, как тебя. Я ни на минуту не забываю, что все это понарошку. – Паола потрепала мужа по руке, потом крепко схватилась за нее.

К этому моменту они уже спустились с моста и шли вдоль ри́ва^[379].

– Может, это потому, что ты читаешь так много книг по истории, – протянула Паола задумчиво.

– Что-что? – растерялся Брунетти.

– В исторических трудах – по крайней мере, в тех, что ты предпочитаешь – почти всегда полным-полно вранья. Цезаря заставили принять власть против его воли. Нерон играл на лире, глядя на горящий Рим. Ксеркс велел отхлестать плетьми воды Геллеспонта. Куча фактов, которые подаются в этих книгах как истина, на деле – слухи или же и вовсе небылицы.

Брунетти остановился и посмотрел на жену.

– Не пойму, к чему ты клонишь, Паола! Мне казалось, мы говорим об опере…

Она ответила не сразу.

– Я всего лишь хочу сказать, что ты развил в себе умение слушать.

По тому, как Паола замедлила не только речь, но и шаг, Брунетти понял, что мысль еще не закончена, и промолчал.

– На работе ты часто сталкиваешься с враньем, поэтому научился не упускать ни единой мелочи из того, что тебе говорят.

– Это хорошо или плохо?

– Прислушиваться к тому, что человек говорит, всегда хорошо, – незамедлительно последовал ответ.

Паола сделала шаг и поняла, что мужа ей придется тащить за руку, – он задумался и замер на месте. Газеты, журналы, которые он читает, составленные коллегами отчеты о преступлениях, заявления правительства… Его жена права: чаще всего лжи там примерно столько же, сколько и фактов, и оценивает он это именно с такой позиции.

– Думаю, ты права, – сказал Брунетти. – Часто бывает трудно отличить одно от другого.

– В этом вся суть искусства, – произнесла Паола. – Тоска – одна сплошная ложь, но то, что случилось с героиней, – нет.

О том, что ее слова были пророческими, Брунетти предстояло узнать через два дня, когда они увиделись с Флавией – за ужином в доме родителей Паолы. Гвидо с женой пришли в половине девятого и застали ко́нте^[380] с контессой^[381] в парадной гостиной, окна которой выходили на пала́цци^[382] по другую сторону Гранд-канала^[383]. Флавия Петрелли запаздывала.

Одежда на теще с тестем была скорее повседневной, что немало удивило Брунетти: галстук на конте шерстяной, а не шелковый, контесса – не в платье, а в черных шелковых брюках-слаксах. Из-под рукава ее жакета то и дело выглядывал браслет, пару лет назад привезенный ей супругом из деловой поездки в Южную Африку. Если учесть, что из Цюриха он привез ей шоколад, то что же везти из Южной Африки, если не бриллианты?

Собравшиеся расселись на двух диванах, друг напротив друга, и какое-то время говорили о детях, о школах, в которых те учатся, об их надеждах и, конечно, о том, как сами видят их будущность – обычная семейная беседа. Девушка Раффи по имени Сара Пагануцци уже год учится в Париже, но Раффи еще ни разу ее не навестил, – для взрослых это был повод для бесконечных домыслов о том, что же между ними происходит. Или не происходит… А Кьяра, судя по всему, пока что не подвластна обаянию сверстников, к чему ее родители и дед с бабкой относились с пониманием и даже радовались этому.

– Но это ненадолго, – озвучила Паола извечный пессимизм, свойственный женщинам, у которых есть юные дочери. – Однажды Кьяра все же выйдет к завтраку в облегающем свитерке, и слой ее макияжа будет в два раза толще, чем у Софи Лорен!

Брунетти вскинул руки в притворном ужасе, сделал свирепое лицо:

– У меня есть пистолет. Я смогу его застрелить!

Когда три головы резко повернулись в его сторону, комиссар медленно провел руками по лицу и улыбнулся.

– А что, отцы девочек-подростков обычно реагируют иначе?

Конте пригубил бокал с просекко и сухо заметил:

– Наверное, мне стоило попробовать этот метод, когда Паола впервые привела тебя к нам домой, Гвидо!

– Ора́цио, прекрати немедленно! – сказала контесса. – Прошло два-три года, и ты перестал считать Гвидо проходимцем.

И словно это могло еще больше приободрить зятя, контесса потрепала его по колену:

– На самом деле это произошло еще раньше, Гвидо!

«Хотелось бы верить, что это правда», – подумал Брунетти.

Если теща и собиралась сказать что-то еще, ей помешали: горничная объявила о появлении гостьи, Флавии Петрелли. Певица выглядела не такой усталой, как тогда, после спектакля, и вошла в гостиную с теплой улыбкой на устах. Конте поспешно встал и направился к ней.

– Ах, синьора Петрелли! Если б вы только знали, как я рад, что вы все-таки пришли!

Он наклонился поцеловать ей руку – вернее, воздух в паре миллиметров от ее кожи, после чего, снова-таки за руку, подвел Флавию к остальным, гордый, будто охотник, несущий жене на ужин жирного фазана.

Когда они подошли, Брунетти встал, но ограничился простым рукопожатием и заверениями в том, как ему приятно снова видеть Флавию. Паола тоже поздоровалась с гостьей стоя и, позволив себе вольность, расцеловалась с ней. Контесса осталась сидеть, но, похлопав по диванной подушке, попросила синьору Петрелли устраиваться рядом с ней. Когда Флавия опустилась на диван, контесса сказала, что восхищается ее талантом с тех самых пор, как услышала ее дебютное выступление в «Ла Фениче» в роли Церлины. То, что она не упомянула год, когда этот дебют состоялся, напомнило Брунетти о том, что семья графини дала немало дипломатов Ватикану и итальянскому государству.

– То была чудесная постановка, вы не находите? – спросила Флавия.

Этот вопрос повлек за собой обсуждение драматургии, сценического оформления и режиссерской работы, а затем и певческого состава… Брунетти подметил, что Флавия никогда не говорит о собственном исполнении и, похоже, не нуждается в похвале и не ждет ее. Он вспомнил, какой она была много лет назад, когда они познакомились, – женщина, затмевающая собой всех и вся, где бы она ни появилась. Куда делось все это? Или, быть может, сегодняшняя спокойная беседа – очередной образчик великолепной актерской игры, которую он уже видел?

Граф подал Флавии бокал просекко и сел напротив, не мешая жене развлекать именитую гостью воспоминаниями о постановке, которой он не видел. Когда же разговор зашел непосредственно о Тоске, конте сообщил, что билеты на последний спектакль уже заказаны: их с супругой планы изменились, и из Лондона они вернутся раньше, чем ожидали.

– Если это представление вообще состоится, – сказала Флавия, вызвав всеобщее недоумение.

– Смею спросить, синьора: почему вы так говорите? – обратился к ней конте.

– Последние два спектакля ходят слухи о забастовке. Обычная история: контракт не продлен, и люди отказываются работать. – Прежде чем кто-либо успел задать следующий вопрос, Флавия упреждающе вскинула руки: – Это касается лишь работников сцены. Маловероятно, что к ним присоединится кто-нибудь из певцов. Значит, даже если люди будут бастовать, это не помешает нам выйти на сцену и спеть.

Вошла горничная и сообщила, что стол накрыт. Конте встал и предложил Флавии руку. Брунетти взял под локоть тещу, а потом – вопиющее нарушение этикета! – притянул к себе Паолу и, не отпуская ее руки, ввел обеих женщин в столовую. Тему забастовки, разумеется, к столу брать с собой не стали.

Брунетти оказался напротив гостьи, которая продолжала беседовать с контессой, теперь уже делясь своими впечатлениями от города после долгого отсутствия.

Когда горничная подала рулетики-инвольтини с начинкой из молодой зеленой спаржи, Флавия обвела взглядом лица присутствующих.

– Вы все – венецианцы, – сказала она, – так что мне, наверное, лучше оставить свое мнение при себе.

Повисло молчание. Брунетти, пользуясь паузой (пока остальные ели), присмотрелся к гостье внимательнее. Первое впечатление оказалось обманчивым. Покой, умиротворение? Во Флавии ощущалось огромное внутреннее напряжение. Она ела очень мало и не прикоснулась к вину. Брунетти помнил, как много лет назад его поразила красота ее голоса – не только его тон, но и плавность, с которой певица переходила от фразы к фразе, и прекрасная дикция. Сегодня же в разговоре она то и дело запиналась, а один раз даже не закончила предложение, – словно забыла, что хотела сказать. Но в ее тоне по-прежнему чувствовалась мягкость, навевающая мысли о спелом персике.

Брунетти понятия не имел, с какого рода стрессами сталкиваются певцы во время работы. И чувствуют ли они себя отдохнувшими и свободными, пока не закончится череда спектаклей и можно будет больше не волноваться о самочувствии, голосе, погоде, коллегах? Следуя за ходом своих мыслей, Брунетти попытался представить, каково это – целый день думать о том, что вечером тебе придется работать, подобно атлету перед соревнованиями.

Он снова вернулся к застольной беседе, когда Флавия спросила у конте, какие оперы он слушал в этом сезоне.

– Ах, синьора! – Граф с женой переглянулись, после чего он кашлянул и наконец улыбнулся. – Вынужден признать, что я еще не был в театре.

В голосе тестя Брунетти уловил ту же нервозность, что и у Флавии.

– Спектакль с вашим участием будет первым!

Если конте и опасался упрека, то напрасно.

– Что ж, это большая честь для меня.

Флавия хотела сказать что-то еще, но вошла горничная и стала собирать тарелки со стола. Служанка вышла, однако вскоре вернулась, и каждый получил свою порцию трески со шпинатом.

Когда прислуга вновь удалилась, конте попробовал рыбу, кивнул и сказал:

– Не соглашусь с вами, синьора. Это честь для театра, что вы поете у нас.

Флавия скептически вскинула брови и посмотрела через стол на Брунетти, но ее ответ предназначался хозяину дома.

– Полагаю, это не совсем так, синьор граф, но за комплимент спасибо. – И более серьезным тоном добавила: – Это было бы справедливо сорок-пятьдесят лет назад. В те времена действительно были певцы. И любой театр с радостью распахивал перед ними двери!

Пока Брунетти пытался осмыслить этот новый для себя образчик «певческой скромности», контесса спросила у гостьи:

– Так все дело в театре?

– Я давно для себя решила: не стоит прямо высказываться о тех, кто дает тебе работу.

Флавия обращалась к графине, но Брунетти показалось, что ее слова адресованы всем присутствующим. И гостья тут же предоставила графу возможность выразить свое мнение.

– Вы взрослели вместе с «Ла Фениче», конте! И своими ушами слышали, как меняется качество исполнения. – Не дождавшись ответа, Флавия продолжила: – У вас – абонаменто, поэтому вы не могли не заметить изменений.

Брунетти обратил внимание на то, что она намеренно не спрашивает, почему граф так и не посетил ни одного представления в этом сезоне.

Конте откинулся на спинку стула, выпил чуть-чуть вина.

– Полагаю, это как в случае с кузеном, сбившимся с праведного пути: он не общается с родней, распутничает, врет напропалую, и от тюрьмы его спасает лишь то, что у семьи есть деньги. – Он улыбнулся, пригубил вино и, явно наслаждаясь сравнением, продолжал: – И что бы он ни вытворял, сколько бы денег ни крал, ты все равно помнишь его очаровательным юнцом, и сколько времени ты провел с ним и его приятелями в детстве, и как это было хорошо. А потом он звонит в сильном подпитии в два часа ночи и говорит, что придумал, как заработать кучу денег, или что у него новая любовь и он хочет жениться, но хорошо бы ты подкинул ему наличных; и ты даешь ему деньги, даже зная, что не следует этого делать. Что он потратит их на дорогостоящий отпуск, который, возможно, проведет с новой возлюбленной или со старой знакомой. Что этих денег тебе никто не отдаст. И что через полгода-год кузен еще раз провернет с тобой этот фокус. – Конте поставил бокал на стол, покачал головой в притворном отчаянии, потом по очереди обвел всех взглядом. – Но семья есть семья.

– Боже правый! – засмеялась Флавия. – Только бы мне не вспомнить об этом, когда я снова увижусь с директором!

Она расхохоталась так заливисто, что ей пришлось прикрыть рот салфеткой и уставиться в свою тарелку. Отсмеявшись, певица посмотрела на конте и сказала:

– При иных обстоятельствах я бы подумала, что вы работаете в этом театре!

7

Ремарка Флавии осталась без ответа, и по взаимному, пусть и молчаливому согласию они сменили тему. Паола спросила у гостьи о детях: сын Флавии и Кьяра были одногодки, а дочка чуть младше Раффи. Гостья с видимым удовольствием сказала, что у них все хорошо, они учатся в международной школе в Милане, где она живет бо́льшую часть года, и добавила, – кажется, даже стараясь, чтобы это не прозвучало как бахвальство, – что ее дети свободно владеют итальянским, испанским и английским. Брунетти отметил про себя, что о муже она сказала лишь то, что он испанец.

Беседа снова стала общей, и Брунетти тоже произнес пару реплик. Его внимание постоянно привлекала нервозность гостьи. Вечером после спектакля Флавия рада была его видеть, значит, сегодняшнее волнение не связано с тем, что когда-то он многое узнал о ее личной жизни. Конте с контессой, будучи в хорошем настроении, могли с легкостью успокоить и расположить к себе не только взволнованную гостью, но и впечатлительную левретку; с левреткой было даже проще – вряд ли она обратит внимание на портрет кисти Тициана в гостиной и выгравированные на столовом приборе фамильные гербы. Паола тоже, отметил про себя комиссар, старательно играла роль примерной матери семейства.

Контесса спросила, где Флавия планирует выступать после Венеции, и та ответила, что еще неделю будет петь Тоску здесь, затем устроит себе небольшой отпуск, а после поедет в Барселону. Брунетти показалось занятным, что она не уточнила, куда именно отправится во время отдыха и будет ли работать в Испании. Он по опыту знал, что большинство людей готовы бесконечно рассказывать о себе, и не ожидал такой скромности от оперной дивы.

Паола удивила всех, сказав:

– Наверное, тяжело так жить.

Флавия резко повернулась к ней, но тут же опустила глаза и взяла бокал с вином. Намеренно долгий глоток – и певица поставила бокал обратно на стол.

– Да, иногда. Постоянные переезды, и часто ты в чужом городе один – по многу недель подряд. Я скучаю по сыну и дочери, но они уже не в том возрасте, когда дети горят желанием проводить свободное время с матерью.

И, подумав, что это могло прозвучать как жалоба, она, опомнившись, быстро добавила:

– За эти годы я успела поработать со столькими людьми, что в постановке всегда задействован хотя бы один мой знакомый или знакомая. Это облегчает мне задачу.

– Позволю себе спросить: а что хуже всего? – Контесса тут же попыталась смягчить вопрос: – Я так часто бываю одна, что для меня это звучит скорее соблазнительно.

– Нет ничего хуже, – ответила Флавия, и Брунетти подумал: наконец-то она говорит что думает. – Пожалуй, на самом деле нет ничего по-настоящему плохого. Я просто люблю пожаловаться!

Флавии хватило одного взгляда, чтобы понять: она безраздельно завладела их вниманием.

– Петь – это всегда приятно, особенно если ты знаешь, что выступил хорошо и рядом с тобой доброжелательные коллеги. – Она выпила воды и продолжила: – Думаю, это ничем не отличается от работы, требующей длительной подготовки и планирования, – это как отреставрировать картину или сшить пару туфель. Ты долго-долго этому учишься, потом на выходе получаешь готовый продукт, и он прекрасен.

Брунетти подумал, что это сравнение справедливо лишь отчасти. Кто-то потом пользуется туфлями или картиной; единственное, что остается у певца, – это воспоминания. По крайней мере, так было до изобретения YouTube.

Но Флавии еще было что сказать.

– Дни могут тянуться бесконечно, если ты один в городе, которого не знаешь. Или не любишь. Может, это и есть самое плохое?..

– И что это за города? – перебил ее вопросом Брунетти.

– Брюссель, – без колебаний ответила певица. – И Милан.

Ему они тоже не нравились, но он не стал вслух удивляться тому, что в одном из этих городов Флавия предпочла поселиться.

– Это, наверное, утомительно – выслушивать, как другие восхищаются тем, какая интересная у вас жизнь? – благожелательно полюбопытствовала контесса.

Флавия рассмеялась.

– Не знаю, сколько раз мне это говорили. Впрочем, все, кто много путешествует, слышат это постоянно.

– Но никто не скажет это бухгалтеру или страховому агенту, не так ли? – произнесла Паола.

– Да уж, – отозвалась Флавия и после короткой паузы добавила: – Странность в том, что люди, которые так говорят, чаще всего понятия не имеют, как на самом деле мы живем.

– А твоим поклонникам это интересно? – спросила Паола.

Флавия инстинктивно подалась назад, словно прячась от этих слов.

– Что-то не так? – спросила контесса.

Ее тревога проявилась в тоне, в то время как тревога Флавии – во всем ее облике.

– Нет, все хорошо, – сказала певица.

В воздухе повисло напряжение. Флавия не могла говорить, да и остальные старались не смотреть друг на друга, дабы не акцентировать внимание на ее состоянии.

Наконец Флавия натянутым тоном обратилась к Паоле:

– Вам кто-то рассказал об этом?

– О чем именно? – спросила та с очевидным недоумением.

– О цветах!

Паола наклонилась к ней, словно близость могла им помочь.

– Флавия, я не знаю, о чем ты, – сказала она. Паола не сводила глаз с лица певицы до тех пор, пока не убедилась, что та ее услышала, а затем медленно, отчетливо проговорила: – Мне ничего не известно о цветах.

Флавия посидела немного, изучая скатерть перед собой, потом передвинула нож и стала осторожно прокручивать его, держа указательными пальцами. Один полукруг, другой, потом еще и еще – словно стрелка на спидометре автомобиля у весьма чудаковатого водителя… Наконец, не глядя на Паолу, певица проговорила:

– Кто-то шлет мне цветы.

Нервозность в ее голосе противоречила банальности сказанного.

– И это тебя пугает? – спросила Паола.

Флавия снова перевела нож в вертикальное положение и посмотрела на нее.

– Да, – ответила певица. – Это целые охапки. По десять, двенадцать букетов. Цветы на сцене. И в костюмерной. – Она посмотрела на комиссара. – И у двери моей квартиры.

Брунетти спросил:

– На улице или в доме?

– В доме, – произнесла Флавия. – Я спрашивала у друга, живущего этажом выше, знает ли он что-нибудь об этих цветах. Он сказал, что нет. Его никто не просил открыть парадную дверь.

– В доме есть еще жильцы? – уточнил Брунетти, на этот раз официальным тоном сотрудника полиции.

– Есть, но они сейчас за границей.

«Так вот что на самом деле ее беспокоит, – подумал Брунетти, не до конца понимая причины очевидного страха Флавии. – Цветы ей наверняка послали не как угрозу, а в знак восхищения, чтобы порадовать. Курьер нашел дверьнезапертой, или же его впустила горничная…»

Избавив его от необходимости озвучивать свои предположения, конте спросил у гостьи:

– Что-то подобное случалось с вами прежде, дорогая?

Неподдельная забота в его голосе и это финальное «дорогая» стали последней каплей: Флавия взглянула на графа, будучи не в силах говорить. Ей на глаза навернулись слезы, но она сдержалась. Жестом певица попросила дать ей минутку на то, чтобы успокоиться. Конте поднял бокал и держал его в руке, ожидая, пока гостья справится с эмоциями. Все молчали.

Наконец Флавия заговорила:

– У меня много поклонников, и мы очень мило общаемся. Это другое. Мне страшно!

– И как давно это началось, дорогая? – спросил конте и поставил бокал на стол, так и не пригубив вина.

– Пару месяцев назад. – Флавия решила уточнить: – В Лондоне и Санкт-Петербурге. А теперь и тут.

Конте кивнул, показывая, что считает ее реакцию совершенно естественной и вполне обоснованной.

– Это уже слишком, – продолжала Флавия. – Слишком много цветов. Словно единственная цель этого человека – привлечь внимание.

– Привлечь внимание к вам? – спросил конте.

– Нет, к тому, кто посылает эти букеты. В этом вся проблема! Он прислал записку со словами: «Я знаю, что ты выбросила цветы».

Ее голос звучал выше, чем обычно.

– Что ты сделала с письмом? – спросил Брунетти своим обычным тоном.

Флавия устремила на него гневный взгляд.

– Порвала и выбросила в мусорную корзину. Там же, в театре!

Брунетти понемногу начинал понимать ее реакцию. Артисту часто оставляют цветы у служебного входа или дарят после спектакля, или бросают на сцену ему под ноги. И все, кто при этом присутствует, обычно смотрят на цветы и на певца, а не на тех, кто их принес.

– Те букеты на сцене, – начал он, – ты знаешь, кто их бросал?

– Нет.

– А предположения? – спросил Брунетти.

– Никаких. – И более спокойным тоном Флавия добавила: – Ты был на спектакле и сам все видел: цветов было море. Я была им не рада. Ты наверняка заметил, что нам приходилось наступать на них, когда мы шли на поклон.

Это воспоминание заставило Флавию поморщиться.

– Цветы предназначались тебе? – спросил Брунетти.

– Кому же еще? – отрезала певица. Теперь она больше походила на женщину, с которой комиссар познакомился много лет назад.

Паола, со своей стороны, всего лишь констатировала факт, по ее мнению, очевидный:

– Ты разговаривала с персоналом?

– Капельдинер на входе сказал, что раньше не видел тех двух курьеров, которые принесли цветы в мою гримерную. Больше он ничего не знает. – Флавия взмахнула рукой, словно указывая на балконы первого яруса. – О цветах, которые бросали на сцену сверху, я не спросила.

Горничная между тем уже подала десерт – персики со сливками и миндальное печенье-амаретти, – но им никто не заинтересовался, и, по общему согласию, собравшиеся вернулись в гостиную, на диваны. Прислуга принесла кофе. Конте спросил, не желает ли кто-нибудь сделать глоточек граппы, но отозвался только его зять.

Какое-то время все молчали, прислушиваясь к звукам, которые издают корабли, снующие взад-вперед по Гранд-каналу, и глядя на окна домов напротив. Там зажигался и гас свет, но движения за окнами видно не было.

Брунетти удивился тому, насколько комфортным было это молчание, даже с учетом событий – в лучшем случае вселявших тревогу, а в худшем… так сразу и не скажешь. Это было странно, действовало на нервы и казалось неуместным в этом мире, дарящем людям красоту и удовольствие.

Комиссару почему-то вспомнился друг отца, с которым тот вместе воевал. Анжело, скорее всего, был неграмотным: обычное дело для человека, родившегося в бурные тридцатые, когда дети начинали работать с десяти лет. Его жена занималась «бумажными» делами: читала письма, оплачивала счета.

Однажды отец высказал при Анжело одну из своих причудливых идей о мироустройстве (Брунетти забыл, какую именно, но то, что уже в то время она показалась ему странной, – это он помнил твердо).

Анжело не стал возражать или переубеждать его, и когда Брунетти-старший начал допытываться, что он думает по этому поводу, его друг откинулся на спинку стула, потер щеки, улыбнулся и сказал так: «Я думаю иначе. Но это оттого, что голова у меня всего одна и больше одного ответа на любой вопрос в нее не помещается». В устах Анжело это прозвучало так, словно он просит прощения за свою умственную отсталость и ему никогда не сравниться с другом, который может держать в уме куда более сложные идеи, и, может, даже не одну, а множество. Что, если у того, кто посылает Флавии цветы, на уме тоже только одна идея о том, как выразить ей свою признательность? А может, и не одна, но все они очень странные?

Глядя на певицу, Брунетти спросил:

– Ты хочешь, чтобы я предпринял что-нибудь в связи с этим?

Она ответила, но так, словно обращалась ко всем присутствующим:

– Нет. Думаю, не сто́ит. Мне стало легче после того, как я об этом рассказала и поняла, насколько это странно звучит.

– Не слишком ли слабо сказано? – спросил конте.

– Если бы я сидела сейчас в одиночестве в пустой квартире, я бы, наверное, согласилась с вами, – начала Флавия. Она окинула взглядом встревоженные лица, еле заметно улыбнулась и добавила: – Но тут, в вашем обществе, это кажется мне всего лишь странным.

– Кто живет этажом выше? – поинтересовался Брунетти.

– Фредди д’Истриа, – сказала Флавия и, когда все кивнули, торопливо уточнила: – Я хотела сказать – Федерико.

– Все хорошо, – улыбнулась Паола. – Мы тоже зовем его Фредди.

– Откуда вы его знаете? – спросила Флавия.

– Мы вместе ходили в начальную школу, – произнесла Паола. – Четыре года учились в одном классе, из них три сидели за одной партой.

– А я познакомился с ним в личе́о^[384], – коротко заметил Брунетти.

– В государственной школе? – вырвалось у Флавии.

– Конечно, – сказала Паола, словно других школ не существовало. – Этот личео был ближайшим к моему дому. И к его тоже.

В разговор вмешалась контесса:

– Я хотела, чтобы Паола выучила венециано^[385], на котором говорят другие дети, а не только наша прислуга. В конце концов, это ее родной язык.

– А вы говорите на нем, синьора? – поинтересовалась Флавия, забыв добавить титул, – так сильно ее удивило то, что аристократы отправили свое дитя в государственную школу.

– Нет. Думаю, это выглядело бы слишком претенциозно, я ведь не венецианка, – ответила контесса. – Но Паола здесь родилась, и мне хотелось, чтобы она свободно общалась на этом языке.

Паола откинулась на спинку дивана и закатила глаза, всем своим видом показывая, что слышит это, сколько себя помнит.

От Брунетти не укрылось, что взгляд Флавии перебегает с одной женщины на другую в поисках новой темы разговора.

– Я мог бы поговорить с Фредди, – сказал он.

Фредди был другом Паолы, но и его тоже, причем даже более близким. Иногда Брунетти думал, это оттого, что они познакомились подростками, а не детьми, и дружили в те годы, когда из мальчишек становились мужчинами.

– Принести цветы в театр – это одно; проникнуть в частное домовладение, чтобы оставить их там, – совершенно другое, – добавил комиссар.

Какое-то время Флавия обдумывала его слова. Брунетти был не уверен, что с правовой точки зрения оба эти «способа доставки» не равнозначны. Вряд ли это преступление – войти в дом, в котором ты не живешь, если тебя туда не приглашали. Туристы, к примеру, делают это ежедневно: сколько раз друзья рассказывали ему о том, что обнаружили посторонних у себя во дворе или на лестничной площадке. И разве это преступление – оставить цветы у чьей-то двери?

– Дорогая, эта идея не так уж плоха, – обратился к Флавии конте. – Думаю, Гвидо стоит пообщаться с этим типом. Дать ему понять, что кое-кто относится к этому серьезно.

– Ты правда думаешь, что это нужно? – повернулась Флавия к Брунетти.

Тот выпрямился на стуле и ненадолго задумался, а потом сказал:

– Не вижу оснований, по которым этого человека можно было бы привлечь к суду. В его действиях нет никакого криминала, равно как нет и доказательств, что это угрожает твоей жизни и благополучию.

– То есть должно случиться что-то плохое, чтобы вы вмешались? – возмутился конте, вставая на защиту гостьи.

– Papá! – с досадой воскликнула Паола. – Это звучит так мелодраматично: «Должно случиться что-то плохое». Флавии всего лишь принесли цветы и записку. Ей же ничего не сказали.

– Странное поведение, – резко ответил на это конте. – Нормальный человек просто подпишет открытку и отправит ее. Или заплатит флористу за обычную доставку. К чему вся эта таинственность? Это неправильно. – Повернувшись к Флавии, он сказал: – По-моему, у вас есть основания тревожиться: вы не знаете, с кем имеете дело и чего еще ожидать.

– Послушать тебя, Флавии что-то угрожает, – обратилась к нему Паола. И, повернувшись к гостье, произнесла: – Я совершенно не согласна с отцом. Кто бы за этим ни стоял, ему всего лишь нужен повод похвастаться перед друзьями тем, как сильна его страсть к музыке. Все это бравада, попытка доказать, как тонок его вкус и сильны эстетические порывы!

Это прозвучало так, словно она находила ситуацию смехотворной.

Конте потянулся за граппой, которую подала горничная, и плеснул по чуть-чуть в две рюмки. Одну из них он подал зятю и отпил немного из своей.

– Думаю, скоро мы узнаем больше.

– Что ты хочешь этим сказать, дорогой? – спросила у него жена.

– Что эта история не закончена.

Конте одним глотком опустошил рюмку и поставил ее на стол.

8

Когда через полчаса они вышли из палаццо, Паола предложила мужу для разнообразия прогуляться к мосту Академии и оттуда вернуться домой по другой стороне канала. Оба прекрасно понимали, что это плюс пятнадцать минут к их обычному маршруту, но еще и возможность проводить Флавию, которой от моста до дома было минуты три ходьбы. А раз она не знала, где именно они живут, то и не догадается о намерениях Паолы ей покровительствовать…

Брунетти, то и дело мысленно возвращаясь к переменам, произошедшим во Флавии, судя по всему, с годами, приготовился к тому, что они будут беседовать о музыке и центром разговора будет именно она. Флавия, однако, предпочла темы, актуальные для всех родителей. Сказала, что ужасно беспокоится по поводу наркотиков, хотя ее дети никогда не выказывали к ним ни малейшего интереса. И боится – дочери это касалось даже больше, чем сына, – что кто-то из них попадет в дурную компанию и его принудят к чему-то такому, что при обычных обстоятельствах она или он не стали бы делать.

Когда Паола спросила, что страшит больше всего Флавию, та неодобрительно покачала головой – недовольная то ли современностью, то ли собственными смутными опасениями.

– Не знаю, – сказала она. – Я не представляю мир, в котором они живут. Но никогда не перестаю тревожиться за них – это будто едва слышный, фоновый шум в ушах.

Паола придвинулась к Флавии поближе и взяла ее под руку.

– Нам кажется, что дети – это чистый лист, – сказала она. – Но это не так. У каждого из них свой характер и привычки, а потом – и своя жизнь. И мы никогда не перестаем волноваться о них. Никогда! – И хорошо знакомым Брунетти тоном добавила: – Думаю, стоило бы изобрести специальный родительский телефон для тех, у кого есть дети-подростки.

– И каким бы он был? – спросила Флавия.

– Он никогда не звонил бы между часом ночи и шестью утра!

Флавия засмеялась и сказала:

– Если найдешь такой, пожалуйста, купи и мне!

В приятной беседе, будто закадычные друзья, они дошли до музея, а потом и до моста, и остановились у его подножия. Флавия расцеловала Паолу в обе щеки и отодвинулась, чтобы посмотреть на Брунетти.

– Не могу выразить, как я вам признательна! Я и не знала, как соскучилась по всему этому: по дружеской беседе, вкусной еде и отсутствию треволнений. Чудесный вечер!

Вапоретто номер один, следующий к Лидо^[386], ревя мотором, дал задний ход и ударился об имбаркадеро. Это был настолько привычный звук, что Брунетти с Паолой его даже не заметили, а вот Флавия вздрогнула и обернулась. Когда немногочисленные пассажиры речного трамвая разошлись, она сказала:

– Еще мне хотелось бы поблагодарить вас за терпение. – Она улыбнулась, но это была всего лишь тень той улыбки, которую Брунетти помнил.

Желая приободрить Флавию, он сказал:

– Я поговорю с Фредди. Мы с ним давно не виделись, и это хороший повод позвонить ему и пригласить в бар.

– Если тебе кажется, что так будет лучше…

Брунетти наклонился, чтобы поцеловать Флавию в обе щеки.

– Всегда приятно пообщаться со старым другом, разве нет?

– Конечно, – сказала Флавия, глядя ему в глаза. – Старая дружба не ржавеет.

Ночь выдалась ясной – оставался всего один день до полнолуния. Супруги Брунетти задержались наверху моста, глядя в сторону Лидо и далекой Адриатики.

– Ты правда считаешь ее старым другом? – спросила Паола.

Ветра не было, и луна отражалась в темной воде канала, как в зеркале. Лодки не проплывали уже несколько минут, и Брунетти боялся заговорить, словно звук его голоса мог разбить это гладкое зеркало, а вместе с ним и ночное светило. Шаги на мосту тоже стихли, и довольно долго не доносилось ни звука. Наконец речной трамвай номер первый показался со стороны станции «Валарессо» и пошел дальше, через канал, к Санта-Мария-делла-Салю́те, разрушив и очарование момента, и отражение в воде. Повернувшись, чтобы посмотреть на церковь Сан-Видаль, Брунетти увидел, что чуть ниже, на мосту, стоят еще зрители, завороженные луной, и тишиной, и фасадами домов на том берегу. Он глянул направо. Там у перил тоже столпились люди, глядя вверх, на рассыпающую свои благословения луну.

Брунетти взял Паолу за руку, и они спустились по ступенькам моста, направляясь домой, что называется, по длинному пути.

– Не знаю почему, но у меня такое чувство, будто мы с ней дружим уже давно, – наконец ответил он на вопрос жены, когда они вышли на кампо Санто-Стефано. – Мы с Флавией не виделись много лет, и не думаю, что хорошо успели узнать друг друга, когда у нас была возможность пообщаться. – Он подумал еще немного и пояснил: – Может, дружба ассоциируется у нас с воспоминаниями о прожитых вместе трудных временах?

– Послушать тебя, вы с Флавией прошли сквозь огонь и воду – как говорил твой отец о своих друзьях.

– Ты тоже это помнишь? – отозвался Брунетти. – Они с друзьями жили в тяжелые времена, чего не скажешь о нас с Флавией. Но и она попадала в неприятности, из-за которых пострадали люди.

– Интересно, что она делала все эти годы? – спросила Паола, желая отвлечь мужа от неприятных воспоминаний. – Ну, кроме того, что стала еще более знаменитой.

Они подошли к мосту, ведущему к кампо Манин, и Брунетти остановился поглазеть на витрину книжного магазина. А когда наконец оторвался от нее и они с женой стали подниматься по мосту, сказал:

– Понятия не имею. Я знаю о Флавии то же, что и ты; может, даже меньше, потому что не читаю музыкальных обозрений.

– Твое счастье, – произнесла Паола и кратко пояснила: – Сплошная болтология!

– Это ты об обозрениях, полагаю? – уточнил Брунетти, когда они проходили мимо льва^[387].

Паола рассмеялась.

– Ну не о Флавии же! Ее имя иногда попадалось мне в статьях. Отзывы всегда хорошие. Даже более того. – И когда они вышли на кампо Сан-Лука, она добавила: – Позавчера ты сам слышал ее, верно? И видел.

– Хотелось бы послушать в ее исполнении что-нибудь более… – Брунетти никак не мог закончить фразу.

– Пристойное? – подсказала Паола.

Теперь была его очередь рассмеяться.

Болтая о том о сем – от музыки до очевидного охлаждения Раффи к Саре Пагануцци, и снова о музыке, – они перешли по мосту Риальто на левый берег и зашагали вдоль рива. Некоторые рестораны уже не работали, остальные закрывались; после долгого дня официанты выглядели утомленными.

Супруги почти не разговаривали, пока шли вдоль воды. И только когда остался последний поворот направо, к их дому, оба обернулись, чтобы посмотреть на отражение луны в канале, которое, казалось, вот-вот соскользнет под мост.

– Правда же, мы живем в раю? – произнесла Паола.

Этот звонок пришлось бы принять и по «родительскому телефону», будь такой у Паолы, потому что раздался он в шесть пятнадцать – двумя днями позже. Гвидо ответил после третьего гудка – коротко: «Брунетти слушает!»

– Это я, – отозвался мужской голос, и комиссар внутренне напрягся.

– Что случилось? – спросил он, узнав Этто́ре Риццарди, одного из муниципальных патологоанатомов, который вообще-то не должен был звонить в такое время.

– Это Этторе, – представился доктор, хотя в этом не было нужды. – Прости, что звоню так рано, Гвидо, но я решил, что лучше сам расскажу тебе об этом.

– Где ты сейчас? – спросил Брунетти.

– В больнице, – ответил доктор Риццарди.

Брунетти понял: в морге. В какой еще больнице быть патологоанатому?

– Что случилось? – повторил вопрос комиссар, лишь бы не спрашивать: «Кто умер?»

– Я приехал раньше, чтобы вскрыть тело мальчика, который застрелился, – сказал Риццарди. – Хотел успеть до начала рабочего дня.

– Почему? – спросил Брунетти, хотя его это и не касалось.

– У нас новый доктор, только-только из мединститута. Не хочу, чтобы она это видела. Успеет насмотреться…

– И поэтому ты мне звонишь? – поинтересовался Брунетти, надеясь, – нет, молясь про себя, – чтобы Риццарди не усомнился в том, что это самоубийство.

– Не поэтому. Одна из медсестер кое-что мне рассказала. Ты ее знаешь: Клара Бонди. Жена Аральдо.

– Знаю, – произнес Брунетти, мысленно прикидывая, что все это значит и чего от него хотят. – И что же она рассказала?

– Им на скорой привезли девушку с переломом руки. Еще пришлось зашивать рану на голове – шесть швов.

– Что с ней стряслось? – Брунетти повернулся, чтобы посмотреть на часы. Почти половина седьмого! Спать уже не ляжешь.

– Упала со ступенек моста Скуоле.

Лежащая рядом на кровати под ворохом одеял Паола тихонько застонала. Брунетти успокаивающе погладил ее по бедру и сказал в трубку подчеркнуто приятным, дружелюбным тоном:

– Этторе, зачем ты мне все это рассказываешь?

– Девушку привезла скорая. Случайные прохожие нашли ее у подножия моста около полуночи и вызвали карабинеров. Те приехали и позвонили врачам. Девушка поступила в больницу в бессознательном состоянии.

«Хорошо, что она вообще туда попала, – подумал Брунетти. – Раз у нее была сломана рука и разбита голова. Шесть швов не шутка».

– И?..

– В палате, куда ее поместили, и дежурила Клара.

– И?..

– Когда девушка очнулась, она сказала Кларе, что ее столкнули с моста.

Брунетти взвесил варианты.

– Она была на подпитии?

– По всей видимости, нет. Ее осмотрели в приемном покое.

– Кровь на алкоголь брали? – спросил комиссар.

– Нет. Но судя по запаху изо рта, она не употребляла алкоголь. – Риццарди выждал немного и добавил: – Клара говорит, эта девушка уверена, что ее толкнули.

– А мне ты зачем звонишь, Этторе?

– Когда Клара рассказала обо всем доктору, тот ответил, что эта девушка, скорее всего, выдумывает – у нас толкаться не принято. – И, упреждая протест Брунетти, продолжил: – И отказался звонить в полицию. Он не желает лишних хлопот.

– А девушке что, по его мнению, делать?

– Врач говорит, пусть сама обращается в полицию, уже из дома.

– И когда это произойдет?

– Понятия не имею, Гвидо. – В голосе Риццарди появилось раздражение. – Поэтому я тебе и звоню.

– Я понял тебя, Этторе. – С этими словами Брунетти откинул одеяла. – Постараюсь побыстрее приехать. – И, догадываясь, что Риццарди его слова мало утешили, добавил: – Ты разговаривал с потерпевшей?

– Нет. Зато я знаю Клару – сто лет, с тех пор, как тут работаю, и здравомыслия у нее побольше, чем у многих моих коллег. Она говорит, что верит этой девушке, и для меня этого достаточно.

Брунетти тихонько охнул, вставая с кровати.

– Такое впечатление, что у тебя на плечах полмира, Гвидо! – сказал Риццарди уже гораздо спокойнее.

– Приму душ, выпью кофе и через час приеду.

– Она никуда не денется из больницы.

9

Брунетти вышел даже раньше, чем планировал: подумал, что проще будет не варить кофе дома, а забежать в кафе по пути. Не было еще и половины восьмого, когда он подошел к кафе-кондитерской «Ба́лларин» и к своему огромному облегчению увидел, что внутри уже кто-то есть. Брунетти постучал в дверь, и когда Антонелла подошла взглянуть, кто пришел, спросил, подадут ли ему кофе и булочку-бриошь. Женщина выглянула на улицу, посмотрела направо и налево и только тогда впустила его. Затем закрыла дверь и заперла ее на замок.

Когда они встретились глазами, Антонелла сказала:

– Мы не обслуживаем клиентов, пока кафе не откроется. Это запрещено законом.

Брунетти испытал соблазн сказать наигранно суровым тоном, что закон тут представляет он, но для шуток время было слишком раннее – и он еще не пил кофе. Поэтому вместо этого Брунетти поблагодарил Антонеллу и сказал, что заплатит в следующий раз, так что никакой закон они не нарушат.

– Наверное, есть законы, о которых мы и не знаем, – проговорила женщина, проходя за барную стойку; ее голос тут же был заглушен треском кофемолки.

Антонелла подала комиссару бриошь, еще горячую, и вернулась к кофемашине, чтобы приготовить кофе. Понадобилось какое-то время и пара порционных пакетиков сахара, но магическая смесь кофеина и углеводов возымела эффект, и из пастичери́а^[388] Брунетти вышел с таким ощущением, будто заново родился.

Уже в больнице он сообразил, что понятия не имеет, где искать потерпевшую и у кого можно об этом спросить. Уточнить у Этторе, как ее зовут, Брунетти спросонья не додумался. Идти искать Риццарди ему не хотелось, и комиссар направился прямиком в приемный покой, куда пострадавшую девушку наверняка доставила скорая. Там ему сказали, что, поскольку палаты переполнены, ее отвезли в кардиолоджи́а^[389]. История болезни последовала за пациенткой. В очереди за Брунетти стояло четыре человека, поэтому он решил, что знает уже достаточно, для того чтобы разыскать девушку самостоятельно. Действительно, ну сколько может быть в кардиологии молодых пациенток со сломанной рукой и раной на голове?

Оказалось, всего одна. Она лежала на каталке в пустом коридоре, где ее «припарковали» – Брунетти не нашел более подходящего слова, – до тех пор пока не найдется место в палате. Комиссар подошел поближе. Девушка лежала на спине и, похоже, спала. Лицо у нее было бледное, загипсованная левая рука покоилась на животе, правая, ладонью вверх, – на бедре. Голова была забинтована; врачам пришлось выстричь клок волос, чтобы зафиксировать повязку с помощью медицинского пластыря.

Брунетти прошел к сестринскому посту, где застал медсестру.

– Меня интересует вон та девушка. Можно посмотреть историю ее болезни? – спросил он.

– Вы доктор? – осведомилась медсестра, оглядывая его сверху донизу.

– Нет, полицейский.

– Она что-то натворила? – спросила женщина, бросая быстрый взгляд в сторону каталки.

– Нет, как раз наоборот. Насколько мне известно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Есть вероятность, что ее столкнули с моста, – сказал Брунетти; ему было любопытно, как медсестра отнесется к его заявлению.

– Кто мог сделать такое? – воскликнула она, снова взглянув на девушку.

Ее голос заметно потеплел и преисполнился сочувствия. Вероятно, коллега Клара ничего ей не рассказала.

– Это-то я и хочу выяснить.

Говоря это, Брунетти улыбнулся.

– Раз так, возьмите! – И медсестра положила на разделяющую их стойку папку с бумагами.

– «Франческа Сантелло», – прочел Брунетти. – Венецианка?

– Судя по говору, да, – ответила медсестра. – Ну, по тем немногим словам, которые я от нее слышала. Врачи дали ей что-то, пока гипсовали руку и накладывали швы, и она до сих пор в полузабытьи, а может, вообще спит.

– Что именно она сказала?

– Попросила позвонить ее отцу, – ответила медсестра и добавила: – Но заснула прежде, чем успела назвать его имя.

– Ясно!

Брунетти полистал историю болезни. Там были указаны имя и дата рождения, адрес в районе Санта-Кроче. По результатам рентгенографии черепа, прикрепленным тут же, следовало, что трещин и внутреннего кровоизлияния не зафиксировано. Обследовавший пациентку терапевт написал, что перелом руки – простой и гипс можно будет снять через пять недель.

– Я искала! – сказала медсестра с нажимом, словно упреждая упрек.

– Что, простите? – оторвался от чтения Брунетти.

– Сантелло. В телефонной книге. Но там их дюжина.

Брунетти, конечно, мог бы спросить, сверялась ли она с адресами, но ограничился улыбкой.

– Как давно она тут?

Медсестра взглянула на наручные часы.

– Ее привезли к нам сразу же после того, как наложили швы.

– Я предпочел бы подождать, пока она не проснется, – сказал Брунетти.

Может, потому, что благодаря его пояснениям девушка из подозреваемой превратилась в жертву, медсестра не стала возражать, и Брунетти вернулся к каталке. И сразу увидел, что Франческа очнулась и смотрит на него.

– Кто вы? – спросила она.

– Комиссар Гвидо Брунетти, – ответил он. – Я здесь, потому что одна из медсестер сказала, что, по вашему мнению, вас столкнули с моста.

– Это не просто мои догадки, – произнесла девушка. – Я уверена в этом.

Она хватала воздух ртом, как будто ей приходилось выталкивать слова из глотки. Франческа закрыла глаза, и Брунетти увидел, что ее губы сжимаются – от раздражения или от боли.

Что ж, он подождет…

Она взглянула на него ясными, почти прозрачными голубыми глазами.

– Я уверена в этом.

Ее голос был тихим, чуть громче шепота, но дикция – безупречно четкой.

– Пожалуйста, расскажите, что случилось, – попросил Брунетти.

Девушка качнула головой, но и это едва заметное движение причинило ей внезапную острую боль. Полежав какое-то время, она снова заговорила – очень мягко, как если бы хотела обмануть боль:

– Я возвращалась домой. После ужина с друзьями. И когда поднималась на мост, услышала за спиной шаги.

Она взглянула комиссару в лицо, чтобы убедиться, что он ее слушает.

Брунетти молча кивнул.

Франческа какое-то время полежала спокойно, собираясь с духом.

– Я спускалась по ступенькам, когда почувствовала, что сзади кто-то есть. Слишком близко. А потом он прикоснулся к моей спине, пробормотал: É mia, толкнул меня, и я упала. Но, кажется, прежде попыталась схватиться за перила.

Брунетти наклонился над ней, чтобы лучше слышать.

– Почему он сказал: «Вы – моя»? – спросила девушка.

Правой рукой она потрогала забинтованную голову.

– Может, я ударилась о перила? Помню, что стала падать, и все. А потом приехала полиция и меня перенесли в лодку. Это все, что я запомнила. – Она окинула взглядом коридор и окна. – Я в больнице, да?

– Да.

– Вы знаете, что со мной не так? – спросила она.

– Святые небеса! – отозвался Брунетти с наигранной серьезностью. – Вот уж что мне неведомо!

Девушка не сразу поняла шутку, но потом улыбнулась и подыграла ему:

– Я хотела сказать, в том, что касается здоровья.

– У вас перелом левой руки, но, судя по записям врачей, без осложнений, – сказал комиссар. – И рана на голове, которую пришлось зашивать. Мозг и черепная коробка, по предварительным данным, не повреждены. Внутренних кровоизлияний нет, трещин тоже. – Изложив сухие факты, Брунетти счел нужным пояснить: – У вас сотрясение, поэтому, скорее всего, еще пару дней врачи продержат вас в больнице, чтобы убедиться в том, что ничего не упустили.

Франческа снова закрыла глаза. На этот раз минут на пять, не меньше, но Брунетти продолжал стоять у каталки.

Когда девушка снова открыла глаза, он спросил:

– Вы уверены, что слышали É mia?

– Да, – ответила она решительно, без колебаний.

– Можете описать голос? – продолжал расспрашивать Брунетти. – Тон, артикуляцию?

Конечно, это жалкие крохи, но если злоумышленник подкрался сзади, на большее рассчитывать не приходилось.

Девушка приподняла правую руку и покачала головой.

– Нет, ничего не приходит на ум. – И задумчиво добавила: – Не знаю даже, мужчина это был или женщина.

– Голос был низкий или высокий? – уточнил Брунетти.

– Не помню. Тот человек нарочно изменил голос, как бывает, когда поешь фальцетом!

Брунетти почему-то вспомнились деревянные пазлы, которыми его отец увлекся на закате жизни, и те волшебные моменты, когда отдельный кусочек с изображением половины глаза или пальца вдруг порождает догадку и остальные бежевые фрагменты, до поры до времени лежавшие в сторонке, вдруг обретают место и смысл.

– Так вы певица?

– Хочу ею быть, – блеснула глазами девушка. – Но пока не стала. Мне предстоят еще годы и годы занятий… – Вместе с воодушевлением к ней вернулся ее природный голос. Она больше не шептала, пропала нервозность, и тембр раскрылся во всей своей красоте.

– Где вы учитесь? – спросил комиссар издалека, чтобы не упустить момент, когда она сообщит что-то действительно важное.

– В Париже, в консерватории.

– Не тут?

– Нет. У нас сейчас весенние каникулы, несколько недель, и я приехала домой, чтобы позаниматься с папой.

– Он преподает в Венеции?

– В консерватории, на полставки. А еще служит рипетиторе в театре как фрилансер. Там мы с ним и занимаемся.

– В «Ла Фениче», – уточнил Брунетти, как будто в этом городе было полным-полно оперных театров.

– Да.

– Понятно, – сказал комиссар. – И что же, отец одобряет то, чему учат вас французы?

Франческа улыбнулась и, как это часто бывает в юности, стала гораздо симпатичнее.

– Отец всегда меня хвалит, – произнесла она с подобающей моменту скромностью.

– А остальные?

Она хотела было что-то сказать, но передумала.

– Кто же все-таки это был? – поинтересовался Брунетти.

– Синьора Петрелли, – выдохнула девушка, трепеща от волнения, словно ее спросили: «Кто сможет исцелить твою поломанную руку?», а она в ответ: «Святая Мария Спасительница!»

– Как вышло, что она услышала ваше пение?

– Синьора Петрелли как раз шла по коридору к себе в репетиционную, мимо комнаты, где были мы с папой, и…

Глаза девушки закрылись, и послышалось тихое сопение. Комиссар понял, что сегодня утром больше ничего от нее не добьется.

10

Брунетти вернулся к сестринскому посту, но медсестры, которая с ним разговаривала, на месте не оказалось. Он достал мобильный и, коря себя за это необъяснимое нежелание пойти и лично побеседовать с Риццарди, набрал его номер.

Тот ответил вопросом:

– Гвидо, ты с ней говорил?

– Да.

– И что ты намерен предпринять?

После разговора с Франческой Брунетти только об этом и думал.

– Можно навести справки, есть ли на месте происшествия доступные нам камеры.

– Камеры? – переспросил доктор.

– В городе их много, – пояснил Брунетти. – Но сомневаюсь, что они есть именно в этом месте.

После паузы, которую можно было считать как вежливой, так и не очень, Риццарди поинтересовался:

– Там редко бывают туристы?

– Что-то в этом роде.

В голосе Риццарди уже не было иронии, когда он спросил:

– Зачем кому-то вообще было ее толкать?

– Понятия не имею.

Пять лет назад на сына приятеля Брунетти прямо на улице напал наркоман, но случайные стычки такого рода – своеобразный вандализм, направленный на человека, – в их городе бывали крайне редко. Риццарди не обязательно знать, что злоумышленник заговорил с девушкой, поэтому Брунетти ограничился тем, что поблагодарил друга за то, что он позвонил и поставил его в известность.

– Надеюсь, ты найдешь того, кто это сделал, – сказал патологоанатом и добавил: – Все, мне пора!

Риццарди повесил трубку.

Предоставленный самому себе, Брунетти стал перебирать в уме организации, у которых есть в городе сеть видеокамер. ACTV^[390] оборудует камерами наблюдения свои имбаркадери: чтобы продавцы билетов не обманывали пассажиров и для идентификации хулиганов. Многие постройки оснащены охранными видеосистемами, или по меньшей мере наблюдение за ними ведется постоянно, но кто станет устанавливать камеру у моста, которым, предположительно, пользуются только венецианцы?

Брунетти попадался отчет о камерах наблюдения, контролируемых его подразделением полиции, но где именно они были установлены, он не запомнил. Разумеется, у карабинеров тоже есть камеры; одну он точно видел в переулке, что ведет к офису Гва́рдиа ди Фина́нца^[391] возле Риальто.

Комиссар вернулся, чтобы еще разок взглянуть на пострадавшую, но, не доходя до кровати, услышал ее тихое посапывание. Выйдя из больницы, он направился на кампо Санти-Джованни-э-Паоло^[392].

С боков базилика была обнесена строительными лесами, и несмотря на то что стояли они уже много лет, Брунетти так и не смог вспомнить, когда последний раз видел на них хотя бы одного рабочего. Под влиянием момента комиссар вошел внутрь. Охранник, сидящий в деревянной будке справа от входа, тут же окликнул его. В прошлое свое посещение Брунетти не заметил ни его, ни будки.

– Вы – житель Венеции? – спросил охранник.

Брунетти неожиданно рассердился – скорее даже потому, что мужчина говорил по-итальянски с иностранным акцентом. Кем еще может быть человек в деловом костюме, в девять утра идущий в церковь? Комиссар наклонился, чтобы посмотреть через стекло на того, кто задал этот вопрос.

– Scusi, Signore!^[393] – почтительно проговорил охранник. – Но мне положено спрашивать.

Это успокоило Брунетти. Охранник всего лишь выполняет свою работу, и притом ведет себя вежливо.

– Да, я местный, – сказал комиссар и, хотя в этом не было ни малейшей надобности, уточнил: – Пришел поставить свечку за упокой души своей матери.

Охранник широко улыбнулся и тут же прикрыл рот ладонью, скрывая отсутствие некоторых зубов.

– Дело хорошее, – сказал он.

– Хотите, и за вашу поставлю?

Рука тут же опустилась, рот приоткрылся от удивления.

– Да, будьте так добры! – проговорил охранник.

Брунетти направился к главному алтарю, чувствуя, как при виде этой залитой светом красоты на душе у него тоже становится светлее. Солнце проникало внутрь через восточные окна, исчерчивая плиточный пол разноцветными узорами. По обе стороны нефа – символы былого могущества Венеции, могилы дожей и их жен, покоящихся тут уже много столетий. Комиссар демонстративно отвернулся от триптиха Беллини: после последней реставрации на него было больно смотреть.

В правом рукаве трансепта^[394] Брунетти притормозил, чтобы полюбоваться одним из шести регистров витражного окна: комиссар с годами утратил способность впитывать слишком большую порцию красоты за раз и поэтому старался по возможности дозировать удовольствие одним-двумя шедеврами. На витраже была изображена четверка мускулистых святых с копьями.

Его мать особенно благоговела перед всадником слева, убийцей дракона, попеременно считая его то святым Георгием, то святым же Фео́дором Ти́роном. Тогда Брунетти не догадался спросить, чем он ей так мил, а теперь уже и не узнаешь… Для себя он решил, что это потому, что его мать терпеть не могла всякого рода притеснителей, а разве есть более опасные притеснители, чем дракон? Комиссар вынул из кармана монету в один евро и бросил ее в металлическую коробку. На эту сумму ему полагалось две свечки. Брунетти зажег одну от горящей уже свечи и от нее же – вторую. Потом поставил их в средний ряд, отступил и подождал немного, чтобы убедиться, что пламя не погаснет.

– Одна – для матери того парня у входа, – прошептал Брунетти, чтобы там наверху случайно не перепутали и не записали обе свечки в актив его покойной матушки.

Еще раз, на прощание, комиссар посмотрел на святого (который за столько лет стал ему чуть ли не приятелем), кивнул и повернул к выходу. Шагая по проходу, Брунетти нарочно смотрел под ноги, дабы не перегружать себя впечатлениями, но и узорчатый пол здесь был чудо как хорош…

На выходе комиссар пригнулся, поймал взгляд охранника и сказал:

– Сделано!

По пути к квесту́ре^[395] Брунетти перебирал в уме, что ему нужно выяснить: во-первых, расположение камер наблюдения; во-вторых, наименования госорганов, которым они принадлежат. И не факт, что разные структуры органов правопорядка захотят открывать свои рабочие секреты даже друг другу, да и согласятся ли они сделать это добровольно или же придется брать ордер у судьи?

Брунетти прошел прямиком в оперативный отдел. Вианелло сидел за своим рабочим столом, над толстенной папкой с документами, на обложке которой красовалась фамилия «Нардо». Сержант глянул на начальника, сделал мученическое лицо и, протягивая к Брунетти картинно дрожащую руку, прошептал:

– Спасите меня! Спасите!

Комиссар, которому не раз приходилось корпеть над этой папкой, вскинул руки, словно отгоняя злобное привидение.

– Что, маркиза опять за свое?

– Не дает нам соскучиться, – отозвался Вианелло. – На этот раз она обвиняет соседа: мол, он держит во внутреннем дворе диких кошек.

– Львов? – уточнил Брунетти.

Вианелло постучал пальцами по странице, которую как раз читал:

– Нет, просто кошек. Говорит, что сосед впускает их по ночам и кормит.

– Сосед, который живет в Лондоне?

– Она говорит, что видела, как кошек кормит его дворецкий, – объяснил Вианелло.

– Дворецкий тоже живет в Лондоне? – предположил Брунетти.

– Она совсем спятила, – сказал Вианелло. – Это уже семнадцатая жалоба от нее.

– И все их нам нужно расследовать? – спросил Брунетти.

Вианелло закрыл папку и с вожделением посмотрел на корзину для бумаг, стоявшую в другом конце комнаты. Борясь с искушением, он отодвинул папку в сторону и произнес:

– Как думаете, не будь она крестной члена кабинета министров, мы тратили бы на это время?

Не отвечая на вопрос, Брунетти сообщил:

– У меня есть кое-что поинтереснее!

* * *

Синьорину Элеттру они застали на рабочем месте. Она сидела, отвернувшись от компьютера, и, ничуть не скрываясь, читала журнал. Выглядело это так же странно, как Ева без Адама на картине или статуя святого Космы без святого же Дамиана.

Увидев, что на мониторе пусто, Брунетти еще больше изумился и попробовал обратить это в шутку:

– Уж не бастуете ли вы, синьорина?

Элеттра удивленно вскинула на него глаза, потом быстро перевела взгляд на Вианелло.

– Ты рассказал ему?

– Ни слова, – ответил тот.

– О чем вообще идет речь? – поинтересовался Брунетти, адресуя вопрос им обоим.

– Так вы не знаете? – спросила синьорина Элеттра, закрывая журнал и с наигранным простодушием хлопая ресницами.

– Никто ничего мне не говорил, – сказал Брунетти, хотя это было не совсем правдой: девушка в больнице рассказала ему, что ее столкнули со ступенек моста.

Вианелло скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что он к этому непричастен.

– О, это такая безделица! – воскликнула синьорина Элеттра, глядя на журнал.

Брунетти подошел к ее столу. Vogue. Мог бы и догадаться…

Перехватив его взгляд, синьорина Элеттра пояснила:

– Это французское издание.

– Итальянское вы не читаете?

Она выразительно закатила глаза – мимолетное движение, в котором было и презрение к содержимому итальянской версии журнала, и сомнение в том, что человек, который задает такие дурацкие вопросы, обладает хорошим вкусом.

– Что я сегодня могу сделать для вас, господа? – спросила синьорина Элеттра, поворачиваясь к Вианелло, как будто только что его заметила.

– Для начала – сказать мне, что тут происходит, – произнес Брунетти, глянув на по-прежнему безмолвствующего Вианелло, так, чтобы тот понял – упрек адресован и ему тоже.

Сержант и синьорина Элеттра переглянулись, и молодая женщина сказала:

– Хочу получить голову лейтенанта Ска́рпы!

За последние пару-тройку лет жестокая вражда между синьориной Элеттрой, секретаршей ви́че-квесто́ре^[396] Джузеппе Патты, и лейтенантом Скарпой, его любимчиком и доверенным лицом, лишь усилилась.

Не жалея усилий, они подавляли инициативу друг друга: Скарпа – даже не задумываясь о том, как сильно это вредит его коллегам в квестуре, синьорина Элеттра – напротив, ни на минуту не забывая об общем деле. Если она предлагала составить список рецидивистов и указать там не только их имена и обвинения, но и частоту и степень тяжести совершенных ими преступлений, Скарпа, конечно же, усматривал в этом попытку опозорить и дискриминировать исправившихся преступников. А когда лейтенант рекомендовал кого-то повысить, его рапорт неизменно попадал на стол к начальству в сопровождении записки от синьорины Элеттры – с перечнем выговоров, которые этот офицер когда-либо получал.

– В качестве офисного украшения? – спросил Брунетти, глядя по сторонам с таким видом, будто подыскивает наиболее подходящее место для головы лейтенанта Скарпы. Может, поставить ее на подоконнике, рядышком с молчаливым Вианелло?

– Дивная мысль, комиссарио! – отозвалась молодая женщина. – И почему она не пришла мне в голову? Разумеется, я выразилась фигурально. Мне всего лишь хочется, чтобы он отсюда исчез!

Брунетти знал ее достаточно хорошо, чтобы за этими шутливыми словами услышать лязг обоюдоострой стали. И, выбрав верную интонацию, поинтересовался:

– Что он натворил?

– Вы знаете, что он ненавидит Альвизе? – спросила синьорина Элеттра, удивив комиссара своим прямодушием.

Лейтенант Скарпа, после того как несколько лет назад его назначили в квестуру, сперва обхаживал Альвизе – именно так это выглядело, – но вскоре понял, что любезность этого офицера распространяется равно на всех и нового коллегу он ничем не выделяет. Тогда ситуация резко изменилась: лейтенант не упускал возможности указать начальству на многочисленные промахи офицера Альвизе. И это при том, что не блещущегосообразительностью Альвизе все ценили за порядочность, лояльность и смелость – качества, которых недоставало некоторым его более смекалистым коллегам. Но ненависть, как и любовь, приходит без спроса, и для нее все средства хороши…

– Знаю, – ответил Брунетти после паузы.

– Так вот: Скарпа настрочил на него официальную жалобу.

– Ему? – спросил Брунетти, усугубляя это вопиющее нарушение протокола кивком в сторону кабинета виче-квесторе Джузеппе Патты.

– Хуже! Префекту и квесторе, – назвала синьорина Элеттра двух главнейших полицейских начальников Венеции.

– И что было в этой жалобе?

– Скарпа обвинил Альвизе в применении насилия.

Не веря своим ушам, Брунетти обернулся к Вианелло, и тот воскликнул: «Альвизе – и применение насилия!», тоном умудрившись подчеркнуть, какой это абсурд, после чего посмотрел на синьорину Элеттру, привлекая к ней и внимание шефа.

– Лейтенант обвиняет его в нападении на участника уличного протеста, состоявшегося на прошлой неделе, – сказала молодая женщина.

– Когда Скарпа это сделал? – спросил Брунетти.

Он своими глазами видел протестующих на Пьяццале-Рома. Это была наскоро организованная акция с участием примерно сотни безработных мужчин, которым удалось перекрыть движение в город и обратно. Ни предупреждений, ни заявок на мероприятие от протестующих не поступало, поэтому полицейские явились с опозданием. К их приезду водители уже яростно переругивались с демонстрантами и отличить одних от других было трудно, исключение – те, кто остался сидеть в своих авто. Приезд полицейских в масках и шлемах, придававших им сходство со страшными жуками, и внезапный дождь умерили пыл протестующих, и те потихоньку разошлись.

Правда, один все-таки упал или был сбит с ног, ударился головой о бордюр, и его на скорой увезли в больницу. Свидетель происшествия там, на площади, заявил, что бедняга споткнулся о флаг, брошенный демонстрантами.

Через два дня четверо бастовавших явились в квестуру с заявлением, что их товарища повалил ударами дубинки офицер Альвизе, – они и имя знали! – причем это произошло у них на глазах. Оказывается, эти четверо были членами того же профсоюза, что и пострадавший от предполагаемого нападения. Полицейские связались по телефону с виче-квесторе, который и поручил расследование лейтенанту Скарпе. Тот для начала отстранил офицера Альвизе от обязанностей без сохранения заработной платы – до выяснения обстоятельств.

Брунетти слушал с возрастающим удивлением. Такого у них в квестуре еще не бывало. И как, бога ради, Альвизе теперь будет платить за аренду жилья?

– Альвизе известили об этом, – продолжала синьорина Элеттра, – и уже через час нам трижды позвонили газетчики – два национальных издания и Il Gazzettino. – Она глянула на Вианелло, потом – на Брунетти. – Никто из репортеров не признался, откуда у них эта информация. Лишь один спросил: правда ли, что Альвизе уже не первый раз так отличился?

Брунетти оглянулся, услышав глуховатый смешок Вианелло.

– Альвизе не стал бы применять насилие, даже если бы от этого зависела его жизнь, – сказал тот.

Комиссар, который думал так же, промолчал.

– Когда я поняла, каким образом репортеры узнали о мнимых бесчинствах офицера Альвизе, я объявила забастовку. – И, выждав пару мгновений, синьорина Эллетра добавила: – На работу я, конечно, хожу, но берусь не за все поручения!

– Ясно, – ответил Брунетти. – И каковы же требования бастующих?

– Не далее как сегодня утром я дала виче-квесторе понять, что пальцем не пошевелю ради лейтенанта Скарпы: не буду распространять его письменные распоряжения, переводить на него звонки и разговаривать с ним – впрочем, это наверняка его обрадует! – и главное: не буду ни искать для него информацию, ни передавать ему что-либо.

Заканчивая этот перечень, синьорина Элеттра улыбалась. Выражение ее лица стало совсем уж благостным, когда она добавила:

– Я уже сообщила трем звонившим, что понятия не имею, кто такой лейтенант Скарпа, и порекомендовала им обратиться в Corpo Forestale^[397].

Брунетти вспомнил, что несколько лет назад синьорина Элеттра – как бы выразиться помягче? – раздобыла пароль к компьютерной системе лейтенанта Скарпы, но сейчас явно было не время спрашивать, собирается ли она как-либо воспользоваться этим обстоятельством…

– Могу я поинтересоваться, что ответил на это виче-квесторе? – только и сказал комиссар.

– На удивление, он нашел в себе силы смириться, поэтому пришлось сообщить ему, что, пока Альвизе отстранен от работы, я буду трудиться на два часа меньше. Так что к концу недели я почти ничего не буду делать для виче-квесторе и уже сейчас ничего не делаю для лейтенанта.

Молодая женщина была просто воплощенное спокойствие и уже этим внушала трепет.

– И что сказал Патта, простите?

– Я слишком скромна, чтобы утверждать, будто виче-квесторе был потрясен, – ответила синьорина Элеттра не без гордости. – Пришлось пояснить ему: то, что делаю я, – цветочки в сравнении с тем, что творится с Альвизе – его ведь с минуты на минуту могут вышвырнуть с работы! – Она улыбнулась той акульей улыбкой, которая Брунетти особенно забавляла. – Еще я отучаю виче-квесторе от развившейся у него с годами, но совершенно неподобающей ему зависимости от моих умений.

– Об этом вы его тоже уведомили, синьорина? – спросил Брунетти с нескрываемым изумлением.

– Ну что вы, дотторе! Полагаю, для всех нас будет лучше, если он и дальше не будет этого осознавать.

11

Брунетти был полностью согласен с суждением синьорины Элеттры.

– Вы бастуете только против них? – спросил он, желая прояснить ситуацию, прежде чем попросить секретаршу о помощи.

– Конечно. Если вы дадите мне задание, я с огромным удовольствием отвлекусь от журнала, – сказала она, резко закрывая Vogue. – Не знаю, зачем вообще это читаю!

– То же самое моя жена говорит о Muscoli e Fitness^[398], — сказал Брунетти с каменным лицом.

Синьорина Элеттра, как и ожидалось, за словом в карман не полезла:

– Уверена, это потому, что Генри Джеймс очень интересовался такими вещами.

– Вы читали Джеймса? – спросил Брунетти, не зная, удивляться или сразу беспокоиться.

– Только в переводах. Боюсь, от чтения полицейских отчетов мой ум настолько притупился, что мне трудно сосредоточиться на такой сложной, психологически глубокой прозе.

– Неужели? – мягко отозвался Брунетти. И, чувствуя нетерпение Вианелло, которому наскучил этот обмен остротами, сказал: – Выясните, пожалуйста, есть ли телекамеры возле моста Скуоле, и если да, то кому они принадлежат?

– Речь идет о мосте позади Сан-Рокко? – уточнила синьорина Элеттра.

– Да.

Ей хватило секунды на то, чтобы представить это место, и она сказала:

– Вряд ли. Людей там бывает мало. – И, обернувшись к Вианелло, синьорина Элеттра спросила: – А ты что думаешь, Лоренцо?

– Стоит связаться с карабинерами, – сказал тот, явно довольный собой. – Припоминаю, что пару лет назад парень из их конторы говорил, будто они собираются развесить кучу камер и… – он сделал паузу, привлекая внимание собеседников, – …это будет не в очень людных местах.

– Это такая карабинерская шутка? – поинтересовалась молодая женщина.

– Первое, что приходит в голову, правда? – кивнул Вианелло. – Ан нет, так он и сказал, слово в слово. – Не дождавшись комментариев, через пару секунд сержант добавил: – И это было исполнено…

Закончить Вианелло не успел: их головы, как цветы подсолнечника к солнцу, мгновенно повернулись на звук открываемой двери кабинета виче-квесторе, а лица, повинуясь все тем же законам фототропизма, покраснели при виде пунцового лица шефа.

– Вы! – воскликнул Патта, заметив Брунетти и игнорируя Вианелло, который сегодня был в униформе, а значит, не заслуживал его внимания. – Я хочу с вами поговорить.

Сперва виче-квесторе словно не увидел синьорину Элеттру, но затем, передумав, коротко кивнул ей и вернулся в кабинет.

Брунетти, приняв такой же угрюмый вид, что и у начальника, глянул на коллег и последовал за Паттой.

Тот остановился посреди комнаты – верный знак для Брунетти, что независимо от темы беседа будет короткой.

– Что вам известно об этой так называемой забастовке? – спросил начальник, сердито указывая рукой на дверь.

– Синьорина Элеттра рассказала мне о ней только что, виче-квесторе.

– Значит, вы ничего не знали?

– Нет, дотторе.

– Где вы были? – спросил Патта с присущей ему медвежьей деликатностью и, не дожидаясь ответа, подошел к окну и воззрился на здания на другой стороне канала. Как следует рассмотрев их, он спросил, не оборачиваясь: – Над чем вы работаете?

Брунетти решил, что этот вопрос задан, как говорится, для проформы, а в это время начальник думает о другом – возможно, даже о забастовке.

– Вчера вечером на мосту толкнули молодую женщину и она скатилась вниз по ступенькам. Сейчас пострадавшая в больнице.

Патта повернулся к нему лицом.

– Я думал, здесь такого не бывает. – И на случай, если Брунетти не уловил его тона или не заметил сделанного на слове «здесь» ударения, добавил: – В безмятежной Венеции!

Комиссар вынужден был скрыть свою первоначальную реакцию, и его ответ был до слащавости вежливым:

– Конечно, раньше так оно и было, дотторе. Но за последние годы в городе стало больше приезжих и многое переменилось.

Брунетти с трудом удержался, чтобы не добавить «приезжих с юга», и вместо этого сделал длинную паузу. По его мнению, ответ получился и правдивым, и нейтральным.

Словно прочитав его мысли, Патта заговорил мягким, но в то же время угрожающим тоном:

– Вам не нравится, что нас слишком много в Венеции, комиссарио?

Брунетти чуть заметно, делано вздрогнул, выражая таким образом удивление.

– Я имел в виду туристов, виче-квесторе, а не тех, кто приезжает на работу… – Комиссар немного подумал. Сказать ему? Или не сказать? Потом мысленно послал все к черту и закончил фразу так: – …на благо Венеции, подобно вам.

Брунетти улыбнулся, аплодируя собственной сдержанности: лейтенанта Скарпу в число тех, кто работает на благо города, он все-таки не включил! Интересно, как отреагирует на его слова Патта и не перестарался ли он, провоцируя начальство? Патта не может вот так, сразу, его уволить, но оба они работают в системе довольно долго и понимают: у виче-квесторе есть друзья, достаточно могущественные, чтобы усложнить жизнь Брунетти, у которого, в свою очередь, тоже есть связи, и проблем у Патты резко прибавится… Конечно, он может перевести Брунетти в какое-нибудь жуткое место, а их в стране довольно много. Или же выбрать путь полегче и сделать так, чтобы перевели тех сотрудников квестуры, кто дружит с Гвидо и помогает ему. Жутких мест хватит на всех…

Мысленно перебирая варианты, Брунетти стоял, заложив руки за спину и устремив взгляд на портрет президента республики, висевший на стене за столом начальника. Комиссар начал составлять алфавитный список жутких мест, куда его могут запроторить, и уже дошел до Катании^[399], когда Патта произнес:

– Расскажите, что случилось там на мосту.

– Вчера поздно вечером молодую женщину столкнули со ступенек, и перед тем, как это сделать, злоумышленник с ней заговорил.

– И что же он сказал? – спросил Патта.

Он подошел к столу и сел, жестом указав подчиненному на стул.

Брунетти опустился на него.

– По словам потерпевшей: «Вы – моя». А потом толкнул ее.

– И вы ей верите? – поинтересовался Патта. В его тоне явственно прозвучало сомнение, даже подозрительность, которых он не смог скрыть.

Проигнорировав его скепсис, Брунетти ответил на вопрос:

– Да, верю.

– Что еще она вам сказала? – спросил виче-квесторе и, ничуть не удивив собеседника, добавил: – И что она вообще собой представляет? Важная персона? У нее влиятельные родители, связи?

При обычных обстоятельствах Брунетти перевернул бы эту ремарку с ног на голову и вернул ее начальнику, философски поинтересовавшись, по каким критериям определяется «важность», но сегодня проблемы ему были ни к чему, поэтому комиссар сказал:

– Она – гостья театра «Ла Фениче», и, насколько я понял, синьора Петрелли о ней весьма высокого мнения.

Оба утверждения были правдивыми, Брунетти точно это знал, но, объединенные вместе, вводили его шефа в заблуждение.

– Петрелли? – переспросил Патта и добавил: – Ах да, она же приехала в Венецию! Что связывает ее с этой девицей?

Брунетти не понравились ни вопрос, ни кроющиеся за ним домыслы.

– Насколько я понял, синьора Петрелли услышала пение этой девушки в театре и лично выразила ей свое восхищение, – ответил он, словно не уловил или не понял намека Патты.

– Значит, она поет в театре, та, другая?

– Конечно, – сказал Брунетти так уверенно, словно весь город уже выстроился в очередь, чтобы взять автограф у Франчески Сантелло. – Пару дней назад мы с женой были на спектакле. По-моему, энтузиазм синьоры Петрелли вполне оправдан.

Брунетти не стал развивать свою мысль: половина сказанного – правда, и этого достаточно.

– В таком случае… – начал Патта, и комиссару пришлось подождать, пока его шеф воспользуется воображаемым калькулятором, с которым только он и умел обращаться, и рассчитает соотношение между важностью потерпевшей и количеством рабочего времени своих сотрудников, которое разрешено на нее потратить. Под взглядом подчиненного Патта сунул воображаемый калькулятор в воображаемый же карман и спросил: – Займетесь?

Брунетти достал записную книжку и полистал ее.

– В два пополудни у меня встреча, – это было ложью, – но потом я свободен.

– Вот и славно! Разберитесь в этом деле, – сказал Патта. – Нельзя допускать в нашем городе такого непотребства.

Сам глава туристического департамента не выразился бы яснее!

Брунетти резко встал, кивнул виче-квесторе и покинул его кабинет. Синьорину Элеттру он застал в одиночестве за компьютером; она была занята тем, чему он сам упорно отказывался обучаться.

– А где Лоренцо? – спросил комиссар.

– Ушел на какую-то встречу.

– Он ничего не просил мне передать?

– Перед уходом сказал, что звонил карабинерам и у них действительно имеется камера с одной стороны моста. Не на той, куда скатилась девушка, а на противоположной, справа, с видом на улицу, которая ведет к Сан-Рокко. – Синьорина Элеттра чуть отодвинулась от стола и указала на экран: – Только что получила от них вот эту запись!

Даже не пытаясь скрыть удивления, Брунетти спросил:

– Карабинеры прислали Лоренцо запись?

– В свое время он тоже им помогал.

Брунетти понятия не имел, что это была за помощь, и не хотел об этом знать.

– Больше никогда не буду шутить над карабинерами, – соврал он.

Бросив на него скептический взгляд, синьорина Элеттра откатилась на стуле, давая ему место рядом с собой.

Комиссар встал позади нее и наклонился, чтобы лучше видеть экран. Картинка на первый взгляд напоминала рентгеновский снимок: серый, зернистый и расфокусированный. Только зная, что смотришь на мост, можно было различить в верхней части экрана парапет и заднюю стену Скуола-ди-Сан-Рокко; впрочем, это могло быть стеной любого другого здания. Потом в поле зрения камеры, в нижний правый угол попало нечто движущееся – небольшое, округлое и расплывчатое, серого цвета. Очень быстро это «нечто» обрело плечи, торс, ноги, прошагало мимо и скрылось – все в обратном порядке, – и стало ясно: это человек, прошедший по мосту с одного конца на другой.

– Это все? – спросил Брунетти, не в силах скрыть разочарования.

Синьорина Элеттра передернула плечами, придвинулась ближе к столу. Нажала пару клавиш, и по мосту торопливо засновали другие серые тени, словно скользя по ступенькам. Брунетти проследил глазами за одним прохожим, потом за вторым и за третьим, переходившим через канал, затем перестал считать. На экране надолго повисла пустота – только парапет и стена на заднем плане. Синьорина Элеттра тронула клавишу, но картинка не изменилась.

Внезапно на экране возникло нечто такое, отчего оба судорожно глотнули воздух. От неясного силуэта быстро отделилось что-то тонкое, ткнулось в ступени моста, отскочило, и на него обрушился силуэт целиком, включая что-то округлое, что, ударившись о ступени, отскочило, и… запись остановилась.

Прошла минута, вторая. Наконец синьорина Элеттра сказала:

– Сейчас я снова увеличу скорость просмотра.

На экране все оставалось неизменным. Какое-то время ничего не двигалось.

И вдруг внизу справа появились два круглых предмета, но теперь Брунетти опознал в них чьи-то головы, к которым тут же добавились тела: двое мужчин спешили вниз по ступенькам к лежащей без сознания женщине. Один опустился рядом с ней на колени, другой вскинул руку и что-то прижал к уху. Стоящий на коленях снял пиджак и накрыл им пострадавшую, после чего поднялся на ноги, и оба мужчины какое-то время стояли не шевелясь.

Синьорина Элеттра перемотала видео вперед. Мужчины перешли ближе к мосту, причем их движения казались чересчур резкими, как при ускоренном просмотре. Дважды один из них подбегал и падал на колени возле потерпевшей, которая за это время не шелохнулась. Потом мужчины синхронно посмотрели налево, после чего в кадре возникли еще двое в черном.

Секретарша потянулась к клавиатуре, что-то нажала, и запись снова пошла с обычной скоростью. Мужчины в черном присели возле пострадавшей, и та как будто бы шевельнулась. Один карабинер положил руку девушке на плечо, нагнулся ниже и что-то сказал ей на ухо, после чего она перестала двигаться.

И снова синьорина Элеттра прибавила скорость: офицер-карабинер вопреки гравитации прыжком встал на ноги, и его напарник повторил этот трюк. Мгновение – и в кадре возникли новые действующие лица: двое мужчин в белой униформе, с носилками. Врачи поговорили с карабинерами, потом взбежали на мост и разложили носилки. Синьорина Элеттра замедлила просмотр: медики в белом перенесли девушку на мост под присмотром не отстающего ни на шаг карабинера. Там потерпевшую положили на носилки и унесли в левый нижний угол экрана.

Секретарша тронула другую клавишу, и силуэты на мониторе застыли, словно в детской игре.

– А можно еще раз посмотреть тот момент, когда она упала? – попросил Брунетти.

Синьорина Элеттра исполнила его просьбу, и они опять увидели, как девушка, теряя равновесие, пытается схватиться за парапет… и ей это не удается. Ее пальцы разжимаются, она падает и ударяется головой о край ступеньки.

– Пожалуйста, еще раз, – сказал Брунетти.

Они вернулись к началу. На этот раз комиссар не смотрел – вернее, старался не смотреть – на падающую девушку. Что происходило в этот миг у нее за спиной? Какое-то движение? Да, определенно что-то есть!

– Можно замедлить вот тут? – попросил он.

Синьорина Элеттра еще раз отмотала запись назад. Теперь девушка падала медленно, словно находилась под водой, – вниз, вниз, чтобы грациозно соприкоснуться с поверхностью, отчего у нее сломается рука и появится рана на голове.

Брунетти осознанно сконцентрировался на другом – на гребне моста у нее за спиной. И снова увидел это: темный вертикальный объект, появившийся в поле зрения откуда-то сзади, чтобы тут же пропасть, уступив место чему-то тонкому, горизонтальному, полосатому. Оно мелькнуло вверху, где только что была темная вертикаль, и тут же уползло назад и влево.

Синьорина Элеттра опять вернулась к началу сцены, и они просмотрели ее вновь. Сперва темный вертикальный объект, потом – полосатый горизонтальный, причем оба возникли из одного места в пространстве и туда же вернулись.

Секретарша нажала клавишу, и сцена повторилась еще раз. И еще.

После четвертого просмотра в замедленном темпе, когда на экране оставалось пару сантиметров исчезающего объекта в горизонтальную полоску, синьорина Элеттра остановила видеозапись, повернулась к Брунетти и спросила:

– Как думаете, что это было?

– Пальто и шарф, – без колебаний сказал он. – Их обладатель спустился с моста, чтобы посмотреть на жертву, после чего развернулся и ушел тем же путем. – Комиссар наклонился и тронул экран пальцем. – Вот, его шарф появляется тут и сразу же исчезает.

– Мерзавец! – прошептала молодая женщина. Впервые за все эти годы Брунетти услышал из ее уст ругательство. – Он же мог ее убить!

– И, вероятно, думает, что ему это удалось, – мрачно подытожил комиссар.

12

Синьорина Элеттра какое-то время молча смотрела на застывшие на экране горизонтальные полоски. Потом подперла подбородок рукой, но глаз от монитора не отвела.

– Сложно представить, что еще это могло быть, правда? – наконец проговорила она. Придвинулась к компьютеру, нажала клавишу, и картинка неожиданно увеличилась в масштабе. – Посмотрите-ка! – сказала секретарша. – Можно даже рассмотреть бахрому на шарфе.

Брунетти нагнулся и понял, что она права. Он отступил, сунул руки в карманы и еще раз всмотрелся в картинку на экране, прикидывая, что именно произошло.

– Девушка была на мосту и упала со ступенек, – сказал он. – Значит, злоумышленник либо шел за ней следом, либо поджидал ее возле моста, а значит, знал, куда она направляется. Столкнув свою жертву, он не удержался от искушения посмотреть, что с ней. – Подумав немного, Брунетти закончил так: – Девушка лежала без движения, пока ее не нашли двое прохожих.

– То есть он и вправду подумал, что убил ее? – развила мысль комиссара синьорина Элеттра. И голосом, напряженным от гнева и отвращения, воскликнула: – Боже, какой ужас!

Видя, что секретарша закрыла глаза, Брунетти решил не заговаривать с ней, пока она не успокоится.

Он приблизился к окну, выходившему на виноградники в саду старинного палаццо, который уже лет десять не подавал других признаков жизни, кроме ежегодного обновления лозы, этой неутомимой захватчицы новых территорий. Еще месяц – и расцветет глициния, а виноград все так же ревниво будет жаться к стене, не желая открывать своих секретов, пока – хоп! – множество цветков-метелочек не появится там, где на них вчера и намека не было, и каждый кабинет в квестуре не наполнится ароматом…

– Обычно это муж или бойфренд, – сказала синьорина Элеттра уже обычным голосом. – Или кто-то из бывших, или тот, кого пытаются перевести в эту категорию…

Брунетти пришел к такому же выводу. Значит, другого выхода нет – надо вернуться в больницу и еще раз поговорить с пострадавшей.

– Ее зовут Франческа Сантелло, – произнес он.

– Сколько ей лет? – поинтересовалась синьорина Элеттра.

– Она совсем юная, – вот и все, что мог сказать на это Брунетти. Дата рождения была в истории болезни, но он ее не запомнил. – Выглядит на восемнадцать. Примерно столько ей и есть на самом деле. – И добавил: – Она учится в Париже.

– Поискать информацию о ней, комиссарио? – спросила секретарша.

Брунетти кивнул.

– С виду эта девушка довольно мила, – заметил он.

– У милых девушек не всегда милые бойфренды, – отозвалась синьорина Элеттра.

Брунетти кивнул и тут же передернул плечами, выражая согласие и одновременно смирение: так уж устроен мир.

– Странно – как он стоит на мосту и смотрит на нее, – произнесла синьорина Элеттра уже более спокойным тоном. – Будь это какой-нибудь сумасброд, он бы просто толкнул ее шутки ради и убежал. А этот парень захотел узнать, что у него получилось. – Вид у синьорины Элеттры был задумчивый. – Да, я обязательно поищу информацию об этой девушке!

Брунетти глянул на наручные часы. Пожалуй, можно зайти домой на ленч и оттуда отправиться в больницу, тем более что в это время палаты, хотя бы теоретически, уже закроют для посещения.

– Где именно лежит эта девушка?

– В кардиологии.

Синьорина Элеттра не смогла скрыть изумления:

– Где?

– Для нее не нашлось другого места.

После короткой паузы секретарша спросила:

– Думаете, она там в безопасности?

– Как и любой другой пациент больницы.

Брунетти подумал, не позвать ли с собой в больницу Вианелло, но во время первого посещения девушка была сонной; она может и не вспомнить, что они уже встречались. Нет, лучше уж пусть она проснется и увидит возле своей кровати женщину… Брунетти позвонил комиссару Клаудиа Гриффони и спросил у нее, могут ли они встретиться у входа в больницу в три пополудни – ему нужно «успокаивающее присутствие женщины», поскольку допрашивать им предстоит девушку, пережившую нападение.

Управившись с этим, Брунетти отправился домой. На улицах почти никого не было, поэтому он шел медленно – грех упускать такой шанс. На кампо Санта-Марина комиссар заметил, что все столики перед кафе-кондитерской «Дидович» заняты и большинство посетителей сидят, повернув лица к солнцу, с закрытыми глазами. Комиссару вспомнилась случайно подслушанная тирада американского туриста: «Солнцезащитные кремы – для неженок!» Когда Брунетти рассказал об этом Риццарди, патологоанатом усмехнулся – что случалось с ним нечасто.

Как комиссар и думал, его семья собралась на террасе: погреться на солнышке, совсем как клиенты кафе «Дидович». Паола, в перчатках и с шерстяным шарфом вокруг шеи, сидела, держа в руках книжку. Кьяра была в футболке, при виде которой у Брунетти по рукам побежали мурашки. Девушка опасно отклонилась на стуле, закинула ноги на парапет и закрыла глаза; казалось, она была в глубокой коме. На Раффи были наушники. Закрыв глаза, он дергал головой, словно у него была болезнь Паркинсона или началась «пляска святого Вита».

Приход Брунетти остался незамеченным. Он постоял какое-то время, глядя на родных. Его жена была всецело увлечена красотами слога, дочка наслаждалась солнечными лучами, а сын – тем, что Гвидо не желал называть музыкой. Витая в эмпиреях, они совершенно позабыли о нем. Как, впрочем, и о ленче.

В кухне на панели духового шкафа горел красный индикатор. Что ж, есть надежда, что когда эти живые мертвецы наконец восстанут и явятся сюда, еда у них будет… От нечего делать Брунетти накрыл на стол, стараясь создавать как можно больше шума: со стуком расставил тарелки, дважды звякнул вилкой о фаянс, а когда раскладывал ножи, один из них издал весьма удовлетворительный скрежет. Салфетками не погремишь при всем желании, другое дело – бокалы! На кухонной стойке лежал хлеб в бумажном пакете, и Брунетти очень постарался пошуршать им. Можно, конечно, надуть пакет, а затем хлопнуть по нему ладонью, но это будет уж слишком… Брунетти достал из шкафчика плетеную корзинку для хлеба, нарезал половину буханки ломтями такой толщины, как нравилось ему – и больше никому в семье, – и решил удовольствоваться этой маленькой бытовой победой.

Комиссар достал минералку, и еще в холодильнике нашлась початая бутылка «Пино Гриджио»^[400]. Когда все это стояло на столе, ждать больше было незачем: время ленча давно прошло, и Гвидо сильно проголодался.

Он вернулся на террасу и застал домочадцев в тех же позах, словно это были гипсовые фигуры несчастных жителей Помпеев.

– Может, все-таки пообедаем? – поинтересовался комиссар обыденным тоном.

Не получив ответа, он подумал, что это простительно разве что Раффи, продолжавшему судорожно выстукивать ритм у себя на коленке.

– Может, все-таки пообедаем? – повторил Брунетти громче.

Паола оторвалась от книги и посмотрела на него невидящим взглядом. Она все еще была там, в далеких мирах, где люди изъясняются емкими, законченными предложениями и не поднимают шума из-за пропущенного обеда.

Кьяра открыла глаза, заслонилась рукой от солнца и увидела отца.

– А, ты уже пришел, – сказала она с улыбкой. – Отлично!

Раздражение собрало чемоданы, открыло дверь и, утянув с собой за рукав нетерпение, медленно поплелось к выходу…

Паола положила книгу на парапет разворотом вниз и встала.

– Который час? – спросила она. – Я не слышала твоих шагов.

– Я только что пришел, – сказал Брунетти.

Она подошла к нему, кажется, все еще думая о своем – то ли о том, как ярко светит солнце, то ли о недавно прочитанном. Положила руку ему на предплечье, чмокнула в левое ухо.

– У нас сегодня фриттата^[401] с цукини и фаршированная грудка индейки.

– Я отвлекаю тебя от чего-то важного? – поинтересовался Брунетти, указывая взглядом на книгу, лежащую на парапете.

– От правдивости, красоты, элегантной прозы, потрясающей психологической проницательности и блестящих диалогов, – перечислила Паола.

– От Агаты Кристи тебя не оторвать, я знаю, – произнес Брунетти и повернул назад, к кухне.

Паола подхватила книгу, помахала ею у Раффи перед глазами, потом сняла с него наушники и пошевелила губами, словно что-то говоря. Парень не сразу понял, в чем заключается шутка, но потом засмеялся.

– Есть хочу – умираю, – сказал он, когда Паола отодвинулась от него.

Слова, которые она слышала минимум один раз в день с тех пор, как ее сынок научился говорить…

Раффи и Кьяра вошли в кухню следом за матерью и уселись каждый на свое место. Паола открыла духовку и бросила через плечо:

– Спасибо, что накрыла на стол, Кьяра!

Девушка с удивлением глянула на мать, потом на Раффи. Тот помотал головой. Руки у него были сложены на груди, но это не помешало ему указать на отца, прижимающего палец к губам, – жест, который позволил Кьяре без стеснения заявить:

– Ты тратишь столько времени на готовку, мамочка! Хотя бы с этим я могу тебе помочь!

На этот раз Раффи жестом показал «Ну и сильна же ты врать!», но выдавать сестру не стал.

Обед прошел мирно, за беззаботными разговорами, как это бывает, когда все свои и стесняться нечего. Паола спросила сына, приедет ли Сара из Парижа на Пасху, а когда он ответил, что да, поинтересовалась, скучает ли он по ней.

Раффи оторвался от десерта, тыквенного кекса с изюмом, положил вилку на тарелку и прижал руку к сердцу.

– Только о ней и думаю! Жажду увидеть ее, как потерпевший кораблекрушение матрос – парус на горизонте, как заблудившийся в пустыне – живительный источник, как…

– Как голодающий – корку хлеба. Как… – с энтузиазмом подхватила Кьяра, но Паола перебила ее.

– Разве не интересно, – начала она тоном, которым обычно излагала свои теории, – что, выражая сильное стремление к чему-то, мы часто прибегаем к чисто физиологическим терминам? Голод, жажда, физическая безопасность…

– А к чему еще нам стремиться? – спросил Брунетти. – К миру во всем мире?

– Я не об этом, – не сдалась Паола. – Я нахожу занимательным тот факт, что люди используют именно физиологические термины, – не духовные, не интеллектуальные!

– Потому что это происходит здесь и сейчас, – сказала Кьяра. – Ты испытываешь физиологическую потребность: в воде, еде, сне. Ты ощущаешь это!

– Думаю, человек больше страдает от отсутствия свободы или душевного покоя, – высказал свое мнение Брунетти.

Раффи сосредоточился на кексе, словно находил его куда более интересным, чем рассуждения такого рода.

– Физическая боль – это боль настоящая, – заупрямилась Кьяра. – А от разбитого сердца еще никто не умирал.

Паола прижала руку к своему страдающему сердцу, потом перегнулась через стол и взяла за руку мужа.

– Гвидо, мы вырастили дикарку!

«Пора на работу!» – подумал Брунетти. Тем более что встреча с Гриффони была уже назначена.

13

К трем пополудни Клаудиа была на месте. Рослая, белокурая, голубоглазая, своей внешностью она опровергала одно венецианское заблуждение – насчет того, как должны выглядеть неаполитанцы; зато острым умом и проницательностью подтверждала другое, не менее стойкое. День был погожий, поэтому они постояли немного на больничном крыльце, пока Брунетти рассказывал о нападении на Франческу Сантелло и о том, что дал им просмотр видео с камеры наблюдения.

– Ничего, кроме пальто и шарфа? – спросила Гриффони.

– Ничего.

Брунетти шагнул в сторону, остановился, потом развернулся так, чтобы видеть ее лицо, рукой при этом сымитировав колыхание шарфа. Женщина, которая в это время как раз подходила к входу со стороны кампо, странно взглянула на них и скрылась внутри.

– Он просто стоял там и смотрел?

Брунетти кивнул.

– А потом повернулся и перешел по мосту на другую сторону.

Гриффони глянула на ближайший мост, словно пытаясь представить себе эту сцену.

– Пойдем и поговорим с ней?

Брунетти провел свою спутницу через внутренний двор, наполненный тем особым запахом земли, которая вот-вот откроется весеннему обновлению. Пока они шли по территории больницы, он, разрешив ногам следовать по серпантину памяти, рассказал Гриффони то немногое, что знал о потерпевшей: она учится в парижской консерватории, в Венеции – на каникулах и репетирует в театре, благо ее отец принадлежит к местной оперной труппе.

– Она хорошо поет? – спросила Клаудиа.

– Ее отец наверняка так думает.

Брунетти задумался. Между Франческой Сантелло и Флавией Петрелли могла быть какая-то связь. Возможно, но маловероятно. Обе – певицы; с обеими произошла неприятность, хотя в случае с девушкой, надо признать, это слишком мягко сказано. В конце концов он решил высказать свою догадку – хотя бы поймет, как это выглядит со стороны…

– Флавия Петрелли похвалила ее исполнение, и кто-то мог это слышать.

Клаудиа остановилась как вкопанная.

– Пожалуйста, повтори еще раз!

– Один из поклонников синьоры Петрелли, предположительно, приехал следом за ней в Венецию, – медленно произнес Брунетти, подбирая слова. – И забрасывает ее цветами. Это началось в Лондоне, продолжилось в Санкт-Петербурге, а теперь здесь, начиная с премьерного спектакля, цветы в ее костюмерную доставляют охапками. А недавно вечером после спектакля она вернулась в квартиру, в которой временно живет, и обнаружила на пороге огромный букет. Причем парадная дверь дома была закрыта и никто не впускал посторонних.

Комиссар Гриффони потерла щеку, потом запустила пальцы себе в волосы и подергала прядку-другую.

– А пострадавшая девушка? Как, по-твоему, они связаны? Я пока что не понимаю.

Брунетти тоже не понимал. Логичного обоснования, которое любой нашел бы правдоподобным, у него не было. Он зашагал дальше по коридору, Клаудиа – следом за ним. Они прошли мимо больничного бара, едва взглянув на попивающую кофе клиентуру в халатах и шлепанцах.

– И я бы сказала, что посылать кому-то цветы… – Клаудиа повернулась к Брунетти, но, увидев выражение его лица, уточнила: – Ну хорошо, очень много цветов, – совсем не то же самое, что пытаться убить этого человека.

Она попыталась вложить в свои слова иронию, но получился скептицизм.

– Оба эти действия эксцессивны, – не уступил Брунетти.

– По-твоему, одно влечет за собой другое? – спросила Клаудиа тоном, которым на его памяти часто пользовались прокуроры.

Брунетти остановился.

– Клаудиа, прошу, перестань изображать из себя злого полицейского! Представь, что все это делает человек с неуравновешенной психикой, и ты поймешь, что я имею в виду.

Она уставилась на Брунетти, даже не думая соглашаться с ним.

– Когда пытаешься объединить два не связанных между собой поступка, конечно, проще всего заявить, будто их совершил сумасшедший! Не нужно даже искать объяснений. Сумасшедший, что с него возьмешь?

– О том-то и речь! – продолжал упрямиться Брунетти. – Это сумасшествие – на протяжении нескольких месяцев посылать кому-то сотни цветов в трех странах и не сообщить при этом, от кого они.

– Сотни? – переспросила Клаудиа, явно удивленная.

– Да.

– Вот как? – И после затянувшейся паузы поинтересовалась: – Ты видел эти цветы?

– Те, что были на сцене, – да. И синьора Петрелли рассказала мне, что еще как минимум десять букетов были у нее в гримерной после спектакля. И у двери квартиры, когда она поздно вечером вернулась домой.

– Ты говорил с ней?

– Несколько дней назад синьора Петрелли ужинала в доме у родителей Паолы и сама обо всем нам рассказала.

– Думаешь, она говорила правду?

Можно было бы спросить, с чего бы ему сомневаться в правдивости Флавии, но Брунетти ограничился ответом:

– Думаю, да. На свидетельства Флавии можно полагаться.

Когда комиссар связался по телефону с Фредди, тот подтвердил историю о розах, которые кто-то пронес в запертую парадную. Правда, на его взгляд, Флавии не стоило так волноваться из-за этого. «Гвидо, ну подумай сам! Мы в Венеции, а не в каком-нибудь Бронксе!» – воскликнул Фредди.

Наверное, раздражение из-за того, что Клаудиа сомневается в его словах, все-таки прокралось в голос Брунетти, потому что, когда они стали подниматься по лестнице, ведущей в кардиологию, она сказала:

– Мне не нужны подтверждения, Гвидо. Я тебе верю. И синьоре Петрелли тоже. Просто у меня в голове не укладывается, что кто-то может быть настолько…

– Чокнутым? – подсказал Брунетти.

У двери в кардиологическое отделение Клаудиа остановилась, посмотрела на него и произнесла:

– Да, чокнутым.

Брунетти открыл дверь, пропуская даму вперед. Когда они подошли к сестринскому посту, стало ясно, что медсестра, с которой он беседовал утром, все еще на дежурстве.

Она посмотрела на них и, узнав Брунетти, сказала:

– Мы подыскали для нее место в палате.

Было очевидно, что медсестра рада сообщить ему об этом: невинная жертва нападения, еще бы ее не холить и не лелеять!

– Вот и славно, – улыбнулся в ответ комиссар и, решив, что нужно объяснить, кто эта привлекательная блондинка, указал на Гриффони со словами: – Я привел с собой коллегу. Будет лучше, если при нашем разговоре будет присутствовать женщина.

Медсестра кивнула.

– Как себя чувствует синьорина Сантелло? – спросил Брунетти.

– Ей лучше. Доктор заменил обезболивающее, и теперь она не такая сонная, как утром.

– Можно с ней побеседовать? – поинтересовалась Гриффони с почтительностью, к которой красавица (если она вдобавок и умна) прибегает в общении с менее привлекательными женщинами.

– Конечно! – отозвалась медсестра. – Идемте со мной!

Она провела их по коридору, остановилась возле второй двери, открыла ее и без стука вошла. Комиссар собирался было последовать за ней, но Клаудиа поймала его за рукав.

– Дождемся приглашения, – сказала она.

Через полминуты медсестра вышла в коридор и произнесла, обращаясь к ним обоим:

– Она просит вас войти!

Брунетти отступил, снова пропуская Гриффони вперед. Палата оказалась двухместной, с видом на верхушки высоких деревьев, едва-едва зазеленевших. Вторая постель пустовала, но одеяло было сброшено к изножью, а на подушках кто-то успел выспаться.

Гриффони остановилась в паре метров от кровати, позволяя Брунетти подойти к девушке. Пострадавшая выглядела уже лучше: волосы были причесаны, и лицо не такое бледное, как с утра. По его выражению стало ясно, что комиссара она помнит и рада снова его видеть.

Синьорина Сантелло улыбнулась, и Брунетти снова поймал себя на мысли, что это очень ее красит.

– Так приятно видеть, что вам лучше, – сказал он, подавая девушке руку.

Она пожала ее здоровой ладонью со словами:

– Слава богу, что я не пианистка!

И показала свою вторую руку, распухшую и синюю. Голос пострадавшей сохранил красоту, дикция – четкость.

Брунетти посмотрел на Гриффони, и та приблизилась к кровати.

– Это моя коллега, комиссар Клаудиа Гриффони. – И, решив, что правда в данном случае предпочтительнее, добавил: – Я подумал, что присутствие женщины весьма желательно.

– Чтобы я не так боялась?

– Что-то в этом роде.

Девушка посмотрела на Гриффони, и их взгляды встретились. Франческа Сантелло сжала губы и чуть заметно подняла брови, словно расплывчатый ответ полицейского ее удивил.

– Спасибо. – И, глядя на Гриффони, добавила: – Она не такая уж страшная.

Клаудиа засмеялась, и Брунетти на мгновение испытал странное чувство – когда ты в разговоре становишься лишним. Чтобы отвоевать свои позиции, он произнес:

– Пожалуйста, расскажите еще раз о том, что случилось прошлой ночью. Все, что помните.

Гриффони подошла еще на шаг и, поставив сумочку на пол у стены, достала оттуда блокнот и ручку.

Девушка осторожно улыбнулась, словно боясь пошевелить ушибленной головой.

– Я думала об этом все утро, когда вы ушли. Старалась вспомнить, но это трудно – из-за того, что случилось. Я знаю: этот человек меня толкнул. Не хочу додумывать, что происходило до этого момента: вдруг мне показалось?

Она подняла руку и тут же беспомощно уронила ее на постель.

– Одно помню четко: я слышала что-то, когда шла. Может, это началось с той минуты, когда я вышла из пиццерии. Или почувствовала что-то, но не могу сказать точно, что именно.

Девушка умолкла, и Брунетти снова отметил про себя, какие ясные у нее глаза и как странно их цвет контрастирует с темными прядями. Если бы она была постарше или принадлежала к числу более тщеславных дам, он решил бы, что она красит волосы. На деле же Франческе Сантелло всего лишь достался счастливый билет в генетической лотерее и она получила темно-каштановые волосы в придачу к светло-голубым глазам и белоснежной коже.

– Вы оглянулись, чтобы посмотреть, что это? – спросила Гриффони.

Лицо Франчески расслабилось: легкость, с которой Клаудиа задала вопрос, как будто уже знала, что девушка действительно что-то заметила, и хотела уточнить, что именно.

– Нет. Это же Венеция. Здесь не ждешь плохого.

Брунетти кивнул и подождал, пока Франческа снова заговорит.

– Уже взойдя на мост, я услышала за спиной шаги и не успела оглянуться, как он жутким голосом проговорил É mia, и меня толкнули! Все, о чем я могла думать в тот момент, – лишь бы не упасть, лишь бы спуститься с моста самостоятельно… Следующее, что я помню, – надо мной склоняется какой-то мужчина и спрашивает, все ли со мной в порядке.

– Так, записала! – сказала Гриффони, отрывая ручку от страницы и шутливо помахивая ею. Потом, уже серьезным тоном, добавила: – Что вы подразумеваете под выражением «жуткий голос»?

Франческа закрыла глаза, и Брунетти понял, что мысленно она снова оказалась на мосту.

– Он слишком глубоко дышал, – ответила девушка, открывая глаза. – Как будто запыхался, догоняя меня или поднимаясь по ступенькам моста. Не знаю. Он словно судорожно ловил воздух ртом. Таким голосом иногда пугают детишек.

– Может, он пытался изменить голос? – спросил Брунетти.

Взгляд светло-голубых глаз переместился на верхушки далеких деревьев и надолго задержался на них. Брунетти слышал, что у многих певцов потрясающая память. Профессиональная необходимость. Он подумал, что Франческа вспоминает происшествие на мосту, и тут она снова заговорила:

– Да, может быть. Это был ненастоящий голос. Я хочу сказать, что люди обычно так не разговаривают.

– Вы уверены, что не ослышались? – спросил комиссар. – Он сказал, что вы принадлежите ему.

– Да.

Ответ последовал сразу же, без колебаний.

Брунетти покосился на коллегу, не зная, как она отнесется к его следующему вопросу, но все равно решил его задать:

– Он действительно говорил о вас?

– Конечно! – запальчиво ответила девушка. – Говорю же вам, он сказал: É mia. И обращался он ко мне.

Гриффони тихо ахнула, но Франческа успела спросить первой:

– Что?

Было ясно, что Клаудиа угадала мысли Брунетти, потому что уже через секунду окинула пытливым взглядом юное лицо пострадавшей и ее хрупкое тело под одеялом.

– Он сказал не Sei mia? – спросила она, даже не пытаясь скрыть недоверия. – Девушке, которую собрался столкнуть с моста?

Если верить Франческе (в разговоре с Брунетти она повторила это дважды), злоумышленник обратился к ней на «вы», и оба раза это его, а теперь и Гриффони, мягко говоря, удивило. То, что Франческа очень молода, видно невооруженным глазом. Преступник, конечно, мог быть и зрелого возраста, но обращаться к ней на «вы»?.. Это абсурд! Если все действительно было так, эта фраза приобретает совсем другой смысл: Lei е́ mia!: «Она – моя!»

14

– Думаю, он сказал, что я – его! – Франческа не соглашалась даже предположить, что могла и не быть главной целью злоумышленника. – Это самое ужасное – он решает, кто ему, видите ли, принадлежит!

Такое гневное высказывание навело Брунетти на мысль о том, что эта девушка оправится от потрясения быстрее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Гнев – куда более здоровая реакция, нежели страх или настороженность.

– Вы говорили, что не заметили, шел за вами кто-то следом или нет, – напомнил ей комиссар.

Франческа Сантелло помедлила с ответом.

– На мосту я это почувствовала.

Брунетти обратил внимание на то, что после этой фразы девушка стала бледнеть на глазах – как ребенок, который носился целый день и теперь засыпает на ходу. Комиссар посмотрел на Гриффони и произнес:

– Полагаю, этой информации нам пока что достаточно. Ты согласна со мной, Клаудиа?

Она закрыла блокнот и взяла с пола сумочку. Набросила ремешок на плечо и подошла к кровати.

– Спасибо, что поговорили с нами, синьорина Сантелло.

Клаудиа наклонилась, взяла девушку за руку, легонько пожала ее и отошла, освобождая место для Брунетти.

– Ваш отец в курсе происшедшего? – спохватился комиссар.

– Он ненадолго уехал во Флоренцию, – проговорила Франческа голосом, медленно соскальзывающим в сон. – По работе. Там скоро фестиваль, и он аккомпанирует на прослушиваниях.

– Вы рассказали ему, что случилось? – спросил Брунетти.

– Я упала и сломала руку, – проговорила девушка в полудреме и нашла в себе силы добавить: – Мне не хотелось его пугать.

Она улыбнулась уголками губ – при мысли то ли об отце, то ли о том, что уберегла его от тревоги, – и уснула.

С полминуты постояв у ее кровати, полицейские ушли. У сидящей на посту медсестры Брунетти поинтересовался, навещает ли кто-нибудь девушку. Да, сегодня утром была ее тетя. Она придет и завтра, а послезавтра заберет синьорину Франческу домой.

– Она рассказала, что родители девочки развелись и ее мать теперь живет во Франции, – сказала медсестра, пожимая плечами. – В какие времена мы живем, комиссарио!

Брунетти поблагодарил женщину за помощь. Полицейские вышли на улицу и направились в квестуру.

Они были уже на середине кампо, когда Гриффони заговорила:

– É mia! Конечно, он имел в виду другую женщину. Франческе он бы выкать не стал. Она еще совсем юная, и к тому же, черт побери, он пытался ее убить! Тут не до формальностей!

– И кто же эта другая женщина? – спросил Брунетти.

– Со мной можешь не юлить, Гвидо, – сказала Клаудиа с нескрываемым раздражением. – Я считаю, что твое предположение может подтвердиться.

– Всего лишь может? – уточнил он, изо всех сил стараясь «не юлить».

Гриффони улыбнулась и ущипнула его за предплечье.

– Ладно! Очень даже может.

Немного не доходя до моста дел’Оспедалетто, они повернули налево и зашагали вдоль канала. Брунетти даже не заметил, что сам выбирает дорогу, а Гриффони послушно следует за ним, как рыба-лоцман за акулой.

Возле следующего моста они остановились, и Клаудиа спросила:

– Что ты намерен предпринять?

– Отправлю Вианелло по месту жительства синьорины Сантелло. Пусть расспросит соседей. Может, неподалеку околачивался кто-то подозрительный? – ответил Брунетти и добавил: – Было бы хорошо, если бы девушка находилась под присмотром, но Альвизе отстранили от работы, людей не хватает, и я ума не приложу, как это организовать.

– Почему бы не попросить его? – предложила Клаудиа.

– Кого? Альвизе?

Гриффони кивнула.

– Я не очень хорошо его знаю, но он надежный человек и может исполнять простые приказы. И будет только рад поработать. Так что если сказать, что это особое поручение – следить за тем, чтобы с пострадавшей в больнице ничего не случилось, – Альвизе бегом туда побежит!

– Но его же отстранили, и, насколько я понимаю, он не получает жалованья, – произнес Брунетти. – Я не могу рисковать, выводя его на задание, и уж точно не заставлю делать это бесплатно.

Гриффони ненадолго задумалась, потом сказала:

– Гвидо, я не думаю, что это проблема.

– Конечно, проблема! Как мы заплатим Альвизе? Пройдемся по отделам с предложением сброситься?

Брунетти поймал себя на мысли, что их разговор становится все более нелепым. Может, попросить денежку и у лейтенанта Скарпы, чтобы виче-квесторе наверняка узнал об их проделках?

Гриффони скользнула по комиссару взглядом, хотела что-то сказать, но передумала и стала смотреть на воду в канале. Не найдя там ответов, женщина снова сосредоточилась на своем спутнике.

– А что, если синьорина Элеттра не успела подать докладную об отстранении Альвизе? Ну, до того, как перестала работать?

– Она не перестала работать, – с нажимом произнес Брунетти, пытаясь внести в разговор хоть немного здравого смысла. – Синьорина Элеттра бастует.

Интересно, так ли чувствовала себя кэрролловская Алиса в лесу из слов, из которого она не знала дороги?

Гриффони спорить не стала, поэтому комиссар решил усилить аргументацию.

– Тем более что платят ему из Рима, а не из Венеции, – пояснил Брунетти. – Как и всем нам.

Ну, это она и сама знает!

– Но приказ о прекращении выплат на счет Альвизе должен поступить из Венеции, разве нет? – спросила Гриффони. – За подписью лейтенанта Скарпы, завизированной виче-квесторе. – И, истолковав молчание комиссара как согласие, добавила: – Есть способы это обойти!

Правой рукой Брунетти поскреб подбородок: после утреннего бритья под нижней губой уже наметилась щетина. Комиссар легонько прошелся по ней ногтем, и ему показалось, что он слышит, как отдельные щетинки распрямляются, стоит их зацепить.

– Обойти? – повторил он.

Лицо Гриффони оставалось подозрительно бесстрастным, когда она сказала:

– Если бы приказ так и не передали в Рим, а Альвизе перевели в другую должностную категорию, никакого перерыва в выплатах не было бы.

– Если бы его перевели? – Брунетти сохранил сослагательное наклонение, к которому так часто прибегали в разговоре между собой эти две дамы – комиссар Гриффони и синьорина Элеттра. – В другую должностную категорию?

Клаудиа вскинула брови и обе руки, словно подчеркивая безграничное количество смыслов этой фразы.

Брунетти всмотрелся в ее лицо. Сильно ли оно изменилось с тех пор, как Клаудиа и синьорина Элеттра подружились? И это едва уловимое лукавство во взгляде, раньше он его не замечал…

Вопрос сам сорвался с его губ:

– Это она все сделала?

– Да.

– А что сказали ему? – поинтересовался Брунетти.

– Что, пока идет разбирательство, его переведут на другую работу. – Клаудиа отвела взгляд, но ее смущение длилось недолго. – Сейчас Альвизе помогает в архиве.

– Как именно?

– По мере своих возможностей, – последовал короткий ответ.

Брунетти посмотрел на дома на другой стороне канала. Ставни на окнах самого большого здания выгорели на солнце, некоторые из них скособочились. Водосточная труба была плохо закреплена, и на фасаде темнели следы от дождевой воды.

– Сможешь сказать Альвизе, чтобы он отправлялся в больницу и несколько раз в день проверял, как там пострадавшая? – спросил комиссар. – Разумеется, он должен быть в штатском. Ему это понравится.

Вот, сам не заметишь, как станешь соучастником!

– А когда синьорину Сантелло выпишут? – поинтересовалась Гриффони. – Что тогда?

– Если она останется в городе, пусть он все равно за ней присматривает, – сказал Брунетти.

Конечно, это не бог весть что. Помощь Альвизе – не бог весть что. Но все-таки хоть что-то.

Комиссар зашагал вниз по набережной, к квестуре.

Клаудиа поспешила за ним.

– Послушать бы, как она поет!

– Эта девушка? – спросил Брунетти с удивлением.

– У нее красивый голос. Глядя на нее, этого не подумаешь – тоненькая как тростинка…

Они уже вошли в здание, когда Клаудиа спросила:

– Есть еще поручения для меня? После того как я поговорю с Альвизе?

Нежелание Брунетти отправлять Гриффони в театр объяснялось тем обстоятельством, что она не венецианка: люди, которые там работают, вряд ли будут откровенничать с приезжей. «Не венецианка…» Брунетти мысленно взвесил эти два слова. Хотя… Шарм и красота Гриффони могут оказаться достойным контраргументом.

– Узнай в театре, не заметил ли кто-нибудь кого-то или что-то, кого (чего) там быть не должно.

Не уточняя, кого именно следует опросить, Клаудиа кивнула. На площадке верхнего этажа она, наклонив голову, попрощалась с Брунетти и направилась к себе в кабинет. Комиссар же прошел к синьорине Элеттре. Она по-прежнему сидела на рабочем месте – спина идеально ровная, – только вместо журнала у нее в руках была книга.

– Почему бы не почитать, раз уж все равно бастуем? – заметил Брунетти.

Молодая женщина и бровью не повела: то ли потому, что он тоже попал в число ее оппонентов, то ли потому, что очень увлеклась книгой.

Брунетти подошел ближе и с трудом, потому что читать ему пришлось вверх тормашками, разобрал фамилию автора на корешке.

– Шаша?^[402] – переспросил комиссар. – За время работы в полиции вы недостаточно узнали о преступлениях?

Этого вопроса оказалось достаточно, чтобы отвлечь синьорину Элеттру от чтения.

– Я пытаюсь ограничить непосредственный контакт.

– С преступниками?

Она глянула на дверь кабинета начальника.

– С полицией. – И, отвечая на театральный жест Брунетти, уточнила: – Но только со служащими определенного ранга.

– Надеюсь, я не отношусь к их числу?

Секретарша заложила страницу красной ленточкой, прикрепленной к переплету, и только потом закрыла книгу.

– Едва ли. Чем могу быть вам полезна, комиссарио?

Не было причин сообщать ей, что он в курсе того, что касается зарплаты Альвизе или его новой должностной категории: раз ты ничего не знаешь, то и предпринимать что-либо не обязан.

– Девушка, которую мы сегодня видели на записи, – начал Брунетти, указывая на монитор, – говорит, что ее пение похвалила сама Флавия Петрелли.

Брунетти думал, что синьорина Элеттра его о чем-нибудь спросит, но единственное, чего он дождался – она отложила книгу подальше на стол, не сводя с него внимательных глаз.

– А у этой дамы – я говорю о синьоре Петрелли – есть поклонник, чье поведение… гм… слишком навязчиво, – продолжал комиссар.

Его собеседница и тут промолчала.

– Пока что он всего лишь шлет цветы, охапками, в костюмерную и к ней домой.

После долгой паузы синьорина Элеттра спросила:

– Пока что?

Брунетти передернул плечами, демонстрируя замешательство.

– У меня нет ни единой веской причины считать, будто это как-то связано с нападением на мосту. Это только предположение.

Секретарша задумалась, но по ее лицу невозможно было понять, о чем ее мысли.

– Есть догадки, кто этот поклонник?

– Никаких, – ответил комиссар, запоздало сообразив, что прежде почти не думал об этом. – Кто-то, у кого достаточно денег, для того чтобы ездить туда, где выступает синьора Петрелли, и покупать ей охапки цветов. И предприимчивости, чтобы организовывать доставку цветов, куда он захочет, в буквальном смысле слова. – Брунетти попытался представить, что еще этому человеку нужно знать и какими возможностями ему следует обладать. – Еще он должен хорошо ориентироваться в городе – чтобы следить за жертвой, не выдавая себя и не теряя ее в толпе.

– И чтобы она его не заметила. Вы считаете, что он венецианец?

– Возможно.

– Разузнать насчет цветов? – спросила синьорина Элеттра с энтузиазмом охотника, выпущенного наконец в леса.

– Желтые розы. Их было столько, что это наверняка был спецзаказ. Флористу, возможно, пришлось завозить их с материка.

Синьорина Элеттра потянулась, чтобы включить компьютер.

– Соскучились? – рискнул спросить Брунетти, кивая на монитор.

– Не больше, чем мои друзья – по детям, которые разъехались в свои университеты, – сказала она, ожидая, пока включится экран.

Брунетти поразился тому, как плохо, несмотря на столько лет сотрудничества, он ее знает. Надо же, у синьорины Элеттры имеются друзья, у которых есть дети-студенты, хотя сама она слишком молода, чтобы иметь даже ребенка-старшеклассника. А сколько ей, собственно, лет? Можно заглянуть в досье, там есть и дата рождения, и сведения о дипломах. Однако Брунетти никогда этого не делал – как мы не заглядываем в письма, написанные не нам и не нами. Вернее, так было в те времена, когда люди еще слали друг другу письма… От матери, которая обожала читать, Паола унаследовала этические принципы благородных книжных героев девятнадцатого века. Но и сам Брунетти, как ни странно, был научен тому же женщиной, окончившей четыре класса средней школы, и безработным мечтателем, чье здоровье и мировосприятие были подорваны многолетним пребыванием в плену во время войны.

– Простите, задумался. Можно еще раз? – проговорил Брунетти, давая понять, что пропустил последнюю ремарку синьорины Элеттры.

– Я сказала, что позволяю себе пользоваться ПК избирательно. – Она указала на экран компьютера. – Работаю в обычном режиме; есть пара человек, ради которых я и пальцем не шевельну!

В ее устах это прозвучало настолько убедительно, что Брунетти невольно восхитился.

– Раз уж я в числе тех, для кого вы еще работаете, – сказал он с показной серьезностью, демонстрируя, как высоко ценит эту свою прерогативу, – пожалуйста, найдите все, что только можно, о девушке на мосту. Ее зовут Франческа Сантелло. Родители в разводе, мать живет во Франции. Когда Франческа приезжает в Венецию, она живет с отцом где-то недалеко от церкви Санта-Кроче. Эта девушка учится в Парижской консерватории.

Он сбавил темп, увидев, что секретарша записывает.

– Я попросил Гриффони разузнать, не случалось ли чего-нибудь странного в театре. Хотя она и не венецианка.

Синьорина Элеттра кивнула, как сделала бы, упомяни он о каком-нибудь физическом недостатке.

– У вас есть знакомства среди тамошнего персонала? – спросил он и добавил: – Единственный театральный работник, которого я знал, уже пять лет на пенсии и перебрался в Мантую.

После секундного раздумья секретарша ответила:

– Мой школьный приятель работает в баре, расположенном напротив театра. Могу спросить у него, не слышал ли он чего-нибудь интересного. Технический персонал театра, и не только, часто заглядывает к нему на кофе, поэтому он может что-то знать. – Она сделала пометку и посмотрела на Брунетти. – Еще что-нибудь?

– Было бы очень любезно с вашей стороны поискать информацию о театральных поклонниках, – сказал он.

Синьорина Элеттра подняла карандаш, привлекая внимание комиссара.

– Думаю, термин «сталкер»^[403] будет уместнее.

– Вы имеете в виду?..

– Синьору Петрелли.

– А девушка? – спросил комиссар, заранее угадав ответ.

– Она просто ему помешала.

– Помешала… – повторил Брунетти.

Приятно было слышать, что синьорина Элеттра думает так же, как и он.

– Навести справки о бывшем муже синьоры Петрелли? – спросила секретарша.

– Да. Интересно, что вам удастся найти. А у желтой прессы есть онлайн-версии?

– Понятия не имею, – мягко ответила синьорина Элеттра. – Такие журналы я читаю исключительно в парикмахерской.

– Если сайты все-таки есть, поищите, пожалуйста, информацию о любовных связях синьоры Петрелли за последние два-три года.

– Вы думаете о том же, что и я?

– Может быть, – сказал Брунетти. – И все-таки проверьте эти журналы.

Сколько времени можно было бы сэкономить, спроси он об этом у Флавии напрямую! Пусть даже для забастовки синьорины Элеттры. Штрейкбрехер из нее получился просто очаровательный.

15

В своем кабинете Брунетти включил компьютер, говоря себе, что он человек, а не мартышка, и вполне способен осуществить хотя бы базовый поиск: к примеру, посмотреть статистику преступлений с участием сталкеров и серийных убийц – еще один термин, пришедший в итальянский язык из английского. Privacy^[404] – тоже их словечко. «Так что придется любить и черненькое, и беленькое», – подумал комиссар.

Какое-то время он изучал внутреннюю документацию квестуры и статистику, потом обратился к более широкому архиву данных министерства внутренних дел. Чем больше Брунетти читал, тем интереснее – и ужаснее – все это ему казалось, и через час он воскликнул:

– Вот вам и латинские любовники!

По полицейским сводкам, плюс-минус две женщины в неделю умирали насильственной смертью, и убийцей обычно оказывался кто-то из их «бывших» – муж, любовник, ухажер. Еще было много случайных смертей и различных злонамеренных нападений. И когда это стало модным – плескать в лицо женщинам кислоту?

Много лет назад Брунетти был на семинаре в Римини и патологоанатом в костюме с галстуком, с виду типичный аптекарь из провинциального городка, рассказывал о том, сколько убийств ежегодно остается незамеченными. Подумаешь, упала или приняла слишком много таблеток, особенно если это было совмещено с алкоголем… Еще женщины ударялись головой и захлебывались в ванне. Так, однажды ему пришлось вскрывать покойницу, чей муж, явившись домой с работы, увидел ее, мертвую, в воде. Полицейских он заверил, что утром оставил жену в кровати целой и невредимой. Очень богатый гражданин, и очень небрежный: забыл, что у них в доме есть камеры наблюдения. Они зафиксировали, как его жена прошла в ванную, а он – следом за ней через восемь минут, голый и с большим куском воздушно-пузырчатой пленки в руке, частички которой и обнаружились потом у его супруги под ногтями. «Молодые здоровые люди не падают в ванну. Пожалуйста, запомните это, леди и джентльмены!» – сказал лектор, переходя к следующей теме.

– А юные девицы не спотыкаются и не падают с мостов, – вслух поддакнул доктору Брунетти, хотя слушать его было некому.

По статистике последних лет, количество нападений на женщин напрямую соотносилось с темпом падения экономики: чем он стремительнее, тем больше пострадавших. Некоторые мужчины, претерпевавшие финансовый крах, выбирали самоубийство, но куда большее их число обрушивало свой гнев или отчаяние – или другие, обуревавшие их эмоции, – на женщин, самых близких, убивая и калеча их с просто-таки устрашающей частотой.

«И ведь речь идет о женщинах, которых они хорошо знали и, по собственным заверениям, любили сейчас или прежде, с которыми растили детей. Это не какая-то далекая, недостижимая дива на сцене, поющая для тысяч зрителей, а не для тебя одного!»

Брунетти закрыл программу и какое-то время таращился на экранную заставку с зеленеющими холмами – ту, что была на компьютере с того момента, когда он (компьютер) вошел в кабинет комиссара и в его жизнь. Зеленые холмы: один – полого спускающийся справа налево, другой, на заднем плане, – слева направо, выстроились словно нарочно, чтобы угодить фотографу… Брунетти наклонился, открыл Google и вбил в строку поиска имя и фамилию. Нажал клавишу «Ввод», и через секунду Флавия Петрелли уже улыбалась ему с экрана, как будто благодаря за попытку ей помочь. Фотографий было много. Флавия – в сценических костюмах, красивая, радостная. Брунетти присмотрелся, пытаясь определить, что это за роли. Узнал графиню в Свадьбе Фигаро и Тоску, которую недавно видел своими глазами. Так, тут она в ковбойской шляпе и с пистолетом – Минни, хотя Девушку с Запада Пуччини он не видел. На следующем фото Флавия была в платье с глубоким декольте и кринолином, с высоко взбитыми волосами (или в парике). Брунетти поленился читать сопроводительный текст.

Он перешел к Википедии, которая напомнила ему о том, что родилась Флавия в Альто-Адидже сорок с лишним лет назад и там же начала учиться музыке. Комиссар пролистнул перечень карьерных успехов, перейдя к разделу «Личная жизнь». Муж-испанец, что соответствует действительности, и двое детей, имена которых не указаны… В настоящее время разведена… Далее следовали обычные сентенции вроде: «рано проявившийся талант», «ошеломляющий дебют» и «блестящая техника», а также список исполненных ролей. Кроме этого – ничего.

Вернувшись к поисковику, Брунетти открыл другую статью, состоявшую преимущественно из фотографий, и очень скоро устал от всех этих париков и бальных платьев. В памяти его телефонино хранился ее номер, и комиссар набрал его.

– Sı́! – ответила певица после четвертого гудка.

– Флавия, – начал он, – это Гвидо. Мне хотелось бы с тобой поговорить. Если можно, сегодня вечером.

После очень долгой паузы последовал ответ:

– Сколько времени это займет и о чем пойдет речь?

– О девушке, с которой ты разговаривала. Понятия не имею, сколько на это понадобится времени, – ответил Брунетти.

– О девушке? – переспросила Флавия. – О какой девушке?

– Ее зовут Франческа Сантелло, – произнес он, однако это имя было встречено молчанием. – Вы разговаривали в театре несколько дней назад.

– Контральто? – спросила Флавия.

– Думаю, да.

– А при чем тут она?

– Можно я приду и мы поговорим?

– Гвидо, я сейчас в театре. Вечером у меня выступление. Если то, о чем ты хочешь говорить, меня расстроит, я не желаю это слышать за пару часов до спектакля! И кроме того, мне нечего о ней рассказывать. Мы встретились в театре, я сделала этой девочке комплимент, и все.

В трубке послышался шум: это было похоже на звук закрывающейся двери. Потом – женский голос, но не Флавии, – и тишина.

– Можно я приду после спектакля? – спросил Брунетти.

– С этой девушкой что-то случилось? – поинтересовалась певица.

– Да. Но теперь она в порядке.

– Тогда зачем ты мне звонишь?

– Потому что хочу, чтобы ты рассказала мне о вашей встрече все, что помнишь.

– Я могу сделать это прямо сейчас, – сказала Флавия куда менее дружелюбно, чем вначале.

– Нет, я предпочел бы поговорить с тобой с глазу на глаз.

– Желаешь увидеть виноватое выражение на моем лице? – спросила она – шутки ради, а может, и нет.

– Не поэтому. Просто я не хочу спешить. У тебя будет время на то, чтобы вспомнить детали и что именно ты ей сказала.

Последовала еще одна продолжительная пауза. Брунетти снова услышал голос какой-то женщины, а потом – скрежет перемещаемых по полу предметов.

– Ладно, – сказала Флавия резко. Таким тоном обычно отвечают надоедливым торговцам. – Ты знаешь, в котором часу мы заканчиваем. Я тебя подожду.

– Спасибо…

Флавия положила трубку, не дав комиссару закончить. Конечно, следовало заранее узнать, есть ли у нее сегодня спектакль, но Брунетти был встревожен: обычное его состояние, когда речь шла о необъяснимой жестокости. Если его интерпретация событий верна, следом за Франческой может прийти черед Флавии.

Дома за обедом Брунетти рассказал о том, что ему предстоит побеседовать с синьорой Петрелли – после ее вечернего представления. Дети интереса не проявили, Паола же внимательно выслушала его опасения и догадки, после чего сказала:

– Нам свойственно зацикливаться на других.

Она склонила голову набок, и взгляд ее затуманился, как всегда, когда ей в голову приходила новая идея.

– Думаю, именно поэтому я всегда испытывала неловкость, читая Петрарку.

– Что? – искренне изумился Брунетти.

– Эта его история с Лаурой… – отвечала жена.

Услышать такое из уст самого серьезного читателя, которого ему доводилось встречать, да еще о человеке, научившего эту страну слагать стихи, – невероятно! Эта его история с Лаурой?

– Я всегда думала: что, если он нарочно накручивал себя с этой своей недостижимой любовью, хотя бы потому, что так гораздо легче писать стихи?

– Прекрасные стихи, Паола, – не удержался от уточнения Брунетти.

– Разумеется, они прекрасны. Но вся эта безответная любовь так утомляет… – И его жена стала собирать со стола тарелки, чтобы затем поставить их в мойку.

Дети давно уже выскользнули из-за стола и разбежались по своим комнатам, чтобы заняться чем-нибудь интересным и бесполезным, оставив грязную работу матери.

– Кстати о Лауре. Вполне возможно, что она находила Петрарку назойливым, боялась его и даже считала, будто он ее преследует. Именно поэтому я и вспомнила о нем во время нашего разговора.

Паола включила горячую воду, поставила посуду в мойку, посмотрела на мужа и сказала:

– Как думаешь, живи они в наше время, держал бы Петрарка Лауру в погребе, на цепи, и имел бы от нее двух незаконнорожденных детей?

Адекватного ответа на этот вопрос у Брунетти не нашлось, поэтому он сказал:

– Не знал, что ты такого мнения о Петрарке. Ты никогда раньше этого не говорила.

– Мне просто надоел этот ажиотаж. Все цитируют великого Петрарку, но сколько людей на самом деле его читают? – спросила Паола. – И сколько раз может сойти с рук пассаж в духе:

Aura che quelle chiome bionde et crespe

cercondi et movi, et se’ mossa da loro,

soavamente, e spargi quel dolce oro,

et poi ’l raccogli, e ’n bei nodi il rincrespe?..^[405]

Паола поджала губы и сказала, словно оправдываясь:

– Когда-то я могла процитировать этот сонет целиком, но теперь помню только первое четверостишие. – Она вынула из мыльной воды серебряные столовые приборы, ополоснула их под горячей водой и положила на полочку-сушилку над раковиной. – М-да, если так пойдет и дальше, скоро тебе позвонят и скажут, что я заблудилась и не знаю дороги домой.

Брунетти глянул на наручные часы, поцеловал жену и, так ничего и не ответив ей, отправился в «Ла Фениче».

* * *

Комиссар так торопился увильнуть от дальнейшего обсуждения итальянской поэзии, что в театре оказался за пятнадцать минут до окончания спектакля. Брунетти показал удостоверение капельдинеру у служебного входа и сообщил, что сам пройдет за кулисы. Капельдинер особого интереса к нему не выказал, напомнил только, что лифт – слева.

Выйдя из лифта на сценическом этаже, Брунетти увидел своего ровесника, одетого похожим образом (в костюме и галстуке), и спросил у него, как пройти за кулисы. Мужчина, который держал пачку документов, махнул рукой, указывая куда-то вперед, и ответил, что, оказавшись на месте, он сам все услышит и поймет, после чего ушел, даже не поинтересовавшись, кто он, собственно, такой.

Брунетти последовал указаниям, и вскоре слабо освещенный коридор привел его к звуконепроницаемой двери, за которой тем не менее гремел оркестр. Комиссар открыл дверь как раз в тот момент, когда бедолага Марио упал, сраженный пулями полицейских-римлян, и чуть не оглох от грохота и громких голосов. Музыка, непонятная суета тут и там, голоса… Когда его глаза привыкли к яркому свету, Брунетти прошел вперед и остановился за спинами у трех рабочих сцены, которые, сложив руки на груди, наблюдали за представлением. Еще двое разговаривали по мобильным. На сцене в это время царила Флавия: в драгоценной диадеме и красном платье со шлейфом она в который раз стояла на парапете замка Сант-Анджело, объявляя о своей неминуемой смерти. И вот она прыгает, и снова гремит музыка, и занавес медленно закрывается… Один из рабочих сцены переключил внимание на экран телефонино своего напарника.

Как и в тот вечер, когда Брунетти с Паолой были в зале, зрители предсказуемо встретили самоубийство Тоски и финальные аккорды бурной овацией – ведь талантливым было не только пение, но и актерская игра. Комиссар отодвинулся на пару метров в сторону, чтобы видеть сценическое пространство по эту сторону занавеса, где певцы в это время собирались в группу, переговариваясь и пересмеиваясь.

Мужчина, державший блокнот-планшет, замахал рукой, приказывая трем ведущим персонажам встать потеснее, по центру, а остальным разойтись к кулисам. Занавес приоткрылся, и трое певцов, все чудесным образом возвращенные к жизни, явились перед публикой, которая встретила их громом аплодисментов. Вскоре Флавия вывела на авансцену дирижера – того самого, о ком за ужином у графа Фальера отозвалась как о «воинствующей посредственности», – а сама отошла назад и тоже стала аплодировать. Потом все четверо взялись за руки и занавес закрылся.

Со своего места Брунетти видел, как артисты поочередно выходят из-за занавеса к рампе, чтобы получить свою долю оваций. Видел, как Флавия надевает улыбку и ее лицо начинает светиться от удовольствия на виду у публики. И как быстро эта улыбка гаснет, стоит певице вернуться за кулисы.

Аплодисменты все не стихали, и помреж резко хлопнул в ладоши и потянул край занавеса с одной стороны, приоткрывая его, чтобы «звездная четверка» могла выйти на сцену. Он хлопнул еще раз, громче, но посмотрели в его сторону только трое. Тоска, которая как раз пила воду, отдала стакан костюмерше; Скарпиа начищал туфли, вытирая их по очереди о свои же штаны; Каварадосси засовывал телефонино в карманчик своего окровавленного камзола. Дирижера и вовсе след простыл. Брунетти однажды слышал, что артист, которому на сцене предстоит быть убитым, прячет под одеждой спринцовку с красными чернилами: их можно выдавить в момент выстрела или удара ножом. Пока зритель неутомимо рукоплескал, в голову комиссару лезли глупые мысли вроде того, а отстирываются ли эти чернила и есть ли в театре стиральные машины. Певцы во время представления сильно потеют: виной тому яркое освещение, а также нервное и физическое напряжение, ведь пение – процесс энергозатратный. Наверное, здесь есть не только стиральные машины, но и аппараты для химической чистки. Шоу-бизнес…

По кивку мужчины с планшетом Скарпиа вышел на середину сцены. Громкие аплодисменты. Когда они достигли пика, он повернул назад и на авансцене его сменил Марио. Аплодисменты – еще более громкие и продолжительные. Вернувшись за кулисы, тенор тут же вынул телефонино и продолжил разговор. Из-за занавеса на авансцену неспешно вышла Флория Тоска и замерла. Шквал аплодисментов.

Со своего места Брунетти видел, как она подняла правую руку, словно благодаря зрителей за энтузиазм и любовь. Уронив руку, Флавия медленно присела в реверансе – новая буря оваций. Потом она взмахнула рукой и отступила, безошибочно направляясь к просвету в занавесе, а затем скрылась за ним, уступая место дирижеру, который вернулся на сцену, для того чтобы утонуть в рукоплесканиях. Правда, на сцене он задержался недолго и, вернувшись, прошел мимо певцов, не удостоив их и словом.

Когда стало ясно, что восторгам публики не видно конца, все четверо, взявшись за руки, вышли на общий поклон. Это повторилось дважды, и когда аплодисменты стали затихать, четверка снова скрылась за занавесом. Помощник режиссера, руководивший этой церемонией, взмахнул обеими руками, – Брунетти видел нечто подобное в исполнении наземного обслуживающего персонала в аэропорту – в значении «самолет надежно пристыкован к терминалу». Постепенно аплодисменты в зале сошли на нет.

За спиной у Брунетти рабочие сцены уже вовсю разбирали замок Сант-Анджело. Блок за блоком массивные фрагменты «каменных стен» грузили на тележки и увозили за кулисы. Окна извлекали из общей конструкции с легкостью пазлов, чтобы положить затем на отдельные тележки и отправить вслед за замковыми стенами.

Когда Брунетти надоело наблюдать за всем этим, он огляделся по сторонам, и оказалось, что на сцене, кроме него и бригады рабочих с начальником, никого нет. Комиссар подошел к бригадиру и спросил, не подскажет ли он, как пройти к костюмерной синьоры Петрелли.

Тот смерил его взглядом и спросил:

– Кто вы такой?

– Я ее друг, – ответил Брунетти.

– Как вы попали за кулисы?

Брунетти вынул бумажник, а оттуда – полицейское удостоверение. Бригадир взял его, внимательно рассмотрел, сверил фото с оригиналом и только потом вернул.

– Не могли бы вы меня проводить? – попросил Брунетти.

– Идемте! – сказал мужчина.

Какое-то время они шли тем же путем, по которому комиссар явился сюда (или, по крайней мере, так ему показалось), потом свернули в длинный коридор. Поворот направо, затем налево, и пару этажей вверх на лифте. Там они свернули в коридор, и на третьей двери слева Брунетти прочел имя Флавии. Его провожатый удалился. Комиссар постучал, и приглушенный женский голос прокричал что-то, что совершенно не напоминало приглашение. Через несколько минут дверь открылась и вышла костюмерша, неся на вешалке красное сценическое платье. Увидев комиссара, она остановилась и спросила:

– Вы – Гвидо?

Брунетти кивнул. Костюмерша пропустила его в комнату и закрыла за ним дверь.

Флавия, босая, в белом хлопчатобумажном халате, сидела перед зеркалом, обеими руками проводя по своим коротким волосам. Парик на специальной подставке стоял тут же, слева от нее. Певица убрала руки и быстро помотала головой – так, что во все стороны полетели брызги. Она схватила полотенце и довольно долго терла волосы, а когда ей это наконец надоело, отбросила его на стол и повернулась к Брунетти.

– Он снова здесь побывал, – сказала Флавия дрожащим голосом.

– Рассказывай, – попросил Брунетти, усаживаясь слева, чтобы не нависать над ней, пока они разговаривают.

– Я пришла в гримерку после спектакля и нашла вот это, – произнесла Флавия все тем же взволнованным тоном, указывая на комок мятой упаковочной бумаги темно-синего цвета. На полу валялся обрывок тонкой золотистой ленточки.

– Что это? – спросил Брунетти.

– Вот, посмотри! – И Флавия потянулась за комком бумаги.

– Не трогай! – произнес Брунетти громче, чем следовало.

Рука певицы повисла в воздухе. Флавия сердито посмотрела на собеседника, и в ее взгляде он прочел безотчетную реакцию строптивицы, которой не дали сделать то, что ей хотелось.

– Отпечатки пальцев, – сказал Брунетти спокойно и добавил, надеясь на то, что Флавия смотрит криминальные телесериалы: – Следы ДНК.

Гнев у нее на лице сменился огорчением. Флавия проговорила:

– Прости, мне следовало бы догадаться об этом самой.

– Так что же там? – снова спросил Брунетти.

– Ты должен это увидеть.

Она взяла со стола расческу с длинной ручкой, перевернула ее и острым концом отодвинула бумагу в сторону. В свете окружавших зеркало ламп что-то ярко блеснуло, и Флавия, подцепив это «нечто» ручкой расчески, отделила его от бумаги.

– Oddio! – промолвил Брунетти. – Оно настоящее?

Рядом с комком мятой бумаги лежало колье. Оно было золотое, с оплетенными золотой же нитью камнями, размером напоминавшими леденцы от кашля марки Fisherman’s Friend, только те были темно-коричневые, словно припыленные, а эти – насыщенного зеленого цвета.

– Камни настоящие?

– Понятия не имею, – сказала Флавия. – Кто-то оставил пакет у меня в гримерной, и я, вернувшись после спектакля, его открыла.

– Зачем ты это сделала? – спросил Брунетти, едва удержавшись, чтобы не добавить: «…учитывая сложившуюся ситуацию».

– Марина, моя костюмерша, несколько дней назад сказала, что нашла на уличной ярмарке возле церкви Сан-Маурицио одну вещицу, которая может мне понравиться, и как раз сегодня ее принесет.

Брунетти посмотрел на колье.

– М-да, таким вряд ли торгуют на уличной ярмарке на кампо Сан-Маурицио. – И уточнил: – Ты спрашивала у нее о колье?

– Нет, не пришлось. Когда Марина явилась, чтобы забрать мой сценический костюм, она сказала, что к ней привезли внуков и она напрочь обо всем забыла.

– Она видела его? – спросил Брунетти, не в силах оторваться от гипнотической зелени камней.

– Нет. Я накрыла колье полотенцем. Подумала, что если мне и нужно его кому-то показать, то только тебе.

– Спасибо, – произнес Брунетти. Его взгляд снова вернулся к колье, и он принялся пересчитывать «леденцы», из которых оно состояло. Их оказалось не меньше дюжины. – А что ты сама об этом думаешь? – поинтересовался комиссар, кивком указывая на украшение.

Флавия закрыла глаза, стиснула зубы, а потом разжала челюсти ровно настолько, чтобы прошептать:

– Меня это пугает.

16

– Разве ты не могла закрыть гримерную на замок? – мягко спросил Брунетти, показывая тем самым, что понял причину ее реакции.

Флавия передернула плечами, отвергая эту идею.

– Могла бы, но это довольно проблематично: если бы я забыла веер или шаль, Марине пришлось бы идти за ними. Да и театральный гример оставляет тут свой реквизит.

Брунетти эти аргументы не убедили, однако он промолчал. Глядя в зеркало, Флавия поймала его взгляд и сказала:

– Истинная причина – я бы не знала, куда девать ключ во время выступления. В сценическом костюме Тоски карманов нет, а в лиф я ничего засовывать не собираюсь.

– Меня все время мучил вопрос… – начал комиссар, запнулся, но было уже поздно.

– Какой? – спросила Флавия, снова проводя пальцами по волосам. Теперь – с видимым удовольствием, потому что они уже высохли.

– Либо я прочел это в какой-то книге о знаменитых певицах былых времен, либо мне что-то такое рассказывали… В общем, артисты не выходили на сцену, пока им не заплатят наличными, и эти шелковые кошельки с дукатами или долларами, или бог еще знает какими деньгами прятали в лиф своего платья.

– Боюсь, те дни, когда нам платили наличными, давно прошли, – с искренним сожалением сказала Флавия. – Сегодня все оформляется через агентов. Банковские переводы и финансовая отчетность. – Она изучила свое лицо в зеркале. – А как это было бы замечательно – получать живые деньги! – проговорила певица, словно сокрушаясь о лучших, но, увы, ушедших в прошлое временах.

Она отвернулась от зеркала и посмотрела Брунетти в глаза:

– Расскажи об этой девушке!

– Вчера ночью кто-то столкнул ее с моста, произнеся при этом: É mia!

– Бедняжка! Как она?

– Сломала руку и сильно ударилась головой, так, что края раны пришлось сшивать.

Флавия нахмурилась.

– Почему ты мне об этом рассказываешь?

– Ее возраст и то, что ей было сказано…

Флавия покачала головой.

– Я не понимаю.

– Тот, кто на нее напал, не сказал: Sei mia^[406], хотя это напрашивается само собой, учитывая юный возраст жертвы и обстоятельства – ее ведь столкнули с моста. – Брунетти надеялся, что его слова вызовут у Флавии улыбку, но этого не произошло, и комиссар продолжил: – А злоумышленник сказал: É mia! – Он выдержал паузу, но Флавия опять никак не отреагировала. – То есть либо он обращался к ней формально, на «вы», либо говорил о ком-то еще: «Она – моя».

Он не упустил момента, когда Флавия наконец все поняла.

– И этот «кто-то» – я? – спросила она так, словно не могла – или не желала – в это поверить.

Брунетти предпочел не отвечать ей, вместо этого задав новый вопрос:

– Можешь вспомнить, что именно ты сказала девушке и кто мог это слышать?

Флавия посмотрела на свои руки, которые держала сцепленными на коленях; казалось, она восстанавливала эту сцену в памяти.

– Я была со своим аккомпаниатором, Риккардо Туффо. В Венеции я всегда работаю с ним. Я услышала, что в одной из репетиционных комнат кто-то поет, и захотела узнать, кто это. Чудесный голос… Риккардо постучал, и нам открыли. Там были пианист и девушка, я ее узнала: после прошлого спектакля она ждала меня вместе с другими поклонниками в холле. Это было в тот же день, когда я виделась с вами. Эта девушка хотела поблагодарить меня за представление.

Флавия отвлеклась от созерцания своих рук, посмотрела на Брунетти и добавила:

– У нее потрясающий голос: настоящее контральто, глубокое и звучное.

– И что же ты ей сказала?

– Как обычно: что она прекрасно поет и ее ждет большой успех.

– Мог ли кто-то еще слышать ваш разговор?

Флавия ненадолго задумалась.

– Нет, нас было четверо: я, девушка, Риккардо и тот, другой рипетиторе, ее отец. И все.

– Может, был кто-нибудь еще? – не сдавался Брунетти.

В большинстве случаев, когда просишь человека перепроверить воспоминания о каком-нибудь разговоре или событии, он отвечает сразу, словно тем самым хочет показать, что сомневаться – значит оскорблять и его памятливость, и его самого. Но Флавия снова посмотрела на свои руки, а потом повернулась на стуле, чтобы видеть колье.

– Когда мы с Риккардо двинулись дальше, к своей репетиционной, нам навстречу по коридору действительно шли какие-то люди. Я продолжала нахваливать девушку, и меня могли услышать.

– Ты узнала кого-нибудь из них?

– Нет. Я много лет не пела в «Ла Фениче», так что новых лиц тут много. – Флавия взяла расческу и затолкала колье обратно под бумагу, с глаз долой. – Вообще-то я не смотрела по сторонам, – заключила она.

А потом спросила, буднично кивнув в сторону колье, словно это партитура, забытая кем-то у нее в гримерной:

– А с этим что будешь делать?

– Как обычно, – ответил Брунетти, – заберу с собой в квестуру. Там с него снимут отпечатки.

– Ты правда это сделаешь? – уточнила Флавия.

– Да. – А затем комиссар спросил: – Кого я должен указать в качестве владельца?

– Это необходимо?

– Когда криминалисты изучат это колье, оно вернется к владельцу.

– Правда? – Флавия не сумела скрыть изумления. – Оно ведь стоит кучу денег!

– Это я уже понял, – сказал Брунетти. – Хотя могу и ошибаться.

Комиссар посмотрел на то место, где лежало колье, но теперь его скрывал слой синей оберточной бумаги.

– Зачем дарить мне что-либо подобное? – продолжала недоумевать Флавия.

– Чтобы произвести на тебя впечатление, – пояснил Брунетти. – Дать неоспоримое доказательство своего уважения и привязанности.

– Безумие какое-то, – проговорила Флавия, и на этот раз в ее голосе слышался гнев, а не сомнение. – Привязанность? – Это прозвучало так, словно она впервые услышала это слово. – Что ты этим хочешь сказать?

– Только то, Флавия, что ты чем-то его привлекаешь. Этот подарок – попытка вызвать у тебя интерес к дарителю, который так щедр к тебе и… способен на широкие жесты! – Прежде чем она успела отреагировать, Брунетти продолжал: – Согласен, это безумие. Но в данном случае мы вряд ли имеем дело с нормальным человеком.

Флавия сменила тональность на более игривую:

– Не слишком ли это резкое суждение для полицейского?

Брунетти засмеялся и, чеканя слова, словно робот, ответил:

– Вы правы, это недопустимо. Мы должны оставаться непредубежденными и уважать всех своих сограждан – ежесекундно, семь дней в неделю!

Сделав короткую паузу, он тоже сменил тон на более легкомысленный:

– Признаваться в том, что у него на уме, полицейский может только в кругу семьи и в разговоре с друзьями.

Флавия посмотрела на него и с улыбкой коснулась его руки:

– Спасибо, Гвидо.

Брунетти подумал, что сейчас, наверное, самое подходящее время сказать ей то, на что он так долго не решался.

– В этом деле есть еще один аспект, который нам стоило бы обсудить.

– Полагаю, достаточно и того, что этот человек – сумасшедший и знает, где я живу, – сердито отозвалась Флавия. – Хватит с меня сюрпризов!

– Это не станет для тебя сюрпризом, – произнес Брунетти, зная, что это неправда.

– О чем ты? – спросила певица, быстро убирая руку от его руки.

– Все мы почему-то решили, что твой поклонник – мужчина. Говорим о нем в мужском роде, хотя веских оснований для этого у нас нет.

– Ну конечно это мужчина! – Флавия чуть повысила тон. – Женщины не разгуливают по городу, чтобы столкнуть другую женщину с моста.

– Флавия! – начал Брунетти, прекрасно понимая, что рискует окончательно ее разозлить. Но как сказать это, чтобы не обидеть ее? С другой стороны, зачем тратить время на предположения и дополнительные вопросы? Не лучше ли сказать все как есть и будь что будет? – В прошлый свой приезд… вернее, последние два раза ты жила в Венеции с женщиной.

Она отшатнулась так, словно опасалась удара, но смолчала.

– Добавлю: с очень приятной женщиной. – Брунетти улыбнулся, но ответной улыбки не последовало. – Люди искусства на такое не обращают внимания, но это не обычный случай. Особенно если человек на чем-то зациклен.

– То есть это месть лесбиянок за то, что я снова переключилась на мужчин? – спросила Флавия, даже не пытаясь скрыть гнев. – Или какая-то женщина хочет, чтобы теперь я полюбила ее?

– Понятия не имею, – спокойно ответил Брунетти. – Но твое прошлое не тайна, и, хочешь ты или нет, мы должны учесть вероятность того, что тебя преследует, – он наконец вымолвил это слово: – женщина!

Флавия молчала, поэтому комиссар продолжил:

– То, что женщины менее жестоки в сравнении с мужчинами, конечно, успокаивает, но твой преследователь уже прибег к насилию. И если причиной послужил ваш с девушкой разговор… Ему хватило незначительного повода.

Ответ Флавии удивил Брунетти.

– За девушкой в больнице присматривают?

– Да, я отправил туда офицера. Время от времени он наведывается к ней и проверяет обстановку.

– Что это означает?

– Я сделал все, что мог, – сказал Брунетти, решив не объяснять подробнее. – Скоро Франческу выпишут, и она будет под защитой родственников, – заключил он, хотя на самом деле совершенно не был в этом уверен.

Флавия помолчала, беспокойно ерзая на стуле, потом спросила:

– Но если злоумышленник – женщина, ты предполагаешь, что она будет нападать на любую, с кем я заведу разговор?

– Я не это имел в виду, Флавия! Я всего лишь прошу тебя рассмотреть такую вероятность.

И снова она на какое-то время умолкла. Брунетти терпеливо ждал.

– Одна моя подруга, – произнесла наконец Флавия, – меццо-сопрано, как-то упомянула в разговоре о женщине, угрожавшей ей ножом.

Еще минута – и терпение комиссара было вознаграждено.

– Эта женщина присылала ей записки – всегда с комплиментами и очень остроумные – после спектакля. Нечасто, может быть, раз или два раза в год. На протяжении восьми или девяти лет. А потом, тоже в записке, предложила отправиться в бар после представления в лондонском театре. По словам подруги, приглашение было сделано в такой милой – и корректной – форме, что она согласилась.

И снова молчание… Брунетти уже засомневался, услышит ли финал этой истории. Но Флавия, стряхнув с себя раздумья, продолжила:

– После спектакля они встретились в баре, и как только сели за столик, моя подруга поняла, что эта женщина – сумасшедшая.

Перехватив озадаченный взгляд Брунетти, она сказала:

– Это трудно объяснить словами. Ты просто понимаешь: перед тобой безумец.

– И что было дальше? – спросил Брунетти.

– Та женщина стала говорить, что моя подруга – любовь всей ее жизни, единственная и неповторимая, и им суждено быть вместе. А когда подруга хотела встать и уйти, достала нож и пригрозила убить ее, если она не пойдет с ней.

– Что же сделала твоя подруга?

– По ее собственным словам – улыбнулась и даже нашла в себе силы предложить собеседнице отправиться на такси к ней в гостиницу.

– А дальше?

– Они вышли из бара, моя подруга подозвала такси, и когда машина подъехала, оттолкнула ту, другую, запрыгнула в салон, захлопнула дверцу и велела таксисту ехать. Не важно куда.

– Она обратилась в полицию?

– Нет.

– Что было потом?

– Ничего. Больше та женщина о себе не напоминала. Но моя подруга еще много месяцев приходила в себя. – И после долгого молчания Флавия добавила: – Хотя мне кажется, что полностью забыть такое невозможно.

– Да, – согласился Брунетти и спросил: – А из твоих поклонников никто не совершал чего-либо подобного?

Флавия отрицательно мотнула головой.

– Из моих? Нет. Абсолютно!

Она перевела взгляд на зеркало, но Брунетти, который со своего места видел ее отражение, понял, что смотрит она на нечто невидимое для них обоих.

Он отметил про себя момент, когда взгляд Флавии снова стал осмысленным. Она быстро повернулась к нему и сказала:

– В большинстве своем это женщины.

– Кто?

– Поклонники, которые меня раздражают. Которые всех нас раздражают.

– Как именно? Что они делают?

Флавия качнула головой, как будто ей трудно было подобрать нужное слово. Она протянула руку и рассеянно подвигала предметы на столе, после чего взяла расческу и кончиками пальцев провела по ее зубчикам. В гримерной было так тихо, что Брунетти показалось, будто он слышит скрип выпрямляющихся пластмассовых зубцов расчески.

– Они словно чего-то от тебя хотят, – наконец проговорила Флавия, но как-то неуверенно. – И пытаются это скрыть, но безуспешно.

– И чего же они хотят?

– Не знаю. Чего-то. От нас. – Флавия снова на какое-то время умолкла. – Может, любви. – Еще одна пауза, более продолжительная. – Но мне не хотелось бы так думать. – Она положила расческу на стол и несколько раз кивнула, словно убеждая себя в правдивости собственных слов.

И когда Брунетти уже собирался заговорить, произнесла с нажимом:

– Поклонники – это поклонники. Но не друзья.

– Никогда?

– Никогда. – Это было сказано с ожесточенной уверенностью. – А теперь – это…

– Да.

– Что мне делать? – спросила Флавия.

– Ты не собираешься задерживаться в Венеции, не так ли? – спросил комиссар.

– Меньше чем через неделю я уеду, и у меня будет немного свободного времени, чтобы побыть с детьми.

Похоже, Флавия немного успокоилась, и Брунетти задал ей еще один вопрос, решив, что дополнительная информация не повредит:

– Ты говоришь, что это началось в Лондоне?

– Да. И продолжилось в Санкт-Петербурге. Горы цветов, но там это нормально: их приносят многие зрители.

– Тоже желтые розы? – спросил комиссар, вспомнив, что такие цветы ей бросали на сцену после представления здесь, в Венеции, о чем она рассказывала за ужином у его тестя и тещи.

– В Санкт-Петербурге желтых роз было немного. А вот в Лондоне – целые охапки.

– Что-то еще?

– Из моих гримерных пропадали вещи. Деньги – никогда, только вещи.

– Какие?

– Пальто, пара перчаток, а в Париже – записная книжка с адресами и телефонами.

Подумав немного, Брунетти спросил:

– Кто-нибудь из твоих друзей не упоминал о странных телефонных звонках?

– Странных в каком смысле?

– Кто-то мог позвонить и спросить, где ты находишься. Представиться твоим другом или подругой, сказать, что ты долго не отвечаешь на звонки…

Было очевидно, что Флавия собирается ответить отрицательно, и тут она что-то вспомнила.

– Да, было такое! Подруга в Париже говорила, что ей позвонили, сказали, что не могут связаться со мной, и спросили, не подскажет ли она, где меня найти.

– Чем дело кончилось?

– Голос ей почему-то не понравился, и она ответила, что месяц со мной не общалась.

– Звонил мужчина или женщина? – уточнил Брунетти.

Флавия сжала губы, словно собираясь сказать что-то такое, что подтвердит его правоту.

– Женщина.

«Я же говорил!» – вертелось у него на языке, но комиссар сдержался.

17

Флавия наклонилась, оперлась локтями о туалетный столик и обхватила голову руками. Брунетти услышал, как она что-то бормочет, но слов было не разобрать. Оставалось только ждать. Женщина несколько раз тряхнула головой, потом выпрямилась и посмотрела на собеседника.

– Не могу поверить, что это происходит наяву.

Она закрыла глаза, прикусила нижнюю губу, потом снова посмотрела на Брунетти.

– Похоже на дешевую мелодраму, ты не находишь? – В ее голосе не было прежней уверенности. – Хотя я и понимаю, что это происходит на самом деле. Это-то и ужасно!

Как ни хотелось Брунетти ее утешить, вранье не выход. Возможно, краткий разговор между Флавией и Франческой, пара комплиментов таланту девушки и есть связующее звено между ними и нападением на мосту. É mia! Неужели вежливая похвала подвигла кого-то так утвердить свои права на Флавию и любой, к кому она проявит интерес, теперь в опасности?

Брунетти считал удачей, что за годы службы в полиции, хотя ему и приходилось встречать много плохих и очень плохих людей, безумцы среди них попадались редко. У дурного поступка всегда есть всем понятная подоплека: человек жаждет денег, или власти, или мести, или обладания чужой женой. Это один аспект. Второй: обычно существует связь между преступником и жертвой. Они – партнеры, враги, родственники, муж и жена… Надо лишь найти, кто выигрывает (и не только в том, что касается финансов) от смерти или увечья пострадавшего, и дернуть за эту ниточку, разобраться, что их связывает, и – вуаля, злоумышленник найден! Связующее звено есть всегда. Главное – его обнаружить.

Причиной же нападения на Франческу могли оказаться банальный разговор, незначительная похвала, легкое одобрение – все то, чего вправе ожидать начинающая карьеру молодая женщина от любого великодушного человека. И этой малости хватило, чтобы не на шутку кого-то разозлить.

– Что теперь? – спросила наконец Флавия, отвлекая Брунетти от размышлений. – Не могу же я сидеть все время взаперти – в гримерке или в своей квартире? Я не хочу шарахаться от каждого встречного на улице.

– А если я скажу, что тебе опасность не угрожает? – спросил Брунетти.

– В опасности мои друзья, любой, с кем я заговорю. Разве это не одно и то же?

«Только для тех, кто ангельски чист душой», – подумал Брунетти, но вслух этого не сказал. Ему доводилось видеть, как по-разному реагируют люди на физическую опасность. Пока она гипотетическая, все мы – герои и львы, но превращаемся в мышей, как только угроза становится реальностью.

– Флавия, – начал комиссар, – я не думаю, что этот человек хочет тебе навредить. Он или она любит тебя. И надеется получить в ответ уважение или любовь.

– Это омерзительно! – вырвалось у певицы. – Лучше бы он покалечил меня. Это было бы… чище, что ли!

– Прекрати, Флавия, не надо! – Брунетти удивился собственной резкости.

Ее глаза и рот широко открылись, лицо застыло.

– Что?

Брунетти испугался, что сейчас она выставит его вон.

– Быть покалеченной – не лучше. Подумай о той девушке! У нее сломана рука, есть рана на голове, и только Богу известно, чего и как она теперь боится! Почти все, что можно себе представить, лучше, чем это. Поэтому прошу тебя, перестань! Договорились?

Он зашел слишком далеко. Брунетти знал это и… ему было плевать. Либо Флавия прекратит эту мелодраму, оставит свои актерские замашки и начнет вести себя, как все взрослые люди, либо… А вот тут начинались сомнения. Что, если за этим последуют новые громкие заявления и широкие жесты? Брунетти помнил эту женщину куда более разумной и приземленной, когда речь шла о реальных вещах.

Флавия снова схватила расческу и тонким концом сдвинула синюю упаковочную бумагу так, чтобы колье оказалось на виду. Какое-то время певица смотрела на него, потом подвинулась на стуле, чтобы Брунетти тоже мог видеть драгоценные камни.

– Только сумасшедший способен подарить такое человеку, которого не знает и с кем даже не знаком. По-твоему, он… – она выдержала паузу и продолжила: – или она… действительно думает, что это может вызвать у меня интерес к ее персоне или загладить ее вину за нападение на бедную девочку?

– Флавия, мы живем в разных мирах: ты, я – и тот человек, – сказал Брунетти. – Правила, по которым ты обычно общаешься со мной, со своей костюмершей, с коллегами, здесь неприменимы.

– А какие применимы?

Брунетти вскинул руки в общепринятом жесте, означающем растерянность.

– Понятия не имею! У этого человека свои правила.

Флавия потянулась к столу, посмотрела на лежащие там наручные часы и сказала:

– Уже почти полночь! Надеюсь, нас тут еще не заперли!

– Разве в театре нет ночного сторожа? – спросил комиссар.

– Они наняли сторожа после пожара, и он должен время от времени обходить все помещения. По крайней мере, так мне сказали.

– Может, поторопимся? – предложил Брунетти. – Я провожу тебя домой.

Флавия недоуменно посмотрела на него:

– Я думала, тебе ближе через Риальто.

Будничным тоном, словно сам в это верил, Брунетти сказал:

– Если я пройду через мост Академии, у меня это займет не больше десяти минут. – И, предвосхищая ее вопрос, добавил: – Собирайся, и пойдем! Ты и так сегодня слишком долго пробыла в театре.

Флавия снова глянула на часы.

– Гвидо, завтра уже наступило.

Он улыбнулся и повторил:

– Собирайся! Одевайся, и пойдем!

Флавия прошла в ванную, и оттуда послышались привычные звуки – плеск воды в раковине, стук упавшей туфли, шелест ткани, после чего дверь открылась и вышла Флавия в коричневых юбке и жакете и туфлях на низких каблуках; на лице у нее был легкий макияж. Брунетти мысленно возблагодарил небеса за то, что живет в стране, где женщина, минуту назад говорившая, что боится за свою жизнь, тем не менее подводит глаза карандашом и красит губы ради десятиминутной прогулки по ночному безлюдному городу.

Они не сразу решили, как быть с колье. В конце концов Флавия замотала его в бумагу, а затем обернула сверток белым полотенцем и сунула в пластиковый пакет. Пакет, в свою очередь, был уложен в темно-зеленую полотняную сумку с длинными ручками – Брунетти заметил на ней логотип лондонского книжного магазина Daunt Books. Флавия передала сумку своему спутнику, и тот повесил ее на плечо.

Из гримерной Флавия вышла первой, Брунетти – следом за ней. Пока ождали лифт, в кармане ее жакета зажужжал мобильный. Они изумленно переглянулись. Флавия быстро вытащила телефон и посмотрела на экран. Выражение ее лица моментально смягчилось, когда она увидела имя звонившего. Она посмотрела на Брунетти и сказала:

– Это Фредди.

Потом приняла звонок:

– Ciao, Фредди!

Ее голос звучал абсолютно непринужденно – счастливый, спокойный, с ноткой любопытства.

Двери лифта открылись, и они вошли в кабину.

– Да-да, я знаю. Прости, что не позвонила, но сегодня у меня просто наплыв поклонников, пришлось долго подписывать программки и диски… – Продолжительное молчание. – Да, я обещала, но было столько людей, столько внимания, а для меня это такая радость, что я забыла обо всем на свете! Прости меня, пожалуйста! Фредди, мне очень стыдно. – Выслушав тираду собеседника, она сказала: – Я уже выхожу из театра.

Лифт остановился. Дверцы открылись. Флавия вышла в коридор, подождала, пока выйдет Брунетти, и, видя, что он направляется к выходу, удержала его за рукав.

– Не волнуйся за меня, Фредди! У меня сегодня самый надежный на свете провожатый: Гвидо Брунетти! Говорит, вы вместе учились в школе. Он заглянул ко мне после спектакля, мы немного поговорили. – Пауза. – Да, я рассказала ему о том вечере и о цветах, поэтому он и пришел ко мне в театр. Мы сейчас выходим оттуда вместе.

Она посмотрела на комиссара. Тот кивнул.

– Фредди, не нужно! Гвидо сказал, что проводит меня домой. – Флавия наклонила голову и чуть отвернулась. – Это лишнее, правда! – Внезапно она засмеялась – непритворным заливистым смехом. – Ты болван, Фредди! И всегда был таким. Ладно, встретимся на мосту. Но если придешь в пижаме, станет ясно, что ты соврал!

Она выключила мобильный и сунула его обратно в карман. Брунетти невольно задался вопросом: куда она его прячет на время представления?

– Фредди тревожится, – пояснила Флавия. – Да ты и сам все слышал. Говорит, что еще не ложился и встретит нас на мосту, чтобы тебе не пришлось провожать меня до самого дома. Нашему Фредди только дай повод поволноваться… – И добавила, направляясь к выходу: – Это в его стиле.

В кабинке капельдинера уже обосновался ночной сторож. Он пил что-то из металлической крышки термоса. На столе лежал надкушенный сэндвич.

– Добрый вечер, синьора! – сказал сторож. – Вас сегодня столько народу дожидалось. – Он поднял свой «бокал», словно приветствуя невидимую толпу. – Но все уже разошлись.

Флавия повернулась к Брунетти и сказала удивленно:

– Со мной это впервые. Я просто забыла о них.

Сторож прищурился, рассматривая ее спутника, а когда Брунетти ответил ему взглядом в упор, продолжил чаепитие.

Флавия пожала плечами.

– Сделанного не воротишь, – пробормотала она себе под нос, попрощалась со сторожем, открыла дверь и вышла на калле.

И повернула направо, к кампо Сан-Фантин. Брунетти хотел было вмешаться, сказать, что лучше свернуть налево, но потом вспомнил, что та, другая улица – темная и узкая. Возле гостиницы Флавия снова свернула, и комиссар предоставил ей самой выбирать дорогу. У театра не было ни души, но это еще ничего не значило. Чтобы попасть домой, Флавии предстояло перейти через мост Академии. Разумеется, Фредди ее там встретит, но в этом месте певицу мог поджидать кто-нибудь еще.

Освещение в городе поменяли лет десять назад, но Брунетти до сих пор не мог к этому привыкнуть и смириться с тем, какими светлыми стали ночи: кое-кто из его друзей даже говорил, что можно преспокойно читать, лежа в кровати, – уличного света для этого вполне достаточно. Однако тут, возле подземного перехода, по которому им предстояло проследовать к узкой улочке, ведущей к кампо Сант-Анджело, Брунетти обрадовался этой иллюминации.

Когда они вышли на площадь, Флавия спросила:

– Ты часто это делаешь?

– Что именно? Провожаю женщин домой?

– Нет. Не звонишь домой, задерживаясь за полночь.

– А, это! Паола только обрадуется тому, что сможет почитать в тишине, без помех.

– Обрадуется, что тебя нет дома? – уточнила Флавия с явным изумлением.

– Нет, ей больше нравится, когда я дома. И она, наверное, не ляжет спать до моего прихода. Но когда Паола читает, ей все равно, есть кто-то дома или нет. Она ничего не замечает.

– Почему?

Этот вопрос Брунетти задавали множество раз. Для заядлых книгочеев, таких, как они с Паолой, чтение было деятельностью, а не времяпрепровождением, и в присутствии кого-либо еще просто не было необходимости. Дети отвлекали Гвидо, и он завидовал способности жены погружаться в текст, полностью игнорируя окружающих. Конечно, большинству это покажется странным, едва ли не бессердечным, поэтому он сказал:

– Так уж ее воспитали. Паола много читала в одиночестве, это вошло у нее в привычку.

– Она выросла в том доме? – поинтересовалась Флавия. – В палаццо?

– Да, она жила там до последнего курса универа, когда мы с ней познакомились, а потом уехала заканчивать образование.

– Уехала из Италии? – спросила Флавия.

– Да.

Брунетти подумал, не поступят ли так же его собственные дети, причем уже очень скоро.

– А куда она уехала?

– В Оксфорд.

– В Англию? – Флавия остановилась, чтобы посмотреть на него.

– Не в Миссисипи, – выдал Брунетти привычный ответ.

– Что-что? – растерялась Флавия.

– В американском штате Миссисипи тоже имеется свой Оксфорд, а там есть университет, – пояснил он.

– Ясно. – Флавия зашагала дальше по улице. – Вы познакомились, и Паола уехала за границу. Надолго?

– Всего на полтора года.

– Всего?

– Курс был трехгодичный, но она уложилась в полтора.

– Как так?

Брунетти улыбнулся.

– Думаю, потому что она очень быстро читает.

Флавия остановилась возле эдикола^[407], в это время уже закрытого. Отсюда было рукой подать до кампо Санто-Стефано. Брунетти отметил, что люди на площади есть и они постоянно перемещаются. Никто не стоял с таким видом, будто ждет, не покажется ли кто-то со стороны «Ла Фениче». Совершенно нетеатральным движением Флавия повернула голову, чтобы рассмотреть памятник в центре площади и все, что его окружает.

– Вы уже привыкли ко всему этому? – спросила она, удивив Брунетти этим «вы».

– Да, наверное. Мы видим это с детства – когда идем в школу, отправляемся друг к другу в гости или возвращаемся из кинотеатра. Для нас это самая естественная вещь на свете…

– Как думаешь, поэтому вы такие?

– Кто, венецианцы?

– Да.

– А какие мы? – спросил Брунетти, ожидая услышать о пресловутой венецианской отчужденности, высокомерии, алчности.

– Грустные, – сказала Флавия.

– Грустные? – В его голосе отчетливо прозвучало изумление, а также несогласие.

– Да. Вы обладали всем тем, от чего теперь остались только воспоминания.

– Что ты этим хочешь сказать?

Флавия снова зашагала вперед.

– Я в этом городе уже почти месяц, и в барах, где люди рассказывают, что у них на уме, потому что рядом – свои, венецианцы, только и разговоров о том, как все ужасно: толпы туристов, коррупция, круизные суда, тотальное удешевление…

Они как раз подходили к палаццо Франкетти, и Флавия указала на окна: отделанные каменной резьбой ниши, свет, который, казалось, проникал в дом с другой стороны канала. Сад и само здание – за оградой, ворота были заперты.

– Думаю, здесь когда-то жила огромная семья, – сказала Флавия.

К этому моменту они уже почти обошли старинный дворец, и впереди показалась маленькая кампо у подножия моста. Флавия посмотрела на дворцы, выстроившиеся вдоль противоположного берега канала, и произнесла:

– И там тоже жили семьи.

Когда стало ясно, что сказать ей больше нечего, Брунетти направился к мосту. Уже поднимаясь по ступенькам, он задался вопросом: удастся ли ему убежать от раздражения, которое вызвали в нем слова Флавии.

Позади слышались ее шаги, мгновение – и она уже шла рядом с ним, справа, возле самых перил. Комиссар перевесил полотняную сумку на другое плечо, и внутри зашуршала оберточная бумага.

– Тебе нечего сказать по этому поводу? – спросила Флавия.

– Ничего, что может хоть на что-то повлиять. Гамбург перестал быть Гамбургом, а парижане сокрушаются, что их город уже не тот, но каждый встречный и поперечный считает своим долгом пожаловаться на перемены здесь, в Венеции. Я об этом вообще не думаю.

– Флавия! – позвал мужской голос откуда-то сверху.

Брунетти, тут же напрягшись, заступил Флавии дорогу, и она от неожиданности уткнулась ему в спину.

Оба едва удержались на ступеньках, но Брунетти успел глянуть вверх – на человека, который ее зовет. Это был Фредди, маркиз д’Истриа. В голубых джинсах, белой рубашке и темно-синем пиджаке он выглядел гораздо моложе своих лет. Фредди уже начал спускаться по мосту им навстречу. Как всегда, он просто-таки излучал здоровье и умиротворенность. Брунетти заметил, что пиджак у него на животе слегка натянулся, но никому бы и в голову не пришло обвинить Фредди в тучности: он был всего лишь robusto^[408] – еще один признак неизменно хорошего здоровья.

Брунетти шагнул чуть левее, и Флавия отпустила перила и пошла наверх, к площадке между лестничными пролетами. Фредди наклонился, расцеловал ее в обе щеки, потом повернулся к Брунетти и, словно не заметив невольного защитного жеста, тепло обнял его.

– Как приятно видеть тебя, Гвидо! Да что там, мне представилась редчайшая возможность увидеть двух любимых друзей одновременно! – Одной рукой Фредди покровительственно обнял Флавию за плечи, другой указал на церковь Санта-Мария-делла-Салюте. – Да еще в таком чудесном месте! – После секундного раздумья он добавил, уже более серьезным тоном: – Хотя лучше бы это произошло при других обстоятельствах.

Со змеиной грацией Флавия высвободилась из его объятий и повернулась к Брунетти.

– Спасибо, что проводил, Гвидо! Фредди готов подхватить меня на полдороге. Скоро будете перекатывать меня по городу на роликах: новый мост – новый провожатый.

Это задумывалось как шутка, но Брунетти предпочел услышать в ней совсем иной тон, более серьезный.

На вопрос Фредди о том, как прошел спектакль, Флавия покритиковала немного дирижера, причем оба старались, чтобы это походило на самый обычный разговор. Они шли втроем, в ряд, и уже начали спускаться по мосту. Брунетти то и дело посматривал на своих спутников, однако его внимание было сосредоточено на пешеходах, как тех, что переходили мост вместе с ними, так и идущих наверх, им навстречу. В такое позднее время людей было мало, в основном парочки или небольшие компании. Навстречу им поднимался мужчина с рассел-терьером. Спущенный с поводка пес стремительно взбежал на мост, в верхней точке повернулся и помчался назад, к хозяину. Высокая женщина в шарфе, доходящем едва ли не до носа, прошла мимо них, разговаривая по мобильному. Она двигалась быстрее, чем они, и даже не глянула в их сторону. Брунетти успел заметить, как осторожно она при этом ступает, ставя носки врозь. «Похвальная осмотрительность, особенно на влажных ступеньках!» – подумал он.

Когда они дошли до последней площадки моста, Брунетти остановился. Он решил, что лучше попрощаться с друзьями: им – налево, ему – направо. Комиссар не стал спрашивать у Фредди, смогут ли они завтра поговорить, – Флавия и так была очень расстроена. Не хватало еще, чтобы она волновалась из-за того, что они собираются встретиться, чтобы побеседовать о ней. Брунетти попрощался с Флавией – расцеловав ее в обе щеки, – обменялся рукопожатием с Фредди, спустился по последнему лестничному пролету и повернул к дому. Уже дойдя до маленькой кампо перед музеем, комиссар оглянулся и не увидел их. Он вернулся немного назад и успел увидеть, как они сворачивают налево, на калле, которая вела к следующему мосту и кампо Сан-Вио. Осознавая нелепость ситуации, Брунетти быстро дошел до того места, где свернули Флавия и Фредди, и уже оттуда стал наблюдать за тем, как они подходят к мосту. Потом двинулся следом за ними, хотя на улице никого, кроме них троих, не было, и зачем он вообще устроил эту слежку – непонятно…

Когда Брунетти переходил через мост к Сан-Вио, интуиция подсказала ему: посмотри направо! В том месте, где калле перетекала в рива, действительно кто-то стоял. Брунетти мало что успел заметить: пальто, хотя это мог быть и плащ, и, возможно, шарф… Дело в том, что в тот же миг комиссар споткнулся и подвернул левую ногу. Сумка сползла с его плеча, и он едва успел ее поймать. Когда Брунетти поднял глаза, на том месте уже никого не было, лишь слышался замирающий звук шагов. Он побежал туда, и калле открылась перед ним как на ладони. Никого! Но шаги он все еще слышал, хотя и невозможно было определить, откуда доносится звук. Брунетти добежал до первого перекрестка: направо ни души, налево – пусто. И где-то вдалеке – эти чертовы затихающие шаги! Он замер, затаил дыхание, но так и не смог понять, куда направляется этот человек – к церкви Ла-Салюте или к мосту Академии. Вскоре шаги стихли. Брунетти повернулся и пошел домой.

18

Паола уже потеряла надежду дождаться возвращения мужа. Убедившись в том, что все домочадцы спят, Брунетти направился в кухню перекусить, однако тут же решил, что ни есть, ни пить ему не хочется и самое разумное – это поскорее оказаться в кровати с женой. Но куда пристроить на ночь зеленую полотняную сумку? Какое-то время Брунетти перебирал варианты, пока не восторжествовал здравый смысл: сумку он унесет отсюда менее чем через восемь часов, так что пусть пока полежит на туалетном столике у них в спальне. Комиссар отправился в ванную.

Когда он лег рядом с Паолой, она пробормотала что-то невнятное, но определенно нежное (ну, или ему хотелось так думать), и очень скоро Гвидо провалился в сон. Ему снились исчезающие шарфы и шаги, и желтые розы, которые множились на глазах – еще минута, и они его задушат…

На следующее утро Брунетти вкратце рассказал жене о встрече с Флавией, но гораздо больше Паола заинтересовалась изумрудным колье и попросила показать его. Она отмела банальное сравнение с леденцами от кашля, предположив, что камни скорее «размером с яйцо ржанки». Она где-то читала об этом, но большие они или маленькие, понятия не имела.

– Нельзя трогать колье, пока криминалисты не снимут с него отпечатки пальцев, – сказал Брунетти.

Ему не хотелось обсуждать – одной чашки кофе для этого было маловато! – насколько большими могут быть яички у такой птицы, как ржанка. Начать с того, что он плохо представлял себе эту птичку, поэтому и размер ее яиц прикинуть было сложно.

Брунетти вышел из квартиры с сумкой на плече и бережно придерживал ее в кафе, куда зашел, чтобы взять кофе и бриошь. В квестуре он прямиком направился в лабораторию, к Боккезе. Своим самодовольным видом главный криминалист часто провоцировал Брунетти на неуместную браваду. Вот и на этот раз комиссар прошел к его рабочему столу и молча вытряхнул содержимое сумки на стол. Бумажная обертка зацепилась за ручку, и демонстрация получилась еще эффектнее – колье выскользнуло и улеглось прямо на подушку из смятой оберточной бумаги цвета «королевский синий».

– Это мне? – спросил Боккезе, глядя на Брунетти с улыбкой счастливого идиота. – Гвидо, как ты догадался, что сегодня у меня именины? Впрочем, это пустяки. Спасибо, что не забыл! Я надену его вечером со своим любимым красным платьем!

Эксперт растопырил пальцы правой руки и потянулся к колье, но Брунетти не захотел ему подыграть. Напротив, отошел от стола – мол, делай как знаешь.

Удовлетворившись частичной победой, Боккезе убрал руку. Он открыл ящик стола и рылся там, пока не извлек ювелирную лупу. Эксперт вставил ее в глаз и склонился над колье, старательно избегая контакта с бумагой, на которой оно лежало. С минуту Боккезе глядел на камни, потом переместился на другой край стола, оттеснив Брунетти в сторону, чтобы посмотреть на них под иным углом. Изучил каждый изумруд в отдельности, напевая песенку, которую Брунетти слышал, только когда эксперт бывал очень доволен.

Боккезе положил лупу на стол и уселся на стул.

– Maria Vergine!^[409] Гвидо, а ты знаешь толк в камнях! Судя по оправе, они, скорее всего, подлинные, и если так, стоят… очень дорого.

– Скорее всего? – переспросил Брунетти.

Раздумывая над ответом, Боккезе сложил губы трубочкой, словно собирался чмокнуть младенца.

– Трудно сказать, учитывая уровень фальшивок, которые поступают сегодня из Южной Америки.

И эксперт неодобрительно покачал головой. Ну не радоваться же подделкам, которые даже главный полицейский криминалист не может отличить от оригинала!

– Но если оправа так стара, как мне кажется, – продолжал Боккезе, – а ей не меньше тридцати лет и ее не обновляли, то эти камни бесценны!

– Мне всегда хотелось узнать, что это означает, особенно применительно к вещам, которые продаются и покупаются, – сказал Брунетти и добавил: – А следовательно, имеют определенную цену.

– Но мы до сих пор используем это выражение, – охотно отозвался Боккезе. – Мне тоже любопытно – почему?

– Какова минимальная цена этих изумрудов? – спросил комиссар.

Боккезе откинулся на стуле, сложил руки на груди и присмотрелся к камням.

– Обычно я показываю драгоценные камни другу-ювелиру, он хорошо в них разбирается. И спрашиваю, какова их стоимость.

– О ком идет речь? – поинтересовался Брунетти.

– О Валотто.

Даже не пытаясь скрыть изумление, комиссар воскликнул:

– Но он же вор!

– Нет, Гвидо, – ответил Боккезе, – вор – это слабо сказано. Он – обманщик и жулик, но умеет убеждать, и, заключив с ним сделку, ты не сможешь утверждать, что он тебя ограбил. Каждый клиент подписывает бумагу, в которой указано: «с расценками согласен». Так что к ответственности Валотто не привлечешь.

– Он не только покупает камни, но и продает их? – спросил Брунетти, вспоминая симпатичный магазинчик возле Риальто, принадлежавший этому «бизнесмену».

– Да, и я вряд ли ошибусь, если скажу, что запрашивает Валотто минимум в пять раз больше, чем заплатил сам.

– Но ты ему доверяешь?

Боккезе глянул на небольшую декоративную бронзовую пластину с гравировкой, которую держал на столе в качестве пресс-папье, а может, и талисмана. Он тронул ее пальцем, передвигая на пару сантиметров левее.

– Однажды я оказал Валотто услугу, и хотя мы с ним и не друзья, он всегда готов мне помочь. Я хочу сказать, честно оценить стоимость камней.

– Даже зная, что ты работаешь в полиции?

– Ты хотел сказать: даже зная, что ему за это не заплатят? – уточнил Боккезе.

– Нет. Даже зная, что однажды ты можешь прийти и арестовать его.

Боккезе передвинул пластину на место.

– Он высоко ценит оказанную мной услугу.

– Что же ты для него сделал? – поинтересовался Брунетти, чувствуя, что его собеседник, обычно не склонный говорить о личном, ждет этого вопроса.

Боккезе еще раз посмотрел на пластину, словно два человека, выгравированных на ней, тоже заинтересовались его рассказом.

– Мы вместе учились в школе. Это было лет сорок назад, или даже больше. Валотто жили очень бедно. Отец пил и часто попадал в полицию. Работала одна мать, но дети ходили в школу чистенькие и усердно учились.

Брунетти слышал это тысячу раз – история многих его друзей и знакомых.

– Ближе к делу, – сказал Боккезе, словно слушатели с пластины сделали ему знак поторопиться. – Однажды я зашел в бакалейную лавку, – мать меня туда послала, – и увидел синьору Валотто. Она стояла в проходе между прилавками с таким видом, будто небеса вот-вот рухнут ей на голову. Увидела меня, я поздоровался, но она не ответила. И тут подбегает хозяин лавки и начинает вопить: «Воровка! Я видел, как ты украла рис!» И только тогда я заметил, что одну руку синьора Валотто держит под пальто.

Бедная, она побелела как полотно. Лавочник был уже в двух шагах. «Воровка! Кто-нибудь, позовите полицию!»

И я подумал о Леонардо и его братьях и сестрах, каково им придется, если их мать арестуют.

– И что же было дальше? – спросил Брунетти.

– Я пробежал мимо синьоры Валотто, навстречу бакалейщику, и схватил коробку с макаронами, да так, что еще пару десятков пачек свалилось на пол. Лавочник повернулся на шум, увидел меня, попытался поймать, но я увернулся и выскочил на улицу. Он забыл о синьоре Валотто и ринулся за мной. Я чуть сбавил ход, чтобы лавочник подумал, будто сможет меня поймать, а когда увел его подальше от магазина, припустил по-настоящему.

Боккезе словно смотрел в прошлое, но без улыбки.

– Когда бакалейщик вернулся к себе, синьора Валотто уже ушла. Не знаю, узнал он ее или нет. Меня он точно не узнал.

– А как об этом стало известно Валотто? – спросил комиссар.

– Наверное, мать ему обо всем рассказала, – почти равнодушно отозвался Боккезе. – Много лет прошло, пока мы не встретились с ним однажды на улице. Он сказал, что слышал о том, что я скоро женюсь, и пригласил прийти в его магазин за кольцами. В тот момент у меня, наверное, было изумленное выражение лица, потому что Валотто сказал: «Я не забыл, что ты сделал для моей матери. Я никогда не обману тебя и помогу, чем сумею». – Боккезе посмотрел на Брунетти и добавил: – И помогал.

– Как?

– Помнишь, лет шесть назад мы нашли дома у подозреваемого бриллиантовый браслет и несколько колец и этот тип сказал, что они принадлежали его матери?

Брунетти кивнул, хотя тот случай помнил весьма смутно.

– Я отнес их Леонардо, объяснил, что эти вещи фигурируют в расследовании, и спросил, поможет ли он нам, – продолжал Боккезе.

– И?..

– Он назвал семью, у которой были украдены эти драгоценности.

Боккезе выдержал паузу, но Брунетти не нашел, что сказать.

– Что ты хочешь от меня в связи с этим? – спросил наконец эксперт, указывая на колье.

– Проверь украшение и обертку на предмет отпечатков, а если ты пришлешь мне фотографии, я попрошу синьорину Элеттру поискать информацию по своим каналам.

– А куда девать колье потом? – поинтересовался Боккезе.

– Ну у тебя же есть сейф? – спросил Брунетти.

– Есть, – сказал криминалист, засовывая колье и бумагу обратно в полотняную сумку.

* * *

Следующей на очереди была синьорина Элеттра. Интересно, бастует ли она до сих пор, и если да, то как поживают виче-квесторе Патта и лейтенант Скарпа? Еще Брунетти хотелось узнать, выяснила ли секретарша, кто посылал в театр и на квартиру к Флавии желтые розы, и рассказать ей о колье. Но, увидев синьорину Элеттру на рабочем месте, он понял, что о цветах можно не спрашивать – настолько красноречивым было выражение ее лица.

– Ничего! – сразу же заявила она. – Мой приятель, который работает в баре возле театра, сейчас в отпуске. Я обзвонила немногих флористов, что еще остались в городе, но никто из них не получал такого большого заказа. Я связалась с Местре и Падуей, но потом сдалась.

Уж не ослышался ли он? Синьорина Элеттра сдалась?

Прежде чем Брунетти успел ответить, она сказала:

– Я нашла несколько статей, на итальянском и английском, о поклонниках и сталкерах, но боюсь, там нет ничего такого, чего бы мы еще не знали. Те из них, кто связан с оперой, в основном женщины. – Секретарша посмотрела на него и улыбнулась. – Рок-музыкой тоже увлечены дамы, а вот джазом – мужчины.

У Брунетти был приятель, владевший когда-то магазином компакт-дисков, – в те времена люди еще покупали CD-диски в магазинах. Так вот, он рассказывал, что самые странные покупатели – это те, кто любит органную музыку. «Большинство из них являются в магазин по ночам, – говорил друг. – Думаю, в другое время они вообще из дома не выходят».

– Что касается синьоры Петрелли, – продолжала синьорина Элеттра, – я все утро искала упоминания о ней в желтой прессе. Газетчики, конечно, подхватили новость о ее романе с той американкой, но быстро сдулись и на первых полосах об этом уже не писали. Последнее упоминание о ней – кстати, ее пение никого не заинтересовало! – связано с ее бывшим супругом. Он подал в суд, чтобы меньше ей платить.

– И?.. – спросил Брунетти.

– Наверное, документы на развод готовил для нее лучший в Испании юрист. Симпатии публики были на стороне синьоры Петрелли, а судья, слушавший дело, посоветовал ее мужу не тратить их время понапрасну и заплатить жене, иначе он отправится в тюрьму. Это вкратце.

– И это предложение, как всегда, возымело отрезвляющий эффект? – поинтересовался Брунетти.

– Разумеется!

– Вы полагаете, что в этом замешан бывший супруг синьоры Петрелли?

Синьорина Элеттра обдумала этот вопрос – ровно столько времени, сколько он заслуживал, и ответила:

– Сомневаюсь.

И тут же пояснила:

– Не потому, что он не способен на это, а потому, что этот человек достаточно умен, чтобы понимать: случись с ней что-то, и он станет подозреваемым номер один. Помимо прочего, он сейчас в Аргентине.

– После развода пресса почти не вспоминала о синьоре Петрелли? – спросил Брунетти.

– О ней писали только те издания, которым интересна музыка. Она получила несколько престижных наград, ее фотографии появились на обложках журналов. Но ее личная жизнь, похоже, уже никого не волнует.

– Из-за ее возраста?

– Может быть, – ответила синьорина Элеттра. – Куда интереснее следить за юными поп-звездами.

Комиссар кивнул. Его собственные дети только об этом и говорят. Видел он и молодежные журналы, благо они разбросаны по всему дому…

– Мы в свое время были такими же. Мое поколение.

– И мое, – пожала плечиками синьорина Элеттра.

«При Нероне наверняка говорили то же самое», – захотелось добавить Брунетти, однако он воздержался от этого замечания.

– А что с той американкой? – спросил он после паузы.

– За все эти годы – ничего, не считая статей и книг по китайскому искусству, которые она пишет.

– Никаких упоминаний о том, где она сейчас?

– Судя по заметкам в прессе, она в Китае, хотя кое-где сказано, что она приезжает на конференцию. А вот откуда приезжает – непонятно.

Брунетти нахмурился. Тупик… Это можно было предположить еще после разговора с Флавией, нотеперь он в этом убедился.

– Жаль, – вслух проговорил комиссар.

Синьорина Элеттра посмотрела на него с удивлением.

19

– Как дела у Альвизе? – спросил Брунетти.

Удивление синьорины Элеттры исчезло.

– Он временно отстранен…

Комиссар не дал ей закончить мысль.

– С каких пор такое стало возможно?

– Простите, я не поняла…

– Никогда прежде не слышал, чтобы офицера полиции так легко отстраняли от дел – без расследования или судебных слушаний. И все мы делаем вид, будто это нормально, будто Скарпа имеет право так поступать. Но есть ли у него это право?

Синьорина Элеттра застыла с приоткрытым ртом, глядя на комиссара так, словно он внезапно заговорил по-венгерски.

– Есть специальная процедура, позволяющая приостановить выплату жалованья офицеру, хотя официальные обвинения ему еще не выдвинуты, – сказала она с таким видом, как будто Брунетти по должности полагалось знать нюансы кадровой политики министерства внутренних дел.

– Кто вам это сказал? – спросил он.

И снова синьорина Элеттра уставилась на него, будто кардинал, поймавший грешника на горячем.

– Я думала, это уже сложившаяся практика… – начала секретарша, и тут у нее случилось прозрение. – Мне сказал об этом лейтенант Скарпа!

Перед Брунетти был уже не кардинал, а инквизитор, небезосновательно заподозривший кое-кого в безбожии.

– Тогда все ясно, – холодно отозвался комиссар и нарочито ровным голосом спросил: – А вам не приходило в голову заглянуть в инструкции МВД?

Синьорина Элеттра повернулась к компьютеру, бормоча себе под нос:

– Поверить не могу…

Брунетти поборол искушение встать у нее за спиной и посмотреть, как она ищет информацию, прекрасно зная, что ничем не сможет ей помочь и все равно не поймет, что именно делает синьорина Элеттра. Комиссар подошел к подоконнику и оперся о него спиной и руками. Ноготки секретарши продолжали быстро цокать по клавишам. Какое-то время Брунетти рассматривал шнурки на своих туфлях: слегка потрепанные, пора их сменить. Лейтенанта Скарпу тоже пора сменить, хотя и не потому, что он поизносился… Медленно шли минуты.

– Этого делать нельзя, – сказала синьорина Элеттра, не отводя глаз от экрана. – Нет такого в инструкциях! Даже обвиняемым в преступлении платят зарплату, и за ними сохраняется должность! – Секретарша наконец отвлеклась от монитора. Ее губы сжались в тонкую злую линию. – Это не в их власти. Они не имели права вычеркивать Альвизе из ведомости!

Брунетти вспомнил: ему вообще-то не положено знать о том, что синьорина Элеттра нашла способ обойти распоряжение начальства и Альвизе по-прежнему получает зарплату. Комиссар снова сосредоточил внимание на шнурках. Знать бы, чем все это кончится… Синьорина Элеттра годами благополучно – и совершенно открыто – нарушала множество законов, в том числе и те, что связаны с персональными данными. Вторгалась в банковские системы, шерстила документацию министерств, а однажды даже добралась до защищенных архивов Ватикана. Временами она заходила слишком далеко, вызывая тревогу у тех, кто знал, что она делает: зачастую это были люди, ради которых она старалась. Однако ей всегда удавалось, что называется, замести следы.

Когда дело – дрянь, сдержанность становится непозволительной роскошью. Рассудив так, Брунетти задал вопрос:

– От чьего имени вы подали запрос? По какой ведомости его проведут?

Ни один мускул не дрогнул на лице синьорины Элеттры. Она всего лишь поднесла левую руку к губам и потерла их.

– А вот это уже плохо, – сказала она.

– Что конкретно вы сделали?

– Подала заявку, чтобы Альвизе оплатили сверхурочные. Чтобы совсем уж явно не противоречить приказу Скарпы, я всего лишь перенесла фамилию Альвизе в другую категорию, и с ним рассчитались за дополнительные дежурства. Пять дежурств за неделю… – И после паузы секретарша добавила: – Я действительно поверила, что Скарпа может отстранить его от дел. Понятия не имею, чем объяснить это помутнение у меня в мозгу!

– Кто санкционировал выплаты за дополнительные дежурства? – спросил Брунетти с равнодушным видом, какой он часто принимал с детьми, зная, что те вот-вот начнут оправдываться или извиняться.

– Вот с этим-то все и плохо, – сказала синьорина Элеттра. – Их санкционировали вы.

– А-а! – Брунетти слегка растянул это восклицание, давая себе время оценить последствия. Он посмотрел на секретаршу, но она тут же отвела взгляд. – И в главном управлении, в Риме, теперь есть сведения об офицере, который отработал восемьдесят часов за неделю? – спросил он.

– Да, – ответила синьорина Элеттра, старательно глядя мимо него.

– И если эти цифры привлекут чье-то внимание, о чем этот человек подумает?

Она незамедлительно ответила:

– Он подумает, что, кто бы ни разрешил Альвизе столько работать, он получит свою долю.

Если бы Брунетти работал в Риме, он, наверное, пришел бы к такому же умозаключению. И не только в Риме. Да где угодно!

– Выходит, Скарпа одним выстрелом убивает двух зайцев. Столичное начальство уличает Альвизе в заведомом обмане, а меня – в попустительстве, и кому интересно, брал я у подчиненного деньги или нет? Иначе зачем бы мне в это ввязываться?

Синьорина Элеттра, конечно, уже все поняла и теперь представляла себе газетные заголовки вроде: «Коррупция есть не только на Юге», «Премирован за избиение мирного манифестанта»…

Секретарша стала что-то подсчитывать на пальцах.

– Что? – спросил Брунетти.

– Считаю, сколько дней осталось до зарплаты, – сказала она.

– Семь, – ответил Брунетти, экономя ее время. – А при чем тут это?

Можно было подумать, будто молодая женщина смотрит сквозь него.

– Пытаюсь придумать, как все это исправить, – проговорила она наконец.

– Можно сказать, что у меня был нервный срыв, – предложил Брунетти. – Тогда что бы я ни натворил, я не виноват.

С таким же успехом он мог бы и промолчать. Синьорина Элеттра еще какое-то время смотрела в пространство, потом развернулась к компьютеру и быстро напечатала несколько слов. Подождала, что выйдет, и допечатала что-то еще. Прищурившись, прочла информацию во втором открывшемся окне, потом в третьем. Когда открылось четвертое окно, секретарша приникла к монитору.

Говоря себе, что его дни в квестуре, скорее всего, сочтены, Брунетти решил провести оставшееся время как можно приятнее. А мало что доставляло ему большее удовольствие, чем наблюдение за тем, как синьорина Элеттра впадает в некое подобие транса – первая стадия, «беззаконие на марше». «Только посмотрите на нее! – думал он. – Сегодня на ней личина промышленного магната: белый шерстяной жакет по фигуре застегнут на все пуговки; под ним – белая хлопковая рубашка; брюки угольно-серые, в полоску; классический темный галстук. Если бы боги вдруг превратили нашего виче-квесторе в женщину, она одевалась бы именно так!»

Брунетти не отрываясь наблюдал за тем, как работает синьорина Элеттра. Ну, или злоумышляет, коррумпирует, попирает, искажает, чинит помехи… если не правосудию, то закону точно. Комиссар понятия не имел, что именно делает секретарша, но решил своими глазами увидеть ее успех или неудачу – совсем как люди, которые в операционных залах крупных банков завороженно глядят на мониторы с котировками Миланской фондовой биржи. Стоит только взглянуть на их лица, на то, как они взирают на свое экранное божество, чтобы прочесть их судьбу: поднимаются цены или опускаются, а вместе с ними – и все их чаяния.

Брунетти забыл о времени. Единственной связью с реальностью оставалось выражение лица синьорины Элеттры. Он видел ее сдавшейся, непокорной, искренне удивленной, струсившей, надеющейся, встревоженной, потом – испуганной, и вдруг – совершенно уверенной в том, что решение найдено, и истина, и свет!..

Она оторвала взгляд от экрана, и ее глаза изумленно расширились: он до сих пор тут?

– Вы все это время были в кабинете? – спросила секретарша.

Брунетти посмотрел на наручные часы.

– Да, все полчаса, – сказал он и кивнул на ее компьютер. – Что-то нашли?

– А, это… В ведомостях на переработки все-таки есть лазейка.

– Лазейка?

– Возможность войти и кое-что поменять.

– И что же вы поменяли?

– Все, – ответила синьорина Элеттра. – Цель, длительность, в форме офицер работал или в штатском.

– А можно изменить имя вышестоящего офицера, который эти переработки разрешил?

– Только что я это сделала, – сказала секретарша и с самодовольным видом разгладила ладошкой свой галстук – как это часто делал Патта.

– Ответ очевиден, не так ли?

– Лейтенант Скарпа затребовал, чтобы офицер Альвизе установил взаимодействие – давно хотела ввернуть эту фразу! – с персоналом больницы с целью наблюдения за потерпевшей. И поскольку, по его мнению, задание должен был выполнять именно Альвизе, то и график ему установили ненормированный.

– У вас совсем стыда нет? – спросил Брунетти, широко улыбаясь.

– А милосердия – еще меньше, – улыбнулась синьорина Элеттра в ответ.

Благоразумно рассудив, что лучше оставить эту тему – их общего торжества это не испортит, – комиссар с нарочито небрежным видом вынул из кармана мобильный и показал ей:

– Боккезе прислал фотографии одного колье. Вы не могли бы поискать информацию о нем?

– Колье краденое?

– Понятия не имею, – сказал Брунетти, касаясь пальцем экрана снова и снова, пока на нем не появились фотографии. – Я перешлю их вам.

Он нажал на иконку, вспоминая объяснения Кьяры, и старательно выполнил все действия, которые показала ему дочка. С тихим шуршащим звуком – так он себе это представлял – первое фото соскользнуло с его телефона и перелетело на два метра, в компьютер синьорины Элеттры. Остальные последовали за ним. Брунетти поднял глаза. Он был доволен собой, хотя и не желал этого показывать. Секретарша уже разглядывала первую фотографию, отобразившуюся на мониторе.

– Maria Santissima!^[410] – прошептала синьорина Элеттра. – Никогда не видела ничего подобного!

Брунетти прочел сопутствующее сообщение Боккезе, в котором говорилось, что оправе не меньше сорока лет, поэтому камни, скорее всего, подлинные.

– Где он их взял? – спросила молодая женщина.

– Колье передала мне синьора Петрелли. Кто-то оставил его у нее в гримерной.

Секретарша придвинулась ближе к экрану.

– Оставил?

– Так она сказала.

– Хотите узнать, откуда оно?

– Да, если это возможно.

– Если колье украдено, то мои поиски могут увенчаться успехом: у Интерпола есть картотека похищенных ценностей.

Синьорина Элеттра поднесла руку к экрану, но от прикосновения удержалась. Может, как и Брунетти, из страха оставить отпечатки на чем-то столь прекрасном?

– Есть ли возможность опросить ювелиров? – поинтересовался комиссар.

Секретарша кивнула, не сводя глаз с колье.

– Кто бы его ни продал, он наверняка запомнил эту вещь. – Она отвлеклась наконец от экрана и продолжила: – У меня есть список мастеров и магазинов, торгующих драгоценностями, подобными этим. Разошлю фотографии и спрошу, не продавал и не покупал ли у них кто-нибудь колье за последние… Какой срок указать?

Она вопросительно посмотрела на комиссара.

– Не думаю, что нужно называть временные рамки, – ответил он.

Брунетти, ничего не смысливший в драгоценных камнях, запомнил это колье на всю жизнь. Что уж говорить о ювелире, который знал его стоимость гораздо лучше и был куда более чувствительным к его красоте?

– Искать только в Италии или за границей тоже?

– Полагаю, везде, – ответил Брунетти.

Молодая женщина кивнула, а затем последовал вопрос:

– Что-то еще?

– Хотелось бы знать, что теперь будет с лейтенантом Скарпой, – мягко сказал Брунетти и улыбнулся.

– А! – прозвучало в ответ. – Наверняка у него в Риме могущественные покровители. С ним ничего не случится.

– Кто же его так опекает? – спросил Брунетти все тем же ангельским тоном, вспоминая ее недавнее заявление по поводу лейтенантской головы.

– Не хочу строить догадки, дотторе! – отозвалась синьорина Элеттра и, обернувшись на шум у Брунетти за спиной, добавила: – Быть может, виче-квесторе ответит вам на этот вопрос.

С любезной снисходительностью, неизменно сопутствующей его беседам с нижестоящими коллегами, виче-квесторе Патта обратил внимание на подчиненных. Сперва он посмотрел на синьорину Элеттру, и его лицо смягчилось:

– Если вы говорите с Брунетти, означает ли это, что вы разговариваете и со мной?

– Конечно, я разговариваю с вами, дотторе! – приветливо отозвалась секретарша. – Иначе и быть не может.

Таким голосом можно продать что угодно – хоть мед, хоть стиральный порошок.

– О чем идет речь? – поинтересовался Патта тоном, который обычно приберегал для синьорины Элеттры, но не для Брунетти. Ни меда, ни стирального порошка комиссарио, судя по всему, не заслуживал.

Секретарша жестом указала на Брунетти. Тот принял подачу и моментально стал серьезным.

– Я как раз говорил синьорине Элеттре о том, как я рад, что офицер Альвизе дежурит в больнице, куда поместили эту несчастную девушку.

Как маяк, обращающий свой луч к новому кораблю, Патта повернул гладко причесанную голову, посмотрел на Брунетти и спросил:

– Девушку? – И после паузы добавил: – Альвизе?

– Со стороны лейтенанта было очень предусмотрительно подумать об этом.

– Нечасто услышишь от вас похвалу в адрес лейтенанта, а, комиссарио?

Как ни старался виче-квесторе скрыть самодовольную усмешку, она все-таки проявилась у него в голосе.

Брунетти, рассудив, что самодовольство все же лучше, чем подозрительность, рискнул изобразить раскаяние, покачал головой и ответил:

– Должен сказать, что это правда, дотторе. Но бывают случаи, когда следует признать чужие заслуги, кому бы они ни принадлежали.

Можно было, конечно, еще поджать губы и чуть заметно кивнуть, но зачем пересаливать? Брунетти подавил этот импульс.

Патта снова посмотрел на синьорину Элеттру, но та как раз перевязывала узел на галстуке. Брунетти поразился тому, сколько грации и изящества можно вложить даже в такое сугубо мужское занятие. Галстук был темно-серый, в почти незаметную красную полоску, и на особе, повязывающей его, был, черт побери, черный шерстяной жилет и полосатые штаны; так почему же движение ткани, когда синьорина Элеттра пропускала конец галстука через узел, вдруг напомнило ему, как Паола стягивает чулки и тот момент, когда ее ноги вот-вот останутся обнаженными?

– Вы пришли ко мне? – вопрос Патты вернул Брунетти к реальности.

– Нет, дотторе. Я хотел попросить синьорину Элеттру выяснить происхождение одного ювелирного изделия.

– Краденого? – спросил виче-квесторе.

– Мне это неизвестно, сэр.

– Изделие ценное?

– Полагаю, что для его владельца – да, – ответил Брунетти. И, прежде чем тучи, которые уже начали собираться на челе у начальства, стали грозовыми, уточнил: – По-моему, большинство из нас склонны преувеличивать ценность того, что нам принадлежит или нравится.

Думал он в этот момент о ценности, которую представляет для виче-квесторе лейтенант Скарпа.

Синьорина Элеттра вставила реплику:

– Сомневаюсь, что это колье настолько ценное, комиссарио! Но посмотрим, что мне удастся узнать.

Она постаралась на славу: в ее голосе прозвучала и досада, и даже легкое раздражение из-за того, что приходится заниматься пустяками.

То, что синьорина Элеттра разговаривает таким тоном с Брунетти, явно понравилось начальству. Позволив себе удивленный взгляд в ее сторону, комиссар обратился к Патте:

– Если я вам больше не нужен, дотторе, я буду у себя в кабинете.

Патта кивнул и развернулся к своей двери. Синьорина Элеттра у него за спиной поправила узел на галстуке, посмотрела на Брунетти и… подмигнула ему.

20

Брунетти устроился за рабочим столом. Чем себя занять? Радоваться пустячной победе над Паттой ему не очень-то хотелось. В последние годы комиссар уже не получал удовольствия, подпуская патрону шпильки, но и удержаться от этого не мог. От коллег из других городов и провинции он не раз слышал о том, какого сорта начальству, независимо от пола, им приходится подчиняться – и часто намеком, потому что прямо о таком не скажешь, они добавляли: некоторые шефы служат не государству, а совсем другой организации, чего нельзя было сказать о виче-квесторе.

С годами Брунетти понял, что наивысшая ценность для Патты – это его семья. Он был предан ей всецело, безгранично и безрассудно, и это внушало комиссару симпатию. Виче-квесторе был тщеславен, ленив, эгоистичен и иногда вел себя глупо, но все это были простительные недостатки. Он чуть что начинал метать громы и молнии, но без истинной подлости и злого умысла. Это было привилегией лейтенанта Скарпы.

Мотивация Патты всегда была прозрачной, а потому и легкопонятной: он жаждал одобрения вышестоящих лиц и продвижения по карьерной лестнице. Впрочем, большинство хочет того же. Если бы не подушка безопасности, какой являлись богатство и связи его тестя и тещи, Брунетти вряд ли позволил бы себе такую самостоятельность в работе и держался бы с начальством почтительнее.

Но почему Патта так благоволит лейтенанту Скарпе? Этим не впечатлишь руководство, не продвинешься по карьерной лестнице. Брунетти никогда не встречал их вместе вне квестуры и не слышал, чтобы кто-то упоминал, будто видел их в компании друг друга. И Скарпа, и Патта из Палермо. Семейные узы? Связанные с покровительством старые долги, которые надо отдавать?

Брунетти откинулся на спинку стула, переплел руки на груди и стал смотреть на кампо. Единственное круглое окошко на фасаде церкви Сан-Лоренцо, на самом верху, уставилось на него в ответ, словно глаз плосколицего Циклопа. Насколько помнил Брунетти, много лет назад Скарпа однажды просто появился в квестуре и виче-квесторе ни словом не упомянул о его назначении, пока это не произошло. Было не похоже, что эти двое знали друг друга раньше; впрочем, воссоздать в памяти несколько первых месяцев ему было сложно: лейтенант Скарпа был всего лишь новеньким, высоким и худым, и привлекал внимание скорее своей безупречной униформой, нежели тем, что делал или говорил.

Первая зацепка – когда Брунетти случайно застал их обоих в коридоре, возле кабинета синьорины Элеттры. Патта и Скарпа говорили на языке, изобилующем носовыми звуками, напоминающем арабский, греческий и только отдаленно – итальянский. Комиссар услышал – или так ему показалось – «тр», произносимое как «ч», и глаголы, смещенные в конец предложения. И ничего не понял.

Тогда как раз началось второе расследование в казино, то есть это было лет восемь назад. С тех пор Патта стал покровителем Скарпы. С чего бы это?

Как ни вглядывался Брунетти в Циклопа, ответа так и не дождался. Одиссей обрядил себя и своих спутников в бараньи шкуры, чтобы обмануть одноглазого великана; комиссар же так и не придумал хитрости, которая сработала бы в его пользу.

В дверь трижды постучали, и вошла Гриффони: с некоторых пор она считала, что ей не обязательно дожидаться разрешения. Возможно, в предвкушении жаркого лета она очень коротко обрезала волосы, так что в квестуре было теперь две дамы с мальчишескими стрижками. В ее случае это была шапка золотистых кудрей. Сегодня Клаудиа надела черное платье, чуть прикрывающее колени. И на ней не было галстука.

Брунетти указал на тот из двух стульев у его стола, что был удобнее.

– Хорошо выглядишь, – ограничился он ремаркой, а затем поинтересовался: – Что говорят в театре?

– Пока я беседовала с капельдинером, вошли трое мужчин, проштамповали свои хронометражные карты и ушли.

– И?.. – спросил Брунетти.

– Это напомнило мне о доме, – сказала Клаудиа голосом, потеплевшим от ностальгии.

О Неаполе?

– Почему? – удивился комиссар.

– Мой дядя был водителем такси, и у него в театре Сан-Карло был друг, – ответила Клаудиа, словно это все объясняло.

– И?..

– И мой дядя числился рабочим сцены, но все, что ему нужно было делать, – это дважды в день являться в театр, в начале рабочего дня и в конце, чтобы отметиться. – Заметив удивление собеседника, она воскликнула: – Знаю, знаю! Но потом была аудиторская проверка и ввели карточки учета рабочего времени, чтобы убедиться: все, кто числится в зарплатных ведомостях, хотя бы приходят в театр отмечаться.

Озадаченный Брунетти спросил:

– И твой дядя там не работал?

– Господи боже, конечно нет! У него пятеро детей, поэтому ему приходилось таксовать по двенадцать часов семь дней в неделю.

Она улыбнулась, и Брунетти понял, что ей забавно об этом вспоминать.

– Он отмечался в театре утром и вечером и получал жалованье? – Когда Клаудиа кивнула, комиссар спросил: – И как долго никто этого не замечал?

– Ну, не только мой дядя так делал, – произнесла Клаудиа не очень уверенно. – У него не было лицензии на вождение такси. Так что единственным официальным местом его работы был театр.

– И сколько лет он… там работал?

Клаудиа задумалась, потом по пальцам подсчитала годы.

– Двадцать семь. – И после паузы добавила: – А такси он водил тридцать шесть лет.

Брунетти вздохнул и сказал единственное, что пришло ему на ум:

– Наверняка он отлично знал город.

– Во всех смыслах этого слова, – отозвалась Гриффони. Она выпрямилась на стуле, словно прогоняя искушение и дальше болтать о пустяках. – Капельдинер в театре говорит, что в вечер спектакля у них настоящее столпотворение. Приходят не только музыканты и исполнительский состав. Еще их родня и друзья, дублеры. Иногда в вестибюле столько народу, что за всеми невозможно уследить.

Брунетти вспомнил, какая толпа была в тот вечер, когда они с Паолой дожидались Флавию.

Клаудиа продолжала:

– Он говорит, что хуже всего – за час до представления, когда все начинают приходить. Особенно если идет такая опера, как Тоска: с хором и со вторым детским хором. Можешь представить себе это безумие. – Прежде чем комиссар успел вставить слово, Гриффони продолжила: – Примерно то же самое – после спектакля, когда зрители собираются в вестибюле и ждут певцов.

– А что с цветами? – спросил Брунетти.

– Капельдинер мало что запомнил, только то, что их принесли двое мужчин. Костюмерша синьоры Петрелли и та дама, которая ведает париками, не замечали ничего такого, пока не закончился спектакль и они не увидели в гримерке у певицы эти розы. Я разговаривала с рабочими сцены. Никто не заметил ничего необычного.

– Но кто-то же умудрился попасть в гримерную синьоры Петрелли с цветами!

– И вазами, – уточнила Клаудиа. – Это если все, что сказала костюмерша, правда.

– И кто-то пронес еще охапку цветов в боковую ложу и оттуда бросал их Флавии на сцену, – сказал Брунетти, который видел это собственными глазами. – Как это могло произойти?

– Может, это сделал сам капельдинер. Кто знает? – И Клаудиа добавила: – Или же этому тайному поклоннику помог друг. Если у сумасшедших бывают друзья.

Понимая, что большего из этой темы не выжмешь, Брунетти решил ее сменить.

– А что насчет Альвизе?

– Он представился пострадавшей и сказал, что его прислали присматривать за ней, чтобы никто ее не побеспокоил.

Не было необходимости объяснять, что Альвизе и конспирация – вещи несовместные, Брунетти и сам это знал.

– Сколько времени он там проводит? – спросил комиссар.

– Сказал мне, что будет находиться в больнице в часы посещений: с десяти утра до часу дня и с четырех до семи.

– А остальное время?

Гриффони лишь передернула плечами. Альвизе был в своем репертуаре!

– Он не подумал, что с девушкой что-то может случиться в другое время.

– Не подумал, – согласился Брунетти. – Действительно, ну с чего бы вдруг?

– По-твоему, эта девушка в безопасности? – не удержалась от вопроса Клаудиа.

– Понятия не имею. Но сама она думает именно так, и ей, наверное, от этого легче. Все равно сейчас некому поручить ее охрану, кроме Альвизе.

В кабинете установилась комфортная тишина, возможная только между коллегами, которые подружились за долгие годы сотрудничества. Потом в окно ворвался рев приближающегося с правой стороны судна.

– Это могла быть и женщина, – наконец сказал Брунетти.

И рассказал Гриффони о похищении телефонной книги Флавии и о том, как незнакомка позвонила одной из ее подруг-парижанок.

Клаудиа посмотрела на него с удивлением, потом повернулась, чтобы проконсультироваться у Циклопа. Скрестила ноги, и одна из ее туфель-лодочек на головокружительной шпильке съехала и повисла на пальце – вот-вот свалится. Клаудиа покачала туфелькой, очевидно, не замечая, что делает. Ну вот, сначала синьорина Элеттра со своим галстуком, теперь эта туфля! Интересно, что бы предпринял Петрарка, если бы его Лаура носила такие туфли или темный галстук? Посвятил бы им сонет? Или отвернулся, дабы не видеть этого непотребства?

Заявление Гриффони застало комиссара за сочинением третьей строки сонета, воспевающего дамскую туфельку.

– Полагаю, это возможно.

Брунетти перестал искать рифму для слова scarpa^[411], но ничуть не расстроился: слово arpa^[412] не способствовало выражению столь глубоких чувств, хотя и очень уместно смотрелось бы в сонете.

– Флавия Петрелли говорит, что именно поклонницы заставляют ее нервничать, потому что им что-то от нее нужно.

– Думаешь, это из-за ее прошлых сексуальных связей? – спросила Гриффони таким тоном, словно речь шла о цвете волос певицы.

– Не знаю, – ответил Брунетти. – Не представляю, как об этом рассуждают женщины.

Клаудиа вскинула брови.

– Это зависит от женщины, – сказала она и тут же добавила: – Если наш злоумышленник и правда дама, вряд ли она является типичной представительницей своего пола.

– Наверное, это так, – пошел на компромисс Брунетти.

– Я всего лишь хочу сказать, что мы не склонны к насилию, а эта особа – похоже, да. – Клаудиа отвела глаза от окна, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. – Но получается у нее плохо, ты не находишь?

– То есть?

– Предположим, она толкнула девушку, – начала Клаудиа, – но доводить дело до логического конца не стала. Посмотрела на нее и ушла.

– Как это понимать? – спросил Брунетти.

Прежде чем ответить, Гриффони взглянула на него.

– Моя догадка: она не хотела убивать Франческу, собиралась лишь навредить ей или пригрозить. А может, внезапно передумала. Только Богу известно, что в голове у злоумышленницы!

Брунетти про себя отметил, как легко они с Гриффони в разговоре о нападавшем перешли на местоимения женского рода. Доказательств-то особых не было, только голос в телефонной трубке, услышанный подругой Флавии в Париже. А ведь это действительно могла быть какая-нибудь приятельница, которая хотела узнать, где сейчас синьора Петрелли.

Брунетти задумался. А не впадают ли они с коллегой в заблуждение, которое было весьма распространенным два прошедших столетия: причина странного поведения – «бешенство матки», истерия и невозможность найти себе мужчину?

– Схожу-ка я лучше домой – пообедаю, – сказал комиссар, вставая.

Гриффони посмотрела на наручные часы и тоже поднялась на ноги. Они спустились по лестнице вместе, Брунетти – без конца удивляясь тому, как легко она ступает на таких высоких каблуках. Сам он давно уже скатился бы по ступенькам либо шел бы по стеночке, аккуратно переставляя ноги. Какие все-таки талантливые создания – женщины…

21

За ленчем Брунетти думал о своем; согласиться с тем, что женщина может быть склонна к насилию, оказалось не так-то легко. Он встречал таких женщин в прошлом, нескольких даже арестовывал, но никогда не сталкивался с ними, так сказать, вне профессионального круга.

Домочадцы весело болтали, не замечая его молчаливости. Сначала они ели чечевицу с салями и засахаренной смородиной, потом – рулет из телятины, начиненный копченой колбасой, не слишком перченой. Брунетти очень любил чечевицу, но всего лишь разок сказал Паоле, как сегодня все вкусно, и снова погрузился в осмысление того, что ему представлялось оксюмороном – жестокая женщина.

Крем-карамель он съел и… впервые не попросил добавки. Паола предложила принести кофе в гостиную или на террасу, если, по его мнению, там достаточно тепло.

Но было холодно, и Брунетти расположился в гостиной на диване, мысленно обратившись к литературе. Когда через несколько минут к нему присоединилась Паола с двумя чашечками кофе на деревянном подносе, комиссар спросил:

– Мне нужен пример жестокой литературной героини. Что тебе приходит в голову?

– Жестокой? – переспросила Паола. – Вплоть до убийства или просто жестокой?

– Первый вариант предпочтительнее, – ответил Брунетти, беря свой кофе.

Паола положила в кофе сахар, отошла к окну и стала смотреть на колокольню. Несколько раз провернула ложечку в чашке, размешивая, потом еще и еще, пока этот звук не начал действовать Брунетти на нервы. Он уже хотел попросить жену перестать, но тут она повернулась к нему со словами:

– Тэсс из рода д’Эрбервиллей – первое, что приходит мне в голову. Но, видит бог, у нее были на то причины! – Паола поднесла чашку к губам, затем вернула ее на блюдце, так и не надпив. – Еще – миссис Рочестер, но она сумасшедшая. Еще, думаю, у Бальзака полным-полно таких героинь, но я очень давно его не перечитывала и сейчас не вспомню. У русских классиков и у немцев тоже есть примеры. Но опять-таки мне ничего не вспоминается.

Она наконец пригубила кофе и произнесла:

– А что у Данте? Ты в нем разбираешься лучше, чем я.

Брунетти заглянул в собственную чашку, молясь о том, чтобы жена не заметила на его лице румянец удивления и удовольствия. Вот так комплимент! Он разбирается лучше, когда речь идет о литературе? Брунетти удобнее устроился на диване, скрестив ноги.

– Нет, не вспоминается ни одного примера, – ответил он будничным тоном. – Франческа попала во второй круг ада за супружескую измену, Таис – в восьмой, к льстецам. Горгона Медуза и гарпии, думаю, не в счет.

А ведь это интересно… Он забыл об этом или никогда не задумывался – что Данте не так уж и суров с женщинами. Конечно, он был из тех, кто любил женщину, с которой был едва знаком, и Брунетти не стал озвучивать эту мысль в присутствии Паолы, дабы уберечь от критики еще один столп итальянской культуры.

– Он защищает женщин. Иначе зачем карать сводников и соблазнителей?

Паола приблизилась и поставила чашку на поднос.

– Никого больше не вспомнила? – спросил Брунетти.

– В литературе много женщин, которые очень дурно поступали с окружающими. К примеру, у Диккенса. – Она вскинула руку, как Мадонна с картины «Благовещение», виденной ими в Уффици. И тихонько вздохнула – как, возможно, и Пресвятая Дева в тот момент. – В Холодном доме есть горничная-француженка…

Паола замерла, ожидая просветления, и Брунетти какое-то время наблюдал за тем, как она перелистывает в памяти работы Чарлза Диккенса, находит роман Холодный дом, а потом и нужную сцену. Как только чудо произошло, жена обернулась к нему и произнесла:

– Ее звали Гортензия!

Возвращаясь в квестуру, Брунетти пытался понять, как все-таки она это делает. Это никакой не фокус и не хвастовство с ее стороны – способность точно вспоминать прочитанное. Впрочем, в жизни ему встречались уникумы, которые могли детально описать каждый футбольный матч, который им доводилось видеть, так что это, похоже, более распространенный талант, чем кажется… Сам он, к примеру, хорошо запоминает остроумные реплики собеседников и человеческие лица.

До квестуры оставалось пару минут, а до канала было рукой подать, когда зазвонил его мобильный. Высветился номер инспектора полиции Вианелло.

– Лоренцо, что стряслось?

– Где вы? – спросил тот.

– Почти у парадного входа. А что?

– Там и встретимся! Сразу садитесь в лодку.

И прежде чем Брунетти успел его расспросить, Вианелло нажал отбой. Комиссар завернул за угол и услышал шум мотора раньше, чем увидел лодку – перед зданием квестуры, с Фоа за штурвалом.

Вианелло в полицейской униформе выскочил из здания и прыгнул в лодку, даже не глянув в ту сторону, откуда должно было появиться начальство. Поняв, что запахло жареным, Брунетти пробежал оставшиеся двадцать метров и тоже вскочил на борт.

– Едем! – сказал Вианелло, хлопнув Фоа по спине.

Швартовы были уже убраны, так что они сразу отчалили. Фоа включил сирену. Лодка набрала скорость и помчала по направлению к бачино^[413]. Вианелло схватил Брунетти за руку. Они по ступенькам спустились в каюту и закрыли за собой хлипкую дверь в тщетной попытке скрыться от воя полицейской сирены.

– Что случилось?

– Нападение в паркинге на Пьяццале-Рома^[414], ножевое ранение, пострадавший – мужчина, – перечислил Вианелло, сидевший напротив.

Он подался вперед, держась за край сиденья с бархатной обивкой.

Когда лодка свернула в канал пошире, Брунетти спросил:

– Почему мы плывем не в больницу?

– Когда они позвонили, скорой, чтобы поехать и забрать пострадавшего, не нашлось, поэтому его отправили в больницу в Местре.

– Как это? – удивился Брунетти.

– Так уж вышло, что у Санитранс^[415] там оказалась скорая: привезли пациента из Падуи. Поэтому врачи попросту заехали на тот паркинг и забрали беднягу.

– Кто этот человек?

– По-моему, ваш друг.

Брунетти показалось, что его сердце сжимают холодные пальцы. Он спросил:

– Кто именно?

– Федерико д’Истриа.

– Фредди?

Комиссар вспомнил их последнюю встречу. На мосту. С Флавией… Так, только не волноваться! У Фредди – ножевое ранение. У того самого Фредди, который познакомился с Паолой, когда им обоим было по шесть лет, и он прозвал ее Поппи, несмотря на то что она терпеть не могла это имя и… до сих пор не выносит.

– Насколько он плох? – спросил Брунетти, надеясь, что его голос не задрожит.

– Не знаю.

– Когда это произошло?

– Мы приняли звонок пятнадцать минут назад, но пострадавшего в это время уже везли в больницу.

– Кто звонил?

– Кто-то из служащих паркинга, – отвечал Вианелло. – Сказали, что кто-то обнаружил мужчину, которого ударили ножом возле его же собственного автомобиля. Ему удалось выползти на проезжую часть, его заметили и позвонили им, а уже они – в больницу, а потом и нам.

Брунетти слушал, но смысл сказанного доходил до него будто через вату.

– То есть он еще в пути? – спросил комиссар.

Вианелло посмотрел на часы.

– Нет, прошло больше времени, чем мне показалось. Минут тридцать… Нет, он уже должен быть в больнице.

Брунетти потянулся было за мобильным, но передумал и положил руку на колено.

– Там найдется машина? – спросил он, думая о Пьяццале-Рома и о предстоящей поездке в больницу.

– Она уже ждет, – успокоил его Вианелло.

– Ничего больше не сказали? – слова вырвались у Брунетти сами собой.

Вианелло покачал головой.

– Ничего. Я позвонил в больницу и попросил их связаться со скорой, той, что везла пострадавшего, но мне отказали. Сказали, что мы все узнаем на месте.

– Жене Фредди позвонили?

– Не знаю.

Брунетти достал мобильный, нашел в списке контактов Сильвану, но на седьмом гудке безликий женский голос предложил ему оставить сообщение. Комиссар не смог заставить себя ни сделать это, ни отправить эсэмэску.

– Откуда ты знаешь, что это мой друг? – спросил он у Вианелло.

– В прошлом году, рассказывая о встрече одноклассников из вашего личео, вы упоминали о нем. Сказали, что он тоже там был.

– Как тебе удается запоминать такие мелочи? – искренне удивился Брунетти.

– Много лет назад мама моей Нади служила кухаркой у его родителей. Помню, она говорила, что это был очень милый мальчик.

Пальцы Брунетти нервно переплелись. Он подался вперед, потом сжал руки между коленями и, понурив голову, сказал:

– Я не знал Фредди в детстве. Но сейчас это приятнейший человек.

Несколько минут тишину нарушали лишь завывания сирены, потом мотор заглох, и – вот она, Пьяццале-Рома! Позабыв поблагодарить Фоа, комиссар выскочил из лодки и побежал к ступенькам, которые вели наверх, к проезжей части. Там уже ждала синяя машина с включенной мигалкой. Брунетти и Вианелло сели, и комиссар велел водителю включить сирену.

Они уложились в двенадцать минут: Брунетти засек время. Он с нетерпением наблюдал за тем, как они обгоняют медленно движущиеся автобус и велосипед, которому вообще было не место на дороге. Водитель молчал, сосредоточившись на дорожном движении. Он свернул в непривычном месте, и в считанные секунды Брунетти перестал ориентироваться. Он стал смотреть в окно, но пейзаж не радовал красотой, поэтому комиссар снова уставился водителю в затылок. Наконец автомобиль затормозил и водитель обернулся:

– Приехали, комиссарио!

Поблагодарив его, Брунетти направился к больнице. Здание было недавно построено, но уже выглядело обшарпанным. Вианелло перехватил инициативу и повел комиссара вглубь центрального корпуса. Когда второй по счету человек в белой униформе спросил, кто они такие, инспектор достал служебное удостоверение и, покачивая им из стороны в сторону, выставил перед собой, – словно талисман, отгоняющий злые силы. Брунетти хотелось верить, что эта магия сработает.

Вианелло толкнул дверь в отделение интенсивной терапии и, продолжая помахивать удостоверением, остановил первого попавшегося медика – даму со стетоскопом на шее.

– Где потерпевший, которого только что привезли?

– Который из них? – спросила та.

Она была очень высокого роста, выше обоих полицейских, и тон у нее был нетерпеливый и раздраженный.

– С ножевым ранением, – ответил Вианелло.

– Его оперируют.

– Дело совсем плохо? – спросил Брунетти. Когда врач повернулась, чтобы посмотреть на него, очевидно, решая, кто из них главный, комиссар показал свое удостоверение. – Комиссарио Брунетти, Венеция.

Врач присмотрелась к нему внимательнее. Интересно, все ли люди, которым часто приходится видеть чужую боль, обрастают ледяной броней, которая ощущается в их взгляде и словах?

Женщина указала на стоявшие в ряд пластиковые оранжевые стулья и, хотя свободные места были наперечет, сказала:

– Можете подождать там. – И, заметив недовольство полицейских, добавила: – Там или в любом другом месте, по вашему выбору.

– Лучше уж тут, – сказал Брунетти и попытался улыбнуться. Потом, словно прося об услуге, добавил: – Синьора, мы будем благодарны за любую информацию!

Она повернулась и вышла. Брунетти с Вианелло присели на два свободных места, расположенных рядом. Справа юноша с окровавленным лицом придерживал здоровой рукой другую, опухшую. Слева сидела молодая женщина – с закрытыми глазами и перекошенным от боли ртом.

Через некоторое время Брунетти понял, что от парня на соседнем стуле разит спиртным и страхом, – запах неприятный, острый, с которым комиссар сталкивался чаще, чем ему хотелось бы. С другой стороны периодически доносились тихие стоны женщины.

Брунетти и Вианелло просидели минут пятнадцать, не шевелясь и не разговаривая, и комиссар постепенно привык и к запаху, и к звукам. Потом открылась дверь и высокая дама со стетоскопом махнула им рукой: подойдите.

Полицейские встали и последовали за ней.

Пройдя по коридору, она ввела их в помещение, оказавшееся маленьким захламленным кабинетом. Дама подошла к столу, сняла с шеи стетоскоп и небрежно положила его между стопками документов и развернутой книгой, лежавшей обложкой кверху. Садиться врач не стала и не предложила этого гостям, а сразу перешла к делу.

– Пострадавший до сих пор в операционной и, возможно, пробудет там еще какое-то время, – начала она. – Он получил четыре ножевых ранения. В спину.

Вианелло уже успел достать блокнот и стал записывать. Брунетти же думал о многолетнем пристрастии Фредди к вкусной еде и о следствии этого – некотором утолщении в области торса и талии, столь удачно скрываемом сшитыми на заказ пиджаками. «Господи, пусть ему теперь это пригодится! – пронеслось в голове у комиссара. – Никогда больше не буду над ним подтрунивать, никогда!»

– Другой информации у меня нет. Если вам нужен повод для оптимизма, могу сказать, что главный хирург отпустил одного из своих ассистентов – сказал, что они справятся вдвоем.

Первым импульсом Брунетти было спросить, почему тогда операция затянулась, но вместо этого он сказал:

– Спасибо, что нашли время поговорить с нами, дотторесса!

Женщина улыбнулась, но выражение ее лица не изменилось.

Брунетти вдруг осознал, что принес запах того парня с собой в комнату, и протянул руку врачу, не особо надеясь, что она ответит. Но она пожала руку ему и Вианелло, после чего быстро удалилась.

Как только за ней закрылась дверь, Брунетти достал мобильный и еще раз набрал номер Сильваны, но ответа не было. Тогда он позвонил на рабочий телефон синьорине Элеттре.

Когда она сняла трубку, комиссар сказал:

– Я в больнице, в Местре. Моего друга Фредди д’Истриа привезли сюда с ножевыми ранениями. Место нападения – паркинг на Пьяццале-Рома. Оттуда он сразу попал в больницу. Позвоните в паркинг и прикажите закрыть весь этаж, а потом проверьте, есть ли у них система видеонаблюдения. Если есть, выясните, попадает ли машина Фредди – на него напали возле машины – в поле зрения камер. Пусть пришлют записи! – Подумав немного, он добавил: – И возьмите судебное разрешение на изъятие всех видеозаписей за сутки. Потом свяжитесь с Боккезе и скажите, чтобы отправил туда своих ребят.

Брунетти задумался. Что еще можно предпринять? Он вопросительно глянул на Вианелло, но тот покачал головой.

– Пострадавший – владелец квартиры, в которой сейчас проживает Флавия Петрелли, – сказал в трубку Брунетти.

– Oddio! – услышал он шепот. – Может, организовать охрану?

Брунетти обдумал это предложение, прикинув расстояние до Венеции.

– Не думаю, что это необходимо. Ни на квартире Флавии, ни в Местре.

Злоумышленник наверняка выследил Фредди, а значит, планировал свои действия. Но четырежды ударить человека ножом и не лишить его жизни? Это не слишком похоже на преднамеренное убийство. Или, как и на мосту, это был порыв, вспышка неконтролируемого гнева?В обоих случаях жертва была брошена на произвол судьбы и у нападавшего не хватило решимости довести дело до конца, прикончить ее, пока была такая возможность.

Когда Брунетти очнулся от задумчивости, на той стороне телефонной линии уже никого не было. Вианелло смотрел на него, все еще держа в руках открытый блокнот.

– Что теперь, Гвидо?

– Ты остаешься здесь, – сказал ему Брунетти. – Постарайся поговорить с Фредди, как только позволят доктора. Может, он что-нибудь вспомнит.

Вианелло кивнул.

– А вы? – спросил он.

– А я побеседую с синьорой Петрелли и узна́ю, кто это сделал.

Брунетти повернул к выходу. Пора было возвращаться в город.

22

Уже направляясь к двери, Брунетти задумался: а что, если мотив всего этого – тривиальное вожделение? Флавия проявила к Франческе повышенное внимание, открыто выказала к ней интерес. Еще певица живет в палаццо, принадлежащем Фредди, и об их любовной связи в свое время знали очень многие. Брунетти своими глазами видел, как в тот вечер Фредди обнял ее за плечи…

Этот поклонник – как, впрочем, и любой другой поклонник Флавии, мужчина или женщина, – осведомлен о Фредди, и каждый, у кого есть доступ в театр, мог слышать, как примадонна похвалила контральто Франчески.

Брунетти не так уж много знал о сталкерах, но обычно они преследовали своих «бывших», причем это могли быть как деловые партнеры, так и супруги или любовники. Преследованиям подвергались также бывшие боссы и подчиненные, и мотивом чаще всего были любовные чувства. Жизнь идет, меняется, и некоторые важные для нас люди отступают на задний план и их заменяют другие. Большинство воспринимает это нормально и живет дальше. Некоторые же противятся переменам, отрицая будущее, которое не похоже на то, что они уже знают, в разлуке с любимым или любимой.

А есть и такие, кто решает, что кто-то должен ответить за случившееся. Иногда этим виноватым назначается «бывший», иногда – его новый партнер. Здесь, и Брунетти прекрасно это понимал, начиналась территория догадок, причем одна была сумасброднее другой. Как переубедить человека, который верит, будто можно вернуть расположение бывшего, убив его нового избранника? Можно ли заставить полюбить себя с помощью угроз? Если Паола вдруг влюбится в метролога, проверяющего газовые счетчики, а он, обманутый муж, его прикончит, чем это поможет?

Брунетти упрекнул себя в том, что соскальзывает в иронию – привычка, ставшая общей для них с женой. И позаимствованная детьми. Оставалось надеяться, что это не худшее наследство.

Комиссар вышел через центральный вход и огляделся в поисках полицейского автомобиля. Он был припаркован метрах в двадцати, на желтой линии. Водитель стоял тут же, прислонившись спиной к дверце, и курил. Брунетти двинулся к машине, и вдруг его накрыла такая волна усталости, что ему захотелось немедленно сесть и отдохнуть. Комиссар постоял немного, и это ощущение постепенно прошло. Знать бы, отчего это: съел слишком много или слишком мало, перебрал кофе или, наоборот, не добрал?

Когда слабость прошла, Брунетти вынул мобильный и набрал номер, который дала ему Флавия. Она срывающимся голосом ответила после третьего гудка:

– Сильвана мне все рассказала. Она едет в больницу. Говорит, ты уже там.

– Пока что новостей нет. Фредди все еще в операционной. А где была Сильвана? – спросил Брунетти, усаживаясь в машину.

– В моей квартире, этажом ниже. Она оставила свой телефонино дома. А когда вернулась, прочла сообщение: позвонить в больницу Местре. Там ей все и рассказали. Она позвонила мне уже из такси по пути в больницу. С тех пор – ничего.

Брунетти подумал, что Флавия сказала все, что хотела, но тут она добавила хрипло:

– Господи, бедный Фредди! – И с возмущением и тревогой спросила: – Почему врачи ничего тебе не сказали? Ты же полицейский, черт подери!

– Нам нужно поговорить, – произнес Брунетти, игнорируя ее вопрос. – Могу приехать к тебе через полчаса.

Это, конечно, был весьма оптимистичный прогноз, но если заранее вызвать лодку к Пьяццале-Рома, то он вполне мог бы успеть.

– Не знаю, сумею ли я… – начала Флавия, но Брунетти перебил ее.

– Уже еду! Не выходи из дома.

Она пробормотала что-то, но он не расслышал ее слов.

– Флавия, – сказал комиссар, – я скоро приеду!

– Ладно, – согласилась она и повесила трубку.

Брунетти сразу перезвонил в квестуру и попросил через десять минут прислать за ним лодку на Пьяццале-Рома. И увидел, как водитель крепче стиснул руль и прибавил газу.

Как и надеялся комиссар, лодка была уже на месте. Он назвал водителю адрес, спустился в каюту и снова позвонил синьорине Элеттре. Она сообщила: «Я нашла судью. Он подписал ордер на изъятие видеозаписей. Боккезе отправил в паркинг двух своих людей».

Соблазн поехать туда и посмотреть, что удалось нарыть парням Боккезе, был велик, но ему все равно скоро об этом доложат, а вот поговорить с Флавией, пока она еще не оправилась от страха, – первоочередная необходимость. Если дать ей время и если выяснится, что состояние Фредди не критическое, она может и не пожелать откровенничать…

Водитель время от времени ненадолго включал сирену – только когда хотел обогнать другое судно. Они проплыли под мостом Скальци, затем – под Риальто. Брунетти почти не замечал зданий, мелькавших по обе стороны канала. Когда показался мост Академии, комиссар вышел на палубу и попросил высадить его возле кампо Сан-Вио.

Полицейский катер причалил недалеко от площади. Брунетти посмотрел на часы: после разговора с Флавией прошло ровно тридцать две минуты. Хорошо все-таки быть полицейским и иметь возможность безнаказанно нарушать закон! Со временем к этому можно даже привыкнуть… Брунетти вышел на рива, поблагодарил водителя и направился вниз, к Ла-Салюте.

Комиссар свернул на узкую калле, ведущую к дому Фредди, и вскоре был уже на месте. На двери было два звонка: первый без маркировки, второй помечен инициалами «Ф. И.» Брунетти нажал первую кнопку.

– Sı́? – спросил женский голос.

– Это я, Гвидо, – сказал комиссар.

Парадная дверь открылась, и он стал подниматься по ступенькам. На третьем этаже дверь в квартиру была приоткрыта. Флавия выглянула на площадку, но так, чтобы при необходимости сразу захлопнуть дверь, если кто-то чужой появится на лестнице или выйдет из лифта. На женщине были черная юбка, бежевый свитер и, совершенно не в тему, мягкие фриульские туфли, темно-синие, из тех, что туристы обычно покупают во время путешествия, привозят домой и… оставляют пылиться в кладовке.

При виде комиссара Флавия заметно расслабилась и отпустила дверную ручку. Но прошло пару минут, прежде чем ее лицо смягчилось и она смогла улыбнуться. Брунетти постоял немного на верхней ступеньке, давая женщине время привыкнуть к его присутствию и окончательно избавиться от страха.

Флавия отступила в квартиру:

– Входи!

Брунетти так и сделал, но, переступая порог, нарочно спросил разрешения: чем более формальным будет его поведение, тем ей будет спокойнее. Комиссар медленно закрыл за собой входную дверь и, повернувшись к Флавии, спросил:

– Ее ведь нельзя открыть снаружи без ключа, верно?

– Нельзя, – ответила женщина с явным облегчением.

Брунетти предоставил ей право сделать первый ход.

– Можем поговорить здесь, – сказала Флавия, сворачивая направо, в комнату.

Гвидо с Паолой бывали у Фредди в гостях, и комиссар предполагал, что эта квартира – копия той, другой, этажом выше.

И ошибся. Он оказался в маленькой узкой комнате с единственным окном, из которого можно было разглядеть такое же окно на торцевой стене соседнего дома, через улицу. Ни особых красот, ни даже вида на Гранд-канал… Унылая, тесная коморка, часть обычной комнаты, которую разделили пополам. Сюда почти не проникал дневной свет. Судя по всему, у этого помещения не было определенного назначения. Здесь стояли два кресла, круглый стол и маленький комод у стены. Ни картин, ни каких-либо других элементов декора – ничего. Комнаты для допросов в квестуре выглядели примерно так же.

– На что ты смотришь? – поинтересовалась Флавия.

– Эта комната, – сказал Брунетти. – Она… ничем не напоминает квартиру Фредди.

Флавия улыбнулась, и к ней вернулась ее красота.

– Фредди не похож на других венецианцев. И всегда был таким. Большинство – вот ты, к примеру, – сдавали бы эту квартиру туристам, ну, знаешь, «постель и завтрак».

Брунетти неохотно подтвердил кивком эту догадку.

Паола прошла в левый угол комнаты, к креслу с изношенной бархатной обивкой и села на подлокотник. Брунетти занял второе кресло.

– Мы можем на время забыть о венецианцах? Давай обсудим текущее положение дел, – предложил он.

Флавия переменилась в лице, словно была обижена его резкостью.

– Звонила Сильвана. Доктора пока что ничего ей не говорят, лишь то, что ей позволят посмотреть на мужа завтра утром.

Флавия постаралась, чтобы эти слова прозвучали оптимистично, однако ее попытка не удалась. Женщина сжала губы и уставилась на ковер.

Брунетти подождал немного.

– Как я уже сказал, нам пора поговорить о том, что происходит, Флавия. А происходит вот что: кто-то попытался убить Фредди. Не больше и не меньше.

Она отреагировала мгновенно и довольно резко.

– Представить не могу, кто мог желать ему смерти! – Женщина с минуту изучала узор на ковре, потом добавила: – Мы поддерживали с Фредди связь, с тех пор как… ну, после нашего расставания.

Флавия посмотрела на Брунетти вопросительно: понял ли он, о чем речь? Комиссар кивнул.

– И он ни разу не упоминал о том, что у него серьезные проблемы с кем бы то ни было. – Женщина в отчаянии развела руками. – Бога ради, ты ведь его знаешь! Невозможно представить, чтобы у Фредди – у Фредди! – были враги.

– То-то и оно! – последовал ответ.

Флавия распахнула глаза, попытавшись изобразить замешательство, но это не сработало. По крайней мере, с Брунетти.

Женщина молча встала и, обойдя кресло, опустилась в него. Оказавшись лицом к лицу с собеседником, она снова переплела руки на груди.

– Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? – спросила наконец Флавия, надевая «все обличья, виды и знаки»^[416] правды.

– Как долго ты живешь в этой квартире?

– Четыре недели. Мне разрешили приехать в Венецию уже после начала репетиций, на неделю позже остальных.

– Как получилось, что ты тут поселилась? – спросил Брунетти, обводя комнатушку рукой.

– Я не предупредила Фредди о том, что приеду, – ответила Флавия так, словно ее обвинили в желании устроиться за чужой счет. – Он увидел мое имя в программе предстоящего театрального сезона, прошлой осенью, когда ее опубликовали.

– И?..

Женщина выразительно хмыкнула – совсем как ребенок, который хочет показать, что взрослый слишком к нему придирается.

– Фредди позвонил мне и сказал, что я должна остановиться у него, в этой квартире. – Увидев, как Брунетти это воспринял, Флавия добавила: – Не так уж тут и плохо! Это – худшая комната в квартире. Не знаю, почему я привела тебя сюда.

Напрашивался ответ, что она выбрала эту комнату как самую близкую к входной двери, поэтому и выпроводить гостя ей будет проще.

– Театр не обеспечивает тебя жильем? – спросил Брунетти.

– Театр? – искренне изумилась Флавия. – Единственное, что они делают, – это присылают список риелторских агентств.

– И ты звонила в эти агентства?

Она хотела было ответить, потом посмотрела на него и осеклась на полуслове.

– Нет. Не было времени. И вообще, гораздо проще было остановиться здесь.

– Ясно, – сказал Брунетти мягко. – Ты много времени проводила с ними?

– С кем – с ними?

– С Фредди и Сильваной. Или только с Фредди.

– Несколько раз они приглашали меня на ужин, – ответила Флавия.

Брунетти не торопил ее.

– Но случалось, мы ужинали с Фредди вдвоем. – И, прежде чем Брунетти успел задать еще один вопрос, Флавия пояснила: – Сильвану опера не интересует. Совсем. И потому возникает неловкость…

Фраза повисла в воздухе, но женщина так и не подобрала нужного слова. Брунетти пожал плечами, но развивать тему не стал.

– Значит, вас с Фредди могли видеть вдвоем?

– Думаю, да, – ответила Флавия, на этот раз – как ребенок, который почему-то дуется на вас.

Брунетти встал и медленно подошел к окну. Отсюда было видно больше: то есть еще больше кирпичной стены дома на другой стороне калле. Почему Фредди не переделает эту тесную, убогую клетушку? Не снесет стенку, чтобы снова впустить сюда больше света, больше жизни, больше свободы? Тут Брунетти одернул себя. Какой вердикт вынесут врачи? Сколько света, жизни и свободы будет в распоряжении у самого Фредди?

Комиссар повернулся, посмотрел на Флавию и прямо сказал:

– Мне нужны имена всех твоих любовников за последние несколько лет. Безразлично, кто это. Мне нужен полный список – и информация о том, чем кончилось дело. В смысле, не затаил ли кто-то из них на тебя обиду.

Если бы он перегнулся через пышно сервированный стол и плюнул ей в суп, Флавия и то была бы менее шокирована. И взбешена.

– Чем я с ними занималась, ты тоже хочешь знать?

– Драматизм хорош на сцене, Флавия, – сказал Брунетти, чувствуя, что начинает уставать от нее. – На Фредди напал тот, кто до этого посылал тебе цветы и столкнул ту бедную девушку с моста. Ты – единственное связующее звено между ними.

Комиссар дал Флавии возможность возразить или продемонстрировать свое раздражение, но она сидела молча и смотрела на него, с лицом, все еще застывшим от удивления и красным от внезапной вспышки гнева.

– Предполагаю, что побудительный мотив здесь – ревность. Он злится, что у вас когда-то что-то было и прошло, либо из-за твоих нынешних отношений. Или из-за того и другого. Остальное – бессмысленно.

– Тут я с тобой не соглашусь. – В громком голосе Флавии отчетливо слышался нарастающий гнев.

– Есть объяснение получше? – спросил Брунетти.

– Конечно, нет, – ответила она. – Но нет и доказательств, что оба нападения связаны между собой.

Брунетти вернулся, остановившись меньше чем в метре от ее кресла.

– Не говори ерунды, Флавия, – сказал он, подаваясь вперед. – Насчет остального не знаю, но ты точно не глупа. – И после паузы добавил: – Сколько еще доказательств тебе нужно? Ты хочешь, чтобы кого-нибудь убили?

Слова Брунетти пришлись Флавии не по вкусу. Она встала и отошла от него подальше.

– Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем ты признаешь правду? – спросил он, уже не пытаясь скрывать нарастающее раздражение. – Ты месяц в Венеции, и все это время этот тип следит за тобой. Наверняка ты успела пообщаться с кучей народа. Скольким из них надо попасть в беду, чтобы ты осознала, что происходит?

Комиссар шагнул в ее сторону. Флавия не позволила к ней приблизиться: отошла к окну, повернулась лицом к Брунетти и оперлась о подоконник. Какое-то время они простояли так, друг напротив друга, ожидая, кто первый пойдет на попятный. Тянулись минуты, но Брунетти продолжал хранить молчание.

– За сколько лет? – наконец спросила Флавия, отворачиваясь к окну.

– За два-три года, – сказал комиссар.

– Их было немного, – произнесла Флавия таким тоном, словно это было ее оплошностью.

Брунетти достал блокнот, открыл его наугад, извлек из кармана пиджака ручку. Флавия, которая все еще стояла к нему спиной, не видела этого.

– Франско Мингардо. Он – доктор в Милане. Я водила к нему дочку, когда у нее заболело горло. – Женщина сделала паузу, но Брунетти ничего не произнес. – Три года назад. Наш роман длился год. Потом Франско встретил другую женщину.

Брунетти записал имя и коротко – обстоятельства любовной связи. И стал ждать.

– Энтони Уоткинс, – продолжила Флавия. – Режиссер-постановщик, британец. Женат, двое детей. Мы были любовниками, пока в Ковент-Гардене шла Cosı́^[417]. – И с ноткой затаенной обиды уточнила: – Я думала, это продлится дольше, но для него это, похоже, часть работы и все заканчивается вместе со спектаклями. – На случай, если Брунетти недопонял, или чтобы напомнить самой себе о том, какой она была дурой, Флавия добавила: – Он считает, что это его святое право – крутить роман с примадонной. – Ее тон заметно изменился. Брунетти посмотрел на Флавию и увидел, что она развернулась и теперь стоит к нему лицом. – Полагаю, если бы я пела партию Деспины, он бы и не глянул на меня.

Не дождавшись от Брунетти никакой реакции, она продолжила:

– Был еще один. Один, и все! Жерар Пио. Юрист. Мы познакомились за ужином, в Париже, где он и живет.

Брунетти кивнул.

– Больше никого? – спросил он.

– Нет, – сказала Флавия.

«Я сэкономил время синьорине Элеттре», – подумал комиссар и спросил:

– Знаешь ли ты, где сейчас эти трое? В данный момент?

– Франско женился, и у них недавно родился мальчик. Энтони в Нью-Йорке, ставит в Метрополитен-опера I puritani^[418], – произнесла женщина и добавила: – И у него сейчас роман с моей подругой Эльвайрой. – Флавия немного помолчала. – Жерар приедет ко мне в Барселону.

Переспрашивать комиссару не хотелось, но он понимал, что ему придется это сделать.

– Больше никого? Я хотел сказать, кого-нибудь, с кем это было несерьезно.

– Такого у меня не бывает, – просто ответила Флавия, и Брунетти ей поверил.

– Как по-твоему, кто-нибудь из этих мужчин способен на такое?

Флавия решительно мотнула головой:

– Нет.

Словно противники, учуявшие краткий перерыв в бою, собеседники расселись по своим креслам. Какое-то время они старательно соблюдали тишину, пока Брунетти не решил, что пора подвести итог.

– Если не считать вещей, пропавших из гримерки в разных городах, телефонного звонка твоей подруге и цветов, случалось ли еще что-нибудь, что может быть связано с нашим делом?

Флавия отмела такую вероятность.

– Может, кто-то подходил поблагодарить тебя после спектакля и был особенно настойчив?

Она метнула в комиссара внимательный взгляд и снова покачала головой.

– Или, по твоему мнению, кто-то вел себя странно?

Флавия поставила локти на колени, обхватила подбородок руками и стала синхронно оттягивать кожу на щеках – от уголков губ и в сторону. Раз, другой, третий… Потом сложила ладони вместе, будто в молитве, и прижала указательные пальцы к губам. Коротко кивнула, по-прежнему не говоря ни слова. Потом кивнула еще несколько раз.

– Да. Был один случай.

– Рассказывай!

Женщина выпрямилась на сиденье.

– Это было в Лондоне. В тот вечер, когда впервые появились эти цветы.

Флавия посмотрела на Брунетти, потом опустила голову и снова прижала пальцы ко рту. Но поздно: она уже начала рассказывать.

– Это женщина. Думаю, француженка, но не уверена.

– На каком языке вы с ней разговаривали? – поинтересовался Брунетти.

Флавии понадобилось полминуты на то, чтобы вспомнить.

– По-итальянски. Но у нее был акцент. Такой обычно бывает у испанцев, но она могла быть и француженкой. Вела она себя, как француженка.

– Что это значит? – спросил комиссар.

– Испанцы – теплее, дружелюбнее. С первой фразы говорят тебе tи́^[419], касаются твоей руки, сами того не замечая. Но эта женщина была не такой. Она держала дистанцию, обращалась ко мне на «вы», и ей явно было не по себе. Испанцы не такие напряженные и выглядят более счастливыми.

– Что она сказала? – задал вопрос Брунетти.

– Как обычно. Что ей очень понравилось, что она ходила на мои представления и раньше и мое пение доставило ей удовольствие.

– Но?.. – Этим полувопросом комиссар рассчитывал натолкнуть Флавию на воспоминания.

Женщина кивнула и, сама того не замечая, уткнулась носом в сложенные ладони.

– Она была сумасшедшей.

– Что? – переспросил Брунетти. – И ты только сейчас об этом говоришь?

– Мы с ней встречались всего один раз, два месяца назад. Потом я о ней забыла. – И Флавия неохотно добавила: – Или заставила себя забыть.

– Что такого она сделала? Чем навела тебя на эту мысль?

– Ничего. Вообще ничего! Она была очень вежливой и сдержанной, но за всем этим чувствовалась жуткая одержимость, желание… – Видя, что комиссар ее не понимает, Флавия продолжала: – Попытайся представить это, Гвидо! Они всегда чего-то хотят: дружбы, любви, признания или… бог знает чего еще. Мне это неизвестно.

Она протянула к нему руку.

– Это ужасно! Они хотят это получить, а ты ничего не хочешь давать, даже не знаешь, что именно им надо. Хотя, возможно, они и сами понятия об этом не имеют. Ненавижу это!

В голосе Флавии снова появились истерические нотки. Она стиснула руками колени и сильно нажала на них, будто желая оттолкнуть свои мысли.

– Как она выглядела? – спросил комиссар.

Флавия еще сильнее уперлась руками в колени.

– Не знаю, – ответила она после паузы.

– Как получилось, что эта женщина произвела на тебя такое сильное впечатление, но ты даже не запомнила, как она выглядит? – удивился Брунетти.

Флавия мотнула головой, потом еще раз, и еще.

– Ты представить себе не можешь, каково это, Гвидо. Когда эти люди окружают тебя и все чего-то хотят, пытаются рассказать о себе. Им кажется, что они говорят тебе, как понравилось им твое пение, а на самом деле желают, чтобы ты их запомнил. Или проникся к ним симпатией.

Она посмотрела на комиссара, напряженно вспоминая.

– Кажется, на ней была шляпа. У нее худощавое телосложение… Лицо чистое, без макияжа.

Флавия закрыла глаза, и Брунетти подумал, что мысленно она сейчас в том театре в тот вечер. Спектакль окончен, и певица утомлена, довольна или недовольна своим выступлением и обдумывает это. Но перед поклонниками нужно являться беззаботной и радостной. Неудивительно, что память ее подводит…

– Ты запомнила хоть что-нибудь из вашего разговора? – не сдавался Брунетти.

– Нет. Только то, что мне сразу же стало жутко и тоскливо. Она была там… не к месту.

– Почему? Как?

– Не знаю. Может, это оттого, что она казалась одинокой среди массы людей. А может, я почувствовала, что она странная, и мне не хотелось находиться рядом с ней, и в то же самое время я не знала, как это скрыть. – Флавия устроилась в кресле поудобнее и схватилась за подлокотники. – Это ужасно – рутина после спектакля. В то время как твое единственное желание – сидеть за столиком с бокалом вина, перед тарелкой с едой, может, в компании друга или коллеги, тебе приходится задерживаться, улыбаться зрителям и подписывать компакт-диски и фотографии. А тебе лишь хочется смотреть на тех, кого ты знаешь, и болтать о повседневных мелочах, пока нервы не начнут успокаиваться и ты не поймешь, что сегодня сможешь вовремя уснуть…

Пока она говорила, пальцы ее левой руки скользили по бархатной обивке подлокотника. Наконец Флавия устремила на Брунетти прямой, открытый взгляд, который запомнился ему с тех пор, как они познакомились.

– Знаешь, мы делаем все это ради одного – музыки, – с чувством проговорила Флавия. – Постоянные переезды, жизнь в гостиницах, ресторанная еда, необходимость все время думать, как бы не сделать чего-то, что повредит твоей карьере, не наговорить слов, которые станут тебе плохой рекламой… Когда стараешься высыпаться, не есть и не пить лишнего, всегда быть вежливой, особенно с поклонниками…

Брунетти подумал, что почти все эти ограничения применимы к любой публичной персоне, но озвучивать свои соображения не стал – себе же дороже. Особенно когда Флавия в таком настроении.

– Есть еще физические нагрузки. Ежедневные многочасовые репетиции: каждый божий день, а потом – выступление и связанный с ним стресс. И опять репетиции. И две, а то и три роли в год, которые ты должен выучить.

– Но в этом ведь есть и своя романтика? – произнес Брунетти.

Флавия засмеялась, и на секунду он испугался, что сейчас у нее будет нервный срыв, но потом понял: смех легкий, непринужденный, как после хорошей шутки.

– Романтика? Ну конечно есть. – Флавия потянулась вперед и похлопала комиссара по колену. – Спасибо, что напомнил.

– Ладно, оставим романтику в покое, – сказал Брунетти, возвращаясь к более насущным вопросам. – Ты видела ту женщину в Венеции?

Флавия помотала головой.

– Боюсь, я не узнала бы ее, даже если бы встретила. – И, прежде чем комиссар успел задать вопрос, пояснила: – Моя реакция на ее появление была такой сильной, что мне не хотелось на нее даже смотреть. Мысль о любом физическом контакте с ней – даже о банальном рукопожатии – вызывала у меня отвращение.

Брунетти знал, что Флавия имеет в виду. С ним не раз такое случалось; это ощущение никак не было связано с половой принадлежностью человека: мужчина перед тобой или женщина – не важно. Животные иногда инстинктивно реагируют так друг на друга. Может, и люди тоже?

– Она произнесла что-то, что вызвало у тебя такую реакцию? Расспрашивала о твоей жизни? Сказала что-нибудь, что тебя напугало?

Комиссар хотел узнать, не было ли со стороны этой дамы каких-то реальных поползновений, но прекрасно понимал, что ощущение, которое пытается описать Флавия, – не реальное в том смысле, который можно облечь в слова, хотя менее реальным оно от этого не становится.

– Нет, совсем ничего, кроме обычных слов, которые я на протяжении многих лет слышу от поклонников. Мое отчуждение связано не с тем, что она говорила, а с тем, какой она была. Какая она есть.

За дверью раздался глухой звук – и оба тут же напряглись. Брунетти вскочил и обошел кресло, чтобы оказаться между Флавией и дверью. Быстро размял ноги в коленях, разгоняя кровь, глянул по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия. А потом узнал доносившееся из коридора гудение.

Флавия пробежала мимо комиссара в прихожую, и он услышал, как она ответила на звонок, назвав свое имя. Он вернулся к креслу и сел, понимая, что повел себя глупо.

Какое-то время Брунетти размышлял об этом, а потом вернулась Флавия. Мобильный она оставила на прежнем месте, то есть в коридоре.

– Это Сильвана. Доктора говорят, что нож не смог пробить жир и мышцы, а один удар пришелся на поясной ремень, и нож соскользнул вниз, на ягодицу. Два угодили между ребрами, один достал до правого легкого. Хорошо, что лезвие оказалось слишком коротким…

Брунетти отвел глаза от испуганного лица Флавии; так мы стараемся не смотреть на друга, застав его голым. Комиссару вспомнился недавний зарок – не подтрунивать над Фредди из-за его лишнего веса. И пришел на ум новый: отвезти или прислать ему самую большую коробку шоколада, какая найдется в городе.

Брунетти обернулся на всхлип и увидел, что Флавия стоит у кресла. Одной рукой она держалась за спинку, другой – закрывала лицо. Ее плечи вздрагивали при каждом звуке. Флавия плакала по-детски: горько и непрерывно, словно наступил конец света. Через некоторое время она вытерла лицо рукавом свитера.

– Я не смогу петь в последних спектаклях. – Голос Флавии дрожал. – Просто не смогу! Это тяжело даже при обычных обстоятельствах, а сейчас просто невыносимо!

Хотя она уже вытерла лицо, слезы продолжали литься из глаз. Когда они скатились к губам, Флавия опять смахнула их.

– Никогда не видел оперу из-за кулис, – вырвалось у Брунетти.

Это был тот случай, когда слова опережают мысль.

Флавия растерянно подняла глаза.

– Мало кто видел. – И она поперхнулась новым всхлипом.

– Я мог бы приходить на твои спектакли.

И снова он сказал, не подумав о том, что повлечет за собой его предложение. Хотя… Может, прихватить с собой Вианелло?

– Зачем? – спросила Флавия, искренне недоумевая. – Ты уже видел этот спектакль.

Брунетти подумал, что хорошо бы треснуть ее палкой по башке, чтобы соображала быстрее.

– Я прослежу за тем, чтобы не случилось ничего плохого, – сказал он, только сейчас осознав, как самонадеянно это звучит. – Возьму с собой кого-нибудь из коллег…

– И вы все время будете стоять за кулисами?

– Да.

Флавия снова вытерла лицо, и оказалось, что она уже не плачет.

– Ты и еще один полицейский?

– Да.

– В Тоске все полицейские плохие, – напомнила певица.

– Что ж, мы придем и докажем, что не все.

Эти слова вызвали у Флавии улыбку, зато сам Брунетти почему-то вспомнил о лейтенанте Скарпе.

23

Заверив Флавию, что они с Вианелло подежурят в театре во время двух последних спектаклей, Брунетти ушел. Глянув на часы, он удивился тому, что скоро девять вечера. Комиссар позвонил Паоле, чтобы сказать, что он уже выходит и будет дома минут через пятнадцать. Она пробормотала что-то, чего он не понял, и повесила трубку.

Брунетти набрал номер Вианелло. Тот был дома, ну, или где-то, где есть телевизор, поскольку на заднем плане слышались откровенно неестественные голоса итальянских актеров, озвучивающих иностранный фильм. Вианелло попросил подождать, и посторонний шум стал тише – наверное, инспектор вышел в другую комнату. Брунетти объяснил, на что «подписал» их обоих, и получил ответ, что перспектива провести два вечера в опере кажется Вианелло куда привлекательнее, чем просмотр сериала Downton Abbey, который он терпеть не может, а Надя обожает.

– А нельзя организовать ежедневные дежурства? Ну, пока это «мыло» не закончится?

Брунетти засмеялся и попрощался с инспектором до завтрашнего утра. Подходя к мосту Академии, комиссар услышал шум приближающегося справа водного трамвая и ускорил шаг, чтобы успеть на него. Брунетти повезло: это оказался «номер первый», который подходил к его дому ближе, чем трамвай номер два. Комиссар вошел в пассажирский салон, намереваясь присесть, и внезапное тепло замкнутого пространства спровоцировало у него приступ усталости, подобный тому, что случился в больнице. Брунетти повернулся лицом к носу катера, чтобы не видеть других пассажиров, но ощущение жара не прошло, и слабость тоже. В надежде, что на свежем воздухе ему станет легче, комиссар вернулся на палубу и прислонился спиной к окну кабины. Но нет, дурацкая вялость никуда не делась. «Вот как, оказывается, чувствуют себя старики, – сказал он себе. – Сонливость, которая накатывает на тебя, как только ты входишь в теплую комнату (и лучше бы рядом оказалась стеночка, чтобы опереться на нее и остаться в вертикальном положении, а не заснуть), и страстное желание поскорее попасть домой, в постель».

Комиссар вышел на остановке «Сан-Сильвестро», прошел по подземному переходу, свернул налево, а чуть позже – на главную калле, оттуда – снова налево, и вот он, его дом! Вставляя ключ в замок, Брунетти подумал, что ему надо одолеть еще пять лестничных пролетов. Когда они переедут в палаццо Фальер, лучше не станет: там ступенек не меньше, хотя семья почти не пользуется двумя верхними этажами.

Три года назад конте попросил инженера проверить, можно ли снабдить дом лифтом. Целый месяц стены простукивали, и вымеряли, и дырявили тоненькими сверлами, после чего инженер сказал, что нет, лифт в этом здании они установить не смогут. Конте поинтересовался, не поможет ли делу тот факт, что в числе его одноклассников – сопринтенденте^[420] Директората изящных искусств. И незамедлительно получил ответ: лет десять тому назад этот аргумент имел бы некую силу и значимость, но сейчас ситуация иная, поэтому лифта не будет.

Конте с нескрываемым удивлением спросил, как же так, ведь множество палацци, принадлежащих друзьям его молодости, ныне переделаны в гостиницы, и все до единой – с лифтами.

– Ах, синьоре конте, – отвечал инженер, – вы говорите о коммерческих проектах, поэтому им разрешения, конечно, выдают.

– А я всего лишь престарелый венецианец?! – воскликнул граф. – И мой комфорт никого не волнует?

– В сравнении с комфортом богатых туристов – нет, синьоре, – ответил инженер, перед тем как уйти.

Поскольку он тоже был сыном старинного школьного приятеля конте, счет инженер выставлять не стал, и тесть Гвидо, по той же причине, отправил ему дюжину ящиков вина.

Вспоминая эту историю, Брунетти незаметно поднялся на свой этаж. Вошел в квартиру, повесил пиджак на вешалку и направился в гостиную, откуда доносились голоса. Домочадцы сгрудились на диване перед телевизором. На экране люди в нарядах начала прошлого века сидели за длинным, богато сервированным столом. Гора фруктов на блюде, стоявшем по центру, была высотой с лошадь, а чтобы выстирать и отгладить скатерть – даже если предположить, что она когда-нибудь сможет высохнуть, – понадобился бы день работы и слаженные усилия целого штата домашней прислуги.

– Downton Abbey, I presume?^[421] – спросил Брунетти по-английски.

Это замечание было встречено сердитым «Чш-ш-ш! Тише!» от всех троих. На экране дама внушительного телосложения, но, похоже, не столь впечатляющего ума, как раз заявила, что не привыкла к такому обращению, на что другая, сидящая напротив, ответила, что не нужно воспринимать это на свой счет – она никого не хотела обидеть.

– И я тоже не хочу!

С этими словами Брунетти повернулся и пошел в кухню ужинать.

На следующее утро, придя на работу, он первым делом проверил электронную почту. Среди многочисленных служебных записок и отчетов, которые, была б его воля, отправились бы в спам, оказалось письмо от синьорины Элеттры. Во вложении – видеозапись с установленной в паркинге на Пьяццале-Рома камеры наблюдения, которая зафиксировала период перед нападением на Федерико д’Истриа. «Его автомобиль – седьмой в ряду», – сообщала синьорина Элеттра.

Брунетти включил видеозапись. На экране отобразился фрагмент крытого паркинга: узкое пространство между серой цементной стеной и припаркованными к ней (носом или задом к стене) машинами. После короткого просмотра, в двенадцать тридцать пять по экранному времени, с краю припарковался еще один автомобиль. Водитель вышел, захлопнул дверцу и удалился. Запись перескочила к следующему временному отрезку – сработал встроенный датчик движения. Судя по часам в правом верхнем углу экрана, прошел час и двадцать две минуты. Другой мужчина приблизился к другому авто, открыл дверцу и сел. Выехал, пятясь, на проезжую часть и укатил. Еще через сорок две минуты что-то огромное вползло в зону видимости справа и все стало черным.

Брунетти остановил видеозапись, отмотал с помощью курсора на минуту назад и снова включил. Как только наметилось движение, комиссар остановил кадр и присмотрелся. Что это за белые палки, да еще такие огромные? А потом – черный круг… Он тронул мышку, и вся сцена повторилась еще раз. Но понять, что это, комиссар так и не смог.

Поэтому он взял телефон и набрал номер синьорины Элеттры. Когда она ответила, Брунетти спросил:

– Что это такое?

– Черная защитная крышечка от фотоаппарата. Ею закрыли линзу камеры наблюдения.

– А эти странные белые палки?

– Пальцы, – ответила она, но Брунетти и сам уже догадался – прежде чем успел закончить вопрос.

– Белые – потому что в перчатках?

– Да.

– Спасибо, – сказал комиссар. – Что-то еще?

– Как видите, машина д’Истриа стоит задним бампером к стене. Когда он открыл багажник, а это случилось минут через пятнадцать, на него напали. Багажник оставался открытым, до тех пор пока не приехала скорая.

– Есть новости из больницы? – поинтересовался Брунетти.

– Я звонила им в восемь, и мне сказали, что пациент отдыхает в палате.

– Я подожду до десяти часов и позвоню его жене, – произнес комиссар и задал новый вопрос: – В котором часу на него напали?

– В службу спасения позвонили без двух минут три, то есть через двадцать минут после того, как кто-то закрыл камеру.

– Что было у пострадавшего с собой? – спросил Брунетти.

– О чем конкретно идет речь?

– Рядом с ним что-нибудь нашли? Портфель, сумку?

– Минутку, я проверю, – отозвалась синьорина Элеттра. Пауза была короткой. – Да, спортивную сумку с двумя теннисными ракетками.

– Спасибо! – сказал Брунетти и тут же добавил: – Пожалуйста, постарайтесь узнать, не подвозило ли такси примерно в то же самое время женщину от станции «Академия» к Пьяццале-Рома.

– Женщину? – переспросила синьорина Элеттра.

– Да.

– Я поняла, – сказала она. – Постараюсь это выяснить.

И секретарша прервала соединение. Если тот, кто напал на Фредди, достаточно изучил его привычки и видел, как он выходит с теннисными ракетками, лежащими в сумке, вывод напрашивался сам собой. В теннис венецианцы обычно играют на материковой части, значит, Фредди направлялся в гараж на Пьяццале-Рома. Может, он встретил друга и они посидели в баре или кафе, или ему пришлось подождать трамвайчик, или он просто решил пройтись: сколько угодно поводов задержаться в пути, чтобы кто-то другой успел его опередить и приехать в гараж раньше. Главное – знать, куда направляется объект, и быстро перемещаться по городу.

Брунетти еще раз набрал номер синьорины Элеттры.

– Необходимы еще видеозаписи из этого паркинга. С этой камеры и со всех других, которые показывают тот участок, где машины заезжают и выезжают. И с тех, которые направлены на выходы из лифтов и лестниц нужного нам этажа. Возможно, мы ищем женщину, которая попала в поле зрения одной из этих камер, но к машинам не подходила. Которая осмотрелась и ушла. И которая была в гараже в день нападения и, если нам повезет, в интересующее нас время.

Подумав немного, комиссар спросил:

– Какая формулировка указана в судебном ордере?

– Нам должны быть предоставлены видеозаписи, – быстро ответила синьорина Элеттра. – С камер, ведущих съемку территории, на которой припаркован автомобиль жертвы. – После паузы она продолжила: – Обожаю язык закона.

Проигнорировав ее последние слова, Брунетти сказал:

– Хорошо! Напомните владельцам паркинга эту формулировку и попросите записи за последние три недели.

– Кому-то нужно будет их просмотреть, – сказала синьорина Элеттра.

Ее ответ навел Брунетти на новую мысль.

– Ваша забастовка окончена?

Она засмеялась.

– Да, с сегодняшнего утра.

– Почему?

– Кто-то из сотрудников Альвизе в свободное время перечитал свидетельские показания протестующих, а потом и расспросил их лично. И выяснилось, что один из них заснял на видео, как «жертва» спотыкается о шест, к которому крепился плакат.

Брунетти, прекрасно знакомый с ее манерой подачи информации, понял: грядет финал.

– А на заднем плане – Альвизе, метрах в трех от упавшего. Еще нашли двоих, тех, кто был вместе с парнем, что снимал, и они тоже подтвердили: их товарищ споткнулся, упал и ударился головой.

– Вот вам и жестокость полицейских, – сказал Брунетти. – Означает ли это, что Альвизе восстановлен в должности?

– С сегодняшнего дня. Лучше и придумать невозможно.

– Это почему?

– Тетушка вчера забрала Франческу Сантелло домой, в Удине. Я уж и не знала, к какой работе приспособить Альвизе…

– А что отец девушки? – спросил комиссар.

– Позвонил мне, как только посадил дочь и ее тетю на поезд. Сказал, что театральные служащие перешептываются – не уточнил, о чем именно, но мы и так догадываемся, – и он хочет, чтобы Франческа побыла за городом, пока все не утрясется.

Приятно было сознавать, что эта девушка если и не в полной безопасности, то хотя бы далеко от Венеции.

– Почему бы не поручить Альвизе просмотреть записи с паркинга? – предложил Брунетти.

Синьорина Элеттра на время затихла, и он подождал, пока она оценит трудность этой задачи для такого исполнителя.

– Хорошо, – сказала наконец секретарша. – Это он сможет.

– Видеоматериалы перешлют на ваш компьютер или их кто-то принесет? – спросил комиссар.

Она вздохнула или ему это послышалось?

– Перешлют на компьютер, комиссарио!

– Сможете организовать Альвизе рабочее место для просмотра?

– Ассистент Боккезе в отпуске. Может, Альвизе разрешат воспользоваться свободным рабочим местом и компьютером? Он ему симпатизирует.

– Кто из них симпатизирует Альвизе – Боккезе или его ассистент? – машинально уточнил Брунетти, которого живо интересовали все альянсы в квестуре.

– Боккезе.

– Отлично! Почему бы вам не спросить сначала у него, чтобы Альвизе смог начать, как только поступят записи?

– Слушаюсь, дотторе! Сейчас же ему позвоню!

И синьорина Элеттра прервала разговор.

Было время, в самом начале его карьеры, когда, если нужно было разыскать кого-то в городе, приходилось обзванивать гостиницы и пансионаты и описывать внешность этого человека, а если такие сведения имелись, то и его национальность. Около сотни заведений гостиничного типа – сто звонков. Теперь же найти кого-либо в паутине отелей, арендуемых квартир, круизных судов, пансионов, гостиниц типа «кровать и завтрак», легальных и нелегальных, не представлялось возможным. Одному Господу известно, сколько их в Венеции, где они расположены, кто ими управляет и сколько там сейчас постояльцев. «Эта женщина может быть где угодно», – подумал Брунетти.

Вытянувшись в кресле и закинув руки за голову, он утонул в размышлениях. Желания… Жестокость… Флавия попыталась объяснить ему что-то о поклонниках и их странных порывах, но Брунетти не усматривал в этом агрессии: им всего лишь хотелось заслужить хорошее отношение со стороны того, кем они восхищались. А кому этого не хочется? Или, может, жизнь слишком щедра к нему? Единственная женщина, которую он желал так, что мысль о невозможности заполучить ее причиняла ему физическую боль, – это Паола, с которой они поженились и которая теперь была частью его самого. Он желал наилучшего ей и их общим детям. Уже и не вспомнить, кто из философов дал такое определение любви, однако ничего лучше Брунетти не слышал.

Но что насчет страсти, которую оставили без ответа или не оценили, или и вовсе не замечают? Какие странные формы она может принимать? Что происходит, когда объект жгучего обожания говорит тебе: «Проваливай к черту!»? Когда у любовного пыла нет выхода?

Стук в дверь нарушил ход его мыслей. Передние ножки кресла громко ударились о пол, и Брунетти сказал:

– Avanti!^[422]

Вошла синьорина Элеттра. Снова в деловом костюме, в рубашке и жилете, только рубашка сегодня была черная, а жилет – из шелковой золотистой парчи с узором, напоминавшим крошечных пчелок, причем вышитых вручную. Чтобы описать эту красоту, не хватит слов, и Брунетти только и смог одобрительно кивнуть.

Лишь теперь он заметил,что в руке у секретарши документы. Синьорина Элеттра протянула их ему.

– Только что доставили.

– Что это? – спросил комиссар.

– Информация о колье.

Брунетти не сразу понял. Ну конечно, колье, оставленное кем-то на туалетном столике Флавии!

– Пожалуйста, расскажите своими словами!

– Я разослала фотографии.

– И?.. – спросил Брунетти.

– В считанные часы получила ответ от одного парижского ювелира. Он изготовил это колье тридцать восемь лет назад для некоего доктора Лемье. – Прежде чем Брунетти успел восхититься памятью ювелира, синьорина Элеттра добавила: – Он до сих пор не забыл эти камни.

– Что еще он рассказал?

– Что колье предназначалось в подарок даме. По мнению ювелира – супруге доктора, хотя после стольких лет не берется это утверждать. Зато помнит, что доктор говорил, будто уже давно привез изумруды из Колумбии. Они не самого высокого качества, но все же очень хороши. Так говорит ювелир.

– А сколько доктор заплатил за колье, он помнит?

– Его лучший подмастерье трудился над этим колье целый месяц! За золотую оправу и работу было уплачено порядка двадцати тысяч евро в пересчете на нынешние деньги.

– Сколько?

– Двадцать тысяч евро.

– А камни?

Синьорина Элеттра прошла через комнату и положила перед ним фотографию: зеленые камни, небрежно рассыпанные на гладкой бежевой поверхности. Качество цветопередачи было такое, что это могли быть как изумруды, так и темно-зеленые леденцы. Часть камней была квадратной формы, часть – прямоугольной, какие-то – помельче, но огранка была та же, что и у камней на фотографии, сделанной Боккезе.

Секретарша постучала по фото указательным пальцем и сказала:

– Ювелир сфотографировал камни, полученные от заказчика.

– Где сейчас колье?

– Там же, где и раньше – у Боккезе в сейфе. – И, предваряя его вопрос, синьорина Элеттра добавила: – Я позвонила и уточнила их размер и форму.

– Это те же самые камни?

Они с синьориной Элеттрой были знакомы достаточно давно, и Брунетти понял: она что-то держит в рукаве, возможно, самое интересное. И с нетерпением ждет, когда же он догадается об этом спросить.

– Какова их стоимость?

– Ювелир говорит, что сегодня на рынке цена таких камней – порядка сорока тысяч евро. – Секретарша помолчала и с улыбкой пояснила: – За каждый!

24

– Что в сумме дает… полмиллиона евро, – произнес удивленный Брунетти, вспоминая, как нес колье по городу в полотняной сумке, а потом оставил его на ночь на кухонном столе. Полмиллиона евро!

Обладавшая более практичным складом ума синьорина Элеттра спросила:

– Что теперь?

Комиссар вернулся к делам насущным.

– Нам надо выяснить, кому заказчик, доктор Лемье, намеревался подарить это украшение. – Как обычно, в беседе с синьориной Элеттрой он использовал местоимение «мы», словно обещая парить в воздухе над ее плечом, пока она будет искать в интернете нужную ему информацию. – Потом – кто владеет им сейчас.

Она посмотрела на комиссара, но промолчала.

– Где он живет? – спросил Брунетти.

– В Париже. По крайней мере, жил, когда заказывал колье.

Брунетти случалось нарушать правила в пределах своей страны, но он никогда не делал этого, если речь шла о сотрудничестве с иностранными коллегами.

– У нас нет выбора. Придется связаться с местными полицейскими и рассказать им… – Он умолк, обдумывая последствия такого шага. – Можем сказать, что ювелирное украшение, найденное во время расследования, принадлежит, предположительно, синьору Лемье и мы бы хотели… – У комиссара снова не нашлось слов, чтобы закончить фразу. После паузы он уточнил: – Они не дадут нам эту информацию, да?

Синьорина Элеттра передернула плечиками.

– А мы бы им ее дали?

– Может быть, но недели через три или позже, – ответил Брунетти. – И это в лучшем случае.

Он уставился на стену, но озарение, увы, к нему не пришло.

После продолжительного молчания синьорина Элеттра произнесла:

– Однажды я оказала кое-кому услугу…

Если бы Брунетти начал ее расспрашивать, ситуация стала бы неловкой, поэтому секретарша поспешно добавила:

– Пару лет назад я предоставила кое-какую информацию нашему французскому коллеге.

Брунетти взмолился про себя, чтобы она больше ничего ему не рассказывала.

В комнате снова повисла тишина, умиротворяющая и безопасная.

Комиссар решил ограничиться необходимым:

– Нам нужно выяснить, кому принадлежит это колье в настоящее время и, если это возможно, где находится его владелец.

Прикинув, достаточно ли невинно будет выглядеть этот запрос, Брунетти добавил:

– Не стоит уточнять, над чем мы работаем. Просто рутинная проверка. – Если кто и умел придать вид рутины чему угодно, то это синьорина Элеттра. – Можно попытаться выяснить, не заявлял ли кто-нибудь о краже этого колье. – И в ответ на ее быстрый взгляд добавил: – Все может быть!

Синьорина Элеттра продолжала торопливо записывать его слова на обороте снимка с изумрудами. Закончив, она посмотрела на комиссара и спросила, жестом указывая куда-то в сторону лабораторий:

– Что нам делать с колье теперь? Оставим его в сейфе у Боккезе?

Теперь, зная истинную ценность этой вещицы, Брунетти засомневался. Были случаи, когда из криминалистической лаборатории пропадали вещдоки – наркотики и оружие, но насколько он помнил, принадлежащий Боккезе сейф ни разу не ограбили. Однако полмиллиона евро…

Безопасное место, безопасное место… Брунетти ничего не приходило в голову. Дома у них с Паолой сейфа не было: простым людям нечего туда класть.

У тестя сейф точно есть, там хранятся важные документы и драгоценности контессы…

– Пусть остается на прежнем месте, – распорядился комиссар.

Синьорина Элеттра ушла, и Брунетти оставалось лишь ждать, когда она свяжется со своим таинственным коллегой во Франции и получит нужную информацию. Чтобы убить время, комиссар решил найти Вианелло и объяснить ему сюжет Тоски. Казалось, это проще, чем изложить свои умозаключения, делавшие необходимым их присутствие на сегодняшнем спектакле.

Полицейские устроились в ближайшем баре у стойки, заказали по бокалу вина, и Брунетти приступил к повествованию. Бамбола, бармен-сенегалец, внимал ему вместе с Вианелло. Сексуальный шантаж, пытки, убийство, обман, предательство и вишенка на торте – самоубийство главной героини… Внимательно выслушав до конца, Вианелло спросил:

– Какое, интересно, полиция имела право казнить пленника?

Бамбола вытер стойку полотенцем, прополоскал его и только потом жестом привлек внимание инспектора к себе.

– В моей стране это в порядке вещей, испетторе. Если полицейским что-то не понравится, тебя завезут подальше в глушь – и конец. – После паузы с ноткой явного неодобрения бармен добавил: – Но не у всех на виду, в отличие от местной полиции.

Вианелло с Брунетти переглянулись, но промолчали. Из бара они направились в квестуру, но тут комиссар глянул на часы и решил, что можно пообедать и дома. Так у Альвизе будет больше времени на просмотр видеозаписей из гаража.

* * *

– Но ты ведь ее уже видел, Papá! – удивилась Кьяра, опуская вилку на тарелку. Она даже отвлеклась от клецек – гноччи с ragи́^[423]. – Зачем тебе сегодня идти на спектакль?

– Потому что сегодня все будет по-другому. Наверное, – неожиданно высказался Раффи, к изумлению сидящих за столом.

– С каких это пор ты стал разбираться в опере? – спросила Кьяра.

Гвидо, удивившись еще больше, мысленно отметил: любопытства в тоне его дочери больше, нежели сарказма.

Раффи тоже отложил вилку и глотнул воды.

– Это же очевидно, разве нет? Если группа дает два концерта, они же не могут быть одинаковыми, верно? Даже если музыканты будут исполнять одни и те же песни. Почему с оперой должно быть иначе?

– Но ведь сюжет не меняется, – сказала Кьяра. – На сцене происходит одно и то же.

Раффи пожал плечами.

– Однако люди-то не машины, верно? У них бывают хорошие дни, бывают плохие. Как у других певцов.

«Слава богу, он не сказал “у настоящих певцов”, – подумал Гвидо. – Надежда еще есть!»

Удовлетворившись объяснением брата, Кьяра посмотрела на мать.

– А ты почему не идешь?

Паола улыбнулась своей самой нежной и самой опасной улыбкой:

– Ты сегодня идешь заниматься к Лючии, а Раффи после полудня поможет Франко спустить лодку на воду и там же поужинает.

Она встала, собрала протянутые ей тарелки, поставила их в мойку и вернулась с огромным блюдом жаренных на гриле овощей.

– Не уверена, что это ответ, Mamma! – воскликнула Кьяра.

– Ты поймешь, когда выйдешь замуж и у тебя появятся собственные дети, stella!^[424] – сказал ей Брунетти.

Девочка переключила внимание на него.

– У мамы будет возможность побыть одной дома, Кьяра, – сказал он.

– А что в этом такого уж хорошего? – спросила дочь.

Паола, которая сидела за столом напротив Кьяры, посмотрела на нее спокойным, «взрослым» взглядом. Откусила немного от кружка цукини, кивнула, одобряя собственную стряпню, и сунула остаток в рот. Потом поставила локти на стол и обхватила подбородок ладонями.

– Мне не придется готовить ужин, подавать его и перемывать потом посуду, Кьяра. Я смогу просто поесть хлеба с сыром и салатом или обойдусь без салата и даже без хлеба с сыром, а приготовлю себе что-нибудь по настроению. И что самое важное, смогу поесть, когда захочу, и почитать за едой, а потом пойти к себе в кабинет, лечь на диван и читать весь вечер. – Увидев, что Кьяра хочет что-то сказать, Паола остановила ее жестом и продолжила: – Я смогу пойти в кухню и налить себе вина или граппы, или сделать кофе или чай, или просто выпить стакан воды. И мне не придется ни с кем разговаривать, не нужно будет ничего ни для кого делать. Потом я вернусь к своей книжке, а когда устану, лягу в кровать и буду читать уже там.

– И тебе этого хочется? – спросила Кьяра тихо-тихо, будто муравей из-под листочка.

Заметно потеплевшим тоном Паола ответила:

– Да, Кьяра. Иногда мне хочется именно этого.

Выгнутой стороной вилки Кьяра разминала кусочек морковки, пока он не превратился в бесформенное пятно на тарелке. Наконец голосом, обретшим громкость и силу, она поинтересовалась:

– Но ведь так бывает не всегда?

– Нет. Не всегда.

На обратном пути Брунетти думал о том, с каким изяществом и снисходительностью Паоле удается учить детей житейской мудрости. Его восхищению не было предела. В детстве ему даже в голову не приходило, что у мамы может быть собственная жизнь. Она была матерью – и этим все сказано. Это ее место и предназначение во вселенной. Планета, чью орбиту задает семья: сыновья, муж…

Кьяре же только что пришлось переосмыслить космологию, понять, что планеты движутся по собственным орбитам, а вовсе не так, как хочется ей. На этой неделе на глаза Брунетти попалась статья, в которой утверждалось, будто двадцать пять процентов американцев не знают, что Земля движется вокруг Солнца. Интересно, сколько людей осознают, что мир не вращается вокруг них? «Лучше пусть Кьяра узнает это сейчас», – пробормотал Брунетти и тут же нервно оглянулся – не услышал ли его кто-нибудь.

В квестуру он пришел к половине четвертого. Фоа как раз пришвартовывал лодку к причалу. Виче-квесторе поднялся по ступенькам из кабины, увидел Брунетти и махнул ему рукой, чтобы он подождал. Патта, пластичный и ловкий, как антилопа, перепрыгнул на рива, даже не потрудившись поблагодарить водителя. Фоа, набросив веревку на столбик, подтянул лодку поближе к берегу и достал из-за румпеля сегодняшнюю Gazzetta dello Sport^[425].

Брунетти подождал начальника, придерживая для него дверь. Комиссарио сподобился вежливого кивка, может, благодаря своему чину.

– Через пять минут жду вас в своем кабинете, – сказал виче-квесторе и удалился.

Что ж, он, Брунетти, явно не Солнце, вокруг которого ходит планета под названием Патта…

Где пять минут, там и десять, решил про себя комиссар. Можно еще зайти к Альвизе – вдруг на пленках обнаружилось что-нибудь интересное. Его Брунетти отыскал в тесной комнатушке, где поместились только стул, стол и ноутбук. Настольная лампа на гибкой подставке освещала пространство возле компьютера. Скупой естественный свет проникал через единственное овальное окно у офицера за спиной.

Увидев Брунетти в дверях, Альвизе встал, но честь отдавать не стал – наверное, чтобы ничего не задеть на столь ограниченном пространстве.

– Добрый день, комиссарио! – сказал он серьезным тоном. – Кажется, я кое-что обнаружил.

– Что конкретно? – спросил Брунетти, обходя стол так, чтобы оказаться у коллеги за спиной и лучше видеть монитор.

– Женщина входит в гараж, – сказал Альвизе и, сверившись с рукописными заметками на столе, продолжил: – Это было восемнадцатого числа, то есть десять дней назад, в три часа дня.

Он придвинул стул поближе к столу и спросил:

– Вы не против, если я сяду, комиссарио? Мне так проще пользоваться компьютером.

– Конечно, садитесь, Альвизе! – сказал Брунетти и чуть отодвинулся, давая ему возможность проскользнуть на рабочее место.

Альвизе стал водить указательным пальцем по тачпаду. Брунетти наклонился к экрану и через секунду увидел, как из двери, за которой начиналась лестница, вышел Фредди и двинулся прямиком на камеру. И так же быстро исчез. Еще секунда – и он уже в поле зрения другой камеры, снимающей его со спины. Фредди направляется к длинной череде машин. Останавливается возле одной из них, обходит ее, открывает багажник и бросает туда свою наплечную сумку. Затем проходит к водительскому месту, открывает дверцу и опускается на сиденье. Выводит авто на шоссе и уезжает.

Альвизе подвигал курсором, и из той же двери показалась женщина. Она торопливо свернула к цементной колонне и затаилась за ней, время от времени выглядывая оттуда.

– Она вышла вслед за Фредди? С каким интервалом? В минутах, – сказал Брунетти, не зафиксировавший тайминг на предыдущей видеозаписи.

– Через тридцать четыре секунды, комиссарио.

Женщина простояла за колонной две минуты и семь секунд, потом развернулась, прошла к лестнице и исчезла. В ее движениях было что-то… странное.

– Она есть на других видеозаписях? – спросил Брунетти.

– Нет, сэр. Камера, направленная на дверь, через два дня перестала работать.

– Сама по себе или благодаря чьим-то усилиям?

– Я звонил в гараж. Они говорят, у них это обычное дело.

– Спасибо, что взяли это на себя, Альвизе! Утомительное занятие, особенно если у тебя всего один ориентир – припаркованная машина.

Таким тоном Брунетти когда-то разговаривал со своими детьми – когда хвалил их рисунки.

– Я пересмотрел все записи дважды. Эта дама – единственная, кто был в гараже, но не сел в машину и не уехал.

Выпрямившись, Брунетти потрепал коллегу по руке.

– Отличная работа, – сказал он и только потом сообразил, что Альвизе может поблагодарить его за похвалу. Чтобы избежать этого, комиссар добавил уже более строгим голосом: – Теперь можете вернуться в оперативный отдел, к своим обычным обязанностям.

Альвизе вскочил, умудрившись при этом опрокинуть стул. Брунетти, пользуясь представившейся возможностью, вышел из комнаты.

Он проследовал в кабинет синьорины Элеттры, но не обнаружил ее на рабочем месте и постучал в кабинет виче-квесторе Патты.

– Avanti! – громко произнес начальник, и Брунетти вспомнилось, что то же самое кричит Тоска сразу после убийства Скарпиа.

– Отойди от меня, сатана! – пробормотал комиссар и открыл дверь.

– Я правильно понял: вы поручили этому болвану Альвизе искать подозреваемого? – встретил его вопросом Патта.

Брунетти подошел к столу и, не спрашивая позволения, уселся напротив виче-квесторе.

– Альвизе не болван. И он нашел ее.

– Что?

– Он ее нашел, – повторил Брунетти.

– Ее? – переспросил Патта.

Начальник хотел спросить что-то еще, но передумал. Брунетти спокойно продолжал:

– Альвизе просматривал записи с камер видеонаблюдения, установленных в паркинге, и ему удалось обнаружить человека, который, возможно, пытался убить маркиза д’Истриа.

Наверное, он впервые в жизни произнес титул Фредди вслух.

– Какие записи? Откуда они взялись? И как Альвизе получил к ним доступ?

Брунетти скрестил ноги и спокойно рассказал, как они обратились за ордером на изъятие видеозаписей в магистрат и получили его. У комиссара уже вошло в привычку осведомлять начальство обо всех мало-мальски важных деталях, когда речь шла о запросах информации.

– Вы сказали «возможно»? Означает ли это, что вы не уверены? – поинтересовался Патта, словно ожидал, что подозреваемый уже подписал признание.

– Как-то пострадавший спустился в гараж по внутренней лестнице. Женщина вышла из той же двери, что и он, спряталась за колонной, понаблюдала за тем, как он садится в машину и уезжает, а потом тем же путем вернулась в здание, – пояснил Брунетти.

– У ее поведения может быть другое объяснение?

– Полагаю, да, – ответил комиссар размеренным, дружелюбным тоном. – Может, эта женщина искала, куда бы подложить бомбу, или хотела посмотреть, насколько этот паркинг просторен. Или же она туристка и приняла его за базилику Святого Марка. – И уже лишенным игривости тоном продолжил: – Эта дама шла следом за пострадавшим, спряталась, посмотрела, как он уезжает, а потом ушла. Если можете придумать другое объяснение всему этому, дотторе, я внимательнейшим образом к нему прислушаюсь.

– Хорошо, хорошо, – проговорил Патта, взмахом руки давая понять, что согласен с ним. – Кто эта женщина?

– Так далеко мы еще не продвинулись, синьоре, – ответил Брунетти. – Возможно, она француженка. Мы это выясняем.

– Не затягивайте с этим делом, Брунетти. Пока она еще кого-нибудь не пырнула ножом, – сказал Патта.

– Приложу максимум усилий, виче-квесторе, – любезно отозвался Брунетти, вставая. – Сейчас же этим займусь!

Имитируя почтительность Альвизе к вышестоящим лицам, он отдал честь, повернулся и вышел из кабинета.

Синьорина Элеттра, сидя за своим столом, разговаривала по телефону. Она прикрыла трубку ладонью и вопросительно вздернула подбородок. Брунетти указал пальцем на потолок и увидел, что секретарша кивнула ему в ответ. Она глянула на дверь в кабинет Патты и продолжила прерванную беседу.

Прошло более получаса, прежде чем синьорина Элеттра вошла в кабинет Брунетти. Она закрыла за собой дверь, села у его стола и положила себе на колени стопку документов. Посмотрела на верхний листок, потом на комиссара, снова на листок и сказала:

– Доктор Морис Лемье – химик, владелец компании, которая поставляет медикаменты французской национальной системе здравоохранения. Вдовец, имеет двух дочерей. Шанталь, тридцати шести лет, замужем за инженером, который работает на Airbus^[426]; они проживают в Тулузе, у них трое детей. Анн-Софи, тридцати четырех лет, не замужем. Если не считать последних трех лет, жила вместе с отцом, никогда не работала, однако училась в консерватории, которую оставила, не закончив курс.

– Ее специальность? – спросил Брунетти, заранее зная ответ.

– Пение.

Комиссар положил левую руку на живот, уперся в нее локтем правой и погладил лицо. Возле его губ обнаружилось пятнышко недобритой с утра щетины, и Брунетти осторожно потер его двумя пальцами свободной руки.

– Я внимательно слушаю! – сказал он.

Синьорина Элеттра аккуратно положила перевернутый листок перед ним на стол и, глядя на следующий лист, лежащий у нее на коленях, продолжила:

– Три года назад доктор Морис Лемье добился судебного запрета, и с тех пор его дочери Анн-Софи нельзя менее чем на двести метров приближаться к нему, своей сестре Шанталь, ее мужу и детям.

– По какой причине?

– Анн-Софи обвинила отца в том, что он пытается рассорить ее с сестрой.

Синьорина Элеттра посмотрела на комиссара, потом снова на лист бумаги.

– Она заявила, что отец раздает вещи из своего дома, оставленные его женой в наследство дочерям в равных долях. Что доктор Лемье разрешил старшей дочери пользоваться этими вещами при его жизни, и та увезла их к себе, в Тулузу. – Ответ на следующий вопрос был у секретарши наготове, Брунетти не успел даже рта раскрыть. – Очень дорогие картины, редкий фарфор, мебель, драгоценности матери и другие предметы упомянуты в официальном обвинении, а также в завещании его покойной супруги.

– Значит, Анн-Софи – пострадавшая сторона? – Брунетти постарался, чтобы его вопрос прозвучал бесстрастно.

– Полиция решила иначе. Как и органы правосудия.

– Что же случилось?

Синьорина Элеттра отложила второй листок и сверилась с третьим.

– Анн-Софи стала звонить отцу и обвинять его в предательстве и обмане. Когда доктор Лемье перестал отвечать на ее звонки, она принялась слать ему имейлы, сначала с обвинениями, потом с угрозами. Через год он обратился в полицию и подал жалобу на дочь, приложив копии полученных от нее электронных писем.

Синьорина Элеттра словно читала вслух сказку.

– Полиция изучила электронную переписку. Мсье Лемье представил документ от назначенного судом юриста, из которого следовало, что все объекты, перечисленные в заявлении истицы, до сих пор находятся во владении доктора Лемье, в его доме. Дело передали в магистрат, и начались слушания.

Секретарша оторвала взгляд от листка и положила его на стол, поверх остальных.

– Судебное решение было принято через год, – сказала она и добавила более оживленным тоном: – Звучит так, словно это могло случиться и у нас, правда?

– Слишком скоро, – ограничился коротким ответом Брунетти.

Синьорина Элеттра продолжила:

– Это решение действует до сих пор: Анн-Софи должна держаться подальше от своих родственников.

– Она его выполняет?

– Кажется, да, – ответила синьорина Элеттра. – Или даже уехала из страны. В любом случае она не контактировала с ними больше года.

– Знают ли они, где Анн-Софи сейчас?

Секретарша покачала головой.

– Я не связывалась с ее родственниками напрямую. В моем распоряжении были лишь полицейские файлы.

Брунетти подумал о цветах, и об изумрудах, и о том, что Анн-Софи никогда не работала.

– Это состоятельная семья?

Синьорина Элеттра ушла от прямого ответа:

– Одна из картин, которая, по предположению Анн-Софи, была отдана сестре, – Сезанн, вторая – Эдуард Мане.

– А! – воскликнул комиссар. – Мать оставила дочерям деньги?

Секретарша заглянула в свои записи, но Брунетти подумал, что на самом деле ей это было не нужно.

– Каждая получила более двух миллионов евро. Парижанин, с которым я общалась, говорит, что упоминалась также и Швейцария.

Те, у кого есть картины Сезанна, часто говорят о Швейцарии – это Брунетти знал наверняка.

– У вас есть фотография Анн-Софи? – спросил он.

Это уже перебор, ну правда! Синьорина Элеттра что, вживила чип ему в мозг и теперь читает его мысли? Следующий листок, который молодая женщина вытащила из стопки, оказался фотографией. Она протянула ее Брунетти со словами:

– Анн-Софи – третья слева во втором ряду.

Групповое фото девочек-подростков, судя по всему одноклассниц, сделанное на фоне высоких сугробов. Все одеты соответственно, в левой руке у каждой – лыжи. Третьей слева во втором ряду оказалась высокая девочка с широкой жизнерадостной улыбкой. Эта мадемуазель вполне могла бы быть сестрой любой другой девочки на фотографии, и вообще, создавалось впечатление, будто все они из одной семьи.

– Когда и где был сделан этот снимок? – спросил Брунетти.

– В Санкт-Морице, в Швейцарии. Лет двадцать назад. Они всем классом ездили туда на зимние каникулы.

– Что это за школа? – поинтересовался Брунетти, вспоминая растрескавшиеся классные доски, потрепанные стулья и парты своего личео.

– Тоже швейцарская. Частная. Дорогая.

– Есть другие фотографии?

Были еще семейные снимки, но Анн-Софи забрала их все с собой, когда уезжала из отцовского дома.

– Неужели никто не сфотографировал ее, пока шло судебное разбирательство? Пресса обычно в восторге от таких историй, – сказал комиссар.

– Фотографии есть, но либо ракурс на них неудачный, либо они сделаны издалека, – ответила синьорина Элеттра виновато, словно это было ее просчетом, и пояснила: – В отличие от нас, французы спокойно относятся к таким вещам. У них не каждый судебный процесс превращается в цирк.

– Счастливые люди, – произнес Брунетти и, видя, что секретарша приберегла напоследок что-то важное, поинтересовался: – Что-нибудь еще?

– Лет пять назад Анн-Софи попала в автокатастрофу и более двух месяцев провела в больнице.

– Детали происшествия?

– Она как раз пересекала перекресток, когда в нее врезалась другая машина, хотя и был красный свет. – Синьорина Элеттра посмотрела на Брунетти, помолчала, а потом продолжила, даже не взглянув на свои записи: – Вместе с Анн-Софи была мать. Она погибла. Водитель и пассажир из второй машины – тоже.

Тут выдержка изменила Брунетти.

– Кто видел, что они ехали на красный?

Его воображение разыгралось: муки совести, отрицание, ответственность за смерть матери и еще двух человек, многомесячное пребывание в больницах – куча времени, чтобы обдумать все это, оценить и проникнуться чувством вины, а потом отринуть его. Кому по силам пережить такое и не свихнуться?

– Водитель и пассажиры машины, которая ехала следом за Анн-Софи, утверждают, что горел зеленый, – сказала синьорина Элеттра, положив тем самым конец этому дикому сценарию. – У Анн-Софи было три перелома на правой ноге, и с тех пор она хромает.

Память комиссара среагировала мгновенно. Неловкие движения женщины, попавшей на запись в паркинге: как она возвращается к двери, проследив за отъездом Фредди… Но было что-то еще, что никак не желало всплывать в памяти. Брунетти попытался расфокусировать внимание – обычный трюк, когда стараешься рассмотреть что-то в темноте. Но это не сработало.

Он снова сосредоточился на синьорине Элеттре и увидел, что листки у нее закончились.

– Больше ничего?

– Увы, ничего. Я пытаюсь найти ее медицинскую карту, на всякий случай, но из-за особенностей французской системы здравоохранения это не так-то легко.

Секретарша была так этим озабочена, что Брунетти полюбопытствовал:

– Почему?

– Они лучше оберегают свои данные, – ответила синьорина Элеттра и добавила самоуничижительно: – Или же я просто еще не сориентировалась, где у них что.

– Может, ваш друг Джорджио из Telecom^[427] вам поможет? – предположил Брунетти, припомнив имя приятеля, который оказывал синьорине Элеттре содействие во многих ее изысканиях.

– Он там уже не работает, – сказала она.

Нет поводов для паники: друг синьорины Элеттры, кем бы он ни был, никогда не станет откровенничать…

– Нашел другую работу? – спросил комиссар, молясь, чтобы она ответила утвердительно.

Молодая женщина кивнула.

– Основал собственную фирму и занимается кибербезопасностью. В Лихтенштейне. Говорит, там дружелюбнее относятся к бизнесу.

– Он уже давно в Лихтенштейне? – поинтересовался Брунетти.

Синьорина Элеттра посмотрела на него испытующе, и комиссар снова вспомнил о микрочипе у себя в голове и подумал, не проверяет ли она, на месте он или нет.

– Нет, – после продолжительной паузы ответила секретарша. – Он не стал туда переезжать. Его компания там зарегистрирована, сам же он, как и прежде, живет в Санта-Кроче, на одном этаже с родителями.

– А! – выдохнул Брунетти. – Я почему-то подумал, что он переехал.

– Нет, только его компания. Джорджио управляет бизнесом отсюда, через прокси-сервер, а выглядит это так, будто он живет в Лихтенштейне.

Брунетти кивнул, притворившись, будто понимает, для чего и как это делается.

– Может, он и на этот раз вам посодействует? – спросил комиссар.

– Он уже работает над этим, – сказала молодая женщина, вставая.

25

Решив, что и ему самому неплохо было бы поработать, Брунетти включил компьютер, открыл Google и ввел в строку поиска «Доктор Морис Лемье». Результаты были преимущественно на французском. Потратив кучу времени на просмотр нескольких таких статей, комиссар нашел одну, пятилетней давности, в Il Sole 24 Ore^[428], – о запланированном поглощении компанией Lemieux Research какой-то фармацевтической фирмы из Монцы. Еще в одной статье, посвежее, говорилось о том, что слияния не произошло. На итальянском другой информации не было.

Брунетти просматривал заголовки остальных статей на французском, пока не нашел одну – об автомобильной аварии, в которой пострадала Анн-Софи Лемье, а ее мать погибла. Правда, ничего нового он не узнал.

Комиссару не удалось обнаружить ни информации о Шанталь Лемье, ни имени ее мужа. О самой Анн-Софи, кроме статьи об аварии, была еще одна краткая заметка: шесть лет тому назад она выступила во второстепенной роли в опере Орфей, поставленной Парижской консерваторией.

Лениво вспоминая наставления синьорины Элеттры о том, что никогда не знаешь, что найдешь на просторах интернета, Брунетти проверил дату публикации заметки, после чего медленно и старательно изучил программы парижских оперных театров за неделю до появления Анн-Софи Лемье в студенческой постановке и за неделю после.

Через четыре дня после этой даты Флавия Петрелли пела в Травиате в Пале-Гарнье. Брунетти показалось, что волоски на его правой руке шевелятся, и он жестко тер ее до тех пор, пока это ощущение не прошло. Что дальше? Рубить курам головы дома, на террасе, и читать будущее по потрохам?

Комиссар открыл еще одно окно и поискал определение слова «сталкер». Неудивительно, что теперь статьи были преимущественно на английском. Знаменитостей преследовали более четверти сталкеров. В тех случаях, когда их целью было добиться любви объекта, они упорствовали в среднем три года. Большинство из них были женщины. Что же касается жертв, те страдали бессонницей, часто переезжали с места на место, пытаясь избежать нежелательных любовных авансов, иногда пробовали сменить профессию и жили в постоянном страхе столкнуться с кем-то, кто не придерживается общепринятых норм поведения.

В последнюю их встречу Флавия, сколько ни старалась, не сумела скрыть от комиссара свою нервозность и страх. Разве она сможет сосредоточиться на пении, когда все это, будто дамоклов меч, висит у нее над головой? Первым порывом Брунетти было позвонить ей, хотя бы спросить… Но о чем? Не пострадал ли от нападения кто-нибудь еще, с кем она заговорила? Не пытались ли ее убить? Самое разумное в данной ситуации – исполнить свое обещание: подежурить вместе с Вианелло на сегодняшнем спектакле, и на следующем, последнем, тоже. И посмотреть, что произойдет.

Брунетти набрал номер инспектора и, когда тот взял трубку, спросил:

– Ты уже виделся с Альвизе?

– Он доволен собой, будто жених, – сказал Вианелло так радостно, словно пировал на этой свадьбе. – В униформе, нарядный, только цветка в петлице не хватает.

– Что ты ему поручил? – поинтересовался Брунетти, заранее зная, что Альвизе бездельничать не станет.

– Раз он сегодня такой красавчик, я отправил его патрулировать район Сан-Марко – Риальто.

– Там неспокойно? – спросил комиссар.

Вианелло засмеялся.

– Нет. Я подумал, пусть туристы на него полюбуются. На следующий год на карнавале сотни приезжих нарядятся полицейскими, вот увидите!

Закончив смеяться, Брунетти сказал:

– Альвизе хорошо поработал с видеозаписями.

Вианелло наверняка вспомнит об этом в разговоре с другими офицерами…

– Он сказал, что вы его похвалили. – Вианелло не стал вдаваться в подробности. – В котором часу сегодня встречаемся?

– Спектакль начинается в восемь. Увидимся возле служебного входа в девятнадцать тридцать.

– А можно попросить автограф у синьоры Петрелли? – поинтересовался Вианелло.

– Это не шутки, Лоренцо! – с притворной строгостью отозвался Брунетти.

– Я и не шучу. Надина племянница бредит оперой. Услышав, куда я иду, она попросила меня добыть автограф.

Беспокоясь, не рассказал ли Вианелло больше, чем следовало, комиссар спросил:

– А Наде этот поход не показался странным?

– Нет. Я сказал ей, что мы с коллегами охраняем сегодня префекта и одного российского дипломата. И мне очень не хочется туда идти.

– Но это ведь неправда? – уточнил комиссар.

– Нет, – сказал Вианелло и развил свою мысль: – Сначала эта идея мне не понравилась, но потом я заглянул в YouTube и подумал: интересно, а как там все устроено на самом деле?

Брунетти сомневался, смогут ли они смотреть оперу за кулисами, позволят ли им это. Но все равно спектакль они увидят иначе, нежели обычные зрители: меньше гламура, больше правды.

Он попрощался с Вианелло до вечера и повесил трубку. Мысли комиссара вернулись к Флавии и парадоксальности всего того, что ему известно и неизвестно о ней. Он знает имена трех ее последних любовников, но не помнит имен ее детей; знает, что она опасается навязчивого поклонника и его безумных подарков, и при этом понятия не имеет, какие у нее любимые книги, блюда, фильмы… Когда-то Брунетти избавил ее от обвинения в убийстве, спас жизнь человеку, которого она любила, и до сих пор так и не понял, почему это было так важно для него – помочь этой женщине…

Взгляд комиссара упал на стопки бумаг на столе, накопившихся за эти дни: отложенные за ненадобностью, непрочитанные, не представляющие интереса. Брунетти придвинул к себе ближайшую, нашел в ящике стола очки и заставил себя просмотреть документы, один за другим. Первые три оказались такими скучными, что комиссар чуть было не сбросил все в корзину для бумаг, куда полагалось складывать несекретные документы, но вовремя опомнился, отодвинул стопку и встал. Как долго еще он будет получать информацию о Фредди через третьи руки? Почему бы ему не поехать и не проведать раненого? Брунетти посмотрел на часы и понял, что успеет заскочить в больницу, а потом уже заедет домой, чтобы переодеться перед посещением театра.

В больницу комиссар позвонил из полицейской машины и побеседовал сначала с информатором, а потом и с врачом из хирургии. Сказал, что это комиссарио Гвидо Брунетти и ему нужно срочно поговорить с маркизом д’Истриа о покушении на него. Ни его полицейское звание, ни титул Фредди, похоже, совершенно не впечатлили медперсонал, а вот слово «убийство» оказалось чрезвычайно эффективным, и как только Брунетти вошел в хирургическое отделение, его проводили в палату без лишних вопросов и проволочек.

Маркиз Федерико д’Истриа чувствовал себя неплохо. Выглядел он, правда, усталым и измученным и иногда морщился от боли, но Брунетти видел много людей, подвергшихся нападению, и в сравнении с ними его друг держался молодцом. Он лежал на высокой белоснежной подушке, руки вдоль тела, к каждой была подсоединена капельница. Пластиковая трубка вела из-под одеяла к прозрачному контейнеру с розовой жидкостью.

Брунетти подошел к кровати и осторожно потрепал друга по руке, стараясь не задеть иголку.

– Мне очень жаль, что так вышло, Фредди.

– Пустяки, – прошептал тот и благодушно хмыкнул.

Проблемы? Какие еще проблемы?

– Ты что-нибудь помнишь? – спросил Брунетти.

– Ты сейчас полицейский-полицейский, – проговорил Фредди, проглотив окончание последнего слова.

– Я всегда полицейский-полицейский, Фредди, – ответил Брунетти и добавил: – Так же, как ты – всегда джентльмен.

Приятно было видеть, как он улыбается. Правда, Фредди тут же поморщился, закрыл глаза и втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Потом выпустил его через губы, сложенные, будто для поцелуя. Брунетти видел это тысячу раз – так делали люди, которые испытывали сильную боль.

Фредди посмотрел на Брунетти и сказал:

– Мне наложили более тридцати швов!

Брунетти удивился. Неужели Фредди, обычно такой скромный, хвастается?

– И сделали множество уколов, – добавил он.

– Это отвратительно, – согласился Брунетти. – Понятно, почему в тебя все это вливают.

Он указал пальцем на капельницы и пластиковую трубку, которую Фредди видеть не мог. Брунетти вдруг почувствовал себя персонажем британского фильма о войне, виденного в детстве. Должен ли он сейчас сказать другу: «Не падай духом!» или что-нибудь еще в этом роде? Наверное, нет. У Фредди все это получается само собой.

– Ты что-нибудь помнишь? – снова спросил комиссар.

– Если я не скажу, ты вырвешь капельницы?

– Хорошая идея, – ответил Брунетти, кивая, и уже серьезным тоном произнес: – Рассказывай! – Заметив, что глаза у Фредди закрываются, комиссар добавил: – Тот человек покушался на Флавию.

Глаза Фредди распахнулись.

– Я не шучу. Она – следующая мишень. Это он присылал ей цветы.

– Maria Santissima! – прошептал Фредди. Он зажмурился, подвигал плечами на подушке, каждый раз морщась. – Я положил сумку в багажник. Почувствовал: сзади кто-то есть. Кто-то худощавый. Потом – боль в спине. Я увидел руку и нож. Оттолкнул ее локтем и сразу же упал.

Он посмотрел на Брунетти, и его лицо внезапно разгладилось.

– Флавия! – начал Фредди и… тут же отключился.

Брунетти постоял рядом с ним, наблюдая за тем, как грудь Фредди поднимается и опадает, поднимается и опадает. Комиссару хотелось как-то помочь другу, но все, что пришло ему в голову, – это поднять одеяло повыше, к подбородку, однако так можно потревожить иголки. Брунетти ограничился тем, что накрыл ладонью руку Фредди и подержал ее так какое-то время. Потом легонько сжал ее и вышел из палаты.

26

Когда они встретились возле «Ла Фениче», Брунетти сказал Вианелло только то, что, по мнению Фредди, на него напала женщина. Раны у него серьезные, но он вне опасности. Остальные детали встречи были слишком личными, чтобы делиться ими с кем-либо еще. Даже с Вианелло. Что такого Фредди собирался сказать о Флавии? Может, хотел передать ей что-то на словах? Пока у них были близкие отношения, Фредди и Флавия жили в Милане. Брунетти познакомился с ней много лет спустя. Фактически тогда, на мосту Академии, он единственный раз видел их вместе, если не считать фотоснимков… Вианелло придержал для комиссара дверь, и тот, отмахнувшись от размышлений, вошел в здание театра.

В холле, возле будки капельдинера, творилось нечто невообразимое. Людей было гораздо больше, чем в последнее посещение Брунетти, и переговаривались они громче. Комиссару показалось, будто голоса у них скорее рассерженные, нежели восторженные, но он проигнорировал их и, даже не попытавшись показать капельдинеру свое удостоверение, направился наверх, на поиски помрежа, заведующего постановочной частью – это он по просьбе синьоры Петрелли позволил полицейским находиться за кулисами.

Оказалось, что найти кабинет помрежа довольно трудно. У двери полицейские столкнулись с измученным парнем. У него было два телефонини: один он прижимал к левому уху, другой – к груди.

– Сколько раз повторять? Я не могу все делать сам! – грубо сказал парень и поменял телефоны местами. При этом изменился и его тон. – Ну конечно, конечно! Мы делаем все возможное, синьоре! Уверены: к концу второго акта директор получит ответ!

Он ненадолго отодвинул от себя мобильный, потом им же широко перекрестился, послушал еще немного и сказал: «Встретимся на месте!» После чего засунул оба телефона в карман пиджака и, глядя на стоящих перед ним мужчин, выдал:

– Я живу в цирке. Работаю в цирке. Среди хищников. Чем я могу вам помочь?

– Мы ищем помощника режиссера, – сказал Брунетти, даже не пытаясь представиться.

– Его все ищут, tesoro!^[429]

Парень развернулся и ушел.

– Однажды я сказал своей матери: как это, наверное, прекрасно – быть киноактером, – проговорил Вианелло с каменным лицом.

– А она?

– А она ответила, что сожжет себя заживо, если еще раз это услышит.

– Мудрая женщина, – заметил Брунетти.

И посмотрел на наручные часы. Без четверти восемь.

– Думаю, лучшее, что мы можем сделать, – это встать по разные стороны сцены, друг напротив друга, – сказал комиссар. – Флавия предупредила меня, что из костюмерной на сцену и обратно ее сопровождает пара охранников.

Брунетти спросил у подошедшей к ним женщины в джинсах и наушниках:

– Как пройти к сцене?

– Идемте, я вам покажу, – ответила она, даже не поинтересовавшись, кто они и почему здесь находятся.

Очевидно, если уж ты переправился через Стикс, никто не станет оспаривать твое право находиться в аду…

Женщина зашагала вперед, Брунетти с инспектором – следом за ней. По коридору, потом – в дверь, вверх по лестнице, по другому коридору с множеством дверей по обе стороны, и наконец они спустились на один лестничный пролет.

– Avanti! – сказала женщина, указывая направление.

Открыла дверь и… пропала.

Освещение здесь было похуже, но впереди послышались голоса. Полицейские двинулись на звук. Брунетти шел первым. Он уже подумывал о том, чтобы включить фонарик на мобильном, но потом притормозил на пару секунд, чтобы его глаза привыкли к полумраку. Пройдя еще немного, Брунетти увидел широкую противопожарную дверь, открыл ее и попал в пространство, полное приглушенных звуков и исчерченное полосами света.

Он не сразу догадался: каким-то чудом они все же попали на арьерсцену, в ту ее часть, которая находится дальше всего от оркестровой ямы, и теперь стояли с правой стороны. Брунетти осмотрелся и узнал внутреннее убранство церкви Сант-Андреа-делла-Валле, со строительными лесами, ведущими к площадке перед незаконченным женским портретом. Также здесь стояли два ряда церковных скамеек и имелся алтарь с висящим позади него, на стене, огромным распятием. Тяжелый занавес, отделявший сцену от зрительного зала, был опущен.

Брунетти попытался вспомнить, выходит Тоска на цену справа или слева, и не смог. В любом случае до ее появления еще далеко и они успеют занять наиболее выгодную позицию. Знать бы еще какую…

– Ты останешься на этой стороне, а я пойду туда! – произнес комиссар.

Вианелло глазел по сторонам с таким видом, будто его попросили запомнить расположение декораций и потом написать об этом отчет.

– А мне вас будет видно? – спросил инспектор.

Брунетти прикинул расстояние, потом вспомнил либреттоТоски. Весь первый акт проходит среди этих декораций, так что им с Вианелло нужно всего лишь выбрать две точки, чтобы видеть друг друга и, разумеется, сцену. Акт второй – кабинет Скарпиа; акт третий – крыша замка Сант-Анджело: лестницы, стена, возле которой расстреляют Каварадосси, и низкий парапет, с которого Тоска прыгнет в небытие. Брунетти понятия не имел, где им с напарником лучше разместиться. Может, рядом с помрежем, если его все же удастся разыскать? Ведь это он контролирует происходящее, каждую секунду спектакля.

– Можем слать друг другу эсэмэски, – сказал Брунетти, чувствуя себя довольно глупо. Кто знает, возможно ли это за кулисами? – Стой тут, а я попытаюсь пробраться под леса.

– Значит, мы ищем женщину? – спросил Вианелло.

– Фредди видел женскую руку, да и все, что нам удалось узнать, указывает на представительницу слабого пола, – ответил Брунетти. И, предваряя вопрос инспектора, уточнил: – Подозреваемая – француженка тридцати четырех лет, высокая, хромает. Других сведений нет.

– А что ей нужно, известно?

– Только ей самой и Господу Богу, – сказал Брунетти.

Потрепав Вианелло по плечу, он направился к лесам. Но не успел сделать и пары шагов, как на него зашикали с двух сторон, а еще одна молодая женщина в наушниках подбежала к комиссару и утянула за руку назад, туда, где стоял его коллега.

– Полиция, – сказал Брунетти, этим и ограничившись. – Мне нужно перейти на другую сторону.

Он выдернул руку. Без церемоний и расспросов женщина схватила его на этот раз за рукав и, быстро шагая в своих теннисных туфлях, повела комиссара куда-то влево. Проскользнула за фанерную декорацию, изображавшую алтарь и заднюю стену церкви, а оттуда – наискосок на другую сторону сцены. Остановив Брунетти на расстоянии метра от строительных лесов, к которым он так стремился, женщина попросила его стоять смирно и ушла.

Комиссар пробрался за леса так, чтобы его не было видно ни зрителям, ни актерам на сцене. Через прорехи в фанерной конструкции он посмотрел в сторону Вианелло. Тот вскинул руку, показывая, что тоже его видит.

Из-за занавеса доносился гул зрительного зала, низкий и тихий, как плеск набегающей на берег волны. Мужчина в наушниках с микрофоном выскочил на сцену, поставил у подножия лестницы, ведущей к портрету, плетеную корзинку для пикника, повернулся и, легко пробежав через площадку, исчез за решетчатой дверью cappella^[430] семьи Аттаванти.

Шум в зале постепенно затихает и наконец прекращается совсем… Волна оживленных аплодисментов, за которой следует долгая пауза. И вот они, пять зловещих аккордов, начинающих оперу! Взлетает занавес, и напряженная музыка сопровождает появление пленника, бежавшего из темницы, от злодея Скарпиа… Следом выходит ризничий, за ним – художник Каварадосси…

Брунетти принял более удобную позу, зная, что ему придется стоять еще целый акт. Попытался осторожненько опереться спиной о горизонтальную перекладину лесов. Посмотрел на Вианелло, потом на певцов на сцене. Шло время, и знакомая музыка убаюкивала – она доносилась сюда гораздо более приглушенной.

Насчет дирижера Флавия была права: оркестр запаздывал, даже в первой арии тенора. Время от времени Брунетти поворачивался по широкой дуге, осматривая сцену и те части закулисья, которые были доступны его взгляду, на предмет кого-то или чего-то, чего там быть не должно. Женщина в наушниках внезапно появилась рядом с Вианелло, однако они словно не замечали друг друга.

Комиссар был так занят, глядя по сторонам, что пропустил музыкальную «подводку» к появлению Флавии и повернулся, только услышав ее призывы: «Марио! Марио! Марио!»

Зрители приветствовали певицу с неистовым энтузиазмом, хотя она еще ничего и не сделала. Насколько помнил Брунетти, в первом акте Флавия была задействована мало. Она стояла метрах в шести или семи от него; с такого расстояния были видны и театральность ее грима, и проплешины на кое-где потертом бархатном платье. Близость, однако, усиливала и энергетический ореол, окружавший ее, когда она нараспев сыпала ревнивыми обвинениями в адрес возлюбленного. Тенор, такой ригидный и неестественный во время своей первой арии, в ее присутствии ожил и исполнил короткий отрывок с напором, который накрыл Брунетти как волна и наверняка произвел впечатление на слушателей. Комиссару случалось допрашивать тех, кто убил ради любви, и в их признаниях слышалась такая же восторженная неопределенность.

Следующая сцена… Флавия ушла, и в ее отсутствие все моментально поблекло. Брунетти решил было отправиться к ней в гримерную, но вскоре передумал. Во-первых, незачем тревожить ее во время представления, а во-вторых, ему не хотелось быть увиденным или услышанным, когда он попытается покинуть укрытие.

Комиссар понаблюдал за певцами. Тенор преувеличенно гримасничал, чтобы его экспрессия не потерялась в ярком свете софитов… Баритон, исполнявший партию Скарпиа, изображал злодея-злодея и потому был неубедителен… Но стоило вернуться Флавии, на которую Скарпиа тут же направил свое вожделение, как настроение переменилось; даже музыка зазвучала более взволнованно.

Вот Тоска проходит по сцене в поисках возлюбленного, и все ее существо вибрирует ревностью… Скарпиа из змеи превращается в паука и плетет свою паутину, пока Флория Тоска не попадает в нее и, обезумев от подозрений, ставших уверенностью, не убегает прочь… Только великолепие массовой сцены – с религиозной процессией и хором, поющим Te Deum^[431], спасало ситуацию, когда вместе с Флавией с подмостков исчезала и ее энергетика. Пуччини был настоящий шоумен, и эта сцена получилась мощной, с финальным признанием Скарпиа: Тоска! С тобой я небо забываю!

Первый акт завершился громом аплодисментов, просочившимся и сюда, за кулисы. Три главных персонажа вышли в центр сцены и уже оттуда, рука об руку, – к рампе, за своей долей оваций.

Пока зрители хлопали, Брунетти постоял немного, размышляя. Стоит наведаться в гардеробную к Флавии или все-таки нет? Театральные охранники, выстоявшие весь первый акт в боковом «кармане» сцены, удалились вместе с певицей. Решив, что Флавии и так хватает стрессов, комиссар пошел к Вианелло. Вместе они вполне смогут обойти всю арьерсцену: вдруг отыщется кто-то, кого, как и их самих, там быть не должно?

Двадцать минут спустя они с инспектором стояли возле противопожарной двери и смотрели, как рабочие сцены зажигают и расставляют канделябры на столе Скарпиа, взбивают подушки на диване, где тот намеревался надругаться над Тоской, и аккуратно кладут на стол нож и ставят блюдо с фруктами. Откуда-то сбоку выскочил мужчина, поправил фрукты, передвинул нож на сантиметр вправо, отошел, чтобы полюбоваться своей работой, и удалился.

Скарпиа, улыбаясь и разговаривая по телефонино, вышел на сцену и сел за стол. Сунул мобильный в карман парчового сюртука, взял в руку перо. Аплодисменты с той стороны занавеса сигнализировали о появлении дирижера. И наконец – начало второго акта…

Брунетти отметил про себя, как успокаивает эта музыка: ни за что не догадаешься, какую трагедию она предвещает. Но потом ее легкость исчезает, и вот уже Скарпиа предается своим насильническим фантазиям. Слова, которые он при этом произносит, глубоко взволновали Брунетти – хотя бы потому, что он часто слышал нечто подобное от арестованных. Нет, мне больше по вкусу принуждать к подчиненью, чем выпрашивать ласку!.. Нет числа богатствам земли, радостям жизни!.. И пить до дна кубок земных наслаждений я буду!

От слов Скарпиа сразу переходит к делу, и разворачивается сцена словесного и физического насилия. Угрозы в адрес Каварадосси, приветствия Тоске… Скарпиа тут же начинает играть с ней, как кот с мышью, пока ее возлюбленного пытают и он стонет от боли. Паника Тоски нарастает, и вот Каварадосси, окровавленного и обессиленного, выволакивают на сцену и сразу же – прочь с глаз…

Музыка смягчается, становится откровенно игривой – странная прелюдия к ужасам сексуального шантажа. Брунетти переключает внимание на Тоску – как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее взгляд падает на лежащий на столе изящный ножичек для фруктов – тонкий клинок, достаточно длинный, чтобы осуществить задуманное. Женщина касается ножа, и кажется, что мышцы у нее под рукавом напрягаются от того, с какой силой она сжимает рукоять. Потому ли, что теперь она вооружена, Тоска так прибавила в росте? Или потому, что выпрямила спину и стряхнула с себя эту гипнотическую слабость?

Скарпиа откладывает перо, отодвигается от стола – как человек, который славно потрудился и вот-вот получит награду. Он идет к Тоске, помахивая охранной грамотой, словно это конфетка и он приглашает ее к себе в автомобиль: ну, иди сюда, ко мне, моя сладкая девочка! И когда он уже близко, она вдруг ударяет его в живот, рывком подносит нож вверх, к грудине, и вынимает… Брунетти охнул, когда впервые увидел этот жест на прошлой неделе, и сейчас, когда Флавия была так близко, впечатление, что все это происходит на самом деле, было еще сильнее. И у комиссара снова перехватило дыхание.

Отвернувшись от зрителей, Скарпиа извлекает шприц с «кровью» и выдавливает ее себе на живот, потом поворачивается к Тоске и хватает ее. Она, с раскрасневшимся от гнева лицом, кричит: Тоска крепко целует!, а потом: И женщиной казнен ты! Далее, в числе других реплик: Я ведь здесь, – любуйся, о Скарпиа! – кричит она в лицо умирающему, и Брунетти ужасается ее поступку и… удивляется тому, что ни одна женщина в зале не встала, чтобы воздать ей хвалу.

Вот Тоска вырывает охранную грамоту из мертвой руки, расставляет свечи по обе стороны от головы покойника, кладет ему на грудь распятие и, пока музыка вторит смерти Скарпиа, идет спасать своего любовника…

Занавес закрывается. По ту сторону аплодирует зрительный зал. Скарпиа встает сперва на колени, потом на ноги, отряхивает одежду и протягивает руку Флавии, которая появляется откуда-то сбоку. Каварадосси, с менее окровавленным лицом, выходит и берет ее за другую руку. Они направляются на авансцену через узкий проход, оставленный между «крыльями» занавеса нарочно для этой цели. И попадают в лавину аплодисментов.

– Боже, кто бы мог подумать! – послышался откуда-то сзади голос Вианелло. – Магия какая-то, правда?

«Ну вот, еще один неофит», – сказал себе Брунетти, а вслух произнес:

– Да, опера – это магия. Или может ею быть. Когда певцы в ударе, с этим мало что может сравниться.

– А когда нет? – спросил инспектор, но таким тоном, словно отказывался в это верить.

– Впечатлений все равно хватит надолго, – заверил его Брунетти.

Аплодисменты наконец стихли, и на другой стороне сцены они увидели Флавию в сопровождении двух охранников. Брунетти помахал ей рукой, но певица не заметила этого и ушла со своими «телохранителями». Тяжело стоять на ногах так долго, поэтому полицейские спросили у рабочего сцены, где тут бар, и последовали его инструкциям. Дважды они свернули не туда, но в конце концов нашли то, что искали, заказали два кофе и стали слушать чужие комментарии. Брунетти не уловил ничего сто́ящего, а вот Вианелло внимательно прислушивался, словно что-то полезное в этой болтовне все-таки было.

По наблюдательным постам они разошлись за пять минут до начала третьего акта. Леса, за которыми прятался Брунетти, трансформировались в лестничный пролет, ведущий на крышу замка Сант-Анджело, так что он лишился своего укрытия. Комиссар побродил в темноте по закулисью, пока не нашел место, с которого хорошо просматривалась крыша, где предстояло играть актерам.

Через минуту охранники сопроводили Флавию к ступенькам, ведущим наверх, на замковую стену, и подождали, пока она не поднимется, после чего разошлись по разные стороны сцены.

Главных героев ожидала смерть, но действие тем не менее открылось нежными флейтами и рожками, и церковным колокольным перезвоном. Спокойствие ночи постепенно перетекало в день. Брунетти усилием воли отвлекся от игры света и посмотрел на занятый в процессе техперсонал. Многие стояли, запрокинув голову, чтобы видеть происходящее на крыше замка – на самом верху декорационной конструкции.

Брунетти, который стоял сбоку, видел бо́льшую часть площадки, где предстояло развиваться событиям третьего акта. Над ним возвышалась огромная фигура архангела с мечом, в чью честь замок и был назван. С этого места комиссару были видны также деревянный каркас, поддерживавший декоративную стену, и приставленная к ней со стороны арьерсцены платформа с гидравлическим подъемным механизмом. Она была устелена мягким пенополистиролом. Сюда с метровой высоты предстояло упасть Тоске. Разумеется, и сама платформа, и механизм были скрыты от зрителей. Да и сверху, со стены, их тоже сложно было рассмотреть. От платформы к полу вела лесенка, чтобы чудом воскресшая Тоска могла спуститься по ней и вовремя выйти на поклон.

Комиссар наблюдал за тем, как на сцене разворачивается новое действо: тенор поет свою арию, на сцену выбегает Тоска. Время от времени Брунетти приходилось отвлекаться, чтобы посмотреть по сторонам – не происходит ли за кулисами ничего странного, нет ли опасности. Сверху послышались выстрелы: там умирал Марио, о чем Тоска еще не догадывалась. Терпеливо, спокойно она дожидалась, пока плохие люди уйдут, чтобы умолять Марио поскорее подняться… Но Марио мертв. Музыка словно сходит с ума. Тоска в панике, Тоска кричит. Музыка вторит ей, снова и снова. Героиня бросается влево, и Брунетти видит ее высоко наверху, на краю замковой стены, как она оглядывается, вскидывает руку, в то время как другая ее рука безжизненно повисает вдоль тела. О Скарпиа! Нам Бог судья! – и Тоска прыгает навстречу смерти.

Громкие аплодисменты заглушили шаги Брунетти, занавес скрыл от аудитории то, как он обошел фрагмент декорации, изображавшей пейзаж, и приблизился к платформе с пенополистиролом и лесенкой. Что-то стукнуло, и с платформы свесилась нога в туфле. Отбросив другой ногой край платья, чтобы не мешал, Флавия начала спускаться.

Брунетти подошел ближе и громко позвал ее, надеясь все же перекричать доносившиеся и сюда аплодисменты:

– Флавия! Это я, Гвидо!

Она обернулась, посмотрела вниз, внезапно замерла, вцепившись в перила лесенки, потом прижалась лбом к перекладине.

– Что-то не так? – спросил он. – Что с тобой?

Флавия подняла голову и стала очень медленно спускаться. Уже стоя ногами на полу, она повернулась к нему: глаза закрыты, одна рука все еще цепляется за лесенку. Потом Флавия открыла глаза и сказала:

– Я боюсь высоты.

И только теперь отпустила лестницу.

– Прыгать на этот матрас труднее, чем спеть целую оперу. Каждый раз я умираю от страха.

Брунетти не успел ей ответить: парень с сумкой, в которой лежали инструменты, возник между Флавией и механизмом, поднимавшим платформу к краю замковой стены. То, что он был лет на двадцать моложе певицы, не помешало ему одобрительно улыбнуться ей и сказать:

– Знаю, синьора, вы терпеть этого не можете! Давайте я опущу платформу и увезу всю эту махину подальше.

Продемонстрировав им металлическое кольцо с набором ключей, парень приступил к работе.

Флавия моментально изобразила улыбку и сказала, удаляясь в сторону занавеса:

– Это очень любезно с вашей стороны!

Брунетти покачал головой: даже в этой ситуации она оставалась очаровательной.

– Слава богу, спектакль окончен и ты цела и невредима, – сказал он.

Флавия забыла об улыбке, и та исчезла, отчего лицо певицы сразу стало напряженным и усталым.

– Это было чудесно, – добавил комиссар и кивнул в сторону зрительного зала, откуда доносился рокот рукоплесканий и криков. – Они ждут тебя!

– Тогда я лучше пойду, – отозвалась Флавия, поворачиваясь на шум. И, положив руку ему на плечо, произнесла: – Спасибо, Гвидо!

27

Они с Вианелло стояли в левой части кулис, пока певцы кланялись. Баритон, тенор и сопрано выходили на сольный поклон поочередно, по мере важности своей партии в спектакле, и аплодисменты нарастали соответственно. Флавия появилась последней – что было, по мнению Брунетти, и понятно, и справедливо. Через щель в занавесе он наблюдал за ее первым сольным выходом. Розы на сцену не падают – уже хорошо!

Зрители хлопали и хлопали, и этот шум сливался в закулисье со стуком молотков и чьих-то тяжелых шагов. Стук прекратился задолго до аплодисментов, но когда стали затихать и они, помреж, тот самый парень с двумя мобильными, с которым полицейские разговаривали ранее, сделал знак певцам и дирижеру, чтобы они больше не выходили. Он поздравил всех с удачным спектаклем, подытожив:

– Вы прекрасно поработали, мальчики и девочки. Спасибо всем, и, надеюсь, до встречи на следующем спектакле!

Хлопнув в ладоши, помреж произнес:

– Все свободны! А теперь дружно – ужинать!

Заметив Брунетти с Вианелло, помреж подошел к ним.

– Простите мою грубость, синьори, но я пытался предотвратить катастрофу, и у меня не было времени поболтать.

– Предотвратили? – спросил Брунетти.

Зрители хлопали все тише, пока совсем не перестали.

– Сначала я думал, что да, – поморщился помреж, – а потом получил эсэмэску и все мои надежды пошли прахом!

– Сочувствую, – сказал комиссар, которому этот персонаж, несмотря ни на что, был симпатичен.

– Мне приятно это слышать, – отвечал помреж, – но, как я уже упоминал, я работаю в цирке и вокруг – сплошные хищники.

Он отвесил комиссару вежливый полупоклон и направился к тенору, который почему-то задержался на сцене.

Оглянувшись, Брунетти понял, что, кроме них с коллегой, помрежа и тенора, на сцене больше никого нет. Как нет и шума разбираемых декораций. Техперсонал, похоже, объявил забастовку.

Снова появилась Флавия и теперь разговаривала с помрежем. Тот махнул куда-то в направлении арьерсцены, потом широко раскинул руки в стороны и выразительно пожал плечами. Флавия потрепала его по щеке, и парень ушел приободренным.

Певица повернулась, собираясь уходить, но, заметив Брунетти, приблизилась к нему, и он воспользовался этой возможностью, чтобы представить ей инспектора Вианелло. Тот ужасно смутился, несколько раз пробормотал «спасибо», а потом и вовсе затих.

– Мы проводим тебя домой, – сказал Брунетти Флавии.

– Не думаю, что это необходимо, – попыталась она возразить, но комиссар перебил ее.

– Проводим домой, Флавия. И войдем вместе с тобой в квартиру.

– Чтобы подать мне горячий шоколад? С печеньем? – спросила она, но уже веселее, с легкой улыбкой.

– Нет, но по пути мы можем зайти в любой ресторан, который еще открыт.

– Вы не ужинали? – поинтересовалась Флавия.

– Настоящий мужчина всегда голоден, – сказал Вианелло глубоким голосом настоящего мачо, заставив ее рассмеяться.

– Договорились! Только сначала я позвоню детям. Стараюсь делать это после каждого спектакля, иначе они обижаются.

Привычным жестом, словно они старинные друзья, Флавия взяла Брунетти за запястье, перевернула и посмотрела на часы. И тут же показалась ему гораздо более усталой.

– Лучше бы я пела Лауретту, – проговорила она и, увидев на лице комиссара недоумение, пояснила: – В Джанни Скикки.

– Потому что ей не приходится прыгать? – предположил Брунетти.

Флавия улыбнулась. Мелочь, но он все-таки запомнил…

– И это тоже. Но главное – у нее всего одна ария.

– Артисты! – буркнул Брунетти.

Певица снова засмеялась, подумав о том, что и полицейские наверняка устали.

– Придется еще немного подождать. На то, чтобы снять с себя все это, мне понадобится некоторое время, – проговорила Флавия, проводя ладонями по сценическому костюму.

Брунетти глянул по сторонам, но театральных охранников поблизости не наблюдалось.

– А где твои гориллы?

– А, ушли! – ответила Флавия. – Я сказала им, что после спектакля со мной будут полицейские, они и проводят меня в костюмерную.

Подобно Ариадне, она знала дорогу, сворачивала налево и направо без колебаний и в считанные минуты привела Брунетти и Вианелло к искомой двери. Сидящая тут же, в коридоре, женщина при виде Флавии встала.

– Я не бастую, синьора! – с явным раздражением сказала она. – Это удел ленивых болванов, рабочих сцены.

Оставив при себе замечание насчет солидарности трудящихся, Брунетти спросил:

– Когда началась забастовка?

– О, минут двадцать назад. Уже несколько недель они грозились это сделать, и сегодня профсоюз проголосовал за.

– Однако вы не согласны?

– В стране финансовый кризис, а эти болваны бастуют, – сказала костюмерша с еще бо́льшим раздражением. – Конечно, мы не будем этого делать! Они безумцы.

– Чем это грозит театру? – спросил комиссар.

– Декорации останутся неразобранными, и те, кто придет на завтрашний дневной концерт, будут любоваться замком Сант-Анджело под музыку Брамса.

«Так вот почему звонили помрежу!» – подумал Брунетти. Вот она, катастрофа, которая может помешать провести последний спектакль!

Наверное, уже жалея о своей резкости, костюмерша добавила:

– Вообще-то их можно понять: с ними не подписали очередной контракт на шесть лет. И с нами тоже. Но работать надо. У всех у нас семьи.

Давным-давно Брунетти зарекся обсуждать с незнакомыми людьми политику и социальные гарантии – чтобы разговор не закончился дракой.

– Значит, с последним спектаклем будут проблемы? – спросил он, но Флавия перебила его:

– Я переоденусь и позвоню детям. Возвращайтесь минут через двадцать.

Брунетти и Вианелло прошли дальше по коридору, решив немного прогуляться по этажу.

Когда полицейские скрылись из виду, Флавия сказала, одергивая юбку:

– Я развешу все на плечиках и оставлю в костюмерной. Можете идти домой, Марина. Ключ у вас есть, верно? Сможете завтра сюда попасть?

– Да, синьора. – И тут же добавила, сделав ударение на первом слове: – Я обязательно буду на работе.

Флавия вошла в комнату, включила свет над туалетным столиком и повернулась, чтобы запереться изнутри.

– Добрый вечер, синьора! – произнес женский голос у нее за спиной.

У Флавии перехватило дыхание. Почему, ну почему она поспешила с этими звонками? Почему отмела предостережения Брунетти?

– Вы сегодня прекрасно пели.

Заставляя себя сохранять спокойствие, с вымученной улыбкой на лице Флавия обернулась и увидела у стола женщину. В одной руке у нее был букет желтых роз, в другой – нож. «Не с ним ли она набросилась на Фредди?» – было первое, о чем подумала певица. Но потом заметила, что клинок у этого ножа длиннее, чем тот, от которого, по предположениям врачей, пострадал ее друг.

Флавия смотрела на незнакомку во все глаза, но сосредоточиться ей не удавалось: она видела лишь отдельные части тела, а не полную картину. Как она ни напрягалась, в поле зрения оказывались либо глаза женщины, либо нос, либо рот. Как собрать все это вместе, чтобы понять, как она выглядит? То же самое с фигурой. Она высокая? Или низенькая? Что на ней надето?

Флавия постаралась расслабить лицевые мышцы, ни на мгновение не выпуская из виду зыбкий силуэт возле туалетного столика. Собаки нюхом чуют, когда их боишься – так ей говорили. И они нападают, если чувствуют слабость.

Флавии вспомнилась бабушкина поговорка: Da brigante uno; a brigante, uno e mezzo: «Бандит тебе одно, ты ему – полтора». Но для начала нужно утихомирить эту бандитку; надо убаюкать чудовище.

Нож, напротив, постоянно оставался в фокусе, однако Флавия старалась его игнорировать.

– Значит, это вы присылали мне розы. – Она указала на цветы. – Я рада, что могу наконец вас поблагодарить. Не представляю, где вы достаете их в это время года. Да еще в таких количествах!

Глупая болтовня, наивная хитрость – но ничего лучше Флавия придумать не смогла. Эта женщина все равно видит ее страх; скоро она его еще и учует.

Судя по всему, незнакомка сочла комментарий Флавии вполне естественным (а почему, собственно, нет?) и ответила:

– Я не знала, какой цвет вам понравится больше, но потом вспомнила, что несколько лет назад на том ужине в Париже вы были в желтом платье. И выбрала желтые розы.

– А, то старое желтое платье! – пренебрежительно произнесла Флавия, как будто разговаривала с подружкой. – В свое время я нашла его на распродаже и купила – ну, знаете, как это бывает. А потом не могла решить, идет оно мне или нет.

– По-моему, вы выглядели в нем великолепно, – сказала женщина таким обиженным тоном, словно это она подарила Флавии платье, а та отвергла ее презент.

– Спасибо, – проговорила Флавия и очень медленно и естественно направилась к туалетному столику, отодвинула стул и уселась напротив зеркала. Указав на диван, она предложила: – Может, присядете?

– Нет, я постою.

– Вы не против, если я сотру грим? – спросила Флавия, протягивая руку к коробке с салфетками.

– Вы нравитесь мне в гриме, – ответила незнакомка таким астрально-холодным голосом, что рука Флавии зависла над коробкой, отказываясь ей повиноваться.

Певица не могла ни взять салфетку, ни уронить руку обратно на колени, где покоилась ее другая рука. Флавия посмотрела на свои пальцы, желая пошевелить ими, стиснуть их. И мгновение спустя ей это удалось: ее рука упала рядом с другой, пальцы сжались в кулак.

– Вы лжете, – спокойно произнесла женщина.

– О чем? – спросила Флавия, стараясь, чтобы в ее голосе прозвучало любопытство, а не желание оправдаться.

– О цветах.

– Но они прекрасны.

– Тот человек, ну, с которым у вас был роман, вынес их и выбросил на улицу, в тот же вечер, когда я вам их подарила, – запальчиво возразила собеседница и уже ледяным тоном сообщила: – Я видела его.

– Вы о Фредди? – спросила Флавия с усмешкой. – Он ужасно боится свою жену, не хочет, чтобы она подумала, будто это он их мне прислал. Едва увидев букет, Фредди запаниковал и сказал, что их нужно поскорее убрать из дома.

– Но это не помешало ему поселить вас у себя, не так ли? – спросила женщина тоном, каким обычно делают ядовитые намеки.

– Это было идеей его жены, – легко парировала Флавия. – Она сказала, что так ей будет легче присматривать за нами обоими. – Она хотела добавить пару ремарок насчет глупых ревнивиц, потом взглянула в лицо незнакомки и передумала. – Вообще-то она прекрасно знает, что между нами давно ничего нет. – И, словно это только что пришло ей в голову, выпалила: – С тех пор прошло двадцать лет!

Женщина, чье отражение Флавия теперь видела в зеркале напротив, не ответила. Внезапно певице ужасно захотелось расслабиться, закончить этот дурацкий спектакль, но зеркало безжалостно демонстрировало ей нож. Ощутив новый прилив сил, Флавия спросила:

– Зачем вы здесь?

Однажды она пела партию Манон в одноименной опере, и тенор во время репетиции плюнул на нее. Так вот, такую же теплоту, что и в этот вопрос, она вложила в свои с ним дуэты, и столько же актерского мастерства.

– Я видела вас и раньше, – сказала женщина.

Флавия удержалась от замечания, что это и так понятно, раз она видела ее в Париже в желтом платье, и вместо этого сказала:

– И как я пою, полагаю, тоже слышали?

– Я вам писала, – с ожесточением заявила незнакомка.

– Надеюсь, вы получили ответ, – произнесла Флавия, улыбаясь их общему отражению.

– Получила. Но вы сказали «нет».

– По поводу чего? – уточнила Флавия с любопытством, которое ей даже не пришлось изображать.

– По поводу уроков музыки. Три года назад я написала вам с просьбой об уроках, но вы мне отказали.

Флавия неотрывно смотрела, как женщина наклоняется и кладет цветы на пол. Только цветы.

– Простите, но я этого совершенно не помню.

– Вы мне отказали, – настаивала незнакомка.

– Извините, если я вас обидела, – сказала Флавия, – но я не даю уроков пения. – И чтобы это было похоже на принципиальную позицию, добавила: – У меня нет к этому способностей.

– Но вы разговаривали с той студенткой! – выпалила женщина голосом, в котором сквозила ярость.

– С той девушкой? – переспросила Флавия с весьма убедительным пренебрежением. – Ее отец – лучший рипетиторе театра, с ним все хотят работать. Что еще я могла ей сказать?

Она задала этот вопрос тоном, каким мы обычно признаемся другу в своих слабостях.

– Вы бы стали давать ей уроки, если бы она вас об этом попросила?

Вспомнив первый акт Травиаты, Флавия воспроизвела презрительный возглас – несколько нисходящих, звонких нот, – который издавала, когда Альфред впервые признавался ей в любви.

– Прошу вас, не смешите меня! Если бы я и давала кому-то уроки пения, то не этой юной глупышке! Она не знает даже азов сольфеджио!

Впервые с начала этого кошмара рука с ножом слегка опустилась, хотя бы до уровня бедра.

Женщина наклонилась, и Флавия смогла наконец рассмотреть ее лицо. Выглядела она на тридцать с небольшим, но усталый взгляд и мешки под глазами прибавляли ей лет. Нос маленький и прямой, глаза – непропорционально большие, как у человека, резко похудевшего во время тяжелой болезни.

Губы женщина плотно сжимала, то ли от привычки все осуждать, то ли от постоянной боли. «Хотя внешность это портит одинаково», – подумала Флавия. На незнакомке было расстегнутое простое пальто из черной шерсти, под которым угадывалось темно-серое платье до колен.

– Так вы дадите мне урок? – спросила она.

Флавия заметила крошечное пятнышко света, пробившееся сквозь замочную скважину в темницу, где эта женщина заперла их обеих. Даст ли она урок?

В дверь костюмерной постучали.

– Флавия, ты тут? – раздался голос Брунетти.

– Ciao, Гвидо, – отозвалась певица с несколько наигранной беззаботностью. – Да, я тут, но еще не готова. Дочка болтает по скайпу со своим бойфрендом и попросила перезвонить ей минут через пять. А сыну я еще даже не звонила.

Ну, хотя бы часть из этого – правда…

– Я передумала насчет ужина, так что можете с женой спокойно идти домой. Увидимся завтра?

Замолчав, Флавия посмотрела вниз, на свою руку, и увидела, что ногтями прочертила две полоски на ворсистом платье.

И снова послышался голос Брунетти, будничный, спокойный:

– Ты, конечно, устала. Я понимаю. Мы пойдем потихоньку в Antico Martini^[432]. Если хочешь, можешь по дороге домой составить нам компанию. А если нет, увидимся завтра утром, около одиннадцати. Ciao, и спасибо за прекрасный спектакль!

Словно этого вторжения и не было, незнакомка повторила вопрос:

– Так вы дадите мне урок?

Флавия изобразила на лице непринужденную улыбку и сказала:

– Пока на мне сценическое платье и парик – нет! Если б вы только знали, как тяжело во всем этом петь!

И она усталым движением пробежала пальцами по корсажу вниз, к тяжелой сборчатой юбке.

– А когда переоденетесь, вы дадите урок? – спросила женщина с маниакальным упорством.

Улыбка Флавии стала ослепительной.

– Если я переоденусь, то дам вам урок… да хоть чечетки!

Она перестала улыбаться, предоставив собеседнице оценить эту шутку. Но та, похоже, не поняла юмора. Если судить по разговору, эта женщина воспринимала каждое ее слово совершенно серьезно и оставалась глуха ко всему, кроме буквального значения слов. С такими лучше не шутить…

– Если мне можно будет переодеться и привести себя в порядок, я подумаю и об уроке, – произнесла Флавия.

– Тогда переодевайтесь, – сказала женщина, взмахнув ножом.

При виде клинка, устремленного ей в лицо, или в грудь, или в живот, – да какая, ради бога, разница? – Флавия застыла. Тело отказывалось ей подчиняться. Певица не могла говорить и едва-едва дышала. Она уставилась в зеркало, не видя ни себя, ни стоящей у двери незнакомки, и уже не в первый раз подумала о важных неоконченных делах, о людях, которых обидела, и о глупостях, из-за которых когда-то так беспокоилась.

– Я сказала, вы можете переодеться, – нелюбезно повторила женщина, и, судя по тону, с ней лучше было не спорить.

Флавия заставила себя встать и направиться в ванную.

– Моя одежда там, – сказала она.

Женщина сделала неуверенный шаг в ее сторону.

– Можете вынести ее сюда.

Это был не вопрос, не просьба – приказ.

Флавия прошла в крошечную ванную и взяла свои брюки-слаксы, свитер и туфли. Высоко вскинув голову, она посмотрела в зеркало, чтобы проверить, если ли у нее шанс быстро повернуться и закрыться изнутри. Но женщина уже стояла в дверном проеме и смотрела на нее, так что с этой идеей пришлось попрощаться. «Так в человеке и подавляют волю, – подумала Флавия. – Сперва ограничивают в мелочах, а потом ему уже не хочется браться за что-то большее».

Удерживая вес тела на правой ноге, незнакомка отодвинулась, давая певице пройти, но спиной все еще загораживая входную дверь. Флавия проследовала мимо нее и швырнула вещи на стул. Закинула руки за спину и нервными пальцами попыталась ухватиться за змейку на платье. Поймала ее, упустила, нащупала снова. Расстегнула до половины. Потом поменяла положение рук и наконец расстегнула змейку сверху донизу. Платье упало на пол, и Флавия сняла ужасно тесные бархатные туфли-лодочки, которые шли в комплекте с ним.

Оставшись в одном белье и избегая глядеть в зеркало, Флавия взяла пару шерстяных синих брюк, которые часто надевала в театр (не то чтобы она верила, что синий отводит дурной глаз, но…). Застегивая сбоку змейку на слаксах, певица опустила голову и сквозь длинные пряди парика, упавшие ей на лицо, посмотрела на женщину. Выражение ее лица заставило Флавию вспомнить монахинь из своего личео. В подобных ситуациях они выглядели так же: наигранная усталость, а под ней – жадное любопытство, очень смущавшее юных учениц.

Не потрудившись избавиться от бутафорской тиары, Флавия стащила с себя парик и швырнула его на стол, затем посмотрелась в зеркало, собираясь снять и резиновую шапочку. Волосы певицы были мокрыми от пота. Она натянула свитер, и как только ее груди оказались прикрыты, ей чуточку полегчало. Флавия надела туфли и завязала шнурки, радуясь тому, что обувь плотно сидит на ноге и у нее резиновая подошва.

Все еще склоняясь над туфлями, певица попрактиковалась в улыбке и подумала, что еще немного – и ее лицо, как и сердце, разорвется от напряжения. Когда губы снова стали ее слушаться, Флавия выпрямилась на стуле и спросила:

– Урок пения нужен вам?

– Да, пожалуйста, – вежливо отозвалась женщина.

Это прозвучало так по-детски, так радостно, что Флавия чуть не закричала от ужаса.

Теперь бы вспомнить, о чем учитель спрашивал ее на первом частном занятии… Память ее не подвела.

– Вы сейчас над чем-нибудь работаете?

Женщина посмотрела вниз, на свои туфли, и попыталась сцепить руки, но в одной из них был нож. Она что-то невнятно пробормотала.

– Простите? – переспросила Флавия.

– Над Тоской, – сказала женщина, и Флавии вдруг стало нечем дышать.

Она постаралась успокоиться. «Я спрошу у нее! Спрошу! Нормальным, деловым тоном – спрошу!»

– Какой акт?

– Третий. Финальная сцена.

– О, это трудно, не так ли? Героиня испытывает массу самых разнообразных эмоций. Как вы полагаете, что это за эмоции? – спросила Флавия, надеясь, что ее голос звучит педантично и бесстрастно.

– Никогда об этом не задумывалась, – произнесла женщина неуверенно. – О музыке и о том, как спеть ноты, – вот о чем я размышляла.

– Но ведь это связано с эмоциями героини, они определяют все!

Репетировать последний акт Тоски и никогда не думать об эмоциях? Да это существо всадит в нее нож без колебаний!

Флавия сделала серьезное лицо.

– Вот она поднимается на крышу и видит Марио. У нее – охранная грамота, ради которой она заколола Скарпиа. Значит, Тоска испытывает радость, но она только что лишила жизни человека… Тоска вынуждена просить Марио притвориться убитым, когда в него начнут стрелять. Потом она радуется, что у нее все получилось, и хвалит его за убедительное притворство. После, когда они остаются одни, она понимает, что он мертв и все потеряно. За ней приходят солдаты, и Тоска осознает, что единственное ее спасение – смерть. Такой резкий перепад эмоций сложно себе представить, вы согласны?

Лицо женщины оставалось бесстрастным, когда она проговорила:

– Знаю, это трудно спеть. Особенно первый дуэт.

Лучше соглашаться, пусть думает, будто знает об опере все, что только можно!

– Это так, – проявила покладистость Флавия. – Вы совершенно правы.

– А потом она умирает, – добавила женщина, и у Флавии снова надолго прервалось дыхание.

Она попыталась придумать, что бы еще сказать, но ум, воображение, смекалка – словом, все, что делало ее личностью, – попросту перестали ей служить. Флавия посмотрела на шнурки и подумала, какие они красивые, как аккуратно сделаны и как удобно зашнуровывать туфли, да и туфли тоже очень удобные, в них не упадешь. Не упадешь… Безопасность…

Певица выпрямилась на стуле и спросила:

– Вы не против спеть последний фрагмент?

– Хорошо.

Значит, шанс выйти из костюмерной у нее все-таки есть!

– Но, конечно, мы не станем делать это здесь, – сказала Флавия. – Тут слишком тесно и я не смогу составить впечатление о вашем голосе. – Она сделала вид, будто размышляет. – Это самый драматический момент во всей опере, вы согласны? – Певица говорила обычным тоном, но любой, кто сведущ в музыке, счел бы ее заявление глупым и вульгарным. – Может, нам удастся найти репетиционную?

Она изобразила легкое сомнение, оставив незаданным вопрос, где еще они могли бы позаниматься.

– Все они слишком малы, – сказала женщина, заставив Флавию задуматься: откуда ей об этом известно?

– Тогда у нас нет выбора. Останемся тут! – сказала она, с явным неудовольствием направляясь к малогабаритному пианино у стены напротив.

– А почему не на сцене? – спросила женщина.

Флавия, которая была готова к этому, надеялась на это, желала всеми фибрами души, отозвалась вопросительно:

– Что, простите?

– Сцена. Почему бы нам не пойти на сцену?

– Потому что… – начала Флавия. – Но ведь там… – И, словно любопытство все же победило и для нее самой это стало откровением, она воскликнула: – Ну конечно! Конечно! Там же никого сейчас нет. И мы сможем там позаниматься.

Певица посмотрела на женщину с улыбкой, которую тут же попыталась скрыть, словно не желая быть с ней слишком дружелюбной. Действительно, как такая чудная идея могла прийти в голову любителю, в то время как она, знавшая театр как свои пять пальцев, совсем не подумала об этом?

– Куда идти, мне известно, – сказала женщина, делая два шага к двери.

Потом передумала, подошла к Флавии, левой рукой взяла ее за правое запястье, и певица оценила ее хватку: в конце концов, незнакомка была сильнее ее и выше на голову. Несмотря на то что на Флавии был шерстяной свитер, от прикосновения незнакомки у нее мороз пробежал по коже – выражение, которое раньше казалось ей довольно глупым. На что это вообще может быть похоже? Ответ оказался прост: когда внутри тебя все холодеет и хочется отдернуть руку, как при соприкосновении с какой-нибудь отвратительной субстанцией.

Не то чтобы эта женщина хотела причинить ей боль. Она просто крепко держала ее, и это было… омерзительно. Флавия старалась не отставать от незнакомки и вскоре обратила внимание на ее странную походку. В то же время певица гадала, где могут быть Брунетти с коллегой, чье имя она забыла, впереди или сзади? И как им удается не выдавать своего присутствия в незнакомом здании? «Заговаривай ей зубы, разиня! Заговаривай! Так нужно!»

– Вы уже репетировали Vissi d’arte? – спросила Флавия, казалось, с искренним интересом.

Сколько бы она ни исполняла эту арию, с самой первой студенческой попытки и до сегодняшнего вечера, – Господи, как же давно это было! – Флавия ненавидела ее. Ненавидела жалобную неторопливость музыки и то, как Тоска бесконечно, скорбно жалуется, торгуясь с Творцом: я дала Тебе то, значит, дай мне это.

– Это одна из красивейших арий Пуччини.

– Мне трудно дается замедленный темп, – отвечала незнакомка.

– Да, – задумчиво отозвалась Флавия, – это одна из проблем. Особенно если работаешь с дирижером, который нарочно замедляет его, словно растягивает во времени. – Сейчас она сама пыталась замедлить каждое слово, чтобы они тянулись подольше, чтобы Брунетти услышал ее и понял, что они идут к нему или, наоборот, удаляются. – Хотя, мне кажется, на сцене, – певица повысила голос, – это сделать легче.

Женщина остановилась и резко развернула Флавию к себе лицом.

– Я же сказала, что хочу поработать над последней сценой, не над Vissi d’arte. – Она придвинулась к певице очень близко, и та впервые рассмотрела ее глаза. – В этой арии слишком много эмоций.

Потрясенная этим замечанием, Флавия молча кивнула и, потеряв над собой контроль, отшатнулась.

Тиски тут же сомкнулись у нее на запястье – незнакомка то ли нарочно, то ли случайно прижала нерв к кости. Но так ли уж это важно? «Она хочет причинить мне боль? – недоумевала Флавия. – Или лучше не замечать этого?»

– Третий акт, – задумчиво проговорила она. – С какого места?

– Когда они поднялись наверх, – последовал ответ.

Флавия хмыкнула.

– Там много криков, музыка очень напряженная, и придется перекрывать все это голосом.

Подумав, она решила рискнуть. Почему бы не тот эпизод, когда солдаты выбегают на крышу?

– Тоска говорит всего лишь: Ах! Мертвый!.. Мертвый!.. Мертвый! Мой Марьо умер… Ты… зачем? Скажи мне, зачем? Скажи мне, за что?

Флавия часто использовала этот трюк на вечеринках и званых застольях: резко входила в образ, от нормального голоса к певческому, причем в полную силу.

Тиски сжались сильнее, и незнакомка притянула ее ближе. Как мышь, к которой подбирается кот, Флавия пару мгновений смотрела на нее, потом глянула вниз, на свою стиснутую руку. Чья-то чужая рука с ножом медленно приблизилась к ней, и лезвие легонько скользнуло по коже Флавии – стальная ласка, после которой осталась тонкая красная черточка.

– Ни к чему столько шума, – сказала женщина, убирая нож. – Пока мы не выйдем на сцену.

Флавия кивнула, глядя на то, как крошечные капли появляются у нее на коже и сливаются вместе, словно брызги дождя на окне движущегося поезда. «Которая из них сорвется первой?» – поймала себя на мысли певица.

Незнакомка потянула на себя красную противопожарную дверь, и они ступили на сцену.

28

Брунетти и Вианелло затаились в боковом «кармане», за занавесом, – так, чтобы их не было видно со сцены. При этом сами онипрекрасно видели освещенное софитами пространство. Бутафорская крыша замка Сант-Анджело была сконструирована так, чтобы ее можно было разглядеть с любой точки зала, и это сыграло полицейским на руку. У них на глазах Флавия вышла через противопожарную дверь на сцену и резко остановилась, когда шедшая следом за ней женщина дернула ее за руку. В полумраке их лиц нельзя было разглядеть, но страх Флавии угадывался по неловкости ее движений и по тому, как она вздрагивала, стоило той, другой, шевельнуться.

Полицейские замерли и, кажется, даже перестали дышать, пока высокая незнакомка увлекала Флавию через сцену к лестнице, ведущей наверх, на крышу. Архангел Михаил парил над ними со своим мечом, и Брунетти подумал, что не отказался бы сейчас от его помощи.

Женщина с ножом толкнула упирающуюся Флавию на первую ступеньку, но певица заупрямилась и дерзко помотала головой. Незнакомка грубо развернула ее к себе лицом, приставила нож к животу и наклонилась, чтобы прошептать что-то, чего Брунетти, конечно же, не расслышал. Лицо Флавии окаменело от ужаса, и комиссару показалось, будто он уловил ее шепот: «Пожалуйста, нет!» Флавия опустила голову и как-то разом сникла, словно ее уже ударили ножом, потом слабо кивнула два или три раза и повернулась к лестнице. Поставила ногу на первую ступеньку и, крепко держась левой рукой за перила, медленно взобралась наверх. Женщина с ножом все это время держалась справа от нее.

На последней ступеньке Флавия замерла – еще шаг, и она оказалась на том самом месте, откуда меньше часа назад ее героиня прыгнула навстречу смерти. К демонтажу декораций еще не приступали, и на крыше до сих пор валялся забытый впопыхах синий солдатский плащ, которым накрывали труп Марио. К стене возле лестницы кто-то прислонил бутафорское ружье. Из-за забастовки работы были прекращены, и этот замок простоит до тех пор, пока все не уладится…

Флавия между тем уже подходила к плащу. Женщина, словно репей вцепившаяся ей в руку, остановила певицу и что-то сказала.

Брунетти хлопнул Вианелло по плечу и указал на лестницу, затем – на себя, а после подвигал двумя пальцами, изображая ходьбу, и осторожно зашагал вправо. Если появиться на сцене с этой стороны, женщины его не заметят, зато сам он не упустит их из виду ни на мгновение. Стоило комиссару зайти за занавес, как стали слышны их голоса. Но он не мог разобрать слова, пока не подошел к лестнице вплотную.

– Вот место, с которого вам предстоит петь. Помните: надо стоять лицом к залу, иначе зрители вас не услышат, – напряженным тоном поясняла Флавия. – Вот, я поворачиваюсь… – проговорила она, и ее голос действительно стал тише, – и меня слышно гораздо хуже.

Демонстрация получилась очень убедительной.

– Стоит помнить также и об оркестре. В нем более семидесяти музыкантов! Если петь недостаточно громко, музыка полностью заглушит ваш голос.

– Может, мне встать с другой стороны от трупа? – спросила женщина.

– Да, хорошая идея. Так вы естественным образом окажетесь лицом к аудитории и будете видеть лестницу. Наверх можно подняться только по ней; оттуда прибегут люди Скарпиа, чтобы схватить вас.

Брунетти подумал: Флавия говорит это в надежде, что он ее услышит, – так бросают в море бутылку с запиской, авось дойдет до адресата.

Где-то раздались шаги, и Брунетти воспользовался этим моментом, чтобы начать подниматься по ступенькам. Когда звуки стихли, замер и он – на середине лестничного пролета.

– Позвольте, я встану между вами и лестницей, чтобы понять, достаточно ли силы у вашего голоса, услышит ли вас зритель. – И через секунду певица произнесла: – Я не пытаюсь убежать. Так мне будет лучше вас видно и слышно и я получу представление о полетности вашего голоса. – И устало, без оттенка иронии, Флавия добавила: – Тем более что деваться мне все равно некуда. Разве вы не видите?

Если ей и ответили, Брунетти этого не услышал.

– Хорошо. Начинайте с Марио, вставай же! Идем!

Брунетти про себя обрадовался, что Флавия говорит уверенно, как и положено учителю. Выйти из роли жертвы, изменить мизансцену… Но удастся ли ей это?

– Нет, наклонитесь ниже, почти к самому его лицу! Вы наклоняетесь, как если бы он был жив, и когда поете Ну, встань! Марио!, ваш голос должен быть радостным, и это встань поется, а не проговаривается. Вы только что всех обхитрили и теперь убегаете с любимым – далеко, в Чивитавеккью, где сядете на корабль. И будете счастливы во веки веков!

Флавия умолкла, и нетрудно было догадаться, о чем она сейчас думает. Люди могут жить счастливо, многие так и живут, и с ней самой, бесспорно, бо́льшую часть времени было так же. Но быть счастливым «во веки веков» – нет, это невозможно. Как невозможно жить вечно.

Брунетти поднялся на две ступеньки – еще немного, и его голову можно будет увидеть с крыши. Он опустился на одну ступеньку и присел.

Женский голос, чужой, не Флавии, пропел громко: Марио, вставай же! Идем! – резкий, начисто лишенный эмоций и красоты, и тут же заговорила Флавия:

– Нет, нет, не так! В вашем голосе должна быть радость. Вы принесли ему добрую весть. Он цел, и вам обоим уже ничто не угрожает. Вы оба будете жить.

Если бы ее голос не оборвался на последнем слове, Брунетти решил бы, что она – гениальная актриса.

Пытаясь скрыть оплошность, Флавия заговорила громче:

– Теперь попробуйте спеть фразу: Ах, мертвый! Мертвый! Вложите в нее всю душу! Тоска уже знает, что Марио умер, и у нее хватило ума понять, что она тоже умрет, и очень скоро.

– Покажите, как это должно звучать, – попросила женщина спокойно. – Я не понимаю.

– Ах, мертвый! Мертвый! – послышался прерывающийся голос певицы. – Скажи мне, зачем?.. Скажи мне, за что?.. Бедная Флавия!

От этих звуков кровь стыла в жилах. Она знает, что обречена, близится ее час… Все лучшее – прожито. Марио умер, и она вот-вот умрет.

Пистолет был у Брунетти с собой, однако с этой позиции он не мог полагаться на свою меткость. Комиссар пропускал тренировочную стрельбу – напрасная трата времени, – и вот результат: он так близко к потенциальной убийце и не может ей помешать! А если он выскочит на крышу, эта сумасшедшая с равной степенью вероятности может ударить ножом Флавию или броситься на него.

– Ее имя Флория, а не Флавия, – поправила наставницу женщина с ножом.

– Да, конечно, – согласилась певица, то ли всхлипывая, то ли икая.

– И тогда она видит солдат, да? – спросила женщина.

– Да. Они бегут вверх по ступенькам.

Сигнал? Просьба? Или банальное описание действия? По голосу Флавии этого нельзя было понять.

– И она заскакивает на парапет?

– Да. Вот тут! Парапет довольно низкий. Его всегда делают низким, чтобы удобно было на него вскакивать. Но из зрительного зала он кажется выше.

– Куда она потом падает?

– По ту сторону стены на специальной платформе лежит огромный матрас. Худшее, что может случиться, – это если он сработает наподобие батута и зрители на галерке увидят твою взлетающую руку или ногу.

Голос Флавии снова был спокойным, приятным, чуть ли не будничным.

– Со мной однажды случилось такое. В Париже, много лет назад. Кто-то в зале даже засмеялся, но это чепуха. Матрас толстый, из десяти с лишним слоев резины и специального пластика. Падать на него даже приятно.

Тут Флавия попыталась привлечь внимание собеседницы – и Брунетти – к опере.

– Реплика, обращенная к Скарпиа, требует большой сосредоточенности. Вы произносите его имя и грозите, что встретитесь с ним перед Господом. Тоска убивает себя – что является грехом, – но верит, что будет прощена. И напоминает душе Скарпиа, что судить их будут вместе и ему прощения не видать.

– Но ведь он ее любил, – усомнилась женщина.

– А она его – нет, – ответила Флавия равнодушно, словно зная, что эти слова могут убить ее, но ей уже все равно.

Тишина длилась слишком долго. Брунетти решил рискнуть. Он чуть-чуть приподнял голову над верхней ступенькой и посмотрел туда, где только что разговаривали. Флавия глядела в пустой зрительный зал. Та, другая, стояла рядом с ней, но к Брунетти была повернута спиной. Певица была в своей повседневной одежде, свитере и брюках, и при этом – в полном гриме, разве что без парика и тиары. Черты ее лица, подчеркнутые макияжем, который кое-где размазался, кое-где потек от пота, с близкого расстояния казались гротескными.

Флавия вскочила на парапет и, посмотрев мимо женщины, которая оставалась стоять на прежнем месте, увидела Брунетти. Выражение ее лица ничуть не изменилось. Певица наклонилась, чтобы помочь женщине подняться, но та проигнорировала протянутую руку, как и то, что на этой руке кровь, и с усилием взгромоздилась на парапет рядом с Флавией. Удерживая равновесие, незнакомка раскинула руки, и нож чиркнул так близко от лица певицы, что та едва успела увернуться.

Брунетти снова сгорбился и посмотрел вниз, в сторону «кармана». В прорехе между полотнищами маячило лицо Вианелло, казавшееся отсюда бледным, как у привидения. Инспектор жестом дал ему понять, что на сцене они по-прежнему одни. Брунетти нагнул голову еще ниже и прислушался.

– Да, он ее любил, – подтвердила Флавия даже с некоторым ожесточением. – Но Тоска не любила его и теперь проклинает. Вот что вы должны передать в этой сцене, если хотите, чтобы она возымела эффект.

Гнев в ее голосе был едва уловим, и Флавия постаралась приглушить его еще больше.

– Просто попробуйте! – мягко, как доброжелательный учитель, предложила она. – Можно спеть это даже резким, срывающимся голосом, если хотите. Чтобы передать свою ненависть. Это должно помочь.

– Мой голос не бывает резким, – возразила та, другая.

– Нет, конечно, – поспешно проговорила Флавия, словно не желая тратить время на то, чтобы комментировать очевидное. – Я хотела сказать, вы можете добавить резкости, чуточку, ради эффекта. Вот так!

И она показала, что имеет в виду, спев О Скарпиа!

– Ваше мнение? – спросила Флавия. – Срывающийся голос делает ее гнев очевидным. И потом, у Тоски есть причины для злости.

Тон, которым это было сказано, заставил Брунетти вскинуть голову и посмотреть на источник гнева. Может, Флавии угрожают ножом?

Нет, незнакомка стоит спокойно, лицом к Флавии, внимая каждому ее слову…

– Поднимите руки к небу, выше, выше! – продолжала певица. – К небу, где ждет вас Господь! И выкрикните имя Скарпиа.

Женщина оставалась неподвижной; она смотрела на Флавию и молчала.

– Ну же, попробуйте! В таких сценах певцы ощущают особенную свободу.

Флавия частично заслоняла от Брунетти ту, другую, но он увидел, как незнакомка поднимает левую руку, а потом и правую, в которой был нож. Постояв так пару секунд, она крикнула: О Скарпиа! Нам Бог судья! – и, не меняя позы, повернулась лицом к предполагаемым зрителям. Брунетти невольно пожалел ее: какой откровенно уродливый голос! Три года консерватории – и каков результат? Но была в этом и доля трагизма. Сколько усилий потрачено зря!

Эта мысль заставила его зажмуриться, а когда Брунетти снова открыл глаза, он увидел, как Флавия отшатывается от той, другой, как будто уворачиваясь от ножа. В панике ища опоры на узком парапете, певица закачалась и одной рукой взмахнула в опасной близости от лица незнакомки. Та от неожиданности уронила нож и дернулась вперед, чтобы на лету схватить его. Это резкое движение плюс вес собственного тела увлекли ее к самому краю парапета. Еще одно неверное движение – и она упала.

Брунетти привстал, ожидая услышать шелест пенополистиролового матраса, на который Флавия падала вот уже две недели. Но вместо этого после продолжительной паузы, которая в действительности продлилась не более трех секунд, снизу донесся глухой звук. Гораздо ниже платформы с матрасом.

Флавия постояла, глядя в пространство перед собой, потом присела на краешек парапета и, опустив голову, сгорбилась. Брунетти услышал чьи-то торопливые шаги внизу, на сцене, но не стал выяснять, кто это, а взбежал наверх.

Комиссар приблизился к певице и опустился на одно колено рядом с ней.

– Флавия! Флавия! – позвал он, зная, что прикасаться к ней сейчас нельзя. – Флавия, ты в порядке?

Плечи женщины приподнялись, она глубоко вдохнула и выдохнула, надавливая скрещенными ладонями себе на грудь. Комиссар увидел на ее правой руке кровоточащую ранку. «Она достаточно глубокая, чтобы оставить шрам», – подумал он и тут же одернул себя: какие мелочи, в самом деле!

– Флавия, ты в порядке? – переспросил Брунетти, надеясь, что других повреждений у нее нет. – Флавия, я сейчас обниму тебя за плечи. Хорошо?

Ему показалось или она кивнула? Брунетти обнял ее и долго не убирал руки, словно давая ей возможность восстановить контакт с остальным миром. Флавия снова кивнула, и ее дыхание постепенно успокоилось, но голову она упорно не поднимала.

Услышав шаги подошедшего Вианелло, комиссар сказал:

– Позвони нашим, а потом сходи и посмотри, что с ней.

– Уже посмотрел, – ответил инспектор. – Она мертва.

При этих словах Флавия поглядела наконец на Брунетти. И только сейчас он вспомнил парня с ключами, и как он улыбался Флавии, и обещал убрать платформу с матрасом, которую она так не любит.

Вианелло отошел, чтобы сделать необходимые звонки.

Брунетти убрал руку, отметив, что Флавия невольно вздрогнула.

– Она сказала, что знает, где живут мои дети.

Он поднялся и какое-то время смотрел на нее. Потом мягко, взяв ее под мышки, поставил певицу на ноги.

– Идем, Флавия! Мы проводим тебя домой.

Донна Леон Искушение прощением

Перевод с английского Наталии Чистюхиной

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

1

Выйдя из дома с таким расчетом, чтобы не опоздать на прием к начальству в квестуру, Гвидо Брунетти вскоре уже сидел в самом конце салона вапоретто^[433] номер один и лениво листал утреннюю Il Gazzettino^[434]. Едва он подумал, что остановку «Салюте» они проехали и скоро «Валларессо», как вдруг где-то рядом взревел мотор, переведенный в реверсивный режим. У коренных венецианцев своя, встроенная система эхолокации, почти как у летучих мышей: Брунетти легко определил, что до левого берега канала далеко, и тем более неуместным показался ему этот звук. Может, впереди какая-то помеха и капитан пытается ее обойти?

Комиссар опустил газету, осмотрелся и ничего такого не заметил. Впрочем, нет, впереди по курсу – плотная серая стена, в которой Брунетти сразу же опознал наползающую полосу тумана. Верилось в это с трудом, настолько ясным было небо, когда он двадцать минут назад вышел из парадной. И вот, пока он читал об очередном провале проекта MOSE^[435] (проблемы с паводковыми шлюзами, и это после тридцати лет планирования и казнокрадства!), поперек канала, перед самым носом вапоретто словно натянулся занавес из толстой серой ткани.

Конечно, туманы в ноябре не редкость, и с прошлой недели ничуть не потеплело… Брунетти посмотрел на своего соседа справа, но тот был настолько поглощен происходящим на экране смартфона, что не заметил бы и стайки серафимов, спустись они с небес и начни заглядывать в окна.

За пару метров до серой стены вапоретто остановился, и двигатель перешел на нейтралку. Сзади какая-то женщина прошептала: Oddio!^[436] – голосом, в котором угадывалось легкое удивление, но не страх. Брунетти посмотрел налево, в сторону ри´ва^[437]. Гостиницу Europa и Палаццо-Тревес еще можно было разглядеть, а вот дворец Ка’Джустиниан поглотил все тот же плотный туман, что висел сейчас над Гранд-каналом.

Сосед справа наконец оторвался от телефона и посмотрел вперед, после чего снова уткнулся в миниатюрный экран, держа его в левой руке. Брунетти сложил газету и обернулся. Через окна и стеклянную дверь запасного выхода он увидел несколько подплывающих суден и еще пару плывущих в обратном направлении, к мосту Риальто. Трамвайчик номер два отчалил от остановки «Академия» и поплыл было к ним, но вскоре сбросил скорость, а потом и вовсе замер.

Громкий гудок – и из-за притормозившего трамвайчика вырулило и понеслось в сторону их вапоретто речное такси. Когда оно проплывало мимо, Брунетти успел рассмотреть рулевого, беседующего о чем-то со стоящей позади него блондинкой. В следующий миг ее губы приоткрылись, как если бы она охнула от испуга или вскрикнула, вынуждая водителя посмотреть вперед. Не изменившись в лице, тот повернул руль, обогнул трамвайчик, в котором был Брунетти, и такси нырнуло в туманную завесу.

Комиссар протиснулся мимо соседа по сиденью и выскочил на палубу, ожидая столкновения такси с невидимой преградой, но услышал только затихающий гул мотора. Их собственный двигатель тоже ожил, и вапоретто потихоньку пополз вперед. Со своего места Брунетти не видел, включен ли радар на крыше. Наверняка включен, иначе они бы вообще не рискнули сдвинуться с места…

Легко и быстро, как волшебный корабль в сказке, они прошли сквозь серую пелену, и вот оно, солнце! В рубке матрос расслабленно облокотился о стеклянную стенку, в то время как стоящий у руля капитан продолжал смотреть прямо вперед. На набережной, сбросив свои туманные одежды, плавно проплывали вдоль левого борта палацци^[438]. До остановки «Валларессо» оставалось всего ничего.

За спиной у Брунетти открылась дверь, и люди зашагали мимо него, к боковым поручням. Трамвайчик пришвартовался, матрос открыл проход, и одни пассажиры стали высаживаться, а другие – подниматься на борт. Через минуту заграждение снова закрылось и они отчалили. Брунетти оглянулся в сторону моста Академии; туман бесследно растаял. Их трамвай то и дело догоняли и обходили другие суда. Впереди – бачино^[439], слева – библиотека Марчиано, собор Святого Марка и Дворец дожей: всё на своих местах, и утреннее солнце разгоняет последние ночные тени…

Брунетти заглянул в салон. Интересно, кто-нибудь, кроме него, видел этот туман? Если бы еще вспомнить, кто из пассажиров был в это время в салоне… Конечно, можно спросить. Он представил себе изумленные взгляды и передумал.

Комиссар провел рукой по металлическому поручню: сухо, и на палубе тоже. На Брунетти сегодня был синий костюм, и солнце приятно согревало его правую руку и плечо. В ясном небе ни облачка, воздух сухой и свежий, ярко светит солнце…

Брунетти сошел возле церкви Святого Захарии, забыв в трамвайчике газету. И, глядя вслед вапоретто, попрощался заодно и с надеждой проверить, не привиделось ли ему все это. Размышляя, комиссар медленно прошелся вдоль рива, но объяснений не находилось, и ему это вскоре надоело. Он сосредоточился на предстоящей аудиенции у начальства.

Вчера днем по электронной почте Брунетти получил письмо: виче-квесторе^[440] Джузеппе Патта приглашал подчиненного заглянуть к нему утром в кабинет. Без объяснений, как обычно, а вот формулировки, напротив, слишком вежливые.

Чаще всего виче-квесторе Патта вел себя вполне предсказуемо как для человека, столь высоко взобравшегося по бюрократической лестнице. Бездельничал с видом вечно занятого начальника; не упускал ни единой возможности присвоить похвалу, заслуженную всем коллективом; имел черный пояс по перекладыванию на чужие плечи вины и ответственности за провал. Что не вписывалось в общую картину – так это то, что его карьера, с невероятной легкостью миновав предыдущие этапы, вдруг застопорилась. В большинстве своем чиновники его ранга продолжали расти, перемещаясь из провинции в провинцию, из города в город, пока долгожданное повышение не увлекало их в Рим, где они обычно и оседали, как толстый слой сливок на йогурте, перекрывая доступ свету, воздуху и возможности роста нижестоящим.

Патта, как кембрийский трилобит, прорыл себе дорогу в квестуру Венеции, где стал своего рода живым ископаемым. Рядом, застыв в том же слое илистых отложений, находился его помощник лейтенант Скарпа – еще один уроженец Палермо; очевидно, он тоже никуда не рвался. Комиссары приходили и уходили, за время пребывания Патты в Венеции было уже три квесторе; даже компьютеры в офисе дважды заменили. Но Патта оставался – уцепившийся за скалу моллюск, которого не смыть набегающей волне, и верный Скарпа рядом.

К городу эти двое не питали ни малейшей симпатии, не говоря уже о любви. Стоило кому-то сказать, что Венеция прекрасна или, хуже того, что это красивейший город в мире, Скарпа и Патта обменивались взглядами, и становилось ясно: у них есть возражения на этот счет, пусть и не озвученные. «Видели бы вы Палермо!» – наверняка думали они.

В приемной Брунетти вполне ожидаемо увидел синьорину Элеттру Дзордзи, секретаршу виче-квесторе Патты. Они поздоровались.

– Комиссарио, виче-квесторе звонил минут пять назад и просил передать, что он скоро будет.

С таким же успехом Влад Цепеш, он же Дракула, мог извиниться за то, что его колья недостаточно остры…

– Что это с ним? – не сумел скрыть изумления Брунетти.

Синьорина Элеттра в раздумье склонила головку и хотела было улыбнуться, но передумала.

– В последнее время виче-квесторе часто разговаривает по телефону с женой, – заметила она. И после паузы добавила: – О чем – трудно сказать. Говорит в основном она, а он довольно скупо ей отвечает.

Наверняка секретарша каким-то образом умудрилась установить в кабинете Патты подслушивающее устройство… Впрочем, подробности Брунетти не интересовали, а догадки он держал при себе.

– Когда приходит лейтенант, они разговаривают стоя у окна.

Означает ли это, что приборчик находится в столе и Патта, подозревая неладное, старается увести помощника подальше, чтобы их голоса невозможно было услышать? Или они со Скарпой просто любуются видами?

– Неужели? – вскинул брови Брунетти.

На синьорине Элеттре сегодня была бордовая блузка с белыми пуговками на планке и на манжетах. Судя по красивым переливам ткани, это был шелк.

Секретарша положила руку на стол, расставив пальцы, и тут же накрыла их пальцами другой руки – крест-накрест, так что получилась решетка.

– Понятия не имею, что его беспокоит.

Это прозвучало скорее как вопрос, и Брунетти в очередной раз удивился: если кто и мог знать, что замышляет Патта, то это синьорина Элеттра.

– Разговаривая по телефону с женой, он не нервничает. Просто слушает и твердит, чтобы она делала так, как считает нужным.

– А со Скарпой?

– Нервничает – это еще мягко сказано. – Секретарша помолчала немного, словно размышляя, и добавила: – Такое впечатление, что ему не нравится то, что говорит Скарпа. Виче-квесторе то и дело его прерывает. А однажды даже велел не приставать к нему больше с такими вопросами.

Синьорина Элеттра явно увлеклась: разве могла она услышать все это, сидя в приемной?

– Любовный разлад… – проговорил Брунетти с непроницаемым лицом.

– Похоже на то, – согласилась она и тут же спросила: – Желаете подождать его в кабинете или мне перезвонить вам, когда виче-квесторе вернется?

– Пойду к себе. Позвоните, когда он появится. – И, не в силах удержаться, Брунетти бросил финальную реплику: – Не хочу, чтобы Патта увидел, как я шарю у него в столе.

– Ему бы это не понравилось, – послышался от двери зычный голос.

– А, это вы, лейтенант, – легко отозвался Брунетти, лучезарно улыбаясь человеку, который стоял, лениво привалившись к дверному косяку. – И снова наши сердца бьются в унисон в стремлении защитить интересы виче-квесторе!

– Это ирония, комиссарио? – с натянутой улыбкой поинтересовался Скарпа. – Или, может быть, сарказм? – После короткой паузы он счел нужным пояснить: – Нам, тем, кто не имел счастья учиться в университете, иногда трудно различить оттенки.

Брунетти помедлил, уделяя вопросу вполне заслуженное внимание, а затем ответил:

– Я бы сказал, что это гипербола, лейтенант. В данном случае – умышленное преувеличение, которое делает высказывание ложным и невероятным. – Не дождавшись от Скарпы ответа, комиссар развил свою мысль: – Гипербола – это стилистическая фигура, придающая нашей речи выразительность. – Скарпа снова промолчал, и Брунетти, все еще улыбаясь, продолжил: – На философии – в университете мы изучали и ее тоже – нам рассказывали об апагогии. Argumentum ad аbsurdum.

Понимая, что перегибает палку, комиссар все-таки удержался и не сказал, что именно этот логический прием выручает его в разговорах с виче-квесторе.

– То есть вы сказали это в шутку? – наконец отозвался Скарпа.

– Конечно, лейтенант! Именно. Разве я могу хоть в чем-то обмануть доверие виче-квесторе? Абсурд! Даже думать об этом смешно. – И Брунетти улыбнулся, как улыбается на приеме у дантиста пациент, когда его просят показать передний ряд зубов.

Быстрым движением Скарпа оттолкнулся от дверного косяка. Секунду назад лейтенант был сама расслабленность, сейчас же выглядел собранным, энергичным и, кажется, даже стал выше ростом. Стремительность, с которой он переменил позу, напомнила Брунетти о змеях из научно-популярных фильмов. Не трогай ее, и она лежит себе, свернувшись, как неживая. Малейший шорох – и змея мгновенно превращается в хлыст, который до многого может дотянуться.

Брунетти не перестал улыбаться, напротив, его улыбка стала еще более очаровательной. Повернувшись к секретарше, он сказал:

– Пойду к себе! Синьорина, буду очень признателен, если вы позвоните мне, когда придет виче-квесторе.

– Конечно, комиссарио! – кивнула синьорина Элеттра и обратилась к Скарпе: – Чем могу быть вам полезна, лейтенант?

Брунетти направился к двери. Скарпа не шелохнулся, по-прежнему загораживая проход. Время остановилось… Синьорина Элеттра отвела глаза…

В конце концов лейтенант шагнул к ее столу и Брунетти вышел в коридор.

2

У себя на столе Брунетти увидел то, чего предпочел бы не видеть вовсе: папку, в которой, с тех пор как она появилась в квестуре, страницы постоянно добавлялись. Месяца два назад эта папка неделю пролежала в лотке для входящих документов – совсем как приятель, которого приводишь к себе поужинать, а он слишком много пьет, молчит весь вечер и отказывается уходить, в то время как другие гости уже давно разошлись по домам. Папку Брунетти, конечно, к себе не приглашал, но толку от ее содержимого было мало, и как избавиться от нее, было неясно.

В эту темно-зеленую манильскую папку^[441] подшивались документы по преступлениям, так или иначе связанным с автомобилями: нарушение правил дорожного движения, побег с места происшествия, порча придорожных скоростных видеокамер; вождение в пьяном виде или разговоры по телефонино^[442] за рулем, или, что еще опаснее, набор текстовых сообщений по нему же. В исторической части Венеции автомобилей нет, и потому преступления такого рода редко попадали в поле зрения квестуры.

Здесь также хранились дела, связанные с незаконным получением целого перечня документов: регистрационного удостоверения на автомобиль, страховки, водительских прав, результатов экзамена по вождению. Хотя все эти бумаги подлежали регистрации в центральном офисе, в Местре^[443], о любой незаконной попытке получить их в пределах коммуны немедленно извещали венецианскую полицию.

Самая толстая пачка документов в папке была связана с инцидентом, случившимся «на материке». Прочитав первый же протокол, Брунетти в очередной раз восхитился креативностью своих сограждан. О преступлении заявили врачи больницы, расположенной в Местре: за два дня в отделение неотложной помощи явились пятеро мужчин, и у каждого в ушной раковине было по миниатюрному радиоприемному устройству, причем оно находилось так глубоко, что извлечь его самостоятельно было невозможно. Пришлось ехать в больницу. Врачебный осмотр показал, что у всех пятерых к животу были прикреплены передающие устройства с крошечными видеокамерами, выведенными наружу через петлю для пуговицы на рубашке – повыше, на груди.

Четверо оказались пакистанцами, ни один не мог объясняться по-итальянски, так что пришлось вызвать сперва переводчика, а уже потом полицию. Выяснилось, что все пятеро посещали одну школу вождения в Местре и накануне провалили устный экзамен на знание дорожных знаков. Позже полиция установила, что передатчики им на животы прикрепили сотрудники автошколы, радиоприемники в уши – они же. Посредством камеры изображение дорожного знака, значение которого просил пояснить экзаменатор, передавалось «удаленному помощнику», который и диктовал экзаменуемому нужную информацию. Так эти люди сдавали экзамен и получали водительские права.

Брали за это две-три тысячи евро с человека, и за то время, пока схема не раскрылась, за рулем, скорее всего, оказалось несколько сот неквалифицированных водителей, причем не только автомобилей, но и большегрузов дальнего следования, и автопоездов.

В квестуре с содержимым папки ознакомились все без исключения, поэтому Брунетти решил оставить ее на столе – так водитель, отчаявшись вырулить из пробки, выезжает на аварийную полосу и по ней едет до ближайшей развязки.

Брунетти даже подозревал, что держит эту папку у себя для напоминания, каким изобретательным может быть человек, особенно если речь идет об обогащении.

Зазвонил телефон.

– Комиссарио, виче-квесторе на месте, – произнесла синьорина Элеттра особым тоном, давая понять: Патта стоит у ее стола.

– Уже иду! – ответил Брунетти, поднимаясь.

Когда он вошел в приемную, виче-квесторе по-прежнему возвышался возле секретарского стола: обсуждал с синьориной Элеттрой свое сегодняшнее расписание. Брунетти отметил и красивый осенний загар начальника, и его темно-серый костюм, которого раньше не видел. На костюме комиссар и сосредоточился, не вмешиваясь в разговор. Немая ласка, с которой пиджак обнимает широкие плечи Патты, мягкий изгиб ткани на единственном защипе у пояса… Взгляд Брунетти пробежал по рукаву и остановился на обшлаге, вернее, на петлях для пуговиц. Они действительно были обметаны вручную – деталь, всегда заставлявшая комиссара восхищаться мастерством портного.

Черные туфли виче-квесторе, несомненно, тоже изготовлены на заказ, а почти незаметная перфорация на носке – всего лишь способ подчеркнуть мягкость кожи. И эти шнурки с кисточками! Нравилось это Брунетти или нет, но туфли Патты были прекрасны.

– А, комиссарио! Доброе утро! – любезно поприветствовал его виче-квесторе. – Прошу вас ко мне в кабинет.

С годами Брунетти понял: Патта соотносит свою манеру речи с важностью персоны, к которой эта речь обращена. С квесторе он говорил на безупречном итальянском, недостижимом даже для коренных тосканцев^[444]. Так же – с синьориной Элеттрой. Палермский акцент усиливался прямо пропорционально понижению собеседника в ранге. Появлялись странные гласные; существительные женского рода внезапно приобретали окончание i; удвоенные ll превращались в dd; Madonna начинала звучать как Maronna; bello^[445] превращался в beddu. Временами у слов пропадала заглавная i и возвращалась на место, лишь завидев начальство или другую важную особу. Судя по сегодняшнему приветствию виче-квесторе, он, Брунетти, явно взлетел по карьерной лестнице, причем ступеней на пять. Правда, здравый смысл подсказывал ему: это ненадолго.

Патта вошел в кабинет первым, предоставив комиссару закрыть дверь. Виче-квесторе направился было к своему креслу, но потом передумал и опустился на стул для посетителей, стоявший у стола. Брунетти разместился на втором таком же стуле.

Когда оба уселись, Патта произнес:

– У меня к вам откровенный разговор, комиссарио.

Брунетти не воспользовался возможностью спросить, как же начальник разговаривал с ним раньше, а изобразил приятную заинтересованность. Хорошо хоть обошлось без долгих вступлений.

– У нас утечка, – сказал Патта.

– Утечка? – переспросил Брунетти, сдерживая желание посмотреть на потолок.

– Да, в квестуре, – продолжил начальник.

А, вот о какой утечке речь… Брунетти задумался. Что Патта имеет в виду? В последнее время ни в Il Gazzettino, ни в La Nuova di Venezia не появлялось никакого компромата. Другие источники тоже не сообщали об утечке информации из квестуры.

Так и не найдясь с ответом, Брунетти снова перевел взгляд на пиджак Патты, а потом и на петли ручной работы. Красота в глазах смотрящего… и созерцать ее всегда приятно.

– В чем дело, комиссарио? – осведомился Патта привычным инквизиторским тоном.

Не задумываясь – возможно, впервые за многие годы, – Брунетти ответил честно:

– Меня заинтересовали петли на вашем пиджаке, синьоре.

Патта в изумлении прижал правую руку к туловищу и уставился на обшлаг рукава, словно испугавшись, что Брунетти собирается украсть его пуговицы. Рассмотрев их как следует, начальник спросил:

– А что с ними?

Улыбка Брунетти была непринужденной.

– Я любуюсь ими, виче-квесторе.

– Петлями?

– Да.

– Вы считаете, что они какие-то особенные?

– По-моему, это очевидно, – сказал Брунетти. – Ручная работа. Приятно видеть такое аккуратное шитье. Это как пенка на кофе: она получается не всегда, и большинство людей не обращает на это внимания. Но когда она есть и ты ее видишь, кофе почему-то кажется вкуснее.

Лицо Патты смягчилось, и у Брунетти появилось странное чувство: ему показалось, что на душе у начальника стало легче; так радуешься, когда встречаешь друга там, где ожидал увидеть одних незнакомцев.

– Я нашел одного портного в Мольяно, – доверительно сообщил комиссару Патта и, быстро глянув на Брунетти, добавил: – Если хотите, могу дать его координаты.

– Очень любезно с вашей стороны, синьоре.

Патта вытянул руку, поддернул манжету на рубашке и откинулся на спинку стула.

Брунетти подумал, что это их первая личная беседа, – мужской разговор, на равных. И что же они обсуждают? Петли для пуговиц!

– Утечка информации, синьоре… Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?

– Я хотел обсудить это с вами, Брунетти, потому что вы всех тут знаете, – сказал виче-квесторе, напоминая этим, что прежний Патта никуда не делся и то, что принято называть внутренней кухней квестуры, для него по-прежнему полнейшая загадка.

Брунетти сделал невольный жест, то ли отрекаясь от этого знания, то ли, напротив, призывая его из глубин своего разума.

– С вами-то они говорят, – продолжал настаивать Патта.

Когда подозрения начальства наконец обрели вербальную форму, Брунетти расслабился. Даже если тема разговора новая, порядок вещей, читай – враждебность, прежний… Стряхнув не к месту проснувшуюся симпатию к начальству, комиссар призвал на помощь присущее ему от природы здравомыслие.

– Виче-квесторе, о чем конкретно идет речь?

Патта негромко откашлялся.

– Ходят слухи, что в квестуре недолюбливают лейтенанта Скарпу, – сказал он, старательно сдерживая сквозившее в голосе возмущение. И, уже спокойнее, как о чем-то менее важном, продолжил: – И что на сторону утекла кое-какая информация о задержанном, полученная в ходе допроса.

«А вот теперь держи себя в руках!» – приказал себе Брунетти, мысленно взвешивая первую ремарку, о лейтенанте Скарпе. Лейтенанта он презирал, относился к нему с недоверием и почти не скрывал этого, хотя Патта, кажется, в упор этого не замечал, как и многого другого, происходящего в квестуре. Лучше изобразить удивление; негодование – это будет слишком. Может, добавить нотку любопытства? Так, стоп! А что насчет утечки?

– Хотелось бы знать источник этой информации, синьоре. Если, конечно, вы можете его назвать.

– Лейтенант доложил мне об этом лично, и о первом, и о втором, – ответил Патта.

– А он назвал свой источник?

Немного поколебавшись, виче-квесторе сказал:

– Это кто-то из его осведомителей.

Брунетти задумчиво потер нижнюю губу левой рукой. Он не спешил отвечать, давая себе время подумать.

– По-моему, странно, что этот осведомитель узнал о деятельности квестуры нечто такое, о чем никто из нас, сотрудников, похоже, и не подозревал. – И после короткой паузы добавил: – Можно задать этот вопрос синьорине Элеттре!

– Я хотел сначала поговорить с вами, – сказал Патта, и дальнейших объяснений не последовало.

Брунетти кивнул, как будто понял ход начальственной мысли. Скорее всего, Патте не хотелось делиться с синьориной Элеттрой подозрениями, которые могут оказаться беспочвенными.

– Этому осведомителю можно верить? – спросил комиссар.

– А мне откуда знать? – возмутился Патта. – Я информаторами не занимаюсь.

Инстинкт бюрократического самосохранения подсказывал Брунетти: молчи. И он прислушался к внутреннему голосу. Развел руками, согласно кивнул и только потом произнес:

– Возможно, кто-то нарочно распускает эти слухи, чтобы создать некую напряженность между лейтенантом и коллегами? Несомненно, в коллективе он на особом счету. – После короткой паузы, пока начальник обдумывал его предыдущую ремарку, комиссар сказал: – Я бы оставил оба этих слуха без внимания, синьоре. Если, конечно, вам интересно мое мнение.

Патта неловко заерзал на стуле или это ему показалось? Брунетти выждал с полминуты, продемонстрировав тем самым уважение к начальству, и встал.

– Виче-квесторе, если у вас больше нет вопросов, мне лучше вернуться в свой кабинет.

3

Брунетти притворил за собой дверь и повернулся к синьорине Элеттре в надежде узнать от нее подробности дела. И удивился, увидев рядом с секретаршей Вианелло. Тот стоял, склонившись к ее монитору и на что-то указывая.

– А, теперь я понял! – с уважением произнес инспектор Вианелло. – Это так просто! – Он кивнул и, довольный собой, отошел от компьютера. – Я дважды пытался это сделать, но не замечал очевидного.

Синьорина Элеттра переключила внимание с экрана на Брунетти и вопросительно вскинула брови. Комиссар улыбнулся и помотал головой.

– У виче-квесторе всегда есть о чем рассказать. – И, убедившись, что они его внимательно слушают, добавил: – Теперь дотторе^[446] Патта подозревает, что кто-то в квестуре сливает информацию на сторону.

Любопытно, как отреагирует на эту новость Вианелло… Но инспектор промолчал, и Брунетти добавил:

– Наверное, насмотрелся шпионских фильмов. А может, не он, а лейтенант. Эти сплетни принес ему Скарпа.

Синьорина Элеттра отвернулась к монитору. Нажала какую-то клавишу, закрывая лишние окна, потом еще одну – и на экране появилась первая полоса Il Gazzettino, тот самый номер, который комиссар читал утром в речном трамвайчике. Секретарша прочла пару строк, глянула на Брунетти и снова сосредоточилась на статье. Синьорина Элеттра не стала ничего комментировать. Про себя Брунетти удивился: как же так? Обычно слухи ее очень даже интересовали. Или на лейтенанта Скарпу ее любопытство не распространяется?

Вианелло недоверчиво хмыкнул:

– Можно подумать, то, чем мы тут занимаемся, большой секрет.

Небрежно, не отрывая глаз от экрана, синьорина Элеттра спросила:

– А виче-квесторе не сказал, какую конкретно информацию слили?

Брунетти посмотрел на дверь кабинета Патты и вскинул обе руки, повернув их ладонями к синьорине.

– О том, что лейтенанта Скарпу в квестуре, скажем так, не слишком любят.

О той, второй, предположительной утечке он не упомянул – счел это несущественным.

Имя лейтенанта Скарпы привлекло внимание синьорины Элеттры. Внезапно улыбнувшись, она посмотрела на Брунетти и сказала:

– Кто бы мог подумать!

Комиссар засмеялся:

– Именно так я и ответил начальству.

– Нам что, больше делать нечего, кроме как волноваться за лейтенанта и из-за того, что кто-то там о нем рассказывает? – спросил Вианелло.

Брунетти уже собирался уходить, но любопытство все же взяло верх, и он спросил:

– Чем таким интересным вы тут занимались, когда я вышел из кабинета Патты?

Вианелло с секретаршей переглянулись, и инспектор сказал:

– Расскажите лучше вы, синьорина! Я это переживу. Я – мужчина.

– Решали задачку, которую сыну инспектора задали на дом, – ответила синьорина Элеттра.

– Мой Лу´ка углубленно изучает компьютерные технологии, – пояснил Вианелло. – Учитель дал им задание, и сыну никак не удавалось его выполнить. Я решил сделать это сам, тем более что в квестуре компьютеры и программы помощнее. Подумал, что у меня получится…

– И?.. – спросил Брунетти, предугадывая ответ.

– Задачка оказалась мне не по зубам, – пожал плечами Вианелло.

Синьорина Элеттра перебила его:

– Я провозилась с ней довольно долго, пока не поняла, что к чему. – Она посмотрела на инспектора. – Лука ее решил?

Тот засмеялся.

– Я спросил за завтраком, и он сказал, что ночью его осенило, он встал и решал задачу до тех пор, пока не получил ответ.

Вианелло улыбнулся, потом вздохнул.

– И он совпал с нашим? – спросила секретарша.

Брунетти отметил про себя это «нашим». Очень мило с ее стороны…

– Не знаю, – сказал Вианелло. – Лука очень спешил. Пообещал рассказать за ужином.

Их отвлек офицер Альвизе, внезапно появившийся в дверях.

– Вот вы где, комиссарио! – выпалил он и козырнул, после чего привалился к дверному косяку, держась за сердце и тяжело дыша.

Было ясно, что ему пришлось бежать по лестнице. Альвизе был самым низкорослым из сотрудников квестуры. Может, из-за этого ступеньки кажутся ему выше, чем остальным?

– Там, внизу, женщина. Она хочет поговорить с вами, комиссарио! – не без усилия произнес он.

– Не проще ли было позвонить мне, Альвизе? – спросил Брунетти.

Лицо офицера окаменело, рука соскользнула с груди; казалось, он даже дышать перестал. На несколько секунд Альвизе застыл, как актер, подсвеченный софитами здравого смысла… Затем, придя в себя, пробормотал:

– Знаю, дотторе! Но мне хотелось показать ей, что я понимаю: это важно.

После этих слов Брунетти ничего не оставалось, как ответить:

– Тогда возвращайся к ней и, если тебе не трудно, проводи ее ко мне в кабинет.

Альвизе, так и неотдышавшись, кивнул, развернулся и убежал.

Все трое молчали, пока его шаги на лестнице не затихли.

– Почему вы всегда так добры к нему, синьоре? – спросила синьорина Элеттра.

Брунетти ответил не сразу. Не то чтобы он как-то по-особому относился к офицеру Альвизе…

– Потому что он в этом нуждается.

Секретарша едва заметно кивнула.

– Я буду у себя, – сказал Брунетти.

Вернувшись к себе в кабинет, он постоял немного у окна, глядя на оплетенную виноградом стену виллы по другую сторону канала. То тут, то там листок отрывался и падал в воду. «Время отлива», – отметил про себя Брунетти. Будь он поэтом, он бы восхитился этой аллегорией умирания – листьями, уносимыми прочь неумолимой волной.

Комиссар повернулся на звук шагов и увидел в дверях Альвизе, а за ним – женскую макушку. Посетительница была сантиметров на десять выше своего сопровождающего.

– Комиссарио, – начал Альвизе, выразительно отдавая честь и отступая, чтобы женщина могла войти, – это синьора Кросера. Она хочет с вами поговорить.

– Спасибо, Альвизе! – сказал Брунетти.

Уже на полпути к двери он вспомнил, где видел эту женщину. С первого взгляда ему это не удалось. Но потом память подсказала: эта дама – знакомая Паолы и преподает в университете, хотя и на другом факультете. И, кажется, Паола очень хорошо о ней отзывалась. Она и представила ее Гвидо много лет назад. Иногда они с синьорой Кросерой сталкивались на улице – обычное дело в Венеции! – ее неизменно сопровождал высокий мужчина с седеющими волосами, такими густыми и так аккуратно причесанными, что Брунетти невольно вспоминал о маленькой, с монетку, залысине, наметившейся на его собственном затылке, и начинал завидовать этому незнакомцу.

– Здравствуйте, синьора Кросера!

Брунетти пожал посетительнице руку, стараясь, чтобы все выглядело так, будто он сразу ее узнал. Дама была почти одного с ним роста, с темно-каштановыми волосами до плеч и глазами такого же оттенка. У нее были красивые пухлые губы, но когда она попыталась улыбнуться, их уголки лишь чуть-чуть приподнялись.

– Прошу вас, присаживайтесь, – сказал Брунетти.

Он подождал, пока женщина опустится на стул, и только потом обошел вокруг стола и занял свое место, показывая тем самым, что понимает: она пришла проконсультироваться с полицейским, а не с мужем подруги.

Синьора Кросера присела на краешек стула, сжав колени, и быстро обежала глазами кабинет. Она была в черных брюках и темно-зеленом жакете и выглядела, как человек, который недосыпает. Женщина наклонилась, чтобы поставить сумочку на пол рядом со стулом, а когда выпрямилась, стало ясно: теперь она контролирует выражение своего лица гораздо лучше.

– Чем я могу помочь, профессоресса? – невозмутимо поинтересовался Брунетти, как будто перед ним, commissario di polizia, что ни день появлялась дрожащая от волнения университетская преподавательница.

Молчание затянулось; наконец синьора Кросера сказала:

– Я думала, мне будет легче поговорить об этом с кем-то из знакомых. – И тут же пояснила: – Не то чтобы я знала вас лично, комиссарио… Паола никогда о вас не рассказывает… О вашей профессиональной деятельности… о работе. Никогда. Судя по тому, что я от нее слышала, вы с одинаковым успехом могли бы быть нотариусом или электриком.

Брунетти усмехнулся.

– Наверное, так она пытается сберечь время и силы нам обоим.

– Что, простите? – переспросила посетительница, даже не пытаясь скрыть замешательства.

– Если бы Паола рассказала коллегам, что ее муж полицейский, они стали бы являться к нам домой в любое время суток – поведать о том, что сосед без разрешения властей установил у себя новую ванну, и звонить в три часа ночи, потому что студенты в квартире наверху устроили шумную вечеринку.

Брунетти улыбнулся, заметив, что посетительница немного расслабилась.

– О нет, ничего подобного! – воскликнула синьора Кросера и наклонилась, чтобы отодвинуть сумочку еще на пару сантиметров. – Я к вам по серьезному делу.

Она несколько раз скрестила ноги в щиколотках и расставила их, потом слегка повернулась на стуле. Свет из окна падал на правую сторону ее лица, подчеркивая впадинку на виске. Женщина сцепила руки на коленях и какое-то время рассматривала их.

– Я знаю, у вас с Паолой есть дети, – проговорила она наконец, бросая на комиссара быстрый взгляд.

– Да, двое.

– Они подростки, верно?

– Да, они не такие уж маленькие, – легко согласился Брунетти.

Синьора Кросера снова уставилась на собственные руки.

– У нас с мужем тоже есть дети. Двое. Сын и дочка.

– Как и у нас с Паолой. Мальчик и девочка. – Брунетти подумал, что ей, наверное, это уже известно. – Но уже через несколько лет, – продолжал он тем же тоном, – они станут мужчиной и женщиной. – Комиссар улыбнулся, словно опять пожимая ей руку вместе с этим доверительным признанием. – Отрезвляющая мысль, вы не находите?

– У вас хорошие дети, не так ли? – спросила профессоресса Кросера.

Брунетти ожидал, что она скажет что-то о своих детях, но некоторым нужно время, чтобы расслабиться и принять тот факт, что они беседуют с полицейским по собственной инициативе. Такие люди хотят убедиться в том, что разговор этот может быть несущественным, даже дружеским, прежде чем поймают нужную волну и заговорят о том, что их сюда, собственно, и привело.

– Думаю, да, – ответил комиссар. – И Паола тоже так считает. – Ему редко приходилось признавать нечто подобное, поэтому он тут же добавил, движимый едва ли не суеверным страхом: – Но боюсь, в этом случае на наше мнение лучше не полагаться.

Спрашивать о ее детях было еще рано, хотя именно это, скорее всего, и было причиной ее прихода.

– На каком факультете вы преподаете, профессоресса? – Брунетти решил зайти с другой стороны, попутно заверив посетительницу, что Паола не сообщила ему о ней никакой информации.

– На архитектурном. Но уже не на полную ставку, ведь я работаю консультантом по градостроительному проектированию. Преимущественно в Турции, но в Румынии и Венгрии тоже иногда бываю. Я вообще часто езжу в командировки.

Повисло молчание. Брунетти сидел и ждал – тактика, доказавшая свою эффективность за долгие годы работы. Человек, который к нему приходит, хочет что-то обсудить, и если дать ему волю и не грузить вопросами, рано или поздно он заговорит.

Прошло не меньше минуты, прежде чем профессоресса Кросера сказала:

– У меня тоже хорошие дети. Вот только сын… изменился.

Женщина наклонилась, и Брунетти решил, что сейчас она достанет из сумочки фотографию – либо «все еще хорошей» дочки, либо сына. Но синьора Кросера всего лишь поерзала на стуле и опять выпрямилась.

– Я беспокоюсь, – начала она было, но голос у нее снова предательски сорвался.

Посетительница зажмурилась, закрыла рот руками и покачала головой.

Брунетти отвернулся и уставился в окно – единственное, что может сделать в такой ситуации приличный человек. Начался дождь, редкий и заунывный, тот, что так раздражает городских жителей и не приносит никакой пользы фермерам. Горожанин до мозга костей, Брунетти тем не менее всегда (в любое время года!) думал о фермерах: желал им успеха, плодородной земли и хорошего урожая. На его памяти дождь сгубил немало туфель и промочил немало плащей, а однажды даже испортил потолок – и все равно Брунетти радовался ему, одобрял и испытывал почти телесное удовольствие, наблюдая за тем, как он идет.

Дождь усилился. Интересно, профессоресса Кросера оставила пальто внизу, в гардеробной? В армадио^[447] он держал два запасных зонтика и мог бы одолжить ей один из них. Когда они закончат. Но как закончить, не начав?

– Я пришла поговорить о нем, – наконец услышал он голос посетительницы.

Она так и не открыла глаз, но ее руки теперь лежали на коленях.

Всплеск за окном привлек внимание Брунетти, и он снова стал смотреть на дождь.

– Думаю, я уже могу говорить, – немного спокойнее произнесла синьора Кросера. – Моему сыну… – Она посмотрела на комиссара – тот как раз повернулся и встретился с ней глазами. – Ему пятнадцать. Он учится в школе Альбертини. И дочка тоже.

Если бы Брунетти не решил, что его детям лучше учиться в государственной школе, он тоже отправил бы их в Альбертини. Дорогая частная школа, в которой бо́льшая часть предметов преподавалась на английском, находилась в палаццо возле кампо^[448] Санти-Джованни-э-Паоло. Она имела хорошую репутацию и оправдывала ее: почти все выпускники Альбертини поступали в университет, многие выигрывали гранты на обучение за границей.

– Очень хорошая школа, – сказал Брунетти.

Синьоре Кросере понадобилось время, чтобы кивнуть в знак согласия.

– Сколько лет ваши дети посещают эту школу? – спросил комиссар, нарочно не заостряя внимание на сыне.

– Сандро – два года. Он сейчас во втором классе личео^[449].

– А дочка? – мягко поинтересовался Брунетти, словно этот вопрос естественно вытекал из первого.

– Она в четвертом классе.

– Ваши дети хорошо учатся? – Это был самый нейтральный вопрос, который комиссар смог придумать.

– Аурелия – да, – ответила синьора Кросера быстро и с явным облегчением. – Сандро же… – начала она, и ее голос оборвался. После паузы она заставила себя закончить: – Сандро – нет. С некоторых пор.

– Он уделяет мало внимания домашнему заданию? – поинтересовался Брунетти из элементарной вежливости, одновременно перебирая в уме причины, которыми еще можно объяснить плохую успеваемость подростка.

– Он вообще не занимается, – запинаясь, пробормотала синьора Кросера. – Раньше занимался. Когда только перешел в новую школу. Но в этом году…

Ее руки нащупали твердые подлокотники стула и вцепились в них. Взгляд профессорессы Кросеры был устремлен на стол комиссара, как будто там лежали школьные табели ее сына с низкими оценками и пометкой о плохом поведении.

Брунетти тихонько кашлянул – привычная и понятная всем реакция на плохую новость, о чем бы то ни было. Комиссар предпочел бы получить информацию от посетительницы, а не вытягивать ее по крупицам с помощью хитроумных вопросов. Он продолжал перебирать в уме возможные причины, и наипервейшей были наркотики – самый ужасный родительский кошмар.

Недавно Брунетти поймал себя на том, что машинально напрягает мышцы бедер, спускаясь по лестнице в собственной парадной. Он не замечал этого, пока однажды не обнаружил, что вздыхает с облегчением, когда последняя ступенька остается позади и тело может расслабиться. Нечто подобное происходило каждый раз, когда речь шла о подростках, столкнувшихся с опасностями современной жизни и сделавших что-то не так: комиссар собирался с духом и попросту запрещал себе переносить это, даже гипотетически, на своих детей.

– В прошлом году Сандро был вторым в классе по успеваемости. А в этом семестре, хотя с его начала прошло всего два месяца, учителя уже делают ему замечания. Конечно, оценки еще не выставляли, слишком рано, но мой сын перестал приносить домой книги, и я никогда не вижу, чтобы он делал домашнее задание. Или что-нибудь читал.

– Вот как? – мягко проговорил Брунетти, невольно отмечая контраст с собственными детьми, которые приводили домой одноклассников, чтобы позаниматься вместе, или ходили к ним домой готовиться к контрольным; им нравилось учиться в школе, нравилось узнавать что-то новое.

Синьора Кросера подвинулась, отводя скрещенные ноги в сторону, но тут же снова поменяла позу.

– Мой муж не считает… – начала она, но осеклась, а затем произнесла: – И я наконец решила прийти к вам и попытаться хоть что-то выяснить.

Брунетти, который, напротив, думал, что эта женщина пришла что-то ему рассказать, промолчал. Он по опыту знал, что для многих откровенный разговор с полицией – едва ли не предательство. «А легко ли тебе самому было бы рассказать что-то о своих детях малознакомому человеку?» – спросил себя комиссар. Раз уж синьора Кросера пришла со своими тревогами в полицию – а не к врачу, не в социальную службу и даже не к священнику, – нетрудно догадаться, к какой сфере они относятся.

– Какую конкретно информацию вы хотели бы получить, профессоресса?

Ее голос прозвучал чуть выше, чем обычно:

– Я знаю, что торговать наркотиками – преступление. А употреблять?

«Вот оно что…» – подумал Брунетти, ничуть не удивившись. Тем приятнее ему было ответить:

– Нет. Принимать наркотики – не преступление. Продавать – да, особенно рядом со школой.

Он прекрасно видел, какое она испытала облегчение.

– Мне хотелось в этом убедиться, – наконец проговорила женщина и задумчиво добавила: – Выходит, если человек только принимает наркотики, проблем у него не будет? – Синьора Кросера поняла абсурдность сказанного, и ее лицо тут же омрачилось. Она поспешила добавить: – Я имею в виду, проблем с властями.

– Пока он их не распространяет – не будет, – ответил Брунетти, притворившись, что не понял плохо сформулированного вопроса.

– По-вашему, это хороший закон? – удивила его вопросом посетительница.

Брунетти не считал себя обязанным рассуждать о справедливости тех или иных законов, поэтому сказал:

– Не важно, что думаем мы с вами.

– А что же тогда важно?

– Чтобы не пострадали невиновные. Для этого и придуманы законы. – В глубине души Брунетти в это не верил: законы придумывают власть имущие, для того чтобы эту власть удерживать. Если закон еще и защищает простых людей – чудесно, но это не более чем приятный побочный эффект.

– Я никогда не смотрела на это под таким углом, – сказала синьора Кросера.

Своего истинного мнения Брунетти, разумеется, озвучивать не стал. Просто пожал плечами:

– Думаю, редко кто вообще задумывается о том, зачем нужны законы.

– Чтобы наказывать! Я всегда считала, что они нужны именно для этого. – Немного подумав, синьора Кросера улыбнулась. – Хотя ваша интерпретация, комиссарио, мне нравится больше.

Брунетти кивнул, но промолчал. И, давая наконец волю своему нетерпению, напомнил:

– Речь шла о вашем сыне, профессоресса!

4

Его слова прозвучали неожиданно резко, и женщина вздрогнула.

– Да-да, конечно, – проговорила она. Опустив глаза, некоторое время разглядывала столешницу прямо перед собой и наконец произнесла: – Думаю, он принимает наркотики. – Она умолкла с таким видом, словно миссия выполнена и теперь можно уходить.

Брунетти понял, что ему снова придется ее подстегнуть.

– Думаете или знаете?

– Знаю, – сказала синьора Кросера, но тут же уточнила: – То есть думаю, что знаю. В школе ходят разговоры, и кто-то из приятелей сказал Аурелии, что у Сандро будут большие неприятности – ну, из-за того, что он делает.

– Большие неприятности? – переспросил Брунетти. И когда женщина кивнула, задал следующий вопрос: – Этот приятель имел в виду наркотики?

Ее удивление было очевидным.

– А что же еще? – Не дождавшись от комиссара ответа, синьора Кросера пояснила: – Сестра этого мальчика – одноклассница Сандро. Это она рассказала обо всем своему брату. – Ее тон внезапно стал более настойчивым: – Это единственная возможная причина. Наркотики!

– Как давно это было?

– Разговор Аурелии с приятелем состоялся неделю назад. Мне она рассказала о нем позавчера.

– Почему она так долго молчала?

– Сказала, что сначала хотела присмотреться к Сандро, а потом уже обо всем мне рассказать. Если будет о чем.

– И что она заметила?

Синьора Кросера нахмурилась. Словно обороняясь, она произнесла:

– Аурелия пыталась поговорить с ним, но Сандро рассердился и посоветовал ей не вмешиваться не в свое дело.

Брунетти подумал о своих детях, о том, как они иногда друг с другом разговаривают. Наверное, скептицизм отчетливо читался у него на лице, потому что посетительница сказала:

– Раньше он никогда не разговаривал с сестрой так грубо. Аурелия говорит, что он по-настоящему разозлился.

– Что еще вы заметили, профессоресса? – задал вопрос Брунетти. – Какие еще перемены в сыне?

– Он стал каким-то угрюмым, не любит, когда я спрашиваю, как дела в школе. Иногда не приходит домой на ужин или звонит и говорит, что друг пригласил его в гости и он поест там.

– А у вас не было подозрения, что это неправда? – поинтересовался Брунетти нейтральным тоном.

– Я не полицейский, – отрезала синьора Кросера, потом взглянула на комиссара и сказала: – Простите! Мне не следовало так говорить.

Она умолкла, не попытавшись ничего объяснить или оправдаться, чем еще больше расположила к себе Брунетти.

– Я слышал кое-что и похуже, – сказал он. – А ваш муж заметил перемены в сыне?

Женщина несколько раз кивнула, отвела глаза, потом снова посмотрела на собеседника и пояснила:

– Как я уже сказала, я часто езжу в командировки. – Синьора Кросера дождалась от него подтверждающего кивка и продолжила: – Иногда меня не бывает дома несколько дней кряду.

– А дети? Кто присматривает за ними? – Брунетти задал вопрос и только потом осознал: его это не касается.

– В это время они живут с моей сестрой, у нее дома, – последовал ответ.

Задав один бестактный вопрос, комиссар воздержался от следующего – о муже.

Но, легко проследив ход его мыслей, синьора Кросера сказала:

– Мой муж работает в Вероне и иногда заканчивает очень поздно, когда поезда уже не ходят. В таком случае он ночует у друзей, но это бывает нечасто.

Будь это стандартный опрос свидетеля, когда дергаешь за все ниточки, которые могут хоть к чему-то привести, Брунетти спросил бы: «У друзей?» или «Как часто?» Вместо этого, вспомнив мужчину с густыми седеющими волосами, он поинтересовался:

– А чем он занимается?

– Он бухгалтер… – начала синьора Кросера и осеклась. Быстро глянула на Брунетти, потом в сторону и добавила, словно продолжая фразу: – Он сказал, что Сандро слишком сильно похудел и не особенно прислушивается к тому, что ему говорят. – Женщина замолчала, и Брунетти едва удержался, чтобы не сказать, что это обычное поведение для подростка.

Не дождавшись ответной реплики, посетительница продолжила:

– Стоит мне заговорить о наркотиках, муж отвечает, что быть того не может, чтобы Сандро их принимал.

Профессоресса сжала губы и уставилась в пол.

Брунетти и эти слова решил не комментировать, вместо этого спросив:

– Что еще вы заметили, синьора?

Она посмотрела в окно на дождь. Оперлась правым локтем на подлокотник, лбом – на руку и сказала:

– Сын почти перестал с нами общаться. Словно он все время в наушниках и слушает кого-то другого или какую-то музыку. Не знаю… Если я о чем-то спрашиваю, Сандро всегда просит повторить вопрос и долго думает, прежде чем ответить. – Женщина глянула на Брунетти и продолжила: – Еще мне кажется, что он плохо спит и стал очень раздражительным. Хотя раньше характер у него был мягкий.

Пока она говорила, Брунетти решил для себя: профессоресса Кросера – коллега или даже подруга Паолы, но не его, поэтому он не обязан тратить так много времени на ее проблемы, которые куда эффективнее решила бы социальная служба. Однако говорить об этом ей в лицо ему не хотелось.

– Если бы меня попросили описать поведение моего сына года три назад, я бы почти слово в слово повторил ваши слова. Кроме, пожалуй, проблем со сном.

Женщина явно удивилась. Она сложила руки на коленях, как студентка, которую вызвали побеседовать с пре´сиде^[450] и которая знает, что проштрафилась. Но в чем?

После небольшой паузы Брунетти неожиданно для себя самого выпалил:

– Боюсь, я до сих пор так и не понял, зачем вы пришли, профессоресса.

На этот раз она не стала колебаться.

– Я думала, полиция что-нибудь предпримет…

– Пожалуйста, поконкретнее! Что вы хотите, чтобы мы сделали?

– Найдите, кто продает ему эти наркотики. И арестуйте их.

«Если бы это было возможно!» – подумал Брунетти. Арестовать и держать наркоторговцев в камере до суда, пока судьи не отправят их в тюрьму вместе с остальными, теми, кто работает с ними или на них: всех этих мелких дилеров, которые торчат в парке, выжидая, когда школьники придут и сядут с ними рядом, или знакомятся с детьми на дискотеках и в кинотеатрах, а то и – сюрприз! – прямо на школьном дворе.

Жаль, что это невозможно. Реальность иная: дилеров арестовывают, приводят в квестуру на допрос, даже угрожают им, хотя всем задействованным сторонам ясно – это без толку; потом наркоторговцам выписывают официальное уведомление об аресте. Если задержанные – иностранцы, им приказывают в течение сорока восьми часов покинуть страну и отпускают. Если итальянцы – уведомляют, что в отношении них будет проведено расследование, и отправляют по домам.

– Нет, ну вы могли бы что-то с этим сделать? – нарушила затянувшееся молчание посетительница.

Брунетти придвинул к себе блокнот, взял ручку. Написал на листке имя и фамилию профессорессы, ниже – имена ее детей, еще ниже – название школы. Оставил место, чтобы позднее вписать имя мужа. Совладал с порывом вручить блокнот синьоре Кросере и спросить, не наводит ли ее хоть одно написанное слово на мысль о том, кого и по какому обвинению арестовывать? Вместо этого, держа ручку над бумагой, комиссар сказал:

– Если мы захотим побеседовать с приятелем вашей дочки, при этом должен будет присутствовать адвокат либо кто-то из родителей этого мальчика. Вы назовете мне его имя?

Впервые с той секунды, когда профессоресса Кросера переступила порог кабинета, а может, и с тех пор, как с ее сыном стало твориться неладное, ей пришлось признать, что ситуация, в которую она попала, может иметь юридические последствия. Образовался водоворот, и риску оказаться в нем и утонуть подвергались даже люди, плывущие по тихим, спокойным водам.

– Нет, – ответила женщина, чуть повысив голос. – Это было бы дурно по отношению к нему.

На этот раз она даже не заметила, что мимоходом оскорбила полицию.

Брунетти положил ручку на стол и сцепил руки перед собой.

– Известно ли вам, профессоресса Кросера, где ваш сын достает наркотики, которые он, как вам кажется, принимает, и что это за вещества?

К этому вопросу она была не готова… Женщина быстро отвела глаза и уставилась на свои колени.

Брунетти ненавидел наркотики за то, что они делают с людьми, за то, как разрушительно они влияют даже на лучшие умы, – и это при том, что трое его домочадцев полагали, что наркотические вещества нужно разрешить официально. Простые ответы… Почему люди всегда хотят получить простые ответы?

Наркотики меняют всё. На его памяти женщины предлагали ему себя, мужчины – своих жен, а то и дочерей, только бы он не арестовал и не отправил их туда, где, по их представлениям, нельзя будет раздобыть дурь. Брунетти видел невесту, в свадебном наряде, которая скончалась от передозировки, а однажды его вызвали на квартиру, где трехлетний малыш умер от истощения за время недельной героиновой вечеринки, устроенной его горе-мамашей и отцом на деньги, которые они украли у своих же родителей.

– Нет, – сказала синьора Кросера. После долгой паузы и уже совсем другим тоном она добавила: – Если бы я начала его расспрашивать, он бы мне солгал. – Было очевидно, что ей самой нелегко примириться с этой мыслью. И, словно объясняя это себе самой, а не только Брунетти, женщина произнесла: – Понятия не имею, откуда мне это известно, но это так.

Она приложила ко лбу ладонь и какое-то время молчала. Брунетти снова стал смотреть в окно. Наконец хриплым, еле слышным голосом синьора Кросера проговорила:

– Это мой ребенок, а я не знаю, что делать.

Комиссар посмотрел на нее. При виде женских слез, капающих сквозь пальцы на шерстяной жакет, который тут же их впитывал, Брунетти встал, отошел к окну и уставился на фасад церкви. Святой Лоренцо… Мученик.

Отец комиссара умирал долго и тяжело – от рака – в больнице, руководство которой полагало, что людские страдания – наилучший путь к спасению души, а потому отказалось выдать болеутоляющие. За три дня до кончины отца Гвидо, уже тогда commissario di polizia, выкрал коробочку с ампулами морфия из хранилища для конфискованных наркотических препаратов и оружия и каждые восемь часов делал умирающему уколы. Когда же отец скончался, тихо, на руках у младшего из сыновей, комиссар вернулся домой, открыл оставшиеся ампулы и вылил их содержимое в кухонную раковину. Он мало верил в высшие силы, но был уверен: любые страдания – это неправильно.

– Вы можете что-нибудь сделать? – спросила синьора Кросера уже спокойным голосом с другого конца комнаты.

Она взяла себя в руки, это хорошо… Брунетти вернулся к столу.

– Я попробую выяснить, продают ли наркотики у них в школе, и если да, то кто именно, – сказал он.

Об Альбертини он не слышал ничего подобного, но прозондировать почву не помешает. Надо же с чего-то начать.

Профессоресса Кросера поерзала на стуле, как будто внезапно почувствовала себя неудобно. А может, ей не терпелось уйти, ведь теперь кто-то другой займется ее проблемами. Нет, наверное, он к ней несправедлив.

– Можете дать мне свой номер телефона? – попросил Брунетти.

Комиссар под диктовку записал его в блокнот, а прямо над ним – слово «Альбертини», на случай, если кто-то увидит эту запись и полюбопытствует, о чем идет речь.

Брунетти подумал, что раз он пока мало что может сделать, то и говорить не о чем. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: больше ничего синьора Кросера рассказать ему не может, да и не хочет.

Комиссар встал и поблагодарил профессорессу за то, что она пришла. Такой откровенный намек ее удивил, однако она позволила проводить себя до двери. Пытаясь загладить резкость, с которой он ее расспрашивал, Брунетти улыбнулся и пообещал сделать все, что в его силах, умолчав о том, как ограничены его возможности. А когда посетительница ушла, вернулся к окну и какое-то время размышлял об этом визите и о тревогах этой женщины. Хорошо хоть дождь уже закончился…

5

После ленча Брунетти позвонил Вианелло и попросил его подняться к нему. Когда инспектор пришел, Гвидо предложил ему присесть и в общих чертах пересказал разговор с профессорессой Кросерой.

Вианелло кивнул и тут же уточнил:

– Ее дети учатся в Альбертини?

– А это имеет значение?

Инспектор закинул ногу на ногу и немного покачал ею.

– Лет пять назад разница была бы. Сейчас, думаю, нет. Найти наркотики не проблема. – Он поставил обе ноги на пол. Брунетти же внезапно осознал, что у его друга прибавилось седины и он слегка осунулся. – Раньше ученики частных школ реже баловались наркотой, но ситуация меняется. По крайней мере, так мне говорили.

– Кто? – поинтересовался Брунетти и тут же опомнился: не надо было задавать этот вопрос. Сотрудники квестуры держали имена осведомителей в тайне.

После паузы Вианелло мягко произнес:

– Тот, кто в теме. Он говорит, что эта проблема существует в каждой школе, в той или иной степени.

Это Брунетти, конечно, знал и сам. Как и о том, что воздух в городе загрязнен зимой выше всяких норм безопасности, установленных каким-то там специальным европейским агентством. Но пока он сам этого не ощущал и его легкие с этим справлялись, Брунетти закрывал глаза на проблему. Не хочешь дышать загрязненным воздухом – уезжай из города, альтернативы нет. Так и с наркотиками. Пока это не касается наших детей…

– Благодарение Богу, что мы родились тогда, когда родились!

– Что бы это значило? – удивленно откликнулся Вианелло.

– Что у нас в юности не было свободного доступа к наркоте. Или, по крайней мере, это не считалось чем-то настолько… нормальным, как сейчас. Кое-кто из моих друзей пробовал наркотики, но я не помню никого, кто бы сидел на них постоянно.

Вианелло кивнул, и Брунетти добавил:

– Правда, и денег на наркотики у меня не было.

– Я однажды пробовал гашиш, – признался инспектор, глядя на свои туфли.

– Ты не рассказывал мне об этом!

Тон, которым это было сказано, вызвал у Вианелло улыбку.

– Некоторые секреты я стараюсь хранить при себе, Гвидо.

– И как же это произошло?

– На вечеринке у одного друга мне налили травяного чая, – пояснил Вианелло.

Такое построение предложения показалось Брунетти весьма примечательным.

– Ты не курил гашиш?

– Нет. Если бы отец учуял его запах, он бы…

– Что? – спросил Брунетти с любопытством. Об отце Вианелло упоминал редко.

– Ну, не знаю… Наверное, пригрозил бы всыпать мне по первое число.

– Только пригрозил бы? – уточнил Брунетти.

– Да, – ответил Вианелло без колебаний и пояснений и в свою очередь задал вопрос: – Зачем приходила профессоресса Кросера?

Отбросив любопытство (интересно же узнать, чем закончилась история с гашишем!), комиссар еще раз обдумал очевидные, реальные причины и наконец сказал:

– Думаю, она хотела, чтобы мы решили ее проблему. Всего-то-навсего арестовали тех, кто продает наркотики ее сыну.

Вианелло изумленно вскинул брови.

– При этом никакой конкретной информации она мне не дала, – добавил Брунетти. – Не сказала, от кого ее дочка узнала о том, что у ее старшего брата проблемы. И вообще, все это, насчет наркотиков, – ее подозрения, синьора Кросера всячески это подчеркивала. – И с нескрываемым раздражением выпалил: – Не знаю, что, по ее мнению, мы должны с этим делать!

– Та греческая штука, о которой ты недавно говорил! – озадачил его своим ответом Вианелло. – Ну, с латинским названием.

– Deus ex machina?^[451] – спросил Брунетти, внезапно вспомнив и улыбаясь тому, что Вианелло это запомнил. – А что, это было бы славно: появляется Бог, хватает проблему и уносит ее с собой на Небеса!

Комиссар дал божеству время вылететь из кабинета и лишь потом вернулся к менее причудливым вариантам.

– Мы мало чем можем помочь профессорессе, если только она не решит помочь нам и не поговорит с сыном.

– И что же нам делать сейчас? – уточнил Вианелло.

Не дождавшись ответа, он встал.

– Идем выпьем кофе!

До конца дня не произошло ничего интересного, если не считать телефонного звонка от осведомителя, который сказал Брунетти, что завтра утром неплохо было бы проверить рыбный рынок – не тот, что в квартале Риальто, а оптовый, на острове Тронкетто. Брунетти поблагодарил его и пообещал проинформировать местную полицию и специальную службу карабинеров по контролю безопасности пищевых продуктов.

– Пусть проверят съедобных моллюсков, – сказал осведомитель в своей привычной жизнерадостной манере. – И наверное, тунца. Он путешествует без паспорта. – Укоризненно поцокав языком, он повесил трубку.

Брунетти ни разу его не видел, хотя они общались по телефону уже несколько лет. Впервые этот человек позвонил ему по мобильному лет шесть или семь назад; он проигнорировал вопрос Брунетти о том, откуда у него этот номер, и сказал, что у него есть кое-какая полезная информация. Результатом его звонка стал арест двух грабителей, обчистивших за три дня до этого ювелирный магазин. В следующий раз осведомитель позвонил через несколько месяцев, и Брунетти с помощью эвфемизмов и дипломатии поинтересовался, в какой форме он желает получать оплату; в ответ мужчина расхохотался.

– Мне ничего не нужно, – сказал он. – Я делаю это ради забавы.

Брунетти удержался от вопроса, что в этом, собственно, забавного, решив принимать информацию в том виде, в каком этот человек ее преподносит – как подарок. Он звонил три-четыре раза в год и сообщал точные сведения, за которыми следовали аресты, но, на удивление, никогда не обращался по одному и тому же виду преступления дважды. Поддельная пармская ветчина, ввозимая из Венгрии; две тонны контрабандных сигарет на пляже возле городка Градо^[452]; сведения о человеке, укравшем рентгеновский аппарат из кабинета одного дантиста в Мирано, и о паре мошенников-румынов, выманивавших деньги у старушек на оплату якобы дополнительных счетов за электричество. Брунетти ничего не знал о телефонном информаторе, но его осведомленность в том, что касается преступного мира, наводила на мысль: в прошлом этот человек участвовал в правонарушениях, таких же, как те, о которых он доносит, но теперь почему-то работает против своих бывших подельников. Это объясняло и аккуратность, с которой сообщается информация, и то, что преступления, о которых идет речь, совершенно его не возмущают. Может, это личная вендетта – он рассорился с подельниками-ворами, или, наоборот, действующий криминалитет устраняет конкурентов? Брунетти, конечно, понимал ценность таких звонков, но и помимо этого настолько привык к собеседнику, что тревожился о его безопасности. Хотя, надо думать, тот прекрасно понимал, какому риску себя подвергает.

Передав коллегам информацию о рыбном рынке, Брунетти решил, что сегодня он отлично потрудился и может уйти пораньше. Ничего никому не сказав, он вышел из квестуры и сразу свернул направо, перешел через ближайший мост, оттуда – налево, подальше от центра города, и – куда глаза глядят. Дойдя до бачино, комиссар свернул влево и углубился в Кастелло^[453], так и не решив, куда, собственно, направляется.

Вскоре Гвидо вышел на Виа-Гарибальди и удивился тому, как тут людно. Ноябрь стал туристическим месяцем, а он этого и не заметил? Еще сотня метров, и комиссар вздохнул с облегчением: вокруг, за редким исключением, были только венецианцы. Для того чтобы понять это, даже необязательно было слышать местный диалект; по манере одеваться и непринужденности, с которой перемещались люди, – не рывками, выискивая, что бы еще сфотографировать, и не перебегая из одного крошечного магазинчика в другой в поисках типичного венецианского хендмейда (настоящего, а не подделок), – было ясно, что это местные. Брунетти замедлил шаг и вскоре зашел в бар выпить кофе, но, заметив на барной стойке небольшое блюдо с крендельками-претцелями, передумал и заказал бокал белого вина. Он просмотрел заголовки в лежащей тут же Il Gazzettino; они показались ему очень знакомыми, и это его озадачило. Комиссар проверил дату – газета вчерашняя. Он сложил ее, про себя удивляясь тому, как издатели умудряются ежедневно выдавать на-гора минимум восемь страниц с кричащими заголовками и сообщениями о «глубочайших расколах» и «новых союзах», которые «полностью изменят лицо национальной политики», – и это при том, что ничего не происходит и не меняется.

Брунетти выудил из кармана монету в один евро и положил ее на стойку.

– Как вышло, что у нас уже больше пяти лет нет избранного правительства? – спросил он. Это был не вопрос, а скорее попытка озвучить собственное недоумение.

Бармен бросил монету в кассу и выбил чек. Положив его на стойку рядом с пустым бокалом, сказал:

– Пока по телевизору показывают футбол, никого не интересует, избираем ли мы правительство сами или его назначает кто-то из старых политиков.

Брунетти не ждал ответа и замер, взвешивая этот аргумент.

– Ciò, – сказал он, решив, что согласие лучше всего (а может, это и вовсе единственный возможный способ) выразить на венециано^[454].

Выйдя из бара, комиссар зашагал дальше по Виа-Гарибальди, а после снова погрузился в этот людской муравейник, квартал Кастелло.

Домой Гвидо явился после семи; он дошел до самой Сан-Пьетро-ди-Кастелло. В церкви комиссар поставил свечку за упокой души своей матери – с мыслью о том, что и для его собственной души это так же хорошо, как и бокал вина. В коридоре его встретил пряный аромат гвоздики, манивший в кухню, – посмотреть, что же готовит Паола. Кажется, spezzatino di manzo^[455] с экзотическими специями и, если он хоть что-то смыслит в овощах, Cavolini di bruxelles alla besciamella^[456].

– Если я пообещаю помыть свою тарелку, ты убежишь со мной? Таити, неделя безудержных излишеств…

Он обнял жену сзади и потерся носом о ее шею.

– Если ты пообещаешь побриться перед тем, как в следующий раз решишь поцеловать меня в шею, – я согласна, – ответила Паола, освобождаясь от объятий и потирая правой ладонью место поцелуя. – Хотя, думаю, риск, что ты не помоешь после себя тарелку, все-таки остается.

Она улыбнулась, давая понять, что это не упрек.

Вчера вечером Брунетти дочитал Орестею^[457], впервые за двадцать лет, и теперь отправился в кабинет Паолы – поискать на книжных полках еще что-нибудь. Он внимательно изучал корешки, решив не изменять драме. Разговор с профессорессой Кросерой был еще свеж в его памяти, с ее страхами за сына, и Брунетти подумал, что древние греки тоже частенько тревожились за своих отпрысков: большинство их пьес – о бедах, которые дети навлекли на своих родителей. Или, пришлось признать комиссару после краткого раздумья, родители – на детей.

Он смотрел постановки пьес Еврипида и особенно запомнил Медею, которую видел в Лондоне. В театр его тогда затащила Паола. Это было лет двадцать назад? Или больше? Взгляд Брунетти продолжал скользить по корешкам книг, но перед мысленным взором возник финал пьесы: главная героиня на специальной платформе, над сценой, обнимает двух своих детей. А потом, вместо того чтобы совершить злодеяние за кулисами, вынимает нож и закалывает их обоих! Даже при воспоминании об этом Брунетти содрогнулся, как будто его самого ткнули ножом в живот.

За то время, что Гвидо служил в полиции, у него на глазах хладнокровно убили человека, и он перевидал еще немало умирающих. Так что греки правы. Они это знали. Мы не приспособлены к таким зрелищам; они призваны устрашать, а не развлекать. Нет, только не Медея… Брунетти нагнулся и взял с полки сборник пьес Софокла.

Раффи с Кьярой ужинали сегодня дома, и при виде них Брунетти почувствовал, что его нежелание читать Медею стало еще сильнее. Не отдавая себе в этом отчета, он потянулся через стол и погладил сына по руке. Тот удивленно поднял глаза. Брунетти пощупал трикотажное полотно свитера и сказал:

– Кажется, раньше я его не видел.

– Mamma привезла из Рима прошлой зимой. Нравится?

Брунетти воспользовался возможностью, которую давал ему этот вопрос, чтобы убрать руку и отклониться, рассматривая свитер.

– Очень симпатичный. – Он глянул на Паолу. – Прекрасный выбор. – И попросил положить ему еще немного spezzatino.

«Не буду спрашивать у них о наркотиках… Не буду спрашивать…» Повторяя эту мантру, Брунетти доел говядину и взял еще кусочек. Кьяра обратилась к Раффи с просьбой проверить ее домашнюю работу по физике – правильно ли она все решила.

– Не понимаю, зачем я должна это зубрить, – сказала девушка. – После окончания школы мне это не пригодится.

– Это учит тебя мыслить на примере законов, которые управляют Вселенной. Разве не так? – спросил Брунетти.

– Ты тоже изучал физику в школе? – спросила у него Кьяра.

– Конечно.

– А ты проходил… – начала она, но тут же переформулировала вопрос: – Ты хоть что-нибудь помнишь?

Паола, которая в диалоге не участвовала, встала и потянулась за блюдом, чтобы положить в тарелку мужа пару кусочков капусты, давая ему время подумать.

Гвидо решил сказать правду.

– Некоторые законы я помню. Временами я даже получал удовольствие от того, что они заставляют меня по-другому взглянуть на явления, которые раньше были мне непонятны. Иначе посмотреть на мир. Скажем так: мне было приятно узнать, что во всем, что происходит во Вселенной, есть свой порядок, даже в глобальном масштабе. И свои правила.

– Если верить нашему учителю, – произнесла Кьяра, – многое из того, о чем рассказывали вам… дай вспомнить… аннулировано! И нам преподают новые правила и законы природы. Выходит, и моим детям учителя скажут: то, чему учили вашу маму, устарело и не работает?

В разговор вмешался Раффи:

– Есть основные правила, они неизменны. Вселенная – это не случайная система, в которой творится что-то такое, чего мы никогда не поймем.

– Кроме того, законы природы показывают нам, что боги не могут вмешиваться в нашу жизнь и делать, что им заблагорассудится, – добавила Паола, которая не упускала возможности обхаять религию во всех ее проявлениях. Тем паче – такую.

– Но это же целый год моей жизни! – пожаловалась Кьяра так, словно на уроках физики ее связывали и били палками.

– Ты предпочла бы, чтобы тебя учили вязать и штопать носки, как меня? – спросила Паола, сведя выбор к двум пунктам.

Брунетти представил себе жену штопающей носки, и его попытки «держать лицо» с треском провалились. Он хихикнул, торопливо прикрыл рот рукой, но мог бы и не стараться: удивленный взгляд Паолы рассмешил его еще больше, заставив зажмуриться и крепче прижать руку к губам. Из глаз Гвидо потекли слезы, и ему пришлось утирать их столовой салфеткой.

За столом стало тихо. Дети таращились в свои тарелки, Паола – на макушку склонившего голову супруга. Брунетти вытер глаза, снова положил салфетку на колени и посмотрел на жену.

– Идея лишить тебя десерта, Гвидо, представляется мне чрезвычайно соблазнительной, – сообщила она приятным голосом, когда их взгляды встретились. – По правде говоря, меня не учили штопать носки, но это потому, что я отказалась ходить на уроки домоводства. – Предваряя упреки в нечестности, она продолжила: – Я привела штопку как образчик того ненужного, на что меня заставляли тратить время в школе. Надеюсь, вы оцените риторическое богатство этого примера.

Изящным жестом она дала понять, что с пояснениями покончено, и сын с дочкой дружно кивнули. Паола улыбнулась, и в доме снова воцарились мир и радость.

6

Казалось, уезжающие туристы прихватили преступления с собой: следующая неделя прошла в высшей степени спокойно. Брунетти позвонил приятелю в карабинерию, узнать, как обстоит дело с наркотиками в школах, и тот сказал, что этим вопросом занимается специальная группа со штаб-квартирой в Тревизо. Очистив таким образом совесть, Брунетти не стал копать дальше. Еще некоторое время ушло у него на то, чтобы изучитьскопившиеся на столе документы, в том числе пять резюме новых сотрудников, которые должны были поступить в квестуру в феврале, по ротации. Еще Гвидо съездил наконец на стрельбище в Местре, исполнив тем самым прошлогодний зарок – практиковаться в стрельбе не реже одного раза в год. Там ему предложили попробовать новые пистолеты: синьорина Элеттра чудом добилась средств на оружие поновее и качественнее того, которым сейчас пользовались комиссары и вышестоящее начальство. Протестировав три новинки и вернувшись к своему нынешнему служебному оружию, комиссар решил, что один из новых пистолетов легче и компактнее – и будет меньше обременять его в тех редких случаях, когда он, Брунетти, не забудет взять его с собой. Дежурный офицер, высокий крепко сложенный мужчина предпенсионного возраста, сказал Гвидо, что выбранная им модель будет доступна только в мае, а может, и в конце лета.

Новый пистолет скользнул по гладкой столешнице назад, в руки дежурного офицера. Брунетти сунул собственное оружие в кобуру, а кобуру положил в портфель.

– Позвонить вам? – спросил Гвидо, защелкивая замочек и поворачиваясь к выходу.

– Нет, комиссарио. Мы с синьориной Элеттрой все время на связи. Как только привезут новое оружие, я сразу же ей сообщу. Тогда вы сможете приехать и попробовать новую модель еще разок, чтобы убедиться, что она подходит вам больше.

Брунетти поблагодарил офицера.

– Что ж, надеюсь, скоро увидимся! – Внезапно его осенило: – А куда девают старые пистолеты?

– Вы имеете в виду те, что подлежат замене?

– Да.

– Их отправляют на литейный завод, в переплавку.

Комиссар кивнул. Ответ его обрадовал.

– Это лучше, чем если бы они где-нибудь валялись.

– Ваша правда, синьоре. От оружия одни проблемы.

Брунетти подал на прощание руку дежурному офицеру.

– Я не забуду, что именно вы мне это сказали, – пообещал он с улыбкой, давая понять, что шутит.

Гвидо терпеть не мог огнестрельное оружие, не любил носить с собой служебный пистолет, а когда все-таки приходилось это делать, чувствовал себя некомфортно, и за все эти годы ни разу не направил его на человека, не говоря уже о том, чтобы выстрелить. Оружие неделями валялось в запертой металлической коробке, на полке шкафа, где комиссар хранил нижнее белье. Патроны обитали в похожей коробке, тоже под замком, но на полке в кухонном шкафу рядом с чистящими средствами.

***

Жизнь шла своим чередом, мирная и скучная, до тех пор пока однажды ночью телефонный звонок не выдернул Брунетти из глубокого, лишенного видений сна. Когда комиссар наконец взял трубку, ему казалось, что телефон звонит уже целую вечность.

– Sí? – буркнул он в полудреме, но уже понимая, что этот звонок не сулит ему ничего хорошего.

– Гвидо? – спросил женский голос.

Секунда – и он узнал Клаудиа Гриффони, свою коллегу и приятельницу.

– Да, Клаудиа! Что стряслось?

– Я в больнице, – сказала она. – Пострадавший – мужчина. Возможно, на него напали.

– Где? – спросил Брунетти.

Он встал с постели и вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

– Возле церкви Сан-Стае.

– Повреждения тяжелые?

– На вид – да.

– Как это произошло?

– В больницу позвонили около часа назад: у моста, на нижних ступенях, нашли человека. Судя по крови на мостовой, бедняга упал и поранился.

– Но? – уточнил Брунетти. Если бы все было так просто, Клаудиа ему бы не звонила.

– Но когда пострадавшего привезли, врач в отделении неотложной помощи увидел на его левом запястье отметины – возможно, следы чьих-то ногтей. Как будто кто-то его схватил. – Прежде чем Брунетти успел задать следующий вопрос, Клаудиа добавила: – Врач взял образцы. На земле, где бедняга ударился головой, было много крови. Врач говорит, что у него сотрясение мозга. Наверное, падая, он стукнулся о металлические перила. Сейчас работники больницы выясняют, насколько серьезны эти повреждения. – Она перевела дух. – Врачи позвонили в квестуру, а я сегодня дежурю.

– Мост перекрыли?

– Да. Двое сотрудников vigili urbani^[458] как раз патрулировали Риальто. Их попросили проследить, чтобы никто не приближался к мосту. Криминалисты уже выехали на место происшествия.

– Свидетели есть? – спросил Брунетти.

Клаудиа хмыкнула.

– Хочешь, чтобы я туда сходил?

– Можно туда, а можно и в больницу, – сказала она.

– Что это за мост? Гляну, что там, и поеду в больницу.

– Минутку… Я записала его название. – На другом конце послышалось шуршание бумаги. – Мост Форнер. Это…

– Я знаю, где это, – перебил ее Брунетти.

– Прислать за тобой катер?

– Спасибо, Клаудиа, не надо. Я доберусь туда пешком за пятнадцать минут. Быстрее, чем на лодке.

– Ладно. Тогда жду тебя тут, в больнице. Приезжай, когда управишься.

Брунетти нажал на «отбой» и открыл дверь в спальню. Поставил трубку радиотелефона на базу и вернулся к кровати. В свете полной луны белокурая макушка Паолы, казалось, тоже излучала сияние. Брунетти включил прикроватную лампу, увидел, что уже почти два часа ночи, прошел к армадио и оделся возле него. Бросил пижаму на свою сторону кровати и присел, чтобы надеть туфли.

Выключил лампу, дал время глазам привыкнуть к лунному свету, после чего обошел кровать и потрогал супругу за плечо.

– Паола! Паола!

Ее дыхание изменилось. Она повернула голову в его сторону и что-то вопросительно пробормотала.

– Мне надо уйти.

Еще один невнятный звук.

– Я позвоню.

Снова бормотание.

Брунетти хотел было сказать, что любит ее, но это не те слова, в ответ на которые хочешь услышать невразумительный лепет…

Уже в холле он накинул пальто и тихонько вышел из квартиры.

Ночь выдалась туманной. Каиго^[459] – типичное для Венеции влажное марево, которое забивается в легкие, застилает глаза и оставляет на мостовых липкую скользкую пленку… Брунетти направился к Риальто, почти наслаждаясь ощущением одиночества в этом пустом городе, окутанном сероватой мглой, которая гуще, чем дымка, но еще не настоящий туман. Комиссар остановился и прислушался, но шагов не услышал. Он двинулся дальше, к кампо Сан-Апональ. Еще немного – и он будет на месте, где произошло нападение, повлекшее за собой боль и увечья, но душевного дискомфорта Брунетти не испытывал. Только спокойствие, ведь он снова в той, давнишней Венеции, которой уже нет, – сонном провинциальном городе, где мало что происходит и улицы часто безлюдны.

Едва Брунетти вышел на кампо, как мимо него, глядя под ноги, прошел человек. Мимо церкви медленно шли мужчина и женщина. Они держались за руки и, как зачарованные, глазели по сторонам. Подойдя ближе, Брунетти услышал стук их походных ботинок, а когда поравнялся с парочкой, увидел и тяжелые рюкзаки. Прохожие его не заметили, и он подумал, что так и должно быть.

Комиссар пересек кампо, направляясь к церкви Сан-Кассиано. В темноте почти не было видно ориентиров, но он доверился своим ногам, помнившим все эти узенькие мостики и еще более узкие ка́лли^[460], к которым они ведут. Оставив Сан-Кассиано по правую руку, Брунетти перешел через мост, оттуда – вниз, потом – направо, налево, опять через мост… Наконец впереди, метрах в пятидесяти, дымку проре´зал луч фонарика, направленный в сторону Гвидо.

– Эй, прохожий! Мост перекрыт, – прозвучал спокойный мужской голос. – Возвращайтесь к калле-дела-Реджина.

Человек говорил на венециано, как будто среди ночи по городу могли бродить только местные.

– Это я, Брунетти, – представился комиссар, даже не остановившись.

– А, комиссарио! Доброе утро! – сказал мужчина, и свет фонарика метнулся вверх-вниз, когда он поднял руку, отдавая честь.

Для Брунетти до сих пор оставалось загадкой, почему по мере приближения к мосту туман редел. Встретивший его офицер, наверное, тоже это заметил: он выключил фонарик и снова повесил его на пояс. Офицер был из муниципальной полиции, то есть подчинялся другому ведомству. Тут внимание комиссара привлек шум и мужские голоса у офицера за спиной.

– Там работают криминалисты? – спросил Брунетти.

– Да, синьоре.

После этих слов дымка на другом конце моста внезапно рассеялась – там появился источник яркого света.

Брунетти поспешил к мосту, и патрульный последовал за ним. Возле первой ступеньки комиссар остановился и крикнул:

– Это Брунетти! Можно мне подняться?

– Да, синьоре, – отозвались с моста.

Гвидо взошел на середину, отметив про себя толщину металлических перил. Офицер муниципальной полиции постоял, а потом повернул назад, к калле – останавливать случайных прохожих.

Сверху было прекрасно видно двух криминалистов в белой спецодежде, исследующих место происшествия строго по протоколу. Они как раз подбирали с земли все, что теоретически могло принадлежать жертве или предполагаемому злоумышленнику. Амброзио из отдела Боккезе, высокий и пугающе худой даже в этой пухлой белой робе, поднялся по ступеням моста наверх, к комиссару.

– Мы как раз проверяем, не упало ли на мостовую что-то еще, когда пострадавший рухнул на землю.

– У врача, с которым беседовала Гриффони, сложилось впечатление, что его схватили и стащили вниз по ступенькам, – сказал Брунетти.

– Я вас понял, синьоре, – отозвался Амброзио тем вежливым тоном, каким технические специалисты обычно отвечают на предположения коллег. – Она уже звонила нам и все рассказала. Мы ищем свидетельства постороннего присутствия. И хоть что-то, что поможет нам понять, что же тут произошло.

Криминалист кивнул в сторону своих занятых делом коллег.

– Свидетели? – спросил Брунетти.

Амброзио пожал плечами.

– За то время, пока мы работаем, пару человек выглядывали из окон – посмотреть, что мы делаем. Когда мы спросили, не слышали ли они что-нибудь, нам ответили, что нет.

Опрос потенциальных свидетелей не та работа, которую положено выполнять криминалистам. Брунетти сказал:

– Утром пришлем сюда людей, они опросят местных.

Il Gazzettino и La Nuova Venezia наверняка напишут о несчастном случае, и комиссар мысленно сделал пометку: поручить кому-нибудь из своих позвонить в редакции, пусть газетчики попросят в статье всех, кто видел или слышал что-то подозрительное возле церкви Сан-Стае, связаться с квестурой. Толк от этого бывает редко, но почему бы не попробовать?

Брунетти окликнул мужчину по ту сторону моста:

– Можно мне спуститься?

– Да, синьоре. Мы уже исследовали территорию.

– Что-нибудь нашли? – спросил Гвидо, спускаясь к криминалистам.

– Обычный уличный мусор: сигаретные окурки, билет на вапоретто, конфетный фантик.

– Про собачье дерьмо не забудь! – сказал второй, поднимаясь с корточек. Он уперся руками в поясницу и отклонился назад, пытаясь выпрямить наконец спину. И произнес, обращаясь к Брунетти: – Это – худшее в нашей работе. В последнее время, правда, дерьма стало поменьше, но нам его все же хватает. С избытком.

Проигнорировав эту реплику, комиссар спросил у Амброзио, который подошел и встал рядом с ним:

– Пострадавший ударился головой вон там?

Криминалист кивнул и указал на место возле самого моста, где было большое красное пятно.

– Кровь обнаружена также на перилах, синьоре, – сказал он, показывая, где именно. – Создается впечатление, – по крайней мере, у меня, – что мужчина ударился головой вот тут, падая, «мазнул» раной по кирпичной кладке под перилами и в конце концов оказался на мостовой, где и лежал, истекая кровью, пока случайный прохожий не нашел его и не позвонил в больницу.

Жестом Амброзио изобразил весь путь падения, прервавшийся у подножия моста.

Брунетти разглядел красное пятно на перилах и еще одно – на внутренней стенке моста, что подтверждало версию криминалиста.

– Вы еще долго здесь будете? – спросил комиссар у двух других криминалистов.

Тот, что повыше, как раз осматривал мостовую у моста. Он и ответил Брунетти:

– Нет, синьоре, мы уже собрали все что можно. И отпечатки с перил взяли, и образцы со всех трех точек, так что остается упаковать инструменты и прибрать за собой.

– Прибрать? Сейчас? – Искушение спросить об этом было слишком велико, и Брунетти не устоял перед соблазном.

– У нас в лодке есть специальное ведро, синьоре. С веревкой. Кровь можно смыть простой водой из канала. – В устах криминалиста эти слова прозвучали буднично. Кровь. Ведро. Канал. – Сделаем – и назад, в квестуру. Подождите пять минут, и мы вас подвезем.

– Нет, спасибо, – ответил Брунетти. – Мне надо в больницу.

– Мы заедем туда по пути. Без проблем!

Комиссар знал, что так будет быстрее. Как и о том, что в отделении неотложной помощи, в ординаторской, есть кофе-машина. Он так часто приезжал туда со скорой, что персонал считал его уже чуть ли не за своего и разрешал готовить кофе в любое время дня и ночи.

– Спасибо, – сказал Брунетти криминалисту, направляясь к полицейскому катеру, пришвартованному у моста.

Когда катер доставил его к больнице, было начало четвертого – так называемое время плохих новостей. Брунетти поблагодарил водителя и сошел на берег. В коридоре отделения неотложной помощи, на стульях у стены, сидело восемь человек. Все дожидались своей очереди. Дежурный за регистрационным столом узнал Гвидо и махнул ему: «Проходите!»

Комиссар спросил о мужчине, доставленном с раной на голове, и ему сказали: скорее всего, тот до сих пор в радиологии, потому что для него еще не нашлось свободной койки. Упреждая следующий вопрос, дежурный посоветовал Брунетти пойти приготовить себе кофе, тем более что и его коллега наверняка там. Она ходила в радиологию и вернулась минут десять назад.

Прежде чем войти в ординаторскую, Брунетти, повинуясь привычке, постучал. Скрип отодвигаемого стула, приближающиеся шаги… Клаудиа Гриффони открыла дверь и улыбнулась ему. В три часа ночи, усталая и осунувшаяся, без макияжа, в застиранных черных джинсах и слегка растянутых носках, не говоря уже о мужском сером шерстяном свитере размера на три больше, чем нужно, она выглядела как супермодель – хоть сейчас на обложку.

– Я пью кофе, – сказала Клаудиа вместо приветствия и добавила: – Оно спасает мне жизнь.

Она вернулась к столу, допила кофе и отнесла чашку в мойку.

– Кофе-машина еще работает. Налить тебе чашечку?

Брунетти не видел причин, почему бы не сделать это самому, и уже хотел сказать об этом вслух, но тут Клаудиа добавила:

– Я знаю, что ты за равноправие полов, Гвидо. Просто ты выглядишь еще более усталым, чем я.

– Ну ладно, – сказал Брунетти. – Налей, пожалуйста.

Он пододвинул себе стул и молча подождал, пока Гриффони не принесла ему кофе, причем уже с сахаром.

– Спасибо, Клаудиа. Я долго торчал на улице. Когда выходил из дома, даже не думал, что там так холодно.

– И сыро. Не забывай о сырости! – Она демонстративно поежилась, потом взяла стул и села напротив. – Криминалисты что-нибудь нашли?

– Обычный уличный мусор, – ответил Брунетти, потягивая напиток.

– Ужасный кофе, правда? – сказала Клаудиа, едва взглянув на выражение его лица. – Если бы кто-то подал такой кофе в Неаполе, его бы пристрелили.

Брунетти опустошил свою чашку и тоже отнес ее в мойку вместе с блюдцем.

– Как по мне – нормальный. Но будь я алкоголиком, я, наверное, пил бы лосьон после бритья.

– По-моему, ты только что его и выпил, – ответила Гриффони.

Брунетти улыбнулся и прислонился спиной к мойке.

– Рассказывай!

– Пострадавшему около пятидесяти, и у него сильное сотрясение мозга. Доктор, который его осматривал, не невролог, поэтому ничего более определенного сказать не смог. На голове и на лице у жертвы синяки и порезы, возможно, полученные при падении. А еще – красные отметины на внутренней стороне запястья, о которых я тебе уже говорила. – Клаудиа перевела дух и продолжила: – После нашего разговора я узнала лишь то, что самые серьезные повреждения у него на голове, сбоку. – Она помолчала, подбирая нужное слово. – Врач говорит, что на черепе у этого человека что-то вроде вмятины.

Брунетти, услышав это, прищурился.

– Возможно, это последствие удара о металлические перила, – добавила Гриффони. – Падая, он стукнулся о них головой.

– Имя пострадавшего? – Гвидо вернулся к столу.

– Не знаю. В кармане у него были ключи от квартиры. Ни документов, ни пальто…

– Наверное, он живет где-нибудь неподалеку, – сказал Брунетти. – Могу я его увидеть?

Гриффони покачала головой.

– Медсестры предупредили, чтобы раньше пяти утра я не приходила. У них не хватает персонала, так что в палаты не пускают никого, кроме врачей и самих пациентов.

– А ты не пробовала…

Она не дала ему договорить.

– Я испробовала все, кроме прямых угроз, – не помогло. Та медсестра, с которой я беседовала, еще говорила со мной по-хорошему. Сейчас они вносят в компьютер информацию о пациентах и лучше их не отвлекать. – Видя, что Брунетти собирается что-то сказать, Клаудиа добавила: – Так будет лучше, Гвидо. – Она посмотрела на часы. – Нужно подождать чуть больше часа.

Коллега честно пыталась его приободрить, но ее собственный голос звучал устало.

Брунетти смирился с этой задержкой. То ли упал уровень адреналина в его крови, то ли сила воли иссякла, но противиться усталости он больше не мог. До этого комиссар стоял, упираясь обеими руками в спинку ближайшего стула, но теперь обошел его и опустился на сиденье.

Гвидо поставил локти на стол, наклонился, закрыл лицо ладонями и потер глаза. Внезапно ему очень захотелось помыть руки и умыться горячей водой.

Гриффони встала из-за стола и сказала, что пойдет поищет уборную, но Брунетти даже не поднял глаз. Да что там: он их даже не открыл. Дверь открылась и закрылась. Брунетти положил руки на стол и опустил на них голову.

Очнулся он, когда Клаудиа позвала его по имени и тронула за плечо.

– Гвидо, начало шестого! Мы можем пойти наверх.

Говорить Брунетти не хотелось, шевелиться тоже. Заряд бодрости, полученный от чашки кофе, давно улетучился. Но Гвидо послушно побрел за Клаудиа в радиологию. Когда они вошли, медсестра за столиком кивнула Гриффони:

– Он так и не пришел в сознание.

– Мы можем его увидеть? – спросила Клаудиа.

Медсестра глянула на Брунетти, и тот сказал:

– Я тоже из полиции.

Она кивнула, и Гвидо с Клаудиа прошли дальше по коридору. Почти в самом конце, у стены слева, на каталке лежал человек, укрытый одеялом. Из-под одеяла тянулись провода к металлическому штативу, а оттуда – прямиком к закрепленному наверху прибору, похожему на блок предохранителей.

Клаудиа кивком указала коллеге на каталку и направилась туда. Брунетти тоже подошел и посмотрел на пациента.

Это был тот самый седовласый мужчина, спутник профессорессы Кросеры.

7

– Что? – спросила Гриффони, посмотрев на Гвидо.

– Я его знаю, – ответил он. – Его жена неделю назад приходила ко мне поговорить.

– О чем?

– О сыне. Она опасается, что парень наркоман.

– А он действительно наркоман?

Клаудиа и прежде говорила тихо, но как только речь зашла о мальчике, отошла от каталки. Брунетти последовал за коллегой.

– Может, и да. Мать мало что смогла о нем рассказать. Лишь то, что он ведет себя странно, забросил учебу, не слушает, что ему говорят…

Гриффони спросила вполне серьезно:

– Только это?

Брунетти пожал плечами.

– В общем, да, – ответил он, вспоминая, что именно сообщила ему синьора Кросера и свое нежелание в этом участвовать.

– И что ты ей сказал?

– Попытался объяснить, что мы мало что можем сделать в этой ситуации. Конкретной информации она мне не дала. Я даже не уверен, что поведение мальчика, которое она описывает, связано с наркотиками. – Отвечая на скептическую гримасу коллеги, Брунетти пояснил: – Парню пятнадцать, он стал угрюмым, замкнутым…

Клаудиа кивнула, выражая понимание и согласие.

– Странно, но большинство родителей, с которыми мне доводилось общаться, хотят услышать, что этого быть не может, что их дети ни в коем случае не… – Она завершила фразу красноречивым жестом, описывающим все то, что родители не желают знать о своих отпрысках.

Брунетти глянул на мужчину. Тот лежал на спине, со слегка запрокинутой головой, словно демонстрируя всем свою повязку, похожую на сбившийся набок тюрбан: с одной стороны она прикрывала часть лба и ухо, с другой – переходила в широкую, с ладонь, ленту над вторым ухом. Невозможно было понять, что под повязкой и где, собственно, находится повреждение. Рана ли это, которую зашили? Или царапина, продезинфицированная и прикрытая бинтом из гигиенических соображений? Или же упомянутая доктором вмятина? На лице у пострадавшего были ссадины и порезы, нижние и верхние веки припухли. Похоже, он был погружен в глубокий сон.

– Пожалуй, надо сходить и сказать персоналу, что я его знаю, – произнес Брунетти.

Комиссар вынул блокнот и пролистал его до страницы с записью «Альбертини». Посмотрел на наручные часы: пять тридцать семь. Опять-таки, время, когда телефонный звонок предвещает лишь боль…

– Я позвоню его жене, – сказал он Гриффони.

Клаудиа отошла к стулу у изножья каталки, освобождая проход. Брунетти вернулся к сестринскому посту, где нашел дежурную медсестру.

– Кажется, мы знаем, кто этот человек.

Медсестра улыбнулась и произнесла:

– Быстро же ваши коллеги управились!

Брунетти слишком устал, для того чтобы шутить, но кивнул, подтверждая, что воспринял это как комплимент.

– У меня есть номер его жены. Скажу ей, что он здесь. – И, видя замешательство медсестры, добавил: – Я знаком с этой женщиной, но мужу ее представлен не был, поэтому имени его не знаю.

Гвидо достал из кармана телефонино, полистал контакты и выбрал номер профессорессы Кросеры. На том конце – молчание. Брунетти посмотрел на медсестру:

– Не берут трубку.

То же самое он сказал и Гриффони.

– Давай проверим, может, Rosa Salva^[461] уже открылась. Я еще раз позвоню с кампо.

Когда они вышли на кампо Санти-Джованни-э-Паоло, только-только занимался рассвет.

– Знать бы, из-за сына это или нет, – проговорил Брунетти.

Переходя через площадь, он замедлил шаг, обдумывая вероятности и все те вопросы, которые следует задать профессорессе Кросере. Брунетти задержал взгляд на лице бронзового изваяния кондотьера Коллеони, таком решительном и непреклонном. Уж он-то добился бы от нее правды!

Комиссар еще раз набрал номер на мобильном, и опять ему никто не ответил. Он несколько раз стукнул левой рукой в стеклянную дверь Rosa Salva, прежде чем подошел бармен. Узнав Брунетти, он открыл, впустил Гвидо и его спутницу в помещение и снова запер дверь на замок.

Внутри было тепло и волшебно пахло свежей выпечкой. Молодая женщина в белом пекарском жакете вышла из комнаты справа с подносом булочек-бриошей, завернула за барную стойку и поставила поднос в стеклянную витрину над кассой. Брунетти заказал два кофе.

Вдыхая аромат сладкой выпечки, он возблагодарил небеса и за кофе с бриошами, и за сахар, и за сливочное масло, и за абрикосовый мармелад – и еще множество мелочей, которые считаются вредными для человека. Помнится, много лет назад он возмутился, когда Паола сказала, что с радостью променяла бы право голоса на стиральную машину; теперь же он сам, по крайней мере, в этот утренний час, готов был отдать все за кофе и сладкую булочку. Продал же кто-то из ветхозаветных персонажей право первородства за блюдо чечевицы! Это обстоятельство всегда волновало Брунетти, хотя если бы речь шла о кофе с бриошью, он отнесся бы к нему с куда бо́льшим пониманием.

Указывая на поднос с выпечкой, комиссар спросил у своей спутницы:

– Если бы дьявол предложил тебе обменять душу на чашку кофе и булочку, ты бы согласилась?

Принесли кофе и две бриоши на тарелке. Клаудиа взяла салфетку, потом – булочку. Отпила немного из своей чашки, откусила кусочек сдобы.

– Сперва я бы попросила у него три евро, – сказала она, откусывая еще немного булки и запивая ее кофе. – А если бы дьявол отказался, наверное, взяла бы что дают.

– Я тоже, – сказал Брунетти и приступил к еде, радуясь, что судьба подарила ему коллегу-единомышленницу.

Допив кофе, он сказал Гриффони, что еще раз попробует дозвониться до профессорессы Кросеры. Клаудиа достала кошелек, положила на барную стойку денежную купюру и заказала еще кофе. Брунетти жестом поблагодарил ее и вышел на улицу.

Ощущая новый прилив сил (спасибо сахару и кофеину!), комиссар вынул из кармана телефонино и позвонил синьоре Кросере. После первого же гудка ответил женский голос, дрожащий то ли от страха, то ли от гнева:

– Это ты, Туллио?

– Профессоресса Кросера? – уточнил Брунетти.

Она настороженно спросила:

– Кто это?

– Комиссарио Гвидо Брунетти, синьора, – сказал он. – Звоню из больницы. Здесь ваш муж.

– Мой муж? – переспросила она.

– Да. – Брунетти старался говорить ровным тоном. – В отделении радиологии.

– Что случилось? – спросила она, после чего повисла пауза, во время которой женщина несколько раз глубоко вдохнула.

– Предположительно, он упал на мосту и ударился головой. Поэтому он в радиологии. Рентгеновский снимок уже сделан, и теперь врачи решают, что предпринять.

Брунетти понятия не имел, правда это или нет, но ей наверняка будет спокойнее при мысли о том, что у врачей все под контролем.

– Как он себя чувствует?

– Синьора, как я уже сказал, еще нет полной картины, – объяснил Брунетти, решив не уточнять, что именно сказали ему в приемном отделении.

– Вы говорили с ним? – спросила женщина, удивив Гвидо.

– Нет, синьора. Он еще не приходил в сознание.

Она опередила его следующую реплику:

– Я уже еду!

И повесила трубку.

Комиссар немедленно набрал номер Вианелло.

Когда инспектор ответил (его голос звучал довольно бодро), Гвидо сразу перешел к делу:

– Я в больнице. Мужа той дамы, что на прошлой неделе приходила поговорить о своем сыне (ее фамилия Кросера), сегодня ночью нашли возле моста. Он упал и ударился головой. Возможно, не без чьей-то помощи. Сейчас пострадавший в радиологии. Я буду там же, пока его не осмотрит невропатолог.

– Что требуется от меня? – поинтересовался Вианелло, больше ничего не уточняя.

– Свяжись с редакцией Il Gazzettino и La Nuova. Скажи, что у моста Форнер, возле палаццо Ка’Пезаро, нашли мужчину. Пусть попросят позвонить нам всех, кто был поблизости около полуночи и что-нибудь видел или слышал.

– Что еще?

– Когда придет синьорина Элеттра, попроси ее поискать информацию о профессорессе Кросере и ее муже. И хорошо бы узнать его имя.

– Все как обычно? – уточнил Вианелло.

– Да. Странные друзья, вообще все подозрительное. И сына проверь, Алессандро. Были ли у него проблемы с полицией?

– Сколько парню лет?

– Пятнадцать.

– Тогда это закрытая информация – он несовершеннолетний.

– Лоренцо, – произнес Брунетти тоном, каким обычно упрекают ребенка, – попроси синьорину Элеттру это сделать.

– Конечно!

Они так хорошо друг друга знали, что Брунетти легко представил выражение лица Вианелло, обдумывающего поручение. Наконец инспектор сказал:

– Жена потерпевшего говорит тебе, что ее сын наркоман, и вскоре отец мальчика поскальзывается и падает на мосту. Ты хочешь, чтобы мы раскопали все, что только можно, о нем и его жене…

– Лоренцо, ты забываешь о сыне, – мягко напомнил комиссар.

– Ну да, и о сыне.

– Если это не несчастный случай, значит, он сделал что-то такое, что закончилось плачевно. Так что мы пока наводим справки.

– Это я понимаю, Гвидо, – ответил Вианелло резко, что свидетельствовало об одном: утренний кофе он выпить еще не успел. – Нападение хулигана ты исключаешь?

По тону было ясно, что он и сам не верит в эту версию.

– Хулиган? Посреди ночи, да еще в ноябре?

– Ладно, Гвидо, я этим займусь. Увидимся в квестуре.

– Спасибо, Лоренцо.

– А ты что собираешься делать?

– Вернусь в отделение радиологии и дождусь профессорессу.

– Я понял, – сказал Вианелло и закончил разговор.

На улице между тем рассвело, и даже туман рассеялся. Неужели сегодня они увидят солнце, это яркое, дружелюбное светило, по которому все уже успели соскучиться?

Пока Брунетти беседовал с Вианелло, Гриффони ждала его на кампо. Просто стояла и смотрела на восток, и встающее из-за базилики солнце освещало ее лицо. Брунетти, истовый почитатель женской красоты, откровенно ею залюбовался. Правда, и темные круги под глазами, свидетельствующие об усталости, он тоже заметил.

– В котором часу ты легла? – поинтересовался комиссар, как будто это был самый естественный вопрос на свете.

– По-моему, в полночь, – сказала Клаудиа, отворачиваясь от источника света, и следы усталости стали незаметны.

– А в час тебе позвонили? – беспощадно уточнил Брунетти.

– Около того. Но я в порядке.

– Почему бы тебе не пойти домой на пару часиков? – И, не давая ей возможности возразить, Гвидо добавил: – Нашим тоже нужно время, чтобы собрать предварительную информацию. – Видя, что Клаудиа все еще сомневается, он произнес: – Тем более что толку от тебя, боюсь, будет немного.

– Ты хочешь сказать, в моем нынешнем состоянии?

– Ты надела коричневые туфли к черным брюкам, Клаудиа. О какой работе может идти речь?

Она посмотрела на свои ноги с таким видом, будто они пылали в огне, и проговорила:

– Oddio! Что это со мной?

– Иди домой, Клаудиа, – серьезно сказал Брунетти. – Увидимся позже!

8

Вернувшись в больницу, Гвидо узнал, что для пострадавшего до сих пор не нашлось места в палате и он по-прежнему лежит на каталке в коридоре. Комиссар спросил у проходившей мимо медсестры, осмотрел ли доктор этого пациента. Оказалось, что нет. Брунетти присел на стул возле каталки и положил свернутое пальто на колени. По одну сторону коридора были двери палат, по другую – окна с видом на просторный двор и второе больничное крыло с таким же коридором (здание больницы некогда принадлежало монастырю). Возле другого корпуса росло огромное пальмовое дерево, и окна частично скрывала его роскошная крона. Интересно, за ними – такая же боль, и тревоги, и страхи? В том, другом коридоре люди задают те же вопросы и пытаются убедить себя, что у кого-то в этом здании дела гораздо хуже, чем у них? Как измерить тревогу? И боль?

Не вставая со стула, Брунетти осмотрелся. Кроме него и пострадавшего, в коридоре никого не было. Комиссар поднялся и склонился над каталкой. Мужчина лежал неподвижно, руки поверх одеяла, прозрачная жидкость медленно поступала через иглу в его правой руке. Слегка согнув колени, Брунетти склонился ниже, одной рукой держась за каталку. На левом запястье, под манжетой больничной робы, комиссар рассмотрел три маленькие серповидные отметины. Если бы каталка не была придвинута к стене, он обошел бы ее, чтобы проверить, нет ли таких же отметин и на другом запястье.

Брунетти снова опустился на стул. Поставил ноги на металлическую перекладину внизу каталки, посидел немного, потом закинул ногу на ногу и уставился на распятие на стене. Неужели до сих пор кто-то верит, что Он поможет? Или, может, попав в больницу, мы спохватываемся и вера возвращается к нам? Как джентльмен джентльмена, Брунетти попросил Человека на кресте помочь этому бедняге на каталке – беспомощному, травмированному, испытывающему боль, причем вряд ли по собственной вине. И на душе у него, скорее всего, неспокойно… Комиссар поймал себя на мысли, что то же самое можно сказать и о Спасителе. Может, на этот раз Он будет более сговорчивым? Брунетти так погрузился в размышления, что не сразу заметил, что возле каталки кто-то стоит. Женщина. Комиссар встрепенулся и вскочил, бросив пальто на перекладину внизу каталки.

Профессоресса Кросера никак не отреагировала на присутствие Брунетти. Она подошла ближе к каталке, глянула на мужа и застыла, будто парализованная. Потом тронула его за предплечье, быстро убрала руку и нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб. Мужчина не шевельнулся, не ответил.

Она нерешительно коснулась щеки мужа, его губ, потом убрала руку и ее пальцы сжались в кулак. Грудь мужчины поднималась и опускалась, вверх-вниз, вверх-вниз, но звук его дыхания заглушал фоновый шум.

Брунетти молча сложил руки на груди. Синьора Кросера отреагировала на это движение, но задержала взгляд на комиссаре ровно настолько, чтобы сфотографировать его глазами. Она даже не изменилась в лице. Просто снова перевела взгляд на мужа и произнесла:

– Расскажите, что произошло.

– Вашего супруга нашли поздно ночью у подножья моста. Есть вероятность, что он упал сам, но врач в приемном отделении обнаружил у него на теле отметины, наводящие на мысль, что потерпевшего могли и столкнуть.

– Столкнуть? – переспросила женщина.

– Да, синьора.

– Но вы не уверены в этом?

– Свидетели пока не найдены, – объяснил Брунетти.

Видя, что профессоресса Кросера снова отрешилась от происходящего, он переставил стул поближе к изголовью каталки.

– Прошу вас, синьора, присядьте! – сказал комиссар.

Сначала женщина, похоже, опешила, но потом рухнула на стул, и так неловко, что Брунетти показалось – она вот-вот соскользнет на пол.

Он отреагировал инстинктивно: обхватил ее за плечи и усадил поближе к спинке. Профессоресса Кросера зажмурилась, но когда снова открыла глаза, посмотрела на комиссара с изумлением: словно она задремала в автобусе и незнакомый человек разбудил ее нескромным жестом.

– Вы в порядке, синьора? – спросил Брунетти, подаваясь назад. – Или нужно позвать медсестру?

Искреннее участие творит чудеса: профессоресса Кросера расслабилась, опять закрыла глаза и едва заметно помотала головой.

– Нет, не надо. Я скоро буду в норме.

В коридоре послышались шаги. Брунетти обернулся и увидел уже знакомую медсестру, но та торопливо прошла мимо, даже не глянув на них. И скрылась в дальней палате. Еще мгновение – и за его спиной раздался новый, дребезжащий звук. Это была тележка с завтраком.

Брунетти стоял, ожидая, когда профессоресса Кросера придет в себя. Кажется, она похудела с их последней встречи: только что, обхватив ее за плечи, комиссар почувствовал, что называется, кожу да кости. Когда женщина подняла на него глаза, оказалось, что лицо у нее такое же осунувшееся и усталое, как и у Гриффони, с той только разницей, что утомление профессорессы накапливалось неделями. Ее губы были не накрашены и казались пересохшими, и Гвидо захотелось предложить ей воды.

Женщина попыталась что-то сказать, закашлялась и попробовала снова:

– Что доктора уже сделали?

Тут тележка с едой стукнулась о стену, да так, что зазвенели тарелки и стаканы. Профессоресса оглянулась на звук и инстинктивно вскочила. Потом посмотрела на мужа, но тот оставался недвижимым.

– При поступлении в больницу ему сделали рентген. Но в ночную смену невропатологи не работают, и что у них запланировано на сегодня, я не знаю.

– Вы сказали, что он упал, – проговорила синьора Кросера.

– Да. На мосту Форнер, это возле…

– Я знаю, где это, – произнесла женщина и внезапно охрипшим голосом уточнила: – Что с ним не так?

Брунетти сделал над собой усилие, чтобы не глянуть на инертное тело на каталке. Человек лежит рядом, а они стоят и обсуждают, что с ним стряслось, как будто его тут нет…

– Сожалею, профессоресса, но мне известно лишь то, что рано утром сообщил моей коллеге доктор, который принимал пострадавшего…

После продолжительного молчания синьора Кросера сказала:

– Мы живем возле моста Форнер.

– Вот как?

Брунетти не видел причин сообщать, что жизнь профессорессы и ее мужа уже стала объектом внимания полиции.

– Вы знали, что ваш муж вышел ночью из дома?

После недолгих колебаний она ответила:

– Нет.

– Вы не заметили, что он чем-то встревожен? – спросил Брунетти.

– Встревожен? – повторила женщина с таким видом, словно не совсем понимала значение этого слова, но в конце концов сказала: – Нет. – И тут же добавила: – Не считая беспокойства о сыне.

Брунетти кивнул так, как будто ей поверил.

– И вы не слышали телефонного звонка? Может быть, у вас был поздний гость? – спросил комиссар, стараясь говорить официальным тоном, как будто ее ответы мало его интересуют.

– Нет. Люди не ходят в гости в полночь, так ведь? – Судя по голосу профессорессы, последний вопрос показался ей глупым.

В полночь? Примерно в это время с ее мужем и случилось несчастье… Ничем не показав, что заметил эту деталь, Брунетти переменил тактику и тон.

– Он знает, что вы приходили ко мне на прошлой неделе? И о нашем разговоре?

Для ответа профессорессе Кросере понадобилось еще больше времени. Наконец она сказала:

– Да.

Женщина посмотрела на Брунетти, и он про себя отметил, что глаза у нее темнее, чем волосы: радужная оболочка была почти такого же цвета, что и зрачок.

– И что он сказал?

– Узнав о том, как мало вы можете сделать, мой муж сказал, что я только зря потратила время.

Очевидно, говорить об этом ей было неловко.

Тем временем две санитарки в белой спецодежде покатили грохочущую тележку в их сторону. Брунетти перешел к изножью каталки и вжался спиной в стену. Профессоресса Кросера – он с опозданием понял, что так и не спросил у нее, как зовут ее мужа, – сделала то же самое, но возле изголовья. Только бы тележка их не задела…

Брунетти не удивился бы, если бы тележка нарочно ударилась о стену – чтобы напомнить: посторонним тут не место и они мешают персоналу больницы трудиться. Но вместо этого санитарки притормозили, а в паре шагов от каталки и вовсе остановились. Как можно тише они взяли с тележки по металлическому подносу с едой и внесли в ближайшую палату справа. Вышли и, извинившись перед Брунетти и профессорессой, отнесли завтрак в следующую палату. И так – до конца коридора. Управившись, санитарки придвинули пустую тележку к стене, прошли мимо Брунетти и профессорессы, кивнув обоим, и скрылись за дверью в зале ожидания.

Больничный персонал… Интересно, думает ли он о том, что за люди собрались возле пациента? Слышит ли то, что вообще не следует произносить вслух, тоном, которым нельзя говорить у постели больного?

– Когда придет доктор? – спросила у комиссара профессоресса Кросера, как будто он обязан был это знать, и тронула мужа за лицо у краешка губ. – Можно дать ему воды?

– Думаю, об этом уже позаботились, – предположил Брунетти, указывая на штатив с прозрачным лекарством, от которого к руке ее супруга тянулась капельница.

И тут же повернулся на звук приближающихся шагов. Это была санитарка в униформе, та, что недавно развозила завтрак. Она выглядела старше своей напарницы. В руках у нее был поднос с двумя пластиковыми стаканчиками и пара затянутых в полиэтилен бриошей. Видя, что комиссар и женщина рядом с ним не двигаются с места, санитарка опустила поднос на стул возле каталки и мягко сказала:

– Вам нужно подкрепиться. Это пойдет вам на пользу.

И профессоресса Кросера не выдержала: громко всхлипнув, она зажала рот рукой и поспешила в противоположный конец коридора. Брунетти с санитаркой услышали, как она заплакала, и тут же отвернулись, глядя в сторону зала ожидания.

– Спасибо, синьора, – сказал Брунетти. – Вы очень добры.

Санитарка была дородной, и униформа была ей уже немного мала. Прядь седеющих волос выбилась из-под прозрачного полиэтиленового головного убора, похожего на шапочку для душа. Руки у женщины были красные, с огрубевшей кожей. Когда санитарка улыбнулась, Брунетти понял: святой Августин заблуждался: Божья благодать не обретается через веру, она столь же естественна и обильна, как солнечный свет.

– Спасибо, – повторил комиссар, улыбаясь в ответ.

– Что ж, тогда я пойду работать, – сказала санитарка на венециано и ушла.

Брунетти взял стаканчик с кофе и встал у окна, где его было приятнее пить. Комиссар услышал, как синьора Кросера вернулась к каталке; зашуршал разрываемый пакетик с сахаром. Внизу, в больничном дворе, садовник с сигаретой в одной руке и шлангом в другой обильно поливал землю у подножья пальмового дерева.

Гвидо вернулся к стулу и поставил пустой стаканчик на поднос. Добавок и ароматизаторов в булочке было, наверное, больше, чем муки, но Брунетти все равно ее съел, стараясь не замечать вкуса. Хорошо, что нянечка прихватила два стаканчика с водой. Комиссар осушил один, как только с булочкой было покончено.

– Вы не против, если я схожу узнать, есть ли новости? – спросил он у профессорессы Кросеры.

– Да-да, конечно, – сказала она.

На дежурном посту была уже другая медсестра – женщина лет пятидесяти с лишним, с коротко стриженными густыми седеющими волосами. Брунетти предъявил ей удостоверение так, чтобы она увидела его ранг, хотя понятия не имел, поможет ли это. Вероятно, все же помогло: медсестра подняла на него глаза и спросила:

– Чем я могу вам помочь, комиссарио?

– Меня интересует состояние мужчины, которого привезли поздно ночью с травмой головы. Вы не в курсе, когда невропатолог планирует его осмотреть?

Медсестра глянула на часы.

– Дотторе Стампини, наш главный невропатолог, приходит ровно в семь утра, синьоре. Рентгеновский снимок этого пациента уже у него на столе. – И добавила профессионально-нейтральным тоном: – Медсестра, дежурившая ночью, сказала мне, что лично отнесла снимок в кабинет к доктору Стампини. Что-то еще? – спросила женщина.

– Благодарю вас, синьора, – ответил Брунетти. – Пришла жена потерпевшего. Я все ей передам.

Минут через пятнадцать появился и сам доктор Стампини – на удивление моложавый мужчина с копной рыжеватых волос, которые он время от времени откидывал со лба, как лошадь – челку. Они с профессорессой Кросерой обменялись рукопожатиями, потом настала очередь Брунетти. Доктор представился, даже не попытавшись узнать, кто они такие, и попросил отойти от каталки, чтобы он смог осмотреть пациента.

Брунетти отступил на пару метров вглубь коридора. Профессоресса Кросера отошла к ближайшемуокну и замерла, глядя во двор. Гвидо же не сводил глаз с врача.

Доктор Стампини вынул из кармана своего белого пиджака миниатюрный фонарик и склонился над мужчиной, лежащим на каталке. Поднял правое веко, посветил фонариком, затем проделал то же самое со вторым глазом. Потом перешел к изножью и откинул одеяло, открыв ноги до колен. Из того же кармана извлек металлический молоточек и стукнул по правому колену. Повторил это несколько раз. Затем сделал то же самое с левым коленом – безрезультатно.

Врач вернул одеяло на место и взял прикрепленную тут же, к поручню каталки, папку с документами. Прочел одну страницу, другую. Повернулся в сторону окна, возле которого стоял Брунетти, и посмотрел рентгеновский снимок на свет. Вернул его на место, что-то записал в историю болезни, отложил, затем дописал что-то еще. Закончив с этим, врач направился к ним с профессорессой.

– Синьора, вы – супруга пострадавшего? – спросил доктор Стампини, поравнявшись с женщиной.

– Да. Что с моим мужем?

– Минутку. – Врач повернулся к Брунетти. – А вы кто, синьоре?

– Комиссарио Гвидо Брунетти, государственная полиция.

Удивление доктора Стампини было очевидным.

– Могу я спросить, что привело вас сюда, комиссарио?

– По словам моего коллеги, дежурный врач, принимавший этого пациента, сообщил, что у него на запястье обнаружены подозрительные отметины.

Доктор Стампини вернулся к каталке и осмотрел сначала левое запястье пациента, а потом и правое – осторожно, стараясь не задеть капельницу. Затем перешел к изножью и дописал еще что-то в историю болезни.

– Какие отметины? – спросила у Брунетти профессоресса Кросера, пока они оба следили взглядом за врачом. – Откуда?

Комиссару почудился испуг в ее голосе.

– Не знаю, синьора. У вас есть какие-то предположения?

При этом вопросе ее глаза расширились. Тут подошел доктор Стампини, и женщина лишь молча помотала головой.

На этот раз врач, проигнорировав Брунетти, обратился к профессорессе Кросере:

– Я сделал заявку на компьютерную томографию. Когда будут результаты, я получу более полное представление о том, что случилось.

– А пока результатов нет, что вы можете сказать? – Она очень старалась говорить спокойно.

Доктор Стампини пожал плечами и снова откинул волосы с глаз.

– Ничего конкретного, синьора. Сожалею, но точную картину даст только сканирование.

– Сегодня утром? – спросила синьора Кросера, и теперь в ее голосе явственно слышался страх.

– В течение дня.

– Спасибо, дотторе, – сказал Брунетти, как будто тот разговаривал с ними обоими. И тут же задал вопрос: – Вы видели отметины?

Внезапно потеряв терпение, врач ответил:

– Да, незначительные повреждения на коже. Причиной их появления могло быть что угодно. – Брунетти кивнул, и доктор Стампини добавил: – Если у вас больше нет вопросов, я пойду. У меня утренний обход.

– Спасибо, дотторе, – повторил Брунетти. И словно это только что пришло ему в голову, обратился к профессорессе: – Синьора, мне нужно позвонить в квестуру. Лучше, если я сделаю это из зала ожидания. Здесь плохая связь.

Невропатолог воспользовался этой возможностью, чтобы уйти. Он направился дальше по коридору, Брунетти – за ним, сжимая в руке телефонино.

Возле лестничной клетки комиссар сунул мобильный обратно в карман и окликнул идущего впереди мужчину:

– Доктор Стампини!

Тот остановился, обернулся и с явным раздражением спросил:

– Что еще?

Брунетти был сама любезность:

– Я хотел бы кое о чем с вами поговорить. Если у вас есть минутка…

Оба понимали, как близко находятся к сестринскому пункту. Стампини сказал:

– Хорошо. Пройдемте ко мне в кабинет!

Туда вела вторая дверь слева. Обычный кабинет загруженного работой врача, Брунетти повидал их уже немало: на столе – книги и папки для бумаг, из открытых ящичков торчат коробки с образцами лекарств, на радиаторах – стопки старых медицинских журналов, на подоконнике – неровный ряд чашек.

Едва переступив порог, Стампини спросил:

– Что вы хотели?

Брунетти без колебаний ответил:

– Его зрачки не расширяются, коленные рефлексы отсутствуют. Это говорит о серьезных проблемах, верно?

Врач ответил так же прямо:

– Вы подрабатываете в свободное время в больнице, комиссарио?

– Нет, дотторе, и поверьте, не имею такого желания. Но за годы работы я видел столько раненых – боюсь, даже слишком много – и знаю, что такие симптомы часто… – Он умолк, давая возможность Стампини высказаться. Но тот промолчал, и комиссар закончил: – Я ни в коем случае не пытаюсь учить вас чему-то, что вы знаете гораздо лучше и куда подробнее, чем я, дотторе.

Невропатолог обдумал эту финальную ремарку, прежде чем спросить:

– Что вас интересует?

– Если исходить из предположения, что отметины на запястье – это следы нападения, я обязан организовать криминальное расследование и попытаться найти тех, кто видел пострадавшего накануне инцидента.

– Понимаю, – произнес врач и чуть более доброжелательным тоном спросил: – Как он попал в больницу?

– Мы не знаем наверняка. Пострадавшего нашли на тротуаре у моста. Падая, он ударился головой о металлические перила, а потом и о мостовую. В обоих местах обнаружена кровь.

– А отметины на запястье?.. – спросил дотторе Стампини.

– Как и вы, дотторе, – ответил Брунетти с легкой усмешкой, – я вижу эти повреждения и пытаюсь понять, что к чему. В данном случае мои предположения просты: на этого мужчину напали и сбили его с ног.

– С целью ограбления? – уточнил врач.

– При нем не было бумажника. Только ключи от квартиры в кармане. На нем даже не было пальто. Этот человек живет неподалеку от места происшествия.

– В его истории указано, что рентгеновский снимок сделан сегодня в три утра…

Брунетти кивнул:

– Предположительное время нападения – полночь.

Стампини сунул руки в карманы форменного пиджака и уставился в пол. Перекатился пару раз с носка на пятку и обратно, потом вынул руки из карманов и убрал волосы со лба. Наконец он сказал:

– Пострадавший вряд ли сможет рассказать вам, что произошло. По крайней мере, в ближайшее время. А может, вообще никогда.

– Рентгеновский снимок?.. – спросил Брунетти.

Невропатолог кивнул.

– Судя по всему, у него обширное мозговое кровоизлияние. Компьютерная томограмма покажет больше, но то, что я уже сейчас вижу на рентгене, выглядит нехорошо.

– Насколько нехорошо, дотторе? Речь идет о полном восстановлении мыслительных функций? – спросил Брунетти. – Или о выживании?

По выражению лица Стампини мало что можно было понять. Врач потер щеку правой рукой, словно проверяя, не забыл ли утром побриться.

Наконец он опустил руку и посмотрел на собеседника.

– И о том, и о другом, – сказал доктор Стампини, потом вспомнил замысловатую грамматическую конструкцию, в которую Брунетти облек свой вопрос, и уточнил: – Об обоих вариантах.

– Не понимаю, – признался комиссар.

– И восстановление функций, и жизнь пациента под вопросом, – сказал врач и добавил: – Жене пока ничего не говорите.

– Мне и не придется этого делать, дотторе. Она сама скоро все узнает.

9

В общем-то, спрашивать больше было не о чем, и Брунетти шагнул к двери. Неопределенно хмыкнув, моложавый невропатолог сказал:

– Разумеется, я могу ошибаться. Иногда гематома рассасывается и пациент полностью поправляется.

Брунетти поднял руку и тут же уронил ее. Спрашивать больше было не о чем, значит, лучше вернуться к профессорессе Кросере и ее мужу.

Первое, что увидел комиссар в коридоре радиологии, – это как двое мужчин-медработников подходят к пострадавшему. Профессоресса Кросера стояла тут же. Со своего места Брунетти наблюдал за тем, как санитары берутся за каталку, один – спереди, второй – сзади, и толкают ее к двери, потом мимо него и к лифтам. Комиссар и синьора Кросера молча последовали за ними и вошли в кабину лифта. Пока он опускался, не было произнесено ни слова.

Третий этаж. Неврология. Каталку с пациентом ввезли в отделение, и один из санитаров вручил дежурной медсестре пачку документов. Та просмотрела их, что-то сказала, потом нажала кнопку на стене, и открылись двери в следующий коридор. Санитары покатили каталку туда. Когда Брунетти и синьора Кросера попытались пройти следом, медсестра остановила их:

– Вам туда нельзя.

– Я жена этого человека! – воскликнула профессоресса.

Это заявление не возымело на медсестру ни малейшего эффекта. Она повторила:

– Вам туда нельзя. – И, чуть смягчившись, добавила: – По крайней мере, пока его не уложат на кровать.

– Где тут можно присесть? – спросил Брунетти, которому не терпелось вернуться в квестуру. Но не оставлять же профессорессу здесь одну, пока она не убедится, что ее муж устроен должным образом!

Гвидо покосился на наручные часы, понятия не имея, какое время они показывают. Может, семь утра, а может (кто бы удивился!), и полдень. Комиссару казалось, что он пробыл в больнице так долго, что цифры на циферблате перестали быть маркерами и разделителями событий. Надо же! Всего лишь начало десятого!

– Там, за лифтами, – зал ожидания, – сказала медсестра, поднимая телефонную трубку.

К услугам ожидающих были уже привычные пластиковые стулья, соединенные по пять в ряд. У Брунетти этот жуткий красновато-оранжевый цвет ассоциировался исключительно со страданием.

Он подождал, пока синьора Кросера займет ближайшее к двери сиденье, и, глянув на соседний с нею стул, куда она – вряд ли случайно – поставила свою сумку, тоже присел.

– Могу ли я вас кое о чем спросить, профессоресса?

– Вы уже спрашивали, – отозвалась она, все еще глядя на дверь.

– Знаю. Простите, но придется побеспокоить вас снова. Если подтвердится предположение, что на вашего мужа напали, это уже преступление, и моя работа – найти злоумышленника. Единственное, что я могу, – это изучить недавнее прошлое вашего супруга. Не случалось ли с ним чего-то необычного, загадочного, не сказал ли и не сделал ли он чего-то такого, что спровоцировало преступника?

Женщина молча слушала.

– Странные телефонные звонки? Темы, которые он не желал обсуждать? Люди, с которыми не хотел разговаривать? Может, все это из-за проблем с вашим сыном?

Не дождавшись ответа, Брунетти продолжил:

– Вы говорили, что беспокоитесь за сына. Ваш муж, наверное, разделял вашу тревогу?

– А вы бы не беспокоились? – сердито спросила женщина.

– Конечно, синьора, как и любой отец, – мягко ответил Брунетти и добавил: – И любая мать.

Странно… Он и не заметил, как перестал обращаться к ней с добавлением официального «профессоресса» и перешел к обычному «синьора», уравняв ее тем самым с другими женщинами.

Синьора Кросера отвернулась, поглубже села на стул и посмотрела на открытый дверной проем.

– Кажется, я вам говорил, что у меня тоже двое детей, и оба подростки. Я постоянно беспокоюсь о них и о том, что с ними может случиться.

Даже не удостоив его взглядом, женщина спросила вежливым, нейтральным тоном:

– Вас этому учат в полицейской школе, комиссарио? Как завоевать доверие допрашиваемого…

Ее вопрос задел Брунетти, но не обидел. Вообще-то смех в таких ситуациях – редкая роскошь, и он не устоял. Чем удивил профессорессу.

– Не совсем так, синьора, – сказал Гвидо, отсмеявшись. – Только доверие допрашиваемых-мужчин: с ними можно поговорить о футболе. Когда я устраивался на работу в полицию, меня вообще не предупреждали, что придется опрашивать и дам. Думаю, наши наставники свято верили, что все женщины сидят дома и воспитывают детей.

Брунетти вновь стал серьезным и сказал:

– Я хочу найти того, кто причинил вред отцу ваших детей, синьора, и прошу вас мне помочь.

Снова повернувшись к нему лицом, она спросила:

– Даже если тем самым я подвергну опасности сына?

– Ваш сын слишком юн, чтобы опасаться закона. Худшее, что может с ним случиться, – его отправят поговорить с социальным работником или психологом, но и то лишь в том случае, если судья сочтет, что он настолько зависит от наркотиков, что нуждается в профессиональной помощи.

Женщина опять отвернулась к двери.

– Но что, если то, что я вам расскажу, подвергнет моего сына большей опасности? – спросила она.

Брунетти прокрутил эту фразу в голове. «Большей опасности». Большей, нежели уже подвергся отец ее мальчика? Большей, нежели та, что угрожает Сандро сейчас, потому что дилер, вероятно, каким-то образом узнал, что его мать ходила в полицию? Может, отец решил с этим покончить и именно дилер поджидал его на мосту?

– Вы опасаетесь человека, который продает Сандро наркотики? – спросил Брунетти.

Синьора Кросера посмотрела на него.

– Только если полиция с ним не справится, комиссарио. – И, прежде чем Брунетти успел возразить, что она преувеличивает, женщина продолжила: – Ведь что бы вы там ни предприняли, дилеры все равно будут делать что хотят.

– Ваш супруг разговаривал с Сандро? – спросил Брунетти, которому не хотелось обсуждать возможности полиции.

Этот вопрос удивил профессорессу, и комиссар получил возможность понаблюдать за тем, как она размышляет, что ему ответить.

– Этого я вам сказать не могу, – наконец проговорила женщина, и у Брунетти снова осталось как минимум два варианта трактовки этой фразы.

– Что бы мы ни предприняли в отношении дилера, вашего сына это под угрозу не поставит, – не сдавался Гвидо.

– Даже если вы арестуете его на следующий день после нападения на моего мужа?

– Нет, если дилер будет арестован за распространение наркотиков. Я уверен, что ваш сын не единственный, кто покупает у него товар.

Синьора Кросера переплела пальцы и сказала:

– Мне нужно подумать. И посоветоваться с мужем.

Сохраняя нейтральное выражение лица, Брунетти ответил:

– Он, возможно, не вспомнит, что произошло.

При сильных травмах головы такое бывает – комиссар прекрасно это знал.

– Нет, – произнесла синьора Кросера и уже уверенно повторила: – Я хочу посоветоваться с мужем.

Брунетти понял, что настаивать бесполезно. Как и ей думать, что она может посоветоваться с мужем о чем бы то ни было. Испытывая замешательство, комиссар встал со стула.

– Простите, но я не знаю имени вашего супруга…

Женщина изумленно глянула на него, потом на дверь, куда увезли ее мужа, и в этом взгляде было столько сострадания и нежности, что Брунетти быстро отвел глаза.

– Как странно, – медленно проговорила профессоресса Кросера, и комиссар снова сосредоточил внимание на ней.

– Простите? – переспросил он. – Боюсь, я не уловил вашу мысль.

Она улыбнулась – первая искренняя улыбка за сегодняшний день, которая сразу сделала ее лицо гораздо моложе.

– Обычно это женщина – бессловесный придаток к мужу.

Ее лицо внезапно напряглось, губы сжались. Брунетти испугался, что она снова заплачет.

Вместо этого синьора Кросера набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

– Туллио Гаспарини.

Сердечные секреты… Суждено ли ему их разгадать? Наверное, в тысячный раз задаваясь этим вопросом, комиссар поблагодарил профессорессу и удалился.

10

По пути в квестуру Брунетти решил, что первым делом нужно выяснить, кто продает наркотики ученикам школы Альбертини, включая Сандро Гаспарини. На данный момент это был самый перспективный подозреваемый. Простейший путь – поговорить с мальчиком, но на это потребуется согласие его матери, которая, разумеется, настоит на том, чтобы во время беседы присутствовал адвокат. В случае категорического отказа со стороны профессорессы можно, конечно, установить за Сандро слежку, но где найти для этого людей? И судью, который это санкционирует?

Зачем кому-то выходить из дома в полночь без пальто, имея при себе только связку ключей? И так, чтобы никто из домашних этого не заметил? Брунетти остановился как вкопанный. А где прошлым вечером и сегодня утром, собственно, был Сандро? Комиссар вернулся к их с синьорой Кросерой разговору, но так и не вспомнил, спрашивал ее об этом или нет. Когда он позвонил, она была дома. Если бы Сандро отсутствовал, это был бы первый вопрос, который она задала бы полицейскому. И возможно ли, что, уходя из дома среди ночи, она не объяснила детям, куда направляется? Но были ли дома оба, сын и дочь?

Брунетти вынул из кармана новенький телефон, который раздобыла для него синьорина Элеттра, не без затруднений открыл вкладку интернет-браузера. Нашел номер школы Альбертини и набрал его. После четвертого гудка ответил женский голос:

– Здравствуйте. Школа Альбертини. Чем могу помочь?

– Доброе утро, синьора! Это комиссарио Гвидо Брунетти. Звоню по поводу вашего ученика.

После небольшой паузы она уточнила: «Комиссар полиции?», словно в школы звонят и другие комиссары.

– Да. Могу я поговорить с директором?

На этот раз женщина молчала дольше, то ли в замешательстве, то ли не желая что-либо предпринимать.

– Минутку, пожалуйста! – наконец произнесли в трубке. – Я переключу вас на синьору диреттриче Ралло.

Директриса ответила после второго гудка.

– Бьянка Ралло, – сказала она.

– Синьора диреттриче, это комиссарио Гвидо Брунетти. Мне нужна информация об одном из ваших учеников.

– Не хочу показаться грубой, синьоре, но какие гарантии, что вы тот, за кого себя выдаете?

Судя по тону и лексике, директриса была высокообразованной дамой. Ее ответ получился одновременно нейтральным, вежливым и… почти ироничным.

– Синьора диреттриче, – столь же вежливо ответил Брунетти, – есть способ развеять ваши сомнения. Могу я его озвучить?

– Я вся внимание.

– Разрешите мне задать вопрос, а затем позвоните в квестуру, и пусть вас соединят с комиссарио Гриффони. Ответ вы дадите уже ей. – Гвидо дал директрисе время переварить услышанное и добавил: – Мне понадобится всего минута, чтобы перезвонить и попросить, чтобы вас переключили на нее немедленно. – После короткой паузы он спросил: – Синьора диреттриче, вас устраивает такой вариант?

– Зависит от того, что за вопрос, – приятным голосом ответила дама.

– Мы склонны полагать, что на отца одного из ваших учеников, синьора Туллио Гаспарини, этой ночью было совершено нападение. И я хотел бы знать, явился ли Сандро сегодня утром в школу.

– Это все?

– Да.

Какое-то время из мобильного не доносилось ни звука. Брунетти, стоя у самого канала, смотрел на воду. Надо же, как высоко она поднялась…

– Хорошо, – ответила директриса. – Я позвоню в квестуру минут через пять.

Не теряя времени, Брунетти нажал «отбой», тут же перезвонил в квестуру и спросил, на месте ли Клаудиа. Ему ответили, что да, на месте. Тогда он сказал оператору, что скоро с комиссарио Гриффони должна связаться синьора Ралло и нужно немедленно попросить Клаудиа, чтобы она дождалась этого звонка.

Брунетти сунул телефонино обратно в карман и направился в квестуру. Минут через десять, уже на месте, он спросил, где Вианелло. Оказалось, что инспектора отправили в Маргеру^[462] – присутствовать при допросе подозреваемого в домашнем насилии – и сегодня он вряд ли вернется в квестуру.

Войдя в кабинет Гриффони, Брунетти сразу заметил, что теперь на ней черная юбка и жакет, и туфли, разумеется, уже не коричневые.

– Что случилось? – спросила Клаудиа, едва его увидев.

Брунетти ответил вопросом на вопрос:

– Она уже звонила?

– Кто?

– Пресиде школы Альбертини. Она должна была сообщить, явился ли сын синьоры Кросеры сегодня на занятия.

– Нет, не звонила.

Не дождавшись от Брунетти иной реакции, кроме кивка, Гриффони встала и перегнулась через стол, чтобы пододвинуть второй стул.

– Гвидо! Бога ради, присядь и расскажи, что нового.

Брунетти послушно пересказал ей свою беседу с профессорессой Кросерой и сообщил, что случилось в больнице, после того как Клаудиа ушла. Кабинет у нее был до того маленький, что они почти соприкасались под столом коленками, хотя стул Брунетти стоял чуть ли не в дверном проеме.

– Она была ошарашена. Очень расстроилась, увидев мужа.

– Расстроилась искренне или напоказ? – уточнила Клаудиа.

– Думаю, искренне.

– Она знала, что он вышел из дома?

– Говорит, что нет, но я ей не верю.

Гриффони, которой ложь тоже не была в новинку, лишь кивнула.

– А что с их сыном? Он был дома, когда ты позвонил?

– Не знаю. – И с легким замешательством Брунетти добавил: – Я не додумался спросить у нее об этом.

Клаудиа улыбнулась.

– Отсюда и звонок пресиде. – После короткой паузы она продолжила: – Умная женщина! Ведь ей мог позвонить кто угодно. Даже киднеппер.

– Клаудиа! – Брунетти наклонился вперед и постучал указательным пальцем по тыльной стороне ее руки. – Мы в Венеции. А не в каком-нибудь… – Он запнулся, подумал немного и закончил: – Представляешь, не могу вспомнить город, в котором за последние годы похищали ребенка.

Гриффони взглянула на него и быстро отвела глаза. После недолгого раздумья она сказала с явным удивлением:

– Я тоже. Наверное, киднеппинг просто вышел из моды.

В этом Брунетти сомневался.

– Скорее люди перестали обращаться по этому поводу в полицию. Просто платят похитителям в надежде, что это сработает.

– Но мы бы услышали об этом, разве нет? – спросила Клаудиа. – Рано или поздно.

– Думаю, да, – согласился Брунетти и добавил, сам удивляясь ожесточению, которое вложил в свои слова: – Ненавижу это! Больше, чем любые другие преступления. Хотя и их ненавижу тоже.

– Даже больше, чем убийство? – спросила Гриффони.

– Можно и так сказать.

– Почему?

– Потому что жизнь в данном случае подменяется деньгами, а может, потому, что киднепперы пытаются продать чью-то жизнь за деньги.

Брунетти не совладал с голосом, и он прозвучал очень жестко.

– Никогда не слышала, чтобы ты говорил таким тоном, – заметила Клаудиа.

– Знаю. Хуже этого нет ничего. Киднепперов я бы сажал пожизненно, всех без исключения. И каждого, кто им помогал, тоже. Каждого, кто знал, что они задумали, и все равно помогал. Даже если все, что человек сделал, – это дал киднепперу почтовую марку, чтобы тот наклеил ее на письмо с требованием выкупа. Я бы держал их за решеткой, пока не сдохнут!

Огромным усилием воли Брунетти заставил себя успокоиться, хотя мог бы сказать и больше.

– Личный опыт? – спросила Гриффони.

– Да, одно из моих первых дел, двадцать с лишним лет назад.

– Все было так плохо?

– Похитили девочку у одного неаполитанского семейства.

– Где это случилось?

– На Сардинии. Я в то время работал в Неаполе, и меня и еще двух парней отправили туда разбираться.

– Похитителей нашли?

– Да, – резко ответил Брунетти.

– Как?

Он отмахнулся.

– Они оказались идиотами.

– Но? – Клаудиа решила прояснить то, что осталось недосказанным.

– Но девочка умерла.

– Ее убили еще до получения выкупа?

– Иногда я думаю, что лучше бы ее убили, – сказал Брунетти и, хотя его собеседница не настаивала, пояснил: – Они посадили ее в ящик и закопали. Когда полиция их арестовала, всех четверых, они сказали, где искать ящик. Но к тому времени, когда его откопали, девочка была уже мертва.

Гриффони молчала.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом, Клаудиа?

Ответить ей помешал телефонный звонок.

– Гриффони! – сказала она в трубку. Кивнула, жестом приглашая Брунетти тоже послушать. – Да, синьора, он поставил меня в известность. – И после паузы произнесла: – Нет, по рангу мы более-менее равны, но здесь он работает дольше. Да, венецианец. Если я ничего не путаю, вырос в Кастелло.

Она глянула на Брунетти, откинула голову назад и прикрыла глаза, чуть помахивая правой рукой в такт разговору.

– Да, он сообщил об инциденте. Он с раннего утра был в больнице у пострадавшего.

Гриффони прикрыла глаза рукой – жест, который обычно выдавал ее нетерпение.

– Конечно, я понимаю, синьора диреттриче!

На этот раз Клаудиа довольно долго молчала, слушая собеседницу. Не открывая глаз, она переместила руку на макушку, словно удерживая на сосуде невидимую крышку. Слушала, не перебивая, и только время от времени одобрительно хмыкала.

Потом убрала руку от макушки и сказала:

– Значит, он на занятиях?

Клаудиа открыла глаза и посмотрела на Брунетти, издала нейтральное «м-м-м» и наконец произнесла: «Спасибо, синьора диреттриче!» Понижая тон, как обычно в конце разговора, она сказала:

– Не сомневаюсь, что мой коллега будет очень благодарен вам за информацию.

Еще пара вежливых реплик, и Клаудиа повесила трубку.

– Как ты уже понял, Сандро Гаспарини на занятиях. По школьным правилам родителей ставят в известность сразу же, если ученик не пришел в класс. – И уже иным, более пытливым тоном Гриффони добавила: – Что тебе известно об этом парне?

– Только то, что я тебе рассказал: ему пятнадцать, он учится во втором классе личео. У него случаются перепады настроения, он забросил учебу…

– И принимает наркотики, – подсказала Гриффони.

– Его мать настолько в этом уверена, что пришла ко мне поговорить.

Клаудиа, в чьем кабинете не было окна, встала, прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди.

– Думаешь, из-за этого и напали на его отца? – спросила она.

Брунетти почувствовал облегчение, отметив про себя, что его коллега не сомневается в том, что это все же было нападение.

– Эти два события сопряжены во времени, – сказал Гвидо. – И мне бы очень хотелось обнаружить между ними хоть какую-то связь.

Гриффони, мысленно проследив связь между этими двумя событиями, сказала:

– Если Гаспарини-старший узнал, кто дилер, но не захотел впутывать в это полицию, он мог назначить ему встречу и чем-то пригрозить…

Брунетти кивнул: такая версия у него уже была.

– Нам известны имена нескольких распространителей наркоты в школах, – сказал он. – Я знаю как минимум двоих.

Гриффони кивнула, подтверждая, что и она тоже в теме.

– Одному из них я когда-то оказал услугу, – продолжил Брунетти. – Пора ему об этом напомнить.

Клаудиа не сдвинулась с места, ничем не выказала любопытства или нетерпения. Просто стояла и спокойно смотрела на Гвидо. И правда, что тут такого? Ну сидит человек, что называется, в дверях (две ножки стула упираются в порог!), а ей самой приходится подпирать стену…

Брунетти услышал, как кто-то идет по коридору, у него за спиной, но поворачиваться не стал. Когда шаги стихли, комиссар подытожил:

– Спрошу у него, кто курирует Альбертини.

Гвидо сам изумился тому, как буднично это прозвучало: словно у дилера была лицензия на то, чтобы распространять наркотики среди школьников.

– И он скажет? – спросила Гриффони.

Брунетти кивнул.

– Много лет назад мой брат написал рекомендацию его сыну, когда тот поступал в медицинскую школу в Англии.

– В медицинскую школу?

– Да, на рентгенолога. Мой брат – старший рентгенотехник больницы в Местре. Парень проработал с ним два года, и брат говорил, что лучшего ассистента у него не было. Почему бы ему не написать рекомендацию?

– Разумеется, – согласилась Гриффони. – А дальше что?

– Теперь он – помощник главного рентгенолога в бирмингемской больнице.

– В то время как его отец толкает наркоту? – поразилась Гриффони.

– В то время как его отец толкает наркоту.

– Evviva l’Italia!^[463] – сказала Гриффони.

11

Они еще немного поболтали, прежде чем Брунетти поднялся со стула и отодвинул его на место, к стене. Теперь он, конечно, не загораживал дверь, но зато Гриффони было не подойти к своему столу справа.

У двери комиссар задержался, но Клаудиа опередила его вопросом:

– Когда ты узнаешь имя у осведомителя?

– Для начала нам надо поговорить.

– Может, мне сходить с тобой? – предложила она.

Гвидо охотнее позвал бы с собой Вианелло. Бесспорно, в роли доброго копа Клаудиа хороша: одним взглядом дает понять, что не согласна с Брунетти, и задает вопросы так, чтобы продемонстрировать солидарность с допрашиваемым. А еще умеет так возразить против решений и выводов коллеги, чтобы подозреваемый понял: уж ее-то он своей историей убедил. И все же она женщина, а на встречу с наркодилером лучше взять мужчину.

– Спасибо, что предложила, Клаудиа, – сказал Гвидо. – Всегда приятно работать с такой хладнокровной особой, какой ты бываешь, когда хочешь, но в этой ситуации, думаю, мне лучше пойти одному.

Гриффони усмехнулась.

– Хладнокровной, говоришь? Гвидо, какая женщина устоит перед таким комплиментом?

Он пошел к себе, в который раз удивляясь тому, как лейтенанту Скарпе удалось убедить виче-квесторе Патту выделить Гриффони кабинет размером с коробку для обуви. В оправдание Патты можно было лишь предположить, что он решил не тратить свое драгоценное время на то, чтобы бегать по лестницам квестуры, и ни разу не видел ее кабинета, поэтому не представляет, что такое шесть квадратных метров пространства, когда в них втиснут письменный стол и два стула. Брунетти не сомневался: лейтенант об этом еще пожалеет. Клаудиа – неаполитанка, поэтому возмездие неизбежно. Может, не сразу, но это непременно случится. Эта мысль вызвала у Брунетти улыбку.

Он вошел в собственный кабинет, закрыл за собой дверь и достал из кармана телефонино. По памяти – этот номер нигде не был у него записан – ввел цифры в графу набора, и его приятель-дилер ответил, назвавшись своей фамилией.

– Доброе утро, Манрико! – сказал Брунетти с приязнью, которую вопреки всему испытывал к этому человеку. Однако не хватало еще, чтобы эта его слабость определяла их разговор. Гвидо продолжил куда более прохладным тоном: – Как дела у Бруно?

Вопрос тоже был выбран не случайно.

– А, это вы, дотторе! – Они уже давно не общались, но Манрико узнал его по голосу. – На нашу семью обрушилась трагедия.

Слова были страшные, тон же – веселый, как птичий щебет.

– Надеюсь, счастливого свойства? – уточнил Брунетти.

– Счастливее не бывает: Бруно женится! В июле.

– И папаша невесты – полицейский? – спросил комиссар.

– О, все гораздо хуже, – мрачно отозвался Манрико.

– А вот это уже интересно!

– Невеста – шотландка.

– Быть этого не может! – изумился Брунетти. – И протестантка?

– Ну, в наше время, комиссарио, это не проблема. У нас дело посерьезнее.

– Неужели?

– Она врач.

– Ваш сын женится на девушке, которая работает и к тому же шотландка по национальности? – Брунетти протяжно хмыкнул. – Да, Манрико, понимаю вашу боль.

– Благодарствую, дотторе! Я знал, что вы мне посочувствуете. – И, словно ему надоело изображать из себя клоуна, произнес: – Раз уж вы начали с Бруно, смею предположить, что это напоминание о том, что я кое-чем вам обязан.

– Я впервые об этом вспомнил, Манрико, – сказал Гвидо, едва ли не оправдываясь. – За шесть лет.

– За семь. В чем проблема?

– Хотелось бы знать, кто отвечает за Альбертини.

– Подозреваю, что речь идет не о пресиде. – По тону Манрико было ясно, что шутки закончились.

– Нет, конечно, – ответил Брунетти.

Тишина… Комиссар плотнее прижал телефон к уху и приказал себе: «Молчи». Он подошел к окну и посмотрел вниз, на пристань, где Фоа протирал рейлинг полицейского катера.

– Это ваш рабочий номер? – спросил Манрико.

– Да.

– Тогда, боюсь, вам придется подождать до вечера, пока вы не придете домой, – сказал дилер так серьезно, что Брунетти подумал: сейчас он без объяснений повесит трубку.

Однако к Манрико внезапно вернулась веселость, и он сказал:

– Еще минутку, комиссарио!

– Слушаю!

– Свадьба пятнадцатого. Если я пришлю приглашение, вы придете?

Даже продолжительная пауза была наполнена счастьем.

– Они сыграют свадьбу в Венеции? – спросил Брунетти, надеясь на отрицательный ответ, чтобы можно было отказаться на законных основаниях.

– Нет. Венчание состоится в церкви ее папаши.

– Это означает то, что я думаю? Манрико, неужели все настолько плохо?

– Да, комиссарио. Но все еще хуже: папаша невесты – епископ.

Поздравив Манрико еще разок, Брунетти пожелал ему много внуков и повесил трубку. Комиссару не терпелось рассказать обо всем Гриффони. Но сперва он заглянул в приемную виче-квесторе. Синьорина Элеттра стояла у окна. После крохотной каморки Клаудиа приемная казалась огромной, в основном благодаря трем окнам на одной из стен. Много места занимал секретарский рабочий стол с компьютером и еще один, на котором Брунетти ни разу не видел ничего, кроме вазы с большим букетом цветов (вот как сегодня) и свежего номера журнала Vogue (тоже на месте).

Синьорина Элеттра обернулась, когда он вошел. Дневной свет – та его малость, которую на сегодня выделила небесная канцелярия, – падал на нее со спины, поэтому выражения ее лица Брунетти не видел, но осанка (он про себя называл это ее аурой) свидетельствовала об усталости и внутреннем напряжении.

– Bon dì!^[464] – приветствовал секретаршу Брунетти. – Зашел узнать, нашлась ли у вас минутка на то, чтобы навести справки о Гаспарини.

Синьорина Элеттра коротко кивнула и вернулась на рабочее место. Села, пробежала пальчиками по клавиатуре. Глянула на открывшийся документ и сказала:

– Информации о нем не так уж много. Он работает аудитором на химическом предприятии в Вероне. Живет в районе Санта-Кроче, близ Сан-Стае. Имя и номер телефона можно найти в справочнике. Ни одного привода в полицию в регионе Венето, в социальных сетях не представлен. – Она посмотрела на Брунетти и добавила: – Если человека нет в соцсетях, то его как бы и не существует. Странно, правда?

Комиссар, у которого также не было профиля ни в одной из соцсетей (и у Паолы, кстати, тоже), ответил:

– Да, странно.

– Упоминаний о его жене тоже нет, – продолжала синьорина Элеттра.

– Профессоресса Кросера. Имени ее я не знаю, – произнес Брунетти машинально. – Преподает архитектуру в университете и, помимо этого, работает консультантом по градостроительному проектированию – что бы это ни значило – в Турции и где-то еще.

Глаза синьорины Элеттры расширились, как будто ей понадобилось получше его рассмотреть, чтобы поверить: он сумел раздобыть информацию, которую она не нашла.

– Как вы это узнали?

– Спросил, – лаконично отозвался Брунетти. Улыбнулся и поинтересовался: – Это жульничество?

– Пожалуй, нет, – сказала синьорина Элеттра: у нее хватило сил ответить честно. – Просто этот способ получения информации кажется уже несколько старомодным.

– Но вы же смотрели в телефонном справочнике, когда искали Гаспарини, так? – возразил Брунетти.

– Да, – согласилась она. – Но в интернете.

Разочарование заставило его спросить:

– Это все, что удалось найти?

– На данный момент да.

– Если у вас будет время, вы не могли бы проверить и его жену? – попросил Брунетти, делая вид, будто в этом есть хоть какой-то смысл, и уже другим тоном добавил: – Я попросил Вианелло позвонить в газеты, чтобы в статьях обратились к возможным свидетелям происшествия. Может, из этого что-нибудь получится.

Правая рука синьорины Элеттры повисла над клавиатурой. После паузы секретарша сделала неопределенный жест и сказала:

– Вы же знаете, люди не хотят иметь с нами дел. – Некоторое время она смотрела сквозь Брунетти, словно читая невидимую надпись на стене. Потом сказала: – Не только с полицией, а и с государством в целом. – Синьорина Элеттра продолжила неуверенным тоном, словно желая выплеснуть это из себя прежде, чем сама поймет, что именно хочет сказать: – Общественный договор между государством и людьми нарушен, а то и аннулирован, но никто не хочет сообщить нам эту новость. Мы знаем, что этого договора больше нет, и они знают, что мы знаем. Им плевать, чего мы хотим. Их ни капли не интересует, что с нами происходит, наши желания и потребности. – Она повернулась к Гвидо и передернула плечами, потом улыбнулась. – А мы ничего не можем с этим поделать.

Странно, когда кто-то произносит вслух то, о чем ты так часто думал… Повинуясь импульсу, Брунетти сказал:

– Не может же все быть так плохо!

Синьорина Элеттра отвернулась и уставилась в монитор. То ли ее не интересовало, что он скажет, то ли она была не согласна с ним, но сочла спор бессмысленным. Брунетти в глубокой задумчивости вернулся к себе в кабинет. Факт оставался фактом: они с синьориной Элеттрой работают на это безответственное, нерадивое государство.

Вспомнив, что он с двух ночи на ногах, комиссар решил побаловать себя обедом в Al Covo. На обратном пути он в который раз порадовался тому, что ресторан находится в десяти минутах ходьбы от квестуры, и не было случая, чтобы Гвидо не вернулся оттуда с новыми силами и чуть более счастливым.

К сожалению, этот полный новых сил человек столкнулся со старыми проблемами: набрал номер телефонино профессорессы Кросеры, но включился автоответчик; позвонил в больницу, но информации по Гаспарини ему не дали. Комиссар ежечасно звонил на домашний номер Гаспарини, но и там никто не отвечал. Наконец ближе к пяти часам Брунетти решил, что выбора нет – придется зайти в больницу по пути домой. Он позвонил Гриффони и рассказал ей о своих планах.

Мог бы, в общем-то, и не утруждаться: профессоресса Кросера была в палате у мужа, но стоило Гвидо войти и поздороваться, как она прижала палец к губам и указала на Туллио, теперь лежащего на хорошей медицинской кровати. Брунетти жестом пригласил ее выйти в коридор, но профессоресса все так же молча помотала головой. Комиссар знал, что их разговор вряд ли потревожит синьора Гаспарини, но был не вправе ей об этом сообщать.

Он подошел к кровати и посмотрел на потерпевшего. Беловатая жидкость по-прежнему поступала через капельницу, подключенную к его кисти.

Брунетти кивнул профессорессе и направился к сестринскому пункту. Там он спросил доктора Стампини – в надежде, что у того после томографии есть новые данные. Ему сказали, что невропатолог уже ушел. Решив поверить медсестре на слово, Брунетти тоже отправился домой.

12

В квартире было тихо, но многолетний опыт подсказал Брунетти, что дома кто-то есть. Знакомый запах а-ля сосновый лес в коридоре – значит, Раффи снова вымыл голову отцовским шампунем; в гостиной с софы свисает красный шерстяной шарф Кьяры… «Гвидо Брунетти – супердетектив!» – улыбнулся комиссар и прошел в конец коридора.

Гвидо заглянул в рабочий кабинет Паолы. Жена с комфортом вытянулась на софе, в одной руке держа книгу, в другой – карандаш.

– Ты вся в работе, как я погляжу, – проговорил комиссар, входя в комнату.

Подошел к Паоле и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Кто бы говорил! Ты так занят, что не можешь даже позвонить и рассказать жене о ночном инциденте, – ответила она с притворной обидой.

Брунетти сел на свободное место и переложил ее ноги себе на колени.

– Как ты узнала?

– Мне стало интересно, почему ты ушел так рано, и ближе к вечеру я зашла в интернет и просмотрела сегодняшний выпуск Il Gazzettino. – Паола положила раскрытую книгу себе на грудь. – Причина могла быть только одна. – И более бодрым тоном добавила: – А еще я волновалась, успеешь ли ты пообедать и достаточно ли тепло ты оделся. Все эти глупости, о которых обычно думают жены…

Гвидо стал осторожно разминать пальцы ее левой ноги.

– Мне не хотелось тебя будить.

Паола с улыбкой кивнула:

– Знаю, это не так уж легко.

Она закрыла книгу и потянулась всем телом, чтобы положить ее на стол.

– Расскажи! – потребовала Паола.

– Помнишь, я говорил тебе о даме, которая на прошлой неделе приходила ко мне с опасениями, что ее сын наркоман?

Брунетти не назвал жене имя этой дамы. Сказал только, что у той не хватило решимости довериться полиции и она ушла, так и не оставив никакой конкретной информации.

Паола кивнула.

– Так вот, это была твоя коллега, профессоресса Кросера. Сегодняшний потерпевший – ее муж. Предварительная версия: на него напали на улице.

Паола высвободила ногу и села на софе по-турецки, пристально глядя на супруга.

– Муж Элизы? Поверить не могу! Ради бога, он же бухгалтер!

Она умолкла, запоздало осознав, как это прозвучало, а затем добавила:

– Ну, то есть он – самый обычный человек. Кто мог желать ему зла?

Причина для того, чтобы навредить человеку, всегда найдется – Брунетти знал это наверняка.

– Есть основания полагать, что его схватили за руку и столкнули со ступенек моста. А что об этом пишут в Il Gazzettino?

– Только то, что мужчину нашли на улице в бессознательном состоянии, – ответила Паола. – Ни слова о нападении, лишь просьба обратиться в полицию – каждому, кому хоть что-то известно об инциденте, имевшем место близ Ка’Пезаро. Даже инициалов пострадавшего не указали. Впрочем, это обычная практика, когда газетчики не хотят называть имя.

Брунетти мало что знал о традициях газетчиков, поэтому промолчал.

– Элиза сейчас с мужем? – спросила Паола.

– Да. Ночью в больнице я узнал его и сразу же ей позвонил. Думаю, она до сих пор там.

– Бедная, – сказала Паола. – Сначала проблемы с сыном, теперь – это.

– Ты знала о ее проблемах с сыном? – Брунетти постарался произнести это нейтральным тоном.

Паола посмотрела ему прямо в глаза:

– Конечно нет! Она никогда бы не рассказала мне ничего такого. Я лишь предположила – раз уж Элиза была взволнована настолько, что пришла к тебе поговорить. Значит, она все-таки что-то знала.

– Она сказала, что нет, – не сдавался Брунетти.

– Конечно! А что еще она могла сказать? Ты же полицейский.

Паола произнесла эту фразу так уверенно, словно речь шла о таблице умножения.

Гвидо решил никак на это не реагировать.

– А теперь профессоресса хочет посоветоваться с мужем, прежде чем сообщить мне что-нибудь еще, – сказал он.

– Когда они смогут с тобой поговорить? – спросила Паола.

Старательно подбирая слова, Брунетти посмотрел на свои руки, потом на жену.

– Может,и никогда, – наконец ответил он.

И, увидев реакцию Паолы, попытался смягчить вердикт:

– Это слова невропатолога, после того как он посмотрел рентгеновский снимок. Но для уверенности ему нужна еще компьютерная томограмма. Ее сделали сегодня.

– Результаты? – спросила Паола.

– Не знаю. Когда я на обратном пути зашел в больницу, врача там уже не было. Позвоню ему завтра. – Гвидо дал жене время переварить информацию, затем добавил: – Невропатолог сказал, есть вероятность, что он ошибается.

Паола кивнула. Повернулась, положила голову на подушку и, вытянув ноги, уперлась мужу в бедро.

– Бедная Элиза, – повторила она и после короткой паузы добавила: – Бедные все!

Паола зажмурилась, потом открыла глаза и некоторое время смотрела в потолок. Затем снова смежила веки. Брунетти положил правую руку ей на ноги и тоже закрыл глаза. Очень скоро реальность начала расплываться и куда-то ускользать. Не вставая, комиссар оказался в другом месте; мимо пробегали какие-то люди… Что-то шевельнулось у него в руке, и Гвидо вздрогнул и очнулся, еще не понимая, где находится.

– Что-то не так? – спросила Паола.

– Все хорошо. Я, кажется, задремал. Длинный был день…

Брунетти закрыл глаза и поудобнее устроил голову на спинке софы.

– Я тут подумала… – начала Паола.

Гвидо погрузился в сон не настолько глубоко, чтобы не ответить:

– Думать вообще-то вредно…

И они с Паолой дружно, будто это была семейная мантра, закончили: «…особенно женщинам».

Теперь ничто не мешало комиссару уточнить:

– О чем ты подумала?

– О легальных последствиях. Ты, наверное, тоже об этом задумывался.

– Поясни, – сказал Брунетти, поймав себя на мысли о том, что этот аспект дела Гаспарини интересовал его пока что меньше всего.

– Если он не умрет, а проведет в постели всю оставшуюся жизнь, какое обвинение выдвинут напавшему на него человеку? – спросила Паола и, не дав мужу ответить, продолжила: – Знаю, знаю, сначала вам надо его найти. Но когда вы его найдете, какое обвинение ему будет выдвинуто?

Брунетти немного подумал, взвесил вариант «преступного нападения».

– Это зависит от того, что именно произошло на мосту.

– Но как это решить, если не найдется свидетелей?

В тоне Паолы прозвучал скептицизм.

Не открывая глаз, Брунетти кивнул.

– Разумеется, ты права. Даже если мы обнаружим следы ДНК преступника, тот вполне может заявить, что это Гаспарини на него напал. – И, немного подумав, комиссар добавил: – Но сначала надо его найти.

– И ему придется объяснить, почему он не заявил в полицию, – произнесла Паола. – Если он знал, что Гаспарини ранен, он ведь обязан был заявить, не так ли?

– Да, но не каждый пойдет с этим к нам. Особенно если повреждения незначительные. Даже если этот человек – жертва нападения. Что уж говорить о тех, кто напал первым, даже в целях самозащиты? Даже думать об этом смешно. – Гвидо так и сяк повертел эту идею в голове и удивленным тоном, которым обычно сообщают об открытии, воскликнул: – Никто нам не доверяет!

– Одна надежда на Il Gazzettino и La Nuova, – сказала Паола с едва ли не религиозным пиететом.

Брунетти решил, что на сегодня с него довольно.

– Бокал вина? – предложил он.

Вместе с вином комиссар принес томик Софокла. Выбрал Антигону и снова устроился у Паолы в ногах – почитать до ужина. Гвидо одолел половину предисловия, составленного неким профессором психологии Кальярского университета, юнгианскую интерпретацию пьесы, где Антигона представала архетипом Матери, а Креонт – Обманщика. Брунетти узнал, что Тень – все темные проявления нашей личности – может быть внешней и внутренней; может быть твоим врагом или тобой самим. Решив схитрить, он посмотрел, сколько еще страниц предисловия осталось. Четырнадцать… Положив книгу на столик возле софы, Брунетти глотнул вина – очень приятного Collavini Ribolla Gialla, нарочно припасенного для этого случая, – и вздохнул. Все-таки сколько разнообразных ощущений предлагает нам жизнь…

Подкрепив тело и дух, Гвидо вернулся к чтению. Пролистнул предисловие и перешел непосредственно к пьесе. Пролог он помнил прекрасно: Антигона рассказывает сестре, Исмене, о том, что царь Креонт запретил хоронить их брата Полиника, объявленного предателем Фив. Его тело оставили за городской стеной на потраву стервятникам и шакалам.

Антигона убеждена: Полиника нужно предать земле. И решает сделать это сама. Она спрашивает сестру, готова ли та ей помочь, но Исмена, осторожная, робкая Исмена, и слышать об этом не желает: «Им власть дана, мы – в подданстве; хотя бы и горшим словом оскорбил нас вождь – смириться надо»^[465].

– С этим я не согласен, – вслух произнес Брунетти.

Паола тихонько толкнула его левой ногой.

– С чем?

– В предисловии один юнгианский психолог сообщает о том, что наша темная сторона может быть внутренней или внешней, а теперь Исмена заявляет, что мы должны подчиняться закону.

– Надеюсь, есть и другие варианты, – сказала Паола, не отрываясь от своей книги.

– Нет. Вот, из уст той же Исмены: «В женской родились мы доле; не нам с мужами враждовать, сестра».

На этот раз Паола опустила томик и посмотрела на супруга. Улыбнулась.

– Я тоже всегда так считала.

И снова уткнулась в книгу. Но прежде чем Гвидо вернулся к чтению, из-за обложки послышалось:

– Если память мне не изменяет, скоро она скажет: «Я не бесчещу заповеди Божьей, но гражданам перечить не могу».

По-прежнему держа книгу в одной руке, другой Брунетти похлопал жену по лодыжке.

– Потому-то, дорогая, это классика.

Паола не удостоила его ответом.

Скоро Брунетти дошел до рокового заявления Антигоны. На реплику сестры «Твой пламень сердца душу леденит!» она отвечала: «Но тем, кому служу я, он угоден».

Что-то подобное могла бы сказать и профессоресса Кросера. Она, как и Антигона, выбрала свою правду, свой закон: матери, защищающей своего ребенка, дозволено все. Пойти к полицейскому и утешиться тем, что сына ее не смогут арестовать. И к дьяволу чужих детей!

У Антигоны свой закон… Гвидо вернулся на страничку назад: «…а брата я схороню. Прекрасна в деле этом и смерть». Рука комиссара бессильно повисла; книга была забыта. Каково это – иметь такое чувство долга, – кто бы как это ни назвал! – чтобы исполнить ритуал, зная, что за это тебя неизбежно покарают смертью? Брунетти готов был умереть за своих родных – за детей, жену. Но ради идеала? Ради традиции?

Мысли комиссара вернулись к Гаспарини; у него тоже были дети. На что он способен ради сына? Брунетти некоторое время размышлял над этим. А если все наоборот и это Гаспарини напал на кого-то на мосту? Гвидо даже разозлился на себя за то, что только теперь подумал об этом. Словно увечья безоговорочно свидетельствовали о том, что именно Гаспарини – жертва и, поговорив с его женой, он сам подспудно решил, что подозревать этого человека как-то не по-джентльменски…

– Кстати, в почтовом ящике для тебя была записка, – отвлекла мужа от размышлений Паола.

– И где она?

– В кухне на столе. Я думала, ты сразу же там ее увидишь.

– Нет, не увидел, – сказал Брунетти, вставая.

В кухне Гвидо действительно ждал конверт, на котором заглавными буквами было напечатано его имя. Без почтовой марки. Паола прислонила конверт к мельнице с черным перцем. Брунетти поддел клапан большим пальцем и извлек лист, на котором тем же шрифтом было напечатано:

«Джанлука Форнари, Кастелло 2712».

13

На следующее утро Брунетти появился в квестуре в девять. Узнав, что комиссарио Гриффони еще нет на месте, он оставил у нее в кабинете на столе записку с просьбой перезвонить ему, как только она сможет.

В коридоре ему встретился офицер Альвизе. Он сказал, что Вианелло с утра вынужден был отправиться в Маргеру: жертва домашнего насилия решила рассказать о грязных делишках, совершенных ее супругом в Венеции.

Брунетти немного огорчился из-за того, что его друг и напарник снова отсутствует, а вместе с ним – и его опыт и здравомыслие, с которыми Вианелло выслушивал его версии и рассуждения. Альвизе об этом знать, конечно же, не полагалось, тем более что он очень старался быть полезным.

– Спасибо, что сообщил, Альвизе! – поблагодарил его комиссар.

– Вианелло предупредил меня, что это важно, синьоре, – ответил Альвизе с улыбкой. Ему приятно было осознавать, что он сделал что-то полезное. – Инспектор также просил передать, что он сегодня еще вернется. Есть связь между этим делом и ограблением синьора Бордони.

– Спасибо, Альвизе! – с еще большей теплотой отозвался Брунетти, которому упомянутое имя показалось знакомым. Но откуда?

Комиссар поднялся по лестнице, в такт своим шагам, нараспев, проговаривая: «Бор-ДО-ни, Бор-ДО-ни…» На третьем повторе в мозгу у него что-то щелкнуло и Брунетти вспомнил дело об ограблении трехгодичной давности, когда воры открыли porta blindata^[466] в апартаментах семьи Бордони, обработав жидким азотом дверные петли и язычки замков, чтобы затем разбить их и аккуратно уложить металлическую дверь на пол. Эта работа предполагала участие минимум двоих… Семья проводила отпуск на Сардинии, а живущая в той же квартире горничная ушла к друзьям поиграть в буррако^[467] (Брунетти даже вспомнил, что она делала это каждый вторник).

И вот в одиннадцать вечера горничная возвращается и видит, что дверь лежит перед входом. Служанка тут же звонит по номеру 113^[468] и бежит вниз, к соседям, чтобы у них дождаться полицию.

Прибывшие на вызов офицеры нашли квартиру в полном порядке: ничего не сломано, не разбросано, повсюду включен свет – как его, уходя, и оставила горничная. На первый взгляд, все вещи были на месте, и полицейские уже начали недоумевать, зачем было снимать дверь с петель – это было указано в рапорте, – пока очередь не дошла до кабинета дотторе Бордони. Оттуда исчезли три картины, которые горничная, годами смахивавшая с них пыль, описала так: толстая дама без одежды; еще одна дама – в черном платье и с чернокожим слугой, который держит над ней красный зонтик; женщина, и наверное, молодая, но не похожая на человека. И только на следующий день, когда Бордони вернулись в Венецию, комиссар Брунетти (Патта поручил это дело ему со словами «ну вы же разбираетесь в живописи») узнал, что речь идет о женских портретах кисти Ренуара, Ван Дейка и Пикассо.

Больше воры ничего не тронули. Только эти три полотна покинули квартиру, в которой хранились много лет. Никто не пытался связаться с владельцем, эти картины ни разу не были упомянуты осведомителями, которые иногда, за деньги, сливают информацию Отделу по борьбе с хищениями произведений искусства.

И вот теперь Вианелло, призванный присутствовать на допросах в деле о домашнем насилии, вероятно, узнал нечто любопытное. По крайней мере, Брунетти на это надеялся.

Комиссар остановился перед дверью приемной виче-квесторе, но, войдя, вспомнил, что по вторникам синьорину Элеттру на полицейском катере возят на рынок Риальто за цветами. Гвидо написал на листочке имя и адрес Форнари и поставил вопросительный знак. Вложил листок в конверт, запечатал его и оставил на клавиатуре компьютера.

Уже из своего кабинета Брунетти набрал домашний номер профессорессы Кросеры и считал гудки, пока автоответчик не предложил ему оставить сообщение и не пообещал, что «вам обязательно перезвонят». Комиссар назвал свои имя-фамилию, номер телефона и только начал надиктовывать сообщение, как линия внезапно ожила. Он понадеялся, что ему ответит профессоресса, и уже приготовился услышать ее голос, но трубку положили.

Тогда Брунетти позвонил в справочную больницы и попросил переключить его на доктора Стампини, невропатолога. Его попросили назваться, и комиссар ответил, добавив, что звонит в целях расследования. Другой информации он давать не стал.

Доктор Стампини взял трубку довольно быстро.

– Доброе утро, комиссарио! – сказал он и без лишних слов перешел к делу: – Я бы рад был сообщить более приятные новости, чем те, что есть у меня сейчас. После томографии картина прояснилась. – Он немного помолчал и уже куда менее нейтральным тоном спросил: – Вы понимаете медицинский жаргон?

– Более-менее, – ответил Брунетти.

– Самое серьезное повреждение – в районе теменной кости: перелом в результате падения или, как вариант, при ударе о перила или мостовую. Вследствие этого образовалась субдуральная гематома, и пока мозг не абсорбирует кровь, состояние пациента не изменится.

Брунетти не знал, ждет ли доктор дополнительных вопросов, но решил их не задавать. Комиссара интересовало другое:

– Вы говорили с его женой?

– Да.

– И?..

– Она слышит слова и фразы, но не хочет понимать ни их смысла, ни возможных последствий того, о чем я ей говорю. – Не дождавшись ответа, врач продолжил: – Думаю, вы с таким уже сталкивались, комиссарио.

– Да, к несчастью.

Стампини заговорил чуть медленнее; его тон потеплел.

– А вы с ней беседовали?

– Нет, дотторе. Оставил ей сообщение. Надеюсь, она пошла домой.

Врач поспешил заметить:

– Нет, кажется, она до сих пор в больнице. Утром сказала, что договорилась с сестрой и дети пока поживут у нее.

Дав доктору закончить, Брунетти поинтересовался:

– Кто-нибудь приходил в больницу, чтобы повидаться с этой синьорой?

– Насколько мне известно, нет.

– Ваши предложения, дотторе?

– Думаю, было бы хорошо, если бы ее увели домой. Этой женщине надо отдохнуть, побыть с близкими людьми. Нет никакого смысла все время сидеть в палате. – И, не давая собеседнику его перебить, невропатолог добавил: – Единственное, что она мне сказала, – что вы были к ней очень добры.

Это удивило Брунетти, который, как ему казалось, был скорее тверд с синьорой Кросерой.

– Полагаю, вы не случайно упомянули об этом, дотторе?

Стампини то ли вздохнул, то ли рассмеялся – этого комиссар не разобрал.

– Пожалуй, нет. Думаю, вы сумели бы уговорить ее побыть дома хоть немного. Он не проснется. – Врач тут же уточнил: – То есть это произойдет еще не скоро. Лучше ей пойти домой или к сестре и детям. Отвлечься. Побыть немного за стенами больницы.

Брунетти подумал, что тут можно сделать, и наконец сказал:

– Вы еще долго будете на месте?

– Все утро, до полудня – точно, – сказал невропатолог уже привычным, деловым тоном, но потом добавил: – Это очень хорошая женщина, комиссарио.

– Скоро буду, – ответил Брунетти и повесил трубку.

Он позвонил Гриффони на мобильный и, даже не спросив, где она, сказал, что сейчас находится в квестуре, но едет в больницу. У него мелькнула мысль попросить Клаудиа тоже туда приехать – как женщине, ей будет легче убедить синьору Кросеру пойти домой. Впрочем, нет… Насколько он успел узнать профессорессу, вмешательство еще одного постороннего человека ей не понравится. Поэтому Гвидо лишь сообщил Гриффони, что у него уже есть имя дилера, работающего в Альбертини, и он передал его синьорине Элеттре. Комиссар добавил, что постарается побыстрее вернуться, нажал «отбой» и отправился в больницу.

***

Брунетти пошел прямиком в неврологию. Незнакомая медсестра встретила его заявлением, что посетителей пускают только с пятнадцати ноль-ноль. Узнав, что перед ней офицер полиции, который пришел побеседовать с женой синьора Гаспарини, женщина смягчилась – лишь чуть-чуть. И с явной неохотой разрешила Брунетти пройти в палату.

Он проследовал по коридору и легонько постучал в дверь палаты Гаспарини. Не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Гаспарини лежал в том же положении, в каком комиссар его оставил. С порога были видны спина и затылок профессорессы: не вставая со стула, она положила голову на кровать мужа, да так и задремала.

Правой рукой женщина держалась за его левую руку, головой почти упираясь ему в бок. Брунетти вернулся в коридор, закрыл дверь и постучал громче. Подождал немного и постучал еще.

Минута – и ему открыли. Профессоресса Кросера выглядела испуганной и сердитой и даже не пыталась это скрыть. Она прошла мимо комиссара в коридор и прикрыла за собой дверь.

– Зачем стучать? – спросила она хриплым от усталости голосом. – Хотите разбудить его?

Брунетти отступил на шаг, но промолчал, давая ей время осознать, что она только что сказала. Долго ждать не пришлось. Поняв все по выражению ее лица, он ответил:

– Это было бы неплохо, синьора.

Брунетти говорил нормальным, спокойным тоном, не оставляя сомнений в своей искренности.

И этого хватило, чтобы ее лицо внезапно застыло, как маска. Женщина отшатнулась с таким видом, словно у нее за спиной пропасть, и… ударилась спиной о дверь, произведя куда больше шума, нежели Брунетти своим стуком.

– Я пришел забрать вас домой, синьора, – сказал комиссар и, не давая ей времени возразить, добавил: – От доктора Стампини мне известно, что за детьми присматривает ваша сестра. Позвольте проводить вас домой! Поедите, повидаетесь с детьми. А потом решите, что делать дальше.

– Я ничего не могу сделать! – выпалила женщина, стараясь говорить твердо, но на последнем слове ее голос сорвался. Лицо профессорессы выразило отчаяние, но тут же снова напряглось – уже от страха.

Брунетти, зная, что утешить ее нечем, проговорил:

– Можете приготовить что-нибудь детям, показать, что вы в порядке, все нормально. – И, прежде чем синьора Кросера успела возразить против слова «нормально», добавил: – Именно это им сейчас нужно, синьора. Отец в больнице, ему плохо, но для детей важно, чтобы жизнь шла как обычно, насколько вы можете им это обеспечить. – Он видел, что ей хочется возразить, но продолжал говорить: – Да, по факту они – подростки, но по сути – еще дети.

Тут Гвидо сделал паузу, давая синьоре Кросере время обдумать его совет. Профессоресса вскинула было руку, но потом уронила ее и уныло пожала плечами.

– Наверное…

Она развернулась и ушла в палату, оставив дверь открытой.

Брунетти посмотрел на пациента, лежавшего на кровати. Все как прежде, только круги под глазами стали еще темнее, особенно слева.

Профессоресса Кросера подошла к кровати, наклонилась и подтянула одеяло повыше, хотя в комнате, по мнению Брунетти, было слишком жарко. Потом легонько провела рукой по щеке мужа – так, словно они дома, сейчас утро и она дает ему возможность еще немного подремать, пока сама сварит кофе и сбегает за утренней газетой, чтобы Туллио мог почитать ее лежа в кровати, как он любит…

Синьора Кросера взяла свое пальто и сумку и подошла к Брунетти.

– Идемте скорее, пока я не передумала.

С этими словами она проследовала к двери и дальше по коридору.

Когда они вышли на улицу, оказалось, что солнце решило с ними немножко пофлиртовать: мощенная камнем кампо была вся в пятнах света, и так тепло, что Брунетти машинально потянулся расстегнуть пуговицы на пальто.

Он свернул направо, к мосту.

– Где вы живете?

– Возле церкви Сан-Стае, – ответила синьора Кросера. – И я предпочла бы пройтись пешком.

Она смотрела прямо перед собой, поэтому не заметила, как комиссар кивнул. Впрочем, какая разница? Дорога-то туда только одна… Возле моста Понте-деи-Джокаттоли женщина спросила:

– Помните магазин игрушек?

Конечно, Брунетти его помнил. Его дети быстро обнаружили этот магазинчик, и пройти мимо него было невозможно: «Зайдем? На минутку! Только посмотреть!» Магазин исчез, как и остальные, те, что торговали игрушками. Вместо них теперь сувенирные лавки с бесполезными сувенирами для повзрослевших детей, сделанными в Китае и притворяющимися венецианскими.

– Мои дети его обожали, – сказал Брунетти.

– И мои тоже.

Поравнявшись с заново отделанным баром-кондитерской Ballarin, комиссар, даже не спрашивая, вошел туда и проследовал прямиком к барной стойке.

– Что вам заказать?

– Макьятоне и бриошь, пожалуйста, – ответила синьора Кросера. И, словно очнувшись ото сна, добавила: – И еще стакан воды.

Брунетти сделал заказ, и вскоре перед ними стояли две чашки кофе и лежала булочка. Подали воду, и профессоресса Кросера жадно ее выпила. Затем пригубила кофе и быстро, с аппетитом съела бриошь. Брунетти расплатился, и они вышли.

За то недолгое время, что они были в баре, на калле собралось столько народу, сколько раньше бывало только на Рождество. В толпе Брунетти и профессорессу так сильно прижали друг к другу, что комиссару пришлось поработать локтем, расчищая пространство. Они перешли через мост и двинулись дальше, вдоль фасада Фондако-деи-Тедески, где шеренги китайских туристов уже приступили к ежедневному ритуалу – посещению нового божества, современного торгового центра.

Брунетти, для которого это зрелище было не из приятных, отвернулся к Гранд-каналу. Его спутница прекрасно знала дорогу, поэтому они синхронно зашагали вдоль рива. Справа возник мост Риальто. Они перешли через него, чувствуя себя чуть ли не на эскалаторе – зажатыми в толпе: ни остановиться, ни увеличить скорость, чтобы обогнать медлительного пешехода, ни притормозить, ведь иначе тебя затопчут те, кто за спиной.

В самом низу моста профессоресса схватила Гвидо за руку и потянула вправо.

– Уйдем отсюда, пожалуйста! – попросила она.

Десяток быстрых шагов строго вперед, потом направо – и они очутились на кампо перед церковью Сан-Джакомо.

Брунетти остановился и повернулся в ту сторону, где в просвете между домами поблескивала вода. Синьора Кросера пошла туда, он – следом за ней. По пути она то и дело посматривала на здание, где некогда располагался Главпочтамт^[469]. Профессоресса остановилась в паре метров от Гранд-канала.

– Ничего не могу с собой поделать: вижу его исключительно как венецианка, а не как архитектор, – проговорила она.

– Вам нравится то, что у них получилось? – спросил Брунетти.

Он бывал внутри, видел магазины, а еще выходил на террасу, чтобы полюбоваться городом. Такой Венецию даже ему доводилось увидеть нечасто: прекрасное кольцо, где каждая деталь избыточна и совершенна.

– Нет, результат мне не нравится, – сказала профессоресса. – Но реставраторы потрудились на славу.

– Что именно вам не нравится? – уточнил Брунетти, желая отвлечь ее от мрачных мыслей. Но и услышать ответ ему тоже было интересно.

– Дворец превратился в дорогой магазин, каких полным-полно возле Сан-Марко, с дешевыми масками и стеклом, произведенным в Китае.

Брунетти промолчал. Он думал так же, но любопытно было услышать ее аргументацию.

– И что же между ними общего?

– Венецианцу нечего купить ни тут ни там. Оливковое масло по цене пятнадцать евро за пол-литра? Ботинки за семьсот? Чашку кофе, которая стоит как две в большинстве баров? – И, прежде чем комиссар успел вставить слово, синьора Кросера продолжила: – Нам просто незачем туда ходить. Ну, скажите, кто из венецианцев захочет приобрести стеклянного слоника или пластмассовую маску?

Эти доводы Гвидо слышал тысячу раз, и тысячу раз сам упоминал в разговоре. Поэтому он сказал:

– Паола часто спрашивает: «Вот где мне купить змейку для одежды?»

Профессоресса метнула в него быстрый изумленный взгляд.

– Паола шьет?

Этот вопрос вызвал у Брунетти улыбку.

– Господи, конечно нет! Змейка в данном случае – метонимия, замещающая то, в чем венецианцы нуждаются и что покупают. Венецианцы, а не туристы. Застежки-змейки, нижнее белье, ножи для чистки овощей… – Он немного помолчал и уже без прежнего запала закончил: – Нитки.

Синьора Кросера отступила на шаг и заглянула ему в лицо.

– Что-то не так? – спросил Брунетти.

Неужели он сказал что-то такое, что ее обидело?

– Полицейский, который использует в разговоре слово «метонимия»! – Профессоресса покачала головой. – Понятно, почему Паола вышла за вас замуж.

Она развернулась и направилась в сторону рынка. В выходные там было не протолкнуться, но сегодня они прошли относительно спокойно. Брунетти отметил, что много торговых мест пустует, там, где раньше были киоски с фруктами и овощами; половина торговцев рыбой тоже отсутствовала.

Миновав рынок, они какое-то время шли вдоль воды, потом – по Калле-деи-Боттери. Один мост, другой… И вот наконец синьора Кросера вынула из сумочки ключи и они вошли в парадную. Женщина заперла за Брунетти дверь и стала подниматься по лестнице на пятый, верхний этаж. Открыла дверь в квартиру, и Гвидо шагнул следом за ней. Через маленький вестибюль синьора Кросера провела его в просторную гостиную с парой удобных диванов и окнами, выходящими в сторону рынка. Вдалеке виднелась кампанила^[470] церкви Сан-Франческо-делла-Винья. Профессоресса сняла пальто, бросила на спинку дивана, обошла его и присела на краешек, подальше от входа. На стене за диваном побольше Брунетти увидел четыре черно-белые фотографии. На всех – маленькие круглые капли или шарики, выстроившиеся ровными параллельными рядами.

Любопытство заставило его подойти поближе, и комиссар вспомнил: это серия фотографий Себастьяна Салгаду, сделанных на золотом прииске. Кажется, в Южной Америке? Брунетти оторвался от снимков и глянул на профессорессу Кросеру. Некоторое время она сидела, подавшись вперед и уронив сцепленные руки между коленями, и смотрела в пол. Потом выпрямилась, откинулась на спинку дивана и взглянула на комиссара.

Брунетти отчего-то стало не по себе. Он принес сумочку, которую женщина оставила у входной двери, и поставил рядом с ней на диван.

– Может, вам все-таки позвонить сестре, синьора? – предложил он и направился к дальнему окну.

Пока комиссар разглядывал здания и башни, профессоресса у него за спиной достала из сумочки телефон. Она старалась говорить тихо, но он все равно слышал каждое слово.

Тут Брунетти заметил, что высокое окно справа – это дверь на маленькую террасу. Он открыл его, вышел и притворил дверь за собой. Голос синьоры Кросеры был уже не слышен. Справа Гвидо увидел кампанилу Сан-Марко, стиснутую с двух сторон облаками, которые благодаря какому-то трюку с перспективой казались двумя огромными подушками, собственно, и удерживавшими ее вертикально. Дальше – еще крыши, еще шпили… Почему бы не поиграть в старую любимую игру «Угадай церковь»? Конечно, он тут один и проверить догадки будет сложно, но вон ту наклонную колокольню ни с чем не спутаешь. Санто-Стефано!

Брунетти оглянулся как раз в ту секунду, когда синьора Кросера положила телефонино в сумку и посмотрела в сторону террасы. Комиссар вернулся в гостиную и подошел к хозяйке. Сестре удалось ее успокоить: это было видно по лицу профессорессы.

– Синьора, рано или поздно мы начнем официальное расследование происшествия, случившегося с вашим мужем.

– И что это даст? – спросила она.

– Боюсь, вашему супругу мало что, – ответил Брунетти, не желая давать ей ложных надежд, и уже увереннее добавил: – Но мне хотелось бы найти того, кто это сделал.

– Не думаю, что это нам как-то поможет, – сказала женщина. – И кому-нибудь другому тоже.

– Как вариант – этот человек не сможет сделать это снова, – произнес Гвидо.

– Назовите меня жестокой, если хотите, но для моего мужа это уже не важно. И для меня тоже. – Синьора Кросера улыбнулась – одно из печальнейших зрелищ, которые Брунетти когда-либо видел.

– Жестокой? Нет, синьора, конечно, нет. Но я прошу принять решение вас, а не вашего мужа.

– Какое решение? – искренне удивилась она.

– Ответить на наши вопросы и позволить нам задать их вашим друзьям, – сказал комиссар, так и не решившись упомянуть о ее сыне. – Может, вы или кто-нибудь еще располагает информацией, которая имеет какое-то отношение к случившемуся с синьором Гаспарини?

– О проблемах с сыном я вам уже рассказала, – последовал ответ.

– Да, – согласился Брунетти. – Но может, вашего супруга беспокоило что-то еще?

Ему показалось, что женщина довольно долго размышляла, прежде чем ответить:

– Да, то, что он стареет. Переживет ли его фирма экономический кризис… Глобальное потепление… Собственный лишний вес. И то, чем занимается наша дочь со своим бойфрендом…

Увидев на лице Брунетти улыбку, она спросила:

– Я сказала что-то смешное?

– Нет. Я будто в зеркало посмотрел и увидел все то, что постоянно тревожит меня, – ответил комиссар. – От себя добавлю: начальник, который частенько мной недоволен.

– Что-то еще? – спокойно поинтересовалась синьора Кросера, отвергая тем самым его попытку разрядить обстановку.

– В том, что касается расследования?

– Да.

– Хотелось бы осмотреть личные вещи вашего супруга. И кабинет, если у вас в квартире таковой имеется, – сказал комиссар, по-прежнему избегая упоминания о Сандро.

Профессоресса кивнула, но Брунетти не понял, то ли это «да, у мужа есть кабинет», то ли она разрешает ему осмотреть эту комнату. А может, это лишь подтверждение того, что поняла вопрос. Надеясь, что верен второй вариант, Гвидо сказал:

– Хотелось бы сделать это сейчас.

Было очевидно, что хозяйке это не нравится, и Брунетти подумал, что пора, наверное, разыграть козырную карту – безопасность ее сына. Ни одна мать перед этим не устоит.

Синьора Кросера посмотрела на наручные часы, но не успела сказать ни слова. Щелкнул замок на входной двери, и она, открывшись, тяжело стукнулась о стену. Профессоресса от неожиданности вскочила. Брунетти следом за ней обернулся навстречу входящим.

В гостиную торопливо вошли парень и девушка. Они были почти одного роста, но по лицу мальчика было понятно, что он младше сестры. На нем были широкие джинсы с низкой посадкой, коричневый кожаный пиджак и новенькие теннисные туфли Adidas Stan Smiths. Часть головы, от уровня бровей и ниже, была выбрита, а волосы на макушке были длинными, что создавало необычный, «двухуровневый» эффект. От матери Сандро унаследовал темные глаза, и хотя был худощавым, его лицо оставалось по-детски округлым – нижней челюсти еще предстояло обрести подростковую угловатость.

При виде комиссара парень замер. Глянул на мать, на Брунетти – и снова на мать. Очевидно, такая расстановка сил была ему непривычна.

– А это еще кто? – спросил он.

Лицо у Сандро при этом было напряженное, губы едва заметно раздвинулись, обнажив зубы, – гримаса, во все времена означавшая угрозу.

Девушка удивленно посмотрела на брата. На ее лице, которое было юной копией материнского, отчетливо читалось неодобрение.

– Сандро! – сказала она строгим, исполненным упрека голосом.

Парень глянул на нее, очевидно, не зная, что предпочесть – возмущение или раскаяние.

– Я всего лишь спросил, кто это, – сказал он сестре немного спокойнее. Видно, ее упрек все же подействовал.

Комиссар улыбнулся им обоим.

– Меня зовут Гвидо Брунетти. Синьора Кросера попросила меня проводить ее домой из больницы. – Он посмотрел на профессорессу и сказал на прощанье: – Если я могу чем-нибудь вам помочь, позвоните, пожалуйста, Паоле!

И, обращаясь к детям, пояснил:

– Паола – моя жена. Они с вашей мамой – коллеги по университету. – Гвидо сделал еще пару шагов к двери, но, поравнявшись с детьми, остановился и сказал: – Все это время она провела в больнице, с отцом, и ей некогда было поесть. Думаю, будет славно, если вы о ней позаботитесь. Например, поможете приготовить обед.

– Что с отцом? – спросил мальчик прерывающимся голосом.

Не отвечая, Брунетти повернулся к профессорессе, и та сказала:

– Доктор говорит, что завтра вы с Аурелией сможете навестить папу. Но пока что туда пускают только меня.

Сандро хотел что-то сказать, но не нашел слов, и вместо ответа раздался еле слышный стон. Через пару секунд мальчик все-таки спросил:

– Папа умрет?

Разумеется, мать тут же бросилась к нему. Она обняла парнишку и, стараясь сохранять спокойствие (Брунетти видел, как тяжело ей это дается; хорошо, если мальчик этого не заметит!), сказала:

– Не говори глупостей, Сандро! За ним ухаживают две медсестры и лучший врач в больнице. Завтра вы с Аурелией поедете к нему. – Она обратилась к Брунетти за подтверждением: – Правда ведь?

– Если доктор Стампини разрешил, значит, так и будет.

Гвидо кивнул профессорессе и воспользовался возможностью уйти. Уже у двери он услышал хриплые отрывистые всхлипы, но из приличия не оглянулся и не посмотрел, кто же из них плачет.

14

Выйдя из парадной, Брунетти понял, что погода, решив, что заигралась в зиму, снова стала теплой, осенней. Уже возле кампо Сан-Кассиано комиссар вспотел и стал подумывать о том, а не снять ли пальто. Но с другой стороны, до дома еще далеко и идти нужно по теневой стороне, поэтому Гвидо лишь расстегнул пуговицы. Он раскрыл полы пальто и подставил лицо солнцу, чувствуя себя поздним подсолнухом, которому и ноябрь нипочем.

Если бы солнце было его старым приятелем, собирающимся в трехмесячный отпуск и пакующим чемоданы, Брунетти сказал бы, что будет скучать по нему, и пожелал бы хорошо отдохнуть – где-нибудь в Аргентине или Новой Зеландии. Зимние месяцы особенно хороши, когда ты у теплого моря… Стоило Гвидо свернуть на улицу Руга-Веккья-Сан-Джованни, как его опасения подтвердились; он застегнул пальто и шел так до самого дома.

Мысли Брунетти все время крутились вокруг Джанлуки Форнари. Уже в парадной, одолев первый лестничный пролет, он достал мобильный и набрал номер синьорины Элеттры.

– Доброе утро, комиссарио! – жизнерадостно откликнулась она, словно ждала этого звонка с той самой минуты, как пришла на работу. И, не дав ему сказать, сообщила: – Синьор Форнари уже давно попал в поле зрения полиции. Если точнее, когда ему было восемнадцать.

Брунетти уже хотел удивиться, что человек, который отличился еще в юности, смог прожить спокойно до зрелых лет, но синьорине Элеттре было что добавить:

– В Инспекции по делам несовершеннолетних есть досье на него, но я не хочу заглядывать туда так скоро после своего предыдущего запроса, насчет Алессандро Гаспарини.

А, так значит, у нее это называется «запрос»? Брунетти восхитила тонкость формулировки, а о сути он предпочел бы не догадываться. Комиссар ограничился вопросом:

– А что на него у нас?

– Одиннадцать лет из последних двадцати он прожил за счет государства, – ответила синьорина Элеттра и, судя по звукам, потянулась за чем-то, что лежало дальше, чем ей хотелось бы. Затем в трубке снова послышался ее голос: – А, вот и список! Пять лет – за серию грабежей в Местре и Маргере (когда его посадили, ему было двадцать; освободился в двадцать пять), потом еще три срока, в возрасте от двадцати девяти до тридцати двух лет, – за продажу наркотиков несовершеннолетним в Падуе.

Брунетти услышал, как она переворачивает страницу.

– В тридцать четыре года Форнари снова сел в тюрьму. Обвинение то же – продажа наркотиков. Но уже через полтора года он вышел на свободу.

– А потом?

– Об официальном трудоустройстве сведений нет. Как и отметки об уплате налогов за весь этот период.

Как и многие в наше время, синьорина Элеттра сказала это скорее одобрительно. Впрочем, с ней ни в чем нельзя было быть уверенным.

Брунетти представил, на какие ухищрения ей пришлось пойти, чтобы раздобыть эту информацию, и снова изумился: у нее даже туда есть доступ.

– В последнее время Форнари нам не попадался? – спокойно спросил комиссар.

– Нет. Я звонила vigili urbani, но и у них на него ничего нет. Там Форнари помнят с прошлых лет, но приводов давно не было. Они даже на улице с ним не сталкивались. – И после паузы синьорина Элеттра произнесла: – Правда, один из работников муниципалитета сказал, что Форнари будто бы женился и жена у него – хорошая женщина. Детей у них нет.

– Да, и теперь он продает наркотики возле школы Альбертини?

Брунетти и в голову не пришло усомниться в правдивости сведений, полученных от Манрико.

– Понятия не имею, дотторе, – ответила синьорина Элеттра. – Посмотрим, может, я найду что-нибудь еще.

Гвидо хотел уже повесить трубку, но тут она сказала:

– Я проверила информацию о телефонных звонках: с Гаспарини он ни разу не связывался.

Брунетти уже стоял перед дверью в квартиру. Он поблагодарил секретаршу за информацию.

– Я буду в квестуре к трем, – добавил комиссар, попрощался и окончил разговор.

Он сунул мобильный в карман, извлек из другого ключи и вошел в квартиру. С порога просканировал помещение и заключил, что дома никого нет. И только после этого вспомнил: руководитель кафедры попросил Паолу («умолял» – это слово она использовала, объясняя свое отсутствие) провести собеседование с очередным кандидатом на должность преподавателя. Раффи играет в баскетбол, а у Кьяры сегодня выездной урок по истории искусства, в реставрационной мастерской Галереи Академии^[471]. Паолу, разумеется, угостят дорогим ленчем – в благодарность за потраченное время. Дети тоже при деле. Лишь ему придется доедать остатки из холодильника, в одиночестве, с газетой в качестве компаньона, и то если Паола не забрала ее с собой – почитать, пока идет собеседование.

– Надо же, какие мы сегодня нытики! – вслух упрекнул себя комиссар.

Он прошел в кухню и открыл холодильник, где обнаружил кастрюльку и, полкой ниже, блюдо, покрытое алюминиевой фольгой. Гвидо вынул то и другое, поставил на кухонную стойку и снял с кастрюли крышку. Крем-суп из сельдерея… Поверх фольги – записка: «Это необязательно разогревать». Брунетти отогнул фольгу и увидел мясные фрикадельки, кажется, из телятины, завернутые в тонкие полоски шпика.

Комиссар включил духовку и сунул блюдо внутрь, затем поставил кастрюлю на печку, на средний огонь. Из посудного шкафчика Гвидо извлек глубокую тарелку и стакан. Оставив суп подогреваться, он направился в спальню и взял Антигону, которую оставил вчера здесь разворотом вниз.

Вернувшись в кухню, Брунетти положил книгу на стол и прижал с одной стороны сервировочной ложкой, а с другой – извлеченным из сушилки чистым блюдцем. Взял еще одну ложку, размешал ею суп и облизнул, проверяя, достаточно ли он горячий.

Брунетти нарезал себе хлеба и снова глянул на холодильник. Ну нет салата, и ладно! Он снова размешал суп, налил себе воды прямо из крана – не потому, что берег минералку для Кьяры, у которой была аллергия, а потому что поленился открывать новую бутылку. И наконец сел за стол.

Комиссар уже нашел глазами строки, на которых остановился вчера вечером, и его внимание привлекли давние пометки в тексте. Сделанные им же сто лет назад, когда они проходили эту пьесу в школе. Насколько он помнил, это была реплика Исмены – всегда рассудительной, всегда осторожной, всегда покорной. А, вот она, эта строка, подчеркнутая выцветшим карандашным штрихом: «Но власть имущим покорюсь: бороться превыше силы – безрассудный подвиг». Брунетти задумался и отвел глаза от книги. Что мог он, восемнадцатилетний парень, знать о власти и о том, как ее используют?

В кухне запахло горелым, но Брунетти не обратил на это внимания. Решил: игра воображения, чад похоронного костра, на котором с почестями сжигают тело Этеокла, защитника Фив, в то время как труп его брата-предателя оставлен на съедение падальщикам…

Гарь как будто усилилась… Комиссар повернул голову и увидел, что из кастрюльки валит пар.

– Oddio! – пробормотал Брунетти, вскакивая на ноги и хватая кастрюлю за ручки.

Он снял ее с огня и переставил на мраморную кухонную поверхность – в надежде, что содержимое не успело окончательно сгореть.

Комиссар перелил суп в миску и наклонил кастрюлю так, чтобы увидеть донышко. Ничего страшного… Гвидо соскреб со стенок и дна кастрюли остатки супа себе в тарелку и отнес ее на место. Отпил глоток из стакана, поставил его справа от суповой тарелки и вернулся к чтению, ведь суп все равно был слишком горячим.

Теперь слова Креонта… Правитель разглагольствует о том, что так мило власть имущим. О, с каким восторгом они при этом слушают себя и тех, кого считают ровней! Простые мысли, простые идеи, простые приказы. «Ослушникам закона не мирволить!» – изрекает царь, и корифей спешит с ним согласиться: «Кто ж в казнь влюблен? Таких безумцев нет».

Когда же страж сообщает о первой попытке похоронить Полиника, Креонт прибегает к сильнейшему оружию тирана – сарказму: «Видано ли дело, чтоб о злодее боги так пеклись?»

Брунетти достал из кармана счет из кондитерской Rosa Salva, положил на страницу и захлопнул книгу. Зная, что чтение помешает ему сосредоточиться на обеде, он оттолкнул томик на дальний край стола и приступил к еде. Если бы еще Паола оставила ему Il Gazzettino! Топорные, фактографические газетные сводки о смертях и страданиях ни за что не взволновали бы его так, как вымышленный мир Софокла…

Вернувшись в квестуру, Брунетти справился о Вианелло, но инспектора до сих пор никто не видел. Гриффони заходила в час дня, но потом ушла обедать и все еще отсутствовала. Поднимаясь по лестнице к себе в кабинет, комиссар прикидывал, как бы он сам все организовал, если бы хотел продавать наркотики школьникам и желал избежать ареста.

Лучше всего ему думалось у окна. Брунетти постоял немного, изучая фасад церкви Сан-Лоренцо и одновременно – доступные дилеру варианты. Форнари мог подрядить торговать кого-то из школьников, но это не только не отменяло уголовной ответственности, но даже усиливало ее, если школьник будет задержан. Да и прибылью делиться не очень разумно. Что важно – это максимально сократить или, лучше, исключить прямой контакт между собой и покупателями. Пока Форнари не отдает товар непосредственно несовершеннолетнему, нет и серьезного преступления. Значит, нужно найти место, где можно этот товар оставить, и надежного человека, который бы проследил за куплей-продажей…

А потом школьникам сообщают, где забрать наркотики, и им остается лишь пойти туда, отдать деньги и взять что нужно. «Не слишком сложная схема, – подумал Брунетти. – Наверное, лет через десять дурь будут доставлять беспилотниками!»

Почему-то вспомнилась приятельница матери с ее неутолимым любопытством – что там поделывают соседи? – и страстью к сплетням. Каждый раз при виде этой кумушки матушка говорила Гвидо, что та пошлалюбопытствовать. Его мать вообще любила играть словами. Интересно, если бы ее образование не ограничилось четырьмя классами школы, во что могла бы развиться эта любовь? Брунетти никому, даже Паоле, не говорил о том, что до сих пор по ней скучает…

Комиссару так и не удалось представить себе обстоятельства, при которых можно продавать наркотики незаметно, а значит, ему оставалось только пойти полюбопытствовать в Альбертини.

В дверь постучали, и Брунетти крикнул:

– Avanti!^[472]

Вианелло вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. С его лица не сходила довольная ухмылка – ни когда он подошел к рабочему столу комиссара, ни когда присел рядом с ним на стул.

Брунетти тоже вернулся к столу и сел. Инспектор продолжал молчать.

– Ладно, Лоренцо, – наконец не выдержал Гвидо, – хватит ухмыляться! Говори!

Вианелло развалился на стуле, вытянув перед собой ноги. Скрестил щиколотки, внимательно изучил носки своих туфель.

– Ты так и будешь любоваться собой или все-таки расскажешь? – изобразил сердитое нетерпение Брунетти.

Улыбка исчезла с лица инспектора.

– Я приехал в Маргеру рано утром, они еще только готовились к допросу. Пасторе, с которым я работаю над этим делом, сказал, что хочет показать мне кое-что из найденного при аресте в квартире этого вора.

Брунетти умостился на стуле поудобнее и скрестил руки на груди.

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Вианелло. Достал из внутреннего кармана конверт и положил его на стол перед коллегой. – Загляни внутрь!

И мелодраматическим жестом указал на конверт.

Брунетти отогнул клапан и увидел несколько сложенных листков бумаги. Вынул их, развернул все три и разложил на столе перед собой. Это были фотокопии, цветные, трех картин, а именно женских портретов. На первой чернокожий прислужник держал красный зонтик над головой своей госпожи; на второй была запечатлена девушка с глазами разного размера; на третьей – весьма дородная обнаженная дама, нагнувшись вперед, вытирала ноги полотенцем.

– Бордони, – сказал Брунетти, тут же их узнав. – Они нашли это у парня, которого допрашивали? В его квартире?

– Да.

Комиссар поочередно стукнул костяшками пальцев по каждой фотокопии и спросил:

– У него обнаружили только фотокопии картин или сами картины тоже?

– Только фотокопии, – ответил Вианелло.

– А картины?

Инспектор покачал головой.

– У него дома масса интересного, но картин нет.

– Что нашли при обыске?

– Фотографии других картин. Несколько наручных часов, ювелирные украшения, медные вещицы эпохи Ренессанса, маленькую статуэтку римской богини, образчик изникской керамики и что-то около двенадцати тысяч долларов. В долларах.

– Что-то из этого списка числится пропавшим?

– Уже нашли владельцев изникской плитки и четырех пар часов. Теперь проверяют записи, не заявлял ли кто-нибудь о краже остальных вещей.

Брунетти обдумал услышанное.

– Значит, этот парень – профессионал.

– Да, складывается такое впечатление.

– И наличие у него фотокопий говорит о том, что он либо украл картины, сфотографировал их и размножил снимки на цветном принтере, либо…

– Для того чтобы показать потенциальным клиентам, – уточнил Вианелло.

– …либо получил от кого-то эти фотокопии, чтобы не сомневаться, какие картины брать, – закончил свою мысль Брунетти, и инспектор кивнул.

Они некоторое время сидели молча, прокручивая в голове версии.

– Что рассказала его жена?

– Ничего. Говорит, была уверена, что ее супруг продает страховки от пожара, – ответил Вианелло, стараясь не улыбнуться.

– Страховки от пожара? – переспросил Брунетти. – А как она объясняет наличие в доме всех этих вещей?

– Никак. Говорит, у ее мужа всегда был хороший вкус.

– Кто заявил о домашнем насилии?

– Соседи по лестничной клетке, – сказал Вианелло.

– А что говорит хозяин квартиры? Обо всех этих ценностях? – поинтересовался Брунетти.

Все так же бесстрастно инспектор ответил:

– Что часть этих предметов была в портфельчике, который он подобрал в поезде.

– И не сообщил о находке?

– Говорит, что не знает закона, который предписывал бы об этом сообщать.

Брунетти проигнорировал эту реплику, спросив:

– Он привлекался ранее?

– Да, семь арестов, и все – за квартирные кражи со взломом. В общей сложности он провел за решеткой шесть лет.

– У него спрашивали о фотокопиях?

– Да. Сказал, что решил не выбрасывать их, ведь если найдется хозяин портфеля, он наверняка захочет получить назад всё, даже ксерокопии.

Что на это ответить, Брунетти придумал не сразу, зато уложился в емкое:

– Ясно. – И тут же уточнил, постукивая пальцем по изображению девушки с разновеликими глазами: – А об этом ты еще будешь с ним разговаривать?

– Да, завтра. Пасторе обещал дать мне полчаса на беседу с глазу на глаз, пока у них будет кофе-брейк.

– Долго же они пьют кофе, – заметил Брунетти.

– Вот и я говорю, – сказал Вианелло. – Но это даже хорошо. Может, сумею уболтать его на сделку. Он рассказывает, откуда у него фотокопии, а я говорю своим друзьям, что он оказал содействие полиции.

Брунетти по очереди изучил фотокопии картин. Дама под красным зонтиком была в простой черной раме, без финтифлюшек. Женщина, вытирающая ноги, – в раме золоченой, украшенной тонкой резьбой в виде розеток. Судя по фотографии, последнее полотно, – девушка со странными глазами, – вообще обрамления не имело. Комиссар вернулся к портрету обнаженной женщины и заметил, что по правому краю, вдоль рамы с розетками, тянется тонкая черная вертикальная черта, причем она выходит за пределы картины вверх и вниз. У девушки со странными глазами такая же черная черта тянулась вдоль левого края, и тоже на небольшом расстоянии от него. Что касается третьей картины, черные полоски ограничивали ее сверху и снизу.

Брунетти долго рассматривал фотокопии. Потом выбрал даму под зонтом и завернул края фотокопии вертикально, чтобы они совпали с черными полосками. С двумя остальными он поступил похожим образом, только загибы получились по краям, на одной – слева, а на другой – справа.

Когда он свел три фотокопии вместе, в горизонтальный ряд, вышел своеобразный триптих из женских портретов; черная рама центральной картины оказалась равноудаленной от двух других портретов и несколько длиннее.

Брунетти посмотрел на инспектора.

– Так они висели в апартаментах Бордони?

Вианелло с улыбкой кивнул.

– Ты очень умен, Гвидо. У меня на это ушло гораздо больше времени, и пришлось звонить Боккезе, чтобы он посмотрел на фотографию с картинами на стене, которую в свое время предоставил дотторе Бордони.

– Выходит, фотография-исходник для копий была сделана в доме Бордони? Перед кражей?

– Возможно.

Брунетти еще раз исследовал три фотокопии. В доме с такой коллекцией живописи, как у Бордони, вору было бы гораздо проще орудовать, имея дорожную карту с понятной разметкой.

– Это предмет торга? – спросил комиссар.

– Все, как я тебе сказал, Гвидо: он называет человека, который сделал снимок, а я в обмен на это шепну за него словечко своим друзьям.

– А согласятся ли на это твои друзья? – последовал вопрос.

Вианелло так удивился, что даже выпрямился на стуле.

– Уже согласились! Осталось поговорить с судьей и объяснить ему, что это очень ценный свидетель.

Брунетти улыбнулся и сказал:

– Странно… Почему бы не сказать судье, что твой кадр действительно нашел этот портфель в поезде. Ты мог бы попросить их об этом.

– Я об этом думал, – с искренним сожалением отозвался Вианелло. – Но у парня такой послужной список, что мои друзья умыли руки.

15

Брунетти глянул на наручные часы и спросил у Вианелло:

– У тебя есть срочные дела?

– Нет.

– Хорошо! Может, прогуляешься со мной к школе Альбертини?

Инспектор встал.

– Хочу посмотреть, что происходит после уроков, когда дети выходят из школы, – сказал Брунетти. – Кьяра заканчивает в пять. Может, и они тоже?

– Договорились! Только схожу за пальто. Встретимся в холле, – сказал Вианелло, направляясь к двери.

Минут через пять они вышли из квестуры и, немного не доходя до больницы, автоматически повернули к школе – на улицу Барбариа-делле-Толе. Брунетти почему-то вспомнилось, как он еще школьником играл в футбол (плохо) на кампо, но своих товарищей по команде припомнить не смог.

Они с Вианелло перешли через мост возле палаццо Капелло, а еще через некоторое время свернули к школе.

– Что мы ищем? – поинтересовался инспектор. – Я не очень представляю, как выглядит современный наркодилер.

Брунетти пожал плечами.

– Я тоже. Форнари не напоминал о себе с тех пор, как полтора года назад вышел на свободу, и все-таки именно он заправляет продажами в Альбертини. – Комиссар замедлил шаг и посмотрел на друга. – Что это может значить?

По правую сторону от них тянулись магазины, и Вианелло вдруг замер, засмотревшись на приземистую коричневую вазу в витрине.

– Чем старше я становлюсь, тем больше мне нравятся вещи в японском стиле, – сказал он, немало удивив Брунетти.

– Почему?

Вианелло задумчиво теребил нижнюю губу.

– Они такие незамысловатые, такие простые.

– С точки зрения японца – вряд ли, – заметил Гвидо.

– А для венецианского полицейского – вполне, – сказал Вианелло. – Посмотри на это! – продолжал он, указывая на вазу. – Кажется, что она сияет, так ведь? Светится изнутри.

Брунетти не ответил. Вианелло сунул руки в карманы брюк, отвернулся от витрины и зашагал дальше.

– Форнари мог организовать такой себе франчайзинг, перепоручив работу кому-нибудь другому, – продолжил Вианелло, как если бы никакого любования вазой и не было. – Ему надоело болтаться по тюрьмам.

– Возможно, – согласился Брунетти. – После стольких-то лет!

Судя по собранному синьориной Элеттрой досье, Форнари почти не выходил из тюрьмы.

Полицейские прошли через школьные ворота, выходившие на калле. В просторном внутреннем дворе не было ни души. Впрочем, нет, была: в левом дальнем углу сидел пес породы бордер-колли – с таким видом, словно припарковал где-то неподалеку свою отару и теперь ждет, когда закончится время на парковочном счетчике.

По соседству, на кампо, стояли скамейки. Можно присесть и почитать газету, привлекая к себе гораздо меньше внимания… Брунетти остановился у киоска, продающего прессу, и увидел, что газеты распроданы. Он приобрел номер L’Espresso^[473], который уже был у них дома, для себя, и Giornale dell’Arte^[474] двухмесячной давности – для Вианелло. Мужчины устроились на скамейке, лицом к калле, которая вела к Альбертини, и погрузились в чтение. Шло время. Оба листали страницы, то и дело поглядывая на школу – выходят оттуда дети или нет. Минут через десять Брунетти незаметно для себя углубился в статью о бывшем директоре проекта MOSE, ныне живущем в Центральной Америке и заявляющем, что он слишком болен для того, чтобы вернуться в Италию и предстать перед судом.

Брунетти годами читал отчеты о развитии проекта, и цифры многократно менялись: расходы на проект составили от пяти до семи миллиардов евро. И теперь этот кадр преспокойно заявляет, что цель, ради которой затевался progetto faraonico^[475], возможно, никогда не будет достигнута! Вот так вот просто: тысячелетняя картина приливов разрушена, огромные площади суши и моря забраны в цемент, на это потрачена куча денег, и вот теперь нам жизнерадостно объявляют, что все это может и не сработать… Брунетти перевернул страницу.

Тихий гул, похожий на шум прибоя, заставил их с инспектором одновременно вскинуть глаза. И они увидели, услышали – Исход. Избранный народ покидал пределы дорогой частной школы, наплывая на кампо широкой волной Moncler и North Face^[476]. Серый, темно-серый, черный, синий… И почти все – в драных джинсах, потрепанный вид которых расстроит любую прислугу женского пола, ведь у родителей этих девочек и мальчиков прислуга, разумеется, есть.

Парни – преимущественно долговязые и худые, девочки явно не чураются их общества. Некоторые идут парами: либо друзья, либо влюбленные. Разницу Брунетти определял сразу, хотя и не понимал как. Может, по тому, куда парень кладет руку, когда обнимает девушку? Им предшествовал ровный гул голосов, прерываемый резкими всплесками смеха.

Волна приближалась. В самой ее середине, по пятам за хозяйкой, высокой темноволосой девицей, спешил бордер-колли – такой себе обломок кораблекрушения. Свесив от восхищения язык, пес то и дело поглядывал на хозяйку, легко меняя направление по малейшему знаку «отары».

Уже на кампо несколько ребят отделились от группы и вошли в табачную лавку, а выйдя оттуда с маленькими пачками сигарет, стали открывать их и угощать одноклассников. Еще часть двинулась к киоску, где Брунетти купил журналы. Школьники заплатили и забрали журналы, которые продавец, судя по наружности, азиат, им дал. С каких это пор киоски перестали торговать исключительно газетами и журналами, заменив их компакт-дисками, разными безделушками, цепочками для ключей и футболками? И с каких пор там торгуют не итальянцы? Брунетти не знал ответа на эти вопросы.

Волна прошла мимо них и разбилась брызгами о кампо: кто-то зашел в бар за чашкой кофе или кока-колой, кто-то перешел через мост и зашагал дальше по своим делам.

Брунетти внимательно следил, не подойдет ли к кому-нибудь из школьников взрослый, и вообще, есть ли дело до них кому-то из взрослых, находящихся сейчас на площади. Похоже, нет.

Парень с черными блестящими волосами, доходившими почти до воротника рубашки, вышел из Rosa Salva и направился к мосту. Он сделал всего пару шагов, когда дверь кондитерской снова открылась и выскочившая оттуда девушка крикнула: «Джанпаоло, подожди меня!» Парень оглянулся, но без улыбки, и девушка побежала за ним. Брунетти отвел глаза.

– Она научится, – сказал Вианелло и после короткого раздумья добавил: – А может, и нет.

Брунетти положил журнал на скамейку, переплел руки на груди и сосредоточил внимание на последнем здании в ряду, начинавшемся с Rosa Salva. Из окон пятого этажа прекрасно просматривались горы, фасад больницы, базилика – все было как на ладони. Десятки лет комиссар завидовал жильцам этих апартаментов. Он еще раз посмотрел на окна… и его осенило. Что сделали дети, когда вышли на кампо?

Он глянул на своего спутника.

– Ты читал желтую прессу, будучи мальчишкой?

– Что?

– Журналы с фотографиями актеров и актрис и шестистраничными обзорами свадьбы Джорджа Клуни?

– Бога ради! Даже не напоминай мне об этом! – взмолился Вианелло, которому несколько лет назад пришлось работать четыре дня подряд в две смены, пока шли эти празднества. И содрогнулся в притворном ужасе. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что четверо парней купили такие журналы. И за каждый было заплачено двадцать евро.

– Откуда ты знаешь?

– Я это видел. Все четверо дали продавцу по двадцатке, одной купюрой, взяли журналы и ушли, не дожидаясь сдачи.

– Очень интересно, – сказал Вианелло.

Брунетти, у которого за время сидения на скамейке замерзли ноги, несколько раз топнул.

– Все, что требуется, – это условиться насчет названия и цены. Каждое наименование – свой вид наркотика, а количество экземпляров – конкретная доза, которую хочет получить покупатель. В конце дня человек в киоске отправляет эсэмэску с заказом, и на следующее утро привозят соответствующие журналы. – Подумав немного, Брунетти добавил: – Это безопаснее, чем постоянно держать тут большой запас товара. – И наконец произнес: – Такой себе DHL^[477]: доставка в течение суток.

Все как следует взвесив, Вианелло спросил:

– Как получается, что ты, посидев перед школой пять минут, видишь и систему, и как она работает, а люди, которые тут трудятся и живут, годами ничего не замечают?

Брунетти тщательно обдумал ответ:

– Скорее всего, они все знают, Лоренцо, но не придут к нам и ничего не расскажут. Мы – прокаженные. Фигурально выражаясь. Люди не хотят, чтобы их видели вместе с нами, за разговором или при любых других обстоятельствах, потому что тогда у них возникнут проблемы. Не забывай, они ведь тут живут.

– Это все-таки перегиб. Что скажешь?

– Конечно, перегиб, но они мыслят именно так. Зачем суетиться? Они знают, что те же люди будут делать то же самое через несколько дней, или неделю, или месяц. А если заявишь в полицию, там запишут твои данные, и они вполне могут попасть в руки плохих парней. – Прежде чем Вианелло успел возразить, Брунетти сказал: – Знаю, утечки информации у нас не случалось, но сейчас речь идет о том, что думают люди. А если они позвонят в полицию, у нас будет номер, и по нему мы все равно выйдем на человека, придем к нему и начнем спрашивать. – Он повернулся и посмотрел Вианелло в глаза: – Вот если бы ты был обычным обывателем, не полицейским, – ты бы донес о преступлении?

Инспектор проигнорировал вопрос, предпочтя задать свой:

– Где в этой схеме Форнари?

Неожиданно обнаружив, что холод пробирает его до костей, Брунетти встал.

– Хотел бы я это знать!

Он глянул на часы. Почти шесть… Один из неловких моментов, когда домой идти вроде бы рано, а в квестуру возвращаться поздновато.

– Здесь нам торчать больше смысла нет, – сказал Брунетти. – Можно расходиться по домам.

– Время, проведенное на холоде, засчитывается по двойному тарифу? – поинтересовался Вианелло.

Комиссар засмеялся и хлопнул друга по плечу.

16

Хорошее настроение не покинуло Брунетти по дороге домой и даже поднялось вместе с ним в квартиру. В кухне он застал Раффи, жующего сэндвич с прошутто примерно той же величины, что и греческо-итальянский словарь, который парень держал в другой руке. При виде отца Раффи проговорил с набитым ртом:

– Пытаюсь дожить до ужина!

Брунетти молча прошел мимо него и достал початую вчера вечером бутылку Ribolla Gialla.

– Это – для той же цели, – сказал он, ставя бутылку на кухонную стойку, а следом за ней и бокал. И с тонким расчетом пододвинул второй бокал Раффи: – Тебе налить?

Парень как раз набил рот хлебом с ветчиной, поэтому лишь молча помотал головой. Проглотил и сказал, демонстрируя отцу сэндвич:

– Ну не с этим же! Мне бы лучше водички…

Ага! – возликовал в Брунетти внутренний детектив. – Алкоголь его не интересует. Есть надежда, что и наркотики тоже.

Пока Раффи жевал, отец вынул из холодильника бутылку минералки и налил ему стакан воды. Сын запихнул в рот последний кусок и с трудом вымолвил:

– Спасибо, papà!

– Задали разбор текста и тебе не хочется за него приниматься? – спросил Брунетти, кивая на словарь.

Раффи качнул головой и выразительно закатил глаза. Потом с видом ученого мужа воздел кверху палец и продекламировал:

– Αδύνατον τόν μηδέν πράττοντα πράττειν εύ

После чего выпил воду, со стуком поставил пустой стакан в мойку – излюбленный приемчик Паолы, демонстрирующий, что решение принято и обжалованию не подлежит, – и пошел к себе в комнату.

«Было время, когда я бы с ходу это перевел», – сказал себе Брунетти, но на этот раз познаний в греческом ему не хватило.

За ужином семья пыталась решить, принять ли приглашение родителей Паолы, предложивших провести неделю между Рождеством и новогодними праздниками в их загородном доме, в Доббиако.

Брунетти молча наслаждался треской с гарниром из шпината, пытаясь предугадать ответы домашних. Паола сказала, что терпеть не может Доббиако, и холод тоже, и вообще разлюбила лыжи. Раффи – что с удовольствием съездил бы туда, но должен обсудить это с Сарой. Кьяра, которая никогда никого не хотела разочаровывать, стала сокрушаться по поводу того, что у их семьи так много домов и бо́льшую часть года они пустуют. Она отмахнулась от замечания матери, что в каждом доме круглый год есть обслуга, а значит, и здания находятся под присмотром, и люди обеспечены работой, – аргумент, который Паола отточила еще много лет назад, подавляя социалистические настроения Раффи по поводу владения собственностью.

– Не в том дело! – продолжала Кьяра, подыскивая новое топливо для своего праведного возмущения. – Это экологический вандализм – содержать столько домов в жилом состоянии. Представь, сколько на это уходит ресурсов!

– Не говори глупостей, Кьяра! – сказала ей мать. – Ты прекрасно знаешь, что дедушка поставил на крышах солнечные батареи.

Раффи удовлетворенно заметил:

– И теперь продает излишки электроэнергетической компании!

Брунетти вспомнил, что еще недавно его сын был рьяным врагом капитализма, жаждавшим разрушения всей этой порочной системы. Как вышло, что он, отец – и вдобавок полицейский! – не заметил, когда киднепперы из Европейского центробанка похитили их Раффи, а на его место подсунули двойника?

– То есть ты, мой ангел, ехать не хочешь? – спросил Гвидо у Кьяры.

После этого вопроса пыл девочки заметно поостыл.

– Papà, я этого не говорила, – ответила Кьяра. – Я с удовольствием поехала бы. Подальше от загрязнений, которые тут у нас!

«У всего есть экологическая подоплека», – подумал Брунетти, но вслух этого не сказал.

– А ты, papà? – спросил Раффи, возможно, вспомнив о том, как заботливо отец налил ему недавно воды.

– Я бы тоже с удовольствием съездил.

– Но ты же терпеть не можешь лыжи! – тут же отреагировала Кьяра.

– Зато я люблю горы, – улыбнулся Брунетти.

Они заговорили о другом, но тема поездки в Доббиако так и осталась открытой. Восстановила гармонию Паола, вернее, ее свежеиспеченный кекс с грецкими и лесными орехами.

И уже вечером, в кровати (в руках – Антигона, рядом – жена), Брунетти осенило. Изречение, процитированное Раффи…

– Аристотель! – воскликнул он. – «Не может быть счастлив тот, кто ничего не делает».

***

На следующее утро Брунетти, придя на работу и собравшись с душевными силами, позвонил виче-квесторе и спросил, найдется ли у того время его принять. Патта тяжело вздохнул и сказал, что если дело спешное, то комиссар может зайти и сейчас.

Когда Брунетти вошел в кабинет к шефу (задержавшись в приемной ровно настолько, чтобы попросить синьорину Элеттру прошерстить личную жизнь синьора Форнари), дотторе Патта сосредоточенно изучал документы в папке. Заслышав шаги, он на манер святого Августина, отвлеченного от работы небесным гласом святого Иеронима, сначала посмотрел налево, на сноп света из окна, потом на Брунетти и, наконец, на пол, словно ожидая увидеть там маленького белого песика, еще недавно сидевшего у его ног. Мгновение – и взор виче-квесторе прояснился. Он вернулся в бренный мир со всеми его перипетиями.

– Брунетти, в чем дело? – спросил шеф.

– Кое-какие догадки по поводу синьора Гаспарини, виче-квесторе, – намеренно негромко ответил комиссар.

– Гаспарини? – переспросил Патта. – Вам придется освежить мою память.

– Разумеется, синьоре! – сказал Брунетти.

– Присядьте! – ненавязчиво распорядился шеф.

Комиссар подошел к стулу, который обычно выбирал, когда разговаривал с начальством.

– Это пострадавший, найденный возле моста двое суток назад.

– То было разбойное нападение, разве нет?

– Складывалось такое впечатление, синьоре, – произнес Гвидо.

– Что вы хотите этим сказать, Брунетти? – тут же насторожился Патта.

– Нападение могло быть и преднамеренным, дотторе.

– И кто же преступник?

– На прошлой неделе ко мне приходила жена синьора Гаспарини. Беспокоилась, не принимает ли ее сын наркотики.

– Вы хотите сказать, это дело рук ее сына?

– Нет, синьоре. – Брунетти ничем не выказал раздражения. – Синьор Гаспарини мог откуда-то узнать, кто именно продает наркотики ученикам той школы, где учится его ребенок.

Комиссар предпочел не объяснять, что эти данные получены от информатора. Он умолк, ожидая от виче-квесторе комментария или вопроса.

– И это, по-вашему, спровоцировало нападение?

– Это вероятно, дотторе, – мягко ответил Брунетти.

Он оставил при себе комментарий о низком уровне уличной преступности в Венеции – не дай бог виче-квесторе воспримет это как скрытую критику своего родного Палермо.

Патта поудобнее устроился в кресле и переплел пальцы на животе. Но даже под тяжестью его рук на рубашке не появилось ни морщинки.

– Что нужно от меня?

– Ничего, синьоре. Я хотел обратить ваше внимание на эту зацепку, она может нам пригодиться. Было бы неплохо найти человека, продающего наркотики школьникам.

– У вас же есть дети, – сказал Патта. – Вы беспокоитесь о них?

– Не так, как если бы мы жили в другом городе, – произнес Брунетти и поспешил уточнить: – Например, в Милане.

Патта кивнул, подался вперед и сказал:

– Я вас понял. Хорошо! Посмотрим, что вам удастся раскопать.

– Благодарю вас, синьоре, – сказал Брунетти, вставая.

Если бы он смог прокрасться к двери, а оттуда – в приемную, ни слова больше не сказав и не услышав, короткий список их с Паттой мирных бесед пополнился бы еще одним пунктом… Но когда комиссар был уже у порога, сзади донеслось:

– Удачи, Брунетти!

От неожиданности он не сразу нашел дверную ручку.

– Благодарю вас, синьоре! – повторил комиссар и вышел.

Уже в приемной он прислонился спиной к двери и зажмурился. Дважды глубоко вдохнул, все еще не веря в то, что только что произошло.

– Синьоре, вы в порядке? – встревожилась синьорина Элеттра.

Брунетти открыл глаза и увидел, что одной рукой она ухватилась за стол, словно хотела вскочить и броситься к нему на выручку.

– С вами все хорошо?

– Да, – шепотом ответил Гвидо, успокаивая ее жестом. – Виче-квесторе только что пожелал мне удачи в поимке подозреваемого.

Секретарша снова опустилась в кресло, и Брунетти пояснил, направляясь к ее рабочему столу:

– А еще, пока мы разговаривали, он был сама любезность и внимание.

– Наверное, с ним что-то случилось, – произнесла синьорина Элеттра.

– Или ему что-то от меня нужно, – предположил Брунетти.

– Но вы бы не сказали ему ничего важного, синьоре, правда? Ни при каких обстоятельствах? – спросила секретарша.

Брунетти вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами и указал на нее другой рукой.

– Нет, пока мне под ногти не начнут загонять живые побеги бамбука, – сказал он.

Синьорина Элеттра вздохнула с облегчением.

– Знать бы, что он задумал.

Она взяла со стола листок и протянула его комиссару. На нем ее рукой было начертано имя жены Форнари, дата и две денежные суммы в евро.

– После освобождения он получает пенсию по инвалидности, а его супруга – пособие, за то, что за ним ухаживает.

– Что у него за болезнь? – спросил Брунетти, перебирая варианты нового мошенничества, к которому могло прибегнуть семейство Форнари.

– Из тюремного досье Форнари следует, что он был освобожден из тюрьмы по состоянию здоровья, – сказала секретарша.

– А подробнее?

– Он так занемог, что проще лечить его в домашних условиях, с регулярным посещением больницы.

– В досье указано, чем именно он болен?

– Видимо, у него что-то серьезное, – сказала синьорина Элеттра, но, судя по тону, она сильно в этом сомневалась. – Однако за эти годы я навидалась всякого. Форнари вполне могли придумать хитрую схему, чтобы социальные службы платили им обоим. Что не помешало мужу передать наркобизнес в субподряд тому, кто предложил наиболее выгодные условия.

– Вы не могли бы заглянуть в… – начал было Брунетти и тут же продолжил: – В медицинскую карту Форнари. Там могут быть указаны причины госпитализации.

– Я уже этим занимаюсь, синьоре, – ответила синьорина Элеттра. – Вы будете у себя? Я сразу же вам сообщу.

Секретарша позвонила через полчаса.

– Я нашла медкарту Форнари. Я ошибалась: дела у него действительно плохи.

– Что за заболевание?

– Рак легких. В тяжелой форме. – Синьорина Элеттра выдержала небольшую паузу. – Нет, не так. Разновидностей у рака легких много, и у Форнари – одна из худших. Поэтому его и освободили.

– Можно ли судить по данным медкарты, в каком он сейчас состоянии?

– Нет. Там указан тип химиотерапии, которая ему назначена, сколько циклов пройдено, и все.

– Как долго он на терапии?

Секретарша ответила не сразу.

– С тех пор как его освободили. Форнари прошел два длительных курса «химии», потом – лучевой терапии. Последние три месяца он снова на химиотерапии: один курс каждые три недели. – И после паузы она добавила: – По мнению врачей, он слишком слаб, чтобы ездить в больницу, поэтому его доставляют туда службой Sanitrans^[478].

– Когда Форнари посещал больницу последний раз?

На том конце – шелест страниц и едва слышное бормотание. Наконец синьорина Элеттра сказала в трубку:

– На прошлой неделе он как раз проходил химиотерапию. Следующий курс запланирован через две недели.

– Форнари регулярно посещает больницу?

Снова шуршание…

– Да.

– Хорошо.

Это вырвалось само собой. Форнари, конечно, наркодилер и бывший заключенный, но еще он – человек с онкозаболеванием.

После продолжительных колебаний синьорина Элеттра произнесла:

– Есть один нюанс, комиссарио… Но вы, наверное, уже об этом думали.

– О чем именно?

– Если Форнари в этой сфере давно, у него есть связи с… скажем так, коллегами. И он может управлять всем по мобильному. Единственное, что ему нужно, – это надежный курьер.

– Интересная мысль, синьорина. Спасибо, что подсказали, – ответил Брунетти. Он попросил позвонить ему сразу же, как только обнаружится что-то важное, и положил трубку.

Комиссар выдвинул нижний ящик стола, положил на него ноги и, максимально откинувшись в кресле, уставился в потолок. Надо же, пятно… Светло-коричневое, размером с компакт-диск, но с опущенными вниз щупальцами, слева над окном, где потолок встречается со стеной. Над его кабинетом – мансардный этаж, где в прошлые века проживала прислуга. В каморках на этой стороне здания хранится старая мебель и каталожные шкафы, и обитатели квестуры туда почти не заглядывают. Потолки там низкие, пол – деревянный, окон очень мало, и те крохотные. Несколько лет назад Брунетти там побывал, и ему в глаза бросилось плачевное состояние оконных рам, но тогда его личный кабинет находился на другой стороне и он не увидел в этом проблемы.

Форнари – другое дело. Тут проблема очевидна. Человек с тяжелой болезнью, регулярно принимающий химиотерапию, вряд ли будет развозить по городу наркотики или стоять на холоде перед школой, поджидая покупателей. И еще менее вероятно, что у него хватит сил на то, чтобы подстеречь кого-то, напасть на него и столкнуть с моста.

Брунетти какое-то время рассматривал пятно. Думать, что Форнари – тупиковый вариант, ему не хотелось, даже учитывая плачевное состояние его здоровья. Жена. Приятели. Телефонино. Послать кого-то с поручением – что может быть проще?

Комиссар снова перебрал в уме все, что узнал о Гаспарини, еще одном счастливом супруге. Еще немного, и поверишь, что Италия – страна мужчин, у которых хорошие жены! Да что там, разве сам он не принадлежит к этой категории?

Брунетти встал, решив, что самое время пойти полюбопытствовать на окраину района Кастелло. И лучше сделать это в одиночку, чтобы они с Форнари могли поговорить спокойно, как наркодилер с наркодилером.

17

Улицу и дом Брунетти нашел в путеводителе Calli, Campielli e Canali^[479] – Рио-делле-Горне, в том месте, где узкий канал отделяет ее от стены Арсенала. В этой части города комиссар не был уже сто лет, но несмотря на это помнил, что на Кампо-делле-Горне растет большое дерево, как и о том, что приятель уговаривал его купить вскладчину лодку, стоявшую вот у этой самой стены.

Гвидо отказался от предложения, ведь к тому времени он уже стал отцом и знал, что хлопот ему хватит и без лодки. Хорошо иметь лодку, когда ты юн и беззаботен или, напротив, уже в летах, когда времени много и его нечем заполнить. Мужчина, у которого есть семья и работа, всегда занят. Лодка – это подружка, но не жена.

Изучая Calli, Campielli e Canali, Брунетти надеялся, что его ноги сами вспомнят дорогу и легко приведут его на место. На деле же он дважды сбился с пути. Впрочем, один раз можно и не считать: в конце Калле-деи-Фурлани он чуть было не свернул направо, но вовремя опомнился и взял левее. Еще через пару минут Гвидо пересек Кампо-до-Поцци и уперся в тупик. Признав поражение, он вернулся на кампо, оттуда – влево и вниз по улице, пока не вышел на Кампо-делле-Горне.

У самой кромки канала стояла высокая привлекательная блондинка и смотрела на воду. У ее ног, смешно сдвинув в сторону задние лапы, сидел крепенький белый пес. Брунетти подошел и заговорил с ней, неизвестно почему решив, что эта дама англичанка, причем уверенность его была настолько сильна, что он сразу же перешел на английский:

– Что-то случилось, синьора?

– Там теннисный мячик Мартино, моей собаки, – ответила дама и с улыбкой добавила: – Боюсь, тут ничего нельзя поделать.

Брунетти увидел дрейфующий слева по воде лохматый желтый мяч.

– Будь я лет на тридцать моложе, синьора, я бы прыгнул в воду и достал его для вас, – импульсивно заявил комиссар.

У нее собака, значит, она живет в городе. Лишний повод проявить знаменитую итальянскую galanteria…^[480]

Дама звонко рассмеялась и сразу как будто помолодела. Она всмотрелась в его лицо.

– А будь я на тридцать лет моложе, я бы с удовольствием понаблюдала за этим, – сказала она и, глянув вниз, на собаку, произнесла: – Мартино, идем! Не все наши желания исполняются.

Еще раз улыбнувшись Брунетти, женщина удалилась в сторону церкви Сан-Мартино-Весково.

Довольный этим эпизодом, комиссар прошел еще немного вдоль канала, затем свернул налево, в узкую калле, куда не проникал солнечный свет. Слева была дверь. Такая низкая и широкая, что казалась квадратной. Не найдя звонка, Брунетти постучал. Подождал немного и стукнул еще пару раз. Когда ответа не последовало, еще пять раз постучал в дверь – уже кулаком.

Голос, шаги… Дверь наконец открылась, и комиссар увидел женщину. Она была примерно его ровесницей, высокой и чересчур худой. Женщина вышла на улицу и голосом, исполненным надежды, спросила:

– Вам нужен Джанлука?

Рыжая, с седыми, отросшими сантиметра на три у корней волосами, вокруг носа и рта – россыпь веснушек, кожа покраснела, кое-где шелушится… Глаза оттенка ляпис-лазури, такие синие, что на мгновение Брунетти заподозрил, что это контактные линзы. Впрочем, нет. Эта женщина не из тех, кто таким интересуется.

– Да, я пришел к Джанлуке, – ответил комиссар без улыбки.

Незнакомка, похоже, и не ждала улыбок. Она вошла в дом, придержав для Брунетти дверь.

– Входите. Он наверху.

Умышленно держа рот на замке, Гвидо прошел мимо нее в пахнущий сыростью коридор, откуда наверх вела деревянная лестница. Вероятно, этот дом был построен для рабочих Арсенала в конце позапрошлого века. В таких зданиях все чаще размещались заведения типа bed & breakfast гостиничной сети Relais Bijoux. Это осталось жилым…

Брунетти поднялся по лестнице, хозяйка – следом за ним. На площадке второго этажа она сказала:

– Направо!

Гвидо развернулся и увидел другую дверь – на этот раз правильной прямоугольной формы; она была приоткрыта. Из-за двери в коридор проникали свет и тепло.

– Входите! – сказала женщина, подходя к комиссару ближе и едва ли не вталкивая его в комнату.

Не спросив позволения, Брунетти толкнул дверь и вошел в комнату с низким балочным потолком. Балки выглядели несколько непривычно. Они были источены червями и сплошь покрыты темными пятнами копоти, словно тут годами грелись от угольной печки, такой, какая была у его деда с бабкой. Пара окон, близко одно к другому, но что за ними – не видно, потому что стекла изнутри запотели и влага стекала каплями.

При виде конденсата Брунетти особенно остро ощутил, как жарко натоплена комната. Казалось, даже стены источают жар, а не только два электрических обогревателя у софы, на которой полусидел-полулежал мужчина с бледным лицом и длинными прямыми волосами. Был почти полдень, но окна совсем не пропускали света. То ли улочка была слишком узкая, то ли прилегающие дома слишком высокими? Одно Брунетти ощущал совершенно четко: он в ловушке, или в пещере, или в тюремной камере.

Мужчина поднял на него глаза:

– Кто вы?

– Меня зовут Гвидо.

– Они вас прислали?

– Да! – ответил Брунетти, вложив в это восклицание столько нетерпения, сколько смог.

– Что им надо?

У мужчины был голос курильщика, вязкий и неприятный.

Комиссар улыбнулся, подтянул к себе стул и без приглашения сел на него.

– А вы как думаете, синьор Форнари?

Брунетти оглянулся и увидел, что женщина по-прежнему маячит в дверях.

– Ей обязательно тут находиться? – грубо спросил он.

– Нет, – сказал Форнари. – Уйди!

Женщина удивила Брунетти, подчинившись и тихо закрыв за собой дверь.

Когда комиссар снова сосредоточился на собеседнике, тот, казалось, уже успел погрузиться в сон. Лицо у Форнари было красное – то ли от жары, то ли от принимаемых лекарств. А может, и из-за болезни.

В свое время он, наверное, был красавцем. Прямой тонкий нос, на удивление изящная форма бровей. Красиво очерченные, полные губы лишь подчеркивают мертвенную бледность лица.

Форнари открыл глаза, серые, слегка затуманенные, и спросил:

– Они подождут?

– Глупый вопрос, синьор Форнари, – произнес Брунетти с преувеличенной вежливостью.

– Я всегда расплачивался вовремя. Я был хорошим клиентом, – не сдавался тот.

От звука его голоса – словно в горле застряло что-то мокрое – у Брунетти мурашки побежали по коже.

– Это было раньше, – бесстрастно ответил он. – Сейчас – другое дело.

В короткий миг забытья голова Форнари съехала вправо, и теперь он с трудом выпрямился. Брунетти видел, как пальцами, похожими на звериные когти, он цепляется за софу, вытаскивает подушку из-за спины. Комиссар вспомнил, с каким трудом Форнари разговаривает, и… подавил в себе желание наклониться и помочь ему.

– Вчера вечером жена отвезла деньги. Вы получили их, не так ли?

Брунетти ограничился кивком.

– Так почему же они сказали, что возьмут нового поставщика?

– Для Альбертини? – уточнил Брунетти.

Форнари метнул в него удивленный взгляд. Этот человек был слаб, но не глуп. Он кивнул, но выражение его лица стало подозрительным.

Брунетти ответил нарочито снисходительным тоном:

– У нас есть кому заняться обеими точками, и Альбертини, и Марко-Поло. Посмотри на себя! Как долго, по-твоему, ты еще сможешь вести дела? – И добавил уже с презрением: – Думаешь, твоя жена такая неприметная? И годится для такого дела? – Комиссар повысил голос, словно разозлился: – Думаешь, мы станем так рисковать? Лучше уж сразу нанять циркового клоуна! – Он коротко, пренебрежительно хохотнул, словно его собеседник не очень удачно пошутил.

– Поэтому сегодня не было доставки? – спросил Форнари уже без тени подозрения.

– А ты сам этого не знаешь? – ответил вопросом на вопрос Брунетти.

– Что тогда с нами будет? – в голосе Форнари послышалась паника.

И он задохнулся в приступе страшного кашля, который заставил его согнуться у края софы. Форнари все кашлял и кашлял, пока приступ не сменился серией продолжительных хрипов, и Брунетти мучительно захотелось выйти.

Дверь открылась, и в комнату торопливо вошла хозяйка с чистым белым полотенцем. Она склонилась над задыхающимся мужем, перевернула его сперва спиной на подушки, а потом на бок. Положила полотенце у его лица и подняла ноги Форнари на софу.

Кашель все не стихал, влажный и жуткий, предвещающий близкую смерть. Никто не выдержит этой муки. Легкие в конце концов не устоят перед заполонившей комнату жестокой силой… Брунетти встал и вышел в коридор. Он закрыл за собой дверь и стоял там, как ему показалось, вечность, слушая, как с кашлем утекает жизнь.

Наконец раздалось несколько нерегулярных хрипов – и кашель постепенно затих. Брунетти разжал кулаки, сунул руки в карманы. Еще через пару минут женщина вышла из комнаты. Посмотрела на него, даже не пытаясь скрыть презрения к его слабости.

– Он уснул. Можете уходить.

Брунетти спустился по ступенькам, хозяйка шла следом за ним, словно желая поскорее от него отделаться. Внизу лестницы комиссар остановился и подождал ее. Женщина прошла мимо, даже не глянув на него, и открыла дверь.

– Что вам вчера сказали, когда вы отвозили деньги? – спросил он.

– Что я им не подхожу. Для доставки найдут другого человека. Меня уволили.

Она вдруг поморщилась, будто собиралась вот-вот заплакать, но потом протяжно, чуть ли не с облегчением вздохнула.

И пояснила то ли сердито, то ли нетерпеливо:

– Говорю вам: меня уволили. – И с той же подозрительностью, что и муж, поинтересовалась: – А вы разве не в курсе?

Брунетти пожал плечами. Обычное дело в большой организации: информация не передается вовремя из отдела в отдел; кадровая служба не спешит с новостями; уведомление о расторжении контракта запоздало.

Не прощаясь, комиссар прошел мимо женщины на улицу. Она даже не удосужилась хлопнуть дверью.

18

По пути в квестуру Брунетти вспомнил разговор с Паттой. Хорошо, что он всего лишь намекнул начальству, что между Гаспарини и наркодилером может быть какая-то связь. Но на Гаспарини напал кто угодно, только не Форнари, от которого осталась лишь надрывно кашляющая тень. И не похоже, что его жена способна на агрессию. Форнари так слаб, что не может позвонить по мобильному, значит, и нападение на мосту организовал не он.

Вывод: очевидная, казалось бы, связь между жертвой и подозреваемым не подтвердилась. Придется вернуться в начало, к фактам, которые показались Брунетти незначительными, когда он впервые рассматривал версиюо том, что сын профессорессы Кросеры наркоман.

Он достал мобильный и набрал номер Гриффони.

– Sì, – послышалось в трубке.

– Через десять минут я зайду!

Клаудиа Гвидо застал за рабочим столом, который она передвинула так, чтобы сидеть лицом к стене и с расстояния менее чем в полметра рассматривать на ней трещинки и облупившуюся краску. Зато второй стул теперь стоял в комнате, а не в дверном проеме – ну разве не роскошь? Обогнув Гриффони, посетитель мог присесть на свободный стул, размером не больше табурета, и побеседовать с комиссаром за закрытой дверью. Правда, затем придется с помощью переговоров решать, кто выйдет из кабинета первым…

Брунетти замер на пороге и покрутил головой, изучая мизерное пространство.

– Стоит чуточку передвинуть мебель – и уже дворец!

С этими словами он обошел Гриффони и опустился на стул для посетителей.

Она улыбнулась, закрыла дверь и посмотрела на Брунетти.

– Что случилось? – спросила Клаудиа и добавила, не дождавшись ответа: – Твой голос по телефону показался мне взволнованным.

Гвидо решил обойтись без вступлений:

– Я был у Форнари дома. Он умирает от рака легких в жалком домишке в Кастелло. Вероятность того, что он на кого-то напал, примерно такая же, как то, что он на ангельских крыльях летает в больницу на химиотерапию.

– И что это нам дает?

– На Гаспарини напали, но подозреваемых у нас нет.

– Случайность ты исключаешь?

– Абсолютно, – сказал Брунетти и подавил желание добавить: Бога ради, мы же в Венеции!

Клаудиа подалась вперед, словно хотела встать со стула, но вдруг передумала и развернулась, чтобы как можно лучше видеть собеседника. Брунетти отметил про себя, что на ней сегодня черная футболка и черный шерстяной жакет. Одинокая жемчужная нить – жемчуг, похоже, настоящий. Подлинность ее белокурых волос сомнений не вызывала.

– Хорошо, – сказала Гриффони, – что ты не считаешь нападение случайным.

– Почему?

– Потому что тогда есть мотив. А раз есть мотив, найдутся и улики, которые на него указывают.

Брунетти думал так же.

– Когда знаешь, что хочешь найти, искать легче, – произнес он.

Клаудиа откинулась на стуле, взяла блокнот и ручку.

– Расскажи мне все, что ты выяснил.

Рассказ получился долгим: что сообщила профессоресса Кросера, на этот раз в деталях; ее решительный отказ, когда Гвидо захотел поговорить с мальчиком; их с Сандро случайная встреча в квартире и агрессивное поведение подростка. И в финале – визит к семейству Форнари, с описанием жалкой обстановки, хотя (Брунетти только сейчас это осознал) там было чистенько и уютно. Всюду порядок, Форнари – в свежеотутюженной пижаме… Его кашель – Гвидо мог признаться в этом только самому себе – единственное, что пачкало дом.

Внимательно выслушав коллегу, Гриффони закрыла блокнот и положила его на стол.

– Пометки я сделала, но пока что они мне не пригодятся, – сказала она, кивая на блокнот, и после недолгого раздумья добавила: – Хотя… Профессоресса Кросера. Думаю, с ней стоит поговорить еще раз.

Брунетти был обеими руками за. Он знал, как хороша Клаудиа в роли доброго копа, особенно со свидетелями женского пола.

– Ладно! Уточню, захочет ли она побеседовать. Может, нам удастся…

Гриффони перебила его:

– Если она в больнице, это будет не очень разумно. Там ей будет труднее всего говорить.

Брунетти достал свой телефонино и продемонстрировал его Гриффони. Та кивнула, и он нашел и набрал номер профессорессы.

Девятый гудок, десятый… После одиннадцатого послышалось короткое: «Профессоресса Кросера!»

– Синьора, это комиссарио Брунетти. Как ваш супруг?

– В прежнем состоянии. В той же палате. Без изменений.

Гвидо вздохнул.

– Искренне сочувствую, синьора, но, боюсь, мне все-таки придется вас побеспокоить.

– Вы нашли, кто на него напал? – спросила она куда более нейтральным тоном, чем Брунетти ожидал. Но потом его осенило: в самом деле, какая ей разница – известно, кто напал на ее мужа, или неизвестно?

– Нет, не нашли. Поэтому я и хотел прийти и еще раз с вами побеседовать.

– Здесь, в больнице? – встревожилась женщина.

– Нет. У вас дома. Если, конечно, вы позволите.

– Какая от этого может быть польза?

Комиссар был склонен с ней согласиться. Если полиция найдет злоумышленника, никому не будет от этого пользы. Тому, кто совершил преступление, и его родным от этого горе, семье жертвы – тоже, потому что это дает им лишь одно: желание отомстить. А Брунетти прекрасно знал, как быстро идея о мести уродует любого, кто ею проникся.

– Это не мне решать, синьора, – сказал он. – Мое дело – найти виновного и проследить, чтобы его арестовали.

– И что это изменит? – спросила профессоресса Кросера так тихо, что комиссару пришлось напрячься, чтобы расслышать ее слова.

Брунетти показалось, что на заднем плане раздается какое-то дребезжание. Хотя… Может, ему послышалось?

– Когда вы хотите прийти? – удивила его вопросом профессоресса.

– Может, после обеда? В три пополудни вам будет удобно?

– Да, – сказала она и завершила разговор.

– Согласилась, – сказал Гвидо Гриффони.

– Отлично! Думаю, у нее дома будет удобнее.

– Для профессорессы? – уточнил Брунетти.

– Да, – ответила Гриффони, вставая. – А мы сможем осмотреть ее квартиру.

На обед они решили пойти вместе. Брунетти позвонил Паоле и сообщил, что ему надо кое с кем встретиться, и она отнеслась к этому известию спокойно: детей устроит любая еда, главное, чтобы ее было много.

– Срочная работа? – спросил Гвидо. Может, Паоле нужно написать научную статью или проверить экзаменационные работы…

– Нет, интересная книга.

На этом их разговор закончился.

За ленчем Брунетти и Гриффони беседовали о деле, вызвавшем большой резонанс в местной прессе: доктора-египтянина судили за убийство шестнадцатилетней дочери. Причиной преступления стала обнаруженная горе-отцом игривая переписка в фейсбуке – между девочкой и ее одноклассником-итальянцем. В числе сообщений, превративших обычного отца в убийцу, было такое: «Ты сегодня очень хорошо отвечала на уроке истории». На следующий день парень написал: «Пойдем на кофе после уроков, если у тебя будет время?» С фейсбуком папаша был на «вы», чат проверить не мог, потому и не узнал, что на первое сообщение девочка не ответила, а на второе написала: «Нет».

Отец зарезал ее во сне, позже сказав полиции, что не смог бы этого сделать, если бы дочка не спала и смотрела на него. Он, видите ли, слишком ее любил!

Брунетти и Гриффони обсуждали этот инцидент с отчаянием, которое приходит только тогда, когда в полной мере осознаешь, сколько в этом мире глупости и предрассудков.

– Господи, ей было всего шестнадцать! И отец убил ее за то, что парень спросил, не хочет ли она выпить с ним кофе! – сказала Гриффони. – Если вспомнить, что я творила в этом возрасте… – И она выразительно прикрыла глаза рукой.

– Но ты не египтянка, – заметил Брунетти.

– Она тоже, – ответила Клаудиа резко. – Девочку привезли сюда трех лет от роду. Или она все равно должна вести себя так, будто ее вырастили в шатре посреди пустыни?

– Отец говорит, что хочет умереть, просит, чтобы его убили…

– Гвидо, только не надо этого! – парировала Гриффони, не скрывая ни удивления, ни гнева.

– Что я сказал не так? – Брунетти изумила эта отповедь.

К столику подошел официант с заказом – двумя порциями пасты, и полицейские замолчали. Но стоило ему отойти, как Брунетти спросил:

– Поясни, что тебя так взбесило.

Гриффони посыпала пасту сыром, наколола на вилку несколько горошин, потом – кусочек желтого перца и только после этого навертела на нее немного тальолини^[481]. Рука с вилкой замерла над тарелкой, и Клаудиа посмотрела на коллегу:

– Это бредовое заявление! Не хочет он умирать. Подстраивается под нас, представителей западной цивилизации, изображает из себя разнесчастного папашу, которому смерть дочки разбила сердце.

Клаудиа опустила вилку на тарелку и спрятала лицо в ладонях.

– Ему мало было ее убить. Теперь он жаждет сочувствия к себе как к жертве столкновения разных культур! – Она убрала руки от лица и схватилась за вилку. – Хочется рвать и метать! Дешевый фарс!

– Ты вправду так думаешь? Ты ему не веришь?

На этот раз вилка упала с громким стуком.

– Нет, не верю! Как и старику, утверждающему, что ему пришлось убить свою бедную страдающую жену, поскольку он-де не мог смотреть, как женщина, которую он любил, из-за болезни Альцгеймера становится другим человеком. – Пальцы Гриффони сжались в кулак. – Скажи, приходилось ли тебе читать, чтобы так оправдывалась женщина, убившая своего мужа?

Люди за соседним столиком уже начали коситься на них, возможно, думая, что стали свидетелями супружеской ссоры.

– А как насчет матери погибшей девочки? Ей-то ты веришь?

– Потому что она женщина, да? – с плохо скрываемым сарказмом поинтересовалась Клаудиа и, упреждая его ответ, произнесла: – Нет, как ни странно, не верю. Моя догадка: она подала нож своему супругу.

Брунетти так удивился, что тоже уронил вилку на тарелку и уставился на Гриффони во все глаза. Откуда в ней это?

– Может, ты все-таки слишком строга к ней, Клаудиа? – спокойно, как о чем-то тривиальном, спросил он.

– Ты же читал газеты? Жена говорит, что утром пришла будить дочку в школу, увидела кровь, подняла крик и выбежала из дома. Ту ночь она провела рядом с мужем, а когда проснулась, нашла девочку мертвой.

Брунетти кивнул. Именно эту версию до сих пор публиковали газеты.

– И ты думаешь, Гвидо, что ее муж тихонько вернулся в спальню и лег? Он только что семь раз ударил ножом единственную дочь, а потом лег рядом с женой, которая даже не проснулась, и мирно заснул?

Брунетти уставился на свою порцию пасты. Есть ему почему-то расхотелось.

– На его пижаме нашли кровь, Гвидо! Полицейские, то есть мы, констатировали, что у него вся пижама окровавлена. И на постели тоже была кровь. А на рукоятке ножа – отпечатки пальцев его жены.

– По ее словам, она увидела нож на полу и машинально его подобрала.

– А потом смыла кровь и положила в кухонный ящик? Гвидо, как нож оказался в ящике кухонного стола? И кто смыл с него кровь?

Официант направился было к их столику, но Гриффони отмахнулась от него. Она хотела еще что-то добавить, но передумала и пять-шесть раз глубоко вдохнула.

Затем Клаудиа потянулась через стол и накрыла руку Брунетти правой ладонью.

– Извини, Гвидо! Но когда я такое слышу, я слетаю с катушек.

– Такое – что?

– Аргументы, которыми мужчины объясняют насилие по отношению к женщине, а потом ждут, что все поверят, будто у них и вправду не было выбора. Мне это до чертиков надоело, и надоели люди, которые на это ведутся! Этот доктор убил свою дочь, потому что все меньше мог ее контролировать. Такая простая правда! Остальное – пыль в глаза и попытка сыграть на нашем тщеславии: вот, мол, как мы толерантны по отношению к представителям других культур. Фальшь, фальшь и еще раз фальшь!

Клаудиа умолкла и долго смотрела на Брунетти, взвешивая что-то, что он не мог идентифицировать.

– Позволь еще добавить, что только у мужчин хватает глупости верить этому доктору, ведь они точно так же хотят контролировать женщин и – скажем правду! – в глубине души разделяют его чувства.

Гриффони подозвала официанта и, когда тот подошел, попросила унести тарелки и подать два кофе. Пока он собирал со стола посуду, оба полицейских благоразумно молчали.

19

К Гаспарини Клаудиа и Гвидо решили добираться своим ходом. На банальную болтовню их не тянуло. В начале четвертого они уже стояли перед дверью парадной. Брунетти позвонил, и их впустили. Профессоресса Кросера усадила полицейских в гостиной, той самой, где они с Гвидо уже беседовали… неужели это было вчера? Бледность профессорессы бросалась в глаза. Ее волосы, все того же богатого каштанового оттенка, лишь подчеркивали это. Кожа женщины будто бы поблекла, стала похожа на пергаментную бумагу. Скулы, еще недавно высокие и округлые, заострились. «Как она изменилась за пару дней», – подумал Брунетти.

– Профессоресса Кросера, – начал он, отказавшись от кофе, предложенного из вежливости, – пожалуйста, расскажите нам о своем супруге.

Она посмотрела на Брунетти, потом на Гриффони и снова на Брунетти, словно ожидая, что он переведет сказанное на понятный ей язык.

– Что вы имеете в виду? – спросила наконец синьора Кросера.

Даже голос у нее поблек, стал будто замедленным от недостатка сна и постоянной тревоги.

– Я нашел дилера, который продает наркотики школьникам, – сказал Гвидо.

Она впилась в него взглядом.

– Это он сделал?..

Брунетти покачал головой.

– Нет, ему это не под силу. Этот человек очень болен.

– И сейчас находится в больнице? – уточнила профессоресса таким тоном, что Брунетти спросил себя с тревогой: уж не попытается ли она разыскать Форнари, чтобы расправиться с ним?

– Уже нет. Он проходит химиотерапию. – И, желая увидеть ее реакцию, комиссар добавил: – Но судя по внешним признакам, это мало чем ему поможет.

– Хорошо! – последовал резкий ответ.

Брунетти не сразу нашелся что сказать. И, игнорируя ее последнюю реплику, произнес:

– Этот человек не мог напасть на вашего мужа. Я в этом уверен.

– И?..

– Значит, это сделал кто-то другой.

Профессоресса Кросера отвернулась от Гвидо и задала вопрос его коллеге:

– Вас удивляет моя резкость в адрес этого человека?

Брунетти понял: ей хочется узнать, как бы на это отреагировала другая женщина.

– Совершенно нет, – ответила Гриффони.

– Даже если я желаю ему смерти?

– Если он действительно продавал вашему сыну наркотики, это абсолютно естественная реакция.

Голос Гриффони был исполнен олимпийского спокойствия.

– На моем месте вы чувствовали бы то же самое?

Клаудиа сцепила руки на коленях, посмотрела на них и сказала:

– У меня нет детей, поэтому чувствовать, как вы, я не могу. – И, опередив следующую реплику собеседницы, продолжила, не поднимая глаз: – Хотя, думаю, желала бы того же.

Клаудиа подняла голову и посмотрела на профессорессу. Лицо женщины-полицейского оставалось непроницаемо спокойным.

Синьора Кросера молча кивнула.

Брунетти понял, что разумнее всего притвориться, будто ничего особенного не произошло. С той самой секунды, как он попросил профессорессу рассказать о муже, разговор идет будто по накатанной. Предположение о том, что злодей, напавший на Туллио Гаспарини на мосту, – Форнари, не подтвердилось, а других зацепок у полиции не было.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, не говорил и не делал ли ваш муж чего-то необычного последние пару недель или месяцев, не упоминал ли о чем-то, что показалось вам странным.

– Даже если это был комментарий по поводу газетной статьи, – подхватила Гриффони. – Что-то, что его рассердило или взволновало.

Профессоресса Кросера зажмурилась, правой рукой потерла лоб, словно пытаясь разгладить его от бровей вверх, к линии волос.

– Туллио спокойный человек, его трудно вывести из себя. Он терпелив, не кричит на детей. И очень много работает.

– Что вы с ним обычно обсуждаете, когда остаетесь вдвоем? – рискнула спросить Гриффони.

Профессоресса ненадолго задумалась, как если бы мужчина, лежащий сейчас на больничной кровати, вдруг заслонил образ того, другого, за кого она вышла замуж.

– О работе, его и моей. О детях. О фильмах, которые мы смотрели. О родственниках. Куда мы поедем в отпуск. – Она произносила слова все медленнее, пока не умолкла совсем. Потом неуверенно взмахнула правой рукой. – Те же разговоры, что и у всех.

Брунетти зашел с другой стороны:

– Он упоминал о неприятностях на работе?

Профессоресса метнула в него быстрый, почти испуганный взгляд. Гвидо истолковал его по-своему: прежде она даже не задумывалась о том, что ее мужу может грозить опасность.

Если поразмыслить, это действительно казалось невозможным. Гаспарини работал в Вероне. Ну, скажите на милость, какова вероятность того, что завистливый коллега или взбешенный клиент явится в Венецию и будет слоняться по городу, пока – вот совпадение! – не встретит свою ничего не подозревающую жертву на мосту?

– Или о ком-то, с кем у него возникли неприятности тут, в Венеции? – добавила Клаудиа.

Профессоресса Кросера, понурившая голову после вопроса о том, не было ли у синьора Гаспарини профессиональных проблем, встретилась с Гриффони глазами.

– Нет, ничего такого. Вернее, ничего такого я не знаю.

Брунетти воспользовался возможностью, чтобы сказать:

– Вчера я спрашивал у вас позволения взглянуть на его вещи. – Он дождался утвердительного кивка. – Вы разрешите нам это сделать?

Профессоресса недовольно нахмурилась, но прежде чем она успела открыть рот, Брунетти вспомнил, каким тоном она произнесла то единственное «Хорошо!», и добавил:

– Возможно, это поможет нам найти человека, напавшего на вашего мужа.

– Вы правда так думаете?

– Я не знаю, что может оказаться полезным, а что – нет, синьора, – сказал Брунетти, удивляясь собственной откровенности. – Поэтому и взял с собой комиссарио Гриффони. Возможно, она заметит что-то, что ускользнуло от меня.

Профессоресса Кросера снова провела пальцами по лбу, все теми же разглаживающими движениями.

– Что ж, идите! Вторая дверь налево.

В комнате был порядок: кровать застелена, одежда аккуратно сложена. Брунетти прошел к двери, предположительно в ванную, и приоткрыл ее. В ванной – тоже порядок, не считая полочки с косметикой и лосьонами над умывальником.

Платяной шкаф – современный, белый, огромный, стоял у дальней стены, по центру. Брунетти открыл обе дверцы; одна из них жутко заскрипела. Теперь шаг назад, чтобы рассмотреть получше… На правой половине – ряд мужских туфель. Над ними – пиджаки на вешалках, из-под которых виднелись брюки из той же ткани. Рядом – еще несколько пиджаков и не менее двадцати рубашек, все до единой белые.

Слева – платья, юбки, брюки-слаксы, блузки и два вечерних наряда; все вперемежку, без намека на систематизацию. Внизу – не меньше дюжины пар туфлей, и только малая толика из них стояли рядом друг с другом. Гриффони отошла немного и замерла, скрестив на груди руки, словно желая составить представление о людях, деливших это пространство, по тому, в каком состоянии они содержали свою часть шкафа. На каждой половине, сбоку от штанг-вешалок с одеждой, было по три полки; под ними – по три выдвижных ящика.

На верхней полочке справа – мужские шапки и перчатки, под ними – толстые свитера, еще ниже – легкие свитера и свитшоты; на женской половине, на тех же полках – то же самое, только вещей заметно меньше.

– Аккуратный мужчина, не находишь? – спросила Гриффони, кивая на стопки сложенной одежды.

– Создается такое впечатление, – ответил Брунетти, думая о том, что и работа у него, скорее всего, рутинная и скучная. – Что скажешь о жене?

Вместо ответа Клаудиа подошла к левому ряду одежды и пощупала ткань сначала на вечернем платье, потом на двух других.

– Знает, что ей идет.

– Не понял, – признался Брунетти.

Гриффони просунула сложенные лодочкой ладони между двумя платьями и раздвинула их в стороны.

– Смотри! Эти платья подходят ей идеально: крой, ткань, и наверняка прекрасно на ней сидят. – Клаудиа убрала руки, и платья снова соприкоснулись, как будто лаская друг друга. – Эта женщина знает, что ей к лицу.

– А как насчет обуви? – Брунетти указал на туфли, лежащие разрозненно, в каком-то пьяном беспорядке.

– В каждой – деревянная колодка для сохранения формы, Гвидо. Неужели ты не заметил?

Действительно не заметил – слишком увлекся подсчетом пар, в которых обе туфли стояли вместе.

– И как минимум пять пар – ручной работы, – добавила Гриффони.

– Что скажешь о нем? – Брунетти подумал, что, пожалуй, следом за этим можно было бы попросить Клаудиа прокомментировать почерк каждого из супругов.

– Любит порядок, возможно, до занудства. Очень традиционен, устойчивых взглядов.

– Ты сделала такой вывод по тому, как висят его костюмы? – поинтересовался Брунетти.

Она улыбнулась.

– Гвидо, три из них – серого цвета, – Клаудиа указала на мужскую одежду.

Она изучила все ящики в правом ряду, начиная с верхнего: открыла их, поворошила содержимое, закрыла. Нательное белье, носки и носовые платки. Наконец очередь дошла и до третьего, нижнего. Клаудиа заглянула в него, но вещи перебирать не стала, а убрала руки за спину со словами:

– И что же мы видим?

– Можно поконкретнее? – попросил Брунетти едва ли не раздраженно.

– Конечно! Всюду – порядок и система, и вдруг вот она – тайная сущность синьора Гаспарини!

– Клаудиа, перестань! – произнес Гвидо. – Ты говоришь глупости!

– Лучше сам взгляни.

Она выдвинула ящик сильнее и отошла в сторону.

Брунетти склонился над ним, а потом, чтобы было удобнее, встал на колени. С виду – случайный набор вещей, сваленных в беспорядке. Скомканные банкноты с арабской вязью и портретами мужчин в восточных головных уборах. Конверт с посадочными талонами на рейсы в Дубай и обратно, датированными четырьмя месяцами ранее. Две связки ключей, если присмотреться – от разных замков. Маленький малахитовый бегемотик. Квитанция на тридцать евро – пополнение проездного билета. Две упаковки таблеток от кашля. Потертый кожаный бумажник… Брунетти раскрыл его и пошарил в отделениях: пусто, как и в кармашке для крупных банкнот.

В ящике под несколькими десятифунтовыми банкнотами он нашел еще квитанции: две из ресторанов и одну – на покупку трех картриджей для принтеров в магазине канцтоваров Testolini, причем один картридж, черный, почему-то валялся тут же. Несколько бумаг, соединенных канцелярской скрепкой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не квитанции, а купоны на покупку косметики: каждый – на сумму сто пятьдесят четыре евро и с пометкой «Гаспарини». Еще – четыре батарейки типа AAA, в нетронутой заводской упаковке, неработающий фонарик, еще квитанции и три купона. Брунетти поднялся и носком правой ноги задвинул ящик.

– Не так быстро, Гвидо! – сказала Гриффони и наклонилась, чтобы снова его открыть. – Здесь – полный беспорядок, и в отличие от остальных полок-ящиков – вещи разрозненные, каждая сама по себе. – Она взяла конверт и вынула оттуда талоны из плотного картона. – Почему он сохранил именно эти посадочные талоны? Они с женой много путешествуют. По-моему, ты говорил мне, что она ездит в командировки?

Брунетти кивнул, еще не догадываясь, к чему клонит его коллега.

Клаудиа вытащила ящик и перенесла его на стол между окнами. Поочередно выложила все предметы, в один длинный ряд от ящика до самого края стола. Что не поместилось, уложила во второй ряд.

Посадочные талоны, потом – банкноты с изображениями мужчин в головных уборах. Следом – кожаный бумажник и малахитовый бегемотик. Упаковка батареек легла рядом с картриджем для принтера, дальше – пачка купонов, фонарик, таблетки от кашля, связки ключей, квитанции, иностранные деньги. Еще квитанции и несколько вещиц, прежде остававшихся незамеченными, Клаудиа положила сбоку от опустевшего ящика.

Она изучила посадочные талоны.

– Говорят, что Emirates – лучшая авиакомпания, – сказала Гриффони, возвращая их обратно в конверт.

Она положила конверт на стол и взяла фонарик, но тот так и не включился. Клаудиа пробежалась взглядом по находкам, рассматривая каждую и пытаясь прочесть, что на них написано.

Предоставив ей изучать счет из миланского отеля, Брунетти взял купоны, соединенные скрепкой. Он тщательно рассмотрел верхний в стопке, потом стал перелистывать их, внимательно исследуя каждый. Наконец посмотрел на Гриффони и спросил:

– Зачем мужчине купоны на косметику на девять сотен евро?

Почему-то ему вспомнились мальчишки, покупающие в киоске желтую прессу. Парни такое не читают… Мужчины не пользуются косметикой, ну, по крайней мере, не тратят на нее девять сотен евро.

– Тебе это не кажется странным? – Брунетти подошел к коллеге и протянул ей купоны.

Она повторила процедуру, изучив каждый из них в отдельности.

– Девятьсот двадцать четыре евро, если быть совершенно точными, – сказала она, возвращая их.

– Давай спросим у жены, – предложил Гвидо.

Он сунул купоны в карман пиджака, а остальные вещи они с Гриффони вернули в ящик.

В гостиной профессорессы Кросеры не оказалось, и полицейские прошли в кухню. Они не заметили, когда домой вернулся Гаспарини-младший, поэтому удивились, увидев его за столом с огромным сэндвичем в руке. Мать сидела напротив; в чашке у нее, скорее всего, был чай.

– Простите за беспокойство, – сказал Брунетти, резко останавливаясь в дверях.

Гриффони уткнулась ему в спину и издала сдавленное «Хм».

Профессоресса Кросера привстала со стула. Мальчик положил сэндвич на тарелку и тоже стал подниматься. Брунетти улыбнулся, и Сандро попытался ответить ему тем же. Сегодня лицо подростка было не таким бледным и выглядел он спокойнее. Выдав вежливое Buongiorno!^[482], Сандро глянул на мать, словно не зная, что делать дальше.

– Прошу вас, синьора, не вставайте! – произнес Брунетти, обращаясь к хозяйке дома. – У нас осталась еще пара вопросов. Мы подождем вас в гостиной.

Прежде чем профессоресса Кросера успела ответить, мальчик спросил:

– Вы нашли того, кто напал на моего отца?

Сандро старался говорить как взрослый, но под конец в его голосе все же прозвучал испуг.

– Еще нет, – ответил Брунетти. – Поэтому мы и хотим поговорить с твоей мамой еще раз.

– О чем? – спросила профессоресса скорее с любопытством, чем с раздражением.

– Мы кое-что нашли, синьора, – сказал Брунетти, решив ограничиться этим. И, поворачиваясь к выходу, добавил: – Ждем вас в salotto^[483].

Они с Гриффони прошли по коридору в гостиную, сели на прежнее место и стали ждать хозяйку.

Профессоресса пришла через пару минут и закрыла за собой дверь. Брунетти встал.

– Что вы хотите узнать? – спросила синьора Кросера, не отходя от двери.

– Мы осмотрели вещи вашего супруга. Единственная находка, вызвавшая у нас вопросы, – вот это! – С этими словами комиссар вынул из кармана купоны.

Она взглянула на них и озадаченно спросила:

– А что это вообще такое?

– Купоны на косметику. Непонятно, зачем вашему мужу было тратить на это такие деньги. – И, вспомнив важную деталь, Брунетти добавил: – Они выписаны на его имя.

Синьора Кросера взяла купоны у него из рук, полистала их и отдала обратно. Затем прошла к софе и села, а Брунетти вернулся на прежнее место, рядом с Гриффони. Профессоресса глянула на часы, как будто сомневалась, хватит ли у нее времени на объяснения. Она попыталась улыбнуться, но когда ей это не удалось, сказала:

– Дело в том, что у моего мужа есть тетя.

Судя по тону, ей было что рассказать об этой особе.

Полицейские молчали, ожидая продолжения.

– Zia Matilde^[484], – произнесла синьора Кросера с нарочитой беспристрастностью. – Матильде Гаспарини. Это ее фамилия значится на купонах. Не знаю зачем, но муж принес их домой, когда в последний раз вернулся от тетки, и сказал, что должен кое с кем поговорить о них. Матильде восемьдесят пять, и только Господу известно, зачем она тратит на косметику столько денег.

Было ясно, что эта ситуация неприятна профессорессе. Брунетти, конечно, мог бы сказать что-нибудь о женской глупости, о вечной погоне за молодостью, но не в присутствии той, чей муж отчаянно цепляется за жизнь, и уж точно не перед сидящей рядом Гриффони. Поэтому он не придумал ничего лучше, как спросить:

– Муж говорил вам что-нибудь о них?

Профессорессу удивил этот вопрос.

– Сказал только, что не совсем понял из рассказа тетки, как эти купоны к ней попали. – И она добавила: – Туллио пошел навестить тетю, после того как ее выписали из больницы, тогда и узнал о них. Но Матильде сказала, что сейчас не стоит тревожить ее расспросами.

Синьора Кросера улыбнулась и покачала головой, вспоминая инцидент, к которому, похоже, отнеслась в свое время, как к старческой прихоти.

– Она лежала в местной больнице? – спросил Брунетти просто для поддержания разговора и, когда профессоресса кивнула, поинтересовался: – По какой причине?

– Однажды утром badante^[485] не смогла ее разбудить и вызвала скорую. Нас не было в городе, ей несколько дней не удавалось с нами связаться, и она очень переживала… Я говорю о сиделке.

Брунетти ограничился поощрительным кивком, и женщина продолжила:

– Туллио, когда приехал в больницу, сначала поговорил с доктором, и только потом с Матильде. Врач сказал, что она, похоже, перепутала медикаменты и приняла слишком много снотворного. И что с пожилыми людьми такое часто случается.

Брунетти и Гриффони дружно кивнули. Клаудиа еще и сочувственно вздохнула, как будто и ей было что рассказать о стариках.

– Туллио сказал доктору, что он племянник, а не сын Матильде, и мало что знает о состоянии ее здоровья, потому что она никогда не болеет и вообще не говорит на эту тему. Он даже имени ее семейного врача ни разу не слышал.

Больничный доктор ответил, что тетушка Матильде не так здорова, как кажется: судя по медицинской карте, у нее болезнь Паркинсона и она принимает лекарства. Еще ей выписали медикаменты для лечения болезни Альцгеймера на ранних стадиях.

Профессоресса Кросера вскинула брови, ненадолго закрыла глаза, а затем добавила:

– Когда Туллио в конце концов увиделся с тетей, он был поражен произошедшей с ней переменой. Сказал, что Матильде показалась ему очень старой и растерянной. Всё уговаривала сходить к ней домой и забрать эти купоны, чтобы Беата, ее badante, их не украла. И не успокоилась, пока Туллио не пообещал сделать это в тот же день.

– И сделал? – спросил Брунетти.

Она кивнула.

– Матильде взяла с него слово, так что выбора у него не было.

Профессоресса покачала головой – вот уж глупость! – и сказала:

– Беата ухаживает за тетей Матильде уже десять лет. Она ей почти родная. Безумие – думать, будто она может что-нибудь украсть. У нее было для этого десять лет.

Чем дольше синьора Кросера рассказывала о престарелой родственнице мужа, тем сильнее нарастало раздражение в ее голосе.

– На следующий день Матильде выписали домой – это было две недели назад, – и Туллио пошел ее проведать. А потом еще раз. Она опять спрашивала о купонах, приказала ему хранить их у себя, и он обещал так и сделать.

– Вы с ней виделись?

– Со дня выписки – нет, – сказала профессоресса Кросера. – Только муж к ней ходит. Ходил…

– Она знает, что с ним произошло?

Профессоресса медленно покачала головой.

– Я позвонила и рассказала о случившемся Беате. Та ни о чем не знала. Я попросила, чтобы она как можно дольше скрывала эту новость от тетушки. Беата ответила, что это будет нетрудно сделать, ведь к Матильде больше никто не приходит.

– Почему? – наконец подала голос Гриффони.

– Все ее знакомые либо умерли, либо живут в доме для престарелых, – резко ответила профессоресса Кросера, давая понять, что разговор окончен.

Клаудиа еле слышно кашлянула и посмотрела на коллегу с выражением: «Ну и что у нас дальше по плану?»

Брунетти достал блокнот и сказал:

– Синьора, не могли бы вы дать нам ее адрес?

– Вы же не собираетесь с ней беседовать?

Брунетти на собственном опыте уже не раз убеждался в том, что свидетель стерпит все, кроме сарказма, поэтому решил не говорить профессорессе, что тетушка ее мужа может оказаться гораздо разговорчивее, чем малахитовый бегемотик. Комиссар улыбнулся и сказал:

– Синьора, мы не обнаружили в вещах вашего мужа ничего странного и подозрительного, не считая купонов. В этом надо разобраться. Хотя бы для того, чтобы исключить еще одну версию. – После короткого раздумья он спросил: – Вы позволите их забрать?

– Вы же не будете расстраивать тетю Матильде? – задала вопрос синьора Кросера.

Гриффони быстро ответила:

– Нет. Даю вам слово!

Профессоресса задержала на ней взгляд, а затем резко кивнула.

– А если вам не удастся ничего у нее узнать? – спросила она.

– Тогда попытаемся раскопать еще что-нибудь, – сказал Брунетти, который предпочел бы дать более конкретный ответ.

– Она живет возле Кармини^[486], – сказала профессоресса Кросера. – В доме напротив моста. Простите, но номера я не знаю. Просто спуститесь с моста, держась середины, и упретесь в ее дверь. Пятый этаж. На звонке – ее имя.

Брунетти встал с софы; женщины последовали его примеру. Профессоресса проводила полицейских к двери. На пороге они остановились. Только теперь Брунетти понял: он не спросил, как чувствует себя синьор Гаспарини, но не успела у него окончательно сформироваться эта мысль, как Гриффони произнесла:

– Желаю вам быть мужественной в это трудное время, синьора.

С этими словами Клаудиа повернулась и вышла. Гвидо молча последовал за коллегой.

20

Спускаясь по ступенькам, Брунетти прокручивал в уме прощальную реплику Гриффони. Только южанин или южанка может уместить в стандартном пожелании такое глубокое чувство. А изящество формулировки? Слова Клаудиа были адресованы женщине, у которой случилось горе и которую нужно поддержать, а не несчастной жертве, – в данном случае мужу профессорессы, – который, конечно, нуждался в помощи, пусть даже в добром слове, но не услышит его или не поймет и не получит от этого никакой пользы… Старая как мир дилемма: Гвидо так и не научился доверять южанам, но и не восхищаться их прирожденным величием духа было невозможно.

На улице он ненадолго задумался – состояние, которое тут же считывается любым венецианцем и определяется как «сверка со встроенным GPS-навигатором, имплантированным при рождении». Нечто похожее происходит со стрелкой компаса, пока она не укажет точно на север.

Выбрав маршрут, Брунетти зашагал к кампо Санта-Маргерита, предоставив коллеге подстраиваться под его темп. Они пересекли площадь, спустились к церкви Санта-Мария-деи-Кармини – и вот он, мост! Внимание обоих привлекло здание, в котором два центральных окна на третьем этаже были заложены кирпичом.

– Зачем они это сделали? – спросила Гриффони.

– Думаю, ошибки проектирования. Палаццо стоит у самого канала, приходится выкручиваться.

– Тебя послушать – это обычное дело, – сказала Клаудиа с улыбкой.

– Так и есть.

– Но зачем закладывать окна кирпичом?

– Наверное, строители слишком поздно поняли, что оконные проемы ослабляют конструкцию.

Гриффони согласно хмыкнула и стала подниматься на мост.

Дом им искать не пришлось, как и звонок с пометкой «Гаспарини». Гриффони подождала, пока Брунетти ее догонит, и, когда он встал рядом, позвонила.

Вскоре из динамика послышался женский голос: Chi è?^[487]

Брунетти тронул коллегу за плечо и, поймав ее взгляд, указал на нее: женский голос в данном случае будет воспринят благосклоннее, нежели мужской.

– Профессоресса Элиза попросила нас зайти к синьоре Гаспарини. – Гриффони постаралась придать своему голосу теплоту и дружелюбие.

– Жена синьора Туллио?

– Да.

– Вы из больницы?

– Нет, – ответила Гриффони. – Профессоресса попросила нас навестить тетушку синьора Туллио.

– С ним все в порядке? – спросили из динамика.

Клаудиа посмотрела на Брунетти. Тот кивнул.

– Да, – сказала Клаудиа и добавила: – Благодарение Господу!

– Ах, синьора! – отозвалась женщина. – Я ежедневно молюсь о нем!

– Можно нам ненадолго зайти и поговорить с синьорой? – спросила Гриффони.

– Конечно, раз вас прислала профессоресса Элиза.

Секунда, и после короткого звукового сигнала дверь открылась. Полицейские оказались в атриуме – огромном, с высокими потолками и традиционным, мощеным «шахматным» полом в красно-белую клетку. За большими стеклянными дверями виднелся сад, протянувшийся к дальней, высокой кирпичной стене на ширину стандартного городского квартала. Фруктовые деревца, казалось, дремали во влажной прохладе, дожидаясь весны. Двухмаршевая лестница, ведущая на второй этаж, была широкой, с низкими ступеньками, истертыми по центру за много веков эксплуатации. На первой лестничной площадке, друг напротив друга, – двери двух квартир. Так же – на каждом последующем этаже, за исключением верхнего, где дверь была всего одна. Когда полицейские поднялись на пятый этаж, Гриффони посмотрела на нее и спросила:

– Выходит, весь этаж принадлежит синьоре Гаспарини?

– Наверное, – ответил Брунетти, прикидывая в уме площадь квартиры, и позвонил.

Дверь открыла женщина тридцати с лишним лет, белокурая, со светло-голубыми глазами. И отступила, давая визитерам пройти. На ней был белый синтетический свитер и темная юбка длиной до середины икр. Расчесанные на прямой пробор, удивительно гладкие волосы спадали на плечи. У женщины были мягкие восточнославянские черты лица и бледная кожа. Блондинка тревожно улыбалась посетителям.

Брунетти попросил позволения войти и посторонился, пропуская Гриффони вперед.

Прихожая была поразительно длинной, с невысоким потолком, который казался еще ниже из-за темных поперечных балок. Окон было несколько, с видом на сад, но даже это не оживляло помещения; темный пол, казалось, поглощал свет.

– Синьора у себя в комнате, – сказала женщина, ведя полицейских дальше по коридору.

Они прошли мимо двух висевших друг напротив друга гобеленов. На одном Брунетти разглядел темных оленей, которых пронзали копьями охотники с выцветшими лицами, на втором – охоту на диких кабанов. Тут невольно порадуешься скудному освещению… Дальше – портреты: господа на одной стене, дамы – на другой, и все пристально изучают представителей противоположного пола. Реставрация бы им не помешала, как и… чуточку жизнерадостности.

Блондинка остановилась перед первой дверью справа и сказала:

– Синьора здесь. Вы же не будете ее расстраивать, правда? – И более доверительным тоном, словно моля о понимании, сообщила: – Она уже не так здорова, как раньше.

«Это действительно ее огорчает», – отметил Брунетти.

– Конечно, нет, синьорина.

Женщина попыталась улыбнуться и выразила признательность книксеном, куда более глубоким и церемонным, чем того требовала ситуация. После чего открыла дверь и вошла в помещение, освещенное не лучше, чем коридор.

– Синьора! К вам друзья господина Туллио! – наигранно бодрым тоном объявила блондинка.

Она переступила порог и, обернувшись, жестом пригласила гостей войти. Как только они это сделали, синьорина Беата еще раз почтительно присела и удалилась, закрыв за собой дверь.

Миниатюрная дама с огненно-рыжими кудрями, уложенными в прическу, которая выглядела бы уместнее на голове куда более молодой модницы, сидела в низком кресле у окна. Ноги ее покоились на парчовом пуфике. Дневной свет (та малость, какая проникала в комнату) падал на нее справа. На даме был синий, затканный красными драконами шелковый жакет и юбка в серо-зеленую полоску из какой-то блестящей ткани, возможно атласа, длиной до лодыжек. На ногах – домашние шлепанцы на высоком каблуке, такие Брунетти доводилось видеть только в опере и на портретах работы Лонги^[488]; спереди по краю они даже были отделаны рюшами. В подобном наряде можно было с равным успехом принимать гостей во время званого ужина и участвовать в рождественской пантомиме.

Неподвижность лица синьоры Гаспарини могла быть следствием неудачной пластики, а могла – одернул себя Брунетти – и отражать полное безразличие ко всему происходящему за пределами этой комнаты. Взор ее был затуманен не только тончайшей пеленой, которая появляется в старости, но и этой едва уловимой неуверенностью в реальности, которую созерцают глаза. Губы были такими же красными, как и волосы, и столь же тонкими.

Единственное, что оживляло картину – Брунетти содрогнулся, но просилось именно это слово, – судорожные, совершенно аритмичные подергивания головы, чаще влево. Гвидо все же попытался вычислить периодичность, но тщетно: три секунды, потом пять, потом одна…

Дама сидела в кресле так, будто это было ее основным занятием. На столике рядом не было ни чашки, ни стакана, ни фруктов, ни шоколада, ни даже книги или журнала. Посмотрев на вошедших, она царственно указала на ряд кресел напротив, как если бы аудиенции были частью ее дневной рутины. Гости присели.

Мебели в комнате хватало – крупной, темной, несуразной. Кресла – все либо чрезмерно пухлые, либо слишком высокие, либо чересчур низкие; некоторые были откровенно уродливыми. Один из платяных шкафов накренился вправо, так что казалось, будто он вот-вот рухнет. Ножки стола явно страдали слоновьей болезнью, зеркало заплесневело от старости. Собрание реликвий семьи, члены которой не отличались хорошим вкусом…

– Вы друзья моего племянника? – спросила дама вместо приветствия.

– Sì, синьора, – сказал Брунетти.

Гриффони кивнула с легкой утвердительной улыбкой. Пожилая дама едва удостоила ее взглядом. Голова синьоры Гаспарини то и дело дергалась влево и обратно. Брунетти, как мог, старался этого не замечать.

– Почему он давно меня не навещал?

Пожилая дама хотела произнести эти слова гневно, но ей удалось изобразить лишь раздражение.

– Он очень занят, синьора. Как вам известно, синьору Гаспарини приходится много ездить по работе, – отвечал Брунетти, прогоняя воспоминания о том, что он видел в больнице.

– Но Туллио обычно навещает меня перед отъездом, – произнесла женщина неуверенно, словно ожидая от Брунетти подтверждения. Синьора Гаспарини говорила слабым, затихавшим к концу фразы голосом.

– К сожалению, на этот раз ему пришлось срочно уехать. Он попросил нас зайти и предупредить вас, – сказал Брунетти, решив рискнуть.

– А когда он… – начала пожилая дама, но, похоже, забыла, что хотеласпросить, а может, будущее время давалось ей с трудом.

– Синьор Гаспарини попросил, – произнес Брунетти, словно не замечая, что она не закончила фразу, – передать от него привет и обратиться за помощью в одном деле…

– В каком? – спросила дама.

– Он как раз разбирался с купонами, которые вы ему дали, – Гвидо оставил реплику незаконченной – полувопрос, полуутверждение, которое синьоре Гаспарини предстояло подтвердить или опровергнуть.

Она переставила ноги так быстро, что одна тапка упала на пол. Как и в случае с подергиванием, Брунетти притворился, будто ничего не заметил. Надо сказать, что обе присутствующие в комнате женщины поступили так же.

– С купонами? – переспросила пожилая синьора неожиданно задрожавшим голосом, словно этот вопрос разом отбросил ее в глубокую тугодумную старость.

– Да, из аптеки Farmacia della Fontana. Провизор, кажется, уже согласился обменять их на наличные.

Возможность получить наличные мгновенно взбодрила пожилую даму. Старческая неуверенность испарилась, уступив место куда более моложавому жгучему любопытству. Брунетти внезапно вспомнил один из уроков житейской мудрости, которые мать преподала ему в детстве, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело назиданием. Помнится, он сказал, – ему тогда было лет четырнадцать или пятнадцать, – что, по его мнению, венецианцы отличаются от остальных, но чем – он понять не может.

Они с матерью были в кухне, и она как раз вытирала руки о передник, который был такой же неотъемлемой ее частью, как и обручальное кольцо. «Мы – алчные, Гвидо. Это у нас в крови», – ответила мать, и это было все, что она произнесла.

– Он так сказал? – уточнила синьора Гаспарини. – Наличными?

Брунетти ответил: «Да!», а Гриффони кивнула.

Старуха качнула головой, на этот раз осознанно – вверх-вниз, и глубоко о чем-то задумалась. Ее взгляд стал пустым, лицо застыло. Молчание все длилось. Брунетти не мог придумать, что бы еще сказать.

– А когда приедет Туллио? – спросила наконец пожилая дама.

– Не знаю, синьора. Сказал, что не раньше следующих выходных. Потому-то он и попросил проведать вас и спросить, не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь.

Синьора Гаспарини надолго задержалась на нем взглядом. Брунетти подумал, уж не пытается ли она заглянуть ему в душу, узнать, что он за человек.

– Для Элизы и детей это нелегко, – проговорил комиссар, демонстрируя дружескую осведомленность, – ну, что он уехал так надолго. – Брунетти посмотрел на Гриффони, словно только сейчас вспомнил, что она рядом. – Клаудиа, он не сказал тебе, когда вернется?

– Нет. Но мы же договорились, что ужинаем с ними двадцатого, разве нет?

Гвидо кивнул и повернулся к синьоре Гаспарини.

– К концу следующей недели Туллио обязательно вернется, – заверил он пожилую даму, улыбкой подчеркивая, как радует его это обстоятельство.

– Это так долго… – сказала она.

– Ах, синьора, дни летят незаметно, – легко возразил Брунетти и подался вперед, словно собираясь встать.

Старуха удержала его жестом.

– Вы не сказали, как вас зовут!

– Я – Гвидо Брунетти, а это – Клаудиа Гриффони.

– Ваша жена? – спросила синьора Гаспарини.

Гриффони нашлась с ответом быстрее, чем ее коллега.

– Вроде того, – тихо хохотнула она.

Брунетти ожидал, что пожилая дама удивится, но он ошибся. Она всего лишь перевела внимание на Клаудиа, словно впервые ее увидела. И, пока пристально ее разглядывала – долго, комиссар успел отсчитать девять ударов сердца, – ее голова ни разу не дернулась. Но как только старуха заговорила, тремор вернулся.

– Значит, вы кое-чем занимаетесь вместе?

Учитывая последнюю ремарку Гриффони, Брунетти растерялся: что имеет в виду эта пожилая синьора?

Клаудиа же, похоже, не испытывала неловкости.

– Еще бы, – ответила она. – Ходим вместе по магазинам, делим между собой домашние расходы. Зато в ресторанах и кафе всегда платит Гвидо!

Похоже, старуху это удовлетворило, и она сказала:

– Значит, и за деньгами вы пойдете вместе?

– Конечно, – заверила ее Клаудиа. – Мы привыкли действовать сообща. – Она улыбнулась хозяйке дома, словно признавая неоднозначность этого ответа. И, будто вспомнив важную деталь, добавила: – Но мы должны знать, что сказать провизору.

Неожиданно синьора Гаспарини встрепенулась.

– Вы ведь венецианка?

Вопрос был задан словно бы между прочим, для информации.

– Нет, синьора, но теперь я живу в этом городе, – сказала Гриффони, выразительно глядя на коллегу.

– Это хорошо, – отозвалась старуха, потирая руки движением, которое было знакомо Брунетти по произведениям Бальзака.

Он глянул на Гриффони, как будто говоря, что его роль лидера на сегодня сыграна и пора передать бразды правления человеку, который разберется в деталях.

– Клаудиа, я, пожалуй, ненадолго оставлю вас с синьорой Гаспарини. Спрошу у badante, не нужна ли ей помощь.

Энергично, как и подобает сильному мужчине, Гвидо встал и прошел к двери. Он проследовал в самый конец коридора и уже оттуда позвал:

– Синьорина! Синьорина Беата!

Комиссар шагнул было к последней двери, но потом еще больше повысил голос:

– Синьорина Беата! Вы тут?

Дверь открылась, и молодая женщина вышла в коридор, держа в руках кухонное полотенце.

– Чем могу быть вам полезна, синьоре? – спросила она.

Про себя Брунетти отметил, что ее итальянский прекрасен и только по произношению отдельных гласных можно было догадаться, что это продукт импорта, а не воспитания.

– Синьор Туллио, по словам его жены, в последнее время стал замечать в тетушке некоторые перемены. Я говорю о последних нескольких месяцах…

Брунетти постарался вложить в свой голос как можно больше сочувствия. Он дождался ответа – короткого кивка, который мог как означать согласие, так и просто подтверждать, что сиделка поняла вопрос.

Молчание Беаты вынуждало комиссара к большей прямоте.

– Вы тоже отметили в ней перемены, синьорина?

Она снова вытерла руки полотенцем, хотя к этому моменту они уже наверняка были сухие.

– У синьоры уже не такая хорошая память, как раньше, – проговорила молодая женщина и глянула на Брунетти, чтобы убедиться, что он ее понял. Комиссар кивнул, и она продолжила: – Это случилось не тогда, когда начались эти подергивания. – Беата махнула полотенцем, словно отгоняя это предположение. – Синьора не забывала пить таблетки, и голова у нее тряслась не так сильно.

Брунетти еще раз кивнул.

– А потом у нее появились проблемы со сном. Иногда утром я находила ее спящей на софе перед включенным телевизором и она не помнила, как там оказалась.

Молодую женщину, кажется, это волновало больше, нежели «эти подергивания».

– Потом это прекратилось и синьора стала дольше спать по утрам. Но однажды я не смогла ее разбудить и позвонила по номеру сто восемнадцать. – Сиделка сложила полотенце вчетверо, встряхнула им, а затем сложила заново.

– Когда это произошло, синьорина? – спросил Брунетти, желая получить подтверждение словам профессорессы Кросеры.

– В середине октября, – сказала молодая женщина. – Я запомнила это, потому что синьору выписали из больницы в последний день октября, а она пробыла там две недели. – Беата ненадолго закрыла глаза, возможно, вспоминая тот день, и добавила: – Ей не становится лучше, и, скорее всего, я не смогу поехать домой на Рождество.

– Когда вы заметили в ней перемены?

– Я долго не обращала на них внимания, такими незначительными они были. Но когда синьора вернулась из больницы, они стали заметнее. Раньше мы с ней каждый день отправлялись в город – погулять и сделать покупки. Ходили в супермаркет возле Санта-Маргерита и вместе решали, что купить к ужину, а еще пили кофе с булочками или пирожными. – Беата смерила Брунетти долгим взглядом – стоит ли ему об этом рассказывать? И наверное, решила, что стоит, потому что продолжила: – Как будто мы с ней приятельницы. Сегодня платила она, а завтра позволяла рассчитаться мне. И все это время, за кофе и сладостями, мы были с ней словно настоящие подруги.

Комиссар торопливо прикидывал в уме: пятнадцать дней в месяц, каждый раз по пять или шесть евро, итого – семьдесят пять евро. Хм, к венецианской алчности, так точно подмеченной его матушкой, стоило бы добавить хитрость…

– Потом, в конце месяца, синьора отдавала мне все назад, советовала купить себе сапожки или послать деньги матери.

Беата улыбнулась этим воспоминаниям. А Брунетти, переварив услышанное, спросил:

– Куда еще вы ходили вместе?

– Иногда на рынок Риальто. Или просто разглядывали витрины и обсуждали выставленные в них товары. Или я сопровождала синьору к ее лечащему врачу, а однажды – на прием к окулисту.

– Когда начались эти перемены, вы всполошились? – спросил Брунетти.

Раздумывая над ответом, молодая женщина теребила полотенце.

– Нет, пожалуй, ведь это происходило так медленно! Время от времени, и то одно, то другое…

– Синьорина, не могли бы вы привести пример?

– Синьора перестала брать меня с собой в кабинет к доктору, как раньше, и в аптеку стала ходить без меня, хотя она находится в Каннареджо. Хозяйка просит выйти из комнаты, когда собирается позвонить по телефону, не позволяет следить за тем, принимает ли она вовремя лекарства. – Сиделка помолчала, давая Брунетти возможность сделать комментарий, однако его не последовало. – Думаю, ей неловко, потому что подергивания становятся все сильнее, и иногда она путает события.

Беата метнула в комиссара быстрый взгляд и передернула плечами, словно стряхивая заботы.

– Мы с ней и теперь ходим пить кофе, но не так, как раньше. Синьора всегда платит сама. Я предлагаю, настаиваю, но она отказывается, и удовольствие уже не то, ведь мы будто бы уже и не подруги. Она всегда padrona^[489], и это неприятно, ведь раньше мы с ней болтали по-приятельски… – Фраза повисла в воздухе, и через некоторое время, даже не пытаясь скрыть грусть, Беата сказала: – Наверное, она забыла, что мы с ней успели подружиться.

Брунетти испугался, что она сейчас заплачет, поэтому резко спросил:

– Вам известно что-нибудь о купонах?

– О каких купонах? – переспросила молодая женщина.

– Из аптеки. На покупку косметики.

Ее удивление было очевидно. Беата посмотрела мимо комиссара, словно там, в коридоре, можно было разглядеть в увеличительное стекло события прошлого.

– Так вот это откуда, – проговорила она.

– Купоны? – уточнил Брунетти.

– Нет. То, что она мне подарила. Летом, вскоре после моего дня рождения, синьора принесла домой пакет с помадами, кремами для лица и маслом для ванны и подарила все это мне.

На ее лицо вернулась улыбка.

– Несмотря на то что она уже сделала мне подарок – золотую цепочку с крестиком. Следующим летом я отдам ее своей матери, когда, как обычно, поеду домой.

– Выходит, косметика – это был как бы дополнительный подарок?

– Да. Синьора сказала, что ей все это тоже подарили. Я хочу взять косметику с собой, на родину. – Глаза молодой женщины слегка затуманились. – Здесь она мне все равно ни к чему.

– Можно взглянуть на нее? – попросил Брунетти.

– Что?

– Не могли бы вы показать мне эту косметику?

– Но она же у меня в комнате! – воскликнула Беата с таким выражением, словно комиссар предложил ей что-то непристойное.

– Пожалуйста, принесите ее сюда. Хотелось бы на нее посмотреть. – Взгляд у женщины был такой встревоженный, что Брунетти вынужден был пояснить: – Это может помочь синьоре.

Беата кивнула и прошла в комнату на другой стороне коридора.

Вскоре она вернулась с оранжевым фирменным пакетом в руке. Hermès, ни много ни мало… Брунетти, естественно, решил, что и косметика той же фирмы, но, увидев выражение его лица, Беата сказала:

– Нет, синьоре. Хозяйка переложила косметику в этот пакет, зная, что он мне очень нравится.

Она поставила пакет на один из многочисленных массивных комодов тут же, в коридоре, и стала вынимать предметы по одному. Четыре помады, бутылочка с маслом для ванны, еще одно масло, маленькая коробочка с кремом для лица и три тюбика с какими-то fondo tintа^[490].

– Синьора отдала вам косметику прошлым летом и вы до сих пор ее не использовали? – спросил Брунетти.

– Нет, синьоре. Лучше следующим летом я отвезу ее домой и подарю матери и сестре. У них никогда не было такой хорошей косметики. – И сиделка посмотрела на все эти тюбики и коробочки с таким вожделением и чуть ли не с благоговейным трепетом, словно они таили в себе всю роскошь и богатство Запада.

– Спасибо, синьорина Беата, – произнес Брунетти. – Скажите, а не приносила ли синьора домой еще что-то вроде этого?

– Думаю, приносила, но это было в начале лета. А потом – точно нет.

– Это произошло уже после того, как она перестала просить вас ежедневно ее сопровождать?

– Откуда вы знаете?

– Это всего лишь догадка, – легко отозвался Брунетти.

Дверь хозяйской комнаты открылась, и в коридор вышла Гриффони. Послав с порога прощальный воздушный поцелуй синьоре Гаспарини, она направилась к ним. Клаудиа сказала Беате:

– Синьора просила, чтобы вы принесли ей чаю.

Молодая женщина хотела было присесть в полупоклоне, но вовремя спохватилась.

– Да, конечно! – проговорила она и удалилась в сторону кухни.

– Как у тебя это получается? – спросил Брунетти, подразумевая, естественно, все эти воздушные поцелуи незнакомым старушкам.

И Гриффони прекрасно его поняла.

– Я всего лишь слушаю. И спрашиваю. И задаю уточняющие вопросы.

Взгляд ее упал на тюбики и бутылочки, выстроенные в ряд на комоде, – совсем как те вещи, что они извлекли из ящика синьора Гаспарини. Клаудиа взяла коробочку с кремом и аккуратно, чтобы не помять, отогнула картонный клапан. Все так же бережно извлекла бледно-голубой тюбик и прочла надпись на этикетке.

– Я уже видела такой недели две назад. Здесь сто пятьдесят граммов, стоимость – девяносто семь евро.

Она положила тюбик в упаковку и закрыла клапан. Поочередно открыла все помады, демонстрируя Брунетти, что все они неиспользованные.

– Надо сказать племянникам в Неаполе, чтобы завязывали со своей коммерцией. Зачем торговать наркотиками, когда можно продавать вот это?

Брунетти промолчал. О родственниках Гриффони вспоминала редко, и ему не хотелось быть назойливым. Но маркетолог из нее получился бы что надо.

– Что интересного? – спросил он.

– Синьора рассказала мне немного о своей юности. – Клаудиа стала перекладывать тюбики и коробочки обратно в пакет, устанавливая их на донышке строго вертикально. Один все же задержался у нее в руке. – Я спросила, в чем ее секрет – благодаря чему она выглядит так молодо?

Клаудиа умолкла и посмотрела на Брунетти, словно спрашивая: «Ну неужели тебе не интересно, что она ответила?»

– И в чем же он?

– Держаться подальше от докторов и пользоваться лучшей косметикой, – сказала Гриффони, помахивая тюбиком.

– Значит, синьора Гаспарини заплатила за все эти средства? – спросил Брунетти.

– Да. Она уже начала мне объяснять, что, оказывается, есть прекрасный способ сэкономить на таких покупках, но вдруг зажала рот рукой и сказала, что это, мол, секрет, который никому нельзя рассказывать.

– А ты ей что?

Из кухни вышла Беата с подносом, на котором стояла единственная чашка с чаем и лежали три сладких печеньица на тарелке. Брунетти поспешил открыть для нее дверь и вошел следом.

Когда хозяйка дома подняла на него глаза, комиссар произнес:

– Синьора, благодарю вас за помощь. Надеюсь, мы не слишком утомили вас расспросами.

– Что вы, нет, – ответила синьора Гаспарини с неуверенной улыбкой. – Прошу вас, передайте при встрече привет моему племяннику. И не могли бы вы попросить его мне перезвонить?

Она потянулась за чашкой, которую подала ей Беата. Снова посмотрела вверх, на Брунетти, и улыбнулась:

– Ваша спутница очаровательна.

– Полностью с вами согласен, – сказал комиссар и вышел из комнаты, предупредительно закрыв за собой дверь.

Гриффони ожидала его в коридоре. Косметика была уже сложена в картонный оранжевый пакет, который стоял на комоде, четко по центру. Вскоре полицейские вышли из квартиры, но заговорила Клаудиа, только когда они уже были на мосту перед домом Гаспарини. Она остановилась на самом верху, у перил, и оперлась о них спиной и ладонями.

Прежде чем Брунетти успел задать вопрос, Клаудиа сказала:

– Я восхитилась ее благоразумием и тем, как хорошо она умеет хранить секреты. И призналась, что, конечно, тоже не прочь узнать, как можно сэкономить, потому что косметика – моя страсть, и мне хотелось бы пользоваться самой лучшей. Потом сделала несчастное лицо и посетовала, что мало что могу себе позволить с такой зарплатой.

Брунетти слушал ее зачарованно, как питон – дудочку факира.

– Я еще немного поулыбалась и сделала пару комплиментов. Синьора Гаспарини смерила меня таким до-олгим взглядом и спрашивает: «А принимаете ли вы лекарства?» Я не сразу сообразила, к чему это, потом говорю: «Да, принимаю. У меня проблемы по женской части». – И, улыбаясь собственной изворотливости, Клаудиа произнесла: – После такого даже женщины вопросов не задают.

Гвидо усмехнулся и покачал головой.

– Она сказала, что попытается мне помочь, но должна все хорошенько обдумать.

– Если потом сможет вспомнить свое обещание, – невольно заметил Брунетти.

– Гвидо, не будь таким вредным.

– Мои извинения!.. И что же ты на это ответила?

– Что буду на седьмом небе от счастья. И получила приглашение на чай, – улыбнулась Гриффони. – Подкрепленное намеком на то, что хорошо бы захватить с собой сладости – для нее и Беаты.

Брунетти подумал, что его матушка наверняка восхитилась бы ими обеими.

– И когда же чаепитие?

– В следующий понедельник, в три.

Клаудиа оттолкнулась от перил и стала спускаться по лестнице.

21

Уже возле самой церкви Гриффони сказала:

– Интересно, почему она так ее не любит?

– Расшифруй, пожалуйста, – попросил Брунетти.

– Почему профессоресса Кросера так не любит синьору Гаспарини? Беспомощную старушку, которая как может сражается с болезнями и стариковской слабостью и уже не в силах сама контролировать свой быт?

– Это причины для того, чтобы пожалеть человека, Клаудиа, а не полюбить его, – сказал Брунетти, заранее зная, как нравоучительно это прозвучит.

– А что такое ревность, ты знаешь? – засмеялась в ответ Гриффони. – И чувство собственничества?

– Муж профессорессы неделями работает в Вероне, – подхватил Брунетти, – а когда приезжает домой, жена узнаёт о том, что его тетушка требует немедленно прийти к ней и помочь с тем или этим. Ты это имеешь в виду? – И, не дав ей ответить, продолжил: – При таком раскладе вполне естественно, что синьора Кросера считает старушку назойливой, требовательной и эгоистичной по отношению к собственному племяннику.

Клаудиа круто развернулась, буквально загородив ему дорогу:

– Да, она такая и есть. Но бога ради, она его родная тетка!

С каждым словом Клаудиа говорила все громче, и Брунетти заметил, что на них оглянулась случайная прохожая. И едва он успел подумать, что в Гриффони говорит южная кровь – еще бы, ведь речь идет о семье! – ее голос вдруг стал тихим, почти ледяным:

– А еще есть квартира. Ты сам все видел: верхний этаж дома, расположенного напротив церкви Кармини, не меньше двухсот пятидесяти квадратных метров, с видом на канал, и сад на заднем дворе! – Формулировка сделала бы честь самому оборотистому риелтору, а Брунетти повидал их немало. – И кто, по-твоему, все это унаследует? А, Гвидо?

Маленькое уточнение: сейчас Клаудиа говорила не просто как оборотистый риелтор, а как оборотистый риелтор-венецианец, который смотрит на жизнь через призму выгодного местоположения и метража. Однако озвучивать эту ремарку Брунетти не стал. Вместо этого, вспомнив, как мало внимания старуха уделила Гриффони в момент знакомства, он спросил:

– Она добилась твоего расположения. Как ей это удалось?

– Потому что эта дама – крепкий орешек, – без колебаний ответила Гриффони. – А еще потому, что, когда я дала понять, что мы с тобой пара, но не женаты, она ничуть не возмутилась – необычная реакция для человека ее поколения. И еще ей понравилось, что я не венецианка.

– Почему это так важно?

– Потому что у меня нет местных предубеждений. Это значит, что я выслушаю ее, не вспомнив при этом, что в году эдак тысяча девятьсот тридцать седьмом брат ее прадеда обманом выманил у кузена моего прадеда двадцать акров земли в Доло!

Брунетти оценил юмор коллеги и сказал, смеясь:

– Ты многое успела узнать о венецианцах, правда, Клаудиа?

Она вернула ему улыбку.

– Не так уж вы отличаетесь от нас, хотя неаполитанцы обычно копают глубже пяти-шести поколений, чтобы найти причину своего стойкого мнения о человеке, даже позитивного. – И после короткого раздумья Клаудиа произнесла: – Удивительно, но почти все, что говорила синьора Гаспарини, было в пользу окружающих: почему она им симпатизирует и доверяет.

– Кому конкретно?

– У нее целый список: ее замечательный дядюшка Марко; семейный доктор; подруга Анна Марколини; два торговца сырами на рынке Риальто; синьора Ламон, живущая этажом ниже. – Клаудиа немного помолчала, припоминая. – А еще – усатый торговец рыбой с кампо Санта-Маргерита. – В ответ на недоуменный взгляд Гвидо она пояснила: – Ходят слухи, что он иногда торгует вчерашним товаром, но синьора Гаспарини готова поручиться, что это ложь. Ее семья шестьдесят лет покупает рыбу у его семьи!

Удержаться от смеха было невозможно.

– Все мы, венецианцы, такие! – сказал Брунетти.

На что Гриффони ответила:

– Но и мы тоже.

Мир был восстановлен, и они пошли дальше.

– Я не сказала, что возглавляет этот список провизор – дотторе Донато. – И, видя, что тут нужны пояснения, Клаудиа продолжила: – Это владелец аптеки Farmacia della Fontana, той самой, где были выписаны купоны. Его фамилия напечатана на каждом из них, внизу, вместе с кодом налогоплательщика, адресом и номером телефона.

– Что еще она тебе рассказала?

– Что он потомок дожа, правившего в семнадцатом веке тридцать пять дней, и она счастлива быть его клиенткой. – Гриффони хмыкнула, словно сама себе не верила. – Я знала, что у нас в Неаполе любят титулы, но у венецианцев это просто мания!

– Может, это из-за шапочек, которые носили наши дожи? – предположил Гвидо с каменным лицом.

Клаудиа остановилась, посмотрела на него и засмеялась.

– Впервые вижу венецианца, который при упоминании о доже не затрясся и не выпучил глаза от восторга! Ты правда местный?

Сохраняя все фонетические нюансы диалекта, унаследованного от прадедов, Брунетти произнес:

– Noialtri semo zente che no se lassemo strucar le segole in te i oci.

– Что это значит? – спросила Гриффони.

– В общих чертах: «Мы никому не позволим нас одурачить».

Клаудиа явно попыталась прокрутить в уме эту фразу и перевести ее на итальянский. Напрасный труд.

– А по-моему, это может означать что угодно, – сказала она.

Гвидо этот эффект вполне устроил: вы еще не все о нас знаете! Его собственные отпрыски испытывали больше трудностей с венециано, нежели с итальянским – возможно, потому, что они с Паолой говорили с детьми по-итальянски. Что, однако, не помешало Раффи и Кьяре перенять местный диалект от одноклассников.

Возвращаясь к основной теме разговора, Брунетти спросил:

– Синьора Гаспарини сказала что-нибудь еще о провизоре?

– Да. Она ходит к нему уже несколько лет, так что он ставит ей диагнозы не реже, чем ее собственный доктор.

Тучи без предупреждения разошлись, и кампо Санта-Маргерита утонула в солнечном свете. Сразу же стало теплее.

– Посидим чуть-чуть, – предложила Гриффони, направляясь к длинной скамейке, которых на площади было множество.

Клаудиа села, скрестила руки на груди и вытянула ноги. Брунетти устроился рядом, вполоборота к ней – приятели, решившие поболтать.

– У меня две тетушки, – сообщила Гриффони, глядя на свои ноги, а не на собеседника. – У обеих Альцгеймер. Вернее, начальная стадия заболевания. Обе перескакивают с темы на тему, неожиданно, без всякой логики. Говорят о рыбе и вдруг – о железной дороге, или о своих детях, или о жвачке на мостовой. Если мне надо поговорить с ними о чем-то конкретном, приходится постоянно их одергивать. Вот, к примеру, жвачка. Тетушка сосредоточивается на минуту, и мы спокойно обсуждаем жвачку, но вдруг она заводит речь о Мехико или Лурде. Мне снова приходится спрашивать ее о жвачке, и мы говорим об этом еще немного. И вдруг она интересуется, действительно ли я решила учиться в университете или где куплен этот свитер. К тому времени, когда я снова упоминаю о жевательной резинке, тетушка успевает напрочь о ней забыть.

– И?..

– Синьоре Гаспарини далеко до моих тетушек, но она пользуется таким же приемом. Возможно, ей просто не хотелось говорить об аптекаре. Я спрашиваю ее о дотторе Донато, а она в ответ – где я купила эти туфли. Говорю: на кампо Сан-Леонардо, магазин напротив той самой аптеки, а она – знаю ли я, что в здании бывшего кинотеатра Italia на кампо Сан-Леонардо теперь супермаркет? Пришлось поговорить с ней и о супермаркете. Это как в бильярде: шары катятся по непредсказуемым траекториям, иногда возвращаясь туда, откуда стартовали. Нам с синьорой Гаспарини удавалось вернуться к исходной точке, только если я силой утаскивала ее обратно. О синьоре Донато она говорила с восхищением и признательностью, но было в ее тоне что-то еще…

Гриффони переменила позу и закинула ногу на ногу.

– Мне показалось, – продолжала она, покачивая ногой, – что она как будто его опасается, но боится в этом признаться даже самой себе. – Клаудиа уперлась ладонями в сиденье и после недолгого раздумья встала со скамьи и сказала: – Полагаю, на сегодня достаточно. По домам! Обсудим это позже.

Она свернула к кампо Сан-Барнаба (там была ближайшая остановка вапоретто) и уже через мгновение скрылась в толпе, которая двигалась в том же направлении и которой, по идее, в это время года тут вообще неоткуда было взяться.

Брунетти пошел не домой, а в бар и заказал кофе. Ожидая, пока его принесут, комиссар позвонил синьорине Элеттре, назвал ей имя аптекаря и попросил навести о нем справки. Она спросила, не нужно ли ему еще что-нибудь, и, получив отрицательный ответ, повесила трубку.

Комиссар сам прошел к кассе, чтобы рассчитаться, и удивился, услышав цену – евро и двадцать центов. Брунетти заплатил без возражений, но, уже выйдя на калле, задумался: то ли его обсчитали, то ли цены со вчерашнего дня выросли, ведь вчера он заплатил на десять евроцентов меньше.

«Или мы и вправду мелочные?» – подумал Гвидо, направляясь к кампо Сан-Барнаба.

С высоты прожитых лет ему казалось, что в их семье бедность всегда уживалась со щедростью, но, может, память все же несколько приукрашивала поступки его родителей? Отец нередко приводил в дом незнакомых мужчин, которых называл друзьями, и усаживал их обедать или ужинать, и его собственная слегка поношенная одежда часто пропадала из шкафа после визита двоюродной сестры матери, жившей в Кастелло с шестью ребятишками и неизменно безработным мужем. Семья Брунетти ничего не имела, но у них все равно находилось, чем поделиться с теми, у кого было еще меньше.

– И если не мы настоящие венецианцы, то кто же тогда? – спросил Гвидо вслух, к немалому изумлению женщины, с которой они как раз поравнялись на кампо.

За мостом Академии он повернул направо, потом налево и зашел в первую же угловую аптеку. За прилавком стояла его одноклассница и первая fidanzata^[491] Беатриче Росси. Она встретила Брунетти улыбкой, как и каждый раз на протяжении уже многих лет.

– Смотрите, кто к нам пришел! – воскликнула Беатриче, обращаясь, очевидно, к тому же невидимому собеседнику, что и он сам на площади пять минут назад.

Она вышла из-за прилавка, и они расцеловались – счастливые в супружестве мужчина и женщина, которые лет тридцать назад думали, что их счастье будет общим. Глядя на ее лицо, за морщинками в уголках глаз и рта Гвидо видел сладко пахнущую девочку, которая в первый же день в liceo села рядом с ним на уроке истории.

– Все охотишься на плохих парней? – Этот вопрос стал у нее уже шаблонным.

– А ты все торгуешь наркотиками? – У Брунетти имелся на него шаблонный ответ. – Может, пойдем выпьем кофе? – спросил он, зная, что, проработав много лет в этой аптеке, она могла распоряжаться своим временем, как хотела.

– Не могу, Гвидо. Лючилла болеет, и мне сейчас помогает лишь девочка, которая не умеет читать рецепты. – Беатриче посмотрела по сторонам. – Но мы можем поговорить здесь, пока никого нет.

Время от времени она делилась с ним тем, что знала о жителях района, в том числе и о клиентах своей аптеки. Что не обсуждалось никогда – медицинская и любая другая конфиденциальная информация. Лишь раз или два Беатриче пересказала Брунетти местные сплетни, и то после заверений в том, что эти сведения очень ему нужны.

– Кто тебя интересует на этот раз? – спросила она с непосредственностью старой знакомой и, когда он удивился такой прямоте, улыбнулась: – Гвидо, я вижу охотничий блеск у тебя в глазах! Его ни с чем не спутаешь.

Брунетти улыбнулся в ответ и не стал возражать.

– Дотторе Донато, твой коллега.

Беатриче открыла рот от удивления.

– О господи! – выдохнула она. – Он-то чем тебя заинтересовал?

– Его имя всплыло в одном деле, и мне хотелось бы узнать о нем больше. Может, мне и не придется тратить время, раскапывая что-то еще.

Возможно, это и была полуправда, но точно не обман.

– Откуда ты о нем узнал? – спросила Беатриче.

– Из разговора, – ответил Гвидо.

Беатриче засмеялась.

– Еще немного – и ты откажешься назвать мне имя своей жены! – проговорила она и снова расхохоталась, уже над собственной шуткой.

Брунетти сжал губы и вскинул брови, испытывая нечто очень близкое к… смущению.

– Ладно, Беатриче. Я действительно предпочел бы об этом не рассказывать. Все, что мне нужно, – понять, что этот дотторе Донато собой представляет. В общих чертах.

– Ну, хотя бы намекни, – попросила она.

Сначала он подумал, что Беатриче шутит, но потом отдал должное ее здравомыслию. К чему ей рассказывать о сексуальных предпочтениях Донато, если окажется, что его дети замешаны в деле об угоне машин на материке? Или он бьет жену… Или жена бьет его…

Гвидо пришлось как следует поискать нужные слова.

– Способен ли он нарушить правила, чтобы заработать больше?

В аптеку вошла женщина, которая была примерно их ровесницей. Беатриче вернулась за прилавок и спросила, чем может быть полезна. Женщина оглянулась на Брунетти, и тот сосредоточился на бутылке шампуня, про себя удивляясь тому, сколько в нем ингредиентов и зачем они все нужны.

Женщины какое-то время переговаривались вполголоса, потом Беатриче вернулась из подсобки с четырьмя картонными коробочками. Она сняла с каждой из них специальную наклейку и переклеила на предоставленный покупательницей рецепт. Потом провела лекарства через кассу посредством сенсорного сканера, сложила все в пластиковый пакет и получила банкноту в двадцать евро. Вернула покупательнице сдачу и чек, поблагодарила и пожелала ей приятного вечера.

Когда женщина ушла, Беатриче приблизилась к все еще стоявшему перед витриной Брунетти.

– Дотторе Донато – один из самых уважаемых фармацевтов города, Гвидо. Когда-то он даже был президентом Ordine dei Farmacisti^[492].

Комиссар выжидал. Беатриче тоже не спешила продолжать.

– А теперь расскажи мне то, что тебе не хочется рассказывать! – попросил Брунетти.

Молчание.

– Беатриче, пожалуйста! Это может быть очень важно.

И это тоже не было ложью, и все-таки ему было неловко произносить это вслух.

– Думаю, кое-кто ответил бы на твой вопрос утвердительно. – Беатриче повернулась к витрине с лекарствами от кашля. – Кто именно – не так уж важно.

Брунетти уже решил, что это все, но Беатриче вдруг улыбнулась и придвинулась ближе, словно вот-вот расскажет секрет:

– Зачем нарушать правила? Мы и так зарабатываем более чем достаточно.

– Можно я это запишу, а ты поставишь подпись? – спросил Гвидо.

– Господи, конечно нет! – воскликнула она, вскидывая руки в притворном ужасе. – Как только это станет известно, меня исключат из Корпорации!

– Приятно слышать, что хоть кто-то из вас это признает, – внезапно став серьезным, сказал Брунетти.

– Мы все имеем слишком много, Гвидо. Не только провизоры. Все мы. Слишком много денег, слишком много вещей. И постоянно недовольны тем, что у нас есть.

Брунетти взглянул на нее другими глазами и все не мог поверить, что не ослышался.

– Ты вправду так считаешь, Беатриче?

– Честное слово, – серьезно отозвалась она. – И я бы отказалась от всего этого, если бы могла. – Она внезапно улыбнулась. – Ну хорошо, от половины. От части – точно. – Ее улыбка стала шире. – Вот какая я лицемерка! Не верь ни единому моему слову.

– Но ты же это серьезно? – спросил комиссар. – По крайней мере, говоря это, ты так думала?

– Наверное, – неуверенно ответила она и после короткой паузы с яростью выпалила: – Да! Единственная проблема – я сразу же отказываюсь от своих намерений. И возвращаюсь к этой мысли каждый раз, когда вижу, сколько у нас с Роландо всего и сколько имеют наши дети. А потом забываю. – Она тряхнула волосами. – Будем считать, что я этого не говорила, ладно?

Брунетти помотал головой.

– Нет. Я хочу об этом помнить. Может, это и не лучшее, что я от тебя слышал, но в первой десятке уж точно.

Комиссар наклонился и поцеловал женщину в обе щеки, а затем быстро вышел на улицу. Не оглядываясь, потому что не хотел встречаться с Беатриче взглядом.

22

По дороге домой комиссар размышлял над словами Беатриче. «Кое-кто ответил бы на твой вопрос утвердительно». Как это интерпретировать? Наверное, она что-то слышала, но к обвинению ведь это не пришьешь? «Кое-кто» считает, что в собственных интересах дотторе Донато может нарушить правила… В юриспруденции это называется «показания с чужих слов» – своего рода лингвистическая алхимия, попытка преобразовать сплетни в нечто заслуживающее доверия.

В свое время Беатриче два года отучилась в университете на нотариуса и поразила своих друзей и родных (ее отец был нотариусом), перейдя на другой факультет – farmacia^[493]. Мотивация у нее была простая: хочу заниматься чем-то полезным, помогать людям. Однако ее семью это не устроило.

Кстати о нотариусах… Брунетти вспомнилась нелепая сцена, имевшая место в тот день, когда они с Паолой купили новую квартиру, двадцать с лишним лет назад. При передаче банковского чека от покупателя продавцу нотариус вдруг вспомнил, что у него дела, и вышел в соседнюю комнату. Не успела за ним закрыться дверь, как Брунетти открыл портфель и извлек на свет божий пачки lire^[494] (кто помнит тебя сейчас, милая маленькая lira?). Деньги он передал продавцам, молодой супружеской паре, решившей перебраться в Виченцу, и те занялись пересчетом.

Через некоторое время нотариус постучал и спросил из-за двери, управились они или нет. Они дружно крикнули: «Нет!», а продавец добавил: «Не входите!» – и нотариус подчинился этому распоряжению.

Когда сто миллионов лир были пересчитаны и перекочевали в другой портфель, Брунетти предъявил банковский чек на сумму, которая была на сто миллионов lire меньше реальной стоимости квартиры, положил его на стол и пригласил нотариуса… вернуться в собственный кабинет.

Старые добрые lire… Теперь в ходу банковские переводы, а сделки проходят в атмосфере взаимного недоверия, потому что государство больше не желает мириться с системой, мешающей ему взимать полную сумму налога с каждой продажи. Жаль, не придумали систему, которая не позволила бы этим деньгам утонуть в черной дыре должностных злоупотреблений…

Брунетти задумался. Выходит, его собственные представления о фискальной честности несколько… противоречивы. По крайней мере, когда имеешь дело с государством. Он задержался на мосту, ведущем в Сан-Поло^[495]. А ведь это идея! Что, если купоны – часть схемы, придуманной для того, чтобы обмануть государство, а не покупателя? И даже если покупатель что-то заподозрит, очень невелика вероятность – если такое вообще возможно! – что он побежит жаловаться. Возмущаются обычно, когда государство тебя надуло, а не когда твой сосед надул государство.

Такие темы не для семейного ужина, поэтому Брунетти с искренним интересом слушал похвалы, которые его дочь расточала в адрес учительницы истории, ведь та умеет заинтересовать учеников эпохой, которую они проходят, – сейчас это Ранняя Римская республика. Кьяра, кажется, впервые задумалась о том, насколько люди в то время отличались от нее сегодняшней.

– Они могли убивать своих детей, если хотели, – сказала она, ужасаясь праву отца-римлянина уничтожить ребенка, которого он не признавал своим или не хотел. – Послушать ее, так можно было пойти и на ближайшей мусорной куче выбрать себе младенца и, если он еще дышит, забрать его домой.

– И что с ним делали дальше? – отвлекся от еды Раффи.

– Воспитывали как родного, – ответила Кьяра.

Раффи, демонстрируя, что перенял от матери искусство выбирать не только слова, но и подходящий момент, добавил:

– …или как раба.

Кьяра проигнорировала реплику брата и повернулась к отцу. Тот как раз накладывал себе на тарелку еще gnocchetti di zucca^[496]. И с непринужденной улыбкой атаковала уже его:

– А ты, papà, сидел бы там без работы.

– Неужели? Почему? – удивился Брунетти, хотя прекрасно знал ответ на свои вопросы.

– У них не было полиции! – объявила Кьяра. – Только представьте! Миллион горожан – и ни одного копа! – Она дала всем время это обдумать и спросила: – Но что они делали, когда с ними случалось что-то плохое?

– Учительница еще не рассказала вам об этом? – уточнил Гвидо.

Кьяра, которая как раз пила воду из стакана, помотала головой.

– Думаю, на следующем уроке вы узнаете, что все, что могли сделать древние римляне, – это нанять адвоката, такого, как Цицерон, на роль обвинителя или, если кто-то обвинял их самих, – на роль защитника.

– А если у тебя нет денег на адвоката? – спросила Кьяра. – Papà, ты все время об этом читаешь! Что тогда? Как поступали древние римляне?

С расчетом на то, что дочка вспомнит, с чего начался этот разговор – что люди в те времена очень отличались от современных, – Брунетти сказал:

– Ангел мой, в большинстве своем они рассуждали иначе: либо мирились со случившимся, либо брали инициативу в свои руки.

– Что это значит? – спросила Кьяра, даже не пытаясь скрыть недоумения.

– То же, что и сейчас, – присоединилась к разговору Паола. – Наказывали человека, который им навредил (а вред ведь бывает разный), или нанимали тех, кто сделает это вместо них.

– Но это же безумие, – сказала Кьяра. – Люди не могут так жить!

Брунетти хотелось возразить, что в этой стране многие до сих пор так живут, но по доброте душевной он смолчал. Они с Паолой обменялись быстрыми взглядами, и слова, уже готовые сорваться у нее с языка, так и не прозвучали. Вместо этого она сказала:

– Кьяра, на десерт я испекла ciambella^[497], который ты так любишь.

Этого оказалось достаточно, чтобы отвлечь девочку от размышлений о социальной справедливости.

– Тыквенный? С изюмом? – уточнила Кьяра.

Паола кивнула.

– Он там, на подоконнике. Наверное, уже остыл. Пока ты за ним сходишь, я расставлю тарелки.

Паола стала собирать со стола пустую посуду. Потянувшись за тарелкой мужа, она кивнула ему и сделала хищную, «зубастую» гримаску, после чего удалилась вслед за дочкой в кухню.

Позже, когда они лежали в кровати с книжками, Паола повернулась к Гвидо и спросила:

– Их учительница ничего не напутала?

– Ты о Древнем Риме?

– Да.

– Судя по тому, что я читал, – нет.

Брунетти положил книгу (это была все та же Антигона) на живот разворотом вниз, хотя читать ему хотелось больше, чем разговаривать. Время на то, чтобы почитать что-нибудь серьезное, появлялось у него только перед сном. Конечно, это была плохая идея, ведь усталость быстро брала свое, и все же это был единственный момент, когда его ничто не отвлекало и можно было сосредоточиться на тексте.

Со своей книгой Паола поступила так же – Гвидо не знал, что она сейчас читает, – и сложила поверх нее ладони.

– Миллион людей, живущих без закона, – проговорила она и закрыла глаза, словно так проще было все это представить.

– Кажется невероятным, правда? – сказал Брунетти.

Жена посмотрела на него и улыбнулась.

– Хорошо, что ты меня остановил.

Она погладила его по руке.

– Не дал тебе произнести пламенную речь?

– Да, и в числе прочего о том, что «нас шестьдесят миллионов, и мы до сих пор так живем». Провокация чистой воды.

– Ну, не провокация, а повод к полемике, – сухо заметил Брунетти. – К тому же Кьяра не стала бы вслушиваться в то, что мы говорим. Сейчас это никого не интересует, особенно молодежь.

– Что – это?

– Политика.

Паола повернула голову и всмотрелась в лицо мужа.

– У нас двое детей, Гвидо.

– Ты ждешь, чтобы я торжественно сказал: «Ну кто-то же должен попытаться!» или что-то в этом роде?

Она закрыла книгу и положила ее на свой прикроватный столик. После паузы, означавшей серьезное раздумье, Паола ответила:

– Мужчина, за которого я вышла замуж, сказал бы именно так.

– Так говорила Антигона, и кончилось тем, что она повесилась в склепе, – отозвался Брунетти.

– Мужчина, за которого я вышла замуж, сказал бы, – повторила Паола.

Гвидо перевернул книгу, но оставил ее лежать на прежнем месте и посмотрел на картину на стене, между окнами, куда почти не проникал свет. Семнадцатый век,небольшой портрет венецианца, возможно, торговца. Паола нашла его в лавке старьевщика, отдала на реставрацию, а потом подарила мужу на двадцатую годовщину свадьбы.

Мужчина на портрете, чей наряд был столь же строг, как и выражение лица, смотрел прямо на зрителя, словно оценивая, чего тот стоит. По правую его руку, на столике, – темно-зеленая ваза с цветами, похожими на гладиолусы, по словам Паолы, символизирующими почет и постоянство. Брунетти смотрел на этого мужчину и представлял, что тот смотрит на него в ответ. Ему было даже удобнее – благодаря прикроватной лампе.

– Да, так бы он и сказал, – согласился наконец Гвидо и взял в руки книгу.

Ему и сейчас, после двадцатилетнего перерыва, интересно было услышать, что скажет Антигона о необходимости подчиняться закону. Нечто новенькое для человека, последние двадцать лет имевшего дело с теми, чей единственный интерес – перехитрить закон…

Паола повернулась на другой бок и выключила лампу со своей стороны.

В приемную Патты Брунетти решил заглянуть ближе к полудню. Напряжение он ощутил сразу же, раньше, чем заметил лейтенанта Скарпу. Тот буквально нависал над столом секретарши, упершись в него руками и неестественно вытянув шею, чтобы оказаться как можно ближе к лицу синьорины Элеттры.

– Или я не прав, синьорина? – услышал Брунетти его вопрос.

Секретарша повернулась к комиссару, и тот успел заметить, что выражает ее лицо – презрение, гнев и, возможно, страх.

Выражение переменилось, стоило ей увидеть Гвидо, и она воскликнула с наигранным воодушевлением:

– Может, спросим у комиссарио, лейтенант? Он наверняка знает об этом больше, чем я.

– Что случилось, синьорина? – спросил Брунетти, кивком давая понять, что заметил присутствие Скарпы, – вежливо, но сдержанно.

Тот выпрямился и по-балетному вскинул руку – приветствие старшему по званию, не более того.

– Мы с синьориной Элеттрой как раз пытаемся понять, как секретная информация просочилась за пределы квестуры, – ответил за нее лейтенант и улыбнулся синьорине Элеттре, словно ожидая подтверждения.

– Понятно, – сказал Брунетти с таким видом, будто его это совершенно не интересовало.

От него не укрылось, что лицо синьорины Элеттры при этом чуточку просветлело. Он продолжил:

– Что насчет провизора?

– Стыдно сказать, но ничего особо интересного, синьоре.

В детстве у Брунетти была собака, простая дворняжка, и его обязанностью было ее выгуливать. Так он узнал, что, если она натягивает поводок или оглядывается, это что-нибудь да значит. Вот и сейчас, по голосу синьорины, по тому, как она «тянет вперед», он понял: ей очень хочется оказаться подальше от приемной.

И комиссар вполне мог ей в этом помочь. Тоном начальника, обращающегося к подчиненному, он сказал:

– Спасибо, синьорина. Вчера я узнал кое-что новое и сделал пометки. Вы не могли бы подняться и забрать их, чтобы внести в отчет?

Предлог жалкий, незамысловатый, но не игнорировать же прямое распоряжение начальства? Секретарше не оставалось ничего иного, кроме как встать и произнести:

– Да, конечно, комиссарио! А когда я закончу, попрошу виче-квесторе на него взглянуть.

Можно подумать, Патта читает отчеты… Брунетти придержал для синьорины Элеттры дверь. Оставлять Скарпу в приемной ему не хотелось, поэтому он выразительно посмотрел на лейтенанта, давая понять, что они уходят все вместе.

Выбора у Скарпы не было, и он присоединился к ним у двери и расценил кивок Брунетти как позволение выйти первым. Комиссар закрыл дверь. Они с синьориной Элеттрой направились к лестнице, а лейтенант Скарпа – в конец коридора, где свернул налево.

У себя в кабинете Гвидо прошел к столу и сел на него.

– Не желаете объяснить, что нужно от вас Скарпе? – мягко поинтересовался комиссар.

Синьорина Элеттра хотела изобразить недоумение, но передумала – это ясно читалось на ее лице.

– И это уже не первый раз, комиссарио. А что ему нужно, вы, наверное, слышали.

– Утечка информации?

Она кивнула.

– Вам известны детали? – спросил Брунетти.

– По словам Скарпы, кто-то выдал заинтересованным лицам имя подозреваемого.

– Кому именно?

– Он не сказал. Только что имя подозреваемого слили.

– Каким образом?

– Он не сказал, – повторила молодая женщина.

– Это все? – спросил Брунетти.

– Лейтенант считает, что этого более чем достаточно.

– Чтобы сделать что?

– Кого-то обвинить, я полагаю. Он это любит.

– Я заметил, – сказал Брунетти. – Вам известно что-нибудь еще?

Синьорина Элеттра вскинула подбородок, сжала губы. Ей оставалось только сцепить руки за спиной и перекатиться с пятки на носок, как делают расстроенные дети, которых застали за каким-нибудь запретным занятием.

– Да, – произнесла она наконец.

– Следует ли мне об этом знать? – спросил Брунетти.

После паузы, показавшейся комиссару очень долгой, секретарша сказала:

– Пока нет.

Оставив этот ответ без комментариев, комиссар произнес:

– Можно ли раздобыть список пациентов, зарегистрированных в аптеке дотторе Донато?

– Думаю, да. Как минимум имена тех, кто получает там лекарства по рецептам.

– Пожалуйста, поработайте в этом направлении, – сказал Брунетти. – И узнайте, какие медикаменты он выписывал.

– Вас интересуют какие-то определенные препараты? Или заболевания? – спросила синьорина Элеттра, давая Брунетти представление о спектре информации, которую он может получить с ее помощью.

– Дорогие препараты, выписанные пожилым людям, – ответил комиссар. На лице у секретарши отразилось любопытство, и он добавил: – Особенно тем, заболевания которых связаны с потерей памяти или нарушениями мозговой деятельности.

Синьорина Элеттра кивнула.

– Вы сможете это сделать? – спросил Брунетти.

Она посмотрела на него и тут же скромно потупилась: приличные девушки не хвастаются.

– Я имею доступ к широкому диапазону информации, синьоре! – сказала наконец секретарша.

Брунетти хотел спросить, насколько широкому, но тут же передумал: есть вещи, которых лучше не знать. И, прикрыв рот ладонью, скрыл вопрос за покашливанием. Затем сделал серьезное лицо и сказал:

– Очень на это надеюсь!

23

Не успела синьорина Элеттра уйти, как в дверь тихонько постучал Вианелло и, не дожидаясь позволения, вошел. Брунетти указал ему на стул и спросил:

– Ты, случайно, не встретил синьорину Элеттру на лестнице?

– Нет, – ответил Вианелло и удивил его, добавив: – О ней-то я и пришел поговорить.

– О синьорине Элеттре?

– Да, – сказал инспектор. – И о том, что ее беспокоит.

– Насколько я понял, ей докучает лейтенант Скарпа.

Вианелло с полминуты внимательно изучал свои ладони, потом сказал:

– Знаю, со стороны это выглядит именно так.

– Ты имеешь в виду, что есть и другая причина?

– Типа того, – произнес Вианелло.

Брунетти набрал в грудь побольше воздуха и медленно выдохнул.

– Можешь сказать нормально, открытым текстом?

– Я в растерянности, Гвидо. – Не дождавшись от Брунетти реакции, Вианелло продолжил: – Несколько недель назад я узнал от осведомителя, что кто-то из квестуры слил имя подозреваемого, отпущенного за недостатком улик, хотя мы были уверены, что он виновен.

Инспектор сделал упреждающий жест, давая понять, что это еще не все.

– Когда я спросил, что это за подозреваемый и что за преступление, осведомитель ответил, что не знает, просто слышал разговор в баре… – Вианелло поджал губы и вскинул брови, демонстрируя скептицизм. – Я сказал, что мне это неинтересно и он может забыть об этом. И вот неделю назад, – продолжал инспектор куда более серьезным тоном, – другой информатор рассказывает ту же историю и называет имя того, отпущенного парня.

Брунетти перегнулся через стол, чтобы взять карандаш. Нажал несколько раз на колпачок, и показался тоненький грифель. Комиссар какое-то время рассматривал его, потом снова нажал на колпачок и кончиком пальца вставил грифель обратно, до упора. И только после этого поднял глаза на Вианелло.

– Кто это? – спросил Гвидо.

– Костантино Белли.

Брунетти от удивления уронил карандаш.

– Где он сейчас?

– Последнее, что я слышал о нем недели две назад, – его выписали из больницы и он дома. То есть у матери.

– У матери… – задумчиво протянул Брунетти.

Вианелло закинул ногу на ногу и стал ею помахивать.

– Не знаю, стоит ли говорить об этом, но надежных улик против него у нас не было.

– Надежных улик не было, – повторил Брунетти. – Но предположить правду мы можем…

Если Вианелло и колебался, то всего лишь мгновение.

– Для обвинительного приговора предположений недостаточно, Гвидо. Судьи предпочитают факты.

Брунетти усмехнулся.

– Я предупреждал тебя насчет сарказма, а, Лоренцо? Людей это только злит.

– Извини, – сказал Вианелло. – Больше не повторится.

– Лючия Ардити на три дня попала в больницу после того, что с ней сделали, – злым голосом сказал Брунетти. – По свидетельствам врачей, эту девушку насиловали и прижигали ее тело сигаретами. В ее собственной квартире. В ее постели. – Он и сам слышал в своем голосе ярость, поэтому сделал паузу и, успокоившись, продолжил: – Лоренцо, ты читал отчет парамедиков скорой помощи! Когда они приехали, Лючия сказала, что ее изнасиловали.

– А потом передумала и заявила, что все произошло по взаимному согласию, – подхватил Вианелло тоном адвоката.

– На чьей ты стороне? – спросил у него Брунетти.

Инспектор скрестил руки на груди и посмотрел на него через стол.

После короткой паузы комиссар сказал:

– Прости, Лоренцо.

Вианелло передернул плечами.

– Белли – испорченный маленький засранец. Ты это знаешь, Гвидо, и я тоже. И нам известно, что он сделал с Лючией Ардити. И что сомнений быть не может, ни малейших. – Вианелло подождал, пока Брунетти кивнет в знак согласия, и продолжил: – Но судья скажет, что в том, что касается Лючии Ардити, – это лишь наши догадки, ведь предполагаемая жертва заявляет, что он на нее не нападал.

Вианелло дал коллеге возможность возразить, но тот промолчал.

– И что, учитывая ее многократные свидетельства и отсутствие веских улик, он не видит ни малейшей возможности возбудить против Белли уголовное дело. – Возражений опять не последовало, и Вианелло продолжил: – Девушка говорит, что в тот вечер у них был секс и она рассказала об этом своим друзьям в фейсбуке, помнишь? – Тон инспектора едва заметно изменился, когда он процитировал: – «По старой памяти».

Их с Брунетти взгляды встретились.

– Ты ведь читал материалы дела, Гвидо. В своем посте, доступном для друзей, Лючия обо всем рассказала. И что Костантино сейчас в ду´ше, и что она поступила правильно, порвав с ним.

Тут Вианелло ненадолго умолк, словно давая себе и Брунетти, людям другого поколения, время осознать, что кто-то вообще может написать такое и выставить на всеобщее обозрение.

– И когда ее доставили в больницу… – начал Брунетти.

– Не важно, что подумали врачи и что она сама говорила при поступлении в больницу, Гвидо. Нам она заявила, что все произошло по взаимному согласию.

Комиссар хотел что-то произнести, но Вианелло опередил его:

– Имеет значение только то, что она сказала и продолжает говорить. Что после его ухода она заснула, а когда проснулась, увидела кровь на простынях и позвонила в скорую, и ее увезли.

– А ожоги от сигарет? – спросил Брунетти.

– Лючия утверждает, что это получилось случайно, – глухо отозвался Вианелло.

– А сообщение от его матери? – спросил комиссар, но искреннего любопытства в его голосе не было; не так давно они получили ответ на этот вопрос.

– И это ты тоже читал, Гвидо. Синьора Белли отправила девушке эсэмэску с пожеланием скорейшего выздоровления и упомянула о том, что приятелям Костантино не терпится посмотреть видеозаписи, которые он сделал. – Инспектор жестом попросил коллегу не перебивать его. – У синьорины Элеттры нет официального доступа к данным мобильных операторов. Мы получили эту информацию незаконно.

– Это ничего нам не дает, – вынужден был признать Брунетти. – Старая кляча не уточнила, что это за видеозаписи. Если мы спросим ее об этом, она будет клясться, что на них первое причастие ее Костантино.

Комиссар встал и прошел к окну, но и на противоположной стороне канала не нашлось ничего, что помогло бы ему успокоиться. Он вернулся за стол.

– Это потому, что у нас дочери? – спросил Гвидо у Вианелло.

– Это потому, что мы люди, – ответил тот.

Рассуждать об этом было бессмысленно, поэтому Брунетти произнес:

– Тот, второй осведомитель назвал имя Белли?

Вианелло кивнул.

– Да. Говорит, в компании шла речь о том, что случилось с Белли. Кто-то посмеялся – мол, Костантино давно напрашивался на взбучку, а один сказал, что, по слухам (а им можно верить, потому что источник в квестуре), Белли вызывали на допрос по делу Лючии Ардити.

Он умолк, ожидая от Брунетти комментариев или вопросов. Но, не дождавшись, продолжил:

– Для того чтобы мой осведомитель вспомнил, кто именно это сказал, ему нужна денежка.

– И что ты будешь делать?

– Вот, пришел посоветоваться с тобой.

– А сам-то что думаешь? – спросил Брунетти.

Вианелло опустил руки.

– Думаю, лучше замять эту историю. Скажу осведомителю, что не верю ему и нас это не интересует.

– Хотя прежде как будто интересовало, – не удержался от замечания Брунетти.

– Сам подумай, Гвидо! – мягко ответил Вианелло.

– Подумал.

Их взгляды встретились. Брунетти сжал губы и дважды глубоко вдохнул, но промолчал. Они оба знали, что синьорина Элеттра читала отчет парамедиков (о том, что Лючия Ардити сначала рассказала им и от чего потом отпиралась) и что это она позже нашла СМС-сообщение от матери этого мерзавца Белли в телефоне Лючии. Неудивительно, что теперь Вианелло собирается сказать своему информатору, что не верит в утечку данных из квестуры.

«Дело дрянь», – сказал себе Брунетти, глядя на стену перед собой. А что, собственно, он знает – или не знает – о синьорине Элеттре? Он смотрел в пустоту достаточно долго, чтобы заключить: Вианелло прав.

Нарушая извечное табу «родители не должны интересоваться сексуальной жизнью своих детей», Гвидо мысленно обратился к покровителю всех юных душ и попросил его, чтобы первым возлюбленным Кьяры стал хороший парень, который любил бы ее. Не надо ни ума, ни богатства, ни красоты, ни каких-то особенных достоинств. Пусть просто будет хорошим парнем и любит Кьяру!

Комиссар потянулся к клавиатуре и вбил в строку поиска фамилию Белли. Три месяца назад он даже не стал читать ту больничную справку. Так, вот она. Молодой мужчина найден на улице и доставлен в палату неотложной помощи в полвторого ночи. На лице следы побоев, нос сломан – серьезные повреждения носового хряща. Пострадавшего, предположительно, били в пах – повреждено яичко. Вывих левого плеча, но следов ушиба нет, значит, это не следствие падения.

Брунетти отвлекся от монитора. Он помнил, какую роль сыграла в этом деле полиция. Их проинформировали лишь на следующее утро, когда позвонили из больницы. Белли, придя в сознание, сказал, что шел домой, услышал сзади шаги и больше ничего не помнит. Очнулся он уже в больнице. Бумажник так и остался в его заднем кармане – на ограбление не похоже. И только прочитав фамилию потерпевшего, Брунетти заподозрил, что это может быть связано с изнасилованием Лючии Ардити, имевшим место более полугода назад.

Полиция осторожно навела справки: родители девушки, владельцы обувной фабрики в окрестностях Тревизо, в вечер нападения на Белли находились на выставке в Милане, а сама Лючия и ее брат были у дяди в Испании.

На вопрос, кто мог желать ему зла, Белли ответил офицеру полиции, что врагов не имеет, и его слова были зафиксированы в протоколе. Дальше расследование не пошло; о нем, конечно, помнили, но и только. Тогда Брунетти решил, что с тех пор, как над синьориной Ардити надругались, прошло много времени. Как там говорят? Месть – это блюдо, которое подают холодным? Но с реальностью это плохо соотносится. Месть нетерпелива и обычно бывает быстрой, импульсивной и до глупого очевидной. Человек или люди, напавшие на Белли, – Брунетти напомнил себе, что уже тогда предположил, что это месть, – вероятно, имели на то иные причины. По опыту общения с людьми, для которых насилие стало ремеслом, комиссар знал, что профессионал сработал бы гораздо эффективнее: Белли узнал бы, что такое боль и каково это – надолго поселиться в четырех больничных стенах; у него обе ноги были бы в гипсе, и он не попал бы домой к мамочке через каких-то пару дней.

И это странное равнодушие синьорины Элеттры… Утечка данных из квестуры. На такие слухи она обычно реагировала с жадным любопытством. Вспомнилось ее смущение и даже нервозность во время разговора со Скарпой…

Приходилось признать, что лицо синьорины Элеттры все-таки выражало страх. Брунетти встал, чтобы пойти и сделать то, что ему очень не хотелось делать.

Увидев его, синьорина Элеттра улыбнулась.

– Чем могу помочь, комиссарио? – спросила она, и впервые за эти годы он уловил в ее тоне заискивание (хотя, может, ему это просто показалось).

Брунетти улыбнулся в ответ, заставил себя расслабить плечи и подошел к ее столу. Понял, что стоит слишком близко, повернулся и направился к окну – полюбоваться цветами с множеством тонких и узких лепестков. Комиссар забыл, как они называются. Он переместился к другому окну и оперся спиной о подоконник.

– Что-нибудь нашли о провизоре? – Тянуть время было еще одной его излюбленной тактикой.

Секретарша вздохнула с облегчением. Ее лицо оживилось, и она повернулась к монитору.

– Да.

Судя по голосу, синьорина Элеттра была довольна собой, но бдительности не теряла. Она пощелкала по клавишам и пригласила Гвидо подойти посмотреть.

– Меня смущает эта география.

– То есть? – спросил Брунетти, и размышления о Белли, Скарпе и Лючии Ардити тут же отошли на второй план.

Он встал за креслом синьорины Элеттры и посмотрел на список расположенных в алфавитном порядке имен, на который она указывала пальцем.

– Это – клиенты дотторе Донато, возраст – от семидесяти и старше. – Прежде чем Брунетти успел сосчитать фамилии, секретарша уточнила: – Всего сто тридцать семь человек.

Щелчок клавиши – и к списку добавились еще две колонки справа.

– Это – медикаменты, которые люди приобретают в аптеке, и заболевание, при котором их обычно назначают.

Брунетти отметил, что большинство принимают два препарата, прописываемых при болезнях Паркинсона и Альцгеймера.

Прежде чем он успел спросить, что еще она заметила в этих списках, чего не замечает он, синьорина Элеттра сказала:

– А теперь позвольте показать вам то, что я для удобства называю географией.

На экране появился список покороче, фамилий на пятьдесят. Вторая колонка была озаглавлена «Километры», третья – «Остановки вапоретто». Гвидо понадобилось время, чтобы изучить информацию, и выводы были такие: более половины стариков намотали – Брунетти не придумал, как назвать это точнее, – между аптекой и домом не меньше четырех километров и проделали как минимум семь остановок на вапоретто.

Синьорина Элеттра посмотрела на него с улыбкой.

– А теперь добавим это, синьоре! – сказала она и нажала клавишу.

Появился тот же сокращенный список имен, но уже с четырьмя колонками – добавились «Адреса». Примерно половина стариков в списке, включая синьору Гаспарини, проживали в Дорсодуро, остальные – в квартале Кастелло.

Брунетти просмотрел этот перечень, потом взглянул на синьорину Элеттру и сказал:

– Аптека дотторе Донато находится в Каннареджо…

– …и всем этим людям, которым от семидесяти и больше, некоторые из них старше восьмидесяти, приходится ездить или посылать кого-то за лекарствами через полгорода.

– Нелогично, вы не находите? – произнес Брунетти.

– Логично, если они получают в заведении дотторе Донато нечто особенное, – сказала секретарша.

– Или же он получает что-то особенное от них, – добавил Брунетти и в ответ на ее улыбку спросил: – Как вы это заметили?

– В детстве я с родителями жила в Каннареджо, возле Сан-Леонардо, если память мне не изменяет, в доме номер тысяча четыреста. Увидев адрес аптеки, я прикинула, что это почти у моста Понте-делле-Гулье, а не на Риальто. Жители Дорсодуро и Кастелло туда не поедут. По крайней мере, в аптеку. А теперь посмотрите вот сюда, синьоре!

Пальчики ее правой руки на мгновение повисли над клавиатурой, как у пианистки, ожидающей, когда шум в зале затихнет. Синьорина Элеттра медленно опустила руку и выдала три ноты – клик, клик, клик! – после чего отодвинулась, позволяя Брунетти подойти ближе к монитору.

На этот раз там появился список на две колонки: пациенты в алфавитном порядке и имена их врачей. Во второй колонке упорядочивать было нечего, потому что имя значилось только одно: дотторесса Карла Руберти; у нее было два кабинета – в Дорсодуро и Кастелло.

Секретарша дала Брунетти время осмыслить эти данные.

– Не беспокойтесь, комиссарио, я все для вас распечатала. – Видя, что выражение его лица не меняется, синьорина Элеттра спросила: – Что не так, синьоре?

Он отступил на шаг и, указывая на компьютер, сказал:

– Я пришел поговорить не об этом, синьорина.

Она застыла. Всего лишь на секунду, и тут же пришла в себя, но Брунетти это заметил.

Он перенес вес тела на другую ногу, раздумывая, что ему со всем этим делать. Доверять ей Гвидо не перестал, и, наверное, поэтому у него вырвалось:

– Как это вышло?

– Простите? – переспросила синьорина Элеттра.

– С Белли. Как произошла утечка? – Он намеренно так построил предложение – что, если имя подозреваемого вынесли из квестуры крылатые серафимы? – давая секретарше возможность солгать, если она захочет.

Синьорина Элеттра посмотрела на комиссара, в сторону, снова на него, потом пощелкала по клавиатуре. С того места, где Брунетти сейчас стоял, экран выглядел серебристым и вдруг погас, стал черным. Синьорина Элеттра выпрямилась в кресле и сложила руки на коленях.

– У моих друзей есть дочь, – проговорила она, потом тихонько кашлянула и глянула вниз, на руки. – Сейчас ей девятнадцать, но я знаю ее с рождения. Милая девочка, очень умненькая и называет меня zia Elettra.

Все это время она не отрываясь смотрела на свои руки.

– Несколько месяцев назад я ужинала с ее родителями. Оба выглядели напряженными, и я спросила, что произошло. Оказалось, они беспокоятся о Ливии, у которой появился новый бойфренд. То, что она о нем рассказывает, заставляет их нервничать.

– Что они сказали?

– Что девочка полностью у него под контролем, постоянно ждет звонка, не видится с друзьями, потому что ему это не нравится. – Секретарша бросила быстрый взгляд в сторону комиссара. – Первая любовь. Так бывает.

Брунетти кивнул, но промолчал.

– Раньше Ливия рассказывала мне о своих парнях, но об этом я слышала впервые. А потом Лино назвал его по имени – Костантино, и я сказала себе: «Спокойно, в городе десятки мужчин с таким именем!» – Она расцепила пальцы и поиграла ими, но тут же снова переплела.

– И?.. – поторопил ее Брунетти.

– По моей просьбе они назвали полное имя.

Губы синьорины Элеттры сжались. Вот что надо было сделать, но только не сейчас, а тогда, с друзьями, в ресторане…

– Они увидели мою реакцию и стали расспрашивать.

Секретарша посмотрела на комиссара, но теперь уже с явным вызовом.

Он отступил на пару шагов и прислонился к подоконнику. Сложил руки на груди и стал ждать.

– Я помню ее младенцем.

Сжатые пальцы синьорины Элеттры побелели от напряжения. Брунетти подумал – или понадеялся, – что сейчас она начнет оправдываться, говорить о своих обязательствах по отношению к девочке, и что у нее это вышло случайно, и она так удивилась, что не подумала о последствиях, в том числе и о своем профессиональном долге.

– И тогда я все им рассказала. О Лючии Ардити, и что он с ней сделал, и что сделала мать, чтобы помочь ему, в общем, какого сорта эти люди.

Брунетти понадобилось время, чтобы это переварить, и после паузы он спросил:

– А нападение на Белли?

– Это случилось через три недели, – сказала секретарша. – Я была в шоке. – И, как будто вспомнив, с кем говорит, добавила: – Но не удивилась.

– Вы встречались с ее родителями после того ужина?

– Нет.

– Думаете, это они организовали нападение?

Синьорина Элеттра посмотрела на Брунетти и, увидев выражение его лица, спросила:

– По-вашему, они позвонили бы мне и обо всем рассказали?

Он проигнорировал вопрос и задал свой:

– А девушка?

– Говорю вам: с того ужина я ни с кем из них не встречалась. – Секретарша всплеснула руками. – И возможно, больше никогда их не увижу.

– Только без драм, Элеттра! – вырвалось у Брунетти.

Она смутилась и нахмурилась.

– А это выглядит именно так?

– Да.

– И что вы намерены делать?

Комиссар пожал плечами и повернулся к окну. Его кабинет и приемная Патты находились в противоположных концах здания, поэтому канал за окном был тот же, а вид на него – другой, с другого этажа и под другим углом. Картинка поменялась: ты видишь те же объекты, но выглядят они совершенно иначе. Как там сказал Креонт? «Кого народ начальником поставил, того и волю исполняй – и в малом, и в справедливом деле, и в ином…»

– Понятия не имею, – признался Брунетти. – Пожалуйста, перешлите мне эти списки по электронной почте.

Он покинул приемную и направился к себе.

24

По пути в кабинет Брунетти успел договориться со своей совестью. Синьорина Элеттра поступила необдуманно, пытаясь спасти девушку, к которой была искренне привязана. Это как оттолкнуть кого-то, когда на него на скорости несется автомобиль, только в данном случае этот кто-то уцелел, зато машина слетела в кювет и разбилась. Разница, конечно, большая, но Брунетти сказал себе: хватит! Он свой выбор сделал. Что предпочла сделать синьорина Элеттра, останется между ними, и через некоторое время в квестуре об этом никто и не вспомнит.

Почти успокоившись, комиссар решил вернуться к текущим делам. Нужно было поговорить с Гриффони о купонах и попытаться разузнать больше об аптеке и ее владельце.

Поднимаясь по лестнице к Клаудиа, Брунетти размышлял о том, почему так мало его коллег обладают ее хитростью, и еще меньше – ее изобретательностью. Гриффони идеально умела подстраиваться, заставляя свидетеля или подозреваемого думать, что уж она-то его понимает, и с легкостью, почти незаметно для постороннего уха меняла свою речь – выговор, интонации, словарный запас, – чтобы стать похожей на собеседника. Установив контакт, Клаудиа начинала едва заметно кивать и улыбаться, одобряя их идеи и предрассудки. Брунетти ни разу не удалось поймать момент, когда она превращается в зеркальное отражение, а вот как эта вторая кожа спадает и его коллега снова становится собой, язвительной и непреклонной, видел часто.

Он застал Гриффони в кабинете. Откинувшись на спинку стула, она разговаривала по телефону. Клаудиа сидела сбоку от стола, поэтому видела, как Брунетти вошел. Она улыбнулась, показала на пальцах «Еще две минуты!», и темп ее ответов тут же изменился, свидетельствуя о нетерпении Гриффони. Собеседник на том конце упрямиться не стал, и вскоре разговор закончился. Клаудиа встала и потянулась, высоко подняв руки.

– Мир за пределами этого склепа еще существует? – поинтересовалась она.

Брунетти кивнул и отступил, жестикулируя на манер регулировщика, указывающего самолету посадочную дорожку на аэродроме. Маленькими шажками комиссар прошел к порогу и оттуда – в коридор, приглашая коллегу за собой. Она с удовольствием последовала за ним.

– Сходим в аптеку? – предложил Брунетти, протягивая ей купоны, те самые, из ящика Туллио Гаспарини.

– С удовольствием, – ответила Гриффони с наигранной радостью. – Две недели не могу купить себе пару новых помад. Может, удастся расплатиться за них купонами тетушки Матильде?

Погода стояла ясная, и они решили прогуляться до «Валларессо», оттуда – на первом номере^[498] доехать до церкви Сан-Маркуола, а затем пешком до аптеки. Для конца ноября на Рива-дельи-Скьявони^[499] было даже слишком людно. Брунетти невольно вспомнил, какой пустынной она была еще несколько лет назад. Он зарекся ворчать по поводу ужасных перемен в городе, поэтому стал рассказывать Клаудиа о тех местах, мимо которых они проходили, направляясь к собору Святого Марка. Набережная… Много лет назад, в шторм, тут перевернулся и ушел под воду трамвайчик-вапоретто; сколько людей тогда не смогло выбраться и утонуло, комиссар уже не помнил. Причал и набережная Рива-деи-Сетте-Мартири…^[500] Здесь в войну гитлеровцы расстреляли семерых венецианцев за смерть немецкого солдата, который, как оказалось, пьяным упал в канал и утонул.

Гриффони передернула плечами с видом человека, у которого старшие члены семьи прошли через войну.

– Моего двоюродного деда тоже расстреляли. Ему было одиннадцать, – сказала она. – Но в его честь ничего не назвали.

Они спустились с моста и решили пройти к станции вапоретто через пьяццу^[501]. В центре этого прекрасного открытого пространства Гриффони обернулась, чтобы полюбоваться фасадом Сан-Марко. Брунетти остановился рядом с ней, и она сказала:

– Когда я впервые оказалась в Венеции, мне было семнадцать или восемнадцать лет. Школьная экскурсия. Я час простояла тут, поворачиваясь по кругу, чтобы все это рассмотреть. Опять, опять и опять: библиотека, колонны, собор, часовая башня… А теперь могу пройти мимо, даже не глянув по сторонам.

– Это со всеми случается, – сказал Брунетти, отворачиваясь от собора Святого Марка и направляясь к калле, которая вела прямиком к остановке «Валларессо».

– Моя квартирная хозяйка уже на пенсии, ей около семидесяти, – произнесла Гриффони. – Всю жизнь она учила детишек, а теперь, когда ей стало нечего делать, целыми днями гуляет с мужем по городу.

– Она венецианка? – спросил Брунетти.

– Такая же, как и ты.

– И она просто глазеет по сторонам?

– Да. Говорит, каждый день находит что-то новенькое, а иногда они с мужем гуляют по тем местам, которые помнят с юности.

– А путеводитель у нее есть?

– Нет. Я спрашивала. По ее словам, глядя на крыши и шпили, не заблудишься. А когда в городе наплыв туристов, они идут в Кастелло или за Санта-Марта, туда, где людей поменьше. И всегда есть чем полюбоваться – что-то такое, чего они раньше не видели.

– А после прогулки?

– Насколько я поняла, она возвращается домой, готовит ужин, и они с мужем смотрят телевизор.

– Хвала Господу за то, что она каждый день гуляет и любуется городом!

Гриффони замерла на месте и воззрилась на Брунетти.

– Хвала Господу? – переспросила она.

– Не паникуй, Клаудиа. Это любимая присказка моей матери.

Гриффони хмыкнула, и они пошли дальше. На водный трамвай полицейские успели вовремя: он сразу же отчалил. Дул сильный ветер, поэтому они прошли в самый конец салона, и, когда сели, Брунетти спросил:

– Как будем действовать?

Какое-то время Гриффони смотрела на проплывающие мимо здания, потом сказала:

– Могу представиться племянницей синьоры Гаспарини. Из Неаполя, с сильным неаполитанским акцентом. – С каждым словом ее речь менялась. Теперь это был уже не тот изящный итальянский, на котором она обычно изъяснялась, а южная версия того же языка, гласные звуки которой логичнее было бы передавать на письме другими буквами. Так, глядя в окно, Клаудиа спланировала свое «родство» с синьорой Гаспарини.

– Я приезжаю погостить к ней два-три раза в год, и на этот раз зиа Матильде дала мне купоны и велела пойти купить себе что-нибудь, чтобы стать покрасивее.

У Брунетти язык чесался сказать, что ей это ни к чему, но вместо этого комиссар произнес:

– Войдем в аптеку вместе. Я направлюсь к витринам, ты – с купонами к провизору. Хочу посмотреть и послушать, как у тебя это получится.

Гриффони кивком одобрила этот план.

– А может, лучше сказать, что я беру косметику для нее? – Клаудиа широко улыбнулась и добавила: – Жаль, что я не написала список покупок заранее. Таким волнистым, нетвердым почерком. Это выглядело бы еще правдоподобнее.

– И так справишься, – сказал Брунетти.

Вапоретто как раз причалил к остановке. Вместе с полицейскими вышли еще трое. Клаудиа и Гвидо прошли за церковью, потом – на Сан-Леонардо и свернули налево. Возле аптеки Farmacia della Fontana Брунетти приотстал, чтобы Гриффони вошла туда одна. Он задержался перед витриной соседней лавки, с множеством масок. Смотрел комиссар на них точно так же, как и на туристов – отстраненно, без интереса и с легким неудовольствием.

Минут через пять он вошел в аптеку. Задержался взглядом на стоящей у прилавка Гриффони: та разговаривала с девушкой-продавцом. Клаудиа уже сделала заказ: на прилавке лежали три коробочки с помадами и еще несколько предметов, которые Гвидо не смог идентифицировать. Мгновение – и Клаудиа протянула девушке купон.

Та взяла его, прочла и посмотрела на Гриффони.

– Но вы не синьора Гаспарини, – сказала она вполне нейтральным тоном.

– Я ее племянница, – ответила Клаудиа, так приглушая согласные, что еще немного – и ее неаполитанский акцент с тяжелым стуком посыплется на прилавок.

– Вот как? – произнесла девушка и тут же с приятной улыбкой поинтересовалась: – Вы не могли бы подождать? Я позову дотторе Донато.

– Конечно, – ответила Клаудиа. – А я пока что посмотрю кремы для лица.

Брунетти сделал вид, будто увлеченно разглядывает зубные нити и щетки, даже взял одну из них в руку и присмотрелся к щетинкам через пластик упаковки.

К прилавку вышел пожилой мужчина, высокий, крепко сложенный. С темными волосами и усиками. На пластмассовом бейджике Брунетти прочел имя: «Дотт. Донато».

Клаудиа вернулась к прилавку, держа в руке бледно-голубую коробочку. Провизор спросил у Гриффони:

– Могу я вам чем-нибудь помочь, синьора?

Брунетти вернул зубную щетку на место и взял бутылочку с зубным эликсиром.

– Да, дотторе. Моя тетушка попросила купить ей кое-что в этой аптеке. Сказала, что расплатиться можно купонами. Вот они!

Голос Клаудиа был наполнен теплом и дружелюбием, так свойственным южанам, и Брунетти, который смотрел не на нее, а на бутылочку, мог бы поклясться, что и улыбка у его коллеги такая же сердечная.

Он рискнул бросить взгляд в их сторону. Гриффони как раз взяла с прилавка купон и подала его провизору. Тот кивнул в знак признательности, внимательно изучил купон и… удивленно вскинул брови. На таких лицах, как у него, подозрение выглядит неуместным: у провизора была круглая розовощекая физиономия с карими большими глазами, взирающими на мир так, как будто это было очень дружелюбное и интересное место. Дотторе Донато с улыбкой положил купон обратно на прилавок и спросил:

– Так вы говорите, синьора Гаспарини – ваша тетя?

– Да, – ответила Клаудиа, словно не услышав начала фразы. – Несколько раз в году я приезжаю ее навестить. – И чуть более виновато добавила: – Знаю, знаю, нужно бы делать это почаще. – И продолжила (внезапно вернувшись к беззаботному тону): – Но она моя тетя, и я всегда приезжаю к ней с удовольствием и пытаюсь ей помочь.

Дотторе Донато уперся ладонями в прилавок и наклонился ближе к Гриффони. Так тихо, что Брунетти едва различил его слова, провизор сказал:

– Я вас понимаю. Помогать этой синьоре – одно удовольствие. – В его голосе слышались искреннее расположение и забота. – Она моя давняя клиентка.

Брунетти, который знал, когда был выписан первый рецепт синьоре Гаспарини, опустил глаза, делая вид, будто изучает этикетку на бутылочке, которая была у него в руках.

Комиссар переместился влево, подальше от прилавка, и стал разглядывать тюбики с солнцезащитным кремом. Через минуту к нему подошел молодой провизор и спросил:

– Могу я вам помочь, синьоре?

– Да, – сказал Брунетти. – Мы с женой отправляемся в круиз, и она попросила меня купить солнцезащитное средство – где-то прочла, что его нужно наносить даже зимой, особенно в открытом море. – Комиссар улыбнулся и добавил: – Лучи отражаются от воды… Что-то в этом роде.

– Ваша супруга права, – сказал провизор, у которого на бейджике тоже было написано «Дотт. Донато», и поинтересовался, какой фактор защиты ему было велено приобрести.

Брунетти изобразил растерянность, потом сказал, что ничего в этом не понимает, и спросил, не поможет ли ему доктор. Пока молодой человек объяснял разницу между кремами, комиссар глянул на Гриффони и Донато-старшего; они были поглощены беседой. До Гвидо донеслось: «…я их не знаю», но больше он ничего не услышал, потому что молодой провизор протянул ему желтый тюбик со словами:

– Защитный фактор – пятьдесят. Подойдет даже для самого яркого солнца.

Брунетти улыбнулся, поблагодарил и сказал:

– Еще жена просила купить аспирин.

– Таблетированный или в виде шипучих таблеток?

– Таблетированный, пожалуйста, – ответил Гвидо в надежде, что таблетки находятся по ту сторону прилавка или в подсобке и провизор пойдет за ними, а он сам сможет услышать что-нибудь еще из разговора Гриффони с доктором Донато. Последний все еще стоял за прилавком. Он выглядел более напряженным и куда менее любезным, чем раньше.

– Если вы не возражаете, синьора, – услышал Брунетти его слова, – я сохраню этот купон, пока ваша тетушка сама за ним не придет.

Тон у провизора был располагающий, а вот выражение лица – нет.

– А теперь не будете ли вы так любезны заплатить за средства, которые выбрали… – Он оставил фразу незаконченной, и она повисла в пространстве между ними.

– Нет, – вежливо отозвалась Гриффони. – Пусть тетушка сама решит, как поступить.

– Тогда я отложу эти средства до ее прихода? – С этими словами дотторе Донато придвинул косметику к себе.

Молодой провизор наконец появился из подсобки, и Брунетти подошел к прилавку, чтобы расплатиться за солнцезащитный крем и аспирин. За это время в аптеку успели войти еще два покупателя, и теперь они стояли между Брунетти и доктором Донато-старшим, чье внимание полностью принадлежало Гриффони.

– Буду очень рад увидеться с вашей тетушкой, – сказал провизор, открыл ящик и положил туда косметику.

Гриффони поблагодарила его и направилась к двери. Дотторе Донато посмотрел ей вслед холодно, с выражением, совершенно не шедшим к его розовым щекам. И тут же повернулся к новой клиентке, тепло улыбавшейся ему полной седовласой даме с перманентной завивкой.

– Ах, дорогая синьора Марини! – Провизор снова был сама любезность. – Чем могу услужить?

Брунетти дождался, когда синьора Марини заговорит, взял сдачу, повернулся и медленно пошел к двери.

Гриффони стояла у той же витрины с масками, в десятке метров от аптеки. В глубине магазина за прилавком сидел хозяин-китаец. Когда Брунетти подошел к ней, Клаудиа сказала:

– На прошлой неделе я была в парикмахерской, и девушка, которая рядом мыла голову пожилой даме, спросила, не желает ли она «уход против желтизны». – Гриффони указала на особенно гадкую маску и продолжила: – Я сделала ей замечание: невежливо говорить так в городе, где живет столько китайцев. – Через секунду она отвернулась от витрины. – Но теперь я думаю, что не стоило ее упрекать.

– С твоим чувством юмора, Клаудиа, расположить к себе человека не проблема, я давно это заметил. – И Брунетти перешел к интересующему его вопросу: – Что сказал дотторе Донато?

– Для начала – что тетушка Матильде не раз упоминала о том, что у нее всего один племянник. И вдруг появляюсь я. Загадка? Я со смехом ответила, что моя мать и синьора Гаспарини – двоюродные сестры, но у нас в Неаполе это входит в категорию тетушек и племянниц.

– А он что на это?

– Очень извинялся, но сказал, что не может мне позволить взять косметику. На купоне ее имя и фамилия, и он действителен только с ее подписью. – Клаудиа вынула из сумочки еще несколько купонов и протянула коллеге один из них, указав на имя в верхней части. – Здесь нет места для подписи.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Брунетти.

– Может быть, провизор – патологически честный человек и не может позволить того, что, по его мнению, неправильно, – сказала Гриффони и на некоторое время умолкла, обдумывая другие варианты.

Гвидо нетерпеливо спросил:

– Но зачем тогда ему лгать про подпись?

– Вот именно! – охотно подхватила Гриффони. – Лгать незачем. Он мог бы просто мне отказать.

Когда они неспешно шли к имбаркадеро^[502], Брунетти сказал:

– Думаю, надо еще раз поговорить с твоей тетушкой Матильде.

– Согласна, – ответила Клаудиа.

И, как персонажи в мультиках, они синхронно развернулись и пошли по калле, ведущей к дому синьоры Гаспарини.

Перед церковью Кармини Брунетти сказал:

– Раз вы с синьорой Гаспарини теперь такие подруги, тебе лучше с ней и разговаривать.

– Но ты – мужчина.

Он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на Гриффони, но с шага не сбился и промолчал.

– Ей восемьдесят с лишним, Гвидо, и какой бы симпатичной я ей ни казалась – для того чтобы поболтать, посплетничать, – решения все равно принимает мужчина.

– Ты так спокойно об этом говоришь, – заметил Брунетти.

– Особенности людей ее поколения, – сказала Клаудиа. – И еще: не думаешь же ты, что она тратит столько денег на косметику, чтобы оставаться привлекательной для женщин?

На этот вопрос можно было не отвечать – они уже стояли перед дверью. Брунетти позвонил и объяснил Беате, что они пришли, чтобы еще раз побеседовать с синьорой. Она без малейших колебаний открыла, и полицейские вошли во внутренний двор.

Молодая женщина встретила их улыбкой.

– Padrona так обрадовалась вашему приходу! Только об этом и говорит. Хорошо, что вы нашли время зайтик ней еще раз.

Беата отступила, впуская их в квартиру, а потом провела по коридору.

Перед дверью в гостиную она произнесла:

– Минутку, пожалуйста! Скажу госпоже, что вы сейчас войдете!

– Да, конечно, – отозвался Брунетти, к которому обращалась молодая женщина, игнорируя Гриффони.

Из комнаты донеслись голоса, но слов было не разобрать; затем Беата вышла и распахнула перед гостями дверь. А когда они вошли, вышла и притворила ее за собой.

Синьора Гаспарини сидела на прежнем месте, и со стороны могло показаться, что она даже не шелохнулась. Драконы тоже никуда не делись, как и полоски на юбке, тянувшиеся от талии вниз, к причудливым домашним туфлям. И тремор… Подергивание головы, даже очень слабое, бросалось в глаза из-за красного облака волос, которое вдруг резко колыхалось вбок и обратно.

– Как приятно снова вас видеть, – проговорила синьора Гаспарини, глядя исключительно на Брунетти и улыбаясь ему с искренним удовольствием, и даже приветственно протягивая к нему руки.

– А нам – снова видеть вас, синьора, – отвечал он, отодвигаясь, чтобы старуха увидела и Гриффони. – В такой прекрасный дом всегда приятно возвращаться. Тем более когда тебе так рады.

Синьора Гаспарини посмотрела на Клаудиа и кивнула – холодно, как незнакомке.

– Вы правы, – сказала пожилая женщина, оглядывая свою гостиную, будто впервые ее видела. – Здесь очень красиво. Когда-то это был рабочий кабинет моего деда, но теперь я принимаю тут гостей. – Она улыбнулась и обвела комнату рукой. – Это помещение дает представление о нашей семье.

Изменилась ли периодичность этих судорожных подергиваний с прошлого раза, определить было невозможно, и Брунетти одернул себя – есть вопросы поважнее.

– Ваша правда, синьора! – подхватила Гриффони, глядя по сторонам так, словно не могла наглядеться. – Интерьер, мебель – все прекрасно.

Синьора Гаспарини, которая, судя по всему, так ее и не узнала, улыбнулась – приятно, когда твой дом так нахваливают. Она пригласила гостей присесть, что и было исполнено.

– Не могли бы вы напомнить мне цель вашего визита? – Хозяйка старалась держаться уверенно, но все же не сумела скрыть замешательства – зачем они вернулись?

У Брунетти это вызвало острую жалость. Гриффони права: синьора Гаспарини сильная и не ждет от жизни поблажек.

– Мы пришли по просьбе вашего племянника, – начал комиссар и тут же, во избежание долгих объяснений, добавил: – Синьора Туллио. Он просил помочь вам разобраться с купонами. Но боюсь, я до сих пор мало что понимаю, поэтому прошу вас помочь мне. Думаю, тогда мы сможем вернуть вам наличные деньги.

«Наличные» – слово-талисман, которое должно ее заинтересовать.

– Помочь вам? – с недоумением переспросила хозяйка дома.

– Да, синьора. Не могли бы вы пояснить, как эти купоны попали к вам в руки? Не уверен, что мне удастся убедить доктора Донато вернуть вам деньги, пока я не разберусь, что к чему.

Синьора Гаспарини судорожно сцепила руки на коленях.

– Все дело в рецептах, – проговорила она.

– В каких рецептах, синьора?

– Тех, что выдают мне каждый месяц. Потом я иду в аптеку, отдаю рецепт и получаю лекарства.

– Понимаю. И вы, конечно же, лишь частично оплачиваете стоимость этих лекарств?

– Разумеется! Это наименьшее, что положено мне за те налоги, которые я платила всю жизнь.

«Действительно, почему богатые не могут получить хоть что-то от системы здравоохранения, которую они тоже оплачивают?» – подумал Брунетти.

Клаудиа рядом с ним еле слышно шепнула: Brava!^[503] И похоже, пожилая дама тоже ее услышала.

Она посмотрела на Гриффони.

– Попомните мои слова, милочка: когда доживете до моих лет, вам ничего не достанется! Эти свиньи все разворуют.

– Не могли бы вы назвать эти лекарства, синьора? – вмешался в разговор Брунетти, чтобы увести его из столь опасных вод.

– Даже не спрашивайте! Доктор что-то выписывает, я принимаю…

Можно было понять нежелание синьоры Гаспарини перечислять свои болезни, хотя симптомы были очевидны: тремор, судорожные подергивания, провалы в памяти…

– Понимаю, синьора. А купоны?

– Иногда, когда у меня слишком много дел и голова занята другим, я забываю взять с собой рецепт.

Она говорила так, словно дни ее были наполнены деловыми встречами и совещаниями, хотя на деле проводила их в этой гостиной, без книг, телевизора и общения.

– И что происходит в таких случаях, смею вас спросить?

– Дотторе Донато знает, как важны эти лекарства для моего здоровья, но без рецепта он не может подать документы в органы здравоохранения.

– Это правда, – пробормотала Гриффони словно бы ненамеренно.

– И что же он делает, синьора, чтобы вам помочь? – поинтересовался Гвидо.

– Просит заплатить за них полную цену вместо тех двух евро, что они должны мне стоить, и дает мне купон.

Женщина посмотрела на полицейских, и оба ей улыбнулись. Приободрившись, она поманила их скрюченным пальцем, после чего указала на дверь – мол, чтобы не подслушала Беата. И, понизив голос, продолжила:

– Дотторе Донато говорит, что в таком случае он может добавить к стоимости купонов двадцать процентов!

Брунетти и Гриффони улыбнулись, а последняя даже заметила одобрительно, как будто провизор заслуживал звания образцового гражданина:

– Это очень любезно с его стороны, синьора!

– А ведь он мог бы этого и не делать. Но дотторе Донато – добрый человек. – Синьора Гаспарини произнесла это с улыбкой, продемонстрировав совершенство своих зубов. И вдруг выпрямилась в кресле и улыбка исчезла с ее лица. – Ведь от этого никому не будет вреда?

– Никакого вреда, что вы! – заверила ее Гриффони.

Похоже, доверие было окончательно завоевано, и старушка продолжила:

– Дотторе Донато говорит, что предлагает это только проверенным клиентам, тем, кому доверяет. – Она внезапно умолкла, словно услышав эхо собственных слов. – Он просил никому об этом не говорить, поэтому, пожалуйста, храните это в тайне! – Она всмотрелась в их лица, словно сейчас заметив, что они тут и внимательно ее слушают. – Но я знаю, на вас можно положиться.

– Разумеется, синьора, – сказала Гриффони с ноткой почтительности, но ни в коей мере не переигрывая.

– Я прекрасно его понимаю, – произнес Брунетти с явным одобрением, – ведь, учитывая нынешнюю стоимость лекарств, двадцать процентов – это…

Клаудиа перебила его, указывая на лицо синьоры Гаспарини с таким видом, словно она – фокусник, а старушка – кролик:

– И ваш цвет лица – лучшее доказательство того, что женщина должна покупать все самое лучшее!

При этих словах чело хозяйки дома затуманилось раздумьем, но вскоре она сказала:

– Дотторе Донато много раз извинялся передо мной, но у системы здравоохранения такие сложные правила: он не может вернуть мне деньги напрямую, иначе они узна́ют, что провизор выдал мне лекарства без рецепта. И в таком случае у него отберут лицензию. Я не могу рисковать, он ведь так мне помогает!

Гриффони и Брунетти закивали; получилась гротескная сцена с тремя мотающими головой болванчиками в замкнутом пространстве гостиной.

Участливым тоном Брунетти спросил:

– Может, вы вспомните, сколько раз это случалось за последнее время? Сколько раз вы забывали дома рецепт?

Сама забота и дружелюбие, он внимательно смотрел в лицо синьоре Гаспарини. Она медленно закрыла глаза, а когда они снова открылись, ее взгляд был слегка затуманен, как будто за эти несколько секунд внутренние декорации поменялись и на сцену вышел другой актер.

– За последнее время? Ох! – Ее удивленный возглас был подозрительно громким. – Простите, но я не помню.

Она глянула на Брунетти, потом на его спутницу, словно ответ написан у них на лбу и нужно лишь хорошенько присмотреться. Ее ожидания, увы, не оправдались.

В обычной ситуации Брунетти повторил бы вопрос, но было ясно, что синьора Гаспарини просто решила не вспоминать, поэтому он сменил тему.

– Прекрасно, что вам повстречался провизор, готовый рискнуть ради блага своих пациентов! – одобрительно сказал комиссар.

Хозяйка дома улыбнулась, довольная тем, что гость нашел этот внезапный провал в ее памяти убедительным и несущественным. Окончательно уверившись в порядочности визитеров, женщина снова подалась вперед и произнесла, понизив голос почти до шепота:

– То же самое сказала мне и синьора Ламон. Однажды вышло так, что она была у прилавка прямо передо мной и я невольно услышала их разговор. Она забыла рецепт, и дотторе Донато дал ей купон. А потом через пару дней мы встретились с ней в «Тоноло»^[504] (я хожу туда за mini-bignе´s^[505], самыми вкусными – с темным шоколадом) и я рассказала ей, что дотторе Донато делает это и для меня.

Синьора Гаспарини немного помолчала – так бывает во время долгих бесед, когда пытаешься вспомнить, говорил ли ты это. Наверное, память подсказала ей, что нет.

– А она отвечает, что и двум ее подругам он оказывает такую же любезность.

Старушка выразительно сложила руки перед грудью – такой жест сейчас редко увидишь – и сказала:

– Какой приятный человек! Так о нас заботится!

Тем же тоном, словно добродетель одного человека гарантирует благонравие окружающих его людей, Брунетти сказал:

– Для него большая удача сотрудничать с дотторессой Руберти. Уверен, она тоже прекрасный человек. – И без паузы, чтобы синьора Гаспарини не спросила, откуда ему известно имя ее врача, комиссар добавил: – Моя теща ходит к ней уже много лет и очень ее хвалит.

Гриффони с улыбкой покивала, подтверждая, – правда. Старушка увидела улыбку, но, кажется, успела забыть лицо, на котором она появилась.

– Вы правы, – сказала синьора Гаспарини. – Дотторесса Руберти такая же внимательная, как и дотторе Донато. Делает все, чтобы ее пациенты были довольны.

– Правда? – спросила Гриффони с живым любопытством, которое легко объяснялось ее молодостью. – И что же, синьора, она для вас сделала?

Хозяйка дома хотела было ответить, но внезапно задумалась: а что действительно доктор Руберти для нее сделала?

Эта паника в глазах… То же бывало с матерью Гвидо, на ранних стадиях заболевания, когда она не могла что-то вспомнить.

– Как давно вы ходите к дотторессе Руберти, синьора? – спросил Брунетти у пожилой дамы, как будто вопрос Гриффони вообще не прозвучал.

Наверное, ответить на это было проще, потому что синьора Гаспарини сказала:

– Последние десять лет. Наш семейный врач ушел на пенсию, и его практика перешла к дотторессе Руберти.

Гости синхронно закивали, и, ободренная, она продолжила:

– Она венецианка. Мой отец и ее дед учились в одной школе. – Старушка улыбнулась – возможно, радуясь тому, что смогла об этом вспомнить. – Это выяснилось через пару месяцев, когда я начала ее посещать. Думаю, именно поэтому мы так хорошо понимаем друг друга.

– Конечно, синьора, – тихо ответил Брунетти. – И вы можете быть уверены, что она искренне заинтересована в вашем благополучии.

– Именно! – воскликнула пожилая женщина и с гордостью продолжила: – Поначалу я ходила к ней очень редко, ну, вы же понимаете… В отличие от многих своих сверстниц. И только с годами, когда… когда в больнице мне сделали новые анализы, дотторесса Руберти выписала для меня лекарства.

Синьора Гаспарини умолкла, и Брунетти подумал, а не хочет ли она сама забыть о болезни, не нарочно ли игнорирует эти постоянные подергивания головы? Ему бы это не удалось.

Пальцы старушки оторвались от подлокотников, и она тут же переплела их на коленях.

– В старой аптеке, куда я ходила несколько лет, сказали, что у препаратов, выписанных дотторессой Руберти, есть… Как же это называется? – Она поднесла руку ко лбу. – Забыла слово! Что-то на букву «ж»…

Брунетти увидел испуг в ее глазах и то, как сжались ее губы.

– Может быть, дженерики, синьора? – подсказал он.

– Да, именно так! Конечно! Я как раз вспомнила.

Женщина улыбнулась, даже не пытаясь скрыть облегчения.

– Я сказала своему провизору, что мне надо поговорить с доктором. Дотторесса Руберти ответила, что не все лекарства одинаковы и то, что прописала она, стоит дороже, потому что дает лучший результат. – Она закрыла глаза, словно злясь на собственный возраст и беспомощность. – Вот что они с нами делают! Любыми способами экономят на нас, и не важно, если от этого кто-нибудь умрет.

Брунетти сочувственно улыбнулся, но промолчал.

– На следующий день я пошла в аптеку и сказала, что дженерики принимать не буду. – Синьора Гаспарини была очень довольна, что запомнила это слово. – А когда провизор не захотел меня слушать, ушла. Узнав об этом, дотторесса сказала, что не хотела настраивать меня против этого аптекаря, даже если он того заслуживает – профессиональная этика, вы понимаете. Но раз уж я сама во всем убедилась, она порекомендует мне провизора, который даст мне правильные препараты.

– Слава богу! – прошептала Гриффони.

– Да, слава богу! Они спасли мне жизнь! – Но вместо благодарности в голосе синьоры Гаспарини прозвучала тревога, словно эта ситуация лишила ее сил и мучит до сих пор.

– Так вы и стали клиентом доктора Донато? – спросил Брунетти с подкупающей непосредственностью, как ребенок в конце увлекательной сказки.

– Да, и это лучшее, что могло со мной случиться. Теперь у меня есть замечательный врач и фармацевт, которые пекутся о благополучии пациентов!

25

Когда полицейские вышли на улицу, день уже клонился к закату, а значит, скоро начнет холодать. Гриффони подняла воротник жакета и скрестила руки на груди – так она и шла до самого Риальто. Возле «Риццардини» Брунетти предложил ей зайти и чего-нибудь выпить, и она ответила: «Да, кофе». В крошечной pasticceria^[506] они заказали две чашки кофе, а Клаудиа еще и порцию cannolo^[507].

– Единственное место в городе, где я чувствую себя как дома. По крайней мере, в том, что касается сладостей.

Забрав свои чашки и десерт, полицейские передвинулись к концу барной стойки, ближе к двери.

Гриффони отпила из чашки и поморщилась.

– Что не так? – спросил Брунетти.

– Я не в Неаполе, вот что не так, – серьезно ответила Клаудиа, но тут же улыбнулась – шутка. Она надкусила трубочку; на жакет дождем посыпались крошки. – Не скажу, что кофе плохой. Скорее здесь просто не знают, каким он должен быть, либо не умеют его готовить.

Клаудиа пальцем отодвинула чашку подальше и откусила еще кусочек cannolo. Потом доела трубочку с кремом и вытерла губы бумажной салфеткой, а крошки стряхнула рукой.

– Зато выпечка – выше всяких похвал.

Брунетти допил кофе (очень даже вкусный) и попытался припомнить, какой ему подавали в Неаполе, сто лет назад, когда он временно там работал. Он вспомнил пасту и рыбу, но не вкус кофе, хотя порция там была вдвое меньше той, что он только что выпил, и двух чашек хватало, чтобы зарядиться энергией на несколько часов.

В кафе было тепло, и у барной стойки полицейские были одни.

– Что думаешь?

– У бабушки моей лучшей подруги была болезнь Альцгеймера, и синьора Гаспарини… – Клаудиа тут же с улыбкой пояснила: – Тетушка Матильде напомнила мне о ней. Иногда ее память работала хорошо, иногда – нет. Но стоит ей хоть немного расслабиться – и перед нами была слабая пожилая женщина с первыми симптомами Паркинсона, теряющая память и пытающаяся до последнего это скрывать.

Гриффони вынула из кармана пять евро и положила их на стойку. Бармен принес сдачу, забрал чашки и блюдце.

– И?.. – спросил Брунетти.

Вместо ответа Клаудиа подошла к двери и открыла ее. Скоро они были на калле, потом свернули в первую улочку слева, и Гриффони остановилась перед витриной со сладкой выпечкой.

– Купоны оказались у Туллио Гаспарини… Тетушка сама их ему отдала. – Она говорила неторопливо, одновременно упорядочивая свои идеи. – Она знает, что то же самое Донато делает и для других клиентов, и вполне могла поделиться этими сведениями с племянником. Может, он пришел в аптеку и сказал, что знает о мошенничестве? И пригрозил провизору полицией?

Кдаудиа умолкла, не глядя на собеседника.

– Зачем Гаспарини вообще идти к синьору Донато? – спросил Брунетти. – Почему сразу не принести эти купоны нам и не рассказать, что еще ему известно? Например, о синьоре Ламон…

Гриффони сунула руки в карманы и перекатилась с носка на пятку – вверх-вниз, вверх-вниз. Брунетти казалось, что он слышит, как подпрыгивают зубчатые колесики у нее в мозгу, чтобы тут же, со щелчком, вернуться на место. И опять. И опять…

Не дождавшись ответа, комиссар сказал:

– Ты права, он мог знать и о других клиентах. Тетушке Матильде понадобилось всего полчаса, чтобы рассказать об этом нам.

Гриффони ответила кратко: «Синьора Ламон».

– И действительно ли Донато ограничивается препаратами от болезни Паркинсона и Альцгеймера? – Брунетти немного подумал и продолжил: – Лекарства, что назначают при психологических проблемах, дорого стоят, особенно те, что недавно поступили на рынок.

А люди, которым назначают такие препараты, склонны забывать рецепты дома и не обращать внимания на цену лекарств, и как, и сколько они вообще за них заплатили… Озвучивать эти рассуждения Брунетти не стал.

Мы полагаемся на провизоров так же, как и на докторов. А может, даже больше – и доверяем им свои тайны.

– Донато наверняка знает, кто из его клиентов богат и чьих родственников не заинтересует периодическое исчезновение сотни евро, – сказал Гвидо.

Гриффони наконец отвлеклась от созерцания сладостей.

– Фармацевт наверняка может определить, как далеко зашла болезнь, по информации в рецепте, и прикинуть, насколько забывчив тот или иной пациент. Особенно если у него первые симптомы Альцгеймера.

Брунетти кивнул, спрашивая себя, сколько таких купонов забыты или утеряны людьми, которые за них заплатили. И через несколько месяцев, обнаружив их где-нибудь в ящике стола, многие ли из них вспомнят, что это вообще за бумажки?

– Золотая жила, ты не находишь? – сказала Гриффони.

– А остальные сотрудники аптеки? – спросил Брунетти и, отвечая на ее взгляд, продолжил: – Не удивлюсь, если не только дотторе Донато предлагает клиентам заплатить за лекарство полную цену в обмен на купон. – Тут он замер. – То есть все, кто работает в аптеке, к этому причастны, согласна?

– Они не могут этого не знать, – произнесла Гриффони. – Но я не уверена, что это соучастие.

– А как еще это назвать? – Брунетти старался говорить спокойно.

– Нежелание ввязываться в неприятности. Попытка сохранить работу. И не соваться не в свое дело. – Клаудиа сделала паузу, чтобы убедиться, что коллега услышал и понял ее, и добавила: – Вспомним хотя бы Библию, Гвидо!

– Что? – Брунетти не смог скрыть удивления. – Ты говоришь о Библии?

Столь острая реакция позабавила Гриффони. Она погладила коллегу по предплечью и произнесла:

– Не волнуйся так! Я говорю всего лишь о семи тучных годах и о семи тощих. Тучных лет мы видели немало, теперь начались тощие. И все, даже провизоры, не так смелы, как раньше. Они не могут позволить себе потерять работу.

– Не могут или не хотят? – спросил Гвидо со свойственной северянам суровостью.

– Не хотят, – уступила неаполитанка Гриффони.

– Все они дают клятву. Как и врачи, – не отступал Брунетти.

– Конечно, – мягко согласилась она. – Только не уверена, что теперь это что-то значит. Для большинства людей. Они хотят выжить, поэтому закрывают на все глаза и… выживают. Вот так просто.

– Закрывают на все глаза? – переспросил Гвидо.

– Да.

Признавать, что Клаудиа права, Брунетти очень не хотелось.

Он посмотрел на часы – начало седьмого. Идиотизм – возвращаться на работу, когда ты так близко к дому.

– Пойдешь на станцию вапоретто? – спросил Гвидо у Гриффони.

– Да, но в квестуру не поеду. Если лейтенант Скарпа спросит, скажу, что преследовала подозреваемого через весь город, до Сан-Пьетро-ди-Кастелло!

Брунетти улыбнулся: безумное предприятие для любого, кто не родился в Венеции. Пока они с Гриффони шли к Риальто, он решил проводить ее до Сан-Сильвестро.

– На прошлой неделе я оказалась у церкви Анджело-Раффаэле и два часа бродила по окрестностям.

– Заблудилась? – спросил Гвидо.

– Вряд ли. Просто шла сама не зная куда, не глядя по сторонам. Бродила по кругу (впрочем, кругом это трудно назвать – попадались и повороты), пока не начала узнавать магазинчики, мимо которых уже проходила, и рестораны на углу, где уже сворачивала. И несколько раз оказывалась у второго по счету моста.

– И? – спросил Брунетти.

– По-моему, я уже немного ориентируюсь в том районе.

– Это не так просто, как кажется.

– Знаю, знаю. Здесь нужно родиться.

– Не помешает, – согласился Гвидо. Они как раз вышли на калле, которая вела к имбаркадеро.

Он посмотрел на часы.

– Через две минуты подойдет трамвайчик на Лидо^[508].

Клаудиа повернулась и посмотрела на него.

– Это такая специальная программа в голове?

– Мы на моей остановке, я знаю расписание.

– Ясно.

Гриффони достала из сумочки кошелек, а оттуда – проездной.

Брунетти уловил шум мотора приближающегося вапоретто. Несколько секунд – и Клаудиа тоже услышала этот звук.

– Планы на завтра? – спросила она. – Что будем делать?

– Что-нибудь придумаю, – ответил Гвидо и повернул к подземному переходу.

После ужина он пошел к Паоле в кабинет, лег на софу и закинул руки за голову. Дверь оставил открытой, чтобы свет падал в комнату из коридора. За окнами давно стемнело. Приятный полумрак – то, что ему сейчас нужно…

Глядя в потолок, Брунетти стал размышлять. Взять хотя бы их старую аптеку на кампо Сан-Бартоло^[509], от памятника Гольдони налево. Он ходит туда, потому что… ходил туда всегда.

Гвидо закрыл глаза и представил, как заходит в аптеку и с рецептом в руке направляется к прилавку…

В коридоре звучат голоса. Кьяра и Раффи. Кто-то из них смеется. Настолько привычные звуки, что Брунетти их почти не замечает.

Почти не замечает… Ну конечно! Кто обращает внимание на то, чем именно занят провизор? Он берет у клиента рецепт, приносит лекарства и называет цену. Если бы в его аптеке провизор попросил двадцать евро вместо двух, он, Брунетти, заплатил бы не раздумывая. И если провизор говорит человеку, принимающему препараты от склероза и забывшему захватить рецепт, что единственная возможность – это заплатить полную стоимость и получить, в качестве гарантии будущего возмещения, купон от аптеки, кто заподозрит неладное?

Если же клиент откажется, то провизору останется лишь извиниться за то, что он предложил альтернативу в надежде избавить его от повторного визита в аптеку, и попросить прийти с рецептом и получить медикаменты по обычной цене. И больше никогда с этим покупателем не связываться.

Неужели кто-то это делает, рискуя профессиональной репутацией ради такой малости? Гвидо вспомнился случай с известным, очень успешным юристом: в прошлом году он был пойман с поличным, когда пытался вынести три галстука из магазина Hermès. Виче-квесторе Патта взял это дело под личный контроль. Обвинение так и не было выдвинуто, и в Il Gazzettino информация не просочилась, хотя журналисты обрадовались бы, да… Решение Патты было понятно: секундное умопомрачение не должно сломать карьеру и репутацию.

Двадцать лет назад Брунетти наверняка отреагировал бы иначе – большей злостью, желанием наказать…

– Каким же все-таки итальянцем я становлюсь! – произнес он вслух.

– И это прекрасно. Представь, каково это – выйти замуж за австралийца и лет двадцать этого не замечать! – сказала Паола, ногой открывая дверь пошире.

В руках у нее был поднос с двумя чашками кофе, парой маленьких рюмок и тонкой бутылкой, в каких обычно продается граппа.

26

Около четырех утра Брунетти разбудило завывание ветра. Он испуганно сел, не сразу сообразив, что это. Правой рукой нащупал плечо Паолы, нашел глазами привычный рисунок теней на стене – там, куда падает свет от уличных фонарей пятью этажами ниже. Подождал, когда звук повторится. Ничего… Гвидо лег на подушку, но никаких посторонних звуков не последовало. От ночной тишины звенело в ушах.

Может, пригрезилось? Откуда взяться такому сильному ветру? Где блуждала его душа, пока он спал? Кажется, ему снилось, что он в какой-то плохо освещенной комнате… Какое-то время Брунетти наблюдал за танцем теней на стене, сомневаясь, что ему удастся уснуть.

Его мысли снова обратились к доктору Донато. О нем почти ничего не известно. Семья? Привычки? Друзья? История предпринимательской деятельности? С Гаспарини все обстояло не намного лучше. У его сына проблемы, и сам он сейчас лежит на больничной койке, подключенный к аппаратуре. Как и у Донато, у него должно быть прошлое, которое поможет объяснить настоящее.

То же самое можно с уверенностью сказать и о дотторессе Руберти.

Брунетти начал составлять список вопросов для синьорины Элеттры, но скоро сдался: она настолько поднаторела в этой «охоте», что лучше его знает, что именно искать и где. Что ж, тогда разложим необходимую информацию по пунктам: семья; контакты с полицией, если таковые были; финансовое положение… Сознание Гвидо понемногу затуманивалось, и вскоре он задремал, убаюканный куда более ласковыми ветрами, чем те, что его разбудили.

Утром он первым делом направился к синьорине Элеттре, хотя и не знал, какой прием его ждет после вчерашнего, неприятного для обоих разговора. Выяснить это сходу не удалось: секретарша разговаривала по телефону. Первое, что заметил комиссар с порога, – это цветы у нее на столе. Гвидо понятия не имел, как они называются, но точно не тюльпаны и не розы, – темные, почти багровые. Кажется, таких мрачных бутонов Брунетти еще не видел: они явно не предназначались для того, чтобы сделать комнату уютнее и наряднее.

Синьорины Элеттры за ними почти не было видно. При виде комиссара она приветственно махнула рукой, потом несколько раз указала в сторону кабинета виче-квесторе Патты и проговорила в трубку:

– Он только что вошел, дотторе! Вам удобно будет сейчас его принять?

Во время короткой паузы, пока начальник отвечал, синьорина Элеттра успела еще раз махнуть рукой и передернула плечами, показывая, что понятия не имеет, зачем Гвидо понадобился Патте.

– Хорошо, я ему передам.

Она положила трубку и указала на дверь.

Брунетти шагнул было к кабинету, но передумал и вернулся к столу секретарши.

– Знаю, вы уже наводили справки о докторе Донато. Не могли бы вы поинтересоваться и его личной жизнью? То же – в отношении Гаспарини и дотторессы Руберти.

Прежде чем синьорина Элеттра успела ответить, Брунетти без стука вошел в кабинет.

Из-за стола виднелись только плечи и частично спина виче-квесторе Патты. И спина эта ходила вверх-вниз, правда, едва заметно.

– С вами все в порядке, виче-квесторе? – спросил Гвидо, подходя к столу.

Стремительно, как чертик из коробочки, Патта выпрямился, воззрился на Брунетти и тоже замер.

– Я всего лишь завязываю шнурок, – пояснил начальник с красным от быстрого перехода в вертикальное положение лицом.

Не получив ответа, он сказал:

– Присаживайтесь, комиссарио! Хочу кое-что вам сообщить.

Гвидо послушно сел, закинул ногу на ногу, а руки положил на подлокотники. Изобразил на лице приятную, заинтересованную (как он сам надеялся) улыбку и стал ждать.

– Это касается работников багажной службы аэропорта, – сказал Патта.

Улыбка Брунетти застыла, как от укола ботокса, и он кивнул, мысленно взывая к святому Антонию, на чье заступничество уповают все, кто лишился чего-то ценного. Дорогой святой Антонио, сними это бремя с моих плеч, и моей благодарности не будет конца! Спасибо тебе! Аминь! Так наставляла его в детстве мать, объясняя, что неприлично и даже оскорбительно торговаться со святыми, предлагать им свои молитвы или сделать то и это в обмен на милость. «Просто скажи ему спасибо и что будешь помнить его доброту, – говорила она и поясняла: – Святые, они ведь все на Небесах! Чего еще им желать?»

Даже ему, ребенку, это казалось совершенно логичным, и он неукоснительно следовал ее наставлениям. Усилиями матери у Брунетти появился целый список «святых по вызову», к которым можно обратиться при случае, а потом поблагодарить за помощь, желательно погромче.

– Ну конечно, багажная служба! – по его тону можно было предположить, что эта тема ему даже интересна.

– Мы годами играем с ними в кошки-мышки, – сказал Патта.

Брунетти кивнул. Он потратил на это расследование дни, недели, месяцы. Лично наблюдал за установкой мини-камер в различных локациях аэропорта, арестовывал грузчиков, увозил их на дознание, показывал видеозаписи, на которых они рылись в багаже, порученном их заботам, и воровали. И что, хоть кто-то из них в тюрьме? Хотя бы одного уволили?

– Мне все это надоело, – устало произнес Патта, который время от времени санкционировал попытки своих подчиненных собрать неопровержимые доказательства по этому делу.

Брунетти хотелось сказать: «Как и всем нам», но он лишь изобразил на лице любопытство. Патта то ли не заметил этого, то ли предпочел проигнорировать, поэтому комиссар спросил:

– И что вы намерены предпринять, виче-квесторе?

– Мы потратили на них достаточно времени, и я решил положить этому конец, – заявил начальник тоном, не терпящим возражений.

Интересно только как… Запретить работникам багажной службы вход на территорию аэропорта? Всех арестовать? Построить стену?

– Аэропорт расположен не в Венеции, – продолжал Патта. – Он в Тессере^[510]. – И, давая Брунетти понять, что такая некомпетентность его раздражает, но он все же не настолько мелочен, чтобы делать из этого проблему, виче-квесторе продолжил: – И до меня на этот факт никто не обращал внимания.

Он выждал, давая Гвидо время осознать свою долю ответственности за это правовое упущение, и произнес:

– Сегодня я встречался с юристами из городской управы и сказал им, что раз Тессера относится к Местре, а не к Венеции, значит, это в их юрисдикции, а не в нашей, и порядок в аэропорту должна наводить полиция Местре, а не мы.

– И что они на это ответили, синьоре?

– Что поднимут документацию и все выяснят, а пока… – Патта нарочно тянул с ответом. Он таинственно понизил голос, пренебрежительно махнул рукой.

– Что – пока? – спросил Брунетти, который терпеть не мог недомолвок.

– Пока полиция полностью снимает наблюдение и не будет вмешиваться в деятельность багажной службы, – заявил Патта с таким видом, словно лично арестовал всю верхушку Сакра-Корона-Унита^[511] и этим все сказано.

– Полностью снимает наблюдение? – переспросил Брунетти.

– Полностью. Я приказал убрать оттуда наши патрули и проинформировал об этом своего коллегу в Местре. – Он улыбнулся Брунетти и сказал: – Думаю, вам нужно об этом знать, чтобы новое расписание не вызвало у вас вопросов.

– И как ваш коллега отреагировал на это, виче-квесторе?

Лицо Патты снова озарилось улыбкой.

– Он отказался брать на себя ответственность и расставлять свои патрули.

Комиссару почему-то вспомнился их с Гриффони разговор о фармацевтах, покрывающих друг друга…

– Очень мудрое решение, дотторе. – Брунетти улыбнулся и спросил: – Я вам еще нужен?

По кивку начальника он встал и покинул кабинет.

Синьорина Элеттра подняла глаза на комиссара, стоило ему выйти в приемную. Брунетти всмотрелся в ее лицо и обнаружил привычную приветливую улыбку, да и цветы незаметно перекочевали на подоконник.

– Виче-квесторе говорит, что расследование нарушений в аэропорту со стороны багажной службы прекращено.

– Да, – отозвалась секретарша, если и покраснев, то самую малость. – Я знаю.

«Хорошенькое дело!» – сказал себе Брунетти. Синьорина Элеттра, конечно, любила подпустить в разговор туману, и в обычной ситуации он бы решил, что ей уже кто-то что-то нашептал. Но это была не ремарка, а констатация факта: она все знает благодаря подслушивающему устройству, которое сама же установила у Патты в кабинете.

– Смею заметить, что вы выглядите весьма довольной, – сказал Брунетти.

– Я и довольна. Очень! – ответила секретарша, рассеянно касаясь верхней пуговки на блузке.

– Могу я спросить почему?

– Потому что это решение было предложено – и настоятельно! – лейтенантом Скарпой. Это он сообщил начальству, что у наших городов разная юрисдикция. И должна заметить, с полной уверенностью в своей правоте.

Когда синьорина Элеттра заговорила о Скарпе, Брунетти вспомнилась реплика Креонта: «Вражда живет и за вратами смерти!»

А секретарша между тем улыбалась так, что, окажись они сейчас на цветущем лугу, пчелы наверняка прилетели бы пить нектар с ее уст.

– Могу я узнать, откуда он получил эту информацию?

Улыбка синьорины Элеттры стала шире, и комиссару пришлось отвернуться – во избежание инсулинового шока.

– Я слышала, как они обсуждали этот вопрос с виче-квесторе и лейтенант сказал, что насчет территориально-административного деления все выяснит сам. – Секретарша замолчала и наклонилась, чтобы смахнуть со стола несуществующую пылинку. – Конечно же, Скарпа мог поискать эту информацию сам, но велел… велел сделать это мне. И я ее нашла.

– А такое разделение и вправду имело место? – поинтересовался Брунетти.

– Разумеется, – ответила синьорина Элеттра. – В тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

После продолжительной паузы Гвидо спросил:

– И как обстоят дела с тех пор?

– Понятия не имею, комиссарио. Лейтенант сказал, чтобы я нашла решение администрации, которое разделяет два города, и именно это я и сделала.

– А когда наблюдение полиции в аэропорту прекратится, лейтенант обнаружит, что ссылался на распоряжение почти столетней давности?

– Именно!

– Думаю, это представит Скарпу не в самом выгодном свете, – произнес Брунетти.

– Боюсь, что да, – сказала секретарша с улыбкой, которая позволяла угадать размер ее зубов, но не открывала их полностью.

Брунетти постоял еще какое-то время у стола. Коварство этой женщины не просто впечатляло, оно лишало дара речи. Наконец, избавившись от наваждения, комиссар сказал:

– Я буду у себя в кабинете.

Синьорина Элеттра кивнула и повернулась к монитору.

Снова они увиделись уже после обеда. Синьорина Элеттра постучала в дверь его кабинета около пяти, и в руках у нее были бумаги.

– Три моих мушкетера? – спросил он.

– Sì, синьоре! – прозвучало в ответ.

– Что-то интересное?

– Судите сами, комиссарио.

Секретарша подошла и положила распечатки ему на стол.

Брунетти осенило.

– Вы не могли бы отправить то же самое комиссарио Гриффони и инспектору Вианелло?

– Разумеется, синьоре, – ответила синьорина Элеттра и ушла, оставив Гвидо разбираться с бумагами.

Они были разделены на три части, на каждой – скрепка. Первая подписана «Донато», вторая – «Гаспарини» и, наконец, «Руберти».

Перелистнув первую страницу, Брунетти узнал, что Джироламо Донато родился в Венеции шестьдесят три года назад. Три поколения его семьи владели и управляли той самой аптекой на кампо Сан-Леонардо. Он изучал фармакологию в университете Падуи и в двадцать пять лет вошел в семейный бизнес. За эти годы Джироламо успел побыть президентом Ordine dei Farmacisti della Provincia di Venezia^[512]. Имеет сына и дочь, оба фармацевты и работают вместе с отцом. В аптеке есть еще двое служащих, которые помогают продавать лекарства и содержать в порядке торговое помещение и склад.

Проживают члены семьи в трех отдельных квартирах в большом здании на набережной Фондамента-делла-Мизерикордия. У сына с невесткой – два мальчика, пяти и трех лет. Дочь, которой чуть больше тридцати, не замужем.

Брунетти оторвался от чтения, дивясь тому, насколько обычной кажется ему эта семья. Учатся, работают, женятся, рожают детей и снова работают… На следующей странице сообщалось, что Донато подарил квартиры сыну и дочке. За вычетом зарплат, расходов, страховки и налогов аптека приносила ежегодно около ста пятидесяти тысяч евро дохода. Эта сумма удивила Брунетти: он предполагал, что она намного больше. Почему? Фармацевт трудится не восемь часов в день, а гораздо дольше, выходит на работу по выходным и праздникам согласно строжайшему расписанию, которое, кроме прочего, предписывает ему и определенное количество ночных дежурств.

Комиссар отложил первую стопку и взялся за Гаспарини. Он тоже родился в Венеции, на десять с лишним лет позже Донато. Изучал экономику и коммерцию в Ка’Фоскари^[513] и сразу после получения диплома устроился в Тревизо. За восемнадцать лет четырежды сменил место работы; на нынешнем месте в Вероне – три года, сейчас – в должности помощника главного бухгалтера.

Брунетти вернулся назад, чтобы посмотреть, в каких компаниях Гаспарини работал раньше, и попытаться понять специфику его деятельности. «Текстиль». «Кожа». Прекрасно… «Холдинг Х», «Корпорация Y». Не за что зацепиться…

Гвидо составил перечень городов, где за эти годы успел поработать Гаспарини. Выходит, что, сменив работодателя, он менял и город. Из Тревизо перебрался в Конельяно, оттуда – в Падую, потом – в Порденоне, теперь – Верона… Брунетти попытался понять, каково это для детей и супруги – постоянно переезжать, обрывая все связи, или же превратиться в семью, куда отец является ночью, как привидение, когда дети уже в кровати, и уезжает еще до их пробуждения.

Все-таки синьорина Элеттра умеет предугадывать мысли. Далее следовала информация из Ufficio Anagrafe^[514]: уже двадцать лет супруги Гаспарини проживают по одному и тому же адресу, а их дети последние четыре года учатся в школе Альбертини. Брунетти вернулся к предыдущей странице, чтобы внимательнее изучить финансовые аспекты жизни Туллио Гаспарини. На всех местах работы он получал среднюю зарплату. Если его жене платят столько же, сколько и Паоле, они вряд ли смогли бы отправить детей в Альбертини.

Напрашивалось простейшее объяснение: финансовые махинации того или иного рода с последующим увольнением. Хотя нет… Гаспарини не мог бы проворачивать несколько раз одну и ту же схему и не быть при этом пойманным. Брунетти попытался найти обоснование для такого странного профессионального пути. Для многих стран это норма, но не для Италии, где люди работают на одном и том же месте десятилетиями, если не всю жизнь. Может, шантаж? Кому, как не бухгалтеру, лучше знать истинное положение дел в компании? И если офицеров Guardia di Finanza^[515], не сообщивших о финансовых нарушениях в обмен на вознаграждение, отдают под арест, то насколько проще бухгалтеру организовать эти нарушения, а потом ими же и воспользоваться?

На следующей странице сообщалось, что в третью по счету компанию, через два месяца после ухода Гаспарини, пришла с проверкой Guardia di Finanza и все компьютеры и документы были изъяты. Следователи довольно быстро обнаружили параллельную бухгалтерию, отражавшую истинные, а не показные доходы и убытки.

Брунетти читал текст, но перед глазами у него вставала совсем другая картина: поработать в фирме достаточно долго, чтобы понять, не ведется ли там теневая бухгалтерия, или даже разработать такую систему самостоятельно; затем – поддерживать ее функционирование, пока не поймешь все нюансы; и, наконец, потребовать плату за неразглашение. Если заплатят, взять деньги и сменить работу. Если нет – найти новое место и уже тогда настучать в Guardia di Finanza.

Конечно, могло быть и другое объяснение, но конкретно это казалось весьма правдоподобным – по крайней мере человеку, в силу профессии склонного трактовать поступки своих сограждан как подозрительные, с позиций презумпции вины.

Брунетти взял третью стопку и стал читать. Студенческие годы – ничего примечательного, медицинский диплом выдан университетом Падуи в 1987 году. Там же – интернатура в течение четырех лет, после чего дотторесса Руберти с еще двумя врачами начала практиковать в Абано-Терме. Оставила практику через шесть лет и вернулась в Венецию, где открыла собственную с двумя кабинетами – в районах Дорсодуро и Кастелло.

Была замужем, сейчас разведена. Сын с тяжелой инвалидностью, вызванной физическими травмами, живет в специальном заведении. Арестов нет, нарушений ПДД – тоже, владеет квартирой и помещением на первом этаже, в котором и обустроен ее медицинский кабинет в Дорсодуро. Помещение в Кастелло она арендует.

На этом сведения о дотторессе Руберти, и без того скудные, заканчивались.

27

Рабочий день подходил к концу, но Брунетти все равно позвонил Гриффони и Вианелло и попросил прийти к нему и обсудить полученную от синьорины Элеттры информацию.

Откинувшись в кресле и сложив руки на груди, комиссар смотрел в окно, на мрачное серое небо, предвещавшее скорые холода. Жизнь затихнет на много месяцев, от недостатка солнечного света все станут раздражительными и будут мечтать вырваться куда-нибудь, где яркое солнце и можно поплавать или покататься на лыжах. Сам он лыжи терпеть не мог: для этого, как и для игры в поло, нужен вагон экипировки. По правде говоря, Брунетти вообще не любил спорт. Исключение – футбол, который обожал его отец, и это передалось сыну. И у футбола был огромный плюс – ничего, кроме мяча, не требовалось. Даже уверенность в том, что этот вид спорта коррумпирован от и до, что миллионы зарабатываются и теряются на ставках, в то время как исход игры предрешен, не мешала Гвидо увлеченно смотреть матчи. Разве забудешь день, когда отец повел его на игру «Интера» с…

Предаться воспоминаниям комиссару помешал Вианелло, вошедший без стука, а сразу за ним – и Гриффони, для которой он оставил дверь открытой. Они сели у стола, в руках у каждого – папка с бумагамии ручка. И оба приготовились слушать.

– Для начала посмотрим раздел, в котором синьорина Элеттра собрала сведения о Гаспарини. Он четырежды менял место работы.

Коллеги нашли соответствующие страницы, и Брунетти спросил:

– Что вы думаете о таком частом переходе с места на место?

Клаудиа посмотрела на него вопросительно, а инспектор сказал:

– Мне это тоже кажется странным. И все эти переезды…

Брунетти кивнул:

– Я того же мнения.

Гриффони покосилась на инспектора, но промолчала. А тот указал на бумаги со словами:

– Может, он не очень хороший бухгалтер?

Брунетти по опыту знал, что это всего лишь вступление, а на самом деле Вианелло хочет сказать: «Или, наоборот, высококлассный».

– То есть? – спросила Клаудиа.

– В том смысле, что в наше время люди не меняют работу так часто, особенно если у них есть семья: жена и дети. – Вианелло выдержал паузу и посмотрел на Гриффони. – А если все же меняют, у них есть на то серьезные причины, – заключил он.

Подозрения Брунетти, что инспектор тоже знает: у каждого человека есть темная сторона, – подтвердились.

Гриффони промолчала, и Вианелло спросил:

– А что насчет визита Guardia di Finanza через три месяца после увольнения Гаспарини с третьего места работы?

Он полистал бумаги и нашел название фирмы: Poseidon Leather.

– Через два, – сказал Брунетти.

– Что? – не понял инспектор.

– Через два месяца после увольнения.

Развернувшись на стуле, Клаудиа спросила у комиссара:

– До сих пор не пойму, к какому выводу пришли вы с Лоренцо?

И хотя вопрос относился к обоим, ответить предпочел Вианелло.

– Он не только менял место работы. Каждый раз он переезжал в другой город. Можешь объяснить, почему отец семейства так легко соглашался на переезд со всеми вытекающими отсюда проблемами? – спросил он, по мнению Брунетти, куда резче, чем следовало.

– А разве тут нужны объяснения? – в тон ему отозвалась Гриффони. – Почему он не мог менять работу столько раз, сколько ему хотелось? – И, глядя на Брунетти, чтобы подключить к обсуждению и его, она продолжила: – Вы оба полагаете – и как по мне, без особых оснований, – что Гаспарини нечист на руку. Я права?

Брунетти с Вианелло переглянулись, на что Клаудиа тут же отреагировала:

– Нет, ну в самом деле! Я чувствую себя простушкой, которая не понимает того, что вам, умным и опытным, ясно с первого взгляда.

– Клаудиа, – произнес Брунетти, – мы не собираемся никого огульно обвинять. А информация у нас у всех одинаковая.

– Что это значит? – спросила она.

– Что мы прочли вот это, – он потряс стопкой распечаток, – и истолковали по-разному.

Гриффони посмотрела на Гвидо с раздражением.

– И раз вы на этом сошлись, значит, вы правы? Если подозрение нашло себе компанию, оно вдруг стало уже доказанным?

– Это объясняет интерес Гаспарини к купонам. Он мог увидеть в этом перспективу, – сказал Брунетти и посмотрел на Вианелло; тот кивнул. – Если, работая бухгалтером, он вынужден был вести реальный документооборот компании и еще один, для налоговиков, то вполне мог воспользоваться этой информацией для собственных целей.

Гвидо поглядел на обоих коллег. Похоже, пассаж о реальном документообороте их не впечатлил.

Гриффони быстро просматривала бумаги, словно пытаясь перевести их на понятный для себя язык.

– И это также объясняет, почему он менял работу, – продолжал Брунетти. – И города. Либо, удостоверившись, что компания не делает ничего противозаконного, увольнялся, либо, обнаружив нарушения, шантажировал работодателя и уже потом уходил.

– Тогда почему Guardia di Finanza пришла с проверкой в третью по счету, кожгалантерейную, компанию? – спросила Гриффони.

Вианелло вызвался это объяснить:

– Они отказались платить Гаспарини и выгнали его. Зато у него появился аргумент на будущее: вот на что я способен, если не заплатите.

– Клаудиа, – терпеливо произнес Брунетти, – я не пытаюсь ничего тебе навязать, просто прошу: посмотри на это как на возможное объяснение.

– А как в таком случае Гаспарини находил себе новое место? – спросила она. – Особенно если он шантажист.

– На старой работе были готовы на все, лишь бы от него избавиться, – ответил Вианелло. – Лучший способ – дать хорошие рекомендации и расхвалить человека до небес, лишь бы поскорее сбыть его в другие руки.

– Похоже, вы оба спятили, – отрезала Гриффони.

Мужчины вытаращились на нее, но Брунетти продолжал надеяться на волшебную силу убеждения:

– Только потому, что не соглашаемся с тобой? Клаудиа! – И, когда возражений не последовало, он добавил: – Провизор для Гаспарини – всего лишь еще один объект для шантажа, как и бывшие работодатели.

– Я все еще жду доказательств, что это именно так, – сказала Гриффони.

Вианелло не выдержал:

– А не поговорить ли нам о дотторе Донато? – Он потряс стопкой бумаг. – Ведь кажется, что он достойный, честный человек, который усердно трудится всю свою жизнь…

От его коллег не укрылось, какой упор он сделал на слове «кажется».

– Но ведь придумал же он эту схему с купонами! Синьорина Элеттра нашла регуляторную базу для фармацевтов. Им позволено делать тридцатитрехпроцентную надбавку к стоимости лекарств, но не больше. А вот на косметику они ставят такую цену, какую захотят. Она даже отыскала аптеку с накруткой в семьдесят процентов!

Брунетти посмотрел на Гриффони.

– Подумай, насколько выгоднее продавать косметику, чем лекарства. – И после паузы добавил: – Гаспарини бухгалтер. Какими бы запутанными ни были рассказы его тетушки, схему с купонами он бы сразу раскусил.

Вианелло, намного более спокойным тоном, посматривая то на Брунетти, то на Гриффони, произнес:

– У синьоры Гаспарини накопилось купонов на тысячу с лишним евро. Она брала их довольно долгое время, как и ее подруга, синьора Ламон. А выгодно это Донато.

На этот раз Гриффони не стала возражать. Она смотрела перед собой невидящими глазами, и Брунетти подумал, уж не прикидывает ли она примерную сумму месячной выручки Донато от продажи купонов.

Брунетти с Вианелло переглянулись и дружно решили промолчать.

Медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом, Клаудиа проговорила:

– Действительно, в интересах Донато, чтобы Гаспарини молчал.

До согласия было далеко, но как версию Гриффони готова была это принять. Она снова затихла и только через пару минут спросила:

– А кто-то из вас подумал, что произойдет, если Матильде Гаспарини обратится в суд или попытается дать свидетельские показания? Божий одуванчик с болезнью Альцгеймера и Паркинсона. Хороший адвокат сотрет обвинение в порошок. – Она стала загибать пальцы, перечисляя возражения: – Все, что у вас есть, – это показания потерявших связь с реальностью старушек. Или стариков. Еще имеются купоны с именем синьоры Гаспарини и ее туманный рассказ о двадцатипроцентной надбавке. И никакой связи между Гаспарини и Донато. Еще есть коллега доктора Донато, пересказывающая слухи, которые о нем ходят. Если вы думаете, что этого хватит для обращения в суд… Что ж, удачи!

Вианелло эта речь, кажется, слегка отрезвила.

– Но в случае с Гаспарини у нас нет других подозреваемых с мотивом.

– И это не было ограблением, – напомнил Брунетти.

В комнате снова стало тихо. Брунетти отметил про себя, что небо потемнело и на город быстро наползает ночь. За окном вдруг завыл ветер, и в саду за оградой, по ту сторону канала, с деревьев посыпалась листва. На верхнем этаже дома, на крайнем справа окне захлопали ставни – шумные свидетели его постепенного обветшания.

– И к чему мы пришли? – наконец задал вопрос Вианелло.

– Его жена наверняка все знает, – сказала Гриффони.

– Откуда такая уверенность? – усомнился инспектор.

– Твоя бы знала? – последовал убийственный вопрос.

Инспектор засмеялся, и ситуация разрядилась.

***

– Как вы смеете говорить так о Туллио?! – воскликнула профессоресса Кросера.

Она согласилась принять полицейских на следующее утро, с холодной вежливостью поздоровалась и пригласила в квартиру. Брунетти решил, что им не стоит идти втроем, и Вианелло не стал возражать. Профессоресса проводила визитеров в гостиную.

Ее муж, начала объяснять она в ответ на вопрос Брунетти, человек спокойный и серьезный, главное для него – семья и, – тут синьора Кросера помедлила, напряженно посматривая то на одного, то на другую, – его страсть к велосипедному спорту. В студенческие годы Туллио даже участвовал в Giro d’Italia^[516], но понял, что способностей для профессионального спорта у него недостаточно. Он ездит до сих пор, держит три велосипеда в гараже в Местре и минимум один выходной еженедельно, в любую погоду, тратит на дальнюю поездку и домой возвращается усталый и успокоенный.

Все это было настолько естественно, что Брунетти стоило труда перейти к следующей теме – извилистому карьерному пути синьора Гаспарини. Хотя и с некоторым смущением, он все же спросил, почему ее супруг так часто менял место работы, и профессоресса сказала, демонстрируя первые признаки раздражения, что звучит это так, как будто его могли уволить за некомпетентность или нарушения.

– Хотелось бы исключить эту вероятность, синьора, – серьезно ответил Брунетти. – Не некомпетентность. Нарушения.

В литературе персонаж часто «открывает рот от изумления», и сейчас это наяву случилось с профессорессой Кросерой. Она застыла на несколько секунд, а потом спросила: «Как вы смеете говорить так о Туллио?!» – и хотела что-то добавить, но ее душил гнев, и она закашлялась, прикрыв рот рукой. Лицо у нее покраснело от ярости.

Гриффони, которая не проронила ни слова, пока коллега задавал вопросы, услышав его последнюю реплику, зажмурилась от стыда. Теперь она сидела очень прямо, с каменным лицом, ни на кого не глядя.

Профессоресса Кросера закрыла глаза и – в иных обстоятельствах это выглядело бы мелодраматично – схватилась за сердце. Брунетти только теперь услышал, что в комнате тикают часы.

Они отсчитали не меньше ста секунд, прежде чем профессоресса открыла глаза и посмотрела на полицейских.

– Я расскажу вам об этом, а потом вы уйдете из моего дома, оба! Больше не пытайтесь со мной связаться. Разговаривать с вами я буду, только если этого потребуют в суде.

Гриффони она даже не удостоила взглядом. Спросила у Брунетти:

– Это понятно?

– Да.

– Родители моего мужа умерли от рака с разницей в шесть лет. В обоих случаях смерть была очень страшной и очень долгой. – Помедлив, профессоресса продолжала напряженным, бесцветным голосом: – Работодатели так ценили Туллио, что давали ему отпуск и разрешали работать, находясь в Венеции. Но в обоих случаях все заканчивалось тем, что времени на полноценную работу у него не оставалось и он увольнялся, чтобы заботиться о родителях, пока мы жили на мою зарплату.

Она посмотрела на полицейских, чтобы убедиться, что они следят за рассказом.

– Туллио делал то, что считал правильным, я – тоже. С третьей фирмы он уволился, потому что сын владельца попросил его сделать что-то незаконное, а офисы четвертой перенесли в Шанхай, куда мой муж ехать отказался.

Ее взгляд заметался между визитерами. Брунетти выдержал его, Гриффони – нет.

– Школа Альбертини. Кто ее оплачивает? – спросил Гвидо, разыгрывая последнюю карту и заранее зная, что этот ход провальный.

– Его тетя, – ответила профессоресса Кросера, и на этот раз с явной неприязнью. – Так что можете отказаться от версии, что мой муж растратчик, или кем там еще вы его считали.

Она встала и направилась к выходу. Брунетти и Гриффони, не глядя друг на друга, последовали за ней. Профессоресса Кросера закрыла за ними дверь.

Все это Брунетти рассказал Паоле после ужина. Жена слушала молча, потягивая травяной чай, который они сегодня предпочли кофе и граппе. Она сидела на софе: ноги – на полу, на коленях – чашка с блюдцем. Брунетти устроился в кресле напротив и предпочел пить из кружки.

– И ты не навел заранее справки у его работодателей? – спросила Паола.

Отказываясь отвечать, Брунетти помотал головой.

После паузы Паола сказала:

– Я очень сочувствую Элизе.

– Я подумал, что лучше рассказать тебе об этом, – отозвался Гвидо. – Она может…

– Да, может, – согласилась Паола. – Я бы обиделась. – И, немного помолчав, спросила: – Что ты сделал?

– Когда?

– Когда она вас выставила.

– Позвонил синьорине Элеттре и попросил проверить даты смерти родителей Туллио Гаспарини, а потом связаться с двумя его первыми работодателями и уточнить показания профессорессы.

Паола вздернула подбородок.

– Ты сделал это только сейчас? – спросила она.

– Да, – сказал Брунетти.

Паола долго над этим размышляла, но комментариев не последовало. Наконец она спросила:

– И?

– Она сказала правду.

– Элиза обычно говорит правду, – позволила себе заметить Паола. – И что теперь?

– Собираюсь побеседовать с доктором Донато.

– Чего ты ждешь от этого разговора?

– Хочу посмотреть, как он отреагирует, когда я скажу, что синьор Гаспарини знал о купонах.

– Зачем говорить, что вам это известно?

– Чтобы он понял, что мы усматриваем здесь связь с нападением на Гаспарини.

– А ты не подумал, что насчет Донато вы также можете заблуждаться?

– Донато раздавал купоны многим, тут ошибки быть не может, – сказал Гвидо, отдавая себе отчет в том, какое это облегчение – знать что-то наверняка.

– В мире от этого мало что изменится, Гвидо, – сказала Паола, взмахнув рукой, словно чтобы прогнать эту мысль. – Ну сколько, по-твоему, он может заработать на этих купонах за год?

– Было бы проще поверить, если бы он зарабатывал много? Это ухудшило бы картину?

– Нет, Гвидо, не ухудшило. Хотя есть же такое понятие, как степень вины.

– Но ты не согласна?

– Он, конечно, поступает непорядочно, заставляя стариков тратить ежемесячно сотни евро на косметику. – Тут Паола была бескомпромиссна. – Кражи и мошенничество стали так привычны, что мы уже готовы махнуть рукой, если злодеяние кажется мелким, как будто это и не преступление вовсе. И уже есть закон о том, что приговоренные менее чем к трем годам не обязательно садятся в тюрьму, верно?

Брунетти кивнул.

– В общих чертах да.

Его жена немного помолчала, но когда он собрался что-то сказать, перебила его словами:

– Возьмем Антигону, которую ты как раз читаешь. Кто прав? Антигона? Креонт? Поступок девушки никому не навредил, так, может, нужно было закрыть на это глаза? Антигона говорит, что следует закону, данному богами, что похоронить брата – это ее святой долг. Так, может, она вправе нарушать людские законы?

Брунетти ничего не сказал. У него не было ответа, как не было его и у автора пьесы. Устами героев Софокл задает вопросы, предлагает читателю подумать и ответить самому, если, конечно, хватит смелости…

Паола между тем продолжала:

– Если бы Антигона решилась похоронить не одного брата, а двух, трех – был бы ее поступок смелее и благороднее? Или, с точки зрения Креонта, ее преступление в два или три раза тяжелее?

Брунетти вскинул руки, показывая, что не знает.

– Поэтому нам так нравятся романы, – удивила его Паола. – В большинстве случаев автор нам все объясняет. Рассказывает, почему персонажи поступают так или иначе. И мы привыкли к этому голосу, говорящему, что нам думать.

– Но тебе, похоже, это не нравится, – сказал Брунетти.

– Не нравится. Слишком уж легко. А в итоге совсем не так, как в жизни. Фальшивка.

– Потому что…

– В жизни нет «голоса за кадром». Она полна вранья и полуправды, и мы никогда ничего не знаем наверняка, даже если думаем иначе. И мне так нравится больше.

– То есть получается, фикшн^[517] – это фикция? – спросил Брунетти.

Паола какое-то время изумленно смотрела на него. Потом запрокинула голову и смеялась до тех пор, пока у нее из глаз не брызнули слезы.

28

На следующее утро, не успел Брунетти войти, как молодой дежурный офицер отсалютовал ему и сообщил:

– Дотторе, синьорина Элеттра просила передать, чтобы вы сразу же к ней зашли!

Комиссар поблагодарил его и стал подниматься по лестнице, прикидывая, что еще нового и интересного раскопала секретарша со вчерашнего полудня. Спал Брунетти плохо, полночи ушло на внутренние дебаты: почему подозрения насчет Гаспарини, – которые, как он видел теперь, базировались исключительно на отчаянном желании найти мотив нападения, – так стремительно вырвались из-под контроля? И не согласие ли Вианелло его подстегнуло, сделало опрометчивым? Гвидо где-то читал, что в группе себе подобных мужчины ведут себя гораздо агрессивнее. Они с Вианелло стали такой группой? А их мысли – незаконными? Вполне возможно.

Первое, что бросалось в глаза в приемной, – это что мрачный букет заменили шикарные, ярко-желтые… циннии? Брунетти понятия не имел, что это за цветы. Но им, похоже, нравилось стоять на свету и создавать в комнате некоторую атмосферу… неповиновения.

Подойдя к столу синьорины Элеттры, комиссар заметил, что она излучает ту же энергетику, что и цветы. Судя по ее лицу, у кого-то назревали большие проблемы. У кого-то – но точно не у него.

– Что у вас интересного, синьорина? – спросил Брунетти тоном, лучше любой подписи скреплявшим мирное соглашение между ними.

– Вчера мы виделись с Барбарой, – ответила она.

– Надеюсь, она жива-здорова, – сказал Гвидо.

Он был знаком с сестрой синьорины Элеттры и симпатизировал ей.

– Вполне, спасибо, – вежливо отозвалась секретарша. – Я решила расспросить ее – все-таки она доктор и может что-то знать.

– О дотторессе Руберти? – уточнил Брунетти.

– Пруст, – произнесла синьорина Элеттра и улыбнулась. – Барбара говорит, что так прозвали ее во врачебной среде.

Заметив недоумение собеседника, она пояснила:

– За то, что она много пишет. – И, натолкнувшись на прежнее непонимание, продолжила: – Много рецептов!

Ну конечно! Мог бы и сам догадаться.

– Старикам? – спросил комиссар.

– Если у них болезнь Паркинсона или Альцгеймера, то, похоже, да, – последовал ответ. – Но у нее много пациентов помоложе, с депрессиями и биполярным расстройством. В обоих случаях она склонна выписывать новые препараты и, как правило, избегает дженериков.

– Все это вы узнали от сестры?

– Нет, конечно, – сказала синьорина Элеттра. – От нее – только прозвище. Искать я начала, когда пришла на работу утром. – И, мрачнея лицом, добавила: – Наша система здравоохранения не перестает меня удивлять. Что за безалаберность? Защиту банка данных может взломать даже ребенок!

– И найти, что ему нужно? – Брунетти пропустил ее возмущение мимо ушей.

Секретарша ласково погладила клавиатуру и сказала:

– Я пошла по тому же пути, что и с доктором Донато, комиссарио. Нашла список ее пациентов и что она им прописывает. – Синьорина Элеттра покачала головой с наигранным неодобрением. – Многие лекарства новые.

– «Новые» означает «дорогие»? – спросил Брунетти.

– Да. В некоторых случаях – очень.

– И как ей это сходит с рук? – поинтересовался он. – Я думал, служба здоровья хотя бы следит за тем, что прописывают нам доктора.

– Следит, – ответила синьорина Элеттра. – Но у дотторессы Руберти список пациентов огромный, за тысячу, и то, что она выписывает остальным, как-то уравновешивает цифры. Средняя стоимость для пациента получается приемлемой для проверяющих. – В ее голосе снова появилось возмущение: – Куда они вообще смотрят? То, что она делает, очевидно. У меня на это ушла одна минута.

Прежде чем секретарша начала объяснять принципы эффективной систематизации данных, Брунетти спросил:

– Вы не могли бы сделать таблицы, по типу тех, с информацией об аптеке?

– Конечно, дотторе, – ответила она. – У меня есть программка… – Синьорина Элеттра осеклась, заранее зная, что этим его не заинтересуешь. Она взяла в руку чистый лист бумаги и спросила: – Что именно вам нужно?

– Список пациентов с неврологическими заболеваниями (дополненный соответствующими препаратами) и отдельно тех, у кого деменция – в любой форме. Имена, адреса, возраст, что она им прописала и стоимость лекарств. В случае если был назначен новый дорогостоящий препарат, добавьте стоимость дженерика или часто назначаемого препарата, который дотторесса Руберти игнорирует.

Секретарша подняла голову всего на мгновение, но Брунетти успел заметить ее улыбку.

– Будет сделано, комиссарио!

И синьорина Элеттра продолжила делать записи.

– Еще найдите, пожалуйста, где именно ее пациенты приобретают лекарства.

Секретарша быстро кивнула – не проблема.

И тут Брунетти кое-что вспомнил. Не так давно в Gazzettino, хотя, может быть, и пару лет назад, упоминалась эта странная история с рецептами.

– Вы не могли бы еще посмотреть, не выписывала ли дотторесса Руберти когда-либо рецепты для умерших?

Молодая женщина отдернула руку так быстро, что на бумаге остался некрасивый черный росчерк.

– Что?

– Такое случается, – спокойно сказал Брунетти. – По крайней мере, я читал об этом в Gazzettino. Если человек умер не в больнице, Ufficio Anagrafe не всегда информируют об этом вовремя. Систему здравоохранения – тоже. Иногда проходят месяцы, даже годы, прежде чем человека официально признают мертвым.

Синьорина Элеттра замерла, глядя в пустоту и, судя по всему, размышляя, какие это открывает перспективы.

– Значит, их души попадают в лимб^[518] и там остаются, получая при этом пенсионные выплаты и рецепты на лекарства? – Она несколько раз тряхнула головой, выражая то ли удивление, то ли восторг, и прошептала: – Очень заманчиво!

– Что меня особенно интересует, – сказал Брунетти, – так это в какой аптеке приобретают эти препараты.

В улыбке секретарши не было и тени веселья.

– Меня тоже.

Синьорина Элеттра отвернулась к компьютеру. Было очевидно, что ее внимание уже сосредоточено на цели, которую он же ей и указал.

Дел в приемной у комиссара больше не было, и он пошел к себе.

По пути в квестуру он купил свежую газету – лучше способа скоротать время до звонка синьорины Элеттры не придумаешь. Брунетти знал наверняка, что она не успокоится, пока снова не заберется в базу данных национальной службы здоровья и не скачает, что ей нужно. Гвидо разложил газету на рабочем столе. С первой полосы ему широко улыбался мэр, позируя на фоне Canale Vittorio Emanuele^[519] – масштабнейшей попытке города облегчить проход в лагуну круизных судов, чего бы это в итоге ни стоило горожанам. Брунетти посмотрел на его усилия и… приуныл.

Внизу справа – маленький заголовок, гласивший, что карабинеры накрыли банду наркоторговцев («см. стр. 27»). На странице двадцать семь Брунетти прочел о том, как карабинеры после годичного расследования в ходе операции под названием «Стальной кулак» арестовали вчера шесть подозреваемых в торговле наркотиками.

Как оказалось, наркодилеры, не привлекая особого внимания, работали в окрестностях трех городских школ, хотя местные жители и родители учеников периодически подавали соответствующие жалобы. Но в конце концов «время наркоторговцев истекло» и, совершая утренний рейд, карабинеры «выловили» тринадцать килограммов гашиша, марихуаны и синтетических наркотиков. Все арестованные находились в стране нелегально. Их сперва привезли в карабинерию, допросили, а потом отпустили, приказав покинуть страну в течение сорока восьми часов.

Вопросы юрисдикции Брунетти не заботили. Не понимал он и зачем люди принимают наркотики; что такого они дают, чего нельзя получить другим способом? У комиссара хватало прагматизма одобрять любые меры, которые прекращают поступление наркотиков в организм подростков; остальные люди пусть делают что хотят. Может, все это поможет Сандро Гаспарини. Может, беда, в которую попал его отец, станет для мальчишки хорошей затрещиной и его мозги встанут на место. А может, и нет.

Брунетти заметил в лотке с входящей документацией несколько новых папок, но проигнорировал их и вернулся к первой полосе Gazzettino. Как обычно, он пропустил статьи о национальной политике, повздыхал над международными новостями, проигнорировал раздел о спорте. Осталось всего ничего, но тем ценнее была информация и тем быстрее она была прочитана. В конце концов комиссар должен был либо выброситься из окна вот этого кабинета, либо взяться за папки.

Он положил газету слева от себя, потом перевернул ее, чтобы не видеть физиономии мэра, и придвинул к себе стопку папок. Колокола Сан-Джорджо-деи-Гречи уже звонили полдень, когда в дверях появилась синьорина Элеттра и легонько постучала о дверной наличник.

– Могу я войти, комиссарио?

Брунетти поднял глаза от распечатки, которую читал.

– Варианта два: либо я выслушаю ваши новости, синьорина, либо буду и дальше читать рассуждения на тему, как классифицировать – за неимением в Венеции специальных правил для велосипедистов – передвижение по городу на этом транспортном средстве – как противоправное деяние или административное правонарушение?

– Я внимательно изучила директивы по этому вопросу, синьоре, – ответила секретарша, сделав серьезное лицо. – Думаю, это все-таки административное правонарушение.

Брунетти закрыл папку и положил ее на стопку таких же, уже мигрировавших влево.

– Благодарю вас, синьорина. А что вы мне принесли?

– Таблицы, синьоре.

– Отлично, – сказал комиссар. – Есть что-то, на что стоит обратить особое внимание?

– Нет, комиссарио. Думаю, цифры расскажут вам все.

С этими словами она прошла к столу, положила бумаги и удалилась.

Утром синьорина Элеттра упомянула о том, сколько у дотторессы Руберти пациентов, и все же при виде списка, озаглавленного «Деменция», Брунетти изумился: четыре страницы имен, с одинарным интервалом, рядом с каждым – наименование препаратов, назначенных дотторессой Руберти, и их цена. Еще была колонка с названиями и стоимостью препаратов-аналогов, часто – дженериков, которые также имелись в продаже. В некоторых случаях цена отличалась в три раза, но обычно дженерики стоили чуть меньше половины стоимости «оригинала». Более пятидесяти процентов рецептов обслуживалось в Farmacia della Fontana.

Вторая таблица – пациенты дотторессы Руберти с так называемыми болезнями Психе^[520], и тоже на четырех страницах. Система была та же, как и название аптеки. Лекарства, которые эта врач прописывала пациентам, всегда были дороже, чем указанные в соседней колонке дженерики.

Третья таблица – I Morti^[521] – демонстрировала бо́льшую вариативность. Рядом с именем пациента была указана дата смерти, зарегистрированная в Ufficio Anagrafe, а в следующей колонке – даты, когда по рецептам были проданы лекарства (посмертно). В некоторых случаях между первой и последней датой прошло более двух лет. И все эти рецепты, за исключением шести, до сих пор обслуживала Farmacia della Fontana.

Брунетти поймал себя на мысли о курице и яйце. Что было сначала? Врач ли предложила провизору зарегистрировать в системе здравоохранения более дорогостоящий препарат и потребовать бо́льшее возмещение? Или провизор нашел покладистого врача, готового выписывать рецепты, которые тому выгоднее всего обслуживать? И кто из них предложил, а кто принял предложение на этом подзаработать?

Докопаться до правды можно, только поговорив с тем и другим – Брунетти прекрасно это понимал. Но начать лучше с искушаемого, а не с искусителя, хотя бы потому, что тот более слаб духом и скорее скажет правду. По прикидкам комиссара, на роль искусителя больше подходил провизор.

Брунетти включил компьютер и нашел адрес дотторессы Руберти и ее приемные часы. Сегодня ее кабинет был открыт – тот, что на кампо Санта-Маргерита, неподалеку от дома синьоры Гаспарини – до половины второго. Значит, он еще успеет туда попасть, подождать в приемной, а потом и стать последним на сегодня «пациентом».

Брунетти чуть не позвал с собой Вианелло или Гриффони, но неудача с делом Гаспарини ощущалась еще слишком болезненно, и он решил пойти один.

На вапоретто первого маршрута Брунетти доехал до Ка’Реццонико^[522], прошел через кампо Сан-Барнаба, мимо двух лодок торговца фруктами, в обеденное время прикрытых зеленым брезентом, потом через мост и вниз, к кампо. На месте комиссар был в начале второго. Еще несколько минут, пока он нашел нужное здание – по соседству с агентством недвижимости. На табличке было указано имя дотторессы, часы приема и просьба, обращенная к пациентам, – позвонить и войти. Брунетти позвонил и, когда дверь со щелчком открылась, вошел.

Комиссар поднялся на второй этаж и увидел еще одну табличку с именем врача и стрелкой, указывающей направление дальше по коридору. В самом его конце оказалась дверь с латунной пластиной: «Дотторесса Руберти». Брунетти вошел.

В приемной сидели трое – две женщины и мужчина. Еще четыре стула были свободны. Три пары глаз тут же уставились на Брунетти, и он выбрал самое отдаленное место. Прежде чем присесть, он кивнул остальным пациентам, но ответа не дождался и взял из стопки журналов, лежавших тут же, на столике, верхний.

Женщины, как он заметил, были очень полные, мужчина чрезвычайно худой. Больше ничего не бросалось в глаза, да Брунетти особенно и не присматривался. Прочитав статью «Шесть причин стать веганом», он стал ждать. Слева от сидящих открылась дверь, и женский голос произнес: «Синьора Тассетто».

Женщина не без усилия встала и вошла в кабинет. У двери Брунетти увидел даму с очень светлой кожей, почти одного с ним роста, в белом медицинском халате. Она вернулась в комнату прежде, чем комиссар успел ее как следует рассмотреть. Минут через пятнадцать полная дама вышла и доктор вызвала синьора Катуччи. В этот раз Брунетти увидел, что она светлая шатенка, без макияжа и с простой прической – волосы заколоты с двух сторон. Их взгляды встретились. Было очевидно, что она удивлена присутствием незнакомца в своей приемной. Дотторесса Руберти проследовала за пациентом в кабинет.

Всего через пять минут она снова была у двери, выпуская мужчину. Он шел медленно, как будто то, что только что услышал, ему не понравилось. Женщину вызывать не пришлось: она сама встала, едва открылась дверь, и прошла мимо доктора внутрь. И снова, прежде чем удалиться, дотторесса посмотрела на Брунетти.

Ему показалось, что последняя пациентка пробыла во врачебном кабинете долго, хотя на самом деле это могло продолжаться всего десять минут. Проводив ее, женщина в белом халате подошла к Брунетти и спросила:

– Чем я могу быть вам полезна, синьоре?

Ее тон был заискивающим, как у человека, нуждающегося в помощи. На вид дотторессе было лет сорок с небольшим.

Брунетти встал, вернул журнал на место.

– Я хотел бы побеседовать с вами, дотторесса.

– Кто вы, простите?

– Гвидо Брунетти, – сказал он и умолк. Но, в который раз устыдившись своего поведения с профессорессой Кросерой, уточнил: – Я комиссар полиции.

Женщина расслабилась, но не улыбнулась.

– Ах да, – проговорила она, делая шаг назад. – Прошу в кабинет. Можем поговорить там.

Она было повернулась, но снова замерла и сказала:

– Я знала, что вы придете. – И направилась к двери.

Брунетти последовал за ней в кабинет. Дотторесса Руберти закрыла дверь и села за стол. Движения ее были полны той природной грации, которая часто свойственна высоким женщинам.

Этот кабинет разительно отличался от кабинета Стампини – чистота, порядок, удобное кресло для пациента в торце докторского стола и смотровая кровать, застеленная стандартной бумажной пеленкой, у дальней стены с парой окон и видом на дома на противоположной стороне калле. На полочках застекленного шкафа – коробочки с лекарствами. На столе справа – компьютер, рядом – две стопки папок, скорее всего, медкарточки пациентов, и ничего больше.

Несколько медицинских дипломов в рамках разбавляли фотографии одиночных цветков, увеличенных до неузнаваемости, еще немного – и можно было бы играть в игру «Угадай, что это?» Брунетти сел на единственное свободное место и посмотрел на дотторессу Руберти. Лицо у нее было удлиненное, как и все части тела. Из-за худобы она казалась выше. Глаза у нее были светло-карие, того оттенка, который влюбленный назовет янтарным, а злопыхатель – мутным, и на собеседника они смотрели спокойно.

Брунетти часто ощущал дискомфорт, общаясь с врачами вне работы: ему казалось, что, беря вас за руку, или глядя вам в глаза, или предлагая еще вина, они оценивают состояние вашего здоровья. Дотторесса Руберти – другое дело. Она смотрела на комиссара, словно спрашивая, чем может ему помочь.

– Итак, комиссарио, вы хотели со мной побеседовать. Могу я узнать, о чем?

– О Туллио Гаспарини, – сказал Брунетти.

– Да, конечно, – последовал нейтральный ответ. – Это племянник синьоры Гаспарини.

– Откуда вы его знаете, дотторесса? Он ведь не из числа ваших пациентов?

В ее взгляде внезапно появилось неодобрение.

– Комиссарио Брунетти, – сказала она с профессиональной терпеливостью, – можно я озвучу несколько моментов, которые облегчат наше общение?

– Конечно, – сказал Брунетти.

Она не улыбалась, но и не прятала глаз.

– Хорошо. – Дотторесса кивнула раз, другой, словно соглашаясь сама с собой, и сказала: – Я расскажу вам правду. Вы же не будете хитростью выпытывать у меня то, что мне говорить не следует. – И, прежде чем он успел изобразить праведное негодование, спросила: – Это для вас приемлемо?

– Да, – ответил Брунетти. – Но все, с кем мне доводится беседовать, утверждают, что говорят правду.

– Как и мои пациенты, – устало отозвалась дотторесса Руберти. – Что они мало пьют и курят и едят по шесть рисовых зернышек в день. – Она посмотрела комиссару в глаза. – Это одна из причин, почему я не выношу лукавства. Вы понимаете?

– Понимаю. – Брунетти не удержался и добавил: – Но не знаю, поверю ли вам.

Этой ремаркой он надеялся спровоцировать ее – напрасно.

– Я не лгу, комиссарио, хотя иногда и хочется. Временами это упрощает жизнь.

– Если так, – Брунетти уже следовал этим новым правилам и говорил что думает, – это очень редкое качество.

Лицо дотторессы смягчилось.

– К несчастью, Туллио Гаспарини тоже не умеет лгать и поступать нечестно. Он пришел ко мне и прямо сказал о том, что намерен делать.

Расспрашивать об этом было рановато, и Брунетти поинтересовался:

– Как вы поняли, что он не лжет?

– Опыт. Часто люди, особенно те, кто смертельно болен и знает об этом, перестают лгать или теряют к этому интерес, или больше не видят такой необходимости. Так что с годами я научилась узнавать симптомы правды наряду с болезнями.

– А синьор Гаспарини? – спросил комиссар.

– К сожалению, он так и не научился понимать себе подобных, поэтому не поверил мне, когда я попыталась с ним поговорить. – Женщина потерла правую щеку – скорее всего, привычка, помогающая думать. – А может, это потому, что он всю жизнь работает с цифрами и плохо знает людей?

– Что он вам сказал, дотторесса? – спросил Брунетти.

– Прежде чем ответить, комиссарио, – произнесла она, – могу я поинтересоваться, как вы на меня вышли?

Брунетти не видел причин юлить и лгать, что нашел адрес в интернете. Вместо этого он сказал:

– Я узнал о вашем взаимодействии с доктором Донато и решил с вами поговорить.

– О взаимодействии? – повторила дотторесса Руберти с некоторым облегчением. – Как деликатно вы выражаетесь, комиссарио!

Она впервые за все это время улыбнулась, и Брунетти подумал, что когда-то эта женщина была хорошенькой – пока жизнь не измотала ее проблемами, которые она была не в состоянии решить.

– Пожалуйста, расскажите, как вы с ним познакомились, – попросил Брунетти.

– Это произошло много лет назад, когда я зашла к нему в аптеку, чтобы поговорить о некоторых своих пациентах. Я попросила его обязательно давать им письменные указания, когда и в какой последовательности принимать лекарства, и напоминать, что в этот листок надо заглядывать ежедневно.

– Разве этого нет в рецепте? – спросил Брунетти.

В ее взгляде прибавилось холода и твердости.

– Комиссарио, ну, подумайте сами! Если пациент принимает ежедневно шесть препаратов или, скажем, десять, ему трудно запомнить, когда и что пить. Я попросила доктора Донато составить для каждого схему приема. И все.

– И он согласился?

Дотторесса Руберти чуть помедлила с ответом и наконец произнесла:

– Я убедила его это сделать. Сказала, что многие мои пациенты уже очень немолоды и рассеянны и им необходима эта помощь.

– И он согласился?

– Да.

– А ваше сотрудничество? – спросил Брунетти, не делая особого упора на последнем слове.

– Оно началось несколькими годами позже.

Дотторесса задумалась, как водитель на развилке – куда свернуть?

– Вы выросли в Кастелло? – спросила женщина, и комиссар спохватился – ведь разговор велся не на венециано. Видя его удивление, она сказала: – Ваш акцент, комиссарио.

– Да, в детстве я там жил, – сказал Брунетти. – Сам я своего акцента уже не слышу, но, конечно, он никуда не делся.

– Что-то всегда остается. – И, как будто он попросил объяснений, дотторесса Руберти добавила: – Мой отец работал преподавателем сценической речи в театре Гольдони и научил нас вслушиваться в слова.

Она немного помолчала, глядя в окно.

– Раньше я об этом не задумывалась, но, наверное, отчасти и поэтому знаю, когда люди говорят правду. Это ясно по голосу.

В силу профессии Брунетти узнал это довольно рано, но промолчал.

– Речь шла о докторе Донато, дотторесса, – напомнил он.

– Да, конечно. Простите! Видимо, я просто тяну время. – Женщина села ровнее. – Вы венецианец, поэтому знаете, как мал наш город.

Брунетти кивнул.

– А значит, все, что я говорю, легко проверить. Мало что можно утаить в маленьком городке. – И после продолжительной паузы она произнесла: – Несколько лет я была замужем, потом развелась. У меня сын с ментальной и физической инвалидностью. Я – врач, поэтому знаю, как тяжелы эти повреждения и какое существование его ждет. Но я также имею представление о его… социальных перспективах.

– Мне очень жаль это слышать, синьора, – сказал Брунетти.

Дотторесса Руберти снова улыбнулась.

– Спасибо, комиссарио. – Она всмотрелась в его лицо. – То, что я говорю вам это… Я не пытаюсь вызвать жалость. Вам просто следует это знать.

Брунетти снова кивнул.

– Мой сын Теодоро в частной лечебнице, и как врачу мне известно, в каких условиях некоторые мои пациенты, нынешние и бывшие, содержатся в государственных учреждениях такого типа. – Это было произнесено с явным раздражением. – Я семейный доктор, комиссарио. У меня больше пациентов, чем я могу принять при обычном расписании, поэтому я беру дополнительные часы – чтобы больше заработать. Но и этого зачастую не хватает, чтобы оплатить содержание Тео в лечебнице.

Увидев, что Брунетти что-то хочет сказать, она вскинула руку.

– Опережая ваш вопрос, скажу: нет, я ничего не получаю от бывшего мужа. О себе я не забочусь, только о Тео. Мой муж тоже доктор, он снова женился и сейчас работает в Дубае. Есть решение суда – он должен оплачивать половину стоимости лечебницы, – но он этого не делает. И пока он в Дубае, заставить его платить невозможно.

Для Брунетти Дубай был чем-то новеньким, но он знал массу таких случаев.

– Как я уже сказала, Венеция – город маленький, и во врачебной среде мою историю наверняка знают многие. Включая и доктора Донато. Два года назад, – а я уже пропустила несколько платежей за лечебницу Тео, – он пришел ко мне и предложил назначать пациентам один препарат с тем, чтобы он продавал им другой. Я отказалась и попросила его уйти. Думаю, я даже задрала нос и сказала, что поклялась не вредить пациентам, но Донато настаивал, что его замысел никому не причинит вреда.

Брунетти по опыту знал, что большинство людей, разговаривая с ним и зная, что он полицейский, так или иначе демонстрируют нервозность: ерзают на стуле, теребят волосы, прикасаются к лицу, сжимают руки. Дотторесса же Руберти смотрела ему в глаза и не шевелилась.

– И что же провизор вам предложил? – спросил комиссар.

– Сказал, что, если я буду выписывать самые дорогие препараты, он, в свою очередь, будет выбирать лучшие из дженериков и обещает, что мои пациенты получат именно их. Упакованы они будут, как более дорогостоящие препараты, и выглядеть будут в точности так же.

– Но как это возможно? – спросил Брунетти, хотя у него уже были подозрения на этот счет.

– Доктор Донато не захотел посвящать меня в подробности. Сказал только, что наладил связи с дилерами нескольких фармацевтических компаний и обещает, что эти лекарства будут качественными. – Дотторесса Руберти дала Брунетти время обдумать услышанное, затем сказала: – И когда я снова отказалась, он заверил меня, ничего прямо не утверждая, что коробочки будут от той же компании, что производит дорогие лекарства, с настоящими штрихкодами.

Брунетти кивнул: проверенная схема.

– И что он предложил вам взамен?

– Тридцать процентов от разницы между ценой, которую он в действительности платит за дженерик, и стоимостью более дорогого препарата, которую ему возмещает государство. Я настояла на том, чтобы пациент получал препарат, идентичный тому, который я выписала.

– А риск? – спросил Брунетти.

– Никакого. Пациент должен был получить лекарство в такой же коробочке и с тем же эффектом, что я указала в рецепте.

– И?

– Я попросила день на раздумья, пришла домой и превратилась, хотя я тогда еще не была с ним знакома, в Туллио Гаспарини.

– В смысле?

– В том смысле, что я целую ночь смотрела на цифры: сколько нужно заплатить за пять лет пребывания Тео в лечебнице? А за десять лет? И сколько я буду зарабатывать своей практикой, и хватит ли у меня денег. – Женщина посмотрела на Брунетти, глаза в глаза. – И цифрысказали мне: не хватит. Это значило, что Тео рано или поздно окажется в государственном учреждении.

И снова этот взгляд… Дотторесса Руберти не стала спрашивать, есть ли у него дети. Говорить, что, будучи матерью, она не могла сделать то-то и то-то. Просить войти в ее положение.

– На следующий день я заехала к доктору Донато в аптеку и сказала, что согласна, и он дал мне список препаратов, которые следовало прописывать при определенных болезнях. А еще сказал, что мне самой придется убеждать пациентов ходить к нему за лекарствами.

– На самую окраину Каннареджо, – произнес Брунетти.

Дотторесса подтвердила это взглядом и кивком: значит, полиции известно, где находится аптека доктора Донато.

– Именно так. На самую окраину Каннареджо.

– И когда он пришел к вам с новыми требованиями? – спросил Брунетти.

Она удивилась.

– Вы это знаете?

– Знаю типаж, – позволил себе заметить Брунетти.

– Да, именно так это и бывает, – ответила дотторесса Руберти и, помолчав немного, продолжила: – Через несколько месяцев доктор Донато попросил выписать рецепты на дорогостоящие препараты и просто отдать их ему, а не людям, которым эти рецепты предназначались. Думаю, он заранее прикинул, кто из моих пациентов с меньшей вероятностью заметит и запомнит, что ему прописано. А может, разузнал, кто из них живет один. Все, что от меня требовалось, – это написать рецепт, а доктор Донато их «обрабатывал»: без труда пропускал через систему и получал возмещение за лекарства, которых не продавал.

– Зато меньше хлопот вашим пациентам, – сказал Брунетти, думая о длинном пути, который приходилось проделывать некоторым старикам от дома до Каннареджо.

Дотторесса Руберти чуть подалась вперед, словно ожидая, что у этой реплики будет ироническакя концовка, и, когда ее не последовало, выпалила:

– И больше прибыли для меня!

Брунетти не прокомментировал ее слова, хотя ему и хотелось это сделать. Комиссару почему-то вспомнились уроки логики в личео и так любимые им логические ошибки – reductio ad absurdum^[523]. Хотя… Абсурдное сравнение тут вполне уместно.

– Вот почему людям по полгода приходится ждать замены тазобедренного сустава?

Женщина подняла глаза – казалось, она вот-вот разозлится. Но, осознав, что вопрос этот – прямая провокация, почти шутка, ничего не ответила.

Тогда комиссар спросил:

– А если бы кто-то узнал, чем вы занимаетесь?

– Это невозможно, – сказала она с уверенностью. – О рецептах знали только дотторе Донато и я.

– Умно, – заметил Брунетти, и сейчас это слово прозвучало как ругательство.

– И встречается на каждом шагу, – добавила дотторесса.

– Но Гаспарини обо всем узнал, – проговорил наконец комиссар.

Дотторесса Руберти улыбнулась – едва заметной, жалкой улыбкой.

– К рецептам это не имеет никакого отношения. – И тут же добавила, словно это требовало уточнения: – По крайней мере, в том, что касается меня.

Брунетти позволил себе лишь тихо хмыкнуть.

Дотторесса Руберти схватилась за край стола и отодвинулась, прижимаясь спиной к спинке кресла.

– Все дело в алчности. Донато – человек алчный, и я разрешила себе закрыть на это глаза.

– Купоны? – предположил Брунетти, намекая на то, что ему кое-что известно.

– Да, – ответила она и тряхнула головой, как ему показалось, с искренним недоумением. – Ему было мало. Я понятия не имела о купонах и думала, что он надувает только государство. А потом оказалось, что и стариков тоже…

По ее тону было ясно, что для нее эти два вида мошенничества несравнимы.

– Как именно он их обманывал? – спросил Брунетти не потому, что не знал схемы доктора Донато, а чтобы узнать ее представления о надувательстве.

– Заставлял платить наличными, если они забывали дома рецепт, и давал купон, стоимость которого была эквивалентна цене лекарства. На восемьдесят евро. На шестьдесят. Или на сто шестьдесят. Не важно, лишь бы ему платили эти деньги. – И звенящим от раздражения голосом дотторесса продолжила: – А сам давал старику купон, платил два евро и проводил эту покупку по базе, оставляя себе уплаченную им сумму. К тому времени, когда пациенты возвращались за деньгами – через день, два, неделю или месяц, – они забывали, что им говорили, и тогда доктор Донато в своей задушевной манере начинал объяснять: он всего лишь пытался им помочь и с самого начала предупреждал, что купоны нельзя обменять на деньги или лекарства, а только на другие аптечные товары.

Дотторесса Руберти приложила руки к уголкам рта, слегка натянув кожу.

– О, он очень умен! Знает: старики никогда не признаются, что забыли, что он им рассказывал в первый раз! Ведь признаться – значит подтвердить мой диагноз, а многие не могут или не хотят с ним смириться.

Она убрала руки, и морщинки по обе стороны рта вернулись на место.

– А чтобы никто из них не заподозрил обмана или не рассказал кому-то, что он делает, Донато придумал эту хитрость с двадцатью процентами надбавки. И вместо того чтобы расстроиться из-за того, что они заплатили восемьдесят или пятьдесят девять евро за лекарство, которое могло бы обойтись им в два евро, старики радуются этим двадцати процентам, как бонусу, а на самом деле это способ вынудить их покупать товары, приносящие аптекарю наибольшую прибыль. И то лишь в том случае, если старик вообще вспомнит, что это за купоны.

Дотторесса подумала, не добавить ли еще что-нибудь. Брунетти выжидательно молчал.

Она посмотрела на него через стол, и он увидел, как меняется выражение ее глаз, становится жестче.

– Одна моя пациентка как-то похвасталась, как доктор Донато добр к ней…

– Так вы все и узнали?

– Нет. Я ничего не знала, пока Гаспарини меня об этом не спросил. Тетя рассказала ему о купонах. Он поговорил с ее подругой и услышал такую же историю.

– А что с умершими? – спросил Брунетти: ему было любопытно, как Донато выкручивался в этом случае.

Дотторесса Руберти отвела глаза, потом уставилась на руки, которые сложила перед собой, едва услышав вопрос.

– Это была… – начала она и кашлянула, – его идея. Доктор Донато сказал, что муж одной моей пациентки пришел сообщить о смерти своей жены и пригласил его на похороны. Я его там видела. Через два дня Донато явился ко мне и предложил выписать на ее имя пару-тройку рецептов.

Ее глаза блеснули.

– Я пыталась возражать…

Но как только их с Брунетти взгляды встретились, женщина отвернулась.

– Он предложил мне половину, – выпалила дотторесса Руберти скороговоркой, словно желая побыстрее с этим покончить. – И я согласилась.

Брунетти ждал оправданий и объяснений, мол, появилась особая нужда в деньгах, возникли дополнительные расходы на сына, но дотторесса молчала.

Она жестом попросила его ничего не говорить и продолжила:

– На имя моего сына открыт банковский счет. Все, что я получала от доктора Донато – он всегда платил наличными, – на этом счету, как и те деньги, что мне удалось сэкономить с тех пор, как я узнала, какое будущее ждет Тео.

– Ваш сын имеет право распоряжаться… – Комиссар не смог подобрать слова.

– Нет, он недееспособен. Но моя подруга имеет право подписи и может распоряжаться счетом. Она позаботится о том, чтобы все деньги шли на содержание Теодоро, до последнего цента.

– То есть вы готовы к тому, что будет дальше? – спросил Брунетти.

– С той минуты, когда согласилась написать рецепт для доктора Донато, я была готова к тому, комиссарио, что никогда больше не смогу практиковать как врач. – Ее лицо стало задумчивым. – Как странно… Я знала, к чему это может привести, и все равно делала.

Брунетти не мог с этим согласиться: ему были известны случаи, когда врачи оперировали без надобности, и это никак не повлияло на их карьеру.

– Однако… – начал он, но дотторесса тут же его перебила:

– Не странно ли, комиссарио, что это я напоминаю вам о синьоре Гаспарини?

Брунетти не забыл об этом, а всего лишь попытался отсрочить. Следуя за нитью Ариадны – участием дотторессы Руберти в махинациях Донато – и сочувствуя участи ее сына, комиссар не упускал из виду прямой путь, который привел его сюда.

– Расскажете об этом, дотторесса?

– Честно говоря, тут почти нечего рассказывать. Пару недель назад Гаспарини пришел ко мне и поинтересовался, знакома ли я с доктором Донато, провизором его тетушки. Я ответила, что да. Он спросил, многие ли мои пациенты получают лекарства в той аптеке, и я сказала, что очень может быть, ведь я доверяю профессионализму доктора Донато, и тут я не солгала. Тогда Гаспарини спросил, знаю ли я что-нибудь о купонах, которые Донато дает своим клиентам, и я с облегчением ответила, что понятия не имею, о чем идет речь. Он поблагодарил меня и ушел, но я знала, что еще увижу его.

– Откуда такая уверенность, дотторесса?

– Я поняла, что он за человек. А еще не сомневалась, что дотторе Донато сумеет обратить подозрения Гаспарини в мой адрес. – Она умолкла ровно настолько, чтобы перевести дух, и добавила: – Что он и сделал.

Брунетти предпочел промолчать.

– Гаспарини снова пришел ко мне через неделю. Он был зол. Думаю, Донато сказал ему, что это я предложила идею с купонами. Я попыталась объяснить, что не имею к этому никакого отношения, но синьор Гаспарини не стал меня слушать. Донато убедил его, что во всем виновата я – разведенная женщина, живущая одна, с сыном, который находится в частной лечебнице вместо государственной больницы, куда большинство простых людей вынуждены отправлять своих детей. – Дотторессу передернуло. – Он поверил. Честный мужской разговор… А когда я спросила, какая, собственно, мне выгода от этих купонов, Гаспарини не стал меня слушать.

– И что было дальше?

– Как-то он мне позвонил – думаю, чувство справедливости вынудило его это сделать, – и сказал, что пойдет в полицию. И как только они начнут расследовать эту аферу с купонами, мне придется во всем признаться. И с моей врачебной карьерой будет покончено, не так ли?

Брунетти промолчал, и она повторила вопрос:

– Так ведь, комиссарио?

– Что вы сделали? – ответил он вопросом на вопрос.

– Взяла себя в руки и спросила, не можем ли мы прежде встретиться. Сказала, что это будет справедливо – дать мне хотя бы возможность оправдаться.

Дотторесса покачала головой, словно сетуя на то, что пала так низко.

– Гаспарини сказал, что мы можем встретиться возле его дома на следующий день, поздно вечером, когда он вернется с работы. И не в общественном месте, ведь в округе его все знают и будет странно, если он придет в такое время в бар с женщиной.

Она посмотрела на Брунетти широко открытыми от удивления глазами.

– Мы условились встретиться на мосту в четверть двенадцатого. Я пришла загодя. Хотела принести ему медицинскую карту Тео, но потом решила: не стоит. Для него это не имеет никакого значения. Для Гаспарини я была всего лишь мошенницей, хорошо живущей на средства, украденные у государства, за что должна быть наказана. Думаю, так ему представлялось это дело.

Дотторесса Руберти опять посмотрела на Брунетти и обычным, повседневным тоном спросила:

– По-вашему, это потому, что он всю жизнь работает с цифрами?

– Может быть, – не стал спорить комиссар и поинтересовался: – Что было дальше?

И снова она обхватила лицо руками и стерла с него годы, а потом позволила им вернуться. И взглянула на собеседника.

– Гаспарини пришел точно вовремя. Вокруг не было ни души. – Ее улыбка стала зловещей. – Я попыталась объяснить ему, что не имею никакого отношения к купонам, но он не слушал, даже не дал мне договорить. Он опять завел речь о людях, которые не уважают государство и плюют в общую тарелку, откуда всем нам приходится есть, а потом еще и воруют из нее, наживаются. – Увидев выражение лица Брунетти, она замолчала. Ненадолго. – Да. Вот что я от него услышала. А потом Гаспарини сказал, что ему вообще не следовало со мной встречаться и что он пойдет домой. Разговаривая, мы ходили взад-вперед, и я как раз стояла спиной в том направлении, куда он собирался уйти. То есть у него на пути.

Женщина подняла обе руки на уровень плеч, держа их ладонями вперед, как ребенок во время игры, которому приказали замереть на месте.

– Чтобы спуститься с моста, Гаспарини пришлось бы сперва меня обойти. – Она изумленно посмотрела на свои руки, затем уронила их на колени. – Попытавшись это сделать, он сказал что-то о том, какой это позор для меня, врача, – обворовывать слабых и беззащитных, оправдываясь рассказами о сыне, которому прекрасно жилось бы и в государственной больнице.

Ее глаза смотрели в пустоту и, несомненно, видели эту сцену, приведшую ее к встрече с Брунетти.

– Кажется, я махнула рукой, чтобы его задержать. Гаспарини схватил мою ладонь и оттолкнул ее. Другой рукой я вцепилась в него на уровне груди, и он сказал, что мне должно быть стыдно оправдывать болезнью сына собственную жадность.

Дотторесса тяжело дышала и говорила в странном, непредсказуемом темпе.

– Не помню, что я сделала потом. Гаспарини попытался обойти меня и задел сбоку. И тогда я его схватила. Может, хотела оттолкнуть, может, ударить… Он резко дернулся и уже не шел, а падал…

Она замолчала и, только немного успокоившись, посмотрела через стол на Брунетти.

– Во всей этой истории я сделала только одну осознанную гадость, – сказала дотторесса.

– Какую?

– Оставила его там.

Брунетти не нашел что сказать.

– Я врач и оставила его там.

– Почему?

– Услышала, как от остановки в сторону Сан-Стае отчаливает катер. И на кампо вышли люди. Я слышала их голоса. Они приближались ко мне. К нам. Я знала, что они его найдут. А может, просто понадеялась на это и решила, что этого будет достаточно. Не знаю. Я убежала. Свернула к Риальто и бежала до первого перекрестка, а потом развернулась и пошла назад, к Сан-Стае. Постояла возле имбаркадеро и через десять минут услышала сигнал скорой. Дождалась, когда она свернет на Ка’Пезаро. Когда она проехала, я пошла домой.

Дотторесса Руберти посмотрела на собеседника и опустила глаза.

Брунетти перевел взгляд на ее руки, аккуратно, как у школьницы, сложенные на столе. Кожа на них была гладкой, без пигментных пятен. Он подумал о ее янтарных глазах и светлой коже. Она права, что держится подальше от солнца. Впрочем, она врач, а врачи знают достаточно, потому и просят пациентов по возможности реже бывать на ярком солнце. Жаль, что других опасностей, которые уготовила ей жизнь, дотторесса Руберти не избежала. Уж лучше бы Гаспарини оказался шантажистом! Она могла бы отдать ему часть денег, полученных в обход закона, вследствие нарушения врачебной клятвы. Скольких проблем тогда можно было бы избежать!

«Не навреди». А кому, собственно, она навредила? Национальная система здравоохранения – открытый источник, из которого пьет каждый жаждущий. Шишка на большом пальце ноги мешает ходить? Исправим. По той же причине надо заменить сустав? Сделаем. Все платят, и все получают помощь.

Брунетти прервал раздумья, чтобы посмотреть на дотторессу Руберти. Она показалась ему отстраненной – должно быть, тоже думала о своем. Может быть, о решениях, которые приняла, о том, что сделала или не сделала?

Она разжала руки и уронила их. Посмотрела на комиссара.

– Вы знаете, что будет дальше?

– Не могу вам этого сказать, дотторесса. Многое зависит от того, как судьи расценят произошедшее и что назовут причиной.

Женщина наклонила голову вправо и посмотрела вверх, как он решил, в попытке сфокусировать взгляд на более отдаленном предмете, нежели его лицо. Время шло, а Брунетти все так же ничем не мог ей помочь.

Наконец дотторесса спросила:

– Что я должна делать, пока все это не начнется?

– Живите, как жили, дотторесса.

– Что это значит? – спросила она с неожиданной злостью, как если бы он ее спровоцировал. – Разве вы не хотите меня арестовать?

– Я хотел бы, чтобы вы поехали со мной в квестуру, написали заявление на имя судьи и подписали его. И тогда судья решит, отпускать вас домой или нет.

– А потом?

– Это не в моей компетенции, – сказал Брунетти.

Дотторесса Руберти снова провалилась в молчание, глядя в окно на стене напротив.

«Сколько у нее, наверное, сейчас вопросов, – думал комиссар. – Сколько тревог! И как она похожа на профессорессу Кросеру, ведь и ее жизнь теперь зависит от того, что будет с Гаспарини, выживет он или умрет, и что он сможет вспомнить, если выйдет из комы. Что будет с их детьми? С работой? С жизнью?»

А еще он думал, что обе они порядочные, честные женщины, только в случае с дотторессой Руберти это утверждение теперь под вопросом. У нее есть сын, носящий фамилию отца. Зная это, синьорина Элеттра найдет его медицинскую карту. У дотторессы Руберти, возможно, хватило наивности открыть ему счет в том же банке, где хранятся ее собственные деньги, и тогда его легко будет обнаружить. Легко тому, кто знает о наличии этого счета и догадается поискать по фамилии отца ребенка…

И вдруг Брунетти осенило: если дотторесса Руберти умолчит об этом счете на допросе, его, возможно, не найдут и деньги будут потрачены на содержание ее сына после того, как закончатся ее собственные сбережения. А если она обо всем расскажет следственному судье, то что помешает представителям Фемиды заявить впоследствии, что это незаконно полученная выгода, и конфисковать деньги в пользу государства? Кто станет разбираться, из каких источников они поступали? Государство голодает, ему все равно, были ли деньги украдены или часть из них заработана честно. Конфискуют всю сумму – и точка, а мальчику, считайте, не повезло.

Она расскажет о счете судье – и все потеряно.

– Дотторесса… – начал комиссар, уступая соблазну подсказать ей, что нужно делать.

Но женщина смотрела в дальнее окно, кажется, уже забыв о его присутствии.

– Дотторесса! – повторил Брунетти.

На этот раз она посмотрела на него, наверное, уловив требовательную нотку в его голосе.

Комиссар помолчал, обдумывая, что сказать, а потом… вспомнил иглу, торчащую из руки синьора Гаспарини.

– Если вы готовы, можем идти в квестуру.

Дотторесса Руберти встала и проследовала за ним на улицу. За те двадцать минут, пока они шли, не было сказано ни слова. В квестуре Брунетти подвел женщину к дежурному офицеру, попрощался и отправился искать следственного судью, которому предстояло ее допросить.

Фейт Мартин Убийство на Оксфордском канале

Глава 1

Хиллари Грин перекатилась на бок и открыла глаза.

В крошечное оконце нехотя сочились скудные лучи света.

Хиллари застонала. Каких-нибудь две секунды после пробуждения — и она уже тоскует по своей старой спальне, по широким окнам с двойными стеклами, сквозь которые щедро лились солнечные лучи.

Снова раздалось чириканье — то самое, что разбудило ее несколькими мгновениями раньше, — и она торопливо высунула руку из-под тонкой простыни, немедленно ударившись костяшками пальцев о стену, отстоявшую (как, по крайней мере, казалось Хиллари) от кровати на считаные дюймы.

Ойкнув от боли, она зашарила по полу в поисках мобильного телефона и, все еще щурясь, нажала правую кнопку.

— Инспектор уголовной полиции Грин слушает, — пробурчала она, понимая, что в такую рань звонить могут только по работе. Да который час, черт побери? Она поглядела вниз, но циферблат наручных часов, которые тоже остались лежать на полу, был невелик, и на таком расстоянии она могла разглядеть лишь его очертания.

Черт возьми, надо купить нормальную тумбочку. Только куда ее тут воткнуть?

— Доброе утро, Хиллари. Надеюсь, не разбудил.

Глаза открылись сами собой. Нет, она не заставила себя сесть прямо, но синапсы в мозгу определенно заработали быстрее.

— Доброе утро, сэр, — уклончиво ответила она.

Перед ее внутренним взглядом встал суперинтендант Маркус Донливи, его улыбка и взгляд из-под тяжелых век. Расчесанные на пробор седые волосы лежат волосок к волоску, словно перья на утиной спинке, брюки — неустанными стараниями жены — безупречно выглажены. А в недрах этого безукоризненного образа наверняка поместились стакан свежевыжатого апельсинового сока и два тоста из органического ржаного хлеба. Ах да, и на тостах — тоненький слой диетического маргарина, призванного снизить уровень холестерина.

Да который же все-таки час, прах все побери? Не могла же она проспать?!

— Просто решил позвонить, чтобы тебе не пришлось лишний раз ехать в Большой дом, — задушевно признался он. Хиллари моргнула. Его упорное пристрастие к этому совершенно неподходящему выражению (большим домом на американском сленге именовалась тюрьма) вечно ставило ее в тупик. Но название прижилось, и в конце концов Кидлингтонский участок полиции долины Темзы все стали называть Большим домом. Хиллари и сама так говорила. Вот только это ну никак не сочеталось ни с идеальным, почти оксфордским произношением начальника, ни с его упорными надеждами на повышение, над которыми подшучивали все кому не лень.

Насторожившись, она приподнялась, проглотила зевок и попыталась скрыть пробудившееся от его слов леденящее предчувствие.

— В самом деле? — заметила она, надеясь, что голос ее звучит в меру равнодушно. Сглотнула, чтобы избавиться от кома в горле, оперлась на локоть и уставилась в стену, словно желая прожечь ее взглядом.

Значит, конец.

— Да. Поезжай прямиком на шлюз Дэшвуд-лок. Это ведь в твоих краях, верно?

Его слова наполнили ее таким облегчением, что она даже не сразу осознала их смысл.

Значит, ее не отстраняют. Ничего такого они не раскопали.

Просто очередное дело.

— Там труп, причем весьма подозрительный, — журчал у нее в ухе голос Маркуса Донливи, но слова звучали все отрывистей, а значит, ей следует пошевеливаться. — Ты у нас большой знаток по этой части, поэтому я решил поставить на это дело тебя. Докладывай обо всем без задержек, договорились?

— Да, сэр, — произнесла Хиллари так же отрывисто, и ответом ей были короткие гудки из трубки. Щурясь, она нашла на телефоне кнопку отбоя, откинулась на подушки и секунду-другую сидела так, размышляя, не пора ли завести пару очков для чтения.

Когда она в последний раз проверяла зрение? Хоть раз в жизни проверяла? Да, наверняка — в школе уж точно. Но школа была так давно, что уж и не вспомнить.

Хиллари легко вздохнула, тихонько засмеялась сама над собой и отбросила одеяло. Спустив ноги с кровати, она едва не ударилась коленями о стену. Вытянула руку, отдернула с круглого окна занавеску размером едва ли больше носового платка и сладко зевнула.

Надела часы. Восемь пятнадцать — теперь, на свету, она видела четко. К черту окулиста, обойдемся без него.

Говорите, в сороковник здоровье начинает сыпаться? Ну, это мы еще посмотрим!

Она подцепила колготки и натянула их, извиваясь всем телом, потом стянула футболку с группой «Деф Леппард» на груди — верное свидетельство впустую растраченной юности, ныне разжалованное в ночные рубашки. Потянулась за бюстгальтером, бросила взгляд вниз: показалось, или грудь и впрямь начала отвисать? Да нет же, это просто в голове туман, надо выпить кофе, и все пройдет.

А может, и хуже — может, она растолстела.

Хиллари торопливо и совершенно неизящно застегнула дешевый бюстгальтер и встала. От кровати до шкафа с одеждой был всего шаг. Раздвижные дверцы шкафа вечно заедало.

Вот чего еще ей не хватало — дверей, которые открывались бы как все нормальные двери.

Как всегда по утрам, она привычно помянула недобрым словом бывшего мужа. Или экс-мужа? Или покойного мужа? Она так и не решила, как его правильно называть. Впрочем, в каком бы статусе ни пребывал Ронни — текущего, бывшего, почившего и неоплаканного, — одно о нем можно было сказать точно: он, несомненно, был худшим из всего, что случилось с ней в жизни.

Она достала синюю юбку, подобрала к ней голубую блузку и быстро оделась. Точно выверенный шаг вправо — и вот Хиллари уже стоит перед маленьким зеркалом.

Что это там, в короткой практичной прическе, седина или просто свет неудачно падает? А, ладно — несколько взмахов щеткой, разделить волосы на пробор, словно два крыла, и убрать их назад — все в порядке. Несколько быстрых прикосновений пуховки, мазок темной губной помады — и она готова.

В животе заурчало.

Ладно, почти готова.

Она вышла в вечно открытую дверь и оказалась в крохотном коридоре, из которого попала в гостиную, совмещенную с кухней. На тосты времени уже не было — да, пожалуй, оно и к лучшему. Вечная борьба с лишним весом начинала ее утомлять, но сдаваться еще было рано.

Она осторожно включила конфорку под чайником, опасаясь, что пришла пора сменить газовый баллон. Но нет, несколько секунд спустя чайник зашумел, словно упрекая ее за недоверие. Ложка растворимого кофе, искусственный подсластитель, и мир явно стал ярче. Не в последнюю очередь — благодаря нормальным окнам, которые имелись в этой комнате.

За окном обнадеживающе царили зелень и голубизна. И немного желтого. Неужели день будет солнечный? Английский май — штука непредсказуемая, никогда не знаешь, что ждет тебя за дверью, если наберешься смелости, чтобы высунуть нос из дому.

— Дэшвуд-лок… — пробормотала Хиллари и взялась за телефон.

Это в Оксфорде, через Кидлингтон и дальше. Палец ее застыл над нынешним местом жительства, деревней под странным названием Трупп, располагавшейся сразу за Кидлингтоном и чуть правее. Дэшвуд, наверное, севернее. Она стала перематывать карту. Нижний Хейфорд, дальше по дороге, Кливз-Бридж, Хай-Буш-Бридж — и вот он, Дэшвуд-лок. Она задумчиво постучала пальцем по карте.

Прозрачный лак на ногте указательного пальца успел облупиться. Черт.

Сплошное зеленое пятно. Такое впечатление, что шлюз Дэшвуд-лок упал с неба и угодил прямиком в какую-то прямо-таки невообразимую глушь. Просто замечательно. Значит, не будет ни свидетелей, ни поквартирных обходов, ни малейшей надежды на зацепку — разве что местным коровам или козам придет охота поболтать.

— Черт, — пробормотала Хиллари и на глазок прикинула расстояние до места происшествия. Четыре мили. Сесть на велосипед и прокатиться с ветерком вдоль канала. И для бедер полезно. Мы ведь, кажется, боремся с лишним весом, вот и будет ему шах и мат.

Только где это видано, чтобы старший следователь прибывал на место преступления на велосипеде? Так не бывает. Не хватало еще выставить себя чокнутой «зеленой», и без того проблем хватает, спасибо проклятому Ронни.

Нет, придется все-таки на машине. Значит, надо будет найти ближайшую деревню, это получается Нортбрук. Задумчиво разглядывая карту, она усмехнулась, скривив губы, — уж конечно, жизнь в этом Нортбруке бьет ключом, а добропорядочные граждане в очередь выстроятся, чтобы помочь полиции в расследовании.

Поглядывая на часы, она принялась торопливо глотать кофе. После разговора с Донливи прошло всего пять минут.

Почему ей позвонил именно Донливи, вот в чем вопрос! Получив первую утреннюю дозу кофеина, мозг нехотя начинал просыпаться. Ведь куда чаще распределением дел занимался не он, а главный инспектор Мякиш Мэллоу.

Как вариант — ему приказано не отсвечивать, пока не наступит ясность с Ронни. Тогда Донливи какое-то время будет маячить на горизонте, словно перчаточный ангел в детском кукольном театре.

Внутри у нее снова проснулось знакомое противное чувство, и она залпом проглотила оставшийся кофе, скривившись от вкуса искусственного подсластителя и с тоской подумав о настоящем сахаре и об удовольствии.

Ни того ни другого впереди не предвиделось.

Она взяла сумку и куртку и боком вышла в узкий коридор. Мельком заглянула в спальню, где осталась неубранной кровать, пожала плечами и, комично пригибаясь, поднялась по железной лестнице. В первые дни на новом месте Хиллари успела несколько раз чувствительно приложиться головой о потолок, после чего приобрела привычку горбиться как Квазимодо всякий раз, когда пробиралась к выходу.

Она отодвинула засов на верхушке двойной металлической двери и вышла в солнечное майское утро. На иве напротив семейство длиннохвостых синиц привычно распевало свою звонкую утреннюю песню, и проходившая мимо женщина с собакой на поводке улыбнулась Хиллари.

Ну да, ну да, подумала Хиллари в адрес всех сразу, и синиц, и женщины, и все-таки на улице ей немедленно стало лучше, ведь здесь можно было дышать полной грудью и двигаться свободно.

Переступила через порог, сошла на твердую землю, захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ.

Забросив сумку через плечо, она развернулась и пошла вдоль «Мёллерна» — все пятьдесят футов, — рассеянно скользя взглядом по его крашеному борту.

Подобно большинству судов, стоявших у шикарных частных пристаней, которыми изобиловали каналы Труппа, ниже ватерлинии «Мёллерн» был выкрашен в черный цвет. Он был весьма ухожен, однако, в отличие от соседних судов, пестревших жизнерадостными оттенками голубого, зеленого, красного и желтого — излюбленных цветов местных художников, — дядюшкина лодка сочетала в себе жемчужный оттенок серого, а также белый и черный цвета с редким вкраплением бледных золотистых пятен.

Ей смутно вспоминалось, что когда-то дядюшка говорил: «мёллерн» на местном диалекте означает «цапля». Наверное, это как Брок-бобер и Рейнар-лис, подумала она. Должно быть, и цветами своими лодка обязана была оперению этой грациозной речной птицы.

О чем только она не думала в те годы — о чем угодно, только не о том, что однажды это судно сыграет такую важную роль в ее жизни.

Но в ноябре прошлого года, когда она переехала, предполагалось, что временно, на «Мёллерн», судно казалось ей таким же серым и унылым, как погода вокруг. Идеальное отражение ее собственного душевного состояния.

В зарослях осоки нежно запела малиновка. Краем глаза Хиллари уловила яркое оранжевое пятнышко; птица — или птиц? — перепрыгивала с ветки на ветку, и уголки губ женщины приподнялись в улыбке.

Ее «фольксваген» выглядел очень прилично для своего возраста. Машине было без малого двенадцать лет, однако на светло-зеленом покрытии кузова не было ни щербинки. Просто удивительно, как быстро человек, лишенный возможности купить новую машину, выучивается пользоваться автомобильным воском. Даже если раньше презирал этот воск всеми фибрами души.

Хиллари открыла дверь, села и вставила ключ в замок зажигания. Оптимистичный настрой не покидал ее. Мотор завелся мгновенно и заурчал ровно-ровно, как кошка. Она давно подозревала, что механик в гараже тайно в нее влюблен.

Потянулась за ремнем, чтобы пристегнуться, и нахмурилась. Нет, если бы механик был влюблен, он обслуживал бы машину из рук вон плохо, чтобы Хиллари приходилось приезжать почаще. Проклятье! Она умела думать, как коп, но иногда ненавидела эту свою способность.

Автомобиль выехал на дорогу, соединявшую Оксфорд и Банбери, и покатил на север, и Хиллари наконец-то заставила себя думать о работе и о шлюзе Дэшвуд-лок.

Труп, причем весьма подозрительный. Вопреки расхожему мнению, на полицейском языке «подозрительной» именовали едва ли не каждую смерть до тех пор, пока не будет доказано обратное. Доказывал это обратное обычно патологоанатом.

На заре своей карьеры Хиллари, мелкая сошка, как и все прочие констебли, повидала смерть во всех возможных видах и обличьях. Бытовые убийства, ДТП, поножовщина, несчастные случаи на производстве — что ни назови, она всего насмотрелась.

Нынешний случай вряд ли представлял особый простор для воображения. Труп в шлюзе — значит, скорее всего, утопленник. Скорее всего, из отдыхающих — не привык управляться с судном, перепил, свалился за борт, и с концами.

Скорее всего.

В Хопкрофтс-Холт Хиллари, поглядывая одним глазом на телефон, свернула с дороги. Она не сомневалась: есть путь и покороче, но кому, скажите на милость, захочется возиться и выискивать его на одной лишь чашке кофе с искусственным подсластителем? Она следила за маршрутом по гугл-карте, и у Блетчингтона едва не пропустила грязный деревянный указатель, отмечавший поворот на Нортбрук. Осторожно свернув на ухабистую дорогу с одной-единственной колеей, Хиллари огляделась.

Пшеничные поля.

Поля — и больше ничего.

Всю жизнь прожив в Оксфордшире и большую часть из этих двадцати лет в Кидлингтоне, она знала, что днем деревня обычно выглядит заброшенной, ибо большинство ее обитателей, словно выпущенные из клетки почтовые голуби, рано поутру разлетаются в город, на работу, чтобы вернуться лишь вечером, усталыми и измотанными, к ужину и телевизору.

Деревушка вроде Нортбрука — да какая там деревушка, в лучшем случае хутор, потому что нигде, куда ни падал ее взгляд, не было видно церковного шпиля, — не была исключением. Разве что пенсионер какой-нибудь попадется.

По узкой дороге она миновала несколько коттеджей и домов побольше, и тут дорога кончилась. А у конца ее, на обочине, был припаркован ярко-красный «мини-купер».

Хиллари вздохнула. Значит, она на месте. А еще это значит, что на дело вместе с ней назначили сержанта Джанин Тайлер.

Хиллари криво усмехнулась. Вот уж Джанин довольна.

* * *

Джанин Тайлер устало прохаживалась туда-обратно, в глубине души борясь с соблазном усесться на черно-белую верхушку рычага шлюзовых ворот. Ночь накануне выдалась бурная, да и на место Джанин прибыла добрых полчаса назад и теперь дожидалась приезда начальства, ответственного за ведение расследования. Она уже вызвала медика, который стоял сейчас на краю шлюза, глядя вниз, и эксперта-криминалиста, который был в пути. Если сейчас она оставит на воротах шлюза смачный отпечаток собственной задницы, эти ребята по головке не погладят.

Джанин тоскливо смотрела на траву, прикидывая, достаточно ли она суха, чтобы можно было сесть, как вдруг услышала приближающиеся шаги и повернулась на звук.

По тропинке шла инспектор Хиллари Грин — по обыкновению энергичная, невозмутимая и с выражением непоколебимой уверенности на лице.

Джанин ощутила укол разочарования.

Конечно, она и не думала, что на заурядный подозрительный труп приедет Мэл — то есть главный инспектор Филип Мэллоу, вот так правильно. Но все равно жаль. Ей нравилось с ним работать. Она крепко подозревала, что Филип к ней неравнодушен. А что такого? Он разведен. Даже дважды. И потом, однажды на парковке он притормозил и подождал, пока она сдавала назад. Ну да, не свидание, как в «Короткой встрече», но практически любой полицейский старше нее по званию просто ударил бы по газам и унесся прочь, сверкая мигалкой, оставив позади ее и ее новенький «мини-купер».

А главный инспектор улыбнулся ей, когда она выезжала. Особенной улыбкой. Так улыбаются мужчины, которым ты нравишься.

Как было бы славно, если бы у нее нашелся повод побыть хотя бы чуть-чуть рядом с Мякишем Мэллоу. Нет, она ничего не имела против Хиллари. По правде говоря, в Большом доме о Хиллари если и сплетничали, то по-доброму, всегда, даже когда впереди замаячило расследование по поводу ее покойного мужа. Как-то само собой выходило, что, если любой полицейский (или любой сотрудник полиции, или жена этого самого полицейского) попадал под микроскоп чужих служб, для родного участка он становился практически святым. Все так и норовили его поддержать. Хотя, конечно, бывали и такие, кто предпочитал оставаться в стороне от происходящего.

Джанин была не из тех, кто боялся запятнать себя общением с человеком, который, возможно, повинен в преступлении. Она просто не любила подчиняться женщинам. Вот и все. И зависть тут совсем ни при чем. Хиллари Грин до сих пор была обычным инспектором, а ведь ей уже лет сорок. Так себе карьерный рост, а? Конечно, дослужиться до инспектора даже и в наше время удается не каждой женщине, но Джанин в свои двадцать восемь уже была сержантом, еще через пару лет намеревалась стать инспектором, и была уверена, что пост главного инспектора получит задолго до сорока.

С Хиллари они вполне уживались. Да что там, если не считать этого придурка Фрэнка Росса, во всем Большом доме не было, пожалуй, никого, кто питал бы неприязнь к Хиллари. Если так подумать, сказала себе Джанин, это само по себе уже изрядное достижение. Просто когда две женщины работают вместе над одним делом, окружающие вечно начинают подпихивать вас локтем, подмигивать, подшучивать, а Джанин все эти шуточки «между вами, девочками» просто бесили.

И она крепко подозревала, что это написано у нее на лице большими буквами.

Подойдя ближе, Хиллари заметила, что подчиненная вытянулась в струнку, словно ожидая головомойки. С ней-то что не так, устало подумала Хиллари, но как ни старалась, так и не припомнила никакой мозоли, на которую она могла наступить сержанту в прошлом.

Вдобавок к этому рядом с Джанин она немедленно почувствовала себя уродиной. Ростом Джанин была пять футов шесть дюймов — на добрых три-четыре дюйма ниже Хиллари. И вдобавок блондинка, черт ее возьми. И к тому же стройная. Тысяча чертей!

Но у нее были все задатки хорошего полицейского, и Хиллари, будучи старшим следователем по этому делу, знала, что должна будет не только руководить сержантом, но и учить ее.

Даже если ученица предпочла бы в учителя кого угодно, кроме нее.

И наверное, кроме Фрэнка Росса.

— Что у нас тут? — спросила Хиллари, стараясь, чтобы голос ее не походил на рычанье собаки, у которой отняли кость.

— Босс, — приветствовала ее Джанин. — Некая миссис Миллакер вышла сегодня утром на прогулку с собакой и примерно в семь тридцать наткнулась на тело. Она работает в Саммертауне, в винном магазине, с девяти. Позвонила с мобильного и дождалась нас, чтобы все показать.

Хиллари кивнула. Все как обычно. Просто удивительно, как часто собачники на прогулке находят трупы. Будь люди поумнее, вздохнула про себя Хиллари, сидели бы после такого по домам.

Она посмотрела на женщину, которая стояла чуть дальше по тропинке. В ее позе читались тревога, возбуждение, любопытство и восторг — все одновременно. Хиллари вдруг захотелось дать ей совет: заведите кота. Или попугайчика.

Показания пусть снимает Джанин, попозже.

Хиллари подошла к краю шлюза и посмотрела на медика.

Стивену Партриджу перевалило за пятьдесят, хотя по его одежде и крашеным волосам догадаться об этом было невозможно.

Партридж играл в сквош. Причем получал от этого удовольствие. Хиллари, которой любые физические упражнения и спортивные игры внушали непреодолимое отвращение, считала, что этим все сказано. Впрочем, Партридж был ей симпатичен. Ему был не чужд специфический юмор патологоанатомов, но док относился к покойникам с уважением, да и полицейских не слишком третировал.

— Док, — негромко сказала она.

Задумчивый взгляд его водянистых голубых глаз задержался на ней, и врач рассеянно улыбнулся, словно не сразу узнав. Она не обижалась. Задумался человек, бывает.

— Хиллари. Значит, это дело сбросили вам, — заметил он, как будто это и так не было ясно.

Она кивнула, опустив взгляд. И тут же об этом пожалела. Созерцание трупов не принадлежало к числу ее любимых занятий.

Хуже того — шлюз был спущен. А глубины он был изрядной. Сколько же отсюда до тела — пятнадцать футов? Или больше? Хиллари не любила высоту. Почувствовав легкое головокружение, она быстро отвернулась.

Золотое поле ячменя колыхалось на ветру. За спиной у Хиллари зеленела типичная для Англии живая изгородь, в которой боярышник сплетался с ольхой, терновником, дикой сливой и прочими кустарниками. За изгородью простирался совершенно пустой луг для выпаса скота, а за лугом тянулась железная дорога. Послышался звук приближающегося поезда.

Хиллари повернулась, чтобы увидеть его — синий с зеленым и белым экспресс о трех вагонах. Впрочем, даже проезжай поезд мимо в самый момент трагедии, едва ли пассажирам удалось бы разглядеть происходящее в зарослях.

— Какой-то он потрепанный, — голос Стивена Партриджа отвлек ее от размышлений, и она повернулась и вновь посмотрела вниз.

Труп плавал лицом вниз, поэтому трудно было разглядеть его толком. Видны были темные волосы и некогда белая рубашка, надувшаяся пузырями там, где под ней скопился воздух. Ноги были очень темного цвета — джинсы? Значит, погибший был молод? Допустим, подросток, который приехал на выходные с родителями, но вчера вечером те слишком много выпили, и… Нет. Тогда бы его уже искали.

Но почему она решила, что этот человек упал в воду вчера вечером? Не исключено, что несчастный случай произошел несколько часов назад. Или даже меньше. Студенческая компания? До Оксфорда недалеко, а среди молодежи нынче популярны водные прогулки по каналам. Может быть, в нескольких милях отсюда где-нибудь на берегу канала как раз просыпаются подростки, мучаются головной болью, спрашивают друг друга, куда подевался дружбан такой-то.

— Видите, под каким углом повернута левая нога? А темные пятна, вон там, где рубашка заправлена в брюки? — голос медика вновь прервал ее размышления. — Кажется, парню изрядно досталось.

Краем глаза она заметила стройную светловолосую фигуру — сержант подошла и встала рядом, усилием воли заглушила жалобы собственного желудка, твердившего, что, когда все это кончится, она выбросит труп из головы, вернется в Большой дом и обязательно забежит в столовую и возьмет себе яичницу с сосиской.

— Травма от винта? — спросила она, не рассчитывая на ответ. Полицейские хирурги, патологоанатомы и медики вообще очень не любили гадать. Делать предположения разрешалось только после вскрытия, но до — почти никогда.

Стивен Партридж вздохнул.

— Я не знала, как будет лучше — спустить шлюз и послать людей, чтобы вытащили его оттуда посуху, или залить доверху, чтобы он поднялся. Так, наверное, было бы проще. — Джанин уже знала, каков будет ответ Хиллари, но, как это часто бывало в присутствии инспектора, чувствовала потребность заговорить, сказать что-нибудь вслух. Возможно, дело было в том, что до всей этой ерунды с Ронни Грином у Хиллари был безупречный послужной список, и Джанин хотелось узнать, как это ей удалось. Хиллари постоянно показывала хорошие результаты — по крайней мере, по слухам. Все знали, что Старик Маркус признает за ней «мозги настоящего детектива». Что бы это там ни означало.

— Не надо заливать доверху, — тут же возразила Хиллари. — Лучше вызовем водолазов. Мало ли что там выпало из карманов у жертвы.

— Есть, — тихосказала Джанин, отошла на несколько шагов и достала телефон, чтобы вызвать полицейских водолазов. Вернув себе толику контроля над происходящим, она повеселела.

Хиллари, которая уже давным-давно разучилась получать удовольствие от раздачи указаний, смотрела в шлюз, и лицо у нее было мрачным под стать лицу Партриджа. Придется перекапывать грязь на дне, а там наверняка толстенный слой, думала она. Да уж, водолазам не позавидуешь.

Кстати, о специалистах: почему док сам до сих пор не возится с утопленником там, внизу, героически облачившись в белый комбинезон и резиновые сапоги?

— А вы разве не собираетесь спускаться? — спросила Хиллари, старательно пряча усмешку. Доктор Партридж невольно бросил взгляд на свой костюм от Ива Сен-Лорана, и буквально на миллиметр приподнял ухоженные брови.

— Шутите? — сказал он. — Один дуралей уже спустился — сами видите, что из этого вышло.

Возразить ей было нечего.

Глава 2

Суперинтендант Маркус Донливи откинулся на спинку удобного вращающегося кресла в кожаной обивке — его он конфисковал в отделе по связям с общественностью, — и коротко улыбнулся вошедшему главному инспектору Филипу Мэллоу.

— Вызывали, сэр?

— Садись, Мэл. — Обращение по имени должно было подчеркнуть дружеский характер беседы. — Я просто подумал, что надо бы вытрясти из тебя последние новости по делу Ронни Грина.

Маркус был в обычном голубом костюме и фирменном черном галстуке, однако на лице его застыло непривычно мрачное выражение.

Занятый непростой задачей Мэл — он как раз пытался разместить в неудобном кресле все свои шесть футов два дюйма роста — посмотрел на шефа, и на чисто выбритом лице его появилась тревога.

— Проблемы?

Маркус помахал в воздухе рукой ладонью вниз.

— И да и нет. Кажется, они что-то нарыли, но к нам пока никаких вопросов. И к Хиллари тоже.

При этих словах Маркус цепко взглянул на Мэла. Поговаривали, что Мэл неравнодушен к Хиллари Грин, однако в голубых глазах ничего не дрогнуло.

— Это хорошо. Лично я всегда считал, что Ронни Грин не из тех, кто делится своими делишками… — тут Мэл умолк.

Маркус посмотрел ему в глаза. Мэл тактично промолчал, однако Маркус был почти уверен, что им обоим пришла одна и та же мысль. Если Ронни проворачивал свои грязные делишки и в полицейском участке Кидлингтона, свидетельства этого можно было найти только в одном месте. Потому что Ронни Грин и Фрэнк Росс были неразлучны, как два клеща на паршивом попугае.

— Они запросили разрешение на допрос Хиллари. На этой неделе, — сказал он.

«Они» — это были сотрудники отдела внутренней безопасности, которым управление по рассмотрению жалоб два с лишним месяца назад поручило расследование по делу Ронни Грина.

«Йоркширские пудинги», как их обычно называли, прибыли из йоркширского подразделения, и весь участок наперебой изощрялся в едких и обидных шуточках о йоркширских терьерах, «Лидс Юнайтед», крикете и прочих символах Йоркшира. Один из полицейских, окончивший университет, даже выдал что-то насчет Войны Алой и Белой розы, и, хотя его никто толком не понял, все дружно расхохотались, потому что он наверняка славно прошелся в адрес пудингов.

Мэл вздохнул:

— Будем ставить им палки в колеса? Какой в этом смысл? Чем раньше они от нас отстанут, тем лучше. Убей не понимаю, что они хотят найти. Она ушла от него… сколько, полгода назад?

Маркус тоже вздохнул:

— Увы, пока выходит, что наш Ронни обделывал свои темные делишки не первый год. Что ж тут удивительного, если они решили присмотреться к его жене.

Он говорил правду, однако, вопреки сказанному, глаза его блеснули опасным огнем. От младшего констебля до высокого начальства, все в участке терпеть не могли, когда копы копали под других копов, и Маркус не был исключением. Нельзя так — и точка.

Мэл фыркнул.

— Да понимаю я. Надеюсь, им кто-нибудь расскажет, что Ронни Грин не умел держать руки при себе и волочился за каждой юбкой. А заодно объяснит, что этот брак был заключен отнюдь не на небесах. Даже если Ронни купался в деньгах, Хиллари была бы последней, с кем он поделился бы. И уж точно не стала бы помогать ему прятать нажитое. Ты же ее знаешь — с нее сталось бы отдать все деньги Армии спасения, просто чтобы посмотреть, какие у него будут глаза, когда он узнает.

Маркус ухмыльнулся. Мэл, без сомнения, готов был защищать Хиллари, но крылось ли за этим нечто большее? Нет, пара из них не вышла бы. Мэл, хоть и считался записным шалопаем, на деле был амбициозен как черт. Хиллари тоже — но в другом роде. Совсем в другом.

Мэл хотел стать главным констеблем. Он был политиком по натуре. Он умел заводить нужных друзей и играть по правилам. А Хиллари… Маркусу всегда казалось, что Хиллари просто терпеть не может преступников. И преступниц. Что ей просто нравится ее работа. Нравится, когда плохие ребята получают по заслугам. Для Мэла работа была в первую очередь средством достижения цели, но Хиллари — Маркус это чувствовал — вкладывала в нее что-то личное. Как будто в этой работе она находила что-то такое, недоступное многим. Так, Хиллари никогда не жаловалась на предвзятое отношение к своей профессии. Полицейским не понаслышке были знакомы шутки о «свинтусах» — жаргонное название копа, — страх выпить лишнего, неизменно терзавший друзей в их присутствии, а также вечные подколки на тему расизма, элитизма или еще каких-нибудь модных «измов». Но Хиллари никогда ни на что не жаловалась. Если на месте преступления на нее набрасывались с бранью гражданские, она только улыбалась. Что же до Мэла, то его хоть и прозвали Мякишем, за ним такой мягкости отродясь не водилось.

Мэл знал себя слишком хорошо и должен был как минимум догадываться о том, что у них с Хиллари не больше общего, чем у огня с водой. В мазохизме он замечен не был, а значит, вставал вопрос: на кого Мэл на самом деле положил глаз? В одном Маркус был уверен: даже дважды обжегшись, точнее, дважды разведясь, Мэл отнюдь не приобрел привычки дуть на воду и чураться женщин.

— Так что, сказать Хиллари, чтобы готовилась? — спросил Мэл и удивленно поднял брови, когда Маркус отрицательно покачал головой.

— Не надо, я сам. Я тебе еще одно хотел сказать: я назначил ее на расследование.

Глаза у Мэла округлились еще больше, хотя, казалось бы, было уже некуда. После смерти мужа и последовавших за этим подозрений в коррупции Хиллари из практических соображений перебросили на кабинетную работу. И теперь, должно быть, Мэл гадал, отчего ее вдруг отправили в поле.

Но уже секунду спустя он кивнул:

— Ну да, конечно. Если Хиллари ведет дело, этим, из расследований, придется за ней побегать.

Маркус кивнул.

— И правильно, нечего баловать этих сукиных детей. А что у нас за дело?

— Подозрительный труп.

Мел нахмурился.

Маркус прекрасно понимал, о чем он думает. Подозрительный труп вполне может перерасти в расследование убийства, а вот это способно сильно осложнить дело. Да, Хиллари пока что не была подозреваемой. Пока. Но в один прекрасный момент в ее банк поступит запрос обо всех счетах, а соседей начнут допрашивать. Часто ли миссис Грин в последнее время бывала в ресторанах? Новая шуба? Новый автомобиль? Куда она ездила отдыхать в прошлом году? А в позапрошлом?

Найти, конечно, ничего не найдут — нечего там искать, — но поручить дело об убийстве человеку, которого прессуют и подозревают…

— Расслабься, — сказал Маркус. Мэл неловко заерзал в кресле. — Просто труп в шлюзе. Перепил, пошел кататься на лодке и ухнул за борт. Обычный несчастный случай, это и слепому видно. Ну, или самоубийство. Ничего особенного, но хватит, чтобы она была в разъездах, когда пудинги явятся по ее душу.

Мэл кивнул.

— Ладно. Я буду за этим поглядывать.

— Когда я сегодня утром ей позвонил, она была какая-то невеселая, — задумчиво добавил Маркус. — Да и с чего ей веселиться, когда вокруг такое творится. О, стихи получились!

Мэл принужденно улыбнулся.

— Я думаю, ей не нравится жить на лодке.

— Да? — искренне удивился Маркус. — А я думал, об этом все мечтают. Жить на дороге… ну, на канале. Птички там всякие, рыбки, зимородки. Места мало, ну так и уборки мало, и по хозяйству шуршать не приходится.

Мэл пожал плечами:

— Тут уж кому что нравится. Она-то ни о чем таком не мечтала. Когда ушла от Ронни, этот ублюдок встал в позу и заявил, что не позволит продать дом, пока не будет оформлен развод, вот ей и пришлось идти куда глаза глядят, пока ее адвокат не тряхнет муженька как следует. Так как будто этого мало — как раз перед тем, как расплеваться с Ронни, она еще и ипотеку взяла. А этот паразит извернулся так, что теперь ей никуда не переехать, и жить можно только здесь, а у нас цены на приличное жилье сами знаете какие, Оксфорд все-таки.

Маркус кивнул. К счастью, они с женой сумели купить скромный (хотя по нынешним временам — очень достойный) домик в «Вересковых пустошах» еще двадцать пять лет назад, до того, как цены взлетели до небес.

— Это точно. Как по-твоему, этот государственный план поддержки для полицейских, медсестер и пожарных, чтобы покупали жилье рядом с работой, — выгорит?

Они еще некоторое время поговорили о том о сем.

Но в конце концов Мэл вернулся к первоначальной теме, которая по-прежнему вызывала у собеседников массу беспокойства.

— Если Ронни столько лет стриг бабки, то наверняка накопил кругленькую сумму, — заметил Маркус, невольно понизив голос, хотя дверь была закрыта, а в приемной не было никого, кроме Джули, его секретарши. — Он был та еще свинья, конечно, но далеко не дурак.

— С женщинами — круглый дурак.

Маркус кивнул, вспомнив череду любовниц Ронни — все как одна блондинки, которых он подцеплял в ресторанах, пабах и парикмахерских в окрестностях Оксфорда.

— Если бы ему повезло, они в жизни не сумели бы его прижать, — заметил Мэл. — Наличку он по чулкам не распихивал. Золото в банковской ячейке не хранил. Акции, облигации, брокер с ценными бумагами, да такими, чтобы обзавидовалась даже жена профессионального футболиста, — все мимо.

— Ну, будем надеяться, — с чувством произнес Маркус. — По крайней мере, он помер. И на том спасибо, как говорится.

Мэл посмеялся, кивнул и встал, потянувшись.

— И кто бы мог подумать, что какие-то тигриные члены стоят таких бабок!

* * *

Солнце шпарило, как в Африке. Хиллари снова бросила взгляд на часы. Минуло половина одиннадцатого, но на небе не было ни облачка. За спиной у нее рос куст шиповника, раскрывали бледные розовые лепестки первые в этом сезоне цветы, а под ногами суетилась привлеченная суматохой стайка уток с затесавшейся в ней болотной курочкой, ожидая от людей кормежки.

Если бы не водолаз в резиновом черном костюме, да не назойливо колышущийся на волнах труп, день был бы просто чудесный. В такие дни брался за перо Ивлин Во, и герои его оживали среди грезящих на солнце сияющих шпилей Оксфорда^[524] — да, Оксфорда, а не безвестного участка Оксфордского канала, затерянного в неведомой глуши.

— Готовы, шеф? — крикнул водолаз, и она кивнула, мельком удивившись, что тот приехал один. Разве они не должны работать парой, для безопасности? Наверное, опять урезали бюджет, подумала она с легким раздражением обывателя, не понимающего истинной цены денег. А может, второй водолаз сам не поехал, глубины-то здесь едва четыре фута наберется.

— Открывайте до полного, — скомандовала она успевшим подъехать полицейским. — Дайте человеку место.

И только потом спросила себя, кого она имела в виду, водолаза или жертву.

Констебль криминального отдела Томми Линч шагнул вперед и, не дожидаясь помощи, налег на рычаг шлюза. Да помощь ему и не требовалась. Ростом шесть футов три дюйма, он был плотно сложен и мускулист, хотя, как доводилось слышать Хиллари, не интересовался ни боксом, ни пауэрлифтингом, отдавая предпочтение бегу. Молча кивнув, она тоже подошла ближе, и прибывшие по долгу службы люди кучкой собрались на краю шлюза, наблюдая за происходящим.

Одолеваемый нетерпением доктор Партридж, не дожидаясь появления трупа, принялся расстилать на траве пластиковую подложку. Затем из объемной сумки появился белый комбинезон, укрывший дока с головы до ног. Края длинных штанин закрыли докторские туфли, и довершил картину капюшон, который Партридж нахлобучил на голову.

Вокруг шлюза уже растянули желтые ленты с предупреждающими надписями, хотя Хиллари не очень понимала, кто вообще может сюда сунуться. Если, конечно, не считать пары любопытных ворон да стайки уток.

Но дни становились все теплее, и рано или поздно на канале появятся лодки.

Эта мысль кое о чем ей напомнила.

— Джанин! — она обернулась к сержанту. Джанин подошла ближе. — Позвони-ка ты в речное управление — охрану вод Темзы, черт их знает, как они там сейчас зовутся, — и предупреди, что этот шлюз пока не работает. Да, да, лодки все равно рано или поздно появятся, и нам придется их разворачивать, но пусть они хотя бы предупредят отдыхающих по радио или еще как-то, чтобы хоть несколько дней сюда не лезли.

Джанин кивнула. Но смотрела она при этом не на начальницу, а на ныряльщика.

Нырять бедолаге так и не пришлось. Мутная зеленоватая вода едва доходила ему до плеч. Двигался он с натугой, словно сквозь жидкую грязь. Строго говоря, грязи и впрямь было больше, чем воды.

— Тут что-то металлическое, — крикнул водолаз. — Спорим, найду тележку из магазина?

Водолаз казался удивительно молодым. Хиллари вспомнила старую шутку: чем старше ты становишься, тем моложе выглядят полицейские вокруг. Но этот парень будто и впрямь попал сюда прямиком со школьной скамьи. Упрятанные под черный резиновый капюшон непокорные рыжие кудри только усиливали сходство с мальчишкой, удравшим с занятий. Водолаз подошел ближе к трупу, и бледное веснушчатое лицо его посерьезнело.

Хиллари напряглась. Хоть бы он не оказался совсем уж новичком, подумалось ей. Внизу и так грязища, не хватало еще, чтобы его вывернуло прямо в воду. Но беспокоилась она зря. Водолаз был серьезен и деловит.

— Тут сплошной ил, шеф! — крикнул он. — Как бы не пришлось тралить дно. Видимость нулевая, да еще я тут со дна грязь поднял.

Хиллари вздохнула.

— Для начала вытащим труп. Может, потом ил осядет.

Краем глаза она заметила широкую улыбку Томми Линча и улыбнулась в ответ. Подумав про себя — да-да, конечно, а еще, может, у нее вырастут крылья, и она научится летать.

Водолаз — имени его она не расслышала, — достиг тела и для начала тщательно осмотрел его, чтобы убедиться, что его ничто не удерживает. Хиллари невольно кивнула в знак одобрения. Убедившись, что тело плавает свободно, водолаз аккуратно обхватил затянутой в перчатку ладонью запястье покойного, стараясь действовать бережно, чтобы избежать посмертных повреждений. Затем он завел вторую руку под живот трупа и медленно, даже как-то изящно повлек плавучее тело к выходу из шлюза, туда, где уже дожидался своей очереди патологоанатом.

* * *

Томми с интересом следил за водолазом, однако в глубине души ему было не по себе. Он не любил иметь дело с покойниками. Хотя, конечно, если выбрал работу полицейского, это никуда не годится. Он проследил взглядом за Хиллари Грин, которая медленно шла вдоль края шлюза вслед за телом. Волосы ее блестели в солнечных лучах, словно спелый каштан, но выглядела она усталой. Под большими карими глазами залегли темные тени.

Томми знал — и все знали, — что отдел внутренней безопасности взял ее на карандаш только потому, что она была замужем за этим клоуном Ронни Грином. Все в Большом доме страшно злились на безопасников. Но зачем ей дали это дело? Как будто ей своих проблем мало.

Мимо с телефоном возле уха прошла Джанин Тайлер, и Томми сдержал зевок. Всю прошлую неделю он брал двойные смены и до сих пор не отоспался.

— Линч, помоги доку, — попросила Хиллари, и Томми торопливо встал, отошел от рычага, подле которого устроился, и встал на колени рядом с патологоанатомом. Теплая трава у него под ногами испускала терпкий запах. В голову ему пришла та же мысль, что и Хиллари несколькими минутами раньше, — какой славный выдался день.

Водолаз поскользнулся, упал на одно колено и, не раздумывая, сжал губы, чтобы не нахлебаться воды из канала. Потом он выпрямился, выругался себе под нос и нащупал ногами опору. Труп смиренно ждал, покачиваясь на воде лицом вниз.

Прошла еще минута, и водолаз достиг берега канала.

— Я буду толкать, а ты тяни, — сказал он Томми, хотя и так все было ясно. Томми незлобиво кивнул.

— Смотри не тяни слишком сильно и не хватай слишком крепко. Бери под мышки, — подсказал патологоанатом, хотя и тут все было ясно.

Томми кивнул с неизменным спокойствием, но подметил, что Хиллари Грин саркастически закатила глаза, и внезапно ему стало весело. Он не зеленый новичок, и ей это прекрасно известно.

Да, день и впрямь выдался замечательный.

* * *

Джанин Тайлер дала отбой и поспешила к месту преступления — ей не меньше всех остальных хотелось наконец нормально разглядеть тело.

Она успела отработать свое в патруле, перевидала множество краж, ограблений, поджогов, вооруженных ограблений всех сортов, изнасилований и даже одно похищение (правда, в конце концов выяснилось, что в роли похитителя выступал недовольный отец, который без спроса увез ребенка на аттракционы в Лоустофт). Но, по правде говоря, преступления случались не так уж часто. И когда все-таки случались, честолюбивая девушка с сержантскими нашивками старалась выжать из этого все, что можно.

Обследовав спину уложенного на пластик трупа, патологоанатом перевернул тело, и Джанин, изо всех сил делая профессионально-равнодушный вид, поглядела в мертвое лицо.

Оказалось, что притворяться было необязательно.

— Ну и урод, — сказал патологоанатом.

Труп действительно представлял собой крайне малоприятное — даже для трупа — зрелище. Лицо покойного было покрыто оспинами и рытвинами — даже Джанин сразу поняла, что вода тут была ни при чем. Правую бровь пересекал шрам, белая нить в густых темных зарослях. Покойный был темноволос и темноглаз, невидящие глаза его успели остекленеть. Угловатыми очертаниями лица он напоминал скорее хорька, нежели кошку. Сходство с грызуном довершали неровные желтые зубы.

Доктор Стивен Партридж был прав — ну и урод.

Криминалисты приехали примерно полчаса назад, и вокруг тела уже щелкал фотоаппаратом полицейский фотограф. Землю, и особенно траву на самом краю шлюза сразу же отгородили, и док, Хиллари и остальные старались на нее не ступать. Впрочем, Джанин заранее знала, что эти усилия пропадут впустую. Земля была слишком твердой, чтобы на ней остались отпечатки, да и криминалистов больше интересовала не земля, а лодка — настоящее место преступления.

Лодку эту инспектору Грин необходимо найти прежде всего.

* * *

О том же думала и Хиллари. Она знала, что по этому каналу невозможно двигаться быстрее четырех миль в час (нет, сама она ни разу даже не пыталась отвести «Мёллерн» от причала), а следовательно, лодка не могла уплыть далеко.

По правде говоря, она все утро готова была к звонку с известием из Большого дома: туристы уплыли на лодке и не вернулись.

Или — поступило заявление о пропаже человека.

Однако уродливое лицо со шрамом заставило ее крепко усомниться в том, что этого человека кто-то будет искать. При этой мысли ей немедленно стало стыдно — да, утопленник не похож на Джорджа Клуни, но это еще не значит, что его никто не любил.

Каких только не любят.

Она буквально нутром ощущала, что дело будет гораздо сложней, чем ей поначалу казалось.

— Док, удалось установить личность? — спросила она, хотя знала, что того подгонять бесполезно.

Стивен Партридж сердито хмыкнул, не поднимая глаз, и продолжил осматривать пах покойного.

Хиллари вздохнула, отошла к рычагу шлюза — криминалисты уже успели припудрить его порошком для снятия отпечатков — и села.

— Молодой мужчина, возраст — двадцать пять — двадцать девять лет, я полагаю, — заговорил док, словно обращаясь в пространство, хотя стоявшая рядом Джанин быстро записывала сказанное. — Я бы предположил, но это пока неточно, что он упал в воду вчера, между семью вечера и полуночью.

Хиллари потерла пальцем нос.

— Я думаю, скорее в семь, чем в полночь.

К ней повернулось несколько голов. Она объяснила:

— Ночью лодки по каналам не ходят. Обычно у них нет прожекторов и всего такого, да и речники очень не любят тех, кто выходит на воду в сумерках.

— Да, конечно, — рассеянно подтвердил Стивен Партридж. Что-то в его тоне заставило Хиллари насторожиться.

Она встала и, стараясь не мешать криминалистам, снова прошла на берег у шлюза. Она так часто бывала на месте преступления, что проделывала все необходимое совершенно автоматически.

Хиллари присела рядом с доктором.

— Что? — прямо спросила она.

Стивен Партридж посмотрел ей в лицо и отвел взгляд.

— Множественные повреждения в нижней части живота, — расплывчато ответил он. — Сквозь джинсы точнее определить трудно. К тому же они темные.

— Раны от лодочного винта? — спросила она.

— Возможно.

Рукой в перчатке он внимательно ощупал паховую область и проверил карманы. Джинсы сидели туго, и получилось у него не сразу.

— Кошелька нет, — сказал он. Помимо джинсов покойный был одет в некогда белую футболку и черную кожаную куртку. Партридж обшарил карманы куртки и покачал головой.

Хиллари вздохнула. Значит, придется устанавливать личность. И свидетелей никаких, если не считать той женщины с собакой. Замечательно.

Она встала, почувствовав, как хрустнуло в коленях. Не обращая внимания на боль, отошла на несколько шагов.

— Значит так, Джанин, иди в деревню и поспрашивай там. В это время дня по домам почти никто не сидит, поэтому жду с докладом вечером. Как обычно.

Джанин кивнула и отошла. Хиллари проводила ее взглядом. Зачем эта хорошенькая блондинка пошла в полицейские, подумала Хиллари, а потом вспомнила, как сама попала в полицию. А заодно задумалась, как туда, черт возьми, попал Ронни. Разве что с самого начала задумал все это, чтобы выйти на торговца нелегальными товарами и сколотить состояние. С него сталось бы.

— Мэм? — вежливо, но несколько нетерпеливо напомнил о себе Томми Линч.

— Ты пройди вдоль канала. Так… допустим, лодка была здесь в семь… четыре мили в час — допустим, она прошла восемь миль и пришвартовалась. Утром нашего незнакомца, — она кивнула на труп, — отчего-то не хватились, и лодка шла еще несколько часов. Она ушла миль на двадцать, не больше. Шлюз был открыт вниз по течению, поэтому проверим сначала север. Пройди несколько миль вдоль канала, встретишь пришвартованную лодку — поговори с теми, кто на ней. Спрашивай, не видели ли они чего-нибудь необычного, допустим, шумную компанию на лодке, или лодку на воде после наступления темноты, или, может, слышали, что какие-нибудь отдыхающие уехали домой пораньше или вдруг заспешили. В общем, как обычно.

Томми кивнул и весело улыбнулся:

— Слушаюсь, мэм.

* * *

Хиллари еще раз поговорила с миссис Миллакер, хозяйкой собаки, и на сей раз описала ей тело. Фотографии она решила не показывать, чтобы не шокировать почтенную даму. Выслушав описание, хозяйка собаки сказала, что среди местных жителей таких нет.

Отчего-то Хиллари это не удивило. Разве бывает вот так вот просто? Может, у кого-то и бывает, но у нее — никогда.

Глава 3

Ему предложили сигарету, но Фрэнк Росс отрицательно помотал головой:

— Нет, спасибо.

И стал смотреть, как сержант Кертис Смит с сожалением прячет пачку. В общественных местах, к которым относился и Большой дом, действовал строгий запрет на курение, и Росса так и подмывало его нарушить.

Но не при пудингах. На это не пошел бы даже Фрэнк.

— Итак, сержант Росс, — начал тот, что помоложе, и, склонившись над столом, стал демонстративно листать бумаги, — нам сказали, что вы знали Ронни Грина лучше всех. Верно? — Инспектор Пол Дэнверс перевел взгляд водянистых голубых глаз на Фрэнка и поднял белесую бровь.

Да чтоб ты сдох, подумал Фрэнк. И куда только катится служба! Смит был старше и наверняка знал о работе в полиции столько, сколько этому бледному задохлику и не снилось, но кто из них, спрашивается, был сержантом, а кто — большой шишкой? Готов поклясться, что этот Дэнверс поступил во внутреннюю безопасность лишь затем, чтобы потом прыгнуть повыше, на какую-нибудь сладкую должность. А пока он будет пыжиться и тужиться, чтоб все видели, что он не боится замарать руки. И что он всегда доведет дело до конца, даже если ему в лицо плевать будут.

Ничего, жизнь пообтешет.

Фрэнк улыбнулся.

— Да, я неплохо знал Ронни Грина. Мы с ним вместе учились в колледже. И в патруль вместе ходили. Потом он ушел из патрульных в детективы, но дела мы частенько вели вместе. По арестам у него были хорошие цифры. Но вы же это и без меня знаете, да, сэр? — И он опять улыбнулся и кивнул на открытую папку.

Плевать им было на показатели арестов и уровень раскрываемости, и он это прекрасно знал.

— Знаем, — масленым голосом подтвердил инспектор Дэнверс. Фрэнк фыркнул про себя — так этот голос смешно сочетался с цветом волос инспектора. Наверняка качается в зале пару раз в неделю. Во времена Фрэнка этой ерунды и в помине не было. Коп и без того всегда был в форме. Поработаешь с уличными бандами — насобачишься в боксе, придет охота побегать — бегай себе на здоровье за шустрыми воришками, которые смажут пятки, едва заслышав свисток. Вот только вряд ли этот масленый Дэнверс хоть раз в жизни двигал что-то тяжелее стула.

Он со скучающим видом почесал ухо.

— В таком случае вы, вероятно, были удивлены, когда узнали, что Ронни обвиняют в связях с подпольными торговцами нелегальным товаром?

Фрэнк только пожал толстыми плечами и выставил перед собой руки, словно шутливо защищаясь. Эдакий недоумевающий Винни-Пух, пара стоунов лишнего веса, редеющая седая шевелюра, круглое розовое лицо да обманчиво невинные голубые глазки.

— Да я сам обалдел, когда узнал.

— Значит, Ронни ни разу не говорил вам о том, что в Хедингтоне у него стоит «Ягуар XJ-S»? Вы ни разу не ездили с ним на приятные выходные в Париж или на маленькую вылазку в Амстердам?

Фрэнк ухмыльнулся. Амстердам. Ох и забористое местечко. Особенно квартал красных фонарей…

— Нет, я все больше в Бенидорм. И то раз в год, куда уж чаще-то.

— Ясно, — сухо прокомментировал Пол Дэнверс.

— И вы ни разу не задавались вопросом, откуда у него часы «Патек Филипп» или золотые украшения, которые он так любил носить? — нажимал Кертис Смит.

Фрэнк фыркнул:

— Осадите, ребята. На работу Ронни в золоте не ходил. — Тут его розовое лицо покраснело еще гуще. — И домой я к нему не ходил, мы только на работе и виделись, ясно? И цацек его отродясь не видел, понятно?

В первое мгновение Пола удивила такая бурная реакция. В ясных поросячьих глазках явственно горел гнев. Потом Пол припомнил услышанное накануне в очереди в столовую и мысленно кивнул себе.

Фрэнк Росс был гомофобом. В молодости он даже получил взыскание за гомофобию. И когда речь зашла о мужских украшениях, он не мог сдержаться. Расспросы о дружбе с мужчинами… не слишком ли он чувствителен?

А впрочем, не он первый, не он последний. Много их таких, латентных геев, которые ударяются в открытую гомофобию, чтобы спустить пар.

Интересно, но неважно. Ронни Грин был стопроцентным гетеросексуалом, так что в этом направлении рыть бессмысленно. Партнерам он деньги давал, Фрэнку Россу — едва ли. Деловым партнерам, конечно, уточнил, ухмыльнувшись про себя, Пол.

— Значит, он никогда не говорил с вами о своих друзьях на Востоке? Например, о Чарли Чане?

Фрэнк рассеянно почесал подбородок.

— Нет, не говорил. А если б даже и сказал, я бы все равно ничего и не подумал. Я вообще не знал, что торговля животными — дельце прибыльное, пока все не выплыло. Я б уж тогда думал о наркотиках. В смысле если бы мне кто сказал, что коп приторговывает, — торопливо добавил он. — А что, нет, что ли?

— Вот не надо, — фыркнул Кертис уже чуть более раздраженно, в точности как планировалось. — Только не рассказывайте мне сказки! В наше время о таких штуках знает самый распоследний простак. Фильмы все эти бесконечные, документалки, то слонов там стреляют ради слоновой кости, то в Китай везут всякую дрянь на эти их лекарства. Медвежья желчь вон даже уже не на вес золота, а дороже. Бриллианты и то дешевле. Что вы за полицейский, если не знаете, как сколачивают миллионы на торговле тигриными пенисами, носорожьими рогами и всем таким прочим?

Фрэнк вспыхнул, и в его поросячьих глазках проступило нечто уродливое.

— Слушайте, у меня в Блэкберд-Лейс куча наркоманов — вот это по моей части. Карманников в магазинах ловить надо? Взломщиков — надо? Уличную шваль, домашних боксеров — надо? Чихать я хотел на эту вашу желчь. Хотите — арестовывайте.

Пол Дэнверс улыбнулся.

— А что, может, и арестуем — ведь заранее никогда не знаешь.

Фрэнк Росс откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

— Думаете, испугали?

* * *

Становилось жарко, и Хиллари хотелось скинуть пиджак, но она держалась. Почувствовав, что на лбу у нее выступил пот, она ушла в тень.

Криминалисты собирали оборудование, док и труп давным-давно уехали в рэдклиффский морг на вскрытие. Там их уже ждали. Впрочем, вопрос о сроках вскрытия оставался подвешенным, ведь даже в морге есть очередь. Хиллари подумала было, а не оставить ли ей у шлюза дежурного констебля, однако решила, что это глупо. Даже утки и болотная курочка давно уже отправились по своим делам, и только унылый водолаз по-прежнему обшаривал дно шлюза. Конечно, если после всех этих поисков какая-нибудь случайная лодка уничтожит найденные улики, это будет безобразие — но улик-то как раз водолаз и не нашел.

А, ладно, жизнь слишком коротка (а полицейских вечно не хватает), да и потом, это ведь почти наверняка несчастный случай.

— Когда водолаз закончит работу, можете ехать, — сказала она последнему оставшемуся полицейскому. Тот кивнул без особого энтузиазма:

— Есть, мэм.

Хиллари понимала его чувства. Работенка им сегодня и впрямь выпала не бей лежачего — гуляй себе весь день на весеннем солнышке да поглядывай на реку, не плывет ли где лодка. Уж всяко лучше бумажной работы, выездов на ограбление или ДТП семь дней в неделю.

Она открыла дверь своей машины и тяжело вздохнула — изнутри ударила волна раскаленного воздуха. Хиллари оставила дверь открытой, а сама тем временем достала справочник по каналам. Отыскав на карте шлюз, она провела пальцем вверх по течению, до Банбери, затем вниз, остановив палец у деревушки под названием Нижний Хейфорд, где имелась лодочная мастерская. Летом у этих ребят наверняка самая жаркая пора, лодки разлетаются как горячие пирожки, однако интересовало ее не это. Вода. Возможность слить туалет. Ремонтники. То, что нужно лодке с поврежденным мотором.

Она села за руль. Есть только один способ все узнать. Она завела двигатель и задумчиво посмотрела на новенький «мини-купер» Джанин Тайлер. Красивый. Яркий. Очень похожий на свою хозяйку.

Интересно, подумала Хиллари, кого там нашла Джанин, чтобы опросить. Обход она явно прервала — на улицах этого деревенского мегаполиса Хиллари ее обязательно заметила бы.

Хиллари пристегнулась, развернулась, миновала немногочисленные дома и вновь выехала на шоссе Б. Он знала, что немногие в Большом доме одобрили бы ее стремление самолично опрашивать свидетелей. Бытовало мнение, что всякий обладатель звания, превосходящего сержантское, просто обязан засесть в кабинете и оттуда отдавать команды, подписывать бумаги да говорить по телефону.

Только кто ж на это согласится, если можно заняться чем-то поинтереснее? Хиллари улыбнулась сама себе, и ей вдруг стало весело, как не бывало, казалось, уже много лет. Если повезет, дело можно будет изрядно затянуть. По крайней мере, до тех пор, пока ищейкам из отдела внутренних расследований не надоест копаться в неаппетитном наследстве Ронни, и они наконец уберутся восвояси.

* * *

Кертис Смит чуял страх.

Фрэнк Росс был замазан. Кертис знал это наверняка.

В отличие от многих других копов, которые в конце концов сами оказывались под следствием, Кертис ввязался в это дело не ради повышения и не в надежде на необременительную работенку. Работа с девяти до пяти нравилась многим, но Кертис не был женат, а потому ему было все равно. Не был он и мазохистом, не принадлежал и к числу горячих голов и любителей лести. Нет, Кертис Смит просто не любил продажных копов. Он свято верил, что паршивая овца все стадо портит, и если никто другой не рвется с этой овцой разобраться, значит, этим займется Кертис Смит, и точка.

Возраст его близился к пятидесяти, из которых без малого десять лет он отдал работе во внутренней безопасности. Он был мастером своего дела. Начальство же, весьма ценившее способного сотрудника и еще более благоволившее к сотруднику неутомимому, с превеликим удовольствием бросало его на новые дела. Иногда, как в этот раз, с ним вместе отправляли какую-нибудь большую шишку — отбыть положенное да выучить пару трюков.

Кертис безропотно исполнял роль няньки и наставника. По правде говоря, инспектор Дэнверс ему даже нравился. У него были мозги — уже плюс — и амбиции — не то чтобы плюс, но тоже неплохо.

Однажды — он запомнил этот случай на всю жизнь — Кертису довелось поймать на горячем члена собственной команды: тот попытался перехватить доходы от группы телефонных мошенников, которых крышевала горстка полицейских. Однако Пола он ни в чем таком не подозревал. Парень был прям как стрела, и так же остер. Он наверняка уже проделал все те же умозаключения относительно Фрэнка Росса и почуял исходящий от него душок голубизны. Впрочем, вот именно это было неважно — в данном случае.

Нет. Сейчас Кертиса интересовала в первую очередь жена Грина.

— Расскажите нам о Хиллари Грин, — словно прочитав его мысли, попросил Пол. Но телепатия была ни при чем — они с Полом всегда заранее договаривались о том, как будут вести себя на интервью.

Фрэнк поерзал на стуле. По лицу его пробежала судорога.

Так-так, подумал Кертис. Что-то тут есть.

— А что — Хиллари? — спросил Фрэнк.

— В каких вы отношениях? — спокойно спросил Пол.

Фрэнк пожал плечами.

— Она жена моего лучшего друга.

— Была.

— Чего? А, ну да. Была.

— А потом стала его вдовой, — добавил Кертис, словно в попытке помочь глупому собеседнику со столь сложной темой.

Фрэнк фыркнул.

— Если только по документам.

Кертис посмотрел прямо на Пола, а тот, ничего не понимая, — на Фрэнка.

— Они же на развод подали. Ронни было на нее плевать с высокой колокольни. А теперь она получит все, что там вдове положено, — скривился Фрэнк.

Кертис кивнул. Слухи — по крайней мере, те скудные сведения, что им удалось перехватить, — говорили правду. Фрэнк Росс отнюдь не принадлежал к числу поклонников Хиллари Грин.

— По всей видимости, да. Я слышал, что их брак был не слишком счастливым, не так ли? — уточнил Пол.

Фрэнк бросил на него злобный взгляд.

— Это еще слабо сказано. Собачились всю дорогу.

— И поэтому Ронни не хотел, чтобы она жила в его доме. А сам продавать его не спешил, — как ни в чем не бывало продолжал Пол. — Кроме того, он заявил, что не хочет развода. Видимо, чтобы затянуть дело ей назло. Он ведь хотел ей насолить?

— Ну, жить с ней он точно не хотел. И отдавать ей ничего не собирался, не хотел, чтобы все вышло по ее. Вы что, баб не видели? Не знаете, как они разводятся? И дом ей оставь, и детей, и машину, и деньги — все заберет. А у Хиллари с Ронни этот фокус не прошел. — И Фрэнк улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.

— Следовательно, она едва ли имела доступ к спрятанным им средствам? — спросил Кертис, и его собеседника передернуло от этого логичного соображения, однако он быстро овладел собой и только пожал плечами.

— Это вряд ли, — признал Фрэнк.

— Но ведь сначала у них было все хорошо, — осторожно добавил Пол. — Люблю — не могу и все такое. Ведь Ронни был в этом бизнесе много лет, правильно?

Словно желая согласиться, Фрэнк открыл рот, но тут же передумал и улыбнулся, потерев подбородок.

— Это не меня надо спрашивать, — сказал он. — Я лично готов поклясться, что Ронни Грин чист как младенец.

Пол медленно откинулся на спинку кресла и дружелюбно улыбнулся:

— Понимаю вас, сержант Росс.

Но в глубине души он был очень недоволен собой. Еще секунда, и этот мерзавец сам влез бы в петлю.

Они еще поиграли с ним немного, но в конце концов отпустили. Фрэнк Росс с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Я сразу подумал, что он хлопнет, готов был десятку на это поставить, — ровным голосом произнес Кертис. Как они успели заметить, допрашиваемые делились на два типа: одни хлопали дверью изо всех сил, другие закрывали ее за собой совершенно бесшумно.

Пол ухмыльнулся:

— Я бы и спорить не стал. Что ты о нем думаешь?

— По-моему, ты ему понравился, — улыбнулся Кертис, глядя, как инспектор нахмурился и вздрогнул.

— Черт, только не надо, — взмолился он. — Я о другом. Он замазан?

— Сто процентов замазан.

— Как ты думаешь, он работал с Грином?

— Да. Но не на равных. Наш малыш Фрэнки живет в квартире над химчисткой где-то здесь неподалеку, так? А Ронни отгрохал целый дом в тихом уютном районе. А что осталось, то наверняка вложил и припрятал.

— Значит, думаешь, Фрэнки причиталась малая толика дохода? — уточнил Пол, хотя вопрос был скорее риторический.

Кертис покачал головой.

— Куда ему больше. Он из тех, кому подавай наличку, чтоб тратить. Правда, не удивлюсь, если с выпивки и картишек он еще и на мальчиков отложил. Старый добрый Амстердам…

— Жену Грина он недолюбливает, — заметил Пол, мастер преуменьшений. — Ревность?

— Не исключено. А может, ей доставалось больше. Или она унаследует куш пожирнее вдовьей пенсии.

Пол вздохнул:

— Значит, беремся за жену?

Кертис кивнул. Ему не терпелось посмотреть на эту Хиллари Грин.

* * *

Джанин Тайлер взяла из рук хозяйки чашку и слегка расслабилась. Попивая чай, она вздыхала и слушала рассказ почтенной матроны семидесяти двух лет от роду, сетовавшей на то, как изменился в последние годы канал.

— А сколько иностранцев здесь теперь бывает, никогда столько не было. Выйдут у шлюза и давай галдеть. И все не по-нашему. И подростки еще эти. Шлюзом пользоваться не умеют, а туда же. А уж какие слова говорят!

* * *

Констебль Томми Линч тоже прихлебывал, но не чай, а отличное холодное пиво (даром что на работе). Его разговорчивый собеседник неотрывно глядел на поплавок.

Томми блаженно вздохнул. Никогда не знаешь, на кого наткнешься. Вот люди средних лет да старики всегда и чаю предложат, и разговаривают уважительно. А молодежь смотрит на тебя как на грязь с ботинок — побыстрей бы отделаться.

Но бывают исключения. Вот, например, владелец лодки «Бабблин-Брук». Лет тридцати с небольшим на вид, он был одет в черную футболку и шорты цвета хаки, из которых торчали до смешного бледные волосатые ноги. Томми заметил его, когда тот сидел на крыше с удочкой в руках, и окликнул, не особенно рассчитывая на что-то помимо стандартного «ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю».

А вместо этого — бутылка пива и алый поплавок, пляшущий на воде.

Хозяин лодки отпил из своей бутылки.

— Значит, как я уже сказал, пришвартовался я вчера после полудня и мест этих не знаю. Вам бы поспрашивать тех, кто живет на своих лодках, швартуется в черте города. Эти ребята обычно сидят на одном месте. Выясните, кто из них прожил на месте дольше всех. Эти больше всех знают.

Тут он вдруг резко подался вперед. Томми, не будучи рыбаком, не заметил в поведении поплавка ничего особенного. Плавает себе и плавает.

— Значит, вы не припоминаете, чтобы мимо вас быстро проплывала какая-нибудь лодка? Может быть, вы слышали ссору? — настойчиво спросил он.

— Нет. У нас обычно тихо, и… попалась!

Он дернул за удочку, и Томми подался вперед, предвкушая появление форели фунтов на десять.

Но вместо форели на крючке судорожно билась крошечная серебристая рыбешка в пол-унции весом.

— Пескарь, — с видимым удовлетворением констатировал хозяин лодки.

Томми кивнул. Улов его не впечатлял, но холодное пиво — это холодное пиво.

* * *

Лодочная станция располагалась у подножия высокого холма, скрывавшего поворот дороги, и Хиллари едва не проехала мимо.

Она остановила машину в тени дерева сумаха. На поле по соседству играли три золотистые лохматые собаки и четвертая — покрупнее, с длинной мордой в блестящей черной шерсти. Хиллари неторопливо вошла в магазин. В магазине торговали в основном мороженым, незамысловатыми продуктами вроде хлеба и молока да всевозможным туристическим хламом — открытками, украшениями и маленькими деревянными лодочками.

Менеджер обнаружился на лодке под названием «Король Альфред». Все без исключения местные суда были чрезвычайно ухоженны, а в цветах их преобладали королевский голубой, золотой и багряный с белой отделкой.

Хиллари представилась, сообщила о происшествии возле шлюза Дэшвуд-лок и спросила, не замечал ли собеседник накануне вечером или сегодня утром чего-либо подозрительного.

Менеджер легко перепрыгнул на твердую землю и покачал головой.

— Не припоминаю. Ничего такого. Но ведь это не так уж и плохо, правда? Я работаю здесь почти всю жизнь и впервые слышу, чтобы кто-то здесь погиб. Да, бывает, кто и в воду упадет, да только тут воробью по колено, разве что совсем малявка навернется. И потом, вокруг вечно люди, кто-нибудь обязательно увидит и вытащит. Говорите, в шлюзе дело было? Ну, тогда понятно. Только все равно…

Категорически не желая разглашать подробности, Хиллари быстро подсказала:

— Может быть, вечером кто-нибудь встал у пристани, а утром поплыл дальше? Царапины на краске, выщербленное дерево — вы не заметили чего-нибудь в этом роде?

— Так-то нет, только я такие вещи редко вижу. Я почти все время работаю на лодках. А воду они набирают вон там, под мостом.

И он указал на изящно выгнутый каменный мостик, прячущийся в тени массивного иссиня-серого моста, по которому проходила железная дорога. Железные дороги часто идут вдоль каналов — так рассказывал Хиллари ее дядя, — и ничего удивительного: век назад, когда эти каналы только предстоялопрорыть, строители выбирали самый короткий и лишенный препятствий путь, после чего инженерам Викторианской эпохи оставалось лишь последовать их примеру.

— Так что если бы кто и набирал воду и все такое, я бы даже не заметил. И по ночам я не работаю — незачем, — объяснил менеджер.

Хиллари кивнула, однако взгляд ее уже зацепился за длинный ряд частных лодок. Можно не сомневаться, что Томми Линч опросит их владельцев, когда доберется, но лишняя небольшая проверка не повредит.

Хиллари поблагодарила менеджера и вернулась тем же путем, затем по узкой бетонной дорожке дошла до моста, пересекла канал и спустилась, преодолев очень крутой уклон. Ей повезло почти сразу же. На палубе баржи, свежевыкрашенной в красный и зеленый цвета, сидела в кресле женщина с книгой; при приближении Хиллари та подняла глаза. Услышав о том, что на канале погиб такой же, как она, турист, женщина, разумеется, ужаснулась и заахала. Когда же Хиллари спросила, не заметила ли она чего-либо необычного прошедшей ночью, та энергично закивала:

— Заметила-заметила! Приплыла одна лодка, часов это было, наверное, в девять. Уже почти совсем стемнело. Знаков точно не было видно.

И она указала на знак Британского управления водных путей, предписывавший судам снижать скорость вблизи пришвартованных лодок.

— А, гнали быстрей положенного? — с самым искренним сочувствием спросила Хиллари. За последние несколько месяцев она успела потерять счет случаям, когда ее собственная лодка вдруг принималась плясать на волнах, поднятых каким-нибудь лихим обладателем речного катера. Почему-то чаще всего это происходило в тот самый миг, когда она наливала себе суп или кофе.

Дом, который вдруг начинает ходить ходуном, — к этому она тоже едва ли когда-нибудь привыкнет.

Женщина поморщилась:

— Гораздо быстрей. Просто удивительно, что они вообще видели, куда плывут. Там, впереди, есть сужение. Я была уверена, что они во что-нибудь врежутся, но нет.

Хиллари кивнула, стараясь не показать охватившего ее азарта. Первоначально она полагала, что жертва упала за борт незамеченной, а остальные как ни в чем не бывало поплыли дальше, однако из слов женщины выходило, что некто очень торопился убраться с места происшествия.

Если, конечно, слово «торопился» применимо к человеку, плывущему на лодке по каналу.

Этот человек как минимум знал о случившемся. А может быть, сам был в нем повинен.

— Вы, случайно, не заметили название лодки? Или кто ею управлял? — с надеждой спросила она, но свидетельница только покачала головой:

— Было очень темно. Вообще мне почему-то показалось, что лодку вел какой-то старик. У него волосы были такие, как бы белесые, вот я и подумала. Хотя, конечно, это не обязательно седина — мог быть и молодой, просто волосы светлые.

Хиллари кивнула и вздохнула.

— Сегодня днем сюда придет констебль. Не могли бы вы дождаться его и дать показания?

— О, конечно. Мы пробудем здесь еще неделю-другую, а уж потом в Стратфорд.

Хиллари улыбнулась и пошла дальше, но несколько секунд спустя остановилась и застывшим взглядом уставилась на человека со спаниелем на поводке.

Ну конечно! Кто сказал, что жертва упала за борт? Человек ведь мог просто идти по берегу.

Хиллари снова пошла к менеджеру. Тот описал постоянно гуляющих в окрестностях, от высокого и худого седоволосого мужчины с красавцем-далматином до женщины со славным шелти, а также нескольких владельцев разнообразных лабрадоров и колли.

Увы, никто из описанных даже отдаленно не походил на покойника из шлюза.

* * *

Дверь каюты была открыта, и Томми осторожно заглянул внутрь:

— Эй! Есть кто-нибудь?

Ему очень хотелось крикнуть «эй, на судне!», но он героически преодолел себя. После пива он пришел в хорошее расположение духа, однако негоже скромному констеблю забывать свое место в жизни. А также место тех, кому штатские могли нажаловаться — и жаловались — на поведение мелкой полицейской сошки.

И он тут же похвалил себя за сдержанность. Из чрева ладной узкой лодки появилась нервного вида женщина средних лет и настороженно посмотрела на констебля.

Томми Линч был рослый чернокожий парень. Он не любил, когда на него так смотрели — особенно женщины.

Под этим взглядом он чувствовал себя очень маленьким.

Он широко улыбнулся и поскорей достал из кармана удостоверение.

— Добрый день, мэм. Констебль Линч, криминальный отдел.

Страх исчез из ее глаз — вот и славно, — сменившись любопытством — еще лучше.

— Я расследую несчастный случай со смертельным исходом, который произошел на шлюзе выше по течению приблизительно вчера вечером. — Он сделал паузу, чтобы женщина могла поахать и поужасаться, а когда она закончила, продолжил: — Я опрашиваю всех владельцев лодок в округе, не видели ли они чего-нибудь необычного вчера вечером. Джентльмен с «Бабблин-Брук» сказал, что ваша лодка стоит здесь дольше всех, и посоветовал обратиться к вам.

Неуклюжий прием сработал, и женщина расслабилась.

— Вы здесь давно пришвартовались, мэм?

— Несколько недель, да, примерно. Но вам лучше поговорить с хозяином «Флайера». Он художник. Он все подмечает.

Томми отбарабанил все положенные вопросы, но женщина оказалась из тех, кто почти ничего вокруг себя не видит, а увиденного не замечает.

Короче говоря, ей было плевать.

Он поблагодарил ее и с некоторым облегчением и даже волнением (он никогда не видел живого художника) направился к «Флайеру» — маленькой лодочке подозрительного вида. Подозрительность ее заключалась в том, что каждый дюйм судна был расписан изображениями слонов.

Только слонов — и больше ничего.

Томми сразу заметил, что окна на лодке были закрыты, а дверь — заперта на висячий замок, и потому наказал себе не забыть и зайти позже. Погода стояла хорошая — стоило ли удивляться тому, что художник схватил кисти-краски и ушел писать какой-нибудь сельский пейзаж.

Хотя, как догадывался Томми, слоны ему там вряд ли попадутся.

Глава 4

По широким бетонным ступеням Джанин поднялась в офисную часть здания, перехватив по дороге взгляды двух констеблей в форме. Вид у них был совершенно младенческий, и на последней ступеньке Джанин специально вильнула попкой, чтобы поддразнить их. На ней был ее стандартный офисный костюм: темно-синяя юбка, белая блузка и черный вязаный кардиган — подарок матушки, который, разумеется, Джанин обязана была носить.

Вот она и носила — на работу.

По правде говоря, когда она надевала этот кардиган, светлые ее волосы приобретали идеальный оттенок, а запястья и плечи начинали казаться обманчиво хрупкими. Все просто: сержант Тайлер принадлежала к числу тех женщин, которые прекрасно выглядят в любом наряде, и оттого неизменно возбуждают зависть в товарках.

Десяток краж со взломом, таран, неудавшийся грабеж плюс ассортимент хулиганских выходок в нетрезвом виде — все как обычно, потому что вечерняя смена уже кончилась, а дневная только заступала.

Больше всего Джанин не любила дежурить по ночам. Ночью никогда ничего не происходило. Ну, разве что к самому концу смены.

— Сэр, — сказала она, поняв, что он ее увидел, и улыбнулась ровно настолько, насколько это было правильно. Чуть шире — и может показаться, что она с ним заигрывает или, упаси боже, вешается ему на шею. Чуть сдержанней, и она будет выглядеть записной брюзгой.

На самом же деле ей хотелось одного: чтобы он заметил ее и ощутил интерес. Конечно, Джанин знала о главном инспекторе Филипе (Мэле) Мэллоу все. Дважды разведен, сын в частной школе. Учился в Дурхэме, если спросить, почему не удалось поступить в Оксфорд или Кембридж, — злится. Мэллоу хорошо одевался, отлично выглядел и мог поладить с кем угодно — отсюда и прозвище Мякиш.

Однако Джанин крепко подозревала, что все это — не более чем искусно созданный образ, за которым прячется настоящий Мэллоу. И даже не была уверена — по крайней мере, до конца, — что этого настоящего Мэллоу вообще стоит выманивать из норы.

— Как вчерашний выезд, Джанин? — спросил он.

Что это — простая вежливость, реакция на улыбку, попытка завязать беседу? А может быть, ему хочется знать, как держалась вчера Хиллари Грин — а что на это ответишь?

Джанин не собиралась работать осведомителем.

— Как обычно, сэр, — ответила она с тщательно отмеренной дозой уважительности, за которой явственно звучало предупреждение.

Мэл улыбнулся.

— Вот и славно, — легкомысленно бросил он и ушел к себе в кабинет, оставив ее стоять и смотреть ему вслед.

Черт возьми, сзади он выглядел как конфетка. Раньше Джанин думала, что так носить одежду умеют только мужчины, которые работают моделями. Вот бы хоть раз увидеть его без этого флера легкости.

Мгновением спустя в просторный общий кабинет вошла Хиллари Грин.

— Босс, — поздоровалась Джанин.

Хиллари кивнула, подошла к своему столу и повесила сумку на спинку стула. На Хиллари был костюм цвета ржавчины и кремовая блузка — сочетание, которое чудесно подчеркивало короткие каштановые волосы и темный цвет глаз.

— Я обошла все дома. Ничего, как и ожидалось, — доложила Джанин, чувствуя себя обязанной ввести начальницу в курс дела. — Когда стемнело, я приезжала еще раз, но по описанию его никто не опознал и в период, который нас интересует, у канала не гуляли.

Ничего иного Хиллари не ожидала, но все равно вздохнула.

— С опознанием тоже глухо?

Джанин покачала головой:

— Вроде того.

Хиллари обернулась и кивнула Томми Линчу.

— Мы прокатали ему пальцы, как обычно, — сказала Джанин, упорно продолжая гнуть свое, — но на проверке дикая очередь. Сказали, что придется подождать.

Хиллари издала стон. Вечно эти очереди! Когда это проклятое министерство внутренних дел поймет, что в полиции адски не хватает рук, и выделит нормальные фонды и персонал?

Тут в голове у нее словно бы что-то щелкнуло.

— Томми, садись за компьютер, — велела Хиллари, указав на терминал. — Ищи по фотографии. Этот парень был либо потерпевшим, либо, что вероятнее, нападал сам. Этот его шрам на лице выглядит точь-в-точь как от удара ножом.

Томми кивнул и подтащил к компьютеру стул. Все знали, что Томми управляется с компьютером как бог. Он довольно долго щелкал клавишами, потом отъехал от стола и оглянулся.

— Шеф, я запустил поиск по базе данных, программы работают, но это будет долго. В Кардиффе система упала.

Хиллари, погруженная в предварительный отчет от криминалистов, тяжело вздохнула:

— Ладно. Лодки обошли? Есть какая-нибудь стоящая информация?

— Ничего особенного. Да, кстати, я говорил с той женщиной в Нижнем Хейфорде. Она сказала, что видела вас.

Заподозрив в его словах намек, Хиллари бросила на него быстрый взгляд, однако Томми сосредоточенно смотрел в блокнот. Хиллари пожала плечами и велела себе не быть такой подозрительной. Томми Линч был не из тех, кто дуется по любому поводу. Вот Джанин — другое дело: сунь нос на ее территорию, и она громко и внятно заявит о своем недовольстве.

— Есть несколько зацепок, все как под копирку, — говорил Томми. — Светловолосый мужчина за штурвалом, лодка, которая шла слишком быстро, по темноте, ничего не было видно. Названия лодки нет. Правда, мне еще осталось опросить людей с одной или двух барж.

— Лодок, — автоматически поправила Хиллари.

— Ага, — кивнул Томми.

— Так, давайте все по порядку. Первым делом нам нужно имя нашего покойника. Без этого мы далеко не уйдем.

— Как скажете, шеф, — вздохнул Томми и закатил глаза. Джанин ответила ему тем же. Оба понимали, что означают ее слова.

Массу кропотливой работы.

* * *

Из-за поворота показался нос узкой лодки, оранжевой с зеленым и белым, и цапля снялась с места и полетела прочь.

Стоявший у руля старик проводил ее умиротворенным взглядом. Нынче цаплю не каждый день увидишь.

Ему доводилось жить в городе, где диких животных (если только мы не говорим о тех, кто вываливается из паба ночью перед закрытием) не сыскать днем с огнем, доводилось жить и в деревне, куда заглядывали белки, лисы и птицы, привлеченные искусственными укрытиями и гнездовьями. Город, пожалуй, нравился ему больше. Но и за городом вполне можно прожить.

Он фыркнул, прочистил горло и сплюнул в воду. Чтобы взять вправо, он толкнул румпель налево и стал смотреть на горбатую кирпичную стену канала, которая становилась все ближе.

В каюте завозились.

Мгновением позже из недр лодки появился второй человек — курчавая черноволосая голова, за ней — грязная футболка и вылинявшие джинсы. Человек посмотрел вверх, и взгляд его был диким.

— Город? — требовательно спросил он. Напряженная его поза и бегающие глаза странно контрастировали с неторопливостью движения лодки.

Старик пожал плечами.

— Скоро Банбери.

— Небось дыра дырой. Ну, бар-то там есть?

Старик улыбнулся.

— И не один. Это довольно крупный торговый город. Помнишь детский стишок? «Скачи, мой конек, без оглядки вперед, на ярмарке в Банбери леди нас ждет»^[525].

— Чё? Ты что, перепил?

Старик вздохнул.

— На борту спиртного не держим. Приказ Люка.

Следующие десять минут его товарищ в самых ярких красках расписывал, куда Люку следует пойти и что там сделать, по большей части — нечто совершенно нереальное. Старик безропотно позволил ему спустить пар, ведь оба знали: появись рядом с ними Люк Флетчер собственной персоной, они обращались бы к нему с исключительным почтением, как и все прочие. Кроме, конечно, копов. Да и те…

Старик с легкостью провел лодку под узким мостом и, задрав голову, посмотрел на плывущий над ним стылый кирпичный свод. От моста веяло холодом, и старик вздрогнул. Чем больше он думал, тем больше ему казалось, что от всего этого становится больше хлопот, чем пользы. Все ведь знали, что он дожидался возможности отойти от дел.

Будет ли теперь такая возможность?

Его молодой товарищ посмотрел на старика и ухмыльнулся, словно прочитав его мысли. Потом парень скривился. Мгновением позже в ладони у него блеснул нож.

Сомкнутые на рукояти румпеля пальцы старика побелели, но на его морщинистом лице с крючковатым носом и чуть скошенным подбородком не дрогнула ни одна мышца.

Молодой человек сделал вид, будто не заметил этой спокойной силы, и принялся невозмутимо чистить ногти. Надо отдать старику должное, закалка у него железная. Парень проделывал этот трюк не однажды, и знал по меньшей мере дюжину человек, которые в буквальном смысле слова обделались от страха.

На внутренней стороне руки пониже локтя он, само собой, носил ножны с ножом — удобная штука. Еще подростком он упражнялся без конца, покуда узкий четырехдюймовый стилет не стал возникать у него в руке как по волшебству. Потом он научился метать нож, а потом — использовать его в настоящем деле. В ближнем бою, один на один. За это он и любил ножи. За близость, какой не бывает, когда стреляешь из пистолета.

Он стал рассеянно насвистывать себе под нос. Хотелось выпить. И закурить. Может, даже уколоться. Хотя нет, уколоться — нет. Не на этот раз. Тем более после того, что случилось прошлой ночью.

Нет уж, голова должна быть ясной. И потом, все знают, что старый хрен — глаза и уши самого Люка. Так что старикана лучше не злить.

Он спустился вниз и лег на узкую койку. Гадские лодки. Он их терпеть не мог. Тесно, узко, тащатся еле-еле. Он и не знал, что с мотором можно ходить так медленно. Еще немного, и он совсем рехнется.

* * *

Мэл остановился у стола Хиллари. Хиллари подняла на него взгляд.

— Как дела?

Хиллари откинулась на спинку стула.

— Еле-еле. До сих пор не установили личность.

— Думаешь, это подозрительно? — спросил Мэл, пристроил на стол одну ягодицу и покачал ногой.

— Возможно, — ответила Хиллари. — С одной стороны — на воде, на отдыхе человек расслабляется. Он мог выложить кошелек и сигареты на ближайшую ровную поверхность. Зачем ему таскать все с собой? В лодке все равно что дома. Дома документы не нужны. Ты как бы уезжаешь в отпуск, но только отпуск есть, а дом все равно при тебе, понимаешь?

При этом довольно-таки странном заявлении Мэл прищурился.

— А, ну да. Значит, не очень подозрительно.

— А с другой стороны… — начала Хиллари и умолкла. Ее лицо, пусть не прекрасное, но как минимум загадочное, внезапно стало почти уродливым.

Мэл оглянулся:

— Черт. Опять пудинги.

Он встал.

— Нам нужна инспектор уголовной полиции Хиллари Грин, — сказал Кертис Смит, хотя уточнять не было нужды. Все и так знали, кто такая Хиллари. И где ее искать.

В комнате наступила тишина.

Ощутив исходящую от коллег глухую враждебность и одновременно — молчаливую, но такую же единодушную поддержку в свой адрес, Хиллари вспыхнула. Было ли это смятение, благодарность, страх? Она не знала.

Хиллари встала.

— Вы заказали комнату для допросов? — сухо спросила она.

Чем быстрее это кончится, тем лучше. Пусть увидят, что она профессионал, ничуть не хуже любого из них. А заодно она лишний раз напомнит, что это ее территория, что ей на них плевать и что их бредни ее не волнуют.

Во взгляде шагнувшего к ней высокого симпатичного мужчины со светлыми волосами Хиллари прочла интерес — и не только профессиональный.

Ну, зашибись теперь. Только этого не хватало.

— Сержант Смит и инспектор Дэнверс, не так ли? — она не протянула им руки.

— Да, — сказал Кертис и умолк.

На мгновение все застыло. Потом заговорил Пол Дэнверс:

— Мы зарезервировали комнату на первом этаже. — Он повернулся к Мэлу: — Надеюсь, что мы недолго.

Улыбка Мэла напоминала волчий оскал.

— Я тоже надеюсь. Детектив Грин расследует смерть при подозрительных обстоятельствах. Мы здесь, знаете ли, работаем.

* * *

Томми Линч проводил взглядом спину Хиллари. Хиллари была расстроена. Он это видел.

Томми вздохнул и вернулся к просмотру фотографий. Шрамолицый все никак не попадался.

Мысли его перескочили на события прошлой ночи. Томми тяжело вздохнул. Придется съезжать, тут без вариантов. Он все откладывал и откладывал, но дальше тянуть было уже нельзя. С матерью ему больше не жизнь.

И дело было не в подколках товарищей и не в клейме маменькиного сынка. Все, черт возьми, в курсе, сколько стоит жилье в Оксфорде. Самая паршивая комнатенка с соседями и та стоит, как крыло самолета, и все из-за студентов, которые стаей жадных грифов бросались на любое предложение. Из-за этого его ровесникам волей-неволей приходилось тесниться в одной квартире с родителями, и шутки на этот счет почти всегда были незлобивыми, пусть и с оттенком горечи.

Но в последнее время мама то и дело выедала ему мозг насчет Джин. Когда он сделает ей предложение? Почему они еще не поженились? Она что, недостаточно хороша для него? А если хороша, то когда свадьба? У Джин была работа, и получше, чем у него! Но если ему еще хотя бы раз придется выслушать мамины восторги в адрес Джин, он рехнется. К тому же в последнее время Мерси Линч завела новый повод, чтобы изводить своего единственного сына. Ей хотелось стать бабушкой. И Джин Кларксон — чернокожая, баптистка, добронравная, наученная уважать старших девушка, занимавшая должность секретаря в колледже, — была идеальной кандидаткой в невестки. Беда только в том, что чем дольше Томми был с Джин (а они встречались уже почти два года, ни разу не нарушив верности друг другу), тем яснее он понимал, что совсем не хочет на ней жениться.

Но поди объясни это маме!

* * *

— Здесь курить нельзя, — сообщила Хиллари, скептически поглядев на протянутую ей пачку сигарет. Кроме того, она не курила. Даже не начинала. Даже в школе, когда начали курить все подруги.

Кертис молча убрал пачку.

Не такой он представлял себе Хиллари Грин. За годы службы ему случалось повидать жен, которым мужья изменяли направо и налево. Все эти женщины были из одного теста. Даже если внешне они походили на всех прочих человеческих существ, характер у них был как под копирку.

Злость, неуверенность в себе и депрессия — вечное сочетание.

Злость в Хиллари Грин была, но обращена эта злость была вовсе не на ныне покойного супруга. По части уверенности в себе она могла дать фору ротвейлеру, и уж если и пребывала в депрессии, то, конечно, никому об этом сообщать не собиралась. Ронни Грин был стандартным типом — что он в ней нашел? Такие, как он, делают стойку на беспомощных и беззащитных. Она даже не была блондинкой — а ведь по всему выходило, что Ронни западал исключительно на блондинок. И уж конечно, никто не осмелился бы назвать детектива Грин «кошечкой».

— Я понимаю, что вам тяжело, детектив Грин, — привычно начал свою партию вежливого парня Пол, — но…

— Мне не тяжело, — перебила его Хиллари. — Ронни умер, за ним вскрылись темные делишки, и вас отправили подчистить грязь. — Она пожала плечами. — Кто-то же должен. Вот и делайте свою работу. Допросите, расследуйте и отвалите. У меня тоже работы хватает.

Пол моргнул. Женщины, говорившие с ним в таком тоне, как правило, пробуждали в нем совершенно определенные чувства — в зависимости от того, что это были за женщины. Чаще всего это были жены или подружки преступников, наскакивавшие на него в напускном гневе. Таких ему было жалко. Бывали и преступницы — человеческое отребье, зубастые сучки, обнажавшие перед ним свою дивную натуру. Такие вызывали в нем глухое отвращение. Случались и красивые женщины, как Хиллари Грин, деловые женщины, не маравшие рук грязью и попадавшиеся на тонких махинациях. При виде таких ему делалось грустно или противно, или грустно и противно одновременно.

Что за чувство вызывала в нем Хиллари Грин, он не понимал сам. Она была уникальна в своем роде. Он даже не чувствовал обычного превосходства, которое ощущал в присутствии копов, обменявших честь на деньги, потому что не мог даже быть уверен в том, что Хиллари Грин способна на такой обмен.

Кертис неловко поерзал на стуле, и Хиллари перевела на него насмешливый взгляд.

— Да? — нетерпеливо бросила она.

— Вы знали, что ваш муж имел связи в сфере незаконной торговли объектами дикой природы? — спросил Кертис.

— Нет.

— Вы были удивлены, когда узнали об этом?

— Нет.

— Вы можете назвать место, где ваш супруг хранил доходы от этой деятельности?

Хиллари фыркнула.

— А вы думаете, если бы я могла, я бы сейчас здесь сидела?

Эта мысль словно ударила ее изнутри. Уже произнося эти слова, она понимала, что сама не знает ответа на свой вопрос. Сидела бы она сейчас здесь? Если бы могла вместо этого быть где-то еще, например, на пляже, попивая «Пина коладу», — стала бы вместо этого каждый день приходить в участок, возиться с опознанием обезображенных трупов, чтобы сообщить какой-нибудь плачущей женщине, что ее мужа, сына, брата, или кто он ей там, нет в живых? Стала бы ломать голову над тем, откуда в шлюзе взялся труп, — если бы вместо этого могла жить беззаботной жизнью где-нибудь на Карибах? В красивом, большом, белом, просторном номере отеля, где не надо бояться лишний раз пошевелиться, где не пляшет под ногами пол, отделяющий тебя от вонючей темной воды…

Спроси Хиллари об этом себя еще вчера, она ответила бы твердо и бесповоротно. Да, она бы осталась. Это была ее работа. Ее жизнь. Пусть не идеальная, но ее собственная. Жизнь, которую выбрала она сама.

Но теперь Хиллари ощутила неуверенность.

Фрэнк Росс, ублюдок, точит на нее зуб. От Мэла помощи как от дохлой медузы. Джанин ее терпеть не может. Сама Хиллари ненавидит свою лодку. Что же может быть странного в том, что ей хочется оказаться подальше от всего этого?

— Возможно, вы просто чересчур умны для этого, — заметил сержант Кертис. Хиллари моргнула и подумала — уж не читает ли он мысли, но потом поняла, что он лишь ответил на ее вопрос. — Чтобы афишировать внезапно свалившиеся деньги, надо быть круглым идиотом.

Хиллари сухо усмехнулась и почувствовала, что снова владеет собой.

— Разумеется, — честно ответила она. — Если бы я знала, где деньги Ронни, я бы сидела тихо-тихо. Выждала бы еще пару лет до пенсии. Ушла бы от дел. — Она кивнула.

И не стала добавлять того, что напрашивалось само собой.

Но.

Но я невиновна. Потому что я понятия не имею, куда Ронни подевал свои грязные деньги.

Пусть эти ублюдки помучаются. Пусть побегают высунув язык, проверяя ложную наводку, — ей-то что? Это их работа. Еще похуже ее собственной.

Отчего-то при мысли об этом она почувствовала себя лучше.

— Как я понимаю, вы знали, что муж вам неверен, — снова заговорил Пол.

Хиллари устремила на него открытый, бесстрашный, почти заинтересованный взгляд темных глаз.

— Разумеется, знала. Почему мы, по-вашему, развелись?

Нет, сказала она себе, я не буду вспоминать тот год. Унижение. Стыд. Снедавшую ее неукротимую злобу. Она не знала, что ранило сильнее — тот факт, что Ронни изменял ей годами, или то, что она узнала об этом так поздно.

Плохой из нее вышел детектив.

Утешало одно, хоть Хиллари поняла это и не сразу: все, практически все вокруг полагали, что она знала об изменах с самого начала и просто закрывала на них глаза. И лишь когда Ронни перешел все границы, она нанесла ответный удар.

— Ваш муж не хотел с вами разводиться, не так ли? — спросил Кертис.

— Он не хотел отдавать мне половину имущества, — мрачно уточнила Хиллари. — Он как-то вдруг сразу позабыл, что я работала не меньше его. И отдавала за ипотеку не меньше его. И оплачивала половину счетов, и… — Она заставила себя замолчать. Черт возьми, она того и гляди начнет скулить, как все эти материнские подруги, которые вечно жаловались на бывших мужей. — Это имеет какое-то отношение к вашему расследованию? — холодно спросила Хиллари.

— Возможно, — ответил Пол Дэнверс. — Если Ронни Грин был из тех, кто и сам потихоньку набьет карман, и женушку не забудет.

— Он был не из тех, — ровно ответила Хиллари. — Ронни не доверял женщинам. Я вообще подозреваю, что он их не слишком и любил. Просто они были ему нужны. Если хотите знать, кого он мог взять в долю, спросите лучше…

Она осеклась. Нет. Она не доносчица. Тогда зачем было вообще это говорить?

— Мы уже побеседовали с сержантом Россом, — спокойно ответил Кертис.

Хиллари улыбнулась.

— Он такой милый, правда? — нежно сказала она и посмотрела на часы. — Следующий вопрос, пожалуйста. Как вам уже сообщил детектив Мэллоу, я веду дело о подозрительной смерти. Каждая минута на счету.

Кертис Смит откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— У нас масса времени, детектив Грин.

Он даже не позаботился выделить голосом это «нас».

Ах ты петух самодовольный, подумала Хиллари.

Она перевела взгляд на второго допрашивающего, и тот от неожиданности покраснел. Натурально щеки вспыхнули.

«Черт, — подумала Хиллари. — Кто-нибудь, заберите меня отсюда».

Глава 5

Томми взял из принтера распечатку и присвистнул.

С фотографии смотрел на него тот самый тип со шрамом. Томми быстро открыл электронную почту, поблагодарил своего собеседника из бирмингемского участка и повернулся к столу Хиллари.

Это будет здорово. Теперь Хиллари увидит, чего он стоит. Только надо вести себя правильно. Не размахивать руками, не улыбаться во весь рот. Вести себя как профессионал. Как Хиллари.

— Шеф, у нас тут, похоже, зацепка.

С распечаткой в руках он подошел к ее столу. Джанин Тайлер и Фрэнк Росс с интересом подняли головы, и, заметив это, Томми ощутил прилив гордости. Наконец-то годы службы в полиции сделали свое дело. Томми впервые почувствовал себя избранным. Настоящим детективом.

Хиллари тоже подняла голову, и он увидел, что под глазами у нее залегли тени. Но глаза были прежние, карие, блестящие. Стычка с пудингами не сломила ее, и Томми захотелось улыбнуться в знак поддержки. Но он, конечно, сдержался.

— Из Бирмингема прислали. Посмотрите, не наш кадр? — небрежно спросил он.

Джанин уже подбиралась сбоку, чтобы поглядеть. Фрэнк Росс, недовольно сопя, остался сидеть за столом.

Несколько секунд Хиллари внимательно смотрела на фотографию.

— Наш.

Она откинулась на спинку стула, блузка на груди натянулась. Томми предусмотрительно отвел глаза.

— Дэвид Питман, он же Дэйв, он же Облом, — вслух прочла Хиллари. — Потому что, как здесь сказано, у него всегда один сплошной облом. Ты смотри, какой красавчик! Срок за изнасилование и еще два обвинения до суда не дошли. Оттрубил пять лет и потом еще четыре за тяжкие телесные. Вот же зайка. — Тут она села прямо и нахмурилась. — В настоящее время живет в городе, но…

— Облом, — громко перебил от своего стола Фрэнк, перекрыв остальные звуки. Троица повернулась к нему — Хиллари смотрела задумчиво, Томми — с опаской, Джанин — с тщательно отмеренным презрением. — Нет, ну кто бы мог подумать, — продолжал Фрэнк, явственно наслаждаясь внезапным вниманием к своей персоне, и поиграл ручкой.

— Поделись уже, Фрэнк, — попросила Хиллари. Она знала, что он хочет, чтобы его попросили.

— Да просто он из парней Люка Флетчера, — негромко засмеялся Фрэнк. — Прослужи вы здесь с мое, вы бы знали.

Хиллари улыбнулась.

— Здесь никто не прослужил с твое, Фрэнк, — ответила она, и почему-то слова эти прозвучали как оскорбление. — Томми, скажи криминалистам, чтобы проверили пальчики вне очереди. Имя есть, сличить можно за две секунды.

— Понял, шеф. — И Томми взялся за телефон.

— Джанин, подними все, что у нас есть по Люку Флетчеру, и все, что удастся найти по нашему дружку Дэйву.

С этими словами Хиллари вручила распечатку Джанин. Девушка, сморщив носик, поглядела на фото и постановление об аресте.

— Вот уж точно облом, — пробормотала она и села за компьютер.

Атмосфера в комнате разом преобразилась. В каких-нибудь несколько секунд подозрительная, но почти наверняка случайная смерть превратилась в многообещающее дело. В последнее время имя Люка Флетчера было на слуху у всех обитателей Большого дома. Крупный наркодилер, рэкетир и сутенер, по слухам — держатель игорных домов на колесах, грузовиков, которые изнутри были переделаны под некое подобие Лас-Вегаса и постоянно перемещались по стране. Впрочем, Хиллари подозревала, что последний пункт в этом списке принадлежит скорее к числу городских легенд и к реальности отношения не имеет. Но так или иначе, для полицейских долины Темзы Люк Флетчер, безусловно, был занозой, которую всем им очень хотелось вытащить. Дивный образ мистера Флетчера за решеткой, на полном пансионе ее величества, являлся в сладких мечтах каждому, от заместителя главного констебля до последнего патрульного за рулем полицейского автомобиля.

И Хиллари не была исключением.

Фрэнк заговорил опять — а поскольку голос у него мало чем уступал гудку, который включают на маяках во время тумана, слушать его волей-неволей приходилось всем.

— Этот Флетчер тот еще ублюдок. Был тут один грек, так Флетчеровы ребята его так отметелили, до сих пор на костылях шкандыбает.

— Так ведь он, кажется, попытался переманить у Флетчера его девиц? — заметила Хиллари больше для того, чтобы показать Фрэнку, да и остальным, что она тоже кое-что знает о жизни дна в городе грезящих шпилей. В том числе и о сутенерах с проститутками.

Фрэнк сердито сверкнул глазами.

— Во-во, — неохотно подтвердил он. — Но вообще он больше по наркоте, это все знают, хоть студентишки из Брэйсноуза, хоть покатушники из Лэйса. Закинуться, нюхнуть, уколоться — это все к Флетчеру. А теперь у него подручного убили. Вот и как это?

Хиллари задалась этим вопросом еще раньше (хоть Фрэнк и не поверил бы, что его обошли). А главный вопрос, который у нее родился, был вот какой: был ли Питман убит по приказу хозяина или же Люк до сих пор пребывает в приятном неведении?

Скорее всего, Флетчер велел хорошенько поучить парня, да подручные перестарались. Наверху давно подозревали, что на Флетчере минимум три заказных убийства, однако предъявить ему обвинение в убийстве первой степени так никому и не удалось. Лишний раз бесить копов было глупо, и потому версия «учили-учили и ненароком прибили» выглядела правдоподобней, чем вариант с преднамеренным убийством.

Если только…

Если только Дэйв Питман не натворил чего-то такого, что заслуживало самых жестоких и решительных мер.

Фрэнк потянулся за телефоном, и Хиллари подумалось, что сейчас какому-то осведомителю придется несладко. Интересно, кто это? Нет, конечно, Фрэнк мог звонить кому-нибудь из коллег, которые были ему обязаны, но по правде говоря, таких можно было по пальцам пересчитать. Быть обязанным Фрэнку Россу не хотел никто — особенно теперь, когда не было больше великого Ронни Грина, который мог бы встать на защиту своего питомца.

— Обещают дать ответ минут через десять, шеф, — вмешался Томми, перебив ход ее мыслей. — Насчет отпечатков, — уточнил он, поймав ее отсутствующий взгляд.

— Ах да, — кивнула Хиллари. — Томми, а что ты знаешь о лодках, которые ходят по каналу?

Во взгляде его она прочла удивление, но на то, чтобы понять, в чем дело, у нее ушла секунда-другая. Наконец она улыбнулась.

Увидев эту улыбку, Томми просветлел.

— Я не пытаюсь тебя подловить, — пояснила Хиллари. — Я понимаю, что больше меня об этих чертовых штуках вряд ли кто-то знает. Скажи другое: когда ты думаешь о лодках, что тебе первым приходит на ум?

Томми медленно сел, помолчал, пожал плечами:

— Не знаю, босс. Ну… отпуск, наверное. Чтобы никуда не торопиться. Деревня, утки, иностранцы, отдохнуть, но не на море и не за границей. Средний класс или типа того. Плыть по течению. Что-то в этом роде.

Хиллари кивнула. Список был очень разнородный, но она уже вычленила из него главное. При мысли о плавании по каналу на ум немедленно приходит обычная семья в расширенном составе: мама, папа, детишки, собака, тетушка или дядюшка, — и все они плывут по каналу, выскакивают на берег, играют в пиратов и чинно рассуждают о том, как хорошо жить на природе в тишине и покое, без телефона, телевизора и автомобиля.

Чушь собачья это все, конечно. И мобильники все с собой брали, и на сдаваемых напрокат лодках давно уже были телевизионные антенны, а уж разборок на воде Хиллари, поселившись на канале, повидала не меньше, чем на дорогах.

— А вот если мы будем говорить, например, про перевозку наркотиков, лодки и каналы нам ведь и в голову не придут, правда, детектив Линч?

Томми безмолвно уставился на нее, и глаза его сузились.

— Не придут, шеф.

— А почему? — спросила Хиллари.

— Потому что лодка плывет очень медленно? — предположил Томми. — Сколько она делает, четыре мили в час? Чтобы пересечь всю страну, понадобится куча времени, может, несколько месяцев. Но…

Хиллари кивнула.

— Способ медленный, но надежный. А представь, сколько товара можно спрятать на лодке. Снять пол, поставить грузовые ящики, и грузи не хочу.

— А еще можно держать товар под койками, в шкафчиках, в платяном шкафу…

— И ведь никому не придет в голову досматривать прогулочную лодку, — задумчиво произнесла Хиллари, понизив голос и поглядывая на Фрэнка, который скорчился, всем телом прикрывая телефонную трубку и бдительно оберегая свои секреты.

Джанин энергично барабанила по клавиатуре. Принтер зашелся в экстазе.

— И все-таки это очень медленно, — сказал Томми. — Терпеливые наркодилеры… ну, не знаю, шеф.

— А почему нет? Во-первых, раз мы до сих пор не прищучили этого Флетчера, значит, он далеко не дурак. Тут, — она постучала себя по лбу, — тут у него наверняка что-то есть, иначе давно бы уже сидел за решеткой. Почему бы среди его добродетелей не найтись места терпению? И еще, вспомни: сеть каналов охватывает почти всю Британию — от Лондона до Бирмингема, через Оксфорд, Стратфорд и еще целую кучу чистеньких хорошеньких городов.

Обыватели привыкли считать, что наркотическая зависимость — бич низшего класса, бедноты и разнообразных меньшинств. Но копы знали правду.

— Это да, — сказал Томми. — А если у вас много лодок, и если отправлять их, скажем, с интервалом в неделю, то через несколько месяцев получится самая настоящая сеть с постоянным количеством поставок.

Хиллари кивнула.

— Вот я и говорю: при мысли о прогулочных лодках все сразу думают об отдыхающих. А вовсе не о наркотиках. Ты когда в последний раз слышал о рейде на канале?

Томми, прослуживший в полиции пять лет, сказал, что ни разу. Хиллари, стаж которой приближался к двадцати годам, тоже не могла вспомнить ни единого случая. Ею овладело радостное возбуждение, которое она постаралась сдержать. Все-таки один-единственный труп подручного Люка Флетчера, найденный в шлюзе, еще не означает, что крупная сеть наркоторговли действительно существует. Возможно, Питмана после избиения просто сбросили в шлюз. Несущаяся во весь опор прогулочная лодка, которую видели тем же вечером свидетели, могла принадлежать одуревшим от пива подросткам, которым надоело тащиться со скоростью течения и захотелось приключений.

И все-таки…

Фрэнк Росс дал отбой и встал. Хиллари напряглась. Тут же подошла и Джанин с ворохом бумаг.

— Босс, — заговорила Джанин, опередив Фрэнка, — тут интересно получается. В прошлом году наркоконтроль накрыл пару грузовиков, в каждом больше двадцати кило травки, почти дюжина дюжин таблеток экстези и других дискотечных наркотиков, плюс сколько-то кокаина. Они подозревали, что это все принадлежало фирме перевозок Люка Флетчера, но по документам ничего отследить не смогли.

Хиллари встретила взгляд Томми и еле заметно кивнула. Она знала, о чем он подумал, потому что та же мысль пришла в голову и ей. В прошлом году Люку Флетчеру крепко прищемили хвост, а значит, он вполне мог пуститься на поиски других транспортных путей. Грузовиками больше пользоваться было нельзя — наркоконтроль бдел.

Хиллари не хотелось, чтобы молодой и довольно-таки неопытный констебль поднес все это Фрэнку на блюдечке с голубой каемочкой. Поэтому она взяла у сержанта бумаги, с удовлетворением отметив, что на добродушном лице Томми Линча не дрогнул ни один мускул.

— Говорят, Флетчер держит паб на Озни-вэй, — влез в разговор Фрэнк. — Называется «Злюка».

Он скрестил руки на заплывшей жиром груди и боком пристроился на столе у Хиллари. Та поморщилась.

— Злюка Люка — очень оригинально. В общем, наш приятель Дэйв туда частенько захаживал, а пару недель назад вдруг как отрезало.

— Чтобы такой Облом да отказался от бесплатного пива? Это ему кто-то очень важный приказал, — заметила Джанин. — Интересно, что хотел от него Флетчер?

Хиллари подняла руку:

— Стоп, минутку. Давайте не будем отклоняться от темы. Мы пока не знаем точно, работал ли Облом на Люка Флетчера. Мы даже не можем полностью отбросить версию несчастного случая.

Джанин хотела фыркнуть, но сдержалась. Фрэнк Росс подумал, как бы ему обернуть последнюю информацию в свою пользу. А Томми Линч все еще думал о том, сколько крэка, героина, кокаина и прочих препаратов можно перевезти на одной-единственной барже в пятьдесят футов длиной.

А вот Хиллари думала совсем о другом.

Хиллари гадала, как скрыть новую информацию от Мэла Мэллоу. Подозрительная и почти наверняка случайная смерть — это одно, а вот предполагаемое убийство подручного крупного воротилы — уже совсем другой коленкор. Тут уж к гадалке не ходи — как только Мэл обо всем прослышит, прости-прощай расследование.

К сожалению, Фрэнк Росс в этот момент думал о том же самом.

— Так, Томми, иди к доку и попроси взять нашего покойничка вне очереди. В подробности не вдавайся, просто скажи, что им тут все вдруг страшно заинтересовались. Джанин, мне нужна вся подноготная Облома. Друзья, семья, хобби, как зовут его любимую кошку, куда он ходил ужинать и все в таком духе.

Джанин вздохнула и кивнула.

Фрэнк отошел от стола Хиллари, но за свой не вернулся. Хиллари оглядела кабинет; Фрэнка нигде не было.

У Хиллари засосало под ложечкой.

* * *

В дверь Филипа Мэллоу постучали. Через две секунды внутрь протиснулся сержант Росс. Мэллоу поставил подпись под отчетом, который как раз читал, и поднял взгляд.

— Фрэнк? Я слышал, тебя взяли в оборот пудинги. Проблемы?

Фрэнк принял оскорбленный вид:

— Какие проблемы, шеф!

Филип улыбнулся своей фирменной мягкой улыбкой:

— Вот и хорошо. Я так и думал. Что-то случилось?

Фрэнк закрыл за собой дверь. По лицу Мэла пробежала судорога отвращения, но тотчас же исчезла.

Чем больше скрытничал Росс, тем больше не по себе было Мэлу Мэллоу.

— Это насчет тела из шлюза, сэр. Выяснилось кое-что интересное.

Тут уж Мэлу стало совсем нехорошо.

* * *

Мэл остановился у стола Джанин. Девушка удивленно подняла взгляд.

— Джанин, — сказал Мэл, глядя на груду бумаг, украшавшую ее стол. Подобно многим из тех, кто стремился достичь высот, он давно научился читать вверх ногами, и теперь без труда узнал досье Дэйва Питмана, Люка Флетчера и прочих.

Черт. Это трепло Росс таки был прав.

— Давай сходим в киношку? — предложил Мэл и удивился своим словам еще больше, чем сама Джанин, которая, несмотря на изумление, автоматически поправила прическу.

— В киношку? Ладно, — выдавила она.

Мэл кивнул и быстро вернулся на накатанную колею.

— Ты что больше любишь? Боевики, комедии, хорроры или романтику?

— Можно боевик со стрельбой, — сказала Джанин. — Только чтобы с этими, голливудскими. Вы сами выберите, сэр.

Мэл умел ценить храбрость. Он сверкнул голливудской улыбкой и кивнул:

— Договорились. Давай завтра вечером? Кажется, сейчас идет что-то с Джорджем Клуни. — Это был беспроигрышный ход. Мэл давно заметил, что в каждом кинотеатре обязательно идет что-нибудь с Джорджем Клуни. — Встретимся на Джордж-стрит? Или заехать за тобой?

— Лучше на Джордж-стрит, сэр, — твердо сказала Джанин.

Фрэнк Росс вернулся за стол и сидел там с видом нетерпеливым и самодовольным. Словно кот, который съел канарейку и теперь хочет сполна насладиться послевкусием.

— Договорились. В семь тридцать, идет?

— Сэр, — согласилась Джанин.

Мэл отошел, но вместо того, чтобы уйти к себе в кабинет, сделал крюк и остановился у стола Хиллари.

— На два слова, детектив, — сказал он. Склонившийся над компьютером Томми Линч резко поднял темную голову. Хиллари Грин встала и вслед за Мэлом ушла в его отгороженную комнатушку. Когда она проходила мимо стола Джанин, взгляды женщин встретились.

Джанин скривилась и многозначительно указала глазами на Фрэнка Росса.

— Доносчик хренов, — чуть слышно выговорила она.

Шкурой почуявнеладное, Росс обернулся и обнаружил, что эта обезьяна Томми Линч смотрит на него в упор.

— Чего тебе? — грубо спросил он, рассчитывая на то, что Томми Линч — констебль Томми Линч! — торопливо отведет взгляд. Констебль не смеет так смотреть на сержанта. Но Томми глазел на него еще один долгий миг, а потом отвернулся с явной неохотой.

Росс вспыхнул. Ярость нахлынула и спала, оставив после себя жажду мести. Он доберется до этого Линча. Дайте только время. Очень скоро этот здоровенный черный кретин узнает, кто здесь заказывает музыку.

А вот Хиллари Грин узнает это прямо сейчас.

Он бросил самодовольный взгляд на закрытую дверь кабинета, принадлежавшего Мэлу Мэллоу, и ухмыльнулся.

Краем глаза он заметил, как Джанин Тайлер показала ему средний палец.

— И когда же вы собирались мне рассказать? — спросил Мэл. Голос его звучал на два тона ниже обычного — единственное, как знали все, проявление гнева, которое позволял себе Мякиш Мэллоу. Неприкрытая злость и откровенная брань в его исполнении были такой редкостью, что воспоминания об этом терялись в туманной глубине веков.

— При всем уважении, сэр, я сама только-только узнала, кто такой наш покойник. Минут десять назад.

Конечно, она лгала. Она узнала добрый час назад. А это, черт возьми, совсем другое дело. Целый час!

Да, весь этот час она изобретала всевозможные хитроумные способы утаить от Мэла новую информацию и оставить дело за собой как можно дольше, но признаваться в этом она не собиралась.

— А когда узнала, то решила, что разумно будет проверить информацию прежде, чем ставить вас в известность.

Не добавить ли что-нибудь о том, что у него и без того полно дел и она просто выполняла свою работу, подумала Хиллари, но что-то в его глазах подсказало ей: не стоит лишний раз испытывать удачу.

— Вы невероятно предусмотрительны, детектив Грин, — произнес Мэл, однако за прозвучавшим в его словах сарказмом явственно проступала толика юмора. — Не пытайся обмануть обманщика, Хиллари. Ты не хуже моего знаешь, что это расследование сейчас не для тебя. Ты просто тянула время — ну, признайся, что тянула.

Мэл Мэллоу всегда был Хиллари симпатичен, но в этот момент она ненавидела себя за это. Симпатия была вполне закономерной — в конце концов, он так старался расположить к себе всех и каждого. Однако сейчас симпатия эта казалась Хиллари совершенно излишней, ведь этот человек хотел отобрать у нее ее дело.

— Сэр, — произнесла она, и это были все извинения, которые она готова была принести. И уж точно она не будет сознаваться в том, что он был прав.

Мэллоу был человек мудрый, поэтому он просто кивнул:

— Вот именно. Ну, что у нас есть?

Вздохнув, Хиллари изложила ему все, понимая, что тем самым подносит ему дело на блюдечке с голубой каемочкой.

Закончила она рассуждением о том, что прогулочные лодки идеально подходят для перевозки наркотиков. Мэл вздохнул.

Придется отдать это дело Хиллари. Она классно поработала.

И потом, ей надо на чем-то отвлечься. Всем детективам иногда нужно отвлечься. Для самого Мэллоу, помнится, такой отдушиной стало дело о поджоге, которое ему поручили вести. После него он поднялся до старшего инспектора.

Дело было не в пудингах, не в дамокловом мече, висевшем над головой Хиллари. Не замолвить ли за нее словечко перед Маркусом, вот о чем подумал Мэллоу.

Нет, не получится. Если замешан Флетчер — ничего не выйдет.

— Ты же понимаешь, что как только суперинтендант Донливи услышит имя Люка Флетчера, он немедленно перебросит на это меня? — сказал Мэл.

Он был прав, и Хиллари угрюмо кивнула. Ее разочарование было почти физически ощутимо, и Мэл, который терпеть не мог, когда обижали честных служак, тоже вздохнул.

— Послушай, Хиллари, ты хорошо справляешься. Чертовски хорошо. Я обязательно напишу об этом в рапорте. Вообще-то, — добавил он, — для этой работы мне все равно будет нужен помощник. Дело-то, похоже, будет крупное. А ты уже в теме, тебе и карты в руки. Согласна?

Хиллари понимала, что это — его оливковая ветвь, попытка решить все миром. И хотя извинения Мэла втайне ее покоробили, она была достаточно практична, чтобы не отказываться от такого предложения. Роль «помощника» вполне способна ускорить продвижение по карьерной лестнице. Рано или поздно пудинги уберутся к себе в нору, призрак ее чертова муженька чин-чином упокоится в картотечном шкафу, и почему бы ей тогда не подняться до старшего инспектора?

— Да, сэр, — сказала она. — Спасибо, сэр.

Мэл кивнул и следом за ней вышел из кабинета, чтобы сообщить группе, что теперь это дело ведет он.

Впрочем, Фрэнк Росс был доволен.

Джанин порадовалась возможности поработать с Мэлом — узнать его получше и поучиться у него лично, — однако ее удручал тот факт, что Хиллари отодвинули на вторые роли.

Томми Линч ничего не сказал, но много чего подумал.

* * *

— Очередной дерьмовый день, а вечер еще дерьмовее, — пробормотала Хиллари, сворачивая на узкую улочку, ведущую к деревушке под названием Трупп. Она втиснулась на парковку как можно ближе к пабу «Лодка» и сердито заперла автомобиль. Бросив через плечо сумку, она потащилась вдоль канала, и лишь заслышав веселое приветствие, подняла взгляд.

— Привет, Хилл! Ну и видок у тебя. Пропусти стаканчик, полегчает, а? — Это была Нэнси Уокер, владелица и обитательница лодки «Уиллоусэндс», пришвартованной по соседству с лодкой Хиллари. — Я бы предложила тебе выпить вместе, но ты, я смотрю, не одна.

Нэнси была вдовой — жизнерадостная любительница удовольствий, она вела вечную охоту на юных оксфордских студентов, предпочитавших женщин постарше, и недостатка в добыче не испытывала. Сейчас веснушчатое ее лицо было обращено к лодке Хиллари, где на крыше каюты, растянувшись во весь рост, грелся в последних лучах жаркого майского солнца гологрудый юнец.

Нэнси оценивающе посмотрела на Хиллари, — та улыбнулась, но знакомить ее с молодым человеком, разумеется, не стала.

— Ну, тогда в другой раз, — сказала Нэнси, поскольку не желала отказываться ни от джина с тоником, ни от перспективы хоть ненадолго убраться с лодки, пусть даже это означало бы перебраться на чужую.

— Привет, Гэри!

Потревоженный разговором юнец уже сел и принялся надевать рубашку. Он был как раз того типа, который больше всего нравился Нэнси: двадцать один год, но выглядит моложе, высокий, худощавый, с лицом, едва расставшимся с юношеской смазливостью.

— Хилл, — пробормотал он, пододвинулся к краю и пружинисто спрыгнул на палубу.

Хиллари отперла люк, распахнула его и стала спускаться в каюту.

— Береги…

За спиной у нее раздался глухой стук, за которым последовал вскрик, а затем громкая брань.

— …голову, — усмехнулась Хиллари. — Ты сколько раз здесь бывал?

Она обернулась. Юноша вошел, пригнувшись, яростно растирая ушибленную голову.

— Тыщу раз.

Обычно при ней он браниться не смел. Во-первых, она была полицейским. Во-вторых, старшей по званию. К счастью, он работал в другом участке, иначе это было бы уже слишком.

— Хочешь выпить? Кажется, там в шкафу есть ликер.

Есть или был? Хиллари с некоторым смущением припоминала, что вроде бы прикончила ликер еще на прошлой неделе.

— Спасибо, не стоит. Я просто хотел спросить, ну, как все прошло. С этими, из отдела внутренней безопасности.

Хиллари фыркнула и бросила сумку на стул. В гостиной было всего два стула, она плюхнулась на один, а потом потянулась забрать сумку со второго, чтобы гость мог сесть.

— А, с пудингами. Нормально. Один начал мне глазки строить, — отмахнулась она, решив, что это даже забавно.

Юноша сел и стал застегивать пуговицы на рубашке. Удивительно интимное действие, Нэнси Уокер слюной бы изошла.

— То есть пока ничего нет? Ну, о папе?

Хиллари покачала головой. Гэри Грин приходился ей пасынком. Когда она вышла замуж за его отца, Гэри было двенадцать — не тот возраст, чтобы заработать комплекс злой мачехи. А поскольку собственная мать мальчика была жива-здорова, а Ронни Грина недолюбливала со страшной силой, Хиллари стала для него чем-то вроде почетной тетушки.

И вот он сидит и смотрит на нее печальными глазами.

Хиллари вздохнула:

— О-хо-хо, помню я этот взгляд — маме, мол, такого не скажешь, а Хиллари можно.

Она отлично его знала. Обычно это означало, что Гэри во что-то вляпался.

Гэри жил с матерью, однако, став взрослым, против ее желания поступил в полицию и переехал. Таким образом, он никогда не обременял собой отца и его новую жену, и, вероятно, именно поэтому они с Хиллари остались добрыми друзьями.

Кроме того, по какой-то неясной причине Гэри считал Хиллари кем-то вроде оракула.

— Ну давай уже, говори, — сухо велела Хиллари, не расположенная изображать добрую няню.

— Как по-твоему, отец был замазан? — спросил Гэри.

— Да, — твердо ответила Хиллари.

Гэри похлопал глазами. Вздохнул.

— Ясно. Я тоже так думаю.

Плечи его опустились. Хиллари подозревала, что обвинения в адрес отца изрядно подпортили жизнь Гэри. Она ощутила отголоски знакомого чувства вины, и вместе с тем с облегчением подумала, что до сих пор Гэри не пытался поверять ей свои беды или перекладывать на нее собственные заботы.

Но зачем же все-таки он пришел? Одного взгляда на его плотно сжатые губы было достаточно, чтобы понять, что дело тут нечисто.

— Смотри, Хилл, тут такое дело. — Он смахнул со лба желтую, как песок, прядь и горестно посмотрел на мачеху. — Отец однажды пошутил про какой-то счет на Каймановых островах. Мол, для того, чтобы до него добраться, не нужны ни подпись, ни паспорт, только номер. Я думал, он шутит. А уже позже догадался, что это он мне, наверное, так намекал. Ну, понимаешь? Сын, наследник, все дела. На случаи, если с ним что-то случится. А с ним возьми да и случись.

Их глаза встретились.

Хиллари вдруг пожалела, что не согласилась выпить с Нэнси. И что прикончила последние капли ликера. Потому что сейчас ей хотелось только одного: напиться до полной отключки.

— Вот черт, — тихо выговорила она.

Глава 6

— Наркоконтроль идет, спасайся кто может, — выдохнула Джанин чуть слышно, но Томми услышал, поднял взгляд и скривился. Копов, которые лезут в чужой огород, никто не любит.

Стояло прекрасное весеннее утро — солнечное, хотя синоптики по телевизору и обещали дождь. Томми зевнул, пожалев про себя, что засиделся вчера перед телевизором. Но Джин любила научную фантастику, и это был классический фильм пятидесятых, так что посмотреть его обязан был каждый культурный человек.

А вот если бы еще в соседней комнате не спала мама — кто знает? Может, они занялись бы чем-нибудь поинтереснее…

— Минутку внимания, народ. — Медовый голос Мэла вдребезги разбил шаловливые грезы Томми, и тот, вздрогнув, сел прямо, словно будучи застигнут на горячем. — Это инспектор Майк Реджис и сержант Колин Таннер из наркоконтроля. Они в команде со вчерашнего вечера — наш главный связался с их главным, и их назначили сюда, потому что у наркоконтроля могут быть какие-то зацепки. Рассчитываю на вашу готовность сотрудничать.

На Фрэнка Росса эти сложа не произвели никакого впечатления. Джанин даже показалось, что он тихонько фыркнул.

А этот Реджис тот еще тип, подумала она, настороженно поглядывая на инспектора. Низкорослый, с затаенным коварством во взгляде, какое можно видеть у мелкой собачонки, которая в любой момент готова запустить свои острые зубки тебе в щиколотку или куда придется. Голова его уже начала лысеть, но возраста он был неопределенного, что-то от тридцати пяти до пятидесяти пяти. У него был цепкий и равнодушный взгляд копа, который все в жизни повидал и почти все попробовал лично. Про таких никогда не знаешь заранее — то ли работа с ними будет чистым удовольствием, то ли превратится в оживший кошмар. Особенно если ты еще и женщина. Нет, надо подождать и присмотреться.

Но на лице Хиллари Грин не было и тени сомнения. Может быть, она знала о Реджисе что-то такое, чего не знала Джанин? Или просто уже препоясала чресла и приготовилась к бою?

Второй из новоприбывших, в чине сержанта, был высок и тощ, как пугало, да и с виду ничуть не лучше. Когда Мэл представил его, он улыбнулся в никуда — никому конкретно, просто в пространство, — после чего его лицо вновь приобрело выразительность рулона туалетной бумаги.

— Всем доброе утро, — сиплым голосом заядлого курильщика произнес Реджис. — Мы с подарочком пришли, — и он махнул солидного размера дипломатом. — Все, что у нас есть по Дэвиду Питману, Люку Флетчеру и известным их подельникам, — здесь.

Бойтесь данайцев, дары приносящих, мелькнуло в голове у Хиллари, однако щеголять образованием, полученным в Рэдклифф-колледже, она не стала: с технической точки зрения Рэдклифф принадлежал к Оксфорду, а некоторые полицейские, особенно мужчины, очень нервничали, если сталкивались с КИО — «копом из Оксфорда». Особенно если этот коп — женщина.

А Хиллари, как и Джанин, сразу же поняла, что с Реджисом работать будет непросто, спасибо, если мешать не станет.

— Похоже, наш приятель Флетчер до сих пор не знает, что Облома нет в живых. — Реджис сразу вычислил единственный свободный стол в комнате, оставленный для них с сержантом, шагнул к нему и встал рядом, по-хозяйски опершись обеими руками о крышку. — С прошлого вечера времени у нас было маловато, но мы перемолвились с наружным наблюдением — те говорят, что у Флетчера все тихо. На данный момент при нем нет только двоих его ребят, видно, уехали по делам. Зовут их Альфред Мейкпис и Джейк Гасконь. Мейкпису, старому черту, уже шестьдесят один, собирается на пенсию. Приводы есть, но в физическом насилии не замечен. Этот тип на все руки мастер: в молодости служил на торговом флоте, где и поднабрался дурных привычек, а заодно выучил кое-какие полезные фокусы да обзавелся связями за границей. Водит грузовик, сидел в основном за подделку документов и всякие хитроумные аферы. На Флетчера работает уже лет двадцать, берет на себя то, чем ни в жизнь не займется остальная братия, и бывает там, куда остальным ходу нет.

— Это как? — вдруг заинтересовался Фрэнк.

— Он — глаза и уши Флетчера, — бросила Хиллари.

Глаза Майка Реджиса уставились на нее, как дула двустволки. Джанин отчего-то вся сжалась, на спине выступил пот, но Хиллари ответила Реджису таким же взглядом. И — чудо из чудес! Уж не призрак ли улыбки промелькнул на лице инспектора Реджиса? Нет, подумала Джанин, не может быть.

— Верно, — коротко подтвердил он. — Мы давно подозреваем, что в последнее время Мейкпис по большей части присматривает за делами и докладывает Флетчеру, если что-то пошло не так. А вот Гасконь — это совсем другой коленкор.

Реджис передал сержанту стопку тонких папок. Сержант стал раздавать папки присутствующим.

— Как видите, — продолжал Реджис, не дожидаясь, покуда стихнет торопливый шорох страниц, листаемых в поисках нужного отчета, — этот ублюдок у нас красавчик, большой ходок по женской части. И большой мастер обращаться с ножом. Чем и пользуется направо и налево.

Хиллари посмотрела на фото черноволосого кареглазого парня, которого многие женщины и впрямь сочли бы красавчиком, потом пробежала взглядом его послужной список. Дважды подозревался в убийстве холодным оружием, но осужден не был. Ребенком посиживал в колонии для несовершеннолетних, наркота — само собой, в конце концов попал к Флетчеру и, по мнению наркоконтроля, стал сопровождать крупные партии наркотиков, которые перевозил Люк.

Нынче даже наркотики возить приходится с оглядкой. Вот, например, в прошлом году какие-то ушлые кокни перехватили наркоту, принадлежавшую одному из эдинбургских королей наркобизнеса, и ищи-свищи. По-видимому, Флетчер не желал оказаться в таком же дурацком положении.

— Эти двое пропали уже больше двух недель назад, и в обычных местах не появляются, — повторил Реджис.

— И Облом ушел с радаров примерно тогда же, — добавила Хиллари. — Эта троица работала вместе?

— Да. — Редкие устремил на нее тяжелый взгляд, и на лице его вновь промелькнула тень улыбки. Джанин это его обыкновение сбивало с толку: если пес скалится и виляет хвостом одновременно, чему верить, хвосту или зубам? — Они работали вместе как минимум трижды. Дважды на грузовиках на континенте, и еще была какая-то очень странная история с рыболовецким траулером. Руль, штурвал, навигатор — Мейкпису все едино, что на земле, что на море. Судя по полученным сведениям, этот старикан даже самолетом управляет — неофициально, конечно, пилотской лицензии у него нет. Мы понятия не имеем, куда подевались эти ребята и чем они занимаются. Ну, если не считать Облома — про него вопросов больше нет.

— У детектива Грин есть теория на сей счет, — вставил Мэл.

— Да? — и Реджис снова посмотрел на Хиллари.

— Да, — ответил Мэл и принялся излагать соображения Хиллари относительно перевозки наркотиков по каналам Британии.

— А поскольку детектив Грин сама живет на лодке, — завершил Мэл, — можно предположить, что она знает, о чем говорит.

Хиллари подумалось, что это уже лишнее. Да, она живет на лодке, но живет — и только. Она ни разу и не отходила на лодке от причала.

Вновь поймав на себе проницательный взгляд Реджиса, она торопливо собралась с мыслями, чтобы сказать что-нибудь умное.

— Конечно, каналы есть не во всех уголках страны. Поэтому сеть поставок если и существует, то не везде. Но все равно остается множество мест, где можно спрятать контрабанду, а к прогулочным лодкам все так привыкли, что они стали практически невидимы. Меня беспокоит только одно…

— Вы хотите понять, почему Облом оказался в шлюзе, — сказал Реджис.

Хиллари кивнула. Приятно, когда собеседник на лету ловит твою мысль.

— Вот именно. Если Флетчер возит товар на прогулочных лодках, зачем ему разбрасываться трупами и привлекать внимание?

— И на старуху бывает проруха, — заметил Реджис. Никто так и не понял, надо ли смеяться, потому что неясно было, шутит инспектор или говорит серьезно. Даже Фрэнк Росс не мог догадаться.

Мэл решил, что пришла пора брать дело в свои руки.

— Значит, надо выяснить — за работу, народ! Томми и Джанин, узнайте, есть ли у Флетчера собственные прогулочные лодки. Учтите, что фирму по прокату грузовиков он ухитрился запрятать так, что по документам едва нашли, так что повнимательней там. Ничего не упустите.

Сложив руки на груди, Реджис смотрел, как его временные коллеги распределяют обязанности. Колин Таннер молча подошел и встал рядом.

— Фрэнк, ты лучше всех знаешь ту шушеру, что вьется вокруг Флетчера, — продолжал Мэл. Едкость, с которой было сделано это замечание, заставила Таннера с интересом посмотреть на говорящего. — Возьмешь это на себя. Поболтай со своими информаторами, разузнай, нет ли каких слухов насчет Облома или этих двоих, Мейкписа и Гасконя. Если у этой братии были какие-то терки, я хочу знать.

— Ну? — тихо спросил Реджис.

Таннер не колебался.

— Грин явно уязвлена тем, что у нее отобрали дело. Она здесь, похоже, самая толковая из всех. Тут у них еще что-то творится, только я пока не понял что.

А Реджис понял. Утром, еще прежде, чем выезжать, он специально поискал информацию о тех, с кем ему предстояло работать. Надо будет рассказать сержанту о расследовании и о покойном муже Грин.

— Черный здоровяк к ней неровно дышит, но скрывает это. Хорошо скрывает — кажется, никто до сих пор не догадался. Росс ее терпеть не может. Хорошенькая блондиночка положила глаз на главного инспектора, но не удивлюсь, если у него на нее другие планы.

Реджис вздохнул. Обычная возня. Что ж, до тех пор, пока это никак не мешает ему добраться до Флетчера, — плевать на возню.

— А вам не кажется, что мы слишком поспешно приняли версию о связи его смерти с наркотиками? — спросила Хиллари, которой не понравилось, что Мэл, раздавая лакомые кусочки, обошел вниманием ее саму. — Мы ведь только еще начали стандартное расследование. А если дело получит резонанс? Мы же не хотим, чтобы пресса и всякие там прочие тыкали в нас пальцем. Может, у Облома было полно врагов. Может, они его и убили, а Флетчер ни при чем.

Фрэнк фыркнул.

— Точно, — согласился Мэл. — Вот ты этим и займись, Хил. Ты права, мы не можем утверждать, что все дело в наркотиках или что тут замешан Флетчер. Разберись. Проверь его семью, личную жизнь, ищи обычные мотивы — деньги, любовь, ненависть, месть, ну, все такое. Ты нам очень поможешь, — добавил он и отвел взгляд.

Оба они понимали, что Мэл просто отодвинул ее в сторону.

Фрэнк широко улыбнулся из-за стола.

Хиллари скрипнула зубами и промолчала.

Мэл увел представителей наркоконтроля к себе в офис. Джанин подобралась поближе, но, встретив взгляд Хиллари, казалось, утратила уверенность.

— Босс, я подумала… может, вы мне скажете, с чего начинать. Ну, отслеживать лодки.

— Да, конечно, — согласилась Хиллари и, поразмыслив, решила не цепляться к девчонке. Не буду вредничать, решила она.

Как там сказал Мэл? Ничего не упустите. Какой глубокий совет, прямо перл мудрости.

— Для начала проверь квитанции об оплате. Во-первых, плату за пристань, ее взимают каждый год. Потом лицензии — за них тоже платят ежегодно, запроси Управление водных путей. Чем больше лодка, тем дороже лицензия. Если ничего не найдешь, попробуй страховки. Страхование у нас обязательное, значит, где-то должен быть страховщик. Я бы начала с Лодочного клуба Труппа — они наверняка подскажут, какие компании специализируются на страховании лодок.

Сама Хиллари до сих пор пользовалась дядюшкиной страховкой, хотя на следующий год, конечно, платить придется самой.

— Есть еще свидетельство о безопасности судна, но от него вряд ли будет много толку, потому что его оформляют раз в четыре года, и, если Флетчер покупал подержанные лодки, сертификат на них мог еще действовать. Ах да, обязательно проверь частные лодочные клубы. Там за стоянку берут дороже, но я подозреваю, что Флетчер предпочел бы заплатить за приватность, а не торчать на общедоступных стоянках, где все время кто-нибудь ходит.

Джанин кивнула, но взгляд ее был несколько остекленевшим.

— Все поняла, босс.

Томми, который уже успел погрузиться в работу на компьютере, сочувственно улыбнулся коллеге, но Джанин было не до Томми.

Она думала о свидании с Мэлом. Если, конечно, оно будет, это свидание. Она села за стол и стала задумчиво постукивать карандашом по блокноту. Мэл ничего не отменил. Но дело пухло как на дрожжах, и работы будет много.

И все-таки свидание есть свидание.

Тут она стала думать о том, о чем обычно думают перед свиданием, вот только осложнялось все тем, что на свидание ее пригласил начальник.

Насчет ужина уговора не было, но на случай, если он поведет ее поужинать, одеться нужно будет понаряднее, чем для простого похода в кино. Да, но вдруг он придет запросто, в джинсах и водолазке, а она как дура вырядится в маленькое черное платье? А что насчет прощального поцелуя? Неудобно или сойдет?

Она тяжело вздохнула и перевела взгляд на экран. Значит, лодочные клубы. Ну что ж, клубы так клубы.

Очередной захватывающий день из жизни сержанта уголовного розыска в долине Темзы. Ну когда же, когда дойдет до настоящего дела? Она пошла в полицейские, чтоб задать жару всяким мерзким типам, но с таким же успехом могла пойти в секретарши. То-то мамочка была бы довольна.

* * *

Обозленная ничуть не меньше Джанин, лишенная даже надежды разбить монотонность дней каким-нибудь неподходящим свиданием, Хиллари взялась за свежие отчеты.

Встречались среди них стандартные отчеты об опросах, которые были бы проведены и без ее подсказки. Так, полиция вычислила место жительство матери Облома и допросила ее на дому. Отчет констебля был подробен и совершенно бесполезен. В конце стоял небольшой постскриптум: констебль в довольно виноватом тоне приписал, что, как ему показалось, миссис Питман боялась своего сына. Настроения это Хиллари не улучшило.

Питман — насильник, мерзавец, откуда ни посмотри, — был из тех типов, которые внушают страх даже собственной матери. А значит, бедная женщина ничего не расскажет и промолчит, даже если на самом деле знает, где он бывал и чем занимался. Даже умерев, сын продолжал омрачать жизнь матери.

Она вздохнула и подчеркнула ее имя, чтобы допросить женщину повторно. Но потом покачала головой. Будь она проклята, если будет переделывать за констеблем. Обойдется Мэллоу.

Хотя нет — пусть в этом деле все имели перед ней фору, она, Хиллари, все равно выжмет из своей работы все возможное. Ведь даже Фрэнк Росс получил более солидное задание, а с ним и весомый шанс вернуться с победой.

Она взяла сумку и, специально не предупредив Мэла о цели своей отлучки, вышла из офиса.

Ее ухода не заметил никто, кроме Томми.

Адресу первой приписываемой Питману жертвы изнасилования было уже почти десять лет, поэтому Хиллари ни на что особенно не надеялась.

Дом в Банбери оказался довольно славным — викторианская вилла, позднее перестроенная под многоквартирный дом. Разумеется, на двери стояло совсем другое имя. Конечно, хозяин не знает, куда могла переехать прежняя жилица. После изнасилования или другого тяжкого преступления против личности жертва нередко уезжает с прежнего места жительства, словно в попытке убежать от кошмаров. Но Хилл знала точно: от смены декораций то, что внутри головы, не изменится.

Она пробежала глазами список из шести фамилий, висевший на двери, и остановилась на третьем номере. Мисс И. Кармайкл. За этой фамилий вставал образ какой-нибудь незамужней дамочки — тридцать с хвостиком лет, работает в рекламной фирме бухгалтером, на хорошем счету у начальства.

Но нет — голос в домофоне принадлежал женщине пожилой и осторожной. Это внушало надежду.

Хиллари представилась:

— Инспектор криминального отдела Хиллари Грин, мэм. Вы знали Диану Мак-Гроу? Она жила в этом доме около десяти лет назад.

Зажужжала входная дверь, Хиллари толкнула ее, прошла по потрескавшемуся линолеуму и поднялась на один лестничный марш. За углом ее ждал сумрачный коридор, дверь в дальнем конце которого была открыта в ожидании. Впрочем, цепочка была на месте, с удовольствием и одновременно с сожалением отметила Хиллари. Мисс Кармайкл не понаслышке знает о людях, которые могут ворваться в чужой дом? Или просто читает газеты?

Она показала в щель двери заранее приготовленное удостоверение.

Через секунду дверь открылась. Да, мисс Кармайкл была стара, но роста оставалась богатырского — на добрый дюйм или даже два выше Хиллари. Однако все остальное — седые волосы, близорукие голубые глаза, хрупкость облика… Хиллари невольно подумала о том, что лет через двадцать — ладно, тридцать, — может и сама стать такой же старушкой.

— Входите, инспектор. Да, я знала Диану.

Десять минут спустя Хиллари сидела на диванчике, попивая «Дарджилинг» и нахваливая хозяйскую канарейку. Это было нетрудно — чай оказался хорош, а птичка и в самом деле красиво пела. Ей совершенно не хотелось возвращаться в Большой дом и смотреть на лучащегося от удовольствия Фрэнка, а то и ловить на себе виноватые собачьи взгляды Мэла, поэтому Хиллари никуда не спешила.

Кроме того, она давно уже никого не опрашивала. Профессиональный риск — поднимаясь по служебной лестнице, ты все меньше имеешь дело с обычными людьми, и однажды это может выйти тебе боком.

— Бедняжка Диана. После того… случая она так и не оправилась до конца. Мать ее умерла давно, и от этого девочке было только тяжелее. С матерью поговоришь — и на душе легче.

По всей видимости, мисс Кармайкл неплохо знала семейство Мак-Гроу — или же была заядлой сплетницей.

— Отец ее умер уж года два тому назад. Но Диана тогда уже уехала. В Лондон, так он сказал.

Хиллари вздохнула. Минус один потенциальный подозреваемый. Порой отец может убить посягнувшего на его кровиночку — хулигана, насильника, грабителя, — Хиллари такое видела. Но в данном случае, как ни бейся, все сроки давно прошли. Если член семьи жертвы решал мстить, он дожидался, пока обвиняемого отпустят под залог, а нет — так ждал, пока он выйдет из тюрьмы.

Но изнасилование, которое так и не было доказано, произошло слишком давно.

— А вот брат ее нас не забывает, — добавила мисс Кармайкл, и надежда воспряла вновь, лишь затем, чтобы вновь улетучиться. — Он нефтяник. Инженером работает, в Саудовской Аравии. Отец так им гордился.

Хиллари просидела у старушки еще несколько минут.

Уже в машине она сделала кое-какие пометки на полях протокола, а затем нашла данные другой жертвы изнасилования, той, что, по крайней мере, сумела посадить Облома за решетку. Не каждая женщина решится пойти с таким в суд.

Но судя по документам, эта женщина находилась на лечении и уже имела приводы за проституцию. След ее давно затерялся на городском дне. Либо уехала, либо вышла замуж, либо лежит где-нибудь мертвая. От передоза, мрачно добавила про себя Хиллари.

В общем, за такую ни один карающий ангел не впишется.

В списке оставалось одно имя — Сильвия Уоррендер.

* * *

Дейрдра Уоррендер распахнула дверь и бросилась навстречу гостье. Опасаясь угодить в объятия, Хиллари машинально выставила перед собой руку. Женщина отшатнулась и уставилась на Хиллари.

— Вы не Бренда!

Хиллари подтвердила, что нет, она не Бренда, и протянула хозяйке свое удостоверение. На лице женщины промелькнуло неуверенно-виноватое выражение. Хиллари буквально наяву увидела, как она лихорадочно припоминает свои прегрешения. Такая, пожалуй, могла бы прихватить в магазине бутылочку джина или пачку сигарет. Она и сейчас была навеселе.

— Ой, — заморгала Дейрдра, разобрав написанное в удостоверении. У нее были кудрявые светлые волосы, пережженные до белизны, а некогда стройная фигура начинала оплывать. Лицо накрашено жирно, но небрежно. Просторная, напоминающая палатку конструкция в цветочек, по всей видимости, представляла собой ее лучшее платье.

— А я думала, что это Бренда, — сказала она, выговаривая слова тщательно, как человек, который еще не дошел до крайней стадии опьянения. — Мы с ней хотели пойти в Мекку.

Хиллари моргнула. Ее почти оксфордское образование подсказывало, что Дейрдра Уоррендер не похожа на мусульманку, и к тому же вряд ли вообще знает, в какой стороне находится Мекка.

— Ну, в бинго сыграть, — подсказала Дейрдра.

— На самом деле, миссис Уоррендер, я хотела бы поговорить с вашей дочерью Сильвией. Она дома?

— Нет ее, нет — и все тут, — огрызнулась Дейрдра Уоррендер, в мгновение ока превратившись в фурию, готовую до последнего вздоха защищать свое дитя от угрозы.

— Она, наверное, на работе, — ровным голосом уточнила Хиллари.

— Да какое там, — неохотно проговорила Дейрдра. — Уволили ее, сократили. На социале сидит.

По-видимому, ей было стыдно.

— Как жаль, — ответила Хиллари, про себя гадая, впустят ли ее в квартиру. — Мне она так нужна, — при этих словах она понизила голос и огляделась, хотя можно было бы и не беспокоиться. Улица с протянувшимися вдоль нее жалкими таунхаусами была пуста, как паб после закрытия. — По тому делу несколько лет назад. О нападении, — пояснила Хиллари, надеясь, что мать ее поймет, и сознательно избегая слова «изнасилование».

— А, — беспомощно сказала мать и отступила на шаг назад. — Тогда лучше входите.

Она провела Хиллари в крошечную холодную гостиную.

— Я-то думала, в полиции начхали и забыли. Тому ублюдку ничего не было.

Она даже не села, а упала на неправдоподобно пухлый диванчик и довольно вызывающе задрала голову, хотя глаза у нее то и дело расползались. Наверное, уже двоится все, подумала Хиллари.

— Ваша дочь заявила, что на нес напал Дэвид Питман, не так ли, миссис Уоррендер?

Голубые глаза над пухлыми щеками в красных прожилках сузились, и женщина словно бы разом протрезвела.

Хиллари знала этот тип — мать, которая любит свое дитя, но как мать совершенно беспомощна. Она в ярости бросится на любого, кто сделает больно ее кровиночке, но едва ли способна на что-то действительно серьезное. Под влиянием момента она могла огреть Дэйва Питмана сумочкой, или бутылкой джина, или первым, что попалось под руку, могла налететь на него в суде или на улице. Но вообразить, как эта женщина планирует или осуществляет хладнокровное отмщение и убийство, было решительно невозможно.

Такие не любят уходить далеко от дома. Домоседы, дальше пары соседних кварталов и носу не кажут. Хиллари сомневалась, покидала ли Дейрдра Уоррендер хоть раз в жизни свой район — про выезд за город и речи не шло. Скорее всего, она презирала сельскую жизнь и все с ней связанное. Городская жительница до мозга костей, идеальный образец.

Жаль, что дочери не было дома. Впрочем, если она пошла в мать…

— Так в чем дело-то? — спросила Дейрдра, но Хиллари не торопилась удовлетворять ее любопытство. Если дочь действительно замешана в убийстве, мать может ее предупредить.

Надо будет прийти еще раз и поговорить с дочерью отдельно.

— Просто у нас возникло несколько вопросов, миссис Уоррендер. У вас, кроме Сильвии, есть еще дети?

— Не-а, одна она у меня. Я больше и не хотела. Так она меня измотала, что я тогда подумала: больше ни-ни. Я не такая, как эти, кто тут живет. Выпуливают одного за другим. И что из них потом вырастет? А моя Сильви — хорошая девочка. Она еще в школе училась машинописи. На ресепшене работала, вот. Только все равно ее с работы выперли.

Голос ее стал плаксивым, и Хиллари торопливо кивнула:

— Да-да, я понимаю, она у вас молодец. А как поживает ее отец? Он ведь не меньше вашего гордится дочерью, да?

Дейрдра фыркнула:

— Ха! Отец! Может, он сдох давно, не знаю. Как узнал, что я залетела, так все, ищи-свищи.

Тут на лице ее мелькнула хитрая, на удивление заразительная улыбка.

— Вроде подался в Иностранный легион, или что-то такое.

И она хрипло рассмеялась.

Хиллари задала еще несколько вопросов, но вскоре была вынуждена признать, что и тут никакой зацепки не найдет. В машину она вернулась в отвратительном расположении духа. А потом вдруг засмеялась. Такие люди, как Дейрдра Уоррендер и ее чертова бедолага-дочка, не любят полицейских — не любят, и все тут. Можно ли их в этом винить? Ведь человек, который изнасиловал Сильвию, остался на свободе.

К тому же было совершенно очевидно, что убийца Облома, кто бы он ни был, имел самое непосредственное отношение к Люку Флетчеру и каким-то его темным делишкам.

Все эти попытки посмотреть на дело с позиции пострадавших были пустой тратой времени.

Но больше у Хиллари ничего не было — спасибо Мэлу, мать его, Мэллоу. Хотя, конечно, есть еще вариант вернуться в Большой дом и снова угодить в лапы к пудингам.

Ну уж нет. Не дождутся.

Глава 7

Вместо Джорджа Клуни они пошли на Бреда Питта. Впрочем, Джанин, похоже, не возражала.

Глядя на происходящее на экране, Мэл поймал себя на досужей мысли о том, что на самом деле сделал бы человек, если бы его вот так вот ударили в живот. Одно можно сказать точно — отпружинить, словно резиновый мячик, и перепрыгнуть через стену высотой шесть футов после такого он бы не смог. Скорее согнулся бы пополам, застонал, а потом картинно блевал бы на улице. Может, даже заплакал бы. Мэл своими глазами видел, как крепкие мужики — и плохие злые парни, и полицейские, еще злее и грознее этих парней, — исполняли все три варианта. Ему и самому довелось в юности, в одной стычке. Помнится, из глаз у него брызнули слезы, после чего он накрепко запомнил, что удар кулаком в живот после плотного ужина из рыбы с картошкой ничем хорошим обернуться не может.

Если только вы не Бред Питт.

Он не то чтобы увидел, но почувствовал, как рядом улыбнулась Джанин Тайлер. Он снова сосредоточился на экране и увидел, что сцена боя сменилась романтической.

И почему, спрашивается, он пригласил ее в кино, а не на ужин? С ужином оно как-то проще. А в кино он не был уже много лет. Возможно, подумалось ему, что где-то в глубине души он догадался, что кино понравится Джанин больше, чем ужин в маленьком дымном джаз-клубе. А почему он так решил? Он стал исследовать последовательность своих умозаключений, как человек с больным зубом исследует языком дыру и не может оторваться, невзирая на боль. Ответ был ослепительным и совершенно точным. Просто Джанин была как раз в том возрасте, когда человек любит голливудские блокбастеры и охотно принимает их эскапизм, не омрачая его скептицизмом усталой зрелости.

Да ведь она почти на двенадцать лет моложе его самого!

Он тяжело вздохнул. Он чувствовал себя старым. Очень старым.

* * *

В пабе «Лодка» — одном из двух пабов Труппа, — затевалась движуха. Второй паб назывался «Веселый лодочник», и Хиллари твердо решила его игнорировать. Пусть ей и пришлось причислить себя к лодочникам, но веселиться она по этому поводу не собиралась. Ну, а если в Труппе затевалась движуха, то, значит, начинались соревнования по игре в дартс.

Хиллари пробралась к стойке, намереваясь заказать большую порцию водки. Но она не успела даже открыть рот. За стойкой на другом конце сидел пудинг.

Тот, симпатичный. Которому она понравилась.

Он, конечно, тоже ее увидел, и по его приятному, с правильными чертами лицу пробежало выражение испуга, сменившееся легким смущением.

Обручального кольца он не носил, но Хиллари готова была поспорить, что где-то у него есть девушка. Через десять лет — она видела это как наяву, — он станет главным инспектором или даже суперинтендантом, будет женат, обзаведется положенным (два целых четыре десятых) количеством детей, новой машиной и неподъемной ипотекой.

Подошел Пол Дэнверс и кивком светловолосой головы указал на бар:

— Детектив Грин? Позвольте вас угостить.

Хиллари фыркнула.

— А вам разве положено? — Она чувствовала, что ведет себя, как вредный подросток, но какая к черту разница! — А если ваш сержант увидит, что вы ставите мне выпивку? Вдруг он потом будет на вас коситься?

Пол рассмеялся:

— Придется рискнуть.

Впрочем, после ее слов он действительно представил себе, как Кертис глубокомысленно поднимет бровь.

Он неловко заказал себе сидр, а Хиллари нехотя попросила водки, которую он ей и принес. Они устроились за столиком в глубине зала, подальше от распаленных игроков в дартс. Играли женщины из «Чайного дома», а уж им под горячую руку лучше не попадаться, особенно когда против них выходили суровые булочницы из «Очага хлебопека».

Хиллари ехидно усмехнулась.

— Ну как, удалось нарыть что-нибудь важное о моей беззаконной и в высшей степени подозрительной деятельности? Или, скажете, что не понимаете, о чем это я?

— Ничего такого я говорить не собирался, — с обезоруживающей серьезностью ответил он. — Вы не ездили отдыхать за границу, вам на лодку не доставляли дорогостоящих покупок, по крайней мере, таких, о которых нам было бы известно. Вы даже не стали покупать машину поновее, хоть бы и с рук.

— У меня «фольксваген». О новой машине можно не думать до… ну, еще лет десять точно.

Пол улыбнулся. Хиллари не ответила на улыбку. Она и в самом деле легко могла представить себя пятидесятилетнюю за рулем все того же автомобиля.

— Так как идет расследование? — спросила она, но тут же подняла ладонь. — Знаю, знаю. Извините за вопрос.

Отчего это я так разошлась, подумала она. Впрочем, водка помогла отогнать эту мысль.

Пол испытующе посмотрел на нее через столик.

— Почему же вы спросили?

Хиллари отвела взгляд, словно ребенок, которого поймали за тем, что он отрывает крылышки бабочке. Прекрасно. Только этого не хватало. Бар, водка и йоркширский пудинг в роли психотерапевта. Вот уж веселье так веселье — любой обзавидуется.

* * *

Мэл открыл калитку, ведущую в маленький, заросший сорняками сад, и настороженно огляделся. Перестроенный викторианский таунхаус — полное описание в трех словах. Самая настоящая коммуналка — тосты с фасолью и вечно полная корзина для стирки. Он и сам когда-то живал в этих клоповниках.

Давно. Очень, очень давно.

— Лучше не входите, — твердо сказала Джанин. — У меня соседки. И обе сейчас дома.

Само собой, мрачно подумал Мэл. Соседки. Он пригласил на свидание девушку, которая делит квартиру с двумя другими девицами. Мало того — вдобавок она еще и из его команды, пусть и временно. Что у него за дурацкая привычка думать членом вместо головы?

— Спокойной ночи, сэр, — сказала Джанин и сжала губы так, что ему послышался отчетливый щелчок. Мэл вздрогнул и посмотрел на нее. Когда абсурдность сказанного дошла до нее самой, Джанин ужасно смутилась, а он, не в силах сдержаться, расхохотался.

— Сэр… — Она поднялась на порог, а призрак поцелуя все маячил над ними, словно грозовая туча.

Но спустя мгновение Джанин остановилась, мечтая, чтобы земля у нее под ногами разверзлась и поглотила ее целиком, и вдруг тоже засмеялась.

— Простите, — выдавила она. — Это нервное.

Мэл вздохнул.

— Да уж. Зря я это все затеял.

Тут Джанин встала на цыпочки и поцеловала его.

И вдруг оказалось, что — нет, не зря. Просто он слишком давно не играл в эту игру. Второй развод не только открыл для него суровую реальность двойных алиментов, но и на какое-то время сообщил ему склонность к целибату. Но когда ее маленькие ладони легли на его плечи и упругое юное тело прижалось к его телу, он вновь ощутил знакомое волнение.

Джанин отпрянула, часто дыша.

— Я пойду.

По крайней мере, она хотя бы не стала добавлять это идиотское «сэр».

Мрачно кивнув, Мэл стал смотреть, как она отпирает дверь. Свет из прихожей упал на ее светлые волосы, и, когда она обернулась, чтобы закрыть дверь, на лице ее было написано неясное сожаление.

* * *

Едва волоча ноги, Хиллари добрела до «Мёллерна» и развесила одежду в крошечном гардеробе. Воды было мало, поэтому она почистила зубы и прополоскала рот буквально двумя пригоршнями. Давно надо было наполнить баки, но она день за днем откладывала эту задачу.

В животе у нее заурчало. В пабе она разрешила себе лишь салат, в то время как на самом деле ей до смерти хотелось бифштекса и пирога с почками. И картошки соте.

Подавив вздох, она нырнула под толстое одеяло.

* * *

Бездумно глядя в потолок, Мэл заметил на штукатурке длинную трещину, на которую не обращал внимания раньше. Он перекатился на живот. Ему бы хотелось, чтобы рядом с ним лежала Джанин Тайлер. Он соскучился по женщине у себя в постели. И не только для секса, но и для того, что бывает после секса. Запах согретых телом духов.Мягкое щекочущее прикосновение волос к щеке. Тепло другого тела.

Он перевернулся на бок.

Два развода его карьера еще выдержала, но третий сделает из него посмешище. А если у новой его пассии окажутся сержантские нашивки, что будут говорить вокруг? Ему позавидуют? Его зауважают? Молодежь — да, возможно. Но что скажут Маркус Донливи и остальные ему подобные?

Покачав головой, он закрыл глаза. Завтра придется вести себя очень осторожно.

* * *

Томми был на седьмом небе. Они с Джанин убили на эту работу почти весь день накануне и все утро сегодняшнего дня, и вот наконец дело пошло.

Хиллари о чем-то говорила с Мэлом, который остановился у ее стола, но, по всей видимости, они уже заканчивали. Томми поймал взгляд Джанин и встал; оба они остановились в нескольких ярдах от стола Хиллари. По какой-то непонятной причине Джанин решила предоставить инициативу ему. Вообще-то обычно она начинала говорить первой, ненавязчиво — но не хвастливо, о нет, — подчеркивая, что именно ее ум был залогом успешного разрешения проблемы. Но сейчас почему-то стояла молча, выжидая.

— Шеф, у нас тут кое-что есть, — сказал Томми, окончательно поняв, что говорить Джанин не будет. — Насчет лодок Флетчера.

— Так он все-таки владелец?

Это спросил Мэл. Резко повернувшись, он уставился на Томми.

— Флетчер — нет, сэр, — спокойно сказал Томми. — Но мы ведь и не ждали, что его имя и впрямь будет вот так спокойно стоять в бумагах, сэр. Вот.

Он выложил на стол Хиллари череду документов и принялся описывать всю ту сложную последовательность действий, которая помогла им с Джанин добраться до сути.

На Хиллари это произвело сильное впечатление. Цепочка компаний-учредителей, и каждая компания производит на свет следующую компанию. Советы директоров — имена сплошь вымышленные либо принадлежат покойным, а нет, так уборщикам или учителям, которые за скромное вознаграждение поставили подпись где было велено. Хиллари слушала хладнокровно, но, когда Томми закончил свою речь, решила, что полностью с ним согласна: «Арчер. Лодки напрокат» и Люк Флетчер связаны.

— Я на имя среагировал, и тут уж стал рассматривать буквально под микроскопом, — признался Томми, поглядывая на Джанин, которая упорно держалась в стороне, не желая принимать свою законную часть похвал. — Флетчер… Арчер… Понимаете?

— Нет, — признался явно озадаченный Мэл.

— В старину флетчерами назывались мастера, делавшие стрелы, — пришла ему на помощь Хиллари. — А потом это стало фамилией. Ну как Купер — от «бондаря», а Картрайт — от «колесника». Арчер значит «лучник». Обычно у братков вроде Флетчера самомнение выше Эвереста. Они могут хоть сто раз прятаться за документами, но все равно обязательно извернутся и как-нибудь да пометят свое достояние.

Томми кивнул:

— В общем, ясно. Тогда…

— Погоди, — выставил ладонь Мэл. — Давай сначала введем в курс дела наших приятелей из наркоконтроля.

И Реджис, и Таннер явились очень быстро, поэтому вскоре Томми пришлось излагать свою бумажную сагу снова.

— Так вот, у «Арчера», насколько мы сумели установить, всего пять прогулочных лодок. Могут быть и еще, но тогда надо искать вторую компанию.

Томми выудил из стопки бумаг довольно-таки помятую распечатку и ткнул в нее темным пальцем:

— Из этих пяти три стоят в сухом доке.

Он сделал выразительную паузу, однако все было ясно и так. По-видимому, Флетчер решил переоборудовать лодки для тайной перевозки груза.

— Еще одну лодку девять дней назад забрали из мастерской под Лондоном и отправили куда-то на север, в сторону Оксфорда. — Он поднял голову и умолк, но Джанин упорно отводила взгляд. — Сержант Тайлер сделала ряд запросов и установила, что в данный момент лодка находится к югу от Оксфорда. Скорее всего, завтра она пришвартуется уже в городе — если, конечно, будет двигаться с разрешенной скоростью.

— А она будет, — заметил Реджис, опередив Хиллари.

— Флетчер наверняка внушил своим мальчикам, чтобы все соблюдали правила и были тише воды ниже травы, — сухо подтвердила она.

— Да. Но интереснее всего для нас последняя лодка, — сказал Томми. — Судя по нашим данным, она попросту исчезла. Мы не можем ее нигде найти. Мы полагаем, — тут Томми неуверенно покосился на Джанин, поскольку ступал на зыбкую почву предположений, — что лодку переименовали, а новое название в документы внести не озаботились. Регистрационный номер, конечно, остался прежним, но без названия нам лодку все равно не найти.

— Это само по себе странно, — негромко заметила Хиллари. — Владельцы никогда не меняют названия своих лодок. То ли традиция, то ли предрассудок — не знаю. Мой дядя купил лодку с рук, но и помыслить не мог о том, чтобы поменять ей название.

— Значит, надо ее найти, — отрывисто бросил Реджис. — Тряхните бездельников из управления водных путей. Должны же у них быть какие-то способы против таких жуликов. Чтоб они прохлопали умников, которые меняют название, чтоб не платить за лицензию или что у них там, — да ни в жизнь.

Хиллари кивнула.

— У них есть специальные уполномоченные. Волонтеры, обычные граждане, которые следят за тем, чтобы лодочники соблюдали правила, разбираются с возникшими проблемами, ну, все в таком роде. Вот кого надо поспрашивать. Если вдруг лодка из «Веселого Роджера» превращается в «Румпельштильцхена», десять к одному, что уполномоченный это заметит.

— Точно. — Реджис был почти впечатлен.

— А пока, — вмешался Мэл, не желая, по-видимому, отставать, — Джанин подкатится к нашему доброму знакомому из судейских. Нам ведь нужен ордер на обыск той лодки в Оксфорде, так? Этой, как ее… — Он изогнул шею и прочел название вверх ногами: — «Кракена». Тряхнем ее как следует? — И он в ожидании подтверждения посмотрел на Реджиса.

— По-моему, стоит, — по-волчьи оскалился Майк Реджис. — А по-вашему?

Атмосфера резко стала напряженной. Томми едва мог поверить в происходящее. До этого момента он сидел на телефоне, набирал номер за номером, в глазах все расплывалось, а он проверял и перепроверял обрывки информации, не до конца понимая, что они значат.

И вдруг все это стало реальностью. Самой настоящей реальностью. На лодке и в самом деле могли оказаться наркоторговцы с наркотиками. А он — вместе со всеми остальными, конечно, — проведет рейд и досмотрит ее. Вот это уже дело, о таком в газетах пишут. А если пойдет игра по-крупному, можно и в телевизор попасть. Вот ради чего он потел все эти годы, что оттрубил в форме, — ради своего звездного часа. А час этот пришел без предупреждения, и Томми его чуть было не прохлопал.

По комнате пронесся гул. Другие полицейские, не имевшие никакого касательства к расследованию, и те почувствовали повисшее в воздухе напряжение и подняли головы от бумаг.

Томми услышал, что Джанин задержала дыхание.

Хиллари ощутила тень дурного предчувствия. Полицейский рейд — дело хорошее, громкое, куча лестных репортажей на местном радио — но что, если эти, на «Кракене», вооружены? Облом ведь не сам с собой покончил и прыгнул в шлюз. Один из главных подозреваемых — большой мастак по ножам, любого на ленточки нарежет. А если Флетчеровы братки вооружены огнестрелом? Да хоть бы и старыми добрыми кастетами, этого хватит.

Хиллари однажды видела, как женщине-констеблю вдребезги разбили кастетом челюсть. К этому моменту Хиллари уже двенадцать дней ходила в патрулирование, и вот тогда это произошло. Та женщина забрала страховые выплаты до последнего гроша, и поминай как звали. Устроилась, наверное, в какую-нибудь тихую славную библиотеку. Да и кто бы ее за это осудил? Ей и без того пришлось много месяцев подряд питаться через трубочку, потому что челюсть держалась на проволоке.

Впрочем, Хиллари и сама понимала, что страх ее имеет в своей основе строгий расчет. Она не потеряла голову от ужаса. Она понимала, что, будучи старшей по званию и вдобавок женщиной, останется в стороне от любой заварушки. Да и потом, ей уже случалось быть битой. Этим ее было не удивить. Полицейский она или нет? Всякий, кто дожил на этой службе до сорока, прекрасно знал, как прикрыть в драке самое дорогое.

А вот за Джанин Хиллари действительно боялась. Сержант была еще очень молода и, по правде говоря, зеленовата. Кроме того, такие, как она, вечно лезут в самое пекло, не замечая ничего вокруг, отчего могут серьезно пострадать. Хиллари знала, что значит служить в полиции и быть при этом женщиной. Вечно доказывать и себе, и мужикам вокруг, что ты не трусиха. Что ты справишься и за себя, и за того парня. И куда может завести это стремление — Хиллари тоже знала очень хорошо.

Еще больше, чем о Джанин, она волновалась о Томми.

Простой констебль, и к тому же здоровяк, каких мало, он неизбежно окажется в первых рядах. Просто по умолчанию, а он, конечно, и спорить не станет. Но если среди головорезов Флетчера найдется хоть один расист, Томми Линч немедленно станет для него мишенью номер один.

А впрочем, что толку сидеть и дрожать. Дело должно быть сделано. А уж если на лодке и впрямь обнаружится солидная партия наркоты, и если ее путь удастся проследить до Флетчера…

Мэл сиял, словно кот, которому пообещали канарейку под взбитыми сливками.

Реджис и его сержант тихо о чем-то совещались. Словно почувствовав ее взгляд, Реджис поднял глаза и посмотрел на Хиллари. На какое-то мгновение Хиллари пришла странная мысль: из всех копов в этой комнате только они двое понимают, что происходит на самом деле. Реджис посмотрел испытующе, словно бы с удивлением, а затем медленно кивнул.

Почему-то у Хиллари стало тепло на душе.

* * *

Отмашку дали, когда Томми уже отчаялся чего-либо добиться. Судья упорно не желал выдавать ордер на обыск, полагая, что предоставленные ему основания неубедительны. Но кто-то — то ли Маркус Донливи, то ли кто-то из начальства в наркоконтроле, — поднял старые связи, и ордер был выписан.

Брать лодку решили на заре.

Таннер вместе с одним из штатских сотрудников наркоконтроля беспрерывно отслеживали местонахождение «Кракена», чтобы в пять утра дать группе точные координаты.

Участники рейда должны были явиться в Большой дом не позднее трех тридцати утра. Идти домой было уже поздно, Томми понимал, что от возбуждения не заснет, но помнил, что Джин ждет.

К тому же сегодня вечером она собиралась приготовить им с Мерси что-то новенькое. Из ямайской кухни.

Иногда Томми думал, что матери бы самой жениться на Джин. И все были бы довольны.

* * *

Джанин тоже не стала ложиться. Вместо этого она устроилась в любимом кресле под большой лампой с большим абажуром и открыла Джеймса Берка — это был один из ее любимых писателей. Берк был американец и писал о крутых американских копах. Девчонкой Джанин мечтала жить в Америке. Если так подумать, она и до сих пор не рассталась с этой мечтой.

Но завтра ей предстоит делать свое дело в чопорном старом Оксфорде. Прочь, инспектор Морс, прочь, грезящие шпили. Завтра Джанин и ее товарищи покажут этим наркокурьерам небо в клеточку. Откуда-то она это знала.

Она представила себе, как звонит маме и спокойным голосом, как ни в чем не бывало, рассказывает о том, как участвовала в громком деле, о котором мама только что посмотрела репортаж после обеда. Или за ужином. Смотря по тому, согласится ли Мэл сразу допустить прессу, или решит придержать новости.

Мэл.

Он весь день ее избегал. Она знала, что так и будет. Ничего удивительного — она и сама его избегала. Но почему они не могут быть вместе? Двадцать первый век на дворе, секс — это давно уже просто секс.

Невидящим взглядом уставясь в книгу, она улыбнулась. Будь она котом — замурлыкала бы.

* * *

Хиллари поставила будильник и отругала саму себя за не застеленную с утра постель. Спустя секунду она уже спала. В отличие от остальных Хиллари прекрасно понимала, как важно хорошо выспаться перед рейдом. Нервозность выматывает куда сильнее любой опасности.

Она знала точно: Майк Реджис тоже спит (если, конечно, не строит планы совместно с этим своим странным молчаливым сержантом). Мэл, симпатяга и всеобщий любимец Мэл, Реджису и в подметки не годился.

* * *

Томми ел острую курятину и не скупился на похвалы. Этим вечером Джин была очень хороша: простое белое платье без рукавов и с квадратным вырезом удивительно эффектно подчеркивало ее иссиня-черную кожу. После еды Джанин и мать со смехом выставили Томми в гостиную, а сами взялись за посуду. Интересно, подумал Томми, что сказала бы мать, если бы он привел домой на ужин Хиллари.

При мысли об этом он улыбнулся. После такого недолго и в запой уйти.

Она белая. Она коп, и вдобавок его начальница, так-то. По возрасту она годится Мерси в сестры. Она была бы здесь настолько чужой — немыслимо чужой! — что мать, пожалуй, впервые в жизни потеряла бы дар речи.

Улыбка растаяла. О чем он только думает? Никогда он не приведет Хиллари к себе. Он не хочет обижать Джин. И потом, детектив Грин едва ли станет обедать с простым констеблем (и его матушкой).

Он откинулся на спинку дивана и уставился в телевизор с выключенным звуком. Показывали какую-то телевикторину. Он не сказал о рейде ни Мерси, ни Джин — просто предупредил, что у них перетасовали дежурства и что ему на работу к трем. Он знал, что они не будут тревожиться.

Он не боялся, ни капельки. Но он был не дурак. Он знал, что копы сплошь и рядом не любят работать с черными или с представителями других этнических меньшинств. А в рейде все еще сложнее. Если подозреваемые вооружены, все случится очень быстро. Будет жарко. Особенно если учесть, что на лодках этих повернуться негде. Если все пойдет наперекосяк, места для маневра у них практически не будет.

Однажды, еще в Лондоне, Томми, тогда еще новичок, усмирял уличные беспорядки. С того самого дня он накрепко усвоил, что самое главное — это когда есть кому прикрыть тебе спину. Он и сам тогда спас другого чернокожего офицера, которому хулиган едва не всадил в горло «розочку» из молочной бутылки.

Томми встряхнулся. Нечего думать сейчас о таких вещах. Завтра, скорее всего, все пройдет как по нотам. А может, они вообще лажанулись по полной, и не найдут на «Кракене» ничего подозрительней спитого чайного пакетика.

* * *

Мэл знал: это дело должно стать образцовым. Пусть все сливки соберет наркоконтроль — те, кто командует парадом, не забудут, что операция была совместной. Когда Маркус пойдет на повышение (а оно, по слухам, не за горами), кандидату на должность суперинтенданта будет совсем не вредно иметь в личном деле запись о том, что именно он прижал к ногтю Люка Флетчера.

Ладно — помог прижать Люка Флетчера. Был в деле и помог заколотить первый гвоздь в его гроб.

Мэл нахмурился.

Хоть бы только Джанин не полезла вперед.

Глава 8

С вершины Хедингтона открывался великолепный вид на Оксфорд. Занимался рассвет, и верхушки деревьев, а с ними аккуратно подстриженные лужайки во дворах колледжей подернулись персиковой дымкой. Тут и там на этих лужайках, не одну сотню лет холимых, выглаженных, подстриженных, удобренных, буквально боготворимых, сновали ранние пташки, те самые, из пословицы, — по большей части скворцы, вышедшие на охоту за червяками, которых туман и роса, увлажнившие почву, выгнали на поверхность.

Коварный низко стелющийся туман, убийца червяков, окутывал город, но небо оставалось чистым. В сонной персиковой дымке проступали шпили, перголы, арки и купола — визитная карточка Оксфорда. Будь в этот час здесь фотограф, он щелкал бы фотоаппаратом как безумный, не успевая подсчитывать барыши от продажи фотографий на открытки, календари и рекламные буклеты для туристов.

А вот для полицейского на работе туман — это всегда неприятно. Впрочем, Фрэнк не возражал против тумана. В тумане не разглядеть противника, ну так и что же — зато и этот ублюдок тебя не разглядит.

Фрэнк вообще любил подобраться так, чтоб его никто не видел.

На канале не было ни души. Даже кошки куда-то подевались. По всей длине улицы от Уолтон-стрит до Канал-стрит не было ни единого студента, ни единого японского туриста, ни одного молочника. Странно было даже в этот час не слышать шума автомобилей — но здесь, на канале, казалось, что город остался в миллионе миль отсюда.

Не было даже плеска воды о камень — этот канал не был подвержен воздействию приливов и отливов, и вода в нем оставалась гладкой и безмятежной, словно коричневато-зеленая лента. Туман приглушал звуки, и даже звон церковных колоколов, отбивавших каждые полчаса, доносился словно бы откуда-то издалека.

Хиллари посмотрела на часы. Какое там полчаса — еще и четырех двадцати пяти не было. Ну да в Оксфорде это дело обычное — часов здесь прорва, и на церквях, и на колледжах, и часовые башни, и звонкие гонги, вот только врут они все безбожно.

Хиллари бросила взгляд в сторону Мэла.

Участники рейда встречались на Уолтон-стрит. Операцией руководил Реджис — самый опытный в таких делах. Происходящее напомнило Хиллари учебные операции в колледже. Повсюду были копы в бронежилетах, но оружия, насколько ей было известно, не было ни у кого. «Может быть, зря мы не запросили вооруженный наряд», — нервно подумала Хиллари.

Полицейские щиты, шлемы, солидные ухватистые дубинки — Томми Линч и остальные смотрелись чрезвычайно внушительно, однако Хиллари знала, сколь хрупкой может быть эта внушительность. Пуля способна пробить щит, расколоть шлем и проделать тысячу отвратительных вещей с плотью и костями, и не спасет никакая экипировка.

И все же она понимала, почему начальство запретило использовать огнестрельное оружие. Да, дело было на канале, но в самом сердце города, где вдоль бетонных берегов выстроились дремлющие коттеджи, и «Кракен» покачивался на воде среди пришвартованных вокруг лодок.

Реджис сказал, что подбираться придется медленно-медленно, и Хиллари одобрила его решение. Не бросаться же вперед с визгом и гиканьем, словно татаро-монгольская орда.

Сержанта Пикеринга по прозвищу Пикс, ровесника Мафусаила, отправили поглядеть, не удастся ли проникнуть в каюту без того, чтобы вышибать двери.

Примерно час назад, когда Хиллари явилась в Большой дом, Пикеринг сразу же подошел к ней и стал расспрашивать о дверях, замках, охранных системах, сигнализациях и всем прочем, с чем можно столкнуться на прогулочной лодке.

Хиллари рассказала ему все, что знала. У ее собственной лодки дверь закрывалась на два засова — один вверху, другой внизу. Дверной замок с личинкой дядя ставить не стал, потому что дверь на лодке имела мало общего с обычной входной дверью. По крайней мере, на «Мёллерне», хотя, конечно, «Мёллерн» был уже далеко не нов и на воду его спустили по меньшей мере лет двадцать назад. Как все устроено на новеньких щегольских лодках, Хиллари не знала. Однажды она видела лодку-гостиницу — длинную, холеную, а судя по тому, что мельком удалось разглядеть в окне, и оснащенную всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами. На таких лодках, пожалуй, и нормальный замок найдется, и сигнализация.

К счастью, судя по фотографиям, которые сделали на кануне Таннер с товарищем, «Кракен» тоже был далеко не нов. И Пикса это порадовало.

Как зовут Пикса на самом деле, никто не знал. Хиллари это не нравилось — скрытность такого рода казалась ей дурным предзнаменованием. Старый служака выбрался на дорогу вдоль канала и подкрался поближе к лодке. Вокруг него клубился туман. Он был в темно-синем форменном кителе, и следить за его продвижением было несложно. У Реджиса и Мэла имелись бинокли, но Хиллари подозревала, что от биноклей в такое утро толку маловато.

Если бы еще Пикс не был так стар! Интересно, почему он не на пенсии? Или он из тех, кто уже в пятьдесят выглядит глубоким стариком? Высокий, тощий, словно пугало, — казалось, что любой порыв ветра без труда собьет его с ног.

Хиллари ощутила укол вины и подумала, что это чувство, наверное, испытывают сейчас многие из присутствующих. Они, молодые, крепкие, накачанные тестостероном и фильмами о героических полицейских мужчины, укрылись в стратегически важных точках, а бедного старого Пикса отправили прямиком на передовую отдуваться за всех.

Хиллари бросила взгляд направо. Она сидела на корточках за припаркованным автомобилем, «маздой», выкрашенной в довольно мерзкий оттенок фиолетового. Рядом устроился вооруженный констебль, имени которого она не знала, а еще немного дальше мелькнули безошибочно узнаваемые светлые волосы. Хиллари наклонилась влево, и теперь ей стало видно лицо сержанта. Взгляд Джанин был прикован к Пиксу, который, крадучись, подбирался все ближе к лодке. За ним, в полном соответствии с планом, крались два здоровяка-констебля — авангард группы. Если в попытке пробраться на лодку Пикс разбудит спящих, констебли придут к нему на помощь.

Реджис заранее предупредил, что захват прогулочной лодки — дело непростое. Во-первых, на лодке тесно, а Хиллари уточнила, что в каюте будет еще тесней. В проходе между носовой и кормовой частью, где располагался туалет, может одновременно поместиться только один человек. Как правило, копы во время рейда стоят плечом к плечу, стараясь прикрывать друг друга спереди, сзади и с боков. На прогулочной лодке это будет невозможно.

Значит, план должен быть проработан до мелочей. Проникать на лодку по одному, действовать решительно и без промедления. Никаких киношных кадров с выламыванием дверей. Все должно произойти быстро и тихо.

Еще накануне Хиллари просмотрела фотографии лодки и смогла довольно уверенно определить, как она устроена внутри. Большинство снующих по каналам лодок имеют ровно два вида планировки: либо гостиная сразу за входной дверью, как на «Мёллерне», и там же кухня, а за ней — узкий проход в спальню и санузел на корме, либо наоборот. Судя по фотографиям, «Кракен» был устроен так же, как лодка Хиллари. Однако чертежей у них не было, а без чертежей все это были лишь догадки.

План Реджиса был прост. Если Пикс сумеет открыть дверь на корме, он поставит у двери одного из констеблей и даст сигнал другим. Сразу после этого Пикс со вторым констеблем переберутся на нос и проверят, нельзя ли тихо пробраться и через носовой вход. Если это им удастся, нападающие разобьются на две группы: одна будет заходить с носа, другая — с кормы. Встретиться они должны будут у спален.

Таков был план. Хиллари могла придумать тысячу разных непредвиденных обстоятельств, однако не сомневалась, что и у Реджиса, Мэла и даже самого зеленого выпускника полицейского колледжа воображение ничуть не хуже.

Пикс нырнул в особенно густой клок тумана и ненадолго пропал из виду. Джанин выругалась. Пикс появился снова. Девушка почувствовала, что на нее смотрят, заозиралась и наконец поймала на себе пугающе невозмутимый взгляд Хиллари Грин.

Она сдержанно кивнула — она не забыла, как во время краткого совещания на Уолтон-стрит инспектор обратилась к ней только затем, чтобы прочесть лекцию о безопасности. Как будто она школьница, которой старшая подруга советует держаться подальше от хулиганов. Хиллари отвернулась. Джанин так и не поняла, о чем та думала. Должно быть, инспектор давно уже обо всем забыла и просто старалась приглядывать за Джанин. Не такая уж она и бессердечная, эта инспектор.

Кстати, подумала Джанин, сколько бы ни мололи языками сплетники в участке о мужестве — или, наоборот, отсутствии такового, — о Хиллари Грин ни разу не было сказано ни слова. Джанин точно знала, что Грин не занимается контактными видами спорта — даже сквошем, священным граалем женщин-полицейских, которые следили за фигурой. Или сквош, или единоборства. Инспектор Грин и кунг-фу? — нет, не похоже. Впрочем, это и не важно. К тому времени, как инспектор Грин, Мэл и даже Реджис доберутся до лодки, все подозреваемые будут лежать носом вниз в наручниках и требовать адвоката.

Джанин очень хорошо помнила уроки самообороны в полицейском колледже. Здоровенный бесцеремонный сержант учил ее швырять наземь человека вдвое большего веса, показывал, как уйти от удара, если какой-нибудь вусмерть обдолбанный тип попрет на нее с ножом. Интересно, мельком подумала Джанин, а Хиллари этому в колледже учили? Кстати, вроде бы кто-то говорил, что инспектор училась в университете. Насколько было известно Джанин, в те дни толковые и расторопные женщины-полицейские могли обойтись и без колледжа. Так какого же черта тогда инспектор твердит ей не лезть вперед и не высовываться?

* * *

Скорчившийся по другую сторону Реджис, укрытием которому служил большой бак, куда лодочный люд выбрасывал мусор, увидел, что Пикс добрался до лодки и закаменел. Хиллари предупреждала, что лодка имеет обыкновение покачиваться, когда кто-нибудь ступает на палубу. Перед началом операции она даже отвела Пикса и весь остальной отряд в Трупп, где проиллюстрировала сказанное на примере собственного суденышка.

Это было очень кстати. Реджису было жаль, что он сам об этом не подумал. Он одобрительно смотрел, как Пикс, памятуя утренний урок, ступил на палубу в самый центр тяжести и медленно, очень медленно опустился на колени. Реджис следил за лодкой в бинокль. Лодка не шелохнулась.

Он посмотрел на часы. Отлично. Уже совсем светло. Достаточно светло, чтобы ориентироваться внутри лодки, даже при закрытых занавесках.

Засевший на противоположной стороне канала, за стеной, огораживавшей сад одного из старомодных коттеджей, Мэл выглянул сквозь открытые ворота, потом окинул взглядом вторую половину группы. Джанин он не нашел. Наверное, Хиллари отвела ее подальше на Уолтон-стрит, предупредив об опасности излишней инициативности. Хоть бы Джанин ее послушала.

Он выругался — с его места происходящее на лодке было почти не разглядеть, — и снова прижал к уху рацию. Нервно бросил взгляд, но занавески на окнах коттеджа были все так же наглухо задернуты.

Перед рейдом гражданских обычно предупреждали и даже иногда эвакуировали, однако в данном случае до последней минуты неизвестно было, где пришвартуется лодка, да и едва ли удалось бы тихо эвакуировать жителей коттеджа, находящегося в такой близости от подозреваемых. Поэтому вердикт был «меньше знаешь — крепче спишь». Оставалось только надеяться, что какая-нибудь старушенция не потащится спозаранку в туалет, чтобы затем выглянуть в окно и громко поинтересоваться, что это они там делают на ее грядке с ревенем.

Судя по доносившимся из рации обрывкам разговоров, Пикс сумел открыть заднюю дверь, осторожно сошел с лодки и подал сигнал.

Мэл решил рискнуть: высунув голову за ворота, он бросил взгляд на тропу вдоль канала. Лодка была пришвартована футах в двадцати от него. Солнце уже начало теснить туман, и сквозь белесую дымку было видно, как могучий констебль в бронежилете ступил на корму лодки и приготовился входить. Мимо Мэла, пригибаясь, пробежали еще четверо, дожидаясь сигнала. Если Пикс сумеет открыть переднюю дверь, на подмогу придет еще одна группа, чтобы быть готовой ворваться через носовой вход.

Мэл чувствовал ползущую по спине каплю пота. На нем была белая рубашка из искусственного шелка и синий джемпер якобы от Джорджо Армани. Мэлу казалось, что он здесь не к месту. Не из-за одежды — господи, да кто ж наденет самое лучшее на такое дело, — а из-за того, что сидеть, согнувшись в три погибели, в чужом саду в пять утра и готовиться вместе с решительно настроенными полицейскими атаковать прогулочную лодку вообще как-то глупо. В такие моменты он и сам не мог бы сказать, зачем вообще пошел работать в полицию. Святый боже и его угодники, а вот брат пошел преподавать математику в частной школе для мальчиков где-то в Хэрроугейте.

Он смахнул каплю пота, которая вдруг скользнула по лбу и побежала по переносице. Черт побери, неужели он волновался сильней, чем ему казалось? Мимо пробралась вторая группа полицейских. Мэл вскочил. Должно быть, Пикс сумел открыть и вторую дверь. Значит, сейчас он вернется. Старый сержант юркнул во двор к Мэлу — это было ближайшее укрытие, — и присел на корточки, громко пыхтя. Нелегко ему пришлось, бедняге. Вытащил короткую соломинку — и отдувайся за всех. Все понимали, что если в лодке и впрямь засели Дюковы подручные и если они действительно вооружены, то сначала будут стрелять, а уж потом задавать вопросы. Несть числа копам, застреленным сквозь запертую дверь во время очередной операции.

Мэл похлопал старика по плечу:

— Отлично сработано, Пикс.

Пикс улыбнулся и кивнул. Казалось, его подташнивает.

Квакнула рация: «Ага. Можно».

Не вставая с корточек, Мэл по-гусиному двинулся к открытым воротам.

Пикс остался сидеть, привалившись к стене. Он смотрел на коттедж и думал, сколько может стоить такой дом. Он всегда мечтал на пенсии поселиться в Оксфорде. Все его друзья делали наоборот — жили и работали в городе, а выйдя на пенсию, уезжали на море или в деревню. Но Пикс всю жизнь прожил в деревнях и мечтал хотя бы на старости лет побыть оксфордцем. Младшая внучка утверждала, что он вылитый препод из Оксфорда. Купить пенсне, сесть у Бодлеанской библиотеки с книжкой, и пусть туристы думают, что перед ними почтенный профессор.

Тут он вдруг понял, что бормочет себе под нос. Так с ним всегда бывало после шока или особенно тяжелого задания. И только теперь он заметил, что рядом никого нет.

* * *

Главный инспектор Мэллоу исчез.

Скорчившись за автомобилем, Хиллари смотрела, как у нее на глазах чисто, как по нотам разыгрывается идеальный сценарий операции. Она несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Пока неплохо. Обе двери открыты, по констеблю у каждой, и еще по четверо со стороны кормы и носа готовы броситься вперед.

Она покосилась на Реджиса, прижимавшего к губам рацию.

— Ну, давай, давай, — тяжело дыша, пробормотала Джанин.

И Реджис негромко сказал в рацию:

— Вперед.

* * *

Что-то пошло не так. Мелочь, но ее следовало предвидеть.

Кто-то прикорнул на диване в кают-компании.

Конечно, диванчики эти легко превращались в односпальные постели — отдыхающие любили набиваться в лодку, что селедки в бочку, так выходило дешевле. Оценив размеры «Кракена», Хиллари пришла к выводу — и, как потом выяснилось, не ошиблась: он мог вместить человек восемь или девять. На лодке должно быть не больше двух спален, каждая на двоих, но при необходимости можно без труда развернуть дополнительные койки и уложить в каждой спальне по четыре человека.

Впрочем, предполагалось, что на борту будет куда меньше народа.

Облом, Мейкпис и Гасконь почти наверняка работали втроем, а потому организаторы облавы решили, что на борту будет трое, максимум четверо. Один, например Мейкпис, — был мозговым центром, рулевым и, возможно, коком. Один-два громилы, те же Гасконь и Облом — Гасконь не отходит от груза, Облом возится со шлюзами, разводными мостами и тому подобными вещами.

Но, как выяснилось, этой троицей дело не ограничилось.

Первым это обнаружил констебль, который вошел в носовую дверь. Слева от него выскочил почти голый человек — двигался он с пугающей стремительностью. Первым побуждением констебля было заорать во весь голос, но парень помнил наказ Реджиса — работать тихо — и быстро подавил в себе это желание. На корме послышались шаги, значит, вторая группа захвата уже добралась до спален, но констебль не крикнул им. Вместо этого он резко повернулся навстречу нападающему.

За спиной у него прыгали на палубу остальные констебли, но внутри было так тесно, что входить можно было лишь по одному.

Он вскинул щит — и вовремя. Темноволосый подозреваемый в голубых трусах-боксерах занес над головой что-то подозрительно напоминающее радио с будильником и попытался ударить констебля по голове.

За спиной у констебля раздался предупреждающий крик. На корме послышались вопли, глухие удары, проклятия и прочие звуки. Однако констеблю по имени Брайан Герберт, которому в следующий понедельник исполнялся двадцать один год и который первым вошел в кают-компанию, отнюдь не стало легче при мысли о том, что остальных бандитов удалось застигнуть во сне.

Он навалился на щит, рассчитывая зажать противника в углу и держать так до тех пор, пока не подоспеет подмога с наручниками наготове. Одновременно с этим он старался сдвинуться вбок, чтобы открыть путь товарищам и дождаться помощи.

Но тут подозреваемый сделал нечто неожиданное.

Юркий как угорь, он выскользнул в открытое окно.

Только теперь Брайан заметил, что оно было открыто, более того — было достаточно велико, чтобы в него мог проникнуть человек.

Издав сдавленный крик, он бросился вперед в попытке схватить беглеца за ногу, но мешал щит, а в другой руке была дубинка, и к тому времени, как ему удалось избавиться от щита и перебросить дубинку в левую, более слабую руку, было уже поздно.

Послышался всплеск. Брайан выругался.

Хуже всего было то, что двое остававшихся снаружи копов ничего не заметили. Брайан бросился к окну, высунулся, ожидая увидеть темную голову и руки, бьющие по воде в лихорадочной попытке как можно скорей донести беглеца до берега.

Но на воде никого не было.

Он выругался еще раз, более витиевато. Неужели тут настолько глубоко? А вдруг ублюдок просто прижался к борту лодки? Брайан попятился и тут же врезался в последнего из четырех констеблей у себя за спиной. Констебли торопились на корму, откуда доносились звуки яростной драки.

Черт!

Брайан выскочил на нос и снова завертел головой. Ну куда мог подеваться этот скользкий мерзавец?

Обреченно вздохнув, он потянулся к болтавшейся на воротнике рации.

* * *

Впрочем, в этом не было нужды. Мэл и Реджис уже бежали по дороге вдоль канала. Чтобы сообщить начальству о случившемся, достаточно было крикнуть погромче.

И Брайан крикнул.

Шум на «Кракене» перебудил окрестности. Из окон соседних коттеджей стали высовываться головы жильцов, которые сонно и недовольно перекликались, спрашивая друг у друга, что происходит.

Брайан сохранял самообладание. Он знал, что к лодке обращено множество биноклей и многие пары глаз. Кто-нибудь да заметил, куда подевался шустрый подозреваемый.

Хиллари Грин заметила.

Она видела, как плечистая фигура Томми Линча мелькнула на корме, и в этот миг из окна в передней части лодки вывалилось что-то белое. Первым делом она увидела ноги — сильные уверенные толчки их выдавали опытного пловца. Но зачем плыть, если высота воды в канале едва четыре фута? Вброд проще.

Ответ был очевиден. Пловец хотел уйти под воду. Зачем? Чтобы спрятаться.

Черт!

Другим краем глаза она заметила мелькнувшие золотистые волосы и поняла, что Джанин бросилась вперед.

Слишком быстро. Слишком быстро, черт побери все!

— Джанин, стой! — закричала она, но Джанин неслась вовсю. Хиллари торопливо огляделась в поисках Реджиса, но тот уже бежал вдоль канала к «Кракену», и с ним был Мэл, и сержант, и все прочие, кто сумел найти хотя бы какой-нибудь предлог для того, чтобы не остаться в стороне.

Хиллари встала. Она разрывалась на части. Бежать за Джанин? Незачем. Там и так вокруг полно полицейских.

Хиллари впилась взглядом в канал. Беглец, кто бы он ни был, вот-вот вынырнет на поверхность глотнуть воздуха. Как далеко может уплыть опытный пловец прежде, чем ему придется вдохнуть? Она понятия не имела. Ярдов на двадцать? Больше?

Она посмотрела налево, направо. Как на беду, вода в канале была мутной и непрозрачной. Грязная поверхность была непроницаема для глаза — ни волнения, ни пузырька.

Может быть, он заплыл за лодку? Да нет, там же полицейские.

Она увидела констебля, который в одиночестве стоял на палубе и тоже безуспешно вглядывался в воду в поисках пузырьков воздуха.

Брайан Герберт яростно бранился себе под нос. Он словно наяву видел, что будет дальше. Офицер от души наорет на него, желая знать, как так вышло, что всех прочих бандюганов на борту взяли тепленькими и только один ушел — тот, что был в кают-компании, единственный, которого должен был взять констебль Брайан Герберт.

Он, конечно, попытается оправдаться, но сарказм воображаемого ответа заставил его вспыхнуть от стыда. Ах, как угорь? Выскочил в окошко, пока ты пытался его схватить? Он, наверное, был весь намазан жиром, как свинья на ярмарочном аттракционе, да? Брайана проняло чуть не до слез. Да куда же подевался этот гад?

Джанин бежала вдоль канала, неотрывно глядя в затылок Мэлу. С кормы лодки вывели первого подозреваемого, на котором только и было что наручники да уморительные пижамные штаны с какими-то мультяшными персонажами.

Вот он разозлится, когда это фото появится в прессе! И тут Джанин почувствовала удар.

Больно.

Только что она бежала, и вот уже больше не бежит. Больно ударилась о дорожку, ладони, колени и щеки запылали словно в огне. Но это был не огонь, а только царапины от грубой щебенки, которой управление водных путей посыпало дорожки-бечевники вдоль каналов, не желая тратиться на бетон или асфальт.

Она даже не закричала. Она не знала, что с ней произошло. Она знала только боль и внезапный кромешный страх.

А вот Хиллари Грин из своего укрытия прекрасно видела, что произошло. Дождавшись разрыва в цепочке бегущих копов, на краю канала встала бледная фигура, держащая в руках что-то длинное и тонкое — не то трубку, не то еще какой-то кусок железа, бог весть как и когда угодивший в канал. Увидеть его в дрянной воде канала пловец не мог, но, видимо, нащупал руками, пока плыл.

Зачем он это сделал — Хиллари не понимала. От испуга? Из ненависти к копам? Должно быть, ненавидит женщин. Кто бы он ни был, этот подозреваемый, в глубине души он давно понял, что ему не уйти.

Во-первых, тот берег канала, близ которого затаилась Хиллари, был отделан ржавыми железными листами и слишком крут, чтобы по нему можно было вскарабкаться. И даже сумей беглец выбраться, повсюду на улице была полиция. Противоположный берег был еще хуже. По пешеходной дорожке вдоль канала полицейские шли один за другим — Мэл, Реджис, констебли, с победой возвращавшиеся с лодки. Даже сумей беглец выбраться из канала незамеченным, едва ли он сумел бы слиться с толпой и ускользнуть, не привлекал внимания. Тощий, бледный, в потеках вонючей воды из канала, он выглядел дико и безумно.

Хиллари знала, что в крови у него бушует адреналин. Он на взводе, он сумел уйти с лодки и теперь торжествует. Он чувствует себя сверхчеловеком. Почему бы не завалить эту суку в полицейской форме, которая бежит мимо? Возможно, он даже надеялся, что другие копы в приступе рыцарских чувств бросятся к ней на помощь, а о нем позабудут.

Да кто может знать, что там у него в голове?

Хиллари лихорадочно следила за происходящим. Беглец выбрался из канала и притаился, но оружие по-прежнему было у него в руке. Ошеломленная Джанин была легкой мишенью — и самой близкой из всех. Один удар металлической трубой по затылку, и…

— Эй, ты! Ты, ублюдок! Сюда смотри! — заорала Хиллари, и исполненный ярости ее голос разнесся далеко вокруг, заставив обернуться всех, включая преступника.

Первым его заметил Колин Таннер, неприметный и молчаливый сержант, сопровождавший Реджиса. Он заорал что-то невнятное, словно против воли, развернулся и бросился к женщине в полицейском мундире, которая лежала на земле, разбросав золотые волосы, такие неуместные в этой сцене.

Преступник на мгновение растерялся, а потом бросился бежать со всех ног. Прочь от Джанин.

Хиллари даже не сразу поняла, что бежит. Словно издалека пришла мысль, что на мостике через канал наверняка кто-то есть, и беглеца перехватят — по правилам полиция обязана рассредоточиться, и поддержка всегда наготове.

Так оно и вышло. Даже отсюда она видела двух полицейских в форме, пусть без бронежилетов, но крепких здоровых мужиков, которые выскочили на мост, чтобы перехватить преступника. Хиллари бежала следом, и в этот миг подозреваемый немыслимым гибким движением, при виде которого Хиллари невольно подумала о хорьках, вильнул в сторону.

Брайан Герберт, который по-прежнему следил за беглецом с лодки, испытал приступ удовлетворения. Теперь его никто не посмеет винить. Видите, скажет он, я же говорил вам, что он скользкий как угорь. Да он, небось, во всех местах складывается, куда там змее.

Опасность первым заметил Томми Линч: преступник бежал прямо на Хиллари. Но Томми был на лодке и ничем не мог ему помешать.

А у Хиллари не было времени пугаться. Широко открытыми глазами она смотрела, как бледный преступник сделал выпад и как заправский танцор или акробат нырнул под руку второму полицейскому, пытавшемуся схватить его в отнюдь не страстные объятия. Хиллари слышала, как выругались копы, она успела даже увидеть, как они столкнулись, пошатнулись и начали поворачиваться к ней.

Но к этому моменту преступник был уже рядом с Хиллари. Он казался очень юным и отчаявшимся. И злобным. Очень злобным. Что еще хуже, он уже видел впереди свободу. Хиллари буквально наяву слышала его мысли. На лодке его загнали в угол как крысу, а он все равно сбежал! И славно заехал этой телке в форме, и увернулся от двух других, как записной футбольный ас, способный стряхнуть с себя хоть всех защитников «Арсенала» вместе взятых. Осталось одно, последнее препятствие — средних лет, в форме, кабинетная крыса, да еще и баба, — и город откроет ему свои объятия и спрячет от облавы. Воистину, за спиной у Хиллари для преступника простиралась земля обетованная.

Хиллари знала, что за спиной у нее должны быть коллеги, кто-то наверняка в считаных ярдах. Должны быть!

Но от этого было не легче.

Он летел к ней со всем проворством накачанного адреналином юнца, черпая силы в ярости от случившегося, и страх стирал в нем какие бы то ни было более сложные чувства. Ему хотелось одного: прорваться и бежать.

Хиллари мельком подумала, а не отступить ли ей в сторону и просто пропустить его мимо. Никто не поставит ей это в вину. Те двое у него за спиной уже тянули к нему руки. А у нее за спиной слышались гневные крики, говорившие о том, что подмога на подходе.

Кто-нибудь даже скажет, что она была права, отступив. Начальство не любит, когда среди женского личного состава есть раненые, особенно — инспекторы.

Но разве можно было просто дать ему уйти?

Ну уж нет.

Она дождалась, когда он оказался на нужном расстоянии, взмахнула ногой, как танцовщица в кабаре, и четко врезала ему по яйцам.

Глава 9

Удар пришелся беглецу не по вкусу. Лицо его побледнело, затем внезапно налилось кровью, а рот округлился от боли, словно буква О. Беглец сложился вдвое, ненароком боднув ее в живот. Хиллари торопливо сделала шаг назад, но преступник уже упал на одноколено и содрогнулся в рвотном позыве.

Сзади уже подбегали двое в форме, с наручниками наготове. За спиной у Хиллари заулюлюкали и засвистели.

Рядом оказался Мэл; после пробежки по мосту он слегка задыхался, но улыбался так широко, что ему позавидовал бы сам Чеширский кот.

— Черт, Хилл, вот это удар! Прямо в яблочко! Давно такого не видывал!

— О да, девять целых девять десятых за артистизм. — Майк Реджис, на удивление совсем не запыхавшийся, посмотрел на задыхающегося краснолицего преступника. — У меня в детстве была рыбка гуппи. Очень похоже.

— И десять баллов за технику исполнения, — добавил Мэл с самым невозмутимым видом, и тут вокруг Хиллари сомкнулась толпа коллег, и все они кричали, смеялись и наперебой поддразнивали ее, соревнуясь в остроумии.

* * *

Томми следил за происходящим с противоположного берега — поначалу с облегчением, когда инспектор так ловко обошлась с нападающим, а потом и с завистью, потому что он никогда не осмелился бы присоединиться к дружеским подколкам. Вместо этого он пошел туда, где полусидела-полулежала на дорожке Джанин, а вокруг, не зная, что делать, переминались с ноги на ногу грузные констебли. Один вызывал по рации скорую.

Томми присел рядом.

— Ты в порядке?

Джанин громко и замысловато выругалась.

— Совсем охренел? Это, по-твоему, в порядке?

Ей было больно. Болело все тело. Она к такому не привыкла. Что еще хуже, она такого не ждала. Никак не ждала. Ранение при исполнении всегда казалось ей довольно абстрактной перспективой.

И уж конечно, она не знала, что будет так больно.

К горлу подступала жгучая волна. Девушку била дрожь. Краем сознания она понимала, что это серьезно. Больше всего на свете ей хотелось разрыдаться, выплакать все глаза, а потом попросить, чтобы ее отвезли домой к маме. Но она, конечно, сдержалась.

Рассеченную кожу жгло и щипало, Джанин хотелось потереть это место, но она знала: стоит ей оторвать руку от дорожки, и она снова шмякнется носом о камни.

Она не знала, куда деть лицо. Что они все встали вокруг и стоят с идиотским видом, глядя на нее, как провинившиеся овцы?

Как это вышло — с ней?

— Скорая уже едет, — сказал Томми, и ей разом стало вдесятеро хуже. — Ты, главное, не переживай.

— Не нужна мне никакая скорая, — огрызнулась она и начала вставать. Боль ударила раскаленным кнутом, пронзила спину там, где нанесла удар труба в руках преступника, и ударила в лопатки.

Мир поплыл.

Она легла на дорожку и стала думать об одном: только бы не стошнило.

Но страшная мысль все никак не уходила. Это серьезно.

* * *

Из фургонов, оставленных на Уолтон-стрит, спешно привели поисковых собак с проводниками, а экипаж лодки — всех пятерых — в то же самое время увезли, как и планировалось, в Сент-Олдейтс, за решетку.

Таннер, который должен был провести первые допросы и скоординироваться с тюремным начальством, уехал с ними, а Реджис, и это никого не удивило, решил остаться и поглядеть, что еще удастся обнаружить. Благодаря великому Гудини, как все разом стали называть почти сумевшего удрать парня, полицейские были практически уверены: на борту что-то есть, и напряжение мало-помалу начинало спадать. Когда же собаки, крупные суровые овчарки эльзасской породы, едва взойдя на борт, буквально обезумели, все окончательно успокоились.

Вернувшись в свое укрытие за припаркованной «маздой», Хиллари смотрела, как подъехала «скорая» и парамедики уложили сержанта на носилки. Удар был сильный, но Хиллари почти не сомневалась в том, что плечо уцелело. Ей очень хотелось подойти, но по опыту она знала, Джанин это не обрадует. Ей и так несладко, незачем добавлять к этому живой укор, которым станет для нее присутствие Хиллари.

Хиллари было известно, каково это — быть битой. Однажды, на вызове на домашнее насилие, она угодила под горячую руку домашнему боксеру, которому надоело колотить одну лишь жену.

Придется приглядеть за Джанин. После такого она может потерять веру в себя и никогда больше не обрести ее снова. Надо, чтобы она поняла: случившееся совсем не так страшно, как кажется, и смеяться у нее за спиной никто не станет. Это лишь опыт, тот самый опыт, на котором учатся все вокруг.

Говнюки-сексисты вроде Фрэнка Росса, конечно, так ей этого не спустят. Но если повезет, их нападки лишь закалят сержанта. Хиллари отказывалась верить в то, что Фрэнк Росс и ему подобные уроды способны хотя бы на волосок поколебать самоуважение такой записной блондинистой стервы, какой была Джанин Тайлер. По крайней мере, именно это Хиллари и скажет Джанин, когда та вновь вернется за свой стол.

На лодке раздались радостные крики, и Хиллари поняла, что дело на мази. Они что-то нашли.

* * *

«Что-то» оказалось очень солидным кушем. В итоге они все утро вместе с фотографами и оперативниками таскали то, что позже было признано одной из шести крупнейших партий наркотиков в истории всей долины Темзы.

Реджис и Хиллари сидели в машине инспектора и ели гамбургеры. Хиллари, правда, с удовольствием добавила бы к гамбургеру картошку фри и большой шоколадный молочный коктейль, но после такого адреналинового утра, можно, пожалуй, обойтись и без шоколадного вливания.

— Флетчер, наверное, все обои уже обглодал, — неразборчиво пробурчал Реджис, вгрызшись в бургер.

Хиллари кивнула.

— Бедняжка.

Реджис откусил еще кусок.

— Прямо до слез, правда?

* * *

В Большом доме уже, конечно, знали и об операции, и о грандиозном грузе крэка, кокса, героина, экстези и прочего невиданного доселе товара. Хиллари, Томми, Реджис и Мэл вошли в участок под гром аплодисментов. Приветственные крики и свист начались еще в холле (дежурный сержант добродушно стерпел это безобразие), и все встреченные на лестнице так и норовили хлопнуть победителей по плечу. Когда Хиллари наконец добралась до кабинета, внутри у нее растекалось тепло, и чувствовала она себя совсем размякшей.

Впрочем, она тут же вспомнила, что обстоятельства, при которых встретил свою смерть Облом, так и остались невыясненными. Теперь было почти очевидно, что он упал с другой лодки, но сам или с посторонней помощью — неизвестно. Реджис и Мэл пообещали бросить все силы на поиски этой лодки, хотя Хиллари крепко подозревала, что вероятность второй такой же громкой победы равна нулю. Услышав о рейде в Оксфорде, Флетчер в тот же миг схватится за мобильник, и груз снимут с лодки быстрей, чем магнитолу с автомобиля, припаркованного в Блэкберд-Лейз.

* * *

Даже Пол Дэнверс и Кертис Смит ощущали атмосферу праздника, царившую в участке. Бурная радость растекалась по столовой, как запах жареного бекона. Неудивительно, что троицу главных героев встретили криками и аплодисментами. Мэл с удовольствием принимал похвалы, но Реджис лишь улыбнулся скупой улыбкой, не шире трещины в могильном камне, и больше словно бы ничего не замечал.

Пол покосился на коллегу.

— Она как будто стесняется, а? Говорил я тебе, что она хороший коп.

— Свое дело она знает, — отозвался Кертис, деловито тыча в яичный желток солидным куском жареной картошки. — Я и не спорю.

Пол поглядел на него снова:

— Есть что из Шотландии?

Кертис кивнул:

— Есть. Подтвердили.

Пол тяжело вздохнул. Черт. Но дело делать все равно надо.

— Давай не будем ее трогать, пока все не успокоятся, ладно?

Во взгляде, которым он окинул зал, читалась неуверенность.

Хиллари была героиней дня. Попытайся они сейчас что-то вякнуть по поводу своего расследования, им бы не поздоровилось.

Кертис кивнул. Он не был бы человеком — и не был бы копом, — если бы не ощутил в душе тень той же самой гордости. Ребята сработали на отлично. И конечно, как все копы вокруг, он с удовольствием думал о том, что крупного наркодилера наконец-то прижали к ногтю.

— Подождем.

Пол поймал его взгляд. Он чертовски хорошо понимал, о чем думает Кертис. Хиллари Грин может быть неплохим копом, но, если она пошла по стопам своего муженька и замазалась, ей конец.

Пол отодвинул тарелку с недоеденной овощной лазаньей и пожалел, что бросил курить.

* * *

Гэри Грин выехал на Бичестер-стрейт и помигал левым поворотником. В окне маячил старый серый железнодорожный мост. Гэри вздохнул и снова помигал. Его патрульный автомобиль в полицейской раскраске тронулся с места и подъехал к славному новенькому участку, сияющему чистотой, — предполагалось, что таков ответ Бичестера на растущую статистику правонарушений.

Здесь ему бывать еще не доводилось. Он наезжал в старый участок Бичестера в самом начале улицы, которая вела к спортивному центру и Бичестерской старшей школе, которой с некоторых пор присвоили какое-то новое название посолидней. В этом участке работал его отец, и его друзья до сих пор оставались там.

Плохо только, что один из этих друзей позвонил ему накануне вечером и попросил забежать, когда выдастся минутка. И чем скорее, тем лучше. Гадая, в чем было дело, он припарковался, вошел в участок и попросил сержанта Пита Гловера.

Гловер был из тех ребят, которые с виду вылитые качки, а разговоров у них только что о своих детишках. Десять минут обязательных воспоминаний о Ронни, о том, какой он был славный парень, настоящий коп, и как жаль было его потерять, — и наконец сержант отвел Гэри в раздевалку.

Там Гловер огляделся, хотя комната была пуста, если не считать стоявшего в ней застарелого запаха грязных носков и лосьона после бритья.

— Тут, сынок, такое дело: у Ронни здесь был шкафчик. Оно, конечно, не по правилам, он-то здесь не работал, да кому какое дело, я считаю, верно?

— Верно, — покорно подтвердил Гэри и вымучил из себя широкую улыбку.

— Я как услышал, что в Большом доме ищейки шныряют, так сразу и подумал, дай проверю… мало ли, вдруг он там держал такое, что не всем и покажешь. Понимаешь?

Гэри кивнул, стараясь не замечать сосущего ощущения в животе.

— Да там ничего особо и не было. Ну, порнушка какая-то, приволок с облавы сто лет назад, так щас в любом киоске забористее есть. Видал, а? — И Гловер больно толкнул его локтем под ребра и забулькал от смеха, словно забитая раковина. — Но я подумал — забрал бы ты это добро, а? Мало ли, вдруг эти крысы, которые у вас там роют, прознают, что Ронни держал тут барахлишко. Я вон в пакет все сложил.

Он открыл шкафчик, о котором шла речь, и извлек оттуда пакет с надписью «Tesco».

— Порно я того, выкинул, — признался Гловер, пряча глаза. — Ты у нас еще пацан зеленый, поймают с порнухой, оно тебе надо?

Тут уж можно было не сомневаться, что сержант загнал журналы кому-то из своих дружков, кто понеразборчивей.

Гэри облегченно кивнул. И только-то? Просто старый сержант решил подстраховаться. Что ж, его можно понять. Гэри взял пакет, поохал над фотографией младшего сынка Гловера — невнятного темноволосого мальчишки лет десяти, — и вышел, посмеиваясь про себя.

Иметь своим отцом страшного Ронни Грина было и удобно, и нелегко. Гэри понимал, что должен быть чист как сто младенцев, и только тогда можно будет рассчитывать на повышение по службе. Начальство, завидев его фамилию, будет приподнимать брови и задаваться неудобными вопросами. А вот среди низших чинов очень многие втайне уважали Ронни Грина, который в свое время успел провернуть несколько шумных дел, прежде чем его обложили.

А Гэри, чувствуя себя канатоходцем, балансировал между теми и другими, надеясь, что память об отце вскорости померкнет.

Отъехав от участка, он остановился на первой же придорожной стоянке. В пакете лежала пара старых брюк, кошелек — без денег, но с кредитками, о которых Хиллари наверняка не знала, баллончики с дезодорантом, облепленные по краю крышки зеленой дрянью с сильным запахом сосны, и книжонка в бумажной обложке.

Книжка оказалась триллером Дика Фрэнсиса. Гэри заглянул внутрь — как ни странно, книга была подписана Хиллари. Надо будет ей вернуть. Может, она захочет оставить на память.

Ага, ага. Оставит, как же. Сожжет, это вернее. Пока отец был жив, он дарил ей только горе. Да и умерев, все никак не может остановиться.

* * *

Томми снова шел вдоль канала. Шумный Оксфорд остался далеко позади. Оцепление сняли, и «Кракен» оккупировали торжествующие копы из оксфордского участка.

Когда после рейда он вернулся в участок в привычном полусонном состоянии, какое всегда наступало после выброса адреналина, Хиллари без лишних предисловий довольно кисло напомнила, что у них на руках труп неясного происхождения, которым надо заниматься, пусть даже Реджис с Мэлом напрочь позабыли об Обломе.

После этого мрачного напоминания Томми вновь взялся за блокнот, где и обнаружил заметку: опросить обитателей лодок близ шлюза Дэшвуд, которых не было на месте в прошлый раз. А именно художника, любителя слонов, который, по словам одной из свидетельниц, подмечал все вокруг.

Небо затянули тучи, и солнце, с утра такое яркое, пряталось за ними где-то над горизонтом, но в остальном Томми повезло. Дверь расписанной слонами лодки была открыта, и из каюты доносились звуки радио.

Не имея возможности постучать, Томми встал снаружи и покашлял. Никто не откликнулся.

— Э-э, прошу прощения… Эй, есть кто-нибудь? — произнес Томми, чувствуя себя пиратом из кино. Что ж, по крайней мере, удалось обойтись без «Эй, на судне».

Радио умолкло, и мгновение спустя из двери высунулась копна светлых волос. В глубине этой массы проступало лицо. Длинные пряди падали на обнаженные плечи, длинная борода спускалась по голой груди, над верхней губой расположилась волосатая белесая гусеница, концы которой переползли на щеки. В лохматой копне поблескивали темные карие глаза. В следующее мгновение человек появился целиком. Он был вымазан в краске, присыпанной чем-то вроде опилок.

Такой идеальный типаж совершенно обескуражил Томми. Мужик, семидесятые давно тю-тю! Или это у них теперь нью-эйдж такой? Чем там занимался у себя на лодке этот тип, Томми знать не хотел. Он вообще чурался всего, что имело хоть какое-то отношение к краскам.

Томми представился и показал удостоверение. Художник окинул его оценивающим взглядом, как знаток на сельской ярмарке осматривает быка абердинской породы, но Томми предпочел этого не заметить.

Томми оттарабанил заученную речь о том, что в окрестностях был найден труп.

— И поэтому я хочу спросить вас, не видели ли вы в тот вечер чего-либо необычного.

Он изо всех сил старался, чтобы его слова не прозвучали обвиняюще, но художник если и был задет, то виду не подал. Вместо этого он задумчиво прищурился. От этого Томми стало не по себе.

Пауза длилась долго. Томми откашлялся.

— Может быть, вы видели лодку, которая плыла быстрее положенного или не пришвартовалась до темноты?

— А, да. У нее на борту было написано «Тайм-аут». Претенциозное название, я считаю.

Когда так и не назвавший себя художник заговорил, в голосе его послышался сильный валлийский акцент. Томми не сразу понял его певучую речь, но мало-помалу сумел разобрать смысл сказанного.

— Значит, лодка называлась «Тайм-аут»? Вы уверены, что это было вечером восьмого числа?

— Совершенно уверен. На следующее утро дама с соседней стоянки жаловалась на волну от той лодки. Я ее тоже заметил — как раз в тот момент я рисовал глаз слону. А попробуй порисуй, когда тебе лодку раскачивают, — тут он рассмеялся. — Ну ты погляди, я — и жалуюсь, мол, не раскачивайте лодку!

От этого сочетания светлых волос, певучего голоса и взглядов, которые бросал на него художник, словно воображая его распростертым на ложе греха, Томми прошиб пот.

Но констебль Томми Линч был не из тех, кого легко испугать.

— Вы заметили, кто был за штурвалом? — спросил он самым строгим полицейским тоном.

— За штурвалом? А, да, старикан какой-то. Лет шестидесяти, пожалуй. Весь седой, худой что твоя борзая. Очень выразительное строение лицевого отдела черепа. Будь я портретистом, пожалуй, заинтересовался бы.

Томми моргнул, про себя надеясь, что у него строение лицевого отдела черепа самое заурядное. Зауряднее некуда.

— Понятно. Вы заметили на борту еще кого-нибудь?

— Нет. У них занавески были закрыты. Такие, в цветочек.

Художник тряхнул головой, и шевелюра его взметнулась вокруг лица. Томми предусмотрительно отвел взгляд.

— А разговоров вы на той лодке не слышали? — упрямо продолжал он.

— Ни голосочка.

Томми задал еще несколько вопросов, но больше ничего не узнал. И все-таки это было уже кое-что. Да, возможно, что «Тайм-аут» всего лишь превысил дозволенные четыре мили в час и тем его нарушения исчерпывались, — но Мейкпису, из Флетчеровых подручных, как раз было за шестьдесят.

Об этом обязательно надо рассказать Хиллари.

* * *

Фрэнк любил пугать своих стукачков — осведомителями и тем более информаторами он их называть не желал. Этот, что сидел теперь перед ним, был из самых мерзких. Фрэнк выдернул его с собачьих бегов, где тот привычно ошивался, отвесил пару подзатыльников, пообещал поставить двадцатку на номер четыреста тридцать семь, — и результат не заставил себя ждать.

Хотя, по правде, результат был так себе.

— Слушайте, мистер Росс, честно, я не по наркоте. Чего знаю — все сказал, — ныл стукачок.

— Ага, ага. — Фрэнк брезгливо отвернулся и зажег вонючую сигару. — А говорят, что Альфи Мейкпис зачем-то искал Облома, и никого другого не хотел. Отдыхать намылился. А отдыхает он на лодке — как она называется, не в курсе?

Он отвесил крысенышу еще пару затрещин, но тот знать не знал о лодке, которую взял напрокат Мейкпис.

— Я думал, он на Тенерифе укатил, или еще куда, сами знаете.

Фрэнк знал. Ребята Флетчера любили отдыхать за границей, а возвращались всегда через Амстердам. Прибыльный выходил отдых.

— А зачем он искал Дэйва Питмана? — нажимал Фрэнк, но стукачок так не смог ему этого объяснить. В конце концов Фрэнк поверил в его неосведомленность и нехотя швырнул засранцу двадцатку.

За рулем по дороге в Большой дом Фрэнк много думал. В оксфордский рейд его не взяли, видать, и так сержантов хватало. Да еще этот Мэл, и Хиллари, мать ее, Грин, и подпевала Реджиса, и целая куча качков в форме. Видно, Хиллари его, Фрэнка, невзлюбила, и устроила, чтоб его не взяли. Злющая баба.

До участка он добрался в препаршивом настроении. А там все только и говорили о том, какую партию наркоты удалось взять утром, а начальство сияло что твой медный таз. В воздухе висела атмосфера праздника, а когда Фрэнк добрался до стола и обнаружил, что Томми Линч — не кто-нибудь, а Томми Линч! — вызнал название лодки, на которую полиция теперь хотела наложить лапу, чаша его «счастья» окончательно переполнилась.

Да ни хрена.

* * *

Располагая названием лодки, два остроглазых констебля из Банбери очень быстро обнаружили «Тайм-аут» у пристани к северу от города. Место для лодки было странное. Обитатели лодок в большинстве своем либо селились в городе, где до магазинов рукой подать, либо уплывали за город и становились на прикол там, чтобы пожить в тишине и покое. Увидев лодку, причаленную далеко от магазинов, но при этом не за чертой города, констебли сразу почуяли неладное, еще прежде, чем увидели ее название. А увидев, тотчас же радировали о своей находке в участок, а оттуда известие передали в Большой дом в Кидлингтоне.

Звонок перевели на Мэла, но тот не ответил — в основном потому, что в данный момент ублажал свое эго в кабинете суперинтенданта Маркуса Донливи.

Никто не сомневался, что эта парочка облизывается в преддверии пресс-конференции, назначенной на самое ближайшее время. Конференция должна была украсить собой шестичасовой выпуск новостей по телевизору.

Вот так и вышло, что звонок приняла проходившая мимо Хиллари и с удовольствием записала все подробности. Потом она вернулась к себе за стол и тут с удивлением увидела светловолосую голову Джанин Тайлер, склонившуюся над соседним терминалом. Хиллари подошла к Джанин.

— Тебя уже отпустили из больницы? — спросила она.

Сержант развернулась к ней, пряча неловкость.

— Ну да. Сами знаете, как это устроено, — шесть часов ожидания в приемной, десять минут на осмотр, потычут тут и там, еще два часа ждешь рентген, а потом тебе говорят, что кости целы, выпейте обезболивающее и езжайте домой. Наша медицина — лучшая в мире.

— Так почему же ты не поехала домой?

По зрачкам Джанин (а точнее, по их замедленной реакции) Хиллари ясно видела, что Джанин накачали болеутоляющим по самые уши.

Джанин хотела было пожать плечами, но вспомнила, что сейчас не надо, и вместо этого улыбнулась.

— А что мне делать дома? Ну и потом, я же не работать, а так. Все равно дежурство уже заканчивается.

— Ага, — задумчиво протянула Хиллари. Ясно было, что сержант не хочет оставаться в одиночестве. И ее можно понять. Даже самые закаленные полицейские не сразу приходили в себя после нападения. Полицейские — люди, а не машины. А люди знают, что, когда лошадь тебя сбросила, надо сразу снова сесть в седло, не давая себе времени на испуг.

И все-таки лучше бы Джанин сегодня не выходила на работу. Хиллари покосилась кабинет Мэла — все еще пустой, — и поняла, что сейчас сделает глупость.

Поняла, но, черт возьми, совершенно не собиралась отказываться от своего замысла.

— У нас есть наводка на вторую лодку, — обыденным тоном сказала она. — Я собиралась взять Томми и, возможно, Фрэнка и съездить проверить, что там.

По правде говоря, Фрэнка ей брать не хотелось, но в драке он был незаменим. Злобный нрав делал его опасным противником, а утренние события ясно показали: если «Тайм-аут» и в самом деле та лодка, которую они ищут, дело пахнет керосином. Хиллари знала, что как минимум должна сообщить обо всем Мэлу — но знала также, что он скажет. А точнее, сделает. Начнет командовать. Соберет группу и будет действовать по правилам.

А вдруг все зря? Вдруг там на лодке только какой-нибудь дедок, которому втемяшилось поиграть в гонщика, да двое внуков, которые уже на стенку лезут от скуки, плюс невоспитанная собака и бабулька, которой давно осточертело готовить на всех на крошечной плитке.

— Правда? — сказала Джанин, и что-то в ее голосе привлекло внимание Хиллари.

К ним тихо подошел Томми, словно учуяв витавшую в воздухе тайну. На лице у него все еще играла возбужденная улыбка. Томми жаждал продолжения.

Черт побери, подумала Хиллари, а почему бы и нет?

Глава 10

— Значит, так: поступил сигнал насчет второй лодки, которая, возможно, — я подчеркиваю, возможно! — ведет к одной известной нам жертве. Справишься, как думаешь? — уточнила Хиллари.

Сержант кивнула. На такой вопрос невозможно ответить «нет». Вот только не уточнял ли неведомый источник информации, насколько это опасно, подумала Джанин, и ей стало не по себе. Из больницы она вышла бодрячком, в ответ на расспросы о самочувствии с удовольствием смеялась и вообще всячески давала понять, что ее так просто не возьмешь, однако в глубине души намеревалась не слишком напрягаться в этот день.

— Справлюсь, босс, — сказала она и потянулась за сумкой.

— Отлично. И Фрэнка тоже, пожалуй, возьмем, — и Хиллари покосилась на стол, за которым уныло ссутулился над бумагами Фрэнк в безуспешной попытке изобразить бурную деятельность.

Томми Линч явственно застонал.

Через силу, с явной неохотой троица подошла к Россу. Тот поднял голову и широко улыбнулся, удивительно напоминая в этот миг довольного херувимчика.

— Слышал, тебе досталось, детка, — сказал он Джанин, шаря глазами по ее лицу в поисках синяков. Однако смотреть было не на что, если не считать небольшой красной ссадины на щеке.

— Ерунда, — коротко ответила Джанин. Плечи у нес зверски ныли, а колени подгибались, однако она убеждала себя в том, что последнее — лишь неприятное побочное действие обезболивающих.

— Значит, в паб идете? — неприятно ухмыльнулся Росс. — Отпразднуете хорошенько со стариком Мякишем, а?

Эти слова были адресованы Хиллари, но истинный смысл их был очевиден. Джанин сжалась, прикусила губу, и боль снова пронзила ей спину.

Да что на него нашло, на этого Росса? Или он думает, что все вокруг только одним и озабочены, прямо как он сам?

— Еще как отпразднуем, Фрэнк. Хочешь с нами? — мило улыбнулась Хиллари. — Я тебе даже пинту пива поставлю.

На мгновение на лице Фрэнка проступило удивление, впрочем немедленно сменившееся суровой гримасой.

— Нет уж, обойдусь. Без меня в рейд ходили, без меня и празднуйте.

И он решительно повернулся к ним спиной и стал демонстративно листать страницы отчета по отпечаткам пальцев, который прислали криминалисты.

Хиллари резко развернулась и двинулась к двери. Она понимала, что ведет себя как идиотка — впереди потенциально опасное дело, а у нее с собой лишь раненый сержант да один-единственный констебль.

Какой идиотизм. И ведь она сама дала Россу возможность ударить ее по всем больным местам сразу.

Фрэнк подождал, пока они выйдут, и только потом сердито фыркнул. Так ей и надо. До конца дежурства — он бросил взгляд на часы, — еще часа полтора, если не больше, а наша героиня дня уже похватала своих жополизов и укатила с ними развлекаться в паб.

Фрэнку стало тошно. Но чтобы эта сука ставила ему пиво — да ни за что на свете.

* * *

Хиллари быстро и ловко вела машину к Банбери, краем глаза подмечая, что сидящая рядом на пассажирском месте Джанин все время старается наклониться вперед, словно оберегая спину. Заднее сиденье почти целиком занимал Томми — массивный, надежный, готовый ко всему Томми.

Хиллари ехала сквозь центральные кварталы города, прикидывала, как половчее обогнуть кошмарную развязку у знаменитого Креста Банбери, и перебирала в памяти все, что ей было известно о Гасконе.

И о его искусном обращении с ножом.

Она покосилась на рацию, подумав — а может, связаться со станцией и сообщить Мэлу, где она и чем занята. Но Мэл сейчас с Донливи, да и пресс-конференция уже, должно быть, началась. Хиллари улыбнулась про себя. Ну в самом деле, разве посмеет она прервать начальство во время пресс-конференции?

Добравшись до северной части города, она притормозила, чтобы взглянуть на карту. Только тут она поняла, что не уточнила, насколько далеко от города пришвартовалась лодка под названием «Тайм-аут», да и на месте ли она сейчас. И Хиллари наугад свернула на ближайшую узкую изрытую дорогу, которая, если верить карте, вела к каналу.

Небо по-прежнему хмурилось, но воздух потеплел и облачная пелена начинала таять. А день все длился и длился, и трудно было поверить, что в него столько всего вместилось.

Над пшеничным полем надрывался неизменный жаворонок, и живые изгороди вдоль дороги были усеяны майским цветом.

Томми первым вышел на бечевник. Он поглядел по сторонам, но лодки нигде не было.

— Куда дальше, шеф? — деловито спросил он.

Хиллари кивнула на север. Пятьдесят на пятьдесят, что она права.

* * *

О том, что сейчас идет пресс-конференция, Фрэнк узнал лишь из разговора двух констеблей, которые, завистливо обсуждая новости, вошли в кабинет. Ага, понял Фрэнк, значит, Мэл и суперинтендант Донливи, а с ними и парочка главных констеблей сейчас в переговорной, общаются с прессой.

А куда же тогда, черт возьми, понеслась Хиллари Грин со своими веселыми ребятками?

Изнывая от любопытства, Фрэнк встал и словно невзначай подошел к столу Хиллари, где так и осталась лежать распечатка известий из Банбери.

Так значит, она получила наводку. А его не взяла.

Фрэнк побагровел от злости и от этого стал еще уродливей обычного.

А потом лицо его расползлось в улыбке.

* * *

Далеко идти не пришлось. Цель отыскалась у соседнего моста. Прогулочная лодка, выкрашенная в синий и красный — одно из самых популярных сочетаний, — была пришвартована кормой к ним. Но на корме названия не было, а значит, придется пройти мимо, высматривая надпись на бортах или на носу. А обитатели лодки, разумеется, тут же заметят незваных гостей.

Что еще хуже, лодка пришвартовалась в отдалении от жилья, и случайные прохожие здесь попадались нечасто.

А, ладно. Где наша не пропадала.

Томми и Джанин примолкли сами, без напоминания. К лодке подходили в молчании.

У Хиллари упало сердце. На борту не было надписи — только стилизованные цветы, какие часто можно было видеть на прогулочных суденышках. Они миновали первое окно — круглый иллюминатор, — и попытались было заглянуть внутрь, но уперлись взглядом в тюлевые занавески. Почти наверняка спальня, подумала Хиллари, потому что уже заметила в передней части окна покрупнее, продолговатой формы. Там кают-компания и кухня, и там же наверняка сидят обитатели лодки.

Она вытягивала шею, чтобы прочесть первые буквы надписи на носу, и, подходя все ближе, словно бы услышала изнутри какой-то звук. Не телевизор, не радио — скорее движение.

Волоски у нее на шее поднялись дыбом, но она не ускорила шаг.

На носу явственно виднелось слово «Тайм».

Ошибки быть не могло.

* * *

Мэл Мэллоу был на седьмом небе. Пресс-конференция прошла отлично. Обычно журналисты не брезговали вопросами с подковыркой, однако сегодня даже эти закаленные в боях акулы пера были потрясены размерами перехваченной партии и — для разнообразия — не прочь были изобразить полицию в самом лучшем свете.

Какие-то проходимцы пытались поминать Люка Флетчера и пару раз вылезли с вопросами, на которые, как они сами прекрасно знали, отвечать никто не станет, но Мэл и Маркус сошлись на том, что это было даже кстати. Пусть Флетчер понервничает, пусть знает, что полиция давно в курсе его грязных делишек.

Донливи не поскупился на похвалы, и зам главного констебля, безусловно, взял Мэла на заметку.

Почти счастливый, он вошел в большой пустой кабинет, где обычно сидела его команда. Но где все? Ах да, вспомнил он, наверное, сейчас пересменка. Надо будет еще раз пригласить Джанин на свидание. Потом, конечно, будет неловко, но они взрослые люди, справятся как-нибудь. Утром, когда он увидел ее лежащей на дороге, сердце у него упало. Он перепугался. И даже когда она зашевелилась и ребята из скорой подтвердили, что травма не представляет опасности, у него все равно противно сосало в животе.

Но сейчас он вернул себе душевное равновесие. Ему хотелось домой. Он примет ванну, потом позвонит, например, кому-нибудь из сыновей, а потом нальет себе солидную порцию отличного «Сазерн Комфорта».

Тут он увидел Фрэнка Росса, который летел к нему словно верный почтовый голубь, и хорошее настроение разом растаяло.

Потому что вид у Росса был чрезвычайно самодовольный, а это не сулило ничего хорошего.

* * *

Хиллари бросила взгляд на Джанин, затем — на запертую дверь, за которой — она знала точно — были две-три ступени, выводившие в тесное помещение, служившее лодке гостиной.

Она пожала плечами, шагнула вперед и громко постучала в дверь.

Стоявший на бечевнике Томми подобрался, готовясь, если будет нужно, молнией вскочить на борт.

Джанин почувствовала, что ее тошнит. Она тревожно поглядела влево и вправо, но на бечевнике больше никого не было. Ни души. Только тянулись вдоль одного берега ряды ив, а вдоль другого — пшеничное поле, отороченное зарослями осоки. Никаких признаков цивилизации. В древесных кронах бранились галки, и их крики действовали Джанин на нервы.

У нее болела спина.

Ее тошнило.

Что она вообще здесь делает?

С раздумий о бессмысленности всего предприятия она переключилась на жалость к себе, и тут раздался щелчок — кто-то открывал дверь изнутри.

И Джанин увидела, что Хиллари стоит нос к носу с Альфи Мейкписом.

* * *

— Значит, ты думаешь, что она туда пошла? — в голосе Мэла звучало опасное напряжение. Он смотрел на лист бумаги, который сунул ему Фрэнк. Написанные рукой Хиллари слова не могли иметь иного толкования.

— Ну, не одна же, шеф. С ней Томми Линч. И Джанин, — коварно добавил Фрэнк, не сводя глаз с начальника. Чутье давно подсказывало ему, что известный бабник Мэл запал на красотку Джанин.

У Мэла не дрогнул ни один мускул на лице.

— Я полагал, что сержант Тайлер на больничном.

— Не, скаталась в больничку и вернулась. — Впрочем, Фрэнк вовсе не собирался выставлять Джанин Тайлер в выгодном свете, поэтому быстро сменил тему: — Детектив Грин и ее с собой потащила.

Мэл поднял глаза. Рука его непроизвольно сжалась в кулак, и кулак этот предназначался для поросячье-розовой Фрэнковой морды.

— В самом деле? — как ни в чем не бывало переспросил Мэл. — В таком случае давай-ка поедем за ними и посмотрим, не нужна ли им поддержка.

Надо предупредить Реджиса.

Нет, позже — если это действительно окажется та самая лодка.

И ему ни на мгновение не пришло в голову, что сам он делает то же самое, что проделала Хиллари, а именно — перехватывает соблазнительную задачу, ни с кем не желая ею поделиться. Но даже и эта мысль не сумела бы усмирить бушующий за маской спокойствия гнев.

Он устроит этой Хиллари такую выволочку, что чертям жарко станет.

* * *

— Да? — спросил Альфи Мейкпис, что-то жуя. Не что-то, а диетический крекер, как выяснилось мгновением позже, когда он откусил еще кусок.

Выглядел он при этом образцово-показательным туристом на лодке: вот он, отдыхает расслабленно за чашечкой чая с крекерами, и в ответ на их появление лишь лениво приподнял лохматую белую бровь.

Хиллари почувствовала себя зрителем, который сидит в зале с пакетом попкорна и аплодирует происходящему на сцене. Мейкпис был незаурядный актер. Хиллари улыбнулась и показала значок.

— Мистер Мейкпис?

У старика блеснули глаза.

— Я, — лишь на мгновение замявшись, ответил он. — А в чем дело?

— Можно нам войти? — спросила Хиллари.

Мейкпис снова замялся. Положение было неудобное, и Хиллари почти сочувствовала собеседнику. С одной стороны, копы на лодке нужны ему не больше, чем породистому персидскому коту — блохи. Но и отказывать тоже не годится — полицейские могут разозлиться, и подозрения в его адрес, и без того весьма веские, лишь укрепятся. Кроме того, Мейкпису наверняка хотелось вызнать, что им известно. А вычислить это можно было лишь по вопросам, которые они станут задавать.

В конце концов он пожал плечами и сделал шаг в сторону.

— Конечно. Входите. У меня тут чай. Хотите чашечку?

— Я предпочту кофе, если можно, — и Хиллари со значением поглядела на своих подчиненных.

Томми перебрался на лодку одним махом — для такого здоровяка он двигался на удивление легко. Хиллари заметила взгляд, которым окинул его Мейкпис — опытный, оценивающий. Джанин двигалась скованнее, страдая, как заметил бы наблюдатель, и телом, и духом.

Хиллари Грин задумчиво следила взглядом за Альфи Мейкписом. На какое-то мгновение два матерых профессионала стали зловеще похожи. Признав друг в друге равных, они обменялись уважительными взглядами и чуть ли не кивнули друг другу.

Альфи вышел на кухню и полез за растворимым кофе. Хиллари быстро заглянула в узкий коридор. В голове у нее вертелась одна мысль.

Где же Гасконь?

* * *

Фрэнк Росс закурил свою вонючую сигарету, и Мэл, не скрываясь, опустил окно. Два невезучих полицейских рангом пониже, которых он подцепил по пути к выходу, сидели тихо как мышки, про себя, должно быть, гадая, чего от них надо Мякишу Мэллоу. До конца их дежурства оставалось не более четверти часа, но они даже не пикнули — сегодня Мэл был человеком дня, да и какой же полицейский откажется хотя бы прикоснуться к настоящему делу. Все лучше, чем выезжать на ДТП и возиться с бумажками.

* * *

Росс счастливо попыхивал сигаретой и с удовольствием воображал себе лицо Хиллари Грин, когда Мэл явится к ней, изрыгая гром и молнии.

* * *

Джек Гасконь перебрался через перелаз, на все лады браня пакеты с молоком, которые то и дело ударялись о забор, грозя лопнуть и разлить свое драгоценное содержимое. Проклятый Альфи, ублюдок чертов, ну почему молоко у него кончилось именно тогда, когда до ближайшего магазина идти и идти?

Он споткнулся о поросший травой холмик, чуть не упал, снова выругался. В таком виде, замысловато бранясь, он и выбрался на бечевник в нескольких ярдах от лодки.

* * *

— Значит, вы не помните шлюз Дэшвуд-лок? — спросила Хиллари, жалея, что положила в кофе так мало сахара. Без искусственного подсластителя кофе горчил.

Томми Линч встал спиной к коридору, перекрывая выход. Оставалось надеяться, что он выкрутил внимание на максимум и чутко прислушивается к происходящему сзади. Если кто-то попытается проскользнуть у него за спиной — они заметят.

Она сидела на разложенном у стены шезлонге, уступив единственное свободное мягкое сиденье своему сержанту, которая к этому моменту уже имела совсем больной вид.

— Ну, не то чтобы, — сказал Альфи. — В смысле как сказать — не помню. Проходить мы его вроде бы проходили, это да. Шлюз как шлюз, ничего особенного. — Он пожал плечами. — Самый обычный. Видел один — видел их все.

Говоря это, он усердно уписывал крекер — понимал, что гостью это раздражает.

Он уже немного расслабился. Если только за ивами вдоль берега не прячется целый отряд (а это вряд ли), то копы, скорее всего, явились просто наудачу. Две женщины и застенчивый констебль при них — разве пошлют такую команду, если дело важное?

К тому же, если дело дойдет до драки, та, что помоложе, и котенка не одолеет. Что это с ней сталось, смущенно подумал Мейкпис. Ему не нравилось думать о насилии и о женщинах одновременно. У него это просто в голове не укладывалось.

Альфи полагал, что в мире существует два вида женщин: те, что были похожи на его мать, — пухленькие, домовитые, жизнерадостные и практичные, о которых следует заботиться, — и женщины-подстилки, которых можно использовать, но нельзя обижать.

Инспектор вызывала у него нечто вроде уважения. А при взгляде на девчонку, хорошенькую болезненную блондинку, ему становилось очень не по себе.

Собственно, волноваться было не о чем. Товар давно ушел, и даже если эта инспекторша вдруг достанет ордер и затеет обыск (а интуиция подсказывала, что ордера у нее нет), она уйдет с пустыми руками.

Да и спрашивала она пока только про шлюз.

— Мы? — переспросила Хиллари ровным, очень ровным голосом. — Так вы не один?

Мейкпис вздохнул.

— Мы с приятелем.

— Вы путешествуете вдвоем? — удивленно переспросила Хиллари. — Дороговато выходит на двоих, нет? Прокат лодки и все такое прочее…

Она окинула взглядом каюту. Лодка и впрямь была обустроена небогато.

Мейкпис пожал плечами.

— Оно того стоит. По нынешним временам тишина и покой дороже золота.

Хиллари почувствовала, что начинает злиться. Этот ублюдок даже не собирался признаваться в том, что Облом был с ними. Наркотиков здесь почти наверняка нет, их выгрузили, стоило Флетчеру прослышать про утренний рейд. Времени у них было предостаточно, поэтому вместе с наркотиками они, конечно, избавились от любых улик, говоривших о присутствии Дэвида Питмана. Если бы хотя бы знать, отчего он погиб — случайность? преднамеренное убийство? — было бы на что опереться, чтобы вскрыть эту старую устрицу.

Сразу предполагать убийство нельзя. Никакой негодяй не застрахован от несчастного случая. Невезение и неудачи случаются у преступников не реже, чем у всех остальных.

Отчет о вскрытии пришел еще утром, но после рейда у Хиллари не было времени вчитываться. Питман был пьян, но вопрос о том, достаточно ли было этого количества алкоголя для того, чтобы он потерял равновесие и свалился за борт, был открыт, — все зависело от того, насколько он был привычен к выпивке. Бывают ведь и такие, кто и после десяти пинт пива сохраняет трезвую голову.

В отчете говорилось, что участок тела между нижней частью живота и верхней частью бедер действительно сильно пострадал, не исключена травма от лодочного винта. Что это означает, Хиллари пока не поняла, но несчастный случай по-прежнему оставался в списке наиболее вероятных причин смерти.

Осведомитель Фрэнка говорил, что этот старикан специально искал Питмана. Зачем? Впрочем, здесь она ответа не получит — это уже ясно.

Внезапно она поняла, что выглядит очень глупо и к тому же совершенно не готова к допросу. Злость на Мэла, который отстранил ее от расследования, сыграла дурную шутку с ее мозгами. Хуже того, она так устала, что потеряла способность молниеносно соображать. А для копа нет греха страшнее этого.

Пока она раздумывала об этом, Джанин тихонько пискнула.

Кто-то прошел мимо окна.

* * *

Подходя к лодке, Джейк услышал голоса. И застыл на месте.

Альфи оставался на лодке один. Не сошел же он с ума, чтобы говорить с самим собой?

Парням возвращаться тоже было не с руки. Утром на лодку наведался сам Люк Флетчер, рассказал, что в Оксфорде все пошло прахом, и велел как можно скорей приготовиться к разгрузке. Вскорости явились ребята с припаркованных в лесу грузовиков и торопливо вынесли с лодки весь товар.

Остаток дня они с Альфи работали до седьмого пота, отдраивая каждый уголок на случай, если легавые приведут с собой собак.

Флетчер изо всех сил старался держаться подальше от лодки, так с какой стати ему снова посылать парней? Да и зачем? Спроси его, и он скажет, что ни сам он, ни его люди в жизни не слышали ни о каком «Тайм-ауте».

Джейк знал, что если его спросят, он должен сказать, что они с Альфи взяли лодку напрокат, чтобы отдохнуть. Копы, конечно, будут ржать как кони, но все равно ничего не докажут.

Джейк опасливо ступил на нос лодки и заглянул в окошко на двери.

Оттуда на него смотрело черное лицо.

Джейк отпрыгнул на бечевник и успел отбежать на два шага прежде, чем заставил себя остановиться.

Томми Линч еще только поднимался во весь свой рост, выбравшись из двери на корме, а Джейк уже развернулся и настороженно пошел обратно к лодке.

* * *

Мэл свернул на ту же разбитую дорогу, что и Хиллари получасом раньше. Заметив на обочине ее автомобиль, он пробурчал что-то себе под нос.

Констебли на заднем сиденье подобрались и вытянули шеи. Фрэнк Росс ухмыльнулся и щелчком отправил окурок в окошко.

— Потуши, — зло рявкнул Мэл. — Только пожара нам тут не хватало!

Фрэнк с грохотом выскочил из машины и оглянулся. За спиной — ни смешка, ни шепотка. Констебли слишком хорошо знали Фрэнка.

Мэл вылез из машины, гадая, как это он ухитрился так раззадорить Хиллари. Зря Маркус с самого начала назначил ее на это дело. Знай он, во что все выльется, ни за что бы не стал.

Вздохнув, он жестом велел констеблямследовать за ним и зашагал вверх по бечевнику. Сквозь облака выглянуло жаркое солнце. Славный будет вечер. Жаль, что никому он даром не сдался.

* * *

Томми не понял, почему Гасконь вдруг раздумал бежать. Он собирался удрать, это точно. И вот пожалуйста — под бдительным взглядом Томми курчавый темноволосый прохвост неохотно побрел назад.

За спиной у Томми на лестнице стояла Хиллари. Она не хотела оставлять Джанин наедине с Мейкписом, но кто-то же должен прикрывать Томми спину.

— Мистер Гасконь, я полагаю? — надо было брать дело в свои руки, и быстро. — Я инспектор уголовной полиции Грин, а это констебль Линч. В каюте — сержант Тайлер. Мы тут перебросились парой слов с вашим другом мистером Мейкписом. Не желаете присоединиться к беседе?

Томми понял намек и шагнул в сторону, пропуская Гасконя. Настороженный, как кот, Гасконь поднялся на борт и по коридору прошел в гостиную. При виде Джанин он удивился — не ожидал, должно быть, что сержант окажется красивой молодой блондинкой.

Она успела встать на ноги — бледная, бледнее обычного, но успешно скрывая страх. Хиллари знала, что тут ей ничем помочь невозможно. Со страхом человек должен справиться сам.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Гасконь. Альфи только что рассказывал мне о Дэйве Питмане, — солгала она.

Попытка была хорошая.

— О каком еще Дэйве? — немедленно переспросил Мейкпис, бросив на Джейка предупреждающий взгляд.

Джейк картинно уселся на стул, ранее занятый Хиллари, и нагло расставил ноги. Из миски с фруктами на столе он взял яблоко.

— Вы помните ночь восьмого числа? — без особой надежды спросила Хиллари.

Гасконь с громким хрустом откусил от яблока.

Словно по сигналу, Мейкпис запустил руку в пакет и извлек оттуда пригоршню диетических крекеров. Оба жулика со вкусом зачавкали, разглядывая Хиллари.

Ей захотелось плюнуть.

* * *

Мэл вышел к лодке пятью минутами позже. Он услышал голоса — женский и низкий мужской. Когда Мэл, Росс и два констебля миновали окно, голоса умолкли. Со смесью радости и досады Мэл прочел на носу название лодки.

В этом вся Хиллари — если есть что искать, она найдет. А потом заберет себе.

Он вошел без стука.

* * *

Мейкпис мгновенно уловил повисшее в воздухе напряжение, хотя Мэл изо всех сил делал вид, что Хиллари ждала его появления, а Хиллари так же старательно притворялась, что да, ждала, и еще как.

— Вы не против, если мои ребята осмотрят лодку? — спросил Мэл у Мейкписа, но ответа дожидаться не стал.

— А ордер у вас есть? — грубо спросил Гасконь.

Мэл сухо сообщил, что ордера нет.

— Валяйте, осматривайте, — бросил Мейкпис, неодобрительно покосившись на Гасконя. Видно было, что Мейкпис знает, как держать себя с копами.

Ничего они, конечно, не нашли.

Неохотно вняв намекам Мэла, Хиллари вслед за ним вышла наружу. Фрэнк Росс подобрался поближе, шевеля ушами как локаторами, но его ждало разочарование. Мэл сказал только, что попробует получить ордер, а Хиллари, раз уж она здесь и принимает дело так близко к сердцу, пусть руководит обыском.

И все же ни от кого не укрылось, что это была выволочка. Понял даже Мейкпис, который с искренним интересом следил за сложными отношениями в нагрянувшем к нему отряде.

* * *

Вернулись они уже в сумерках. Чувствуя себя дохлой мышью, которой даже кошка побрезгует, Джанин буквально рухнула в рабочее кресло. Отвратительный день — безумный страх и боль утром, потом тягостное пребывание в больнице, и вишенкой на торте — китайская пытка с бесплодными допросами на лодке.

Джанин не хуже Хиллари и Мэла понимала, что на лодке они ничего не найдут, а Мейкпис и Гасконь в жизни не признаются, что хотя бы знали Питмана. Не отрицали они только одного: вечером восьмого числа они действительно проходили шлюз Дэшвуд.

Ну и что с того?

Поглядывая на часы, Томми угрюмо набивал рапорт. Он не пришел домой к ужину и знал, что мама будет волноваться. Он то и дело тревожно поглядывал на Хиллари — сегодня она здорово вляпалась. Он не сразу понял, что она отправилась проверять сведения, не уведомив об этом Мэла. Томми ее за это не винил, но и Мэла тоже хорошо понимал.

И как будто мало было уже случившегося — заявились пудинги. Хиллари заметила их в тот самый миг, как они вошли.

К сожалению, о Мэле того же сказать было нельзя. Фрэнк ушел домой, поэтому сдерживаться больше не было необходимости.

— Какого черта ты заварила эту кашу? — заорал Мэл еще издалека, заставив окружающих инстинктивно пригнуться к столам.

— Сэр… — начала Хиллари, потому что Смит и Дэнверс были уже совсем рядом.

Но Мэла было не остановить.

— Ты что, не знаешь, что этот Гасконь вытворяет с ножом? А Джанин зачем потащила? Господи боже ты мой, да она же ранена!

Тут вмешалась Джанин:

— Сэр, я вызвалась добровольно.

Голос у нее трогательно надломился, однако участие в авантюре явно пошло ей впрок, пусть чисто психологически. Вскоре она сможет поздравить себя с тем, что справилась и может работать дальше.

— И почему ты не взяла с собой больше людей? Чем бы тебе помешала лишняя пара констеблей? — грохотал Мэл.

— Сэр, — твердо сказала Хиллари, которой не понравился интерес во взгляде Смита и особенно — симпатия во взгляде Пола Дэнверса, — на тот момент мы даже не знали, та ли это лодка, которую мы ищем, и уж тем более понятия не имели о том, что Мейкпис или Гасконь окажутся на борту. Вы были на пресс-конференции, и я решила вам не мешать, — тут Мэл открыл рот, но Хиллари не дала ему заговорить. — Время поджимало. Если лодка та самая, нам важно было добраться до нее как можно скорее. Да?

Последнее слово она произнесла отчетливо неприязненно, адресовав его кому-то у него за плечом.

Мэл резко развернулся, увидел пудингов и нахмурился.

— Завтра утром мы планируем повторный допрос инспектора Грин, — это сказал Кертис, тот, что пониже был рангом.

Мэл выругался. Бросив на Хиллари взгляд, в котором гнев мешался с поддержкой, он беспомощно пожал плечами.

Хиллари мило улыбнулась Полу Дэнверсу.

— Разумеется, — вежливо сказала она. — В любое удобное для вас время.

Размечтались!

Глава 11

На следующее утро Реджис без особой радости ознакомился с рапортом об обыске «Тайм-аута». Славная победа в Оксфорде по-прежнему была сладка как праздничный торт, но лишняя вишенка поверх глазури сделала бы его только лучше.

Затем он взял рапорт инспектора Грин о допросе подозреваемых и без труда прочел между строк то, о чем не говорилось прямо. Реджис знал, что за выезд без спросу главный инспектор устроил ей выволочку, но догадывался, почему она пошла на это.

Конечно, едва услышав о второй лодке, она — как и сам Реджис — немедленно поняла, что шансы взять на «Тайм-ауте» еще одну партию наркотиков стремятся к нулю. Но если бы чудо вдруг произошло, если бы ей повезло, она стала бы человеком дня, и повышение, считай, было бы в кармане.

На ее месте он сделал бы то же самое.

— А Мэллоу все на тропе войны, — у его стола внезапно материализовался Колин Таннер. Неуловимым движением он занял стул напротив начальника и кивнул на отчет, который тот читал. Накануне они провели большую часть дня в участке Сент-Олдейтс, но теперь снова вернулись в Большой дом. Обвинения выдвинуты, индейцев вокруг хватает, так что ковбои могут отдохнуть, — Реджис решил навестить временных соратников в Кидлингтоне. И тут же вляпался в это безобразие.

— Думаю, зол он оттого, что Грин потащила с собой блондиночку, — добавил Колин. Реджис перевел на него пустой взгляд, через минуту сменившийся понимающей улыбкой.

— А. Но тут-то все ясно. В смысле — зачем Грин это сделала.

Колин посмотрел на босса долгим задумчивым взглядом, от которого тот заерзал на стуле.

— Да, это она молодец. Но ей еще достанется. Слышал, сегодня за нее опять хотят взяться пудинги.

Фыркнув в ответ на это, Реджис проследил за взглядом сержанта. Джанин Тайлер толкнула дверь кабинета и пошла к своему столу.

— Ни согнуться, ни разогнуться, — задумчиво прокомментировал Колин. Он не видел удара, но сам бывал бит немало и знал, каково это. На второй-третий день обычно хуже всего.

На глазах у благодарной публики из кабинета вышел Мэл и подошел к блондинке.

— Джанин, ну зачем ты пришла? Возьми больничный на пару дней. Отдыхай, пока дают.

Больничные ценились на вес золота. Да что там, дороже, — обычно копы берегли их до последнего, предпочитая являться на службу больными, заражать товарищей гриппом и температурить в уютном теплом офисе, чтобы потом, отговорившись недомоганием, сходить на матч «Арсенала».

— Я в порядке, — отрезала Джанин, надеясь, что никто не смотрит, и изо всех сил желая Мэлу провалиться. Не хватало ей прослыть любимчиком начальства. Или очередной пассией Мякиша Мэллоу.

— Как скажешь. Я что хотел спросить — может, сходим поужинать? Заодно и готовить не придется.

Джанин не верила своим ушам. Он что, решил за ней приударить? Сейчас?

— Спасибо, сэр, но сегодня я собираюсь лечь пораньше. Ничего личного, — ответила она, не отрывая невидящего взгляда от распечатки.

Мэл улыбнулся — автоматическая защитная реакция, пропавшая втуне, потому что улыбка досталась макушке Джанин.

— Ну, как скажешь. Может, как-нибудь в другой раз.

Но оба прекрасно понимали, что во второй раз он не предложит.

Джанин тяжело вздохнула. Отказ не принес ей облегчения.

— Инспектор Грин будет только в два, — как ни в чем не бывало вслух подумал Колин. Представление было окончено, и он проводил взглядом бедолагу, убравшегося обратно в офис. Вот же выбрал время испытывать удачу, дуралей.

— И? — опасным тоном уточнил Реджис.

— Да так, ничего, — невозмутимо улыбнулся сержант.

* * *

Подходя к лодке, Гэри пребывал в смятении. К счастью, похожая на богомолиху соседка Хиллари сегодня не показывалась. Гэри философски подумал, что рано или поздно он не устоит перед зовом ее искушенных глаз. Говорят же, что у молодого парня должна быть зрелая любовница, чтобы объяснила ему, что к чему.

Просто эта дама не вызывала у него особого энтузиазма.

— Есть кто дома? — позвал он, и, как всегда, почувствовал себя глупо и пожалел, что Хиллари никак не заведет дверной звонок.

— Заходи, — ответил изнутри приглушенный сонный голос. Она что, вздремнула? Все констебли округи слышали про вчерашний рейд в Оксфорде, поговаривали, что мачеха Гэри сыграла в нем не последнюю роль.

— Ой, извини. Ты что, спать ложишься? — спросил он, идя по узкому коридору в кают-компанию, откуда доносился голос.

— Нет, — соврала Хиллари, протирая глаза. — Что случилось?

— Ничего.

— Пришел узнать кровавые подробности вчерашнего дела? Хорошенькие новости с утра для Люка Флетчера, а? — И Хиллари потянулась к чайнику. Вода потекла из крана тонкой струйкой, в которой было больше пузырьков, чем воды. Чертов бак, когда же она его наконец заполнит! А может, свалить это на Гэри, задумалась Хиллари, покосившись на пасынка.

— Да уж, ему не позавидуешь, — широко улыбнулся Гэри.

— Особенно если он уже запродал всю партию, — а тогда нам очень скоро придется расследовать его собственное убийство, — с каким-то недостойным полицейского удовольствием заметила Хиллари. Судя по лицу, Гэри стало не по себе, и Хиллари сообразила, что он еще слишком юн, чтобы желать кому-то смерти. Она могла бы сказать ему, что еще несколько лет на службе — и он будет думать так же, особенно после того, как насмотрится на тела подростков, которые спустили свою жизнь и чужие деньги на крэк, героин или другую дурь, до которой удалось дотянуться. Или когда увидит, как очередной толстомордый наркобарон вроде Флетчера выходит из здания суда свободным, поскольку заплатил адвокатам, купил судей или запугал свидетелей.

Но говорить этого вслух она не стала.

— Крекеры будешь? — предложила она, вспомнив Альфи Мейкписа и его диетические удовольствия.

— Спасибо, не хочется, — отказался Гэри и плюхнулся в одно из пары стоявших здесь кресел.

— Вот и хорошо. У меня все равно нет.

Всякий раз, купив крекеры, Хиллари немедленно их съедала. Поэтому просто перестала покупать. А что делать?

— Я хотел отдать тебе вот это, — с этими словами Гэри полез в свой рюкзак из грубой холстины и достал потрепанную книжонку в пожелтевшей обложке.

Хиллари посмотрела на заголовок.

— «Перелом»? Спасибо, но я не люблю Дика Фрэнсиса.

— Ну, может, раньше любила. Это же ты ее купила.

— Что?

— А ты открой.

Заинтригованная, Хиллари перевернула измятую обложку и прочла надпись.

— А, это твоего отца, — ровным голосом сказала она и, попивая кофе, выслушала историю о звонке сержанта из Бичестерского участка.

— На твоем месте я бы поскорее обо всем этом забыла, — серьезно посоветовала она. И кое о чем тут же вспомнила: — Ты уже общался с пудингами?

— Ну еще бы. Еще в самом начале устроили мне предварительный допрос. Я так понял, они решили, что до поступления на службу я был слишком юн, а на службе — слишком низкого звания, и в подручные папаше что так, что эдак не годился. И потом, им наверняка сказали, что отец невысоко меня ценил, а они решили, что и правильно.

— Э-э, что-то ты сегодня совсем раскис, — улыбнулась Хиллари. — Вообще-то твой папа тебе услугу оказал. Я бы на твоем месте благодарила небо за такое счастье.

Гэри изо всех сил старался не улыбнуться, но удержаться все же не смог. Он потер лицо — к счастью, в нем было больше от матери, чем от Ронни, — и вздохнул.

— Ладно. Пойду спать. У меня ночные дежурства.

Хиллари кивнула.

— Хочешь, ложись здесь. И никуда не надо ехать.

Гэри окинул взглядом тесную комнатушку.

— Нет уж, спасибо.

Хиллари криво усмехнулась. Правильный выбор, подумала она.

Она посмотрела, как он допивает кофе, а потом перевела взгляд на книгу.

Странно — она не помнила, чтобы дарила Ронни книгу. Этот ублюдок не питал любви к печатному слову, делая исключение разве что для статеек в «Сан», и то лишь если к ним прилагалось фото модели топлес.

Хиллари сунула книгу на импровизированную книжную полку и пошла спать.

* * *

Три часа спустя ее разбудил телефон. На какое-то мгновение Хиллари испытала острое дежавю. В прошлый раз после такой побудки ей пришлось ехать в Дэшвуд и выуживать из шлюза неприглядный труп Дэйва Питмана.

— Да! Инспектор Грин.

Она села в кровати, провела рукой по волосам и, не ощутив привычной гладкости, пожалела, что не приняла душ перед тем, как залезть в постель. Но пока она не наполнит бак водой, о душе не может быть и речи.

Хиллари ненавидела жизнь на лодке.

— Босс, это я, — сказала Джанин. — Мы выяснили, где стоял «Тайм-аут» перед тем, как Гасконь, Мейкпис и Облом вышли на воду. Недалеко от города. Мэл сказал, чтобы мы проверили это место.

Хиллари широко зевнула. Мэл, значит, сказал? Ну, спасибо тебе, Мэл. Видно, до сих пор бесишься.

Так, стоп. Если она уедет в Лондон, то на допрос к пудингам явиться ну никак не сможет. Может, она несправедлива, и дело вовсе не в том, что Мэл решил завалить ее самой дрянной работой в наказание за вчерашнюю выходку?

— Ясно. Давай так: приезжай ко мне. Свою машину бросишь здесь, поедем на моей. Тебе сейчас только за руль садиться.

Джанин не возражала. По неписаному правилу за руль всегда садился младший по званию, особенно если планировался визит на чужую территорию. Наверное, надо радоваться, что ей достался такой понимающий инспектор, как Хиллари.

— Ладно, босс, — тяжело сказала она.

* * *

Канал, который они искали, располагался к северу от города и был окружен привычными глазу кирпичными складами, испещренными пятнами краски, незаконно припаркованными автомобилями и кучами мусора. Но даже на этом фоне пришвартованные у берега баржи — раскрашенные во все цвета радуги, расписанные традиционными цветочками, замками и пейзажами — смотрелись ярко и нарядно.

Одна из лодок, называвшаяся «Ошалевший зимородок», щеголяла многочисленными изображениями зимородков. Что за насмешник придумал это название, подивилась Хиллари, — а впрочем, подойдя ближе, почти сразу поняла, что художник отродясь не видел зимородка, ибо в этой городской канаве самым близким его подобием могли служить разве что плывущие по воде апельсиновые корки да голубая обертка от шоколада, которую кто-то швырнул в воду с моста.

— Нам надо найти Джорджа Хардинга, «Ивовая ветвь». Это где-то там, босс, — показала Джанин.

Хиллари кивнула.

— Мэл точно все уладил с местными?

— Да, босс, — подтвердила Джанин, хотя, по правде говоря, ни она, ни Хиллари не ожидали, что местные копы предложат им помощь или хотя бы поинтересуются, чего надо пришельцам из Оксфорда. В наши дни рук вечно не хватает, так что по мелочам никто волноваться не станет.

— Вот, — сказала Джанин, хотя нужды в этом уже не было.

Лодка, которую они искали, оказалась крошечным суденышком на одного человека — Хиллари на таком бы рехнулась за неделю самое большее. А она-то думала, что это у нее лодчонка меньше не бывает!

— Мистер Хардинг! — позвала Хиллари, не испытывая ни малейшего желания подниматься на борт. Она прикинула, что на лодке никак не может быть больше трех помещений — гостиная, она же кухня, крошечный туалетный закуток с душем на потолке и спальня из тех, в которых не повернешься без того, чтобы не врезаться во что-нибудь локтем.

Мгновением позже показалась лысая голова; низкорослый, похожий на садового гнома человек проворно вылез из каюты на нос и спрыгнул на бечевник. У него были круглые красные щеки, блестящие карие глазки — не хватало только синих штанов да красной куртки с круглыми медными пуговицами. Лодка подходила ему идеально.

Хиллари почувствовала, что Джанин с трудом сдерживает смех.

Она протянула человеку свое удостоверение.

— Инспектор уголовной полиции Грин, а это сержант Тайлер. Нас интересует «Тайм-аут». Этой весной он некоторое время был пришвартован здесь же. Надеюсь, мои коллеги с вами уже связались?

— Связались, связались. Я вас ждал. Сам-то я ничего не знаю, только не удивлюсь, если тот кучерявый паршивец оказался не в ладах с законом. По нему сразу видать.

Хиллари кивнула. По крайней мере, этот свидетель готов был говорить — труднее будет прервать его рассказ. Когда живешь на лодке, редко выпадает шанс поболтать. Ну да все лучше, чем выжимать из свидетеля сведения по капле, словно сок из строптивого апельсина.

— Вы имеете в виде Джейка Гасконя? — уточнила она, потому что описание ему подходило.

— Это я без понятия. Мы с ним дружбы не водили.

— Мистер Хардинг, а вы не помните, когда «Тайм-аут» встал здесь на стоянку?

Хардинг — на вид ему могло быть сколько угодно, от сорока до семидесяти, — задумчиво почесал лысую голову. Джанин торопливо отвела взгляд и стала смотреть на воду.

— Вроде в апреле. Или в конце марта? Когда на деревьях почки полезли.

Хиллари заморгала, но потом заметила одиноко стоящее дерево. Береза? Нет, скорей ольха. Так или иначе, ничего выдающегося в нем не было. Но в этих бетонных джунглях деревья так редки, что местный житель и впрямь не мог не отметить естественного цикла изменений того единственного, которое видел перед собой.

— Понимаю. Но ведь тот кучерявый паршивец не сразу появился на борту, верно? — спросила она и торжествующе улыбнулась.

Ее собеседник расцвел.

— Нет, кучерявого не было, — согласился он. — Он позже явился. А с ним еще один, постарше, и третий, страшный как черт. Хороший, плохой, злой — так я их прозвал, — и он захохотал.

По-настоящему захохотал! Смех у мистера Хардинга оказался низкий, сочный — именно так смеялся бы садовый гном.

Джанин прикусила губу и еще пристальней уставилась на воду.

— Понимаю. Значит, с тем, что постарше, у вас проблем не было? — спросила Хиллари. — Из этой троицы — хороший, плохой, злой — он был хорошим, так?

— Да, точно. Нормальный мужик. Тот, страшный, матюгался через слово, так его растак. Только рот откроет, и понеслось. А Альфи был вежливый.

— Он сказал, как его зовут? — удивилась Хиллари.

— Да нет, это я сам однажды слышал, как страшный его позвал. А кучерявого они не любили, оба. И правильно делали, вот что я вам скажу.

— А вы можете описать того, кто привел сюда лодку?

— Не-а. Я его в глаза не видел. Просто раз проснулся — а лодка уже тут. У нас здесь такое часто. Кто приходит, кто уходит. Подолгу никто не живет. Ну, если только работает неподалеку, вот как я.

Хиллари кивнула. Ему хотелось, чтобы она спросила его о том, кем он работает, но тогда ей придется слушать до вечера.

— А кто-нибудь еще приходил на эту лодку? Может быть, приносили сумки, или коробки, или еще что-то в этом роде? — спросила она.

— Не-а.

Ясно, подумала Хиллари. Кто бы ни привел сюда лодку, она уже была загружена наркотой под завязку.

— Сделайте одолжение, посмотрите одну фотографию, — попросила Хиллари и кивнула Джанин. Та достала из портфеля фотографию покойного Дэйва Питмана. — К сожалению, снимок сделали уже после смерти, но ничего особенно страшного в нем нет.

Розовые щеки немного побледнели, но Джордж Хардинг оказался человеком стойким и решительно кивнул. Долго разглядывать фото ему не пришлось.

— Да, это он. Такую рожу не забудешь, а?

Да уж, подумала Хиллари. Она еще немного попробовала зайти так и сяк, но больше ничего ценного от свидетеля не узнала.

Но теперь она знала точно: в апреле, когда лодка отплывала, Дэйв Питман был на борту.

Хотя, конечно, это еще совсем не означало, что на борту он и оставался и тем более — что в первых числах мая он упал — или был выброшен — за борт в шлюзе Дэшвуд. Доказать это будет ой как непросто.

* * *

Фрэнк Росс был недоволен жизнью. Птичка, которая два дня назад принесла ему на хвосте ценные сведения, куда-то запропала. Должно быть, парень крепко задолжал букмекерам. Или этот хорек услышал об ударе, который нанесли Люку Флетчеру, и поспешил убраться подальше, пока никто не вспомнил, что за день до случившегося он болтал с копом.

Впрочем, Фрэнк знал, что таких он еще найдет немало, и как раз был занят тем, что прикармливал очередного стукачка.

Почти не скрывая отвращения, он смотрел, как Сирил Джексон запихивает в рот последний кусок трески и набрасывается на картошку. Джексон был унылый тип, бывший взломщик, некогда работавший в паре со старым медвежатником. Подельники специализировались на офисах, чаще всего — конторах стряпчих, потому что у стряпчего всегда найдутся секреты, а из этих секретов можно сделать чудный повод для шантажа. Но потом старый медвежатник умер, Джексон отсидел, вышел, снова отсидел и наконец попал к Флетчеру, но выше шестерки так и не поднялся.

Фрэнк чуял, что и там этот тип надолго не задержится. Полудурок, как говаривала бабушка. Будь он поумнее, ни за что не стал бы клянчить у сержанта Фрэнка Росса халявной рыбы с картошкой фри. Флетчеру как пить дать сообщат, что Джексона видели за разговором с копом, ну да это уже проблемы Джексона.

— Так, говоришь, когда Питман умер, ребята не обрадовались? — поднажал Фрэнк.

Джексон кивнул — волосы у него были жирные, чуть не жирней картошки, — и вилка с картофельной долькой дернулась в такт кивку.

— Эт точно. Не то чтоб он им сильно нравился. — Джексон вдруг расхохотался, отчего другие посетители кафе вздрогнули, а хозяин неодобрительно нахмурился. — Обломом-то его не просто так прозвали. А только все знали, что мистер Флетчер будет зол как черт. Крыс-то никто не любит.

От этого известия Росс буквально подпрыгнул, но Джексон, не заметив этого, сцапал бутылку с уксусом и щедро полил им картошку. За уксусом последовала солидная порция соли.

— Крыс, говоришь? — самым обыденным тоном переспросил Росс, хотя сердце у него забилось как бешеное. — Это что же выходит, старый Альфи пустился во все тяжкие? — уточнил он, тщательно подбирая слова, и Джексон зашелся в новом припадке смеха.

— Да нет, куда ему. Старикан, он прямой как столб. Так все говорят. Не на него думают, а на Ножичка.

— Ножичка? В смысле — Джейка Гасконя?

Но Джексон, все таланты которого исчерпывались умением держать ушки на макушке, а рот на замке и сходить при этом за полного придурка, не знал настоящего имени Ножичка.

Впрочем, плевать, решил Фрэнк.

Потраченный на рыбу с картошкой фунт стерлингов оказался самым выгодным вложением в его жизни.

И Фрэнк поехал обратно в Большой дом, ни на миг не задумавшись о том, что их разговор будет стоить незадачливому бедолаге Джексону хорошей трепки, а то и жизни.

* * *

Когда Фрэнк, гордо надувшись, как голубь, вошел в кабинет, Хиллари сидела у себя за столом. Мэл сказал, что пудинги явились по ее душу, но ушли, узнав, что ей пришлось срочно отправиться в Лондон. Отчего-то, добавил, тонко улыбнувшись, начальник, у них создалось впечатление, что она пробудет на вызове весь день.

На часах было почти два, а официально дежурство начиналась у нес только в три. Но сколько можно отдыхать?! И она снова взялась за отчет о вскрытии, на сей раз не пропуская ни единой детали. Тут в кабинете появился Реджис, который почти все утро о чем-то шушукался с Мэлом.

— Есть новости?

Хиллари подняла взгляд и только сейчас заметила, что глаза у него темно-зеленые. Редкий цвет.

— Пока нет. Или — может быть. Трудно решить. Вот, читайте, — она прижала большим пальцем строку, о которой шла речь, и Реджис пробежал ее глазами.

— М-да, не особенно информативно. Смерть наступила в результате сильного шока в сочетании с потерей крови, вдыханием воды и травмой. Кажется, патологоанатом уверен, что он умер от всего на свете разом.

— Я не об этом, — сказала Хиллари. — Вы заметили, что все травмы сосредоточены в паховой области?

Реджис не заметил. Он перечитал предложение снова.

— Ну, если вдуматься, при падении за борт в узком шлюзе как раз паховая область и пострадает больше всего, разве нет?

Хиллари не разделяла его уверенности. Допустим, человек падает в воду и борется за жизнь — разве это не значит, что основные травмы придутся на голову, шею и плечи? А вот если шлюз в это время был пуст, и Дэйв Питман не плавал, а стоял на ногах, тогда…

— Сэр, я тут услышал кое-что интересное, — раздался ужасно самодовольный голос, принадлежавший Фрэнку Россу. Собеседники оглянулись.

— В таком случае давайте позовем главного инспектора Мэллоу, — ответил Реджис, но Мэл уже заметил, что у стола Хиллари собирается народ, и сам вышел к ним.

Томми Линч и Джанин Тайлер подобрались ближе.

— Что тут у вас? — спросил Мэл, старательно избегая взгляда Джанин и тут же наткнувшись на неприкрытое злорадство во взгляде Фрэнка.

— Сэр, один из моих осведомителей разузнал кое-что ценное. Вроде бы Флетчер подозревал, что Гасконь крысятничает.

Реакция слушателей оправдала самые смелые ожидания Фрэнка. Реджис насторожил уши.

Фрэнк с удовольствием, обстоятельно рассказал, как он разговорил Джексона, умолчав, впрочем, о его недалекости, но при этом несколько преувеличив степень его близости к банде Флетчера.

— Так вот почему Альфи Мейкпис выбрал Питмана, — заметил Мэл, и Хиллари бросила на него удивленный взгляд. Выбрал? Видимо, Мэл узнал об этом от Фрэнка, а с ней поделиться сведениями не позаботился. Знай она это вчера, быть может, и подрасколола бы Мейкписа.

— Потому что если Гасконь действительно мошенничал, — вслух подумал Реджис, — и Флетчер отрядил Альфи, как свои глаза и уши, выяснить, что там на самом деле творится, Мейкпису потребовался бы помощник. Посильней и понаглей.

— А Облом считался совсем безбашенным, — добавил Мэл.

Реджис поглядел на Хиллари.

— Инспектор Грин, — сказал он негромко, но все глаза тут же обратились на Хиллари, — вы с этим согласны?

Хиллари беспомощно покачала головой. С самого начала их разговора на ум ей снова и снова приходила вчерашняя встреча. Едва заметив, что Мейкпис не один, Гасконь бросился бежать. Ладно, это объяснимо. Он преступник, для него это естественно. Но потом он вернулся. Ладно, допустим, это тоже можно объяснять: он понял, что бояться нечего. Наркотиков на борту ведь уже не было.

Во время допроса он вел себя строптиво и насмешливо, что, по всей видимости, было обычным проявлением его прелестной натуры. Но именно Мейкпис разрешил полиции неофициально обыскать лодку, невзирая на то, что Гасконь этого не хотел. И говорил с ними тоже в основном Мейкпис. Сомневаться не приходилось — в этой паре за главного был старик.

Короче говоря, Гасконь явно не тянул на человека, который осмелился бы обмануть самого Люка Флетчера.

Хиллари покачала головой:

— Не знаю. По-моему, Гасконь не особо переживал.

Фрэнк Росс фыркнул:

— А кто ж еще! Мой стукач сказал, что подозревали Ножичка. А мы-то знаем, что Гасконь с ножом чудеса творит.

Хиллари не обратила на него ни малейшего внимания. Мэл нахмурился. Реджис задумчиво смотрел на Хиллари.

— Значит, по-вашему, не переживал? — сказал он наконец. — Интересно. Потому что если бы Гасконь действительно воровал у хозяина — а это равносильно самоубийству, — он наверняка заподозрил бы неладное, если бы узнал, что Альфи Мейкпис хочет взять с собой на борт Дэйва Питмана. А если прошлый Россов осведомитель прослышал о том, что Мейкпис специально искал Питмана, то и Гасконь должен был об этом знать, так?

— Да ладно вам, все ж совпадает, — отмахнулся Росс. — Гасконь крысятничал, Флетчер что-то заподозрил и послал свою шавку Мейкписа выяснить, что да как. А на случай, если все пойдет наперекосяк, отрядил с ним Питмана. Тут-то Питмана и пристукнули. Чего тут непонятного?

Мэл готов был с ним согласиться.

Хиллари может сколько угодно сомневаться, а Реджис — верить ей, но это дела не меняет.

— Примем это за рабочую гипотезу, — сказал Мэл, воодушевленно потирая руки (в прямом и переносном смысле). — Отлично сработано, Франк, — ровным голосом добавил он.

Как выяснилось, пыжащийся от гордости Франк — зрелище не для слабонервных

Глава 12

На следующий день, войдя в офис, Хиллари вдруг осознала, что без нее здесь жизнь не стояла на месте.

Джанин приветливо улыбнулась и тут же нахмурилась — из своего кабинета вышел Мэл, за которым по пятам следовал Реджис.

— Как прошло, Хиллари? — спросил он, но чисто для проформы, и даже не особо вслушивался в ответ. Впрочем, ее поездка действительно практически ничего не прибавила к расследованию, разве что теперь у них на руках были мелкие козыри против Гасконя и Мейкписа. Если разыграть эти козыри правильно, можно добиться от этих ребят признания в том, что они были знакомы с Дэйвом Питманом, может быть, даже плыли с ним вместе большую часть пути из Лондона в Оксфорд — но не более того.

— Мы идем к Маркусу, — сообщил Мэл, когда она договорила. — Запросим разрешение допросить Мейкписа и Гасконя официально. С твоими сведениями, с информацией от Фрэнкова осведомителя насчет того, что Мейкпис сам разыскивал Питмана, мы его живо прищучим.

Хиллари без энтузиазма кивнула. Она подметила испытующий взгляд, который Мэл бросил на Джанин, догадалась, что это не просто беспокойство о здоровье пострадавшей сотрудницы, и отчего-то ощутила раздражение, которое тут же подавила.

Мякишева постель лишит Джанин уверенности в себе, а это ей сейчас нужно меньше всего на свете. Хиллари была почти уверена, что дело кончится печально: босс нарисует очередную звездочку на фюзеляже, а местные сплетники долго еще будут перемывать косточки Джанин.

Надо как-то намекнуть Мэлу, чтоб держал свое у себя в штанах, — жаль только, такие разговоры как-то не слишком помогают заводить друзей и оказывать влияние на людей.

Может, он и слушать не станет.

Она убрала куртку в шкаф, и, подняв глаза, встретила долгий понимающий взгляд Реджиса. От этого взгляда ей захотелось сразу и нахмуриться, и улыбнуться.

— Думаете, из этого ничего не выйдет? — спросил он.

На какое-то мгновение ей показалось, будто он читает ее мысли, и только потом она поняла, что Реджис имеет в виду план Мэла — прижать Мейкписа и Гасконя.

Хиллари фыркнула:

— Не выйдет. Если Гасконь в чем-то и замешан, у него хватит мозгов уйти в несознанку. А что до Мейкписа, он стреляный воробей, его голыми руками не возьмешь. Стал бы иначе Флетчер держать его при себе. — Она покосилась на Мэла, который изо всех сил старался не глазеть в декольте Джанин. — Так когда мы за ними поедем?

Мэл открыл рот, чтобы возразить — никаких «мы», — но отчего-то промолчал. Взгляд его разом стал холоднее на несколько градусов. У Хиллари упало сердце; оглянувшись, она увидела идущих к ней пудингов.

— Только этого не хватало, — вздохнула она.

* * *

Мэл удрал прямо-таки с облегчением, — ему предстояло привезти и допросить главных подозреваемых. Реджис, надо отдать ему должное, был не столь глух к чужим проблемам.

Приободренная его насмешливой улыбкой, Хиллари позволила пудингам увести себя, но думала при этом почему-то о Реджисе, а не о Поле Дэнверсе и о Кертисе Смите, как следовало бы.

Сержант Смит выглядел как-то помято, и Хиллари равнодушно подумала, что же такое он праздновал накануне вечером. На человека семейного, с детьми, он похож не был, так что вряд ли поводом для праздника была годовщина свадьбы или поступление в университет кого-то из отпрысков.

Войдя в маленькую комнату для допросов, она села, про себя отметив иронию ситуации — привыкнув проводить допросы сама, она вдруг угодила в допрашиваемые. Интересно, подумалось ей совсем уж просто так, как чувствует себя коп, которому надо допросить другого копа, притом, что хитростей и уверток и тот и другой знают поровну.

Насколько помятым выглядел сержант, настолько же собранным смотрелся Пол Дэнверс. Он успел вымыть голову, и светлые волосы падали на лоб небрежными прядями, которые могли бы пленить не одно женское сердце. Хорошо пошитый темно-синий костюм удачно оттенял цвет глаз.

Глаз, которые не отрываясь смотрели на Хиллари.

Волоски у нее на шее встали дыбом — но было уже поздно.

* * *

Мэл очень удачно избавился от Хиллари чужими руками, но на том его везение и закончилось.

Это стало ясно в тот самый миг, когда ему сообщили, что Гасконь, который должен был смирно посиживать у себя на «Тайм-ауте», исчез в неизвестном направлении.

— А я думал, вы его караулите, — резко сказал он неловко переминавшемуся с ноги на ногу констеблю в башмачищах одиннадцатого размера.

— Караулим, сэр. Но нас всего двое, и было темно. А в округе ни одного фонаря.

— Сынок, по бечевнику можно уйти только в две стороны, — скрежетнул зубами Мэл, про себя думая о том, что зря полез вчера к Джанин с приглашением. Или нет — зря она ему отказала.

— Либо влево, либо вправо, — продолжал он издевательски-наставительно.

Констебль вспыхнул.

— Да, сэр. Но тут в кустах полно прорех, а вокруг на много миль поля. И даже луны не было.

— Ладно, ладно, — брюзгливо отмахнулся Мэл. — Старик-то хоть остался?

— Да, сэр. У него в спальне всю ночь горел свет, так что я заглядывал. Он лег около десяти, да так ни разу и не шелохнулся. Встал в семь сорок утра.

— Ладно. Можете вызвать себе замену и отправить этих ребят за ним?

Констебль снова покраснел.

— Да, сэр.

* * *

— Вы когда-нибудь слышали о капитане Райане Мак-Мюррее? — спросил сержант Кертис Смит, покосившись на свое вышестоящее (по крайней мере, в теории) начальство.

Хиллари не слышала.

— Нет.

— Совсем-совсем ничего не припоминаете? — дружески улыбнулся Кертис.

Хиллари поняла, что он пытается вывести ее из равновесия, и так же приятно улыбнулась в ответ.

— Боюсь, что нет. Кто это вообще — моряк, пилот из «Бритиш эйрвейз», капитан местных регбистов? Скажите, вдруг я вспомню.

Пол Дэнверс постарался спрятать улыбку. Сегодня Хиллари особенно хороша, подумал он. Простая белая блузка туго облегает пышную грудь, а каштановые волосы отливают глянцем.

Он не знал, что при известии о туго сидящей блузке Хиллари пришла бы в ужас, а волосы у нее сияли по той единственной причине, что в ванной кончился шампунь (а заодно и вода в душе), и она вспомнила, что вроде бы пивом тоже можно мыть голову. В холодильнике как раз лежала бутылка, и сначала Хиллари вымыла голову, а потом целый час наполняла водяной бак, потому что не учла, что от нее будет адски разить пивом.

— Это капитан рыболовецкого судна в Эйрс. Вы бывали в Эйрс? Славный такой портовый городок. Очень живописный, — ответил Кертис и откинулся на спинку стула. Она слишком умна, этим ее не проймешь, сказал себе он и сменил тактику.

— Это в краю хаггиса? Я там ни разу не бывала. Точка. — произнесла Хиллари буквально по слогам, как для круглого идиота. При мысли о том, что сказал бы о выражении «край хаггиса» ее старый профессор английского языка из Радклифф-колледжа, она содрогнулась.

— Хм. Странно. Потому что капитан Мак-Мюррей, по всей видимости, вас очень хорошо знает, — без запинки солгал Кертис.

К сожалению, в ответ на это заявление старший по званию удивленно покосился на коллегу. Что еще хуже (с точки зрения сержанта, разумеется) — Хиллари это заметила.

Внезапно она почувствовала ужасную усталость. Эти пудинги только голову ей морочат, а работа, между прочим, так и стоит.

— Значит, у него очень хорошее зрение, иначе как бы он меня оттуда разглядел, — равнодушно ответила она.

— Он хорошо знает вашего мужа, — включился Пол, решив, что Кертис и так уже долго отдувался. — По правде говоря, капитан Мак-Мюррей был очень разговорчив.

— Правда? Поймали его за какими-то безобразиями? — сухо поинтересовалась Хиллари.

Пол улыбнулся:

— Вот именно. Позавчера вечером капитана Мак-Мюррея поймали на перевозке абсолютно незаконного товара. Он возил икру, представляете? Божится, что честно купил ее у приятеля с российского траулера. Тоже, кстати, рыбака. И чего только не находили в улове у нашего старины Мак-Мюррея! От шелка до бэушных деталей для самолетов — ну все ему в сеть идет.

Хиллари скривилась. Замечательно. Ронни якшался с человеком, который не брезговал даже изношенными самолетными деталями. По спине у нее пробежал холодок — она подумала о том, скольких людей погубил Мак-Мюррей и те, кто покупал у него эти детали.

— По-видимому, Ронни пользовался его услугами для контрабандной перевозки товаров? — прямо спросила она. — Иначе зачем бы вы мне тут все это рассказывали?

Пол наклонил голову.

— Да, по-видимому, этот незадачливый рыбак действительно часто вел дела с вашим бывшим.

— Да? Что ж, я вам уже сказала: на север я не ездила ни разу, так что идите рыбачить куда-нибудь еще. Если это все…

С этими словами она встала, с силой опершись на стол.

— Так вы не против, если мы покажем вашу фотографию рыбакам в порту? — натужно улыбнулся Кертис.

Хиллари рассмеялась.

— Работайте, ребята, — мило пожелала она им, про себя надеясь, что они и в самом деле займутся делом где-нибудь подальше.

* * *

О том, что Гасконь сделал ноги, Хиллари узнала от Томми, который, явившись на дежурство, успел посплетничать с констеблем, дежурившим у лодки в ту злополучную ночь. Неудивительно, что констебль был раздавлен и разбит в пух и прах, ну а Томми Линч, при всей своей внешней внушительности, был известен как человек понимающий.

— Мэл, небось, только рад, — заметила Хиллари в ответ на рассказ Томми, который не без удовольствия пересказал ей историю о неудаче начальника. — Ну хоть Мейкписа-то они привезли?

Томми кивнул.

— Допрашивают в двенадцатой. Пойдете смотреть, шеф?

Хиллари пожала плечами. Ей хотелось ответить — нет, не пойду. Хотелось сказать, что Облом мог погибнуть по тысяче других причин, никак не связанных с наркотиками, и их дело — найти эту причину.

Но любопытство взяло верх над уязвленным профессионализмом.

— Да, пожалуй. Почему бы и нет. Пойдешь со мной?

Еще бы он не пошел!

* * *

Мэл работал в паре с Реджисом и изображал хорошего полицейского, а Реджис — плохого. У Реджиса получалось лучше. Однако Хиллари, войдя в комнату за зеркалом, с первой же минуты поняла, что Альфи Мейкписа им не пронять, сколько ни старайся.

На нем была расстегнутая у ворота рубашка в красно-синюю клетку и свободные темно-коричневые, залоснившиеся на коленях брюки. На эргономичном стуле допросной он сидел расслабленно и уютно, словно кот, свернувшийся калачиком у горячего камина. Глаза у него были полузакрыты. Весь его вид говорил о том, что он без труда просидит так хоть двенадцать часов кряду — вот только законом такие длинные допросы запрещены. Зато тот же самый закон гарантировал ему питание, напитки, присутствие адвоката и все прочее, что только может потребоваться для того, чтобы превратить пребывание в полицейской штаб-квартире округа в приятнейшее времяпрепровождение.

— Послушайте, Мейкпис, почему вы не хотите признаться, что Дэйв Питман был с вами на борту как минимум до вечера восьмого числа? Мы же знаем, что был. У нас есть подписанные показания свидетеля в Лондоне, он видел, как вы все трое поднялись на лодку перед тем, как она отошла от причала, — убедительно говорил Мэл.

— Да бросьте! Ты что, решил, что вы невидимки, что ли? — это вступил Реджис — высокомерно хмыкнув, он попробовал спровоцировать Мейкписа на конфликт. — Или, думаешь, мы не сумели бы проследить ваш путь с самого начала?

Мейкпис молчал.

Тяжело вздохнув, Мэл демонстративно подтянул к себе папку и стал читать, всем своим видом выражая неподдельнейший интерес.

— Альфред Дэниел Мейкпис. Родился 17 августа 1953 года. Окончил начальную школу Святой Елены, затем до четырнадцати лет ходил в местную среднюю школу. Оставил школу и пошел работать на обувную фабрику. Затем нашел работу на верфи, а оттуда перешел в торговый флот.

— Значит, вот за что тебя выбрал Флетчер, да, Альфи? — фыркнул Реджис. — Нравится водить коксовоз, да? Эй, Мэл, а на флоте он кем был? Спорим, кочегаром? Эти работяги из трюма нос лишний раз не высунут.

Мейкпис молчал.

Томми беспокойно переминался с ноги на ногу. Не имея и десятой доли опыта, которым могла похвастаться Хиллари, он, похоже, начинал понимать, что инспекторам ничего не светит.

Мейкпис был холоден и равнодушен, как вчерашний рисовый пудинг.

— Мы вызвали на лодку собак, шеф, — сообщил Томми. — И ничего. Кинолог божится, что лодку снизу доверху обработали дезинфектантом.

Хиллари кивнула. Ее этоне удивляло.

— Так зачем ты затребовал Облома, а, Альфи? — спросил вдруг Реджис, пытаясь застать Мейкписа врасплох. В ответ Мейкпис не спеша поднял взгляд от стола и задумчиво поглядел на Реджиса — только и всего.

— Мы все знаем, — засмеялся Реджис злодейским смехом, от которого по спине у Хиллари побежали мурашки. Приятные такие мурашки. Конечно, будь она на месте Мейкписа, ей сейчас было бы несладко, но она — полицейский, и к тому же — женщина, у которой слишком долго никого не было. А в Реджисе, хоть он и был далек от голливудского идеала высокого темноволосого красавца, таилось что-то такое, отчего у девчонок в полицейской форме сладко сосет под ложечкой.

Знал бы это инспектор Пол Дэнверс из Йоркширских полицейских сил — небось, не обрадовался бы, а?

Хиллари едва не фыркнула, но все же успела удержаться.

— Мы все знаем — и про Люка Флетчера, и про его небольшие затруднения в последнее время, — нажимал Реджис, вздернув верхнюю губу, словно доберман, повстречавший бродячего кота.

— Ну, не такие уж и небольшие, — спокойно заметил Мэл. — Я про проблемы. После нашего рейда в Оксфорде он, должно быть, по уши в проблемах.

Мейкпис молчал.

Рядом с Хиллари тяжело вздохнул Томми.

— Они его не расколют, да, шеф?

— Если только после дождичка в четверг, — мрачно покачала головой Хиллари.

Тут дверь допросной открылась, и в щели показалась толстощекая башка Фрэнка Росса.

— Шеф, на два слова, — сказал он, не обращая внимания на недовольное лицо Мэла.

Реджис покосился на напарника, и Мэл встал.

— Я ненадолго оставлю вас с инспектором Реджисом, мистер Мейкпис, — сказал он в надежде, что это неожиданное обстоятельство доставит подозреваемому хотя бы пару неприятных мгновений.

Но Мейкпис даже не оторвал взгляда от стола, который все это время разглядывал с неизбывным интересом.

— По-моему, Фрэнк что-то знает, он прямо лопается, — сказал Томми, заставив Хиллари переключить внимание на ее заклятого врага.

Томми был прав. Фрэнк буквально пузырился от возбуждения.

— Идем, — бросила Хиллари и выскользнула за дверь. В обычное время подглядывание за допросом стоило бы ей изрядной взбучки, но Мэлу было не до того — он внимательно слушал Фрэнка.

Недоверие на его лице сменилось напряжением, затем — гневом, и наконец взгляд стал задумчивым.

У Хиллари подпрыгнуло сердце.

Она подобралась ближе и успела услышать окончание доклада:

— …на стоянке возле «Замка Стерди», северное направление.

Увидев за спиной у Фрэнка Хиллари, Мэл отрывисто кивнул.

— Мы нашли Гасконя, — просто сказал он, но она не успела спросить, отчего по этому поводу столько шума. Потому что Мэл добавил: — Мертвым.

* * *

Хиллари пристроила своей древний «фольксваген» у края дороги. С тех пор как неподалеку проложили скоростную трассу, шоссе А, соединявшее Банбери и Оксфорд, сильно поутратило привлекательности, и даже в половине шестого в рабочий день оставалось почти свободным. Плюс к тому, тело было найдено на стоянке, огородить которую полицейскими лентами можно было без помех для движения. Впрочем, вытянувшиеся у обочины полицейские автомобили и разнообразный личный транспорт в сочетании с зеваками, которые, проезжая мимо, притормаживали, чтобы поглазеть на происходящее, предвещали затор, который возникнет здесь рано или поздно.

Хуже того — на место уже прибыл коронер со своей командой, а с ними и офицер, ответственный за улики, в задачи которого входило собрать одежду и личные вещи покойного и упаковать их для дальнейшего исследования. И очень странно было, что на сей раз этот офицер появился на месте так быстро.

Глава 13

Томми знал, что обычно на месте преступления гораздо меньше народа. Знал он и то, почему на этот раз все было иначе. Магия имени Люка Флетчера — вот в чем дело. Всем хотелось сопричастности.

Он смотрел, как вылезла из машины Хиллари — выглядела она прекрасно, как всегда, только вот Мэла с ней не было. Должно быть, остался в участке, пишет рапорт для Донливи. И Майк Реджис из наркоконтроля тоже, наверное, очень занят. Что ж, пожалуй, без начальства — оно и к лучшему. По всему выходило, что дело тухлое.

— Джанин, Томми, что тут у нас? — отрывисто спросила Хиллари. Выяснять, отчего они оказались на месте раньше ее, она не стала. Она в этом деле больше не главная.

— Босс, — сказала Джанин, — некто Питер Коринс, риелтор из Банбери, примерно сорок пять минут назад остановился купить поесть на ужин. Рановато, но он сказал, что вечером у него показ в Чиппинг-Нортоне, а пообедать он не успел, потому что ездил в Саммертаун, но там клиенты не явились. Он купил обычную порцию трески с картошкой в ларьке у Фреда Каммингса.

Хиллари бросила взгляд на ларек. Обычная лавка на колесах — белая, с широким раздаточным окном на боку. На боку же стояло и название, совершенно незамысловатое: «У Фреда. Рыба и картошка», а ниже — нечто отдаленно напоминающее смеющуюся рыбину.

— Каммингс говорит, что он всегда здесь торгует. Хозяину паба дальше по дороге это не нравится, наглость, говорит, но хоть основной поток и идет по шоссе, Каммингс и здесь сколько-то зарабатывает. Так или иначе, ему хватает.

Хиллари кивнула. Иной махнул бы рукой на такие подробности и велел бы Джанин поскорей переходить к главному, но Хиллари считала, что информация об окружающей обстановке — вещь полезная.

— Так вот, Питер Корнис купил себе поесть, но садиться не стал, ел на ходу. Сказал, что насиделся за полдня в офисе и хотел размяться.

Хиллари подняла бровь, и Джанин улыбнулась.

— Да, знаю. Я думаю, он просто не хотел, чтобы у него в машине пахло рыбой.

И она ткнула ручкой в сторону автомобилей.

Хиллари последовала за ней взглядом, увидела новенький «альфа-ромео» и саркастически закатила глаза. Ох уж эти мужские игры в машинки!

— Ясно.

Джанин с улыбкой покосилась на Томми, который мечтательно глазел на автомобиль.

— В общем, там в живой изгороди есть дыра, — Джанин показала туда, где уже трудились криминалисты, — и когда он шел мимо, то заметил какого-то бездомного, который спал в канаве.

Хиллари кивнула. Обычное дело. На этом месте ей обычно становилось жаль свидетеля. Хотя в глазах большинства копов всякий нашедший тело немедленно становился лицом подозрительным, в девяти случаях из десяти такой человек был невиновен. К тому же трудно было придумать причину, которая заставила бы риелтора из Банбери убить Джейка Гасконя, а на следующий день вернуться, купить рыбы с чипсами и дожидаться копов прямо на месте преступления.

— Ясно. Давай дальше.

Джанин заглянула в блокнот.

— Он сказал, что окликнул бездомного, но тот не шевелился. Видно было, что с ним что-то не так. Это не я придумала, это свидетель так сказал. В общем, Корнис сошел с дорожки, раздвинул кусты и нагнулся, чтоб потрясти «бродягу».

Хиллари кивнула. Она не раз слышала от свидетелей эти слова. «Что-то было не так». «У меня возникло какое-то странное чувство». «Мне почему-то захотелось присмотреться».

Практически всегда у этого чувства имелось простое объяснение. Вот, например, в данном случае бедняга Корнис наверняка неосознанно отметил, что «спящий» был одет слишком хорошо для бездомного. Может быть, он обратил внимание на темные волосы Гасконя — принято ведь считать, что бродяги по большей части люди немолодые, пьющие и так далее. Возможно, деятельное подсознание Питера Корниса попыталось уловить запах дешевого пойла или спирта. Так или иначе, информация эта попала в мощный компьютер, именуемый человеческим мозгом, и компьютер послал Питеру Корнису сигнал: «Здесь что-то не так».

— Тело не шевелилось, и он наклонился ниже, — продолжала Джанин, — и прощай ужин.

Хиллари застонала.

— Только не говори мне, что он уделал все место преступления!

Джанин сморщила нос.

— Нет. Он попятился и заблевал край площадки.

Какая прелесть. Хиллари вздохнула.

— Давай дальше.

— Он говорит, что, придя в себя, побежал к машине и позвонил нам по мобильному. Тем временем на стоянку успели приехать еще два грузовика, и водители как раз жевали рыбу с картошкой. Они решили, что Корниса то ли укачало, то ли он перепил и сбросил лишнее. Самое интересное, что они ни на миг не заподозрили в случившемся Фредову стряпню и доели все до крошки, а тут как раз и полиция подъехала. Ребята были недовольны, что их задержали. Один сказал, что везет скоропортящиеся продукты — кажется, зелень, — и ему нужно добраться до места в срок.

Хиллари застонала.

— Ясно. Тогда его опроси первым. Как обычно. Томми, второго водителя берешь ты. Я поговорю с Корнисом. Он у себя в машине?

Джанин кивнула.

И опять работа в ночь, хоть дежурство давно уже окончено. И никаких тебе сверхурочных. У нее болела спина. Ей хотелось домой. Но вместо этого она потащилась к большому темно-синему грузовику. При виде Джанин у водителя буквально глаза загорелись.

Джанин беззвучно застонала.

* * *

Уже подходя к «альфа-ромео», Хиллари заметила, что на стоянку въехали еще две машины. В одной из них был Майк Реджис.

Решительно отбросив всякие мысли об инспекторе из наркоконтроля, Хиллари постучала в окошко «альфы». Окошко опустилось плавно и проворно, — Хиллари даже позавидовала сидящему в машине человеку. Окна ее «фольксвагена» открывались вручную — и если бы еще действительно открывались! Окошко со стороны пассажирского сиденья не сумел бы открыть даже Арнольд-как-его-там.

— Мистер Коринс? Я инспектор уголовной полиции Грин. Вам будет удобнее выйти или лучше мне сесть к вам?

Питер Коринс пожал плечами. Лет ему было двадцать с чем-то, с виду — типичный риелтор с модной стрижкой, в «хорошем» костюме, с поддельным «ролексом» на запястье и новенькой игрушечной машинкой, копией его собственного автомобиля, свисавшей с зеркала заднего вида. Все в нем кричало об успехе — все, кроме глаз. При виде этих глаз Хиллари разом растеряла всю свою антипатию, обошла машину и села на пассажирское место.

В машине пахло кожей и деревом. И освежителем воздуха. Хиллари тихонько вздохнула: сама она так и не удосужилась купить на лодку освежитель.

— Мне жаль, что вам пришлось все это пережить, мистер Корнис, однако я должна задать вам несколько вопросов…

* * *

Когда она вылезла из машины, Питер Корнис уже едва сдерживал слезы. Реакция на случившееся, конечно, это то, что в детективных телесериалах не покажут. Человек, который находит труп, обычно плачет. А потом ему снятся кошмары. И что только еще с ним не творится, от страха и гнева до горевания и депрессии.

И риелторы — не исключение.

Хиллари сразу же заметила, что прибыл Мэл и принял командование на себя. Рядом с ним горделиво улыбался Фрэнк. Хиллари почувствовала себя вконец подавленной.

— Похоже, нам показали кукиш с маслом, — безо всяких предисловий сказал Хиллари Мэл. — Док уже приехал. Клянется, что тело пролежало здесь всю ночь. Ну еще бы.

Хиллари фыркнула. Ничего иного она и не ожидала. По правде говоря, она и сама смутно подозревала, что Гасконя прирезали темной ночью. Зачем ему пускаться в бега? Ведь полиция ничего не могла ему предъявить.

— Думаешь, это Флетчер — вызвонил его и назначил встречу? — небрежно спросила она.

— Ну, не сам Флетчер, конечно, — так же небрежно ответил Мэл. — Грязную работу он наверняка свалил на своих подручных.

— Надо бы Фрэнку поспрашивать своих знакомцев, — вкрадчиво предложила Хиллари, и от этой маленькой мести у нее стало тепло на душе.

Фрэнк зыркнул волком.

— Ага, щас, — буркнул он. — Щас они все расскажут, как же. Небось уже разбежались как зайцы, не найдешь. Можно подумать, мне больше заняться нечем, только…

— Нечем, — отрезал Мэл. — Ты же любишь похваляться, что ты старая гвардия, крутой мужик, который знает, где собака зарыта. Ну, вот тебе твой звездный час — давай, выясняй.

Фрэнк прожег Мэла ненавидящим взглядом и ушел.

Мэл тяжело вздохнул.

— Каждый день мечтаю: вот приду на работу, а Фрэнк Росс подал рапорт о переводе.

Хиллари рассмеялась. Смех ее, звонкий и веселый, заставил Томми Линча обернуться. Говоривший с доком Майк Реджис тоже повернулся на этот смех и подумал — сколько же она вынесла от своего бывшего муженька.

Попался бы ему только этот тип…

— Тело наверняка выбросили в темноте, скорее всего, перед рассветом, — предположила Хиллари.

— В это время на дороге никого нет, — согласился Мэл.

— А стоянка находится на удалении от дороги, а от шоссе ее закрывают кусты, — мрачно подытожила Хиллари.

Мэл покачал головой.

— Скажем прямо: шансы найти свидетеля практически нулевые.

Они помолчали. Хиллари вздохнула.

— Кто остался с Мейкписом?

— Человек Реджиса.

— Говорит с ним?

Мэл улыбнулся.

— Понемногу. Из этого Мейкписа слова не вытянешь.

Хиллари представила себе, как задумчивый Мейкпис и неразговорчивый сержант из наркоконтроля молча сидят друг напротив друга. Ну и кино у них там сейчас, в участке.

Мэл поглядел на живую изгородь и на возившихся рядом людей.

— Долгая будет ночка.

Хиллари подумалось, что никогда еще здешние боярышники, мятлики, щавель и одуванчики не удостаивались такого внимания со стороны человека.

— Может, это значит, что нам лучше ехать по домам и не заморачиваться? — поддела его она.

Мэл устало улыбнулся.

— Может, и так. Какой смысл торчать здесь обоим?

Хиллари поморщилась. Удар был точен. Но Мэл прав — он возглавляет это расследование, и отлично обойдется без нее.

Она развернулась и пошла прочь.

И только Майк Реджис и Томми Линч заметили, как она ушла.

* * *

Вернувшись на лодку, она налила себе бокал белого вина. Это был рислинг — он открытым томился в холодильнике еще с воскресенья, когда она позволила себе бокальчик к курятине.

Чувствуя, как покачивается под ногами палуба, она села и уперлась затылком в стену. Сгущались торопливые сумерки, сквозь приоткрытое окно слышно было, как поет в ивняке на том берегу дрозд.

Расположенный дальше по улице паб уже начинал гудеть, как обычно с наступлением вечера, но шум его заглушали едущие по дороге машины. У борта поднялась из глубины рыба, плеснула хвостом, по грязной воде побежали круги.

Хиллари попивала вино и пыталась распутать клубок.

Итак, Флетчер решил избавиться от Гасконя. Почему? Из-за того, что Гасконь крысятничал? Возможно. Мейкпису велено было убедиться в том, что Гасконь и в самом деле крыса. Получилось у него или нет? Хиллари нахмурилась. Каков бы ни был ответ — при чем тут Дэйв Питман и его смерть в шлюзе Дэшвуд?

Что-то тут не сходилось.

Если Флетчер не ошибся и Гасконь действительно крысятничал, а Мейкпис поймал его за руку, почему первым погиб Питман?

Или они поссорились? Известно, что Гасконь ловко, прямо-таки мастерски обращался с ножом, однако в отчете о вскрытии ножевые ранения не упоминались.

Несчастный случай? Несчастные случаи происходят сплошь и рядом, от них никто не застрахован. И совпадения бывают. В обычной жизни совпадений просто пруд пруди. Это только в детективах они никогда не случайны. А в обычной жизни совпадения бывают на каждом шагу, хоть верь в них, хоть не верь.

Впрочем, и эта версия Хиллари не пришлась по вкусу. Ей все время казалось, будто она что-то упускает.

Взгляд ее упал на книгу, которую принес Гэри; нахмурившись, Хиллари взяла ее в руки. «Перелом» Дика Фрэнсиса. В последнее время она читала мало, и уж точно не детективы. Если уж читать, то что-нибудь приличное. Шарлотту или Эмили Бронте. Остин. Может быть, Элиота. Хиллари была фанатом классики.

Открыв книгу, она стала рассматривать надпись.

«Тебе, мой жеребец. Один, всегда лишь ты один. Хиллари»

Жеребец?

Она фыркнула. Когда это она, скажите на милость, звала Ронни жеребцом? Да никогда в жизни. Хотя шутку, конечно, поняла. Ведь Дик Фрэнсис писал о скачках и фермах, где разводили скаковых лошадей? А герой всегда был мачо, который не боится боли? Да уж, книжечка во вкусе Ронни.

Она нахмурилась. Почерк на книге отдаленно походил на ее собственный. Но…

Зазвонил телефон. Хиллари бросила книгу и схватила мобильный.

— Инспектор Грин, — резко сказала она, и только тогда поняла, как напряжена она была.

— Шеф, это я, — сказал Томми Линч. — Решил, что вам будет интересно знать. Док сказал, что, по предварительной оценке, Гасконь был убит ночью между одиннадцатью и четырьмя. Причина смерти — тоже, конечно, предварительная, вскрытия еще не было, — множественные удары по голове и шее, нанесенные старым добрым тупым предметом.

Хиллари вздохнула. Ну конечно. Смерть Гасконя должна была стать уроком для остальных. Теперь всякий призадумается, прежде чем обманывать Флетчера.

— Ясно, — устало сказала она. — До завтра.

— До завтра, шеф, — тепло сказал Томми и дал отбой.

* * *

Там, на стоянке, Томми сунул мобильник в карман брюк и представил себе Хиллари. Наверное, сидит с бокалом вина, может быть, включила телевизор. Нет, взяла книжку. Она ведь училась в Рэдклиффе. Что она читает? Классику? Историю? Социологию? Ему захотелось быть рядом с ней, вместе пить вино и говорить о… да о чем угодно. Но вместо этого он выехал со стоянки и поехал домой, к матери. Подъехав к дому, Томми понял, что у них в гостях Джин. Должно быть, это мать ее пригласила.

Мужественно изобразив улыбку, он вошел в дом.

* * *

На следующее утро Хиллари поджидала куча отчетов — бумаги неровной горой громоздились у нее на столе. Хиллари окинула их страдальческим взглядом и вздохнула. День долой. Бумаги. Перерыв на кофе. Опять бумаги. Перерыв на ланч. Бумаги.

— Хилл, удели мне минутку. — Мэл сунул голову в дверь, и вид у него был такой, словно он работал всю ночь.

Хиллари (ту бутылку вина она-таки прикончила) облизала сухие губы языком, таким шершавым, что им можно было бы расчертить бильярдный стол, и вслед за Мэлом вошла в его кабинет.

— Как продвигается работа по Дэйву Питману?

Хиллари удивленно пожала плечами.

— Нормально. Я копала в сторону старых изнасилований — ничего. Сегодня встречаюсь с его матерью.

Тут она осеклась, вспомнив о бумагах, и поправилась:

— Нет, не сегодня. Завтра.

Мэл кивнул.

— Не затягивай. Реджис взял на себя ту часть, которая касается Фрэнка Росса и Флетчера.

Он пытался говорить легко и невозмутимо, но у Хиллари в голове словно лампочка зажглась, совсем как рисуют в комиксах.

Так вот в чем дело! Майк Реджис забрал все, что касалось наркотиков, а бедняжка Мякиш Мэллоу остался не у дел.

— Хорошо, — сказала она и вышла.

Тут Хиллари увидела, что в офис вошли Джанин и Томми, и решила, что для нее одной такой радости будет многовато.

— Джанин, Томми, есть задание. Надо повторно опросить Дейрдру Уоррендер и ее дочь Сильвию. То есть это Дейрдру повторно, а для Сильвии это первый раз. Ее опросите первой. Я говорила с ее матерью, но саму Сильвию не застала.

Джанин смотрела непонимающе. У Томми память была лучше; он кивнул.

— Последняя жертва Питмана, изнасилование? — негромко сказал он.

— Предполагаемая жертва, не забывай, — поправила Хиллари. — До суда дело не дошло, помнишь?

— Есть, шеф, — ровным голосом сказала Джанин.

Хиллари без труда читала в ее душе — это было куда проще, чем давиться Диком Фрэнсисом, — и потому ей захотелось сказать, что бывает работа и похуже. Куда как похуже.

* * *

— Бедные ейные сисечки, — с этими словами Дейрдра Уоррендер помешала ложечкой чай и встряхнула медно-рыжими кудрями.

Джанин отсутствующе подумала, что за марку краски она использует.

Томми решил, что ослышался.

— Это я крепче всего запомнила, — продолжала Дейрдра, глядя снизу вверх на симпатичного чернокожего полисмена. — Сисечки ее бедные. Все черные с синим, израненные такие. Бедняжка, теперь она и лифчик-то на пляже снять никогда не сможет, это уж точно.

Томми торопливо глотнул чаю.

Они сидели у Дейрдры на кухне и ждали возвращения дочери. По-видимому, Сильвия нашла работу неподалеку и обедать ходила домой. Что это, подумала Джанин, травма от изнасилования, которая вынуждает девушку постоянно «бежать домой к маме», или просто дома выходит дешевле?

Судя по квартире, лишних денег у Уоррендеров не водилось.

По дороге сюда Джанин и Томми, меняясь за рулем, по очереди прочли рапорт инспектора Грин о первом разговоре с Дейрдрой.

Джанин сочувственно кивнула.

— Да, у Дэйва Питмана был сдвиг по этой части.

Она говорила правду. Все три жертвы изнасилования обращались к врачу с побоями в области груди и гениталий. Швы. Шрамы. Раны плоти со временем затягивались. Но Сильвии Уоррендер уже почти тридцать, а она по-прежнему живет с мамой и каждый день приходит домой обедать, словно маленькая девочка, которая нуждается в присмотре.

Словно в ответ на ее мысли дверь кухни открылась. Джанин заметила тревожный взгляд, который метнула в дверь Дейрдра Уоррендер, явно желая, чтобы Джанин и Томми оказались в тысяче миль отсюда. Но это ничего не значило. Они — полицейские, и одно это уже делает их врагами в глазах таких людей, как Уоррендеры. Мало того — они пришли, чтобы расспросить ее дочь о том, о чем обе женщины предпочли бы забыть.

Две вещи поразили Джанин в Сильвии Уоррендер: бледность и худоба. Она была вся какая-то белесая, выцветшая, пожухлая — как дикий цветок после долгого засушливого лета. Взгляд светлых глаз невнятного цвета упал на полицейских, и девушка стала почти прозрачной.

Казалось, что она в любой момент готова сорваться с места и убежать. Томми боялся шелохнуться.

— Это полиция, милая, — быстро заговорила Дейрдра. — Помнишь, я тебе говорила, ко мне уже приходила одна женщина? Это ее ребята. Входи, а я сделаю тосты. Тебе с фасолью? А яичко будешь?

Сильвия Уоррендер осела на стул, словно бескостное создание, извлеченное из глубин моря. На ней были простые черные брюки и белая блузка под шелк. Девушка была накрашена, но макияж отчего-то не делал ее лицо ярче. Единственным, что притягивало к ней взгляд, был висящий на шее кулон — так решил Томми.

Его подружка Джин была из тех, кого называют «практичная девочка». Такие никогда не тратят лишнего на отпуск. Такие имеют вес в глазах окружающих, и вес этот неуклонно растет. Такие ходят на новогодние распродажи за подарками к следующему Рождеству. Такие девочки нравились его матери. Однако и у Джин была слабость — украшения. Нет, она не покупала слишком много, не спускала на них бешеные деньги. Но уж если покупала, то всегда качественное, всегда — из золота, всегда — дорогое.

Подвеска, которую носила Сильвия Уоррендер, заставила бы Джин слюной изойти от зависти.

Правда, знак зодиака не совпадал — Джин родилась не под Близнецами.

Цепочка у подвески была золотая, гладкая, но очень симпатичная, словно составленная из маленьких кубиков. Однако внимание привлекала не столько она, сколько подвеска, аккуратно лежавшая на молочно-белой коже в вырезе рубашки, под самым подбородком (которого у Сильвии практически не было). Томми с первого взгляда понял, что цепочка эта штучной работы. Джин столько таскала его по разным ремесленным ярмаркам, что он успел изрядно нахвататься. Подвеска изображала собой силуэт двух хорошеньких девиц — Близнецов, — стоявших спина к спине. Тоже ручная работа, и явно на заказ. Камея в золотой отделке. Очень тонкая работа.

И наверное, очень дорогая?

Бойфренд очень дорожит Сильвией — если, конечно, у нее есть бойфренд. Или это подарок матери? Томми не хуже Джанин знал, что некоторые жертвы изнасилований так и не могут оправиться от случившегося с ними. Свиданиям они предпочитают бегство в безопасный мир, населенный лишь близкими родственниками — родителями, например, — или вовсе безлюдный.

Джанин аккуратно задавала Сильвии вопросы о Дэйве Питмане, а Томми смотрел на Дейрдру.

Могла ли она купить дочери такой дорогой подарок? Это вряд ли. Возможно, временами она спала с мужчинами за деньги, чисто по-любительски. Но даже и в этом случае любовники вряд ли заваливали ее украшениями ручной работы. Флакон «Шанели» — вот уровень любовницы вроде Дейрдры.

Он вздохнул и снова стал слушать, как Джанин методично отрабатывает положенные вопросы.

В ночь убийства Дэйва Питмана и у Сильвии, и у Дейрдры Уоррендер было алиби. Значит, и тут глухо.

Что до отца, то, как успела убедиться Хиллари, он присутствовал в этой семье разве что в виде воспоминания, и Сильвия его практически и не знала.

Опять глухо.

Они впустую потратили время.

Двадцать минут спустя, уже на улице, Джанин убрала блокнот и тяжело вздохнула.

— Хорошо, что Питман умер.

В первое мгновение ее слова заставили Томми содрогнуться, но потом он понимающе кивнул.

Сильвия Уоррендер была ничуть не живее Питмана — разве что еще дышала. Она боялась даже взглянуть на Томми, а на вопросы Джанин об изнасиловании — даже на самые страшные, от которых сжимается горло, — отвечала ровным безжизненным голосом, на который сделал бы стойку любой психиатр.

Томми как наяву увидел, из чего состоит ее жизнь. Встать с постели, затолкать в себя завтрак, потом на работу, к обеду домой, опять на работу, вечером домой, поужинать тем, что приготовила мать, вечер перед телевизором. Ни романов, ни друзей, ни развлечений. Потому что это опасно. Потому что именно так она встретила Питмана. И оказалась в неподходящем месте в неподходящее время.

Да, он понимал, почему Джанин, да и любая женщина на ее месте порадовались бы смерти Питмана. Черт возьми, да стоило самому ему представить Дэйва Питмана с Джин, или со своей матерью, или с Хиллари — и даже он, Томми, радовался тому, что Питмана больше нет.

В машине заквакала рация.

Джанин нетерпеливо ее схватила. В Большом доме что-то затевалось.

Глава 14

— Что случилось, босс? — с порога спросила Джанин.

В воздухе висело напряжение, но уловить его причину ей никак не удавалось.

Хиллари подняла взгляд от протокола вскрытия Дэйва Питмана, который в очередной раз перечитывала. Что-то в нем было не то, но что?

— А? А, это ты.

Взгляд ее стал осмысленным, она откинулась на спинку стула и провела рукой по роскошным волосам, от которых все еще шел еле уловимый запах пива.

— Мы дали объявление в послеобеденных новостях, попросили выйти на связь всех, кто вчера поздно вечером ехал по дороге к «Замку Стерди». В основном ничего нового не узнали, но одно попадание все-таки есть. Позвонила женщина, она как раз была за рулем, возвращалась из Рэдклиффа. У нее сестра в больнице, в тяжелом состоянии. Она сидела с ней, готовилась к худшему. Около часа ночи, где-то в четверть второго, врачи сказали, что опасность миновала, и она поехала домой. Она парикмахер, работает в Деддингтоне. В час сорок — час пятьдесят она ехала мимо стоянки и заметила припаркованный там автомобиль.

Томми сел на стул и, перебирая ногами, подъехал к столу Хиллари. Джанин сбросила легкий плащ и перекинула его через спинку своего стула. Край плаща лег на пол, но она даже внимания не обратила.

Глядевший на нее из своего кабинета Мэл ощутил приступ отчаянного желания. В его разгоряченном мозгу возникла картина стриптиза: блузка, за ней юбка… Чулки — да, чулки, и…

Он выругался и схватился за зазвонивший телефон.

Не замечая мучений старшего по званию, Хиллари вводила команду в курс дела.

— Возле машины стоял человек, мужчина, белый, лет тридцати — тридцати пяти, крепкого сложения, вероятно, темноволосый, и доставал что-то из багажника. Фонари у нас, сами знаете, никакие, но свидетельница узнала марку машины, потому что такая же была у ее мужа. «Воксхолл-карлтон» темного цвета — черный, темно-синий, может быть, темно-серый. Свидетельница решила, что человек тишком выкидывает мусор в неположенном месте. Когда ее попросили описать «мусор», она слегка удивилась и сказала, что в темноте и на скорости пятьдесят миль в час ничего особенно не разглядишь, но предмет был большой и громоздкий, что-то вроде свернутого в рулон ковра. Вот почему она подумала про мусор, — человек выкидывал старый ковер.

— Ну да, а еще бывает старый матрас, — коротко заметила Джанин. Все они подумали об одном и том же. Потому что завернутый во что-нибудь труп очень часто принимают за свернутый ковер.

— Реджис до сих пор с ней говорит, уже по второму кругу. Первый раз допрашивал Мэл. Ну а что Уоррендеры? — вспомнила она.

Джанин отчиталась, сверяясь с блокнотом.

Потом Томми рассказал про подвеску.

— В общем, шеф, — закончил он, — недешевая штучка, по-моему.

Хиллари задумчиво свела брови. Она понимала, почему Томми так озадачен этой подвеской. Она помнила Дейрдру Уоррендер и ее дом и знала: золоту там взяться неоткуда. Если оно, конечно, настоящее.

— Ясно. Ладно, это пока отложим.

Она не видела связи между золотой подвеской и смертью Дэйва Питмана, а значит, нечего было и время тратить.

Пусть сама она готова перевернуть каждый камень, лишь бы только доказать Мякишу Мэллоу и Донливи, что она остается хорошим офицером: сколько ее ни задвигай в угол, сколько ни сбрасывай на нее самую грязную работу, это никак не должно сказываться на деле.

— Ясно. Завтра я сама опрошу мать. Джанин, зайди к Мэлу, он вроде бы тебя искал.

Сержант побледнела, потом покраснела, но Хиллари этого не заметила.

— Есть, босс.

— Томми, а ты подними данные по угонам и поищи «карлтоны» темного цвета. Сначала за последние два дня. Если ничего не найдешь, тогда за две недели.

Про себя Томми застонал, но вслух ответил:

— Есть, шеф.

* * *

Джанин вошла в кабинет. Мэл поднял глаза. Воображаемый стриптиз совсем вышиб его из колеи, но все же он улыбнулся и постарался изобразить доброго дядюшку.

— Сержант, — сказал он, но по фамилии ее не назвал.

Джанин нахмурилась.

— Сэр, инспектор Грин спрашивает, есть ли для меня задание.

Задания у Мэла не было.

— Послушай, я насчет того вечера. Кино, и… в общем, вот это все. Я хотел сказать, мне жаль, что ничего не вышло.

Джанин неловко переступила с ноги на ногу. Сегодня он смотрелся просто отлично. Бессонные ночи и напряженная работа сделали его облик чуть грубее, лишив обычной лощености и щегольства. Джанин он нравился таким.

— Ну да, неловко вышло, сэр, — уныло сказала она.

Мэл кивнул. Поднял взгляд.

— Попробуем еще раз?

Джанин сверкнула улыбкой.

— А почему бы и нет?

* * *

Звонок поступил уже после пяти, когда Хиллари и все остальные — кроме только что заступивших на дежурство — собирались домой.

У поворота на Вудитон, где местные обычно срезали путь до Хэдингтона, был найден сгоревший автомобиль. Его столкнули с дороги сквозь кусты и дальше вниз, в поле, где он был невидим для проезжающих. Фермер, который наткнулся на сгоревший остов, сообщил о находке и тут же слился. Томми принял звонок, уже надевая куртку, и сразу передал информацию Хиллари; та страдальчески закатила глаза, но кивнула.

— Надо предупредить Мэла, — только и сказала она, поскольку после трепки, устроенной им по поводу событий на второй лодке, с издевательским педантизмом принялась докладывать начальнику о малейших своих передвижениях.

Мэл только отмахнулся, отдавая дело ей на откуп, а Джанин подбежала уже на стоянке, заметив, что они садятся в машину Томми.

Памятуя о болях в спине, которыми до сих пор мучилась сержант, Хиллари опустила стекло и сказала:

— Тебе с нами ехать не обязательно, если хочешь, можешь идти домой. Мы просто нашли сгоревшую машину, которая вроде бы подходит под описание свидетельницы, видевшей ее у «Замка Стерди». Не исключено, что это пустышка.

Джанин подумала о том, как вернется домой, понежится в ванне, наденет что-нибудь сексуальное и станет ждать Мэла, который наверняка принесет с собой бутылку вина и пачку презервативов, но в конце концов лишь пожала плечами.

К черту все.

Не такая уж она дурнушка, чтобы все четыре часа прихорашиваться перед приходом кавалера. Успеет и съездить, и вернуться, и приготовиться.

— Я поеду за вами, босс. Это где?

Хиллари назвала ей место и кивнула Томми; тот вывел автомобиль со стоянки и поехал туда, где от главной дороги отходил объездной путь.

Хиллари сидела на пассажирском месте, выставив локоть в окно, и молчала. Встречный ветер приятно массировал лицо. В глаза словно песка насыпали — как всегда при недосыпе, но при одной мысли о том, чтобы возвращаться на тесную лодку, где никто не ждет, она чувствовала прилив депрессии.

Интересно, как выглядит дом Майка Реджиса. Обычный дуплекс? Чистенький одноэтажный домик? Или квартира в нарядном старом викторианском доме на севере Оксфорда? Где-нибудь близ Кеббл-колледжа, например у самого парка.

Тут в нарисованной ее воображением картине возникли жена и пара детишек, и Хиллари поморщилась, не будет она интересоваться его семейным положением, хоть режьте, — иначе через шесть секунд об этом уже будет знать вся столовая. Хватит с нее и того, что она до сих пор шарахается от огульных слухов о том, что они-де с Мэлом любят (или любили) покувыркаться друг с дружкой. Снова заводить эту мерзкую шарманку — нет уж, увольте.

Томми услышал ее вздох, и пальцы его, лежавшие на руле, сжались.

Он оставил позади Излип со всеми его дорожными проблемами, и несколько минут спустя уже сворачивал на дорогу, ведущую к небольшой старинной деревушке под названием Вудитон. Люди изо всех уголков земли съезжались в местную церковь поглядеть на какую-то редкость — настолько она была старинная. Гобелен там хранился, что ли, а может, кубок, или рукопись, или еще что-то такое. Томми точно не помнил. Вот мама сразу бы сказала.

— Приехали, шеф, — сказал он, однако в этом не было нужды, потому что у дороги уже стоял автомобиль в полицейской раскраске, а рядом — трактор с очень несчастным на вид водителем.

Джанин припарковалась сразу за Томми, и они вместе подошли к человеку, который мрачно глядел на них из своего трактора. При появлении «шишки» рядовые полицейские разом забегали, изображая неподдельный интерес к происходящему.

Хиллари окинула взглядом траву, изгородь и канаву и в который раз подавила вздох. Просто блеск. Вступай в ряды полиции, говорили они, и волосы и одежда твои сведут тесное знакомство с колючками, ноги — с крапивой, а ботинки — с коровьими лепешками и грязью сточных канав, где им и конец придет.

Спустя несколько малоприятных, наполненных бранью секунд они окружили сожженный остов автомобиля. День шел к концу, и закатное солнце щедро золотило поля, где уже зеленел ячмень. И только вокруг автомобиля, там, куда дотянулся огонь, зелень сменял черный цвет.

— «Воксхолл-карлтон», — сказал Томми и, как истинный джентльмен, первым встал на четвереньки и заглянул под днище в поисках уцелевшей краски. — Раньше был темно-серый, — добавил он, встал и стал стряхивать грязь и траву с рук и с брюк.

Хиллари кивнула:

— Ясно. Будем исходить из того, что совпадение тут крайне маловероятно: свидетель видит, как ночью возле «Замка» из машины выбрасывают старый ковер, а на следующий день мы находим точно такую же машину сгоревшей дотла. Томми, иди в деревню, поспрашивай, может быть, кто-нибудь что-нибудь да знает. Но особенно не надейся, все-таки ночь была.

Томми ухмыльнулся. Он и не надеялся. Не вдаваясь в обсуждения, он ушел.

Тем временем Джанин страдальчески глядела на автомобиль и с тоской думала о ванне. На день рождения ей подарили чудную соль с ароматом гардении, и она еще не вся кончилась.

Хорошо быть сильной женщиной, когда для этого ничего не надо делать.

— Джанин, ты бери фермера Джонса, он там, наверху, — сказала Хиллари ровно и без выражения, как обычно говорили полицейские, сознавая, что время будет потрачено зря, но избежать этого все равно не удастся.

Джанин вздохнула и полезла обратно — через канаву, потом сквозь кусты.

— Буду теперь как пугало огородное, — пробурчала она себе под нос. — Вот как их, значит, делают!

И все же полчаса спустя именно Джанин сдвинула расследование с мертвой точки. Нет, не потому, что как-то особенно удачно поговорила с фермером — тот, как и ожидалось, клял чертовых идиотов, которым только дай разбить автомобиль на чужом поле, — а потому, что после разговора она прошлась вдоль дороги в поисках «улик», столь любимых читателями детективов и столь редко встречающихся в реальной жизни.

Да, нашла она не окурок сигареты редчайшей и изысканнейшей марки, заказать которую можно лишь через интернет из самой Панамы, не отпечаток подошвы и даже не оброненный носовой платок, ключ, записку или еще что-нибудь в духе Агаты Кристи. И даже не на той стороне дороги, где стояла машина, а напротив. Вдоль противоположной стороны дороги канавы не было, зато стоял стеной боярышник, и в стене этой была вмятина, а главное — высокая трава под вмятиной была примята на изрядной площади. Край дороги проходил выше, и из местечка, укрытого и от посторонних глаз, и от ветра, получился неплохой «отель» для бродяги.

Вызванная сержантом на место Хиллари понимающе кивнула.

— Отличная работа, — сказала она, и Джанин смутилась, но на душе у нее стало тепло. — Если наш приятель спал здесь прошлой ночью, все эти игры в машинки для него были как на ладони.

И она поглядела на пробитую машиной дыру в кустах.

Джанин кивнула.

— Бродяги народ любопытный, так? Если бы он увидел машину, которая специально свернула в изгородь — или которую туда толкали снаружи, — он наверняка полез бы смотреть. Может, даже погрелся у огонька, когда занялось.

Хиллари сжала губы.

— Все может быть.

Беда в том, что бродяги бывают двух разновидностей. Либо слабоумные, которые по глупости суют нос куда не просят, либо хитрецы, которые отлично насобачились по части выживания и умеют вовремя залечь на дно.

Вернулся поскучневший Томми и встал рядом. В сумерках лежка бродяги была практически неразличима.

— На что это вы смотрите? — спросил он, махнув рукой на доклад; и так ясно было, что в деревне ничего разузнать не удалось.

Джанин рассказала.

— Следующий номер нашей программы — ищем спящую красавицу, — добавила Хиллари.

Джанин застонала.

— Отпустите меня, шеф. У меня свидание.

— Тогда беги.

Хиллари еще немного подумала, а потом коварно улыбнулась, достала телефон и набрала номер Большого дома. Она не ошиблась — нынче вечером было дежурство Фрэнка.

Его-то она и обрадовала.

* * *

Взбешенный Фрэнк дал отбой и зарычал себе под нос. Облазать все канавы и притоны оксфордского отребья в поисках бездомного, которому приспичило всхрапнуть в Вудитоне? Еще чего!

Начальство, тоже мне! К черту такое начальство!

Если бы только он знал, где этот ублюдок Ронни спрятал свои бабки, спер бы чисто для того, чтобы устроить этой старой клюшке настоящий ад.

* * *

Джанин составила тарелки в раковину. Мыть или не мыть? По дороге к ней Мэл заехал в тайский ресторанчик и привез целую кучу деликатесов, которые Джанин отлично знала, но сделала вид, будто видит их впервые. Последний из ее парней был заядлый турист, он познакомил Джанин и с тайской кухней, и с креольской.

Но если Мэлу хочется строить из себя знатока — зачем мешать?

Они выпили вина, сразу же начали называть друг друга по имени, обсудили последние рабочие новости, послушали Нору Джонс, и на горизонте явственно замаячила койка.

А она тут ломает голову над посудой.

Когда она вернулась в «гостиную», Мэл сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Джанин снимала дом на троих с подругами, и ее комната была самой большой из всех, но в качестве компенсации она принимала гостей здесь же, оставляя настоящую гостиную на первом этаже подругам, у которых тоже бывали гости.

Обычно ее это вполне устраивало, однако сейчас ей не давала покоя мысль о комоде с бельем и прокладками, который стоял на самом видном месте справа. Тут Мэл вдруг открыл глаза и посмотрел на нее.

А еще здесь стояла кровать. Не вполне двухспальная — честные три четверти.

— Хочешь? — просто спросил Мэл, даже не глядя в сторону постели.

Джанин подумала о том, что спина болит до сих пор. Подумала о заговорщицких тычках локтем, перемигиваниях, шуточках, которые будут сопровождать ее с того момента, как в участке прознают о них двоих. Зачем ей эта морока?

— А почему бы и нет?

* * *

Для человека, который зябким вечером бредет от одной двери магазина к другой, Томми чувствовал себя удивительно счастливым. Должно быть, потому, что по противоположной стороне пустой дороги точно так же брела Хиллари.

Хиллари знала, что это безумие, что инспектору такая работа, да еще ночью, не по чину. Большинство копов от сержанта и ниже вообще считали, что инспектора целыми днями сидят за столом и копаются в бумажках.

Ну и пусть. Лучше это, чем опостылевшая лодка.

Пусто, пусто, пусто.

Бродягу нашел Томми. Бездомный был не стар, но и не молод. И очень пьян. Должно быть, только поэтому он и ответил на вопрос Томми о том, где обычно проводит ночи. Будь он трезв, наверняка солгал бы.

— Шеф, — негромко позвал Томми, наклоняясь, чтобы лучше разглядеть свою находку, от которой исходила вонь дешевого пойла, мочи и — как ни странно, — сильный запах мыла. — Этот парень говорит, что обычно спит на дороге в Вудитон, — как ни в чем не бывало сообщил он подошедшей Хиллари.

Пригородный район Ботли начинался чуть дальше, но и здесь в изобилии имелись ковровые склады, автомобильные заводы и темные переулки, где человек всегда может отдохнуть от шума и суеты большого города.

Но вот ходить здесь ночью в одиночку Хиллари бы не стала.

— А чё, там тепло, — пробубнил в подтверждение слов Томми бродяга. На нем была толстая грязная парка. — Я не какой-нибудь там, — очевидно, это внезапное заявление служило объяснением запаху мыла. — Просто перебрал, — и он глубокомысленно кивнул, в двух словах объяснив, отчего оказался под чужой дверью. Но вопрос оставался вопросом: отчего бездомный решил ночевать здесь, а не в Вудитоне?

Хиллари вздохнула и кивком велела Томми — забирай. Возможно, если дать бродяге выспаться, наесться и протрезветь, из него выйдет ценный свидетель.

Томми рывком поставил его на ноги, и того немедленно стошнило пенистой зеленью неестественного оттенка. Хиллари чуть не вырвало.

А может, ничего и не выйдет.

* * *

На следующее утро, явившись в участок, Хиллари с возмущением узнала, что Мэл уже допрашивает бродягу. Судя по надписи надоске у двери комнаты для допросов, парня звали Майкл Райан. Оставалось лишь надеяться, что он не родня тому типу из Хангерфорда, который в один прекрасный день много лет назад поехал крышей и перебил кучу народу.

Понимая, что на допрос просто так не ввалишься, хоть бы даже они с Томми и сделали всю грязную работу своими руками, Хиллари в препаршивейшем настроении ворвалась в офис и обнаружила, что Джанин уже на месте и плюс к тому выглядит вполне бодро.

Нет, Хиллари была только рада тому, что сотруднице стало лучше, однако что-то в ее виде заставило инспектора ощетиниться. Это просто поганое настроение, сказала она себе, плюхнула на стол сумку и проглотила зевок.

— Вас пудинги искали, — сказала Джанин.

Хиллари длинно и замысловато выругалась, удивив не только сержанта, но и окружающих, — к ней повернулось несколько голов. Хиллари умела ругаться не хуже прочих, но склонности к многоэтажной брани за ней не водилось.

А, к черту все. От того, что она похлопает ресницами и сведет с ума Пола Дэнверса, день лучше не станет. Она снова схватилась за сумку.

— Когда Мэл вернется, скажи, что я уехала опрашивать мать Дэйва Питмана. Да, и передай от меня Томми, чтоб держал удар. Он поймет, о чем я.

Хиллари знала, что констебль собирается пожинать плоды своего вчерашнего успеха, и понимала, как он будет оскорблен, увидев, что Мэл успел первым.

Ведь это же не Мэлу Майкл Райан заблевал чистенькую рубашечку и отличные новые оксфорды!

* * *

Миссис Питман была из тех женщин, которые выглядят гораздо старше своего возраста. Питман умер тридцати двух лет от роду, но даже роди его мать немолодой, едва ли она могла быть сейчас восьмидесятилетней старухой. Глядя в розовый затылок, чуть прикрытый жидкими прядями седых волос, Хиллари проследовала за хозяйкой в пронзительно-чистую гостиную. На миссис Питман были передник в цветочек и удобные тапочки.

Хиллари села туда, куда указала нервная хозяйка, и, посмотрев на ее бледную, почти прозрачную кожу, поняла, что та почти не выходит из дому.

— Я здесь в связи с вашим сыном, миссис Питман, — сказала она (как будто это и так было не понятно) и отказалась от чая. Обычно она соглашалась выпить чаю, потому что гостеприимство растапливает лед, однако, судя по виду, сил Мюриэл Питман не хватило бы даже на то, чтобы наполнить чайник.

Хиллари вспомнила отчет о первом допросе миссис Питман и приписку констебля о том, что она, вероятно, смертельно боялась собственного сына. Тут Хиллари была с ним согласна. Питман был единственным ребенком Мюриэл. Должно быть, ее муж — то ли давно сбежавший, то ли давно почивший, — тоже был забиякой, и приучил Облома к тому, что женщину надо держать в ежовых рукавицах, поколачивать и запирать покрепче.

— Вы уже выяснили, кто это сделал? — спросила она, но в водянистых карих глазах не промелькнуло ни искры интереса, и голос был равнодушен — ни гнева, ни любопытства. Должно быть, однажды она до конца осознает, что сына ее больше нет, что она свободна и ничем не скована, и тогда она снимет фартук, наденет туфли, выйдет наружу и заживет собственной жизнью.

Расспрашивать ее, конечно, не было никакого смысла. Хиллари задала все положенные вопросы, однако Облом, понятное дело, сроду не рассказывал этой бедолаге ни о том, чем он зарабатывает на жизнь, ни тем более о том, на кого работает.

На полке стояли памятные фотографии — на одной был запечатлен мужчина, с виду злобное чучело, сфотографированный, по всей видимости, на собственном огороде; это мог быть только мистер Питман-старший. На другой был сам Облом, гордо позирующий рядом с огромным хромированным мотоциклом довольно угрожающего вида. Позади маячили какие-то старые амбары, сараи и еще кривобокое металлическое строеньице с заплатами, принадлежащее к числу тех хибарок, которые имеют обыкновение выскакивать из-за поворота, когда едешь по сельской дороге. Как правило, к такому строению прилагается славный старинный фермерский дом. Или куча навоза.

Она знала, что местная полиция до сих пор ищет Питманов гараж, но, даже спрашивая о нем, Хиллари понимала, что мать и понятия не имеет о том, где сын держал свое сокровище. И потом, найдут они его чертов мотоцикл, и что? Разве это объяснит, почему в шлюзе Дэшвуд-лок оказался не Джейк Гасконь, а Дэйв Питман?

Вскоре она ушла. День был безвозвратно испорчен. Сначала Мэл, наложивший лапу на плод ее тяжелых трудов, потом пудинги со своими бесконечными намеками, а теперь еще и это. Она вежливо закрыла за собой дверь и вообразила, как Мюриэл Питман облегченно обмякает, опустив плечи, и шаркает обратно на кухню — самое теплое, должно быть, помещение в доме.

Надеюсь, у нее есть кот, подумала Хиллари. При мысли о том, что в этом вылизанном до блеска доме Мюриэл Питман живет одна, даже без кота, Хиллари хотелось забиться в автомобиль и завыть.

Она терпеть не могла такие дни — дни, когда мир словно специально старался вогнать ее в депрессию. Когда она заметила соседа, было уже слишком поздно. Можно было не сомневаться, что он нарочно притаился и поджидал, чтобы нанести удар в тот самый миг, когда она выйдет из дома. Он видел, как подъехала машина, и понимал, что к чему. Дэйв Питман наверняка успел стать местной знаменитостью и еще какое-то время будет на слуху.

Соседу было изрядно за пятьдесят — круглый лысеющий мужчина с цепким взглядом.

— Так вы узнали, кто его убил? А я вот думаю, ей, бедолаге, без него только лучше. Он к ней захаживал, по воскресеньям, вроде на ужин. А денег не давал, это я вам точно говорю. Бывало, у ней в саду раскладывал свои железяки. Вот один раз, помню, посадила она ноготки, французского сорта, золотые такие, по всей лужайке значит, рассадила. Красиво было. А он притащил свой кроссовый драндулет, весь в грязи, и давай разбирать его прям у нее на лужайке. Масло везде, железяки валяются. А она ему и слова не сказала. Боялась. — Он глубокомысленно кивнул. — А скажи хоть слово поперек, получила бы вот этого, — и он взмахнул рукой, словно отвешивая воображаемую оплеуху.

Хиллари кивала, но почти не слушала, не перебивая давно знакомую повесть о мерзавце-сыне и его святой матери, смиренно несущей свой крест.

Тут на задворках сознания у нее что-то щелкнуло. Осознание пришло не сразу.

— Значит, у него был кроссовый мотоцикл?

Она вспомнила фотографию. Сверкающий хромированный монстр не имел ничего общего с кроссовыми моделями. Значит, у Питмана было несколько мотоциклов. Хиллари вызвала в памяти фотографию с камина. Ферма и службы при ней. А если у Питмана не было гаража? В обычный гараж его коллекция мотоциклов не помещалась, но ведь бывают еще и хлева, сараи, которыми не пользуются по назначению… Фермеры нынче не шикуют, зарабатывают как могут. А Дэйв Питман наверняка не скупился на оплату и подыскал для своих сокровищ крепкий сарай с надежной крышей.

— А то как же! Вечно он на нем гонял по дороге в Вудсток. Фермеры бесились, конечно, да его попробуй догони. Герцог Мальборо, небось, от счастья будет сам не свой, когда узнает, что засранец наш того. С него сталось бы и по полям близ Бленхейма погонять, да так, чтоб чертям жарко стало. Покуражиться, опять же. Выкуси, мол, герцог, понимаете?

Хиллари понимала.

Она поблагодарила соседа, который припоминал все новые и новые прегрешения злосчастного Дэйва Питмана, забралась в машину и решительно захлопнула за собой дверь.

И сразу же позвонила в Большой дом и попала на Томми.

— Томми, привет. Хочешь смотаться в Вудсток? Приезжай в «Голову герцога», перекусим, а потом поможешь мне кое с чем. Да, и Мэлу не говори, ладно?

Глава 15

Пол Дэнверс толкнул дверь обширного кабинета с множеством столов и тотчас же понял, что инспектора Хиллари Грин на месте нет. Подумать только, какая неожиданность! Не будь он так скромен, решил бы, что его избегают намеренно.

Рядом понимающе улыбнулся Кертис Смит.

— А кого это мы не видим? В очередной раз.

Пол пожал плечами. Сержант будто читал его мысли, и это злило. Он постарался, чтобы его голос звучал как можно равнодушнее.

— Занята, наверное. У нее дело на руках. Важное.

— Да? И по чьей милости? — задиристо спросил Кертис.

Пол бросил взгляд на кабинет Мэла Мэллоу. Дверь его была плотно закрыта.

Фрэнк Росс глазел на них не скрываясь. Заметив это, Кертис подергал Пола за руку:

— Вот что: если мы хотим закопать инспектора Грин поглубже, спрашивать надо вон того херувимчика. Он буквально ядом истекает.

Пол вздохнул.

— Эк тебе неймется.

— Теперь у нас есть новые данные.

Пол фыркнул.

— Ты все-таки не забывай, с кем говоришь, ладно? Эти наши данные не стоят той бумаги, на которой записаны.

— Ну и что? — кротко улыбнулся Кертис. — Инспектор Грин ведь этого не знает.

И с этими словами он пошел к сержанту Россу, который при его приближении расплылся в насмешливой ухмылке.

— А, сержант Росс! Вас-то мы и ищем! — объявил Кертис и с удовольствием увидел, как после столь многозначительного приветствия краска сбежала с лица сержанта.

— Мы хотели узнать, где сейчас инспектор Грин, — ровным голосом уточнил Пол. Отчего-то ему не хотелось играть с этим ублюдком в кошки-мышки.

В душе Фрэнка Росса произошла короткая борьба между законом, который гласил, что разговаривать с нюхачами запрещается во веки веков, аминь, и сладким чувством, которое он испытывал всякий раз, когда удавалось подложить свинью Хиллари Грин.

Сладкое чувство победило.

Фрэнк даже сам удивился.

* * *

Томми был счастлив. Он приехал в паб, будучи почти готов к тому, что вызов окажется миражом, иллюзией (пусть слуховой) из тех, которые встают перед потерявшимся в пустыне бедолагой, но обнаружил, что Хиллари и в самом деле его ждет. И не где-нибудь, а за столом у большого окна-фонаря. Они заказали курицу, пирог с пореем и грудинкой и по порции салата, а за едой говорили о деле.

Томми был готов говорить с ней о чем угодно. О литературе, музыке, телепередачах — господи, да хоть о воспоминаниях детства или о любимом цвете!

В общем, он втрескался по уши.

Но они говорили о деле. И если Хиллари желает найти гараж, сарай, мотоцикл или черта в ступе, он, Томми, обыщет рай и ад, но найдет то, чего она хочет. Ну, по крайней мере, окрестности Вудстока-то уж точно обыщет.

Обед кончился до обидного быстро, и вскоре они уже ехали мимо какой-то деревушки на задворках, названия которой ни один из них не заметил.

— Я высажу тебя здесь, обыщу следующую деревушку, а потом вернусь и заберу тебя. После этого поедем дальше, по часовой вокруг города.

Хиллари помолчала и криво усмехнулась.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

* * *

Спустя несколько минут после того, как машина Хиллари выехала с парковки при пабе, на стоянку свернул автомобиль, в котором ехали пудинги.

От бармена было мало толку, зато официант, подававший им пироги и пиво, вспомнил, что те двое обсуждали, как будут обыскивать сараи в окрестностях. На этом месте Полу захотелось все бросить — по ряду причин, первой из которых была простая лень. Мысль о том, чтобы колесить по загаженным коровами дорогам в поисках одного-единственного автомобиля, ужасала его до мозга костей. Ему хотелось домой, в Лидс, где преступники не отходили далеко от кафе, пабов и аккуратно вымощенных улиц меж кирпичных домов. Шанс отыскать Хиллари в этом захолустье представлялся совершенно призрачным, а кропотливой работы Пол не любил до дрожи. Он уже чувствовал себя персонажем американского фильма тридцатых-сороковых, в котором угрюмые тюремные охранники с рвущимися с поводков волкодавами обшаривают болота в поисках какого-нибудь бедолаги.

Но Кертис считал иначе. Почему-то он был твердо намерен выступить против инспектора Грин, причем Пол готов был поспорить, что, окажись Кертис в миссисипских болотах, он без колебаний заковал бы в кандалы и Хамфри Богарта, и Джорджа Рафта — дайте только шанс. А волкодаву бросил бы хороший кусок мяса — за труды.

* * *

Хиллари не могла поверить своей удаче. Первая же ферма — и сразу в яблочко! О таком она даже не мечтала. Как будто некто свыше в компенсацию за отвратительное утро погладил ее по головке, чтоб не плакала.

Жена фермера совсем не похожа была на классическую фермершу — ни круглых боков, ни розовых щек, ни жизнерадостной улыбки. Она оказалась блондинкой, хорошенькой, почти как Джанин, ходила в недешевых джинсах и выглядела так, будто сию секунду поедет, например, за покупками в «Харви Николс», а нет, так выбирать дорогие обои в столовую.

Похожий на кубик фермерский дом отличался немалыми размерами, и каждый его дюйм был тщательно украшен и отделан — несомненно, под руководством хозяйки, — однако вокруг него располагались самые обычные хлева, сараи и флигеля, а Хиллари больше ничего и не надо было.

Особенно когда выяснилось, что одно из этих строений и снимал Дэвид Питман.

— Да, мистер Питман арендовал у нас старый свинарник. Вон там, видите?

Палец с алым ноготком указывал на массивное прямоугольное строение под ржавой крышей и с каменными стенами в добрый фут толщиной.

— Не возражаете, если я взгляну? — спросила Хиллари. — Возможно, вам уже известно, что с мистером Питманом произошел несчастный случай. Он погиб.

— В самом деле? — Голубые глаза расширились, и вся она была сама невинность. — Я не знала.

Хиллари улыбнулась.

Ну конечно. Впрочем, по виду эта женщина, кажется, из тех, кто читает только «Дом и сад».

Или «Лошадей и гончих».

— Я уверена, что в сложившихся обстоятельствах вы не станете возражать, если я осмотрю строение?

— Конечно-конечно. Он держал там мотоциклы, а больше ничего. Ой, вам же, наверное, понадобится ключ от двери.

Ответить Хиллари не успела — веселая фермерша исчезла в доме, а Хиллари застыла на месте, лихорадочно размышляя. Облом обожал свои мотоциклы, зачем же он оставил фермеру запасной ключ? Должно быть, фермер сам настоял. А может, он потихоньку сделал копию? Или Облом сам охотно выдал им второй ключ? Нет, вот это уж точно нет. Или он крутил шашни с фермершей? Он — уродливый, как мопс, и она — красотка с запросами?

— Вот, возьмите, — сказала жена фермера, протягивая ей ключ. Хиллари хмуро поблагодарила и торопливо пошла через двор.

В старые добрые дни, ностальгически подумала она, здесь повсюду сновали бы куры, кудахтали наперебой над поилкой, выискивали кукурузные зерна и щипали травку. В тени лежал бы, вывалив язык, пастуший пес, а навстречу чужаку с громким гоготом выскочила бы старая гусыня со своими товарками.

Но на дворе стоял двадцать первый век, и единственным, что указывало на принадлежность этого двора к ферме, был разобранный на части трактор, который дожидался ремонта у дальней стены.

Трактор — да еще подсыхающие коровьи лепешки, маслянисто блестевшие на солнце.

* * *

Пол Дэнверс заметил машину первым, и тотчас же свернул с дороги.

— Видишь, я же говорил, что все не так страшно, — нахально заметил Кертис. По правде говоря, он тоже сомневался в том, что им удастся отыскать Хиллари, однако лучше уж ездить туда-сюда по округе, чем сидеть в Большом доме и по капле выдавливать сведения о Ронни Грине из тех, кто абсолютно не желал ими делиться. Пол вылез из машины и огляделся. Ночью прошел дождь, но на солнце лужи быстро сохли, и в воздухе висело легкое навозное амбре.

В поле зеленела кукуруза, в зеленой изгороди, покачиваясь на самой верхушке куста, весело заливалась просянка. Ни единого автомобиля на дороге, и трудно было даже вообразить, что где-то там существуют большие города.

— Ну и дыра, — ровным голосом сказал Кертис. — Идем.

* * *

В старом свинарнике глазам Хиллари предстал целый ряд мотоциклов. Все они сверкали, буквально источая маслянистый блеск, какой обычно свойственен разве что очень ухоженным автомобилям. За этими мотоциклами ухаживали с неменьшим тщанием — за всеми, если не считать того, что разобранным стоял у стены. «Почему мужчины так любят технику? — мельком подумала Хиллари. — Почему им вечно надо что-нибудь разобрать?»

Больше в свинарнике не было абсолютно ничего. Ни старого буфета, ни стула с потертым сиденьем, ни деревянной скамьи, даже ни единой картонной коробки. Только мотоциклы, ящик с инструментами, кусок брезента, которым был накрыт пол вокруг разобранного механизма, да какие-то старые цепы и косы, которые висели, давно позабытые, на балках под крышей.

Замечательно. Стоило тратить столько сил вот на это. Она вздохнула и подошла к блестящему мотоциклу. Машины для кросса выглядели попроще, но и на них не было ни пятнышка.

Она перешла к мотоциклу, который лежал разобранным на куске брезента, и опустилась рядом с ним на корточки. На душе было безрадостно. И зачем только она полезла проверять все эти сараи и мотоциклы, если в это самое время Мэл с Майком Реджисом допрашивают ее свидетеля и выхватывают самые лакомые кусочки из ее дела?

Она потыкала пальцем выхлопную трубу — та с бряканьем упала и ударилась о пустой бак для горючего, который, в свою очередь, тяжело перекатился на бок.

В баке что-то глухо стукнуло.

Хиллари нахмурилась. Бак был выкрашен в алый цвет, на боках у него художник изобразил языки пламени. Горловина была накрыта серебристой крышечкой. Хиллари перекатила бак обратно, и на этот раз не только услышала, но и почувствовала, как что-то снова стукнуло внутри. Стукнуло, не плюхнуло. Будь это старое горючее или вода, она услышала бы плеск. Нет, это что-то твердое и довольно крупное. Вроде кирпича. Вот только почему же не слышно удара о металл? Может быть, оно завернуто во что-то мягкое?

Чувствуя, как лихорадочно бьется сердце, Хиллари встала на колени и прокатила бак еще немного вперед, так, чтобы он попал в луч света, падающий из открытой двери.

И тут она увидела.

Тонкая, едва заметная линия опоясывала бак для горючего. Разглядеть ее в тусклом свете можно было лишь чудом. Но теперь Хиллари точно знала, что кто-то когда-то разрезал бак надвое, а потом… заварил разрез. Нет, не заварил, потому что шов не имел характерного утолщения.

Зажав нижнюю половину бака между коленей, Хиллари с рычаньем и бранью, напрягая мышцы, потянула верхнюю на себя. Половины внезапно разошлись, и она едва не ударила себя костяшками пальцев по подбородку.

На брезент выпал плотный сверток, обернутый в белую ткань.

Хиллари мрачно уставилась на находку. Опять наркотики? Она протянула руку, мельком отметив, что находка была завернута в плотную белую бумагу, какой в магазинах перекладывают пакеты с сахаром.

Надо срочно отвезти это криминалистам. Пусть специалисты открывают. По крайней мере, надо сообщить Мэлу.

Ну да — и смотреть, как он присвоит себе еще и это.

Она надела пару тонких латексных перчаток, которые всегда носила в кармане, запустила палец под край бумаги и принялась разворачивать ее — аккуратно, бережно, стараясь не повредить.

Наконец она смогла заглянуть внутрь.

Хиллари заморгала.

Деньги.

Целая куча банкнот, судя по цвету — пятидесятифунтовых. Плотная увесистая пачка. Сколько тут — сто тысяч? Больше?

— Ну и ну, а вот и мужнино золотишко нашлось, — протянули от двери.

Клацнув зубами, Хиллари вздернула голову и увидела Кертиса Смита, который улыбался, словно волк, напавший на олений след. Из-за плеча Смита высовывался Пол Дэнверс, и в глазах у него была тревога.

И разочарование.

Хиллари снова поглядела на лежащие на коленях деньги. Потом перевела взгляд на пудингов.

И вдруг вспомнила старую примету, кажется, один из законов Мерфи. Если день дерьмово начался, дальше будет только дерьмовее.

* * *

Ее привезли в участок на заднем сиденье автомобиля пудингов, практически под арестом. Хиллари не могла поверить, что это взаправду. Она испугалась было, что Томми теперь придется добираться в Кидлингтон на попутках, но быстро сообразила, что брошенный в деревне констебль является наименьшей из ее проблем.

Пол открыл ей дверь, но в жесте этом не было и тени галантности. Чтоб они провалились! Чего они от нее ждут? Что она бросится бежать, прямо сейчас, на глазах у половины участка? Да еще на каблуках?

Она бросила на него испепеляющий взгляд. Кертис Смит достал с заднего сиденья деньги, надежно упакованные в пакет для улик.

Отлично. Пусть все видят. Интересно, сколько народу глазеет сейчас из окон. Она тяжело вздохнула, но ей поневоле захотелось зааплодировать Смиту. Пусть Дэнверс умеет напустить туману, но настоящий актер здесь Смит, чтоб его черти взяли.

Они вошли в участок, миновали сержанта, вытаращившего на них глаза из-за стойки, поднялись по лестнице. Встречные молча расступались, не сводя с них глаз.

Хиллари впервые стало страшно. Нет, она не сомневалась, что сумеет доказать: деньги эти не имеют никакого отношения к пресловутой «заначке» Ронни. Просто она поняла, каково это — когда все верят в твою вину. Теперь она знала, что значит быть главным подозреваемым, — и, честно говоря, будучи офицером полиции, прекрасно обошлась бы без этого урока.

Когда пудинги вместе с Хиллари вошли в офис и направились к кабинету Мэла, у того отвалилась челюсть.

Сидящий за столом Фрэнк сиял так, что того и гляди лопнет. Еще гаже была его улыбка, широченная, буквально надвое разваливавшая ему лицо.

Дверь кабинета открылась, и взгляд Мэла немедленно зацепился за прозрачный пакет для улик, в котором явственно просматривались деньги. Встретив гневный взгляд Хиллари, он потемнел лицом и повернулся к Полу Дэнверсу.

— Что тут, черт возьми, происходит? — спросил Мэл и тотчас пожалел, что не придумал чего-то пооригинальней, а впрочем, не до того было. — Хиллари?

— Сэр, — сверкнула глазами она. Яснее не стало.

— Мы обнаружили инспектора Грин с этими деньгами в руках в сарае рядом с Вудстоком, — тяжело уронил Пол Дэнверс. — Инспектор Грин отказалась прояснить происхождение денег. Я бы посоветовал вам вызвать к ней вашего орла.

Хиллари знала, что под орлом он имеет в виду юриста, адвоката, задача которого заключалась в том, чтобы защищать права полицейских, которые обвинены или вот-вот будут обвинены в преступлении, или уже ожидают суда.

— Я ничего не собираюсь вам прояснять, потому что это — часть текущего расследования, к которому вы не имеете никакого отношения, — отрезала Хиллари. А если честно — еще и потому, что вы меня разозлили, добавила она про себя. Выражения их лиц говорили сами за себя, и будь она проклята, если примется оправдываться и выложит все как есть. Она не пай-девочка, им ее не запугать.

Нет, пусть лучше думают, что схватили ее за руку, а она дождется подходящего момента и выбьет почву у них из-под ног — сами напросились!

— Зовите орла, зовите, — сочувственно сказала она. — Он тут очень пригодится. Пусть подумает, какие обвинения я могу предъявить вам. Например, в незаконном аресте. В препятствовании проведению расследования должностным лицом… что там еще бывает?

— Мы вас не арестовывали, — автоматически возразил Пол, и она насмешливо улыбнулась ему в лицо.

— Пока что, — аккуратно поправил Кертис.

Хиллари перевела на него мечтательный взгляд и задумчиво улыбнулась. Как же приятно вот так вот обыграть их.

— Сэр, я предпочла бы обсудить это наедине, — начала она, но Пол и Кертис как по команде отрицательно покачали головой.

— Хиллари, — рыкнул Мэл, — говори так.

И Хиллари сказала. Сказала все — начиная с того, как она говорила с матерью Облома, рассказала о фотографии, о том, как вызвонила Томми и как они стали обыскивать сараи.

— Полагаю, и сверток, и деньги сверху донизу в отпечатках Питмана, сэр, — закончила она и послала пудингам торжествующую улыбку. — И кстати, будь это заначка Ронни, она была бы куда как посолиднее.

И, отпустив эту последнюю колкость, она небрежно прислонилась к стене и стала разглядывать собственные ногти. Кертис Смит тут не единственный талантливый актер. В колледже Хиллари тоже, между прочим, отпрыгала свое в театральной труппе. Ну, правда, роли были без слов, но критики были в восторге. Точнее, упоминали ее в списке актеров, но ведь упоминали же!

Мэл откинулся на спинку кресла. Ему хотелось рассмеяться и в то же самое время — встряхнуть Хиллари как следует. Она не имела права вскрывать сверток и должна была передать его криминалистам, но, конечно, в присутствии пудингов он ей пенять не станет. Уж точно не после того, как она так прекрасно их раскатала. Особенно Смита, который выглядел так, словно ежа проглотил.

И к тому же она чертовски хорошо справилась со своей работой.

— Давайте-ка лучше сразу отправим это к криминалистам, — сказал Мэл, указывая на пакет с уликами. Пальцы Кертиса Смита тотчас же сжались на пакете, словно защищая его.

— Я лично его доставлю, — сказал он с неприкрытым подозрением. — Мы ведь не хотим, чтобы с уликами что-нибудь случилось, правда, сэр?

— Сержант! — сказал Пол Дэнверс.

Кертис глубоко вздохнул и перевел взгляд с почерневшего как грозовая туча Мэла на Хиллари, которая вдруг приняла скучающий вид.

— Вы понадобитесь нам для опознания, — без выражения сказал он. — Свидетель из Шотландии заявил, что однажды во время операции видел в машине вашего мужа кого-то еще.

— Без проблем. — отрезала Хиллари. — Только предупредите заранее.

В воздухе повисли напряжение и взаимная неприязнь. Выходя, Пол попытался поймать ее взгляд, но она смотрела в сторону.

Едва дверь закрылась, как Хиллари упала в кресло напротив Мэла и захохотала.

Он какое-то время смотрел на нее молча, понимая, что ей нужно расслабиться, и жалея, что не держит в столе бутылку чего-нибудь покрепче.

Нельзя. Это неправильно.

Когда ее смех наконец пошел на убыль, Мэл наклонился к ней и спросил жестко и холодно, о чем она, черт возьми, думала, открывая пакет там же, на месте. Но ответ на этот вопрос он знал не хуже ее самой и винить ее не мог. Ее отставили в угол, задвинули на задний план, а она все равно рвала задницу, вгрызалась в расследование, зная, что любую найденную улику у нее тут же отберут.

Она попросила прощения. Мэл чувствовал себя виноватым и оттого проявил великодушие. Потом они стали думать.

— Зачем Питману такие бабки? — спросил Мэл, про себя гадая, сколько еще он сможет оттягивать тот момент, когда о последних событиях придется сообщить Майку Реджису. Кто сказал, что эти деньги обязательно связаны с наркотиками? Может, наркоконтролю тут и делать нечего.

— Это Питман был крысой, — сказала Хиллари, разом вырвав Мэла из раздумий о границах его полномочий и без церемоний вернув к реальности сегодняшнего дела.

— Не обязательно, — осторожно возразил он. — Возможно, у Облома просто были какие-то делишки на стороне.

Хиллари недоверчиво фыркнула.

— Ну да. Можно подумать, Флетчер бы это потерпел.

— Может, он кого-то ограбил?

— А, маленький частный бизнес? — ответила Хиллари. — Человек, который работает на Флетчера, не будет промышлять мелкими кражами. Смотрите, мы знаем, что кто-то крысятничал у Флетчера, так? Это даже не особо скрывалось, вон, даже Фрэнковы стукачи были в курсе. Мы решили, крысятничал Гасконь, — а что, если на самом деле это Питман?

Мэл перегнулся через стол; закатанные рукава рубашки обнажали покрытые темными волосками руки и простые, но дорогие на вид часы. Хиллари подумала, нарочно ли он это, или Мэл просто вроде тех женщин, для которых элегантность так же естественна, как дыхание.

— Значит, ни для кого не секрет, что Питмана убили. Или что он погиб случайно. Получается, его так и так должны были убрать, да? — задумчиво предположил Мэл.

Хиллари нахмурилась.

— Да, — сказала она, тоже явно сомневаясь. — Но зачем тогда было убивать Гасконя?

Мэл сердито поглядел на нее, будто все случившееся было ее рук делом.

— Может, они оба были замазаны.

— Да ладно, — отмахнулась Хиллари. — Вы что, хотите сказать, что у Флетчера в стаде оказалось сразу две паршивых овцы? Ладно, предположим, Гасконь тоже крысятничал, и Флетчер знал про обоих. Зачем тогда он натравил одного на другого?

— А почему бы и нет? Это же преступники, ни чести, ни совести. Возможно, Гасконь обеими руками ухватился за такую возможность избавиться от подельника. И забрать себе его долю.

Но Мэл чувствовал, что к этой версии у него сердце как-то не лежит. Слишком уж сложно, ненадежно. Но с Хиллари он всегда почему-то уходил в оборону и бился за свою версию до последнего, каким бы идиотом себе при этом ни чувствовал.

— Но зачем рисковать? — возразила Хиллари. — Я имею в виду, Флетчеру это зачем? А если бы Гасконь рассказал Питману, что ему велели пришить дружка? Или Питман — Гасконю? Что помешало бы им пораскинуть мозгами, решить, что им конец, провернуть самое последнее дельце и удрать не мешкая?

— Слишком рискованно.

— Да, но если они уже крысятничали, значит, гигантами мысли их не назовешь, верно? Но главное не это, главное — зачем Флетчеру так рисковать? Ему-то достаточно было найти бойца на стороне, дать задание и избавиться от обоих сразу. И все шито-крыто, ни последствий, ни риска.

Мэл тяжело вздохнул.

— Ты права. Что-то тут не сходится. Так, давай отмотаем назад. Питман крысятничал, это теперь точно? Иначе откуда у него такая заначка.

Хиллари кивнула:

— Похоже, что так.

— Флетчер знает, что среди его мулов есть крыса. Но подозревает Гасконя? — предположил Мэл.

Хиллари осторожно кивнула:

— Ладно, допустим. Что дальше?

— Мейкпис — глаза и уши Флетчера. Флетчер велит ему глаз не спускать с Гасконя, лучше всего — поймать его за руку, а Облома посылает в качестве грубой силы, на случай, если дело будет худо.

— Да, так и поговаривали, — согласилась она, вспомнив Фрэнка Росса и его нюх на всевозможные пакости. — Пока что все сходится с фактами.

— Ну да. А потом что-то пошло не так, — оживился Мэл. — Возможно, Гасконь поймал Мейкписа, когда тот обшаривал его вещи, или еще на чем-то таком же сомнительном. Питман прибежал на помощь, и Гасконь его пристукнул. Может быть — кто его, черта, знает, — даже имитировал несчастный случай.

Хиллари вспомнила отчет о вскрытии, вспомнила, как вел себя Гасконь при Мейкписе в день, когда полиция явилась к ним на борт.

Она покачала головой:

— Все равно что-то не сходится.

Мэл вздохнул:

— Ладно. Тогда, допустим, Флетчер всю дорогу знал, что крысятничает Питман, а Гасконю велел с ним разобраться. Он и разобрался — и замаскировал это под несчастный случай на воде.

— Допустим. Но зачем тогда убивать Гасконя? Или ты хочешь сказать, что Флетчер тут вообще никаким боком?

Мэл вздохнул.

— Возможно, Гасконь сработал небрежно. Или Флетчер хотел знать, где Облом хранил свое бабло. Или — кто ему помогал. А Гасконь перестарался, и в итоге Облом погиб, не успев ничего рассказать.

— Слишком уж много «может быть». Сэр.

— А что, у тебя есть идея получше?

Идеи получше у Хиллари не было. В том-то и заключалась проблема.

* * *

Когда полчаса спустя она вышла из офиса Мэла, Томми уже вернулся, и вид у него был тревожный. Весь о том, что пудинги привезли Хиллари под конвоем, успела облететь весь участок, и половина присутствующих уже приготовилась смотреть, как ее заковывают в наручники и ведут в камеру.

Фрэнк Росс лучезарно улыбнулся ей в лицо — радость-то какая, господи! Этого ему на целый месяц хватит — вспоминать, как ее под руки привели в Мэлов кабинет. Как ему хотелось надеяться, что дерьмо, которое он набросил на вентилятор, прилипнет к ней почище суперклея!

Не обращая на него внимания, Хиллари попросила Томми отвезти ее в Вудсток, забрать автомобиль. Глубоко погруженная в собственные мысли, она думала о последней находке, о том, что все это значит, и на самодовольную ухмылку Росса ей было плевать с высокой колокольни.

Жаль, что нельзя обсудить это с Майком Реджисом. Чем дальше, тем больше ей казалось, что они с этим парнем из наркоконтроля мыслят одинаково.

* * *

Из окна верхнего этажа Кертис Смит и Пол Дэнверс смотрели, как Хиллари и Томми сели в машину и выехали со стоянки.

— Похоже, перспектива опознания ее совсем не путает, — заметил Пол, потому что ему хотелось ткнуть Кертиса носом в его ошибки.

Он чувствовал себя свиньей и винил в этом сержанта.

— Это только значит, что она не бывала в Эйре, — упрямо возразил Кертис. — А не то, что она не была в деле.

Пол тяжело вздохнул.

— Как думаешь, найдут на деньгах отпечатки этого ее подозреваемого?

Кертис угрюмо кивнул. Он был уверен, что найдут. Такое неприкрытое торжество не могло быть простым блефом. И потом, она была права. Ее муженек заработал своей грязной торговлей не меньше миллиона. И если вдуматься, Ронни Грин был не из тех, кто прячет свои денежки в старом сарае.

Нет. Когда известие об их фиаско просочится наружу, они станут посмешищем всего участка.

Но от этого его желание переиграть Хиллари становилось лишь сильней.

Глава 16

— Мейкписа надо отпускать, — сказал Мэл. Хиллари уже собиралась домой.

— Прекрасно, — кисло сказала она. Нет, в самом деле. Прекрасное окончание прекрасного дня.

Мэл сочувственно улыбнулся.

— Время идет, его адвокат вопит о неправомочности, доказательств у нас нет, и удерживать его дольше мы не можем. Пока что мы не можем даже доказать, что Дэвид Питман был на борту лодки, когда она проходила шлюз. Гасконя больше нет, и теперь Мейкпис может плести что пожелает — некому возражать. А кроме того, и его адвокат уже наизнанку вывернулся, это повторяючи, у Мейкписа хоть и были приводы, но за насилие — ни одного. Даже его возраст и тот против нас. Представляешь, что напишут в прессе — полиция долины Темзы удерживает престарелого пенсионера!

Хиллари пожала плечами. Мэлу не было нужды ее убеждать. Она не хуже всех прочих понимала, что делом этим можно только подтереться. Эйфория от удачной операции по захвату наркотиков прошла, наступили серые будни.

— Флетчер-то на говно исходит, — разнесся по офису маслянистый голос Фрэнка Росса. Сержант подошел к начальству. Мрачным он выглядел еще отвратительней, чем довольным, — хотя, казалось бы, куда уж отвратительнее. Он кивком указал на стол и телефон, за которым провел всю вторую половину дня.

— Все молчат как рыбы. Он их так всех вздрючил, что они даже ботинком скрипнуть боятся. У нас столько же шансов найти гастролера, который пришил Гасконя, как у Англии — отыграть кубок по крикету у Австралии.

Мэл, любитель крикета, поморщился.

— По домам, народ, — сказал он устало (ему всегда нравились такие фразочки).

Что до Хиллари, то ей не нужно было повторять дважды.

* * *

На следующий день она проснулась в твердой уверенности, что дальше все будет только лучше. Когда она вошла в участок, сержант за стойкой приветствовал ее так радостно, что она заподозрила, будто за ночь произошло что-то важное.

— Слышал, пудинги уж и не знают, куда деваться, — сказал сержант, и Хиллари улыбнулась, пусть и несколько натянуто. Так вот в чем дело! Вчерашнее унижение обернулось триумфом. Теперь, наверное, весь Большой дом потихоньку злорадствует.

— Как там результаты по отпечаткам пальцев? Пришли? — спросила она, зная, что к этой стойке стекается информация абсолютно обо всем, что творится в участке. Главный констебль, говорите, всемогущ? Ха! Если вам действительно нужна информация, идите к тому, кто за стойкой!

— Пришли, а как же. Облом, Облом, везде один Облом, — подмигнул сержант.

Все еще улыбаясь, Хиллари вошла в офис У нее за столом сидели Кертис Смит и Пол Дэнверс (светловолосый красавчик удобно устроился с газетой, его сержант нагло лазал по ее ящикам). Улыбка стерлась с ее лица.

— Джентльмены, — сухо сказала она, подошла, сунула сумку под стол и развернула к себе собственное кресло вместе с Кертисом Смитом и всем прочим, что в нем было.

— Кыш, — просто сказала она.

Сержант сегодня выглядел гораздо дружелюбнее, чем вчера. Он подтащил другое кресло и уселся рядом с начальником.

— Мы пришли сказать вам, что опознание отменяется, — произнес Пол.

В конце концов, он был старше по званию, а значит, грязную работу брал на себя, пусть даже мысленно проклиная Кертиса за вчерашнюю стычку. У него, у Пола, не было ни малейшего желания гоняться за Хиллари Грин. Но это не помешало ему явиться с повинной за них обоих.

— Да. Сто шестьдесят два куска — не те деньги. Ваш бывший должен был припрятать больше, — влез Кертис, пристально глядя на Хиллари.

За ночь гнев, вызванный вчерашним поражением, поостыл, и сержант вновь обрел способность ясно мыслить. Он по-прежнему хотел поймать ее, но начинал думать, что это будет не так-то просто. Да что там, он, пожалуй, уже готов был согласиться с Полом: если Хиллари Грин и замазана, его чутье по этому поводу молчит. А поскольку Кертису нравилось считать себя человеком справедливым, мысль о том, чтобы докапываться до ни в чем не повинного полицейского была ему отвратительна так же, как и сидящему рядом начальнику.

Да, вчера она оставила их в дураках. Хиллари могла легко объяснить, как оказалась в этом сарае с деньгами в руках, и все стало бы ясно в считаные секунды — но Кертис понимал, почему она молчала. Человек невиновный имеет полное право злиться, когда его мешают с грязью, и инспектор Грин лишь отплатила им их же монетой и восстановила справедливость.

И все же… Вдруг она все же замазана?

Хиллари улыбнулась.

— Правда? Неужели ваш свидетель дал задний ход, ммм?

— Поступили сведения о том, что ваш супруг планировал отойти от дел. А дальше, конечно, какая-нибудь Коста-Брава и деньги, деньги, деньги. Царская жизнь.

Кертис говорил, словно не замечая шепотков и усмешек у себя за спиной. Он отлично знал, что все присутствующие насторожили уши и ждут от него очередного мерзкого выпада, но будь он проклят, если это помешает ему делать свою работу.

— Так каков был ваш план? Остаться здесь еще на пару лет, может быть, даже развестись, чтобы запудрить всем мозги, а потом воссоединиться с супругом?

Хиллари откинулась на спинку стула.

— Слушайте, я вас умоляю. Какая еще Коста-Брава? Вы за кого нас принимаете? Сейшелы, не меньше!

Пол Дэнверс улыбнулся. Он просто не мог сдержать улыбки. Потом покосился на Кертиса, который тоже — Пол хорошо успел его узнать, — едва удерживал серьезное выражение лица. У Хиллари Грин определенно был стиль.

— Мы не прощаемся, инспектор Грин, — сдержанно произнес Кертис.

— Правда? Вы успокоили мое взволнованное сердце, — протянула Хиллари, и Пол поймал себя на мысли: как жаль, что это только шутка. Как славно было бы, если бы сердце инспектора Грин и впрямь пустилось вскачь, в который раз подумалось ему.

Хиллари посмотрела им вслед, гадая, что значили последние слова сержанта — что дело закрыто и они сдаются или же это он просто подергал ее за поводок.

* * *

Проводив взглядом отступающих с поля боя пудингов, Мэл вышел из кабинета, подошел к Хиллари и кивком указал на спины неприятеля:

— Все в порядке?

— В порядке, — сухо ответила она. — По-моему, они сдаются.

В этот миг она ощутила странное опустошение. Накатила сонливость, равнодушие — никогда еще с ней не бывало такого посреди расследования.

Она испугалась.

Да, в промежутках между крупными делами, бывало, она начинала скучать, чувствовала себя усталой, маялась привычными сомнениями, спрашивая себя, стоит ли оно все таких сил, но — теперь, в вихре событий, когда расследование идет полным ходом, а решения до сих пор не предвидится? Как же так?

Наверное, пора завязывать с этой работой.

Томми увидел, как взгляд Хиллари в мгновение ока стал пустым, и сердце у него упало. С его места он отлично видел ее лицо. Он тяжело сглотнул. Наверное, это скоро пройдет. Все, прошло. Она развернула плечи и заставила себя улыбнуться своей обычной улыбкой. Ее так просто не возьмешь. Никаким пудингам это не под силу.

Но ведь есть и другие — как быть с ними? Исполинская черная тень за спиной — треклятый муж, который даже из могилы делал ее жизнь невыносимой. Мэл и Майк Реджис, которые все время перехватывают ее работу, как будто она зеленый новичок и без присмотра никак не справится. Да еще эта лодка — все знали, что Хиллари терпеть не может свое жилище. Но пока ее адвокаты не разберутся в мужниных финансах, а пудинги не предоставят финальный отчет, она будет жить в этом чистилище. Даже в дом ей вернуться никто не позволит.

Мыслимо ли выстоять под таким давлением?

Он подумал о том, что будет, если она уволится, — как будет радоваться Фрэнк Росс, какое молчаливое, тщательно скрытое облегчение промелькнет в глазах Джанин, как остальные, пожав плечами, равнодушно скажут: что ж, еще один полицейский дошел до ручки, — и при мысли об этом в душе у него воцарилась зимняя стужа.

Он развернулся к столу и свирепо уставился в экран монитора.

* * *

— Джанин, на два слова, — сказал Мэл час спустя, когда сержант вошла в офис. Ее дежурство начиналось немного позже, чем Мэла, и он все утро поглядывал на дверь.

Джанин бросила сумку на стол, не сделав и шага к нему навстречу, и Мэл остался стоять посреди офиса один.

— Да, сэр? — официальным голосом сказала она, когда он подошел ближе.

Мэл нервно огляделся. Не так он воображал себе этот момент.

— Я хотел спросить, как ты насчет поужинать сегодня вместе? В Саммертауне, знаешь, там есть ресторанчик? Ну, французский, очень изысканный. Давно хочется туда заглянуть, а тут и случай подходящий.

Он понизил голос почти до шепота, и Джанин ощетинилась. Черт побери, если ему там хочется скрыть их отношения, зачем он вообще полез с этим рестораном? Перепихнулся бы на заднем сиденье машины, и привет.

Томми слышал их разговор с начала до конца, но продолжал как ни в чем не бывало стучать по клавиатуре. Значит, вот что у них там? Он знал, что Мэл слывет ловеласом, но странно, что Джанин на него клюнула. Томми казалось, что она для этого слишком честолюбива. Или она рассчитывает извлечь выгоду из этого романа? Но за всеми этими мыслями он продолжал равномерно выстукивать на клавиатуре отчет для пудингов, описывая все, что произошло вчера в Вудстоке.

А в самом деле, будет ли Джанин польза от романа с боссом? Томми был к Джанин совершенно равнодушен, не думал о ней ни хорошо ни плохо. Он получил повышение совсем недавно и работал с ней немногим более трех месяцев. Он был не из тех мужчин, кого оскорбляет одна мысль о том, что командовать им будет женщина, и совершенно не сомневался в том, что сержантскиенашивки Джанин получила за трудолюбие и преданность делу. Но разве связь с Мэлом не ударит по ней? Да и по Мэлу, если уж так подумать? Томми не слишком хорошо представлял себе, какие правила существуют в участке на сей счет. Что там нынче говорится о романах с подчиненными?

— Простите, сэр, не могу, — уже тише, чуть слышно сказала Джанин.

— Но почему? Что случилось? — это опять Мэл, немного чересчур запальчиво и даже как-то сердито. Может быть, на самом деле картинка выглядит совсем иначе? Может быть, вся инициатива исходит от начальника? Томми думал, что после очередного развода Мэл будет, так сказать, на воду дуть. Но, похоже, он опять решил взяться за старое.

Но если Мэл домогается подчиненной, используя служебное положение, с этим, наверное, надо что-то делать? А, черт, он в это не полезет. Он новичок, но не дурачок! И потом, уж если кто и может за себя постоять, так это Джанин.

— Ничего не случилось, сэр. Я просто думаю, что это плохая идея.

Краем глаза Томми видел, как Мэл открыл рот, чтобы возразить, и тут же закрыл.

— Ладно, — тихо сказал он и ушел к себе в кабинет.

Джанин смотрела ему вслед и спрашивала себя, правильно ли она поступила. С одной стороны, это превращало проведенную вместе ночь в самую заурядную интрижку без обязательств. Опошляло ее как-то, что ли. А с другой… черт побери, она уже большая девочка. В наши дни ни ее, ни ее сестер этим не удивишь. К тому же он сдался практически без сопротивления, так ведь? Даже не попытался ее уговорить. Ладно, допустим, в офисе таким вещам не место, но мог бы хотя бы сделать вид, что ему жаль!

Она сердито вздохнула и вытянула кресло, отметив про себя, что это движение больше не отдается болью в плечах. Если так подумать, то и прошлая ночь была ничего — ей даже перестало сниться, будто ее снова избивают. Она начинала чувствовать себя прежней. И хрен с ним, с Мякишем, черт его побери, Мэллоу!

Хрен… Да.

Она ухмыльнулась и подтянула к себе стопку бумаг.

* * *

Известие об освобождении Мейкписа не обрадовало Майка Реджиса, однако он, как и Хиллари, отнесся к случившемуся философски.

Допрос бездомного ничего не дал. Парень напрочь отказался признавать, что был в Вудитоне или рядом в то время, как машину столкнули с дороги. Был ли он слишком пьян, чтобы это запомнить, или, протрезвев, стал слишком хитер, чтобы заговорить, — дела не меняло. В глубине души Реджис понимал, что смерть Гасконя останется нераскрытой. Подозревал он, что и Мэл это понимает. Перехватив наркотики, они и без того отвесили Флетчеру хорошую пощечину, и больше лодками он пользоваться не станет. Чтобы прийти в себя, ему понадобится время, но время у него будет. Мейкпис вряд ли заложит своего босса. Питман и Гасконь мертвы. Тот, кто их убил, давно уже убрался восвояси. И даже Фрэнк Росс признался, что его осведомители и во сне рот открыть боятся. Так что гулять Флетчеру на свободе, если только не удастся повесить на него смерть Питмана.

Он толкнул дверь, выловил взглядом Хиллари и, выйдя из кабинета Мэла, подошел к ее столу.

Фрэнка Росса на месте не было — пустячок, а приятно. И как только Мэл и Хиллари ухитряются работать с этим засранцем?

— Привет. Как дела?

Хиллари подняла взгляд. Офицер из наркоконтроля был помят, устал и удручен.

Хиллари были знакомы эти чувства.

— Хуже некуда, — кисло призналась она. — Честно говоря, еще полчаса назад я подумывала уволиться.

Рука Томми Линча застыла над клавиатурой.

— Я окончила университет, так что работу всегда найду. Например, учительницей. Буду учить взрослых. Платят лучше, работы меньше, может, даже дом сниму, настоящий, с четырьмя настоящими стенами и всем прочим.

Майк кивнул. Кого она пытается обмануть?

— А насчет Питмана что-нибудь есть? Что вы читаете?

— Нет. Отчет о вскрытии, — по порядку ответила она и призналась: — Уже не в первый раз.

— Начните с самого начала, — посоветовал Майк, но тут же заткнулся, поняв, что еще немного, и ему предложат не учить дедушку кашлять.

Хиллари бросила на него предостерегающий взгляд, увидела, что он и сам все понял, и улыбнулась.

Наблюдавшему за ними Томми эта улыбка не понравилась, но, по крайней мере, Хиллари больше не заговаривала об уходе из полиции.

— Слышал, вы вчера утерли нос пудингам, — сказал Майк и провел рукой по лицу.

Рука была длинная, худощавая, заметила Хиллари. Чувственная рука.

— Это было несложно, — сухо ответила она.

Майк грубо хохотнул — достаточно громко, чтобы привлечь внимание Мэла. Тот поднял взгляд и кивнул сквозь стекло, словно подзывая их.

Майк вздохнул и встал.

— Начальство меня отзывает — пока что. Мы перехватили груз наркотиков, разорвали цепочку, а теперь займемся Флетчером. Выставим наружку. Постараемся предугадать его следующий шаг. Он вот-вот начнет покупать или продавать и скоро затеет что-то новенькое.

Он был прав. Хиллари кивнула.

— Удачи, — от души сказала она.

Майк улыбнулся ей, и взгляд его потеплел.

— Будем поддерживать контакт.

У Хиллари блеснули глаза.

— Конечно, — осторожно сказала она.

Жизнь начинала налаживаться.

Глядя вслед удаляющемуся офицеру из наркоконтроля, Томми удивился силе ревности, которая в нем вдруг проснулась. Он и не подозревал, что зеленоглазое чудовище имеет над ним такую власть.

Не вставая с кресла, он подъехал к столу Хиллари.

— Шеф…

Хиллари вздохнула.

— Томми. Нашел что-нибудь?

— Нет, шеф. Ничего нового.

Как будто это для нее новость.

— Ясно. Просмотри все от и до, с самого начала. У меня нет настроения сидеть в четырех стенах. — Ей вдруг отчаянно захотелось убежать. Знакомый офис, где день за днем текла ее жизнь, начинал душить ее. — Надо найти какие-нибудь зацепки для проверки. Любые. — Она даже не пыталась скрыть отчаяния.

Томми понял, что ей хочется сбежать, и стал лихорадочно соображать. Он ей нужен. Одного этого уже было достаточно. Беда в том, что ему нечего было ей предложить. Никаких зацепок у него не было.

Кроме…

— Мы так до сих пор и не разобрались с подвеской, — сказал он. — Той, у Сильвии Уоррендер.

Хиллари застонала.

— Что, неужели больше ничего?

— Может, изнасилование было некошерное. Я хочу сказать, вдруг у Облома была постоянная девушка, и эта девушка — Сильвия Уоррендер. Допустим, они поссорились, и она на него заявила. Потом они поцеловались, помирились, ну а денег на ювелирку у него точно хватало.

Хиллари покачала головой.

— Так, давай еще раз.

Томми расцвел. По крайней мере, у него появился повод показать себя.

— Понимаете, шеф, я спросил… у своей девушки.

Хиллари смерила его тяжелым взглядом.

— Нет-нет, я не говорил ей, что это в связи с расследованием. — Он пожалел, что пришлось упомянуть девушку, но иначе все равно было не объяснить, откуда взялись его познания. — Она с ума сходит по ювелирке, понимаете? Я ей сказал, что видел такую подвеску и, может, ей бы тоже такую хотелось. И описал во всех подробностях. Я сказал, что видел у нас в участке у констебля. А про дело ничего не говорил.

— Ладно, Томми, — кивнула Хиллари, — Не оправдывайся ты так. Ты все правильно сделал. Давай дальше.

Но на самом деле ей было все равно. С нее хватит. Чем дальше, тем чаще она мечтала уволиться. Бросить этот офис — и сейчас, и вообще. Вот только идти ей было некуда.

— Ну и вот, я описал ее — золотая цепочка из кубиков, работа вроде бы ручная, знак зодиака, все дела. И она ее узнала.

Глаза Хиллари расширились, из них исчез стеклянный блеск. Хиллари уставилась на Томми:

— Что? Она знакома с Сильвией Уоррендер?

Она не знала, что ее так удивило, — в конце концов, она девушку Томми и в глаза не видела. Если уж она начинает вникать в личную жизнь констебля, это верный знак, что на самом деле ей надо завести свою собственную.

— Нет, шеф. Подвеску узнала. Сказала, что такие продают только в маленьком ювелирном магазинчике в крытом рынке. Сам мастер торгует, румын, венгр, что-то такое. То есть мастерица, женщина. Оказывается, она уже почти знаменитость. Ну, в смысле, что у нее заказчики чем дальше, тем круче. Местные селебрити и все такое. Джин говорит, что скоро эта тетка переедет в Лондон.

— А больше никто таких не желает? — уточнила Хиллари. Ио-хо-хо, вот и повод. Покажи собачке конфетку…

— Нет, шеф. И еще эти штуки дорогие. Очень дорогие. Ума не приложу, откуда Сильвия взяла деньги.

— Ну, тогда поехали, — сказала она, беря на ходу сумку. — Там разберемся.

* * *

Крытые рыночные ряды простирались от Кормаркет-стрит до Хай-стрит, занимая изрядный кусок дорогой городской земли. Входов и выходов у рынка было несколько, поэтому полицейские бросили машину где пришлось и пошли вниз по пешеходной улице.

Как бы ни был знаменит город, как бы прекрасны ни были его здания, торговые улочки будут одинаковыми всегда и везде. Хиллари миновала «Бургер Кинг», откуда соблазнительно веяло гамбургерами и жареной картошкой, а вдобавок — вкусными молочными коктейлями с мороженым.

Однако стоило им войти в крытый рынок, и голод как рукой смахнуло. Смесь запахов рыбы, мяса, фруктов и овощей заставила ее желудок сжаться — удачно вышло. Хиллари не любила рынки.

Тут и там среди прилавков с провизией попадались и более экзотические ларьки. Оксфорд как-никак. Магазинчик подержанных книг — крошечный, тесный, темный, — был в буквальном смысле слова до потолка забит книгами, среди которых можно было найти все, от Джона Донна и Троллопа до последних изданий Джилли Купер.

Старомодная лавка торговца скобяными изделиями сменялась прилавком с висевшими над ним тушками фазанов, и чуть в глубине — рядами зайцев и куропаток. Прилавок с тончайшим бельгийским кружевом помещался бок о бок с лотком, на котором были выложены духовитые ремни и сумки из натуральной кожи.

— Вон там, шеф, — и Томми указал на ярко освещенный, но довольно невзрачный ювелирный магазинчик. На прилавке, конечно, красовалась самая дешевая бижутерия. Странные связки бусин, дырявые кожаные браслеты в металлических бляхах и чокеры, больше походившие на собачий ошейник (в самый раз для волкодава) были грудами свалены в корзины для привлечения туристов и местных покупателей, и те, восторженно ахая, щупали товар.

Внутри магазина склонилась над работой женщина в защитных очках. В руках у нее был паяльник. Здесь, в глубине магазина, уже хранились настоящие сокровища из золота, серебра, меди, бронзы, платины. Настоящая пещера Аладдина.

В стеклянной витрине покоились подвески со знаками зодиака. Среди них не было двух одинаковых. Так, например, одна подвеска со знаком Весов несла в чашах жемчужины, а другая — крошечные серебряный и золотой слитки, уравновешивавшие друг друга.

— Добрый день. Вам помочь? — Паяльник лег на стол, очки поднялись на лоб.

Женщине было за пятьдесят. Выбившиеся из-под банданы волосы отливали серебром. У нее были большие глаза и высокие скулы, а в голосе явственно звучали интонации уроженки Восточной Европы.

Хиллари поняла, что подруга Томми не ошиблась: очень скоро мастерица отправится покорять богатый Лондон, и Оксфорду останется только лить по ней слезы.

— Да. Мы из полиции. — Хиллари предъявила ей удостоверение. Вслед за ней то же самое сделал Томми.

Женщина медленно встала с табурета. Теперь в ее глазах была тревога.

— Мы хотели бы попросить вас о помощи. Нам нужно проследить путь одной подвески. Мы полагаем, что ее сделали вы. Подвеска со знаком зодиака. Близнецы. Томми, опиши ее. Ты же хорошо разглядел.

Томми описал подвеску. Не успел он закончить, как женщина закивала:

— Да-да, я ее помню. Витая золотая проволока. Я хотела получить эффект камеи. Получилось так себе, но я все равно выложила ее в витрину. Купили почти сразу.

Выразительный широкий рот изогнулся в усмешке. По всей видимости, усмешка была адресована лишенному вкуса покупателю.

— Вы не помните, кто ее купил? Вы ведете записи?

— Записи — нет, но я хорошо помню мужчину, который ее купил. Он заплатил наличными. Это нынче редкость. Я помню, как он достал кошелек и отсчитал деньги. — Ювелирша улыбнулась с нескрываемым удовольствием. — Понимаете, когда я была маленькой, мы жили очень бедно. Сегодня, — она картинно пожала плечами, — мне уже не приходится особо ужиматься. Но… Понимаете, некоторые вещи накрепко застревают в памяти. Когда я вижу деньги, трогаю деньги, мне становится так тепло и хорошо. Деньги гораздо лучше этих кошмарных пластиковых карт.

Хиллари кивнула. История жизни ювелирши ее не интересовала.

— Можете описать этого мужчину?

— Да, конечно. Пожилой, за шестьдесят уж точно. Довольно высокий, даже долговязый, носатый такой.

Хиллари и Томми разинули рты. Ювелирша осеклась:

— Я что-то не то сказала?

Хиллари торопливо помотала головой. Черт возьми, и фото при себе нет!

Но у Томми все было при себе. На глазах у Хиллари он протянул хозяйке магазина фотографию Альфи Мейкписа.

— Это он? — спросил Томми.

Ювелирша расцвела в улыбке и закивала: да, он самый.

Глава 17

Вот так просто. Что ж, бывает и такое. Хиллари выдавила из себя слова благодарности, вышла из магазина и тут же очутилась в толпе, заполонившей духовитый рынок. Она только старалась держаться подальше от пьяных.

— Но ведь Мейкписа нельзя было держать дольше, шеф, — произнес Томми, тоже пребывающий в легкой эйфории от нежданной удачи. Первое большое дело — и такой прорыв прямо у него на глазах. Обязательно надо будет вставить этот момент в резюме, когда дойдет дело до экзамена на сержанта.

— Черт, — сказала Хиллари и почти бегом бросилась вперед по Корнмаркет-стрит. Конечно, длинноногий Томми легко — возмутительно легко — держался с ней наравне. Что еще хуже, вскоре она начала тяжело дышать.

— К лодке, быстро, — выговорила она, изо всех сил стараясь не пыхтеть. — Кажется, она до сих пор стоит на приколе на окраине, так?

— Да, шеф.

— Садись за руль, — распорядилась Хиллари, понимая, что иначе нарушит все скоростные режимы или угробит и себя, и его во время очередного безумного обгона.

Ей до боли хотелось гнать на полную.

Майк Реджис, наверное, до сих пор еще в Большом доме, они с Мэлом улаживают последние формальности. Хиллари отчаянно захотелось явиться к нему с победой. В своем воображении она уже видела эту картину. Она войдет легкой походкой, сядет, не дожидаясь приглашения, улыбнется и скажет, что убийца уже в камере и ждет не дождется, чтобы во всем признаться. Как это будет здорово!

* * *

Когда они добрались до канала, лодки на месте не было. Хиллари чуть не расплакалась. Шедший рядом Томми выругался себе под нос.

Думай, думай, черт возьми!

— Мы знаем, что Мейкпис сам ушел на лодке, — мрачно произнесла она, — потому что, если бы за ней явился кто-нибудь из Флетчеровых подручных, ребята из наркоконтроля подняли бы тревогу. И Флетчер об этом знает. Он умный, ублюдок. Значит, все шансы за то, что лодку увел Мейкпис. И далеко он уйти не мог.

Тут Хиллари улыбнулась, впервые порадовавшись тому, что на воде есть свои ограничения.

— Лодка плывет со скоростью четыре мили в час, а отпустили его когда? Часа два назад?

По лицу Томми расплылась широкая торжествующая улыбка. Он поглядел вверх и вниз по течению.

— Но в какую сторону он поплыл, шеф?

Только бы она не сказала, что надо разделиться! Нельзя ей встречаться с Мейкписом в одиночку. Он ведь убийца.

— Может быть, вызовем поддержку? — говорить это было ужасно, он знал, что Хиллари хочет расколоть дело сама, без дышащих ей в затылок Мэла и Реджиса. Да, она это заслужила, но не ценой собственной жизни.

Хиллари ухмыльнулась:

— Констебль, открою вам тайну: лодка — штука длинная. Очень длинная. И развернуться она может только в специально устроенном для этого месте.

Томми непонимающе посмотрел на противоположный берег, до которого было не более шести футов, и тут понял, что она имела в виду. Здесь Мейкпису развернуться было бы негде.

Но в какую сторону был повернут нос лодки? Томми прищурился, пытаясь припомнить, как она стояла в прошлый раз, когда он ее видел.

Ничего не вышло.

— Туда. — Хиллари уже решительно шагала по направлению на север. Томми поспешил следом. Он верил в ее память. Может быть, именно поэтому она и была инспектором, а он — всего лишь скромным констеблем.

* * *

Они нашли лодку пришвартованной у шлюза. Ну разумеется, подумала Хиллари, Мейкпис теперь плывет один, а управляться со шлюзовой механикой в одиночку — то еще удовольствие.

Она бесцеремонно шагнула на нос, без стука толкнула дверь и вошла. Ошеломленный и одновременно восхищенный ее наглостью Томми поспешил за ней следом, каждую секунду готовясь бросить ее наземь и накрыть своим телом, если вдруг из-за угла выскочит Мейкпис с автоматом в руках.

Альфи Мейкпис сидел в кресле, пил чай и читал газету.

— Здравствуйте, мистер Мейкпис, — Хиллари шагнула вперед и прислонилась к стене. От ее головы до потолка оставались считаные дюймы, и Хиллари испытала прилив знакомой клаустрофобии.

— А, детектив Грин, — сказал Альфи Мейкпис и не спеша демонстративно сложил газету. На нем был вязаный бежевый кардиган — в точности такие носил отец Хиллари. Редеющие волосы были аккуратно зачесаны назад. От него исходил легкий запах одеколона «Олд Спайс». Можно было не сомневаться: выйдя из участка, он первым делом полез в душ. Так все делают.

Трудно было вообразить себе менее подходящего кандидата на роль подозреваемого в убийстве.

— Ваши ребята меня только-только отпустили.

Он бросил взгляд на газету, которую читал, — трехдневной давности, автоматически отметила Хиллари, — но отбросил ее в сторону.

Внезапное это движение заставило Томми напрячься.

— Знаю, — ответила Хиллари. — Но это было раньше. А теперь у нас новые сведения. Будьте любезны проследовать с нами в участок, сэр.

Надо зачитать ему его права. Если она поспешит, то своими руками подарит адвокату защиты идеальную возможность придраться к формальной части дела, и Мэл будет страшно зол.

С другой стороны, надо как-то его встряхнуть, прежде чем он снова окажется в Кидлингтоне. Надо, чтобы он заговорил.

У Хиллари имелись кое-какие карты — но как разыграть их?

— Неужели вы не боитесь своего босса, мистер Мейкпис? — спросила она, подняв бровь и изобразив голосом легкое любопытство. — Знаете, если бы это я заморочила голову Люку Флетчеру, обманом вынудила его дать мне в подручные нужного мне парня и потом убила этого парня по причинам личного характера — мне бы уж точно было не по себе.

Альфи прищурил слезящиеся глаза. Показалось ей или он и впрямь напрягся?

— Не понимаю, о чем вы, — тихо сказал он. Но пальцы его, безостановочно, помимо воли хозяина теребившие пуговицу кардигана, выдавали внутреннее напряжение.

Да! Попался!

— Разве вы не знали, что от пирога тайком откусывал Дэвид Питман, а не Гасконь? — спросила Хиллари, и он в буквальном смысле слова дернулся всем телом. — Знали ведь? — она подбавила в голос фальшивого сочувствия.

— Вы врете, — без выражения произнес Альфи.

Но Хиллари лишь покачала головой:

— Да нет, Альфи, не вру. Я лично нашла его заначку — буквально вчера, в сарае, где он держал мотоциклы. Знаете, там, возле Вудстока? И повсюду отпечатки пальцев. Все денежки — денежки Люка Флетчера, — сверху донизу в отпечатках Облома. Знаете, на вашем месте я бы очень хорошо подумала о том, что сделает Флетчер, когда поймет, что он мало что убил не того, так еще и сплясал под дудку своего старого верного Альфи Мейкписа.

Пуговица под пальцами Альфи уже готова была расстаться с кардиганом. Тут он пожал плечами. Потом улыбнулся.

— Ну, уж тут вы меня никаким боком не притянете. И Флетчера к этому убийству — тоже.

— Но он все равно будет недоволен вами, так ведь? — Хиллари аккуратно подпустила в голос тревожности, одновременно стараясь не переиграть, но чувствовала, что он вот-вот сорвется с крючка.

Под внешностью приятного пожилого мужчины скрывалась сталь неслыханной закалки.

Альфи снова пожал плечами.

— Ну, рассердится, и что? А кто не ошибается? Я ж не святой. Пошумит и перестанет.

Хиллари фыркнула:

— Да-да, конечно, кто ж не знает, что Люк Флетчер прощает всех направо и налево.

Но в ответном взгляде его глаз была только сталь и прожитые годы. И Хиллари вдруг поняла. Ему нечего терять. На какое-то мгновение ей показалось, что она проиграла, и мечты о триумфальной победе растаяли как не бывало.

И тут она поняла, что свернула не туда.

Она шагнула вперед и аккуратно уселась на стул напротив. Оперлась локтями о стол.

И тихо сказала:

— Альфи, расскажите мне о Сильвии.

Лицо его затвердело на глазах. Он так стиснул зубы, что морщинистая кожа на скулах стала гладкой, словно ткань под утюгом. Хиллари услышала хриплый вздох.

— Знаете, — сказала она, — со всеми этими ДНК, анализами крови и прочей ерундой можно запросто установить отцовство. На это и недели не уйдет. Конечно, придется выдать Сильвии предписание, но уклониться от анализа она не сможет. Подозреваю, что Дейрдру, ее мать, это тоже не обрадует. А потом, если вы не станете сотрудничать, дело уйдет в суд. С изнасилованием, со всеми неприятными подробностями. Питман был та еще тварь, правда?

Томми отвел глаза от лица старика и уставился в стену. Мысль о том, что не ему приходится задавать все эти вопросы, принесла ему облегчение. А смог бы он? Сможет ли он хоть когда-нибудь делать то, что делает сейчас шеф? Он понимал, отчего она вдруг зашла с другого конца. Надо вырвать у Мейкписа признание. Со свидетелями глухо, судмедэксперты не говорят ничего вразумительного, улик, считай, нет — оставалось уповать только на мотив и на признание.

Она била ниже пояса — ничего другого ей просто ж оставалось. Но Томми вспомнил Уоррендеров, несчастную безответную Сильвию, перепуганную неряху-мамашу, которая изо всех сил защищала дочь, и решимость его ослабла.

— А вот их не трожь, — резко сказал Мейкпис.

Хиллари пожала плечами:

— Я бы с радостью. Лично я. Но у меня в начальниках Маркус Донливи, и ему хочется на повышение. И тому, кто придет на его место, тоже хочется. Да вы его знаете, это главный инспектор Мэллоу. Они из кожи вылезут, только бы раскрыть такое громкое дело — и наркотики, и убийство. Высосут всю информацию до капли, никакой грязью не побрезгуют. Все разузнают и о вас, и о вашей семье. То есть это я так говорю — семье, так-то вас за семью, наверное, и не считают. Какая там семья — погулял с местной девчонкой, а когда она залетела, удрал в море. Не очень-то похоже на любящую семью, а? Присяжным точно не понравится.

— Все было не так, — выговорил Альфи, и голос его был голосом старика, усталого и утратившего всякую надежду.

Хиллари сделала ровный глубокий вдох.

— Как же все было на самом деле, Альфи?

Старик пожал плечами.

— У меня была судимость. По легкой статье, но все равно. Ди была одна из немногих, кому на это было плевать. Мы были вместе почти три месяца. Потом мне предложили работу на норвежском нефтяном танкере. Черная работа, платят гроши, вкалывать с утра до вечера. Но все-таки работа. По правде говоря, я держал в голове, что хочу повидать мир. Кризис среднего возраста, или как там это называется. — Он усмехнулся и покачал головой. — Ди не сказала мне, что залетела. Может, она сама не знала.

Он выглянул в окно. Что за картины вставали перед его внутренним взором там, на берегу канала?

— Я о ней и не вспоминал никогда. А в прошлом году случайно встретил. И она рассказала мне про Сильвию.

— И про изнасилование, — без выражения добавила Хиллари.

У Мейкписа затвердели скулы.

— Да. И про это тоже. У меня есть дочь. Я о таком и не думал никогда. Ну, о таком. Об обычных вещах. Важных. У меня — и дочь. Ее мать сказала, что она любила танцевать. Умненькая была, хорошенькая, забавная. А теперь-теперь ей ничего не нужно. Кричит по ночам, плачет. Хлещет лекарства, как ее мать — джин. И все из-за этого ублюдка, — последнее слово он выплюнул так, словно оно было наполнено ядом.

Хиллари кивнула.

— Вы с ним уже были знакомы, да? От этого наверняка было только тяжелее. Вы не знали, что делать. А вы ведь работали вместе. Может, выпивали вместе. И не знали, что он изнасиловал вашу девочку. Готова поспорить, что он похвалялся своими победами, хвастал, что изнасилования сходили ему с рук — так?

Мейкпис через силу кивнул.

Хиллари вздохнула:

— Еще бы вам не хотелось убить такого ублюдка.

— Я и убил, — сказал наконец Мейкпис, и в голосе его звучало такое удовлетворение, что Томми безотчетно, словно защищаясь, скрестил руки на груди.

Мне нужно, чтобы он повторил признание в Большом доме, подумала Хиллари, которую в этот миг волновали вопросы гораздо более практические, нежели соображения порядочности. Нужно, чтобы он повторил все под запись, после того как ему зачитают его права.

Она закусила губу. Теперь надо очень осторожно.

— Так что же все-таки случилось тем вечером? Вы выбросили его в воду? С кормы?

Мейкпис пожал плечами:

— Не то чтобы выбросил. Так, подтолкнул. Мы были в шлюзе. Я подергал стартер, сделал вид, что не работает. Сказал, может, винт заело, он и наклонился поглядеть. Тут я его в спину и пихнул. И он упал.

— А где в это время был Гасконь?

Мейкпис чрезвычайно неодобрительно хмыкнул.

— Этот-то? Пьяный валялся на койке. Где ж ему еще быть. Я сказал Питману, что пойду разбужу его, чтобы закрыл шлюз и дал воду. А сам не пошел.

— Значит, Питман упал в воду, и вы — что? Переехали его задним ходом?

Мейкпис пожал плечами:

— Это было несложно. Шлюз, он узкий. Никуда бы он от меня не делся. Как ни вертись, а деваться некуда. Я подождал, пока он попытается влезть на корму, дождался, чтоб его драгоценный хер оказался где мне надо, и вмазал кормой в стену. Я его кастрировать хотел, понимаете? Ди сказала мне, что он сделал с Сильви. Грудь… ну, и все такое. И я решил — попробуй-ка сам, каково это, сволочь.

Хиллари услышала, как сглотнул Томми.

— Понимаю, — просто сказала она. Так вот почему ее снова и снова тянуло перечитывать отчеты о вскрытии. Подсознание изо всех сил пыталось обратить ее внимание на то, что все раны располагались в области гениталий, а значит, в случившемся мог быть какой-то второй, скрытый смысл. Нечто большее, чем простое совпадение.

— Значит, все это время, что мы рыли землю в поисках наркотиков, речь шла о самом заурядном убийстве. Классический случай мести за родных.

Она покачала головой. Как у них вытянутся лица, там, в Большом доме, когда они об этом услышат! Особенно Мэл, который с самого начала отделался от нее под предлогом «личного отношения», поскольку с самого начала был убежден, что ничего личного в этом нет.

Ошибка на ошибке.

— Я представляла все совсем не так, — тихо сказала Хиллари. Мейкпис бросил на нее взгляд и пожал плечами. — Что вы сказали Гасконю, когда он протрезвел?

Мейкпис опять пожал плечами.

— Что это был несчастный случай. Питман шатался туда-сюда, пока мы были в шлюзе, и упал за борт. Даже выдумывать ничего особо не пришлось. Джейк у нас тот еще умник.

— Был. Потому что Флетчер поверил вам, когда вы назвали Гасконя крысой, — голос Хиллари вновь обрел силу. — Хотя, конечно, вам-то что?

Мейкпис откинулся на спинку стула, хрустнули старческие кости.

— То-то и оно. Знаете, скольких Гасконь порезал по приказу Флетчера? Под запись повторять не стану, имейте в виду, — быстро добавил он.

Хиллари кивнула. Конечно, не станет. Под запись он признается лишь в том, что Гасконь был крысой, и он, Мейкпис, знал об этом. Но с Флетчером пусть разбираются Мэл и Майк Реджис. А это ее дело, и она его раскрыла.

— Но вы признаетесь, что убрали Питмана? Ради них. Дейрдра, должно быть, сразу поняла, что это сделали вы, поняла сразу же, как узнала о смерти Питмана. Мне все время казалось, будто она что-то скрывает. Скажите, Сильвия знает, что вы ее отец?

— Да. Ди ей сказала. В день ее рождения. Я ей и подарок подарил. Впервые в жизни у меня было кому дарить подарки.

В голосе его звучало такое счастье, что у Хиллари не хватило духу признаться: подарок-то его и выдал. Так что она просто повторила вопрос:

— Так вы сделаете признание? Чистенькое законное признание с подписью. И тогда Сильви и Ди не придется снова через все это проходить. Ни судов, ни перекрестных допросов — идет?

Мейкпис молча кивнул.

Томми постарался не смотреть на слезы, которые бежали по щекам старика.

Наверное, ему не место в полиции. Этот человек — хладнокровный убийца, и, если Томми его жалко, кого он пожалеет в следующий раз?

День, когда мечта становится явью, выпадает нечасто, и потому позже, входя в офис и все еще проигрывая в памяти записанное на пленку в допросной признание Мейкписа, Хиллари была твердо намерена извлечь из своей победы все возможное.

Фрэнк Росс сидел за столом. При ее появлении он скривился. Хиллари лучезарно улыбнулась и показала ему палец.

Пустячок, а приятно.

Она толкнула дверь офиса Мэла и поняла, что ей снова несказанно повезло. В кабинете был Донливи.

Он улыбнулся ей.

— Хиллари, я так рад, что вы пришли. Я как раз говорил Мэлу, что йоркширцы, расследующие, ммм, деятельность Ронни, только что сообщили мне, что считают крайне маловероятной вашу связь с этим безобразием. На данный момент они заявляют, что вы их больше не интересуете.

Хиллари улыбнулась. Тоже неплохо.

— Сэр, — сказала она и посмотрела на Мэла, — у меня в допросной сидит убийца Дэвида Питмана. Я зачитала ему его права, от адвоката он отказался, признание записано на пленку. Сейчас он пишет то же самое от руки. Наверное, уже заканчивает.

Мэл заморгал.

Маркус Донливи медленно потер лоб.

Иногда Хиллари просто обожала свою работу.

* * *

Паб гудел. Такой наплыв посетителей посреди недели был редкостью, но этим вечером весь Трупп чествовал полицейских.

Мэл и Джанин уединились в углу, они пили кампари и держались неловко. Хиллари, слегка перебравшая водки, мельком задумалась о том, что они там замышляют.

Фрэнк Росс играл в дротики с кем-то из местных, старательно скрывая свою бессильную злость.

Даже суперинтендант Донливи заглянул на огонек и произнес небольшую поздравительную речь, которую Томми, Джанин и остальные из участка встретили бурными аплодисментами и веселыми криками. Строго говоря, дело, о котором шла речь, не имело к ним никакого отношения, однако оно разворачивалось у них на глазах, и теперь они были рады за Хиллари.

Ну а долгожданная возможность помахать вслед пудингам только добавляла атмосфере радости и веселья.

Хиллари взяла себе еще водки, наобум побрела по залу и под дружеские шутки и хлопки по спине добралась до столика, за которым сидел Томми. С констеблем была чернокожая женщина постарше — видимо, мать — и хорошенькая девица — должно быть, та самая подруга, любительница ювелирных украшений.

— Томми. Миссис Линч, — она посмотрела на девушку, и та, улыбнувшись, протянула руку:

— Джин.

— Джин. Приятно познакомиться.

Женщины серьезно пожали друг другу руки.

Томми не понравилось, как мать, засопев, принялась подозрительно переводить взгляд с него на Хиллари и обратно. Он отвернулся. Вечно этим матерям неймется!

Но Мерси не успела и слова сказать — Хиллари поглядела поверх голов и улыбнулась.

— Эй, Гэри, я тут! Это мой пасынок, — пояснила она для матери Томми. — Извините, я на минутку.

После этих слов Мерси Линч, к вящему облегчению сына, вроде бы подуспокоилась. Начальница Томми оказалась замужней женщиной, да еще с детьми. Что до самого Томми, то он вовсе не горел желанием объяснять, что наличие пасынка ровным счетом ничего не меняло.

Вошел Майк Реджис со своим молчуном-сержантом, и все вновь разразились приветственными криками. Томми мрачно смотрел, как Хиллари представила им своего пасынка, после чего все четверо пошли к бару.

Джин протянула руку и сжала его ладонь.

* * *

Хиллари была пьяна, но не слишком. Чувствуя, как плывет все вокруг, она помахала на прощание Гэри и чуть не упала. Вдоль канала она шла очень медленно и осторожно.

Хозяйка паба выставила их точно в час закрытия, и кто стал бы ее в этом винить? Да Фрэнк Росс первый заявил бы на нее за нарушение правил лицензии. Гуляки разъехались по домам, надеясь, несомненно, на то, что кое-кто шепнул дорожным патрулям, чтоб смотрели в другую сторону, ну а Хиллари оставался только проклятый «Мёллерн».

На какой-то миг она испытала сильнейшее искушение заявиться в участок и потребовать постель и завтрак. Там хотя бы пол не пляшет под ногами.

Она без приключений добралась до лодки и постояла, прислонясь к борту и с наслаждением вдыхая ночной воздух. Было тепло — как-никак, лето на подходе. Невдалеке метнулась и коротко пропищала летучая мышь. А говорят, что человеческое ухо их не слышит.

Она поковыряла замок, открыла дверь и, пошатываясь, спустилась вниз.

Кофе.

Она сделала себе крепкий черный кофе, но не выдержала и добавила молока и большую ложку сахара. И плюхнулась на стул, отчего напиток расплескался и испачкал ей юбку — но Хиллари было плевать.

На Майка Реджиса она произвела впечатление, это точно. А Фрэнк, небось, уже дома, поедом себя ест.

Все в мире было хорошо и правильно.

Она была слишком на подъеме, чтобы сразу ложиться, но по телику ничего стоящего не показывали. Она достала из корзины для бумаг книжку, мимоходом подивилась, откуда та там взялась, и тут же вспомнила, что это чертов Дик Фрэнсис, который остался от Ронни.

Она бездумно уставилась на книжку. То ли под влиянием алкоголя и хорошего настроения, то ли оттого, что на этом этапе опьянения синапсы ее мозга чудесным образом переключились с логики на интуицию, ей пришла мысль такая невозможная, что она расхохоталась.

Это было здесь. Здесь было то, что так долго и так безуспешно искали пудинги. Тайные барыши Ронни. Номер его баснословного офшорного счета.

Она поставила чашку на стол и открыла книгу на первой странице. Номер страницы был напечатан внизу. Она наклонилась вперед, поднесла книгу ближе к свету и медленно, задом наперед, пролистала страницы, неотрывно глядя на цифры. Но нет — ни подчеркиваний, ни обведенных в кружок цифр она не нашла.

Хиллари рассмеялась. Тоже мне, Шерлок, мать его, Холмс.

И ахнула. Перед глазами промелькнуло что-то синее. Она отлистала несколько страниц назад — и нашла.

Подчеркнутое слово. Не цифра — слово.

«Девка».

Она фыркнула. Ага-ага. Уж конечно, Ронни вечно надо было найти какую-нибудь грубость.

Стой, Хиллс, возразил вдруг внутренний голос. Подчеркивать бранные слова в книжках — удел сопляков, а Ронни, при всех своих недостатках, сопляком не был.

Она нахмурилась и стала листать книгу с самого начала, быстро, но аккуратно переворачивая страницы.

Есть! Еще одно подчеркнутое слово. «Четвертак».

«Четвертак»? Четыре.

Еще десять страниц спустя нашлось подчеркнутое слово «один». Чуть дальше — «тир».

«Тир»? Может быть, это анаграмма для «три»?

Список пополнился словами «едва», «всем» и «шасть». Два, семь, шесть?

Ее подташнивало. Она взяла ручку и бумагу и выписала цифры по порядку.

Что там говорил Гэри? Его папаша твердил, что у него есть счет… где, черт возьми? На Кайманах? И что счет не именной, а номерной.

Но ведь банк наверняка запросит пароль?

Она посмотрела на обложку, перечитала посвящение. «Жеребец».

Ну конечно. Жеребец. Она хихикнула. Что ж еще. Ах, Ронни, Ронни, чертов ты идиот.

Она откинулась на спинку кресла, но книга разом словно потяжелела на целую тонну, и Хиллари уронила ее на пол.

Сколько банков на Каймановых островах? Сколько понадобится времени, чтобы, имея в своем распоряжении кодовое (скорее всего) слово и, главное, цифры, найти среди них нужный?

У нее есть неистраченные отгулы. Можно слетать на Кайманы. Пудинги ею больше не интересуются. По крайней мере, они так сказали. Можно слетать и разобраться во всем раз и навсегда.

Она уставилась в стену — такую облезлую стену в каком-нибудь футе от ее носа. Можно будет наконец выбраться с этой чертовой лодки. Послать подальше эту проклятую работу. Вместе с Фрэнком. С Мэлом и Донливи, которые вечно сваливают на нее самую бестолковую работу. Никаких больше дежурств, трупов, насильников и изнасилованных.

Вместо этого — пляжи, песок, пальмы и тропические коктейли с кусочками фруктов.

Хиллари закрыла глаза. Спьяну можно и помечтать, правда?

Правда.

Но искушение было серьезным.

— Да чтоб тебе, — пробормотала она себе под нос.

Действующие лица

Инспектор уголовной полиции XИЛЛАРИ ГРИН

Привлекательная женщина чуть за сорок, опытный офицер полиции, Хиллари Грин начинала службу с низов. Поэтому она отлично знает, как устроена система, и всем сердцем предана службе, не закрывая, впрочем, глаза на ее недостатки. Много лет дружна со своим непосредственным начальником «Мякишем» Мэллоу; кроме того, какие-то загадочные отношения связывают ее с несгибаемым суперинтендантом Маркусом Донливи. Среди рядовых полицейских пользуется любовью за рассудительность и богатый опыт. В настоящее время является объектом расследования, начатого в связи с деятельностью ее покойного мужа (Ронни Грина), который, очевидно, был замешан в каких-то темных делишках. Однако никакие невзгоды не могут помешать Хиллари делать свое дело.

Главный инспектор ФИЛИП «МЯКИШ» МЭЛЛОУ

Мэл ценит Хиллари за то, что она отлично умеет вести следствие, и недоволен подозрениями в ее адрес, которые высказывают полицейские из Йорка. Мэл известен как записной денди и ветреник, а кроме того, обладает острым умом и повадками дамского угодника. Верный друг и союзник Хиллари, он поддерживает ее в невзгодах и старается, чтобы его лучший следователь всегда был при деле.

ДЖАНИН ТАЙЛЕР

Джанин молода и не слишком довольна тем, что ей приходится служить под началом женщины. Амбициозна, временами импульсивна, отчего Хиллари приходится за ней приглядывать, — не в последнюю очередь потому, что Джанин явно влечет к Мэлу, и, по всей видимости, это влечение взаимно.

ФРЭНК РОСС

Старый приятель бывшего мужа Хиллари, на дух ее не переносит, в ходе расследования скорее вредит, нежели помогает. Он полицейский старой школы и не способен перестроиться на современный лад. Есть подозрение, что Фрэнк, как и Ронни Грин, занимался темными делишками, однако умеет держать нос по ветру и имеет многолетний опыт общения с отбросами общества, которые иногда поставляют ему ценную информацию.

ПОЛ ДЭНВЕРС

В составе независимой группы отряжен выяснить, имела ли Хиллари Грин хотя бы малейшее отношение к незаконной деятельности своего покойного мужа. Пол считает, что Хиллари ни в чем не повинна. Со временем он начинает уважать и ценить ее как полицейского, а затем обнаруживает, что она привлекает его как женщина. Хиллари это открытие не слишком радует.

МАЙК РЕДЖИС

Офицер из службы наркоконтроля, в составе группы прибывший для расследования той части дела, которая связана с наркотрафиком. Как и Пол Дэнверс, считает Хиллари Грин не только специалистом, но и женщиной себе под стать. Резкий, решительный, говорит на одном с ней языке.

Фейт Мартин Убийство в университете

Глава 1

Хиллари Грин покрутила ручку настройки, и раздражающе жизнерадостная «Фокс ФМ диджей» сменилась станцией «Радио-два», куда более соответствующей всем прелестям среднего возраста. Хиллари сдержалась, чтобы не скривиться.

И вовсе она не старая, не старая! Подумаешь, немного за сорок.

Но если крутой диджей тебе вдруг как ножом по стеклу, тут уж поневоле заподозришь неладное.

Она вздохнула и выключила чайник. Налила чашку быстрорастворимого кофе без кофеина и пожалела, что в холодильнике не нашлось яйца-другого. Вылить бы их на сковородку, да с беконом. Или с колбасками.

К счастью для нее, микроскопический холодильник, а с ним и микроскопический кухонный шкаф были девственно пусты. «Ну и хорошо, — угрюмо подумала Хиллари. — глядишь, сброшу пару фунтов». Подсознание подсуетилось? Или просто кто-то вовремя не зашел в магазин?

Думать обо всем этом в такую рань было чертовски неприятно.

Зевнув, она вытащила из-под складного стола простую деревянную табуретку и села, опершись локтями о столешницу. Снаружи, за запотевшим окошком, раздался лихой свист, который заставил ее вскинуть голову, а мгновением позже по крыше что-то мягко стукнуло.

Почта, должно быть.

Бросив недопитый кофе, она неуклюже поднялась по трем ступенькам на нос и открыла дверь.

Холод стоял такой, что околеть можно. Высохший боярышник, унылая ива — все было покрыто толстым слоем инея. Шерстка инея расползалась по крышам пришвартованных у причала лодок.

Вдохнув жгучий холодный воздух, Хиллари заморгала, окутанная паром собственного дыхания. Щеки заныли от мороза, нос нервно дрогнул.

* * *

Торопливо пошарив рукой по ледяной крыше каюты, она нащупала стопку конвертов, перетянутую резинкой, и торопливо юркнула обратно в тепло.

Отнеся добычу на кухонный стол, Хиллари с опаской ее развернула и начала изучать. Счет от мобильного оператора, листовка от «Ридерз Дайджест» с посулами миллионных выигрышей, предложение кредита для частных лиц (ха!) и зловещего вида белый конверт с отпечатанным адресом — от юриста.

Причем от чужого юриста.

От одного взгляда на незнакомый логотип у нее заурчало в желудке.

У большинства людей нежданное письмо от юриста порождает в воображении мысли о небольшом, но приятном наследстве от безвременно почившей незамужней тетушки, пожелавшей облагодетельствовать любимого племянника.

Однако Хиллари замерла, глядя на конверт так, словно в нем могло скрываться нечто чрезвычайно неприятное.

Как-то раз ей довелось получить по почте письмо с бомбой. Еще в Хэдингтонс, в самом начале карьеры. С наивностью юности она торопливо разорвала конверт и оказалась с ног до головы в порошке, хоть детонатор и не сработал. К счастью для нее, тот, кто состряпал устройство (кто это был и отчего имел зуб на оксфордских констеблей — так и осталось невыясненным), оказался далеко не Эйнштейном. И не Хитом Робинсоном, если уж на то пошло.

И хотя мысль о том, что в этом самом конверте лежит пластичная взрывчатка (или даже споры сибирской язвы), казалась еймаловероятной, сначала она все же обругала каждую строчку бесконечного счета за телефон, выбросила рекламу и только потом открыла конверт.

Пробежав взглядом письмо, она почувствовала почти непреодолимое желание закричать «не верю!».

Нет, ну это же шутка, правда?

Она взялась за письмо снова и на этот раз читала медленно, отмечая про себя юридические формулировки, неподдельно официозную шапку фирменного бланка и стандартную неразборчивую закорючку вместо подписи внизу.

Если это и шутка, то кто-то должен был потратить на нее просто прорву времени.

— Черт! — прохрипела Хиллари, раздавленная внезапным осознанием.

Это была не шутка.

Она схватилась за остывшую чашку, хлебнула от души, усмирив рык как раз вовремя, чтобы не подавиться, а потом в очередной раз многоэтажно выругалась в адрес своего покойного мужа.

Год как в могиле, паразит, и до сих пор никакого покоя!

Хиллари бросила взгляд на часы и сообразила, что ее машина, старый, прямо-таки древний «фольксваген», вряд ли с ходу заведется на таком морозе. А значит, надо идти его раскочегаривать, ну или опаздывать на работу. Она швырнула письмо в сумку (эх, если бы можно было так же легко вышвырнуть его из головы!) и торопливо заглотила остаток бескофеинового содержимого чашки.

Интересно, бывает, чтобы благотворительная организация и вправду подавала на кого-то в суд? Нет, Хиллари, будучи инспектором уголовной полиции долины Темзы, знала, конечно, что с технической точки зрения в суд может подать кто угодно и на кого угодно при условии, что речь идет о гражданском суде и что истец не прочь потратить кучу времени, измочалить себе нервы и взять на вечное содержание целую свору судей и адвокатов.

Но содержание утреннего письма отдавало какой-то вовсе уж феерической незамутненностью.

Хиллари миновала очень узкий коридорчик, ведущий к двери «Мёллерна», влезла в теплую парку и снова помянула недобрым словом Ронни Грина.

Он был ее мужем восемь лет, а когда Хиллари решила развестись, погиб в аварии, однако, даже покинув этот мир, забыть о себе все никак не позволял.

Уж он-то сделал все, чтобы его не позабыли.

Так, например, его деятельность вызвала жгучий интерес некоего полицейского управления, расследовавшего дело о коррупции — дело, по которому лишь какой-то месяц назад был дан официальный открытый отчет.

Ронни Грин оказался замазан по самое не могу, причем в лучшем своем стиле. Выяснилось, что он был активным членом группировки, торговавшей носорожьими бивнями, тигриными шкурами и прочей подобной экзотикой, и заколачивал на этом деле солидную деньгу. Где находятся его грязные капиталы, оставалось (по официальным данным) неизвестным.

Но, хотя этот же отчет полностью очистил Хиллари от подозрений в соучастии, а она ничего иного не ждала, ясно было, что дело на том не кончится. И вот пожалуйста, письмо от Армии защиты вымирающих видов.

И название-то какое двусмысленное. Экологи на тропе войны. Надо будет поискать их в базе, когда доберется до работы (по правилам, конечно, рабочий компьютер в личных целях ни-ни, а на деле всем плевать), и посмотреть, что по ним есть. Только даже если они святее всех святых, это все равно не значит, что они могут тянуть лапы к ее дому!

Потому что, если только она не разучилась понимать юридический язык, именно этого и хотела АЗВВ.

Отобрать у нее дом.

Как писал юрист Армии, организация уже подала в суд ходатайство, прося заморозить продажу дома Ронни, пока не будет достигнуто соглашение или же не вынесено решение по более позднему иску, напрямую зависящему от первого.

Доводы их, насколько понимала Хиллари, были просты. Ронни Грин зарабатывал на страданиях животных, и зарабатывал незаконно. А потому будет только справедливо, если его имущество будет продано, а вырученные средства переданы в благотворительную организацию по защите исчезающих видов, дабы с помощью этих денег организация искупила сотворенное им зло.

Похвальное стремление, если бы только не тот факт, что эти ублюдки вознамерились выставить Хиллари из ее собственного дома!

За несколько месяцев до той самой аварии Ронни практически выжил ее из дома, славного дуплекса на главной улице Кидлингтона, и принялся морочить голову юристам, стремясь перекрыть жене все пути к недвижимости после развода. И все же, несмотря на это, сейчас дом принадлежал ей! Не то чтобы она собиралась снова там жить. Слишком уж много воспоминаний. Но ипотеку они платили вместе вплоть до того самого дня, когда Хиллари окончательно плюнула на сволочного муженька. По решению суда дом официально перешел к ней. Хиллари собиралась продать его и начать с чистого листа. Нет, эти из Армии защиты исчезающих видов наверняка просто хотят ее запугать.

Ни один суд не поддержит их претензий, в этом она была почти уверена. В конце концов, обвинений в ее адрес никто не выдвигал, и сама она не торговала ни тигриными пенисами, ни носорожьими рогами. Не говоря уже о медвежьей желчи.

И все-таки эти ребята могут начать таскать ее по судам в надежде оттяпать дом. Значит, придется нанимать адвокатов. Это дорого. Адски дорого. Да и времени займет немерено.

Суперинтендант Маркус Донливи, ее начальник, вряд ли обрадуется, если один из его инспекторов окажется ответчиком по гражданскому иску и под это дело станет бесконечно требовать отгулы. Да к тому же поулегшаяся было шумиха вокруг имени Ронни Грина наверняка поднимется заново.

— Черт, — буркнула себе под нос Хиллари, захлопнула за собой дверь и задвинула засов.

Она спрыгнула на дорожку вдоль канала и зашагала прочь. Шагала она сердито, не глядя под ноги, и не заметила, как наступила на замерзшую лужицу. Нога резво поехала назад, Хиллари швырнуло вперед. Сердце у нее подпрыгнуло, вырвавшийся изо рта в попытке удержать равновесие крик полузадушенной галки разнесся в застывшем воздухе.

Она уронила сумку и инстинктивно выбросила вперед руки, стремясь смягчить падение и избежать удара лицом о гравий. Увы, этого оказалось недостаточно — колено с хрустом ударилось о дорожку, и Хиллари сморщилась от боли.

Она торопливо огляделась в поисках свидетелей своего позора, однако деревушка под названием Трупп привычно изображала из себя город-призрак.

Впрочем, на носу соседской лодки появилась чья-то голова с гладкими темными волосами; Хиллари торопливо вскочила, подобрала сумку и стряхнула с синей юбки песок и иней.

— Ну, до вечера тогда, — грянул из каюты «Уиллоусэндс» жизнерадостный женский голос. — Приноси выпить!

Свежая жертва Нэнси Уокер, парнишка в аккуратном темном пиджачке и галстуке, подозрительно напоминавшем расцветкой герб колледжа «Корпус Кристи», пообещал, что непременно принесет, и на мгновение обессиленно привалился к борту с видом человека, только что заработавшего психологическую травму.

Хиллари ухмыльнулась.

Не заметив ее, он развернулся и осторожно зашагал по дорожке к деревне. Что-то в его походке подсказывало Хиллари, что причиной его осторожности является отнюдь не обледенелый бечевник. Судя по всему, парнишке было больно переставлять ноги.

— Привет, Хил. Ну и погодка, мать ее за ногу!

Голос принадлежал Нэнси Уокер. Ее «Уиллоусэндс» пришвартовался в Труппе лет пять назад, если не больше. Двигатель его был вечно сломан — так, по крайней мере, уверяла сама Нэнси. Но все прекрасно знали правду: Оксфорд стал для Нэнси богатыми охотничьими угодьями, покинуть которые было выше ее сил.

Никто не знал ее возраста — что-то между сорока и шестьюдесятью, — но преподносила она себя неизменно внушительно и, как это ни странно, отчасти по-матерински. Вот и теперь макияж ее был безупречен — в такую рань! — но когда она смотрела вслед ковыляющему юнцу, во взгляде ее явственно скользило что-то от домашней кошки.

— Черт, Нэнси, совсем ты парня заездила, — заметила Хиллари, когда юноша, чуть кренясь вправо, добрался до парковки у бара, открыл дверь «мини-купера» и рухнул внутрь как мешок с углем.

— Теологию изучает, — просто ответила Нэнси.

— А-а, — протянула Хиллари.

Это все объясняло.

Нэнси нырнула обратно в теплую каюту, а Хиллари заторопилась по своим делам, изо всех сил стараясь не замечать онемевших от холода пальцев ног.

Лодка под названием «Мёллерн» принадлежала ее дядюшке. Хиллари поселилась на ней в тот самый день, когда разбежалась с Ронни. Нынче и дядюшка, и Хиллари стали подозревать, что временное это решение имеет все шансы превратиться в постоянное! А Нэнси была одной из тех немногих, кто, подобно самой Хиллари, не торопился поднять якорь и отчалить после краткой остановки. Впрочем, Хиллари находила в постоянной смене окружения скорее удовольствие, нежели повод для огорчения. В конце концов, даже если однажды рядом пришвартуются худшие в мире соседи, то через неделю о них уже не будет ни слуху ни духу.

Автомобиль, как и ожидалось, заводиться не желал и только укоризненно кашлял двигателем, пока Хиллари безрезультатно крутила ключ в замке.

Она снова выругалась. Подумала про себя: а не удастся ли убедить какого-нибудь юриста из числа знакомых взяться за дело против зоозащитников бесплатно? Ага, как же!

Или хотя бы договориться, что оплата только по успешном завершении дела.

Как же, как же. Держи карман шире.

Или, может, если удастся выкрутить ему руки… Почти двадцать лет работы в полиции — уж наверняка найдется какой-нибудь прохиндей, который у нее в долгу.

Надо будет над этим подумать. Хорошенько подумать.

Конечно, она практически не сомневалась в том, что зоозащитников вполне устроит досудебное урегулирование вопроса — чудный образчик шантажа, причем совершенно законного. «Конечно-конечно, милочка, обойдемся без суда, только отстегните нам пятьдесят процентов». Им наверняка кажется, что жена замазанного полицейского, да еще и сама из полицейских — подходящая мишень для вымогательства. Что она все отдаст, только бы избежать нового скандала. Бедная овечка, несчастная жертва жестокой шутки судьбы, сладкая добыча для всякого, кто пожелает отщипнуть кусочек.

Хиллари хищно улыбнулась, и тут машина завелась.

Что ж, ребятки, вас ждет большой сюрприз.

* * *

Она почти десять минут возилась со скребком, но расчистить удалось лишь крошечный пятачок на ветровом стекле, поэтому, когда на стоянке возле участка в Кидлингтоне задние колеса сами собой заскользили по льду, она едва разглядела «форд-мондео», к которому грациозно плыл ее автомобиль.

Хиллари легко коснулась тормозов, машину повело влево, и только вздернутый точно в нужный момент ручник спас радость и гордость главного инспектора «Мякиша» Мэллоу, позволив Хиллари остановиться буквально в дюйме от нее.

Чувствуя стекающие по спине капли пота, Хиллари дала задний ход и припарковалась поровнее. Из машины она вышла под приветственные крики невесть откуда взявшейся кучки констеблей, которые изо всех сил нахваливали ее «художественную парковку».

Щенки сопливые, подумала Хиллари и ухмыльнулась в ответ.

В дни, когда она сама топтала улицы, зеленым констеблям полагалось жить в страхе и трепете перед чинами в гражданском.

Проходя мимо констеблей в холл, Хиллари выставила средний палец и с ухмылкой выслушала очередную порцию еще более непечатных комментариев.

Миновав сержанта, который заученно-кратко приветствовал ее из-за стойки, она лениво поднялась по лестнице на свой этаж и, потыкав пальцем, набрала код, служивший пропуском в большой офис со множеством столов, где Хиллари принадлежал небольшой, открытый с боков закуток.

Про себя Хиллари звала это помещение крольчатником.

Рождественские украшения уже были сняты, елка выставлена за дверь в ожидании уборщиков, и оттого офис выглядел особенно уныло. За открытыми ставнями виднелся оксфордский горизонт, грязно-коричневая полоса земли с унылым серым небом над ней.

Обычный послепраздничный сплин.

Да еще это проклятое письмо от юриста.

Отличное начало для ледяного утра понедельника, с какой стороны ни посмотри.

А поскольку мужчин она по-прежнему упрямо отправляла в игнор — нет, В ИГНОР, — то даже воспоминание о едва передвигающем ноги студентике-теологе не могло согреть ее слишком долго спавшее сердце.

Чаша ее терпения определенно переполнилась.

— Хил, тут для тебя кое-что, — позвал ее начальник, главный инспектор Филип Мэллоу, он же Мэл, из своего кабинета. То есть это он так говорил — кабинет, хотя на самом деле это была всего-навсего собранная из готовых деталей комнатушка с фанерными дверями и пластиком, выдававшим себя за стекло.

Ну да хоть какое-то разнообразие посреди бескрайних рядов столов и стульев, которыми был уставлен общий офис.

Сделав это объявление, он тут же нырнул обратно к себе, но дверь оставил открытой. Он уже успел снять пиджак, закатать рукава до локтей и снять галстук. И даже в таком виде запросто мог сойти за мужскую модель из каталога «Брукс Бразерс».

При том что самой Хиллари достаточно было расстегнуть одну пуговку на белой блузке или пропустить крошечную морщинку на пиджаке, и готово — вылитая беженка из горячей точки. Или шлюшка из порножурнальчика.

По дороге к владениям своего господина и повелителя она заметила сгрудившуюся вокруг одного из столов кучку констеблей в форме. Атмосфера в комнате висела мрачная.

— Что случилось, Сэм? — с любопытством спросила она, выцепив взглядом знакомого сержанта.

— Да все охранник, того. — Сэм Уотерстоун, здоровенный могучий парень, который смотрелся бы естественно разве что на поле для игры в регби, поднял голову, заслышав свое имя. На его лице явственно было написано, что он слишком много работает и слишком мало спит.

Хиллари ответила ему непонимающим взглядом, но через мгновение вспомнила.

С неделю назад на лабораторию близ Лонг-Харборо напала группа освобождения животных. Им показалось мало выпустить на свободу псов, а с ними и массу прочих пушистых и пернатых друзей человека: досталось и ночному охраннику, которого сильно ударили по голове.

Охранник угодил в больницу да так там и остался. Медики уклончиво отвечали, что прогноз неопределенный.

Что ж, теперь они наверняка определились.

— Значит, убийство, — непонятно зачем сказала она.

Но ведь не поэтому же Мэл ее вызвал. На это дело уже наверняка назначили какого-нибудь инспектора.

Тяжело вздохнув, Хиллари двинулась дальше. Еще до того письма от АЗВВ ее симпатии — как, впрочем, и симпатии почти каждого копа в участке — были на стороне если не лаборатории, то, по крайней мере, охранника, который в ней работал.

Думать об экспериментах над животными никто не любит, но в личном кодексе Хиллари однозначно говорилось, что никакие эксперименты не могут служить оправданием избиению человека, который в свои шестьдесят семь просто хочет подработать к пенсии, чтобы хоть раз в неделю накормить свою семидесятилетнюю жену мясом. Или сводить ее сыграть в лото.

А жене теперь жить на вдовью пенсию.

Бормоча себе под нос что-то очень неполиткорректное в адрес любителей животных, Хиллари вошла в логово Мэла Мэллоу.

— Хил, в колледже Святого Ансельма студентка найдена мертвой. Скорее всего, передоз или, может, суицид. Разберись, ладно? — коротко попросил Мэл.

Он даже не поднял головы от отчета, который читал.

Ну-ну. Не одна она встала сегодня не с той ноги.

Потом Хиллари четко представила, из чьей постели, собственно, мог встать сегодня Мэл, и нахмурилась.

— Сэр, — коротко, в тон ему, ответила она. И вышла, очень тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 2

Идя к своему столу, Хиллари заметила, как в офис вошел констебль Томми Линч. Отлично, он ей сейчас пригодится. Молодой чернокожий констебль работал под ее началом шесть месяцев, и Хиллари уже почти уверилась: он сделан из правильного теста.

Зеленоват, конечно, но быстро учится.

— Босс, — приветствовала ее из-за стола сержант Джанин Тайлер. Джанин явилась на работу рано. В этом не было ничего странного: помимо золотых волос и красоты Джанин обладала немалой амбициозностью, а вкалывала с такой энергией, о которой Хиллари могла только мечтать. И все-таки Хиллари спросила себя: может быть, раннее появление Джанин на работе имеет какое-то отношение к кислому настроению Мэла?

Мякиш Мэллоу не зря получил свое прозвище. Он был человек мягкий. Или, по крайней мере, старательно выстраивал этот образ. Не один преступник, не говоря уже о ни о чем не подозревающих младших (или даже старших) офицерах, был потрясен, осознав, какая волчья хватка скрывается за этим улыбчивым обликом.

Но у всех есть свои слабости. Слабостью Мэла были женщины — два развода в прошлом и нынешние танцы вокруг Джанин Тайлер служили тому доказательством.

Сплетники в участке были уверены, что между Мэлом и Джанин «что-то есть». Непостоянное, от случая к случаю, тайком от всех.

Зачем они так устроились, никто толком не понимал. Надеялись, что начальство не прослышит? Или просто не понимали, что играют с огнем? Или эта хитрюга Джанин тишком окрутила парня? Зачем — ради повышения? А может, Мэл сам велел ей на людях держать руки при себе? Ответа на эти вопросы никто в участке не знал, и сотрудникам приходилось нелегко. Особенно инспектору Хиллари Грин, которая должна была балансировать на грани, чтобы, с одной стороны, не злить начальство, а с другой — не дать позабыть сержанту Тайлер о том, что Хиллари Грин — инспектор, а значит, старше ее по званию.

И головоломка нынешнего утра была очередной причиной для головной боли. Мэл выставил Джанин из своей постели (и потому сержант явилась рано) или Джанин сама вылетела пулей, торопливо умылась и сбежала, испортив Мэлу настроение? Или не только настроение?

Одно Хиллари знала точно: ей самой все это успело надоесть да чертиков. Так что — да наплевать.

— Хорошо, что ты уже пришла, Джанин. Поступил звонок. Труп студентки в колледже Святого Ансельма, — коротко сказала Хиллари по дороге к собственному столу и поймала взгляд Томми Линча — преданный взгляд спаниеля. Исполненный надежды взгляд этих больших карих глаз растопил бы и кусок мрамора.

— И тебя тоже касается, Томми, — ровным тоном сказала бесчувственная Хиллари. Она была почти уверена, что причиной смерти студентки окажется либо самоубийство, либо случайная передозировка — а может быть и так, что смерть произошла по естественным причинам, — но начинающему констеблю детективного отдела надо как-то нарабатывать опыт.

Она задержалась у стола ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы просмотреть сообщения. Обычные обновления, по большей части касавшиеся основной из текущих задач: ликвидации подпольной разборки автомобилей на Уитни-вэй.

Дело-то было не особо и сложное. Некто Колин Рейд был чертовски хорошим автомехаником, однако жить честно ему мешала жадность. Поэтому он нашел в одном из бедных районов Оксфорда банду сорвиголов и стал платить им, чтобы они угоняли автомобили и доставляли их прямиком в его мастерские. Плевая работенка для ребят, которые с десяти лет баловались тем, что гоняли на чужих тачках и азартно расковыривали охранные системы на машинах подороже. Машина попадала в гараж, где и находила свой конец: Рейд с шурином, тоже неплохим механиком, разбирали ее на детали, а детали отправляли на континент.

Все, что должна была сделать Хиллари, — это прищучить тех, кто на конце цепочки, да сообщить на таможню — и бинго. А дальше уже аплодисменты и почет.

С виду дело могло показаться даже гламурным, словно из какого-нибудь фильма с Николасом Кейджем, где красавчики в костюмах от Армани угоняют сверкающие «порше» и наперегонки с копами носятся по погрязшим в пороке улицам Сан-Франциско.

На самом же деле Колин Рейд попал на радары лишь потому, что жена застукала его в постели со своей младшей сестрой и, разозлившись, заложила изменника копам.

Да уж, это вам не страсти американских улиц, а родные пригородные райончики с их вечными дрязгами.

Ну да какой же коп не будет воротить нос от такого тягомотного дельца. Пусть его хоть на тарелочке с голубой каемочкой принесут.

Что ж, труп попадает в приоритеты.

В самом низу стопки ей попалась написанная от руки записка, видимо, оставленная еще до выходных.

Писали из отдела начисления пенсий, просили зайти.

Этим-то еще чего нужно?

С деньгами у нее в последнее время было напряженно (с чего бы еще она целый год просидела на дядюшкиной лодке), но взносы по пенсионному плану она платила исправно.

Хиллари пожала плечами и сунула записку в карман пиджака. Мэл и без того зол, с него станется в любую секунду высунуться из кабинета и спросить, какого черта она тут прохлаждается.

Она уже шла к двери с Джанин и довольным-предовольным Томми Линчем на буксире, но тут по дороге ей попался Фрэнк Росс.

Он опоздал.

Впрочем, против его опозданий никто не возражал. Да что там, никто бы и слова не сказал, даже перестань он вовсе появляться на работе.

— Шеф, — буркнул он, явно нарываясь на выговор. Строго говоря, Хиллари имела полное право его отчитать, но смысл? Фрэнк Росс, закадычный кореш ее покойного муженька, ненавидел Хиллари всеми фибрами души, и чувство это было более или менее взаимным.

— Фрэнк, — сказала Хиллари и вздохнула. — Ты как раз вовремя.

Придется взять его с собой. Если оставить его здесь, к возвращению на нее весь участок будет волком смотреть.

* * *

Машину вел Томми Линч. Обычное дело, младший по званию всегда за рулем, но Джанин заявила, что поедет на своем «мини». Фрэнк, естественно, тут же напросился с ней. Увидев, какое выражение приняло при этом лицо красавицы-сержанта, Хиллари тайком улыбнулась.

Спит там Джанин с начальством или не спит, но от Фрэнка Росса никому не отделаться. Закон природы, не иначе.

— Есть какие-нибудь данные по трупу, шеф? — спросил Томми. Здоровяк с иссиня-черной кожей, он был длинноног, но мускулист и крепко сбит — сложение бегуна. Кажется, он был чемпионом округа по стометровке или что-то в этом роде? Хиллари точно не помнила. Спортом она не увлекалась и соревнования не смотрела.

— Нет, — коротко ответила Хиллари. Мэл нынче сотрудников не баловал.

Объезжая через Кидлингтон, они попали в пробку. Хиллари нахмурилась. Пробки — головная боль в любом городе, но в Оксфорде они случались буквально на каждом шагу. А ведь, казалось бы, подумала Хиллари, борьба за экологию, студенты и преподаватели поголовно на велосипедах — и где результат?

Наверное, опять какой-нибудь закон природы в действии, вот только философствовать в такую рань у нее не было сил.

Она вздохнула и откинулась на спинку кресла. Приливы и дорожные пробки никому не подвластны. Ни королю Кануту, ни уж тем более полицейским, которых ждет труп.

Наверное, можно было приказать кому-нибудь из констеблей взять машину с мигалкой и прокатить их с ветерком по автобусной полосе на Вудсток-роуд, но Хиллари почему-то казалось, что руководство колледжа Святого Ансельма такая реклама не обрадует.

Это же Оксфорд все-таки. К тому же профессура и студенты, а не какие-нибудь там горожане.

Сама будучи выпускницей Рэдклифф-колледжа, Хиллари прекрасно понимала, почему Мэл свалил эту задачу не на кого-нибудь, а именно на нее.

Все в участке единогласно сходились во мнении, что для таких расследований Хиллари Грин подходит на роль старшего следователя как нельзя лучше — она же, в конце концов, КИО, то есть коп из Оксфорда, с высшим образованием. Хиллари не возражала — такого рода репутация полезна для продвижения по службе.

Томми пробивался вперед, а Хиллари старательно вспоминала все, что знала о колледже Святого Ансельма. По правде сказать, знала она немного.

Людям извне Оксфордский университет казался местом странным и загадочным. Вспомнить хотя бы, что самого университета как такового в природе не существовало — это известие вечно ставило в тупик американских туристов.

Не сосчитать, сколько раз отчаявшиеся бостонцы или вконец запутавшиеся гости из Пенсильвании останавливали Хиллари в городе и спрашивали, как пройти в университет.

На самом же деле Оксфордский университет состоял из сорока с лишним самостоятельных колледжей — Баллиоль, Крайст-Черч, Тринити и так далее — плюс россыпь департаментов, например Институт востоковедения при музее Эшмола или Научный корпус на Банбери-роуд.

И будто мало того, имелось еще и какое-то количество независимых колледжей вроде Университета Брукса, где училась сама Хиллари, и колледжи вроде Святого Ансельма.

При упоминании малых сих от образования снобы имели привычку фыркать и демонстративно отводить взгляд. Однако на самом деле учебные заведения эти были чрезвычайно разными, от таких уважаемых центров академической мысли, как колледж Раскин, до насквозь коммерческих шарашек, в открытую торговавших дипломами и существовавших для того лишь, чтобы богатым родителям было куда пристроить своих ленивых деток и потом, заплатив бешеные деньги, с полным правом утверждать, что их сынок или дочурка получили образование не где-нибудь, а в Оксфорде.

Хиллари помнилось, что колледж Святого Ансельма находился где-то посередине этого минного поля. Кажется — нет, она была почти уверена, — в нем обучались преимущественно иностранцы. Учили там вроде бы языкам, если она ничего не путала. Плюс полная программа «изысканных наук» — дикция, манеры, живопись, музыка и все прочее, что по-прежнему пристало приличной молодой девице, даром что на дворе стояло уже третье тысячелетие.

Еще покопавшись в памяти, Хиллари припомнила, что вроде бы читала, будто нынешний глава колледжа всю жизнь работал в нефтяной промышленности, а сегодняшнюю свою должность получил во имя объединения «деловых интересов», то есть служил мостиком между умненькими студентами и корпорациями, нуждавшимися в управленцах совершенно определенного толка.

Обычное дело, чему тут удивляться.

Конечно, в настоящих оксфордских колледжах и слыхом не слыхивали о такой мелкой сошке. Это, безусловно, несколько снижало статус колледжа Святого Ансельма. А тут еще и труп вдобавок, и — кошмар из кошмаров — полицейское расследование. Богатые папа с мамой в Сингапуре будут недовольны.

Хиллари тяжело вздохнула.

Она уже понимала, что действовать придется крайне деликатно и изворотливо, дабы не наступить на какие-нибудь чувствительные мозоли.

Автомобиль полз к городу грезящих шпилей, а Хиллари молилась про себя, чтобы смерть произошла от естественных причин. Или пусть будет самоубийство, на худой конец. Тогда все будет просто и понятно, и никто не станет строчить суперинтенданту Маркусу Донливи возмущенных писем с жалобами на неотесанных полицейских инспекторов. Потому что Донливи таких писем очень не любит.

* * *

Едва взглянув на труп Евы Жерэнт, девятнадцати лет, из Лилля, Франция, Хиллари поняла, что всем надеждам на простое дело можно сказать «прощай».

Почему — она и сама не смогла бы сформулировать.

Колледж Святого Ансельма занимал несколько густо поросших лесами и травами акров, втиснувшихся между широкой Вудсток-роуд и Банбери-роуд в северной части Оксфорда. Сразу рядом с ним начинались освященные веками земли колледжа Святой Хильды (истинно оксфордский колледж, не то что некоторые!).

Было здесь и поле для спортивных игр, и декоративный пруд, и ухоженные сады, и массивное здание серого камня, в котором, собственно, и размещалась главная часть колледжа.

Хиллари показалось, что она попала в роман Ивлина Во.

Они припарковались на задах, у невысокого и длинного нового здания, где располагались кабинеты преподавателей и администрация. Их встретила секретарь колледжа, миссис Менкотт, плотная женщина средних лет, тут же вручившая приехавшим проспект колледжа — с картой под обложкой, что было особенно ценно, — и в кратких, явно отрепетированных выражениях ознакомившая их с ситуацией.

Ева Жерэнт сначала была принята на годичный курс совершенствования английского языка, узнали полицейские, к учебе приступила в прошлом Михайловом семестре^[526], жила в главном здании. (Здание это, несомненно, когда-то принадлежало некоему весьма состоятельному оксфордскому семейству, однако давно уже превратилось в студенческое общежитие.)

Итак, Ева пользовалась всеобщей любовью, стабильно получала хорошие оценки и была найдена мертвой в своей комнате примерно в 8:30 утра одной из подруг.

Рассказывая об этом, секретарь вывела их с усыпанной гравием парковки на лужайку перед массивным каменным зданием. Здесь был мощеный дворик с настоящими каменными балюстрадами и изящной расширяющейся книзу лестницей, которая вела на поле для игры в крокет.

Невозможно было отделаться от впечатления, что здесь должны обитать величественные павлины и скромные садовники в рабочих комбинезонах, но никак не закутавшиеся по уши студенты, которые сновали туда-сюда.

На другом краю лужайки располагалось здание красного кирпича — скорее всего, бывшая конюшня, догадалась Хиллари, ныне исполняющая роль главного учебного здания. Имелось и несколько зданий поменьше, сплошь причудливой архитектуры, украшенных крупными надписями: «Музыкальная комната», «Теплица / Ботаническая лаборатория» или, куда уж проще, «Студия».

А летом здесь, должно быть, еще красивее, подумала Хиллари: цветут розы, сиротливые голые прутики вистерии на грубом камне выбрасывают бледно-лиловые цветы, а в декоративном прудике плавают залетные утки.

Но даже под толстым слоем инея, окутанное последними прядями ночного тумана, здание это казалось призрачным и совершенным.

Секретарь провела их в обширный главный зал и свернула к длинной деревянной лестнице. Лестница была обильно покрыта резьбой — даже, пожалуй, немного чересчур обильно. Владелец этого места и хозяин колледжа, кем бы он ни был, явно стремился сберечь все, чем только могло похвалиться здание.

Джанин огляделась, чуть иронически скривив губы. Ее образование закончилось на школьной скамье. Томми, тоже чужак под сводами этого святилища науки, смотрел вокруг с нескрываемым удовольствием. Писанные маслом картины на стенах принадлежали кисти второразрядных художников девятнадцатого века, но выглядели солидно, как ни крути. Потом его внимание привлекла свисавшая с потолка пышная нечищеная люстра, по всей видимости, никогда не использовавшаяся по назначению.

Томми стало не по себе.

Слишком уж это отличалось от привычных пьяных драк, поножовщины в местном пабе да аварий на дорогах.

Он был рад, очень рад тому, что дело поручили Хиллари. Уж она-то и ухом не поведет от эдакой пышности. Томми покосился на начальницу. Она была прекрасна — как всегда прекрасна в его восторженных глазах.

Да, ее синяя юбка слегка отсырела, а над правым коленом красовалось какое-то пятно, однако темно-каштановые волосы сияли в свете солнца, проникавшего сквозь грязноватые окна, а фигура, идеальные «песочные часы», была из тех, что снятся мужчинам по ночам.

Томми Линчу, по крайней мере, она действительно снилась.

Они молча проследовали за секретарем на третий этаж. Здесь картин уже не было, а стены были выкрашены в жизнерадостный и непорочный белый цвет. Ковры под ногами уже не щеголяли восточными узорами, но были мягкими и явно недавно из химчистки.

Нетрудно было догадаться, что в старину третий этаж был вотчиной слуг, однако хозяева колледжа сделали все, чтобы студенты чувствовали себя как дома. Даже здесь.

Должно быть, подумала Хиллари, на втором этаже, где и комнаты больше, и потолки выше, селят тех, кто побогаче и поважней, а мелкую шушеру ссылают на чердак. Или у них тут не так все строго?

С этими оксфордскими колледжами беда в том, что никогда ничего нельзя знать наверняка. Здесь пламенные (до сих пор) коммунисты живут бок о бок с развеселыми вольнодумцами, которые, в свою очередь, вечно соседствуют с учеными поистине выдающихся талантов, направленных на то, чтобы приобщить социалистов к прелестям метафизической поэзии Джона Донна.

Есть в этом что-то от сумасшедшего дома, подумала Хиллари. Весь фокус в том, чтобы разобрать, в какой именно сумасшедший дом вы угодили, и действовать исходя из этого.

На ее взгляд, колледж Святого Ансельма представлял собой типичную коммерческую шарашку, не больше и не меньше. А значит, у покойной Евы Жерэнт имелись состоятельные — но не сверхсостоятельные — родители.

Интересно. Возможно, это стоит учесть.

Резко повернув направо, Хиллари тут же заметила стоящего у двери констебля в униформе. При их приближении констебль встал прямее.

Секретарша невнятно распрощалась и удалилась.

Хиллари вздохнула. Значит, все пойдет привычным путем. Рано или поздно она получит «приглашение на чай» к директору. Позиции противоборствующих сторон были обозначены четко. Что ж, ее это устраивало.

— Докладывайте, констебль, — негромко приказала Хиллари. Констебль, парень двадцати одного года от роду, профессионально-размеренно отбарабанил подробности вызова. Началось все со звонка секретаря директора, затем прибыла полиция, были приняты все стандартные меры для сохранения в неприкосновенности места преступления и так далее.

Когда он закончил, Хиллари кивнула. Значит, криминалистов пока не вызывали. Что ж, ничего удивительного. Статус случившегося был пока неясен, и решать предстояло ей.

Ей сообщили, что док Партридж уже на месте. Войдя в комнату, Хиллари нашла его склонившимся над постелью, где лежало тело девушки.

Комната была невелика, но уютна. За большим створчатым окном шумели медные буки и открывался вид на центр города. Стены были выкрашены в нежный персиковый цвет, неровности дощатого пола скрывал бежевый ковер. Кровать, чуточку широковатая для одноместной, имела мягкую, обитую тканью спинку. Гардероб, комод и стол были из светлой сосны. На столе стоял недешевого вида компьютер. Веселым цветным пятном выступал плотно набитый книжный шкаф, в основном содержавший книги по моде, тканям и дизайну одежды. Ему вторили развешанные по стенам плакаты, на которых шагали по подиуму модели в невообразимых нарядах.

Хиллари вспомнила свою тесную сырую комнатушку университетских времен, которую к тому же приходилось делить с подругой, и подумала, как это современная молодежь умеет так устраиваться.

Док Партридж подвинулся, чтобы не заслонять труп, и Хиллари напомнила себе, что как минимум эта представительница молодежи устроилась отнюдь не лучшим образом.

Доку Партриджу было за пятьдесят, однако он принадлежал к числу мужчин, которые в любом возрасте выглядят на тридцать. Он хорошо одевался. Безупречно подкрашивал волосы. И был отличным паталогоанатомом.

— Взгляните-ка, — сказал он и подвинулся, давая место Хиллари. Она подошла и посмотрела на мертвую девушку.

И сразу же поняла, что впереди у них большие проблемы.

Конечно, у Евы Жерэнт проблемы были посерьезнее. Если, конечно, смерть можно назвать проблемой.

И все-таки у Хиллари упало сердце, когда она посмотрела на мертвую девицу, но почему — она и сама не знала.

Девушка была невелика ростом — пять футов пять дюймов или что-то в этом роде, и весила не больше девяти стоунов. На ней была черная юбка-карандаш и безразмерный, но явно дорогой свитер. Что это — вчерашний ее наряд, или она оделась уже сегодня утром? Придется дожидаться отчета судмедэксперта, чтоб узнать. Кровать была неубрана, но это ровным счетом ничего не означало.

У девушки были иссиня-черные волосы, очень ровно подстриженные в каре — шикарная прическа, но ухода требует адского. Легкий макияж. Глаза закрыты, подбородок узкий и острый, скулы — тоже. Рот в красной помаде был неестественно алым. Казалось, что девушка спит. Даже мертвой она выглядела живее едва ли не всех живых, кого знала Хиллари.

И это было очень странно.

Но настораживала Хиллари вовсе не эта странная одухотворенность. Было здесь что-то еще, пока неуловимое.

— Сердечный приступ? — с надеждой спросила она.

— Это вряд ли, — сразу же ответил док Партридж. — Видите, какая она бледная? И мелкие синяки вот тут, на руках, и на задней части голеней такие же. Все указывает на внутреннее кровотечение. Конечно, сначала нужно провести вскрытие…

Он не стал договаривать. И так все было ясно.

Джанин за спиной у Хиллари уже натягивала резиновые перчатки. Настрой Хиллари передался и ей. Фрэнк Росс маячил в дверях — обрюзгший толстощекий херувимчик, — пытаясь разглядеть ноги покойницы.

— И вот еще что, — любезно заметил док Партридж и взялся за рукав длинного кашемирового свитера кремового цвета, в который была одета девушка.

Он потянул рукав вверх.

Под рукавом, на сгибе локтя, обнаружилась маленькая красная точка, окруженная бледно-голубым пятнышком. Кожа у девушки была бледная, почти прозрачная, и свежий след укола на ней буквально бросался в глаза.

— Черт возьми, — тихо выговорила Хиллари.

Глава 3

До разговора с директором колледжа Святого Ансельма было еще далеко, но Хиллари уже сейчас могла как наяву услышать крик ярости, который вырвется из его уст. Потому что одного взгляда на руку мертвой девушки было достаточно, чтобы в красках представить себе, как крошечная отметина от укола рушит репутацию колледжа на много лет вперед.

Передоз от таблеток — это одно.

А от уколов — совсем другое.

Наркотики, которые можно глотать, нюхать или курить, относились к одной категории.

А вот наркотики, для которых нужен шприц, — к другой, по крайней мере в глазах общественности. Полиция-то особых различий не видела. Хиллари вздохнула. Для нее труп был трупом независимо от того, что стало причиной смерти — внезапная реакция на единственную таблетку экстези, которую по приколу предложили подружки на дискотеке, или многолетнее пристрастие к героину.

Однако для заведений вроде этого случившееся должно было стать катастрофой вселенского масштаба. Впрочем, Хиллари не позволит этому соображению повлиять на ее работу. Она всегда была на стороне покойника.

Поймав взгляд дока Партриджа, она молча пожала плечами. Он патологоанатом — вот он пусть и разбирается в «как» и «когда».

А ее дело — «кто» и «почему».

— Надо вызвать криминалистов, — сказала она, больше чтобы выиграть время на размышления.

Что-то во всей этой сцене выглядело странно. Нет, даже не странно… просто не сходилось.

Она на миг задумалась, хотя не сомневалась, что док Партридж уже все заметил и объяснил. Все-таки он провел в этой комнате больше времени.

И тут она поняла.

Укол был всего один.

Значит, девушка не кололась. Не сидела на наркотиках. И диабетом не страдала. Список возможных объяснений становился все короче — естественные причины смерти стремительно утрачивали позиции, хотя полностью сбрасывать со счетов их было нельзя. Пока нельзя.

Хиллари задумчиво нахмурилась и нагнулась ниже, разглядывая белую кожу на внутренней поверхности девичьей руки. Никаких отметин, никаких заживших уколов.

Допустим, она укололась впервые, по неопытности — это многое объяснило бы. Она могла перепутать дозу или выдать смертельную аллергическую реакцию.

Но где же тогда игла? И шприц?

— Ладно. Надевайте перчатки. Проведем поверхностный обыск — очень поверхностный. Если мы тут все перевернем, криминалисты нас по головке не погладят.

Но если у девицы имелась заначка с наркотиками, найти ее не составит труда.

Подчиненные принялись методично обыскивать комнату, а Хиллари осталась стоять, задумчиво глядя на тело Евы Жерэнт.

— Нет, она не наркоманка, — пробормотала Хиллари себе под нос. Конечно, далеко не все наркоманы представляют собой человеческую развалину, источают нестерпимый телесный дух, подергиваются, потеют и вообще выглядят как живой труп. Немало и тех, кто, имея пристрастие к наркотикам, может жить — и живет — совершенно обычной жизнью. Покойная была очень молода и, безусловно, красива и, даже всерьез подсев на иглу, могла еще не один год сохранять привлекательность.

Откуда же это чувство, что здесь все не говорит — кричит о лжи? Студентка пробовала наркотики и допробовалась — эка невидаль!

— На данный момент я готов с вами согласиться, — видимо, док Партридж расслышал сказанное почти шепотом. — Однако точно я смогу сказать лишь после того, как сделаю анализ крови и произведу подробное исследование, — добавил он как всегда осмотрительно, не желая подставляться.

Хиллари кивнула и посмотрела ему в глаза.

— Но вы же чувствуете, да? — тихо добавила она.

Док Партридж коротко улыбнулся в ответ — он всегда относил Хиллари Грин к числу лучших копов, с которыми можно работать.

Так, подумала Хиллари, первым делом надо будет поискать ее дилера, хотя, по правде говоря, в глубине души она была почти уверена, что никакого дилера у девушки не было.

Пустая трата времени и сил, конечно, но никаких разумных причин для отказа от поисков у нее нет. Да Мэл ей кишки выпустит, если она скажет, что решила не тратить время зря из-за «женской интуиции» (которую у мужчины-полицейского назвали бы «чуйкой» или «профессиональным чутьем»).

С другой стороны, расследование еще только начинается, а сажать констебля Томми Линча или Джанин на заведомо бесполезную задачу ей не хотелось. Значит…

Хиллари широко улыбнулась.

— Фрэнк! — позвала она.

Сержант Росс, с неподдельным энтузиазмом перебиравший содержимое комода — шелковое французское белье, очень дорогое, — воровато вскинул взгляд. Глаза у него, как, впрочем, и почти любая другая часть тела, тонули в складках плоти, но смотрел он равнодушно и жестко.

— Ты у нас главный специалист по всяким подонкам, — сказала Хиллари, смутно чувствуя, что это утверждение может быть воспринято как комплимент. — Выясни, у кого она покупала наркотики.

Фрэнк хрюкнул. С одной стороны, ему не хотелось отрываться от увлекательных раскопок в чужом нижнем белье. Эдакое удовольствие ему нечасто выпадало. С другой стороны, начальство наконец-то вынуждено было признать, что из всех присутствующих здесь полицейских для дела годится только он, коп старой закалки. Он-то всегда знал, что все эти университетские дипломы да компьютерные штучки-дрючки ни черта не значат.

И хотя ему претило слушаться приказов Хиллари Грин — бабы старика Ронни, да кем она себя возомнила? — Фрэнк не сумел сдержать довольной ухмылки.

Он снял перчатки, самодовольно улыбнулся констеблю и выкатился за дверь.

Его напускная бравада никого не обманула. Даже Томми, самый зеленый из всех,прекрасно понимал, что никаких поводов для гордости у Фрэнка нет.

Хиллари вновь принялась изучать труп. Джанин позвонила криминалистам и продолжила обыск.

Томми пожал плечами и вернулся к работе. У девчонки было какое-то адское количество вещей — дорогие французские духи, прозрачные шелковые чулки, туфельки, даже на его неискушенный взгляд, стоившие целое состояние. Но наркотиков нигде не было.

Хиллари тихо вздохнула. Она попыталась поставить себя на место жертвы. Глаза девушки были закрыты, и Хиллари печально подумала — интересно, какого они цвета? Темно-карие, под стать почти черным волосам? Или ярко-голубые? Как бы то ни было, они никогда уже не откроются снова, не будут смотреть на мир с беззаботностью юности — тем, что французы называют sang froid.

«Что же с тобой произошло, малышка?»

Может быть, какой-нибудь друг предложил ей уколоться? А поняв, что француженка умерла, он — или она — подобрал иглу, шприц и все прочие свидетельства своего присутствия и был таков?

Если так, то где-то кто-то сейчас дрожит от страха. И гадает, скоро ли его найдут.

* * *

Джанин ненадолго остановилась — она перебирала одежду покойной, уверяя саму себя, что ничуть не завидует ни количеству, ни качеству нарядов, — и задумалась, на что же среагировали датчики в голове у Хиллари Грин. Сержант не сомневалась: что-то она заметила.

Джанин знала, что у Хиллари до отвращения хорошая репутация. Просто бриллиантовая, несмотря даже на мужа-подлеца. Показатели по арестам у нее были одни из лучших, показатели раскрываемости — еще лучше. Все знали, что суперинтендант Донливи ценит ее как детектива, хоть и не спешит при этом повышать в звании.

Неудивительно, что ей уже за сорок, а она все ходит в инспекторах.

И Джанин (которая твердо намеревалась дослужиться минимум до суперинтенданта) внимательно смотрела и училась. Однако, как она ни старалась, она не могла найти в комнате ничего из ряда вон выходящего. Жертва — студентка, юная, беспечная, беззаботная — либо приняла какую-то дрянь, либо имела аллергию. Такое случается гораздо чаще, чем принято считать. Да, жалко. Но стойку делать не на что.

И все же она готова была спорить на десятку: инспектор Грин что-то заприметила. Пусть у Джанин не было ее опыта и чутья, но мозги-то у нее были. А мозгами Джанин пользоваться умела.

Если Хиллари Грин, которая не меньше всех остальных недолюбливала Фрэнка, поручила ему лакомый с виду кусочек работы — значит, что-то тут нечисто.

Больше всего это было похоже на то, что она убрала Фрэнка, чтоб не путался под ногами. (Не то чтобы Джанин ее за это осуждала!) Как будто она заранее знала, что Фрэнк ничего не найдет. Или не верила, что из поисков что-нибудь выйдет. И все же у девчонки на руке след от укола. А значит — смерть от наркотиков, тут и к гадалке не ходи.

Но док с инспектором все о чем-то шептались, и Джанин с удовольствием почувствовала, как волоски у нее на загривке встали дыбом.

Кажется, все будет куда сложнее и интереснее!

* * *

Прибыли криминалисты и выставили всех вон. Никто не сопротивлялся — не столько потому, что нужно было освободить специалистам место для работы, сколько из нежелания перемазаться в черном порошке, с помощью которого снимали отпечатки. Тем более что этот самый порошок имел обыкновение проникать в каждую впадину и трещину — не говоря уже об отверстиях, — человеческого тела.

Детектив Линч успел узнать это на своей шкуре. Как, впрочем, и все остальные.

Бросив криминалистов на месте преступления, они медленно пошли по коридору.

— Нашли что-нибудь? — непонятно зачем спросила Хиллари. Если бы они нашли, то сразу сказали бы. — Предсмертной записки не было?

— Ничего не было, шеф, — торопливо ответил Томми.

— Нет, босс. — Джанин, которая терпеть не могла все эти «шеф», «мэм» и «сэр», придумала свое обозначение для непосредственного начальства.

Хиллари не возражала. По правде говоря — а лгать Джанин не любила, — с инспектором Грин можно было иметь дело. Она не заводила любимчиков, охотно делилась знаниями, была довольно уравновешенна и определенно обладала здравым смыслом. Просто Джанин не нравилось работать под началом у женщины. Она не завидовала, нет, просто некоторые коллеги смотрели на них как на своего рода бабий дуэт.

— Значит, если своего запаса наркотиков у нее под рукой не было… — вслух подумала Хиллари и приподняла брови, приглашая подчиненных присоединиться.

Первым, само собой, выскочил Томми Линч.

— Вы хотите сказать, что наркотики принадлежали кому-то другому? — с жаром предположил он. — Бойфренд?

— Возможно, — осторожно сказала Хиллари, стараясь несколько остудить его энтузиазм. Она помнила — еще помнила — те давние дни, когда сама пылала тем же энтузиазмом.

— У нес на руке всего один укол, босс, — сказала Джанин и пожалела, что не могла осмотреть тело самостоятельно.

— Вот именно, — сказала Хиллари. — И что из этого следует?

Она никогда не принадлежала к числу тех начальников, которые стремятся забрать все вкусненькое себе.

Джанин кивнула. Она начинала понимать, к чему клонит инспектор.

— Первая проба?

Томми Линч покачал головой.

— Вот не повезло девчонке, — негромко сказал он.

А Хиллари задумалась.

Вправду ли это было слепое невезение?

Беда только в том, что, пока нет заключения о вскрытии, они не могут знать наверняка, с чем имеют дело.

Возможно, укол вообще не имел никакого отношения к смерти. Маловероятно, конечно. Но за время работы в долине Темзы Хиллари повидала и не такое.

* * *

Хиллари отправила Томми составлять список ближайших подруг пострадавшей, а Джанин поставила в коридоре у двери комнаты на случай, если криминалистам понадобится помощь или отыщется что-нибудь неожиданное.

Хиллари заметила, что красавицу-блондинку этот приказ не обрадовал — вдруг да пожалуется потом Мэлу, пришло ей в голову. Вот потому-то ей и не нравилась вся эта история с их романом. Само его существование вечно порождало какие-то подводные камни, и Хиллари знала, что рано или поздно непременно наткнется на какой-нибудь из них и расшибет лоб.

Вздохнув, она двинулась в офис секретаря, где, как она и ожидала, ей сообщили, что директор ждет ее на кофе у себя в кабинете.

Кабинет директора располагался на верхнем этаже и выходил окнами в сад. Самый обычный кабинет — стены до середины обшиты дубовыми панелями, по обе стороны от оригинального камина (кажется, работы Адама) тяжелые кресла в бордовой коже. На стенах выстроились в ряд масляные портреты высоких персон. Высокие створчатые окна обрамляли длинные бархатные занавески того же бордового оттенка, и края их складками лежали на полу. В центре комнаты располагался большой стол с обитой кожей крышкой и антикварным чернильным набором из серебра.

Все вместе это здорово смахивало на кабинет деревенского сквайра годов эдак двадцатых прошлого века — ничего иного Хиллари и не ожидала.

Из этой картины выбивался только современный компьютер да лазерный принтер, занимавший край стола.

Сидевший за этим пришельцем из двадцать первого века человек встал и оказался очень похож на банкира. У него был синий костюм с запонками, галстук какой-то второсортной частной школы и гладко зачесанные назад седые волосы, как у актера.

— А, Венди, это, должно быть, из полиции?

Секретарша, удивительно молодая женщина в джинсах, провела Хиллари в кабинет. Утвердительно улыбнувшись, секретарша отправилась за кофе.

Хиллари готова была поставить свою месячную зарплату на то, что кофе прибудет в турке, и подадут к нему что-нибудь эдакое, вроде миндального печенья с ликером.

— Я доктор Хэйверинг, — директор протянул ухоженную руку, и Хиллари ее пожала.

— Инспектор уголовной полиции Грин, сэр, — официальным тоном сказала она.

Она села на предложенный стул — уменьшенную копию кресла у горящего камина, расположенную под стратегическим углом к столу, — и посмотрела в окно.

Из кабинета открывался прекрасный вид на оксфордские крыши — Хиллари безошибочно отыскала взглядом характерный сводчатый купол Камеры Рэдклиффа.

— Прекрасный вид, не правда ли? — заметил доктор Хэйверинг, вальяжно откинувшись на стуле. Только беспрестанно шевелящиеся пальцы выдавали его волнение.

— Как давно вы занимаете пост директора? — спросила Хиллари и ради информации, и чтобы прощупать собеседника. Что-то подсказывало ей, что в ближайшее время ей предстоит часто бывать в колледже Святого Ансельма. Так зачем злить здешнее начальство?

— О, всего два года. Мой предшественник был особой духовного звания. Совет колледжа решил, что теперь им нужен кто-нибудь с более практическими взглядами.

Он улыбнулся с точно рассчитанным смущением, которое лишь придало его улыбке очарования. Хиллари кивнула и улыбнулась в ответ.

— Что вы можете сказать о Еве Жерэнт, доктор Хэйверинг? — спокойно спросила она, желая сразу перейти к делу.

— Ах да, Ева… — печально произнес директор. В самом ли деле он знал ее настолько хорошо, что мог звать по имени, или же это все напоказ?

Директор положил перед собой тонкую папку палевого оттенка и открыл ее.

— Сэр, если не возражаете, я хотела бы получить копию ее личного дела, — вставила Хиллари прежде, чем он успел заговорить. — Нельзя ли попросить вашу секретаршу сделать копию и передать ее кому-нибудь из моих подчиненных?

— А? Ах да… да, конечно, — с готовностью подхватил директор. Но особой радости в его голосе слышно не было.

Хиллари не стала придавать большого значения его недовольству. Почти все бизнесмены, которых она знала, умели ценить информацию и очень не любили ею делиться — ни с кем, никогда.

— Так, посмотрим… А, спасибо, Венди, — сказал он. Хиллари услышала, как за спиной у нее открылась дверь, и терпеливо дождалась, покуда секретарша поставит на стол поднос. От аромата свежемолотого кофе у нее слюнки потекли. Божественный темный напиток был подан в сопровождении двух стеклянных чашечек. На подносе стоял серебряный кувшинчик с настоящими сливками, сахарница с коричневым сахаром и тарелочка имбирного печенья под слоем чего-то воздушного, издающего легкий аромат ликера.

Ну вот. Почти угадала.

Она подождала, пока добрый доктор нальет кофе, и с улыбкой приняла у него чашку. На имбирное печенье она старалась даже не смотреть. И без того грудь и бедра девать некуда. Глазом моргнуть не успеешь, как и талия с задницей расплывутся.

— Посмотрим, посмотрим. Ева. Ах, вот оно что — самое обычное заявление на поступление, — завел доктор Хэйверинг вполголоса, словно беседуя сам с собой.

Неужели он действительно так спокоен, как хочет казаться? Нет, должно быть, это просто защитный механизм.

А, неважно. Хиллари уже начала привыкать к доктору Хэйверингу.

— Родители живы, отец владеет аптекой, есть брат. Окончила современную школу практического образования, хорошие оценки. Возраст на момент поступления — девятнадцать лет. О, получала стипендию.

Хиллари стало интересно.

— Умница?

Как обманчива может быть внешность! Погибшая ну никак не тянула на синий чулок.

— Нет-нет, то есть нет, возможно, она была умна, но я всего лишь хотел сказать, что она была одной из… мм… нескольких студенток, обучение которых полностью покрывал колледж.

Вот оно что. Теперь Хиллари понимала — все, включая причину его заминки.

Колледж Святого Ансельма почти наверняка скупился на стипендии бедным студентам — одна-две, не больше. Вот почему Хэйверинг с таким усилием выговорил слово «нескольких». И, как все стипендии, они играли чисто декоративную роль. Фраза о стипендиях для достойных, но бедных студентов будет хорошо смотреться в буклете, подчеркнет либеральный дух колледжа Святого Ансельма, а заодно поможет успокоить толстосумов-попечителей, которые чувствительны к таким вещам.

На практике же стипендии эти были чистой показухой. Но кто-то же должен их получать, и в данном случае этим кем-то оказалась покойница.

Интересно. Очень интересно. Может быть, это имеет отношение к случившемуся?

И да, на чердак действительно ссылали студентов понезначительней.

Значит, покойная девица к числу богатых не относилась.

Чем дольше Хиллари об этом думала, тем больше утверждалась в своем мнении о том, что это действительно важно. Правда, почему — она и сама не знала. Наркотики убивают и богатых, и бедняков, не знают ни финансовых, ни социальных преград.

— С мадемуазель Жерэнт были какие-нибудь трудности? — спросила Хиллари, подметив, как удивился директор, услышав безошибочное французское обозначение незамужней девушки.

— Трудности? Какие?

— На нее не жаловались? Может быть, в последнее время она не выполняла заданий или еще что-то в этом роде? Бывала пьяной, давала повод для жалоб?

— Нет-нет, ничего такого. — Доктор Хэйверинг что-то торопливо нацарапал на листе бумаги. — Никаких упоминаний об этом нет.

Хиллари кивнула. Собственно, ничего иного она и не ожидала. Будь у девушки проблемы, она ни за что не стала бы афишировать их в колледже. Будучи студенткой на стипендии (приняли из милости?), француженка наверняка хорошо понимала, какая пропасть отделяет ее от девчонок из значительно более состоятельных слоев общества.

Из строк личного дела складывался образ девочки глубоко провинциальной. Отцовская аптека — наверняка наследное дело, переходящее из поколения в поколение; оно вполне пристойно кормило семью, однако едва ли позволяло поддерживать тот образ жизни, к которому привыкло большинство студенток колледжа Святого Ансельма.

Девочка ходила в государственную школу, получала хорошие оценки, мечтала попытать счастья в Оксфорде — и добилась своего. Но здесь она столкнулась с иной культурой — насколько болезненным было это столкновение? Была ли она одинока? Нет, конечно, не была — такая красавица без друзей не останется. Как минимум, одна подруга у нес имелась: та самая девочка, которая нашла ее мертвой.

Так откуда же взялся этот след от укола на руке и смерть в цветущие девятнадцать лет?

— Скажите, инспектор, вы уже, мм, установили причину смерти? — разбил цепочку ее мыслей голос директора.

— Пока нет, сэр, — твердо ответила Хиллари, не желая вдаваться в объяснения. Объяснять будем позже. — Кстати, вы уже связались с родителями? — спросила она.

— Нет. Нет, я решил, что это лучше будет сделать вам.

Хиллари кивнула. Он хотел свалить эту обязанность на нее, но она его не винила. Тем более что сама собиралась переложить задачу на французские власти в Лилле.

— Я намерена опросить ее ближайших друзей и, возможно, учителей, — строго сказала Хиллари. — Вы ведь это организуете, не так ли?

Вопрос был чисто риторический, и оба они прекрасно это понимали.

— Да, разумеется.

Хиллари кивнула и вздрогнула: зазвонил мобильный телефон. Звонил он из бездонного кармана ее пиджака. Пробормотав извинения, Хиллари достала трубку.

— Босс, это Джанин. Криминалисты закончили, док Партридж собирается увозить тело. Но сначала хочет вам что-то сказать.

— Ладно, сейчас буду.

Она убрала телефон, залпом допила кофе — грех бросать недопитым такое редкое угощение — и послала имбирному печенью последний решительный взгляд.

— Возможно, мы сегодня еще поговорим, сэр, но позже, — сказала она, вставая со стула и пожимая протянутую руку директора.

— Разумеется, в любое время. Если вам что-то будет нужно, сообщите моему секретарю.

Хиллари улыбнулась и подумала: интересно, скоро ли он отзовет это свое предложение? Скорее всего, в тот самый миг, когда впервые прозвучит слово «наркотики».

А после этого все люки будут мгновенно задраены.

* * *

Войдя в комнату Евы Жерэнт, Хиллари помедлила, чтобы не мешать фотографу — он делал последние снимки крупным планом, — а затем присоединилась к патологоанатому.

— Упаковали, можно везти, — без нужды сообщил док, но вновь зачем-то потянул вверх рукав свитера покойной.

Хиллари не сразу поняла, что он делает. Зачем снова разглядывать ту же отметку?

— Я заметил вот это, — сказал Партридж и поддернул рукав мешковатого кашемирового свитера еще выше. — И на другой руке точно такие же. Видите? Отметины неяркие, но отчетливые.

Хиллари видела. Бледные пятна, лиловые с голубым. Четыре штуки. И она, даже не спрашивая, знала, что на противоположной стороне руки будет еще одно такое же пятно.

Эти отметины оставил тот, кто держал девушку за руки выше локтя. Крепко держал.

Помрачнев, Хиллари выпрямилась.

Она почти не сомневалась, что, когда док доберется до анатомички и осмотрит тело целиком, на спине у нее обнаружится еще один синяк. Там, куда упиралось чужое колено.

Доктор беспомощно пожал плечами.

— Постараюсь взяться за нее завтра же, — сочувственно сказал он. Оба понимали, что дело пахнет керосином, и чем дальше, тем сильнее.

Хиллари кивнула.

— Спасибо, док, — негромко сказала она.

Конечно, схватить Еву Жерэнт за руки повыше локтя мог кто угодно и по тысяче разных причин. Например, она споткнулась и чуть не упала, а какой-то добрый самаритянин бросился на помощь и поймал, вцепившись ей в руки до синяков. Всю прошлую неделю на улице было скользко, и неудивительно — то дождь, то мороз.

Отметины могли остаться даже после зажигательных танцев или секса.

А могли — оттого, что кто-то схватил девушку и держал, пока ей загоняли иглу в руку.

Надо позвонить Мэлу.

Только бы он не отобрал у нее это дело. Потому что оно все больше смахивало на убийство.

Глава 4

Хиллари нашла Джанин и Томми на улице, где они о чем-то совещались. Троица молча проводила взглядами тело. Кому-то из них придется присутствовать при вскрытии. Для Хиллари это было не в новинку — по крайней мере, она могла быть уверена, что желудок не подведет.

Тут главное посильней намазать кремом под носом, и запаха уже практически не чувствуешь.

С остальным бороться было сложнее, но, как она часто думала, не нужна эта борьба. Вот, например, жалость, которую она ощущала всякий раз, глядя, как патологоанатом равнодушно копается в безжизненном теле, — эту жалость Хиллари не хотела бы утратить. Полицейский, которому больше не жаль покойного, не способен вести дело об убийстве. По крайней мере, так считала Хиллари.

Потом еще страх. Когда у нее на глазах резали и рассекали человеческое тело, ей часто бывало страшно. И этот страх тоже, пожалуй, был необходим.

Смерть должна пугать.

Но Джанин и Томми повидали гораздо меньше вскрытий, чем она, а поскольку присутствие на этой процедуре есть неизбежное зло в жизни каждого полицейского, Хиллари без малейших угрызений совести решила поручить это им. Пусть учатся.

— Томми, будешь присутствовать при вскрытии, — сказала она и услышала, как тайком выдохнула от облегчения Джанин.

— Есть, шеф, — мрачно отозвался Томми.

Хиллари кратко ознакомила их с находками дока Партриджа.

— Так вы думаете, что ее держали за руки? — спросила Джанин внешне спокойно, но в глазах ее зажегся азартный огонек. Раскрытое убийство — отличный двигатель карьеры.

— Не исключено. Подождем и посмотрим, что там еще найдет док, — уже осторожнее сказала Хиллари. — А пока будем действовать старыми проверенными методами. Джанин, составь план опроса всех ее подруг, однокашников и учителей. Можешь взять в помощь младших констеблей, пусть опрашивают тех, кто просто мимо проходил. Томми, проверь, что у покойной было с финансами — директор говорит, что обучение полностью оплачивал колледж, так что, возможно, у нее были крупные долги. Она из небогатой семьи, денег у нее особых не было. Затем…

— Стойте, босс, — сказала Джанин.

— Но ведь это не вяжется… — одновременно с ней начал Томми, но тут же осекся. Не пристало скромному констеблю перебивать сержанта.

Хиллари поглядела на них с интересом. Повернулась к Джанин:

— В чем дело?

— В ее одежде, босс, — сказала Джанин, припомнив шикарное содержимое гардероба. — У нее очень дорогая одежда. Натуральная замша, кожа, атлас, шелк и все такое прочее. Дизайнерская, не массмаркет. Все настоящее, не подделка.

— И с духами та же история, шеф, — добавил Томми, когда Джанин договорила. Будучи практически обручен с Джин, своей девушкой, он говорил с изрядной уверенностью. — Я тоже заметил, что они у нее сплошь дорогие — «Мисс Диор», «YSL», даже «Шанель № 5» есть. И на контрафакт из-под прилавка совсем не похоже.

Он не стал признаваться в том, что даже понюхал содержимое одного симпатичного розового флакончика в форме ракушки. Конечно, чтобы понять, можно ли подарить такое Джин на День святого Валентина — только для этого.

Хиллари задумчиво кивнула.

— Так что деньги у нее откуда-то были, — сказала Джанин.

Хиллари пожала плечами.

— Или был очень щедрый бойфренд. Или даже не один.

В конце концов, хорошенькие девушки умеют устраиваться.

Однако, когда у жертвы обнаруживается неожиданное богатство, первым на ум всегда приходит одно слово.

Шантаж.

Но кого могла шантажировать студентка, всего год назад приехавшая из Франции? Кого-нибудь в колледже? В колледже она ориентировалась лучше всего. Да и богатых студентов — не говоря уже о попечителях — тут хватало, есть из кого выбирать. А может быть, эта история началась еще раньше, до Оксфорда. Когда буду звонить в полицию Лилля, чтобы они убили этим известием семью девушки, решила Хиллари, попрошу присмотреться — нет ли признаков того, что у Евы кто-то был на крючке?

Допустим, убийца приехал с континента. Если так, то пиши пропало. После возникновения Европейского союза отслеживать перемещения из страны в страну стало адски трудно.

— Отлично. Томми, первым делом берись за финансы. У нее мог быть счет в банке, но ты на этом не останавливайся.

Образ покойной начинал приобретать отчетливые черты, и некоторая финансовая изворотливость вполне в него вписывалась.

— Посмотри, нет ли у нее портфеля — акции, ценные бумаги, все такое прочее. Или даже заначки наличными. Прочешите ее комнату буквально по миллиметру. И не забудьте проверить компьютер.

— Слушаюсь, шеф, — сказал Томми, и тут же запутался — с чего начинать? Ему очень хотелось сделать все наилучшим образом, но руководило им вовсе не желание продвинуться по службе. Он понимал, что это безумие, что Хиллари Грин никогда не посмотрит на него не как на подчиненного, а как на мужчину. Но вдруг… когда-нибудь…

Он решил, что начнет с комнаты. Компьютер никуда не денется — и банковские менеджеры тоже.

— Джанин, берись за девушку, которая обнаружила тело. Да, порасспроси, были ли у Евы еще близкие друзья или, может, компания, — продолжила Хиллари, пребывая в благословенном неведении относительно той бури, которую подняла в исполненном нежности сердце Томми.

— Есть, босс. По-моему, та девушка сейчас у себя в комнате с местной экономкой.

Хиллари мрачно кивнула. Оставалось надеяться, что медсестра еще не успела по уши накачать девчонку успокоительным.

* * *

Далеко ходить не пришлось. Девушка, нашедшая тело, оказалась в буквальном смысле слова за стенкой комнаты покойной.

И ничего удивительного, если вдуматься, решила Хиллари. С кем скорее всего подружится девочка, которая никого в Англии не знает? Конечно, с соседкой. Вероятно, они въехали в один день, как раз перед началом учебы, и тут же познакомились. Потом у покойной, конечно, могли появиться новые друзья, те, с кем она сидела рядом на занятиях или с кем были общие интересы. Ева Жерэнт наверняка вступила в какой-нибудь клуб. (Если только в устройстве колледжей за последние двадцать лет не произошла какая-нибудь революция, в Святом Ансельме наверняка должны быть клубы на любой вкус, от филателистов до фетишистов.)

Девушку звали Дженни Смит-Джонс. Странная фамилия, подумала Джанин, прочитав надпись на табличке, вложенной в металлический держатель на двери. Угораздило тебя иметь две такие заурядные фамилии, как Смит и Джонс, так зачем же использовать обе?

Комната представляла собой точную копию соседней, только цвета немного отличались. Да вместо плакатов с манекенщицами были постеры из театра и кино. По всей видимости, Дженни изучала драматические искусства.

Она была совсем юной и очень бледной, однако, слава тебе господи, пребывала в здравом уме. На ней были джинсы и грубый свитер ручной вязки, придававший ее худощавой фигурке нечто гномье. Длинные светлые волосы вялыми выцветшими прядями ложились на поникшие плечи. Во взгляде больших серых глаз, которым она встретила появление полиции, читалось раздумье.

Удивительно, какие они разные, сразу подумала Хиллари. Пикантная французская куколка в смелом макияже и шикарных нарядах — и высокая, стеснительная худышка-англичанка.

Интересно, рассеянно подумала она, не окажется ли эта Дженни Смит-Джонс заправской актрисой. Иногда такие простушки могут очень сильно удивить.

Рядом с девочкой сидела женщина средних лет, чистейший типаж школьной экономки, чище не найдешь и на голливудском кастинге. Она была кругленькой, но не толстой, с пухлыми розовыми щеками и блестящими карими глазами, в которых читалась доброта.

Невозможно было не задаться вопросом: за что приняли на работу этот кладезь рассудочности и образец уютной внешности, за опыт и знания или просто за внешний вид?

Мыслимо ли, чтобы маменька с папенькой еще о чем-то тревожились, оставляя свою драгоценную дочурку или сыночка на попечение такой вот экономки, которая станет неусыпно следить за каждым их вздохом и чихом?

— Вы, должно быть, из полиции, — сказала женщина и бросила быстрый взгляд на девочку. — Вам обязательно прямо сейчас расспрашивать Дженни?

— Да я не против, — тут же заявила Дженни Смит-Джонс, хотя голос у нее дрогнул.

Хиллари с благодарностью улыбнулась.

— Мы ненадолго, мисс Смит-Джонс. И я не буду расспрашивать вас о событиях этого утра. Как я понимаю, вы уже обо всем рассказали констеблю.

Она поймала удивленный взгляд Джанин. Хиллари понимала сержанта: всякий, кто ведет расследование, предпочитает опираться на сведения из первых рук. Но Хиллари мыслила практически. Пусть порой результаты вскрытия в сочетании с незначительными деталями свидетельских показаний и позволяют раскрыть дело сразу же, но что-то подсказывало ей, что здесь не тот случай.

Так зачем настраивать против себя добрую экономку и мучить свидетельницу, если можно не давить, потихоньку зарабатывая очки в их глазах? Вот и сейчас экономка уже смотрела гораздо менее грозно.

Впрочем, думать о ней просто как об экономке было невыносимо. От этого Хиллари начинала чувствовать себя персонажем сериала «Так держать».

— Мисс… — Она повернулась к женщине, и та ответила улыбкой:

— Бимиш. Мисс Бимиш.

— Мисс Бимиш, не могли бы вы несколько минут подождать снаружи, если вас не затруднит?

Джанин видела, что это предложение пришлось женщине не по вкусу, и не могла не оценить всей красоты хода. Хиллари не сказала ни одного грубого слова. Она даже ничего не требовала. И все-таки каким-то образом умудрилась дать понять мисс Бимиш, что со стороны последней будет чрезвычайно неблагоразумно возражать. Потому что полиция есть полиция, а работа есть работа, и в конце концов, любая хорошо воспитанная женщина умеет вовремя уступить, не теряя достоинства.

Хиллари Грин на долю секунды дольше обычного задержала взгляд на собеседнице.

— Сержант Тайлер вас проводит. Разговор будет недолгим, и вскоре вы сможете вернуться к своей подопечной.

И экономка, сама привыкшая требовать неукоснительного исполнения своих распоряжений, не заметила, как встала и очутилась в коридоре.

Плотно закрыв за ней дверь, Джанин увидела, что Дженни смотрит на Хиллари с непередаваемым уважением.

— Как вы ее, — сказала Дженни. Хиллари села. — Я уже просто мечтала, чтобы она ушла, только не могла придумать, как от нее отделаться.

Хиллари кивнула:

— Тебе хотелось побыть в одиночестве. Да, это нужно. Когда с нами случается что-то неожиданное, чего раньше не бывало, это может выбить из седла. Чувствуешь себя после этого какой-то потерянной.

Дженни моргнула. Она не ожидала такого от человека в форме. По правде говоря, она думала, что полицейский будет мужчиной. Строгим, суховатым, и интересовать его будут только цифры, даты и минуты.

Она немного расслабилась.

— Что ты можешь сказать о Еве? — спросила Хиллари, намеренно выбрав наиболее размытую формулировку.

Дженни вытерла рукой щеку и громко шмыгнула носом.

— В смысле?

— Она тебе нравилась?

— Да. Конечно.

— Почему?

Дженни нервно поерзала на стуле.

— В смысле? — повторила она и покраснела. Эта женщина — как она назвалась? Инспектор Грин? — решит, что она совсем дура. Вот инспектор совсем не такая. Спокойная, собранная, совсем как мама. Дженни хотелось угодить ей, но в голове все плыло, и она чувствовала, что делает все не так.

— Чем тебе нравилась Ева? Добротой? Щедростью? Ты брала у нее вещи поносить? Или, например, она умела тебя насмешить?

— А, поняла. Нет, все не так совсем было. В смысле, что она была не такой уж доброй, — сказала Дженни. — Иногда вредничала, но так, знаете, по-французски. Насмешничала. Она была остроумная. Нарочно никому пакостей не делала, просто ей смешно было наблюдать за людьми. Как будто они специально для развлечения. Но если я просила у нее что-нибудь поносить, она всегда давала.

Хиллари кивнула.

— Она хорошо говорила по-английски?

— О да. По крайней мере, лучше, чем я по-французски, — с обезоруживающей честностью добавила Дженни. — Мне иногда казалось, что она специально начинает говорить с сильным акцентом, особенно при парнях, ну, понимаете? Она умела изобразить из себя маленькую беззащитную девочку, такая сиротка Энни за границей, и все в таком духе. Но это она только притворялась. Ей нравилось морочить голову мальчишкам. И у нее хорошо получалось, — добавила Дженни как нечто обыденное.

Хиллари не поняла, как к этому относилась сама Дженни. По-видимому, Дженни и сама не знала.

— Она была экстравертом? — спросила Хиллари.

— Да, стопроцентным. Ну вот такая вот она уродилась. Еще она была очень творческая натура, хотела быть дизайнером одежды. Говорила, что будет знаменитой, как Армани, или Гуччи, или кто там еще. У нее хорошо получалось! Она все время рисовала красивые платья, костюмы такие широкие для отдыха, рубашки, юбки, даже шарфы. Все рисовала. И сама, конечно, тоже умела одеваться, выглядела всегда просто потрясающе. Иногда она придумывала наряды специально для меня. Говорила, что, если я себе такое сошью, девчонки просто умрут от зависти. — Дженни вздохнула. — Знаете, я, наверное, и вправду сошью. Попрошу мамину портниху. Ой… вы же не заберете у меня ее рисунки, правда?

Хиллари заверила, что не заберет. Но, возможно, как-нибудь захочет на них взглянуть.

У Джанин дрогнули губы. Мамина портниха? Да уж, здешние девушки явно из другого мира.

— И ты не сомневаешься, что эта одежда будет как раз для тебя, — сказала — не спросила — Хиллари. Сама она в этом ничуть не сомневалась.

— Ну конечно, — сказала Дженни. — В таких вещах Еве можно было доверять.

Да — но в чем ей доверять было нельзя, подумала Хиллари. В делах сердечных — наверняка. И в денежных, скорее всего, тоже. И все же она понимала, почему эту болезненно худую некрасивую девочку так тянуло к Еве Жерэнт.

— Она часто ходила по вечеринкам? — продолжала расспросы Хиллари.

— Да. Очень часто. Как будто совсем не уставала. — Дженни погрустнела. — А я так не могу. Если ночью веселилась, то потом буду спать до вечера. А Ева вставала как ни в чем не бывало, и сразу по делам.

— А, наркотики, — как можно небрежнее заметила Хиллари. — По описанию похоже, — добавила она, тщательно изгнав из голоса всякий намек на осуждение или удивление.

— Вы что! — тут же возразила Дженни, заставив Хиллари примолкнуть и быстро взглянуть на девочку. Ни нотки фальши. Ничего, что указывало бы на стремление спасти доброе имя покойной подруги. В тоне Дженни Смит-Джонс звучало даже какое-то отвращение.

— Ева никогда не принимала наркотики! — жарко заговорила Дженни. — Она их терпеть не могла, и тех, кто на них подсаживается, — тоже. Она говорила, что это для людей слабых и глупых. Что они кормят дилеров, а сами убивают свое лицо и тело.

Дженни втянула воздух. Потом задумчиво нахмурилось.

— Знаете, а ведь Ева даже никогда не бывала пьяной, хоть и ходила по всем этим вечеринкам. И не курила. Она мне говорила, что лучший способ — заказать самый дорогой напиток в меню, неважно какой. Самое лучшее или старое бренди, или вино, или самый крутой коктейль. А потом пить очень медленно, смакуя каждый глоток. Но брать не больше двух и никогда не напиваться. Ева говорила, что от алкоголя бывает обезвоживание, а это вредно для кожи. И можно потерять над собой контроль. А она всегда держала себя в руках, — объяснила Дженни. — Вы просто не понимаете, — беспомощно добавила она.

Тут она ошиблась.

— Нет, Дженни, я понимаю, — тихо сказала Хиллари. — Твоя подруга была очень сильной личностью, верно? Она точно знала, чего хочет, и всегда добивалась этого. У нее была цель, были мозги и была целеустремленность, чтобы получить желаемое.

При мысли о том, что этой силы больше нет, Дженни снова шмыгнула носом, но в серых ее глазах, обращенных на Хиллари, вновь загорелось удивление.

— Да, все так. Вы очень точно ее описали.

Хиллари кивнула. Она бросила взгляд на Джанин — любопытно было посмотреть на ее реакцию, — но Джанин, как образцовый сержант, записывала что-то в блокнот.

Хиллари кивнула. Итак, Ева презирала наркотики и наркоманов. И она, Хиллари, готова была в это поверить. Она знала людей из того же теста, что и Ева. Они были амбициозны. Даже беспринципны. Твердолобы и порой жесткосердечны. Таких не всегда любят, но они будут последними, кто попадется в наркотическую ловушку. Потому что знают свои сильные и слабые стороны, потому что слишком дорожат своей шкурой и не станут связываться с по-настоящему опасными вещами.

Нет, Хиллари уже начинала понимать Еву Жерэнт. И согласна была с оценкой Дженни Смит-Джонс.

— Чем еще увлекалась Ева? — с интересом спросила она. — В клубе каком-нибудь, например, состояла?

— Мы с ней занимались в одной театральной студии, — тут же ответила Дженни. — Но она сразу ушла в костюмеры. Играть на сцене не хотела. И еще она часто ходила в музыкальный класс. Только, по-моему, не играть. Если она и играла, то не у себя. Я бы услышала. А еще иногда она сидела в компьютерном классе, но, по-моему, ей просто нравилось играть в компьютерные игры и возиться с графикой — ну, для дизайна, — а программированием она не увлекалась.

Дженни беспомощно пожала плечами:

— Больше вроде ничего.

В этот миг она выглядела очень юной.

«Была ли я когда-нибудь такой же?» — беспомощно подумала Хиллари.

— А парень у нее был? — наугад спросила она.

Дженни словно бы немного замялась.

— Вроде бы нет. То есть… — под удивленными взглядами Джанин и Хиллари она жарко покраснела, — вокруг нее всегда увивались и мальчишки, и мужчины постарше. В Ка-О они ей просто проходу не давали, и…

— Ка-О? — переспросила Джанин.

— Комната отдыха, — ответила Хиллари. — Вроде досугового центра для студентов, — нетерпеливо добавила она. Хиллари не терпелось вернуться к вопросу об ухажерах. У такой девушки, как Ева, наверняка была бурная личная жизнь.

— Значит, у нее не было постоянного парня? — снова спросила она.

— Нет. Кажется, нет. Она никогда ни о чем таком не говорила.

Дженни снова свела брови, как будто сказанное ей и самой теперь казалось странным.

— Ева училась за счет колледжа, верно? — спросила Хиллари, решив зайти с другой стороны.

— Да. У ее отца крупная фармацевтическая компания, — простодушно ответила Дженни, — но Ева не хотела зависеть от родителей. Поэтому она подала на стипендию. И выиграла — она была такая умная!

Хиллари кивнула. Значит, Ева приукрасила историю о своей семье. Ну, это-то дело обычное. В таком окружении кто угодно приукрасит. Даже Дженни, застенчивая, открытая, дружелюбная Дженни на каникулы уезжала в живописный сельский особняк или в квартиру где-нибудь в Кенсингтоне. Могла ли Ева признаться своей верной обожательнице в том, что ее отец был всего лишь заурядным аптекарем в Лилле? Для Дженни Ева была настоящей светской особой, беззаботной парижанкой. И Еве хотелось поддержать этот образ.

Тем больше Хиллари не нравилось отсутствие у Евы сколь-либо постоянного любовника. Либо Ева Жерэнт была девственницей, но тщательно скрывала этот факт, либо мужчина у нее был, но она не желала этого афишировать. Первый вариант не стоило даже рассматривать всерьез. Что остается? — жертва убийства, у которой имелся тайный любовник.

Зачем она скрывала? Судя по тому, что Хиллари уже услышала, Ева с удовольствием поведала бы о своих сексуальных похождениях восторженной доверчивой Дженни — и потому упорное молчание Евы наводило Хиллари на самые мрачные мысли.

Призрак шантажа вновь поднял свою уродливую голову.

Они поговорили еще немного, но больше ничего полезного Хиллари не узнала. Она поблагодарила девушку и вышла.

* * *

В соседней комнате Томми на четвереньках ползал по полу в поисках улик. Если у покойной был тайничок под половицами, Томми его найдет.

— Как продвигается? — спросила Хиллари. Томми сел на пятки и вытер лоб тыльной стороной ладони. От радиатора в комнате было жарко, как в Африке, и Томми очень надеялся, что от него не разит потом.

— Ни шатко ни валко, шеф, — ответил Томми, — но две интересные штуки я таки нашел.

Он встал и отряхнул руки.

— Вот это было приклеено на скотч вон за той картиной, — сказал он, кивнув на казенную картинку — ничем не примечательный деревенский пейзаж, который, видимо, входил в стандартную меблировку комнаты. Пейзаж был помещен в тяжелую, богато украшенную раму и закрыт стеклом.

Хиллари посмотрела туда, куда указывал Томми, и увидела лежащий на комоде тонкий ежедневник, уже упакованный в пластик.

— Я старался его не залапать, шеф, но, когда я отклеил скотч, он упал. Там все по-французски.

Хиллари кивнула.

— Пусть криминалисты посмотрят, а потом отдадим на перевод.

Вряд ли ежедневник добавит что-то к уликам — однако если на нем найдутся неизвестные отпечатки пальцев, можно будет с уверенностью утверждать, что личными секретами и набросками Евы Жерэнт интересовался кто-то посторонний.

— Ну, это-то будет несложно, босс, — усмехнулась Джанин, и Хиллари улыбнулась в ответ.

— Да, — коротко согласилась она. Это Оксфорд. Даже если бы покойная писала в дневнике древнеегипетскими иероглифами, перемежая их каким-нибудь мертвым языком и сдабривая редким диалектом иврита, здесь и то нашлось бы с полдюжины специалистов, способных прочесть написанное. Современный французский — пф, ерунда.

— У них тут есть учитель современных языков, — с готовностью предложил Томми. — Я с ним раньше говорил. Он может перевести.

— Нет, — строго сказала Хиллари. — Никто в колледже не должен знать о том, что мы нашли ежедневник, — ровным голосом добавила она.

У Томми вытянулось лицо. Ему захотелось отвесить самому себе подзатыльник. Все правильно. И как только он ляпнул такую глупость?

При виде его оплошности Джанин улыбнулась, но без злорадства. В свое время она и сама успела налететь на все положенные углы.

— Так ты говорил, две вещи? — Хиллари, от которой не укрылся овладевший констеблем приступ самоуничижения, быстро сменила тему, стремясь спасти остатки его самоуважения.

— Да, шеф. Вторая — ключи. У нее на связке есть два неподходящих. В смысле они не подходят ни к двери в холле, ни к этой комнате. И странные они какие-то. Вот, посмотрите, — он потянулся к сумочке-ключнице, — все четыре точь-в-точь как от обычного дверного замка. Не от чемодана, не от велосипедного замка, самые обычные.

Хиллари кивнула:

— Ты прав. Молодец, Томми, — похвалила она, и отнюдь не только из чувства такта.

При взгляде на ключи она почувствовала какое-то покалывание в пальцах. Возможно, здесь что-то есть.

Потому что зачем девочка, которая живет в колледже на всем готовом, будет хранить ключи от какого-то неизвестного дома? Ответ: ни за чем. Или эти ключи принадлежали загадочному несуществующему бойфренду?

Если так, то это указывает на серьезные отношения.

А кроме того, это означает, что мальчишкам из колледжа ничего не светило. Оно и неудивительно. Такие, как Ева, не интересуются сопливыми юнцами, студентами-ровесниками, если могут играть по-крупному. Мужчины постарше, побогаче, состоявшиеся мужчины, которые могли помочь ее карьере, — вот кто мог быть ее мишенью.

Да, Хиллари тоже было чрезвычайно любопытно узнать, где она, та дверь, которую открывали эти ключи.

— Босс, — торжествующе воскликнула Джанин, — в мусорной корзине конверт! Адресован нашей жертве.

Хиллари взяла конверт за краешек и рассмотрела.

И сразу же поняла, что так обрадовало Джанин.

Потому что, хотя адресатом письма и значилась миз Ева Жерэнт, в строке с адресом стоял вовсе не колледж Святого Ансельма, а квартира где-то в Ботли.

Глава 5

Оксфорд прекрасный город — но лишь местами.

Впрочем, скажите иностранцу «Лондон», и он тоже вообразит Тауэр, Лондонский мост, Букингемский дворец, а не спальный Тауэр-Хэмлетс, Фулхэмский стадион или грязный район доков.

Наверное, то же самое можно сказать о любом городе, подумала Хиллари. Взять хотя бы Париж. Что там есть-то, если не считать Эйфелевой башни, Елисейских Полей да Нотр-Дам?

Но в Оксфорде этот самый синдром был выражен еще ярче, чем в большинстве других городов. К знаменитым грезящим шпилям прилагались старинные колледжи, бесконечные ряды домиков из рыхлого серого камня, вековые газоны в бархатистой шерстке травы и, ах да, река Айсис (вульгарное «Темза» здесь было не в ходу), изобиловавшая плакучими ивами, катающимися на лодках студентами да попрошайками-лебедями.

А еще здесь, как и в любом другом городе, были уродливые торговые центры и серенькие спальные районы. К числу последних и принадлежал Ботли. Чистенький, ухоженный райончик, но завяжи вам глаза и высади на одной из его улиц, вы бы никогда не догадались, что находитесь в Оксфорде.

Сидевшая за рулем Джанин уткнулась в дорожную карту и практически остановилась, не забыв, впрочем, показать средний палецводителю, который злобно сигналил ей сзади. Затем она уверенно свернула в узкий переулок и припарковалась. Прямо под знаком «стоянка запрещена».

Хиллари вылезла из машины и обвела взглядом однообразные домишки. Построены между Первой и Второй мировой, решила она. Некогда обиталище солидного среднего класса, ныне порезанное на крохотные квартирки для непритязательных студентов.

Мысль о том, что богатый и, вероятно, женатый любовник Евы Жерэнт мог жить в этом месте, выглядела дико. Выстроенная Хиллари теория рушилась на глазах.

Нахмурившись, она отыскала нужный номер дома. На крыльце, как она и ожидала, имелось четыре кнопки звонка и четыре прямоугольничка, подписанные разными фамилиями.

Миз Е. Жерэнт обитала в квартире номер четыре. Хиллари прочла ее фамилию, нахмурилась и подумала — а зачем, собственно, ей было скрываться? Джанин хлопнула по кнопкам всех квартир разом. Что-то тихо зажужжало, щелкнул, открываясь, замок.

— Безопасность на высоте, — с отвращением пробормотала Джанин, которую неизменно возмущало упорное нежелание британского обывателя позаботиться о себе.

Хиллари ее не слушала. Она думала. Зачем студентке на полном обеспечении, с казенным жильем и столом заводить отдельную квартирку в спальном районе? Бессмыслица какая-то. Зачем платить за аренду, если в колледже Святого Ансельма у тебя уже есть комната (причем, скорее всего, получше), да еще с видом (уж точно лучше здешнего)?

Крошечный холл блистал всеми оттенками зеленого — линолеум цвета лайма, яблочно-зеленые стены. Даже вытертый ковер на ступеньках, кажется, некогда был более-менее зеленым. Ныне, под ногами постоянно топочущих жильцов, он приобрел засаленный мятный оттенок.

На площадку второго этажа выходили две двери — одна принадлежала некоему Марку Маккормику, на второй имя указано не было. Джанин достала из пакета с уликами ключи, вопросительно посмотрела на Хиллари и сунула плоский «йельский» ключик в замок двери без таблички.

Ключ повернулся легко, как по волшебству.

Джанин медленно толкнула дверь и вошла. Хиллари шагнула следом.

Они встали как вкопанные, хватая ртом воздух.

В уголке приютилась маленькая раковина и совсем крошечная плита в белой эмали. И духовка, и плита сияли чистотой. Вдоль одной стены тянулся огромный комод черного дерева, вдоль другой — туалетный столик ему под стать.

Но взгляд притягивало совсем другое: огромная, о четырех столбиках кровать, занимавшая весь центр комнаты. Кровать — и еще отделка.

Комната представляла собой упоительное сочетание нежного сиреневого, небесно-голубого и кремового цветов. Как будто целая команда дизайнеров интерьера потрудилась над ней, и буквально пять минут назад завершила свой проект. Между высоких кроватных столбиков ниспадали безупречные голубые полотнища ткани, постельное белье отливало бледной сиренью. Кремовый ковер был чист — ни пылинки. Комод и небольшой кофейный столик на гнутых ножках были украшены букетами кремовых роз в узорчатых хрустальных вазах.

Эта комната явно не сдавалась внаем. В ней не было ни книжных шкафов, ни стола, ничего из того, что приличествовало бы прилежной студентке. На скромном столике у раковины не громоздились жестянки с зерновым и молотым кофе. Комната казалась миражом: оказаться в таком месте на самом деле было все равно что откусить от пирога с мясом и найти в нем бриллиант.

В воздухе тонко пахло лавандой: рядом с выключателем Хиллари заметила воткнутый в розетку освежитель воздуха, который усердно распространял тонкий аромат.

Все здесь кричало о стиле. Об элегантности. Все здесь кричало о Еве Жерэнт.

Не говоря ни слова, Хиллари подошла к шкафу и обнаружила, что он битком набит ночными рубашками в рюшах, пеньюарами, тонкими, почти прозрачными шелковыми сорочками с глубоким вырезом на груди. Все это великолепие удивительным образом соседствовало с байкерскими нарядами в коже и цепях, облегающими брючными костюмами и форменными нарядами. Формы было много. Школьное платье, халатик медсестры, парадный наряд оксфордского студента и даже вроде бы настоящий костюм женщины-полицейского середины века.

Джанин шагнула к комоду, натянула перчатки и принялась оглашать содержимое выдвижных ящиков.

— Наручники, смазка, лубрикант, дилдо, еще дилдо, презервативы — столько и в автомате не найдешь… В общем, все что душеньке угодно, — насмешливо хмыкнула она.

Хиллари кивнула. Взгляд ее был прикован к содержимому шкафа.

— Что ж, теперь мы, по крайней мере, знаем, откуда у нее деньги, — ровным голосом сказала она.

Ева Жерэнт была проституткой.

О нет, на панели она не стояла. Если Хиллари представляла себе Еву хоть сколько-то точно — а Хиллари казалось, что она уже начала понимать девушку, — она, разумеется, была индивидуалкой. Никаких сутенеров. Невозможно было даже вообразить, чтобы Ева Жерэнт кому-то подчинялась, глотала унижения или покорно смотрела, как все нажитое непосильным трудом утекает в карман громилы с большими кулаками. Может быть, она разозлила местного заправилу? Нет, будь так, он для начала поучил бы ее, наглядно продемонстрировав всю пагубность стремления к независимости.

Да и потом, это явно не уровень средней проститутки. Хозяйка этой квартиры отбирала клиентов чрезвычайно придирчиво. Любителям жесткого секса Ева наверняка отказывала (никому и ничему она не позволила бы испортить свое великолепное тело), каких бы денег они ей ни предлагали. Была осмотрительна — отсюда и презервативы. Незащищенный секс, перспектива ВИЧ — где угодно, но только не во владениях Евы Жерэнт.

И даже при этом у нее хватало клиентов, которые готовы были оплатить ее благосклонность. И клиенты платили щедро.

Вздохнув, Хиллари закрыла дверцу шкафа.

— Вызывай криминалистов, Джанин, — сказала она.

Там, в колледже, она вызвала криминалистов на свой страх и риск — негоже тратить дефицитные ресурсы на то, что в итоге может оказаться смертью по естественным причинам, самоубийством или гибелью в результате несчастного случая.

Но нынешняя находка все меняла.

Проституток убивают чаще, чем кого бы то ни было. Их не щадят. Такова правда жизни — и смерти.

Да, появление этой квартиры все меняло. Хиллари вздохнула, достала телефон и позвонила в участок.

Главный инспектор уголовной полиции Мэл Мэллоу молча выслушал полный отчет о ее расследовании. День уже близился к вечеру, и свет солнца уступал место сумеркам.

Хиллари терпеть не могла зиму — не за холода, но за этот тусклый серый свет, который высасывал из нее все силы.

— Значит, ты уверена, что она торговала собой, — подытожил Мэл, когда Хиллари закончила.

— И брала недешево, — уточнила Хиллари. — Да, сэр. Совершенно уверена.

Она догадывалась, что порой женщины заводят себе секс-игрушки, чтобы добавить перчику в личную жизнь. Некоторых мужчин это заводит. Но чтобы одна-единственная пара — девушка и ее парень развлекались с таким размахом — нет, это уж чересчур. Тут явно был целый бизнес.

— Я думаю, надо сообщить в наркоконтроль, — произнесла наконец Хиллари, стараясь, чтобы это прозвучало неохотно. Это все равно стоило ей долгого пристального взгляда Джанин, но в глазах сержанта она ничего прочесть не могла.

Копы не любят прибегать к помощи чужих отделов, но протокол есть протокол, и временами он ясно этого требует. И эти времена явно наступили.

— Реджису? — спросил Мэл, и Хиллари так и подпрыгнула. На какое-то мгновение ей показалось, что начальник прочел ее мысли. Или это все ее нечистая совесть?

Инспектор Майк Реджис появился на горизонте во время прошлого расследования убийства, которое, как выяснилось, имело самое прямое отношение к наркотикам. Сдержанный, уверенный в себе инспектор произвел на Хиллари неизгладимое впечатление. И дело было не в приятной внешности — не было в ней ничего особенного, — а в том, что оба они, и Хиллари, и Реджис, мыслили одинаково, принадлежали к одному поколению и разделяли общие взгляды на жизнь.

При мысли о нем у нее начинало сосать под ложечкой.

Между ними ничего не было, так, разве что совместная выпивка после удачно завершенного дела, однако Хиллари понимала, что Майк Реджис прочно завладел ее мыслями. И вот, пожалуйста, она уже просит пригласить наркоконтроль, изо всех сил притворяясь, будто это внезапное стремление к продуктивному взаимодействию с другими отделами не имеет никакого отношения к Майку Реджису.

— Сэр, — невыразительно произнесла она. Нет уж, сама она лезть в это не станет, хоть убейте. Пусть Мэл сам звонит.

— Я переговорю тут, — неопределенно пообещал Мэл, и Хиллари длинно неслышно выдохнула.

— Сэр, — снова произнесла она, гадая, в какой момент упадет занесенный топор.

Впрочем, она не ожидала, что он снимет ее с дела. У него не было на то ни единой причины. Расследование, объектом которого была Хиллари, давно закончилось, а для этого дела она подходила лучше всех. И оба они это знали.

— Ладно, держи меня в курсе, — угрюмо бросил Мэл. Что бы там ни произошло у них с блондинкой в сержантской форме, взбаламутило его, похоже, знатно.

Краем глаза Хиллари поглядывала на Джанин, но сержант, тихонько насвистывая, невозмутимо перебирала стопки микроскопических трусиков и бюстгальтеров с отверстиями для сосков. Всем своим видом она излучала безмятежность.

Может, она просто дрессирует Мэла?

Дав отбой, Хиллари спросила себя, уж не ждать ли завтра в офисе Майка Реджиса? Обычно он работал с молчаливым сержантом, который знал все на свете… как же его звали? Колин Таннер, вот как. Долговязый тип, одно присутствие которого успокаивало все и вся. Телепат и душевед, как говорила о нем молва, он проработал с Реджисом уже почти десять лет в полном согласии, и если Реджис был Бэтменом, то Таннер — его незаменимым Робином.

А кто достался ей, инспектору Хиллари Грин? Фрэнк Росс да блондинистая секс-бомба, которая взяла в оборот ее босса.

Как всегда — одним все, другим ничего.

* * *

Впрочем, на следующий день Хиллари так и не узнала, объявился ли Реджис в участке, потому что отправилась в колледж Святого Ансельма прямиком из дому.

Будильник не сработал — он был электронный, а на лодке как раз сел аккумулятор. Хиллари поставила его на подзарядку и отправилась к колледжу, пробиваясь сквозь привычные пробки. Не успела даже выпить чашку кофе, чтоб согреться, о завтраке и говорить нечего, а погода, мягко говоря, не баловала, холодало на глазах. Кроме того, неравный бой с проклятым генератором обошелся ей в масляное пятно на почти самой лучшей ее юбке.

А в довершение всего в машине накрылась печка.

Хиллари торчала в пробке, проклиная все на свете, бранилась себе под нос и дула на замерзшие пальцы. Она ненавидела чертову лодку. Скорей бы уж переехать в нормальный дом!

В последние годы эта часть Англии редко видела снег, но начнись сейчас снегопад — Хиллари бы не удивилась.

Она проползла очередной фут и встала, тупо глядя в зад рейсового автобуса. Какого черта, у него своя полоса есть!

Мысли ее переключились на Армию защиты вымирающих видов. Накануне вечером она порылась в закромах памяти и припомнила одного-двух адвокатов, которые могли бы тряхануть этих прохвостов от экологии за сходную цену. Телефон был закреплен на приборной панели; Хиллари включила его, решив назначить встречу с лучшим из тех, кого вспомнила. Не стоит ждать, что нависшая над ней угроза иска рассеется сама собой, — нет, этой ошибки она не совершит. Пусть-ка противник для начала получит полновесный залп от юриста противоположной стороны.

Пока она обговаривала с секретаршей время встречи и делала пометку в органайзере (да-да, она пользовалась бумажным органайзером. Старомодно? Плевать), пробка слегка сдвинулась, и на освободившееся впереди место молниеносно шмыгнула какая-то не в меру шустрая «мазда».

Хиллари выругалась, после чего вынуждена была извиняться перед оторопевшей секретаршей на другом конце провода. В машине по телефону разговаривать запрещено, и она чувствовала себя виноватой, но что поделаешь — пробка! Вот как остановят ее сейчас коллеги из дорожной полиции, да как отчитают — и поделом ей (тем более что день сегодня невезучий). Она сдвинула машину еще немного вперед и постаралась выбросить из головы мысли о том, как она загоняет свой старенький ржавый «фольксваген» в задницу этой «мазде» и крушит его в щепки. Поделом этому идиоту, ишь, еще и персональные номера нацепил!

(Психовать за рулем Хиллари Грин умела лучше всех на свете.)

* * *

Когда она приехала в колледж, Джанин и Томми уже были на месте. И не просто были — констебль составил расписание, по десять минут на каждого, кто знал покойную, и уже приступил к предварительному опросу. Дело было долгое, на весь день, и, весьма вероятно, безрезультатное, но заранее никогда не знаешь. Вообще Томми полагал, что в точности так же можно описать его работу всю целиком. Когда он об этом задумывался, на ум приходило сравнение с рулеткой. Чаще всего проигрываешь, но иногда вдруг звезды сойдутся, выпадет твой номер, и вот он, твой миллион.

Или вот рыбалка. Ждешь поклевки, поплавок весь день застыл как приклеенный, и вдруг — хвать! Невидимая рыба заглатывает наживку, и поплавок ныряет под воду.

Он вздохнул и поднял взгляд на следующего вошедшего. Улыбнулся и попросил представиться, а про себя подумал, что еще немного, и руку с ручкой сведет судорогой.

Джанин ухитрилась выбить под временный штаб тесную каморку (разительный контраст с закутком, где зарабатывал себе писчий спазм Томми). С виду казалось, что в каморке этой уборщики обычно держат ведра и швабры, но зато здесь были розетки, место для стола и стульев и даже одинокое окошко.

Когда Хиллари, путь которой указала секретарша, вошла в каморку, Джанин сидела за столом, просматривая отчеты криминалистов. Хиллари тотчас же нашла взглядом самое главное: кофемашину. Она налила себе кофе, а Джанин тем временем ввела ее в курс дела. Все как всегда, ничего обнадеживающего. Все отпечатки пальцев в комнате Евы Жерэнт проверены, владельцы установлены: покойная, клинер (уборщиц в Оксфорде не держат) и многочисленные друзья, из которых особо выделяется Дженни Смит-Джонс.

Что до квартиры в Ботли, то тамошние отпечатки идентифицировать было невозможно.

— Клиенты, — добавила Джанин, отпив кофе. Вид у нее был как у человека, который не проспал ни разу в жизни. И понятия не имел, что это такое — пятно на юбке. — Их отпечатков в базе нет.

Хиллари и так это знала. К услугам Евы прибегали исключительно птицы высокого полета: банкиры, биржевые брокеры, топ-менеджеры. Интересно, лениво подумала Хиллари, сколько зарабатывала француженка. Она наверняка считала, что бизнес есть бизнес, не больше и не меньше. Просто работа. И не видела в ней ничего позорного, тем более — преступного. Или хотя бы отдаленно неприличного.

Хиллари попыталась вспомнить себя в девятнадцать. Кажется, незадолго до того она потеряла девственность — с Тони Брюэром, их с Хиллари отцы были лучшими друзьями. Она тоже училась в колледже, но с этой убитой двадцать лет спустя девочкой их разделяла целая пропасть, которая не могла бы быть шире, будь они с разных планет.

— Надо бы еще раз заглянуть к этому индюку, директору, — сказала Хиллари, решив, что на сегодня философских размышлений достаточно. Хорошенького понемножку.

— Зачем? Чтоб не расслаблялся? — с любопытством спросила Джанин, про себя подумав — уж не размякла ли начальница на старости лет.

— Спросить, знал ли он об этом, — фыркнула Хиллари, гадая, хватит ли у нее времени на вторую чашку кофе. Нет, не хватит. — Не исключено, что Ева у них тут не одна такая, — добавила она, хотя сама не могла бы сказать, насколько серьезно.

— В смысле у них тут что, бордель под видом колледжа? — расхохоталась Джанин.

Все еще смеясь, они поднялись по лестнице. Со стены на них неодобрительно взирал безвестный владелец каучуковых плантаций восемнадцатого века.

Хиллари не совсем понимала, зачем вешать портрет плантатора и рабовладельца в главном холле ультраполиткорректного колледжа Святого Ансельма, но догадывалась, что, если она спросит, объяснение наверняка будет длинным и убедительным.

Это же Оксфорд.

* * *

При их появлении Джеральд Хэйверинг постарался принять радушный вид. Он с улыбкой встал, велел секретарше принести кофе и печенья (да!) и пригласил полицейских садиться. И очень старался не пялиться на ноги Джанин.

Зато в лицо смотрел без опаски. Джанин была не просто хорошенькой или симпатичной — настоящая красавица. Люди смотрели ей в лицо с удовольствием. Может, поэтому Мэл и лез на стенку?

— Доктор Хэйверинг, это сержант Тайлер, — кратко представила Хиллари. — В процессе расследования убийства вашей студентки Евы Жерэнт мы обнаружили нечто неожиданное, — заявила она, сразу беря быка за рога.

В голубых глазах мелькнула настороженность, и так же быстро скрылась. Что это, обычная реакция на плохие новости? Или же директор прекрасно знал, что она сейчас скажет?

— По-видимому, у мисс Жерэнт имелось другое место жительства, — начала Хиллари.

А ведь он ожидал услышать совсем не это, тотчас же поняла Джанин. Интересненько. Чего же он ждал? Или по колледжу уже поползли слухи, в которых повторяется одно и то же страшное слово — наркотики?

Если так, то сейчас он испытал отчетливое облегчение. Только это ненадолго, друг мой, подумала Хиллари, пряча улыбку. Совсем ненадолго.

— О, э-э, в самом деле? — отозвался директор, но обе женщины буквально услышали, как за этим невыразительным фасадом зажужжали шестеренки промеж ушей. — Ну, это не противозаконно. По крайней мере, нашими правилами не запрещается, — торопливо поправился он, вспомнив вдруг, что две сидящие перед ним женщины как раз и олицетворяют закон. — Но какое это имеет отношение к ее смерти?

Хиллари улыбнулась.

— В Оксфорде снимать квартиру дорого, — заметила она. — Но вас почему-то совсем не удивляет то, что студентка на стипендии могла себе это позволить.

Хэйверинг покраснел. Отвратительная багровая волна хлынула вверх по шее, отчаянно не сочетаясь с почтенными сединами и внешностью доброго дядюшки.

И тут Хиллари вдруг поняла, что то была не вина, а стыд. Директор не отличался быстротой мысли и, будучи пойман на этом, взмок до трусов.

— Нет-нет. Это в самом деле странно. Действительно странно… — печально заблеял он.

— И мы почти уверены, доктор Хэйверинг, что источником заработков мисс Жерэнт была проституция, — добавила Хиллари, заставив директора мгновенно позабыть о своих несчастьях.

Точнее, не забыть, а переключиться на новую проблему. На сей раз краска отхлынула с его смятенного лица, и он разом побледнел, словно его вдруг замутило.

Директор заморгал.

— Не знаю, что и сказать, — признался он наконец.

Первая правда, которую он произнес за эти дни, безжалостно, но уверенно сказала себе Хиллари.

Теперь инспектор была почти уверена в том, что директор и в самом деле ничего не знал. Потому что если знал, то Аль Пачино и Роберт Де Ниро нервно курят в коридоре.

— Вы, э-э… вы же не собираетесь обнародовать эту информацию? Я имею в виду передавать ее прессе? — спросил директор и нервно сглотнул. В своем воображении он уже наверняка стоял перед советом директоров и лихорадочно отчитывался о мерах, которые предпринял для уменьшения ущерба.

— При расследовании дела об убийстве мы не имеем права сотрудничать с прессой, доктор Хэйверинг, — сказала Хиллари и немного подождала.

И еще немного.

Но, хотя слово «убийство» она ввернула в разговор уже дважды, директор по этому поводу так ничего и не сказал.

Хиллари заметила, как Джанин закатила глаза.

Да, подумала Хиллари, сегодня явно не день доктора Хэйверинга. Или он и впрямь дьявольски хитер.

— Что ж, сэр, мы будем держать вас в курсе, — легко солгала она и допила кофе. Рука сама собой потянулась к печенью со смородиной, но Хиллари сумела ее остановить.

Нс хватало еще заесть так удачно пропущенный завтрак!

Так, по крайней мере, сказала себе Хиллари, выходя за дверь.

* * *

Наступило обеденное время, и Томми устроил себе перерыв, заодно отпустив отдохнуть и изрядно поредевшую толпу неопрошенных. Хиллари он мрачно доложил, что никто ничего не знает.

— По крайней мере, удалось более-менее точно восстановить ее последние действия, — добавил он. Об этом Хиллари просила его в первую очередь. — Той ночью она совершенно точно не уходила из колледжа. Поужинала в зале, — читал Томми, в промежутках жуя сэндвичи, благоразумно присланные местным шеф-поваром, — потом с двумя подругами пошла в Ка-О, там они выпили по паре слабеньких коктейлей, погоняли шары на бильярде, поспорили о сравнительных достоинствах Сартра и… э-э… — Томми в смятении вгляделся в собственные каракули, — в общем, еще какого-то французского писателя, а потом Ева ушла, сказав, что идет к себе в комнату. — Он прервался, чтобы сделать вдох. — Больше ее никто не видел. Сторож у ворот говорит, что у всех студентов есть собственные ключи, и они могли приходить и уходить когда вздумается, однако главные ворота запираются в одиннадцать. Он не видел, чтобы Ева Жерэнт покидала территорию колледжа, но это, конечно, еще ничего не значит.

— А кто-нибудь видел ее после того, как она ушла из Ка-О? — тут же спросила Хиллари.

— Пока нет, но я еще не всех опросил. После обеда продолжу.

— Кровать у нес не была застелена, — вставила Джанин, критически разглядывая сэндвич, в котором, к ее удивлению, обнаружились свежие креветки, руккола и нечто цветом и вкусом подозрительно напоминающее домашний майонез.

— Это ничего не значит, — отмахнулась Хиллари. Но и наряд француженки говорил о том же: именно так оделась бы ухоженная девушка, которая собиралась провести вечер дома. Симпатично, но не слишком нарядно.

Док Партридж объявил, что смерть наступила между десятью часами вечера и четырьмя утра. Этого времени едва ли могло хватить на то, чтобы уйти из колледжа, умереть и быть доставленной обратно в свою комнату.

— Значит, к ней кто-то пришел, — сказал Томми, набивая рот замечательно тягучим сыром и сырым луком. — И сделал ей укол.

— Или она сама укололась, — добавила Джанин.

— А где тогда шприц и все остальное? — хмыкнул Томми.

— Входящих сторож тоже не видел, так? — спросила Хиллари и вздохнула. Можно подумать, от этого вопроса будет какой-то толк.

— Видел целую кучу, шеф, но подозрительного — никого. Преподаватели, студенты, персонал и еще какие-то неизвестные типчики, не то подростки, не то немного за двадцать.

Хиллари кивнула. Все правильно. В наше время кто только по колледжам не ходит. Не пугай лошадей, не топчи газоны, и на тебя всем наплевать.

— Раз она его впустила, значит, хорошо знала, шеф, — заметил Томми. — В смысле у нее ведь куча соседей, если бы она кричала или там отбивалась, даже в половине десятого вечера кто-нибудь да услышал бы.

Но никто не услышал.

— И это совершенно не обязательно, — возразила Хиллари. — Допустим, наш приятель подошел к ее двери, постучал, а стоило ей открыть, зажал девице рот, втолкнул внутрь и закрыл дверь… Она же совсем не крупная. Да с ней кто угодно справился бы, любой парень обычных размеров, если хоть какие-нибудь мышцы есть.

Томми мрачно кивнул.

— Что там медэксперты, причину смерти еще не выяснили? — Хиллари без особой надежды посмотрела на Джанин.

— Вскрытие поставили на завтра, утром первым делом займутся, — ответил вместо Джанин Томми. Ему напоминания не требовались. Он и так помнил о своей тягостной обязанности.

Ни матери, ни Джин он, конечно, ничего сказал, увольте. Они наверняка стали бы морщить нос — фу, какая гадость. При мысли о Джин, которая вот уже два года, если не больше, числилась его постоянной девушкой, Томми ощутил привычный укол вины. Нет, он не изменял ей в полном смысле этого слова. Черт, да Хиллари понятия не имела, что он к ней неровно дышит, а если бы и знала, то это ничего бы не изменило. Он был человек разумный и хорошо это понимал. А раз Джин не знает, то какая ей разница? И потом, ей-то чего волноваться? Когда он думал о будущем, в мыслях у него всегда вставало лицо Джин.

Но пока что он жил с матерью — цены на жилье в Оксфорде были заоблачные, а зарплата младшего констебля — гроши, а не зарплата. Жизнь с родителями была уделом множества его коллег, хотя это его не особенно утешало. Конечно, если они с Джин поженятся и объединят свои доходы, то смогут, наверное, позволить себе скромный домик где-нибудь за городом, на Хэдингтон-вэй — две комнаты на первом этаже и две на втором…

Он поспешно прогнал от себя эту мысль.

— Так, Джанин, ты поезжай в Ботли. Криминалисты там уже, наверное, закончили. Да, и посмотри, приехали ли уже из наркоконтроля. Вдруг Ева Жерэнт уже у них проходила, кто ее знает.

Ага, вдруг свиньи научились летать, кисло подумала Джанин. Ну да ее дело — исполнять, а не критиковать.

— А вы, босс? — спросила она, надевая пальто и выглядывая наружу. — Черт побери, там снег, — растерянно добавила она.

На мгновение все трое полицейских по-детски зачарованно уставились в окно, где падали белые хлопья.

Потом Хиллари поморщилась. Хоть бы только аккумулятор зарядился как следует. Иначе дрожать ей всю следующую ночь под одеялом.

— Я пойду поговорю с учительницей музыки, — сказала наконец она. — Узнаю, какой инструмент так любила Ева.

Все лучше, чем возвращаться в участок, чтобы на своей шкуре узнать, в каком нынче настроении Мэл Мэллоу.

Глава 6

Некогда пианистка Молли Фэйрбэнкс выступала с концертами. Она была не слишком знаменита, не слишком популярна, но дело свое знала и была профессионалом до мозга костей. А потому, когда возраст и ревматизм окончательно перекрыли ей путь на сцену, даже на самую скромную, приятная должность преподавательницы в оксфордском колледже не заставила себя ждать.

Хиллари не знала ничего о ее прошлом. Зато она знала кое-что другое: едва войдя в музыкальный класс, где ее уши немедленно подверглись жестокому нападению со стороны одинокого неумелого флейтиста, она поняла, что учительница — дама с характером.

У музыканта, девятнадцатилетнего парня, который тщетно пытался извлечь из себя правильное дыхание, а из флейты — что-то помимо диссонанса, не было никаких шансов.

— Во имя всего святого, прекратите!

Голос резал как стекло — интонации его явственно говорили о принадлежности говорящей к «приличному обществу», что, впрочем, отнюдь не мешало ей самым недвусмысленным образом выражать свое мнение об услышанном.

Студент побагровел и опустил флейту.

— Скажите, мистер Ансвара, вы хотя бы час занимались за то время, что прошло с нашего последнего урока? — грозно спросил голос.

Юный турок (или не турок, а представитель любой другой национальности, обогатившей генетический пул человечества иссиня-черными волосами, прямым носом и черными как уголь глазами) отвел глаза и с видом провинившейся овцы проблеял что-то себе под нос.

— Полагаю, что нет, — снова хлестнул голос, в котором теперь звучала насмешливая покорность судьбе. — Ступайте и занимайтесь. После того как позанимаетесь, приходите снова. На сегодня с меня довольно.

Впрочем, несмотря на резкость, голос звучал вовсе не зло. Казалось даже, что преподавательница каким-то образом отпускает незадачливому студенту его грехи. Мастерский психологический ход — Хиллари, которая сама знала толк в таких вещах, подавила желание зааплодировать.

Юноша покраснел и убрался восвояси — лишь на лице его промелькнула мимолетная грустная улыбка. Но в ней была не горечь унижения, не раненая гордость и даже не стыд, а лишь искреннее сожаление, какое приходит, когда знаешь, что подвел себя и того, кого уважаешь. Да, эта улыбка многое говорила о педагоге.

Он со вздохом протиснулся мимо, а Хиллари вошла, в тот же миг угодив под испытующий взгляд темно-карих глаз. Доктору Молли Фэйрбэнкс — именно так значилось на двери музыкального класса — на вид было лет пятьдесят с лишком. Седые волосы со стальным отливом она убирала в небрежный — фирменный небрежный, как решила Хиллари, — пучок, длинное нервное лошадиное лицо было совершенно лишено косметики.

— Кто вы такая? — резко спросила учительница тем тоном, заслышав который самая невоспитанная собака послушно идет к ноге, не осмеливаясь даже рыкнуть. Заскулить — да, возможно, но не рыкнуть.

— Я из полиции, доктор Фэйрбэнкс, — в тон ей ответила Хиллари, не враждебно, но так, что любой собаковод признал бы и одобрил и эти интонации.

Ей показалось, что на лице собеседницы мелькнула улыбка одобрения.

— А. Полагаю, ваше появление связано с Евой? — спросила она. Мгновенный переход к делу, без вступлений и экивоков, не удивил Хиллари. Но почему в голосе учительницы ей почудилась боль?

— Да. Вы хорошо ее знали?

Молли Фэйрбэнкс собрала ноты флейтиста и сложила их в папку. Выдвинула ящик небольшого шкафа, убрала папку туда. Сложила пюпитр, на котором стояли ноты, и прислонила его к стене.

Все это время Хиллари стояла молча и не шевелясь. Учительница сдержанно наклонила голову.

— Да, я знала ее довольно хорошо.

— На чем она играла?

Молли Фэйрбэнкс моргнула.

— На гобое, — быстро ответила она. Слишком быстро.

И Хиллари поняла, что она лжет. Ее убеждали в этом две вещи: во-первых, чутье следователя, а во-вторых, то, что она уже достаточно неплохо представляла себе Еву Жерэнт. К чутью она относилась с некоторой настороженностью — интуицию к делу не пришьешь, да и заводит она порой совсем не туда. Но Ева Жерэнт ни за что не стала бы играть на гобое. Для француженки из Лилля этот инструмент был слишком зауряден. Нет, она выбрала бы что-нибудь дерзкое, сексуальное. Например, тенор-саксофон. Или электроскрипку, как у рок-звезд. Или пошла бы по строгой классике — виолончель, контрабас. Инструмент, который позволяет отдаться порыву.

Но не гобой, нет, не гобой.

Зачем же учительница лжет?

— Должна признаться, что не могу представить ее себе с гобоем, — спокойно сказала Хиллари и с удовольствием заметила быстрый взгляд, который, прищурившись, бросила на нее собеседница.

Потом во взгляде возник гнев — это Хиллари тоже очень хорошо понимала. Молли Фэйрбэнкс не любила лгать. Ложь не сочеталась с ее представлениями о себе.

А потом Хиллари почувствовала, что собеседница ее побаивается.

Вот это уже было интересно.

Да, обычно разговор с полицией — дело в жизни большинства людей редкое — заставляет расспрашиваемого насторожиться, однако настороженности этой обычно сопутствует тень любопытства, нотка интереса, толика напускной храбрости.

Страх этой женщины был гораздо глубже. У него были причины. И от этого Хиллари стало совсем уж интересно.

Ну-с, пугать так пугать.

— Вы ведь, кажется, концертировали? — спросила Хиллари — разумное предположение, учитывая ситуацию. Она знала, что колледжи Оксфорда, даже те из них, что не имеют к университету никакого отношения, предпочитают нанимать лучших из лучших. Простая логика, но и без того насторожившийся подозреваемый услышит в ней угрозу, которой на самом деле нет.

Молли Фэйрбэнкс рассмеялась. Смеялась она как лошадь. И кажется, не особенно боялась угроз. Видимо, она была из тех, кто быстро приходит в себя.

— Боюсь, что в Альберт-холл меня не приглашали, — кратко ответила она, с подкупающей честностью подведя итог своей жизни.

Хиллари кивнула.

— Вы были хороши ровно настолько, чтобы понимать, что этого мало. Наверное, это больно, — негромко сказала она.

Карие глаза прожигали ее насквозь, как лазеры. Страха как не бывало. Только решимость и вызов.

— Психологический ход, верно? Нынче полицейские любят разыгрывать из себя Фрейда, не так ли?

— Почему же сразу Фрейда, — автоматически огрызнулась уязвленная Хиллари. — Тогда уж Юнга. На худой конец — Ницше.

И тут они вдруг обе рассмеялись.

— Хотите чашечку кофе? Я держу у себя банку растворимого и чайник, — предложила Молли. — Это, конечно, строжайше запрещено правилами, но студенты не осмеливаются выдать меня на расправу.

В это Хиллари поверила сразу и с благодарностью приняла очередную за сегодняшний день чашку кофе.

Кофе много не бывает.

— Расскажите мне о Еве, — попросила она, устраиваясь на высоком табурете и глядя, как пальцы с широкими костяшками насыпают в чашку кофе и сахар. Учительница стояла спиной, и Хиллари была хорошо видна затвердевшая спина и напрягшиеся лопатки.

Значит, она попала в десятку. Молли Фэйрбэнкс и погибшую девочку определенно что-то связывало. И уж точно Ева не была для нее одной из многих.

Но если Ева Жерэнт приходила сюда не за уроками музыки, то зачем?

Может быть, Молли лесбиянка? А Ева могла работать на оба фронта — по крайней мере, с теми, кто платит.

Нет, тут у Хиллари не сходилось. Не то чтоб ей трудно было представить раскованную Еву, которая не решается попробовать что-то новенькое. Просто она была практически уверена, что этой женщине, будь она лесбиянкой, достало бы терпения — да, поистине лошадиного терпения — и воспитания для того, чтобы не охотиться у собственной норы.

— Если я правильно понимаю, вы собираете сведения о ней с того самого момента, как впервые приехали сюда на вызов, — элегантно вывернулась Молли. — Ходят слухи, что причиной смерти послужила передозировка наркотиков. Вот уж это чушь собачья.

Хиллари кивнула.

— Да, все ее подруги в один голос говорят, что она была резко против наркотиков. Хотя, конечно, не исключено, что только для видимости.

— Чушь собачья, — твердо повторила Молли.

На ней были черные слаксы и черная шелковая блуза со свободным вырезом. На шее висела одна-единственная низка жемчуга, усомниться в неподдельности которого было невозможно.

При этом Хиллари с легкостью могла представить себе, как эта женщина надевает резиновые сапоги и в сопровождении целой стаи кокер-спаниелей решительно шагает по сельской дороге, готовясь сразиться хоть с Женским институтом, хоть с вандалами, посмевшими изрисовать стену автобусной остановки. Англичанка до мозга костей, соль земли, вымирающий тип.

Отец ее мог быть кем угодно, от отставного полковника до мирового судьи, а может быть, имел «дело в городе». Сама она пошла в хорошую начальную школу, затем поступила в закрытую женскую школу, а потом — Роэден или, например, Челтнэм-колледж для молодых девиц.

Жила она, скорее всего, более чем скромно, скрупулезно платила налоги, на дух не переносила глупцов. И умела сказать «чушь собачья» со всей страстью сердца.

Эта женщина — и лжет полиции? Не сходится, хоть убей. Никак не сходится.

— Вы собирались рассказать мне, что вы думаете о Еве, — напомнила Хиллари, подпустив в голос стали. Самую малость, но достаточно для того, чтобы учительница поняла: выкрутиться ей не удастся.

Молли Фэйрбэнкс вернулась с двумя кружками кофе и одну из них протянула Хиллари.

— В самом деле? Дайте-ка подумать. Она была типичной француженкой — я хочу сказать, что она могла натянуть мешок и все равно выглядеть красавицей. Сообразительна, но не выдающегося ума — в плане учебы, конечно. Считала, что весь мир создан для нее и она может делать с ним что пожелает. Знала, чего хочет, и готова была трудиться, чтобы этого достичь. Последние два качества редко встречаются у столь юных людей, вы согласны?

Хиллари была согласна. Она работала в полиции, ей ли не знать. Очень многие в молодости не знают, чего они хотят, а если и знают, то не имеют никакого желания утруждать себя ради этого.

— Она хотела быть дизайнером одежды, возможно, иметь собственную линейку и бутики, да? — сказала Хиллари. Подтвердить сведения никогда не помешает.

— Да, верно. Этим она тоже занималась. Мне кажется, у нее был порок сердца… или, возможно, аневризма, или инсульт? — предположила Молли. — Такое порой случается. Умнейший студент, лучший из лучших — и такой конец. Люди стали забывать, что такого рода случайности — трагические, но заурядные — представляют собой обычную часть жизни.

Хиллари тонко улыбнулась.

— Вы говорите с инспектором полиции долины Темзы, доктор Фэйрбэнкс, — тихо напомнила она.

Молли фыркнула, совсем по-лошадиному.

— Да, вы правы. Не учи бабушку яйца воровать, вы это хотели сказать? Я могу вам еще чем-то помочь?

Она говорила в меру дружелюбно. Открыто и несколько равнодушно. Но все это была лишь маска. Хиллари твердо знала: смерть девушки значила для учительницы гораздо больше, нежели она позволяла себе показать. Что же делать? С одной стороны, ее так и подмывало сообщить доктору Фэйрбэнкс, что ее хитрость и уклончивость никого не обманули, — и посмотреть, что удастся из нее вытрясти. Опять же страх этот непонятный… С другой стороны, разумнее будет оставить ее в покое — пусть дойдет до кондиции, и вот тогда можно будет вернуться к разговору.

Помимо всего прочего, Хиллари крепко подозревала, что Молли Фэйрбэнкс достаточно умна, чтобы понять: разговор этот женщине из полиции совсем не понравился. Это ясно читалось в ее глазах, в прямом немигающем взгляде, каким она смотрела на Хиллари. Так прямо смотрят лишь тогда, когда хотят скрыть страх, вину или стыд.

А Хиллари упорно казалось, что Молли очень-очень стыдно.

Вот и хорошо.

Хиллари улыбнулась.

— Спасибо, на сегодня достаточно, — сказала она и отдала учительнице полупустую кружку.

* * *

Проводив ее взглядом, Молли Фэйрбэнкс почувствовала странное облегчение. Очень странное, учитывая обстоятельства.

Но несмотря ни на что, приятно было знать, что в полиции до сих пор работают люди такого масштаба, с таким опытом. Молли почувствовала прилив гордости.

Потом она подумала о том, сколько проблем будет с этим инспектором Хиллари Грин, и затейливо выругалась.

Из всех использованных ею выражений «чушь собачья» было еще самым мягким.

* * *

— А, Томми, ты-то мне и нужен, — сказала Хиллари, отыскав своего подчиненного в его закутке и невольно заставив его сердце подпрыгнуть словно газель.

— Шеф? — с трудом выговорил Томми пересохшими губами.

— Я насчет доктора Молли Фэйрбэнкс, это учительница музыки. Мне нужен полный финансовый отчет на нее. И кое-какая личная информация.

— Шеф.

Интересно будет узнать, что так перемололо несгибаемую и неповторимую Молли Фэйрбэнкс.

— Как опрос, узнал что-нибудь интересное? — спросила она, подходя к окну и выглядывая наружу. Вид себе Томми выбил великолепный, прямо на пруд, отметила она. И застыла, завидев цаплю — настоящую живую цаплю, во плоти и перьях, невозмутимо охотившуюся на собственность колледжа — золотых рыбок.

Хиллари моргнула.

— Нет, шеф. Зато пришел обратно ежедневник. У кого-то из патологоанатомов жена француженка. Она и перевела.

Не отрывая взгляда от птицы, Хиллари нахмурилась. Оставалось надеяться, что переводчик будет держать язык за зубами. Впрочем, жены и мужья полицейских либо выучиваются молчать, либо очень быстро оказываются за бортом. Нельзя говорить с незнакомыми и с друзьями тоже, потому что никогда не знаешь, кто перед тобой, уж не репортер ли на задании, а может, твой друг дружен с таким вот репортером. Никогда не знаешь, кто стоит у тебя за спиной в очереди, пока ты беззаботно болтаешь по мобильному телефону. «Ни слова о работе» — таков отныне твой жизненный девиз.

Цапля медленно подняла длиннопалую ногу и, почти не поколебав воды, переставила ее на полфута вперед. Черно-белая змеиная шея стала вытягиваться, как в замедленном кино. Серое тело застыло, словно вырубленное из гранита.

Откуда в центре шумного города взялась эта пугливая дикая птица? Даже на канале в Труппе цаплю — она же меллерн, тезка лодки Хиллари, — можно было видеть очень редко. Здесь, в центре Оксфорда, ее появление было внезапным, как пощечина.

Почему в этом колледже Святого Ансельма есть все, чего нет у простых смертных? Мало им того, что уже есть? Избранность у них и без того только что из ушей не хлещет.

— Никаких самокопаний, шеф, сплошные записи о встречах и зашифрованные напоминания самой себе.

Что это она там такое интересное увидела, подумал Томми. Хоть бы не симпатичного студента. С другой стороны, это значило бы, что ей нравятся мужчины помоложе…

— В общем, я не особо вчитывался, но, похоже, это у нее вроде списка папиков, — добавил Томми.

Но и этот ход не принес ему ее долгожданного внимания.

Хиллари кивнула.

— Ясно, — рассеянно сказала она и вдруг вздрогнула. Цапля за окном стремительно, словно спуская тетиву, выбросила вперед клиновидную голову и вновь вздернула ее, держа что-то бьющееся, золотистое, уже сползающее вниз по длинному светлому клюву.

Хиллари тряхнула головой и поймала на себе взгляд Томми.

Он быстро отвел глаза, надеясь, что она не заметила. Хватит с него и того, что он помешался на собственной начальнице, и не просто, а на собственной белой начальнице, да вдобавок на собственной белой начальнице, которая старше его почти вдвое. Знать, что эта начальница в курсе твоих воздыханий — нет, это была бы та самая соломинка, которая сломала спину верблюду.

Хиллари же про себя подумала: хоть бы констебль не счел ее окончательно чокнувшейся. Глазеть на цапель посреди расследования, причем расследуется-то, скорее всего, убийство — кто будет серьезно относиться к такому следователю?

К тому же у нее было чем заняться.

— Хорошо бы для начала получить какие-то достоверные сведения о причине смерти, — хмуро сказала она. — Или хотя бы официальное подтверждение того, что смерть выглядит подозрительно. Без этого мы так и будем ходить как по яичной скорлупе.

Слова Молли Фэйрбэнкс о сердечных приступах, тромбах и прочем не прошли мимо ее внимания.

Если след от укола на руке у Евы Жерэнт окажется ни при чем, Хиллари выставит себя круглой дурой. Пока по всему выходило, что зловещая отметина может оказаться всего-навсего памяткой об анализе крови, который добросовестно сдала Ева Жерэнт!

Хиллари взяла ежедневник, плюхнулась на удивительно удобный стул из числа стоявших вокруг стола Томми, и пролистала находку. Между страниц были вложены разлинованные листы с переводом на английский.

Томми был прав. В дневнике не было ни душевных самокопаний, ни злых заметок, характерных для юных. Он хранил записи о времени работы библиотеки, наброски платьев, комментарии (естественно, язвительные) о пище, которой кормили в колледже, и о странном запахе, которыйвсегда почему-то стоит в английских автобусах, но наряду с этим были в нем и гораздо более важные вещи.

Рядом с датами иногда стояла звездочка — Хиллари была почти уверена, что так Ева отмечала «рабочие» ночи. Рядом с такой звездочкой неизменно стояло имя, но, к сожалению, не какое-нибудь там заурядное «Джефф Шэнкс» или «Майкл Дэйл», которое можно было бы взять в оборот.

Хиллари скрежетнула зубами. Кто бы сомневался. Девочка пользовалась только кодовыми именами.

Так, на дате 18 декабря у нее стояла звездочка с подписью «Либераче».

Либераче? Хиллари знала только одного человека с таким именем: нашумевшего в свое время, ныне покойного пианиста, лауреата множества премий и наград. Возможно, этот американец был кумиром покойной. Но вдруг это прозвище указывало на что-то еще? Например, что клиент был геем? Хиллари застонала про себя.

Соберись, Хил! Гей, идущий к проститутке, — это же просто смешно! Она ухмыльнулась, но тут же одернула сама себя. Сначала цапли, потом странные мыслишки…

Она перевернула страницу: 22 декабря, Рэд Рам.

Рэд Рам? Он что, походил на скакового жеребца? И почему вокруг вдруг стало столько лошадей? Сначала Молли Фэйрбэнкс, теперь вот этот Рэд Рам.

Мысли ее переключились на книжку Дика Фрэнсиса, которая тихо-мирно полеживала на лодке — последнее каверзное наследие Ронни, — но она их сразу же отогнала.

Нет. Сейчас она об этом и думать не будет.

Значит, Рэд Рам. Что могла вкладывать Ева в это прозвище? Папик-скорострел? Всегда приходит к финишу первым? Хиллари это не удивило бы. У француженки было своеобразное чувство юмора.

Она быстро пролистала ежедневник до последней звездочки перед смертью девушки. Пятое января. Пятое января. Отчего-то дата эта колоколом ударила у нее в голове.

Хиллари нахмурилась, покрутила ее так и сяк, но ничего не отзывалось. А, ладно — опыт подсказывал, что лучше об этом забыть, и тогда подсознание возьмется за работу само и рано или поздно выдаст результат.

— Фрэнки А., — вслух прочла она. Наконец-то настоящее имя. Или ненастоящее? Других настоящих имен в ежедневнике не было, так что, скорее всего, неизвестный «Фрэнки А.» в миру звался вовсе не Фрэнком, не Фрэнсисом, не Фредом и так далее.

Фрэнки А.

В отличие от прозвищ это имя не несло в себе вовсе никакой информации.

Хиллари стала листать ежедневник задом наперед. Полосатик, Кларк Кент, Ягненочек. Почти каждому из прозвищ можно было придумать какое-то объяснение. Кларк Кент, наверное, журналист. Или любит поиграть в Супермена. Или и вправду супермен — в постели не дает ни минуты покоя.

Ягненочком мог быть кто угодно, но само прозвище заставило ее улыбнуться.

А вот Фрэнки А. оставался абсолютной загадкой. Хиллари пожала плечами. Итак, у жертвы имелось с полдюжины постоянных клиентов. У нее была квартира для работы. У нее были деньги, мечты, было что-то — хоть пока неясно что — с учительницей музыки.

Что еще?

Как все это сложилось в картину, где Еве Жерэнт силой ввели вещество, от которого она умерла? Ревнивая жена? Это как-то уж слишком. Другая проститутка, обозленная тем, что Ева увела у нее из-под носа богатых клиентов? Возможно.

Может, у французской полиции найдется серьезный подозреваемый?

Кого ты так разозлила, Ева? Сутенера, который не привык, чтобы ему отказывали? Или кто-то из твоих папиков решил, что он у тебя единственный, и взбесился, узнав, что это не так? Хиллари вздохнула и снова погрузилась в чтение.

Рядом с некоторыми звездочками стояло «спать не даст». Перевод был аккуратно написан шариковой ручкой, однако рядом с этой пометкой француженка-переводчица приписала карандашом «везет!».

Хиллари улыбнулась. Но тут же стерла улыбку, пока ее не увидел подчиненный.

Кроме того, рядом с некоторыми звездочками Ева рисовала полумесяц. Что бы это могло значить? Полумесяц… Может быть, это что-то французское? Что-то из их культуры? Но если даже так, переводчица никак это не прокомментировала, а ведь она тоже была из Франции.

Последняя дата, пятое января, тоже была помечена полумесяцем. Что это значит? И почему эта дата никак не давала Хиллари покоя? Это было всего шесть дней назад. Не могла же она забыть!

На последней странице дневника она нашла шесть аккуратных строчек — телефонные номера — и только тут наконец улыбнулась.

Томми поднял взгляд.

— Я там указал адрес для каждого телефона, шеф, — скромно сообщил он.

— Томми, я тебя сейчас расцелую, — пообещала Хиллари и подняла взгляд — вошла Джанин.

— Я так и думала, что вы здесь, — весело сказала сержант. — Инспектор Реджис и сержант Таннер уже в участке. Они сейчас у Мэла.

Хиллари кивнула.

— Ну, по крайней мере, у нас есть что им показать, — объявила она, помахав дневником в воздухе. — Шестеро клиентов, и всех можно допросить. Джанин, мне нужны предписания на допрос, для всех шестерых. Томми, ты возьмешь троих.

— А вы что, не будете этим заниматься? — недоверчиво спросила Джанин. Конечно, обычно ведение допросов считалось делом сержантов и констеблей, но все знали, что инспектор Грин любит выездную работу. Даже Мэлу никогда не удавалось засадить ее за кабинетную работу.

— Нет, я поеду в участок, — бесстрастно ответила Хиллари.

Ей показалось, что в глазах Джанин блеснуло понимание, и она добавила, словно защищаясь:

— С утра там не была, проспала. Надо проверить сообщения, то-сё.

Она вылетела за дверь, недовольная собой, спрашивая себя, с какой стати ей понадобилось оправдываться. И перед кем — перед Джанин!

Да, ей надо в участок, ну и что? Майк Реджис здесь совершенно ни при чем.

Ни при чем, и все тут.

— Да-а, — протянула Джанин, когда за инспектором захлопнулась дверь, — ну и ранняя же в этом году весна.

Глава 7

Хиллари доехала до участка, заперла автомобиль и только тут вспомнила, что у нее назначена встреча в пенсионном отделе.

Она свернула к боковому входу, бросила взгляд на часы и понадеялась, что много времени у нее не отнимут. Это почти наверняка как-то связано с Ронни, к покойнику вечно прилагается целая куча бумажек.

Пенсиями, как ей помнилось, занимался сержант, сам досиживавший последние годы.

Специалистов по связям с прессой, консультантов, юристов, тех, кто занимается делами полицейских, обвиняемых в преступлениях, и прочую вспомогательную братию Хиллари, как и большинство ее коллег, не считала настоящими полицейскими. Они не ездили по ночным вызовам, не обязаны были рисковать жизнью и здоровьем, усмирять демонстрантов и футбольных хулиганов на улицах.

Еще не «они», но уже и не совсем «мы».

Впрочем, как ей помнилось, сотрудник, занимавшийся пенсиями, раньше работал в департаменте уголовного розыска и, по слухам, перешел на кабинетную работу, лишь когда у его жены обнаружили рак.

Она постучалась в дверь, услышала энергичное «войдите» и вошла, пожалев, что не помнит, жива ли еще его жена.

— Инспектор Грин, входите! Садитесь, пожалуйста.

Высокий, худощавый, очкастый, он больше походил на учителя химии, чем на полицейского. Впрочем, напомнила себе Хиллари, внешность обманчива. Он был из управленцев, а значит, обладал немалой властью.

— Сержант Лорример, не так ли? — сказала она, садясь рядом с печально поникшей традесканцией в горшке. Комната была невелика, и свет с трудом проникал сквозь маленькие, под стать ей, окошки. Хиллари автоматически пожалела растение, но двигать его не стала.

— Верно. Я вас надолго не задержу, инспектор. Я знаю, что у вас крупное дело на руках.

Знает, удивилась Хиллари. Откуда?

— Боюсь, что речь пойдет о пенсии вашего покойного мужа, — пожилой сержант не стал ходить вокруг да около, достал папку и открыл ее где-то на середине. Хиллари не могла отделаться от мысли, что в этом нет нужды — он производил впечатление человека, который помнит все. Она таким завидовала и про себя только удивилась — зачем он притворяется.

Может быть, это такой способ показать, что он не сам подготовил эту информацию, а служит лишь ее передатчиком. То есть как бы сказать: «Вот, смотрите, это в досье так написано, а я здесь вовсе ни при чем».

У Хиллари начало медленно, но ощутимо посасывать в животе.

— Как вы знаете, для сотрудников полиции существует несколько стандартных пенсионных пакетов, и ваш муж выбрал один из них, согласно которому после его смерти три четверти его пенсионных накоплений в норме должны были перейти к основному иждивенцу — то есть, в данном случае, к вам.

Хиллари насторожилась и кивнула. Она по достоинству оценила это — «в норме».

Как-то нехорошо это прозвучало. Совсем нехорошо.

Она снова покосилась на традесканцию, но от той помощи ожидать не приходилось.

— В обычной ситуации именно так все и произошло бы. Ваш супруг погиб в автомобильной аварии, о подозрительных обстоятельствах и речи быть не может, а был он при исполнении или нет — это на выплату пенсии не влияет.

Хиллари кивнула. Все это она и сама знала. У нее был точь-в-точь такой же пенсионный план, и выбрала она его одновременно с Ронни. А не пора ли сменить план, подумалось ей. Ронни умер, и, если завтра она сыграет в ящик, кому достанутся три четверти от ее пенсии?

Она понятия не имела. Может, матери?

— Однако в случае с вашим мужем все несколько сложнее. Поскольку внутреннее расследование доказало факт его, мм, противозаконной деятельности, с прискорбием должен сообщить, что вопрос о его пенсии был передан выше. Вышестоящие органы пришли к выводу, что преступление, совершенное вашим супругом, фактически лишило его права на получение пенсии. Видите ли, поскольку он был…

Тут сержант запнулся и умолк, словно машина, у которой внезапно кончился бензин.

— Замазан, — твердо и спокойно подсказала Хиллари и хмуро улыбнулась. — Не стесняйтесь.

Я не сломаюсь.

Сержант Лорример слегка покраснел, но ответная его улыбка была такой же хмурой.

— Как скажете. Поскольку ваш муж воспользовался служебным положением для незаконного обогащения и поскольку эти средства так и не были найдены, а виновность его неопровержимо установлена…

Тут он снова замялся. Хиллари тяжело вздохнула. Ей совсем не хотелось облегчать ему задачу, но, с другой стороны, время-то идет, а убийство само себя не расследует.

Да и потом, этот бедолага ни в чем не виноват.

— Иными словами, — мрачно подытожила она, — удерживаемые из его зарплаты в пенсионный план средства почти наверняка были добыты нечестным путем, посредством использования должностных полномочий полицейского, и начальство решило, что выплачивать эти деньги его вдове теперь не обязательно.

Сержант беспомощно развел руками.

— Вы, конечно, можете пойти с этим к биглям, инспектор, но я бы вам не советовал.

«Биглями» на профессиональном жаргоне назывались полицейские адвокаты, задача которых состояла в предоставлении юридической защиты полицейским, столкнувшимся с обвинением в преступлении, должностным расследованием, жалобами на сексуальные домогательства…

Или, как в ее случае, с алчностью системы.

— Думаете, не поможет? — спросила Хиллари и увидела, что собеседник колеблется.

По всей видимости, он принадлежал к той породе болезненно честных людей, которых эта честность время от времени заводит между молотом и наковальней.

Хиллари с любопытством ждала продолжения.

— Я, конечно, не разбираюсь в юридических тонкостях, — осторожно начал он, — однако работаю на этой должности уже не первый год и успел навидаться всякого. С юридической точки зрения у вас есть все основания для борьбы. Вас-то ведь расследование полностью очистило от любых подозрений. С юридической точки зрения вы были замужем за мужчиной, который с юридической точки зрения умер и при этом выплачивал — возможно, с юридической точки зрения не вполне честно — взносы по пенсионному плану. Однако…

Он замялся, и в его взгляде Хиллари прочла мольбу о пощаде, просьбу не заставлять его произносить это вслух.

Она мрачно кивнула.

— Однако, — с нажимом повторила она, — сотрудник, который поднимет эту бучу, вряд ли может рассчитывать на повышение в случае, если таковая возможность вдруг представится.

Пожилой полицейский заметно расслабился. С человеком, у которого не осталось иллюзий, всегда проще. Юность и невинность — вот что способно разбить любое сердце.

Хиллари тоже не нуждалась в разъяснениях. Она прекрасно знала, как устроен мир. С юридической, с моральной, с социальной точки зрения она имела полное право восстать против крючкотворства, против решения, которое, по сути, сводилось к старому доброму пинку под зад. Никто бы не стал с ней спорить, никто — ну, почти никто — не стал бы за это винить. По крайней мере, рядовые полицейские и сержанты — не стали бы.

Иное дело начальство. Начальство не любит, когда поднимают шум. И память у начальников долгая. Как у слонов, черт бы их побрал.

А если слухи верны, и суперинтендант Донливи уже одной ногой ушел на повышение, то на его место сядет Мэл, а место главного инспектора окажется вакантным.

А ее стаж, опыт и репутация вполне позволяют ей потягаться за эту должность.

Если только…

Интересно, в курсе ли всего этого те «верхи», которые разбирались с пенсией Ронни? Паранойя? — но что-то подсказывало ей, что это вполне возможно. Какая-то маленькая птичка обронила словечко где надо.

Как практически все представители рода человеческого, Хиллари терпеть не могла проигрывать. А тем более — проигрывать большой безликой корпорации. Для этих типов жалкая пенсия Ронни — капля в море. И как тут не злиться, когда их «мелочь» для нее означала возможность выбраться наконец с лодки и снова переехать в нормальное жилье.

Но если она этого добьется, то навсегда останется инспектором. Впрочем, если вдуматься, что в этом плохого? Чем выше ты забираешься, тем меньше у тебя настоящей работы и тем больше возни с бумагами. А Хиллари любила расследовать преступления.

Так что остаться инспектором будет не так уж плохо.

Но если она не смолчит и превратится в источник неприятностей, в конце концов ее могут и вовсе выставить из уголовной полиции, если, конечно, у кого-то хватит мстительности. А оказаться в пятьдесят лет уличной регулировщицей — так себе перспектива.

Ладно, это, наверное, уже все-таки паранойя. Но если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят, так ведь?

Хиллари чуть не расхохоталась вслух.

Ну все одно к одному! Сначала эти психи за права животных тянут руки к ее дому, теперь своя же контора норовит стянуть у нее пенсию.

Ну, допустим, пенсия не ее, да, но все равно.

До этого дня она ведь даже и не вспоминала об этой самой пенсии. А если такая мысль и приходила ей на ум, то во рту сразу становилось кисло. С покойным, практически бывшим и совершенно неоплакиваемым мужем она не хотела иметь ничего общего. Ни денег, ни паршивой репутации — ничего.

И вот, пожалуйста, исполнилось желание, ничего она от Ронни не получит, так что же она крутит носом, как девственница, у которой первый секс не задался?

Все просто: когда сама решаешь придерживаться высоких моральных принципов — это одно, а когда тебя к этим принципам подпихивают шестом, как баржу, — это уже совсем другое.

— Понимаю, — сказала она наконец, и собеседник отвел взгляд, чтобы скрыть стыд. Пусть он сочувствует ей — что толку Хиллари от его сочувствия. Да пусть хоть весь участок в полном составе пустит слезу, это все равно не поможет, если она поднимет шум.

Черт, а ведь эти деньги здорово облегчили бы ей жизнь. Она их честно заработала. Столько лет она терпела Ронни, мать его, Грина — это ли не справедливая плата? Будь у нее эти деньги, она могла бы снять квартиру. И навсегда распрощаться с «Мёллерном», с аккумулятором, который вечно нужно заряжать, с водяными баками, которые вечно нужно наполнять, с низкими потолками, каютой — кошмаром клаустрофоба, узкими кроватями, тесными коридорами, тесным всем.

Она могла бы вновь зажить в доме, где пол не ходит под ногами, готовить на плите, которая не уползает со стола… открывать нормальное окно и смотреть на мир с высоты второго этажа…

Она встала и торопливо шагнула к двери. Боялась разрыдаться.

* * *

Поднявшись наверх, она укрылась в женском туалете и кисло посмотрела на свое отражение в зеркале.

Ну что, что мешает ей забрать грязные денежки Ронни и уехать на Багамы?

Да практически ничего. Оставалась мелочь — нарушить закон, стать косвенной соучастницей запрещенной торговли вымирающими животными. Стать преступницей, вот так легко и просто.

У нее хватило бы мозгов, чтобы провернуть все и не попасться. Она знала достаточно и могла себя обезопасить.

В конце предыдущего дела об убийстве к ней случайно попало то, что упорно, не один месяц кряду искали следователи из отдела внутренней безопасности. А началось все не с кого-нибудь, а с Гэри, ее пасынка.

Его попросили заехать в бичестерский участок, забрать из шкафчика отцовские вещи. В шкафчике Гэри обнаружил книжку Дика Фрэнсиса с дарственной надписью как будто от Хиллари и вернул находку мачехе. Лишь спустя некоторое время она сообразила, что никогда не дарила Ронни эту книгу, а почерк, которым сделана надпись, является неумелой подделкой под ее собственный. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что в книге тут и там были подчеркнуты некоторые слова — «едва», «шасть», «всем». Слова, которые определенно напоминали названия цифр.

Это был номер анонимного банковского счета, который Ронни, как он однажды в шутку сообщил Гэри, завел на Каймановых островах. А подделанная подпись наверняка должна была намекнуть на пароль к счету.

Это произошло летом. С тех пор Хиллари так ничего и не предприняла. Она не пыталась найти банк, добраться до счета, посмотреть, сколько накопил Ронни. Но и в полицию со своими подозрениями обращаться не стала.

Она просто сидела сложа руки. Ждала окончания юридических проволочек, чтобы вернуться в собственный дом. Ждала, пока все устаканится и можно будет снова начинать жить.

И тут вдруг против нес словно бы весь мир ополчился. Что теперь делать? Принять все как есть и остаться на дядюшкиной лодке? Позволить этим жуликам-зверолюбам выкурить ее из собственного дома? Отдать государству за здорово живешь все то, право на что она заработала такими усилиями?

С другой стороны, при одной мысли о том, чтобы взять грязные деньги Ронни и бежать, ее начинало тошнить.

Да, она сможет провести весь остаток жизни на карибских пляжах, потягивая «Пина-коладу». Но так ли уж хороши эти пляжи? Да и комары там небось с воробья размером.

Хотя, конечно, за такие деньги репеллента можно купить — хоть залейся.

Жиголо на пляжах этих, наверное, хоть ложкой ешь. Рыщут, высматривают женщин среднего возраста, у которых денег больше, чем мозгов.

Отгонять их — замучаешься, наверное.

Она посмотрела в карие глаза своего отражения и подумала — кого она хочет обмануть? Все равно ведь она любит ловить преступников и ни за что от этого не откажется.

Ну так почему бы просто не сдать деньги куда положено и забыть об этом? Так она очистит свое имя от последних пятнышек грязи и к тому же навсегда избавится от мучительного искушения.

Она вздохнула, вымыла руки и умыла лицо. Толкнула дверь, карточкой открыла замок главного офиса и направилась к столу.

А там уже поджидал Фрэнк Росс, желчный Будда. На его щекастом херувимском личике застыло премерзкое самодовольное выражение, а сам он, похоже, был если и не пьян, то изрядно под мухой.

Прекрасно. Кто, как не он, и, конечно, в тот самый момент, когда ты только-только пришла в себя после удара по бубенцам. Или как это говорится про женщин?

— Фрэнк, — вздохнула она так тяжело, что аж в пятках отозвалось. — Что у тебя?

— А я, шеф, нашел местного дилера.

Фрэнк жевал бутерброд с вонючим сыром и пикулями, причем как сидел кучей в кресле, так и остался, даже уксус с галстука не вытер. Впрочем, уксус так элегантно сочетался со старым яичным потеком, что Фрэнка даже можно было понять.

Чувство прекрасного. Вот что ей нравилось в ее подчиненных.

— Их там несколько говнюков, кто студентам толкает, но все божатся, что нам нужен Бинго Бейнс, — прочавкал Фрэнк, не отрываясь от еды. — Он, понятно, все отрицает. Я его внизу закрыл, — добавил он и ткнул большим пальцем в пол, давая понять, что подозреваемый сидит в комнате для допросов.

Бинго Бейнс? Наркоторговец по имени Бинго Бейнс — и это в реальности?

Хиллари покачала головой. Иногда ей казалось, что окружающий ее мир сошел с полотен Сальвадора Дали. (Как правило, подумав об этом, она тут же давала себе обещание не налегать больше на водку.)

— Ясно.

Почувствовав, что за спиной у нее кто-то есть, она обернулась и увидела, что к ней идет Мэл, а с ним — Майк Реджис и Колин Таннер.

В животе у нее что-то перевернулось, но она приказала себе не расслабляться.

Инспектор Майк Реджис был, пожалуй, несколькими годами старше Хиллари и примерно ее роста, с редеющими темными волосами и необычными темно-зелеными глазами. Он не был даже отдаленно хорош собой — в отличие от Ронни Грина, которого записывала в красавчики любая встреченная женщина. Особенно блондинка.

— А, Хиллари, рад, что ты вернулась, — сказал Мэл. — Фрэнк говорит, что притащил местного пушера. Будешь допрашивать?

Хиллари на допрос не собиралась.

— Ну, это же Фрэнк его привез, вот пусть сам и допрашивает, вместе с сержантом Таннером.

Раз уж наркоконтроль здесь, глядишь, и от него будет польза. А кроме того, агрессивная настырность Фрэнка будет чудесно контрастировать со спокойствием всезнающего и все на свете повидавшего сержанта Таннера. С этими ребятками Бинго Бейнс до вечера не заскучает. Никто не посмеет сказать, что полиция долины Темзы не заботится даже о последних обитателях дна.

Увидев, что Хиллари преспокойно отдает Фрэнку самую легкую работенку, Мэл удивился и задумался: что она скрывает?

Фрэнк Росс окаменел от удивления, но тут же принял довольный вид. Он-то уже желчно твердил себе, что отыскал главного подозреваемого, и теперь эта сука приберет находку к рукам. Впрочем, и он выглядел несколько озадаченным.

Майк Реджис переглянулся с сержантом, дернул уголком губ, и Хиллари подумала: интересно, о чем их молчаливый разговор? И еще ей подумалось, сумеет ли она когда-нибудь добиться такого же взаимопонимания с кем-нибудь из членов собственной команды? Джанин, конечно, отпадает. Блондиночка ее терпеть не может. Хотя нет, это слишком сильно сказано.

А вот с Томми Линчем… С ним было приятно работать, а пришел он совсем недавно.

Вслед за Майком она прошла в кабинет Мэла и там быстро ознакомила начальника и коллегу из наркоконтроля с тем, чем располагала на данный момент.

Слушая ее, Реджис начинал понимать, почему она с такой легкостью отдала пушера Фрэнку Россу. Было совершенно очевидно, что она убеждена: местный мелкий наркоторговец не знает ни самой девушки, ни ее возможного убийцы.

— Значит, ты считаешь, что она была убита — если это было убийство — кем-то из своих клиентов? — подытожил Мэл, когда она договорила.

Кажется, сегодня он поспокойнее, рассеянно заметила Хиллари и понадеялась, что ее собственное подавленное состояние не так заметно стороннему глазу.

— Да, сэр, — ответила она, но нахмурилась.

Реджис сменил позу.

— Вы не уверены? — негромко спросил он, и его темно-зеленые глаза уставились на нее.

— Не уверена, — резко ответила Хиллари. — Вы не хуже меня знаете, что, если клиент убивает девушку по вызову, убийства такого рода, как правило, спонтанны. Клиенты убивают жестоко, нередко — душат руками, и убийство всегда имеет под собой сексуальную подоплеку. Но убитая — если это было убийство — не была изнасилована. И следов чрезмерной жестокости нет. Убийство какое-то прозаичное. Нет, не так. Как будто… не знаю, как будто убийца не имел ничего личного.

Реджис уже кивал.

— Ничего личного.

Теперь он понимал причину ее сомнений.

Мэл нахмурился.

— Мы что, до сих пор не уверены, что это убийство?

Хиллари пожала плечами и развела руками. Док обещал сделать вскрытие как можно быстрее, но она на это не слишком рассчитывала. У него наверняка найдется множество других срочных дел, так что до Евы дело может дойти нескоро.

— Но если я правильно понял, то на месте док обнаружил признаки, говорящие о том, что ее скрутили и силой ввели какой-то препарат, — продолжил Мэл. — Крэк или героин, но с таким же успехом это могло быть и что попроще. Умереть можно даже от инсулина, если ввести слишком много.

Хиллари кивнула:

— Да, пока не придут анализы крови, мы можем лишь гадать.

А гадать полицейские не любят. С другой стороны, ждать они тоже не могут — под лежачий камень вода не течет.

— Джанин и Томми сейчас обзванивают ее папиков. Полагаю, большинство сейчас на работе. Если место работы установить не удастся, придется ждать до вечера.

Мэл вздохнул.

— А у нее в дневнике не было ничего насчет жестоких клиентов? Со странными вкусами?

— Нет. Но, по-моему, Ева с жестокостью мириться бы не стала. А вот со странными вкусами — вполне.

Реджис молча кивнул своим мыслям. Он прекрасно понимал, отчего Хиллари так уверенно говорит об умершей. С ним такое тоже бывало. Просыпается какая-то связь с жертвой — пока разбираешь ее жизнь, начинаешь чувствовать ее как самого себя, пусть даже и двух слов с ней не сказал.

Значит, на Хиллари так подействовала эта девушка, Ева Жерэнт. При этом Реджис не сомневался, что Хиллари достаточно опытна и на одну только интуицию полагаться не станет. До сих пор она не давала повода усомниться в своих действиях, логике или расчетах, и он был уверен, что и не даст.

Когда начальство сообщило ему, что Мэл Мэллоу запросил поддержки у наркоконтроля и что следователем по делу назначена инспектор Грин, Реджис не стал долго думать.

Самому себе он сказал, что предпочитает работать с профессионалами, которые разделяют его отношение к делу. Что ему будет полезно попрактиковаться в раскрытии убийства. Что это всего лишь работа.

Только вот что-то он и сам себе не очень верил.

Она сегодня была чудо как хороша. Гладкая каштановая прическа до плеч удивительно шла ее умному волевому лицу, замечательно контрастируя с гранитно-серым костюмом. У нее не было этой худобы, пересушенности завзятой бегуньи или завсегдатая фитнес-клубов, какой грешили юные полицейские девы наших дней. Бедра, грудь — все как у настоящей женщины.

Он приказал себе не пялиться на ее ноги и не пялился. Но отлично помнил, что они как раз той формы, которая ему нравится.

— Я проверил нашу базу данных, — сказал он. — Евы Жерэнт в ней нет. И неудивительно — по-видимому, она была крайне избирательна. Такие редко привлекают наше внимание.

— Когда Джанин и Томми вернутся, мы получим больше информации о ее клиентуре, — сказала Хиллари. — Но — да, я полагаю, что они тоже не привлекали внимания вашего отдела. Или я очень ошибаюсь, или это все состоятельные мужчины средних лет. Из тех, для кого любовница-француженка — пикантное дополнение к жизни.

Мэл фыркнул. А кто бы тут остался спокойным?

Когда там уже Джанин вернется, подумал он. Заглянет ли она сегодня вечером? Несколько дней назад она изрядно взбесилась, но теперь вроде бы подуспокоилась. Видимо, оказалась достаточно умна, чтобы понять, что заговаривать о совместной жизни еще рано.

Он вздохнул и уже не впервые спросил себя, а разумно ли вообще было связываться с хорошенькой блондинкой в чине сержанта, собственной подчиненной.

Ай, ладно, когда дело доходит до секса — какой уж там разум!

* * *

В шесть вечера вернулись Томми с Джанин, да не с пустыми руками.

— Мы их всех опросили, шеф, — сообщил Томми, устало падая в кресло, и тут в некотором смятении заметил инспектора Майка Реджиса, который пристроился у стола Хиллари.

— Либераче никакой не гей, — перебила его Джанин.

Майк оторопело захлопал глазами, и Хиллари пришлось просветить его относительно прозвищ, которые Ева давала своим клиентам.

— Просто внешне похож, и голос такой сладенький. Но на фортепиано не играет, я спрашивала, — ухмыльнулась Джанин. — Знаю, знаю, — выставила она ладони, — но невозможно же удержаться! Его настоящее имя Филип Кокс. Только не надо шуточек. Пятьдесят два года, женат, трое детей, все по университетам, собственная транспортная компания в Абингдоне. Говорит, что познакомился с Евой в джаз-клубе. По-моему, тут что-то нечисто, но я пока не стала докапываться. О других не знал — опять же с его слов. Алиби есть, но из разряда «был дома с женой». С самой женой пока не говорили.

— А Ягненочек весь в кудряшках и белый-белый, — перебил ее Томми, не желая отдавать пальму первенства. — Немолодой уже, за семьдесят, зовут Маркус Гейджингвелл. Вдовец. Такой, знаете, интеллигентный мужчина со средствами. О существовании остальных знал, случившимся глубоко потрясен. Алиби нет — живет один. Есть домработница, но она живет отдельно и приходит на несколько часов в день, готовит еду и все такое. Только, по-моему, слабоват он, с крепкой девчонкой ему не справиться, особенно если она отбивается. У него еще руки дрожат — Паркинсон или что-то в этом роде.

— Рэд Рам рыжий, работает дантистом в Вудстоке, — затараторила Джанин. — Между прочим, не из дешевых. Любит работать с местными знаменитостями. Все талдычил мне про эту девицу, диктора из новостей. Зубы мудрости у нее плохие, что ли. Зовут его Джейми Проспект, не женат, считает, что он весь такой испорченный. Утверждает, что в ночь смерти Евы был дома. Мне что-то кажется, что с замужней любовницей, но если и так, он ее за здорово живешь не сдаст.

— Фрэнки А. — это мистер Майкл Боулдер, дизайнер интерьеров. Сорок один год, весь из себя красавчик, — снова перехватил слово Томми. — Элегантный. Сразу понятно, почему они с Евой спелись, творческие натуры. Тоже был дома один, говорит, работал над дизайном загородного дома для известного футболиста, в Корнуэлле. Я ему поверил, ну, насчет футболиста, а один он был или нет, это еще неизвестно. Говорит, что посреди вечера зашел выпить сосед. Принес бутылку шикарного бухла. Я пока не проверял, но, может, и правда, почему нет, — закончил он и автоматически поглядел на Джанин.

Как в теннис играют, подумала, чуть улыбнувшись, Хиллари.

— Кларк Кент — журналист на фрилансе, тут вы угадали, — не заставила себя ждать Джанин. — Райан Кулвер, тридцать восемь лет. Кстати, довольно известный. И в Боснии был, и в Заливе, все в таком духе. Даже получил премию за какое-то там расследование в доме престарелых. Считает себя воином добра, серьезным профессионалом, не чета всяким там репортеришкам из какого-нибудь «Дейли фэйл». Еще фотографией увлекается.

— Голые фото? — спросил Реджис, стоило Хиллари открыть рот, чтобы задать тот же вопрос.

— Возможно, — кивнула Джанин.

— Как ваша девица отнеслась бы к голым фото? — спросил он.

Хиллари кивнула:

— Спокойно. Ева сочла бы это формой искусства. Ну разве что он попытался бы их продать или еще как-то заработать и не поделиться. Тут бы у нее, конечно, рвануло.

Реджис кивнул.

— Я поспрашиваю. Не исключено, что он делал заготовки для любительского порно. Но вообще вряд ли.

Все-таки хоть какой-то мотив.

Конечно, они еще выжмут из Евиных папиков все до последней капли, но на это понадобится время.

— Кто там еще?

— Полосатик, — вспомнил Томми. И широко улыбнулся.

— Поделись шуткой, сынок, — предложил Реджис, и улыбка исчезла с лица Томми с удивительной быстротой.

— Сэр. — Томми только что навытяжку не встал. Ему не нравился Реджис. Точнее говоря, ему не нравилось, что этот Реджис так спелся с Хиллари. — Она его так назвала за одежду. Когда он нам открыл, на нем была пижама в широкую полоску. Это было, — он сверился с блокнотом, — в четыре пятьдесят пять пополудни. Кажется, был под мухой. Говорит, что он композитор. Пишет музыку. Для кино — Голливуд и все такое. Сказал, что редко бывает в стране. Когда я спросил, чем он занимался в ночь, когда погибла Ева, сказал, что работал с мальчиками. Мальчики — это, оказывается, гитарист и еще один парень с синтезатором, таким, знаете, на котором можно сыграть все на свете, хоть за целый оркестр, хоть на ложках. Они придумывали музыку для рекламы кошачьего наполнителя. Правда, пришлось его изрядно тряхнуть, чтобы признался, — с непроницаемым лицом добавил Томми. — Имя — Льюис Фенн. Говорит, что ему тридцать четыре, по-моему, так все пятьдесят четыре. С «мальчиками» пока не говорил.

Хиллари кивнула. Все как она и подозревала. Компания весьма разношерстная, но все успешные (хотя бы с виду) и богатые.

И один из этой компании вполне может оказаться убийцей.

Утраченная пенсия Ронни, треволнения по поводу его тайной заначки, даже заходы от этих идиотов из Армии — все вдруг отошло на второй план.

Потому что настоящая жизнь была — здесь.

По крайней мере, ее собственная жизнь.

Глава 8

На следующий день Хиллари явилась на работу рано.

По-прежнему стоял мороз, но прогнозы обещали к концу недели оттепель и дожди. Радовать это, впрочем, не радовало: в дождь капли грохотали по крыше лодки так, что это походило на обезумевший оркестр ударников с литаврами.

Первым, кто вошел в офис после нее, оказался Фрэнк — Хиллари так удивилась, что даже заподозрила, что этот поганец надрался в ближайшем баре, а потом уломал какого-нибудь бедолагу пустить его переночевать в камере.

Почему-то Хиллари казалось, что ему не впервой.

— Бинго Бейнс чист как голубь, шеф. Говорит, что сроду не слыхал о нашем жмурике, — благодушно сообщил сержант вместо приветствия. Сегодня он щеголял все тем же высокохудожественным галстуком и щетиной. Все это в сочетании с толстым пузом, толстой мордой и свинячьими глазками делало его как никогда похожим на потасканного Винни-Пуха.

Хиллари не раз замечала, как легко люди обманываются внешним видом.

Легко — но ненадолго.

— Тогда найди его конкурентов и посмотри, не знают ли они чего-нибудь. Томми сейчас уже в морге, — она посмотрела на часы, — и, если нам повезло и док Партридж поимел совесть и взял образцы крови на анализ, вскрытие как раз сейчас начнется.

Фрэнк меланхолично почесал под мышкой и стал рассматривать собственные ногти.

Хиллари тотчас вспомнилось детство и день в зоопарке. Там были гориллы. Или шимпанзе?

— Парень из наркоконтроля считает, что за пушерами бегать без толку, — кисло возразил Фрэнк, не спеша бросаться выполнять задание. (Или хотя бы медленно, на манер ленивца потянуться к телефонной трубке.)

Он явно был невысокого мнения о ее приказах — а впрочем, как всегда. Однако в данном случае Хиллари готова была его понять. Про себя.

С одной стороны, он из чистой зловредности не хотел идти на поводу у наркоконтроля, особенно если учесть, что человек из контроля был равен ему по рангу. С другой стороны, когда речь заходила о приказах Хиллари, он вечно норовил удариться в тихий саботаж.

Хиллари подозревала, что противостояние это было для Фрэнка делом принципа. Ну, или того, что сходило у него за принципы.

Будучи бывшей супругой Ронни, Фрэнкова лучшего дружбана и старого кореша, она угодила в странное положение и ощущала это всякий раз, когда Фрэнк изливал на нее свою враждебность.

Он до сих пор не понимал, почему Ронни на ней женился.

А поскольку она и сама до сих пор не могла понять, почему вышла замуж за Ронни, непонимание это связывало их некоей странной уродливой пуповиной.

Вот мозгоправу было бы раздолье, подумала она без особого энтузиазма.

Вздохнув, она поставила на стол сумку.

— Ну, раз старшим назначен сержант Таннер, пусть тогда он и отвечает. А ты пока, — она ткнула большим пальцем туда, где за двойными створками окон начинала просыпаться ни в чем не повинная деревушка Кидлингтон, — ты вали на улицу, раз ты ее так хорошо знаешь, и добудь нам еще одного дилера.

Законный повод, ему придется подчиниться — зато теперь Фрэнк не будет целый день торчать у нее над душой.

Фрэнк ухмыльнулся — Винни-Пух на ЛСД — и вразвалочку вышел.

Топая вниз по ступенькам главной лестницы, он задумался: какое такое задание уготовано Таннеру? Хоть бы дрянь какая-нибудь. Ему-то самому, если так подумать, еще повезло. Он любил, когда можно было удрать из участка, из-под присмотра этой мегеры. И делать то, что сам считаешь нужным.

Найти бы еще, где Ронни припрятал свои денежки, — и поминай как звали. А этой Хиллари, так ее растак, Грин, он пришлет открытку откуда-нибудь из Акапулько, и на открытке — торчащий средний палец. А внизу подпишет «выкуси», на случай, если эта толстая корова сама не дотумкает.

Приятные мысли быстро вернули ему бодрое расположение духа. Насвистывая, он миновал стойку у входа и направился к дверям. Сержанта за стойкой прошибла нервная дрожь.

День, начавшийся с ухмылки Фрэнка Росса, — это страшно.

* * *

А наверху Хиллари уселась поудобнее и вытащила досье, подписанное крупным, замечательно разборчивым почерком констебля Томми Линча.

Она открыла папку, мельком подумав, отчего это Фрэнк почти совсем не расстроился, получив приказ, и когда сегодня придет Майк Реджис.

Под эти мысли она бездумно пробежала взглядом написанное, перевернула страницу, спохватилась, тихо выругалась сквозь зубы, вернулась в начало и заставила себя сосредоточиться.

Отчет Томми касался финансового положения дел учительницы музыки. Ничего особенно интересного в нем не было. Впрочем, как с удовольствием отметила Хиллари, насчет происхождения Молли Фэйрбэнкс она практически попала в точку. Мать учительницы была «достопочтенной», отец — не из последних в крупном винном бизнесе (импорт и экспорт). Молли выросла в хэмпширском поместье, училась в дорогой школе-интернате в Шотландии, а после смерти отца стала обладательницей небольшого, но приятного капитала.

В колледже Святого Ансельма ей платили по учительской ставке, и жила она по средствам. И никаких тайных и подозрительных поступлений на банковский счет — ни регулярных, ни крупных разовых.

На сводницу благопристойная доктор Молли Фэйрбэнкс ну никак не тянула. По крайней мере, на сводницу в обычном понимании этого слова. И все же было в учительнице музыки что-то странное. Как будто что-то в ее манерах выбивалось за рамки ожидаемого.

Хиллари пожала плечами и в своем воображении переставила доктора Хэйверинга на дальнюю конфорку, отправив туда же мелькнувшую у нее надежду на ордер и обыск комнаты учительницы. (Эх, найти бы такого хорька, чтоб хорошенько порылся в вещичках доктора Хэйверинга!)

Она вздохнула и торопливо, бешеным хорьком кинулась разгребать почту и входящие, за полчаса расправившись с двухчасовым куском работы. Она подняла голову, только когда пришла Джанин, опоздавшая минут на десять.

Хиллари ей ни слова не сказала. Копы столько работают сверхурочно, что придираться к несоблюдению рабочего графика — дохлый номер.

Джанин, как всегда, выглядела сногсшибательно — темно-синие слаксы, нежно-голубой свитер, подозрительно смахивающий на настоящий кашемировый, и такая же голубая резинка, стягивавшая ее длинные светлые волосы в дивной красоты хвост.

В иной ситуации кашемировый свитер на офицере с нищенской зарплатой заставил бы народ сделать стойку и насторожить уши, но в данном случае все единодушно решили, что это подарок Мэла. Особенно если вспомнить, что Джанин с Мэлом недавно поцапались.

Ну а Мэловы дорогостоящие вкусы никого сроду не смущали. Вторым браком он был женат на невероятно богатой женщине, и все знали, что после развода он — в отличие от большинства мужчин — лишь поправил свое благосостояние. Джулия не просто расхотела оставаться в прекрасном уединенном доме в Торфяниках — районе Кидлингтона, — но и предложила его Мэлу в качестве отступного, вытребовав взамен согласие на то, чтобы сын жил с ней в Лондоне. Там у нее было многомиллионное гнездышко в аристократическом районе Белгравия… или в Мейфэре?

Хиллари часто задавалась вопросом о том, не пожалел ли Мэл о своем решении. Порой она ясно видела, что он скучает по сыну — тому уже исполнилось одиннадцать, — гораздо больше, чем ожидал. Но все знают, что у полицейских ненормированный рабочий день и семья страдает от этого в первую очередь. Должно быть, он и раньше видел своих домашних лишь за завтраком да на выходных, если повезет. А теперь у него не осталось и этого. В шикарном дорогом доме его ждала пустота.

Пусть сама Хиллари тоже возвращалась в пустой дом, «Мёллерн», по крайней мере, был невелик и уютен. Не чувствуешь себя горошиной в консервной банке. Уж скорее слоном в чемодане.

Тихо напевая себе под нос, Джанин села за стол и принялась вбивать в компьютер сделанные накануне заметки. Вид у нее был довольный.

Хиллари спросила себя, не связано ли это с кашемировым свитером, но тут же велела себе не быть старой бабкой.

Просто ей никто не дарил кашемировых свитеров…

Правда, если она захочет, то сама купит себе хоть целый шкаф кашемира.

На деньги Ронни.

Она покачала головой. Надо перестать думать об этих деньгах. Так и рехнуться недолго.

Она распечатала последнее письмо и обнаружила послание из пенсионного отдела. Ее просили формально подтвердить свое согласие на изъятие пенсии Ронни.

— А эти паразиты времени не теряют, — хмуро буркнула себе под нос Хиллари.

— Босс? — спросила Джанин, и Хиллари, быстро покачав головой, сунула бумаги поглубже в ящик. Заполнит она эти проклятые формы, заполнит, когда время будет. А пока пусть эти уроды попотеют в ожидании.

— Ничего, — рыкнула она и тут же схватила зазвонивший телефон, ручку, блокнот и услышала ласкающий слух голос дока Партриджа.

— Закончил я с нашей француженкой. Констебль ваш, кстати, молодцом, в обморок не падал. Только вроде бы позеленел немножко. Но с его-то цветом лица и не разберешь.

Хиллари улыбнулась. Док Партридж вовсе не был расистом — просто обладал специфическим чувством юмора, которое вечно подбивало его на неполиткорректные шутки.

— Хотите полный отчет? — жизнерадостно спросил он.

— Нет, — быстро ответила Хиллари. — Только самое главное.

А в медицинской части вскрытия пусть копается Фрэнк, когда нагуляется по улицам и вернется. Фрэнк эти отчеты терпеть не мог.

Мысль об этом ее определенно порадовала. Надо будет попросить его сделать конспект.

— Что ж, ладно. Из интересного вот что, — начал патологоанатом. — Синяк на спине, как мы и предполагали, полностьюсовпадает с отметинами, какие оставило бы колено, если бы им упирались в нижний отдел позвоночника.

Значит, убийство. Наконец-то это подтверждено официально.

— Наркотик, который ей, так сказать, прописали, — крэк. С небольшой, но очень неприятной примесью.

Хиллари торопливо писала в блокноте. Подошла Джанин и стала читать через ее плечо.

— Вам известен препарат под названием варфарин? — спросил док Партридж. Хиллари помедлила, кивнула и записала.

— Крысиный яд, да? А людям его прописывают при проблемах с сердцем, тромбозах и прочем?

— Прекрасно, инспектор! Да, его основная функция заключается в снижении свертываемости крови. Таким образом снижается риск возникновения тромба, который мог бы попасть в сердце или в легкие, застрять и наделать бед.

Хиллари вздохнула. Док был в разговорчивом настроении.

— Так вы говорите… так что? Этот ваш варфарин купить трудно?

— Вовсе нет. Ну, то есть не особенно. Его применяют давным-давно, лет тридцать, а то и больше. Обычно за этот срок препарат успевают усовершенствовать и вывести из оборота. Но тот же аспирин некоторые врачи прописывают до сих пор. Вообще в медицине очень редко встречаются лекарства, которые пользуются такой популярностью и применяются десятилетиями. Ведь фармацевтические компании зарабатывают именно на усовершенствовании лекарств.

Хиллари почувствовала, что у нее начинает болеть голова. Пожалуй, она и сама не отказалась бы сейчас от таблетки аспирина. Ей хотелось поторопить дока, но по опыту прошлых лет она знала, что любая попытка надавить на него заставит его лишь тверже укрепиться на позиции.

— Значит, добыть его мог любой, — аккуратно заметила она.

— А вот тут становится интересно, — объявил док Партридж, уже не скрывая торжества. — Добыть именно этот вид варфарина не смог бы никто. То есть легко не смог бы. Видите ли, это не совсем варфарин. В него что-то подмешано. Хотите точную химическую формулу?

— Нет, черт возьми! — рявкнула Хиллари, заставив Джанин подпрыгнуть. — Спасибо, док, формулу не надо, расскажите так, — добавила она, чтобы хоть как-то объяснить сержанту свою внезапную несдержанность.

— Что, доку захотелось поговорить? — шепнула, ухмыльнувшись, Джанин. Хиллари закатила глаза.

— Понимаю. Что ж, я полагаю, что этот препарат вовсе не использовался в медицине. Ни в больнице, ни на приеме у врача вам такого не пропишут. Сдается мне — и спектрографисту, который проводил анализ, тоже, — что это чисто экспериментальная разработка.

— Экспериментальная? — нахмурилась Хиллари.

— М-м, да. Какой-нибудь химик навыдумывал. Или студент-медик, которого хлебом не корми, дай только поглазеть, как распадаются красные кровяные тельца. Собственно, затем эта штука и была сделана. Можно сказать, что ваша бедная француженка утонула в собственной крови.

Хиллари побелела и с трудом сглотнула.

Неудивительно, что Томми позеленел.

— Понимаю.

— Это сужает поле поисков, верно? — жизнерадостно заявил док, и Хиллари фыркнула.

— В любом другом городе Великобритании — возможно. Но мы в Оксфорде, док, — кисло напомнила она.

Сколько в Оксфорде химических лабораторий? Хиллари понятия не имела. Наверняка много.

— А этот ваш суперварфарин сложно сделать? — спросила она. — То есть, например, нужно дорогостоящее оборудование, или можно его намешать на коленке в гараже?

Если экспериментатор сам доработал варфарин, возможно, на него удастся выйти через заказы сложного специального оборудования.

В трубке повисло молчание. Потом док сказал:

— Хм-м, я вас понял. Да. Технически для создания этого препарата требуется кое-какое лабораторное оборудование, но самое обычное. Ничего сверхъестественного. Но учтите, он должен был хорошо понимать, что делает, то есть разбираться в химии — может, он химик с дипломом, а может, третьекурсник, который готовился к экзаменам.

Хиллари застонала. Значит, на необычные покупки по интернету надежды никакой.

Сколько сейчас в Оксфорде студентов, которые владеют всеми необходимыми познаниями? Несколько сот, не меньше.

— Время смерти — как мы и ожидали, — бодро продолжал док. — Беременна не была, проблем со здоровьем не обнаружено. Я это все укажу в отчете, — пообещал он и с надлежащими выражениями соболезнования повесил трубку.

Хиллари откинулась на спинку стула и вздохнула. Джанин, уловившая большую часть беседы, не могла молчать.

Все-таки есть у Хиллари и хорошие стороны, сказала себе Джанин. Она никогда не против выслушать твои соображения. Более того, хорошенько подумав, Джанин вынуждена была признать, что о работе полицейского узнала от Хиллари больше, чем от кого бы то ни было из прошлых своих начальников.

— Значит, у Евы было не шесть, а семь клиентов? И о седьмом она ничего не писала? Химик, студент-медик, аспирант…

Хиллари пожала плечами:

— Возможно. Но почему она о нем молчала?

Джанин, которая хорошо выспалась в гостях у Мэла, чуть улыбнулась:

— Может быть, с ним у нее был не бизнес. А любовь.

Хиллари задумчиво нахмурилась и повертела эту мысль так и сяк.

Еву Жерэнт убила любовь?

Возможно. Может быть, ее любовник был моложе клиентов и с него она денег не брала. Возможно, он даже был из титулованных. Юная француженка из провинциального городка и английский дворянин — ей это, наверное, казалось романтичным? Она боялась навредить своему возлюбленному? Опасалась, что скандал ударит по его репутации? Тогда понятно, почему она молчала.

Возможно.

Уж где-где, а в Оксфорде и шагу не ступишь, чтоб не налететь на какого-нибудь аристократа.

Но даже и так…

— Что-то не похоже на убийство на почве страсти, — сказала Хиллари и, поймав недоуменный взгляд Джанин, улыбнулась. — Я имею в виду, что повидала мужчин, которые убивали жен, — обычно они шли к этим женам с топором. А потом твердили, что жена их пилила или что они «просто поругались». Обычные, в общем, отговорки. Но все без исключения они потом громко рыдали, и каялись, и по сто раз повторяли, как любили жену. И ведь, скорее всего, и вправду любили.

Однажды ко мне попало дело женщины, которая забила мужа сковородкой — била и била по голове потому, что он сказал, будто у нее бекон подгорел. Она тоже говорила, что любила его.

Любовники помоложе обычно душат за шею или зажимают рот. Реже, но встречаются изобретательные — такие сначала опаивают возлюбленную чем-нибудь, чтобы уснула, а потом сажают в машину, цепляют шланг на выхлопную трубу, заводят в окно и включают двигатель.

Некоторые вывозят жену — и детей заодно — на пикник и там топят по одному, как котят.

Джанин морщилась, но слушала внимательно. Неужели Хиллари и в самом деле повидала столько убийств? Не здесь, конечно, не в должности инспектора. Но она поднималась с самых низов и проработала в полиции почти двадцать лет…

Она успела навидаться всякого.

— Как-то не слишком романтично, — заметила Джанин. — Особенно про топоры и сковородки.

— Верно. Но я о другом: не припомню ни единого случая, когда бы мужчина схватил возлюбленную, ткнул коленом в спину и вколол кокаин в вену.

Джанин поежилась. Тихо сказала:

— Понимаю.

Убийство, совершенное обезумевшим от ревности влюбленным, — как это романтично звучит. Сразу вспоминается «Отелло» и все такое прочее. (В школе Джанин любила уроки английской литературы.) Но то, как умерла Ева…

— Это было жестоко, — вслух произнесла она.

Хиллари, выезжавшая однажды на убийство, где мальчик-подросток до смерти забил мать кувалдой, только головой покачала.

— Нет, это еще не жестоко, — твердо сказала она. Она знала, что значит «жестоко». — Это было… расчетливо. Как будто по необходимости. Кто-то хотел, чтобы девушка умерла. Пошел и убил ее. Как будто… вовсе ничего не чувствовал. Да, вот что меня здесь удивляет. Такое впечатление, что убийца не испытывал ни любви, ни ненависти к девочке. Она была для него просто препятствием, которое нужно убрать с дороги.

— Но это не отменяет версии тайного любовника, — заметила Джанин. — Даже у самого бесчувственного типа может снести крышу. Допустим, наша девица промышляла шантажом…

Хиллари вздохнула.

— Не исключено.

Она оглянулась: вошел Томми Линч. От зелени на его лице не осталось и следа.

— Док Партридж уже сообщил самое главное по телефону, — сказала Хиллари, не дожидаясь, пока он заговорит. — Можешь не пересказывать. Попробуй достучаться до Фрэнка по радио и скажи ему, что мы ищем торговца крэком. И на этот раз пусть особенно тщательно выспрашивает о покупателях-мужчинах. Молодых — студентах, аспирантах.

Томми кивнул.

— Что-то Мэл опаздывает, — заметила Хиллари, но Джанин не клюнула.

— Хотите присутствовать на повторном допросе клиентов, босс? — спросила она.

— Да, пожалуй, — кивнула Хиллари.

Но среди клиентуры Евы не было ни медиков, ни химиков. Вряд ли фрилансеры-журналисты, дизайнеры интерьера и дантисты часто сталкиваются с этим препаратом. Впрочем, дантиста, пожалуй, можно отнести к медикам. А этот, как его, Ягненочек, вроде бы из ученых? Интересно, в какой области. Впрочем, зная свою удачу, Хиллари не сомневалась, что он окажется специалистом по кельтскому кресту на острове Линдисфарн. Или исследователем символической составляющей образа Чеширского кота применительно к жизни и творчеству Льюиса Кэрролла.

Она потянулась за пальто, и тут вошел Мэл.

Джанин проводила его взглядом, в котором промелькнула отчетливая гордость собственницы.

Для человека своих лет он действительно отлично выглядит, с глубоким удовлетворением заметила она. Одевался он хорошо, стильно. Такого не стыдно привести домой показать матери. (Правда, Джанин все равно не водила любовников домой и не знакомила с матерью.)

И все же… В свои двадцать восемь Джанин уже созрела для так называемых «взрослых» отношений. Полноценных, со всеми положенными обязательствами. Детей она пока не хотела. Пусть ей сначала исполнится тридцать один. Или тридцать два. Спешить пока некуда. И все-таки, пусть она и не рвалась под венец, что-то упорно твердило ей, что пора оставить позади тесный домик с тремя соседками по квартире и двинуться к чему-то более сложному. К мужчине, о котором думаешь в терминах лет, а не месяцев или недель. К настоящему, честному до мозга костей партнеру на годы вперед.

Так почему бы не выбрать для этого Мэла? Если он действительно займет место суперинтенданта Донливи — а в этом практически никто уже не сомневался, — можно будет с полным правом сказать, что его карьера идет в гору. Да и ее собственная карьера может к нему, так сказать, присоседиться не без пользы.

Если же через несколько лет Джанин решит, что ей нужно нечто иное, — что ж, не забываем, что сожительнице тоже положены алименты. А может быть, наоборот, все кончится семьей и детьми.

А ведь был еще дом в Торфяниках. Как картинка со страниц глянцевого журнала. И Джанин твердо решила: будь что будет, но нынешние славные деньки она проведет там и только там.

* * *

Пребывая в счастливом неведении относительно планов Джанин, Мэл услышал стук в дверь, поднял голову и молча выслушал новые сведения по делу Евы Жерэнт, которые принесла ему Хиллари.

— Ладно, займись француженкой, — сказал он, когда та закончила, — только чтоб и другие дела не встали.

Хиллари кивнула. Знает ли Мэл о ее фиаско с пенсией, подумала она. Возможно, и знает, но будь она проклята, если заговорит об этом первой.

Она уже шла обратно к своему столу, когда в дверь ввалились Майк Реджис и его молчаливый подручный.

— Привет, Хиллари, — объявил Майк и заразительно улыбнулся, сверкнув зелеными глазами. — А я с подарочком! Не зайдешь к нам в допросную?

Ну какая девушка устоит перед таким предложением? Куда там розам и бельгийскому шоколаду!

Хотя нет, шоколад как минимум не хуже.

* * *

Они спустились в двенадцатую допросную, и подарочек Майка оказался небезызвестным Мунго Джонсом, сутенером и мерзавцем.

Глава 9

Мунго Джонс уже успел вызвонить адвоката. Должно быть, эти типчики повсюду таскают с собой адвоката в заднем кармане брюк, а при дневном свете или при необходимости выпускают на волю.

Интересно, подумала Хиллари, эти адвокаты у них самораспаковывающиеся или их надо сначала надуть, вставить батарейку…

Данный конкретный адвокат оказался женщиной чуть старше Хиллари, с гривой неправдоподобно густых черных волос. К гриве прилагался длинный и острый подрагивающий нос и густой шотландский акцент.

Плюс непередаваемое очарование бешеной землеройки.

Она подозрительно уставилась на вошедших сквозь очки с толстыми линзами и немедленно бросилась в атаку.

Полицейский произвол. Вопросы интимного характера. Полиция не имела права вызывать ее клиента для допроса. Клиент имеет право хранить молчание. И так далее, и без конца.

Впрочем, надо признать, что благодаря ее неразборчивому произношению все это звучало как-то даже оригинально.

Хиллари села и устало, далеко не впервые, спросила себя, как так вышло, что права есть у всех вокруг, включая домашних пудельков, и только у полицейских их нет.

Из речей юристки следовало, что полицейские совершенно бесправны. Допустим, на вас идет с ножом маньяк. А вы не отбивайтесь, нет у вас такого права. Буйная толпа с коктейлями Молотова? А вы зачем вообще на улицу вышли? Свиньям место в свинарнике!

Кем вообще нужно быть, чтобы защищать такого ублюдка, как Мунго Джонс, спросила себя Хиллари. Она не понимала таких людей.

Они сели и слушали, пока адвокатша не обессилела. Майк без лишнего шума назвал под запись свое имя и должность, точно указал время и перечислил всех присутствующих. Делал он это все так въедливо-методично, что, когда закончил, даже у Мунго Джонса был скучающий вид.

Адвокатша миз Бернс не удержалась и зевнула. Ее раскатистое «р» отчего-то все время напоминало Хиллари старую газонокосилку, которая у нее когда-то была. Интересно, что с ней стало?

— Мы хотим задать вашему клиенту несколько вопросов, касающихся гибели студентки колледжа Святого Ансельма. Ее тело было найдено утром двенадцатого числа, — перешел наконец к делу Майк.

— Установлена ли причина смерти? — тут же влезла бешеная землеройка.

Майк заколебался. Результаты исследований еще не пришли.

В этом случае, заявила бешеная землеройка, допрос проводить еще рано. Она сделала вид, будто хочет встать. Мунго последовал ее примеру.

Хиллари ждала. Она давно привыкла к этим играм. Подняв глаза, она поймала на себе любопытствующий взгляд сутенера — высокого сухощавого парня с длинным костистым лицом, светлыми, почти белыми волосами и абсолютно бесцветными глазами. Он был молод, а выглядел еще моложе.

И только зная его репутацию, вы могли догадаться, как на самом деле жесток и опасен этот человек.

Его отец погиб в тюрьме, повздорив с неким Граффидом, сидевшим за тяжкие телесные. Причиной спора стала фривольная картинка из газеты «Сан». По глупости, правду сказать, погиб. Мог бы и сообразить, что с человеком, у которого на лысой башке красуется татуировка паука, связываться не стоит. Но мистер Джонс-старший не сообразил.

Умершая от рака мать Мунго всю жизнь работала проституткой. Она сумела заставить сына свернуть с отцовского пути, но тут же увлекла на свой собственный. С тринадцати лет он защищал ее, когда она работала на улице. Он был не особенно велик для своих лет, но уже тогда отличался злобностью. Одному из клиентов матери он отрезал язык, за что впоследствии отсидел в колонии для несовершеннолетних.

Бешеная землеройка вздохнула, закатила глаза, и Мунго послушно сел.

Правда была проста: им хотелось знать, что так взбудоражило копов, не меньше, чем самой Хиллари хотелось знать, что прячет в рукаве Майк.

Обычные танцы.

— Это Ева Жерэнт, — сказал Майк и толкнул к ним фотографию, с которой счастливо улыбалась Ева. — Вы ее когда-нибудь видели?

Взгляд бесцветных глаз Мунго прошелся по фотографии. Ее сделали на каких-то соревнованиях. На Еве был огромный футбольный шарф и мешковатое зимнее пальто. Но даже британская зима не могла приглушить исходившей от нее почти осязаемой радости жизни.

Мунго тихо присвистнул.

— Хороша. Я бы с ней закрутил. Свиданку, в смысле.

— В рабочей обстановке, — уточнил Майк, и бешеная землеройка тотчас же ринулась в атаку.

У них нет никаких доказательств того, что ее клиент причастен к проституции. Это злостная клевета. Она подаст на них в суд.

Майк парировал, помянув «незаконные доходы», за которые Мунго два года назад получил шесть месяцев тюрьмы.

Так оно и продолжалось.

Хиллари пока молчала. Мунго откинулся на спинку неудобного стула, скрестил руки на цыплячьей грудке и время от времени поглядывал на фото Евы.

— Красивая, правда? — очень тихо сказала Хиллари, надеясь, что бешеная землеройка слишком занята схваткой с Майком. — Не чета твоим кобылам.

— Сам вижу, — коротко ответил он.

— Она француженка. Была, — тихо продолжала Хиллари. — Француженку всегда узнаешь по стилю. Готова поспорить, что она зарабатывала за один перепихон больше, чем твои девочки за всю ночь. Обидно, правда?

— Она что, профессионалка? — недоверчиво спросил Мунго, переходя на визг.

Бешеная землеройка немедленно бросилась к нему на помощь.

— Детектив Грин, если не ошибаюсь? Будьте так любезны, адресуйте ваши слова мне.

Хиллари посмотрела на женщину. Той было чуть за пятьдесят, и весила она гораздо больше, чем позволял предположить темно-синий костюм от хорошего портного. Огромные темные глаза за стеклами очков. Враждебный взгляд.

— Я не вас пришла допрашивать, миз Бернс, — спокойно возразила Хиллари.

— Мистер Джонс, из достоверных источников нам стало известно, что в течение последнего времени вы были недовольны, — снова перехватил слово Майк. — Как мы понимаем, вам не понравилось то, что кто-то подрывает ваш бизнес, — он снова постучал по фотографии Евы. — Возможно, дело было в этой девочке и ей подобных?

Тут уж бешеную землеройку буквально унесло в космос. В ее яростных речах слушатели понимали в лучшем случае одно слово из десяти, однако общий смысл сказанного ни у кого не вызывал сомнений. Кроме того, то, что она предложила сделать Майку Реджису, было невозможно чисто с физической точки зрения. Даже если бы у человека было вдвое больше суставов. Она явно считала, что допросная — не место для церемоний.

Знай этот сутенер о подработках Евы, его бы это не порадовало. Совсем не порадовало. Мунго считал Оксфорд своей территорией. Клиенты платили проституткам, проститутки платили Мунго. И больше никаких посредников. Все прочие сутенеры рано или поздно оказывались в больнице имени Джона Рэдклиффа. Или в канале. Независимых проституток в Оксфорде не водилось.

— Да уж, это как минимум оскорбительно, — задумчиво сказала Хиллари. — Приезжает какая-то умная и смазливая иностранка и давай строить из себя королеву куртизанок. Нельзя позволять таким женщинам понабраться идей о своем положении в жизни — упустишь момент, и что тогда подумают твои собственные рабочие девочки?

Хиллари почти шептала и слышала, как сидящий рядом Майк повысил голос, обращаясь к бешеной землеройке — чтоб та ничего не расслышала.

«Да, — с нахлынувшей внезапно радостью подумала Хиллари, — мы действительно отлично сработались».

— Мои бабы знают, кто здесь главный, — шепотом ответил Мунго.

Хиллари в этом ничуть не сомневалась.

Он окинул ее взглядом.

— А у тебя годные сиськи. Большие, и никакого силикона, я же вижу. Ты, конечно, старовата, но если решишь слегка подзаработать, приходи — я всегда готов помочь.

Услышав этот сальный комментарий, бешеная землеройка разом покраснела. Но не из сочувствия к оскорбленной женщине, в этом Хиллари не сомневалась.

— Настоятельно рекомендую не позволять полиции вывести вас из себя, — заявила адвокатша. Хиллари с трудом сдержала улыбку.

Бинго.

Мунго широко улыбнулся в ответ.

— Я разве разозлился? — невинно спросил он.

Хиллари тут же вцепилась в услышанное. Редко когда на допросе ей подкидывали такую удачную реплику.

— А вот Ева Жерэнт тебя здорово разозлила, да? Мы нашли ее дневник. Она зарабатывала по двадцать штук в месяц, — лихо солгала Хиллари и с удовольствием увидела, как у него сузились глаза. — Такие деньги… — она сложила губы трубочкой и беззвучно присвистнула.

— Хрень, — безразлично ответил Мунго.

— Как скажешь, — пожала плечами Хиллари.

— Моего клиента не интересуют заработки проститутки, — чопорно заявила бешеная землеройка.

При этих ее словах Майк Реджис оглушительно расхохотался. Даже Мунго Джонс улыбнулся.

— Я никогда в жизни ее не видел, — ровным голосом заявил Мунго, совершенно игнорируя предупреждающий взгляд адвокатши. — И если это все, что у вас есть… — Он выложил перед собой руки ладонями вниз, и Хиллари заметила пересекающиеся белые шрамы, которыми были испещрены костяшки пальцев.

Следы чьей-то бритвы? Шрамы казались старыми.

— Что вы делали ночью одиннадцатого числа, мистер Джонс? — угрюмо спросил Майк, и от звучащей в его голосе угрозы даже Хиллари стало не по себе.

При этих словах уголок рта сутенера дернулся. На таком худом лице ничего было не скрыть — и вдруг с него разом пропало всякое выражение.

Хиллари почувствовала, что Майк задрожал, как охотничья собака, почуявшая подстреленного фазана, и поняла, что он чувствует. По телу у нее побежали мурашки.

Вопрос явно не понравился сутенеру.

— Одиннадцатого? — протянул он. — Да кто его знает. И не упомнишь. Все, допрос окончен.

— Если вам нечего скрывать. — Майк тоже встал. Бешеная землеройка принялась собирать свои вещи.

— Инспектор Реджис, вы слышали, что сказал мой клиент.

Голос с густым шотландским акцентом так и сочился удовлетворением.

— А почему вы не можете сказать, где вы были? Всего три дня назад, Мунго. У тебя ведь проблем с памятью нет…

— Инспектор Реджис! Я повторяю: допрррррос окончен! И под запись я должна добавить, что…

Бешеная землеройка затараторила, излагая одну жалобу за другой, но Хиллари ее уже не слушала. Мунго Джонс не произнес больше ни слова.

Реджис проводил их взглядом, дождался, чтобы дверь закрылась, и сел. Спокойно нажал на клавишу и выключил запись.

В электрической тишине Хиллари медленно потерла щеку.

— Теперь у нас есть подозреваемый номер один? — с любопытством спросил Майк.

Хиллари вздохнула.

— Это еще неизвестно. У вас есть причины полагать, что он знал о Еве Жерэнт?

Майк беспомощно развел руками:

— И да и нет. В его окружении у нас есть агент под прикрытием. По его данным, там что-то затевалось. Мы знали, что у Джонса возникли какие-то дела. Но наш агент не пользуется большим доверием, поэтому больше ничего узнать не смог.

Хиллари вздохнула.

— Столько шуму из-за одной-единственной индивидуалки? Если бы Джонс узнал про Еву, мог бы просто отвести ее в сторонку, поучить хорошенько и подмять под себя.

Майк кивнул:

— Возможно, он уже пытался, но ничего не вышло. Или Ева не единственная индивидуалка.

Хиллари фыркнула.

— Чтобы она открыла собственный бордель — это вряд ли, Майк, — сказала она. И умолкла.

Нет, Ева вряд ли стала бы связываться со всем этим. У нее были совсем другие планы, дерзкие и блистательные. Но если дело было не в ней?

Хорошенькие, умные, но при этом небогатые студентки — идеальные девочки по вызову, причем высокого класса. Покупатель получает штучный товар, ну а молодежь в наше время вечно нуждается в деньгах.

— Полагаете, что некий практичный предприниматель мог перевести уроки экономики в более, так сказать, практическую плоскость? — осторожно спросила Хиллари.

— Причем не обязательно студент, — уточнил Майк.

Хиллари улыбнулась.

— Какой-нибудь пыльный препод заводит подпольный бордель? — Хиллари рассмеялась. — Не могу себе даже представить.

Так почему же на ум ей тотчас пришла Молли Фэйрбэнкс?

Нет, Томми проверял ее финансы. Девочками по вызову там и не пахло.

И все-таки, если вдуматься, человек вроде Молли Фэйрбэнкс мог бы стать идеальной бордельмаман. Молли знала, кто из девочек беден и нуждается в средствах. И кто, как, например, Ева, достаточно утончен и раскован для того, чтобы смотреть на все как на приятную подработку или же как на чисто деловой источник легкого заработка. Есть и другая сторона вопроса — сколько скучающих, одиноких богачей средних лет могла знать такая женщина, как Молли?

Много.

Да, из Молли Фэйрбэнкс вышла бы идеальная хозяйка борделя.

— Если бы Мунго узнал, что кто-то уводит у него самых богатых клиентов, он бы не обрадовался, — заметил Майк. — Толстосумы хорошо платят.

Хиллари вздохнула.

— По-моему, мы слишком торопимся. У нас всего одна погибшая студентка, которая подрабатывала в постели.

— И один сутенер, который сидит как на иголках, когда его спрашивают о том, где он был в ночь убийства, и которою у нас есть причины подозревать, — рассудительно добавил Майк.

Хиллари кивнула.

— Ну, вот и план готов, — весело сказала она. — Ты бери Мунго, а я займусь Евиной клиентурой.

Майк кивнул и поймал ее взгляд. Медленно улыбнулся.

— Справедливая дележка, — негромко сказал он.

Хиллари кивнула, и во рту у нее пересохло.

Это что, флирт? Или он, наоборот, дает ей понять, что ничего не выйдет?

* * *

Вернувшись в офис, она обнаружила гору дожидавшихся ее факсов из полиции Лилля. Масса сопутствующих данных, но ничего ценного. Евины родители прибыли в Лондон вчера, полиция встретила их и поселила на квартире в Саммертауне.

В колледже родители побывали, но о встрече со следователем, ведущим дело, пока не просили.

С ними пришлось говорить доктору Хэйверингу — и Хиллари ему совершенно не завидовала.

Однако она понимала, что вскоре настанет ее черед и разговор состоится — когда боль уступит место ярости и родители начнут требовать действия и результатов.

Если верить лежащим перед ней бумагам, у Евы едва ли могли быть враги во Франции, и уж тем более такие упорные враги, которые поехали бы в Оксфорд, чтобы ее убить. Если не считать повышенной амбициозности и некоторой докучливой для окружающих склонности к юношескому высокомерию, Ева Жерэнт была образцовой гражданкой.

Впрочем, ничего иного Хиллари и не ожидала. Вздохнув, она отодвинула бумаги.

— Я хочу, чтобы вы с Томми попробовали проследить, откуда взялся этот экспериментальный варфарин, — сказала она и сделала вид, что не расслышала стона Джанин. — Для начала — фармацевтические компании. Потом частные лаборатории. Это Оксфорд — если где-нибудь кто-нибудь экспериментирует с крысиным ядом, об этом кто-нибудь да слышал, это уж точно. Вы же знаете этих ученых.

Джанин знала. Ученые так пристально шпионили за своими светилами и сплетничали о них так самозабвенно, что по сравнению с этим старые добрые сорок ножей в спину Цезаря казались сущим пустяком. Процветала и торговля информацией.

— Но сначала дай мне адрес Ягненочка. Я начну с него. Если понадоблюсь — я весь день буду допрашивать папиков.

Сержант вручила ей список адресов, присовокупив к нему доклады о допросах, которые проводили они с Томми.

Провожая Хиллари взглядом, Джанин задала себе вопрос: почему первым она выбрала Ягненочка? Она работала с инспектором достаточно давно, чтобы знать: Хиллари никогда ничего не делает без причины.

Нахмурившись, Джанин стала перебирать в уме детали допросов всех шестерых папиков Евы Жерэнт.

Что же в коротком отчете Томми было такого, что инспектор Грин подметила сразу, а она, Джанин, упустила?

* * *

Хиллари выехала со стоянки и двинулась на север, но прежде включила печку своего старенького «фольксвагена» — без особого, впрочем, толку.

Несмотря на окутавшую окрестности серую дождевую пелену, она рада была выбраться из офиса. Она включила «дворники» и стала смотреть, как за окном пролетают голые ветви деревьев.

Движение успокаивало.

Маркус Гейджингвелл, он же Ягненочек, жил в небольшой деревушке Коулкотт близ Бичестера. Хиллари крутила руль, дрожала, щелкала выключателем печки и снова и снова спрашивала себя, когда же наконец на пастбищах появятся первые ягнята. И первые подснежники. И первые крокусы или нарциссы.

В этот миг ей казалось, что зима будет длиться вечно.

Серая белка прыгнула на залитую жидкой грязью дорогу перед машиной, молнией бросилась вперед и нырнула под воротный столб. Хиллари ударила по тормозам. Отметив про себя, что фермер, трактор которого так щедро удобрил дорогу грязью, вряд ли стал бы тормозить. Деревенские считали белок вредителями.

Но Хиллари, привыкшая к ручным белочкам Вустерского колледжа — где она, пользуясь близостью колледжа к участку, порой проводила свободные обеденные часы, — переключила передачу и поехала медленнее. В зеркале заднего вида замаячила оставшаяся позади деревушка Киртлингтон, Хиллари свернула на узкую дорогу и вдруг поняла, что едет по старому римскому тракту.

Она читала об этом месте много лет назад. Местные жители и по сей день нет-нет да и находили у себя в компосте причудливые монеты римской эпохи.

Впрочем, вскоре прямой участок дороги сменился запахом и звуками свинофермы, после чего дорога резко ушла вправо. По обе стороны от нее выросли небольшие старые, но отремонтированные коттеджи, а слева от Хиллари раззявилась канава (или придорожный ручей, если вы поклонник романтики), угрожавшая вот-вот затопить проезжую часть.

Коттедж Маркуса Гейджингвелла, звавшийся «Мируотер», располагался под старой плакучей ивой слева от дороги. Хиллари припарковалась на узкой, поросшей травой обочине и понадеялась, что по дороге не поедет трактор. В деревне эта самая дорога становилась узкой, как старушечий кругозор.

Она протиснулась в выкрашенные белым ворота и прошла по выложенной камнями тропинке. Судя по всему, летом сад при коттедже был чрезвычайно хорош. Даже и теперь розовые плети были безжалостно обрезаны, клумбы — укрыты листьями, хвойники — аккуратно подстрижены, а голые кусты сулили изобилие красок в самом недалеком будущем. Здесь потрудился умелый садовник.

Что ж, жизнь на «Мёллерне», по крайней мере, избавляла от необходимости ухаживать за садом.

Она позвонила, и дверь открылась почти сразу.

Стоявший на пороге человек не мог быть никем иным, как Ягненочком. Пышные белые волосы нимбом окружали глуповатое овечье лицо. Взгляд водянистых зеленовато-голубых глаз (к счастью, с круглым человеческим, а не вертикальным овечьим зрачком) окинул Хиллари от макушки до пят. Возраст человека не поддавался определению — от рано постаревших пятидесяти пяти до хорошо сохранившихся восьмидесяти пяти.

На нем были мешковатые серые брюки и мешковатый серый кардиган. Обаятельная улыбка обнажала розовые десны. (Жаль только, задних зубов в ней не хватало.)

Во взгляде старого греховодника явственно читался комплимент, и Хиллари едва сдержалась, чтобы не улыбнуться в ответ. Столько мужского внимания за последние несколько часов — сначала от мерзавца-сутенера, теперь вот от этого чудака — как тут бедной девушке не потерять голову?

— Мистер Гейджингвелл? — спросила она, показав ему удостоверение.

— Инспектор уголовной полиции? Гм-гм, да я расту — в прошлый раз приходил всего лишь констебль. Входите же, входите. Хотите домашнего вина из первоцветов?

Хиллари не хотела. Не хотела, и точка. Однажды ее уже угощали домашним вином. Лет пятнадцать назад одна помощница почтмейстера, дама с ласковым голосом, уговорила ее попробовать вина из терна.

От вина этого у Хиллари буквально снесло крышу. И она до сих пор помнила последовавшее за этим утро.

Вслед за хозяином она вошла в комнату, сочетавшую в себе кабинет и библиотеку. В очаге торжествующе полыхал настоящий огонь. Хиллари согласилась выпить чаю и села у камина. Спавший на стуле напротив кот поднял рыжую башку, мгновение таращился на гостью, а потом снова уснул. За окном в кусте зимнего жасмина шумно выясняли отношения воробьи.

Как будто она попала в другой мир.

Она с интересом вгляделась в книжные полки. Книги были сплошь о насекомых.

Она тяжело вздохнула. Конец надеждам — Ягненочек не имеет отношения ни к медицине, ни к химии. Не стоило и надеяться.

Вернулся Ягненочек, в руках у него была настоящая вустерская чайная пара девятнадцатого века.

А чай оказался из пакетика.

Ну и ладно.

— Полагаю, вы хотите поговорить о Еве. Очень милая девочка. Жаль, что она умерла.

Хиллари кивнула. Так себе эпитафия, подумала она, а потом задумалась: скажут ли о ней самой хотя бы это?

— Вы интересуетесь насекомыми, мистер Гейджингвелл? — спросила она, немало удивив пожилого собеседника, который, по-видимому, полагал, что она с ходу примется копаться в его грешках. Или даже с нетерпением ждал этого?

Будь она старым вдовцом, доживающим свои дни на лоне природы, она тоже, пожалуй, не упустила бы шанса сыграть записного сердцееда.

— О да, особенно стрекозами. Вы знаете, что они появились еще раньше динозавров? Очень древние насекомые. Я изучаю их уже почти пятьдесят лет. Написал три книги на эту тему.

Он встал и достал книги — сухой, как пыль, язык, убористая печать, ни единой фотографии прекрасного создания природы, дабы оживить текст. Последняя книга — Хиллари заметила — вышла из печати в 1972 году.

Хиллари кивнула и огляделась.

— У вас ведь нет лаборатории, мистер Гейджингвелл? Для более глубокого изучения анатомии насекомых?

— О нет. Настолько я в тему не углублялся. Я имею в виду научный аспект, конечно. Меня больше интересует их ареал обитания и поведение. В результате моего исследования популяции стрекоз на одном из озер Западного Дорсета у нас впервые возникло подозрение о пагубном воздействии ДДТ на окружающую среду.

Он сказал это очень гордо. Интересно, восторгалась ли Ева его прошлыми подвигами? Хиллари хотелось думать, что да.

— А химический анализ насекомых вы производили сами? — быстро спросила она, но старик лишь покачал головой.

— Нет-нет. Этим занимались люди из министерства сельского хозяйства.

Хиллари вздохнула. Потом поморщилась. ДДТ? Кажется, об этом много говорили еще в шестидесятые-семидесятые.

Она окинула взглядом небольшой уютный коттедж, в самый раз для старика на пенсии, и осознала, что, если Ягненочек и был когда-то серьезным ученым, дни эти давно миновали.

Но даже и в те годы он, по-видимому, принадлежал к вымирающей породе «джентльменов»-энтомологов, которые, при всей своей скрупулезности и преданности делу, не поднимались выше класса любителей.

Ей захотелось подбодрить его, поэтому она позволила ему рассказать о том, как он проводил время с Евой, и до конца отыграть партию порочного старикашки. Он заверил Хиллари в том, что бывал в Оксфорде ежемесячно и примерно час из этого времени проводил в Ботли, у Евы, практикуя разнообразные позиции из Камасутры.

Хиллари догадывалась, что чаще всего девушка просто устраивала перед ним стриптиз, а он смотрел, после чего помогал ей расправиться с конфетами, выпить привезенного им вина или, чем черт не шутит, сыграть в шахматы.

Теперь Хиллари ощущала неподдельную симпатию к покойной. Было очень грустно думать, что отныне у старика не осталось и этих крох жизни.

Прощай, vida loca^[527].

Хиллари оставила старого шалуна сидеть у огня, в компании кота и сладострастных образов прошлого.

Из списка она его вычеркнула.

Теперь — Рэд Рам. А потом Фрэнки А. — если время останется.

Глава 10

Джейми Проспект, он же Рэд Рам, был очень занят: он ставил новые сияющие белые коронки будущей поп-звезде, ей предстояли четыре недели в реалити-шоу, и оторвать Джейми Проспекта от работы было абсолютно невозможно.

Конечно, секретарша дантиста выразилась несколько иначе.

— И когда он освободится? — спросила Хиллари, виновато мазнув взглядом по плакатам, на которых чьи-то жемчужно-белые зубы вгрызались в твердые даже на вид зеленые яблоки.

Когда сама она в последний раз была у дантиста? Пять лет назад? Шесть? Она вспоминала о врачах, только когда что-то заболит.

Дожидаясь, пока секретарша — зубы у нее были точь-в-точь могильные плиты — проверит расписание, Хиллари почувствовала, как у нее кольнуло в верхнем зубе справа. Вот вам и сила позитивного мышления. То есть, конечно, негативного — в данном случае.

— Боюсь, что до пяти вечера он занят без перерывов, инспектор.

— Что ж, в таком случае будьте любезны сообщить мистеру Проспекту, что я зайду к нему домой после пяти, — попросила Хиллари. Это был намек: лучше бы дантист был на месте. Иначе пусть пеняет на себя.

Она изобразила улыбку, в которой явственно читалось все вышеописанное, и вышла, стараясь не слышать визга бормашины и не чувствовать запаха той розовой гадости, которой полагается полоскать рот. В таких местах у нее перед глазами неизменно вставала картина из «Марафонца» с Дастином Хоффманом и Лоуренсом Оливье. Она села в машину и открыла блокнот. Обед она пропустила, но все еще пыталась уверить себя, что это к лучшему. Желудок, конечно, прокомментировал это ее решение возмущенным бурчанием, но она уже буквально чувствовала, как аплодируют ее жировые клетки.

Если по пути попадется магазин — куплю яблоко, решила она.

В зубе снова кольнуло.

А может, обойдусь.

* * *

Фрэнки А., иначе Майкл Боулдер, жил в переделанном доме мельника в деревушке такой крохотной, что на карте она даже не была подписана.

Когда Хиллари свернула на узкую дорогу, по обе стороны которой тянулись кусты боярышника, на низком сером небе коротко сверкнуло солнце, высветив пасущееся на лугу стадо. Вода в бегущей через луг реке стояла неприятно высоко, и Хиллари понадеялась, что фермер не оставит здесь скот надолго. Здесь, в долине реки Черуэл, реки по зиме частенько выходили из берегов.

Она проехала коварный крутой мостик, и на спуске в животе у нее засосало и подпрыгнуло. Сразу за мостом стоял мельничий дом.

Это был старый коттедж из котсволдского камня, с низкой сланцевой кровлей и несколькими рядами маленьких окошек в частых переплетах. Сбоку, под шумным бурливым мельничным лотком, располагалось деревянное колесо с лопастями. Хиллари вышла из машины и услышала, как в кроне плакучей ивы завела свою обычную незамысловатую и нежную песенку лесная завирушка.

Хиллари с неприкрытой завистью окинула взглядом дом и окрестности. Потом солнце скрылось, и все снова стало серым и блеклым.

Она постучала в дубовую и, кажется, тоже старинную дверь, про себя отметив молоток в виде головы русалки.

Ах да, конечно. Ведь Фрэнки А. занимается дизайном интерьеров.

Дверь открылась, и Хиллари увидела приятного мужчину изрядно за сорок. Густые темные волосы, непривычно длинные для человека его лет, касались воротника. У него были спокойные серые глаза под темными бровями и резкая линия лица от носа к подбородку. Одет он был в белую, без рисунка рубашку и тугие джинсы.

Хиллари улыбнулась и представилась. Мужчина удивился.

— А я думал, вы всегда ходите по двое, — сказал он, отступая в сторону, чтобы она могла войти.

Хиллари кивнула:

— Обычно — да.

И кстати, у Мэла припадок случится, если он узнает, что она отправилась опрашивать подозреваемых в одиночку, без поддержки, не взяв с собой ни Томми, ни Джанин (да хотя бы и Фрэнка). Ну да меньше знаешь — крепче спишь.

— Вы, конечно, насчет Евы?

Хиллари кивнула. Речь у него была чистая, без акцента, ни манерности человека творческого, ни насмешливости кокни.

Хиллари оглядела холл — любопытно посмотреть, как дизайнер интерьеров отделал собственный дом.

Повсюду было дерево — лучи солнца, проникающие сквозь высокие витражные окна, цветными пятнами ложились на спиральные перила и обнаженные ступени витой лестницы. Чем-то это походило на интерьер старой деревенской церкви. Хиллари буквально наяву почуяла запах воска.

Но в комнате было тепло. Теплые полы? Очень мило.

— Идемте в комнату для отдыха, — предложил Майкл Боулдер, открыл дверь и встал сбоку, пропуская Хиллари.

Она вошла, и у нее перехватило дыхание.

Это воистину было жилье знатока интерьеров.

Одна стена комнаты целиком состояла из стекла. Какая-то часть рассудка Хиллари задалась вопросом о том, как, во имя всего святого, он сумел добиться разрешения на такую переделку, в то время как остальная часть просто зашлась в экстазе. Потому что за этой стеклянной стеной был мельничный лоток, и ухоженный сад, и старый, выгнувшийся над водой мостик красного кирпича, и поле с пасущимся на нем скотом. Вдоль берега реки склонялись плакучие ивы, тянувшие к воде светлые, лишенные листьев ветки.

Этот вид будто магнитом притягивал взгляд, не давая оторваться, но тут она услышала, как звонко отдаются по полу ее шаги, посмотрела вниз и судорожно сглотнула.

Под ногами тоже было стекло. Мало того — стеклянный пол нависал над водой, и струя из мельничной запруды бежала прямо под нею, торопясь попасть в пруд, который, как догадалась Хиллари, располагался по другую сторону от дома.

И лебеди в нем наверняка водятся. Черные.

— Поразительно, — сказала она ровным голосом. И не смогла не добавить: — Я живу на лодке, поэтому привыкла к таким видам.

В последнем предложении она неожиданно для себя услышала нечто вроде похвальбы.

Ну что за ребячество, в самом деле. Этот человек создал великолепный интерьер, собрал его в нежной абрикосовой, мятно-зеленой и кремовой гамме, добавил два мощных акцента. Почему бы просто не признать, что ему удалось?

С другой стороны, она не могла не признать, что, когда симпатичный дизайнер вскинул голову и смерил ее отчетливо заинтересованным взглядом, она почувствовала себя польщенной.

— В самом деле? На лодке для путешествий по каналам?

Хиллари кивнула. С таким видом умудренный опытом лодочный житель снисходит до мимолетного каприза неопытного новичка.

С каких это пор она стала причислять себя к «лодочникам»? Вспоминая о «Мёллерне», она всякий раз проклинала его последними словами. И что же? — теперь она буквально гордится этим проклятым плавучим гробом.

Взяв себя в руки, она села и достала блокнот. В сумке у нее лежала копия Евиного ежедневника, и, бросив на нее взгляд, Хиллари вновь отметила значок с полумесяцем, которым Ева пометила свою последнюю встречу сэтим мужчиной.

— Мистер Боулдер, вам известно, что означает этот значок с луной? — спросила она, аккуратно сложив лист и закрыв большим пальцем остатки записи. — Зачем Ева его здесь поставила?

Майкл Боулдер наклонился; от него пахнуло дорогим одеколоном. Он посмотрел на распечатку.

— Простите, не в курсе.

Хиллари кивнула. Ничего другого она и не ожидала. И не понимала, откуда это назойливое ощущение, твердящее, что полумесяц здесь не просто так.

— Как давно вы были знакомы с Евой Жерэнт, мистер Боулдер? — спокойно начала она.

Майкл Боулдер сел на обтянутую черной кожей кушетку, в пару креслу, где устроилась Хиллари. В нескольких футах под ними бежала вода. На стене напротив мерно тикали старые часы с маятником.

— Мы познакомились прошлым летом. На майских гуляньях, знаете? Когда всякие там идиоты прыгают в реку и все такое.

Хиллари кивнула. Он врал. Это не могло быть правдой. На майские гулянья в Оксфорде царил сущий хаос. И допускались на праздник исключительно студенты, иногда — туристы. Но этот человек не был ни туристом, ни студентом.

Значит, он не хочет рассказывать, как они познакомились. О чем еще он решит соврать?

— Каким же образом вы пришли к соглашению? — спросила она чрезвычайно, по ее меркам, деликатно.

— Вы имеете в виду — как случилось, что я начал платить ей за секс? — усмехнулся Майкл Боулдер. — Очень просто. Ева сама раскрыла все карты, сказала, чем занимается, и спросила, не интересуюсь ли я. После ночи в ее компании — животворной, безумной, освежающей ночи — я без колебаний сказал «да».

Хиллари кивнула. Значит, «ночь» в ее компании? Но майские гулянья начинались с утра. Значит, он снова врет. Приятно знать, что внутренний дерьмометр опять не подвел.

Где же они познакомились — в баре? В джаз-клубе? На частной вечеринке? Или ему рассказал о ней кто-то из ее постоянных клиентов? Но если он и знал о других ее мужчинах, то все равно ни за что не признается. Вон сколько наплел уже.

— Понимаю. Вы встречались регулярно?

— Да, но не по графику, — ответил Майкл, непринужденно скрещивая ноги в щиколотках. — Я не мог ходить к ней по вторникам и воскресеньям или еще как-то в этом роде. Во-первых, я часто путешествую. К примеру, первые два месяца минувшей осени я провел в Шотландии, участвовал в переделке старого помещичьего дома, из которого решили сделать высококлассный отель. Все это время мы не виделись. А когда вернулся, мы зажигали три ночи подряд.

Хиллари улыбнулась. Ах, как молодцевато звучит.

— Вы никогда не ругались?

— О, постоянно! Мы спорили об искусстве, о современном кинематографе, о книгах. О модах тоже. Она глубоко интересовалась фэшн-дизайном. Это был ее конек.

Он улыбнулся воспоминаниям, потом медленно свел брови.

— Просто не верится, что ее больше нет. Такие девчонки должны жить вечно. Из них потом получаются такие, знаете, лихие старые перечницы, которые забираются на самый верх, а потом в восемьдесят лет заводят молодого любовника или уезжают в Швейцарию гонять на бобслее, а внуки только за голову хватаются.

Хиллари кивнула. Она очень хорошо его понимала.

— Она когда-нибудь упоминала о чем-то беспокоящем? Телефонные звонки, цветы от неизвестного поклонника? В таком роде.

— Сталкинг? Нет.

Хиллари снова кивнула и пристальным долгим взглядом посмотрела на собеседника, пытаясь проникнуть ему в душу. Она не сомневалась: видимая простота и желание помочь — не более чем маска. Но что скрывается за этой маской? Что-то дурное? — вовсе не обязательно. Общаясь с полицией, маску надевают все, даже ни в чем не повинные люди. Иногда невиновные даже больше стараются. Об этом Хиллари узнала еще в первые дни работы.

У этого папика есть алиби, вспомнила она В ночь гибели Евы к нему явился сосед с бутылкой. Но это пока информация непроверенная, на нее рассчитывать не стоит. Впрочем, она шкурой чуяла, что про соседа все правда. Майкл Боулдер был искусным лжецом, но не идиотом. Лгать о том, что так легко поддается проверке, он бы не стал.

— Мистер Боулдер, Ева называла вас каким-нибудь прозвищем? — с любопытством спросила она.

— В смысле? Винни-Пухом или еще как-то? — засмеялся он. — Господи, нет, конечно. Это было совсем не в ее стиле.

— Значит, вы не знаете, почему у нее в дневнике вы фигурируете под кличкой Фрэнки А.?

Если известие о том, что девушка по вызову могла во всех подробностях описать его в дневнике, взволновало или возмутило Майкла Боулдера, виду он не подал.

— Нет. Не знаю, — просто сказал он.

— Ваше второе имя не Фрэнк?

— Нет.

Его благонамеренная краткость начинала раздражать.

— Вам нравилась Ева? — спокойно спросила Хиллари, но сюрприз не удался, и выбить собеседника из этого раздражающего состояния спокойствия ей не удалось.

Он просто немного подумал и кивнул:

— Нравилась.

Поддавшись раздражению, Хиллари без экивоков спросила:

— И как она была в постели, хороша?

Он просто немного подумал и кивнул:

— Да.

Поняв, что сбить его с этого тона не удастся, Хиллари вздохнула.

— Мы квалифицируем это дело как убийство, мистер Боулдер.

И тут он дрогнул.

Она буквально видела, как его накрывает волной. Нет, он не запротестовал, не разгневался, не зарыдал. Но известие явно потрясло его.

Второй подозреваемый — мимо, мрачно подумала Хиллари. Сначала Ягненочек, на поверку оказавшийся очаровательным и безвредным старым греховодником. Теперь Фрэнки А., который вообще понятия не имел об убийстве.

Интересно, а как он объяснял себе случившееся? Смерть по естественным причинам? Версию самоубийства отметаем сразу, для этого он слишком хорошо знал Еву.

— Я не знал, — сказал он вдруг. И просто добавил: — Я ее не убивал.

И Хиллари ему поверила.

* * *

Она оставила позади мельничий дом с его великолепной обстановкой, теплым полом и ручьем под ним и двинулась обратно в город.

Либераче должен был ждать ее на своем рабочем месте — унылое местечко, и никаких канделябров^[528]. Зато грузовиков — просто немыслимое количество. Грузовики приезжали и уезжали, с грузом и без. В воздухе стоял запах бензина и дизельного топлива. На подъездной площадке — грязь. На стоянке за зданием — грязь.

В общем, абингдонский офис транспортной компании «Портакэбин» был полной противоположностью дому у мельничной запруды.

А Филип Кокс — полной противоположностью Майклу Боулдеру.

Ему было пятьдесят два года, но выглядел он старше. Он уже начал толстеть, но пока не озаботился приобретением брюк на размер больше, поэтому живот у него буквально нависал над впившимся в тело — даже смотреть больно — поясом. Волосы тоже начинали редеть, и видно было, что недавно он сменил прическу, пытаясь зачесать волосы вбок, чтобы скрыть лысину. Когда секретарша провела Хиллари в его кабинет, Кокс разом взмок. Лицо его приобрело тот ярко-розовый цвет, какой бывает у свиней, если они слишком долго пробыли на солнце.

Выглядел он так, словно его вот-вот инфаркт хватит.

Про себя Хиллари подумала, что с этого типа Ева брала деньги не зря.

От этой мысли ей стало стыдно.

— Я ее не убивал, — пискнул Филип Кокс, едва Хиллари села. Голос его, жеманный, с игривыми женоподобными нотками, и впрямь напоминал тот, который сделал частью своего образа знаменитый пианист.

— Почему вы решили, что это было убийство, мистер Кокс? — немедленно спросила Хиллари.

Как она и рассчитывала, он совсем утратил почву под ногами.

— Ну, это ведь уже давно было, а вы все время приходите, спрашиваете… То есть, ну, понятно же, что это неспроста. Наркотики, да?

Хиллари вздохнула.

— Скажите, мистер Кокс, во время ваших, мм, встреч Ева принимала наркотики?

— Нет! — Его голос подскочил куда-то до верхнего до. — Что вы, что вы, конечно нет! Я такими вещами не интересуюсь. У меня жена и трое детей. Моя жена — председательница местного отделения Женского института!

Ну да. Наркотиками ты не интересуешься, зато девочками по вызову — очень даже. Хиллари мысленно пожала плечами. Она здесь не затем, чтобы осуждать чужие грешки. Она здесь затем, чтобы выяснить, кто и зачем убил Еву.

Она быстро пробежалась по тем же вопросам, которые уже задавала Майклу Боулдеру, и результат получила тот же. Когда она закончила, ее собеседник был совсем раздавлен.

— Вы же не расскажете моей жене, правда? — спросил он, потея так обильно, что Хиллари захотелось встать и распахнуть окно, чтобы впустить в комнату холодный зимний воздух.

— Мы должны будем попросить ее подтвердить ваши слова о том, где вы находились той ночью, мистер Кокс, — твердо сказала она.

— Да, да, только ничего ей не объясняйте, прошу вас! Ну, скажите, что это обычная процедура. А я ей объясню, что у нас в офисе была кража, бензин слили или еще что-то в этом роде. С бензином у нас всегда проблемы.

Хиллари криво усмехнулась. Если его жена хотя бы отчасти походила на предводительниц Женского института, с которыми водила дружбу ее мать, то она уже наверняка знала о похождениях своего мужа все и даже больше.

Допустим, Ева угрожала, что обо всем расскажет его жене. Он вполне мог запаниковать. В приступе паники он напал на нее, а потом испугался и сбежал.

Но зачем Еве угрожать ему или еще кому-то из клиентов? Это было совсем на нее не похоже. Она играла, но играла по правилам. Игра должна быть взаимовыгодной и чтоб никто не пострадал.

Кроме того, убийца Евы действовал не под влиянием момента. Он подготовился заранее, а потом хладнокровно вошел к ней в комнату.

Ничуть не сомневаясь в том, что это пустая трата времени, она все же хорошенько потрясла Кокса и вышла, оставив его потеть в носовой платок.

Секретарша понимающе улыбнулась ей на прощание. Должно быть, она тоже знала о существовании Евы. Такие всегда знают.

Итак, номер три тоже вычеркиваем. Такими темпами список Евиных папиков кончится очень быстро.

Может быть, все-таки Майк был прав? Что ж, Хиллари это вполне устроило бы.

Обеспечить Мунго Джонсу надежное казенное жилье от имени ее величества — о, они с Майком получили бы от этого массу удовольствия.

* * *

Она вернулась к машине, и тут у нее зазвонил телефон. Она скользнула на водительское место и моргнула — мимо прокатила девятиосная фура.

— Хиллари?

Она не сразу узнала голос. Поняла только, что звонят не с работы.

— Это Грэхэм. Я связался с юристами, которые работают на твоих приятелей из Армии защиты животных.

Хиллари прижала телефон к другому уху и завела двигатель. Включила печку.

Печка дышала на ладан.

Она переложила телефон обратно и вздохнула.

— Быстро ты.

Обычно юристы работают куда медленней. За исключением тех случаев, когда делают одолжение другу и понимают, что заплатят им по дружеской ставке. Вот тогда они не мешкают. Время — деньги, и так далее.

— Да. Но новости у меня плохие. Боюсь, эти ребята настроены серьезней некуда.

Хиллари кивнула.

— Переведи, а?

— Пожалуйста: некоторые благотворительные организации, особенно мутные, любят быстрые деньги. Пойдут на любой компромисс, лишь бы только урвать и сбежать, понимаешь?

Хиллари кивнула.

— Ну да, — устало сказала она. Это ей было не в новинку.

— А есть такие, которые основаны горящими сердцами. Борцы за все хорошее, против всего плохого. Воюют за священное дело. Такие если вцепятся — нипочем не отпустят.

У нее упало сердце.

— Только не говори…

— Ага, — возмутительно весело подтвердил Грэхэм. — Если верить адвокатам из фирмы, которая представляет их интересы, эти ребятки жаждут крови. Твердолобые зоозащитники, у таких в аду есть отдельный котел для браконьеров и коррумпированных чиновников. Дай им возможность — введут расстрел на месте и для браконьеров, которые убивают слонов ради бивней, и для тех, кто на этих бивнях наживается. Да что там, по слухам, в Африке уже расстреливают. И не только браконьеров, чиновников тоже, если, конечно, верить статистике о «нераскрытых ограблениях с убийством» где-нибудь в Момбасе. Английский их филиал, конечно, действует в основном в юридическом поле. Когда они поняли, что Ронни нет в живых и до него не добраться, то переключились на тебя. Точнее, на любые активы, где в документах стоит имя Ронни. Но он, паршивец, был стреляный воробей, поэтому из активов у него только дом. А с домом он это провернул лишь затем, чтобы ты не могла претендовать на него при разводе.

Хиллари застонала. Все это, конечно, не было для нее новостью.

— Значит, придется судиться? — уныло спросила она.

— Да. Мне очень жаль. Ордер о запрете на продажу дома до решения суда тебе уже выслан. Кроме того, они обратились в суд графства и потребовали назначить дату судебного разбирательства. Я решил, что надо тебя предупредить.

— Они времени не теряют, — горько заметила Хиллари. Да что с ними такое, с этими юристами? А поймаешь насильника-убийцу, который замучил восьмидесятилетнюю женщину, так они еле ноги волочат, тянут и тянут, как будто только и мечтают, чтоб этот ублюдок никогда не предстал перед судом.

А как гражданское дело, как дом у нее отбирать, так забегали как ужаленные, лишь бы поскорей все обстряпать.

Она выругалась. Длинно, тихо, но с чувством.

— Это ведь, кажется, нарушение общественного порядка? — все с той же неискоренимой жизнерадостностью перебил ее Грэхэм. — Следи за собой, инспектор Грин. Вот услышит тебя какая-нибудь старушка, да и подаст в суд за стресс и моральный ущерб.

Против воли Хиллари рассмеялась.

— Ой, ну не надо! С моей-то удачей — еще как подаст!

И, поскольку он был ее адвокатом и ей (как она надеялась) не придется платить ему за потраченное время, она рассказала о том, как пенсия Ронни уплыла у нее из рук. И о том, почему она решила не сопротивляться такой несправедливости.

— Да, нелегкое у тебя выдалось время, — сказал Грэхэм (справедливости ради, уже не так жизнерадостно). — Но ведь лодка у тебя в любом случае останется, верно?

Хиллари захотелось завизжать. Никакой лодки у нее не останется. По бумагам «Мёллерн» по-прежнему принадлежал ее дяде. И то, что он пустил ее пожить, да бесплатно, да еще на такой срок, уже само по себе было чудом терпения и родственной любви.

И потом, на кой черт ей эта лодка? Она хотела вернуть свой дом.

Она мрачно сообщила, что хочет, чтобы Грэхэм представлял ее в суде, и попыталась договориться о том, чтобы оплата состоялась только в случае выигрыша дела. Ничего у нее, конечно, не вышло. Дружба дружбой, но как ни крути, а Грэм с бешеной землеройкой были одного поля ягоды.

* * *

Когда она въехала на стоянку при участке, на часах еще не было четырех, но уже смеркалось. А ведь до конца рабочего дня Хиллари предстояло обработать адскую груду бумаг да еще съездить к Рэд Раму.

Обиженная на весь мир, уставшая от такой жизни, она подошла к столу и сбросила пальто.

Дело идет ни шатко ни валко, впереди маячит суд за проклятый дом, Джанин и Томми вроде бы так ничего и не нашли по этому странному варфарину, зато Фрэнк уже вернулся. И принялся жаловаться.

— Да что ж это такое! — пробормотала она себе под нос, устало откинувшись на спинку стула. Неделя под девизом «Доведи Хиллари Грин до белого каления», и только ее забыли предупредить?

Или удача поломалась?

Или она в прошлой жизни жила слишком хорошо, и теперь приходится отдавать кармический долг?

Или зеркало разбила и не заметила?

Рано или поздно череда неудач обязательно закончится. Но сколько можно-то?

— Нет, вы гляньте, чтоб ему скиснуть, — удивленно протянула Джанин, и, подняв глаза, Хиллари увидела знакомую фигуру. Светловолосый мужчина шел к ней, широко улыбаясь, взгляд его голубых глаз окинул ее с головы до пят, и тут она поняла все окончательно.

Ясно, в общем.

Хуже — будет.

Глава 11

— Так-так-так, пудинги возвращаются, — протянула Джанин, а Фрэнк так резко вздернул голову и обернулся, что чуть не свернул себе шею.

На его лице возникло странное выражение. Как будто он не знал, что продемонстрировать — тревогу, настороженность или чистый восторг.

Хиллари без труда считала причину всех этих чувств. Тревога — потому что идущий к ней человек с сияющей улыбкой Адониса был не кто иной, как инспектор Пол Дэнверс, один из тех двух йоркширских офицеров, которые расследовали дело о противозаконной деятельности Ронни Грина. Именно этот человек вместе со своим напарником официально — и запоздало — объявили, что ее покойный бывший муж был замазан.

Неудивительно, что Фрэнк, будучи закадычным корешем Ронни (и почти наверняка — подельником в подпольной торговле), отнюдь не радовался возвращению йоркширца.

Отсюда и тревога.

Насколько ему было известно, инспектор Дэнверс и сержант Смит, также участвовавший в расследовании, не нашли никаких доказательств причастности Фрэнка Росса к аферам Ронни. Но внутренние расследования дело такое — никогда не знаешь, когда возьмут за жабры. Тлеющие угли могут вспыхнуть в любой миг.

Отсюда и настороженность.

Ну а восторг, естественно, объяснялся тем, что инспектор Дэнверс явился не иначе как затем, чтобы снова превратить жизнь Хиллари в ад.

— Или пудинг нынче всего один? — поправилась Джанин, подметив, что за спиной у Дэнверса не маячит его вечный спутник, пожилой сержант.

— Сержант Тайлер, если не ошибаюсь? — кивнул ей Пол Дэнверс. Он был высок, светловолос и хорош собой — удивительно, что никто этого не замечал. Лет тридцать пять, не женат.

Жаль, что он из другого лагеря, подумала Джанин.

— Инспектор Дэнверс, — сухо произнесла Хиллари. Сидевший за компьютером Томми почувствовал, что в животе у него засосало, и потихоньку развернулся вместе со стулом.

Он ни на секунду не усомнился в том, что Хиллари понятия не имела о делишках своего благоверного, не сомневался он в этом и сейчас. Ну и зачем тогда играть в «Бэтмен возвращается»?

— Что, новая информация по делу моего мужа? — холодно поинтересовалась Хиллари, сразу беря быка за рога и задавая тот самый вопрос, задать который хотели, но не решались все вокруг.

В комнате повисла заинтересованная тишина.

— Нет-нет, инспектор Грин. Ничего такого, — заверил ее Пол Дэнверс. — И потом, это было временное задание. Когда расследование было окончено, я снова переключился на свои обычные обязанности.

Фрэнк длинно и с облегчением выдохнул.

Томми задумчиво потер живот. Джанин подумалось: как к этому отнеслись его коллеги? Да, они, скорее всего, не знали никого из здешних полицейских в долине Темзы. Но кому понравится работать с человеком, который копался в работе такого же полицейского, как ты, пусть даже главный фигурант расследования давно и надежно был мертв?

— Так зачем же вы здесь? — резко спросила Хиллари, и Пол Дэнверс, твердо выдержав ее взгляд, пожал плечами, улыбнулся и просто ответил:

— Меня перевели.

Ей понадобилось не меньше секунды, чтобы осознать услышанное.

Его перевели.

Теперь он работает здесь.

Томми почувствовал, как судорога в животе вернулась с новой силой. Джанин молча присвистнула сквозь зубы и украдкой поглядела на Хиллари. В свое время она не раз гадала, не запал ли, часом, инспектор Дэнверс на ту самую женщину, вокруг которой крутилось его расследование. Тогда она отмела эту мысль как полную нелепицу. Он был младше Хиллари… на сколько, лет на шесть, семь? По-своему шикарный парень. Но тут явно что-то было. Искра. Теперь она это ясно ощущала. Посмотреть хотя бы, как этот самый Дэнверс пожирает Хиллари взглядом.

Джанин перевела взгляд на босса и постаралась увидеть ее как бы со стороны, такой, какой ее видит равнодушный мужской взгляд. Наверное, она довольно хороша собой, решила Джанин. Не настолько, чтоб писать о ней письма мамочке, но волосы неплохие — густые, блестящие от природы, хотя, конечно, заурядно каштановые.

Джанин захотелось потрогать собственные золотые кудри, но она удержалась.

Фигура у инспектора определенно была. Выразительней, чем сегодня принято, скорее Джейн Рассел, нежели Кейт Мосс. Но некоторым мужчинам такие нравятся.

На Хиллари был ее обычный наряд — в данном случае темно-синяя юбка и пиджак плюс простая белая блузка. Ноги хороши, несмотря даже на практичные туфли, которые никого не красят.

И все-таки она не могла понять, почему такой красавчик, как Пол Дэнверс, перевелся ради этой женщины из самого Йоркшира.

Может, это не единственная причина? Что он задумал на самом деле?

Полицейский участок — это место, которое полнится слухами и сплетнями. Кто с кем спит. Кто кому плюнул в кашу. И тихий внутренний голос подсказывал светловолосой девушке-сержанту, что здесь что-то нечисто.

— Мэл у себя? — спросил Дэнверс, и эта фамильярность в адрес любовника заставила Джанин скрипнуть зубами. Кем он себя возомнил, этот прыщ?

— Главный инспектор Мэллоу у себя, сэр, — самым сладким голоском сказала Джанин.

У Хиллари дрогнули губы. Хоть бы кто-нибудь предупредил новичка, что Джанин с Мэлом — пара. Если он этого не поймет сразу, наломает дров.

Нет уж, пусть его предупредят. Справедливости ради.

Она еще плотней сжала губы и вернулась к горе бумаг у себя на столе.

Глядя вслед удаляющемуся Дэнверсу, Джанин вздохнула.

— Ну вот и что это все значит?

Хиллари даже думать об этом не хотела. Они что, узнали что-то новое о заначке Ронни? Заподозрили, что Хиллари известно ее местонахождение? Прах побери, почему она до сих пор не сдала эти чертовы деньги?

— Может, это как-то связано с тем, что Донливи двигают на повышение? — задумчиво предположила сержант.

При этих словах Хиллари в удивлении подняла голову от бумаг, краем глаза заметив, как зашевелились уши Фрэнка.

— Я хочу сказать, если Донливи уйдет на повышение, Мэл получит его место, а кто тогда станет главным инспектором? — пояснила Джанин, совершенно захваченная этой мыслью. — Может, из-за этого весь сыр-бор?

Повышение по службе всегда было сопряжено с яростной конкуренцией, и потому были разработаны правила, которые — в теории — должны были обеспечить равные возможности всем и каждому. На практике же получалось когда как. Хиллари могла сколько угодно прикидывать свои шансы на должность главного инспектора, но это еще не означало, что ее кандидатуру в принципе кто-то рассматривает. И если где-то кто-то с кем-то уже договорился, она попросту пролетит с ветерком.

Это злило. Что, Пол Дэнверс согласился расследовать дело Ронни в обмен на повышение и переезд поюжнее? Чушь какая-то. Разве что ему зачем-то нужно было на время убраться из Йоркшира.

Может, он решил, что долина Темзы чем-то лучше его родных мест.

А может, просто продолжал потихоньку копать дело Ронни.

— Скоро узнаем, — мрачно отозвалась она. Если, например, на ее лодку явятся с обыском, конфискуют книжку Дика Фрэнсиса и выгребут все деньги со счета Ронни.

Это если книжка и в самом деле является ключом к заначке — а если нет? Зная Ронни, Хиллари прекрасно понимала, что могла и ошибиться. Почему она не проверила? Хоть знала бы наверняка.

И все-таки что-то мешало ей сделать последний шаг. В сложившихся обстоятельствах она лишь подозревала, что книга ведет к потайному счету Ронни. Если же она это проверит, подозрения превратятся в знание. А это совсем разные вещи.

Разные ведь?

Сможет ли она убедить хоть кого-то в том, что узнала о книге лишь много месяцев спустя после смерти Ронни?

Никто не поверит.

Хиллари почувствовала, как по виску скатилась капля пота — неприятное ощущение, — и тайком смахнула ее.

— Шеф, инспектор Реджис оставил для вас сообщение, — поспешил на выручку Томми. Очень уж несчастный, издерганный был у нее вид. Томми хотелось едко пройтись в адрес Дэнверса, но он благоразумно удержал это желание при себе. Последнее, чего ему хотелось, — это чтобы кто-то узнал о его чувствах к инспектору Грин. Особенно этот толсторожий ублюдок, Фрэнк Росс. Значит, лучше всего будет ее отвлечь. — Он вроде бы что-то нашел.

Тут Джанин навострила ушки, и в следующие несколько минут Хиллари сжато ввела их в курс дела, рассказав о Мунго Джонсе.

Когда она закончила, Дэнверс вышел из Мэлова кабинета. На Хиллари он не смотрел, но — она это чувствовала — знал, что она на него смотрит.

Интересно, он до сих пор к ней неровно дышит?

И что изменится от того, что теперь она больше не объект его расследования?

Если, конечно, расследование и вправду завершено.

Чем больше она об этом думала, тем больше подозрений вызывал у нее этот так называемый перевод. Да, расследование по поводу Ронни было завершено — официально. Мало ли их было, дел, которые были якобы «закрыты», чтобы успокоить подозреваемого, дав ему ложное чувство безопасности?

Тем более что здесь на кону стоят большие деньги. Никто (включая ее саму) не знал точно, сколько скопил Ронни, но явно немало. Такие деньги — всегда лакомый кусочек.

Неужели они в самом деле отказались от надежды наложить на них лапу?

А если появление Дэнверса здесь спустя шесть месяцев после окончания расследования на самом деле было лишь вторым актом? В первом они официально, не скрываясь, собрали доказательства совершения преступления, но зашли в тупик и до денег добраться не смогли. И тогда была спланирована вторая стадия. Очень тонкий, очень элегантный ход. Не исключено, что на самом деле Полу Дэнверсу она совершенно безразлична и он просто хочет усыпить ее бдительность. И является, весь такой горячий и страстный — да только страсть-то эта адресована не ей, а заначке.

А может, у нее просто тяжелая форма паранойи?

— Что думаете, босс? — спросила Джанин. Хиллари моргнула и отвела взгляд от двери.

Сколько времени провел уже за этой дверью Дэнверс?

— О чем? — переспросила она, и Джанин тяжело вздохнула. Все понятно: она уже довольно долго о чем-то говорила и не любила, когда ее не замечали. Мэл-то ей, конечно, в рот смотрит.

Да ну, переживет.

— Об операции под прикрытием. Внедриться в заведение Мунго Джонса не так уж сложно, а после этого…

— Нет, — отрезала Хиллари.

Когда-нибудь эта амбициозность выйдет Джанин боком.

Джанин стиснула зубы.

— Босс, у меня все получится. По внешности я прохожу, в лицо он меня не знает. Я могла бы…

— Нет, — так же непререкаемо отрезала Хиллари. — Здесь не место и не время для работы под прикрытием.

Она понимала ход мыслей Джанин. Строчка о том, как она прищучила скандально известного сутенера, будет отлично смотреться в ее послужном деле. Рапорт об успешной работе под прикрытием — еще того лучше. Однако, вопреки сложившемуся мнению, полицейские отнюдь не злоупотребляют работой под прикрытием, поскольку дело это опасное и чаще всего ненужное. Плюс к тому требующее специального обучения и массы расходов.

Джанин кивнула, однако показное ее смирение ни на секунду не обмануло Хиллари. Девушка рвалась в бой.

Хиллари попыталась вспомнить, каково это — быть юной, носить сержантские нашивки, не бояться рискнуть головой. Но вспомнить не смогла и расстроилась.

Вышел Мэл. Джанин встала и одернула юбку, Фрэнк при этом фыркнул и пробормотал что-то себе под нос.

— Видела Дэнверса, да? — спросил Мэл, обращаясь к Хиллари.

Хиллари криво усмехнулась.

— Трудно было его не заметить, — ответила она. — Он что, в самом деле перевелся сюда?

— Да. С понедельника будет работать у нас.

Хиллари поискала подсказку в его словах и выражении лица, но ничего не нашла. Скажет ли ей Мэл, если Дэнверс и в самом деле собрался тайно следить за ней? И знает ли об этом сам Мэл?

— Мы обсуждали основного подозреваемого инспектора Реджиса, сэр, — сказала Джанин. — Я вызвалась добровольцем для операции под…

— Сержант, — громко сказала Хиллари, заставив Томми уронить ручку, которую тот крутил в пальцах. Никто никогда не слышал от нее такого тона.

Томми порадовался, что тон предназначался не ему. Прямо от души порадовался.

Джанин залилась краской. Она тоже не слыхала, чтобы Хиллари так с кем-то говорила.

А вот Мэлу доводилось. Но нечасто. Он бросил на Хиллари проницательный взгляд. Они были знакомы еще в бытность свою констеблями и отлично работали вместе. Вслед за Маркусом Донливи Мэл считал Хиллари одним из лучших своих детективов. Умела она и налаживать отношения — и с вышестоящими, и с подчиненными.

У нее был особый талант — она находила многообещающих ребят и брала их под крыло. Вот, например, она явно возлагала немалые надежды на Томми Линча. А все потому, что все знали: Хиллари спокойна как слон, и выдержка у нее железная. Потому-то большие шишки и подкинули ей Фрэнка Росса — больше его никто не мог вынести.

Это что ж такого наговорила Джанин, что Хиллари так вспылила, опасливо подумал Мэл.

— Я просто хотела сказать… — начала Джанин.

— Я прекрасно понимаю, что вы хотели сказать, сержант, и я уже дала вам абсолютно однозначный ответ, — в голосе Хиллари звучала вся стужа Арктики. — Напоминаю вам, если вы забыли: ответ этот был «нет». Вам повторить?

У Джанин полыхали щеки. Она услышала, как хихикнул Фрэнк Росс.

Мэл смотрел куда-то в сторону.

— Нет, босс, — пробормотала она.

Томми торопливо застучал по клавиатуре.

— Ну, я побежал, — сказал Мэл, поглядев на часы. — Что у тебя, Хиллари?

— Мне еще допросить одного подозреваемого, сэр, — устало сказала она. — Того звездного дантиста.

Мэл кивнул, бросил взгляд на упрямые плечи Джанин и вздохнул. Пилежка обеспечена.

Хиллари без всякого сочувствия посмотрела ему вслед. Она ничуть не сомневалась: Джанин обязательно постарается перетянуть Мэла на свою сторону и заставить его оспорить решение Хиллари.

Точно так же она не сомневалась в том, что Мэл на это ни за что не согласится. Он-то знает, что работа под прикрытием — не для новичков. Кроме того, ему были прекрасно известны слухи: Мунго Джонс своих баб не жалеет.

— Ну и я пошел, — сказал Фрэнк. — А, вот еще: я тут вышел на кучку парней, которые покупали у пушеров. Пока вроде никто эту французскую птичку в глаза не видел. Ну, так я копаю их дальше, да?

По большей части он вынюхивал и добывал информацию по студенческим барам, и намеревался продолжать и дальше.

Хиллари кивнула. Ей тоже хотелось, чтобы он продолжал. На горизонте у нее тучей маячил йоркширский пудинг, ближе, под рукой, буйствовала непокорная девица в сержантских нашивках, и милое общество Фрэнка Росса было последним, о чем ей мечталось в таких обстоятельствах.

Джанин вышла, буркнув себе под нос что-то вроде прощания.

Томми поднял взгляд от компьютера. Хиллари сидела навалившись на стол. Томми сочувственно поморщился. Похоже, она устала как собака.

— Шеф, с варфарином пока глухо. Препарат совсем древний, в университетских лабораториях никому и даром не нужен. Я подумал, что надо еще поузнавать в ветеринарных лабораториях. Ну, это ж крысиный яд. Где-то же его должны использовать для тестов, а?

Хиллари подняла взгляд, моргнула, потом кивнула.

— А, ну да. Молодец. Хорошо придумал. Кстати, насчет ветеринарных лабораторий: что там с делом о погибшем охраннике?

Подобно большинству копов, она любила быть в курсе самых шумных дел вокруг.

— Точно не знаю, шеф. Вроде говорили, что это какие-то освободители животных постарались, но, может, просто слухи. Народ слегка перетрусил, бабульки, которые жалуются на бродячих котов, теперь кричат, что они перезаразят их мурок азиатским гриппом, ну, как обычно.

Хиллари рассмеялась — как того и добивался Томми.

— Понятно.

Ей подумалось, что налетчики могли оказаться из той же шайки-лейки, что и ее защитники вымирающих видов, чтоб им пусто было, но это было бы уж слишком большим везением.

— Ладно, поеду повидаюсь с этим зверским зубодером из старого Вудстока, — сказала она и потянулась за сумкой.

— Хотите, я с вами, шеф? — услышал вдруг Томми собственный голос. Хиллари посмотрела на него и, о чудо, улыбнулась.

— Давай, — сказала она.

Хотя, конечно, Томми не надо было учить проводить допросы.

— Ты еще не собираешься сдавать на сержанта, Томми? — негромко спросила она, выходя бок о бок с ним из помещения, куда уже потянулась следующая смена.

— Мне пока рано, шеф. Стажа не хватает.

Хиллари кивнула. Он прав.

— Ну, ты хоть готовиться пока начинай. Чем лучше сдашь экзамен, тем лучше будет запись в личном деле.

Томми кивнул.

— Ладно, шеф, — ответил он, искренне благодарный за совет.

Сегодня же вечером и приступлю, решил он.

* * *

Рэд Рам жил в большом, отдельно стоящем доме, окнами выходившем на лужайки Бленхеймского дворца.

Очень красиво.

Томми, живший вдвоем с матерью в крошечном дуплексе в Хэдингтоне, невольно прикинул, не поздно ли еще выучиться на дантиста.

— А, инспектор Грин, да-да. Секретарша сказала, что вы приедете. Входите, пожалуйста.

Джейми Проспект и впрямь был огненно-рыж, а также, как и положено рыжему, светлокож и конопат. Глаза у него были цвета красного хереса. Очень необычные. Хиллари это не удивило. Она уже неплохо представляла себе вкусы Евы в том, что касалось клиентуры.

Сначала — старик Маркус Гейджингвелл, осколок былых времен, очаровательный старый греховодник. Эдакий шаловливый, но милый дедушка. Настоящий ягненочек.

Потом Филип Кокс, который, как подозревала Хиллари, спускал на нее больше всех. Ну, или она брала с него больше всех. Денежный мешок. Невозможно было представить себе, чтобы в этом магнате перевозок Ева нашла что-то помимо толстого кошелька.

Фрэнки А., он же Майкл Боулдер, явно стал ей родственной душой, красавчиком-любовником, бриллиантом в короне француженки. Забавно, что Хиллари до сих пор не поняла, почему Ева прозвала его Фрэнки. Во всех остальных случаях выбор прозвища был очевиден.

— Хотите выпить? — Дантист оказался удивительно юн, а никаких признаков присутствия женщины в доме не было. — Или лучше горячего? Чай, кофе?

Хиллари и Томми устроились на диване перед очагом, в котором горел живой огонь. За медным экраном в причудливой резьбе потрескивали в ревущем огне и плевались искрами поленья.

— Спасибо, не стоит, — поблагодарила Хиллари. После такого адского денька ей хотелось одного: вернуться на лодку и откупорить бутылочку.

Если память ее не подводит, у этого папика алиби нет. Ни на вечер, ни на ночь. Кажется, Джанин что-то говорила о том, что у него в гостях могла быть замужняя женщина?

Теперь Хиллари понимала, откуда у ее сержанта такие подозрения. Джейми Проспект выглядел записным дамским угодником.

По-видимому, он возбуждал в Еве профессиональную гордость. С этим клиентом она выкладывалась на все сто. Чтобы не наскучить ему. И француженка преуспела — в этом Хиллари не сомневалась.

— Мистер Проспект, в ночь, когда умерла Ева Жерэнт, вы были дома один? — спросила Хиллари, тщательно избегая слова «убита».

— Да.

— Как часто вы проводите вечера в одиночестве?

Джейми Проспект улыбнулся. Улыбка у него была очаровательная. Он носил кремовые слаксы и старый джерси с эмблемой команды по крикету. Можно было не сомневаться: в этом джерси действительно играли в крикет. Этот вид спорта подходил Джейми идеально. Добродушный, долговязый юный англичанин — тип, который Ивлин Во узнал бы с первого взгляда.

— Я об этом уже думал, — сказал Джейми Проспект, и у Хиллари упало сердце. — Когда от вас пришла та девушка, настоящая красавица, и рассказала, что случилось, я несколько растерялся. Бедная Ева! А потом она спросила меня о том, что я делал в ночь, когда умерла Ева, и я… слегка потерял голову. И слукавил.

Хиллари постаралась сдержать улыбку.

«Слукавил»!

Да, в утонченном мире, в котором жил Джейми Проспект, ложь в показаниях вполне можно было элегантно переименовать в лукавство.

Значит, Джанин была права, подумала Хиллари, и оттого последовавшее за этим признание ее совершенно не удивило.

Джейми Проспект действительно принимал у себя замужнюю особу. С тех пор он успел с ней переговорить, и она, пусть и без особого удовольствия, согласилась пообщаться с полицией и подтвердить его алиби.

— Только прошу вас, инспектор Грин, приходите к ней на работу. — Джейми глядел на нее просящим взглядом спаниеля. — Ее мужу обо всем этом знать незачем.

Хиллари тяжело вздохнула и кивнула Томми, который старательно записывал. Она знала, назавтра Томми все организует.

Томми лишь кивнул.

Хиллари задала все положенные вопросы, но ничего нового не узнала. Джейми понятия не имел, кто и зачем мог хотеть смерти Евы. Он был уверен, что Ева умеет о себе позаботиться, и был бы очень удивлен, если бы выяснилось, что кто-то из ее возлюбленных (его выражение) стал бы проявлять жестокость.

— Она была не из таких девушек, инспектор.

— Не из каких? Насилие ее не привлекало или она не стала бы с ним мириться? — с интересом спросила Хиллари.

Джейми Проспект улыбнулся.

— И то и другое.

Хиллари кивнула. И тут глухо. На Проспекте ее список кончался.

Потом она достала ксерокопии дневника Евы. Вновь сложила и взяла так, чтобы слова не были видны.

— Посмотрите на этот значок луны. Иногда она ставила его возле вашего имени. Вы знаете, что это значит?

Дантист наклонился и внимательно изучил страницу. Потом нахмурился.

— Скажите, какие еще даты она отметила?

Почувствовав вспыхнувшую надежду, Хиллари пролистала страницы и нашла второй такой же значок. Назвала даты.

Ее рыжий собеседник нахмурился и принял недовольный вид. Причем недоволен он был скорее собой, решила Хиллари, нежели направлением, которое приняли расспросы.

— Знаете, я что-то… — Он вдруг кивнул: — Да. Я все понял. Это ночи на выезде.

Хиллари моргнула. На выезде?

— В эти ночи она приезжала ко мне. Сюда. И оставалась на всю ночь. Когда мне не хотелось ехать к ней в Вотли на несколько часов, как обычно. Иногда мне хотелось провести с ней целую ночь. Я почти уверен, что отмечены именно ночи на выезде.

Хиллари кивнула. Ну конечно. Луна — символ ночи.

Ева оставалась на всю ночь.

Мелочь, но загадка была разгадана, и тут Хиллари поняла, что это ровным счетом ничего не значит.

Да, теперь ее не грызла досада (сродни той, укол которой она ощущала, когда думала о загадке прозвища Фрэнки А.), но разгадка ни на шаг не приблизила ее к ответу на вопрос о том, кто же убил француженку и почему.

Она даже вообразить не могла, как она ошибалась.

Смертельно ошибалась.

Глава 12

На следующее утро Хиллари с радостью увидела, что небо очистилось, а иней, обметавший края ее скромного окошка, растаял. Она вышла из лодки и привычно вздрогнула от скребущего звука, с которым борт терся о металлический край причала. Вокруг суетилась стая длиннохвостых синиц. Очарованная, Хиллари улыбнулась звонким крикам, с которыми они перелетели с голой ивы на сухие почерневшие камыши.

В живой изгороди переругивались воробьи, где-то распевала малиновка. Скоро весна, на противоположном берегу желтыми флагами взметнутся дикие первоцветы, и ниоткуда вдруг появятся пушистые черные птенцы водяной курочки.

Может быть, жизнь на воде имеет свои плюсы — крохотные, конечно, но имеет.

* * *

Когда она вошла в офис, за ее столом сидел Майк Реджис. Он поднял на нее глаза — лысеющий, подтянутый мужчина средних лет, — и она в который раз спросила себя, отчего у нее при этом сами собой поджимаются пальцы на ногах.

И в который раз подумала — разведен ли он?

В том, что он женат или был женат, она не сомневалась. Вдовцом он тоже не был — слухи бы донеслись. А раз так, мрачновато подумала Хиллари, стоит ли рассматривать его серьезно, пусть даже он свободен. После краха с Ронни, серийным ловеласом и лузером по всем фронтам, она практически не способна была заинтересоваться мужчиной.

Она больше не доверяла собственным суждениям. По крайней мере, в этой области.

Подойдя ближе, она выдавила из себя широкую улыбку и заметила, как Томми Линч повернулся, посмотрел на нее пустым взглядом и отвернулся снова.

— Привет, хотел застать тебя прежде, чем ты пойдешь допрашивать оставшихся двух папиков, — сообщил Реджис с энтузиазмом спаниеля. — Есть кое-что насчет нашего друга репортера, того, который считает себя фотографом, — добавил он, и Хиллари немедленно обратилась в слух.

По данным «предварительного интервью», которое проводила Джанин, Евин Кларк Кент был энергичным журналистом-фрилансером, а также увлекался фотографией.

— Ты собирался разузнать, не снимал ли он порно, — кивнула Хиллари.

Майк сверкнул улыбкой.

— Девяти утра еще нет, а ты уже в седле! Впечатлен.

Хиллари улыбнулась, на этот раз гораздо более искренне. Вот обманщик! Она готова была поспорить, что инспектор Майк Реджис, так же как она, не переносил дураков и не видел ничего особенного в том, что коллега-полицейский соответствует его стандартам.

И все-таки приятно, когда день начинается с комплимента. В последнее время ей так редко делали комплименты.

— Ну да, ну да, — ответила она, повесила сумку на спинку стула и подергала спинку, без слов требуя освободить место.

Она не любила, когда за ее столом сидел кто-то другой. Реджис любезно встал и пристроился на углу стола.

— По всей видимости, наш мистер Райан Кулвер считает себя чем-то вроде художника. Делает шикарнейшие черно-белые фото городских пейзажей — они у него то и дело попадают в художественные альбомы и завоевывают какие-то никому не известные фотопремии. Обнаженка — ни-ни.

Хиллари философски вздохнула.

— Ну, это ведь была только догадка. Есть еще что-нибудь?

— Босс, — произнесла у нее за спиной неслышно подошедшая Джанин, которая с неподдельным интересом наблюдала за разговором двух инспекторов. Девушка достала блокнот.

Она протараторила адрес, добавила, что Кулвер разведен и имеет двоих детей, а кроме того, занят освещением какого-то спортивного мероприятия, которое пройдет во Франции в эти выходные, и потому вот-вот покинет страну.

Журналисты уже растрезвонили, что смерть студентки колледжа Святого Ансельма — это не просто заурядный передоз, и Хиллари понимала, что ей придется быть куда откровеннее, чем хотелось бы.

— Ясно. А что там с крысиным ядом? — спросила она. Джанни скорчила рожицу.

— Пусто. Ни студента, ни аспиранта, чтобы ставили с ядом эксперименты по химии или биологии, — никого не нашла.

— А насчет ветеринарных лабораторий я кое-что все-таки нашел, — сказал Томми, гадая, почему человек из наркоконтроля все еще здесь. — Есть несколько лабораторий, которые тестируют удобрения,средства от сорняков и от вредителей. Они признали, что работают и с варфарином. Я попросил наших спецов поговорить с их спецами, чтоб нам точно знать, совпадают ли образцы. Но они сказали, что ждать несколько дней.

Хиллари вздохнула. Кто бы сомневался. Что за дело — сплошные проволочки да подножки.

— Ты сказал им, что мы расследуем убийство? — строго спросила она.

Томми обиженно кивнул:

— Да, шеф. Но они сказали, что некоторые тесты требуют времени, тут ничего не ускорить.

Хиллари пожала плечами.

— Извини, Томми. Просто мне кажется, что с этим гребаным делом мы зашли в тупик. И мне это не нравится.

— Да ничего, шеф, — покраснев, пробормотал Томми.

— Бывает, — заметил Майк Реджис. — Хуже, когда дело так и замирает или вдруг как выстрелит, что твоя ракета.

Хиллари кивнула. Она и сама это знала, но промолчала. Если Майк Реджис хочет поторчать рядом и поболтать, гнать его поганой метлой она не будет. Со стула согнала — и хватит.

— Всем привет, — объявил Мэл Мэллоу, и вежливое это приветствие немедленно заставило Хиллари содрогнуться.

Джанин холодно посмотрела на начальника и отвела взгляд.

— Я только что говорил с суперинтендантом Донливи. Его беспокоит интерес прессы к этому делу. Слушай, Хил, я с ними разберусь, но хочу, чтобы расследование пошло поживее, ясно?

Он посмотрел на Томми, на пустой стул Фрэнка и, наконец, на Джанин, которая залилась краской и выглядела при этом так, словно вот-вот ударит его.

Мэл отвел глаза, и его взгляд встретился со взглядом Майка.

— Что-нибудь новенькое? — дружески спросил Мэл. Так дружески, что Хиллари вздрогнула. Еще немного дружелюбия, и у него бы все пуговицы посрывало.

Видимо, они с Джанин здорово поцапались накануне, после того как Хиллари зарубила идею операции под прикрытием.

Либо у нее совсем внутренний радар разладился, либо неудобный роман сержанта с начальником стремительно подходил к концу.

— Ну, Кларк Кент сам себя не допросит, — сухо сказала она и поймала молящий взгляд Томми. — Вы идете, констебль Линч?

Не успела она взять сумку, как Томми был уже на ногах. Майк смерил его задумчивым взглядом. Джанин посмотрела вслед Мэлу и Майку Реджису, которые удалялись в сторону офиса Мэла, затем обратилась к Хиллари.

— Будут распоряжения, босс? — бесцветным голосом спросила она.

Значит, я тоже в списке врагов, сухо усмехнулась про себя Хиллари.

— Выясни, сколько у Молли Фэйрбэнкс симпатичных студенток женского пола, а потом проверь, не поговаривают ли о них, что они тратят больше, чем должны.

Джанин моргнула.

— Есть, босс, — сказала она.

Еще одна вежливая, подумала Хиллари, с трудом подавив смешок. В другое время Джанин очень ясно дала бы понять, какой пустой тратой времени видится ей это задание.

Выходя из офиса на допрос двух оставшихся папиков Евы Жерэнт, Хиллари гадала, насколько сильно поссорились Джанин и Мэл. Если повезет, эта ссора станет началом конца их отношений.

Мэлу этот роман с младшим сержантом нужен, как ежу пылесос. А Джанин ничуть не больше нуждалась в репутации женщины, которая добилась повышения через постель. Спасибо, что хоть Томми Линч хлопот не доставляет.

Томми легко опустился на водительское сиденье и стал тихо напевать себе под нос. Еще несколько часов с Хиллари. А как она согнала со своего стула этого задаваку Майка Реджиса! Если бы только теперь у него хватило смелости…

— Направо, и сразу будет Хэмптон-Пойл. Надеюсь, их не затопило, — задумчиво добавила Хиллари. Хэмптон-Пойл, деревушка близ Кидлингтона, находилась в низине, и зимой ее частенько подмывало.

Томми быстро отогнал лишние мысли и сосредоточился на деле.

* * *

Супермен из Райана Кулвера не получился бы, но, глядя на его большие очки и зализанные назад, не успевшие еще поседеть волосы, Хиллари сразу догадалась, за что Ева прозвала его Кларком Кентом.

Впрочем, мягкости его тезки у него и в помине не было.

Дом Кулвера, небольшой, но симпатичный, выходил на узкую, окруженную плакучими ивами речушку, которая бежала сквозь деревню. По стенам тянулись ряды черно-белых фотографий в рамках. Пустая детская площадка в центре города, жалкая и безжизненная. Одинокое дерево с обрубленными сучьями у кирпичной заводской стены. Высотный дом на фоне бескрайнего пустого неба.

Хиллари передернула плечами.

Нет уж, лучше пусть синицы.

— Мистер Кулвер, мы расследуем смерть Евы Жерэнт. Мы знаем, что вы были знакомы.

На этот раз она начала без обиняков. Что-то ей подсказывало, что с этим человеком реверансы излишни.

Они сидели вокруг небольшого мраморного кофейного столика в самой просторной комнате, и Райан Кулвер смотрел на Хиллари с неприятным выражением человека, который все знает.

— Вам виднее. Меня уже расспрашивала об этом ваша коллега, светловолосая, помоложе.

— Это была сержант Тайлер, — сообщила Хиллари, отчего-то отметив это «помоложе». Не такая уж она и старая развалина, тем более с виду! — С тех пор у нас появились новые сведения, сэр. Теперь мы рассматриваем случившееся как убийство. Начато официальное расследование.

К ее удовольствию, Райан Кулвер чуть выпрямил спину. Впрочем, он не особенно взволновался и никакой вины не выказал. Теперь это был репортер, почуявший тему для репортажа.

Может, он и вправду почуял.

Памятуя о том, как Маркус Донливи опасается прессы, Хиллари пожалела, что Ева не выбрала себе какого-нибудь другого папика.

— Где вы были в ночь смерти Евы, мистер Кулвер?

— Как я уже сказал сержанту, я был в фотолаборатории, проявлял пленку. Алиби не будет. Извините, — сожаления в его голосе не было ни на грош. — Как ее убили?

Хиллари улыбнулась.

— Как давно вы были знакомы?

— Может, полгода. У вас уже есть подозреваемый?

— Помимо вас, мистер Кулвер? Вы жалеете, что платили за пребывание в ее обществе?

— Если бы жалел, я бы этого не делал, вы не находите? Видите ли, инспектор Грин, у меня нет времени на общение. Если я не путешествую, то пишу. Если не пишу, то брожу в поисках удачного кадра. Вечеринки, бары, свидания для одиночек — на все это у меня просто нет времени. Гораздо проще, удобней и практичней найти девушку вроде Евы. К тому же Ева была не такая, как все. У нее была не только внешность, но и мозги. К тому же француженка… англичанкам такая утонченность не свойственна, вы согласны?

Хиллари посмотрела на него совершенно непроницаемым взглядом.

— Значит, вы не знаете, кто мог бы хотеть ее смерти?

— Кто-нибудь из клиентов, наверное. Вы ведь тоже так считаете, правда?

Хиллари сдержала подступающий гнев.

— Мистер Кулвер, у меня такое впечатление, что вам кажется, будто вы берете у меня интервью для статьи. Давайте проясним все раз и навсегда. Вы не получите никакой информации об убийстве Евы Жерэнт. Вы ничего не узнаете о расследовании. Вы будете отвечать на мои вопросы либо отправитесь в участок. Вам все ясно?

Райан Кулвер тонко улыбнулся.

— Как говорится, ясно как день. Но вы зря на меня ополчились, инспектор. Я понимаю, я вам не нравлюсь, но факт в том, что у меня не было причин убивать Еву — и я не убивал.

Хиллари он не нравился.

И причин для того, чтобы считать его убийцей, у нее тоже не было. Нет алиби? Тоже мне новость.

Ей хотелось спросить его, не работал ли он в последнее время с ветеринарными лабораториями, но она понимала, что этот вопрос лишь наведет его на информацию о необычном варфарине. А ей меньше всего на свете хотелось, чтобы эта информация разлетелась по газетам.

Ад их забери, этих репортеров.

* * *

Джанин была удивлена. Удивлял ее тот факт, что она очень быстро вышла на двоих весьма многообещающих фигуранток, они же — студентки доктора Молли Фэйрбэнкс.

Это раздражало. Очень раздражало. Сегодня ей нипочем не хотелось ставить Хиллари Грин пять баллов, но, похоже, придется.

Дело шло к обеду, и Джанин, выцарапав у секретарши список студентов доктора Фэйрбэнкс, засела в Ка-О и начала охоту.

Теперь она стояла у машины и торопливо записывала свои наблюдения, надеясь, что память ее не подведет. На месте она писать не хотела — ничто так не подогревает интерес сплетников, как вид полицейского с блокнотом.

А вот когда симпатичная девушка, которая вам почти в однокурсницы годится, пьет колу в Ка-О и охотно сплетничает о самых скандальных случаях за всю длинную скучную историю колледжа Святого Ансельма — о, это совсем другое дело.

И вот теперь Джанин торопливо писала в блокноте, стараясь припомнить все дословно.

Номер один — Ширли Форбс, достопочтенная дочь титулованного, но обедневшего отца.

Сытенькие надменные дочурки сэров и пэров — утренняя компания Джанин — с нескрываемым удовольствием перемывали косточки всем и каждому. Были среди этих дочурок и весьма злобненькие особы. Сквозь убийственную пелену «Шанели» и вычурный акцент проступали инстинкты истинных хищниц.

Хорошо, что они понятия не имеют о том, что такое верность подруге, подумала Джанин. На Ширли Форбс оттоптались все до единой.

Джанин выписала комментарий одной из этих гарпий в «Живанши»: Форбсы сумели запихнуть Ширли в колледж Святого Ансельма только потому, что лучшей подругой ее матери была жена большой шишки из Управления по сбыту молока, а директору колледжа очень хотелось найти подходы к этому человеку. Стая гарпий совершенно серьезно заверила Джанин, что никто не удивится, если мужская часть преподавательского состава колледжа Святого Ансельма вдруг возмечтает о великолепной высокооплачиваемой должности в молочной торговле.

Записывая это, Джанин не выдержала и хихикнула. Потом вспомнила, как ее прокатили Мэл с Хиллари, и нахмурилась.

Если она себя не покажет — наперекор этой парочке, — куковать ей в сержантах еще долго.

Очередная гарпия, латиноамериканская красотка, буквально истекающая ядом и прибывшая в Англию изучать английский язык и крокет (дословная цитата), сообщила, что с недавних пор Ширли Форбс стала очень дорого одеваться. И краситься. И душиться. И прочее.

Под «прочим» Джанин заподозрила новейшие дизайнерские наркотики, но развивать эту тему не стала.

Кроме того, Ширли была замечательным музыкантом, однако никто не знал, на чем она играет.

Джанин крепко подозревала, что все эти стервятницы с горящими глазами уже сообразили, что на самом деле ее интересуют самые близкие к учительнице музыки кадры, но ведь Хиллари Грин ничего не говорила об осторожности. Именно плюнув на осторожность, Джанин и заполучила вторую рыбку — просто спросила, есть ли в колледже еще студентки, одаренные музыкально. Такой студенткой оказалась некая Кэти Бирд.

Кэти Бирд не принадлежала к аристократии. Она была дочерью мусорщика.

По крайней мере, так выразилась ядовитая латиноамериканка. Джанин ничего не поняла, и тогда ей объяснили, что отец Кэти Бирд владеет несколькими крупными перерабатывающими заводами, мусорными агрегаторами и прочее.

Денег у него было хоть завались.

Но — и тут гарпии иронично приподняли брови — отец, добившись всего собственными силами и памятуя о том, что первым его домом была муниципальная квартира в Лидсе, хотел, чтобы его дочь знала настоящую цену деньгам, и потому выдавал ей на жизнь сущие гроши.

В этот момент Джанин стало интересно, что эта стая саркастичных стервятниц считает грошами. Впрочем, одно было ясно: денег, которые мистер Бирд давал дочери, той хватало лишь на ручки и тетради.

Впрочем, заверили сплетницы, эта самая Кэти Бирд, в точности как незадачливая Ширли Форбс, жила не по средствам.

И той и другой молва приписывала богатых бойфрендов. При всем своем бессердечии и высокомерии местные аристократки даже вообразить не могли, чем, возможно, на самом деле занимались те самые Кэти и Ширли, с которыми они разговаривали еще сегодня утром.

Хотя сейчас у них начинали возникать подозрения в адрес доктора Молли Фэйрбэнкс. Которая, вкратце говоря, могла обнаружить себя безработной вскоре после того, как молва пойдет дальше…

Решив, что утро прошло не зря, Джанин поехала в участок. Надо будет еще разок прижать Мэла и поговорить с ним насчет операции под прикрытием.

* * *

Когда Льюис Фенн открыл перед ними дверь собственного оксфордского особняка, Хиллари увидела на хозяине чуть ли не настоящую полосатую куртку гребца двадцатых годов. И кремовые слаксы. Только соломенной шляпы не хватало. Кремовые полоски на куртке чередовались с темно-красными.

Хиллари сразу поняла, почему Томми написал в отчете, что этому человеку едва ли действительно может быть тридцать четыре года.

При ближайшем рассмотрении она сразу же заметила предательские следы подтяжки, работы пластического хирурга, особенно по бокам, под ушами. Волосы явно были крашеные. Мужчина был неестественно худ — видимо, занимался спортом ежедневно и до полного изнеможения.

— Мистер Фенн? — Она показала ему удостоверение, и он кивнул, узнав, видимо, Томми, который приходил в прошлый раз. — Можно войти?

Дому было добрых полторы сотни лет — величественные обводы, высокие (еще бы!) потолки, ухоженная лужайка за окном.

Типичный дэ-тэ-эм, то есть «дом твоей мечты», и не где-нибудь, а в северной части Оксфорда. При мысли о том, сколько такое жилье может стоить в наши дни, Хиллари нервно сглотнула. Неплохо же, должно быть, платят этим композиторам.

Хозяин провел их в изящную комнату с пустыми стенами, хорошо начищенным паркетным полом и фортепиано. С очаровательного двухместного «поцелуйного» диванчика — настоящий антиквариат — открывался вид на обширную лужайку и кусты привычных фуксий, ныне голых, но летом, несомненно, великолепных.

Это ей кое о чем напомнило. Она давно собиралась поставить на крышу каюты бочонок и посадить в него первоцветы. В выходные надо будет съездить в торговый центр. Пусть «Мёллерн» похорошеет.

— Не могу передать, как я был огорчен, когда услышал о Еве, — сказал Льюис Фенн. — В мире осталось так мало истинной красоты. И вот еще одно прекрасное творение уничтожено. В такие минуты хочется плакать, правда?

Хиллари кивнула. Значит, вот какова его эпитафия для Евы. Чувствительная душа. Неудивительно, что она считала его льстецом и приятным, душевным собеседником. Она не сомневалась: за вдохновенной витиеватостью мистера Фенна скрывался истинный гений.

По дороге Томми рассказал, что проверил алиби Фенна — тех самых «мальчиков», — и алиби оказалось железное. Значит, минус еще один из списка.

— А теперь, после того как у вас было время поразмыслить, — сказала Хиллари, бессознательно подстраиваясь под его манеру речи, — не вспомнилось ли вам чего-либо такого, что могло бы быть нам полезно? Может быть, Ева упоминала, что ей кто-то досаждает — мужчина, например?

Не упоминала.

— Не вела ли она себя странно в вашу последнюю встречу?

Не вела.

— Не упоминала ли она при вас своих знакомых студентов, например химиков или медиков?

Не упоминала.

И снова глухо. От разочарования Хиллари хотелось визжать.

Погибла студентка, по совместительству проститутка высокого класса, но смерти ее никто не хотел. Никто не видел ее гостя. Никто не знал, какое отношение она может иметь к этому клятому крысиному яду. Никто, нигде, ничего, никогда!

За все годы службы Хиллари всего три или четыре раза доводилось вести расследование, которое так навсегда и оставалось в категории «не завершено».

Хиллари ненавидела неудачи.

Во всех тех случаях (среди которых, по странному совпадению, не было ни одного расследования убийства) она нипочем не хотела сдаваться, и твердо знала, что и теперь она будет стоять до последнего, лишь бы только не смотреть, опустив руки, как дело Евы Жерэнт будет официально перемещено в чистилище.

А ведь ей, Хиллари, наконец-то дали под начало первое крупное дело об убийстве! Она не может провалить его. Не может, и все тут. Хватит с нее того дерьма, что в последнее время сыплется со всех сторон. Пусть она потеряет дом. Пусть дышат в затылок йоркширские пудинги и выискивают заначку Ронни. Пусть «Мёллерн» останется ее домом на веки вечные.

Но она все равно будет чертовски хорошим полицейским.

А кроме того, она в долгу перед Евой. И перед Евиными родителями, которые до сих пор ждут разрешения на то, чтобы увезти тело дочери для погребения.

И Хиллари не сдастся, черт все побери!

* * *

Выйдя от свидетеля, Томми ощутил исходящее от Хиллари разочарование.

— Что-то ни с кем из папиков не клеится, — сказал он. — Хотя, может, инспектор Реджис еще попадет в яблочко с этим своим сутенером.

Думать о том, что успех будет принадлежать человеку со стороны, было нестерпимо, но все лучше, чем видеть ее опущенные плечи и тень горечи в темных карих глазах.

Ему захотелось протянуть руку через разделяющий их тесный салон автомобиля и положить ей на плечо.

Но он, конечно, не стал.

— Я сомневаюсь, что убийца — кто-то из Евиных мужчин, — честно сказала Хиллари. Но если не они, то кто? Может ли быть так, что ее смерть никак не связана с ее способом заработка? Да нет, вряд ли.

Французская полиция не нашла ничего, что могло бы заставить человека из ее прошлого воспылать жаждой убийства. Здесь, в колледже, врагов у Евы тоже не было.

Хиллари вздохнула. Может, Джанин что-нибудь нашла? Она все еще работала по линии доктора Молли Фэйрбэнкс.

— Я высажу тебя у колледжа Святого Ансельма. Выясни, если сможешь, что делала Ева на майских гуляньях в прошлом году.

Томми ответил ей непонимающим взглядом:

— Шеф?

— Когда я допрашивала нашего Фрэнки А., он сказал, что познакомился с Евой на майских гуляньях. Я ему не верю. Скорее всего, это ничем не поможет, но нам впору за соломинку цепляться…

И откуда, откуда взялся этот его чертов псевдоним? Фрэнки, Фрэнсис… Какие у нас есть знаменитые Фрэнсисы?

— Понял, шеф, — сказал Томми, про себя гадая, отчего она так покачала головой. И нахмурилась, как хмурилась всегда, когда была глубоко погружена в свои мысли.

В Саммертауне он неохотно вылез из машины и проводил старый «фольксваген» взглядом. Потом повернулся было к колледжу, но остановился, завидев витрину ювелирного магазина.

Он подошел к витрине и окинул ее привычным испытующим взглядом. Часы (все — на батарейках). Серебряные и золотые браслеты, ожерелья, броши.

И кольца. Небольшая подборка обручальных колец. Золотых, с крошечными бриллиантиками. Кольца по карману. Именно такое кольцо ожидала получить от него в ближайшем будущем Джин. Именно такое кольцо ожидала увидеть на пальце Джин в ближайшем будущем его мать. Именно такое кольцо он и сам, скорее всего, подарит Джин в ближайшем будущем.

Они с Джин тихо-мирно встречались вот уже больше двух лет и почти два года из них были любовниками, пусть даже истово верующая матушка Томми, баптистка, понятия об этом не имела. Джин, тоже добрая баптистка, явно ожидала, что однажды получит такое вот колечко и с ним — избавление от клейма «падшей женщины».

Сбережений Томми впритык, но хватило бы.

Не отрывая взгляда от подставки с кольцами, он переступил с ноги на ногу, шаркнув большими ботинками.

Свадьба — это вполне разумно.

Сложив зарплаты, они с Джин могли бы взять в ипотеку маленький домик в Кидлингтоне. Томми хотел семью. И детей, троих самое меньшее.

С Хиллари Грин у них детей не будет.

Они с Джин подходили друг другу. Они почти никогда не ссорились, а он никогда особо не заглядывался на других женщин. Нет, конечно, он мог проводить взглядом пару подпрыгивающих грудей или длинных-предлинных ног под коротенькой летней юбчонкой. Или смазливое личико. Но взглядом дело и ограничивалось, да и не хотелось ему ничего другого.

Он был уверен, что хоть Джин тоже, наверное, поглядывает на других мужчин, но руки держит при себе.

А значит, было бы вполне разумно сделать ей предложение. Зачем ждать? И чего ждать? Он ведь знал, что никогда, никогда не наберется храбрости, чтобы попросить Хиллари Грин…

А о чем попросить-то? О чем ее можно попросить? Эй, шеф, как насчет пропустить по стаканчику? Переночуете у меня, шеф? Мама уже наверняка спит.

Шеф, а давайте поцелуемся.

Бред какой-то!

И все-таки в магазин он не вошел. Кое-как вытащив себя из уныния, он решительно направился к колледжу Святого Ансельма.

Пусть он ни о чем не попросит Хиллари Грин, он все-таки может слагать к ее ногам дары.

Например, ответ на вопрос о том, что делала Ева Жерэнт на майских гуляньях в прошлом году.

* * *

Ничего не зная о терзаниях сержанта, Хиллари приехала в офис и обнаружила, что там ее ждет Джанин. Вид у Джанин был взъерошенный и потрясенный.

И самодовольный. Хиллари ощутила душевный подъем.

Да. Он знала, что не зря зацепилась за эту учительницу. Чутье ее не подвело.

Глава 13

Молли Фэйрбэнкс играла на пианино, и играла хорошо. Впрочем, музыку они услышали, лишь открыв дверь музыкального класса — руководство колледжа позаботилось о качественной звукоизоляции. Отличное место для убийства, поморщившись, подумала Хиллари. В музыкальном классе колледжа Святого Ансельма твоих криков никто не услышит. «Чужой» отдыхает.

Джанин музыку не опознала, но была уверена, что это классика. Хиллари узнала произведение и шла медленно, чтобы как можно дольше наслаждаться дивными звуками. Но тут Молли Фэйрбэнкс заметила вошедших, руки ее застыли, и наступила тишина.

Хиллари вздохнула. Если бы только на лодке можно было установить хорошую акустическую систему. Если бы только она не так быстро сажала батареи.

Нет, надо бросить эту проклятую лодку и перебираться в дом.

— Доктор Фэйрбэнкс, — вежливо приветствовала она учительницу.

— Инспектор Грин, — сухо ответила Молли.

Сегодня пианистка была в светло-сером: бесформенное платье с единственной ниткой крупного фальшивого жемчуга. Казалось, что в таком наряде она должна была выглядеть смешно, но нет.

Хиллари, прочно вросшая в костюмы-двойки, снова вздохнула.

— У нас появились новые вопросы, доктор Фэйрбэнкс, и на этот раз я буду рада услышать честные ответы. Теперь мы точно установили, что Ева была убита.

Она говорила прямо, резко, без обиняков, и не удивилась, увидев, что учительница музыки заморгала, и лицо ее словно опало.

— Понимаю, — тяжело уронила она.

— Ева была дорогой девушкой по вызову и тем зарабатывала на жизнь. У нее было всего шесть постоянных клиентов, для работы она держала квартиру в Ботли. Но вам это все известно, правда? — сказала Хиллари, краем глаза поймав быстрый потрясенный взгляд Джанин.

Сержант явно считала, что выкладывать свидетелю и потенциальному противнику все факты — чистое безумие. В учебниках о таком не пишут.

«Ничего, — подумала Хиллари, — научится, как в свое время научилась я сама». Наберется опыта, научится читать людей, будет знать, когда лучше наподдать, а когда отступить, когда солгать, а когда, как сейчас, сразу понять, что ты победила. Дальше остается только грести выигрыш.

Доктор Молли Фэйрбэнкс угрюмо кивнула. Ссутулившись, она нависла над пианино, и Хиллари вдруг страстно пожалела о том, что прервала ее игру.

— Вы полагаете, что ее убил клиент? — спросила пожилая пианистка, отведя назад седую прядь, выпавшую из привычного рыхлого пучка.

В голосе ее звучала боль, и Хиллари эту боль уловила сразу же.

— Я так не думаю, — ровным голосом ответила она, отчего сержант еще больше опешила и почувствовала себя как Алиса в кроличьей норе.

Да что здесь происходит, в конце-то концов? Кто так допрашивает подозреваемых? И все же Джанин почувствовала азарт. Вот за что она любила свою работу.

Хиллари подошла ближе и оперлась на фортепиано. Это был великолепный инструмент. Не старый, не из дорогих, но он говорил сам за себя. Это был инструмент, который творил музыку.

Мало осталось в мире таких честных вещей, как эта.

— Это ведь вы ее с ними познакомили, правда, доктор Фэйрбэнкс? — тихо спросила Хиллари. Пожилая учительница рассматривала свои руки. Руки, которые могли предать в любой момент. Узловатые жертвы прогрессирующего артрита.

Молли Фэйрбэнкс молча сложила руки на коленях, подняла голову и посмотрела на инспектора. Взгляд у нее был открытый и равнодушный.

— Да. У меня есть для этого все необходимое. Я знаю множество мужчин. У меня самой было немало мужчин. Меня приглашают туда, где собираются богатые мужчины средних лет в поисках приключений. Я знала их всех. Они не представляли угрозы.

Хиллари кивнула. Что-то в этом роде она и подозревала.

— Поговорив с Евой, вы поняли, что ей очень нужны деньги, и еще — что мысль об обмене секса на деньги ее не ужасает, а потом сложили два и два. Мужчины, не представляющие угрозы, — и Ева.

Доктор Фэйрбэнкс криво усмехнулась и кивнула:

— Да, ничего сложного, если вдуматься. Я только спрашивала себя, отчего мне это не пришло в голову раньше.

— Вы брали свою долю? С ее заработков? — прямо спросила Хиллари, хотя подозревала, что заранее знает ответ.

— Нет, конечно! — сказала Молли Фэйрбэнкс, но голос ее звучал вовсе не гневно. Скорее утомленно — она устала от непонятливости Хиллари. — Мне не нужны деньги. У меня есть больше, чем мне нужно. Нет, я не богачка, просто нужды у меня очень скромные.

Хиллари кивнула и бросила быстрый взгляд на Джанин. Все еще в ступоре, та, казалось, начинала понимать.

— Сержант выяснила, что таким же образом вы помогли еще нескольким девочкам. Назовите их имена.

Молли Фэйрбэнкс застыла.

— Если это правда, то имена вам известны и без меня.

Хиллари кивнула:

— Известны. Но я хочу услышать их от вас.

Их взгляды скрестились. Хиллари ждала. Противостояние требовалось ей по двум причинам. Во-первых, оно позволит ей утвердиться на водительском месте — а с такой сильной личностью, как эта учительница, надо держать ухо востро. А во-вторых, она не стала уточнять, скольких девочек обнаружила Джанин, и хотела проверить, совпадут ли имена.

Если нет, значит, в эти сети затянуты и другие.

Губы Молли дрогнули.

— Понимаю, — вновь сказала она, и Хиллари подумалось, что и впрямь понимает. — Их имена — достопочтенная Ширли Форбс и Кэти Бирд.

Хиллари кивнула.

— И для них вы сделали то же самое?

— Да. Дала им имена и адреса подходящих, на мой взгляд, мужчин.

Хиллари моргнула и улыбнулась. Не могла не улыбнуться. Молли Фэйрбэнкс подбирала своим девочкам не просто «безопасных», а еще и «подходящих» мужчин.

Хиллари мельком припомнила всех шестерых Евиных папиков и сразу поняла, чем каждый из них подходил француженке и как утолял ту или иную ее потребность.

— Если я правильно понимаю, то достопочтенная принимала у себя снобов и аристократов со звездной болезнью?

— В основном. Но не только.

— А Кэти Бирд? — спросила Хиллари, потому что ей и вправду было интересно.

Молли Фэйрбэнкс вздохнула.

— Таких, как Кэти, все любят. С ней весело. Она никогда никого не осуждает. Она удобная и красивая.

И несть числа мужчинам, которые не прочь приятно провести время с хорошенькой «племянницей».

— Теперь я понимаю, как это работает, — сказала Хиллари. — То есть работало, — отрывисто поправила она. — Потому что лавочка закрывается.

Это была не пустая угроза. Да, по правде говоря, и не угроза вовсе. Простая констатация факта. После допроса, который учинила девочкам Джанин, они будут слишком испуганы, чтобы продолжать свои делишки. А дни Молли Фэйрбэнкс в роли преподавательницы уже сочтены. На том вся эта история и кончится. Все просто.

Доктор Фэйрбэнкс вздохнула.

— Что же стало с Евой? Вы это знаете?

Хиллари оттолкнулась от фортепиано и выпрямилась.

— Вы хотите еще что-нибудь рассказать мне, доктор Фэйрбэнкс?

У Джанин по спине пробежал холодок. Что-то в голосе Хиллари Грин заставило ее мысленно попятиться. Что-то вдруг изменилось, неожиданно и без предупреждения. Только что в комнате царила атмосфера дружелюбного, почти веселого сестринства, как вдруг — вжух!

Джанин потеряла дар речи. Что при этом творилось со свидетельницей, она даже представить не могла.

Черт побери, вот как инспектор это делает? И обретет ли когда-нибудь она, Джанин, такую же власть? Тут Джанин нахмурилась, глядя в блокнот. Нет, главное — зачем Хиллари это делает?

Она подняла взгляд как раз вовремя, чтобы прочесть в глазах Молли Фэйрбэнкс внутреннюю борьбу.

Она что-то хочет сказать, подумала Джанин, вновь ощутив знакомый приступ азарта, а за ним — зависть. Невозможно не признать — Хиллари Грин была чертовски хороша. У нее все получалось как бы само собой.

— Что вы имеете в виду, инспектор? — спросила доктор Фэйрбэнкс, так явственно стараясь потянуть время, что Джанин была уверена: Хиллари не преминет этим воспользоваться.

Так всегда делают, когда подозреваемый колеблется. Подтолкнуть его, чтобы шлепнулся на задницу, и он заговорит.

Хиллари пожала плечами.

— Я сказала вам, что Ева Жерэнт была убита. Сказала, что не считаю виновным никого из мужчин, с которыми вы ее познакомили. Французская полиция не имеет оснований полагать, что у нее были враги, последовавшие за ней в Англию. Нет никаких свидетельств того, чтобы Еву преследовали, и в колледже врагов у нее тоже, по всей видимости, не было.

Молли Фэйрбэнкс ловила каждое ее слово. Джанин пыталась понять, что здесь, черт возьми, происходит. Хиллари просто ждала.

— Вы… Что, вы думаете, я могу такого сказать? — спросила Молли Фэйрбэнкс, и в голосе ее впервые промелькнула нотка неуверенности.

Хиллари вновь пожала плечами.

— Я спрашиваю вас, доктор Фэйрбэнкс, нет ли у вас каких-либо подозрений насчет того, кто убил вашу студентку?

Пожилая учительница открыла рот и медленно закрыла его снова.

— Мне надо подумать, — коротко сказала она.

Хиллари кивнула. В ее взгляде не было ни капли теплоты.

— Да, — так же коротко ответила она. — Подумайте, доктор Фэйрбэнкс. Но не слишком долго. Потому что иначе достопочтенная Ширли Форбс и хорошенькая веселая Кэти Бирд могут стать следующими.

Выстрел попал в цель, но жертва устояла. Молли Фэйрбэнкс склонила голову.

Хиллари вздохнула, развернулась и вышла; окончательно растерянная сержант Тайлер последовала за ней.

На улице было серо и пасмурно. Джанин убрала блокнот, твердо сказав себе, что вопросов задавать не будет.

— Она явно что-то скрывает, босс, — сказала она вместо этого.

Хиллари кивнула.

— Мы могли расспрашивать ее хоть до следующего воскресенья — она все равно ничего бы не сказала. Сначала она хочет что-то сделать.

Джанин нахмурилась. Она не любила, когда подозреваемые, или свидетели, или кем там была эта доктор Фэйрбэнкс, перехватывали инициативу. Это оскорбляло ее чувство нормального и посягало на порядок вещей. Джанин пошла в полицию, чтобы властвовать самой. А не ждать милостей от других.

— Что сделать, босс? Вы знаете? Что она задумала?

Хиллари нахмурилась.

— Может быть, — в конце концов сказала она. Но что, если она ошибается?

Однако если она права… Тогда у Ширли Форбс и Кэти Бирд осталось совсем мало времени.

Черт. С этим надо что-то делать.

— Джанин, найди тех двух девиц, пусть перечислят тебе своих папиков. Скажи им, что Еву убили. Нагони страху. Пусть выкладывают все как на духу, ради собственной же безопасности. Донеси это до них. Если сможешь убедить их уехать из колледжа домой — еще лучше. Понятно?

Джанин кивнула:

— Есть, босс.

Хотя в душе она сомневалась, что кто-нибудь из этих девиц сможет пролить свет на убийство — что ж, по крайней мере, ее действия помогут уберечь их от беды.

Вот и еще одна причина, которая привела ее в полицию. Джанин нравилось защищать. Даже если ее подопечные — всего лишь парочка проституток.

Хиллари проводила ее взглядом, затем посмотрела вверх, на фасад колледжа Святого Ансельма. Где-то неподалеку, судя по звуку — близ Шелдонского театра, часы отбили новый час. Это Оксфорд. Здесь везде колокола. Лебеди на реке Айсис клянчили хлеб у заезжих туристов, а в лекционных залах и классах гудели голоса, обсуждая зубодробительные тексты и немыслимые философские теории.

Хиллари любила этот город.

Просто он ей не слишком нравился.

* * *

Столовая в участке была заполнена от силы на четверть. Час обеда давно миновал, однако работа полицейского непредсказуемей кишок ипохондрика, и голодные всегда найдутся.

Старательно не замечая запаха жареной картошки, Хиллари взяла поднос, поставила на него салат с лососем и попросила чашку чаю.

Лосось был розовый и сочный, видимо фермерский. Что там нынче говорят самые свежие страшилки насчет фермерского лосося? Хиллари пожала плечами и принялась за еду, щедро сдобрив соусом подвядшие салатные листья. Хлеб, масло — нет и нет. На худой конец всегда можно взять еще ролл. Цельнозерновая мука — это же так полезно.

Она подняла взгляд — подошел Пол Дэнверс. На подносе у него стояло овощное карри и бурый рис.

— Не против, если я присоединюсь?

Хиллари была против.

— А я думала, вы приступаете только на следующей неделе.

— Официально — да. А пока просто решил оглядеться.

Хиллари насадила на вилку помидорчик. Может, если прищуриться, сойдет за кусочек бифштекса с кровью?

— Нашли уже жилье? — с любопытством спросила она.

— Да. Маленький такой дуплекс на краю поля. За железнодорожными путями.

Хиллари не очень поняла, какое место имелось в виду — в Кидлингтоне то и дело строили что-нибудь на краю поля. А дуплексы стоили бешеных денег.

— Ипотека, наверное, такая, что проще застрелиться, — сказала она.

— Вирус Эбола нервно курит в коридоре, — согласился Пол.

Хиллари широко улыбнулась. Она не заплатила за «Мёллерн» ни единого пенни. Нет, конечно, приходилось оплачивать стоянку и все такое. Зато никаких кошмарных неподъемных ипотек — современного Гренделя — или Беовульфа, — которого вечно приходится подкармливать, чтобы он не вломился в дом.

Конечно, если ей удастся вырвать из лап зоозащитников свой дом, ипотека опять повиснет у нее на шее мертвым грузом. Причем платить придется в одиночку. Годы и годы долгов.

— А вы, если не ошибаюсь, живете на лодке? — спросил Пол, накалывая на вилку какие-то подозрительные перцы с рисом и отправляя их к себе в рот. На йоркширце был неплохой темно-серый костюм, удачно подчеркивавший его светлые волосы. Подбородок у собеседника оказался квадратным, с легким намеком на ямочку.

Хорош, ничего не попишешь.

— Да. Называется «Мёллерн». Стоит у причала в соседней деревне, — и Хиллари неопределенно мотнула головой в северном направлении.

— Звучит красиво, — сказал Пол. — Как я вам завидую.

Хиллари промолчала. Посмотрела бы я на твою зависть, когда на дворе морозное утро сочельника, а тебе надо опорожнять туалетный бак.

Тут уж не позавидуешь.

— Я вот подумал, не хотите ли сходить выпить как-нибудь вечерком, — самым обыденным тоном предложил Пол.

Хиллари наколола на вилку ломтик неблагонадежного лосося. Что там сулят ей за лосось последние страшилки? Рак груди? Или уши отвалятся? Вот поколение наших родителей не заморачивалось: кофеин, жирное, сладкое, соленое — все ели и не думали ни о чем. И ведь самое главное, как-то выжили.

— Не обязательно сегодня вечером, — добавил Пол, заметив пустой взгляд ее глаз. — Я знаю, у вас сейчас крупное дело. Может, когда закончите с ним, тогда?

Хиллари мрачно пожала плечами.

— Может, оно вообще не закончится.

Вот что это, спрашивается, — он и в самом деле ею интересуется или просто пытается подобраться поближе? Обшарить ее лодку, поискать заначку Ронни? Или это у нее паранойя из-за тех проклятых денег? Расследование ведь закончилось добрых семь месяцев назад.

Хорошо, допустим, он все еще копает в сторону пропавших денег — так, может, не стоит выпускать его из поля зрения? Держи друзей близко, а врагов еще ближе, и все в таком роде.

— Как-нибудь в другой раз, — услышала она собственный голос. — На днях.

Пол кивнул. Вид у него был довольный.

— Я вам напомню.

Может, надо сказать ему, что его мальчишеское очарование на нее не действует, подумала Хиллари.

С другой стороны, зачем облегчать сосунку жизнь?

* * *

То ли Дэнверс умело зафиксировал победу, то ли спешил по делам, но, доев, он тут же встал и ушел.

Хиллари понимала, что рассиживаться не стоит, и все-таки взяла еще чашку чаю. Так или иначе, придется выяснять, куда забурился Фрэнк, глаза бы ее не видели этого херувима вонючего.

Она шла к своему столу с чашкой чая, когда в столовую, галдя, вошла стайка полицейских, по большей части в форме, хотя некоторые и в гражданском. Они возбужденно переговаривались.

Хиллари узнала Сэма Уотерстоуна, сержанта, который работал по делу о нападении на лабораторию, том самом, в результате которого погиб давешний охранник. Болтуны устроились за соседним столиком. Из их разговоров выходило, что полицейская операция и аресты уже не за горами. Судя по тому, что уловила Хиллари, одна особо воинственная группа зоозащитников уже некоторое время пребывала под плотным наблюдением, и чем дальше, тем больше наблюдатели укреплялись во мнении, что это и есть та самая банда.

Хиллари, уставшая от собственного тягомотного расследования, пожалела, что не может пойти с ними. Операция, дубинки, щиты, адреналин — сейчас это было бы в самый раз. Чувство локтя, удовлетворение от сделанного дела, ощущение настоящей работы.

Иногда — о, лишь иногда! — она скучала по тем дням, когда сама ходила в форме. Хорошо быть юной и глупой. Лучше, чем взрослой и довольно умной. Иногда.

— А вон тот парень, из наркоконтроля, — услышала она заговорщический шепот совсем юной девчонки в форме, и почувствовала, как ее сердце дрогнуло. Отчетливо дрогнуло.

Она упрямо смотрела только в свой чай, но знала, просто знала откуда-то, что к ней идет Майк Реджис. И если он пригласит ее выпить, тут незачем будет гадать, что к чему.

— М-да, не красавец, — ответил женский голос. — А я думала, в этом наркоконтроле они все как на подбор.

— Слушай больше наших болтунов, — ехидно прокомментировал кто-то.

— И вообще он женат. И какая бедолага на такое польстится?

— Да ладно! У нас в участке завелся неразведенный мужик?

— Ну, так говорят. Дочери семнадцать, значит, он уже лет двадцать в ярме. Нет, можешь себе представить? Двадцать лет прикован к одной и той же бабе. Да за убийство меньше дают!

Хиллари поставила чашку на стол и сгребла сумку. Не глядя на соседние столы, не оглядываясь, не повернув головы в сторону входа — и выхода — из столовой.

Вместо этого она пробралась между столами и нырнула в женский туалет.

В туалете было пусто и тихо.

Она подошла к раковине, вымыла руки и вгляделась в свое отражение.

Отчего-то вспомнилось, как на первой же неделе работы в полиции она приехала на вызов к убитой горем пенсионерке. Была ночь Гая Фокса, и какой-то идиот привязал к хвосту ее кота петарду и поджег. Кот издох, но прежде дополз до дома (по пути потеряв заднюю лапу). Если бы старушка знала, кто из соседских детей повинен в этом злодеянии, растерзала бы на месте.

Воспоминание заставило Хиллари нахмуриться — почему оно всплыло именно сейчас?

И тут она поняла.

В ту ночь, расспрашивая и утешая рыдающую старушку, она ощутила глубоко в горле странное щекочущее чувство.

Мертвый кот лежал в коробке у их ног. Хиллари его запомнила, он был белый с рыжими пятнами. Красавчик. По крайней мере, передняя половина.

Слезы.

Вот от чего у нее сдавливало горло в ту ночь.

Это были слезы.

Хиллари почти никогда не плакала. Даже ребенком она не была плаксивой. На работе слезы подступали редко — при виде жертв автомобильной аварии, или убитых, или стариков и старушек, которых никто не навещал, и они, мертвые, много месяцев успевали пролежать у себя дома, прежде чем были найдены.

Нет, конечно, иногда она плакала. Например, когда умер отец. И почти готова была расплакаться над старушкиным котом, убитым просто потехи ради.

Черт возьми, удивленно подумала она, мне же плакать хочется.

Она помотала головой и сглотнула, и в горле снова стало свободно. Она еще раз встряхнула головой и улыбнулась своему отражению.

— Слабачка, — сказала она себе одними губами, забросила сумку на плечо и вернулась в столовую.

Инспектора Майка Реджиса там не было.

Хиллари вышла на улицу, села в машину и поехала в центр Оксфорда.

Там она отыскала не успевшее еще закрыться интернет-кафе, села за терминал, выставила перед собой стакан с безбожно дорогим капучино и взялась за залипающую мышку.

И отыскала наконец нужный сайт.

Банки Каймановых островов.

На Каймановых островах банков было много. Очень, очень много. Пусть она знала номер счета Ронни, пусть знала его пароль, но черт ее побери, если она знала название банка.

Попивая кофе, она прокручивала один банковский сайт за другим.

Все они предлагали полную конфиденциальность, все мыслимые и немыслимые банковские услуги, заоблачные проценты и кучу всякого прочего.

Будь она Ронни, какой банк она бы выбрала? О, этот вопрос поставил бы в тупик всех академиков Оксфорда! Ей понадобился бы психиатр, философ, знаток социологии, врач и черт знает кто еще, и все лишь для того, чтобы смириться с одной этой фразой: будь она Ронни. Будь она Ронни…

Да как вообще можно заставить себя думать как Ронни?

Она ведь даже…

Взгляд ее застыл. Она моргнула. Понадобилась полная секунда, чтобы она осознала, что висящие перед ней на экране слова написаны на чужом языке.

Она набрала blanc — «белый» по-французски. Потом cheval — «лошадь». «Уайт Хорс Банк». Или Banque, если уж очень хочется перемешать языки.

Конечно, сразу под названием шел английский перевод — для тех, кто ни бельмеса не смыслит в иностранных языках. Значит, и Ронни мог прочесть его без труда.

Он пометил цифры в книжке Дика Фрэнсиса, чтобы не забыть. Паролем у него, скорее всего, было слово «жеребец».

И вот, пожалуйста — «Уайт Хорс Банк», или «Банк Белой Лошади».

Хиллари долго сидела и смотрела на экран. Ей оставалось лишь щелкнуть мышкой, и… и она получит ответ на свои вопросы, введет цифры и посмотрит, что из этого получится.

А если ничего не получится? Ну и ладно. Никто не узнает. Ронни выбрал другой банк, а может, она ошиблась с паролем.

Будь у нее в распоряжении целый день, она могла бы пройтись по сайтам всех банков и вбить миллион разных лошадиных паролей. Жеребец… Да, Ронни, наверное, нравилось думать о себе как о жеребце. Все мужчины такие, разве нет? Тотже Майк Реджис, двадцать лет женатый, с семнадцатилетней дочерью, доволен, небось, до одури тем, что состоялся как производитель.

Светловолосый красавчик Пол Дэнверс, который наверняка убить был готов за должность, которую занимала сейчас Хиллари? — вот идеальный образчик жеребца в человеческом обличье.

Хиллари покачала головой.

Зачем она делает эти глупости? Ей здесь вообще не место. Если она нажмет кнопку мышки, войдет в систему, выяснит, каким банком пользовался Ронни, введет нужный пароль и…

Черт побери. Книжку-то она с собой и не взяла. А наизусть пароль запоминать не стала. Специально не стала, и не без причины. В тот самый миг, когда она наверняка узнает, где Ронни припрятал свои грязные денежки, она превратится в пособницу — если только не сдаст их сразу же.

Станет преступницей.

Вдруг Хиллари снова услышала, как шумит жизнь вокруг. Вопил семилетний мальчишка в разгар борьбы с пришельцами на экране. Хихикали девочки-подростки, сгрудившиеся перед экраном с сайтом какого-то брачного агентства.

Женщина за стойкой с кофе жевала жвачку и щелкала пузырями.

А инспектор уголовной полиции Хиллари Грин в холодном поту сидела перед экраном монитора, готовясь совершить самую большую глупость в своей жизни, и все лишь потому, что какой-то малознакомый мужчина оказался счастливо женат двадцать лет как.

Это было как телефонный звонок посреди кошмарного сна.

Она поднялась на негнущихся ногах, потыкала в клавиши, переключила компьютер на главное меню и вышла.

Глубоко и жадно сделала несколько вдохов.

Возьми себя в руки, дура!

Пусть у нее нет кота, которого надо спасать от идиотов с их праздничными фейерверками, или мужчины, который хотел бы видеть ее в своей жизни и в постели.

Но у нее на руках дело об убийстве.

Так какого черта она тут дурью мается?

Глава 14

— Джанин, привези сюда Молли Фэйрбэнкс.

При звуке начальничьего голоса сержант Джанин Тайлер вскочила из-за стола и нахмурилась. Рабочий день уже подходил к концу, да и потом, учительницу музыки допрашивали не далее как утром. И утром же, если только Джанин не ослышалась, инспектор Грин сказала, что дальше давить бессмысленно.

Так что же изменилось?

Она открыла было рот, собираясь возразить, но тут поймала взгляд Хиллари. По спине пробежал холодок возбуждения. Хиллари смотрела мрачно. Почти зло.

Сидевший у себя за столом Томми Линч только рот разинул. Он тоже заметил необычную напряженность в голосе инспектора.

— Босс, — сказала Джанин и схватила плащ. Намечалась какая-то работенка — перспектива явно позаманчивей возвращения домой и очередной свары с Мэлом. И вообще Джанин уже начинала подозревать, что этот паразит так и не поддастся, и не видать ей операции под прикрытием как своих ушей.

Главный инспектор Мэл Мэллоу разочаровал ее по всем статьям.

— А если она будет возражать? Потребует ордер? — бросила Джанин через плечо.

— Все равно привези, — рыкнула Хиллари. Она устала топтаться на месте и ловить пустоту.

Она потянулась к телефону. Набила номер мобильного инспектора Майка Реджиса.

— Реджис.

— Это я, Хиллари. Можешь найти и привезти Мунго Джонса? Хочу провести с ним один эксперимент.

Она уже неслась во весь опор — даже не видя ее, Майк Реджис сразу понял, что дело серьезно. Не заметить этого было так же невозможно, как не найти нос на морде у Фрэнка Росса.

А носяра у него был ого-го.

— Через час будет, — коротко ответил Реджис. — Куда его?

— В ту же самую допросную. Когда подъедете, звякни. Сейчас привезут еще одного подозреваемого, не хочу, чтобы они столкнулись. То есть хочу, но тогда, когда мне это будет нужно.

Томми Линч молча присвистнул из-за монитора. Хиллари играла с огнем. Ревнители официальной процедуры никому такого не спускали.

За исключением, конечно, тех случаев, когда с полученными в итоге результатами Королевская государственная прокуратура могла триумфально явиться в суд.

Он чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Никогда еще он не видел начальницу на таком взводе. Какая муха ее укусила? Он отдал бы все на свете, чтобы увидеть, как это было.

— Ясно, понял, — сказал Хиллари в ухо Реджис. Мгновение помедлил, борясь с желанием спросить, отчего она так демонстративно не заметила его в кафетерии, но тут же решил, что сейчас не время.

Она явно как на иголках.

Одно он знал точно: там, в кафетерии, Хиллари понимала, что он стоит у нее за спиной, и ее быстрое отступление в дамскую комнату никого не обмануло.

Он только не понимал, что такого сделал и почему она от него шарахается. Мысль об этом злила его, и от этого он злился еще больше. Она психанула. Но какого черта?

— Прорыв? — спросил он вместо этого.

Хиллари поморщилась. А прорыв ли? Или это ей после возни с проклятыми иностранными банками вожжа под хвост попала?

— Не уверена, — ответила она наконец. — Поживем — увидим.

Про себя она была практически уверена в том, что на сей раз сумеет вытянуть из Молли Фэйрбэнкс все, что та скрывает. Вопрос только в том, поможет ли это найти убийцу Евы.

Расследование идет уже четыре дня — и ни одной улики, так ее растак. Полицейским из старых комедий и то везло больше, чем ей.

Она повесила трубку, бросила взгляд на закрытую дверь кабинета Мэла и пожала плечами. Пропади он пропадом. Ей жилетка для слез ни к чему.

— Шеф, я выяснил: в день майских гуляний Ева была в Лондоне. Ездила на какой-то показ мод. Села в поезд на станции Оксфорд в семь тридцать утра, а вернулась самым последним автобусом, — негромко сообщил Томми.

Хиллари кивнула.

— Молодец, — рассеянно похвалила она. Незачем говорить ему, что признание Молли Фэйрбэнкс разом сделало все его поиски ненужными. К этому моменту Хиллари уже знала, что с Фрэнки А. и с остальными Еву познакомила учительница музыки.

Томми всего лишь доказал, что Фрэнки А. солгал. Солгал в своем роде как джентльмен — хотел защитить Молли.

Возьми пирожок с полочки, благородный.

Хиллари села за стол и откинулась на стуле. Бездумно покачалась туда-сюда. Делать было нечего — только ждать. И еще надо успокоиться.

В конце концов, хуже уже быть не может.

И не успела она об этом подумать, как в дверь ввалился Фрэнк Росс.

Хиллари беззвучно застонала.

Все вокруг — тоже.

— Шеф, — самодовольно сообщил Фрэнк, — у меня кое-что есть.

Тут уж Хиллари застонала вслух.

Фрэнк просиял.

— У меня в допросной нарк сидит. Сцапал его прошлой ночью. Бухого в хлам. Он на посылках у Люка Флетчера.

Хиллари напряглась. Люк Флетчер был местным бандитом и занозой в заднице полиции долины Темзы — крупный торговец наркотиками и рэкетир. Проституцию они с Мунго Джонсом поделили на двоих: одному досталась восточная часть Оксфорда, другому — западная.

— Смотри, Фрэнк, с огнем играешь, — мрачно проворчала Хиллари. А впрочем, Фрэнку-то какое дело? Если до Флетчера дойдет слух, что его человека таскали на допрос, ноги он повыдергает ему, а не Фрэнку.

А то и голову оторвет.

— Он уже на стенку лезет, дозу просит, — добавил Фрэнк. Томми содрогнулся.

Констебль смерил сержанта Росса взглядом, в котором отвращение мешалось с интересом.

Неужели Росс не знает, что правилами это запрещено?

— И? — против собственного желания спросила Хиллари, которой тоже было интересно. Что там еще затеял этот Фрэнк?

— Мы с ним того, покалякали. И знаете что?

Хиллари закатила глаза. Фрэнк как он есть. Улещивай его теперь каждую секунду. Если что и любил этот вонючий херувимчик, так это власть над другими.

— Докладывай уже! — рявкнула она, теряя терпение.

Фрэнк фыркнул.

— Кажется, наш Мунго Джонс накуролесил.

Томми Линч вздрогнул. Фрэнк сузил глаза.

Томми едва сдержал улыбку. Все как он думал. Хиллари напала на след. Иначе зачем бы она попросила человека из наркоконтроля привезти сутенера сюда? Правда, это означало, что она сделала Фрэнка Росса как младенца, но уж это Томми принимал как должное.

— И что он натворил? — преувеличенно терпеливо спросила Хиллари.

— Я так понял, что вчера вечером Джонс со своим дружком, та еще рожа, звать Брайан Мэйхью, заглянули на огонек в колледж.

Хиллари моргнула.

— В колледж Святого Ансельма?

— Нет, блин, в Баллиоль! В Ансельма, куда ж еще, — ответил Фрэнк. Ему не нравились взгляды слушателей. Он, значит, притащил такую вкусную косточку, а они еще носом вертят.

— Этот твой обколотый знает, зачем они туда ходили? — спросила Хиллари, пропустив его грубость мимо ушей. Можно, конечно, написать на него рапорт, но что это даст? Да еще Мэл взбесится, потому что, когда старший по званию требует наказания для младшего, это означает целую кучу писанины. Все равно Мэл не может спихнуть Фрэнка куда-нибудь еще.

Его попросту нигде не возьмут.

— А то. Говорит, Мунго хотел кой на кого напустить страху.

— На кого-то из студентов?

— Не-а, — ухмыльнулся Фрэнк, — на препода.

Он ждал аплодисментов, но их не последовало.

— Вы что, не поняли? — наконец повторил он. — На препода. Ну? Чем не зацепка?

Хиллари кивнула.

— Я уже отправила Джанин за доктором Фэйрбэнкс, — сказала она. — А наркоконтроль притащит Мунго. Устроим им случайную мимолетную встречу в коридоре и посмотрим, что из этого выйдет. Должно быть интересно.

Фрэнк вспыхнул. Черт! Значит, он тут из кожи вон лезет, таскается по местным пабам, а когда появляется зацепка, эта сука из Труппа уже скачет впереди всех.

— А мне никто ничего не сказал, да? — огрызнулся он и плюхнулся на свое место, поймав ухмылку Томми Линча.

Фрэнк быстро показал ему палец.

Зазвонил телефон, Хиллари схватила трубку.

— Это Реджис. Привезли Джонса, сейчас войдем. Он вызвал свою адвокатшу, она будет с минуты на минуту и устроит тут натуральный апокалипсис. Так что лучше поторопитесь там.

— Ясно, — ответила Хиллари, бросила трубку и позвонила на мобильный Джанин. — Ты где?

— В машине, выехала с кругового съезда. Буду с минуты на минуту.

— Когда доберешься, веди ее в четвертую допросную.

Хиллари повесила трубку и посмотрела на Томми:

— Встретишь их в фойе. Звякни на мой мобильный, один гудок и отбой. Будь готов по команде перевести Мунго в другую допросную.

— Есть, шеф, — сказал Томми и, не теряя времени, двинул на выход.

— А лает он тоже по команде? И на задних лапках бегает? — глумливо спросил Фрэнк, и Томми почувствовал, как запылала шея.

Черт возьми! Неужели его готовность сделать ей приятное так заметна? Оглянуться он не рискнул, но был почти уверен, что Хиллари Грин и слушать бы Фрэнка не стала.

Она его никогда не слушала.

В этом он был прав: Хиллари привычно пропустила Фрэнковы словесные испражнения мимо ушей. Дело завертелось, у нее похолодело в ногах. Она подошла к двери Мэлова кабинета и постучалась.

Не дожидаясь ответного «войдите», она открыла дверь и стремительно шагнула внутрь.

Черт.

— Сэр, — растерянно сказала она. Суперинтендант Маркус Донливи повернулся на стуле и смерил ее своим фирменным невыразительным взглядом.

— Хиллари, — сказал Мэл, скорее с интересом, нежели недовольно. — У нас пожар?

— Нет, сэр, — ответила Хиллари. Ей очень хотелось рассказать ему, что происходит, но не в присутствии начальства, нет, черт возьми. — Хотела вас предупредить, что мы с наркоконтролем решили допросить тут у нас подозреваемого по делу Евы Жерэнт.

Донливи кивнул — на нем был его фирменный черный галстук. Суперинтендант явно держал руку на пульсе событий.

— Как оно продвигается?

— Медленно, сэр, но, возможно, будет прорыв.

— Хорошо, — кивнул Донливи, давая понять, что отпускает ее.

Хиллари не нуждалась в повторном приглашении. Она торопливо вышла.

Маркус Донливи снова повернулся к старому другу и вздохнул. Он оттягивал этот момент сколько мог, но дольше откладывать было невозможно.

И все-таки он зашел издалека.

— Как Хиллари, справляется? Ей ведь впервые поручили крупное дело об убийстве?

Мэл кивнул.

— Она отлично справилась с делом Дэйва Питмана, и я решил, что пора отпустить ее в свободное плавание. Кстати, дело оказалось посложней, чем я думал. Но она держит ушки на макушке.

В этом Донливи не сомневался. Когда речь заходила о расследовании преступлений, он готов был признать, что Хиллари Грин нет равных. Жаль, что этот муженек ее все время топит.

— Кстати, о Хиллари: ты в курсе, что один из тех йоркширских пудингов окопался тут на постоянной основе? — заметил Мэл не без намека.

Донливи вздохнул.

— Пол Дэнверс. Да, знаю. Он хороший парень. Когда не лезет со своими расследованиями к сослуживцам.

— Вы ведь ничего такого не затеяли, Маркус? — осторожно спросил Мэл. — В смысле дело Ронни окончательно закрыто и сдано в архив, так?

— Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, Дэнверс тут ничего не разнюхивает.

Тут Донливи нахмурился. Это была лишь его личная догадка. Может, его просто не предупредили.

Он не хуже всякого другого понимал, что внутренние расследования живут по собственным законам. Однако у него были свои люди на высоких постах. И если Дэнверс и был засланным казачком, его об этом не предупредили.

— Хорошо, — ровным голосом сказал Мэл. И подумал: что еще надо суперинтенданту? Они с Донливи были дружны много лет, но обыкновения посидеть-поболтать так и не завели.

— Я решил, что лучше сам тебе скажу, — тяжело произнес Донливи. — Меня повышают. Начиная со следующего месяца я старший суперинтендант.

У Мэла внутри все сжалось. Наконец-то.

— Мои поздравления. Будешь праздновать? — без нужды спросил он, уже улыбаясь при мысли о хорошей попойке.

Маркус улыбнулся:

— Само собой. Но я не затем пришел, Мэл. Дело в том, что… на мое место переводят другого. Из другого округа.

Улыбка застыла у Мэла на лице; он заставил себя пожать плечами.

— Да? Ну, иногда полезно влить свежую кровь, — услышал он свой голос. И с гордостью отметил, что говорит даже с некоторой небрежностью.

Маркус фыркнул:

— Не пытайся обмануть обманщика, Мэл. Я прекрасно знаю, что ты рассчитывал на это место сам.

Мэл опять пожал плечами. В горле у него было сухо. Он сглотнул и потянулся к пакету леденцов от кашля.

— Да не особенно, — солгал он, достал леденец, развернул и сунул в рот, выигрывая время.

Буду честным, но осторожным, решил он.

— Ладно, ладно, я на что-то надеялся. Ну, повезет в другой раз.

Донливи снова вздохнул.

— Понимаешь, Мэл… нашим шишкам не нравится, чем ты тут в последнее время занимаешься.

Мэл моргнул. Лакричный леденец отдавал тухлятиной. Захотелось выплюнуть конфету, но он не мог.

— Что, опять? — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И чем же я таким занимаюсь?

Донливи развел руками:

— Скажем прямо: заводить отношения с сержантом из подчиненных было не самым разумным шагом.

Мэл вспыхнул. Черт! Так и знал!

— Во-первых, Маркус, никаких отношений я не заводил. Джанин Тайлер — это секс без обязательств, — сказал он, проклиная себя за необходимость оправдываться.

— Но она регулярно у тебя ночует, так?

— Черт побери, а это тут при чем? Моя личная жизнь никого не касается, — отрезал Мэл, сообразил, что скатывается в подростковый протест, и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Донливи недовольно крякнул.

— Значит, ты просто идиот каких мало. Ты же сам прекрасно знаешь эти игры, Мэл. У тебя за плечами два развода — это для любого более чем достаточно. Ты что, забыл — у тех, кто заведует повышениями, есть свои списки, в которых они ставят галочки. Читаешь правильные газеты — галочка. Ходишь в правильную церковь — хотя бы для виду. Говоришь правильные вещи. И чтобы в личной жизни все шито-крыто. Жареного — ни-ни, чтоб газетчикам не к чему было прицепиться. Да ты сам все это знаешь.

Мэл знал. Но забыл.

Нет, не забыл. Просто не заставил себя вспомнить.

Пусть иногда Джанин со своими амбициями казалась ему занозой в заднице, с ней на него снизошло дыхание весны. Он иссох и не заметил этого, а Джанин вернула его к жизни.

— Ну и что мне делать, а? Жить монахом, лишь бы шишкам было приятно? — бросил он, не скрывая возмущения.

Во взгляде, которым Маркус ответил старому другу, не было ни капли жалости.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто поменьше путайся с блондинками-подчиненными вдвое тебя моложе. Слушай, Мэл, честно говоря, я думаю, они с самого начала хотели подобрать кого-то со стороны. Новичок этот — имя не спрашивай, сам пока не знаю — птица высокого полета, аж из Лондона переманили. Так что они с самого начала искали повод тебя прокатить. А ты им этот повод поднес на блюдечке с голубой каемочкой.

Он поднялся на ноги.

— Прости, Мэл, но все так и есть.

Мэл тоже встал, надеясь, что пережитое потрясение не отразилось у него на лице.

— Спасибо за поддержку, — коротко сказал он. В конце концов, что толку убивать гонца? К тому же Маркуса повышают, а такими друзьями не разбрасываются.

Донливи кивнул. Но уже взявшись за ручку двери, обернулся и посмотрел на старого друга.

— Бросай ты эту блондинку, Мэл, — негромко посоветовал он.

Дверь за начальником закрылась, и Мэл упал на стул.

Нс будь он так потрясен случившимся, непременно сообразил бы, что Хиллари Грин не имеет обыкновения дергать начальство по пустякам. И спросил бы себя, зачем на самом деле она приходила. И может быть, вышел бы и задал ей этот вопрос.

Но он ничего этого не сделал.

И теперь Хиллари могла вволю играть с огнем.

* * *

А уж это у нее отлично получалось. Мобильный телефон звякнул в точности когда было нужно, один раз. Она быстро вошла в допросную, где ее встретили взгляды Майка Реджиса и молчаливого сержанта Колина Таннера.

Сутенер в сером с искрой костюме дороже ее месячной зарплаты посмотрел на Хиллари с любопытством.

— Извините, мистер Джонс, но нам придется перейти в другую допросную. В этой отопление не работает.

Мунго Джонс рассмеялся:

— А что такое? Забыли заплатить электрикам?

Он встал и снова ухмыльнулся, когда Колин Таннер и Майк Реджис заняли место рядом с ним.

Реджис, до сих пор не в курсе происходящего, бросил на нее взгляд через комнату, но Хиллари уже открыла перед ними тяжелую дверь.

— А может, я не согласен, — засмеялся Мунго. — Вдруг это харрасмент.

— Мы просто перейдем в соседнюю допросную, Мунго, — сухо ответила Хиллари. — Я не предлагаю вам бежать пятьдесят миль по пустыне.

Джонс вышел за дверь в тот самый миг, когда мимо по коридору шли Джанин и Томми, а между ними, с видом ледяного неодобрения — Молли Фэйрбэнкс.

Дальше все пошло как по нотам.

Джонс перестал скалиться, а Молли Фэйрбэнкс в мгновение ока превратилась из ледяной девы в охваченную паникой женщину.

— Что… — начала говорить доктор Фэйрбэнкс, и в этот миг Мунго Джонс взмахнул рукой.

— Заткнись! — заорал он и прыгнул мимо Хиллари, выставив руку так, словно хотел толкнуть пожилую преподавательницу в грудь. — Не смей… ааааргх! — захрипел он, потому что Хиллари схватила его за выставленную руку и дернула вверх и назад. Колин Таннер за спиной у Мунго ловко перехватил руку и провел болевой захват.

— Спокойно, Джонс, — невозмутимо сказал он. — Нападение в полицейском участке — зачем тебе это нужно? И что скажет твой адвокат?

При упоминании о гремучей шотландке Реджис закатил глаза.

— Уж адвокат точно не обрадуется, — вставил он со смешком.

Доктор Фэйрбэнкс перевела взгляд с сутенера на Хиллари. На ее лице проступило выражение покорности.

— Думаю, нам с вами надо поговорить, доктор Фэйрбэнкс, — твердо сказала Хиллари, обернулась и посмотрела на Майка. — Отведите Мунго в соседнюю допросную. Полагаю, что после того, как мы закончим с доктором Фэйрбэнкс, против Джонса можно будет выдвигать обвинение.

— Ах, так? Не дождетесь! — рявкнул Джонс, сопроводив свое заявление угрозами столь цветистыми, что даже у Колина Таннера глаза расширились в изумлении.

Молли Фэйрбэнкс вздрогнула, развернулась и проводила взглядом Реджиса и Таннера, которые завели Мунго руки за спину и потащили его прочь.

Когда его, все еще изрыгающего брань, втолкнули в дверь, он обернулся и их глаза встретились. Но первой отвела взгляд отнюдь не Молли Фэйрбэнкс.

Реджис понятия не имел, что затеяла Хиллари, но на лице у него играла триумфальная улыбка. Он знал: прорыва долго ждать не придется.

Хиллари угрюмо улыбнулась в ответ. Ей бы хоть половину этой уверенности.

Чего-то ей удалось добиться, это точно. Вопрос в том, куда это ее заведет.

* * *

Молли Фэйрбэнкс упала на стул. Джанин и Томми включили запись, отбарабанили все положенное, назвали время и еще раз зачитали Молли Фэйрбэнкс ее права. Не то чтобы это было необходимо — обвинение против нее не выдвигалось, — но лучше перебдеть, чем недобдеть. А еще это подавляло. Имея дело с такими людьми, как несгибаемая учительница музыки, Хиллари не брезговала никакими психологическими трюками.

Хиллари села и устало потерла глаза.

— Доктор Фэйрбэнкс, как стало известно из независимых источников, этот самый мистер Мунго Джонс…

— Его так зовут?

— Да. Мунго Джонс. Мы знаем, что он приходил к вам в колледж вчера вечером в сопровождении некоего Брайана Мэйхью. Они вам угрожали?

Молли Фэйрбэнкс кивнула.

— Миссис Фэйрбэнкс, говорите словами, пожалуйста. Аудиозапись не фиксирует жесты, — негромко подсказала Хиллари.

Молли Фэйрбэнкс кивнула и отчетливо произнесла:

— Да, угрожал.

— Что именно он сказал вам, доктор Фэйрбэнкс?

Молли выглядела бледной, но решительной.

— Он сказал, что ему известно, что я поставляю мужчинам девочек, студенток из колледжа. И без обиняков дал понять, что я забралась на его территорию. Все проститутки в Оксфорде работают на него. Он потребовал список имен девочек и их постоянных клиентов, пригрозив, что в противном случае у нас… будут неприятности.

Хиллари увидела, как Джанин победно сжала кулаки.

Слишком быстро, беспомощно подумала Хиллари. Слишком просто. Но промолчала, а поймав взгляд Томми, лишь покачала головой в молчаливом предупреждении.

— Не могли бы вы рассказать об этом подробнее, доктор Фэйрбэнкс? — спокойно попросила она.

— Нет. Он не вдавался в подробности. Просто сказал, что с девушками по вызову случаются разные очень неприятные вещи. Даже с самыми высококлассными. Сказал — посмотрите, что стало с Евой Жерэнт.

И вновь Джанин торжествующе сжала кулаки, а Томми лишь неуверенно поглядел на Хиллари.

— Он сказал что-нибудь о том, что Ева Жерэнт была убита? — спросила Хиллари все тем же ровным спокойным голосом.

Молли покачала головой:

— Нет, инспектор, не сказал. Мне кажется, к убийству он не имеет никакого отношения.

Джанин поморщилась. Она открыла было рот, чтобы приказать свидетельнице придерживаться фактов, но поймала грозный взгляд Хиллари и не осмелилась.

— Почему вы так думаете, доктор Фэйрбэнкс? — невыразительно спросила Хиллари.

— Потому что я полагаю, что мистер Джонс узнал о нашей… нашей затее лишь гораздо позже гибели Евы.

В голосе Молли Фэйрбэнкс не было обвиняющих ноток, однако Хиллари вес равно ошпарило стыдом. Учительница могла лишь догадываться, но она, Хиллари, знала наверняка: это она еще во время первого допроса навела Мунго Джонса на след конкурентки.

А Мунго Джонс и понятия не имел об этом маленьком предприятии для избранных и узнал обо всем лишь после того, как вышел из участка и навел справки.

Mea culpa, мысленно пожала плечами Хиллари. Извиниться — а что толку?

— Доктор Фэйрбэнкс, вы назвали ему имена двух других девочек, которым… м-м… посодействовали? — спросила она — она не собиралась сама себя бранить. Желающих и без того хватает, хоть в очередь становись.

— Нет, — ровным голосом ответила Молли Фэйрбэнкс.

— Мистер Джонс пытался убедить вас их назвать?

— Пытался.

— И что вы сделали?

— Я высказала ответную угрозу.

Хиллари ухмыльнулась. Кто бы сомневался.

— Я сказала ему, что могу спокойно нанять людей, которые будут защищать и меня, и моих девочек. Я сказала, что он ничего не знает о таких, как я, и понятия не имеет, какими возможностями мы располагаем. Я сказала ему, что он помоечная крыса, а у меня есть влиятельные друзья, которые умеют избавляться от такого рода дряни, — при воспоминании об этом Молли Фэйрбэнкс мрачно улыбнулась. — По-моему, он удивился. Видимо, он предполагал, что при виде громилы, которого он с собой привел, я испугаюсь до смерти. Я заставила его изменить мнение. А поскольку мы находились на моей территории и мне достаточно было закричать, чтобы прибежала полиция, — он отступил. Но ясно дал понять, что это еще не конец.

Она втянула воздух, помолчала и посмотрела Хиллари в глаза долгим жестким взглядом.

— Я записала всю беседу.

Джанин чуть со стула не упала.

— В музыкальном классе мы часто делаем записи, чтобы фиксировать прогресс в занятиях. Звукозаписывающая аппаратура там повсюду. Когда мистер Джонс отвернулся, я включила один из магнитофонов. Не знаю, допустимо ли это с точки зрения закона, однако запись осталась у меня в запертом ящике стола, в колледже.

Хиллари кивнула.

— С точки зрения закона вы имеете полное право записывать свои разговоры, доктор Фэйрбэнкс.

А вот пройдет ли это в суде — отдельный вопрос. Запись была сделана тайком, Мунго Джонс не знал о ней и согласия не давал. Любой адвокат немедленно закричит, что это была провокация.

И все-таки это рычаг. И мощный рычаг.

— Что случилось после того, как вы рассказали об этом мистеру Джонсу? — спросила Хиллари. Она бросила взгляд на Томми, и тот кивнул, давая понять, что сразу же после окончания допроса съездит за записью.

— Мне нужно было время, чтобы встретиться с другими девочками и узнать, угрожали ли им самим. Кроме того, я намеревалась поговорить с их… любовниками… и убедиться, что они тоже будут молчать, если к ним придут.

Хиллари кивнула. Значит, вот что собиралась сделать учительница прежде, чем раскрыть все карты. Предупредить остальных. Какой альтруизм.

Возьми пирожок с полочки, учительница.

— Сержант Тайлер, дальше допрос поведете вы.

Она наклонилась к Джанин и шепотом велела выяснить все, что только можно, о Джонсе. Пора его прищучить.

Затем она объявила на диктофон, что покидает помещение, и вышла.

Она достала телефон и позвонила наверх. Ответил Фрэнк, немало ее удивив: она была уверена, что сержант воспользуется случаем удрать с работы пораньше. Она велела ему отыскать и привезти Брайана Мэйхью.

Она прошла несколько шагов, отделявших ее от допросной, где сидел Мунго Джонс, заглянула в маленькое, затянутое сеткой окошко и увидела, что бешеная землеройка уже на месте.

Хиллари вздохнула и поманила к себе Майка Реджиса.

Быстро ввела его в курс дела.

Когда она закончила, воцарилось молчание.

— Как будем разыгрывать? — спросил наконец Реджис.

Хиллари нахмурилась.

— Он не знает, что мне рассказала Фэйрбэнкс, — вслух стала рассуждать она. — Сейчас он думает, что у нас на руках ерунда, мелочь. Запугивание. Угрозы. Он, правда, признал, что живет на доходы, полученные нечестным путем, однако уверен, что отвертится и от этого. О скрытой аппаратуре в классе Фэйрбэнкс он не знает. А все мелкие обвинения его бешеная землеройка сожрет и не поморщится, драться будет зубами и когтями.

— Бешеная землеройка? — ухмыльнулся Реджис. Ему пришло в голову, что он никогда еще не слышал такого меткого прозвища для адвоката.

— Значит, если мы убедим его, что Фэйрбэнкс хочет и может указать на него как на убийцу Евы Жерэнт… — сказала Хиллари и заглянула в окошко.

— Даже если она ничего об этом не говорила, — кивнул Реджис, на лету подхватив ее мысль.

И теперь уже оба они задумчиво уставились в окошко допросной.

Мунго Джонс совсем скис.

Скисла и бешеная землеройка.

Зато сержант Колин Таннер выглядел свежим и счастливым. И Хиллари не терпелось сделать его еще счастливее.

— Не попадитесь в собственную ловушку, — предостерег ее Реджис, но не в попытке отговорить.

— К черту все, пойдем и заморочим ему голову, — сказала Хиллари и толкнула дверь.

Она тоже была счастлива.

Глава 15

— Присутствуют также инспектор уголовной полиции Хиллари Грин и сержант Колин Таннер, — закончил диктовать на пленку Майк Реджис, назвал время и улыбнулся через стол миз Бернс.

Бешеная землеройка на улыбку не ответила, но это никого не удивило.

— Мистер Джонс, не могли бы вы — под запись — рассказать нам, что вы делали в ночь на двенадцатое января, когда была убита Ева Жерэнт.

— Вы обвиняете моего клиента в убийстве, инспектор Реджис? — вскочила бешеная землеройка, не дав Мунго Джонсу и рта открыть.

— Пока нет, — преувеличенно кротко ответил Реджис, не удержавшись, впрочем, от улыбки.

— Вы не обязаны отвечать на этот вопрос, — сообщила миз Бернс Мунго Джонсу, и тот, сюрприз-сюрприз, не ответил.

Костюм Армани сидел на нем как влитой. С глубокомысленным видом знатока сутенер разглядывал грудь Хиллари.

— У нас есть свидетельница, которая утверждает, что прошлой ночью вы ей угрожали, мистер Джонс. Кроме того, она готова под присягой подтвердить, что вы сознались в содержании борде…

— Инспектор, сколько можно! — снова встряла бешеная землеройка. Обычная тактика адвоката, Хиллари давно ее знала. Не дать ведущему допрос полицейскому овладеть ситуацией, всячески испытывать его терпение, нарушать ход мысли. Профессионала того же уровня это раздражало, но не более. — Я полагала, что с этим мы уже разобрались, — фыркнула миз Бернс.

— У нас появились новые сведения из уст чрезвычайно надежного и респектабельного свидетеля, миз Бернс. И в связи с этими обвинениями мистер Джонс, несомненно, будет арестован, — улыбка Реджиса источала чистую радость.

— У этой старой суки на меня ничего нет, — сообщил Мунго, разглядывая ногти. Маникюр, решила Хиллари. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз занималась своими ногтями, но так и не вспомнила.

Как все-таки смешно устроен мир.

— Ш-ш-ш, Мунго, — шикнула землеройка.

Хиллари моргнула. Что еще за «ш-ш-ш»?

— Так вы отказываетесь сказать, где вы были в ночь убийства Евы Жерэнт? — воинственно обратился Реджис к Мунго, но тот лишь плечами пожал.

— Я уже посоветовала моему клиенту не отвечать на этот вопрос, инспектор, — напомнила настырная миз Бернс, закатив глаза за толстыми линзами очков. У Реджиса дрогнули губы — он вспомнил прозвище, которое дала мымре Хиллари. Если адвокатша вздумает дернуть носом, он за себя не отвечает — так и покатится со смеху.

Он постарался сосредоточиться на сутенере, который, вот радость, несмотря на кажущееся равнодушие, уже слегка взмок.

— Не самое разумное поведение, Мунго, — покровительственно, словно беседуя с непослушным ребенком, посетовал Реджис. (Миз Бернс не единственная, кто умел выводить людей из себя.) — У нас уже есть свидетельница, готовая подтвердить, что вы угрожали ей и еще нескольким студенткам колледжа Святого Ансельма физической расправой. А вы теперь не хотите рассказывать, где вы находились, когда студентка этого колледжа была жестоко убита. Я…

— Ой, да пусть эта сука треплет языком сколько влезет, мне-то что, — глумливо рассмеялся Мунго.

— А пускай, — заговорила наконец Хиллари. — И Брайан тоже пусть потреплется.

Сутенер вздрогнул. Хиллари внимательно рассматривала свои лишенные маникюра ногти.

— Мистера Мэйхью сейчас как раз везут сюда. Он у нас будет следующим. Интересно поглядеть, что от него оставит наша оксфордская дама.

Тут уж скисла и бешеная землеройка. Слово оксфордского преподавателя против слова ее клиента — незавидная перспектива. Потому что судьи и присяжные обычно почему-то верят преподавателю.

Впрочем, знакомство с парочкой таких преподавателей заставило Хиллари усомниться в разумности этой практики.

— Конечно, мистер Мэйхью может отказаться в одиночку принимать на себя столь серьезное обвинение… — задумчиво продолжила Хиллари.

Бешеная землеройка фыркнула.

— Какое еще обвинение? В угрозах? Да это и на мелкое преступление не тянет.

Хиллари лениво улыбнулась Мунго.

— Угрозы — да, но я говорю об убийстве. Пособничество… соучастие… И все в таком духе.

Шотландская заноза, разумеется, тут же вцепилась в нее как клещ, но это было уже неважно. Потому что Мунго Джонса наконец проняло.

Реджис чуть пригнулся, словно волк, почуявший кровь.

Бешеная землеройка наконец выдохлась и скривила губы.

— Это все абсолютно преждевременно, — твердо начала она, на сей раз решив, по-видимому, опираться на рациональные доводы, однако оптимизма у нее явно поубавилось. — У вас нет никаких доказательств того, что мой клиент имеет отношение к…

— У нас есть масса доказательств того, что ваш клиент вовлечен в крупную деятельность в области проституции и рэкета, — вставила Хиллари. — Свидетель у нас уже есть, и преотличный, и когда Брайан Мэйхью…

— Брайан вам ничего не скажет, — машинально огрызнулся Мунго. Но сам словно не был уверен в своих словах.

— Беда с этими подручными, — сочувственно кивнула Хиллари. — Так нынче трудно найти надежного помощника! То ли дело в старые добрые дни, когда шестерка готова была сесть, лишь бы не выдать босса. Но ты, Мунго, скажем прямо, не Люк Флетчер, а? — поддразнила она. — Брайан тебя сдаст, и глазом моргнуть не успеешь. Особенно когда узнает, кто там стоит за зеркалом в допросной комнате. Ты предупреждал его, что собираешься прижать к ногтю доктора Фэйрбэнкс, а не какую-нибудь мелкую шушеру? Да нет, куда тебе. А Брайан знает, что там, наверху, живут по своим правилам. У таких, как она, всегда найдется влиятельный друг, чтоб замолвить словечко. Да Брайан сейчас трясется как осиновый лист, спит и видит, как тебя сдать, лишь бы только выпутаться.

— Имел я вас в жопу! — рявкнул Мунго.

Хиллари улыбнулась.

— Спасибо, не стоит. Учитывая сферу твоей деятельности, ты ведь потом и счет выставишь. А я и гроша ломаного не дам за твои услуги.

— Инспектор Грин!! — буквально взвилась землеройка.

— Где ты был ночью двенадцатого числа? — почти рявкнула Хиллари. — Если у тебя есть алиби, выкладывай, не жмись, — продолжала она, слегка пригнувшись к столу и постепенно понижая голос. — Потому что до обвинения в убийстве тебе осталось вот столечко, — и она развела большой и указательный пальцы на какой-то сантиметр.

— Бреши больше, — рыкнул Мунго, но Хиллари поняла, что он у нее в руках. Она это чувствовала. Майк улыбнулся — он тоже уловил перемену.

— Прекрасно, — сказала Хиллари. — Мунго Джонс, вы арестованы за… — и она уже собиралась вывалить на него целую кучу обвинений в мелких правонарушениях, чтобы потом долго, полегоньку расшатывать его уверенность, — и тут Джонс пошел на попятную.

Так бывает иногда. С виду крутой и неподатливый противник, а нажми на него — подастся, что твой студень. А на другого поглядишь — затюканный подкаблучник, да только нервы-то стальные.

Как говорится — наперед не угадаешь.

— Ладно, ладно! Я в Лондоне был, когда девчонку пристукнули, — неразборчиво пробурчал Мунго Джонс.

Реджис поднял бровь.

— И все? — рассмеялся он. — Ладно тебе, Джонс, не тяни. В Лондоне — где именно? Что делал? С кем?

— Мунго, — предупреждающим тоном вставила землеройка. Шотландский акцент ее усилился, и в комнате отчетливо запахло хаггисом.

— По клубам шлялся, а чё? С Брайаном и еще одним парнем, звать Джон Диксон.

Хиллари бросила быстрый взгляд на Реджиса. Она попала в затруднительное положение. Чтобы раскрутить Мунго, нельзя дать ему остановиться. Но и рассказать ему о записи разговора с доктором Фэйрбэнкс тоже нельзя, потому что тогда он смекнет, что запись не даст приписать ему лишнего. Он-то знает, что не признавался напрямую в убийстве Евы. Максимум — туманно сослался на обстоятельства ее гибели. В суде это не пройдет.

Значит, теперь нужно продвигаться крайне осторожно.

С другой стороны, это его алиби не выдерживает никакой критики.

— Названия клубов? — спросил Реджис, доставая блокнот.

Мунго пожал плечами:

— А я не помню. Давно дело было. Мы с ребятами нажрались. Девок сняли. Да сами знаете, как это бывает.

— Не знаю, — коротко ответил Реджис. — А вот наш друг Брайан наверняка знает. И наверняка расскажет, если его попросить.

Мунго побледнел.

Хиллари улыбнулась и покачала головой.

— Ах, Мунго, Мунго, — сказала она печально. — Что же это ты все от нас скрываешь?

— Ну хватит! — выкрикнула бешеная землеройка. — От лица моего клиента я подам на вас жалобу — на вас обоих! Словесные оскорбления, вот как это называется! Извольте обращаться к моему клиенту уважительно!

Реджис расхохотался. Просто больше не было сил сдерживаться. В этот миг она так походила на взбешенную, утратившую рассудок землеройку, что вынести это было невозможно. Плюс тот факт, что уважительного отношения она требовала не к кому-нибудь, а к второразрядному сутенеру. Нет, это уж слишком.

Миз Бернс его смех выбесил окончательно.

— Мунго, — негромко сказала Хиллари и вновь развела большой и указательный пальцы буквально на сантиметр.

— Под запись! — заверещала землеройка. — Инспектор Грин показывает моему клиенту жесты, имеющие вполне определенный смысл!

Тут уж рассмеялась и Хиллари.

— Господи, миз Бернс, да ведь теперь всякий, кто будет это слушать, решит, что я показала мистеру Джонсу средний палец. Нет, вы серьезно?

Мунго было не смешно. Допрос выходил из-под контроля. Мунго понятия не имел, что там наговорила эта музыкальная сука, и, хотя он всегда считал, что Брайан чувак надежный, его точило сомнение — а вдруг нет? Вдруг он не смолчит, если копы и впрямь захотят подвязать его к делу об убийстве?

С другой стороны, не рассказывать же легавым, чем он на самом деле занимался в Лондоне.

Открылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась не блистающая красотой морда Фрэнка Росса.

— Шеф, Мэйхью привезли, — с неприкрытым удовольствием сообщил он. Больше всего на свете ему нравилось доводить таких парней, чтоб аж дым из ушей. А Хиллари, как ни противно признавать за ней хоть что-то хорошее, отлично понимала, что у него это получается лучше всего, и не лезла с поучениями. Ну, почти не лезла.

— Спасибо, сержант Росс, — сухо бросила Хиллари. Фрэнк никогда не блистал способностью к тонкому расчету. Впрочем, сейчас жаловаться не приходилось. Момент он подгадал идеально. — Извините, я сейчас.

Вставая, она заметила, как прищурился Мунго Джонс, глядя на Фрэнка.

Интересно. Должно быть, сутенер был наслышан о Фрэнке Россе и о его репутации. Репутация иногда опережала самого Фрэнка. Совсем как исходивший от него запах.

Выйдя в коридор, она закрыла дверь и мгновение стояла, прижавшись к ней спиной и собираясь с мыслями. Потом она мысленно кивнула.

— Так, Фрэнк, теперь сделай вот что. Тащи Мэйхью в допросную. Припомни ему «разговор» с доктором Фэйрбэнкс и вали любые обвинения, какие в голову придут. Потом переходи на убийство. Как там было в колледже в ночь убийства. Скажи, что она принимала клиентов, а сутенеру не отстегивала. Дай понять, что мы и клиентов готовы обвинить в убийстве. А поскольку Мэйхью у нас сам запугивал девчонок, да и силенок у него хватает, может, это он девчонку и пристукнул? Веди себя так, словно он убийца, а ты хочешь его расколоть, чтоб получить новые лычки.

— Понял, — ухмыльнулся Фрэнк. Ему все это очень нравилось, чем дальше, тем больше.

— Потом поговори с ним о ночи, когда была убита Ева. Скажи, что у Мунго железное алиби, мол, играл в покер с друзьями в Хэдингтоне. Но обязательно дай понять, что Мэйхью он в числе этих друзей не упоминал.

Фрэнк кивнул:

— Понял. Пусть Мэйхью решит, что Мунго хочет заложить его как исполнителя.

— Вот именно. Если Мэйхью решит, что мы считаем его киллером, язык у него развяжется в пять секунд. Меня не оставляет смутное подозрение, что в ту ночь наш друг Мунго занимался чем-то непотребным. Вот пусть Мэйхью и расскажет, чем именно.

Фрэнк кивнул и поскакал прочь, веселый как пташка.

Хиллари вздохнула и вернулась к допросной. От высокого возмущенного голоса, который что-то кричал с шотландским акцентом из-за двери, она заморгала.

Она закрыла за собой дверь и сообщила под запись о своем возвращении.

Самому Мунго она тихо сообщила:

— Я уверена, что сержант Росс и мистер Мэйхью прекрасно поймут друг друга. Фрэнк умеет разговаривать с людьми.

* * *

Наверху, в офисе, Томми Линч дозвонился до сотрудника лаборатории, который занимался анализом варфарина, и получил клятвенное обещание предоставить результаты завтра. Тут Томми увидел, как Мэл Мэллоу у себя в кабинете встал, сгреб куртку и решительно шагнул к двери. Назвать его в этот момент Мякишем не рискнул бы никто.

Джанин тоже проводила начальника взглядом, и между бровей у нее залегла морщинка.

— Не знаешь, зачем супер приходил? — спросил Томми, потому что о появлении Донливи уже сплетничали вовсю, но Джанин лишь покачала головой. Она прилежно перепечатывала записи, сделанные во время допроса доктора Фэйрбэнкс. Дальнейшие планы Хиллари насчет учительницы были неизвестны, поэтому доктор Фэйрбэнкс так пока и сидела внизу, в допросной.

Как ни крути, а почтенная преподавательница оказалась обыкновенной бордельмаман, пусть и не брала мзды. А раз так, решила Джанин, то посидит, не переломится.

Томми знал, что может спокойно уйти домой. Смена его кончилась, мать и Джин затевали на ужин что-то необычное, из карибской кухни, но Томми хотелось остаться и послушать, как прошел допрос Джонса.

— Видела сейчас внизу Фрэнка, — сказала Джанин. — Довольный как слон.

Томми передернуло.

* * *

— Мэйхью раскололся, — сообщил Фрэнк двумя часами позже. Мунго и его бешеная землеройка о чем-то бурно совещались в допросной, а Хиллари и Майк Реджис устроили себе перерыв и засели в кафетерии. Хиллари чуть наклонилась вперед, давая сияющему сержанту знак сесть.

— Тише говори, — велела она. — Что он сказал? Это они с Джонсом убили девушку?

— Не, шеф, — беззаботно отозвался Фрэнк, и у Хиллари упало сердце. — А вот в Лондоне они были целой бандой, все как Мунго сказал. Только они там не по клубам шатались. Они девок покупали. Боснийских, или сербских, или черт их знает.

Майк Реджис испустил длинный шипящий вздох. Хиллари устало потерла лоб.

Балканские войны оставили по себе неиссякаемый поток молодых женщин, которые отчаянно стремились начать все сначала в новой стране. Домов, семей, прошлой жизни у них больше не было. Они были не той религии, говорили не на том языке и, останься они на родине, просто «исчезли» бы однажды ночью без следа.

И мунго джонсы всего мира быстро смекнули свою выгоду. Сутенеры наводнили разоренные войной страны, предлагая женщинам паспорта «на продажу» по завышенным ценам. Паспорта эти, конечно, были женщинам не по карману, поэтому им предлагалось «отработать» — мол, приедут в Великобританию, поступят на работу и выплатят потихоньку. Вот только «работа» в итоге оказывалась из тех, где надо раздвигать ноги, а местом жительства становился бордель, куда сгоняли девчонок и больше не отпускали, выбивая из них всякое стремление к свободе.

Иногда сутенеры «продавали» живой товар коллегам, таким как Джонс. Работорговля в чистом виде.

— Ах, ублюдок, — тихо сказала она. — Мэйхью сдал подробности?

— Время, место, день — все выложил. Даже пару имен продавцов припомнил.

Реджис резко встал.

— Надо об этом доложить. Пусть столичная полиция займется. Если Мэйхью пойдет на сотрудничество, можно будет провести спецоперацию.

Хиллари кивнула. Реджис горел жаждой действовать. И неудивительно — если удастся взять крупную цепочку работорговцев, в личном деле будет стоять очень жирный плюс.

А вот для Хиллари это не предвещало ничего хорошего.

Опять тупик.

Основной подозреваемый выскользнул из рук.

Вот черт.

* * *

Вернувшись в офис, Хиллари с удивлением обнаружила там Томми.

— Джанин ушла домой, шеф, — сказал он. — А доктор Фэйрбэнкс так и сидит внизу. Отпустить?

Хиллари мрачно кивнула.

— Она сумела опознать Мэйхью среди подставных?

— В пять секунд.

Томми взялся за телефон и позвонил сержанту на входе — пусть тот пошлет кого-нибудь сказать Молли Фэйрбэнкс, что она свободна.

Когда Томми повесил трубку, Хиллари ввела его в курс дела, достала папку с информацией по расследованию и мрачно погрузилась в чтение. Бумаг накопилось множество. Отчет судмедэкспертов, допросы. Вскрытие. Где-то она что-то упустила.

Если Еву убил не сутенер и не клиент, то что остается?

Мысль о том, что две другие студентки по вызову позавидовали подружке и расправились с ней, чтобы не терпеть рядом конкурентку, Хиллари отбросила сразу. Впрочем, проверить все равно стоило.

— Томми, завтра возьмешь тех двух девушек, которых покрывала Фэйрбэнкс. Возможно, они уже уехали из Оксфорда. Я хочу знать, где они сейчас и что делали в ночь убийства Евы.

Томми кивнул. Он понимал ход ее мысли, но, как и начальница, считал, что на серьезных подозреваемых девицы не тянут.

Но где-то, где-то в этих бумагах должна быть подсказка. Зацепка. Что-то, что укажет путь. Поможет взглянуть на дело под другим углом. Она что-то упускает. Что-то здесь должно быть.

Это убийство никак нельзя было считать случайностью. Оно не отдавало бессмысленным насилием. Ева Жерэнт находилась в собственной комнате. А не в каком-то там неправильном месте в неправильное время, когда вдруг какому-то психу стукнуло в голову порешить первого попавшегося.

Кто-то явился в ее комнату в полной готовности, специально чтобы убить. И убить именно Еву Жерэнт. У убийцы явно была какая-то причина. И она, Хиллари, сможет, черт побери, понять, кто и зачем все это сделал.

Она достала блокнот и начала все заново. Заставила себя успокоиться, очистила разум от горечи и терзаний. Надо просто понять, что здесь не так. Поймать то, что скребется в уголке сознания. Выцепить воображаемый след, отпечатки пальцев, что угодно не на своем месте.

Когда она закончила, страница блокнота осталась почти пуста.

Хиллари уныло посмотрела на получившийся список.

(1) Фрэнки А.?

Она до сих пор не понимала, почему ее так цепляет неразгаданное прозвище, которое дала Ева Жерэнт Майклу Боулдеру.

(2) Значок полумесяца возле его имени.

В последний раз Ева приезжала к Боулдеру на всю ночь. Оставалась у него дома. Мельница в ночи, как это романтично. Светит луна, плещет вода. Ну и что в этом такого?

(3) Дата.

Почему-то при виде этой даты, пятого января, у нее в голове звучал тревожный колокол. Почему? Насколько она знала, в этот день с жертвой не произошло ничего особенного. Да и умерла Ева двенадцатого.

Никаких признаков ссоры, никакого сталкинга — ничего, что позволило бы связать эти две даты.

(4) Варфарин!

Очень необычный выбор для убийства. По всему выходило, что варфарином надо заняться в первую очередь. Томми уже сообщил, что образец из ветеринарной лаборатории будет готов к завтрашнему дню. Если образцы совпадут, то, по крайней мере, будет ясно, где убийца раздобыл лекарство.

Но пока образцы не совпали — и неизвестно, совпадут ли они вообще, — устраивать в ветлаборатории штурм Рейхстага было бы явно преждевременно. Может, у Евы имелся еще один папик, седьмой, о котором никто не знал?

— Молли Фэйрбэнкс подтвердила, что все шестеро клиентов пришли к Еве по ее наводке, так? — спросила она вслух, и Томми кивнул. — Больше никого не упоминала?

— Нет, шеф. Она припомнила, что Ева хотела шестерых, не больше.

Хиллари кивнула. Но ведь седьмого Ева могла найти себе сама. Вдруг он работал в лаборатории?

Она тяжело вздохнула.

— Шеф, — позвал Томми.

Хиллари покачала головой.

— Я хочу еще раз съездить к Майклу Боулдеру, — сказала она и только тогда осознала, что это намерение давно уже вертелось у нее в голове.

Она встала. Томми тоже. Хиллари улыбнулась.

— Сядешь за руль.

После такого дня, как сегодняшний, она охотно свалила бы на здоровяка-констебля вообще все.

Томми ответил ей широкой улыбкой.

— Есть, шеф, — радостно ответил он.

* * *

Майкла Боулдера они дома не застали. Прекрасное завершение прекрасного дня.

Впрочем, поездка помогла Хиллари расслабиться, а зимний сельский пейзаж даже подвыветрил из памяти омерзительного Мунго Джонса и тесную допросную.

— Может, попробуем с черного хода? — предложил Томми, которому не больше Хиллари хотелось признать поражение. Сгущались сумерки, где-то пел одинокий Дрозд.

Так красиво, что просто невыносимо.

Хиллари кивнула и вслед за Томми устало обошла дом. Звук бегущей воды стал громче, а за домом, как они и ожидали, вовсю сияли огни.

Пристройка к мельнице, некогда служившая стойлом, теперь была превращена в студию. Сквозь высокие стеклянные панели, днем щедро пропускавшие в помещение дневной свет, Хиллари увидела Майкла Боулдера, работавшего над наклонным столом.

Хиллари подошла ближе и пригляделась. На большом листе бумаги, который лежал перед Майклом, была изображена спальня в пастельных тонах.

Белая с голубым, и немного темного золота. Очень шикарно.

Хиллари постучала по окну, и Майкл подпрыгнул от неожиданности. Он всмотрелся в окно, пытаясь понять, кто пришел, а потом махнул в сторону двери.

Стучать Хиллари не стала.

— Мы помешали вам работать, мистер Боулдер. Прошу прощения, — не слишком убедительно извинилась она и вошла, с любопытством оглядевшись вокруг. Конюшня преобразилась до неузнаваемости. Старинные дубовые балки под потолком были выставлены на всеобщее обозрение, толстые каменные стены скромно побелены, доски пола отливали темным красновато-коричневым оттенком. Свет утопленных в потолок крупных светильников разгонял сгущающиеся сумерки.

В студии висела одна-единственная картина, и Хиллари наметанным глазом копа сразу отметила подведенные к ней провода сигнализации.

Она подошла ближе, движимая любопытством — что за картины вешают у себя дизайнеры интерьера?

Картина оказалась старой.

Очень старой.

Хиллари ожидала увидеть нечто крупное, дерзкое, современное, яркое и разноцветное — но нет.

Картина была невелика… и написана явно до эпохи Ренессанса!

Не кисти старых мастеров, конечно, но крепкая ученическая работа, а может, и мастера из малоизвестных. Просматривалось в ней что-то флорентийское.

В университете Хиллари могла выбрать дополнительной специализацией искусство, но отказалась от этой идеи. О чем теперь пожалела.

— Восхитительно, — просто сказала она.

Майкл Боулдер кивнул и назвал имя художника. Что-то итальянское. Хиллари оно ничего не говорило, но, по-видимому, должно было.

— Неудивительно, что вы поставили сигнализацию, — сказала она вместо этого. — Должно быть, эта картина стоит целое состояние.

Хороший заход, а?

Майкл Боулдер рассмеялся.

— Нет, мне такое не по карману. Дядюшка оставил в наследство. Он был коллекционер.

Картина изображала какого-то святого. На фоне гор и ручьев, словно списанных с пейзажа за спиной у Моны Лизы, глаз зрителя сразу же находил мужчину средних лет, который шел по крутой каменистой тропе, неся на руках раненою оленя, а по пятам бежали заяц и коза.

Хиллари кивнула.

Будь она персонажем мультфильма, в этот миг у нес над головой зажглась бы лампочка.

— Это ведь святой Франциск Ассизский? — спросила она. Фрэнки А.! Ну конечно!

— Да.

— Думаю, Еве эта картина очень нравилась, — негромко сказала Хиллари.

— Да, — повторил Майкл Боулдер уже тише. — Она говорила, что это единственная настоящая картина во всем доме. И поддразнивала меня этим.

Хиллари кивнула.

— Повезло вам с дядюшкой, — завистливо сказала она. А потом поняла, что даже будь у нее картина вроде этой, где бы она, спрашивается, ее повесила — на лодке? Да там картина в пять минут заплесневеет.

Майкл Боулдер кивнул.

— Дядя Саймон знал, что я люблю животных. Еще ребенком я вечно отнимал воробьев у кошек, кошек — у собак, а собак выдергивал из-под автомобильных колес. И дядя решил, что эта картина должна достаться мне.

Хиллари кивнула. Что ж, минус еще один повод для зуда. И конечно, ничем это опять не помогло.

— Расскажите, пожалуйста, еще раз о вашей последней встрече с Евой. Она приезжала на всю ночь? Пятого числа?

Майкл кивнул.

— Да, именно так. — Он пожал плечами. — А что я вам могу рассказать? Мы провели ночь вместе, я накормил ее завтраком и отвез в колледж, она сказала, что позвонит. Позвонила два или три дня спустя. Мы пообедали вместе, потом съездили к ней в Ботли на час или около того. Это было… м-м… девятого? Где-то так.

Эту встречу Ева почему-то в дневник не занесла.

— Вы ей заплатили? — прямо спросила Хиллари. — За визит в Ботли, — уточнила она.

Майкл печально улыбнулся.

— В тот раз — нет. У меня не было с собой наличности. Я собирался расплатиться позже.

Хиллари кивнула. А про себя подумала: сколько еще бесплатных встреч она простила своему любимому клиенту?

А впрочем, какая разница? У Майкла Боулдера в ночь ее смерти было железное алиби.

— Что ж, спасибо, мистер Боулдер, — сказала она, стараясь не дать разочарованию прорваться в голос.

— Можно спросить… — торопливо начал он и, когда она обернулась, беспомощно пожал плечами: — Вы уже хотя бы чуть-чуть понимаете, кто ее убил?

В его голосе звучало настоящее горе. Наконец-то кто-то искренне горевал по Еве — не только родители.

Хиллари твердо кивнула.

— У нас есть несколько подозреваемых, сэр, — уверенно заявила она.

Но по пути назад думала о том, что она просто лгунья.

И никогда еще не была так близка к отчаянию.

Глава 16

Хиллари проснулась рывком — кровать накренилась вправо. Распахнув глаза, Хиллари в приступе паники вцепилась в матрас, не успев понять, что никакой угрозы нет. Сонный разум осознал, что произошло, и тут кровать медленно качнулась в противоположном направлении. Хиллари осталась лежать, глядя в низкий потолок над головой.

Она затейливо прокляла всех мимоезжих. Сколько бы Управление водных путей ни втыкало вдоль каналов табличек, ясно и однозначно предписывающих любому судну замедлить ход вблизи причаленных лодок, их все равно никто не читал.

За стеной зарычал пронесшийся мимо катерок.

— Паразиты, — буркнула Хиллари, села и отбросила волосы с глаз. Отодвинув от круглого иллюминатора занавеску размером с носовой платок, она выглянула наружу.

И заморгала.

Снег.

Снег, черт бы его побрал.

Первым делом она подумала, а заведется ли теперь машина. Потом — не закончился ли за ночь газ в системе отопления. Но ведь она, кажется, не далее как в выходные привезла новые баллоны? Она опасливо высунула ногу из-под одеяла и с облегчением констатировала, что та не обледенела немедленно.

Бормоча себе под нос, она одолела два шага, отделявшие ее от крохотного санузла, и, по привычке прижав локти к бокам, почистила зубы и умылась.

Вода бежала из крана еле-еле — никакого напора.

Хиллари высунула нос наружу — усиливающийся ветер нес с собой мелкое ледяное крошево. Он завывал вокруг лодки, словно призрак из ужастика.

День ото дня не лучше.

Хиллари натянула вчерашний наряд, который на ночь оставила на батарее отвисеться (без толку), и вышла на кухню. Поставила на плиту чайник и подняла взгляд: по крыше постучал почтальон.

Опять письмо от юриста.

Она даже открывать его не стала. Пусть катится к черту.

Она крутанула ручку настройки, включила «Радио Оксфорд», полезла в крошечный холодильник и выудила две сосиски, говяжьи со свининой. Подержав их под краном, она отправила сосиски в маленькую стеклянную кастрюльку. Потом открыла банку соуса к сосискам, полила сосиски, сунула кастрюльку в духовку и включила таймер. Произведя инспекцию кухонного шкафа, она отыскала там баночку молодой картошки и жестянку с гороховым пюре. Пять минут на разогрев, и, когда она вернется, ужин будет готов за каких-нибудь пятнадцать минут.

Она мельком подумала о женщинах из глянцевых журналов. Эти женщины за минуту могли приготовить какое-нибудь китайское блюдо, причем в воке таких размеров, что в нем могло бы поселиться целое семейство из третьего мира. А потом эти женщины запивали лемонграсс дорогим вином по тридцать фунтов за бутылку и под восхищенным взглядом бойфренда с внешностью Киану Ривза щебетали о том, как идут дела в их собственной рекламной фирме — о, совсем не большой! — которая как раз получила заказ на разработку новой концепции старого порта.

Ах да, и еще о том, куда бы поехать отдохнуть на зимние праздники.

Хиллари покосилась на духовку, проверяя, не включилась ли она по ошибке (таймер у нее чудил), но, к счастью, обошлось.

В общем, где-то на свете наверняка были и такие женщины, вот только Хиллари с ними не была знакома — и к счастью, черт побери.

На корме раздался глухой стук, пол под ногами покачнулся. Волосы встали дыбом. Потом послышался громкий стук и смутно знакомый мужской голос позвал:

— Доброе утро! Можно войти?

Значит, это не разбойник и не сексуальный маньяк. Хотя, может, и маньяк, просто очень вежливый. Хиллари шагнула вперед и осторожно приоткрыла дверь.

К ее несказанному удивлению, на пороге стоял Пол Дэнверс.

— Здравствуйте. Я так и понял, что это ваша. И ваша соседка подтвердила. Она у вас всегда ходит во всем прозрачном и ярко-розовом? Замерзнет ведь.

Хиллари улыбнулась.

— Нэнси не знает, что такое холод.

— Вот и мне так показалось, — улыбнулся в ответ Пол.

— Лучше входите, — ворчливо пригласила Хиллари. — Я бы предложила вам чашку кофе, но у меня воды почти не осталось.

Она снова вдвинулась в крохотную кухню — там имелся люк, выходивший в гостиную. Сквозь люк видно было, как Пол Дэнверс огляделся вокруг.

Она тоже огляделась — хотелось понять, как видят ее лодку другие. Дядя всегда ловко обходился с деревом, да и руками работать умел, поэтому гостиная выглядела уютно и аккуратно. Дядя выкрасил ее в кремовый и бледно-зеленый, добавив тут и там аквамариновый акцент, а поскольку Хиллари сама была чистюлей, смотрелось все очень прилично.

— Как уютно, — сказал Дэнверс, кажется, искренне впечатленный.

Хиллари тоже решила, что старичок «Мёллерн» не так уж плох. Особенно когда всякие придурки не носятся вокруг, вытряхивая порядочных людей из кроватей.

Он перешел к книжной полке и стал рассматривать книги. Хиллари знала, что он там увидит.

— Вы учились на отделении английской литературы? — спросил Пол, нервно мазнув взглядом по поэтической подборке. Он понятия не имел, кто такой Джон Донн. Шелли, Байрон, Китс — этих вроде опознал. Но Ли Хант?

— Сделать вам тост? — спросила Хиллари. Уж хлеба-то у нее хватало. — С апельсиновым мармеладом.

— Ах да. Спасибо. Вообще-то я хотел спросить — вас не подвезти?

Хиллари недоверчиво крякнула. Вот тебе и пожалуйста. Он что, забыл, что у нее уже есть машина? Потом, правда, ей пришло в голову, что еще неизвестно, как этот Пафф Трагический Вагон^[529] (как она ее иногда называла) заведется в такую погоду, а потому решила, что дареному коню в зубы не смотрят.

— Вам как поджарить, по… сильней или чуть-чуть? — спросила она, развернувшись, и увидела у него в руках книгу Дика Фрэнсиса.

Ее вдруг затошнило. Сильно и резко. Как будто две руки, холодная и горячая, сжали ей шею сзади, а живот скрутило так, что хоть в туалет беги, пока не стошнило на месте.

Она сделала глубокий вдох.

— Хм-м. Да как получится, так и ладно, — ответил Пол, поставил романчик в бумажной обложке обратно на полку и перешел к изучению подборки декоративных тарелок. Тарелки собирал дядя, и на всех на них красовались лошади-тяжеловозы, тащившие старинные баржи. Хиллари эти рисунки казались несколько слащавыми, но заменить их чем-нибудь другим у нее рука не поднималась. На этой лодке она все еще была гостем.

Она заставила себя заняться тостами.

Она знала, что среди томиков Бронте и Харди книжка Дика Фрэнсиса в бумажной обложке смотрится чужеродно. А он это заметил? Тут она мысленно отвесила себе подзатыльник. Не будь дурой. Он коп. Он наверняка заметил.

А может, прочел подарочную надпись и решил, что Хиллари сохранила книжку по сентиментальным причинам?

Вот только все прекрасно знали, что к концу семейной жизни Ронни и Хиллари видеть друг друга не могли.

Возможно, он уже знает о том, что в книге зашифрован номер счета. Но листал ли он книжку? Шороха бумаги Хиллари не слышала. Но если он знает…

Тост выскочил со щелчком, и Хиллари буквально подпрыгнула от неожиданности. И едва не рассмеялась. Спокойно, Хил, не накручивай себя. Просто нервы разыгрались.

Она намазала тост мармеладом и отнесла тарелку на стол. Сама села в единственное кресло, а Дэнверс под ее взглядом устроился на раскладном диванчике, который при необходимости превращался в кровать.

Арестовывать меня он не собирается, решила Хиллари.

— Как идет ваше дело? Кажется, студентка убита?

Хиллари застонала.

— Никак.

Дэнверс кивнул.

— Бывает, — сухо сказал он.

Выглядел он славно. Светлая прядь — видно, с утра голову вымыл — по-мальчишески падала на лоб. Темно-синий костюм в тон глазам подчеркивал худощавую фигуру.

Хиллари ни за что бы не поверила, что этот красавчик на нее запал. Да и с чего бы?

Но если он подозревает, что в книжке Ронни скрыт ключ к счету, почему не конфискует ее на месте, черт возьми? Почему не вынесет Хиллари предупреждение?

И почему она до сих пор не отдала проклятую книгу Мэлу, чтоб раз и навсегда покончить с этой историей? Отдала бы, и не надо больше мучиться.

Но она не робот, а человек. Человек с человеческой душой. И душа эта отчаянно сопротивлялась мысли о том, чтобы вот так просто лишиться целого состояния, не попытавшись хотя бы побороться за него.

Пол Дэнверс откусил большой кусок тоста и посмотрел на сидящую напротив Хиллари. Ее костюм цвета зрелого каштана выглядел несколько небрежно и оттого сексуально, подчеркивая темно-каштановый тон волос. Она откинулась на спинку кресла, и блузка туго натянулась на пышной груди.

Если бы не ее проклятый муженек, после которого она и смотреть не желала на мужчин. Пробить ее защиту будет нелегко.

— Я так понял, мне предстоит работать с сержантом Копли. Боб, кажется? — непринужденно уточнил он.

— Бен, — поправила Хиллари. — Он вам понравится. Бен парень честный, весь как на ладони.

Пол кивнул и снова откусил от тоста. Если в последнем ее замечании он и уловил намек, то виду не подал.

Но Хиллари молчать не собиралась.

— Ну так зачем вы на самом деле приехали? — спросила она.

Мгновенно пожалев о том, что у него набит рот, Пол торопливо прожевал и проглотил тост.

— Я же вам сказал.

— Мимо Труппа никто просто так не ездит. Во-первых, здесь нет сквозного проезда. И знак, между прочим, стоит. Так что ваше «решил подвезти» не пройдет.

Пол поморщился.

— Ну ладно, ладно. Мне было любопытно. Хотелось повидать вашу лодку.

Хиллари подняла бровь. Он покраснел.

— И вас. Ладно, вы меня загнали в угол. Слушайте… — Он беспокойно заерзал на диване, по-прежнему держа перед собой выставленную тарелку с недоеденным тостом. — Я хотел объясниться, чтобы больше никаких недомолвок. Ну, насчет того расследования в прошлом году. Ваш муж был замазан по самые уши, в этом никто даже и не сомневался. Но начальство хотело убедиться, что вы ни при чем. Я им это доказал, чему очень рад. Нет, я понимаю, что попасть под расследование — удовольствие ниже среднего… — Хиллари снова фыркнула, и он осекся. — Но они ведь все равно кого-нибудь прислали бы, не меня, так кого-нибудь другого. Может, забудем уже об этом, а? Что было, то прошло. Я теперь обычный коп, как все. И потом, я и в расследование-то это ввязался только потому, что мне светила комиссия по присвоению очередного звания.

— И как, присвоили? — прямо спросила Хиллари.

Дэнверс пожал плечами:

— Не-а.

Хиллари рассмеялась.

— Думаете, я вам посочувствую?

Дэнверс широко улыбнулся. Улыбка его очень красила.

— Не-а.

Хиллари усилием воли запретила себе даже смотреть в сторону Дика Фрэнсиса.

— Ну ладно. Договорились. Забудем, — сказала она.

Когда рак на горе свистнет.

* * *

В участке (Пафф Трагический Вагон завелся сам, причем с первого раза) чествовали сержанта Сэма Уотерстоуна, ставшего героем дня.

С порога Хиллари, лелея преступную мечту о яичнице с беконом, направилась в столовую, где и обнаружила развеселую шумную толпу, окружившую центральные столики.

Заметив ее приближение, Сэм широко улыбнулся.

— Слышали уже? Мы взяли тех зверолюбов, которые напали на охранника, — сообщил он, хотя она и сама уже догадалась. — Вычислили их возле Аддербери и нагрянули на рассвете. Нашли там всех пропавших животных и вдобавок оцелота, про которого никто даже и не знал. Видели бы вы, как Вертунчик Смит уворачивался от крыс! Визжал как младенец.

Хиллари моргнула, потом поняла. Вертунчиком прозвали Стивена Смита, констебля лет пятидесяти с лишним, который в жизни не помышлял о повышении (и правильно), зато прославился на весь участок своей невероятной ипохондрией. Ну а соратники заботливо предупредили его о том, что спасенные лабораторные крысы являются переносчиками бубонной чумы, черной смерти и всего остального, начиная со скоротечной гангрены кишок и оканчивая цингой, со всеми промежуточными остановками.

— Побежал домой, температуру мерить, — расхохотался кто-то из группы захвата.

— Кто-нибудь признался в нападении на охранника? — спросила она, и Сэм покачал головой. Улыбка не сходила с его лица.

— Не признался. Его свои же сдали. Они-то боролись за правое дело, а не чтоб пенсионеров по башке лупить. За такое мама с папой по головке не погладят.

Хиллари кивнула. Как это по-человечески.

— Ну, поздравляю. Будем надеяться, Вертунчик не подцепил какую-нибудь Эболу.

— Если подцепит, будет на седьмом небе от счастья, — подхватила девушка в форме констебля. — Представляете, наконец-то настоящая болезнь, а не какая-то там воображаемая азиатская лихорадка, которую он столько лет у себя высматривал!

Присутствующие грохнули.

Улыбаясь, Хиллари села за стол. Группа захвата буйно веселилась и галдела на все лады, но никто и слова не сказал против. Кроме разве что одного унылого инспектора с проблемами в семье да одинокой женщины-констебля, у которой было что-то с ногами. Поблажек ей никто не давал — служба есть служба.

Косточки на ногах — вечная проблема констеблей.

— Да уж, за такое дело нас точно отметят, — говорил кому-то Сэм Уотерстоун. — Каких-то две недели от начала до конца, и вот результат.

— Да какие две недели, шеф? — возразил кто-то. — На лабораторию напали пятого, а сегодня еще только шестнадцатое.

Хиллари застыла, не донеся бекон до рта. На лабораторию напали пятого.

Она подавила стон. Так вот почему эта дата упорно казалась ей знакомой.

Она вспомнила, как здесь же, в столовой, незадолго до известия о подозрительной смерти Евы Жерэнт Сэм упомянул о гибели охранника. Конечно, весь участок знал, что зверолюбы напали на лабораторию пятого числа — такие события неизбежно влекут за собой волну пересудов. Но дело отдали кому-то другому, и Хиллари о нем почти позабыла. А вот подсознание не забыло и, когда выяснилось, что пятого числа Ева встречалась с одним из своих папиков, принялось посылать ей настойчивые сигналы.

Она обмакнула бекон в яйцо и откусила. Как вкусно! Солененькое, жирненькое… Когда она в последний раз разрешала себе что-то жареное?

Смешно, если вдуматься: вся ее жизнь вдруг завертелась вокруг животных.

Сначала двинутые зверолюбы решили наложить лапу на ее дом.

Потом весь участок следил за драматическими событиями, увенчавшимися триумфом Сэма Уотерстоуна.

Совпадение даты свидания и…

Хиллари перестала жевать.

Фрэнки А., он же Франциск Ассизский. Известный покровитель животных.

В ночь нападения на лабораторию Ева была у Фрэнки.

Охранник умер…

— Черт! — Хиллари отшвырнула нож и вилку и развернулась. — Сэм! — резко бросила она тоном, от которого окружающие ошеломленно замолчали. — Этот твой охранник, когда точно он умер?

Сэм нахмурился.

— Одиннадцатого, шеф, — подсказал кто-то из толпы. — Примерно в четыре тридцать пополудни.

Хиллари почувствовала, как сердце пустилось вскачь, и усилием воли попыталась усмирить его.

— В вечерних газетах об этом сообщали? Или по радио? — спросила она уже спокойнее, но Сэм Уотерстоун все равно смотрел на нее как пойнтер, на глазах у которого с неба плюхнулся фазан.

Сэм был парень опытный. Он знал, как это бывает, когда у копа щелкнуло.

— Сообщали, да. С мужиком все время были родные, сидели у него в больнице, так что ближайших родственников искать не пришлось, и объявлять можно было сразу, — подтвердил он.

— Значит, ваш парень узнал о смерти сторожа практически сразу же?

— Да, — медленно произнес Сэм.

Теперь уже все сидящие за столом смотрели только на Хиллари.

Она сделала глубокий вдох. Возможно, сейчас она выставит себя круглой идиоткой, но…

— Во время расследования у вас не всплывало имя Майкла Боулдера?

— Боулдера?

— Шеф, — сказал тот же полицейский, который назвал дату (похоже, в этой группе он играл роль ходячего компьютера).

Сэм посмотрел на него и кивнул. Полицейский повернулся к Хиллари. Это был молодой кудрявый парнишка — далеко пойдет, если хребет есть.

— Боулдер известный защитник животных, но сам ничего такого не делает. Много жертвует, вечно заодно с разными там большими сердцами, то они гончих пристраивают, то краденых биглей выкупают и так далее. Но хардкор — это не к нему. Он в налеты не ходит и вообще ничего такого не делает, за что можно огрести.

— Точно, — медленно кивнул Сэм. — Я его вспомнил. Его даже на допрос ни разу не таскали, хоть и знают, что он зверолюб. Не его это. И среди нападавших его не было, тут мы не ошиблись. Мы уже с этим всем разобрались, — добавил он, словно защищаясь. — По минутам расписали.

Хиллари быстро кивнула:

— Да-да, я не сомневаюсь.

Она вовсе не хотела, чтобы Сэм решил, будто она пытается лишить его триумфа. И в мыслях этого не было.

— К тому же у вашего мистера Майкла Боулдера есть алиби. В ночь нападения он был с моей жертвой.

Повисла мертвая тишина.

У Сэма блеснули глаза.

Хиллари испустила длинный вздох.

— Парень, которого вы обвинили в убийстве…

— Уолт Таунсенд.

Хиллари нахмурилась.

— Уолт? Пожилой, что ли?

— Нет, под тридцатник. Просто его мамаша любила старомодные имена. У нее еще двое, Фред и Уиннифред. Мальчик и девочка, близнецы.

Хиллари кивнула, хотя уже почти не слушала. Рассудок пылал.

— Уолт был дружен с Майклом Боулдером?

Сэм огляделся, но встретил лишь непонимающие взгляды. Даже живой банк данных и тот промолчал.

— Не знаю, — сказал Сэм. — Хотите, я выясню?

— Да, — твердо сказала Хиллари. — И… ах да, Сэм, эта ваша банда не нападала, случайно, в прошлом году на… Погоди-ка минутку.

Она бросилась к висящему на стене столовой телефону и, бранясь себе под нос, торопливо набрала номер аппарата, стоявшего на столе у Томми Линча.

— Молись, чтоб ты был на месте, Томми, не то я тебе киш… Томми! Как называется та лаборатория, в которой ты взял образец варфарина?

— Они еще не перезванивали, шеф, — тут же ответил Томми, но больше ничего сказать не успел.

— Наплевать! Название давай!

Черт, черт, как она могла забыть? Что угодно отдала бы за цепкую подростковую память.

Не говоря больше ни слова, она повесила трубку и бросилась обратно к Сэму.

— Лаборатория «Гренфелл и Корбетт». В прошлом октябре к ним ворвались какие-то зоозащитники. Покрушили все вокруг, разрисовали, увезли животных, в общем, как обычно. Но вдобавок еще украли кое-какие ценные исследования и образцы. В том числе — крысиный яд. Партию экспериментального варфарина. Это были твои или кто-то другой, можешь выяснить? И еще — был ли с ними в ту ночь Таунсенд?

— Выясню. Есть там один, трусливый как заяц, всех заложит, лишь бы только срок скостили. А что, есть зацепка?

Хиллари кивнула.

— У меня жертву убили каким-то странным крысиным ядом, очень экспериментальным.

Сэм присвистнул сквозь зубы. Ходячий компьютер уже яростно черкал в блокноте.

— Надо работать вместе, — просто сказал Сэм.

Хиллари кивнула.

— Да, — решительно сказала она.

И они пошли работать.

* * *

Томми поднял глаза. Хиллари вошла в офис словно вестница, несущая грозу. Джанин, уже бывшая на работе, тоже подняла взгляд.

— Томми, сходи найди парня по имени Сэм Уотерстоун.

— Это тот сержант, который вел дело об убийстве ночного охранника?

— Да, он. У них там сейчас праздник — взяли целую шайку.

Хиллари сжато изложила свои соображения.

— Все совпадает, — выслушав, воскликнула Джанин. Девушка буквально светилась предвкушением успеха. Все-таки работа с Хиллари Грин имеет свои преимущества. Копала-копала и снова докопалась до ответа!

— Возможно, — осторожно сказала Хиллари. — Если Уолт Таунсенд знаком с нашим Фрэнки А. Если это та же самая шайка, которая ограбила лабораторию с варфарином. Если образцы варфарина совпадут. Очень много «если». Томми, не давай Сэму расслабиться. Возьмешь на себя лабораторию и все, что касается варфарина. Джанин, вези сюда Фрэнки А. Переговорю с ним еще разок.

Джанин не надо было просить дважды.

Она схватила сумку и выскочила едва ли не бегом. На ней был облегающий черный костюм, волосы распущены. Когда она пробегала мимо двери Мэла, тот поднял вилял и увидел летящие светлые волосы.

Она что, на пожар торопится?

И что с ней теперь делать?

Он снова поднял глаза — в дверь постучала Хиллари.

— Входи.

Хиллари вошла, села и выложила ему все как на духу.

— Подведем итог, — закончила она. — Я полагаю, дело было так. Ева провела ночь с Майклом Боулдером. В дневнике есть отметка, Боулдер тоже этого не отрицает. Той же ночью зверолюбы напали на лабораторию, Уолт Таунсенд ударил сторожа по голове. Нападающие похватали животных, разнесли все вокруг и сбежали. Но Таунсенд был недоволен. Может, он заподозрил, что приложил старика слишком сильно. Может, подельники на него наехали. Судя по тому, что сказал Сэм Уотерстоун, у них там обычная шайка-лейка, кто во что горазд. И экстремисты, и домохозяйки, и нежные подростковые натуры. Не исключено, что кое-кто из них питает достаточно уважения к животному под названием хомо сапиенс и не любит, когда это самое животное лупят по голове. Так или иначе, Уолт совсем расстроился и заявился к своему старому доброму корешу Майклу Боулдеру.

— Это если они в самом деле дружат, — вставил Мэл, хотя сам уже начал заражаться ее энтузиазмом.

— Да. Если. Но, допустим, они друзья, — ринулась вперед Хиллари. — Он приезжает на мельницу. Выдергивает Майкла из постели, Ева остается. Он признается в содеянном или, по крайней мере, рассказывает о нападении и о том, что все пошло не так. Возможно, Ева, обиженная тем, что ее бросили посреди ночи, идет искать Фрэнки А. Или просто чихает, или храпит во сне. Неважно. Уолт Таунсенд понимает, что они не одни, что их могли подслушать.

— Многовато натяжек, — заметил Мэл.

Хиллари кивнула:

— А то я не знаю. Вот пусть нам Фрэнки А. и расскажет недостающее. Дай я договорю. Майкл Боулдер приводит Уолта в себя, и Таунсенд уезжает, но успокоиться все равно не может. Но на следующий день полиция ему в дверь не барабанит, и через день тоже, и где-то спустя неделю он решает, что ему сошло с рук. А потом — бабах! Охранник умирает. Теперь он убийца, его ищут. Он абсолютно уверен, что свои на него не донесут, иначе пойдут как сообщники. К тому же главари шайки обычно умеют держать в кулаке тех, кто пожиже. Майкл Боулдер — друг, он тоже не сдаст. А вот…

— А вот его девчонка все знает, и это риск, — кивнул Мэл. — Возможно.

— А если он знал о том, что Майкл предпочитает дорогих девиц, то взволновался еще сильнее. Проститутка ведь сдаст и не задумается. А вдруг лаборатория предложит вознаграждение? Все знают, что проститутки любят деньги, так ведь?

Мэл кивнул.

— Ладно, согласен. Еву убили в день смерти охранника, это и впрямь подозрительно.

— Еще как, черт возьми! Он больше не мог ждать. Ева в любую минуту могла услышать о гибели охранника и побежать к копам.

— Могла. Что у нас еще на него есть?

— Ну, если варфарин окажется тот самый, значит, у Таунсенда был доступ к орудию убийства. Он выглядит моложаво, одевается как экоактивист. В Святом Ансельме никто и ухом не повел. А если той ночью, когда он приходил к Майклу, Ева его видела, то решила, что он друг Майкла, и впустила его к себе в комнату без лишнего шума.

— Как рабочая теория — годится. Осталось проверить, сойдется ли на практике.

Хиллари знала. Но сидеть спокойно не могла. Что там этот Уотерстоун колупается? Ради всего святого! И сколько можно возиться с анализом крысиного яда?

— Сходи за кофе, — сочувственно посоветовал Мэл, безошибочно распознав симптомы. — Заряд кофеина, и мир заиграет новыми красками.

— Какой ты заботливый, — рассмеялась Хиллари.

Однако выйдя из его кабинета, она направилась прямиком к своему столу и принялась гипнотизировать взглядом телефон. Звони давай, сволочь, ну, звони же, думала она.

Впрочем, сомнений как таковых у нее больше не было. Варфарин окажется тот самый. Шайка, убившая престарелого сторожа, окажется той же шайкой, которая напала на лабораторию с варфарином. А Таунсенд и Боулдер — друзьями не разлей вода.

Она твердо это знала.

Потому что все сходилось. Потому что тогда понятно, зачем кому-то нужна была смерть Евы. Понятно, почему она была убита таким странным образом. А главное, понятно, почему в ходе расследования они все время становились в тупик — просто потому, что искали не там. И никогда бы не догадались, куда копать, если бы не Сэм Уотерстоун.

Да, иногда дело раскрывают именно так. Долгие часы и дни барахтаешься, и все впустую, а потом вдруг ответ снисходит свыше, словно манна небесная. Агата Кристи о таком не писала, а впрочем, Хиллари плевать хотела на то, как именно будет раскрыто дело, — было бы только раскрыто.

Зазвонил телефон.

Она подскочила. Это был Томми.

Образцы варфарина совпали.

Да!

Сквозь окно в двери она поймала взгляд Мэла и ответила ему ликующим салютом, выбросив над головой сжатый кулак.

Одна ниточка сошлась. Осталось еще две.

Еще чуть-чуть, Ева, торжествующе подумала она. Еще чуть-чуть, и все.

Глава 17

Дальнейшие события разворачивались очень быстро.

Дело, поначалу ползшее как улитка, рвануло к финишной черте быстрей, чем Хиллари успела дух перевести.

Но она не жаловалась. Пусть идет как идет, лишь бы в итоге пришло куда надо.

Хиллари спустилась вниз, ее кровь кипела. В конце концов в допросную явился Сэм Уотерстоун, который привез с собой Уолта Таунсенда и хорошие новости. Лабораторию с варфарином действительно разгромила шайка Уолта.

— Кто-нибудь из них наверняка признается в краже образцов, — радостно объявил Сэм, когда Таунсенд, худой прыщавый тип, не выказывающий особого страха, был надежно водворен в допросную номер три вместе со своим адвокатом. — У них в шайке есть студент-эколог из Бристоля, так и норовит пролезть в мученики дела. Если правильно подойти, он быстро начнет хвастаться направо и налево. Ну как же, обезоружил фашистских псов империализма, отобрал у них крысиный яд и тем спас крыс всего мира.

Хиллари ухмыльнулась.

— Ваши уже везут Майкла Боулдера? — спросил Сэм, и Хиллари, вновь поглядев на часы, кивнула:

— Да. Давайте так: вы с моим сержантом Тайлер допросите Таунсенда. А я возьмусь за Боулдера.

Сэм кивнул.

— Как у вашей Тайлер с ведением допроса?

Вопрос был не праздный. То, что происходило сейчас, станет, вероятно, одной из главных вех карьеры Сэма Уотерстоуна, и он вовсе не хотел, чтобы какой-нибудь юный и самоуверенный младший чин все испортил.

— Хорошо, но ей нужна практика, — поразмыслив, ответила Хиллари.

Сэм крякнул.

— А кому не нужна?

Впрочем, хоть и не особо будучи доволен, возражать он не стал. Он не хуже Хиллари знал, что рано или поздно любому копу приходится выйти на простор, где плавают акулы, и единственный способ подготовиться к этому — прыгнуть в воду.

— Она иногда увлекается, так что дайте ей понять, кто здесь главный, — посоветовала Хиллари. — Но она плотно работала над этим делом, поэтому, когда речь зайдет о Еве Жерэнт, попробуйте отпустить поводья. Она справится, — твердо добавила инспектор.

А про себя понадеялась, что действительно справится.

* * *

Вид у Майкла Боулдера был встревоженный. Глядя на приближающуюся троицу — Томми Линч, Фрэнки А. и Джанин Тайлер, — Хиллари почувствовала, как в животе у нее что-то сжалось. Ну, поехали.

— Сержант Тайлер, вам в допросную номер три, к сержанту Уотерстоуну.

У Джанин загорелись глаза.

— Есть, босс, — сказала она, протиснулась мимо нее и чуть не бегом понеслась в допросную. Словно боялась, что Хиллари передумает. Не каждый день тебе доверяют допросить настоящего хладнокровного убийцу с двумя жертвами на счету.

Томми тоже улыбнулся этой новости. Значит, он будет с Хиллари.

— Спасибо за то, что вы пришли, мистер Боулдер, — сказала Хиллари, аккуратно заводя его в допросную номер один. На этом этапе ей меньше всего хотелось дать Боулдеру догадаться, что его приятель Таунсенд сидит в соседней комнате.

— У меня сложилось впечатление, что выбора как такового у меня не было, — ответил дизайнер интерьеров с легчайшей ноткой стали в голосе и бросил быстрый враждебный взгляд на Томми Линча.

Ишь, огрызается, с удовольствием отметила Хиллари.

Вот и славно.

Она включила запись и спросила Майкла Боулдера, требуется ли ему адвокат. Ответа она ждала в буквальном смысле слова не дыша.

— Я арестован? — спросил он наконец.

— Нет, сэр. Мы лишь призываем вас к добровольному сотрудничеству. Однако арест по делу об убийстве Евы Жерэнт действительно будет произведен в ближайшее время.

Майкл Боулдер напрягся. На нем были жемчужно-серые слаксы и мешковатый кремового цвета свитер ручной вязки в замысловатых объемных узорах. Боулдер выглядел богатым, элегантным и недовольным.

— Понимаю. Что ж, это хорошая новость, — сказал он наконец.

Хиллари улыбнулась и кивнула. Бросила взгляд в сторону Томми, который ухитрялся сидеть тихо, но выглядеть при этом чрезвычайно угрожающе.

— Да, сэр. Нам лишь осталось прояснить несколько деталей.

Она выложила на стол сумку и достала ксерокопию Евиного дневника.

— Пятого января Ева Жерэнт всю ночь провела с вами, у вас дома, правильно?

— Да.

— Да. Рядом с этой датой она поставила значок, который, как нам удалось узнать, означал, что она всю ночь была у… мм… бойфренда.

Майкл Боулдер поерзал на стуле.

— Но…

— В ту ночь к вам кто-нибудь приходил? — спокойно спросила Хиллари.

И увидела, как в безжалостном свете ламп лоб у Боулдера заблестел от пота.

— Инспектор, я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. Еву убили неделей позже. Причем в ее собственной комнате, в колледже.

— Да, сэр. Но семена убийства могли быть посеяны где угодно и когда угодно. Мы полагаем, что это произошло у вас дома ночью пятого января. Поэтому я еще раз спрашиваю: приходил ли к вам той ночью кто-либо помимо мисс Жерэнт.

Майкл Боулдер нервно облизал губы.

— Возможно. Я не помню точно.

— Но ведь у вас с мисс Жерэнт был романтический вечер. Если бы вас прервали, вы были бы недовольны, — голос ее мало-помалу наливался гневом. — Вы ведь помните, не так ли?

Майкл Боулдер посмотрел на Томми, и тот ответил ему равнодушным взглядом. Боулдер почесал голову и сложил руки на груди. Эта поза ему не понравилась, и он сел прямо.

Хиллари понимала его мучения. Он не хотел лгать полиции. Но не хотел и сказать правду, а значит — подвести друга.

Решайся же, решайся.

Она нагнулась над столом. Она решила рискнуть. Последнее, чего ей хотелось, — это перепугать его до такой степени, чтобы он затребовал адвоката.

— Давайте попробуем по-другому, сэр. — Она слегка улыбнулась. — У нас есть основания считать, что к вам ненадолго заходил ваш друг, мистер Уолтер Таунсенд. Вы знакомы с мистером Таунсендом, сэр? — поднажала она.

Видишь, и ничего страшного. Совершенно невинный вопрос. Она снова чуть улыбнулась.

— С Уолтом? Ну конечно. Мы оба состоим в Королевском обществе защиты животных и в Королевском обществе защиты птиц. Часто ходим вместе в ночныепоходы, чтобы понаблюдать за бобрами.

Хиллари кивнула. Вот так, полегоньку. Пусть успокоится.

— Ах да, конечно. Я помню вашего Франциска Ассизского. Вы любите животных, не так ли? И мистер Таунсенд тоже любит.

А вот теперь — выпад, и чтоб до кишок проняло.

— Вообще-то говоря, мистер Таунсенд сегодня был арестован за налет на лабораторию, и сделал он это вместе со своими товарищами-зоозащитниками ночью пятого января.

Майкл пожал плечами. Вид у него был недоумевающий.

— А я-то тут при чем? — Он беспомощно развел руками. — Уолтера очень уязвляет, когда из научных и экономических соображений с животными обходятся несправедливо.

— Вы с ним согласны?

— Да. Но не до такой степени, чтобы нарушать закон.

Хиллари кивнула:

— Очень благоразумно с вашей стороны, сэр. Однако после того как ваш друг со своей командой совершил налет на лабораторию и, кстати, ранил пожилого лабораторного сторожа, он пришел к вам.

Майкл поерзал на стуле. Для Хиллари его мысли были как на ладони. Откуда полиция это знает — свидетели? Уолт рассказал? Или просто блеф?

— Я по-прежнему не понимаю, при чем здесь Ева, — сказал Майкл и быстро обвел глазами комнату. Было что-то загнанное, испуганное во взгляде, которым он пытался и не мог зацепиться хоть за что-нибудь.

И Хиллари вдруг поняла.

Он все знает, подумала Хиллари. Глубоко внутри он все знает. Знает — и не хочет знать. И убеждает себя, что не знает.

Узнав о гибели Евы, он едва ли хоть на мгновение подумал о том, что ее смерть может иметь какое-то отношение к его другу, старому доброму Уолту Таунсенду.

Потом он узнал о смерти сторожа. И вспомнил, как той ночью приходил Уолт. И еще — что Ева была рядом.

И его начали точить сомнения — медленно, капля за каплей. Он говорил себе, что все выдумал. Что это все ерунда. Что старый добрый Уолт мухи не обидит, уж конечно, он не мог убить Еву. Ну в самом-то деле, он ведь так любит животных!

И все-таки он знал. Откуда-то, глубоко внутри — знал. Потому что все сходилось.

Но если промолчать и не бросить Уолтеру в лицо обвинение, если не вынуждать его говорить правду, можно притвориться, будто ничего не было. И он молчал, пока Хиллари и этот констебль не заставили его снова посмотреть правде в глаза.

Сейчас он наверняка всей душой ненавидел их обоих.

Хиллари решила, что как-нибудь переживет.

— Мы полагаем, что это имеет самое прямое отношение к Еве Жерэнт, мистер Боулдер, — твердо сказала она. — Видите ли, ночью пятого числа, во время нападения на лабораторию ваш друг Уолтер Таунсенд ударил по голове пожилого мужчину. Но тот умер не сразу. Он умер… знаете, когда он умер, мистер Боулдер?

Фрэнки А. побелел как полотно. И начал дрожать, едва заметно.

— Не знаю, — ответил Боулдер, но голос его звучал хрипло. В горле у него пересохло, и он быстро сглотнул.

— А я думаю, что знаете, — тихо сказала Хиллари. — Сторож умер в тот же день, когда была убита Ева Жерэнт.

Боулдер вздрогнул.

— Совпадение, — опять каркнул он и закашлялся.

— Совпадение ли? Вам рассказывали, как была убита Ева? — продолжала Хиллари все тем же негромким рассудительным голосом.

Она посмотрела на Боулдера и увидела, что тот уставился на нее, словно мышь, в ужасе узревшая удава.

— Ей вкололи смертельную дозу крысиного яда, мистер Боулдер, — просто сказала Хиллари.

И Фрэнки А. разрыдался.

* * *

Сэм Уотерстоун покосился на хорошенькую блондинку, которая только что перехватила инициативу и сама повела допрос. Хоть бы Хиллари Грин насчет нее не ошиблась.

Для начала Сэм сам обработал Таунсенда, нанеся ему целую серию сокрушительных ударов. Квартиру Таунсенда обыскали, найдя массу доказательств его деятельности. Каждое слово его соратников говорило против него, а некоторые участники нападения на лабораторию уже подписали показания, в которых указывали на Таунсенда как на того самого человека, который ударил охранника по голове.

Над ним уже нависло одно обвинение в убийстве.

А теперь эта златовласка еще и от себя добавит.

Если сумеет.

— Мистер Таунсенд, постарайтесь вспомнить ночь пятого января, — мило улыбнулась Джанин. — После налета. Все ведь пошло совершенно не так, как планировалось, правда? — негромко, задушевно спросила она.

Во взгляде, который бросил на нее Уолт Таунсенд, читалась надежда. После рыка полицейского-мужчины ее нежный голос был как бальзам на раны.

— Конечно, вам захотелось повидаться с другом, — продолжала Джанин. — Но он был не один, так? — промурлыкала она, и тут Уолт Таунсенд осознал, что кошмар еще не окончен.

Настоящий кошмар еще только начинался.

* * *

Хиллари и Томми не мешали ему плакать. Томми даже подумал про себя, что надо учиться не смущаться при виде мужских слез.

Хиллари об этом вовсе не думала. За время службы она успела перевидать немало обнаженных, вываленных на всеобщее обозрение эмоций — своего рода психологический аналог автомобильной аварии.

Угрызения совести не были исключением.

— Мистер Боулдер, еще раньше ваш друг выкрал из другой лаборатории экспериментальный препарат — особенно сильную разновидность варфарина, если точно. Вы знаете, как он работает, мистер Боулдер? Отравленные им крысы истекают кровью. Внутреннее кровотечение. И с человеком происходит то же самое. Когда коронер произвел вскрытие Евы Жерэнт, он был поражен, обнаружив…

— Не надо, — выкрикнул ей в лицо Майкл Боулдер. — По-человечески прошу — не надо!

Хиллари наклонилась чуть ближе.

— Ночью пятого числа ваш друг был расстроен и потому пришел к вам, не так ли? Он был испуган. Ему требовалось кому-то поплакаться, но вы его выставили, не так ли?

— Нет! Я его не выставлял. Я отвел его на кухню. Сделал ему какао. Мы поговорили. Он успокоился и ушел.

Хиллари кивнула.

— А Ева застала вас на кухне? Уолт, должно быть, удивился? Испугался, что она могла подслушать?

— Нет! — Майкл Боулдер резко придвинулся ближе, словно проситель, получивший наконец то, о чем умолял. — Он даже не знал, что она была у меня дома, клянусь!

Хиллари вздохнула.

— Вы в этом совершенно уверены, сэр?

Боулдер энергично закивал.

— И она не выходила на кухню?

Боулдер помотал головой.

Хиллари задумчиво почесала подбородок.

— А сам мистер Таунсенд выходил из кухни?

— Только… в ванную. Ему надо было помыться.

— Понимаю. Когда бьешь пожилого человека по голове, крови действительно бывает много, — безжалостно сказала Хиллари. Боулдер моргнул, но промолчал. — Где у вас находится ванная? На втором этаже? Рядом с комнатой, где спала — по вашему мнению, спала — Ева?

Майкл Боулдер уставился на нее. Открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Но он мне ничего не сказал. Ни слова о том, что видел ее. Ничего не сказал! — простонал он.

Хиллари тяжело вздохнула.

— Скажите, когда вы вернулись в постель, Ева уже не спала?

Майкл медленно кивнул:

— Да.

— Значит, она вполне могла проснуться, когда мистер Таунсенд мылся в ванной. Возможно, она решила, что это вы, и вошла. В ванной она увидела незнакомого человека, который отмывал с рук и одежды кровь. Могло так быть? Или Уолтер Таунсенд просто решил, что так и было?

— Она ничего мне не сказала! — вскричал Майкл. — Ничего не говорила!

Хиллари Грин знала, что еще много лет Майкл Боулдер будет повторять эти слова снова и снова, как мантру. Как будто они могли его спасти. Как будто несли ему прощение.

Хиллари кивнула.

— Вам приходила мысль спросить мистера Таунсенда о Еве, мистер Боулдер? После убийства.

— Нет. Я… я не… зачем?

Хиллари кивнула.

— Она была мне небезразлична, — сказал Майкл Боулдер, глядя Хиллари в глаза и словно умоляя поверить.

— Я вам верю, — просто ответила Хиллари. Секунду они сидели и молча смотрели друг на друга.

Потом Майкл Боулдер сказал, не скрывая отчаяния:

— Значит, ее убили из-за меня, да?

Хиллари ничего не ответила.

Майкл Боулдер наклонился вперед, и его мучительно вырвало прямо на его собственные ботинки.

* * *

Хиллари и Томми вошли в комнату, потайное окно которой выходило в допросную номер три. Хиллари посмотрела на часы.

Майкл Боулдер, приведенный в приличный вид, но все равно похожий на жертву, давал констеблю показания под запись.

В допросной номер три Сэм Уотерстоун вольготно откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и вид имел расслабленный.

Хиллари длинно и шумно выдохнула. Значит, все прошло хорошо.

Джанин, напротив, вся подобралась, но явно контролировала ситуацию.

Тут в дверь постучали. Вошел Фрэнк Росс и вручил стоящему у входа констеблю листок бумаги. Констебль передал записку Сэму, тот прочел и не спеша положил ее на стол перед Джанин, не нарушая ее сосредоточенности.

— Сейчас как раз допрашивают мистера Боулдера. Я уверена, что он охотно подтвердит, что вы были у него дома ночью пятого числа… — говорила Джанин.

— Выясни, что там Фрэнк принес, — приказала Хиллари, обращаясь к Томми, но не отрывая глаз от Уолтера Таунсенда. Таунсенд лишь пожал уныло опущенными плечами.

На нем был непромокаемый плащ — плохая защита от зимней стужи. Из носу у Таунсенда текло, и время от времени от вытирал сопли рукавом плаща. У него была жидкая клочковатая бородка, при взгляде на которую создавалось впечатление, что волосы у него не то чтобы растут, но, по крайней мере, стараются, особенно если учесть, что Таунсенд не имел привычки бриться.

Он выглядел на удивление неприметным. Серый, вялый. Никак не человеком, которому достало силы убить двоих.

Наверное, у него была любящая мать.

Должно быть, дух Евы был страшно оскорблен таким неприглядным на вид убийцей — или, быть может, находит его до невозможности комичным?

— Шеф, образцы варфарина совпали, — сказал Томми. — Фрэнк принял звонок из лаборатории.

Хиллари кивнула и увидела, как Джанин мельком глянула на послание.

Вот оно, последнее доказательство, у нее в руках. Теперь дело пойдет быстро.

* * *

И дело пошло быстро.

В течение получаса Уолтер Таунсенд признался в убийстве Евы Жерэнт. Все было, как они и ожидали. Находясь в ванной, он услышал шевеление в соседней комнате и увидел, как француженка села в постели. Она его видела.

Он был уверен, что она слышала, о чем шел разговор на кухне. Двери ведь были открыты, да и сам он говорил громко, иногда даже кричал, потому что очень перенервничал. А в деревне ночи тихие.

Когда умер охранник, он запаниковал. И решил убить ее прежде, чем она заговорит. Пришлось использовать яд, жалостливо сказал он, потому что он не любит жестокости. Он не хотел ее пугать. Он действовал бережно. За это его любят животные. И доверяют.

Услышав это заявление, Джанин только рот разинула, зато Хиллари совсем не удивилась. Она-то знала толк в самообмане. Напряжение последних дней оставило ее, и она поднялась наверх — оповестить Мэла.

— Поздравляю. Вы с Сэмом, наверное, на седьмом небе, — сказал Мэл, выслушав ее рассказ. Но выглядел он при этом до странности уныло.

Что-то его грызет, подумала Хиллари.

А, не мое дело.

— Сегодня будем праздновать. В баре, у меня, — сообщила Хиллари, развернулась и положила руку на ручку двери. — Предупредите Сэма и его людей, ладно?

Под этим «у меня» имелся в виду паб «Лодка» в Труппе. У себя на «Мёллерне» она едва ли смогла бы принять более пяти гостей, да и тем пришлось бы тесниться, как шпротам в банке.

* * *

Пол Дэнверс сидел, опершись на стойку, и не сводил глаз с двери бара, нимало не подозревая о том, что с него самого не сводит глаз Майк Реджис. Вечер только начинался, но бар «Лодка» уже был полон веселых копов, причем Сэм Уотерстоун со своими ребятами явно собирался задать шороху.

Реджис и Колин Таннер только что вернулись из Лондона. Мунго Джонса и вместе с ним еще шестерых взяли под стражу по обвинению в противозаконной деятельности, а именно работорговле, а значит, все так и так выходило вполне славно.

Неудивительно, что полиция закатила такую вечеринку — под стать тем вечерам, когда передают финал чемпионата мира по футболу. Кто-то даже поставил выпивку Фрэнку Россу, хотя установить имя этого благодетеля так и не удалось.

— Где-то я его видел, — проворчал Реджис в сторону Таннера, и тот проследил за взглядом друга. Подумал минуту, потом крякнул.

— Один из тех двух пудингов, — сказал Таннер, и Реджис сразу же узнал это лицо.

— А какого черта он опять здесь ошивается?

— Перевелся, — пояснил Таннер. — На обычную работу.

Реджис фыркнул.

— Здесь-то он что забыл? На гулянке. Он же не участвовал в деле Жерэнт?

Таннер покачал головой.

Открылась дверь, и вошла Хиллари.

Томми Линч, который как раз покупал у стойки напиток для Джин, посмотрел на Хиллари и пропал. Оставалось только надеяться, что его подруга в этот миг смотрела в другую сторону.

Хиллари выглядела сногсшибательно (не так часто ей выпадал случай надеть вечерний наряд): длинная замшевая юбка маслянисто-желтого цвета, черные туфли и черный, расшитый бусинками топ. Она знала, что выглядит эффектно. Замшевый жакет в тон опускался до бедер, свежевымытые волосы сияли. Дополнял картину макияж и длинные сережки с янтарем.

Реджис выпрямился и стал слезать с табуретки.

Томми огляделся и нашел взглядом Джин, которая ждала его за столиком. Джин не любила пабы, но ни за что не сказала бы «нет», когда Томми объявил, что преступник пойман, и спросил, не хочет ли Джин сходить с ним на праздник по этому поводу.

Томми прекрасно знал, что ни Джин, ни его мать не в восторге от его службы в полиции. Но Джин ему ни слова поперек не сказала. И не скажет.

Он улыбнулся ей и пошел к столику, держа в руках стакан с апельсиновым соком.

Краем глаза он заметил мелькнувшую рядом светлую шевелюру. Когда он сел, рука Джин скользнула ему в ладонь, а сам Томми окинул взглядом комнату.

Пол Дэнверс встал у стойки рядом с Хиллари. Там же была и Джанин, а Мэл заказывал напитки.

Парень из наркоконтроля, Майк Реджис, подбирался к Хиллари с другой стороны.

Томми тяжело вздохнул. Проследив за его взглядом, Джин стиснула ему ладонь.

— Тебя тоже скоро повысят, — сказала она. — Как хорошо, что вы поймали того человека, который убил сторожа, — добавила она.

Этим вечером Томми выглядел каким-то напряженным. Даже несчастным. Почему — она не понимала. Не отрывая взгляда от стойки, он кивнул.

— Это не мы, — тихо поправил он. — Мы ловили убийцу девушки-француженки.

— Хиллари, мои поздравления, — сказал Пол Дэнверс. Хиллари повернулась к нему, и в низком остроугольном вырезе сверкнула соблазнительная ложбинка между грудями.

— Спасибо, — коротко поблагодарила Хиллари.

За спиной у Пола она увидела Майка Реджиса, который стоял в очереди к бару.

— А я все хочу пригласить вас куда-нибудь, — сказал Пол. — Помните, вы говорили, что после дела можно будет поужинать вместе?

Хиллари понимала, что его слова слышат Мэл, Джанин и добрая половина собравшихся здесь сегодня констеблей долины Темзы.

И она неожиданно поняла, что именно поэтому он и обратился к ней с этим предложением.

И тогда ей захотелось рассмеяться.

Потому что ей наконец-то все стало ясно.

Дэнверс вертелся вокруг и приглашал ее туда и сюда не потому, что до сих пор подозревал, будто она прячет грязные денежки Ронни, и даже не потому, что потерял голову и готов был упасть к ее ногам.

Он просто блюл собственные интересы.

Он знал, что, если хочет стать в Оксфорде своим, если хочет, чтобы другие копы ему доверяли, дружили с ним, приняли в свой круг, прежде всего нужно, чтобы она, Хиллари, дала свое благословение.

Кидлингтон принадлежал ей. Был ее территорией. Когда началось расследование по поводу Ронни, все до единого, от комиссара до последней поварихи, встали на сторону Хиллари.

Расследование окончилось, но копы не спешили принимать Пола Дэнверса в свой тесный круг.

Но если он пригласит ее на ужин и если Хиллари при всех согласится, тем самым она объявит всему миру и своим коллегам в частности, что вендетта забыта, окончена раз и навсегда. Что никто ни на кого не держит зла.

Как к этому относиться, она и сама не знала.

А с другой стороны, все лучше, чем без конца дергаться из-за проклятой книжки Дика Фрэнсиса со всем ее содержимым! И кроме того, она прекрасно видела, как наливается багрянцем затылок инспектора Майка Реджиса.

Крепко и безнадежно женатого инспектора Реджиса.

— Пожалуй, я не прочь, — громко сказала она. — В Бичестере есть один паб…

Она притворилась, будто не заметила облегчения, мелькнувшего в глазах Пола Дэнверса. А также того, как он стрельнул этими самыми глазами ей в вырез.

Может, не так уж он и притворялся.

* * *

Шум пирушки позади становился все тише. Хиллари шагала по тихой, усыпанной снегом дорожке вдоль канала. Вышла луна, и свет ее заиграл на укутавшей мир белизне, превращая ночь в волшебный чертог. Сияли в лучах полной луны сосульки на канатах барж.

Крыша лодки Хиллари была оторочена алмазно-блестящим инеем, а с лодки Нэнси доносился безудержный мужской хохот.

Хиллари остановилась у «Мёллерна» и вздрогнула. Где-то прокричала на лету неясыть.

Хиллари подумала о Еве: что родители, похоронили ли уже дочь?

Что-то холодное неуловимо коснулось ее щеки и унеслось прочь. Всего лишь зимний ветерок, не более.

Хиллари снова вздрогнула и нырнула в лодку, где было сухо и тепло.

И отчего-то сразу почувствовала себя дома.

Она достала чайник и обнаружила, что в кране нет воды.

— Черт побери, — буркнула она себе под нос. — Чертова лодка. Когда же я перееду в нормальный дом!

Действующие лица

Инспектор уголовной полиции ХИЛЛАРИ ГРИН

Привлекательная женщина чуть за сорок, опытный офицер полиции, Хиллари Грин начинала службу с низов. Поэтому она отлично знает, как устроена система, и всем сердцем предана службе, не закрывая, впрочем, глаза на ее недостатки. Много лет дружна со своим непосредственным начальником «Мякишем» Мэллоу; кроме того, какие-то загадочные отношения связывают ее с несгибаемым суперинтендантом Маркусом Донливи.

Главный инспектор ФИЛИП «МЯКИШ» МЭЛЛОУ (Мэл)

Мэл ценит Хиллари за то, что она отлично умеет вести следствие. Известен как записной денди и ветреник, а кроме того, обладает острым умом и повадками дамского угодника. Верный друг и союзник Хиллари, он поддерживает ее в невзгодах и старается, чтобы его лучший следователь всегда был при деле.

ДЖАНИН ТАЙЛЕР

Джанин молода и не слишком довольна тем, что ей приходится служить под началом женщины. Амбициозна, временами импульсивна, отчего Хиллари приходится за ней приглядывать — не в последнюю очередь потому, что Джанин явно влечет к Мэлу, и, по всей видимости, это влечение взаимно.

ФРЭНК РОСС

Старый приятель бывшего мужа Хиллари, на дух ее не переносит, в ходе расследования зачастую скорее вредит, нежели помогает. Не способен перестроиться на современный лад. Есть подозрение, что он, как и Ронни Грин, занимался темными делишками, однако умеет держать нос по ветру и имеет многолетний опыт общения с отбросами общества, которые иногда поставляют ему ценную информацию.

ПОЛ ДЭНВЕРС

В составе независимой группы отряжен выяснить, имела ли Хиллари Грин хотя бы малейшее отношение к незаконной деятельности своего покойного мужа. Пол считает, что Хиллари ни в чем не повинна. Со временем он начинает уважать и ценить ее как полицейского, а затем обнаруживает, что она привлекает его как женщина. Хиллари это открытие не слишком радует.

ЕВА ЖЕРЭНТ

Жертва убийства. Всего девятнадцать лет. Очаровательная, элегантная, шикарная особа. Французская студентка, явно имеющая вкус к хорошей жизни и предпочитающая дорогую одежду и духи. Но что скрывается за этим сдержанным фасадом и откуда у девочки деньги на такие дорогие вкусы?

Доктор МОЛЛИ ФЭЙРБЭНКС

Пианистка, некогда выступала на сцене, в настоящее время преподает музыку в колледже Святого Ансельма. Чрезвычайно здравомыслящая женщина. Явно знает что-то о погибшей девушке, однако держит информацию при себе.

Джулия Хиберлин Бумажные призраки

Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Тогда

Когда моей сестре было двенадцать лет, она провалилась в могилу.

Мы гуляли одни на безлюдном кладбище. Из земли во все стороны торчали старые надгробия. Трава была сухая, такого же соломенного цвета, как ее волосы. Помню это ужасное трепыхание у себя в груди. Конечно, я пыталась вытащить сестру из свежевырытой могилы, но смогла лишь едва дотронуться до ее руки кончиками пальцев.

Она сидела в яме и смеялась.

Мне было пять.

Сестра обожала гулять на кладбище в Уэтерфорде, Техас. Там был похоронен Питер Пэн, хотя на надгробии значилось «Мэри Мартин Холлидэй». А еще некто по имени Джимми Элизабет и девочка Софрония – так же зовутся фиолетовая орхидея, английская ночная бабочка и персонаж из книги Чарлза Диккенса. Обо всем этом мне рассказала сестра. Она хотела назвать Софронией свою первую дочь (сокращенно – Софри или Фроня).

Покойников на кладбище было множество. Сотни. Миллионы костей лежали под нашими детскими ножками, беззаботно скакавшими прямо по могилам.

«Смерть пришла к ней, как летний сон» – было начертано на одной из древних, побелевших от времени могильных плит. Остальные слова эпитафии я не помню, хотя сестра каждый раз зачитывала ее целиком.

Я побежала за бабушкой, дом которой стоял в полумиле от кладбища.

Тем временем сестра сумела выбраться из могилы – на ней не было ни царапинки.

Очевидно, именно тогда, в тот самый миг, на нее легло проклятие. Семь лет спустя она исчезла – словно кто-то сбросил лассо с небес и утащил мою сестру к себе.

И именно в тот день меня начали преследовать страхи.

Теперь

1

– Ты вообще кто такая?!

Ставлю ферзя ближе к его королю.

– Ты уже знаешь.

Правой – здоровой – рукой он смахивает с доски все фигуры. Одним стремительным движением. Шахматы падают, прыгают по ковролину, закатываются в углы, припорошенные вековой пылью. Я не обращаю на это внимания. Умею держать себя в руках. Такую же невозмутимость хранит глухая старушонка, что сидит рядом со мной и вяжет бесконечный синий шарф. Или зеленый. Или розовый, или золотой… Он может быть любого цвета.

Спиц у нее нет. Морщинистые руки методично вяжут воздух, и невидимая работа гармошкой складывается на коленях. На редких серебристых волосах, торчащих из ее черепушки, криво-косо сидит белая фата.

Над головой старухи висят пластиковые часы. Всякий раз, когда я сюда прихожу, мне хочется сорвать их со стены. Время не имеет никакого значения для жильцов этого дома. Нет смысла думать о том, что осталось по другую сторону входной двери о трех замках. Нет смысла вспоминать собственные кошмарные преступления и людей, которые давно тебя не навещают. Подумаешь, в прошлой жизни ты ненавидел перезревшие бананы и трескучий зрительский смех из сериала «Я люблю Люси». Теперь ты все равно сидишь тут, ешь первое и смотришь второе.

Интересно, о чем думает Карл. Хочет меня убить? Мне двадцать четыре, как раз подхожу. Белокожая. Стройная. И похожа на сестру, говорят. Разница лишь в том, что она светилась изнутри. Она была бойкая. Храбрая. Прирожденная актриса. Людей к ней тянуло. Они души в ней не чаяли. Карла тоже притянуло – и он лишил ее жизни.

Быть может, он принимает меня за ее призрак.

Я всего лишь дублерша, Карл. Муляж, начиненный динамитом, запрограммированный на месть. Стою за кулисами и дрожу перед выходом на сцену. Скоро мы с тобой сыграем главные роли в этом спектакле.

Всякий раз я оказываюсь для Карла незнакомкой – или он врет? Он еще ни разу меня не узнал. И имени моего не помнит. Отказывается отвечать на вопросы о том, почему носит рождественский галстук с мордой Гринча в июне, где купил свои древние сапоги свинцового цвета и куда они носили его в последний раз. Такие сапоги наталкивают на мысль о прекрасных горных видах. Я представляю, как крепко стою на вершине опасного утеса, а передо мной на многие мили раскинулась красота.

Болтовня о сапогах его не впечатляет, равно как Уолт Уитмен и Джон Гришэм, которых я читаю ему у единственного солнечного окошка этого дома, как и анекдоты про говорящих коров, которые я травлю на прогулках по окрестностям. Я делаю для Карла то, что люди обычно делают для любимых. Сегодня в блинной «АЙХОП» я наблюдала, как он топит оладьи в клубничном сиропе и режет их ножом на мелкие кусочки. Меня так и подмывало спросить: Сироп напоминает тебе кровь?

Он думает (и хочет, чтобы все так думали), будто его глаза – окна в черную вселенную, куда остальным путь заказан. Но меня не так-то просто одурачить. Интересно, что он видит в моих глазах? Что-то знакомое?

Он превосходный актер, говорилось в одном из свидетельских показаний.

В данный момент Карл невинным и одновременно зловещим жестом пытается намекнуть мне, что по-прежнему полон сил. Что его рано списывать со счетов. Я и так это знаю. Не зря так долго его изучала. Взвешивала риски. Пока он мылся в душе, я даже обыскала его комнату и нашла тайник – в помятом чемодане под кроватью. Там были красные резиновые эспандеры, которыми он качает маленький узловатый бицепс на правом предплечье, и десятифунтовые гири. Острый складной ножик и серебряная зажигалка с выгравированной на боку «Н». Вместе с единственной сигаретой она лежит в кармашке на молнии.

За подкладку чемодана аккуратно спрятана фотография 8×10. Когда она была сделана – неизвестно. Может, в 1920-м, а может, в наши дни. Карл как фотограф (его книга сюрреалистических снимков «Путешествие во времени» однажды вошла в список бестселлеров) специализировался на безвременье. Уголки фотографии замялись, и белый след сгиба делит на две ровные части молодую девушку, стоящую посреди иссушенной ржавой пустыни.

На шее у девушки висит крошечный серебряный ключик. Такой же ключик, но на длинной цепочке, я видела на груди у Карла – он прятал его среди поседевших кудрей под футболкой, подальше от любопытных глаз. Однажды подвеска случайно выскользнула из укрытия и повисла над шахматной доской, тогда-то я ее и приметила. Мог ли ключик принадлежать одной из жертв?

Серийные убийцы, разгуливающие на воле, рано или поздно стареют. Я много об этом думала. Они тоже люди и вполне могут устать. Ощутить острую потребность лелеять розы или внуков. Сломать бедро или перенести инсульт. Стать импотентами. Потерять все сбережения. Попасть под машину. Пустить себе пулю в лоб, наконец.

Убийцы, которые однажды публично победили систему, невидимые монстры, сумевшие уйти от преследования, – это едва слышный, пульсирующий музыкальный фон. Скрипят гобои, ударные глухо отбивают ритм. Мало кто услышит этот саундтрек, разве что в самом конце, когда будет уже поздно.

Мне потребовалось очень-очень много времени, чтобы найти предполагаемого убийцу сестры. Годы. Десятки бесед. Сотни подозреваемых. Тысячи документов. Я читала, выслеживала, подсматривала, воровала. Это было моим единственным хобби, единственной страстью с двенадцати лет – когда моя старшая сестра пропала средь бела дня, так и не одолев трех миль до соседского дома, где ее просили посидеть с детьми.

Было утро. Ее дожидались два милых маленьких мальчика, Оскар и Тедди Паркер. Трудно поверить: сейчас они уже старшеклассники. Несколько месяцев назад их мама прислала мне эссе, которое Оскар написал для поступления в университет. Она выразила надежду, что ее письмо не причинит мне боли.

Ну, не знаю. Открывать письмо сразу я не стала. Оскар явно упомянул в эссе мою сестру. Я засунула листок под зеркало в ванной. Мне претила мысль о том, что какая-то приемная комиссия будет оценивать и критиковать жизнь Рейчел.

Целый месяц я собиралась с духом. Мир стал другим, писал Оскар. Мне было всего пять лет, но после ее исчезновения мир стал другим. Все изменилось. Браслет, который мы сплели вместе, я носил на руке несколько лет подряд, не снимая, пока он в буквальном смысле не истлел. Все остальные няньки в подметки не годились Рейчел. Да и остальные девушки, если уж быть совсем честным. Никакие слова больше не способны внушить мне чувство безопасности, однако всякий раз, когда надо взять себя в руки и быть смелым, я вспоминаю ее имя. Именно из-за нее я решил изучать уголовное право.

Я часто задумывалась о том, как глубоко смерть сестры повлияла на нашу семью. На меня. Я стала ощущать себя иначе, даже мое тело изменилось, словно бы все клетки организма подверглись химическому переустройству, навеки перейдя в режим повышенной боевой готовности.

Но я ни разу не думала о том, как тяжело пришлось двум маленьким мальчикам, которые часто просили ее почитать «Гарри Поттера», потому что она классно изображала персонажей. Когда в 9.22 мне позвонила миссис Паркер и спросила, где Рейчел, я как раз собралась готовить печенье с шоколадной крошкой и достала из буфета муку.

Мои родители (оба бухгалтеры) уехали на работу пятнадцать минут назад. Мне было почти тринадцать, летом в мои обязанности входило убирать дом и готовить обед. Обычный день в обычной семье.

Она не заболела? – с искренним беспокойством и без намека на досаду спросила миссис Паркер. Температуры нет?

Случилось несчастье, тут же подумала я. Рейчел сбила машина, и теперь она лежит где-то без сознания. Коробка выпала у меня из рук, белая мука просыпалась на черную плитку. Никому не пришло в голову ее вытереть. В хаосе, который воцарился в нашем доме вслед за звонком миссис Паркер, самые разные люди наступали на муку и разносили ее по дому. Даже спустя несколько месяцев я обнаруживала эти мучные следы то тут, то там, как будто Рейчел все еще с нами и белым призраком ходит по дому.

Теперь, когда я наконец нашла Карла и сижу рядом, мне в последний раз приходит мысль пойти на попятную и все отменить. Я никому не рассказывала о своем плане похитить его из реабилитационного центра и любой ценой докопаться до истины.

В принципе для меня это не новость – нарушить данное себе обещание. Девушка с фотографии в его чемодане, девушка с крошечным ключиком неизвестно от чего словно умоляет меня бежать, бежать без оглядки.

Я предпочитаю не задумываться, на что по-прежнему способны руки Карла.

Включают кондиционер. От вентилятора под потолком летит теплый ветерок. Фата колышется, белая паутина ласкает морщинистую шею.

Я опускаюсь на колени, чтобы собрать рассыпанные фигуры, и исчезаю под ломберным столиком.

– Кто ты такая?! – орет Карл и с такой силой обрушивает кулаки на столик, что я ударяюсь затылком о край.

Он нарочно наступает сапогом мне на ладонь. Я сдерживаю крик, прячу руку, открываю кулак – конечно, там пешка.

– Твоя дочь, – вру я.

По-другому мне бы его не отдали.

А вот ты, Карл, кто такой?

2

Спустя десять посещений я начинаю приводить свой план в исполнение. Карл по-прежнему не верит, что я его дочь, но он по крайней мере запомнил мое имя – липовое, разумеется. Самым что ни на есть беззаботным тоном я предлагаю ему отправиться в совместное путешествие. Всего на пару недель, щебечу я. Проветриться, сменить обстановку. Узнать друг друга поближе. Хорошая возможность отдохнуть от этой жуткой тюрьмы.

– Если я поеду, ты разрешишь мне пользоваться шариковой ручкой? – спрашивает Карл. – Миссис Ти не разрешает. Боится, как бы я не воткнул ее кому-нибудь в горло.

– Не хватало мне еще кровищу отмывать, – ворчит миссис Ти с порога кухни. Ее «желеобразный польский зад», как говорит Карл, всегда подкрадывается тихо, незаметно и в самый ответственный момент. Однако именно миссис Ти тринадцать месяцев назад взяла Карла под свое крыло. Ее центр социальной адаптации бывших заключенных оказался единственным местом, согласившимся принять предполагаемого серийного убийцу с деменцией, после того как один коп из Уэйко случайно нашел его на шоссе.

Знаменитый фотограф-документалист Карл Льюис Фельдман, подозреваемый в похищении и убийстве множества молодых девушек, не мог вспомнить даже собственное имя. Чтобы установить его личность, потребовались отпечатки пальцев и образец ДНК. Местная больница придумала ему диагноз «ранняя деменция» и выпустила обратно в мир.

Потому как, даже если он «новый Тед Банди, ей-богу, только с фотокамерой и за рулем пикапа», как говорил прокурор в техасском суде, государству было просто-напросто плевать.

Карла признали невиновным в том деле о пропавшей женщине – единственном деле, по которому его удалось привлечь к ответственности. Полиция обнаружила на месте преступления следы его ДНК. Три дня на размышления – и присяжные отправили Карла восвояси. Он, конечно, ушел. И несколько лет прятался по темным углам, словно паук-отшельник, пока я нетерпеливо барабанила себя по ноге и ждала, когда он выползет.

А потом судьба привела меня сюда, на тесный диванчик, к убийце моей сестры и женщине, которая вяжет невидимый шарф. Мы сидим почти вплотную, я даже чувствую жар их тел. Старушка сегодня без фаты, но сухие руки ожесточенно и ритмично месят воздух, словно кто-то погоняет ее кнутом.

Остальные подопечные центра прячутся в кухне, спальнях и уборной – подальше от надоевшего телевизионного саундтрека (телик здесь врубают в шесть утра и не выключают до позднего вечера). Неумолчный протяжный вой, исходящий из его черного нутра, стоит у меня в ушах еще несколько часов после ухода.

Карл с трудом отрывается от экрана – там по каналу «Дискавери» показывают тарантула, который способен прожить без пищи два года.

Карл поворачивается ко мне, нарочно упираясь в бедро костлявым коленом. Я представляю, как этим же коленом он прижимал к земле Рейчел. И вдруг радуюсь, что старуха в фате глуха, как тетерев, а острые спицы у нее в руках – воображаемые.

Он поднимает руку. Миссис Ти нигде не видно. Сейчас Карл ко мне прикоснется. И я ему позволю. Делай что угодно. Только согласись.

Шершавыми подушечками указательного и среднего пальцев он медленно ведет по моей щеке, а я пялюсь в экран телевизора, где мохнатый паук вступил в поединок с ящерицей.

Карл проводит пальцами по моему подбородку и уху. Спускается к шее. Добравшись до впадинки рядом с дыхательным горлом, постукивает по ней двумя пальцами – сильнее, чем хотелось бы.

– Тук-тук, – говорит он. – Тук-тук. Это твоя сонная артерия.

Я киваю, с трудом проглатывая ком в горле. После сотни прочитанных заключений судмедэкспертов я знаю о сонной артерии все. О трех ее слоях, или оболочках, – внутреннем (эндотелии), среднем и внешнем (адвентиции). О том, что по этой парной артерии в головной мозг поступает девяносто процентов крови. В сериалах не врут: мощного удара по одной из ее ветвей достаточно, чтобы в считаные минуты убить человека.

Карл не отнимает пальцев от моего горла даже тогда, когда в дверь начинают громко стучать, затем трезвонить.

Я наклоняюсь за сумочкой, и он вынужден отстраниться. А я тем временем могу перевести дух и снять с лица презрительно-униженную гримасу, которой, надеюсь, он не заметил. Я роюсь в сумочке, слушая скрип половиц, шелест юбки миссис Ти и лязг миллиарда задвижек на входной двери.

Когда я поднимаю голову, в гостиную заходит посетительница – темноволосая девушка по имени Лолита с татуированной розой на внутренней стороне нежного запястья. Каждую среду она навещает одного из местных обитателей, благополучно забывшего о том, как однажды он поджег жилой дом. Внутри было шесть человек. Сейчас он смирный и безобидный. Никто не умер, поэтому из тюрьмы его выпустили.

Я заметила, что в компании Карла Лолита всегда опускает голову. Сегодня – не исключение. На ней, как обычно, черный шарф с розовыми и белыми улитками. Один раз она повязала этим шарфом хвост, в другой – подпоясала джинсы. Сегодня он болтается у нее на шее. Как-то раз я случайно узнала, что она всегда надевает на встречи этот рождественский подарок от любимого деда, чтобы немного расшевелить его память.

Миссис Ти и Лолита, оживленно болтая, выходят из комнаты. Я вручаю Карлу шариковую ручку, которую достала из сумочки – мою любимую. Чернила блестят на бумаге, как синее масло.

– Помнишь, ты просил? – спрашиваю я. – Ну, поедешь со мной? – Тон у меня чуть более умоляющий и полный надежды, чем хотелось бы. Может, так и должна говорить настоящая дочь. Может, это даже хорошо.

Он прячет ручку за пояс джинсов, обнажая интимные завитки черных волос под пупком. Мое сердце выпрыгивает из груди и стучит в горле – сейчас даже сильнее, чем минуту назад, когда Карл прижимал туда пальцы.

– Милая девица, милый шарфик, – непринужденно произносит он. – А ты знала, что улитка-конус может убить человека? В народе ее прозвали «сигаретой», потому что после укуса этой улитки только и остается времени, что выкурить сигаретку. – Он пихает меня в бок. – Ой, да ладно, улыбнись! Я слышал, это вранье. – Карл прижимает пальцы к губам и делает вид, что затягивается. – Интересно, Лолита курит?

3

Когда я впервые увидела фотографию Карла, его лицо показалось мне до боли знакомым. Портрет был художественный, тень наполовину скрывала лицо, но я сразу поняла, что откуда-то знаю этого человека. И думаю так до сих пор. Это все равно что пытаться вспомнить имя второстепенного персонажа из книги, прочитанной много лет назад, или вскрыть собственную генетическую память. Однако именно поэтому я твердо убеждена, что сестру убил Карл.

Я приходила к нему еще два раза, но он так и не согласился на путешествие. Теперь я только о нем и думаю, мысли о Карле копошатся у меня в голове постоянно, без передышки. Будят меня по ночам. Вечером, лежа в кровати, я чувствую, как его пальцы блуждают по моему телу в поисках пульса.

Мы сидим в обшарпанных деревянных креслах на грязном заднем дворе реабилитационного центра. В углу ютится небольшой огородик, на котором – как с удовольствием сообщил мне Карл – похоронены три кошки и одна белка. Разросшиеся жимолость и плющ обвивают прутья десятифутового забора, образуя плотную непрозрачную изгородь.

– Не понимаю, зачем мне твой так называемый отпуск, – ноет Карл. – Может, ты какая-нибудь сумасшедшая! Между прочим, девяносто процентов добычи в прайд приносят именно львицы. Вчера рассказывали по «Нэшнл джиографик». Надо отдать миссис Ти должное: хоть на кабельном не экономит.

В большом бумажном стакане у него сложносочиненная газировка, которую я смешала по его просьбе: одна часть «Спрайта», одна – вишневой «Колы» и одна – «Доктора Пеппера».

Тут мне приходит на ум новая идея. Я понижаю голос, чтобы в доме, не дай бог, не услышали, и выдавливаю:

– Я должна знать.

Карл спокойно достает из кармана листок желтой бумаги и разворачивает его.

– Объясни толком. Хочу услышать это из твоих уст.

– Я должна выяснить, действительно ли ты убийца. Как твоя дочь, я имею право знать, что за кровь течет в моих жилах. – Первое предложение – чистая правда.

– Ну вот видишь, совсем не трудно, да? Итак, мы выяснили, что укреплять семейные узы и дышать свежим воздухом никто не намерен. Будь ты действительно моей дочерью, ты бы сообщила мне это в самом начале. Начала бы рассказывать, как боишься за своих будущих детей – не родятся ли они маньяками. Лила бы слезы. А потом убежала бы отсюда без оглядки. Так сделала бы на твоем месте любая нормальная девушка.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут же закрываю. Карл прав. Я – не нормальная девушка. А он на удивление ясно мыслит – для разнообразия. Даже перебивать его не хочется.

– На всякий случай обращаю твое внимание, что это абсолютно бесполезно, – продолжает он. – Я ничего не помню. Время от времени сюда заглядывает один коп. Думает, я ему лапшу на уши вешаю. Если он не в силах взломать мою память, где уж тебе!

Какой коп? Я его знаю? – проносится в голове, и на секунду я ощущаю на своем теле пальцы другого мужчины.

– У меня есть план. Я попытаюсь встряхнуть твою память, – продолжаю упрашивать я. – Мы посетим несколько мест, посмотрим кое-какие фотографии. Разве ты сам не хочешь знать про себя правду?

– А зачем? Хотя… надо признать, ты гораздо симпатичнее того копа. Эдакая юная львица на охоте.

Карл разглаживает на широком подлокотнике желтый листок, который только что достал из кармана. Слов мне не видно, но я замечаю, что моя шариковая ручка не лежала без дела. Наконец Карл поднимает листок к лицу, как прилежный ребенок. Бумага слегка трясется в его руках.

Он начинает читать вслух, и тут я понимаю: он принял решение давным-давно.

Карл зачитывает список условий. Перечень того, что я должна предоставить ему в обмен на совместную поездку.

Сладкий черный чай по рецепту покойной бабушки.

Книги.

Лопату.

Список довольно длинный. Я перестаю слушать примерно на середине: обдумываю свой следующий шаг. Как лучше подкатить к миссис Ти, чтобы она отпустила Карла? Я уже говорила ей, что в моем свидетельстве о рождении в графе «Отец» написано «неизвестен» и что я нашла Фельдмана в базе ДНК. Надеюсь, она не потребует предъявить документы…

Закончив читать, Карл великодушно произносит:

– Заранее можно ничего не покупать, заедем в пару магазинов по дороге.

Он аккуратно складывает бумажку и прячет обратно в карман джинсов.

– А ты странная. И совсем еще маленькая. Интересно, почему ты меня не боишься? Вдруг я убью и тебя?

Мои условия

Камера

Острая сальса с призрачным перцем

Сладкий чай (ежедневно)

«Дейри куин»

«Уотабургер»

«Красный рубин»

Новые щипчики для ногтей

1015

Рубленая свинина

Голова младенца

Малшу

Блуждающие огни

Пуховая подушка

ГШ

Титоc

Ящик «Шайнера»

Туристические ботинки

Веревка

Лопата

«11/22/63» (Стивен Кинг)*

«Одинокий голубь»*

«Улисс»*

Мексиканский «Доктор Пеппер» без сахарозаменителей

Часы с водозащитой 300 м

Фонарик

WD-40

«Нью-Йорк таймс»

Пищевая пленка фирмы«Глэд»

Библия

*только в переплете!!!!

День первый

Мой блокнот с советами по выживанию.

Составлен в возрасте 8 лет.

Как быть такой же храброй, как сестра

1. Вести этот блокнот.

2. Изучать свои страхи.

3. Испытывать их на прочность.

4. Тайком сбегать из дома через окно, как она.

5. Ничего не бояться.

4

Я полна надежд: от радости голова идет кругом. Он пакует чемодан и едет со мной! Идеальные квадраты сложенных футболок, носки свернуты рулончиками и убраны в полиэтиленовый пакет. Пограничное обсессивно-компульсивное расстройство личности, гласили заключения двух психиатров. Карл кладет в чемодан спортивные штаны и две пары пижамных брюк.

Комод в этой узкой голубой комнате пустует, шкаф похож на скелет – голые «плечики» вместо ребер. Карл сложил в чемодан всю одежду, которую привез с собой в эту дыру для престарелых уголовников, но не заполнил его даже наполовину.

Где же его вещи? Сразу после суда – после оправдательного приговора – Карл продал дом и исчез на шесть лет. Ходили слухи, у него есть тайное убежище, пресловутая «хижина в лесу». На это намекал автор статьи «Темная комната», напечатанной в одном глянцевом журнале – весьма меткий заголовок для материала о фотографе-документалисте и по совместительству серийном убийце.

Миссис Ти стоит на пороге и наблюдает за мной – эдакий недовольный сержант в застиранном фартуке. Я уламывала ее целую неделю. И уломала. Но вместо четырнадцати дней она дала мне десять.

– Вы ведь не передумаете, а? – говорит миссис Ти, прерывая мои мысли. «Ти» – это первая буква сложной польской фамилии с кучей согласных. Устав слушать, как люди ее перевирают, она теперь всем представляется именно так.

Миссис Ти уже не раз давала мне понять, какая она храбрая – дает приют преступникам и маргиналам, «как повелел Иисус». Если честно, я презирала ее до последнего. Но две недели назад я проходила мимо одной комнаты и случайно увидела, как она обнимает старушку в фате. Обнимает и успокаивает. Не волнуйтесь так, ваш ненаглядный вернется с войны аккурат к свадьбе.

– Все будет хорошо, – отвечаю я.

– Десять дней – не так уж и мало, как кажется. Еще раз повторяю: не забывайте давать ему лекарства от трясучки. У него иногда случаются приступы. Но редко. – Она показывает пальцем на прозрачный пакетик с лекарствами, который я держу в руках. – Он вам будет врать, учтите. Вечно все забывает. Пропуск лекарств ни к чему хорошему не приведет, вы сами видели на прошлой неделе. Сколько вам лет, еще раз? По-моему, вы слишком молоды, чтобы быть ему дочерью. Девятнадцать? Двадцать? Маловато. Надо бы вывести вас на чистую воду…

Так давай, говорю я мысленно, выводи. Останови меня. Кто-то, наверное, должен.

– …но я, так и быть, вам поверю. Вижу, что сердечко у вас доброе. Только не забывайте наш уговор. Обойдемся без бюрократии. Не хватало еще, чтобы нам сократили финансирование – эти скряги из комитета каждый месяц приходят с проверками и всех пересчитывают. Государство думает, раз у нас «дом на полпути», так и денег нам нужно вполовину меньше. – Она любит эту фразочку, то и дело с противной ухмылкой вворачивает ее в разговор. – …только они никак не поймут, что шесть полупсихов – хуже, чем двенадцать полноценных. Одна половина головы у них соображает как надо. Хитрые черти! Мечтают удрать отсюда за пончиками и текилой. А вторая половина витает бог весть где, в далеком прошлом. Забот с ними не оберешься. Верно, мистер Фельдман?

Я в который раз молча выслушиваю ее разглагольствования. Карл сворачивает рулончиком рождественский галстук и прячет его в угол чемодана, рядом с нижним бельем. Слава богу, не надел! Нам лучше не привлекать лишнего внимания.

Час назад (Карл думал, я увлечена беседой с хозяйкой и не слежу за ним) он закопал свои десятифунтовые гири на заросшем сорняками огороде. Куда он дел остальные сокровища – понятия не имею. Разберусь потом.

Нож, чтобы вспарывать кожу, точно листок бумаги, и пускать клубничный сироп. Длинные красные эспандеры, чтобы накинуть на шею и задушить. Зажигалка с буквой «Н», которая до сих пор горит: прежде чем спрятать ее обратно, я полюбовалась голубым огоньком.

Фотография девушки в пустыне, от которой у меня пересыхает в горле.

– Уж не знаю, чем вы будете заниматься в этом своем путешествии, – говорит миссис Ти, – но не ждите, что оно поможет вам укрепить семью.

– Папа склонен к насилию? Нападал здесь на кого-нибудь? – спрашиваю я. Карл стоит в шести футах от меня, и я хочу, чтобы он это слышал. Слово «насилие» не встречалось мне ни в одном из ежедневных отчетов миссис Ти – по крайней мере в тех, что она мне показывала.

– Вы же сказали, что ознакомились с историей! – Она вытащила меня в коридор, и теперь на ее лице отражается лихорадочная работа мысли. – Так, слушайте. До конца месяца я сдала его комнату племяннику. За деньги.

Ага, насчет таинственного копа можно не волноваться. Если к Карлу действительно ходит какой-то полицейский, у миссис Ти есть свои веские причины его не пустить.

Она продумывает, как выкрутиться из сложившегося положения. Боится, что я дам задний ход. Я ведь любопытная, вечно всем интересуюсь. На что пойдут вырученные деньги, миссис Ти? Уж точно не на мебель фабрики «Гудвил», не на тушенку, бобы и самую дешевую арахисовую пасту, не на две уборные с ржавыми поручнями для инвалидов и не на «Ридерз дайджест», приклеенный скотчем к стене.

В этом доме новыми и крепкими выглядят только замки на входной двери и на шкафчиках с медикаментами. Телевизор покупали недавно, но он без торговой марки, работает четырнадцать часов в сутки и непрерывно издает предсмертный вой. Мне хочется подать на миссис Ти жалобу, однако лишние проблемы сейчас не нужны. Я планирую незаметно проскользнуть в ее жизнь и так же незаметно выскользнуть обратно.

Да и куда денется старуха в фате? Кто будет ее обнимать?

– Мы едем точно, – заверяю я хозяйку. – Мне просто интересно, не нападал ли он здесь на кого-нибудь с тех пор, как поступил.

– Смотря, что вы имеете в виду. Для этого сброда я планку не завышаю. Не обо всем докладываю, понимаете? Но с Карлом здешние обитатели почти не ссорятся. Чуют, что с ним шутки плохи. Да и его странных дружков никто не любит. – Она хихикает.

Опять новости! Какие еще дружки? Ни Карл, ни миссис Ти раньше не говорили, что у него бывают другие посетители. То есть его могут хватиться? Нет, сейчас нельзя об этом думать.

Карл достает из-под подушки что-то блестящее и металлическое, тут же прячет это в чемодан и захлопывает крышку.

– Я готов!

На нем «ливайсы», синяя рубашка, потертый кожаный ремень и тяжеленные сапоги-костоломы. Самая дорогая его вещь (уж я-то знаю, я обыскала эту комнату вдоль и поперек). Желание Карла произвести впечатление одновременно пугает меня и радует.

Он даже не пытается скрыть, что с нетерпением ждал поездки.

Ну да ничего. Я подготовилась.

– В последний день месяца чтобы были здесь как штык, – повторяет миссис Ти и поворачивается к Карлу: – А вы, мистер Фельдман, губу не раскатывайте: свобода вам больше не светит. Считайте, из гостиницы миссис Ти вас отпустила первый и последний раз.

Она провожает нас к выходу. Там уже выстроилась шеренга из бывших преступников: двое мужчин и три женщины. Одна фата, одна бейсболка «Чикаго Кабс», пара пушистых розовых тапочек, один голый торс, одна гавайская рубашка с пальмами. Двое убийц, один поджигатель, один педофил, один насильник. Все психически неуравновешенные или с диагнозом «деменция»: я изучала в Интернете информацию о судебных слушаниях по их делам, звонила социальным работникам, сплетничала после отбоя с поддатой миссис Ти.

Самая приятная из ее подопечных – в розовых тапочках. Она застрелила зятя через пять дней после того, как он жестоко изнасиловал и избил ее дочь. В семьдесят четыре она вышла на свободу, но к тому времени дочь уже лежала в могиле – некому оказалось застрелить ее очередного нерадивого муженька.

Миссис Ти наклоняется и, обдавая меня жарким дыханием, тихонько шепчет на ухо:

– Он будет клянчить у вас фотоаппарат. Вы ведь понимаете, что это плохая идея? В экстренном случае пусть примет таблетку из пузырька с красной крышкой. И передайте от меня привет Флориде.

Она накрепко запирает за нами дверь. Дело сделано.

Бесконечное бирюзовое море. Соль во рту и на коже. Никаких часов.

Вот только планы у меня совсем другие. И Карлу это известно.

Он уже обогнал меня футов на пятьдесят и одобрительно присвистывает, разглядывая наш черный «Бьюик». Я не говорила, что взяла машину в аренду (и что очень скоро мы сдадим ее обратно). Когда все закончится, Карл не сумеет меня выследить ни при каких обстоятельствах. Я стану лишь одним из миллиона перышек в его голове, которые он все ловит, ловит, но никак не может поймать.

Открываю багажник и нагибаюсь за чемоданом. Карл, даже глазом не моргнув, сам поднимает чемодан и закидывает его в багажник. Захлопывает дверцу. Я не удивлена. Он очень сильный и уже стал на пару дюймов выше, чем казался у миссис Ти. Выше и грознее. В отчете о приеме жильца миссис Ти указала его рост: пять футов одиннадцать дюймов. В старых полицейских отчетах стоят цифры 6’3”. И там, и там говорится, что через неделю ему исполнится шестьдесят два.

Карл открывает заднюю дверь и напоследок окидывает взглядом тюрьму миссис Ти – двухэтажный викторианский дом, покрытый, словно чешуей, облупленной серой краской. Соседские дома похожи на вылизанные дочиста рыбьи скелеты.

В одном из окон на втором этаже открывается ставня.

Карл жизнерадостно салютует двумя пальцами.

Паралич левой руки. Признаться, я очень рассчитывала на эти убедительные слова из медицинского заключения. Но Карл только что легко и непринужденно отсалютовал кому-то левой рукой. До сих пор в моем присутствии он все делал правой – и ею же он сейчас придерживает дверь машины.

Я подхожу, захлопываю заднюю дверь и открываю переднюю.

– Назад тебе нельзя, поедешь впереди. Сюда… – чуть не добавила «пап». Сюда, пап. Нормально я вошла в роль.

– Да я просто из вежливости.

Карл садится вперед, опускает стекло, с одобрением отмечает его мягкий и бесшумный ход. Снова поднимает. Опускает. Будто пробует свободу на вкус.

Затем кладет на консоль знакомый желтый листок.

– Это список условий. На случай, если ты забыла.

– Не забыла и не забуду.

Завожу машину. Трогаюсь. Полжизни я готовилась к встрече с Карлом, но теперь меня охватывает ужас: вдруг десяти дней окажется мало?

5

Рейчел врала маме.

– Я же пообещала, мы никуда не пойдем! – Каждое слово туго набито яростью.

Моя сестра вынуждена торчать дома из-за меня. Ее не отпустили к подруге с ночевкой, потому что родителям срочно понадобилось посетить свадьбу близкого (дважды разведенного) друга, а оставлять меня одну нельзя.

И вот, как и следовало ожидать, началась гроза.

Когда родители уезжали, небо было ясным и светлым.

Как только сестра завязала шнурки на побитых жизнью «найках», я поняла, куда она собралась – к огромной подземной трубе рядом с ближайшим ручьем, где она частенько искала «сокровища». Паводки приносили туда всякий мусор. Четырнадцать прыжков по торчащим из ручья валунам – и ты в трубе. Чего мы там только ни находили! Старинную бутылку, серебряное кольцо, даже кошелек с пятьюдесятью размокшими долларами.

Мы уже почти спустились к ручью, когда на воде показались первые круги от дождя – и гнев моментально покинул Рейчел.

– Зря пришли. Идем домой.

Тут мы услышали крик. Внизу, в сотне ярдов от нас, в ржавой подземной трубе стоял и размахивал руками мальчик. Дождь лил стеной, ручей кипел и пенился. Вода в рукотворной пещере поднялась мальчику по колено (обычно там пара дюймов грязи, не больше), и он явно боялся выбираться на берег по камням.

Рейчел властно схватила меня за плечо. Никто не умел так чувствовать мой страх, как она.

– Жди здесь. Ни шагу. Поняла? С тобой ничего не случится, я никогда, никогда этого не допущу.

Не успела я ответить, как она рванула к ручью и в считаные секунды вышла на берег. Я стояла на месте и неотрывно наблюдала за сестрой: та выделывала опасные пируэты, прыгая с камня на камень. Вот только самих камней было не видно, они полностью ушли под воду. Рейчел прыгала по памяти.

Знаю, они с мальчиком перебрались через ручей очень быстро. Но мне казалось, что прошла целая вечность. В какой-то момент мальчик оступился и упал в воду, и остаток пути они прошли вброд. Вода была ему по шейку.

Мы вместе выбрались на дорогу, притихшие и мокрые насквозь. Рейчел шла посередине и держала нас за руки. Мы проводили мальчика домой – он жил неподалеку – и даже не спросили, что он скажет родителям. На прощание он крепко обнял Рейчел и сказал «спасибо». С тех пор я его больше не видела.

Мы с сестрой оставили тот случай в тайне. Домой мы пришли задолго до возвращения родителей, Рейчел сразу же забросила меня в душ, сварила какао, выдала мне одну из своих мягчайших футболок и сунула меня под одеяло.

– Спишь? – спросила я ночью черную пустоту между нашими кроватями.

– Да, – сонно ответила Рейчел. – Что такое?

– Я думала, ты умрешь. Пожалуйста, не умирай. – Я сдавленно всхлипнула.

Рейчел залезла ко мне под одеяло и крепко обняла. По сей день, сворачиваясь в клубок, я ощущаю на спине тепло ее тела.

Наверное, с каждым в детстве случалось что-то подобное. Беда в тот раз прошла мимо. Может, ручей был не такой уж глубокий и бурный, расстояние между камнями не такое уж и большое, и Рейчел ничто не угрожало.

Одно я знаю точно: в тот вечер моя сестра ходила по воде.

6

Я аккуратно разложила фотографии на письменном столе гостиничного номера: по пять в ряд. Широко раскрытые глаза и закрытые. Детские ножки и желтые зубы. Отрезанные головы и бегущие ноги. Некоторые снимки не имеют отношения к делу; я подложила их нарочно, чтобы отфильтровать заведомую ложь. Другие – молчаливые свидетели страшных дел. Один лишь Карл способен развязать им язык.

Это его первое испытание. Проведя пару часов в машине, он нетерпеливо ерзает в кресле перед телевизором – видно, мечтает в кои-то веки посмотреть любимые передачи в спокойной обстановке, не препираясь с другими жильцами.

Всего на столе лежит двадцать фотографий. Никаких художеств, простые снимки без затей. Еще штук пятьдесят ждут своего часа в ярко-зеленом пластиковом контейнере фирмы «Таппервер» в багажнике моей арендованной машины.

Семейные пикники и дни рождения, сочельники и пасхи, выпускные и свадьбы. Когда я вижу счастливые лица на фотографиях, то сразу представляю, как под красивым внешним слоем копошатся черви. Папаши-драчуны, неверные жены, подарки для галочки. Тухлые яйца.

– Вот я. – Показываю Карлу девочку, с наслаждением вдыхающую кукурузный аромат двух щенят, которых папа разрешил нам взять из приюта. Я назвала мальчика Крекером, потому что он был цвета печенья, и Рейчел тут же окрестила девочку Подливкой.

Карл даже бровью не ведет. Я отодвигаю блокнот с рекламной брошюрой мотеля (на которой без тени смущения написано: «Долларовый мотель Уэйко: хоть на минуту, хоть на месяц!») и нарушаю идеальные ряды фотокарточек.

– Это ты в колледже. – Показываю ему фото с пятью парнями в футболках братства «Каппа Альфа» и с бутылками светлого «Будвайзера» в руках. – Ты крайний справа.

Он недоуменно заглядывает мне в глаза. Я нагло вру – понятия не имею, что это за парни.

Беру со стола еще один снимок.

– Это дядя Джим и тетя Луиза во дворе своего дома. – Правда. На обратной стороне карточки кто-то вывел карандашом: Дядя Джим и тетя Луиза.

– Паршивый у них дом, – замечает Карл. – Они умерли? Если нет, то наверняка мечтают поскорее сдохнуть.

Скоро десять вечера – не лучшее время для начала работы над моим «проектом», особенно если у Карла сейчас начнется «закат», как пишут в медицинских учебниках. Бесит это слово! Деменция не имеет ничего общего с красивым закатным небом. Это туманная мгла на берегу океана, бесконечная полуночная пробежка по пляжу и маньяк, который крадется за тобой по песку. Самое меткое слово для обозначения подобных состояний – «стивенкингство».

Но сегодня мне очень хочется разворошить осиное гнездо. Мы уехали от миссис Ти только в шесть вечера и потеряли почти целый день. По пути из Форт-Уэрта, где находился реабилитационный центр, до самых окраин Уэйко Карл спал (или притворялся спящим). Потом он молча умял огромный ужин в «Дейри куин» (только пожаловался, что сладкий чай на вкус напоминает воду из ручья, перемешанную с кленовым сиропом).

А ведь я точно знаю, что он любит стряпню «Дейри куин». Посещение этой закусочной шло под номером 4 в его списке условий. Пока я делала заказ малолетней худышке за стойкой, Карл сидел и пялился на меня. Не просто смотрел, а сверлил ледяным расчетливым взглядом. Оценивал, прикидывал – строил планы, короче.

Он принимается складывать карточки в ровную стопку.

– Не мотель, а дыра.

– Дареному коню в зубы не смотрят! – огрызаюсь я. В учебнике это было под строгим запретом.

Два дня назад я сняла со своего счета четыре тысячи долларов. Тогда эта сумма казалась мне целым состоянием. Две тысячи из них свернуты рулончиками и спрятаны в запаске, еще пятьсот баксов я засунула в запертый на кодовый замок чемодан, в сетчатый карман с нижним бельем. Остальное лежит у меня в бумажнике, рядом с кредитками на мое настоящее имя. Пользоваться ими в этой поездке я не планирую, разве что совсем припрет.

Но я уже волнуюсь. Мысленно считаю расходы. 12,62 доллара мы оставили в «Дейри куин» – за сэндвич с жареным цыпленком, картошку фри и чай со льдом. 100,29 доллара за два почти пустых номера в мотеле с колючими синтетическими простынями и бежевыми пластиковыми вкладышами в ванных. 38,66 доллара за бензин (я взяла себе за правило никогда не садиться за руль, если бензобак не заполнен хотя бы наполовину; полбака – это мой абсолютный минимум).

Еще три тысячи долларов со счета я потратила несколько дней назад в Хьюстоне. Отдала наличные стильному студенту, с которым встретилась на задворках индийского ресторанчика в районе Райс-Виллидж. В жизни он производил совсем другое впечатление: эдакий студент-отличник престижной бизнес-школы или медицинского университета, которого не переплюнуть даже молодым азиаткам (между прочим, это самая настоящая мафия в современных медах).

Нашла я его в даркнете, где тараканы мировой паутины обстряпывают свои темные интернет-делишки. За три минуты я скачала специальный поисковик, открывший мне дверь в подпольное царство и позволивший скакать, подобно школьнице, среди террористов, торговцев оружием, либертарианцев и юных предпринимателей.

Год назад одна парикмахерша по имени Тиффани, у которой были «проблемы с парнем и кредитками», рассказала мне о нелегальном сайте, где она собиралась купить себе новую личность (по имени Лола или Франческа). Мы испытывали новый (иссиня-черный) оттеночный шампунь, так что слушала я вполуха.

В тот салон я больше не ходила, зато благополучно ввела упомянутый парикмахершей пароль («pamperzzz») на сайте mommyzhelper.com. Для такой осмотрительной девушки, как я, это был большой риск – пойти по наводке некой Тиффани. По другую сторону экрана меня мог ждать кто угодно: похититель младенцев или маньяк, которого хлебом не корми – дай подрочить на грязный подгузник. Как я могла быть уверена, что все сигналы, посылаемые в даркнете, действительно скачут от сервера к серверу, будто кузнечики под кайфом, и отследить их нельзя?

Практически в ту же секунду на экране выскочило диалоговое окно: «Привет, я Том – ваш техасский помощник. Поменять вас?» Каламбур со сменой подгузников/личности я поняла только спустя несколько дней, уже после того, как сделала три выстрела в темную паутину. Мне сказали, что забрать товар можно в Хьюстоне.

На встречу я привезла полиэтиленовый пакет из «Сабвея»: внутри были рулончики двадцаток и сэндвич с ветчиной, салатом, майонезом, маслинами, зеленым перцем, халапеньо и швейцарским сыром – по заказу Тома. В обмен на это он дал мне крафтовый конверт с тремя поддельными водительскими правами, тремя карточками «Мастеркард» и тремя новенькими техасскими номерными знаками. Три – мое счастливое число.

– Кинул вам туда «Ларри Джи». На дорожку. – Том показал пальцем на конверт. – Маленький комплимент для любимых клиентов. Если пустите слушок – буду благодарен.

Я не знала, что такое «Ларри Джи» – какой-нибудь комикс для взрослых или CD с заунывной музыкой? У меня и так накопилось к Тому немало вопросов. Как же ты не боишься загреметь в тюрьму? Неужели не понимаешь, что можешь все испортить навсегда? Впрочем, те же самые вопросы я постоянно задаю самой себе.

Не успела я подкинуть парню немного пищи для размышлений, как он тронул меня за плечо и посоветовал:

– Если заметите, что вас заподозрили во вранье, – не паникуйте. – Он вновь показал пальцем на конверт. – Фотка, где вы блондинка, – самая неправдоподобная.

От прилива нежных чувств и благодарности к этому небезразличному человеку у меня тут же вспыхнули щеки. Мимолетная близость – как с врачом, который видит тебя в одноразовом больничном халате и ласково кладет руку тебе на плечо, но при встрече ни за что не узнает. Тепло держалось еще долго, пока Том не скрылся среди стоящих в пробке машин.

Уже спустя несколько часов я благополучно воспользовалась первым набором липовых документов: водительскими правами и кредиткой на одно и то же имя. Арендовала машину у легкомысленной агентши «Ависа» в аэропорту Далласа/Форт-Уэрта. Подозреваю, одурачить полицию будет не так легко. Никогда не превышай скорость – еще одно мое правило в этом путешествии.

Номера я поменяла чуть позже, на парковке «Уолмарта», по пути из аэропорта к миссис Ти. Первую липовую кредитку я разрезала на несколько острых кусков с неровными краями, а потом, с перерывами в тридцать секунд, стала по очереди выбрасывать их в окошко. Да, я параноик, ну и что? Мне еще хочется пожить после того, как все это закончится. Через десять дней – хотя нет, уже через девять.

Нам придется покупать бензин, еду и каждую ночь снимать два гостиничных номера, сколько бы они ни стоили – спать с ним в одной комнате я не буду ни при каких обстоятельствах. Придется включить в список трат несколько вещей, о которых я не подумала заранее. Карлу надо постричься, купить кроссовки, туалетные принадлежности и так далее. В последний момент он добавил в свой список несколько новых условий. Ну, и нельзя забывать про «Разное».

Всякий раз, когда в детстве я составляла какие-нибудь сметы и бюджеты, папа обязательно напоминал про пункт «Разное». Интересно, что это будет на сей раз? Взятки? Дополнительные пули? Повязки? Лопаты? Красные лакричные конфеты и подсолнечные семечки со вкусом маринованных огурчиков, которые он захочет покупать в каждом придорожном киоске «Бакис»?

Фотографии вновь лежат аккуратной стопкой. Карл почти и не смотрел на них, только разложил по размеру – от самой большой до самой маленькой. Наверху оказалась прямоугольная – аккурат с окошечко в бумажнике – школьная фотография мальчика с сонными глазами и неровным пробором. Александр Лакински, сын Николь Лакински. Именно за похищение этой женщины из городского парка Уэйко Карла и судили. Маленький Александр остался один в парке, причем со сломанной рукой. Говорил, что упал с качелей. Свою мать он с тех пор не видел.

Карл встает.

– Можно мне в свою комнату, мэм? – Он уже почти дошел до двери, которая будет разделять наши спальни этой ночью.

– Ты обещал, Карл.

– Что обещал?

– Попытаться. Ты обещал попытаться! Сказал, что не помнишь содеянного, но хочешь вспомнить. Что моя идея тебе по душе… Ладно, забей. Только обязательно прими таблетки, ладно? Я сейчас принесу, они у меня в сумочке.

Он теребит дверную цепочку с моей стороны, ласково водя ее из стороны в сторону. Оценивает. Строит планы.

– Ты должен принять таблетки, Карл. Мы договорились. Не будешь пить лекарства – мигом вернешься к миссис Ти смотреть передачи про насекомых на «Дискавери».

– А ты знала, что комнатные мухи жужжат в тональности фа? – осведомляется он. – Таблеточки приму с удовольствием!

Снизошел. И на том спасибо. Карл отлично знает, что я вру: сдаваться в первый же день поездки не входит в мои планы.

Как-то раз он сказал, что мои серые глаза ему кого-то напоминают. Дым и зеркала – что у одной, что у другой. Хрен прочитаешь ваши мысли. У Рейчел были зеленые глаза с золотинкой.

Я заметила, что Карл умен и совершенно нормален в большинстве случаев: будь то за игрой в шахматы, в закусочной «Дейри куин» или на заднем дворе у миссис Ти за стаканчиком чая со льдом, который напоминал по вкусу «триаминик» (понятия не имею, что это такое).

Раньше Карл был прекрасным актером. Его глаза напоминают мшистое болотце с одной из его собственных фотографий. Полиция неоднократно проводила там раскопки (там и еще в нескольких местах), пытаясь доказать причастность Карла Фельдмана к исчезновениям девушек в штате Техас. Но копы очень быстро сдались.

Карл знает, что я наврала ему об истинной цели нашей поездки. Он ни на йоту не поверил в сказку о неизвестно откуда взявшейся дочке-сыщице, которая мечтает разгадать черные тайны своей наследственности. А когда разгадает – просто уйдет. Ну-ну.

Карл по одной заглатывает таблетки, не запивая, хотя я предложила вскрыть пачку одноразовых стаканчиков с комода и налить воды из-под крана.

В принципе я могла бы рассказать всю правду – о нестерпимом зуде, который вызывает его лицо в моем мозгу. О том, что лишь по вине этого зуда я считаю его убийцей сестры. Рейчел обещала заплести мне французский «колосок», когда вернется. И еще она собиралась стать знаменитой актрисой. Когда-нибудь у меня должна была родиться племянница по имени Софрония.

Не поддавайся чувствам.

Пусть его разум попляшет.

Все-таки Карл – любопытный человек.

И пусть вопрос «почему» будет ниточкой, которая заставляет его разум плясать.

Он уже по ту сторону двери и начинает что-то напевать себе под нос.

7

Я слегка приоткрываю дверь. Из моей комнаты в его комнату, словно хлорка, проливается немного света. Лучик ползет по полу и забирается на полосатое покрывало.

Скоро полночь. Я боюсь, что если открою дверь чуть шире, свет упадет ему на лицо и разбудит его.

В самом ли деле он проглотил розовую таблетку снотворного? Или спрятал ее за щеку, а потом выплюнул? Глупо относиться к нему, как к ребенку… Но именно так мне советовала миссис Ти: Относись к нему, как к ребенку.

Я просачиваюсь в щель, задевая животом дверную ручку. Прикрываю за собой дверь, чтобы она не щелкнула. Я совершенно неподвижна, даже не дышу – привыкаю к темноте. Шторы плотно задернуты, и мне почти ничего не видно. Кондиционер под окном тарахтит, как трактор при смерти. В нос ударяет запах плесени и грязных носков, эдакое «пошли все на» от здешних горничных, которым платят за работу сущие гроши.

На кровати никто не шевелится вроде бы. В темноте не разберешь. Ревущий кондиционер играет на руку одновременно и мне, и Карлу.

Сидя у себя в комнате и слушая тявканье телеведущей про палтуса в кляре, я потренировалась целых шесть раз. У нас с Карлом смежные номера, одинаковые, как тюремные камеры. От той точки, где я сейчас стою, до изножья его кровати ровно десять шагов. Я бесшумно преодолеваю это расстояние. Встаю коленями на шершавый ковролин. Поднимаю покрывало, засовываю голову под кровать и свечу туда крошечным фонариком.

Мои труды оказались не напрасны. Под кроватью валяется несколько крошек попкорна, облепленная пылью и волосами пустышка с Микки-Маусом и чемодан Карла. Больные с деменцией и обсессивно-компульсивным расстройством редко отказываются от привычек. Серийные маньяки тоже. По меньшей мере одна из этих характеристик относится к Карлу, а может, и все три.

Я ложусь на живот и подползаю к чемодану. Он лежит под правой стороной кровати: значит, меньше риск потревожить Карла на обратном пути. Он всегда спит слева. У миссис Ти я не раз замечала характерную вмятину на его подушке, и эту же особенность зачем-то упомянула в суде его приходящая уборщица Ирма. Она работала на Карла в Форт-Уэрте, где он раньше жил – примерно в шести милях от нашего дома. Ну, разве серийные убийцы нанимают уборщиц? – небезосновательно вопрошал присяжных адвокат Карла.

Ирма, жившая в полном одиночестве (если не считать коллекции натертых до блеска фарфоровых свинок на зеркальных полках), ничего полезного мне не сообщила. Она явно питала теплые чувства к Карлу, платившему ей двадцать пять долларов в час. Дома у нее пахло капустой. Помню, как я долго разглядывала одну свинку, стоявшую в самом центре полки, – одно белое ухо у нее было отколото, а по шее тянулась длинная трещина. Ирма явно приложила немало сил, чтобы ее спасти. Что могла рассказать эта свинка о своей хозяйке? Быть может, это был подарок от дорогого человека и выбросить разбитую статуэтку у нее рука не поднялась?

Спустя час бессмысленных расспросов Ирма попросила меня уйти – хотела поскорее вернуться к самой интересной части любовного романа. «В этих книжонках секс каждые пятьдесят страниц как по часам, – сообщила она. – Такое правило».

Я выключаю фонарик и поднимаю чемодан за ручку. Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь шагов до ванной комнаты. Плитка под ногами холодная и липкая.

Плотно затворив дверь в ванную (до щелчка), я кладу чемодан на коврик и открываю. Застежка-молния гремит, как бензопила. Я замираю на добрые две минуты – не проснулся? Точно? Затем свечу фонариком на аккуратные стопки с одеждой. Аккуратные и жуткие.

Наверху лежит одна из сковородок миссис Ти – видимо, это и есть тот блестящий предмет, который Карл успел заныкать в чемодан перед отъездом. Принимаюсь ощупывать все закоулки и карманы, рыться между слоями одежды. Нащупываю мягкие уголки фотографии из пустыни – с девушкой и ключом. Зажигалки, ножа и красного эспандера нигде нет. Я уже не раз представляла, как этот эспандер обвивает мое горло.

Изначально я собиралась выкрадывать сокровища по одному – в надежде, что Карл забудет про них или решит, что потерял.

Вряд ли он выбросил их по дороге. Нет, он спрятал их здесь, в номере, в кромешной темноте…

Карл выиграл еще один раунд.

Меньше чем через минуту я уже стою возле двери, разделяющей наши номера. Чемодан благополучно лежит на своем месте, а я готова вернуться на свое.

Шорох. Не с кровати, с другой стороны.

Он не спит.

Мое сердце начинает громко и напряженно стучаться о ребра.

Я мысленно рисую план своего номера, чтобы представить расположение предметов в его комнате.

Карл сидит в самом темном углу, на пластиковом стуле «цвета “Дримсикл”», как он сказал пять часов назад, когда мы вошли в номера. А потом добавил «Дримсикл» в список условий. После его красочного описания апельсиново-ванильной прохлады во рту мне даже захотелось попробовать это мороженое.

Изо всех сил дергаю ручку. Дверь открывается только на два дюйма. Карл задвинул цепочку.

Оборачиваюсь. В темноте ничего не разглядеть, только черные тени. Поэтому воображение само дорисовывает картинку: Карл наставил на меня блестящий предмет. И этот предмет – пушка. Вот только зачем ему поднимать шум среди ночи?

Из угла не доносится ни звука, в комнате стоит зловещая тишина. Я закрываю дверь, потому что выбора у меня нет. Интересно, за сколько прыжков Карл одолеет комнату? И накинет мне на шею красный эспандер или пырнет ножом… Предаваясь этим размышлениям, я лихорадочно пытаюсь снять с двери хрупкое ожерелье.

И вот я вваливаюсь в свою комнату, захлопываю хлипкую дверь и терзаю цепочку, пытаясь дрожащими пальцами передвинуть ее в нужное положение – получается только с третьего раза.

Прижимаюсь ухом к дереву. Вой кондиционера перекрывает все прочие звуки.

Пошатываясь, захожу в ванную. Зрачки у меня огромные и будто стеклянные – у Рейчел глаза были совсем другие. Снова и снова обдаю руки горячей водой, чтобы они перестали дрожать. Потом возвращаюсь в спальню и вырубаю телевизор. Поправляю шариковую ручку и Библию на письменном столе. Схватив с пола грязную одежду, принимаюсь мучительно раскладывать вещи по ящикам комода. Что угодно, лишь бы чем-то занять руки и скоротать ночь.

В какой-то момент я поднимаю крышку чемодана и с трудом сдерживаю крик.

Карл оставил мне подарочек.

На самом верху лежит шарф, украшавший очаровательную шейку Лолиты.

Несколько секунд я не дышу. Розовые и белые улитки невинно маршируют по черной материи, их улыбки похожи на крошечные завитые реснички.

Я невольно вспоминаю другой отрез ткани – тот, что колыхался в воде на одной из фотографий Карла. И пропавшую девушку по имени Виолетта. Я инстинктивно оборачиваюсь на дверь: цепочка на месте. Ручка не шевелится. Из чемодана поднимается сладкий и юный аромат Лолиты, рождающий в моей голове беззвучную, истеричную молитву: только бы она была жива, только бы я своей выходкой не разбудила спящего зверя.

Иду в ванную, растягиваю шарф и подношу к свету – на каждой жизнерадостной улитке ищу следы крови. Их нет. Только маленькое пятнышко от горчицы и карандашная черточка.

Я представляю себе мускулистый узел на предплечье Карла. Его ухмыляющееся лицо, когда он слышит мой сдавленный крик из-за двери. Его натянутое, как струна, тело: он сидит в кромешной тьме и ждет. А потом выдергивает этот шарф у меня из рук и затягивает, затягивает на моей шее, пока перед глазами не начинают плыть сияющие солнечные пятна – предвестники смерти. Может, сперва выкуришь сигаретку, дорогая?

Я сворачиваюсь клубком в постели и стискиваю кулаки.

Ох, как мне нужна сестра.

8

В третьем классе у меня появился первый секрет от сестры.

Рейчел было пятнадцать, она вечно торчала в театральной студии – корчила там глупые рожи и заигрывала с мальчиками. Мне было одиноко. Я всего боялась. По телику в ту пору пугали сибирской язвой и нападениями акул на людей.

Еще я была странная, суеверная. Несмотря на все усилия Рейчел (она каждое утро делала мне прическу, как у себя, и придумывала, в чем мне идти в школу), одноклассники это пронюхали. Рюкзак у меня был походный, защитного цвета (в тайном кармашке хранился блокнот с советами по выживанию), а не блестящий розовый ранец с веселой мордашкой Лиззи Магуайр. Однажды учительница принесла в класс черного котенка: я тут же перекрестила сердце и плюнула через плечо – прямо соседу на парту.

Мама за меня волновалась. Она прибила на стену в моей комнате репродукцию Матисса, утверждая, что эта жизнерадостная и яркая картина отпугнет всех призраков, которых я себе навыдумывала. Она не догадывалась, что по ночам я буду тревожиться за рыбок – а вдруг желтый кот их все-таки выловит? Я проснусь, а рыбок нет, и вода в аквариуме красная… «Le chat aux poissons rouges». Даже название картины звучало зловеще.

Месяц спустя я обнаружила на чердаке старинную фотографию в конверте, скотчем приклеенную снизу к ступеньке лестницы. Мама отправила меня наверх с фонариком – искать рождественский венок в виде снеговика, который мы каждый год вешали на входную дверь. И я заметила уголок конверта, торчащий сквозь трещину в деревянной ступеньке. Сперва я решила, что в конверте лежит инструкция по использованию чердачного вентилятора или печки. Прежняя хозяйка дома, пожилая женщина, всюду приклеивала конверты с инструкциями – под выдвижные ящики, с внутренней стороны дверец. Мы с Рейчел не теряли надежды когда-нибудь найти в таком конверте пачку стодолларовых банкнот.

Однако этот был тонкий и с коричневатыми разводами от влаги. Внутри оказалась фотография двух девочек в лесу примерно моего возраста – эдакие невесты в белых платьях, с шлейфами. И, кажется, близняшки. Одна девочка получилась размытым белым пятном, словно она только что вышла прямо из своей сестры. С обратной стороны карточки растеклось еще одно пятно: подпись синими чернилами. Ни имен, ни даты было не разобрать.

Эта фотография никогда не казалась мне странной. Волшебной, особенной – да. Предназначенной только мне – да. Меня тянуло в эту лесную чащу, как Алису в Страну чудес. Я аккуратно приклеила карточку к задней стенке своего шкафа, где никто не смог бы ее найти. Было совершенно ясно, что эти девочки – мой идеал, образец для подражания. Они гуляют по лесу, ничего не боясь, лазают по высоким деревьям, ловят в банки насекомых, делают «колесо» при любой возможности и нарочно плюются в мальчишек.

То и дело я разводила в стороны висящую в шкафу одежду, словно занавес, – и вот они, мои подружки, ждут, когда я приду с ними поиграть. Я придумывала сказки с их участием. Рисовала их. А иногда притворялась, что это мы с Рейчел, что между нами нет разницы в шесть лет, что мы девять месяцев пролежали рядышком в утробе матери, а потом в один миг выскочили оттуда навстречу новому миру – и что мне никогда-никогда в жизни не было одиноко или страшно.

В конце концов я нашла себе подружку – застенчивую милую девочку, которая сидела со мной за обедом и ела только оранжевое. У нее тоже были тайны. Например, она таскала еду с кухни и прятала у себя в комнате. Но никогда не ела спрятанное. Однажды я нашла у нее под кроватью растаявшее шоколадное мороженое в нетронутой упаковке. Рядом с ней я чувствовала себя нормальной.

Спустя несколько лет фотокарточка отклеилась от стенки шкафа и упала на дно.

Я позабыла близняшек.

Тогда я понятия не имела, что однажды они приведут меня к убийце Рейчел.

День второй

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 8 лет.

Как не бояться пауков

1. Каждый вечер читать «Паутину Шарлотты».

2. Нарисовать паука в кедах.

3. Подержать игрушечного.

4. Поймать настоящего.

5. Назвать его Барни или Зефирка.

6. Полюбоваться красивой паутиной.

7. Стиснуть зубы и пройти сквозь нее, не закричав.

9

Я распахнула шторы как можно шире, чтобы солнце залило номер. Карл сидит на оранжевом пластиковом стуле, развалившись и вытянув вперед ноги в джинсах и мерзких сапогах из змеиной кожи. Как будто издевается, ей-богу. На лице лениво-благодушное выражение, наверняка одурачившее не одну жертву. Глаза ясные, настроение отличное – словно и не было ничего этой ночью, словно мы встречались не в реальном мире, а в царстве снов.

Около девяти утра Карл шесть раз ударил кулаком в дверь между нашими комнатами. Я как могла растягивала сборы – надеялась, что за это время Карл Фельдман успеет идеально заправить кровать и навсегда исчезнуть из моей жизни.

Прошел всего день, а меня уже посещают такие мысли. Один день.

Про его подарочек я и словом не обмолвилась. Смерть Рейчел меня кое-чему научила: молчание – самый страшный палач.

Когда я наконец открыла дверь, Карл сидел на стуле и вежливо ждал. С чемоданом в руке. Я жестом пригласила его выйти в коридор. Он сказал, что начал за меня волноваться. Ты всегда так долго спишь? Никакой желчи в его голосе я не заметила. Вообще-то я глаз не сомкнула, пока не позвонила миссис Ти – то есть за всю ночь проспала в лучшем случае часа два. С первыми же лучами солнца, прошептавшими «можно», я набрала ее номер и поинтересовалась, все ли в порядке у Лолиты.

Перед этим меня долго терзали сомнения: стоит ли нарушать мертвый сон миссис Ти? Но паника победила.

– Который час? – просипела она в трубку. – И зачем вам понадобилось это знать? Нет, я не видела Лолиту. Сегодня вторник. Девчонка приходит каждую среду как часы. – И сердито добавила: – Да, кстати, вчера вечером она звонила – потеряла свой гадкий шарф.

Я уже просчитываю, насколько увеличатся мои расходы, если я буду выбирать мотели с железными засовами на дверях. Допустимая скорость на некоторых техасских трассах – восемьдесят пять миль в час. Может, удастся сократить поездку? Хотя бы на два дня. На три. Или плюнуть на совет миссис Ти и спать в отдельном, а не смежном номере? Если он проснется и не сможет вспомнить, что находится за дверью, пиши пропало.

– Я забегу в уборную, – говорю Карлу, – и потом сразу в путь.

Он не кивает, только протягивает руку и берет с кровати разложенную карту.

Я предпочитаю смотреть на Техас целиком, видеть каждую венку и артерию, потому что этот организм запросто может обвести путешественника вокруг пальца. И никакие высокомерные женские голоса из GPS-навигатора не помогут. К тому же я не хочу оставлять следов, даже электронных. Мы с Карлом – призраки.

Карл зачарованно разглядывает три красные точки на карте, похожие на свежие капли крови – места, где пропадали девушки и где он фотографировал. Надеюсь, путешествие будет насыщенное и плодотворное: Карл начнет стирать точки и добавлять новые – то есть говорить, чувствовать, вспоминать.

Мне удалось привязать к Карлу и его снимкам исчезновения десяти девушек (не считая Рейчел), но я безжалостно сократила список до трех. Выбирала, руководствуясь чутьем, в основном по фотографиям: тех, чьи глаза умоляли сильнее. Горе чьих родных пронимало глубже.

Эти девушки, эти нераскрытые дела – моя живая, упорная надежда. Единственный способ достучаться до совести Карла. Я должна проследить их истории от и до, потому как в случае с Рейчел никакой истории нет. И точки нет. В то утро никто не видел девочку на серебристом велосипеде. Никто не знает, выбрала она новый маршрут или в последний момент решила срезать путь. Никто ничего не видел. Она просто исчезла.

Я закрываю за собой дверь. Спускаю воду в унитазе, открываю кран. Даю Карлу время переварить увиденное, осмыслить карту и точки на ней. Смотрю на шарфик, который повесила на крючок в ванной: не хотела, чтобы он лежал рядом с моими вещами. Может, оставить его здесь?

Когда я выхожу, Карла нигде нет. И карты нет. Дверь в его спальню приоткрыта. Я аккуратно толкаю ее ивхожу. Когда он успел стянуть постельное белье и сложить его аккуратной стопкой на кровати? Сверху лежит хрустящая двадцатка.

А ведь миссис Ти говорила, что наличных у него нет.

Чемоданы исчезли. И моя сумочка тоже. Он забрал все, кроме мелочи, которую я оставила для горничной.

В считаные секунды я вылетаю на улицу. Машина стоит ровно на прежнем месте. Карл сидит на пассажирском сиденье и оживленно двигает губами, но, завидев меня, тут же закрывает рот.

Я подхожу, медленно повязывая шарф на шею.

10

Карл как будто и не заметил шарфа с улитками. Я поправляю его, чтобы кончик не упал в кофе, и убираю за сахарницу ламинированное меню закусочной. По проходу между столиками ползет наша официантка с подносом.

Всю ночь меня преследовали лица. Лолиты, Виолетты, Рейчел, безымянной девушки из чемодана Карла, окруженной морем красного песка. Я представляю ее красивые волосы, черной змеей свисающие со спины – один локон взметнулся вверх, словно готовится нанести удар.

Еще один кусок головоломки. Еще одна возможная жертва.

Моя голова под завязку набита фактами о Карле. Фотографиями, уликами, заключениями психиатров, слухами, догадками – словом, всем, что мне удалось разнюхать об убийце, который сейчас сидит напротив меня в этой паршивой закусочной.

Я сыта по горло. Аж тошнит.

Но надо же с чего-то начинать.

– Человек Дождя – почему тебя так прозвали?

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто веду светский разговор.

– Ну-ну. Что ж, можно и поболтать, это еще никому не повредило. Просто когда-то я фотографировал только во время дождя. Дурацкая затея: лишние сложности и ограничения. – Он пожимает плечами. – Это было сразу после того, как один дорогой мне человек погиб во время грозы.

На лице Карла – ни намека на чувство.

Я уже слышала эту историю. Прокурор заявил, что это всего лишь сказка, призванная вышибить слезу у присяжных. Не верьте ему, господа, он и близко не романтик.

Прежде чем я успеваю задать следующий вопрос, Карл подается вперед, разбрасывая шесть таблеток, которые я аккуратно выложила в ряд на сине-черный ламинированный стол.

– А теперь я заведу светский разговор. Если бы я бегал по свету и убивал юных девиц, то совершенно точно помнил бы об этом. Больные деменцией так устроены. Они помнят прошлое во всех подробностях, как будто оно случилось вчера. Я помню свою первую фотографию и прекрасно знаю, какой должен быть вкус у чая со льдом. Я бы запомнил, каково это – перерезать человеку горло.

Я машинально дергаю головой, скидывая челку на левый глаз и щеку. Этот невротический тик я не в состоянии контролировать, сколько ни пытаюсь. Он преследует меня с детства. Карл это знает. Он уже видел мой фокус с волосами у миссис Ти.

– Не волнуйся. Никто не слышит. В этой забегаловке секретничать куда проще, чем за компьютером. Кто я? Да просто наблюдатель, зритель. Все вокруг я воспринимаю словно бы через объектив фотоаппарата. Замри здесь. Щелкни там. Это невозможно выключить. Девочка-подросток за дальним столиком? Залетела и хочет сделать аборт. Осуществит задуманное задолго до того, как появится животик. Женщина, которая сидит у тебя за спиной, вчера заработала очередной фингал от мужа и думает, что в этот раз уж точно подаст на развод. Ну-ну. И кстати, мне нужен мобильник. Добавь его в список.

Такой длинной речи Карл при мне еще не выдавал. Это слова умного человека. Хищника. Две недели назад Карл утверждал, что не помнит о своей карьере фотографа-документалиста. Даже не знает, что это за профессия такая. На следующий день в списке его условий появился пункт «Камера».

В закусочной шумно, все столики заняты. Вылезти из припаркованной у мотеля машины и отправиться в ближайшую забегаловку хотел Карл. Мы сделали ровно шестьдесят восемь шагов. Меня беспокоит эта новая мания – все считать. Шаги, дни, деньги, таблетки, которые Карл сейчас потихоньку прячет под чайное блюдце. 4566 дней назад исчезла Рейчел, 94 дня назад мама в очередной раз заверила меня, что бросила пить, 38 дней назад я в последний раз поставила свою настоящую подпись.

Надо во что бы то ни стало вернуть себе контроль над ситуацией.

– Я не разрешу постоянно добавлять в список новые условия, Карл. И где ты взял двадцатку, которую оставил горничной?

– А вот и ваш заказ! – прервала наш разговор официантка, бахнув перед Карлом поднос с завтраком.

– Я вас где-то видел… мы знакомы! – сообщает он ей. – Вас зовут Аннет. Нет, Линнет! Красивое имя. Красивая девушка.

Официантка улыбается, показывая бежевые зубы. Мне хочется заорать во все горло: У тебя имя на форме вышито, идиотка! Он сожрет тебя живьем!

Я наблюдаю, как Карл раскидывает перед стареющей официанткой свои силки. У нее на груди красуется значок: «Много есть вредно, а мало – скучно». Я вижу растерянность на лице Линнет: она гадает, кем я прихожусь Карлу, и боится с ним флиртовать. Соперница, читаю я в ее глазах, но какая?

– Моя дочь, – услужливо подсказывает Карл.

– Вам только хлопья, да? Может, что-нибудь еще принести? – спрашивает Линнет, подливая мне кофе. – Вы такая худенькая.

– Спасибо, не нужно. Мне хватит.

Бесполезно ко мне подлизываться, Линнет. Это не поможет тебе забраться в штаны к Карлу – и наконец выбраться из захудалой каморки в общежитии.

Мне плевать на ее вечные проблемы с мужиками, на девочку, которая рано или поздно раскрутит штат Техас на аборт, на женщину средних лет (заказавшую «кофе-черный-без-сахара-пожалуйста»), иногда мягко задевающую мою голову своей, мне плевать даже на себя саму. Я очень долго тренировалась и готовилась к поездке, и все зря: я уже чувствую себя уязвимой.

– Хватит действовать мне на нервы! – шиплю я Карлу, как только официантка скрывается из виду.

– А? Разве ты не хотела, чтобы я всем врал о наших отношениях? Она, между прочим, не в моем вкусе. Тачка у нее хуже некуда, еще она везде таскает свою псину и танцует паршиво.

– Откуда ты?.. Ладно, не важно.

– На штанах собачья шерсть, на поясе ключ от «Малибу» восемьдесят седьмого года, который я видел на парковке. И у нее высокий подъем. А значит – скрученные пальцы на ногах.

Карл щедро поливает свой завтрак за 6,99 доллара черничным сиропом, накалывает на вилку польскую колбасу вместе с куском блинчика и запихивает все это в рот.

– Объедение! – чересчур громко заявляет он. – Миссис Ти только и умеет, что портить яйца.

– Не привлекай к нам лишнего внимания.

– А я и не привлекаю. Даже не пытаюсь.

– Говори тише!

– Я тут подумал… Может, ты тоже коп? И хочешь вытрясти из меня признание? Или журналистка в поисках темы для книги?

– Мы это уже обсуждали. Разве я похожа на копа, Карл?

При слове «коп» беременная девочка за соседним столиком поворачивается к нам одним ухом, но, поразмыслив, снова утыкается в телефон.

– Мы же договорились. Ты обещал попытаться. И обещал быть честным со мной, если я выполню все условия. – Ничего такого он мне не обещал.

– Честность в обмен на честность, ладно? И кстати, ты пока выполнила только два моих условия из тридцати. Может, нам и впрямь написать книгу? Престарелый психбольной и его новоявленная дочь отправляются в захватывающее путешествие по Техасу – в надежде раскрыть несколько давних преступлений и узнать, действительно ли он – серийный убийца. Клинт мог бы сделать со мной кино. Или младший Бриджес, ну, который Большой Лебовски. Тебя сыграла бы Элизабет Тейлор, будь она жива, с кольцом в носу и ванильными печеньками вместо сисек. В конце я хочу красиво уйти в пустыню. И, кстати, знаю подходящее местечко.

Он наливает в пустую тарелку еще немного сиропа и принимается рисовать на нем не то сердечко, не то сиськи Элизабет Тейлор. Тут же все стирает.

От дешевого синтетического шарфа у меня начинает нестерпимо чесаться шея. До мурашек.

Но шарф я не снимаю. А Карл по-прежнему молчит.

– Тебе все шуточки! – шиплю я. – Ты что, не понимаешь? Эти девушки погибли!

– С чего ты взяла? Их ведь не нашли. Я, между прочим, кое-что читал о своем деле.

Прежде чем я успеваю это переварить, Линнет возвращается. Хватает со стола пустую тарелку и как бы невзначай задевает грудью его плечо.

– Кому счет? – весело спрашивает она.

– Доченька заплатит, – отвечает Карл. – А с меня чаевые. – Он вкладывает в ее ладонь десять долларов. И несколько секунд не отнимает руку – словно метит новую жертву.

Когда Линнет удаляется, Карл начинает по одной закидывать в рот таблетки.

– Меня признали виновным только в том, что я делал фотографии. Я не стал оспаривать решение присяжных.

Внимательно слежу за нашей официанткой, которая убирает тарелки с соседнего стола. За столом сидят несколько мужчин в бейсболках. Пышная грудь Линнет снова в деле. Кто-то сует ей банкноту. Мне становится совестно: я поторопилась с выводами. Она, похоже, вовсе не дура в отличие от меня.

Линнет замирает у кассы со стопкой грязных тарелок в одной руке – похоже, кассир сегодня не вышел, и она работает за двоих. Женщина за моей спиной просит счет. Судя по жирку на животе и туфлям «Кларкс», явно мама. Судя по обращению с официанткой, явно добрая.

А судя по размерам квадратного бриллианта на обручальном кольце, ей есть что терять. Не только Карл умеет подмечать мелочи.

Женщина спускает на нос солнцезащитные очки, чтобы расписаться на чеке. Под правым глазом – синяк черничного цвета.

– Милый шарфик, – произносит Карл.

11

Когда мне было восемь – прошло три года с тех пор, как сестра провалилась в могилу, – я записала в блокнот все свои страхи. К тому времени их накопилось предостаточно. И я начала методично от них избавляться. Сперва от самых ерундовых: схватила за ногу тарантула, съела целиком острый халапеньо, взорвала петарду. Потом принялась за страхи посерьезнее: села на самые высокие американские горки и, отпустив поручень, каталась до тех пор, пока не перестала кричать.

Каждый год я вычеркивала из списка два или три пункта. И добавляла четыре-пять новых.

В двенадцать, когда исчезла моя сестра, я решила копнуть глубже. Взяла в руки пистолет и долго его держала, пока не перестали трястись руки. Плюхалась с разбегу в бирюзовые бассейны – а потом и в озера. Научилась ножом входить в воду, пробираться сквозь черный ил, доставать до дна и выплывать на поверхность с кипящими от нехватки кислорода легкими.

В девятнадцать я прыгнула с парашютом, пересекла по канатке узкую пропасть, прокатилась в «найках» по тонкому льду, под которым спали сомы. В двадцать я пустилась в погоню за страшным смерчем и гнала до тех пор, пока моя старенькая «Тойота» не испустила дух. Поверженная, она замерла на месте и приготовилась к полету.

Всякий раз сердце буквально взрывалось у меня в груди.

Мой последний парень заявил, что мне жить надоело, и ушел. Он не понял главного: мне надоело вовсе не жить, а бояться.

Я украдкой поглядываю на Карла, который сидит в машине рядом со мной. Мы уехали от Линнет десять минут назад.

Год назад я повысила ставки. Наняла человека – специального человека, который пугал меня до смерти. Он подвешивал меня вверх тормашками, с завязанными глазами, и швырял вниз, при этом я понятия не имела, что случится со мной в следующий миг: то ли я упаду в ледяную воду, то ли отскочу от упругой сетки батута, то ли кубарем покачусь по бесконечному склону холма.

Он часами держал меня связанной в шкафу, сбивал с ног на темных подземных парковках, преследовал на «Мерседесе» с тонированными стеклами. Я училась стрелять в упор. Конечно, все эти опыты не проходили для меня даром. Но суть не в этом. Суть была в том, чтобы переосмыслить свой взгляд на смелость. Я поняла, что смелыми не рождаются (и я не родилась трусихой) – слава богу! Адреналин, двигательные навыки и контроль сознания – вот и все, что необходимо.

Мы на всех парах несемся к первой красной точке на карте – мосту на 17-й улице в восточной части Уэйко. Глаз у Карла дергается, когда он окидывает взглядом якобы незнакомую картину: проржавевшую насквозь заброшенную промзону. Если он и помнит, что находится под тем самым мостом, то виду не подает.

– Потеешь, как свинья, – заявляет Карл и врубает кондиционер на полную. Что еще за новости? На моем теле и лице нет ни капли пота.

Впрочем, прохлада и свежесть «Бьюика» даже радуют после колбасно-кофейных запахов и птичьего гвалта закусочной. А может, Карлу просто нужен белый шум. Он по очереди переводит в мою сторону все воздуховоды. Волосы щекочут лицо, попадают в глаза. Руки начинают покрываться мурашками – крошечный отголосок страха, пережитого минувшей ночью. Я вижу Карла, который сидит в темной морозилке номера и прислушивается к звяканью дверной цепочки.

Страх, подобный этому, давным-давно гложет меня изнутри, как стая крыс. Говорят, с самого рождения мы боимся двух вещей: громких звуков и высоты. Младенцы и котята отказываются ползать по прозрачному стеклянному столу, а вот утка запросто по нему пройдет: она ведь умеет летать. Это инстинкт. Говорят. Лично мне кажется, что мы с рождения боимся всего на свете. И только притворяемся храбрыми до поры до времени. Пока чудовище не проснется.

Карл терзает радио, мечется от станции к станции, оглашая салон обрывками музыки, болтовни спортивных комментаторов и метеорологов…

Любит или нет… вероятность дождя… аллилуйя!.. мяч летит… о, мой цветок…

Хочется шлепнуть его по пальцам. Пальцы у него длинные и тонкие. Такими можно играть на гитаре, вырезать аневризмы, затягивать крепкие узлы. В суде Карл утверждал, что этими руками он исключительно печатал фотографии да пил «Виски сауэр» – и уж точно никого не убивал. А несколько минут назад в закусочной рассказывал, как перерезать человеку горло. Такие мелочи упускать нельзя.

– Господи, да врубай уже свой говнокантри! – ворчит Карл. – Только заткнись.

Мы переехали мост. За последние две минуты я не произнесла ни слова и уж точно не говорила ничего о своих музыкальных предпочтениях. За обедом Карл был весьма убедителен… Может, он со мной играет? Что-то задумал?.. «Не теряйте бдительности, – предостерегала миссис Ти. – Деменция – хитрая тварь. Как кошка – уходит так, будто ей и дела до мышки нет. Но всегда возвращается. И уймется она только тогда, когда слопает добычу».

Я останавливаю машину в зарослях на обочине. Карл молчит.

Совсем не обязательно туда спускаться, говорю я себе. Достаточно просто показать ему этот мост. Однако в нужном месте без колебаний съезжаю на узкую заросшую дорожку, уходящую вниз. Так просто ее не увидишь, о ней надо знать – видимо, этим она и приглянулась Карлу.

Наша машина ползет по пологому склону. Хрустит гравий. Внизу я останавливаюсь. Перед нами раскинулись джунгли из бетонных столбов и буйной растительности.

Я достаю с пола под задним сиденьем две белые тряпки. Подготовка. Паранойя. В этих местах бывают рыбаки, они могут заметить нас и запомнить машину. На всякий случай прикрою номера тряпками.

– Что ты забыла сзади? – Лицо у Карла красное и злое, взгляд мечется от заднего стекла к белым тряпкам у меня в руках.

Что ты спрятал под моим заднем сиденьем, Карл?

Из глубин подсознания всплывает имя сестры.

Рейчел.

Рейчел, Рейчел, Рейчел. Условное словечко для моего тренера, которое я должна была произнести, если станет слишком страшно. Вот только он все равно бы не услышал – его почти никогда не было поблизости.

Шарф внезапно превращается в петлю. Под насмешливым взором Карла я стягиваю его с шеи и запихиваю в консольный ящик.

– Чего уставился? – огрызаюсь я. – Вылезай из машины! Пора встряхнуть твою память.

Название: МОГИЛА

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана».

Уэйко, 2001

Серебряно-желатиновая печать

Комментарий автора:

Этот загадочный маленький крест я обнаружил в зарослях под старым мостом на 17-й улице, неподалеку от излучины Бразоса. Каждый год я приезжаю туда и проверяю, стоит ли крест. Каждый раз встречаю бомжей, рыбачащих в Бразосе. Мне нравятся здешние тени, атмосфера разрухи и заброшенности. Мне нравится, что крест будит в людях любопытство, при этом никто до сих пор не удосужился его выкопать.

12

Карл плетется за мной следом. Мы идем под мост.

Я надеялась, что он пойдет первым. Это сильно упростило бы задачу – если бы он сам привел меня к первой точке на карте. Тогда я сразу поняла бы, что Карл все помнит. Помнит свои частые визиты сюда с драгоценной камерой, которую он называл Джорджем. С камерой, которая провела необыкновенную и насыщенную жизнь в путешествиях по Техасу, а потом очень долго пылилась в ящике для улик.

О, сколько сил и времени я потратила на то, чтобы найти загадочного Джорджа, способного пролить хоть немного света на прошлое Карла (это я еще молчу об Элисон, его старинном пикапе).

Карл послушно идет за мной и останавливается, когда я останавливаюсь. То ли издевается надо мной, то ли в самом деле ничего не помнит. Я с трудом выманила его из машины. От былого кокетства и веселья не осталось и следа. Пока я закрывала номера тряпками, он пересел на заднее сиденье и что-то бормотал себе под нос. Если за нами кто-то наблюдает, то полиция уже наверняка предупреждена о странной парочке под мостом.

Жаль, я не додумалась взять удочки и прислонить их к багажнику машины, хорошая была бы маскировка. Впредь буду умнее. День второй – а я уже оказалась под заброшенным мостом в компании Карла и даже не обыскала его сперва (хотя миссис Ти точно посоветовала бы это сделать). Но нет. Прикасаться к нему, выворачивать его карманы, зная, какое он получает удовольствие от происходящего… Нет, немыслимо.

– Мы почти пришли, еще ярдов двести – и все, – говорю я, несмотря на внезапно посетившую меня уверенность, что Карл знает дорогу.

Дорога под нашими ногами старая и с обеих сторон заросшая сорной травой, но посередине вполне ровная – значит, ею до сих пор пользуются. Если Карл на меня нападет, есть шанс, что кто-то услышит. Или по крайней мере найдет труп одного из нас за высокими перистыми сорняками, похожими на лас-вегасских танцовщиц.

Я осторожно шагаю посередине. Слева тянутся две ржавые ленты заброшенной железной дороги, напоминающие об одном испытании, которое мне устроил тренер. Я лежала на рельсах с завязанными глазами, руками и ногами. Прямо на меня несся поезд. Потом выяснилось, что это лишь аудиозапись и ветка была заброшенная. Потом.

Справа из известнякового карьера вытекает тоненький ручеек (через пару миль он впадет в Бразос). Пустой глазницей зияет огромная сточная труба – отличное место для змей, отважных мальчишек, граффитистов и умирающих тварей. Вокруг разбросаны и замерли в ожидании огромные клочья какого-то кустарника, ветви которого похожи на колючую проволоку. Я стараюсь сосредоточиться на вывеске хлебозавода миссис Бейрд и солнечных зайчиках на моих черных кроссовках, на цоканье ковбойских каблуков за спиной.

– Пришли.

Ну вот, каких-то триста ярдов – и дыхание уже сбилось.

Карл подходит и смотрит на стальной крест, примерно на полтора фута возвышающийся над сорняками.

– Хм. Я его фотографировал, – замечает Карл. Непринужденно.

– Верно, – говорю я, стараясь скрыть нетерпение.

Не свожу глаз с креста, наполовину освещенного солнцем, наполовину скрытого тенью моста. Вокруг кто-то немного подстриг сорную траву. На белой краске вспухли пятна ржавчины, похожие на кровавые кляксы. Посередине приварена металлическая табличка без каких-либо надписей.

Крест устремлен в небо так же одиноко, как на фотографиях Карла, только там он был вкопан совсем недавно. На той же пленке обнаружились фотографии Николь Лакински и ее сына, сделанные в ближайшем парке, где копы арестовали Карла за вождение в нетрезвом виде (чуть более десяти лет назад).

Двадцатисемилетняя Николь пропала без вести за три дня до этого. Ее сына Алекса нашли на скамейке: он сидел и тихо плакал, и рука у него висела как-то странно. В машине Карла обнаружили пятидолларовую банкноту с отпечатками пальцев Николь и еще бейсболку. На суде Карл признался, что был в парке. Николь якобы всучила ему пятерку, приняв его за бездомного. А потом наотрез отказалась взять деньги обратно. Маленький Алекс запомнил только падение с качелей. И мужчину в синей бейсболке. Или зеленой.

В ту пору Карл, вооружившись камерой по имени Джордж, путешествовал по Техасу на пикапе по имени Элисон. И беспробудно пьянствовал под песни Боба Дилана. Заднее сиденье было аккуратно застелено пледом, на котором лежала подушка. Следователи не нашли в машине ни единой капли крови. Карл присяжным не понравился, но этот факт не позволил им вынести обвинительный приговор. Да и бейсболка на заднем сиденье машины оказалась белоснежной.

Если он действительно похитил Николь, где хотя бы один белокурый волосок с ее головы? След ее пота или слюны? Осколок лака для ногтей, выкрашенных в черную и розовую полоску? Кроваво-красный след помады «Руби Ву»? Серебряный перстенек в виде совы, который она носила на мизинце и постоянно теряла?

На секунду я вновь представляю себе сцену, разыгравшуюся под этим мостом вскоре после того, как копы проявили пленку и увидели на одной из фотографий знакомый крест.

Местные тролли, жившие под мостом на 17-й улице, говорили, что крест торчит там с незапамятных времен. Однако это не помешало полиции прочесать русло реки, сточную трубу и все окрестности в поисках пропавшей женщины.

Они нашли девять разрозненных и заляпанных грязью туфель, двести восемь пивных банок и бутылок, порванный и набрякший от воды экземпляр «Холодного дома», чью-то контрольную по математике с оценкой «4», биологически опасную коллекцию использованных презервативов и игл, несколько скелетов крошечных животных. А еще два пистолета и три ржавых перочинных ножика, не связанных с какими-либо преступлениями.

Крест стоял на этом месте очень долго, но почему-то ни разу не привлекал к себе внимания прохожих. Полицейские выкопали яму шириной и глубиной в десять футов, однако ничего интересного под крестом не нашли. Тогда они аккуратно установили его на прежнее место. В Техасе кресты остаются на своих местах, несмотря ни на что.

Судья без проблем разрешил использовать фотографии с камеры Карла в качестве вещдоков. Тогда-то пресса и подняла бучу. Репортеры и прокурор начали привязывать остальные снимки к нераскрытым делам. Особенно те, что выставлялись в галереях. Одному журналисту из Уэйко удалось выяснить, что Карл фотографировал этот крест и раньше – задолго до исчезновения Николь Лакински. Снимок был напечатан в книге Карла.

Сейчас он восхищенно гладит железный крест – как плотник, любующийся тонкой работой. Работа была проделана немалая: кто-то нашел на стройке или свалке железные бруски, приварил их друг к другу и покрыл белой краской. Продуманная конструкция, призванная жить долго и под ударами молотка без труда войти в самое сердце твердой глинистой почвы.

Я вспоминаю о маленьком ножике, который ношу на ключах вместо брелока. Вот бы нацарапать на этой белой краске имя Рейчел. Хочется, чтобы ее запомнили. Тот, кто вколотил сюда крест, тоже наверняка сделал это не просто так.

Карл встает на колени и закрывает глаза. Исполняет некий ритуал? В нескольких дюймах от него, встревоженный маленьким землетрясением, выползает из своего земляного домика огненный муравей. Дежурный. А потом второй, третий… Все они ползут к руке Карла, а один уже подобрался к его большому пальцу.

Укуси его!

Когда муравей вот-вот должен разжечь в руке Карла маленький пожар, тот открывает глаза.

– Учуяли черничный сироп. Ты знаешь, что у муравьев больше обонятельных рецепторов, чем у всех прочих насекомых? – Он безжалостно давит муравьишку. Затем встает. – Я готов.

Нет, так мы не договаривались. Десять минут впустую? Я надеялась на результат. Карла больше не имеют права судить за убийство Николь. И хотя бы поэтому он мог позволить себе маленькую вольность, какую-нибудь оговорку или смачную подробность.

– Что случилось под этим мостом? Ты помнишь?

– Я помню, что хотел написать на кресте имя. – Он словно прочел мои мысли.

И тут я слышу звук. Тонкий писк запуганной до смерти скрипки. Из ручья? Из-под креста?

– Чего это ты уши затыкаешь? – доносится до меня голос Карла.

Я резко опускаю руки. В воздухе стоит абсолютная тишина, если не считать плеска воды и гудения клаксона у нас над головой.

– Идем отсюда. – Я разворачиваюсь.

– Ты это слышишь?

Слышу, хотя и не хочу слышать. Звук стал еще тоньше, отчаяннее. Смычок замер и дрожит на единственной ноте. Над нашими головами – бесконечный барабанный бой автомобильных шин по асфальту.

Может, Карл еще и чревовещать умеет? Изображает чей-то предсмертный вой?

Он стоит лицом к ручью, спиной ко мне. Я не вижу, вибрирует ли его горло, но точно знаю, что вибрирует.

– Сволочь! – Я пытаюсь схватить Карла за плечо, но он тут же уносится прочь. И скрывается в зарослях за крестом. Огненные муравьи кишат у моих ног, мечтая впиться в кожу. Меня словно парализовало. Столько готовилась, думаю я, столько тренировалась – и все впустую. Слышно, как Карл продирается сквозь заросли, потом наступает тишина. Не знаю, можно ли выбраться на дорогу с другой стороны. Если можно, то Карла уже не догнать.

Проходит минута. Еще одна. Я жду.

Карл выходит из зарослей, согнувшись под тяжестью чего-то большого, что он держит в руках.

Он делает шаг в мою сторону, спотыкается. На его лице и джинсах – кровь.

У меня перед глазами возникает лицо сестры. И Николь.

Чем ближе подходит Карл, тем больше мне хочется сбежать.

Нас разделяют тридцать футов. Десять.

Надо взять себя в руки и посмотреть, что же он несет.

Один воспаленный глаз закрыт, на распухшем веке копошатся мухи. А в другом, карем и глубоком, застыла такая мольба, что на миг я перестаю дышать.

Пропавшие девушки, к которым мог иметь отношение Карл

Николь Лакински, 27 лет, Уэйко

Пропала без вести: 8 мая 2008 года между 13.00 и 17.00

Подробности: похищена из парка

Кто видел ее непосредственно перед исчезновением: сын, 5 лет

Подозреваемые: муж (есть алиби), бывший любовник (нет алиби), Карл (оправдан)

Статус дела: не раскрыто, тело не найдено

Фотография, связывающая жертву с Карлом Льюисом Фельдманом: «Могила» (издевка?)

Викки Хиггинс, 24 года, Калверт

Пропала без вести: 9 июня 2010 года, точное время неизвестно

Подробности: об исчезновении жены сообщил муж, пришедший с работы на обед

Кто видел ее непосредственно перед исчезновением: около 9 утра во дворе дома ее видел 82-летний сосед (ныне покойный)

Подозреваемые: муж (есть алиби), работник службы доставки «Федекс» (есть алиби)

Статус дела: не раскрыто, официально признана умершей

Фотография, связывающая жертву с Карлом Льюисом Фельдманом: «Невеста» (жертва вскоре должна была отмечать первую годовщину свадьбы)

Виолетта Сантана, 21 год, Галвестон, пляж Сан-Луис-пасс

Пропала без вести: 19 марта 2003 года, между 22.00 и 23.00

Подробности: находилась в состоянии алкогольного опьянения, в полной темноте залезла обнаженной в море

Кто видел ее непосредственно перед исчезновением: друзья, с которыми она пришла на пляж

Подозреваемые: нет

Статус дела: тело не найдено, с разрешения родителей признана умершей в результате утопления

Фотография, связывающая жертву с Карлом Льюисом Фельдманом: «Утопленница» (как он ее убил? Возможно, он выбирает жертв с именами на «В»?)

13

Я нарушила правило: в тени моста воспользовалась одним из одноразовых мобильников, чтобы найти в «Гугле» ближайшего ветеринара. Вот тебе и клятва не оставлять электронных следов… Так мы с Карлом очутились в полутора милях от моста, в здании захудалой ветеринарной клиники. Стены обшиты вагонкой, желтую краску давно пора обновить.

Признаться, я едва не развернула машину, когда увидела вывеску: «Бюджетная нетрадиционная ветеринария: лечим экзотических животных и экстренных больных». Но Карл потребовал остановиться, мол, несчастный пес умрет с минуты на минуту. Допускаю, что серийные убийцы (лучшие из них – те, что остались на свободе) чувствуют приближение смерти издалека. Я решила поверить ему на слово.

Еще мне пришлось поверить, что могучая девица, осмотревшая нашего больного, – лицензированный ветеринар. Ее приветствие только подлило масла в огонь (Я доктор Киви, пишется как фрукт). Когда в людной приемной она нагнулась и подхватила с дивана собаку, я заметила над поясом ее «ливайсов» татуировку: «Перевод с собачьего – для слабаков». Мой тренер тоже не фанател по Цезарю Милну, знаменитому кинологу. Доминирование нельзя путать с дрессировкой, говорил он.

Раненый пес лежит на боку и почти не шевелится: только поскуливает и часто дышит, высунув язык. Словом, изо всех сил строит из себя хорошего пациента. Доктор Киви бережно его поглаживает, оценивая серьезность травм.

Я разглядываю обои с изображением кошек в позах для йоги (или тантрического секса? обои давно выцвели, и рисунок просматривается с трудом), а сама пытаюсь подсчитать, как этот неожиданный визит к ветеринару ударит по моему кошельку. Карл сидит на единственном стуле, поджав губы и скрестив руки на груди.

Я верчу головой во все стороны, только бы не глядеть на пса – на кишащий паразитами глаз, на дыру в животе. Его скулеж, точно провод под напряжением, свивается внутри меня в пружину. Пусть лучше будет больно мне, а не ему! Это неправильное желание, и я пытаюсь с ним бороться.

Моя чрезмерная эмпатия распространяется на все и вся, даже на существ, обделенных голосом – сучащую ножками, полураздавленную муху на подоконнике, истекающую кровью рыбину с крюком во рту. Когда мне было три года, я кусала персик и гадала, не кричит ли он беззвучно от боли. Тренер ничего не смог поделать с этим моим недостатком. Хотя он и недостатком-то это не считал.

Надо сосредоточиться на чем-то другом. Представляю себе приемную, битком набитую людьми и животными, которых свела судьба: они сидят на разодранных в клочья стульях и продавленных диванах с цветочной обивкой. Есть в этой сцене что-то библейское. Как будто мы не в ветеринарной клинике, а в церкви, и ждем крещения. Все местные прихожане как один предложили нам пройти без очереди.

По моим прикидкам, операция будет стоить не меньше 400–500 долларов. Доктор Киви пока только сказала, что даст нам сорокапроцентную скидку – «за героизм», но сумму не назвала. Я все еще называю пса «собакой», хотя Карл успел дать ему нелепую кличку, а ветеринар зовет его «лапочкой». Скулеж упал на несколько октав и превратился в стон. Он напоминает жуткие загробные звуки, которые издавала моя сестра по ночам, чтобы меня напугать. Да, я всегда была трусишкой.

Доктор Киви, должно быть, гадает, почему у меня такой безучастный вид и какой великий смысл я надеюсь разглядеть в рисунке на ее кошачьих обоях. Карл совершенно спокойно смотрит на пса, даже бровью не ведет.

– Я точно знаю, что все собачьи приюты в радиусе пятидесяти миль сейчас забиты, – говорит доктор Киви, готовя капельницу. – Мои вольеры тоже. А в остальных приютах… скажем так, если этот бедолага выкарабкается, то станет первым в списке на убой.

Она уже пытается пристроить нам пса, давая понять, что идти ему больше некуда.

Доктор Киви переводит вопросительный взгляд с меня на Карла. Его лицо все изрезано шипами кустарника, в котором запутался раненый пес. Щеки и подбородок выглядят так, словно ребенок размалевал их красной ручкой. Невинно.

Мое лицо ветеринар изучает чуть дольше, чем хотелось бы. Лишь через пару секунд я с облегчением вспоминаю, что она видит маску, а не настоящую меня. Отрастить волосы до середины спины было непросто, а выкрасить их в нужный оттенок рыжего удалось только с третьей попытки.

Три месяца я питалась картошкой фри, феттучини «Альфредо» и чизкейками, чтобы прикрыть худобу четырьмя килограммами жира. Три часа искала на «Амазоне» удобные туфли на каблуках, которые в одну секунду сделали бы меня выше на несколько дюймов – впрочем, даже в них я не дотягиваю до метра семидесяти.

– Где, говорите, вы его нашли? – спрашивает доктор Киви. Я вдруг замечаю, что собака притихла. Это настораживает.

– Мы не говорили. – Я пытаюсь придумать очередную ложь и одновременно кошусь на собаку. Вроде дышит.

– Да под мостом, черт побери!.. – бормочет Карл.

Доктор Киви поворачивается к нему.

– Под мостом на 17-й улице? Туда часто привозят надоевших животных. Кошек, собак. Морских свинок. Кроликов, которых дарили детям на Пасху. И этим сволочам все сходит с рук – до сих пор никого не поймали!..

Она ничего не говорит про стальной крест и пропавшую без вести Николь Лакински, про ее депрессию, многочисленных любовников и ошибку, которую адвокат Фельдмана так смаковал в суде. «Может, она попросту сбежала, бросила ребенка? А потом, например, покончила с собой?» И хотя Карл присяжным не понравился, Николь им тоже не приглянулась.

Три недели назад сын Николь, Алекс, теперь уже тощий подросток, признался мне, что рука у него болит до сих пор.

Я сказала мальчику, что я репортер и хочу поговорить с его отцом – только перед этим дождалась, пока сам отец уйдет на вечернюю пробежку. Алекс открыл дверь почти сразу (хотя ему наверняка запрещали открывать дверь незнакомым людям). Мне было очень совестно называть ему липовое имя. Мы сели на ступеньках крыльца и немного поговорили. Алексу прямо-таки не терпелось рассказать кому-то о своей маме, однако день ее исчезновения не оставил почти никаких следов в его памяти. Он помнил лишь одно: жестокий хруст кости.

Мне хотелось обхватить его веснушчатое лицо обеими руками и сказать: никогда не забывай маму! Никогда не прекращай поисков! И вместе с тем мне хотелось, чтобы он забыл. Чтобы жил дальше. И никогда не проигрывал бой крошечному демону одержимости, поселившемуся в груди. Но вместо этого я просто надавала ему кучу обещаний. Когда он протягивал мне драгоценные семейные фотографии, я пообещала вернуться. И ничего не сказала про то, что его мама – лишь одна из красных точек на моей карте, всего несколько пикселей на огромном дисплее.

Доктор Киви выглянула в коридор и позвала кого-то по имени Дейзи. У Карла на лице застыла не то странная усмешка, не то гримаса – довольно жуткая.

Я вдруг замечаю, что стою рядом с собакой и глажу спутанный мех. Похоже, машину придется поменять раньше, чем я планировала.

Внезапно в дверях появляется бойкая девица в розовом медицинском костюме с мордашкой Хелло Китти на груди. Она тут же хватается за капельницу, чтобы вместе с ветеринаром откатить пса в операционную. Дейзи.

Что-то в ней есть…

Доктор Киви странно на меня смотрит.

– Все хорошо?

– Ты прямо позеленела вся, – замечает Карл и хватает меня за плечи. Я вырываюсь. Сердце бешено колотится в груди.

Нельзя, чтобы он ко мне прикасался.

14

На долю секунды мне показалось, что Дейзи похожа на Рейчел. Идеальное овальное личико. Лавандовые круги под глазами. Какое-то неуловимое сходство…

Я схватилась за стену с кото-йогами и сама, без чьей-либо помощи, вышла в коридор – лишь бы Карл меня не трогал.

Он сидит на полу рядом. И в какой-то момент просто меняет позу. Я тут же дергаюсь. Пора это прекращать, нельзя так реагировать на каждое его движение. Я заметила, что временами Карл бывает на удивление ловок и проворен. Час назад мы вместе загружали раненого пса в машину: он без малейших усилий работал обеими руками.

Я делаю еще один глоток «Колы» и переключаю внимание на три черных хвоста, то и дело выглядывающих из кошачьей переноски. Как бы заманить Карла обратно в машину до окончания операции?

Хозяйка кошек втиснулась на маленький диванчик рядом со мной и что-то строчит в телефоне, обручального кольца с крошечным бриллиантом почти не видно на ее пухлых пальцах. Почему-то мне вспоминается огромный бриллиант на пальце той женщины в закусочной. И еще – бабушкино кольцо с изумрудом, которое мама пообещала моей сестре и теперь хранит у себя в комоде.

Есть что-то первобытное в этих кольцах. Пещерные люди обматывали запястья, лодыжки и талии женщин травой – чтобы пометить свою территорию, собственность. Чтобы подчинить их себе.

– Собаку берем с собой, – говорит Карл. – Это новое условие.

На его морщинистом лице я вижу хулиганистую насмешку – так маленький сын испытывает терпение матери. Мне очень трудно сохранять спокойствие. Вовсе не таких отношений я хочу с Карлом. Я – не миссис Ти.

– Собака не может быть условием. И не будет, – как можно сдержаннее отвечаю я. Не позволю Карлу мной манипулировать! Не позволю считать, что я хуже, что я бы на его месте бросила несчастного пса на произвол судьбы.

– Тетя Киви велела оформить вас, пока идет операция. Как вы… получше?

К нам подходит Дейзи с планшетом в руках, деловитая и вежливая.

Вблизи она совсем не похожа на Рейчел, ни капельки. И еще: от нее пахнет детской присыпкой. Она ловко убирает с экрана любовный роман и открывает регистрационную форму ветеринарной клиники.

Рейчел любила читать фантастику про пришельцев. Про дыры в другие измерения. Ужастики. А на постельном белье оставляла терпкий, экзотический, мускусный запах.

– Можете произнести кличку вашей собаки по буквам? – просит Дейзи.

– Это не наша собака.

– Б-а-р-ф-л-и, – вмешивается Карл.

Мне не нравится, как он на нее смотрит.

– Барфли? – хихикает Дейзи, набирая имя.

– Верно.

– Фамилия?

– Смит, – поспешно отвечаю я. – Наша фамилия Смит. И мы не местные, так что все остальные вопросы можете не задавать. Я заплачу наличными.

– Ли – это не второе имя, а окончание, – уточняет Карл, беспардонно разглядывая протез одноногого соседа. Военный в отставке, думаю я. Немецкая овчарка у его ног выглядит так, будто готова по первому же слову хозяина перегрызть нам глотки.

– У моего отца не было руки, тоже протез носил, – говорит Карл в пустоту. – Руку ему оттяпал сенной пресс на ферме у дедушки. Он говорил, что душа, верно, и впрямь существует, раз он до сих пор чувствует оторванными пальцами струны любимого банджо.

– Замолчи, – шиплю я, виновато косясь на инвалида.

Не помню, чтобы Карл упоминал на суде такие леденящие душу подробности. А ферма у его дедушки действительно была. Я не отметила ее на карте, но могу безошибочно ткнуть в нее пальцем даже с завязанными глазами. Она находится на западе Техаса, в сотнях миль от нас. В моих кошмарах это огромное бесконечное кладбище, на котором я копаю и копаю землю, как прилежный муравей.

В комнате воцаряется мертвая тишина.

Доктор Киви.

Я перевожу взгляд на ее бордовую хирургическую шапочку Техасского аграрно-технического университета – чтобы не смотреть на единственный сгусток крови у нее на животе (она словно только что выпотрошила оленя) и на краешек железной каталки у нее за спиной, с которого свешивается неподвижный хвост Барфли.

Я глотаю слезы – из-за чужой собаки. Моя одежда перемазана кровью. На меня пялится вся ветеринарная клиника.

Как же быстро пошли прахом мои планы.

15

Я словно бы смотрю видеозапись разговора Карла с моей милой умной сестрой. Он пытается очаровать ее. Одурачить. Как ему это удалось? Я должна знать. Должна увидеть своими глазами.

Пока доктор Киви рассказывает мне об операции, Карл в противоположном углу приемной уже вовсю флиртует с Дейзи. Та улыбается и сверкает розовыми резиночками на брекетах. Ее длинная коса шоколадного цвета, кое-как обернутая вокруг головы, падает за спину.

Убери руку с ее плеча! С этих дурацких котят «хелло китти».

Я наконец поняла, в чем заключается неуловимое сходство Дейзи с моей сестрой. В их сиянии.

До меня долетают лишь обрывки отчета доктора Киви о проведенной операции и состоянии пса. В его бедре сидела пуля двадцать второго калибра, внутренние органы не повреждены, чипа нет. Лучше оставить его на ночь под медицинским наблюдением.

– Вы вообще слушаете? – раздраженно спрашивает доктор Киви. – Дейзи согласилась одну ночь подержать вашего пса здесь, бесплатно. Она за ним присмотрит. Ей все равно нужно добирать часы для поступления в Гарвард.

Я рассеянно киваю. Надо срочно выдернуть Карла из орбиты Дейзи. Видео перед моими глазами перематывается вперед: я вижу, что он сделает с этой шоколадной косой и железными прутьями, сковавшими ее зубки. А заодно – что он делал с золотыми сердечками, блестевшими в ушах Рейчел. Помню, мне снились кошмары о ее ушах.

– Карл. – Я поворачиваюсь к нему, повышаю голос: – Карл!

Он пожимает плечами и кланяется Дейзи.

– Хозяйка зовет.

На улице, оставшись с Карлом наедине, я не испытываю облегчения. Он вновь услужливо открывает заднюю дверь. Да что ж такое с этим задним сиденьем?!

Я захлопываю дверь.

– Садись вперед. Живо.

– Дейзи говорит, она не может приютить Барфли – у ее мамы аллергия на собак. И еще мама любит пинаться.

– Мы. Не. Берем. Собаку.

Дейзи теперь в своем желтеньком домике, в полной безопасности.

Я сажусь за руль, и в нос ударяет запах его пота – или подстреленной псины, или того и другого. Все хорошо, говорю я себе. После операции у меня осталось 3473,43 доллара (это с учетом щедрых чаевых, которые направо и налево раздавал Карл). Пересчитав наличные, я убедилась, что в общей сложности он украл у меня шестьдесят баксов. Значит, сейчас у него не больше тридцати. От этого становится немного легче.

Я утешаю себя тем, что из-за собаки и внеплановой ночевки мы отстанем от графика всего на несколько сотен миль. Если я брошу пса в клинике, есть вероятность, что Карл уйдет в себя, замкнется. Так что надо проводить время с пользой. Например – выяснить, где можно пораньше оставить арендованную машину. Купить немного собачьего корма, одноразовые простыни и покрывало для роскошного кожаного сиденья «Бьюика». Угостить Карла «Дримсиклом». Уговорить его постричься и немного закрасить седину.При необходимости можно даже побрить его налысо.

Карлу нет дела до моих душевных метаний. Он разворачивает напечатанный на принтере буклет, который, видимо, взял с заваленной бумагами стойки в ветеринарной клинике. Мне видно только паутину черных веток и чье-то имя – Матфей. Подозреваю, это мольба о помощи какого-нибудь садовника. Если стрижет деревья он так же плохо, как их рисует, то скоро явно останется без работы. Карл с головой погружается в чтение.

Я считаю до трех.

– Карл. Услышь меня. Ты ставишь слишком много новых условий. Хватит.

Он бросает на меня тяжелый взгляд.

– Наш священник всегда говорил «Услышьте», перед тем как зачитать цитату из Библии. Я воспринимал это как приказ.

Карл сует мне под нос открытый буклет.

«Помни!» – написано там.

«Матфей, 13.42».

Не имя, а номер главы и стиха из Библии про огненную печь. Он переворачивает буклет и указывает мне на нарисованную от руки карту с крошечным крестиком неподалеку от проселочной дороги.

Не там ли Карл похоронил Рейчел?

– Услышь меня, – говорит он. – Я ставлю новое условие. Мы едем сюда.

16

Карл делает вид, что фотографирует – подносит пальцы к глазам, нажимает воображаемую кнопку. Как та старуха у миссис Ти, что вязала воздух. Он стоит по колено в высокой траве, посреди поля, примерно в двухсах ярдах от меня. На горизонте бурлят черные тучи. По полю разбросано несколько прямоугольных построек, похожих на спичечные коробки, но больше среди этой травы и пустоты ничего нет. Ничего и никого.

Мы катались по проселочной дороге туда-сюда, пока не нашли нужное место. С виду самое обыкновенное заброшенное ранчо, каких сотни. С табличкой «Въезд запрещен» у поворота.

Карл утверждает, что приехал сюда как турист и любитель истории (а буклет на стойке он нашел совершенно случайно).

На месте религиозного лагеря в восьми милях от Уэйко, который ФБР спалило дотла вместе с восемьюдесятью жителями, включая детей, нет никаких дымящихся руин. И других любопытных тоже нет, кроме нас – пожилого мужчины, выделывающего пируэты посреди поля, и девушки, чьи волосы рвет во все стороны сильный ветер. Поле по-прежнему принадлежат секте «Ветвь Давидова», только билетик сюда не купишь.

Один застройщик хотел превратить место осады «Маунт Кармел» в религиозный парк развлечений, но власти Уэйко благополучно стерли следы крови с ковра и обо всем забыли. Нет в городе и памятников или мемориальных табличек, посвященных одному из самых зверских линчеваний в истории США – оно состоялось в здании местного суда в 1916 году. Зрителей собралось видимо-невидимо: почти десять тысяч человек. Самые рьяные отрывали пальцы ног и рук с обугленного трупа – в качестве сувениров, – а потом дарили их друзьям.

Все это я знаю из гневного и весьма информативного буклета, который Карл зачитал мне вслух. Он прекрасно читает, напевно и с выражением. Слушая голос Карла, я представляла, как он декламировал стихи моей сестре, связанной по рукам и ногам на заднем сиденье пикапа.

После его чтения у меня до сих пор мурашки на руках и тугой узел в груди. Поведение Карла на поле не лезет ни в какие ворота – он расшалился, как ребенок. Но я почти уверена, что это не то самое Место. Его взгляд не бегает, он ничего не ищет.

Я наблюдаю за его прыжками, а в голове стучат давно наболевшие вопросы. У Рейчел спустило колесо? Ты предложил ей отвезти велик домой и починить? Или она застала тебя за работой, начала любопытствовать? В какой момент она осознала свою ошибку? Что она говорила перед смертью? Все эти и сотни других вопросов записаны у меня в дневниках и файлах.

Воздух бурлит, наполовину горячий, наполовину холодный – как будто в кофе наливают сливки. Тревожное начало типичной техасской бури.

Я поворачиваюсь к небольшому кирпичному мемориалу у ворот (только им и отмечено место резни, других ориентиров нет). На кирпичной стене рассыпаны монеты и камешки. Я знаю, эти аккуратно разложенные центы и четвертаки связаны с греческим мифом: мертвым надо чем-то платить за проезд на лодке, которая увезет их из царства живых.

Среди монет и камней есть несколько любопытных мелочей: черно-белая игральная кость, большая синяя пуговица, золотая сережка, несколько морских раковин, деревянная буква Х из «Скрэббла», пластмассовый зеленый солдатик. Все они говорят одно: «Я здесь был».

Будь это мемориал в честь моей сестры, что бы я здесь оставила? Ложечку для грейпфрута с зазубренными краями, из-за которой мы постоянно дрались? Крошечного пластикового Будду, что висел на зеркале ее старенького красного «Понтиака»? Резного медного ангела, которого мы каждый год вешали на рождественскую елку?

Слезы застилают мои глаза, перепрыгивающие с одного имени на другое. Вдруг я натыкаюсь на некую Рейчел Сильвиа, 13 лет.

Рейчел. Кто-то скажет, что имя моей сестры на мемориале – знак свыше. Мол, так держать, ты на верном пути. Но я не тешу себя пустыми надеждами. Мне дай волю – начну получать знаки от Рейчел каждый божий день, каждую минуту.

Я бы увидела ее в черно-белой кости – потому что воскресными вечерами мы с ней играли в нарды; в игрушечном солдатике – потому что мы строили крепости из песка и земли; в золотой сережке – потому что однажды Рейчел тайком отвезла меня прокалывать уши, чем привела нашу маму в неописуемую ярость; в букве X из «Скрэббла», потому что сестра всегда одерживала победу в этой игре (ни разу не дала мне выиграть!).

И хотя порой я действительно чувствую ее присутствие, даже позволяю себе с головой окунуться в эти ощущения, насладиться ими, все же до такого я не опущусь. Если я всерьез поверю, что в напарниках у меня погибшая сестра, ни к чему хорошему это не приведет.

Я должна сделать все сама. Без чьей-либо помощи.

Заставляю себя вернуться к мемориалу и вновь зачитываю имена. Имена погибших детей – это особая, страшная поэзия.

Стартл Саммерс, 1 год

Нерожденная Саммерс

Серенити Си Джонс, 4 года

Малыш Джонс, 1 год

Пейджес Гент, 1 год

Дэйленд Л. Гент, 3 года

Нерожденный Гент

Забытый мемориал. Святой ужас. Такими оксюморонами сестра описала бы это место. Рейчел любила поиграть в слова.

Найдена пропавшей. Так она шутила про саму себя.

Карл отбежал довольно далеко – несмышленое дитя в открытом море. Я кричу ему «Вернись!» и показываю рукой на тучи, затянувшие небо. Вдоль дороги отчаянно гнутся под порывами ветра восемьдесят два молодых деревца – по одному на каждого погибшего давидианца. В память о четырех погибших агентах ФБР никто деревьев не сажал.

Я продолжаю кричать и звать Карла – тщетно. Порывы ветра засасывают мои слова в водопад листьев, ревущий в старом дубе над кирпичным мемориалом. Воздух становится все холоднее и холоднее – температура падает очень быстро.

Пару часов назад рыжая парикмахерша, подстригавшая Карла, предупредила нас о надвигающемся торнадо. А еще кассир «Уолмарта», женщина средних лет в красных очках для чтения. Сквозь них она с восхищением уставилась на мой новенький чехол для мобильника (в горошек), на большую коробку шоколадных конфет «Уитманс» для Карла и на упаковку кислых мармеладных червячков. Бросив все это в полиэтиленовый пакет, она заявила: «Вы, часом, не в июле Рождество празднуете?» У нее был сильный техасский акцент, и вместо «часом» получилось «часм».

– Повезло вашей собачке, – сказала она, пробивая банки с кормом «Пурина», всевозможные собачьи лакомства и «невероятно мягкий и удобный» поводок, на покупке которого настоял Карл. Перед этим он тщательно ощупал серебристую собачью удавку.

– А вам бы понравилось получить пулю в зад? – ответил Карл кассирше.

Щелк. Щелк. Щелк. Я оборачиваюсь. Карл стоит почти у меня за спиной и цокает языком, изображая срабатывание затвора фотокамеры. Как он умудрился так быстро одолеть половину поля? Не иначе как пробежал эти двести ярдов. И даже не запыхался.

Он прыгает на месте, падает на колени, тут же вскакивает, выкрикивает имена, высеченные на отполированных кирпичах красного, белого, розового и коричневого цвета – цвета кожи, крови и костей. Согласно легенде, эти кирпичи выкопали из-под земли на месте сгоревших руин. Карл разглядывает монетки, и глаза у него как-то нехорошо блестят – словно он задумал их украсть.

Наконец он прекращает бурную деятельность; невидимая камера свободно повисает на шее. Его движения настолько правдоподобны, что еще немного – и я увижу фотоаппарат.

Карл указывает пальцем на поле.

– Мой брат стоял вон там. Смотрел, как пылает ранчо. Оно сгорело минут за тридцать, не больше.

Брат. Я слышала, что брат Карла умер от рака. Вряд ли он был коп или давидианец.

– Норм был добровольцем, приехал из Акстелла тушить пожар, – продолжает Карл. – Их вызвали слишком поздно, а потом еще заставили ждать. Когда агенты ФБР разрешили пожарным подойти к ранчо с брандспойтами, на месте здания остались одни кости. Кости дома, кости людей. Мой брат целый год только об этом и говорил. Ему нравилось смотреть на огонь.

– Я тогда еще не родилась, – выдавливаю очередную, только что придуманную ложь. Мне якобы столько же лет, сколько «нерожденному Генту» с мемориальной таблички. Об осаде «Маунт Кармел» нам рассказывали в школе на уроке религиоведения. В памяти отпечатались две фотографии: до и после. Хлипкое здание, сколоченное кое-как из листов фанеры, и клубящийся столп пламени мандаринового цвета.

– Не мемориал, а груда политкорректной хрени, – усмехается Карл. Затем вновь кивает на пустое поле, где раньше стояло ранчо. – А ты знаешь, что на пятнадцатый день осады ФБР вырубило сектантам электричество?

Я мотаю головой.

– На улице минус десять, ветер дует со скоростью тридцать миль в час. Эти сволочи просвечивали дом прожекторами, врубали на полную катушку аудиозаписи работающей бормашины, тибетских молитв и визг кроликов, которых резали живьем. Внутри были дети. Копы использовали слезоточивый газ. Танки подогнали, мать их, чтобы протаранить дом. Конечно, эти чокнутые решили, что наступил конец света! ФБР исполнило пророчество Дэвида Кореша, идиота по имени Вернон, матери которого было четырнадцать лет, когда он родился. Всем известно, что с психами шутки плохи! Нельзя на них давить. Только копам невдомек.

Карл рассуждает трезво, с легкой долей безумия, как одержимый темой историк или документалист.

Впрочем, подозреваю, безумец в нем слегка заврался. Хочет меня напугать. Аудиозаписи с визгом кроликов, ну-ну.

Первая большая капля дождя плюхается мне на запястье. Волосы лезут в глаза, липнут к губам. Карл медленно поднимает руки к лицу и «фотографирует» меня.

Первая острая льдинка впивается в голову. Град. Вторая обжигает шею.

В суде Карл не слишком распространялся о своем детстве. Он вполне мог жить какое-то время у брата. Мог давным-давно положить глаз на Николь Лакински. Надо будет снова подбросить в стопку пару ее фотографий. Снимок сморщенного личика ее сына Алекса до сих пор лежит на самом верху.

– Мой братец даже хотел купить на аукционе «Камаро» шестьдесят восьмого года, принадлежавший Корешу, – говорит Карл. – В итоге он оказался ему не по карману. Какой-то богатей предложил за него тридцать семь тысяч долларов.

– Зачем ты меня сюда привел, Карл?

– Это была твоя идея.

– Нет, не мо… – Я умолкаю. – Ладно, идем к машине, пока не промокли. Надо найти мотель.

Карл делает стремительный шаг в мою сторону, подходит почти вплотную и вновь поднимает руки к лицу. Он намного выше меня.

Я представляю, как выгляжу в его объективе: мокрая одежда липнет к груди и бедрам, промеж глаз – маленький белый шрамик, ставший заметнее без косметики, которую смыло дождем. Одна бровь приподнята, над верхней губой – родинка, в левой ноздре серьга с крошечным бриллиантом. Корни волос уже пора подкрасить. Зря я выбирала цвет по названию: «вишневая кола» оказалась нестойкой.

Никто не найдет меня в компьютерном морге пропавших без вести. Моей матери придется ждать очень долго – возможно, всю жизнь, – чтобы узнать, как я умерла. Совсем как она ждет вестей о Рейчел.

Его брат любил смотреть на огонь.

Возможно, Карл здесь уже бывал.

Мысли хаотично крутятся в голове. Я отскакиваю назад и машинально тянусь за пистолетом, которого нет на поясе – он до сих пор лежит в чемодане.

Щелк, щелк, щелк, цокает Карл.

Миссис Ти права. Лучше не покупать ему камеру. Не хочу становиться еще одной «застывшей жизнью» в его коллекции.

Карл вновь опускает руки. Что-то привлекает его внимание.

– Не можем мы ее взять! – досадует он. – Места нет!

Играть в классики с его разумом становится все проще.

– Слава богу, ты тоже это понял! Мы подыщем Барфли хороший дом.

– При чем тут Барфли? – огрызается Карл. – Это мое условие, забыла? И потом, он – мальчик. Я говорил про нее.

Он тычет пальцем мне за спину, в пустой воздух и хаос.

17

Оглушительный гром, кажется, хочет расколоть меня пополам. Я вздрагиваю, а Карл даже бровью не ведет. Интересно, он видит пульс на моей шее? Там словно скачет лягушонок. Хочется ли ему прижать два пальца к подрагивающей точке, унять пульсацию?

Он все еще показывает в пустоту.

– Как ее зовут? – спрашиваю осторожно.

Не знаю, что происходит, но чувствую, что это важно. Не промахнуться бы.

– Она не сказала.

– Вы давно… знакомы?

Она, случаем, не ребенок с этой стены? Стартл Саммерс, Серенити Си или, может, Малыш Джонс?

– Конечно. Я уже раз пять ей сказал, что с нами нельзя. Она вечно мокрая до нитки.

– И давно она тут стоит?..

– Откуда мне знать? Я же был в поле. Лучше ее спроси. И заодно скажи, чтобы не вылезала с фотографии.

Моя одежда потихоньку превращается в мокрую броню. Снизу на джинсах запекается грязь. Я помню, каково это – бегать в мокрых тряпках, да еще на скорость. Помню, сколько драгоценных секунд может отнять набравшая воды одежда. А еще помню одну из самых красивых работ Карла – молодую женщину, бегущую под дождем в мокром платье, облепившем ноги. Карл назвал снимок «Девушка под дождем». Не она ли сошла с фотографии прямо в поле? Интересно, ее он тоже убил?

Маленькие ручейки журчат по гравию и приближаются к воротам для скота, через которые нам предстоит выезжать. Карл, не обращая внимания на льющуюся с неба воду, ждет от меня ответа.

– Давайте… все пойдем к машине, – говорю я. – Здесь, под деревом, сейчас опасно. И мы мокрые.

– А вот к этому ей не привыкать. Хоть бы раз вытерлась полотенцем или переоделась! Нет, зальет все водой, перепачкает… А если задержится на пару дней, начинает вонять плесенью. Да и в машине больше нет места!

– Пойдем, Карл. – Я машу рукой его призраку. – Ты тоже давай с нами.

– Вот только не надо притворяться, будто ты ее видишь. Она уже у ворот, между прочим. Бегает как заяц – хрен догонишь.

18

В машине меня начинает трясти. Трижды пытаюсь схватить ключ зажигания – не выходит.

Наконец Карл сам заводит машину, причем его локоть упирается мне в грудь. От ужаса и озноба я этого почти не чувствую. Не чувствую, но знаю. Видимо, от этого пунктика мне уже никогда не избавиться.

За окнами буянит безумец-ураган: рвет и гнет деревья, даже слегка приподнимает машину – похваляется своей силой. А в салоне, почти вплотную друг к другу, сидим мы, и мой кровожадный спутник наверняка сейчас гадает: убить прямо сейчас? Или растянуть удовольствие?

Я кладу одну дрожащую руку на руль, а вторую в карман, лихорадочно стискиваю и растираю пальцами черно-белую кость. Ураган сдул ее с кирпичной стенки перед тем, как я пустилась бежать. Кость гладкая и прохладная. Подарок от той, другой Рейчел.

Карл совершенно спокоен. Не дрожит. И сушит волосы одной из белых тряпок, что лежали на заднем сиденье. Вторую он бросает мне, а сам тем временем начинает протирать лобовое стекло и без разбору жмет кнопки на панели, пытаясь включить обдув.

По его словам, призрак все-таки просочился на заднее сиденье. Это ведь галлюцинация Карла, не моя, почему же я чувствую ее присутствие? Даже запах плесени мерещится… Чего расселась? Двигайся, сказал он ей.

– Да что с тобой? – наконец спрашивает меня Карл. – Может, лучше я за руль сяду?

Если я пущу его за руль, на этом все и закончится.

Машину осыпает оглушительной пулеметной очередью града – мы как Бонни и Клайд под вражеским огнем. В такую игру мы с Рейчел играли в детстве, пережидая грозу. Однажды, когда мы сидели под одеялом, добрая сестра показала мне библиотечную книгу с фотографией мертвой Бонни Паркер – окровавленной куклы, расстрелянной в клочья техасской полицией прямо у себя в машине, «Форде V8» 1934 года выпуска. Ей было почти двадцать четыре – как мне сейчас. Про Бонни тоже говорили, что ей жить надоело.

Небо похоже на гигантский синяк необычайного, апокалиптического оттенка серого цвета.

Карл тянется к дверной ручке – взбудораженный, он готов выскочить навстречу урагану, прыгнуть на мое место и помчать нас к новой кроваво-красной точке в аду.

И тут до меня доходит. Какая же я тупица, не замечала очевидного!

Карл всякий раз сначала открывает заднюю дверцу машины – якобы из вежливости.

Что ты забыла сзади? – рыкнул он под мостом на 17-й улице.

Все прочие, неизвестно к кому обращенные реплики разом всплывают у меня в памяти.

Господи, да врубай уже свой говнокантри! Только заткнись.

Потеешь, как свинья.

Эти слова предназначались вовсе не мне.

Не можем мы ее взять! – твердил он несколько минут назад. Места нет!

Просто-напросто у нас в машине уже есть один невидимый пассажир.

С вымокшей насквозь девушкой их стало двое.

19

Я сижу на краешке кровати, обсыхаю и катаю в ладонях игральную кость. Карл в соседней комнате беседует со своими призраками, за окном воет ветер. Черный кубик с белыми точками стал моим талисманом: дождь и ветер бросили его к моим ногам. Выпало пять точек. Мое счастливое число – три. У сестры было шесть. Но кость я все равно подобрала.

Кладу ее обратно в карман и начинаю перебирать разбросанное по кровати содержимое уолмартовских пакетов. При этом стараюсь не думать о том, какие пятна проявились бы на старомодных цветастых простынях под ультрафиолетовыми лучами.

Искомое лежит в третьем пакете: портативный замок «Дор джеммер», моя пока что лучшая идея за все путешествие. Кассирша в «Уолмарте» ничего не сказала про эту покупку. Без комментариев – тоже комментарий, проворчал Карл.

В машине, под барабанную дробь дождя и града, меня вдруг осенило. Словно чья-то рука проникла сквозь мутное лобовое стекло и отвесила мне могучую пощечину.

– Сиди в салоне, – приказала я Карлу, когда мы подъехали к офису первого же дешевого мотеля.

Тогда, в поле, я в конце концов завела машину и помчалась прямо в черноту – мне было все равно куда, лишь бы подальше от этого радиоактивного неба. Ближе к Уэйко град ослаб, но дождь по-прежнему лил как из ведра, без передышки. Первое, что я сделала на парковке мотеля, – посмотрела в зеркало заднего вида и оценила свою внешность.

На щеках чернели угольные реки потекшей туши. Я натянула новую уолмартовскую толстовку Карла, которая разделительной линией между двумя призраками лежала на заднем сиденье. Капюшон аккуратно прикрыл мои мокрые волосы цвета вишневой колы (от дождя они потемнели на два тона).

Войдя в фойе, украшенное старыми фотографиями заморских пляжей, я ссутулилась. Сестра однажды сказала (в тот день мы готовились к Хеллоуину), что осанка и походка способны рассказать о человеке очень многое. Сколько ему лет, красив ли он, молод ли душой. Хочешь превратиться в ведьму? Сгорбись. Хочешь стать хромоножкой? Подкинь в ботинок пару мелких камней или примотай к ноге линейку.

Я принялась болтать с подростком-индийцем за стойкой (на бейджике значилось имя «Арти») о двух смежных номерах – один нам с мужем, второй его братцу, который храпит, как рота солдат. Представляете, из-за храпа от него недавно ушла жена.

Лучший способ не привлекать внимания – слиться с толпой заурядных, не слишком приятных личностей. Молчаливая и напуганная девчонка выбивается из этой толпы. Такую любой коп попросит предъявить документы.

Так что я решила хорошенько подсесть на уши бедному администратору мотеля. Рассказала ему о тетушке Барб из Далласа, на похороны которой мы едем, и о ее пагубной любви к чипсам со вкусом сметаны. О том, как час назад на трассе в нас едва не врезался какой-то засранец: отправились бы мы прямиком на небо, к тетушке. На всякий случай я приврала, что мои мужчины минут десять спорили, кому выходить из машины и идти заселяться. Уж проще самой все сделать.

Специально для Арти я сделала свой акцент еще сильнее, потом извинилась, что наследила, отметила его приподнявшиеся при слове «засранец» брови. Все-таки не зря я столько раз наблюдала за перевоплощениями Рейчел на школьной и университетской сцене, да и дома.

Я тоже оказалась на удивление хорошей лгуньей.

Расписавшись левой рукой (в анкете был вопрос о номерном знаке автомобиля, и я, глазом не моргнув, написала случайные цифры), потом расплатилась наличными (126,42 доллара) и совершила набег на торговый автомат. Ужинать нам предстояло крекерами с арахисовым маслом, «сникерсами» и солеными крендельками. Что же до номера, то вряд ли администратор мотеля «Каса бланко» в такой дождь выйдет на парковку – проверять, соответствуют ли номера машин заявленным.

Что-то скребется о смежную дверь между нашими комнатами. Существование второго призрака пока под вопросом (хотя Карл и бормотал что-то о «нем»). С расспросами о мокрой женщине я тоже решила подождать – лучше задам их, когда не буду валиться с ног от усталости, а глаза у Карла перестанут быть такими стеклянными.

Да и его странных дружков никто не любит. Так миссис Ти объяснила, почему остальные жильцы избегают Карла. Но в подробности вдаваться не стала.

Телевизор с выключенным звуком показывает разъяренную метеорологическую карту – к Уэйко приближается сначала одна красная закорючка, потом вторая. Снаружи немилосердно хлопает на ветру плохо прикрученная жестяная табличка с надписью «Торговые автоматы». Металл скребет по металлу. Внутри в тусклом свете телевизора и сорокаваттной лампочки серой тенью на стене притаилась я.

При помощи ножниц я с трудом выдираю из жесткой пластиковой упаковки устройство цвета пожарной машины, которое сегодня ночью поможет мне надежно закрыться от Карла. Я взвешиваю его в руке. Тяжелая штука! Немного похожа на домкрат. Стоит всего лишь 19,95 доллара плюс налог – невелика цена за спокойный сон. При этом я чувствую, как стремительно тают мои сбережения. На сей раз мы оставили в «Уолмарте» 88 долларов и 21 цент. В течение следующих 48 часов мы потратим почти 800 баксов. А пока я просто возьму и подопру дверь портативным замком.

Сперва стучусь. Дверной цепочки нет, лишь едва заметная потертость на ее месте.

– Карл, ты собрал грязное белье? Я просила, помнишь? – Стучу опять. – Карл!

Дверь открывается дюйма на четыре. Рука протягивает мне грязные джинсы и рубашку, заляпанные кровью. Нижнего белья нет. Что ж, и на том спасибо.

Не успеваю я поблагодарить Карла, как рука исчезает, и дверь захлопывается у меня перед носом.

– Прими таблетки, слышишь?! – ору я.

Нет ответа. Сквозь дверь доносятся только «дзынь-дзынь-дзынь» и истошный хохот зрителей. Что ж, если мы с Карлом сегодня больше не увидимся, оно и к лучшему.

Я уже отдала ему половину того, что набрала в автомате, плюс каждый взял по бутылке колы и пива из дорожного холодильника (тоже купленных в «Уолмарте»). Сегодня меня совсем не тянет показывать Карлу фотографии. Про Николь он больше не сказал ни слова. Сейчас я хочу одного: залечь на жесткий поролоновый матрас и с головой окунуться в черноту.

Но сперва одежда. Сама я уже разделась – перед тем, как принять едва теплый душ. Поднимая одежду с пола, я замечаю свое отражение в большом, прибитом к двери, дешевом зеркале.

Выгляжу я не так уж страшно.

Без каблуков рост у меня пять футов два дюйма. Косметика смыта, волосы убраны в растрепанный пучок на макушке – больше восемнадцати мне никто не даст. Округлые щеки. Крошечное кольцо в носу (читай: «только-только начала бунтовать»). Футболка с пандой из зоопарка Колумбуса, штат Огайо, потому что панды такие милые и потому что я не имею никакого отношения к Колумбусу.

Короткие шорты обнажают старые, побледневшие синяки на коленях. Щиколотки усыпаны красными пятнышками муравьиных укусов.

В зеркале отражается хрупкая и уязвимая девчушка. Прекрасно! Лучше, когда люди не знают, что их ждет. Кто-то скажет, что я нарочно раздразниваю Карла. Что мое тело всегда должно быть полностью скрыто от его глаз. Что я прямо-таки напрашиваюсь на неприятности.

Перед выходом накидываю на себя черный целлофановый мешок для мусора и вооружаюсь небольшим пакетиком, битком набитым четвертаками. Нащупываю в кармане игральную кость. Достаю из сумочки перцовый баллончик. Пистолет остается в номере.

20

Дорога отнимает у меня немало сил, хотя гостиничная прачечная находится в шести номерах от нашего, в комнате № 18, как и сказал парень за стойкой. Небольшой навес вдоль стены – слабая защита от дождя и ветра. С одной стороны на мой импровизированный дождевик хлещет вода, с другой – зияют черные окна пустых номеров.

В одном номере – шторы не задернуты, глядите все! – какой-то придурок смотрит в темноте порнуху. Рядом с нашими номерами припарковано две машины: старая «Тойота» и красная «Ауди», которой здесь явно не место. Интересно, какая из них принадлежит любителю клубнички? «Ауди» мне смутно знакома, как будто мы пару раз проезжали мимо нее на шоссе. А может, я просто видела ее рекламу в перерывах матчей «Суперкубка».

Так и подмывает развернуться. На часах только полвосьмого, и я несу на стирку лучшие джинсы Карла. Как тяжело все учитывать, про все помнить – даже про одежду.

Поворачиваю ручку восемнадцатого номера. Хозяин открыл прачечную заранее, как и обещал. А вот свет не включил. В полной темноте я добрые две минуты шарю рукой по стене и наконец нахожу выключатель – в пяти футах от входа. Флуоресцентные лампы под потолком с гудением оживают, бросая серые тени на две старинные стиральные машины, один сушильный автомат с круглым иллюминатором и грязный бетонный пол. В комнате никого нет.

Я открываю первую машину. Затем вторую.

Никаких тараканов. Никаких отрезанных конечностей или плесневелой одежды. Просто чистый потертый металл. Я облегченно выдыхаю (сама не заметила, как задержала дыхание), раскладываю одежду по барабанам, даю им наполниться водой и несколько раз жму на кнопки – увы, быстрый режим здесь не предусмотрен. Что ж, всяко лучше, чем отстирывать кровь вручную под струей воды – особенно четко я это ощущаю, когда вижу кроваво-грязный суп за стеклом. Помедлив, я запираю дверь изнутри (мысленно дав себе по шее за то, что не сделала этого раньше).

Пока машины стирают, я закидываю в пустой сушильный автомат пять четвертаков и включаю его, надеясь таким образом немного согреть воздух в комнате. Меня по-прежнему колотит озноб. Автомат начинает ворчать. Я сползаю по нему на шершавый пол и откидываю голову, представляя, как внутри кувыркаются призраки Карла.

Когда я просыпаюсь, вокруг стоит кромешная тьма. Сушилка выключилась. Мои колени до сих пор притянуты к груди. Понятия не имею, сколько прошло времени. Под попой холодный бетон, за спиной – теплый металл. В голове туманно. Видимо, под размеренный гул машин, шум дождя и мысли о запертой двери я крепко уснула.

Стиральные машинки крутятся как бешеные и вот-вот разлетятся на тысячи осколков шрапнели. В воздухе стоит вонь «Тайда» и дыма.

Света нет. Есть дым. Два этих факта расправляют крылья у меня в голове, словно летучие мыши, сперва один, потом второй. Какой вывод? Кто-то проник в комнату. Или начался пожар. Или и то, и другое сразу.

Я принимаюсь лихорадочно нащупывать на полу пакет с перцовым баллончиком и четвертаками, который можно изо всех сил запустить кому-нибудь в голову, пах, колено. Но под пальцами только шершавый бетон, затвердевшая жвачка и старая антистатическая салфетка.

В полной темноте, ничего не видя, я наугад ползу к двери.

Направление я выбрала верное: уже через несколько секунд мне удается включить свет. В воздухе стоит дым, но сквозь него нетрудно разглядеть Карла, оседлавшего одну из стиралок. Он ухмыляется, а на коленях у него лежит мой пакет с четвертаками.

В руке – источник дыма.

– Как ты сюда пробрался?! – Я с трудом сдерживаю ярость.

– Просто повернул ручку. Два раза. На второй пришлось немного поднажать.

– А свет зачем вырубил?

Карл показывает на клубящийся между нами белый дымок.

– Еще не хватало, чтобы нас арестовали. И потом, разве в темноте не лучше спится? – Он затягивается. – Крутая дурь! Знаешь, с каждым днем ты нравишься мне все больше.

Я бы спросила, где он раздобыл травку, однако ответ мне уже известен. Карл порылся в моем чемодане и теперь курит «Ларри Джи» – комплимент от парня с mommyzhelper.com, сделавшего мне поддельные номера и права. Подарок для перспективного клиента. «Ларри Джи» и впрямь оказался легким и мягким, но к джазу отношения не имеет.

– Залезай! – Карл хлопает по соседней стиралке. – До окончания стирки еще пять минут.

– Травка не моя.

– Разумеется!

– И не ройся больше в моем чемодане, Карл, иначе у нас будут проблемы.

– Кто бы говорил.

Несмотря на заложенный в ответе упрек, Карл прямо-таки источает миролюбие – многократно усиленное марихуаной. Я забираюсь на вторую стиралку. Он передает мне косяк. Я медлю, потом все же делаю глубокую затяжку. Года два уже не курила. И вообще не употребляла ничего, что меняет сознание. А теперь? А теперь мне надо найти с Карлом общий язык, и ради этого я готова на все.

– Кто второй призрак? – спрашиваю я. – Кто сел в машину, когда мы уезжали от миссис Ти?

– Почему сразу «призрак»? – Карл выпускает в воздух змейку дыма. – Его зовут Уолт.

– Он сейчас… здесь?

– Остался в номере смотреть «Семейную вражду». «Дискавери» ему не по вкусу. Вот я и вышел прогуляться.

– Давно вы знакомы?

– Давно. Я его фотографировал в парке «Биг-Бенд». Пропустил с ним пару кружечек.

– Как он выглядит?

– Ну, не марафонец. Раньше был дальнобойщиком. Любит, когда ему ставят пивко.

Я делаю еще затяжку. Потом еще. Интересно, всегда ли Уолт был невидимкой – может, и в том баре тоже? И на фотографиях? Лучше не спрашивать.

– Ну… а та, другая?

– Отбыла час назад. У нее аллергия на собак и дым, видите ли. Еще она сказала, что «Семейная вражда» для идиотов. Вечно всем недовольна. – Карл забирает у меня косяк и затягивается. – И не любит, когда я про нее болтаю.

– Ее ты тоже снимал?

– Наверное. Она красотка. Губы суперские. Как у тебя.

– Ты надо мной издеваешься, Карл?

– Самую малость. И, кстати, у меня появилось новое условие.

– Как дела у Барфли? – шепчу я в трубку, сама не зная зачем. Между мной и Карлом – стена и портативный замок. Когда я уходила из комнаты Карла (в десять вечера), он уже вовсю храпел. Да если он и слышит, что с того? Я всего лишь интересуюсь самочувствием собаки.

– Отлично! Спит как младенец. Я сунула ему в вольер своего любимого мишку – на счастье. – На дворе полночь, а Дейзи по-прежнему бодра и весела. – Мы очень рады, что он так хорошо перенес операцию. Доктор Киви говорит, это потому, что он еще молод. Она рассчитывает на полное выздоровление.

– Здорово. Спасибо за хорошие новости! Доброй ночи, выспитесь как следует.

– Ах да, передайте мистеру Смиту большое спасибо за двадцатку «на Гарвард», мне как раз через неделю предварительный экзамен сдавать. Но я бы и без денег присмотрела за вашим псом, он такой лапочка! Я в него просто влюбилась!

– Мистер Смит?.. – торможу я.

– Ваш отец…

Ах да, наша липовая фамилия!

– Да-да, конечно, я передам.

Значит, карманных денег у Карла осталось совсем мало, десять долларов. И он поставил мне новое условие: хочет мыть золото. Сковородку у миссис Ти он стащил именно для этого.

Меня так и подмывает прочитать Дейзи лекцию о том, почему в Гарвард не берут загорелых девиц по имени Дейзи из Уэйко, штат Техас, которые в свободное время читают любовные романы и выхаживают больных собак, хотя из таких девиц и получаются достойные люди. Гарвард никогда не выберет ее и всегда будет выбирать карлов. Но я сдерживаюсь. Сердечно благодарю ее за то, что дала мне свой личный номер и сняла трубку посреди ночи.

– Сладких снов, Дейзи, – говорю я.

А потом открываю лежащий рядом на постели ноутбук. Из головы никак не идет история, которую Карл рассказывал на том безлюдном поле, рядом с мемориалом.

Подключаю местный вай-фай. Засовываю куда подальше собственное правило – пользоваться компьютером только в экстренных случаях. Спустя сорок восемь часов от начала нашей поездки я поняла, что быть отрезанной от мира тоже опасно. Хочется верить, что программа для шифрования данных, которую я скачала и установила две недели назад, спрячет от любопытных мое местоположение.

Несколько ударов по клавишам – и ответ получен.

Я надеялась, что Карл соврал про визг умирающих кроликов.

Но нет, он не врал.

День третий

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 9 лет.

Как не бояться провалиться в могилу

1. Смотреть под ноги.

2. Не наступать в глубокие лужи и грязь.

3. Носить с собой громкий свисток.

4. На всякий случай всегда держать в рюкзаке упаковку крекеров-рыбок.

5. Не разговаривать с привидениями.

Название: НЕВЕСТА

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Калверт, штат Техас

Пигментная печать

Комментарий автора:

Она приглянулась мне больше остальных девчонок квартала. Даже не думал, что белые кружева могут производить такое впечатление. Я снял ее со всех сторон, запечатлел каждый изгиб. Все это время она гордо смотрела прямо на меня, как и подобает настоящей невесте. Даже когда пошел дождь. Конечно, шансов у нее не было. Скоро от бедняжки останутся одни кости, как и от всех остальных.

21

Последние полчаса нос Барфли обильно опыляется ветром. Он все скачет и скачет по заднему сиденью, высовывая голову то в одно, то в другое окно, совершенно забыв про Уолта, через которого ему приходится перебираться, и про собственную рану, зашитую восемнадцатью нежными швами.

Дейзи подарила нам плюшевого мишку, быстро попрощалась и ушла (Карл даже не успел игриво подергать ее за косичку). Не знаю, почему я не думала об этом раньше – он ведь запросто может подыскать себе парочку жертв по дороге. Или по крайней мере стащить у приглянувшейся девушки какую-нибудь вещицу на память.

Мы оба еще не совсем отошли после вчерашнего «Ларри Джи». Спали допоздна. Да и от ухабов на трассе № 6 «кишки не на месте». Это слова Карла, не мои. Он сегодня не слишком болтлив, и скромный завтрак (побитое зеленое яблоко из стеклянной миски на стойке «Каса бланко», самый дешевый батончик мюсли) принял с явным недовольством. Он настоятельно просит меня остановиться и купить несколько полиэтиленовых пакетов, которые нужны ему для добычи золота. Тут я вспоминаю, что мой пакетик с четвертаками до сих пор у него.

Отчасти я жалею, что курила с ним травку. Дурь немного развязала Карлу язык, но в разы усилила мою паранойю. Я как будто еду на десять миль в час быстрее, чем показывает спидометр. Уже дважды я оглядывалась на заднее сиденье: мерещились чьи-то голоса.

– Настроение у тебя ни к черту, – проворчал Карл две минуты назад.

Потому что мне известно, какую кровавую резню ты здесь устроил. До второй красной точки на карте Техаса – крошечного городка в шестидесяти милях от Уэйко – осталось каких-то полмили.

Не знаю, почему называю их красными точками. Впрочем, лучше, чем равнодушное «жертвы» или пикантное «мертвые девушки». Не хочу подкреплять хищнический интерес людей к нежной белой коже, которую бросили гнить под землей. Я никогда не напишу о сестре книгу. Ни один из моих документов – в том числе об остальных мертвых девушках, женщинах, жертвах – не станет достоянием общественности.

Я говорю себе, что нездоровое человеческое любопытство – не грех. Просто люди не чувствуют связи с погибшими, эти страшные истории не имеют к ним никакого отношения. Нормального человека стошнит, если он проведет хотя бы десять минут в холодном темном бункере, где я храню самые жесткие материалы по делам пропавших девушек.

Нормальный человек уже никогда не будет прежним, если хотя бы недолго поговорит по душам с убитым горем отцом, которого по ночам зовет погибшая дочка. Или с копами из убойного отдела, которые травят шутки в баре, чтобы забыться. Или с серийным маньяком, которому якобы ни до чего нет дела – лишь бы сладкий чай был из правильной закусочной.

– Калверт, Техас, – лениво читает Карл надпись на указателе. – Когда-то здесь стояла самая большая хлопкоочистительная машина в мире.

Я включаю сигнал поворота и сворачиваю налево с главной исторической улицы города.

Карл имеет в виду хлопкоочистительный завод, действовавший в Калверте в XIX веке. А я представляю себе тот день в XXI веке, когда город, словно тараканами, кишел репортерами и полицейскими. Вспоминаю фотографии с места преступления, которые я выкупила у одного техасского рейнджера низшего звена. Настоящие кадры из фильма ужасов, а ведь на них даже не было самой жертвы.

Карл ошибается. «Настроение ни к черту» – это очень-очень мягко сказано.

– Так ты слышал про Калверт? – как можно непринужденнее спрашиваю я.

– Скопище очаровательных дам – исхудали до костей и едва дышат. Господи, ну и рожу ты скорчила! Я про викторианскую архитектуру. Этот город – ее кладбище. Ну, или заброшенная галерея, выбирай что нравится. В Техасе почти не осталось викторианских домов, но Калверт – исключение.

– Ее звали Викки, – в ярости говорю я, останавливая машину. – Мы приехали.

– Очередная красная точка на твоей карте?

Я глушу мотор. Карл разглядывает хаос из фронтонов, башенок, флигелей и эркеров, который в 1902-м архитектор окрестил «особняком в стиле королевы Анны». Восемь лет назад с легкой подачи репортеров все стали называть этот дом Кровавой Викторией, коротко – Кровавой Викки.

Сейчас Кровавая Викки выглядит так, будто ее жестоко избил муж. Облезлая белая краска, заколоченные фанерой окна, сломанные шпили, поцарапанная лепнина, треснувшая черепица.

– Ликуй: я узнаю этот дом, – заявляет Карл. – Раньше я частенько бывал в Калверте – хотел запечатлеть медленную кончину прекрасных дам. Эту я прозвал Невестой. Столько кружев и украшений. Она всегда была моей любимицей. Один раз мне даже удалось на ней подзаработать: старушка из дома престарелых, которая раньше здесь жила, попросила сфотографировать дом со всех сторон. Хотела потом заказать картину и повесить ее у себя в комнате. Старухин племянничек из Калифорнии попросил ее продать особняк, а деньги отдать ему. Интересно, чем все закончилось…

Плохо закончилось, Карл. Соседи тебя запомнили – человека с камерой, который околачивался вокруг дома за несколько дней до исчезновения Викки Хиггинс. Один из них записал номер твоего автомобиля. Копы тебя выследили, доставили в участок и долго допрашивали – ты тогда как раз вышел под залог перед судебным слушанием по делу Николь Лакински.

Потом с теми же вопросами к тебе пристал прокурор. Он посоветовал полицейским допросить старуху из дома престарелых – конечно, она ничего не помнила. Судья в итоге заявил, что любое упоминание Викки на суде по делу Николь будет расценено как предубеждение, наносящее ущерб интересам обвиняемого. И вот ты здесь, Карл, на свободе.

Я оставляю тираду при себе и, приоткрыв окно, делаю несколько глубоких вдохов.

– Барфли, посиди здесь, хорошо? А то еще швы разойдутся.

Я подкладываю ему плюшевого мишку и вижу в его мягких карих глазах больше любви, чем во взгляде моего последнего бывшего. Так смотреть умел только Энди.

Не слишком ко мне привязывайся, Барфли. Я понятия не имею, куда все идет.

– На крыльце стоит риелтор. Мы опоздали на полчаса. Поэтому говорить буду я, а ты молчи и кивай, ясно? Если что-то вспомнишь, расскажешь потом, когда вернемся в машину.

– Как тебе будет угодно. Смотри, она нам машет.

Карл любезно и жизнерадостно машет в ответ.

Мы молча идем по голой лужайке. Почему-то я возлагаю большие надежды на эту красную точку. В доме есть комната, которая может дать много ответов. Я заставлю Карла провести там несколько минут. Он услышит крики жертвы, зуб даю.

Риелтор, придерживая соломенную шляпу с большими полями, спускается по замшелым ступенькам крыльца. Под прогнившей лестницей видна прохладная черная пещера – сестра непременно затащила бы меня туда поиграть в «Тролля под мостом». Ей нравилось слушать, как я визжу от страха.

– Вы опоздали, – бесцеремонно заявляет агент. – Меня зовут Труди. Добро пожаловать в Калверт. Прекрасное место, чтобы отдохнуть от постылой городской жизни. Конечно, сейчас Калверту не хватает былого величия, однако в Викторианскую эпоху это был четвертый по величине город Техаса. «Аббатство Даунтон» отдыхает. Этот великолепный особняк возвращает нас в далекое прошлое. Да, в ремонт придется вложиться, но оно того стоит!

Ни слова про убийство (а ведь убийства в Калверте – большая редкость) и лишь легкий намек на то, что ремонт особняка за миллион долларов обойдется еще минимум в два.

Пока риелтор произносит вызубренную наизусть речь, я в сотый раз задумываюсь о том, как лживы бывают фотографии.

На сайте агентства недвижимости Труди выглядела лет на тридцать моложе. Толстый слой розовой пудры на ее лице похож на маску – он заканчивается сразу за линией подбородка. На губах – алая помада. Когда эти губы морщатся, я не могу оторватьот них взгляд. От ослепительного солнца в сочетании с яркими зебрами и пеликанами на ее блузке у меня немного кружится голова.

– Миссис Ти обожала «Даунтон», – говорит Карл. – Особенно любила мистера Бейтса, пока тот не начал ругать стряпню жены.

Труди пренебрежительно улыбается. По телефону я сказала ей, что у него деменция и что мы с мужем ищем большой дом, требующий ремонта и перепланировки, в котором можно разместить его консалтинговую фирму, моего больного престарелого отца и нашу растущую семью.

Утром я вытащила серьгу из носа, а в уши вставила два маленьких серебряных крестика. Волосы убрала в длинный старомодный хвост. Мой белый сарафан «Энн Тейлор» заканчивается ниже колен. На пальце сверкает мамино обручальное кольцо, которое два месяца назад я стащила из ее шкатулки с украшениями.

Впрочем, выражение лица у Труди все равно недоверчивое. Она то и дело поглядывает на крошечное отверстие в моей ноздре. А сейчас смотрит на нашу машину – увиденное ее слегка успокаивает, и она решает показать нам дом.

– Вы исследуете паранормальные явления?

– Нет, – отвечает Карл.

– Работаете в журнале или газете?

– Я – нет, – говорит Карл. – Не удивлюсь, если она работает.

– Сюда приходит много любопытных, – поясняет Труди. – Я не хочу зря тратить время.

– Как я понимаю, дом выставлен на продажу четырнадцать лет назад, – обходительно вставляю я. – Мы, конечно, слышали про убийство. Мой отец… верит в привидения. Прежде чем вбухать в этот дом половину наследства мужа, я хочу удостовериться, что он не напугает папу.

Карл кивает.

– Да, мне нужно увидеть ту самую комнату.

– Что ж, это хотя бы правдоподобно, – говорит Труди, поворачиваясь к двери. – Я смогу показать вам большую часть первого этажа, включая просторную спальню – идеальную комнату для вас, сэр. Также на первом этаже располагаются кухня, столовая, две гостиные, несколько небольших уютных комнаток и кабинет в задней части дома, где и произошло упомянутое вами событие. Уборку производили профессионалы, все чисто – пятна можете не искать. В машине у меня есть альбом с фотографиями спален и уборных второго этажа, а также помещений для прислуги на третьем этаже, но сперва предлагаю осмотреть первый, а дальше видно будет. Прежде чем подняться наверх, вы должны будете подписать освобождение от ответственности, поскольку все лестницы в плохом состоянии. И хотя я запросто могу проползти под опускающиеся ворота гаража, на каблуках по этим гнилым доскам я не пойду, не совсем еще из ума выжила. Так что придется вам прийти сюда с моим боссом, который, честно говоря, давно хочет избавиться от этой громадины. Убийства помогают продавать только книги и оружие, любит говорить он.

– Очень жаль, что осмотр будет неполным, – ворчит Карл. – А много было пятен?

Труди делает вид, что не услышала его вопроса, набирает код на железном ящике рядом с дверью, открывает его и достает оттуда ключ. Смотрит на часы.

– Отведу вас сразу в тот кабинет. Если вам станет жутко, остальные комнаты можно не смотреть.

– Не станет! – заверяет ее Карл.

Мы входим в коридор, который из-за темноты и пыли кажется бархатным. Единственный источник света – две щели под фанерными листами, которыми заколочены окна.

– Смотрите под ноги, – предупреждает Труди. – Электричества здесь нет, мы показываем дом только при свете дня.

Грязное витражное окошко на лестничной клетке отбрасывает вниз цветные блики. Когда мои глаза привыкают к темноте, я различаю пустую гостиную справа и заложенный кирпичами камин. Труди уже решительно шагает вперед по длинному коридору.

Должно быть, по этому самому коридору Викки шла навстречу своей смерти. Я подталкиваю Карла в спину, как он, вероятно, подталкивал ее. Труди со знанием дела освещает фонариком потолки и стены. Мне почти не слышно, что она говорит.

– Как-как вы сказали? – переспрашивает Карл. – Обделанные стены?..

Мы подошли к массивной и очень красивой деревянной двери в конце коридора. Я помню эту тонкую резьбу – на фотографиях она была перетянута желтыми лентами. Мы с Карлом подходим вплотную к Труди, а она, направляя луч на связку ключей, принимается искать нужный.

– Отделанные натуральным деревом стены, сэр. От-де-лан-ные.

Она распахивает дверь и приглашает нас в длинную узкую комнату, которая тянется вдоль задней части дома. Сквозь трещины в стенах сюда попадает достаточно света, чтобы разглядеть крысиный помет на дешевом линолеуме, два сломанных стула, розовый крест на фанерном листе, выведенный краской из баллончика, и надпись «ЕОДВА».

– Что это значит? – спрашивает Карл.

– «Еще один день в аду», – шепчу я в ответ.

Труди уже прошла в глубину комнаты.

– Местное хулиганье, что с них взять. Раз в месяц мы меняем дверной замок, но патрульные до сих пор заглядывают сюда каждую ночь. На Хеллоуин – каждый час.

Когда она поворачивается к нам, я испуганно охаю. Теперь понятно, почему я так плохо слышала ее в коридоре. Нос и рот закрыты белой маской, видны только глаза. К тому же она зачем-то подняла блузку, обнажив бледную жировую складку на животе и кобуру с пистолетом.

– Простите, не хотела вас напугать. Я аллергик и такие старые дома показываю только в маске. Мало ли, сколько асбеста в этих стенах… Раньше я и клиентам предлагала маски, но они в последнее время недешевы, не хочу тратить их на кого попало. Полуразрушенные викторианские особняки покупают не каждый день – я уже лет пять таких не продавала.

Я не свожу взгляда с ее руки, лежащей на кобуре пистолета, очень похожего на мой. Он так и остался в чемодане, почему-то мне даже в голову не пришло вооружиться перед осмотром дома.

– Муж настаивает, чтобы я носила с собой пистолет. Читали в Интернете, что бывает с женщинами-риелторами? Нет ничего предосудительного в ношении оружия. Вам очень повезет, если я окажусь рядом в кинозале, когда какой-нибудь ворюга наставит на вас пушку.

– Безусловно… Вам по службе необходимо!.. – выпаливаю я.

Карл стоит в углу и о чем-то тихо беседует со стеной. Я различаю слова «арт» и «шок». Бред какой-то.

– Ну, место он нашел, – говорит Труди, кивая на моего «отца». – Вы не представляете, сколько всяких охотников за привидениями и прочих чокнутых нам звонит. Викки Хиггинс была славной девушкой и заслуживает покоя после смерти. У нее впереди была целая жизнь. Ее муж живет на прежнем месте, через улицу отсюда. Я продала ему дом за год до смерти Викки. Вы бы видели, какой она там ремонт провернула! А его новая жена взяла и все переделала, места живого не оставила. Вы знали, что Викки исчезла аккурат в годовщину свадьбы? Когда муж вернулся домой к ужину, на кухне так и лежал размороженный стейк – уже изрядно подсохший и посеревший. Дома никого. Место преступления нашли спустя тринадцать дней.

– Ее зарезали на этом самом месте, верно? – спрашивает Карл из противоположного конца комнаты. – Кровь так и брызнула во все стороны. Прямо на красные обои с принтом из артишоков. В углу остался кусочек обоев, можете взглянуть. Сколько интересных фактур – отличный был бы снимок.

Он поднимает руки к лицу и щелкает языком.

– Так, все. С меня хватит. – Труди выхватывает из кобуры старенький «ругер» и показывает нам дулом на дверь.

Карл, зачарованный стеной, не сходит с места.

Мы выходим на лужайку перед домом, и палящее солнце в считаные секунды рассеивает чары. Труди быстро вывела нас на улицу и теперь занялась привычными делами: снимает маску и прячет пистолет. Я поворачиваюсь к Карлу.

– Может, прогуляешься немного с Барфли? Ему давно надо в туалет. Поводок на полу под сиденьем. А я пока договорю с Труди.

Карл крутит пальцем у виска, показывая на риелтора – та возится с кобурой и на нас даже не смотрит.

– Сейчас-сейчас, – говорит она. – Не хочу отстрелить себе придатки, хотя они мне больше и ни к чему.

Когда она поднимает голову, я вручаю ей пятьдесят долларов.

– Пожалуйста, не обижайтесь. Мы не хотели отнимать ваше время. Поужинайте с подружкой в каком-нибудь хорошем месте за наш с папой счет. Дом очень красивый, но я вижу, что случившееся даст слишком много пищи его богатому воображению.

Труди медлит, что-то прикидывая и лихорадочно обкусывая остатки алой помады. На внутренней стороне маски, которая болтается у нее на руке, я замечаю кроваво-красное пятно.

Она мне не верит, конечно же. И понимает, что это взятка.

– Почему бы и нет! – наконец восклицает она. – Поужинаем с сестрой в «Марлине».

– Вот и славно. Спасибо вам еще раз.

– Подождите. Хочу кое-что прояснить, пока вы не уехали. В той комнате были синие обои, а не красные. И Викки Хиггинс застрелили, а не зарезали. Из стен потом выковыряли восемь пуль. Тело так и не нашли. Но по количеству крови на полу и стенах можно было заключить, что она погибла. А потом ее родители решили устроить похороны: неподалеку от склепа Орвиссов поставили памятник и зарыли в землю пустой гроб. Впрочем, это вы наверняка слышали.

Я киваю. На одном техасском сайте про привидения написано, что над пустой могилой Викки Хиггинс развевается ее свадебная фата. Иногда ее видно даже при свете солнца. Бред.

Труди делает скорбное лицо.

– Там, в доме, ваш отец мог вспомнить что угодно. Как его бабушка случайно расплескала миксером тесто для торта «Красный бархат», например. Сочувствую вам, правда. Все симптомы налицо. Моя мать перед смертью страдала паранойей. Думала, за ней кто-то следит. Как-то раз она открыла банку со стручковой фасолью и накинулась с острой крышкой на мою сестру. Конечно, сестрица у меня – та еще стерва. Не дай бог, оставлю в раковине тарелку или кусочек картофельной кожуры – живьем сожрет. Я еще чай не допила, а она уже тащит из рук кружку, чтобы помыть. В общем, поаккуратнее с отцом. Не спускайте с него глаз.

22

Мы с риелтором устроили своеобразную игру: кто первым тронется с места и покинет Кровавую Викторию. Я тяну время изо всех сил и помогаю Барфли устроиться на заднем сиденье. Наконец Труди не выдерживает и, махнув рукой как белым флагом, уезжает.

Я жду еще пять минут, после чего выезжаю на перекресток. Желтого «Мини Купера» Труди нигде не видно. Тогда я проезжаю одну улицу и сворачиваю к небольшому викторианскому домику, где раньше жила Викки Хиггинс. В двух кварталах от него Викки Хиггинс умерла.

Слишком уж близко.

Однако это действительно дом Джона Хиггинса, мужа Викки. Я несколько раз проверила адрес, да и Труди только что это подтвердила. Как она и сказала, новая жена Джона живого места на доме не оставила – в нем не осталось ничего от былой викторианской женственности. Уцелел лишь крошечный вензелек над крыльцом. Серый сайдинг, алюминий, пластиковые окна, большая пристройка – все эти перемены удешевят любой дом, что уж говорить об историческом памятнике.

Во дворе установлено баскетбольное кольцо, а к перилам на крыльце пристегнут дорогой розовый трехколесный велосипед. Педантичный хозяин огородил трехдюймовым пластиковым заборчиком идеально ровную и чистую лужайку. Возможно, новая жена и двое детей помогли Джону Хиггинсу забыть свое страшное прошлое, которое поселилось в каких-то двух кварталах отсюда. А может, он и не хочет забывать.

Выходить из машины нет смысла. На мои письма и звонки Джон не отвечал (я даже звонила ему на работу в юридическую контору). К тому же сейчас никого нет дома. Я просто хочу увидеть своими глазами, где Викки Хиггинс оставила портиться размороженный стейк. Как знать – вдруг и Карл что-нибудь вспомнит. Броские цвета дома, в котором жила Викки Хиггинс, запросто могли отпечататься в каком-нибудь укромном уголке его памяти.

Помню, год назад, в одной далласской закусочной, мать Викки показала мне фотографию младшей дочери на крыльце этого самого дома, с малярной кистью в руке. «Викки так гордилась своей работой. Называла дом «разукрашенной леди», а потом дала ему и имя: Олив. Он был зеленый, с красными ставнями цвета пименто. Все архитектурные особенности Сан-Франциско 1890-х бережно сохранены. Поначалу ее одолевали сомнения: может, покрасить в пурпурный и персиковый? Бирюзовый и золотой? И так далее. Как-то ей попалась старинная статейка из калифорнийской газеты, автор которой предупреждал: новая тенденция красить дома в яркие цвета доводит до сумасшествия даже спокойных и благонадежных граждан. Порой я гадаю, может, это правда? Может, цвет дома свел кого-то с ума и заставил убить мою дочь?»

Мать Викки поведала мне об этом спустя почти два часа беседы. К тому времени глаза у нас обеих были на мокром месте. Она показала мне фотографию свадебного платья, которое положили в гроб вместо тела – ведь Викки, как и мою сестру, до сих пор не нашли.

Прямо на столик в кафе (помню сервировочную салфетку с кроссвордом и крестиками-ноликами) я выложила шесть фотографий Карла с разных ракурсов. Она сказала, что никогда не видела этого человека.

Мы встречались в пятнадцати милях от ее дома. Она подумала, что это вполне нейтральная территория для встречи со странной девушкой, которая умоляла о встрече (потому что у нее тоже пропал без вести близкий человек). Разумеется, я и так знала, где она живет – в скромном деревенском домике в Плано по соседству со старшей дочерью (двумя годами ранее та послала меня куда подальше и захлопнула дверь у меня перед носом).

Когда мы выпили по первой чашке кофе, я успокоилась. Мать Викки была рада поговорить о пропавшей дочери – и не важно, чем я руководствовалась на самом деле.

– Осторожнее! – шипит Карл.

Ворота пристроенного к дому гаража начинают подниматься. Кто-то либо уезжает, либо подъезжает. Очень скоро на подъездную дорожку влетает ответ – зеленая «Приус». Из машины выскакивает тощая краснолицая женщина в черных лосинах для занятий йогой и обтягивающем розовом топике. Полагаю, это Диди, вторая жена Джона – та, что бездумно прошлась серым ластиком по дому Викки. А заодно по морщинам на своей аватарке в «Фейсбуке». Труди тоже явно взяла этот ластик на вооружение.

– Мне только что позвонила Труди и предупредила, что вы можете сюда заглянуть! – противно вопит она. – Прочь от моего дома, а то я звоню мужу!

И копам!

Она уже лезет в окно машины, демонстрируя все щербинки на ненакрашенном лице, обдавая меня вонью його-пота и прилежно съеденного на завтрак вареного яйца.

В одном из пластиковых контейнеров у меня в багажнике лежит несколько фотографий Викки, белокурой, бледной и хорошенькой. Эта женщина – жалкое подобие Викки, небрежная и скверная репродукция. Мать Викки говорила, что Джон встретил эту мегеру на поминках, когда его пропавшую жену официально признали умершей. «Ну и поделом ему! Вечно он работал допоздна».

– Вообще-то мы не у вас дома, – вмешивается Карл. – Мы стоим себе на улице и никого не трогаем. А про Труди вообще первый раз слышим.

– Ах ты сукин сын! Труди сказала, какая у вас машина!

Диди засовывает руку в салон и крепко хватает меня за хвост.

– На вашем месте я бы ее отпустил, – предупреждает Карл. – Это в ваших интересах. Она куда сильнее, чем выглядит.

Женщина не унимается.

– Ох, как мне надоела эта Викки! Ходит за мной, как тень.

– А вам не приходило в голову, что это вы – ее тень? – спокойно осведомляется Карл. Я пытаюсь осадить его злобным взглядом, но не могу повернуться. Хватка Диди не ослабевает.

В одном он прав. Я знаю, как вырваться из этих клешней. Но пока не готова этого делать. Разум Карла вновь оживился. Может, он узнал дом? Вспомнил Викки? Или он всегда ее помнил?..

– Слышали про Николь Лакински, которая пропала в Уэйко? – спрашивает Карл. На мою щеку приземляется теплая капля его слюны.

– Ты вообще слышишь, что я говорю? Мне плевать! – Вопль Диди оглашает улицу, совершенно безмятежную и тихую (только неумолимо гудят кондиционеры на окнах).

– У Николь и Викки было кое-что общее, – продолжает Карл.

– Что? – почти одновременно спрашиваем мы с Диди.

– Об этой мелочи ничего не говорили на суде. Адвокат и прокурор решили, что обеим сторонам это только навредит. – Карл хватает Диди за запястье. – Советую вам расспросить мужа.

Мускулистый узел на его предплечье нервно дергается. Хватка у Карла железная.

– Так-так, теперь я вспомнила, кто ты такой. Фотограф, которому удалось отмазаться. Серийный убийца. В газетах писали, что ты бездомный. Живешь в каком-то реабилитационном центре.

Барфли начинает волноваться – сначала коротко тявкает, потом принимается быстро и хрипло лаять. Не дай бог, швы разойдутся. Или соседи вызовут полицию. Глазки Диди бегают между мной и Карлом. Она пытается вырвать руку из его хватки, но при этом не отпускает мой хвост. Каждый волосок на моей голове вопит от боли.

– Вздумаешь обо мне болтать – я, пожалуй, нанесу тебе еще один визит, – говорит Карл. – Профессиональную фотосессию хочешь?

Ну все, довольно. Я нажимаю кнопку стеклоподъемника, Диди в последний момент успевает вырваться и отскочить. Одними губами я говорю ей «извините» и трогаюсь с места.

Диди может выкрасить дом в какой угодно цвет, но внутри по-прежнему заправляет мертвая Викки. Это она решает, достаточно ли хорош секс у Диди и часто ли муж будет говорить ей «люблю». Она решает, когда ей срываться и орать на детей, когда детям чувствовать себя одинокими, нелюбимыми или разбалованными, какие игрушки ломать, когда и почему.

Ограничится ли Диди одним бокалом вина или тремя, проспит два часа или семь, накрасится ли утром, заправит кровать и разложит ли сверху все эти бессмысленные подушки. Сколько бы Диди ни занималась йогой, только Викки решает, как ей дышать – глубоко или не очень.

Может, Диди не всегда дергала за хвосты первых встречных. Может, и Викки не была такой уж душкой, какой ее описала мать. Но мертвым прощают все грехи.

Я заговариваю с Карлом, только когда Диди в зеркале заднего вида превращается в крошечную фигурку, похожую на нарисованного ребенком человечка. Уверена, ее пальцы-палочки сейчас звонят куда не надо, но я все равно резко торможу прямо посреди дороги.

– Это правда? Между пропавшими девушками была какая-то связь? Прокурор скрыл улики?

Дело об исчезновении Николь Лакински живет и дышит внутри меня. Она значит для меня гораздо больше, чем все остальные пропавшие – кроме сестры, конечно. Информации было просто море: свидетельские показания, копии судебных протоколов, статьи в газетах и Интернете. А сколько бутылок «Шайнера» я поставила копам – не счесть. Сколько раз я флиртовала и нарушала границы дозволенного с подозрительными типами. Неужели я не заметила самую крупную деталь головоломки?

– Понятия не имею, – отвечает Карл. – Может, напомнишь? И кого я еще убил, по-твоему?

23

Гигантский оранжевый шар луны играет в прятки с горой ночных облаков. Обманчиво успокаивающее зрелище – на этой темной дороге я чувствую себя так, будто меня хоронят заживо; шины протяжно стонут, соприкасаясь с асфальтом, а рядом спит серийный убийца. От радио никакого толку: там только оглушительные помехи.

Время от времени машину встряхивает на колдобинах. Это меня пугает и не дает заснуть. Барфли принял вечернюю дозу болеутоляющих и спит без задних ног. Карл тоже проглотил пару собачьих таблеток (или сделал вид), после чего прислонил к двери пуховую подушку и захрапел. У его ног лежит горстка камней и гальки, «намытых» на последней парковке. «Золото», – сказал он на полном серьезе.

Карл заставил меня купить подушку с наполнителем из натурального пуха и плотную наволочку в виде американского флага. И еще одну подушку и спальный мешок для Уолта, которому он заботливо постелил на полу под задним сиденьем. «Прекрасная койка», – сказал он Уолту. Или Барфли. Или обоим. Еще 310 долларов 24 центра выброшено на ветер.

Я мысленно представляю себе все скрытые камеры в магазине товаров для дома, на кассе, на парковке. А ведь здесь, в Брайане, я хотела лишь тихонько забрать новую арендованную машину и убедиться, что бронь следующего отеля никуда не делась.

В «Уотабургере», где у нас был поздний обед, я переоделась. Прощай, сарафан «Энн Тейлор»! Мой наряд в следующем акте: короткая джинсовая юбка, обтягивающая белая майка, красный лифчик с эффектом «пуш-ап» и дешевые босоножки на высоком каблуке. Я распустила волосы, вставила в нос колечко, подвела глаза черным карандашом.

В автопрокате «Авис» я уверенно всучила менеджеру вторые липовые права. Волосы на фотографии светлые, а у меня до сих пор оттенка «вишневая кола», но я решила, что придираться никто не будет.

Пофлиртовав с симпатичным пареньком за стойкой (его звали Майк), я спросила, не читал ли он научно-фантастический триллер, где рыжие девушки действовали на главного злодея, как криптонит. Мой парень обожает эту книгу, сказала я Майку. Поэтому я покрасилась в такой цвет, чтоб ему угодить. Мы едем на охоту в Оклахому, но потом я, пожалуй, его брошу. Он уже предлагает мне вставить силикон в сиськи, моих ему, видите ли, мало!

После этой фразы Майк с трудом мог смотреть мне в глаза, однако строго наказал никого не пускать за руль (впрочем, нам обоим было ясно, что ему все равно). Я выбрала белый четырехдверный пикап, потому что таких машин на дорогах Техаса как собак нерезаных.

Историю про злодея, который терял силу при виде рыжих девушек, рассказывал мне тренер, пока я колошматила боксерскую грушу. Он пытался донести до меня простую мысль: ахиллесовой пятой человека всегда оказывается что-то неожиданное. Удар по психике, а не по башке.

Я немного доплатила за пикап со съемной брезентовой крышей и тонированными окнами. Пришлось воспользоваться кредиткой – это было неизбежно.

Карл все это время сидел в машине и носу оттуда не показывал. Пропустил очередной мой выход. Теперь их уже два. Рейчел бы мной гордилась. С Арти, администратором мотеля, я была недовольной женой, ехавшей на похороны тетушки. С озабоченным менеджером автопроката – рыжей вертихвосткой, которой надоел ее парень-работяга. Еще чуть-чуть – и я начала бы размахивать своей майкой, как флагом Конфедерации.

Пришлось идти на риск и разрешить Карлу ненадолго сесть за руль «Бьюика», а самой поехать в пикапе. Бросить «Бьюик» на студенческой парковке предложил он. И сам же быстренько прикрутил обратно настоящие номера, после чего установил вторые липовые на пикап. Я тем временем перетаскала коробки и чемоданы из старой машины в новую.

Поскольку «Бьюик» арендован на три недели, автопрокат еще долго не будет его искать. И уж точно не станет искать на этой парковке.

Рановато, конечно, мы поменяли машины и номера. Слишком быстро обзавелись собакой и накликали на себя гнев Диди. Слишком быстро – и изящно – Карл начал действовать со мной в унисон.

Пока он не смотрел, я заглянула под консоль «Бьюика» – хотела забрать шарф Лолиты. Шарфа там не было.

Через дорогу быстро перебегает какая-то тень. Я бью по тормозам. Карл подскакивает на месте. «Енот», – успокаиваю его я. Он оборачивается и проверяет, как дела у Барфли. Тот даже не проснулся.

– А это еще кто?! Сзади?

– Может, твоя подружка-призрак вернулась. – Рискованно, знаю. В учебнике советовали научиться принимать галлюцинации как данность и по возможности подыгрывать. «Вреда от этого никому не будет. Не провоцируйте конфликты».

– Да хватит называть их призраками! – рявкает Карл. – Давно за нами едет эта машина?

Я смотрю в зеркало.

– Не знаю. За нами часто кто-то едет, машины вроде всегда разные. Я слежу.

– Тормози.

– Что?!

– Когда одолеем этот холм и они на несколько секунд потеряют из вида наши фары, быстро найди место, куда можно незаметно встать.

Мы спускаемся к подножию холма, и Карл вырывает у меня руль.

– Сюда!

Мы очутились на полукруглой гравийной площадке. Я выжимаю тормоз. Свет фар выхватывает из темноты ворота для скота и старомодную кованую арку – обычно так выглядит въезд на крупное фамильное ранчо.

– Вырубай свет, – приказывает Карл. – Проезжай в ворота, разворачивайся лицом к дороге и глуши мотор.

Не знаю, чего мне больше бояться – преследователей, Карла или собственной безропотности.

Мы сидим в полной темноте и смотрим на дорогу. Тишину нарушает только дыхание Карла. Мимо на всех парах проносится та самая машина.

– Ничего, к этому привыкаешь, – говорит Карл и кладет голову на подушку. – Постоим тут на всякий случай. Они скоро сообразят, что мы остались позади, и остановятся. Выждут минут тридцать, потом уедут. Поспи пока.

Внутри я протестую, но голова уже с трудом держится в вертикальном положении – и до сих пор болит после близкого знакомства с Диди. Да уж, день третий выдался тяжелым. Мы дважды останавливались, чтобы Карл мог поискать золото среди камней на обочине. Но вдруг он прав? Было время, когда из-за неотступного ощущения слежки я регулярно нарезала круги по городу. За мной действительно могут следить. Я знаю, сколько законов нарушила и сколько осиных гнезд разворошила. Но кого боится Карл?

Его дыхание вновь стало размеренным, голова вжалась в подушку. Меня подмывает стащить такую же из-под головы Уолта.

Нажимаю кнопку, и спинка водительского сиденья легко опускается.

Сестра рядом. Впервые я почувствовала ее присутствие через три дня после исчезновения. У меня зачесалась голова, будто Рейчел вновь взялась за мои «колоски», как и обещала. Конечно, когда я тайком посмотрела в зеркало, волосы были по-прежнему всклокочены и перемазаны соплями.

Рейчел не имеет ничего общего с призраками Карла. И она уж точно не мой ангел-хранитель. Никакой ангел не позволил бы мне осуществить задуманное. В чемодане лежит «глок». А вот смогу ли я – пусть и столько тренировалась – воспользоваться им по назначению?

Откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на луну, разглядывающую меня сквозь панорамный люк.

Игра в прятки на небе закончилась.

Тучи превратились в беснующийся океан. Луна борется с неизбежностью и тонет в черной непроглядной пучине.

Вот она сияет, а вот ее накрыло с головой.

Как мою сестру.

24

Мне было двенадцать, когда сестра исчезла. Ей было двенадцать, когда она стояла на дне той могилы, смеялась и тянула мне руки.

Настало лето, Рейчел приехала домой на каникулы, и дома царил «благословенный хаос», как говорила мама. Пока сестра училась, меня не покидало ощущение, что у нашего обеденного стола не хватает одной ножки. А потом этот стол изрубили на дрова.

Несмотря на разницу в семь лет, мы с Рейчел всегда жили в одной комнате. Поэтому с полицией разговаривала я, пока мама безутешно рыдала. Назвала обхват ее груди, талии и бедер в дюймах (32–25–34), размер одежды (4), вес (108 фунтов), сколько у нее пирсингов (три: один в носу, два спрятаны), сказала, какие наркотики она употребляла (изредка покуривала травку), и сообщила про шрам на коленке длиной в три четверти дюйма – упала на софтболе.

Я могла бы рассказать, что утром Рейчел выехала на работу (сидеть с соседскими детьми) чуть раньше обычного – ровно в 8.14. Она съела сухой завтрак «Чириос» с миндальным молоком, почистила зубы фиолетовой щеткой и пастой «Крэст уайт», надела джинсы, синюю футболку и серебряные сережки в виде сердечек – подарок от бывшего парня.

Ее последние слова перед уходом были: «Прости, я доела клубнику». При этом она ехидно улыбалась. Мы обе обожали клубнику, и свою половину упаковки Рейчел прикончила еще вечером – конечно, я разозлилась. С тех пор я эту ягоду в рот не беру, а перед сном ищу ее в списках содержимого желудка неопознанных трупов.

Когда Рейчел исчезла, на задней стенке моего шкафа уже давным-давно не висела фотография девочек-близняшек. Я и думать о них забыла – и о той наивной глупышке, которой когда-то была. В шкафу потихоньку стали появляться снимки совсем иного рода. Моя тайная галерея была целиком посвящена подозреваемым.

Когда я раздвигала висящую в шкафу одежду – голубое выпускное платье Рейчел и ее домашний рождественский халатик леденцовой расцветки, меня встречал мистер Эверсли (бывший учитель английского). Его фотографию я вырезала из старого дневника сестры. Он всегда ставил ей одни пятерки, хотя английский она знала в лучшем случае на «четыре». Поначалу этого было достаточно, чтобы попасть в мой список подозреваемых.

Справа, между моими любимыми джинсами и свитером с розами, я поместила фотографии двух ее бойфрендов. С одним она встречалась летом, на каникулах, а с другим зимой, пока училась в театральном.

Дальний угол шкафа был посвящен трем жившим поблизости типам, имена которых я нашла в списке преступников, отсидевших за преступления сексуального характера. Я исподтишка фотографировала их во дворе или сквозь окна, а один даже погнался за мной со шлангом в руке. Мне повезло. Он слишком привык к неустанным домогательствам бешеных теток из сообщества «Мамы против педофилов», чтобы писать на меня заявление в полицию.

К школьному выпускному весь мой шкаф изнутри оказался заклеен фотографиями, газетными вырезками и картами. Когда родители куда-нибудь уезжали на пару дней, я выкидывала на пол одежду, распахивала дверцы и устраивала своеобразную выставку.

Конечно, свою одержимость я тщательно скрывала. Под красной подкладкой моего чехла для скрипки хранился список всех мест, которые Рейчел посетила за последнюю неделю жизни.

В четырнадцать я купила черные кеды, черную футболку, фонарик и спрятала все это вместе с одним из отцовских пистолетов под половицу в спальне. Рыская ночью по окрестностям, я упивалась своим превосходством над хищниками этого мира – они-то думали, что смотрят на спящие дома, а я не спала.

Отец знал, что я храню у себя в комнате пистолет. Он сам мне его дал, когда Рейчел пропала. Дважды в месяц мы вместе ходили в тир. Он надеялся, моя рука не дрогнет, если придется защищаться. И кобуру, которая сейчас на мне, тоже купил он. Время от времени меня подмывало все ему рассказать. Возможно, тогда бы наша жизнь сложилась иначе. Возможно, он бы не позволил своему сердцу остановиться так рано – ради меня.

Под подушку сестры я спрятала блокнот со списком девушек 18–28 лет, пропавших в Техасе за десять лет до и вскоре после исчезновения Рейчел. Список этот я пополняю до сих пор. Раньше я мысленно твердила их имена перед сном, как нормальные люди считают овец. Теперь их стало слишком много, запомнить столько имен я не в состоянии.

Отправляясь в библиотеку (якобы готовиться к олимпиаде по истории), я читала о других пропавших или убитых девушках, искала связи. А потом, получив водительские права, начала следить за людьми. Отметала одних подозреваемых, добавляла новых.

Например, однажды я сама напросилась в класс к мистеру Эверсли.

Выяснилось, что он всем ученикам ставил одни пятерки.

Двое из трех отсидевших насильников оказались вовсе не насильниками: копы просто застали их за сексом с несовершеннолетними девушками, на которых они потом женились. Мне стало очень совестно. Я напекла каждому овсяного печенья и подложила под дверь с анонимной запиской, в которой от всей души просила прощения.

Но подобное случалось редко. Большинство мужчин, за которыми я следила, были отнюдь не ангелы. Они били жен, изменяли им, впаривали марихуану и обезболивающие соседским подросткам. Порой под дворниками их «БМВ» и «Тойот» я оставляла записки совсем иного рода. Пусть знают, что за ними следят.

Приятный молодой полицейский, который сидел за нашим кухонным столом и записывал в блокнот мерки моей сестры, вскоре уволился и пошел работать на цементный завод тестя. После этого меня стали пинать от одного копа к другому. Каждый год я приходила к полицейским с новыми зацепками и версиями, но они только закатывали глаза и звонили моей матери.

Я стала умнее, расчетливее, изворотливее. Моя надежда до сих пор жива вопреки всем данным статистики.

Встречаться с убитыми горем родственниками пропавших девушек – да еще тайком, чтобы мама не узнала, – становится все труднее. Слышать, как на другом конце провода вешают трубку, смотреть, как двери захлопываются прямо у меня перед носом.

Стыдливо просить у родных лишние фотокарточки, чтобы потом долго вглядываться в лица и сравнивать их, надеясь однажды заметить какую-то связь. Никакой связи я до сих пор не заметила.

То, что мне удалось выйти на Карла, – счастливая случайность. Хотя все это время зацепка висела прямо у меня в шкафу.

День четвертый

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 9 лет.

Как не бояться темноты, когда засыпаешь (слова Рейчел)

1. Наши шторы не превращаются в злых ведьм.

2. Пол не провалится, и я не попаду в ад, когда пойду ночью в туалет.

3. Рейчел дышит. НЕ ПРОВЕРЯТЬ И НЕ КЛАСТЬ руку ей под нос, иначе она проснется.

25

После беспокойной ночи в машине я останавливаюсь на парковке деревенского долларового магазинчика. Карл храпит, как лошадь. Мы в Магнолии. Или в Белвилле. Точно не знаю. Телефон я не включала и несколько раз поворачивала наугад, а карту разглядывала в темноте, с фонариком.

Выпускаю Барфли на улицу и отвожу его делать свои дела на заросшую одуванчиками лужайку. Он почти не хромает.

Если он будет поправляться такими темпами, нам тем более надо подыскать ему хороший приют. Это необходимость. Мужчину и женщину с облезлым псом кто угодно запомнит. Но самое скверное – Барфли бередит мои чувства. Если этот колодец открыть, вода очень скоро польется через край. Понятия не имею, что я тогда сделаю с Карлом. Мы с Барфли обходим машину, я открываю ему банку собачьих консервов и наливаю водички в блестящую железную миску.

В 8.36 мы вновь садимся в машину. К магазину подъезжает прыщавый подросток в помятой зеленой «Камри» – первый продавец. Магазин откроется только в девять, но он уже машет мне рукой. Я подлетаю к двери, стыдливо прикрывая пах журналом и сжимая коленки.

Начинаю с жаром рассказывать продавцу о вынужденной утренней охоте за тампонами (отчасти это правда). Он терпеливо ждет меня за кассой, но на всякий случай смотрит на экране, как я роюсь на полках.

Волосы я спрятала под кепку с надписью «Голливуд, США», купленную Карлом на заправке, глаза – за большими темными очками «Рэй бэн». В 8.30 это вполне уместно, ибо техасские восходы ослепительны, техасские похмелья чудовищны, а техасские женщины не жалеют денег на солнцезащитные очки.

Тампонов в магазине нет, закончились. Когда я появляюсь на кассе с корзинкой для покупок, парень не проявляет ни малейшего интереса к моим пончикам, двум бутылочкам молока, упаковке одноразовых пакетов и трем коробкам с краской для волос разных оттенков. В третьем проходе мне пришло в голову, что не стоит демонстрировать на камеру мой следующий цвет волос – пепельный блонд, – поэтому я купила набор из трех цветов.

Карл уже не спит.

– Все, что продается в долларовых магазинах, вызывает рак, – заявляет он, когда я открываю дверь.

Я бросаю ему пончики, затем пакеты. Он без проблем их ловит – мастерски, я бы сказала.

– Ты вспомнила про пакеты! Спасибо! – Он будто бы искренне тронут тем, что я не забыла купить пакеты для его золотодобывающего предприятия.

– Куда едем? – Он уже рвет зубами бумажную упаковку своего пончика.

– В Хьюстон, – отвечаю. – Потом в Галвестон.

– И кого я там убил? Надеюсь, это последняя красная точка? Дело близится к завершению?

Его губы и подбородок припорошила сахарная пудра.

– Ее звали Виолетта, – говорю я. В моих ушах ревет океан.

26

Хьюстон встречает нас, как директор похоронного бюро с вонючим дыханием. Небо превратилось в серую вату. Стремительный автомобильный водоворот, засасывающий нас в один из самых крупных, влажных и загрязненных городов Америки, – лишь предостережение. Настоящая пучина – впереди. Все это вполне соответствует по духу тому, что мне предстоит сделать в ближайшие двое суток.

А пока надо как-то сладить с Карлом. Вот уже десять минут он безудержно машет рукой подростку на «Хонде Сивик», хотя я уже сто раз просила его перестать.

Если парень – на скорости семьдесят миль в час – помашет в ответ, мы запросто можем столкнуться. Он держит руль одними коленями, а руками вцепился в веревку, которая удерживает на крыше ковер. Тем временем со мной флиртуют фуры: они то и дело меняют полосы у меня перед носом, предлагая поцеловаться.

Когда Карл говорит: «Съезжаем с трассы», я не сопротивляюсь. Моим нервам очень нужен отдых, хотя мы всего пару часов назад выбрались с проселочных дорог на трассу. Вскоре после съезда Карл показывает мне на небольшой и практически заброшенный торговый центр. Я медлю. Почему-то я думала, мы съехали с трассы, чтобы потешить его нездоровую любовь к «уотабургерам».

Судя по всему, в этом центре работают только два магазина из пяти заявленных: «Глаза Техаса» и «Киношки для взрослых». Ни у того, ни у другого нет собственных парковочных мест, клиентам предлагается оставить машину возле закусочной «Лубис».

Все три предприятия явно на последнем издыхании и в лучших традициях Лас-Вегаса пытаются выжить на этой потрескавшейся бетонной пустыне, которую оставил за собой «Харви»: витрина «Глаз Техаса» подмигивает оранжево-голубыми неоновыми глазками; «Киношки для взрослых» похотливо выставили розовый язык, а «Лубис» заманивает посетителей специальным предложением: всего за 7,99 доллара здесь можно от души наесться жареной курицы и креветок. Пирог с пеканом и холодный чай также в неограниченном количестве.

Карл машет мне рукой и показывает куда-то вперед. Не успеваю я опомниться, как он выскакивает из машины и направляется прямиком к мигающим глазам. Кстати, это могут быть вовсе не глаза, а живые сиськи.

Я опускаю стекло.

– Имей в виду: порнуха в машине – только через мой труп!

Порой мне кажется, что Карл только притворяется больным, а порой – что он сущий ребенок. То ему пакетики для золота подавай, то собачий поводок.

В тот же миг я жалею, что сказала про труп. Прямо вижу свое окровавленное тело на этом раскаленном асфальте. Карл даже не оборачивается. Барфли, пошатываясь, встает на заднем сиденье, вытягивает шею и лижет шершавым языком мое голое плечо.

Карл исчезает за матовой стеклянной дверью «Глаз Техаса». Я сразу представляю пластик с ароматом шоколада и липкий пол, залитый бог знает чем.

Осматриваюсь по сторонам. Ни единого признака жизни. Что ж, можно быстро переодеться прямо в машине: следующая гостиница станет приятной (пусть и короткой) передышкой от захудалых мотелей, в которых мы обычно останавливаемся. Выглядеть надо соответственно.

Заперев двери, я перебираюсь назад, заверяю Барфли, что все хорошо, и раздеваюсь до нижнего белья. Вытаскиваю из рюкзака дорогие джинсы и хорошенький, немного помятый персиковый топ. Он достаточно свободный и хорошо прикрывает папину кобуру.

Сережку в носу я оставляю. Надеваю на шею тонкую серебряную цепочку, а на пальцы правой руки – три дорогих серебряных кольца. Кольцо на указательном пальце ощутимо давит, но дело не в размере или тяжести. Это было любимое колечко сестры, с бирюзой: черные прожилки на камне напоминают паутину. В кольцах держать пистолет не так удобно, зато удар кулаком будет ощутимее. Я все еще не вполне верю тренеру: он часто говорил, что гораздо важнее уметь принимать удары, чем наносить.

Перебравшись на переднее сиденье, я стираю осыпавшуюся тушь влажной салфеткой для снятия макияжа, подкрашиваю карандашом брови и наношу на ресницы немного туши. Размазывая по губам бесцветный блеск, я думаю о том, как эти бесконечные переодевания меня успокаивают. И о том, как приятно трогать и перекатывать в ладонях черную игральную кость. Я делаю это постоянно, щупая пальцами белые точки на шести ее гранях, словно это мой личный шрифт Брайля.

Диди из Калверта не идет у меня из головы. Диди, Диди, Диди. Глупое имечко так и звенит в ушах. Диди узнала Карла. Конечно, она не знает меня, моих липовых имен и того, что мы с Карлом сменили старомодный «Бьюик» на неприметный белый пикап.

Сквозь грязное лобовое стекло я смотрю на дверь, проглотившую Карла. Его долгое отсутствие меня нервирует. «Ладно, Барфли. Идем!» Я вытаскиваю из консоли пистолет и прячу его в кобуру. Откуда мне знать, может, за этой неприметной дверью регулярно пропадают девушки? Сети работорговцев даже крупнее, чем сети по торговле наркотой, рассказывал мне один коп. Но я никогда не допускала мысли, что Рейчел могли похитить работорговцы. Почему же сейчас я об этом думаю?

Открыв дверь, я начинаю падать. Точнее, меня охватывает такое чувство. Одна стена впереди целиком заклеена фотообоями: вид с крыши небоскреба, взгляд самоубийцы.

Чтобы восстановить равновесие, приходится опустить взгляд на грязный ковролин. Я стою совершенно одна в крошечной каморке, освещенной флуоресцентными лампами. Единственный дверной проем в соседней стене занавешен плотной черной шторой.

Из-за шторы доносятся голоса, один из них принадлежит Карлу. Я кладу руку на пистолет.

Со всех сторон на меня смотрят стеклянные глаза.

Камеры. Сотня, может, больше. Подержанные фотоаппараты, видавшие всякое. Древние «Поляроиды» и суперсовременные устройства, похожие на инопланетян. Объективы некоторых кажутся тяжелыми, как танки, другие совсем маленькие, размером со спичечный коробок. Ни те ни другие не внушают доверия.

Карл не вспоминал про свое первое условие уже много миль, и я тоже помалкивала. Но, конечно, забыть такое он не мог. Он приехал сюда за камерой.

– Сидеть, Барфли! – шепчу я. Надо было оставить его в машине, не дай бог, и ему достанется…

Узкая штора распахивается, и оттуда вылетает испанец – хрипло хохочущий, лет сорока пяти, в черной футболке, как у Вилли Нельсона, с надписью «Вне закона». Прическа у него тоже как у Вилли Нельсона: неопрятный мужской пучок, из которого торчит несколько облезлых седых прядей.

Вдруг он перестает смеяться. И пялится на мою правую руку. А потом достает что-то из-за деревянной стойки в углу. Дуло винтовки упирается мне в лицо прежде, чем я успеваю сообразить, что к чему. Он принял меня за воровку! Я даже не заметила, как выхватила из кобуры пистолет.

Карл уже выскочил следом за испанцем.

– Они со мной, Ангел! Убери винтовку.

– Камера тебе не нужна, – говорю я Карлу, не шевелясь.

– А тебе не нужна пушка. – Он делает шаг вперед и опускает дуло винтовки. – Спокойно, Ангел! Без паники. Я же говорю, она со мной.

В руках Карл бережно сжимает «Никон» с пожелтевшим бумажным ценником, похожим на бирку из морга. Я по-прежнему стискиваю в руках пистолет, но дуло опущено в пол. И мне по-прежнему тревожно, хотя испанец тут ни при чем – он уже сидит на корточках и сюсюкает с Барфли.

Камера – это оружие Карла. Она дает ему власть. Когда он направляет объектив на людей, те либо безропотно выполняют его указания, либо закрывают руками лицо. Замрите, говорит он, и они замирают. Может, и Рейчел так замерла?

Карл спускает затвор, и все истекает черно-белым. Заурядное становится необыкновенным, красивым, зловещим.

Я не знаю точно, какие преступления совершил Карл. Пока не знаю. Но его документальные фотографии, которые я разглядывала сотни, тысячи раз, заставляют взглянуть на мир другими глазами. Они наводят на нехорошие мысли.

Отчего эти черные пятна на грязном матрасе у обочины?

Когда швы снимут, останется ли у этого старика шрам над глазом?

Сбылись ли желания тех, кто бросал в фонтан блестящие монетки?

Кошка, которая свернулась калачиком в картонной коробке, спит или сдохла?

Этот мужчина в реке, занесший руку над ребенком, хочет его ударить или крестить?

От фотографий Карла не отвернешься. С помощью камеры он манипулирует зрителем. Заставляет думать, что происходило с этими людьми и предметами задолго до того, как сработал затвор, и что было после.

Уверена, именно зловещие, мистические снимки Карла не дали присяжным вынести оправдательный приговор за десять минут. Улик практически не было, однако они думали два дня. Присутствие ДНК можно объяснить как угодно, а маленький мальчик не тянет на свидетеля.

Ангел сидит по-турецки на полу и чешет Барфли за ухом.

– Не слишком ли она молода для тебя, Карл? – спрашивает он.

– Они всегда слишком молоды.

– Что случилось с псом?

– Ему пустили пулю в живот, – отвечаю. – И бросили умирать. А мы его подобрали.

– Хороший пес, – говорит Ангел. – Сразу видно.

Мне не нравится, как он обнимает Барфли. По-хозяйски.

Карл вешает фотоаппарат себе на шею.

– Мой дорогой друг подарил мне эту камеру. Потому что знает, что она будет в хороших руках.

Ангел разглядывает меня с ног до головы – не пойму только, с какой целью. Думает, как бы ко мне подкатить? Или оценивает мое психическое здоровье?

– Если вам совестно принимать подарок, – говорит он, – я готов обменять камеру на собаку.

– Нет уж, я лучше заплачу, – тут же отвечаю я. – Сколько?

– У Карла столько нет.

Я достаю из заднего кармана джинсов шесть пятидесятидолларовых купюр и кладу на прилавок.

– Пожалуйста, никому про нас не говорите, хорошо?

– Да я вас в жизни не видел, – отвечает Ангел. – Только просьба: в следующий раз, когда я вас не увижу, пушку оставьте в машине. – Он берет с полки какой-то небольшой сверток и бросает Карлу. – Это на память.

Мы уже в машине; я поворачиваю ключ в замке зажигания, когда Карл ехидно подмечает:

– Ты не отдала ему Барфли!

– Это не значит, что мы оставим его себе.

Вливаясь обратно в реку автомобилей, я начинаю себя ругать. Выкинула на ветер триста долларов – а ведь у меня уже есть то, что нужно Карлу!

Джордж, его камера, по которой он прилюдно лил самые настоящие слезы за свидетельской трибуной, все это время путешествует с нами – в багажнике.

Карл думает, что его ненаглядный «Хассельблад» пропал. Сгинул. А на самом деле я выкрала его из ящика с уликами. Возможно, когда-нибудь он станет единственным, что я смогу предложить в обмен на собственную жизнь.

Название: ДЕВУШКА ПОД ДОЖДЕМ

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Серебряно-желатиновая печать

Комментарий автора:

Шел дождь, и она появилась из ниоткуда: просто выскочила передо мной на улицу и побежала по дороге, сверкавшей, как мокрое зеркало. Она была туман и лунный свет. Жидкое серебро. Золушка. Девушка из машины времени, преследующая свою вторую жизнь. Маленький черный зонтик она держала высоко над головой, как будто опустилась на нем с неба. Потом я нашел под деревом ее туфли. Мне хотелось побежать за ней, увидеть ее лицо, но я понимал, что это разрушит магию.

27

Два дня моей жизни неразрывно связаны, я всегда вспоминаю их вместе, как фильмы с двойного кинопоказа.

День, когда исчезла моя сестра.

И день, когда я поняла, что ее похитил Карл.

Это произошло в последнем классе школы. Я сидела в пустом кабинете – пришла до начала уроков, чтобы задать один вопрос учительнице по изобразительному искусству.

В ту пору моей мании шел уже шестой год. Задняя стенка шкафа в моей спальне превратилась в лабиринт, по которому не смогла бы пройти даже я сама.

Книга «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана» лежала на стуле моей учительницы. Какой-то старшеклассник только что положил ее туда и вышел.

Эта книга была тогда на пике популярности, ее выдавали только на одну ночь и под особую расписку. Трое родителей пожаловались на нее директору, хотя ничего неприличного там не было. Годом ранее те же родители пытались добиться запрета на упоминание Роберта Мэпплторпа и фотографии «Напалмовая девочка».

Учительница задерживалась. Мне стало любопытно. Я была чуть ли не десятой в очереди на книгу Фельдмана. Карл уже проскальзывал в моем списке подозреваемых, но мимоходом – его ведь оправдали. В ходе последнего суда он успел стать самым популярным фотографом Техаса, а то и США.

Я листала страницы и думала, как жутки и трансцендентальны его работы. Будто стихотворения, что надолго оседают в голове. Помню одну свою мысль: такой талантливый человек не может быть виновен. Надо вычеркнуть его из списка. Но тут я перевернула одиннадцатую страницу, и имя Карла моментально перенеслось на самую вершину.

Я знала эту фотографию как свои пять пальцев. Передо мной вновь возникли две девочки в белых платьях и вуалях, стоящие посреди леса. Те самые девочки, с которыми я играла тайком у себя в шкафу. Те же белые платья, те же растрепанные белые волосы, те же милые личики, та же размытость. Фотография называлась «Две Мэри». В авторском комментарии было написано, что Карл набрел на них совершенно случайно.

Я сидела за партой, потрясенная до глубины души. Окон в классе не было: тюремный архитектор, разрабатывавший проект школы, обрек нас на четыре долгих темных года без солнечного света. Поэтому дождя я не видела, но слышала его барабанную дробь по крыше. Я еще не сообразила, какое отношение имею к этой фотографии, но уже предчувствовала что-то ужасное.

Дрожащими руками я перевернула книгу и уставилась на автопортрет молодого Карла. Привлекательный мужчина. В джинсах. И сапогах. Эдакий ковбой. Его лицо показалось мне зловеще, до тошноты знакомым. Этот неотступный зуд мучает меня до сих пор, хотя сам Карл спит рядом, и я могу разглядывать его лицо сколько влезет.

Когда вошла учительница, я уже закрыла книгу и рыдала, пытаясь достать из коробки салфетку.

Помню ее имя: Алегра с одной «л». Она просила называть ее по имени, а не «миссис Буковски». Еще у нее были очки в квадратной черной оправе с бирюзовым отливом, из-за которых казалось, что она видит меня насквозь.

Она обняла меня как-то неловко и сухо (может, на нас обеих было маловато жира, чтобы растаять друг в друге, или мы обе просто не любили обниматься). Не знаю, сколько она успела узнать обо мне за те несколько секунд, но этого оказалось достаточно. О греческой трагедии, разыгравшейся в моей семье, тоже знала вся округа.

Потом мы с Алегрой долго разговаривали. Запомнила я только одно: как она всплеснула руками и попятилась, когда я промямлила: «Он убил мою сестру».

Пока Алегра звонила родителям, я пыталась вспомнить подробности суда в Уэйко, но так ничего и не вспомнила. В том деле тоже фигурировал снимок Карла.

Новые и новые вопросы рождались у меня в голове.

Мог ли Карл Льюис Фельдман, обвиненный в нескольких убийствах, каким-то образом подбросить в наш дом фотографию близняшек? Если да, то зачем?

И могла ли я где-то его видеть?

28

Карл непрерывно меня фотографирует, теперь уже по-настоящему, на цифровой фотоаппарат. Мы уехали из фотомагазина два часа назад, но по-прежнему торчим в хьюстонских пробках – до гостиницы осталась миля, а одолели мы шесть.

С каждой минутой я злюсь все сильнее. Карл не выпускает из рук свою новую игрушку, за которую мне пришлось выложить немалые деньги придурку в футболке, как у Вилли Нельсона, чтобы он оставил в покое мою собаку.

– Не знаю, убивал ли я кого-нибудь по-настоящему, – вдруг заговаривает Карл, – но мне всегда казалось, что каждый мой снимок – это маленькое убийство. Затвор «Хассельблада» срабатывал со звуком пистолетного выстрела. Правильный, хороший звук. И еще – все те, кого я запечатлел на пленке, рано или поздно умрут. Они умрут, когда на другом конце света кто-то будет разглядывать их фотографии.

– Может, хватит уже терзать камеру? – спрашиваю я раздраженно. – Мне за дорогой надо следить, а ты отвлекаешь.

Он настраивает объектив и вновь подносит камеру к глазам. Делает еще один снимок.

– За какой еще дорогой? Мы торчим в пробке. Тебе надо только вовремя жать на тормоз. Но так и быть. Я готов сыграть с тобой в игру «Двадцать вопросов».

– Что угодно, лишь бы ты перестал щелкать.

Карл вновь спускает затвор. Серия снимков.

– Перед тобой невозможно устоять. Такое интригующее лицо… Прошу прощения, но я ведь больше года не держал в руках камеру.

– Я не люблю фотографироваться. – О прощении даже не мечтай, Карл.

– Поэтому тебя так приятно снимать. Фотогеничность красавиц – миф. Ты настоящая. В тебе чувствуется надлом. Одержимость. Моя камера любит честных людей.

– Какая ирония… Ты правда думаешь, что я честная?

Тихонько нажимаю на педаль газа и продвигаюсь вперед на два дюйма.

– Камера глуха. Она не слышит твоего вранья. Глядя на тебя сквозь это отверстие, я вижу обыкновенную милую девушку. Добрую душу. Крепкие мускулы на руках и ногах – это уже наносное. Сплошное притворство. Еще я вижу довольно острый ум… но все-таки недостаточно острый.

– Думал выкинуть со мной тот же номер, что с посетительницами кафе? Да ты понятия не имеешь, кто я такая.

– Хм-м… Животное?

Я резко поворачиваюсь к нему.

– Что?! – Сам ты животное, мать твою!

– Животное, овощ или минерал. Мы играем, забыла? Даю тебе фору. Я загадал животное.

Проглатываю ком в горле.

– Я его вижу? – Надеюсь, за сарказмом он не разглядит, что вновь испытывает на прочность мои нервы. – Это Барфли?

– Нет и нет. Ты потратила два вопроса!

– Оно пушистое?

– Нет.

– Покрыто чешуей?

– Нет.

– У него гладкая кожа?

– Да. Осталось пятнадцать вопросов.

– Хвостатое?

– Нет.

– Быстрое?

– Глупый вопрос. Все бывают быстрыми, когда испугаются.

– Его можно найти в море?

– Да, можно.

– Это осьминог со странными ушами, который тебе приглянулся на канале «Дискавери»?

– У тебя всего девять вопросов, а к истине ты так и не приблизилась. Мысли шире. Когда мы с братом играли в эту игру, к царству животных могло относиться почти что угодно. У тебя разве нет братьев или сестер? Ты никогда не играла в «Двадцать вопросов»?

Синяя «Тойота» перед нами резко тормозит, и я тоже бью по тормозам.

– Уф, осторожнее! Вот теперь ты и правда отвлеклась. Может, прекратим?

– Все нормально. – Меня начинает тревожить эта игра – тем более я никогда не умела в нее играть. – У него есть крылья?

– Нет.

– Сколько ног? Восемь?

– Нет.

– Шесть?

– Нет.

– Четыре?

– Нет.

– Две?

– Две? – эхом отвечает Карл.

– Две ноги. Карл, это твое «животное» – человек?

– Да. Молодец. Вот это я называю «широко мыслить».

– Это женщина?

– Да. У тебя осталось четыре вопроса.

– Она… умерла?

– Да. Можно загадывать покойников. Людей из прошлого. Погибших звезд, исторических личностей. Знакомых.

– Ее имя начинается на «Н»? – выдавливаю я.

– Нет.

Значит, не Николь.

– На «В»?

– Нет.

Не Виолетта и не Викки.

– У тебя один вопрос и целых двадцать четыре буквы алфавита впереди, – ехидничает Карл. – Такими темпами ты вряд ли победишь.

– На «Р»? – Произнести вслух имя «Рейчел» я не в состоянии.

– Вопросы кончились, – говорит Карл. – И ты на меня рычишь. Я победил.

29

Я извиняюсь перед Карлом за то, что рычала. Ну, разве не безумие? Извиняться перед серийным маньяком, который в игре «Двадцать вопросов» загадал мне имя покойницы, возможно, моей собственной сестры! У нее гладкая кожа. И ее можно найти в море.

Может, он топил своих жертв в океане?

У него снова трясется рука. Непохоже, что симулирует. «Трясучка», так это называла миссис Ти. Карл должен быть в хорошей форме, чтобы сойти за моего отца в роскошном отеле, где я забронировала номер. И в хорошем настроении, чтобы отправиться завтра на встречу, о которой он пока не догадывается. Виолетта тут ни при чем. Я готовлюсь к завтрашнему дню уже очень давно, хотя особых надежд на встречу не возлагаю.

Час спустя, когда мы оставляем машину на просторной и роскошной парковке, Карл уже вполне в духе. Я едва не подпрыгиваю от радости, когда вижу вокруг минимум шесть современных белых пикапов вроде нашего. Мы проведем здесь двое суток, и то, что наша лошадка может затеряться в стаде белых пони, весьма кстати.

– Вот это я понимаю, – говорит Карл, когда швейцар распахивает перед ним двери.

– Смотри не привыкни, – отвечаю я.

Фойе в гостинице «ЗаЗа» просторное и темное, с бордовыми акцентами, современными низкими диванчиками и затейливыми восточными коврами на полу. Карл уже назвал искусство на стенах (черно-белые фотопортреты модных хипстеров и стенную роспись с изображением гротескных человечков, явно недовольных своей ролью гостиничного декора) «дерьмом собачьим».

За стойкой слаженно и со знанием дела работают две девушки, которым собственная красота не причиняет никаких неудобств. Я выбираю девицу с гладким черным «бобом», бледной кожей, как у Леди Гага, и именем «Харриет» на бейджике. Карл подкатывает к стойке тележку, выставляя всем на обозрение наш нехитрый багаж: автомобильный холодильник, два чемодана, патриотическую подушку Карла, спальник Уолта, коричневый пакет с собачьей едой и мисками и мой рюкзак. Самого Барфли он разместил здоровым боком вперед (по моему наказу).

– Здравствуйте, меня зовут Мередит Лейн, – называю я имя с липовой кредитки и удостоверения личности, которые выкладываю на стойку. – Мы с отцом бронировали у вас номер.

Внимание Харриет целиком приковано к Карлу и Барфли.

– Они с вами? Оба?

Надеюсь, она не устоит перед мягким золотистым носом и карими глазами Барфли. Шерсть у него стала немного пушистее и мягче, да и свою роль он исполняет куда лучше, чем Карл, – тот вовсю ухмыляется огромному фотопортрету мускулистого мужчины на пляже, который держит на плечах очаровательного белокурого мальчугана. Жизнь, о которой мечтаешь.

– Да, они оба со мной.

– Простите, но с собаками нельзя. – Вид у нее и впрямь виноватый (правильно я выбрала сотрудника!).

– Это служебная собака для эмоциональной поддержки. Барфли необходим моему больному отцу, – невозмутимо отвечаю я. – У вас на сайте написано, что такие животные допускаются.

На самом деле на их сайте об этом ни слова, конечно же.

Харриет смотрит на коллегу: та деловито подбирает новый номер бизнесмену, у которого «с кровати не видно телик, мать его». Я мысленно благодарю засранца за скотское поведение: Харриет придется самой решать, как со мной поступить.

– Животное для эмоциональной поддержки, – тихо повторяю я. – Он необходим моему отцу. Завтра утром мы записаны к врачу. Барфли ехал с нами из самого Финикса, отец без него очень страдает. – Я как бы невзначай кладу руку в многочисленных кольцах рядом с водительскими правами, на которых действительно написано «Финикс», хотя я там в жизни не бывала.

– Красивые у вас кольца, – говорит Харриет. – Барфли – это пес?..

Я могла бы протащить его в номер тайком, но тогда нам пришлось бы иметь дело с горничной. Вместо этого я решила понадеяться на тот факт, что люди гораздо охотнее верят вранью, когда вранье связано со столь симпатичным зверем, как Барфли.

Карл машет Харриет ручкой. Она весело машет в ответ.

– Да, это наш пес. Кличку придумал мой папа.

– Он обучен всему необходимому?

Я не теряюсь.

– А, вы про пса! Да, конечно. С ним занимались лучшие специалисты. Может, слышали про ветерана войны в Ираке, который подбирает на улице бродячих собак и готовит их к работе с престарелыми? Он наполовину чероки, его даже приглашали в «60 минут». Скоро у него будет свое реалити-шоу!

– Здорово. Папа у вас душка! – восклицает Харриет, а потом шепотом добавляет: – У моей тети Альцгеймер.

– Рак легких… – вру я.

Пальцы Харриет деловито порхают над клавиатурой.

– Я вам сочувствую. Такая беда. Вы знаете, в онкоцентре Андерсона творят настоящие чудеса. И, кстати, здесь рядом Герман-парк. Можете сводить его туда. Пса, не отца. Еще от нас по утрам ходит бесплатный автобус до медгородка, это очень удобно. Ага, вижу, вы зарегистрировались по медицинскому тарифу. Еще вам положено десять процентов скидки по пенсионному удостоверению. Можете не предъявлять.

Кто-то ощутимо пихает меня в ногу. Барфли. Карл бросил поводок, и пес свободно бродит по вестибюлю, демонстрируя всем повязку на боку. Я озираюсь по сторонам: Карла нигде нет.

– Ой, приветик! – Харриет перегибается через стойку и набрасывается на Барфли. – И что же с тобой случилось, лапочка?

– Ему только что удалили подозрительную опухоль. Но мы надеемся на лучшее. Отец теперь еще больше к нему привязался…

Я вижу, как Харриет пытается что-то придумать, но пока не знаю, чем это закончится. Мысленно я уже закидываю вещи в багажник и сплю на колючих простынях из наждачной бумаги, предварительно стряхнув с подушки чьи-то лобковые волосы.

– Сделаем вот что, – говорит Харриет, утыкаясь в экран монитора. – На одном из последних этажей сегодня освободился большой люкс после девичника. Мне шепнули, что жених переспал с подружкой невесты… – Она закатывает глаза. – В общем, отличный номер, вам понравится. Стоить это будет так же, все равно номеру еще несколько дней пустовать. Одна из ванных комнат больше, чем моя кухня. Отличное место для вашей собачки. Из окон открывается сумасшедший вид на город, музейный квартал и парк с фонтанами. Когда смотришь вниз, кажется, что падаешь – знаете это ощущение?

О да, знаю. Еще как.

30

Я разрешаю Карлу заказать новозеландскую баранину на косточке и картошку фри с вулканической солью из гостиничного меню. Гулять так гулять! Я совсем не настроена считать – будь то деньги, дни или пуки Уолта, о которых мне исправно докладывает Карл. Мы выбрали себе по бутылочке крафтового пива. Мне приглянулась «Блонди верхом на Бомбе» пивоварни «Саутерн стар», а Карлу – «Звони в ковбелл!» от «Буффало Байу». Интересно, что пили (и курили) авторы названий…

Перед нами во всем своем эклектичном великолепии раскинулся двухкомнатный люкс: три мягких глубоких дивана, обеденный стол на шесть персон, чудесная спальня с белым плюшевым пледом на кровати, два больших телевизора. Фирменный красный цвет гостиницы присутствует здесь только на бахроме абажура и на картинах с танцующими маками.

Я то и дело с тревогой ловлю наше с Карлом отражение в больших зеркалах, обрамленных старинными рамами. Сущий ад для прыщавых подростков и толстушек (никого не хочу обидеть – просто я сама была когда-то и прыщавым подростком, и толстушкой). Ясно, зачем здесь столько зеркал – взбивать юбки из белоснежного тюля, поправлять декольте, красить надутые губки и делать пьяные селфи. Но всякий раз, когда я ловлю краем глаза отражение и не сразу признаю в нем себя, мое сердце уходит в пятки.

Конечно, первым делом я проверяю работоспособность надежного с виду замка на двери в спальню. Если он не работает, придется спать на мраморном полу запертой ванной, рядом с Барфли. А перед этим поссориться с Карлом и отнять у него спальник Уолта.

К счастью, замок исправен, и свой портативный я тоже взяла. Этого должно быть достаточно. Карл, на удивление, быстро согласился спать на раскладном диванчике в гостиной – при условии, что Уолт разместится на таком же диване в противоположном углу комнаты. Его храп начал мешать Карлу. Я констатирую это как факт. Да, Карл может казаться сколь угодно разумным, даже рациональным, но одно я знаю наверняка: он действительно видит и слышит своих призраков.

– Я очень рад, что ты перестала трястись над деньгами. – Карл запихивает в рот последний ломтик картофеля фри. – Немного успокоилась насчет своего бюджета. Если понадобится, я помогу. У меня есть заначка. – После этого заявления меня тут же охватывает желание пересчитать наличные, две тысячи долларов из которых я осмотрительно (или, наоборот, неосмотрительно) вытащила из запаски «Бьюика» и спрятала в ящик с замком.

Насколько мне известно, еще пятьсот долларов должны лежать наготове среди нижнего белья в моем чемодане – в ближайшее время я планирую пополнить ими свой изрядно похудевший бумажник. Последний сейчас лежит в сейфе в гардеробной комнате, которую уже облюбовал Барфли.

Настроение у Карла самое благостное. Спешно покончив с регистрацией, я обнаружила его в баре-ресторане с пустой рюмкой в руке и несколькими стопками четвертаков. А сейчас он допивает уже второе крафтовое пиво.

Пока я выставляла за дверь грязную посуду, Карл включил телик – шоу «Семейная вражда».

– Это для Уолта, – сообщает он, а сам предлагает выйти на балкончик и добить «Ларри Джи».

С экрана телевизора на нас обрушивается лавина неона. Взбудораженный Стив Харви в ядовито-зеленом костюме спрашивает у толстяка в гавайской рубашке, усыпанной розовыми цветами: «Что самое ценное в материнском молоке?» Толстяк отвечает: «Тара!» Нестройный хохот аудитории рождает сравнение с крыльцом, увешанным сотней разномастных «китайских колокольчиков».

– Да брось, не ломайся! Если даже кто-то учует травку, всегда можно сказать, что мне ее доктор прописал. У меня же рак легких!

– Нет, – отрезаю я. – И кстати, я не знала, что ты подслушивал мой разговор с администратором.

Нытье Карла и паясничанье Стива Харви меня добивают: спустя десять минут я сдаюсь, достаю из сумки пакетик с травкой и над раковиной в ванной забиваю крошечный косяк. Карл мгновенно укладывается на мягкий балконный шезлонг, а я встаю в открытом дверном проеме и прислоняюсь к раме.

Перед нами раскинулся Хьюстон, современный бог – побитый, но не сокрушенный.

Карл кивает на второй шезлонг. Ни за что не сяду – я должна сохранять бдительность и отслеживать любые его намерения (включая очевидное: сбросить меня с одиннадцатого этажа в круглый подсвеченный фонтан, похожий на посадочную площадку для летающих тарелок).

Зной без труда вытесняет с балкона прохладу кондиционированного воздуха из комнаты. Пот струится по моей спине, пока Карл щелкает зажигалкой и превращает кончик косяка в светлячка.

Сюрприз! В короткой вспышке света я успеваю разглядеть выгравированную букву «Н» на серебристом боку зажигалки, которую я видела в чемодане Карла под кроватью у миссис Ти. Он быстро захлопывает крышку.

– Вещица моего отца. Красивая, да? Непонятно, девчачья или мальчиковая.

– Как его звали? Твоего отца?

Карл поглаживает пальцем букву «Н».

– Все звали его Резаком. Еще со школы – и не потому, что ему отхватило руку, а потому, что он ловко орудовал охотничьим ножом. Понятия не имею, что означает буква «Н» на боку – он никогда не говорил.

Он делает глубокую затяжку и запрокидывает голову. Его профиль на фоне абстрактных линий города кажется высеченным из мрамора. Я снова вспоминаю, что Карл был и остается привлекательным мужчиной, особенно в темноте. Невольно вздрагиваю, когда его губы складываются в трубочку, и белый дым неторопливо переваливается через перила балкона.

Так затягивалась Клэр из «Карточного домика» – беспощадно расправляясь с сигаретой. Ночью они с Фрэнком выкуривали одну сигаретку на двоих, и именно по этим сценам я поняла, кто в сериале главный злодей – конечно же, она.

– Уолт ржет как сумасшедший, правда? – спрашивает Карл. – Обожает сальные шуточки. И когда Стив Харви говорит «пердимонокль». Или «душить одноглазого змея». Или «оттарабанить».

Вдруг он подскакивает, металлические ножки шезлонга скрежещут по бетону. Я быстро отступаю.

– Да расслабься ты! – Он протягивает мне косячок. Я мотаю головой.

Вот бы это биение в груди скорее прекратилось. Вот бы спросить Карла, поселилась ли с нами его призрачная подруга, запотевают ли зеркала от ее дыхания, оставляет ли ее крепкий зад округлые влажные следы на диванах. И про двух красивых одухотворенных девочек, которые спасали меня от скуки в детстве, а теперь вселяют ужас.

Вот бы приставить «глок» к его башке и узнать, зачем он спрятал под нашей лестницей эту фотографию – задолго до того, как похитить мою сестру.

Вот бы выяснить имена всех жертв Карла – и заодно все сопутствующие обстоятельства, все «где», «когда» и «почему», потому что я понятия не имею, какое именно убийство заставит его признать вину.

Рейчел бесследно исчезла. Только что была, и вот уже ее нет – так было и с Николь, и с Виолеттой, и с Викки. Я провела собственное маленькое расследование. Однако в случае с Николь остались хотя бы следы его ДНК на пятидолларовой купюре и был суд. В случае с Викки нашли место преступления, залитые кровью стены. В случае с Виолеттой были страшный пляж и лучшая подруга, которая могла о чем-то умолчать на допросе.

Вот бы спровоцировать Карла на осмысленный и продуктивный разговор, а не ждать безропотно, пока его память сама выйдет из позы эмбриона.

Я должна найти сестру, чего бы это ни стоило.

Но пока надо притормозить. Забыть о пистолете. Не перегружать Карла. Мой тренер не уставал повторять, что всегда лучше договориться, чем лезть в драку.

Создай комфортную обстановку. Доказано, что дружелюбным и терпеливым дознавателям, умеющим наладить контакт с подозреваемым, удается получить нужную информацию в четырнадцать раз быстрее. Преступники, с которыми разговаривают вежливо и уважительно, признаются в четыре раза чаще.

Однако внутри у меня все воет от осознания, что на неторопливые беседы времени нет. Впереди еще шесть дней, однако тени, бегущие за нами по песку, уже настигают. Поэтому вместо пешки я беру в руки коня.

– Однажды я видела привидение.

– Ого! И как прошла встреча?

– Мне было четырнадцать. Я вошла в кухню, а она стояла у микроволновки, разогревала макароны с сыром.

– Она что-нибудь сказала?

– Да. «Клево я тебя разыграла». И потом сразу исчезла.

– Призраки – они такие. Юморные. – Карл в своем репертуаре. Ничего толком не говорит, ни о чем не спрашивает.

– Школьный психолог считала, что это нормально, – осторожно продолжаю я. – У многих на почве тяжелой утраты случаются галлюцинации. Половина людей, потерявшие близких, по меньшей мере однажды видят или слышат покойников. Один школьник на протяжении месяца видел лицо своего друга, когда смотрел вверх и вправо. Крошечная голова парила в правом верхнем углу его поля зрения. С этой жалобой он обратился к трем окулистам.

Карл жестоко молчит.

– Тем призраком была моя родная сестра.

Он бросает окурок на пол и давит его каблуком. Встает. Эта часть вечера закончена.

– Мама сказала, я просто все выдумала, чтобы утешиться. Я и сама так считаю. – В моем голосе проскальзывает отчаяние. Надеюсь, под кайфом Карл его не заметит.

– Объяснить появление привидений можно как угодно, – говорит он. – Но правды не знает никто.

31

Обнаружив тот альбом с фотографиями на столе у учительницы, я сделала все, что положено делать в подобных ситуациях. Поговорила с родителями: спросила, откуда у нас под лестницей взялась фотография некого Карла Льюиса Фельдмана. Напомнила им, что его подозревали в совершении нескольких убийств. Рассказала, как и когда нашла близняшек и кем они для меня стали. Подружками.

Рейчел всегда была так занята.

Я говорила сбивчиво, глотая слова. Растерянный взгляд, которым обменялись родители, прошелся ножом по сердцу – буквально, как будто они взяли со стола грязный нож для масла и воткнули его мне в грудь. Лица у них были напуганные, только напугала их не моя история, а я сама.

Оба сказали, что впервые слышат про фотографию. Попросили ее показать. Я стояла на коленях и шарила руками по дну шкафа, когда они подошли сзади и все увидели. Мама издала страшный звук – крик задыхающегося зверя.

В лихорадочных поисках снимка я выкинула на пол почти всю одежду из шкафа. Мое безумное лоскутное одеяло из фотографий подозреваемых и газетных заметок оказалось у всех на виду.

Мама с воем упала на кровать сестры. Отец молча положил руку мне на плечо. А потом помог выгрести из шкафа все вплоть до засушенных лепестков праздничной бутоньерки, которую Рейчел однажды смастерила на 1 сентября. Близняшек нигде не было. Неужели я их выбросила?!

Я показала родителям место, где нашла конверт с фотографией: под десятой снизу ступенькой лестницы, ведущей на чердак. Там до сих пор висел кусочек желтого скотча – доказательство! – на который я не преминула им указать.

Папа все еще был в рабочей форме – голубая рубашка с накрахмаленным воротничком, галстук в красную полоску. Он достал фонарик, поднялся по лестнице и заглянул на низенький чердак, где стояла печка для второго этажа. Ничего, кроме шелковистых нитей паутины, там не оказалось. На всякий случай он осветил фонариком все ступеньки.

Дело было в пятницу. На утро понедельника отец назначил две встречи. Первую – с молодым агентом ФБР, которому доверили дело моей сестры. Как только я его увидела – высокого, сильного, энергичного, – мне сразу полегчало. Я подумала, что теперь-то расследование сдвинется с мертвой точки.

Он улыбнулся мне безупречной белозубой улыбкой. Фигура у него была такая, что даже недорогой синий костюм сидел на нем, как «Армани». Рейчел любила повторять, что выйдет замуж только за мужчину с хорошими зубами и «кубиками» на животе. Папа ее дразнил и говорил, что она никогда не выйдет замуж. Знаю, потом он горько раскаивался в своих словах.

У меня возникло чувство, что Рейчел одобрила бы такого следователя.

И дело было не только в его внешности. Даже руку он пожимал крепко и искренне.

– Меня зовут Деандре, но вы зовите меня Энди – только маме не говорите.

Плевать, сколько раз он произносил эту заученную фразу, главное – мои родители улыбнулись. Вместо того чтобы отвести нас в ледяную комнату для допросов, Энди аккуратно расставил три стула вокруг своего рабочего места.

Разговаривал он только со мной, хотя все вопросы задавали папа с мамой. Позже я узнала, что этим приемом пользуются психиатры при общении с больными деменцией, чтобы они почувствовали свою значимость. Я слушаю тебя, а не их, хоть ты и спятила.

Он все время что-то записывал. Сказал, что добавит Карла Льюиса Фельдмана в официальный список подозреваемых по делу об исчезновении моей сестры. Но тут же заметил, что быстро получить ответы не удается. Вскоре после суда по делу Николь Лакински Карл исчез, и никто не знал, где он.

Энди вежливо записал название книги, чтобы самому взглянуть на близняшек. Все это время на его ноутбуке была открыта фотография Рейчел – пожалуй, единственная бестактность с его стороны. Мы с родителями вынуждены были постоянно отводить взгляды. В ту пору каждый из нас находился на той или иной ступени отчаяния. Отца одолевал гнев. Как результат – накачанные от бесконечного бега икры и выбритая наголо лужайка перед домом. Мама топила депрессию в золотистом стакане «чая со льдом», который пах полиролью.

Меня же до сих пор терзало чувство вины. По самым разным поводам. Например, Рейчел бы страшно обиделась, если бы узнала, что на всех компьютерах ФБР и на всех плакатах красуется фотопортрет, который она терпеть не могла.

Энди не знал, что вышеупомянутый фотопортрет, сделанный перед школьным выпускным, стал причиной жуткой ссоры между Рейчел и мамой. То был единственный раз, когда мама уперлась и заставила дочь смыть с волос синюю краску и вынуть серьги из носа.

Впервые в жизни Рейчел запечатлели в самом заурядном виде – эдакую техасскую красавицу в джинсах, сапогах и новенькой белой рубашке.

Покосившийся красный сарай, на фоне которого она стояла, теперь кажется мне зловещим, кровавым предвестником беды. Мама разрешила Рейчел надеть только одно колье и любимое кольцо с бирюзой (которое сейчас сидит на моем мизинце и немного жмет). Волосы у сестры были выкрашены в грязный светло-русый – якобы ее «натуральный» цвет.

Вторая встреча была с моей учительницей, Алегрой с одной «л». Беда не приходит одна: два месяца спустя отец закрутил роман с ней, пока мама пила чай из запотевшего стакана. Но я тогда об этом не знала и принимала за чистую монету сочувственное бормотание Алегры и ее готовность битый час листать с нами книгу Карла Льюиса Фельдмана.

Она поклялась сжечь ее в своем газовом камине – и плевать, что на улице было двадцать градусов тепла. Мы листали снимки, мама бормотала что-то про «чистое безумие, а не фотографии», а у меня внутри зрел странный протест. Даже напуганным до полусмерти подростком я сознавала, что в работах Карла есть что-то важное.

Пока родители заканчивали разговор с учительницей, я сунула книгу в рюкзак. Все это видели, но никто и слова не сказал. Я начала понимать: они не верят, что я нашла под лестницей именно ту фотографию, которая была напечатана в книге Карла.

Богатое воображение плюс безутешное горе – и вот результат. Вполне возможно, никаких близняшек под лестницей и не было вовсе. Уже тогда я решила ничего не говорить родителям про то, каким странно знакомым кажется мне харизматичное лицо Карла Фельдмана на обложке.

Мама предложила записать меня к психотерапевту. Выдержав десять сеансов, я раз и навсегда заткнулась о Карле и близняшках. Именно в ту пору я начала вести себя как сестра – при необходимости лгать и получать от этого удовольствие.

Я чувствовала себя разбитой, надломленной, как луч света, прошедший сквозь янтарный стакан в руках мамы и брызнувший на стену. Я обещала себе, что буду настойчивее интересоваться тайнами своих дочерей, если у меня вообще когда-нибудь будут дети.

Шкаф я вычистила. Карл стал моим подозреваемым № 1. Разумеется, я пыталась его искать, но семнадцатилетний подросток весьма ограничен в ресурсах.

Когда поиски зашли в тупик, я решила сначала исключить все остальные варианты. Нашла двух прежних хозяев дома. Первые умерли в семидесятых, практически в один день – за двадцать лет до того, как мы купили дом.

Второй хозяйкой стала миссис Зито, вдова итальянского эмигранта. Именно она продала нам дом, снабдив всю технику и шкафчики подробными инструкциями, а сама переехала в дом престарелых неподалеку. Сперва я нашла ее сына по имени Никсон (оно значилось на дверном косяке при входе в кухню, где миссис Зито отмечала его рост).

После переезда я замазала краской это имя. Мама настояла на ремонте – на кухне, по ее словам, пахло как на фабрике по производству лазаньи. Мне было немного совестно уничтожать имя и капельки томатного соуса на стене: я словно стирала историю чьей-то жизни. Имя мальчика я покрыла тончайшим слоем краски, чтобы при желании можно было его разглядеть.

Сколько на свете Никсонов Зито?

Как выяснилось, один.

32

Карл резко встал и ушел с балкона, а я еще долго сидела на его шезлонге, глядя, как Хьюстон погружается в сон и просыпаются звезды.

Когда я вернулась в номер, Карл не проявил ни малейшей готовности разглядывать пасьянс из моих фотографий, показывать язык (в доказательство того, что все таблетки проглочены) и обсуждать сверхъестественные способности моей сестры.

Все вернулось на круги своя: Карл сидит по одну сторону двери, а я лежу в кровати по другую – с его книжкой, засмотренной практически до дыр. Лет в восемнадцать у меня появился такой ритуал – каждый вечер перед сном разглядывать эту книгу. Видимо, в надежде отыскать на ее страницах все нужные ответы. Из-за двери доносится гиканье Стива Харви – марафон с просмотром «Семейной вражды» может длиться всю ночь напролет. Карл пока ничего не знает о запланированной на завтра встрече. Я велела ему встать и одеться к восьми утра, но он не спросил зачем.

Стопка из четырех подушек, на которые я прилегла, подозрительно мягкая: сколько гусей умерло, чтобы я могла прилечь? Портативный замок надежно закреплен под дверью – уродливый штрих в интерьере, создатели которого так упорно пытались меня успокоить.

Несколько минут назад я сняла с Барфли повязку – так было велено в инструкции из ветклиники – и сунула ему в рот лекарство. Дверь в гардеробную приоткрыта, оттуда доносятся его храп и сонное поросячье фырканье. Десять минут я наблюдала за его мерно поднимающимися и опадающими швами, пока не убедилась: он действительно спит, а не судорожно втягивает последние глотки воздуха перед смертью.

Я сижу в огромной растянутой папиной футболке, которая доходит мне до середины бедра. От пота его трудов и волнений она стала тонкая и мягкая – когда он умер, подстригая лужайку на августовском пекле, я попросила отдать мне только эту вещь. Я училась на первом курсе университета.

Раньше мне становилось плохо при мысли о том, что кто-то может носить вещи покойника или кататься по-собачьи в его постели, пытаясь уловить хотя бы намек на запах любимого человека. Я не понимала, почему в нашем шкафу до сих пор висят дедушкины темные костюмы и рубашки поло – ведь его похоронили пятнадцать лет назад.

Бабушка хранила за его парадными брюками свой гигантский «Электролюкс» и всякий раз, когда она просила достать из шкафа пылесос, сердце мое уходило в пятки. Для меня это было все равно что открыть небольшой домик с привидениями (и ароматизатором «Олд спайс»). А Рейчел говорила, что шкаф похож на гроб. Однако это не доставляло ей никаких неудобств в отличие от меня.

Потом я все поняла. Я садилась в наш темный шкаф и терлась щекой о подолы ее платьев. С наслаждением вдыхала запах пыли и ее духов с ноткой сладкого табака.

Помню, какой она бывала доброй. Когда я заболела ветрянкой, Рейчел каждый день караулила на улице грузовичок с мороженым, чтобы купить мне радужный фруктовый лед на палочке. Однажды она целое лето готовила меня к волейбольным соревнованиям. И распускала слухи о вредном мальчишке, который распускал слухи обо мне.

Я листаю фотографии одну за другой. Похоже, большую часть последних шести лет я провела в компании этих бумажных человечков. Корешок давно стал податлив и без малейшего сопротивления открывает развороты.

В который раз я останавливаюсь на «Девушке под дождем» и гадаю: она ли – промокший насквозь призрак Карла? Очередная жертва, которую он не в силах забыть… Снимок невероятно выразительный, сюрреалистичный. В комментарии Карл назвал свою элегантную модель Золушкой.

Мне хочется стать плоской и войти в фотографию, ощутить пощечины дождя, крикнуть девушке «Стой!». Спросить, жива ли она. Узнать, какое у нее лицо – красивое или обыкновенное? Торопится она домой или спасается бегством?

Переворачиваю еще две страницы. И вот я снова у себя в шкафу раздвигаю одежду… Близняшки. Две Мэри, как их назвал Карл.

Удар под дых. Смотреть на них всегда больно. Мне так и не удалось узнать настоящие имена девочек или отыскать их среди пропавших без вести. Остается лишь гадать.

Следующая фотография. Старинные качели, пустые, на ржавых цепях, с выломанными дощечками, похожими на гнилые зубы. Очередная заброшенная, мертвая вещь, которую Карл высокохудожественно вернул к жизни. На этих качелях когда-то сидели люди – парочки болтали и целовались, мечтатели мечтали, младенцы спали, друзья разговаривали. Высыхал на лбу пот, спадал жар.

Река жизни. Какое место в ней отведено девочкам-близняшкам? Рейчел? Мне?

Фотографии Карла без конца ведут со мной беседу, но говорят вовсе не то, что я хочу услышать.

Внезапно из соседней комнаты раздается такой громкий и резкий звук, что от испуга я отбрасываю книгу в сторону. Она ударяется о стену, корешок трескается, и книга разваливается надвое, словно ее разрубили топором. Наступает тишина.

Я уже бегу. Колени подгибаются, прохладный воздух проникает сквозь тонкую футболку. Из гардеробной доносится пронзительный скулеж Барфли. Интересно, кому досталось? Стиву Харви из телика, пухлому отражению Уолта в зеркале? Или же Карл поднес зажигалку к чему-то горючему и опасному…

Барфли все скулит.

Я не хочу выходить из комнаты. Но и прыгать с одиннадцатого этажа с собакой на руках тоже не хочу. Моя сестра обожала высоту, а я всегда смотрела на нее снизу.

Сквозь дюймовую щель под дверью никакого дыма не сочится. Я нагибаюсь и втягиваю носом лишь попурри из синтетики, пыли и цветочного ароматизатора для ковров.

Я прижимаю ухо к полу и слышу Карла. Он что-то говорит вслух. Пересчитывает тяжелые предметы, по одному сгребая их с твердой поверхности.

– Все будет хорошо, – заверяю я Барфли.

Надев шорты, открываю дверь.

Карл вывалил мешок камней на лакированный кленовый стол.

Считает свое «золото».

– О, вышла из крепости! – благодушно замечает Карл, не поднимая головы.

Он увлечен работой и не замечает, что от острых камней на полированной столешнице остаются длинные тонкие царапины – в придачу к старым призрачным следам от бутылок шампанского.

– Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…

Пластиковый контейнер с фотографиями, которые час назад он отказался рассматривать,лежит на полу посреди комнаты. Пустой. Жертвы убийц и их родственники – люди, которых я годами коллекционировала, холила и лелеяла – раскиданы по парчовым диванам, стульям с высокими спинками и ковру.

Одна фотография прислонена к настольной лампе, стоящей на дальнем конце стола. Я невольно поражаюсь красоте сестры. И подмечаю, как удачно вписалась в интерьер комнаты алая стена сарая. Тень от абажура странным образом оживляет снимок, причем так явно было задумано – человеком, который умеет работать со светом и тенью.

– Это твоя сестра, – говорит Карл.

– Откуда ты знаешь? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Тридцать восемь. Тридцать девять…

Он спихивает со стола еще один камень – будто скребет когтем мне по спине.

Откашливаюсь.

– Пятьдесят, – говорит он. – Пятьдесят два…

– Откуда ты знаешь, что это моя сестра?!

– А ты как думаешь? Вы похожи. – Он указывает на мой палец. – И ты носишь ее кольцо.

Название: ДВЕ МЭРИ

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Восточный Техас, 1992

Серебряно-желатиновая печать

Комментарий автора:

Я наткнулся на этих близняшек на востоке Техаса в день похорон моего дяди. Всю жизнь он выращивал на своих полях картофель, пока не умер от рака кожи. Похоронных дел мастер оставил грязь у него под ногтями. Он хотел все вычистить, но тетя запретила. «Тогда это будет не он», – сказала она. Опустив гроб в могилу, мы, как это принято, вернулись в хижину к совместному перевариванию горя и южных деликатесов. В какой-то момент мне удалось выскочить на улицу с камерой, и я решил немного поснимать в лесу. Эти маленькие феи встретились мне в самой глуши. Не знаю, как они туда попали и почему сидели в грязи в своих белых крестильных платьях. Они заметили меня не сразу, минут через двадцать.

– Вы кто такой? – крикнула одна из девочек. – Вы нас напугали!

– Я Карл.

– А я Мэри, – сказала первая.

– И я тоже Мэри, – с хитрой улыбкой добавила вторая.

День пятый

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 10 лет.

Как не бояться, что репродукция «Крика» над кроватью моей сестры ночью оживет

1. Перед сном три раза стучать по картине.

2. Стараться все же не стучать.

33

– Что ж, молодой человек, давайте начнем. Какое сегодня число?

– Какое-то там июля, – охотно отвечает Карл.

Эта действительно молодая женщина представилась нам так: «Я доктор Эми, интерн. Считайте, как закуска перед основным блюдом». Она очень хорошенькая, сияет улыбкой и олицетворяет собой люто ненавидимое мной снисходительно-жизнерадостное отношение к старикам. Карл явно ловит кайф, когда видит ее голую коленку, выглядывающую из-под белого халата.

Вчера вечером я сама собрала с пола все фотографии. Немного помедлив, оставила одну под лампой. Полночи я вертелась на своих пуховых перинах, думая, как же сообщить Карлу новость – ему предстоит полдня провести в кабинете невролога. Весьма именитого невролога, ради встречи с которой мне пришлось отчаянно врать и поднять на уши кучу людей.

Карл меня удивил.

– Я «за», – сказал он утром. – Может, ей удастся угомонить мою руку, а то надоела уже – прыгает и прыгает. На завтрак я хочу «Жабу в норке» из гостиничного меню. Вот, почитай-ка: сбрызнутые сорговой патокой гренки с апельсиново-ванильной пропиткой, теплым клубнично-бальзамическом соусом, маринованным ревенем, мятно-базиликовым сливочным маслом и козьим сыром.

Карл получил свой фантастический завтрак, а гостиничный автобус бесплатно подбросил нас до клиники, потому что та располагалась в радиусе четырех километров от отеля. И вот теперь доктор Эми что-то чиркает в блокноте. Затем вновь озаряет Карла своим лучистым взглядом.

– Кто у нас президент?

– Идиот.

Чирк-чирк.

– А что, я ведь правильно ответил!

– Вы отвечайте, сэр, и ни о чем больше не волнуйтесь. Повторите, пожалуйста, за мной: «Пес, вилка, нога».

– Кошка, ложка, рука.

– Произнесите слово «мир» наоборот.

– Й-У-Х.

– Дам вам вторую попытку. М-И-Р.

Сексуально картавя, она произносит слово еще раз. Теперь понятно, как ее угораздило попасть на практику в одно из самых экспериментальных медицинских учреждений страны по лечению деменции.

– А-П-О-Ж, – по буквам отвечает Карл, да еще с таким придыханием, что у юной докторицы взлетает со лба белокурая прядь волос.

– Отлично. А теперь, пожалуйста, возьмите в руку листок, согните его пополам и положите на пол.

Карл выполняет распоряжение.

– Превосходно! – Она поднимает с пола листок, вручает ему и мурлычет: – Теперь закройте глаза.

– Как тебе угодно, милая.

Он вытягивает губы в поцелуе. Доктор Эми не обращает на это никакого внимания.

– Возьмите у меня карандаш. Напишите на листке какое-нибудь предложение. Вот, можете взять мой планшет. Простите, я немного торможу – день только начался, а уже столько хлопот! – Она изображает усталый вздох. – Проще некуда: закройте глаза, возьмите карандаш, напишите предложение. – Уверена на сто процентов, что больным деменцией запрещено говорить «проще некуда».

– Что угодно могу написать? – хлопая ресницами, уточняет Карл.

– Что угодно.

Зажмурившись, Карл пишет что-то на листке бумаги, затем складывает его пополам и возвращает практикантке.

– Превосходно. Теперь откройте глаза.

Она разворачивает листок и, не глядя, сует его под зажим планшета. Тут же принимается что-то писать. Когда до нее наконец доходит, что написал Карл, по ее лицу и шее разливается яркая краска, похожая на ожог первой степени.

– Доктор скоро вас пригласит, – коротко чеканит доктор Эми. С нами она закончила.

– Сколько ты им заплатила? – спрашивает Карл, когда дверь за ней закрывается. – Какие документы и кредитки предоставила? Как мне тебя называть?

– Пожалуйста, сделай над собой усилие, – говорю я. – Визит к врачу входил в список моих условий, и у миссис Ти ты говорил, что ничего не имеешь против. А называть меня по имени в присутствии людей вообще не надо. Так всем будет проще.

– Не помню, чтобы соглашался. И еще я не доверяю людям, которые употребляют в речи слово «превосходно».

– Понимаю, Карл. Забудь. Мы пришли к другому врачу. Это была всего лишь «закуска».

– Не мы, а ты, – поправляет он. – Я почетный ветеран так называемых тестов Блесседа, основанных на шкале деменции Блесседа, выдуманной каким-то чуваком по фамилии Блессед^[530]. Если Дева Мария имеет к этому какое-то отношение и лучше врачей на свете уже не сыскать, то нашим мозгам крышка.

С каждой милей, с каждой минутой Карл становится все меньше похож на того безгласного идиота, который жил у миссис Ти, носил галстук с Гринчем и не проявлял ни малейшего интереса к стихотворению Уолта Уитмена «Песня большой дороги» в моем исполнении. Он без конца острит, умничает, сыпет многоуровневыми метафорами и аллюзиями.

При этом минувшей ночью Карл снял со стен номера все зеркала и красные маки, аккуратно положил их на пол или отвернул к стене, точно непослушных детей. От блеска и величия гостиничного люкса не осталось и следа. Комната сразу стала маленькой, безликой и плоской, как коричневый задник зеркал. Свой поступок Карл объяснить не смог.

– Врач, которую мы ждем, все про тебя знает, – говорю я.

– Не понял. А про тебя она что-нибудь знает? Потому что ты вообще не моя дочь.

У меня в груди вспыхивает крошечный огонек паники – Карл так и задумал, конечно.

– Про это лучше не упоминать. Вообще ничего не говори обо мне при людях. А то быстренько вернешься к миссис Ти.

Карл только усмехается.

Надеюсь, светило медицины Люси Блюмштайн оправдает наши ожидания. Я долго отваживалась на визит в клинику, и для меня это большой риск (впрочем, только один из многих). Вы сами не знаете, чего добиваетесь. Это гадание на кофейной гуще, сказала она мне по телефону. Поскольку случай нестандартный, я найду для вас время, но точной и мгновенной оценки не обещаю. Я не смогу с уверенностью сказать, убийца он или нет. Однако, судя по голосу и тону, доктор Блюмштайн явно была заинтригована.

Мы с Карлом одновременно поворачиваем головы на стук. Входит крошечная и совсем неулыбчивая женщина. Мне удалось разнюхать, что сорок шесть лет назад ее взяла из корейского приюта состоятельная американская семья. Впоследствии Люси получила два высших образования – в Принстоне и Университете Джонса Хопкинса.

Теперь у нее под глазами залегли огромные темные мешки. Мятая медицинская форма висит как на вешалке, намекая на постоянные сверхурочные и ежедневную диету из пресных батончиков мюсли. Никакой косметики и украшений, никаких планшетов, блокнотов, телефонов. Доктор Люси Блюмштайн взяла на консультацию только свои мозги.

– Здравствуйте, мистер Фельдман. А вы, должно быть, дочь?

Киваю.

– Я доктор Блюмштайн. Можете называть меня Люси. – К моему великому облегчению, она ничего не говорит о нашем телефонном разговоре, хотя тогда, по телефону, она без всяких церемоний заявила, что не держит секретов от пациентов, если они не утратили способности к мышлению. – Мистер Фельдман, сядьте на этот стул, пожалуйста.

Настроение у Карла изменилось. Я вижу это по его деревянным движениям, по тому, как он сбрасывает ноги с кушетки и ударяет каблуками по полу.

Впрочем, распоряжение врача он выполняет.

Та подкатывает свой стул и садится напротив.

– Мистер Фельдман, упритесь руками мне в руки, пожалуйста, и как можно сильнее толкните.

Карл медленно поднимает ладони. Я смотрю вниз, на их ноги: одни в сапогах из змеиной кожи, другие в резиновых сабо «Биркеншток». Исход этой дуэли известен мне заранее: сейчас доктор Блюмштайн пронесется на своем офисном стуле по комнате и влетит прямо в красочную пластиковую модель мозга, которую Карл с порога окрестил «Картофельной головой».

– Может, лучше не надо?.. – вмешиваюсь я. – Он…

…Уже толкает. Узел на бицепсе заметно напрягся.

Я недооценила докторшу: ее кресло сдвигается всего на несколько дюймов. Вскоре она опускает руки.

– Неплохо.

Лицо у Карла горит, но не от физической нагрузки – от гнева.

– Пусть моя дочь выйдет из кабинета!..

Люси кивает мне на дверь.

Я начинаю соображать, что Карл мог прихватить с собой из номера. Вспоминаю вещи, которые так и не нашла – ножик, красный эспандер. Сегодня утром он не позволил себя обыскать.

Оставлять его наедине с кем-либо не входило в мои планы. Мало ли, что сболтнет…

– Конечно, – говорю я и закрываю за собой дверь.

34

Вот уже сорок пять минут я сижу в вестибюле, пока Люси и Карл общаются. Сорок шесть. Сорок семь.

Доктор Люси Блюмштайн почти все свое время проводит в компании убийц. Напрасно я решила, что она не справится с Карлом и что ее блестящий пластиковый мозг до сих пор никто не скидывал со стола. Большую часть жизни Люси проводит не в этой клинике, на двери которой рядом с именами других партнеров выгравировано ее имя, а в федеральной тюрьме.

Она согласилась оторваться от работы только потому, что я соврала и представилась дочерью предполагаемого серийного убийцы Карла Льюиса Фельдмана. Для верности я даже кинула ей на электронную почту наше совместное селфи на рассыпающихся ступеньках дома миссис Ти. Я знала, что перед такой историей устоять невозможно: знаменитый на весь мир фотограф-убийца, юная ранимая девушка, известный врач с мрачным прошлым и тяжелым детством. Кроме того, я знала, что она будет вынуждена хранить врачебную тайну.

Тот же самый приемный отец, который всем сердцем полюбил двухлетнюю Люси и перевез девочку через океан, одним прекрасным утром выстрелил из пистолета в свою спящую жену. Люси к тому времени уже не было дома: она только-только поступила в Принстон. У отца был Альцгеймер, и стрелял он не очень метко. Приемная мать Люси выжила, однако после долгой реабилитации наотрез отказалась видеть мужа.

Поисковик даркнета на запрос «невролог убийцы деменция» выдал массу статей о талантливой Люси Блюмштайн, которая по выходным приезжала в дешевый мотель и готовилась там к вступительным экзаменам в медицинский. Мотель располагался в пяти милях от техасской тюрьмы, где отбывал срок ее отец – в жестоких условиях, способных взорвать мозг больного Альцгеймером человека.

Окончив университет, Люси уговорила богатого техасского консерватора проспонсировать программу, которая позволила содержать преступников с деменцией отдельно от настоящих убийц, чтобы они грызли свои холодные тосты сколько душе будет угодно и просыпались спокойно, а не под окрики незнакомых вооруженных людей в форме.

Люси Блюмштайн добилась введения новой, ничуть не накладной и, как оказалось, весьма гуманной практики: о преступниках с деменцией заботились сокамерники. Они меняли им подгузники, кормили их, заманивали в душ. Убийцы ухаживали за убийцами.

И хотя по телефону Люси была со мной не очень-то добра, я знаю, что в глубине души она добрая. Я тоже еще добрая, но уже давным-давно не застенчивая младшая сестренка той дикарки с соседней улицы.

Прошло пятьдесят две минуты.

Стеклянная дверь отъезжает в сторону, и в проеме возникает кучерявая голова секретарши.

– Мисс Фельдман?

До меня не сразу доходит, что это я.

– Да-да!

– Люси хочет поговорить с вами в кабинете. Я пропущу. По коридору налево, предпоследняя дверь справа, сразу после уборной. Вашему отцу пока делают обследование мозга. Не волнуйтесь, это быстро.

Быстро. Очень хорошо. Лучше не придумаешь.

Люси уже переоделась в узкие джинсы и синюю футболку, на которой написано: «Девочки не продаются». Вместо больничных сабо на ней белые кеды, на запястье – электронные часы «Эппл».

Кабинет у нее душный, темный, без окон. На стенах – только пара царапин. Она явно не проводит здесь много времени.

По сути, это кладовка, где хранятся одинокий письменный стол, папки с бумагами, толстые медицинские журналы, награды и грамоты, которые наверняка ничего для нее не значат. Думаю, этот кабинет даже больше похож для Люси на тюремную камеру, чем те, что она посещает ежедневно.

Сняв «биркенштоки», она стала ниже на пару дюймов, но по-прежнему вызывает во мне трепет. Я сразу представляю, как убийцы сидят в своих камерах и ждут, когда же заскрипят по блестящему линолеуму резиновые подошвы ее кед.

– Садитесь. – Люси сбрасывает со стула стопку бумаг. – Меня познакомили с Уолтом.

– Ого. А я и не знала, что он тоже поехал.

Ни намека на улыбку. Мои шутки не кажутся Люси смешными. Если вообще что-нибудь кажется.

– Судя по галлюцинациям, у него БДТЛ – болезнь диффузных телец Леви. Она вызывается патологическими скоплениями белка в мозгу, которые влияют на способность человека к мышлению, на его поведение и настроение, а также заставляют видеть то, чего нет. Но это лишь один симптом. На такой ранней стадии БДТЛ галлюцинации появляются у больных крайне редко. – Она пожимает плечами. – Вероятно, без небольшого психоза тут тоже не обошлось.

Я качаю головой:

– Мне известно лишь одно: после того как полиция задержала отца за бродяжничество, ему диагностировали деменцию. Он якобы не помнил, кто он и откуда.

– Такое иногда случается в результате травм или транзиторной ишемической атаки, микроинсульта. Повторюсь: невозможно сделать точное заключение в рамках одной консультации. За обследование я с вас денег не возьму. Он письменно разрешил мне использовать любые сведения о себе в моем исследовании.

– Даже не знаю, стоило ли давать ему на подпись какие-либо документы – тем более без меня…

Она вновь пожимает плечами:

– Это ему решать, не так ли?

– А вам не кажется, что он просто врет?

– Про что?

– Про привидения, например. Про свою плохую память.

– Галлюцинации он не выдумывает. Да, возможно, память подводит его не так часто, как он утверждает. Не ждите от меня великих откровений. Мое исследование, посвященное сознанию и ДНК убийц, еще на зачаточной стадии. Любой убийца имеет некие психические отклонения. Если вам кажется, что Карл сейчас не в лучшей форме, то что вы скажете о заключенном, который каждый день просит меня убрать из унитаза в камере лицо жены? Он видит ее всякий раз, когда мочится. При этом он не помнит, как забил ее до смерти бейсбольной битой сына. Но помнит, что давным-давно прозвал свою жену Дурешкой. «Пожалуйста, вытащите Дурешку из унитаза!» – причитает он на каждой нашей встрече.

– Карл тоже видит галлюцинации…

– Пациент, о котором я говорю, носит подгузник. И не моется. Вообще, – обрывает меня Люси. – Мистер Фельдман прекрасно соображает и страдает лишь незначительной потерей памяти. Ему вынесли оправдательный приговор. Ни вы, ни я не знаем, действительно ли он убивал людей. В противном случае вы бы сюда не пришли.

– Но вы же хотели мне что-то сказать.

Она долго молчит. Слишком долго.

– Спасибо, что уделили нам время. Большое спасибо.

– Вот что, – медленно произносит Люси. – Думаю, вы сможете добиться от него каких-то ответов, если подойдете к делу творчески. Например, спросите Уолта. Только не забывайте о возможных последствиях.

– Каких, например?

– Вы затеяли игру в угадайку с умным и совершенно непредсказуемым человеком. Если ударите его по больному месту, никто не ворвется в камеру и не скрутит ему руки. А готовы ли вы к тому, что он начнет бить по вашим уязвимым местам? Рано или поздно он начнет, поверьте.

Я изо всех сил сохраняю невозмутимость.

– Что скажете о результатах обследования?

– Это решать Карлу. Я не стала спрашивать с вас все необходимые документы, поскольку вы не имеете доступа к его медицинской карте. Но пренебречь конфиденциальностью его данных я не могу, тем более он не мой пациент.

– Он сказал вам, что я ему не дочь, – спокойно, без лишних эмоций констатирую факт.

– Да. Это единственное, в чем он уверен на сто процентов. – Она поднимает руку. – Ничего не говорите. Я понятия не имею, какие у вас мотивы, и это не имеет для меня никакого значения. Я уже давным-давно не позволяю себе судить людей. И вы, кажется, в прекрасной физической форме. Просто внимательно за ним наблюдайте. Умоляю, всегда будьте начеку.

35

– Окна и зеркала… – бормочет Карл.

Мы вернулись в гостиницу, и он вновь складывает свое «золото» в небольшую сковородку, украденную у миссис Ти. После визита к врачу он как-то особенно не в себе. Барфли устроился под столом и положил морду ему на сапог – это стало входить у него в привычку.

– «Я не жестоко, а всего лишь правдиво», – декламирует Карл. – Сильвия Плат, речь от лица зеркала.

Я молча наблюдаю, не решаясь вмешаться. Сетка из светлых царапин на столе мозолит мне глаза – будто какие-то психи играли здесь в крестики-нолики. Я собиралась немного замаскировать их мебельным маркером цвета «вишневый дуб» (купленным в магазинчике медгородка, куда Карл забрел в поисках «Маунтин дью»).

Солнце уже ползет вниз по стеклянному фасаду из сплошных окон.

– Я повешу зеркала обратно только перед самым отъездом, – заверяю я Карла. – А если тебе мешают окна, можно задернуть шторы.

Последние два часа Карл почти ничего не говорил, если не считать оскорбительного выпада в адрес пиксельного Фрэнка Синатры на стене лифта. Я спросила, как прошла беседа с врачом, и Карл по-настоящему растерялся: будто силился и не мог вспомнить сон.

– Да я не про то! – бурчит он. – Фотографии – одновременно окна и зеркала. Фотограф рассказывает одну историю, а люди потом интерпретируют ее по-своему. Идеальный кадр живет и дышит. Растет. Говорят, музыка – универсальный язык. Нет, универсальный язык – фотография.

Это практически точная цитата из его книги. Сказать ему, что мне это известно? Что я провела множество ночей, погружаясь в его черно-белые миры? Качалась на серых волнах Галвестона вместе с Виолеттой? Играла с двумя маленькими Мэри, запертыми в шкафу? Но разве эти слова не будут такими же безумными. как сам Фельдман?

Под настольной лампой все еще стоит портрет Рейчел. Я заставляю себя взять его в руки и положить перед Карлом.

– Что скажешь об этом снимке?

– Его сделал не я.

– Да, но какую историю он рассказывает?

– Эта девушка явно хотела бы оказаться в другом месте.

– Что про нее думает Уолт?

– Уолту жаль, что она умерла. А такие постановочные снимки для слабаков.

Одним яростным движением Карл смахивает на пол свою добычу. Барфли приподнимает голову, но на всякий случай решает не высовываться.

Я неверным шагом возвращаюсь к лампе и ставлю Рейчел на место. Начинаю собирать камни, чтобы Карл не увидел моих слез, потом открываю ладонь и высыпаю все камешки обратно на пол.

– Сам собирай свои камни, Карл. Или закажи уборку. Этим вечером я хочу побыть одна. Идем, Барфли.

У себя в спальне я начинаю усиленно работать над тем, чтобы унять слезы и восстановить дыхание. Достаю из кармана кость и бросаю ее на ковер до тех пор, пока не выпадает мое счастливое число – три. Потом выкидываю счастливое число Рейчел, шесть.

Через десять минут меня, как обычно, отпускает. Мои приступы уже давно не длятся больше десяти минут. Я научилась даже горевать.

Книга с фотографиями Карла, разорванная пополам, лежит на комоде.

Кровать и подушки по-прежнему похожи на разворошенный сугроб. Номер сегодня не убирали – я повесила на дверь табличку с надписью «Не беспокоить».

Подхожу, беру ручку и записываю в гостиничный блокнот сегодняшние траты: «Газета – 1,25 доллара, обед в кафе – 10,12 доллара, мебельные маркеры – 8,37 доллара».

В гардеробной достаю рюкзак и открываю потайной кармашек. Пальцы сперва натыкаются на моток гладкой, как змея, нейлоновой веревки, потом находят серебристый скотч. Карл опять включил «Семейную вражду», но до меня доносятся только отдельные взрывы хохота. Идеальный саундтрек к безумию.

Уолт сказал, моя сестра умерла. Никто и никогда еще не говорил мне этих слов.

Я кладу на кровать книгу Карла и аккуратно заклеиваю корешок.

День шестой

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 10 лет.

Как не бояться американских горок

1. Представляй, что катишься по радуге.

2. Опускай страховочный поручень до упора.

3. Повторяй про себя, что шанс умереть на аттракционе равен 1 к 300 000 000 (факт).

4. Кричи и дыши, кричи и дыши.

36

Когда мне было восемнадцать, я нашла Эдну Зито в доме престарелых. Ее конвертики с инструкциями для бытовой техники порой обнаруживались в самых неожиданных местах, и я не могла просто так исключить вероятность того, что именно она приклеила близняшек под чердачную лестницу.

Ее сын Никсон тоже считал, что такое возможно.

– Она вечно все прятала, – сказал он мне по телефону. Мать он назвал «забывчивой».

Когда я рассказала ему о своем детстве в их старом доме – как я тайком оставила его имя на дверном косяке и нашла под лестницей «любопытную» фотографию двух девочек-призраков, он с улыбкой отметил, что я – прирожденный романтик.

Однако первую встречу со своей матерью Никсон организовал неохотно и сам на нее не явился. При этом он не задавал слишком много вопросов, что было очень даже хорошо. В ту пору я как раз старалась не напрягать маму лишними звонками от незнакомых людей.

Когда я впервые увидела Эдну, она сидела в инвалидном кресле. Красная рубашка в черный горох, черные брюки – эдакая скрюченная божья коровка. Вместе с еще пятью старушонками они организовали общество «Перекати-Полли», все члены которого были прикованы к коляскам, при этом мастерски метали стеклянные шарики.

Они помнили, как в детстве бегали наперегонки с шарами из высохшей травы, знали наизусть разудалую песню с таким названием и рецепт одноименного пудинга.

Но сказать, какой сейчас год, не могли.

Сын Эдны предупредил, чтобы я не набрасывалась на его мать с вопросами, поэтому фотографию близняшек я приберегла до второго визита. Взгляните на их лица, сказала я. Вы знаете этих девочек? Может, они ваши родственницы? Мне показалось, что в ее взгляде на секунду вспыхнуло узнавание. Она пробормотала: Вот чертовки! Затем помотала головой и передала снимок Иде, Ида передала его Герте, Герта – Хейзел, а Хейзел – Опал.

Тот огонек в ее глазах заставлял меня возвращаться снова и снова. На Эдне я отрабатывала приемы, которые позже пригодились мне в общении с Карлом. Сама того не зная, она научила меня терпению и мирному сосуществованию с невидимками. В уютной старушечьей спальне дома престарелых мы вновь и вновь оказывались в красочном мире ее галлюцинаций.

Мы обедали в обществе Одри Хепберн, мчали на кабриолете по берегу моря, наслаждаясь свистом ветра за бортом, становились свидетелями появления на свет ее мертворожденной дочери – только на сей раз врачам удавалось спасти малышку. Однажды Эдна прошептала мне на ухо: Мир фантазий – всего лишь вторая реальность, лапочка.

Благодаря Эдне я проснулась в пушистой, как облако, гостиничной кровати с новой надеждой в сердце. Эдна снилась мне всю ночь. Она выкрасила мои волосы в синий цвет, и мы танцевали босиком на песке.

Во сне Эдна заверила меня, что раскусить Карла поможет Виолетта Сантана, третья красная точка на карте Техаса.

* * *

Пляж Галвестона, на котором пятнадцать лет назад пропала без вести Виолетта, находится всего в часе езды от нашего отеля. К восьми утра я полностью готова к выезду. В «ЗаЗу» мы с Карлом уже не вернемся.

Я планировала покрасить волосы прямо в отеле, но передумала и пока убрала краски в чемодан. Когда я выхожу из комнаты, дверь в общую ванну оказывается заперта. Оттуда доносится шум воды.

По телевизору, который работал всю ночь, рассказывают про орхидейного богомола, который заманивает жертв, притворяясь цветочком. Насекомое действительно похоже на орхидею. Видимо, Карл наконец уговорил Уолта включить «Дискавери».

Хороший знак: он собрал с пола почти все, включая камни. Только зеркала по-прежнему стоят лицом к стене. Гостиничного подноса, которым он гремел вчера вечером, нигде не видно.

Я выключаю телевизор. Карл сложил газету, которой я прикрыла стол, и бросил ее на пол рядом с мусорным ведром. Провожу пальцем по белым царапинам – следы от камней глубже, чем я думала. Упаковки с купленным вчера мебельным маркером нигде не видно. Придется спросить Карла. Но сначала надо повесить на место все зеркала. Задача эта не из простых: меня то и дело ослепляют солнечные блики. Когда работа окончена, перед глазами долго плывут белые круги.

Карл по-прежнему в ванной. Прошло уже много времени, слишком много – даже для него. Я тихонько стучу в дверь.

– Карл, все нормально? Ты позавтракал?

Нет ответа. Карл немного туговат на ухо – или притворяется, не знаю. Я подхожу к мини-холодильнику в поисках апельсинового сока за 4 доллара. Найти его оказывается проще простого: половина полки пуста. Крошечные пузырьки «Титос», «Джек Дэниелс» и «Дон Хулио» (видимо, для фей), одноразовые стаканчики с дешевым вином, бутылки «Стеллы», «Бадса» и «Сэма Адамса» – все исчезло. Я специально запоминала содержимое холодильника, чтобы знать, что Карл выпьет.

Мой взгляд падает обратно на дверь ванной. Карл мог напиться, потерять сознание и даже умереть, если смешал весь этот алкоголь со своими лекарствами.

Я подлетаю к двери и громко в нее барабаню.

– Карл! Все нормально?!

Нет ответа.

Ручка легко поворачивается.

В ванной никого нет.

Из крана бежит вода.

И Карл, видимо, тоже бежит.

37

Паника охватывает меня только внизу, когда я выбегаю в вестибюль и сквозь стеклянные двери вижу на улице диско-шоу полицейских огней.

Выбираю самого молоденького швейцара – того, кто уже поглядывает на полоску гладкой белой кожи между моим топом и поясом джинсов.

– Что стряслось? – вежливо спрашиваю я.

– Да кто-то стащил с нашего фирменного автобуса череп техасского лонгхорна, – отвечает он. – Гостям не о чем волноваться. Директор вне себя от злости. Как можно потерять рога длиной десять футов?

Он кивает на даму, оживленно беседующую с двумя другими полицейскими. Вид у них унылый, и, кажется, они не из тех, кто поддерживает равенство полов.

– Мне нужны ключи от машины, – говорю я швейцару. – Вот мой парковочный талон.

– Хорошо, я сейчас ее подгоню. У вас ведь белый «Шеви» с дисками «Уорриор»? Вчера вечером я помогал вашему отцу выехать с территории и объяснил, как у нас получают машину. Мы сами пригоняем ее к выходу. Он сказал, у него рак мозга… Попросил за него молиться. И дал мне очень щедрые чаевые.

Рак мозга? Вранье или правда? Быть может, вчера в клинике Карлу сообщили плохую новость?

– Вы отдали машину моему отцу? Вчера вечером?

– Да, он хотел убедиться, что с его дистанционным ключом все нормально – не села ли батарейка. Потом я поставил машину обратно в гараж, где она сейчас и стоит в целости и сохранности.

Видимо, Карл украл запасной ключ из моей косметички. И, возможно, прямо сейчас заводит мотор.

Я не могу оторвать взгляд от крошечной, идеально квадратной бородки швейцара, явно обесцвеченной. На груди у него хиповый фирменный бейджик отеля.

«Диски “Уорриор”», говоришь? А ты наблюдательный! Эдак он и копам на опознании поможет. Нехорошо.

– Ты Гарри, да? Выдай мне ключи от машины, пожалуйста.

– У нас так не принято… – ворчит Гарри, но сам уже поворачивается к завешанной ключами стене. – Держите. Место номер триста семнадцать в гараже, вон там. – Он указывает пальцем направо. – Третий этаж. Поднимайтесь пешком, лифт сегодня не работает. Но я должен предупредить босса, что вы туда пошли.

– Конечно-конечно!

Я взлетаю по лестнице на третий этаж, открываю дверь и… замираю. В пятидесяти ярдах от меня Карл энергично роется в кузове нашего пикапа, открывая подряд все контейнеры и чемоданы. Увидев искомое, он кладет это в гостиничный мешок для грязного белья (с большой буквой «З» на боку) и принимается отсчитывать купюры от моих припрятанных двух тысяч. Услышав шаги, он поднимает голову и едва заметно усмехается, будто и не удивлен нашей встрече.

– Мы же договаривались… – говорю я.

– Я тоже так думал, пока ты не провела надо мной маленький научный эксперимент. А потом еще и наорала.

– Прости. Я должна была предупредить тебя о визите к врачу. У тебя… рак мозга?

– С чего ты взяла? Пытаешься меня запугать?

– Послушай, Карл, как тебе такой план: мы сейчас вместе едем в Галвестон, а потом я выполняю любое условие из твоего списка. Любое.

– Уолт не любит пляжи Галвестона. И вообще жару. Жара вгоняет его в депрессию.

– Вы можете посидеть в машине, пока я… встречусь кое с кем.

– Любое условие, говоришь? Любое-прелюбое?

– Да.

– Я подумаю. – Многозначительно глядя мне в глаза, он запихивает в мешок еще немного наличных и застегивает молнию. – Почему ты всегда держишь одну руку в кармане?

Название: УТОПЛЕННИЦА

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Пляж Галвестона, 2002

Серебряно-желатиновая печать

Комментарий автора:

Всякий раз, когда я выхожу на этот пляж, меня начинают душить влажность и страх, хотя со времен галвестонского наводнения минуло уже больше ста лет. Дети строят песочные замки и пекут куличики над закопанными трупами. В одном только Галвестоне шторм истребил около шести тысяч человек, а на острове насчитали порядка двенадцати тысяч жертв. Часть трупов сбросили на дно океана, часть сожгли на погребальных кострах, часть зарыли в песок там же, где нашли. Строители до сих пор натыкаются на их кости. Этот снимок я сделал перед знаменитой гостиницей «Галвез», на пляже которой якобы бродят привидения – включая невесту, покончившую жизнь самоубийством, и святую монахиню. В 1900 году, когда на остров налетел ураган, монахини из сиротского приюта Святой Марии бельевыми веревками привязывали к себе детей. Их трупы так и нашли связанными. А век спустя я обнаружил на том самом месте, среди водорослей у берега, это платье. Лицо в складках я разглядел уже позже, только когда напечатал фотографию.

38

Мы с Барфли мочим ножки в мутной воде пляжа Сан-Луис-пасс на западе Галвестона, где предположительно ушла в темноту Виолетта Сантана. На старых полицейских фотографиях этот отрезок пляжа перетянут желтыми лентами, а песок, словно обломками пиратского корабля, усыпан пустыми пивными банками и бутылками.

Виолетта. Последняя красная точка. Сегодня я решила, что ее можно называть девочкой, ведь она и была девочкой для своих родителей. Ей только-только исполнился двадцать один год.

Я задумала встретиться с Гретхен Муллинс, бывшей однокурсницей Виолетты, еще год назад. Она была самой взрослой свидетельницей из всех, что проходили по трем делам о пропавших без вести девушках, но на мои просьбы каждый раз отвечала «нет». На четвертый раз я придумала новую историю и представилась новым именем. Сработало!

Вообще-то я планировала огорошить Карла этим воспоминанием, поэтому оставлять его в машине с включенным кондиционером и орущими на всю громкость «Зе Ху» мне не хотелось. Зато так он не сможет вмешаться в наш с Гретхен разговор и случайно (или же намеренно) раскрыть мое истинное «я». Она думает, я хочу добиться установки предупредительных знаков на пляже и с этой целью пишу статью о жертвах местных бурных течений.

Мы встречаемся на опасном отрезке пляжа, примерно в двадцати милях от того места, где Карл сделал свой самый дорогой и самый страшный снимок под названием «Утопленница».

В книге и многочисленных интервью он утверждает, что белая ткань в воде – платье, своеобразная посмертная ода жертвам галвестонского наводнения.

Я невольно содрогаюсь, глядя на мирные волны залива. Чудовище спит. Ничто не предвещает беды, как ничто не предвещало ее и в 1900-м. Технологий тогда не было. За день до урагана поднялся сильный ветер, море вздыбилось, и в газетах появилось небольшое штормовое предупреждение. Спустя сутки по улицам города поплыли трупы.

Карл говорит, что не стал вылавливать платье, а позволил ему уплыть в море. Поэтому зрителю остается лишь гадать и доверять воображению фотографа.

И вот я снова задаюсь вопросом: может, это было не платье, а легкий шарф? Может, шарфы – его фетиш? Не зря он стащил тот шарфик у Лолиты и подсунул мне в чемодан, а потом снова выкрал. Теперь он, словно злой фокусник, может в любой момент выдернуть его из кармана, накинуть бело-розовых улиток мне на шею и душить, пока от меня не останется одна бесформенная оболочка.

Мы уехали из отеля «ЗаЗа» около часа назад (извинившись и переведя им на счет триста долларов за испорченный стол). Администратор была так расстроена пропажей черепа, что наверняка и вовсе не заметила бы царапин, но я решила перестраховаться, чтобы лишний раз про нас никто не вспоминал.

Сначала я предлагала Гретхен встретиться на том знаменитом отрезке пляжа перед гостиницей «Галвез», которая отважно примостилась у самого волнореза и затеяла сомнительную интрижку с заливом. Это было бы логично: Гретхен с Виолеттой останавливались в этой гостинице. Карл тоже по меньшей мере дважды в год.

Однако Гретхен захотела встретиться здесь, где они с Виолеттой виделись в последний раз, и бросить в море букет фиалок в память о погибшей подруге. Она якобы делает это каждый год, но мне что-то не верится.

Много вы знаете цветочных магазинов, где продают фиалки? Можно ли вообще вырастить в Техасе этот нежный, прихотливый цветок? И много ли на свете людей, из года в год исправно соблюдающих подобные ритуалы? Нет, не много. Гретхен попросту работала на публику – то есть на читателей газеты, к которой я не имела никакого отношения.

Сегодня на пляже Сан-Луис-пасс почти безлюдно, если не считать парочки любителей солнечных ванн. Плавать здесь – на самой оконечности острова – опасно: подводные течения то и дело уносят купальщиков в открытое море.

Впрочем, никакие предупредительные знаки не останавливали пьяных студентов вроде Виолетты и Гретхен от купания в океане. И тогда, и сейчас молодежь продолжает лезть в воду в самых неподходящих местах, совершенно не представляя, как бороться с течением.

С разрывным течением не может бороться никто – даже олимпийские пловцы.

Не пытайся плыть против течения, уступи ему. Оно не затянет тебя на дно, скорее ты выбьешься из сил и утонешь сама. Доверься океану. Он вернет тебя на берег.

У моего тренера был четкий свод правил на любой случай. Он понятия не имел, зачем я его наняла и куда меня в итоге занесет жизнь – в горы или в открытое море. Он ничего не знал об исчезновении моей сестры. Возможно, мы бы понравились друг другу чуть больше, если бы я ему рассказала.

Я стараюсь не думать о том, как бурлящая вода тащит меня прочь от берега, а люди на пляже превращаются в разноцветные точки.

Взглянув на циферблат дешевых часиков, я начинаю сомневаться, что эти часы и залатанная книга с фотографиями Карла долго протянут на берегу плюющегося океана. До приезда Гретхен еще пять минут.

Я сказала ей, что буду в красной бейсболке и с коричневым псом. Она должна быть в желтом платье и с белокурым сыном по имени Гас.

У Виолетты Сантана тоже были светлые волосы и красивое чистое лицо. Когда два года назад я случайно наткнулась в Интернете на ее фотографию, мне скрутило живот. Виолетту не убили (точнее, она погибла при невыясненных обстоятельствах), поэтому раньше я ее имени не встречала.

О том, что девушку могли убить, я сказала ее родителям по телефону. Могла ли Виолетта стать жертвой убийцы? Нет, не могла, считали они. Их дочь погибла по воле Господа, это было своеобразное крещение. По Божьему промыслу она ступила в воду и исчезла навеки. Так было предрешено еще до ее рождения.

Побеседовав с ними, я поняла, почему их дочь так любила выпить. В разговорах с полицией однокурсники признавались, что Виолетта налегала на «Бадс» и «Джек Дэниелс» да еще каждую ночь меняла номера и партнеров, поэтому ее хватились только через два дня, когда она второй раз подряд не вышла к завтраку.

Все решили, той ночью она просто вылезла из воды и отправилась спать. Я тоже так думаю. Она наверняка обсохла, оделась и пошла своей дорогой – и эта дорога привела ее к Карлу.

Барфли пляшет у кромки воды, вспарывая когтями мокрый песок. Меня по-прежнему волнует его рана, хотя по случаю нашей вылазки к морю я купила ему в «Уолгринсе» водонепроницаемую повязку. Хочется постоянно натягивать поводок, что я и делаю время от времени.

Прикрыв глаза ладонью и щурясь, я вновь смотрю на наш пикап, припаркованный за волнорезом. Возможно, Карл сейчас смотрит на меня, маленькую точку на берегу, и гадает, что мне известно о той ночи. Возможно, зачарованный бурными водами залива, он думает о Виолетте и своей знаменитой фотографии тонущего платья. Я поворачиваюсь к нему спиной.

Ткань и вода – больше на том снимке ничего нет. Но люди разглядели в складках личико перепуганной девушки, которую затягивает на дно. Что-то вроде лика Иисуса на поджаренном тосте или Элвиса на картофельном чипсе, только круче, высокохудожественнее и страшнее.

Копия «Утопленницы» в рамочке висит в гостинице «Галвез» – в номере, который якобы кишит привидениями. На Стрэнде до сих пор торгуют открытками с фотографией. Но это лишь один призрак из тысяч, что разгуливают по здешнему коварному пляжу. Интересно, Карл еще получает авторские отчисления? Или уже забыл, как это делается?

Бороздя просторы даркнета, я наткнулась на оригинальный, подписанный фотографом экземпляр «Утопленницы». Сайт специализировался на продаже всякой чернухи и снимков, имеющих отношение к серийным убийцам. Как это вообще работает? Давай меняться – я тебе Джеффри Дамера и Теда Банди, а ты мне убийцу с Грин-ривер! Какое место занял бы Карл в этом рейтинге, узнай люди всю правду?

От соленого морского бриза меня вдруг бросает в дрожь. Сейчас, в ста метрах от Карла, я почему-то боюсь его даже больше, чем когда он рядом.

Вновь оглядываюсь. На песке стоит женщина и, прикрывая глаза ладонью, рассматривает меня. Белокурый мальчик с белой розой в руке уже со всех ног несется к океану.

39

– Не возражаете, если я запишу наш разговор? – Я показываю Гретхен маленький диктофон, надеясь, что он сойдет за профессиональный. Тем временем она окидывает взглядом мои джинсы, растянутый белый топ, «найки», «рэй бэны» и красную бейсболку. Вроде бы так, насколько я знаю, должны одеваться журналистки.

Гретхен чуть за тридцать. Она еще хороша собой, золотисто-каштановые волосы на два тона светлее моих, на щеках веснушки, на боках и бедрах – фунтов двадцать лишнего веса, без которого она выглядела бы куда хуже. Ее красота – в свежести, пухлости и округлости. Мягкий гнусавый выговор приятно массирует мои уши.

– Лучше не надо. – Гретхен неотрывно смотрит на сына, за спиной которого развевается плащ Супермена. Он изо всех сил швыряет белую розу в воду, но море всякий раз приносит цветок обратно к его ногам. Впрочем, эти упорные отказы его ничуть не смущают. Я насчитала уже пять бросков. Шесть.

– Виолетта утонула именно здесь?

– Насколько помню, да. Я всегда ориентируюсь на этот мост. Гас! Попробуй бросить в другом месте!

– Что вы запомнили о той ночи?

– Круглую белую луну ее попы, уходящую под воду. Все остальные места у Виолетты были загорелые. Я даже думала потом посмеяться над ней, да не успела. Четырнадцать ребят купались нагишом в ту ночь, и никто понятия не имеет, что случилось. Она заходила в воду вместе с Фредом и Марко. Хорошие парни. Как она могла исчезнуть? Непонятно.

– Вы передумали купаться?

– Я и не собиралась. Утром один спасатель с пляжа предложил мне коктейль под названием «Сорву твой цветочек». Я тогда была дурой и велась на подобные низкопробные предложения. В общем, я пораньше ушла спляжа и встретилась со спасателем, а потом два дня не возвращалась в свой номер.

Она до сих пор заливается легким румянцем, вспоминая те события. Я понимающе улыбаюсь, хотя знаю: эту речь она знает наизусть и произносит для каждого, кто готов выслушать. Сменю-ка я ненадолго тему.

– У вас такой славный мальчик. Упорный.

– Да, это младший. Когда-то и мои волосы так же горели на солнце. Мы с ним уже второй раз сюда приезжаем. Он понимает, что мама потеряла дорогого человека. Пятнадцать лет прошло с тех пор… Но вы, наверное, в курсе. Я не вдаюсь в подробности, иначе Гас испугается и вообще не захочет лезть в воду. У его папы большие планы на сына: хочет когда-нибудь вместе покорять океан. Какая упрямая роза, правда? Фиалки обычно сразу растворяются в водорослях. Мои в этом году выглядят как черт знает что, да и отцвели почти. Поэтому мы с Гасом решили купить по дороге белую розу. Конечно, Виолетте нет никакого дела до цветка, который валялся в пластиковой корзине рядом с бананами. Я это больше для себя делаю, не для нее. Гас! Попробуй здесь!

– Надолго вы тогда приехали в Галвестон?

– На шесть дней. Родители сделали мне подарок в честь окончания универа. Шесть дней в гостинице «Галвез». Поскольку номер они оплатили, я уговорила Виолетту поехать со мной – иначе она не смогла бы позволить себе такую поездку. Гостиница старинная, роскошная. Слава богу, ураган «Харви» ее не тронул.

Крик Гаса внезапно и легко пронзает грохот волн.

Он бежит к матери, но маленькие ножки увязают в песке. Следом за ним несется Карл: босой, джинсы закатаны до коленей. На нем бейсболка с надписью «Голливуд», рубашки нет, маленький ключик блестит на солнце. Огромный белый шрам пересекает по диагонали его грудь – как будто кто-то хотел поиграть в крестики-нолики и начал выводить «X».

– Гас! – Гретхен падает на колени и покровительственно обнимает сына. Я смотрю, нет ли у Карла чего-нибудь в руках.

– Мам, этот дядя говорит, что акулята съедают своих братьев и сестер, когда просыпаются! Одну акулу в море зовут Формочка, и если я захочу искупаться в океане, она откусит от моей задницы ровный круглый кусок, как от печеньки с шоколадной крошкой!

– «Задница» – плохое слово, нельзя так говорить, – машинально отвечает Гретхен.

Карл ухмыляется.

– «Неделю акул» опять показывали.

Так, и что теперь? Знакомить их? Извиняться?

Карл решает дилемму за меня:

– Вынужден вас покинуть, дамы! – салютует он. – Я просто решил, что парню не стоит мочить ножки без присмотра взрослых. Всякое бывает. – Он вручает мне поводок. Я и не заметила, как его бросила. – За собачкой тоже лучше присматривать!

Он уходит, а Гретхен начинает себя ругать:

– Да что со мной такое? Чуть не позволила бездомному прикоснуться к моему ребенку! Может, он и прикоснулся…

Сначала я решила, что она злится на Карла и его бездомную братию, но вскоре до меня доходит, что это не так. Ее ярость направлена на меня.

– Давайте прекратим эту сентиментальную шараду, ладно? Я просто хотела посмотреть, как далеко вы зайдете. В «Кронинг» нет сотрудницы с таким именем, я проверила. Муж запретил мне с вами встречаться, думает, вы какая-нибудь чокнутая из Интернета. Он и не знает, что я поехала, иначе бы не пустил. Последние двадцать минут я за вами наблюдала. Думала, как лучше поступить. Океан либо отобрал у вас близкого человека – в таком случае примите мои соболезнования, – либо вы узнали что-то новое про Виолетту. Если это так, я тоже имею право знать! Ее нашли?

Пока мама злится, Гас сосредоточенно втыкает розу в песок – видимо, решил разбить здесь сад. Затем он начинает забрасывать песком передние лапы Барфли.

Гретхен явно не поверила в мои россказни.

– Рядом с вашей компашкой в те дни случайно не отирался какой-нибудь фотограф? Или рядом с Виолеттой? – тихо спрашиваю я. – Мужчина… Чье лицо, возможно, показалось вам знакомым?.. – Вряд ли она узнала бы Карла пятнадцать лет спустя, тем более что глазела она в основном на его жуткий шрам, но мало ли. Он подошел так близко.

– Это Галвестон! – выплевывает она. – Пляж! Здесь всегда куча народу с камерами, и мужики пялятся на полуголых девиц. Бесплатный стрип-клуб! Вы не ответили на мой вопрос. Кто вы такая?!

Барфли с наслаждением лижет волосы Гаса, как будто это самое вкусное на свете лакомство. Мальчик, хихикая и вертясь, умудрился закопать ему уже три лапы.

Похоже, наша с Гретхен встреча подходит к концу. Я резко бросаю поводок и открываю книгу Карла, которую все это время бережно держала под мышкой. Морской бриз выдирает у меня из рук страницы и треплет желтый сарафан Гретхен.

– Вы когда-нибудь видели эту фотографию тонущего в заливе платья? Про нее еще говорят, что фотограф поймал на пленку привидение.

Гретхен, слегка заинтригованная, склоняется над снимком.

– Видела. Говорят, это лицо одной из монахинь, что бродят по пляжу во время шторма.

– А вам никогда не казалось, что это платье… могло принадлежать Виолетте? Как она была одета в тот вечер?

Гретхен мрачнеет: до нее начинает доходить.

– Постойте. Вроде бы фотографию сделал тот серийный убийца, которого оправдали в Уэйко.

– Умоляю, Гретхен, просто присмотритесь к снимку! Это важно.

Она с трудом опускает взгляд на фотографию, как будто на ней запечатлен разлагающийся труп ее подруги.

– Не знаю. Откуда мне знать? У Ви был такой симпатичный палантин, который она повязывала поверх купальника. Голубой. А эта фотография черно-белая. Вы меня пугаете.

И все же она не может устоять перед снимком. Я придвигаю книгу чуть ближе. Внезапно ее лицо обмякает, расплывается в облегченной и насмешливой улыбке. Она тычет пальцем в подпись.

– Смотрите, здесь дата! Фотография была сделана шестнадцать лет назад. А мы приезжали сюда пятнадцать лет назад! – Тон Гретхен дает понять, что она держит меня за идиотку. И что ей не хочется знать подробности о гибели лучшей подруги, как бы она ни пыталась уверить всех в обратном. Конечно, Гретхен не слышала о гостиничных архивах. Двое суток из шести Карл жил в «Галвезе» рядом с ними, только этажом ниже. Я нашла эту информацию в одном из полицейских отчетов – увы, всем было плевать.

– Гас, бросай цветок в воду и идем. Купим мороженого на Стрэнде.

– Спасибо, что приехали… Я не хотела вас расстраивать.

– Ну-ну! – язвит Гретхен. – Ненавижу, когда муж оказывается прав.

Впрочем, злости в ее тоне уже поубавилось. Она хочет о чем-то меня спросить и уже открывает рот, но тут Гас тянет ее за платье. Она треплет рукой его волосы, проверяет, не видно ли на горизонте Карла, и говорит сыну:

– Теперь уже можно, Гас. Никого нет. Вытащи розу из песка и брось в воду – для Виолетты. Вон там, у моста, только что мелькнул хвост русалки. Она приплывет и заберет твой подарок.

Когда Гас отходит подальше, она хватает меня за плечо и яростно шепчет:

– Снимайте кепку и очки. Снимайте!

Не знаю почему, но я повинуюсь. Она больно стискивает мою руку. Глаза начинают слезиться от яркого солнца.

– Да ты еще совсем ребенок! – Гретхен несколько секунд рассматривает мое лицо, потом вспоминает про Гаса – тот слишком близко подошел к воде. Я надеваю очки и бейсболку, а она уходит за сыном.

Пока я ловлю поводок Барфли, Гретхен резко оборачивается.

– Больше мне не звони. И хватит ерундой страдать.

Я киваю. С тех пор как я посадила в машину Карла, уже третий человек дает мне подобный совет.

– Ладно, – чуть добрее произносит она. – Удачи!

Они с Гасом уходят (Гретхен взяла его на руки), а розу прибивает обратно к берегу. Я подбираю цветок и провожу пальцем по гладкому стеблю. Все шипы срезаны.

Может, забрать розу и засушить в книге фотографий Карла? Вот только мне всегда казалось это неправильным – хранить на память сухие, лишенные жизни цветы. Я как можно дальше забрасываю цветок в воду. На сей раз он распадается на лепестки; некоторое время они держатся на поверхности, потом уходят на дно.

Гретхен отказалась верить, что в книге ошибка. Вот она, дата, напечатана черным по белому.

Мне хочется заорать: Это же Карл!

Вранье у него может быть на каждой странице.

40

Ксчастью, наш белый пикап стоит на месте, рядом с волнорезом. Я решила не требовать у Карла запасные ключи от машины – понадеялась на удачу. Однако в салоне Карла нет.

Я кладу Барфли на заднее сиденье, и там тут же образуется гора влажного песка. В нос ударяет наш общий – собачий и человечий – дух: мокрого меха, океана, открытого пробника туалетной воды из отеля «ЗаЗа».

Карл положил карту Техаса под лобовое стекло в качестве защиты от солнца. Надо отдать ему должное: идея неплохая. Вот только куда он делся? Я включаю кондиционер, чтобы выгнать из салона знойную липкую влажность, и откидываюсь на спинку сиденья. Так, спокойно. Все идет хорошо. Шесть дней уже позади – больше половины. Не знаю, куда подевался Карл, но, судя по нашей короткой встрече на пляже, раскусить его мне не удалось. Эдна Зито из моих снов ошиблась, увы.

Нельзя унывать. Все нормально. И у меня есть план «Б». И «В», и «Г», и «Д», и так вплоть до «Я». Только вот дней осталось мало.

План «Б» – отправиться на восток Техаса. Судя по моим находкам, протоколам судебных заседаний и фотографиям Карла, он много времени проводил в лесных чащобах. Его камера облагораживала и украшала лица нищих, превращала корни деревьев в пальцы огромных чешуйчатых тварей, а солнечный свет – в фей, танцующих на земляном полу.

И абсолютно все в объективе его камеры выглядело зловеще, даже свет. Каждая фотография – маленькое убийство.

На очередной даче показаний Карл рассказывал, что у его семьи был в тех краях «домик».

Точного местоположения дома он так и не выдал. Прокурор попросил местную полицию прочесать местность, но это смешно. В Техасе есть частные владения величиной с Род-Айленд. Чтобы найти в здешних лесах небольшую хижину, потребуется личный проводник – и я надеюсь уговорить Карла стать именно таким проводником.

Вот только где он, черт побери?! Я сдираю карту с лобового стекла и пытаюсь ее сложить.

Мебельным маркером цвета «вишневый дуб» Карл нарисовал на карте собственный маршрут – неровный шрам, заканчивающийся посреди пустыни. «Новые условия» – нацарапано прямо поверх Техасского выступа. Красно-коричневая линия змеится в противоположном направлении от Пайни-Вудс.

Вместо точек на этой линии – три креста. Первым отмечен город Остин, и рядом подпись: «Невидимка».

Я забралась в кузов. Карл устроил в моей тщательно продуманной системе хранения жуткий погром. Я в бешенстве. Бумаги, фотографии, вырезки из журналов и газет, распечатки из Интернета – вся информация о жизни Карла, которую я собирала и сортировала годами, – все это теперь валяется в беспорядке на дне кузова.

Однако мне повезло. Нужная статья оказалась в одной из уцелевших коробок. Она лежит в папке с надписью «Остин» и пометкой «Н.О.» – «не имеет отношения к делу».

Ну конечно, я помню девочку-невидимку с фотографии Карла! Он тогда работал над проектом газеты «Техас мансли», посвященным бездомным подросткам на Гваделупе-стрит (это неподалеку от Техасского университета). Шуму те фотографии наделали много, в основном потому, что Карл отснял всю серию работ на четыре одноразовые камеры – недвусмысленно намекая, что люди на его снимках тоже расцениваются обществом как одноразовые.

Девушка на фотографии сидит спиной к кирпичной стене и читает потрепанный учебник по физике. Из пустого стаканчика «Старбакс» торчит однодолларовая бумажка. На табличке надпись черным маркером: «Я – невидимка». Девушка угловатая, худая, но хорошенькая. От двух студенток, что идут мимо, отвернувшись, ее отличают только грязная одежда и всклокоченные волосы.

Невидимая. Ненужная. Не имеющая отношения к делу. В моих списках ее нет. Я не знаю, умерла она или вернулась домой, к ненавистным родителям. Никто не стал бы тратить время на ее поиски. Я бы точно не стала.

С годами учишься проводить границы. В какой-то момент я настолько запуталась в скрытых смыслах фотографий, настолько увязла в чужом горе, что по утрам с трудом выбиралась из кровати.

Даже сейчас, когда у меня на руках всего три дела, я иногда путаю подробности. Кто играл на виолончели – Виолетта? А кто жить не мог без апельсиновых жевательных конфет – Викки? Разные глаза были у… Николь?

Теперь мне не дает покоя «Невидимка». Я все еще что-то значу для Карла, словно говорит она.

Быстро распихав бумаги по коробкам, я начинаю рассматривать пляж и волнорез.

Карла нет.

Я прохожу пешком два квартала.

На лавке примостились несколько бродяг. Они едят гамбургеры и пересчитывают деньги (мои деньги, по всей видимости).

Когда я описываю Карла, один бродяга пожимает плечами и говорит:

– Он сказал, если его будет искать хорошенькая белая девушка с кольцом в носу, передать ей, что он уехал.

Вернувшись к пикапу, я запрыгиваю в кузов и начинаю яростно, но методично расшвыривать коробки.

Искомое нахожу почти сразу. Карл не тронул эту коробку. Я вытаскиваю Джорджа из уютного гнездышка – очень красивый, старинный «Хассельблад» с округлым выступом сбоку. «Роллс-Ройс» в мире фотоаппаратов.

Сколько он, должно быть, повидал на своем веку.

Напротив, через дорогу, стоит несокрушимая стена волнореза, построенного за много лет до того, как ураганам стали давать мальчиковые имена вроде Харви.

Перебегая дорогу между машинами с камерой на шее, я чувствую себя ураганом. Водители, должно быть, принимают меня за глупую туристку, рискующую жизнью ради красивого кадра, которому все равно уготована печальная судьба: сгинуть среди тысяч других отпускных фотографий на компьютере.

Добежав до волнореза, я заглядываю в видоискатель. Так устроен «Хассельблад»: чтобы посмотреть на мир перед собой, надо опустить взгляд вниз.

Видно только бетонную стену. Интересно, мелькало ли в этой дыре лицо моей сестры? Она улыбалась? Или злилась? Была ли она жива?

Нажимаю кнопку. Карл прав. Звук очень приятный, мощный. Как выстрел.

Стягиваю камеру с шеи.

Я так раздавлена, так зла. И плевать мне на благоразумие.

С размаху бью камеру об волнорез. Еще раз, еще. И еще. На объективе и корпусе появляются трещины. «Хассельблад» разваливается на куски.

Маленькое убийство, Карл.

Как же это приятно.

* * *

Следующие несколько часов я просто еду, выискивая на обочине старика без рубашки и с гостиничным мешком для грязного белья. Из Гальвестона можно выбраться только одной дорогой. Карла на ней нет. В голове копошится нехорошее подозрение: уж не поехал ли он обратно к Дейзи?

Я нахожу радиостанцию с инди-музыкой и врубаю на полную громкость напевы «Крикет блю» о мифах и смерти, которые вышибают из головы все остальное. Даже подпеваю: «Осы, что завелись в моей груди, строят бумажные гнезда…»

Солнце уже закатилось за горизонт, когда мы с Барфли подъезжаем к мотелю в Остине. Конечно, это не «ЗаЗа», но обстановка в номере тоже, на удивление, эклектична. Светлые стены цвета полыни, мебель простая и современная. Теплый дощатый пол и стильное фото знаменитого бульвара Вилли Нельсона на стене.

Двадцать четыре минуты я лежу неподвижно, глядя на мерцающий огонек пожарной сигнализации и представляя, как Карл тоже лежит на кровати в гостинице. И строит планы.

Я переодеваюсь, надеваю кобуру. Уже почти стемнело. Выхожу на полупустую парковку.

Никаких темных седанов. Множество наклеек на машинах. «Атеизм – для свободных духом». «Гидроразрыв на мыло!» «Оставьте Остин чудакам». Карл, наверное, обожает Остин. Здесь полным-полно либералов, на завтрак едят такос, музыка вездесуща, а после заката в небе парят жуткие летучие мыши. Зло – это демон, которого можно выкурить дымом марихуаны.

Когда я вхожу в фойе мотеля, за стойкой никого нет. Впрочем, об интелекте и нетрадиционной ориентации портье можно догадаться заранее: на крышке его личного ноутбука огромный стикер с радугой, а на экране – зубодробительная иероглифика математических символов.

Пусть твои вещи рассказывают о тебе только то, чем ты готова делиться с окружающими.

В кресле безлюдного фойе сидит один-единственный человек: лет шестидесяти, в сапогах и ковбойской шляпе с узнаваемыми вмятинами, прославленными Робертом Дювалем в сериале «Одинокий голубь».

В Техасе нельзя просто взять и надеть первую попавшуюся ковбойскую шляпу. Вмятины и складки на тулье много говорят о человеке. Мой дедушка, например, носил модель «телескоп» – низкая тулья и широкие поля спасали его от техасского солнца.

Судя по всему, этот мужчина, внимательно слушающий болтовню на канале Си-эн-би-си, имеет в своем распоряжении множество ковбойских шляп с самыми разными вмятинами и складками, а простенький мотель выбрал потому, что предпочитает тратить деньги на голубые фишки, нежели на мягкие постели.

Он вполне похож на местного, да и спросить все равно больше некого, поэтому я обращаюсь к нему. Раньше я бы не стала оставлять лишних следов, но Карл поменял правила игры. Мне надо, чтобы он меня нашел.

– Сэр, не подскажете, где в этих краях можно перекусить и выпить?

– «Черный пони», – отвечает он, не отрываясь от телевизора. – На машине ехать минут десять. Хорошая музыка. Через дорогу стоит грузовик с тако. Виски на разлив.

– Я бы на вашем месте вызвал такси, – вставляет вернувшийся за стойку администратор. – И в туалет там лучше не ходить. Только в случае крайней необходимости.

В ожидании такси я набираю мобильный Дейзи. Ответа нет – идут бесконечные длинные гудки.

41

Яу стойки, крепко зажата с обеих сторон странными мужиками. Оба источают жар и по очереди угощают меня виски «Ноб крик», который льется из крана прямо перед нами. Я благосклонно принимаю угощение.

На входе в «Черный пони» меня обдало вонью блевотины, однако запах исчез так же быстро, как появился. Уж не померещилось ли? Слева сидит седовласый старик предсмертного возраста, а справа – гладко выбритый парень лет двадцати пяти, с короткими прямыми баками и круглыми бицепсами (читай: отморозок).

Со сцены гремит разбитной кантри, от которого ноги сами пускаются в пляс. На танцполе людно: хипстеры кружатся в одиночку, пары отплясывают, как сиамские близнецы. В этой толпе я могла бы раствориться под любой своей личиной. Да и на Карла никто не обратит внимания.

Отморозок уже барабанит пальцами по стойке – верный знак того, что сейчас он пригласит на танец либо меня, либо невесомую девицу справа, которой явно не сидится на месте. Группа «Бомонтс» затягивает романтическую песню о девушке с востока Техаса, у которой «на месте все зубы и тачка цела».

Судя по властной теплой руке на моем плече, парень сделал выбор.

Итак, теперь выбирать должна я. Либо нажить себе врага в лице пьяного отморозка, либо потерять хорошее место за стойкой – сюда я уже явно не сяду. Он придвигается еще ближе, почти вплотную: жаркое дыхание, «Джек Дэниелс», дорогой одеколон. Гадость, но устоять невозможно.

Он вытаскивает меня на середину танцпола, где нам тут же уступают немного места. Медленно отстраняет меня, окидывает оценивающим взглядом и резко, властно притягивает к себе – так близко, что не понять: это стук его сердца или барабанный бой пробирает меня насквозь? Тут мой партнер должен осознать две вещи: 1) у меня на поясе пушка; 2) это не первый мой танец.

В следующее мгновенье я пропадаю – в ритме музыки, среди сотен пульсирующих тел, во власти незнакомца.

Спустя четыре песни он шепчет мне на ухо: «Тебя как зовут?»

Когда я допиваю вторую бутылку «Бада» и несколько раз меняю партнеров по танцам (видимо, в «Черном пони» так принято), отморозок куда-то исчезает. В принципе это даже хорошо: я не помню, какое имя ему назвала и представился ли он. К тому же я дико зла на себя. Слишком уж тесно я прижималась к нему самыми сокровенными местами.

Обычно так оно и бывает: нервное напряжение заканчивается какой-нибудь глупой выходкой. Пиво мешается с виски и ядреным тако с чоризо, ананасом и кинзой, съеденным на улице пару часов назад. Подумываю, не сблевать ли этой гремучей смесью в местном туалете, но вовремя вспоминаю предостережение портье.

Страстно целующаяся парочка пропускает меня к тусклой табличке с надписью «Выход». Как только за моей спиной с лязгом затворяется чудовищная железная дверь, я осознаю свою ошибку. Ручку дергать бесполезно – заперто. На двери белой флуоресцентной краской намалевано: «Не вход».

Я застряла на заднем дворе среди армии вонючих мусорных баков и ободранных кустов. Над дверью висит одна-единственная лампочка, которая почти не дает света.

Из темноты вдоль забора возникают две тени. Они решительно и агрессивно направляются в мою сторону.

Воры. Насильники. Деревенщины.

Хоть я и пьяна, уже через долю секунды я принимаю решение бежать – в противоположную от теней сторону, за угол. Надо понять, где я нахожусь. Возможно, удастся обойти кабак и вернуться ко входу. Возможно, я зря так переполошилась.

– Господи! – взвизгивает одна тень, когда я бросаюсь бежать.

За углом кабака меня встречает глухой трехметровый забор.

Приседаю на корточки за мусорный бак – хотя именно сюда они и заглянут в первую очередь. Но выхода нет: либо лезть на забор, либо доставать пушку. Ни того ни другого делать не хочется.

Когда достаешь пушку, ничем хорошим это обычно не заканчивается. Но решение уже на три четверти принято. Должен быть другой выход! Однако рука сама собой тянется к кобуре.

Помню тот день, когда отец подарил мне новенький «глок». Он так страдал, что не смог уберечь от беды старшую дочь. Я не хочу разочаровывать папу, хоть он давным-давно лежит в могиле. Выхватываю пистолет.

Где же они?!

Из-за кирпичной стены за моей спиной сочится музыка. «Бомонтс» поют что-то о танцах на сеновале.

Те двое вот-вот должны появиться.

Я медленно подкрадываюсь к углу и выглядываю. Теней стало трое. Двое на одного. Новенький наносит мощный удар, и один верзила падает на колени. Второй тут же поднимает руки и пятится, утаскивая с собой раненого приятеля. Лиц не видно, только черные силуэты – я словно смотрю какой-то жуткий черно-белый мультик.

Короткий писк. На секунду вспыхивают фары. Двое садятся в машину.

Третий наблюдает. Убедившись, что они уехали, он поворачивается в мою сторону и молча смотрит. Так внимательно, словно действительно видит меня. А потом разворачивается и уходит.

С тех пор как за моей спиной грохнула железная дверь, я услышала лишь одно слово: «Господи!» Видимо, Господь услышал.

42

Карл забрал фотографию моей сестры. Тот самый школьный портрет на фоне красного сарая. Это внезапное озарение находит на меня в горячем душе мотеля, где я пытаюсь забыть все случившееся этим вечером.

Вчера я оставила ее портрет под лампой в гостинице «ЗаЗа», а утром отвлеклась на поиски Карла и совсем забыла про фотографию. Почему-то меня это волнует, хотя тот же самый портрет можно без труда найти в Интернете.

Я подставляю лоб горячим струям, чтобы они раздели мое лицо донага. Долой косметику. После полуторачасовой пешей прогулки до мотеля эта душевая кабинка из плексигласа – даже бо́льшая роскошь, чем тропический дождь в ванной «ЗаЗы».

Выйти из-за мусорного бака я решилась только спустя полчаса.

– Все нормально? – проорал вышибала, увидев, как я выхожу из-за угла. – Может, вам такси вызвать?

Я сказала «да». Мне хотелось спросить, где он пропадал, черт побери, когда был так нужен. Фигурой он совсем не походил на моего спасителя, слишком высокий и широкоплечий.

Когда вышибала начал вызывать мне такси и отвлекся, я сбежала. Идти пришлось быстро, чтобы поскорее выгнать из пор весь страх и алкоголь. Прогулка по шумному, суматошному шоссе – не самое приятное занятие. К тому же я старалась особо не светиться, жалась к заборам и держалась темных участков. У меня было достаточно времени подумать о тех загадочных силуэтах на заднем дворе кабака.

И вот теперь я, одетая в шорты и футболку с пандой, сушу волосы полотенцем. Раздается стук в дверь. Отчасти я его ждала. Барфли, лежащий рядом на коврике, тут же навострил уши. Я беру с тумбочки пистолет. Может, мой герой пришел за наградой. А может, те двое решили довести до конца начатое.

– Все хорошо, Барфли. Лежать.

Он уже вскочил на ноги, но я запираю его в ванной и подхожу к двери. Жалюзи на окнах плотно закрыты.

Смотрю в глазок. Он замазан вазелином – впрочем, это могут быть проделки местных хулиганов, что меняют положение боковых зеркал на машинах и подкладывают в «Орео» начинку из зубной пасты.

Держа пистолет наготове, я открываю дверь.

Это не мой партнер по танцам из кабака. Не Карл. Не насильники из подворотни. Не тренер-маньяк, решивший напоследок подкинуть мне еще одно испытание.

Но человека, который стоит на пороге, я в каком-то смысле боюсь гораздо больше.

Да, это он сегодня меня спас.

Ловко выбив пистолет из моих рук, он входит и захлопывает дверь.

– Я думал, отец тебя чему-то научил. – Он вытряхивает кассету с патронами и кладет рядом с пистолетом на прикроватный столик.

Не успев еще оправиться от потрясения, я молча сверлю взглядом нежданного гостя. Ведь я причинила боль этому человеку. С тех пор минуло больше года.

Волосы у меня теперь рыжие, а не каштановые. Он побрил голову налысо, и она больше не похожа на наждачку. Ему не идет, нет. Слишком уж злобный у него теперь вид. Беспощадный. Одет он как всегда: черная рубашка поло, черные «найки», черные джинсы, значок, кобура на талии. В облике Энди нет ни капли фальши, ничего лишнего или наносного.

Я уже несколько месяцев чувствовала его присутствие, однако он умудрился застать меня врасплох. Где же я ошиблась? Неужели все эти переодевания, смены документов и машин были напрасны? Когда и где я промахнулась?

Так вот кто мой таинственный герой. Эта мысль почему-то окончательно выводит меня из себя.

– На кой черт ты за мной следил?! – выплевываю я.

– Где Карл Фельдман?

– Ты хочешь меня арестовать?

Беседа начинает смахивать на наши вечерние разговоры с Карлом, где каждый новый вопрос загонял нас обоих все глубже в бездну.

На лице Энди – потрясение и недоумение.

– Извини. – Вряд ли простым «извини» можно загладить все, что я натворила. – Сядь, пожалуйста.

Я показываю на кровать. Энди берет стул и садится. Мне невыносимо видеть его презрение, поэтому я присаживаюсь на краешек кровати и опускаю взгляд на его ботинки 46-го размера. Оказывается, я до сих пор помню все его размеры.

Первый раз я увидела Энди, когда мне было семнадцать, а ему – двадцать четыре. Он был тем самым молодым следователем в дешевом костюме. Надежда сладким сиропом текла в его венах и мгновенно передалась мне. С экрана его компьютера, прислоняясь спиной к дурацкому красному сараю, улыбалась моя сестра.

Последний раз я видела его абсолютно голым.

Впервые мы переспали незадолго до моего двадцатилетия. Наша интрижка тянулась около месяца – на покрывалах для пикника и на его кожаном диване, на заднем сиденье моего пятилетнего «Лексуса», который родители купили ради моей безопасности.

Все началось с робкого поцелуя на парковке. После поздней встречи в кабинете далласского отделения ФБР Энди вызвался проводить меня до машины. И там я сама потянулась к нему. Он подхватил меня на руки, как птицу со сломанным крылом. А спустя несколько секунд сказал, что это бред. Бред. Даже не ошибка.

Тогда мы встречались дважды в год: в день рождения моей сестры и в день ее исчезновения. Обсуждали, как продвигается дело. Для моих родителей эти регулярные встречи оказались слишком мучительны, и я стала приходить одна – с рюкзаком, набитым университетскими учебниками, свежими вопросами и результатами упорных ежедневных изысканий. Разумеется, я рассказывала Энди далеко не все. Он бы решил, что я спятила.

Он, в свою очередь, делился со мной всеми подвижками, зацепками и новыми версиями. Надевал мне наушники и прокручивал телефонные разговоры с подозреваемыми, рассказывал о новых исчезновениях, уверял, что ФБР ведет неустанные поиски Карла Фельдмана и пытается связать его с моей сестрой и другими пропавшими девушками.

С каждой встречей мы сближались. На четвертый раз я заметила, что он сменил заставку рабочего стола: теперь там красовались мои подружки-близняшки. Так я поняла, что он мне верит.

Энди получал второе высшее – по специальности «английский язык». Оказывается, он обещал своей бабушке, бывшей учительнице, что однажды пойдет по ее стопам (а не умрет в перестрелке). Мы часами просиживали в его кабинете над жуткими материалами, пока он не заставлял меня сделать перерыв. Тогда он читал стихи, чтобы хоть немного разбавить ужас.

Энджелоу и Фрост, Хьюз и Дикинсон. Они помогали ему не сойти с ума на работе – напоминали о радостях и печалях человеческой жизни, давали понять, что все наши судьбы сплетены в единый бесконечный узор, прекрасный в своем несовершенстве. На протяжении нескольких лет Энди и горстка поэтов были моими лучшими психотерапевтами.

В тот вечер на парковке, пока я пыталась как-то справиться со стыдом и негодованием, он повел себя благородно. Перечислил все причины, по которым нам нельзя быть вместе (можно подумать, я сама о них не знала!), привел множество разумных доводов.

У него есть девушка. Я слишком молода. Это непрофессионально с его стороны и ничем хорошим не закончится. Он не сможет беспристрастно и объективно вести расследование. Причинит мне боль. Его вышвырнут с работы. Мои родители будут в бешенстве. Он черный, я белая, и за это его прикончит родная мать (если ее не опередит какой-нибудь нарк, обозлившийся на всех копов мира). Последние слова он произнес с улыбкой – хотел меня насмешить. Но я не засмеялась, потому что это было не смешно.

Полгода спустя мы встретились снова. Помню, я тогда подумала, что моей сестре было бы двадцать шесть – в таком возрасте уже не зазорно лезть к мужчине с поцелуями.

В тот вечер я одевалась особенно тщательно. Пусть я была ему не нужна, но мне хотелось выглядеть желанной. Поэтому – тонкое кружево, голые ноги, распущенные волосы и терпкий шампунь, голубая подводка вокруг дымно-зеркальных глаз, которые притягивали одних людей и отталкивали других.

Нет, я не чувствовала себя девятнадцатилетней дурочкой. Рядом с Энди я чувствовала себя неотразимой, словно бы наэлектризованной. В тот день я прикоснулась к нему лишь раз – положила руку на плечо. И он поморщился. Я молча упивалась своим могуществом.

Стихотворение Уолта Уитмена, которым он решил разбавить наш вечер, было лишено сексуального подтекста, но вселяло надежду. Каждый кубический дюйм пространства – чудо. Я в ответ процитировала собственные стихи о близняшках, написанные задолго до исчезновения сестры. Две маленькие девочки играют в темноте. Вокруг – чудовища.

На сей раз, проводив меня до машины, он сам сел за руль и отвез меня к себе домой. По дороге мы не разговаривали, но крепко держались за руки. Оба прекрасно понимали, чем закончится вечер.

А потом Энди начала грызть совесть. Он думал, что ломает мою жизнь. Но в этих отношениях эгоисткой была я, не он. Моя жизнь и так была сломана. Я прикладывала все усилия, чтобы усложнить ему расставание. Когда мы лежали рядом – я куталась в нем, как в самых прекрасных стихах, а он умолял меня отпустить сестру и начать новую жизнь – то были единственные мгновения, когда я всерьез об этом задумывалась.

Спустя двадцать семь дней он перестал звонить. Без объяснений. В них и не было нужды, он сто раз уже все объяснял. Я отпустила Энди. Я не хотела ломать ему жизнь.

Прошлым летом, в июле, спустя три года молчания, он вдруг позвонил и пригласил меня в ресторан. Причину не назвал, хотя обычно у него в запасе были сотни разумных причин. Я пришла. И заказала ядреный «Лемон дроп мартини». В тот вечер Энди показался мне встревоженным. Расспрашивал о моей жизни, о поисках сестры, о синяке на моем правом колене.

Чуть позже он поцеловал этот синяк.

Пока он спал, я залезла в его телефон и нашла несколько паролей, которые позволили мне добыть необходимую информацию. На его ноутбуке я обнаружила файл, посвященный Рейчел. От вида иконки с именем сестры у меня защемило сердце. Значит, Энди не сдался. Файл открывали три дня назад. Его я тоже скопировала на флешку.

Энди еще спал, когда я вышла из гостиничного номера.

Час спустя он поменял все пароли.

Почти ничего нового я не узнала, а потеряла очень много.

Теперь я это понимаю – теперь, когда он стоит в четырех футах от меня, а я смотрю на него, живого, такого красивого и настоящего, что дух захватывает.

43

Барфли неумолимо и ритмично скребется в дверь ванной. Скрип-скрип. Энди направляет пистолет на дверь.

Вот теперь мне по-настоящему страшно. Мысль о том, как пули разорвут в клочья хлипкую дверь, вселяют ужас. Я хватаю Энди за руку.

– Там моя собака, а не Карл! Убери пистолет. Пожалуйста. Здесь никого нет.

– Покажи! – Он стряхивает мою руку.

– Это моя собака, – повторяю я, открывая дверь.

Барфли выскакивает из ванной прямо на Энди – резво и прытко, словно шрам у него не настоящий, а нарисованный. Я свистком подзываю пса к себе и молча слушаю, как Энди открывает плексигласовую дверь душа. Выучка, ага.

– Где Карл Фельдман? – повторяет он, выходя из ванной.

– Не знаю.

– А вот врать не надо. Вы были вместе.

И тут он произносит мое имя: оно теплым пламенем согревает мне грудь. Имя, которое высекут на моем могильном камне, как имена Софронии и Джимми Элизабет на плитах того кладбища из нашего детства. Мама встретила мое имя в книжке, когда и сама была еще ребенком.

– Мы с Карлом путешествовали вместе, но потом он исчез.

– И ты не знаешь, где он? – Потрясение. Разочарование.

– Не знаю. – Я пытаюсь вспомнить, где оставила карту Техаса (которую совершенно не собираюсь ему показывать). В бардачке машины? На переднем сиденье, у всех на виду?

– Никогда бы не подумал, что ты зайдешь так далеко. – Энди меряет шагами узкую дорожку между двумя кроватями. Мой тренер говорил, что это хороший прием – очень нервирует собеседника. Так игрок на первой базе дразнит питчера. Барфли начинает тяжело и часто дышать. Я кладу руку ему на голову.

– В смысле?

– Ты встала на опасный путь. Это безумие. Ты сама не понимаешь, какую кашу заварила.

– Прекрасно понимаю. Я ко всему готова.

– Ох, боже, да тебе так только кажется! – Он замирает на месте. – Чего ты добиваешься? Неужели в самом деле думаешь, что Карл Фельдман приведет тебя к трупу Рейчел?

Жестоко. Энди отлично знает все мои больные места.

– Я должен был сразу тебя разубедить. Сказать, что найденная под лестницей фотография не имеет абсолютно никакого отношения к твоей сестре. Никакого. Что это просто совпадение, игра твоего воспаленного разума! Нельзя было даже допускать, что Карл Фельдман причастен к делу. Мне следовало… предложить тебе психологическую помощь.

О, наконец-то он допустил эту мысль.

– Как ты не понимаешь? – Я изо всех сил стараюсь говорить спокойно. – Я бы в любом случае оказалась здесь, в этом мотеле, с тобой или без тебя. Тебя постоянно мучает совесть, Энди! Это какое-то наваждение. Я не ребенок и никогда не была ребенком!

– А ты уверена, что Карл Фельдман убил твою сестру?! – взрывается он. – У меня, например, такой уверенности нет!

– Мы даже не знаем наверняка, что она мертва.

Я словно позволила себе сделать вдох – впервые с тех пор, как ее неубранная кровать рядом с моей опустела.

Но ведь это правда. Никто до сих пор не показал мне обломка ее кости или хотя бы микроскопического пятнышка ее крови, которая всегда была чуть темнее моей. Аудиозаписи с признанием я тоже не слышала.

Значит, есть один процент надежды. Или девяносто девять процентов безысходности. Зависит от того, что плещется в моем стакане – виски или чай.

Он произносит мое имя так многозначительно, с такой болью. Хватит. Хватит повторять мое имя!

Я пытаюсь думать. Куда Энди спрятал отслеживающее устройство? В мой чемодан?

Неужели он пробрался в мою квартиру? Когда он начал слежку – в тот день, когда мы уехали от миссис Ти?

Что ему известно?

– И давно ты за мной следишь? – спрашиваю я. – С нашей последней встречи? С тех пор, как Карл объявился на ваших радарах? Или еще дольше? Дольше?!

– Возвращайся домой. Или в Лондон, куда тебя проводила мать. Не мешай нам работать!

Но ты же ничего не сделаешь, Энди. Я подготовилась куда лучше.

Ты разговаривал с моей мамой.

– «Нам» – это кому? – тихо спрашиваю я. – Ты приехал с напарником?

Я машинально кошусь в окно. Невыносимо думать, что по ту сторону жалюзи стоит еще кто-то.

Раньше под «нами» он всегда имел в виду себя и меня.

– Нас прослушивают? Валяй арестовывай. – Я протягиваю ему руки. Бросаю вызов. Мне надо знать, как далеко он готов зайти. И зачем явился. – Я заслужила, уж поверь. Чего только не делала: следила за людьми, давала взятки, выкрала камеру Карла.

– Замолчи.

– Если ты пришел не за этим, проваливай. Карл исчез. Это правда, Энди. Моя операция «В поисках сестры» провалилась. Радуйся. Спасибо, что отвадил тех подонков в подворотне, но ты должен кое-что понять. Я бы справилась и без тебя. И в номер тебя пустила я, иначе бы ты здесь не стоял.

Мои руки застыли в воздухе.

Я не позволю ему меня остановить.

Энди делает решительный шаг в мою сторону. Напрасно.

Тетрадь по английскому языку.

Учитель: миссис Арчер.

Бумажные призраки

Две маленькие девочки в красивых белых платьицах с длинными белыми шлейфами играют в темноте.

Вокруг – чудовища.

В моем шкафу и в их лесу.

Не бойтесь!

Вот интересно, если я войду в картинку, тоже замру на месте?

Превращусь в камень?

Стану невидимкой?

Мой крик хоть кто-нибудь услышит?

Я карабкаюсь, танцую, бегаю, прячусь, шепчу и плачу.

Я нашла их не просто так.

С новыми сестричками я стану храброй.

Оценка: 4

Прекрасные образы, но задание не выполнено

44

Это случилось за два дня до моего школьного выпускного. Я приехала к Эдне Зито в четырнадцатый раз. Она наклонилась и прошептала: «Мне запрещено говорить про тех девочек в лесу».

Мы сидели вдвоем на скамейке в крошечном садике дома престарелых. На моих плечах лежала яркая разноцветная шаль – ее вязали крючком по очереди все «Перекати-Полли». Час назад они торжественно поздравили меня с выпускным и вручили подарок, завернутый в мятую бумагу с рождественскими колокольчиками.

Я ушам своим не поверила. Эдна с каждой неделей все глубже погружалась в забытье. Несколько недель назад я решила, что она ничего не знает. Перестала показывать ей фотографии. И навещала старушку только потому, что успела к ней привязаться.

– Я вам разрешаю, говорите, – хитрю я. – Что вам известно?

Эдна положила мне на колено сухонькую, бумажную ладонь.

– Кажется, Опал или Герти опрыскивают мое голубое желе средством для мытья окон. Оно тоже голубое. Хитро они придумали!

– Средство для мытья окон становится абсолютно прозрачным после нанесения, – раздраженно отвечаю я. – Его было бы не видно и на красном желе. Что вам известно о близняшках?

– О каких близняшках? Не знаю я никаких близняшек. Мы вроде о голубой отраве разговариваем.

Тогда я нетерпеливо вытащила из рюкзака две фотографии – портрет близняшек из книги Карла и его собственный портрет, причем свежий, сделанный на последнем суде. Одному репортеру удалось сфотографировать его в толпе прессы сразу после слушания.

– Актер какой-то? – нахмурилась Эдна.

– Пожалуйста, Эдна, вы ведь уже видели эти снимки! Сосредоточьтесь.

– Самое время для шоколадного печенья и фруктового салатика.

Она немного побледнела, дыхание участилось.

Мне было восемнадцать. О выучке еще и речи не шло.

Я просто замолчала и покатила ее в столовую полдничать.

Через неделю на пороге дома престарелых меня встретил Никсон Зито. Он стоял, скрестив руки, и поджидал меня.

– Прошу вас прекратить эти визиты. Так всем будет лучше.

45

Когда на моей шее смыкаются пальцы Энди, я думаю о Карле. Пока я голая и беззащитная, он может вломиться в номер и навсегда прекратить мои страдания.

Когда Энди прижимает меня к полу, я представляю, как на улице, в неприметной машине его дожидается напарник (или напарница, тайно в него влюбленная, мечтающая родить ему десяток детей).

Возможно, именно она сейчас войдет в номер и прикончит меня словами. Закрывая глаза и погружаясь во мрак, я думаю о сладостной, бесконечной и мучительной боли, которую умеет причинять только Энди.

Когда он потянулся к моим рукам, мы могли бы сделать то, чему оба были обучены – причинить друг другу боль.

Вместо этого я позволила Энди рывком привлечь меня к себе. Почувствовала под футболкой его теплые руки, а потом и прикосновение его губ. Я невольно поморщилась и вздрогнула, когда он дотронулся до старого синяка на моей спине – сувениру на память о последней тренировке. Энди всегда бередил мои раны.

Происшествие в кабаке уже казалось сном. Недопроявленной фотографией.

Энди воспринял мою реакцию неправильно. Попятился. Заглянул мне в глаза – не то с вожделением, не то с обидой.

– Да или нет?

Мне даже не пришлось думать. Я просто погладила его щеку – как в тот первый раз, на парковке.

Снимая кобуру, он смотрел мне прямо в глаза. Намеренно тянул время, чтобы я при желании успела передумать.

А потом мы упали на кровать, слегка отскочили от твердого матраса и засмеялись. Стянули с себя всю одежду. Его джинсы и футболку, мое нижнее белье – теперь мы были на равных.

Сейчас Энди слегка замедляет темп, целует меня в ухо. Я представляю себя птицей, которая присела на потолочный вентилятор и наблюдает за происходящим. Я – одухотворенный соловей из его любимого стихотворения Китса, а может, зловещая черная ворона спшеничного поля Ван Гога.

Сколько времени прошло с тех пор, как он меня поцеловал? Две минуты? Пятнадцать?

Я выгибаю спину. Энди бормочет что-то нечленораздельное.

Тому, кто сейчас выломает дверь, придется нас убить. Или подождать.

Я хочу заслужить прощение Энди. Когда вся эта чертовщина закончится, я хочу, чтобы он снова меня полюбил.

– Так должно быть. Так должно было быть всегда, – шепчу я.

День седьмой

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 11 лет.

Как не бояться привидений

1. Больше не смотреть вместе с Рейчел «Полтергейста».

2. Не играть с доской Уиджа.

3. Не верить в них.

4. Не есть лимоны (Рейчел сказала, привидения любят этот запах).

46

Когда я просыпаюсь, Энди уже нет – что ж, это более чем справедливо. Он ничего не обещал, не рассказывал, не объяснял свое внезапное появление в кабаке, не спрашивал, зачем я стащила его пароли и что планирую делать дальше.

Перед тем как уснуть, я подумала, что Энди мог украсть все мои находки. Карту, телефон, коробки с документами из кузова пикапа. Всю мою жизнь. Но нет, он просто исчез. В каком-то смысле это еще более жестокий поступок.

Я приподнимаюсь на одном локте. Лежащий в моих ногах Барфли тоже поднимает голову. Вчера вечером, после пары «заходов», Энди нашел его в углу ванной. Он подхватил его на руки, поблагодарил за вежливость и уложил в нашу кровать. Похоже, с тех пор Барфли даже не шевелился.

Мой пистолет лежит на том же прикроватном столике. Рядом – до боли пустой гостиничный блокнот. Никакой записки. Слова обычно так и сыплются из Энди – я знаю, ведь я сохранила каждое из них.

В одной из моих коробок лежит конверт, а в нем – все записочки и рисуночки, которые он оставил мне за двадцать семь дней нашей любви: на подушке, в бумажнике, на лобовом стекле машины, в учебниках, внутри рулона туалетной бумаги.

Мои ключи тоже лежат на прежнем месте. Ключ от банковской ячейки указывает на север, ключ зажигания – на запад. Ровно так они и лежали вчера, я запомнила. Телефон по-прежнему в ванной, к нему пристал неприметный волосок, который я тоже видела вчера вечером.

Я не готовилась к приходу Энди, не подмечала заранее все эти мелочи – просто такой я теперь параноик. Быстро осмотрев номер, прихожу к выводу, что Энди ничего не взял. Под кроватью лежит ненароком скинутая с тумбочки игральная кость – единственное свидетельство нашей встречи.

Ну ничего, я готова. Выучка дает о себе знать.

Приступаю к методичным поискам того, что Энди наверняка оставил в моем номере. Один крошечный трекер обнаруживается в пластиковой коробочке с зубной нитью (она почти точь-в-точь как моя, но все же немного отличается), еще один – в подошве «найков». Черная резина вскрыта и склеена обратно так мастерски, что разреза почти не видно.

Трекеры приятно хрустят под ногой, рассыпаясь по белому кафелю крошечными внутренностями – как тараканы, выползшие из картонных стен.

Я надеваю спортивные штаны, футболку с пандой и выхожу на улицу. Там еще темно, парковка по-прежнему забита машинами. Возможно, за мной наблюдают. Я опускаюсь на колени и свечу фонариком под кузов машины, заглядываю в колесные ниши.

Нахожу искомое под задним бампером – небольшую черную коробку, которой вчера не было. Внимательно ее изучаю. Ничего особенного – GPS-трекер с магнитом, устройство для обыкновенного бытового шпионажа: чтобы заботливые родители могли одновременно смотреть «Нетфликс» и приглядывать за своими нерадивыми тинейджерами-алкоголиками, а повздорившие мужья и жены – собирать доказательства для более эффективного раздела имущества и детей.

Я закрепляю коробочку под бампером соседнего пикапа – по счастливой случайности тоже белого.

Затем возвращаюсь в комнату, закрываю входную дверь на замок и цепочку, завожу будильник на восемь утра. Возможно, трекер под бампером был отвлекающим маневром: утром я прочешу всю машину на предмет более серьезного оборудования для слежки. Загляну под капот и под приборную доску, под сиденья и коврики, осмотрю люк в крыше – словом, все места, куда обычно устанавливают такие приборы. Я уже не раз устраивала своим машинам подобные проверки, но, очевидно, надо делать это чаще. Трекер, который агентство по аренде автомобилей устанавливает на случай угона, я уже давно сняла.

Наверняка в салоне найдутся еще трекеры. Но вот кто их там оставил? Большой вопрос.

Быть может, все то время, что я строила планы относительно Карла, кто-то еще строил планы относительно меня.

Я набирала мобильный Дейзи уже тринадцать раз – все звонки сразу переходят на голосовую почту. В ветеринарной клинике трубку снимает автоответчик. И там, и там я оставляю одинаковые сообщения: Если увидите моего отца, пожалуйста, позвоните в полицию. Он потерялся. Он психически не здоров и склонен к насилию.

Страх за Дейзи гложет меня изнутри. Если она умрет, полная глупых мечтаний о Гарварде, – это моя вина.

Пора уезжать, но в комнате до сих пор стоит запах Энди. Я то и дело подхожу к пустому блокноту на столике у кровати – словно в надежде, что он одумается. Подношу блокнот к свету – нет ли вмятин от ручки? Может, Энди что-то написал, потом вырвал верхний листок и унес с собой? Однажды такое уже было. Послание-призрак звучало так: Люблю тебя.

Но почему Энди вернулся? Почему теперь? Давно он за мной следит? Неужели с тех пор, когда мы расстались, когда мне было девятнадцать? Неужели я не заметила слежку? Если да, то ему самому впору обращаться к психиатру – такая одержимость будет посерьезнее моей… С нашей последней – неожиданной – встречи прошел год. Я часто прокручиваю в голове его звонок, наш разговор и информацию, которую мне удалось раздобыть.

Когда он допрашивал меня касательно сестры и моих последних открытий, я старалась отвечать уклончиво и коротко. Только слизывала сахарный ободок с бокала мартини и растворялась в приятном алкогольном мороке. Энди обратил внимание на мои накачанные руки и ноги, разбудив во мне одновременно страсть и паранойю (он знает о моем тренере? а еще что знает?). Я соврала, что просто сменила фитнес-клуб.

– Наконец-то решила жить дальше? – спросил он.

– Почти, – ответила я, решив не говорить, что никогда не прекращу поисков сестры.

Умолчала я и о том, что сутками просиживаю в одной из «камер индивидуального хранения дядюшки Фреда», где по белым икеевским стеллажам расставлены разноцветные пластиковые контейнеры с бумагами, а стены украшает разросшаяся в сотни раз версия моей детской галереи из шкафа.

Два года назад я перевезла в эту пещеру свой письменный стол, потрепанный диванчик, приличный торшер, маленький холодильник и пять пистолетов, унаследованных от отца. А заодно все вещи сестры, которые мама запихнула в картонные коробки, убрала на чердак и больше не трогала. В этой же бетонной келье я готовилась к защите диплома.

Нет, надо выбросить Энди из головы. Даю Барфли поесть, собираю вещи, крашу ресницы. Вопросы продолжают сыпаться один за другим. Энди хотел меня арестовать, но не нашел в себе сил? За что именно он собирался меня арестовать – за то, что выкрала камеру Карла, или за то, что открыла секретный файл на его компьютере? А может, за похищение пациента с деменцией из государственного учреждения?

Уже не впервые мне приходит в голову, что Энди нарочно оставил телефон и открытый ноутбук на столе – испытать мою силу воли. Я мало что успела узнать, прежде чем он поменял пароли. Главное, дело Карла не закрыто. ФБР подозревает его в убийстве Николь, Викки, Виолетты и еще четырех пропавших без вести девушек (в моем списке они тоже значились).

Возможно, Энди использовал меня, чтобы выследить Карла.

Название: НЕВИДИМКА

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Гваделупе-стрит, Остин, 2002

Одноразовая камера «Кодак»

Комментарий автора:

Аманда К., бездомная семнадцатилетняя девушка, рассказала мне, что табличку с надписью «Я – невидимка» она взяла в руки после того, как две недели прожила на Гваделупе-стрит и никто с ней не заговорил. «Наверно, люди думают, что от одного доллара мне легче не станет, – поэтому просто делают вид, что меня не существует. На самом деле мне полегчало бы даже от простого приветствия. Это уже огромная помощь».

47

Надо сосредоточиться на поисках Карла. На его карте.

Итак, пойду по следам «Невидимки» – раз уж Карл дал мне такую подсказку. Плевать, что снимок был сделан пятнадцать лет назад и что сам Карл, вероятно, даже не вспомнит, у какой кирпичной стены нашел тогда свою модель.

Мы с Барфли бродим по улице мимо магазинов дизайнерской одежды и студенческих закусочных, глазея на парад из зожных студенток, хипстеров и громкоголосых бродяг в лохмотьях. Карла с Уолтом нигде не видно, но они бы отлично сюда вписались. Отчаяние и одиночество, что прячутся за внешним благополучием этой университетской улочки, вынуждают меня еще раз отдать должное унылому мирку миссис Ти и ее горелому омлету.

Помимо знаменитой «Невидимки» Карл сделал на этой улице еще несколько фотографий – серию угрюмых черно-белых портретов с такой мощной текстурой, что они кажутся нарисованными углем. Карл запечатлел запавшие безумные глаза, беззубые улыбки, ангельский свет на грубой, оплавленной солнцем коже. Он увидел и поймал на пленку человечность. Своей камерой он всех обманул.

Дело было на заре его славы, когда критики уже вовсю сулили ему великое будущее. Эту серию работ он назвал «Люди Гваделупы», имея в виду не только улицу Остина. Дева Мария Гваделупская – образ Богородицы, почитаемый в Латинской Америке, – четырежды являлась простому мексиканскому крестьянину.

Кто-то хватает меня за руку, больно впиваясь ногтями в кожу. Это не Карл, а какой-то бродяга – явно из местных. По загрубевшей коже точный возраст определить невозможно. Сорок? Семьдесят? На нем грязные джинсы и разодранные в клочья сандалии. На правой ноге не хватает одного пальца, на левой – двух. Он показывает куда-то себе за спину и спрашивает:

– Красотка, да?

– Да, – отвечаю я. – Очень красивая. – Достаю немного наличных (Барфли тем временем пытается лизать бродяге ноги) и протягиваю ему: – Угостите ее ужином, ладно?

Он засовывает мои деньги в карман и растворяется в толпе.

Уолт, ты ведь где-то здесь?

Что, если в один прекрасный день люди увидели бы всех невидимок Гваделупе-стрит? Всех сразу? Мы бы тыкали в этих призраков пальцем, а они бы нам улыбались – покойные жены, спящие вместе с мужьями в засаленных спальных мешках, друзья детства, с которыми они когда-то делились сэндвичами, однополчане, которые умирали у них на руках, давно похороненные отцы-тираны, правдоподобные и потешные персонажи замусоленных книжек…

Элвис, Мэрилин Монро, Марк Твен, Дева Гваделупская собственной персоной. Как знать, возможно, если бы мы вдруг увидели этот вымышленный мир рядом с нашей действительностью, все бы изменилось. Мы бы изменились. И ни один стаканчик бы больше не пустовал.

Я тоже стала невидимкой – обычной студенткой, выгуливающей пса. Мне попалось штук шесть таких же. Огромные солнцезащитные очки, джинсовые шорты, рюкзак, майка, «биркенштоки». Ходячая приманка для Карла, словом.

Уже дважды я хлопала по плечу похожих на него мужчин. Извиняясь перед вторым, я понимаю, что образ – эдакий подтянутый техасец в ковбойских сапогах и джинсах – вполне стереотипный. Быть может, именно эта обманчивая непритязательность вкупе с камерой давали ему едва ощутимое, но роковое преимущество над жертвами.

Через пару часов я перестаю разглядывать стены и граффити – это бесполезно – и забредаю на территорию университетского городка.

Немного походив в толпе, ныряю в густую сень деревьев на берегу Уоллер-Крик. В 1830-х годах судья Эдвин Уоллер разработал план города в виде правильной сетки, протянувшейся между двух рек.

Больше двухсот лет спустя Остин превратился в новый Бруклин: со всех сторон идет стройка, узкие улицы забиты автомобилями, и распутать этот клубок невозможно.

Интересно, корил бы себя Эдвин Уоллер за такую недальновидность?

Он совершенно точно пришел бы в ужас от того, что случилось на берегу реки, названной в его честь: в 2016 году здесь убили девушку, которая любила высоко подпрыгивать и зависать в воздухе.

Она не имеет никакого отношения к Карлу. Ее звали Харука, и убийцу поймали почти сразу. Но она вошла в мой памятный список, посвященный жертвам жестоких убийств. Харука приехала сюда из Орегона и поступила на музыкально-хореографический факультет Техасского университета. Однажды вечером она позвонила своей соседке по комнате в общежитии и сказала, что идет домой из театра. Но так и не пришла.

Через несколько минут после звонка на Харуку напали. Полиция считает, что на берегу реки ее убил бездомный подросток. В одном коротком, страшном мгновении встретились надежда и безысходность.

Подозреваемый был сбежавшим из приюта семнадцатилетним парнем по имени Михаил. Надо же, ведь когда-то у него была мать, которая придумала сыну такое имя, а потом бросила. Его размытый портрет зафиксировала уличная камера: при нем были украденный велосипед и неопознанный предмет, который он вытаскивал из кармана.

В день памяти родители Харуки выпустили в небо фонарики в виде бумажных птиц. Я до сих пор помню их прекрасные слова, сказанные сразу после ареста Михаила: Мы по-прежнему тверды в своем желании почтить память Харуки любовью и добротой, а не насилием. Полицию, однокурсников, преподавателей и всех, кто переживал за нашу дочь, мы просим об одном: обнимите своих детей и родителей ДВАЖДЫ, за себя и за нас.

Я хочу быть как они. И чтобы все были как они. Но мы – не такие.

48

Возможно, в поисках Карла мне поможет его шизофренический список.

Так меня осеняет на пике сахарной эйфории, пока я жую огромный пончик с карамелью, крем-сыром и арахисом, сидя под красным тентом возле забавного фургончика местной кондитерской «Гордо’c».

В полдень большинство студентов за столиками страдают от похмелья и начинают думать о недописанных курсовых. Я же думаю о том, что Гваделупе-стрит оказалась пустой тратой времени, о разных точках на моем теле, где я до сих пор ощущаю прикосновения Энди, а еще – о предательских GPS-трекерах.

Карл не мог их подсунуть. Ему просто некогда было купить подобное оборудование – за всю нашу поездку он ни разу не оставался один так надолго. Трекер стоит не меньше ста долларов, а столько наличных у него при себе не было (пока он не сбежал с моими денежками, конечно).

Энди, впрочем, тоже не стал бы пользоваться таким простым устройством, которое я нашла под бампером машины. Я видела в его квартире куда более изощренные штучки – из разряда тех, что обнаружились в зубной нити и кроссовках. Но кто же тогда прицепил трекер на мою машину?

Мой недоеденный, размякший пончик на дешевой бумажной тарелке стал похож на блевотину. Я включаю телефон.

На голосовую почту пришло сообщение. В горле встает ком: это номер Дейзи. Я с трудом жму нужные кнопки, почти не надеясь услышать в трубке бодрый голос медсестры из ветклиники. Наверняка это звонил Карл. Сообщить, что хочет сводить Дейзи в «Уотабургер». Или что благополучно закопал ее в лесу.

Мне кажется, она бы сопротивлялась.

Когда в трубке начинает щебетать знакомый голосок, у меня в ушах возникает такой оглушительный грохот, что приходится прослушать сообщение заново. Оказывается, она в «Диснейуорлде». Семейная вылазка. Она извиняется, что не прослушала почту раньше, и выражает надежду, что мистер Смит скоро найдется. Как дела у Барфли?

Мне полегчало. Но ненадолго. Я уже представляю других девушек, которых Карл встретил на своем пути. Новые красные точки загорелись на карте Техаса в ту секунду, когда я вошла в дом миссис Ти и принялась нагло врать.

Первые признаки панической атаки появляются внезапно, как и всегда. Где-то в груди, словно банда байкеров, начинает рокотать ужас. Через все тело проходит волна жара. В правом виске – настойчивый стук. С тех пор как мне исполнилось четырнадцать, такое происходит примерно трижды в год, иногда чаще.

Все столики возле фургончика заняты. На меня никто не смотрит. Всем плевать. Только Барфли почувствовал неладное и тихонько заскулил.

– Все хорошо, – шепчу я.

Школьный психолог, дурацкий психоаналитик, моя мать, мой тренер, Энди, всеведущий «Гугл» – все они придумывали разумные объяснения этим паническим атакам.

Я же давно решила для себя, что на несколько минут – максимум на четыре – меня посещает ужас Рейчел.

Мы вместе дышим, вместе дрожим, вместе потеем. Когда все заканчивается, мне даже немного грустно.

Встреча с сестрой продлилась три минуты пять секунд.

Мы с Барфли возвращаемся в переулок, где я оставила пикап. Еще издалека, футов за сто, я замечаю под дворниками какие-то бумажки.

Сердце мгновенно начинает идиотскую пляску. А вдруг Энди одумался и все же оставил мне прощальную записку? Или Карл проложил более точный маршрут, сообразив, что оппонент ему достался не самый сообразительный? Или?..

Я сильнее натягиваю поводок и осматриваюсь по сторонам. По обеим сторонам улицы – старые покосившиеся заборы. Тут и там зияют дыры выпавших или проломленных досок – в них можно заползти и спрятаться. Через них можно шпионить. Вдоль тротуаров стоят сплошь развалюхи, ни одной приличной машины. Я невольно тянусь к пистолету, но вспоминаю, что оставила его в салоне.

Единственная живая душа на этой улице – бегущая впереди девушка в выгоревшей университетской футболке. Она совсем одна и ничего не боится, прямо как моя сестра в тот день, когда ее похитили. Яркое солнце, проникающее в каждый уголок, давно уже не внушает мне спокойствия.

– Стой тут, – приказываю Барфли.

Чтобы дотянуться до первой бумажки, мне приходится встать на подножку. Это афиша – в баре на Шестой улице сегодня выступает местная рок-группа. На второй листовке изображен толстый трехногий черный кот по кличке Сосис – «когти удалены, лоток знает, с радостью пойдет в хорошие руки».

Сплошной бумажный спам. Какая ирония – для города, власти которого запретили одноразовые полиэтиленовые пакеты и хотят ввести штрафы для тех, кто не делает компост из органического мусора.

Не знаю, какое чувство во мне сильнее – облегчение или разочарование. Уложив Барфли на заднее сиденье, я сажусь за руль. В салоне сущий ад. Я снова врубаю кондиционер на полную мощность.

Липкий, как яблочный сок, пот склеивает мне кожу под коленками и просачивается сквозь футболку. Как всегда, на память о сестре мне остались мокрая одежда и легкая головная боль. Карл всегда держал список условий под рукой – в бардачке. Я достаю желтый листок, исчерченный белесыми складками: в разное время Карл превращал его то в самолетик, то в мяч, то в пилотку, которая однажды два часа продержалась у него на голове, пока он спал.

Меня тревожит, что он бросил в машине такую важную вещь. Видимо, он запомнил список. Все условия надежно отпечатались у Карла в мозгу – оно и неудивительно, ведь он снова и снова прокручивает их в уме. Помню, как он по десять раз на дню донимал меня своими требованиями – новыми и старыми.

Черная кожа сиденья накалилась от полуденного солнца: приходится немного съехать вниз, чтобы спасти от нестерпимого жара голые ноги.

За какое время при тридцатиградусной жаре салон автомобиля накаляется до 70 градусов? а) за два часа; б) за сорок минут; в) меньше чем за десять минут.

Верный ответ – в) меньше чем за десять минут. Последний тест я написала на «отлично».

Электронное табло на приборной доске утверждает, что температура воздуха за бортом приближается к 37 градусам. Я оглядываюсь на Барфли. Он в полном порядке – нос почти прижат к вентиляционной решетке, уши подрагивают на ветру.

Рассеянно кладу список на руль и разглаживаю. Как же мне подступиться к этой мешанине слов, цифр и букв, вывалившихся из головы Карла?

В чужих списках бывает невозможно разобраться. Люди часто придумывают собственные сокращения. Помню, как трудно было расшифровать мамины списки продуктов: если не знать, что т. б. – это туалетная бумага, к. к. – крупный картофель, а м. о. – маринованные огурчики, поход в магазин ничем хорошим не закончится. Точно так же никто бы не смог прочитать мои перечни, аккуратно разложенные по пластиковым контейнерам в камере хранения.

Я без труда вычеркиваю из списка те условия Карла, которые уже выполнила: камера, сладкий чай со льдом, «Дейри куин», «Уотабургер», новые щипчики для ногтей, пуховая подушка и ГШ – говяжий шницель, который он ел уже дважды.

Заодно вычеркиваю Библию. Карл украл одну из тумбочки в мотеле.

«Нью-Йорк таймс». На техасских заправках этой газеты не найти.

Вычеркиваю все, что можно съесть или проглотить. Останавливаюсь на «1015».

Я совершенно уверена, что это не название формы для бухгалтерской отчетности. Карл имел в виду сорт популярного в Техасе сладкого лука, получившего свое название в честь дня, когда его впервые посадили – 15 октября. Большинство техассцев об этом не знают. Но уж Карл-то должен знать, ведь его дедушка был фермером. «Красный рубин» – не кличка стриптизерши, а сорт грейпфрута.

Дальше друг за другом следуют названия трех книг: «11/22/63», «Одинокий голубь», «Улисс». Уж не знаю, какое они имеют значение для Карла – вероятно, он просто хотел скоротать время.

Осталось десять пунктов. Я ставлю звездочки напротив подозрительных предметов – если учесть, что список составлял серийный убийца. По той же причине я до сих пор не выполнила эти условия.

Туристические ботинки, веревка, лопата, часы с водозащитой 300 м, фонарик, WD-40.

Пищевая пленка фирмы «Глэд».

Так и вижу ее на чьем-нибудь лице.

Осталось три пункта.

Голова младенца.

Малшу.

Блуждающие огни.

Все это – названия мест. Карл поставил на карте три крестика, одним из которых отметил Остин. Раскладываю карту на коленях.

Голова младенца – это кладбище в шести часах езды от городка Малшу. Несколько дюжин заброшенных могил, которые и не заметишь за окном автомобиля. Легенда гласит, что в 1850-х индейцы похитили белую девочку, убили и насадили ее голову на кол – отпугивать незваных гостей.

Откуда мне это известно? У Карла есть фотография мемориальной таблички у входа на кладбище, на которой висят пластмассовые кукольные головы – словно хвост из консервных банок на машине молодоженов. Повесил их туда не Карл, я проверила. Он просто задокументировал местную традицию.

Голова младенца на карте не отмечена.

Но зато крестики стоят напротив двух других названий из списка.

Малшу – западнотехасский городок неподалеку от фермы, которую держал дедушка Карла.

Марфа – город в пустыне, где иногда можно наблюдать блуждающие огни.

Карлу удалось снять загадочное явление на пленку и выжить, чтобы рассказать о нем другим. Именно эта фотография открывает его книгу «Путешествие во времени».

А еще у него в чемодане был портрет девушки, стоящей на фоне выжженного солнцем пустынного пейзажа. На шее он носит ее подвеску в виде ключика. Девушка явно имеет для него какое-то значение.

Я прибавляю скорость. Мой следующий пункт назначения – блуждающие огни Марфы. Если Карла там нет, отправлюсь на ферму его дедушки.

Карл не знает, на что я готова. Да и никто не знает – кроме меня.

Название: БЛУЖДАЮЩИЕ ОГНИ

Из книги «Путешествие во времени: фотографии Карла Льюиса Фельдмана»

Марфа (неподалеку от трассы № 90), 2000 год

«Хассельблад» 50 мм, штатив

Комментарий автора:

Я всегда скептически относился к историям о призрачных огнях, блуждающих огнях Марфы, огнях Чинати или как бишь их называют местные. В своих увеселительных поездках по западному Техасу я, глядя через долину Митчелл-Флэт на горы Чинати, порой замечал пляшущие в небе шарики света, похожие на НЛО, однако фотографировать их не пытался: оставлял это занятие туристам, что собираются здесь после захода солнца. Ученые регулярно развенчивают миф о блуждающих огнях, объясняя необычное зрелище движением высокоэнергичных частиц, электромагнитных потоков и даже светом фар проезжающих по шоссе автомобилей. Люди суеверные вам скажут, что фары тут ни при чем: индейцы хранят легенды об этих «призраках» с незапамятных времен.

Тем вечером, направив объектив на звезды, я вдруг увидел над долиной шесть светящихся шаров, выстроившихся в ряд. Они слились в один огромный шар и на огромной скорости двинулись в мою сторону. Я испугался и убежал. Перед этим я успел поставить камеру на автоспуск, иначе этого снимка бы не было.

49

Стоит мне отъехать от Остина на час, как в голову вновь забирается Карл.

Будь он сейчас рядом, то высовывался бы из окна, фоткая на воображаемую или настоящую камеру пухлые мультяшные облака из «Истории игрушек», заставляя тормозить возле палаток с персиками, сбитых животных и у каждого моста через извилистую реку Педерналес, чтобы мыть там золото, разумеется.

Он ухмылялся бы, проезжая мимо городка под названием Хай и винодельни «Жирный зад».

Нет, я по нему не скучаю. Но с ним я хотя бы не клевала носом за рулем.

До блуждающих огней Марфы еще семь часов езды. Я планирую ехать почти без остановок. «Официальная» смотровая площадка раньше была обыкновенным дорожным карманом, пока одна зажиточная техасская семья не помогла превратить огни в достопримечательность, построив на этом месте небольшую парковку и общественный туалет.

В эти семь часов я заложила три короткие остановки – сходить в туалет, напоить Барфли и заправиться (дабы соблюсти правило «бак всегда наполовину полон»). На трассе мне встречаются почти одни пикапы, и больше половины из них – белые. Я стараюсь рассматривать всех водителей и пассажиров, но я – далеко не единственная жительница Техаса, прячущаяся за тонированными стеклами и солнцезащитными очками.

Чувствую себя все более уязвимой и незначительной – по мере того, как передо мной раскидывается бескрайнее техасское небо, а я стремительно уменьшаюсь в размерах по сравнению с ним. Кто-то однажды прозвал этот край «Великой пустотой». Признаться, трудно придумать более меткое название.

За последние полчаса зеленые холмы резко сменились коричневой пустошью, на которой тут и там торчат рукастые кактусы.

Единственный раздражитель, который не дает мне сейчас уснуть, – древний голубой «Жук», за рулем которого сидит блондинка в красной бейсболке. Окна ее машины широко открыты, что посреди техасского июля может означать только одно: нищету.

У нее на коленях лежит что-то пушистое – домашнее животное или меховой плед. Машина то и дело виляет, заезжая одним колесом на встречную полосу. Наконец она обгоняет меня. Я обгоняю ее. И так – четыре раза. Заправок на дороге становится меньше с каждой милей, машин тоже.

Голубой «Жук» пролетает мимо, а я съезжаю на захудалую заправку, над которой гордо реет огромный техасский флаг – при желании в него можно целиком завернуть все заведение. Среди бледной пыли торчит табличка с надписью: «Девчонки! Не умирайте девственницами – на небесах вас будут ждать террористы».

Других машин на заправке нет. Окна забраны железными решетками.

Ладно, ради холодной содовой можно и рискнуть. На пороге меня встречает морозный кондиционированный воздух, вонь тамале и задорная музыка техано.

Я прошу у подростка за стойкой «Доктор Пеппер», и тот показывает пальцем на холодильник с пивом. Он слишком мал, чтобы торговать алкоголем, но жаловаться здесь некому. Среди пива «Корона» и воды «Озарка» затесалось несколько бутылок моей газировки.

Три напитка на весь магазин: хозяин заведения явно знает свою аудиторию. Я выуживаю из холодильника пару бутылок «Доктора Пеппера» – его заграничную топовую версию с настоящим сахаром, которую так любит Карл. Заодно прихватываю упаковку вяленой говядины и последние пять тампонов из вскрытой пачки (по два доллара за штуку). Все-таки хозяин магазина и впрямь знает, на что готов его отчаявшийся покупатель.

Расплачиваясь за покупки и дорогой бензин, который я намерена закачать в бак, сквозь замызганное окно я вижу, как на парковку въезжает голубой «Жук». Мальчик отдает мне сдачу почти не глядя – это хорошо, а то я сегодня почти не маскировалась. И даже не красилась.

Когда я открываю дверь, «Жука» нигде не видно. Быстро осушив бутылку, я выбрасываю ее вместе с чеком в старую пластиковую урну с надписью «утиль». Как приятно наконец не думать о расходах, не вычитать каждый грош из бюджета! С тех пор как Карл сбежал, я ничего не считаю. Ни деньги, ни шаги.

Рывком открываю дверь пикапа.

Впереди сидит водительница «Жука» – прямо, как штык. Или, скорее, как манекен для краш-тестов. Словно кто-то приставил к ее виску дуло пистолета. Я вижу нижнюю часть лица, бейсболку и волосы цвета карамели – спутанные и липкие, как у старой Барби.

Вот она поворачивается ко мне лицом, одновременно стягивая кепку и парик.

Карл.

– Умора, да? – гогочет он. – Волосы приклеены прямо к бейсболке. Купил эту штуку на Ламаре, в «Гудвиле». Такие сувениры, помню, раньше продавались в парке аттракционов «Шесть флагов над Техасом».

– Где ты был?! – Я зла. И при этом испытываю огромное облегчение – оно просачивается сквозь каждую пору на моем теле.

– Прокатился автостопом с двумя девчатами, которые ехали в Остин.

– А потом?

– Не знаю. Опять что-то с памятью. – Он стучит себя по лбу. – Потом я раздобыл тачку и нашел тебя на Гваделупе-стрит. Думал, ты меня увидела. Проследил за тобой до кондитерской и стал ждать, когда лицо у тебя станет попроще.

Я осматриваюсь. «Жука» нигде нет.

– Ты угнал машину?! Где она?

– За магазином. Ключи в замке.

– Ты от меня сбежал, Карл. Мы так не договаривались. Про условия помнишь?

– Да, но девчата были такие милые. Немного под кайфом. – Он бросает кепку на заднее сиденье. – Валяй спрашивай. Я же вижу, тебе не терпится.

– Что… что ты с ними сделал?

– Ни-че-го!

Карл явно ловит кайф от происходящего. Я очень хочу ему верить.

Заливаю в бак бензина на пятьдесят долларов и сажусь обратно за руль. Карл вскрыл мою вяленую говядину и уже впился в нее зубами. Вторая бутылка «Доктора Пеппера» наполовину пуста.

Я шарю рукой за сиденьем в поисках рюкзака – не хочу, чтобы Карл увидел вскрытую упаковку тампонов. И вдруг нащупываю что-то мягкое.

Я знаю, какой Барфли на ощупь – мягкий, как плед. Но это явно что-то другое. Я резко оборачиваюсь. На заднем сиденье как ни в чем не бывало растянулся пес в компании нового друга.

– Кот!..

– Ага. По кличке Сосис. На удивление шустрый для трехногого зверя.

Сосис. Жирный черный кот с листовки, которую кто-то сунул мне под дворник. Чистоплотный и безобидный инвалид.

– У нас нет кошачьего туалета, – бормочу я.

– Не понял?

– Карл, мы не можем взять кота.

– Где-то я это уже слышал. – Он допивает мой «Доктор Пеппер». – Ну, за какой покойницей едем на сей раз?

50

Карл не признается, зачем поставил крестик возле Марфы. Он юлит и уклоняется от ответов. Я раскладываю карту и показываю ему все крестики.

– Кто это начиркал? – вопрошает он. – Ни черта не разберешь. Кстати, Уолт обиделся, что ты с ним не поздоровалась.

Я пытаюсь умерить злость и напоминаю себе, что необязательно еду навстречу настоящей могиле. Возможно, нам удастся попасть в то место в голове у Карла, где он хранит свои тайны. Нашего конечного пункта назначения может и вовсе не быть на карте.

Мне важна не только сестра, но и все остальные девушки. Не только Викки, Виолетта и Николь, не только близняшки Мэри, девушка под дождем или девушка в пустыне, но все до единой убитые и пропавшие без вести из моих списков.

Знаю, я стою над пропастью – у того самого живописного обрыва, на краю которого запечатлена девушка в пустыне. Если не опомнюсь вовремя, то очень скоро окажусь на дне каньона.

Но я одна знаю правду и могу дойти до конца. Никто другой не заберется так далеко.

Джек Кеворкян помогал людям совершать самоубийства – задолго до того, как это признали гуманным. Один из главных составителей первого Оксфордского словаря загремел в психиатрическую клинику для преступников – после того как убил отца шестерых детей. Гениальный математик Пифагор не ел фасоль, полагая, что вместе с газами человеческое тело покидает частица души.

Психи решают вопросы, ага.

Карл не просто так хранит в чемодане фотографию девушки с ключиком. Этот снимок до сих пор с нами. И ключ до сих пор висит на шее у Карла – помню, как он блестел на солнце, когда я беседовала с Гретхен.

Большую часть пути Карл спит. Когда солнце закатывается за горизонт – грудь Карла по-прежнему мерно вздымается и опускается, – я представляю себе такую картину: мы останавливаемся посреди пустыни Чиуауа, я достаю пистолет из консоли и пускаю пулю ему в висок. А потом наблюдаю, как кровь черными дождевыми каплями падает на темное кожаное сиденье. Эта секунда могла бы стать самой приятной в моей жизни. А каждая последующая секунда – расплатой за нее.

Мы на месте. Я бужу Карла – почти ласково. Мы стоим в темноте, вдали от фонарей, и ждем, когда пришельцы, призраки, болотный газ или бог знает что еще приведут в чувство рассудок Карла.

Мы смотрим на рассыпанные по ночному небу пригоршни сияющего сахара – в жизни не видела столько звезд сразу. Пустыня, полная теней, раскинулась до самых гор Чинати, похожих на бугристые мускулы.

Мы немного опоздали. Сегодня никакого бесплатного шоу уже не будет, блуждающие огоньки не начнут свою пляску. Они и так появляются не каждый день, а в столь поздний час их никто не видел.

Мне приходит в голову, что это к лучшему. Без них мои переживания даже глубже: сам воздух будто бы застыл в ожидании. Несмотря на присутствие Карла (а может, благодаря ему), внутри зарождается глубокое, почти религиозное чувство. Я словно протягиваю руку в прошлое – звезды над моей головой умерли миллионы световых лет назад, в песке под моими ногами лежат белые паутины костей – динозавров, индейцев. И убитых Карлом девушек.

Тонкий ручеек смеха долетает до нас со стороны машины, возле которой стоят и пьют вино две парочки.

– Я нашла у тебя в чемодане фотографию девушки, – говорю Карлу. – Ты здесь ее сфотографировал? Вышло очень красиво. Почему ты не включил это фото в книгу?

– Больше не ройся в моих вещах, ладно? За свою жизнь я сделал тысячи фотографий, и далеко не все они вошли в книгу.

– Но девушка явно имеет…

– Спроси уж сразу, убил я ее или нет!

– Ты поставил крестик на этом месте, – не унимаюсь я.

– Да, потому что очень люблю эти края. Хочу, чтобы меня здесь похоронили, – говорит Карл. И тихо добавляет: – Мы все, по сути, – всего лишь взорвавшаяся материя.

Ну скажи мне хоть что-нибудь. Пожалуйста. Что угодно!

Впервые в жизни я обращаюсь к нему с просьбой – пусть и мысленно.

– Огней сегодня не будет. Я их не чувствую, – отрезает Карл и уходит к пикапу.

Я опять ничего не узнала.

Несколько минут я просто стою и жду. Быть может, из этой темноты на меня смотрит Рейчел?

Около 21.30 мы въезжаем на безлюдные улицы Марфы, городка с населением меньше двух тысяч человек. Ни людей, ни машин. Только уличные фонари.

Город насквозь пропылен и пуст. Мы словно попали на заброшенную съемочную площадку какого-нибудь зомби-вестерна. На Земле больше никого не осталось – только убийца, женщина, кошка и пес в салоне пикапа.

Карл что-то болтает о Достоевском – нашел тему! Кажется, мой мозг сейчас лопнет, если он не заткнется.

В голове тоже стоит гомон.

Ну и где этот чертов отель с испанской штукатуркой, о котором Карл твердит на протяжении двадцати миль? Сколько у нас осталось бутылок воды? Как избавиться от кота?

Правда ли, что выстрел в голову – самый быстрый способ убить зомби-ковбоя?

– В восьмидесятых годах девятнадцатого века здесь был крупный железнодорожный узел. До сих пор идут споры, в честь какого персонажа назвали город – из «Братьев Карамазовых» Достоевского или из «Михаила Строгова» Жюля Верна. – Карл на секунду умолкает. – Ты вообще слушаешь?

– Да, – отвечаю я, чувствуя стук в висках. – Говори-говори.

Мир и спокойствие.

– Жена поселившегося здесь железнодорожного чиновника выбрала название из книжки. Но никто точно не знает, какую книгу она читала.

Ну-ну. Это ты, конечно, помнишь.

– Поворачивай, – резко командует Карл. Восемь миль назад я в очередной раз села за руль и с тех пор без конца выслушиваю его указания касательно того, как найти «Пайсано» – старинную гостиницу и памятник архитектуры неподалеку от здания городского суда. Карл заявил, что мы просто обязаны там заночевать. Во время своих фотографических паломничеств он всегда останавливался именно в «Пайсано».

Теперь он тычет куда-то пальцем. Среди черной пустыни возникает оазис белых огней.

– За «Пайсано» плачу я, – совершенно невозмутимо произносит Карл. – И о том, чтобы нас пустили вместе с Барфли, тоже я позабочусь. Ты выспись, а утром увидишь, как прекрасна Марфа.

Я не сказала Карлу, что уже бывала в этом сюрреалистичном, богемно-хипстерском городке посреди пустыни. Я прочла о Марфе в «Техас мансли» и «Нью-Йорк таймс» – газете, которую наверняка смогу найти утром в какой-нибудь местной кофейне, где подают кофе под названием «Вива ла феминиста».

Я знаю все про художественное движение Дональда Джадда: в 1970-х он уехал из Нью-Йорка и начал воздвигать среди техасской пустыни свои грандиозные арт-объекты.

Ряды алюминиевых ящиков на старом оружейном складе превращаются в абстрактное сияющее зрелище удивительной красоты – смотря под каким углом падает на них беспощадное техасское солнце. Вот уже почти пятьдесят лет эти ящики играют здесь с ослепительным светом.

Я знаю все про магазин «Прада», возведенный посреди пыльного ничто. В витринах стоят настоящие сумки и туфли, но на самом деле это не магазин, а гигантская скульптура, которой, по замыслу художника, суждено постепенно слиться с пейзажем.

Жуть, правда?

И на лице Карла сейчас такое же жуткое выражение. Он возится со своим «Никоном», хотя вокруг стоит кромешная тьма – лишь тускло светится голубым приборная доска.

– Только не спускай затвор, – говорю я.

Тот самый бывший парень, упрекнувший меня в суицидальных наклонностях, однажды завез меня в Марфу. Вообще-то мы ехали в национальный парк «Биг-Бенд», но по дороге он хотел взглянуть на гигантские скульптуры Джадда и встать где-нибудь с палаткой – «подальше от языческих огней и хипстерских латте».

Мы остановились в живописном загородном трейлер-парке, где на пыльной твердой земле выстроились кружком сдаваемые в аренду автофургоны, похожие на стильные деревянные кубики пастельных оттенков. Тогда я уже начала заниматься с тренером, и мой парень заметил первые синяки.

Он готов был порвать со мной, потому что я не признавалась, откуда они. Примерно на середине подъема в гору «Биг-Бенда» я частично раскрыла карты. Он заорал, что мне «жить надоело». Его слова нашли отклик. И до сих пор находят.

Мой тренер, разумеется, всецело одобрил наш недельный поход по выжженным землям и коварным каньонам. Наказал ежедневно выпивать по галлону воды, если мне жизнь дорога.

Кажется, это было лет сто назад. В другой жизни. Когда я паркую пикап во дворе мерцающего гирляндами «Пайсано», меня накрывает необъяснимое безразличие. Карл без проблем договаривается с администраторами насчет Барфли – попросту выкладывает на стойку три стодолларовые купюры со словами: «Бедному песику моей дочери прострелили зад».

Свободный номер всего один и называется «Люкс Рока Хадсона». Нам любезно рассказывают, что знаменитый американский актер жил здесь в 1956-м, когда снимался в «Гиганте». Барфли и коту разрешили спать за дверью номера, на просторной общей террасе второго этажа, которая начинается прямо от застекленных французских дверей.

Сам люкс оказывается изрядно потрепан, но по-хорошему: эдакое ретроочарование. Одну стену едва ли не целиком занимает огромный старинный камин из белого кирпича. В воздухе едва ощутимо пахнет золой и пылью. Есть небольшая кухонка, которой мы не воспользуемся, две уборные и одна спальня без дверного замка.

Прежде чем я успеваю поднять эту тему, Карл заявляет, что они с Уолтом и зверями поспят на улице, в спальных мешках.

– Можешь запереть двери, если хочешь, – говорит он. – Впрочем, ты и так это сделаешь.

Как только он закрывает за собой стеклянную дверь, на меня накатывает невыносимое одиночество. Площадь пустыни Чиуауа равна 200 000 квадратных миль, и львиная ее доля приходится на Мексику. Я готова почти на все, но и у меня есть пределы. Колесить по пустыне в компании двух покалеченных животных и серийного маньяка в надежде вернуть ему память – это уже абсурд. Я на такое не подписывалась.

Сквозь стекло я вижу, как на террасе суетится и расстилает спальные мешки Карл. Наконец он падает в одно из уличных кресел и затихает. В темноте загорается знакомый огонек. Можно даже не спрашивать, где он взял траву – мы же побывали в Остине, настоящем растаманском рае.

Интересно, сколько у Карла осталось моих денег – и трудно ли будет выкрасть их обратно? Хорошо хоть мне хватило ума стащить у него запасные ключи от машины и спрятать их в колесной нише.

Вздохнув, достаю из рюкзака крекеры с арахисовой пастой и пару яблок.

Когда я распахиваю французские двери, моему взору предстает безмятежная картина: гирлянды освещают террасу теплым светом, а кот мирно сидит на подоконнике, глядя в темноту на что-то, что видят одни только кошки. Барфли свернулся калачиком на спальном мешке.

Карл моментально оборачивается на скрип дверной ручки. Он подставляет мне стул, и я молча сажусь. Предлагаю ему яблоко. Он протягивает мне косяк. Я откидываюсь на спинку стула и делаю первую затяжку.

– Дурь называется «Белая вдова», – докладывает Карл. – И надо сказать, она просто душка!

Лишнимивопросами я не задаюсь – например, почему мне так трудно прикасаться к Карлу, но совсем нетрудно подносить к губам его слюну, его ДНК. Почему я продолжаю холить и лелеять этого старика, словно прихотливый цветочек.

Две затяжки – и мой разум выходит на новую орбиту.

– Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово, – говорит Карл.

Хоть бы он замолчал.

Я закрываю глаза и взлетаю. Мимо пробегает промокшая до нитки девушка, а Карл стоит за деревьями и смотрит. Красотка на пустынной дороге просит подвезти ее до города. Две маленькие девочки пропадают в лесной глуши. Николь качает на качелях своего сына. На стены старого викторианского особняка брызжет кровь. У кромки воды еще видны следы Виолетты.

Моя сестра с улыбкой крутит педали велосипеда. Она была такой циничной – и такой милой.

Косяк падает из моих рук на пол. Карл нагибается и поднимает его.

– Это Достоевский, – говорит он. – «Преступление и наказание». Прекрасные слова. Я бы даже сказал, мой девиз. Именно так я обычно делаю выбор. Решаю, кто достоин вечной жизни. На пленке и фотобумаге, разумеется.

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 11 лет.

Как съесть призрачный перчик с маминого огорода

1. Сперва проглотить четыре таблетки от изжоги.

2. Пососать лимонную дольку.

3. Зажать нос.

4. Откусить кусочек перца.

51

Карл в очередной раз замыкается в себе, причем это связано не столько с помутнением сознания, сколько со зверским голодом. Он отказывается говорить, пока я не принесу ему нормальной еды. Крекеры и яблоки – не дело. Затем он вспоминает про одно местечко, которое работает до глубокой ночи, потому что у Марфы собственный, весьма странный и непредсказуемый режим дня.

Травка заметно выветривается к тому времени, когда мы с Карлом подходим к его «местечку»: единственному столику для пикников во дворе крошечной пивной под названием «Планета Марфа». Посетителям также предлагается сесть в салоне старого автобуса или в яме, над которой соорудили вигвам. Мы заказываем тарелку сырных начос с двойной порцией халапеньо и две бутылки пива «Курс». Угощает Карл.

Он успевает смести половину начос, прежде чем замечает на столе книгу. Свою книгу. Со всех сторон торчат розовые листочки, которыми я перед выходом из отеля отметила нужные страницы.

Он проводит пальцем по заклеенному корешку и задерживается на словах «Путешествие во времени».

– Где ты это взяла?

– Не важно. Когда мне было восемь, я нашла у себя дома, под лестницей, копию твоего снимка.

Карл поднимает голову, прищуривается.

– Вот так новости! Что же ты раньше молчала? Теперь кое-что проясняется. Может, ты поделишься своими тайнами, а я – своими… Так и поговорим! Ладно? Колись: что за фотография? Что за дом?

– Всему свое время. Сначала твоя очередь. – Наконец я хоть немного владею положением. Это приятно. Может, позвать в игру и Уолта? Нет, у нас с Карлом что-то завязалось, нельзя это портить.

Он легонько поглаживает пальцем корешок.

– Кстати, я с удовольствием подпишу для тебя книгу – только обещай, что впредь будешь лучше с ней обращаться.

– На протяжении шести лет я просматриваю ее почти каждый вечер – пытаюсь тебя раскусить.

– Весьма почтен.

– Сейчас я покажу тебе несколько фотографий. Когда я открываю страницу, называй первое слово, какое приходит на ум.

Карл молча складывает семь кусочков халапеньо в башню и водружает ее на один чипс.

– Память можно встряхнуть, если показать человеку изображение, связанное для него с сильными эмоциями, – со знанием дела говорю я.

Поначалу я действительно так думала, когда выкладывала перед ним фотографии жертв и их родных. Но потом мне пришло в голову: а что, если он не испытывал по отношению к ним сильных эмоций? В таком случае что может быть значимее для фотографа, чем дело его жизни – картины, которые он сначала запечатлевал у себя в голове и лишь потом на пленке?

– Слово называть только одно? – уточняет Карл.

Киваю.

И показываю ему фотографию одинокого белого креста под мостом на 17-й улице Уэйко, где полицейские искали зарытый труп Николь Лакински.

– Первое слово, пришедшее на ум. Говори! – приказываю я.

– Барфли.

Надеюсь, бедный пес сейчас не воет во всю глотку на террасе «Пайсано».

– Твой ответ – Барфли?

– Ага. Мы там его нашли. Обожаю Барфли. Столько куча эмоций. Да, это мой ответ.

– Ты убил Николь Лакински?

– Меня оправдали.

Я перелистываю несколько страниц и показываю ему ветхий викторианский особняк в Калверте – место, куда убийца притащил тело Викки Хиггинс.

– Скелет, – говорит Карл, запихивая в рот очередной начо. – Ну, как мои дела?

– Под скелетом ты имеешь в виду тело Викки Хиггинс?

– Нисколько.

Открываю фотографию шаров, взорвавшихся ярким светом над пустыней.

Карл медлит.

– Мы же только что там были! – нетерпеливо говорю я. – Первое слово, говори!

– Если уж быть совсем честным, – гнусавит Карл, – мне пришло на ум выражение «чушь собачья». Это считается?

– Ты закопал в пустыне убитую девушку? Ту самую, чей ключ носишь теперь на шее? – Или, может, еще кого-нибудь?

– Нет. Кстати, не знал, что ты заметила ключ. А забавная игра!

Дрожащими пальцами я открываю следующий разворот. Искаженное криком лицо в водах Мексиканского залива. Сто лет спустя после великого Галвестонского урагана Виолетта Сантана пришла на этот пляж повеселиться с друзьями. С тех пор ее никто не видел.

– Печаль, – говорит Карл. – Таков мой ответ. Даже не описать словами, как это печально. Расскажешь о самом печальном событии своей жизни?

– Это платье принадлежало девушке по имени Виолетта? – Меня так и подмывает нарушать правила игры.

– Откуда мне знать? Я просто нашел в воде эту тряпку. И кстати, неплохо подзаработал на фотографии – мне даже стало немного совестно. Большую часть тех денег я перевел в исторический фонд Галвестона – на реставрацию архитектурных памятников. Они же получают все авторские отчисления за этот снимок.

Совестно, говоришь? Уже почти полночь. Я открываю «Девушку под дождем».

– Первая ассоциация?

– Первая.

– Да, да, мы ведь давно играем, пора бы запомнить.

– Нет, «первая» – это ответ. Она первая, к кому я был неравнодушен, и потому до сих пор меня преследует. Сейчас она, кстати, тоже на террасе – обсыхает и треплется с Уолтом. Поэтому я оттуда сбежал.

Карл двигает мне тарелку с чипсами – их осталось пять штук.

– А теперь сыграем в мою игру. Называется «правда или начо». Если не хочешь отвечать на вопрос – съедаешь один чипс. Отвечать можно как угодно, необязательно одним словом. Готова?

– Сейчас моя очередь задавать вопросы!

– Какая досада. Зачем ты всем врешь, что я – твой отец?

Пожимаю плечами.

– Просто так было проще выкрасть тебя у миссис Ти. И это объяснение ни у кого не вызывает лишних вопросов.

– Правда или начо: как умерла твоя сестра? Ее застрелили? Зарезали? Задушили? Утопили? – Он четко, с расстановкой произносит каждое слово.

– Тело до сих пор не нашли, – шепотом отвечаю я. Вот зачем, спрашивается? Зачем я вообще ему отвечаю?!

– Сочувствую. – Он дает мне книгу. – Какую фотографию ты нашла у себя дома?

А вот это правильный поворот. Я судорожно листаю страницы, открываю нужную и показываю Карлу.

Несколько секунд он молчит.

– Две Мэри, – наконец мрачно произносит он. – Ну, разумеется.

– Разумеется? В каком смысле?

– Ты любила сестру? – резко спрашивает он. – Правда или начо: она тебя когда-нибудь бесила?

– Прекрати, Карл.

– Правда или начо. Правда или начо: сестра когда-нибудь тебя бесила?

– Да, Карл, я ее любила. И да, иногда она меня бесила.

У Рейчел все было чересчур, все на полную катушку.

– Почему?

– Все думали, что из нас двоих Рейчел самая… смелая.

– Красивое имя было у твоей сестры. Так вот в чем смысл этих маленьких гастролей – показать Рейчел, на что ты способна?

От ярости я теряю дар речи.

Молча беру с тарелки начо и кладу в рот. Оно тут же взрывается огнем.

Карл захлопывает книгу.

52

По обоюдному молчаливому согласию мы покинули «Планету Марфа». Я иду к пикапу и уже почти перешла дорогу. Карл отстает шагов на десять. Внезапно из-за угла вылетает машина с выключенными фарами.

За миллисекунду до того, как я сама успеваю сориентироваться, Карл вскрикивает. Я ныряю вперед. Машина проносится в нескольких дюймах от моих ног.

Никогда не падай на правую руку. Вспоминаю это предостережение тренера за миг до удара об асфальт. Левая рука с хрустом ломается, точно сухая ветка.

Боль невыносима. Краем глаза я успеваю заметить черный силуэт – верный признак того, что сейчас я потеряю сознание. С трудом поворачиваю голову. Карл с разинутым ртом бежит по дороге и яростно машет руками.

Его криков я не слышу – мне полностью отшибло слух. Содержимое моей сумочки высыпается на тротуар. У ног валяется вновь разломившаяся пополам книга Карла.

Оглушительный белый шум стоит в ушах. Я заставляю себя сесть: на случай, если придется защищаться. Со стороны бара ко мне бегут две женщины, одна уже куда-то звонит по мобильному.

Женщина с телефоном подбегает, падает рядом на колени и ласково кладет теплую руку мне на плечо. Она показывает на себя и на свою спутницу, что-то говорит. Я мотаю головой. Ничего не слышу. Мозг наконец отказал? Как же шумно.

Я смотрю на ее губы, и до меня наконец доходит: медсестры. Они с подругой – медсестры. Видимо, пьяные, рассеянно замечаю я. От них пахнет текилой. Они опускают меня на землю, укладывают мои руки на живот – и покалеченную левую тоже. Она согнута под странным углом. «Лежите, – говорят женщины. – Не двигайтесь!»

К моменту прибытия «Скорой» я уже неплохо вижу и что-то слышу. Рука горит синим пламенем.

– Уберите носилки, – говорю я странным тоненьким голоском. Он словно принадлежит крошечному человечку, который сидит где-то у меня в ногах. – Я в норме.

– Приятно познакомиться, Внорме. Меня зовут Эндрю, – весело отвечает один из санитаров. – Вы только не переживайте. Мы все сделаем в лучшем виде.

Легко, как пушинку, они укладывают меня на носилки.

Карл наклоняется и, обдавая меня запахом халапеньо, шепчет:

– Кому ты насолила, а? Те придурки в машине метили в тебя!

Его губы едва ощутимо касаются моего уха. Меня передергивает. Карл решительно забирается мне под футболку – в районе живота, – и тут же отходит, чтобы санитары могли погрузить меня в машину. Так, теперь я поеду через пустыню под вой сирены и мерцанье проблескового маячка. Тоже мне, невидимка.

Карл не садится со мной в машину – впрочем, он и не обязан.

Он весело машет мне на прощанье. На плече у него моя сумочка, под мышкой две половинки книги. Уверена, что пистолет теперь тоже у него – за ним он и полез под футболку.

В сумочке, которую я ношу крайне редко, лежат ключи от пикапа и рулончик наличных из чемодана. Все остальное (что не присвоил Карл) спрятано в ванной комнате нашего люкса. Пряча деньги, я думала о сокровенных тайнах: своих, Карла, Рока Хадсона.

– Ни о чем не волнуйся! – успевает проорать Карл.

И двери машины захлопываются.

Неподалеку от мечтательной Марфы, оказывается, есть Алпайн, городок с собственным пунктом неотложной помощи. Ну, то есть как неподалеку – в тридцати милях. Хорошо, что у меня всего лишь перелом, а не инфаркт миокарда. Всю дорогу до Алпайна в салоне «Скорой» орет местное радио, по которому в данный момент зачитывают тексты лучших кантри-песен за всю историю человечества.

Жаль, не текут из носа деньги – я б их все прошмыгал на тебя.

Эндрю явно плеснул мне в капельницу что-то веселенькое, потому что слова «Знай, если твой телефон не звонит, это я» надолго вгоняют меня в ступор.

С огромным трудом я пытаюсь переварить новость о том, что кто-то хочет меня убить. Возможно, это уже вторая попытка. Могут ли у Карла быть сообщники? Или мне настолько плохо дается роль невидимки?

Через два часа после «несчастного случая» молодой врач приемного отделения хмуро разглядывает рентгеновский снимок моей руки. Осложненный перелом. Потребуется операция, которая ему не по зубам. Сегодня мне просто наложат шину, которую я должна носить до тех пор, пока не спадет отек – тогда мне необходимо обратиться к хирургу-ортопеду.

– Три дня – это максимум, – строго предупреждает врач. – Ни в коем случае не тяните!

Киваю. Врачу я представилась липовым именем и вежливо улыбнулась на его комментарий о моем удивительном сходстве с секретаршей из сериала «Безумцы», который он сейчас смотрит в «айтюнсе». Минуты бегут, а я думаю только о том, где сейчас Карл, машина, мой пистолет, деньги, бумаги, липовые документы, одежда и краска для волос (воспользоваться последней теперь будет непросто – одной-то рукой).

– Готовы? – спрашивает доктор. – Сейчас будем накладывать шину. Процедура не из приятных.

– Ну… рука у меня и так адски болит, – говорю я, вместо того чтобы процитировать только что сочиненную песенку в стиле кантри: Маньяк украл мою собаку и авто – не жизнь, а долбаное шапито.

– Не волнуйтесь, я вам выпишу болеутоляющее.

Пока врач бережно накладывает повязку, я скрежещу зубами.

– Вы местная?

Какой лапочка, изо всех сил пытается меня отвлечь!

– Нет, – отвечаю, – я ехала в гости к сестре.

День восьмой

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 11 лет.

Как не бояться уколов

1. Морально подготовиться.

2. Напрячь мышцы ног.

3. Взять за руку сестру.

4. Ни в коем случае не смотреть на кровь.

53

Яуставилась в белый потолок – судя по неровным завиткам на штукатурке, маляр был любителем Ван Гога.

Итак, я потеряла кучу времени. Потеряла Карла. Снова.

Сломанная рука лежит на животе, в повязке. Она очень болит, и спина тоже – я несколько часов пролежала на кушетке в той же самой палате, где мне накладывали шину. Свет выключен, жалюзи закрыты, но сквозь пластинки пробивается немного солнца.

Вежливая медсестра, вколовшая мне дурман, сказала, что я могу полежать в смотровой до тех пор, пока она им не понадобится. Видимо, до сих пор не понадобилась.

Я пытаюсь вспомнить, что к чему. Перед тем как отключиться, я успела заполнить враньем и подписать целую стопку бланков. Еще я пообещала заплатить за медицинские услуги чуть позже, а вот это уже правда. Наверное.

Морщась и охая, пытаюсь встать. Приоткрываю дверь, вижу электронные часы над сестринским постом: 10.17 утра.

Забираю свою единственную на данный момент вещь – клочок бумаги. В коридоре всего один посетитель – спящий прямо на стуле могучий здоровяк. Он сложил руки на груди и громко храпит. Я выхожу на улицу и моргаю от яркого солнечного света. Боль в руке невыносима. Я стискиваю в ладони рецепт и лихорадочно соображаю, что у меня есть такого, что можно продать, а на вырученные деньги купить болеутоляющее.

И тут я слышу короткий гудок клаксона. Он напоминает тихое и вежливое тявканье Барфли, когда он чего-то просит.

На парковке, в пятидесяти ярдах от меня стоит белый пикап. Фары вспыхивают один раз. Потом второй. Я направляюсь в его сторону. Он медленно трогается в мою.

– Ну что, пришлось отрастить новенькую руку? – спрашивает Карл, как только я открываю дверь.

Примерно это же чувство, должно быть, испытывала Патти Херст – благодарность по отношению к человеку, который лишил ее всего. Первым делом я с удивлением замечаю на консоли свой пистолет, а на полу под сиденьем – сумочку.

Вторая новость – лежать Барфли теперь негде. Он сидит, весело высунув язык и часто дыша. Все заднее сиденье забито нашими сумками, автомобильным холодильником, скомканными спальными мешками, грязной одеждой и огромным открытым пакетом «Читос», который я не покупала. Кота нигде нет.

– Давно ты меня караулишь?

Карл пожимает плечами.

– В отель мы не вернемся?

– Шутишь?! А вдруг там засели головорезы на тачке? Они ведь явно хотели тебя задавить. Мне в отличие от тебя жить еще не надоело. Пора двигать.

– Они могли и за «Скорой» проследить. Может, они прямо сейчас за нами наблюдают.

– Разберемся.

Карл вручает мне розовую бумажку – из тех, которыми я помечала нужные страницы в его книге. Буквы и цифры, нацарапанные его рукой, скачут у меня перед глазами, словно блохи. Я пару раз моргаю, но все равно не могу ничего разобрать.

– Голова кружится? – спрашивает Карл. – Это номер той машины, которая тебя чуть не задавила. Я запомнил и записал. Пробить можешь? Есть такие знакомые?

– Почему ты так уверен, что это была не случайность?

– Слишком уж яростно заревел двигатель на повороте.

– Я сейчас ничего не соображаю, – говорю. – Мне нужны болеутоляющие.

Порывшись в сумочке, достаю бумажник. Вроде бы ничего не пропало. Я выкладываю на приборную доску немного наличных и нахожу липовое удостоверение личности с именем, которое указано в рецепте.

– Так, меня не будет минут двадцать – забегу в больничную аптеку.

Уже на улице я вспоминаю про спрятанные в номере деньги.

– А ты, случайно, ничего не находил в ванной?

– Две пачки наличных в рулоне туалетной бумаги. Они сейчас во внутреннем кармане твоего чемодана. Это все?

– Да.

Странно все-таки устроен его разум. Такие мелочи подмечает, а главного не помнит.

Я медлю, но все-таки задаю вопрос:

– Куда кота дел?

– Заплатил сотню хорошенькой официантке из «Пайсано», чтобы она подержала его у себя несколько дней. Обещал еще три сотни, когда вернусь. Сосис явно не создан для путешествий в отличие от Барфли.

– И где ты возьмешь триста долларов? – ехидно осведомляюсь (ну, не могу ничего с собой поделать!).

– А ты как думаешь?

Я все еще держу в руке бумажник с наличными. Не знаю, сколько моих денег осталось у Карла, но все же отсчитываю ему три сотни.

Ведь он за мной вернулся. Значит, и за котом вернется – по крайней мере можно тешить себя этой надеждой.

54

– Прежде чем ты проглотишь эти пилюли, я должен задать несколько вопросов, – мрачно говорит Карл.

– Валяй. – Принимаюсь зубами разрывать бумажный пакет из аптеки. – У тебя есть ровно шестьдесят секунд. На всякий случай: я не знаю, кто пытался меня задавить. Можешь не спрашивать.

Мы все еще сидим на больничной парковке: стекла опущены, двигатель выключен.

– Почему ты так спокойна?! – возмущается Карл.

– Я не спокойна. Мне тоже страшно. У тебя тридцать секунд. – Я пытаюсь открутить крышку с защитой от детей. Не вижу смысла рассказывать Карлу про двух громил из «Черного пони». И про то, что именно они скорее всего пытались размазать меня по асфальту.

– Я открою тебе пузырек при одном условии, – говорит Карл. – Ты позвонишь своему человеку.

– Какому еще человеку?

– У тебя явно есть связи, иначе как ты узнала обо мне? И откуда у тебя в багажнике был мой старый фотоаппарат? Я точно знаю, что полиция забрала его в качестве улики. Короче, продиктуй своему человеку номер этой машины, пусть пробьет. Нам нужна информация.

Выходит, Карл все-таки нашел Джорджа. Но почему не забрал? Я вспоминаю разбросанные по песку осколки объектива и тут же начинаю жалеть о содеянном. Слишком неосмотрительный поступок – камера могла понадобиться мне для переговоров. Но сейчас я мечтаю только об одном: приставить к виску Карла дуло своего пистолета.

– Я бы не хотела, чтобы… мои люди узнали, где мы находимся.

– Так позвони им и потом выбрось телефон в окошко. У тебя в рюкзаке еще два одноразовых мобильника как раз на такой случай.

Пока я лежала в больнице, Карл явно не спал. И не самородки пересчитывал. Он рылся в моих вещах!

– Давай кое-что проясним. Мы с тобой – не команда! – Я бросаю ему пузырек с таблетками.

– Звони, говорю! Я не отвинчу эту крышку и никуда не поеду, пока ты не позвонишь. А вести машину с переломанным крылышком ты не сможешь.

Карл достает из нагрудного кармана мой мобильник. Последний раз я видела его на асфальте. Однако он не сломался.

Энди снимает трубку со второго гудка.

– Куда ты пропала?! Ты одна? – Или Энди врет, или мне в самом деле удалось избавиться от трекеров.

– Вчера вечером меня хотели задавить. Я успела записать номер машины. Пробьешь?

Молчание.

– Я же велел тебе прекратить это безумие. В чем дело, Рейчел?

– Ты знаешь, кто эти люди?

– Ладно, диктуй чертов номер.

Цифры и буквы на бумажке перестали скакать, и я диктую.

– Тебе перезвонить на этот телефон? – спрашивает Энди.

– Нет, я сама позвоню.

– Если хочешь, могу за тобой приехать. Куда угодно.

– Спасибо за заботу, – говорю я и показываю Карлу большой палец.

– Погоди…

Я вешаю трубку, вытаскиваю батарейку из телефона и выбрасываю его в кусты.

Энди что-то известно. Возможно, он даже знает, где я нахожусь.

Беру с консоли свой «глок» и проверяю магазин. Пистолет по-прежнему полностью заряжен.

– Я все гадаю, стреляла ты в кого-нибудь из этой штуки или нет, – говорит Карл, выезжая с парковки.

Поскольку это не очень похоже на вопрос, отвечать необязательно.

55

Яодна, тону в белом. Вокруг белые стены и белый потолок, на мне белое платье. Единственное пятнышко цвета – розовая бумажка у меня в руке. Я знаю, где я: в комнате страха. У меня ровно пятьдесят семь секунд, чтобы отсюда выбраться. Да, это сон, но пробить дорогу к яви и реальному миру пока не получается.

Эта комната совершенно не похожа на ту, в которой однажды меня запер тренер. Тогда я оказалась в самой обыкновенной гостиной, только на запястье был таймер, а по всей комнате припрятаны подсказки.

Как можно вспоминать что-то прямо во сне?

Смотрю на розовую бумажку. Осталось двадцать четыре секунды. Двадцать три.

Ага, все ясно. Это тот же самый набор букв и цифр, который дал мне Карл – номер машины. Символы уже спрыгнули с листка, ползают по стене, щекочут мне руки.

Слышу чей-то зов. Из-за стенки? Осталось четыре секунды.

Открываю глаза навстречу слепящему солнцу.

Карл трясет меня за плечо. Наш пикап ютится на узкой обочине. Мимо проносится огромная фура – очень близко. Всю машину трясет, словно мы угодили в зону турбулентности.

Голова идет кругом. Я озираюсь по сторонам. Местность совсем не похожа на западный Техас.

– Где мы? – сиплым голосом выдавливаю я. В руке и голове пульсирует боль. – Ты же собирался ехать в Малшу. На дедушкину ферму.

– Нет, мы возвращаемся в Форт-Уэрт. Ты же бомба замедленного действия, черт подери! Я-то надеялся на увеселительную поездку и «уотабургеры» на обед и ужин, а что имею в итоге? – Мы снова едем по шоссе. Карл ведет машину аккуратно, как заботливый отец.

Ну-ну. Это я-то – бомба?

– Зачем ты так сильно меня тряс?

– Мне показалось, ты не дышишь.

– Что это за дорога?

– Трасса номер шестьдесят семь. – Не самый короткий путь, но верный.

А я ведь не собиралась спать, просто на секунду прикрыла глаза.

– Как думаешь, нас преследуют?

– Да, черный седан. Ехал-ехал за нами, потом исчез. Тебя до сих пор кроет, что ли? Глаза какие-то странные.

– Все хорошо. Мне… приснился плохой сон. Давай просто поговорим, ладно? О чем угодно. Расскажи про «Невидимку».

– Она не заслужила такой жизни. А вообще плохая тема. Портит мне настроение.

– Хорошо. Откуда у тебя шрам на груди?

– Опять «правда или начо»?

– Ладно, хоть про Малшу расскажи, – не унимаюсь я. – Про свое детство.

Мне катастрофически нужна новая информация, любая, об этой ферме. На суде ты говорил, что ферма в Малшу подарила тебе идеальное детство.

– А что именно тебя интересует? Летом мы с братом вставали до рассвета и по двенадцать часов кряду работали в поле. Вечером возвращались домой – с ног до головы покрытые западнотехасским песком и грязью. Грязь забивалась во все складки и трещинки на коже. Бабушка готовила божественно – такой вкусной еды я больше никогда не ел. Брат любил поджигать пшеничные поля и смотреть, как они горят. – Карл косится на меня. – Я про управляемый огонь – для уборки поля после жатвы.

– Ага. – Ну-ну, конечно. Тот самый брат, который стал пожарным и наблюдал конец света в Уэйко.

– Больше всего мне нравилось в одиночку пахать поля на «Джоне Дире». У дедушки был участок в тысячу акров. Я просто ехал и глядел вперед, в бесконечность. Монотонное, восхитительное одиночество. Тогда-то я и научился его ценить. А еще видеть картинки. Я наблюдал за грозами, что разворачивались вдали. Для меня это было как кино. Кино для одного зрителя.

Интересно, тому мальчику когда-нибудь казалось, что он угодил в «Сумеречную зону»? Помню, подростком я так думала – когда под покровом ночи рыскала по спящим жилым кварталам родного города.

Мысленно рисую юного Карла в кабине чудовищного трактора. Вокруг абсолютная пустота, только поле и небо. Боялся ли он грозы? Приходил ли в ужас при виде оранжевого ада полыхающих полей?

Или в ту пору в нем уже просыпался искушенный убийца, которого отделяли от цели лишь время и пространство?

Рука невыносимо болит.

– Попробуй поспать, – говорит Карл. – Выглядишь хреново. Вот, я как раз отсыпал тебе таблеточек. – Он стучит пальцем по подстаканнику. – Знаешь, мне тут пришло в голову… Возможно, я помогу тебе найти сестру. Только обещай не давить.

Я закидываю в рот таблетки, но на этот раз спать не буду, нет. Ни за что.

56

Яподскакиваю на сиденье. Где я? Никак не приду в себя. Машина понемногу сбавляет скорость. По обеим сторонам черной дороги – стена леса. Стоит кромешная тьма. И это не сон.

Луна висит прямо над открытым люком, словно полуприкрытый глаз. Раньше люк вроде был закрыт?

Давно я вырубилась? Нос щекочет свежий воздух, сладкий и пряный. На приборной доске в такт моей боли мигает сигнал поворота.

Наверно, это меня и разбудило – мерное щелканье, похожее на срабатывание затвора камеры. Либо Карл забыл выключить поворотник, либо мы вот-вот свернем налево. Я пытаюсь понять, зачем он залепил часы клейкой лентой. Бензина осталось немного: четверть бака. Шея у меня какая-то ватная, и я почти не в состоянии держать голову прямо. Понятия не имею, где мы и сколько сейчас времени. Долго я была в отключке – три часа, десять?..

– Дорогу почти не видно, – ворчит Карл. – Нам надо срезать путь – поворот будет через четыре целых две десятых мили после дорожного знака «Осторожно, олени». Власти города до сих пор не смыли с него граффити. Какой-то шут превратил слово «олени» в «тюлени». Очень смешно.

Что еще за знак? Власти какого города? Судя по высоченным соснам, мы проскочили Форт-Уэрт и очутились на востоке штата. Если, конечно, я не провалялась без сознания пару дней – тогда мы можем быть и в Оклахоме, и в Арканзасе. Ну вот, стоило немного устать и сломать руку, как я очутилась в богом забытой глуши, будто и не было никаких тренировок.

– Где мы, Карл?

– Я опять передумал. Решил отправиться на восток, как на карте нарисовано.

Мерцающий сигнал поворота меня гипнотизирует. Колоссальным усилием воли я заставляю себя отвести взгляд. Болеутоляющие по-прежнему обволакивают мой рассудок мягким одеялом. Без всяких предупреждений Карл открывает окна машины.

Влажный, восхитительный воздух со всех сторон врывается в салон, поднимая ураган из моих волос, каких-то бумажек и салфеток из закусочной, лежавших на приборной панели. Добрая их половина улетает в ночь, словно космический мусор.

– Свежий воздух тебя встряхнет, – говорит Карл. – Принюхайся. Такого воздуха нигде больше нет.

Он прав. Все мои чувства мгновенно возвращаются в состояние боевой готовности, напитанные воздухом, прошедшим сквозь мириады сосновых иголок. Я ощущаю невероятный душевный подъем – надежду, прилив сил, решимость? Как будто происходит что-то очень важное.

– Где?..

Карл резко выкручивает руль влево. Мы сворачиваем прямо в лес.

Хочу закричать, но с губ не срывается ни звука. Сейчас куда-нибудь врежемся… Но вместо этого мы будто въезжаем в камеру старинной автомойки: со всех сторон по кузову скребут ветки (время от времени попадая в открытые окна).

Давно заброшенная проселочная дорога заросла низким кустарником и пуэрарией. Карл свернул наугад – и попал точно в цель.

– Знак с оленями и одометр еще никогда меня не подводили, – говорит он. – Поворачивать надо ровно через четыре целых две десятых мили после знака.

Тут он резко тормозит и врубает противотуманные фары. Впереди, в тридцати-сорока ярдах от нас, начинается асфальтированная дорога. Вся в ямах и колдобинах.

Ночь такая темная, а дорога такая старая, что ползти приходится медленно, часто останавливаясь и проверяя, есть ли впереди еще тридцать ярдов асфальта. Шоссе осталось меньше чем в четверти мили от нас, а чувство такое, словно мы попали на другую планету.

В люке больше не видно неба. Нос Барфли неустанно трудится, пыхтит – похоже, пес на грани оргазма от такого обилия новых запахов. Я оборачиваюсь – и тут же получаю хвостом в лицо. Барфли высунулся в окно и тянет шею, как голодный жираф.

Я где-то читала о поисковых собаках, которых возят на лодке по озеру – они могут учуять лежащий на дне труп. Такие нюхачи находили могилы рабов времен Гражданской войны и помогали археологам откапывать скелеты тысячелетней давности. Химический состав почвы, в которой разлагается плоть, меняется в течение многих сотен лет. Прах к праху; все живое превращается в материал для новой жизни. Некоторые собаки способны различить в запахе почвы эту давнюю смерть.

Внезапно Барфли встает передними лапами на оконную раму и так сильно высовывается наружу, что еще немного – и вывалится.

– Барфли, назад! – громко приказываю я, и – о чудо! – он выполняет команду. – Закрой окна наполовину, – бросаю Карлу. Он тоже мгновенно подчиняется.

Сущие пустяки, но ко мне сразу возвращается уверенность. Я будто отвоевала себе немного жизненного пространства.

– Где мы, черт подери?! Куда ты меня везешь, Карл?

– В свою темную комнату.

Он выжимает педаль газа, и машина резво устремляется в темноту.

57

Карл гонит в кромешной тьме, по ухабистой дороге, которой почти не видно.

– Справа глубокий овраг, – как бы между делом замечает он, лихо входя в очередной крутой поворот. – Мой дядя называл эту дорогу проездом Джеймса Дина. Раньше в овраг сваливалось по шесть машин в год. Там образовалось настоящее автомобильное кладбище – все заросшее мхом и лианами. Спасатели успели отправить на дно парочку эвакуаторов, пока до них не дошло, что поднять оттуда можно только трупы. Видишь, впереди дорога начинает извиваться? Этот участок он называл Мэрилинмон-роуд. Смекаешь? Аппетитные изгибы, как у Монро. Дядя обожал кинозвезд. Конечно, он давно умер. Но успел прожить здесь с моей тетушкой добрых полвека.

– Пожалуйста, не гони так… Я прекрасно обойдусь без гида.

– Да не бойся, я здесь с закрытыми глазами могу проехать. Все мои чувства на пределе. Ты же любишь карты? Так вот, точная карта хранится у меня вот здесь. – Он снимает руку с руля и стучит себя по виску.

К моему великому облегчению, Карл все же перестает выжимать педаль газа – но не ради меня, а просто чтобы войти во все многочисленные повороты нового участка пути. Я представляю, как мы странствуем по разуму Карла – парим в космосе, подобно огромному астероиду, усеянному кратерами и провалами. Можно странствовать так целую вечность и никогда не вырваться на свободу.

Внезапно я больно ударяюсь головой о сиденье – Карл одолел очередную глубокую яму. В душу лезут мысли о дырявых шинах и одной-единственной запаске в багажнике. Вода, еда и бензин быстро закончатся. Придется выбираться своим ходом – со сломанной рукой и без какой-либо провизии в запасе.

Всего этого я сейчас боюсь не меньше, чем самого Карла. Когда я последний раз заглядывала в холодильник – вчера, – там было озерцо шоколадного цвета, в котором плескалась одна бутылка воды «Озарка» и две плитки «Хёршис».

Помощи ждать неоткуда. Мы одолели пустыню и очутились за Сосновым занавесом. В такой глуши особо предприимчивые люди устраивают игры на выживание и делают на этом деньги. Мы буквально прорубаем себе дорогу, так она заросла. То с одной стороны, то с другой встают тени заброшенных покосившихся хижин.

Я изо всех сил стискиваю пластиковую ручку над головой – ту, за которую держатся старушки, забираясь в салон. Ужасно хочется сорвать с часов клейкую ленту и узнать время. Мой рюкзак с парочкой запасных одноразовых телефонов и ноутбуком (все выключено) лежит на полу за спиной Карла.

Но у меня всего одна здоровая рука. И я хочу держаться ею за что-нибудь, пока Карл будто бы нарочно собирает все колдобины и ухабы на дороге.

Нет, сейчас не время его злить – лучше даже не пытаться что-то найти или подобрать с пола. С каждой минутой он крутит руль все хаотичнее. Моя призрачная надежда (включить один из телефонов и воспользоваться GPS) стремительно тает. Никакой сигнал не пробьется сквозь эти высоченные сосны. Ни один дрон или спутник не станет напрягаться ради одной меня.

В голове вертятся вопросы из кошмарного сна. Уж не превратил ли он автомобильную свалку в личное кладбище? Может, он и Рейчел скинул в этот овраг, а потом долго прислушивался, как ее тело кубарем летит по заросшему кустами склону?

Быть может, кости моей сестры сейчас покоятся среди покореженного металла? А компанию ей составляют Викки, Николь и Виолетта?

Вместо этого я доброжелательно спрашиваю:

– Далеко еще?

И пусть больше всего на свете мне хочется, чтобы Карл развернул пикап, просить об этом я не стану. Рейчел бы ни за что не пошла на попятную.

Я морщусь: машина уходит в легкий занос и скребет правым боком о стволы деревьев, сдирая краску.

Карл и ухом не ведет. Он вдруг начинает щуриться и всматриваться в темноту, словно плохо видит. Дорога и впрямь исчезает. Впереди видно от силы двадцать футов асфальта. Десять.

– Почти приехали! – вдруг с уверенностью восклицает он, косясь на одометр. – Все, мы на месте!

Он резко бьет по тормозам, отчего скулящий Барфли сваливается на пол.

Я дергаюсь вправо, чтобы не врезаться сломанной рукой в приборную панель. Карл вырубает мотор, погружая нас в кромешный мрак. Барфли возмущенно тявкает – один-единственный раз.

– Приехали, – сообщает Карл.

Несколько секунд мы сидим в тишине. Наконец я прихожу в себя.

– Больше никогда не пущу тебя за руль. Хватит.

Я тянусь к бардачку, где у меня припрятан фонарик.

Свой мощный «Мэглайт» я случайно, по глупости оставила в другой машине. Тренер бы меня за это убил.

– Включи фары, чтобы я видела, где мы. Карл! Включи. Фары. И посади Барфли на поводок – если он убежит, мы никогда его не найдем.

Пока я у руля, пока я не очень-то добрая и быстро раздаю приказы, а Карл не успевает думать, все будет хорошо.

Он что-то бормочет и возится с Барфли, а я выбираюсь из машины. Мы стоим на крошечной круглой полянке – буквально в нескольких дюймах от нашего капота начинается плотная стена деревьев.

Карл сказал: «Мы на месте». Значит, тут должно быть какое-то жилище? Но туманный свет фар пытается пробить себе дорогу лишь в непроходимой лесной чаще. Никакого намека на дом или хижину.

Дорога (если ее можно так назвать) закончилась. Карл все еще сидит в машине. Я свечу фонариком по сторонам – пытаюсь убедиться в своей правоте. Вокруг нашей крошечной полянки действительно ничего нет, кроме бесконечных сосен. Единственный выход – та прорубленная в кустарнике тропка, по которой мы приехали. Придется здорово попотеть, чтобы сдать по ней задом.

Водительская дверь со скрипом открывается, и тут же начинает журчать вода – Барфли выпустили пописать. Или это не Барфли? Через минуту Карл подходит ко мне и самодовольно улыбается, глядя на расстояние между раскуроченным капотом и стволом ближайшего дерева. Затем измеряет его пальцами. Мне не смешно. Выехать отсюда без фар будет невозможно.

– Ну, чего стоим? – ехидно осведомляется Карл. – Вырубаем фары – и в путь! Отсюда пойдем пешком.

У Карла в руках незнакомый мне фонарь – профессиональный и явно дорогой. Тут у меня в голове сами собой вспыхивают пункты из его списка.

Лопата. Фонарь. Веревка. WD-40. Пищевая пленка фирмы «Глэд».

Выходит, пока меня не было, Карл обзавелся фонарем. А чем еще?

Левая штанина его джинсов в районе икры выглядит пухлее, чем правая. Что он там припрятал?

Часы с водозащитой 300 метров. Их он тоже купил, интересно? Куда мы идем – уж не к озеру ли? Но в Техасе нет озер глубиной с небоскреб (я посчитала: 300 метров – это почти 1000 футов). Такие глубокие озера есть только на севере. Далеко, очень далеко на севере. Впрочем, это не важно. Лезть с Карлом в воду я не собираюсь, какие бы открытия он мне ни сулил.

– Тропинка здесь.

Карл отводит в сторону ветку и лучом света показывает мне направление. Земля в той стороне уходит вниз. Карл хочет, чтобы мы куда-то спустились. Может, это в самом деле тропинка, но она так завалена палой листвой и хвоей, что ее почти не видно.

– Дай ключи. Я выключу фары, – суровым тоном распоряжаюсь я.

Он подчиняется. И с интересом наблюдает, как я пробираюсь к водительской двери. Едва слышно хихикает куда-то в сторону – видимо, поспорил с Уолтом, что я не дам дёру. Вот только ему глубоко безразлично, что со мной будет: уеду я или нет.

Я практически слышу хруст веток под сапогами Уолта. Ставлю полсотни баксов или горсть золотых монет на то, что сейчас она сбежит.

Водительская дверь широко распахнута. Я встаю на подножку и выключаю фары. Срываю с часов клейкую ленту. 21.26. Через четыре минуты по телику начнется «Семейная вражда».

Я хватаю с приборной панели остатки салфеток и открываю заднюю дверь. Рюкзак оказывается гораздо тяжелее, чем мне запомнилось. Конечно, всегда можно выпотрошить его по дороге, если пойму, что он меня тормозит. Но даже забросить его на здоровое плечо ой как непросто. Я никогда не тренировалась с переломами, только один раз с растяжением. Ломать кости подопечной не стал бы даже мой тренер-садист.

У-ух. Хрясь.

Со стороны Карла доносится хруст, стремительный и беспощадный. Он упал? Или здесь есть кто-то еще? Криков не слышно. Вообще никаких звуков больше не слышно. Я приседаю на корточки, обхожу пикап и свечу фонарем туда, где исчез Карл.

Большой ветки нет, на ее месте зияет черный пролом. Впереди мелькает луч света. Мой крошечный фонарик выхватывает из темноты поджарый силуэт Карла и блеск металла. Хрясь. Карл рубит лес острым предметом. Маленьким серпом? Ножом?

Что-то упирается мне в ногу. Я охаю, а Барфли испускает жуткий вой, от которого в лес убегает другой зверь, которого я раньше не замечала.

– Ой, прости, Барфли!

Совсем про него забыла. И отдавила бедняге лапу. Свечу на нее фонариком – вроде цела. Он уже вовсю лижет мои руки.

Все это время Барфли терпеливо сидел на привязи. Его поводок обмотан вокруг торчащего из земли гигантского корня. Карл дал мне еще один шанс на бегство? Или просто вредничает, чтобы мне жизнь медом не казалась?

Он ведь прекрасно знает: я не могу одновременно держать поводок и фонарик.

Перебираться через корни и камни с загипсованной рукой и тяжелым рюкзаком за спиной тоже будет непросто.

Что ж, придется кому-то довериться. Например, Барфли. Меня до сих пор волнуют его швы (пусть он уже начисто забыл об их существовании), но еще больше я боюсь оставлять его здесь одного. Вдруг я привяжу его к дереву или запру в пикапе, а сама не вернусь?

– Не отставай, хорошо? – шепчу я, разматывая поводок. – Если не захочешь идти – всегда можно повернуть обратно.

Не знаю, кого я пытаюсь успокоить этими словами – его или себя.

– Ты там идешь? – зовет Карл.

Идешь… идешь… идешь…

Эхо танцует среди сосен почти как музыка.

Отдавалось ли в этом лесу эхо с именем Рейчел?

Фонарь Карла горит огнем меж ветвей – и вдруг потухает, проваливается неизвестно куда.

У-ух. Хрясь.

У-ух. Хрясь.

Выхожу на тропу.

Все-таки я к этому готовилась.

58

Можно было не беспокоиться насчет Карла – он явно не пытается от меня сбежать. Даже остановился на пару минут, чтобы я его догнала. Дорогу сквозь лесную чащу он прорубает себе с помощью мачете – любимого инструмента туристов-походников и маньяков.

На всякий случай я держусь подальше, футах в пятнадцати от Карла. Нет, я не боюсь, что в один прекрасный миг в нем проснется жажда крови. Но случайно выпустить мачете из рук он еще как может. Барфли шагает чуть впереди, причем вид у него такой же настороженный.

У нас под ногами действительно нечто похожее на старую лесную тропу. Мой фонарик несколько раз выхватывал из темноты намалеванные на стволах стрелки – оранжевые и белые. Для охотников? Для юных натуралистов? Для бойскаутов или куклуксклановцев? Стрелки указывают в самых разных направлениях, некоторые – даже в небо. Насколько я могу судить, Карл не обращает на них никакого внимания и решительно идет по той самой карте, что хранится у него в голове.

Я мысленно твержу себе: пациенты с деменцией помнят отдельные подробности из своего прошлого. Не исключено, что Карл действительно знает дорогу. Но его темной комнатой вполне может оказаться не комната с четырьмя стенами, а весь этот проклятый лес.

Около получаса мы с Барфли шагаем вслед за Карлом. Он тем временем бодро рубит растительность и поет «Боевой гимн Республики». До меня долетают лишь отдельные слова и фразы. Я увидел, как во славе сам Господь явился нам.

Переходим вброд мелкий каменистый ручей.

Славься, славься, Аллилуйя!

Я осматриваю рану на боку у Барфли. Швы выглядят прекрасно. Время от времени я развешиваю по кустам клочки салфетокиз закусочной – белые флажки, по которым я пойду обратно. Настрой у меня стал оптимистичнее, чем в машине. По дороге сюда я почти не сомневалась, что еду на верную смерть – именно здесь меня ждет испытание, на подготовку к которому я потратила столько времени и денег.

Пение смолкло. Карл вышел на поляну и замер на месте. У нас над головой пятачок темно-серого неба с зазубренными краями, будто ребенок вырезал дыру в крышке картонной коробки, чтобы впустить туда немного света и воздуха.

Впереди среди деревьев стоит небольшой домик.

Он целиком покрыт зеленым гонтом, а ставни и рамы – черные. Возможно, таким образом хозяин пытался спрятать его в лесной чаще, замаскировать. К дому пристроено широкое крыльцо с ветхими белыми качелями. Перед крыльцом – два больших треснувших мексиканских вазона. Если бы домик не прятался в глухом лесу и не выглядел так, словно вот-вот рассыплется на части, я бы подумала, что раньше здесь жили хорошие люди.

Рев цикад в этой богом забытой дыре так оглушителен, что я начинаю гадать, уж не из-за него ли Карл остановился. Может, шум его дезориентировал, вытеснил из головы все мысли? Я и сама-то с трудом соображаю.

– Положи мачете на землю, Карл, – громко говорю я, подходя ближе. Он только еще крепче сжимает рукоятку. – Бросай, сказала!

– В этом нет нужды. Обещаю не метать его в тебя. Пойду лучше посижу на крылечке.

Я возмущенно открываю рот, но тут же затыкаюсь. Карл подходит к крыльцу. Я иду по пятам. Когда он плюхается на качели, они издают очень даже предсмертный стон и, кажется, вот-вот рухнут на пол. Но нет, все нормально. Карл выключает фонарь и кладет его рядом с мачете на пол.

Затем протягивает вперед руки, шевелит пальцами, похожими на ехидных червяков, и прячет ладони за голову.

– Так нормально? – осведомляется он. – Перестань светить мне в глаза! Боже, от этих цикад такой грохот стоит – хуже, чем на рок-концерте. Это факт, между прочим. Самые громкие насекомые на планете. Стрекот цикад может превышать по силе сто пятнадцать децибел. А ты знала, что они на нас ссут прямо с деревьев? Хе-хе, в детстве мы называли это медовой росой.

Я начинаю гадать, действительно ли это его дом. Может, он замер на тропинке, потому что не знал, есть ли кто внутри? А может, ему просто захотелось присесть – и он нашел себе скрипучий стул?

– Цикады упоминаются в «Илиаде» Гомера, – продолжает Карл.

– Мы на месте – или просто сделали привал? – Я умолкаю на минуту. – Здесь кто-нибудь живет?

Не знаю, слышит ли меня Карл. Он опустил голову и уперся подбородком в грудь. В темноте он выглядит очень бледным. Глаза – узкие щелки. Барфли положил морду ему на ноги – на собачьем языке это значит, что все хорошо. Я освещаю фонариком потолок и крюки для качелей. Они кажутся на удивление прочными и надежными. У Карла и его мачете тоже умиротворенный вид.

Я опускаюсь на бетонный пол, сбрасываю с плеча рюкзак и начинаю в нем рыться. Достаю неопреновую бутылочку – воды в ней меньше половины. Эх, зря я не прихватила из машины последнюю бутылку воды. Поторопилась за Карлом и ничего не взяла.

Сделав большой глоток из бутылки, я осматриваю поникший силуэт Карла. Хлопаю его по колену.

– Не вешай нос! Вот, глотни.

Пока он жадно допивает мою воду, я пытаюсь понять, где мы. Если прибавить полчаса к тому времени, что я увидела на табло в машине, получается, что после моей очередной отключки Карл ехал около четырех часов. Значит, мы до сих пор в Техасе. Судя по ландшафту, в Пайни-Вудс.

Теперь я понимаю, почему в этих краях регулярно видят Бигфута, а в пору Гражданской войны дезертиры устраивали здесь схроны. Плохая новость: местность Пайни-Вудс по площади превышает 20 000 квадратных миль, а загуглить карту в голове у Карла я не могу.

Обвожу лучом фонарика все крыльцо.

– Мы на месте? – снова спрашиваю я.

Нет ответа. Входная дверь крепко заперта. При ближайшем рассмотрении она оказывается новее, чем могла бы быть, учитывая состояние обшивки и качелей. Замок большой и надежный. Огромное панорамное окно за качелями тоже прочное – с двойным противоударным стеклопакетом. Лесные жители и вандалы не причинили ему никакого вреда. Внутренние ставни – как закрытые глаза Карла.

Я понимаю, что этого не может быть… Но я как будто уже здесь бывала.

На этом самом крыльце. В этом самом лесу.

Две девочки в белых платьицах, одна – словно призрачное пятно. Две Мэри. В сказках, которые я сочиняла у себя в шкафу, их всегда звали по-разному.

Кто-то ползет по моей шее. Я прихлопываю ладонью местного жителя – паучка. Нет, это все девочки, хулиганят, хихикают, щекочут меня пером. Может, это они меня сюда привели?

Может, мне следовало докопаться до истины – узнать, что с ними случилось? Я никогда не включала двух Мэри в список жертв Карла Фельдмана. Убеждала себя, что они существуют только на картинке, и я распоряжаюсь их жизнями по собственному усмотрению – не выходя из шкафа. В том лесу не могло случиться ничего плохого.

Когда Карл еще был на пике славы, один нью-йоркский критик высказал предположение, что вторая – призрачная – Мэри попросту наложена на снимок. Карл якобы пытался воспроизвести тревожную атмосферу культового снимка Дианы Арбус (та случайно увидела на празднике двух близняшек и отвела их в сторонку, чтобы сфотографировать). Отец Кэтлин и Колин Уэйд позже заявил, что портрет вышел сквернее некуда: девочки сами на себя непохожи. Фото действительно нагоняет жуть. Говорят, подбирая актрис-близняшек для «Сияния», Стэнли Кубрик вдохновлялся именно портретом сестер Уэйд.

Тот же самый критик разнес в пух и прах еще два снимка из книги Карла – блуждающих огней в Марфе и призрачного лица среди водорослей на галвестонском пляже. «Фельдман – иллюзионист и мелкий жулик, а не документалист», – писал о нем критик. Это было еще до того, как Карла обвинили в грехах пострашнее.

Что же ответил Карл на статью критика? «Разве не все в нашей жизни – иллюзия? Мне жаль вас – вы подохнете в своей нью-йоркской квартире размером с туалетную будку, съев макароны из микроволновки, в которых вам попадется кошачий волос».

Я пытаюсь соотнести прежнего Карла, злого и острого на язык художника, с тем, кто привел меня в это чистилище между адом и лунным светом. Цикады по-прежнему трещат, не смолкая. Я оглядываюсь на дворик, густо усыпанный блестками светлячков.

Внезапно качели вскрипывают, и я подскакиваю от страха. Луна исчезла, будто ее подстрелили. Я роняю фонарик на пол – второй «выстрел» гасит единственный источник света. Резко оборачиваюсь. Карл стоит в темном углу крыльца.

– А ты знала, что светлячки светятся синхронно? – Он протягивает мне руку. – Не дергайся, я всего лишь даю тебе ключи от дома.

В темноте не разглядеть, что за мелкий предмет лежит у Карла на ладони. И все же я шагаю вперед и дотрагиваюсь до него – меня слегка ударяет статическим электричеством. Металл теплый и чуть скользкий от влажных ладоней.

Мне уже приходило в голову, что это может быть тот самый загадочный ключик, который он носит на шее – принадлежавший девушке из пустыни. Но нет, это самый обыкновенный ключ.

Неизвестно, какую дверь он открывает – эту или другую. Номер в мотеле или дом миссис Ти. Может, Карл подобрал его на парковке, когда мыл «золото».

Рука болит глубоко изнутри. Ох, сейчас бы еще таблеточку… А лучше две или три. Сейчас бы ополоснуть лицо водой, намылить покусанные насекомыми и расцарапанные руки и ноги, которое уже начали зверски зудеть. Сейчас бы просто откинуться назад, лететь, лететь и упасть в мягкую бесконечность. Никогда не думала, что на исходе долгих поисков, на самом пороге истины меня одолеют подобные мысли.

– Чей это дом, Карл?

– Теперь мой. Я унаследовал его от тетки.

Он поднимает с пола мой фонарик и с видом бывалого фокусника принимается его трясти. Фонарик чудесным образом включается, выхватывая из сумерек необработанные стойки качелей и пол под ними. На полу лежит и бьет хвостом Барфли, слегка касаясь кончиком зазубренного края мачете.

– Света внутри нет, – сообщает Карл, услужливо протягивая фонарик. – Он тебе понадобится.

Я сую ключ в карман и беру фонарь. Сломанная рука – чудовищная помеха. Я не способна даже на самые элементарные действия.

В ту же секунду Карл проворно вытаскивает что-то из кармана джинсов. Небольшой железный баллончик. Перцовый?!

– Да чего ты так дергаешься, а? – ворчит он. – Боже, это всего лишь WD-40! Смазать дверной замок.

Я уже вижу, что так и есть. У него в руках знакомый сине-желтый баллончик со смазкой. Обходя меня стороной, Карл приближается к двери. Раздается шипение.

– Будь как дома, – ехидно произносит Карл, распахивая москитную сетку.

– Ты поймал тех девочек в этом самом лесу, верно? Двух Мэри? Поймал в кадр, то есть. Сделал их портрет. – Я заговариваюсь. Черт! – Расскажи, что с ними произошло.

– Они давно умерли, – отвечает Карл. – Заходи, сама все увидишь. Надеюсь, я тебя не разочарую.

59

Ключ подходит и без малейшего труда отпирает замок. До сих пор я еще сомневалась, что Карл сознательно привел нас к этому дому – несмотря на знакомое крыльцо, несмотря на жуткую легенду об автомобильном кладбище Джеймса Дина, несмотря на зловещий комментарий Карла о девочках-близняшках (мол, заходи, внутри тебя ждут их скелеты: белые вуали задорно прибиты к черепам).

Девушка из пустыни тоже может быть в этом доме. И девушка под дождем. Николь. Викки. Виолетта.

И моя сестра.

– Ты первый, – говорю я Карлу. Слова липнут к языку.

– Э нет, я туда не пойду. – Карл вновь миролюбиво поднимает руки: сдаюсь, мол. Шевелит пальцами. – Я побуду здесь, на крылечке, с Барфли. На свежем воздухе. А тебе советую сразу открыть все окна. Непременно загляни в рукодельный шкафчик моей тетки. Шедевр плотницкого искусства. Такого нигде не увидишь. Шкаф смастерил ее отец, учтя все пожелания тети, и подарил им с дядей на свадьбу.

Я слегка поддаю дверь ногой – она открывается дюйма на четыре. Внутри чернильная тьма. В принципе, я могла бы войти в дом чуть позже, когда станет светлее, но что-то подсказывает: каждая секунда на счету. Зажав фонарик под мышкой, я пытаюсь очистить пальцы от смазки и вытираю их об джинсы. Карл, похоже, вылил на замок целый баллончик.

У меня в голове – портрет сестры, который больше никто не видел и не увидит. Эту мысленную «фотографию» я сделала за два дня до ее исчезновения и с тех пор регулярно рассматриваю.

Она только что вышла из душа и сидит, скрестив ноги, на своей кровати. Темные мокрые волосы оставляют влажные пятна на желтой пижаме. Лицо чистое, отмытое от косметики. Ресницы похожи на светлую кружевную бахрому.

Под голубыми глазами – темноватые круги, от которых она никак не может избавиться, сколько бы ни спала. По-моему, эти круги придают ей сходство с феей, тонкой и прозрачной. В такие моменты моя старшая сестра красива как никогда.

– Ну, чего боишься? – раздраженно спрашивает Карл.

В том-то и дело. Я стою на пороге, и меня приглашают войти, а я понятия не имею, чего боюсь.

За дверью меня встречает вовсе не призрак маленькой девочки, а едва уловимый запах химикатов. Формальдегид? Нет, скорее, реактивы – химическая ванна для бальзамирования фотографий.

В полной темноте я принимаю решение, что единственной здоровой рукой буду держать фонарик, а не пистолет. Окидываю лучом комнату: не подкрадывается ли ко мне кто-нибудь? Не устроил ли мне Карл западню с участием тех головорезов, например?

Надо было попросить у Карла его профессиональный фонарь. Какие нелепые и извращенные отношения нас связывают: я почему-то уверена, что убийца моей сестры с удовольствием отдал бы мне свой фонарь, который гораздо лучше моего. А пару минут назад я без задней мысли позволила ему допить мою воду.

Беглый осмотр показывает, что слева от меня просторная гостиная, а справа – кухонка и обязательный для лесной хижины камин. Тихо закрываю за собой дверь и запираю ее на замок. Для верности задвигаю и засов – весьма крепкий. Не хватало еще обнаружить Карла у себя за спиной. Я хочу быть уверенной, что в этом доме ничто живое меня не потревожит.

Дважды щелкаю выключателем на стене. Как и говорил Карл, света нет.

Запах химикатов тошнотворен – и за ним вроде бы прячется другая вонь.

Качели на крыльце пришли в движение. Их протяжный и мерный вой сочится сквозь стены вместе с треском цикад.

Следи за своей нервной системой, контролируй возбуждение. Если гонки нет, бежать не надо.

Я уделяю минуту любимому упражнению, которое называется «4×4». Четыре секунды вдыхаю, четыре – выдыхаю. Повторяю пятнадцать раз. Качели по-прежнему скрипят.

Тогда я мысленно представляю себе предстоящие поиски. Вижу, как методично осматриваю каждую комнату – не пропуская ни дюйма. И через пятнадцать минут целая и невредимая выхожу на улицу, на яркое солнце. Идиотское упражнение, согласна, однако в прошлом оно не раз меня выручало.

Своего тренера я нашла в даркнете, где его посты, подробные и пугающие, стабильно получали оценку в пять звезд. В конце безумной тренировочной программы меня ждала награда: банка ледяной колы. Сейчас, в тисках ужасной гробовой тишины, я вспоминаю именно своего тренера.

Однажды он задал мне вопрос: заметила ли я, что самое страшное – это долгие паузы. Неопределенность. Ожидание чего-то, что невозможно предсказать.

Я послушно кивнула. Ледяная кола – вкуснее я ничего не пила – уже плескалась у меня в желудке.

Человека загоняет в могилу его собственный разум. Тело можно прокачать, но разум? Сознание? С этим бывает загвоздка даже у солдат.

«Под моим присмотром ты не умрешь, гарантирую», – клялся тренер. Я никогда не верила. Может, поэтому он и был так хорош в том, что делал. И по той же причине хорош Карл. Между нами царит негласное взаимное недоверие.

Я вновь обвожу фонариком всю комнату, на сей раз более тщательно, по часовой стрелке. На окнах – плотные жалюзи. Я словно очутилась в подводной пещере.

В гостиной стоит сосновый диван с подушками и два огромных кресла – вся мебель явно самодельная. На большом стеклянном столике аккуратным полукругом разложены книги по фотографии. Пол Стрэнд, Кит Картер, Диана Арбус, Роберт Фрэнк. Великие фотографы. Самые лучшие. И Анри Картье-Брессон, мастер реализма, подлинный Хемингуэй от фотографии.

Здесь нет ни телевизора, ни стереосистемы, ни полок, ни журналов с датами. Зато есть потертый дощатый пол. На всех поверхностях лежит толстый слой пыли. В грязном очаге – обугленное полено. Над камином висит потрясающий пустынный пейзаж, ярко-ржавый, безжизненный. В правом нижнем углу я замечаю подпись Карла, крошечные буквы «клф». Он редко делал цветные снимки, почти все его творчество – черно-белое.

Не сходя с места, осматриваю кухню. Газовая плита, холодильник, микроволновка, посудомойка. Я делаю шаг в коридор, и тут же в нос и горло ударяет резкий запах – словно распыленный табаско.

В коридоре я насчитываю три двери, все плотно закрыты. Две слева, одна справа.

В конце коридора мой фонарик упирается в шкаф – сосновую громадину с множеством ящичков и дверец всех размеров. Видимо, этот тот самый шкафчик для рукоделия, о котором говорил Карл.

Такого гиганта сложно не заметить. Он упирается в потолок. Круглые фарфоровые ручки расписаны маргаритками.

Подойдя ближе, я замечаю, что почти на всех ящиках и дверцах висят белые ярлычки, а на ярлычках – уверенный и неповторимый почерк Карла.

Элизабет Энн. Мари-Луиза. Джин. Сэнди. Клара. Бэтти. Крошка Бу.

Дань уважения жертвам, думаю я. Совсем как список имен на мемориале в Уэйко.

Дрожащей рукой обвожу лучом весь шкаф.

В поисках имени «Рейчел».

Элеонора, Белла, София, Роза. Вивьен. Дикси. Лулу. Сэйди.

Золушка, Большая Берта, Гертруда, Скарлетт, Пенелопа, Фиона, Тина.

Я произношу эти имена вслух.

А когда умолкаю, скрипа качелей больше не слышно.

60

Имени Рейчел на шкафу нет. И трех остальных имен, с которыми мне удалось связать Карла. Понятия не имею, что это значит. Если вообще что-то значит.

Я посчитала. Двенадцать ящиков и десять дверец. Мое воображение так и рвется с цепи. Но ни одну дверцу я открыть не могу.

Пусть Карл открывает. И пусть объяснится, гад – пока я держу пушку у его виска. Пусть сам трогает все, что там лежит, а я даже пальцем не прикоснусь.

Боль и ярость захлестнули меня с головой. Эта сволочь еще хотела, чтобы я полюбовалась мастерством плотника.

Возможно, в памяти Карла живо лишь то, что хранилось в шкафчике раньше – радужные отрезы ткани и наборы ниток, острые иглы с невидимыми ушками, россыпи пуговиц в старых банках из-под майонеза.

Не важно. В глубине души Карл все знает. Он привел меня сюда с определенной целью – и явно не для того, чтобы я связала ему теплые носки из тетушкиной пряжи.

Быть может, Карлу уже удалось каким-то образом проникнуть в дом. Но мне кажется, я бы его почувствовала. Быстро возвращаюсь к двери, отодвигаю засов, приоткрываю дверь. Слушаю.

На луне уже включили лампочку. Я выхожу на улицу и сразу вижу все.

Пустые качели.

Карла нет. Барфли тоже.

На земле рядом с ветхой шпалерой стоит поддончик из-под старого цветочного горшка. Карл превратил его в собачью миску для воды.

На качелях аккуратно разложены мои вещи.

Как это понимать? Он решил проявить милосердие? Или наоборот – вежливо подтолкнуть меня в пропасть безумия? И то, и другое?

Я вижу пузырек с болеутоляющим – крышка заботливо отвинчена. Бутылку с водой. Три «тампакса». Один батончик мюсли. Полиэтиленовый пакет с камешками. Крошечный ключ на цепочке – тот самый.

Бутылка наполнена до краев. Где Карл взял воду? Отвинчиваю крышку и принюхиваюсь. Из ручья?

Направляю луч фонарика в угол, где припрятала рюкзак (пока Карл сидел с закрытыми глазами). Рюкзака нет. Мой ноутбук, дорожный набор инструментов, компас, одноразовые телефоны – все это исчезло в ночи вместе с Карлом. Он благополучно сломал мне вторую руку.

Тренеру бы точно не понравились мои следующие действия. Глотать воду из бутылки, которую неизвестно чем наполнил серийный убийца. Притуплять острые края пульсирующей в руке боли – а ведь именно она, возможно, позволяет мне ясно мыслить.

Выхожу на середину двора и поднимаю взгляд к звездному кладбищу.

– Карл! – ору я во все стороны сразу.

Никакого эха здесь нет. Лес проглатывает все звуки.

61

Начинаю с первой двери слева.

Небольшая спальня. Одно окно. Жалюзи плотно закрыты, сосновая двуспальная кровать накрыта пестрым лоскутным одеялом, а под ней – ничего, кроме мышиного помета. Пустой комод. Шкаф с шестью пустыми «плечиками» и мужской гавайской рубашкой неизвестно какого года выпуска.

Срываю рубашку с вешалки и перебрасываю через плечо – может пригодиться. Спальня, по всей видимости, хозяйская – с собственной тесной и затхлой ванной комнатой. В мутном фацетном зеркале отражается растерянная девушка с вытаращенными глазами.

В последний момент я замечаю возле кровати старую книжную полку, заставленную черно-белыми фотографиями в простых рамках. Свечу фонариком на первый снимок.

Мужчина средних лет опирается на лопату. Рядом с ним – такая же хмурая женщина с опущенной головой. Дядя и тетя Карла? Фотографии оформлены безыскусно, никакой дополнительной подсветки у полки тоже нет.

И тут я замираю.

На цветастом диване чинно сидят две Мэри – они как будто меня ждали. На этом снимке они чуть постарше, чем в том лесу, на год или два. Их руки лежат на коленях, ноги словно вот-вот готовы сорваться и убежать, на лицах – широченные улыбки. Я всегда считала их близняшками.

А теперь вижу, что девочки разные. Они сидят рядом, обе в фокусе, и все отличия как на ладони. У одной нос поизящнее, у другой – глаза побольше.

Шелковистые волосы у обеих девочек уложены в аккуратный короткий «боб», а не торчат во все стороны, как в лесу. Я кладу фонарик на полку – так, чтобы луч падал прямо на фотографию, – и разбираю рамку. Стекло выпадает вместе с задником, оставляя на моем большом пальце неглубокий порез. Я посасываю кровь и читаю.

На память о соседках Мэри Фортсон и Мэри Читэм, 11 лет, Пайни-Вудс. Последнее совместное фото. Обе родились 5 мая 1935 года, умерли 6 и 7 ноября 1946-го с разницей в один день.

О причине смерти – ни слова. Но это и не важно. Когда они умерли, Карла еще не было на свете.

Критик был прав. Карл – иллюзионист и жулик. Он никогда не фотографировал двух Мэри. Видимо, нашел где-то старые пленки. Или украл чужую работу. Создал новое из старого.

Придумал сказку про двух девочек, гулявших в глухом лесу. Хотя настоящая история кажется куда страшнее и интереснее.

Все это доказывает, что Карл – лжец. Вор. Так я и знала.

Нет времени оплакивать подружек детства. Кладу двух Мэри обратно в рамку, закрываю дверь – и оставляю их мертвыми. Они мертвы уже очень давно, и, кажется, я об этом догадывалась.

Осмотр второй комнаты – кладовки – занимает буквально минуту. На голой белой плитке лежит синий матрас. В шкафу только швабра. Окна задушены такими же жалюзи, как и в остальных комнатах.

Полагаю, здесь Карл коротал ночи после суда. Картинки целиком я не вижу, но потихоньку начинаю складывать кусочки.

Останавливаюсь перед последней – третьей – дверью.

Запах тут сильнее всего. Я научилась задерживать дыхание на десять минут – это в пять раз больше, чем среднестатистический здоровый человек может не дышать в спокойной обстановке, в бассейне.

А я умею не дышать даже со связанными руками и ногами, когда вокруг ползает техасская змея неизвестной породы. Жаркой летней ночью я провела так три часа – в помойке, рядом с дохлым енотом. Да, я – сама себе реалити-шоу.

Поворачиваю ручку, и луч моего фонаря вспарывает абсолютную темноту частично переоборудованной ванной комнаты. Стены и окно закрашены черной краской. Линолеум липнет к ногам. На розовой раковине – жуткий ожог, покрытие сходит пластами. В углу стоит розовый унитаз с закрытой крышкой. Я ненароком задеваю шеей длинный шнур, протянутый вдоль комнаты, как бельевая веревка.

В углу помещается фанерный столик в форме буквы «Г». На нем – фотоувеличитель, стопка лотков, несколько бутылок. Фиксаж. Стоп-ванна. Проявитель. Пузырек с фиксажным раствором кто-то прогрыз: от дырки по фанерной столешнице и на пол стекает длинное пятно.

Виновница происшествия – дохлая крыса – лежит в шести дюймах от моей ноги.

В темной комнате, где фотографии должны занимать все свободные стены и сушиться на веревке, нет ни одной фотографии.

Я откидываю крышку унитаза. Он сухой, но воняет канализацией.

И тут происходит сразу две вещи.

Крыса на полу дает понять, что еще не сдохла.

Мой фонарик падает в унитаз и подыхает.

62

Прогнившие доски качелей царапают спину.

Вперед, назад. Вперед, назад.

В такт этому мерному покачиванию я жму кнопку на фонаре.

Вкл, выкл. Вкл, выкл.

Издевательство над моим воспаленным рассудком. Нет никакого «вкл». Фонарик не работает.

Запасная лампочка и батарейки остались в рюкзаке, который сейчас, наверное, лежит под головой у Карла вместо подушки. Возможно, он вывалил все содержимое на землю в двадцати футах от меня – сообразив, что такую тяжесть ему до машины не донести. Черт, а может, он и сам притаился в двадцати футах от меня!

Размеренное движение качелей убаюкивает. Теперь, когда мы познакомились поближе, я поняла: это те же зубастые качели, что я видела в книге Карла.

Вперед, назад.

Если оттолкнуться посильнее, видно кусочек неба над крышей. Здесь я – всего лишь одна из собравшихся на крыльце теней. Мы все хотим устроить кому-то сюрприз. Однажды я подготовила такой сюрприз на день рождения Рейчел. Впервые в жизни – на долю секунды – я увидела, каким бы было ее испуганное лицо. Благодаря Карлу я только таким его и вижу.

Обезболивающее теплым океаном лижет мой мозг – словно где-то под кожей поет джазовая певица. Голодные спазмы и болезненная пульсация в руке принадлежат кому-то другому. Сосны громко шуршат над головой – обычно от таких звуков я чувствую себя маленькой девочкой в теплой кроватке с уютно подоткнутым одеялом.

Надо успеть составить план дальнейших действий – пока я на это способна.

Добраться до пикапа в темноте не получится при всем желании.

Скоро рассвет. Часов через шесть. Или пять.

Я заставляю себя подняться с качелей. Все тело болит. Дверь по-прежнему открыта. Вхожу на кухню и ощупью выбираю себе стул с высокой прямой спинкой. С грохотом тащу его по коридору, пока он не врезается в рукодельный шкафчик. Нет, сейчас я не могу об этом думать.

Выбираю комнату с матрасом на полу и плотно закрываю дверь. Это комната Карла.

Все так же вслепую подпираю дверную ручку стулом, подхожу к окну и сдираю с него жалюзи. Они послушно падают на пол. Чем больше шума я создаю, тем больше власти чувствую над происходящим. Комнату заливает серый бальзам – света не очень много, но уже достаточно.

Я отпираю окно, рывком поднимаю раму и втягиваю острый коричный аромат сосен. Кажется, этим бодрящим запахом можно лечить рак. В моей тюрьме должен быть свежий воздух. Я оставляю окно открытым – плевать на людей и насекомых, мне надо чем-то дышать. Осторожно достаю из перевязи таблетки, пакет с камнями и тампоны.

Какой чуткий и в то же время омерзительный поступок со стороны Карла – оставить мне тампоны. Я открываю пакет с камушками и выкладываю восемь штук на подоконник, еще восемь – на наклоненную спинку стула, которым подперла дверь. Остальные разбрасываю под дверью. Не бог весть какая сигнализация, но хоть что-то.

Достаю из шкафа швабру и обмахиваю матрас, надеясь таким образом разогнать живность, которая могла в нем завестись. Затем вытаскиваю из кобуры пистолет и кладу его рядом со шваброй, со стороны здоровой руки.

Кладу голову на матрас, вдыхаю запах Карла – есть он там или нет. Нащупываю ключик, который висит теперь на моей шее.

И представляю ужасные предметы, что покоятся в шкафчике для рукоделия.

Усилием воли заставляю себя мысленно вернуться на тропинку, к белым клочкам салфеток на ветках. Они так и ждут своего часа. Им не терпится вывести меня на свободу.

Внезапный, восхитительный дурман заливает мои уши, руки, ноги, пальцы. Таблетки подействовали – раньше им мешал адреналин. Но теперь не мешает.

Океан захлестывает меня с головой, и я не сопротивляюсь.

Вижу какие-то вспышки. Лицо сестры. Двух Мэри. Глаза Барфли.

Снова вспоминаю про салфетки. Они призывно машут.

И превращаются в прекрасных белых бабочек.

Они хлопают крыльями и, одна за другой, улетают в никуда, забирая с собой остатки моей надежды.

День девятый

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 12 лет.

Как защититься от ночных похитителей

1. Заклеить окно спальни суперклеем.

2. Не задергивать шторы и не опускать жалюзи, чтобы всегда видеть, кто за окном.

3. Посадить внизу колючие розы/ядовитый плющ (работать в перчатках).

4. Каждую ночь выставлять на подоконник восемь колокольчиков.

5. Держать под рукой пистолет.

63

Когда я просыпаюсь, бледный свет уже золотит сосновый дощатый пол и голые стены. Стул так и стоит под дверью. Швабра и пистолет по-прежнему лежат рядом. Сорванные с карниза жалюзи валяются на полу.

Время – шесть утра, может, чуть больше. Это мой дар – угадывать время суток. Даже тренеру редко удавалось сбить меня с толку, сколько бы он ни завязывал мне глаза. Когда я скатываюсь с матраса и встаю на ноги, в голове вспыхивает резкая боль, словно кто-то со всей силы вломил кирпичом по правому виску. Боль в руке по сравнению с этой – пустяк, легкое покалывание.

Я подкрадываюсь к окну и выглядываю на улицу, где растет персиковое дерево. Земля под ним усыпана гнилыми плодами. Неподалеку от дерева стоит полуразвалившийся каменный колодец. Позади него поблескивает ручей – видимо, оттуда Карл и набрал воды в мою бутылку.

Перевожу взгляд обратно на колодец. Вдруг перед глазами сами собой всплывают слова: часы с водозащитой 300 м. Бред какой. Колодец не может быть глубиной в тысячу футов. Футов десять – да. Сто максимум.

Я переключаю внимание на ржавую сушилку для белья в виде зонтика и заросший клочок земли, который раньше был грядкой. Почти сразу за ней оазис заканчивается – и начинается лес. Уютный маленький рай для оправданного убийцы.

Я вытаскиваю стул из-под дверной ручки, обрушивая на пол лавину камней.

И замираю. Кругом полная тишина – если не считать стрекота двух-трех цикад, которые после семи, тринадцати или семнадцати лет беспробудного сна решили взять все от своей короткой жизни. Вообще у цикад очень странные отношения со сном и простыми числами. Я тоже кое-что знаю об этих насекомых, Карл.

Начинаю бегать по дому и срывать с окон жалюзи, гадая, мешали ли они какой-нибудь похищенной девочке определять время суток.

То ли омерзительный запах химикатов рассеялся, то ли я принюхалась.

Через пять минут все комнаты заливает свежий воздух и рассветное солнце. Я выбираюсь на улицу и дважды обхожу дом по кругу. Поверх колодца лежат листы фанеры, придавленные мотком колючей проволоки и тяжелым камнем. Одной мне такую тяжесть не поднять. Интересно, кто вырыл этот колодец? Дядя Карла? Сам Карл?

Ручей крошечный и весь затянут ряской – да, зря я вчера глотнула воды из той бутылки. Выкрикиваю имя Карла. Нет ответа. Помню, тренер меня наставлял: куда хуже скрываться от преследования при свете дня в незнакомом месте, чем ночью – в знакомом.

Стрекот усиливается, отчего и нервы у меня начинают шалить.

Нахожу на кухне ржавый столовый нож, пачку соленых крекеров в старой жестянке и три банки апельсиновой шипучки «Гаторейд» с истекшим сроком годности. Подбираю с земли несколько персиков и срезаю гнилые места. Да это не просто завтрак – настоящий пир!

С новыми силами можно браться за дело.

Итак, я опять в коридоре. Ручки с маргаритками улыбаются мне круглыми белыми личиками и желтыми глазками.

Они словно призывают: Открывай!

Самая большая дверца находится ровно посередине шкафа и подписана: «Большая Берта». Сразу вспоминаю Буффало Билла из «Молчания ягнят», который похищал толстых девушек, морил их голодом, а из лишней кожи потом шил себе костюм. Рейчел была худой.

Рывком открыв дверь, я обнаруживаю внутри старинную швейную машинку «Зингер» с продетой в иголку бежевой ниткой. Едва сдерживаю рвотный позыв.

Не знаю, можно ли ненавидеть Карла сильнее. Но с каждой секундой, что я провожу возле этого чудовищного шкафа, вдыхая его затхлую вонь, меня все глубже затягивает на дно.

Какой ящик выбрать? «Золушку» – потому что так он называл девушку под дождем? «Скарлетт» – потому что мы с сестрой миллион раз пересматривали «Унесенные ветром»? «Розу» – потому что это любимый цветок моей мамы?

За годы изысканий я хорошо усвоила одно: все жертвы одинаково важны. Каждая заслуживает право быть первой.

Точки пульса на моем теле стучат как бешеные. Я трогаю ручку «Золушки». Потом «Вивьен». «Мари-Луиза». «Джин». «София» и «Пенелопа». Начинаю распахивать все дверцы подряд, чтобы убедиться окончательно.

Передо мной – фотокамеры.

Карл назвал человеческим именем не только Джорджа, своего любимца и верного спутника в путешествиях по Техасу.

Он давал имена всем своим фотоаппаратам.

Объективы таращатся на меня, будто россыпь пустых глазниц.

Я запуталась в собственных чувствах. Что я сейчас испытываю? Облегчение – от того, что в шкафу не оказалось жутких трофеев? Мандраж – от того, что Карл до сих пор держит ситуацию в своих руках?

Я ощупываю дно отсека со швейной машиной и не нахожу ничего, кроме пыли. Выкладываю на пол Элеонору – старый объемистый «Кодак Дуафлекс», – и Джин, винтажный «Кэнон» с длинным объективом-гармошкой.

Пока я собирала информацию о Карле, то волей-неволей кое-что узнала о камерах – и теперь могу почти без труда опознать любую из тех, что лежат на полках шкафа. Внимательно ощупываю задние стенки отсеков, в которых покоились Элеонора и Джин. Ничего. Что ж, допустим, в шкафу хранится только коллекция камер.

Вдоль пола тянется один большой длинный ящик, которого я вчера не заметила. Ручки на нем нет, только маленькая замочная скважина.

Я все поняла, Карл. Сюда должен подойти твой серебристый ключик.

Снимаю цепочку и встаю на колени перед шкафом. Но ключ не нужен: когда я дергаю ящик на себя, он послушно вываливается, осыпая пол черно-белым содержимым.

Новые бумажные призраки.

64

Тени и свет, углы и пятна. Карл хранил в ящике не меньше сотни фотографий, все 8×10 и черно-белые. Мне пришлось четыре раза ходить от шкафа к дивану, чтобы перетаскать туда все снимки. Начинаю спешно их рассматривать.

Я-то надеялась увидеть лицо девушки под дождем или девушки из пустыни. Но нет. Никаких покалеченных тел и костяных россыпей под ржавыми остовами машин на дне оврага. Никаких Мэри. Большинство фотографий я вижу впервые. По меньшей мере четверть из них – собачьи портреты.

И на всех без исключения – новые грани Карла, в которых я ему раньше отказывала.

Эти снимки заставляют мое сердце трепетать от чувств. Сожаление, ликование, тоска. Сколько времени и сил мы тратим на ожидание чего-то – а оно всегда прямо у нас под носом. Магия в обыденности, экзотика – у нас во дворе. У каждого зверя есть душа, а у каждого человека – ужасная и прекрасная история. Карл снимает через темное стекло. Ничто не вечно, говорит он. Ни радость, ни боль.

Карл никогда не лез на рожон, не пытался запечатлеть на пленку исторические моменты. Юбка Мэрилин Монро взлетает от потоков воздуха из вентиляционной решетки, уборщик на полу пытается утешить Роберта Кеннеди после того, как в него стреляли. Нет, Карлу не нужно было далеко ходить за удачными кадрами. Гордый пес, умирающее дерево, нищее дитя со старческим лицом, взрослый богач с детским.

Внезапно мне начинает казаться, что за мной следят. Будто бы изо всех – столь неосмотрительно открытых – окон на меня смотрят камеры. Хочется немедленно сбежать из лесной хижины Карла и никогда сюда не возвращаться.

Я быстро, почти не глядя, переворачиваю следующий снимок, потом еще и еще один… и еще… Но тут мой взгляд за что-то цепляется. Я обмираю. Возвращаюсь к предыдущему снимку.

Во дворе простого дома цветет глициния.

Два этажа, белая окантовка, один оконный проем, конек крыши. На коньке застыла девочка. У нее на плечах – плащ из старой цветастой простыни.

Руки раскинуты, как крылья. Глаза закрыты. На траве внизу лежит тонкий детский матрасик, призванный смягчить удар в случае неудачи.

Напрягать воображение не приходится: я знаю, чем все закончилось. Ведь я стояла за этим самым окном.

Моя сестра прыгнула. Сломала два ребра и лодыжку.

Это случилось за семь лет до ее исчезновения. Мне только-только исполнилось пять.

Если эту фотографию сделал Карл, выходит, он следил за нами уже очень, очень давно.

Продираясь сквозь лесную чащу, я срываю с ветвей все клочки белых салфеток – заметаю следы.

Прячу их в импровизированный мешок из гавайской рубашки, куда сложила два апельсиновых «Гаторейда», большую подборку фотографий Карла, ржавый столовый нож, таблетки и бутылку воды, еще полную – на самый крайний случай. Лучше уж проглотить просроченную шипучку, чем паразитов из ручья.

Убирая с веток обрывки салфетки, я кладу под стволы собранные Карлом камешки. Один клочок – один камень. Днем, при свете сочащегося сквозь кроны солнца, можно заметить, что он брал в коллекцию не любые камни, а лишь те, что немного поблескивали.

Как это обычно и бывает, ближе к концу пути склон становится круче. А со сломанной рукой и адской головной болью подниматься еще тяжелее – ощущения такие, словно я покоряю Эверест.

Я настолько привыкла к стрекоту цикад и прохладной сосновой сени, что внезапно воцарившуюся тишину замечаю не сразу. Птицы и насекомые умолкли, словно их выключили.

Надвигается гроза. Возможно, сильная. Последний раз, когда насекомые давали мне столь зловещее предупреждение, ветер едва не расплющил мою палатку, в которой я жалась к девочке по имени Лили (той самой, что прятала еду у себя под кроватью, но никогда ее не ела).

Что теперь? Вперед – или назад? А может, Карл уже давно осилил подъем и укатил отсюда? Хвоя над моей головой начинает шуршать и танцевать. От холодного ветра, который пробивается сквозь нее, моя блестящая от пота кожа покрывается мурашками.

Решение принять очень просто. Я ни за что не вернусь в хижину Карла. Устремляюсь вперед, представляя себе пикап на полянке и запасные ключи в колесной нише. Ах да, и Карла, жующего «уотабургер» в воображаемой придорожной закусочной.

Последние тридцать шагов до поляны даются ой как непросто. Пикап действительно стоит на месте. Барфли привязан к дереву и скулит. Деревья сходят с ума. Небо похоже на страшную картину углем.

Завидев меня, Барфли принимается отчаянно лаять. Поверить не могу, что Карл бросил его на улице – а сам, наверное, сидит в салоне и болтает с Уолтом, врубив радио на всю громкость.

Я успеваю додумать эту мысль ровно в ту секунду, когда подхожу к Барфли. Что-то не так. Пес лает встревоженно и злобно. Те двое из бара? Те, что пытались меня задавить? За их спинами я замечаю Карла – с пистолетом в руке. Что здесь творится? Одно из окон пикапа лопается и осыпается. Карл метил мне в голову, но промахнулся?

Выстрел застает врасплох и незнакомцев. Они допускают ошибку: оглядываются. И поворачиваются ко мне спиной. Я изо всех сил огреваю мешком с камнями того, кто стоит ближе ко мне. Он пошатывается.

Я замахиваюсь вновь. Он оседает на землю. При свете дня я подмечаю, что мои преследователи – отнюдь не качки. На одрябших мышцах виден жирок. Обоим чуть за тридцать. Похоже, из физических нагрузок у этих ребят – только еженедельная стрижка газона.

Барфли рвется с поводка. Второй незнакомец делает шаг в сторону Карла. Карл стреляет. Раздается пронзительный визг, на который такой верзила просто не должен быть способен. Он уже корчится на земле, стискивая ногу.

Карл достает из моего рюкзака скотч и веревку.

На земле рядом с Карлом я замечаю кровь, но точно сказать, чья она, не могу. Карл грубо заматывает скотчем ноги подстреленного мужика, затем бросает мне скотч.

– Займись вторым. Вяжи по рукам и ногам.

– Эй, погодите-ка… – Мой верзила уже пришел в себя и начал оценивать перспективы. Черное небо, лающий пес, безумный старик с веревкой в руке.

– Молчать! – рявкает на него Карл. – Когда закончишь, тащи его сюда.

Через несколько минут мы привязываем обоих к дереву.

– Как бандитов из мультика, – с усмешкой подмечает Карл. – Классная у тебя гавайская сумочка! Так, ладно. Бурю мы с Барфли переждем в машине, а потом послушаем их историю.

Он начинает разматывать поводок и что-то шепчет на ухо псу. Тот лижет ему щеку.

– Мы не команда!.. – начинаю возмущаться я, но слова тонут в оглушительном раскате грома.

65

– Объяснись!

Мы заняли свои прежние места. Барфли сидит сзади, Карл за рулем, я на пассажирском сиденье. Ветер и дождь лупят по машине со всех сторон, гром почти не смолкает. Я не боюсь грозы. Ни капельки. Вряд ли она способна причинить какой-то урон нашему «Шеви».

– Я решил прогуляться, – сказал Карл. – И вот, обнаружил у машины этих парней!

– Поподробнее.

– Я привязал Барфли к дереву и пошел в лес по большой нужде. Мы с Барфли только-только проснулись. Тут я услышал рев двигателя. Эти двое припарковались ярдах в двухстах от нашего пикапа и вышли на улицу. Машина была та же. Я стал подслушивать их болтовню, но почти ничего не услышал. Толстяка зовут Марко. Они говорили про что-то фиолетовое. А ты чего так долго? Нашла моих девочек?

До меня не сразу доходит, что под «девочками» он имеет в виду фотокамеры. Фиолетовое? Что это может быть? Имя Марко кажется смутно знакомым.

– Откуда у тебя пистолет?

– Удача, да? Пушка обнаружилась под передним сиденьем «Фольксвагена». Студентки нынче пошли беззаботные – чего только не забывают в салонах арендованных тачек. Когда я пошел в лес, то хотел оставить пистолет в машине, но в последний момент передумал: мало ли, в каком настроении ты вернешься из хижины.

– Кто эти парни?

– Откуда мне знать, черт подери?!

До меня потихоньку доходит. Карл угнал машину, а из машины украл пистолет. Стало быть, я – его пособник в угоне транспортного средства и незаконном ношении оружия и боеприпасов. Вдобавок я только что вырубила живого человека. В те секунды, размахивая мешком с камнями, я была сама не своя. Будто бы кто-то другой управлял моими руками.

На улице по-прежнему льет как из ведра. Сквозь мокрое стекло почти не видно двух бедолаг под деревом. Надеюсь, машина не увязнет в грязи. Через двадцать четыре часа нас начнет разыскивать миссис Ти и полиция. Этих людей тоже будет кто-то искать. Я достаю из-под рубашки цепочку с ключом.

– А вот это мне еще пригодится, – говорит Карл. – Он принадлежал тете. Ты смогла открыть нижний ящик ее шкафа? Раньше она все время носила ключ у себя на шее – он напоминал ей об отце. И помогал уберечь ее личные вещи от любопытных племянничков, хе-хе. В ящике оказались пара эротических романов, ее пеньюар со времен медового месяца, пачка облигаций и тот портрет в пустыне. Дядя сделал его еще до свадьбы. Он был фотограф-любитель, между прочим. И многому меня научил. После смерти мне досталось несколько его девочек.

– Ты носишь на груди тетин ключ? А тот портрет чемодана… сделал твой дядя? Ты хранил у нее в шкафу свои фотографии?

– Кажется, до тебя начало доходить.

– А хижину…

– …я унаследовал от тети. Теперь понимаешь, почему она мне так дорога?

– Мы приехали сюда ради одной-единственной фотографии – моей сестры на крыше дома?

Эти камеры каким-то образом олицетворяют твоих жертв? О которых мне ничего не известно?

– А ты, я смотрю, неменяешься. Полна вопросов, как всегда. Нам бы вылезти на улицу – Марко что-то зашевелился.

Карл прекрасно умеет вязать узлы – и людей. Марко изо всех сил дергает руками и ногами, но освободиться от пут не может. Его приятель очнулся и тайком пытается ослабить веревки, однако у него тоже ничего не выходит.

Я выбралась из пикапа, держа над головой мусорный мешок, но на улице понимаю, что от дождя уже можно не прятаться. Гроза стихает, оставляя в воздухе духоту и влажность. Грязь хлюпает у меня под ногами вязким пудингом.

Карл сдирает скотч с губ Марко. Тот плюет ему в лицо и промахивается.

– Я тебя по судам затаскаю, гад!

– Сомневаюсь, – ласково отвечает Карл, освобождая рот его приятелю. Затем он достает пистолет и прицеливается ко второму ярко-желтому «найку» – тому, на котором еще нет крови. – А теперь расскажите моей подруге, что вам от нее надо.

Второй пытается сесть. Он промок насквозь и очень несчастен.

– Марко, с меня хватит! У меня жена и дети. Ты перегнул палку.

– Заткнись, Фред. Хочешь, чтобы жена и дети узнали о твоем подвиге?

– О моем?! Да это ты виноват! Ты уже с ней закончил, когда я заметил вас в воде! Я ее пальцем не тронул!

– Ну и что? В Техасе любят поджаривать не только преступников, но и тех, кто стоял и смотрел.

Щеки Фреда заливаются неприятной багровой краской.

– Ах ты…

Выстрел вспарывает воздух. Пуля уходит в глубокую лужу рядом с Марко, осыпая его комьями грязи.

– Карл! – ору я.

– У меня от этих идиотов голова раскалывается, – жалуется он. И, по-видимому, не преувеличивает. Выражение лица у него какое-то растерянное.

Зато до меня уже все дошло. Вода. Марко. Фред. Не фиолетовый, а Виолетта.

– Карл, я все улажу, хорошо? Больше не стреляй, ради бога! Кто из вас муж Гретхен?

Фред поднимает на меня благодарный взгляд. Он явно рассчитывает на мою доброту.

– Это я, я! В мае десятую годовщину свадьбы отметим. Думали ехать на Гавайи… Давайте я все объясню. Когда в ту ночь мы с Марко вышли из воды, я заметил, что Виолетта за нами не пошла. Ну, думаю, обиделась – все-таки Марко слегка перегнул палку. Или побоялась, что я тоже ее трахну. Она разок крикнула, я слышал…

– Вы зашли в воду с Виолеттой, – тихо говорю я. – Твой друг изнасиловал ее и, возможно, утопил, а ты просто ушел. Потом женился на ее лучшей подруге.

– Говорю же, я здесь ни при чем! Я только рассказал Марко, что какая-то тетка пристает к Гретхен и хочет встретиться с ней на пляже. Может, из полиции, подумал я. Но сейчас-то вижу, что ни хрена вы не из полиции.

– А чего она голая с нами в воду полезла? На что рассчитывала? – встревает Марко.

– Я записал все на диктофон, – сообщает Карл.

– Что? – растерянно переспрашиваю я.

– Это было мое условие, забыла? – ворчит Карл. – Девочки в Остине помогли мне выбрать айфончик. Правда, пришлось заплатить лишние тридцать четыре доллара и девяносто девять центов за золотой чехол, но в целом о покупке я не жалею. Хочешь прослушать запись? Это легко.

– Отдай мне пушку, пожалуйста.

– Да чего ты?

К моему великому облегчению, он послушно протягивает пистолет.

Я вытряхиваю пули, стираю гавайской рубашкой отпечатки пальцев Карла с рукоятки, потом забрасываю пушку и пули подальше в лес. Может, это не самый лучший способ избавиться от оружия, но вполне сойдет. Дождь опять усиливается – вот и хорошо, смоет лишние следы.

Надо же, как я наловчилась орудовать одной рукой! Кроссовок Марко залит кровью – Карл ведь только что его подстрелил. Как глупо.

– Сфотографируй их, Карл, и едем отсюда.

– Не бросайте нас в этой глуши! Тут же никого нет! – взмаливается Фред. – А если ручьи выйдут из берегов? Мы можем утонуть!

Я проверяю веревку. Крепкая мокрая змея.

– Не волнуйтесь, мы не бросим вас на произвол судьбы.

– Это сарказм, если что, – поясняет Карл. – Она только кажется милой, а на самом деле злая, как собака.

66

– О боже! Теперь от нее воняет колодцем!

Эти слова заставляют меня вспомнить, что Карл вовсе не безобиден – пусть он и не пытался привязать меня к сосне или пристрелить.

На заднем сиденье вновь сидит его воображаемая подружка – по всей видимости, она только что искупалась в колодце. Не хочу даже думать о том, что это может означать. Интересно, где тогда Уолт? Марко и Фред на улице орут во всю мощь и пытаются вырваться из пут. Карл поворачивает ключ в замке зажигания. Дождь заливает лобовое стекло. Барфли протяжно воет в ля-диезе.

Мне хочется заткнуть уши пальцами, но я понимаю: это не поможет. С тех пор как я зарядила мешком с камнями по башке одному из этих ребят, я пытаюсь сдержать ураган эмоций и сомнений. Какие шрамы оставит путешествие с Карлом в моем сердце? Оно буквально рвется на части. Голова вот-вот лопнет от вопросов.

Карл выезжает задним ходом по узкой дорожке с сосновыми стенами, ободравшими нашему пикапу все бока.

– Да заткнись уже! – орет Карл призраку на заднем сиденье.

Так, теперь он ссорится с привидениями, пытаясь вписаться задом в узкую дорожку. Этого еще не хватало.

Хоть мне и неймется задать несколько вопросов о нашей гостье, я оборачиваюсь и бросаю только одно:

– Пожалуйста, не лезь сейчас к Карлу, ладно?

– Не волнуйся. Скоро она свалит. Ее бесит, как я вожу.

В течение десяти бесконечных минут, за которые Карл одолевает одну восьмую мили, меня тоже не раз посещает желание просочиться сквозь дверцу и раствориться в ветре.

Когда мы наконец выезжаем на более приличную дорогу, у меня ломит зубы – так сильно я их стискивала. Заднее крыло пикапа раздавлено всмятку. Но есть и хорошая новость: впереди, на фоне послегрозового серо-голубого неба, маячит сотовая вышка. Не так уж мы и далеки от цивилизации, как мне казалось.

– Молодец!

Я хвалю Карла примерно раз в две минуты, независимо от того, какую часть машины в этот момент он оставляет в лесу. Мы вновь очутились на проезде Джеймса Дина и двигаемся по извилистой дороге со скоростью трактора «Джон Дир». Я пытаюсь заглянуть в глубину оврага, где покоятся искалеченные автомобили, но там все заросло кудзу.

– Куда теперь? – спрашивает Карл.

Я думаю о ребятах, которых мы бросили валяться в грязи. О поджимающих сроках. О том, что завтра вечером я должна привезти Карла к миссис Ти не позже полуночи. Если он не вернется, она наверняка позвонит в полицию. Свалит вину на меня (и, конечно, наврет с три короба). Что угодно – лишь бы ее славный домик не лишили финансирования.

– А куда хочешь, – говорю. – Или куда хочет Уолт. Только мне сначала надо позвонить, хорошо?

Я беру с приборной панели золотой айфон Карла.

У Карла дергаются губы.

– Слежки уже не боишься?

– Я быстро.

Да чего там, кто угодно может за мной следить, как бы я ни маскировалась. Видимо, я нашла не все трекеры. Неужели Фред и Марко ехали за мной от самого пляжа? А Гретхен, интересно, в курсе? Или она настолько повредилась рассудком от горя и угрызений совести, что выскочила замуж за негодяя, бросившего Виолетту подыхать в мутных водах залива?

Трясущимися руками я пытаюсь набрать нужный номер.

Услышав в трубке уверенный и спокойный голос Энди, я чуть не взрываюсь от облегчения и благодарности. Словно кто-то гладит меня теплой рукой по щеке.

– Слава богу! – восклицает он. – Ты цела?

– Да.

– Фельдман с тобой?

– Да.

– И ты действительно укатила с ним из больницы с загипсованной рукой, как говорят мои ребята?

– Какие ребята? Из ФБР? Ты за мной шпионил?

– А ты думала, я просто уеду? Правда, они тебя потеряли и словили за это выговор. Какой-то грузовик перегородил им дорогу. Этот звонок я отслеживаю, ясно? Но трубку пока не клади, я не закончил. Машина, которую ты просила меня пробить, принадлежит некоему Марко Бароне из Вудлендс. Давным-давно он проходил свидетелем по делу об исчезновении девушки в Галвестоне, Виолетты Сантана. Это имя тебе знакомо?

– Да. Марко с приятелем ждут, когда вы их заберете.

Мертвая тишина.

– Окей. Если тебе больше нечего добавить, я продолжу. Не думай, что это хоть сколько-то тебя оправдывает, но твои действия помогли поднять дело Викки Хиггинс в Калверте. Женщина, подтвердившая алиби ее мужа и ставшая впоследствии его второй женой, вчера пришла в полицейский участок. Она созналась, что соврала насчет алиби. В действительности она понятия не имеет, где в тот день находился ее муж. Признаться в этом ее заставила встреча с неким серийным убийцей и его сумасшедшей дочкой. Теперь каждую ночь она видит один и тот же кошмар: кто-то душит ее белой фатой. Пояснения, думаю, излишни. – Я молчу, и Энди продолжает: – Итак, Фельдман скорее всего не имеет отношения к смерти Викки Хиггинс и Виолетты Сантана, верно?

– Похоже на то.

– Ты нашла какую-то связь между Фельдманом и жертвами этих преступлений, верно? Может, расскажешь хотя бы про Виолетту?

Итак, две из трех красных точек на карте исчезли. Мой долг исполнен. Я пытаюсь вспомнить, что успела рассказать Энди в прошлом году, попивая «Лемон дроп». И угадать, что он раскопал самостоятельно.

Знаю, когда он заканчивает вопрос словом «верно» – это не ласковый разговор с бывшей подружкой. Это допрос. Я ему полезна. Поэтому он до сих пор меня не остановил. И все же я должна с ним поговорить.

– Ты по-прежнему думаешь, что Карл Фельдман убил твою сестру? – спрашивает он.

Ага. Наконец-то подошел к главному. И самому неприятному.

За окнами ползет лес. Карл сидит почти неподвижно, словно в трансе. Мы отъехали всего на пару миль от той полянки, на которой бросили головорезов.

– Я отследил звонок, – сообщает Энди.

Вешаю трубку. Затем скидываю аудиозапись признания Фреда и Марко на номер Энди. Пару секунд думаю, стоит ли отправлять их фотографию. Потом все-таки жму «отправить».

– Что ты там делаешь с телефоном? – подозрительно спрашивает Карл.

– Выключаю.

И это чистая правда.

Дворники на лобовом стекле начинают поскрипывать. Дождь стихает. Небо впереди светлое. Как только мы оказываемся на шоссе, Карл съезжает на обочину и за руль сажусь я. Взгляд у него какой-то стеклянный. Лучше я буду рулить одной рукой, чем бояться, что он уснет или забудет, чем занят.

Если ехать со скоростью сорок пять миль в час – с помятым задним крылом и дружелюбно помигивающими задними фарами, – если шарахаться от всех фур, проносящихся мимо со скоростью ветра, думаю, все у нас будет хорошо. Карл пока не сказал, куда ехать, так что я просто качу вперед, стараясь не выезжать на встречку.

Любые пораженческие мысли я обычно отгоняю «Московскими правилами» Джона Ле Карре, которые твержу про себя, словно мантру. Тренер орал их мне в ухо всякий раз, когда я валялась полумертвой крысой у его ног.

Слушай интуицию.

Никогда ничего не предполагай.

Любой человек может находиться под контролем врага.

Не оглядывайся назад; рядом всегда кто-то есть.

– Уолту захотелось капустки и фасоли, – заявляет Карл.

Излишняя самонадеянность противника – твое преимущество.

– Хорошо. Куда поедем? Я не очень-то ориентируюсь в этих краях.

– Нам нравится «Пикетт-Хаус» у следующего съезда на Вудвилл. Мы там иногда ужинали с тетей и дядей. Картофельное пюре, жареная курица, печенье. Простая, настоящая еда.

Меняй образ действий, маскируйся. Плыви по течению, будь неприметен, сливайся с толпой.

Только вот я уже плохо понимаю, под кого маскируюсь. Я вся грязная, от меня разит потом. И остальные «Московские правила» я забыла.

Начинаю составлять в голове очередной список.

И замираю на первом же пункте.

За семь лет до исчезновения сестры Карл оказался рядом с моим домом и сфотографировал Рейчел. В видоискателе он должен был заметить и пятилетнюю меня.

67

Карл меня спас.

Пока что на сегодняшний день это его самая блестящая уловка.

Всю дорогу до «Пикетт-Хаус» я пытаюсь разгадать эту загадку и прогнать чувство благодарности.

Сую руку в гавайский мешок и достаю оттуда фотографию сестры на крыше. Выкладываю ее на полиэтиленовую скатерть рядом с холодным сладким чаем из чистого янтаря, который напоминает мне о любимом напитке мамы.

Двигаю снимок ближе к Карлу. Тот как раз запихивает в рот полную ложку фасоли. На его тарелке – гора из жареной курицы, зелени и подливки. В его аппетите есть что-то неприличное и нездоровое. Кажется, он вечно голоден и никогда не наестся досыта.

Мы сидим за одним длинным столом с угрюмым техасским фермером преклонных лет (судя по виду, он режет свиней ради удовольствия). Пока он не проявляет к нам ни малейшего интереса.

Знай этот фермер все то, что я знаю о Карле (и на протяжении девяти дней безуспешно пытаюсь из него выудить), он бы, наверное, сбегал к пикапу за дробовиком и положил конец моим заботам.

– Я нашла ее в ящике шкафа.

– Девчонка явно собралась полетать, – отвечает Карл.

– Фотографию сделал ты?

– Да, причем случайно. Даже хотел включить ее в книгу, но потом передумал.

– Тебе известно имя этой девочки?

– Нет.

– Ну-ну, – ехидно отвечаю я. – Девочку зовут Рейчел. Это моя сестра.

– Вот так совпадение! И поэтому ты думаешь, что я ее убил?

– Карл, ты же сам привел меня в хижину, чтобы я увидела эту фотографию! Ты прекрасно знаешь, чей это дом!

– Конечно, знаю. Моей двоюродной сестры.

Меня окатывает ледяной волной.

– Как звали твою сестру? – Мысль о том, что мы можем быть родственниками, невыносима. Что кровь Карла течет в моих жилах. И текла в жилах Рейчел.

– Мы ее звали Эди. Она была намного старше, и мы не особо-то дружили.

До меня доходит.

– Эди? Эдна Зито?!

Моя Эдна? Эдна из дома престарелых?! Бывшая хозяйка дома?

– Эди, Эдна. Еще мы звали ее Эд, когда хотели позлить. Какая разница? Когда я решил ее навестить, оказалось, она давно съехала. Маленькая девочка, гулявшая во дворе дома, сказала, что тетя, которая готовила лазанью, здесь больше не живет. А потом вторая девочка – та, что была на крыше – прыгнула. Такой шум поднялся!

Той девочкой во дворе была я. Плохо помню тот день – соседи, «Скорая», мама сидела на земле рядом с сестрой и то ласкала ее, то ругала. Выходит, Карл тоже все видел.

– И зачем же ты решил навестить Эдну? – как можно спокойнее спрашиваю я.

Он бросает на меня злобный взгляд.

– А, черт с тобой! В память о твоей сестре так и быть, расскажу, брошу тебе косточку. Эди меня шантажировала. После смерти дяди я выдал фотографию двух Мэри за свою. Она попала в известный журнал. Мне вручили за нее премию. А у Эди был оригинальный отпечаток. Она несколько месяцев меня терроризировала, обещала разоблачить. В те годы такая история даром бы для меня не прошла. У фотографов был строгий кодекс. Я не говорю, что горжусь собой. Но и без этого снимка я был хорошим фотографом.

Я медленно перевариваю услышанное. Неромантичная, гадкая история с ноткой правды.

– Однако ты позволил включить «Двух Мэри» в книгу. – Я не скрываю презрения. – В книгу, которую напечатали.

– Да, много лет спустя. Редактор настоял. Лауреаты премий хорошо продаются. – Карл пожимает плечами. – Риск был невелик. Через несколько дней после прыжка Супердевочки я обыскал комнату Эдны в доме престарелых. И весь ее дом перерыл. – Он замолкает. – То есть твой дом.

Недаром мне снился сон о том, как Карл роется в наших комодах. Трогает руками мои – наши – вещи. Руками, от которых разит проявителем. Интересно, мы были дома? Спали?

Фотография Рейчел так и лежит перед Карлом на голубой клетчатой скатерти. Он, конечно, не мог знать, что ее супергеройский плащ сделан из старой бабушкиной простыни, не видел прищепок на плечах ее футболки и фиолетового пятна от виноградного сока, который она пролила в кровати год назад.

– Скажи, – спокойно, даже холодно произношу я, постукивая пальцем по фотографии, – именно в тот день ты начал следить за моей сестрой?

Карл отпихивает тарелку.

– Опять передергиваешь, – ворчит он. – И вообще, не дави.

Меня охватывает странное спокойствие. Я словно приросла к жесткой деревянной скамейке.

С губ так и рвется вопрос: Что ты сделал с ее телом?

Но он ведь этого и добивается.

Я прекрасно знаю, что у него заготовлена правдоподобная ложь. Поэтому молчу.

Завтра все будет иначе.

Завтра все закончится.

Карл выдавливает хитрую улыбку.

– Так это ты спала под балдахинчиком с голубыми единорогами?

День десятый

Мой блокнот с советами по выживанию. Составлен в возрасте 12 лет.

Как найти убийцу сестры

1. Составить план.

2. Не бояться смерти.

68

На моих часах – одна минута первого. Ночь.

День икс. День, когда я должна либо вернуть Карла в дом миссис Ти, либо убить его. День, когда я получу все ответы – чтобы похоронить сестру как полагается, на Везерфордском кладбище, где она пела, танцевала и осталась вечно юной, как Питер Пэн. Я уже выкупила место в двадцати футах от Софронии, под красивым виргинским дубом. Придумала эпитафию.

Часы тикают, а мы с Карлом так и не сдвинулись с места. Наше очередное прибежище – низкопробный мотель под названием «Десять звезд» неподалеку от Форт-Уэрта. Карл сидит в своей комнате и болтает с Уолтом, с Барфли, со своей насквозь промокшей воображаемой подружкой.

С тех пор как мы поели, он со мной не разговаривал. Я отказалась идти с ним в национальный заказник Биг-Тикет – любоваться на редкий техасский вид саррацении. Он как будто совсем забыл о нашей сюрреалистической беседе за жареной курицей и хочет сфоткать хищное растение на новый айфон.

– Там все так хитро устроено! – восторженно уговаривал меня Карл. Я поначалу решила, что он имеет в виду телефон.

Но на самом деле речь шла о хищной зеленой трубке, которая заманивает насекомых в свой высокий кувшинчик со сладким нектаром. Букашки либо тонут в скопившейся на дне воде, либо выбиваются из сил, пытаясь вскарабкаться по гладким стенкам.

– А потом их трупики растворяются пищеварительными ферментами растения, – сообщил мне Карл. – Просто исчезают с лица Земли, как будто их и не было.

Почему-то я сразу вспоминаю его колодец в Пайни-Вудс – зеленое корыто с высокими склизкими стенками, по которым невозможно вскарабкаться. Миллион лет эволюции серийных убийц.

– Это мое условие! – сердито заявил он, когда я отказалась ехать.

– Хватит с меня условий, – отрезала я. – Сначала расскажи, что случилось с моей сестрой.

После этой угрозы Карл окончательно замыкается в себе. Я повернула в сторону Форт-Уэрта, но понятия не имела, что буду там делать. И в результате просто остановилась рядом с этой придорожной дырой.

Я подхожу к двери и запираю ее. Цепочки нет. Мой портативный замок остался в багажнике. Да и вряд ли я смогла бы установить его одной рукой.

Кладу под подушку заряженный «глок».

Карл замер над моей кроватью. В комнате темно, если не считать жуткого голубоватого света, танцующего на его лице.

– Уолт говорит, что догадался, где твоя сестра. Вот, он записал адрес.

Я сажусь и включаю лампу. Сквозь распахнутую дверь летит зрительский гогот из «Семейной вражды».

– Ты слышишь, нет? У Уолта есть адрес! Я думал, тебе будет интересно.

Карл держит в руках две вещи: свой айфон, из-за которого он светился в темноте, и выдранный блокнотный листок. В верхней части листка красуются белые, красные и голубые звезды. Внизу что-то нацарапано, причем незнакомым почерком.

Интересно, давно Карл возится с телефоном? Энди и его «ребята» уже вычислили наш адрес?

Я протягиваю руку к листку. Он отдает не сразу – явно еще злится.

Однако Карл не соврал, на листке действительно записан адрес дома, расположенного на небольшом проселке близ Берлсона. Это недалеко. Может, милях в десяти от нашего с Рейчел дома, где я в последний раз видела ее лицо.

– Хорошо, поехали, – непринужденно говорю я. Как будто это сущие пустяки. Как будто мы едем в кино или смотреть на хищную саррацению. – Давай сюда телефон, мне надо взглянуть на карту.

– Сперва выпишись из этой дыры, – упирается Карл. – Сюда мы больше не вернемся.

Небо подернуто легкой белесой дымкой. Создает настроение, говорил мой отец, когда мы вставали с утра пораньше и шли на охоту. В таком свете легче идти по бурелому – и сложнее стрелять по милым зверюшкам.

Карл раздает указания – его очень забавляет красная стрелочка навигатора, указывающая путь.

На проселочной дороге, как я и думала, нет ни души. Бесконечная колючая проволока. Аккуратные стога сена на ровном поле. Леденящая душу тишина – словно все умерло и наступил конец света.

– Поворачивай здесь, – командует Карл. – Нам нужен тот фермерский дом на холме.

Наш пикап уверенно взбирается по длинной подъездной дорожке. На дом я даже не смотрю. Куда больше меня волнует красный сарай.

Когда мы уезжали из мотеля, я чувствовала себя опустошенной и безразличной. Теперь мне стало страшно.

– Смотри, свет в окне, – замечает Карл. – Впрочем, я предупредил хозяйку о нашем визите. Если этой поездкой ты хотела доказать свою храбрость, то сейчас самое время это сделать.

69

Я больше не донимаю Карла вопросами. Когда мы поднялись к дому, я выключила фары.

Дом самый обычный – из белого кирпича и словно бы прибитый к земле. Потрепанный жизнью красный сарай очень похож на тот, возле которого моя сестра позировала для школьного фотопортрета. Я как во сне поднимаюсь по ступеням крыльца и стучу в дверь.

Открывает женщина лет шестидесяти, в выцветшей мужской футболке, джинсах и светло-сиреневых резиновых тапочках. Наше появление ее не удивляет. Чем-то она похожа на мою мать – не столько чертами лица или тапочками, сколько отпечатавшейся на лице усталостью.

– Меня зовут миссис Уильям Шерман.

Я молчу и руки в ответ не подаю. Зато Карл весело стискивает ее ладонь и представляется.

Она приглашает нас в гостиную. На коричневом ковре – следы от пылесоса. Узорчатый диван в осенних листьях, два кресла напротив телевизора. На журнальном столике – кувшин холодного чая, три стакана и блюдо с магазинным песочным печеньем.

Женщина жестом предлагает нам сесть на осенние листья. Я трясу головой. Карл садится.

И тут-то я замечаю. В руке у Карла – фотография моей сестры на фоне красной стены. Та самая, которую он стащил из хьюстонского отеля. Несколько миль назад он потянулся на заднее сиденье – я думала, укладывал поудобнее Барфли – и достал это фото.

Карл хватает с тарелки печенье и кладет мою сестру на журнальный столик лицом вниз. Я открываю рот, но не могу издать ни звука – перед глазами только красный штампик с оборотной стороны снимка.

«Фото на пять с плюсом».

Разумеется, в свое время я проработала эту версию. Рейчел исчезла спустя год после того, как сделали школьный портрет. Фотографа порекомендовала моей маме женщина из церкви. Семь подружек Рейчел обращались к нему за услугами, и ни одна из них не исчезла.

И все же я несколько раз позвонила по номеру, указанному на штампе. Включался автоответчик – приятный женский голос с техасским выговором. Мне было тринадцать лет.

Я оставила несколько сообщений, но мне так и не перезвонили.

А теперь у меня волосы встают дыбом. Потому что на штампике указан адрес. Этот адрес.

– Объясните, что происходит.

Я говорю почти спокойно, но тринадцатилетняя девочка внутри меня громко вопит. Карл начал что-то напевать себе под нос.

Он поворачивает ко мне одну из серебристых рамок, стоящих на журнальном столике.

С фотографии мне улыбается девушка, очень похожая на мою сестру. Но это не Рейчел, я вижу ее впервые.

– Не трогайте! – Миссис Шерман бережно возвращает рамку на место (та стоит лицом к телевизору, как и кресла, – счастливая семейка, ага) и говорит: – Пойдемте лучше в сарай.

Сарай просторный и гулкий, почти пустой, с земляным полом. Над нашими головами с гудением загораются флуоресцентные лампы. Едва заметно пахнет навозом. В дальнем углу с балки свисает веревка.

– Здесь повесился мой муж. Сразу после того, как убил вашу сестру.

Миссис Шерман указывает пальцем на веревку, словно экскурсовод в музее.

– Делая портрет вашей сестры, он заметил, как она похожа на Одри. Просто глазам своим не поверил.

Моя голова взрывается пением Карла, гоготом Стива Харви и стрекотом цикад одновременно.

Нельзя выпускать из виду Карла. Он в сговоре с этой женщиной?

Карл тем временем подходит к веревке и дергает ее, испытывая на прочность.

Миссис Шерман ни на что не обращает внимания.

– Наша дочь умерла за несколько лет до того. И муж подумал, что вашу сестру нам послал сам Господь. Попросил ее навещать нас хотя бы раз в неделю. Несколько месяцев она исправно ходила в гости – из жалости, наверно, – а потом написала очень милое письмо, в котором объяснила, что больше не может приходить. Я думала, муж все понял и принял. Но нет, оказывается, он то и дело следил за Рейчел, когда та возвращалась домой на каникулы. Якобы просто хотел с ней поговорить. Когда они приехали к нам домой, она уже умерла. Крови почти не было – буквально капелька. Несчастный случай, сказал Уильям.

Миссис Шерман пытается обнять меня за плечо. Карл по-прежнему возится с веревкой. Я отталкиваю ее руку.

В голове вспыхивают картинки. Сотни картинок.

– Мистер Фельдман объяснил, что вы – ее сестра, – ласково произносит миссис Шерман. – Рейчел очень вас любила, много о вас рассказывала. Хотите взглянуть на ее могилу?

70

Карл качает веревку туда-сюда, словно маятник. С безлюдной проселочной дороги летит вой сирен.

– Вранье – дело милое, потому что к правде ведет. Это Достоевский. В сараях иногда такая жопа творится. А вот это уже Карл Фельдман.

Он хватает меня под локоть и отводит подальше от миссис Уильям Шерман, которая до сих пор гордо носит имя убийцы.

– Никуда она с вами не пойдет, – говорит он женщине. – Вы самая натуральная психопатка. А ну быстро в дом, пока я не разозлился!

Карл отпускает мой локоть. Я ничего не могу с собой поделать – сгибаюсь пополам и пытаюсь остановить бешеное биение в голове, в груди. Дыши. Щелкает дверь сарая.

Когда я поднимаю голову, миссис Шерман уже ушла, а Карл смотрит на меня и посмеивается.

– Я рассудил, что мне ты вряд ли поверишь, а уж ей-то должна. На самом деле она давно мечтала исповедаться. Говорит, что помнит твои сообщения на автоответчике. Она тогда испугалась, что ты все выяснила, и с тех пор ждала, когда же ты придешь. Ладно, возьми себя в руки. Пистолет у тебя, так? Судя по сиренам, сюда едут копы. А я не собираюсь возвращаться к миссис Ти. Извини, но все припасенные тобой деньги я забрал. Ключи, надеюсь, в замке зажигания? – Он не дожидается ответа. – Мы неплохо провели время – большую его часть. Не знаю, как тебя зовут, но я бы не отказался от такой дочери. Честно. И нет, я не ангел. Кое в чем я виноват. Просто ты не к тому прицепилась.

Он стоит в дверях в лучах рассветного солнца. Фотографы обожают такой свет, а фермеры почти не замечают.

– Поначалу я думал, ты затеяла со мной такую игру. Решила, будто я сделал этот портрет твоей сестры. А потом меня осенило. Ты ничего не поняла. – Он приподнимает пальцами мой подбородок, словно ставит меня в позу для портрета. – Лицо твоей сестры наталкивает на определенные мысли. Язык ее тела. Фотограф явно ей не нравился. Заставлял ее нервничать. Люди обычно не замечают таких вещей на снимках, они видят лишь то, что хотят увидеть. Но фотограф знает.

Он подносит к лицу невидимую камеру. Щелк.

Ухмылка.

Карл – человек, которого я выслеживала и ненавидела всей душой – не убивал мою сестру. Когда я показала ему портрет Рейчел, он сразу обо всем догадался. Ум не пропьешь, сказал бы он.

– Меня зовут Грейс.

Но Карла уже и след простыл.

71

Теперь, глядя на школьный портрет сестры, я вижу на ее лице только страх. А глядя на красные сараи, сразу представляю свисающую с балки веревку. Виргинские дубы в моем сознании связаны исключительно с тем деревом, под которым покоилась Рейчел на заднем дворе фермерского дома.

На могиле стоял простой крест из двух деревяшек, выкрашенный белой краской. Я и представить не могла, что Рейчел похоронена в таком славном месте, если не брать в расчет то, что лежит она в двух футах от своего убийцы.

Энди и его ребята ворвались в дом и обнаружили меня. Я сидела в кресле перед телевизором с пистолетом на коленях. Рядом сидела миссис Шерман и сжимала в руках фотографию дочери. Между нами лежал Барфли. Я не помню, о чем тогда думала и что собиралась делать.

С тех пор Энди приложил все усилия, чтобы сделать меня невидимкой – на публике, в участке, на суде. Он стер мои грехи.

Я – просто младшая сестра жертвы в предстоящем судебном разбирательстве по делу миссис Уильям Шерман. Препятствование следствию, сокрытие улик, сокрытие трупа – если честно, мне уже и не вспомнить всех предъявленных ей обвинений.

На суде присяжных по делу Марко и Фреда я выступала в роли свидетеля. Аудиозапись Карла решила вопрос. В «Хьюстон кроникл» вышел материал под заголовком «Виолетта отомщена».

Муж Викки Хиггинс из Калверта стал главным подозреваемым в деле об убийстве. Его тощая жена забрала детей и уехала. Собранные по делу вещдоки теперь перепроверяют на предмет его ДНК.

Я вернула все долги – расплатилась по липовым кредиткам, закрыла счета, возместила ущерб за разбитый пикап, анонимным переводом отправила деньги на счет больницы в Алпайне.

Одним из самых трудных испытаний в моей жизни оказалось сообщить маме, что она сама познакомила дочь с убийцей. Я старалась не смотреть на стакан с янтарной жидкостью, который она сжимала в руке. И впервые радовалась, что он у нее есть.

Энди, моя мать, мой адвокат – все думают, что я совершила подвиг. Добилась своего. Докопалась до истины. Но они не знают и десятой части того, через что мне пришлось пройти.

Спустя три дня после того, как Карл сбежал от полиции на арендованном пикапе, большую часть моих денег он отдал больной аутизмом уборщице «Уотабургера», а остальное – таксисту, который привез его обратно к миссис Ти.

– Мир окончательно спятил! – с жаром сказал он мне при личной встрече. – Я лучше пока тут побуду.

С тех пор мы встречались уже десять раз, и он ни словом не обмолвился о побеге. Хотя ведь божился, что не вернется к миссис Ти.

Я сижу на ступеньках крыльца и вытаскиваю осколки из его разума – по одной стеклянной занозе за раз.

В руках у меня – половинка его книги «Путешествие во времени». Мэри прекрасны и жутки, как всегда. Я боюсь, что однажды возьму эту книгу, а там – только пустой и холодный лес, без девочек. Кто-то похитил их и стер с лица земли, как Рейчел. Да, такие глупости по-прежнему приходят мне в голову, хотя я собственными глазами видела имена Мэри Фортсон и Мэри Читэм в списке погибших от гриппа за 1946 год.

Карл с аппетитом поглощает сочащееся жиром содержимое пакета из «Дейри куин», который я ему принесла (старое условие), и гладит Сосиса (новое условие). Миссис Ти и Карл заключили сделку: он получает кота и за это перестает пугать бабулю в белой фате страшилками из жизни животных, которые узнает на канале «Дискавери».

Я приглядываюсь к фотографии девушки под дождем. В глубине души я знаю, что Карл ее убил.

– Говорил же, – рявкает Карл, – не хочу ее больше видеть! И так уж насмотрелся. На этой неделе она спит в моей кровати. Миссис Ти решила, что я начал мочиться под себя.

– Ладно, давай сыграем, – не унимаюсь я. – «Правда или начо».

Он пожимает плечами и дрожащей рукой подносит ко рту ломтик картошки фри. Миссис Ти сказала, что руки у него трясутся все чаще и сильнее.

– Знаешь, как ее зовут?

– Ты забыла сказать «правда или начо».

– Правда или начо: ты знаешь, как ее зовут?

– Нет. Задай лучше другой вопрос. Спроси, убил ли я ту девчонку из Уэйко.

– Ты убил Николь Лакински?

– Меня оправдали! Вторичное привлечение противозаконно, извини.

Порой мне кажется, что я зря издеваюсь над этим эксцентричным и смертельно больным стариком. А иногда – что это он надо мной издевается. Миссис Ти показала мне результаты хьюстонского обследования. Болезнь потихоньку сжирает его мозг. Ну и ладно. Если есть хоть крошечный шанс помочь юному сыну Николь получить ответы, найти ее тело или чье-нибудь еще, сдаваться нельзя.

Иногда я просто даю Карлу выговориться. Он рассказывает истории о своих любимых снимках, шутит про любовь Сосиса к сосискам и цитирует Уолта (или Достоевского, понять разницу бывает трудно). Так я узнала, что негативы «Двух Мэри» Карл выкрал на дядиных похоронах. Он клянется, что это был единственный раз. Все остальные фотографии сделал он сам.

Год назад я посетила курс лекций о том, как наладить доверительные отношения с больным деменцией. Один мужчина честно рассказывал о своей матери, которая в детстве била его и унижала. Не вижу смысла лелеять детские обиды. Моей матери больше нет. Разве можно злиться на эту милую старушку, которая души во мне не чает?

Я могу без труда и малейших колебаний ответить на его вопрос. Даже если Карл – больше не убийца, в глубине его подсознания все еще жив свидетель совершенных преступлений. И амнезия не искупает грехов.

Уж слишком – слишком – много совпадений я нашла в историях Карла. Поэтому я в очередной раз беру в руки фотографию и продолжаю игру.

– Правда или начо: о чем ты болтал с девушкой под дождем вчера вечером, перед сном?

– Дура, дура, – растерянно бормочет он. – Лучше сыграем в шахматы. Ты окончательно перестала понимать суть игры «Правда или начо». Да у тебя даже начо с собой нет!

Трясучка сделала свое дело. Карл упал в ванной и ударился головой. В тот день мы все собрались у его койки: Уолт, девушка под дождем, миссис Ти, я. Он уговаривал воображаемую подружку помочь ему подняться.

Похороны были скромные. Кроме священника, пришли только я и миссис Ти.

Я долго думала, стоит ли произносить надгробную речь. Но почему-то решила, что это… ну, необходимо? Я немного поразглагольствовала о хрупкости жизни и неизбежности смерти, о том, что великие фотографы запечатлевали на пленку не только видимое глазу. Карл бы спросил, с какой стати я отправляю его на покой, раз он уже умер.

Еще я долго выбирала, какой цитатой из Достоевского завершить свою речь. Даже почти остановила выбор на любимых словах Карла о том, что нельзя мучить животных и отнимать у них радость. Но вовремя одумалась. В уме я регулярно проигрываю тот наш разговор в сарае, когда он сказал, что я просто «не к тому прицепилась».

Я вижу страшный грубый шрам у него на груди. Слышу хруст веток и мачете в лесу. Помню, как мастерски он привязал двух мужиков к дереву и без зазрения совести выпустил пулю в одного из них. Воскрешаю в памяти ужас, который испытывала, когда он играл со мной в темном номере мотеля или щупал мою шею в поисках пульса. Я думаю о пропавших женщинах и дымной пелене горя, зависшей над их семьями.

В общем, я пошла на компромисс. Выбрала цитату из «Мертвого дома».

Везде есть люди дурные, а между дурными и хорошие.

Сразу после похорон я обыскала комнату Карла. Свое завещание, написанное в присутствии миссис Ти, он приклеил скотчем к изголовью кровати, а к нему скрепками прицепил две вещи. Маленький пакетик с серебряным перстнем Николь Лакински.

И право собственности на хижину, выданное его тетушке.

Он завещал этот темный кусок лесной чащи мне.

Эпилог

Меня зовут Грейс. Мне было двенадцать, когда пропала без вести моя старшая сестра. Десять дней никто не прикасался к ее расправленной постели, пока я не начала в нее укладываться. Я запрещала родителям стирать белье. Наша семья такого не заслужила. Прошел месяц. Потом год. Праздничный стол на День благодарения мы накрыли на троих. В стаканчике для зубных щеток стало на одну щетку меньше. Одним днем рождения меньше. Всего становилось меньше и меньше.

Прошло два года. Пять. Каждый день я натыкалась на вещи, которые напоминали мне о Рейчел. Стаканчик с Минни Маус в кухонном шкафу (она с трех лет пила из него сок). Любые шампуни с намеком на мускусную отдушку. Сериал «Друзья», проникновенные песни группы «Грин дэй», фейерверки, Шекспир, рождественская гирлянда с ее фотографией из первого класса, запах мятной зубной нити, перезвон китайских колокольчиков на ветру, синий цвет.

Облака.

Любой телефонный звонок вызывал в груди идиотскую вспышку надежды. И тут же – боль, когда понимаешь, что это реклама. Или копы с вестью об очередных неопознанных останках, найденных в Оклахоме или Хьюстоне. Вы, случайно, не забыли сообщить нам, что у нее была родинка на спине? И небольшой сколиоз? Мы тут же принимались спрашивать друг друга: вдруг в самом деле была родинка? Может, она немного сутулилась?

Всякий раз выяснялось, что это не Рейчел.

Я была одержимым ребенком. И стала одержимой взрослой. Прошло шесть лет. Десять. В тот день, когда я перезахоронила ее останки, Рейчел исполнился бы тридцать один год. Я не чувствую никакого облегчения и не обрела душевного покоя. Но она, мне кажется, обрела.

Я сажусь на свое место. Вокруг меня сидят еще четыре женщины и один мужчина. К кофейнику никто не притронулся. Никто не достает мобильный, не разговаривает. В этой неприметной комнате есть только мы. Все тайком переглядываются, оценивают друг друга. Они знают, что теперь их черед рассказать о себе пусть самую малость – можно почти ничего не говорить и не называть фамилий.

Самая молодая из присутствующих сказала, что ей двадцать один. Просто в группу не принимают людей младше двадцати одного. На самом деле ей около восемнадцати. Она мне нравится. Исключительно зрелая для своего возраста – мечтательница, будущая актриса, студентка музыкально-театрального муниципального колледжа, а по вечерам, когда мать работает в ночь, – еще и мама трем младшим сестрам и братьям. Ничего не имею против нее, пусть она и не подходит по возрасту. Думаю, остальные со мной солидарны.

Год назад ее отец бесследно исчез в Мексике, куда ездил навещать бабушку в Хуарес. Его брошенную машину нашли посреди пустыни. Девушка говорит, в Мексике пропадает множество людей, и власти ничего с этим не делают – только заполняют самые элементарные бумаги. Она грызет ногти. Скоро я помогу ей избавиться от этой привычки.

Старшей из нас сорок шесть лет. Думаю, на самом деле почти пятьдесят. Двадцать шесть лет назад ее мужа застрелили – прямо у нее на глазах, во время их медового месяца в Сан-Франциско. Нераскрытое дело отнесли к категории «убийств с целью ограбления». Она так не думает. Ее муж был амбициозным помощником окружного прокурора, от которого просто решили избавиться одним-единственным выстрелом в затылок.

Больше всего мне интересен молодой человек напротив. Ему двадцать пять лет – думаю, так оно и есть. Больше он ничего о себе не рассказывал. Он подтянутый и загорелый. На правом плече вытатуировано женское имя. Позже я объясню ему, почему не стоило делать такую татуировку.

Никогда в жизни я не открою этим людям самой главной информации о себе. Что я замужем за агентом ФБР, что в обычной жизни я – учительница младших классов, которую мамы восхваляют за умение вести классный журнал и дар пробуждать храбрость в самых застенчивых детях. А моим ученикам нравится пес Барфли и трехногий кот по имени Сосис. Каждый понедельник они с нетерпением ждут, какую же фотографию я повешу на доску, чтобы мы все вместе могли придумать историю, которая за ней кроется.

Я поменяла имя, поэтому никто больше не решает за меня, кто я такая.

Моя любовь к Энди так сильна и глубока, что иногда пробуждает во мне давнюю скорбь по сестре.

Он знает, что я открыла группу поддержки для людей, у которых родной человек погиб насильственной смертью.

Однако он не знает, как именно устроена группа. Как люди меня находят. Он не догадывается об оборудовании, которое хранится в большом запертом ящике в багажнике моего пикапа.

Энди знает, что я основала благотворительный фонд для детей, у которых убили одного или обоих родителей.

Он не спрашивает, откуда у меня деньги.

Четыре года назад, незадолго до того, как полиция наконец обыскала лесную хижину Карла, я наняла двух техасских ребят. С помощью охотничьих собак они тщательно прочесали все владения. Я доверяю собачьему нюху. И умению техасских ребят держать рот на замке. Никаких трупов они не нашли. Полиция тоже. Разумеется, Карл не настолько прост. Поэтому я продолжаю игру, хоть и без него.

Единственная интересная находка обнаружилась в колодце. Ребята притащили на крыльцо большой и очень тяжелый мешок (нести пришлось вдвоем). Когда они ушли, я его вскрыла. И рассмеялась. Внутри лежали золотые слитки.

Я до сих пор возвращаюсь в тот лес.

Почти всегда – не одна.

В компании двух девочек-призраков.

Или незнакомцев, которые меня находят.

Напоследок я еще раз окидываю взглядом собравшихся.

И задаю последний вопрос:

– Готовы к тренировке?

Никогда не говори «прощай», потому что сказать «прощай» – значит уйти, а уйти – значит забыть.

Джеймс Мэтью Барри. Питер Пэн.

Эпитафия на могиле Рейчел Линн Барретт, кладбище Гринвуд, Уэтерфорд, штат Техас

Джулия Хиберлин Ночь тебя найдет

Посвящается Ронде Роби, сверхновой

Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух. Факты – это воздух ученого.

Иван Павлов, физиолог, лауреат Нобелевской премии. «Письмо к молодежи»

Практически каждый важный шаг или решение, которое Рейганы принимали во время моего пребывания на посту главы администрации Белого дома, они заранее согласовывали с женщиной из Сан-Франциско, которая составляла гороскопы, дабы убедиться, что планеты благоприятствуют задуманному.

Дональд Риган. Для протокола

© М. В. Клеветенко, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»,

Пролог

Ступени были слишком крутыми для девочки, которая по стеночке спускалась в подвал. Перил не было, только отвесный обрыв во тьму и бетонный пол внизу, о который я расшиблась бы.

Все, что от меня требовалось, – вытащить белье из дребезжащей стиральной машины у подножия лестницы и, цепляясь за стенку, подняться обратно.

Мне ни в коем случае нельзя было исследовать сокровенный и жутковатый хаос подвала или черную книжицу размером примерно восемь на десять и толщиной в два дюйма, которая закрывалась на защелку. Щелчок эхом отразился от заросших плесенью стен, когда я ее открыла.

Нельзя сказать, что в детстве я отличалась особой храбростью. Боялась американских горок, делать сальто назад, фильмов ужасов и даже стены за кроватью. Ночью, когда мама выключала свет, я стучала по стене кулаком, чтобы убедиться в ее прочности. Сестра сдала меня, и мама ограничила мои упражнения пятьюдесятью ударами – немало, но мне не хватало. Я была уверена, что рано или поздно во сне просочусь сквозь стену, и никто не узнает, куда меня забросило.

И все же несколько раз, когда я оставалась дома одна, а стиральная машина замолкала, я открывала дверцу из кухни на лестницу и спускалась, рискуя свернуть шею.

Я поднимала фонарик с верхней ступени. Сердце выпрыгивало из груди. Легкие заполняли запахи земли и гнили. Я кралась сквозь подземный мир, вырубленный в склоне хребта Вирджиния, в полной уверенности, что это и есть та самая преисподняя, о которой любят упоминать взрослые. Трещина от удара молнии в грязном бетонном полу наглядно свидетельствовала, как отчаянно колотили в пол проклятые души, пытаясь вылезти наружу.

Я пробиралась в центр подвала, осторожно переступив трещину. Вставала на цыпочки и рукой болтала над головой, пока не чувствовала щекотное касание лески, свисавшей с потолка.

Я тянула за нее, голая лампочка рассеивала тени, и мне казалось, будто я нахожусь в голове у мамы. Именно здесь она писала портреты и цветные кляксы на деревянных мольбертах, чистила объективы и свой пистолет, здесь люди, подобно призракам, проявлялись на бумаге прямо из неприятно пахнущих растворов, здесь по стенам висел ее старый садовый инвентарь с крупными зубьями.

И здесь же, в старом сундуке, мама хранила страшный фотоальбом. Книгу ужасов. Книгу печали. Книгу смерти. Книгу о мертвецах. А моя мама стояла по другую сторону объектива.

Мать-одиночка, она разрывалась между бесчисленными работами, за которые она бралась, чтобы свести концы с концами. Официантка, парикмахерша, продавщица на складе лесоматериалов, буфетчица. Горничная, секретарша, оператор автопогрузчика, помощница сантехника, модель в автосалоне.

Она была прекрасной синеглазой Золушкой, которая постоянно опаздывала на работу, до волдырей натирала хорошенькие ножки дешевыми неудобными туфлями не по размеру и гадала по ладони в обеденный перерыв. Работодатели, мгновенно подпадавшие под ее обаяние, с той же скоростью в ней разочаровывались.

В год, когда мне исполнилось десять и все пошло наперекосяк, она подрядилась работать фотографом в окружном морге. Мама снимала людей, начиная с того места, где они умерли, и до стола, на котором коронер копался в их внутренностях. Когда я впервые увидела снимок крупным планом зашитого Y-образного разреза на белой волосатой груди, то подумала, не означает ли он первую букву имени умершего в небесной перекличке, как в гимне «В час, когда труба Господня»^[531].

Первый месяц работы криминальным фотографом мама возвращалась домой с красными глазами и посиневшими пальцами. До того, как она подписала контракт, вакансия была свободна семь месяцев. В зону ответственности входила обширная глухомань, а середина зимы на Голубом хребте славится особой суровостью.

Кому понравится, когда среди ночи тебя будит дребезжание телефона, заставляя натягивать пальто, а за окном пять градусов ниже нуля?^[532] Никому не по душе воскресные самоубийства, когда карабкаешься по темным обледенелым дорогам к дому, где в окнах приветливо горит свет, а пол залит кровью. Высокий кровавый сезон в горных хижинах как раз с декабря по февраль.

Для тренировки маме вручили фотоаппарат, пачку голубых бахил и ламинированную карточку с ее фотографией. Велели снимать общий план, а затем покрупнее, насколько сумеет. Не хватало еще заблевать место преступления.

У нее отлично получалось снимать мертвецов. Я сидела на полу, скрестив ноги, и переворачивала страницы, а холод и сырость просачивались сквозь тонкие трусики.

Накрывала каждый снимок детской ладошкой.

Мертвый мужчина на столе для вскрытия.

Сердечный приступ, думала я.

Собака рядом с водоемом.

Собака любила печального человека, который вошел в воду и не вышел обратно.

Молодая бледнокожая женщина, руки и ноги раскинуты на кухонном кафеле под прямым углом. Высокие каблуки. Лужица черной крови, потому что фотография черно-белая.

Ее мужу сошло это с рук.

Сидя с книгой мертвых, я ощущала себя как никогда близко к маме. Порой ее было трудно понять, но в ней было так много всего, что можно любить.

За один сумасшедший вечер мама умела собрать пазл из тысячи кусочков. Напевала звенящую «О, благодать»^[533], возилась с приблудными котятами, рассказывала неприличные анекдоты, каждый Новый год курила сигары, безупречным каллиграфическим почерком писала рассказы, считала в уме быстрее всех на свете, украдкой рисовала углем нас со старшей сестрой и подкладывала портреты нам на подушки. А еще могла, не моргнув глазом, сделать холодный и расчетливый снимок мертвой женщины.

Когда она меня застукала, моя попка примерзла к полу, а альбом придавил колени, словно кирпич. Я насчитала двадцать один удар ее каблуков на ступенях. Мама рано вернулась с очередного собеседования.

До того, как нам придется срочно уносить ноги, оставалось две недели.

Она не вскрикнула. Просто опустилась рядом со мной на колени. Я ощущала, как холод бетона проникает через ее черные колготки, как будто это было мое колено, моя кость.

Я прошептала: «Как ты могла это снимать?»

Она прошептала в ответ: «А зачем ты открыла альбом?»

Затем прижалась губами к моему уху: «Потому что ты такая же, как я».

Когда я это вспоминаю, то и сейчас чувствую мамин палец, играющий гамму на моем позвоночнике.

Она знала.

Знала, что мертвая женщина шла за мной по пятам, когда я поднималась по ступеням, возвращаясь к теплу и свету.

Знала, что` вынуждало меня вновь и вновь спускаться в подвал – чувство, будто я должна что-то сделать.

Потому что мертвую женщину на кухонном полу не остановила защелка на мамином фотоальбоме. Женщина шла по пятам не только за мной. Сбросив окровавленные туфельки, она следовала за моей матерью.

Восемнадцать лет спустя

Часть 1

Глава 1

Я кладу ладонь на фотографию.

Ладонь прикрывает кучку костей.

Ее имя начинается на «О» или на «Э».

Определенно на гласную.

Она вросла в землю, как забытый обломок кораблекрушения на морском дне.

Из-за двери доносятся голоса двух мужчин – моего лучшего друга со времен детства, который верит, что я на короткой ноге с призраками, и незнакомца, считающего меня недоразумением. Оба копы. Оба на грани срыва. Я бы не возражала, если бы они ворвались сюда, чтобы с этим покончить и наконец-то решить, продолжать ли мне с девушкой, которая лежит под моими обгрызенными розовыми ногтями.

От стен комнаты для допросов у меня все внутри болит. В последнее время я бываю здесь так часто, что запомнила каждый шрам. Зловещие черные отметины на стенах, царапины от наручников на металле стола, кафельный пол с крупной выбоиной и бурым пятном.

Я разглядываю бледный полумесяц между большим и указательным пальцами – один из девяти шрамов на моем теле. Многовато для двадцативосьмилетней женщины, которая до сих пор не считает себя особенно храброй.

Мой друг Майк, впрочем, уверен в моем бесстрашии. За последнюю пару месяцев он раз пять заманивал меня в эту комнату среди ночи, что не было тайной ни для кого в участке. Я слышала от копов, которые болтали у раковины, пока я сидела в кабинке, как они называют меня между собой.

Медиум Майка.

Полтергазм.

А еще говорят, что после того, как я заглядываю в свой хрустальный шар, в котором вижу мертвецов, Майк швыряет меня на стол и изменяет со мной жене.

Ни разу я не видела в хрустальном шаре ничего, заслуживающего внимания. А Майк никогда не изменяет жене, а уж тем более со мной. Он всегда ставит на стол две жестянки охлажденной колы, кладет стопку нераскрытых дел и уходит.

Не больше десяти папок, одни фотографии, таков уговор. Это все, что я способна осилить за один присест. И, по моей просьбе, никаких подробностей.

Я внимательно изучала каждую папку, а закончив, приклеивала к ней стикер. Часто я писала на стикере одно слово: «Ничего». Майк не возражал. Он говорил, что полицейских, которые работают с экстрасенсами, страшно радует сорокапроцентная точность подсказок, а я стабильно выдаю сорок два процента.

Время от времени Майк оставлял на столе сюрпризы. Пакет с розовым бантом, испачканным кровью девочки. Мужские часы со стрелками, застрявшими на трех сорока шести. Косточку размером с ноготь, похожую на птичью, но на деле самую мелкую и хрупкую кость человеческого лица. Так называемую слезную. Часть слезного протока. Девушка, которой принадлежала косточка, плакала, когда ее связывали ее же собственной разорванной на полосы футболкой.

Менее трех часов, проведенных в этой комнате, – и потом еще несколько дней у меня раскалывалась голова.

Закончив, я составляла все – включая простой коричневый конверт с наличностью, вероятно из кармана Майка, – аккуратной стопкой.

На конверте всегда была надпись «для Вивви Роуз» – такими же печатными буквами, как на открытках с пожеланиями скорейшего выздоровления, которые он приносил в больницу, когда мне было одиннадцать.

Эти открытки, мои храбрые картонные защитники, стояли на подоконнике, словно солдатики: свинка в одеяле, собака со стетоскопом, аллигатор с перевязанным хвостом.

Сегодня Майк пригласил меня ближе к обеду, когда в участке самая толчея. Меня должны официально представить тому самому, скептически настроенному полицейскому за дверью. И я изучаю снимки одного дела, а не десятка.

Шрам в виде полумесяца покалывает. Ладонь, с которой как будто содрана кожа, все еще нависает над мертвой девушкой. Опра? Элеонора?

В голосе Майка растет раздражение, как тогда, когда он вмазал качку-старшекласснику, который спросил, могу ли я предсказать, что он засунет язык мне в горло.

Мне неприятно здесь находиться почти так же сильно, как не хочется подвести Майка.

Я перевожу взгляд на снимок черепа девушки, который держат чьи-то маленькие руки в фиолетовых перчатках. Череп отполирован, как мраморный музейный бюст.

Я перебираю стопку фотографий, словно колоду карт, наугад всматриваясь в скорбящих рядом со второй, и последней, могилой убитой – не той, где убийца зарыл ее, словно бродячую собаку. Вынимаю телефон, собираясь открыть приложение с лупой.

Снаружи внезапно становится тихо. Дверь распахивается, и я резко поднимаю голову. Девушка-полицейская с бутылкой воды в руке неловко мнется в проеме. Волосы и ногти красит сама, типичное угловатое личико местной красотки, над которым еще не успело потрудиться безжалостное техасское солнце.

– Привет, я Пайпер Сайкс. Майк решил, может быть, вы захотите попить?

Я быстро переворачиваю пачку фотографий, прежде чем она подходит ближе.

– Спасибо. – Я отвинчиваю крышку, ожидая, когда полицейская уйдет.

Вместо этого она берет стул и ставит его напротив моего. Достает из кармана маленький тюбик и как ни в чем не бывало начинает обводить помадой розовые губы. «Хиппи Шейк» от «Бобби Браун» – оттенок, который иногда наносит моя сестра, хотя название наводит на мысль о вилянии бедрами, а они у Бридж такие же плоские, как у девушки-копа. Странное поведение. Впрочем, я тоже могу быть странной.

– Гидрированный полиизобутен, изодецилизононаноат, оксикоккус палюстрис, – бормочу я.

– Это что, заклинание? – Голосок Пайпер чуть громче шепота.

– Разумеется.

Я делаю глоток. Пайпер невдомек, сколько химических веществ она наносит на губы, щеки, глаза и волосы в погоне за красотой. Моя сестра это знает – с восьми лет я читаю ей этикетки косметических средств. Просто сестре все равно.

– Вы же экстрасенс, верно? – напирает Пайпер. – Я просто хотела предупредить вас до того, как Майк пригласит сюда Джесса Шарпа. Шарп – последний детектив на свете, который готов верить таким, как вы. Три года назад я посещала его лекции. Он всегда начинал и заканчивал их одной фразой: «Чувства манипулируют фактами, поэтому лучше их не испытывать». А ведь экстрасенс работает с чувствами, верно? – Она постукивает по стопке фотографий. – Вы должны знать, это не то дело, к которому Майк… к которому они хотят вас привлечь. Вам устроили проверку.

На последних словах ее брови поднимаются домиком. Я никогда не позволяю чертам лица себя выдать. А брови всегда прикрываю челкой.

Пайпер кладет прозрачную белую руку на стол ладонью вверх, словно я собираюсь взять у нее кровь. Теперь я понимаю. Она хочет, чтобы я предсказала ей будущее по линиям на ладони. Ответный жест в обмен на то, что она сейчас сказала и чего говорить ей определенно не следовало. Ведет себя, как истеричная женщина, а не как хороший полицейский.

– Вы не против взглянуть по-быстрому? – Ее голос дрожит. – Я сомневаюсь, выходить ли мне за Уэйлона, парня, с которым я живу. Во всяком случае, мои мать и сестра против. Мне не следовало называть его имя? Это нехорошо? Как это работает?

Не так. И не со мной.

Меня останавливает ее лицо. На нем написано нешуточное беспокойство. Я веду пальцем вдоль линии жизни, слишком короткой, если вы верите в такие вещи. Легко обвожу все линии на ладони, пока ее кожа не покрывается мурашками. Линия брака. Линия сердца. Линия судьбы.

Я делаю вид, будто не замечаю ужасных багровых отпечатков от пальцев на сгибе локтя другой руки или слоя косметики, под которым ей почти удается скрыть розовую полоску на правом виске. Уж кто-кто, а я умею маскировать шрамы. Обычно женщины-полицейские гордятся шрамами, полученными при исполнении, а не прячут их.

Я мягко снимаю ее помолвочное кольцо, бриллиант размером с подсолнечное семечко. Вдавливаю кольцо в тыльную сторону запястья, пока на коже не образуется маленький красный кружок.

– Металл, – говорю я. – Управляет двумя вещами. Правдой и злом.

Я закрываю глаза. Прошу Пайпер последовать моему примеру.

Я говорю, что, если отпечаток останется на коже дольше десяти секунд, Уэйлон убьет ее, если она его не бросит. Все это чушь собачья. Впрочем, такая же, как вера Пайпер в его порядочность.

Я успеваю досчитать до девяти, когда открываю глаза и понимаю, что легкий порыв ветра на счет «пять» исходил не от кондиционера.

Мужчина стоит, прислонившись спиной к открытой двери и скрестив на груди руки. И мне не нужен красный кружок на запястье, чтобы понять – от такого жди неприятностей.

Пайпер вскакивает, взгляд прикован к вмятине на коже.

Я тоже вскакиваю; передо мной друг Майка, детектив Джесс Шарп, и я гадаю, сколько глупостей из тех, что я успела наговорить, он услышал. Пайпер меня подставила? Если ее прислали ради проверки, актриса из нее превосходная.

Фотографии раскиданы по всему полу, и я не знаю, кто из нас двоих сбросил их, когда мы резко вскочили со стульев. Уверена я только в том, что мой телефон тоже слетел со стола, и удар вышел нешуточный.

Всего три шага – и Джесс Шарп нависает надо мной. Такого, как он, не прошибешь. Это относится и к его эго. На боку пистолет, но он прекрасно обошелся бы и без пистолета. Майк стоит у него за спиной, на лице написано раскаяние. Он предупредил меня, что Шарп – парень резковатый, всегда идет до конца, для него мир поделен на черное и белое, как на гравюрах Эшера^[534]. Однако о таком типе доминирования он не упомянул. Когда Шарп в комнате, все остальное уменьшается, словно скукоживается. Воздух, пространство, я сама.

Мой телефон. Под ногами его нет, и я впадаю в легкую панику. Должно быть, закатился под стол. Утром я отключила пароль, чтобы не вводить его постоянно, есть у меня такая дурная привычка. Я отказываюсь подключать функцию распознавания лиц. Не хочу, чтобы кто-нибудь листал странные фотки, которые я делаю, слушал сбивчивые голосовые, надиктованные шепотом, или разглядывал мою историю интернет-запросов, из-за которой гугловские аналитики мечутся в панике, не зная, рекламу чего мне подсунуть: антипсихотика «Латуда» или хорроров Джордана Пила^[535].

Я падаю на пол и ползаю под столом, пока пальцы не натыкаются на гладкую поверхность телефона.

Экран оживает, обнаруживая новую трещинку; плохая примета, как с зеркалом. Ноcы ботинок Шарпа в футе от моего лица, черные и заостренные, так близко, что ему ничего не стоит выбить телефон у меня из руки. Садисты братья Гримм рано научили меня, что оставлять без внимания подобные предупреждения – себе дороже. В сказках «особенных девушек» вроде меня обычно кромсают на куски. Колдовство и дар предвидения – проклятия, из-за которых таким, как я, отрубают руки, лишают голоса, ботинками со стальными мысами пронзают до самых кишок.

Я достаю фотокарточки из-под стола и выбираюсь наружу – колени, ступни, задница. От его ботинок несет навозом. Этот ракурс мне не по душе: он нависает сверху, я стою у подножия дерева.

Шарп держит в руке снимок места преступления, сделанный с воздуха, вглядывается в свалку – свежий коричневый прямоугольник посреди пышных зарослей, и три расплывчатые белые фигуры в комбинезонах криминалистов, будто ангелы, опустились с небес на могилу.

– Я вас испугал, – произносит он, не извиняясь, констатируя факт.

Протягивает руку. Мозолистые кончики пальцев, короткие ногти. Я вижу, как его рука стремительным движением хватает за волосы чью-то голову, которая медленно опускается под воду.

Игнорируя его руку и образ, который вижу, я поднимаюсь с пола.

– Спасибо.

Забираю у него снимок, складываю в стопку к остальным.

Закрывается дверь. Пайпер, ты вовремя смылась. Майк прислонился к противоположной стене и сжимает в руке фотографии, подобранные с пола. Молчит. Уступает дорогу коллеге, даже не представил меня.

– Тивви, ведь так? – спрашивает Шарп.

Я поворачиваю голову.

– Или все-таки Вивиан? Вивиан Роуз Буше. Подходящее имечко для экстрасенса. Подстегивает воображение. Приходится соответствовать. С Шарпом та же история.

– Вивви, через «В».

Я тут же жалею, что пустилась в объяснения. Он не из тех, кто ошибается, разве что намеренно. Примечателен в моем имени разве что тихий присвист в «Буше». Французские корни, говорила мама. Она сама придумала и вписала эту фамилию в наши свидетельства о рождении, уверена моя сестра.

– Вивви не называет себя экстрасенсом, – вмешивается Майк. Я буквально слышу непроизнесенное: «Я же тебя просил».

– У этого слова ругательный оттенок, – бормочу я. – Та же история, увы, со словом «христианин». Не все экстрасенсы говорят правду. Даже если искренне верят в то, что говорят.

– Вы христианка? – с нажимом спрашивает Шарп. – Поэтому, когда мы вошли, ваши глаза были закрыты? Вы с офицером Сайкс молились? Предпочитаете, чтобы люди не знали о том, что вы… христианка? Не любите в этом признаваться?

Джесс выдвигает стул и ставит на него ногу в ботинке.

– Я допрашивал множество людей, игравших с правдой. Патологических лжецов. Оскароносных актеров. Христиан, иудеев, мусульман. Восемьдесят шесть сидят в тюрьме. Семеро – в камере смертников. Двоих казнили. Тринадцать по-прежнему на свободе.

– Ближе к делу, – нетерпеливо перебивает его Майк. Я почти забыла о его присутствии. – Вивви, Шарп хочет узнать твое мнение об этих снимках. Он попросил меня выйти из комнаты. Думает, так ты добьешься большего прогресса. – Его сарказм словно сладкий сироп. – Ты не против?

Нет, Майк, я против. Моя мать умерла всего десять дней назад, а ты втравил меня в эту историю.

– Разумеется, не против, – отвечаю я. Сражение в коридоре Майк проиграл.

– Я тебе позже позвоню, – говорит Майк, протягивает мне фотографии, отдает честь и закрывает за собой дверь.

Я воображаю яркие пятна, выступившие у меня на щеках от злости. «Алые розы», – зовет их моя сестра с тех пор, как впервые взяла меня на руки и от моих воплей у нее чуть не лопнули барабанные перепонки.

Я отворачиваюсь от Шарпа и начинаю раскладывать снимки идеально ровными рядами.

– Так вы продолжаете следить за теми тринадцатью? – интересуюсь я вполголоса. – Теми, кто избежал наказания?

– Пока они не станут отметинами на столбике моей кровати. – Шарп растягивает слова. – Пока меня самого не зароют.

Из-за этой бравады его трудно разгадать. Особенно когда чувствуешь, что он вот-вот вонзит в тебя кинжал, чтобы проверить, такая ли ты неженка, какой кажешься.

Я призываю на помощь девочку с Голубого хребта, которая, когда потребовалось, показала, что она не робкого десятка.

Посмотрим. Одни умеют втыкать в меня кинжал, другие – не очень.

Я закончила расставлять фигуры для Шарпа. Снимки чуть подрагивают на месте, когда он опускается на стул с другой стороны стола. Жестом предлагает мне последовать своему примеру.

Сейчас мое время, и даже у самых больших циников замирает в груди в ожидании, когда я заговорю. Каждый человек хоть немного, но верит в то, что нельзя увидеть глазами.

Я нахально рассматриваю его лицо. Глаза словно непроглядные морские глубины. Такие же глаза у моей сестры, испуганные подменыши, то теплые, то холодные, то серые, то зеленые.

То правда, то ложь. Она не претендует на звание экстрасенса, но врать умеет лучше всех нас. Большая ложь, та, что стоит между нами, словно расщелина с острыми краями, которую я перешагиваю, поскольку она так глубока, что ее не заполнить.

– Майк рассказал мне, как вы познакомились, – начинает Шарп.

Первый укол кинжала.

Я слегка ерзаю на стуле. Касаюсь размытого края фотографии.

Он потягивается худощавым торсом, закладывая длинные руки за голову. Костяшки пальцев царапают стену позади. Носок ботинка задевает под столом мою лодыжку, в двух дюймах от длинного шрама. На столе жужжит его телефон, который он игнорирует, откидываясь всем телом на спинку стула.

– Остановите меня, если напутаю, – начинает он. – Вам было всего одиннадцать, новенькая, недавно в городе. Майку – четырнадцать. Он этого не утверждает, но думаю, вы были в него влюблены. Каждый день он возвращался домой мимо окна вашей гостиной. В ушах наушники, музыка орет во всю мощь, расслаблялся после дня в школе. Майку и в голову не приходило, что какая-то рыжая девчонка в кривых очочках выскочит из парадной двери, выдернет наушники у него из ушей и заорет, что скоро он умрет. Вы сбивчиво поведали ему о своем повторяющемся сне. Синяя лошадь. Лошадь, которая должна убить его. Только так, и никак не иначе. Майк велел вам убрать от него вашу рыжую задницу. Умеет же он приложить! В следующий раз вы ждали его на крыльце. Потом прямо на тротуаре сидели, скрестив ноги и преграждая ему путь. Поэтому он решил сменить маршрут.

Шарп начинает медленно и ритмично постукивать ногтем по железному столу. Щелчок, пауза, щелчок, пауза, щелчок, пауза, щелчок, пауза. Майк сказал ему, что этот звук меня триггерит? Я сую руку в карман джинсов, убедиться, что она на месте. Давлю пальцем на острие, но не настолько глубоко, чтобы пошла кровь.

Он с любопытством смотрит на мою руку. Но это его не останавливает.

– Вы разведали новый маршрут. И продолжали его преследовать. Чаще всего шли в двадцати ярдах позади. Когда приятели смеялись над его маленькой поклонницей, Майк называл вас «Рыжий Репей». Он тоже стал видеть сны, скорее, кошмары, в которых рыжая девочка в синем пальто закалывала его насмерть кинжалом. Я ничего не напутал? Майк рассказывает эту историю куда лучше. Особенно после пары бутылок «Шайнера»^[536].

Не думаю, что кто-нибудь способен рассказать эту историю лучше Шарпа. Может быть, потому, что в некоторых местах его голос падает и становится таким тихим, словно он проглотил уголь.

Может быть, потому, что я не знала подробностей. Эта история разделяет нас с Майком, и по большей части мы стараемся в нее не углубляться. Слушая ее, я ощущаю себя не в своей тарелке, даже виноватой.

– Это Техас, – говорю я. – Мы тут скорее по лошадям, пальто не про нас. – Я показываю на стол. – Фотографии? Не возражаете, если мы перейдем к делу?

Телефон Джесса снова пищит. Он и ухом не ведет. Как будто не слышит. Как будто я его ни о чем не спросила.

Щелчок, пауза, щелчок, пауза, щелчок, пауза, щелчок, пауза.

Своим пальцем он словно забивает гвозди в мой мозг, превращая его в пористый коралл.

Стремительным движением я выдергиваю руку из кармана, подаюсь вперед и сжимаю в кулаке его палец. Это прикосновение не сравнить с прикосновением к ладони Пайпер. Я знала, оно будет похоже на электрический разряд. Бьющий в обе стороны. Я отпускаю его палец.

– Можете сами закончить вашу историю, или я ее закончу, – спокойно говорит он.

Я еле заметно киваю.

– Можете сами закончить вашу игру, или я ее закончу.

Шарп демонстративно кладет руки перед собой.

– Еще минуту. Осталось всего ничего. – Он прочищает горло. – Майку пришлось несладко, мальчишка только-только расправил плечи. Строил из себя мачо. И ни за что не признался бы, что какая-то девчонка пугает его до смерти. Но мать грозилась его наказать, если он не перестанет опаздывать на уроки фортепиано по четвергам и к репетитору по вторникам. Чтобы избежать встречи с вами, он плутал по двадцать-тридцать минут. И однажды его мать постучалась в вашу дверь. Наорала на вашу маму. Вы это помните?

Вашему ребенку нужна срочная помощь психолога, неужели вы этого не понимаете?

Как не помнить.

– По настоянию матери, которая просила его не бояться и не опаздывать на уроки, Майк вернулся к прежнему маршруту мимо вашего дома. Не бояться. Не опаздывать. Таков теперь был его девиз. Примерно за квартал от вашего дома он сделал музыку еще громче. И все же не выдержал, взглянул на крыльцо, с которого ваша мама велела вам не спускаться. Вероятно, она также велела вам не говорить ему ни слова. Молчание безопаснее. И выглядит более весомо. С крыльца открывался превосходный вид.

Щелчок. Пауза. Одно осторожное касание.

– Я читал полицейский отчет, – говорит Шарп. – Подросток за рулем синего «мустанга» въехал на бордюр прямо перед вашей лужайкой. Девчонка весом в тридцать четыре килограмма вытолкнула из-под колес лайнмена-старшеклассника. Но вы оказались недостаточно быстры. А Майк винит во всем себя. Думает, если бы к вам прислушался, до сих пор бы вас избегал, выбрал бы в тот день другую дорогу. И сейчас вы не хромали бы, когда начинаете уставать.

Теперь уже Шарп подается вперед.

– Кто-нибудь счел бы эту историю подтверждением того, что вы обладаете сверхъестественными способностями, – тихо говорит он. – А знаете, как я это называю? Семенами дисфункциональных отношений.

Я жду, но вопрос так и не задан. Считаю ли я, что синий «мустанг» – простое совпадение, или то было божественное озарение?

А я могла бы сказать правду, после стольких лет.

Шарп показывает на снимки.

– Ну, Рыжая бестия, посмотрим, на что вы способны.

Дневник Вивви, десять лет

Цель номер один: перестать стучать в стену.

Цель номер два: перестать грызть ногти.

Бридж говорит, что могла бы решить обе проблемы, связав мне руки за спиной. Сегодня она покрасила мне ногти «Некусайкой». Ужасный привкус. Я сказала ей, что в лаке содержится денатониум бензоат, самое горькое химическое соединение на свете. Оно есть в составе средства для мытья унитазов. Она ответила, что это меня не убьет, зато она когда-нибудь обязательно меня зарежет, если я буду и дальше читать ей названия всех химикатов на этикетках и каждую ночь стучать в стену.

Не хочу, чтобы мне сделали на груди Y-образный разрез, как у того мужчины в маминой подвальной книге мертвых.

Вечером я обкусывала ноготь только на большом пальце.

Но все равно стукнула в стену пятьдесят раз.

Глава 2

Даже не знаю, сколько времени пришлось ждать Джессу Шарпу, прежде чем я решилась огласить свои духовные откровения.

Я разложила снимки сверху, снизу, справа и слева, в конце оставив пять самых показательных, где скорбящие выходят из похоронного шатра, серебряный браслет с подвесками-шармами среди хрупких листьев и черных ягод, селфи в «Инстаграме»^[537], череп, бережно сжатый руками в фиолетовых перчатках, и снимок места преступления в глухом лесу с дрона, объясняющий, почему столько времени только Господь и убийца знали, где спрятано тело.

Я откладываю в сторону снимок с браслетом. Снимок вибрирует от ужаса, но кажется здесь лишним.

Девушка практически выскакивает из селфи: шесть дюймов голого животика над камуфляжными леггинсами, инсулиновая помпа на талии. Такая хрупкая, такая молодая и сексуальная, что больно смотреть. Я раскладываю по сторонам фотографии ее голубых глаз и черных дыр в ее черепе, помещая их в разных концах ряда. Не помогает. Оба снимка по-прежнему обвиняют меня в обмане.

Пока я размышляю, телефон Шарпа звякает, детектив шлет сообщения, задрав ноги на стол в нескольких дюймах от ее лица. Как те ковбои, которых туристы ожидают встретить в любом техасском баре, но которые на самом деле предпочитают свои одинокие владения. Ботинки мягко отполированы, подошвы изрядно протерты. Кожа кенгуру, значит не борец за права диких животных, по крайней мере тех, кто дерется. Ручная работа, тысячи две долларов, денег куры не клюют.

Ботинки, изготовленные по мерке, удобнее беговых кроссовок – сапожник точно знал, где вторая плюсневая кость Шарпа соприкасается с землей. Уверена, Шарп их не щадит.

Я ходячая энциклопедия в том, что касается рук и ног. С раннего детства мать подпитывала мое нездоровое научное любопытство курьезными подробностями, которые замечала на местах преступлений. По внешнему виду обуви можно о многом догадаться, но отпечатки ног – отпечатки ботинок – дают неоспоримые факты.

Рост, вес. Стояли вы или бежали, не разбирая дороги.

Чтобы одурачить ФБР, чем он успешно занимался в течение двадцати шести лет, «Унабомбер» Теодор Качинский^[538] прикрепил к ботинкам подошвы меньшего размера.

Ботинки Шарпа оставляют на земле глубокий, нестираемый след. И это мне тоже известно.

Мне хочется спихнуть их со стола – что за неуважение ко мне и к убитой девушке? Хочется сказать ему, что при таком подходе я ошибаюсь гораздо чаще. Лучше всего у меня получается, когда знание приходит без спроса, а не тогда, когда меня просят подумать над тем-то и тем-то. Не тогда, когда передо мной лежит стопка зловещих фотографий.

Вроде той вспышки, когда я впервые увидела руку Шарпа. Спасает ли он кого-то или топит, заглянула ли я в прошлое, или меня затянуло в его будущее? В любом случае это предопределено.

– Первая буква ее имени – гласная. – Я прерываю молчание, начиная с самого простого.

Не отрывая взгляда от телефона, он убирает ноги со стола.

– С вероятностью в пятьдесят процентов, я правильно вас понял?

– Начинается на «О» или на «Э».

Он поднимает глаза. Моргает, подтверждая мою правоту.

– Скажите мне, как ее звали, – говорю я. – Хочу произнести ее имя вслух. Это придаст мне уверенности.

И ей.

– Одри. Ее назвали так в честь бабушки. Ей было девя…

Я поднимаю руку, останавливаю его, чтобы не узнать ненароком, то ли Одри было девятнадцать, то ли ее бабушке девяносто.

– Так мы играем или нет? – спрашиваю я раздраженно. – Если да, то по моим правилам. Если я спрашиваю, отвечайте только то, о чем я спросила. – Я касаюсь снимка с кладбища. – Думаю, что тот, кто убил Одри, был на ее похоронах. Она знала его. Ее семья его знала. Он обнял ее мать. Вдохнул запах ее духов и чихнул. Но на этом снимке его нет. – Я закатываю глаза, чтобы не видеть, как он обнимает ее мать. – Понимаю, о чем вы думаете. Тоже мне новость. Более половины жертв женского пола убиты своими знакомыми.

– Девяносто, – сообщает он мне. – Девяносто процентов.

Я мысленно делаю заметку – надо спросить, кто чихал на похоронах.

– Не думаю, что Одри была убита или похоронена в Техасе. – Я полна решимости вышибить из него всю самоуверенность. – Не думаю, что она родом отсюда. Это заставляет меня сомневаться в том, что вы расследуете ее дело. – Я поднимаю руку. – Пока ничего не говорите. Убийца был молод. Или в возрасте, но в невероятно хорошей форме. – Я колеблюсь. – И была еще какая-то простыня в зеленую полоску. Не утруждайтесь искать ее на снимках, ее там нет.

– Значит, либо молод, либо стар. Принято. Он нес ее на руках всю дорогу наверх или она шла сама?

– Ее… несли или волокли.

– Почему?

Я не уверена.

– У нее был диабет. Подросток, который учился жить со своей болезнью. Возможно, она страдала булимией. Для нее это был бы трудный маршрут, даже если он как-то не вывел ее из строя раньше.

– Это то, что вы чувствуете в запредельном мире, или то, что видите на снимках?

– Посмотрите на ее селфи, кожа да кости, – решительно отвечаю я. – Пустые пакеты от красных «Доритос» и «Орео» в мусорном ведре. Это то, что я вижу.

Но также я чувствую ноготь, словно рыболовный крючок, у нее в горле. Вкус сточных вод в ее глотке. Вижу размокшие оранжевые чипсы в унитазе. Искусственные красители: Желтый 6, Желтый 5, Красный 40.

– Вы же понимаете, что меня в вас раздражает? – спрашивает он.

– Важнее, что раздражает в вас меня, – парирую я. – Я делаю вам одолжение. Майк сказал, вам нужна моя помощь в поисках пропавшей девушки. Но эту девушку давно нашли, правда? Вы показали мне закрытое дело. Проверяли меня. Мои способности. Характер. Просто скажите, что с ней случилось.

Он постукивает указательными пальцами друг о друга, соединив их треугольником, и вот мне уже хочется заорать со всей мочи.

– Одри Дженкинс. Ей было почти двадцать. Десять лет назад ее убил сводный дядя, Джеб Уэйверли. На санках втащил на холм и зарыл на территории государственного парка Орегона. Восемь лет спустя он признался – не мне, кстати, – когда Одри принялась орать ему в ухо по ночам. Он засунул ее выпускной портрет между матрасом и пружинным блоком. Портрет украл на поминках. Я бы сказал, смело. Я использую это дело в одном из своих курсов по криминологии. Что касается наблюдательности, вы получаете высший балл.

– И это вы называете извинением?

– Я бы извинился, будь на простыне зеленые полосы.

– А вы уверены, что у него никогда не было такой простыни?

– Послушайте, Майк расстроился, когда я решил испытать вас на закрытом деле… что я не поверил ему на слово насчет ваших… способностей. Но я должен был составить собственное представление о вашем безумии, простите за это слово, прежде чем привлечь вас к делу, когда мэр пышет жаром в шею шефу полиции.

Не сомневаюсь: он ждет, когда я спрошу, о каком деле идет речь.

– Не нравится мне, когда меня используют, – говорю я вместо этого.

– Но не так сильно, как мне не нравится идея использовать вас. Вы – кошмар пиарщика. Майк до сих пор считает, что только из-за вас до сих пор ходит по земле. Это конфликт. Если бы вы объявили себя реинкарнацией принцессы Дианы, Майк нашел бы для вас корону.

– Когда принцесса умерла, я уже родилась. Это невозможно.

Он переступает с ноги на ногу:

– Моя тетя Эдди верит, что МИ-шесть убило ее, потому что Диана была беременна от Доди Аль-Файеда.

Я пожимаю плечами:

– Теории заговора основаны на эмоциях. Никто не хочет признавать, что такая необыкновенная личность, как Диана, умерла обычной, случайной смертью.

– Никто не хочет признавать, что любой может умереть обычной, случайной смертью. Вивви, неужели я первый человек на свете, которому нужны доказательства, что вы та, за кого себя выдаете?

Вивви. Имя для самых близких. Впервые мне кажется, что неплохо бы спросить, прежде чем так ко мне обращаться.

– Я не навязывалась, – отвечаю я натянуто. – Никогда не просила Майка втягивать меня ни в одно из его расследований. Я вернулась в город, потому что моя мать умирала. Вернулась, чтобы ухаживать за ней часть этого лета. Я живу и работаю в пустыне Чихуахуа, но сейчас мне приходится мотаться туда-сюда. Я наблюдаю за звездами в национальном парке Биг-Бенд, и моя работа не требует постоянного общения с умершими, да и с живыми тоже, если уж на то пошло.

Я никогда не представляюсь астрофизиком. Слишком помпезно. Именно так сказала мне моя мать в день, когда я получила степень, – убери диплом в стол.

Уверена, Шарп уже все про меня знает – что он, как хороший экстрасенс-мошенник, выудил у Майка все ответы, изучил все письменные свидетельства обо мне с момента моего рождения.

– Соболезную, – произносит он мягко. – Майк сказал, что вы были вундеркиндом – в двадцать пять обнаружили в космосе какой-то особенный свет, который может свидетельствовать, что мы не одиноки во вселенной. Получили солидный грант, чтобы обосновать свою теорию. Самая подходящая работа для такой, как вы.

– Я обнаружила отблеск искусственного света, исходящий от планеты за пределами нашей системы, – сухо отвечаю я. – Свет, не поддающийся объяснению.

– Что ж, посмотрим, что вы извлечете на свет вот из этого.

Он подходит ближе, вытаскивая из кармана еще одну фотографию, маленькую, где-то четыре на шесть. Я ощущаю запах соли на его коже, мяты на его языке, грязи на ботинках, едва уловимый запах сексуального контакта.

Эта смесь сбивает меня с ног.

– Взгляните. – Он выкладывает фотографию на стол. – Она и есть мое дело. Мэр считает, что, если спустя одиннадцать лет мы найдем ее тело, он выиграет выборы.

Я смотрю на девочку трех-четырех лет. На голове торчит задорный розовый бант. За спиной размытые брусья детского игрового комплекса, темная зелень деревьев, зовущая укрыться в их тени. Снимок был сделан до того, как фильтры превратили наши миры в гиперреалистичные, – во времена, когда души умерших еще могли преспокойно являться на фотографиях в виде теней или бликов.

Девочка на снимке молчаливо повторяет мне одно и то же – то, что сказала две недели назад, когда Майк оставил мне этот розовый бант в пакете с уликами.

Только тот бант был сплющен и забрызган кровью.

Это было неправильно, совершенно недопустимо, но в тот день я достала бант из пакета. Провела острым краем по щеке. Позволила слезинке намочить ткань, прежде чем осознала, что плачу.

Я точно помню то единственное слово, которое написала на бумажке с липкой полоской. И теперь понимаю, что из-за этих каракулей сижу здесь сейчас, понимаю, почему Майк думает, что я могу помочь полиции закрыть дело. Его власть надо мной – мое желание угодить ему, сохранить ему жизнь – то, с чем я борюсь, сколько себя помню.

– Все хорошо? – спрашивает Шарп.

Я резко отшатываюсь от стола:

– Не могу простить вам этого слова.

– Какого?

– «Безумие».

– Мне требуется еще поработать над этим делом, чтобы начать вас уважать.

– Это свидетельствует об отсутствии у вас воображения. – Я поднимаю с пола рюкзак, закидываю его на плечо. – Вы никогда не собирались привлекать меня к этому делу, что бы я вам тут ни наговорила. Просто хотели, чтобы я ответила отказом. Вы справились. Получайте, я говорю вам «нет».

Вид у Шарпа невозмутимый. Впрочем, я еще не закончила.

Что-то в этом деле меня смущает. Я тянусь через стол, пальцем подвигаю к нему снимок.

– Этот браслет не принадлежал Одри Дженкинс. Та, кому он принадлежал, до сих пор не найдена. Снимок попал в расследование по ошибке. Какая небрежность. Мы же не хотим сбивать с толку ваших студентов? Или меня?

Ритм, который Шарп отбивает, замедляется. Ладонь сжимается в кулак. Кажется, его пробило. Этот снимок задел его за живое больше, чем все остальное.

– Как интересно, – произносит он сдавленно. – Я показываю вам закрытое старое дело, а вы хотите, чтобы я открыл новое.

Я бегу к своему джипу, припаркованному в дальнем углу стоянки рядом с полицейским участком, но убежать мне не удается. Девочка с розовым бантом преследует меня по пятам, и с каждым шагом ее пухлые ножки вытягиваются, становясь стройными и загорелыми.

Запрыгиваю в машину и захлопываю за собой дверцу. Еще секунду. Благословенная тишина. Девушка испарилась, иногда так бывает. Я включаю зажигание, поднимаю голову, и меня ослепляет июльский блеск, бьющий через открытую крышу. Солнце такое же горячее, как ручка дверцы, ведущая в ад. Впрочем, после двухчасового холода в кондиционированной камере и ад покажется раем.

– Вивви. – Это Джесс Шарп. У окна моего джипа.

Невероятно. На стоянке по меньшей мере пять десятков машин, а мой джип спрятан за широкофюзеляжным белым пикапом с отвратительными толстыми крыльями. Моя сестра зовет их боковыми сиськами.

Как он вообще меня заметил? Шарп протягивает в открытое окно толстую папку, перетянутую тремя резинками:

– Ознакомьтесь с делом о пропаже ребенка. Завтра. К трем.

– Вы что, не поняли? Я сказала «нет». И в любом случае Майк должен был предупредить, что я так не работаю.

Я сую папку обратно в окно. Он даже не делает попыток ее взять.

– Возможно, вам следует пересмотреть методы работы. – Его губы сжаты в тонкую линию. – Бабушка этой девочки устраивает вечеринку по поводу четырнадцатилетия внучки на кладбище у пустой могилы, а ее единственная дочь отбывает срок вместо того, чтобы сидеть рядом и обнимать ее за плечи. Она заслуживает знать, правда ли то, что вынаписали на бумажке с клейкой полоской. И откуда вам это известно.

Он обходит белый пикап спереди. Я слышу писк пульта, и меньше чем через минуту он с ревом выезжает со стоянки. Еще дюйм – и он задел бы мой джип.

Дневник Вивви, десять лет

Мама сказала, что сожгла свою книгу мертвых. Запретила нам с Бридж спускаться в подвал. Думает, мы не знаем, что она водит туда чужих людей, когда мы отправляемся спать.

Прошлой ночью это была пожилая тетя, позапрошлой – мужчина в синем галстуке и с записной книжкой.

Когда я спросила Бридж, она ответила, что это не мое дело, а мое дело – выгружать посуду из посудомойки и прибираться в своей комнате, а то там воняет, как будто кто-то помер.

Сегодня, пока мама была в подвале, я стукнула в стену шестьдесят два раза. Бридж наэкономила денег на новые наушники и теперь спит в них. Боюсь, если я закричу, она меня не услышит.

Глава 3

«Жива» – вот что я написала на том листке с клейкой полоской. Маленькая девочка с розовым бантом жива. Живет где-то в большом мире, и сегодня ей исполняется четырнадцать, знает она об этом или нет.

Я припарковалась на кладбище под старым дубом, укрывшим мой джип листвой. Камуфляжный цвет не мой выбор, но я купила джип задешево у техасского охотника, который женился на очень симпатичной веганке из Вермонта.

Обычно я поднимаю свой мощный бинокль вверх, а не разглядываю в него древние надгробия, такие истертые и бугристые, что напоминают черные камни, упавшие с неба.

Чтобы разглядеть воздушные шарики в нескольких футах от надгробий, бинокль не нужен. Они розовые, как ее бант. Я насчитала трех мужчин и пять женщин, которые стоят вокруг надгробия, взявшись за руки, а воздушные шарики привязаны к их запястьям. Наши ритуалы, связанные со смертью, не сильно изменились с начала времен. Я слишком далеко, чтобы разобрать слова, но три телекамеры утолят мое любопытство, когда под скороговорку диктора я буду смотреть репортаж с кладбища в вечерних новостях.

История девочки разбросана по пассажирскому сиденью джипа. Разорвав резинки на папке, я сказала себе, что прочту одну страничку, не больше, но одна превратилась в две, потом в три, пока я не перестала считать. Чем глубже я закапывалась в эту папку, тем явственнее всплывало смутное воспоминание: мама рассказывала мне о пропаже девочки в Форт-Уэрте, когда я училась на первом курсе в Бостоне. Девочка жила неподалеку.

Тогда мне было не до того, я пыталась найти себя новую там, где никто не знал меня старой. Средствам массовой информации тоже было не до девочки из Форт-Уэрта: массовый расстрел в начальной школе Сэнди-Хук, убийство чернокожего подростка Трейвона Мартина, беременность принцессы Кейт, революционные «Пятьдесят оттенков серого», породившие новый жанр – порно для домохозяек.

Поначалу дело не получило заметного резонанса за пределами Техаса, хотя скроено было идеально.

Любящая состоятельная пара, респектабельные техасские адвокаты, познакомились в университете Южной Калифорнии. Хорошенькая трехлетняя дочь по имени Лиззи с родимым пятном на плече в форме сердечка. Дряхлый пряничный особняк в викторианском стиле с таким количеством тайников, закоулков и закутков, что для их исследования потребовались бы поистине шерлокианские усилия.

Николетт и Маркус Соломон только начали возрождать былую славу особняка, когда маленькая Лиззи пропала. Только что стояла на кухне в голубом сарафане с пуговками в форме ромашек на плечах, и с тех пор никто больше ее не видел.

Мать девочки клялась, что вышла из кухни на десять минут, ответить на телефонный звонок. Ее муж находился в двухстах милях от города у постели умирающей матери. Все двери были заперты на засовы, до которых Лиззи не сумела бы дотянуться – их первыми установили перед заселением в особняк.

Николетт в отчаянии позвонила в 911, решив, что дочь застряла в каком-нибудь закутке дома площадью в пять тысяч квадратных футов, играя в новую игру – прятки с плюшевым мишкой. Минут пятнадцать мать звала Лиззи, пока не сообразила, что ее малышка может сейчас задыхаться в ловушке.

Прибыли пожарные. Затем полиция. Затем собаки.

Николетт Соломон ни разу не изменила показаний в ходе девяти изнурительных допросов: четыре раза ее допрашивали детективы из Форт-Уэрта, которые вели дело в начале, трижды – техасские рейнджеры и дважды – ФБР. Ее муж, адвокат по семейным делам, присутствовал на каждом допросе. Общество, с одной стороны, им сочувствовало, с другой – проявляло признаки растущего недоверия. Почему и куда мог пропасть ребенок из кухни в десять часов утра?

Разве это не трагично, не удивительно, разве это не странно? Более сотни волонтеров под руководством полиции рыскали по гостиничным парковкам в поисках автомобиля, который соседка описала как синий или серый седан со знаками «L» и «8» в номере.

Девять дней спустя буйным цветом начали расцветать теории заговора. Муж неохотно оставил поиски, временно уехав в Восточный Техас хоронить мать. Почти два дня Николетт провела в одиночестве. Глубокой ночью соседи по обе стороны слышали громкий стук, доносившийся из особняка.

Николетт Соломон замуровала дочь в стену? Убийство было случайным? Или намеренным?

Техасские рейнджеры прибыли со своими кувалдами и лучшими поисковыми собаками.

Под детской кроваткой они нашли розовый бант с пятнами крови, происхождение которых Николетт – но не врач – объяснила тем, что Лиззи ударилась головой, когда лазила по игровому комплексу в ближайшем парке.

Супруги утверждали, что дело в мешках с известковой мукой, которые лежали в подвале для устранения неприятного запаха: в течение двадцати лет, пока дом пустовал, подвал облюбовали кошки.

Было доказано, что телефонный звонок, ради которого Николетт вышла из кухни, был исходящим, а не входящим и адресовался ее двадцатичетырехлетнему клиенту, звезде родео, владельцу ранчо в две тысячи акров, на которых можно зарыть труп. Сообщения, которыми эти двое обменивались, доказывали, что у них роман.

Николетт Соломон осудили год спустя. Тело девочки так и не нашли. Косвенные улики включали детсадовский рисунок Лиззи, который мог изображать кровавую драку между родителями, а мог – тарелку спагетти с томатным соусом. А еще показания подруг, которые утверждали, что за две недели до исчезновения Лиззи Николетт после двух бутылок вина пожаловалась, что поспешила с замужеством и рождением ребенка.

На вторую годовщину исчезновения дочери муж Николетт вошел в покинутый им особняк и попытался повеситься на перилах, которые обломились и тем самым спасли ему жизнь.

Слишком много подробностей.

Я усиливаю фокусировку. Шары взмывают в облака, толпа расходится. Мужчина протискивается между сгорбленной пожилой женщиной в платье в розовый цветочек и репортером, который тычет микрофоном ей в лицо.

Язык его тела прост: «Убери это немедленно».

Возможно, заботливый сын. Или угодливый мэр, который цепляется за все еще числящуюся пропавшей Лиззи ради политических амбиций. Мужчина поворачивает голову. Его глаза, словно пули, пронзают меня навылет, хотя я знаю, что на таком расстоянии видеть меня он не может. Я опускаю бинокль.

Не сын. И не мэр. Джесс Шарп – коп, который не верит в чувства. Я бы заметила его еще раньше, но он сменил образ бравого ковбоя на образ биржевого брокера, который удивительным образом ему к лицу. Бежевые брюки, голубая рубашка с воротничком, стильный галстук в зелено-голубую полоску. Только ботинки остались прежними.

Я медленно поднимаю бинокль. Он придерживает пожилую женщину за талию, провожая ее к «бьюику» конфетно-розового оттенка. Помогает ей забраться на водительское сиденье, прежде чем исчезнуть за деревьями, где, вероятно, припарковался.

Я не сразу решаюсь пересечь кладбище, но за двадцать минут ожидания единственными человеческими существами в поле моего зрения оказываются два землекопа, которые возятся в дальнем углу.

На удивление, надгробие Элизабет Рэй Соломон поражает простотой.

Ни выгравированного ангела, ни слов из Библии.

Никаких дат, даже даты рождения.

Только имя.

И четыре слова.

Не здесь, но везде.

Я опускаюсь на колени, рюкзак соскальзывает с плеча и грохается о землю. Я шарю внутри в поисках подходящего инструмента для копания, пусть будет отвертка.

Приподнимаю небольшой кусок дерна у основания могильного камня, прежде чем расстегнуть серебряную заколку, которая собирает мои волосы в длинный тугой хвост. На заколке в форме полумесяца изящная гравировка: «Вивви». Это подарок мамы. Она решила, что полумесяц – мой символ, после того как я схватила полосатого гремучника, нацелившегося на Бридж, которая беззаботно грелась на солнышке в бикини в розово-голубую полосу, и швырнула его через двор. Змея оставила у меня на руке глубокий укус в форме полумесяца. Мне было четырнадцать, но шрам так и не сошел.

Горячий ветер заставляет травы трепетать. Заставляет трепетать меня. Мама здесь. Ее могила, еще в форме холмика красной земли, в тысяче ярдов отсюда. Осознав, что Лиззи похоронена на том же кладбище, где чуть больше недели назад я стояла рядом с сестрой, а черный костюм Майка выделялся на фоне голубого неба, я чуть было не отказалась от дела.

Я опускаю полумесяц в ямку. В заколке застряли волосы. В волосах огромная сила, поэтому я их оставляю. Когда-то женщины хоронили прядь волос вместе с умершими возлюбленными. Мать любила говорить, что она видит будущее в пряди волос задолго до того, как ДНК найдет убийцу в пчелином улье сайта родословных.

Я утрамбовываю дерн, чтобы выглядел нетронутым.

Это скорее обмен, чем подарок. Своего рода признание Лиззи, что в участке я вытащила ее заколку из пакета с доказательствами и сунула в карман. Я аккуратно отцепила заколку от розовой ткани и убрала бант обратно в пакет, надеясь, что Майк не заметит. Решила, что ДНК, которое можно выделить из пятен крови, все еще там.

Я использовала заколку Лиззи, чтобы причинять себе боль, как другие накручивают на запястья резинки. Чтобы сосредоточиться. Разогнать демонов. Заколка сменила наконечник стрелы, заменивший медный крестик, заменивший сережку-гвоздик, заменившую бесчисленное количество предметов с острыми краями, которые я носила в кармане с десяти лет, пока либо не теряла их, либо они не утрачивали надо мной свою власть.

Я украла заколку потому, что она была остренькая и маленькая, а не потому, что услышала, как Лиззи сказала: «Жива». Так я объясняю это себе.

«С днем рождения, Лиззи, – шепчу я. – Повеселись там хорошенько».

Уходя, я каждой клеткой тела чувствую, что за мной наблюдают.

Может быть, Джесс Шарп.

Может быть, крохотная частичка Лиззи, которая еще помнит, где ей следует быть.

Дневник Вивви, десять лет

Сегодня я прочла, что при кремации тело отдают не целиком, как я думала раньше.

Это просто кости, которые специальный механизм измельчает в порошок. А ткани испаряются в печи. Бридж заявила, что не желает слышать мои научные выкладки за столом.

Они с мамой снова сильно поссорились. Бридж хочет знать, кто наш отец, а мама говорит, что отцы у нас разные. Она велела Бридж перестать жаловаться на все подряд, особенно на запах в моей комнате.

Бридж хлопнула дверью спальни.

Мама сказала мне оставить ее в покое.

Велела не стучать сегодня вечером.

Я все равно стучала, только очень тихо.

Глава 4

Судя по количеству пустых стопок на барной стойке, Майк не стал меня дожидаться. Странно, не в его характере звать меня пропустить по стаканчику в полуночный час, час ведьмовства, когда солнце с луной меняются местами, а жены и мужья задаются вопросом, почему их благоверные до сих пор не дома.

Из загадочного сообщения Майка я заключаю, что он хочет расспросить меня про утро с Шарпом и решил, что выпивка сгладит углы. Майк стоит спиной к немногочисленной толпе, фигуры затаились в тенях, как в одной из наших заброшенных шахматных партий из детства.

Я осматриваю бар, как учил меня Майк, когда входишь в незнакомое помещение. На танцполе король встретил королеву, единственную, кроме меня, женщину в баре. Две ладьи в бейсболках глазеют на ее формы, надеясь, что еще могут ее съесть. Четыре пешки, помельче и не такие мужественные, теснятся в кабинке, их сила – в количестве.

Майк – рыцарь без страха и упрека, бесстрашная фигура с лошадиным крупом, нападает внезапно и может взять любую фигуру при помощи простой стратегии и ограниченной тактики.

Я подхожу и машу телефоном у него перед носом вместо того, чтобы поздороваться.

– Ты назначил встречу по этому адресу. В заведении «У Ти Джея». На вывеске написано: «Тобогган Стива».

– Извини. Сила привычки. С год назад владелец решил поменять название. Среди завсегдатаев оно не прижилось.

Я машу рукой мужчине с татуировкой-трилистником на плече, который расставляет на стойке бурбон.

– Стив?

Он поднимает голову:

– Вроде так все кличут. Чем могу помочь?

– «Топо Чико» со льдом и лаймом. «Тито» с вишенкой и сахаром на ободке. И чего-нибудь пожирнее, и чтобы много халапеньо.

Я разворачиваю табурет к Майку:

– Краткая версия такова. Свести меня с Джессом Шарпом не получится.

– Я не прошу тебя с ним целоваться.

– Он мне не верит, – говорю я решительно. – Я не могу так работать. И давай смотреть на вещи прямо – я годами не пользовалась своими… способностями. Начну ошибаться, а ему только того и надо. К тому же я не могу быть объективной. Я прочла половину дела.

То, что я больше не полагаюсь на свои способности, – маленькая ложь во спасение. Я всегда говорю так Майку, с тех самых пор, как вытащила его из-под колес. Мои способности при мне двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, как у проститутки, которая трудится на не знающего жалости сутенера.

Майк понятия не имеет, что попал в точку, давая мне папки с самыми глухими нераскрытыми делами полицейского департамента. Больше всего меня любят убитые и пропавшие без вести. Обычно я могу от них отмахнуться. Но мне случалось анонимно отправлять по почте подсказки. Звонить матерям с разового номера. Я как врач неотложки, который готов зашить рану, сделать искусственное дыхание или констатировать медленное умирание, а после отпустить пациента восвояси и больше никогда его не встретить. Так я объясняю это себе. Что сама позволяю им уйти.

– …Шарпа нужно понять. Он никогда не отступается. Он еще чванливее, чем кажется, но под этим самодовольством скрывается дьявольский ум. Готов залезть в душу осужденному серийному убийце и под пиццу и разговоры о бейсболе на скамейке для пикников вытянуть место, где зарыта еще дюжина чьих-то дочерей. Если бы ты просто присела рядом, то ни за что не догадалась бы, кто из них убийца. Он так глубоко влезает в их ДНК, что ты начинаешь сомневаться: а выберется ли он обратно? Каким бы он ни был, все это ради дела. И если немного актерской игры и пицца не сработают, он прибегнет к другому способу.

– Похоже, со мной он использует кувалду.

Майк решительно ставит стопку, давая понять, что закончил разбор внутреннего мира Джесса Шарпа.

– Сьюзен Джейкобсон, четырнадцать, Стейтон-Айленд. Эшли Хоули, двадцать, Колумбус, Огайо. Холли Уэллс и Джессика Чэпмен, десять, Соухэм, Англия…

Я поднимаю руку:

– Да поняла я, поняла. Дела о пропавших без вести, раскрытые экстрасенсами.

– Ричард Келли, семнадцать, Лимерик, Ирландия, – продолжает он. – Мелани Урибе, тридцать один, Пакойма, Калифорния. Мэри Кузетт, двадцать семь, Элтон, Иллинойс. Эдит Кикориус, четыре года, Бруклин…

– Это часть твоей стратегии по убеждению Шарпа? Не волнуйся, он отыщет, где концы не сходятся. Лазейки всегда найдутся.

– Технически Этта Смит даже не считала себя экстрасенсом, когда привела полицию к телу Мелани Урибе в каньоне, – не унимается Майк. – Работала экспедитором, про исчезновение услышала по радио. У нее было видение – тело Мелани, и она поехала с семьей в долину Сан-Фернандо, чтобы его найти. Прямо на место преступления.

– Однако копы не поверили в экстрасенсорные способности Этты Смит, – возражаю я. – А взяли и предъявили ей обвинение в убийстве. И четыре дня она провела в заключении.

– Пока мужчины, которые изнасиловали и убили Мелани, не признались. Почему ты артачишься? Экстрасенсы – это же твое племя.

Мое племя.

– Ты знаешь, что я об этом думаю, Майк. На одного настоящего экстрасенса приходится тысяча мошенников, которые разрывают людям сердца. Как насчет экстрасенса, который заявил матери Аманды Берри по национальному телевидению, что ее дочь мертва, хотя на самом деле девушка была жива и еще десять лет ее держали в подвале в Кливленде вместе с двумя другими женщинами? Год спустя мать умерла от сердечной недостаточности, думая, что ее дочь погибла. А как насчет той анонимной женщины-экстрасенса, по звонку которой все силы правопорядка округа Либерти были брошены на тщетные поиски массового захоронения в Восточном Техасе?

– А там, оказалось, воняло гнилым мясом из сломанного холодильника? – Майк пожимает плечами. – И что с того? Все ошибаются. Покажи мне копа, который ни разу не облажался.

Мы молчим, пока Стив расставляет передо мной ужин: бутылку «Топо», стакан с сахаром на ободке, четырьмя вишенками и водкой на два пальца во льду, а еще бумажный контейнер с желтым сыром, растекшимся по логотипу: «Ти Джей бар и гриль. Мы не меняемся».

– Одна взрослая «Ширли Темпл» и одна большая порция начос для леди, – объявляет Стив. – Бонусный перчик и вишенки от заведения девушке этого вечера. После того как вы зашли, мои чаевые выросли втрое.

Майк подается вперед, расправляя плечи лайнмена. Стив понимает намек.

Я жду, пока Стив вернется разливать бурбон, его тугие мышцы играют под белой футболкой. Тюремный срок сочится из каждой поры.

– Ты видел трилистник Арийского братства у Стива на предплечье? – выдыхаю я. – И буквы на костяшках?

– Видел. И кстати, он не Стив. Вышел из тюрьмы, но еще не свел лазером татуировки на случай, если придется возвращаться в Хантсвилл. Мы с ним немного поболтали.

– ACAB^[539]. Это по-прежнему означает: «Все копы – козлы»?

– Я думал, там написано: «Все копы – красавчики».

Майк начинает расставлять пустые рюмки, избегая моего взгляда.

– Как ты? Ну, после ухода мамы.

– Серьезно? Тебе интересно, как я скорблю?

– Я все понимаю. Не самое лучшее время, чтобы привлекать тебя к расследованию громкого нераскрытого дела.

– Но технически оно ведь закрыто? Мать девочки осудили, и она в тюрьме.

– Люди не могут забыть Лиззи. Слишком много вопросов, Вивви, и ни одного ответа. И эти вопросы не дают покоя тем, кто разворачивает пока скромную, но перспективную кампанию в поддержку ее матери.

– А мэр?

– Этот решил, что лозунг «Я нашел девочку, которую Форт-Уэрт не забыл» ему подойдет. Хочет въехать на плечах Лиззи в кампанию по выборам губернатора.

– Есть и другая причина, почему ты решил втянуть меня в это дело. – Внезапно я понимаю, что угадала. – И бант тут ни при чем.

Напряженный взгляд Майка подтверждает мои догадки.

– Скажи, в детстве к вам домой часто заглядывали копы?

– Я ведь жила с матерью, чему удивляться. Спектр ее отношений с копами простирался от ненависти до любви. Копы ее арестовывали. Копы с ней спали. Один был выдающимся козлом.

– А ты не помнишь, беседовал ли с ней кто-нибудь о деле Лиззи Соломон?

– Что? Нет. В любом случае мне она не сообщала. Я была в колледже, когда это случилось. – Шрам на ноге ноет, что-то не так. По причине, которую я не могу объяснить, я не хочу признаваться, что мать по крайней мере один раз упоминала в телефонном разговоре о похищенной девочке. – Ты же знаешь, она у нас была настоящая жрица. А к чему ты клонишь? Думаешь, моя мать связана с делом Лиззи Соломон?

– Мать Лиззи, Николетт Соломон, подает в суд на городские власти. Она сделала запрос и по закону о праве граждан на доступ к информации получила материалы дела, все две тысячи триста одну страницу.

Майк опрокидывает стакан и делает последний водянистый глоток.

– Я по-прежнему не понимаю, Майк.

– Миссис Соломон обнаружила в материалах дела короткое заявление твоей матери, сделанное примерно год назад. Оно очень расплывчатое. Она пришла в полицию, но в последний момент струсила. Упомянула автомобиль, который соседка Соломонов видела в день исчезновения Лиззи. Твоя мать утверждала, что автомобиль совершенно точно был серым, а не голубым, и это не «шевроле», а «бьюик». Копы не проявили должного почтения, когда она заявила о своих экстрасенсорных способностях, так что разговор не заладился. Но Николетт хочет знать больше.

– С этим проблема, – говорю я сухо, – ибо мама ныне витает в иных духовных измерениях. А ты, ты же знал это, когда всучал мне свой розовый бант.

Это утверждение, а вовсе не вопрос.

– Возможно, это было счастливое совпадение. – Майк слизывает с пальца желтую каплю. – А ты знаешь, что состав сырного соуса для начос не подлежит регулированию Управлением по контролю за продуктами и лекарствами? Мне не по душе, когда ты так на меня смотришь. Напоминает о том дне, когда мы впервые встретились, и о том, каким малолетним говнюком я когда-то был.

– Мама любила присочинить, чтобы привлечь к себе внимание. Уж мне-то можешь поверить.

– Николетт Соломон так не считает. Она думает, что в отсутствие матери отдуваться придется тебе. Ты – ключ к ее свободе.

– Наверняка так же думает детектив Шарп?

– Ты не ошиблась. Только он считает, что ты не ключ, а граната.

Полчаса назад, после того как «Стив» придвинул мне дегустационный бокал, я переключилась с «Тито» на водку со вкусом грейпфрута «Кэти Трейл Оро Бланко». А Стив разбирается в далласских винокурнях.

Он поочередно зовет меня то Пеппи, то Люси, и я думаю, в тюрьме у него было достаточно времени на чтение детских книжек и прослушивание записей смеха.

Я рассмотрела, что пятнышко под его левым глазом – не опасная родинка, а татуировка, слезинка, которую после нужно будет закрасить. Она означает, что он намерен кого-то убить, но еще не убил.

Я не хочу в это ввязываться. Приторно-сладкий аромат ванили накатывает на меня, когда он проходит на расстоянии фута. Так, домашним сахарным печеньем, для меня всегда пахнет страх. Но это не мой страх и не Стива, это страх человека, которого Стив намерен убить и который сейчас пытается влезть мне в голову.

Примерно на втором бокале я сказала Майку, что мне нужна передышка. Я злилась. На него. На маму. Зато теперь все приятно онемело, особенно нос.

Майкл начал игру, в которую мы играли в больнице, пока моя нога торчала вверх, как подъемный кран. Иногда я думаю, что это были лучшие шестнадцать дней в моей жизни. Майк приходил каждый день после футбольной тренировки и всегда что-нибудь приносил. Батончики «Баттерфляй», книжки-викторины, мамино шоколадное печенье, комиксы о Суперженщине, шахматную доску.

И эту игру. Нашу игру. Которую он придумал специально для нас. Он называл ее «Правда или вымысел». Мы могли часами в нее играть, отвлекаясь от физической боли, непрошенных юношеских чувств, моей одержимости стукнуть в стену за кроватью пятьдесят раз, что выводило из себя женщину с гангреной в соседней палате.

– Правда или вымысел, – говорит Майк. – Блютус назвали в честь короля Харальда Синезубого, жившего в десятом веке.

– Вымысел, – отвечаю я, не задумываясь. – Слишком нелепо.

– Правда. Харальд Синезубый Гормссон совершил чудо: в средние века он соединил Данию и Норвегию, как сейчас их соединяют беспроводные сети. Изобретатели подумывали назвать сеть «флиртом» – ну, ты понимаешь, соединение без прикосновений. изначально «блютус» был просто словом-заменителем, но прижилось именно оно.

Я представляю Харальда. На голове золотая корона, во рту – мертвый синий зуб. Пальцем я прокладываю сырную реку на дне пустого контейнера.

– Правда или вымысел, – говорю я. – Тиромантия – это способ гадания по сыру. Женщины пишут имена потенциальных возлюбленных на кусочках сыра. Первый кусочек, который начнет плесневеть, и есть их судьба.

– Произнеси по слогам.

– Ти-ро-ман-ти-я.

– По крайней мере, слово «роман» я там слышу. Ты ешь сырную материю. Пожалуй, скажу, что вымысел.

– Правда. «Тирос» по-гречески означает сыр, а «мантия» – гадание.

– Это то, чему вас учили в вашем модном колледже, доктор Буше?

– Я узнала об этом из сказки, которую мама рассказывала мне на ночь. Ладно, последний. Правда или вымысел. По состоянию на тысяча девятьсот девяносто восьмой год половина населения Исландии верила в эльфов.

– Почему по состоянию на девяносто восьмой?

– Думаю, такие опросы проводят нечасто.

– Что ж, надеюсь, это правда.

Внезапно он берет меня за подбородок и притягивает к себе. Он не прикасался ко мне так с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. Дрожь пробегает там, где не следует. Сам же сказал, одно прикосновение – и это перестанет быть флиртом. От прикосновения тянется громоздкий опасный провод.

– Я скучал по тебе, Вивви, – говорит он тихо.

Я неохотно отдергиваю подбородок:

– Она же не знает, что мы здесь?

Бармен в десяти футах реагирует на истерические нотки в моем голосе, непринужденным движением бывшего зэка поворачивая голову.

– Твоя жена ничего об этом не знает, – шиплю я. – Ни о том, что ты вечно просишь меня помочь с расследованием, когда я сюда возвращаюсь. Ни о том, что у нас были отношения.

– Постой, Вив. Пожалуйста. Мне жаль. Похоже, я перебрал.

– Найди кого-нибудь другого, Майк.

Я не собираюсь ему рассказывать, что ношу в кармане заколку Лиззи и что земля с ее могилы все еще у меня под ногтями. Что не отпущу Лиззи, даже если мне придется искать ее в одиночку. А если она так же настойчива, как другие призраки, она мне и не позволит.

Позади нас, на крошечном квадрате танцпола, ладья в бейсболке делает опасное движение в сторону королевы.

Майк разрывается между нами, когда я хлопаю дверью.

Я уверена: выберет он не меня.

Дневник Вивви, десять лет

Сегодня вечером мама была такой, какой я особенно ее люблю. Рассказала одну из своих историй на ночь. Я скучала по ним, но она была очень занята в подвале.

Ее истории всегда об интересном. О том, как египетские пирамиды выстраиваются в одну линию с Поясом Ориона, или об эффекте Манделы, когда множество людей уверенно помнит историческое событие, которого на самом деле не было. Например, арахисового масла «Джиффи» никогда не существовало – оно всегда носило название «Джиф», медвежата в книжке всегда были Беренстайновскими, а никак не Беренстейновскими, а колдунья в диснеевской «Белоснежке» не говорила: «Свет мой, зеркальце, скажи», хотя все убеждены, что говорила. Мама утверждает, это не проблема с памятью, а еще одно доказательство существования альтернативных вселенных и наших в них отражений. Она говорит, когда я вырасту и, как я задумала, стану ученым, я сумею это доказать.

Сегодня вечером она рассказала сказку о прекрасной принцессе Марии с волосами цвета золота и кожей, словно взбитые сливки, которая стала возлюбленной короля и принца. Самое удивительное, что они были братьями. Вскоре принцесса стала неудобна, потому что узнала их тайны и угрожала рассказать их всему королевству. Король и принц замыслили недоброе. Принц тайно пробрался в ее покои и опоил принцессу ядовитым зельем. Фрейлина обнаружила принцессу мертвой в ее постели.

Принц бежал к ближайшему морю, и громадная птица приземлилась на берег и унесла его далеко-далеко, чтобы никто и никогда не прознал, что он был в покоях принцессы.

Вот только песок на берегу оказался волшебным, и, когда птица взлетала, она разметала песок по воздуху, и песок разнес все тайны, и их услышал каждый.

И песок, и тайны кружились выше и выше, до самой Венеры, богини любви. И разгневалась богиня любви.

И обратила руки свои огнем и слепила из песка медный меч.

И швырнула его на Землю и убила короля, когда тот ехал в карете со своей прекрасной королевой, а волосы у нее были цвета воронова крыла, и украшала их корона из розовых бриллиантов.

Когда Венера увидела, как опечалилась королева, она подавила гнев. И каждый день в наказание собирала королевины слезы. Но когда принц решил, что тоже хочет стать королем, гнев богини вернулся. И, обратив свои руки льдом, скатала богиня из слез хрустальный шар. И подняла шар к Солнцу, чтобы световой меч сквозь лед поразил принца в самое сердце.

Потом Венера закинула шар на небо и назвала его Луной.

Моя сестра слушала сказку, принюхиваясь к вентиляционному отверстию. Ей казалось, что вонь сочится из стены между нашими спальнями. А мамина сказка – просто еще одна теория заговора про кинозвезду старого кино по имени Мэрилин Монро. Бридж сказала, что нам нужно держаться вместе и не отступать от фактов. Сказала, что любит меня, а такое бывает нечасто.

Глава 5

Прошло три часа с тех пор, как я оставила Майка в баре. В ярости я поклялась, что вечером не приду. Но вот я здесь, на коленках, через дорогу от его дома, тень, бегунья, преследовательница, присела завязать шнурок.

Я была здесь прошлым вечером, и позапрошлым, и еще раньше.

Надо мной – чистая, незагрязненная вселенная, как будто из моих снов.

Луна, подстриженный желтый ноготь на ноге.

Марс и Венера, крошечные бриллианты, ровно там, где должны быть.

Такое летнее небо, как сегодня, – единственная карта, которая была мне дана, чтобы вычислить время его смерти, кроме числа двенадцать и неумолчного стука копыт Синей лошади. Я хотела сказать Майку сразу после аварии – когда мне перестали давать морфий, – что Синяя лошадь все еще на свободе и скоро придет за ним. Синий «мустанг» не более чем вмятина на крыле.

За все прошедшие годы сны порой прерывались на несколько месяцев, но снова возобновлялись. С тех пор как я вернулась в город, они стали яростнее и неистовее, словно время, отпущенное Майку, истекало.

Как будто моя мать подгадала умереть, чтобы я вернулась и раз и навсегда спасла Майка – иррациональная мысль, которую проще выбросить из головы, когда его пальцы не сжимают твой подбородок.

У Майка современный дом, длинный, с большими панорамными окнами – прямоугольниками теплого света. Штор нет. Дизайнеры интерьеров называют такое окно «неодетым», чистым и сексуальным. Майк, которого я знала, не стал бы так жить. Чувствуешь себя, словно мишень.

Даже с расстояния в сотню футов его жизнь видна в высоком разрешении. Хрусталь мерцает в столовом буфете. Сине-белая абстракция над оранжевым диваном парит, словно парус в море или облако над головой. Синяя лошадь на ветру.

Кобура утыкается мне в бедро. Я поправляю ее. В ней мамин пистолет, который она регулярно чистила в подвале. Я нашла его на розовой пластиковой вешалке в ее плательном шкафу. Кобура с ремнями. Пистолет холодит руку и удобно ложится в ладонь. Мама научила нас с Бридж стрелять на заднем дворе дома на Голубом хребте, и каждый день эхо выстрелов разносилось вверх и вниз по дороге, петлявшей между холмами.

Свет фар из-за угла. Я пригибаюсь за раскидистой веткой. Майк загоняет свой старый «бимер» на подъездную дорожку, дверь в гараж поднимается, как скрипучий подъемный мост. Каждый день одна и та же рутина. Он пересекает дорожку между гаражом и домом, проверяет замок на боковой двери, какой-то навороченный «Шлаге». Выходит на середину двора.

Майк крутит головой, наслаждаясь тишиной, а фонари на крыльце с Марса или Венеры кажутся блестящими крошечными бриллиантами.

Пятница в пригороде. Тишина и покой. Так быть не должно.

Чувство вины за то, что не сказала ему правду, гложет меня с давних пор. Но тогда все были так счастливы. С каждым днем мне было все труднее об этом заговорить. Майк выжил. Я выжила. И все постепенно наладилось.

Семья Майка заплатила за мое лечение, включая три операции на ноге. «Анонимный» спонсор внес деньги за дом и арендную плату – иначе нас выгнали бы оттуда еще до того, как я окончила среднюю школу, и открыл трастовый фонд для оплаты нашего с сестрой обучения в колледже.

Но главным было другое: семья Майка помогала нам ощущать себя нормальными, хотя мы с Бридж были почти уверены, что у нас разные отцы и фальшивая фамилия.

Рождество мы всегда праздновали в особняке Майковых родителей на бульваре Элизабет, в каждом окне висели венки с красными бантами, на каждой елке мерцали белые огонечки – не то что старые цветные гирлянды, которые мы с Бридж развешивали в больших проемах крыльца. А внутри, за окнами, Майк подливал нам в горячий шоколад ликер «Калуа», а пили мы его из чашек в форме головы Санты. А после ели баранью ногу с апельсиновой цедрой и мятой. И смотрели «Эту замечательную жизнь» ^[540].

В полночь мать Майка всегда просила мою маму погадать по ладони, хотя я знала, что никто, кроме Майка, не верит в ее предсказания. Впрочем, его мать считала, что это Иисус сделал так, чтобы наши пути пересеклись, и что в воскресении Иисуса из мертвых не было ничего сверхъестественного.

Мы определенно стали выглядеть респектабельнее в глазах соседей, смотревших на нас косо с тех самых пор, как в нашу дверь внесли первый уродский предмет мебели. Соседей, осуждавших розовую прядь в волосах моей матери, ее тринадцать серебряных колец, написанную от руки вывеску на нашем окне, рекламирующую сеансы гадания, нас с Бридж, рыжеволосого эльфа и белокурую Рапунцель, таких подозрительно умных, что перепрыгнули через класс. Более всего их мучил вопрос, чего ради мы перетащили с Голубого хребта на их улицу посреди плоской техасской равнины все наши странности?

Тот день, когда мы оставили Голубой хребет, не был отмечен ни рождением королевских отпрысков, ни похоронами в море Усамы Бен Ладена. Только мама, сестра и я, моргающие перед камерами местного телевидения, пока копы обыскивали подвал и простукивали стены домика, прилепившегося к поросшему соснами крутому склону. Эти воспоминания я зарыла поглубже, как посоветовал мне плохой психотерапевт, но Лиззи с ее тайной заставляла память зудеть.

На моих часах почти полночь.

Двенадцать ноль один. Двенадцать ноль два.

Майк уже внутри.

Через стекло я вижу, как он заключает в объятия моего маленького племянника Уилла.

Наблюдаю, как моя сестра целует мужа в щеку.

Дневник Вивви, десять лет

Бридж оказалась права. Я почитала про Мэрилин Монро и братьев Кеннеди. Мэрилин была принцессой, а братья – королем и принцем. Королевой в короне из розовых бриллиантов была Джеки в своей розовой шляпке-таблетке.

Большой птицей, что приземлилась в песок, был вертолет. Киноактер Питер Лоуфорд помог Роберту Кеннеди сбежать с пляжа за его домом в ночь, когда умерла Мэрилин Монро. Соседи показали, что, когда вертолет взлетал, в их бассейны сыпался песок.

Впрочем, это не официальная версия. Коронер установил, что Мэрилин Монро покончила с собой, приняв пятьдесят таблеток. Рядом с ней нашли пустой пузырек.

Мне кажется, в этом деле много подозрительного. Роберт Кеннеди утверждает, что никогда не был возле ее дома, хотя свидетель его видел. В комнате не было даже стакана с водой, чтобы запить таблетки.

Не думаю, что она сделала бы такое с собой, будучи голой. Я бы так делать не стала.

Прислуга целый час не вызывала скорую помощь, а еще украла простыни и сразу же их постирала.

Бридж говорит, Мэрилин мрачно смотрела на жизнь, а еще у нее была сумасшедшая мать и тяжелое детство.

Не знаю. Мне кажется, ее убили. Надеюсь, приходить ко мне она не собирается.

Вечером у мамы еще одна посетительница. Я слышу, как она плачет всю дорогу к нам.

Сто пятьдесят три удара.

Глава 6

К тому времени, как я завожу джип на подъездную дорожку к одноэтажному коттеджу, где выросла после нашего переезда в Техас, луну уже заволокло тучами. Майк жив. Радость передышки. Отчаяние оттого, что я преследую лошадь на карусели, лошадь, которая в любую минуту может соскочить с круга.

Дом моей матери мрачно темнеет – кусок известняка, ставший другим после ее смерти. Дом хочет, чтобы я ушла. Знает, что я не принесу мира.

На похоронах Бридж ясно дала понять, что разбираться с тем хаосом, который мать оставила после себя, придется мне. Твоя очередь, блудная дочь. Пока я любовалась звездами и принимала почести, Бридж выслушивала гневные материнские тирады. Это ее вызвала среди ночи соседка, когда мама стояла и кричала посреди улицы в одной белой мужской футболке, доходившей ей до колен. Это Бридж потащила маму к нейрохирургу, который диагностировал опухоль мозга. Мы с мамой, с нашей-то интуицией, не сумели ее разглядеть, а Бридж, с присущим ей здравым смыслом, сумела.

Я часто думаю, как тяжело ей было чувствовать себя единственным нормальным человеком в доме, не стучать в стену, не раскладывать за деньги карты Таро на обеденном столе, верить, что лошади бывают гнедые и вороные, а вовсе не синие.

Она была одновременно занозой в заднице и моей неустрашимой защитницей, помогала мне сохранять психическую устойчивость, не отрываться от земли, чтобы я не взлетела, как воздушный шарик, и не лопнула, проткнувшись о первый же сук.

Я развешивала ловцы снов и приклеивала к потолку светящиеся в темноте звезды, я разбила садик для фей с подъемным мостом из зубочистки и крохотным зеркальным озером, я зарыла тайную любовную поэму, посвященную Майку, под кристаллом лунного камня. Бридж повесила на стену плакаты с венецианскими каналами и гаррипоттеровскими башнями Корнельского университета и заперлась в своей комнате, готовясь попрощаться с родным домом. И посмотрите, что из этого вышло.

Я стала ученым, получив докторскую степень в двадцать восемь лет.

Она – жена Майка. С дипломом юриста, который так и не пригодился.

Неужели мы всегда чем-то жертвуем, одним ради другого? Разве, чтобы стать святой, Бридж непременно требовалось побыть мученицей? Могла ли я следовать за своей мечтой о космосе, не ведя себя как эгоистка?

Может быть, я и спасла Майка. Но меня спасла Бридж. Одно неотделимо от другого.

Я выхожу на лужайку, где остро ощущается прошлое. Стою у невидимой в траве ямки. Места, где я спасла Майка. Мать каждое утро втыкала в ямку пластиковый крестик, и каждую ночь его крали – часть ее кармической системы.

Я продолжаю находить пакетики с этими крестиками-зубочистками в ящиках рядом с зубными щетками, носками и годными батарейками.

А вчера сломала ноготь, пытаясь отковырять от окна в гостиной кусок скотча, который годами пришпаривало к стеклу техасское солнце. Он отмечает место, где раньше висело объявление, которое нам с Бридж велели написать спустя неделю после переезда.

Астерия, экстрасенс. Добро пожаловать без предварительной записи.

– Напишите телефонный номер крупно, чтобы его было видно из проезжающих машин, – настаивала мама, новоиспеченная Астерия. Тогда до нас дошло, что она готова открыть двери всем, и ангелам, и демонам, живущим у нее в голове.

Однажды Бридж встала с постели в два часа ночи и фломастером переправила в номере тройки на восьмерки. Но стоило телефону перестать звонить, и мама насторожилась. После телефон звонил, не переставая, днем и ночью. Каким бы ни был процент успешности ее предсказаний, способность мамы за пятьдесят долларов в час вселять в людей надежду была неоспоримой.

Я поворачиваю ключ в замке, со всей силы тяну дверь на себя, снова верчу ключ и расшатываю дверь, пока наконец она не открывается.

Соседи покупали дорогие охранные системы, нас защищала скособоченная дверь с непростым характером и древняя замочная скважина.

Каждая тень внутри – одинокая кошка, скучающая по маме. Где она сейчас?

Мне так хочется улечься в свою старую кровать и смотреть в потолок, усеянный отпечатками звезд, которые давным-давно отвалились. Но меня неудержимо тянет в самый конец коридора. Я не прикасалась к дверной ручке с тех пор, как мать вынесли из спальни в черном мешке. Распахиваю дверь – посмотреть, нет ли ее там.

Мама называла эту спальню комнатой ожидания.

Я шарю глазами в темноте, где она сражалась в шашки со смертью. Кровать аккуратно застелена, грязные простыни убрал добрый работник хосписа. Вонь хлорки. Пустые стены – в самом конце мама говорила, что, когда она смотрит на что-нибудь, кроме чистого холста, у нее болит мозг.

Единственное проявление жизни – мигание красной лампочки автоответчика на прикроватном столике. Мама отвечала на звонки клиентов за две недели до смерти. Я обещала ей, что буду отвечать за нее, когда она уйдет, – до тех пор, пока лампочка не погаснет. Она попросила меня не лгать.

До сих пор мне трудно поверить, что она лежала на подушках в синем с золотом шарфе, обвязанном вокруг головы. Шарф все еще на ее голове в могиле, и этот образ не дает мне покоя. Мама отказалась от химиотерапии, но настояла, чтобы ей обрили голову.

Она умерла через три дня после того, как предсказала свою смерть. В последний час она прошептала, что в свой день рождения подаст мне знак с неба.

Я буду ждать этих знаков каждое седьмое января, пока жива. Всякий раз, когда буду смотреть на небо, что случается нередко. «Если мы отстали на день, месяц или год, это не значит, что мы ошиблись, – говорила она. – Раз уж то, что мы предсказали, случилось».

Я всегда жила под неослабевающими чарами своей матери, в серой зоне между интуицией и безумием. Если что-то не так с ее мозгом, значит что-то не так с моим. Я пытаюсь, не слишком успешно, погрузиться в звезды из водорода и гелия, а не в стрельцов и тельцов, прохождения и озарения.

Тридцать сообщений, автоответчик на пределе. После ковида и Трампа бизнес на экстрасенсорике процветает, и, похоже, его лучшие дни еще впереди. Я нажимаю кнопку, высвобождая поток ужаса.

Женщина в панике из-за того, что ее мертворожденный некрещеный ребенок не совершил переход. Другая боится, что ее самолет в Англию разобьется и спрашивает, какой рейс выбрать: 1602 от «Америкэн эйрлайнз» или 1210 от «Бритишэйруэйз».

Маленькая девочка снова и снова видит сон, как ее младший брат падает с лестницы и ломает себе шею, но мать не разрешает ей разложить подушки на нижней ступеньке. Старик умоляет сообщить, видит ли его жена, страдающая деменцией, все, что происходит в этом мире, в том числе то, как он спит с соседкой, которую она ненавидит. Одинокие озабоченные люди надеются на проблеск любви и света. Многим так и не суждено его обнаружить.

Я останавливаю запись. Перематываю. Положить пистолет на прикроватный столик. Повесить кобуру на спинку стула. Почти целый час я сижу на краю кровати, прилежная секретарша, записывающая имена и телефоны, страхи и беспокойства.

Прослушиваю последнее сообщение, 16:06.

«Это Никки Соломон. Я пытаюсь связаться с дочерью Астерии Буше. Сочувствую вашей утрате». – Она не пытается манерничать, произнося мою фамилию на французский манер, – говорит «Бучет», как типичная жительница Техаса, хотя в материалах дела, которое дал мне Шарп, сказано, что она владеет тремя европейскими языками.

«Сегодня я получила письмо от вашей матери, – продолжает Никки. – Оно было написано два месяца назад. Охранники задерживают почту, чтобы нас проучить. Мне нужно, чтобы вы, используя ваши особенные способности, выяснили, что было вымарано цензорами, а под цензорами я подразумеваю охранника, которого зовут Брандо. – Слова „особенные способности“ и „цензоры“ сочатся иронией. – Я устала подавать прошения. Я невинна, не в смысле невиновна. Именно не-вин-на. У меня были дела с вашей матерью, а теперь, стало быть, у меня дела с вами. Вы в моем списке посетителей в воскресенье днем. Приходите. Прошу».

Николетт Андреа Соломон содержится в тюрьме «Маунтин-Вью» в Гейтсвилле, куда Техас заключает женщин, которые плохо себя вели. У нее большие, умные, правдивые глаза, которым присяжные не поверили. Владелица викторианского особняка, где однажды проходила вечеринка, на которой присутствовали Луиза Брукс и Чарльз Линдберг^[541]. Муж Маркус, пытавшийся подвесить себя, как люстру, там же, в особняке.

Черт возьми, при чем тут вообще моя мать?

По крайней мере, эта женщина не занимается пассивно-активным манипулированием, как Майк или Шарп. Она открытый агрессор. Она отдает приказы.

Шрам в форме полумесяца на сгибе большого пальца начинает пульсировать.

Из девяти моих шрамов этот обычно просыпается первым. Скоро они запоют в унисон, выкликая друг друга.

Первый, второй, третий, четвертый. Пятый, шестой, седьмой, восьмой.

На девятом я едва могу дышать.

Моя мать, чьи свидетельство о рождении и надпись на надгробии гласят: «Дженет Буковски», а вовсе не Астерия Буше, сказала мне, что это признак дара. Каждый шрам – точка входа для духов. Бриджит, названная так в честь богини безмятежности, утверждает, что это начало панической атаки. Возможно, обе правы.

Я откидываюсь на покрывало, стараясь не касаться стороны, где лежала мама. Засовываю руку в карман, нащупываю острые зубцы заколки для волос, принадлежавшей Лиззи.

Я лежу в материнской постели, придавленная невидимыми якорями. Попытайся я поднять руку или ногу, у меня ничего бы не вышло.

Я ожидаю, что в любую секунду в дверь ворвется Лиззи со своим розовым бантом.

Но приходит не Лиззи и не моя мать.

Рядом со мной на спине лежит молодая женщина, ее синие глаза широко раскрыты и не моргают, голова покоится на маминой подушке. Она вытянула руку и позвякивает браслетом у меня перед носом, подвески касаются моих щек, словно крохотные тупые ножички.

Я открываю глаза и подскакиваю на месте. Кровать пуста. Никакой девушки. Никакой подушки.

Я узнаю подвески: единорог, бабочка, сердечко с выгравированной буквой «Э». Они были на браслете, который лежал среди листьев на одной из фотографий в полицейском участке. Той самой, что вызвала смятение у Шарпа, когда я сказала, что она из другого дела.

Тогда я решила, что он включил ее в материалы дела по ошибке.

Только не думаю, что Джесс Шарп из тех, кто ошибается.

Дневник Вивви, десять лет

Мама наняла человека, чтобы установил новый навороченный замок на подвальную дверь. Мне не понравилось, как он смотрел на Бридж. Многие мужчины так на нее смотрят. Но этот знает, где мы живем и как попасть внутрь дома.

Двести два удара.

Глава 7

Меня будят три нетерпеливых вопросительных знака – сообщение от начальницы. Хочет, чтобы я вернулась. Наверняка сидит в своем кабинете в обсерватории под суровым небом пустыни и составляет список дел. Она не любит экивоков, очень прямолинейна, и это часто идет на пользу делу, если только она не расстроена. Я перекатываюсь в сидячее положение на материнской кровати, во вчерашней одежде, в которой следила за домом Майка.

Разглядываю острый шип утреннего солнца на полу, пытаясь придумать ответ. Я понимаю разочарование начальницы. Скоро заканчивается мой солидный трехлетний грант – передо мной стояла задача найти подтверждение дразнящим проблескам искусственного света на натриевой основе с экзопланеты на расстоянии множества световых лет. Источник мерцания, которое я поймала три года назад, так далеко, что, если его испускала неизвестная разумная цивилизация, она могла исчезнуть еще до того, как свет достиг моих глаз. У меня есть двадцать восемь дней до того, как истечет мой доступ к приему/передаче со спутника. Если я ничего не найду, мне будет сложно убедить кого бы то ни было вложиться в поиски лампочки в огромной Вселенной, которая кишит естественными электромагнитными частотами, своего рода хаотическим камуфляжем для того, что я ищу.

У меня останется несколько ночей, чтобы навести на нее телескоп, когда звезды, планеты и спутник выровняются, погода будет благоприятствовать наблюдениям, и я займусь перетасовкой тридцати девяти фильтров, механически перемещаясь по объективу спутникового телескопа, как по гигантскому видоискателю.

Я отвечаю начальнице, что окончательно вернусь через две недели, чтобы полностью сосредоточиться на работе, когда планета и звезда моей одержимости займут свои места. Я напоминаю ей, что тем временем другие ученые могут использовать спутник для собственных проектов.

Я не говорю, что разрываюсь на части, пытаясь понять, где мое место. Что стою на краю черной дыры на Земле, которая чуть не поглотила меня в детстве. Галлюцинации и стуки. Голоса и мольбы. Майк и эта навязчивая потребность защищать и угождать. То, что лучше всего удается скрыть посреди пустыни.

Есть только одна причина, по которой я годами соглашалась играть роль криминального экстрасенса-любителя. Я думала, что в одном из Майковых дел наткнусь на Синюю лошадь. Звучит нелепо; собственно, так оно и есть.

Мама сказала бы, что лошадь, возможно, и вовсе ни при чем. Она могла убить Майка в прошлой жизни или проявиться в следующей. Время нелинейно.

Если мама чему-то меня и научила, так это тому, что наше восприятие ограничено. Даже точная наука утверждает: Вселенная ведет себя так, как если бы мы существовали в одном общем «сейчас». Уравнения теоретической физики могут работать как в прямом, так и в обратном направлении, и как с этим быть?

Левые и правые политики готовы согласиться только в том, что солнце каждый день всходит и заходит. Разумеется, если забыть, что движется Земля, а вовсе не Солнце.

Будучи астрофизиком, я чувствую себя странно приземленной, когда мои глаза путешествуют по небу. Как будто иду по пляжу огромного необитаемого острова, ища отпечаток ноги, выброшенную банку из-под колы – то, что никогда не задумывалось посланием, но тем не менее таковым стало.

Не все так просто и с пропавшими девушками, преследующими меня своими розовыми бантами и подвесками-единорогами. Я затеряна в океане и понятия не имею, где находится остров, и лишь надеюсь не утонуть.

Начальница не отвечает. После душа и четырех чашек кофе я набиваю двенадцать мусорных пакетов. Обеденный стол уставлен хрустальными шарами всех видов, спиритическими досками с планшетками, стеклянными банками с листовым чаем, пахнущим жухлой травой, лунными календарями, которые мама каждый месяц прикрепляла к дверце холодильника, как другие лепят детские рисунки с солнечным диском и лучами-спицами.

Я отвожу маятник назад. Отпускаю. Мы с Бридж придумывали с маятником всякие глупые игры. Мама использовала его для предсказаний будущего.

Шкафчик со свечами теперь открыт, наполняя воздух ароматами десятков свечей всех форм и размеров, незажженных и полусгоревших. Все они отправляются за дверь. Я безуспешно пыталась убедить мать, что химические ароматизаторы токсичны и, возможно, опасны не меньше, чем пассивное курение. Но мать верила в серомантию – гадание по расплавленному и застывшему воску. В гастромантию – когда бурчание в животе считают голосами умерших.

На самом деле для мамы не существовало ничего вне спектра ее экстрасенсорных способностей. В старой картотеке я обнаружила невостребованную астрологическую карту некоего Теда Круза^[542], в которой утверждалось, что в 2032 году его ждут большие неприятности.

Мой телефон пищит на кухонном столе. Я надеюсь, это ответ начальницы относительно времени моего возвращения. Но нет, это сестра, которая не звонила и не писала мне с самых похорон. Смерть матери оборвала тонкую нить, которая связывала нас в созвездие.

Все утро я переживала, что у нее случилось девичье экстрасенсорное озарение и она увидела, как прошлым вечером в баре Майк дотронулся до моего подбородка.

Бубба Ганз в прямом эфире на «Ютубе».

Включи СЕЙЧАС ЖЕ.

Не припомню, чтобы Бриджит писала заглавными буквами или когда-либо упоминала Буббу Ганза. Я знаю, о ком она пишет. К сожалению, знаю не я одна. Бубба Ганз утверждает, что химические вещества в воде меняют сексуальную ориентацию сомов, а правительство использует «погодное оружие», вызывая землетрясения и торнадо, когда люди слишком возбуждены и их требуется отвлечь.

Его подкаст и «Шоу Буббы Ганза» на радио «Сириус» входит в десятку самых популярных. У его провокационного «Твиттера» уйма подписчиков. Он трудится на множестве платформ, внезапно устраивая прямые трансляции, если день не задался.

Я знаю все это, а также то, что его настоящее имя – Боб Смит, потому лишь, что стажер из университета Юты, сидящий в соседнем кабинете, настолько им одержим, что каждую неделю создает мемы с пухлой физиономией Буббы Ганза на астероиде, летящем в направлении Земли.

У Буббы Ганза пунктик насчет космоса, и именно поэтому однажды я ровно минуту тридцать две секунды слушала его подкаст.

Я подключаю наушники. Вожусь с телефоном. Вижу скорее его оскал, чем лицо. Отключаю наушники. Его скрипучий голос разносится по всем углам комнаты.

– …Буше не просто заурядный экстрасенс, которым, как говорят, была ее мать. Она получила докторскую степень по астрономии в Гарварде и работает в обсерватории неподалеку от национального парка Биг-Бенд. Ходят слухи, что она общается с инопланетянами. Ее босс не отвечает на мои звонки. Автоответчик самой Буше сообщает, что она в отпуске. Однако важнее другое: почему полиция Форт-Уэрта после стольких лет решила, что Буше разгадает тайну исчезновения Лиззи Соломон? И почему они держат это в секрете? Ребята, это Джонбенет^[543], только в техасском духе. Мы расскажем о пикантных подробностях из прошлого мисс Буше после небольшой рекламной паузы. А пока немного поболтаем. Пишите мне в Твиттер @therealbubbaguns, хэштег #пряничнаядевочка. Если вы когда-либо проезжали мимо этого викторианского чудища, в стенах которого до сих пор замурована маленькая Лиззи, вы меня поймете. Продолжим после рекламы.

Дневник Вивви, десять лет

Сегодня я получила 105 баллов за сочинение про луну. Мама прочла его, но не прикрепила, как обычно, на холодильник. Она сказала, что луна может быть гигантской проекцией, которую каждую ночь показывает на небе Китай, и нет решительно никаких доказательств, что наши астронавты там были.

Бридж сказала, чтобы я не переживала, сочинение отличное, а мама просто забыла принять таблетки.

Но я вижу, как переживает сама Бридж. Она помешана на запахе между нашими комнатами. Я слышу только аромат ванили и «Некусайки».

Она заставила меня поклясться: я не скажу маме, что она нашла в ее шкатулке с драгоценностями ключ от нового подвального замка. Бридж собирается спуститься туда с отверткой и открыть вентиляционное отверстие.

Я стучала сегодня столько раз, что и не сосчитать.

Случится что-то нехорошее.

Часть 2

Если вы не принимаете методы, инструменты и открытия науки, следующий логичный шаг – отказаться от своего мобильного телефона.

Астрофизик Нил Деграсс Тайсон

Говорю вам, ребята, ботаны – одна из самых опасных групп в стране, потому что в конечном итоге они начинают всем заправлять. Но они продолжают всех ненавидеть, потому что в старших классах не были качками. Поэтому они и стараются всем вредить. Используют свои мозги, чтобы делать людям плохо.

Техасский конспиролог Алекс Джоунс

Глава 8

Расскажет ли Бубба Ганз обо мне всю правду? Или мы снова услышим одну из его вопиющих фантазий? Не знаю, что лучше.

Он разглагольствует обо всем подряд: Элизабет Смарт, похищенная прямо из постели; Джонбенет Рэмси, найденная в подвале; дом Лиззи Борден^[544], ставший гостиницей. И никак не доберется до Лиззи Соломон, замурованной в стене.

История, которую можно пересказать за пять минут, растягивается на тридцать-сорок, как в тысяче других программ или на любой свадьбе, если вас угораздило сесть рядом с незнакомцем. Перед рекламной паузой Бубба Ганз подогревает интерес. Через шестьдесят секунд я поведаю вам мрачные тайны Вивви Буше, так называемого астрофизика и экстрасенса – охотницы за пропавшими детьми.

Оцепенев и больше не в состоянии смотреть, я реагирую только на звук. С телефоном в руке, спотыкаясь, бреду к креслу в гостиной и смахиваю с сиденья стопку маминых счетов.

Женский голос с сексуальной хрипотцой рекламирует особое оружие для самообороны, пистолет, «созданный женщиной для женщин с учетом того, что кисть руки у них более тонкая».

Если я окажусь среди первых пятидесяти счастливчиков, которые успеют зарегистрироваться на сайте продавца оружия, я получу бесплатную коробку патронов. А если в коробке окажется один золотой патрон, стану счастливой обладательницей пропуска в гостевую зону на «Шоу Буббы Ганза».

– Мы снова с вами…

Я буквально подпрыгиваю, не готовая к его грубому мурлыканью.

– Вивви Буше. Мне нравится, когда это имя слетает с моего языка. Все равно как глоток виски «Харрисон бразерс» в пятничный вечер, и это не реклама. А может быть, реклама. Я чертовски горжусь тем, что этот виски создан в Техасе, на земле свободы и фактов. А теперь перейдем к фактам из жизни Вивви Буше.

Из его уст слово «факты» звучит как ругательство.

Впрочем, сейчас он излагает именно их.

Я действительно спасла жизнь полицейскому, который ведет дело Лиззи Соломон. Моя сестра действительно вышла за него замуж. Я отказалась от НАСА ради работы в пустыне, хотя до сих пор выполняю для них разовые задания. Когда-то про мою мать написал журнал «Пипл». Ее действительно арестовывали по крайней мере двенадцать раз, но так и не предъявили обвинение в мошенничестве, потому что, как пошутил Бубба Ганз, «трудно засадить в тюрьму гадалку, если вы не встретили любовь, которая вам нагадана».

Бубба Ганз – заклинатель змей, который связывает их хвостами. Как Рэйчел Мэддоу^[545], если бы Рэйчел Мэддоу сидела на грибах. Он просто продает патроны, но всем плевать.

Когда Бубба Ганз откашливается, намекая на серьезность своих намерений, мне кажется, он делает это у меня в животе. Внезапно я понимаю, что мне от него не сбежать. Понимаю то, что давно знают его фанаты, – их кумир не ограничится зубоскальством. Есть твит, «ТикТок», мемы, пост на «Фейсбуке», и сотни тысяч рук уже чешутся до них добраться.

– Моя продюсер вращает пальцем, будто крутит лассо, – говорит Бубба Ганз. – Хочет, чтобы я перешел к делу, к тому, чего вы так долго ждали. Не знаю, считать ли это проявлением экстрасенсорных способностей Вивви Буше, но ребенком ей уже случалось раскрыть одну тайну.

Мне десять лет. Голубой хребет. Тихо-тихо сижу в темноте на четвертой сверху ступени, бедро Бридж прижато к моему бедру. Как два томика на книжной полке. Испуганные. Боящиеся пошевелиться. Обратившиеся в слух.

Позади нас дверь на кухню приоткрыта на дюйм – я молча умоляла Бридж ее не закрывать. Она не позволила мне включить на кухне свет и на ощупь нашла замочную скважину. Из подвала на лестницу вполз холодок, забираясь под подол моей тонкой ночной рубашки. Вместе с ним снизу поднялось еле заметное свечение. Благодаря ему я вижу голубых уточек с желтыми клювами на моих пушистых носках для сна.

Бридж босиком, розовый лак на ногтях облупился, будто она попала под град. На мизинце левой ноги лака нет вовсе. Через три пальца, на большом, тугое серебряное кольцо, под ним волдырь, который через два дня воспалится. Я буду смотреть на пластырь, облупившийся лак и желтые шлепанцы в горошек со своего места в самолете, когда мы решим сбежать.

Бридж крепче сжимает мою руку. Воздух насыщен плесенью и микроскопическими частицами угля, которые кружат в воздухе, словно мелкая черная соль. Открывая мамину книгу мертвых, я всегда счищаю с обложки слой пыли.

Бридж резко поворачивается ко мне, прижимаясь влажными губами к моему уху. Шепчет, чтобы я дышала через нос. Отстранившись, она оставляет на ухе холодную слюну, заставляя меня брезгливо поежиться. Я толкаю ее в бок, но делаю, как она велела. Дыхание выравнивается, но сердце начинает биться сильнее. Больше всего на свете мне хочется, чтобы Бридж оставила меня в покое, не заставляла вылезать из теплой постели и подслушивать.

Она прижимается так крепко, что металлический кончик отвертки в ее кармане впивается мне в бок. Она нашла ее под нижней ступенькой в ящике с инструментами, который оставил хозяин дома, мистер Дули. В другом кармане – ключ от подвала.

Подошвы ее ступней и мои носки почернели. Как и моя ночная рубашка сзади и задняя часть спортивных штанов Бридж. Позже, когда мы будем оттирать их в раковине, чтобы мама не узнала, Бридж скажет, что «подвальная черная» – подходящее название для краски.

Мне хочется пописать.

Сверху доносятся голоса. Моя мать. Кто-то еще. Кто-то чужой. Женщина. От дверного проема нас отделяют четыре ступени. Они не могут нас увидеть. Мы не можем увидеть их.

Голос у мамы мягкий. Он успокаивает. Как на прошлой неделе, когда я пришла из школы в слезах. Я предупредила учительницу, что с ней случится авария, и, как я и предсказывала, она въехала задом в пикап заместителя директора. Учительница решила, будто я специально подкрутила тормоза.

– Вашему сыну нравится синий? – спрашивает мама.

– Это был цвет любимой бейсбольной команды Лейтона в пятом классе. «Орлы». Они выигрывали все матчи подряд. – Тонкий голосок дрожит.

– Лейтон хочет, чтобы вы думали о синем цвете, когда будете по нему скучать. Посмотрите на небо. Сходите к озеру. Если увидите в небе орла, Лейтон говорит, это будет он.

– Боже мой, я видела орла несколько недель назад на туристической тропе в Гетлинберге!

– Лейтон говорит, вы хотели спросить меня о чем-то конкретном.

Повисает молчание. Боюсь, они слышат мое дыхание.

– Его пикап нашли в ущелье только через два дня. – Ну наконец-то женщина. В голосе появляется сталь. – Я хочу знать, не солгали ли мне в морге по доброте душевной, сказав, что он умер мгновенно. Было ли ему больно. Мне без конца снится, что он зовет меня.

– Он умер мгновенно. – Ответ моей матери однозначен. – Врезался в первое дерево и, даже не успев перевернуться, вознесся на небеса.

Это неправда. Я слышу, как Лейтон стонет среди деревьев.

Всхлипы женщины сменяются облегченным вздохом. Я ощущаю, как ее чувство вины проносится мимо, просачивается в щель подвальной двери, вырывается в открытое кухонное окно и взмывает к орлам и выше облаков.

Скрип отодвигаемого стула. Бридж хватает меня за руку, тянет за собой. Я знаю, что мама сжимает ее в объятиях – женщину, которую я не могу видеть.

Возможно, в то мгновение, когда я услышала, как мама лжет, я любила ее сильнее, чем когда-либо.

Бридж дергает меня вверх. Тащит через кухонную дверь, пока я спотыкаюсь о тысячу иголок, нога затекла.

– Своей авантюрой мама нас погубит. – Бридж злится. Она уже тащит меня по коридору. – Социальная служба приедет и заберет нас.

Я понимаю, Бридж хочет, чтобы я пришла в ужас оттого, что мама тайно делает в подвале свой маленький экстрасенсорный бизнес. Но когда Бридж разбудила меня, я решила, мы найдем чего похуже. Не знаю, что именно. Похуже.

Что-то не в порядке с этим домом. Слова мамы, сказанные вечером, не дают мне спокойно спать. А теперь Бридж со своей бомбой: социальная служба придет и заберет нас.

Бридж настаивает, чтобы мы сняли с себя все, постирали одежду в ванной и повесили ее в шкаф. Зайдя в мою спальню, она делает вид, будто собирается меня уложить. Она разглаживает на простыне каждую складочку – игра, в которой простыня неизменно побеждает. На месте старой складки образуются три новые. Разглаживание простыни заменяет Бридж стук в стену.

– Мама помогла той тете перестать грустить, – говорю я тихо.

– Да ладно тебе. Синий? Вся Земля синяя.

Я наблюдаю, как Бридж, словно бурундук, обкусывает ноготь большого пальца, покрытый розовым лаком.

– Только семьдесят один процент, – возражаю я, не в силах сдержаться.

– Что?

– Только семьдесят один процент Земли состоит из воды. А небо и океан – они вовсе не синие. Они просто кажутся такими, потому что воздух и вода хуже рассеивают желтый и красный. На самом деле мы видим синий свет Солнца.

– Не знаю, кто из вас двоих больше сводит меня с ума. – В голосе Бридж тихая ярость.

– Мы же не уверены, что мама… берет деньги, – возражаю я. – Вот тогда это было бы незаконно.

– Вив, я тебя умоляю.

Капля падает мне на руку. Мне хочется, чтобы Бридж нашла в себе силы не разреветься.

– Может быть, никто не догадывается, что эти люди сюда приходят, – разумно предполагаю я. – Может быть, люди хотят сохранить это в тайне между мамой и своими покойниками. – В темноте я привстаю, чтобы обнять ее, в последнее время это случается нечасто.

– Хватит одного недовольного, чтобы посадить маму в тюрьму, – говорит Бридж, отрывая мои руки от своей шеи. – И что тогда?

Снаружи автомобиль той женщины начинает пыхтеть. Свет передних фар скользит по стене, на мгновение высвечивая лицо Бридж – тушь растеклась, по щекам катятся черные слезы.

Я отчаянно хочу ей помочь, объяснить, что мама была добра к той тете.

Но Бридж непременно спросит, откуда я знаю, что ее сын прожил достаточно долго после того, как его пикап врезался в сосны и рухнул на лесную подстилку.

Достаточно долго, чтобы Лейтон пожалел о ссоре с матерью перед тем, как выйти из дома. Достаточно долго, чтобы позвать ее.

Достаточно долго.

– Завтра выясним, почему так воняет из вентиляционного отверстия между комнатами, – внезапно говорит Бридж. – Я не остановлюсь, даже если придется сломать стену.

Перед рассветом. Бридж за главную. Я словно сонная муха. Мы лежим на животе, всматриваясь в вентиляционное отверстие. Я принесла из кухни оливковое масло, и Бридж занята тем, что смазывает неподдающиеся винты.

Одной рукой я держу фонарик, другой зажимаю нос. Из отверстия доносится тошнотворный сладковатый запах. От ковра смердит бактериями всех предыдущих арендаторов.

Дешевле ковра наш хозяин не нашел – толщиной в четверть дюйма, грубый, как канат. На коже моих костлявых локтей уже отпечатались сетчатые следы. Я дважды обдирала колени об этот ковер, и ни разу – о подъездную дорожку.

Часы на прикроватном столике Бридж показывают 6:14. После похода в подвал мне удалось поспать всего три часа. И два остается до встречи с миссис Аллен, учительницей естествознания, которая позвонила маме и пожаловалась на тормоза. Эта встреча кажется мне куда важнее какого-то вентиляционного отверстия.

Меня мучают сомнения, говорить ли миссис Аллен, что в тормозах покопался ее муж. Она плохая учительница – ни шагу в сторону от учебника. А если когда-нибудь и смотрела на небо, то для того, чтобы увидеть дождь или Вознесение. Но я не желаю ей смерти.

– Почему мы не можем сделать это вечером? – ною я, когда Бридж снова вставляет отвертку. – Мама велела побрызгать туда освежителем воздуха.

– Думаешь, я не пыталась? Она говорит, во всех старых домах воняет, отверстие проржавело, и, расковыривая штукатурку, я его сломаю. Сказала, чтобы спала на веранде, если меня беспокоит запах.

Голос у Бридж надтреснутый, и чем больше она говорит, тем он выше, как у певицы с ларингитом, которая пытается спеть восходящую гамму.

– Она не хочет, чтобы я портила чужое имущество. Сказала… возможно, мы не задержимся тут надолго. Как всегда.

Последние слова она произносит почти шепотом.

Сейчас я не могу об этом думать – снова переезжать, ради чего.

– Ее будильник зазвонит через пятнадцать минут, – предупреждаю я Бридж.

– Винты уже вращаются.

– А все Вивви, палочка-выручалочка, – говорю я, закручивая крышку на бутылке оливкового масла.

Бридж дергает за решетку, которая выскакивает из стены в облаке пыли и штукатурки. Я вижу несколько тараканов кверху брюхом. Сквозь отверстие пробивается свет моего голубого ночника.

Бридж разворачивает ко мне лицо, теперь оно всего в нескольких дюймах от моего. Я знаю этот взгляд наизусть. Вставь ручку в торговый автомат. Распутай мое ожерелье своими тонкими пальчиками. Сунь свою костлявую ладошку под диван – я только что уронила туда ручку.

– Ничего не чувствую, – заявляю я твердо.

– Твоя рука гораздо меньше моей. И у тебя нет ногтей.

– Сказала же – не буду.

– Какой же ты ребенок. Давай сюда фонарик.

Она поднимает с пола спортивный носок и надевает на руку, как марионетку. Направляет луч фонарика внутрь стены.

– Я что-то вижу.

Ее запястье исчезает в стене. Затем локоть.

Инстинкт ничего мне не подсказывает.

Челюсть Бридж отвисает, как будто сестру подстрелили. Когда она выдергивает руку из стены, на ладони сморщенная кожа и кости, в которых с трудом угадывается крысиный скелет.

Бридж сгибается пополам, ее тошнит.

С тех пор как однажды Бридж столкнулась с крысой нос к носу в собственной постели в нашем предыдущем доме, она их ненавидит. Хотя мама сказала ей, что она родилась в полночь – в Час Крысы, согласно китайской астрологии. И что эта встреча сулит счастье.

Я подхватываю трупик первой тряпкой, попавшейся под руку, и мчусь на кухню, где выбрасываю тряпку в помойное ведро поверх остатков вчерашних спагетти.

На самом деле крыса – не самое страшное. Когда я опускаю глаза, чтобы завязать пакет, то понимаю, что второпях схватила любимую футболку Бридж. Теперь она пропиталась крысиными потрохами и грибным соусом, почти неотличимыми друг от друга. После секундного колебания я затягиваю узел как можно туже и выбрасываю пакет в заднюю дверь.

Мне отчаянно хочется вымыть руки, но мама уже спускает воду в туалете дальше по коридору.

На цыпочках я возвращаюсь, чтобы предупредить Бридж, – надо убедиться, что она пришла в себя, вернуть все на свои места или хотя бы заткнуть отверстие полотенцем. Интересно, как она отплатит мне за порчу ее любимой футболки? Добавит острый соус в мои молочно-розовые хлопья «Фрут-Лупс», зубную пасту в печенье «Орео», красный пищевой краситель на зубную щетку или клей во флакон с шампунем?

Вентиляционное отверстие зияет. Бридж снова влезла в дыру и вытащила оттуда кое-что еще.

Ее рука роется в маленькой грязно-красной сумочке с застежкой – фальшивым рубином. Бридж выворачивает подкладку – убедиться, что сумочка пуста.

На полу лежит потускневший тюбик губной помады, десятидолларовая купюра, смятая обертка от шоколадного батончика, кучка мелочи, связка домашних ключей и водительские права.

Я удивлена: почему то, что чувствую сейчас, я не почувствовала гораздо раньше?

Мне незачем заглядывать в водительские права, чтобы понять – Бридж все-таки обнаружила, что` не в порядке с этим домом.

Глава 9

Я вижу четкий снимок: Бридж, я и мама. Мы стоим на лужайке перед уродливым арендованным домом, словно семья, с изумлением наблюдающая, как их имущество сгорает дотла.

Только нет ни брандспойтов, ни пожарных. Есть копы и желтые ленты.

Дешевая атласная вечерняя сумочка, которую Бридж откопала в стене, принадлежала женщине по имени Лиза Мари, в честь Лизы Мари Пресли. Собственная фамилия – Прессли – была на ее водительских правах. Вопреки традиции она сохранила ее, когда вышла замуж, – считала, это единственное, что делает ее особенной.

В ночь своего исчезновения, несколько лет назад, Лиза Мари месяц как развелась. Она сбежала с танцев в Церкви Господа Милосердного, заметив, как во время медленного танца бывший муж поглаживал спину молоденькой регентши, только-только достигшей половой зрелости.

Городские власти ставили на то, что пьяная Лиза Мари спрыгнула со скалы неподалеку от живописного места, где нашли ее старенький универсал. Но не ее тело.

Бридж ставила на мистера Дули, которого однажды застукала: явившись подстричь газон, что случалось еженедельно, он подглядывал за ней в окно ванной.

Мой разум гудел, непривычно пустой, ни одной мысли, будто в теле нет ни единой косточки, ни единого голоса в голове, который мог мне что-нибудь подсказать.

Мы сразу отнесли сумочку маме, которая позвонила старой приятельнице из морга.

Мама сказала, что четыре явных черных пятна походили на отпечатки пальцев, которые ей случалось фотографировать на месте преступлений, – кровавые отпечатки.

Спустя несколько часов двое полицейских, заручившись помощью приятелей из местного бара, ковыряли кирками трещину в подвальном полу, потому что мама сказала, что насчет этого места у нее «предчувствие».

Всех охотничьих собак и немецких овчарок на милю в округе подрядили обнюхивать задний двор. Это было не по правилам, и множество выводов было сделано поспешно, но принесло результат.

Под трещиной в подвале было пусто. Прежде чем сдаться, четверо мужчин долго долбили то, что оказалось нетронутой грязью из начала времен.

Бордер-колли Берти нашел Лизу Мари в сумерках того же дня. Ее закопали под прелестной розовой кальмией в дальнем углу заднего двора – той самой, к которой мама запретила нам подходить, потому что каждая частица этого растения ядовита, его нельзя трогать, тащить в рот, оно настолько агрессивно, что, если на цветок сядет пчела, тычинки распрямятся и прихлопнут ее пыльником.

У мамы всегда был нюх на то, что могло убить нас или причинить нам вред.

Это оказался не мистер Дули, который сразу же указал на одного арендатора – после него мы снимали дом третьими по счету – кочующего шахтера, который задолжал ему больше тысячи долларов и сидел за изнасилования в трех округах.

Когда мы стояли на лужайке и смотрели, как черный мешок с трупом заносят в катафалк, а наше будущее катится под откос, мы ничего этого не знали.

Но Бубба Ганз знает больше нашего. Он выплескивает в гостиную моей матери последний яростный пассаж.

– Жутковато, не правда ли? Экстрасенса, в детстве обнаружившего труп в стене, приглашают принять участие в расследовании, которое может обнаружить ребенка, также замурованного в стену!

Первая наглая ложь.

Лизу Мари нашли не в стене. Я не имела никакого отношения к ее обнаружению. Дело не закрыли бы никогда, если бы не дохлая крыса и не въедливость моей сестры, ни разу не экстрасенса. И Лиза Мари продолжала бы вечно кормить ненасытный ядовитый куст.

– Вивви Буше и впрямь ясновидящая? Или просто воспользовалась ужасной историей из своего детства? – продолжает он. – В своем ли она уме? Или изображает ученого, а сама верит в вуду? Мошенница, которая ищет внимания? И это тело в стене, вам не кажется, что все подозрительно ловко сошлось?

Я яростно выдергиваю эйрподсы из ушей.

В своем ли она уме? Изображает ученого. Мошенница. Это перестает напоминать болтовню шизанутого подкастера, который больше не может перемалывать одно и то же: погодное оружие Джо Байдена, евгенический заговор Билла Гейтса, вампирскую природу принца Чарльза. Такое ощущение, что все спланировано заранее. Против меня. И кто-то хочет пробить лед в громком деле Лиззи Соломон, использовав меня в качестве лома.

Его бешеная паранойя питает мою. Бубба Ганз сотрудничает с полицией? С мэром? Джессом Шарпом? Майком?

На кону мое профессиональное благополучие. Есть тайны, которые я хотела бы оставить при себе, тайны, которые могут повредить научной карьере, над которой я так усердно трудилась. Наука непостоянна: сегодня ты ходишь в любимчиках, завтра все изменится. Даже в мире высоколобых идей и умников с научными степенями верят самому напористому, самому громогласному, тому, кто умеет привлекать фонды. Я до сих пор не берусь за чтение опубликованных статей, не предположив изначальной предвзятости или искажения данных в пользу своей теории. Виновен, пока не докажешь обратное. Потому что заинтересованность есть всегда.

Я пытаюсь убедить себя, что почти все, на чем Бубба Ганз хочет хайпануть, можно почерпнуть из старых журналов «Пипл», вирджинских газет или воспоминаний назойливых соседей, которые продолжили перемывать нам косточки после того, как мы удрали, словно беженцы с карнавала.

На самом деле это не важно. Важно то, что все давно успели об этом забыть. А Бубба Ганз окончательно заврался.

За последние восемнадцать лет три четверти домов в квартале Форт-Уэрта, где я выросла, поменяли владельцев. Вывеску от руки в окне нашей гостиной давно сняли за ненадобностью – мамина клиентура постоянно росла.

На меня больше не показывали как на рыжую чудачку в больших очках, вытащившую из-под колес сынка местных богатеев, или на одну из дочерей гадалки, раскрывшей убийство в Вирджинии, или на кого угодно еще, кроме женщины, которой нравится уединяться в пустыне, чтобы изучать инопланетные луны в форме картофелины.

Что до моих коллег, то, насколько я знаю, они понятия не имели о моем прошлом. Пока Бубба Ганз не решил препарировать меня без анестезии в прямом эфире – еще один труп с содранной кожей в его лаборатории, который не удастся зашить обратно.

Мысль упадническая. Разве не противоречит она тому, о чем я твержу юным талантам, посещающим обсерваторию? Не я ли учу их не отступать перед хулиганами? Драться, если тебя задирают? Не бояться быть собой, эксцентричными, чудаковатыми? Отвергнуть мир соцсетей?

Не я ли заявляю им, что еще не все потеряно? Что у нас еще целых два миллиарда лет, чтобы изменить эту обожествляющую знаменитостей, воинственную культуру йети, пока Солнце не превратит Землю в кусок угля?

Не я ли уговариваю их скептически относиться ко всему, кроме науки, побеждавшей эпидемии, посылавшей на Марс беспилотный вертолет, позволяющей транслировать футбольные матчи из-за океана и писать сообщения итальянской бабушке?

Я неохотно вставляю в ухо один наушник, как будто с одним вместо двух мне будет проще это вытерпеть. Голос Буббы становится елейно-сладким.

– На надгробии Лизы Мари Прессли на Голубом хребте выгравированы слова: «Ни печали. Ни тоски. Ни тревог». Ее родители взяли их из старого госпела Элвиса «В долине покой». Я попробую исполнить его в прямом эфире. Прошу вас, где бы вы ни были, даже если вам покажется, что я нагнал мрачности, склонить голову в честь всех пропавших сыновей и дочерей на этой земле.

Густой бас переливается, словно жидкий уголь. Очень проникновенный голос. Глубокий. Способный проникать в самые уязвимые места. И ничуть не мрачный. В самый раз для церковного хора в небольшом городке.

Эхо пульсирует, как будто Буббы Ганза целый хор, как будто в каждом доме по соседству выкрутили звук на полную мощность. Как будто мои коллеги по обсерватории транслируют музыку в межзвездное пространство, посмотреть, понравится ли инопланетянам больше, чем нам, слушающим сейчас Чака Берри, который зажигает в «Джонни, будь хорошим».

Способность Буббы Ганза источать ненависть, а затем подлизываться к Господу кажется мне особым коварством. Хорошо известно, что он объявил расстрел в Сэнди-Хук постановкой, поддержал смертную казнь для женщин, сделавших аборт, зачитал имена умерших от СПИДа под песню Queen «Еще один повержен в прах» – а потом помолился.

Все, не могу больше. Ни секунды. Я выключаю звук. Вот только Бубба Ганз продолжает напевать, я слышу каждое слово, хотя не знаю текста. Выключаю телефон. Поет.

Слуховая галлюцинация? Мама была с ними на короткой ноге. Захожу в гостиную. Здесь слышно лучше, музыка доносится сквозь щель в нижней части окна, которое не закрывается до конца.

Я распахиваю входную дверь.

Черные ботинки, на носке правого немного красной кладбищенской глины. «Глок» в кобуре кажется частью тела. Выражение лица, которое Джесс Шарп явно берег для меня.

Он протягивает мне телефон, и я вижу на экране Буббу Ганза, который держит палец, как пистолет, у виска – картинка из его подкаста, его шоу на радио «Сириус», его последнего бестселлера и с электронного рекламного щита, который висит на каждой игре «Далласских ковбоев».

Видео закончилось. Этот образ Бубба Ганз с продюсером решили сделать таким же общим местом, как американский флаг. Он продолжает с подвыванием выдавать из динамика телефона своего лучшего Элвиса. Мне кажется, я вижу, как шевелятся узкие губы, хотя это невозможно, передо мной фотография. Бубба Ганз распевает о том, что Господь призовет его домой. О добрых медведях, ручных львах, о ночи, черной, как море.

О долине, где он обретет покой.

Джесс Шарп на моем крыльце, с лицом черным, как море.

Глава 10

Сейчас не самое подходящее время.

Так отвечала мама большинству тех, кто без предупреждения появлялся у нашей двери – юной парочке, желавшей по-быстрому узнать, что написано у них на ладонях, парням в дешевых галстуках, готовых облазать нашу крышу в поисках повреждений от града, полицейским, передающим соседские жалобы, что вокруг нашего дома шляются бродяги.

Иногда она посылала к двери меня.

Джесса Шарпа такой фразой явно не смутить, ни сегодня, ни, вероятно, в принципе. Он нажимает пальцем на «стоп» и проскальзывает мимо меня. Я чувствую текилу, вчерашний перегар. И снова секс. Меня начинает занимать вопрос, не многовато ли секса?

Ненадолго Шарп перестает источать ярость, наблюдая, с каким маниакальным рвением я пакую вещи – ворох пузырчатой пленки, оберточная бумага; коробки и пластиковые контейнеры перегораживают длинный прямоугольник гостиной и столовой. Хипповая занавеска из оранжевых бусин, когда-то разделявшая пространство, валяется в углу. Надоело мне в ней путаться, надоело, что всякий раз она щекочет меня, будто мамина рука среди ночи.

Его взгляд скользит по гостиной, которая не менялась с тех пор, как мне исполнилось двенадцать: телевизор перед окном, призванный защитить от солнца и любопытных глаз; два старых кресла из синего бархата, купленные на распродаже; гравюра Магритта ^[546]с паровозиком, выезжающим из камина; видавший виды продавленный диван, с удобством которого не сравнится никакой другой.

Другая часть прямоугольника постоянно менялась; там то делали домашку, то закатывали праздничный ужин на фарфоровых в цветочек тарелках в День благодарения, то превращали его в мрачную берлогу экстрасенса. Мама переосмыслила посыл своего бизнеса – от холодного атмосферного подвала на Горном хребте до столовой в техасской глубинке, где солнце безжалостно сжигает крышу. Ад с легкостью проникал в любое из этих пространств.

Мама делала все по науке – задергивала темные шторы на эркерном окне столовой, открывала дверцы шкафа, демонстрируя бесконечные ряды флаконов, зажигала свечи, застилала стол алой шалью с золотой луной и ставила в центре хрустальный шар, словно вазу эпохи Мин. Разве не именно этого хотят люди?

Теперь взгляд Шарпа скользит по мне. Черный спортивный топ, черные штаны для йоги, черные кроссовки «Асикс», синяки под глазами от вчерашней туши. Ничего не скажешь, сексуально. Возможно, это запрещенный прием, чтобы меня смутить. Что ж, у него получается.

– Это мой костюм ниндзя, – холодно говорю я. – Зачем пожаловали?

Его присутствие заполняет комнату, как тогда в полицейском участке, вытесняя Буббу Ганза, который, к счастью, молчит. Вот только это не полицейский участок, а мой дом. Я знаю, что законы физики не позволят мне переместить тело Шарпа за дверь. Но я не знаю законов, которые, как он полагает, дают ему право здесь находиться.

Лучше ему присесть. И мне. Жестом я показываю на синее бархатное кресло, очищенное от хлама, сама же опускаюсь на диванный подлокотник немного выше. Я рада, что ему некуда деть ноги. Наконец он полностью вытягивает их, скрестив под кофейным столиком.

– Итак, Рыжая бестия. – в его голосе металл. – Как давно вы знакомы с Буббой Ганзом?

– С чего вы взяли, будто я имею отношение к его безумным выходкам? – Я стараюсь, чтобы голос не дрожал. – На кону моя карьера. Астрофизика – тесный круг привилегированных с эксклюзивной иерархией. Это все равно, что долгие годы стоять пятидесятым в очереди на трон, который ты можешь получить, если будешь паинькой. Мои коллеги верят в существование инопланетян, потому что ни одно разумное существо не может этого исключить, но не верят, что инопланетяне регулярно посещают Великобританию, чтобы рисовать круги на полях. Верят в алгоритмы, которыепредсказывают, что на этой неделе вы купите фисташковый миксер, но не верят, что в 1898 году какой-то писатель предсказал, что «Титаник» утонет^[547]. У моей начальницы на двери наклейка: «Наука подобна волшебству, только она реальна». Вы способны это понять? Никакой магии вы от меня не дождетесь.

– Любите вы толкать речи! Выдохните. А то кожа у вас стала такая… бледная. Послушайте, может быть, вы и не гонитесь за вниманием, но я еще не разобрался. Поймите, утечка могла случиться в участке. Всего-то и нужен один недовольный дежурный, который считает, что вся слава должна достаться ему и Господу Богу, да и немного лишних наличных не помешают.

– А разве не вы только что намекали, что это я разболтала все Буббе Ганзу? – набрасываюсь я на него.

– Я еще не определился.

– Может, отстанете от Господа и присмотритесь к вашим закоренелым атеистам? Большинство клиентов моей матери были верующими.

– А остальные?

– Остальные сомневались, но надеялись, что она докажет им существование Бога.

Он пристально смотрит на меня. У меня странное чувство, будто ему хочется облизать палец и стереть тушь у меня под глазами. Вместо этого он откидывается назад и сплетает пальцы.

– Спустя десять минут после «откровений» Буббы Ганза насчет Лиззи Соломон мы получили сообщение, что кто-то перелезает через забор дома, в котором она пропала. Особняк и раньше был пожароопасным, настоящий магнит для подростков, слоняющихся без дела, а теперь его снова заполонят любопытные. Черт, и никакой сигнализации! Люди будут выковыривать камни, словно это Берлинская стена. Придется поставить там патрульную машину. Выделить еще одну «горячую линию». Нашим аналитикам в соцсетях придется отслеживать в «Твиттере» тысячи бессмысленных сообщений.

– Постойте, – перебиваю я его. – Я читала в сети, что дом продали застройщику, который намеревается его снести.

– Вмешались защитники старины. Предложений о покупке было хоть отбавляй, но отец Лиззи Соломон отказался продавать дом и жить в нем не хочет. Он подключил члена городского совета и судью, чтобы оставить дом нежилым на неопределенный срок. Сомневаюсь, что они верят, будто Лиззи снова появится на кухне, просто потакают его фантазиям.

Он сжимает подлокотники кресла, мышцы предплечий вздуваются.

– Так вы уловили суть? За последние пятьдесят минут моя работа стала в пятьдесят раз сложнее.

– Хорошо хоть мы выяснили, что это ваши трудности.

– Нет, ваши, дорогая моя. Я здесь из-за вас. Вы – причина, по которой найти Лиззи Соломон будет еще труднее, чем было всегда.

Я вскакиваю с подлокотника и иду к двери, где бросила рюкзак. Я пытаюсь сдержать ярость, которую вызывает во мне его резкость, его скользкая обходительность. Роюсь в карманах рюкзака чуть дольше, чем необходимо, и наконец вынимаю папку с делом Лиззи.

Подхожу к креслу, протягиваю ему папку:

– Держите. А теперь убирайтесь.

И снова он ее не берет. Я хлопаю папкой по его плечу. Никакой реакции. Тогда я кладу папку ему на колени, и бумаги рассыпаются. Одним резким движением он смахивает их на пол.

– Мне нужно знать, что говорить прессе. – Как будто он мне приказывает, тоже мне командир. – Не про Лиззи Соломон. Про Вивви Буше. Начнем с убитой женщины на Голубом хребте.

– Тогда вы от меня отстанете?

Он не отвечает. Я размышляю, позволяя молчанию сгуститься. Пожалуй, для меня это будет нелишним. Я хочу задокументировать мой ответ Буббе Ганзу. Достаю из кармана телефон, включаю на запись. Откидываюсь на спинку дивана.

– В суде это не прокатит, – спокойно замечает он.

– Достаточно, чтобы это прокатило с вашим боссом, кем бы он ни был.

Я бросаю взгляд на самое ценное, чем обладаю, – наручные часы, оповещающие меня о времени восхода планеты и пролетах Международной космической станции.

– Итак, могу уделить вам пятнадцать минут, – говорю я. – В том, что мы нашли ту бедную женщину, не было ничего сверхъестественного, если вы об этом. Моя сестра вытащила ее сумочку из вентиляционного отверстия между нашими спальнями в доме, который мы тогда снимали. Но – и это совершенно меняет дело – мама заявила полиции и репортерам, что сама нашла ее благодаря своим экстрасенсорным способностям. Нам она объяснила, что солгала, чтобы отвлечь внимание от нас, но на самом деле мама считала, это добавит лоска гадальному бизнесу, который она открыла в жутком подвале того съемного дома. Поэтому и велела копам сначала покопаться там. В последнем она тоже призналась, но только нам и гораздо позже.

– И что? – подгоняет он меня.

– А ничего. Целые сутки нам не давали проходу. Каждая собака в городе, каждый заезжий репортер знал, что ФБР временно разместило нас в номере двадцать четыре Д местного мотеля, пока в доме велись раскопки. Кстати, «Д» означало, что окна номера выходили на задний двор, и из них была видна дорожка с сорняками в щелях и два шезлонга. На одном вечно валялся один местный завсегдатай и курил траву. Это нас выручило. Он был очень милым. Чувак, куривший траву. Возможно, спас нам жизнь. – Я умолкаю, чтобы перевести дух. – Мне нужно выпить. Смотрите, куда ступаете.

Я вскакиваю так быстро, что у него не остается выбора, кроме как последовать на кухню за мной.

Он подтаскивает к столу дешевый стул с высокой спинкой. Стул угрожающе скрипит, когда Шарп опускается на него всем весом.

Двести фунтов? Двести двадцать?^[548] Его любовницы все до одной плюшевые малютки или силачки ему под стать? Я вынимаю из буфета бутылку виски, спрятанную за оливковым маслом и красным винным уксусом. Из шкафчика над раковиной достаю две маленькие, на глоток, креманки с выцветшими мультяшными персонажами.

– Двенадцать двадцать две, – замечает он, – однако, полдень.

– Спасибо, что следите за тем коротким временем, что мы провели вдвоем.

– Вообще-то, я про виски.

– Бубба Ганз такое не одобрил бы?

Я ставлю креманку перед ним, наполняя ее по черную зигзагообразную полоску на рубашке Чарли Брауна. Себе наливаю до краев.

– На вид как яблочный сок. – Я поднимаю виски. – За Лиззи. И Лизу Мари.

Делаю большой глоток. Терпеть не могу виски, но мне нравятся ощущения, которые он во мне вызывает. От фигурки на стенке моей креманки остались красные и синие разводы. Слишком много циклов в посудомоечной машине. Слишком много ссор из-за того, кому из сестер достанутся способности Чудо-женщины.

Нетронутый Чарли Браун стоит на столе. Шарп пристально смотрит на меня, и это смущает.

– Значит, вас поселили в мотеле, – напоминает он мне.

– Фургоны новостных агентств. Репортеры покупают мне сникерсы в торговых автоматах. Много автомобилей. Как будто у нас вечеринка. Кто-то палит в воздух. Около полуночи все стихает. Мы наконец укладываемся спать. Помню, что накрыла голову подушкой, чтобы не слышать вскриков и тяжелого дыхания из-за стены. И поэтому прозевала, когда мамина клиентка забарабанила в нашу дверь. Она была вдовой и приходила к маме в подвал, чтобы извиниться перед покойным мужем. При жизни она спала с его братом и теперь хотела заранее убедиться, что, когда они воссоединятся у Жемчужных райских врат, все будет кошерно. Она пригрозила маме судом за то, что та занималась духовными практиками, а на заднем дворе у нее, оказывается, был закопан труп, а еще за то, что причинила ей душевные муки, вызвавшие рецидив рака. В конце концов ее увели копы.

– Так много подробностей для маленькой девочки, – замечает Шарп.

– На вашем месте я бы не стала меня перебивать. Часики тикают. – Я стучу по циферблату. – Утром мама собралась в вестибюль за бесплатной чашкой кофе и чуть не наступила на мертвую белку, убитую одним выстрелом в голову, у порога нашего номера. К груди белки дротиком была приколота записка. Мама рассказывала нам много такого, чего не стоило знать маленьким девочкам. Но она никогда не призналась, что` было в той записке, поэтому судите сами, насколько содержание было ужасным. Пришлось самой прочесть в журнале «Пипл», что белка была подарком от одной Аппалачской банды. Убийца Лизы Мари повесился в тюремной камере. Он снабжал героином всю банду. И они были взбешены тем, что мы вроде как его выдали. Даже пристрелили кота нашего домовладельца. – Я позволяю еще одному глотку виски обжечь горло. – Я почти закончила. С виски. И с этим маленьким допросом.

Шарп кивает, неловко ерзает, одна из ножек стула под ним вихляется, как нога старика. Интересно, сам-то наверняка живет в доме, уставленном массивной мебелью, а его девушка тонет в его кровати, завернутая в одеяло, как в пуховое буррито? Я чуть не спрашиваю вслух, но вовремя спохватываюсь.

– Мы провели в номере мотеля весь день. Копы заказали нам с заправки разогретую пиццу и пончики с сахарной пудрой. Вечером мужчина в бейсболке принес маме спортивную сумку «Найк», набитую деньгами. Она сказала, что это деньги ФБР и нас внесли в программу защиты свидетелей, но имена нам менять не придется, как будто такое бывает. Но Бридж подслушала, как мама звонила своему старому любовнику, владельцу автосалона, и пригрозила, что выдаст его жене, если он нас оттуда не вытащит. В эту версию я верю.

Шарп подается вперед, притворяясь, что искренне заинтересован, а не просто слушает по долгу службы.

– Местная газета разместила про нас статью на первой полосе. – Я собиралась говорить о другом, но сейчас мной движут эмоции. – Там было написано… что маму уволили из морга, потому что она хотела оживить мертвого на месте преступления. В этой же статье мою сестру называли «невиданной красавицей», а меня «беспокойным ребенком». Город был готов бросить нас в озеро, как ведьм, – посмотреть, сумеем ли мы выплыть. Может быть, теперь вы поймете, что я никогда не стала бы связываться с Буббой Ганзом. Не испытываю никакого желания пройти через это снова.

Мне снились кошмары, что меня вытаскивают из постели в мотеле и швыряют в водопад Миднайт-Хоул, хотя до него было три часа езды. Моя макушка раскачивалась над черной водой, в ушах стоял глухой рев. Люди на берегу аплодировали, когда я шла ко дну, как делают в зале суда при оглашении смертного приговора.

После переезда в Техас первым – еще до телескопа, – что я попросила у мамы, были уроки плавания. Если придется, я бы хотела продержаться на воде два часа и выжить.

Мне нужно перевести дух. Заткнуться наконец. До меня доходит, что его кувалда весьма эффективна. Он получает именно то, чего хочет. Я протягиваю руку к его креманке, намекая, что ему пора выметаться, и собираясь вылить виски в раковину.

Он хватает меня за руку прежде, чем я успеваю до нее дотянуться. Боль пронзает мою ладонь на сгибе линии жизни. Я снова вижу всплеск – так уже было, когда наши ладони соприкоснулись в участке, – и эта огромная рука, его рука, тянется к волосам, а они извиваются в воде, словно обезумевшие змеи. Образ резко сменяется другим: браслет, почти лишившийся всех подвесок, лежит среди грязи, листьев и ягод на фотографии из участка. Я ощущаю резкие запахи земли и сосен.

– Бриджит Буше, прекрасная, словно фея, соединившаяся в загробной жизни с Джоном Кеннеди-младшим^[549]. – Шарп выводит меня из транса. – Мне всегда нравилась эта фраза.

Его слова разжигают в моей груди медленно тлеющий огонь. И виски тут ни при чем. Он повторил слова репортера британского таблоида года примерно две тысячи пятого.

– Вы все знали! – выпаливаю я.

– Откуда мне было знать все? Как я уже сказал, я слушаю вашу версию. Считайте это проверкой на детекторе лжи.

Шарп ослабляет хватку. Я выдергиваю руку.

Он залпом опрокидывает виски и мягко ставит на стол стакан. Это уловка, чтобы на записи ничего не было слышно. Как будто он ничего не нарушил. Как будто и не пил виски на службе.

– Это был ваш способ меня унизить? – Шарп ухмыляется. – Предложив стакан с Чарли Брауном?

Я стою и думаю, что готова пренебречь законами физики. У меня возникает сильное желание его ударить. Я подхожу ближе, сжимаю кулак.

– Чарли Браун был славным парнем, – говорю я. – Симпатичным неудачником. А вы любите побеждать и умеете ненавидеть.

– И к какой команде вы присоединитесь, Рыжая бестия? Победителей или проигравших?

По выражению лица я вижу, что Шарп заметил мой кулак. Он встает, идет к выходу, на ходу открывая дверь c москитной сеткой, ведущую к двум бороздам подъездной аллеи. Сегодня он не настроен заламывать мне руки за спину.

– Встречаемся в доме Соломонов в половине одиннадцатого, – говорит Шарп. – Адрес я пришлю сообщением. Мне хотелось бы получить… ваше заключение.

Слова легко слетают с его губ, как будто он приглашает меня на ужин. Как будто моя ладонь не сжата в кулак. Как будто нет ничего странного в том, что он выбрал ночную прогулку на место преступления вместо того, чтобы осмотреть его при свете дня.

Я медленно мотаю головой.

– И все-таки вы придете, – говорит он, излучая изрядную самоуверенность. – Мы ведь оба понимаем, дело не во мне и не в вас. Главное – найти Лиззи.

Глава 11

Я там, куда Шарп меня пригласил, только на полтора часа раньше. Ставлю ногу на первую металлическую перекладину, идущую вдоль ветхой ограды дома Соломонов. Я не так уж много вешу. Подъем будет несложным.

Сигнализации нет, сказал Шарп. Нет и света. Только тусклый отблеск уличного фонаря да мерцание за шторами второго этажа соседнего дома.

Дуб, раскинувшийся, словно цирковой шатер, служит мне прекрасным укрытием. Я проехала мимо двух знаков, предупреждающих, что соседский надзор охраняет этот квартал семь дней в неделю. Эти знаки и, кстати, копы беспокоят меня куда меньше, чем соседи, решившие взглянуть на небо, где собирается ураган. Техасцы одержимы страхом перед ночными торнадо, которые сметают спящие дома, будто фишки с доски в «Монополии».

Ураган – движущаяся красная точка на метеорологическом радаре моих часов. Я установила таймер, который завибрирует у меня на запястье через сорок пять минут, и планирую убраться отсюда до того, как явится либо ураган, либо Шарп.

Я на заборе, пытаюсь сориентироваться. Луна еще висит над горизонтом. Сквозь густую листву я различаю острые крыши трех фронтонов и сердитые голоса, но не могу разобрать слов. Голоса принадлежат двум копам и четверым подросткам перед особняком, отрицающим, что от них пахнет марихуаной, – я заметила их, когда парковалась в нескольких домах отсюда.

Пока в доме Соломонов относительно тихо, но впереди долгая ночь. Меня воспитывали в вере, что три часа ночи – дьявольский час, когда зло наиболее активно вершит черные дела, а страдающие бессонницей просыпаются, сами не ведая отчего, пока Бридж не поведала мне, что это нелепая выдумка из фильма «Шесть демонов Эмили Роуз».

Я ненадолго закрываю глаза и прислушиваюсь – мне нравится звук наверху, который доносит ветер. Таинственные голоса. Так мама объясняла шелест деревьев перед бурей. Или псифиризм, если вы ученый.

Как обычно, в голове слишком много болтовни.

Таймер включится через сорок три минуты.

Потянувшись, я хватаюсь за толстую дубовую ветку, нависающую над забором. В большинстве своем деревья, по которым мне случалось забираться по ночам, чтобы смотреть на звезды, были лестницами. Проще спуститься по этому слоновьему дубу, чем спрыгнуть с высоты двенадцати футов, приземлившись на лодыжку, которая все еще болит спустя двадцать лет после несчастного случая.

Я подтягиваюсь, наполовину ползком, наполовину скользя вдоль ветки, пока передо мной не открывается вид на особняк – бледно-розовый свадебный торт в несколько уровней, который в сумерках кажется серым и мрачным. Качнувшись, я принимаю сидячее положение, крепко сжимая ветку над головой. Замысловатые завитки, вдохновившие Буббу Ганза на хэштег «пряничнаядевочка», почти не видны. Теперь я могу различить силуэты пяти фронтонов. Крыльцо, окружающее первый этаж. Железные перила «вдовьей площадки»^[550] на третьем. Восточная башенка напоминает бумажную трубочку, которую дизайнер свадебных тортов ради пущего эффекта украсил глазурью.

Башенка, возможно, тоже пустышка, которую архитектор придумал для красоты. Она служит фоном для половины фотографий в прессе, которые я видела, вдохновляя авторов заголовков от Остина до Нью-Йорка. Кто похитил техасскую Рапунцель? Золушка и глухарь.

Это не единственные снимки дома, которые я изучила. В папке, что дал мне Шарп, несколько исторических фотографий особняка Соломонов: официальный черно-белый снимок на фотоаппарат «Хассельблад» 1918 года, сделанный английским архитектором; снимок свежепокрашенного в желтый дома для рекламного проспекта 1962 года; цифровые снимки криминального фотографа 2012 года, где ветхое состояние особняка само по себе криминал, а из желтого там – лента вокруг места преступления, зовущая Лиззи домой. Всего три владельца, но тридцать два года из девяноста четырех в особняке никто не жил.

Почти столетняя история давит на мозг, накатывая подобно волнам.

Я знаю наверняка лишь то, что в этой очень длинной книге Лиззи Соломон отведено всего несколько страничек.

Только дойдя до середины заднего двора, я вспоминаю о переключателе на бейсболке. Я никогда раньше ее не надевала – этот десятидолларовый подарок от Санты я вытянула вслепую на рождественской вечеринке в обсерватории, а сегодня решила, что мне могут пригодиться свободные руки.

Я с силой нажимаю на поля, чтобы включить две светодиодные лампочки. Успела попрактиковаться дома. Дешевое устройство срабатывает только при сильном нажатии. Его яркость посреди серого марева заднего двора впечатляет. Испугавшись, я пытаюсь выключить лампочки. Снова и снова. Бесполезно. Я излучаю свет. Соседи.

Я быстро поворачиваю голову, и лампы отбрасывают длинный след на пятьдесят футов. Слева заросший сад, справа – отдельно стоящий гараж из пятидесятых – никаких финтифлюшек в духе свадебного торта.

Прямо передо мной на пути к заднему крыльцу протянулась полоса препятствий размером два на четыре, фанера, белые пластиковые пакеты, от которых исходит гнилая вонь сырой земли. Материалы для ремонта так и не пригодились. Меньше чем через двадцать секунд я на крыльце, вне поля зрения соседей.

Ранее я ввела в поисковую строку фразу: как проникнуть в дом Лиззи Соломон. И на «Реддите» сразу же нашлось упоминание об огромной дверце для собаки, встроенной в одну из задних дверей дома. В комментарии было написано, что «в нее без труда влезет маленькая женщина или мужчина при условии, если у них не слишком толстая задница» – хитроумный совет от @SkinnyMinnie22, испробовавшей этот способ самостоятельно или просто решившей поумничать; в любом случае девица явно еще живет с родителями.

Дверца для собаки на месте – заманчивая дыра с ободранными пластиковыми створками, шлепающими на ветру. Магниты, державшие их на месте, давно исчезли. Да в такую дыру пролезет четыре таких, как я.

Интересно, почему овчарка Соломонов не защитила Лиззи, когда та попала в беду?

Почему дверцу не заколотили?

Может быть, мне не стоит ломиться в дом с таким количеством неизвестных?

Я застреваю где-то на полпути в дыре.

Шарп только что закончил вытаскивать меня оттуда. Я лежу на крыльце животом вниз. И все еще ощущаю его большие пальцы на бедрах, пока остальная ладонь сжимала мою обнаженную талию в том месте, где задралась рубашка.

– Есть способ гораздо проще, Рыжая. Смотри сюда. – Впервые я слышу в его голосе искреннее веселье. Еще один удар по моему чувству собственного достоинства.

Я прекрасно знаю, что` он намерен мне продемонстрировать, потому что тоже об этом подумала, прежде чем нырнуть с головой в омут. Шарп опускается на колени, просовывает руку в собачью дверцу, отпирает и снова запирает замок.

– Тебе не нужен размах крыльев, как у Мануте Бола^[551], чтобы проделать такое. Или дождалась бы меня и вошла на законных основаниях, по судебному постановлению.

– Собираешься меня арестовать?

– Еще не решил. Тебе повезло, что я пришел один и заранее.

Я встаю, стараясь не морщиться из-за царапины на животе, которую получила, пока меня тащили вдоль ржавой металлической рамы, и не гадать, как давно мне делали прививку от столбняка.

– Когда лезешь через ход, которым может пройти любой зверь, меньше чувствуешь себя взломщицей, – бормочу я.

– Ты ослепляешь меня этой штуковиной, – говорит он, сдергивает бейсболку с моей головы, выключает одним нажатием и вешает на старый фонарь у двери. – Еще одно правило грабителей: никогда не нацепляй на голову вифлеемскую звезду. Лично я сомневаюсь, что волхвы ее видели, но тебе лучше знать, ты у нас астрофизик.

И не надоест ему развлекаться таким манером?

– Ты сказал, что копы не патрулируют территорию. – Я пытаюсь оправдаться. – Только патрульная машина перед воротами.

– Я сказал, в особняке нет сигнализации. И твое объяснение не слишком смахивает на извинение перед представителем закона.

Я размышляю, как ответить.

– Лично я не возьмусь отрицать, что примерно во время рождения Иисуса на небе наблюдалось небесное явление. Сверхновая, комета, необычное расположение планет. «Волхвы» означало «астрологи, астрономы», так что за небом они наблюдали. В анналах их повысили до «мудрецов» и «царей», потому что «астрологи» не отвечали христианским ценностям.

– Еще одно доказательство того, что искажение истины началось еще при Иисусе.

Думаю, гораздо раньше. Шарп растягивает слова, волоча меня за собой через задний двор. Спотыкаясь, бреду за ним, чувствуя, что выбор у меня небольшой.

Он щелкает выключателем, освещая узенькую комнатку со шкафами и полками вдоль обеих стен. Под одним из шкафов – мраморная столешница. Есть еще три человеческие двери: одна прямо передо мной, две спереди по сторонам; таким образом, выходов четыре, если не считать собачью дверцу.

Мы в помещении, которое раньше было оживленной буфетной, где слуги превращали тарелки в произведения искусства, живущие лишь несколько мгновений, и никто не увековечивал их в «Инстаграме». На то, что мы все же не в 1918 году, намекают пластиковые крючки для одежды на стене над икеевским органайзером с четырьмя отделениями. На каждом до сих пор написано черным маркером: «Лиззи», «Мама», «Папа», «Пеппер». В последнем все еще что-то лежит: красный поводок, банка антикоррозийного аэрозоля, молоток.

– Сюда.

Шарп все еще тянет меня за собой. Я официально признала смену власти. Он быстро сворачивает налево, и я оказываюсь посреди другой комнаты. Он нащупывает выключатель, на потолке зажигается тусклая лампочка – после темноты за окном ощущение такое, словно слишком быстро сняла солнцезащитные очки.

Требуется всего несколько мгновений, чтобы понять: комната полностью выпотрошена. В глубоких проломах стен просвечивает деревянный каркас. Во все стороны тянутся оголенные трубы и электрические провода. Ни плиты, ни холодильника, ни шкафчиков, ни стола со стульями. Это развороченное месиво – кухня, откуда пропала Лиззи.

– Что… что здесь произошло? – тихо спрашиваю я.

– Сочетание полицейского рвения и работы мародеров. Это была одна из немногих комнат, которую Соломоны отремонтировали полностью. Они не стали ничего трогать, даже после обыска, в надежде, что Лиззи найдется. Когда вор начал продавать за сто долларов кружки из шкафчиков на сайте «Крейгслист», Соломоны согласились демонтировать оставшуюся часть кухни, чтобы не поощрять воровство. Николетт Соломон уже сидела в тюрьме. Она обратилась за помощью к брату, подрядчику. Похоже, он перестарался.

– А остальная часть дома?

– Ее брат снес почти все, но осталось немало деревянных завитушек и стеклянных витражей, которые еще можно разобрать на сувениры. – Шарп нетерпеливо скрещивает руки на груди. – Итак, ты здесь. Что чувствуешь?

– Жгучее унижение, – отвечаю я. – Желание никогда тебя не встречать.

– А что чувствуешь насчет Лиззи? Можешь сказать, где она стояла в последний момент, когда ее видела мать?

– В двух футах слева от тебя. Рядом с бледно-серым пятном от холодильника. На схеме в твоей папке, которую я просила мне не показывать, это место отмечено красным крестом. И вообще, мне кажется, ты здесь только для проформы. Отчитаться перед начальством. Но если отвечать на заданный вопрос, то я не чувствую ничего.

– Может быть, сама выберешь место?

– Серьезно?

– Иди туда, куда тебя потянет энергия.

– Что ж, это лучше, чем когда тебя тащат за шкирку. Надеюсь, ты знаешь, где выключатели?

– Большинство ламп за пределами кухни разбиты. Так что не наступи на битое стекло. Или в беличье дерьмо. – Он взмахивает фонариком, которого я раньше не замечала.

– Напомни мне, почему мы делаем это ночью?

– Чтобы не наткнуться на троллей Буббы Ганза, которые будут снимать тебя так, словно стреляют очередями.

Или стрелять так, словно снимают меня.

– Ты записываешь?

– Да, на видеорегистратор. – Он касается небольшого устройства на плече, которое я поначалу приняла за фонарик. – Нам обоим это не помешает. Итак, куда идем?

– В комнату… Лиззи. Я понимаю, это слишком очевидно.

Я не сдерживаю сарказм.

Он тянется в задний карман и достает сложенный лист бумаги:

– Схема. Я не был в этом доме два с половиной года. И теперь не помню, где находится ее комната.

– Наверху. Я хотела бы пойти одна.

– Ох, Рыжая. По многим, многим причинам… нет.

Не то чтобы я рассчитывала на другой ответ. Я уже вышла в узкий коридор, ведущий в фасадную часть дома. Легкой походкой Шарп следует за мной, наши тени скользят по стенам, длинноперые птицы на обоях разодраны в клочья, словно побывали на войне.

Мы доходим до большого круглого вестибюля. Красные и синие огни полицейской машины окрашивают матовые стеклянные овалы на обеих створках парадных дверей. Желтый свет от фонарика Шарпа скользит вверх по двойной лестнице с перилами, заставляющими меня вспомнить о струнах прекрасного рояля. Изысканная люстра над нашими головами разбита вдребезги и свисает, словно выбитый зуб.

– Имперская, – говорю я тихо.

– Что?

– Лестница, разделенная на две части, как эта – отдельные пролеты, ведущие к одной площадке, – называется имперской.

– Это важно?

– Подожди. Молчи.

Я замираю на месте, погружаясь в прошлое. Молодая черноволосая женщина с коротким «бобом» в стиле двадцатых спускается по лестнице, чтобы чмокнуть в щеку мужчину, которого ей не следовало целовать. Два старых друга прощаются, не подозревая, что это их последняя встреча. Мальчик в красных бутсах тайком выскальзывает из дома в неположенный час. Убитый горем отец обрушивается на паркет после того, как пытался повеситься на прогнившем столбике перил.

А вот и Лиззи. Я чувствую Лиззи.

– Вот место, где ее отец пытался повеситься. – Шарп направляет фонарик на высоту в пятнадцать футов – на ту часть перил, что укреплена большим куском фанеры.

– Лиззи любила прикладывать сюда ладонь.

Я поглаживаю искусное украшение на верхушке ближайшего столбика – русалку с длинными вьющимися волосами. Провожу пальцем по шероховатым чешуйкам хвоста, думая о человеке, который вырезал их одну за другой, человеке, жившем и умершем за океаном, говорившем на нежном наречии, которое звучит у меня в ушах, словно флейта.

– Лиззи могла дотянуться только до кончика хвоста, – продолжаю я. – Ей приходилось подниматься на третью ступеньку – сюда – и наклоняться, чтобы дотронуться до волос. – Я поднимаюсь на третью ступеньку. – Она не раз отсюда падала. Мать говорила ей: «подожди еще годик – и будешь доставать».

На последних словах мой голос срывается.

– На этом плане не видно, где комната Лиззи, – перебивает Шарп, пропуская мои слова мимо ушей. – Нам придется обходить комнату за комнатой, пока не найдем.

– Это не важно, – говорю я. – Я ее узнаю.

На двенадцатом шаге мои часы вибрируют на запястье, подавая слабый сигнал тревоги. Ураган надвигается.

Глава 12

В комнате Лиззи так же пусто, как и на кухне. Даже еще более пусто. Здесь грустно, чисто подметено, душно. Воняет свежей краской. Под лучом фонарика стены кажутся бледно-голубыми или серыми. Царапин нет, но под краской различимы неровности. Мазки напоминают мне небрежные рисунки ветра на песке. Бридж всегда красила свою спальню в голубой, но ее спальня больше походила на утробу, чем на могилу.

Где ты, Лиззи? Почему я не могу нащупать твой пульс?

Такая же звучная голубая неподвижность, как на строгой картине Эдварда Хоппера^[552], изображающей заброшенный старый особняк, отрезанный от мира – метафорически и физически – железнодорожными путями. Дом, где только гудок поезда может составить компанию.

Я поджимаю губы и молча выпускаю струйку невидимого дыма.

Шарп расхаживает по комнате, оставляя в пыли дорожку следов. Он явно ждет, что я скажу. Когда тишина не играет ему на руку, она его раздражает.

– Маркус Соломон закрашивает граффити в комнате дочери по крайней мере четыре раза в год. – Шарп не желает дать мне сосредоточиться, потянуть время. – А приходит еще чаще, просто поболтаться в ее спальне. Приносит портрет Лиззи высотой в два фута, который нарисовал его друг, переносной холодильник с пивом и складной стул.

Шарп стучит по стене рядом с гвоздем.

– Вешает картину сюда. Ставит стул в шести футах от стены, часами сидит, уставившись на уродливую любительскую мазню, имеющую самое отдаленное сходство с его дочерью, и читает Библию. Один из моих приятелей-копов как-то раз с ним поболтал, и ему удалось влезть к нему в душу. Называет Маркуса убогим. Или унылым. В общем, какое-то слово на «у». Угрюмым персонажем романа Кормака Маккарти, который не может вырваться с его страниц.

Да ты и сам оттуда же, с тех же страниц. Неужели я сказала это вслух? Нет, не думаю. Выражение его лица осталось прежним. Когда у меня в голове это ощущение, мутное, зыбкое, когда разум просеивает образы один за другим, я уже ни в чем не уверена. В детстве держать язык за зубами мне помогала сестра – тыкала меня под ребра и шептала, чтобы я заткнулась.

– А как остальной дом? Почему бы ему не нанять охранную фирму? Это же бессмысленно.

Шарп пожимает плечами.

– Честно сказать, он с трудом платит налоги за особняк. Живет в трейлерном поселке в Саут-Форт-Уэрте. Карьера Маркуса Соломона пошла под откос. Неудивительно. Адвокат по семейным делам – неудавшийся самоубийца, жена в тюрьме и куча клиентов, уверенных, что он помогал прятать тело.

– Он навещает жену?

– Каждый вторник.

– Ты считаешь его виновным?

– Это ты мне скажи, – спокойно отвечает Шарп. – Это ведь ты утверждаешь, что Лиззи жива.

Я открываю шкаф размером с гроб, на уровне глаз деревянная перекладина с двумя пластиковыми вешалками. Здесь тоже видна свежая краска, только покрашено еще неряшливее. Шарп направляет луч фонарика внутрь, и я различаю фразу: «Yo estuve aqui», выведенную тонкой синей линией.

Yo estuve aqui. Я была здесь.

Сейчас Лиззи уже не кажется мне живой, но Шарпу я этого не говорю. Я разворачиваюсь к нему лицом:

– Мы ничего не добьемся, если ты будешь настаивать, чтобы я связалась с Лиззи в твоем присутствии. Я перелезла через забор, потому что хотела сделать это в одиночку. Но даже тогда я не особо рассчитывала, что у меня что-нибудь выйдет.

Потому что так это не работает. Лиззи скорее подскажет мне что-то важное, когда я буду стоять в душе и брить ноги.

Шарп разворачивает камеру, направляя ее на мое лицо.

– Я сомневаюсь, – говорит он. – Все эти русалочьи хвосты и прочее. Так, что дальше?

Я подхожу к узкому эркеру из трех окон, образующему укромный уголок. Здесь стояла ее двуспальная кровать, прямо рядом с окном, чтобы она могла смотреть в обе стороны. Со мной говорит не Лиззи, сейчас говорит дом. Шарп не понял бы разницы, поэтому я держу свои мысли при себе. Все три рамы закрашены намертво. Ручки оригинальные, как и стекло, неровное, но без трещин. Те, кто укладывал Лиззи в эту кровать, не хотели, чтобы она выпала из окна. Тогда зачем им было ее убивать?

– А что там с башенкой? – Тон у меня напористый, профессиональный, как у агента по недвижимости, который прощупывает ценовой диапазон.

– Слишком опасно лезть с фонариком, – отвечает Шарп, не моргнув глазом. – Лучше, чтобы солнце светило через верхние окна. Ночью «вдовья площадка» и то безопаснее.

– Даже перед ураганом?

Он смотрит на свой телефон:

– У нас есть несколько минут. Я в игре.

Это не то чтобы озарение, просто меня посещает ужасная мысль.

Это будет жестокий розыгрыш, если скелет Лиззи до сих пор лежит на крыше.

Я всегда считала, что лучше смотреть вверх, чем вниз, и Шарп замечает это, как только мы начинаем подъем.

Один пожилой профессор, любитель распускать руки, сказал мне однажды, когда мы смотрели в телескоп, что девушке-астрофизику, «достойной своего плутония», негоже бояться высоты. И все же я боюсь.

Я совершенно спокойно забираюсь на дерево, если есть за что уцепиться. Но «вдовья площадка», венчающая дом Соломонов, похожа на огороженную могилу на вершине холма – ты быстро и нервно произносишь молитву и поспешно удаляешься.

Шарп поднимается первым. Он протягивает мне руку в люк, проделанный в потолке третьего этажа, – эдакий громадный шкаф со сломанным висячим замком. Втаскивает меня на медный квадрат под ширью беспокойного неба. Влажный воздух противно льнет, как расшалившийся пожилой профессор. Флюгер на одной из башен вращается, словно доска на спиритическом сеансе, не в силах определиться с направлением.

Я быстро оцениваю небо. Трудно сказать, где сейчас ураган. Зловещие тучи, словно шепотки, несутся под звездами. Ветерок предупреждающе треплет мои волосы.

Марс и Венера, дразнясь, заняли свои места. Я смотрю на часы, думая о Майке. Где он сейчас? Я беспокоюсь о нем, даже если до полуночи еще больше часа, даже если небо недостаточно ясное и луна чуть полнее, чем та, из моего сна, где стучат копыта.

Места достаточно, чтобы теплым летним вечером вместить компанию из пяти человек. Пустая бутылка из-под красного вина, прислоненная к перилам – низким, нависающим над двором, свидетельствует, что здесь до сих пор устраивают вечеринки.

Я сразу понимаю, чем занят Шарп – используя азбуку Морзе, мигает фонариком полицейским в патрульной машине. Хочет дать им понять, что на крыше коллега, а не посторонний. По крайней мере, я думаю, что это азбука Морзе. Всегда хотела ее выучить, но больше точек и тире меня всегда влекли нули и единицы двоичного кода. В ответ патрульная машина мигает ему передними фарами.

Шарп трясет перила, проверяя их на прочность. Интересно, хватило бы у меня смелости протянуть руку, если бы он упал. Я все еще размышляю о том, достаточно ли я храбрая, – давно пора избавиться от этого беспокойства. Сейчас мои ноги прочно стоят в центре медного настила, позеленевшего со временем, словно водоросли.

– Всегда хотел сюда забраться, – говорит Шарп. – Парень, которого мы наняли управлять дроном, сказал, что «вдовья площадка» на удивление хорошо сохранилась. Дренажная система начала тысяча девятисотых годов до сих пор работает. Нехорошо, когда на «вдовьей площадке» скапливается вода.

Он слегка перегибается через перила, указывая куда-то под карниз.

– Я верю тебе на слово. – Пожалуйста, отойди от перил.

– Ты же понимаешь, что Лиззи не сумела бы забраться сюда в одиночку?

– Поняла, когда ты вытянул восьмифутовую лестницу, чтобы добраться до люка, – отвечаю я.

Лестница со старыми круглыми штифтами, скреплявшими ступени, которые вращались у меня под ногами, сама была испытанием на прочность.

Удивительно, что ее до сих пор не украли. Вероятно, у незваных гостей особняка есть свои неписаные правила.

Я неохотно шагаю вперед, чтобы, борясь с головокружением, взглянуть на крышу, которую освещает фонарик Шарпа. Разбитая черепица, крутые скаты, острые коньки, слепые повороты. Окно в изгибе башни, до которого не допрыгнуть.

– Городские власти, несмотря ни на что, все равно искали Лиззи на крыше, – говорит Шарп. – По-моему, самоубийственная миссия. Они даже выписали из Англии специалиста по викторианским постройкам и замкам, чтобы проконсультировал пожарных по части снаряжения и общей стратегии. И все равно один поскользнулся и сломал ногу. Тогда власти взяли долгую паузу, решив, что если пожарный с двадцатилетним стажем не справился, то что говорить о трехлетней девочке или тридцатилетней женщине с мертвой трехлетней девочкой на руках. В последние годы дроны – и официальные, и самочинные – пытались заглянуть в некоторые темные щели. Большинство из них разбились и сгорели. – Внезапно луч его фонарика бьет мне в лицо. – Не веришь?

– В твоей папке сказано, что Соломоны были заядлыми туристами в отличной форме. В медовый месяц совершили восхождение на пик Эмори в Биг-Бенде, а на пятилетнюю годовщину свадьбы – на гору Нос Энтони в Эль-Пасо. Я видела их фотографию на вершине с походными рюкзаками. Это титанический труд.

И точно не для меня.

– Лучше расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – бросает он сухо.

Я разглядываю его несколько секунд, прежде чем отвернуться к самой темной, северной части неба, еще не затянутой тучами.

– Хорошо, как скажешь. Следи за руками. Видишь ту яркую звезду на конце ручки ковша Большой Медведицы? Она называется Алькаид. Свет, который мы видим сейчас, начал свой путь к нам вскоре после окончания Первой мировой войны. Алькаид – часть «хвоста» созвездия Большая Медведица. Гомер упоминает эту медведицу, Арктос, в «Илиаде». Про нее есть также в Книге Иова.

– Не читал ни того ни другого. Не видел надобности.

– Север – неблагоприятное направление в китайских предсказаниях судьбы, – продолжаю я, не обращая внимания на его тон. – Северо-запад, где расположена звезда Алькаид, хуже всего. Если бы моя мама предсказывала твою судьбу, она посоветовала бы тебе никогда, ни при каких условиях не направлять пистолет на северо-запад.

– Я готов был простить тебе все, пока ты не начала указывать техасскому копу, куда ему направлять пистолет.

– Многие охотники и воины не чурались следовать этому совету – ни в коем случае не направлять оружие в сторону Алькаида. В Средние века у астрологов она считалась одной из самых могущественных звезд. Моя мама думала, это была… магия.

– Ты ждешь, что я в это поверю?

– Я жду, что ты начнешь учитывать не только самое очевидное. Между мифом и правдой тонкая грань, детектив Шарп. Между совпадением и замыслом. И в этом мы с Буббой Ганзом сходимся. Хочешь узнать меня получше? Правда хочешь? Всю жизнь во мне боролись моя вера в науку и то, что мама называла даром. Но я не всегда готова признавать, что эти две силы в моей голове подпитывают друг друга. Воображение дано нам, чтобы расширять миры, а наука – чтобы находить подтверждения нашим открытиям. Они вовсе не исключают друг друга.

Как всегда, вслух я говорю более резко и страстно, чем про себя. Возможно, с Шарпом я зашла слишком далеко, но с каждым шагом почва становится тверже. Я хочу найти пропавшую девочку, и, если для этого придется обнажить перед ним свою уязвимость, так тому и быть.

Я очень хочу до него достучаться.

– Вижу, тебе довелось повидать ужасные вещи. Принимать чудовищные решения. Я это понимаю. Я пыталась примириться с тем, что Вселенная хищна и порочна, как наверху, так и внизу. Умирающие звезды взрывались, образуя чудесную материю, создавшую человечество. Роды – это кровавая драма, когда женщина рвется на части, выталкивая из себя дитя. Алчные черные дыры пожирают звезды, которые встречаются у них на пути, – и поэтому на Земле гибнут принцесса Диана и Мэрилин Монро – и рождаются мифы. Я не сомневаюсь, что созвездия, которых мы пока не видим, когда-нибудь назовут в их честь, и наши потомки удивятся тому, как мы воспринимали реальность.

– Это угнетает, но… есть в этом своя красота, – бормочет он.

– И это то, чего мы хотим? – восклицаю я. – То, что мы хотим видеть? Дети смотрят на небо, и им говорят, что Большой Ковш – это чаша для хранения воды. Но древние арабы верили, что Большой Ковш – это погребальная процессия, а звезды, из которых он состоит, образуют гроб. Алькаид, Мицар и Алиот – звезды на ручке Ковша – это плакальщицы. Или дочери у гроба, если точнее.

– Дочерей угробят?

– Дочери у гроба. У саркофага. Погребальных носилок.

– Ты разрушаешь мое представление о Большом Ковше. А какую версию ты рассказала бы маленькой Лиззи?

– Дети заслуживают того, чтобы оставаться невинными как можно дольше. – В моем голосе тоска. По Уиллу. – Я сказала бы Лиззи испить из золотой чаши. Сказала бы, что она под защитой звезды Алькаид. Но это было бы ложью.

– Похоже, ты передумала, Рыжая, – говорит Шарп. – Подстраховываешься на случай, если Лиззи с нами больше нет?

– Не знаю. – Наверху мой голос кажется жалким и потерянным. – Я думала, что сумею. Думала, что знаю.

– Поэтому болтала на лестнице про русалочьи хвосты?

Его непробиваемое недоверие опять возводит между нами стену.

Мне снова десять, я снова на Голубом хребте, и толпа кричит на меня с берега водопада Миднайт-Хоул. Ведьма, ведьма, ведьма.

Тень за спиной заставляет меня вжать голову в плечи.

– И что с тобой теперь делать? – говорит он. – Думал провести небольшую экскурсию по дому, чтобы тебе было сподручнее помахать белым флагом.

Неожиданный порыв ветра толкает меня к краю крыши. Шарп резко сгибается, словно я удерживаю его на поводке. Его дыхание щекочет мне ухо, когда он подтягивает меня назад. Несколько секунд он не выпускает меня из объятий, дольше, чем это необходимо. Его лицо, всего в нескольких дюймах, непроницаемо. Надеюсь, мое тоже. Всякий раз, когда он ко мне прикасается, я чувствую то, чего не хочу чувствовать. Страх. Темное, необъяснимое влечение.

Я отступаю на шаг назад.

– Мне кажется, с нами на крыше есть кто-то еще, – говорю я тихо. – Твой персональный призрак.

– Пожалуй, на сегодня с меня хватит, Рыжая.

Небо начинает плеваться дождем. Я поднимаю глаза. Марс и Венерапропали.

– Я не про Лиззи говорю. – Я продолжаю настаивать, и первая тяжелая капля шлепается мне на щеку. – Про другую пропавшую девушку. Хозяйку браслета с подвесками в листьях – на том снимке, который якобы случайно оказался среди колоды, которую ты разложил в участке, как кровавый пасьянс.

Я жду ответа. Его нет.

– Не переживай. – Я сдерживаю сарказм. – Я же не говорю, что она сейчас рядом с нами на крыше. И я верю, что ты хочешь раскрыть дело Лиззи. Но ты постоянно думаешь о той, другой девушке.

– Ты придаешь слишком большое значение небрежности детектива, который передал мне эти фотографии.

Его спокойствие меня пугает.

– Я думаю, ты держишь этот снимок на всякий случай, вдруг найдется кто-нибудь знающий. Не нужно обладать особым даром, чтобы разгадать твою реакцию, когда я выбрала эту фотографию. Ты же сотни раз смешивал ее с другими? И выкладывал перед подозреваемыми в преступлениях. Перед твоими студентами. Коллегами. Но первой заметила я. И поэтому сейчас мы стоим на крыше и проверяем на Лиззи мои теории, в которые ты не веришь.

Меня несет.

– Ты мог бы сказать своему боссу, что я ненормальная. Шарлатанка, из-за которой работа полиции получила нежелательную огласку. Мог бы убедить Майка отпустить меня, особенно под верещание Буббы Ганза. Мог бы сам от меня отступиться. Но эта таинственная девушка заставляет тебя задуматься, а вдруг я что-то знаю? Но ты сомневаешься.

Вся эта тирада – риск. Потому что я тоже сомневаюсь.

Шарп выключил фонарик. Нас разделяют несколько дюймов. Волосы начинают хлестать меня по лицу. Капли становятся все настойчивее. Деревья внизу раскачиваются, вступая в беседу.

– Спускаемся с крыши, – командует Шарп.

– Я понимаю, как сильно тебе хочется считать меня сумасшедшей, – говорю я тихо, – но какая-то часть внутри тебя сомневается. Боится меня. Потому что не приведи Господь, чтобы Бог существовал и я что-то видела сквозь крохотную дырочку.

Внезапно какой-то звук заставляет нас вздрогнуть. Мелодичный. Диссонирующий. Почти одновременно мы оборачиваемся.

Колокольчики «музыки ветра» на соседском крыльце взмывают в воздух. Так сказала бы моя сестра.

Феи выбивают чечетку на железных перилах. Вероятно, так объяснила бы мама.

Что сказать мне? Я молчу. Но когда закрываю глаза, девушка без лица яростно звенит браслетом.

Шарп наклоняется вперед, борясь с ветром, поднимает крышку люка. Я надеюсь, что лунный свет перережет лицо, обнажив его тайну, но и луна, и Шарп скрываются во тьме.

Я снова в буфетной, стою на коленях. Град бьет по треснувшим окнам. Кости дома ноют.

Шарп не проронил ни слова, пока раскладывал лестницу, чтобы я могла спуститься. На этот раз я преодолеваю три коридора и две лестницы впереди на манер заключенной. На кухне он объявляет, что пришло время общественных работ.

В зубах у него зажат гвоздь. У меня в ладони еще дюжина.

Шарп аккуратно приколачивает кусок фанеры с внутренней стороны собачьей дверцы. Пока он искал фанеру на заднем дворе, а молоток на полке, я обшаривала пол в поисках гвоздей, которых тут немало.

– И пусть Соломоны предъявляют мне иск за материальный ущерб, – мрачно замечает он. – Я все равно заколочу эту чертову дверцу. А Лиззи пусть разбивает окно, чтобы проникнуть в дом. Она будет не первой.

Я подаю гвозди один за другим, как прилежная медсестра. С каждым ударом его молотка внутри у меня все подпрыгивает.

В его руках нет мягкости, в движениях – аккуратности, он совершенно уверен в себе. Он создает, и он же разрушает, в этом нет никаких сомнений. А я хочу увидеть маленького мальчика, которым он был когда-то, но не могу его вызвать. Начинал ли он с наблюдений за сложным поведением муравьев? Знаете, когда дети топчут муравейники, чтобы посмотреть, как муравьи копошатся, и беспечно поджигают их спичками?

Барабанная дробь опасности в его ДНК уже присутствовала, когда мать укачивала его перед сном? Или это приобретенное, взлелеянное с каждой засечкой на его мифическом прикроватном столбике?

Я видела четырехнедельный эмбрион внутри незнакомки, задевшей меня плечом на улице, но я не вижу, что внутри у Джесса Шарпа.

Наверняка я знаю одно: с ним бывает очень спокойно, а бывает, напротив, страшно – смотря как он решит, – и с тех пор, как мы спустились с крыши, мне, скорее, страшно.

Судя по моим часам, ураган продвигается быстро, но сейчас мы в его центре. Протечка с крыши образовала сзади на рубашке Шарпа мокрый полуостров.

Я очень устала, мне не терпится, чтобы эта ночь поскорее закончилась. Пусть уже произнесет, до скорого, цыпочка, или пока, Рыжая, – любую из своих умеренно сексистских фразочек, только бы отпустил меня домой.

На миг я задумываюсь, не стоит ли перепрыгнуть через него, выскочить под дождь и влезть по толстому дубовому стволу – у мужчины его габаритов не получится повторить за мной этот трюк.

Шарп лежит на полу лицом вверх и гримасничает, оценивая свою работу. Его адамово яблоко, которое всегда выглядит обгоревшим, прямо передо мной, и я легко могу вонзить в него гвоздь.

Догадывается ли он, что почти каждая женщина старше шестнадцати рассуждает подобным образом? Что полтора часа назад я вошла в буфетную и подумала, что в замкнутом объеме банка антикоррозийного аэрозоля «WD-40» в случае чего сойдет за перечный спрей? Что привычка оценивать обстановку – как зудящая вторая кожа? И если бы женщины, подобные мне, действовали под влиянием каждой тревожной мысли, плохих мужчин на свете осталось бы куда меньше?

Мой взгляд скользит по четырем дверям буфетной. Все, за исключением ведущей на кухню, закрыты. Я разглядываю дверь с навесным замком и четко понимаю: сил, чтобы сбежать, у меня не осталось.

– Куда ведут остальные двери? – бормочу я, чтобы нарушить молчание. – Одна, должно быть, в столовую, чтобы слугам было удобно накрывать стол. А та, что со стеклянной ручкой? А с висячим замком? В башню? Как в том старом шоу «Давай заключим сделку». Мы с сестрой часто смотрели повторы в гостиничных номерах, между переездами из дома в дом. Один участник, три закрытые двери. В зависимости от того, какую ты выбираешь, ты можешь получить двух коз, пять бушелей фасоли или новехонький автомобиль.

Понятия не имею, слушает ли он меня. Я бы на его месте не стала. Шарп закидывает руки за голову и тянет фанеру с обеих сторон, проверяя на прочность. От этого усилия рубашка задирается, обнажая подтянутый живот и пистолет.

– У участников шоу всегда был шанс получить желаемое. – Кажется, меня снова понесло. – Мы с сестрой хотели коз или ослика. В теории вероятности есть задача, названная в честь ведущего. Парадокс Монти Холла. Но Монти Холл утверждал, что эту задачу невозможно решить статистически, потому что он манипулировал участниками, играя на их психологии. Говорил, что исход всегда не определен, кроме как, возможно, для него самого. А математика тут ни при чем.

Монти Холл думал совсем как ты, Шарп.

Последний удар молотком по гвоздю, как восклицательный знак, заставляет меня умолкнуть. Шарп принимает сидячее положение, небрежно обхватив руками колени. Понятия не имею, куда он дел молоток.

– Вот тебе задача на вероятность. – Шарп растягивает слова. – Ты, Рыжая, в ловушке серийного убийцы. В самом центре техасского циклона. Если это разговор, который ты решила завести с ним, чтобы он тебя пожалел, тебе конец.

Стремительным движением Шарп поднимает меня на ноги. Бежать некуда. Его тело возвышается надо мной, словно стена. Гвозди со стуком падают на пол из моей ладони.

Его налитые кровью усталые глаза всего в семи дюймах от моих, и меня не покидает ощущение, что он не договорил.

– Почему бы тебе завтра не спросить об этом у матери Лиззи? – интересуется он. – О вероятностях, что скрываются за дверями? За второй, третьей, четвертой? О том, велики ли шансы, что она не убивала свою дочь?

Я из последних сил пытаюсь сохранить невозмутимое выражение лица, в животе опять все переворачивается.

– Правильно, Вивви. Я знаю о твоей завтрашней встрече в тюрьме «Маунтин-Вью». Будь осторожна. Там колючая проволока.

Когда Шарп отпускает меня, ураган закончился. Дом устал держать оборону. Когда Шарп размахивал молотком, его дыхание не было таким частым и прерывистым.

И тут до меня доходит.

Он тоже видит во мне опасность.

Глава 13

Уже за полночь, когда я добираюсь до маминой спальни, на ее автоответчике мигает лампочка – новая порция чьих-то проблем. Меня переполняет ответственность. Но я здесь не для этого. Я пристально всматриваюсь в телефонную трубку. После знакомства с собачьей дверцей и повторного – с дубом, когда кора впилась мне в кожу, как колючки на ананасе, – царапины на животе кровоточат. Волосы никак не высохнут после мокрых дубовых листьев. Я почти не помню, как мы расстались с Шарпом в доме Соломонов, вроде бы он резко велел мне убираться тем же путем, каким я вошла.

Задев последнюю перекладину забора и получив боковой удар по лодыжке, я возненавидела его еще сильнее.

Но сейчас меня интересует старый телефонный аппарат. Никаких царапин или других следов вмешательства на трубке. Я выдвигаю столик и проверяю кабель. Ни адаптера, ни маленькой белой коробочки, которым тут не место.

Пока что нет никаких признаков жучка, подслушивающего устройства, DNS-доступа, «Патриотического акта», «Ричарда Никсона», или как там в полиции принято это называть. Майк вечно шутит над полицейским сленгом, как сбежавший из сериала «Прослушка».

Даже в нынешнем подавленном состоянии мой разум близок к паранойе. В любом месте комнаты может быть установлен датчик частоты звука.

Я исследую бисерный абажур на прикроватной лампе. Ничего, только полный рот пыли.

Снимаю с комода фотографию: я и Бридж на моем выпускном балу. Размышляю над тем, чтобы посветить фонариком за разросшимися кустами. Кусты ползут по стене дома и стучат в окно, как дурная машинистка.

Подумываю перебежать улицу и постучаться в приблудный бежевый фургон – мамин сосед, тип, склонный к мелким правонарушениям, утверждает, что паркуется перед домом в те дни, когда жена выгоняет его из дома. Я сроду не видела, чтобы он заводил мотор, хотя жена громко заявляет всем соседским любителям петуний, что держит пистолет наготове и ради любимого мужа готова пустить его в дело. Все окна закрыты занавесками, ветровое стекло – солнцезащитным козырьком с флагом Конфедерации. Пятеро соседей клянутся, что требовали у властей убрать фургон. Копы могли установить там параболическую антенну, которая преобразовывает вибрации от окна в звуковую запись. Иногда я жалею, что слишком хорошо разбираюсь в науке.

Я достаю из кармана сотовый, нажимаю тройку, посылаю вызов. Раздаются два гудка, прежде чем он отвечает.

– Какого дьявола? – яростный шепот на том конце трубки. – Мы… спим.

– Копы прослушивают мамин телефон? – набрасываюсь я на него. – Давно? Говори, много ли она знала про Лиззи Соломон? Говори. Сейчас же.

– Все в порядке. – Голос приглушен. Прикрыв динамик рукой, Майк успокаивает не меня, а мою сестру. – Это с работы. Я разберусь. Ложись спать. Я проверю, как там Уилл, и вернусь.

– Подожди. – Голос Майка снова в трубке. – Я иду на кухню.

Так и вижу, как он – коп, поднятый по тревоге, – выскальзывает из постели в своих белых боксерах, только что невинно солгав жене. Загорелая обнаженная грудь, которую я помню с детства после всех этих водных лыж по выходным на дорогой маневренной лодке его отца. Однажды в такой выходной – всего однажды – сто два градуса^[553], шесть жестянок «Короны» и распущенные завязки моего первого и последнего красного бикини едва не перевели наши отношения в новое русло. До сих пор этому удивляюсь.

Я знаю все о преданности Майка белым боксерам, о плотных белоснежных простынях – 700 нитей на квадратный дюйм – и диком сексе. Однажды вечером после нескольких бокалов вина Бридж поделилась со мной постельными привычками Майка, словно я была случайной подружкой, а не родной сестрой, которая тоже любила ее мужа. Словно мы с Майком покончили с этим навсегда. Потому что, пьяная или трезвая, Бридж на это надеялась.

Я тоже виновата, что притворялась.

Однажды, когда я сидела с Уиллом, я складывала боксеры Майка рядом с пеленками моего племянника, еще горячими после сушилки. Стринги у моей сестры тонюсенькие, я связываю их, как резинки. Порой я вижу, как ее ноги сплетаются с ногами Майка, и это не только ради удовольствия, они заняты важным делом – и то, что в результате их усилий на свет появился Уилл, кажется мне единственно правильным решением. А порой мне чудится, что эти четыре ноги обхватывают и душат за шею меня.

– Я была в особняке Соломонов, – говорю я сердито. – Твой приятель Шарп настоял, чтобы я с ним там встретилась. А закончилось все прогулкой по «вдовьей площадке».

– Что? Как ты? Ты же психуешь даже на колесе обозрения!

Кажется, Майк искренне удивлен. Если только… если только сам не сказал Шарпу, что крыша – подходящее место, чтобы меня встряхнуть.

– Если полиция меня не прослушивает, то откуда Шарп узнал, что сегодня я собираюсь повидаться в тюрьме с Николетт Соломон? Если, конечно, он тоже не экстрасенс. – Я сглатываю. – Разве вам, копам, не требуется ордер, чтобы вторгаться в частную жизнь?

– Сегодня? – Майк в замешательстве.

– Сегодня. Как только взойдет солнце.

– «Маунтин-Вью»? Плохая идея, Вив. Каждая криминальная знаменитость в Техасе зовет это место родным домом. Дарли Рутиер, Эмбер Гайгер, Иоланда Сальдивар^[554]. Журналисты и съемочные группы постоянно запрашивают интервью. И то, что ты решила заскочить в гости, – это настоящий скандал, учитывая, что знаменитый подкастер выходит в «Твиттере» на тропу войны. Бридж весь вечер пыталась до тебя дозвониться. У нас тоже был дерьмовый день. Она беспокоится, что болтовня Буббы Ганза просочится…

– В ее такую прелестную, такую беззаботную жизнь? – перебиваю я его. – Хочешь сказать, она беспокоится, что ее группа мамочек будет злословить про ненормальную сестру, вместо того чтобы обсуждать, стоит ли прочесть «Неукротимую» или «Как стать антирасистом»?^[555] – Я тут же успеваю пожалеть о своих словах. Ненавижу себя, когда бываю такой язвой.

Майк шумно вздыхает:

– Иисусе – и я обращаюсь непосредственно к Нему каждой каплей своей католической крови, – как бы я хотел, чтобы вы двое разобрались между собой. Ваша мать что-то сделала с вами обеими.

– Не надо обвинять во всем мою мать, – замечаю я сухо. Полагаю, нам стоит притвориться, что ты дотронулся до моего подбородка – тогда, в баре – совершенно непредумышленно.

– Вивви… я…

– Прекрати, – перебиваю его я. – Или объяснись, или не начинай.

– У меня нет никаких скрытых намерений. – Защищается. – Лиззи Соломон заслуживает правды. Все дела, к которым я тебя привлекал, заслуживают справедливого решения.

– Трудно поверить, что твои амбиции и амбиции Шарпа не играют в этом деле никакой роли.

– Может, поговорим об этом утром?

– Майк. Полиция прослушивала телефон моей матери?

Молчание.

– Нет. Насколько я знаю, нет.

– Так вот, Николетт Соломон звонила на автоответчик моей матери не с тюремного телефона. В начале не было записанного механического голоса с предупреждением, что мне звонят из тюрьмы. Она оставила простое и не слишком дружелюбное сообщение, будто стояла за соседней дверью. Должно быть, воспользовалась одноразовым телефоном.

– Точно.

– Их до сих пор продают тайком за решеткой?

Его молчание способно вместить грузовик.

– Майк, ты должен мне сказать.

На мои глаза наворачиваются слезы.

– Хорошо, Вив. – Тяжкий вздох. – Мы много лет слушали Николетт Соломон. Это часть стандартных действий по поиску тела Лиззи. А последние два месяца наша стукачка спит на соседней койке так близко, что различает, как Николетт скрежещет зубами по ночам.

Я слышу скрип закрываемой двери. Майк ходит по заднему двору.

– Я могу провезти тебя в тюрьму в патрульной машине, чтобы не нарываться на стервятников Буббы. И даже подожду внутри. Бридж скажу, чтобы ехала на озеро к родителям вместе с Уиллом. Скажу, срочная работа.

Майк хочет, чтобы я вступила в игру. Однако игра идет по его правилам. И я никогда еще не доверяла ему меньше, чем сейчас.

– Отправляйся на озеро, Майк. И прекрати врать жене. Это лишнее напоминание, что мне ты тоже врешь.

Я кладу трубку и на ощупь бреду в свою спальню. Падаю на простыни и вперяюсь в единственную слабенькую звезду, которая до сих пор смотрит с потолка, словно предсмертное желание, с тех пор как шестнадцать лет назад я ее туда прилепила.

Я борюсь с желанием сжать пальцы в кулак.

Проигрываю борьбу.

Стучу.

Тише, потом громче.

Пятьдесят раз.

Копыта топчут мою грудь. Бридж кричит. Майк удерживает ее с таким выражением на лице, которое убеждает меня, что гибель грозит мне.

Когда я приподнимаюсь на кровати, набирая в грудь побольше воздуха, в спальне раздается только стук моего сердца. Сны про Синюю лошадь бывают и похуже. Главное, на этот раз Майк спасся.

Я насчитываю двадцать солнечных полосок на полу. Делаю столько же вдохов. Я знаю распорядок.

Борюсь с желанием позвонить Бридж, убедиться, что с ней все хорошо, или пролистать «Твиттер» Буббы Ганза, или нервно поскроллить утренние воскресные заголовки. Я даже не пытаюсь уменьшить свою вину, прочтя кучу сообщений от сестры. Я знаю, что в них. Позвони мне.

Палец делает то, что делал всегда, чтобы меня успокоить, то, что должен был делать по памяти прошлой ночью. Палец тянется вверх по стене, обводя девять звезд Андромеды, Прикованной к утесу, – одному из восьмидесяти восьми созвездий на светящемся в темноте плакате, пришпиленном к стене. Прекрасная Андромеда удостоилась семисот двадцати двух квадратных градусов неба после того, как отец приковал ее обнаженной к утесу в жертву морскому чудищу.

Когда мы переехали в Техас, мама засунула меня в дальнюю спальню, подальше от своей и Бридж, чтобы я могла стучать в стену сколько душе угодно. Это Бридж не смирилась, не оставила меня в одиночестве биться в компульсивной спирали.

Она купила этот плакат за семьдесят пять центов на гаражной распродаже и сидела со мной каждый вечер, пока обводить пальцем очертания Кентавра, Льва, Орла или Кассиопеи не понравится мне больше, чем сбивать костяшки о стену.

Бридж убеждала меня, что Персей поспел вовремя. Впрочем, она же уверяла, что не важно, была ли спасена Андромеда, ведь это выдумка. Греческий миф. Я задала вопрос, которому суждено было стать рефреном всей моей жизни: откуда нам знать, что ее и вправду спасли?

Я набрасываю тонкий мамин халат и босиком подхожу к окну гостиной. Отдергиваю портьеру. На улице по-воскресному тихо. Пока. Все в церкви или едят на завтрак грейпфруты и тако. Никаких полицейских машин. Ни Майка. Ни Джесса Шарпа. Даже уродливого фургона соседа с надписью где-то сбоку: «Качу куда хочу».

Тишина не спасает от боли, оставшейся после того, как Синяя лошадь истоптала мне грудь. Костяшки ободраны. Головокружительное чувство, будто я цепляюсь за утес, словно Андромеда, а финал не известен никому, кроме тех, кто читает мою историю.

Сдираю фольгу с просроченного черничного йогурта и устраиваюсь за кухонным столом с ноутбуком, чтобы изучить маршрут до тюрьмы, который займет два с половиной часа. Я ознакомилась с громоздким списком правил в тюрьме, название которой обещает горы и великолепный вид, но где нет ни того ни другого.

Туда нельзя проносить смартфоны, пузырьки с лекарствами, такие, казалось бы, невинные предметы, как ручки и блестящий лак для ногтей в бутылочках, которые могут быть превращены в оружие.

Нельзя, чтобы длина юбки была больше трех дюймов выше колен, и засуньте свое декольте целиком в кроличью нору, если не хотите, чтобы вам любезно предложили переодеться в бумажное платье.

Примерив перед маминым запотевшим зеркалом три разных образа, останавливаюсь на слегка помятом желтом платьице чуть выше колена из гардероба Бридж, летнем кремовом свитере, защищающем от кондиционера, и розовых шлепках с желтыми звездочками – приятный сюрприз! – на внутренней стороне подошвы. Шлепанцы разрешены, хотя я понимаю, что за них можно получить по физиономии.

Большая часть содержимого моего рюкзака, да и сам рюкзак – запрещенная контрабанда, поэтому я решаю не усложнять задачу. Пишу номер заключенной Николетт Мари Соломон, который нашла в интернете, на клочке бумаги. Сую его в прозрачный зип-пакет с моими водительскими правами. Кладу туда еще десять долларов мелочью, которые нашлись в мамином туалетном столике, – для торговых автоматов, если у меня хватит щедрости купить осужденной пачку чипсов или «Сникерс». Хотя это вряд ли.

Собираю волосы в исключительно небрежный пучок, не прибегая к помощи заколок или резинок. Затемняю корни, нанеся черную тушь сбоку и на макушке – хочу придать себе бывалый вид, – прежде чем провести той же щеточкой по ресницам.

С подводкой, пожалуй, я переборщила, что для меня редкость. Роюсь в мамином ящике в поисках незасохшего тонального крема и решаю, что обойдусь. Мой пустынный загар немного поблек, но не настолько. Материнская кожа почти без видимых пор – единственный дар, который мы с Бридж принимаем без возражений.

На случай, если Майк прав насчет медийных троллей, хочу как можно меньше походить на пять своих фотографий, которые появляются на экране, если ввести в поисковой строке: «Вивиан Буше».

Снимок сотрудницы обсерватории – бледная, без улыбки, как раз в ходе напряженного исследования. Если про кожу можно сказать: белая, аж светится, то это про меня.

Вторая, школьная фотография, на которой я, в возрасте десяти лет, запечатлена с копной рыжих волос и испуганными глазами за очками в тонкой оправе. Она появилась в местных газетах после того, как я спасла Майку жизнь.

Третья, четвертая и пятая – снимки, сделанные журналистами возле арендованного дома на Голубом хребте до того, как копы затолкали нас в фургон и отвезли в мотель.

На них я предстаю в виде расплывчатого силуэта, на двух даже нет моего имени. Все камеры были обращены к Бридж. Я никогда ей не завидовала, правда никогда. Красота – цепи, почище тех, которыми была прикована к утесу Андромеда.

Всего несколько лет назад я увидела репродукцию «Андромеды» Рембрандта. Он подвесил ее с обнаженной грудью к скале за запястья. Изобразил ужас, а вовсе не красоту.

Его Андромеда уязвима и несовершенна – такой, я полагаю, Бридж хотела бы выглядеть в глазах окружающих, сумей она отринуть собственные ожидания и ожидания остальных.

Андромеду принесли в жертву морю из-за хвастовства ее матери, и я не сомневаюсь, что именно хвастуньей всю жизнь считает Бридж нашу маму.

Я завожу джип около половины первого. Повернув зеркало заднего вида, замечаю белый капот – пикап Шарпа выжидает в квартале от дома.

Глава 14

Я жду Николетт Мари Соломон, номер 1992210, в помещении, похожем на кафетерий, где воздух вибрирует от присутствия заключенных, их родных и надежды вопреки всему. Количество любви и жалости захлестывает меня. Запах увядших лилий. Отчаяния. Ванили. Страха.

Долго я здесь не протяну.

Мои глаза прикованы к двери, из-за которой, как мне сказали, должна появиться моя заключенная, но пока этого не случилось. Я беспокоюсь, что она передумала, затем та же мысль вызывает у меня облегчение.

Не будь я уверена, что мое желтое платьице выдает во мне новичка, я поняла бы это по ухмылкам из-за других столиков. Чувствую себя объектом всеобщих насмешек на встрече неблагополучного семейства, где только половина присутствующих получила сообщение, что нужно прийти в оранжевой футболке, заказанной специально ради такого случая. Моя одежда полностью соответствует тюремным правилам, за исключением любимых смарт-часов, которые я по глупости забыла снять.

Головная боль застилает глаза. Это продолжалось всю поездку, пока я консультировала по громкой связи мамину клиентку и наблюдала, как Джесс Шарп, не особо скрываясь, сидит у меня на хвосте.

Поравнявшись со мной первый раз, он мне помахал. Второй раз несколько секунд держался рядом, показывая вниз, как будто видел, что мои губы движутся, и знал, что я разговариваю по телефону.

Я убрала пальцы с руля. А руки-то свободны, детектив Шарп. Мне можно.

Я уже переживала, что решила перезвонить женщине, голос которой задрожал, когда она поздоровалась. Но я должна была сообщить ей, что ее любимый контакт пребывает в другом мире. И мне не нравилось, что Шарп кружит вокруг, словно пьяная муха.

Ничего сложного, убеждала я себя, перед тем как набрать ее номер. Это же высшая математика. Можно сказать, моя специфика. Ее рейс завтра в девять двадцать утра. Зовут Тейлор. Она была готова пропустить свадьбу брата, если ей не перезвонят и не заверят, что самолет совершенно точно не разобьется.

Мне хотелось изложить ей научный подход – по статистике вероятность крушения в каждый час ее полета – 0,000015 процентов. Если бы она летала в среднем по часу в день, прошло бы 18 264 года, прежде чем она погибла бы в авиакатастрофе.

Между тем, правда была такова: никаким образом я не могла повлиять на ее судьбу.

Впрочем, она обращалась к моей матери не за правдой.

Для нее реальностью были кричащие заголовки. А как же малазийский рейс 370? А башни-близнецы? А парочка, гулявшая по пляжу в Майами, снесенная заглохшей «сессной», приближения которой они даже не заметили?

Тейлор обращалась за утешением.

Воображаемым заклинанием.

Поэтому я сказала, что ей следует сесть в кресло с номером 13А, потому что тринадцать – счастливое число для имени Тейлор.

Я сказала ей, что Тейлор Свифт перед каждым концертом рисует на руке цифру 13 и ей нужно нарисовать эту цифру на ладони фиолетовыми чернилами за тринадцать минут до того, как сядет в самолет.

Тейлор разрыдалась, когда я добавила, что платить не нужно, это прощальный подарок моей матери. Когда мы закончили, она пошла складывать в чемодан платье подружки невесты и покупать ручку с фиолетовыми чернилами.

А сейчас я сижу в комнате, где неудача не подчиняется статистической вероятности, и паникую, что отправила Тейлор на верную смерть.

Мама запретила бы ей лететь.

Одна из двух охранниц, кружащих по комнате, натыкается на мое плечо. Не знаю, нарочно или случайно, но я тут же выпрямляюсь, будто монахиня приставила мне линейку к спине.

Девочке лет шести за соседним столиком та же мрачная охранница уже дважды велела оставаться на стуле или на коленях у матери. Мать, заключенная, молодая белая женщина от силы восемнадцати лет. Синяки тянутся по ее руке, как дорожка из серого камня. То, что ребенок может сидеть у нее на коленях, удивляет меня, я не ожидала такой доброты от техасской пенитенциарной системы.

Взрослым нельзя даже чмокнуть друг друга в щеку. Но эта девочка может впитывать тепло, исходящее от материнской кожи. Хранить это воспоминание, словно сказку на ночь, когда придет время засыпать.

Девочка с тоской поглядывает то на мое платье, то на пакет с четвертаками. Какого черта. Я вынимаю из пакета большую горсть мелочи, намеренно глядя в глаза той охраннице, которая кажется более сговорчивой, соскальзываю со стула, подхожу к столику и складываю монеты перед девочкой.

Ее мать, склонив голову, благодарит меня одними губами. Девочка спрыгивает с ее колен и обнимает меня за талию.

Охранница уже нависла надо мной и шепчет в ухо:

– Если вы еще раз встанете с места, я не стану вас выводить, я выведу дочку Шоны вместе с тетей, которая ее привела. И на месяц вычеркну их из списка посетителей. Вы меня поняли? Я накажу не вас, но и вас тоже.

На бейджике написано имя: «Миша Вествуд». Миша конфискует четвертаки и возобновляет хождение по кругу, как только мое желтое платьице послушно возвращается на место.

Я снова смотрю на дверь.

Когда Николетт появляется, я ее не узнаю.

Решаю, что эта женщина направляется к посетителям в конце комнаты, но она плюхается на стул напротив меня.

И даже тогда я открываю рот, чтобы сказать: вы ошиблись.

– Привет, Буше. – Она произносит мою фамилию совершенно правильно. – Добро пожаловать на мою гору.

Мать Лиззи больше не холодная техасская блондинка с осиной талией на свадебной фотографии в досье и не изможденная женщина, нарисованная жесткой и неумелой рукой во время судебных заседаний.

Ее каштановые волосы блестят и слегка вьются, у нее худощавые мускулистые руки и торс, а улыбка такая натянутая, что напоминает жуткую татуировку.

Ее взгляд скользит по женственным перламутровым пуговицам на старом кардигане Бридж.

– Что-нибудь скажешь, Буше?

– Я бы сказала, рада знакомству, Николетт, но твое приглашение было не слишком вежливым.

– Здесь я Никки. Всякие «етты» тут неуместны – звучит так, как будто твоя киска хочет приманить самых отчаянных тюремных самок. Что нового?

– Нового? Видишь ли, Никки, копы тебя слушают. А стукачка практически с тобой спит.

Не с этого я собиралась начать разговор.

– Должно быть, это Элейн. Ее койка у другой стены моей кирпичной каморки. Иногда мы доставляем друг другу удовольствие.

– Ты знала?

Она пожимает плечами:

– Я адвокат. Мой отец был окружным прокурором в Луизиане, и не самым честным. Я научилась всему, когда он перекидывал меня через колено, а прут с дерева на заднем дворе велел выбрать и срезать самой. Я знаю все их трюки. Еще они…

– Они могут слушать нас прямо сейчас. Есть такое устройство с лазерным лучом, которое считывает звуковые колебания. Или зашили тебе что-то в подгибку брюк. Или прицепили под стол.

Я хочу просунуть под стол руку, но она хватает меня за плечо.

– Не надо. – В ее голосе настойчивость.

– Второй страйк. – Охранница Миша нависает прямо над Никки и сбрасывает ее руку с моего плеча.

– А за что был первый? – интересуется Никки с невинным видом.

– Спроси у Солнышка.

Миша удаляется, чтобы разнять обнимающихся за два столика от нас. Никки пожимает плечами.

– Мы можем только подержаться за руки, – говорит Никки. – Но об этом после. Ты хорошо себя чувствуешь? На вид ты настоящий параноик.

– Неужели?

– Это Джесс Шарп так тебя заводит? Слыхала, он вернулся к моему делу. Думает, что заставит меня признаться в убийстве ребенка, если засунет язык мне в ухо, что он несколько раз уже проделывал. Метафорически, разумеется. С такими, как он, я трахаюсь. И он знает, что я трахаюсь с такими, как он, – эти ребята ведут себя так, словно вот-вот кого-нибудь грохнут. Одна девчонка, которую он помог засудить, говорила, что думала, будто он влюблен, пока Шарп не защелкнул на ней наручники. И даже тогда сомневалась. – Никки наклоняется ближе: – Я слышала, его отстраняли. Напортачил на месте преступления. Девушка все еще числится пропавшей без вести. Но зачем я тебе это говорю? Ты ж у нас гребаный экстрасенс.

Последние два слова произнесены так тихо, что мне приходится читать по губам.

– Я предпочла бы, чтобы меня не называли гребаным экстрасенсом, – огрызаюсь я в ответ.

Никки оглядывается по сторонам, с преувеличенным драматизмом тыча себя в губы. Обнимавшихся выводят, обе охранницы на миг отвлеклись.

– Тут нельзя ругаться. Если бы они услышали, у тебя был бы третий страйк – и на вылет. Не думала я, что ты такая. Держи себя в руках. У нас мало времени. И у тебя злой голос.

– Потому что я злюсь. Ты мне угрожала. И я два с половиной часа ехала в это чистилище ужасных решений с Джессом Шарпом на хвосте.

Никки широко раскидывает руки, обнимая комнату:

– Ты что-то имеешь против людей, совершивших ошибки? Думаешь, ты лучше нас?

– Так вот что это было? – холодно спрашиваю я. – Ошибка? Убийство твоей дочери – ошибка?

Я выпускаю ей кишки прямо под настороженным взглядом Миши. Мне нужно самой почувствовать эту часть Никки. Чтобы убедиться в ее невиновности. Убедиться, что Лиззи – не выдумка, которая растает в тенях, если я проглочу две маленькие таблетки.

– Я усадила бы за праздничный стол на День благодарения любую в этой комнате вместо тех сучек из загородного клуба, которые от меня отреклись, – шипит Никки.

– Ты же не хочешь сказать, что здесь обрела новых друзей, – спокойно замечаю я.

Она наклоняется над столом чуть ли не до середины, в дюйме от нарушения правил:

– Ничего подобного. Половина здесь считает меня лайтовой версией Дарли Рутиер, потому что я убила одного ребенка, а не двух. Они думают, что мне самое место в камере смертников вместе с другими детоубийцами, с убийцей их любимой Селены и женщиной, которая проткнула восьмидесятилетнего мужчину ножом для нарезки овощей, а еще мясницким ножом и вилкой, а потом засунула ему в глотку на пять дюймов футовый штырь от лампы. И все же я предпочла бы съесть хороший стейк с кровью вместе с кем-то из них, чем с моей соседкой, которая объявила всем, что слышала, как я замуровываю в стену своего мертвого ребенка.

Меня трогает горькая, карикатурная гримаса на ее лице. Слова, которые она выделяет. Ее ярость. Не верится, что когда-то эта женщина умела контролировать свои чувства. Это не прошло мимо внимания присяжных и едва не зашвырнуло ее в камеру смертников. Не хватило голоса одного сомневающегося, сторонника соблюдения гражданских прав, чтобы отнять жизнь Никки – одной из немногих женщин, которых обходительный и учтивый Техас возжелал подвергнуть казни.

– У нас есть название для женщин, приговоренных к смертной казни. – Она выплевывает слова прямо в меня. – Мы зовем их Бонни, как в «Бонни и Клайде». Я не Бонни. Я невиновна.

И кто теперь злится, думаю я. Неожиданно перед глазами возникает картина. Я закрываю их, прекрасно понимая, что это не только не сотрет ее, но сделает отчетливее по краям.

– Ей было всего двадцать три, – тупо замечаю я.

– Бонни Паркер? Похоже на то. Она только-только успела повзрослеть, когда ее застрелили. А в восемнадцать или девятнадцать встретила Клайда Барроу и влюбилась. Это один из немногих фильмов о насилии, которые нам здесь показывают. В воспитательных целях.

– Я говорю про девушку, убившую старика. Ту, что сидит в камере смертников.

– Бриттани Хольберг? Она давно не молоденькая. Ей пятьдесят. Проведи-ка расследование.

– Я не знала ее имени. И ничего не расследовала. Но я знаю, что она использовала вилку, нож для нарезки овощей, мясницкий нож и штырь от лампы, – говорю я. – А еще она проткнула его ножом для грейпфрута. Почти уверена, на той же неделе старик воспользовался им как ножом для бумаги, вскрывая конверт. Я даже могу разобрать обратный адрес.

– Она была стриптизершей. Он хотел секса.

Я снова закрываю глаза.

– Эй, Буше, вернись. Давай обратно. Иисусе. Открой глаза. Зачем мне эта бесполезная информация о деле, на которое мне плевать и которое ты видишь в этой темной паутине?

Я позволяю конверту в моем воображении уступить место другому образу. И только тогда открываю глаза.

– Ты ткнула кому-то большим пальцем в глаз из-за синего желе.

Это не обвинение, просто констатация факта.

– Тоже мне новость! Да тут все об этом знают.

– Пока ты это делала, в голове у тебя звучала песня «Рождество в синем цвете».

Проходит несколько секунд.

– Не совсем так, – говорит она грубо, – но тебе удалось меня удивить. Ладно, ты здесь, чтобы помочь мне? У нас осталось минут пять, может быть десять.

– Расскажи, что было в письме от моей матери. В той части, что подверглась цензуре.

Никки ерзает на стуле, внимательно меня разглядывая.

– Ну, вы обе помешаны на синем. «Дорогая Николетт, – написала она, – синий не твой цвет». И это проблема, поскольку я не могу изменить цвет своих чертовых глаз. Она заявила также, что девять – мое несчастливое число. В адресе нашего дома, откуда пропала Лиззи, три девятки, в моем тюремном номере – две. Я родилась девятого июня. Все это доступная информация. А затем она решила провернуть грандиозный трюк. Написала, что знает, кто забрал Лиззи и где она находится. Остальное было замарано, почти треть страницы, кроме подписи. Это заставило меня ей поверить. Кто-то здесь решил, что ее слова не стоит разглашать. Потому что они знают, что меня подставили.

– Ты уверена, что это писала моя мать?

– Я только что привела тебе три абзаца чертовых доказательств.

– А чертыхаться здесь не значит ругаться? Доказательства должны убеждать. Письмо было напечатано?

– Нет, написано от руки. Думаешь, это был не ее почерк?

Если нас записывают, насколько я готова раскрыть перед ними карты?

Я же сотни раз слышала, как мама начинала читать по руке – точно так же, как начала письмо Никки, с цвета и цифр.

Способ расположить к себе нового человека. Ненавязчиво перейти от простых вещей к сложным. В отличие от Никки, клиенты с порога были готовы уверовать и подтвердить все, что она им ни скажет.

– А ты не заметила в углах листа маленьких иксов? – спрашиваю я.

– Заметила. Я подумала, что это очень странно. Решила, может, охранник, который ко мне неровно дышит, нарисовал поцелуйчики? А выходит, это доказательство, что письмо написала она?

Я медленно киваю. Очень может быть. Да.

– Моя мать никогда ничего не писала, не расставив предварительно иксы по углам листа. Даже на списке покупок или в бланке разрешения на школьную экскурсию, где ей нужно было только расписаться.

Никки сжимает виски, словно ее мучает мигрень.

– Она использовала икс как переменную, – говорю я. – Неизвестное. Икс для нее всегда был мистической буквой.

Даже применительно к науке.

– Хватит темнить! – вскипает Никки. – Надо же, везде поспела. И ножи для грейпфрутов, и синее желе, и лазер, и алгебра. Я знаю, ты у нас из умников. А знаешь, кто я? Мне сорок один, и я полна решимости выбраться отсюда, пока мне не стукнет сорок пять. Поэтому хватит разбрасываться. – Она наклоняется над столом. – С этим синим желе мне просто повезло. Только из-за него я все еще жива. Знаешь, как они называют меня после того случая? Никки-бзики. Со мной лучше не связываться. Если что не так, я тебя просто зарежу.

Это ты так думаешь, Никки. Это то, что ты хочешь слышать от своих прилипал. На самом деле они думают, что хуже тебя нет. Детоубийца.

Меня ослепляет свежий образ. Засыхающая кровь на наволочке – 130 нитей на квадратный дюйм.

Одинокая каштановая прядка Никки на простыне. Широко распахнутые синие с темно-зеленым ободком глаза, совершенно как те, что смотрят на меня через стол.

Туннель в моей голове распахивается настежь.

– Я пришла не потому, что ты мне угрожала, – говорю я как можно спокойнее. – Я пришла, чтобы сказать: все решится за ближайшие две недели. Именно так. Я сама назначу дату встречи, когда или если появится что-то новое. И я хочу внести абсолютную ясность: я здесь не ради тебя, а ради Лиззи.

Я слышу эхо слов, сказанных Шарпом.

– Я рада, что ты готова помочь мне. Вот и славно. – На лице Никки появляется улыбка облегчения, и в этой улыбке – тень кого-то еще. – Давай помиримся. Возьмемся за руки.

Она протягивает руку через стол ладонью вниз.

– Что?

– Просто сделай, как я говорю. Возьми меня за руку. Вряд ли тут кто-то захочет протянуть мне ладонь.

Я нерешительно протягиваю руку. Она сжимает мои пальцы. Я немедленно ощущаю краешек какой-то бумажки.

– Мы станем друзьями, – тихо произносит она. – Может быть, даже больше, чем друзьями.

– Сомневаюсь.

Я отдергиваю руку, сжимая бумажку в кулаке. Незаметно сую в рукав кремового кардигана сестры. Элементарная ловкость рук. Или я не дочь своей матери?

В ее глазах читается одобрение. Возможно, даже восхищение.

– Никки, тут за тобой кто-то охотится. – Едва различимый шепот. – Я только что это… увидела.

Она хрипло смеется:

– Думаешь, я не знаю? Они сумели выпотрошить такую крупную рыбу, как Джеффри Эпштейн^[556]. Я против него гуппи в миске с водой. – Бахвальство из нее так и хлещет. – Я согласна подождать две недели.

Она не спросила меня, считаю ли я, что Лиззи жива. Я не спросила, что говорит муж, когда навещает ее по вторникам, и какими секретами они друг с другом делятся.

Каждый из этих вопросов – камешек, скользящий по поверхности. Как только вопросы прозвучат, мы будем бессильны остановить побежавшую рябь. Все должно идти своим чередом. Это наука. И если, занимаясь наукой, я хоть чему-то научилась, так это тому, что все, что мы делаем, – каждый поцелуй в щеку, каждый щелчок пальцами, каждый запуск ракеты на Марс – порождает волны.

Нужно быть осторожней. Узнать побольше, прежде чем я позволю Николетт Соломон влезть ко мне в душу.

Пронзительный крик в ближней к нам части комнаты обрывает разговоры. Все головы поворачиваются в одну сторону. Охранница – не Миша – слегка приобняла рыдающую пожилую женщину, которая, возможно, прощается в первый раз. Или в трехсотый?

Заключенная, которую она навещает, тоже немолода. Она все еще сидит за столиком, лицо расстроенное. Сестры, решаю я. Одной повезло – другой нет.

Миши нигде нет.

И тут я ее замечаю. Она отводит девочку от автомата, в руках у обеих конфеты. Это заставляет меня лучше думать о человечестве.

Я встаю, чтобы уйти:

– Буду на связи.

– Дам тебе совет, – говорит Никки. – Держись подальше от Шарпа. И не позволяй ему запускать язык тебе в ухо.

Глава 15

За дверью я проскальзываю в женский туалет и запираюсь в кабинке, надеясь, что зоркая камера не заметила наших манипуляций. И что никто не ворвется, чтобы стащить меня с унитаза и отобрать бумажный клочок.

Я разворачиваю его. На первый взгляд он чист. Я провожу пальцем по поверхности. Нащупываю выпуклости.

Шестибитный двоичный код. Могу поспорить, шрифт Брайля. Крошечные, плотно прижатые друг к другу созвездия, которые мне не расшифровать в тюремной туалетной кабинке с надписью на двери: «Внимание: подозрительные тампоны будут изъяты».

Затаив дыхание, я прохожу через металлодетектор. Никто не собирается меня досматривать. Охранницы лают на посетителей, им не до меня, они раздражены, что женщина, принесшая с собой торт в розовом пластиковом контейнере, и другая, одетая так, словно только что отснялась в порно, не удосужились ознакомиться с правилами. Очередь, которую нужно выстоять, чтобы навестить близких, раз в пять длиннее, чем была, когда я приехала.

– Вивиан Буше?

Я резко разворачиваюсь. И не узнаю мужчину, меня окликнувшего, третьего в очереди к металлодетектору. Вероятно, ему потребовалось отстоять не менее получаса, чтобы сюда добраться.

Его лицо трудно забыть, как лицо кинозвезды, имени которой никак не можешь вспомнить. Щеки и подбородок обвисли под тяжестью каждого года из сорока прожитых лет. Или пятидесяти. Ум в глазах – единственный проблеск света.

Может быть, тюремный пастор? Если так, то он напоминает человека, пережившего столько горя, что уже не верит в существование Бога, но еще считает своим долгом делать вид, будто верит.

Мужчина не сводит с меня глаз. Выбирается из очереди, немедленно теряя вожделенное место. Половина выразительности его лица теряется в складках кожи, словно у бассет-хаунда.

– Мы знакомы? – спрашиваю я вежливо.

Он протягивает мне правую руку. Я беру ее. Никаких вспышек камер. На левой у него платиновое кольцо. Я с тоской смотрю в сторону выхода.

Я хочу одного – без происшествий добраться до своего джипа. Клочок бумаги, который передала мне Никки, болтается у меня в трусиках, словно колючая бирка. Я только что миновала торговый автомат с надписью: «Мы не принимаем деньги, вынутые из трусов», а стало быть, все действия с нижним бельем тоже попадают в разряд запрещенных.

Я возвращаюсь мыслями к мужчине, который стоит передо мной и не умолкает.

– Простите, – говорит он, – я был груб. Меня зовут Маркус Соломон. Адвокат. Муж Никки Соломон.

Его не было даже в моем списке предположений. В досье Маркус Соломон выглядит стройным, привлекательным мужчиной, способным занимать руководящую должность.

– Я ее второй гость за сегодня, – объясняет он. – Тюрьма делает исключение из правила одного посещения в день, потому что я выступаю в качестве адвоката. Между нами, это только наполовину правда.

Он слегка улыбается, или мне просто показалось.

– И более того, – продолжает он, – Никки рассказала мне, что вы сегодня придете, и, честно говоря, я до чертиков нагуглился ваших достижений и этих глазастых летающих тарелок.

Я выдаю ему жалкое подобие улыбки, которого он явно добивается.

– Я слышал, как Бубба Ганз препарировал вас в прямом эфире, – как ни в чем не бывало продолжает он. – Не хотел бы я оказаться у него на прицеле.

Он ждет, чтобы я заполнила пробелы. Стала бы защищаться. Я этого не делаю.

– Как прошло с Никки? – не унимается Маркус.

– Это решать ей.

– Экстрасенс, не чуждый этике. Сдержанный. Мне это нравится. Послушайте, вы же поняли, Никки придумала, что Лиззи жива. Черт, может быть, только эта фантазия заставляет ее жить. Она говорит, мать не обманешь. Но и юриста вроде меня обмануть нелегко. Будь Лиззи жива, мои детективы нашли бы ее. Правда в том, что, по статистике, наша с Никки история может закончиться только трагически. Какой-нибудь турист наткнется на останки Лиззи, или кто-то сделает признание на смертном одре. Не уверен, что хочу, чтобы мы с Никки до этого дожили. Знание имеет цену. Вы понимаете.

Я понимаю.

Он внимательно изучает мое лицо, прежде чем положить руку мне на плечо.

– Письмо вашей матери зажгло в Никки безумную надежду, – говорит он тихо. – Я прошу вас быть осторожнее. Возможно, у нее остается шанс подать апелляцию. Но это не сработает, если она будет производить впечатление психически нестабильной. Искать ответы в иных измерениях, если вы понимаете, о чем я.

Я отворачиваюсь к двери, надеясь, что он уловил намек.

– Вы, наверное, удивляетесь, почему я верю ей. Все удивляются. И присяжные бы поверили, если бы понимали про стук в стену.

– Стук?

– Соседка слышала, как-то кто-то колотит в стену. Никки иногда так делала, колотила по стенам кувалдой – не только потому, что их нужно было снести, но и потому, что ей требовалась разрядка. Это был ее вариант боксерской груши. Я предложил ей это, когда мы покупали дом, и ее психотерапевт одобрил. Никки пережила серьезный кризис. На первом курсе трое парней изнасиловали ее на вечеринке. По мнению психотерапевта, это стало причиной ее одержимости сексом. И не только. Ее эскапады изменили мою к ней любовь, но не загасили ее. – Он пожимает плечами. – У меня такое чувство, что, будь вы присяжной, вы бы ее поняли.

Я инстинктивно прячу за спину правую руку, ту, что с пластырем на костяшках. Колотить. Молотить. Что ж, он прав. Возможно, я была бы против вердикта.

– Не припомню, чтобы эти обстоятельства фигурировали в суде, – замечаю я.

– Не упоминались. Адвокат, которого я нанял, считал, что, если у Никки хватало ярости молотить в стену кувалдой, присяжные могли решить, что ту же ярость она выплеснула на ребенка. Понимаете?

Такое ощущение, будто прошлой ночью он стоял под окном моей спальни и смотрел, как я сражаюсь со стеной. Мне хочется думать, что об этом знают только Бридж и мама. Но возможно, я себя обманываю. Секреты передаются, как бумажные носовые платки, и люди, не имеющие к тебе никакого отношения, начинают вытирать ими носы.

Так и сейчас: держу пари, Никки Соломон не понравилось бы, что ее муж посреди переполненной комнаты рассказывает мне, что в юности его жену изнасиловали трое мужчин. Мужчин, а не парней, Маркус.

Вопрос в том, ради чего он обнажил эту ужасную рану? Чтобы я посочувствовала Никки? Начала ее понимать? Или это ложь, призванная скрыть то, что Никки сделала с Лиззи?

Глава 16

В зеркальных очках-авиаторах, скрестив на груди руки и прислонившись к дверце моего джипа, на парковке меня ждет Шарп. Я надеялась, что мы обойдемся без разговоров. Не могу выкинуть из головы неожиданную и откровенную картинку, как он вылизывает мне ухо.

Когда мы приехали, Шарп удивил меня, припарковавшись в десятке мест от меня. Его голова еще маячила темным пятном в окне пикапа, когда я оглянулась, прежде чем зайти внутрь.

А теперь Шарп здесь, желает выяснения отношений. Ради чего еще ему тут ошиваться? На негнущихся ногах я подхожу к нему, опустив голову, застегивая ремешок конфискованных часов, проверяя, что циферблат установлен в точности так, как раньше, и все приложения на месте.

Как только он оказывается в пределах слышимости, я предупреждаю:

– Никому не позволено извлекать информацию из облака, воспользовавшись моими временно конфискованными часами.

– Мне нечего больше делать, как стоять на сташестидесятиградусном^[557] асфальте и обсуждать твои параноидальные представления о работе правоохранительных органов. Я здесь, чтобы предупредить. Бубба Ганз выпустил бонусный подкаст. Он вышел, когда мы сюда ехали. Подкаст о тебе.

– Так вот куда ты показывал пальцем, – говорю я, обращаясь к самой себе. – Когда меня обгонял.

– Через пару минут я понял, что такое не стоит слушать за рулем, даже если тебя из лучших побуждений предупредил друг или коллега.

Или сестра.

– Поверь мне и просто отключи телефон. Послушай «Красоток Дикси» или что там слушают красотки вроде тебя. Подожди, пока не вернешься домой, к стакану с Чарли Брауном, чтобы сподручней было воспринимать Буббу Ганза.

– «Красотки».

– Что?

– Теперь они просто «Красотки», без Дикси^[558].

Я подыгрываю его дурацкому стебу, но внутри поселяется тошнотворный страх. Нажимаю на часах иконку сообщений. Три от начальницы. Восемь от сестры. Два от Майка.

– Ты очень заботлив.

Пепел моей головной боли снова разгорается прямо за правым глазом.

– Кто-нибудь, кроме тебя, меня преследует?

– Последний час я проверял номера машин на стоянке. Все в списке посетителей. Никакой прессы. Тебе ничего не угрожает.

– Внутри я наткнулась на Маркуса Соломона. Он мне тоже не угрожает?

– Зависит от того, что ты считаешь угрозой.

– Смешно. Хотя бы намекни, о чем болтал Бубба в своем подкасте.

– Все равно никто ему не поверит. Разумные люди, я имею в виду. Речь шла не о деле Соломонов.

Последнее предложение – словно запоздалая мысль.

– Он рассуждал о твоих исследованиях, Вивиан. В пустыне. О твоих сверхсекретных исследованиях.

Я пытаюсь справиться с тошнотой, унять дрожь в ногах. Этот лживый клоун добьется моего увольнения, если ему удастся выставить меня на посмешище всей Америке.

Я тянусь к дверце, забираюсь внутрь, заставляя Шарпа отступить в сторону.

Стоит ли Лиззи всего этого? А пропавшая девушка с браслетом? А Майк?

– На дорогах в Уэйко и Форт-Уэрте не протолкнуться, – говорит Шарп. – Хочешь поехать за мной?

– А ты как думаешь?

В моих шинах не хватает воздуха, поэтому они визжат на выезде со стоянки.

Окна-щелки «Маунтин-Вью» наблюдают, как я даю деру. Душа Никки и шестисот с лишним разъяренных женщин вопят о помощи, цепляются за бамперы, пытаясь оседлать меня, чтобы отсюда сбежать, уверенные, что им не место на этом участке земли в девяносто акров, где поселилось страдание.

На выезде я сворачиваю направо, с шоссе Фарм на Маркет-роуд 215, вместо того чтобы повернуть налево в сторону Уэйко, потом налево, направо, и снова налево, и снова направо.

Лучший способ ощутить мышцы Техаса, его естественные изгибы – это свернуть с Фарм на одну из Маркет-роуд. Так я и делаю. Почувствовать дорогу. В полной мере ощутить ярость.

Я еду куда глаза глядят, пока не перестаю слышать голоса. Съезжаю на обочину в грязной колее, вглядываюсь в суровые красоты, почти не изменившиеся за последнюю сотню лет. Забор из колючей проволоки, простор неба, дрозды и тишина – будто стекло, которое вот-вот треснет.

«Вытащим фермеров из грязи». Лоббистский лозунг, появившийся после того, как штат в 1941 году открыл первую окружную автостраду.

Что ж, пора вытаскивать из грязи меня.

Подкаст Буббы Ганза ждет в телефоне. Всего-то и нужно нажать на стрелку. Несколько минут я наблюдаю за приближающимся облаком пыли в зеркале заднего вида. Не думаю, что Шарп такой шустрый. Возможно, просто не хочет спешить.

Ворона садится на телефонную линию, что тянется прямо передо мной. Все человеческие эмоции передаются вдоль этой хрупкой ниточки невидимыми электрическими импульсами, которые пролетают мимо ворон со скоростью света. Повсюду нас окружает то, чего мы не слышим и не видим. Вера. Наука.

Два вороньих крика разрывают тишину. Если верить маме, два крика приносят удачу. Если криков пять, значит где-то что-то умерло или умирает.

Еще шесть ворон бесшумно опускаются на провода. Двадцать. Когда аудитория доходит до пятидесяти двух, я выпускаю Буббу Ганза в холодную тюрьму джипа.

– Друзья, техасцы, инопланетяне, – выстреливает Бубба Ганз. – Добро пожаловать на наш воскресный бонусный подкаст, который, так сказать, влезет в душу одной техасской женщине, о которой мы много слышали в последнее время, Вивиан Буше. Потомственный ли она душевед, в соответствии с законом нанятый полицией Форт-Уэрта для поисков Лиззи Соломон, нашей давно пропавшей малышки? Или астрофизик из Западного Техаса, чьи глаза рыщут по небу в поисках инопланетян?

Да, ребята, инопланетяне возникли не случайно. На следующей неделе мы плотно займемся секретом Вивиан Буше, который ждет разгадки! И начнем с ее, вероятно, секретной работы астрофизиком. Наши источники сообщили, что она поучаствовала в работе по отправке людей на Марс, где мы занимаемся поисками инопланетных червей. Еще более надежные источники утверждают, что они с Илоном Маском разрабатывают план по встрече разумных инопланетян в пустыне Чихуахуа.

Вы не ослышались, мои бухарики! Рассмотрим факты. Что прячешь под маской, Илон Маск? О, его не остановить. Он перебрался в штат Одинокой звезды, построив стартовую площадочку «Старбейз» неподалеку от мексиканской границы на юге Техаса и центр ракетных испытаний в Макгрегоре. Штаб-квартира «Теслы» обосновалась в Остине. Я молюсь всемогущему Господу, чтобы мистер Маск не поселился со мной по соседству, управлять своей дерьмовой газонокосилкой на солнечных батареях и хвастаться, что превратил Остин в «маленькую Калифорнию». Тоже мне комплимент! Как будто все калифорнийцы, ищущие пристанища – другими словами, спасающиеся от землетрясений и лесных пожаров, – имеют право скупать втридорога техасские земли, оставляя коренных техасцев на улице. Знаете шутку: в чем разница между янки и чертовым янки? – Янки отправляется домой. Это касается также Сакрамуденто и Лос-Жопелеса. Если я немного пересолил, то виновата третья бутылка «Шайнера». Моя продюсер, которая допивает четвертую, просила меня поделиться с вами пикантной подробностью: пиво «Шайнер» создал в тысяча девятьсот девятом году в Шайнере, штат Техас, баварский иммигрант по фамилии – кто бы сомневался! – Космос. И кто теперь скажет, что Техас не поддерживает иммигрантов? А через несколько минут мы поведаем пикантные подробности о космической Вивиан Буше!

Одним плавным движением – ни разу не каркнув – вороны взлетают. Это похоже на молчаливое предупреждение.

Я отправляю сообщение сестре:

Я не знакома с Илоном Маском.

Начальнице:

Перезвоню завтра в семь утра.

В «Твиттер» Буббы Ганза, яростно игнорируя все, что подсказывает мне интуиция:

Я хочу принять участие в шоу.

Глава 17

На обратном пути в Форт-Уэрт я завожу джип на заправку, забитую белыми пикапами, такими же техасскими, как неизменные пистолеты в их бардачках. Никаких «тесл» нет и в помине.

Еще один белый пикап сворачивает с подъездной дорожки и объезжает машины, выстроившиеся в очередь у заправочных колонок. Он скрывается за супермаркетом раньше, чем я успеваю разглядеть, Шарп это или нет.

Сейчас мне все равно. Вода дырочку найдет. Мне срочно нужно в уборную, выпить кофе со льдом и вытащить из трусов записку Никки, прежде чем моя задница раздавит все точки Брайля, сделав шрифт нечитаемым.

Я нахожусь в супермаркете минут восемь. Когда я выхожу, вгрызаясь в пончик с глазурью, Шарп надевает наручники на краснорожую тетку, которая прижимается плечами к гигантской запаске на заднем бампере моего джипа. Я успеваю заметить, как она плюет ему в щеку комком слизи. И роняю пончик.

Кончики пальцев у нее цвета чипсов. Шорты задраны до самой промежности. На футболке надпись: «Хрен вам, а не вакцинация!»

Загадила все вокруг – на земле валяются банки из-под краски с сорванными крышечками и большой охотничий нож, которым успели проткнуть по крайней мере два моих колеса.

Оранжевым – того же цвета, что конусы дорожного ограждения, – на моем лобовом стекле выведены слова: «ВСЕМ ГАДАЕТ». Оранжевые «ГА» перечеркнуты черной краской.

– Мой… джип, – заикаюсь я.

– Еще одна опытная преступница выискалась, – раздраженно бросает Шарп. Он нежно поднимает подбородок женщины, показывая на камеру над стеклянной двойной дверью магазина. – Этот плевок обойдется тебе в тысячу долларов.

Его слова заглушает вой патрульной машины, которая резко тормозит за моим джипом. Шарп разворачивается и показывает значок, не дожидаясь, пока местные полицейские выйдут. Сейчас он на их территории.

Я молча тычу пальцем в пятно краски на капоте. В следующий раз я замечаю Шарпа, когда он перехватывает мою правую руку. Пачкой салфеток из фастфуда я размазываю оранжевую и черную краску по ветровому стеклу, превращая его в мутное пятно.

– Здесь нужен профессионал. – Шарп вынимает салфетки из моей руки и швыряет в ведро рядом с дверью.

Я опускаюсь на бордюр.

Шарп нависает надо мной, огромная тень на фоне солнца, не произнося ни слова, пока я пытаюсь взять себя в руки.

Я думаю о затмениях. На небесах, прекрасных и ослепительных. На земле – тех, что укрывают пропавших девушек, чтобы мы никогда, никогда их не нашли.

Ботинки, кроссовки и шлепки спешат мимо, как будто человек, плачущий на бордюре перед заправкой, здесь обычное дело.

Как будто эти ноги принадлежат людям, которым плевать на девчушку с розовым бантиком, чье обезумевшее от страха лицо прижато к стеклу.

Как будто им ничего не стоит наступить на потерянный браслет, подобрать его, не задавая вопросов, отполировать до блеска и надеть на запястье.

Проходящий мимо мужчина стряхивает пепел с сигареты. Пепел обжигает мне руку, прежде чем черной снежинкой упасть на подол моего солнечно-желтого платьица.

Шарп садится на корточки, стряхивает пепел с моего платья, словно дурную примету. Машинальным движением брата, любовника, хитрого копа.

– Тебя подвезти? – спрашивает он.

Не могу решить, чем пахнет в салоне его джипа: горьким кофе сильной прожарки или порохом.

На ковриках повсюду комья земли. Камуфляжный холодильник «Бизон», в котором можно заморозить целиком сердце, занимает все заднее сиденье. Позади Шарпа валяется лассо, на петле, жесткой, как проволока, коричневое пятно, о происхождении которого мне не хочется думать.

Прежде чем забраться внутрь, я разглядываю кабину. Что-то подталкивает меня принять его предложение, как будто меня заставили в кои-то веки прокатиться на американских горках. Зажав в ладони громадную разложенную автомобильную карту Техаса, я забираюсь на пассажирское сиденье, ставлю рюкзак под ноги. Записка Никки спрятана во внутреннем кармане в ожидании расшифровки.

Пока Шарп включает зажигание, я шуршу картой, сложив ее в считаные секунды, и это нехитрое действие успокаивает меня больше, чем глубокие вдохи. Это как собирать деревянные пазлы «Менза», которые мама засовывала нам в чулки на Рождество. Вполне решаемая задача, если становишься с пазлом единым целым.

– Ее не складывали лет десять, – замечает Шарп. – Смейся-смейся, не стесняйся. Все надо мной смеются.

– Я люблю бумажные карты, – машинально отвечаю я. – Карты Земли. Неба. Они дают глубокие, а не поверхностные знания. Гугл-карты подскажут, как добраться из пункта А в пункт Б, но это пустая информация. Она не встроена в окружающий мир. А с бумажной картой начинаешь понимать географию. Когда водишь пальцем, прокладывая маршрут, – даже на пешей прогулке, – получаешь чувственный опыт. И маршрут навсегда застревает в мозгу.

– Попробую объяснить это моей одиннадцатилетней племяннице.

На мгновение я смущаюсь. Не хочу думать о Шарпе как о чьем-то дяде, как о том, кого кто-то любит. Только не с этим окровавленным лассо на заднем сиденье.

– Кто она? – Я резко меняю тему. – Женщина, которая напала на мой джип.

– Барбара Джин Макклин из Маккини, Техас, если верить водительским правам. Для друзей просто Барби.

– Ее и вправду так зовут? Теперь мне все ясно. Бубба Ганз один их этих друзей?

Шарп пожимает плечами, выезжая на шоссе:

– Один из немногих, которых много. Когда ей вынесут обвинение, узнаем больше. Патрульные обещали держать в курсе. Я пытался их отговорить, но они также намерены связаться с тобой.

– Ты сказал, что за мной не следили.

Тон у меня обвинительный.

Шарп пожимает плечами:

– Она клянется, что это случайность. Узнала твой джип. Твой номерной знак. Твой нос. Кто ее разберет? Для людей, которые ищут жертв в социальных сетях, это игра. Дает им цель. Чувство общности, как в церкви. У них повсюду наблюдатели. Система обмена сообщениями позволяет отследить номерные знаки. Я имел дело с наркоторговцами, у которых была куда менее изощренная система оповещения.

– А ты тут как тут. Совпадение?

– Как это у вас называется? Предопределение?

– Может быть, у пресвитериан.

Шарп почти улыбается, затем улыбка становится гримасой.

– «Я хочу принять участие в шоу».

Словно ножницы режут бумагу. Тон удивленный, хотя Шарп притворяется. Целый час ждал, чтобы мне это сказать.

– Ты не шутишь, Вивиан? – спрашивает он. – Ты поджигаешь легковоспламеняющиеся кудри еще тысячам Барби. Сотне тысяч.

Я смотрю в темноту тонированного пассажирского стекла:

– Я не хочу об этом говорить. И о разговоре с Никки Соломон не хочу, даже если это твое самое заветное желание. Просто чтобы ты знал, я не позволю какому-то медийному придурку разрушить мою научную карьеру. Или превратить жизнь моей сестры в цирк, чтобы она боялась выпускать моего племянника поиграть в собственном дворе или была вынуждена защищать себя – защищать меня – перед репортерами, соседями и членами своего чертова книжного клуба.

Моему гневу некуда выплеснуться в вакууме пикапа.

– Вивви, я все понимаю, – говорит Шарп. – Но не лучше ли сосредоточиться на другом благородном деянии – закрытии дела пропавшей девочки по имени Лиззи? Не на встречах в пустыне с марсианами. Пусть Бубба Ганз перебесится. Скоро ты ему надоешь.

– О Господи, да нет никаких марсиан! По-моему, нам нечего делать на Марсе. Марс похож на Долину смерти. Мы берем там пробы, потому что на Марсе прозрачный воздух, атмосфера, позволяющая человеческому глазу видеть пейзаж. Потому что там человеку проще выжить. И потому что мы это понимаем. Вот Венера – тот еще супчик. Опасные горячие тучи. Слишком жаркие стихии. Однако глубоководные обитатели земных океанов живут в термальных источниках без доступа воздуха. Они поглощают железо из океана, чтобы нарастить толстый панцирь. Инопланетяне приспособятся.

Понятия не имею, куда меня занесло, я нечасто делюсь этими мыслями. Я просто не хочу говорить с ним про Лиззи.

– Я слыхал, ученые бывают такими же упертыми, как копы.

– Если ты имеешь в виду сбор сомнительных данных, громадное самомнение и совершенно противоположные выводы, к которым они приходят, – то да, ты прав. Мы даже не понимаем, что такое темная материя, однако ученые утверждают, что она составляет восемьдесят пять процентов Вселенной. Нет, правда, ткни любого ученого, и получишь новую теорию. Впрочем, человечеству от этого в конечном счете только польза.

Шарп кладет на панель большую ладонь. В этом тесном, узком пространстве особенно ощущается его близость.

– Темная материя, – произносит он тихо. – Исчерпывающее объяснение для копа. Стопроцентное попадание. Должен признаться, Вивиан, ты совсем не такая, как я думал.

Я неловко ерзаю на сиденье:

– Сегодня я слышу это уже во второй раз.

Все во мне вопит: не поддавайся! Шарп достает свой самый тонкий скальпель. Я даже не почувствую прикосновения к коже, а он уже доберется до кости.

– Кстати, для протокола, – замечаю я холодно. – Я не гоняюсь за инопланетянами в компании Илона Маска. Я просто надеюсь на крошечную искорку света. Вселенная расширяется с такой скоростью, а пространство настолько бесконечно, что вряд ли когда-нибудь мы наткнемся на разумную жизнь.

– Что ж, это очень большое разочарование. Да ладно тебе. От верующего – скептику. Какой Вивиан Буше представляет себе разумную инопланетную жизнь?

– Несовершенной, – отвечаю я, не раздумывая. – С чего мы решили, будто инопланетяне лучше людей?

Когда до дома остается пять миль, Шарп нарушает молчание: ему нужно в туалет и купить упаковку «Модело». Воскресенье неожиданно затянулось, а дома в холодильнике закончилось пиво.

Я не совсем понимаю, с чего он решил, будто способен меня одурачить, – я сижу в футе от его телефона, который последние полтора часа нервно вибрирует у него в кармане.

Никаких проблем, говорю я, посижу в пикапе, пока он заедет на заправку. Я решаю, что ему необходимо связаться с полицейским управлением, убедить их, что держит меня и мои твиты под контролем, и запросить запись нашего с Никки разговора в тюрьме.

Неспроста он ни словом не упомянул о Никки и их милых тюремных беседах.

Через минуту после его ухода я наклоняюсь и запускаю руку под свое сиденье. В карман рядом с ним. Ничего.

Я опускаю козырек со стороны пассажирского сиденья и вижу в зеркале свою растрепанную копию. Заправляю волосы за уши; пальцы раскрашены в желтый и оранжевый цвета, словно хеллоуинские черви.

Открываю бардачок. Еще карты. Оклахома. Колорадо. Нью-Мексико. Хорошая карта Биг-Бенда, которую я бы не отказалась полистать. Разворачиваю карту и провожу черной подушечкой пальца по пустынной местности – приблизительно там находится мое самое любимое место на свете. Палец оставляет след на бумаге.

Латексные перчатки. Упаковка антибактериальных салфеток. Компас. Мини-фонарик «Маглайт». Мощная портативная зарядка для телефона с четырьмя синими лампочками. Два батончика мюсли с впечатляющими двадцатью граммами протеина. Шариковая ручка. Швейцарский армейский нож, который мог принадлежать его деду. Две черные нейлоновые маски со словом «Полиция» крупным шрифтом. Пузырек с бенадрилом. Документы и страховки на пикап. У него очень вместительный и доверху забитый бардачок.

Я представляю, как содержимое моего бардачка подпрыгивает вместе с водителем эвакуатора, который оттаскивает мой джип. Три упаковки раствора электролита. Бутылочка «Найквила» от простуды. Ручки и карандаши. Запасной бинокль. Захватанная и растрепанная карта Западного Техаса, далеко не такая опрятная, как у Шарпа. Древний набор для защиты от змеиных укусов с крошечным лезвием, который лежал в джипе, когда я его купила.

Я храню набор как напоминание о том, что не так давно считалось научно обоснованным надрезать место укуса и высосать яд, тогда как прикладываться заразным ртом к открытой ране – самое глупое, что можно представить. Хороший исследователь всегда готов к новым идеям. Вечно в поисках доказательств. Чем я и занимаюсь сейчас.

Моя рука продолжает обыскивать пикап изнутри. Я дергаю защелку центральной панели. Не поддается. Снова дергаю. Обвожу края пальцами в поисках дополнительной защелки. Вместо этого натыкаюсь на гладкий металл замка, изготовленного на заказ.

За окном темнеет. Техасское солнце, решив закатиться, в последние шестьдесят секунд времени даром не теряет. За освещенными окнами заправки я вижу плечо Шарпа в бледно-голубой рубашке. Он стоит вторым за женщиной, которая поставила на прилавок младенца рядом с полной пластиковой корзиной.

Я говорю себе, что по крайней мере две минуты у меня есть. Перегибаюсь через панель, елозя исцарапанным животом по рулю. Это кармическая расплата, знак того, что пора остановиться. Но, морщась, я упрямо лезу рукой под его сиденье. Где обнаруживаю набор сигнальных ракет. Кабельную стяжку. Молоток.

Последняя попытка вторгнуться в его личную жизнь, прежде чем сдаться. Опускаю водительский козырек. Бумажное конфетти летит мне в лицо. Дюжина квитанций. Еще больше. Я пытаюсь поймать одну, планирующую на заднее сиденье, и другую, упавшую на пол со стороны пассажирского. Бензин. Еда. Веревка. Мешки для мусора. Мотель. Очевидно, здесь он хранит квитанции на расходы, которые надеется возместить.

Когда я поднимаю глаза, Шарп уже в начале очереди, голова опущена. Наверное, расплачивается картой.

В таком виде он меня не застанет. Это разрушит то хрупкое понимание, которое между нами установилось и которое следует ценить, если я действительно хочу найти Лиззи.

Сбор квитанций превращается в игру «Твистер». Одна до сих пор лежит у меня за спиной, под сиденьем, и ее белый краешек недосягаем. Огромная панель – слишком серьезное препятствие. Мне придется оставить ее там, где лежит. Я аккуратно складываю квитанции, выравниваю по верхнему краю, решаю, что вышло слишком ровно, и немного перемешиваю. И, уже запихивая квитанции под козырек, замечаю еще один листок, плотно прижатый к краю. Примерно три на пять дюймов. Толще квитанции. Пустой. Значит, оборотная сторона, я это точно знаю.

Времени нет.

Шарп все еще в супермаркете, но вот он уже стоит рядом с женщиной и ее малышом у двери. Оживленный. Куда-то показывает. Объясняет.

Моя мать назвала бы эту женщину «вмешательством небес». Незнакомкой, посланной мне в помощь. Чтобы его отвлечь.

Я кладу квитанции в нишу. Осторожно, чтобы не порвать, отлепляю листок от козырька.

Переворачиваю на ладони. В клубящихся сумерках почти ничего не разглядеть. Это определенно фотография. Мутный силуэт. Водопад непослушных волос на плечах. Кто-то прислонился к дереву? К пикапу?

Я подношу карточку ближе к лицу. Пытаюсь расположить под таким углом, чтобы на нее упал свет холодных огней заправочных колонок позади меня. Моргая, я различаю крохотные, мельчайшие детали. Моргаю второй, третий раз, все еще сомневаясь в себе. Пришло и снова ушло.

Поднимаю голову.

Снаружи Шарпа нет. Где?

Пульс отдается в ушах.

А вот и он. Высокая тень склоняется над задним сиденьем в двух автомобилях от пикапа. Может быть, пристегивает малышку к автокреслу? Такой отзывчивый. Такой настоящий.

Такой ли? Или другой?

Я снова опускаю глаза на фотографию, отчаянно желая разглядеть все.

О черт. Вот тебе и вмешательство небес.

Я включаю верхний свет.

Я хотела бы ошибиться, но я права.

Глава 18

Я примерзаю к сиденью. Мозг вопит: шевелись.

От фотокарточки, что засунута под козырек пикапа, меня бросает в дрожь. В двухсекундной вспышке верхнего света я успеваю увидеть милое, свежее личико, которое мне уже никогда не забыть. На запястье браслет с подвесками.

Ее ужас пронзает меня до кости. Ее кровь становится моей кровью. Она говорит мне, что мертва, так же отчетливо, как Лиззи, которая утверждает, что жива.

Я пытаюсь взять себя в руки. Что это говорит о Шарпе? Спрятать фотографию в пикапе, где потеет и дышит твоя кожа, – похоже, это мужская версия портрета в медальоне. Только хуже, потому что девушки больше нет на свете. Этот мужчина не может перестать любить то, что ушло. Или то, что заставляет его чувствовать вину. Или то, чем он одержим. Или все вместе.

Остальные предметы внутри пикапа внезапно кажутся мне такими же практичными, как и зловещими. Кабельные стяжки. Бумажная карта, позволяющая отключить GPS. Молоток. Латексные перчатки. Лассо, которое легко набросить на шею.

Я уверена, что браслет на запястье девушки – тот самый, что лежал среди листьев на снимке в полицейском участке. Шарп смешал его с фотографиями, не имеющими с ним ничего общего. Зачем? Почему он прячет ее лицо в своем пикапе и выставляет на всеобщее обозрение фотографию с места преступления? Почему он говорит со мной о Лиззи Соломон, но ни разу не обмолвился о девушке, которая окутывает его, словно железный саван?

На браслете среди листьев было всего несколько шармов. На браслете с фотографии на нем нет пустот, этот браслет – свидетельство ее молодой, насыщенной событиями жизни. Звон, который каждый раз возвещал о ее приходе.

Я пытаюсь вспомнить ту старую фотографию. Черные ягоды. Мертвые листья. Серебряный единорог. Бабочка. Сердечко с буквой «Э».

Мне хочется сравнить браслеты под лупой. Я чувствую острую потребность обвести пальцем очертания этих хрупких листьев, как будто они расскажут мне ее историю.

Мое тело по-прежнему вмерзло в сиденье. Водительское. Шевелись.

Пальцы плохо слушаются, когда я пытаюсь подсунуть фотокарточку под козырек. Сую туда же квитанции, поднимаю козырек и вываливаюсь в дверцу.

Я стою, прижимаясь к черной, сваренной на заказ радиаторной решетке спереди пикапа. У меня не было времени переползти на пассажирское сиденье, притворившись, будто я все это время не двигалась с места. Я тяжело дышу, не от напряжения – скорее от страха, что он догадается.

Сетка, горячая от солнца и работающего двигателя, прожигает платье. Шарп не стал выключать мотор, чтобы я не задыхалась от жары. Такие, как он, всегда готовы помочь мамочке посадить малыша в автокресло, не правда ли?

Я закрываю глаза и вижу свою маму.

Наручники воспоминаний.

Так называла она браслеты с шармами, когда мы с Бридж выпрашивали себе такие на Рождество. И мотала головой. Стекло, а не подвески выпадало из бархатных мешочков нам на ладони.

Прошлое придавливает нас к земле.

Я слышу, как за моей спиной Шарп открывает дверцу пикапа. Не думаю, что он видит меня перед капотом. Выходя, он выключил передние фары.

Он чем-то занят. Может быть, заметил, что я смешала его квитанции, или почувствовал мой запах на своем кожаном кресле.

Может быть, решил, что я сбежала. Или считает, что я вижу его насквозь, хотя, по правде сказать, его разум для меня – словно непробиваемая скала.

Шарп мог бы притвориться, будто не заметил меня за своим чудовищным капотом. Надавить на газ. Ясновидящая, не увидевшая собственного конца. Так отшутился бы Бубба Ганз.

На ватных ногах я добираюсь до пассажирской дверцы. Рывком открываю ее. Шарпа нет на водительском месте. Он копается с холодильником у задней дверцы со своей стороны.

– Что ты там возишься? – раздраженно спрашивает он.

– А ты? – задаю я бессмысленный вопрос. – Хотела подышать свежим воздухом.

– Свежим, как же, всего каких-то девяносто пять градусов^[559], – бурчит он.

И тон, и слова обычные для Шарпа.

Он с грохотом засыпает лед в холодильник и начинает методично выкапывать во льду лунки для бутылок. Одна. Вторая. Третья. Четвертая. Пятая. Шестая. Он зарывает бутылки в лед, пока на поверхности не остается плоская металлическая крышка, словно чья-то макушка, которая вот-вот исчезнет под водой. Его протянутая рука. Волосы плавают в воде, словно змеи.

Так это была я? Это меня он топит?

Звяк, звяк, звяк доносится с заднего сиденья. Лед бьется о стекло.

Звук переходит в грохот бубна.

Того бубна, который бил, когда милая девушка ворвалась в мой дом и принялась трясти у меня под носом своим браслетом.

Того, который звенел, когда мама, пытаясь заглушить голоса, размешивала лед в железной кофейной кружке, наполненной виски.

Того, что напоминает лязг наручников Никки Соломон.

– Так ты садишься? – спрашивает Шарп.

Шарп опускает козырек ровно настолько, чтобы всунуть чек, и у меня перехватывает дыхание.

Я понятия не имею, тот ли это, что завалился под сиденье, или новый, только что из супермаркета.

Он не говорит ни слова. Я чувствую, как влипаю в сиденье, когда он вдавливает в пол педаль газа. Уж не для меня ли он засунул эту фотографию под козырек?

Когда десять минут спустя Шарп подруливает к дому моей матери, до меня доходит, что мне не пришлось показывать дорогу. Он выбрал самый короткий маршрут. Знал дорогу так, словно отслеживал по карте мои передвижения. Водил по мне пальцем, как по изрытой колдобинами колее.

Я иду к дому, такому же темному и неприветливому, как всегда. Его срок годности истек, как у подгнившего фрукта. И он даже пахнет так же, когда я выхожу из пикапа и получаю удар под дых от мусорных контейнеров, ждущих у обочины. В жаркую летнюю ночь все становится компостом. Банановая кожура, использованные презервативы, мясо с гнильцой.

– Я тут прогуляюсь, – Шарп паркует пикап. – Осмотрю двор по-быстрому.

– Хочешь сказать, в засаде может сидеть еще одна истеричка?

– Почему нет?

– Этот дом зарегистрирован на имя, полученное мамой при рождении. И оно не начинается на Астерия и не заканчивается на Буше. – Я стараюсь, чтобы голос не дрожал. – Думаю, им будет непросто меня найти.

Не знаю, зачем я это сказала, ведь это неправда. В этом доме я жила с десяти до восемнадцати, и это первый адрес, который всплывет, если кто-нибудь попробует поискать меня по имени и фамилии. Несколько кликов и десять долларов.

Единственное место, где я чувствую себя в безопасности, – это пустыня, где водятся свинки-пекари и змеи.

Пока Шарп обходит двор с фонариком, я включаю в доме весь свет. Проверяю шкафы, заглядываю под кровати. Но, даже покончив с этим, не чувствую уверенности.

Я открываю дверь как раз в ту секунду, когда ботинок Шарпа опускается на верхнюю ступень крыльца.

– Ты в курсе, что у тебя на заднем дворе стоит палатка? – спрашивает он.

– Да. Это для соседской девочки.

Эмм. Она часто убегала к фонарю перед нашим домом. И стояла там с крошечным чемоданчиком, в котором лежала кукла. Никакой одежки, только голенькая Долли. Мама поговорила с матерью Эмм, прежде чем поставить маленькую палатку на заднем дворе, где девочка могла бы уединиться.

Туда мама носила ей банановый хлеб с маслом, которое таяло и впитывалось в его поры. Рассказывала легенды о звездах.

Утверждала, что аутизм – это дар. Что Эмм видит то, чего другие не видят.

– Эмм с мамой… стали… лучшими друзьями, – бормочу я. – На похоронах Эмм спела песню, которую для нее написала. Прекрасные вышли стихи.

Теперь Андромеда держит тебя на руках.

– Скажи Эмм, пусть держится подальше от твоего двора, пока история с Буббой Ганзом не рассосется. Может быть, я сам заскочу переговорить с ее матерью. Не могу гарантировать, что его подписчики не прицепятся к ребенку, особенно если по ошибке решат, что это твоя.

Шарп уже спустился с крыльца и открывает дверцу. Готов выдернуть бутылку из ящика со льдом, и день прожит.

Я перепрыгиваю через четыре ступеньки, чтобы его догнать.

Мотор издает низкий рокот, когда я начинаю молотить кулаком в пассажирское окно.

Стекло опускается, синий свет приборной панели падает Шарпу на лицо. Я не понимаю, зачем я это делаю, просто должна.

– Никки Соломон сказала, что ты химичил с уликами на месте преступления, может быть и не раз. Она намекала, что ты начищаешь свой значок кровью.

– Сомневаюсь, что Никки Соломон выражается так возвышенно, – сухо замечает он.

– Я перефразировала ее слова. – Я колеблюсь. – Когда она это сказала, в моей голове возникло видение браслета с подвесками.

Моя ложь вознаграждается молчанием.

Начинаю снова.

– Когда я выбрала фотографию с браслетом, ты сказал, что это заставило тебя мне поверить. Ты хочешь завоевать мое доверие? Тогда сделаем так. Расскажи мне все о них обеих. О девушке с браслетом. И Лиззи. Пока они будут искать ответы у меня, я их не брошу. Понимаешь? Ты не сможешь утаить от меня ничего.

Изо рта выползает змея, которую я с таким трудом удерживаю в спячке. Сестра велела мне никогда, никогда ее не будить. Угроза, истекающая ядом, но лишенная зубов.

Шарп переключает передачу.

– Когда это я говорил, что хочу завоевать твое доверие, Вивви?

Я наглухо зашториваю все окна, опускаю все ставни. Перед этим осматриваю задний двор в поисках тени Эмм, палисадник – в поисках фанатов Буббы и мамину кровать – в поисках ду́хов.

Сдергиваю желтый сарафан сестры, обрывая лямку и оплакав его после того, как обнаруживаю на подоле широкую оранжевую полосу. Надеюсь, Бридж не испытывает сентиментальной привязанности к наряду, который оставила в старом доме.

От платья разит тюрьмой. И не только от него. От моих волос. Моей кожи. Как будто я пропотела после высокой температуры.

Интересно, это только моя причуда? Кто-нибудь из посетителей считает, что вышел из кафетерия с тем же запахом, с которым туда вошел?

Я бросаю платье и нижнее белье в стиральную машину и захлопываю дверцу. Включаю воду погорячее, насколько могу выдержать. Когда я встаю под душ, ванную заволокло паром.

Беспощадный, но желанный поток обжигает лицо. Глаза щиплет от туши и подводки, которые тонкой черной струйкой стекают в канализацию. К тому времени, как я заканчиваю растирать докрасна тело, я уже не могу определить, где проходят границы солнечных ожогов.

Я снимаю с головы полотенце и облачаюсь в короткую пижаму, которую носила в старших классах и в которой выгляжу и чувствую себя подростком. Я собиралась сюда на две недели, не на месяцы, когда впервые вернулась помочь с мамой. А когда ненадолго вырывалась к телескопу, мои мысли были о небе, а не о том, что надо бы пополнить гардероб.

На деревянном полу остаются мои мокрые следы. Я беру рюкзак, который все еще валяется в прихожей, и извлекаю оттуда два предмета: телефон, который отключила сразу после того, как отправила твит Буббе Ганзу, и записку Никки, которая вот уже три часа не дает мне покоя.

На кухонном столе я аккуратно разворачиваю и разглаживаю сгибы. Телефон оставляю лежать в коме.

Достав из буфета в столовой хрустальный стакан, как взрослая, наливаю себе виски. Я сижу на «своем» месте за столом – всегда спиной к плите, поджариваясь зимой, потея летом, когда спирали в кондиционере замерзают от натуги. Пальцы бегают по бугоркам на бумаге. Еще один глоток. И еще один, пока горячий душ и виски не подружатся между собой, а ноутбук не начнет мигать, пробуждаясь к жизни.

Интересно, знает ли Никки, что один весьма необычный астероид носит имя Брайля. 9969 Брайль, если быть точной, девять тысяч девятьсот шестьдесят девятый открытый астероид. Вытянутый. Один из редких астероидов, пересекающих орбиту Марса. Очень медленно вращающийся вокруг своей оси. Был замечен беспилотным аппаратом «Дальний космос-1» НАСА, когда тот, словно старый раненый орел, летел мимо, направляясь к еще более впечатляющей комете Борелли. Назван в честь Луи Брайля, который в детстве поранил себе глаз шилом и мучился, пока в пятнадцать не изобрел на основе французской армейской «ночной азбуки» шрифт, открывший мир для слепых.

Я разглядываю россыпь точек на листочке бумаги. Запись книг шрифтом Брайля – одна из самых желанных работ, предлагаемых заключенным тюрьмы «Маунтин-Вью». Сомневаюсь, что Никки настолько повезло или она на таком хорошем счету у начальства. Вероятно, у нее есть друзья, которые знают шрифт.

Ребенком я водила пальцами по выпуклым точкам на банкоматах и табличкам на дверях туалетов: мужской или женский. Я видела шрифт Брайля на задней обложке книги Хелен Келлер «История моей жизни». И этим исчерпывалось мое знакомство с азбукой. Я знаю, что шрифт занимает много места, и первая книга о Гарри Поттере, переведенная в шрифт Брайля, издана в пяти томах. Библия, кажется, в сорока.

Оказывается, Никки передала мне только шесть букв.

Перевод по онлайн-шпаргалке занял две минуты, и еще пятнадцать, чтобы перепроверить на четырех разныхсайтах. Это странное слово.

Ч Е Л Н О К

Я понятия не имею, что оно может значить. Ломаю голову, пытаясь найти хоть какую-то символическую связь с материалами дела. Не помню ни дороги, ни человека, ни фирмы, ни города – ничего с прозвищем или названием Челнок.

Пробую буквы во всех сочетаниях. С пробелами. Заглавными. Прописными.

ЧЕЛ НОК. ЧЕЛН ОК. Добавляю буквы, которые Никки могла пропустить.

Переставляю их в обратном порядке, если она решила схитрить: КОНЛЕЧ.

Включаю телефон. На экране высвечиваются уведомления.

Как и следовало ожидать, одно из них от @therealbubbaguns уже в «Твиттере»:

Добро пожаловать в МОЙ космос, @stargirl2001.

Я набираю гневный ответ, хочу швырнуть его Буббе Ганзу в лицо.

Нелегко расти чудачкой, которая разговаривает с призраками и такая же бледная, как они. Нелегко пропускать ложь мимо ушей.

Я всегда молча уклонялась от словесных выпадов, оставлявших следы глубже, чем удары камнями.

В этом нет никаких сомнений. Они всегда побеждают.

Но не в этот раз.

В голове я слышу Шарпа. Слышу сестру. Курсор мигает еще минут пять, пока я медленно стираю буквы, одну за другой. Все равно что загонять пули обратно в ствол.

Глава 19

Он берет трубку после четвертого гудка. Прерывисто дышит.

– Уже занялся сексом? – спрашиваю я строго. – Ты им злоупотребляешь.

– Вивви. Какого черта.

– У меня вопрос.

– Это может подождать? Я бегаю.

– В полночь? В твоем духе. Я хочу знать, что для тебя значит слово «челнок»? Если вообще что-то значит. Это все, больше ничего.

Приглушенное восклицание, как будто он в сердцах отдергивает трубку от уха.

– Повтори еще раз. – Он снова на линии. Звонкий и отчетливый.

– Челнок. Ч-Е-Л…

– Черт, я знаю, как оно пишется. Откуда ты это взяла? – Он выдерживает примерно две секунды молчания. – Сейчас буду. Я недалеко.

И отключается прежде, чем я успеваю сказать «нет».

Не знаю, с чего я взяла, будто под джинсами и ботинками кожа у него жемчужно-белая. Что кирпичный фермерский загар исчезает сразу ниже шеи.

В свете фонаря на крыльце его руки и ноги блестят от пота, словно бронза, а волосы еще мокрее, чем у меня. Я разглядываю его белые кроссовки. Шорты, из-под которых выглядывают сильные мышцы. Выцветшую серую майку, открывающую бицепсы, которые смотрятся так, словно ему привычней иметь дело с лошадьми и коровами, чем с тренажерами в спортзале.

Я никогда не представляла Шарпа без черных ботинок. Или бегающим. Мне казалось, у него очень быстрая реакция и он начинает шевелиться, только если встречает кого-то, у кого реакция еще быстрее. То, что у него под одеждой, превосходит мои ожидания, но это не имеет значения. Потому что между нами происходит то, что ученые вроде меня называют энергией отталкивания.

Он пялится на мамин халат с ромашками, который я накинула поверх пижамы, потому что ни в коем случае не собиралась впускать его в дом. Халат этот принадлежит еще более ранней эпохе. Мама любила ромашки. Называла их «дневными глазками», потому что ромашки просыпаются на рассвете, полные надежд и волшебных лечебных свойств. Я всегда считала, что ромашки, среди прочих вещей, наблюдают за мной, иногда из вазы на столе. А недавно со стебелька на маминой могиле.

Шарп шмыгает мимо, как мокрый пес. Я стою у двери и смотрю на пустую улицу. Пикапа нет.

Почему он бегает так близко от моего дома? Или его подвезли и высадили?

– Разве ты живешь не на другом конце города? – спрашиваю я, следуя за ним. Об этом как-то упомянул Майк.

– Можно мне полотенце? – бросает он через плечо, направляясь прямо на кухню. Окидывает ее быстрым, как у хирурга, взглядом.

Однако я подготовилась. На столе только ноутбук с темным экраном.

Я начинаю перебирать кухонные полотенца для рук в ящике рядом с раковиной.

– Я думала, ты всегда носишь с собой пистолет.

– А с чего ты решила, что сейчас он не со мной?

Я пытаюсь сообразить где, швыряя ему махровое кухонное полотенце, знававшее лучшие дни, застиранное до мягкости, чистое, но, если поднести его к носу, можно учуять легкую вонь старого жира. Он растирает лицо, шею, волосы, не думая жаловаться. Аккуратно раскладывает полотенце на стуле, прежде чем сесть.

Я ставлю перед ним бутылку с холодной водой. Должно быть, пистолет в кобуре за спиной, под футболкой.

– Значит, Челнок, – непринужденно произносит он, возвращая меня к теме разговора.

– Верно. – Я не сажусь. – Челнок. Я не знаю, к чему это относится. Клянусь. Просто показалось, что это важно.

Почти полная правда.

– Челнок – прозвище Кейси Гиббса, в основном так его звали мать и коллеги. Челнок был тем самым лихим ковбоем, с которым Никки крутила шашни, когда исчезла Лиззи. Тем самым, с кем Никки говорила по телефону, когда ее дочь пропала из кухни. Это Никки тебе сказала? И больше ничего?

Я удивлена его внезапной готовностью делиться информацией.

Шарп поднимает руку:

– Можешь не отвечать. Хочешь услышать мою теорию? Кейси Челнок Гиббс замешан в исчезновении Лиззи. Он всегда был более вероятным подозреваемым, чем Маркус Соломон, отец Лиззи. Гиббс унаследовал от деда ранчо в две тысячи акров в доверительном управлении. В поисках тела Лиззи мы прогнали собак по той его части, куда можно было добраться по грунтовке. Чтобы перевезти туда тело, большую часть пути пришлось бы ехать на тракторе. Мы годами прочесывали ранчо с дронов. И что мы имеем? Ноль без палочки.

– Тогда почему ты решил… решил, что Челнок причастен?

– Нутром чую. Потому что больше не на кого думать. Нужно обладать немалой выдержкой, решительностью и бессердечием, чтобы зарыть ребенка в такой глубокой норе, как будто он никогда не рождался на свет. Я наблюдал за Челноком. Оценил его выдержку. Его решительность. Его бессердечие. – Шарп делает глоток воды. – Только подумай, чего стоит вырыть могилу в техасской глине. Большинство бросят дело на полпути, не успев вспотеть. Отец Лиззи из таких. Физический труд не по нему. Копы сразу заметили бы, что руки у адвоката покрыты кровавыми мозолями. Вспомни, что он учудил с собачьей дверцей. Если бы Маркус Соломон не поленился сделать все по уму – на что ушло бы лишних десять минут, – ты не расцарапала бы себе живот.

Я машинально кладу руку на место царапины, словно он способен видеть сквозь халат.

– А судя по тому, как он покрасил стены в комнате Лиззи, можно подумать, он шлепал по ним сырой курицей.

– Ничего себе у тебя воображение, – замечаю я.

– Во время ваших задушевных бесед с Никки почему бы тебе не спросить о ее сексуальной жизни? Как ей спалось с мужчиной, который всегда затягивал лассо на шее теленка чуть сильнее, чем нужно?

– Ты веришь, что… Челнок и Никки действовали сообща? Что один убил Лиззи и помог другой это скрыть?

– Мерзость, не правда ли? Поэтому я здесь, узнать последние новости из твоего хрустального шара.

Я не заглатываю наживку. Я делаю то, что всегда сводило с ума Бридж. Призываю на помощь науку.

– А ты знал, что один чувак шлепал сырую курицу, пока та не приготовилась? – спрашиваю я. – Он преобразовал кинетическую энергию в тепловую. У него ушло восемь часов и сто тридцать пять тысяч ударов. Много лет физики утверждали, что такое возможно, но ни у кого не получалось. Пока не нашелся студент, готовый искать хитроумные решения и не отступать, когда его теории терпят крах. Он добился успеха, потому что не сдавался.

– По-твоему, это хороший жизненный урок?

– По-моему, отстранить меня от расследования будет серьезной ошибкой. Даже с моим хрустальным шаром я всегда достигаю результатов, используя другую часть своего мозга. И знаешь, что она мне советует? Самой поговорить с Челноком, даже если ты с ним уже говорил. Ты не обязан в этом участвовать, просто не становись у меня на пути.

Шарп издает хриплый смешок:

– Надеюсь, связи у тебя получше моих. Потому что суд официально признал, что Кейси Челнок Гиббс мертв.

После ухода Шарпа я пытаюсь заснуть, но без толку. Выношу старое одеяло на задний двор, как в детстве делали мы с Бридж, и разглядываю ночь, оскверненную светом Форт-Уэрта.

Я различаю только Венеру и Алиот, звезду такую яркую, что о ней болтали древние вавилоняне.

Скучаю по маме, не зная, здесь ли она. Скучаю по звездам, даже зная, что они там, за искаженной завесой небес.

Я мечтаю оказаться в Западном Техасе, в том месте, где одни из самых темных ночей на Земле, где лоскутное звездное одеяло раскинуто надо мной, переливаясь молоком и блестками, напоминая, как мне повезло жить посреди этого непостижимого чуда.

Вместо этого я размышляю о покойнике по кличке Челнок. Примерно девятнадцать точек шрифтом Брайля.

Шарп жестко и кратко изложил подробности.

Звезда родео, бывший любовником Никки четыре месяца, восемь лет назад утонул в озере Тексома в возрасте двадцати семи лет. В тот день Челнок рыбачил на высокой гладкой скале, прозванной Аламо мятежными рыбаками, которые используют ее как ориентир в удаленной части озера, известной безжалостным течением, способным утянуть под воду любого.

На закате патрульный катер обнаружил вещи Челнока. Лодка пропала. Осталась лишь пирамида из двенадцати жестянок «Шайнера», девять из которых были пусты; бумажник с четырьмя стодолларовыми купюрами; холодильник с двумя полосатыми окунями, пытающимися дышать в малом количестве воды, и деревянный крестик на серебряной цепочке, который он вырезал сам. Мать сразу же опознала крестик. Она сказала, что сын, слава богу, надевал его на выступление, но всегда, всегда снимал перед тем, как прыгнуть в озеро.

– Говорят, он пьяным нырнул со скалы и его сожрал сом весом в сто футов. – Шарп с каменным лицом смотрит на меня через кухонный стол. – Вижу, ты мне не веришь. Мой дядя Оуэн нырял в этом озере. И дважды видел сома размером больше, чем он сам. Мы многого не знаем о том, что творится в водах озера. Девяносто три тысячи акров. Как твое небо.

– Я ничего не собираюсь опровергать. Просто забавно, что ты веришь в историю про сома.

Что веришь в миф, плавающий в искусственно созданном водоеме.

– А с ним… с Челноком никого не было?

– Никто не признается.

– И что потом?

Шарп пожимает плечами:

– Озеро не вернуло тело. Такое случается. Официальная причина смерти – утопление по неосторожности. Потому что он сам полез купаться. И даже снял крест. – Лицо Шарпа по-прежнему невозмутимо.

– А если он сбежал? И где-то скрывается?

– Тогда он намного умнее, чем я о нем думал.

– А если это самоубийство?

А если карма, даже если мое предположение означает, что я ошибалась насчет Лиззи?

– Он был не из таких.

– Не думаю, что, когда дойдет до самоубийства, люди сильно отличаются.

– Поверь мне. Есть такие, которые убьют кого хочешь, но себя – никогда.

В его глазах мелькают воспоминания, фильм, снятый специально для него одного. Взгляд, который он обычно строго контролирует, выдает человека, который видел слишком многое. Слишком многое совершил. Час спустя его взгляд все еще тревожит меня.

В пятидесяти ярдах передо мной ветки на крыше палатки мелькают, словно скелеты в ритуальной пляске. Зрелище завораживает.

Ребенком я находила умиротворение, сидя на этом месте и размышляя о том, что мир находится в постоянном движении. Шелест листьев на ветру, взрыв и рябь в луже, куда я бросила камень, ерзанье моей задницы на горячем склоне, хаос пузырьков в стакане кока-колы.

Сегодня ночью кружение и качание ветвей не успокаивают. Не важно, что внутри палатки нет живых, что я это проверила, как и замок на калитке, прежде чем расстелить одеяло на кочках.

Меня тревожит лассо в пикапе Шарпа. Новая мысль не дает покоя. Что, если Шарп сам расквитался за Лиззи Соломон? Последовал за Челноком к озеру, украл лассо из его пикапа, огненным кольцом затянул у него на шее и затащил в техасскую глиняную бездну размером в две тысячи акров, где никто его не найдет? Или то был яростный танец воды и мускулов, интимный и близкий, пока голова Челнока не ушла под воду?

Неужели я наблюдаю гибель Челнока в водяных брызгах, которые вижу? И это немой фильм, который крутят в глазах Шарпа?

Я сжимаю рукоятку маминого пистолета, который лежит на простыне в розовый горошек. Я не выпускаю его из рук с тех пор, как легла. Больше всего меня успокаивает, что я понимаю простую физику этого оружия – максимальная разрушительная энергия при минимуме отдачи.

Впрочем, это мне не поможет, если последователи Буббы Ганза разобьют вооруженный лагерь у меня на пороге. Для большинства из них носить с собой пистолет – все равно что носить кошелек. Техасская культура ношения оружия связана с историей, борьбой за выживание, техасским мифом. С тех времен, когда апачи, исполняя свой завораживающий танец в прериях, выпускали в захватчиков не менее двадцати стрел, прежде чем те успевали перезарядить свой однозарядный револьвер. С тех самых пор, когда выживание зависело от того, насколько хорошо ты владеешь лассо, вроде того, что в пикапе Шарпа.

Мне хочется верить, что лассо принадлежит ему, а не Челноку, что он использует веревку, чтобы тащить норовистого теленка или методично обматывать столбики забора на закате, в своего рода ковбойской медитации. Хочется верить, что люди развиваются в правильном направлении и количество насилия в нашей ДНК медленно уменьшается. Что теперь мы больше похожи на лассо – не такое кровавое и более гуманное приспособление, чем его предшественник, нож для поджилок, – лезвие в форме полумесяца на конце шеста, которым перерезали связки на задних ногах коровы, чтобы ее обездвижить.

Но я знаю, что мы спустились со звезд, которые не смеются в вышине, как в «Маленьком принце». И не мерцают – это иллюзия, созданная земной атмосферой. Сегодня, как и каждую ночь, я смотрю на звезды, которые либо уже мертвы, либо пытаются выжить в своем водовороте насилия: бури извергают железный дождь, галактики пожирают друг друга, черные дыры разрывают на части все, что к ним приблизится.

Я слишком приблизилась к Шарпу. Я это понимаю.

И все внезапно стало очень сложным.

Теперь я не знаю, то ли у меня разыгралось воображение, то ли причина в другом.

Около четырех утра я подскакиваю на диване в гостиной, не понимая, где нахожусь. Сердце бешено колотится. По телевизору говорят о странных погодных явлениях в Мексиканском заливе.

В десяти футах от меня, за входной дверью, раздается шорох. Еще темно, до восхода часа два.

Кто-то из последователей Буббы с баллончиком краски?

Или вернулся Шарп?

Или кошка Эмм?

Я проскальзываю к определенному месту под окном, откуда с десяти лет наблюдаю за ночными посетителями.

Снаружи никого нет.

Щелкаю выключателем в прихожей и приоткрываю дверь. Свет выхватывает из тьмы потрескавшиеся деревянные рейки крыльца, но дальше сплошная чернота.

Двигатель набирает обороты в нескольких дворах от моего дома, проворачиваясь у меня в животе, как лопата с гравием. Закутавшись в материнский халат, я выхожу на крыльцо, поглядывая на окна и двери и одновременно во двор, где кончается свет и сгущается тьма, словно толпа за невидимой веревкой.

Оранжевая краска не пятнает дом моей матери. Никаких бранных слов.

Я смотрю себе под ноги, и меня охватывает облегчение.

Это была мисс Джорджия, кошка Эмм. Тут, прямо на коврике, кошка потеряла свой жетон.

Я наклоняюсь.

Переворачиваю.

Это не жетон.

Подвеска-шарм.

С гравировкой.

Вивиан.

Глава 20

Подвеска лежит на кухонном столе, рядом с моей третьей чашкой кофе. Я вижу один из пяти ее лучей, похожий на кончик ножа. Она из чистого серебра, ни царапинки, ни отпечатка пальца. Сияющая. Новехонькая. Изготовленная специально для меня.

Я пытаюсь подавить тошноту и сосредоточиться на мягком голосе моей начальницы, доктора Кэтрин Эстреллы, не дождавшейся обещанного звонка в 7:00 и позвонившей мне в 7:02.

Доктор Эстрелла метит в звезды – помимо того, что ее фамилия означает «звезда», – как автор бестселлера «Я так же реален, как и ты», который ставит вопрос ребром: является ли наша Вселенная компьютерной симуляцией?

Книга существенно затронула теории заговора, поэтому неудивительно, что доктор Эстрелла для начала разговора возмущается наглостью Буббы Ганза. Целых три недели она и ее негромкий голос вызывали бурные обсуждения на бесконечных ток-шоу и в «Твиттере».

Впрочем, и я, и она знаем, что тут есть тонкость: она добивалась внимания публики при полной поддержке руководства и по уши сидя в математике.

Ее ответом на вопрос, заданный в книге, было категорическое «нет» – мы не цифровой дождик, стекающий зеленым кодом, как в «Матрице».

И не важно, что в это верит Илон Маск, а Нил Деграсс Тайсон^[560] оценивает вероятность этого как пятьдесят на пятьдесят.

Я отхлебываю холодного горького кофе. Между тем слово берет доктор Эстрелла. Она уверяет меня, что Бубба Ганз – необразованный мерзавец, торговец, нарцисс, позор для сторонников теорий заговора, в то время как я – блестящий исследователь и будущее астрофизики.

Что же до моих экстрасенсорных способностей, то она никогда не сомневалась в существовании «иных» отраслей науки – ее чокнутая тетка, задолго до ультразвукового исследования, предсказала, что ее третий ребенок, Руне, прячется за близнецами. Тем не менее мне следует вести себя осторожно, чтобы не втянуть обсерваторию во что-нибудь слишком потустороннее, если я понимаю, о чем речь.

– Мы не сомневаемся, что вы превосходный исследователь, преданный науке, – заверяет она меня. – Если сумеете, не привлекая особого внимания, помочь в поисках тела несчастной девочки, – кажется, Либби? – используя нетрадиционные… научные подходы, считайте, что мы вас благословили. Пусть упокоится с миром. Просто постарайтесь обойтись без призраков и инопланетян.

Тревожные вещи, которые она обо мне узнала, проявляются в новом басовом ключе ее голоса. В моем девственном, безупречном резюме не было ничего даже отдаленно приближающегося к Голубому хребту.

Сейчас доктор Эстрелла ходит со мной по грани – она злится, что я не поставила ее в известность о том, что помогаю копам в качестве экстрасенса, и в то же время не хочет окончательно разозлить меня. Пока не хочет. В конце концов, она уже прицепила свой фургон к моей звезде.

Да и не впервой ей нянчиться с чокнутыми учеными.

Она прочищает горло, как всегда, когда собирается приступить к сути вопроса.

– Наш проект, – произносит она. – В каком он состоянии? Я в курсе, что вы возвращались к телескопу из Форт-Уэрта, когда планета приходила в идеальное положение перед звездой. Дало ли это результаты, которыми я могу поделиться с фондом?

– Ничего достойного со времени нашей последней беседы, – выдыхаю я. – Ничего, что тянет на публикацию. Я ищу проблеск иглы в хаотичном, мятущемся море. И вам это известно.

– Из-за этой… огласки… есть опасения, что вам сейчас… трудно сосредоточиться. До окончания гранта осталось не так уж много времени. Университет обеспокоен, что наши шансы стать первыми снижаются с запуском телескопа Джеймса Уэбба и исследованиями других ученых. Обнаружение искусственного света будет очень конкурентной сферой исследований, еще одним большим шагом в поисках разумной жизни. Как вам известно, это может стать новым прослушиванием радиоволн.

Десятилетиями мы слушали радиоволны, и что мы имеем? Горстку пульсаров и всякую чепуху. Я почти уверена: ученые должны стоять друг за друга горой, а ее последняя фраза – прямая цитата из моей заявки на грант. Слишком гладко она излагает. Возможно, только что кто-то важный сел в кресло напротив ее стола. Или я с самого начала отвечала по громкой связи в переполненном конференц-зале.

– Вы же понимаете, для этого нужно время и немного удачи, – говорю я тихо. – Я пропустила одну подходящую для наблюдений ночь. – (В тот день умерла моя мама.) – В остальном у меня нет сомнений, что я оправдаю ожидания, возложенные на меня фондом.

– Вивви, дорогая. Вы же знаете, я вам верю. Когда мне сказали, что вы слишком молоды для такого солидного гранта, я напомнила им, что Эйнштейн потряс мир, когда ему не было тридцати. Просто жалко, что Бубба Ганз делает дешевую сенсацию из ваших… способностей, что, в свою очередь, бросает тень на школу и фонд.

Доктор Эстрелла выходит на финишную прямую.

– Я рассчитываю на вас, Вивви, – мурлычет она. – Две недели, как вы и обещали, и мы вернемся к обычной жизни, я вас правильно поняла? Я больше не смогу отгонять собак. Скажите, что вы меня поняли?

Я слышу и мольбу, и предупреждение. Ей хочется, чтобы название университета стояло в углу презентации, которая объедет со мной весь мир и вызовет землетрясение в астрофизике.

– Я вас поняла, – отвечаю я хрипло.

Если дела пойдут неважно, моя начальница за меня не вступится.

Глухая тропинка к моему прошлому – все тайны, которые я надеялась сохранить, – теперь утоптана следами ног. Доктора Эстреллы. Шарпа. Майка. Буббы Ганза. Его сетевые туристы ломятся дальше, в кусты, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить их.

Я надеваю подвеску на серебряную цепочку из маминой шкатулки, когда слышу шаги.

В прихожей. Теперь в гостиной. Один? Двое? Я в маминой спальне. Пистолет на кухонном столе, и отсюда мне никак его не достать.

Кем бы он ни был, он изрядный наглец, потому что на часах девять утра и солнце пробивается сквозь занавески. Я помню, что запирала входную дверь.

Я хватаю ближайший предмет – мамину трость – и чуть не вышибаю глаз сестре, когда та, обогнув угол, переступает порог.

– Господи, Вив. – Бридж выхватывает трость из моей трясущейся руки и машинально ставит на место, в угол, где трость стояла всегда. – У меня есть другой ключ, а как ты думала? А кого ты ждала? Я решила, ты спишь. А что мне было делать, если ты не отвечаешь на мои сообщения?

Я падаю на кровать, пытаясь отдышаться. Бридж опускается на матрас рядом со мной, как будто я только что чуть ее не покалечила – на моей совести еще три такие, почти случайные попытки с тех пор, как я появилась на свет. Она смотрит на открытую шкатулку и ставит между нами сумочку – винтажную красную «Коч», подарок свекрови.

– Я ничего не собиралась оттуда брать, – оправдываюсь я, как будто это сейчас самое важное. – Просто позаимствовала… цепочку. Мы поделим все ценные… важные вещи, когда я закончу убираться. Ты же сама свалила на меня всю работу.

Мои глаза лихорадочно обшаривают пол. В панике я уронила подвеску. Цепочка свернулась на полу в дюйме от босоножек Бридж и ее идеального синего педикюра. Подвеска, сверкающая звездочка, приземлилась чуть дальше. Бридж наклоняется и поднимает оба предмета.

– Сколько раз мне повторять, что я не хочу ничего из маминых вещей? – Бридж разглядывает подвеску, но не возвращает ее мне. – Какая хорошенькая. Совсем ее не помню. – Она поднимает глаза. – На что ты уставилась? – Проводит рукой по щеке. – У меня что-то на лице?

Ты. Ты написана у себя на лице. До сих пор в самые неожиданные моменты я ловлю себя на том, что не могу оторвать от нее взгляда, как какой-нибудь автобусный грубиян.

На щеке у сестры ямочка, которая странным образом делает красоту ее лица еще совершенней. Внезапно ямочка исчезает.

– Это тебе Майк подарил?

– Что? Бридж, нет. Мои… мои коллеги из обсерватории прислали в подарок. Я просто не хотела ее потерять.

По крайней мере последнее утверждение правдиво. Я собираюсь спрятать подвеску и цепочку в хаосе маминой шкатулки с драгоценностями. Но не намерена объяснять Бридж, что подвеску-шарм оставили, словно холодный поцелуй, на дверном коврике. Я знаю, что она скажет. Возвращайся домой. Знаю, что сделает. Расскажет Майку. Который расскажет Шарпу, а у него в прошлом уже есть одна история с браслетом для шармов – совпадение, которое меня гложет.

Бридж продевает цепочку в подвеску, возится с изящной застежкой.

– Вот так, – удовлетворенно говорит она и кладет цепочку с подвеской на кровать с другой стороны от меня, затем достает из сумочки толстый желтый конверт.

– Что это? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы ты его затравила. Буббу Ганза. Не оставила от него камня на камне. Пока он не разрушил нам жизнь. А это тебе поможет.

Она кладет конверт мне на колени.

Вот так перемена, меньше всего я ожидала, что Бридж внезапно станет моим союзником. Уже давно я не жду этого от сестры. С тех пор, как мы порвали друг другу душу в клочья, словно разъяренные кошки, когда выбирали для мамы гроб.

– Сейчас не открывай, – настойчиво говорит она. – После. Когда я уйду. Там много интересного, о чем широкая публика понятия не имеет. Не делай удивленное лицо. Я на общественных началах работаю для друга Майка, адвоката. Я научилась нескольким тактикам, особенно если речь идет о домашнем насилии и муж пытается уничтожить жену в социальных сетях. Я была не права. Ты должна дать отпор. Но предварительно вооружившись.

Я провожу пальцем по краю конверта:

– Чтобы это раздобыть, тебе пришлось нарушить закон?

Она пожимает плечами:

– Может быть, я действовала не совсем этично. Без спросу воспользовалась программным обеспечением в офисе.

– Майк знает?

Она качает головой:

– Майк считает, мы не должны в это влезать. Что Буббу Ганза надо игнорировать. Подождать, пока он найдет себе новую блестящую вещицу. Майк думает, обойдется без последствий. Люди скоро забудут об этой истории. К тому же из нее можно извлечь пользу, если всплывут какие-нибудь полезные сведения про Лиззи Соломон. Но мы-то знаем, что люди не забывают.

Она резко откашливается.

– Что подводит меня ко второй части. К тому, ради чего я пришла. Мне не следовало обвинять тебя, особенно когда гробовщик пытался всучить нам ДСП вместо вишневого дерева. И на самом деле я не думаю, что ты спала с Майком и обманывала меня.

Бридж начинает разглаживать складку на простыне, которой там нет.

– Мы обе знаем, что это я спала с Майком и лгала тебе. Спала с ним, зная, что ты его любишь. И об этом я тоже лгала. В том числе самой себе.

Мы годами ходим вокруг да около. Но никогда еще Бридж не заходила так далеко. Я так и не знаю, чувствовала ли она себя виноватой хоть на мгновение. А теперь, когда она ступила ногой в воду, мне хочется крикнуть ей, чтобы не будила змей.

– Первый поцелуй был случайным. Через две недели после того, как ты уехала в колледж.

Всего две недели. В голове тупо ноет. Может ли мужчина остаться слепым к ее красоте? Даже сейчас, когда она выглядит простушкой – бледная кожа, растрепанные волосы, глаза и губы не выделены ни подводкой, ни помадой.

– Мы оба по тебе скучали, ощущали себя брошенными. – Бридж не собирается останавливаться. – Не знаю, кто кого первым поцеловал. Я сказала себе, что ты не уехала бы так далеко, если бы действительно его хотела. Если бы он был для тебя самым важным на свете. Я сказала, что заслужила его постоянство. Заслужила копа с пистолетом из богатой семьи. Кого-то, кто заботился бы только обо мне. Не уверена, любила ли я тогда его самого или то, чем он мне казался. Но сейчас я люблю его. Больше всего на свете.

– Он никогда меня не хотел, – сухо бросаю я. – На вечеринке в честь помолвки он сказал, что я ему как сестра, которой у него никогда не было.

Отмахнулся от того, что бурлило между нами, сказав банальность.

– Быть с тобой означало для него все равно что спрыгнуть с Луны. Восхитительно, но никакой ясности. И его мать тебя… не одобряла. И ты бросила его, Вив. Это ведь ты его бросила.

Она кладет руку мне на плечо:

– Не важно почему. Вы двое не закончили между собой. Мама дважды сказала мне об этом – на следующий день после моей помолвки и когда я видела ее в последний раз, с этим ужасным шарфом на голове. Она сказала, что придет момент, когда я смогу все исправить, но мне может не понравиться, что для этого потребуется. И если я этого не сделаю, все, что я любила, может разрушиться. Поэтому я так на нее злилась в самом конце. И на тебя.

Моя мать, которая манипулировала Бридж до последнего вздоха.

– Я считаю, тебе следует переспать с Майком. – Голос твердый. И громкий. Должно быть, я неправильно расслышала.

– О чем… ты… говоришь?

– Я даю тебе разрешение. Для нас с тобой это единственный способ знать наверняка.

– Бридж…

– Только прошу, я не желаю подробностей.

Она хватает сумку, прижимает к сгибу локтя, делает глубокий выдох, который сдерживала все это время. Я ощущаю легкий аромат шардоне, выпитого за завтраком. Ее глаза больше не похожи на непрозрачные омуты. В воде что-то колышется. Может быть, я наконец-то вижу существо, что спит на самом дне.

Как и наша мать, Бридж еще прекраснее, когда ей больно и слезы вот-вот польются из глаз. Мне становится больно за нее, и в то же время я закипаю. То, что она предлагает, – это петля, а не ключ из тюрьмы.

Цепочка свисает с ее ладони. Прежде чем я успеваю ее остановить, Бридж надевает ее мне через голову.

– Прими от той, которая вечно боится что-нибудь потерять, – это лучший способ сохранить кулон в целости и сохранности. Носить на себе. Вокруг шеи. И сделай нам одолжение. Сними этот халат с ромашками и выброси. Это какая-то жуть.

Я почти ее не слушаю. Цепочка дрожит на моей коже.

Синяя лошадь грохочет копытами. Это ржание или крик?

Глава 21

Я разглядываю ложбинку меж грудей двадцатилетней девушки, которая устанавливает передо мной микрофон. Треугольный вырез на загорелой коже ведет то ли к родинке, то ли к оброненной крошке шоколада.

Она сказала, что ее зовут не Джо, а Жуа, на французский манер, и усадила меня в кресло, вручив запотевшую бутылку воды и мягкие дорогие наушники. Гладкая поверхность стола, за которым будет сидеть Бубба Ганз, похожа на деревянную обшивку роскошного автомобиля. Поверхность пуста, как и его кресло.

Гостевая и хозяйская половины разделены кристально чистой акриловой перегородкой, не доходящей до потолка примерно на треть, – не знаю, сделано это для того, чтобы гости не изрешетили его пулями, или для того, чтобы он их не пристрелил. За столом на небольшой книжкой полке на фотографиях в рамках Бубба в манере Форреста Гампа жмет руки разным историческим личностям. С краю висит семейный портрет.

Мы проведем прямую трансляцию, а также запись для его подкаста. Я пытаюсь дышать глубже – и не могу. Это была очень дурная идея, Бридж. Я задыхаюсь, как будто черная акустическая плитка, которой здесь выложен каждый квадратный дюйм, совершенно не пропускает воздух.

– Бубба специально просит выключать кондиционер, – говорит Жуа, и я замечаю, как по моему лбу стекает струйка пота. – Считает, от этого разговор становится напряженнее. Извините, что он опаздывает. Он вечно опаздывает. Но в других эту черту ненавидит. Две недели назад он урезал мне зарплату, а я всего-то зависла в пробке за разбитым восемнадцатиколесным тягачом. Жизнь его сотрудников упростилась бы, если бы он не настаивал на аренде этажа в центре, в небоскребе «Даллас». Вести шоу можно откуда угодно. Но ему нравится иметь престижный адрес: «Фаунтин-плейс». Да и качество звука тут потрясающее. – Она пожимает плечами. – Не такой уж он жуткий тип. Ладно, иногда именно такой. Но даже если бы он урезал мне зарплату дважды в месяц, для выпускницы филологического факультета по специальности «английская литература» я все равно зарабатывала бы неприлично много.

Жуа поправляет прядь моих волос, которая мешает микрофону.

– А знаете, для ученой вы симпатичная. Ну, то есть просто симпатичная. Хорошенькая, без всяких оговорок. – Она колеблется. – Иногда с Буббой это помогает. Если вы хорошенькая.

– Еще советы будут? – спрашиваю я резко. – Могу я рассчитывать, что он будет придерживаться договоренностей, которые мы обсудили по электронной почте?

– Советы? Насчет Буббы? Сколько угодно. Не выводите его из себя. Не переходите на личности. Он на этом собаку съел. Про любые договоренности можете забыть. Если сумеете, сделайте ему пару комплиментов. Играйте на его самолюбии. Хотя это может выйти вам боком.

– Это вы собирали обо мне информацию? – спрашиваю я напрямик. – Вы сочиняли эту ложь?

Жуа возится напротив меня, регулируя высоту микрофона Буббы.

– А там было много лжи?

– Гордитесь собой? – не отстаю я от нее. – Сейчас, когда мы пообщались живьем? Когда вы увидели, что я такой же человек, как и вы?

– Хочу сказать вам то, что говорю каждому, кто садится в это кресло. Бубба не станет разводить церемоний. Никаких прелюдий. Он нажмет вон на ту красную кнопку и обрушится на вас сверху, как немецкий пикировщик. Я проработала с ним полгода, но сомневаюсь, что он знает, с чего начнет разговор, когда откроет рот. Повторюсь, ничего личного.

Бубба Ганз прибывает десять минут спустя, допивая бутылку зеленой комбучи, в футболке «Зажги с Буббой Ганзом» поверх линялых джинсов. Он худее, чем я ожидала, очень загорелый, в сандалиях «Тева» с голыми пальцами, словно только что с тропического острова. Я наблюдаю, как он включает единственный вентилятор в комнате, направленный прямо на него. До половины шестого, запланированного начала передачи, остается полминуты.

Меня он не замечает до того, как, откинувшись на спинку кресла и внезапно оживившись, не нажимает красную кнопку. Лицо мгновенно превращается в бульдожий оскал. Я начинаю нащупывать свое обычное успокоительное, что-нибудь острое, уколоть палец, даже если знаю, что в кармане пусто. Заколку для волос, принадлежавшую Лиззи, я оставила на полочке в ванной. Сказала себе, что костыли мне ни к чему.

– Привет, ребята, – начинает Бубба Ганз. – Я растягиваю слова, как батрак с ранчо, получивший тепловой удар, потому что на улице чертовски жарко. А скоро и у нас в студии начнется жара. Сегодня в прямом эфире весьма специфический гость, Вивиан Роуз Буше, астрофизик-экстрасенс, которая с лютой яростью взялась за дело Лиззи Соломон, девочки, пропавшей десять лет назад из викторианского особняка ужасов в районе Фэрмаунт в Форт-Уэрте. Мисс… простите, доктор Буше ограничивает меня тремя вопросами по этому делу – как она утверждает, так условлено между ней и полицией, – и я приберегу их к финалу. Впрочем, мы найдем чем заняться, и скучно вам не будет. Впервые нам удалось заманить в эту студию экстрасенса, астрофизика и охотницу за инопланетянами с гарвардским образованием – черт, возможно, второй такой просто нет на свете! Но начнем мы с одной из моих любимых тем: космических теорий заговора. Поведайте людям, верите ли вы в них, доктор Буше?

– В инопланетян? – заикаюсь я. – Или в космические заговоры?

– Полагаю, вы согласитесь, доктор Буше, что частично они пересекаются. Давайте начнем с чего-нибудь основополагающего. Как вы думаете, мы высаживались на Луну?

– Я не думаю, я знаю, что высаживались.

– Как вы считаете, способно ли НАСА солгать американскому народу?

Мое сердце выскакивает из груди, а шелковая рубашка трепещет, словно алая бабочка. При чем тут НАСА?

Какой самый показательный пример я могу привести? И должна ли? У обсерватории с НАСА действующий контракт. Где-то там, далеко, моя начальница прибавляет громкость.

– Я вижу, Буше, мой вопрос заставил вас понервничать.

Я наклоняюсь к микрофону:

– Сегодня мы знаем, что вероятность катастрофического сценария с первым запущенным шаттлом была пятьдесят на пятьдесят. С такой вероятностью героические астронавты Джон Янг и Роберт Криппен могли погибнуть. Однако в то время у НАСА не было точных данных. Тем не менее они объявили Конгрессу и всему миру, что шансы гибели астронавтов составляют один на миллион. Если бы НАСА сообщило миру о своей неуверенности, возможно, первый шаттл никогда бы не стартовал.

Звучит скучно и монотонно, словно я делаю доклад на конференции по физике. Не знаю, хорошо это или плохо для моего интервью.

– Значит, вы считаете, у правительства есть правомерные основания, чтобы регулярно лгать своему народу?

Прокол. Произвольное утверждение.

– Такого я не говорила. Просто ответила на ваш вопрос подходящим примером.

– Небеса над нами действительно такие, как рассказывала мне сестра Мария Серафина во втором классе?

– Я не совсем поняла вопрос. Вы спрашиваете, сидят ли на облаках крылатые ангелы? – Я не пытаюсь изгнать из голоса недоверие. – Разумеется, ренессансные облачные города – это иллюзия. Как и мирное звездное небо Ван Гога. Открытый космос – причудливое, голодное, мрачное-премрачное место.

– Стало быть, в Бога вы не верите. Есть лишь большое, жирное, черное ничто. Впрочем, большинство ученых не верит в Бога.

– Это заблуждение, будто большинство ученых не верит в Бога, – огрызаюсь я. – Многие из тех, кого знаю я, верят. Мы постоянно задаемся вопросом: каким образом Господь создал все это? Я всего лишь заметила, что рай не похож на картины ренессансных художников.

– А что для вас рай и ад, доктор?

Я перевожу дыхание, размышляя, насколько откровенной хочу быть.

– Рай – это когда мы сами выбираем свою мудрость. В один прекрасный день носиться среди звезд, назавтра – ехать на атомах водяных молекул по осмотическим нитям к лепестку орхидеи.

– А как насчет ада?

– Ад – это отсутствие разума. Для меня это быть амебой без мозга.

– Хорошо. Если не возражаете, давайте пока оставим ренессансных ангелов и обустройство внутри орхидей. Ходят слухи, что вы преследуете инопланетную жизнь в темных небесах южного и западного Техаса, используя для этого дарованную вам Богом телепатию.

Он выставляет меня чокнутой.

– Ты сам сказал, Боб. Никто, кроме тебя.

Эти четыре сказанных в сердцах слова – отнюдь не скучных и монотонных – заставляют слушателей понять, что я презираю их гуру. Что он меня бесит. Нехорошо.

Факты, Вив, факты.

Я резко откашливаюсь, что, вероятно, звучит через микрофон, как скрежет бензопилы.

– У нас есть единственная точка измерения – наше собственное существование, – дабы предположить, что в наблюдаемой Вселенной существует нечто похожее. И уравнение Дрейка, и парадокс Ферми объясняют математически, почему до сих пор мы не встретили инопланетян, но они полагались только на предположения, основанные на существовании разумной жизни на Земле. Одно из предположений заключается в том, что, вероятно, мы недостаточно важны или интересны, чтобы нас посещать. А возможно, мы – великолепный сапфир, который вращается в полном одиночестве. Да и черт c ним.

– Наш славный доктор упомянула черта. Призналась, что переживает экзистенциальный кризис. Думаю, до чего-нибудь мы договоримся. Ну же, доктор, смелее. Даже Конгресс официально расследует случаи посещения инопланетянами. И вы не можете отрицать, что два богатейших человека в мире ведут на них охоту, используя в качестве базы Техас. Почему Маск решил купить захолустный приграничный городишко Бока-Чика для расширения своей огромной компании «Спейс-Икс» и запусков гигантской ракеты «Старшип»? Почему Джефф Безос построил площадку для запуска неподалеку от Ван-Хорна? А я вам скажу почему. Это захолустье, где никто, черт возьми, не увидит, чем они занимаются в штате, который верит, что у вас, черт возьми, есть право беспрепятственно вести собственный бизнес. Эти двое работают от имени правительства? Черт, они что, решили колонизировать Техас неизвестным инопланетным видом? И чтобы придать своим делишкам убедительности, используют вас, помешанного на космосе экстрасенса с крутой научной степенью?

– Илон Маск видит будущее цивилизации на других планетах, – сухо замечаю я. – Джефф Безос хочет переместить промышленность в космос, чтобы не разрушать нашу планету.

Я разорвала клочок бумаги со списком вопросов, который сжимала в ладони. Мне не удалось пока озвучить ни один из них. Я не объект этого интервью, а канал для безумных идей Буббы. Он забрасывает в воду множество крючков, надеясь оседлать акулу. Я почти, почти жалею, что не позволила ему начать с Лиззи.

Я спрашиваю себя, не выложить ли ему подробности моих реальных исследований, или это прямой путь к саморазрушению? Горло пересохло. Как в пустыне. Мне трудно удержаться, чтобы не прокашляться. Я справлюсь.

– Бока-Чика – очень удобное место для запуска, – хриплю я. – Он находится на самом юге, и можно использовать вращение Земли для вывода ракет на орбиту. Поэтому Маск его выбрал.

– Хороший, научно обоснованный ответ, но он не вполне объясняет совпадения или факторы страха, возникшего с тех пор, как эти чокнутые миллиардеры перебрались в техасскую глубинку управлять секретными базами. Я пытаюсь понять, связан ли их интерес к этому месту с таинственными огнями в пустыне неподалеку от Марфы. Мы веками гадали, что это за херня. Инопланетяне уже здесь, не так ли? А Биг-Бенд – настоящая «Зона пятьдесят один»? Давайте, доктор Буше, поведайте правду здесь и сейчас.

Я в ярости наклоняюсь к микрофону:

– Вы не можете… не можете просто так бросаться обвинениями. Мои исследования – это кропотливая, часто монотонная работа по поиску необъяснимого света среди звезд. Я понимаю, что это не повышает рекламной привлекательности вашего шоу. То ли дело чокаться бокалами «Маргариты» с инопланетянами в пустыне.

– Все, что я делаю, посвящено необъяснимому, – рявкает он в ответ. – Я всегда говорю то, что никто не осмеливается. Беру пример с одной из самых легендарных техасских журналисток, упокой Господь ее заблудшую политическую душу. Молли Айвинс^[561] жила и умерла под девизом: «У Молли Айвинс кишка тонка? Посмотрим!» Я сказал бы, что мы похожи, пытаемся докопаться до истины любыми доступными способами.

Я подумываю о том, чтобы сорвать наушники. Хлопнуть дверью. Именно этого он и добивается – эффектной картинки на всех айпадах и мобильниках.

Я наклоняюсь к микрофону.

– Вы не можете равнять себя с Молли Айвинс, – замечаю я холодно. – Или ставить знак равенства между Илоном Маском и Джеффом Безосом, если вести речь о межпланетных путешествиях. Что бы вы ни думали об Илоне Маске, он нанял лучшихученых и инженеров. Он не боится потерпеть неудачу, раз за разом взрывая последние разработки. Его компания планирует полеты в далекий космос с целью его освоения. Джефф Безос организует развлекательные полеты для туристов. Вроде вашего шоу. Карнавальные представления.

Я прерывисто вздыхаю. По телефону Бридж дала мне три совета, которых мне следует придерживаться после того, как выйду из дома.

Вести себя как ученый. Не терять контроля над интервью. Заставить его защищаться.

Первый из трех.

– До сих пор это было забавно, – сообщает своим слушателям Бубба Ганз. – Доктору Буше не помешала бы рекламная пауза, а мне хлебнуть пивка. Народ, через две минуты случится то, чего вы так долго ждали: бескомпромиссное интервью с экстрасенсом, которая смотрит на звезды, чтобы найти могилу легендарной Лиззи Соломон! Заслуживает ли доверия доктор Вивиан Буше? Или мы имеем дело со спятившей астрологиней, пережившей в детстве убийство, совершенное в ее доме? Делитесь в «Твиттере» тем, что знаете!

Мозг раскалывается, кружится, как от удара хлыстом. Наверняка такие же чувства испытывают слушатели. Я оказалась не готова к его фирменной эфирной шизофрении. Может быть, другого и не следовало ожидать.

В наушниках внезапно включается реклама онлайн-курса по щекотанию форели. Всего за 19 долларов 99 центов я могу научиться ловить форель, пальцами растирая ей брюшко и вводя в транс.

Бубба Ганз уже встал с кресла и вышел за дверь. Никакой милой болтовни.

Две минуты. У меня есть две минуты, чтобы собраться с мыслями.

Глава 22

Бубба Ганз откидывается на спинку кресла, а я все еще изучаю свой список. Он посасывает из бутылочки розовую суспензию – желудочную микстуру «Пепто-Бисмол», а вовсе не пиво.

Его указательный палец давит на кнопку. Шрам в виде полумесяца рядом с большим пальцем начинает пульсировать, напоминая о змеином укусе, как будто это случилось только что, а не четырнадцать лет назад. Пульсирует и белая полоса вдоль правой икры, оставленная крылом синего «мустанга». Два шрама, две татуировки в память о людях, которых я люблю больше всего на свете. Одна для Бридж, другая для Майка.

– Второй раунд, ребята, – гремит Бубба Ганз. – Вы отлично потрудились в «Твиттере». Я в шоке, у скольких парней был стояк при виде школьных физичек. Наша звездная девушка тоже держится довольно непринужденно. Миф о чопорных училках развеян. Прежде чем у меня возникнут проблемы с моей гостьей, у которой на лице написано дело о харрасменте в Верховном суде, переключимся на пряничную девочку, Лиззи Соломон, ребенка, который заслуживает правды. Если вы что-то знаете о деле Лиззи Соломон, если вы и есть Лиззи Соломон, для вас мы опубликовали в «Твиттере» номер специальной телефонной линии, которая будет открыта после окончания шоу с семи до девяти. Доктор Буше, я хотел бы начать эту тему с вашей родословной. Ваша мать, жительница Форт-Уэрта, называла себя экстрасенсом?

– Да. У нее было много клиентов. Постоянных и преданных.

Последние два слова лишние. Я обороняюсь. Уже. Ощущаю себя, словно на свидетельском месте в суде.

– Астерия Буше – ненастоящее имя?

– Да. Я предпочла бы, чтобы вы не упоминали ее настоящего имени. Ради приватности. Она недавно… скончалась.

В голове всплывает ужасная картина: стервятники Буббы Ганза выкапывают и рвут на части мамино тело. Свежая могила все еще покрыта красной землей, что делает ее заметной мишенью.

– Примите мои искренние соболезнования. Моя команда изучает общедоступные документы, и ознакомиться с ними волен каждый. Однако из уважения к вам я не буду говорить об этом в прямом эфире. Итак, давайте углубимся в ваше прошлое. Когда вы были ребенком, вы, ваши мать и сестра – Бриджит, верно? – жили в арендованном доме на Голубом хребте, где было найдено тело женщины, пропавшей без вести. Ваша мать утверждала, что тело обнаружили благодаря ее экстрасенсорным способностям. А теперь вы, потомственный экстрасенс, заявляете, что готовы повторить этот трюк с Лиззи Соломон.

– Я ничего подобного не заявляю. И я не называю себя экстрасенсом. Это одна из причин, по которой я согласилась прийти на ваше шоу. Чтобы прояснить эту тонкость.

– Как интересно. Тогда почему к вам обратилась полиция Форт-Уэрта? И почему вы согласились им помочь? Позвольте мне перефразировать, потому что я не хочу использовать три вопроса, которые мне разрешили задать по делу Лиззи. Вы когда-нибудь предсказывали то, что помогло спасти чью-нибудь жизнь? Не медлите с ответом. Напоминаю, мы используем общедоступные документы.

– Я была ребенком. И я оттолкнула одного мальчика из-под колес автомобиля. Тот случай попал в газеты.

– Это был синий «мустанг», верно? И вы заранее предупреждали того мальчика, чтобы он остерегался синей лошади? Умно. А затем мальчик вырос и стал полицейским, который и привлек вас к расследованию дела Лиззи Соломон. А еще его имя Майк Романо, и он женат на вашей сестре? Чтобы внести ясность, это все был один вопрос, и у меня еще остались мои три. Майк Романо, похоже, верит в ваши способности. Он определенно подпал под ваши чары. Вам когда-нибудь прописывали препараты от шизофрении и биполярного расстройства?

Выстрел исподтишка.

– А вам? – выдыхаю я.

– Туше, доктор Буше. Туше. Я полчаса ждал возможности срифмовать, но вы не давали мне повода. Ваша мать подстроила инцидент с синим «мустангом» ради славы? Денег? Чтобы привлечь клиентов? Использовала вас, собственного ребенка? Не бойтесь, я знаю, что такое выяснять запутанные отношения с умершими матерями. А вот и мой первый официальный вопрос: вы спали с кем-нибудь из копов, расследующих это дело? В полицейском участке ходят слухи.

– Что? – Я впадаю в панику. Это все, что надо было услышать Бридж. – Разумеется, нет.

– Вы знаете, где сейчас Лиззи Соломон? Если да, можете ли вы поделиться этим со слушателями?

– Нет. Еще нет.

Взвешивай. Каждое. Слово.

– Вы видите умерших? Например, Лиззи? Ребята, посмотрели бы вы на ее лицо! Я бы сказал, что это твердое «да».

Бубба Ганз даже не смотрит на меня. Он возится с чем-то под столом, не сводя глаз с электронных часов.

– И последний вопрос, – гремит он. – Может быть, это рекламный ход со стороны копов, которые не в состоянии найти тело Лиззи вот уже добрый десяток лет? Может быть, они просто не могут закончить расследование самого громкого дела о пропаже ребенка в истории города? Четвертый вопрос риторический. А может быть, уже пятый, какая разница.

– Хотите, я вам погадаю?

Мои шрамы вопят.

– Что?

– Я многое про вас знаю. Например, что на вас подавали в суд четыреста двадцать шесть компаний и частных лиц. Постойте, постойте, пятьсот двадцать шесть. Были ли среди этих обвинений клевета, харрассмент, взятки и уклонение от уплаты налогов? Объясняла ли защита ваше поведение, по крайней мере, в тридцати случаях «временным психическим расстройством»? Правда ли, что пастор Первой баптистской церкви Холи-Рок попросил вашу семью не приходить на службу после того, как вы в своем подкасте сказали, что, по вашему мнению, это нормально, когда «у женщин встает на Иисуса»? А правда ли то, что главы техасских отделений Республиканской и Либертарианской партий официально проголосовали за то, чтобы исключить вас из их избирательных списков? Нет-нет, постойте. Мне не нужно никаких разрешений. Это публичный документ. Как вам удалось уговорить судебных клерков использовать в определенных делах только ваши инициалы? К чему эти тайны? Вы близки к банкротству? К разводу? Я исчерпала свой запас вопросов?

Бубба Ганз, кажется, забыл, что он у руля, что может заткнуть меня, нажав всего одну кнопку. Как будто я растираю ему брюшко, как той форели, вводя в транс. Внезапно он приходит в себя и бросается к микрофону.

– Именно таких нападок я и ждал от выпускницы Гарварда! Она обрушивает на нас всю эту научную галиматью, словно бейсболист Педро Мартинес, ставший телеведущим. Вивиан Буше является ярким представителем величайшего зла всех времен – элитного подполья, занятого тем, чтобы утаивать правду. Идет ли речь об усилиях Илона Маска заманить сюда инопланетян и калифорнийцев, чтобы захватили наш благословенный Богом Техас, или о полиции, которая отвлекает людей от своей некомпетентности, подсовывая нам экстрасенса. Буббаганзеры, такого я бы точно не смог придумать. Точнее, смог бы, но вышло бы не так гладко. Вот вопрос, с которым все вы должны сегодня улечься в постель. Откуда Вивви Буше, тесно связанная со лжецами из НАСА и местной полицией, внезапно возникла на нашей орбите? И что теперь с ней делать?

Стремительное возвращение в игру. Быстрый мяч летит прямо мне в голову. Он завершает бросок широкой ухмылкой. Я не могу разобрать большую часть его заключительной тирады из-за шума адреналина в ушах.

Я выложила все семь своих тезисов, большинству из которых обязана Бридж, но прямо на месте добавила пару своих. Возможно, интуитивно. Трудно сказать, в голове шумит мощный поток. С чего я возомнила, будто сумею свергнуть тирана и лжеца с его кафедры? Выходит, теперь моя сестра и любимый племянник на линии огня?

Мертвая тишина в наушниках. Я медленно их снимаю.

Впервые Бубба Ганз смотрит на меня сквозь разделяющий нас барьер, без улыбки, как будто я внезапно стала видимым сгустком атомов.

Он встает и лениво потягивается, как в рекламе завтраков. Футболка приподнимается над поясом джинсов. Проблеск бледной, как у крысиной змеи, кожи на животе.

Я прекрасно понимаю, что он делает. Хочет, чтобы я увидела рукоятку его пистолета.

Глава 23

Я остаюсь сидеть в кресле после того, как Бубба Ганз покидает студию. Его молчание абсолютно и не менее убедительно, чем его тирады.

Надеюсь, в его планах побыстрее спуститься на лифте этого архитектурного бриллианта из стекла – фасада выстроенного им лживого дома.

Я открываю дверь в приемную, где Жуа сидит за стойкой администратора, и слышу крики. Приоткрываю дверь еще на дюйм. Видеть отсюда я никого не могу.

– Где, черт возьми, ты шлялась? – Бубба Ганз еле сдерживается.

– Клянусь, я была здесь все время, пока записывалось шоу, – нервно отвечает Жуа. – А после быстро сбегала в туалет.

– Слава богу, значит ты держала руку на пульсе, – саркастически протягивает Бубба. – Кто, черт подери, дал нам наводку на Буше и дело Лиззи Соломон?

– Это был анонимный звонок, сэр. Мы всегда ими пользуемся.

– Оправдываешься? Ты же понимаешь, что это была подстава? Я плачу тебе, как проститутке в Вегасе, чтобы такое предотвращать.

– Когда я поняла, что вы ее не отключаете, я сразу поставила рекламу, – выпаливает Жуа. – Сразу после той фразы… про Иисуса. Я просмотрела ваш «Твиттер», когда была в дамской комнате в дальней части коридора. Никто и ухом не повел из-за того, что она сказала. Всего несколько сообщений. Половина людей пишет про Лиззи Соломон, другая – про рай, визиты НЛО, лженауку, собственные экстрасенсорные способности, нелюбовь к Калифорнии, ловлю сома голыми руками – кажется, это что-то вроде щекотания форели, но опаснее. Больше шансов быть укушенным или утонуть. Кто-то рассуждает о том, насколько умны больные аутизмом. Ну, вы понимаете, потому что у Маска расстройство аутического спектра. И про то, что Марк Цукерберг инопланетянин. В последнее время об этом много судачат.

Жуа тараторит, словно зачитывает в уме список.

– Мужчина или женщина?

– Сэр?

– Кто дал наводку? Мужчина или женщина?

– Женщина. Я сама приняла информацию.

– У тебя и номер сохранился?

– Где-то в телефоне. Я веду список.

– Найди его. Если не найдешь, завтра на работу можешь не выходить. Насколько нам известно, звонила сама Вивви Буше. Слей в сеть ее адрес и настоящее имя ее матери. Дам им понять, что она тусуется не с какими-то местными копами из клуба «Одной мили», а состоит в клубе трехсот шестидесяти трех миль и катается на Илоне Маске и Джеффе Безосе, как на пони, в их космических ракетах^[562]. Я хочу, чтобы ее грант отменили. К утру она должна превратиться в сияющий символ всего, что ненавидят мои слушатели. Элитизм, ловля научных открытий в мутной воде, тайны сильных мира сего, мир, построенный так, чтобы люди не высовывали носа из своих муравейников. Ты меня поняла? Каждый час пишешь о ней в «Твиттере». Всю ночь до утра.

– А кто будет дежурить на горячей линии? – робко интересуется Жуа. – Колтон подхватил грипп. Элиза на свадьбе сестры. Осталась только я. На эту ночь я – вся ваша команда.

Бубба Ганз не подает голоса.

– Я про горячую линию, которую вы просили организовать по делу Лиззи Соломон, – шепчет Жуа.

– Я знаю, о чем ты. Это твои проблемы.

Резкий хлопок эхом отдается в маленьком помещении. Бубба Ганз шлепает рукой по столу или по щеке Жуа?

У меня тоже есть пистолет. Я распахиваю дверь в то мгновение, когда Бубба Ганз захлопывает за собой дверь в коридор. Жуа издает громкие невнятные всхлипы, которые давно сдерживала. Уткнулась головой в стол, плечи трясутся. Я в двух футах от нее, когда она резко выпрямляется, как будто у нее есть встроенный датчик движения.

– Вы были слишком хороши. – Жуа шмыгает носом. – Но не думаю, что вам понравятся последствия.

– Он вас ударил?

– В смысле, физически? – Она фыркает, вытирая сопли с верхней губы. – Не в его стиле. Он умеет ранить словами. Нет, правда, я в порядке. – Она снова проводит пальцем под носом. – За полгода меня чуть не увольняли большее число раз, чем я успевала накрасить ресницы. Что к лучшему, иначе я ходила бы с таким видом, будто он и вправду меня поколачивает.

Я киваю, но не двигаюсь с места.

– Нет, правда, я в вашей защите не нуждаюсь. – В голосе Жуа слышится раздражение. – Я благодарна, но вам лучше уйти. В квартале отсюда есть хороший мартини-бар. Похоже, вам не помешает туда заглянуть. – Она многозначительно смотрит на дверь. – Почему вы не уходите?

Краснота вокруг ее глаз уже спадает.

– Что вам от меня нужно?

– Я хочу подежурить на вашей горячей линии, – заявляю я, – пока вы будете уничтожать меня в «Твиттере».

Жуа потребовалось полминуты, чтобы оценить преимущества сделки. Я помогала ей сохранить работу. Самой сидеть на телефоне из-за нехватки людей ей уже не придется. К тому же приятно насолить мужчине, который считает, что ради него она будет безвылазно торчать на рабочем месте, боясь выскочить в туалет.

– Только не делайте ошибку, воображая, что он тупой. – Жуа передвигает стопку бумаг и шесть пустых стаканчиков из «Старбакса» на второй стол, устраивая для меня рабочее место. – У него два образования: по политологии и мировой истории, он всю жизнь изучает экзистенциальные мотивации и то, почему люди верят в заговоры. Потребность в иллюзии власти и контроле над миром, над которым мы не властны. Естественный человеческий инстинкт – никому не доверять. Поэтому нас не сожрали ни динозавры, ни львы, ни инопланетяне из Стонхенджа. Бубба использует это по максимуму.

Она отодвигает ноутбук коллеги к краю стола, где уже стоят чашки. Крышку покрывают наклейки: «Меган Маркл – робот», «Земля еще более плоская, чем грудь у моей сестры», «Вакцины убьют меня раньше, чем мой велотренажер».

Жуа украдкой следит за мной, когда я их читаю.

– Колтон, мой помощник, немного переусердствовал, доказывая преданность Буббе. А еще он каждый день приходит в футболке с новой надписью.

– Моя любимая теория заговора, – сообщаю я, – заключается в том, что Стэнли Кубрика наняли инсценировать для телевидения высадку на Луну, но он оказался таким перфекционистом, что настоял на натурных съемках.

Жуа закатывает глаза:

– Ха, я даже не знаю, кто такой Стэнли Кубрик. Моя любимая теория заговора состоит в том, что все наладится.

Я наблюдаю, как она подключает многоканальный телефон и распутывает провод, который, по-моему, является незаконным записывающим устройством.

– Хотите не на шутку разозлить Буббу Ганза на шоу? Назовите его Бёртуислом. Когда он успокоится и увидит рейтинги, он начнет травить вас, готовясь к новой схватке.

– Бёрт?..

– Бубба Ганз, он же Боб Смит, на самом деле Уильям Мэрион Бёртуисл. Его отец был оксфордским профессором философии. Мать – балериной родом из Америки. Они едва успели пожениться, как она увезла Буббу обратно в Лос-Анджелес. Он метался между университетом Южной Калифорнии и Кембриджем. Бубба платит несколько миллионов в год, чтобы эта информация не попадала в топ поисковой выдачи «Гугла». Казалось бы, это невозможно, но это так.

Я вспоминаю записи Бридж. На полях она нацарапала «Англия» с вопросительным знаком.

– Не смотрите так удивленно, – говорит Жуа. – Меня наняли за хакерские таланты, а не за красивые глазки.

Я не сильно удивлена. Ни ее познаниями, ни тем, что у Буббы нет ни капли техасской крови. Я-то предполагала хоть немного южной ДНК. Странно, что Жуа мне доверяет. И у нее сейчас такой вид, будто она еще не закончила.

– Хотите знать, почему он сбежал? – спрашивает Жуа. – Не потому, что унизил меня. Просто он опоздал на еженедельный ночной тренинг по техасскому произношению. Почему я говорю «тренинг»? Хорошенькая малышка, его тренер, еще и чирлидерша «Далласских ковбоев». Особенно усердно она разрабатывает его «а-а-а» и «о-о-о». Если понимаете, о чем я.

– Его акцент показался мне несколько… преувеличенным. Не полной фальшивкой.

– Это такая же фальшивка, как акцент Молли Айвинс, – парирует Жуа. – Еще одна калифорнийская девушка. Поступила в массачусетский колледж Смит, училась в Париже. Сколько техасских либералов об этом знают? На таком уровне политического дискурса – не важно, с какой вы стороны, – главным становится перформанс. Экстрасенс вроде вас должен это понимать. Айвинс знала, как заставить свой голос звучать громче голосов старых добрых техасских парней, и это не про географию, скорее про идентичность.

– Ты удивляешь меня, Жуа. Своим глубинным пониманием нашей патологической культуры.

– Не уверена, стоит ли мне на это обижаться. Вы же экстрасенс, зачем вам тренировать ваше глубинное понимание, дежуря на нашей горячей линии? Впрочем, не важно. Сделайте мне одолжение и потренируйте вашу протяжку. Наши слушатели, особенно деревенские, считают, что их идентичность требует растягивать слоги. Они расскажут больше, если будут вам доверять. Многие молодые сегодня превзошли в этом своих родителей. Они аудитория Буббы. А что до моей идентичности, то я училась в Брауновском университете. Я плоть от плоти Лиги плюща, детка. Как я уже говорила, думать, будто все сторонники теорий заговора – неучи, большая, большая ошибка. Будто это сплошные реднеки, участвующие в гонках тележек из «Уолмарта» или сидящие на чердаках в ковбойских шляпах из фольги. Это неравнодушные люди, которых переполняет гнев из-за того, как сложилась их жизнь. В наши дни это распространилось на чертову уйму территорий.

– Я никогда не считала сторонников теорий заговора тупыми, просто некоторым их них не хватает любопытства, чтобы докопаться до истины. Кажется, вы специализировались на английской литературе?

– Литература и женский вопрос. А еще компьютерный хакинг для поддержания штанов.

– А сюда-то вас как занесло?

– Если б я знала. Моя мама умерла бы на месте, узнай она, что я работаю на Буббу Ганза. Она считает, что после окончания университета я ищу себя, стажируясь в «Техасской коалиции за отмену смертной казни».

Она отодвигает для меня стул:

– Все готово.

Смотрит на часы:

– Пока вы разговариваете, на удержании будет пять звонков, слушающих «Боже, храни Техас» и «Я все еще верен себе» Джонни Кэша в исполнении Буббы Ганза, который таким способом пытается подбодрить абонентов. После того как в очереди соберется пять звонков, остальные начнут переключаться на голосовую почту. Так что постарайтесь. Голосовую почту всегда приходится разгребать мне, потому что Бубба настаивает, чтобы я перезвонила всем, кто оставил номер.

Жуа достает из кармана телефон:

– Хорошо. Ваше время исполнить обещание. О чем таком мне твитнуть, на уровне Глубокой Глотки^[563], чтобы сохранить работу?

Глава 24

Жуа сидит за столом и тычет пальцем в экран, повествуя в «Твиттере» о моей жизни. Интересно, воспользуется ли она тем, что узнала от меня, или просто что-нибудь сочинит, если хватит совести? На линии седьмой звонок. Женщина, тридцать лет прожившая в двух кварталах от викторианского особняка, где пропала Лиззи, напугана призраком девочки, который плавает в бассейне у нее на заднем дворе.

По ее словам, Лиззи смотрит на луну и монотонно насвистывает одну ноту, заставляя цикад умолкнуть. Иногда голова Лиззи превращается в кошачью мордочку, хотя всем известно, что кошки не плавают. Голос у женщины дрожит.

Я чувствую, как десятки звонков переключаются на голосовую почту, пока я молча размышляю, что женщина, которая видит посвистывающий кошачий призрак Лиззи Соломон, определенно сошла с ума, хотя я повидала и не такое. По крайней мере, я начинаю понимать, почему люди, помимо Буббы Ганза, интересуются, не принимаю ли я лекарства.

– И напоследок, какого цвета была кошачья мордочка? – Мне хочется проявить уважение.

Мне ее жалко. Я уже написала «черной», но женщина удивляет меня своим «рыжей в полоску». Я послушно записываю, следуя пожеланиям Жуа, чтобы она могла просмотреть записи и переслушать что-нибудь «значимое», иными словами – достаточно вопиющее, чтобы написать об этом в «Твиттере» и повысить просмотры. У меня нет намерения давать Жуа реальные зацепки, которые могут привести к Лиззи, и я сомневаюсь, что она станет переслушивать каждую запись, чтобы меня проверить. А значит, я могу делать что хочу.

Прав был Майк, когда говорил, что принимать звонки на горячей линии о пропавших без вести – все равно что заглядывать в каждую уединенную комнату мотеля в аду.

Я перевожу взгляд на Жуа, когда абонент номер восемь уверяет меня, что некая женщина – действующий независимый конгрессмен – консультировалась с Астерией Буше и именно поэтому ее избрали. Знаю я эту женщину, переизбравшуюся на четвертый срок. Когда я училась в старших классах, она дважды заходила к нам «на чай» в бейсболке «Янкиз», надвинутой на глаза, и со старой Библией своей матери.

Абонент номер 21 – сюрприз, причем неприятный. Миссис Уиплок с Голубого хребта, бывшая математичка моей сестры, имя нарицательное в доме Буше. Вроде «типичной Уиплок».

– Все думают, что чудачкой была только Вивви, – язвительно сообщает она. – Но Вивви просто была застенчивой. Я всегда задавалась вопросом: не нарочно ли она ошибается, чтобы не выделяться? Вторая была куда хитрее. Которая Бриджит. Я видела, как она прошла тест за десять минут. Набрала сто плюс двадцать дополнительных баллов. Никто никогда не получал столько ни в одном из моих алгебраических тестов. Я поставила ей «ноль» за списывание. Однажды я видела, как она что-то шепнула на ухо мальчику, похвалившему ее большую грудь, которую она умела выставлять напоказ уже в двенадцать. Я думаю, шептала она проклятия, которые доходили ему до печенок. Этот мальчик целый месяц не посещал школу, а когда вернулся, охромел. Он был нашей надеждой, лучшим квортербеком в городе, участвовал в чемпионате штата. Но нашим надеждам не суждено было сбыться.

– Завтра у вас начнут выпадать волосы, – шиплю я. – Спасибо, что позвонили на горячую линию Буббы Ганза, и да храни вас Господь.

Еще двадцать звонков. Сорок. Я сбиваюсь со счета.

Кто-то уверен, что видел Лиззи, но она была или старше, или моложе настоящей. Кто-то сообщает, что именно думает о Билле Гейтсе, Билле Маре^[564], подписке «Амазон-Прайм», копах, обо мне. Кое с чем я даже согласна.

Находится самопровозглашенный экстрасенс, который обещает за пятьсот долларов и за двадцать минут в эфире раскрыть имя убийцы Лиззи и место ее могилы в Колорадо. И человек, который до сих пор задается вопросом, обшарили ли копы пальцами каждую деталь обшивки в поисках тайной комнаты, где, как он уверен, лежат ее останки.

Я перевожу взгляд на окно, разум устремляется к башенке. Я чувствую, как стою на вершине той, что сделана из стекла. Фонтаны далеко внизу подо мной светятся, как крохотные огоньки.

Я поднимаю глаза на большие настенные часы. Профиль Джона Кеннеди в черно-белой гамме. Синюшный нос указывает на девятку, а красное пулевое отверстие в виске – на двенадцать. Осталось пятнадцать минут, и за последний час мне нечем похвастаться.

19:58.

В этот момент раздается последний сигнал. Я даю ему позвонить три раза.

Большая стрелка движется к 19:59.

Могу и не отвечать.

– Добро пожаловать на горячую линию шоу Буббы Ганза. – Мой голос охрип. И возможно, звучит скептически.

– При… вет.

Голос тихий. Юный. Может быть, она плакала.

– Спасибо, что позвонили, – отвечаю я чуть мягче.

– Я думаю, что, возможно, я… Лиззи.

Она уже четвертая за сегодня, хотя предыдущие звучали куда настойчивей. Но впервые мои шрамы начинают ныть.

– Что заставляет вас думать, что вы Лиззи?

– Я не похожа ни на кого в моей семье, – рассеянно произносит она. – У меня такие же волосы, такие же глаза, как у пропавшей девочки. Я видела ее фото в интернете.

На часах 20:02. Жуа запирает дверь в студию, жестами показывая мне, что пора закругляться. Она жестикулирует так драматично, что я задаюсь вопросом, не решил ли Бубба Ганз вернуться?

– Это единственная причина? – Я отворачиваюсь и понижаю голос. – То, что ты на нее похожа?

– Нет.

– Тебе придется поторопиться. Горячая линия уже закрыта. – Я поднимаю глаза и вижу, что Жуа начинает выключать в офисе свет. – Нас могут разъединить.

За последний час я испробовала все акценты, чтобы звучать максимально непохоже на себя. Теперь я говорю своим обычным голосом, и этот голос довольно настойчив.

– Я нашла конверт в шкафу у сестры. Она копировала статьи из интернета. И кое-что с сайта по генеалогии.

Передо мной вспыхивает заголовок таблоида, как будто он вывалился из конверта на том конце провода и лег на стол передо мной.

Я начинаю что-то вспоминать; может быть, это было в полицейской папке? И что это был за таблоид? «Нью-Йорк дейли ньюс», «Дейли мейл», «Миррор»? Британские таблоиды с радостью схватились за исчезновение Лиззи, потому что покойный архитектор особняка Соломонов был родом из Мейденхеда. Его сын порылся в старом отцовском чемодане и предоставил копам более детальные отрисовки – двойной разворот в «Сан», солидную статью архитектурного критика в «Санди таймс».

– «Неужели мать нанесла Лиззи сорок ударов?»^[565] – выдыхаю я заголовок, не задумываясь. Точно не «Таймс».

Проходит пять секунд. Шесть. На другом конце комнаты Жуа большими пальцами набирает сообщения в «Твиттере».

– Вы меня пугаете! – взвизгивает девочка на том конце провода. Определенно подросток, как Лиззи, которой сейчас было бы четырнадцать. – Вы экстрасенс, у которого брал интервью Бубба Ганз? Раньше вы говорили по-другому, а теперь голос стал похож на ее.

– А больше вы ничего не нашли? – настаиваю я.

– Это была плохая идея. И зачем я только позвонила? Может быть, просто хотела сказать это вслух и послушать, как это прозвучит. По-моему, не очень.

Я смотрю на табло. Скрытый номер.

– Как твое имя? Ты из Техаса или из другого штата? – спрашиваю я.

– Я не стану вам отвечать. Не хочу, чтобы моя мама попала в тюрьму. Тогда теоретически там окажутся обе мои мамы.

– Ты спрашивала сестру, почему она хранит вырезки? Спрашивала про результаты анализа ДНК?

Еще одна пауза.

Я качаю головой, глядя на Жуа, которой очень хочется уйти, и она маниакально выключает и снова включает свет, пытаясь привлечь мое внимание.

– Быстро, – шевелит она губами.

Я игнорирую ее и сосредоточиваюсь на трубке.

– Ты слышала вопрос?

Я давлю на нее.

– Наверное, у нее есть причина держать это в секрете. Она разозлится, если узнает, что я рылась в ее вещах. И тогда мама узнает. И папа будет сходить с ума.

Что-то в череде ее оправданий, в ее заминках внезапно заставляет меня заподозрить, что подставляют меня, что кто-то взрослый слушает наш разговор, набирая текст на экране. Или что со мной говорит актриса, у которой был очень, очень хороший тренер по техасскому произношению.

Решайся. Быстро. Прямо сейчас.

– Этот номер перестанет работать, как только мы отключимся, – говорю я быстро. – Никогда больше не звони на горячую линию Буббы Ганза. Я дам тебе свой номер и номер копа, которому я доверяю. Его зовут Майк Романо. Позвони кому-нибудь из нас. Мы тебе поможем. Не привлекая лишнего внимания.

Я тарабаню цифры в тишину.

– Ты все еще здесь?

Срываю наушники, надеясь, что она не отключилась раньше.

Жуа так стремительно гасит верхний свет, что мне приходится нащупывать рюкзак в темноте. Когда я подхожу к двери, ее поведение резко меняется. Откровения закончились.

Она подгоняет меня по коридору, вталкивает в лифт и нажимает кнопку вестибюля с той же маниакальной настойчивостью, с какой включала и выключала свет в офисе. Когда двери начинают закрываться, Жуа протискивается обратно в коридор.

Стучит по своим умным часам «Эппл».

– Пожалуй, спущусь пешком по лестнице. Надо замкнуть круг.

Ее последние слова скользят в щель шириной в два дюйма, прежде чем двери лифта со щелчком закрываются.

– Мне жаль, – произносит она. – У меня не было выбора.

Что бы Жуа ни имела в виду, я чувствую, что это разом правда и ложь.

Я выхожу из здания и перекидываю рюкзак через плечо. Техасская ночь встречает меня невыносимой духотой. Уже после одного квартала пот с меня катится ручьем. Идея оставить машину на городской парковке казалась хорошей, когда улица была залита солнцем и кишела людьми. Я напрасно трачу несколько тревожных минут, оглядывая темные ряды автомобилей в поисках своего «рэнглера» вместо джипа, на котором сюда приехала, – новенький блестящий внедорожник любезно подогнала к дому автомастерская, куда отбуксировали мой автомобиль.

Несколько облачков несутся по небу цвета чугунной сковороды, словно играя в пятнашки. Молодая луна означает, что сегодняшнее дежурство у дома Майка отменяется. Сидя в джипе с закрытыми дверцами и опущенными стеклами, я вдыхаю пьянящий маслянистый запах кожаных сидений и выдыхаю токсины Буббы Ганза. Я представляю, как они выплывают из окошек тошнотворным розово-желтым облаком, пахнущим мочой и желудочной микстурой.

Я вожусь с набором высокотехнологичных кнопок и лампочек на приборной панели. В другое время я бы пищала от восторга. Но мой телефон, спрятанный в одной из хитроумных ниш, мигает, как игровой автомат.

Мне страшно заглянуть в «Твиттер» и увидеть, что` из меня сделали. Я беспокоюсь о том, что ждет меня на пороге дома – журналисты, фанаты Буббы Ганза, Джесс Шарп или таинственный преследователь с мешком шармов.

Шоссе между Далласом и Форт-Уэртом – море горящих фар и полуприцепов с сонными шоферами. Свернув в свой квартал, я притормаживаю и подкрадываюсь к дому моей матери.

Тихое осиное гнездышко с бурлящими черными дырами.

Я проезжаю мимо. Пока никого, но я уже чую их приближение.

Я могла бы сказать, что не знаю, почему оказалась рядом с домом Соломонов в десять часов вечера, направив на окна подзорную трубу. Но это все равно, что сказать, будто я не знаю, почему направила телескоп на экзопланету, которая в конце концов мне подмигнула. Потому что надеюсь на везение. Надеюсь хоть что-нибудь разглядеть. Потому что нечто, чему я не знаю имени, зовет меня.

До сих пор мне удалось разглядеть пятнистую шкурку трехцветной кошки под уличным фонарем и копа в машине перед домом, включившего на минуту фонарик, – сигарета свисала у него изо рта, и ему было скучно.

Особняк Соломонов представлял собой неосвещенную бездну. Без источника света в окне мой телескоп ничего не обнаружит. Это только приблизит ко мне тьму – должно быть что-то, что подсветит ее.

Я мысленно благодарю неизвестного мне сотрудника автомастерской, который был настолько любезен, что выгрузил содержимое багажника моего автомобиля на заднее сиденье арендованного, включая этот бесценный и мощный телескоп, с которым я ношусь, как школьник-бейсболист всюду таскает с собой сумку с битами. Его легко установить на штатив, если выдастся чудесная ночь. Ему далеко до мощнейших телескопов, установленных на крыше моего убежища в пустыне. Однако его восьмидюймовое зеркало позволяет увидеть кольца Сатурна. Или кольца матери с дочерью, которые вышли прогуляться в соседнем квартале.

Мне было примерно столько же, сколько этой девочке, когда у меня появился первый примитивный картонный телескоп. Я часами шпионила из окна через линзу из бутылки кола-колы. Эти размытые приближенные изображения подарили мне первое ощущение власти и контроля. Это я тянулась к этим видениям, а не они ко мне.

Я возвращаюсь к особняку Соломонов. В окне третьего этажа мерцает свет. Прежде чем я успеваю увеличить изображение, мерцание исчезает. Комната Лиззи, если я правильно рассчитала.

Я перефокусирую объектив, направляю его на окно и больше не отвожу глаз: терпеливый профессионал в ожидании проблеска света.

Мое терпение вознаграждено, я вижу красный холодильник с жестянкой пива «Курс» и ярким походным фонарем сверху. Складной стул.

Я в квартале от особняка, но достаточно близко, чтобы разглядеть складки на щеках Маркуса Соломона.

Мой телефон будит всю округу, а ведь я была уверена, что выставила режим «Не беспокоить». Я чуть не сбиваю прицел.

Моя сестра.

– Привет, Бридж.

– Почему ты шепчешь, Вивви? Где ты? Мне нужно, чтобы ты забрала Уилла на пару часов прямо сейчас. – Бридж в своем репертуаре, по полной программе. – Он проснулся, когда мы с Майком… спорили. И не хочет обратно засыпать. А нам с Майком необходимо договорить. Думаю, ты, как никто другой, должна нас понять. Уилл уже в пижаме. Я соберу его вещи.

– Бридж, ты правда этого хочешь?

– Хоть один раз сделай что-нибудь элементарное, для разнообразия. Подстрахуй меня.

Глава 25

У нас с Майком уходит пятнадцать минут, чтобы пристегнуть автокресло Уилла к спинке этого огромного автомобиля. Мы открываем рот, только чтобы выругаться или попросить затянуть ремень потуже.

Бридж стоит возле дома, на самой высокой точке лужайки, наблюдая, как Уилл нарезает круги в лунном свете. Я невольно задаюсь вопросом, не жалеет ли она, что затеяла этот ночной переполох – не дразнит ли судьбу, пока та не даст сдачи?

– У меня вчера были синие какашки, – сообщает мне Уилл, как только мы отъехали.

– Хм. Ты съел синий карандаш?

– Нет. Учительница говорит, так нельзя делать.

– Значит, кусок неба, который отвалился во время грозы?

Он хихикает:

– Нет.

– Откусил от синего кита?

Молчание.

– Это было бы слишком страшно.

– Слетал на планету Нептун и обнаружил, что там пекут синее печенье?

– Что, правда пекут? А ты не могла бы взять одну из своих ракет и привезти мне попробовать?

– Когда я вернусь, ты будешь таким старым, что забудешь меня.

– Я не забуду тебя через миллион миллиардов лет. На самом деле я съел Бэтмена.

– Использовал криптонит, чтобы подманить его? И как Бэтмен на вкус? Мягкий или хрустящий?

– Тетя Бибби! Криптонит убивает Супермена. А настоящий Бэтмен в телевизоре.

– Просто тебя проверяла.

– Это было печенье с Бэтменом. Сначала я съел уши. Мама просила узнать у тебя, почему какашки стали синими от черной глазури?

– Если смешать равные части красного, синего и желтого красителя для глазури, получится черный. Можем как-нибудь поэкспериментировать у меня дома.

– А почему какашки не стали радужными? – настаивает он. – Это бессмысленно. Черный есть черный. Другие цвета – другие.

Я соображаю, сколько успею ему объяснить.

– В науке черный цвет это отсутствие света.

– Так вот почему у меня в комнате горит ночник. Чтобы монстры не пришли ко мне ночью.

Уилл доволен. Окончательно и бесповоротно. Проблема разрешена.

Его доверчивость почти невыносима. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заглянуть в темницу сердечной боли, где мне предстоит обитать, если этот ночник с Микки-Маусом когда-нибудь погаснет.

– А в чем слабость Бэтмена, тетя Бибби? – трубит Уилл. – Тоже крипто… тоже какой-нибудь нит?

И что прикажете отвечать? Уилл, которому еще год ходить в детский сад, чаще, чем все остальные, заставляет меня задумываться над своими ответами.

– Ну-у, – медленно протягиваю я, – некоторые считают, что это его отказ убивать. Но, держу пари, твой папа скажет, что в этом его главная сила.

Я пять раз объезжаю квартал по кругу, высматривая на своей лужайке признаки несанкционированной активности. Уилл каждый раз тычет пухлым пальчиком в сторону дома и кричит: «Стоп!» На третьем круге, чтобы отвлечь его, я предлагаю попрактиковаться со словом «гиперпространство». Мы занимаемся этим, чтобы расширить его словарь. В прошлый раз практиковались с «равноденствием».

– Хорошо, – говорю я, сворачивая на подъездную дорожку. – Думаю, «гиперпространство» ты усвоил. А теперь составь с этим словом предложение.

– Этот твой новый джип просто… просто гипер!

– Превосходно. Ты усвоил урок. Выпрыгиваем. Кажется, у меня есть шоколадное печенье с твоим именем, привезенное с Земли.

Я подхожу к входной двери с Уиллом в одной руке и ключами в другой. Через одно плечо перекинут рюкзак, через другое – сумка фунтов десяти весом, куда Бридж сложила все необходимое, чтобы мой племянник смог продержаться вдали от дома пару часов.

Я все еще вожусь с ключом, когда из-за крыльца раздается легкий скрип. Такой монотонный. У меня галлюцинации? Ключи выпадают из рук на коврик, сверкнув серебром. Почти одновременно из сумки вываливается любимый поросенок Уилла. Он тянется за игрушкой, и я теряю равновесие. Падаю на колени, своим весом прижимая Уилла к крыльцу, и резко оборачиваюсь.

На одном конце качелей виден силуэт девочки, которая мерно раскачивается, не отнимая подошв от земли.

Она напевает мелодию, которой я не знаю.

Зажав фонарик подбородком, она включает его, как делала моя мама, когда рассказывала в палатке истории про привидения.

Я различаю коротенькую ночную рубашку. Губы намазаны ярко-розовым. Волосы торчат в стороны, как колючая проволока.

Уилл кричит.

– Эмм, – выдавливаю я. – Уилл, детка, все хорошо. Это Эмм, моя подружка. Живет по соседству.

– Это игра в прятки? – дрожащим голоском спрашивает Уилл. – Я тоже хочу поиграть.

– Привет, мисс Вивви.

– Эмм, тебе не следует гулять здесь одной. Двенадцатый час. Это… небезопасно.

Я оглядываюсь. Теперь у меня двое маленьких человечков, за которыми нужен пригляд.

Улица – обманчивый натюрморт запертых машин, задернутых штор, растений, украдкой закрывающих цветки. Тени, которые могут решиться и встать с колен, а могут остаться как есть.

– Я скучаю по мисс Астерии, – говорит Эмм. – Без нее мне одиноко. А мама снова на свидании.

Я бросаю взгляд на ее дом – все окна темные, за исключением кухонного, где над раковиной всю ночь, каждую ночь горит лампочка. Белого универсала «вольво» нет на дорожке.

– Ты можешь побыть с нами, пока твоя мама не вернется. Но мы должны ей написать.

Усталость дает о себе знать – битва с Буббой Ганзом, загадочная Лиззи на горячей линии, наблюдение за мучительным бдением Маркуса Соломона.

Что дальше? Видимо, смена в ночном детском саду. Я наклоняюсь поднять ключи.

– Посвети на коврик, Эмм.

Она послушно подчиняется, спрыгнув с качелей.

Пальцы смыкаются над ключами, но что-то цепляется под краем коврика. Хрустящие чешуйки цикад, грязный червячок бечевки, заколка для волос. Никаких новых подвесок.

– Тетя Бибби, где мое печенье? – Уилл настойчиво тянет меня вверх.

– А почему ты зовешь ее тетя Бибби? – спрашивает Эмм, когда они идут вслед за мной на кухню.

– Потому что так ее зовут.

Они продолжают свои дебаты, пока я опускаю жалюзи на кухне и проверяю входной замок. Отправляю сообщение матери Эмм. Она не отвечает. Нахожу открытую пачку печенья «Ахой», высыпаю в общую миску, заливаю тремя стаканами молока.

Настенные часы, которые вечно отстают на шесть минут, показывают 23:22.

– Так, кто-нибудь хочет порисовать? – Изображая фальшивую жизнерадостность, я высыпаю из коробки разноцветные фломастеры. Мама была помешана на раскрашивании астрологических карт.

– Я нарисую Бэтмена, – говорит Уилл. – А ты, тетя Бибби?

Я кладу перед каждым из нас чистый лист. Уилл хватает черный фломастер.

– У меня будет сюрприз!

Эмм тоже схватила три фломастера и уже опустила голову над листом, рукой заслоняя от нас картинку.

– Мне тоже нужен черный, – бормочет она. – Уиллу придется поделиться. Не увиливай, Уилли.

– Увилли-вилли-уилли, – повторяет мой племянник, хихикая.

Я выбираю коричневый, решив, что он не будет пользоваться популярностью. Фломастер скользит по листу бумаги, вслед за ним и я скольжу за грань реальности.

Я внутри фотографии, которую увидела в полицейском участке, поднимаю с земли, усеянной листьями и ягодами, браслет с подвесками-шармами. Цепочка стекает между пальцами, словно прохладная вода. Я верчу ее в руке, глядя, как подвески кружатся наподобие карусели. Перевожу взгляд на листья под ногами. Хрустящие и ровные, будто имбирные пряники, вырезанные формочкой для печенья. Я роняю браслет и подбираю лист. Он крошится в ладони – древний свиток, к которому мне не следовало прикасаться.

– Тетя Бибби! Посмотри на моего Бэтмена! – кричит Уилл.

Я отскакиваю назад. Уилл размахивает листом бумаги, на нем черный шарик с заостренными ушками.

– Ух ты! – восклицаю я. – Это пойдет в музей холодильника.

Уилл рассматривает мою работу, явно разочарованный.

– Зачем ты рисуешь скучные коричневые листья? – спрашивает он. – Я думал, ты нарисуешь планету вроде Луны, только с лицом.

– Лунане планета, – машинально поправляю я.

– А я люблю рисовать листья, – вставляет Эмм. – Больше всего мне нравится конский каштан. У него зубчатые листья со множеством прожилок. Aesculus hippocastanum. Это по латыни. Когда лист отпадает, на коре остается шрам в виде лошадиной подковы.

– Должно быть, ему больно, – замечает Уилл. – Мне жалко гиппопотама, и лошадку тоже жалко.

Я разглядываю серьезное лицо Эмм и свой рисунок, выполненный в строгой академической манере, как будто из книжки, а не из видения.

– А где растет каштан, Эмм?

Она пожимает плечами:

– На Балканском полуострове. В Огайо. Я нашла в интернете отличную схему. Там собраны все листья и где какое дерево растет.

– Пришлешь мне ссылку? – спрашиваю я, стуча по листу бумаги. – Я бы хотела его идентифицировать. Я рисовала… по памяти.

– Конечно пришлю, – отвечает она.

Глаза Уилла начинают медленно, предсказуемо моргать. Он натыкается на рисунок Эмм.

– Какой страшный у Эмм рисунок, – объявляет он, поднимая его вверх.

Эмм нарисовала свою палатку на заднем дворе, соблюдя все законы перспективы.

Клапан открыт. Луна, испещренная кратерами, висит в небрежно заштрихованном черном небе. Рядом с палаткой неясный силуэт девочки, словно застывший во времени.

– Ничего в нем нет страшного, – убеждаю я Уилла. – Это просто Эмм и ее палатка.

Эмм качает головой:

– Это не я. Какая-то другая девочка. Я видела ее из окна верхнего этажа.

С Эмм нельзя торопиться. Пять минут назад глаза Уилла перестали моргать. Эмм помогла мне отнести его на диван, аккуратно просунув поросенка под мышку.

– А он ничего, – замечает она.

– Эмм, когда ты это видела?

– Прошлой ночью. Думаю, это призрак.

– Ты видишь призраков постоянно?

– Нет. Только один раз. Только раз. Тебе нравится моя помада?

– Да. Ты разглядела лицо?

– Нет. Мисс Астерия говорила, что призраки – это энергия, которая неправильно перемещается. Они приходят и уходят. И не всегда говорят, кто они такие. Она считала, я достаточно чувствительная, чтобы увидеть призрака. – Эмм поджимает губки. – Тетя Мириам подарила мне эту помаду на день рождения. Она сказала, умные южные девушки, которые знают, что выглядят ужасно, должны носить сережки и подкрашивать губы. Сказала, что я часто выгляжу ужасно.

Я смеюсь:

– Какая жалость, что в детстве мне никто не давал таких советов.

– Моя тетя психолог, занимается цветами, – важно объясняет Эмм. – Она говорит, что синие огни не дают людям покончить с собой. Железнодорожная станция в Японии установила такие прожекторы, чтобы люди не прыгали на рельсы. Розовый дает надежду, когда тебе грустно, а красный – силу, когда нужно быть храброй.

– Ты поэтому накрасилась розовой помадой, Эмм? Тебе грустно? Ты скучаешь по мисс Астерии?

Молчание.

– Боль вокруг, – говорит она. – Я думаю, каштану больно, когда у него отпадает лист, как сказал Уилл. Как будто мальчишка дернул тебя за косу и вырвал волосок. Я слышала, помидоры кричат, когда их срезаешь. Мама говорит, это теория заговора, чтобы дети не ели овощей. – Ее глаза – маленькие карие пещеры, куда нет хода. – Я слышала, вы говорили сегодня про теории заговора. Что вы о них думаете?

Она слушала шоу Буббы Ганза. Ох.

Я начинаю складывать фломастеры обратно в коробку.

– Есть исследование, утверждающее, что помидоры в течение часа после того, как их подрезали, издают ультразвуковые сигналы тревоги. Возможно, это предупреждение для растений поблизости.

– Вы в это верите?

– Я стараюсь избегать предвзятости.

– Тогда я больше не ем помидоров.

– Эмм, и к чему это приведет? Ты потеряешься в мире безмолвных криков.

В мире навязчивых состояний и бесконечных стуков в стену спальни.

Ее хорошенькое личико постоянно меняет выражение. Эмм изо всех сил старается не расплакаться.

– Хотите знать, почему мне на самом деле грустно? – шепчет она. – Мне грустно, потому что я хотела быть похожей на Илона Маска. После шоу я поискала про него в Сети и обнаружила, что он тоже аутист. А потом прочла, что он считает вероятность того, что люди реальны, равной одной миллиардной процента. Думает, мы живем в компьютерной игре. Я не хочу быть… никем.

Я хотела бы, чтобы Эмм оставалась ребенком. Но ее переключатель давно щелкнул. Как и мой. Она такая же, какой была я в свои двенадцать. Особенная. Девочка, у которой в голове слишком много мыслей и нет даже булавки, чтобы выпустить их наружу.

– Моя начальница, очень-очень умная женщина, написала об этой теории целую книгу. Она полностью ее опровергает.

– А что думаете вы? Мисс Астерия говорила, что вы – вторая самая умная женщина на планете.

Первая – Бридж. Только вряд ли мама сказала это самой Бридж.

Сейчас не время обсуждать с Эмм призраков. Или мои мысли в черные минуты – что нет никакого рая. Что наши души прекращают существование, как только отключается мозг, что наши кости съедаются землей, прах переваривается морем, и от нас не остается ровным счетом ничего. Циничные мысли, теории, способные воспламенить «Твиттер» Буббы Ганза.

Книга моей начальницы полна пробелов. Я попыталась думать, как Илон Маск, и задалась вопросом, почему эти загадочные НЛО, описанные пилотами, ведут себя столь непостижимым образом? Могут ли они быть объектами вне компьютерной симуляции, в которой мы живем, проникать внутрь игры, влиять на события, но не подчиняться законам Ньютона? Объясняются ли их существованием те явления во Вселенной, которые противоречат законам известной нам физики? Безразличная, отстраненная рука настроила вселенский механизм на бесконечное расширение, и истины нам никогда не постичь?

Если это так, то как мало значат Земля и человечество. Девочки вроде Лиззи исчезают по щелчку пальцев. Нас окружает полная бессмыслица. Но это не то, что я сказала Буббе Ганзу. Не то, что собираюсь сказать Эмм прямо сейчас.

– Вивви, разве я не настоящая? – настаивает она.

Я встаю, позволяя ей раствориться в моих объятиях.

– Для меня ты настоящая. Знаешь, что я делаю, когда в чем-то не уверена? Обнимаю того, кого люблю. Смотрю в небо. На горы, грандиозные и величественные. На доказательства. – Я отпускаю Эмм и заглядываю ей в глаза. – И тогда я понимаю, что есть вера, замысел. Бог. Смысл. Что головоломку создали для того, чтобы мы сумели ее разгадать, и не важно, если на это уйдет миллиард лет. Кому нужна пустая головоломка? Уж точно не тебе. На каждый наш вопрос есть правильный ответ, даже если мы не знаем его. А если на все наши вопросы есть правильные ответы, то в мире нет ничего случайного.

– Я все еще беспокоюсь, – говорит Эмм.

Она прикусила губку, намазанную розовой помадой. Я вижу каплю крови.

– Для такого мыслителя, как ты, это статус-кво. Только ешь, пожалуйста, помидоры, ладно?

Я наклоняюсь поднять с пола несколько крошек от печенья.

Мамина цепочка выскальзывает из-под рубашки и начинает раскачиваться, как маятник, при помощи которого мы с Бридж принимали решения. Да или нет. Ее или мое.

Этот кусочек серебра бросает вызов физике; кажется, его достаточно, чтобы утащить меня на дно морское, и одновременно он почти ничего не весит.

Когда я распрямляюсь, взгляд Эмм прикован к моей шее. Она лезет под ночную рубашку и вынимает свою цепочку. С цепочки свисает блестящая серебряная звездочка, такая же, как у меня, и на ней выведено ее имя, словно прекрасная умирающая комета.

– Мисс Астерия и вам такую оставила?

Бесконечные секунды я не могу вымолвить ни слова.

– Эмм, кто тебе это дал?

Прежде чем она успевает ответить, мы вздрагиваем от шума на крыльце. Фанат Буббы. Почтальон с подвесками-шармами. Монстр, который, как считает Уилл, обитает в темноте.

Я пытаюсь задержать Эмм, которая бросается к двери, но ее тонкая хлопковая сорочка с тихим шелестом выскальзывает из моих пальцев.

Глава 26

Шлейф мускусных духов. Ярко-желтый шелковистый полиэстер на фоне блестящей черной кожи. Посткоитальный дурман. Эмм распахнула дверь перед матерью.

– Эмм Луиза Граббс, ты должна была оставаться в постели, и дверь должна была быть закрыта на замок. Мы же договорились. И еще ты не должна открывать дверь, пока не убедишься, кто за ней стоит. – Мэри оборачивается ко мне. – Прости. Я думала, что задержусь на часок. Босс вызвал меня по срочному делу.

Срочное дело. Свидание. Кто я такая, чтобы спорить? Мне хочется ей напомнить, что мисс Астерия умерла и у нее больше нет ежедневного плана «Б».

Моя мама и мать Эмм сосуществовали в хрупком мирке, словно местные кошки, потому лишь, что так было лучше для экосистемы. Для Эмм. По схожим причинам они не были подругами. Эмм сбегала из дома из-за бесконечных ухажеров матери и потока нянек, совсем не таких сообразительных, как их подопечная.

Чтобы рассердиться на кого-то, мне необязательно быть экстрасенсом.

Мэри бросает взгляд на мое осуждающее лицо и выпроваживает дочь за дверь.

Эмм уже летит через двор, на полпути к своему дому.

В трех шагах от крыльца трехдюймовый красный каблук Мэри увязает в мягкой траве. Она приземляется на лужайку, трещит полиэстер, которому требовалось чуть больше пространства для дыхания на ее пышных ягодицах. Я спрыгиваю со ступеней, чтобы помочь ей подняться. Вместо этого Мэри довольно грубо утягивает меня за собой на траву.

– Мы больше не будем тебя беспокоить, – бормочет она. – Ты не представляешь, каково это – растить Эмм. Она никогда не сидит на месте. Сейчас ты здесь, но скоро снова упорхнешь, только тебя и видели. А мы снова останемся вдвоем.

– Я знаю только, что Эмм – подарок судьбы, – говорю я.

Мэри стащила вторую туфлю и потирает босую ступню.

– Вечно ты меня поучаешь. Совсем как твоя мать. Думаешь, я не знаю, что моя дочь – подарок судьбы?

– О чем вы говорите? – кричит Эмм с крыльца. – Я хочу спать.

– О мисс Астерии, дорогая, – кричит Мэри в ответ. – О том, как сильно мы все ее любили.

Я встаю, рывком подтягивая Мэри за собой.

– Где Эмм взяла подвеску, которая сейчас на ней? – спрашиваю я вполголоса.

– Нашла. Пару дней назад. В палатке. Думает, его оставил дух мисс Астерии. Говорит, что подвеска приносит удачу. Делает ее счастливой. Кто возьмется это оспорить? При жизни твоя мать была чудачкой. Может быть, она и после смерти осталась такой. Не в обиду ей, разумеется. Она уважала мою дочь. В отличие от некоторых.

– Завтра Эмм снова останется одна? – спрашиваю я.

– Это не твое дело, но, чтобы ты знала, следующие три дня она проведет со своим отцом.

От изнуряющей жары и усталости наши маски плавятся. Я вижу одинокую усталую мамашу, которая любит свою непростую дочь, но не всегда ее понимает. Не знаю, что видит она.

Предупреждение насчет подвески едва не срывается с моих губ. Я найду время разобраться с этим сама, не сваливая на плечи Мэри лишний груз.

Я откашливаюсь.

– Я просто хотела сказать, что какое-то время Эмм не стоит приходить в палатку. Для ее же собственной безопасности. Я сейчас не самый подходящий объект для общения.

– Думаешь, если бы я могла, я не старалась бы держать ее подальше от вашего дома? Думаешь, я хочу, чтобы моя дочь поверила, будто ты разговариваешь с мертвецами?

Я смотрю, как она ковыляет босиком по двору, красные туфли с ремешками болтаются на подушечках пальцев.

Войдя в дом, я целую Уилла в лобик, чтобы успокоиться, прежде чем прикрепить рисунок Эмм с призраком к дверце холодильника.

Спустя час я передаю спящего Уилла Бридж на крыльце ее дома.

Она написала, что Майк за ним заедет. Этот вариант меня не устроил, и я предложила завезти Уилла сама.

Никто не хочет издавать ни звука, боясь разбудить Уилла или раскачать турбулентность между нами. Мы разыгрываем мощное немое кино, обмениваясь тем, что нам дорого.

Дом сияет всеми окнами, как было, когда я уезжала. Измученная, я опускаюсь на качели. Это одна из редких июльских ночей, когда ветерок почти холодит. Жимолость яростно занимается любовью.

Ночь дежавю. Такое чувство, будто ты в памяти, в смеси настоящего и прошлого, страха и тоски. Я так устала, что у меня болит все.

Опускаю голову на жесткие перекладины. Всего на минуточку, говорю я себе.

Просыпаюсь, не понимая, где нахожусь. Заставляю себя встать.

Он наблюдает за домом с противоположной стороны улицы, прислонившись к машине. Лицо наполовину освещено уличным фонарем, резонируя с каждым нервом в моем теле.

Я спрыгиваю с качелей. Он замечает движение. Другого приглашения ему не требуется.

Нога Майка уже на первой ступеньке. Вторая, третья, четвертая, пятая, шестая. Он не думает останавливаться. На Майке белая футболка и старые джинсы, которые он натянул второпях. На подбородке пробивается утренняя щетина. Я вижу всех Майков, которых любила. В одиннадцать, тринадцать, шестнадцать, двадцать лет.

Я пытаюсь не думать о том, как его сильные руки сжимают меня до тех пор, пока я не забываю про боль.

– Я отвезла Уилла два часа назад, – заикаюсь я.

– Я в курсе.

– Сейчас половина третьего. – (Я понятия не имею, сколько сейчас времени.) – Ты пил?

– Один глоток. Я думал развернуться, если у тебя не будет света. – Он кивает на дом, который светится, будто самый большой ночник в мире. – Бридж сказала мне, Вивви. То, что сказала тебе. Что она никогда не будет чувствовать уверенность, если мы не будем уверены.

– Значит, ты явился сюда за уверенностью.

– Это не так. Я просто хочу поговорить.

Я ему не верю. Я вижу выражение его лица, отнюдь не платоническое.

– Твоя жена хотела услышать от тебя, – неуверенно произношу я, – что ты никогда не станешь спать с ее младшей сестрой. Хотела услышать, что ты любишь только ее, и точка.

– Я люблю ее и знаю, что мы друг другу подходим, как никогда не будем подходить мы с тобой. Но и тебя я люблю, Вивви. Я понял это на свадьбе, когда ты подала Бридж у алтаря мое кольцо. Я понимал это, когда мы были детьми. Я сожалею. Легче смириться, когда тебя нет рядом. Но я не смирился, хотя и пытался. Мне не доставляет удовольствия любить двух женщин, двух сестер. Это каким человеком нужно быть?

Слова, прямой, честный удар.

Наконец он сказал то, что я хотела и боялась услышать. Это не катарсис, которого я ждала. Не стоило произносить этого вслух. Птица, выпущенная из клетки, вдруг понимает, что разучилась летать. Лучше не знать.

– Не надо, – вырывается у меня. – Это нечестно. Говорить мне это сейчас. Говорить это.

Их свадьба – один их худших дней в моей жизни. На мне было голубое платье, которое выбрала сестра и которое струилось сзади, словно водопад, а улыбку я долго тренировала перед зеркалом, пока она не стала походить на улыбку из рекламы зубной пасты. Мне потребовался год, чтобы уговорить себя сходить на свидание. Если я позволю Майку к себе прикоснуться, я снова вернусь к началу пути.

– Если бы ты сожалел тогда, то никогда не втравил бы меня в любое из своих дел, когда я была без ума от горя. Если ты испытываешь сожаления сейчас и если ты муж и отец, каким я хочу тебя видеть, ты немедленно развернешься и уйдешь.

Он делает неуверенный шаг вперед. Я отступаю назад.

– Мне нужно знать, – тихо говорит он, – если бы я… попросил тебя… тогда… ты бы осталась?

– Хочешь, чтобы я тебя отпустила? – Я не верю своим ушам. – Тебе требуется подтверждение, что со мной у тебя ничего не вышло бы? Позволь мне облегчить тебе задачу, Майк. Ты сделал правильный выбор.

Мне хочется кричать. Может быть, и нет никакой судьбы. Нет ни правильного, ни неправильного выбора, есть просто выбор. Красота и боль, хорошие люди и плохие, все диктуется выбором. И мы не зря не способны заглянуть глубоко в историю. Иначе никогда не решились бы выбрать.

– Я не хочу больше причинять боль своей жене, – умоляюще говорит Майк. – Причинять боль тебе. Вивви, ты вся дрожишь. Я не могу на это смотреть.

А я не в силах это контролировать. Я, двадцативосьмилетний астрофизик, и я, семнадцатилетняя девушка, которая только собирается поступать в колледж. Я стою на этом душном крыльце и одновременно на шатком причале, солнце высушивает пузырьки озерной воды на моем теле, и грубая рука Майка развязывает красную тесемку от бикини у меня на шее. И тогда, и сейчас его руки обнимают меня. И тогда, и сейчас я не знаю, кто начал первым. И тогда, и сейчас я целую его так, словно хочу утонуть.

А где же теперь тот, кто вмешался, где третий лишний, попросивший Майка поймать веревку?

Где тот, кто развеял чары?

Лодка старика появилась из ниоткуда, словно тревожная рябь на гладком, как стекло, озере. Закат воспламенил воду, словно факел. Я стояла униженная, дрожащая, прикрывая ладошками грудь, маленькие белые треугольники, выделявшиеся на коричнево-золотистой коже, татуировки утоленного подросткового лета. Вот только моя страсть не была утолена – парень, которого я любила, первый раз повел себя так, словно собирался ответить на мои чувства.

Привязав лодку того рыбака, Майк молча отвез меня домой. Когда я выскочила из машины, он сказал мне в спину, что сожалеет. Сожалеет! Чаша моего унижения переполнилась. Через неделю я уехала в колледж. А в канун Рождества красную ленточку на его подарке развязывала моя сестра. Ожерелье с подвеской в форме сердца, усеянного бриллиантами. Спустя год они обручились.

Все идет, как должно быть? Или в операционной системе что-то сбоит?

Его пальцы блуждают, оставляя жгучие отпечатки на моей коже под рубашкой. Доказательства. Следы, которые проявились бы, если бы моя сестра посыпала их порошком для снятия отпечатков.

Это то, что чувствуют умирающие звезды в своем последнем огненном танце?

Экстаз, который обращается в жгучую боль?

Если сейчас я не заставлю себя поступить правильно, то окажусь не в начале пути.

Я буду в самом его конце.

Я отрываю свои губы от его губ и отступаю назад. На лице Майка такое же ошеломленное выражение, как и на моем.

Отступая и пошатываясь, мы продвинулись на двадцать ярдов вглубь лужайки от тротуара, откуда начали.

В темноте раздается резкий смешок.

– Кажется, Бубба Ганз не всегда ошибается.

Тягучий выговор Джесса Шарпа, словно лассо, которое он набрасывает Майку на шею, оттаскивая его в сторону.

А вот и третий лишний. Лучше поздно, чем никогда.

Глава 27

Майк и Шарп спорят на крыльце, два тренированных, крепко сбитых техасских копа. Я различаю отдельные слова и фразы из-за двери, которую захлопнула у них перед носом.

Болван. Облажались по полной.

Не уверена, относятся ли последние слова ко мне, делу Лиззи Соломон или к тому и другому. Раздраженные соседи, должно быть, шарят под одеялами в поисках телефонов, набирая полицию, не подозревая, что полиция уже на месте.

Я слишком устала, чтобы вмешиваться в их спор, и слишком зла на себя. Я все еще ощущаю синяк на губах от поцелуя Майка и жгучее унижение оттого, что Джесс Шарп нас застукал. Почему у меня внутри до сих пор все сжимается с той минуты, когда я заметила разочарование в глазах Шарпа, как будто подвела его лично? Я хочу верить, что Майк – хороший человек и в то, что Шарп – отличный коп, приверженный доказательствам, верящий в познание. А его худший изъян – нежелание откровенничать перед кем-то вроде меня, танцующей между мирами, ведьмой без метлы.

Но есть и другой голос, я хочу заглушить его и не могу.

Он велит мне бежать к Майку, потому что только так я сумею его спасти. Он твердит мне, что изъяны Шарпа гораздо, гораздо серьезнее.

С первого взгляда я поняла – он тот, кто сумеет привязать меня к земле. Просто не знала, использует он веревку или призовет на помощь логику. На ангельской ли он стороне или подрезает ангелам крылья, позволяя упасть?

Я больше не могу слушать, как они ссорятся. Хватаю телефон с кухонного стола, запираюсь в ванной, включаю душ, чтобы заглушить белый шум. Захожу сразу в «Твиттер», впервые после того, как вошла в студию Буббы Ганза.

Должно быть, Шарп злится из-за моего решения выступить на шоу; возможно, поэтому он сюда и явился. Несмотря на то что я сказала Буббе Ганзу, никакой договоренности с полицией про три вопроса по делу Лиззи Соломон нет. Никакой договоренности, никакого разрешения. Кто знает? Если бы я послушно повторяла их слова, они могли бы ухватиться за эту возможность.

Я большим пальцем скроллю ленту, каждое сообщение – словно удар ножом для масла. Не думала я, что Жуа зайдет так далеко.

От имени Буббы она опубликовала расширенный вариант моего «интервью» после шоу.

«О, – думаю, – Шарп в бешенстве от этого твита».

И от этого. И от этого тоже. А вот Бубба Ганз, безусловно, в восторге.

Жива ли #техасскаяджонбенет? Самопровозглашенная охотница за привидениями #ВиввиБуше #Гарвард #НАСА утверждает, что ей поведал об этом розовый бантик #ЛиззиСоломон. Экстрасенс #Виввивуду #буббаганзшоу

Экстрасенс #ВиввиБуше признается, что с пяти лет страдала галлюцинациями и обсессивно-компульсивным расстройством. #ребенокпреследуемыйпризраками #одержимаядетством

#ВиввиБуше пиликает на своей теории струн, и гранты на охоту за инопланетянами сами прыгают ей в трусы, как стодолларовые купюры. #кудаидутнашиналоги #глубокийкосмос #глубинноегосударство #БожехраниТехас

Вы слушали сегодня #буббаганзшоу? Чокнутой наблюдательнице за небом #ВиввиБуше следует поостеречься, чтобы кто-нибудь не столкнул ее с нашей #плоскойземли.

Беги, беги, сказала #пряничнаядевочка! Тебе меня не поймать! #затерянныевкосмосе #копамнужназацепка #делоЛиззиСоломон.

И так далее, и тому подобное.

Я сама виновата в этом потоке злобы и безумия, хотя и представить себе не могла, что мои слова обернутся против меня. Потому что согласилась участвовать в шоу. Поговорила с Жуа. И ради чего? Хотела привести Майку свои доводы? Ради науки? В обмен на короткий разговор по горячей линии с испуганной девочкой, которая растворилась в воздухе и, возможно, больше никогда не появится? Чтобы Жуа сохранила работу у этого короля засранцев? Чтобы перестать стыдиться того, чего больше не хочу стыдиться?

Все это похоже на правду.

Я роюсь в косметичке на тумбочке в ванной, пока не нащупываю пузырек, который совсем недавно гремел и перекатывался тише.

Осталось всего шесть таблеток. Я опускаю крышку унитаза, чтобы сесть. Засовываю обратно в пузырек две таблетки – на одну меньше, чем следовало бы.

Снова закрываю глаза в ожидании, пока таблетки растворятся в крови, как микроскопические песчинки. Пытаюсь вызвать в воображении хоть какой-нибудь образ Лиззи. Девушки с браслетом. Обе зловеще молчат. Но разве не этого я добивалась? Чтобы таблетки их заглушили?

Старая ванна на ножках наполняется водой, хотя слив открыт. Когда я выключаю душ, голосов больше не слышно, ни внутри, ни снаружи.

Я задергиваю все шторы и занавешиваю все портьеры, приглашая тени сгуститься. Этому дому требуется по крайней мере трое гиперактивных детей и одна слюнявая собака, чтобы отпугнуть клаустрофобию. Или одна-единственная, аккуратно поднесенная к керосиновому шлангу спичка.

Я выкладываю на кухонный стол маркер и рабочий блокнот.

Включаю компьютер. Составляю график на следующие несколько дней, словно прокладываю курс для планеты, которая вращается по расширяющейся орбите. За компьютером я охочусь. Записываю все, что приходит в голову про Лиззи Соломон и ее окружение, пока границы моего мира не начинают размываться.

Приковыляв в спальню, падаю на нерасстеленную кровать. Цепочка на шее натягивается, словно кто-то сильно за нее дергает. Один из острых металлических концов звездочки впивается в кожу. Я вожусь с застежкой, слишком тоненькой для любого человека, кроме моей сестры с ее длинными ногтями.

Сдаюсь. Звездочка падает мне на грудь, горячая и плоская. Такое ощущение, будто она накаляется изнутри, чтобы заклеймить меня, пока я буду спать.

Никки Соломон – мой будильник, который звонит в 9:04 утра.

– Какого черта? Ты считаешь, моя дочь жива? Разве не я должна была узнать первой? Вместо того, чтобы выслушивать это от тетки с сеточкой на голове, которая утром ставила мне на поднос недопеченный омлет из яичного порошка?

– Никки…

Я мысленно стираю липкую пленку с мозгов, сожалея, как всегда наутро, о вчерашней лишней таблетке. Не могу поверить, что проспала так долго, безнадежно отстав от плана и плавая, словно рыбка-крекер, в густом супе ее гнева.

– Ты мне тут не «никай». Не хочу слышать никаких оправданий. Ты скормила эту новость тому мудаку из «Твиттера». – Пауза. – Она действительно жива?

У нее срывается голос. Я не знаю, верить ли в ее искренность.

– У меня нет никаких физических доказательств, только моя… интуиция. – Я быстро просыпаюсь. Размышляю, рассказать ли ей о таинственной девочке с горячей линии. Решаю, что не стоит. – Джесс Шарп до сих пор считает, что ты замешана в этом деле вместе с твоим парнем, Челноком. Так что с той стороны тоже есть движение. Наверняка и ты считаешь, что Челнок замешан, иначе не стала бы передавать мне ту записку шрифтом Брайля. Или ты мною манипулируешь.

– Ты и понятия не имеешь, какие творческие усилия приходится прилагать, чтобы передать отсюда хоть что-нибудь. Что касается Челнока, то половину времени я думаю, что он жив. Выполз из озера и преспокойно меня бросил. И да, что он украл Лиззи. Вторую половину времени я вижу его в аду, он заперт в клетке, а Лиззи – ангел, который решает, кормить его червями или тараканами. Тут я сомневаюсь. Я хотела, чтобы ты сама во всем разобралась, а не путалась в извращенных полицейских теориях, из-за которых я здесь сижу.

– Я так понимаю, Челнок был очень груб.

– Я… кажется, я была влюблена. Думаю… теперь я думаю, что он мог быть причастен к похищению. Я позвонила ему в тот день, потому что он не явился, чтобы по-быстрому отыметь меня в буфетной. С утра по понедельникам у нас было так. Я оставила дверь открытой.

– А Лиззи была на кухне.

– Ну, не совсем. Я была на кухне. Стояла в буфетной. У Челнока были свои причуды. Я должна была ждать его голой в полной готовности. Но он не явился. Я позвонила узнать, не отменилось ли наше свидание. На самом деле мне даже ответил не он. Его мать. Сказала, что он, вероятно, забыл телефон, а она убирается в его квартире. Может быть, он не хотел, чтобы люди знали о его местонахождении. У него всегда был с собой одноразовый телефон и немного героина. Снабжал приятелей по родео. Жизнь у них не сахар, неделями в разъездах.

Она рассказывает, как ждала этого садиста голая, в буфетной, где хранится свинина и фасоль, как будто в этом нет ничего особенного.

В моей голове гудит ложь, которую Никки сказала полицейским и десять лет позволяла этой лжи длиться. Она снова звонит мне по разовому телефону без идентификационного номера. Но сейчас все по-другому. Никки больше ничего не скрывает. Думаю, она дорого заплатила, чтобы уединиться в укромном уголке с размазанной по стене ДНК. Не сомневаюсь, как только она отключится, сразу же раздавит трубку ногой.

– Где была Лиззи?

Мой голос звучит на высоких децибелах в глухой пустоте утра.

– Не знаю, понятно? Рядом. В последний раз, когда я ее видела, она играла с куклой в башенке. Или, может быть, на заднем дворе. Но ворота были заперты.

– Я тебе не верю.

– Чему именно?

– Всему. – Я закипаю. – Пусть ты ее не убивала, но ты заслуживаешь заключения в тюрьме для плохих матерей. Пожизненного.

– Все так, дорогуша. Но знаешь, я ведь тебе тоже не верю. Я думаю, твоя мать была мошенницей, а ты щеголяешь в ее одежках.

Отчасти она права. Вот же он, халат с ромашками, висит на спинке кровати прямо на виду.

– Вив, послушай, – говорит Никки вкрадчиво. – Давай начнем с начала. Я хочу знать, что именно вымарал цензор из письма твоей матери. Ты же хорошая. Умная. Тебе ничего не стоит залезть к нему в голову. Его зовут Брандо, помнишь? Кажется, фамилии я не называла. Уилберт. Поболтай с Брандо Уилбертом, покопайся в деле Челнока, и я от тебя отстану. Постарайся, прошу. Я знаю таких, как ты. Если разгадка есть, ты не позволишь ей уплыть по течению.

Есть еще один насущный вопрос, который не дает мне покоя с нашего разговора в тюрьме. Меньше всего мне хочется, чтобы Никки Соломон заподозрила, будто я в ней нуждаюсь. Но Майка я расспрашивать не хочу.

– Ты сказала, что Шарпа отстранили за нарушения на месте преступления. О каком преступлении идет речь?

– А разве не ты у нас знаешь все ходы и выходы в полицейском участке? Это как-то связано с браслетом одной пропавшей девушки. Сосредоточься лучше на моей Лиззи.

Слова Никки обрушиваются сверху, но не оставляют вмятины. Я знала, что` она ответит.

Я принимаю обжигающий душ, вода в ванне щекочет лодыжки. Я думаю про ответы, что плывут в реках вместе со старыми покрышками и водяными гиацинтами, грязными подгузниками и серебряными цепочками. Сквозь трещины просачиваются в океан. Где по-настоящему много ответов, так это в брюхе акулы, на глубине в тысячу лиг.

Я вытираюсь полотенцем и разглядываю свое ненакрашенное лицо в зеркале, лицо, которое так легко прорисовать. Но сегодня никакой маскировки. Ни помады, ни подводки.

«Сегодня утром я позволила Господу меня накрасить», – слышу я слова матери, которая посылает мне воздушный поцелуй кинозвезды.

И никаких больше платьиц. В спальне я роюсь в сумке, что стоит в углу. Натягиваю эластичные спортивные леггинсы зеленого цвета, мешковатую футболку, скрывающую пистолет в кобуре, хорошие беговые кроссовки, достаю запасные очки. У меня заканчиваются контактные линзы. И не только они.

Снаружи слышится лязг. Гул голосов. Я приподнимаю край занавески в гостиной. Мужчина с массивным торсом бывшего игрока в американский футбол раскладывает на тротуаре складной стул. Бейсболка с надписью: «Буббе Ганзу виднее». В нескольких ярдах подросток с лицом бледным, как детская присыпка, облокотившись одной рукой на красный переносной холодильник и потягивая диетический «Доктор Пеппер», другой рукой снимает наш дом на телефон. Его ноги почти заслоняют слова, написанные краской из баллончика на холодильнике. Я различаю только «Лиззи».

Вид один, повестки разные.

Репортер – не могу разглядеть, мужчина или женщина – сидит в синем «приусе», припаркованном на противоположной стороне улицы. Ребенком, выглядывая из окна мотеля на Голубом хребте, я научилась распознавать язык тела профи.

Трое – это ведь немного? Я подавляю приступ паники.

Вернувшись на кухню, запихиваю в рот затхлые хлопья «Чириос», запивая их молоком, и записываю еще один пункт в список дел.

Кто может знать, жив ли Челнок?

Затем подчеркиваю первый вопрос, написанный вчера вечером.

Откуда могла мама что-то знать насчет Лиззи Соломон? И где она это спрятала?

Снаружи собирается все больше ворон.

Если Лиззи зарыта в мамином компьютере, то копать придется глубоко. Я разглядываю 221 кусок пазла, разложенный на поле красных маков. Папки, ярлыки, документы, PDF-файлы заполонили рабочий стол. Есть сотня утилитарных причин, по которым мне следует разобраться с ее рабочим столом, прежде чем я вернусь в пустыню. Сегодняшняя к ним не относится.

Я перевожу дыхание. На этом экране непросто сосредоточиться и без криков протестующих на заднем плане. Я ждала демонстрантов каждый день, с тех пор как услышала слова Буббы Ганза обо мне в прямом эфире, и теперь такое ощущение, будто мои ожидания заставили вылезти их из постели. Гомон на лужайке лишь отчасти заглушается в мамином кабинетике в задней части дома, и я слишком нервничаю, чтобы, как обычно, долго и нудно возиться с шумоподавляющими наушниками, полностью отгораживаясь от мира.

Куда подевались копы? Кто защитит меня от тридцати двух человек, которые сейчас размахивают плакатами перед моим домом, а их лица перекошены злобой на меня, маленькую девочку-очкарика, которая просто хотела быть такой, как все? Которая еле-еле сдала тесты по естествознанию в начальной школе ради того, чтобы вписаться в коллектив.

Часть меня хочет выйти на улицу и попытаться найти с ними общий язык. Объяснить, что я ботаник, чьи желания, загаданные на падучие звезды, тоже не сбылись. Что Бубба Ганз и фрики из социальных сетей, помешанные на теориях заговора, обращают нашу боль в золото, создавая новую аристократию.

Но на лужайке перед моим домом бушует ярость. Люди скандируют. Это обостряет мое посттравматическое расстройство, возвращает меня в прошлое, к девочке, которая сидит в гостиничном номере в Вирджинии и надеется, что массовая истерия не захлестнет ее.

Крики снаружи – словно пули, решетящие стены.

Руки прочь от Лиззи!

Не трожь Техас!

Гори в аду, Нобель-шнобель!

Неуклюже, зато эффективно. Даже умно.

Есть шансы, что кто-то из них сегодня, или завтра, или через двадцать лет взорвется, когда в «Тако Белл» ему принесут не тот заказ – диетическую колу вместо обычной. Я не желаю быть сегодняшней диетической колой.

Я двигаю курсором, но мамин компьютер – настоящий динозавр. Каждый раз он мучительно долго выходит из комы, и каждый раз я боюсь, что больше он не воскреснет. Со времени приезда домой я только однажды входила в систему – искала документы для оформления завещания.

За четыре дня до маминой смерти Бридж сказала, что нам надо расколотить этот мусорный бак молотком.

Бридж считала маму цифровым скопидомом, я же привыкла думать о ней как о цифровом бурундуке, который прячет орехи в лесу паранойи, и этот способ организации информации мне был понятен. Ибо так устроен открытый космос.

Папки внутри папок внутри папок, большинство без названия.

Я начинаю с четырех, расположенных по углам экрана.

Для мамы углы всегда были важны. Она не просто расставляла крестики по углам своих писем. Во всех углах комнаты она развешивала веточки шалфея, похожего на омелу.

Над кухонной раковиной она повесила любимый отрывок из Библии – Откровение Иезекииля о четырех ангелах, стоящих на четырех концах земли^[566].

А папки в четырех углах экрана озаглавила по именам звезд из созвездия Ориона: Ригель, Бетельгейзе, Саиф, Беллатрикс.

В Ригеле я нахожу сомнительные налоговые формы, в Бетельгейзе – фотографии моего племянника Уилла, в Саифе – астрологические карты клиентов, датированные еще до нашего переезда в Техас.

В то время Лиззи была еще неоплодотворенной яйцеклеткой, даже не вероятностью.

Разочарованная, я отправляю этот мусор в корзину, за исключением фотографий племянника. Заменяю универсальные красные маки лицом Уилла.

И теперь всякий раз, уничтожая очередной файл, я открываю умные глаза его матери, детскую веснушку – наследие отца, – которая исчезнет со временем, след от столкновения с тротуаром, шрамик, который когда-нибудь поцелует влюбленная девушка.

С каждым уничтоженным мною ярлыком славное детское личико будет проступать все яснее. Это станет моей наградой за терпение и мотивацией никогда больше не открывать дверь Майку.

Я перемещаю курсор в нижний угол, на Беллатрикс. Воительница в греческой мифологии.

Исследовать мамин компьютер – все равно что разматывать слои пахлавы. Вероятность успеха на раннем этапе крайне невелика.

Я кликаю, и файл открывается.

В жизни, как и в науке, иногда просто везет.

Глава 28

Я почти забываю о шуме за окнами. Я просматриваю дневник клиентских звонков за прошедшие полтора года – время, за которое опухоль в мозгу моей матери выросла из стручка фасоли в маленького монстра с любопытными щупальцами.

Мама утверждала, что стала куда проницательней, когда начала забывать, терять сознание и сражаться с помутнением зрения. Может быть, так и было. Во всяком случае, ее клиенты в это верили. Она клялась, что ни один не бросил ее, когда она свела все общение к телефонным звонкам.

FaceTime, Zoom, электронная почта, текстовые сообщения – она отказывалась их использовать, ибо, по ее словам, они отвлекали духов. Я же думаю, что ее сведенные судорогой пальцы и мозг просто не справлялись.

Передо мной на экране – записи почти всех телефонных звонков за последние полтора года. Она с религиозной педантичностью записывала все входящие и исходящие звонки. От этого зависел ее доход. Мама точно знала, сколько времени проводит с клиентами, даже если с бедных брала плату только за первый час. Одна беда: не все имена в списке были настоящими.

Для мамы было в порядке вещей придумывать прозвища самым чокнутым клиентам, в этом проявлялось маниакальное желание обеспечить их конфиденциальность. Я пролистываю список. Некоторые из ников – давние клиенты, заходившие, когда я была подростком.

Кофеманкой звалась бариста Джоанна, Матерью Божьей – школьная уборщица и мать-одиночка Мария. Стриптизерша, которая выравнивала свои черные, до пояса, волосы утюжком, носила прозвище Шер, а адвокат по гражданским правам звался Скаутом.

Настоящие имена в основном совпадали с теми голосовыми сообщениями, на которые я ответила, но теперь этот ручеек почти пересох.

Пару имен я не могу опознать, и это заставляет меня нервничать. Прекрасное всегда с пометкой «Бесплатно». Семь звонков: два в октябре прошлого года, остальные за несколько месяцев до того, как мама слегла.

Некто Гауптман всплывает пару раз в неделю, и звонки длятся долго: шестьдесят девять минут, сорок две, девяносто пять. В течение нескольких месяцев он был ее самым прибыльным клиентом. Затем звонки резко прекращаются.

Этот Гауптман может быть настоящим именем, а может и псевдонимом. Что странно – ни в одном из дюжины звонков его номер не указан. Зато указан номер абонента Прекрасное всегда.

Пока я вбиваю номер в список контактов, чтобы разобраться с ним после, на моем телефоне высвечивается сообщение. Оно от «Автомастерской и ремонта кузовов Джо», куда Шарп отбуксировал мою машину. Мой джип готов, а мастерская закроется меньше чем через час.

Я получу новое блестящее лобовое, новое поднимающееся стекло с водительской стороны, новые шины и амортизаторы, бонусную замену масла, мойку и подробный отчет от заискивающего передо мной мужа Барби, который хочет, чтобы я передумала подавать гражданский иск. Я проигнорировала три голосовых, в которых Джо извещал меня об этом. Сегодня утром, когда я перезвонила, они почти закончили.

Вопрос в том, как мне отсюда выбраться?

Крики, доносящиеся с лужайки, лишают меня всякой надежды уйти через парадное крыльцо. Я проскальзываю в гостиную и приподнимаю штору. Картина маслом, в движении. Человек шестьдесят, а может, и больше, и копы в форме, которые при помощи физического воздействия пытаются разъяснить собравшимся необходимость покинуть мой двор.

Дерзость демонстрантов вызывает скорее гнев, чем страх, но это средь бела дня, а что будет ночью? Кажется, частично ситуация контролируется. Двое копов огораживают лужайку временными заграждениями. Еще один показывает на мою дверь, словно собирается пересечь лужайку и вступить со мной в диалог. Майка и Шарпа нигде не видно.

На подъездной дорожке, в дюйме от багажника моего подменного автомобиля, стоит пикап. Такое ощущение, что оказывают помощь пострадавшим от стихийного бедствия – люди столпились у открытого заднего борта, кряхтя под тяжестью объемных упаковок с водой и дюжин завернутых в бумагу сэндвичей. Даже если бы я решилась воспользоваться парадной дверью и, пригнувшись, добежать до автомобиля, меня бы это не спасло – он заблокирован.

Вопли, на сей раз обращенные к их герою, который выбирается с заднего сиденья черного «мерседеса», подъехавшего к переднему крыльцу. Он швыряет свою белую ковбойскую шляпу в толпу – наверняка Жуа заказывает их оптом на «Амазоне». Комбучи не видать. Ему вручают мегафон.

Жуа не ошиблась. Она сказала, что Бубба Ганз не станет медлить с ответом. Что ж, я не доставлю ему удовольствия выкурить меня из собственного дома и не стану вступать в публичный спор. У меня на сегодня конкретные планы.

Я просматриваю заметки, которые сделала вчера вечером за кухонным столом, и засовываю один из листков в рюкзак. Останавливаю выбор на окне ванной – большом и одностворчатом, которое мы с Бридж не раз оставляли открытым, чтобы проникнуть в дом после установленного часа. Одна из странностей этого дома – то, что в нем нет черного хода, только боковая дверь из кухни.

На середине двора я внезапно спотыкаюсь и падаю. Все вокруг вибрирует. Воздух. Каждая клеточка моего тела. Бубба Ганз так громко взывает к всемогущему Господу нашему в мегафон, что сотрясается весь квартал. Ушибленный копчик посылает болевой сигнал в голову. Глаза застилают слезы. Через секунду я понимаю, что споткнулась о столбик палатки.

Необходимость бежать и тщетность попытки сильно меня встряхивают. Я ожидаю, что демонстранты начнут переваливаться через забор, словно разъяренные обезьяны.

Дорога каждая секунда. Впервые после маминой смерти я слышу ее голос. А ну вставай.

И я встаю. И снова карабкаюсь через забор, на сей раз при свете дня.

Пикап Шарпа припаркован в переулке капотом к западу, мотор включен. Рука лениво машет мне из водительского окна, приглашая сесть в машину.

Его способность читать мои мысли пугает до глубины души.

Я срываюсь с места и мчусь в другую сторону.

Таксист на синей «хонде» с разбитым крылом подбирает меня в восьми кварталах от дома. Когда я, тяжело дыша, забираюсь внутрь, Шарпа нигде не видно. Не успев тронуться с места, таксист начинает выкрикивать что-то расистское в адрес последнего клиента.

Я решаю, сцепиться ли с ним, или потратить драгоценное время, выставляя ему самую низкую оценку, или стоит это совместить. Сейчас я особенно зла – на интеллектуальную мощь моего вида, иррациональную любовь, чрезмерную ненависть, на убийц и нерадивых матерей, на то, что приходится тратить энергию и мозги на незнакомого расиста в обмен на семиминутную поездку до автомастерской.

Пока он вымещает ярость на подрезавшем его белом велосипедисте, я размышляю над тем, что такое семь минут.

За семь минут, что я проведу в этой «хонде», Земляпреодолеет семь тысяч семьсот семьдесят миль. Или вспомнить знаменитые «Семь минут ужаса», когда марсоход преодолел атмосферу Марса и самостоятельно опустился на поверхность планеты. За семь минут трансляции Бубба Ганз сумеет убедить миллионы во лжи, которую они унесут с собой в могилу.

Я велю водителю заткнуться к чертовой матери и начинаю составлять язвительный отзыв в заметках.

Все это время я высматриваю, не увязался ли за мной Шарп. Водитель резко тормозит у автомастерской – показать мне, кто тут главный.

Мой джип припаркован у входа, и его трудно узнать без привычной пылевой пленки.

А как там Шарп? А Шарп припарковался через дорогу.

Я забираю ключи у подростка в офисе, запрыгиваю в джип, со скрипом разворачиваюсь и торможу в двух дюймах от заднего бампера его пикапа.

Я жду, пока он выйдет из машины, все время думая, что это плохая идея. И собираюсь дать задний ход, когда Шарп забирается на пассажирское сиденье и захлопывает дверцу.

– Матерь божья, чем тут так воняет?

– Арбузной улыбкой. – Я тычу пальцем в освежитель воздуха, который раскачивается на зеркале заднего вида, словно широкая розовая гримаса с черными зубами. – Это входило в комплект.

Я успела забыть, какие у него ручищи. Глубоко под ногтями черная грязь, которой я не замечала раньше. Два пальца останавливают качание картонной улыбки. Шарп снимает ее с зеркала, опускает стекло и швыряет в кузов своего пикапа.

– Жест красивый, но чувствуется злость.

– Пожалуй, я немного зол.

– Мои поздравления. Ты устранил процента два проблемы. По словам мальчишки, который вручил мне ключи, муж Барби Макклин сам выбрал аромат и попросил его – цитирую – «распылить не жалея». И мальчишка заверил меня, что исполнил все в точности.

Шарп показывает на свой пикап. Выражение его лица можно было бы описать как благодушно-каменное, если такое бывает.

– Я отвезу тебя, куда захочешь. Но если задумала ехать домой, то не советую. Судя по размерам толпы на твоей лужайке, этот джип вернется в ремонт сегодня же вечером. Возможно, капитальный, хотя до капитального ремонта его и так отделяет одна выбоина. Зато мой пикап рядом, Вивиан, а его освежитель воздуха называется «Никакого сравнения с твоим». Мы могли бы заехать к тебе, забрать вещи. Я отвез бы тебя в гостиницу, где ты переждала бы эту канитель. Думаю, я уговорю полицейское управление оплатить расходы. Или завезти тебя к сестре?

Я делаю вид, что не заметила, каким тоном он произносит мое имя, а также игнорирую упоминание сестры, которое явно сделано намеренно.

– Значит, правила таковы, – заявляю я ледяным тоном, – можешь ехать со мной, но ты не вмешиваешься в мои планы. Если я попрошу тебя остаться в машине, ты останешься. Ты не упоминаешь Буббу Ганза, «Твиттер» и Майка. Не называешь меня Рыжей. Договорились? Иначе выметайся из моей машины.

Он пожимает плечами:

– Если я выйду, то все равно продолжу следить за тобой.

– Мне плевать.

Это неправда. Я иду на этот шаг, чтобы не добавлять себе трудностей, пытаясь весь день от него улизнуть. А так я смогу его использовать. И не только в деле Лиззи. Есть одна девушка, лицо которой плотно прижато к козырьку его пикапа. Она была в таком же отчаянии, как и Лиззи – и даже сильнее, – когда легла в мамину постель рядом со мной, позвякивая подвесками. И хотя у нее в запасе вечность, чтобы вызванивать свою беззвучную мелодию для кого угодно, сейчас она выбрала меня.

– Прежде чем мы начнем, – я смотрю прямо перед собой, изо всех сил пытаясь звучать бесстрастно, – я никогда не спала с Майком. И не собираюсь.

– И зачем мне это знать?

Я в ярости разворачиваюсь к нему:

– Ты должен это знать, чтобы не проговориться кому-нибудь, что… думаешь иначе. Я люблю свою сестру. И хочу прояснить ситуацию.

– В шоу это не сработало. Твое желание прояснить ситуацию.

– Ты уже нарушил правила.

Кажется, он не собирается меня успокаивать.

– Ты первая заговорила про Майка. Остановимся у этого «Уатабургера»? – Он показывает на противоположную сторону улицы. – Я не завтракал и не обедал. Думал, ты улизнешь из дома на рассвете.

Я тянусь за рюкзаком, достаю сложенный лист бумаги, протягиваю Шарпу:

– Будешь за штурмана.

Он аккуратно его разворачивает, словно имеет дело с вещественным доказательством.

– Очень разборчивый почерк, – замечает он. – И мелкий. Как у рождественского эльфа, который составляет список непослушных детей. Или у Роя Норриса. Мне нужен микроскоп. И психолог.

– Чертежный шрифт – умирающее искусство инженеров и ученых, – резко замечаю я. – Кому это теперь нужно, если в компьютере пять тысяч шрифтов, только ткни? Но для меня это все равно что использовать бумажные карточки. Каждая черточка заставляет меня думать. И я понятия не имею, кто этот чертов Норрис.

– Рой Норрис был шизофреником и серийным убийцей. Вместе с Лоуренсом Биттакером они создали банду, которую называли «Ящик с инструментами». Их первой жертвой стала шестнадцатилетняя девушка по имени Люсинда, которая возвращалась домой из пресвитерианской церкви в Редондо-Бич. Если верить Норрису, ее последним желанием было «помолиться, всего секундочку». Почерк Норриса описывают как замедленное движение с навязчивой пунктуацией.

Мой желудок завязывается узлами, один за другим, один за другим. Зачем он мне это рассказывает?

– Ты сравниваешь меня с серийным убийцей? – В горле застревает комок. – Думаешь, я способна кого-нибудь убить?

Шарп разглядывает мой список, сосредоточивается на первой цели.

Затем медленно поднимает глаза:

– Конечно способна. Но это не имеет отношения ни к твоему почерку, ни к Рою Норрису. Убить может каждый из нас. Нужно только переступить черту. Затем другую. И снова переступить. До тех пор, пока не перестанешь их замечать.

Луковый запах бургера нисколько не перебивает арбузный освежитель. Кажется, мы с Шарпом впервые в жизни приходим к соглашению, опустив на девяностошестиградусной^[567] жаре стекла с обеих сторон на шоссе I-30, и теперь рев моторов сводит на нет любые попытки завязать разговор.

Шарп, дожевывая остатки бекона и луковых колец, жестом велит мне свернуть на следующем съезде.

– Это арбузное дерьмо способно заглушить трупную вонь, – ворчит он, когда я съезжаю с шоссе.

– Большинство освежителей воздуха содержит формальдегид, – машинально замечаю я, – который приводит к раку горла. В освежителях вообще много токсичных химикатов.

Барби Джин Макклин, мастерица распылять краску из аэрозольного баллончика.

– Тебе следует обратить на это внимание Буббы Ганза. Правительство убивает нас освежителями воздуха. Ой, извини, я произнес его имя.

Шарп выпрыгивает из джипа прежде, чем я успеваю остановиться перед первым адресом в моем списке. Мне сразу не нравится дом – мирное приземистое ранчо в Риджли-Хиллс, красивом холмистом пригороде Форт-Уэрта.

Может быть, оттого, что Шарп упомянул серийных убийц, этот дом напоминает, что зло скрывается в обыденности. На ум приходит «Молчание ягнят». Разве красная кладка в доме, где прошло детство Буффало Билла, не была такой же ровной, как эта? Такого же цвета, как кирпич в чикагском доме Джона Уэйна Гейси, в подвале которого он закапывал мальчиков? Как в доме нациста Якова Палия, скрывавшегося в нью-йоркском Куинсе? Как в нашем арендованном доме на Голубом хребте – разве не цвета красного кирпича была сумочка убитой женщины в вентиляционном отверстии?

Шарп обошел джип и смотрит на меня с недоумением:

– Ты будешь выходить?

Я встаю, слегка пошатываясь. Улица погружена в послеполуденную дрему. Между тем восемнадцатиколесные грузовики снова заводят двигатели у меня в голове. Они почти заглушают голоса, которые взбираются от узлов в животе к моему мозгу. Пот выступает на коже, льнет к бедрам, увлажняет волосы на затылке.

Красный кирпич, красный кирпич, красный кирпич.

Об этом твердят голоса.

Это плохой дом.

Было бы жестоко просить Шарпа остаться в джипе и, подвергнув опасности заболеть раком, сократить его дни.

На полпути к дому все прочие запахи забивает аромат ванили.

Глава 29

Шарп раз двадцать молотит кулаком в дверь, пока крупная женщина в летящем и заляпанном розовом кимоно не открывает входную дверь, таща за собой кислородный баллон.

«Чертов Шарп», – первые слова, которые срываются с ее губ. Вчера вечером после недолгого поиска на «Белых страницах» я сузила список адресов до двух. Шарп вычеркнул первый – дом в городишке Пондер неподалеку от земель, принадлежавших Челноку, и отправил меня по второму адресу, в том же городишке. Теперь я вижу, что он не просто ткнул пальцем в небо.

Разумеется, Шарп отработал все пункты. Опросил каждого родственника Челнока, каждого друга и коллегу. Как и я, он рисовал концентрические круги, пока не осталось ничего, кроме пустого воющего пространства, где больше нечего взять. Причем он сделал это дважды. Не только после исчезновения Лиззи, но и после того, как пропал Челнок. И возможно, еще много раз.

– И тебе доброго дня, Хелен, – сухо произносит Шарп.

– Какой план на сегодня? Вытащишь трубки у меня из носа, пока будешь допрашивать?

Она поворачивается ко мне, блуждая по моему телу исполненным ненависти взглядом, которым владеют суровые техасские женщины и не знают себе в этом равных. Такой взгляд останавливает пищеварение, уменьшает рост на дюйм в день, острыми когтями впивается в сердце. Прямо сейчас он заставляет умолкнуть голоса в моей голове, как будто прихлопывает их.

– Не знаю, кто ты, черт подери, такая, – шипит она, – но будешь моим свидетелем.

Оставив дверь распахнутой, она ковыляет во тьму, таща за собой баллон. Я различаю очертания дивана, кофейного столика, голубоватый отблеск телевизора, который орет на полную мощь.

Шарп придерживает сетчатую дверь и кивает мне, чтобы заходила.

В нос сразу ударяет другой запах – женщины, которая с трудом поддерживает гигиену. Я знаю, что Хелен не всегда была такой – над ее головой висит портрет углем в раме, где она изображена верхом на жеребце прекрасной американской четвертьмильной. Когда-то у нее были достаточно сильные бедра, чтобы с ним справляться.

А из скопления клеток в ее теле сформировался чемпион родео.

Под портретом Хелен – фотография мальчика, вероятно Челнока, только мельче, ничтожнее. Красная ковбойская шляпа, на вид лет восемь, размахивает лассо.

Хелен плюхается в откидное кресло, глаза снова впиваются в экран, где идет повтор инвестиционного шоу «Акулы бизнеса».

– Я могла бы изобрести чертову скамеечку к унитазу, – говорит она.

Шарп подходит к ее креслу, берет с подлокотника пульт и выключает звук. Мужчина берет дело в свои руки, но внезапно на меня обрушивается поток образов, и я оставляю его действия без внимания.

Деревянная ложка в ящике стола. Бейсбольная бита в шкафу в прихожей. Кожаный ремень, закопанный неглубоко в грязи на заднем дворе. «Спасите», написанное восковым карандашом задом наперед на стекле в окне спальни.

Веревка обматывается и обматывается вокруг кроватного столбика.

– Хелен, это Вивиан, – говорит Шарп. – Она экстрасенс. В последнее время пользуется большой популярностью.

– Чертов экстрасенс, – буркает Хелен.

Я выхожу из транса, одаривая Шарпа гневным взором за такое представление. Впрочем, моя суровость не способна ни на дюйм уменьшить его рост или остановить процесс переваривания бургера в его желудке.

– Так-так. – Хелен с пробудившимся интересом меня разглядывает. – Ты видишь на дне озера моего мальчика, Челнока? Можешь показать место на карте? Взять лодку, поднять его со дна, как Иисус, чтобы я могла наконец по-человечески его похоронить?

– Мне жаль, что это случилось с вашим сыном. – Слова застревают у меня в горле, пока образы – веревка и ремень, ложка и бита – дразнят меня, будто призрачные предметы из страшной сказки.

Мне жаль, что он у тебя родился. Этого мне по-настоящему жаль. Не родись он на свет, я не стояла бы тут и не дышала этой вонью.

– Конечно, тебе жаль. Давай дальше. Что тебе от меня надо?

– Вы не могли бы вспомнить, что делал Челнок в день исчезновения Лиззи Соломон? – спрашиваю я. – А еще раньше? Может быть, это позволит мне… очистить его имя.

– Мы с Хелен уже все обсудили, – резко встревает Шарп. – Не бери на себя работу полицейского управления.

– Вот так веселье, – ухмыляется Хелен, переводя взгляд с меня на Шарпа. – Смотреть, как вы, голубки, поклевываете друг друга, куда забавнее, чем на мамаш, толкающих свое чертово органическое детское питание миллиардерам, у которых есть няньки. Эти женщины хотят уморить наших деток голодом, вот что я вам скажу. Челнок вырос на «СпагеттиОс» в банках и чипсах «Доритос», и у него было больше мускулов и мозгов, чем у Троя Айкмана^[568].

– Мы с Шарпом никакие не голубки. – Мне не терпится ее поправить. – Мы ненадолго объединили наши усилия, чтобы найти Лиззи Соломон.

Она кивает, закатывая глаза:

– Конечно-конечно. У вас чисто деловые отношения. И ты хочешь восстановить доброе имя моего мальчика? Я уже говорила твоему дружку, что мне жаль ту девчушку, но по совету адвоката я больше не отвечаю на вопросы о моем сыне. Я официально обвинила Соломонов в причинении смерти в результате противоправных действий. На самом деле речь идет о намеренном убийстве, но я не могу доказать, что эта женщина и ее муж велели его убить. Мой мальчик стал свидетелем того, что они сделали с той девчушкой. Он пытался остановить их.

Гордая, не имеющая за душой ни единого доказательства, кроме собственного богатого воображения.

Глаза Хелен сужаются. Кажется, ее осеняет.

– А ты не та цыпочка из программы Буббы Ганза? Ученая дама-экстрасенс из вчерашнего выпуска? Хорошо ты его отбрила в ответ на дичь, которую он нес. – Она оценивающе меня разглядывает. – Мне по душе женщины, которые не дают мужикам спуску. Присаживайся.

Хелен, неожиданно преисполнясь ко мне дружеских чувств, хлопает по грязному дивану рядом с собой. Меня принуждают сесть, ибо она продолжает похлопывать и улыбаться, но я твердо намерена держать свою задницу подальше от биологической опасности. Хелен легонько помахивает эмоциональным хлыстом, которым каждый день сдирала с сына кожу. Мать была быком, в схватке с которым он неизменно проигрывал.

Нравлюсь я ей или не нравлюсь. Садиться или не садиться. Я не сажусь. Она перестает похлопывать по дивану.

– Дорогая, позволь я расскажу тебе про моего Челнока. В двенадцать отец заставлял его бегать по холмам, пока он не валился с ног. К пятнадцати мой сын переплывал это озеро. Хочешь знать, что случилось за день до того, как мой сын пропал? В последний раз я видела его восемь лет назад в мае. Мой мальчик поцеловал меня в щеку, сказал, что идет рыбачить и вернется завтра к одиннадцати с тортом из «Костко». Это был мой день рождения. Какой сын покончит с собой накануне дня рождения матери? И нет такого озера в Техасе, которое способно его поглотить. Разве что океан, создание Господа. Но не какое-то глупое озеро, творение человеческих рук. Шарп, ты снова мне скажешь, что пятнадцатилетнему подростку не под силу переплыть Тексому?

– Нет, Хелен, не скажу.

Она фыркает, довольная тем, что одержала победу. Смотреть, как меняется ее настроение, все равно что наблюдать за осьминогом, который разворачивает и сворачивает щупальца.

– Пока не докажете, что мой сын невиновен, и не найдете тело, мне вам сказать нечего. Шарп, ты с подружкой сам найдешь выход. Держу пари, секс у вас сегодня будет отменный.

Она увеличивает звук телевизора.

Голос рекламирует узкие зеркала для примерочных, чтобы женщины, которым понравится свое отражение, покупали больше одежды.

– Я вернусь, если сумею что-нибудь доказать. – Я пытаюсь перекричать звук телевизора. – В том числе вашу причастность.

Ей не требуется много времени, чтобы уловить намек. Хелен в ярости толкает качалку вперед, словно маятник, чтобы до меня дотянуться. Но ее вес слишком велик. Она откидывается назад, задыхаясь от одной попытки.

Я сую руку в карман и прижимаю большой палец к острому краю заколки, принадлежавшей Лиззи.

– Что у тебя в кармане, девчонка? Нож? Баллончик? Думаешь, я с тобой не справлюсь? Да ты хуже Шарпа!

Теперь она вопит, все еще сражаясь с креслом.

– Думаешь, я сама убила своего чертова сына?

– Нет, не думаю. Вряд ли ты удерживала его голову под водой. Но убить его тебе было раз плюнуть.

С Шарпа довольно. Он тянет меня через всю комнату к двери. Хелен давит на клавишу пульта, пока комната не начинает содрогаться от звуков.

Шарп плотно закрывает за нами дверь, сжимая мою руку.

Я вырываюсь.

– Находиться в этом доме – все равно что читать двадцатистраничную предсмертную записку, – выпаливаю я. – Откуда у тебя столько уверенности, что Челнок не нырнул в то озеро сознательно, чтобы счастливо упокоиться на дне? Не важно. Просто скажи, почему Хелен не унаследовала землю сына? Почему не живет как королева?

– У Челнока было оформлено завещание, по которому все имущество отходило местному мужскому клубу. Он хотел быть уверен, что мать не получит ни цента.

– Держу пари, составляла его Никки Соломон, – говорю я без обиняков. – Его любовница.

– Так и есть. Никки подготовила завещание. Тогда же они познакомились.

Не дойдя до джипа, я останавливаюсь.

– Никто не знает наверняка, мертв ли Челнок, – говорю я открыто. – Но его мать в это верит. Она не покрывает его, это точно. Она умеет лгать только себе самой. – Я запинаюсь. – В этом доме случилось что-то ужасное. Давным-давно. Я не вижу всех подробностей.

Судя по выражению его лица, я права.

– Что здесь случилось? – настаиваю я. – Говори.

Шарп смотрит мимо меня, в сторону дома.

– У Челнока была младшая сестра, Джун. Она погибла на заднем дворе, когда ей было восемь месяцев. Утонула в детском пластиковом бассейне. Там воды-то всего на два дюйма. Челноку было велено за ней присмотреть, пока Хелен отошла поговорить по телефону. Ему было пять.

У меня перехватывает дыхание. Я опускаюсь на бордюр.

Два дюйма, семь минут – жизнь такая хрупкая, такая дразнящая.

Словно все мы, притворяясь, смотрим в одно большое, вытягивающее зеркало.

Я больше не понимаю, какие чувства вызывает у меня Челнок. Отвращение уступает место жалости.

Я поднимаю голову.

– Поэтому ты решил, что он причастен к исчезновению Лиззи? – спрашиваю я. – Думаешь, он испытывал патологическое сожаление, извращенную печаль? Или был хладнокровным психопатом, намеренно убившим их обеих?

– Второе. Но я бы поставил на оба варианта. Я также готов рискнуть деньгами, что Челнока больше на этом свете нет.

– Ты так в этом уверен.

– Как и в том, что та девушка с браслетом мертва.

Я потрясена. Ничего себе. Сам про нее вспомнил.

– Я знаю, что ты хранишь ее фотографию в своем пикапе, – говорю я тихо. – Знаю, что это та самая девушка, которой принадлежал браслет с места преступления на фотографии. Можешь рассказать мне о ней, или когда-нибудь она сделает это сама. Тебе решать.

– Я понял, что ты обшарила мой пикап, через пять секунд после того, как вернулся.

– Это ты оставил подвеску у меня на пороге? – Не хочу, чтобы голос выдавал волнение. – У Эмм точно такая же. Ты что, играешь со мной в какую-то игру? Все выясняешь, не мошенница ли я?

– Это ты у нас игрок, Вивви. Я стараюсь не отставать.

Шарп наблюдает, как я достаю из кармана заколку Лиззи и собираю волосы в небрежный пучок.

Я указываю на мавзолей красного кирпича за спиной.

– Если я достану это кровавое лассо из твоего багажника и покажу матери Челнока, не заявит ли она, что оно принадлежало ее сыну?

– Судя по моему опыту, это будет зависеть от уровня алкоголя в ее крови. Иногда лассо, Вивви, это просто лассо. А пятно крови – просто пятно. Иногда мужчина пропадает без вести, а исчезнувшая девушка давно мертва, и лучше оставить их в покое.

Глава 30

Это не те слова, которых ждешь от полицейского, по крайней мере такого, каким Шарп хочет казаться. Я спотыкаюсь о бордюр.

Он открывает мне дверь с водительской стороны и захлопывает ее за мной. Пока я включаю зажигание, он все еще стоит ко мне спиной, разговаривая по телефону. Я размышляю, не нажать ли на газ и не оставить ли его там, где стоит, но размышляю слишком долго.

Он в джипе, пристегивается ремнем. На лице снова гладкая резиновая маска.

– Сегодня Брандо не работает, – сообщает он.

– Что?

– Брэндон, он же Брандо Уилберт, охранник на полставки, следующий в твоем списке.

Спокойно, как будто мы только что не выясняли отношения на тротуаре.

– Но я же звонила в тюрьму, – возражаю я. – Человек, до которого я в конце концов дозвонилась, его приятель, оказался разговорчивым. Сказал, сегодня Брандо работает внештатным сотрудником в приемном отделении в центре города.

– Нигде он сегодня не работает, у него незапланированные выходные. Там дело щекотливое, и лучше ему пока посидеть дома. К Соломонам это отношения не имеет. Он довольно надежный полицейский агент.

– Ты его знаешь?

– Знаю.

– Адрес квартиры Брандо сразу под адресом тюрьмы в моем списке. Просто вбей его.

– Там его тоже нет. Я удивлен, где твоя хваленая интуиция?

– Просто отвези меня к нему, ладно?

Мне не хочется признаваться, что красной кирпичной кладки перед моими глазами стало еще больше.

Мы едем в молчании. Шарп вбил в навигатор «Просто бар», заведение в Форт-Уэрте с неприметной дверью, замысловатыми авторскими коктейлями и девизом: «Всевозможные слегка эзотерические возлияния». А что там с фасадом?

Красный кирпич.

Девиз бара не выговорить техасскому любителю пивка из трущоб, каким я нарисовала Брандо в своем воображении. «Просто бар» – последнее место, где будет зависать, тратя свои жалкие гроши, двадцатидевятилетний охранник из умирающего жилого комплекса на юге Форт-Уэрта, работающий в тюрьме на полставке.

За пятнадцать минут мы добираемся до Магнолия-авеню – полосы эклектичных баров, бистро и велопарковок.

Пятнадцать минут полной тишины и арбузного освежителя воздуха.

И снова Шарп, истинный джентльмен, открывает мне дверь в прохладное темное убежище «Просто бара», как будто у нас свидание. Глазам требуется несколько секунд, чтобы отвыкнуть от жгучего солнечного света. Когда я была здесь в последний раз, на барном стуле, ослепляя завсегдатаев пышным бюстом, восседала новоиспеченная невеста, перебравшая «Утти-Путти», «Мамаши Тейлор» и «Тихих дискотек».

Начало вечера, самое барное время, но заведение почти пустует. Парочка в угловой кабинке и парень за стойкой в футболке Megadeth с видом Пикассо вырезает из лимонной кожуры изящные завитки. Шарп устраивает нас на барных стульях в другом конце зала.

Шарп – истинный знаток в искусстве манипуляций, но, если он решил напоить меня и разговорить, закажу «Месть Эль Химадора».

Он кивает бармену, тот делает вид, что нас не замечает. С тех пор как мы вошли, техника нарезки лимонных завитков изменилась. Теперь он слизывает с пальца капельку крови. Смотрит на нас, затем оглядывается, словно не может решиться. Затем, перебинтовав кулак большим барным полотенцем, словно мумию, крадется к нам.

– Эй, чувак, мой босс не в курсе, что я работаю в тюрьме, – хнычет он. – Я сказал им, что осенью поступлю в кулинарную школу. Они думают, мой вайб придает этому бару… атмосферу.

– Если просто ответишь ей на несколько вопросов, – Шарп тычет в меня пальцем, – и сделаешь мне «Кровавую Мэри» без крови, через пятнадцать минут нас тут не будет.

– Хорошо.

Бармен нервно поворачивается ко мне:

– Что ты хочешь знать?

Меньше всего я ожидала такой сговорчивости.

– Что ты вычеркнул из письма, которое некая Астерия Буше написала Никки Соломон?

– Я читаю много писем, – расплывчато отвечает он. – Всего не упомнишь.

– На нее это не действует, – сухо замечает Шарп. – Она экстрасенс.

Я бросаю на Шарпа сердитый взгляд. В который раз это не то откровение, с которого следует начинать.

Впрочем, его слова производят на Брандо сильное впечатление. Он становится еще более нервным. Нетерпеливым. Наклоняется ко мне. Я чувствую запах лимонов.

– Моя сестра умрет? – спрашивает он.

– Что?

– Моя младшая сестренка, Шелби. Она в центре Кука с лейкемией. Я отдам тебе все свои чаевые за вечер, если ты мне что-нибудь скажешь.

Его невыразительные карие глаза жалобно таращатся на меня со щекастого лица.

Хватит, хватит, хватит.

Хватит с меня этих злодеев, у каждого из которых есть предыстория, раздирающая сердце в клочья.

– Я правда не знаю, Брандо, – осторожно отвечаю я. – Я ничего не знаю про твою сестру. Хорошо бы у тебя был предмет, к которому она прикасалась.

– У меня есть, – немедленно разоблачает он мой блеф, буквально закатывая рукав. – Это один из ее идентификационных больничных браслетов. Я никогда его не снимаю.

Прежде чем я успеваю остановить Брандо, он рассекает браслет ножом, которым вырезал завитки.

– Вот, держи.

Я разминаю пальцами скользкую бумажную полоску. Читаю имя. Шелби Лин Уилберт. Дата рождения. Ей всего одиннадцать.

Я пытаюсь. Действительно пытаюсь. Ничего. вместо браслета это могла быть метка морской черепахи под угрозой исчезновения. Шарп с интересом наблюдает за неожиданным поворотом.

Разумеется, он ждет, что я использую слабое место Брандо в своих целях.

Увы, он будет разочарован.

– Прости, Брандо. Правда, прости. Я ничего не могу сказать про твою сестру. Я бы с радостью, но нет. Но мне нужно кое-что знать, про другое.

– Вы арестуете меня за то, что я скажу? – обращается он к Шарпу. – Скажете моему боссу?

– Которому?

– Любому.

Их говор становится протяжнее, один подражает другому, трехбуквенные слова становятся двусложными. Во-о-от.

– Пожалуйста, Брандо, – умоляю я. – Это касается пропавшей девочки. На ее месте могла оказаться твоя сестра.

– Ладно, ладно, чего ты сразу. Мне позвонил один парень и сказал, что, если я буду читать ему всю переписку Никки Соломон, он будет класть триста долларов в почтовый ящик моей матери десятого числа каждого месяца. Что я и делаю все это время. Видела бы ты больничные счета моей сестры.

Снова предыстория. Которая меня убивает.

– Я читал ему письма Никки по телефону, – продолжает Брандо, – и он говорил мне, что вычеркнуть. Официальную переписку, вроде писем от ее адвоката, запрещено цензурировать, поэтому я имел дело только с ее личной перепиской.

Он говорит с таким видом, словно это его оправдывает.

– Не знал, что это входит в обязанности охранника, – перебивает Шарп. – Просмотр переписки.

Прежде чем ответить, Брандо одаривает его пристальным взглядом.

– Ну, это как бы неофициально. Не важно, но тому парню не понравилось, когда эта Буше сказала, что знает похитителя Лиззи Соломон, и написала его фамилию и телефон. Я сказал ему, что такие дурацкие послания заключенные получают каждый день, но он настоял, чтобы я это вымарал. Возможно, там стояло его имя. А знаешь, этот парень, который хотел, чтобы я читал ее письма, всегда назывался мистером Анонимусом, когда мне звонил.

– Ты помнишь фамилию, которую вычеркнул? – выпаливает Шарп. – Или номер?

– Учителя говорили, у меня плохо с запоминанием имен и цифр. Вот только я прекрасно помню, что на прошлой неделе он не оставил в почтовом ящике обычные триста баксов. Думаю, решил отказаться от моих услуг. Больше я ничего не знаю. Еще не расхотели «Кровавую Мэри»?

– С собой, – говорит Шарп.

Брандо отворачивается, направляясь к сияющей стене из бутылок на другой стороне бара.

– Постой. – Я протягиваю ему разрезанный больничный браслет. – Не забудь.

Брандо нерешительно разворачивается.

– А ты не хочешь его поносить? Ну так, на всякий случай, вдруг что-то почувствуешь?

Я не сразу говорю «нет», и мои колебания Брандо принимает за согласие. Спустя пять минут он возвращается с двумя «Кровавыми Мэри» в пластиковых стаканчиках и скотчем.

На одном из стаканчиков написано «Брандо» и номер телефона. Этот стаканчик он дает мне, другой – Шарпу.

Затем отрывает кусок скотча.

Я протягиваю ему запястье.

Глава 31

На мне пугающее количество украшений. Триада металла, бумаги и боли. Больничный браслет, словно наручник, приковывает меня к душе сестренки Брандо, которая сражается за жизнь. Подвеска, оставленная на пороге неизвестно кем, стягивает шею, как серебряная петля, напоминание о девушке Шарпа, умоляющей меня найти ее. Заколка с окровавленного банта Лиззи, которую я стащила в участке, будто сломанный ноготь, застрявший в волосах и царапающий кожу.

Жива.

Три девушки тянут в разные стороны, раздирая меня на части.

– Как ты? – спрашивает Шарп. – На тебе лица нет.

Я киваю, забираюсь в джип, не собираясь объяснять, почему у меня нет для него другого лица.

Прежде чем сделать первый вдох, я опускаю все четыре стекла. Отпиваю из стаканчика ровно столько, чтобы не расплескать содержимое, соус «Табаско» обжигает горло.

Сидящий рядом Шарп уже проглотил половину своей порции, отпихнув в сторону оливку, фаршированную сыром с голубой плесенью, и перчик халапеньо, обжаренный во фритюре, и теперь так громко грызет сельдерей, что я слышу хруст, несмотря на рев проезжающего мимо мотоцикла.

С детства у меня была склонность к мизофонии, или, по-научному, ненависти к звукам. Еще одна особенность в арсенале моей сверхчувствительности. Еще одна особенность, которую Шарп использует против меня, догадывается он об этом или нет.

Обычные звуки вроде чужого дыхания в постели или чавканья за столом могут истошно вопить у меня под кожей, как обезьяна-ревун. Постукивание карандашом по столу. Чирканье ногтем по приборной панели.

Так бывает не всегда, но достаточно часто. Мама говорила, что я слышу, как растет ноготь или падает звезда. Первое или второе – зависело от того, была ли она в романтичном настроении или нет.

Шарп мог бы с таким же успехом хрустеть на зубах детской косточкой. Я откидываю спинку, в салоне становится тесно.

– Что ты думаешь о Брандо? – спрашиваю я.

Шарп откусывает сельдерей:

– Примерно то же, что и раньше.

– А таинственный парень, который платил ему за чтение писем Никки, тебя не заинтересовал?

– Брандо же сам сказал. Сумасшедших хватает. Это необязательно куда-то ведет.

Шарп лжет.

Он протягивает длинную руку и поднимает список с пола под моим сиденьем, куда его уронил.

– Похоже, на сегодня экскурсии закончены. Сейчас около пяти. Самое время зарегистрироваться в отеле. Не слишком рано, чтобы тебе успели подготовить номер, не слишком поздно, чтобы поменять его, если там будет пахнуть носками. Если департамент откажется, я сам за тебя заплачу.

Я включаю зажигание.

– Я подброшу тебя до твоего пикапа.

– Ночевать дома – это неоправданный риск.

– Я рассчитывала риски для ракет, которые доставляли людей в космос. Думаю, я сумею оценить, стоит ли мне сегодня спать в своей постели.

– Хотелось бы верить.

– Может быть, станет понятнее, если я попробую объяснить. Если говорить о коммерческих рейсах, то Федеральное авиационное агентство заботится не столько о том, выживут или погибнут космические туристы, сколько о расчете рисков для людей на земле. Представь себе, что ракета взорвется и горячие обломки и части тел посыплются с неба на пляж. Мы заботимся о невинных людях. О космических туристах тоже заботимся, но они своего рода каскадеры, которые идут на риск осознанно. – Я хочу, чтобы Шарп окончательно это понял. – Я думала так про себя лет с десяти. Я каскадер, и я хочу выжить – и приложу все усилия, чтобы выжить, – но прыгать в неизвестное, никогда не теряя бдительности, для меня обычное дело.

Я не уверена, что выразилась достаточно ясно. Я не хочу выглядеть мученицей. В мою ДНК с рождения заложен риск, только и всего.

Шарп качает головой:

– Ты так долго не протянешь. Говоришь, что до последнего вздоха предана голосам в твоей голове? Ты не миллионер на увеселительной прогулке в честь дня рождения. И ты не просила этого чокнутого придурка, помешанного на заговорах, собирать фанатиков на твоей лужайке. Это реальная физическая опасность, Вивви.

Это больше, чем все остальное, похоже на извинение, самое явное проявление его беспокойства, но я сосредоточиваюсь на оборотах, которые меня задели. Долго не протянешь. До последнего вздоха.

– Откуда ты знаешь, протяну или нет? – замечаю я сухо. – Меня все устраивает. Это я не устраиваю тебя и таких, как ты.

Так ли это? Все ли меня устраивает? Сейчас мне лучше или хуже, чем было в десять, пятнадцать, двадцать лет? Мысли возвращаются к пузырьку с четырьмя розовыми таблетками, и не первый раз за этот день. Скоро останется три. Две. Одна. Что я буду делать потом? Крадучись, проберусь в кабинет незнакомого психиатра и буду сорок пять минут безуспешно уговаривать выписать мне рецепт на девяносто дней?

Возможно, я больше похожа на Шарпа, чем мне хотелось бы. Если ты долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя^[569]. Спасибо тебе, Ницше, за веру, что наука убила Бога. Я могу искать свет в небесах, но на земле следую своим самым темным инстинктам, как цепочке грязных следов.

Совсем как Шарп.

Взгляд падает на его ботинки, покрытые коркой грязи. Я вижу перед собой забытую могилу девушки. Вот только какой из них?

Мы едем молча, пока я не упираюсь в кузов джипа, стоящего за его пикапом. Шарп не спешит выходить. Он протягивает руку и подсовывает палец под больничный браслет, и его прикосновение к моей коже словно оголенный провод.

– Должно быть, это нелегко, – говорит он.

Я понимаю мгновенно. Это не про сестренку Брандо, которая сражается с драконом на больничной койке.

Шарп говорит обо мне, добавляющей в свой флот и ее дракона.

Он проводит пальцем вниз по моей ладони, прежде чем отдернуть его.

Я ненавижу себя за то, что хочу вернуть его палец.

Шарп вылезает из джипа, хлопнув дверцей.

Затем просовывает голову в открытое окно:

– Больше не спрашивай о девушке и браслете.

У него в горле комок.

Он уходит прежде, чем я успеваю ему ответить.

Я паркую джип в переулке. Я все увереннее перелезаю через забор, совсем как подросток, но все меньше уверенности испытываю, пытаясь проникнуть в темноту, носящую имя Джесс Шарп.

Больше не спрашивай о девушке.

Его слова словно червячок в моей голове, который копошится и копошится. Так трудно найти баланс между двумя Шарпами – тем, кто сочувствует моим драконам, и тем, который предупреждает меня не заходить слишком далеко.

Я крадусь по двору, огибая столбики палатки и норы тарантулов, и браню себя.

Мне следовало спросить его напрямую: это ты убил Челнока его собственным лассо и оставил лассо в качестве сувенира?

Мне следовало быть более кинематографичной: вытащить подвеску из-под рубашки и поинтересоваться, не он ли забыл ее на моем крыльце? И в палатке Эмм. Я спросила бы, откуда он вообще знает, как пишется ее имя, сокращенное от имени прабабки Эммелин? Я ничего не понимаю ни про него, ни про эти подвески.

Моя голова забита Шарпом, словно ватой, и до меня не сразу доходит, что с лужайки больше не доносятся вопли из мегафона. Вообще ни звука, кроме дальнего скрежета газонокосилки.

Когда я перебрасываю ногу через подоконник в ванной, тишина внутри плотная, словно жижа, в которой я сейчас увязну.

По дороге в гостиную я врубаю кондиционер, отчаянно желая ощутить хоть чье-то присутствие, хоть что-то, что нарушит эту тишину.

Замок на входной двери цел. Разбитых стекол нет. Единственный человек за окном – бегунья-многозадачница с детской коляской и немецкой овчаркой, натягивающей поводок.

Пробегая мимо, бегунья с тревогой оглядывает мой дом.

Причину ее тревоги я понимаю, выйдя на крыльцо.

С качелей на веревке свисает чучело.

На футболке надпись: «Конец близок». Голова-глобус. Вытаращенные глаза, моток рыжей шерсти вместо волос. Нарисованный рот в виде кричащей звезды. Полагаю, это я.

Детская игрушка, ракета, воткнута в грудь там, где должно биться мое сердце.

Я перерезаю веревку и тащу чучело к мусорным бакам в переулке. И только потом решаюсь выйти на лужайку, которая захламлена, как после дня рождения у бесенят.

Сломанные садовые стулья, пустые бутылки из-под воды, обертки от сэндвичей, пакеты из-под чипсов и плакаты раскиданы по траве. Уродливое масляное пятно в виде амебы на подъездной дорожке. Арендованный автомобиль тоже исчез, быстро, как и обещали в автомастерской. Или его украли. Я не хочу об этом думать.

Я подпрыгиваю, когда в кармане жужжит телефон.

Сообщение от Бридж.

По телевизору показывают Буббу Ганза перед нашим домом. Как ты?

Я тычу пальцем в телефон, испытывая облегчение оттого, что она протягивает мне руку. Тот поцелуй с Майком – словно кусок свинца в моем сердце, который шевелится всякий раз, когда я двигаюсь.

Только что вернулась. Демонстранты разошлись.

Все спокойно.

Про чучело я не упоминаю.

Три точки в сером пузыре на том конце катаются на своих плоских американских горках.

Все гораздо хуже, чем я думала. Не следовало тебе ходить на его шоу.

Я начинаю писать ответ, но серый пузырь появляется снова. Бридж печатает. Все еще печатает. Пузырь исчезает, теперь это тревожный пузырь. Для меня. Она удалила что-то про Майка? Он рассказал ей про то, что случилось вчера? Одному из моих коллег пришлось пройти курс психотерапии из-за эмоционального ущерба, причиняемого этими исчезающими цифровыми пузырями.

Я смотрю на экран.

Ничего.

Бридж закрыла за собой дверь. Я чувствую где-то в животе щелчок, как в детстве, когда она исчезала в синем коконе своей спальни.

Куда бы мы ни переезжали, она красила стены своей спальни в один и тот же колер. «Святая святых».

Никакой другой оттенок от другого бренда не подходил, даже если был почти в той же гамме и даже если маме приходилось в субботу прочесать восемь магазинов, чтобы найти нужный. Мы втроем красили стены до утра – мама поощряла этот ритуал, потому что Бридж была одержима и не ложилась в кровать, пока стены не обретали оттенок «Святая святых».

Колер на стенах спальни, в которой она спит с Майком, называется «Пармезан». Интерьерный дизайнер, берущая двести долларов в час, настояла на том, что покрасит стены сама, поэтому окантовка вышла такой идеально ровной, что на нее больно смотреть.

Я таращусь в телефон еще пять минут. Больше никаких пузырей. Больше никакой Бридж.

Я выпиваю две бутылки пива «Модело», прежде чем вытащить из-под раковины мусорный пакет и выйти на крыльцо. Почти сразу я замечаю патрульную машину, припаркованную через два дома. Один коп. Очки-авиаторы, такие же, как у Шарпа, на лысине.

Я его знаю. Выращивает в своем саду кабачки с перцами, а потом пакетами раздает их в участке, как денежные пожертвования. Уверена, с оружием он управляется не хуже. И все же вряд ли они послали лучшего.

Краем глаза я замечаю движение во дворе. Кто-то возвращается. Рука находит кобуру под футболкой прежде, чем голова успевает обдумать.

Это Мэри, мама Эмм. Она в розовом спортивном бра и сейчас поднимает с земли плакат, который воткнули в землю в углу двора. Мэри кивает и направляется ко мне с зажатым под мышкой плакатом и тремя смятыми жестянками в руках.

– Врагу такого не пожелаешь, – говорит Мэри. – Злобные тупицы. Когда я была маленькой, моего брата били за то, что он черный. И чтобы ты знала, били каждый день. Он приходил домой в слезах, а мама вечно изрекала одну и ту же мудрость: «Каким бы ни был вопрос, отвечать нужно любовью». Эмм мягкая, как мыло, совсем как она. Я пытаюсь вымыть это из нее. Потому что моя мать была не права.

Одной рукой она швыряет банки из-под колы в мой пакет, другой обводит двор.

– Эти люди не знают истинной любви. Никогда не получали ее, никогда не дарили. Они знают только ложь, которую дает им власть над теми, кто выглядит или ведет себя иначе, чем они. У нас, черных, свой пунктик насчет теорий заговора. Слыхала про план короля Альфреда?

Я мотаю головой.

– Посмотри в сети, – советует она мне. – Почитай историю. И скажи мне, что в этом нет ни крупицы правды.

– Посмотрю, – отвечаю я неловко. – И спасибо тебе за то, что вытащила плакат. Извини за все это.

Мэри, подбоченясь, кивает в сторону патрульной машины:

– Я заметила наблюдение. Вот что значит быть белой и иметь сестру замужем за копом.

Я не спорю, потому что она права.

– Если этого будет недостаточно, – выпаливаю я, – то я на деньги матери, которые она мне завещала, найму охранников, чтобы следили за всем кварталом.

– Твоя мать никому не позволяла припирать себя к стенке, – замечает Мэри. – Ты такая же.

Она удивляет меня. Я вижу в людях столько разного, но порой не умею разглядеть главного. Мэри возвращается к себе, подбирая на ходу мой мусор.

Твои враги станут друзьями, а друзья – врагами. Держи и тех и других при себе.

А эту мудрость всегда изрекала моя мать.

На ужин я доедаю холодную картошку фри из рюкзака вместе с шестью крекерами «Ритц» и сомнительным сыром из холодильника.

Потягивая воду со льдом, я вбиваю в поисковой строке: «План короля Альфреда». Совсем не то, чего я ожидала, – оказывается, это роман шестьдесят седьмого года о сверхсекретном плане ЦРУ по заключению чернокожих в концентрационные лагеря. Обласканный критиками автор, рано освоивший вирусный маркетинг, вызвал истерику, обклеив нью-йоркское метро листовками с цитатами из романа, забыв упомянуть однако, что все это выдумка, авторский вымысел.

О романе почти забыли, но «План короля Альфреда» по-прежнему вплетен в жизнь черной Америки, пророчествуя и наводя ужас.

Поскольку в нем есть и Эдгар Гувер, и Мартин ЛютерКинг, и Малькольм Икс, и ФБР.

А теперь есть Бубба Ганз. По сравнению с этим его нападки на Илона Маска и теории про сомов-геев кажутся безобидными, но так же глубоко цепляют на крючок.

Не знаю, легче ли мне оттого, что теории заговора – не изобретение ужасного двадцать первого века, что они полыхали – буквально – с тех пор, как в шестьдесят четвертом году нашей эры Нерона обвинили в поджоге Рима.

Играл ли Нерон на скрипке, пока его город обращался в пепел, сгорая дотла?

Доказательств нет, но история сохранила это обвинение, потому что в нем был резон. Запал. Потому что Нерон перекраивал город по своему разумению и попутно казнил сотни христиан, обвинив их в поджоге.

Властолюбивый диктатор плюс паранойя плюс время. Мог ли он своей рукой запалить тот факел? Откуда мне знать. Версия не выглядит невозможной. И только это имеет значение.

Я достаю телефон.

Бридж дописала свой пузырь.

Может быть, тебе лучше уехать.

Глава 32

Я не успеваю переварить сообщение Бридж, как телефон начинает звонить в руке. Номер неизвестный.

– Он хочет, чтобы ты вернулась. – Женщина. Сильно взволнована. – Шум стоит выше крыши.

– Жуа?

– Первый эфир завтра в три. Тебе нужно быть в студии к двум тридцати пяти.

– Ни за что. Откуда у тебя номер моего сотового?

– Кто-то из твоих соседей обменял его на автограф Буббы у себя на животе.

Только не Мэри. Кто?

– Я знала, что ты заартачишься, – весело продолжает она, – но только вообрази, как он разозлился, что ты не вышла поучаствовать в его сегодняшнем мероприятии, а теперь умножь на три. Если ты не придешь на эфир, он зажарит тебя, как поросенка. А выглядеть это будет так, будто ты боишься, будто тебе есть что скрывать о твоих экстрасенсорных способностях и о Лиззи Соломон. Ты будешь смотреться неважно. Полиция будет смотреться неважно. А так ты немного приведешь его в чувство. Продолжай развлекать народ популярной наукой. Метни еще несколько дротиков ему в живот. Отвлекай его, отвлекай.

– А что, такое запугивание срабатывает?

– Обычно да. – Молчание. – Другая хорошая новость, что шоу будет идти в записи. Это должно успокоить горячие головы. Ну, ты понимаешь, напряжение прямого эфира.

– Отстань. Что хорошего в этой новости? Вы просто вырежете все, что ему не понравится.

На другом конце краткое молчание.

– У Буббы Ганза есть что тебе предложить взамен. Он скажет всем, чтобы убирались подальше от твоего дома.

– Это не остановит идиота, который воткнул в угол лужайки плакат «Вив соплив контрацептив». Соседка вытащила его из земли. Или того, кто хочет воткнуть мне в грудь игрушечную ракету.

– Это остановит большинство идиотов. Поверь мне, такое было не раз, и никто еще не умер. И бонусом. Он не станет призывать людей шататься вокруг дома твоей сестры и твоего зятя.

– Напомни, сколько тебе лет?

– Двадцать три, я на пять лет моложе тебя. Мы могли быть сестрами. Так я рассчитываю, что ты придешь завтра в два тридцать пять?

– Сколько бы тебе ни платили, все будет мало. Ты же сказала маме, что якобы работаешь на «Техасскую коалицию против отмены смертной казни»? Вот и работала бы на них в самом деле. Им точно не помешает бульдог вроде тебя.

Я отключаюсь.

Обломись, Бубба Ганз.

Мне нужно позвонить.

Я недолго раздумываю, не поздновато ли звонить в половине девятого? Ближе к девяти в Техасе звонить не принято. Вы можете сидеть в постели, в очках, с IPad, смотреть «Йеллоустон» – собака свернулась в ногах, – раздраженный, что вас побеспокоили, но еще не спать.

Я вбила в контакты Прекрасное всегда только сегодня утром, а кажется, это было давно. Прекрасное всегда. Человек, с которым мама много беседовала по телефону, уже готовясь покинуть этот мир.

Прекрасное всегда. Мама часто читала мне это стихотворение. Она любила Китса, идею, что прекрасное способно рассеивать мрак, даже если красота живет только в памяти. Мне хочется верить, что эта аллюзия неслучайна, что это подсказка, оставленная мне, которой назначено доделать то, что она не доделала.

Никому не удается доделать все.

Еще одна мудрость от Астерии Буше. Я знаю, на что надеюсь, – на мгновенную разгадку исчезновения Лиззи Соломон. Знаю, что получу – еще одну случайную одинокую душу, которой дам неуклюжий совет. Или, что еще вероятнее, мертвый номер, как мамин.

Один гудок. Абонент берет трубку. Короткий вздох.

– Уже передумала? – спрашивает женский голос.

Жуа.

Я случайно нажала на повтор?

Нет.

Прекрасное всегда приносит радость^[570].

Радость – это джой.

По-французски – жуа.

Моя мама и Жуа знали друг друга.

Это не совпадение, и никакими научными расчетами вероятности его не объяснить.

– А откуда у тебя номер моего сотового? – подозрительно спрашивает Жуа.

На этот вопрос я ей не отвечу. Передо мной – список аккуратных вопросов Прекрасному всегда от моего внутреннего серийного убийцы. Но я не задам ни одного.

– Передумала, – отвечаю я с запинкой. – Вот мое условие. Пятнадцать минут. И программа должна идти в прямом эфире.

Я отключаюсь, чувствуя на затылке горячее влажное дыхание одной маленькой девочки.

Я раскладываю на мамином кухонном столе лист миллиметровки. Рисую простую схему из шаров, солнечную систему, сорвавшуюся с привязи и пустившуюся во все тяжкие.

Один шар – Лиззи. По воздушному шару получают Никки, ее мать, и Маркус, отец Лиззи. Челнок, любовник ее матери. Я добавляю шарик для своей мамы. Бубба Ганз. Анонимная девочка на телефоне. Я провожу линии, которые их соединяют, мечтая разглядеть невидимые линии, о существовании которых только догадываюсь. Диаграмма выходит двухмерной, сколько на нее ни смотри.

Мой второй звонок Жуа был коротким и резким. Я не хочу с ней ссориться. Просто не знаю, друг она или враг. Или что-то среднее. Работает ли она на Буббу Ганза или на себя. Они давили на мою мать, потому что она что-то узнала про Лиззи Соломон? Если это правда, то задумка не сработала, пришлось выходить на меня.

Одно я знаю точно: может быть, Жуа и молода, но она на девять лет старше Лиззи. Я беру телефон. На сайте Буббы Ганза она в разделе «Персонал» под именем Жуа Джонс. Быстрый поиск не дает ничего, даже статейки о школьных соревнованиях по легкой атлетике или баскетбольном матче. Нет ее ни в «Линкедине», ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни в «ТикТоке», ни в «Инстаграме». Не желает пересекаться с ненавистниками Буббы Ганза? Или причина в другом? Бубба Ганз будет последним, кого волновало бы, придумай она себе сценический псевдоним.

Кончик моего карандаша упирается в шар, принадлежащий Маркусу Соломону. Я вижу складки на его несчастном лице в прицеле моего телескопа. Полиция и газетчики допрашивали его больше, чем любого другого, проходящего по делу Лиззи, не исключая его осужденной жены. Расшифровки двух допросов в папке, которую передал мне Шарп, вместе с грустным адресом в трейлерном парке Форт-Уэрта.

Шарп и бесчисленное количество других по капле выпили у Маркуса всю кровь. Но это лицо… Что-то в нем меня смущает. Как будто разгадка, словно хлебная крошка, прячется в этих складках. Алиби у него, как у Нерона, когда горел его город. Его здесь не было. Маркус был у постели умирающей матери в больнице в двухстах милях отсюда. Его отец, сестра и медсестра это подтвердили.

Не поздно ли стучаться в дверь чужого дома?

В техасском трейлерном парке границы приличий сильно размыты.

Подъехав к жилищу Маркуса, я сразу понимаю, что в его передвижном доме живет женщина.

Яркая лампочка на крыльце нахально рассеивает тьму.

Аккуратные пластмассовые вазоны с красной геранью стоят по обе стороны двери. На дворе июль, но герани живы, потому что кто-то не поленился сделать в голове скучную пометку, что каждый день им нужен стакан воды.

Ажурная металлическая табличка «Живи. Люби. Смейся» висит на белой алюминиевой обшивке, которая даже сейчас, когда солнце село, обжигает на ощупь.

От этого знака меня передергивает. Эти три слова – любимая мозоль Бридж. Когда мы были не в ссоре, она всегда подписывала свои сообщения саркастичными «ЖЛС», ее шуточка для своих. За исключением случаев, когда она подписывала их «БХТ» – Боже, храни Техас. Или «БХВ» – Боже, храни Вивви. Две последние подписи вполне искренние, хотя и противоречат друг другу.

Я не могу долго размышлять о непоправимом, о том, что у меня с Бридж, или мои мысли потащат меня на дно. И уж тем более сейчас, в темноте трейлерного парка, где звезды как редкие веснушки над вереницей чахлых деревьев.

Стараясь не привлекать внимания, я как можно тише закрываю дверцу джипа.

В этом трейлерном парке в стороне от шоссе живут как плохие, так и хорошие люди, но одно их объединяет – бдительность, с которой они натягивают свои ночные пижамы. «Большая тройка» вечно на подходе – торнадо, пожар, чужак. Застрелить можно только одного из этой троицы, но пистолет всегда под рукой.

Вокруг меня сияют огни, как в рождественской деревне. Телевизоры мерцают на верандах. Шумят на окнах кондиционеры. Ярость Такера Карлсона, необъяснимо, но еще живого. Скрипучий голос Уоррена Зивона, необъяснимо, но по-прежнему мертвого^[571]. Продирающий до кости младенческий вопль.

В двух вагончиках от меня пепел бесшумно падает с сигареты, как окалина со звезды. Слишком темно, чтобы разглядеть руку.

Я стучусь, ощущая себя такой же хрупкой и уязвимой, как эта дверь.

Интересно, там ли Шарп.

Надеюсь, что там. Надеюсь, что нет.

Глава 33

Первое, что приходит мне в голову, когда женщина открывает дверь, – она старше Лиззи Соломон лет на пятнадцать.

Я неосознанно затаила дыхание при мысли, что все это время Лиззи пряталась здесь, поливая герани.

Вторая мысль – что она очень хорошенькая, даже когда, как сейчас, ее кожа блестит от пота.

Несмотря на кривоватый нос и пробор, в котором уже проглядывает розовая кожица – признак того, что она начала обесцвечивать волосы с двенадцати лет, для Техаса важная точка отсчета.

Ей было велено меня не впускать, но она не из тех, кто поступает так по природе, хотя она такая тоненькая, что тараканы под кухонной стойкой, должно быть, задаются вопросом, смогут ли утащить ее, пока она спит.

Она из тех, кто разрешает заезжим работникам пользоваться туалетом, впускает свидетелей Иеговы в надежде, что сумеет спасти их, а в школе позволяла старшеклассникам просунуть руку спереди под ремень ее узких джинсов, потому что хотела нравиться.

Она из тех женщин, что готовы жить во грехе с мужчиной средних лет, которого обвиняли в том, что он убил свою дочь и досками заколотил в стене ее косточки. Который еженедельно навещает в тюрьме жену, осужденную за убийство, как будто ходит в церковь, и до сих пор не решается продать гигантский ветшающий викторианский особняк и купить дом, где она наслаждалась бы постоянной прохладой.

Она излучает вечную надежду, хотя жизнь не раз ее обманывала.

Она сразу мне нравится.

И я хочу, чтобы она жила, любила и смеялась.

Но этого не случится, если я не переступлю порог ее дома.

Я чувствую это. Я это знаю.

– Маркус дома? – спрашиваю я.

– Нет. – В конце фразы вполне можно поставить вопросительный знак.

– Я экстрасенс, работаю вместе с полицией, – заявляю я с порога. – И я думаю, что Лиззи Соломон жива.

Меньше чем через минуту я сижу на ее коричневом бархатном диване.

Девушка Маркуса представляется Бет и сразу начинает извиняться за сломанный кондиционер и свой полуголый вид – на ней топ на узких бретельках без лифчика и тонкие белые пижамные шорты. Пот блестит на ее загорелых руках, словно свежий слой лака.

Уроженка техасской Одессы, говорит, что бежала, как заяц, из местности, где вместо деревьев нефтяные скважины. Живет с Маркусом Соломоном шестнадцать месяцев, перебралась к нему через семь месяцев после знакомства на магазинной парковке, когда он задом въехал в ее «фольксваген», после чего угостил ее «Тито» с лаймом. Я не вполне понимаю, что привлекло ее в Маркусе Соломоне, но некоторые женщины рождены, чтобы спасать.

Не считая потертого дивана, гостиная заставлена мебелью из антикварной коллекции Никки Соломон. Внушительный застекленный буфет упирается в потолок, от двери к нему тянется цепочка царапин.

Воздуху просто некуда протиснуться.

Горит только одна лампа.

В крохотной кухоньке, до которой я могу дотянуться рукой с дивана, мерцает красный огонек часов на микроволновке. У меня тоже ломался кондиционер, и я знаю, что Бет не хочет поднимать температуру еще выше.

Я и сама уже готова раздеться до лифчика.

Бет, примостившись на краешке викторианского стула с высокой спинкой, не зовет Маркуса из глубин трейлера, и он не выходит из одной из трех дверей в узком коридорчике. Я полагаю, площадь здесь не более девятисот квадратных футов, это вам не особняк в три этажа.

– Я хочу наладить нашу жизнь, понимаете? – задумчиво произносит Бет. – Моя мама со мной не согласна, но я знаю, что Марк разведется и бросит пить, если его жена выйдет из тюрьмы. Думаете, вам удастся убедить полицию, что Лиззи жива?

– Я хочу внести ясность: у меня нет физических доказательств. Пока нет. И я хотела бы задать Маркусу несколько вопросов.

– Его нет дома, – отвечает она, снова начиная нервничать. – Вы же знаете, что он не имеет к этому никакого отношения? Вы же это чувствуете?

– Чувствую. – Ничего я не чувствую. – Вы не возражаете, если я здесь осмотрюсь? Поймаю вайб? Потрогаю мебель? Она из особняка?

Жаль, что здесь нет Шарпа, посмотрел бы, как я отыгрываю его стереотип.

– Она ужасная, правда? Мне кажется, эта мебель меня ненавидит. Я все время врезаюсь в нее по ночам. Марк наконец-то разрешил мне ее оценить, чтобы продать в интернете. А большая часть моей мебели хранится на складе. – Она замолкает. – Пришлось пригрозить ему, что я уйду. Но я бы так не сделала. Не ушла бы от него.

Я выталкиваю себя из диванной ямы, как будто Бет уже согласилась. Я ничем не лучше тех, кто всю жизнь пользовался ее милой нерешительностью. Ощущаю себя виноватой, но не настолько, чтобы прекратить.

– Могу я начать с задней части трейлера?

– Лучше бы вы спросили разрешения у Марка.

– Мы только что виделись в тюрьме. Мне показалось, он признал меня законным… признал, что моя главная цель – найти Лиззи.

– Он ничего мне об этом не говорил. – В ее голосе больше обиды, чем подозрительности.

– Можете ему написать. – Я иду на риск.

– Не очень хорошая идея, – неохотно отвечает она. – Он не любитель переписываться, особенно по вечерам.

Значит, он пьян. Или в комнате Лиззи, и за ним можно наблюдать через большое окно в телескоп с высоким разрешением. Возможно, и то и другое.

Не знаю, зачем я давлю на эту бедную женщину. Что хочу найти. Может быть, виновата жара в этой железной коробке, может, настойчивость Лиззи проникла мне под кожу.

– Хотите, пойдем вместе? – предлагаю я. – Не хотите, чтобы я к чему-нибудь прикасалась, – я не буду. – Я уже шагаю в коридор, словно меня тянет невидимый магнит.

– Только быстро. – Бет оглядывается на входную дверь. – Минут пять или даже меньше.

Она уже рядом. В воздухе висит ее сладость, естественный неосязаемый мускус.

– Давайте начнем отсюда. Я что-то чувствую. – Моя ладонь лежит на дверной ручке справа.

– Это домашний кабинет Марка. Он ведет дела по семейному праву. Только ничего не трогайте. Он поймет. Однажды я подвинула письма всего на дюйм. Вы же знаете, он до сих пор их получает. Родители, проигравшие в суде и потерявшие право опеки, пишут, что он заслужил то, что с ним случилось, когда он лишился Лиззи. Они обвиняют Марка вместо того, чтобы винить себя за то, что были никудышными родителями.

– Полиция знает? Об угрозах?

– Он переправляет все бумажные и электронные письма, как только их получает. Ну, на случай, если кто-то похитил Лиззи из мести. У нас есть своя система доставки. Перчатки и гермопакет – в ящике письменного стола.

Я нажимаю на ручку, но дверь не открывается. Заперто.

– Подвиньтесь, – говорит Бет, втискиваясь между мной и дверью. – От жары дверь разбухает.

Толкает дверь бедром, распахивая ее и включая яркий люминесцентный свет. Это как открыть духовку, разогретую до пятисот градусов. Запертый горячий воздух заставляет нас отпрянуть. Наши губы почти соприкасаются, когда она протискивается назад. Я понимаю, почему она не вошла в кабинет. Свободного пространства здесь фута три.

Письменный стол, гладкий, современный, солидный, загромождает почти весь кабинет. За ним едва хватает места для массивного кожаного кресла в дюйме от задней стены. Картотечный шкаф задвинут в угол, занимая все оставшееся пространство. Остается загадкой, как все это сюда втащили.

Это кабинет, где всего по одному. Одна фотография стоит в центре стола. Одна ручка «Бик» торчит из хрустальной подставки. Один документ лежит в деревянном лотке. Один диплом в рамке висит посередине стены.

Диплом притягивает меня. И тут воздушные шарики, которые я рисовала на кухонном столе, начинают лопаться и сдуваться. Я вижу связь, которой не видела раньше, но я не уверена, что именно она означает. Бет уже тянет меня за руку – она крепче, чем может показаться.

– Я передумала. Марк убьет меня, если узнает, что я вас впустила. Он может появиться в любую секунду. Он говорит, что я должна перестать доверять людям. Господи, ты даже не назвала своего имени.

– Жуа. – Я вру, сама не зная почему. – Жуа Джонс.

Бет выталкивает меня вон. Лязг цепочки убеждает меня, что шутить она не намерена.

Минуту спустя она босым призраком в белых пижамных шортах с жиденькими светлыми волосами стучится в окно моего джипа, пока я не опускаю его. Мгновение я сомневаюсь в ее реальности. Хочется прильнуть лицом к вентиляционным отверстиям кондиционера, сердце бешено колотится в висках.

– Знаешь, почему я тебя впустила? – спрашивает она.

Я мотаю головой.

– Причин две. Во-первых, из-за больничного браслета. Ты носишь его, потому что у тебя доброе сердце. Эта девочка, Шелби, кем бы она ни была, ей столько же, сколько моей племяннице. Сегодня вечером я помолюсь за Шелби, хотя я не знаю, на небесах ли она, еще в пути или получила отсрочку. – Она тянет слова, такая лиричная в своей искренности. – Во-вторых, если есть возможность освободить Никки Соломон, я хочу помочь. Даже если… – Она сглатывает. – Даже если он к ней вернется.

Я наблюдаю, как она распрямляется, как растягивает тонкий скелет, в тысячный раз обретая надежду.

– Протяни руку, – приказывает Бет.

Чем бы ни было то, что она положила мне в ладонь, оно такое легкое, что я не ощущаю веса. В машине темно и ничего не видно.

– Мне все равно, что Марк обнаружит пропажу. Это принадлежало Лиззи. Она носила его каждый день. Марк нашел его в траве перед домом. Он не смог с ним расстаться. Трогай его сколько захочешь. Делай свою работу.

– Бет…

– Ничего не говори. Если ты мошенница, я не хочу об этом знать. Думаешь, ты первая, кто явился сюда с историей про Лиззи? Я впускаю всех. Потому что, знаешь, по крайней мере, я попыталась. Есть вероятность, что кто-нибудь из вас и впрямь особенный. Я ставлю на тебя, Вивви Буше.

А кроме прочего, она еще и умница.

Какой стыд, что я не заметила этого сразу.

Бет уходит, прежде чем я включаю верхний свет.

Глава 34

Я снова на электрическом стуле Буббы Ганза, пытаясь контролировать сердцебиение, теребя браслет дружбы Лиззи Соломон, который Бет вчера вложила мне в ладонь, словно пустила по ветру перышко, загадав желание.

Я удлинила желто-красную косичку белой бечевкой, которую нашла на кухне, чтобы фенечка держалась на запястье. Теперь она рядом с больничным браслетом Шелби Уилберт. Украшения на запястье, на шее и в волосах оставляют на коже красные отметины. Они похожи на веревки и цепи, которые ржавеют, становясь все грубее и тяжелее.

Бубба Ганз разминает челюсть перед выступлением. Харизма, которую он излучает, казалось бы, не должна исходить от человека в сандалиях «Тева», но разве босоногие пророки не обладали ею с незапамятных времен?

Он наклоняется к микрофону, и меня пронзает молния. Я сама согласилась на запись, это будет безобидная болтовня, но у меня чувство, будто весь мир наблюдает за тем, как я потею.

– Добро пожаловать, буббаганзеры! На нашем электрическом стуле Вивви Буше, охотница за пропавшими детьми. Она не может остаться в стороне. Ее цена: вы должны навсегда убраться с ее лужайки. Однако, согласитесь, такое нужно заслужить. Итак, небольшая разминка, прежде чем мы перейдем к исчезновению самой известной уроженки Форт-Уэрта Лиззи Соломон. Доктор Буше, не желаете продемонстрировать ваши экстрасенсорные способности на примере самых известных убитых детей?

Он поднимает на меня бровь и удерживает ее, словно дирижерскую палочку.

– Вот теория, которую раскопала моя ассистентка. У Кэти Перри и Джонбенет одинаковые брови, а брови человека не меняются с рождения – следовательно, Кэти Перри это подросшая Джонбенет. Вы смущены, доктор Буше? Джонбенет принимала участие в конкурсах красоты, Кэти Перри – поп-принцесса. Понимаете, к чему я клоню? Джонбенет не убивали, не находили в подвале ее труп и так далее. Что вы думаете? Или я должен спросить: что вы чувствуете?

Мне хочется, чтобы он помучился, поэтому я считаю до двух, трех, четырех.

– Я думаю, что вы учились в университете Южной Калифорнии одновременно с Никки и Маркусом Соломоном, родителями Лиззи. Недавно я собственными глазами видела диплом мистера Соломона. У меня ушел целый день, чтобы, благодаря помощи очень отзывчивого сотрудника университетского архива, откопать ваше досье. Вам интересно, что я чувствую? Я чувствую, что вы не случайно обратились к делу Лиззи Соломон. И знаете гораздо больше того, чем делитесь со своими слушателями.

– Эй, тпру! Моя нога никогда не ступала на калифорнийскую землю, не говоря о том, чтобы там учиться.

– Я только что опубликовала в «Твиттере» список выпускников. – Я показывают телефон. – Вот доказательство. Видите? Университет Южной Калифорнии. Настоящий «троянец».

– Я не собираюсь сидеть тут и доказывать свою потенцию^[572]. Но, детка, я ничего не вижу. Вы в тридцати футах от моего защитного акрилового экрана, который не пропускает ваших викканских заклинаний.

Он усмехается. Выглядит так, будто я его почти не задела.

– Все, что вы написали в «Твиттере», – ложь. Фальсификация. Люди, ищите опечатки. Или, может быть, напротив, там все слишком гладко? Я не читал ни одной официальной бумаги без небрежностей или ловкой подтасовки. А потом, какая разница, с кем я знаком?

Он срывает наушники. Кипит от ярости.

– Да пошла ты к черту. Я не собираюсь транслировать это дерьмо в своем подкасте. Я тоже написал в «Твиттер». Твой твит исчезнет, пока люди будут гуглить «брови Кэти Перри Джонебет». Твой твит – птенец, подыхающий в материнской утробе.

Я улавливаю в его голосе какое-то чириканье – английский акцент. Ярость – великий разоблачитель.

– Если хочешь, чтобы я отстала, ты скажешь своим подписчикам, что я вышла в тираж. И перестанешь вмешиваться в дело Лиззи Соломон.

– И ради чего мне так делать?

– Потому что таких, как я, ты еще не встречал.

– А я думаю, встречал. Моя бабка предсказывала судьбу по игральным картам. Она утверждала, что я мог бы стать нейрохирургом или баптистским проповедником. Откуда она знала? Мне нравится думать, что я лучший в обеих ипостасях, хотя у меня нет дипломов.

– Я не об этом, – огрызаюсь я. – Я занимаюсь наукой. Постоянно путешествую во времени на множество световых лет назад. Я могу построить схему ДНК твоего семейства на столетия в прошлое задолго до твоей бабки. Будь я никем и просто опубликуй в «Твиттере» твой диплом, это не имело бы значения. Но ты меня злишь и делаешь знаменитой. За последние сорок восемь часов у меня появилось пятьдесят тысяч новых подписчиков. В их числе репортер из «Нью-Йорк таймс».

Последнее утверждение – ложь, но я уверена, скоро и они снизойдут до моей скромной персоны.

Его пальцы барабанят по столу.

– Туше, Буше. Мне просто нравится это повторять. А кое-кто многое почерпнул из шоу Буббы Ганза. Запугивать людей так увлекательно, не правда ли? Мне любопытно. Как ты нашла мои калифорнийские корни? Это Жуа? Каждые три недели она шантажирует меня, прося повысить зарплату. Что еще она тебе рассказала? Можешь не отвечать, она уволена.

Я и не отвечаю, что само по себе ответ. Не знаю, стоит ли защищать ее: Бубба Ганз не нуждается в моих пояснениях, да и Жуа не невинная козочка. Не знаю, когда решусь прижать ее к стенке и расспросить о телефонных звонках моей матери. Я пришла в студию слишком поздно, чтобы успеть это сделать, минуты за две до начала записи.

Жуа сидела за столом в приемной, обложенная кучей бумаг, перед батареей пустых кофейных чашек, а ее белки были снова в красных прожилках. В студии Бубба Ганз пыхтел от злости, поняв, что его могут подставить.

– Говори, что знаешь о семействе Соломонов, – командую я. – Как давно ты с ними знаком?

– Это кто-то из твоих дружков-полицейских раскопал? Какого черта! Мне скрывать нечего. Я знаком с одним из членов семейства. Но я в глаза не видел их несчастную дочку, Лиззи. И разумеется, я ее не похищал. И если ты собираешься заявить, что это я ее похитил, тебя ждут серьезные проблемы.

Я сжимаю лямку рюкзака.

– Серьезные проблемы? Твои подписчики угрожают моей жизни. Ты заставил неуравновешенных людей поверить, будто я участвую в заговоре элит с целью захвата Техаса. Я прошу по-хорошему, прекрати это. Если ты еще раз упомянешь имя моей сестры в своей программе, ты не представляешь, что тебя ждет. И к твоему сведению, форма бровей меняется с рождения. С каждым десятилетием они все больше заостряются. Прямо горки какие-то. Посмотрись в зеркало.

– Вот видишь, ответь ты так минуту назад, глядишь, у нас с тобой что-нибудь и вышло бы.

Отличная шутка. Будто последние минуты мы мирно попивали чаек.

Я встаю. Меня шатает.

Бубба Ганз изображает ухмылку, от которой у меня скрутило живот.

– Пойми, детка, – мурлычет он, – конфликты движут человечество вперед. Я заставляю множество людей, лишенных власти, бояться немного меньше. Я привношу азарт и целеустремленность в жаркие вечера, которые в противном случае они провели бы за стрижкой газона. Никто в этой жизни не защищен. Во всяком случае, от меня. Никто. Ни Соломоны-старшие. Ни доктор Вивиан Буше. Ни Лиззи, храни Господь ее могилку.

За дверью я делаю глубокий выдох.

Стол Жуа пуст, аккуратно прибран, стеклянная столешница блестит.

Ее спортивная сумка, потрепанная сумочка от «Кейт Спейд» и большая розовая торба с личными вещами и принадлежностями больше не торчат из-под стола. Настольная лампа выключена вместе со всеми прочими, кроме лампочки над дверью, чтобы никто не усомнился, что ее решение окончательное и бесповоротное. Финальное вежливое: «На, получи!»

Я не удивлена, что Жуа ушла. Похоже, это к лучшему.

Не думаю, что она планировала задержаться здесь надолго.

Из-за акустического замка я не слышу, что происходит за дверью студии. Может быть, Бубба Ганз закончил, может быть, нет. Не отрывая глаз от дверной ручки, я подкрадываюсь к столу, за которым принимала звонки на горячей линии. Плесень разрастается в чашках на поверхности черной кофейной мути.

Выдергиваю из розеток провода телефона и записывающего устройства. Ни за что не оставлю хрупкий голосок анонимной Лиззи Соломон на растерзание Буббе Ганзу.

Я в лифте, прижимаю к себе приборы, провода висят ниже колен, и я наконец я позволяю себе выдохнуть. И только спустившись на двадцать восемь этажей, вспоминаю, что нужно выключить диктофон в телефоне. У меня есть доказательство, что он угрожал моей жизни, но я не уверена, что оно имеет значение. Во всяком случае, не факт, что оно сработает вовремя.

Глава 35

Я представляю, как Жуа несется вниз по лестнице, замыкая круг на часах. Круг с Буббой Ганзом. У нее был план. Жуа из тех, кто вмешивается. Только я пока не знаю, как именно и с какой стати.

Я вваливаюсь в окно ванной, роняя на кафель приборы. Перешагиваю через них. Прохожу мимо маминой комнаты, кровать манит, словно вода, потому что моя сестра разгладила складки и взбила подушки, когда приказывала мне переспать со своим мужем. Меня тянет в мамину спальню. В моей старой спальне простыня на резинке порвалась по углам. Верхняя простыня скомкалась, посередине дыра, в которой мои ноги путаются среди ночи.

Я бросаю взгляд на часы. Всего 4:46. По дороге я не заметила Шарпа у себя на хвосте. На лужайке ни души. Все страшнее думать об этих людях, как о солдатах-невидимках, ждущих приказа.

Я падаю на мамину кровать. Отстегиваю кобуру. Кладу пистолет на тумбочку, чтобы легко дотянуться.

Только немного прикорну.

Если верить моей матери, мертвецы не ложатся рядом с тобой при дневном свете.

Я снова вижу сон. Надо мной чистая, незагрязненная Вселенная. Луна, подстриженный желтый ноготь на ноге.

Марс и Венера, крошечные бриллианты, ровно там, где должны быть.

Число двенадцать.

Неумолчный цок, цок, цок копыт вдали.

Классический сон о Синей лошади, говорящий, что еще есть время, чтобы спасти Майка. В других снах мои руки испачканы кровью из его раздавленной груди. В последнем я спасаю Майка, но не себя. Цоканье копыт приближается, становится громче, оно уже совсем близко. Будущее еще можно схватить за гриву. Я изо всех сил пытаюсь отдернуть завесу, вернуться в мир, который могу изменить.

Я резко просыпаюсь, ничего не соображая. Кромешная тьма. Цок, цок, цок. Мой кулак рядом со мной, и это не он стучит в стену.

Луч фонарика в окне танцует на покрывале. Кто-то колотит в стекло.

Я накрываю голову подушкой, как будто мне снова десять, пока в комнате не воцаряется тишина. На коленях подползаю к подоконнику и кладу ладонь на охлажденное кондиционером оконное стекло. Неужели я выпала из одного сна в другой?

Тени в комнате обретают очертания, нарисованные угольным карандашом чьей-то невидимой рукой. Кровать, комод, стул, лампа, ручка шкафа. Я сую руку в карман и колю себя Лиззиной заколкой.

Замираю на пороге, прислушиваясь. Жду. Слышу скрип и понимаю, откуда он идет. Окно в ванной. Я забыла его закрыть.

Глава 36

Их двое. Шепчутся. Спотыкаются. Явно не знакомы с планом помещения. Налетают на недоупакованные коробки. Еще один глухой удар. Что-то тяжелое катится по полу.

Они не привидения. И это не сон. Пальцы, крепко сжимающие холодный металл, твердят мне об этом.

Заворачиваю за угол, в гостиную. Жалюзи пропускают достаточно лунного света, чтобы разглядеть хрустальный шар на полу у входной двери. Любимая вещь моей матери, к которой она никому не разрешала прикасаться.

– Вивви! – раздается крик сзади, пронзительный и тонкий.

Я резко оборачиваюсь и направляю пистолет на две хрупкие фигурки. Два лица, неразличимые в темноте.

Я колеблюсь. Лиззи и девушка с браслетом?

Эмм со своим двойником?

Одна из фигур шагает вперед, попадая в полоску света.

– Жуа? – Имя срывается с моих губ, словно скрип тормозов.

– Господи, да опусти ты пистолет. Почему ты просто не открыла нам окно в спальне? Ты не слышала стука? А я уже вообразила, что ты мертва. Что какой-нибудь фанат Буббы забрался внутрь и напал на тебя.

Я не опускаю пистолет.

– Почему ты просто не постучалась в дверь?

– Думаю, Бубба Ганз устроил за мной слежку.

Мои глаза скользят по ее спутнице. Она, случаем, не видение? Жуа знает, что она здесь?

– Знакомься, это моя сестра, – говорит Жуа.

– Элис, – нервно произносит девочка.

Я включаю свет.

На меня смотрят глаза Никки Соломон.

Невыносимая, ослепляющая головная боль почти швыряет меня на колени. Картинки крутятся яростно и стремительно, темные и светлые, сладкие и тревожные.

Тающее мороженое, крошечная бритая головка, рождественский подарок, собачий нос, окровавленный бант, башня со сломанным дверным замком.

Жуа что-то говорит, но я не слушаю.

Лиззи жива. Мифологическое существо, принцесса, заблудившаяся в темном лесу, сидит на моем кухонном стуле. Зовет себя Элис.

Наливает «Доктора Пеппера» в мой стакан с Чудо-женщиной, пузырьки углекислого газа шипят и поднимаются вверх, словно мы что-то празднуем.

Кто достал стаканы? Как давно мы сидим за столом?

Почему эта девочка смотрит на меня, как на призрака?

Откуда она взялась?

– Как ты? – с беспокойством спрашивает девочка.

Произнеся эти слова, она вытаскивает нож из моей головы. Прижимает свой холодный голос к моему мозгу, останавливая кровь.

Картинки исчезают. Я снова здесь и сейчас.

– Дай мне минуту, – выдыхаю я. – Ты первая девушка, которая пришла ко мне… живая.

Жуа все еще что-то тараторит, расхаживая по моей крошечной кухне. Девочка нервно постукивает ногтями по стакану, и каждый стук отдается болью в черепе.

– Ты вообще меня слушаешь?

Жуа, в своем репертуаре, смотрит на меня так, словно хочет влепить пощечину.

– Твоя мать впервые позвонила нам домой десять месяцев назад. Я решила, что она мошенница. Она спросила, есть ли в доме девочка в возрасте примерно четырнадцати лет? Сказала, что у нее было видение про нее. Я повесила трубку. Сама подумай, кто станет болтать с экстрасенсом по имени Астерия, которая звонит тебе в девять часов вечера? На следующий день она перезвонила. Назвала меня по имени. Не успела я ответить, спросила, знаю ли я, кто такая Лиззи Соломон? Это меня насторожило. Мы живем в Мэне. Для нас Техас – это третий мир. Но я вспомнила сюжет в программе «Сорок восемь часов». Вспомнила, что подумала тогда, у этой Лиззи Соломон глаза как у моей сестры. Я снова повесила трубку, но с тех пор потеряла покой.

Девочка-подросток – Лиззи, Элис – сердито выпрямляется.

– Сестра взяла из раковины мой плевок. Отослала его на сайт. Без моего разрешения. Не сообщив мне результат.

– А сколько тебе говорить, чтобы смывала свои плевки с раковины? – отбивается Жуа. – И потом, я сделала это, чтобы тебя защитить. – Она снова оборачивается ко мне. – Я не экстрасенс, но даже я понимала, что-то тут нечисто. Однажды, когда мне было двенадцать, у меня появилась сестра. Родители всегда скрывали, что удочерили Элис. До пяти лет моя мама никогда ее не фотографировала. А когда я перезвонила твоей матери, у меня уже был готовый тест ДНК.

Жуа замолкает. Чего она ждет?

– Скажи ей, – требует Элис.

– Ее мать – Никки Соломон, – говорит Жуа. – А отец – Бубба Ганз.

Бубба Ганз?

Ничего такого я ни разу не почувствовала. Могу ли я верить на слово этой умной девушке, которая стоит передо мной, если она даже не сказала мне своего настоящего имени? Могу ли я верить подростку, который все еще кажется мне призраком? Почему вообще я должна им обеим верить?

– ДНК Никки есть в Объединенной системе данных ДНК, – говорит Жуа, – а Бубба Ганз загрузил свою на генеалогический сайт.

Элис обводит пальцем край стакана. Левша. Была ли левшой Лиззи Соломон? Я знаю, что у Лиззи была на плече родинка в форме сердечка. Есть ли такая родинка у Элис? В средствах массовой информации этот факт не обнародовался, чтобы исключить появление новых Анастасий, самозванок Лиззи, троллей, искательниц славы.

В голове по-прежнему кавардак.

«Я знаком с одним из членов семейства», – сказал Бубба Ганз.

– Ты уверена, – без выражения произношу я, – на все сто. Ни капли сомнений.

– ДНК Буббы Ганза на пятьдесят процентов совпадает с ДНК Элис, митохондриальное совпадение нулевое. Это значит, что он отец. Мне пришлось покопаться в Сети, чтобы найти его настоящее имя. Поиск привел меня к Бёртуислу. Это было долго и нудно, но не так уж сложно, если знать, где искать. То же самое с ДНК Никки. Только не спрашивай, как я влезла в Объединенную систему данных ДНК.

Я впервые слышу, что Жуа оправдывается. И поэтому выглядит неуверенной, что бы она там ни говорила.

Я должна задать ей вопрос.

– Почему кому-то вроде Буббы Ганза, которому есть что скрывать, понадобилось сдавать слюну в лабораторию?

– Однажды я спросила его об этом за выпивкой. Ну, знаешь, как бы между прочим. Он сказал, что хотел доказать свою «этническую принадлежность».

– Звучит… правдоподобно. Значит, ты взялась его шантажировать? Ты думаешь, это он похитил Лиз… Элис, а потом отдал в другую семью.

– Зачем мне его шантажировать? – восклицает она нетерпеливо. – Да вряд ли он вообще знает о том, что моя сестра существует на свете. Я ждала, когда он сломается, подталкивала его, тебя привела, пыталась тебя сломать, но никто из вас и вида не подал, что знает разгадку. Я бы уже давно вывела его на чистую воду, но решила, что нечего ему делать в жизни моей сестренки.

– Это не тебе решать, – огрызается Элис и оборачивается ко мне. – Моя семья держала это в секрете. Вся моя семья держала это в секрете. Ты притянула меня своим… разумом, верно? Чтобы я узнала, кто меня украл и почему. Чтобы я узнала свою историю.

Ее голосок, скрипичная струна, звучит на разные лады. В телефонной трубке – на грани срыва. Визг, когда я дотронулась до того пакета с доказательствами, словно отчаянная тетива, которую натягивают снова и снова.

– Это Элис настояла, чтобы я ее сюда привела, – бормочет Жуа. – Села в самолет и заявилась сегодня ко мне в квартиру. Заставила меня все ей рассказать. Мама убьет нас.

– Ты сама притянулась ко мне, Элис, – говорю я. – Ты очень храбрая девочка.

Я говорю ей это, потому что считаю правдой. Не говорю, что мои шрамы пульсируют. И все инстинкты предупреждают меня, что безликий и безжалостный похититель затаился поблизости и он вовсе не намерен садиться за уголовное преступление после одиннадцати лет свободы.

Моя задача – отыскать ее в эфире за много световых лет. Отныне она – реальность, связанная с Землей плотью и кровью. И я должна выяснить, почему ее похитили.

Должна спасти ей жизнь.

Я перепроверяю замок на входной двери, пока они препираются, две сестры в любви и на войне. Это все равно, что смотреть кино про нас с Бридж. Я просто не знаю, Жуа я или Элис.

Мне необходимо сосредоточиться. Им необходимо сосредоточиться.

– Жуа, ты несколько раз беседовала с моей матерью. Остались записи в ее книге телефонных переговоров. Что еще она тебе сказала?

– Ничего. Я умоляла ее рассказать мне все, что знает. У меня на руках уже были результаты ДНК, но она отказалась говорить. Сказала, что похититель угрожал ей и она не хочет подвергать опасности ни меня, ни Лиззи.

– Она не намекнула, кто мог быть похитителем?

– Сказала, что это не Бубба Ганз, но кто его знает? Она упрямо звала похитителя Гаутамой.

Что же мне это напоминает?

– Я хочу пойти в особняк Соломонов, – заявляет Элис. – Прямо сейчас. Вдруг что-нибудь вспомню.

– Ни в коем случае, – возражает Жуа. – Это опасно. И мы не знаем способа, как туда проникнуть.

– Зато у вас есть я.

Глава 37

– Подожди, – шиплю я во тьму.

Поздно. Элис уже спрыгнула с дерева.

Она начинает дергать замок в задней двери особняка еще до того, как мы с Жуа касаемся земли.

– Элис занимается бегом с препятствиями, – сообщает мне Жуа. – Даже с ее недлинными ногами она будет самой быстрой первокурсницей в команде. – Она не может сдержать гордости за сестру.

За соседней дверью хлопает сетчатая дверца. Мы с Жуа замираем посреди двора. На соседском гараже загорается лампочка датчика движения.

Лязгает крышка мусорного бака.

Элис продолжает дергать наружный замок, словно заперта в комнате, которая наполняется водой, и вода уже дошла ей до подбородка.

Никаких шансов, что за забором ее не услышат. Однако звук не настолько громкий, чтобы его услышали копы в патрульной машине у входа, но соседка наверняка уже держит в руке телефон, готовясь набрать номер. Нам еще не поздно повернуть назад; мне просто интересно, кто из нас с Жуа предложит это первой.

– Эй, ты, там! – Голос, донесшийся из-за забора, не женский. Похож на голос мальчишки-подростка. Парнишки, который забыл вынести мусор, и теперь мамаша донимает его среди ночи.

Борьба Элис с дверью резко прекращается.

– Хочешь, устрою тебе экскурсию? – кричит он. – Я знаю все места, где тусуется призрак Лиззи. Беру двадцатку. Еще десять, если захочешь подняться по винтовой лестнице на башню. Я могу принести альпинистское снаряжение.

Не отвечай, не отвечай, не отвечай.

– Нет, спасибо, – кричит Элис в ответ. – Ничего не надо. Мы с моим парнем уже уходим. Вчера ночью я забыла здесь телефон.

Тишина, в продолжение которой мы с Жуа стоим, не шелохнувшись.

Мой парень, уже уходим – отличая идея.

– Нам пора, – шипит Жуа. – Дернул же черт с вами связаться.

– Дверь заперта. – Раскрасневшаяся и тяжело дышащая Элис уже во дворе перед нами. Мальчишку она сразу выкинула из головы. Кодекс чести подростка. Мы с Жуа еще высматриваем его голову над соседской оградой.

Свет в соседском гараже гаснет. Мальчишка больше не показывается.

– Мы быстро, – говорю я Жуа с уверенностью, которой не испытываю. – Если что, в доме полно мест, где можно спрятаться.

– Рядом с костями? – бормочет она.

В глубине души я понимаю: Жуа еще цепляется за страшную надежду, что девочка, не дожившая до четырнадцати, ждет нас за штукатуркой в стене, что результаты ДНК ошибка или что Элис не Лиззи, а нежеланный плод любви Никки и Буббы Ганза, малышка, отданная на удочерение в чужую семью. Все лучше, чем знать, что твою сестру украли, что твоя собственная семья жила во лжи и теперь эта ложь может ее разрушить.

Мы движемся дальше. На крыльце я тихонько поднимаю большой глиняный горшок, переворачиваю и ставлю под кухонным окном, которое открыла, покаШарп сражался с собачьей дверцей. Уже тогда я знала, что вернусь.

Жуа и Элис молча наблюдают, как я встаю на горшок и перочинным ножиком начинаю аккуратно зачищать края сетки, а затем ветхую раму.

Рубашка задирается, обнажая пистолет. Я уверена, они заметили.

Я распахиваю окно. Через несколько секунд мы стоим на разгромленной кухне.

– Я хочу попасть в ту часть, где за́мок. – Голосок у Элис совсем детский.

– Мне кажется, тут есть дверь на нижний этаж башни, – выдыхаю я. – Сюда.

В буфетной я включаю свет у каждой из четырех дверей, все плотно закрыты.

– Элис, ты знаешь которая?

Тяжесть ожиданий переполняет крохотное пространство. Девочка тянется к дверной ручке прямо перед собой. Замо́к, который висел на двери, когда я была здесь с Шарпом, валяется на полу, металлическая стружка серебрится под нашими ногами, словно блестки. Хочется думать, это подросток-вандал распилил его отцовской пилой.

– Я первая, – заявляю я, но Элис уже меня опередила. За ней идет Жуа, которая сразу же натыкается на кроссовку, оставленную за порогом. Возможно, во время бега. Сестры расходятся в разные концы комнаты.

Свет моего фонарика путешествует по гладким граням толстых стекол по обеим сторонам башни, и я молюсь про себя, чтобы раскидистый дуб перед домом закрыл обзор патрульной машине. Ни на одном из окон нет защелок. Они запечатаны шпаклевкой и краской. Просто чудо, что окна до сих пор не выпали и не разбились.

Круг паркетного пола завален следами пребывания вандалов – пивными жестянками, обертками от конфет, пометом грызунов, парой мужских спортивных трусов, наполовину спущенным оранжевым пляжным мячом, книгой в мягкой обложке с вырванными страницами.

Свет фонарика пробивается вверх. Выше, еще выше. Еще больше окон. Винтовая лестница без площадок поднимается на высоту третьего этажа – головокружительный крутой склон резного металла. Очевидно, лестницу достроили намного позже того, как возвели особняк, однако неясно, с какой целью. С тех пор как Соломоны съехали, поколения подростков рисковали жизнью на каждом из этажей, перегибаясь через перила и расписывая выпуклые стены историями своих мимолетных любовей.

Для трехлетней девочки, решившей забраться наверх, это была опасная игровая комната.

Элис пинает мусор, расчищая пространство. Стоит посереди комнаты, задрав вверх голову.

– Я этого не помню. – Она готова расплакаться. – Совсем не помню.

Жуа прижимает ее к себе.

– Это все я виновата, – шепчет она. – Ты моя сестра, остальное не важно.

Башня, пустой фасад. Никакой романтики, учащенного сердцебиения, никаких ответов. Изогнутая лестница, поднимающаяся из центра. Даже моих познаний в физике не хватает, чтобы понять, как устроено это сооружение. Я нажимаю большим пальцем в кармане на острый край Лиззиной заколки для волос.

Провожу пальцами по истертым нитям ее фенечки. Проверяю пистолет.

Небо меняется. Луна, как желтая жижа, растекается по полу.

– Ты помнишь русалку, вырезанную на лестнице рядом с парадной дверью? – спрашиваю я.

Она мотает головой.

– Может быть, кто-то водил тебя на «вдовью площадку», откуда открывается потрясающий вид на небо? На звезды? На фейерверки четвертого июля?

– Не надо с ней так, – говорит Жуа.

Внезапно Элис тянется к моей руке.

– Что у тебя на запястье? – Ее голосок срывается. – Это ведь мой браслетик? Это же папа сделал мне его на день рождения? Это же он сказал тогда, что красный цвет… на удачу? А я маленький красный цветочек?

– Наш папа? – восклицает Жуа. – Твой и мой?

– Не знаю. – Элис запинается. – Я не вижу его лица.

Мне хочется попросить ее показать родинку в форме сердечка на плече, но что-то меня удерживает. Может быть, глаза Жуа – она еще не готова смириться с мыслью, что ее сестра отмечена физическим доказательством. Шрам-полумесяц на сгибе большого пальца горит, напоминая мне, что и я тоже отмечена.

Снаружи я аккуратно опускаю сетку, забивая ее в раму рукояткой перочинного ножа.

Жуа и Элис не терпится уйти, но я слышу треск полицейской рации за воротами. Я настаиваю, что надо убрать все следы нашего посещения.

Последней я спрыгиваю на бетонную площадку в переулке.

– Кто там? – Элис указывает рукой.

Примерно в сотне ярдов от нас в полутьме маячит мужская фигура. Мотыльки, ночные спутники луны, гибнут в своем безумии, летя на уличный фонарь над его головой, обманутые искусственным светом. В их древней ДНК, как и в нашей, заложено стремление к блеску, к ложному компасу.

– Говорила же, Бубба Ганз установил за мной слежку, – бормочет Жуа, оглядываясь через плечо.

Мужчина не двигается с места, даже когда мы переходим на бег, даже когда сворачиваем за угол, увеличивая скорость, и еще три раза сворачиваем.

Я не говорю Жуа, что мельком разглядела его лицо.

Не говорю ей, что нельзя заметить профессионала, если он сам этого не захочет.

А Шарп хочет, чтобы я знала.

Элис забралась на заднее сиденье джипа и положила руку на консоль ладонью кверху. Я сижу за рулем вполоборота и завязываю выцветшую фенечку у нее на запястье. Она взмолилась, чтобы я отдала ей браслет, после того как я рассказала ей, как он ко мне попал и что отец – ее возможный отец – хранил его все эти годы. Я сказала ей, что Маркус Соломон дежурит в пустой комнате дочери и отказывается продавать особняк в надежде, что когда-нибудь она вернется.

Жуа на пассажирском сиденье глядит прямо перед собой, не желая смотреть, как я завязываю узелок, словно это простое действие важнее, чем кажется. Я велела ей смотреть в зеркало заднего вида, хотя и не тешу себя иллюзией, что мы оторвемся от Шарпа.

Жуа вбивает в мой навигатор адрес своей квартиры, не зная, как доехать туда из этой части города. Я предлагаю ей заплатить за проживание в отеле, чтобы они могли спокойно поспать. Мой дом сейчас не самое безопасное место.

– Я снимаю квартирку в закрытом жилом комплексе, – говорит она. – Я трачу на нее почти все деньги, которые платит мне Бубба Ганз, половину уж точно. Приходится защищать себя от его чокнутых ненавистников. Его предыдущая помощница переезжала трижды.

Спустя десять минут я торможу рядом с одним из самых привилегированных старинных зданий в Форт-Уэрте. Смотрю сквозь высокую резную изгородь с медными флеронами. Венецианские арки утопают в зелени дубов. Знаменитый телевизионный шеф-повар и легенда джаза выбрали этот дом своим пристанищем. Бывший президент арендует верхний этаж для гостей. Ходят слухи, что миллиардер – владелец ранчо навещает здесь свою балерину.

Жуа кивает на мужчину в будке охранника:

– Бывший «Зеленый берет».

Я паркуюсь на стоянке, и внезапно на меня накатывает решимость.

– Ты должна вернуться, – говорю я Жуа.

– Мне не надо повторять дважды.

– Не домой. К Буббе Ганзу. На работу. Унижайся, извиняйся, говори, что ничего мне не рассказывала или рассказала, но я тебя провела. Скажи ему, что он для тебя учитель, отец, Господь Бог. Кто угодно. Скажи, что хочешь лично сжечь меня на костре в «Твиттере», на его шоу, живьем. У меня появился план, как найти того, кто похитил твою сестру.

Пока еще очень сырой, но все же план.

– У меня тоже есть план, – говорит она. – Забронировать два билета до Портленда.

– Жуа, мне нужно, чтобы ты пригласила меня на его программу на радио «Сириус».

– Ты шутишь? Он никогда не позволит тебе вернуться, тем более в прямом эфире. Одно дело – его случайные появления на «Ютубе», другое – программа, для которой он тщательно отбирает материал. Это жемчужина в его короне. Ты слишком сильный противник. Он создал тебя, а теперь думает, как сровнять с землей твою могилу.

– Мне необязательно быть там гостем. Я просто загляну на огонек. Скажи ему, что ты лично проверишь всех и что звонить будут одни фанаты, – настаиваю я. – У этой программы будет самый высокий рейтинг за всю историю, потому что некий анонимный источник утверждает, что у нее появилась новая информация по делу Лиззи Соломон, которую она готова сообщить в прямом эфире.

– Что за новая информация? Я не вижу в этом смысла. Как тебе удалось добиться того, чего не смогла твоя мать, чего даже я не сумела, полгода хакерствуя и продюсируя его шоу?

– Смысл в том, что невиновная женщина не должна сидеть в тюрьме за преступление, которого не совершала. Смысл в том, что похититель должен ответить за свое преступление. А твоя сестра заслуживает того, чтобы знать, кто она на самом деле. Мы все связаны, все отмечены, Жуа.

Элис наклоняется вперед:

– Пожалуйста, послушай ее. Нашей семье придет конец, если я вернусь домой и буду делать вид, будто ничего не случилось. Ты не сможешь изменить то, что я – это я. – Она кладет руку на плечо Жуа. – Не пугайся, но я вспомнила палатку на заднем дворе Вивви до того, как ее увидела. Мне кажется, я… я была там.

Это правда звучит нелепо. И все же я наизусть помню рисунок Эмм. Колючее черное небо, рябая луна, девочка на первом плане, которая выбивается из общей картины.

Я наблюдаю, как меняется лицо Жуа. Она верит, что молчание ее матери отдает зловонием правды, верит в альбомы, где нет лица Лиззи, в исследования ДНК, которые не лгали про О. Джей Симпсона^[573] и не лгут про Элис. А не верит она в то, что у меня с ее сестрой есть мистическая связь.

– Ты не понимаешь, о чем просишь, – говорит она наконец. – Его жестокость. То, с чем мне пришлось мириться. Из-за него я чувствую себя… нечистой. – В ее руке позвякивает брелок, украшенный радужным флагом. – Бога ради, я лесбиянка! Если бы он узнал, то уволил бы меня, не сходя с места.

– Держу пари, ему наплевать. Ты, как никто, знаешь, прежде всего он шоумен. Он не из тех, кто хоть во что-нибудь верит.

Жуа распахивает пассажирскую дверцу.

Пауза.

– Ладно, – говорит она.

– Что?

Она резко поворачивает голову:

– Я сказала, что согласна. Ты не можешь раскрывать в эфире имя моей сестры и то, что она дочь Буббы Ганза и Никки Соломон. Ее не впутывай.

Я с облегчением киваю:

– Разумеется.

Жуа – исследовательница, сестра, хамелеон – замыкает круг.

– Прежде чем ты уйдешь, – говорю я нерешительно, – я хотела спросить. Ты упомянула, что моя мать называла похитителя Гаутамой.

– Верно. Я все ссылки перерыла, но не нашла в этом ни капли смысла.

– А не мог это быть Гауптман? – Я произношу имя по буквам. – В последние дни из-за опухоли маму порой было трудно понять.

Жуа колеблется:

– Наверное, мог. А что?

Я отмахиваюсь:

– Да ерунда.

Жуа сверлит меня своим бульдожьим взглядом. Согласие между нами слишком хрупкое, чтобы я могла пойти на попятную.

– Имя Гауптман встречается в журнале звонков моей матери, – объясняю я. – Это псевдоним. Она придумывала прозвища для клиентов, чтобы защитить их тайны и имена. Мне кажется, ей вполне могло прийти в голову это прозвище для обозначения похитителя. Бруно Гауптман был осужден за похищение и убийство ребенка Чарльза Линдберга. Это преступление случилось в прошлом веке, поставив американского героя на колени задолго до того, как стало известно о его симпатиях Гитлеру. Ее всегда завораживали детали дела Линдберга. Огромное количество писем с требованием выкупа. Конструкция лестницы под окном детской. Вероятность того, что в лесу в четырех милях от дома Линдбергов был найден мертвым другой младенец. Маму увлекала идея, что ребенок Линдбергов жив, несмотря на то что Бруно Гауптмана казнили на электрическом стуле. Это была одна из сказок, которые мама рассказывала мне на ночь.

Теперь уже я болтаю без умолку. По лицу Жуа я вижу, что она смущена, но все еще ждет объяснения, которого я не хочу ей давать.

– Видишь ли, мне не кажется, что тот звонок моей матери был вызван чем-то сверхъестественным, – говорю я неохотно. – Не думаю, что это был сон или видение. По-моему, кто-то из клиентов просто поделился с ней тайной, а она не захотела уносить ее с собой в могилу.

Глава 38

Я храбро паркуюсь на подъездной дорожке и впервые за несколько дней пытаюсь справиться с несговорчивой парадной дверью. Вероятно, после суток без происшествий полиция прекратила надзор. Соседи спят. Тени во дворе разбил паралич.

В кровати разум и тело не способны ни уснуть, ни хотя бы замереть, как парализованные тени. Я не доверяю Лиззи никому, кроме себя. Я чувствую каждой клеточкой своего существа – экстрасенсорной или нет, – что, если полиция вмешается, похититель ускользнет. И тогда жди беды. Чувствую, что мне необходимо вмешаться. Я – третий лишний на хрустящей тропе из стекла. Как там говорила моя мама? Экстрасенсу необязательно всегда видеть путь, достаточно знать, куда поставить ногу.

Телефон вибрирует. Я смотрю на определитель номера. Как будто Шарп поставил жучок у меня в голове.

– Что надо? – грубо спрашиваю я.

– Ты серьезно? Спрашиваешь, что мне надо? Кто, черт подери, были те две девушки в особняке Соломонов? Я чуть не арестовал всех троих.

– Но не арестовал же, – парирую я. – До моего вмешательства это расследование топталось на месте. Твои детективные инстинкты должны подсказать тебе держаться в стороне.

В темноте у меня перехватывает дыхание.

– Каскадерши умирают ужасной смертью. – Его голос гремит, как у самого Господа.

– Пока, Шарп.

Я забываю про сон.

Листаю «Твиттер» Буббы Ганза.

Без надзора Жуа там полный бардак.

Мемы с бровями, мемы с Лиззи, с инопланетянами, со мной. Как и предсказывал Бубба Ганз, мой твит о том, что он окончил университет Южной Калифорнии, уже теряет популярность. Он продолжает меня троллить, но в основном из-за дела Лиззи. Я знаю, в рукаве у Буббы есть козырь, но надеюсь, что сумею его опередить.

Интересно, Жуа прямо сейчас разговаривает с ним по телефону, умоляя вернуть ее, или решила подождать до утра? Или все же передумает?

И могу ли я ей доверять?

Я возвращаюсь к делу. Какие доказательства она мне предоставила? У меня есть ее слова, что у Элис общая ДНК с Буббой Ганзом и Никки и что Жуа действительно разговаривала по телефону с моей мамой. А что, если Жуа и Элис что-то замышляют? Вместе с Буббой Ганзом? Я ведь так и не знаю настоящего имени Жуа.

Но фенечка! Ведь Элис действительно ее узнала. Уставившись в потолок, я перерисовываю схему, которую начертила за кухонным столом, только теперь делаю это в голове.

Первый шар. Лиззи, она же Элис из Мэна.

Второй. Никки, ее мать, отбывающая срок в тюрьме. Бубба Ганз, биологический отец Элис.

Маркус, многострадальный муж. Челнок, любовник Никки, живой или мертвый.

Моя мать, любительница вмешиваться, определенно мертвая, но все еще играющая свою партию.

Я отодвигаю Жуа в сторону, как одинокую Луну.

Вывожу имя Гауптман, парящее в воздухе, словно прядь темной энергии. Псевдоним ли это для того, кто уже есть в моих шарах? Или это новый персонаж, которого знала моя мать? Кто-то, кого все проглядели? Я тяну нити от одного шара к другому, пока они не превращаются в паутину обезумевших орбит.

Я разочарована. Если уравнение не работает, значит ошибка в первоначальном допущении. Я была почти на сто процентов уверена в его правильности; выходит, я ошибалась.

Я вылезаю из постели и следующий час тереблю страницы маминых книг, роюсь в ее ящиках, перебираю карточки, гадая, не пролистнула ли единственную зацепку, которая приведет меня к Гауптману?

Включаю автоответчик, поток усох до ручейка звонков от телепродавцов, обеспокоенных продлением гарантии на «бьюик», который мама продала три года назад, и вирусом для «мака» на ее компьютере с «виндоуз». Вчера я оставила сообщение о ее смерти, и, похоже, это сработало. Ее клиенты уходят.

Меня накрывает в 3:43 ночи, когда я обвожу пальцем звезды в созвездии Андромеды.

У меня появляется идея, возможно пустая.

Я встаю.

И снова задаюсь вопросом, что значит «слишком поздно»? Когда «слишком поздно» переходит в «слишком рано»?

Я разворачиваю джип, когда в кухонном окне, которое всегда освещено, появляется личико Эмм.

Рановато она вернулась от отца. Машина ее матери стоит на подъездной дорожке.

Эмм нашла самый чистый уголок в сердце моей матери. Я рада, что хоть кто-то его нашел. Мы с Бридж обитали в кратерах и тенях ее сердца.

Рука Эмм трепещет, словно крохотная птичка, когда я выезжаю в темноту улицы, а мамин пистолет лежит рядом со мной на сиденье.

Брандо Уилберт живет в наименее привилегированном и самом опасном жилом комплексе Форт-Уэрта, простейшей четырехэтажной коробке из грязно-белого кирпича, втиснутой между вздымающимися горами мусора. Днем это горькое американское высказывание о выброшенных людях и вещах. По ночам кино в жанре Апокалипсиса, напоминающее мне, как видит вселенную Джордж Лукас – открытый космос как нечто лязгающее, нечистое, разбитое. Лукасу хватило проницательности добавить в свои фильмы энтропию как научную меру беспорядка.

Я отдаюсь на волю энтропии, взбираясь по неосвещенным бетонным ступеням, усеянными косяками и разрисованными мочой. Никому нет дела до использованных гильз и крышек от пива «Шайнер» в углах. Тишина такая зловещая, что я слышу собственное дыхание.

Я воображаю напряженных матерей и отцов, их лица тают в чернильном сумраке за окнами, а пальцы играют со пусковыми крючками. Я достаю из сумочки свой пистолет, не надеясь, что здесь он меня защитит, и шагаю вдоль узкого балкона.

Гофрированная алюминиевая фольга на окнах лидирует почти в каждом блоке, мимо которых я прохожу, и только один оптимист украсил окно Сантой-светоуловителем. В центре фиолетового носа зияет идеальное пулевое отверстие. Физика говорит нам, что пуля была высокоскоростной, иначе Санта разлетелся бы на куски.

Направив пистолет в пол, я проскальзываю в такие глубокие тени, что считаю шаги между дверями. Останавливаюсь, провожу пальцами по цифрам. Через три двери стучусь.

Брандо не выглядит удивленным, увидев на пороге своей 212-й квартиры меня с пистолетом.

Протягивает руку, забирает пистолет, словно тарелку с печеньем, достает магазин и патрон из патронника, сует в карман и возвращает мне пистолет.

Пожимает плечами:

– Привычка.

Взгляд прикован к больничному браслету у меня на запястье.

– Моя сестра умирает? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Позволяю ему закрыть дверь, уже зная, что, если дойдет до рукопашной, бой не будет ни близким, ни честным. Я почти уверена, что Брандо намерен меня обмануть.

Я говорю себе, что он может забрать все мои пули. У меня есть дополнительный арсенал. Девочка на больничной койке.

Я прячу пистолет в сумочку, а Брандо наблюдает за мной с тренированной небрежностью, которую мальчишки-южане начинают практиковать с пяти лет.

Он босой, без рубашки, джинсы расстегнуты. В крошечной студии резко воняет засорившимся измельчителем пищевых отходов и пивом, а кондиционер с шумом разносит зловоние.

Четверть пространства поглощает двуспальный матрас. Два угла Брандо выделил для одежды, отдельно чистой и грязной.

На карточном столе лежат четыре пистолета, набор для чистки оружия, солонка, перечница, колода перфорированных игральных карт из сувенирной лавки в Лас-Вегасе, открытый пакет чипсов из тортильи и банка «Призрачной перечной сальсы миссис Ренфро».

Мусор из высокого ведра на кухне вываливается через край. Уж не знаю, радоваться ли, что дверь в туалет закрыта.

Я отказываюсь от пива, а он достает бутылку теплого «Шайнера» из верхней из четырех коробок рядом с холодильником. Выпивает залпом полбутылки, вероятно, чтобы произвести на меня впечатление.

Привычным движением присаживается бедром на карточный столик, покачивает босой ногой. Ногти на ногах напоминают крошечные ножи.

– Я присматриваю другую квартиру, – говорит он. – Это временное пристанище. Так что там с сестрой?

– Насколько я знаю, без изменений. Я здесь для другого. Хочу заключить сделку. Я знаю, ты записал то, что вычеркнул из письма моей матери. Знаю, ты записываешь все, что вымарываешь. Уж такой ты человек. Гораздо смышленее, чем о тебе думали твои учителя.

Он одаривает меня ухмылкой:

– Ты все правильно поняла. Я умен, но у меня не было случая это доказать. – Он допивает пиво, постучав по донышку, чтобы вытекла последняя капля. – А что касается сделки, ты можешь предложить мне только одно.

– Я не могу спасти твою сестру. И даже обещать не стану.

– Ты могла бы ее навестить, – принимается он меня упрашивать. – Намазать ей лоб каким-нибудь чудесным маслом. Сказать моей матери, что после этой жизни есть другая. Ты же в это веришь? И ты можешь носить этот браслет на случай, вдруг что-то придет из потустороннего мира.

– Я действительно в это верю. И я не собираюсь снимать браслет.

– А ты различаешь лицо Шелби? В своих видениях?

Я колеблюсь, прежде чем ответить. Есть грань, которую я не переступлю. Я не стану лгать насчет Шелби. Уязвимость Брандо переполняет эту чертову комнату.

И это еще больнее, чем раньше. Занимает ли Шелби десять процентов его души? Пятьдесят? Девяносто? Неужели она единственное, что мешает аду принять его полностью?

Я вижу ее лицо. Оно всплыло в поиске по ее имени – фотография, которую использовали в прошлом месяце для сбора средств на оплату больничных счетов. Было еще не поздно сделать пожертвование, я и сделала. Много.

– Она похожа на тебя, – говорю я. – Только гораздо, гораздо чище.

– Верно. – На его лице написано воодушевление. – Поэтому я и побрил голову. Не для того, чтобы запугивать заключенных, как все думают. А чтобы мы с Шелби были еще больше похожи. Понимаешь, она правда меня любит. А это непросто.

Он подходит к холодильнику и открывает его. Там лежит пачка денег, есть полка для золотых цепей, еще два пистолета.

Брандо достает из-под купюр пластиковый пакет, вытягивает из пакета записную книжку и кладет на карточный столик. Он перелистывает страницы, прежде чем начать писать, перенося какую-то информацию на оборотную сторону старого почтового конверта.

У двери он дает мне сложенный пополам конверт и мои патроны.

Я протягиваю ему триста долларов, хотя он и не просил.

Я была готова дать гораздо больше.

Я разворачиваю конверт только через четыре мили. Подъезжаю к заправке, где бесконечные ряды ламп горят над пустыми колонками. В пять утра небо начинает светлеть, но не настолько, чтобы сердце перестало колотиться.

Вот-вот я узнаю имя того, кто похитил Лиззи Соломон. Моя мать все еще говорит со мной.

Я разглаживаю конверт, дважды перечитываю.

Брандо написал полное имя сестры, их матери, номер палаты, пароль, который нужно сообщить медсестре, время. Послезавтра в одиннадцать.

Под этим он нацарапал: «Ты же не думала, что все будет просто?»

Глава 39

– Ты в программе.

– Что?

Меня разбудил телефонный звонок. На этот раз – Жуа. Я растянулась на маминой кровати, куда рухнула после поездки к Брандо. Смотрю на часы. Пять часов назад.

– Ты в программе его еженедельного радиошоу, – нетерпеливо повторяет Жуа. – Бубба Ганз хочет в последний раз прокатиться с Лиззи и дать пинка под твою астрономическую задницу. Это прямая цитата.

– Что именно ты ему сказала?

– Только то, что просила ты. Анонимный абонент назовет имя похитителя в прямом эфире. Я сказала, что чем меньше он будет знать, тем лучше.

– И он купился?

– После того, как я прокрутила ему запись анонимного звонка на горячую линию. Я заплатила Артуру, бездомному, который околачивается рядом с моим кафе, чтобы он сделал этот звонок. Бубба Ганз заявил, что ценил меня недостаточно. Что скучал по мне. Мы с ним как семейная пара в ситуации домашнего насилия.

– Зря я тебя попросила. А что, если он следит за тобой? Если кто-то подслушал, как ты делаешь запись?

Что, если он догадался, кто ты такая? И теперь думает, что ему нечего терять, а похоже, он всегда так думает?

– Послушай, Жуа, – говорю я с нажимом. – Я не знаю имени похитителя. Моя цель – заставить его совершить ошибку и выдать себя. Тебе придется покинуть офис, как только начнется шоу.

– В четыре. Мой промо-твит уже набрал десять тысяч двенадцать лайков. Уже десять тысяч тринадцать. Десять тысяч четырнадцать. Пока я говорю, количество просмотров увеличивается. Набери номер без десяти четыре. Ты будешь первой дозвонившейся.

Меня не покидает тревожная мысль, которую мы с Жуа и Элис усердно гнали от себя последнее время. Что, если похищение организовали их собственные родители? Если в дело Лиззи вовлечены только члены ее семьи?

На этот раз Жуа отключается первой.

Я не могу дозвониться в тюрьму битых два часа. К тому времени моя ярость и разочарование в Никки доходят до предела.

Жуа отправила тридцать два твита с сообщением, что в сегодняшнем шоу Буббы Ганза будет раскрыта личность похитителя Лиззи Соломон. В последний раз, когда я просматривала ленту, количество ретвитов составляло шестьдесят тысяч четыреста восемьдесят два. Си-эн-эн и «Фокс» подхватили новость. Я чувствую себя капитаном корабля самоубийц, который несется прямо на айсберг.

Я не здороваюсь, когда Никки отвечает на звонок, потому что это пустая трата времени, а Никки долго тратила мое время впустую.

– Почему ты не сказал мне, что твой муж Маркус – не настоящий отец Лиззи? – налетаю на нее я.

– Черт возьми, о чем ты говоришь?

– Прекрати мне врать. Просто. Прекрати. Врать.

– Ты должна проявлять ко мне хоть немного уважения. Я всю свою карьеру доказывала, что заключенные тоже люди.

Я делаю глубокий вдох. Что-то я сомневаюсь.

– Хорошо. Со всем уважением я спрашиваю тебя, почему, черт подери, ты не сказала мне, что трахалась с Буббой Ганзом, а через девять месяцев ни с того ни с сего на свет появилась Лиззи?

– Я совершила большую ошибку, когда с тобой связалась. Ты такая же, как все они, выдумываешь причины, почему я должна помереть в этой тюряге.

Верится с трудом, но, похоже, Никки искренне оскорблена.

– Значит, ты уверена, что Лиззи – дочь Маркуса. Твоего мужа.

Мой тон едва ли смягчился.

– У тебя плохо со слухом?

– Бубба Ганз никогда тебя не насиловал, не был донором спермы, и ты никогда с ним не спала?

Молчание.

– Этого я не говорила.

– Какая именно часть моего утверждения ложная?

– Послушай, однажды, в память о старых временах, мы переспали. Мы с Бобом – для меня он был Бобом – время от времени встречались в колледже, а потом оказались здесь, два аутсайдера. Похоже, наша встреча была предрешена. Я была в суде по делу. Он свидетельствовал на процессе. Какая-то ресторанная сеть, где готовят сома, подала иск в причинении ущерба из-за его заявления, что если люди будут есть сомов-геев, то сами станут геями. Мы пообедали, затем последовало продолжение. Я точно помню, что он был в презервативе. И он хотел, чтобы я видела, что он носит большой калибр, и чтобы не проговорилась, что он учился в университете Южной Калифорнии.

Я чувствую, как моя уверенность начинает сдуваться. Потому что такого не придумаешь.

– Я позвонила ему несколько месяцев назад. – Она запинается. – Попросила по старой дружбе заняться моим делом и доказать мою невиновность.

Не знаю, чему я удивляюсь.

– И как прошло?

– Не очень. Он сказал, что, возможно, займется моим делом, если решит, что я невиновна. Я ответила, что, возможно, займусь тем, что расскажу всему свету, что он мошенник, когда смогу. Он говорил такие вещи… я не хочу этого повторять. Скажем так, что, если я открою рот, он сделает из меня детоубийцу номер один, которую будут иметь все, кому не лень.

– И тогда он поднял тему Лиззи в своей программе?

– Я знала, что он старается не ради меня.

– А что, если я скажу, что есть доказательства, основанные на тесте ДНК, что Бубба Ганз – отец твоей дочери?

Мне приходит в голову – и не впервые, – что доказательства я так и не видела.

Молчание. Что-то подсчитывает. Или изобретает новую ложь.

– Это убьет Маркуса! – Ее вопль прорезает телефонную линию. – Все это время он был рядом. Отказался давать против меня показания. Простил за то, что я впутала в нашу жизнь Челнока. Он навещает меня каждый вторник. Переводит деньги на мой счет в тюремном магазине, чтобы я могла подкупить здесь каждую мерзкую сучку. Он даже научил меня медитировать. И он верит, что я невиновна. По-настоящему верит. И он любит… любил Лиззи.

Ее голос срывается из-за мужчины, которому она изменяла бессчетное число раз. Женщины не должны таким изменять, но именно это они делают снова и снова.

– По-твоему, Маркус не знает? И Бубба Ганз не знает?

– Откуда им знать? – всхлипывает она. – Я сама только что узнала от тебя. Ты нашла ее? Поэтому ты знаешь про ДНК. Ты нашла кости Лиззи.

Глава 40

Выпрямив спину, я сижу в наушниках за кухонным столом, готовая к бою. Я избавилась от парализующего страха перед башенкой, смыла с себя вонь Брандо, резко прервала расспросы Никки Соломон о ее дочери, чтобы защитить их обеих.

От меня пахнет мылом «Слоновая кость» и маминым клубничным шампунем. Волосы наудачу, хотя это и нездорово, собраны в высокий хвост Лиззиной заколкой. Я нанесла на губы розовый блеск и надела сережки-полумесяцы. Узкое черное платье, в котором я склонялась над маминым гробом и получала премию Энни Джамп Кэннон по астрономии, облегает голые бедра.

Столько усилий ради того, чтобы выглядеть красоткой, а ведь я собираюсь сидеть за кухонным столом в одиночестве, без видео, лелея в голове безрассудный план.

Странно, но до эфира у меня осталось немного времени. Я отполировала ногти бледно-фиолетовым «Пигментом моего воображения», который нашла в ванной. Порылась в маминой шкатулке с драгоценностями, надела семь колец, полюбовалась, как они сверкают и щелкают по клавиатуре, будто серебристые тараканы.

Сейчас я сижу в виртуальной приемной Буббы Ганза, и времени до начала осталось всего ничего.

Смотрю на часы. В голове и в животе плавают рыбки.

Четыре, три, два, один.

И опять его голос, словно зараза, проникает в мой дом.

– И снова добро пожаловать, буббаганзеры и остальные американцы, на шоу Буббы Ганза на «Сириусе»! Мы вещаем из великого Техаса, и у нас есть новости о нашей бедной Лиззи…

Он резко отключается.

– Это абонент номер один? – торопливо спрашивает Жуа мне в ухо.

– Да, – выдыхаю я.

– У меня технические трудности. Вы не сможете прослушать вступление. Просто дождитесь сигнала через три минуты.

Она немедленно вырубается, оставляя меня в черной пустоте. Люди не созданы для того, чтобы сидеть тихо как мыши. Я слышу свое дыхание и сердцебиение, слышу, как пронзительно шипит слуховой нерв, как Том Петти с южным акцентом бормочет о молитвах.

Три минуты обращаются в пять. Шесть.

– Абонент номер один, – неожиданно произносит Жуа нараспев. – Вы в эфире.

– Мисс Вега, добро пожаловать на шоу, – гремит Бубба Ганз. – Интересная фамилия, Вега. Вы мексиканка?

С чего он решил, что моя фамилия Вега? Ошибка? Снова технические неполадки?

– Сеньорита? – Бубба, вежливый и неуловимо расистский. – Вы с нами?

Я вся обращаюсь в слух, осознав, что я и есть Вега. Жуа придумала для меня псевдоним, название одной из самых ярких звезд на небе. Какая развитая не по годам девушка.

– Нет, – отвечаю я хрипло. – Я не испаноязычная.

– Выходит, чистокровная местная?

Секунду я размышляю над ответом.

– Да.

Я начинаю передразнивать его манеру растягивать слова.

– Позвольте спросить вас кое о чем. Мы несколько отходим от темы выпуска, посвященного Лиззи Соломон, но мне хотелось бы проговорить эту мысль, пока люди по всей Америке ловят каждое наше слово. Что вы чувствуете, когда голливудские звезды сравнивают женщин Техаса с афганскими женщинами?

Я пропустила вступление. У меня нет контекста. Но в отсутствие других учителей я учусь у Буббы Ганза. И я знаю ответ на вопрос.

– Я чувствую злость, – отвечаю я искренне. – Женщины в Техасе не носят чадру, их не угнетают диктаторы-террористы. Мы сильные и жесткие. Достаточно жесткие, чтобы не думать, будто наши друзья должны во всем с нами соглашаться. Наши права попирают люди, которых мы привели к власти, – троечники, ковырявшие в носу на задней парте, с трудом сдавшие экзамены по естественным наукам и ставшие техасскими законодателями на полставки, потому что никто больше на эту работу не соглашался. Техас – это раздутый стереотип, потому что маргиналы лучше организованы и громче орут. Потому что в заголовки газет попадают такие, как вы, и актрисы, которые, получая «Золотой глобус», разглагольствуют о политике, а не то, что в Хьюстоне говорят на ста сорока пяти языках, или что в Техасе больше ветряных электростанций, чем в любом другом штате, или что мы находимся на передовом крае космических исследований.

Что на меня нашло? Почему бы просто не сказать, что Техас – чудесное место для жизни, несмотря на отвратительную политику? Я перестала растягивать слова где-то на фразе про ковыряние в носу. Теперь это мой голос, мой собственный. Уверена, Бубба Ганз его узнал.

Несколько секунд проходят в молчании, пока он решает, как со мной поступить.

– По-моему, это похоже на оскаровскую речь победительницы в номинации «Лучшая актриса». Ребята, кажется, у нас незваный гость. Имя первой позвонившей действительно начинается на «В», но это не Вега. Это доктор Вивиан Буше, знаменитая экстрасенс и охотница за инопланетянами, которая ощупывает стены в поисках холодного места, где спрятаны косточки Лиззи. Готов прямо сейчас поспорить на две сотни, что она и есть тот самый анонимный источник, который, как заверила меня мой продюсер, намерен раскрыть в прямом эфире имя похитителя Лиззи Соломон. Честно говоря, у меня было предчувствие, что ты позвонишь.

Слышно, что нетерпение пересиливает даже гнев, что его одурачили.

– Теперь я не аноним, – подчеркиваю я. – И когда это в последний раз ты говорил честно?

– Давай не будем ссориться при детях. Просто выкладывай, что у тебя есть про Лиззи. «Фокс ньюс», «Вашингтон пост» и «Дейли мейл» замерли в нетерпении. Думаю, что и похититель ждет не дождется где-то снаружи.

Никаких фирменных шизофренических взбрыкиваний. Бубба сосредоточен, сейчас он герой, отстаивающий справедливость и правду для одной маленькой девочки.

Самое время перестать дразнить похитителя в присутствии громадной преданной аудитории – направить корабль «Твиттера» в его бескрайнее, бесконечное море. А самой вернуться в пустыню, где я чувствую себя в безопасности. Мама всегда говорила, что безопасность не более чем иллюзия. Что зло подстерегает нас в скользкой невидимой луже, даже когда дождя нет и в помине.

– Я обнаружила имя похитителя в дневнике моей покойной матери, – говорю я. – Подробные записи их бесед. Она была его экстрасенсом. Он относился к ней как к своему психотерапевту. Желая вымолить прощение, он выложил ей все. Надеюсь, он сам сдастся полиции, чтобы его заслужить.

Разумеется, никаких записей нет. Как нет имен, кроме Гауптмана, который может оказаться намеком на похищение Лиззи, а может – на милого еврейского старичка, который горюет о покойной жене, умершей от естественных причин.

– А что с Лиззи? – перебивает Бубба. – Кости или дышит?

– Этого я сказать не могу. Но мне хотелось бы сказать миллиону твоих слушателей, что ты мерзавец.

Еще больше мне хочется сказать им, что ее отец ты, сукин ты сын.

– Нас слушают два миллиона, дорогуша. Так как же имя похитителя, ведь ты назовешь его? Ты же не хочешь, чтобы тебя сочли отъявленной мошенницей?

– Отъявленный мошенник – это как раз ты. И в качестве доказательства у меня есть запись нашего последнего разговора. Думаю, твои поклонники ее оценят.

Я швыряю наушники через всю комнату. Пусть Бубба Ганз следующие полчаса шоу повисит на своей веревке.

Разумеется, я сплела еще парочку.

Одну для похитителя.

Одну для себя.

Мой телефон разрывается на кухонном столе. Майк, Бридж, Шарп, моя начальница, коллеги, репортеры, хейтеры. Я мельком просматриваю сообщения и твиты. Жуа сообщает, что они с Элис убрались подальше. Майк бранит меня за то, что прикрепила к спине мишень. Бридж сомневается, нормальная ли я, люблю ли ее, и велит мне бежать, бежать со всех ног.

Все, что знаю я, – сила, заставляющая меня докапываться до правды о том, кто похитил Лиззи Соломон, это та же сила, которая толкает меня караулить у дома Майка в неурочные часы, уставившись на вафельную луну и слыша в ушах стук копыт.

Я поднимаюсь на парадное крыльцо маминого дома, прячась от улицы за большой колонной. Они уже собираются. Сразу после того, как я отключилась, Бубба Ганз объявил, что в семь вечера «у дома Вивви» состоится пикет в защиту Лиззи Соломон, в камуфляже и со свечами.

Группа фанатов Буббы, с головы до ног облаченных в цифровой камуфляж, разбивает лагерь в первом ряду. Интересно, способен ли хоть кто-нибудь из них понять научную концепцию маскировочной окраски? Осознать, что то, что они носят, – идея, украденная у бесконечно разнообразной природы? Зебры с их полосками, такими четкими и выразительными, что, когда они мчатся стадом, начинает рябить в глазах и хищник сбит с толку. Яркие рыжие и белые полоски тигра, которые делают его незаметным для жертвы-дальтоника.

Вот в кого я себя превратила. В жертву. Элитистку, которая оценивает, способны ли хищники разобраться в безжалостных законах природы.

Улица, по которой проезжают от силы семь машин в час, стоит в пробке. Внедорожники и пикапы паркуются на узкой улочке. В домах на противоположной стороне уже опустили ставни и загнали машины в переполненные гаражи.

Я чувствую себя выставленной напоказ. Представляю, как кто-то пересчитывает сквозь оптический прицел мои веснушки и шрамы.

Я медленно подталкиваю себя к двери, и я почти уже внутри, когда замечаю на качелях большой белый конверт. Имени нет. Еще одна угроза? Или что-то другое? Что-то важное? Стоит ли оно того, чтобы показаться им на глаза?

Я принимаю решение за долю секунды.

Из толпы раздается первобытный вопль, когда они замечают движение, промелькнувшую звездную девочку, за которой охотятся.

Я захлопываю дверь и жду, когда руки перестанут трястись, прежде чем открыть конверт. Это не то, чего я ожидала. Передо мной распечатка куста, усыпанного черными ягодами. Я встряхиваю конверт, и из него выпадает записка.

Дорогая мисс Вивви!

Вы не спросили, но я догадалась, что это могут быть за листья. Этот кустарник называется черноплодная рябина. Тетя Мириам говорит, из нее варят вкусное варенье. Надеюсь, что помогла.

Я обожаю свою подвеску. Я не сниму ее до самой смерти!

Эмм

P. S. Кустарник произрастает в Миннесоте.

Я цепляю на дверцу холодильника распечатку рядом с собственным рисунком, а также изображением призрака, сделанным рукой Эмм, и черной кляксой-супергероем с заостренными ушками работы Уилла.

Моя мама сказала Эмм, что всегда была из тех, кто лезет не в свое дело, из тех, кто вмешивается, и, вероятно, так оно и есть.

Я достаю ноутбук и забиваю в поисковую строку «пропавшую девушку из Миннесоты», хотя наверняка эти кусты растут не только там. Ничего, по крайней мере, при беглом просмотре трех первых страниц. Забиваю «подвески-шармы пропавшей девушки из Миннесоты» и нахожу историю четырехлетней девочки, съевшей декоративную висюльку на спортивной обуви и умершей от отравления свинцом.

Я вызываю в памяти снимок браслета с подвесками. Глубоко вдыхаю, призывая темнейшую землю, чернейшую ночь.

Никакого запаха. Картинка статична, негибка, не открывается.

Я вижу, что Брандо пишет сообщение, пока я борюсь с физикой и реальностью, пытаясь выйти за пределы рамки.

Почти одновременно кто-то молотит кулаком в дверь.

– Вивви. Не усложняй. Впусти меня.

Тихо, настойчиво.

Как и Бубба Ганз, Джесс Шарп кажется еще свирепее, когда сдерживает гнев, а не орет во всю глотку. Не сомневаюсь, если я не открою, через несколько минут он вышибет дверь.

Мои глаза прикованы к сообщению Брандо. Я перечитываю его еще раз, пишет он с ошибками.

– Вивви. – Громче. Еще один удар.

Я открываю дверь, и он влетает внутрь, чуть не сбив меня с ног. Взгляд упирается в кулон-звездочку в глубоком декольте моего черного платья.

– А где Майк? – спрашиваю я с ехидцей. – И глаза подними.

– Майк отстранен от твоего дела.

Теперь его глаза сверлят меня насквозь.

– Моего? Меня в чем-то подозревают? Это дело Лиззи, а не мое.

– У тебя действительно есть дневник с именем похитителя?

– Нет.

Он качает головой:

– Забавно, как легко стать подозреваемой, если вмешиваешься в ход расследования и неоднократно незаконно проникаешь на место преступления. Моего босса уговорили продлить твою охрану еще на одну ночь. Слышишь этих хихикающих крыс на лужайке? Они лучше защитят тебя от похитителя Лиззи Соломон, чем три патрульные машины, которые будут дежурить у твоего дома. Но рано или поздно крысы найдут новую пищу. Они всегда так делают. А ты останешься одна, сама по себе. Ты понимаешь это, Вивви? Сегодня вечером мы должны покончить… со всем этим. Ты должна рассказать мне все, что знаешь. Абсолютно все.

Вот оно как. Сама.

– Я все понимаю, – говорю я. – Спасибо, что присматриваешь за мной. Хочешь «Доктора Пеппера»?

Мое радушие, похоже, выводит его из равновесия. А еще тонкий нейлон платья, облепившего меня, как горячая глазурь, когда я разворачиваюсь в сторону кухни.

– Хорошо выглядишь, – неловко замечает он. – Собиралась куда-то?

– Решила, что немного женской силы не помешает. Может, виски с «Доктором Пеппером»?

– Достаточно «Доктора Пеппера». Я понял.

Он идет за мной и замирает как вкопанный перед холодильником. Маленький толчок, благодаря любезности Эмм, сторонницы вмешательства. Шарп срывает с холодильника рисунок аронии.

– Почему у тебя это на холодильнике? Почему ты это нарисовала? Почему изучаешь?

– А почему тебя это волнует? Боишься того, что я могла бы узнать? Или увидеть?

Я хочу, чтобы онсказал хоть что-нибудь, что угодно, что заставит меня ему доверять, – убедил бы меня, что, хоть он и темный рыцарь, я могу на него положиться.

Пусть убедит меня довериться ему и, не сходя с места, признаться, что Лиззи жива. Я попрошу его о помощи. Я помогу ему.

Шарп резко отворачивается, открывает холодильник, срывает кольцо с жестянки. Когда наши глаза снова встречаются, его похожи на черный камень.

– Мне нужно принять душ, – говорю я небрежно. – Хочу смыть с себя Буббу Ганза. Чувствуй себя как дома. Может быть, отыщешь смельчака из доставки пиццы, который бросит вызов толпе? И да, я согласна. Пора нам с этим покончить.

В ванной я включаю душ. Натягиваю свой черный костюм – штаны для йоги, футболку, беговые кроссовки. Выбрасываю из окна спортивную сумку, закидываю рюкзак на плечо.

Я астрофизик, который разрабатывал стратегию спасения людей из космического корабля. Ошибка думать, что у меня нет запасного варианта.

Джип ждет в переулке, где я припарковала его, услышав призывный клич Буббы Ганза после шоу.

Надеюсь, засорившаяся ванна будет полна только наполовину, когда Шарп обнаружит мое исчезновение.

Глава 41

Сообщение от Брандо такое же срочное, как и безграмотное.

Слушал шоу. Знаю что ты лжошь. В опасности.

Готов расказать. Без Шарпа. Черес час. У меня.

Непонятно, кто в опасности, я или он. До смешного короткий срок, чтобы добраться туда в час пик. Ни Шарпа, ни копов, словно мы актеры в плохом криминальном сериале.

Однако сейчас меня волнует только то, что он готов рассказать. Поэтому я объезжаю три полуприцепа и втискиваюсь на парковку между двумя белыми фургонами, потрепанными жизнью, состоявшей из сомнительных перевозок и доставок. Если верить моим часам, я опоздала на десять минут, когда постучалась в дверь с номером 212.

Ответа нет. Я гадаю, не валяется ли Брандо, умудрившийся встретить смерть раньше сестренки, в луже крови, показывая судьбе средний палец. Я стучу еще раз, и дверь распахивается.

Глаза Брандо налиты кровью, то ли от алкоголя, то ли от слез, может быть от того и другого.

Он втаскивает меня внутрь за локоть и запирает дверь на засов.

Вспышки. Шелби, проглоченная больничной койкой, подключенная к капельнице. Джесс Шарп с безумным лицом, вода хлещет через край ванны, словно водопад. Мама качает головой над хрустальным шаром. Ничего хорошего. Я вытаскиваю телефон из рюкзака, тыкаю в экран.

– Серьезно? Решила позвать подмогу?

Брандо хватает телефон, отключает и бросает в раковину. Дверь туалета с грохотом распахивается.

Я из последних сил пытаюсь сохранить бесстрастное выражение лица. Напоминаю себе, что родилась с оружием помощнее, чем все пистолеты в этой комнате.

Напарник Брандо, который выскакивает из туалета, невысок, с брюшком, средних лет. От шеи и вниз на нем полосатая рубашка со стойкой, брюки цвета хаки и дорогие, но поношенные мокасины. Профессионал. Похититель Лиззи. Я знаю это интуитивно.

Выше шеи на нем оранжевая лыжная маска, одна прорезь для глаза перекошена. Брандо опустил все свои дешевые жалюзи, поэтому деталей не разглядеть. Лампочка в углу отбрасывает слабый треугольник света.

Чуть ниже того места, где насос качает мой адреналин, я ощущаю смутную благодарность. Этот человек не хочет, чтобы я видела его лицо. Возможно, он не собирается меня убивать?

Он хватает один из пистолетов со столика, рассыпая карты по полу. И направляет его мне в грудь.

Сердце пускается в бешеный галоп. В чем причина паники? Однажды психотерапевт задал мне, двенадцатилетней, этот вопрос, словно беседовал с Сартром.

– Что за дела, чувак? – орет Брандо. – Я сказал, чтобы ты не трогал мое оружие.

– Мои соболезнования твоей утрате, – обращается ко мне мужчина в маске. – Мне нужен дневник твоей матери.

Если бы тот психотерапевт сейчас был тут, я спросила бы его, был ли он когда-нибудь под прицелом? Слышал ли, как призрачная девочка рядом с тобой, словно на пижамной вечеринке, всю ночь зовет маму, а потом ты видишь, как безликий незнакомец швыряет ее в бездну глубиной в десять лет и тысячу миль. Я сказала бы ему, что паника – это хаос, а страх – адреналин, но ни то ни другое тебя не спасет. Я сказала бы ему, убирайся к черту из моей головы.

– Нет никакого дневника, – говорю я. – Я его выдумала.

– Брандо, помоги ей вспомнить, куда она положила дневник.

Его голос приглушен маской.

– Я говорил тебе, что не подхожу для таких дел, – заявляет Брандо. – Что на шоу она блефовала. Я привел ее сюда, чтобы ты убедился, она такая же безобидная, как ее мамаша. Отпустим ее сейчас? Могу я получить свои деньги? Их хватит на три сеанса химиотерапии.

Последняя часть специально для меня. Оправдание в надежде, что я куплюсь. Даже смешно.

Мужчина в маске задыхается, дергает за отверстие для рта. Если он сорвет маску, начнется совсем другая игра.

Мне нужно спешить.

– Зачем ты похитил Лиззи? – спрашиваю я. – Она жива?

Мне нужно знать, будет ли он изворачиваться.

– Не провоцируй его, ладно? – Брандо встревожен. – Может, погадаешь ему бесплатно? Чувак, она может предсказывать будущее. Держу пари, в этом деле она даже лучше мамаши.

– Я тебе погадаю, – соглашаюсь я. – Только ты должен опустить пистолет, чтобы я взяла тебя за руку.

– Давай, – рычит он.

– Так это работает, – уговаривает его Брандо. – Она к чему-нибудь прикасается. А потом что-то говорит.

Это не всегда так.

– А мы сделаем так, – рычит мужчина в маске. – Я не буду опускать пистолет, а еще мы будем держаться за руки. Брандо, толкай ее сюда.

Брандо колеблется, прежде чем подтолкнуть меня вперед. Мужчина в маске хватает меня за руку, разворачивает, прижимаясь грудью к моей спине и приставляя пистолет к шее. Его теплое дыхание отдает кофе.

Теперь я стою лицом к Брандо. На его лице написано раскаяние.

– Делай свой лучший выстрел, Вивви Буше, – приказывает мужчина в маске. – Прежде, чем я сделаю свой.

– Я не могу… трудно быть медиумом… с пистолетом у горла.

Снова неправда.

Образы мелькают так быстро, что их трудно разобрать. Но среди них нет лица мужчины, которое прячется под маской.

– А ты постарайся, – говорит он.

– Сегодня с утра ты выпил четыре чашки кофе, – выпаливаю я. – Ты боишься летать. Ты ненавидел свою мать.

Мужчина в маске швыряет меня на стул. Теперь пистолет направлен мне в голову.

– Скажи ему что-нибудь… позитивное… ну, ты понимаешь, о нем самом, – умоляет Брандо.

– Ты похитил Лиззи и посадил ее в серую машину, – яростно выпаливаю я. – Арендовал ее в месте, название которого начинает на «А».

– «Авис», Аламо, нетрудно догадаться. Я ненавижу свою мать. Тоже мне редкость. Не хочу умереть в крутом пике? Что, черт подери, в этом особенного?

– Ты сказал Лиззи, когда сажал ее на заднее сиденье, что поведешь ее есть мороженое с горячей помадкой.

Молчание.

– Очень горячей помадкой. Торт-мороженое. С присыпкой. Без вишни.

– Ты думаешь, я все это помню?

– Я думаю, ты помнишь каждую секунду того дня.

– Вероятно, Астерия записала в своем дневнике каждое гребаное слово, которое я ей сказал.

– Нет никакого дневника.

– Я не похищал Лиззи. Я просто выстроил ее жизнь заново. Я имел на это право.

Вот оно.

– Отдай. Мне. Этот. Дневник. – В его голосе растущая паника.

Брандо тоже это слышит. Время с шипением сдувается.

Я предугадываю движение Брандо, решившего взять все в свои руки, прежде чем он его совершает. И мужчина в маске тоже угадывает. Теперь его пистолет направлен на Брандо.

В моей голове мелькает лицо Шелби, хрупкая жемчужинка, покоящаяся на больничной подушке.

Я не думаю. Я встаю у него на пути.

Пуля, словно раскаленный кинжал, свистит рядом. Моя голова откидывается к стене.

Брандо стоит у карточного стола и шарит по нему рукой в поисках пистолета.

Второй выстрел. Третий. Человек в маске оседает на пол, пистолет, словно черепаха, переворачивается.

Я смотрю похитителю Лиззи глаза в глаза, наши щеки прижаты к грязному линолеуму. Его веко дергается, словно он не может решиться, сдаться или умереть. Кровь заливает пространство между нами. Уродливое темное пятно расползается по его оранжевой нейлоновой маске.

Моя кровь? Или его?

Всхлипывая, Брандо переворачивает меня на спину.

Позади нас с грохотом распахивается дверь. Голос Шарпа. Он отталкивает Брандо, хватает его за шею.

– Эй, чувак, – говорит Брандо. – Тебе нужен не я, а парень на полу.

– Мне насрать. Пистолет сюда. На пол лицом вниз.

Шарп стоит надо мной на коленях, орет в рацию и умоляет меня не отключаться. Он откидывает волосы от моего лица, розовый пот капает с моей головы ему на рубашку.

– Ты выключил воду? – бормочу я.

– Не разговаривай, – приказывает он мне.

Еще одна тень заслоняет свет от входной двери. Испуганное лицо Майка внезапно оказывается в нескольких дюймах от моего лица.

– Вивви, Вивви.

Мое имя звенит у него во рту, как хрусталь. Я хочу заверить их обоих, что со мной все в порядке. Но губы отказываются шевелиться.

– Я с ней разберусь, – рычит Шарп на Майка. – А ты займись теми двумя.

Мужчина в маске пугающе недвижим. Брандо громко и судорожно всхлипывает.

Майк переворачивает мужчину на спину и надевает ему наручники. Сдергивает маску. Лицо под маской в крови. Майк лезет в задний карман его брюк за бумажником, вынимает права.

Я сознаю, что все это время Шарп прижимает меня к себе. Просто я не чувствую его рук.

– Сукин сын, – изрекает Майк.

– Ты его знаешь? – спрашивает Шарп.

– Да уж знаю. И ты знаешь.

– Где эта чертова «скорая»? – спрашивает Шарп. – А, не важно.

Шарп поднимает меня с пола. Это последнее, что я помню.

Глава 42

Девушка с браслетом украшает мои хлопья «Чириос» черными ягодками, уверяя, что они помогут мне уснуть. Я проваливаюсь сквозь зеленую компьютерную матрицу, переступаю через твиты в джунглях «Твиттера», ползаю по стенам особняка Соломонов, подбираю телефоны, которые не звонят, и пистолеты, которые не стреляют.

Я просыпаюсь, вижу лицо Бридж и капельницу в сгибе моего локтя.

– С возвращением, Вивви.

Я дотрагиваюсь до ее щеки:

– Ты настоящая?

Бридж улыбается:

– Не имеет значения, настоящая ли я. Даже если ты единственное разумное существо во всей вселенной, даже если жизнь начинается и заканчивается с Вивиан Роуз Буше, а мы – просто часть твоего прекрасного, сложного сна. Потому что ты, Вивви, чудо. И ты самодостаточна.

Тот же ответ, слово в слово, она дала, когда мне было восемь, задолго до того, как между нами разверзлась темная пропасть.

– Я скучаю по тебе, Бридж.

– И я по тебе. Ты не представляешь, как сильно.

Я снова поднимаю руку, на этот раз чтобы нащупать комок бинтов на голове. Она отводит мою руку.

– Оставь бинты в покое. Я должна многое тебе рассказать.

– Пуля застряла у меня в мозге? – шепчу я.

Бридж мотает головой:

– Тебе очень повезло. Пуля задела висок. У тебя небольшой перелом черепа и серьезное сотрясение мозга от удара головой о стену…

Я читаю на лице Бридж продолжение фразы.

– А в чем мне не повезло?

– Когда они сделали МРТ, то обнаружили сюрприз… Крошечную тень в мозгу. Размером с ягоду черники.

– Опухоль. Как у мамы, – заявляю я категорично.

– Не как у мамы, Вив. Скорее всего, опухоль доброкачественная. Возможно, она у тебя в мозгу уже много… лет.

– И?

– Невролог говорит, что, пока опухоль стабильна, она не возьмется ее удалять. Сказала, если опухоль не изменится и не вырастет, она не смертельна. Это загадка. Как ты. Крошечная скрытая луна. Но невролог хочет понаблюдать за тобой еще несколько дней. Сделать кое-какие анализы.

Бридж снова колеблется.

– Когда ты была без сознания – под морфием – ты много чего наговорила. Ты так измучилась, Вив. Я думаю, тебе стоит… выбросить из головы Синюю лошадь. Пожалуйста, не пойми меня неправильно. Мы с Майком считаем, что у нас все наладится. – Она замолкает. – Во всех смыслах.

Это странно, потому что в своих наркотических снах я не помню стука копыт. И это больше, чем все остальное, заставляет меня сжиматься от ужаса.

То, что я не помню ее, не означает, что Синяя лошадь ушла из моей жизни. Напротив, это может значить кое-что похуже. Вдруг она совсем рядом, преодолела столько миль, что ей больше не надо скакать галопом. Может быть, она просто ждет, ждет в последний раз, когда луна снова пойдет на убыль.

Я сжимаю руку Бридж и выдавливаю улыбку. Внезапно кружится голова.

– Как Шарп нашел меня?

Слова растягиваются, словно густой сироп.

Бридж показывает свой телефон.

– Приложение для определения местонахождения у меня в мобильном. Похоже, ты устала. Наверное, это все морфин внутривенно.

– Кем был… тот мужчина… под маской? – невнятно бормочу я.

И уплываю прежде, чем Бридж успевает ответить.

Когда в следующий раз я открываю глаза, на стуле рядом с моей кроватью сидит Майк. Знакомая картина. На долю секунды я задумываюсь, неужели мне одиннадцать? Прошло всего несколько часов после того, как я вытолкнула Майка из-под колес, а все, что было потом, – впечатляющая, захватывающая воображение кома. Наша история любви еще зарождается. Только моя нога не торчит в воздухе, как тогда. И у Майка в те годы не было таких затравленных глаз, щетины, как у бездомного, и в руке он не держал стаканчик кофе, похожего на табачную жижу.

– Бридж знает, где ты? – бормочу я слабо.

– Знает. Я дал ей передохнуть. Сейчас она дома, наслаждается заслуженным сном вместе с твоим племянником.

– Как долго я пробыла в больнице?

Он смотрит на часы:

– Почти восемнадцать часов. Бридж не хотела оставлять тебя в одиночестве и решила, что ты не уснешь спокойно, не узнав об аресте.

Как великодушно с ее стороны нам довериться.

– Правда или вымысел, – мягко произносит Майк.

Новый поворот в нашей старой игре.

– Правда.

– Лиззи жива.

– Правда, – признаю я тихо.

– Ты должна была мне рассказать, Вивви. Лиззи, она же Элис Макбрайд, сейчас в участке. Они с сестрой сами пришли туда после того, как увидели по телевизору в аэропорту, что в тебя стреляли. Их родители уже летят сюда. Мы делаем собственные анализы ДНК. Но Элис – это Лиззи. Родимое пятно у нее на плече такое же, как на снимке, который ее мать сделала больше десяти лет назад.

– Прости. Я чувствовала, что не смогу… что все пойдет по-другому, если я…

Он поднимает руку:

– Я знаю. Ты твердишь об этом с тех пор, как мне стукнуло четырнадцать: все мы – струны случайной музыки, возмущающие молекулы в воздухе, которые изменяют судьбу, не испорти мелодию, бла-бла-бла. Маркус Соломон чуть тебя не застрелил, Вивви.

Похоже, я ослышалась.

– Что?

– Похититель Лиззи. Маркус Соломон. В тот день он прокрался в собственный дом и увез Лиззи на арендованной машине.

Несомненно, это вымысел.

– Этого не может быть.

Я должна была почувствовать, разве нет?

– Теперь, когда его поймали, Маркус не затыкается. Теперь он адвокат, которого приковали наручниками к больничной койке, отказывающийся от защиты. Маркус узнал, что Лиззи не его биологическая дочь, спустя несколько месяцев после того, как они с Никки купили особняк. У него были проблемы с плоскостопием, и врач обнаружил врожденный дефект хромосом, то есть Маркус был бесплоден. Он решил ничего не говорить Никки.

Мой затуманенный мозг переваривает услышанное.

– Он навещает Никки в тюрьме каждый вторник, – говорю я. – Он всегда был на ее стороне. Один из немногих.

– И наслаждался контролем, впервые в жизни. Никки без конца ему изменяла. С тех пор как родилась Лиззи, она периодически намекала, что хочет развода и будет бороться за полную опеку. Будучи специалистом по семейному праву, Маркус прекрасно понимал, что, не являясь биологическим отцом, он никогда не получит опеку над Лиззи. Поэтому он задумал отомстить. Нанял адвоката по тайным усыновлениям, своего приятеля по юридической школе в Оклахоме, и тот показал ему фотографию семейства, которое согласилось удочерить Лиззи, не задавая лишних вопросов.

Я трясу головой:

– Он дежурил в особняке, ждал, что Лиззи вернется. И при этом понимал, что ждать бессмысленно. Как же так?

– Ломал комедию? Хотел сам себя наказать? Мы нашли в его телефоне номер твоей матери. Пьяным он исповедовался перед ней, как перед священником, и уверяет, что все ей рассказал. Включая точное местонахождение Лиззи, вплоть до улицы, на которой она жила. Маркус годами следил за Лиззи. Однажды даже посетил школьный концерт, на котором она выступала.

– Они играла Одри в «Магазинчике ужасов»^[574].

Я даже слышу, как она выкрикивает: «Внезапно, Сеймур!»

– Что?

– Да ерунда. – Просто еще одно маленькое, бесполезное знание. Еще одна «О» или «Э» в моей голове. – Но у Маркуса было алиби, – настаиваю я. – Я прочла об этом в деле.

– Все верно, – говорит Майк. – Мы облажались. Детективы, которые расследовали это дело, нашли трех свидетелей. И отец, и сестра Маркуса подтвердили, что он был рядом с ними у смертного одра его матери. То же самое заявила медсестра. Отец умер. У медсестры зависимость от азартных игр. Сестра отказывается с нами разговаривать.

Он вскакивает.

– Ты не спросила про Брандо. Я хочу, чтобы ты выдвинула обвинение. Он тебя подставил.

– Нет, – поправляю я его. – Я сама себя подставила.

Я ищу глазами больничный браслет Шелби. Кто-то снял его, заменив на другой, с моим именем. Впервые я четко вижу ее будущее. У нее седые волосы, и она качает на качелях внучку.

– Я хочу, чтобы ты подумала об этом, когда твои глаза перестанут щуриться от боли. – Майк поднимает стул и аккуратно ставит в угол. – Я ухожу. У двери дежурит полицейский. Газетчики как с цепи сорвались. В прессу просочилось, что Бубба Ганз – отец Лиззи. Ты не могла бы такое сочинить.

Майк вынимает из заднего кармана конверт:

– Шарп просил тебе передать.

Он кладет конверт на столик рядом со стаканом апельсинового сока, запечатанного фольгой.

– Не знаю, что между вами двумя происходит, – говорит Майк, – и не уверен, что хочу знать. Только будь с ним осторожна. Он отличный полицейский. Но себе на уме. Бридж как-то назвала его «бутилированной бурей». Точное описание. Женщинам такое нравится. Надеюсь, ты не из их числа.

Ревность? Предупреждение? Если тебе есть что сказать, скажи. Хочешь спасти меня, так спаси.

Не последовать ли мне тому же совету? Признать, что Синяя лошадь – не спортивный автомобиль? Что это зверь куда более расчетливый, настойчивый и смертоносный, чем какой-то кусок металла? И что Майку ни в коем случае нельзя терять бдительность.

Майк уже почти у двери. У меня ощущение, будто голова забита цементом.

Я с трудом могу ее повернуть. И даже когда это мне удается, слова не хотят выговариваться.

Как, почему, что, когда – машинальные вопросы, которые задаст коп об убийце, о Синей лошади. Но я не сумею ответить ни на один из них.

Я откидываюсь на спину, дверь со щелчком закрывается. Протягиваю руку к конверту, вскрываю его.

Поздравительная открытка от «Холлмарк». На лицевой стороне Снупи обнимает Чарли Брауна. Внутри надпись: «Выздоравливай поскорее!»

Внизу Шарп что-то накорябал.

Мы еще с этим не покончили.

Еще ниже он небрежно обвел лассо свое имя.

Я не уверена, сердечко это или петля.

Глава 43

Сплю и просыпаюсь. Сплю и просыпаюсь. Опухоль размером с ягоду в моем мозгу изучается неврологами и сложными медицинскими приборами, словно бесценный сверкающий сапфир. Еще они наблюдают за сотрясением мозга и трещиной в моем черепе, однако с меньшим увлечением. Несколько дней в больнице выливаются в неделю. Я – «интересный случай».

От Марка никаких вестей. И от Шарпа. И от Синей лошади.

Однако, стоит мне закрыть глаза, девушка с браслетом тут как тут, теребит браслет, настаивает, что теперь ее очередь.

Каждое утро Бридж в образе идеальной старшей сестры появляется в моей палате, чтобы поочередно читать мне вслух «Великолепные руины» – выбор месяца ее книжного клуба – и «Сговор остолопов»^[575], потому что эта книга неизменно заставляет меня смеяться. Бридж подарила мне новый телефон, но по нему можно только звонить.

Она отвлекает мое внимание от «Твиттера» и теленовостей, отклоняет запросы СМИ, отвергает любые предложения случайных людей и законных представителей бизнеса, желающих получить консультацию экстрасенса, которая раскрыла дело Лиззи Соломон. Насколько в охоте за Лиззи меня вела интуиция? Насколько это напоминало линии, соединяющие звезды в созвездие?

Обсерватория заказала громадный букет из звездчатых георгинов и лилий, который стоит на окне, заслоняя мне ночное небо. Моя начальница прислала сообщение, в котором просит меня ни о чем не беспокоиться. Это непросто. Вселенная не будет терпеливо дожидаться моего возращения. Свет древней цивилизации начинает выскальзывать из моих ладоней. Я это чувствую. Возможно, мне придется ждать пять, десять, двадцать лет или целую вечность, чтобы он снова мне подмигнул.

Взгляд скользит по приставному столику, заваленному благодарственными письмами сотен поклонников Лиззи, которые верят, что именно я ее спасла.

Мне хочется сказать им, что я не спасала Лиззи, просто помогла в поисках правды. А слово «правда» означает конец всему – неверный термин, имеющий в спектре все оттенки серого.

Только на третий день Элис убеждает полицейского впустить ее.

Девочка осторожно присаживается на край кровати и оценивающе меня разглядывает.

– Ты выглядишь не так ужасно, как пишут. Я пришла поблагодарить тебя, что не стала с ними говорить. И за то, что рисковала ради меня жизнью. Детектив рассказал мне, что ты сделала. Тот, в классных ботинках.

– Тебе незачем меня благодарить, Элис. Как твои дела?

Элис разглаживает складки на моем одеяле, чтобы занять руки. Совсем как Бридж.

– Знаешь, моя мать и сестра перестали между собой разговаривать. Отец нанял адвоката, который берет пятьсот долларов в час, чтобы бороться с Никки Соломон за опеку в суде. Бубба Ганз отрицает, что я его дочь, называет ДНК культом вуду, говорит, что моя семья охотится за его деньгами и что весь свет должен благодарить Бога за то, что он раскрутил это дело и в итоге оно оказалось раскрытым. Моя сестра – кстати, ее зовут Джойс, а не Жуа – устроила мне тайный звонок с Никки. Как дочь я ей сочувствую, но Никки – это нечто. Боюсь, когда закончится судебная волокита и ее выпустят, она будет звонить мне по десять раз на дню. А еще я боюсь, что она предъявит на меня права.

Ее пальцы перебираются с одеяла на запястье, нащупывая сплетенный из ниточек браслет, которого там больше нет. Надеюсь, он покоится на дне гостиничной корзины для мусора.

– Кому понравится быть так называемой дочерью Маркуса Соломона? Я все время думаю про библейского царя Соломона. Как он испытывал тех двух женщин, что поссорились из-за ребенка, и предложил им разрубить ребенка? Именно это сделал Маркус. Разрубил меня напополам.

Она с трудом сдерживает слезы.

– Но есть и хорошая новость, – шепчет она. – Я познакомилась с бабушкой. Мамой Никки. Она говорит, что не была идеальной матерью. Но бабушка она замечательная. Испекла печенье и принесла мне в гостиницу. Хочет научить меня вязать. Сказала, что я красивая, как только меня увидела, и я поверила ей, как не верила никому. Говорит, Никки запретила навещать ее в тюрьме, поэтому каждую неделю она молилась за нас у моей могилы на кладбище. Странно звучит. У моей могилы.

Я похоронила там прядь своих волос. И металлический полумесяц.

– Я видела твою бабушку на кладбище в день твоего рождения, – подтверждаю я. – Возможно, эта банальность – не то, что ты хотела бы услышать прямо сейчас, но моя мама всегда говорила, что не следует искать смысла во всем плохом, что с нами случается, но все плохое, что с нами случается, требует осмысления. Хотелось бы верить, что это так.

Элис разглядывает ровные пики и спады на моем сердечном мониторе.

– Надеюсь, у меня получится. Но моя мама, та, что меня удочерила, и которая, как я думала, никогда мне не солжет, вовсе не считает себя виноватой. Оправдывает все, что случилось. Они с папой сказали, что удочерение было немного… немного сомнительным, но что меня им послал сам Бог, потому что у мамы было подряд шесть выкидышей, к тому же их уверили, что с ребенком плохо обращаются. Когда они меня забирали, моя голова была обрита налысо. Теперь я знаю: это сделали, чтобы никто меня не узнал. Адвокаты пытаются устроить сделку о признании родителями вины, чтобы их не посадили за использование подозрительных каналов при удочерении. Я думаю, они действительно понятия не имели, что я – это Лиззи. Вот так-то.

Они вытирает соплю под носом. На ее лице полуженщины-полуребенка застыла боль.

– Почему я чувствую себя виноватой? – обращается ко мне Элис. – Почему у меня такое чувство, будто я должна перед всеми оправдываться? Прости, что вываливаю все это на тебя. Просто у нас с тобой есть… есть связь. Когда я впервые увидела тебя в твоем доме, мне показалась, я тебя узнала. Не твое лицо, узнала тебя. Я сошла с ума?

– Не думаю.

– Я всегда чувствовала себя не такой, как все. Как будто отдельно от своей семьи. С каждым годом становилось все хуже. Возможно, это меня сломало. Возможно, осознание того, кто я теперь, еще меня сломает. Я всегда буду пряничной девочкой, кости которой замурованы в стене жуткого старого особняка. Что бы сказали люди, узнай они, что я стояла на полу особняка и не могла вспомнить, с чего все началось? В социальных сетях уже появились теории заговора.

– Воспоминания редко ведут себя хорошо, – осторожно отвечаю я. – Как и мои… видения. В половине случаев воспоминания – всего лишь игра воображения и опьянение. Почти у пятидесяти процентов первое детское воспоминание ложно на все сто. Тут ты точно не одинока. Три года – возрастная граница для памяти. Ты должна дать себе передышку.

– Значит, ты тоже не помнишь ничего из своего детства.

– Со мной все по-другому. Я помню слишком многое.

– Что мне делать? – шепчет она. – Ты можешь… увидеть что-нибудь… про меня?

– Не сейчас. И не так. Если задать прямой вопрос, ответа, скорее всего, не дождешься. Пытаешься наколдовать голубя, а выходит воробей или стрекоза. Голубь появится, когда захочет. Но у меня есть соображения насчет того, что тебя ждет. Ты распутаешь этот новый клубок отношений. Пройдешь курс психотерапии, который поможет гораздо меньше, чем время – много времени, – которое потребуется для того, чтобы ты исцелилась. Ты вырастешь сильной, Элис. Уверена, куда бы ты ни пошла, люди, которые любят тебя, последуют за тобой.

– Спасибо, – говорит она. – За то, что выслушала. За то, что меня увидела. – Она, внезапно успокоившись, откидывается на спинку стула. – Я слышала, скоро тебя выписывают. Чем займешься?

Мимо ее милого личика я смотрю на звездчатые цветы на подоконнике, поникшие, увядающие.

– Я собираюсь найти пропавшую девушку, которой повезло меньше, чем тебе, – отвечаю я.

Я свободна. По крайней мере, от больничных оков.

Моя голова по-прежнему похожа на яйцо, которое безжалостно колотили. Я открываю дверь в мамин дом, и меня встречает легкий лимонный аромат эфирного масла, которое Бридж называет «воздушным леденцом». Кажется, на призраков, которые встречают меня обычно, оно подействовало, как спрей на ос.

Пока я была в больнице, Бридж прислала свою любимую, доверенную и чрезвычайно практичную домработницу. Больше никаких хрустальных шаров, разбросанных по кухне, никаких полусгоревших свечей и просроченных чайных листьев, никаких старых газет и недоупакованных коробок, о которые можно споткнуться, – теперь все это где-то в другом месте, выброшенное недрогнувшей рукой. Каждая поверхность сияет. Все занавески отдернуты, чтобы пропускать солнечный свет.

Бридж лично забила холодильник вкусными домашними обедами, фруктами, газировкой, свежевыжатыми соками и сырами из шести стран мира.

Она убрала с моей кровати рваную простыню, заменив ее комплектом постельного белья из любимого бутика с роскошным количеством нитей на квадратный дюйм, и купила специальные подушки, чтобы во сне голова была приподнята. Разложила на прикроватном столике все мои таблетки.

Мы обе понимали, что в ее доме мне не выздороветь. Мы с Майком все еще подвешены в воздухе. Его второй визит в больницу вместе с Бридж был полон недомолвок. Я твердо знаю, что тот поцелуй на крыльце был нашим последним, и в то же время уверена: нам еще долго предстоит жить в сухом, исполненном неловкости мире.

Невролог велела мне оставаться в городе по крайней мере еще месяц, чтобы исключить неожиданные побочки от сотрясения мозга. Она решительно высказалась против немедленного возвращения в пустыню к работе, напомнив мне, что единственная больница в Биг-Энде обслуживает двенадцать тысяч квадратных миль.

Что до опухоли, то невролог все еще сомневается. Сейчас никаких операций; возможно, никогда. Будем наблюдать.

Набираюсь смелости спросить:

– Вы уверены, что опухоль не может вызвать слуховых или зрительных галлюцинаций? Голосов?

– Маловероятно, – отвечает она, после чего интересуется: – Вы не потеряли номер психиатра, который я вам дала?

– Нет, не потеряла.

Следующие четыре недели я играю по правилам и считаю дни. Восстанавливаю отношения с сестрой. Собираю «Лего» с племянником, играю в шахматы с Эмм. Перед тем как прогнать таблеткой девушку с браслетом, я обещаю ей, что она будет следующей. Борюсь с накатывающей временами ослепляющей головной болью и тошнотой.

Со злорадным удовольствием наблюдаю, как Буббу Ганза с его трибуной разносят в интернете. Элис выступает с публичным заявлением, с ней рядом сестра и родители, и ее речь безупречна. Милая, потерянная, безусловно заслуживающая доверия.

Любимое оружие Буббы Ганза обратилось против него, его жизнь развалилась на части из-за правды об одной четырнадцатилетней девочке.

Отныне он – беспокойный центр десятков конспирологических теорий. Будто бы он всегда знал, что является отцом Лиззи, и использовал ее похищение ради рейтингов. Будто он пытался сбежать в Англию, где живет его отец, но королева объявила ему пожизненный запрет на въезд. Будто он пытался сбежать в тайную колонию Илона Маска на Марсе, но пожизненный запрет ему объявили инопланетяне. Будто бы он съел сома-гея и теперь крутит роман с Тедом Крузом.

Несмотря на все это, я продолжаю верить, что Бубба Ганз понятия не имел, что Лиззи – его дочь.

Пока «Твиттер» бушует, полиция продолжает за мной приглядывать. Полицейский-огородник ежедневно совершает патрульный рейс мимо моего дома, снабжая меня пакетами с перцами или бамией и прогнозом погоды, если я к нему подхожу.

Майк вечерами проезжает мимо на патрульной машине, надвинув бейсболку на лоб, как будто я его не узнаю. Шарп проносится среди ночи, сопровождаемый низким мачистским рокотом своего пикапа, прекрасно понимая, что его я узнаю.

Я стираюсь из людской памяти, как сон в пастельных тонах. Самая большая проблема на моем газоне – это нашествие кротов. Соседи машут мне руками от своих почтовых ящиков и приносят суп тако, кукурузный хлеб с халапеньо, квадратики техасского листового пирога на бумажных тарелках, прикрытых фольгой, грудинку барбекю от Тревиса Хейма. Техас любит белые шляпы.

Я сосредоточиваюсь на восстановлении.

Представляю, как трещина на моем черепе затягивается, словно молния на куртке, а ягода черники в мозге съеживается, как изюминка.

Шарп – он не отпускает меня.

Каждый день я думаю о том, что ощущала, когда его палец скользнул по моему запястью и он посочувствовал моим драконам. Как он пришел за мной к Брандо задолго до того, как переполнилась ванна. Как выглядела его рубашка, забрызганная моей кровью.

Каждую ночь я прокручиваю в голове все тревожные вопросы к нему. Пропавшая девушка, которую он не может отпустить. Лассо в его пикапе и исчезнувший мужчина по прозвищу Челнок. Предупреждение Майка про бутилированную бурю. Уверенность Никки, что Шарп – опасный заклинатель змей. И подвески, рассыпанные, как умирающие звезды, одна из которых сейчас у меня на шее.

На тридцатый день я встаю рано, собираю вещи, загружаю их в джип.

В семь утра вбиваю в навигатор адрес в двадцати девяти минутах езды от дома.

Я размышляю.

Каким долгим и в то же время коротким бывает путь к тому, чтобы со всем этим покончить.

Глава 44

Это Бридж рассказала мне про дом Шарпа на окраине города. Дом стоит на границе нетронутых земель, а линия горизонта Форт-Уэрта маячит вдали. Его жилище, сказала мне Бридж, просто коробка, в которой он прячется во время дежурств.

Дом в стиле испанских тридцатых, оштукатуренный, с терракотовой крышей, стоит на проселочной дороге. За ним прячется металлический сарай неопределенного возраста.

Пикап Шарпа припаркован у закрытых ворот с надписью «Дорога Эмбер», которые ведут к изрытым пастбищам. Соседей нигде не видать. Бридж сказала, что Шарп владеет по меньшей мере сотней акров, пятьюдесятью головами крупного рогатого скота, парой лошадей. Однажды она была здесь с Майком на полицейском барбекю.

«Красивый вид», – призналась Бридж.

Я гадаю, чем он тут занимается.

Ездит верхом, починяет изгороди, возится со скотом.

Копает, закапывает, рубит.

Охота, забой, лассо.

Когда Шарп открывает дверь, волосы у него еще мокрые после душа.

Глаза, как всегда, непроницаемы. На щеках играют желваки. Все мои страхи и сомнения, все слова, которые я репетировала, куда-то улетучиваются.

Не говоря ни слова, Шарп втягивает меня внутрь. Пинком закрывает дверь.

Он берет меня на руки и зарывается губами в шею. Мне смутно кажется, будто я плыву по темному прохладному коридору – босые пятки шлепают по кафелю, красная закорючка в раме висит на стене, – ощущая, что никогда не чувствовала себя такой защищенной и никогда не была так безумно напугана.

Он опускает меня на середину кровати, нежно и осторожно кладет на подушку мою голову. После этого никаких нежностей. Он задирает мою рубашку, тычется носом между грудями, просовывает руку мне под спину, расстегивая бюстгальтер.

Впервые за месяц, а может быть, за всю жизнь, каждый дюйм моего тела испытывает жажду сильнее, чем мой мозг. Сейчас я могла бы умереть или стать счастливее, чем когда-либо в жизни.

– Поговорим? – Мое дыхание прерывается. Его руки уже стягивают с меня джинсы. – Покончим со всем этим?

– Нет, – отвечает он. – Не покончим, а начнем.

У других мужчин уходили недели, чтобы разыскать все мои шрамы, но Шарп справляется с первого раза. Он проводит по ним руками, губами. Впитывает каждый дюйм моего тела, прежде чем отворачивается и засыпает – его спина, словно гора, снова нас разделяет.

Голая, я выскальзываю из кровати и иду в ванную, задвинув за собой амбарную дверь. В облицованной черной плиткой душевой могли бы разместиться четверо. Потрескавшийся бетонный пол. Громадные серые полотенца. Утренний свет пробивается сквозь стеклянные кирпичи, обрамляющие потолок.

Я включаю свет над раковиной и разглядываю себя в зеркало – довольные глаза, щека, покрасневшая от его щетины, новый шрам на виске, подвеска на шее. В какой-то момент она была у него во рту.

К его двери я подошла в футболке и джинсах. Сейчас я не уверена, где их искать. Я обвожу пальцем крылья трех бабочек в прозрачной эпоксидной смоле, впечатанные в столешницу, – самый женственный предмет в его душевой.

Меня немного беспокоит эта коллекция. Умом я понимаю, что большинство бабочек живет всего несколько дней, но в глубине души надеюсь, что он не похитил ни одного из них и нашел этих бабочек там, куда они отправляются умирать.

Что он не поймал их сачком, не сложил в конверт и не запер в морозилке на медленную смерть.

Именно так поступил бы ученый.

Я включаю душ первой попавшейся кнопкой. Вода обжигает кожу, снова заставляя каждый нерв трепетать. Я не удивлена, когда дверь отъезжает и он проскальзывает мне за спину.

Его телефон звонит, когда мы вытираемся.

«Это с работы, срочно», – сообщает он.

Я говорю: «Выберусь сама».

Он сжимает мою голову так, словно она держится на тоненькой птичьей шее. А его прощальный поцелуй, кажется, проникнут искренним чувством.

Неужели это всерьез?

Натягивая футболку через голову, я слышу, как хлопает дверь. Мотор заводится, когда я обнаруживаю свое белье между матрасом и спинкой кровати из грубой сосны. Его отсутствие оставило тревожную, всепоглощающую тишину.

Я не могу найти в рюкзаке расческу и роюсь в одном из ящиков в ванной. Провожу зубьями по спутанным волосам, и от каждого рывка по спине пробегает дрожь.

Мой взгляд падает на бабочек.

На этот раз я вижу не только красивые крылышки.

Я вижу их тела.

Только вместо тел у них свинцовые пули.

Они не дают мне покоя, эти бабочки-пули.

Подскажи, где искать.

Она молчит.

Дом не так уж велик, но это все же не кабина пикапа.

Я убеждаю себя, что времени предостаточно, хотя на самом деле это не так. Снаружи ждет металлический сарай и по меньшей мере сотня акров земли.

В ванной я обнаруживаю крем для бритья и бритвенные принадлежности, зубную пасту и шампунь, дезодорант и зубную нить, большую упаковку презервативов и старую коробку с «Тайленолом». Ни мусса, ни одеколона, ни освежителей воздуха, вызывающих рак.

Простой, бесхитростный парень этот Шарп.

Я не успела разглядеть спальню, была как в тумане. Зато теперь раздвигаю шторы и оглядываюсь. Двуспальная кровать с изголовьем из необработанной сосны. Белые простыни. Никаких украшательств. На стене напротив кровати большой телевизор. На полу терракотовая плитка в испанском стиле. Под кроватью тонкий слой пыли.

Шкаф и туалетный столик ненамного информативнее. Два дорогих костюма, четыре рубашки с крахмальными воротничками, три галстука, четыре пары ботинок, кроссовки, ковбойские шляпа и кепка, джинсы, спортивные шорты, трусы, носки и целый ящик футболок, демонстрирующих любовь к столице Техаса Остину, Turnpike Troubadours, Вилли и The Smashing Pumpkins^[576].

Ни часов на прикроватном столике, ни личных фотографий. Одна зарядка. Запасная, ничего подозрительного. Слабое раскаяние, воспоминание о его языке. Но это меня не останавливает. По коридору мимо произведения современного искусства в виде красной закорючки я захожу в маленькую спальню, затем в другую, еще меньше. Холод кафеля и песок с ранчо под ногами.

Белая штукатурка, железные изголовья, старые стеганые одеяла, пустой антикварный столик, ванная, которую не мешало бы обновить лет двадцать назад.

В гостиной на двух больших южных окнах шторы задернуты, это задняя часть дома, подставленная солнцу.

Когда я поднимаю шторы, красота бесплодной земли, ее бесконечность почти сбивают меня с ног. Это у нас с ним общее, и меня переполняет чувство вины и надежда.

Солнечный свет пробуждает к жизни чудесные красно-синие оттенки прекрасного мексиканского ковра. Я обхожу потертый коричневый кожаный диван.

Два кресла, обитые яркой золотистой тканью, стоят по сторонам каменного очага. Над камином – огромный карандашный рисунок винтажного седла работы невероятного Маршалла Харриса^[577]. Замысловатый предмет говорит о любви и одержимости, это история о самой большой драгоценности давно умершего ковбоя.

Я отворачиваюсь, исполненная решимости найти Шарпа.

Компьютера нет. Наверное, в пикапе. Или в городской квартире.

Остается кухня. Окно закрыто пленкой, плитка за газовой плитой отодрана, пол наполовину поднят, одна стена полностью снесена. На уголке валяется молоток.

Самой плиты нет, только из стены торчит газовый шланг. На пластике стола стоят старая микроволновка и видавшая виды кофемашина «Неспрессо». В шкафчиках – две уродливые глиняные кружки ручной работы, набор черных тарелок и мисок. Я открываю холодильник. Пиво, специи в ассортименте, оттаивающий кровавый стейк.

Открывая морозилку, я задерживаю дыхание.

Никаких бабочек.

Что я упускаю?

Я сижу на краю его кровати и размышляю об отпечатках пальцев. Его на моих. Мои везде. В ящиках, на спинке кровати, невидимые отпечатки на нитях его пиджаков. Я в панике рылась в ящиках, не заботясь, как это будет выглядеть со стороны.

Я заставляю себя вернуться, разложить все по местам, насколько помню первоначальный замысел. Задергиваю шторы в гостиной и спальне, снова превращая дом в пещеру.

Застилаю кровать, подтягиваю углы, взбиваю подушки, пока кровать не начинает напоминать гостиничную.

Что-то не так. Что-то неправильно в этой идеально заправленной кровати, на которой мы почти идеально занимались любовью.

В ярости я разрушаю порядок. Швыряю подушки на пол, срываю одеяло и простыни.

Задыхаясь, смотрю на голый матрас. Вспоминаю нашу первую встречу с Шарпом. Фотографии, которые он разложил на столе, раскрытое дело, попытка меня проверить.

Убийца, сказал тогда Шарп, хранил под матрасом выпускной портрет убитой им девушки, пока фотография не начала орать ему в ухо и он не перестал спать. Кажется, ему нравилось рассказывать мне эти страшилки. Почему?

Поднимать этот матрас – все равно что тянуть слона. Я вытягиваю его на треть, когда обнаруживаю кожаную папку. Тяжелую. С таким же замысловатым тиснением, как на седле, и двумя инициалами: Э. Ш.

Когда я поднимаю ее, внутри что-то дребезжит.

Застежка-молния разрывает тишину.

Я открываю папку, как книгу.

Самая большая драгоценность Шарпа.

Глава 45

Папка заполнена сокровенными тайнами девушки с браслетом.

Она была художницей. Причем талантливой.

Каждая картина и рисунок в папке подписаны крошечной буковкой«Э», как и та красная закорючка в раме, которая висит в коридоре. Интересно, почему Шарп выбрал именно ее, чтобы повесить на стену.

Я листаю страницы с абстрактными штормами, сюрреалистическими шестимерными лунами, фантастическими единорогами и автопортретами, отражающими смену ее настроений – от милых улыбочек до безумно расширенных глаз и орущих ртов.

Она делала селфи кистью. Я сразу понимаю, что девушка, которую она видела в зеркале, и та, со снимка под козырьком в пикапе Шарпа, один и тот же человек. Мне помогает то, что она подписывала автопортреты: «Я».

Ее черно-белый рисунок Шарпа очень подробный, очень реалистичный. Плоской стороной карандаша она ловит тьму в его глазах. Он разрывает поверхность бумаги, словно входит в комнату во плоти.

Мне попадается простой белый конверт, заклеенный сзади скотчем. Мне потребовалось три попытки, чтобы открыть клапан ногтем.

Ее браслет с подвесками сыплется мне в ладонь, как легкий дождик. Буква «Э», единорог, бабочка.

Я оставляю матрас там, докуда успела дотянуть. Папка лежит на полу. Кровать в полном беспорядке.

Желание бежать, бежать куда глаза глядят, нарастает.

Часть 3

В этой необъятности нет и намека на то, что откуда-то придет помощь, чтобы спасти нас от самих себя.

Карл Саган «Бледно-голубая точка», речь, прочитанная в 1990 году

То, что свет открывает, есть опасность, то, чего он требует, есть вера.

Джеймс Болдуин

Глава 46

Я хочу оставить все позади: Шарпа с его манией, пропавших девушек и их крики о помощи, Буббу Ганза и его одержимость заговорами, Майка и зловещую, затаившуюся Синюю лошадь, ягодку в моем мозгу, которая заставляет меня сомневаться во всем, что касается меня самой.

Я успеваю проехать семь из девяти часов пути в сторону пустыни, прежде чем отправляю Бридж сообщение. Я умоляю ее не давать Шарпу мой адрес и не говорить Майку, что меня нет в городе. Обещаю ей позвонить «с вершины». Она велела мне уехать, и я подчиняюсь. Затем я выключаю телефон.

Мое убежище в горах посреди пустыни не отмечено ни в гугл-картах, ни в складках бумажной карты Шарпа. После Алпайна сети больше нет. Одним глазом я слежу за счетчиком проеханных миль, другим – за пейзажем, который напоминает мне, что я всего лишь крохотное пятнышко на вселенской временной шкале, точка в конце предложения чернового наброска.

Маршрут после Алпайна отличается безумной геометрией – налево через 2,7 мили после железнодорожного переезда, направо через 22,6 мили после крутой развилки, налево через 1,7 миль за сломанным знаком съезда с трассы и через 2,3 мили по грунтовой горной дороге, поворот на которую даже я порой умудряюсь пропустить.

Я говорю редким посетителям, что им нужен полный привод и хорошие шины, чтобы, проехав три четверти пути в гору, не разворачиваться, когда дорога превращается в лавину камней. И через десять минут верхушка моей крыши покажется на фоне великолепных облаков.

Меня можно найти и другим способом, но это требует неимоверных усилий: откопать документ с моим именем, разыскать сантехника, который чинил мне раковину, или людей, с трудом расчистивших дорогу к моему дому, мою страховую компанию, удачливых ловцов дронов, операторов 911, которым потребуются данные GPS, чтобы вас найти.

Шарп наверняка решит подключить местных копов, но те привыкли держать язык за зубами и давно живут по собственным правилам.

Потому что люди обычно не селятся в национальном парке Биг-Бенд в одиночку, если только не бегут от чего-то нехорошего. Брат Унабомбера прятался здесь, когда его затравила пресса.

Преступники и невинные, попавшие под программу защиты свидетелей, мужья и жены, преследуемые бывшими, мини-наркобароны, за голову которых назначена награда, – здесь всплывает не меньше историй, чем видов обитающих в этой местности птиц, а птиц тут больше, чем где-либо в континентальной части Соединенных Штатов.

Биг-Бенд – отличное место, чтобы спрятаться, но охотников немного, потому что здесь жарко, сурово и одиноко. Люди живут на невостребованной земле в палатках, под самодельными навесами для машин, сквоттерствуют под палящим солнцем безжалостной пустыни, пока не находят вариант получше. Я же, напротив, задержалась здесь надолго, потому что хочу быть как можно ближе к Вселенной и как можно дальше от голосов. Здесь у моих призраков больше вероятность заблудиться и меньше – нанести мне визит. Я живу в мире со змеями, свиньями-пекари и рысями.

Однако, когда, закончив подъем, мой джип судорожно вздыхает, солнце почти село, и я совершенно не чувствую в душе мира.

На протяжении пятисот миль в ушах стоял непрерывный грохот.

Шарп не успокоится, пока не вернет браслет.

Я выпрыгиваю из джипа и медленно разворачиваюсь, впитывая любимый вид, панораму плато, гор и неба. На небе уже выступили первые звезды. Дом стоит в полной изоляции, такой же, каким я его оставила, современный, простая архитектура на фоне первобытного ландшафта. Огромные стеклянные окна, вагонка из кедра, стальной сайдинг с ржавой патиной, который, впрочем, никогда не ржавеет, гибрид солнечных батарей и телескопических антенн на крыше.

Бывший владелец был в бегах и сам вбил сваи для четырехкомнатного дома в доломитовую породу, сам соединил доску и металл в причудливую головоломку.

Он заполнил дом качественной бытовой техникой, установил гранитные столешницы, отшлифовал полы, вставил потрясающие окна, пропускающие вой пустынных ветров.

Его не пугала дорога, от которой глаза лезли на лоб, а внутренности выворачивало наизнанку.

Электричества не было. Современная пещера должна была работать на солнечных батареях и пропане, а дождевые стоки собирали воду, которой хватало для двухминутного душа.

Его почти все устраивало, пока ему снова не пришлось бежать, потому что настойчивый преследователь шел по пятам.

Тот человек продал мне дом за наличные, довольно дешево. Я всячески пыталась оправдать эту возмутительную покупку. До обсерватории от моего нового дома был всего час езды.

К тому же я могла внести улучшения.

Что я и сделала, потратив все свои сбережения. Я реинвестировала сюда каждый доллар из каждого гранта, каждого тура, каждой консультации и лекции. Я превратила дом из птичьего гнезда в сложный вычислительный центр, чтобы заклинать оттуда космические божества.

И, только подписав контракт на покупку дома, узнала, что провести электричество на вершину горы обойдется в тридцать три доллара за фут. А еще мне потребовались бы разрешения от всех землевладельцев, собственность которых пересекала бы линия электропередач. Землевладельцы были разбросаны по Соединенным Штатам и даже не подозревали, что являются таковыми – потомки первопоселенцев, не сумевших получить разрешение на строительство дороги и забросивших свою собственность более века назад, да и документы на нее были давно утеряны.

Впрочем, в комплекте к дому шло одно весьма важное и счастливое обстоятельство, которое связывало меня с цивилизацией, – вышка сотовой связи с другой стороны горы.

Связь отличная. Помедлив, я включаю телефон. И оставляю включенным ровно столько, сколько требуется, чтобы написать Бридж, что я добралась. Затем стаскиваю стул с веранды и сажусь на краю обрыва, откуда открывается вид на дорогу далеко внизу.

Довольно долго я слежу, но не замечаю фар, свернувших в мой поворот.

Я провела дома тревожные сорок восемь часов, включая телефон раз в день меньше чем на минуту. Никаких вестей ни от Шарпа. Ни от Бридж. Ни от Майка.

Днем я продолжаю рыскать в сети в поисках чего-нибудь о пропавшей за последние двадцать лет девушке с браслетом. Безуспешно. Либо она не стала газетной сенсацией, как Лиззи, либо эту деталь копы утаили от прессы.

По ночам я сомневаюсь в своем импульсивном решении переспать с Шарпом. А после стащить браслет. Я умоляю его хозяйку, хорошенький призрак, сказать мне, что делать с браслетом, но она не отвечает. Я не сплю, пока глаза не становятся как свинец в мамином пистолете, который лежит рядом с кроватью.

Впервые в жизни я боюсь ночи. И не хочу глядеть вверх.

Не хочу смотреть в небо ни просто так, ни вооружившись телескопом, ни даже после сообщения, что фонд продлил мой проект на два месяца и немного удлинил срок разрешения на использование спутника. Это значит, что не все еще потеряно.

Я разглядываю кромешную тьму за громадными окнами и чувствую дрожь.

Ночь тебя найдет.

Так говорил один из моих любимых профессоров.

Он преподавал поэзию, не физику. И поэзия, и физика несут погибель.

Завтра мои звезда и планета снова сойдутся. Мне придется поднять голову и подавить изнуряющую панику, если я хочу и дальше продвигать свою карьеру, которая сейчас, как никогда, на взлете. Какая ирония, что я стала примером того, как сходятся реальное и фантастическое. В интервью «Вашингтон пост» моя начальница назвала меня «символом единства нашего времени».

В полночь я заставляю себя провести пробный тест. Я раскладываю на твердой земле одно из маминых стеганых одеял, как та девочка в Вирджинии, которая выскальзывала из кровати, чтобы побыть наедине с небом. Неосознанно я улеглась тогда почти над телом Лизы Мари Прессли, молодой женщины, зарытой на заднем дворе нашего съемного дома.

Ее могила – место, где я узнала, что ночное небо похоже на меняющуюся картину импрессионистов. Что оно требует пристального внимания и много-много терпения.

Нельзя просто поднять глаза и сразу все увидеть.

Придется ждать.

Каждые десять минут мои жалкие человеческие глаза все явственнее различают новые звезды, проступающие на небе. Я устраиваюсь поудобнее. Мне потребуется два часа, чтобы увидеть целиком явление Млечного Пути, слой за слоем звезд и звездной пыли – зрелище, от которого замирает сердце.

Метафора для многого в нашей жизни.

Ботинок Шарпа в нескольких дюймах от моей головы – это первое, что я вижу, прежде чем он выступил из тьмы целиком. Ботинок совсем рядом с новой трещинкой в моем черепе. Я вскакиваю.

Должно быть, он припарковался у поворота и прошел оставшуюся часть пути пешком, чтобы я не услышала.

Глава 47

Мы с Шарпом стоим в одном из самых темных мест на планете. Лица его я не вижу, но ботинок узнала сразу. Свет в доме выключен, чтобы не мешать мне наблюдать за небом и ради экономии солнечной энергии.

Он ни за что не разглядел бы мою плоскую тень, если бы не дал глазам немного привыкнуть. Может быть, долго прятался в сумерках и ждал наступления темноты. Или весь день наблюдал за мной в мои незанавешенные окна. Или даже целых два, в пустынном камуфляже, змея, крадущаяся по пустыне.

Шарп подходит ближе.

Браслет на моем запястье, словно кошачий колокольчик, бренчит, когда я бросаюсь к дому.

Он перехватывает меня у двери. Я несколько раз сильно бью ему в голень.

Каким бы силачом я его ни считала, он еще сильнее.

Я думаю обо всех укромных местах на двухстах тысячах миль пустыни Чихуахуа, где он может похоронить меня вместе со своей тайной, в чем бы она ни заключалась. Койоты съедят меня на обед и разбросают мои косточки, и Бридж никогда не сможет меня похоронить. Я вижу, как птица клюет мою крошечную опухоль и улетает, зажав ее в клювике.

Он заводит мои руки за голову, держа меня за запястья и прижимая спиной к двери.

– Я не убивал ее, – рычит он. – Если это именно то, о чем ты думаешь.

Он отпускает мои руки. Отступает назад. Я потираю кожу в том месте, где одна из подвесок впилась в запястье, когда Шарп вдавил меня в дверь. Думаю о пистолете под кроватью. Или о том, что, если бы он посторонился, я знаю тропинку, где можно спрятаться в кактусах.

– Этот браслет принадлежит моей сестре. – На секунду Шарп умолкает. – Принадлежал, – поправляет он сам себя.

В моем мозгу возникает видение головы, которая погружается во тьму. Я не могу сказать, песочная ли это могила или водяная. Отшатываюсь назад. Я не знаю, чему верить.

– Я не хотел к тебе подкрадываться. На полпути у меня спустила шина, поэтому остаток пути я проделал пешком. Майк объяснил мне, как ехать. Сказал, что они с Бридж были тут пару раз, помогали тебе обустроиться. Сказал, что дорога сюда та еще. По-моему, он ее переоценил. Майк велел мне… все тебе рассказать. Пожалуйста, дай мне объясниться.

Я еле заметно киваю.

– Моя сестра пропала двенадцать лет назад, когда училась на втором курсе Техасского университета. Она возвращалась из клуба в общежитие в одиночку. Было два часа ночи. Уличная камера зафиксировала, что она решила срезать дорогу, пройдя через стройку. Больше ее никто не видел. Она просто исчезла.

– Кроме… браслета.

– Я до этого доберусь. Четыре года спустя – за тысячу миль отсюда – двое полицейских из Миннеаполиса остановились помочь байкеру, у которого спустило колесо на известной живописной трассе. Один из полицейских отошел отлить и под кустом аронии нашел браслет. В нескольких ярдах валялся ее студенческий билет. Коп оказался парнем ответственным и вбил ее имя в систему. Когда обнаружилось, что удостоверение принадлежит моей сестре, признанной без вести пропавшей в Техасе, ФБР организовало расследование.

– Ее имя. Оно тоже начинается на «Э».

– Да, верно.

Его глаза загораются, когда он видит, что, возможно, сумеет до меня достучаться.

– Ее звали Эмбер. Глаза у нее с самого рождения были янтарного цвета. Она с детства собирала шармы. На браслете осталось всего несколько штук, недостающие обнаружили разбросанными на протяжении десяти миль вдоль той же трассы. Криминалисты использовали металлодетекторы. Я вижу, как она выбрасывала в окно шармы, словно хлебные крошки, в надежде, что я найду ее. На них нашли ее кровь и частицы кожи. Предполагают, что она срывала их ногтями. – Он отворачивается, всматривается в пустыню. – Рассказывать про нее тебе, да любому, равносильно признанию, что домой она не вернется. Я хочу найти ее. Я твердо намерен ее найти. Но не уверен, что готов узнать все… подробности. Не то чтобы я не верил, что ты можешь их разглядеть, напротив, как раз этого я и боюсь.

Когда он заканчивает, я знаю: это правда, похожая на рваную рану.

– Прости, что считал тебя обманщицей, – говорит Шарп. – Ты была права, для меня обычное дело – показывать снимок браслета на случайных допросах по делам о пропаже женщин. Это мой способ поддерживать на плаву расследование, когда боссы велят мне его прекратить, говоря, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Тот снимок помогает мне не опускать руки. Я надеюсь увидеть в глазах узнавание, заметить необъяснимый нервный тик. Ты была первой, выбравшей этот снимок. Я не сомневался, что Майк намекнул тебе – хотел, чтобы я поверил, будто ты способна найти Лиззи Соломон. Это бы нас сблизило.

– Майк знает про твою сестру, – говорю я тихо.

– Один из немногих. Однажды мы с ним совершили паломничество к тому кусту аронии. Он всегда считал, что мне решать, рассказывать чужим эту историю или нет. Он знает, что я выкрал браслет из вещественных доказательств. Я был не в своем уме. Инспектор сжалился и вымарал мое имя из журнала посещений. Я чуть работу не потерял.

Я гадаю, рассказывал ли он кому-нибудь столько – и так откровенно – о своей жизни.

– Ладно, – буркаю я. – Я тебе верю.

Мы по-прежнему не двигаемся с места. Шарп откашливается.

– Ты живешь в каком-то космическом корабле. Сколько заплатила?

– Половина денег от моего отца, мучимого чувством вины, отца, которого я никогда не встречала. Он вице-президент корпорации в Вирджинии, у него прекрасная семья. Оказалось, это он был анонимным спонсором, который учредил трастовый фонд на мое имя сразу после той аварии с Майком. В старших классах я считала, что это подарок от семьи Майка. А маме хотелось, чтобы я так думала. В восемнадцать я получила письмо, в котором говорилось, что все не так.

– Ты с ним встретилась?

– Условие траста – что я не буду искать с ним встречи. Хотя я не стану ни утверждать, ни отрицать, что направляла подзорную трубу на окна его гостиной. Что тут скажешь? Кажется, меня преследуют мужчины с темной энергетикой. Вроде тех, кто заменяет пулями тела прекрасных бабочек.

Он делает удивленное лицо.

– Это не я. Бабочек сделала Эмбер. Подарок на день рождения. «Пуля с крыльями бабочки» – одна из моих любимых песен The Smashing Pumpkins^[578]. Я хотел, чтобы дух сестры жил в моем доме. Она была из тех странных и удивительных людей, которые, увидев на обочине сломанную газонокосилку, говорят: а давай разберем ее и соорудим камин. Тебе бы она понравилась. Любому, не только тебе.

Я преодолеваю разделяющие нас шесть футов. Снимаю браслет с подвесками и вкладываю ему в ладонь.

– Я хочу быть честной, – говорю я. – Если ты ждешь от меня ответов про Эмбер, то ты зря проделал такой долгий путь. Я каждую ночь перебирала, как четки, подвески на браслете твоей сестры. Она молчит. Даже если я покину свое убежище, перестану принимать таблетки и навещу куст аронии… не знаю, смогу ли я помочь. Единственное, в чем я уверена…

– …что она мертва, – заканчивает за меня Шарп. – Вот ты и сказала. Коп внутри меня знает, что это так. Брат не уверен… на сто процентов. – Он запинается. – Я уже решил было тебя не искать. Открыл карту, чтобы изучить маршрут Майка на бумаге. И там был твой отпечаток.

– Отпечаток?

– Пятно краски, когда ты развернула мою карту на заправке. После того, как Барби разукрасила твой джип из баллончика. Твой отпечаток был примерно на этом самом месте. – Он широко разводит руками, как бы обводя мое место посреди пустыни. – Мне показалось, это приглашение. Ну или мне просто хотелось так думать.

Он проводит рукой по моей щеке.

– Я здесь не ради Эмбер. Я здесь ради тебя. Хочешь знать, когда я передумал – когда провалился в твой чудесный разум и не смог оттуда выбраться? В тот момент, когда ты сказала тому придурку, что, по-твоему, рай – это путешествие на атомах водяных молекул к лепестку орхидеи. Это была бабочка-пуля, прямое попадание. Правда, красота и справедливость летают на тонких крылышках. Как все в этой жизни, что достойно защиты.

Девять месяцев спустя

Эпилог

Синяя лошадь

Мои плечи горят, ступни стали ярко-розовыми, в волосах песок, и они хлещут по моему телу, словно веревки.

Это великолепно. Майк за рулем катера, широко улыбаясь, разрезает озеро на белые пушистые ленты.

Бридж убеждает недовольного Уилла, что надеть спасательный жилет, в котором тот умирает от жары, – единственный способ продолжить плавание. Я рукой нащупываю подвеску на шее, досадуя, что забыла ее снять, надеясь, что не потеряю.

Все познаваемо, даже если мы этого никогда не узнаем. Теперь я знаю гораздо больше. Ответ на вопрос, откуда взялись наши с Эмм подвески, хранила Мэри. Это были подарки от моей мамы. Еще один, для Бридж, просто не успели доставить, потому что Мэри до сих пор не нашла ее адрес. Мама просила Мэри подбросить их анонимно после того, как умрет, чтобы мы ощутили, как волшебен и таинственен потусторонний мир.

Это многое говорит о том, как сильно мама верила в собственную посмертную власть. Это также можно назвать странным совпадением, а можно и не называть, – наконец-то она подарила нам с Бридж подвески-шармы, о которых мы просили с детства. И Эмм, ее третьей дочери, смотревшей на звезды без нашего багажа и видевшей истину в листве.

Никки перевезла свои пожитки в особняк, где пережидает, пока судебная система рассмотрит ее прошение о помиловании и праве посещать Элис. Маркус признал себя виновным в похищении и покушении на убийство и, по слухам, заявил, что «в Хантсвилле безопаснее, чем снаружи, где разгуливает моя бывшая».

Другая его бывшая, Бет, живет, любит и смеется рядом с хорошим парнем в соседнем трейлере, в два раза шире прежнего. Я отказалась выдвигать обвинение против Брандо. У его сестры ремиссия, которую можно назвать чудом и которая сохранится до глубокой старости. Когда мне удалось ее навестить, я шепнула ей об этом на ушко.

Бубба Ганз, о, этот нанял четырех адвокатов, таких же лощеных и скользких, как он сам.

Джесс Шарп теперь мой. По выходным мы перемещаемся туда-сюда между нашими пыльными мирами и занимаемся любовью.

Я изучаю причал в двухстах ярдах от нас. Шарпа пока нет. Он присоединится к нам после смены.

Уилл между тем умудрился незаметно для матери расстегнуть спасательный жилет до половины. Я протягиваю руку, чтобы застегнуть его обратно.

Моя сестра смотрит в другую сторону и вопит. В то же мгновение лодку словно разрывает на части, как будто на нее падает бомба. Краем глаза я вижу подростка за рулем моторки, которая на полной скорости врезается в нас, и я, словно в замедленном кино, смотрю, как вверх подлетают тела.

Я в воде, захлебываюсь, во рту вкус крови. Обе лодки вращаются, ни одна не утонула. Подросток мощным кролем плывет к причалу.

Над нашей лодкой возвышается только голова Уилла. Я бросаюсь к нему, вода сопротивляется при каждом толчке. Я хватаюсь за борт и ласково пытаюсь его успокоить. Уилл ошеломлен, ревет, но, похоже, цел и невредим.

– Милый, сиди на месте и не двигайся. Я попробую найти папу и маму.

Мой собственный спасательный жилет наполовину разорван и мешает мне плыть. Я спонтанно решаю его снять. Надеюсь, мои ноги, которые когда-то удерживали меня на воде в течение двух часов, на месте.

Я отплываю на пятьдесят футов от лодки, в панике оглядывая воду.

Горизонт качается и кружится. Щель в моем черепе сверлят ледорубом. Я не вижу ни Майка, ни Бридж. Наконец я замечаю их обоих. Майк тянет Бридж к причалу. Она висит на нем мертвым грузом.

Вероятно, Майк заметил над водой мою голову и фигурку Уилла в лодке.

Он рассчитывает на меня. Я это знаю.

– Тетя Бибби! – орет Уилл в панике.

Я перевожу взгляд на лодку. Она начинает крениться. Головы Уилла больше не видно. Глотая воду, я выкрикиваю его имя.

Майк на причале, делает Бридж искусственное дыхание, слишком далеко, слишком занят и перепуган, чтобы услышать меня. Других лодок поблизости нет. Мои руки становятся резиновыми змеями, когда я плыву обратно, молясь, чтобы Уилл лежал на дне лодки.

Она пуста.

Я не вижу другой борт, и у меня кончаются силы бороться с волнами. Я огибаю лодку, лихорадочно ища глазами его оранжевый жилет. Жилет подпрыгивает на волнах в нескольких футах. Я не вижу, под ним ли маленькое тельце Уилла.

Когда я добираюсь до жилета, он наполовину снят, а лицо Уилла под водой. Я хватаю его за голову, он выныривает и начинает откашливаться. Волны плещутся вокруг, пытаясь утащить нас на дно, к Челноку. Чтобы держать его лицо над водой и доплыть до берега, мне требуется вся моя сила, вся воля.

Бридж раскинулась на причале, но она в сознании. Майк наклоняется, чтобы подхватить Уилла из моих рук. И в мгновение, когда наши взгляды встречаются, между нами все решено. Над водой торчали две головы. Моя и Бридж. Он сделал правильный выбор. Он выбрал Бридж.

Благодаря этому мы все выжили. Майк отворачивается к Уиллу, который все еще отплевывается.

Опустошенная, я сползаю обратно в озеро. Адреналин ушел. Руки не слушаются. Вода заливает нос. Глаза.

Последнее, что я вижу перед тем, как уйти под воду, – синие морские коньки, рисунок по нижнему краю Уиллова жилета.

В день, когда столкнулись лодки, звезды были на месте, просто невидимые глазу. Луна, обрезанный желтый ноготь на ноге. Марс и Венера, крошечные бриллианты, ровно там, где должны быть.

Число двенадцать означало полдень, а не полночь.

Синие морские коньки на спасательном жилете моего племянника подтверждают, что момент был тот самый. Все это время я смотрела не в ту сторону. В черное небо, вместо того чтобы смотреть в синее.

Мне суждено было спасти не Майка, как я думала. Мне суждено было спасти его сына, который еще не родился, когда мы впервые встретились.

Ученый мог бы сказать, что я экстраполирую совпадения. Но я сама ученый, а истину не удержать силой тяжести.

Я не могу объяснить, почему верю в то, что Дирижер наверху всем управляет. Не только на небе, отдавая ежесекундные приказы небесным телам.

И здесь, внизу.

Рука, которая вытащила меня из озера две недели назад, сейчас обнимает меня за талию. Я даже не слышала, как Джесс вошел в комнату. Когда он сделал это впервые, я почувствовала, что стало меньше пространства, воздуха, меньше меня. Теперь я чувствую, что меня стало больше.

– Спокойной ночи, – шепчет Джесс одними губами мне в ухо.

Он закрывает за собой дверь спальни, а я приступаю к работе.

Это похоже на потерю сознания. Вокруг тьма, за исключением круга у меня перед глазами размером с четвертак. Я смотрю сквозь туннель в прошлое с надеждой на будущее.

Небесные тела в движении. Подстроить азимут телескопа, отрегулировать диафрагму, сменить оптический фильтр, переключить частоту связи.

Посекундные команды в режиме реального времени. Компьютеры мигают, когда спутник сбрасывает данные.

В этом огромном пространстве нет места ни для чего другого. Лжи и заговоров. Убийц и сожалений.

Изломов человеческой природы.

Есть только танец, который танцует Вселенная.

Вспышка света, которую еще нужно найти.

Джулия Хиберлин Тайны прошлого

Посвящается Стиву, который читает мне

Глава 1

Несмотря на свое название, Пондер,^[579] штат Техас, с населением одна тысяча сто один человек, не лучшее место для размышлений. За исключением четырех месяцев в году, здесь слишком, мать его, жарко, чтобы думать.

Но это хорошее место для того, чтобы затеряться. Как сделала моя мама тридцать два года назад. И тот факт, что она успешно скрывала это от всех, кто ее любил, делает ее чертовски хорошей лгуньей. Не знаю, что это говорит обо мне.

В детстве бабушка предсказывала мне будущее, чтобы удержать на месте. Я очень живо помню тот августовский день, когда красный столбик термометра на заднем крыльце дополз до отметки сорок. Пот щекотал меня под коленками, тонкий хлопковый сарафан прилипал к спине. Мои ноги болтались туда-сюда под кухонным столом, не доставая до пола. Бабушка лущила фасоль в размеренном, успокаивающем ритме. Я смотрела на высокий стеклянный графин с ледяным чаем, в котором плавали листики мяты и четвертинки лимона, и жалела, что не могу в него нырнуть. Бабушка обещала, что гроза из Оклахомы собьет жару после обеда. Вентилятор сдувал со стола карты, а я хихикала и прихлопывала их на место.

Те предсказания давно позабылись, но я до сих пор помню надрывную радость моей мамы, которая играла концерт Баха, послуживший фоном для нашего разговора.

Два года спустя, худший день моей жизни. Я помню в основном холод. Мы с бабушкой стояли в затемненной приемной похоронной конторы, и кондиционер над окном гонял по моим рукам мурашки. Лучи сентябрьского солнца пытались пробиться сквозь шторы. Снаружи было около тридцати градусов жары, но я мечтала о шубе. Мне хотелось лечь и больше никогда не вставать. Бабушка сжала мне руку, словно прочитав мои мысли. Мерле Хаггард просигналил нам из своего пикапа и скрылся. Я могла слышать, как в соседней комнате плачет мама.

Вот такой я и помню маму — присутствующей, но отсутствующей.

Я не такая. Когда я рядом, люди обычно в курсе.

Мне говорили, что у меня странное имя для девушки, что я любопытная, что я слишком хрупкая, чтобы носить пистолет. Первые два утверждения — правда.

Мне говорили, что странно любить одновременно Вивальди и Джонни Кэша, что я слишком белая для Техаса, слишком стройная для любительницы фаст-фуда, что мои волосы слишком длинные и прямые, что выгляжу я как балерина из Нью-Йорка, а не как бывшая чемпионка ковбойских чемпионатов. (В Техасе Нью-Йорк — всегда ругательство.)

Мне говорили, что моей сестре Сэди и мне не стоило бить Джимми Уокера в пятом классе, потому что он до сих пор плачется об этом психологу.

Мне говорили, что детство в Пондере должно было быть идеальным, с белым штакетником и всякими такими делами. Я отвечала, что лучше знакома с колючей проволокой и могу подтвердить это шрамами на животе.

Я очень рано узнала, что в мире все не такое, каким кажется. Милый мясник из «Пиггли Виггли», который оставлял кости для наших собак, избивал свою жену. Младшая сестра королевы школьного выпускного на самом деле была ее дочерью, которую та родила в седьмом классе. Вот какова жизнь.

В городках вроде Пондера все знают твои секреты. По крайней мере, так я думала раньше. Я никогда не считала свою маму, легендарную пианистку Первой баптистской церкви Пондера, женщиной, которой есть что скрывать. Я никогда не думала, что, вскрыв письмо от незнакомки, я потяну за нить, которая распустит целый гобелен. Что однажды в поисках правды я буду перетряхивать все воспоминания до единого.

* * *

Письмо пришло пять дней назад, и я перечитала его сорок два раза. Оно было розовым и пахло духами незнакомой мне женщины. Его доставили в среду, прямо в папин кабинет, вместе с приглашением от «Докторов Без Границ» и брошюрой новой выставки в музее Амона Картера.

Папин секретарь, Мелва, бывшая учительница и вдова лет, пожалуй, семидесяти, выбрала это письмо из пачки как нечто такое, что мне стоит прочитать. Личное, сказала она. Не отпечатано на компьютере. Открытка с соболезнованиями, наверное, потому что это один из тех немногих случаев, когда люди до сих пор считают нужным писать от руки.

Когда я открыла конверт и пробежала глазами строки, выведенные аккуратным женским почерком, подо мной качнулась земля. Дрожь зародилась внизу, у пальцев ног, и поднялась до самого сердца, хоть я и не поняла, почему письмо произвело на меня такой мгновенный эффект.

Вполне возможно, что женщина, написавшая его, была аферисткой. Или просто ошиблась с адресатом. Написала другой Томми МакКлауд или перепутала буквы фамилии.

После каждого из сорока двух раз, что я перечитывала письмо, мне хотелось прыгнуть в свой пикап и рвануть домой к маме, пусть даже мамы там не было, а дом остался пустой оболочкой, где уцелевшую мебель накрыли выцветшими простынями в цветочек, будто создав маленькую лужайку под крышей.

Но домом были еще и бесконечные мили земли, мерцающие от жары, и теплые воспоминания, звенящие в воздухе вместе с цикадами. Дом притягивал меня как магнит. Мое тело могло быть в сотнях миль оттуда, но душа оставалась там, вцепившись в старый дуб у забетонированного пруда, где я училась плавать по-собачьи.

Говорят, что плечи Линдона Джонсона^[580] расправлялись, а сам он успокаивался, как только видел землю своего ранчо под крыльями «борта номер один». Моя бабушка называла его эгоистичным психом, но его поразительная связь с родным клочком земли для меня означала, что с ним все нормально. Я пыталась уехать навсегда, пробить себе новый путь, но счастливее всего и безопаснее всего чувствовала себя на Ранчо Элизабет, где родился мой прапрадедушка и где выросла я сама.

Не особо вдумчивые люди сказали бы, что я так и не повзрослела. Такие называют меня беглянкой.

Но если бы кто-то спросил, я сказала бы, что временно сбилась с пути — с тех пор как четырнадцать лет назад более трехсот килограммов говядины наступили мне на запястье на арене родео в Лаббоке, штат Техас, и сшибли меня с пьедестала седла в обычную смертную жизнь. Черному Дьяволу понадобилось всего две секунды на то, чтобы раздробить двенадцать костей в моей кисти и запястье, а вместе с ними и туманные мечты моей мамы о том, что можно оторвать меня от родео и превратить в концертирующую пианистку. Мои пальцы так и не вернулись в норму.

Прощай, степень в престижном институте музыки Кертиса. Прощайте также, университетские соревнования по родео, потому что даже после года физиотерапии я не могла раскрутить лассо. И здравствуй, тот самый страх, что появляется после травмы у кэтчеров, не давая им правильно бросить мяч, сколько бы тысяч раз это ни получалось у них раньше.

А что я знала, кроме Баха и родео? Когда зажили сломанные кости, я уехала из дома, злая и обиженная, не знающая, чьи мечты мне теперь придется воплощать. Провела первый год в Европе, моталась с рюкзаком по хостелам — классика жанра. Четыре года в Техасском университете принесли мне диплом по детской психологии, еще три года я работала над докторской диссертацией в Рисе. Пять лет в Вайоминге, на Ранчо Хэло — некоммерческой организации, где использовали лошадей в попытках выманить обратно в жизнь больных и эмоционально неуравновешенных детей. Туда меня загнали интернатура и неотразимость докторской степени. Примерно в тот же период я ощутила, как гаснет неотразимость и возвращается моя любовь к лошадям.

А две недели назад умер папа, и я вернулась домой, в Пондер. Насовсем. Я не говорила этого вслух, но знала, что больше не уеду отсюда.

Стоит мне на миг прикрыть глаза, и я вижу каждое слово на розовой надушенной бумаге, паутину почерка, от которой все полетело кувырком.

Дорогая Томми, — начиналось письмо. Ты когда-нибудь задумывалась о том, кто ты?

Да все время, отвечала я про себя. Всегда. Но не так, как вы думаете.

Я ищу свою дочь, которую похитили 15 июля 1981 года, когда ей исполнился годик.

Я еще раз быстро прикинула в уме. Ее похитили тридцать один год назад, а мне сейчас тридцать два.

Ее зовут Адриана Марчетти.

Она итальянка. А я бледная. На солнце меня обсыпает веснушками. И волосы у меня светлые.

Я большую часть жизни потратила на то, чтобы тебя найти. Я знаю, что ты моя дочь.

Мне очень хотелось заорать на эту невидимую женщину. Моя мама никогда не лжет. Никогда. И больше всего на свете ее расстраивало, когда врали ее дочери. А мой отец? Это вообще немыслимо.

Но сейчас и я не могла себе лгать. Потому что было еще одно письмо на ту же примерно тему. Оно всплыло на ранчо в Вайоминге. Официальное, с моим именем «Томми Энн МакКлауд» за пластиковым окошком конверта.

В конверте была карта социального страхования с новеньким номером, а письмо сообщало мне, что внутренняя ревизия социальных номеров, выпущенных за последние пятьдесят лет, выявила сотни чиновничьих ошибок. Первые три цифры моего номера отображали не то место, в котором я родилась согласно свидетельству о рождении.

Так что «пользуйтесь этим номером».

Ерунда. Для них. Но тот номер всю жизнь был частью меня самой. Я привыкла к нему, как привыкла к своим волосам, к коту Клайду, который жил у меня в детстве, к дате моего рождения. Это были те немногие цифры, которые я могла называть автоматически, они хранились в моем мозгу вместе с другими паролями и кодами доступа, которых требовала жизнь в двадцать первом веке. Смена номера в моем паспорте, на страховых и кредитных картах — это был кошмар.

Но я никогда не звонила им с вопросами. А зачем?

То письмо давно уже исчезло вместе с мусором. Передо мной бодро светился папин «Мак». Я набрала в «Гугле» «Администрация социального обеспечения», нашла нужный номер, загнала его себе в телефон и десять минут слушала механическую чушь оператора, которому плевать было на траур и эмоциональную нестабильность чьей-то дочери, возможно, похищенной около тридцати лет назад. Я орала в трубку: «Представителя!» до тех пор, пока фальшивый голос не сдался и не переключил меня на живую женщину, представившуюся как Кристал.

— Несколько лет назад мне прислали по почте новый номер, — сказала я ей. — Меня зовут Томми МакКлауд.

— Мммм-хм. Сотни людей получили новые номера. У вас возникли проблемы?

— Я просто хотела бы узнать… почему? Где первые три цифры, идентифицирующие место моего рождения? — задав вопрос, я тут же сообразила, что могла бы просто нагуглить эту информацию и сберечь себе уйму времени.

— И вы интересуетесь только сейчас. Впрочем, неважно. Дайте мне первые три цифры старого номера и новый номер. — Я послушно зачитала их, и Кристал вернулась на линию пару секунд спустя. Наверняка погоняла «Гугл».

— Чикаго, Иллинойс.

— Я родилась в госпитале Форт-Ворса, Техас.

— Да, мадам, — нарочито терпеливым тоном сказала она. — Потому вы и получили новую карту.

— И вместе с ней уйму проблем, — сказала я, разозлившись на ее покровительственный тон и желая отвлечься от причины, по которой я вообще решила ей позвонить.

— Мадам, у вас есть конкретные проблемы, с которыми лично я могу помочь вам сейчас? Карты были выданы в ответ на повышение угрозы безопасности нашей нации, чтобы уменьшить мошенничество с использованием личных данных. Вам безразлична безопасность нации?

Ах, эта тактика двадцать первого века: свалить вину на клиента. Вчера представитель телефонной компании сказал мне, что нужен месяц, для того чтобы провести к ранчо в Пондере телефонную линию и Интернет. Когда я попыталась возразить, он спросил меня, правда ли я считаю, что достойна потеснить всех остальных клиентов в очереди? И разве мне неизвестно о потопах в Техасе? Я не нашлась, что ответить. Чернозем на папиных полях посерел и потрескался от жары. Я мысленно увидела, как представитель компании жмурится и наугад тычет пальцем в список под названием «Природные катастрофы: оправдания наших простоев».

— Вы сомневаетесь в моем патриотизме? — спросила я у Кристал, думая о том, что это ее имя не настоящее и что ее сухощавая неамериканская задница наверняка сейчас торчит в Индии. — Или зачитываете сценарий? Тогда советую вам сменить текст.

— Я отключаю вас с пометкой «абонент отключился», — ответила она.

— Что?

Тишина на другом конце линии. Кристал меня «отрезала».

Но это уже не имело значения. Я не могла больше отрицать факты.

Факты, которые предоставило мне письмо Розалины Марчетти. Ее дочь Адриана была похищена в Чикаго, штат Иллинойс. Розалина хотела, чтобы я отправилась к ней в течение нескольких будущих недель. Расходы за ее счет.

Знала ли она, что недавно умер мой отец? Ведь именно так работают аферисты, хладнокровно просматривая некрологи — те редкие случаи, когда необычные имена, как правило, пишут без ошибок.

Ведь вот в чем проблема: мало кто, не считая кровных родственников, мог правильно написать мое имя, да и кровные часто ошибались.^[581]

Я перечитала письмо в сорок третий раз, чувствуя себя двенадцатилетней девчонкой, которая забилась в угол конюшни с фонариком и книжкой ужастиков и отчаянно хочет предупредить героиню о риске, но в глубине души знает, что можно защитить ее на день, на месяцы, на годы, навсегда — просто закрыв эту чертову книгу. Оборвав историю на середине.

Я уставилась на подпись Розалины Марчетти. Она надменно раскинулась в правом нижнем углу листа — размашистая, с завитушками. А под ней, как запоздалая мысль, корчилась фраза:

И ангелы плакали.

Глава 2

— Томми, ты в порядке?

Знакомый скрипучий голос. Голос, как у моего отца, шершавый от дыма и пыли древесных опилок. Я подняла голову со стопки бумаг. Если зажмуриться, можно представить, что это папа. Высокий, угловатый, со стрижкой за пятнадцать баксов в парикмахерской «У Джо», в джинсах и сапогах, которые явно знакомы с коровами, с лицом, напоминающим техасскую землю, с морщинами от солнца, сухости и сигарет. Проклятые сигареты. Я попыталась выбросить из головы образ папы, каким он был в конце, — с кислородным баллоном, который следовал за ним повсюду, как верный пес.

— Вэйд. Привет. — Я протянула свои упрямые волосы через старую резинку, которую откопала в ящике, и забросила «хвост» за спину. — Я проснулась. Только не знаю, с чего начать разбор папиных бумаг.

Я хотела сказать, что в этой комнате мне становится физически больно. Но вместо слов развела руками, показывая на потертый дубовый стол, сколоченный двести лет назад каким-то ковбоем. Столешницу составили из кусков и обломков, отчего она напоминала гигантский пазл. Без единого гвоздя. В три года я любила спать на этой столешнице. Папа хвастался, что потребовалось пятеро мужчин, чтобы пронести этого гиганта в дверь кабинета.

Огромный кожаный диван в углу до сих пор хранил вмятину в форме длинного папиного тела. Пластиковый мешок с одеждой из химчистки, ковбойские джинсы и слегка растянутые рубашки висели на дверце шкафа; упаковка пива «Корона Лайт» и две упаковки «Доктор Пеппер»^[582] стояли на дощатом полу у маленького холодильника — зло, перешедшее по наследству, как и сигареты, которые его убили. Впрочем, я бросила курить в шестнадцать, в тот день, когда папа выбил сигарету из моих рук, застав меня курящей за сараем. Это был единственный раз, когда он меня ударил. Но зависимость от «Доктора» сохранилась.

Мой взгляд перескочил на фото за головой Вэйда, то, из другой жизни, — выгоревший кадр, на котором папа и Вэйд позировали в форме федеральных маршалов. Обнимали друг друга за плечи, из уголков улыбающихся губ торчали сигары. Хороший был день, всегда говорил папа. Плохой парень получил по заслугам.

В этом восстановленном историческом здании 1800 года, скотном дворе Форт-Ворса, плохие парни когда-то получали по заслугам каждую неделю — обычно свинцовой пулей в спину. Иногда это происходило в салуне на первом этаже, иногда, совершенно внезапно, в этой самой комнате, когда плохой парень пыхтел между раздвинутыми ногами женщины, готовой на все ради пары монет.

За последние тридцать лет, засев в окружении жутких призраков прошлого, мой папа превратил наследие своей семьи в мультимиллионное газовое и нефтяное дело. Ему помогали секретарь, семеро юристов, два консультанта по инвестициям и человек, который стоял сейчас передо мной, развалившись так, как могут только ковбои в своих джинсах, и прикрыв пах потрепанной шляпой Тони Лама,^[583] которую он сжимал своей огромной рукой.

Вэйд Митчелл был на десять лет моложе папы и мог стать наследником его огромного дела, как уточнялось в папином завещании, если только я сама не заинтересуюсь бизнесом. Моя сестра Сэди давным-давно вычеркнула себя из списка кандидатов.

— Не хочу давить, Томми, но ты приняла решение?

Сначала я даже не поняла, о чем онговорит. О своей работе? О Розалине Марчетти? Но откуда он мог о ней узнать? Я нервно прикоснулась к розовому листу. А затем вспомнила настойчивый шепот Вэйда на поминках в доме тети Ребекки.

— Ты о ветряной ферме? — спросила я у него.

— Да. Это то, что нужно решить на этой неделе. «БиТи Пауэр» хочет поставить еще сотню турбин в Стивенвилле. Если не согласимся мы, они выберут другое место. И еще они приглядываются к нашей собственности в Биг Диппер возле Берни.

— Я не знаю, — медленно ответила я.

— Томми, тебе стоит оставить принятие этих решений мне. За аренду они платят довольно много.

— Тогда почему до сих пор столько споров? Семьдесят пять турбин уже на месте?

Я лишь раз побывала на нашей земле после того, как на ней поставили турбины. И это место вызывало смешанные чувства. Громадины угнездились рядом со старым домом, и в них была своя странная красота: вздымаясь выше статуи Свободы, турбины медленно вращали лопастями на ветру, превращая равнины в странный инопланетный ландшафт, когда с наступлением ночи на них начинали мигать красные огоньки.

— О чем ты?

— О том самом. Несколько лет назад папа поставил на этой земле семьдесят пять турбин, оставив вариант для расширения. Ты думаешь, все прошло гладко?

Вэйд явно удивился тому, что я владею этой информацией. Или тому, что мне вообще не наплевать.

Вэйд не особо мне нравился. Он был грубым, вечно вертелся где-то поблизости и, когда мы были еще маленькими, часто гонял нас, чтоб не приставали к папе. Но когда-то они вместе попадали в трудные ситуации, в которых не было ничего, кроме пистолетов и поддержки друг друга. Совместное насилие — это как суперклей для людей.

— Фермер с севера поднял в прессе большую бучу, — прорычал Вэйд. — Вроде как наши турбины портят ему вид из окна. А город счастлив: наши налоги пошли на финансирование школ. И торфяное поле теперь негласно принадлежит им.

— Пару месяцев назад я говорила папе, что турбины беспокоят детей, — ответила я. — И лошадей.

— Это еще что за фигня?

— Возле реабилитационного ранчо, где я работаю, тоже устроили ветряную ферму. Мы не видим турбины, но они достаточно близко, чтобы слышать их. Дети называют их шепчущими чудовищами. И лошади плохо спят. После того как турбины вывели на полную мощность, многих детей постоянно тошнит. Это называется синдромом ветряных турбин.

Вэйд нахмурился.

— Томми, нам сейчас не до этой хипповской хрени. Твой отец хотел совершить эту сделку. Будешь тянуть время, и мы потеряем два миллиона долларов вот так, — он щелкнул пальцами и склонился над столешницей, слишком близко к моему лицу. — Нельзя принимать решения, основываясь на паре курсов психологии, заявках кучки больных детей и капризах четвероногих. В бизнесе решения принимаются не так.

Он особо подчеркнул голосом «не так», явно смягчив вертевшееся на языке более точное определение. Мы оба знали, что Вэйд — натуральный ковбой, пусть и имеющий за плечами сельскохозяйственный факультет в техасском университете сельского же хозяйства и механизации. Единственной достойной терапией он считает бутылку виски «Старый Рип Ван Винкль» и час стрельбы из пистолета по мишеням.

— Биг Диппер — чудесный участок земли, — сказала я ему. И проглотила комментарий о том, что от получения докторской степени меня отделяет всего пара месяцев. — Нетронутый. Не так уж много осталось мест с природными ручьями и реками.

— Это рекреационная зона, — согласился Вэйд. — Но люди за нее больше не платят и уж точно не выложат такую сумму.

Мы никогда не продали бы эту землю. Я уставилась на него тяжелым взглядом. Он намеренно не хотел меня понимать. А я не хотела понимать его.

Тоска по папе лилась из нас обоих и впитывалась в щели пола, как когда-то в них впитывалась чья-то кровь.

Я знала, что Вэйд рыбачит по субботам со своим двадцатипятилетним сыном-аутистом, ни разу не нарушив единожды данного обещания. Знала, что ковбойские сапоги Вэйда сделаны на заказ у Лэдди, контора которого дальше по улице, и заказ этот сделан из-за хромоты, о которой он никогда не говорит. Невзирая на свою хромоту, он настаивал на том, чтобы вынести нашу мать из дома, когда она покидала его навсегда, обвиснув тряпичной куклой на чужих руках.

Он, по большому счету, был хорошим парнем, умным мужчиной. Я знала это. Просто он мне не нравился.

— Убирайся, — сказала я, потому что не хотела показывать ему своих слез.

— Да, мадам. Позвони, когда я тебе понадоблюсь. Это случится скорее, чем ты думаешь. — Он жестом обвел деревянные шкафы вдоль стен, собравшуюся на столе почту, компьютер, с которым я еще не разобралась… И сердце у меня оборвалось, потому что я знала: он мне действительно понадобится.

Взявшись за дверную ручку, Вэйд обернулся.

— Томми, ты чертовски неграмотно подходишь к делу. Но, должен сказать, я рад видеть в тебе огонек. Я уж думал, тот ростбиф навсегда вытоптал из тебя твой знаменитый характер. — Его лицо смягчилось. — Я слышал, что ты до сих пор крута в седле. Может, нам стоит как-нибудь вместе проехаться и все утрясти?

Он тихо прикрыл за собой дверь.

Мой взгляд заскользил по стенам, слезы размывали очертания ковбоев, шлюх и картежников на исторических фото, которые папа извлекал по одному из пыльных шкатулок и антикварных магазинов.

Взгляд задержался на изображении Этты Плейс, прекрасной и непостижимой девушки Сандэнса Кида. Фотография висела на почетном месте над дверью, это было любимое папино фото, подарок от мамы на Рождество, вынутый из сверкающей серебряной шкатулки.

Длинные темные волосы собраны кверху, серые глаза, стройное грациозное тело. Этта не выглядела ни жестокой, ни дикой, но все клялись, что именно такой она и была.

Почему никто не знал ее настоящего имени? Действительно ли она была проституткой, когда познакомилась с Сандэнсом Кидом? И куда она исчезла? Как можно прожить жизнь без начала и без конца?

В детстве я часто сидела на твердом полу перед этой фотографией, скрестив ноги, задрав голову и страстно желая, чтобы Этта заговорила, поведала мне свои тайны, но однажды папа взглянул на меня поверх своего стола и сказал:

— Она загадка, милая. Одна сплошная проклятая загадка.

Глава 3

Через пять минут после ухода Вэйда я перевернула страницу своей жизни, позволив смелой, но глупой героине рвануть вперед.

Интересно, что означает моя привычка говорить о себе в третьем лице и использовать слова вроде «смелая»? Мои коллеги предложили бы четкий термин «склонная к дизассоциации». Сэди бы добавила: «не идущая на контакт».

Розалина Марчетти может оказаться аферисткой, сказала я себе. Или сталкером с навязчивой идеей. Эмоционально неуравновешенной. Опасной.

Но я должна узнать.

Мои пальцы застучали по клавиатуре папиного компьютера, внезапно ожив после недели парализующей нерешительности. Потребовалось всего тринадцать минут на то, чтобы найти правильную Розалину Марчетти в архивах «Чикаго Трибьюн». И когда я говорю «правильную», на самом деле я имею в виду совсем — совершенно — неправильную.

Розалина Марчетти, в девичестве Рози Лопез, во времена стриптиз-карьеры именующаяся куда более поэтично — Алая Роза, 27 января 1980 года вышла замуж за чикагского гангстера Энтони Марчетти. Месяц спустя Марчетти предстал перед судом и получил пожизненное заключение по обвинению в шести убийствах, растратах и взяточничестве. Наказание казалось слишком легким. Место Энтони Марчетти было только в аду. Он жестоко расправился с агентом ФБР, его женой, тремя детьми и агентом, который охранял их на конспиративной квартире. Но суд оставил ему шанс на досрочное освобождение.

Марчетти холодно смотрел на меня со свадебной фотографии: смуглый харизматичный тип. Он выглядел так, словно ему в равной степени комфортно было бы отправиться в оперу и мелко нарубить очередной труп у себя в кладовой. Невесты обычно сияют звездами на таких фотографиях, но эта новобрачная, Роза, смущенно пряталась от объектива, скрывая лицо в тени. И просто смешно было думать, что кто-то из этих людей может иметь ко мне хоть какое-то отношение.

Их мелодрама на этом не закончилась. Еще пару минут поиска — и история Розалины подтвердилась. Через шесть месяцев после свадьбы она родила малышку, которой очень не повезло. Не повезло, потому что девочку похитили на третий день после ее первого дня рождения. У меня заболел живот, но я продолжала читать один из «горячих» сайтов о настоящих преступлениях, статистика которого высветила мне сто тридцать шесть тысяч посещений. Через несколько дней похититель прислал Розалине палец ее дочери. Я посмотрела на свои руки, убеждаясь, что все пальцы на месте. Почему Розалина не спросила о пальце в своем письме?

Деталей почти не было. Мне снова пришлось справляться с нервной дрожью, когда я выяснила, что имя девочки — Адриана Роза Марчетти — все еще в списке активного поиска ФБР. Ее так и не нашли.

Алая Роза теперь жила за высокой оградой на пышной вилле в итальянском стиле, на северном берегу Чикаго. Энтони Марчетти все еще сидел в тюрьме. Она с ним так и не развелась. Согласно сообщениям в разных колонках общественных новостей, Роза была щедрым благотворителем в делах, касающихся СПИДа, пропавших без вести и библиотек.

Но я смогла отыскать только ее имя. За исключением свадебного фото, ее снимков нигде не было.

Глаза слегка жгло. Я уже больше двух недель не могла проспать более четырех часов — с тех пор, как звонок Сэди за пару часов до рассвета сообщил мне о смерти папы.

Нужно было идти. Это будет первая ночь, которую я проведу на ранчо, а не у Сэди, и там не будет простыней и еды в холодильнике, не считая «Миллер Лайт» и колы, приобретенной для папиных друзей, которые иногда заезжали на ранчо поохотиться. Папа шесть месяцев назад попросил нашу экономку закрыть дом и с тех пор работал только здесь, здесь принимал душ, здесь же и спал, если только дела не уводили его в Ворсингтон.

До дома было минимум сорок пять минут езды. Возможно, сегодня лучше заночевать тут.

За окнами западной стены я видела лишь чернильную темноту, скрывавшую даже кирпичную стену соседнего здания, до которой можно было дотянуться рукой из окна. Другие офисы в папином здании — страховое агентство, кабинет ортодонта, адвокатская контора — опустели уже в шесть вечера, так что я осталась наедине с призраками. Щелкнул кондиционер, и мое сердце слегка подпрыгнуло.

Еще одна мысль не давала мне покоя.

Понадобилось всего два клика, чтобы выяснить, где находится Энтони Марчетти.

Двадцать дней назад его перевели из одиночной камеры тюрьмы строгого режима в Крест-Хилл, штат Иллинойс, в обычную камеру Форт-Ворса, штат Техас. Марчетти готовился к досрочному освобождению. И до его местонахождения было двадцать пять минут езды.

Кто-то явно играл со мной, либо там, наверху, либо здесь, на земле.

Вдруг мои усталые глаза засекли движение — размытый мазок зеленого.

Кто-то был в комнате, у двери.

Моя правая рука автоматически выхватила беретту «М9», которую отец держал в специальной кобуре под столешницей, и я прицелилась в голову мужчины, которого никогда раньше не видела. На все это у меня ушло примерно три секунды. Хорошая мышечная память.

Давным-давно мы с Сэди тренировали это движение, выхватывая своими маленькими ручками водяные пистолеты. Тогда нашей целью было намочить противника и успеть вытереть пол, пока папа не вернулся из зала совещаний.

— Ого! — Незнакомец резко остановился на входе в комнату.

Этот парень мог оказаться заблудившимся туристом. Симпатичный, но не в моем вкусе. Стареющий сынок богатых родителей. На нем была лаймово-зеленая рубашка-поло, похожая на флаг какой-то страны, а на левом бицепсе виднелся маленький розовый пони. Его рваные джинсы баксов за сто пятьдесят должны были бы выглядеть так, словно он много работает со скотом, но вместо этого при взгляде на них становилось ясно, что трепал и рвал их рабский труд вьетнамских швей.

Он притворялся.

Я, поклонница «левайсов», работала со скотом с шести лет, поэтому джинсы стали первым очком не в его пользу. Были и другие, к примеру, короткие волосы, уложенные с помощью мусса в неестественную прическу.

— Вы заблудились? — осторожно спросила я. — Это частные владения.

Не сводя с беретты глаз, он сполз на кожаный стул лицом ко мне. Положил на стол маленький цифровой диктофон, поставил на пол кейс.

— Мне будет уютней, если вы это опустите, — сказал он мне. — Я из журнала «Техас Мансли». У нас есть общий знакомый. Лидия Прэтт. Я не хотел вас пугать, я просто думал, что могу перехватить вас здесь и назначить время нашей встречи. Вот моя визитка. — Он запустил карточку по столу. — На звонки по мобильному вы не отвечали.

В его истории звенела пара правдивых нот, но от него самого мои нервы вопили не тише подростков-чирлидеров.^[584] Я опустила пистолет, вернула его в кобуру под столом и взяла визитку.

Джек Смит. Ведущий журналист. Журнал «Техас Мансли». Два телефонных номера, номер факса с индексом Остина, имейл.

— Зовите меня Джек, — сказал он, улыбаясь и протягивая руку, которую я не собиралась пожимать.

Убирайся. Это слово звенело в моей голове. Я посмотрела на свой телефон. Два пропущенных звонка, у номера — индекс Остина. В этом, похоже, он тоже не врал.

— И?.. — спросила я.

— Я работаю над статьей об успехах иппотерапии при лечении детей с проблемой агрессивного и антисоциального поведения. Лидия сказала мне, что вы с ней вместе работаете над исследованиями. И я выпросил у нее ваш номер.

Правда. Лидия Прэтт была профессором, моим бывшим наставником в Университете Техаса, а также дистанционным партнером по исследованиям.

— И как вы прошли через главную дверь внизу? — спросила я. — Компьютерная система безопасности автоматически запирает ее после пяти.

Он пожал плечами.

— Дверь была открыта.

— Откуда вы знали, что я буду здесь?

— Я же репортер, — сказал он так, словно это все объясняло. — В пятницу я взял интервью у Лидии в Остине. Она упомянула, что вы в Форт-Ворсе. Я переключился на новую статью, и оказалось, что мы с вами в одном городе, в одно время. Парень, у которого я сегодня брал интервью, сказал, что у вашего отца здесь имелся офис.

— Кто это был? У кого вы брали интервью?

— Я должен защищать свои источники.

Этот парень раздражал своей болтовней вообще и, в частности, привычкой выражаться так, словно зачитывает реплики из сценария.

— Сейчас не лучшее время, — резко сказала я. — Мои исследования сосредоточены прежде всего на детях с опустошающей травмой. Самоубийство родителей, смерть родственника. Иппотерапия — лишь часть моих изысканий. А вам лучше уйти.

— Подумайте, — настаивал Смит, не двигаясь с места. — Я уверен, что вы сможете добавить что-то интересное. Статья поможет вам найти новых инвесторов. Я не отниму много времени. И до вечера понедельника буду «У Этты Плейс».

«У Этты Плейс». Это, наверное, какая-то дурацкая шутка. Я с трудом удержалась от взгляда на ее фотографию. «У Этты Плейс» — это был мотель в даунтауне, кормившийся за счет спекуляции на версии о том, что после смерти Кида Этта пряталась в Форт-Ворсе и, скрывшись под именем Юнис Грэй, содержала пансион. Точнее, если почитать хоть что-то, кроме приглаженного сайта этого мотеля, Юнис владела борделем. И я уверена, что она не требовала указанных на сайте ста пятидесяти баксов, а то и больше, за номер, какие бы непристойные удовольствия там ни предлагались.

Сэди назвала бы это интуицией. Зна́ком — возможно, от самой Этты. Моя сестра, художница, верила в магнитное исцеление, в то, что летом нужно ходить топлесс, в похищения инопланетянами и в то, что в наших венах течет ведьмовская кровь, перешедшая к нам от бабушки.

Джек Смит поднялся на свои длинные ноги. Я последовала за ним через кабинет Мелвы, по узкому коридору и затем по лестнице, ведущей к закрытой входной двери.

— Просто хотела проверить, — мило отметила я. Замок, как оказалось, работал исправно.

— Ну надо же! — Его улыбка стала шире. — Маленький глюк в компьютере, видимо.

Я не ответила. Папа говорил мне, что охранная компания клялась: их особая система работает надежно как часы и настолько же сложна технически.

— Над какой же статьей вы корпите? — спросила я. — Что привело вас в Форт-Ворс?

Губы Смита снова сложились в улыбку, которая меня так раздражала.

— Я знаю, где похоронен Джимми Хоффа,^[585] — сказал он и замолчал, оставив слова висеть в горячем воздухе.

Дверь нашего здания выходила на боковую улочку, в стороне от скопления туристов, от баров и дороги, по которой днем гоняли скот. Город экономил на ее освещении, так что Смит, зашагавший в конец квартала, быстро превратился в тень. В свете фонарей главной улицы его рубашка засветилась неоновым светом, а затем он исчез за углом. Я выждала некоторое время, чтобы удостовериться, что он не вернется. Вынула пистолет из-за пояса, куда заткнула его незаметно для Смита.

Этому «репортеру» стоило бы носить американские джинсы свободного кроя, и не только потому, что они мне больше нравятся.

К примеру, они бы лучше скрыли кобуру на его лодыжке.

Джинсы обычно правдивы.

Джек Смит, репортер он или нет, был притворщиком с большой буквы «П».

* * *

Полчаса спустя я отправила компьютер спать, выключила свет и, выходя, проверила, надежно ли закрыта дверь папиного кабинета. В моей сумочке лежал пистолет, а рядом с ним — письмо Розалины Марчетти.

А сама я очутилась в маленьком мирке Мелвы. Уютность пространства удваивалась с помощью диванчика для ожидающих, хотя такие техасцы, каким был мой папа, не заставляют людей ждать.

Мелва всегда оставляла включенной напольную лампу, когда уходила из офиса четко в 17:31, но сегодня, именно сейчас, лампа лишь подчеркивала сгустившиеся тени. На двадцатисемидюймовом мониторе ее «Мака» светилось фото шестилетнего внука, одетого на Хэллоуин в костюм Франкенштейна, отчего странная хай-тек-радуга растекалась по портрету Чарльза Рассела,^[586] висевшему на стене за ее креслом.

Я собирала храбрость в кулак, готовясь пройти по темному коридору.

Мысленно, ни на дюйм не отступая от двери папиного кабинета, я прошагала весь путь до гаража, где оставила свой пикап. По коридору, по лестнице, наружу, в жаркую ночь, вдоль двух пустых кварталов, до самого гаража. И никакие пропитанные текилой туристы в жестких, только что купленных ковбойских шляпах не явились составить мне компанию.

Мысленно же в одиночестве я поднялась на скрипучем лифте на третий этаж. Пересекла полосатую от теней бетонную дорожку, дошла до старого папиного «шеви» — одна. Задергалась, открывая дверь, потому что к тому времени я уже панически хотела только одного — забраться внутрь и защелкнуть замок изнутри. Дистанционного пульта древней машине не полагалось.

Стоя все там же, в безопасном мирке Мелвы, глядя в темноту коридора, я подумала было вернуться и провести ночь на папином диване, в ложбинке, оставленной его телом, с пистолетом у изголовья. Но вместо этого набрала знакомый номер на мобильном, надеясь, что скрип над моей головой издают не Джек Смит и не Этта Плейс. И не мой покойный папа, разозлившийся оттого, что какая-то незнакомка заявила на меня свои права.

Глава 4

Дыхание получалось быстрым и отрывистым. Я не видела ничего, кроме тьмы и маленьких осколков света — блесток, кружащихся в целой галактике черноты. Вытянутые вверх руки болели, ладони вжимались в обитую атласом крышку гроба. Я слабела. Это продолжалось уже несколько часов.

Приглушенно, но очень близко зазвонил телефон. Кто-то был там, над моей могилой, над шестью футами красной глинистой почвы, в которой копошились земляные черви. Кто-то мог помочь мне. Я начала кричать, так громко, что проснулась от собственного крика.

Так оно обычно и заканчивалось. Этот сон преследовал меня как минимум десять раз в год, и хуже всего была невозможность угадать, когда именно он приснится, когда я проснусь, взмокнув от пота, захлебываясь слюной, отчаянно пытаясь вдохнуть. Была лишь одна ночь — памятная ночь на третье сентября, которую я всегда проводила с лошадьми в поле, не позволяя себе прилечь, — когда я точно была освобождена от этого кошмара. Но все остальные ночи года мне приходилось засыпать под зловещий смех жути, которая могла повториться в любую из них.

Мои сны с самого детства не обходились без физических последствий. Если во сне я падала с лошади и просыпалась от удара о землю, задница у меня болела еще целый час. Две ночи назад мне снился секс, я проснулась за миг до оргазма, и понадобилось всего пару движений пальцами, чтобы испытать его наяву. Но это, возможно, потому, что в последнее время секса в моей жизни нет совсем.

Несколько ударов сердца — и серая пропасть сна осталась позади. Я в номере люкс в «Ворсингтоне». Мое тело взмокло от пота, волосы прилипли к шее. Сердечный ритм замедлился при виде тщательно расправленных белых простыней, антикварного резного шкафа и вишневого покрывала, все еще аккуратно сложенного в ногах кровати.

Виктор из Эль-Сальвадора был более чем счастлив отвезти меня вчера ночью от двери папиного офиса в своем желтом такси, проводить внутрь, поливая историями о собственной безнадеге на личном фронте, а затем передать из рук в руки швейцару отеля. За последние десять лет визитки Виктора прочно обосновались в каждом бумажнике МакКлаудов, с того самого Рождества, когда он заснул у ленты приема багажа, дожидаясь меня с задержанного до трех часов ночи рейса из Чейенна. Сорок пять миль до ранчо мы преодолели уже к рассвету, но при этом Виктор потребовал от меня лишь стандартной оплаты. Все МакКлауды в тот год страдали от кишечной инфекции, у каждой кровати стояли ведра, которые кто-то принес из конюшни. И все же папа выполз из постели, в пижаме и шлепанцах, и вручил Виктору хрустящую стодолларовую банкноту на чай.

Моя племянница Мэдди нарисовала знак, приклеенный теперь к спинке переднего пассажирского сиденья его машины. «Лучший Таксист на Земле!» — сообщал знак, а ниже веселый коричневый человечек махал из-за криво нарисованного руля косо нарисованного такси, ехавшего по коряво нарисованной зелено-голубой планете.

Я надеялась, что детский рисунок Мэдди хоть немного сгладит ту предвзятость, которой Виктора окружали после теракта 11 сентября. Меня бесил тот факт, что ему пришлось прикрепить три американских флажка в салоне — для того чтобы подбодрить пассажиров.

Телефон провопил еще дважды, и я сделала невероятное усилие, пытаясь отыскать его в пышных облаках одеяла.

— Где тебя носит? — осведомилась Сэди, как только я прижала трубку к уху.

— Который час? — сонно спросила я.

— Одиннадцать утра. И тебя нет на ранчо. Я стою на крыльце, так что не ври по этому поводу. Ты сказала, что проведешь ночь здесь. — Ее обвиняющий тон был оправдан.

— Ох, Сэди, прости! Я задержалась в офисе… — Я обдумывала, сказать ли ей для начала о Вэйде, или о надоедливом репортере, или о женщине, которая утверждает, что я вовсе и не сестра Сэди.

Но сказала только следующее:

— Я решила взять пример с папы и сняла номер в «Ворсингтоне». Я думала, что встану в семь и буду на ранчо раньше тебя.

Сэди и Мэдди, моя племянница, жили в двух милях от ранчо, в двойном трейлере с семейным названием «Жестянка Желаний». Трейлер стоял на чудесном участке, который Сэди пока что не решилась застроить.

— Ага, ну да. Словно ты сможешь оторваться от своей пуховой перинки на рассвете. Это было оптимистично. Но зато ты наконец поспала.

Она резко сменила тему.

— Томми, вчера вечером, после твоего ухода, у мамы был небольшой припадок.

Мигом проснувшись, я резко села и обнаружила три крошечных пустых бутылки из-под водки на столике, а также тот факт, что я совершенно голая, если не считать пурпурных стрингов.

— Почему ты не позвонила?

— Я не хотела тебя беспокоить, ты же возишься сейчас с папиными делами, и, боже, никто из нас больше на это не способен. К тому времени, как я к ней добралась, мама уже успокоилась. Она сказала, что у нее просто разболелась голова, и спросила, почему все так беспокоятся. А санитары в это время собирали тарелки, которыми она швырялась по комнате. За это ей выдали немного «В».

«В» означало валиум. Мне кажется, что со временем любое слово в английском языке начнут сокращать до одной-двух букв. Сэди, пристрастившаяся к общению со своим айфоном, шла в ногу с этой тенденцией, я же слегка отставала. Через сотни лет, наверное, лингвисты будут изучать наш язык и писать отчеты (короткие) о том, как неэффективно мы использовали свой мозг. Ну зачем подбирать длинное слово, если прокатит сокращение? Зачем держать в голове пятнадцать слов, которые означают одно и то же? Поэзия, нюансы, ритм — все это потеряет свое значение.

— Она тебя узнала? — спросила я у сестры.

— Нет. Ну, то есть да, но не сразу. После того, как мы сходили к Ирэн. — Сэди помолчала. — И немного прогулялись по полю.

Я снова легла на кровать. Неудивительно, что Сэди так легко меня простила.

— И что Ирэн?

— Я же слышу твой тон, Томми.

Для людей вроде моей сестры есть свои определения. «С приветом» — слишком грубо. Я предпочитаю «с широкими взглядами». Сэди — моя полная противоположность и одновременно самая любимая личность на земле.

Но вот для Ирэн в моей голове собраны совершенно другие слова.

— Она заставила ее лечь на стол. Ей кажется, что мама аккумулирует слишком много энергии у себя в голове, и от этого у нее головные боли и проблемы с памятью. — Сэди перевела дыхание. — Томми, клянусь, я видела, как из нее поднимается что-то похожее на туман. Мама даже вздрогнула. А потом мы мило пообедали в «Кэтфиш Кинг». Ты же знаешь, как она любит «Кэтфиш Кинг». Она называла меня Сэди Луиза. Она уже сто лет меня так не называла.

Я вовремя удержалась, проглотив фразу о том, что за улучшение маминой памяти Сэди должна благодарить жареную рыбу, а не бывшую католичку/ведьму/инструктора по йоге, имеющую пристрастие к марихуане.

Два года назад врачи диагностировали у мамы раннюю стадию деменции. Одиннадцать месяцев назад папа сдался и перевел ее в больницу, специализирующуюся на болезни Альцгеймера и ее многочисленных непроизносимых кузинах.

Неизлечимо. Есть только лекарства, которые могут облегчить состояние, но обычно не помогают кардинально. Нам всем было сложно это принять, но только Сэди до сих пор страстно искала сверхъестественное чудо, которое могло бы вернуть нам маму.

— Это замечательно, — осторожно ответила я.

— Правда?

— Правда. Ты молодец.

Я не лгала. Возможность выбраться оттуда на некоторое время наверняка пошла маме на пользу. Да и кто я, беглянка, такая, чтобы критиковать способы Сэди заботиться о маме, пока ее сестрица, как обычно, в сотнях миль к северу?

Мы закончили беседу, договорившись встретиться на ранчо в середине дня, с куриными КРБ и утверждением мира. «КРБ» — это куриные рубленые бифштексы.

Я провела двадцать потрясающих минут, подставив спину шикарному водному массажеру в душе, эквиваленту сильных мужских рук, которые разминают тебе мышцы, не требуя ничего взамен.

И пока я вытиралась, мой мозг, до сих пор без устали работающий, выдал очередную картинку. Мама выдергивает сорняки в саду, напевая себе под нос грустную блюзовую песню, которая странно чужда и яркому дню, и мелиссе, и кориандру у ее колен — самым радостным из растений. И все же мелодия чудесна. Она завораживает. Мне лет тринадцать, и я стою в паре метров от мамы, нарезая сирень для милых саше, которые бабушка любит укладывать в ящички с бельем.

Когда я спросила, мама рассказала мне, что это песня Этель Уотерс, классика двадцатых годов. Она сказала, что ее мама пела ей эту песню, когда она сама была маленькой. Мама почти не говорила о своей матери, и те несколько слов, крошечный лучик света, стали редким подарком.

Странная колыбельная, подумала я. Больше похожая на оплакивание.

Разве слезы в моих глазах не говорят тебе ни о чем?

Вскоре после того, как у мамы диагностировали болезнь Альцгеймера, я стала одержима всеми версиями композиции «Am I Blue». Элла Фитцджеральд, Линда Ронстадт, Рэй Чарльз, Бэтт Мидлер, Вилли Нельсон. Тогда казалось, что мне просто не хватает той мамы, которая помнила все слова, я будто надеялась поймать ее голос, записать в память, как на диктофон, чтобы снова услышать его в своей голове.

Но теперь я подумала, а возможно ли, что в свои тринадцать лет я подсознательно уже чуяла — что-то не так. И песня была подсказкой.

Холодный палец страха пробрался под толстый махровый халат, собственность отеля. Я вздрогнула. Посмотрела в зеркало и велела себе собраться, расчесывая пальцами мокрые пряди волос, спускавшиеся до середины спины.

Я никогда не верила в каскады, выстриженные челки и утюжки для выравнивания. Я просто мыла волосы. Расчесывала. И позволяла сохнуть на воздухе.

Я стригла свои волосы только один раз, три года назад, подарив их маленькой девочке по имени Дарси. В ее случае «А» означало алопеция, облысение. Она приехала на ранчо в жутком искусственном парике, с эмоциональными шрамами, которые на твоем сердце могут оставить только другие двенадцатилетние мальчишки и девчонки. Дарси больше всего на свете любила лошадей. А на втором месте после лошадей стояли мои волосы. Когда она уезжала, местный парикмахер состриг сорок сантиметров моего «добра». Я положила отрезанные волосы в пакет в качестве прощального подарка, что звучит странно, но на самом деле странным не являлось.

Майра, моя хорошая подруга, работавшая психологом на нашем ранчо, позже затащила меня к себе.

— Это не по протоколу, — сказала она.

— Думаешь, это было неправильно?

— Не знаю. Но, Томми, меня беспокоит не Дарси. И не другие дети. У тебя здесь самый высокий процент эффективности. Я не просто так отдаю тебе самых сложных детей. И именно о тебе я сейчас беспокоюсь. Ты слишком глубоко ныряешь. И я боюсь, что в следующий раз ты можешь отрезать себе нечто такое, отчего потечет кровь.

Я не была уверена, метафора это или нет.

— Я просто не знаю другого способа, — возразила я. — И я всегда отпускаю этих ребят.

— Ты позволяешь им уйти, Томми. Но ты никогда их не отпускаешь.

Я подхватила джинсы с пола у кровати, где оставила их прошлой ночью, понюхала подмышки персиковой футболки, которую взяла напрокат у Сэди, потому что в моем чемодане закончилась чистая одежда, нашла под кроватью бюстгальтер, откопала там же один ботинок… Второй нашла у двери.

Быстро оделась и проверила пистолет в сумочке.

Оружие не казалось мне лишним даже при свете дня. А потом я позвонила вниз и попросила вызвать такси, которое отвезет меня обратно к папиному пикапу в Стокъярдс. Виктор, как я помнила, сегодня обедает с одинокой мамочкой, с которой познакомился онлайн.

Глава 5

Я решила подниматься по лестнице, потому что все журналы советуют так поступать.

Те же самые журналы советуют никогда не заходить в крытые парковочные помещения в одиночку, даже при свете дня.

Позже, вспоминая о происшедшем, я размышляла, что же защекотало мне шею — пот или интуиция, когда я сделала первый шаг. Я не из тех женщин, которые ходят, зажав ключи в кулаке на манер кастета, и готовы дать отпор возможным насильникам, но я все же осторожнее обычных людей, а моя паранойя зашкалила еще восемнадцать часов назад.

Мой отец был последним из многовековой линии федеральных маршалов, солдат, хранителей закона Дикого Запада. Один из наших предков, по легенде, пристрелил самого Клайда Бэрроу. Мой покойный дедушка — ветеран двух войн, шериф округа Вайс, фанатично обучал нас с Сэди стрельбе по мишеням и рукопашному бою — каждое воскресенье, когда бабушка ложилась подремать после обеда. Рукопашная в основном состояла из хихиканья и выбивания соломы из паха самодельного чучела, которое мы пинали по кругу вокруг батута. В данном случае главной целью дедушки было развить в нас уверенность в себе, и это сработало. Так что интимные места парней никогда нас особо не пугали.

На середине второго лестничного пролета, ведущего в гараж, я услышала над головой голоса. Симфонию приглушенных голосов, вибрирующих ударов и отрывистых стонов. Кого-то избивали.

И куда мне идти? Вверх? Вниз? Герой я или нет? Сердце заработало так, словно я уже пять минут шагала по беговой дорожке, настроенной на ускорение.

Возможно, у меня просто разыгралось воображение? Да. Наверняка это всего лишь бригада строителей. Или туристы. Ну разве плохие парни станут чудить воскресным утром посреди туристического рая, известного своей дорогой одеждой в стиле вестерн, седлами на барных стульях и рестораном, в котором Дж. Р. Ивинг ел свои любимые сырые стейки?

Пот ручейками стекал у меня по груди, по шее, по спине.

Не смей, не смей, НЕ СМЕЙ поддаваться панике.

Я шептала себе эти слова, словно мантру, будто они действительно могли мне помочь, а сама стягивала ботинки и медленно, осторожно поднималась по лестнице, стараясь не наступить на осколки пивных бутылок. Дверь, выходящая на площадку третьего этажа, была открыта, что делало меня отличной мишенью, так что я опустилась на четвереньки и тут же попала коленом на пятисантиметровый осколок стекла. Я вытащила его, не думая, вздрогнула, почувствовала, как намокают от крови мои любимые джинсы.

Туристы.

Я взмокла от пота. На лестнице не было вентиляции, и температура поднялась градусов до сорока. Бетонные плиты спасали от прямых солнечных лучей, пропуская только тонкие полоски света. Глаза целую секунду привыкали к полутьме. Папин пикап стоял в двадцати футах от меня, там же, где я вчера его оставила.

На этом этаже было припарковано всего с десяток машин, между которыми зияло страшноватое открытое пространство.

Это важное замечание, потому что действо разворачивалось в дальнем углу гаража, машин через семь от меня.

Трое людей. Двое стоят, их лица скрыты в тени под широкополыми ковбойскими шляпами. Третий на полу, осел, как тряпичная кукла, под ударами. Пока что никто из них не смотрел в мою сторону.

Я дважды моргнула, не в силах поверить, что действительно это вижу.

Сегодня рубашка-поло на нем была расцвечена под Карибы.

Какого дьявола Джек Смит позабыл у моего пикапа? Решил меня выследить? Довольно эгоистичная реакция с моей стороны, поскольку тем бедолагой на полу оказался именно он. Я отступила назад, на лестницу, сбежала на середину пролета и набрала 911.

— Помогите, — прошептала я. — Парня забивают до смерти. Третий этаж. Стоянка Стокъярдс.

— Мадам, вы хотите сообщить об избиении? — Я слышала шорох клавиатуры.

Я нажала «отбой».

Вполне логично было бы спуститься по лестнице и выйти обратно на солнышко. Больше всего мне хотелось оставить Джека Смита самостоятельно разбираться с его проблемами, в частности, потому, что эти двое парней вполне могли сейчас оказывать мне услугу. Но глухой удар тяжелого ботинка по мягкой плоти напомнил мне о старике из Пондера, который раньше прилюдно избивал свою собаку.

Один из незнакомцев продолжал пинать Джека, второй прислонился к машине, скрестив на груди руки. Стоны Джека прекратились, движения тела стали рефлекторными, он уже не защищался. Плохо.

Я выхватила из сумочки ключи, глубоко вдохнула и, пригибаясь, хромая и подпрыгивая, перебежала к пассажирскому сиденью моего пикапа. Опустилась коленями на бетонный пол, чтобы вставить ключ в скважину. С тем же успехом я могла вогнать перочинный нож в мое многострадальное колено. Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не заорать.

Я потянула дверь на себя, заползла животом на сиденье из потрескавшейся искусственной кожи, вытянула руку. И сжала пальцы на рукояти спрятанного под сиденьем пистолета. Я выскользнула из пикапа, выглянула из-за бампера и прицелилась.

Папин пистолет в моей сумочке не был заряжен.

Но игрушка 45-го калибра под водительским сиденьем пикапа — была. В отличие от папиного пистолета, этот ложился мне в руку как влитой, он был привычнее зубной щетки и теннисной ракетки. Дедушка подарил мне его на мой двадцать первый день рождения, после того как мама ушла спать. В нашей семье многое происходило, только когда женщины спали.

«Для девушки пистолет великоват, — предупредил меня дед, — и отдача может сбить тебя с ног, если ты не умеешь с ним обращаться. Но ты научишься. Это должно стать твоей второй натурой, иначе толку от оружия тебе не будет».

Хватка, стойка, прицел.

Практика, практика, практика.

Год спустя дедушка решил, что я прошла его курс обучения, и позволил мне самой носить пистолет.

Двое незнакомцев, похоже, спорили о том, стоит ли засовывать Джека в багажник черной «эскалады».

— Эй! — заорала я, как идиотка, выбегая к ним с пистолетом в вытянутой руке. Я представила себе несколько поколений опытных защитников закона МакКлаудов, вздрогнувших на небе и пристально взглянувших на меня с высоты птичьего полета. — А ну-ка, руки вверх!

— Какого черта? — развернулся ко мне более крупный парень.

Я отступила за красный минивэн, прицеливаясь поверх его капота в левый нагрудный карман этого парня.

— Бубба, кажется, у нас тут девчонка с пистолетом.

Бубба? В последний раз я слышала это имя, когда мне было шестнадцать, — я тогда встречалась с его носителем. А теперь Бубба шагал ко мне, спокойный и безоружный, прямо через освещенный участок пола. Широкий нос. Злобная усмешка. Черный стетсон^[587] из бобрового фетра — такие стоят баксов пятьсот. Ботинки из страусиной кожи.

Этот не притворщик. Самый настоящий реднек.^[588]

— Это не просто девчонка, Расти, — сказал Бубба, которого, похоже, не беспокоила перспектива заиметь пулю в сердце. — Кажется, это наша девчонка. — Он ткнул в экран своего айфона. — Глянь сюда, милашка, у меня твоя фотка. Я не причиню тебе вреда. — Он шагнул еще ближе, протягивая телефон.

— Я тебя пристрелю! — завопила я. — Стой на месте!

Он улыбнулся и продолжал шагать. Тридцать футов от меня. Двадцать.

Хватка, стойка, прицел. В моей голове ревел белый шум.

— Я уже вызвала полицию. Ты не веришь, что я могу выстрелить? — Я прицелилась в игрушку, «Джека в коробочке», торчащего на антенне белой «вольво» справа от его головы. Та разлетелась на приятно мелкие пластиковые кусочки. Живой Джек смог собрать себя в сидячее положение, но его рука торчала под неестественным углом. От Джека Смита помощи ждать не приходится. Кажется, ему сломали как минимум три ребра.

Я не была уверена, что стану стрелять в этого парня, и, судя по его взгляду, он это понял. Пара секунд — и он меня просто заломает. Дедушкины уроки рукопашной проносились в моей голове, пока он, все так же улыбаясь, продолжал приближаться.

Когда он оказался в метре от меня, я выпрыгнула из-за вэна и произвела эффектный и эффективный высокий пинок в район его паха. Балетный класс, который я посещала каждую среду, оправдал свое существование в моей судьбе.

— Ах ты, сучка! — захрипел мужик. Одной рукой он схватился за пах, а другой вцепился мне в волосы, когда я пробегала мимо. Жуткий рывок вниз — и он пришпилил меня к полу собственным весом, поставив ботинок мне на грудь. Я увидела длинные светлые пряди волос, свисавшие из его кулака.

Не люблю в этом признаваться, но у меня пунктик по поводу волос. И когда этот гад навис надо мной, сжимая в лапе вырванный из моего скальпа материал, я забыла, что только что боялась.

Обеими руками я резко вывернула его ботинок, изо всех сил, в самую болезненную и неудобную из возможных позиций. Окованный сталью носок развернулся на девяносто градусов, нападавший потерял равновесие. Его телефон упал на пол. Он испустил очередной вопль. А я дернулась в сторону, когда сто десять кило жира и мускулов рухнули на бетон.

Теперь моя левая щека вжималась в холодный пол в паре дюймов от острых носков его ботинок и его же телефона. На экране сияла моя фотография — выставленная на страничке с биографией на сайте Ранчо Хэло. Времени на размышления не было. Я поднялась на ноги и побежала к Джеку и второму нападавшему, двигаясь на чистой ярости, злости, упрямстве и… без намека на план действий.

Что со мной случилось? Я ведь не хотела связываться с этими громилами. Я не хотела, чтобы в моей сумочке лежало розовое письмо. Я не хотела, чтобы папа ждал, когда установят надгробие на его могиле, где сейчас поверх рыхлой земли чернели на августовской жаре сотни роз на длинных стеблях.

— НА КОЛЕНИ! — заорала я второму бандюге.

Я не слышала, как они подъезжали, но внезапно рядом со мной завизжали тормоза двух полицейских машин, и четверо копов в форме — аналог целого батальона для воскресного утра в Форт-Ворсе — выскочили из них с пистолетами наготове. Я подобралась, целясь в голову плохого парня номер два.

Я стояла в паре дюймов от Джека, который глазел на меня отупевшим взглядом.

— Твои волосы. Такие красивые, — сонно пробормотал он. — Как у ангела.

Полицейский осторожно вынул пушку из моей руки.

— Разрешение есть? — спросил он у меня.

Я молча кивнула.

— Поверю вам на слово. Но давайте пока вернем его на место.

Техасские копы могут быть вежливыми. Его губы все еще шевелились, рассказывая мне о том, что можно пользоваться перцовым баллончиком или более подходящим для девушки пистолетом. Техасские копы могут быть сексистами. Дедушка советовал никогда с ними не спорить. Восемьдесят процентов техасских служителей закона, заявлял он, одинаковы: для них служба и власть — пожизненный наркотик.

Другие копы были заняты тем, что надевали наручники на двух бандитов, внезапно ставших смирными как овечки и такими же молчаливыми. И все же парень в черной шляпе подмигнул мне. Пряди моих волос он сунул в нагрудный карман как сувенир, до того как полицейский пригнул его голову и толкнул парня на заднее сиденье патрульной машины.

Улыбаясь мне из-за стекла, он одними губами сказал: Не за что, Томми.

* * *

Копы настаивали на том, чтобы я отправилась с ними в госпиталь, «на всякий случай», хотя я уверена, думали они о том, что для женщины весом в сорок восемь килограммов, попытавшейся балетным движением свалить мужчину весом в сто десять, таблеток пока не придумали.

Они напомнили мне, что в Техасе действует закон о скрытом ношении оружия, когдазаметили рукоятку папиного пистолета в моей сумочке, а потом забросали меня вопросами о событиях последних двадцати минут. Я рассказала им правду: о том, что Джек Смит был в папином кабинете вчера вечером и что раньше я никогда его не видела. Я ничего о нем не знала, не считая того факта, что он обладает способностью бесить и других людей, не только меня.

Я понятия не имела, почему мы с Джеком оказались в гараже в одно и то же время. Звучало неправдоподобно даже для меня, но фамилия МакКлауд произвела впечатление («Из тех самых МакКлаудов?» — спросил кто-то из копов). Я опустила подробности о том, что в телефоне Буббы светилась моя фотография. Слишком сложно было бы это объяснить.

В больнице, пока мое колено орошало кровью белоснежную больничную простыню, я попыталась через Интернет в телефоне найти «Джек Смит Техас Мансли».

Ни-че-го.

Поиск выдал уйму других Джеков Смитов, живых, мертвых, зависающих в Твиттере, но ни один из них не работал в «Техас Мансли».

Дежурному врачу потребовалось полчаса на то, чтобы срезать левую штанину моих джинсов в районе бедра, а потом прочистить и зашить весьма некрасивую рану с точностью старой бабушкиной машинки «Зингер». Затем, с горстью рецептов на антибиотики, я нашла Джека, припарковавшегося на каталке в пункте первой помощи под капельницей с морфином. Больничный халат открывал загорелые тренированные руки с четко очерченными бицепсами, которые напомнили мне о гребце из Гарварда, с которым я когда-то была знакома.

— Кто ты? — потребовала я. — Какое у тебя ко мне дело?

— Голубой фруктовый лед, — сказал он.

— Что? Во рту пересохло? Хочешь, я позову медсестру? — Я попыталась не слишком заметно рыться в пластиковом пакете с его личными вещами, который был очень кстати подвешен рядом на металлическом столбике кровати — спасибо заботливой сиделке.

— Ангел, — сказал он.

— Я тебе не ангел. — Мои попытки незаметно выудить его бумажник привели к тому, что тот лишь провалился глубже в пакет. Я не видела ни пистолета, ни кобуры. Может, мне просто почудилось. Или, что более вероятно, пистолет отобрали копы. И где, к слову, сами копы?

— Чикаго, — пробормотал он.

Я резко выдернула руку из пакета.

— Что ты сказал? Да прекрати жать на кнопку! Джек!

Слишком поздно. Джек уже уплывал в морфиновую спячку.

Чикаго.

Это слово меня не отпустит.

Глава 6

Около четырех часов я выехала на хайвей, отматывая мили в направлении Сэди, и мое колено пульсировало в отвратном ритме, в унисон с нарастающей болью в затылке. Каждые пару минут я поглядывала в зеркало заднего вида. Никто меня не преследовал.

Кожу на голове все еще жгло. В зеркале больничного туалета я разглядела покрасневшее и опухшее место на левом виске — раненое эго беспокоило меня куда сильнее колена.

Пухлощекий новичок-полицейский, Джеффри Как-то-там, был настолько мил, что забрал папин пикап из гаража и подогнал его к больнице. Оставил на стоянке у входа, довез меня к нему на коляске, помог забраться, раз шесть спросил, в порядке ли я и смогу ли вести машину, — сделал все что мог, разве что напрямую не попросил мой номер. В любой другой день я бы заинтересовалась. Кавалерия в жизни не помешает.

Обычно я любила водить: безлюдные равнины Техаса, редкие ограды и стада коров, безбрежное синее небо — от них я чувствовала себя свободней, чем после четырех рюмок текилы, и ехала домой в облачке уютной расслабленности. Сегодня я мчалась в туче раздражения.

Я должна рассказать Сэди о письме. Почему я раньше этого не сделала? Я размышляла об этом все сорок минут знакомой дороги в Пондер, маленький городок, граничащий с нашим семейным ранчо, и меня радовало, что эти мысли наконец вытеснили из головы то, что беспокоило меня больше всего: Энтони Марчетти, мясник, сидящий сейчас в тюремной камере Форт-Ворса. Не то чтобы я хоть на миг поверила, что он как-то со мной связан, но последние события намекали, что кто-то, и, возможно, не один, ошибочно в это верит… И это плохо для моей семьи, особенно если сцена в гараже имеет к этому отношение.

Возможно, Джек Смит стал обычным свидетелем, репортером, который просто ошивался у моего пикапа и случайно им помешал. Возможно, их настоящей целью была я. Но почему? До сих пор единственной странностью в моей жизни было письмо Розалины, но оно не несло никакой угрозы. Это был просто взрыв эмоций горюющей матери.

Нет, Джек явно замешан. Ну какой репортер станет носить резервный пистолет? А для основного оружия кобура на лодыжке чертовски неудобна.

Джек сказал: «Чикаго».

Розалина жила в Чикаго.

Энтони Марчетти стер с лица земли целую семью.

В Чикаго.

Все это было странно и почти невероятно. Я свернула на Ай-35 и газанула. Пару минут спустя я оказалась в деловом районе Пондера, что, конечно, является шуткой.

Мой родной город испокон веков жил за счет двух вещей: «Стейкхауса» и призраков Бонни и Клайда. В «Стейкхаусе» Пондера с 1948 года подавали жареные бычьи яйца — приличия ради именуемые в меню как «закуска из говядины» — и вполне приличные стейки. А Бонни и Клайд ухитрились ограбить банк Пондера.

Годы спустя, когда Уоррен Битти и Фэй Данауэй показались тут для съемок фильма, они застали ту же картину — пыльный участок дороги, пара водонапорных башен, три церкви и железнодорожные пути посредине. Хотела бы я, чтобы Пондер получил свое имя за поэтичные закаты, названные на городском сайте «лучшими в мире». Но город назвали очень, очень давно, в другом веке, в честь В.А. Пондера, крупного землевладельца. В Техасе земля — это сила. Мне ли не знать. Моей семье принадлежит уйма акров.

Я свернула на главную улицу, Бэйли-стрит, развернулась на полупустой парковке у «Стейкхауса», и мой желудок заурчал в предвкушении заказа навынос — я позвонила и заказала три обеда с куриными стейками. Ранний ужин для Сэди, Мэдди и меня, как я и обещала.

«Стейкхаус» в Пондере был единственным местом в мире, где ради порции печеной картошки требовался предварительный заказ. Но стоило запустить зубы в их картошечку, идеально приправленную, идеально пропеченную четко при двухстах шестидесяти градусах в огромной духовке, и становилось легче легкого запомнить, что заказывать ее нужно за день.

Но сегодня я настроилась на жареное.

Дверь-ширма хлопнула за моей спиной, и я увидела в затененном углу Бэтти Лу, принимающую заказ у стайки древних леди в соломенных шляпках с разноцветными лентами. Стайка спорила по поводу трех долларов наценки в меню комплексных обедов. Бэтти Лу обещала им скидку для престарелых горожан и одновременно поправляла покосившуюся рамку с фотографией и автографом Фэй Данауэй на стене из грубо отесанного камня.

— А филе у вас нежное? — спросила у нее одна из женщин, тыча пальцем в самый дешевый пункт меню.

— Никто никогда не жаловался, что не может прожевать, — прорычала Бэтти Лу. Самый вежливый ответ из ее арсенала. — Простите, мадам, я на секундочку. — Она махнула мне рукой в сторону кассы.

Бэтти Лу, крашеная блондинка с алой помадой и в ковбойских джинсах, совершенно не выглядела ровесницей своих престарелых посетительниц, хотя и была ею.

Она быстро оглядела меня, отметила спутанные волосы, состояние моих джинсов и колена, обмотанного кучей бинтов. От нее ничего не укрылось. Впрочем, за последние двадцать лет она не раз видела меня в куда худшем состоянии — иногда после падения с быка на родео, иногда в облаке запашка, источником которого может быть лишь то, что выскочило из-под лошадиного хвоста.

Мы с Бэтти Лу прошли обычный рутинный ритуал: она протянула мне три горячих, экологически небезопасных контейнера из пенополистирола, в которых таились тысячи потрясающе вкусных калорий, а я протянула ей сорок пять долларов, куда входили и щедрые чаевые.

— Как твоя ма? — спросила она. — Передай, что я по ней скучаю. Последний кусок шоколадного пирога я завернула для Мэдди, так что не смей запускать в него вилку.

— Спасибо, Бэтти Лу. Мама все так же. Я передам ей привет. — Тоже часть ритуала. Мне нравилось, что для Бэтти Лу эти простые слова еще не потеряли смысла.

Пять минут спустя, жадно поедая по пути картошку-фри из верхнего контейнера, я вернулась на дорогу через город, проехала Дженьюари-лейн (странно, что в честь других месяцев улицы не называли), продуктовый магазин, затем ветеринарную клинику. Через несколько минут я свернула на дорогу, которая быстро видоизменилась: вместо гладкого черного асфальта под колесами оказались предательски плюющийся гравий и клубящаяся пыль. По ней я тряслась, пока вдалеке не показалось наше семейное ранчо, дом на вершине холма под защитой раскидистых дубов. Но, чтобы до него добраться, мне предстояло одолеть еще более неровную грунтовую дорогу, вьющуюся между полей, на которых прошло наше детство.

Я притормозила у двойного трейлера Сэди, который она любовно украсила разноцветными завитками с помощью краски из баллончиков. Свой временный дом Сэди поставила на потрясающе красивом участке земли. Тут здорово было наблюдать закаты, а еще отсюда открывался вид на зацементированный пруд, который сейчас сиял ярко-оранжевым, словно в него налили фанты.

Я впервые осознала, насколько Сэди и Мэдди уязвимы здесь, особенно по ночам, на этом открытом участке земли. Мишени.

Я вышла из пикапа и остановилась. Новый образец скульптуры возвышался надо мной фута на три — витая башня из разноцветных банок из-под колы и пива, полосок ржавой жести и бутылочных пробок, прикрепленных к старому столбу изгороди. Древняя кукла, которую я помнила еще по детской коллекции Сэди, венчала эту штуку, прикрученная проволокой. Кажется, куклу звали Молли. Ее светлые волосы и желтое платье видали и лучшие дни. А вот пустые голубые глаза оставались такими же жуткими.

Но, не считая куклы, скульптура была странно очаровательна, словно своеобразное дополнение к трейлеру, покрытому грубыми мазками в стиле поп-арт того же авторства. В ящиках для растений пышно разрослись маргаритки, белые петунии, мексиканский вереск — вполне процветающие, несмотря на сорокаградусную жару.

— Тебе нравится? — спросила Сэди, появляясь из-за скульптуры с кусачками в руках. Возможное оружие, заметила я, на случай, если Сэди оно понадобится. — Я назвала ее «прошлая ночь», в честь того свидания вслепую, которое устроила мне Ирэн. О чем она только думала? Ему как минимум пятьдесят. И у него всего пять волосин. А по дороге он уже пытался запустить свою лапу мне в джинсы. Хорошо, что я ношу стрейч и у него не получилось. — Она ткнула кусачками в сторону моих ног. — Отлично смотрится, кстати. Что случилось?

— Внутри, — уклонилась я.

Пока она собирала с земли свои инструменты, я составляла список наших физических различий. Сэди была не слишком высокой, зато длинноногой, как папа. Мы часто загорали с ней в бикини, вытянувшись на расшатанных садовых креслах и намазавшись «Криско»^[589] или детским маслом, а потом каждые полчаса сравнивали прогресс, сдвигая наши руки. Я вечно проигрывала. Сэди прожаривалась до золотистой корочки, а лучшее, что удавалось мне — розовый оттенок жвачки. Ее темные волосы были прямыми, как у меня и мамы, но она всегда безжалостно их состригала. Моей сестре повезло — или не повезло — унаследовать милые, открытые черты лица, которые бестолковые мужчины часто принимали за признак доступности.

Сегодня на ней была ее любимая летняя одежда. Заляпанные краской обрезанные шорты. Ярко-розовый топ, открывавший пару дюймов плоского живота. Дешевые пластиковые шлепанцы на последнем издыхании. Минимум макияжа. Широкая улыбка. Сэди зарабатывала на жизнь, сгибая платину и золото в потрясающе тонкие украшения, которые казались работой фей, и выжигая на них крошечной паяльной лампой узоры. Ее работы за бешеную цену уходили в галереях Нью-Йорка и Сан-Франциско. Она отказывалась строить дом, хотя вполне могла позволить себе любой особняк, благодаря прибыли с газовых скважин. Дом — это что-то слишком уж постоянное, говорила она, а ее музы обитали здесь, среди эвкалиптов и каменных дубов. Внутри трейлера другие музы развлекали ее с помощью системы объемного звучания, айпода, спутниковой тарелки и плазменного телевизора.

— Тооооооооомми!

Моя племянница Мэдди выскочила из дверей босиком, с развевающимися каштановыми хвостиками, одетая в застиранную рубашку с принтом «Спасем Залив», которая спускалась ей до колен.

— Чем сегодня займемся? — нетерпеливо спросила она. — Ты принесла что-то хорошее?

— Ага. — Я протянула ей диск с фильмом «Убить пересмешника», который взяла напрокат в больничной комнате ожидания, и куриный стейк.

— Ты лучшая тетя в мире! — заявила моя девятилетняя племяшка, порывисто обнимая меня за талию и тут же отскакивая, как на пружинах, чтобы побыстрее приступить к священному действу. К горлу подкатил ком. Как только Мэдди скрылась в трейлере со своей добычей, Сэди шагнула ко мне от навеса, под которым прятала инструменты.

— Томми, что у тебя с лицом? Ты словно вот-вот расплачешься. — Ее глаза непроизвольно заморгали, и я уже знала, что сейчас будет. — Почему ты сегодня стреляла?

Вот и главная проблема при общении с Сэди. Она унаследовала бабушкин дар. Стоит ей поморгать, быстро, так, что многие этого даже не заметят, — и будьте уверены, она выдаст какое-нибудь предсказание или «чувство».

Она принюхалась.

— Я чую запах.

— Правда? — недоверчиво спросила я. Сэди нравилось признавать наличие сверхъестественных способностей у других, но не у себя, хотя как раз ее дар был… ну… настоящим.

Она открыла дверь трейлера.

— Давай сначала сядем.

Это было все равно что войти в промышленный холодильник — от ледяного воздуха перехватило дыхание. Я заперла за нами дверь, и Сэди удивленно на меня посмотрела.

— Снаружи еще светло, — сказала она.

Я только кивнула.

Трейлер, как всегда, сиял безупречной чистотой. Мэдди уже устроилась на полу перед телевизором и как раз открывала свой контейнер. Мы с Сэди уселись по разные стороны столика в кухонном уголке из красной кожи и тоже принялись за еду.

Когда-то моя подруга из «зеленых», рожденная на севере, спросила с отвращением: «Ну как здравомыслящему человеку может нравиться жирная хлебная корка вокруг куска красного мяса?» Тому, кто задает такие вопросы, ответила я тогда, объяснять что-либо вообще бессмысленно.

Я запустила зубы в идеально прожаренное блаженство и, предусмотрительно понизив голос, поделилась с Сэди сокращенной пятиминутной историей о письме Розалины, о результатах моего поиска в Интернете — информации о ее жестоком муже-мафиози, о том, что в папин офис неожиданно явился человек по имени Джек, и о драке в гараже. При этом я снова опустила тот факт, что напавшие на Джека знали, кто я такая. Я и так дала ей слишком много поводов для волнения.

— Не говори маме, что доставала пистолет, — предупредила Сэди, когда я закончила, и это прозвучало довольно смешно, потому что мама даже не помнила, кто я такая. — И почисти его завтра.

Сэди была изумительно практична, несмотря на свое «витание в облаках». В нашей семье к чистке оружия всегда относились, как к религии, главным проповедником которой был дедушка.

— Ага. — Я показала на сумочку, одновременно ныряя в недра холодильника. — У тебя осталась только одна «Корона».

— Вот и доставай. — Сэди дотянулась до моей сумочки, вынула из нее розовый конверт, помятый и растрепанный оттого, что я постоянно его теребила.

Я вернулась с пивом на свое место и стала наблюдать, как глаза Сэди бегают по строчкам, которые я запомнила наизусть. Она читала, а я повторяла про себя каждое слово, ощущая, как сводит желудок.

Ты когда-нибудь задумывалась о том, кто ты?

Моя память закончила чтение на пару секунд раньше Сэди. Я смотрела, как она поворачивает конверт, изучает марку и обратный адрес, а затем рассматривает конверт против света — и находит маленький темный квадрат. Сэди вытащила крошечную фотографию, застрявшую в сгибе. Как я могла ее не заметить?

Милая темноволосая женщина стоит на заснеженной земле перед строгим домом. На руках она держит крошечного ребенка. Следующие слова Сэди вернули ощущение покалывания в шее — от ужаса, которого я не чувствовала с самого детства.

— Томми, я хочу тебе кое-что рассказать, — сказала она, и я осознала, что знакомый мне мир ускользает прочь.

* * *

Сэди вскочила, нашла возле раковины губку и принялась нервно протирать барную стойку. Ее глаза смотрели куда угодно, только не на меня. Я никогда не разделяла ее фанатичной страсти к уборке. И эта особенность всегда казалась мне странной для художника.

— Это было в ту ночь, когда ты уехала в Вайоминг. В первый раз, проходить интернатуру. Я застала их врасплох.

Она замолчала.

— Кого застала? — В моем голосе звучало нетерпение. Я думала, что мы всегда и всем делились друг с другом. Ну, по крайней мере, она, как мне казалось, рассказывает своей сестричке все.

— Маму и папу. Томми, пожалуйста, не злись на меня.

— Сэди, просто скажи уже.

— Они тогда ссорились на кухне. За столом. Они не знали, что я вошла в дом. Было уже поздно. Снаружи стемнело. А я задержалась с лошадьми в конюшне. Шел дождь, я промокла. И начала уже подниматься наверх, чтобы принять душ, но остановилась. Я никогда до этого не слышала, чтобы они так друг на друга злились.

Я заметила, как дернулось нежное горло Сэди, когда она тяжело сглотнула.

— Мама говорила, что тебе опасно ехать в Вайоминг, что это слишком далеко. Что папе лучше остановить тебя. Папа сказал, что она должна ему доверять. Разве он до сих пор плохо нас защищал? Он сказал, что для тебя это самое безопасное место на земле, потому что оно затеряно в лесу. И что они тебя не найдут.

Мама всегда волновалась, когда мы забирались далеко от дома. В прекрасном, вымышленном мамой мире я поступала в техасскую музыкальную академию, становилась учительницей, выходила замуж, строила на ранчо свой собственный дом и рожала троих детей — все это к моему нынешнему возрасту. После того, как бык растоптал мое будущее в качестве пианистки, мама представляла для меня еще более скучную жизнь.

Но кто такие «они»?

Сэди посмотрела на дочь, которая прикипела взглядом к черно-белому изображению Глазастика,^[590] и еще сильнее понизила голос.

— Папа сказал… ох, я не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать.

Казалось, она вот-вот расплачется.

— Папа сказал — что?

— Он сказал: «Пока я живу и дышу, она в безопасности…» — Сэди замялась.

— Да говори уже, чтоб его. — Мой голос звучал сердито и требовательно. Я знала, что сейчас она произнесет нечто, чего я слышать не хочу.

— «…я люблю ее как родную». Вот что сказал папа.

Вот и он. Мой первый уверенный шаг в бездну лжи.

— Томми, но это ничего не значит.

Мы обе знали, что это означает все. Но она продолжала притворяться.

— Вот почему я ничего тебе не рассказывала. На следующее утро все было нормально. Мама сделала омлет с сыром и зеленым чили, мой любимый. Она улыбалась, она была расслабленной, словно ничего и не случилось. Тот разговор показался мне сном. А может, мне правда все это приснилось.

При всех деталях, вплоть до чили в омлете. Точно не сон. И следующие ее слова это подтвердили:

— Было эгоистично с моей стороны хранить этот секрет. — Она помедлила. — Просто я очень злилась, что ты так далеко уезжаешь. Нечестно с моей стороны, я знаю. Но что в этой жизни честно? Мэдди к тому времени уже поставили диагноз, мы переехали обратно на ранчо. Папа обо всем заботился. А я была развалиной, одинокой матерью без цели в жизни. Я так хотела, чтобы ты вернулась домой и все исправила.

Об этом она могла и не говорить. Я помнила. Но желание выстроить собственную жизнь, быть самой собой тогда перевесило все остальное.

Сэди снова опустилась на диванчик, потянулась ко мне через стол.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Я проигнорировала ее жест. Я не хотела ее утешать. Я ничего не чувствовала.

— Вы о чем говорите? — Теплое тело Мэдди внезапно прижалось к моему боку.

Мы не ответили.

— А знаешь, из них можно сделать джорты, — сказала она.

— Что? — удивилась я.

Мэдди оттягивала меня от края, шаг за шагом.

— Твои джинсы. Можно обрезать и сделать шорты. Джорты.

Глава 7

Я уехала от них после оживленной партии в шахматы с Мэдди, причем вместо фигур у нас были многочисленные солонки, перечницы и тюбики губной помады. Запомнить, что означает ту или иную фигуру, было игрой само по себе.

Мне начинало казаться, что Мэдди специально теряет фигурки, чтобы играть становилось еще сложнее и интереснее.

Я обожала эту малышку.

Милая, непоседливая, смелая и очень, очень умная. Когда Сэди забеременела в свои девятнадцать, а парень сбежал от нее, никто из нас и не представлял, что это на самом деле одна из лучших вещей, случившихся в нашей семье, и в то же время одна из самых выматывающих.

В мозгу Мэдди без приглашения поселился маленький «орешек». Однажды, когда ей было три, она упала со спины животного — прошла наш всеобщий ритуал посвящения в Девчонки МакКлауд. Сканер в пункте неотложной помощи показал зловещую тень. Папа тут же взялся за дело. Поездки в клинику Майо, онкологический центр Андерсона, бостонскую детскую… Несколько курсов лучевой терапии не произвели на опухоль никакого впечатления — все попытки внешнего влияния она игнорировала.

Но и не увеличивалась. Уже шесть лет Мэдди последовательно превосходила своих одноклассников во всем: в беге, чтении, письме. Один раз в год она проходила МРТ и врачи Форт-Ворса устраивали консилиум, раз за разом приходя к одному и тому же выводу. Неврологи говорили, что с каждым месяцем возрастает вероятность того, что Мэдди проживет вполне нормальную жизнь. Иногда мне начинало казаться, что лучше не знать, что происходит у нас внутри.

Глядя на ее личико, на нахмуренные пушистые брови, на то, как она выстраивает стратегию игры, чтобы стереть меня с лица земли, я пообещала себе, далеко не впервые, что ничему не позволю забрать ее у меня. Ни враждебному обитателю ее мозга, ни злобным силам внешнего мира.

Сэди наблюдала за нами с кушетки, обновляя свой сайт украшений в макбуке. Мы почти не разговаривали до тех пор, пока я не собралась уезжать.

Меня ждала первая ночь вне крошечной гостевой спальни Сэди, на нашем фамильном ранчо, в доме у дороги — ночь, запланированная еще до событий этого долгого дня. Теперь у меня появилась еще одна веская причина устроиться в другом месте. Я хотела отвлечь те злобные силы, которые на меня нацелились, и проложить себе новый путь.

Сэди проводила меня до пикапа. Протянула мне старый пакет из «Нордстрома», в который уложила свою одежду, и бумажную сумку на веревочных ручках с обувью. Предложение мира.

— Это тебе на первое время, — сказала она.

Наши размеры почти совпадают, ее вещи будут мне лишь слегка в обтяжку. Я так торопилась на самолет, услышав о папе, что уложила минимум одежды, а из обуви у меня была только пара потрепанных ковбойских сапог, в которых я улетала.

А теперь я лишилась и джинсов. Зато приобрела пару джортов.

— Томми, ты могла бы привезти ко мне свою одежду. Я не против ее постирать. Уже не помню, когда в последний раз работала старая мамина машинка.

— Я в порядке. Не стоит беспокоиться.

Я захлопнула дверцу, но она осталась стоять у машины, скрестив руки на груди в той воинственной позе, которой я не видела с тех пор, как в четыре года Сэди разозлилась на папу за то, что не дал ей объездить на гольф-мобиле всю нашу собственность. Я опустила стекло.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она. — Я имею в виду в Вайоминг? Вернешься к тем детям и своему исследованию? Ты ведь можешь просто забыть обо всем. Оставить ранчо и дела Вэйду, он позаботится.

«Снова сбежишь», хотела она сказать.

— В том-то и дело, Сэди. Я не уеду. Не в этот раз. — В темноте я не могла прочитать выражение ее лица. — Пожалуйста, будь осторожнее, — сказала я ей. — Закрывайся. И включи ту дорогущую систему безопасности, которую установил Вэйд.

— Я хорошо подготовлена, — ответила сестра. Если моя немногословность ее и беспокоила, она не показывала этого. — А то, что ты посоветовала, для нас стандартная процедура.

Я включила первую передачу и судорожно вздохнула. Все, что я любила больше всего на свете, помещалось в крошечный жестяной трейлер, торчащий посреди прерии. И я не собиралась позволять кому-то вроде Розалины Марчетти отнять это у меня. Или обесценить.

— Мы навсегда, — произнесла я слова, которые, будучи девчонками, мы часто писали вместе на тротуаре у школы, на песке пляжей, на запотевших окнах в машине.

Сэди смотрела, как я уезжаю, ее фигурка в зеркале заднего вида становилась все меньше и меньше, пока ее окончательно не поглотила тьма.

* * *

Пикап тащился по колдобинам. Сквозь кроны деревьев мне уже подмигивали запрограммированные системой безопасности фонари у дома. Раз в месяц здесь появлялась команда уборщиков, открывались окна, выметалась пыль, но дом пустовал с тех пор, как мама попала в больницу. Не могу сказать, что меня так уж радовала одинокая ночь после событий последних суток, ведь я не знала, что таится в темноте за освещенным периметром, под луной, которая то выныривала из-за облаков, то пряталась обратно.

Я вышла из пикапа, забросила рюкзак на плечо, в правой руке сжимая пистолет сорок пятого калибра, а в левой чемодан, и двинулась на веранду. Выудила ключ из-под потрескавшегося горшка в кашпо у крыльца. Фамильный призрак покачивался где-то рядом от мягкого ветерка. Воздух был влажным и свежим, как перед грозой. Дверь привычно взвизгнула, когда я толкнула ее и набрала охранный код.

Мы с Сэди еще не разобрали мамины вещи. Нам обеим не хотелось признавать, что она никогда не вернется.

Но я думала о том времени, когда придется многое признать.

Дом казался опустевшим и гулким, будто скорлупа того, что было тут раньше. Я поспешно защелкала выключателями, прогоняя тени, уронила у лестницы рюкзак и пакеты, прошла по коридору, но не в комнату мамы в новейшем крыле, а в сторону кухни и центральной фигуры моего детства — длинного дубового фермерского стола, за которым мы ели, смеялись, учились решать алгебраические уравнения, оставляли на дереве царапины и отпечатки. К столу, за которым ссорились мама и папа.

Я открыла салунную дверцу уютной подсобки рядом с кухней. Это было любимое место мамы. У широкого окна, которое папа прорубил специально для нее, стоял мамин антикварный столик. Когда-то из этого окна можно было увидеть, как гуляют ленивые коровы, буйствует природа и две маленькие девочки задумывают игры, которые время от времени заканчиваются наложением швов.

Здесь я сжималась в комочек на полу, в пятне солнечного света, и наблюдала, как мама работает со счетами или пишет письма.

Эта комната всегда была для меня надежным убежищем. И если мама что-то прятала, то именно здесь я смогу это найти.

Я положила пистолет на столешницу, отодвинула фаянсовую фигурку пианистки, вазу с морскими раковинами и маленький сборник стихов Эмили Дикинсон в синем бархатном переплете.

Пистолет рядом с ними смотрелся ужасно. Его характер навсегда изменился сегодня, когда я впервые выстрелила от страха.

Мамино окно зияло большим черным провалом в ночь. Уличные фонари освещали только фасад дома, а сегодняшняя сумасшедшая луна скрылась за тучами.

Мне представилось бледное лицо, выныривающее из темноты за окном, как пловец, поднявшийся из глубин к поверхности озера.

Там может стоять человек, угроза, а я не узнаю о нем, пока меня не осыплет осколками.

Прекрати, велела я себе. Перестань немедленно!

Я дернула шнур занавесок, закрывая окно.

Столешница поддалась легко. Внутри стол представлял собой лабиринт отделений и маленьких ящичков.

Средний ящик в верхнем ряду всегда завораживал нас с Сэди — его маленькая замочная скважина была сделана в виде резной обезьянки, прикрывающей лапами глаза.

Но ирония сегодня была мне недоступна. Я подергала ящик, но он не поддавался. Я открывала и закрывала остальные десять, но в них оказался обычный мусор: скрепки для бумаг, старые ключи от машины, связка резинок для купюр, горсть разномастных пуговиц.

Большой ящик справа я оставила напоследок и теперь рванула его от всей души. Я знала, что там: простой белый официальный конверт с мрачной надписью «Прочитать после моей смерти». Мама, в качестве последнего своего осознанного действия, показала мне, где именно он находится. Похоронные приготовления, сказала она. Я перевернула конверт, борясь с желанием сломать печать. И сознательно отправила его обратно в ящик. Для начала мне нужно было уяснить совсем другие вещи.

Царап-царап. Крыса пробралась под пол?

Нет. Окно. Что-то царапало снаружи.

Там ничего нет, сказала я себе. Совсем как в детстве, когда мы с Сэди лежали в своих кроватях на втором этаже и подкалывали друг друга, представляя ужасы, собирающиеся в ночной тьме, и рассказывая о них.

Я отодвинула занавеску, очень осторожно, потому что девятилетней Сэди не было рядом, чтобы заплатить мне доллар за этот подвиг.

Не лицо. Просто ветка, скользящая по стеклу.

Ветер усиливался, обещая грозу. Луны не было. Я опустила занавеску и проверила замки на всех дверях и окнах. Закончив, я поняла, что чувствую себя почти что в безопасности.

Порывшись в большом шкафу над стиральной машиной, я нашла пуховую подушку нужной степени мягкости и несколько полосатых синих простыней, которые пахли так, словно их только что сняли с веревки за окном.

На половине моего пути наверх усталость пересилила мою паранойю по поводу жути, крадущейся рядом в темноте. Перевязанное колено болело. Я включила свет в своей комнате, увидела голый двуспальный матрас и ярко-желтую мебель в сочетании с красными занавесками, по которым мчались черные пони.

Остатки энергии я истратила на размышления о судьбе. Я думала о ней, стягивая ботинки, расстилая выглаженные простыни, распуская растрепанный узел волос, засовывая пистолет под подушку — большое «нельзя» в семье МакКлаудов.

Я думала о моем брате Таке, который часто сидел на краю этой кровати и рассказывал мне сказки на ночь, и о том, как он погиб в автокатастрофе на свой восемнадцатый день рождения, оставив в моем детстве бездонную пропасть. Я думала о Розалине, которая до сих пор ищет свою похищенную дочь. Я думала об Энтони Марчетти, убийце детей, и о том, какое, к дьяволу, отношение он может иметь ко мне.

Когда я закрыла глаза, начался дождь.

* * *

Я не знала Рокси Мартин, но я видела газовый шлейф ее выпускного платья, все еще свисавший бирюзовым призраком с ветви столетнего дуба через полчаса после того, как она перестала дышать. Эта сцена вертелась у меня в голове, как кино. Искореженный кабриолет «мерседес» в овраге. Проблески полицейских мигалок, перегородившие дорогу патрульные машины, прожекторы, направленные на силуэты троих мужчин, которые внизу, у реки, ищут среди обломков останки красивой девушки. Гул вертолета первой помощи, опустившегося на черную дорогу перед нами.

О Рокси я читала в газетах — на следующий день, и на следующий: спортсменка, звезда волейбольной команды, дочь матери-одиночки и жертва старшеклассника, который напился на танцах водки, налитой в пластиковую бутылку из-под минералки. Он выжил в той аварии, отделавшись ушибом селезенки и сломанными ногами.

Это было четыре года назад. Я была в Вайоминге, возвращалась на Ранчо Хэло после выходного, везла лекарства для заболевшей лошади. Я застыла тогда в пикапе, почти ослепшая от мигалок, не в силах отвести взгляд от аварии. Я не могла дышать. Я, на полпути к своей докторской степени по психологии, впервые в жизни обнаружила у себя все признаки панической атаки.

И могла даже отследить ее источник.

Мой брат Так.

Подобного приступа паники у меня больше никогда не было. Но этим утром, после недолгого прерывистого сна в моей старой кровати, я сидела за маминым кухонным столом, и моя рука тряслась, когда я разбирала пистолет, чтобы почистить его.

Я могла оказаться дочерью монстра. Я впервые за долгое время позволила себе осознать эту мысль. Откровение Сэди по поводу папиных слов распахнуло передо мной темную бездну.

Я люблю ее как родную.

Мое детство могло оказаться обманом. Моя ДНК, эта чрезвычайно важная двойная спираль, досталась мне от стриптизерши и гангстера.

Мама с папой могли оказаться чемпионами по лжи. Похитителями. И Сэди могла перестать быть мне родной сестрой.

Когда острая боль ударила меня в грудь, я поднялась и попыталась отдышаться, медленно, судорожно, зачем-то открыв холодильник, — видимо, хоть так пытаясь избежать поездки в Паника-сити.

Упаковка из двенадцати банок «Доктор Пеппер» стояла на почетном первом плане. Каждый раз, оказываясь в Техасе, я жила по рекламному слогану «Доктор Пеппер» 20-х годов: «Выпей, чтобы поесть, в десять, два и четыре». Слоган появился благодаря давно почившему ученому из Университета Колумбии, который определил, что в это время суток люди переживают естественный спад энергии. Лично я время от времени спасалась «Пеппером» в период от шести до восьми часов утра. Сейчас было 7:08, как показывали часы с петухом, висевшие над старой газовой плитой. Петух раньше орал каждый час, пока папа не выяснил, как его заткнуть.

Я открыла банку и сделала ледяной, вкусный, сладкий глоток своей законной альтернативы кокаину. Тридцать девять граммов сахара поступили в кровь, и эффект от них уступал разве что пятидесяти граммам из аналогичной баночки «Оранж Краш». Мэдди унаследовала то же отношение к сахару, особенно после недолгих попыток пить только воду, как советовала одна из ее телевизионных поп-принцесс. Но, как истинная дочь МакКлаудов, через две недели она вернулась к «Доктор Пеппер».

Когда кровяное давление снизилось до приемлемых величин, я подняла с пола сумочку и выудила телефон. Меня ждали три сообщения голосовой почты.

Первое от полиции Форт-Ворса. Рука у Джека Смита сломана не была, обошлось растяжением связок. Нападавших освободили. Оба объяснили происшествие как обычный случай «дорожной ярости», заявили, что Джек подрезал их на Ай-35 и показал неприличный жест. Они последовали за ним на парковку «поговорить», и Джек первым на них напал.

Я не верила в это ни на грамм, но история была хороша, потому что мы жили в Техасе, где людям не всегда ясны правила. Я сделала мысленную пометку: позвонить в полицию и узнать настоящие имена напавших на Джека Смита. В Техасе «Бубба» вряд ли было уменьшительным именем. Зато могло оказаться, к примеру, обоснованной кличкой.

Мне очень не нравилось, что я разозлила двух незнакомцев со склонностью к насилию и моей фотографией в телефоне, а еще меньше нравился факт, что они теперь на свободе.

Второе сообщение, от Сэди, было коротким: «Позвони мне после “Доктора Пеппера”». Петух намекал, что еще слишком рано.

Третье было от самого Джека Смита. Он интересовался, не хочу ли я подъехать утром к его отелю. Без объяснений.

Прости, Джек, у меня на сегодня другие планы.

А затем я вспомнила, что не проверила имейл, и пришлось делать это через телефон, потому что ни беспроводного, ни обычного Интернета на ранчо не было. Читать письма на крошечном экране было неудобно, и я собиралась проверить почту еще вчера, с ноутбука Сэди, но забыла. Как выражалась бабушка — завертелась.

Я проглядела пятнадцать сообщений со знакомых адресов. В основном интернет-магазины с предложениями услуг. Удалить. Удалить. Удалить. Удалить. Удалить. Удалить.

После чистки осталось всего пять писем. Четыре были от персонала Хэло: ребята интересовались, как у меня дела. Мило и искренне. Я буду скучать по ним.

Последний имейл не подходил ни под одну из категорий. Не обычный спам, но и не личное. С адреса maddog12296@yahoo.com.

Тема письма: «Защити от этого тех, кого ты любишь».

Будь в конце темы восклицательный знак, я бы тут же удалила письмо, решив, что это предупреждение пьяным водителям или реклама желудочных баллонов.

Но знака не было, и я открыла письмо.

В сообщении зиял пустой белый квадрат. Без слов. Без картинки с улыбающимся стройным клиентом желудочной хирургии, держащим на вытянутых руках старые джинсы размером с цирковой шатер.

Мой палец застыл на секунду, прежде чем я решилась кликнуть по вложению. Экран телефона залило размытыми пикселями. Я закрыла экран и попыталась снова. Та же раздерганная мозаика крошечных плиток.

Глубоко внутри зашевелилась тошнота. Ерунда, сказала я себе. Это неправильное письмо, его отправляли не мне.

И все же.

Несложно ведь отследить имейл или улучшить изображение. Я могла бы отправить файл из письма на мой ноутбук, но у меня не было нужных программ. И умения ими пользоваться, раз уж на то пошло. А обращаться в коммерческую фотолабораторию я не хотела.

И в полицию. Пока еще нет.

Если это ерунда, я буду выглядеть дурой. Если не ерунда, я потеряю контроль над ситуацией.

Стоит обратиться к властям, и игра изменяется бесповоротно. Не всегда к лучшему, говорил дедушка.

В последние несколько дней я очень четко слышала его голос.

Паника снова проснулась, потянулась, зевнула и свилась внутри, как скользкий хищный угорь.

Я же психолог, заверила я себя. А не перепуганная девочка.

Когда-то я получила университетскую премию за реферат на тему «Творчество Альфреда Хичкока и влияние кинематографических техник на поведение современных сталкеров».

Я могла сыграть в эту игру и выиграть.

Я знала правила.

Но даже в моей голове это звучало неправдоподобно.

Я посмотрела на часы, согнув пальцы левой руки, — непроизвольное движение, которое стало привычкой с тех пор, как много лет назад с меня сняли гипс.

Нужно было собраться.

Мама ждала.

Глава 8

Я завернула на стоянку перед Центром Доброго Самаритянина, запутавшись в мыслях о прошлом и внезапно загрустив от воспоминания о мамином столе, о том дне, когда она поймала меня за попыткой открыть средний ящик при помощи шпильки.

Мне было девять, и незадолго до того я провела выходные в постели, в компании простуды и «Энциклопедии Браун».^[591] В тот день мамины пальцы, обычно такие нежные, оставили у меня на руке синяк размером с монету, который не сходил еще неделю.

Позже, в тот же день, она извинилась, принесла мне коробку кексиков «Хостесс» и колу с толченым льдом. Глаза у нее были красными, словно она плакала. Мама извинилась, но ясно дала понять, что мне больше не стоит этого делать. Никогда.

Только что в зеркале заднего вида я заметила мужчину в ковбойской шляпе, выходящего из черного пикапа. Еще пара часов, и я точно сойду с ума.

Весь последний год мама прожила в этом доме, в компании очень грустных людей. Снаружи все выглядело как Диснейленд для взрослых, с грандиозной аркой входа, с площадкой для гольфа, окруженной цветочными клумбами и деревьями. Искусственные кувшинки покачивались на поверхности маленьких прудов. Кованые скамейки ждали гостей, которые редко сюда приходили.

Но тщательно замаскированная реальность этого места била по глазам, стоило лишь войти в дверь: просто больничные палаты в форме буквы «Г», просто люди, надеющиеся на чудо. Дорогие обои, хорошая мебель и милые картины на стенах ничего не значили — выход отсюда был только один.

Когда мама начала терять рассудок, папа нанял для нее постоянную сиделку, но у нас было слишком много земли, а маме нравилось гулять. После очередной истории с ночными поисками — верхом и на машинах — он сдался.

Открылась стеклянная дверь, и в ноздри мне ударила затхлая вонь мочи и средств для дезинфекции. От этого запаха не избавиться, сколько бы денег ты ни платил. Не спасут даже восемьдесят две тысячи долларов в год — плата за то, чтобы маму обслуживали опытные сиделки и терапевты, специализирующиеся на деменции.

Деньги для нашей семьи были как теплое покрывало, сложенное на краю кровати, надежное, всегда под рукой, но не из тех вещей, которыми будешь пользоваться без настоящей необходимости. Только если станет очень, очень холодно. Папа учил нас этому с самого раннего детства. Наши предки гнули спины, работая на земле, которая нам досталась, напоминал он Сэди и мне.

И каждый раз, заходя сюда, я возносила маленькую благодарственную молитву тем предкам. Сегодня я молилась еще и о том, чтобы мужчина из пикапа уже оказался в палате с любимой тетушкой, терпеливо напоминая ей в сотый раз, кто он такой.

Но он возвышался у стойки регистратуры, спиной ко мне. И весело болтал со светловолосой девушкой-волонтером, щеголявшей новой укладкой. Двигался он вяло, почти апатично, но я видела много таких «черепах» с удивительно быстрым ударом. Я сменила направление и зашагала к знакомой женской фигуре, сидящей на инвалидном кресле посреди зоны отдыха.

— Здравствуйте, миссис Хэтэвей, — радостно сказала я, опускаясь перед ней на корточки. Из такой позиции я могла бы рассмотреть незнакомца, но он отошел. Кажется, это не один из тех бандюг в гараже, но я хотела удостовериться. Или за мной послали целый отряд реднеков?

Я снова обратила взгляд к миссис Хэтэвей, которая, увидев меня, отвлеклась от своей добровольной восьмичасовой работы — обмена чириканьем с канарейками из вольера для птиц, занимавшего весь угол комнаты, от пола до потолка.

И сама она в своем ярко-желтом халате была немного похожа на канарейку. Дочь миссис Хэтэвей рассказала мне, что когда-то ее мать была ресторанной певицей, но уже много лет не издает ни звука, не считая «общения» с канарейками. Я надеялась, что в эти моменты она видит, как улетает отсюда или как кланяется в ответ на благодарные аплодисменты. Миссис Хэтэвей обняла меня, чмокнула в щеку, испачкав лосьоном для лица, и снова зачирикала птичкам. Мама и миссис Хэтэвей иногда сидели вместе, в те редкие дни, когда их личные миры сходились на неведомой орбите.

— Увидимся позже, милая, — сказала я ей.

Когда я поворачивала в коридор, ведущий к палатам, мужчина у стойки опустил голову. Лицо скрылось в тени под широкополой шляпой. Он смеялся. Возможно, просто флиртовал со старушкой в момент ее просветления, о чем она будет рассказывать подругам за бриджем, чтобы те ей позавидовали. Нам ведь всем в душе по шестнадцать, не так ли?

Остановившись у палаты № 125, я трижды постучала. Мама не ответила, такчто я открыла дверь своим ключом. И притворила ее за собой, жалея, что на двери нет засова. Никогда не доверяла любителям флирта, потому что, когда дело касалось мужчин, мне, похоже, с рождения было лет тридцать.

Мама раскачивалась взад-вперед у окна, выходившего в сад. За этот вид из окна мы доплачивали четыреста долларов в месяц. В комнате царили мрачные тени сумерек, потому что мама больше не любила ни солнечного света, ни ламп. Можно было хоть весь день щелкать выключателями, она упрямо вырубала все освещение.

Судя по всему, она опять меня не узнала. Я давно уже научилась не расстраиваться. Когда Вэйд на похоронах папы говорил свою речь, мама накрыла мою ладонь своей и наклонилась ко мне, чтобы спросить: «Кто умер?»

— Можно мне расчесать тебя? — Она не ответила, но позволила мне поднять себя и провести к креслу перед туалетным столиком. Я встала за ее спиной, осторожно вынимая шпильки из маминой прически. Ее волосы, до сих пор шелковистые и длинные, напоминали белоснежный водопад.

Я взяла расческу и начала медленно расчесывать их, считая каждое движение. Так мама расчесывала меня, когда я была маленькой и у меня выдавался трудный день. Кожу на голове покалывало еще час после этого. Я считала вслух, мой голос был единственным звуком, нарушавшим тишину ритуала, и одной из немногих вещей, которые позволяли маме расслабиться.

Сегодня я злилась. Сегодня мне очень хотелось сбежать навсегда, чтобы всем нам стало лучше.

— Мам, я правда твоя дочь? — вдруг спросила я. — Или меня украли? — Голос срывался на высокие ноты. — Ты удочерила меня?

Если Розалина не лгала, то это был единственный хороший вариант. Мама и папа могли удочерить меня, не зная, что я похищена.

— Детка, — произнесла она.

— Не надо «деток», — сказала я так резко, что мама вздрогнула. — Вот, посмотри.

Я протянула ей фотографию молодой Розалины Марчетти с ребенком, возможно, мной, на руках. Мама отвернулась, нервно перебирая пальцами ткань платья на коленях.

— Кто эта женщина? Ты ее знаешь? Она написала мне это письмо. — Я положила розовый лист ей на колени. Мама сбросила его на пол. Я нагнулась за письмом, пытаясь справиться со злостью, зная, что злость мне не поможет. Потом судорожно вздохнула.

— Она пишет, что ты лгала мне. Что она моя настоящая мать, — мягко продолжила я. — Ее зовут Розалина Марчетти, мама. Она замужем за убийцей.

— Она красивая девочка, — мамин голос шелестел, как сухая бумага. — И ты красивая девочка.

Она протянула мне руку, жестоко искореженную артритом. Еще одна часть ее тела отказывалась ей служить. Когда-то элегантные пальцы, которые порхали над пианино каждый вечер моего детства, которые учили меня магии великих композиторов.

Иногда, во время моих упражнений на разработку пальцев, она рассказывала мне истории: что у Баха было не меньше двадцати детей, что полное имя Моцарта при крещении — Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт, что Вивальди называли Рыжим священником за цвет волос и что после долгой болезни его похоронили в безымянной могиле. Что у Рахманинова были огромные руки с длинными пальцами, которые растягивались над клавишами, как резиновые, а Шопен так любил Польшу, что, уезжая, наполнил ее землей серебряную шкатулку и завещал похоронить ее вместе с ним. И что никто не понимал гениальности этих людей, пока они были живы.

А в лучшие дни мама садилась со мной рядом и играла что-то из Дюка Эллингтона или Билли Холидей и пела их песни своим чистейшим альтом. Печальная, игривая, очень умная. Такой была моя мама. Неужели она была еще и лгуньей?

В октябре или ноябре, когда угасали последние осколки лета, мы распахивали все окна, и папа слышал нашу музыку даже из амбара. Он рассказывал, что и лошади замирали, прислушиваясь. Мама говорила, что ей нравится мысль о том, что ветер подхватывает ноты и они вечно парят над нашими прериями.

— Так ты украла меня? — настаивала я. — Я тебе не родная?

Она тянулась ко мне. Мне показалось, что мама хочет меня обнять, но вместо этого она уверенно потянула меня за неряшливый узел волос.

Она развернула меня к зеркалу и прижалась щекой к моей щеке.

И долго рассматривала наши общие черты — тонкая структура кости, мягкие прямые волосы, печаль в глазах.

— Мама, мне нужна твоя помощь! — взмолилась я шепотом. — Я боюсь.

Впервые в жизни я произнесла это вслух.

Ее лицо осталось спокойным и бесстрастным.

В сумраке отражения я видела девушку, которой она была когда-то. Себя. Ошибки, кажется, не было.

Перед уходом я попросила у нее ключ, который мама всегда носила на серебряной цепочке.

Она без возражений позволила мне снять его со своей шеи.

* * *

Когда я подошла к машине, на месте черного пикапа подозрительного мужчины было пусто.

Нужно выяснить личности нападавших, напомнила я себе. Возможно, я даже смогу добиться ордера, запрещающего им ко мне приближаться. Хотя это может лишь разозлить их еще сильнее, постоянно напоминая о моем досадном существовании.

Жаль, что я понятия не имела, с какой чертовщиной связалась. Один из тех мужчин искал и нашел мою фотографию на сайте Ранчо Хэло. Черт его дери. Наверное, стоит кому-то об этом сказать. Я запустила руку под сиденье, проверяя наличие верного сорок пятого. Все еще там. Некоторые люди успокаиваются, поглаживая теплых пушистых питомцев, я же выросла в компании холодной стали.

К депрессии, которая каждый раз накрывала меня после визита к маме, добавилось растущее чувство чего-то жуткого, словно невидимые монстры затаились вокруг, выгадывая время, провожая меня от кровати до пикапа и обратно. Но я могу лишь двигаться вперед, сказала я себе, и быть настороже. И уж точно не стоит пугать пока Сэди и Мэдди.

Я попросила сестру встретить меня в доме часа в два, и она уже ждала на дорожке. Мэдди сидела на земле по-турецки и раскладывала по кучкам мелкую гальку, сортируя ее по цвету. Когда пикап зашелестел по дорожке, она подняла голову. От ее широкой улыбки моя тревога стала еще сильнее.

— Я думаю, мы поступаем правильно, — заверила меня Сэди, когда мы шагали к двери, но я чувствовала, что она тоже ощущает себя виноватой. Крошечный ключ на цепочке мама всегда носила на шее. Она никогда его не снимала, даже купаясь в реке или душе, и никогда не отвечала ни на один из вопросов о нем. Нас, маленьких, завораживал красный камешек на головке ключа, и мы свято верили, что это волшебная вещь. Нам казалось, что это ключ от спрятанного сундука с сокровищами, и однажды летом мы даже копали ямы, пытаясь найти этот сундук.

Мама тогда сурово наказала нас и заставила засыпать все раскопанное. Разве мы не знали, что лошади и коровы могут переломать себе ноги, попав в такую яму? Позже тем вечером, укладывая нас спать, папа рассказал, что этот ключик — от маминой шкатулки с драгоценностями. Мама, говорил он, нашла его на пепелище дома, в котором сгорели ее родители. В то время мы с Сэди мало что знали о мамином прошлом. Но обе не поверили папиному объяснению. Зачем же маме носить на шее такое болезненное напоминание?

Мы зашли в дом, и в первую же секунду я застыла от едкого аромата.

Знакомого.

Сбивающего с толку.

— Чувствуешь запах? — спросила я.

Сэди обернулась.

— Какой? Хороший или «тут что-то сдохло»?

— Лаванда. Пахнет лавандой. Как те букеты, которые мама раньше расставляла по дому. И я не помню, чтобы утром отодвигала занавески.

— Томми, ты точно в порядке? — Сэди внимательно ко мне приглядывалась. — Можем сделать это позже. Или завтра.

— Я ничего не чувствую, тетя Томми. — Мэдди энергично обнюхивала каждый угол.

— Дай мне ключ, — решительно сказала Сэди. — Давай уже закончим с этим, Томми. — Она взяла меня за руку. — Ты идешь?

— Да, — ответила я, вымучивая улыбку. — Давай закончим.

Мэдди схватила меня за руку своей маленькой потной ладошкой, шероховатой после игры с гравием. Когда мы дошли до стола, она отпустила мою ладонь и провела пальцами по резной обезьянке, которая «не видела зла» и так восхищала в детстве меня и Сэди.

— А обезьянка подглядывает! — поддразнила ее Сэди, надеясь разрядить атмосферу, пока поворачивался ключ в замке. Мэдди закатила глаза, демонстрируя, что слишком взрослая для таких игр.

Но ничего не случилось.

— Заржавел, — заключила Сэди. — Мэдди, принеси мне WD-40, он в кухне, под раковиной.

Этот аэрозоль или же смачный плевок были папиными фирменными способами чинить все, что ломалось на ранчо. Но аэрозоль не помог. Как и плевки Мэдди на заклинивший замок. Этот ключ — от чего-то другого. И я перевела дыхание. Конечно, все не могло быть так просто.

— Похоже, папа про ключ не соврал, — сказала Сэди. — И мне не кажется, что это к лучшему.

В конечном итоге не «Энциклопедия Браун» учила меня открывать замки — меня учил дедушка. Правда, я редко пользовалась этим навыком. Раза два или три. Или пять.

Я вытащила из волос шпильку и принялась за работу. Замок поддался сразу же, и я вытащила маленький узкий ящичек, умещающийся в ладони. Я увидела, что в нем, и у меня оборвалось сердце.

— Просто старая колода карт, — разочарованно протянула Мэдди.

Колода карт с двумя поблекшими лебедями на рубашках, стянутая розовой резинкой, из тех, которыми скрепляют газеты в рулон, прежде чем бросить их на крыльцо.

Но мы с Сэди знали, что это вовсе не обычные карты. Помедлив, я вынула их. Они казались горячими, словно живыми. Карты не были добрым знаком. Однако Мэдди, первой заметившая его, радостно воскликнула:

— Смотрите!

К нижней карте колоды, четверке червей, был прижат второй ключ, новенький, официального вида, с выбитым номером.

Ключ от депозитной ячейки в банке.

* * *

Мы с Сэди не верили, что эти карты все еще существуют. Наш кузен Бобби изрядно преувеличивал их значимость в наследии МакКлаудов, как, впрочем, и многое другое.

Когда мы были детьми, Бобби убеждал нас с Сэди, что на поле за амбаром инопланетяне рисуют свои круги (Ван Гогом на тракторе был сам Бобби), что в одном из ручьев на нашей территории живет древний монстр (на самом деле — беременный бобер) и что секретная составляющая напитка «Доктор Пеппер» содержит сливовый сок (что вполне может быть правдой). Бобби был мальчишкой со множеством странных увлечений. Он все лето бродил с пластиковым пакетом, куда складывал умирать черных мух, которых виртуозно ловил прямо в воздухе.

Мама говорила нам, что эта привычка вовсе не признак того, что Бобби вырастет серийным убийцей, и просила нас быть терпеливыми, потому что его папа плохо с ним обращался. Мама не говорила прямо, но мы знали. Мы видели шрамы и синяки на ногах Бобби — красноречивые признаки того, что родители до сих пор считают нормальным срывать ветки с деревьев и лупить ими маленьких мальчиков, идя против всех законов природы.

Когда пару лет назад меня спросили, почему я решила работать с детьми, ведь это предполагает серьезную эмоциональную вовлеченность, я, к собственному удивлению, ответила: «Из-за Бобби».

В одну из суббот, в те времена, когда я ходила в среднюю школу, мама вытащила нас посмотреть, как Бобби в качестве питчера принимает участие в игре Малой Лиги — на сорокаградусной жаре, — и лишь один-единственный раз он не смог послать мяч как положено. Его отец тогда заорал с трибуны: «Ты кусок дерьма!» и ушел, топая ногами, оставив Бобби на поле одного, без возможности доехать после игры домой. Бобби выбил трех оставшихся бэттеров. Позже его отец хвастался, что это он вдохновил сына своим воплем.

В тот день, когда Бобби рассказал нам о Таке и об этих картах, взрослые отправили нас во фруктовые сады, приказав набрать как минимум семьдесят пять персиков на брата. Бабушка предупредила, что если кому-то из нас придет в голову швыряться персиками, то нам все лето придется отрабатывать свою глупость на варке джема — работе горячей, полной пара, в ходе которой я ни разу не упустила шанса обжечься о кастрюлю, где стерилизовались банки.

Впрочем, Бобби мгновенно возместил нам с Сэди отсутствие развлечений, тут же влетев кубарем в свежую коровью лепешку. Ему в то время было десять, он был слишком крут, чтобы плакать, и потому отчаянно пытался сохранить лицо.

— Эй, а я слышал историю о вашем брате, — сказал он, когда мы дошли до пруда в стремлении ополоснуться.

— Не смей говорить о нашем брате. — Сэди стукнула его кулаком по руке. — Это неуважительно, он же мертв. И вообще — не твое дело. Боже, как ты воняешь!

— Не упоминай имя Господа всуе, — автоматически заметила я.

— Клянусь, эта история вам понравится. Она жуткая. Мама мне рассказала. Ну ладно вам! Это же из первых рук.

Мы с Сэди пожали плечами. Все истории Бобби были «из первых рук». Но нам так не хватало деталей, связанных с Таком, лицо которого исчезало из памяти, как фотография под водой. Он умер, когда мне было шесть, а Сэди только три.

Это мама была виновата. Она никогда не рассказывала нам о брате. Она стерла все признаки его существования, убрала из дома все фотографии с ним.

Мы присели, давая Бобби просушиться, но при этом усадили его на достаточном расстоянии — чтоб не пахло.

— Ну давай, — скомандовала я.

— Мама говорит, что ваша бабушка добрая баптистка, но ей часто приходится бороться с духами. Они приходят к ней по ночам, во сне. Даже медиум с техасской ярмарки говорил, что ваша бабушка одна из них, даже более сильная. Вы вообще знаете, что ваша бабушка может угадывать будущее по картам? Мама говорила, что она даже торнадо может предсказать.

Бобби ждал выражения шока на наших лицах, но эту часть истории мы с Сэди уже знали. Мы знали о «предчувствиях» бабушки, потому что иногда из-за них нас не выпускали гулять. И нас не удивляло, что бабушка может предсказывать не только погоду.

Мы часто пользовались этим и просили ее рассказать нам о будущем — но для предсказаний бабушку нужно было застать в нужном настроении. Иначе она отправляла нас прочь, мягко напоминая, что «жизнь должна быть сюрпризом».

Бобби поймал муху, великодушно отпустил и продолжил:

— Ну вот, в ту ночь, когда ваш брат… ну, умер, ему как раз же исполнилось восемнадцать. И ваша бабушка собиралась сделать ему карточный расклад специально ко дню рождения. Ну вот, она разложила, и вдруг все эти темные карты начали переворачиваться.

Бобби явно был доволен собой: он отлично видел, что полностью завладел нашим вниманием. Понизив голос на октаву, он подполз ближе. Я до сих пор помню вонь коровьего навоза и затхлой воды, которыми пропитался весь Бобби и даже его слова.

— Потом ваша бабушка стянула те карты резинкой и отказалась на них гадать. Ваш брат только рассмеялся, поцеловал всех на прощанье и поехал праздновать с друзьями. Около полуночи он подбросил друга, а затем отправился домой сам. И решил срезать по проселочным дорогам. Говорят, он ехал слишком быстро. А посреди сельской дороги стояла фура с выключенными фарами, водитель напился в стельку и спал. Так влетел в нее и погиб, не успев ничего понять.

Я буквально ощутила поток горячей крови на лице и боль в животе, словно Бобби нанес мне свой коронный удар правой. Рот Сэди распахнулся перепуганной «о».

Нам никогда не рассказывали деталей аварии. Я много лет собиралась проверить газетные архивы Форт-Ворса и узнать, сходятся ли факты с историей Бобби. Но так и не собралась.

Тогда же я с яростью выпалила:

— Заткнись, Бобби. Просто заткнись на фиг.

— Меня сейчас стошнит. — Сэди скрутило в сухом позыве.

Но Бобби это Бобби, он не мог заткнуться, а у меня были заняты руки: я убирала волосы Сэди с ее лица.

— Ваша бабушка никогда больше не прикасалась к тем картам, — настойчиво продолжал он. — На них, кажется, были нарисованы утки. Я слышал, что она похоронила колоду на ведьмовской церемонии.

Я угрожающе шагнула вперед, и Бобби сделал то, что умел лучше всего на свете. Он побежал.

Персики, которые мы с Сэди собрали, бабушка превратила в двенадцать баночек джема, но вся та партия показалась мне горькой.

Глава 9

Я перевернула ключ на ладони, благодаря небо за гравировку из букв «БДЗ» на одной из его сторон. Иначе нам пришлось бы искать таинственную депозитную ячейку по всему необъятному штату Техас — а то и в остальных сорока девяти штатах, — и поиск завел бы нас в неведомые дали.

Но все оказалось предельно просто. На поиски ушло примерно тридцать секунд старомодного перелистывания справочника «Желтые страницы». И вот оно, скромное объявление в правом нижнем углу на странице 41. «Банк Дикого Запада», № 320 по Вест-Серд-стрит.

Забавно. За все годы, проведенные в Форт-Ворсе, я умудрилась ни разу его не заметить. И уж точно не слышала упоминаний о нем ни от папы, ни от Вэйда. Так зачем же мама им пользовалась?

— Мам, нам пора идти, — сказала Мэдди, повиснув у матери на руке. — Уже почти три.

— Мы сегодня записываемся в школу, — извиняющимся тоном сказала мне Сэди. — Фамилии с «М» начинают записывать с половины четвертого. А еще нужно оклеить ее шкафчик бумагой с «пацификами» и купить коробку для завтраков с изображением Тейлор Свифт.^[592] Это надолго. В банк мы сможем заехать и завтра. Не думаю, что мы сегодня вернемся до закрытия.

У двери она помедлила.

— Так что ты собираешься делать?

— Поеду в банк.

Я отчаянно не хотела ехать туда одна. Не хотела открывать ящик с мамиными секретами в странном банке, когда рядом не будет никого, кто способен меня поддержать. Но еще больше мне не хотелось ждать. Или без особой необходимости втягивать во все это Сэди и Мэдди. Нужно было закончить дело быстро и безболезненно, насколько это возможно.

— Томми, ты уверена? Ты выглядишь… не совсем здоровой.

Я знала, что она думает о лаванде. И боится, что ее старшая не-боящаяся-быков сестра вдруг решила пойти по пути своих пациентов.

— Все в порядке, — соврала я. — Заберу вещи, суну в пакет, привезу сюда. И вечером мы все вместе его откроем.

Сорок пять минут спустя помощник банковского менеджера мгновенно уничтожила этот простой план. Мисс Сью Биллингтон, стоило мне переступить порог банка, вышла мне навстречу с такой улыбкой, словно собиралась продать мне последнюю модель «бьюика». На ней была униформа от Джей Си Пенни: темно-синий костюм-двойка, белая рубашка, темно-бежевые чулки и черные туфли «Изи Спирит» на шпильках. С левой стороны жакет на талии слегка топорщился. Она была полностью упакована. А также имела с собой невидимую красную ленту, которую наматывала мне на голову последние семь минут. Мы глазели друг на друга поверх сияющей стеклянной столешницы, совершенно пустой, если не считать компьютера, телефона, ручки и новенького нетронутого блокнота с логотипом банка.

Голос у нее был мягким, высокомерным, и говорила она с придыханием. Я смотрела на ее губы, сжатые в розовую от помады куриную гузку, на морщинки у губ, щедро подчеркнутые излишками тонального крема под пятнами более темной пудры — подобранной, по всей видимости, в тон чулкам.

Крошечный ротик без устали повторял:

— Никоим образом.

— Я ее дочь, — попыталась я снова. И подтолкнула к ней мои водительские права, оставив на стекле жирную полосу. — И ее опекун. Нам с сестрой переданы права распоряжаться всеми ее законными средствами. И я держу в руке ключ от ее депозитной ячейки.

— Пожалуйста, снизьте тон, мадам. Я слышала вас и в первый, и во второй раз. — Она говорила медленно, напомнив мне учительницу из воскресной школы, которая когда-то припечатала меня ярлыком «грешница» после того, как я подняла руку и предположила, что ада может и не быть. Кажется, зря я тогда выдала слово «концептуально». Бабушка рано взялась за пополнение нашего с Сэди словарного запаса.

— Мисс МакКлауд, ваша мать не вела с нашим банком никаких дел, помимо аренды ячейки. Согласно данным в компьютере, — она сделала паузу и трижды щелкнула по клавише пробела, — ячейку не открывали уже несколько лет. Мы не ознакомлены с законными основаниями, согласно которым вы представляете интересы миссис МакКлауд. Вы не принесли с собой никаких документов. И не вы указаны тем единственным человеком, который имеет разрешение на доступ к депозиту.

— А кто? — нетерпеливо спросила я.

— Мисс МакКлауд, вы должны знать, что я не имею права разглашать эту информацию. Я знаю лишь то, что в ваших водительских правах проставлена та же фамилия. Довольно распространенная, смею заметить. Мы живем в эпоху поддельных удостоверений, и вам стоило бы благодарить нас за подобные меры предосторожности.

Откровенно говоря, она была права. Я это знала. И пнула себя за то, что не поговорила перед поездкой с маминым адвокатом.

— Мы только что похоронили отца, — тем не менее настаивала я.

— Я искренне соболезную, — сухо ответила мне Сью Биллингтон.

Я поднялась, чтобы уйти, и она просияла белоснежными коронками, которые наверняка обошлись ей в размер месячной зарплаты. И решила напоследок выдать мне информацию, за которую, как она думала, я буду ей благодарна.

— Вашей сестре и вам лучше скоординироваться с братом, вам так не кажется? Он был здесь недавно, с таким же вопросом о депозите. Но, стоит заметить, он был куда более вежлив.

С этими словами она нагнулась, достала бумажный платок из коробочки под столом и с деловитым выражением лица стерла со столешницы отпечатки моих пальцев.

* * *

Шагнув из банка под ослепительное солнце, я тут же нацепила свои «Мауи Джим», размышляя о том, почему люди думают, будто солнцезащитные очки помогают им прятаться.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой уязвимой и настолько незащищенной.

Справа от меня совершенно невинная юная мамочка толкала коляску с новорожденным и понятия не имела, что я смотрю на ее спящего ребенка не потому, что он милый ангелочек под одеяльцем с утками, а потому что я хочу предупредить его: жизнь окажется совершенно непредсказуемой. Даже если забыть о смерти папы, о деменции мамы, об их явной лжи. Одной только смерти Така было достаточно.

Новая волна горя накрыла меня с головой. Из-за папы? Или Така? Я попыталась сморгнуть слезы.

Кто мог представиться Таком? Зачем?

Мужчина в деловом костюме, сидевший на скамье через улицу, пытался справиться с огромным сэндвичем и знать не знал, что я думаю о нем: Это ты? Ты притворился моим покойным братом? Ты следишь за мной?

Вылезай из своей головы, посоветовал мне мой подкованный в психологии мозг. Займись делом.

Парень с сэндвичем выбросил в урну остатки своего раннего обеда и зашагал по улице, чтобы вернуться в скучный офис… или встретиться с громилой в ковбойской шляпе, который ездит на черном пикапе.

Я заняла его место на скамейке и позвонила В.А. Мастерсу, нашему семейному юристу. Гений юриспруденции, дедушкин сокурсник в Университете Техаса, не пользовался технологиями, изобретенными после электрической точилки для карандашей, — к примеру, мобильником. Его такая же древняя секретарша по имени Марша пообещала отловить для меня босса старомодным способом — пройтись до «Риски», где подают барбекю и где он привык по вечерам выпивать большой бокал чая со льдом и четырьмя ложечками сахарозаменителя, расписывая свои судебные планы на завтрашний день.

После разговора я заключила, что В.А. ничего не знал об этом ключе и содержимом банковской ячейки, что это был еще один мамин секрет, из тех, что выскакивают на свет спустя многие годы, как сурок после долгой спячки. На миг я даже обрадовалась, что мисс Биллингтон, вооруженная стеклоочистителем и километрами красной ленты, будет стоять неприступной крепостью на пути любого, кто захочет добраться до сейфа раньше меня.

Я закончила разговор и почувствовала себя немного лучше. И пожалела, что надела такую короткую юбку, наугад выудив ее из пакета Сэди, потому что швейцар, стоявший через дорогу, явно наслаждался видом. Потные бедра липли к деревянной скамье, как у первоклашки. Белая футболка Сэди с крошечным сердечком из розовых пайеток облегала меня как вторая кожа, а вырез был слишком глубок. Что же до ее коротких красных ковбойских сапожек… ну, кроме них, у меня были только шлепанцы, и я буквально слышала, как бабушка с небес отчитывает меня за неприемлемость пляжной обуви в городе.

Я приподняла очки и проверила часы на мобильном — 17:14 — а затем снова опустила очки на нос.

— Так ты решила прийти.

Голос был низким, грубым, раздался он сзади, и я чуть не улетела со скамьи носом вперед.

Я обернулась.

Джек Смит с улыбкой скользнул на скамью рядом, забрасывая здоровую руку на спинку, почти мне на плечи. Вторая рука висела на перевязи.

Однорукого мужчину я точно могла победить. Сумочка стояла на земле возле моих ног. В переднем ее кармашке лежал — скорее всего, давно просроченный — перцовый баллончик. Папин разряженный пистолет остался на ранчо. Верный сорок пятый был на своем месте, под сиденьем пикапа.

И куда, черт его побери, подевался швейцар? Другая сторона улицы опустела. Пора сматываться.

— Расслабься, — сказал Джек. — Что с тобой не так?

— Что ты здесь делаешь? — рыкнула я, сбрасывая его руку.

— Издеваешься? Я здесь живу. — Он небрежно указал рукой на ту сторону улицы. — Ты ведь пришла сюда после моего приглашения поговорить?

Я проследила за направлением его пальца.

— Сообщение у тебя на телефоне, — нетерпеливо повторил он.

Ох, черт!

«У Этты Плейс». Название, почти неразличимое отсюда, было выведено золотыми буквами на старомодной дощечке над дверью. Я в последние пятнадцать минут слишком глубоко ушла в свои мысли, ухитрившись не заметить отель. Словно сама Этта тянула за ниточки, и, кажется, не в мою пользу.

— Давай поднимемся ко мне в номер, — сказал он, вставая. — Поговорим наедине.

— Ты же не всерьез?

— А жизнь тебя побила, правда, Томми? Но я просто хочу помочь. Так что не волнуйся.

— Да неужели? — саркастично спросила я, скользя взглядом по его джинсам. Бугра нет ни возле пояса, ни на лодыжке. Мокасины. На босу ногу. Видна граница загара, которая остается только от низких носков, как у бегунов или моряков.

Он наклонился ближе, открыв мне прекрасный вид на коллекцию синяков и ссадин.

— Я врал тебе, признаюсь, — сказал он, — насчет статьи, над которой работаю. Мне на самом деле плевать на лошадей.

Я неуклюже поднялась.

— На этой ноте нам пора прощаться, Джек Смит.

Я успела сделать три шага прочь, и он заговорил снова. Слишком спокойным, небрежным тоном, от которого меня пробрала дрожь.

— Очень жаль, Томми. Я мог бы рассказать тебе пару вещей о твоей матери. Ингрид. Хоть это и не настоящее ее имя.

— Что ты сказал?

Он либо игнорировал меня, либо не слышал, быстро шагая прочь и уже добравшись до края тротуара перед входом в гостиницу.

Он хотел, чтобы я за ним гналась.

Ладно, Джек Смит.

Поиграем в догонялки.

Я оказалась у входа секунд через десять после того, как он исчез внутри. Швейцар тут же распахнул передо мной дверь, взглядом прикипев к моей заднице.

— Пятьсот баксов в час, — рыкнула я. Выражение его лица потянуло примерно на столько же.

* * *

Джек открыл дверь номера с милым названием «Чердачок Этты», как только я собралась постучать во второй раз. Ему наверняка пришлось перепрыгивать через две ступеньки, чтобы опередить лифт, на котором я поднималась.

— Добро пожаловать в мой люкс для новобрачных.

«Чердачок Этты» располагался на четвертом этаже возле пожарного выхода. Уютное многоцветное стеганое одеяло на кровати. Довольно приятный диван. Открытый ноутбук на кровати.

Беретта девятого калибра и сияющий серебристый магнум «смит-вессон» на антикварном письменном столике.

Джек отошел и поднял беретту. Самое время было решить, что наша встреча была ошибкой и что информация, которую он собирался мне сообщить, того не стоила. Магнум был обалденным охотничьим оружием. Я стреляла из него только раз, и мне хватило. Джек щелкнул предохранителем и положил беретту на место.

— Все дело в истории, над которой я работаю, — извиняющимся тоном сказал он. — Не хочу, чтобы ты подумала что-то не то. Я обычно не ношу оружия. Мне хватает моих рук. — Он сделал два коротких выпада в мою сторону, здоровым кулаком ударяя воздух. Я видела, как вздулись его мускулы. Джек снова глупо улыбнулся.

Приятель, вчера твои приемы сработали отвратно.

Я стояла, не шелохнувшись, у двери и пыталась принять решение.

Зайти в комнату и закрыть дверь. Или сбежать отсюда ко всем чертям. Я была уверена, что этот парень сумасшедший. Джек не вписывался ни в один из знакомых мне психологических портретов. Я перебирала длинный список возможных диагнозов. Шизофрения, нарциссизм, биполярное расстройство…

Мифомания, искусство придумывать всякую дрянь.

— На самом деле, — сказал он, — я работаю над профайлом Марчетти в связи с его досрочным освобождением. Ты же знаешь, кто такой Энтони Марчетти?

Я едва заметно кивнула. Сюрпризом это не было, зато напомнило мне, зачем я сюда пришла. Информация.

— Я так и думал. Войди и закрой дверь, ладно?

Я закрыла дверь, прекрасно понимая, что вот так и пропадают без вести молодые женщины. Плетеный ковер на полу был слишком узким, чтобы завернуть мое тело полностью. Ноги будут торчать. Это плюс.

Я наблюдала, как Джек переходит от окна к окну, задергивая занавески.

— Так будет прохладнее, — между делом заметил он. — Техасское солнце кусается.

Он присел на краю кровати так, чтобы магнум оказался в пределах досягаемости.

— Я здесь потому, что Марчетти раздал несколько взяток, чтобы перевестись из Иллинойса в Техас незадолго до своего освобождения. Странно, тебе не кажется? Пару месяцев назад я пытался взять у него интервью, но он молчал как рыба. Впрочем, я довольно умелый следователь. И нарыл несколько вещей, которые он не хотел бы мне сообщать. К примеру, о твоей матери. Я уверен, что именно он послал в гараж тех ребят, подозревая, что я могу тебе проболтаться.

— Это ошибка. — Голос прозвучал слабее, чем мне хотелось бы, особенно в присутствии этого человека, этого Джека, который без спроса вломился в мою жизнь. Какое идиотское и распространенное имя. Джек Райан. Джек Бауэр. Джек Руби. Джек Потрошитель. Джек-из-коробочки.

— Все это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моей семье. — Я вдруг поняла, что в глубине души все еще цепляюсь за эту веру.

Он внимательно меня изучал.

— Что именно ты знаешь о Марчетти?

— Почти ничего.

— Я думаю, в этом ты лжешь, — его голос внезапно стал резким. — Один из моих источников сообщил, что с тобой связалась жена Марчетти. Розалина. Это имя тебе знакомо, не так ли?

Джек давил на меня. Мягко. Жестоко. Он был из тех мажоров, что в студенческом братстве приглашают на пиво тех, кто дал обет не пить. Из тех, кто всегда широко улыбается, но в душе имеет черную дыру.

— Ладно, не отвечай, — сказал он. — Но я проверял тебя и выяснил пару странных деталей. — Он резко оттолкнулся от кровати здоровой рукой.

— Например? — пролепетала я.

— Для начала, твой номер социального страхования принадлежит мертвой девочке.

* * *

Первое имя моей мамы — Ингрид. Позже я узнала, что это неправда. Она сама выбрала себе это имя.

Когда я болела, мама вытирала мне лицо влажной салфеткой и рассказывала семейную легенду, довольно жуткую.

Ее прабабушку тоже звали Ингрид — Ингрид Маргарет Анкрим. В конце 1800-х Ингрид, тогда еще подросток, пересекла суровый Атлантический океан на корабле, идущем из Германии в Америку. К тому времени как корабль, избитый штормами и потерявший бо́льшую часть пассажиров, бросил якорь в гавани Нью-Йорка, волосы шестнадцатилетней Ингрид полностью поседели. Стресс, говорили ей. Ингрид мечтала умереть, глядя, как капитан хоронит в море троих ее братьев и сестру — выбрасывает их за борт, обернутых в простыни, как сломанных кукол.

Эту часть истории мама всегда рассказывала шепотом. Ингрид наблюдала, как ее мать замыкается и становится молчаливой, представляя себе, как ее дети лежат в ледяной тьме на дне океана, и лишь Богу известно, какие твари живут рядом с ними в толще воды.

Мама говорила, что мы с ней обе унаследовали глаза той Ингрид — бездонную зелень. Маме досталась в наследство еще одна черта — она рано поседела. Первая белая прядь появилась в ее волосах к двадцати годам. Единственная прядь. Однажды, закрашивая ее во время ежемесячного ритуала над кухонной раковиной, мама сказала нам с Сэди, что раньше незнакомцы останавливали ее и интересовались, где ей сделали такую «стильную вещь». Мы никогда не спрашивали, зачем мама ее скрывает.

Может, потому, что все девочки считают матерей безусловно красивыми. И моя мама действительно была красавицей. Это было видно по тому, как вели себя с ней мужчины, даже давно и счастливо женатые, — с той очаровательной неловкостью, от которой вам становится за них стыдно. Мамины мягкие светлые волосы, когда она их распускала, спадали, как говорила бабушка, «до самого копчика». Когда бы мама ни становилась на весы, стрелка показывала ровно пятьдесят килограммов. Ей идеально подходили джинсы «Вранглер», 27х27. Мама была из тех редких женщин, которые могут войти в магазин, взять с полки одежду своего размера и купить ее без примерки.

Она ненавидела жестокость — даже пауки, забравшиеся к нам в дом, с почетом выносились на улицу на бумажке.

Она так и не смогла привыкнуть к жутким грозам, которые приходили в Техас каждую весну. Когда на северо-востоке возникала темная стена туч, мама становилась дирижером общей паники. Мы бегали от окна к окну и открывали-закрывали их, чтобы добиться идеального потока воздуха, о котором мама слышала по Национальному радио и который должен был спасти наш дом от разрушения ветром.

Она ужасно готовила и потрясающе играла в шахматы.

Она была печальной.

Мы с Сэди часто просыпались среди ночи от грустных звуков ее пианино, долетавших с первого этажа. Иногда мы пробирались на лестницу и подглядывали между перилами, как мама в своем черном шелковом халате движется, словно чувственная змея, играя для аудитории, состоящей из единственного ковбоя — нашего папы. Мы тогда не понимали глубины ее таланта. Просто знали, что она лучшая церковная пианистка в Пондере, штат Техас, потому что все вокруг так про нее говорили.

Но я не собиралась рассказывать об этом Джеку Смиту. Я гадала, каждое ли его предложение — ложь, или все-таки через одно.

* * *

— Ты выглядишь так, словно собралась упасть в обморок. Присядь. — Он похлопал ладонью по кровати. — Я могу постоять на твоем месте, если так тебе будет спокойнее.

Снова мягкость. Но я на нее не куплюсь.

— Как зовут мою мать? — Я боролась с желанием спрятать голову между коленями.

— Женовьева Рот.

Женовьева.

— Это бессмыслица, — сказала я, пытаясь взять себя в руки. — Ты ее не знаешь. Она не из тех женщин… Она никогда не связалась бы с мафией. Или с убийцей. Это просто смешно.

— Ты расскажешь мне, что знаешь о матери, а я добавлю деталей.

Здоровая рука Джека удерживала карандаш над отельным блокнотом: он готовился записать мои слова.

Ответила я не сразу.

— До свадьбы ее звали Ингрид Кесслер. Она родилась в маленьком городке, в штате Нью-Йорк. Когда она заканчивала школу, ее родители погибли при пожаре. Других близких родственников у нее не было. Она говорила нам, что все ее прошлое, все, что она любила, сгорело вместе с домом и родителями. У мамы не было денег на колледж, поэтому она отправилась в Нью-Йорк — строить музыкальную карьеру. Она играла в барах, работала официанткой, забеременела моим братом, Таком, от случайного кавалера.

Из номера под нами раздались голоса, затем грохнул о пол чемодан и захлопнулась дверь. Мужчина и женщина. Смеющиеся. Отделенные от нашего кошмара одним лишь полом-потолком. Несколько дюймов.

— Я уверена, что мама была одинока, когда познакомилась с папой, — продолжила я чуть громче. Возможно, мужчина и женщина тоже меня услышали. — Он пришел пообедать в кафе, где она работала. Заказал глазунью из четырех яиц и огромную порцию бекона с острым соусом. Он был крупным мужчиной. Метр девяносто пять. Четыре месяца спустя они поженились.

Не знаю, почему я выдала все детали. Возможно, произнесенные вслух, они звучали более правдоподобно. А может, я разговорилась оттого, что мне никогда не надоедала эта история в мамином исполнении.

— Она рассказывала, что папа ее спас. Отвез ее и моего брата в Техас, на ранчо, к своей большой семье. Папа всегда шутил, что мама превратилась из янки в настоящую техасскую девушку. Вскоре у них родилась я, а через три года Сэди.

— И жили они долго и счастливо. — Явный сарказм.

— Знаешь что, ты, скотина. Удивительно, что тебя лупят не каждый день.

Телефон Джека пискнул. Сигнал СМС-сообщения. Он взглянул на экран.

— Продолжим чуть позже. Я тебе позвоню.

И сорок секунд спустя я уже торчала на тротуаре, с головокружением, в ярости, не понимая, как профессионал моего уровня, приученный разбирать по слоям человеческие души, не смог добиться от Джека Смита ни грамма сведений. Он гениально сыграл на моем страхе.

С давящим чувством я вошла в крытый гараж, где пару часов назад оставила свой пикап. Гараж был совсем не похож на тот, в котором мне пришлось стрелять, и находился он на другом конце города, в удобном месте, неподалеку от «Банка Дикого Запада». И все равно это был крытый гараж.

Мне повезло: в лифте я ехала с красивой, какой-то эфемерной молодой парой, профессиональными оркестровыми музыкантами, которые обнимали кейсы с инструментами и спорили о том, кто лучший виолончелист всех времен — Ростропович или Казальс.

Мама бы поделилась мнением, подумала я.

Но на втором этаже мне пришлось выйти одной, и взгляд тут же заметался по парковке, оценивая обстановку, пока я шагала к папиному пикапу. Я нервно заглянула в его кузов, потом в машины, припаркованные по обе стороны от него. Пустой синий «мустанг» справа, зеленый джип последней модели слева. Казалось, что джип забит мусором по самую крышу — осталась только узенькая «бойница» для обзора сзади.

Синдром накопительства, подумала я. Люди с таким расстройством обычно начинают собирать мусор с подросткового возраста. И большинство не обращается к специалисту лет до пятидесяти. Пока позади не останется целая жизнь, полная бессмысленного стыда.

Подойдя ближе, я заметила, что хлам в машине разложен аккуратнее, чем я предполагала. Машина была забита бумагами и папками, не мусором. Но все равно производила впечатление, что хозяин одержим. Крошечный золотой медальон на цепочке свисал с зеркала заднего вида.

Выруливая из гаража, я снова мысленно себя пнула.

Я не спросила у Джека об имени мертвой девочки, с которой мы делили номер социальной страховки. А может, не только номер.

Глава 10

Я больше не знаю, кто я.

Я произнесла это вслух, в пикапе, на полпути домой к Сэди.

Я — результат вранья.

И это новое знание делает меня опрометчивой.

Я не должна была заниматься всем в одиночку.

Не стоило заходить с Джеком Смитом в отель. Рядом со мной на сиденье зажужжал мобильный, и я подпрыгнула, пикап мотнуло на встречную и чуть не впечатало в чей-то «Фольксваген-жук».

Я выровняла машину, схватила телефон и уставилась на экран под грохот собственного пульса.

Марша, секретарь В.А.

Я ткнула в сенсорный экран.

— Алло? Марша? Алло?

Она сразу перешла к делу.

— Здравствуй, милая. Звоню сообщить, что В.А. занесло на полтора метра. Ты же знаешь, как он не любит упускать важные детали. Он не знал вообще, — она подчеркнула последнее слово с помощью техасского акцента, — что твоя мама тайно ведет дела с банком. Сейчас он уже там. Заставил их открыться в нерабочее время, только ради того, чтобы он разобрался. Слава богу, я его слегка успокоила перед тем, как он позвонил президенту банка. — Она шумно вздохнула. — Дикого Запада. Даже для Техаса название дурацкое. Я бы скорее отстрелила себе палец, чем понесла им свои деньги, или спустила бы их на воскресной распродаже. Но президент там оказался вполне вменяемым. Как выяснилось, его папа — Билли Боб Джордан, который в прошлом выступал против В.А. в суде. Ты его помнишь?

Марша всегда спрашивала, помню ли я кого-то, кого никогда не знала. И если я быстро не соскакивала с темы, меня ожидали подробности родословной очередного Билли Боба вплоть до годов существования Конфедерации.

— Ну, по крайней мере, его не занесло на два с половиной метра. Или на три.

Марша много лет подряд оценивала степень «заноса» В.А. Когда цифра достигала более полутора метров, появлялась необходимость в бутылке виски и полицейском.

— Вы знаете, когда я смогу забрать ящик?

— Ну, милая, уже поздно. Я сказала В.А., что лучше не давить на банк без лишней необходимости. Их мисс Биллингтон, похоже, носит на поясе ту еще штучку. Но они открываются в 8:30. Ты бы появилась там сразу после открытия. Хочешь, В.А. тебя встретит?

Ее любопытство явно возрастало, но я не клюнула на наживку, хотя и доверяла ее благоразумию. Марша когда-то сказала, что даже человек с раскаленным клеймом не получит от нее ни грамма информации, и я ей верила. Информации о богатых и влиятельных клиентах В.А., которой она владела и держала при себе, хватило бы, чтобы забить все депозитные ячейки всех банков в округе Таррант.

— Спасибо, я справлюсь, — сказала я, глядя, как желтый «жук» исчезает за вершиной холма.

Папа всегда говорил, что жизнь — игра дюймов.

Всего пара лишних дюймов на повороте, и все это могло закончиться.

Я могла закончиться.

Подобно Таку.

* * *

Трейлер Сэди оказался незаперт.

Пару дней назад я бы даже не обратила внимания. И не стала бы перекладывать сорок пятый из-под сиденья в отделение для перчаток или класть папин пистолет, который я зарядила, заехав домой, обратно в сумочку. И не стояла бы пять минут на обочине, не доехав до трейлера, чтобы убедиться, что за мной на грунтовой дороге не светятся чужие фары.

— Сэди, какого черта дверь открыта?

Я заходила с искренним намерением сначала поздороваться, но вместо этого у меня вырвалось злобное замечание.

Мэдди, заткнувшая уши наушниками айпода, радостно помахала мне, одновременно засыпая кислотно-желтым сыром разваренные макароны. Подгоревший крошащийся гамбургер ждал на сковородке, когда его перевернут. Две пустых синих коробки на стойке. Двойное меню. Меня приглашали на обед.

Сэди, погрузившаяся в свои дела за кухонным столиком,подняла глаза, только когда я грохнула засовом чуть сильнее, чем требовалось.

— Мэдди только что кормила кошек и, наверное, забыла. Не надо так нервничать.

Ты не понимаешь. В нашу вселенную десантировалось зло. А ты играешь в карты.

— Возможно, она оставила их в том же порядке, — пробормотала Сэди, среагировавшая на мое появление так, словно мы расставались на пять секунд, а не на пять часов.

Только теперь я поняла, что она делает. Раскладывает на огнеупорном столике бабушкины карты, ряд за рядом. Каждая карта была мне как нож в сердце. Возвращение в тот жуткий день казалось мне оскорблением памяти о Таке. Сэди была слишком маленькой, сказала я себе. Она не запомнила той боли. Тех рыданий и криков. Для нее все это было просто историей.

— Она, наверное, делала быстрый расклад, — бубнила Сэди.

Бабушка любила две особые техники гадания. Более сложная называлась «Четыре веера». Тот, кому гадали, должен был выбрать наугад тридцать две карты, бабушка брала их и раскладывала четырьмя веерами по восемь карт — каждый веер раскрывал один из аспектов жизни: прошлое, будущее, отношения, работа. В основном бабушка делала расклады во время чаепитий после изучения Библии — для леди из воскресной школы, которые считали гадания богохульством и при этом верили каждому ее слову.

До смерти Така бабушка всегда пользовалась одними и теми же картами — потрепанной колодой с двумя розовыми лебедями на рубашке. После его смерти, если удавалось уговорить ее на расклад, бабушка брала одну из колод, которые папа и работники ранчо по пятницам использовали для игры в покер. После смерти Така я только раз видела, как она взялась за эту, старую колоду.

Для нас, детей, бабушкин любимый метод назывался «быстрый расклад», и она всегда добавляла: «У нас нет времени на эту ерунду».

Она брала пятьдесят две карты и одного джокера, раскладывала их на столе рубашкой вверх. Нам нужно было ладонями размешивать эти карты, пока бабушка не велела остановиться и выбрать себе двадцать одну.

А потом, затаив дыхание, мы наблюдали, как она переворачивает их одну за другой.

Сэди продолжала свой собственный расклад.

— Валет бубен означает Така, рядом тройка червей — это праздник. А это было третьего сентября — в день его рождения. Уверена, бабушка не считала это совпадением.

Она перевернула следующую карту. Пиковый туз. Почему ему приписывают такие силы?

— Чем ближе туз к карте Така, тем ближе трагедия, — сказала Сэди.

Она перевернула еще четыре карты. Король пик. Дама бубен. Дама червей. Джокер.

— Посмотри. Пиковый король означает кого-то недоброго, мужчину. Бубновая дама может представлять маму — она блондинка. Или мама может быть королевой червей, это карта материнской фигуры. А вот что означает джокер, я не уверена.

Судя по всему, Сэди относилась к бабушкиным раскладам серьезнее меня. И, словно читая мои мысли (а может, и правда читая), она кивнула на свой ноутбук со словами:

— Я только что быстро прошла пару уроков онлайн.

Мой любимый итог бабушкиного расклада включал в себя червового туза — любовь, конечно же, и трефового валета — обещание того, что я встречу загадочного темноволосого незнакомца. Однажды я все лето приглядывалась к одному из симпатичных мигрантов, которые работали у нас на ферме. Забыв о карте, которая следовала в моем раскладе сразу за ними, о предупреждении — двойке пик. Измена.

Прекрати.

— Сэди, хватит. Не надо их переворачивать. Глупо же думать, что они в том же… — я понизила голос. — В том же порядке, спустя все эти годы.

Мэдди копалась в холодильнике, изо всех сил делая вид, что не слушает.

— Это жутко, — продолжила я. — И глупо. Так попал в аварию, потому что какой-то глупый эгоистичный водитель решил напиться. К сожалению, такое происходит каждый день. И как ты можешь помнить, когда у Така день рождения?

— Помню, потому что это день его смерти. Потому что бабушка каждый год говорила мне не подходить к маме в этот день. Разве тебя она о том же не предупреждала?

Она помедлила, собирая карты.

— Я знаю, что ты веришь, — сказала она. — Ты же видела трость.

— Трость? — Я отлично понимала, о чем она говорит.

— В ночь бабушкиных похорон. Мама разрешила нам спать вместе, в гостевой комнате на первом этаже, на большой кровати с пуховой периной. Я проснулась посреди ночи. Ты сидела и смотрела на пол. И мы обе видели тень бабушкиной трости на ковре.

Трости с ручкой в виде змеиной головы, которую дедушка вырезал из цельной дубовой ветки и отполировал своими руками. Трости, которая постукивала то тут, то там на Бэйли-стрит, где бабушка прогуливалась каждую субботу. Трости, которая разломилась надвое, когда бабушка упала с заднего крыльца и сломала бедро за две недели до своей смерти от пневмонии.

— Она приходила попрощаться, Томми. Это был ее способ.

Хватит. Я решила сменить тему.

— Сегодня я видела Джека Смита. Теперь он заявляет, что работает над профайлом Энтони Марчетти. Говорит, что мама как-то с этим связана.

Сэди оторвалась от карт и уставилась на меня.

— Ты ему веришь?

— Да… нет… он мало что сказал. И он лжец. Но это письмо от женщины, которая считает меня своей дочерью, — как понимать его? И мой загадочный номер соцстрахования? Джек Смит говорит, что он принадлежит мертвой девочке.

Мэдди принесла нам по миске макарон с сыром и по гамбургеру, покрытому мучными крошками. Салат «айсберг» почти терялся под щедрой плюшкой майонеза.

— Вы, пожалуйста, ешьте, — попросила она. — Разговоры у вас гадкие. Вы меня просто пугаете.

Сэди улыбнулась ей.

— Через минутку, дорогая.

И, развернувшись ко мне, заявила:

— Тебе нужно позвонить Хадсону Бэрду.

* * *

На следующее утро я проснулась в своей детской спальне после семи часов сна без сновидений — спасибо розовой таблетке, которую я нашла в папиной аптечке.

Ни похмелья, ни вины, ни волнений о побочных эффектах, по крайней мере до тех пор, пока неминуемое исследование спустя годы не докажет, что я была неправа. С моей стороны казалось безрассудным вот так выключаться в пустом доме, учитывая все происходящее, зная, что я не услышу, если кто-то проникнет сюда. Но я решила, что если не посплю, мне уж тем более не удастся все это пережить.

Сработало. Утром я проснулась почти похожей на себя прежнюю. И первым делом, все еще в желтой хлопковой пижаме (откопала вчера в комоде) времен посещения мною старшей школы, я уперла руки в бока и оглядела гостиную. А затем сдернула простыни со всей мебели, включая большое пианино, и отнесла их в стирку. Хватит с меня призраков.

Пришлось глубоко вздохнуть и задержать дыхание, прежде чем я решилась снять старое стеганое покрывало с папиного любимого кресла, с которого открывался вид на широкое окно.

Вторым моим шагом стал «Доктор Пеппер». Третьим — звонок Вэйду и сообщение о том, что ему стоит заключить контракт с ветряной фабрикой в Стивенвилле.

— Но не продавай им Биг Диппер, — сказала я. — У меня на него планы. И с этого дня ты официально становишься главным. Только советуйся со мной по важным вопросам, как советовался с папой.

— Ты молодец, Томми, — заявил Вэйд. — Я обо всем позабочусь. Я чту память твоего отца. И, Томми… предложение покататься вместе все еще в силе.

Закончив разговор, я снова задумалась о том, насколько Вэйд в курсе наших семейных секретов. Мотивы его верности были непроницаемы, как темные воды вокруг Алькатраса.^[593]

Все так же, в пижаме, я вернулась наверх и вытащила пачку стикеров из рюкзака с распечатками и заметками по моей докторской, которую я заканчивала онлайн, — спасибо Лидии Прэтт, моему куратору и бывшему профессору Университета Техаса.

Взгляд задержался на ксерокопии фото Алекса Вартона, парнишки со шрамом, как у Гарри Поттера. Алексу было тринадцать, он родился в Техасе и попал к нам на ранчо год назад. Папа прочитал о нем в «Форт-Ворс Стар-Телеграм». Он сотрудничал с социальными службами и отправил Алекса ко мне, на Ранчо Хэло, полностью оплатив лечение.

Два года тому назад Алекс видел, как его отец закалывает мать столовым ножом на дорожке перед их съемным домом. За то, что ему не понравился обед. Свинина со сливками, грибной суп, картофельное пюре и рагу из консервированных овощей. Когда тот сукин сын отыскал Алекса, забившегося в прачечную, мальчик поднялся на ноги и трижды выстрелил в него из пистолета, который его мама прятала в коробке из-под порошка «Тайд».

Его отец остался парализованным на всю жизнь. Некоторые люди так просто не умирают.

— Собери Алекса в цельную личность, — сказал мне папа.

Я размышляла о том, возможно ли это, выдержит ли разбитая душа такое количество пластыря, и тем временем сматывала в рулон золотистый ковер, чтобы освободить дубовый пол и начать выкладывать на нем дорожки из стикеров. Это был мой стандартный подход к исследованию любой проблемы с детьми на Хэло.

Слово «мама» на розовой липучке оказалось в центре моего маленького проекта. От него хаотично разбегались все мои вопросы, написанные на синих листках. На желтых я записала имена всех «игроков» и выстроила их по вертикали. Энтони Марчетти. Розалина Марчетти. Джек Смит. Таинственный «брат». Даже Сью Биллингтон, которая наверняка знала больше, чем говорила.

Внезапно я подпрыгнула от щелчка тридцатилетнего кондиционера и вздрогнула от потока холодного воздуха. Бумажки затрепетали, готовые улететь.

Все это не имело ни малейшего смысла.

Это была паутина безумного паука.

Глава 11

Эффект розовой таблетки выветрился быстро. К одиннадцати утра мой живот снова начал тревожно бурлить. Мне хотелось только одного — проглотить еще одну таблетку, а то и две, и забраться обратно в постель.

Проспать это все.

Но мы с сестрой договорились встретиться у банка и вместе поговорить с мисс Биллингтон. С утра у Сэди была встреча с дистрибьютором ее украшений в «Даллас Маркет Центр», и, по чудесному совпадению, в то же время на ранчо появились парни, которые должны были провести мне Интернет.

Я проверила парковку на наличие подозрительных черных машин, подвезла Мэдди в лагерь чирлидеров, где четыре раза в год собирались школьные команды Пондера. Логическая половина моего мозга уверяла меня, что Мэдди будет здесь в полной безопасности. Она обожала этот лагерь, что слегка тревожило нас с Сэди. В Техасе девочек с раннего детства учат, как нравиться парням. И меня пугал тот день, когда Мэдди отправится в среднюю школу с девчонками, которые носят крошечные сумочки от Гуччи стоимостью от двухсот долларов и считают жвачку и слабительное достаточной заменой ланчу.

Я напомнила себе, что я это пережила.

Сэди ждала меня перед банком, чирикая с бездомным, который сидел со своими скромными пожитками на брусчатке у кирпичной стены, неподалеку от строгой стеклянной двери с четкими золотыми буквами: «Банк Дикого Запада». Я тут же почувствовала себя виноватой за четырехдолларовый стаканчик кофе из «Старбакса». Бездомный смеялся над чем-то, что сказала ему Сэди, а она протянула ему немного денег. Он вежливо приподнял свою грязную бейсболку с логотипом «Ковбои Далласа».

— Привет, — сказала Сэди, заметив меня. — Давай покончим с этим.

Наши ноги едва успели коснуться мраморного пола, а мисс Биллингтон, в идентичном вчерашнему костюме от Джей Си Пенни, на этот раз коричневом, уже летела навстречу.

— Вы, наверное, сестра, — обратилась она к Сэди, подозрительно ее разглядывая. Мне не терпелось увидеть, кто из них победит. Я ставила на сестру.

— Какой чудесный жемчужный комплект! — воскликнула Сэди, протягивая ей руку.

— О, спасибо, — неохотно протянула мисс Биллингтон. И затем: — Это фамильная вещь, ей уже семьдесят пять лет.

Через десять минут мисс Биллингтон уже была просто «Сью», а Сэди была «племянницей», которую та хотела бы иметь вместо настоящей, из Нью-Джерси, которая никогда не звонит. Личная информация била из нее, как фонтан Лас-Вегаса: ее кот Шило страдал диабетом, ее розы «Принцесса Диана» в этом году покрылись черными точками, она почти накопила на круиз по Кабо^[594] для холостяков, которым за сорок…

Ну и кто здесь психолог, спросила я про себя.

Удобно придвинувшись к безупречному столу Сью, мы написали свои имена над пунктирными строчками, поставили инициалы в нужных местах и показали водительские права.

Моя рука немного дрожала, подпись вышла корявая, неровная. Я надеялась, что Сэди не заметила.

В качестве финальной демонстрации душевного родства со Сью Биллингтон Сэди вынула из кармана упаковку салфеток «Клинекс» и вытерла каплю жидкости, которая соскользнула с крышки моего старбаксовского стакана.

Сью просияла.

Сэди шепнула мне:

— А она не так уж плоха.

И я подумала: интересно, какой была бы жизнь, если бы я умела обращаться со взрослыми людьми так же просто, как с детьми и лошадьми?

Мы потопали за Сью послушной цепочкой, мимо окон с коваными решетками, мимо скульптуры Ремингтона в натуральную величину — ковбоя на вздыбившейся лошади. Наверняка копия. А ведь вчера я ничего этого не заметила.

Когда мы подошли к дальней стене, Сью быстро вытащила магнитную карту и провела ею по едва видимой щели в дубовой панели. Открылась маленькая дверь. Я начала думать, что мама отлично понимала, что делает, когда доверяла свои секреты «Банку Дикого Запада».

Дверь за нами закрылась, и мы очутились в комнате, обшитой деревянными панелями, достаточно большой, чтобы вместить десяток человек, если все они выдохнут. В комнате не было ничего, кроме камер на паучьих лапах кронштейнов по углам и плоского экрана, который светился синим на манер встроенного аквариума. Экран находился у стальной двери. Сью нажала шесть цифр на панели и прижала ладонь к экрану. Сканер за пару секунд считал все линии и завитки с ее руки. Технологии Джеймса Бонда всегда восхищали меня, хотя в наши дни даже на воротах Дисней Уорлда установлены сканеры отпечатков, чтобы посетители не делились пропусками и не лишали Микки Мауса девяноста долларов за дневное посещение.

Щелкнул замок на двери, Сью напряглась и открыла ее, и мы дружно шагнули прямо под дуло пистолета.

Я инстинктивно дернула Сэди за руку, толкая ее к себе за спину.

— Не хотел пугать, — охранник растягивал слова с техасским акцентом, одновременно пряча оружие в кобуру. — Стандартная процедура. Привет, Сью.

Бейдж, свисавший на шнурке с его шеи, гласил «Рекс Фриби, начальник охраны». Мы очутились в стеклянном террариуме, логове не в меру ретивого Рекса.

Сквозь стекло с трех сторон виднелись большие залы, от пола до потолка уставленные стеллажами с сотнями металлических ящиков, на каждом из которых виднелся большой номер и логотип банка, тот же, что и на объявлении в «Желтых страницах»: два дерринджера,^[595] скрещенные в букву «Х». Подвесные светильники под потолком заливали комнату уютным современным светом. Бо́льшую часть свободного пространства занимали сияющий мраморный стол для конференций и дюжина мягких кожаных стульев.

— Сколько стоит аренда вашего сейфа? — спросила я, думая о том, что комната выглядит как помещение из романа Джона Гришэма. Его персонажи обычно начинали в аду, но пробивали себе путь к солнечным пляжам, напомнила я себе.

Сью самодовольно улыбнулась.

— Крайне дорого. Но наши клиенты могут себе это позволить.

Рекс помахал своим значком перед сенсором. Стеклянная стена справа соскользнула в сторону, ровно настолько, чтобы мы могли пройти. Сью маршем прошлась до ячейки № 1082 и вставила свой ключ в скважину. Эту процедуру я знала по фильмам. Я вытащила свой брелок, вставила мамин ключ во вторую скважину… И мы услышали громкий щелчок. Сью с легкостью вытащила ящик из ячейки и уложила его на стол.

— Пока-пока, — пропела Сью, и они с Рексом вышли из комнаты. Мне вдруг представилось, что это просто шоу. Что они наверняка сейчас подтянут стулья к мониторам, на которых транслируется вид со всех возможных углов.

— Привет, я Пи-Ви Херман,^[596] — сказала Сэди, раскручиваясь на кресле.

— Помаши в камеру, — ответила я, пытаясь поддержать ее легкий тон, и потянула крышку на себя, открывая ящик.

А затем я застыла: страх снова захлестнул меня изнутри. Сэди прекратила играть с креслом. Ее затылок доставал едва ли до середины кожаной спинки цвета бургунди, а ноги болтались дюймах в шести над полом. В обычный день я бы рассмеялась.

— Может, тут держат свои вещи профессиональные баскетболисты? — пробормотала Сэди. — Или миллиардеры-гиганты. Это что, газетные вырезки?

Я неохотно повернулась к ящику. Не миллион долларов наличными. И не кузен алмаза Хоупа.^[597] Всего лишь странная коллекция потрепанных газетных вырезок, окрашенная временем в золотисто-коричневый цвет. Похоже, из разных газет и разных городов.

Они казались совершенно безвредными и именно поэтому пугали меня до одури.

Я быстро просмотрела пару заголовков: КЛУБ САДОВОДОВ ВСТРЕЧАЕТСЯ ПО ЧЕТВЕРГАМ; ДЖО ФРЕДРИКСОН СТАНОВИТСЯ ПРОКУРОРОМ ОКРУГА; В ЛИТТЛ-РИВЕР НАЙДЕНА МЕРТВАЯ ЖЕНЩИНА.

И ни намека на то, чем маму так заинтересовали именно эти статьи, что заставило ее их хранить. Я отложила остальные вырезки на потом и вытащила со дна ящика остаток его содержимого: белый деловой конверт, в котором было запечатано нечто объемное.

— Открывай, — сказала Сэди. — И давай уже выйдем отсюда.

Я вскрыла ногтем клапан и вытащила стопку чеков. Семь были выписаны на имя Ингрид Митчелл, остальные на имя Ингрид МакКлауд. У меня закружилась голова. Сколько же имен у моей матери? Чеки были выпущены фондом «Шора», чем бы он ни был. Пять лет, начиная с марта 1980 года, первого числа каждого месяца выписывалась одна и та же сумма: полторы тысячи долларов. Я быстро умножила — девяносто тысяч. Деньги за шантаж? Но мама их так и не обналичила. Она тридцать два года прятала эти чеки. Ровно столько, сколько лет я прожила на этой планете.

Сэди открыла большой пакет из оберточной бумаги, любезно предоставленный Сью Биллингтон, собрала в него все и уложила пакет в свой рюкзак.

А затем включила красный зуммер под центром стола, как нас с ней проинструктировали, чтобы Сью и Рекс могли освободить нас из этой тюрьмы для спящих секретов.

Кровь грохотала в моем мозгу, смывая все мысли, кроме одной.

Мама была лгуньей.

* * *

После быстрого ленча в новом суши-баре мы разошлись, чтобы Сэди могла забрать домой дочь. Ничто не сравнится с сомнительной сырой рыбой, которую в жаркий техасский день запивают баночкой «Доктора Пеппера».

Десять минут спустя я уже нервничала у стола дежурного в «Форт-Ворс Стар Телеграм», почтенного стошестилетнего заведения, ведущего смертный бой с айфонами и айпадами, как и прочие городские газеты Америки.

Одну ногу за другой, напоминала я себе. Не споткнись.

Нельзя сказать, что я полностью доверяю хоть одной газете, но человеку, работавшему на эту, я рискнула бы доверить собственную жизнь. Он вышел из лифта в ярко-оранжевой футболке с принтом «Университет Иллинойса», туго натянутой на пухлом животе и едва прикрывающей пояс докерсов, на которых виднелись остатки чего-то итальянского, что он ел на обед.

Лайл Матьясовски, выпускающий редактор отдела «Хер-НИТ» (при модернизации его должность зазвучала как «редактор отдела Новых Информационных Технологий», но Лайл добавил префикс, выражая свое отношение), был старомоден во всех смыслах этого слова. Я подозревала, что Лайл, получивший свою кличку от репортеров за пышную прическу в стиле Лайла Ловетта и привычку к поэтическим выражениям, покупал себе футболки на блошиных рынках Далласа.

Ему нравилось слушать, как техасские мясники треплют его имя, а затем объяснять, насколько они неправы. В его резюме значились должности в «Нью-Йорк Таймс» и «Нэшнл Энквайрер», где он зарабатывал немалые деньги за написание заголовков вроде «ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ ДОЧЬ ОБНАРУЖИЛА В ПОДВАЛЬНОМ ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЗАМОРОЖЕННЫЙ ТРУП конфеты из материнского молока». Никто не знал, почему этот янки решил поселиться у нас. Это еще одна загадка Лайла.

Но главным было другое: он являлся одним из ДП. Друзей папы. Они годами оказывали друг другу разные услуги. Со времен моей учебы в старшей школе папа настаивал, чтобы я всегда носила в кошельке визитку Лайла, вместе с визитками В.А. и Виктора. Никто не знал, с чего начались отношения папы и Лайла, все знали только, что они друзья. Начало их дружбы было как искра, из которой зародилась вселенная.

— Если ты МакКлауд и ты в беде, тебе нужен друг в прессе, друг в суде и, конечно же, друг на лошади, — говорил папа.

Лайл, В.А., Вэйд.

Как только я увидела Лайла, мое лицо сморщилось. К счастью для меня, Лайл давно уже стал знатоком таких гримас, потому что шестьдесят процентов журналистов живут на коктейле из антидепрессантов.

Он проводил меня к лифту, мимо пытливых взглядов репортеров, шокированных и полных надежды на то, что газета снова набирает персонал (но уж наверняка не того, кто носит красные сапоги), затем в кабинет на третьем этаже — крошечную кабинку в уголке. Лайл никогда не любил роскоши.

Я встречалась с ним раз, наверное, пятнадцать. Но никогда раньше здесь не была. Металлический стол в стиле пятидесятых годов — судя по тем немногим его частям, которые виднелись из-под груды репортерских блокнотов, заметок, пресс-релизов, — выглядел так, словно каждую неделю на него выпускали кур. Флуоресцентные лампы были выключены, зато горела маленькая антикварная лампа с плафоном. Коричнево-зеленое кресло неведомого науке возраста ютилось в углу. Судя по виду, оно могло таить в себе заразу, способную выкосить всех сотрудников «Телеграм» задолго до торжества новейших технологий.

Стены были увешаны газетными передовицами в рамках — Лайл не стал выставлять напоказ свои награды и подчеркивать успехи, просто подобрал те заголовки, которые ему понравились.

ГОЛОВЕ ИРАКА НУЖНЫ РУКИ.

ТАЙФУН РАЗРУШАЕТ КЛАДБИЩЕ: НАЙДЕНЫ СОТНИ ТРУПОВ.

НАСЛЕДНИКИ ХРИСТА ВЫБИРАЮТ НОВОГО ЛИДЕРА.

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ КОЛЬЦО МУСОРА ВОКРУГ УРАНА?

Я неконтролируемо рыдала в кресле имени биологической катастрофы, уставившись на юмористический заголовок: БРИТАНСКИЕ УЧЕНЫЕ ОБНАРУЖИЛИ ДРУГ ДРУГА.

Лайл закрыл дверь, дернул за шнурок, опуская древние пыльные жалюзи, выкатил из-за стола свой стул на колесиках и сел рядом. Мир, наверное, перевернулся: репутация Лайла не предполагала в нем сентиментальности и отзывчивости. Я надеялась, что он не станет гладить меня по голове, иначе успокоиться я не смогу. Объятие или любой другой физический контакт, означавший сочувствие, это худшее, что можно предложить южанке, если вы надеетесь остановить ее истерику.

Лайл выдержал дистанцию в полметра и подал мне со стола пыльную коробку с салфетками.

— Я сожалею о твоем отце. Не было шанса сказать тебе об этом на похоронах. Мне его не хватает. Он умел… обращаться со словом.

Лайл не смотрел мне в лицо, что было весьма вежливо с его стороны — соленые дорожки стекали по обе стороны моего носа и попадали в рот. Потекшая тушь жгла мне веки. Я выпалила:

— Я не поэтому тут.

Он бесстрастно наблюдал, как я вытаскиваю из сумочки свои вещи первой необходимости: не очень чистую бутылочку детского лосьона для защиты от солнца, недоеденный батончик «Херши», две бутылочки антибактериального геля для рук (одна пустая), конверт с просроченными купонами, две связки ключей, аптечную бутылочку «Ксанакса»^[598] (еще одно полезное ископаемое из папиной аптечки), новенький крючок для чистки лошадиных копыт, который я купила на распродаже за день до отлета из Вайоминга, и, наконец, у самого дна я откопала письмо от Розалины Марчетти.

В пухлых руках Лайла листок казался совсем хрупким.

Моя жизнь в его руках. Самое затасканное клише из всех возможных. Он быстро прочитал письмо, перечитал, а затем подтянул кресло обратно к компьютеру и несколько минут тарабанил по клавиатуре.

— Она жена Энтони Марчетти, — задумчиво произнес Лайл. Вместо «что за ерунда» или «не стоит беспокоиться».

Именно поэтому я пришла к нему. Папа говорил, что Лайл всегда называет вещи своими именами и способен отделить правду от наносной чепухи.

— Ты его знаешь? — Мой голос прозвучал слабо. — Марчетти.

— Я знаю его историю. Мафия Чикаго, аферы, хищения, убийство, досрочное освобождение. Я знаю, что он сейчас сидит неподалеку, в одной из камер местной тюрьмы. Часть новой программы по обмену заключенными с Иллинойсом и еще четырьмя штатами. Они собираются перевести его в Одессу. По крайней мере мой репортер накопал только это. Что заставляет меня задуматься. Насколько я понял, ты собираешься сама о нем узнавать?

Я кивнула, размышляя о том, что у Техаса мало причин отвечать Энтони Марчетти согласием. Заведение в Одессе было слишком приятным местом для такого жестокого правонарушителя, освобождение которого Техас вряд ли захотел бы поставить себе в заслугу.

Тюрьма, построенная всего два года назад, приобрела репутацию самой высокотехнологичной в мире и была рассчитана на пять тысяч заключенных мужского и женского пола. Финансирование ее постройки было сложным уравнением с учетом штатных и федеральных фондов, в итоге там собрался диковинный коктейль заключенных, а само учреждение стало политическим кошмаром, особенно в тех случаях, когда техасские губернаторы «забывали» расшаркиваться с Вашингтоном. То есть всегда. Один из губернаторов любил напоминать, что штат может в любое время выйти из состава США, поскольку в договоре 1845 года, когда Техас вошел в Соединенные Штаты, это оговорено, хоть оговорку и не считали правомочной. (Ага, тот самый губернатор с «жуткой» рифмой к фамилии, который решил выскочить на президентскую арену как чертик из табакерки.^[599])

А еще была Труди Лавонн Картер, вдова миллиардера, нефтяного магната из Хьюстона, которая предложила пожертвовать шестьсот миллионов долларов и пятьдесят акров земли, на которой должен был разыгрываться техасский спектакль, таким образом добавив к общему клубку интересов новые нити.

Законодательный орган штата едва не отказался от ее финансового подарка «из моральных соображений». Юмор ситуации достиг истинно техасского размаха. Труди была убежденной противницей смертной казни в Техасе и нечеловеческих условий содержания заключенных. Она поставила в известность сенаторов штата: она подпишет чек только в том случае, если сама сможет выбирать архитектора и утверждать планы. Она настаивала на световых люках, кондиционировании воздуха, увеличении площади камер. Однажды ей пришлось навещать дальнего родственника в удушающей техасской тюрьме — без кондиционеров, в середине июля. Впечатлений ей хватило надолго.

Труди, к счастью или нет, выиграла.

— Парень по имени Джек Смит постоянно… натыкается на меня, — выдала я Лайлу. — Заявляет, что он репортер и работает над историей Энтони Марчетти для «Техас Мансли». Говорит, что Марчетти добился перевода при помощи взяток. — Я пока решила не сообщать о происшествии в гараже.

— Никогда о нем не слышал, — хрюкнул Лайл, прокрутив в памяти список всех техасских журналистов.

— Он утверждает, что моя мама как-то связана с этим. — Лицо Лайла было непроницаемым, как всегда. — И я получила анонимный имейл. Возможно, это просто чепуха. Но тема сообщения меня беспокоит. — Я вытащила телефон из внешнего кармана сумочки и коснулась экрана. — Третье письмо сверху.

Он прочитал сообщение от maddog12296 вслух:

— Защити от этого тех, кого ты любишь.

— Откройте приложение, — сказала я. — Там все размыто.

— Да, — согласился он. — Размыто.

Лайл потянулся через стол и положил телефон передо мной. Я порылась в рюкзаке, нашла конверт из банка и перебросила ему.

— А вот это было в депозитной ячейке мамы, причем она никогда нам о ней не говорила.

— Скажи, что это не для печати, — заявил Лайл.

— Зачем? Вы же не станете меня выдавать.

— Просто скажи.

— Это не для печати.

— Это как передача доллара адвокату. Маленькая защита для тебя и меня, чтобы я мог отвечать так всем вышестоящим. Есть Руперт Мердок,^[600] а есть мы, простые смертные, вынужденные придерживаться кодекса. — Он снова скользнул за компьютер. — Перешли тот имейл с приложением на llmat@fwstar.com.

Я повозилась с телефоном, и через пару секунд имейл выскочил у него на мониторе.

— У меня есть человек, который сможет это проверить. Посмотрим, можно ли отследить айпи-адрес и привести фотографию в порядок.

— То есть вы думаете, что это серьезно, — сказала я.

Лайл хрюкнул своим специфическим образом, что могло означать и «да», и «нет», и «может быть».

— Кто будет проверять? — настаивала я. — Один из ваших репортеров? Фотограф?

Он не ответил. От папы я знала, что Лайл поддерживает контакт с парой хакеров из «черной» фрилансерской базы журналистики.

Я снова нарушила тишину вопросом, на этот раз личным.

— Как вы думаете, что мне теперь делать? — Голос у меня немного дрожал.

— Я думаю, тебе стоит сидеть здесь и рассказывать мне все до последнего хрюка и пука, ничего не утаивая, даже цвета глаз этого чертового мистера Джека Смита. Я начну копать эту тему. Можешь сообщить об этом полиции, но я не уверен, что на данном этапе они смогут хоть чем-то помочь.

Он помолчал, оценивая мое несчастное состояние, красные глаза, краденую бутылочку «Ксанакса» и волосы, растрепанные, как у уставшей горничной. Я поняла, что он все еще размышляет над моим вопросом.

— Тебе стоит нанять телохранителей для семьи, Томми. А затем сесть на самолет и выполнить желание Розалины Марчетти.

Глава 12

В четверть седьмого я закончила разговор с Лайлом и вскоре добралась до полуподвала под зданием суда, находившегося примерно в пяти кварталах от редакции газеты.

Комната в полуподвале была заполнена такой разношерстной группой женщин, какую я и не предполагала увидеть где-то, помимо бейсбольного матча. Бейсбол и страх — лучшие уравнители. Мексиканки, престарелые горожанки, подростки, домохозяйки из пригорода — этих женщин объединяло одно: они все чего-то боялись.

Перед классом стоял мужчина, Хадсон Бэрд, служивший по контракту на шоу ужасов в Ираке и Афганистане. Когда-то он был моим любовником, а теперь учил женщин уважать свой страх.

Сорок пять минут я провела на складном стуле в углу, пока женщины пытались повторить простые защитные приемы Хадсона на манекенах, выстроенных вдоль стены, — удар в подбородок основанием ладони, удар большими пальцами по глазам, удар коленом в пах.

Хадсон кружил вокруг.

— Давайте, девушки, чуть меньше Дженнифер Энистон, чуть больше Анджелины Джоли. Убедитесь, что после вашего удара этот гад уже не сможет засорять генофонд.

С каждым ударом, выпадом и хихиканьем я все больше сомневалась в разумности идеи прийти сюда и привлечь Хадсона к своему делу. Я посмотрела на дверь. Может, он меня не заметил. Но Хадсон, словно прочитав мои мысли, поймал мой взгляд и подмигнул. Заметил — причем, наверное, с первой же секунды.

Сэди говорила, что он приходил на похороны папы, сидел на последней скамье в церкви, поэтому я его не увидела. Грубо было бы сейчас встать и уйти.

Чертова Сэди. Черт бы ее побрал за то, что рассказала мне: Хадсон вернулся из зоны военных действий и согласился вести сегодня это занятие в качестве услуги другу. Черт бы ее побрал за то, что выяснила и записала время и место, сунула записку мне в сумку и напомнила без слов, что я никогда никого не любила так, как Хадсона.

Со временем бо́льшая часть класса занялась отработкой упражнений. На бабушку с заднего ряда, ту, что с тростью и сногсшибательным ударом левой ногой, я бы даже рискнула сделать ставку.

— Колени, глаза, горло, пах, — сказал Хадсон. — Повторите.

— Колени, глаза, горло, пах, — послушно прочирикали ученицы.

— Туда и нужно целиться. Не забывайте.

Последние пятнадцать минут занятия женщины сидели на ковре, скрестив ноги, и слушали подробную лекцию Хадсона о том, как работают в Техасе законы об оружии, каковы преимущества и недостатки ношения пистолетов и перцовых баллончиков.

Аудитория завороженно внимала. Хадсон всегда оказывал такое впечатление на женщин. Сэди относила его к категории парней, которых можно привести домой и познакомить с мамой, но если мама вдруг узнает, что он творит с тобой по ночам, она будет в шоке.

Когда он улыбался, сильнее проступали веселые морщинки у глаз и ямочки на щеках. Он был неотразим — Джеймс Франко и Клинт Блэк в одном флаконе, магнит из сексуальной энергии, очарования и интеллекта. Когда Хадсон не улыбался, его губы складывались в твердую непроницаемую линию, и непроизвольно хотелось отступить на шаг.

Я много лет назад отступила и с тех пор продолжала пятиться.

— Вы стреляете в целях самозащиты, и пуля попадает в кого-нибудь. Это только начало ваших проблем, — сказал Хадсон женщинам, поднимая ладонь, чтобы защититься от волны протестов. — Неважно, были ли ваши действия оправданы. Вы должны нанять адвоката для расследования. После того, как вас оправдают, адвокат также понадобится, когда ваша «жертва» припечатает вас гражданским иском. — Он улыбнулся. — Эй, леди, такова жизнь в Америке, доме свободных людей.

Когда он закончил, девчушка-подросток, державшая свой айфон у колена на случай появления срочного комментария в «Фейсбуке», вскинула руку.

— А мне стоит купить пистолет?

— Нет, — отрезал Хадсон.

Она поморщилась и выпалила второй вопрос:

— А перцовый баллончик в качестве брелка?

— Это зависит от того, насколько ты злишься на своих парней.

— Меня родители сюда отправили.

— Да, — кивнул он, указывая на худенькую женщину в очках с проволочной оправой, которая подняла карандаш, на миг прекратив записывать в черном блокноте каждое его слово. Ее правый глаз заплыл синяком. — У вас вопрос?

Она прочистила горло.

— Какой именно пистолет вы посоветовали бы мне?

— Я бы вообще не советовал вам носить пистолет, — мягко ответил Хадсон, — если у вас недостаточно практики и он не подходит вам, как перчатка. Скажем так, многие женщины предпочитают револьверы сорок второго калибра или девятимиллиметровые. Некоторые пользуются автоматическим пистолетом Кольта. Все эти модели вполне эффективны и просты в применении. При достаточной практике, — подчеркнул он. — Никогда не пользуйтесь пистолетом, если боитесь его.

Она это записала.

Кому сегодня опаснее возвращаться домой, подумала я, мне или ей?

Мне хотелось умолять ее не возвращаться к мужчине, который оставил ей такой синяк.

Женщина лет тридцати, выпиравшая из своего розового комбинезона, как торт из формы, энергично замахала бриллиантовыми кольцами.

— Ладно, а как насчет такой ситуации? Мужчина с пистолетом приближается ко мне, а у меня пистолета нет. Каково мое первое действие? — Она замолотила руками по воздуху, имитируя карате.

— У него пистолет? — переспросил Хадсон.

— Да, и большой. — Она ничего не могла с собой поделать. И скосила глаза на его пах.

— А у вас нет?

— Именно. Так что мне делать в первую очередь?

Хадсон скрестил руки на груди и прислонился к классной доске, на которой были обозначены две нормативные дистанции для стрельбы, одну из которых я практиковала по воскресеньям.

— В первую очередь, — протянул он с техасским акцентом, — поступайте, как я. А я бы дал оттуда деру, да как можно скорее.

Аудитория взорвалась смехом, подростки помогли подняться престарелым леди, домохозяйки обступили Хадсона и засыпали его дополнительными вопросами, а я ждала в углу и думала о том, как унять жар моего тела до того, как он подберется слишком близко.

И вот наконец последняя женщина вышла за дверь, Хадсон уверенно зашагал ко мне, а я могла думать только о том, как он выглядит, оседлав быка, — воплощение грации и силы, сражающееся за свои восемь секунд.

Его проклятием стала скотина по кличке Бурильщик весом в тонну. Кличка имела отношение не к нефти, а к запасам западнотехасского тестостерона.

Мы с Хадсоном познакомились на родео, в тот год, когда мне исполнилось восемнадцать. Восемь месяцев сумасшедших скачек, страстных споров и секса в конюшнях, от которого пугались все кони. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько живой. А теперь он впервые за последние шесть лет оказался так близко ко мне, и я почти не могла дышать.

— Ну, Томми, — медленно, растягивая слова, произнес он. — И чем же я могу тебе помочь?

Впервые за последние две недели я захотела выглядеть лучше, а его взгляд все скользил по моему лицу без косметики, что, как он всегда говорил, ему особенно нравилось.

Никаких прелюдий, я сразу перешла к делу.

— Мне нужен кто-то из твоих приятелей-полицейских, чтобы проводить меня завтра в городскую тюрьму на встречу с убийцей, который может оказаться моим настоящим отцом.

— По рукам, — просто сказал он. — Если угостишь парой стаканов «Дульче Виды».

* * *

Час спустя мы сидели в расписанной граффити деревянной кабинке заведения под названием «Лассо», дыша клубами дыма, который в нашу сторону выдыхал чувак, похожий на Санта-Клауса, помешанного на черной коже.

Под курткой с шипами на Санте была футболка с надписью «Ты никогда не увидишь мотоцикл возле офиса психолога». Я решила не принимать это на свой счет.

Эта берлога в центре города обслуживала полицейских и байкеров, между которыми завязывалась почти невозможная дружба — после многих лет совместного распития пива и попыток не свалиться с барных стульев. Я не хотела знать, какие жизненные вопросы решаются в этом баре между двумя «враждующими» сторонами, то и дело выкрикивающими новые заказы. Но, несмотря ни на что, сидя здесь, я чувствовала себя в безопасности. Полчаса Хадсон усердно внимал мешанине диких фактов и всплескам моих эмоций, потом сам прочитал письмо, а затем сделал несколько звонков. И мое желание исполнилось. Завтра утром, ровно в шесть. Похоже, все знакомые Хадсона Бэрда либо задолжали ему услугу, либо хотели, чтобы он задолжал ее им. Теперь и я пополнила их ряды.

Я теребила ламинированный список, включающий сто пятьдесят видов пива со всего мира, и думала о том, принесет ли мне официантка порцию напитка из Фредериксберга под названием «Не Тупая Блондинка». Сегодня я чувствовала себя Изрядно Тупой Блондинкой, прямо-таки канонической.

Снова оказаться так близко к Хадсону Бэрду, зависеть от него было опасно. Однажды из-за меня он чуть не убил человека. Пока я валялась на больничной койке со своими переломами, он нашел распорядителя родео, который в последнюю минуту поставил в список Черного Дьявола, быка, неофициально исключенного в тот год из соревнований за свирепость: до этого он едва не убил двух других женщин-наездниц. Мне просто не повезло с жеребьевкой.

Хадсон не винил быка. Тот был первоклассным атлетом, выполнявшим свою работу, он был полутонной мышц и мог подпрыгнуть в воздух на полтора метра и вертеться на скорости сотня миль в час.

Нет, Хадсон винил человека, который усадил меня на этого быка. После того что Хадсон сделал с ним в баре «Стокъярдс», я просто не могла с ним встречаться.

По крайней мере так я себя убеждала. На самом деле я боялась встретиться с собственным будущим. Бык раздробил не только мою руку. Я сама рассыпалась на кусочки, я была уничтожена и не знала, что от меня осталось. У нас было еще одно свидание, очень неловкое, и с тех пор он перестал звонить. Иногда я думала, что, если бы один из нас решился на первый шаг, произнес бы еще хоть слово, мы могли бы уже пожениться и развестись, выгорев от накала чувств и силы характеров обоих.

Наши отношения основывались на страсти, больше не было ничего, объясняла я Сэди в то время. Я лгала. Мы слишком много спорили, это правда. Но понадобилось шесть месяцев исцеления, чтобы понять: я любила Хадсона. И понадобилось восемь лет, чтобы вновь неожиданно встретиться на праздновании Нового года в Далласе, на вечеринке, которую устраивал бывший ковбой, с которым мы оба дружили. На следующий день Хадсон улетал в Ирак. В полночь я поцеловала его на прощание, убеждая себя, что поступила бы так же, будь это любой другой парень, улетающий на войну.

— Ну и как твоя лошадиная психология? — спросил Хадсон, заказывая еще пива и возвращая меня к реальности. А мне так хотелось, чтобы волшебство затянулось.

— Я лицензированный иппотерапевт, — ответила я. — Так что все путем. — Я покачала головой. — И мне правда нравится. Лошади — чудесные учителя. Им мозги не запудришь. Им не мешают человеческие эмоции. Они не жалеют детей, им плевать на их прошлое. С лошадьми нужно быть властным и уважительным, иначе ничего не получится. Но ты, конечно же, это знаешь.

Он улыбнулся.

— Когда мне было шесть лет, меня учил жеребец по имени Грех. Некоторые потом говорили, что учитель он был никакой.

Официантка, проходя мимо, опустила нам на столик картонку жареных халапеньо с начинкой из крем-сыра. При этом она намеренно мазнула пальцами по руке Хадсона, забирая у него пустой стакан. Мне стало неприятно. Глупая, неуместная реакция.

— Я веду малолетних правонарушителей, в основном работаю с ребятами, которые ведут себя агрессивно, — я пыталась поддерживать нейтральную беседу. — Они объезжают наших мустангов. Великолепное зрелище. Один бунтующий дух против другого. — Я укусила перчик и поймала каплю сыра у подбородка. — А как у тебя дела? Как Афганистан?

— Катастрофа во всех ее смыслах, — мрачно ответил он. И медленно лениво улыбнулся. — А у тебя по-прежнему самый мягкий и сексуальный акцент на планете. Парни на родео с ума по нему сходили. Говорили, что у тебя сердце тигра и лицо ангела.

Я ничего не могла с собой поделать. Я рассмеялась. Хадсон меня очаровывал, да и алкоголь делал свое дело. Я чувствовала себя так, словно дрейфую по теплой реке.

— Что, думаешь, ковбои не могут быть поэтами? — Он наклонился ко мне и убрал выбившуюся прядку волос мне за ухо. Прекрати, взмолилась я про себя. — Перед тобой и раньше сложно было устоять, а теперь практически невозможно.

Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как покалывает кожу в том месте, где его палец коснулся моей щеки. Я только что пережила два худших дня в моей жизни. И не была готова к полноценному флирту сХадсоном, особенно, если для него это была лишь игра.

— Ты боишься? — спросил он мягко и тихо.

— Тебя? Или Энтони Марчетти? Ответ «да» на оба вопроса.

— Тебе не обязательно встречаться с Марчетти. Есть другие способы.

— Мне самой это нужно, — коротко ответила я. — Я ценю твою помощь. И я теперь в долгу перед тобой.

— В таком случае это тем более плохая идея. — Он погладил пальцем тыльную сторону моей ладони. — Я обычно собираю долги.

Хадсон откинулся на спинку стула.

— Ты понимаешь, что у тебя будет только десять минут? Вне его камеры. И рядом с тобой будет Рафаэль. Ты понимаешь, что теперь, когда я в курсе, я полностью в деле? И буду на страже каждого дюйма твоей прекрасной задницы. Ты согласна на эти условия?

— Да, — тихо ответила я. — Согласна.

— Мне нужно будет на пару дней уехать из города, это по работе. Не делай глупостей, пока я не вернусь. Просто встретиться, просто познакомиться.

Я слышала его, но думала совсем о другом.

— Ты собираешься назад? — выпалила я, и он знал, что я говорю о пустыне, в песках которой я так боялась его потерять.

— Нет, — ответил он. — Никогда.

* * *

На следующее утро, перед рассветом, я натягивала джинсы, ежась от результата усердной работы кондиционера. Волосы еще не просохли после душа. Я не собиралась наряжаться на встречу с Марчетти. Взглянув на свое бледное отражение в большом зеркале на двери ванной, я пожалела, что позволила Хадсону уговорить меня на пару порций текилы.

А потом склонилась над унитазом и меня стошнило.

Вчера ночью я немного засиделась в «Гугле», отыскивая детали об Энтони Марчетти. Детали эти были достойны плохого голливудского фильма.

Я нашла сайт Хораса Финкеля, коренного жителя Чикаго, сантехника двадцати четырех лет от роду, который заявлял себя «ведущим историческим блоггером десяти главных криминальных лордов Чикаго».

До убийства семьи Беннет Марчетти был первой ракетой, поставлявшей героин в южную часть Чикаго. Блог открыто связывал его с тринадцатью убийствами, но ни одно из них не было доказано полицией (или Хорасом).

Блоггер описывал Марчетти как романтическую фигуру, любителя прогуливаться по Раш-стрит в черном дизайнерском пальто с красным шарфом на шее и двухметровым телохранителем за плечом. Марчетти считал красный шарф своим талисманом, потому что тот был на нем во время неудачного покушения конкурентов. Позже он якобы символично использовал красные шарфы, чтобы душить предателей.

Неважно было, правда это или нет. Важно было то, что Энтони Марчетти был человеком, в случае с которым это могло оказаться правдой.

Я протерла лицо холодной салфеткой и пять минут чистила зубы, избавляясь от привкуса рвоты. Подкрасила свои зеленые (покрасневшие после вчерашнего) глаза, нанесла тональный крем, но скрыть солнечный ожог не вышло.

Я попыталась забыть о том, как мы с Хадсоном танцевали медленный танец на истертом сапогами полу под фальшивое пение Санты, выводившего в караоке «Friends in Low Places» Гарта Брукса. Из бара мы вышли в половине двенадцатого, и, когда я отказалась следовать за ним в отель, где он временно окопался, Хадсон заказал мне большую чашку крепкого черного кофе. И проводил до папиного пикапа, припаркованного на открытой площадке у суда. Он заставил меня выпить половину чашки, прежде чем отпустил за руль. Без поцелуя. Добрый знак, сказала я себе.

Волосы почти высохли, я расчесала их и, как всегда, решила не укладывать. Пнула в сторону кучку вчерашней одежды, беспечно сброшенной на скрипучий деревянный пол, и отправилась к высокому гардеробу в спальне. Два ряда ящиков всегда принадлежали Сэди, третий был мой.

Я открыла нижний и отодвинула в сторону рассыпающуюся ленту выпускника, корону с тремя недостающими камнями и полупустую упаковку тампонов. Коробка из-под сигар пряталась в углу, под стопкой вылинявших от времени «лошадиных» лент за победы. Я спрятала ее туда неделю назад, как только нашла в ящике папиного кабинета. И теперь приподняла крышку, задохнувшись от запаха табака и ощущения потери. Я погладила воспоминания пальцами — наручники, несколько старых фотографий, вылинявший красный платок, часы, папин серебряный значок федерального маршала.

Потерла слова, выгравированные под орлиными крыльями: «Справедливость. Надежность. Служба».

Мы с Сэди были слишком маленькими, чтобы помнить что-либо о папиной работе. Я всегда чувствовала, что это был путь, который выбрал для отца наш дедушка.

Так или иначе, папа никогда не рассказывал про те годы. Он мало говорил, особенно о личном. Точка. И все то время, что мы его помнили, он был просто карикатурой на техасского фермера. Каждый день вешал свою ковбойскую шляпу на один и тот же крючок на кухне — сразу как заходил в дом.

Он был сексистом, как все мужчины его поколения. Не прикасался к грязным тарелкам, не складывал одежду. Ровно в пять обед должен был быть на столе, а все его дети уже за столом — в ожидании папы. Нас могли наказать за то, что кровати застелены неидеально. Если они с мамой ссорились, мы знали, что уступит она.

Но он был всегда с нами. Когда мама исчезала в своей комнате или в своих мыслях, он оставался на месте. Как скала. И любимицей у него была я, не Сэди. Мы охотились, мы рыбачили, мы ездили верхом — и все это в уютной тишине, которую я больше ни с кем не могла испытать.

Я уронила значок обратно в коробку и покопалась в ней еще, пока не нашла старый снимок, который и собиралась найти.

Маленькая девочка с длинными спутанными волосами сидела на пегой лошади и улыбалась высокому мужчине в ковбойской шляпе, державшему лошадь под уздцы. Он улыбался в ответ. Его загорелое лицо рано постарело от палящего техасского солнца. Это был хороший день, хоть я и не помнила почему. Папа, видимо, тоже так думал, иначе бы не хранил эту фотографию.

Почему ты не сказал мне, что я не родная?

Я сунула фотографию в задний карман, на удачу или чтобы успокоиться. Или для того и другого.

Запищал мой телефон на прикроватном столике. Ранний имейл от Лайла, с прикрепленным файлом. Возможно, ему уже удалось очистить изображение.

В теме говорилось: сначала сядь.

Я не стала садиться или читать текстовое сообщение.

Я сразу кликнула по вложению. И застыла, когда на экране возникло маленькое безжизненное тело в пижаме со зверюшками из «Улицы Сезам». В луже крови.

Я едва успела добежать до ванной, как меня снова стошнило.

* * *

Друг Хадсона Рафаэль взял меня под локоть и повел по бесконечному серому коридору. Ноги в носках липли к вощеному линолеуму пола. Меня попросили снять обувь и все украшения, а затем женщина-охранник обыскала меня, так тщательно, что это больше походило на массаж. Мне почти захотелось заплатить ей за это.

Я не помнила подробностей получасовой езды сюда. Головная боль от похмелья угнездилась в виске и пульсировала в такт сердцу. Желудок до сих пор бурлил, как озеро в шторм, явно не собираясь успокаиваться и нормально работать.

Но я все равно двигалась.

Двигайся, или Мэдди умрет, как та маленькая девочка.

— Хадсон объяснил тебе правила, верно? — Рафаэль сунул магнитную карту в щель тяжелой двери из черных стальных прутьев. — Не подходи к камере на расстояние ближе полуметра. У тебя десять минут. Или меньше. Посмотрим, как выйдет. Пока что он послушный парень. Милый и тихий. И мы не хотим, чтобы ты испортила ситуацию.

В этом блоке располагались по обе стороны прохода пять идентичных камер, обычно предназначенных для временного содержания заключенных перед отправкой в более опасное заведение беспощадного штата Техас, где мы пользовались правом законно убивать людей. Камеры здесь были размером примерно с мою кладовую. Почти все пространство было занято сияющими унитазами из нержавеющей стали и узкими койками с тонкими матрасами. Места для утренних занятий йогой здесь не оставалось.

Камеры, мимо которых я шла, были пустыми, стопки белоснежного крахмального белья лежали на койках в ожидании новых гостей. Бесцветное холодное гнездо, вызывающее клаустрофобию.

Я вздрогнула. Я пробыла тут всего пару минут, а мне уже хотелось кричать. Это было воплощение моего личного ада.

Мы резко остановились у последней камеры слева. Энтони Марчетти уже стоял, взявшись за решетки чистыми руками с отличным маникюром. Из наушников на пустой койке доносилась смутно знакомая классическая музыка.

Я не могла ее определить.

— Здравствуй, Томми, — тихо сказал он.

Его ледяные голубые глаза прошили меня электрическим разрядом. Раньше я думала, что такое бывает только в дешевых криминальных романах. Меня это потрясло — мгновенное сокращение дистанции, падение в темную бесконечную пропасть. И еще возникло странное ощущение, что это я за решеткой, а не он.

Марчетти не выглядел стариком, которого изломала тюремная жизнь. С возрастом он стал еще красивее, черные волосы пронизала седина, длинное жилистое тело говорило о постоянных занятиях в тюремном спортзале.

Я знала, благодаря своим исследованиям, что для наркобарона он исключительно образован: он получил магистерскую степень в престижной Северо-Западной школе менеджмента. Наденьте на него костюм от Армани, и он легко сойдет за крупного корпоративного хищника. Я чувствовала себя его добычей.

— Меня предупредили о твоем приходе. Ты боишься меня? — спросил он с легким итальянским акцентом. Я попыталась справиться с паникой, но мышцы лица меня не слушались.

На миг мне показалось, что он видит меня насквозь и знает, что полчаса назад меня тошнило над фотографией девчушки, которую он убил.

В имейле Лайла говорилось, что «технику» сразу же удалось справиться с изображением, понадобилась пара минут с фотошопом. «Техник» смог отследить, откуда отправитель загрузил это фото: с развлекательного сайта, предлагавшего фотографии с мест преступлений за месячную плату в размере двадцати долларов.

Алиса Беннет, маленькая девочка в памяти моего телефона, заработала сайту пятьсот двадцать семь тысяч четыреста пятьдесят три посещения. Она была дочерью агента ФБР, Фреда Беннета, чью семью уничтожили более тридцати лет назад.

Maddog12296 пока что неуловим, писал мне Лайл. Отследить его не удалось.

Лайл никогда не подслащивает пилюлю, говорил папа. Чаще всего мне это нравилось, но именно сейчас — не особо, потому что я не могла выбросить из головы эту девочку, а Марчетти все смотрел на меня, расслабленно опираясь на решетку и скрестив руки.

Рафаэль беспокойно заерзал рядом со мной.

— Задавай вопросы, — напомнил он мне.

Речь, которую я готовила, как одержимая, внезапно разлетелась на осколки.

— Я хочу знать… знаете ли вы мою маму, — начала я нервно, обкусывая сухую кожу вокруг ногтя на большом пальце, — привычка, которая преследовала меня с детства во всех неудобных ситуациях. Я видела, что Марчетти обратил на это внимание, и ждала, что он сделает замечание, которое окончательно растреплет мне нервы.

— В последние тридцать лет у меня было не так уж много возможностей познакомиться, — он обвел жестом крошечную камеру.

— Ваша жена… Розалина Марчетти утверждает, что я ее дочь, — выпалила я. — Она написала мне. — Я сунула руку в карман за письмом, единственной вещью, которую охрана разрешила мне пронести сюда.

Я протянула ему письмо, свернутое и скомканное столько раз, что теперь оно напоминало маленький бумажный мячик. Символ моего желания сжаться и стать незаметной, насколько это возможно.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала я Марчетти. — Мне нужно знать, правда ли это.

Только проговорив это вслух, я осознала всю нелепость ситуации — я стою здесь и буквально умоляю убийцу, незнакомца. Он посмотрел на меня с выражением, похожим на жалость, если такое возможно для человека, придумавшего особую пытку с использованием воды и электричества от своего сделанного на заказ серебристого «порше».

Он посмотрел на Рафаэля, игнорируя комок бумаги в моей протянутой руке.

— Зачем вы ее сюда пустили? Девочка явно не в себе. Что же до Розалины, она лгунья. И шлюха. — Он натянуто улыбнулся. — Разговор окончен. — И затем, кивая уже мне: — Береги себя.

Угроза? Или предупреждение? Я не могла понять.

Он отошел от решетки и рухнул на койку, выкручивая громкость настолько, что до меня донеслись звуки сонаты. И отмахнулся от меня рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое. Прогнал. Интересно, сколько жизней, кроме жизни Алисы, он оборвал этим простым жестом.

— Мне жаль, — с искренним сочувствием сказал Рафаэль, отводя меня в сторону.

Музыка все звучала.

И теперь я смогла ее узнать.

Марчетти слушал третью часть сонаты до мажор К 309, которую Моцарт сымпровизировал на выступлении более двух веков назад.

Я знала эту малоизвестную деталь, потому что мама играла нам ту же музыку по воскресеньям, прежде чем отправить нас с Сэди в постель.

Энтони Марчетти играл со мной, выводил меня на свою темную дорогу.

Посылал мне знак.

Мы дошли до выхода в конце ряда камер, Рафаэль уже открывал дверь своей картой-ключом, и только тогда с другого конца блока снова донесся голос Марчетти:

— Томми.

Так властно, что я остановилась и обернулась.

— Время вышло. — Рука Рафаэля опустилась мне на плечо.

Я видела только пальцы Энтони Марчетти на прутьях решетки.

Но в тишине пустого бетонного зала я отлично расслышала его мягкое пожелание:

— Передай привет маме.

Глава 13

Передай привет маме.

Ты свихнутый ублюдок. Играющий ту сонату из моего детства.

Скажи мне, Этта, разве фотографии мертвой маленькой девочки в луже крови мне было мало?

Ну вот, теперь я мысленно общаюсь с мертвыми людьми. Почему бы и нет? От живых все равно мало толку. До сих пор Этта мне не отвечала. И это хороший знак. Никаких командных голосов в голове, кроме моего собственного.

Телефон настойчиво мигал зеленым, пока я шла обратно к машине. Солнце поднималось над восьмиэтажной городской тюрьмой, обещая еще десять часов изнуряющей жары. Я просмотрела список пропущенных вызовов. Семь звонков. Четыре от Сэди и три из маминого пансионата. Я взглянула на часы. 6:22. И тут же нажала на «перезвонить» по последнему номеру. Сэди ответила раньше, чем я услышала первый гудок.

— Томми, с мамой что-то происходит. Час назад им даже пришлось вколоть ей успокоительное. Она переворачивала комнату вверх дном, будто что-то искала. И давление у нее было выше нормы, а сердце… Кажется, они назвали это тахикардией. Ночная сиделка сказала, что мамины странности начались еще вчера, когда к ней приходил какой-то мужчина, но буйствовать она начала только утром. Подожди минутку…

Сэди вернулась на линию пару секунд спустя:

— Мне нужно идти. Здесь скорая, они собираются отвезти ее в «Харрис» в Форт-Ворсе. Томми, она такая бледная…

— Я в пятнадцати минутах от… Сэди?

Звонок оборвался. Меня затрясло крупной дрожью.

Небоскребы, красная «тойота» передо мной, синее небо, оранжевое солнце — все сплелось вместе, как в калейдоскопе, рассекая ветровое стекло призмами цвета. Ключи упали на пол.

Мне показалось, что я умираю. Это была не просто паническая атака. Четыре года назад, после первого приступа, мне было стыдно признаться кому-то, что я нашла список советов в Интернете, на случай, если это случится снова.

Голос в моей голове звучал чертовски похоже на рулады доктора Фила,^[601] ведущего лицемера моей профессии.

— Номер один: расслабьтесь и измените паттерн дыхания, — гнусавил он с оклахомским акцентом.

Как изменить? Попытаться не дышать?

— Номер два: отправьтесь в «мысленный отпуск», — жизнерадостно продолжил он, и я представила себе его особняк за пятнадцать с половиной миллионов и «Феррари 360 Cпайдер».

Отчаянно пытаясь заткнуть доктора, я зажмурилась и представила, как мы с Мэдди у пруда испытываем новый «Вулли Фюр Баггер», «мушку» для рыбалки, которую на прошлой неделе нашли на сайте Киллроя. Я старательно наматывала мушку, шаг за шагом. Дыхание немного замедлилось, и я перешла к вязанию «Пулл Бэк Нимф». К тому времени, как я завязала узел на «Эмбеллишд Лефти», все закончилось, моя рубашка промокла от пота, а дыхание было поверхностным, но ровным.

Приступ длился тринадцать минут.

Я выехала с парковки и газанула по хайвею в сторону больницы.

* * *

— Боже, Томми, ты выглядишь почти как мама.

Сэди подняла на меня глаза, как только я вошла в переполненную приемную, переступив через двух возившихся под ногами малышей.

— Ее состояние пытаются стабилизировать. Мама почти ничего не понимает, говорит бессвязно, но я надеюсь, что это просто эффект лекарств.

Я удержалась и не напомнила Сэди, что нынче мама и без препаратов очень редко бывает в своем уме.

Она потянула меня в угол, схватив за локоть, и заговорила тревожным шепотом:

— Тот репортер пришел.

— Что? — Я проследила за направлением ее взгляда.

Джек Смит, зажатый у стены между дремлющей старой леди и подростком, маниакально строчащим эсэмэски, дружески помахал мне рукой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я таким ядовитым тоном, что старушка резко вскинула голову. Пальцы подростка продолжали давить на кнопки.

— Простите, мадам, — Джек извинился перед леди и встал.

— В коридор, — зарычала я. — Быстро.

Ожидающая приема толпа, измученная беспокойством, глазела, как наше маленькое трио шагает в сторону коридора. Мы, наверное, приятно разнообразили их скуку: Джек, сегодня надевший оранжевую рубашку, я, потная и растрепанная, и Сэди, которая явно не осознавала, что на ней до сих пор заляпанные краской очки, которые она надевала, работая с паяльной лампой.

Я осела у стены и помассировала лоб. Сэди скрестила руки и, напряженная, как натянутая тетива, уставилась одновременно на Джека и на меня.

— Я ждал возможности поговорить с вами обеими, — сказал Джек. — У пансионата я оказался одновременно со скорой. Не смотри на меня так, Томми. Ты же не думаешь, что репортер упустит возможность добыть информацию из первых рук.

— Ты видел парня, который напугал нашу маму? — И тут же я подумала: «Черт, да ты, наверно, и есть тот парень».

— Нет. Вчера меня там не было. Я никогда не говорил с вашей матерью. Весь хаос начался еще до моего приезда.

— Сэди, — тихо сказала я. — Я хочу, чтобы вы с Мэдди ненадолго переехали в «Ворсингтон». Мне не нравится, что вы остаетесь одни посреди чистого поля. Для начала нужно все это прояснить.

— А почему бы нам просто не пожить вместе с тобой в доме?

— Потому что мне кажется… я их цель. А нам нужно думать о Мэдди.

И о тебе, Сэди. Я бы с радостью отдала жизнь за мою сестру. Проблема была в том, что она поступила бы так же. А стреляла она куда хуже, чем я.

— Я волнуюсь за тебя. — Сэди смотрела на меня в упор. — Лаванда, запах которой ты почувствовала… Я читала об обонятельных галлюцинациях.

— Фантосмия, — отрезала я. — Скорее всего, единоразовая, и связана она с мигренями, которые начались у меня после смерти папы. — Я заставила себя улыбнуться. — К тому же Хадсон обещал помочь мне.

Я не сказала когда. И как.

И это решило дело. Сэди расплылась в широкой радостной улыбке.

— Ладно, — она кивнула. — Раз уж Хадсон с тобой, я вернусь в палату к маме и позволю тебе самой разобраться с ним. — Она ткнула большим пальцем в сторону Джека.

— Я приду через пару минут.

И я обернулась к Джеку, четко выговаривая каждое слово:

— Меня. Тошнит. От. Твоих. Игр.

Две сиделки, проходившие мимо, повернули головы и замедлили шаг.

— Чуть потише, пожалуйста, — сказал он. И улыбнулся сиделкам: — Все в порядке, леди. Она просто расстроена.

— Ты высокомерный придурок, — громко сказала я, когда женщины исчезли в палате. — Так достаточно тихо?

— Ты слишком часто меня оскорбляешь. Рано или поздно я могу обидеться. — Он проверил дверь слева и затащил меня в кладовку с бельем — изолированный кокон, где каждая полка была доверху набита сложенными серо-белыми простынями, наволочками, одеялами и полотенцами. Уймой того, чем можно меня задушить.

— Чуть больше тридцати лет назад твоя мать попала под программу защиты свидетелей, вместе с маленьким мальчиком, — выпалил он, как только дверь за нами щелкнула замком. — Твоим братом. И младенцем. Обозначенным как «неуточненный».

Его слова показались мне бредом. Моя мама была под программой защиты свидетелей? С Таком? И «неуточненной»… мной?

— И как ты об этом узнал?

— По своим каналам. Мне удалось добыть некоторые файлы ФБР по программе защиты свидетелей.

Резкий стук в дверь напугал нас, и она тут же со скрипом открылась. Заглянула седоволосая медсестра.

— Миссис МакКлауд?

— Нет, нет, я не замужем, — автоматически ответила я и тут же поняла, как глупо это прозвучало.

— Ваша сестра просила вас предупредить. Ей нужно уехать, чтобы забрать дочь. Ваша мать сейчас на седативных препаратах, ее жизненные показатели улучшаются. Состояние стабильное. Вы можете поехать домой и отдохнуть.

— Я ведь даже не увиделась с ней.

— Сейчас ее действительно лучше не беспокоить. — Она помедлила. — Так или иначе, вам следует выйти из нашей кладовой. Мы не позволяем здесь подобных вещей. Это негигиенично.

— Нет, — ужаснулась я. — Мы ничего такого не делаем. С ним?! Да он последний, с кем я бы…

— Все мы так говорим, милая, — спокойно отозвалась женщина, набирая стопку простыней и наволочек и придерживая дверь монументальной правой ногой.

Я взглянула в сторону маминой палаты и решила воспользоваться советом медсестры. Я зашагала к лифту. Джек пошел следом. И шесть этажей мы проехали в тишине.

— А как насчет совместного обеда? — предложил он, когда лифт дернулся, останавливаясь на уровне фойе. — Я угощаю.

— Я хочу увидеть эти файлы, — требовательно заявила я.

Джек придержал дверь лифта для бойкого старичка, который катил кресло с девочкой-подростком в бейсболке «Техасские Рейнджеры» — мертвенно-бледной от химиотерапии.

Еще одна из ошибок жизни.

Мне давно пора заканчивать с нытьем.

Нужно искать способ выбраться из лабиринта.

Пусть даже для этого мне придется заискивать перед ублюдком Смитом.

* * *

— С тобой недорого встречаться. Это хорошо. — Джек впился зубами в третий такито, на который вылил примерно полстакана самого острого соуса из арсенала Кончиты.

Красный ручеек весьма некрасиво сбежал у него по подбородку, оставив кровавую кляксу на повязке. Я знала, что во рту у него сейчас полыхает ад, но на лице Джека это никак не отражалось. Еще один позер. Помню одного недоковбоя, который на свидании заказал себе стейк «с кровью, и чтоб аж дергался».

Такерия Кончиты представляла собой будочку под алюминиевой крышей размером с небольшой прицеп для трейлера. Там едва помещались сама пышнотелая Кончита, огромная канистра сладкого чая, гриль, маленький холодильник, металлическая касса и три ящика-охладителя со льдом и колой. Настоящей колой, разлитой в Мексике, с таким количеством сахара, что от нее зубы болели. Это был единственный безалкогольный напиток, который подавала Кончита.

Она прославилась тем, что говорила покупателям:

— Если вам нужна диетическая кола, вам, ребята, сильно не повезло. Шагайте отсюда в «Тако Бэлл».

В прошлом году Кончита натянула пурпурный зонтик в белых горошинах над одним из трех металлических столиков, выставленных у такерии на участке добела раскаленного бетона. Это было лучшее место в ее заведении. И сегодня Кончита очистила его для нас, заорав из окна на удивленную пару в деловых костюмах:

— Эй! Vamoz! Доедывайте, вам пора идти!

Я много лет была ее преданным клиентом, но ради меня Кончита ни разу не предприняла никаких исключительных действий. Кончита любила мужчин, особенно высоких и способных на хорошую драку. Ее не раз грабили посреди бела дня. Кончита никогда не улыбалась, но Джека она обслужила с самой приятной из своих гримас и даже добавила на его тарелку один бесплатный такито с дичайшим количеством перца.

— Ну и… — сказал Джек, вытирая губы. Было совершенно понятно, что он не собирается говорить, пока его желудок не обуглится от мексиканского счастья. Я ехидно подумала, каково ему будет часа в два ночи.

— Ну и… почему моя мать оказалась в программе по защите свидетелей?

— Томми, мы здесь вроде как в людном месте.

Он жестом указал на ближайший к нам столик на четверых: маленький мальчик тыкал пальцем в айфон; младенец сосал пустышку с такой увлеченностью, будто ему принесли шоколадный милкшейк; усталая мамочка держала на коленях полосатую сумку для пеленок, в которой хватило бы места для еды и развлечений целого маленького народца. Завершала картину чем-то раздраженная техасская бабушка.

— Я не могу поймать здесь вай-фай, — ныл мальчик, встряхивая айфоном, будто детским «Волшебным экраном».

— Ешь свой тако, Эван, — устало сказала мама, в то время как бабушка собралась было открыть рот, но передумала. — И положи мой телефон.

— В нем белые и зеленые штучки, — заныл парнишка, развернув фольгу. — Я хочу в ресторан.

— Эван…

— Вытащи их! — приказал мелкий нацист, царским жестом указывая на неугодные ему кусочки начинки.

— Джек, я не думаю, что эти люди нами интересуются, — сказала я, наблюдая, как мамочка вооружается зубочисткой и послушно приступает к раскопкам на тарелке с такос. — И могу поспорить, что этот мелкий босс не имеет отношения к мафии. Так что связывает мою маму с Энтони Марчетти? И почему это так интересует тебя?

Джек стянул сморщенную пищевую пленку с почти растаявшего домашнего пралине размером с шайбу для хоккея.

— Я интересуюсь всем, что связано с Энтони Марчетти. А след ведет туда, куда ведет. — Он сунул конфету в рот и с усилием задвигал челюстями. — Липкая, — промычал он, указывая на зубы. — Но вкусная.

— В отеле ты говорил, что история, которую мама рассказала мне о своем прошлом, была правдой частично. Что ты имел в виду?

— Оба ее родителя погибли в огне.

— А ты не знаешь, не было ли там чего-то… подозрительного?

— Нет. То есть я не думаю, что было.

— К твоему сведению, я сейчас на грани того, чтобы снова тебя оскорбить. Но рядом дети. Как ты узнал, что Розалина Марчетти связалась со мной?

Он пожал плечами.

— Я же говорил тебе, у меня есть свой источник. ФБР прослушивает и записывает ее болтовню. Она же супруга мафиозного босса, который проворачивает свои дела даже из-за решетки. Федералы много лет пытаются подобраться к нему и его наличным.

— У тебя есть осведомитель в ФБР?

— Ага. У меня чертовски здорово получается их искать. Большинство людей считают меня харизматичным. И даже умным. Фи Бета Каппа.^[602] Принстон. Куча знакомых. — Он улыбнулся. — И не надо так удивленно смотреть.

— Ты действительно веришь, что Розалина Марчетти — моя мать? Что Марчетти мой отец? Что меня похитили? Ты знаешь, кто отец Така? Он ведь правда мой брат, да? Кто та мертвая девочка с моим номером соцстрахования? — На последнем вопросе мой голос внезапно сорвался в крик.

Парнишка за соседним столиком отвлекся от телефона, вздрогнув.

— Мама, — сказал он, тыкая в меня пальцем. — Из-за той тетки я проиграл в Дудл Джамп. Я умер.

— Заткнись, пацан, — сказал ему Джек.

Мамочке хватило сил принять возмущенный вид. Бабушка с трудом скрыла улыбку.

Джек повернулся ко мне.

— Я не знаю, кто отец Така. Это твой погибший брат, верно? — Он помолчал, и в голосе у него появилось… сочувствие. — У меня тоже погиб брат. В этом мы с тобой также похожи.

Я не успела ответить: младенец выплюнул соску с такой энергией и скоростью, что та срикошетила от щеки Джека. Младенческой привязанности к пустышке хватило пары секунд, чтобы оценить ошибочность такого решения. Из люльки раздался вой сирены, будто предупреждающей о торнадо.

Джек застыл, явно удивленный пластиковым снарядом и силой стрельбы, на которую оказался способен годовалый карапуз. Я нырнула под стол за пустышкой, а мамочка в это время лихорадочно рылась в шестидесяти трех карманах своей безразмерной сумки.

— Влажные салфетки, — бормотала она. — Где же салфетки для соски? Ах, вот они. — Она вытащила небольшую пластиковую тубу с огромными штампами, обещающими защиту от бактерий.

Бабушка вскочила на ноги.

— Господь всемогущий, ты за это еще и платишь? Соски стерилизуются вот так!

Она выхватила у меня пустышку, сунула в свой пластиковый стакан с ледяным чаем, демонстративно там поболтала и заткнула соской вопящего карапуза.

А затем выхватила телефон у второго внука и строго сказала:

— Ешь свой чертов тако.

Дети заткнулись.

— Бабуля достойна блеснуть в реалити-шоу, — заметил Джек.

— Смит, сосредоточься на мне, хорошо? Я хочу увидеть те файлы из ФБР. О моей матери. О моем брате. И без цензуры.

— Невозможно. Я получил уже урезанную версию. Многое вымарано.

Я полезла в сумочку за ключом.

— Недавно я добралась до содержимого депозитной ячейки, открытой на мамино имя, — сказала я. — Она никому никогда о ней не рассказывала. Даже своему адвокату.

Джек подался вперед, едва ли не капая слюной.

Этот танец я неоднократно вела со своими пациентами. Что-то отдаешь, что-то получаешь. Однако я уже начала понемногу осознавать тот факт, что Джек Смит не похож ни на один тип людей, встречавшихся мне в жизни. Новый сорт консервированной фасоли, сказала бы бабушка. Обычные мои тактики с ним не срабатывали.

— Око за око, — сказала я. — Ты — мне, я — тебе. Линзами не отделаешься.

Моя первая попытка пошутить за последние две недели.

Но мне было не смешно.

В этом мы с тобой тоже похожи, сказал Джек о моем погибшем брате.

Какого черта он имел в виду под «тоже»?

Глава 14

Кристи Кинг было шестнадцать, когда ее отправили на Ранчо Хэло, выудив из системы патронажного воспитания. Беглянка, у которой начиналась гипервентиляция, стоило ей поставить ногу в стремя.

Меня внезапно, совершенно иррационально, захлестнуло чувство вины перед ней.

Достаточно ли я о ней заботилась?

Прежде чем ее спасли, Кристи почти год прожила с сутенером, избивавшим ее каждый день. К нам, на Хэло, она приехала почти в эмоциональной коме. Пару раз в конюшнях, когда я слишком уж старалась заставить ее сесть на коня, Кристи падала в обморок мне под ноги.

Но, кажется, я смогла. Десять уроков спустя она сумела оседлать коня. Еще восемнадцать уроков — и она сидела верхом больше пяти секунд. Спустя двадцать пять уроков она шагом проехала по загону, а я вела ее коня под уздцы. После тридцати занятий она сама смогла проехать пятьдесят ярдов туда и назад. До рыси мы с ней не добрались, но и все вышеперечисленное вполне достойно быть объявленным как победа.

Да, наверное, я была достаточно хороша, потому что Кристи добилась успехов не только в конюшне, но и вне ее. В последний день она обняла меня на прощание, пока социальный работник и ее новая приемная семья нервно ждали ее у микроавтобуса «вольво». Кристи сказала, что я изменила ее жизнь. Что она никогда меня не забудет.

Так что заботилась я хорошо.

Но я не до конца понимала. Я понятия не имела, каково это — задыхаться и чувствовать, как тело и мозг одновременно сопротивляются душе.

Беспомощность.

Желание сбежать.

Я не понимала этого.

До последнего времени.

* * *

После ленча я вернулась в дом, открыла дверь в папин домашний кабинет и включила его копир. Через три часа Джек Смит снова будет наступать мне на пятки.

Он пообещал приехать ко мне на ранчо и привезти свои заметки с файлами по делу Марчетти. Я же обещала поделиться содержимым банковской ячейки.

И не сказала Джеку, что на ранчо к нам присоединится Лайл. Тот сам хотел получить копии чеков и газетных статей и был не против приехать за ними ко мне. Мы оба согласились, что заниматься копированием посреди полной любопытных глаз редакции будет немного глупо. К тому же Лайлу не терпелось посмотреть на Джека.

Что до меня, то я хотела заняться этими вырезками сама, прежде чем они оба сюда нагрянут.

Я оставила макбук заряжаться и разложила на мамином столе семь пожелтевших статей. Лучи послеполуденного солнца из окна окутывали меня, как свет софита, согревая и успокаивая.

Моя мама любила загадки. Все ребята из младшей школы обожали собираться у нас на Хэллоуин, потому что она устраивала невероятно интересную охоту за сокровищами.

Где смерть и красная кровь веками играют в любовь. Записка с подсказкой обнаруживалась в шипах розового куста. Единственное место, где гибель идет раньше жизни. И следующая бумажка находилась в старом словаре, на странице с буквой «Г».

Я заставила себя вынырнуть из омута воспоминаний. Мамин интеллект исчез — пшик, словно его засосало пылесосом, осталась лишь пара чудом уцелевших пыльных катышков и я, отчаянно пытающаяся разгадать главную загадку ее жизни.

Газетные вырезки скрывали нечто крайне важное для нее, в этом я не сомневалась.

Я начала с убитой девушки из Оклахомы. Вылинявшее фото Дженнифер Куган было почти неразличимо, но она явно была красавицей, а на ее голове виднелась корона. Заголовок оказался грубым и строго-деловитым: «Студентка университета изнасилована, застрелена, сброшена в Литтл-Ривер». Бесчувственный подзаголовок уточнял: «По словам полиции, финалистка конкурса “Мисс Национальный Тинейджер” изуродована до неузнаваемости».

Двадцать пять лет назад, в последнюю ночь ее жизни, Дженнифер Куган исполнилось девятнадцать. Она только что закончила первый курс Университета Оклахомы и подрабатывала официанткой, вернувшись на лето в родительский дом в Идабель. Родной городок казался ей в то лето самым безопасным местом на земле, но таковым не являлся. Отработав вечернюю смену в местном ресторане «Кедровый Дом», она подошла к своему голубому кабриолету 72-го года выпуска и встретилась с Дьяволом, тем самым, о котором баптистский проповедник предупреждал ее каждое воскресенье.

Дедушка в свое время очень четко объяснил мне, что маленькие города — это уменьшенные копии мегаполисов. И за тонкими дверями семейных домов точно так же скрывается зло.

Статья была короткой, без подробностей. Девятнадцатилетнюю Дженнифер изнасиловали, пытали, затем дважды выстрелили ей в затылок и сбросили в местную реку. Подозреваемых не было. Это первое и единственное нераскрытое убийство в тех краях за последние сорок лет. Конец истории.

Я задрожала, несмотря на старания солнца. Связан ли с этим Энтони Марчетти? И как он может быть с этим связан? Убийство могло быть его работой, но зачем гангстеру из Чикаго девочка с окраины Оклахомы?

Я двинулась дальше, вчитываясь в каждое слово статьи и пытаясь думать как мама, пытаясь найти хоть что-нибудь, что свяжет ее с этими историями или хотя бы соединит в понятную картину сами истории. Статьи были вырезаны из местных газет дальних городков Оклахомы, Южной Дакоты, Нью-Йорка. В четырех статьях из семи обнаружились грамматические и орфографические ошибки — грустный намек на будущее английского языка и журналистики в целом.

Моим фаворитом стала не история, а фотография водителя скорой помощи из Буна в Северной Каролине. Рядом с ним улыбалась маленькая девочка без переднего зуба, показывая в камеру огромную фасолину, которую извлекли из ее ноздри. Спаситель выглядел лет на восемнадцать, тощий, бледный паренек, из тех, что незаметно сидят на последней парте в школе, о ком не вспоминаешь, пока тебе не понадобится карандаш. Он смущенно улыбался в камеру, словно даже во время снимка искренне удивлялся тому, что сумел получить статус героя.

Минуточку. Глядя на водителя скорой помощи, я внезапно увидела связь, которая, похоже, была не случайна.

Фотографии в шести остальных статьях размещались либо посередине, либо в верхнем правом или левом углу, и все вырезки были сделаны так, чтобы захватить название газеты. А вокруг фотографии с героическим извлекателем фасоли тот, кто вырезал статью, намеренно сделал ножницами завиток, чтобы захватить название города и дату.

Возможно, важны были не истории. Возможно, главными были места и даты. Я побежала на кухню и принялась разорять старый ящик с нашими школьными принадлежностями.

Почти на дне я обнаружила то, что искала — старую, но очень подробную карту США, в последний раз пригодившуюся для жутко нудного и объемного проекта по географии, заданного миссис Стэйтлер, более известной в коридорах средней школы Пондера как миссис Ненавижу ее.

Я подхватила со стола статьи и черный маркер, разложила карту. Каждой статье я присвоила номер от одного до семи, в хронологическом порядке. Затем отметила на карте соответствующие города. И дрожащей рукой провела линии, соединяя эти города вместе.

1. Норман, Оклахома (7 окт. 1986)

2. Идабель, Оклахома (22 июня, 1987)

3. Остин, Техас (1 августа, 1989)

4. Бун, Северная Каролина (24 дек. 1989)

5. Боулдер, Колорадо (25 марта 1990)

6. Су Фолз, Южная Дакота (7 сент. 1992)

7. Рочестер, Нью-Йорк (17 янв. 1996)

Могло ли это быть путем серийного убийцы? Если да, то почему не все статьи описывают убийства? Или это мамин способ подать мне знак, и ответ зашифрован в словах? Или в цифрах? Я разглядывала карту и пыталась найти новые зацепки до тех пор, пока не взбесилась от полного отсутствия результата.

Тогда я прикрепила статьи на карту и отнесла все это обратно в подсобку. Нашла в мамином ящике разномастные кнопки, приколола карту к стене над столом и поправила вырезки возле соответствующих городов.

И все равно не увидела общей картины.

Взялась за ноутбук, собираясь поискать все, связанное с этими статьями, но Интернет отказывался подключаться, хотя мастер и заверил меня утром, что все «бегает как бешеный кролик».

Какого черта?

Кто-то и с Интернетом чудит?

* * *

Лайл приехал в футболке с надписью «Мой сын — отличник медицинского университета».

Сын Лайла не учился в медицинском. У него вообще не было детей.

— Джек Смит, похоже, уволился, — заявил он, как только я открыла дверь. Лайл редко тратил время на приветствия. — Оператор колл-центра в том журнале направил меня на его голосовую почту. Было бы проще, если бы я поговорил с моим другом из «Техас Мансли», но его сейчас нет в городе.

Я указала на серый «Бьюик-Седан», мчащийся по дороге к нам.

— Давай подождем. К подъезду он доберется за минуту и двадцать секунд.

Лайл приподнял бровь.

— Папа назначал нам комендантский час. Во времена старшей школы мы с Сэди ставили секундомер, просчитывая время на дорогу. — Секунды имеют значение. Еще один папин жизненный урок.

Но я ошиблась. Джек добрался вдвое быстрее, подняв колесами цунами пыли. Он хлопнул дверцей машины и зашагал к дому — одна рука все еще на перевязи, вторая пуста.

— Чертов GPS, — прорычал он. Затем грубо добавил: — А это кто?

— Лайл, старый друг семьи, — ответила я. — Журналист, как и ты. Редактор газеты Форт-Ворса. Где обещанные файлы?

Он, естественно, не сдержал слова, в ярости поняла я. А на что я надеялась?

— Рад познакомиться, Лайл. — Джек протянул ему руку, очень меня удивив.

Он уставился на сумасшедшую прическу Лайла, на футболку, утверждавшую, что Лайл — гордый папа.

— И какой у сына средний балл?

Лайл прохрюкал нечто нецензурное.

Мы уселись в кресла у камина в гостиной. Я не стала предлагать стандартный бокал чая со льдом, без которого во времена бабушкиного правления из дома МакКлаудов не уходил ни один гость, даже тот, кого мы терпеть не могли. Возлюби врага своего и все такое. Положи ему пару лишних ложек сахара.

— Файлов нет, — сказал Джек. — Мой источник начал чудить.

Но прежде чем я смогла возразить, он добавил:

— Однако я хочу поделиться тем, что у меня есть. Помнишь человека по имени Энджел Мартинез?

Я покачала головой.

— Он был одним из федеральных маршалов, работавших с этим делом, когда ты была ребенком. Твой дедушка много лет назад рекрутировал его, обучил, а в то лето позвал охранять вашу семью.

— Я не знаю Энджела Мартинеза, — настаивала я. Но, по всей видимости, его знал мой дед. Сколько еще людей врали мне всю мою жизнь? Дедушкина служба в звании федерального маршала закончилась задолго до того, как он начал играть со мной в лошадки, качая на колене.

— Энджел провел три месяца здесь, с вами, когда ты была еще маленькой. Это был последний раз, когда твоя мама приняла официальную защиту свидетеля.

— Так ты говоришь о Мартине? — обалдело спросила я. Мартин, красавец-мексиканец, наш сезонный работник, моя первая любовь. Темный незнакомец, появившийся после бабушкиного гадания с «изменой» в веере разложенных карт.

Мысленно я вернулась в тот вечер, за кухонный стол, в самой скромной своей пижаме, после холодного душа. Я заплетала мокрые волосы в длинную косу, а мама с Мартином играли в шахматы под уютной лампой. По радио тихонько звенела «Тихуана Брасс»: особая программа субботнего вечера посвящалась испанцам.

Мартин провел возле мамы три месяца. Краем сознания я уже тогда удивлялась, почему папа не ревнует, хотя мама даже называла Мартина mi hermano pequeno — младший брат. Даже я ревновала. Мартин сопровождал маму повсюду — в продуктовый магазин, в филармонию Далласа, в церковь на репетиции хора.

— Она говорила, что учит его английскому, — тихо сказала я. — А он учил ее испанскому. Вот почему он так мало работал в поле.

— Энджел родился в Америке. У него магистерская степень по уголовному праву университета Беркли. И он написал один из рапортов, которые передавал мне мой источник. Я пытаюсь связаться с ним. Где вещи из банка?

— Ты ведь не выполнил свою часть нашей сделки. Это все, что ты можешь мне предложить?

— А что ты хочешь услышать? Я не знаю, зачем твоей матери понадобились услуги защиты свидетелей. Уж прости. В документах это было полностью вымарано.

Я смотрела на него с раздражением. Злилась.

— Отдай ему содержимое коробки, — спокойно сказал Лайл.

— А я уж начал думать, что ты немой, — повернулся к нему Джек. — Но ты, похоже, очень умен.

— Немота не означает глупости, — зашипела я на него. — Дети могут онеметь в раннем возрасте после травмы. Иногда на всю жизнь. Но они все равно с нами. Им можно помочь.

Лайл шепнул мне на ухо:

— Доверься мне. Отдай ему вырезки.

Я вышла в папин кабинет ивернулась с коричневым конвертом, на котором написала имя Джека. Я швырнула ему конверт, как бросают фрисби, наплевав на его больную руку и даже надеясь, что он порежется бумагой.

Джек с легкостью его поймал. Пришлось утешиться тем, что под левым глазом у него до сих пор красовалось пятно от нападения «бандита» с пустышкой.

— Это все? — спросил он, ощупывая конверт. — Все, что там было?

— Да.

Он вытащил содержимое и разложил листки на коленях, глядя на них с явным разочарованием.

— Газетные статьи. Странно. И чеки. Из фонда «Шора». Это старая подставная компания, через которую правительство выплачивало свидетелям ежемесячные дотации. Обычно такая финансовая помощь длилась от двух до пяти лет.

— Тогда не было смысла сохранять чеки, — сказала я. — Особенно учитывая, что она их не обналичила.

— Возможно, у нее были на то веские причины. Мой дядя держит на чердаке десяток ящиков с просроченными чеками, на случай, если к нам нагрянет аудит. Люди не доверяют правительству.

Полезной информации ноль.

— Хотите выпить? — Я зашагала на кухню, и они оба последовали за мной. Я открыла холодильник и сунула в него голову, чтобы остыть.

Услышала, как Джек бормочет: «Это что еще за фигня?» и стукнулась затылком о верхнюю полку, поспешно выныривая.

Джек и Лайл застыли на пороге прачечной, завороженно таращась на мою карту с вырезками.

— Планирую будущий отпуск, — язвительно объяснила я, протягивая им две бутылки воды.

Мой телефон, заброшенный в пылу исследований, внезапно заерзал на мамином столе, толкая фарфоровую статуэтку. Я проскочила мимо Джека и Лайла, чтобы схватить его.

— Я в туалет, — заявила я, ощущая ладонью вибрацию телефона. — Пожалуйста, не ходите за мной.

Я вышла из комнаты и отправилась в конец коридора, через спальню родителей, в главную ванную, где пахло приторным ванильным ароматом освежителя воздуха, который горничная прицепила на стену. Неестественный запах. Маме не понравилось бы. Звонок уже переключился на голосовую почту. Экран показал, что на ней уже два сообщения. Я ввела свой код.

— Как дела, солнышко? — тягучий баритон Хадсона нельзя было не узнать. — Работа задержит меня чуть дольше, чем предполагалось, но ты в любое время можешь связаться со мной по этому номеру — в любое, даже ночью. Я слышал от Рафаэля, что Марчетти был не особо общителен на свидании. Я завтра перезвоню. Напоминаю, днем или ночью. Загони этот номер в свой быстрый набор. Слышала меня? Давай.

Телефон автоматически переключился на второе сообщение, зачирикал женский голос, и я поспешно поднесла его к уху.

— Эээ, ты меня не знаешь, я Чарла Поласки? — Она взвизгнула в конце фразы, превратив ее в вопрос. — Я тут в тюрьме, в Одессе. Но я не виновата. Я хочу, чтобы люди об этом знали. Меня обвиняют в том, что я застрелила своего долбанутого мужа, но, если бы я решила его убить, я бы взяла нож, которым он потрошит оленей, и резала бы его очень, очень медленно, начиная с мерзкой мозоли на пальце, которая меня бесила, когда мы трахались. Это уж точно. Но если к делу…

И тишина. Пустота. Звонок оборвался.

Телефон снова зажужжал. Пробивался новый звонок.

— Алло, — сказала я.

— Ух ты, а я не думала, что ты ответишь.

Голос нельзя было не узнать. Скрипучий, визжащий, противный, как первые попытки семилетнего ребенка сыграть на скрипке. Или как кряканье утки с техасским акцентом.

— Чарла?

— Ух ты, это стремно. Ты откуда меня знаешь?

— Вы только что оставили мне сообщение, — нетерпеливо сказала я.

— А, так ты получила. Ты прости, что я отключилась, но сучка Бекки явилась, а я не хочу, чтоб она подслушала. Она через две камеры от меня и маму продаст за пакетик «Скиттлз».

— Кажется, вы ошиблись номером…

— Не, не ошиблась. Он написал мне его на руке несмытым маркером. Ты Томми, да?

Несмываемым, подумала я, а она не стала ждать ответа.

— Ну, короче, да. С тобой там кто-то есть?

— Да. То есть нет, не прямо рядом со мной, я в туалете.

— О. А мне уже два года не дают посрать в одиночестве. Душу бы за свой туалет продала. Ну, я быстро. Тебе все равно лучше отвечать «да» или «нет», на случай, если кто слушает. Они очень сильно настаивали, чтоб я никому не говорила.

Ее голос начал дрожать.

— Тот жуткий охранник из предупредительного пришел ко мне вчера ночью. И сказал, что свое право на телефонный звонок мне лучше использовать, чтобы передать тебе сообщение от здешнего новенького. Сказал, что мне будет очень плохо, если я откажусь.

— Это безумие, — пробормотала я, уже занося палец над кнопкой завершения звонка.

— Твой отец, — сказала Чарла. — Твой отец просил передать: «Никому не верь». И что он защищает тебя. Что, блин, у тебя за папаша? И какого черта меня выбрали, чтоб звонить?

Пауза, затем «ой» и щелчок.

— Чарла? Чарла?!

В трубке повисла тишина.

Глава 15

К тому времени как я в третий раз протерла лицо мокрым полотенцем, Лайл уже грохотал в дверь ванной.

— Томми? Ты в порядке? Извини. Я знаю, что это невежливо. Я беспокоюсь. Прошло уже двадцать минут.

Я открыла дверь и попыталась улыбнуться.

Что означает ваше «никому не верь», мистер Марчетти?

Список включает Лайла? Хадсона?

— Конечно, — ответила я, бросая полотенце на раковину. — Я в порядке. Где Джек?

— Уехал. Кое-что расследовать.

— Это замечательно, — отрешенно пробормотала я. — Что ты о нем думаешь?

— Он действует совершенно не так, как знакомые мне репортеры.

— Но ты доверил ему мамино дело.

— Не повредит. Зачем с ним ссориться? У «Техас Мансли» достойная репутация. А нам на данном этапе нужны ответы, верно? Чем больше помощи, тем лучше.

Я не могла не признать, что Джек на этот раз вел себя почти идеально.

Мы прошли по коридору мимо застывших взглядов черно-белой коллекции предков. Папа говорил, что в те времена на фотографиях никогда не улыбались — это считалось признаком избыточного тщеславия.

Интересно, что бы они подумали о «звезде реалити-шоу» в качестве строчки в резюме и твитах вроде «Привет, народ! Давайте синхронно пердеть в 20:00!»

— Я словно бреду в никуда, — призналась я. — Это безнадежно.

Лайл помедлил. И вытащил из заднего кармана свернутый лист бумаги.

— Я нашел мертвую девочку с твоим номером соцстраховки. Вот несколько распечаток. Я попытаюсь добыть файлы из ФБР… другим способом. Мы работаем над отслеживанием того анонимного имейла. — Он снова помедлил. — Рано или поздно придется подумать о том, чтобы самим поговорить с ФБР.

Я кивнула, размышляя, кого включает в себя Лайлово «мы». Репортеры подозревали в нем хакерские таланты, а я считала, что Лайл для таких занятий слишком умен. И просто знаком с хорошими хакерами.

— Не стоит сейчас отступать, — сказал он мне. — И вообще не стоит. Просто знай, что моя группа тоже в деле.

— Ты знаешь, кто такая Чарла Поласки?

— Конечно. Передовица шрифтом двенадцатого кегля. Она нашла своего мужа, голого и намыленного, с тренером по аэробике, по совместительству учительницей ее дочери и женой городского советника. Им выстрелили в голову и в гениталии. Очень грязная сцена в душевой средней школы. Ну и мечта любого газетчика.

— Она точно виновна?

— Прокурору было просто. Присяжные совещались всего двадцать минут. Поласки заявила, что ее подставили. А почему тебя это интересует?

— Да просто… кое-что слышала. — Я не хотела рассказывать о странном звонке Чарлы.

— Мне нужно на работу, переделывать передовицу. Звезда «Далласских Ковбоев» сломал лодыжку на тренировке. Так что Афганистан потеснится с первой страницы. Но мне не нравится, что ты здесь одна. Насколько я понял, охрану ты так и не наняла.

— Я над этим работаю.

Мы остановились у двери, и я заметила, что он никак не может решить, стоит ли обнимать меня на прощание. Я обняла его первой.

— Папа, где-то там, наверху, очень благодарен, — тихо сказала я, хоть и знала, что Лайл стопроцентный агностик.

Когда он ушел, я набрала номер Сэди. Она доложила, что мама не произнесла ни слова и до сих пор находится на капельницах с успокоительным. В больнице хотели понаблюдать за ней еще пару дней. И, самое главное, они с Мэдди теперь точно останутся в люксе «Ворсингтона». Я прихватила из холодильника баночку «Доктора Пеппера», взяла распечатки Лайла и отправилась на крыльцо посидеть на старых качелях.

Лайл нашел девочку с моим социальным номером. Сьюзен Бриджет Адамс. Просто заплатил веб-сайту, посвященному национальной генеалогии, и пролистал базу умерших, ведущуюся Администрацией Социального Обеспечения.

Я слышала об индексе АСО. Моя кузина с ума сходила по вещам подобного рода. Я знала, что этой базой часто пользуются специалисты по генеалогии. Я только не знала, что в базе содержатся номера социального страхования, а также даты рождения и смерти примерно шестидесяти миллионов людей. Плюс почтовые индексы их последних известных адресов.

И меня беспокоило, что девочку с моим номером социального страхования было так легко отыскать. Это определенно не улучшило моего мнения о программе защиты свидетелей, но, впрочем, кто бы мог представить себе такую базу тридцать два года назад, когда я родилась?

Последняя распечатка на одной странице отличалась от прочих. Ни отметки с адресом сайта, ни намека на то, откуда взяты данные. На странице был список людей по фамилии Адамс, словно скопированный из телефонного справочника, вот только вместо адресов и телефонов в нем стояли номера социального страхования, затем даты смерти и номера со звездочками. Значение звездочки разъяснялось внизу страницы. Номера полицейских дел. Подозрительные смерти? Интересно. Неужели эту информацию хакнули с правительственного сайта?

Сьюзен Бриджет Адамс, рожденная в 1977 году, была отчеркнута желтым маркером вместе с номером полицейского дела. Она умерла в возрасте трех лет. И жутковато было видеть этот девятизначный номер, который я долгие годы автоматически повторяла в кабинетах врачей и в банках, возле имени маленькой девочки в официальном списке погибших. Странно было осознавать, что ее ранняя смерть каким-то образом обеспечила мне защиту.

Проглотив последнюю капельку волшебного напитка, я вернулась в дом, к компьютеру, моля богов беспроводного Интернета о благосклонности. И боги меня услышали. Соединение установилось мгновенно, я сразу же набрала в поисковике индекс последнего известного адреса Сьюзен Адамс. Индекс соответствовал району на южной окраине Чикаго. Еще одна ниточка протянулась к Городу ветров.

А затем я поискала «Адамс и генеалогия». Я не ожидала особого успеха при такой распространенной фамилии, но двадцать минут спустя отыскала веб-сайт, добравшийся аж до четырнадцатого места в списке ссылок «Гугл». «Шумная» черно-белая фотография сердитого мужчины, назвавшегося Дядя Элдон, приглашала меня на удивительно грамотно сделанную страничку семьи Адамс.

Я кликнула по «родовому древу» и почти сразу же нашла «Сьюзи» Бриджет Адамс с единственной пометкой — о причине смерти: «падение».

Ее отец все еще жил по адресу с тем же индексом, возможно, и в том же доме, а мать умерла от рака в конце девяностых годов. Я чуть успокоилась, увидев, что после смерти Сьюзи она родила еще пятерых детей, и все они были живы, если верить информации, обновлявшейся два месяца назад.

На странице была ссылка на базу кладбища Сауслаун. Я перешла по ней, напечатала имя Сьюзи, не прекращая благодарить Дядю Элдона за его страсть к детализации.

Пара секунд — и экран показал мне отсканированную грубую карту кладбища, явно нарисованную от руки и заполненную значками в виде гробов. Не знаю, почему это так меня взволновало. Может, потому, что я видела компьютерный вариант такой же карты за пару дней до похорон папы. В деле маленькой Сьюзи кто-то отсканировал оригинальный карандашный эскиз старого семейного захоронения.

Каждому «гробику» был присвоен номер. Номера соответствовали десяти именам с общей фамилией Адамс и были написаны каллиграфическим старомодным почерком в нижнем углу страницы. Гроб Сьюзи опознавался очень быстро — фигурка была вдвое меньше всех остальных и находилась под углом на краю участка.

Появления могилы под № 426 — могилы Сьюзи — явно не ожидали. Гробокопатели слегка промахнулись с размещением.

Меня грызло разочарование, в основном потому, что я знала: я топчусь по периметру собственной истории. Сьюзи была лишь одной печальной пометкой, ведущей на кладбище в Чикаго, еще одним доказательством существования тайны моей семьи, но и только.

* * *

Час спустя я лежала на кушетке, завернувшись в свое старое пушистое покрывало с Кроликом Питером. Я неслась по хайвею без ограничения скорости после пяти миллиграммов «Ксанакса» из папиной бутылочки и порции виски. На сорокадвухдюймовом телевизоре в углу уютно жужжал матч «Рейнджеров» против «Янки».

Я закрыла глаза и представила свою маленькую квартиру на Ранчо Хэло. Пейзаж с таитянским пляжем висел над камином, яркий мексиканский ковер лежал на потертом сосновом полу, фотографии друзей разместились на маленькой кухне, лоскутное одеяло с сердечками сохло на веревке на фоне почти что лунного ландшафта Западного Техаса. Мне придется заказывать перевозку моих вещей обратно домой. И, что хуже того, придется сообщить коллегам и детям на ранчо, что я не вернусь.

Я задремала, а когда снова открыла глаза, в папином кресле сидел кто-то темный и неразличимый.

В руке силуэта виднелась какая-то вещь.

— На пару секунд ты напугала даже меня, — сказал Джек Смит. — Я стучал. И несколько раз звал тебя по имени.

Он указал глазами на бутылочку с лекарством, стоявшую на кофейном столике рядом с пустым бокалом.

— Сколько ты приняла?

— Меньше смертельной дозы. — Я попыталась выбраться из тумана. Как он сюда проник? Объект в его руке казался мне маленькой банкой с кровью.

Джек убрал лекарство подальше от меня, на каминную полку.

— Я сделал отличный соус «Прего». — Он отсалютовал мне банкой. Я заметила, что он сменил повязку. На ярко-синюю. — Как насчет обеда? Я приехал, чтобы вместе с тобой кое-что разобрать.

Для исследований я точно была не в форме.

Но, к своему удивлению, умирала от голода.

— Давай, — сказала я, закрывая глаза.

Джеку, похоже, совсем не требовалась помощь на кухне, да и я была не в состоянии ему помогать. Он отлично справился с приготовлением салата «Цезарь», теплого французского хлеба и довольно неплохого «томленого» соуса с целой горой тертого пармезана. И принес наши тарелки на двух старых подносах с изображениями «Битлз», которые нашел в кладовой.

Мне не хотелось думать о том, где Джек научился такой простой и теплой заботе, потому что я не хотела воспринимать его как живого человека с чувствами и эмоциями. Одномерного Джека-придурка мне было достаточно.

Он намекнул, что не против остаться на ночь, чтобы мы могли взяться за работу с самого раннего утра. В лекарственном тумане это показалось мне вполне логичным. Мы, как цивилизованная разведенная пара, сошлись на том, что он может занять гостевую комнату на первом этаже. Я сказала ему, где лежат простыни. Стелить для него постель было бы слишком душевно, и я не знала, насколько крепко держусь на ногах. Он настоял на том, что на кухне уберет сам, и позже, когда я укуталась в одеяльце с Кроликом Питером и прикрыла веки, продолжая следить за матчем, он написал своему боссу.

Когда Джек устроился смотреть восьмой иннинг провала «Рейнджеров», я заставила себя подняться.

— Расскажи потом, чем закончится, — сказала я ему. — А я спать.

— Я с тобой. Помогу тебе подняться по ступенькам.

Я пожала плечами и направилась к лестнице, закинув угол одеяла на плечо на манер римской тоги. Джек подхватил меня, когда я оступилась за пару ступенек до финиша.

В своей спальне я сбросила с кровати одежду и рухнула на постель, не поправляя простыни и не собираясь никому желать спокойной ночи.

Меня снова затягивало сонное море, и лишь одна мысль успела пробиться на поверхность.

Разве не очевидно, что Энтони Марчетти предупреждал меня о Джеке?

Разве репортер не поехал бы заниматься расследованием с другим репортером? Или не взялся бы за дело сам? Какого черта я позволила себе потерять осторожность?

Джек повозился у окна, проверяя защелку и опуская занавески, а затем целенаправленно двинулся к кровати.

Подался вперед, нависая надо мной.

Я хотела запротестовать, но не могла.

Он крепко ухватил меня за запястье.

Проверил мой пульс.

Последнее, что я помню, это силуэт Джека на фоне светлого квадрата: он прислонился к дверному косяку моей комнаты.

Понятия не имею, сколько он там простоял.

Глава 16

Разлепить веки мне удалось не сразу. А когда наконец удалось, я не сразу смогла понять, что к чему. Лампы не горели, занавески были задернуты, сквозь них пробивался слабый серый свет.

С лестницы доносилась музыка.

Мечтательная. Печальная.

Мама играла.

Я все еще сплю? Вдалеке загрохотал гром, и первые капли дождя постучались в окно.

Я ущипнула себя за руку. Болело добрых пять секунд. Определенно не сплю. Но музыка все еще слышится.

Откуда она вдруг взялась? И куда, внезапно вспомнила я, подевался Джек?

Я резко села. Вчерашняя одежда так и осталась на мне. Слава Богу.

Спотыкаясь, я побрела в коридор.

Шопен.

— Эй? — позвала я, осторожно сползая по лестнице и наблюдая, как большой рояль появляется в поле зрения, выныривает, словно черное сияющее чудовище из воды. Я почти ожидала увидеть маму, сидящую за ним в больничном халате.

Но табурет был пуст и покрыт тонким слоем пыли.

Гостиная тоже была пуста.

А музыка все играла.

Ноктюрн № 19.

Один из трех любимых маминых ноктюрнов.

Сейчас его ноты долетали из-за закрытой двери на кухню.

И буквально физически тянули меня туда против моей воли.

Я затаила дыхание и толкнула дверь.

И определила источник звука, как только босые ноги коснулись холодной плитки пола. Мамино старое радио возле кухонной раковины. А я думала, что оно сломалось.

Четыре быстрых шага — и я выключила его, резко оборачиваясь, чтобы осмотреть комнату, сориентироваться во внезапной тишине и попытаться успокоить сердце. На столе стояла одна из бабушкиных антикварных чашек, на донышке которой остывал кофе. Рядом с ней лежала дешевая брошюра с картами дорог Оклахомы, которой я раньше не видела. К ней крепилась газетная вырезка с историей Дженнифер Куган.

Дверь в прачечную начала медленно открываться.

И внезапно в доме перестало быть тихо.

Комнаты заполнились леденящим душу воплем. Моим.

Вошел Джек.

— Какого черта? — рявкнул он.

— Ты специально меня напугал, — ответила я, пытаясь отдышаться. — Это ты настраивал радио?

Он странно на меня посмотрел, словно жалея.

— Это хорошая станция. Классическая. Из Далласа.

— Мамина любимая, — глухо сказала я.

— Радио было настроено на нее, когда я включил.

Он шагнул ко мне, и я отшатнулась.

— Есть что-нибудь, что тебя успокоит? Кроме бутылки «Ксанакса».

Ага, твой уход к чертовой матери из моего дома.

— «Доктор Пеппер».

Я рухнула в кресло, потому что ноги казались ватными. Милое лицо Дженнифер Куган улыбалось мне с газетного листа, намекая на мою слишком бурную реакцию.

— Я тут воспользовался твоим компьютером. — Джек протянул мне газировку. — Проверил газетные статьи. Мой источник из ФБР прислал информацию о девушке, которую убили в Оклахоме. Ты уже успокоилась, в состоянии слушать дальше?

Я кивнула, борясь с желанием врезать по его заботливому лицу и обдумывая возможность того, что он не просто гонял поисковик в моем компьютере. Большинство репортеров — черт, большинство людей — никогда не расстаются со своими ноутбуками или смартфонами. Я отчаянно попыталась вспомнить, что у меня там есть такого, что я не хотела бы ему показывать.

— Я подумал, что Дженнифер Куган могла оказаться жертвой мафии. — Он указал на газетный заголовок — ТЕЛО ЖЕНЩИНЫ НАЙДЕНО В ЛИТТЛ-РИВЕР. — ФБР вызвали почти сразу, потому что дело было необычным. Два агента из Оклахомы. Оба уже на пенсии. Дженнифер изнасиловали и застрелили в затылок, а затем сбросили сюда. — Он взял карандаш и обвел голубую загогулину Литтл-Ривер на карте. — К ней скотчем прикрепили шестифунтовые банки с кукурузой и готовым сырным соусом для начос, все из ресторана, где она работала. Одна была привязана к ноге, вторая к груди. Но, помимо этого, все в действиях убийц выглядит профессионально.

— Банка сырного соуса для начос, — жалко отозвалась я.

— Банки относятся к деталям, о которых прессе не сообщали. Убийца или убийцы сглупили, если думали, что банки утащат ее тело на дно реки. Мальчишки, отправившись на рыбалку, обнаружили ее через три дня после исчезновения. Тело застряло между скалами в узком заливе. Но дело в том, что девушка была никем. Самой обычной студенткой колледжа, подрабатывающей летом. Ни одного привода в полицию. Консервативная семья. Постоянная участница конкурсов красоты в старшей школе. «Мисс Национальный Тинейджер» в выпускном классе. Почти не путешествовала, не считая конкурсов и колледжа. Довольно мало девушек ее возраста ведут настолько безопасный образ жизни.

Слова о том, что Дженнифер Куган была «никем», многое говорили о Джеке.

— Как ты на самом деле добыл информацию? — спросила я.

Он вылил остывший кофе в раковину, явно игнорируя мой вопрос.

— Связей между делом Куган и делом твоей матери не обнаружено. Нам не стоит слишком рассчитывать на эти статьи. У твоей матери психическое расстройство.

Расстройства не было, когда она укладывала вырезки в ящик, подумала я. И когда это Джек и я превратились в «мы»?

— Значит, один из твоих источников в ФБР нашел эту информацию в старом деле? Деле Дженнифер Куган? И добыл ее за одно лишь это утро? — Голос у меня стал колючим от скептицизма.

— Я совершенно уверен, что убитая девушка и Энтони Марчетти никак не связаны между собой.

— А кто говорил, что связаны? — Забавно, что Джек тоже вцепился именно в дело Дженнифер Куган.

— Знаешь, Томми, мне лучше уехать. Похоже, я тебя… нервирую.

И ты уже вытащил из меня все, что только мог, подумала я.

Как только за ним хлопнула дверь, я бросила баночку из-под «Доктор Пеппер» в пакет под раковиной, куда складывала перерабатываемый мусор, и прошагала через гостиную по прямой, чтобы закрыть засов. На каминной полке стояла и манила меня бутылочка с лекарством. Я сжала ее в ладони и подумала, уже не в первый раз, зачем это лекарство прописали человеку, который ни разу в жизни не выказал и намека на панику.

Через пару секунд я уже была в туалете маминой спальни — бросила таблетки в унитаз и смыла их.

А затем направилась в прачечную, чувствуя себя уже на порядок лучше.

Лично я еще не закончила с Дженнифер. Ноутбук так и стоял на сушилке, батарея полностью зарядилась. Я вытащила шнур из розетки и перенесла ноутбук за мамин стол. Довольно быстро выяснилось, что сенсационное убийство Дженнифер прогремело по всему штату Оклахома и прилегающим городам Техаса.

Популярная красавица, которой хватило смелости включить песни Уитни Хьюстон в свое конкурсное выступление. Она мечтала о мире во всем мире и карьере учительницы для детей с проблемами слуха. А потом ее изнасиловали, убили и вышвырнули в городскую реку, как мусор, — и все это в родном городе, в котором она ходила за конфетами на Хэллоуин, в котором пекла брауни, собиралась с подругами на пижамные вечеринки и впервые поцеловалась. Ее превратили в жуткое клише, истрепав ее имя на сотнях блогов и сайтов об убийствах, наживающихся на информации о мертвых девушках.

Джекпот мне выпал в виде репортажа неких «Оклахомцев». Когда я набрала в поисковике по их архиву имя Дженнифер Куган, выскочило восемьдесят две статьи. Одну можно было приобрести за три девяносто пять, а за пачку из двадцати пяти статей требовали девятнадцать долларов девяносто девять центов. Без платы приходилось довольствоваться заголовками, примечаниями и двумя первыми фразами из статей.

Я листала список, который два амбициозных репортера три недели забивали статьями на полный разворот, с двустрочными подзаголовками, а затем перешли к ежемесячным дополнениям и через время отметили первую годовщину события статьей на передовице с заголовком ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ДЖЕННИФЕР? Последняя заметка была добавлена всего шесть месяцев назад, и в ней говорилось, что к истории начали принюхиваться создатели сериала «48 часов», оценивая перспективность серии. Продюсеры решили взяться за бойфренда Дженнифер, учившегося в том же университете и пропавшего примерно во время ее убийства.

Я выхватила из сумочки кредитку и весь следующий час распечатывала, читала и подчеркивала нужное.

Это Джек мог считать, что Дженнифер Куган никак не связана с Энтони Марчетти, — я же не была уверена.

А потом, в той же шизофренической манере, которой в последнее время характеризовалась вся моя жизнь, я взбежала по лестнице наверх, выкопала из сумочки розовое письмо, проверила телефонный номер, который уже заучила за эти дни наизусть…

И позвонила — тут же, пока не передумала.

Бодрый голос секретаря сообщил:

— Пфайффер, Смит и Земек. С кем вас соединить?

* * *

Джек Смит обыскал дом, пока я спала.

Не пребывай я в своем текущем обсессивно-компульсивном состоянии вкупе с паранойей, я бы и не заметила. Но признаки были везде. Синие и белые пластиковые формы для льда были разложены в морозилке в другом цветовом порядке. Синий, синий, белый, белый, синий, синий. Ящик в комнате мамы был выдвинут на полсантиметра. Содержимое моего рюкзака пребывало в чуть более компактном беспорядке, нежели обычно.

В «Нордстроме» я уставилась на себя в тройное зеркало, думая о том, что за последние две недели похудела как минимум на размер. Жизнерадостная британка по имени Беатрис разглядывала меня со спины и интересовалась, не думаю ли я, что мне больше пойдет нефритово-зеленый, мятный и оттенок морской волны. А я размышляла, кто же такой Джек Смит — частный детектив на задании или наемный убийца.

Впрочем, сегодня не он, а Розалина Марчетти дергала за ниточки, контролируя все до последней пуговицы. Мистер Земек, ее адвокат в Чикаго, был предельно краток при обсуждении моей завтрашней поездки на встречу с ней. Он устало зачитал мне инструкции Розалины:

— Встреча ровно в два. Дресскод для чая. Наденьте зеленое. Выключите мобильный. Никакого парфюма.

— Зеленое? Оттенка Гринча или молодого укропа?

— Сарказм неуместен. Она эксцентрик. — И затем, с громким выдохом: — Если вам требуется специально покупать одежду, отправьте счет моему секретарю.

— Деньги не проблема, — сказала я.

— Я не сомневаюсь. — И тихий вздох в телефонной трубке. Я представила себе испуганного маленького человечка с толстым животиком и готовностью уйти на пенсию, забыв наконец о жизни, накрепко связанной с женой мафиозного босса.

Не прошло и получаса, как его секретарь забронировала мне номер в центральном отеле Чикаго, который она описала как «самый писк», и отправила мне мой билет с открытой датой возвращения. Сэди пару раз консультировала меня по телефону по поводу одежды и приближающейся поездки. Маму оставили в госпитале до конца недели, после чего она сможет вернуться в пансионат, скорее всего, потеряв остатки памяти.

Беатрис протянула мне стопку зеленой одежды, и через пару минут я вышла из примерочной в мятного цвета платье с таким количеством крючочков и завязочек, что без инструкции не разобраться. Не знаю как, но это количество сработало. До странности элегантно. Подтянуто во всех нужных местах.

Беатрис показала мне большие пальцы.

— Я присмотрю к нему туфли, — сказала она, взглянув на мои потрепанные ковбойские сапоги. — Вернусь через секунду.

Было уже поздно, магазину пришло время закрываться. Она оставила меня в одиночестве перед тремя зеркалами и рядом закрытых примерочных кабинок. Десяти кабинок. Издевательство. Я опустилась на колени и едва на голову не встала, пытаясь рассмотреть, есть ли в кабинках ноги. Телефон зажужжал в оставленной на полу сумочке, почти у самого уха, и я от испуга стукнулась головой о ножку стула.

— Черт!

Мне хотелось швырнуть телефоном в зеркало, но это сулило семь лет неудач.

Я посмотрела на экран. Скрытый номер. Никогда раньше неопознанные номера не казались мне мрачными.

— Томми, ты там одна? — Сегодня голос Чарлы звучал, как у представителя мышиного семейства: писклявый и едва слышный. — Ты уж отцепи от меня этого охранника. Не надо меня втягивать в свою семейную бузу, а?

— Ну так прекрати мне звонить, — зашипела я. — Я и в первый раз все поняла.

— Слушай, ты полегче, ладно? У меня тут и так стресс. Прошлой ночью девчонка из камеры напротив повесилась на шелковых стрингах, которые ее парень припер на своей собственной заднице. Тебе бы понравилось спросонья такое увидеть?

Я не знала, что она имеет в виду — мертвую девушку или факт пикантного переодевания.

Чарла довела свой писк до оперного фальцета.

— У меня от здешней еды жопа стала, как мешок с фасолью. Даже если я выйду, никто меня не захочет, кроме неудачников с маленькой пипиской и закупками в «Волмарте». А теперь мне предстоит офигенная карьера в мафиозной структуре. Так что не смей со мной задираться. Тебе нужно сообщение или нет?

— Вообще-то нет, — сказала я.

— Милая, а лучше, чтоб было нужно. Потому что стремная это фигня. Честно говоря, у твоего папочки охренительные связи — и тут, и на воле. Я здесь уже шесть месяцев, и не могу допроситься у охраны даже лишнего куска пирога, если не дам пощупать себя за сиськи. А сегодня тот гадский охранник показал мне фото из морга — парня, которого они порезали в Хантсвилле пару недель назад. Сказал, что это типа стимул для меня хорошо выполнять работу.

Не называй его моим папочкой.

— Дорогуша, ты слушаешь? Твой папс хочет, чтобы ты знала, цитирую: «Чикаго — это тупик». Как думаешь, это фразочка с двойным смыслом, или как там оно называется?

Глава 17

Я бросила потрепанный папин чемодан на одну из двух кроватей номера и поаплодировала себе за то, что добралась до Чикаго живой, не задушила в аэропорту медлительного зануду, который удивился — удивился! — требованию снять обувь и вытащить ноутбук из сумки при прохождении контроля, и не поддалась панической атаке, когда самолет внезапно задергался на высоте четыре с половиной тысячи метров над землей.

Чемодан — тяжелый бордовый пластик с застарелой сеткой царапин — выглядел настоящим анахронизмом в современном чопорном номере. Номер был не в моем вкусе, зато располагался высоко над шумом Мичиган-авеню. Фокусной точкой тут была напольная лампа с синеватым неоновым светом, вполне способная справиться с функциями ночника.

Почти все в этой комнате было холодно-нейтральным — либо белым, либо белым с металлическим отливом, либо серым, либо черным. Тон явно задавал один из тех дизайнеров интерьера, что берут по триста долларов в час, а цвета, скорее всего, назывались как-то особенно поэтично: «Любовники луны», «Ноябрьский дождь» и «Полночь в Хельсинки». Ага, умная часть моего мозга продолжала работать. А вдохновлял ее, скорее всего, розово-красный лак под названием «Моя тетушка пьет кьянти» на моих ногтях. Педикюр делала Мэдди. На трезвую голову всего юмора не понять.

Еще три часа ожидания.

С самого утра мое тело почти жужжало, как угасающая лампа дневного света. Четверть таблетки «Ксанакса» решила бы вопрос, не поспеши я выбросить всю упаковку.

Рухнув на вторую кровать, я решила, что лучше уж сидеть на Черном Дьяволе, чем в номере отеля в чужом городе одиноко размышлять о том, застрелят меня в ближайшие пару часов или позже отравят дорогим чаем. У меня было чертовски много времени для того, чтобы обдумать сообщение Чарлы.

Я вынула зеленое платье из чехла, просто чтобы занять себя, и попыталась определить, сколько времени потребуется на улаживание вопроса со всеми его застежками и завязками. В магазине я примерила только его, но Беатрис утверждала, что платье идеально. Интересно, стала бы я — та, какой я была неделю назад, — так тщательно выполнять все требования Розалины?

Я открыла мини-бар. «Доктора Пеппера» не было. Пришлось довольствоваться батончиком «Милки Уэй», баночкой «Спрайта» и маленькой упаковкой кешью. Закончив с перекусом, я долго стояла под душем, осторожно наносила макияж, убирала волосы с лица, закрепляя их серебряными бабушкиными гребнями, и все это время пыталась не думать о том, что Розалина Марчетти способна парой слов уничтожить мой мир.

В час тридцать, когда мои нервы уже отчетливо звенели на грани срыва, портье помог мне забраться в такси. Я почти не замечала проносящихся мимо картинок, за исключением моментов, когда водитель-армянин тормозил и поливал туристов на тротуаре отборными американскими ругательствами. Особенно доставалось тем, кто шагал по улице с красной сумкой «Американ Герл». Я насчитала тридцать две таких за один квартал, а потом перестала считать. Я знала, что некоторые мамочки подруг Мэдди запросто просаживают по две тысячи долларов в главном магазине компании на Мичиган-авеню, отправляясь в тур выходного дня «Мамы и дочки».

Мы ползли к цели, и жаркий ветер задувал в окна, полностью уничтожая мою прическу. В Техасе кондиционеры были такой же обязательной частью такси, как и четыре шины. В Городе ветров, судя по всему, нет. Зеленый шелк платья испортили полумесяцы пота под мышками. Я смотрела вправо, на прекрасное синее озеро Мичиган, на белые паруса досок для серфинга и яхт, на пляжи, заполненные носителями всех цветов кожи и бикини.

Мимо пролетали стоп-кадры — красивая девушка в ярко-розовом спортивном бюстгальтере пробегает мимо истощенного бездомного, нацепившего три бейсболки и протягивающего миру пластиковый пакет для мелочи. Велосипедист со сбитым коленом остановился на бетонной велодорожке, осматривая спущенное колесо. Мамочка на пляже пытается перекричать ветер: ее карапуз сорвался с места и мчится к волнам. Я наблюдала моменты жизней, которые никогда не соприкоснутся с моей.

Лейк-Шор-драйв перетекла в Шеридан-роуд, связывающую городскую «муравьиную ферму» с обладателями заоблачных привилегий. Мы проезжали мимо ухоженных газонов, где каждая травинка была точно такого же цвета и высоты, что и соседние, словно каждое утро бригада Умпа-Лумпов,^[603] вооружившись маникюрными ножницами и кисточками, доводила эти газоны до идеала. И дома — если можно было назвать просто домами эти архитектурные шедевры — гордо возносились к облакам: виллы в испанском стиле, особняки в колониальном и модерновые геометрические формы по мотивам работ Фрэнка Ллойда Райта,^[604] осевшего когда-то в этом городе.

Таксист свернул с Шеридан-роуд, покатил в сторону озера и спустя некоторое время притормозил у массивных черных ворот. Он нажал на кнопку коммуникатора.

— Как вас зовут? — спросил он через плечо.

— Томми. Просто скажите — Томми.

— Не похожи вы на Томми, — сказал он, оборачиваясь. — Вы уверены?

— Просто скажите, пожалуйста.

Он снова нетерпеливо ткнул в кнопку.

— У меня здесь Томми. Вы меня впустите?

— Высадите мисс МакКлауд у ворот. Она может войти.

Голос был мужским и звучал, как у бывшего военного. Или у футбольного тренера техасской команды. Таксист пожал плечами и запросил у меня восемьдесят баксов. Не зная, грабят ли меня, я протянула ему пять хрустящих двадцаток и сказала, что сдачу он может оставить себе. А потом помедлила, не отпуская купюры.

— Еще сотня, если подождете. И еще сотня, когда доставите меня обратно в отель. Я не дольше, чем на час.

Таксист оценивал степень своей заинтересованности, явно щелкая мысленной кассой.

— Ладно. — Он пожал плечами. — Покружу пока. Но через час и пятнадцать минут я уеду.

И он оставил меня стоять у огромной бетонной стены шести метров в высоту, обвивающей огромную территорию и лишь слегка смягченной ветками деревьев с мелкими розовыми цветами, тут и там нависавшими над оградой.

Камера наблюдения на вершине стены повернулась на кронштейне, направив на меня круглую линзу. Я мысленно увидела свои спутанные волосы, вспотевшее лицо, зеленое платье, облепившее места, которые не должны быть облеплены, — это крайне неприлично для приглашенных на чай. Я нервно потеребила на шее ключ, который пыталась вернуть маме, но в больнице этого не разрешили. Посмотрела вправо, потом влево. Никаких ковбойских шляп.

В левой части огромных ворот приоткрылась маленькая металлическая дверь, почти полностью скрытая свесившимися ветвями. Кто-то где-то явно нажал на кнопку. Чувствуя, как все тело напряглось в ожидании опасности, я осторожно вошла на территорию, где царила паранойя Розалины. И оказалась в узкой арке тоннеля, полностью заплетенного виноградом. Конца тоннеля не было видно. За спиной хлопнула калитка, заставив меня подпрыгнуть.

Пришлось размеренно шагать три минуты, и только потом тропинка выгнулась в сторону, где, предположительно, находился дом Розалины. Пять раз мне чертовски хотелось повернуть назад. Дважды шпилька моих только что купленных туфель цвета меди проваливалась в землю, после чего я не выдержала, сдернула их и зашлепала босиком.

Еще несколько минут — и лозы надо мной слегка расступились, пропуская свет. Я заметила, что они оплетают бесшовную металлическую беседку в форме клетки; слева и справа растения были настолько густыми, что я не могла выглянуть через них наружу. Я заключила, что и снаружи сюда не заглянет никто и ничто, кроме камер, время от времени встречавшихся на моем пути. Добравшись наконец до подножия каменной лестницы, я уже вовсю дрожала.

На верхнюю площадку вели двадцать ступенек. Мои глаза не одну секунду заново привыкали к солнцу. Я стояла на двухуровневой террасе у идеальной копии старой итальянской виллы. С одной стороны от пола до потолка шли окна, обрамлявшие бальный зал с тремя массивными хрустальными люстрами. Зал явно был спроектирован так, чтобы в особые ночи гости могли выходить на балкон.

Когда я обернулась, мне в лицо ударил порыв неожиданно прохладного ветра с озера Мичиган. В Техасе такие порывы можно было ощутить, только стоя прямо под кондиционером. Я не видела воды, но знала, что она близко.

Пришлось постучать подошвами туфель по плиткам террасы, избавляясь от налипшей грязи, и надеть их, прежде чем я позволила себе полюбоваться с балкона на самый причудливый сад, что когда-либо видела: лабиринты беседок, мощеных дорожек и фонтанов. Здесь легко было заблудиться. Возможно, это и подразумевалось при устройстве.

— Сад прекрасен, не правда ли? — спросил из-за моей спины женский голос с легким акцентом, и я без предупреждения оказалась лицом к лицу с Розалиной Марчетти. Первое, что я заметила, это ее «переделанные» скулы — хирург подтянул их и сделал резче, отчего она стала похожей на итальянку, а не на мексиканку.

От Рози с поблекшей газетной фотографии почти ничего не осталось. Ее серебристо-белые волосы были собраны в элегантный узел, по сложности сооружения не уступавший саду. Бледно-зеленый брючный костюм обтекал ее тело как свободная кожа, слегка подчеркивая блеск бриллиантов на пальцах, в ушах, на шее.

Розалина оказалась красивее, чем я думала. И она совершенно не была похожа на меня.

— О Господи, — произнесла она, и ее голубые глаза, которые, я помнила, изначально были карими, затуманились. А затем она сгребла меня в почти что искренние объятия.

Я совершенно ничего не почувствовала. Разве я не должна была что-то почувствовать?

— Тш-ш-ш, — предупредила она, как только я попыталась заговорить. — Не здесь.

Розалина взяла меня под локоть и провела по двум пролетам каменной лестницы, спиралью спускавшейся в сад. Камни казались такими древними, словно сам Микеланджело подбирал их.

В центре сада был маленький внутренний дворик с медной скульптурой посередине: маленькая девочка в натуральную величину — ангельские крылья стремятся в небо, руки, раскинутые в ликовании, разбрызгивают воду фонтана.

— Это Адриана, — сказала она. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о ком говорит Розалина. — Этот фонтан я установила на третью годовщину ее похищения.

Боже, пожалуйста, пусть эта девочка не окажется мной.

Четыре садовых дорожки убегали от дворика в густые подстриженные джунгли, и Розалина потянула меня к арке из жимолости, не обращая внимания на эффект, который произвели на меня ее слова. Сверху сад казался идеально поддерживаемой симметрией, но внутри я даже не пыталась отследить направление всех поворотов. Мне было жарко, я устала и отлично осознавала, что Розалина не представляет для меня физической угрозы. В детстве я всегда мошенничала в играх с лабиринтами, зовя на помощь ластик и карандаш.

— Здесь я чувствую себя в безопасности, — сказала Розалина, убирая ветку с моего пути. — Этот сад был спроектирован много лет назад профессором математики из университета Чикаго. Специально для меня. Сейчас он уже мертв. И я единственная, кроме охранников и садовника, кто знает здесь все входы и выходы: карта сада заперта без ключа у меня в голове. — Она постучала пальцем себе по лбу, а я помолилась: пусть окажется, что профессор почил по естественным причинам.

Розалина взглянула на мое платье, на пальцы, неуклюже поправляющие вырез.

— Спасибо, что надела зеленое, — сказала она. — Это лучший камуфляж.

Более чем странно. Неужели Розалина всю жизнь прожила в страхе, горюя по украденной дочери и отчаянно пытаясь раствориться в своем ландшафте?

— Не нужно меня жалеть. — Она словно прочитала мои мысли. — Я сама заключила сделку с дьяволом. С твоим отцом, да. Я была молода, но знала, что меня ждет, если я за него не выйду. Венерические заболевания, агрессивные мужчины, передозировка. В некотором роде, твой отец спас меня, хотя, конечно же, по своим собственным эгоистичным причинам. — В ее голосе слышалась горечь. — Предполагаю, ты уже знаешь эту историю, по крайней мере ее часть.

Твой отец. Она имела в виду Энтони Марчетти? Эти слова у нее звучали так просто.

— С чего вы взяли? — пролепетала я. — Я ничего не знаю.

— Это мое любимое место. — Розалинарезко сменила тему, когда мы шагнули в цветной хаос маленького мексиканского садика. Ярко-синяя плитка покрывала землю, в высоких мексиканских горшках росли лимонные деревья и буйствовали красками цветы. Прямо у моего лица развернулся и закричал попугай. Пара садовых стульев в полоску была разделена крошечным столиком, на котором стояли зеленый чайничек и корзина с печеньем. Мне показалось, что мы на южной стороне лабиринта, но так ли это?

— Садись, дорогая, — сказала она. — Я, конечно же, не твоя мать. И ты наверняка ни на миг не поверила в это. Ты же копия Женовьевы. Я всегда считала ее имя претенциозным. Наверняка на самом деле ее звали как-то совершенно обычно. Например, Дженни.

Я вцепилась в главное.

Розалина Марчетти не моя мать.

Моей мамой была та, что пеленала меня на ночь, как буррито. Так, что закрывала глаза и задерживала дыхание всякий раз, когда я влезала на быка.

Моя мама лежала сейчас на больничной койке в Техасе, а ее сознание блуждало по лабиринтам болезненного сна.

— И не нужно так на меня смотреть, — поспешно добавила Розалина. — Это была лишь маленькая ложь во благо. Я хотела сама ввести тебя в курс дела. Иначе ты не проделала бы весь этот путь, ты просто выследила бы Энтони. Я знала, что ты любопытна. Ты психолог. Ты помогаешь маленьким детям. А дело именно в маленькой девочке. В моей дочери. Я должна знать, что с ней случилось. И я знаю, что Энтони знает. Я хочу, чтобы ты заставила его рассказать. — Она отмахнулась от осы морщинистой рукой с французским маникюром. — Он уж наверняка не откажет в просьбе своей давно потерянной дочери.

А я считала, что Энтони Марчетти еще как сможет мне отказать. И не собиралась больше верить ни единому слову Розалины.

— Ты в долгу передо мной. — На ее лице неожиданно блеснула гримаса бывшей стриптизерши, мафиозной шлюхи, пережившей все. — Ты и твоя мать, вы в долгу передо мной. Моя девочка похищена из-за вас.

— Расскажите. Пожалуйста. — Слова дались мне с трудом, но ей хватило и этого сдавленного шепота.

— Я была Алой Розой, — с гордостью сказала она. — Ни одна другая стриптизерша не притягивала их так, как я. Энтони и его парни появлялись практически каждую ночь. Я встречалась с одним из его бульдогов, Артуро.

Она сделала крошечный глоток чая и скрестила вытянутые ноги.

— Если алкоголь и наркотики в обмен на минет можно считать любовью, — сухо продолжила она, — то мы с Артуро любили друг друга. Энтони был жеребцом, конечно же, но не из моей лиги. Мы много времени проводили в баре на Раш-стрит, там стояло пианино, и твоя мать играла на нем и пела после десяти. Энтони пил мартини и слушал ее, пока на улице не начинали грохотать мусоровозы.

Она посмотрела на меня со смесью ревности и восхищения.

— Ты так на нее похожа — это почти жутко. Те же волосы, те же движения. Энтони и твоя мать восхищались друг другом. Она не могла ему сопротивляться. Этой его темной харизме. — Ее голос стал резче от сарказма. — Так начался их великий роман. И вся история покатилась к черту. Я забеременела. Твоя мать забеременела. С той только разницей, что меня на аллее за баром изнасиловал один из дружков Артуро. Всеми возможными способами, если ты знаешь, о чем я. Артуро после этого на меня даже не смотрел.

— Мне очень жаль, — искренне сказала я. — А что произошло с моей матерью?

— Энтони убил агента ФБР. Это было мерзко. Он пристрелил всю семью того человека. И каким-то образом в этом оказалась замешана твоя мать. Энтони умолял власти защитить ее. Настоящий подвиг, учитывая его резюме. Умолять кого-то. Но я выяснила, что он просто запугал присяжных, и дело с концом.

Как, как, как могла мама ввязаться в такую историю?

Розалина Марчетти помолчала с довольным видом.

— И все же, тридцать лет спустя, Энтони сидит за решеткой.

— Я не понимаю… — Я снова запиналась. — Вы сказали, что вы с Энтони не были… парой.

— Он сделал мне предложение сразу после убийств. Если я выйду за него, мы с моей девочкой будем обеспечены до конца наших дней. Но он ничего не скрывал: я стану мишенью для его врагов, пока твоя беременная мать выбирается из города. У нее уже был старший сын. И она никогда не говорила, кто его отец. Не такая уж чистюля, какой себя выставляла.

Эта женщина играла роль мученицы и наслаждалась каждым моментом. Я придержала злые слова, потому что не хотела, чтобы она замолчала.

— Энтони после этого всегда называл меня Алой. Но не добавлял «Роза», поэтому звучало нежнее. Я не могу сказать, что он не был со мной честен по поводу рискованности нашего брака. Но я не ожидала, что это затронет Адриану. Знаешь, ведь тот, кто ее похитил, считал, что она — это ты. Ребенок Энтони. С тех пор я всегда осторожна.

Что-то в этой части истории звучало фальшиво, но я не могла уловить эту фальшь. Меня учили считывать признаки лжи по лицу, но это лицо не выказывало ни единого — госпожа Марчетти смотрела мне прямо в глаза и не отворачивалась.

Она указала на дом.

— Это моя тюрьма. Моя крепость. Я могу щелкнуть выключателем в любой комнате и увидеть все уголки дома и сада. Кажется, иногда мои мальчики подсматривают за мной в душе, но… — она улыбнулась, — я не против. Иногда я даже устраиваю стриптиз у кровати. Но это просто бонус. Я хорошо плачу охране.

Я вытрясла из головы непрошеную картинку.

— Я все же не понимаю. Почему сейчас? Как вы меня нашли?

— Ты веришь в судьбу, Томми?

Я подумала о бабушке и ее картах, о том, что сижу в лабиринте чужого сада, и это буквально метафора всей моей жизни.

— Так вот, я верю, что это судьба привела тебя ко мне, Томми, — изрекла Розалина.

— Кто-то сказал вам, где я живу, — сухо ответила я.

Она жеманно смутилась.

— Я не могу сказать кто.

Внезапно я осознала, что принесла с собой диктофон, но так и не подумала его включить. Я полезла в сумочку, якобы за салфеткой, сдвинула нужный рычажок и сменила направление нашего разговора.

— Так вы не знаете, что именно моя мама знала о тех убийствах?

— Понятия не имею.

— А почему вы так уверены, что Энтони Марчетти — мой отец?

— Я уверена. Поройся в его прошлом. И попутно спроси его о моей Адриане. Попроси его подарить мне хоть немного покоя.

Я посмотрела на часы. Прошел уже целый час. К черту тонкости. Мне необходимы ответы.

— Вы в курсе, что Энтони Марчетти перевели в Техас, поближе к моей семье?

— Я этого не знала. — Розалина выглядела искренне удивленной.

— Мне кажется, что моей семье угрожают, но я не знаю, от кого исходит угроза.

— Возможно, тебе стоит спросить федералов, которые даже сейчас пытаются заглянуть за мой забор. — Розалина коротко хохотнула. — Вообще-то, милая, нельзя верить ни единому слову ФБР. И Энтони тоже, конечно. Он мастер создавать иллюзии. А ребята из ФБР — они врут, врут, врут, пока не получат желаемого. Они пытаются заставить нас нервничать. И уже много лет прослушивают мои телефоны. Неужели они думают, я не знаю? Они хотят отследить все денежные потоки, до сих пор дрейфующие сюда и отсюда.

Она поднесла чашку, а вместе с ней — бриллиантовую вспышку к бледным губам, и я подумала о том, что ее стриптиз наверняка до сих пор стоит просмотра.

Мне вдруг стало не важно все то, что она могла бы добавить. Мне отчаянно хотелось выбраться. Но когда я поднялась со стула, эта женщина потянула меня обратно.

— Пока еще нет, — сказала она, оглядываясь. — Я хочу тебе кое-что передать. — Розалина вынула из кармана брюк маленькую красную коробочку для драгоценностей — элегантную штучку с пружинной защелкой.

Из тех, что обещают нечто приятное.

Казалось странным, что Розалина вдруг пожелала сделать мне подарок, — возможно, это вещица, которую когда-то для нее покупал Марчетти. Так или иначе, я не хотела брать это в руки.

Розалина быстро развеяла мои сентиментальные мысли.

— В ней палец моей дочери.

И не было слов в английском языке, чтобы ответить на это. По крайней мере, я таких слов не нашла.

— Осторожно, не урони! — Розалина подхватила коробочку, чтобы та не упала. Моя рука, похоже, снова отказывалась работать.

— Ты что, в обморок собралась? Ай, диос мио, только не это! — На самом деле я не собиралась терять сознание. Я просто нагнулась за бутылкой холодной воды, стоявшей в ведерке со льдом у стола, и прижала ее к щеке.

— Прости, Томми, — сказала она. — Не стоило мне так тебя шокировать. — А затем: — Он мумифицировался.

Как будто от этого все становилось лучше.

Отчаянно пытаясь не потерять меня, она затрещала:

— Копы отдали мне его много лет назад, через шесть месяцев после того, как похититель его прислал. Сказали, что я могу похоронить этот палец вместо нее. Что она мертва, и мне нужно смириться с этим.

— Они сделали тест на ДНК? — Я слышала свой голос, спокойный и логичный. Невидимая часть меня разгуливала между кустиками мексиканского шалфея, отвлеченно наблюдая за нашим безумным чаепитием. Краем сознания я удивилась тому, что садовник сумел вырастить эти кусты в Чикаго. Я почти ощущала щекой прикосновение листьев.

— Нет, — ответила Розалина. — В те времена редко делали подобную экспертизу. Они, похоже, поверили, что это она. И, честно говоря, я никогда не хотела узнать это наверняка. До сих пор. Я старею. Мне осталось не так уж много.

Коробочка лежала на столе между нами, своим красным бархатом напоминая мне красный плащ из «Списка Шиндлера». Единственное пятно цвета в мире, который сошел с ума. Красный цвет шарфа, который Энтони Марчетти сделал своим фирменным знаком. Я вынула из ведерка кубик льда и провела им по шее. Я очень старалась не дать воли своему воображению и не представлять, как может выглядеть детский палец, отрезанный тридцать один год назад.

— И что, по-вашему, я могу с этим сделать? Насколько я поняла, вы нанимали детективов расследовать дело Адрианы.

— Все, что считаешь нужным, — ответила Розалина. — Ты ведь дочь, которой у меня никогда не было.

Последняя загадочная фраза.

Дневной свет уже уходил, и теперь Розалина оказалась в тени дерева — на поверхность вынырнула Алая Роза. Во время нашего разговора она забыла про свой «итальянский» акцент. И теперь говорила, как та, кем она когда-то являлась, как мексиканка-бунтарка, которая шла против моральных устоев, когда те начинали давить на нее. Отчаянье расходилось от нее волнами. И теперь я видела границы ее голубых линз. Они не могли скрыть страдания, которое поселилось в ее глазах. Я уже видела такие глаза раньше — такими глазами смотрела перед собой моя мама на похоронах Така.

Усилием воли я заставила себя взять коробочку. Я справлюсь. Возможно, я прожила всю жизнь, чтобы оказаться именно здесь, посреди джунглей Розалины, оплетенных виноградными лозами и чувством вины. Возможно, все мои исследования, все, что я постепенно узнавала о детских травмах, было лишь подготовкой к этому моменту. Возможно, мне суждено найти Адриану. Возможно, она еще жива и знает ответы на все вопросы.

Я думала об этом, одновременно осознавая, кто такая Розалина Марчетти. Гениальный манипулятор и патологическая лгунья.

Я задала еще один вопрос, чтобы ее проверить.

— Когда вы обняли меня на террасе, вы же искали на мне микрофон?

— Конечно, — ответила Розалина. — Всегда лучше подстраховаться.

Глава 18

Я подставила спину тугим струям шикарного водного массажа в душе отеля. Мы с Розалиной расстались на вполне приемлемой ноте, учитывая все обстоятельства, — не врагами и не друзьями.

Она, похоже, была довольна тем, что я хотя бы поговорю с Марчетти. Я ничего не обещала по поводу пальца, но уложила его в сумочку, даже не думая о том, чтобы открыть коробку, по крайней мере пока, и уж точно не у нее на глазах.

Розалина позволила мне покинуть свои владения по вьющейся тропинке, куда менее драматично, чем обустроила мой вход. Я опоздала на две минуты, но таксист ждал.

Несмотря на кажущуюся лживость, детали в рассказах Джека и Розалины сходились так четко, что это невозможно было игнорировать. Я повернулась и подставила лицо напору горячей воды, мысленно возвращаясь к Сэди и нашему вчерашнему разговору в больнице.

Я отправилась туда проведать маму, но на самом деле мне нужна была поддержка Сэди — перед поездкой в Чикаго мне нужно было, чтобы младшая сестричка уверила меня, что все будет хорошо. Мы сидели в кабинке больничного кафетерия, пили черный кофе, налитый со дна графина, и пытались справиться с куском сухого лимонного пирога, который спасали лишь капельки белого крема.

И я рассказала ей обо всем: о моем тюремном свидании с Энтони Марчетти, о подробностях нераскрытого убийства Дженнифер Куган, о маленькой девочке с моим номером социального страхования, похороненной в Чикаго, о фотографии Алисы Беннет, убитой вместе со всей семьей во время мафиозных разборок тридцать лет назад, о почти смешных предупреждениях от писклявой убийцы собственного мужа, ждущей приговора суда. Поделилась подозрениями о том, что Джек Смит вовсе не тот, кем притворяется.

— Три маленькие девочки, — задумчиво сказала Сэди, расплющивая вилкой последние крошки пирога. — Если считать пропавшую дочь Розалины.

С этой точки зрения я на историю не смотрела. А Сэди всегда умела слегка повернуть конструкцию, чтобы мой взгляд уперся в недостающее.

Ее длинные ноги были вытянуты в проход. На ней была тугая белая футболка, джинсы с низкой посадкой, перехваченные кожаным ремнем в стиле вестерн; коричневые шлепанцы, розовый лак на ногтях ступней, маргаритки на нем — творчество Мэдди. Серебряные серьги-колечки, весь макияж — лишь тонкая подводка, коротко стриженые волосы, которые она то и дело лохматила пальцами, усталые голубые глаза… И все же парень, протиравший пол через два столика от нас, не мог отвести от нее глаз.

Она завораживала. Возможно, таково проклятие всех женщин МакКлауд, или проклятие тех, кто с нами когда-либо пересекался.

А позже на приподнятой градусов на сорок больничной койке между нами неподвижно лежала мама, накачанная лекарствами. Капельница тихонько снабжала ее полезными веществами, а линии на кардиомониторе топорщились знакомым рисунком. Она была слишком молода для такого финала. Некоторым людям суждено прожить самую значимую часть жизни за краткий, очень насыщенный отрезок времени. Возможно, мама была из таких людей. Возможно, думала я, она прожила ту самую часть своей жизни еще до того, как я родилась.

— Поверить не могу, что она нам столько врала, — сказала я Сэди, нарушив давящую тишину. — И папа тоже.

Я ждала от нее сочувствия. Не дождалась.

— А почему нет? — спросила сестра. — Ты всегда думала, что мама у нас идеальная. И детство у нас идеальное. Ты просто не хотела замечать ничего другого. Мама неплохо притворялась, но она так никогда и не оправилась после смерти Такера. Никогда.

Сэди поправила мамино покрывало в третий раз после нашего возвращения в палату.

— После того как ты уехала в колледж, я много раз видела, как она в одиночестве смотрит на его фотографию, сделанную во время бейсбольного матча в школе. Она хранила ее в коробке под кроватью. В тот год они с папой официально разошлись по разным спальням, хотя я думаю, что к тому времени они уже много лет не спали вместе. Он любил ее, но не мог до нее достучаться. Никто из нас не мог.

— Я не могла, — сказала я, думая о том, как умудрилась пропустить такую пропасть в отношениях моей семьи — меня же учили замечать и исправлять это.

Пока Сэди взбивала подушку, я вспомнила, как сидела с мамой за пианино. Жаркий день. Мои маленькие пальцы вспотели на клавишах. Я все играла Си-бемоль мажор вместо минора. И делала это специально: я злилась, что мама не разрешила мне покататься с Таком.

А потом услышала знакомые тяжелые прыжки: Так спускался по лестнице. Он перепрыгнул последние три ступеньки — солнечные очки на голове, широкая улыбка, весь готов к побегу. Сорвиголова, как часто говорила мама. Но я всегда думала, что он обычный мальчишка.

Брат дернул меня за «хвостик».

— Минор, а не мажор, Томми.

— Спасибо, — ехидно отозвалась я.

— Не задерживайся, — попросила его мама. — У меня один из тех дней.

И что-то непроизносимое и печальное проскочило между ними двоими.

Слова были маминым лассо, которое она бросала без промаха. Они всегда ловили тебя на взлете и сжимали горло чуть сильнее, чем надо. И ты никогда не знал, в какой момент она возьмется за веревку. На этот раз, с Таком, мама промахнулась. Он и его конь не возвращались до самой полуночи. Еще три дня напряжение в доме было таким звенящим и тяжелым, что я вообще не говорила, опасаясь, что одно слово — и все мы взорвемся вместе с домом.

Было ли это нормально? Дети не знают, что такое нормально.

Но я не поделилась этими мыслями с Сэди, пока она меняла воду в стакане и открывала новую коробку салфеток, пока придвигала к изголовью кнопку вызова медсестры, хотя мама ушла слишком далеко, чтобы это понять.

— Прости, — сказала я. — Мне нужно было остаться с тобой.

— Не извиняйся. Я ведь не злюсь на тебя, Томми. Я даже на нее не злюсь. Я просто запуталась. И мне страшно. Я беспокоюсь за Мэдди. И очень хочу, чтобы все это закончилось.

Я услышала нотку, молящую нотку, которую Сэди всю жизнь использовала, чтобы попросить поддержки. Я же была для Сэди старшей сестрой, которая дописывала за нее реферат на тему «Римская империя в период упадка» и помогала сбежать через окно нашей спальни на школьную вечеринку или свидание.

Сестры МакКлауд были командой.

— Ты же знаешь, что бы там ни обнаружилось, ты все равно будешь для меня сестрой, — сказала она. — Так что выясни все, Томми. Пусть это закончится.

* * *

Мне казалось, что он похож на картошку-фри. На хрустящую палочку.

Но я не могла открыть коробочку.

Утро. 7:22. Я уже два часа как не сплю в своем номере, завороженная синеватым светом напольной лампы и окруженная кошмарными мыслями о разложившемся детском пальчике, а горький голос Розалины все продолжает звучать в моей голове. Странно, что, кроме самой Розалины, я не увидела в ее доме ни одного человека. Ни горничной. Ни охранника. Был только бестелесный мужской голос из динамика.

Я не стала ждать утреннего звонка от портье и просто выскочила из постели. Быстро приняла душ, натянула джинсы, снова одолженные у Сэди, как и обтягивающая футболка — на этот раз с изображением улыбающегося синего Будды. Нанесла немного макияжа, добавила прозрачный блеск для губ. Закрепила узел волос парой желтых карандашей — с такой прической я делала все школьные уроки. А на сегодня у меня было новое домашнее задание.

Я вышла из отеля на запруженную пешеходами Мичиган-авеню, которая для девушки с ранчо вроде меня буквально вибрировала агрессией. Курьер на велосипеде выругался и резко свернул, когда я очутилась у него на пути; ухмыляющийся бездомный сильно стукнул меня в плечо; чей-то брифкейс на отлете ударил меня по костяшкам пальцев — и все это по пути в кафе через пару кварталов от отеля. Бизнесмен с брифкейсом продолжал размашисто шагать и лаять в свою беспроводную гарнитуру. В Техасе я бы уже выслушивала извинения, а то и приглашение на свидание.

Мне нравились города с живым пульсом, но жить я могла только там, где есть небо над головой. До́ма небо было буквально везде, как голубая мраморная миска для хлопьев, которой гигантский ребенок накрыл нас, спасая от своей собаки. А здесь оставалась лишь память о небе, узкие ленты, которые можно было заметить между стенами небоскребов, если оставалось время поднять голову.

Но, с другой стороны, в толпе было безопасно.

Дождавшись кофе, я отошла как можно дальше вправо по тротуару, одной рукой сжимая бумажный стаканчик, а другой GPS с мерцающей красной точкой. Точкой была я сама, в двадцати минутах ходьбы от Чикагской общественной библиотеки Гарольда Вашингтона — колосса из гранита и красного кирпича, усевшегося на углу Стэйт-стрит и Конгресс Парквей. Я немного постояла перед ним, мешая прохожим и наслаждаясь видом.

Высокие стрельчатые окна, ловившие солнечный свет со всех сторон, жуткие крылатые горгульи на крыше, застывшие в ожидании волшебника, который их оживит. Внутри тысячи посетителей каждый день выбирали что-то из шести миллионов книг, доказывая, что печатные издания переживут любую катастрофу не хуже тараканов.

Закрыв за собой дверь, я словно отрезала себя от безумия улиц, где люди спешили, спешили, спешили. Я пила тишину, словно чистую ключевую воду.

Здесь мир замедлялся до ритма вдумчивого обучения, подвластный лишь библиотекарям, чьей образованности и методичности хватило бы для того, чтобы занять президентское кресло или же для карьеры серийного убийцы.

Посещение библиотек в других городах было для меня чем-то вроде хобби. Библиотеки колледжей, городские читальные залы, частные… Не имело значения. Сегодня меня вел дополнительный интерес — предположение Лайла.

«Пожалуйста, выключите мобильные телефоны и пейджеры», — вежливо сообщала табличка. Восклицательного знака не требовалось. С помощью древнего доцента за первым столом я довольно быстро определила свою цель: три пролета вверх по видавшей виды мраморной лестнице.

Я прошла мимо читального зала с десятками свежих газет со всего мира и вошла в комнату со стеклянной стеной, где надо мной нависли ряды стеллажей с потертыми металлическими ящиками.

В этой комнате оказался лишь один обитатель. Худенькая девушка в черном с ног до головы и единственной серьгой в виде черепа, всем своим видом говорящая «я студентка последнего курса», подняла на меня взгляд от томика Сартра и неожиданно милым голосом поинтересовалась:

— Чем я могу вам помочь?

Она провела меня к шкафу с катушками микрофильмов, помогла выбрать нужные даты и публикации, проводила к ближайшему проектору и обучила древнему искусству чтения и копирования микрофильмов. Я заверила ее, что в этом деле я не новичок.

Как-то я провела адское лето, исследуя старые микрофильмы с записями из психиатрических клиник, будучи интерном у двух сварливых профессоров Техасского университета, которые постоянно ссорились по поводу того, чье имя будет стоять первым под совместной журнальной статьей, которая и сейчас, десять лет спустя, не была опубликована.

Девушка-панк улыбнулась, показывая, что проблеск невинности в ней еще жив, хотя череп серьги и таращился на меня с мрачностью горгулий с библиотечной крыши. Я хотела спросить, разделяет ли она экзистенциальные позиции Сартра и верит ли, что наши жизни лишь чистые листы бумаги, на которых мы пишем истории без всякой помощи Бога. И еще я думала о том, добралась ли она до концепции mauvaise foi, «дурной веры», той части, где говорится о занятиях самообманом во избежание чувства вины.

Но она наверняка записала бы меня в психи, что на данный момент было почти правдой, так что я оставила все вопросы при себе. Когда девушка ушла, я установила первую катушку, включила проектор и начала листать объявления и заголовки, отыскивая нужную мне дату: 3 января 1980 года.

Я могла бы найти статью и в онлайн-архивах «Чикаго Трибьюн», но Лайл сказал, что с живыми печатными источниками не сравнится ничто. И я его понимала. Онлайн-исследования казались какими-то стерилизованными. Мне нравилась оригинальная подача.

Заголовок, прямой и кричащий, был набран шрифтом двенадцатого кегля: УБИТА ЦЕЛАЯ СЕМЬЯ.

Сопутствующие фотографии показывали, как полицейских тошнит в заснеженные кусты перед неприметным кирпичным домом с покатой крышей, обнесенным желтой полицейской лентой, — лучший снимок, который газетный фотограф смог сделать, чтобы попасть в экстренный ночной выпуск.

Я нажала на кнопку копирования страницы и пробежала глазами статью:

ЧИКАГО — семья из пяти человек и неопознанная женщина были найдены застреленными в затылок вчера, в тихом польском районе Норт-Сайда.

Полиция идентифицировала жертв как Фредерика и Андреа Беннет. Имена троих детей и второй женщины не разглашаются.

Полиция проникла в дом в 21:30 после звонка соседа, который жаловался на непрерывный собачий лай.

Стефан Пиетричик, сосед, заявил, что семья убитых въехала в дом пару недель назад и мало с кем общалась.

— Нам с женой было странно, что дети не выходят играть, — сообщает Пиетричик, проживший в этом районе четверть века. — И родители были неразговорчивые. Но все мы радовались, что наконец кто-то починит тот дом. А теперь жалеем, что они не отправились со своими проблемами куда подальше. Теперь наши дома обесценились к чертям.

Агенты ФБР прибыли в дом сразу же после сообщения патрульных об убийстве. Как сообщила представитель ФБР на месте преступления, дальнейшие детали будут раскрыты на сегодняшней пресс-конференции.

Я промотала дальше. На следующий день передовица сообщала, используя чуть меньший кегль: СЕМЬЯ АГЕНТА ФБР УНИЧТОЖЕНА МАФИЕЙ. Ниже шли фотографии жертв, включая школьные фото детей: шестилетней Алисы и двух братьев, десятилетнего Роберта и четырехлетнего Джо.

Какие малыши… Ну как человек мог нажать на курок, глядя на их невинные лица?

Я присмотрелась к главной фотографии — разбитые окна, пустая дорожка, безликий ландшафт — все признаки конспиративной квартиры. По словам ФБР, семья Беннетов переехала сюда из родного дома в элитном районе Нэпервилла. Неопознанная женщина была агентом ФБР, обеспечивавшим их безопасность.

Историю пять недель трепали на главных страницах газет, со временем раскопав, что Фред Беннет под прикрытием расследовал дела мафии. И наконец торжество справедливости: мафиозный босс Энтони Марчетти явился с повинной, сообщив судье, что «вошел в состояние аффекта, о чем глубоко сожалеет» после того, как обнаружил факт внедрения Беннета.

Прокурор не настаивал на смертном приговоре, потому что Марчетти избавил штат Иллинойс от затрат на судебные разбирательства. В итоге жуткий убийца получил шанс на досрочное освобождение. Не было ни единого упоминания доказательств любого рода, не было сказано, каким образом ФБР настолько быстро узнало, что Марчетти виновен в шести жутких смертях.

До сих пор ничто не противоречило словам Розалины.

Я посмотрела на часы. Два часа просто испарились. Мимо меня прошла женщина средних лет в розовом спортивном костюме и еще более розовых кроссовках «Пума», одарила меня смущенной улыбкой. Я сделала ошибку, улыбнувшись в ответ.

— Как вы? — спросила она, подчеркивая «вы».

— Спасибо, хорошо. — Я отвела взгляд, мысленно умоляя ее не начинать разговор. Из библиотечной сумки на ее плече торчал генеалогический вестник. А разговоры о генеалогии короткими не бывают. Даже объяснения по поводу экзистенциализма занимают меньше времени.

Женщина тут же прочитала язык моего тела, и я ощутила слабый укол вины. Она направилась к читальному креслу в дальнем углу, где принялась за карманное издание «Анны Карениной», с закладкой примерно на первой трети книги. Это было больше, чем в свое время осилила я. Она перевернула страницу, и под ее рукой на правом боку я заметила бугорок. Инсулиновая помпа? Кардиомонитор? Пистолет?

Где-то на окраине сознания зашевелился тот факт, что в штате Иллинойс запрет на скрытое ношение оружия едва ли не самый суровый во всех Штатах. Гражданские лица не могут его носить.

Опасливо поглядывая на любительницу генеалогии в розовом костюме, я сменила микрофильм и запустила новую катушку, на этот раз за июль 1981 года.

КТО ОТРЕЗАЛ ПАЛЕЦ МАЛЕНЬКОЙ АДРИАНЫ?

Я подавила вскрик, изумившись внезапности заголовка, хотя специально выбирала местный таблоид, который жадно цеплялся за все подробности громких похищений и убийств. Еще полтора часа — и я нашла как минимум тридцать статей репортера по имени Барбара Турман, у которой не было никаких моральных проблем с заявлениями неназываемых источников и упором на собственное мнение.

Турман намекала на то, что Розалина наркозависима и наверняка сама причастна к исчезновению дочери. Розалина заявляла, что девочку вырвали у нее из рук на переднем дворе дома ее бабушки, на Саус-Сайд, когда они были там в гостях. Но никто не слышал криков Розалины, никто не видел двоих людей в масках, якобы уехавших на черном «мерседесе». Ни бабушка, ни малолетние бандиты, прогуливавшие школу на ближайших улицах, ни старик по соседству, растивший петунии в идиллическом маленьком дворике.

Одна из статей выдавала мрачные детали по поводу пальца: как его доставили (обычной почтой, в простом коричневом конверте, с крошечным потеком засохшей крови в углу), какая записка к нему прилагалась («Осталось девять. Клац, клац. Ты знаешь, что делать»), как среагировала Розалина (проглотила упаковку аспирина и попыталась заколоть себя кухонным ножом, прежде чем ее отправили в больницу).

Последняя статья мадам Турман, прямолинейная и построенная только на личном мнении, находилась на третьей странице под фотографией чудесной кареглазой девочки и заголовком: ЧТО СКРЫВАЕТ ПОЛИЦИЯ?

И, судя по всему, полиция заставила Барбару Турман замолчать. Всего два коротких месяца расследования — и дело о похищении Адрианы Марчетти отправилось на дальнюю полку с пометкой «не раскрыто». Еще двадцать минут я нажимала на нужные кнопки, копируя все статьи об Адриане, экономя себе шестьдесят баксов, но при этом зарабатывая жуткую головную боль.

Я потерла виски. Книги на полках казались мне холодными незнакомцами с давящими взглядами. Библиотека перестала казаться убежищем.

Розовая Леди исчезла.

Она олицетворяет собой хорошие вещи, сказала я своему циничному мозгу, когда час назад в последний раз засекла притопывание розовых кроссовок. Профилактика рака груди. Прекрасный литературный вкус. Она наверняка хорошая мать и много лет подряд срезала корочки с детских сэндвичей с арахисовым маслом и желе, хоть и считала это глупостью, как моя мама.

А теперь, когда мне так страшно и одиноко, она вдруг исчезла.

Глава 19

Девушка-панк теребила свою серьгу в виде черепа и рисовала довольно удачную карикатуру на Рода Благоевича^[605] в полосатой тюремной робе. Я подошла к ней, вооруженная своими бумагами и микрофильмами.

— У вас, насколько я вижу, все удачно, — сказала она. — Оставьте фильмы на столе. Я сама их потом уберу. Нужно же отрабатывать свою минимальную ставку.

— Волосы отлично получились, — ответила я, указывая на пышную копну на карикатуре.

— Я издаю газету о продажных политиках Чикаго и их раннем детстве. Вы знаете, что в детстве этот парень начищал прохожим ботинки, чтобы семья могла оплачивать счета? Можно было предположить, что он станет приличным человеком.

Можно было. Или нет. Некоторые дети считают, что достойны большего, а некоторые уверены, что недостойны жить. Я еще не до конца поняла все это.

— Не подскажете, где здесь туалет?

Она зажала пальцами нос, молча меня предупреждая, а когда отпустила его, я заметила крошечную дырочку над ноздрей — наверняка «гнездо» для второго черепа.

— Идите по центральной лестнице. Нужно подняться на четыре пролета. Повернете налево и обратно по рядам. Туалет будет в углу.

Я медленно поднялась на четыре пролета. Никто за мной не шел. Я прошла мимо стеллажей, вдыхая запах старой кожи и бумаги, и почувствовала себя спокойнее, словно книги шептали мне: «Успокойся, мы твои друзья». В других обстоятельствах я принесла бы сюда спальный мешок и застряла в библиотеке на месяц. То же я говорила когда-то про папин амбар. Я погладила издание «Улисса», когда оно попалось мне на глаза — мой маленький ритуал. Возможно, однажды я прочитаю тысячи других образчиков прекрасной литературы, не включенных в школьную программу Пондера.

— Простите. — Рядом внезапно возник мужчина и задел меня, пытаясь достать книгу с верхней полки.

От него сексуально пахло — дорогим одеколоном и буйством гормонов. На вид ему было немного за двадцать, жилистое, атлетичное тело. Он улыбался мне из-под козырька бейсболки «Чикаго Кабс». Все любили «Кабс». Кроме «Уайт Сокс». И «Кардиналов».^[606]

— Как жизнь, Томми? Я Луи.

И прежде чем я успела спросить, откуда он меня знает, парень обернулся ко мне полностью. Я отшатнулась, мельком подумав, может ли злодей соскочить с пыльных страниц романа-нуар.

— Я не красавчик, а? — Толстый красный шрам сбегал от его глаза до середины щеки. Какая бы жуть с ним ни приключилась, Луи повезло, что она не приключилась на пару миллиметров левее. Иначе он ослеп бы на один глаз.

Он подался назад и расслабленно прислонился к полке.

— При таких вот встречах я первым делом говорю, что это старая школьная травма. Не все верят. А потом я говорю, что многое из той ситуации вынес. Пусть спросят урода, который подсек меня у края поля на игре против «Хаббард Саус». Сбил с меня шлем. И пятеро навалились сверху. Я из-за крови ничего не видел. — Он лениво провел пальцем по шраму. — Тут была планка. Застряла в щеке. Представляешь картинку?

Он вытащил пачку сигарет. Я понимала, что он в курсе правил библиотеки, и потому держала рот на замке.

— Но хренов мяч я тогда удержал, — сказал он, затягиваясь. — А мудак, который меня сбил… Я его поимел. Четко. Его девушку. Его бабки. Его жизнь. И лицо у него теперь выглядит не лучше.

Сумасшедший маньяк в секции модернистов. Он знал мое имя. И он, наверное, родственник Буббы, с которым я не так давно столкнулась в гараже.

— У меня нет пистолета, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я. — Отлично.

И тревожно огляделась в надежде увидеть уютную леди в розовом. В надежде, что сработает детектор дыма.

— Мне кажется, ты и без него сделаешь, что я скажу. Люди обычно соглашаются.

Он шагнул мне за спину и обнял рукой за шею, словно любовник.

Я молча кивнула. Мне очень хотелось в туалет.

— Я знаю, где сейчас твоя маленькая милая племяшка. На катке. В красных шортах с надписью «Круть» на заднице. Вот скажи мне, почему матери позволяют девчонкам выходить из дома в шортах, которые рекламируют их задницы? — Он затянулся сигаретой и выдохнул дым мне в лицо, что не было проблемой, поскольку дышать я перестала пять секунд назад.

— На ней футболка с цыпленком, — радостно продолжал он. — Волосы завязаны в «хвост». Мой друг считает ее милашкой. В его вкусе. Но я уверен, что в его вкусе все маленькие девочки без исключения.

Он раздавил сигарету о зеленый переплет книги, оставив черную «о» — крошечный перепуганный рот.

Свободной рукой он вынул из кармана телефон.

— Давай сверимся с моим приятелем. Узнаем, как там дела в Техасе.

На меня накатило воспоминание о теле Мэдди на больничной каталке, в переплетении капельниц, в окружении врачей, которые только что обнаружили опухоль в ее мозгу. Сейчас, при мысли, что к ней может прикоснуться незнакомец, я испытала ту же тошнотворную беспомощность и слабость. Луи сдвинул руку мне на плечи, телом прижимая меня к стеллажу.

— Я дам тебе что угодно, — сказала я. — Любые деньги. Только не трогайте Мэдди.

Его рука сжалась на моем плече, почти до боли, но ровно настолько, чтобы любой вошедший принял это за обычные объятия, прелюдию к сексу среди книг.

Он нажал на кнопку. Мой мочевой пузырь снова заныл, и я пожалела о кофе и прогулках к автомату с колой. Страх за Мэдди вертелся в моем животе, как личинка Чужого.

— Привет, друг, — сказал он в телефон. — Как там наша малышка? Возле торгового киоска… заказывает жареные маринованные огурцы, «Доктор Пеппер»… и кислых желатиновых червячков. Слушай, да Томми же мне не поверит. Кто будет такое есть?

Мэдди.

Мэдди будет.

У нее странная тяга к соленым огурцам. Она добавляет их даже в макароны с сыром.

Слезы жгли мне глаза.

— Пожалуйста, хватит, — взмолилась я. — Скажите вашему другу, чтоб шел домой. Я заплачу ему. Заплачу вам.

Он вздернул мой подбородок, грубо стер слезы с моих щек, царапнув обгрызенным ногтем. Сунул палец в рот и облизал его. А затем медленным, чувственным движением вытащил карандаши из моих волос, позволил узлу распуститься, поправил упавшие мне на грудь пряди. Обычные жесты, но я никогда еще не чувствовала себя настолько униженной.

Я не могла говорить. Я просто застыла. Его глаза и бугор в районе паха говорили, что демонстрация власти ему по вкусу. Неудивительно, что жертвы изнасилований чувствуют себя виноватыми. Как я могла ему такое позволить? Я же родом из Техаса. Я член Национальной стрелковой ассоциации США. Мой выпускной класс голосованием присудил мне титул «Лучше всех надерет задницу».

Все потому, напомнила я себе, что он сжимал в руке сияющий ключ к моему миру и в любой момент мог зашвырнуть его в океан. У него была Мэдди.

Мой мучитель внезапно изменился, словно понял, что сбился с курса.

— Энтони Марчетти сел за то убийство, ясно, сучка? И все должно остаться как есть. Вам с мамашей лучше отвалить от этого дела.

Он сдернул с моего плеча библиотечную сумку и бросил на пол всю работу моих последних четырех часов. Лицо Марчетти, больше не улыбавшегося, смотрело вверх со старого фото, упавшего к моей ноге. Вид у него был не такой угрожающий, каким я его помнила. Неужели он может быть невиновен? И какое дело этому уроду до старого убийства?

Однако Луи закончил делиться информацией.

— Ты пришла сюда в поисках одного, — сказал он. — А выйдешь, глядя совсем в другую сторону.

Он подобрал мои волосы вверх, подвернул, чтобы они казались короче. Снял свою бейсболку и нахлобучил на меня, удерживая волосы на месте.

— Мгновенная стрижка, — улыбнулся он, словно сам изобрел трюк, который девочки-подростки практикуют уже много лет.

Затем он сдернул через голову свою красную футболку, оставшись в белой майке «Чикаго Кабс» с пятном пота посередине. Проследил, как мой взгляд скользит по очертаниям пистолета за поясом его джинсов.

— Я соврал. — Он пожал плечами. — Жуткая привычка. Вечно меня за нее били. Надевай это поверх своей футболки.

Я медлила.

— БЫСТРО надевай.

Я настолько отчаялась, что даже подумала: Розовая Леди могла тоже захотеть в туалет. Она могла заметить, как напряженно я шагаю, как неуклюже спускаюсь по главной лестнице с этим Шрамом, и могла догадаться, что он вовсе не любовь всей моей жизни. Она могла заметить его пистолет. Вызвать охранника.

— Молча иди, поняла? Держи меня за руку. И голову не поднимай.

Мы неуклюже преодолели главный читальный зал, шагая, как влюбленная парочка верных фанатов «Кабс». А потом он потянул меня к стеллажам на противоположном конце этажа. Не к лестнице. Он наблюдал, как меняется выражение моего лица.

— Да ну, разве ты сомневалась, что у меня есть план? — Мужчина за ближайшим столиком внимательно на нас посмотрел.

— Улыбнись ему, — мурлыкнул мой похититель мне в ухо. — Давай, ради Мэдди.

И я улыбнулась. Мы оба ему улыбнулись, и мужчина улыбнулся в ответ.

— Это их год, — сказал он библиотечным шепотом, указывая на мою бейсболку, и снова уткнулся в свою газету.

Моя надежда утекала сквозь пальцы по мере того, как мы уходили все дальше из поля зрения читавшего, и Луи ускорял шаг, направляясь к стеллажам у дальней стены. Он толкнул дверь, помеченную «Только для персонала», и мы оказались на холодной бетонной лестнице.

— Мой отец может добыть планы любого здания, ему достаточно просто позвонить, — похвастался он. — Вот под этой библиотекой бомбоубежище.

На этот раз он не лгал. Мы спустились в подвал — огромную, ярко освещенную комнату с бесконечными рядами запертых шкафов с книгами и артефактами. Вздрогнув, я представила себе, как остаюсь наедине с Луи в закрытом бомбоубежище, но у моего сопровождающего были другие идеи. Он повел меня по прямой к тяжелой черной двери, находящейся справа в дальней стене, к пометке «Тоннель. Только для экстренных случаев».

Я вгляделась в тени слабо освещенного коридора и ощутила прилив оптимизма. Наши шансы в темноте могли сравняться. Но Луи читал мои мысли еще лучше, чем Сэди. Секунда — и я очутилась на полу, ободрав щеку о неровный бетон, а моя рука оказалась болезненно завернутой за спину.

— Даже не думай.

Он заставил меня встать, ткнул пистолетным дулом мне в спину, и я, спотыкаясь, зашагала вперед под приглушенные звуки автомобильных сигналов и стройки, от которой дрожал потолок над нами. Луи шагал в сосредоточенной тишине, толкая меня вперед по узкому тоннелю. Через несколько минут мы вышли в забитый ящиками подвал соседнего здания на противоположной стороне улицы.

Луи быстро нашел лестницу, прогнал меня на два пролета вверх, потом через дверь под ослепительное солнце, и мы тут же затерялись в толпе туристов на Мичиган-авеню. Я ощутила мгновенный и необоснованный всплеск злости на Хадсона, которому сама же не додумалась сообщить, что уезжаю из штата. Как он мог позволить такому случиться?

Луи сжал мою руку и потянул меня вперед сквозь стену чужих спин на переполненном тротуаре. Что случится с Мэдди, если я сбегу? Что случится с ней, если я не стану сопротивляться?

— Что ты хочешь от меня узнать? — отчаянно спросила я, спотыкаясь. — Скажи мне хотя бы это.

— Не притворяйся, будто не знаешь. Мамы с дочками треплются обо всем.

— Ты собираешься меня убить? — Я намеренно остановилась у витрины, притворяясь, что разглядываю сумочку от Луи Виттона, красующуюся на подставке, словно редкая скульптура да Винчи, рядом с ценником в тысячу долларов.

— Заткнись! — на этот раз он шипел, и женщина, проходящая мимо, прожгла его взглядом. Ко мне, его «девушке», которую обижали, она явно прониклась симпатией.

— Вам не нужно все это терпеть, — быстро сказала она. — Есть места, где вам помогут.

— Не лезьте не в свое дело, леди. — Он сжал пальцы у меня на руке, оттаскивая прочь. — Пошли, здесь мы переходим.

На самом деле я сама собиралась побродить здесь, в парке Миллениум, самом горячем туристическом месте, известном потрясающей акустической эстрадой, похожей на инопланетный корабль. Я, конечно, жалела, что первый взгляд на скульптуру «Боб» пришелся на момент такого стресса, но она все равно восхитила меня: сто десять тонн сияющей нержавеющей стали в форме гигантской почки. Синее небо, парящие облака, городской пейзаж, крошечные фигурки зевак — все это отражалось в ней, искажаясь волшебным образом.

Но что восхитило меня больше всего — глядя на «Боб», я могла бы поклясться, что заметила в толпе обладательницу розового костюма, стоявшую где-то за пятьдесят зевак от нас. Розовые костюмы могли обладать в Чикаго той же популярностью, что и красные сумки «АмериканГерл», но надежда, глупая и иррациональная, снова вспыхнула во мне.

— Мать твою, хватит вертеться, — рявкнул Луи, оглядываясь через плечо. — Шагай. Вот сюда.

Мы оказались рядом с двадцатью другими людьми под самым изгибом «Боба», глядя вверх на наши отражения. Я казалась себе очень далекой. И тонкой. Как грустная картофельная палочка.

— Видишь, как все просто? — тихо спросил Луи. — Средь бела дня. У всех на виду. А представь, если бы я пришел к тебе в темноте.

Он притянул меня ближе.

— На этот раз я тебя отпущу. Но передай своей мамочке пару слов. Если она не будет держать язык за зубами, если ты не прекратишь копать, ваша маленькая Мэдди больше не сможет прыгать со своими подружками-чирлидерами.

Он собирался меня отпустить?

Воодушевившись, я схватила и резко сжала его хозяйство в паху, другой рукой пытаясь выхватить пистолет. Но его майка, промокшая от пота, так прилипла к ребрам, что мне удалось лишь протолкнуть пистолет глубже ему за пояс.

Я с выпускного класса ни разу так неуклюже не рылась в чужих штанах. Едва не сшибив с ног пожилую леди, я опрокинула Луи на асфальт.

— Господи! Здесь же дети! — сказал какой-то папаша, который явно видел нас в отражении и решил, что мы перешли к непристойностям. Он с отвращением отвернулся и потянул прочь двух своих маленьких дочек.

Луи дернул меня за волосы и ударил лицом об асфальт. На миг я увидела в кривом зеркале свое отражение.

А затем розовый. Благословенный розовый цвет.

Глава 20

Я очнулась на заднем сиденье машины, лежа затылком на коленях Хадсона Бэрда.

— Возьми телефон Луи, — прохрипела я, забарахтавшись. — Арестуй последнего, кому он звонил. Тот шпионит за Мэдди на роликовом катке.

Одним из лучших качеств Бэрда было то, что он не задавал ненужных вопросов. Он выскочил из машины, как только Розовая Леди скользнула на сиденье с другой стороны, и исчез так быстро, словно я заколдовала его.

— Отлично, вы в сознании, — сказала она. Я закрыла глаза, чтобы избавиться от психоделического эффекта ее розового костюма, и совершила большую ошибку, попытавшись встать. Голова кружилась, как снижающийся вертолет.

— Скорая будет с минуты на минуту. — Она похлопала меня по плечу. — Вам повезло. Не волнуйтесь, мы его схватили. Он во второй машине и вскоре ему предстоит путешествие в нашу штаб-квартиру.

— Мэдди… — Горло саднило, словно я наглоталась песка. — Моя племянница. Один из его ребят следит за моей племянницей.

Нужно отдать ей должное, Марта исчезла почти так же быстро, как Хадсон, выхватывая рацию и что-то наговаривая в нее на бегу. Внезапно она перестала казаться мне милой мамочкой с пристрастием к русской классике. Вдалеке я увидела сияющую каплю «Боба», которая словно упала, не расплескавшись, и туристов, толпившихся вокруг, словно ничего не случилось.

В окно заглянул настоящий фанат «Кабс», улыбнулся мне.

— Как дела, малышка? Любой нормальный поклонник «Кабс» остановился бы обсудить наши проблемы с питчерами. Агент Воринг задаст тебе пару вопросов, если ты не против, после того, как эта милая леди проверит твое состояние.

Агент Воринг. ФБР.

Я кивнула, отчаянно желая, чтобы все оставили меня в покое. Найдите Мэдди.

Передо мной возникла сотрудница экстренной помощи с аптечкой и тонометром. Большая чернокожая женщина с мягкими руками. Она проверила мои зрачки, посветив крошечным фонариком, и задала мне несколько вопросов, на которые получила удовлетворительный ответ. Пока она работала, мир понемногу прекратил плясать у меня перед глазами. Она дала мне антибактериальные салфетки, чтобы я могла стереть с рук все микробы, обитавшие в штанах Луи. Только это и Мэдди имели сейчас для меня значение.

— Давление неплохое, учитывая обстоятельства, — сообщила она мне. — И все повреждения довольно поверхностные. Удар пришелся на скулу, а не на лоб. Глаза тоже в порядке. Мне кажется, обморок был результатом шока, а не падения. — Она раскрыла чемоданчик и начала обрабатывать мою щеку. — Если есть кто-то способный приглядеть за вами в ближайшие сутки, я вас на этом и отпущу. Наши палаты в жаркое время года — не то место, куда стоит стремиться без крайней необходимости.

Она разгладила пластырь прохладными пальцами и вышла из машины, прикрыв за собой дверь и тут же сунув голову обратно в открытое окно.

— Любые головокружения или резкая головная боль — сразу в больницу. Кто-то должен в течение суток проверять ваши зрачки и убеждаться, что они не расширены. Не вставайте. Подождите здесь.

— Спасибо, — ответила я без выражения.

И осталась сидеть неподвижно, умоляя Бога.

Спаси Мэдди, спаси Мэдди, спаси Мэдди.

Через десять минут Бог ответил. Задыхающаяся Марта Воринг рухнула на сиденье рядом со мной.

— Твоя племянница в порядке. Наш общий друг Хадсон знаком с владельцем катка, где она сегодня гуляла. Буфорд кто-то там. Буфорд нашел парня на парковке и, честно говоря, я не хочу знать, что он с ним сделал.

Я закрыла глаза и представила Буфорда Бэла. Лысеющего. С пивным брюшком. Бывшего чемпиона по стрельбе на стенде, участника Олимпийский игр, до сих пор демонстрировавшего свои пыльные награды в главном фойе Скейт-парка в пяти милях от Пондера.

— Буфорд заставил парня признаться, что его наняли анонимно через «Фейсбук», чтобы он по телефону отправлял отчеты о передвижениях твоей племянницы. Похищать ее не собирались. Буфорд придержал его для полиции, скоро его заберут в участок.

Мэдди была в безопасности. Хадсон мне не приснился.

Марта посмотрела мне в глаза.

— Ты знакома с нападавшим?

— Никогда его раньше не видела. Он сказал, что его зовут Луи.

— Так и есть. Луи Кантини. Знакомая фамилия?

Я покачала головой.

— Кажется, ты просто оказалась не в том месте не в то время, — успокаивающе сказала она, хотя мы обе знали, что это неправда.

— Почему вы за мной следили? — Мне действительно хотелось знать.

— Меня направили за тобой после твоей встречи с Розалиной Марчетти. — Она помедлила, явно взвешивая, что еще стоит сказать. — Она является одним из объектов ведущегося расследования. Когда Луи Кантини появился в библиотеке, я поняла, что это не совпадение, и вызвала подкрепление. Семьи Кантини и Марчетти давно враждуют. К тому же Луи с трудом читает этикетки на банках с супом, не говоря уж о книгах. Прошу прощения, что не появилась раньше. Луи закрыл за вами дверь на замок.

— Все нормально, — сказала я, пытаясь осилить мысль о том, что еще одна мафиозная семейка стала моим кошмаром.

Я наклонила шею, чтобы заглянуть в зеркало заднего вида, и тут же дернулась от острой боли.

— Где Хадсон? — спросила я. И как он вообще сюда попал?

— Я сказала ему, что присмотрю за тобой. Он решил поприсутствовать на допросе Луи.

— Но он не из ФБР.

— Нет, но… — она запнулась. — У него, как оказалось, пожизненный свободный доступ. Я слышала такую историю: несколько лет назад местный афганский переводчик открыл огонь по его части. Наш друг Хадсон и еще один солдат-контрактник спасли шестерых. И среди них оказался сын очень высокопоставленного работника Бюро.

Ах, легендарный Хадсон Бэрд. Ничто его не сдержит. Ни пустыни, ни океаны, ни прерии.

Мой набор повреждений внезапно запел хором. Спина болела так, словно я снова рухнула с дикого быка; ободранные о бетон колени и щеки будто попали в гущу осиного роя; горло саднило, словно я всю ночь вопила под телевизор в спортивном баре. Но ничего такого, чего я не переживала бы раньше.

Выживу и теперь.

Главное, чтобы выжила Мэдди. И в этом я обязана убедиться.

Когда агент Воринг высадила меня перед отелем с двумя «лучшими» новичками чикагского Бюро, назначенными охранять меня до утра, я не могла не спросить:

— А генеалогия действительно ваше хобби?

— Когда у тебя будет часов пять свободного времени, я расскажу, что во мне течет три четверти унции крови Тома Круза. — Она улыбнулась. — Достаточно, чтобы похвастаться на вечеринке, но слишком мало, чтобы променять Иисуса на саентологию.

Она отсалютовала мне двумя пальцами.

— Буду на связи.

При всей ее доброжелательности я отлично понимала, что это значит.

Розовая Леди больше не собиралась со мной работать.

* * *

Моя временная охрана состояла из двух очень нервных парней, лет едва ли за двадцать, получивших приказ стоять у моей комнаты. Я знала, что «нервные» и «молодые» не обязательно означает «плохие охранники». Это, напротив, значит, что они будут настороже, стараясь не сделать ошибки, и окажутся не против проверять состояние моих зрачков.

Я открыла дверь с помощью карточки, пообещала парням гамбургеры от отеля через час или чуть позже и вошла в номер.

И как он мог казаться мне холодным и негостеприимным?

Синяя лампа сияла, как уютный маяк. Крошечные шоколадные трюфели ждали меня на огромных взбитых подушках, похожих на сахарную вату, — мне не терпелось уложить на них свою несчастную голову. Бледно-серое покрывало — какой успокаивающий цвет! — было расстелено с армейской сноровкой, мне никогда не удавалось добиться такого идеально ровного вида.

Я прошла пару футов, уронила сумку и начала срывать с себя отвратительную одежду, которой касался этот гад. Мне даже захотелось сжечь кружевное черное белье, за которое я заплатила в «Нордстроме» пятнадцать баксов. Не могу сказать, что в момент, когда расплачивалась, я не думала о рельефной груди Хадсона.

Где же его черти носят?

Вместо того чтобы провести ритуал сжигания трусиков, я захромала в ванную, опустилась на колени возле мраморной ванны и выкрутила краны на полную, чтобы шум льющейся воды заглушил мои всхлипы. Я обняла себя, лежа в позе зародыша на холодной черной плитке пола, голая, с опущенной головой, и слезы текли по ногам, пока не иссяк их запас в организме. К тому времени ванна наполнилась ровно настолько, чтобы утопиться, хоть я и не планировала. Я вылила в нее огромное количество пены, поставила джакузи на режим «мягкий массаж» и попробовала воду ногой. Идеально. Затем я прошествовала с голым задом до мини-бара и откупорила себе бутылку «Шардоне» с бешеной наценкой от отеля. Я собиралась отпраздновать тот факт, что сегодня меня не будут пытать и насиловать.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил меня, психолога, что делать с нервным срывом, когда серьезная терапия недоступна, я бы посоветовала горячую воду как дешевый способ эмоциональной разгрузки.

Я соскользнула в ванну, закрыла глаза, нырнула с головой и досчитала до шестидесяти. Старая привычка, оставшаяся с тех пор, как мы с Сэди соревновались летом, кто дольше пробудет под водой в нашем пруду. А потом я слегка подняла лицо, оставив уши погруженными в воду, и позволила минутам медленно ускользать от меня. Мое рациональное мышление всегда лучше работало в ванне.

Я погрузилась чуть глубже. Каждая клеточка моего тела сопротивлялась мысли о том, что Энтони Марчетти может оказаться моим биологическим родителем.

Потому что на земле не было никого, кто сильнее отличался бы от папы, который меня вырастил, от владельца ранчо, от той самой соли земли. Несмотря на факты, я просто не могла поверить в то, что папа мне лгал, да еще так чудовищно. Мы с Сэди всегда получали выволочку за малейшее искажение правды. «Белая ложь — все равно ложь», — говорил он, хотя большинство техасцев считали ложь во благо чертовски полезной штукой.

Вода в ванне уже остывала. Я включила горячую большим пальцем ноги. Мама всегда говорила, что я люблю вариться в кипятке. Когда температура стала нормальной, я снова закрыла глаза и начала размышлять над планом, который почти сформулировала еще в библиотеке. План никак не относился к сегодняшним исследованиям и моему происхождению. Он включал в себя поездку в Оклахому для расследования убийства. Газетные статьи из маминой ячейки притягивали меня как магнит. Они что-то значили. Они относились к тому времени, когда мама была в своем уме и совершала осознанные поступки.

Две грубые ладони подхватили меня под мышки и выдернули из теплой воды на холодный воздух. На долю секунды, когда я еще не успела открыть глаза, мне показалось, что это Луи вернулся завершить начатое.

— Ты что творишь? — злой голос Хадсона тут же уничтожил все мои попытки расслабиться. Он схватил полупустую бутылку «Шардоне» и швырнул ее в раковину. Второй рукой он почти до боли вцепился мне в локоть.

— Пытаюсь расслабиться после тяжелого дня, — пролепетала я, сдерживая ярость и поспешно прикрывая руками грудь. Но Хадсон, казалось, не столько возбудился, сколько впечатлился палитрой моих разнообразных синяков.

— Ой-ой-ой, — сказал он, моргая, и разжал пальцы. — Ребята снаружи проголодались. Я раз пять позвал тебя из-за двери в ванную, но ты не отвечала. Я беспокоился.

Я натянула на себя полотенце и сменила тему, пытаясь вернуть себе хоть немного достоинства.

— Как ты сюда добрался?

— Как обычно, — протянул он, — на такой большой летающей штуке.

— Почему ты здесь?

— Я кое-что пообещал тебе за текилой. А я всегда держу слово, данное под текилу.

Он видел, что я злюсь, и успокаивающе поднял ладонь.

— Я поговорил с Сэди. Она рассказала мне, что ты задумала. Она знает, что ты под моей защитой. А теперь мне хотелось бы знать, что вообще происходит?

— А…

— Ага. — Хадсон присел на край ванны, чувствуя себя совершенно непринужденно, в то время как я стояла, вцепившись в спасительное полотенце.

Пришлось обойти Хадсона и добраться до халата, висящего на двери.

— Я не смогла дозвониться ни до Мэдди, ни до Сэди. Они не отвечают. Я пыталась звонить из машины.

— Не беспокойся. Они сейчас на пути в дом твоего кузена, в Марфе, немного поживут в безопасном месте. Ехать им долго. Сэди обещала завтра тебе перезвонить.

А эта Марфа достаточно далеко?

— Кстати, — сказал Хадсон, — Луи отказался говорить, пока его адвокат не вернется в город, то есть до завтра. Его отец и Энтони Марчетти стали заклятыми врагами в попытке разделить сферы торговли наркотиками в семидесятые годы. Возможно, они до сих пор враждуют. ФБР особо не балует меня деталями.

Я потянулась к халату, и Хадсон отвернулся. «Мило», — мрачно подумала я.

— Луи угрожал мне. — Мой голос слегка дрожал. — Намекал, что все это связано с убийствами, за которые сел Марчетти… все, я уже прилично выгляжу.

— Ты всегда выглядишь более чем прилично.

Я внезапно почувствовала себя слишком усталой, чтобы продолжать перепалку, и он уловил мое настроение, молча проводив меня в спальню, где на полу все так же валялась одежда. Хадсон не сказал ни слова, когда я собрала вещи и сунула в корзину для мусора под столом.

— Как ты понял, что нужно искать меня возле «Боба»?

— Швейцар, который рассказывал тебе утром, как пройти в кофейню, видел, как ты «гуглишь» библиотеку на своем телефоне.

Шпионы, шпионы, вокруг одни шпионы.

— А затем, — продолжил он, — я просто действовал по обстоятельствам.

Он действительно так хорош в своей работе? Или он — очередной пункт в списке тех, кто мне лжет?

Спустя час, после двух порций пива, я почти перестала об этом думать. Я намеренно оделась в несексуальную «бабушкину» пижаму в мелкий цветочек, скрутила мокрые волосы в подобие веревки на спине. Хадсон сдал билет на самолет, который я пропустила сегодня днем, и заказал нам новые, на завтра, забронировав себе место рядом со мной. Он не собирался пускать меня на борт, пока не убедится, что кровяное давление не взорвет мою голову.

А теперь он лежал рядом со мной, вытянувшись на кровати так, чтобы лучше видеть экран телевизора. Никаких прикосновений, сказала я ему, когда мы устраивались для просмотра второй половины игры «Кабс».

Все было хорошо, пока Хадсон не нарушил мое правило в конце седьмого иннинга. Он перевернулся на бок и провел пальцем по моему синяку.

— Томми, мне кажется, что тебе лучше исчезнуть на какое-то время, пока я со всем этим не разберусь. Если я знаю ФБР, а я их знаю, они не станут делиться с нами информацией. У меня есть местечко в Кабо. Забирай туда Сэди и Мэдди. Уже завтра ты сможешь отдохнуть в тысяче миль от опасности, загорая в полное удовольствие.

— Я обгораю, — сказала я, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме пальца, скользящего по моей руке подобно кончику раскаленной кочерги. Это сравнение напомнило мне кое о чем.

— Хадсон, у меня в сумочке отрезанный палец маленькой девочки… — Смех у меня получился слегка истеричным.

— Что? — Хадсон поднялся, сшибив ногой недопитое пиво со столика. Он не спрашивал меня о встрече с Розалиной Марчетти, не спрашивал, оказалась ли я ее дочерью.

— Вчера, в доме Розалины… Она сказала, что она мне не мать. И отдала мне палец своей дочери. Похитители прислали его по почте тридцать один год назад. Она хочет, чтобы я нашла эту девочку. Она убеждена, что Марчетти знает, где искать. Розалина говорит, что мы с мамой… в долгу перед ней. — Я поняла, что меня начинает заносить. — У меня не хватило… смелости… открыть коробочку.

— Боже! — Хадсон снова рухнул на кровать. — Ты живешь в какой-то очень сложной мыльной опере. И никто не сравнится с тобой в умении убить настроение. Давай сюда палец. Иначе я не смогу заснуть.

Я вынула коробочку из сумки, размышляя, почему не швырнула ее в реку Чикаго.

— Ну, — подбодрил он. — Открывай.

Я щелкнула крышечкой и подавила желание сблевать.

Палец, по размеру совсем кукольный, лежал на черном бархате.

Он был пыльно-серым, тщательно завернутым в салфетку, как недоеденная картошка.

Я прочистила горло.

— Его нужно отправить для теста на ДНК. Мой друг по колледжу работает в медицинской лаборатории. И у меня есть для него пара заданий для исследования. Добавлю к ним и себя.

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Нет, — сказала я.

И захлопнула крышечку.

Я хотела продолжить разговор, сказать ему, что Розалина заявляла, будто я родилась от связи Энтони Марчетти с моей мамой. Но Хадсон стянул штаны, открывая бледно-голубые «боксеры» на фоне прекрасной загорелой кожи и самые потрясающие голени, какие только могут быть у парня, не являющегося профессиональным кэтчером. А затем стащил футболку. Все, как я запомнила, даже лучше. Возможно, я еще не до конца убила его настрой.

— «Кабс» выиграют с разрывом в шесть очков, — сказал он, пересаживаясь на вторую кровать и бросая в рот мятную таблетку, прежде чем сбить подушку в аккуратный плотный квадрат. Я смотрела, как его ноги исчезают под покрывалом, и думала о том, каково оплетать их своими. Мне отчаянно хотелось ощутить языком мятный вкус его рта.

— А тебе стоит поработать над содержанием сказок на ночь, — сказал Хадсон, отворачиваясь к стене. — Спокойной ночи.

Через пару минут он уже храпел, оставив меня таращиться в потолок и думать.

Я слишком хорошо знала Хадсона. Возможно, палец и стал для него сюрпризом, но о Розалине и Энтони Марчетти он знал куда больше, чем говорил. Иначе задал бы куда больше вопросов.

Какая ирония. Не прошло и двух суток, а я уже нарушала данное себе обещание, собираясь закрыть глаза и остаться полностью уязвимой рядом с мужчиной, который нервировал меня своими противоречиями.

Глава 21

Меня удивило, что Адриана Марчетти выглядела совсем как Мэдди в ее возрасте. Удивило больше, чем ее крылья из ярко-зеленых листьев и ее способность летать. Я присматривалась, но не могла понять, все ли пальцы у нее на месте. Она махала мне, и ее ручки казались размытыми от быстрого движения. А потом она нырнула в пушистое белое облачко и исчезла. Когда она возникла снова, ее губы шевелились, но я не слышала ни звука. Она пыталась что-то мне сообщить.

А я не слышала. Я не слышала!

Адриана подлетала все ближе и ближе, как птичка в 3D-фильме, пока ее розовые губы и белые зубки не заполнили все поле моего зрения. Я видела широко раскрытый рот и трепещущие миндалины. Меня собирались вот-вот проглотить.

— Найди меня, — будто издевалась она, пока я скользила по ее горлу в теплый океан. — Найди меня.

Я резко села, промокшая от пота, с дико бьющимся сердцем. Стянула с себя пижаму и легла на спину, благодарно задрожав, когда ледяной воздух из кондиционера мазнул по моей мокрой коже.

С тех пор как я себя помню, мои сны всегда были входом в темное измерение, живое и настоящее, как реальная жизнь. Хуже всего был сон с погребением. Иногда два мира сталкивались, и я просыпалась в кругу призрачных лиц, которые исчезали, как только я пыталась к ним прикоснуться. Мои глаза были широко раскрыты. Пальцы касались воздуха тут и там, пытаясь доказать мне, что я одна. Бабушка называла их ночными гостями. Ученые объясняли это фокусом сознания, расстройством сна.

Просто сон, сказала я себе. Девочке из сна было года два или три. Адриане три так и не исполнилось. Я видела ее лишь в виде скульптуры в саду Розалины. Ей исполнился только год, когда ее похитили. И не имеется никаких доказательств тому, что она умерла. Так что нет ни малейшей причины считать, что у меня латентный дар говорить с духами, особенно учитывая тот факт, что этот дар передавался по папиной линии, а я не знала, кто мой реальный отец.

Я посмотрела на Хадсона, тихо и размеренно сопящего в своем мягком сером коконе, и подумала о том, сколько раз за сегодня я оказывалась голой в его присутствии.

Часы, отсвечивая синим, показали 3:07. Мое сердце вернулось в нормальный ритм. Однако нервы оставались под напряжением, как рождественские гирлянды.

Похоже, самое время проверить имейл. Я заметила, что Хадсон привез мою холщовую торбу, наверное, отобрал ее у ФБР в библиотеке. Результаты моего расследования были собраны с пола, скомканы и засунуты в сумку, как мусор. Мой ноутбук лежал на прежнем безопасном месте, в кейсе на столе. Я натянула футболку, которую снял с себя Хадсон, села и включила компьютер. Сразу же запустила почту.

Третье письмо буквально кричало:

ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ ВОТ ТАК?

Maddog12296 определенно решил выражаться конкретнее.

На этот раз я не медлила. Я открыла письмо. Пустое поле и приложение с названием «Шоу Беннетов».

Мой антивирусник проверил файл.

И радостно сообщил мне, что вирусов не обнаружено. Я кликнула на «продолжить загрузку».

Первое же изображение заполнило собой весь экран, знакомое и незнакомое одновременно.

Это был не вирус, но от него становилось чертовски плохо.

* * *

Я не могла оторваться от жуткого слайд-шоу, которое автоматически меняло передо мной кадры. У меня была всего пара секунд на то, чтобы рассмотреть фотографию, прежде чем она меркла и сменялась следующей. И следующей.

Фред Беннет погиб страшной смертью. На кухне, когда готовил попкорн. Он яростно сражался за свою семью. Все поверхности, все стены, каждая плитка были покрыты потеками крови, словно кто-то расплескал кетчуп.

Женщина, агент ФБР, лежала у дальней двери в прачечную — окровавленная голова неуклюже опиралась на корзину для белья с рассыпанными полотенцами.

Алиса Беннет погибла, широко открыв свои чудесные голубые глаза. На первой фотографии, присланной Maddog12296, на снимке, который преследовал меня с тех пор, как я впервые открыла его на ранчо, лица девочки было не видно. Только сейчас я поняла: он сделал это намеренно — хотел, чтобы я представляла себе лицо Мэдди.

На этом фото Алиса лежала на том же мерзком сером ковре и, казалось, тянулась к руке своей матери, лежащей в полуметре от нее. В дверном проеме за ними виднелась окровавленная нога другого ребенка. Спальня мальчиков?

Я часто видела фотографии с мест преступлений. Прежде чем начинать терапию с детьми, я обязательно просматривала доказательства всех ужасов, которые они пережили. И я заметила, что эти снимки были сделаны с точностью и внимательностью судебного эксперта.

Фотограф-криминалист никогда не знает, что может в итоге оказаться важным, его работа — снимать все, обычное и невообразимое: наполовину собранные чемоданы, грязные тарелки в раковине, потрепанную книгу «Баю-баюшки, луна» на ночном столике, бутылку шампуня «Хербал Эссенсес» в душе. И конечно же, каждый труп со всех возможных ракурсов, каждую каплю крови.

Примерно тридцать фотографий в целом — явно лишь малая часть снятого в ту ночь, но впечатление они произвели. Эти фото не были загружены с сайта. Они были добыты из взломанной полицейской базы или фотоархивов ФБР.

Я посмотрела на Хадсона. Он не шевелился. Мои пальцы тихонько заскользили по клавиатуре, я переслала письмо с фотографиями Лайлу, чтобы его практичный, наметанный и не такой эмоциональный взгляд тоже прошелся по этому кошмару.

Было еще слишком рано, чтобы вставать, но я не рискнула бы закрывать глаза, зная, что мой мозг будет проигрывать изображения на бесконечном повторе. Лучше уж сосредоточиться на чем-то другом. Лайл дал мне пароль и код доступа к огромному сайту открытых отчетов, который год за годом обходился газете в немалую сумму. Свидетельства о рождении и смерти, телефонные номера, адреса, судебные постановления — вопрос пары секунд поиска.

Я быстро нашла Барбару Турман. Теперь она была Барбарой Монро, ей было за пятьдесят и она больше не работала репортером, освещающим киднеппинг для таблоидов Чикаго. Я записала в отельном блокноте номер ее телефона и адрес, затем выключила компьютер.

Похищение Адрианы Марчетти, убийство семьи Беннет, газетные вырезки в маминой депозитной ячейке. Как все это может быть связано?

Час спустя, когда запищал будильник Хадсона, я уже была одета после душа и готова до вечернего рейса завершить в Чикаго пару дел.

Maddog12296 добился успеха. Он вытащил меня на адски плодородное поле моего подсознания, о существовании которого я даже не подозревала.

* * *

Барбара Монро жила в одном из восстановленных каменных коттеджей в реконструированном районе на южной окраине Чикаго. Хаос из цветов и трав заполонил даже каменную дорожку, мгновенно завоевав мое расположение. В моих временных огородах сорняки почти никогда не приговаривались к смертной казни.

— Привет, ребята, я Барбара, — поздоровалась она со мной и Хадсоном, открывая нам дверь и придерживая за ошейник высокое, рвущееся вперед черное животное, в котором я с трудом опознала собаку, определенно самую мерзкую из всех, что мне доводилось видеть. Черная шерсть перемежалась проплешинами. На спине зверя были красные язвы, уже понемногу заживающие.

— Крикет, назад. Простите, у меня дочь-подросток, а у нее страсть к спасению бездомных животных. Этого еще не дрессировали. К слову, он не заразен, просто, по словам ветеринара, пожизненный уродец.

Я попыталась погладить костистую голову в чешуе, совершенно лысую, если не считать шерсти за ушами, и пес принялся благодарно лизаться. Что бы ни случилось с Крикетом, на его психику это не повлияло.

Два часа назад я позвонила Барбаре и представилась. Она явно была занята, но с радостью согласилась помочь.

— Я давно уже оставила это дело и переключилась на более прибыльную карьеру в рекламе, — сообщила она. — Я тогда встречалась с моим первым мужем, а ему не понравились звонки с угрозами посреди ночи.

Все так же удерживая рвущегося к нам Крикета, она пригласила нас в уютную комнату, набитую книгами, антиквариатом и стопками журналов «Атлантика», «Атне Ридер» и «Сайентифик Американ». И вновь хороший признак: человек читает интеллектуальные издания.

— Садитесь. Я пока запру Крикета. — Они с собакой исчезли, а я нацелилась на открытую картонную коробку, стоящую посреди комнаты. Как я могла удержаться? Ко мне взывали черные буквы, написанные маркером: СHICAGO INQUIRER.

— Даже не думай. — Хадсон потянул меня за собой на кожаный диванчик. — Давай просто ее подождем.

В коробке на полу виднелись вещи, которые я записала в бывшие обитатели репортерского стола, — пыльные поблекшие дипломы, заводная игрушка в виде ходячего арахиса с наклеенным поверх лицом Джимми Картера, чашка с колечками от кофе, на которой виднелся логотип газеты, стопка вырезок, раздувшаяся визитница и — самое привлекательное с моей точки зрения — куча старых блокнотов.

— Сложно поверить, что я это не выбросила, — сказала у меня за спиной Барбара. Теперь, не сгибаясь над собакой, она напомнила мне себя прежнюю, элегантную миниатюрную леди на высоченных шпильках Маноло Бланик, одетую в идеально скроенный черный костюм и вибрирующую от энергии, как во время старых репортажей. Похоже, на ниве рекламы и пиара Барбара тоже неслабый конкурент.

Она провела ладонью по искусно подстриженным волосам, слишком черным, чтобы считать, что дело обошлось без краски, и подняла с библиотечного столика липкий валик, чтобы избавить пиджак от налипшей шерсти Крикета.

— Наверное, я хранила эти вещи, потому что так и не закрыла последнее дело.

— Когда вы уволились? — спросила я.

— Сто лет назад. Сразу после похищения девочки Марчетти. Это была моя последняя и самая большая работа. Трамплин для карьеры, как сказал мне мой редактор. Однако мне не хватило характера, иначе я не позволила бы мужу уговорить меня на увольнение. Но мне тогда было всего двадцать пять. Что можно понимать в двадцать пять лет?

Я покивала.

— Я читала колонку, которую вы написали, когда прощались.

— О да. Наивные тирады молодого журналиста. Своеобразные плевки в океан. К тому времени мои вещи уже были собраны. Издатель злился на моего редактора за то, что тот пропустил это в печать.

— Вам действительно угрожали убийством? — спросил Хадсон.

— Только два раза. Один и тот же человек. Это было задолго до появления определителей номера. Он звонил и говорил мне, чтобы я прекратила писать, иначе меня ждет весьма неприятная смерть. Было действительно страшно, потому что он звонил мне домой по ночам, а я тогда жила одна. Ему нравилось меня будить.

Барбара присела на корточки и вытащила еще четыре блокнота, которых я не заметила, — они лежали на полу за коробкой.

— Это вам. Я их все пролистала. И практически все, что в них есть, я уже упомянула в печати.

— Вы не против, чтобы я их забрала? — Несмотря на то что прошло много лет, я удивилась: Барбара так легко расстается со своими пометками. Лайл скорее отрезал бы себе ухо.

— Я никогда не верила истории Розалины. Она в то время была законченной наркоманкой и знала, как пользоваться своей внешностью, чтобы вызвать симпатию окружающих. Я всегда сомневалась в ней, но полиция считала, что она говорит правду, поскольку то же утверждал свидетель похищения.

Я резко перестала пролистывать блокнот с ее пометками.

— Я не знала, что там были свидетели.

Барбара посмотрела на часы. Платиновые, отметила я про себя. Не журналистский аксессуар. Это заставило меня задуматься о ней в очередной раз. Серьги Барбары были из дорогого кованого серебра, квадратные — явно комплект с тяжелым браслетом на ее запястье.

— Эту деталь прессе не сообщали, — произнесла она. — И я выяснила не сразу, только через несколько дней после похищения, когда полицейский случайно проговорился мне. Свидетельницей была стриптизерша, подруга Розалины, она говорила, что хозяин убьет ее, если узнает, что она провела вечер не на сцене, а с Розалиной и ее девочкой. У нее было какое-то претенциозное итальянское имя, как у принцессы. Габриэла, кажется. Я наверняка записала его в блокнот. Ее история слово в слово повторяла рассказ Розалины, даже слегка чересчур. Полиция быстро отпустила ее и не привлекала к делу, я тоже.

Барбара начала собирать все обратно в коробку, в том числе дешевый кубок с гравировкой «Лучший начинающий репортер года», который она наклонила так, чтобы я наверняка его увидела.

— Простите, что тороплю, но у меня рекламная кампания по продаже очередного лекарства от импотенции. — Она подмигнула. — Такие штуки тоже способны изменить жизнь.

Эта изысканная подтянутая женщина ничем не напоминала слегка располневшую седую Барбару, совсем позабывшую о событиях прошлых лет, которую я представляла себе по пути сюда. Видимо, я тоже не соответствовала ее представлениям.

— Ты нравишься мне, Томми, — сказала она. — Ты совсем не такая, как я воображала. Я много времени провела на кушетке в кабинете доктора. Ты не похожа на типичных психологов. И получаешь нужное, потому что действительно слушаешь собеседника, вместо того чтобы выносить про себя приговоры и ставить диагнозы. Это лучший подход к делу. Поверь мне, я знаю.

Слишком уж мягко она стелила. Возможно, я не была достаточно настойчивой. Но, похоже, она чувствовала странное облегчение. Как далеко стоит заходить — всегда было главной дилеммой психолога. Я внезапно поняла, что сама она до сих пор не задала нам ни единого вопроса.

Барбара открыла черную кожаную сумочку, явно стоившую больше средней месячной зарплаты, и, вынув оттуда черный же бумажник, сунула пальцы в отделение за рядом сияющих кредитных карточек. И вытащила потрепанную фотографию с белой линией сгиба посередине — снимок явно лежал в сложенном состоянии не один год.

Это было фото милой маленькой девочки, сидящей за столиком перед пирожным с единственной зажженной свечой. На обороте поблекшими синими чернилами было написано «Адриана Марчетти». Я уверена, что мое лицо осталось невозмутимым: тренировки последней недели не прошли даром.

Барбара Монро продолжала свою противоречивую самодемонстрацию. Сильная, пробивная специалистка по пиару и при этом заботливая спасительница подобранных бродяжек. Сумочка за тысячу шестьсот долларов и фотография, напоминающая о чьей-то дочери, возможно, давно погибшей.

Барбара помедлила пару секунд и снова опустила руку в сумочку, на этот раз выуживая большой пергаментный конверт.

— Я решила отдать вам и это. Мой муж — мой третий муж, — поправилась она с сухой улыбкой, — считает, что я немного свихнулась на этом. Но пару лет назад я делала презентацию для начинающей компании, которая специализировалась на программах по изменению возраста. Знаете, для фото повзрослевших пропавших детей и всего такого. Я попросила их «состарить» Адриану в числе прочего набора образцов. Она была еще слишком маленькой, а фото отличается плохим качеством. Но если она сегодня жива, то будет выглядеть примерно так.

Однако прежде чем я успела раскрыть конверт, Крикет утробно завыл — низким жалобным воем собаки, которая знает, что скоро останется без людей, — и Барбара поторопила нас к двери.

— Каждый раз, когда мы уходим, он уверен, что мы не вернемся. Моя дочь вот-вот придет из школы и выведет его на прогулку. Точнее, Крикет вытащит ее погулять.

Барбара щелкнула дистанционным пультом в сторону синей «ауди» на дорожке и скрыла глаза за сексуальными темными очками — теперь ей никто не дал бы больше сорока.

Она исчезла за тонированным стеклом, сказав на прощанье фразу, о которой я не раз еще буду задумываться:

— Не разочаруйте меня.

Глава 22

Конверт оставался запечатанным, пока мы с Хадсоном не втиснулись в вагон чикагского метро, на синее пластиковое сиденье, липкое от субстанции, которую я предпочла не опознавать. Прямо напротив располагался листок социальной службы, рекомендующий использование розовых презервативов и своевременную диагностику рака груди. Ничего особо странного, учитывая, что игроки Национальной футбольной лиги надевают кроссовки цвета фуксии на поле, где пытаются друг друга убить.

Наш способ передвижения выбрал Хадсон, настояв на поездке в метро еще утром. После того как я показала ему слайд-шоу в отеле, он был тихим, почти мрачным. И не хотел становиться легкой мишенью в такси, а вот забитый народом поезд давал возможность уклоняться, нырять и перебегать из вагона в вагон, что показалось Хадсону приемлемым. Один из его маленьких пунктиков — контроль.

И все равно я считала, что мне повезло, когда он согласился заехать со мной к Барбаре Монро. А теперь его бедро прижималось к моему, словно горячая вафельница. То, что оба его кулака были готовы наносить удары в мою защиту, было лишь одним из многих бонусов.

Хадсон ненавязчиво разглядывал пассажиров нашего вагона, я занималась тем же. В углу сидела парочка в синих джинсах и одинаковых футболках с принтами «Рак, пошел вон!» Парочка тихо спорила. В другом углу бизнесмен в ужасном галстуке читал потрепанный томик Джона Гришэма. Все остальные выглядели такими же безобидными, но мой инстинкт, связанный с распознаванием подобного рода опасности, мог притупиться.

Я снова взялась за конверт и поняла вдруг, что часть меня размышляет, не будет ли это лицо на фото похожим на Сэди, что явно свидетельствовало о потере здравого смысла — я ведь держала Сэди на руках, когда она родилась. Пропавшая дочь Розалины была бы старше. Моего возраста.

На самом деле все обернулось разочарованием, а не драматическим откровением, как обычно показывают в фильмах.

— Барбару Монро ограбили, — сказал Хадсон, заглядывая мне через плечо. — Посмотри на этот нос. Как у Майкла Джексона.

— Она не платила за это, — сказала я, но Хадсон уже завязал разговор с испанцем средних лет, потягивающим кофе из «Старбакса». Они перешли на быстрый испанский говор, обсуждая вчерашнюю игру «Кабс».

Я смотрела на созданный компьютерной программой цветной снимок в моей руке. Настороженная женщина лет под тридцать, с короткими черными волосами и красными мелированными прядями, смотрела на меня с листа. У нее были глаза Розалины и маленький рот с поджатыми губами, который выглядел так, словно она вот-вот выплюнет: «Кто ты, мать твою?» Нос был слегка вздернут и смотрел влево, словно художник так и не решил, что с ним сделать. Она была совершенно не похожа на сияющего ангела с фонтана Розалины.

От фотографии буквально несло неестественностью, как от плохо забальзамированного трупа.

Сияющая восковая кожа. Черты лица, которые не сочетаются друг с другом. Волосы, жесткие, словно намертво схваченные лаком. И на кой черт художник добавил ей красные пряди?

Я перевернула листок и увидела пометку от Барбары, в которой говорилось, что она отдала художнику фотографию Розалины и мутный полицейский снимок того парня, который ее изнасиловал. Дрянь какая. Она подписала: «Надеюсь, это поможет!» и поставила размашистую подпись в виде сильно беременной «Б».

Программы по изменению возраста человека на фото шагнули далеко за грань тех любительских технологий, результат которых я держала в руке. С чего Барбара Монро решила, что это фото мне поможет?

Потный, невероятно крупный мужчина рядом со мной невыносимо вонял комбинацией лосьона «Олд Спайс», лука и чеснока. Его бедро залезло на мою часть синего пластикового сиденья сантиметров на пять. Я вежливо улыбнулась и вытащила первый из блокнотов Барбары.

Они оказались худшим кошмаром газетного юриста. Барбара использовала жуткий вариант стенографии, в лучшем случае загадочный: беглый почерк с завитушками и хвостиками; то короткие фразы, то просто слова, а иногда целые предложения, чаще всего с тремя восклицательными знаками. Содержимое блокнота, как и ее статьи, казалось слишком поверхностным — Барбара в основном делала пометки и задавала вопросы самой себе.

Бел. тапок дев-ки.

Розалина пьяна???

Чрн седан.

Я знала психологов, которые работали так же — строчили каракули, используя блокноты преимущественно как сборник подсказок. Но они при этом пользовались еще и диктофоном. Хотя, опять же, возможно, я слишком строго подхожу к ее работе. Я встречала пару людей с фотографической памятью и очень им завидовала, в том числе и девятилетнему аутисту, который смог описать татуировку в виде петуха на руке мужчины, который ограбил бабушку, — описать настолько четко, что присяжные вынесли приговор за десять минут.

В мешанине слов выделялось одно имя: свидетель Розалины.

Не Габриэла — Гизелла. Гизелла Руссо, имя написано на всю страницу, наискосок, рядом всего лишь одна фраза: слишком толстая для стриптиза.

И еще имя первого полицейского, прибывшего на место, — Милт Добрженецкий, с большой пометкой: СП? Проверить!!! По крайней мере в этом она была осторожна. Я попыталась расшифровать непонятные буквы рядом с его именем, приложив лист блокнота к стеклу. Поезд проносился мимо домов, которые создали калейдоскоп света и тени.

Я ткнула локтем Хадсона. Он дремал, словно всю ночь занимался со мной сексом, а не храпел девять часов кряду.

— Как думаешь, что это? — спросила я, показывая на слова. Он взял у меня блокнот, мазнул по нему взглядом и бросил мне на колени, подтверждая мою догадку.

— Тут написано «волосы в носу», — сказал он. — Что на обед?

* * *

Я вошла в номер, и внезапно меня прошило ощущение того, что мама именно сейчас испускает последний вздох. Именно сейчас, в тысяче миль от меня. Дрожащими пальцами я набрала номер больницы.

Дежурная сестра была спокойна.

Никаких изменений. Вэйд присматривает за ней.

Никаких изменений, горько подумала я.

И отшвырнула телефон с такой силой, что он отскочил от кровати и упал на пол. Детский жест, знаю, но меня переполняла злость. Жаркая, горькая злость каждый день становилась все больше, питаясь знанием того, что женщина, невидящими глазами изучающая больничный потолок, слишком долго ждала возможности рассказать мне правду.

Были ли моменты, когда слова правды хотели сорваться с ее губ? Когда мы вместе качались на качелях, глядя на звезды или облака потрясающих форм? Когда она помогала мне с генеалогическим древом для школы в шестом классе? Когда я уезжала в колледж? Мне этого не узнать.

Я услышала тихий щелчок в замке, и дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. Все произошло так быстро, что мне хватило времени лишь наполовину скрыться за тяжелой оконной шторой.

Хадсон.

Вернулся из похода к отельному автомату, добыл себе колу. Не припоминаю, чтобы давала ему ключ.

— Где охрана, мать ее? — злобно спросил он.

— Ты хоть когда-нибудь, хоть раз можешь войти тихо? — Я выскочила из-за шторы, пытаясь утихомирить сердце. — Понятия не имею, куда подевалась охрана.

— Сейчас проверим.

Он вытащил телефон.

— Агент Воринг? Хадсон Бэрд.

Даже с расстояния в четыре фута я слышала, как непрерывно щебечет женский голос.

— Ладно, — сказал наконец Хадсон. — Да. Я хочу присутствовать. Через двадцать минут. Что с номером Томми? Жаль это слышать. Ага. Согласен. Она может оставаться в номере, пока я не вернусь.

Вот эта последняя фразаменя разозлила.

— Спасибо. Скоро буду. — Он сунул телефон обратно в чехол на поясе. Я заметила, что за пояс заткнута кобура пистолета, и поняла его сегодняшний выбор — свободная футболка. В Техасе подобные сразу выдавали «заряженного» носителя.

— Появился адвокат Луи. Они пригласили меня присутствовать на втором этапе допроса. Твою охрану отозвали на стрельбу в школе. — Он вскинул руку, увидев выражение моего лица. — Сильно пострадавших нет. Что до Луи, то сейчас ты здесь в безопасности. Его поймали на месте преступления. Им достаточно добиться признания. Мне кажется, они используют попытку твоего похищения, чтобы наказать Луи за кое-что потяжелее. К примеру, семейный наркобизнес.

Он вытащил верхний ящик комода и вынул из него Библию Гедеона, синюю с золотым тиснением. В идеальном состоянии, словно ее никто никогда не открывал. С 1908 года, когда баптисты начали раскладывать эти библии в номерах отелей. Гедеон, насколько я помнила, во всем повиновался Богу. Несмотря ни на что.

— Поклянись, что останешься в номере. И что закроешься изнутри на задвижку, когда я уйду.

Крутой военный парень стоял передо мной с Библией в руках.

Просил меня.

— Поклянись на этой Библии душой Девы Марии.

Я забыла, что он ревностный католик. А он забыл, что мне нельзя доверять, даже если дело касается Библии.

Я слегка кивнула.

Он посмотрел на часы.

— Я вернусь к пяти. К тому времени нам уже обеспечат охрану в аэропорту.

Как только он вышел, я глубоко вздохнула, наслаждаясь ощущением чисто убранного номера, и напомнила себе оставить большие чаевые уставшей горничной, которую я повстречала в холле.

А потом мне представились крошечные косточки пальца, попадающие под всевидящее око сканера в аэропорту. В ванной я уложила коробочку в косметичку, надеясь, что палец затеряется в мешанине цилиндров с помадой и тушью.

Мне не терпелось выбраться из номера. Но вместо этого я открыла ноутбук, сунула в него старую флешку, которую раскопала на дне сумки, скопировала слайд-шоу и осторожно спрятала флешку в маленьком боковом отделении, закрыв его на молнию.

С куда меньшим энтузиазмом я взялась за холщовую сумку из библиотеки, в которую были небрежно засунуты сделанные вчера копии статей. Я тщательно разделила истории о похищении Адрианы Марчетти и статьи по делу об убийстве Фреда Беннета, затем разложила их в хронологическом порядке и подчеркнула маркером имена людей, чьи воспоминания можно было выудить позже. Список телефонных номеров, которые нужно узнать. Это было похоже на чистку духовки — нудная работа в сочетании с мрачным осознанием того, что результат не удержится, а если так, то зачем морочить себе голову?

Я снова села за ноутбук и ввела в поисковике «Гизелла Руссо». За пять минут нашелся некролог, датированный 1982 годом. У Гизеллы остались мать и две младшие сестры. Вместо цветов семья попросила сделать пожертвования местной католической церкви, ведущей кампанию против наркотиков. Подруга Розалины прожила всего год после похищения Адрианы.

Так и не успокоившись, я набрала в строке поиска «Эллис Айленд». Щелкнула по бесплатному сайту, прошла регистрацию и начала поиски пассажира по имени Ингрид Маргарет Анкрим, прабабушки из легенды моей мамы. Ни одного совпадения. Надо же, какой сюрприз.

Я наугад набрала Ингрид Маргарет Рот, имя, которое Джек обронил в номере отеля. И удивилась, когда получила ссылку. Я щелкнула по ней. И вот она. Ингрид Рот, шестнадцать лет, отплыла из немецкого порта в Бремене в 1892 году.

Что-то все же было правдой.

Мне пришлось побороть сильнейшее желание поговорить с Сэди и Мэдди, связаться с теми, кого я люблю. Я до сих пор не слышала от них ни слова, и это меня волновало.

Я снова посмотрела на часы. Два с половиной часа до отъезда. Мне было неудобно нарушать данное Хадсону обещание. Но вещи я уже упаковала. И была на взводе.

Мне нужно было что-то сделать.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы найти телефонный номер старомодным способом — через справочную.

И на то, чтобы убедить его встретиться со мной.

* * *

Он возвышался четкой, резкой фигурой на вершине холма, сгорбленный, как дерево, уставшее бороться с ветром. Я заметила его сразу, как только такси завернуло за угол, так что купленная у ворот карта кладбища мне не понадобилась. Моим указательным столбом стал сам старик.

Я подвинулась чуть вперед на сиденье и указала таксисту:

— Остановитесь как можно ближе к тому джентльмену.

Таксист притормозил у ближайшего каменного склепа со ржавым замком и крошащейся скульптурой пастыря, охраняющего дверь к позабытым фамильным костям.

Старик был в нескольких рядах от меня. Он не оборачивался, опустившись теперь на колени и вырывая сорняки, паутиной оплетающие могилу.

Небо казалось здесь больше. Кладбище, испещренное редкими деревьями и тысячами надгробий, тянулось во все стороны. На востоке облака сгущались, как темный дым, и таксист посоветовал мне поторопиться: по рации передали сильную грозу.

Я неуклюже выбралась, стараясь не наступать на могилы и думая о том, какую чудесную мишень для снайпера я сейчас собой представляю. Всего на миг, но совершенно всерьез мне захотелось вскинуть руки и закричать: «Да пристрели же меня!»

Чтобы все наконец закончилось.

Вместо этого я замедлила шаг, как и положено скорбящему посетителю с довольно безвкусным пластиковым венком из белых орхидей, который я купила в одном из цветочных магазинов, сгруппированных вокруг кладбища.

Венок сейчас выглядел глупо и фальшиво во всех смыслах этого слова.

Продавщица тут же определила во мне новичка и презентовала ламинированный список «Десять цветочных правил, принятых для кладбищ Чикаго», после чего проводила в помещение с искусственными растениями, ведерками и крошечными пластиковыми статуэтками Девы Марии, Иосифа и ангелов, усаженных на длинные палки. Я послушно рассматривала букеты, думая о том, что эти христианские святыни наверняка штамповались в Китае последователями буддизма.

Я отказалась от святых дев, взиравших на меня с упреком, и выбрала золотистого пластикового ангела, размышляя о том, сколько тысяч таких экземпляров медленно разлагается сейчас в земле местных кладбищ.

Теперь я жалела, что не прислушалась к первой своей мысли о единственной розе, какой бы банальной она ни была. Черт бы побрал правила кладбищ в Чикаго, запрещающие живые цветы! Моя нога просела в мягкую ямку под травой, в том месте, где десятью футами ниже лежала чья-то голова. Я вздрогнула и молча извинилась перед Питером Теодором Островским, который опочил здесь в 1912 году.

К тому времени как моя тень накрыла ее могилу, старик уже избавился от большей части травы и клевера, очистив крошечную квадратную плиту на земле.

Сьюзен Бриджет Адамс

Нашему ангелу, все еще стремящемуся вверх

3 января 1977—19 января 1980

— Ей нравилось лазать по деревьям, — сказал отец Сьюзи. Он все так же стоял на коленях, глядя вдаль, словно не осмеливаясь обернуться. — Стоило недосмотреть, и она уже сидела на вершине старого дуба на заднем дворе. Я должен был за ней проследить. Но я зашел в дом, всего на секунду.

Всего на секунду.

Однажды я консультировала убитую горем девушку, чья годовалая сестра утонула в бассейне на заднем дворе, во время вечеринки, пока все взрослые стояли вокруг, болтали и попивали вино.

Шесть месяцев назад шайеннский первоклассник погнался за своим футбольным мячом и угодил прямо под колеса курьерской фуры в тот миг, когда его мать шагнула в дом, чтобы забрать звонящий мобильник со столика в коридоре. В первый же день на ранчо он просто потребовал поднять его из инвалидного кресла в седло.

Всего на секунду, говорила мне его мать, а теперь ему до конца жизни придется шагать на протезе.

— Три месяца она пролежала в коме, — сказал мистер Адамс. — Мне кажется, так только хуже. Когда у тебя есть надежда.

Он перекрестился и с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. Я инстинктивно потянулась помочь ему. И внезапно вспомнила, что ему всего шестьдесят. Он еще не старик. Это горе высушило его.

Я не знаю, кто из нас сделал первый шаг.

Но мы стояли там, два незнакомца, крепко обнявшиеся на одиноком холме, пока не начался дождь.

Глава 23

Я пообещала таксисту пятьдесят долларов сверху за то, что он перестанет сигналить и позволит нам воспользоваться зеленым полосатым зонтом для гольфа, поселившимся в багажнике благодаря забывчивости кого-то из пассажиров.

Дождь не переставал, но, лишив таксиста удовольствия подслушать наши истории, мы с Альбертом Адамсом устроились на кованой скамье у могилы его дочери.

Было несложно уговорить его на эту встречу, несмотря на то что я была для него всего лишь незнакомым голосом в телефонной трубке, рассказывающим невозможную историю. Частично я говорила ему правду, частично лгала, сказав, что лишь недавно обнаружила, что мой номер социального страхования совпадает с номером Сьюзи из-за какой-то бюрократической ошибки. Я сказала, что хочу узнать, родная ли я своим родителям, и надеюсь, что он сможет помочь мне найти ответы на некоторые вопросы.

Он, похоже, не удивился. Сказал, что собирался сегодня на кладбище. И с радостью встретится со мной у себя дома, в пять, за обедом с одной из своих дочерей.

— Я не был здесь уже много лет, — признался он, вытирая для меня скамью носовым платком. — Все изменилось. Но боль осталась той же. Кажется, это мой последний визит сюда.

Я села рядом с ним, и мокрый ветер растрепал мои волосы, бросая их в лицо, чему я даже обрадовалась. Я не спеша заплела волосы в длинную косу и обернула вокруг головы. Хадсон всегда говорил, что эта прическа девчонки из прерий напоминала ему времена, когда он учился в католической школе. Иными словами, мне шло.

Отец Сьюзи представился, крепко пожав мне руку костистой ладонью с бумажно-тонкой кожей.

— Пожалуйста, зовите меня Эл, — попросил он.

Он настоял на том, чтобы укутать мои голые плечи своим свитером, и на том, что сам будет удерживать зонтик над нашими головами.

— Я много лет ждал этого звонка, — сказал он мне.

— Вы обо мне знали?

— Я знал, что номер Сьюзи отдали кому-то по программе защиты свидетелей. Но мне всегда хотелось подтверждения, хотелось увидеть собственными глазами, что жизнь Сьюзи продолжилась в ком-то другом.

— И вот она я. — Мне действительно было неловко. Я не стала изображать удивление, когда он упомянул о программе защиты свидетелей, но Эл, похоже, этого не заметил.

— Да, и вот вы. — Он взволнованно улыбнулся. — Мне нравится думать, что я могу увидеть по глазам душу другого человека. Ваша душа сияет.

Дождь прекратился, и он уложил зонт на землю. Открыл бумажник, распухший от множества школьных фотографий своих тринадцати внуков, чтобы я могла на них полюбоваться. Его дешевые туфли, наверняка из «Волмарта», изначально не могли похвастаться хорошей формой, а теперь еще и промокли. Он сказал, что ему нужно торопиться. Он не хотел пропустить автобус в 16:13.

Прямо на глазах он словно съежился. Дождь снова закапал, а мне так не хотелось, чтобы он подхватил воспаление легких. Пришлось настоять на том, что теперь моя очередь держать зонт. Я боялась упустить время.

И вот девочка со светлой душой решилась нажать на свидетеля.

— Прежде чем уйти… Вы не могли бы сказать, почему мне пришлось исчезнуть?

Эл прикрыл глаза, заставляя себя вернуться в тот ледяной январский день, когда он хоронил свою дочь.

Через несколько часов после похорон Сьюзи у них появился мужчина в костюме, сказал он. Просочился между соседями, которые за кухонным столом поглощали куриную запеканку и красные бисквиты.

— Он был крупным мужчиной. Властным. И ему явно было некомфортно в костюме. Кажется, он надел его лишь из уважения к смерти Сьюзи. Я подошел представиться, поблагодарить за сочувствие. Я принял его за одного из коллег моей жены.

— Но он не был ее коллегой.

— Он спросил, можем ли мы поговорить наедине. У нас был маленький дом. С тех пор мы его перестроили. А тогда мы надели пальто и вышли на заднее крыльцо, он предложил мне закурить. И рассказал, что работает в программе защиты свидетелей. Сказал, что они сожалеют об уходе Сьюзи и что время неподходящее, но правительству нужен номер ее социального страхования. Номер понадобился для другого ребенка. Его команда не хотела обращаться по прямым официальным каналам, чтобы не засветить номер. Он не говорил вслух, но я понял, что речь идет о мафии. Он действительно волновался о том, что правительственных клерков смогут подкупить.

Гром прокатился над нами, как удар басов через усилитель. Я почти не слышала его. Дождь холодными иглами колол наши бока. Я наклонила зонт, заслоняя нас от ветра, и подалась вперед.

— …Он сказал мне, что пытается спасти ребенка, который еще даже не родился. Что о ребенке знают всего несколько людей. Звучало это отчаянно и было вполне похоже на правду. Тогда нельзя было найти ни одной газеты, где не было бы статьи о продажном политике или неопознанном теле, найденном в воде. Я никогда не забуду Даниэля Сейферта, продавца стеклопластика из Бенсенвилля, который был готов свидетельствовать против мафии. Его застрелили на глазах у жены и ребенка. И Джои Клоуна они поймали всего пять лет назад. Помните это дело?

Я кивнула. Но он, похоже, не заметил.

Его лицо стало еще на оттенок бледнее. Тоненький голосок в моей голове просил меня перестать, быть любезной, отпустить его домой к обеду с дочерью.

— Я спросил его: «Почему вы пришли ко мне?» Он ответил, что я оказался нужным человеком в нужное время. Сказал, что я благородный и честный гражданин. Он знал, что я ветеран вьетнамской войны.

Эл прочистил горло.

— Мне хотелось ему поверить. Как бы я ни злился на его вмешательство… наша Сьюзи только упокоилась в могиле… Но мне нужно было какое-то оправдание. Я ведь только что убил свою дочь.

— Вы не можете винить себя… — начала я бесполезное утешение, которое никогда не использовала со своими пациентами.

Но мистер Адамс потерялся в прошлом и не слышал меня.

— Я не хотел отдавать жизнь моей дочери, но он работал, как отбойный молоток. У меня было чувство, что от моего согласия ничего не зависит, а если я откажусь, то лишь поставлю под угрозу близких.

— И вы согласились?

— Я солгал бы, если бы скрыл, что он получил согласие, когда протянул мне конверт с десятью тысячами долларов. Двадцатками. Он знал, что мы нуждаемся в деньгах. Меня уволили с работы. Моя жена была на шестом месяце беременности. И через три дня после смерти Сьюзи у нее начались кровотечения. От стресса. Врач запретил ей работать, иначе она могла бы потерять и второго ребенка.

Его дочь. Возможно, та, кто сегодня готовит ему ужин. Та, кто повесит сушиться его мокрую одежду, когда он вернется домой, и будет ругать его за то, что сидел на кладбище под дождем, заболтавшись с чужой женщиной. Хотя эту часть истории он может и утаить.

— Он сказал, что деньги мы получим только при полном содействии с моей стороны. Нам нужно было совершить пару операций. Он велел мне поговорить с женой. В ту ночь она убедила меня. Это был самый жуткий момент нашего брака. Мы спорили снова и снова, обговаривая, сможем ли позволить себе пару лишних слов на надгробии Сьюзи. Она сказала: «Нам нужно жить ради этого ребенка» и положила мою ладонь себе на живот. Мэри Элизабет толкнулась внутри. Никогда не забуду тот миг.

— И тот мужчина пришел снова? С деньгами?

— Два дня спустя я позвонил по номеру на его визитке. Он появился у нас через час, и мы обменялись конвертами. Я отдал ему все, что он хотел: свидетельство о рождении Сьюзи, ее карточку социального страхования, все документы, которые касались ее жизни. Следующие пятнадцать лет в день ее смерти нам приходили официальные конверты с наличными. Обычно пять тысяч, иногда больше. Без писем. Без объяснений. Лишние деньги не были частью сделки. Мы оба знали, что это лично от него.

— Вы помните почтовые штампы?

— Из разных мест. Из городов, о которых я даже не слышал. Однажды я позвонил по тому же номеру, чтобы поблагодарить его. Номер был отключен. Я боялся что-то выяснять. Нам платили за сохранение тайны. А мне нужно было защищать семью.

— Ваши дети знают? Или еще кто-нибудь?

Он покачал головой. Меня поражал тот факт, что человек способен держать в себе подобное столько лет. Он был хранителем секретов, как моя мать. Возможно, такие люди встречаются не так редко, как мне казалось.

— Сьюзи вчера приходила ко мне во сне, — выпалила я вдруг. — Мне кажется, она была немного другой… но это была она. И она была счастлива.

Я поерзала на скамье, прекрасно понимая, как безумно это звучит вне круга моей семьи, где в подобное верили.

Эл Адамс коснулся моей щеки, и в тот же момент ветвистая молния осветила его лицо и надгробия за ним. Я вдруг поняла, что держу над нашими головами весьма опасный громоотвод.

— Нам лучше уйти, — поспешно сказала я. — Мой таксист отвезет вас домой. Или до автобусной остановки. Как захотите. За мой счет.

— Мне нужно попрощаться, — сказал он, и я поняла.

Мы подошли к могиле Сьюзи, и мистер Адамс воткнул металлические ножки венка в размокшую землю у надгробия. Я воткнула в центр моего золотистого ангела на палочке и отошла на шаг. Не так уж плохо. Венок здесь смотрелся лучше — с каплями дождя на пластиковых листьях он выглядел почти живым. И ангел, похоже, радовался тому, что нашел работу.

Прежде чем мы высадили Эла на автобусной остановке, он открыл бумажник, набитый фотографиями внуков, и вручил мне поблекший снимок Сьюзи, малышки с каштановыми кудрями и пухлыми щечками. Моя печальная коллекция мертвых девочек нашла пополнение.

— Можете забрать и это. — Он протянул мне визитку с потрепанными краями. — Я хранил ее с того самого дня, когда повстречал его. Больше она мне не нужна.

Такси тронулось с места, и я прочитала имя на визитке.

Уильям Т. МакКлауд. Федеральный маршал. Фанат бейсбола. Владелец ранчо. Нефтяник. Отец мальчика по имени Так и двух девочек, Томми и Сэди.

* * *

Уильям Тревис МакКлауд, человек, который меня вырастил, всю жизнь носил одно и то же имя. В честь неудачливого командира битвы за Аламо.

Еще прежде, чем Техас стал именем нарицательным, коренные техасцы гордились своими корнями, и большинство из них гордится до сих пор. Однажды во время весенних каникул папа отвез меня и Сэди в Сан-Антонио и показал примерное расположение северной стены Аламо, с которой рухнул с простреленной головой его давний тезка.

Командующий Уильям Тревис, сказал нам папа, перед битвой провел мечом линию на песке. Каждому из своих людей он дал возможность переступить ее и драться с превосходящими силами или с честью отступить. Мы даже не спрашивали, как поступил бы папа. Отступление было не в его природе.

Из-за отца я привыкла делить всех людей на два типа: тех, кто спрыгнет с лодки в бурный поток, чтобы спасти тебя, и тех, кто не спрыгнет.

Такой стандарт мой папа установил в один из летних дней на озере, когда мне было лет десять. Мы целый день катались на водных лыжах и плавали с трубками, пока ветер не начал поднимать сильные волны. Мы с мамой еле вытащили Сэди из воды, чтобы папа отвел наш катер обратно в док.

Мимо пролетела моторная лодка с хохочущими подростками, обдав нас веером брызг и так подпрыгивая на белых барашках волн, что я сразу поняла — они перевернутся. И в полусотне метров от нас так и случилось.

Я еще не успела понять, что происходит, а папа прыгнул в воду гладким чистым движением, которое казалось физически невозможным для такого массивного мужчины. Мама схватила руль и велела нам достать надувные подушки, которые могли использоваться как спасательный круг. Три таких подушки ветер вырвал у меня из рук, и они бесполезными поплавками заскользили по воде. Между волн то появлялись, то пропадали две головы. Еще один подросток пытался уцепиться за перевернутую лодку. Мама подвела катер ближе и выключила мотор, чтобы нечаянно не переехать кого-нибудь.

— Веревку! — крикнул нам папа. Я бросила толстую веревку, всегда привязанную к кольцу на корме именно на такой случай, но силы моего броска едва хватило на жалкий метр. Папа огромными гребками добрался до нее и проплыл метров тридцать до подростков, которых течением уносило на опасное расстояние.

— Тяните! — закричал он. Мы, трое, начали тянуть, а папа направился к парнишке, цеплявшемуся за лодку. Мы подняли парня и девушку на борт, а папа уже плыл к нам, обхватив третьего за шею приемом водных спасателей.

— Лиза. Моя сестра… — Девушка с трудом выдохнула это, когда папа добрался до борта. Он устал от борьбы с разбушевавшимися волнами.

Девушка это заметила и лихорадочно заметалась.

— Нас было четверо! Вы должны спасти Лизу!

— Уилл… — я слышала мольбу в мамином голосе. Она хотела, чтобы он остался.

Но папа уже исчез под водой. Прошли три самые долгие минуты в моей жизни, и его голова снова вынырнула, увлекая за собой Лизу. Та была умной девочкой. Она нашла воздушный карман под перевернутой лодкой и все это время молилась. Бо́льшую часть прошедших трех минут папа в том же воздушном кармане уговаривал Лизу набраться мужества и выплыть с ним на поверхность. Каждый День благодарения мама Лизы присылала папе открытки, пока не умерла от рака. Лиза теперь работает в неонатальном отделении, спасает жизни других детей.

Я проследила за каплей дождя, оставлявшей след на окне такси. Мне так хотелось верить, что в моих венах течет героическая кровь моего папы. Вопросы о том, какую роль он сыграл в происшедшем, возникали снова и снова, но я отталкивала их. Я позволила себе полностью сосредоточиться на мамином предательстве, потому что в него было легче поверить. Но больше игнорировать вопрос о папе не удавалось.

Та ссора мамы с отцом, которую подслушала Сэди. Подозрения Джека Смита, который сказал, что я родилась под программой защиты свидетелей. Странные звонки Чарлы из тюрьмы. Сумасшедшая история Розалины. Таинственный Энтони Марчетти. Эл Адамс и визитная карточка в моей руке. Я погладила пальцем выпуклую эмблему.

Уильям Тревис МакКлауд.

Твой отец говорит, что защищает тебя.

Те же слова. Не тот отец.

Папа рисковал жизнью ради совершенно чужих ему людей. Я видела, как он это делает. И не знала, что я тоже ему чужая.

* * *

Палец миновал рентген в аэропорту без малейших осложнений, а вот с маникюрными ножничками за восемь баксов пришлось расстаться.

— Ты что-то мрачная, — заметил Хадсон, засовывая сумку с моим ноутбуком на полку над нашими сиденьями. — Ты и двух слов не произнесла после выезда из отеля. Кроме «твою мать», когда попрощалась со своими ножничками.

Я не сказала Хадсону о том, что уходила из отеля на встречу с Элом Адамсом. Хотела рассказать, но знала, что он будет в ярости. Свой же вечер Хадсон описал как пустую трату времени. Два часа он ждал, когда появится адвокат Луи, а потом тот посоветовал Луи не отвечать на бо́льшую часть вопросов.

— Я просто устала, — сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы стянуть одеяло, лежавшее на верхней полке у самой стены.

Хадсон жестом пригласил меня на место у окна, я устроилась поудобнее и закрыла глаза. Искрящаяся энтузиазмом стюардесса начала свое шоу, напомнив мне старый выпуск «Субботней ночи» с Тиной Фей. Мои мысли свободно дрейфовали.

Память — такая забавная штука.

Перспектива еще забавнее.

Теперь я знала, почему мама одевала нас как мальчишек и коротко стригла нам волосы.

Почему она назвала девочку странным именем Томми.

Почему закрашивала свою приметную седую прядь.

Почему устроила тайное убежище от грозы в нашем шкафу.

Почему любила нашего отца и вышла за него замуж.

И почему человек, которому я доверяла больше всех в мире, хранил от нас ее секреты до самого последнего вздоха.

Хадсон листал иллюстрированный спортивный журнал, а я наслаждалась видом на великолепный оранжево-золотой закат, устроивший частное шоу для всех пассажиров левого крыла самолета. Я ощутила, как что-то мягко сжимает мое колено, опустила взгляд и увидела большую ладонь Хадсона, предлагающую утешение. Я подумала о возможности признаться ему во всем, пока мы парим над землей. Но вместо этого просто накрыла его руку своей и оставила ее там.

Каждое «почему» в моем списке отдавалось болью. Нужно прекратить подсчитывать предательства, иначе я просто сойду с ума. Нужно перестать просеивать воспоминания, иначе я начну представлять себе и то, чего не было.

В колледже я изучала гражданское дело двадцатилетней девушки, которая заявила, что «восстановила» воспоминание о своем детском преподавателе музыки. Сказала, что образ того, как он стоит за ней, ладонями сжимая ее груди, пока она играет пьесу Бетховена «К Элизе», появился в ее памяти, когда она десять лет спустя принимала душ. В ходе дела всплыли истории шестнадцати молодых людей, ставших в детстве свидетелями убийства родителей.

Воспоминания об убийстве жгли как клеймо, навсегда впечатавшись в материю их мозга. И ни один из них, каким бы маленьким ни был на момент происшествия, не забыл того, что случилось. Многие до сих пор описывали ужас вплоть до мельчайших подробностей. Ужасные моменты запоминают все без исключения. К сожалению, это касается только ужасных моментов.

Насколько я понимала, проблема заключалась в том, что мне приходилось искать единственное маленькое зернышко в груде сыпучей пшеницы. Если бы только можно было развернуть самолет и отправиться в детство, я нашла бы это зерно и поняла бы, что с ним делать. Моя голова ткнулась в бесполезную самолетную подушку рядом с мужчиной, который обо мне искренне беспокоился и хотел, чтобы я была в безопасности. Но ничто не мешало липкому страху ворочаться у меня в животе. Самолет резко развернулся, и у меня возникло странное чувство, словно я сейчас выпаду в иллюминатор и окажусь в одном из крошечных бассейнов, проплывавших под нами.

Что, возможно, и к лучшему.

С каждой милей, приближавшей нас к границе Техаса, моя грудная клетка сжималась сильнее и сильнее, словно кто-то сдавливал ее в тисках.

Глава 24

Хадсон высадил меня у «Ворсингтона», явно не в духе от того, что приходится меня оставлять. Он приказал мне не выходить из номера и открывать дверь только служащим отеля.

Ему пришлось бросить клиента, чтобы помчаться ко мне в Чикаго. Он не сказал кого. Но зато завтра вечером, когда закончит задание, он будет полностью принадлежать мне.

Полностью. Мне.

Когда мы летели там, в небесах, между нами возникло то знакомое пространство, в котором витали все несказанные нами слова. К примеру, я никак не могу смириться с мыслью о том, что Хадсон был на войне и вернулся, а теперь может погибнуть здесь, из-за меня.

Так что звонок Виктору, сразу после того как за мной хлопнула дверь номера, дался легко.

Я не хотела рисковать ничьей жизнью, кроме своей.

Я больше не хотела, чтобы мной манипулировали. Ни Хадсон, ни мама, ни maddog12296.

Я хотела сменить белье и сжать в руке пистолет.

Я хотела домой.

* * *

Виктор выпустил меня у нашего почтового ящика в начале дороги. Было около полуночи, фонари системы безопасности вокруг дома мерцали сквозь ветви деревьев.

Так решил не Виктор. Я. Мне нужно было пройтись пешком, чтобы прочистить сознание. Я хотела почувствовать бездонное ночное небо над головой, увидеть, как звезды сияют рождественской гирляндой среди лета, вспомнить, как может ощущаться техасская ночь — уютным покрывалом, а не угрозой.

Примерно на полпути к дому с меня уже ведрами лил пот, а сама я жалела, что не позволила Виктору занести на крыльцо мой чемодан и рюкзак. А он ведь предлагал. И еще я заметила под ветками ближайшего к дому дерева криво припаркованную машину. Не папин пикап, у которого слегка стучало под капотом. Я оставила его в гараже, когда уезжала, решив воспользоваться такси до аэропорта. Неужели Сэди уже вернулась из Марфы? Свет в окнах не горел. Возможно, она уже спит. Но какого черта она не осталась в отеле, как я просила?

Пару минут спустя я резко остановилась. Это был не внедорожник Сэди. А маленький зеленый джип, частично загнанный на траву. Фонарь светил прямо на него, и за ветровым стеклом виднелось золотое ожерелье, свисающее с зеркала заднего вида.

Несколько дней назад этот джип был припаркован у моего пикапа в гараже.

И забит коробками и бумагами.

Тот самый, с признаками патологического собирательства.

Ни малейшей попытки спрятать джип. Никого внутри.

Я бросила на траву чемодан и рюкзак и, пригибаясь в тени, подобралась как можно ближе к машине.

Номера из Коннектикута.

Последние метры по открытой дорожке я пробежала, а затем присела у пассажирской двери и потянула на себя ручку. Закрыто.

Я застыла, задержала дыхание и прислушалась. Ни звука, не считая стрекота цикад у фонарей, и шипения, с которым некоторые из них, видимо, поджаривались. Я на четвереньках пробралась по гравию к водительской двери, отчетливо понимая, что становлюсь отличной мишенью для стрелка, который может находиться в доме или на крыльце.

Я тронула ручку. Бинго!

Открыв дверь на четверть, я проскользнула внутрь и быстро закрыла ее за собой, чтобы выключился свет. И плашмя бросилась на пассажирское сиденье. Рычаг переключения передач врезался мне в живот, под носом на полу оказались пустые обертки из «Макдональдса». Я ждала выстрела.

Его не последовало, и я потянулась к отделению для перчаток. Ничего особо полезного. Ни бумажек вроде страховки или регистрационной карты, которые подсказали бы мне имя владельца. Ни оружия. Только потрепанная инструкция по эксплуатации джипа. И миниатюрный фонарик. Я щелкнула кнопкой. Работает. Я осторожно приподняла голову. Что-то мазнуло меня по щеке, и я взвизгнула.

Чертово ожерелье. С колотящимся сердцем я выглянула наружу. Если кто-то меня и слышал, он сейчас выжидал. Я поймала пальцами медальон и развернула его к свету.

Архангел Михаил.

Покровитель полицейских.

Защитник от любых сил зла.

Возможно, мне стоило самой надеть этот медальон.

Я пробежала лучом фонарика по бумагам на заднем сиденье. Некоторые папки были тонкими, другие чуть не лопались. Я наугад вытащила одну, и вся стопка поехала вниз, на меня.

Черт. Я позволила бумагам упасть и рассыпаться по полу и заднему сиденью. Схватила пару листов по пути и посветила на них. Документ из Центра коррекции поведения в Стейтвилле. Рукописный отчет 1983 года об инциденте в душе с участием Энтони Марчетти и его сокамерника по имени Джордж Медоуз. Последний в итоге на три недели отправился в лазарет с раздробленным кадыком, но все свидетели утверждали, что виноват Медоуз, а не Марчетти.

Я просмотрела следующую страницу. Прошение Энтони Марчетти разрешить ему раз в неделю пользоваться Интернетом в библиотеке тюрьмы Стейтвилл. 8 апреля 2004 года. Разрешено, подписано. И наверняка отслежено ФБР в режиме 24/7.

Я схватила еще пару листов. Документы касались программы защиты свидетелей. Почти каждое третье слово вымарано. Мамины? Как все это очутилось у меня на пороге?

Шорох.

Я подпрыгнула и обернулась, вовремя заметив, что еще три папки поползли с верхней стопки — бумаги посыпались вниз. За ними оказался ультратонкий ноутбук, а на сиденье обнаружилась старая коробка из-под обуви. Я уронила папку и потянулась на заднее сиденье, оттопырив зад, чтобы достать коробку. Не легкая, но и не тяжелая. Снова развернувшись, я положила ее на колени, гадая, какие чудесные и ужасные вещи могут в ней храниться.

Ответы на все мои вопросы.

Сувениры серийного убийцы.

Остальные пальцы Адрианы.

Я стянула крышку. Старые аудиопленки. В некоторых катушках пленка растрепалась и спуталась. На них были наклейки с именами незнакомых людей. Интервью? Запись последних минут умирающих жертв?

Я сбросила коробку на упаковки из-под гамбургеров, панически принюхиваясь к воздуху в салоне. А затем опустила стекло и глубоко вдохнула жаркий влажный ночной воздух.

Посмотрела на входную дверь.

Будет ли полным сумасшествием идти туда в одиночку?

Я отрешенно раскрыла папку, которую уронила на пассажирское сиденье. Сверху лежало размытое от времени и движения фото, явно снятое с большого расстояния.

Что-то здесь попахивало вуайеризмом.

Возможно, дело было в том, что я узнала девушку на фото.

Это была я, в свои шестнадцать, верхом на быке.

* * *

Он сидел в папином кресле и широко улыбался, словно ситуация была совершенно нормальной.

Джек.

Меня словно прошило слабым электрическим разрядом, когда я увидела его, и тысячи вопросов молниями заметались в мозгу.

Он не был репортером в погоне за случайной историей.

Джип принадлежал ему.

И все вокруг теряло смысл.

Мне понадобилось всего полсекунды, чтобы понять, что Джек в стельку пьян. Положение его тела, восемь скомканных пивных банок на полу. Крошки от «Читос», оранжевым хвостиком спускавшиеся по груди его потной белой рубашки «Томми Хилфигер».

— Давно не виделись… — Язык у него заплетался, и слова прозвучали как «авно не виись». Последовала долгая прочувствованная отрыжка.

— Ди сюда. — Джек протянул ко мне руки.

Не то, чего я ожидала. Совсем не то.

— Я сейчас вернусь, — сказала я вежливо, словно увидеть его в папином кресле посреди ночи было совершенно обычным делом.

Мне понадобилось меньше минуты, чтобы забрать из папиного сейфа мой сорок пятый, проверить комнаты и быстро вернуться в гостиную, споткнувшись еще о три банки и мумифицированные останки пиццы с пеперони.

Джек не сдвинулся ни на дюйм.

— Это тебе зачем? — Его глаза сфокусировались на пистолете. Кажется, он был искренне удивлен.

— Это твой джип? Ты один?

— О, мой джип! Не хотел оплачивать прокат еще неделю.

— Ты один? — повторила я.

— Тока ты и я, крошка. — Его правая рука зазмеилась по сиденью.

— Ага. Вставай. И держи руки перед собой. — Я прицелилась ему в грудь.

Он с улыбкой поднялся на ноги.

— Как пр’кажете, мисс Томми.

— Господи, Джек. — Я двинула дулом в направлении его паха, отводя глаза.

— У-упс. — Он развязно засмеялся, застегнул ширинку и чуть не упал. — Кажется, у меня и прицел сбился.

— Шагай, — нетерпеливо сказала я, указывая пистолетом в сторону кухни.

Когда мы дошли, я толкнула его на стул.

И оказалась перед дилеммой. Слишком пьяным он не сможет сосредоточиться. Слишком трезвым — сможет мне угрожать. До сих пор никакой агрессии он не демонстрировал. Но для пьяных характерны мгновенные смены линии поведения.

— Положи руки на стол и держи так, чтобы я их видела. Двинешься — и я прострелю тебе голову, как тому Джеку на антенне машины.

Одной рукой я удерживала пистолет, вполглаза приглядывая за Джеком, второй открыла дверь кладовой и достала огромную банку кофе «Максвелл Хаус». Срок годности прошел пару лет назад. Мама написала его на крышке черным маркером. Чтобы не забыть. Я оторвала бумажное полотенце для фильтра и, не отмеряя, высыпала часть содержимого в кофеварку. Чем крепче, тем лучше.

Пока кофе варился, Джек уронил голову на стол. И начал храпеть.

Я налила ему полную кружку чернейшей жидкости и грохнула на стол перед ним.

Джек вскинулся. Глаза у него остекленели.

— Пей, — сказала я умеренно дружелюбным тоном. — И скажи, что это за бумаги на заднем сиденье твоего джипа?

— Дела. — Он послушно отхлебнул из чашки, скривился и сплюнул кофе через стол. — Гадость.

Я попыталась не дать моему голосу сорваться в злобный крик.

Его нужно было расспрашивать, как расстроенную Мэдди.

— Ты имеешь в виду дела, связанные с Энтони Марчетти?

— Бесполезно, — пробормотал он. — Вся эта работа. Все, что я когда-либо хотел узнать об этом сукином сыне, кроме того, что он на хрен врет. Я знаю. Я там был. Я видел. — Он встал, покачнулся, поднял кулак и ударил им по кухонному столу с такой силой, что мне действительно показалось, что старое дерево треснет.

Решив сесть обратно, Джек основательно промахнулся и рухнул задницей на кафельный пол, с такой силой, что с джинсов отлетела пуговица. Под штанами оказались боксеры от Кельвина Кляйна. Неудивительно. Как и любой другой хорошо набравшийся человек, Джек совершенно не ощущал боли.

Я осторожно присела рядом на корточки.

— Джек. Посмотри на меня. Сосредоточься. Что ты знаешь? Что ты видел?

— Хоббита. Мерзкого. И великана. Большое сердце.

Джек начал рисовать пальцем в воздухе нечто широкое из концентрических кругов.

— Вот такое.

А затем он обмяк, уронив щеку на холодный кафель с маленькой выпуклой синей птичкой. Когда-то я нашла эту птичку на дне пыльной коробки в Тихуане. Мама позволила мне выбрать место, куда ее прикрепить, когда рабочие укладывали нам пол мексиканской плиткой под старину. Сэди прилепила свою оранжевую стрекозу в углу под окном, чтобы она могла греться на солнце.

— Подушку, — приказал он. — Вот прям сюда.

Я вынула из кармана ожерелье, которое сняла в джипе с зеркала заднего вида. И пощекотала цепочкой его щеку.

— Кто ты, Джек Смит?

Он открыл глаза, быстро моргая.

— Мамино. Спасибо. — Он схватил подвеску и сжал ее в кулаке. А затем Джек Смит оживил в моей памяти все предыдущие встречи. Потому что опять вырубился.

Я перекатила его на живот и вытащила бумажник из заднего кармана джинсов. Тот самый, который пыталась достать из пластикового пакета у больничной койки. С тех пор, казалось, прошло целых два года. Дорогой бумажник, естественно. С ярлычком «Томми Хилфигер» в углу. А где же его телефон?

В бумажнике был вчерашний чек из магазина выпивки, сто шестьдесят два доллара наличными, шесть кредитных карт на имя Джека Р. Смита. И все. Во втором заднем кармане нашлись только ключи от джипа.

Ни водительских прав, ни другого удостоверения личности.

И никаких объяснений.

* * *

Ничто, ничто, ничто не имело смысла.

Джек Смит оказался вдребезги пьяной кучей на полу моей кухни. До отключки он нес какую-то ерунду, словно только что вышел из книги Дж. Р. Р. Толкина.

Я села в папино кресло в гостиной, положила на колени пистолет и набрала пароль голосовой почты на телефоне. Девять непрослушанных сообщений с тех пор, как я села в самолет в Чикаго. Я прослушала — четыре от Чарлы из тюрьмы с разными версиями «Твою мать, опять не берет», два от Лайла, который просил перезвонить при первой же возможности, одно от моего босса на Ранчо Хэло, одно от Вэйда с вопросом, куда унесло Сэди и где шастаю я. Отчаянно тыкая в кнопки, я наконец нашла, что хотела.

Услышать голос Сэди было все равно что отдышаться после того, как какой-то придурок подержал твою голову под водой.

— Привет, Томми. Все ужасно, верно? Я сейчас возвращаюсь из Марфы. Я оставила Мэдди с Нанетт. Нужно ее оттуда вытащить. Хадсон пообещал мне одного из своих сослуживцев в компаньоны на пару дней. Так или иначе, первая моя остановка будет у мамы в больнице. Люблю тебя. Увидимся.

Я смотрела на свои руки и пыталась заставить их не дрожать. Потом медленно встала и убрала устроенный Джеком кавардак: разбросанные газеты, крошки, размазанные по ковру, кусок недоеденной пиццы под диваном, нечто похожее на рвоту на полу у кресла. Джек напоминал мелкую пузатую свинью, которой моя кузина из Восточного Техаса когда-то позволила пожить в доме. Вдруг моя рука наткнулась на твердый бугор в кресле, и я нащупала холодный металл рукояти.

Пистолет Джека был заткнут между подушкой и рамой. Он тянулся к нему, когда я заставила его встать?

Я выщелкнула обойму, ссыпала патроны в карман и положила пистолет на каминную полку. И, все еще нервничая, взглянула на часы. Без десяти час.

Джек сказал, что в его машине ответа нет. И я была склонна ему поверить. Мысль о том, чтобы принести его файлы сюда и полностью их прошерстить, угнетала. Это займет несколько дней, а я останусь там же, где была.

Я вернулась на кухню и потрогала Джека носком ботинка. Все еще в отключке.

Я закатала штанину его джинсов и осторожно вытащила второй его пистолет, разрядила и сунула в холодильник.

Дверь в прачечную была закрыта.

Я никогда ее не закрывала.

Пинком я распахнула дверь и отпрыгнула. Никто оттуда не выскочил. Джек не шевельнулся.

Целясь во тьму, я включила в прачечной свет.

Никого.

Я выдохнула.

Передо мной были только карта, приколотая к стене, и запутанный черный путь, который я рисовала на ней от точки до точки.

Меня цепляли две газетные статьи: одна о выборах в городской совет в Нормане, штат Оклахома, вторая, естественно, о трагической гибели Дженнифер Куган в Идабели. Только эти две вырезки касались одного и того же штата и хронологически находились на первом и втором месте.

Решение пришло внезапно, как обычно бывает, когда ты слишком долго над чем-то думаешь и вдруг понимаешь, что главное все время было перед носом, нужно было лишь успокоиться.

Университет Оклахомы располагался в Нормане. Дженнифер Куган была его студенткой, а дома, в Идабели, подрабатывала летом. Это ведь должно было что-то значить? Изогнутая линия обозначала путь серийного убийцы? Откуда, откуда, откуда моя мать могла это знать? И как это может быть связано с Энтони Марчетти? Или с Розалиной? Или с человеком, который храпит на полу моей кухни? Или со мной?

Я зашагала к компьютеру. Тщательно просеяла все газетные архивы городов с моей карты. Я искала официальные списки пропавших в базе ФБР, просматривала адреса их проживания. Ни убийств, ни других пропавших девушек за месяц до и месяц после указанных на вырезках дат. Глава городского совета Нормана был чист как стеклышко и давно уже ушел в отставку. Его имя теперь значилось в списке старейшин Первой пресвитерианской церкви.

Время на компьютере сменилось на 3:08.

Я поднялась и снова пнула Джека, впервые заметив, что перевязи он больше не носит. Притворялся даже в этом?

— Ой, — прохрипел он, переворачиваясь, но так и не открывая глаз. Вернувшись в прачечную, я выключила компьютер, нагнулась, чтобы приподнять занавеску, и посмотрела в чернильную тьму за окном. Пустое открытое пространство.

Джек Р. Смит, похоже, был так же одержим расследованием, как и я.

Я не думала, что он окажется моим главным врагом, но сколько раз в истории человечества храбрая героиня делала подобные выводы и ошибалась?

Полчаса спустя я уже взбиралась нахолм с папиным охотничьим рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежали мой ноутбук, два комплекта нового кружевного белья, футболка, джинсы, беретта и зубная щетка.

— Мне нужна машина напрокат, — сказала я Виктору, когда он с охотой направил такси от нашего ржавого почтового ящика на главную дорогу. — Если ты сможешь найти ее в такое время, завоюешь мою пожизненную благодарность и получишь сотню долларов на чай.

* * *

— Где тебя носит?

От ярости в голосе Лайла вибрировал телефон, и это было именно то, что нужно, чтоб не заснуть. Я ехала по редкой в наши времена территории без единого «Старбакса», и глаза у меня опасно слипались от монотонности проселочных дорог, ведь я так и не поспала.

— Я в Мелиссе. Нет, подожди, Мелисса была час назад. Я в Париже. Oui, oui. — Я слабо засмеялась.

— И какого черта ты делаешь у границы с Оклахомой?

Лайла не удавалось сбить с толку ни на секунду. Не удивлюсь, если он помнит каждый город и городок на карте США, включая не только названия, но и координаты.

Париж, штат Техас, был мушиной точкой на карте и относился к тем местам, где люди вырастали, чтобы уехать. Городок начал что-то значить для мира, когда развивающаяся компания по прозводству бойлеров построила в его центре копию Эйфелевой башни, почти двадцати метров в высоту. Проезжая мимо, я заметила, что кто-то повесил на ее верхушку огромную красную ковбойскую шляпу.

— Я еду в Идабель, — тихо сказала я. — Одна.

Глубокая тишина вместо ответа звучала громче любого крика.

— Лайл? Скажи что-нибудь. Это моя жизнь, знаешь ли. И я с ума сойду, если все это будет тянуться и дальше.

Он издал свой обычный хрюк. Хорошо, плохо, индифферентно — я не могла сказать, но была уверена, что он сейчас борется с собой. Он сам всегда позволял своим репортерам совершать глупые и опасные вещи, если это могло привести к правде, и вроде не встречались мне скелеты его сотрудников, развешанные по деревьям.

Он наконец заговорил.

— Ты беседовала с родителями Дженнифер Куган?

— Я им недавно звонила. Они меня ждут. И шериф тоже. Он согласился достать дело. Очень рад был помочь. — Я помедлила. — Я сказала им, что я журналист.

— Просто замечательно, — ехидно фыркнул он. — Жду звонка, как только ты там закончишь. На самом деле я бы не отказался созваниваться каждые сутки, просто чтобы знать, что у тебя все в порядке. И мне чертовски не нравится, что ты занимаешься этим одна.

— Извини, — робко ответила я.

Когда он повесил трубку, мне стало немного легче. Я позвонила Хадсону, зная, что он не ответит, потому что всегда включает голосовую почту, находясь на задании. Я рассказала ему о Джеке, который пьяным заснул у меня на полу, о джипе с документами перед домом. Сказала, что отправилась немного покататься, и, чтобы он не волновался, добавила, что скоро вернусь. Это было как сбросить ему на телефон маленькую бомбу. И я радовалась, что меня не будет на связи, когда эта бомба взорвется.

Два часа спустя, пропустив огромный стакан «Доктора Пеппера», я остановилась у переделанного в мотель склада с красным мерцающим значком «свободные номера». Белый баннер на приземистом здании сообщал: «Сансет-мотель. Номера на ночь».

«Сансет» располагался напротив гостиницы «Чарльз Уэсли», настоящего дворца по сравнению с вышеуказанным, но парковка перед «дворцом» была полностью забита Игл Скаутами.^[607] Только в Оклахоме мотели называют в честь религиозных деятелей. Уэсли написал шесть тысяч гимнов, в том числе бабушкин любимый «Иисус Господь восстал сегодня», который она любила петь а капелла.

Схематичный сайт «Сансета», создатели которого не потрудились даже вывесить фотографии, утверждал, что свободных номеров много — и теперь я понимала почему, — а отзывы посетителей гласили: «хорошее отопление, радио, горячая вода», хотя, к несчастью, «не лучшее место для того, чтобы парковать внедорожники с лодками на прицепах».

Ряд номеров, выходивших окнами на дорогу, был окантован тоненькой полосой для парковки. Там едва хватало места для того, чтобы поставленные машины не мешали движению по трассе. Офиса видно не было.

Я с трудом втиснула машину на парковку, поискала признаки жизни, затем решила, что тут и вправду неплохо прятаться от мафии. Пули не пробьют сталь. Всю дорогу сюда я наблюдала в зеркало заднего вида, не появятся ли еще всякие Луи. Я была уверена, что он такой не один.

Я дважды посигналила, и через пару минут из здания появился тощий человек в белой футболке и джинсах. Он сунул голову в окно, обдав меня вонючим дыханием и запахом немытого тела.

— Шестьдесят долларов за ночь, наличными, — пробурчал он. Я открыла сумочку и протянула ему сто двадцать. Судя по счастливому выражению его лица, такое случалось нечасто.

— Две ночи, — сказала я. — У меня есть удо…

— Мне не нужно знать, кто вы. — Он бросил мне в окно металлический ключ. На ключе болтался кривобокий медведь, явно вручную вырезанный из кусочка сосны. Возможно, портье вырезал такие фигурки в свободное время.

— На ключе номер тридцать два, — сказал человек. — Но ваш номер пятый. После восьми не обслуживаем.

Ага.

Я проследила за тем, как он уходит в свой домик, наверняка одновременно являющийся и офисом, и жильем, затем развернулась на месте и враскачку подогнала машину к номеру пять.

Номер оказался намного приятнее менеджера: обшитая деревом комнатка родом из шестидесятых — имелся даже потертый красный телефон со старомодным диском. Мне нравился щелкающий звук, с которым этот диск поворачивался. Я подумала было снова позвонить Хадсону.

В номере пахло сыростью, но не сильно. И в нем царила приятная прохлада.

Огромная кровать давно просела под весом тысяч тел, спавших на ней до меня. На кровати раскинулось старое покрывало с мотивом из сосен и несколькими загадочными потеками, а под ним — пара подушек, которые оказались тверже камня. Заснула я мгновенно.

Глава 25

Детство Дженнифер Куган прошло в крошечной серой «коробке» на окраине города. Дом выглядел печально, словно после ее смерти из него вытекла вся жизнь. Занавески на окнах грустно обвисли по обе стороны, слегка напомнив мне плачущие глаза. Венок из увядших желтых маргариток, который нужно было выбросить еще пару лет назад, висел на входной двери, откуда отслаивалась лохмотьями старая черная краска.

Бабушка говорила, что черная дверь не выпускает демонов из дома. Или приглашает их войти, не помню точно.

Прежде чем выбраться из машины, я в сотый раз подумала о том, зачем мама хранила историю об убитой студентке из городка в двух сотнях миль от нас.

Я постучала в дверь, и мой желудок снова выразил протест по поводу завтрака, состоящего из подтаявшего «Сникерса» и банки теплой колы, которые я добыла из местного автомата.

Рыжеволосая женщина открыла дверь почти сразу, словно ждала моего стука, сжимая пальцы на ручке. Нервная, неулыбчивая.

— Вы журналист? — произнесла она с легким оклахомским акцентом.

— Я Томми, — сказала я.

Она с усилием растянула губы в некоторое подобие улыбки.

— Я мама Джен. Входите. Я собрала семью, мы все вас ждем.

Гостиная была окрашена в ядовито-желтый — явно неудачная попытка придать этой комнате радостный вид. Большинство людей делали комнатой памяти спальню покойного, Куганы же заставили всем, что принадлежало Дженнифер, крошечную гостиную — футбольные кубки, награды с конкурсов красоты, детские рисунки в рамках, даже пыльный макет вулкана со школьного научного проекта — с голубой лентой победителя.

Фотографиями Дженнифер были покрыты все стены, все столы и каминная полка. Это было ужасно — других слов у меня не нашлось бы. Некуда было отвести взгляд, чтобы не наткнуться на фото Дженнифер в детстве, или на конкурсе, или на выпускном.

Дженнифер была не просто красива, поняла я. Она была на пять шагов дальше определения «красотки». Большие зеленые глаза, мягкие рыжие кудри, спадавшие ниже плеч, постоянная искренняя улыбка. Я задумалась, какой же маленький недостаток сделал ее лишь финалисткой, а не королевой конкурса «Мисс Национальный Тинейджер».

— Прошу. Садитесь. — Мать Дженнифер указала мне на стул с высокой спинкой, составляющий комплект с диваном. На диване с рисунком из роз и винограда сидели седой мужчина с усталыми глазами и молодая женщина с абсолютно неброской внешностью. Оба выглядели так, словно в любой момент готовы были сбежать из комнаты.

— Я Лесли. Это мой муж Ричард и наша дочь Аманда. Аманда отпросилась с работы, чтобы приехать сюда. Ей было восемь, когда умерла наша Джен. — Я подсчитала. Значит, сейчас Аманде слегка за тридцать. И ей отчаянно не повезло расти в крошечном доме с призраком, который никогда ее не отпустит.

Повисла неловкая тишина, пока я рассматривала их троих, усевшихся рядышком на диване. Над их головами висело большое серебряное распятие — между двумя студийными фотографиями улыбающейся Дженнифер, позировавшей с запрокинутой головой. Снимки, похоже, были сделаны незадолго до смерти. И Дженнифер оказалась одной из немногих известных мне людей, для которых такая поза казалась естественной.

Рыжие волосы Лесли Куган, наверняка совершенно седые под краской, казались неестественными. Мой парикмахер говорил, что рыжий идет кому угодно, достаточно подобрать верный оттенок, но он не встречал Лесли Куган. Еще одна траурная дань Дженнифер? На пальце левой руки Аманды сиял крошечный бриллиант. Благодарение Богу, она все же выбралась отсюда. Гримаса Ричарда Кугана напомнила мне физиономию пациента с морфиновой ломкой.

И тем не менее я ощутила нечто похожее на надежду, повисшее в воздухе над диваном. Словно все трое ждали, что я сейчас, двадцать пять лет спустя, скажу им, что произошла ужасная ошибка и выловленный в реке труп принадлежал вовсе не Дженнифер.

— Как думаете, вы сможете найти убийцу спустя все эти годы? — спросила миссис Куган, жадно подаваясь вперед и спасая меня от необходимости придумывать вступительные слова.

— Я не могу вам этого обещать, — сказала я.

Ричард Куган окинул меня таким взглядом, словно я их очередное крупное разочарование в жизни.

— Хуже уже не будет. Наши жизни закончились много лет назад.

Не знаю, заметил ли кто-нибудь, кроме меня, как поджались в ответ на эти слова губы Аманды.

Ричард начал явно давно заученный рассказ об убийстве Дженнифер, в основном повторяя факты, найденные мной в Интернете. Но я не вмешивалась. Мне нужно было самой ощутить его боль — это было частью моего расследования. Хотя Сэди много лет говорила мне, что опасно вот так собирать в себя чужую боль.

— …Я говорила Ричарду, что ему стоит забирать ее, если она не возвращается к полуночи. Но Ричард говорил, что в Идабели ничего плохого не происходит. И мы просто шли спать. — Слезы застилали миссис Куган глаза.

— Расскажите мне про ее парня из университета. Того, который пропал. Вы его знали?

Миссис Куган вытащила из кармана платок и промокнула глаза.

— Нет, но он ей очень нравился. Они много болтали по телефону. Его звали Барри. Они встречались примерно пять месяцев. Дженнифер говорила, что он не любит фотографироваться, так что мы даже не знаем, как он выглядел. Полиция решила, что это подозрительно.

— А что насчет письма? — чуть слышно добавила Аманда.

— Ах да. — Миссис Куган поднялась и открыла ящик стола, забитый письмами и открытками. — Он все лето писал ей письма. Я нигде не могла их найти, когда их запросила полиция, — ни в ее комнате, ни в машине, но это пришло через несколько дней после ее смерти. В полиции сняли отпечатки пальцев, но ничего не нашли. Может, он пользовался перчатками. Вот оно.

Я попыталась не слишком жадно выхватить протянутый ею белый конверт, где уверенным почерком были выведены имя и адрес Дженнифер. Непохоже на судорожные каракули серийного убийцы молодых женщин. Без обратного адреса.

Я просмотрела письмо, занимавшее одну сторону блокнотного листа. Это была короткая забавная записка об одержимости хозяйки съемной квартиры своим пуделем, Королевой Анной Болейн. Ему нравится работать барменом на новом месте. Он скучает по Дженнифер.

Ни грамматических ошибок, ни орфографических. Судя по этой единственной улике, Барри мне нравился.

Я протянула письмо обратно, и миссис Куган аккуратно уложила его на место в ящик.

— Он подписал его шестью «Х» и десятью «О», — сказала она.

Я поднялась.

— Спасибо вам большое за то, что уделили мне время. Если я найду хоть что-нибудь, способное пролить свет на дело вашей дочери, я тут же сообщу.

— И это все? — По ее лицу расползлись красные пятна. — Вы ничего нам не скажете?

Аманда вскочила на ноги и потянула меня за собой, к выходу.

Я помедлила у двери и решила, что дело стоит риска.

— Последний вопрос. Кто-нибудь из вас знает Ингрид МакКлауд? Возможно, Дженнифер ее знала?

Все трое уставились на меня совершенно пустыми взглядами.

— Ингрид Митчелл? Женовьеву Рот?

Они покачали головами.

— Что ж, еще раз благодарю за встречу.

— Не за что, — саркастично протянула миссис Куган. — Вот уж действительно не за что.

Аманда вытащила меня за собой на ступени и захлопнула дверь чуть громче, чем нужно. Я мельком подумала о том, что ее родители запросто могут взяться за пистолет или бутылку водки в попытке избавиться от страданий. Статистика относительно пар, которые оставались вместе после потери ребенка, навевала депрессию.

— Я называю его «Домом Боли», — сказала Аманда, надевая пару дешевых темных очков, когда мы вышли на бетонную дорожку. Я заметила, что она аккуратно переступает все трещины. — Я подцепила это выражение у нашего школьного учителя тригонометрии. Он обычно приветствовал нас у входа в класс словами «Добро пожаловать в Дом Боли». Это у него смешно получалось. Мой терапевт считает, что у меня тоже звучит забавно. По крайней мере, это кажется ему позитивным знаком.

Я подумала о профпригодности терапевта, который вынужден был устроиться на работу в Идабели, но потом вспомнила, что городок выглядит благодатным материалом.

Наши машины были припаркованы рядом на улице перед домом. С зеркала заднего вида в канареечно-желтой «тойоте» Аманды свисала розовая кроличья лапка. Мне хотелось сказать ей, что я потеряла брата, но я не стала. Я не знала, что хуже: ее жизнь в этом жутком музее Дженнифер или мое существование в доме, из которого, напротив, стерты все воспоминания о Таке.

Аманда открыла дверцу «тойоты» и забросила внутрь свою сумочку. Все ее пальцы были на месте. Аманда была примерно того же возраста, что была бы сейчас Адриана Марчетти. Новая привычка пересчитывать пальцы всех незнакомых женщин появилась у меня еще в аэропорту Чикаго. Что ставило меня всего на ступеньку ниже Розалины на лестнице, ведущей к полному безумию.

— Я расскажу вам то, что говорила полиции, — сказала она. — Они не слушали меня, потому что я была еще ребенком. Дженнифер любила того парня, Барри. Я всегда думала, что те, кто убил Дженнифер, убили и его тоже. Просто лучше спрятали тело, чтобы его точно никто не нашел.

* * *

Я прождала сорок минут в «приемной» офиса шерифа округа МакКертейн — маленькой чудовищно захламленной комнатке, в которую втиснули старый школьный стол, микроволновку, выглядевшую старше меня, кофеварку и жужжащий холодильник с наклейкой «Для предотвращения БИОЛОГИЧЕСКОЙ УГРОЗЫ остатки обедов в пакетах и КОНТЕЙНЕРАХ ежедневно ВЫБРАСЫВАЮТСЯ в 17:00. РОВНО. БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ». Я решила, что автор явно долго подбирал цензурные слова.

Стареющие плакаты — единственная попытка оживить ослепительно белые стены — предупреждали об опасности алкоголя, травки и поездок в автомобиле с незнакомцами. Для меня эти предупреждения запоздали.

Когда шериф Джо Боб Вулси вошел, от него тут же пахнуло вулканической оклахомской жарой. Его тело подняло температуру в комнате градусов на пять.

— Простите, что заставил ждать. — Он слегка запыхался. — Перегонял скот на ранчо. От должности шерифа прибыли практически никакой.

Вот это я и люблю в коренных южанах — приветствие сопровождается таким количеством личной информации, которое из истинного янки пришлось бы тянуть часами. И еще их приветствие редко включает слово «привет».

Шериф Джо Боб, двадцать лет бессменно занимающий свою должность, оказался краснолицым здоровяком на полпути к инфаркту. Веточки капилляров на его щеках и носу кричали о вреде алкоголя куда громче развешанных постеров.

Он вытянулся передо мной — ростом около двух метров, в джинсах, потертых коричневых кожаных сапогах, потной синей клетчатой рубашке и с погнутым значком, который он явно натер в пикапе по пути сюда. Пояс с пистолетом в кобуре облегал его как вторая кожа — скорее всего, шериф и спит с ними.

Большие мозолистые руки, напомнившие мне о папе, сжимали тонкую папку, которую он запустил в мою сторону по столу, прежде чем налить себе густого кофе, тягучего, словно нефть. К пластиковому стакану он присосался, как алкоголик к бутылке.

— Я бы и вам предложил, только вы такого не переживете, — сказал он мне с улыбкой. — Вот дело Дженнифер Куган. Самое громкое местное дело, но, глядя на папку, так не подумаешь. У меня на городских пьяниц папки вдвое толще. Насколько я слышал, ребята из ФБР вцепились в дело с самого начала и всех тут жутко вымотали.

— А шериф, который работал над этим делом, еще жив? — спросила я.

— Нет. Умер пару лет назад. Почти все, кто работал по этому делу, уже в земле. Мы здесь живем трудно и мрем рано. Если рак не задушит, так жена запилит. — Он подмигнул мне, словно я никогда не слышала этой шутки. — Нет, почти все, что осталось, собрано на той паре бумажек.

Он вытер лоб грязным платком.

— Там снаружи жарче, чем на бабкиной сковородке.

Я пролистала десяток разрозненных листов в папке, надеясь, что проехала столько миль не для того, чтобы слушать местные народные поговорки. Краткий полицейский рапорт не упоминал даже о банках с кукурузой и сырным соусом. Джек сказал, что они были приклеены к ее телу, чтобы утащить его на дно. Отчет коронера был неполным. Допросы схематичными. Бесполезно.

Я помедлила и перевернула предпоследнюю страницу, вновь ощущая, что я в полном тупике.

И увидела расплывчатую копию снимка. Затем пригляделась еще раз, на всякий случай. Я взглянула на шерифа, размышляя, не решил ли он подшутить надо мной, хотя здравый смысл подсказывал мне, что это невозможно.

Логичнее было предположить, что Идабель, штат Оклахома, был просто порталом в страну Оз.

Я моргнула, но мужчины, попавшие в кадр, все так же виднелись на фото, не зная, что их снимают.

Хоббит и великан.

Великан с огромной татуировкой в виде сердца.

Глава 26

Я услышала движение за дверью, но из страны фантазий, в которую я ушла вместе с великаном и хоббитом, оно казалось далеким-далеким.

Хадсон рывком вернул меня в реальность.

Он оказался на пороге «приемной», излучая такую ядерную энергию, от которой моя температура мгновенно подскочила не меньше чем на градус. Он продолжал появляться рядом, несмотря ни на что. Он меня не подводил.

Шериф Вулси удивил меня, поднявшись со стула с быстротой и грацией ковбоя из старого фильма. Его рука легла на кобуру с «игрушкой» сорок пятого калибра.

— Мадам, мне вынуть оружие? — вежливо спросил он.

— Нет. Нет! Я его знаю. Это мой друг. Все в порядке. — Шериф не двигался, не сводя глаз с бугра на поясе Хадсона.

— У нас с ней отношения, — заявил Хадсон, раскрывая свое удостоверение.

— Кто сказал? — взвилась я, хотя в глубине души надеялась, что он это всерьез.

— Ох. — Шериф Джо Боб расслабился, словно это все объясняло, сел на стул и забросил ноги на стол. — Ну так выясняйте.

— Мы уходим. — Хадсон жестом велел мне подняться.

О, а мы правда знакомы?

— Как ты меня нашел? — спросила я, не двигаясь с места и не повышая голос. Но не сдержалась и ворчливо добавила: — Я собиралась вскоре тебе позвонить.

— Ну что ж, давай посмотрим, — начал он. — Ты арендовала машину под своим настоящим именем, расплатилась с помощью своей «MasterCard». В багажнике машины установлен GPS. А у меня достаточно обаяния, чтобы впечатлить парочку мелких агентов по сдаче машин напрокат. — Его голос звучал все более саркастично, хотя казалось, что дальше уже некуда. — И, ах да, Лайл позвонил мне и сказал, куда ты поехала. Томми, тебя нашел бы даже мой десятилетний племянник.

Хадсон всегда умел возвращать меня в реальность. Я играла в опасную игру, отправляясь сюда, но врала себе. Думала, что обманула всех возможных охотников.

Прежде чем я успела ответить, шериф Вулси перевернул свой стул спинкой ко мне и с грохотом оседлал его — техника, явно отработанная на утомивших его свидетелях. Он оказался так близко, что я отшатнулась от зубочистки в его зубах. Изо рта у него пахло табаком «Скоал» и ядовитым кофе.

— Я ее пока что не отпускал. Если не ошибаюсь, она опознала двух парней с фотографии. — Он припечатал пальцем последний лист.

Как будто я могла о них забыть. Господи!

— Вы знаете этих людей?

Зажав листок в руке, я подошла к окну, словно пытаясь рассмотреть их получше, но на самом деле стараясь потянуть время, чтобы Хадсон успокоился. Раньше я могла тянуть время минут шестнадцать, но теперь с моей стороны это было бы явным свинством. Я присмотрелась к снимку внимательнее, завороженная тем, что нашла связь, но одновременно запуталась еще сильнее. Как смерть Дженнифер Куган связать с Джеком Смитом и Энтони Марчетти?

Меньше суток назад пьяный Джек говорил мне о каком-то таинственном хоббите, о великане и о лживом чикагском гангстере, который мог оказаться моим отцом. А теперь в деле об убийстве Дженнифер Куган, в крошечном городке Оклахомы, Хоббит и Великан внезапно оказались реальностью.

В Хоббите было не больше метра росту. «Ниже среднего», если соблюдать политкорректность. Но я редко ее соблюдала, поэтому для меня он выглядел как злобный гном Чихун из «Белоснежки», с распухшим красным носом и оспинами на щеках. Генетика оказалась к нему сурова. Великан был выше на полтора метра, шире на метр, с руками толщиной с хорошее дерево и бесформенной бритой картофелиной головы.

Я отлично представляла, как от его дружеского похлопывания по спине вылечу в открытый космос. На нем были огромные джинсы, которые наверняка шили по спецзаказу, и белая футболка с «харлеем», открывавшая перекачанные руки. На левом бицепсе виднелась татуировка в виде сердца, размером приблизительно с бейсбольный мяч. Я не могла прочитать имя, которое ее огибало.

— Я их не знаю, — твердо ответила я, как только смогла перевести дыхание. И я не лгала. — Кто они?

— Чужаки, которых сняли на видео при выходе из местного бара. За пару ночей до того, как обнаружили тело Дженнифер. Их запомнили из-за внешности. Владелец бара установил на выходе камеру, чтобы отогнать торговцев наркотиками. В первый месяц просматривал все кадры, потом ему надоело. Но эту пленку он сразу же передал нам.

— А в ФБР опознали этих двоих? В газетах не упоминали об этих парнях как о подозреваемых.

— Нет. Кажется, нет. Я уже говорил, они обращались с нами как с кучкой деревенских придурков, которые не могут вытащить голову из задницы. Так что шериф оставил пару улик при себе.

Отлично, подумала я. Доказал правоту ФБР, скрыв улики, которые могли привести к раскрытию этого убийства. И поняла, что шериф Джо Боб знает это тонкое дело на удивление четко.

— Сколько вам было лет, когда это произошло? — спросила я.

— Шестнадцать. Мы тогда все напугались до усрачки. На месяц или около того закончились все наши субботние гулянки и посиделки с пивом.

На миг я ощутила панику, с которой пыталась избавиться от запаха пива и сигарет, пропитавшего любимые джинсы Сэди, чтобы бабушка во время понедельничной стирки его не засекла. Мне было знакомо запретное удовольствие вечеринок, которое растекалось по окрестным полям из кузовов наших пикапов, — дешевое пиво, подростковые страсти.

— Ее младшая сестра была той еще штучкой, пока росла. — Шериф помолчал. — Не такой красоткой, как Дженни, но все же. Я слышал, сейчас она успокоилась. С каким-то психологом из Броккен Боу. — Мои надежды по поводу Аманды оправдались. — Хотите увидеть, где они выловили Дженнифер из воды?

Сейчас он говорил, как сорокалетний, внезапно вернувшийся в свои шестнадцать.

И не было ни малейшей причины, кроме нездорового любопытства, соглашаться на его предложение. Но Хадсон молча кивнул. Его лицо ничего не выражало.

Пару минут спустя мы трое устроились, неуклюже втиснувшись, на переднем сиденье «Форда Эксплорера Эдди Бауэра» — гордости нашего шерифа. Портативная мигалка на крыше позволяла нам восемьдесят пять миль в час прямо по хайвею. Меня зажали в середине. Пахли мы все отвратительно.

Спидометр потихоньку подбирался к девяноста.

— Совершенно не в тему, но, кажется, вы не репортер, — сказал мне шериф.

— Нет. — Правое колесо попало в выбоину, и шериф крутанул руль, не притормаживая и не сводя с меня глаз. — Но у меня законные причины находиться здесь.

— Все так говорят. Вы скоро покинете город?

— Да. Скоро. Очень, очень скоро.

— Тогда, думаю, мне можно не узнавать о законности вашего интереса. — Он нажал на газ.

Похоже, таков был традиционный подход к делу всех официальных структур Идабели. Мачизм и полный пофигизм.

Пару минут спустя шериф припарковал машину на обочине, прямо перед старым мостом, который нависал над медленной грязной рекой. Оступаясь на разбитых пивных бутылках, мы спустились по раскисшей тропинке и спутанной траве до самой воды. Я помнила, что труп Дженнифер обнаружили двое мальчишек, собравшихся порыбачить.

— Детей отсюда не выгонишь, разве что пост поставить. Ее призрак их так и манит. Футболисты заставляют новичков проходить здесь посвящение, спиритические сеансы творят, прощаются с девственностью или на спор идут — что угодно.

Ну да, подумала я, отмахиваясь от комаров, те, кому хватит глупости терять невинность на месте убийства, столкнутся впоследствии с вполне объяснимыми «неподъемными» трудностями.

На тропинку ушло пять минут, и все это время моя нервозность росла. Белая футболка промокла от пота и липла к груди. Леопардовые сандалии на пробковой подошве так извозились в грязи, что наверняка теперь пополнят коллекцию моих новых вещей из «Нордстрома», которые я оставляю в отельных мусорных баках. Колючки пробирались под джинсы и жалили мне лодыжки.

Я вышла на полянку и от внезапного необъяснимого страха вцепилась в ладонь Хадсона. К моему удивлению, он не отстранился.

Кто-то поставил маленький белый крест у самой кромки воды. Почти сгоревшая кремовая свеча опрокинулась, заливая его восковыми слезами. Обертки от конфет, пустые банки из-под диетической колы да пара разбитых бутылок из-под текилы довершали пейзаж. Также я увидела использованные кондомы и грязные пурпурные стринги на берегу.

И почти сразу же попросилась уйти.

* * *

Мы с Хадсоном молча делили помятые хот-доги и мягкую сморщенную картошку фри в крошечной пластиковой кабинке «Вurger Barn», преобразованной из химчистки в самом центре Идабели. Стоило, наверное, принять во внимание факт, что слово «Вurger» подростки, вооружившись баллончиком краски, исправили на «Вooger».^[608] По крайней мере, нам хватило ума не заказывать блюдо дня в виде жареной картошки с халапеньо.

Я наконец задала отложенный вопрос.

— Ты… видел Джека?

— Когда мой друг туда добрался, джипа уже не было, — кратко ответил он.

И больше ничего не сказал. Хотя, я уверена, знал он намного больше. Это же Хадсон, легенда.

Стараясь использовать как можно меньше слов, мы определили ответ на самый щекотливый вопрос — ночевать в мотеле до отъезда нам придется вместе. Мы остановились у «Волмарта» по дороге, чтобы я могла купить себе пижаму. Варианты моего размера были покрыты либо уточками, либо крошечными пирожными, либо портретами Бритни Спирс. Я выбрала пирожные.

Когда мы перешагнули порог номера, я сразу заявила, что иду в душ. Что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине.

Каждая молекула в номере была заряжена мощной комбинацией злости, дешевого освежителя воздуха с ароматом сосны и сексуального напряжения. Хадсон меня игнорировал. Он щелкал пультом от телевизора, пытаясь найти хоть один работающий канал. Пока я копалась в рюкзаке в поисках чистого белья, он накрутил на рожки антенны фольгу, и на экране стало возможным различить Дайану Сойер. Или это был Брайан Вильямс?

Я сдернула футболку. Мой пистолет вслед за ней выскочил на пол.

Но Хадсона это ничуть не обеспокоило. Он просто поднял его и протянул мне рукоятью вперед.

— Я раньше любил смотреть, как ты сшибаешь с забора жестянки «Миллер Лайт» с двадцати пяти метров, — сказал он.

— С тридцати пяти, — поправила я. — И стреляла я с лошади на скаку.

— Мне кажется, я не смогу снова пройти через это, Томми. — Голос у него был уставшим, не злым. Хадсон опустился на край кровати, и глаза у него подозрительно блестели. — Я думал, что в этот раз у нас получится, но ошибался. Когда вернемся, я попрошу товарища присмотреть за тобой в этом деле. Он задолжал мне услугу. И работает почти не хуже меня.

Я просто стояла, ошеломленная, и чувствовала отвратительную тяжесть в животе, не в силах поверить, что он всерьез.

— Что значит «снова»? — промямлила я. — Ты сказал, что не сможешь «снова»…

— Этот наш тяни-толкай. Я ведь, кажется, с самого начала чертовски ясно показал свои намерения, но ты все равно поступила по-своему. На этот раз тебя могли убить. Ты давай, иди в душ. — Он лег на спину и закрыл глаза.

— Я хочу знать, почему мы, по-твоему, расстались?

Он открыл глаза и внимательно на меня посмотрел.

— Частично потому, что ты была еще слишком юной. Частично потому, что я был придурком. Но основная причина в том, что мне никогда не сравниться с твоим отцом.

Я оглянулась в поисках того, чем можно в него запустить, но выбор был ограничен. Подушки были слишком мягкими, а ночники прикрутили к столикам. Я вышла и грохнула за собой дверью ванной.

Раздеваясь и входя под шумную струю воды, я ждала возможности выплакаться, чтобы Хадсон меня не услышал. И понимала, что долго не выдержу.

Душевая кабина оказалась размером с вертикально поставленный гроб. Все силы ушли на сосредоточенные попытки помыться, уклоняясь от чуждых форм жизни, которые росли из черных пятен на стенах. Заплесневелая душевая занавеска то и дело касалась кожи, как мокрый собачий нос. Душ чертовски не вовремя окатил меня кипятком, чтобы тут же добавить ледяную струю на спину. Я тихонько вскрикнула. По крайней мере мне казалось, что тихонько.

Но не прошло и трех секунд, как за занавеской проступила темная фигура. Я завопила.

И ванная взорвалась потоком громких ругательств. Хадсон снова ко мне вломился. К счастью, мохнатая от плесени пластиковая занавеска закрывала меня от него. Пока он не рванул ее в сторону.

Я сжалась, закрываясь радужной мочалкой, и молча показала на душевую насадку. Он не сдержался и рассмеялся. А я так любила его смех.

Он задвинул занавеску обратно, и я услышала, как он бормочет то ли «оклахомская версия “Психо”»,^[609] то ли «господи, она психичка», выходя из ванной. Я решила уточнить позже.

Душ прекратил плеваться, поливая меня почти ледяной водой, и я потянулась за полотенцем. Из приоткрытой двери тянуло кондиционированным воздухом, и мое тело покрылось мурашками. Я дрожала даже в пижаме, и мне понадобилось целых полчаса, чтобы высушить волосы и расчесать их, превращая в мягкую гриву, в которую Хадсон так любил зарываться лицом.

Тяни-толкай.

Я уставилась на свое отражение в мутном зеркале. Тонкий красивый нос, четко очерченные скулы, жемчужная кожа без расширенных пор и проблем, при которых требуется регулярный автозагар, зеленые глаза, изогнутые брови. И страх. Я видела страх.

Из ванной я вышла, когда на часах уже тикал десятый час. Все лампы были выключены, остался лишь маленький ночник, полумесяцем освещавший мою половину кровати. Я говорю мою, потому что на второй половине вытянулся Хадсон. Рыцарского предложения спать на полу не последовало. Он лежал, накрывшись одеялом с сосновым узором, и его спина говорила мне о многом.

Дверная цепочка была на месте, хрупкий некрашеный сосновый стул, единственный в номере, подпирал ручку двери. Конструкция не добавила мне уверенности в том, что удержит решительного посетителя, зато в случае чего у нас появлялось время вытащить оружие или залечь на пол. Я вынула пистолет из рюкзака и как можно тише уложила его возле ночника, борясь с воображением, которое показывало, как притаившееся снаружи зло превращается в клубы дыма и просачивается к нам сквозь щели в полу. Воображение намекало, что пули нам не помогут.

Я посмотрела на неподвижного Хадсона. Я знала, что этот гад не спит. И улеглась рядом с ним, оставив между нашими телами фут сексуального напряжения. А затем развернулась лицом к стене, и тени на сосновых досках сложились в чудовищное лицо. А может, он правда спит. Господи, что это у меня на шее — коричневый паук-отшельник? Кажется, я видела в душе его паутину. Я хлопнула себя по шее, что было огромной глупостью по отношению к легендарному пауку, чей яд прожигает дырку в человеческой плоти.

— М-да, кажется, шея не входит в десятку твоих эрогенных зон, — сказал Хадсон. — Меня обманули в восьмом классе, зачитав статейку из сестренкиного «Космо». — Его палец продолжил скользить по моей шее, что отзывалось дрожью во всем теле. — Повернись, — сказал он, притягивая меня за плечо. — Не стоит засыпать, когда злишься.

Кондиционер над окном тарахтел, как трактор. Мое тело, все еще холодное, рядом с Хадсоном согревалось. Он не надел футболку, и мои руки скользили по гладким мышцам его спины. Я не рискнула проверить, что на нем надето или не надето ниже пояса.

Простые объятия на съемной кровати в Идабели, на старых тканых простынях, были самым безопасным местом за все мои последние дни. А то и годы.

А затем он наконец потянулся поцеловать меня, и я забыла обо всем на свете. Я словно плыла по бесконечной реке. Мы отстранились, чтобы отдышаться, и он поднял мой подбородок и нежно поцеловал меня в лоб.

— Спокойной ночи, — мягко сказал Хадсон и повернулся, на этот раз спиной к стене, оставив меня лежать без капли сна, с пульсацией во всем теле и мыслями о том, что я опять все испортила.

Тяни-толкай.

* * *

Я проснулась от вибрации мобильного телефона, ползущего по столику, словно гигантский таракан.

Звонил Лайл, и «недовольный» было бы слишком мягким словом для попыток описать его состояние. Я не позвонила ему, хоть и обещала.

— Подожди, — прошептала я, закрывая пальцем крошечный динамик, чтобы не разбудить Хадсона, который спал как бревно, все так же развернувшись ко мне. Я обернулась одеялом и устроилась в углу комнаты, подтянув колени к груди. В паре дюймов от меня по стене прополз настоящий паук. Но в тот момент Лайл казался страшнее.

Как только он закончил меня отчитывать, я извинилась, поворчала на приезд Хадсона, пожаловалась на мрачные привычки четы Куган, на уверенность Аманды в том, что парня Дженнифер убил тот же маньяк, на испоганенный мемориал Дженнифер, на Хоббита и Великана в качестве возможных подозреваемых и на таинственную связь этой парочки с Джеком, который напился у меня в доме. В бледных лучах рассвета, пробиравшихся в комнату сквозь грязное окно с видом на парковку, все рассказанное казалось абсурдным.

— Я должен сказать тебе кое-что по поводу Джека Смита, — произнес Лайл, когда я закончила. — Мой друг из «Техас Мансли» вернулся. Он никогда не слышал о Джеке Смите, поэтому начал копать. Наш практикант из службы техподдержки за взятку займется голосовой почтой и имейлами для Смита. Парень из Принстона. Что-то да значит.

Принстон. Предполагаемая альма-матер Джека.

— Томми, держись подальше от этого парня. И серьезно подумай насчет того, чтобы взять Сэди и Мэдди и уехать куда-нибудь. Следующим шагом должно стать обращение в полицию.

— Я поговорю с Хадсоном, — уклончиво отозвалась я.

— Хорошо. И еще одно. Ты не читала о Барбаре Монро?

Я сонно покопалась в памяти. Барбара Монро, в девичестве Барбара Турман, звезда журналистики. Казалось, прошли годы с тех пор, как я говорила с ней о похищении Адрианы.

— Кто-то вломился в ее дом. «Чикаго Трибьюн» сегодня утром выдала об этом статью.

— Что случилось?

— На домашней странице «Трибьюн» ей отведена центральная полоса. Могли бы обойтись краткой сводкой, но спасенный пес откусил кусок от нападавшего и стал героем дня. Читатели обожают такие вещи. — Последние слова прозвучали почти с раздражением.

— Лайл, давай я тебе перезвоню. Нет, правда, обещаю. — Я отключилась раньше, чем он смог снова на меня заорать.

Ноутбук остался в рюкзаке. Я вытащила его, открыла, села, скрестив ноги на кровати, а живой дышащий холмик под одеялом даже не шелохнулся. Беспроводной Интернет сработал сразу — истинное чудо, дарованное мотелем «Чарльз Уэсли», что через дорогу.

СПАСЕННАЯ СОБАКА СПАСАЕТ В ОТВЕТ, кричал заголовок, а под ним улыбался знакомый черный пес в широком белом ошейнике и со свежей нашлепкой пластыря на глазу. Статья, опубликованная два часа и тридцать три минуты назад, уже набрала четыреста тысяч триста сорок два посещения.

Фотограф «Трибьюн» героически старался показать Крикета с лучшей стороны, без парши и струпьев. Позавчера ночью мужчина в глухой лыжной маске пробрался в дом Монро, явно ожидая, что там никого не будет. Но одна из дочерей Барбары осталась дома. Она услышала шум и вышла из спальни, где выполняла домашнее задание. Преступник схватил ее, и Крикет взбесился, бросаясь на дверь кухни, пока не снес ее с петель. Пес оторвал от преступника кусок мяса, который сейчас тестировали на ДНК.

Я пролистала страницу ниже, быстро проглядывая остаток статьи. Глаз Крикета был поврежден. Он мог потерять зрение. Полиция считала происшествие случайной попыткой ограбления.

Статья заканчивалась печальной историей болезни Крикета и жестокого обращения со стороны предыдущего владельца, а затем спасения Обществом борьбы за права животных, что сопровождалось адресами и телефонами трех главных приютов Чикаго.

Крикету повезло. И благодаря ему сотни людей поспешат на уикэнд в приюты, спасая от смерти сотни других собак. К несчастью, треть вернет спасенных пару недель спустя, решив, что милые пушистые морды не стоят постоянной уборки какашек, прогулок и сгрызенных вещей.

Я ткнула в экран телефона.

— Лайл?

— Я уже спал.

— Я же сказала, что перезвоню.

Он саркастически хрюкнул.

— Ты считаешь, что к Барбаре ворвались из-за меня? Они что-то искали?

— Возможно. Я снова пролистал фотографии с места убийства Беннетов. Мы так и не смогли отследить отправителя. Ты можешь сейчас запустить слайд-шоу в той дыре, в которой сидишь?

Я нерешительно ткнула по иконке. Мне очень не хотелось снова разглядывать кровавые подробности.

— Получилось, Томми? Ты там?

— Да. На оба вопроса.

— Мой источник отправил факсом отчет с места преступления и отчеты коронеров по всем шести жертвам. И вот что удивительно: женщину из ФБР и Фреда Беннета не застрелили. Женщину ударили по голове и задушили. Отца забили, цитирую «узким свинцовым объектом, предположительно, трубой».

— Почему этого не было в отчетах?

— По словам моего друга, причина смерти была вымарана из отчетов до того, как они просочились в прессу. Откапывать настоящие пришлось долго и трудно.

— Кто твой друг?

Лайл продолжал, словно меня не услышав:

— Это не может быть работой одного человека. Ты присмотрись к фотографиям. Фред Беннет ушел не быстро и не тихо. Его жена и дети выпрыгнули бы в окно, пока он дрался. Нападающих было как минимум двое. Мне кажется, что один убил агента ФБР, когда та загружала белье в стиральную машину. Затем он вышел из прачечной на кухню, к отцу. Остаток семьи в другом конце дома в это же время убил кто-то другой.

— Детей и мать застрелили из полуавтоматического зигзауэра. — Эту деталь я запомнила еще по вырезкам из «Чикаго Трибьюн». — Пистолет бросили там же.

— Насколько я знаю, это правда, — сказал Лайл. — Но у нас три разных способа убийства. И психопатические качества налицо. Как в фильме братьев Коэнов. Триллер какой-то.

Я не понимала, почему это важно. Какая разница, был ли у Марчетти помощник?

— Это не в стиле Марчетти, — твердо заявил Лайл, явно почувствовав мой настрой. — В его послужном списке никогда не было женщин и детей. Это убийство было неэффективным. Грязным. Не в его стиле. Слишком низко для Марчетти.

— Хватит его хвалить, — мягко сказала я. — Но спасибо.

Я только сейчас поняла. Лайл считал Энтони Марчетти моим отцом. И старался по возможности примирить меня с этим фактом.

После разговора я уставилась на фотографию залитой кровью кухни. Фред Беннет готовил ужин для своих детей. Пытался сделать их кочевую жизнь в корпоративных квартирах немного лучше? Или притворялся, что все они отправились навстречу приключениям? Не говорил им правды?

Пластиковые миски с мультяшными рисунками стояли в ряд на кухонной стойке. Рядом три нетронутых стакана, доверху наполненные соком. Попкорн был разбросан буквально везде. На полу, на стойке, некоторые зернышки окрасились красным, как лампочки рождественской гирлянды. Белые шкафчики залиты кровью.

Картина Джексона Поллока.

Фильм братьев Коэнов.

Я тихо назвала имена детей.

Алиса. Роберт. Джо.

Дыхание стало поверхностным, грудь сдавило от ужаса.

Сосредоточься. Не поддавайся.

Я подтянула колени ближе, уставилась на рисованные пирожные, сбегавшие по штанинам.

Розовая глазурь, разноцветная присыпка.

Представь себе что-то хорошее.

Вкус клубничной глазури, и заваленный подарками стол, и улетающий шарик.

Задушена на холодной плитке грязного пола.

Весь кислород внезапно исчез из воздуха, словно кто-то закрыл заслонку.

А потом пустота.

Двадцать минут спустя я пришла в себя, дрожа на холодном полу ванной.

Глава 27

На следующее утро за хрустящую стодолларовую банкноту Хадсон уговорил портье из мотеля «Чарльз Уэсли» вернуть мою прокатную машину обратно вконтору в Дюранте, чтобы мы могли вместе вернуться домой на его фирменном черном «Форде F-350», последней модели с новейшей системой GPS, подключенной к неведомому количеству спутников над нашими головами.

Навигатор был собран на заказ, его огромный экран был встроен в приборную панель с таким количеством кнопок и лампочек, что я не могла не задуматься, на что еще способен этот автомобиль. Стрелять лазерами и готовить хот-доги? Хадсон сказал мне, что тонированные окна пуленепробиваемы, а кузов машины обшит изнутри броней. Хадсон заполучил эту модель на время, через месяц ее должны были направить в Афганистан. Как только мы выехали за черту Идабели, я закрыла глаза и устроилась в углу пассажирского сиденья с подушкой, которую нашла под брезентом в кузове рядом со встроенным сейфом для оружия и аптечкой.

Но у Хадсона были другие идеи. Например, поговорить.

— Ты узнала тех двоих на фото в кабинете шерифа. — Это был не вопрос.

— Не совсем. Джек о них говорил. По крайней мере мне так кажется.

— Джек.

— Да, Джек. Перед тем как отключиться в моей кухне на полу, он бормотал что-то о хоббите и великане. И о том, что Энтони Марчетти большой лжец. Люди на фото просто подошли под описание.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулась в дом.

Я старалась игнорировать его злость.

— Перед домом был припаркован джип. Полный документов. В основном о Марчетти. Но я нашла и свое фото в одной из папок, фото времен соревнований. Джек был слишком пьян, чтобы это объяснить. А ты уехал.

— И ты пошла одна.

— Кажется, ты не понимаешь.

— Судя по твоим словам, я постоянно чего-то не понимаю.

Он сунул шнур айпода в гнездо зарядки, заткнул уши наушниками и сосредоточился на дороге. Я вдруг поняла, что мы не слишком хорошо сработались. Я забилась подальше в угол и снова закрыла глаза.

Почти тут же из глубин моего рюкзака завопил телефон. На четвертом сигнале я его выудила. Скрытый номер.

— Алло? — с надеждой спросила я. Я не выключала телефон, потому что не хотела пропустить звонок от Сэди. Хадсон настаивал на выключении, потому что сигнал могут отследить.

— Я думала, тебя там урыли! В смысле, убили! — Я крепко прижала телефон к уху, чтобы Хадсон не услышал воплей Чарлы. Волновалась я зря: его айпод был поставлен на такую громкость, что я сама слышала из его наушников Джонни Кэша.

— Нет, — сказала я Чарле. — Не урыли.

Пока еще нет.

— Это срочно. Срочно. Твой папаша хочет, чтобы ты пришла к нему завтра в часы посещения. Мой адвокат звонил сказать, что анонимный жертвователь хочет отдать на мою защиту десять тысяч баксов, если я соглашусь помочь. А если ты не придешь, у меня будут большие проблемы.

Когда это я стала ответственной за судьбу этой писклявой преступницы, которая занесла меня в список быстрого набора номеров?

Я постаралась говорить спокойно.

— Этого не будет.

— Чего? Проблем? Да я дофига уверена, что будут, если ты не появишься.

— Я не приеду. — Мой тон не давал ей возможности спорить. Мне было плевать, что там собирается говорить Энтони Марчетти, я никогда не поверю ни единому его слову. Я посмотрела на Хадсона. Его голова покачивалась в такт музыке, взгляд был прикован к дороге.

— Я должна тебе передать, что тебе повезло в Чикаго, — пропищала Чарла. — Что в следующий раз может не повезти.

— Это угроза?

— Нет. Это предполагательно факт. — Я ненавидела слово предполагательно, у меня от него зубы сводило. Техасское слово-паразит, которое использовала четверть населения штата. И в словаре его наверняка печатали на пару строк ниже слова отвергательно, придуманного Сарой Пэйлин.^[610]

— Ты меня слышишь? Он говорит, чтоб я сказала тебе, что они все время за тобой следят, но ты их не видишь. Говорит никому не доверять.

— Я это слышала и поняла еще в прошлый раз.

Я не могла не обернуться через плечо в зеркало заднего вида. Летние пожелтевшие травы колыхались по обе стороны черного шоссе, пустого, если не считать ржавого зеленого пикапа, который пытался нас обогнать. Я пожалела, что не за рулем. Ни за что не пропустила бы это старье.

Но пришлось вернуться к Чарле.

— Они тебе угрожают?

— Ты меня не слушаешь, что ли? Блин. Охранник, который со мной связался, неплохой. Приносит мне всякое. Ну, коробку шоколадок там, лосьон «Dove», после которого загар смотрится как родной, никто не догадается, что фальшивый. Люди просто говорят, что ты выглядишь здоровой.

Я устала и попыталась вернуть ее к теме.

— Ты знаешь, что, если возьмешь у них деньги, потом от них не отделаешься. Ты никогда не думала, почему Марчетти тебя выбрал? Потому что охрана считает тебя внушаемой. И я наверняка не последнее задание, которое они заставят тебя выполнять.

— Ууууууугууууу, — легкомысленно протянула она. — Не знаю, что там значит эта внушаемость. Но вот идет охранник. Я не хочу тебя пугать или типа того. Ты мне сейчас как любимая троюродная сестра, и я думаю, что на апелляции ты сможешь дать мне хорошую характеристику. Но я должна передать тебе еще одну вещь.

Я услышала приглушенные голоса, и Чарла снова заговорила в трубку.

— Ты сейчас в десяти милях езды от Мелиссы, штат Техас. Скорость примерно сорок пять миль в час. Почему так медленно? — Она мечтательно вздохнула. — Интересно, кто эта Мелисса. Наверное, красотка. Натуральная блондинка. Она должна была быть красоткой, иначе папочка не называл бы в ее честь целый город. Жаль, что мой папаша в честь меня ничего не назвал. Он был сраным брехливым алкоголиком.

Звук движения, а за ним гудки.

* * *

— Кто это был? — спросил Хадсон через десять минут после окончания разговора.

Я не знала, с чего начать. Наверное, с правды.

— Чарла Поласки.

— Женщина, которая ждет казни за то, что отстрелила мужу член в душевой средней школы? — Кажется, все мое окружение было ходячей Википедией по криминальной информации.

— Она самая. На данный момент сидит в одной тюрьме с Энтони Марчетти. Ее сделали связисткой. Она звонит мне. Насколько я поняла, Марчетти подкупил охрану, чтобы добраться до нее. — Я помедлила. — В нашей машине маячок. Или же те ребята за нами работают на них, потому что она только что назвала мне наше местонахождение.

— Или они отследили нас по сигналу твоего долбаного телефона, который ты не выключила, хотя я вежливо тебя попросил.

— Тоже возможно.

— Сколько раз она звонила?

— Три за последнюю неделю, не считая тех десяти, когда я не брала трубку. — В моем исполнении звучало вполне логично, что убийца из Техаса и легенда преступного мира Чикаго вдруг дружно сосредоточились на мне как на центральном магните. — Чарла говорит, что Марчетти хочет меня увидеть, завтра, в часы посещений.

Я заметила выражение его лица. И оно покраснело. На пятерку по шкале извержения вулканов.

— Я пойду, — напряженно ответил он. — Ты нет.

— Мне кажется, ей нужна защита. — Я не стала напоминать Хадсону, что вчера ночью он обещал порвать со мной. — Возможно, ее стоит перевести в другую тюрьму. И еще…

— У меня просто нет слов, чтобы объяснить, насколько я на тебя злюсь.

— Она предупредила меня никому не доверять.

— Черт, да для этого и ее не нужно. Ты уже много лет никому вокруг не доверяешь.

— Хадсон…

— Просто заткнись и выключи телефон, — сказал он, следя за пикапом, который плелся за нами. — Мне нужно подумать.

* * *

Когда я была маленькой, я представляла, как Бог просовывает палец между облаками и рисует в пыли на земле дороги, проводит линии и петли, круги и зигзаги, чтобы мы могли поехать куда угодно, а потом обязательно вернуться обратно домой.

Чего я не могла представить, так это ужасной гибели Така на одной из этих дорог, в то время, как я спокойно спала на любимых простынях с пони. Такер уехал, а я даже не попрощалась, и маленькая девочка в моей душе до сих пор не простила Бога за то, что не вернул Така домой.

Я никогда не знала Рокси Мартин при жизни, но после аварии в безлунную ночь в Вайоминге, через двадцать два года после смерти Така, она стала причиной моих панических атак, которые засели где-то глубоко внутри.

Я была всего в сотне ярдов от Рокси, когда ее душа покинула тело на дне обрыва. Я ощутила связь с ней, словно ее душа попыталась меня утешить, прежде чем отлетела. Иногда мне казалось, что она до сих пор посещает меня, прозрачная, как воздушное платье, в котором она была. Такер тоже приходил, но его энергия была густой и мощной, как воздух перед грозой.

Через неделю после смерти Рокси я стала тщательно изучать ее жизнь. Я будто во сне дрейфовала по Хэло, хваталась за каждую статью о расследовании и аварии, буквально заучивала некрологи. Она была лучшим связующим игроком школьной волейбольной команды; подрабатывала в «Бургер Кинг»; ее мать, которая воспитывала девочку без отца, была ее лучшей подругой. Обычная и необычная, как большинство из нас.

Я пришла на ее похороны, несмотря на то что была ей совершенно чужой, несмотря на страх, который загораживал мне путь, надвигаясь, как страховочный поручень на американских горках.

Я, конечно же, знала, чем зацепила меня Рокси, я знала, что моя краткая одержимость растет из подавленного горя от потери брата, который погиб точно так же — подростком, в свой личный праздник.

Но моя общая фиксация на смерти была намного сложнее и многограннее. Психотерапевт в моей голове говорил: причина в том, что меня оставили одну с закрытым гробом Така. Оставили одну, и я заглянула внутрь.

Не знаю, почему я задумалась о смерти посреди техасского Нигде, когда мимо проносились золотые от жаркого солнца поля и рядом ощущалась молчаливая поддержка Хадсона.

Бабушка назвала бы это предчувствием.

Стоило мне положить палец на кнопку выключения телефона, как он завибрировал.

Скрытый номер. Пожалуйста, только не Чарла.

Одно нажатие кнопки — и мой мир снова вынесло из зоны комфорта.

Голос Сэди. Всего два слова, которых я ожидала меньше всего.

— Мама умерла.

* * *

Следующий двадцать один час был мешаниной слез, злости, отрицания и утомительной похоронной рутины.

Я выяснила, что Хадсон и в самом деле был невероятно хорошим гонщиком. Его команда в Афганистане передвигалась на «контролируемой» скорости сотня миль в час. Каждый день — так они снижали риск попадания в засаду. Включив мигалку и догнав стрелу спидометра до красных девяноста, Хадсон согнал все остальные машины на обочины, как послушный ряд рабочих муравьев. Он остановился только у больницы, где мы с Сэди, опустошенные, выслушали какого-то придурка в костюме, который явно слишком часто говорил подобное, но до сих пор сохранил способность изображать сочувствие. Я почти поверила.

Хотим ли мы оставить маму до утра в комфортном больничном морге (перевод: на холодном стальном столе, под простыней) или мы уже выбрали похоронное бюро?

Он толкнул к нам по столешнице форму разрешения. В подобных случаях больницы могут производить вскрытие, особенно если причина смерти неясна. Не могли бы мы подписать? Больница заплатит, конечно же, но придется подождать примерно месяц, пока не придут результаты. Я попыталась избавиться от навязчивого образа студентов-медиков, которые копаются в нашей маме и отпускают грязные шуточки, чтобы не воспринимать всей жути такого обучения.

— Это не сериал, где все дела расследуют за сорок пять минут, — сказал администратор. Наверное, он произносил эту фразу не реже пяти раз в неделю.

Моя голова пульсировала от боли в такт лампам дневного света. Я присмотрелась к табличке с именем. «Мартин Ван Бурен, старший консультант по вопросам посмертия». Наверняка название этой глупой должности не один день обсуждали и утверждали.

Мистер Ван Бурен был явно из тех детишек, которых в младшей школе редко зовут играть, и с тех пор для него мало что изменилось. Его темный костюм висел мешком на тонком скелете без признаков мышечной ткани. Пушистые рыжие волосы клочьями обрамляли плешь. Он носил тонированные очки в проволочной оправе. Обручального кольца не было. Грубый анализ, но мне нужна была мишень для выхода моей злости.

— Как это произошло? — спросила я так резко, что он подпрыгнул. — У кого был доступ в палату? К ее капельнице?

Моя ярость отскочила обратно. Можно было догадаться и не палить по мистеру Ван Бурену, чьи дипломы на стенах свидетельствовали о пятнадцати годах успешного консультирования невменяемых, убитых горем родственников вроде меня.

Он отточенным жестом поправил свой полиэстровый галстук с цветным букетом воздушных шариков.

— Мадам, об этом вам нужно поговорить с руководством больницы. До сих пор не выявлено вины или небрежности со стороны персонала. Ее врач считает, что причиной смерти стал инсульт вследствие долговременного приема лекарств. Вскрытие — всего лишь стандартная процедура.

Сэди положила руку мне на колено. «Томми… давай на минуточку выйдем в холл».

— Не делай этого, пожалуйста, — взмолилась она, когда мы вышли за дверь. В тридцати футах от нас Хадсон и два его приятеля-охранника стояли, как гладиаторы, полукругом оцепив заплаканную Мэдди. Наша кузина Нанетт час назад привезла ее сюда из Марфы.

— Мама умерла, Томми. Давай похороним ее мирно. Пусть она уйдет с хорошей кармой.

— Хорошей кармой? — Я уставилась на нее, не в силах поверить. — Тут дело не в карме. Тут дело в правде. Убили ее или нет. — Последнюю часть я старалась произносить тихо, но Мэдди уловила тон и уткнулась лицом в грудь своему защитнику. Парню с дурацким именем Бэт, с которым мы познакомились только сегодня.

Я не могла остановиться, резкие слова слишком просто слетали с губ.

— Почему ты принимаешь подобное как судьбу? — А затем, с отвращением, которое удивило меня саму: — Пора бы повзрослеть, Сэди.

Краем глаза я видела, как Хадсон уводит Мэдди и остальных по коридору, подальше от места моего взрыва. Хорошее решение, поскольку Сэди не замедлила выпустить в ответ ядовитые стрелы. Она всегда была умелым стрелком.

— Ты что, шутишь? Посмотри на себя, Томми. Ты спасаешь детей. Но и пальцем не шевельнешь, чтобы спасти себя саму. Твоя личная жизнь — океан отрицания. Возможно, пока у тебя еще нет пристрастия к алкоголю, но если ты будешь продолжать вот так, то через десять лет сопьешься. А постоянные отношения? Да и мои, если уж на то пошло!

Я попыталась ответить, но для Сэди это была только разминка.

— Ты действительно только сейчас поняла, что детство у нас было странным? Что мама была в депрессии. Что папа хотел брака получше, чем тот, что вышел. Что мы жили в состоянии паранойи. Сколько ты можешь назвать бабушек, которые запирают внучек в багажник машины, а затем учат выбивать задние фары и, лежа в темноте, высовывать руки в дыру и махать, как белым флагом? Вспомни, как папа учил нас садиться в машину со стороны пассажира, если рядом с водительской дверью парковался чужой фургон? Меры предосторожности, чтобы плохие парни нас не похитили.

Ее голос начал дрожать.

— Я сама учу этому Мэдди, но он-то говорил нам, что это игра. Игра!

Тонкий белый крест у нее на лбу, обычно невидимый, налился красным. Предупредительный знак для всех, кто хорошо знал мою сестру. Шрам остался с тех пор, как Сэди отказалась пристегиваться в машине, возвращаясь с урока танцев. Как только мама нажала на газ, перед нами выехала другая машина, и Сэди ударилась о приборную доску.

Когда Сэди вернулась домой с розовым шариком и аккуратным крестиком швов на лбу, бабушка сказала, что это знак, которым Бог собственноручно отметил Сэди, увидев в ней дар. Мама тогда не показывалась весь остаток вечера.

Мистер Ван Бурен высунул голову в коридор.

— Леди? Мы закрываемся в пять. Пора принимать решение.

Я тяжело сглотнула. Злилась я не на него, а совершенно на другого человека. Та, с кем я больше всего на свете хотела поговорить, та, кто мог пролить свет на темные островки моей жизни, ушла навсегда. Я больше не могу жить с надеждой, что появится новое лекарство, и мечтать о том, как мама вдруг резко придет в себя.

Музыки больше не будет.

— Мы готовы, — сказала я Ван Бурену.

Сэди удивленно приподняла брови. Лицо у нее было бледным, с алыми пятнами.

— Ты права, — тихо сказала я, сжимая ее руку. — Ты совершенно права. Нам нужно попрощаться с мамой. Я брошу это дело. Передам его полиции.

Я даже не знала, лгу я ей или нет.

Мы с Сэди переживали и худшие ссоры, но в детстве, когда кипели подростковые гормоны, все, сказанное в запале, забывалось уже к утру. Однако я не могла рассчитывать на это теперь. Я ни в чем не была уверена, кроме того, что не могу потерять сейчас еще и Сэди.

Глава 28

Я сидела в одиночестве на качелях, устроенных на веранде ранчо, и пыталась успокоиться, слушая мягкий звон тарелок, которые мыли вручную. Три моих школьных подруги по волейбольной команде, которых я почти не видела за последние десять лет, поддерживали легкий разговор о своих детях — слова вылетали из кухонного окна, кружились над выгоревшим газоном и терялись в ярком летнем закате.

Они приходили каждое утро, все три прошедших дня, и каждый раз не с пустыми руками. Одна из них даже заплатила могильщику — завезла деньги, которые я ей дала, в старый деревянный дом за дорогой, где Рональд «Джиппи» Джиллеспи жил со своей матерью с тех пор, как бросил обучение в высшей школе Пондера. Мать Джиппи, женщина с лошадиным лицом и страстью к цветастым платьям, завела сына в полный финансовый тупик. Она никогда не прекращала играть в онлайн-покер, а стучать в ее дверь нужно было не меньше пяти минут, только потом она решала открыть. Глупейшая система, но в Пондере она работала.

Ингрид МакКлауд была известна и в маленьких городках вокруг Пондера, так что гостей у нас все прибывало. Она давала уроки игры на пианино. Она одалживала деньги тем, кто оказался в сложном положении. Они с папой владели огромным куском земли.

Лайл впервые на моей памяти надел рубашку с воротничком.

Вэйд мелькал повсюду, в сапогах и древнем пиджаке с ковбойскими лацканами, занимался тысячей разных дел, например, организовывал тех, кто должен был нести гроб. Милые старые леди гладили нас по рукам и говорили, что похороны прошли «довольно мило. Лонни Харбин сотворил чудо с маминой прической, а ведь у нее и так были красивые волосы».

Сплетничали, конечно, но старательно прятались при этом по углам. Как им было не сплетничать? К тому моменту все в городе уже слышали жуткие сказки о последних днях мамы, а Первая баптистская церковь Пондера буквально постелила красную дорожку для зевак, надеясь набрать себе новую паству.

В.А. Мастерс, мамин советник на протяжении тридцати лет, устроил себе отгул и произнес над гробом прощальную речь в церкви, забитой народом до самых стропил. Такое количество людей я видела здесь только на Рождество, когда выключали свет и у каждого в руках мерцала одинокая свеча.

Надгробная речь В.А. заставила меня плакать и смеяться, но позже я не могла вспомнить ни единого ее слова. Он закончил цитатой из поэмы Эмили Дикинсон, которую мама любила, и только его мягкий протяжный говор помог мне смириться с болью этих стихов.

Прошлой ночью Хадсон пришел проститься, одевшись в чудесный черный костюм. Современный рыцарь. Он сказал мне, что санитарки клянутся Богом, что, кроме медицинского персонала, к маме никто не входил.

— Мои ребята работают над делом, — сказал он мне, понизив голос. — Связались с источниками в ФБР. Ищут Смита. Пытаются разобраться… закончится ли все это… после смерти твоей мамы.

Я только кивнула и продолжила пожимать чужие руки, выполняя обязанности хозяйки как можно дальше от гроба. Чтобы не видеть маминого лица, похожего на белую маску. Я пыталась подчинить электрическое напряжение от присутствия Хадсона горю, отупению и исполнению долга.

А теперь я смотрела со своего насеста на оранжевый горизонт, заливавший чудными красками наши земли. И слушала, как на кухне одна из подруг делится рецептом картофельной запеканки.

Солнце скользнуло прочь, заканчивая этот отвратительный день.

А моя память вернулась в прошлое. К другому сияющему гробу.

* * *

Когда я вернулась в дом, в нем оставались лишь немногие опоздавшие, в основном незнакомые друг с другом, бродившие по гостиной на той грани сумерек, когда еще никому не пришло в голову включить свет.

Несмотря на невротичного отца, кузен Бобби вырос достойным, трудолюбивым и ответственным водителем грузовика. У него было двое детей и милая жена, которая привезла горшочек с цыпленком и вермишелью, удерживая его на коленях все полтора часа пути по неровной грунтовке.

— Бобби, милый, нам скоро нужно домой, детей пора укладывать спать, — сказала она, собирая грязные одноразовые тарелки и стаканчики, разбросанные по комнате.

Когда Бобби Вайт только появился на горизонте во главе своего маленького парада, мне понадобилось несколько секунд, чтобы его узнать. Мы давно не поддерживали связи — с тех пор как он переехал в городок на девяносто миль восточнее.

— Твоя мама всегда хорошо ко мне относилась, — сказал он, комкая ковбойскую шляпу, после того как поклонился гробу. — Первые несколько месяцев она писала мне каждый месяц, как по часам, и присылала по десять долларов. Я собирал их на перчатку, которой пользовался потом годами, и даже выиграл с ней национальный чемпионат. Она всегда приносила мне удачу. Она была единственной, кто меня постоянно хвалил.

Он улыбнулся.

— Я знаю, что был противным…

Он переступил с ноги на ногу, явно собираясь с силами, чтобы продолжить. Его физическая неуклюжесть в тот момент вернула мои мысли к самому впечатляющему спортивному стилю, который я когда-либо видела — когда Бобби бежал по полям. Бабушка сказала нам с Сэди, что он старается обогнать своих демонов.

— Она была лучше всех, кого я знаю, — продолжал он, так же неуклюже хлопая меня по плечу. — Когда-то она даже прочитала мне лекцию по поводу папы и его поведения. Сказала, что я могу или позволить ему сломать меня, или стать сильнее. Сказала, что папа гордится мной больше всех на свете, просто не может позволить себе это показать.

Я внезапно вспомнила испуганного и униженного мальчика на бейсбольном поле, на которого орал человек, больше всех обязанный его поддержать. Я подавила эмоции, так как была не готова к тому, что Бобби Вайт пробьет сегодня мою броню и доберется до сердца, когда все остальные не смогли.

— А твой сын занимается спортом? — спросила я, вытирая глаза. — Я бы хотела как-нибудь прийти на его игру.

— Не-а, — он покачал головой. — Я его не заставляю. Ему нравится рисовать. И у него здорово получается.

Я вспомнила эти слова, когда увидела Бобби, заснувшего на нашей старой кушетке, и его младшего сына Нэйта, задремавшего у папы на животе с раскинутыми руками и приоткрытым ртом, словно на земле не существовало более безопасного места.

Сам Бобби вздрагивал всякий раз, когда его отец входил в комнату.

— Вот. — Сэди вернула меня к реальности. — Выпей. — Она прикоснулась к моей голой руке запотевшим стаканом с холодной колой. — Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок.

Сэди указала рукой куда-то мне за спину, на дверь.

— Там какой-то человек хочет тебя увидеть. Говорит, что работал у нас на ранчо с папой и мамой. Я его не помню. — Она помахала рукой и улыбнулась группе, которая топала к выходу, а затем снова обернулась ко мне. — После того как все разойдутся, В.А. хочет отдать нам что-то по маминому завещанию. Говорит, что это сюрприз. Словно нам мало других сюрпризов.

Она закатила глаза и глотнула вина из пластикового стаканчика. Вино она наливала из волшебного источника — ящика «Каберне» на кухонной стойке, кем-то анонимно оставленного вчера на крыльце рядом с тремя блоками «Будвайзера». Обычное для Пондера выражение симпатии.

— Где Мэдди? — спросила я.

— Вернулась к нам, пытается победить Бэта в шахматы. — Бэт, друг Хадсона, который был в больнице. Человек с пистолетом.

— Как думаешь, после смерти мамы вся эта дрянь прекратится? — спросила у меня Сэди.

— Возможно. — Я уставилась на человека, который уверенно зашагал к нам. Темный костюм. Официальный.

— Это он. Тот, кто сказал, что работал на папу. Сложно представить, как он мог пачкать тут руки. Приятного разговора. — Сэди нырнула обратно в толпу.

Я не сразу его узнала. Он стал старше, отяжелел, рельефные мускулы скрылись под слоем жира за годы сидячей работы.

Федеральный маршал Энджел Мартинез, бывший агент программы по защите свидетелей.

«Мигрант-работник», который защищал маму в то далекое лето. Который довольно откровенно флиртовал со мной, когда папы не было рядом. Моя давняя любовь.

Еще один лжец.

Он искренне протянул мне руку.

— Томми, ты, наверное, меня не помнишь…

— Помню, — перебила я. — Трефовый валет. Предательство.

— Что?

— О тебе рассказали бабушкины карты. — Я знала, что мои слова кажутся ему бредом, но мне было все равно. — Ты лгал мне. Вы все мне лгали. И я хочу услышать почему. Прямо сейчас.

Мой голос сорвался, и Сэди резко обернулась с противоположной стороны комнаты.

— Я здесь не по работе, — сказал Мартинез. — Я пришел выразить соболезнования.

— Скажи почему, — повторила я, стряхивая с локтя его руку.

— Томми, не стоит поднимать эту тему. Пусть все уйдет вслед за твоей мамой. Я и сам не знаю полной картины. Меня просто отправили сюда на задание.

— И тебе много лет назад так понравилась моя мама, что сегодня ты решил явиться на похороны, — мой голос буквально сочился сарказмом.

— Да. А также из уважения к твоему дедушке, который меня учил.

Я открыла рот, а затем закрыла, услышав бабушкино предупреждение.

Трефовый валет.

— Ты знаешь больше, чем говоришь, — я постаралась не повышать голос. — Мне не кажется, что моя семья в безопасности. Твои маршалы могут предложить защиту?

— Прости. Я там больше не работаю.

— Значит, нет.

— Но и повода нет …

— …тебе и дальше здесь оставаться, — закончила я. — Убирайтесь, агент Мартинез.

* * *

Я сидела, полностью опустошенная, на одном из наших кожаных кресел, развернутых к камину. Гостиная, в которой раньше проходили вечеринки по поводу наших дней рождения и Рождества, казалась безжизненной, словно лишенной души.

Сэди зажигала керосиновую лампу на каминной полке, а В.А. в это время готовил в соседней комнате бумаги. Затем она налила нам три бокала «Мерло» из хорошей бутылки, которую для нас припрятал кто-то из работавших сегодня на кухне.

Огонь притягивал мой взгляд.

В огне я видела лицо Така.

Я сама была виновата.

Я притворилась больной, чтобы сбежать в тот день из школы.

Из-за моей лжи мама с бабушкой взяли меня с собой в похоронное бюро, где нужно было подписать карточки с заказами цветов и венков. Я сидела в углу, скрестив ноги, обо мне все забыли. Гроб был закрыт и должен был таким оставаться.

Когда они вышли из комнаты без меня, я поднялась и погладила рукой кленовый гроб. И в тот же миг поняла, что Так не умер. Что все это одна большая ошибка.

И я должна это доказать.

Я изо всех сил толкнула верхнюю половину крышки. Она не поддалась. Я упрямо зарылась каблуками в ковер и попыталась снова. С четвертой попытки мне удалось приподнять крышку на шесть дюймов, прежде чем сорвались пальцы. Крышка рухнула на место с оглушительным грохотом, мама и бабушка прибежали на шум. Бабушка сказала, что только чудо Господне спасло мои маленькие пальцы от переломов.

В гробу я увидела слой ткани из моей мечты.

Реки белого газа были обернуты вокруг головы Така, превратив его в мумию, сглаживая, закрывая ожоги. В его левой руке была зажата бейсболка. Он был в любимой бейсбольной куртке, красной с золотом. Я знала, что на спине этой куртки, прижатой к белому атласу, была нарисована черная цифра «9».

Мама с бабушкой вытащили меня из похоронного бюро, а я кричала, что он не может дышать.

Что Так не может дышать.

— Томми.

Слава Богу, голос Сэди всегда возвращал меня в реальность.

Я перевела взгляд с огонька лампы на мою сестру. Она жестом указала на В.А., который раскладывал документы на дубовом кофейном столике. Я должна была вернуть Така обратно в его черный гроб.

Я рассеянно подумала, правда ли, что В.А. сам застрелил гремучих змей, чьи кожи пошли на пошив его брифкейса, и правда ли, что много лет назад мы ели этих гадких рептилий на его легендарных «змеиных» барбекю. Мясо было похоже на жесткую курятину.

— Во-первых, каждой из вас ваша мама оставила по письму, — сказал он официальным тоном, совсем на него не похожим. — Я получил их уже запечатанными. Советую вам прочитать их в одиночестве, когда у вас появится свободное время.

Он протянул каждой из нас по большому конверту цвета ванили. На конвертах были написаны наши имена. Томми Энн. Сэди Луиза. Нетронутые восковые печати на клапанах. Мне вспомнилось розовое письмо Розалины — листок бумаги, с которого начались все проблемы.

— Во-вторых, я хотел бы кратко ознакомить вас с пунктами завещания. Выражусь прямо. Вы, девочки, получаете ранчо и всю землю до последнего дюйма — примерно пять тысяч акров, а также права на нефть и газ на большей части земель. Вдобавок вам завещаны сорок миллионов долларов в ценных бумагах.

Он подождал секунду, чтобы информация дошла, но ни я, ни Сэди никогда особо не беспокоились о деньгах, мы просто знали, что они есть. Папа прямо говорил нам о наследии и о том, что ждет от нас умения управлять деньгами. Меньше трат, больше прибыли.

В.А., человек, который защищал убийц, нервно постучал пальцами по подлокотнику кресла.

Начинается, подумала я.

— Деньги из инвестиционного портфеля разделены на три части. Одна треть завещана Сэди, одна треть Томми. Оставшаяся треть отправляется в трастовый фонд, который будет разделен между двумя неназванными наследниками.

— Я не понимаю. — Сэди смотрела на него с замешательством. Я молчала.

— Я тоже ни черта не понимаю. — В.А. достал сигару из кармана, развернул и позволил себе расслабиться после рассказанных новостей. — Ваши мама и папа создали запутанный финансовый лабиринт, консультируясь с финансовым аналитиком из Нью-Йорка. Меня они в это не посвятили. — Он щелкнул серебряной зажигалкой. — Я не говорю, что мы не сможем расколоть этот код. Я говорю лишь о том, что они этого не хотели.

Три идеальных кольца дыма повисли в воздухе между нами — фокус, который развлекал нас в детстве.

— Впрочем, однажды она проговорилась. Уже в поздние годы, когда началась деменция. Намекнула, что наследниками являются дети. Которым еще нет восемнадцати.

— Это интересно, — пробормотала я. Да уходи уже, кричала я мысленно.

— Однажды я спросил ее, если она так хочет сохранить все это в секрете, почему бы не передать деньги до смерти, так, чтобы вы, девочки, этого не узнали, — продолжил В.А. — Она сказала, что это будет обманом. И что вы не станете беспокоиться о деньгах.

Я рассмеялась, и вымученные звуки повисли в комнате, где когда-то царила мамина музыка.

В одном ты была права, мама. Дело совсем не в деньгах.

Несколько часов назад, когда они опускали ее гроб в красноватую песчаную почву, я почти начала ее прощать.

Это было ошибкой.

Глава 29

Пока В.А. пытался оживить свой старый белый «кадиллак», Сэди задула керосиновую лампу и мы понесли на кухню грязные винные бокалы. На кухне было лучше. Знакомая лампа над раковиной встретила нас приветливым мягким светом. Сама кухня была вымыта и приведена в идеальный порядок, влажные полотенца висели на старой маминой сушилке, на длинном столе выстроились накрытые фольгой печенья и недоеденные куски торта.

— Ух ты, — сказала Сэди, заглядывая в холодильник, набитый фруктовыми салатами и запеканками. — Отвези меня домой, давай разберемся с этим завтра. Или вообще никогда.

Десять минут спустя я высадила Сэди перед трейлером, вооружив ее куском шоколадного торта и щедрой порцией домашних макарон с сыром, — мы следовали довольно четким инструкциям, которые Мэдди отправила нам эсэмэской.

Хадсон возник на крыльце под лампой, как только я начала отъезжать, его галстук был развязан и болтался на шее, строгая рубашка помялась, пуговицы были расстегнуты. Он улыбался. Так вот куда он исчез. Присматривал за Мэдди.

Я подождала его, не заглушая мотор.

— Перелезай, — сказал он, открывая мою дверь и бросая пиджак на заднее сиденье. — Я поведу. Мой пикап остался у амбара.

Мне тут же захотелось возразить — моя привычная реакция на Хадсона. Я хотела спросить, зачем он оставил машину возле амбара, но вместо этого молча пересела.

— Ты простишь меня? — немного погодя спросила я, глядя прямо перед собой, на колеи грунтовой дороги, убегавшие вперед в свете фар.

— Возможно.

Я весь день почти не плакала. Не плакала вот так. С постыдными истерическими всхлипами. Хадсон загнал машину на обочину и обнял меня, позволяя выплакать горе, страх и жуткое количество соплей.

— Ее больше нет, а я не знаю, кто я, — всхлипывала я.

Хадсон отстранился и поднял мой подбородок.

— Я знаю, кто ты. Ты вот этот шрам. — Он коснулся моего запястья. — И вот этот. — Он погладил волосы на моем виске. — Ты добрая. Красивая. Смелая. Ты спасаешь детей.

Объятия превратились в нечто примитивно-чувственное, и пропало все, кроме ощущений, скольжения рук и губ, которого нам обоим было мало.

— Подожди, — хрипло сказал он. Снял машину с тормоза и нажал на газ, но я не могла перестать прикасаться к нему, а он не мог перестать меня целовать, и машина виляла, подпрыгивала, металась, пока он не свернул на одну из примятых тракторами тропинок, ведущих к пруду.

Если нас в темноте ожидают какие-то хищники, то и черт с ними.

Если я умру на руках Хадсона, не получив ответов, затерявшись в полях моего детства, то и черт со мной.

Так всегда бывало, стоило мне отпустить контроль и отдать себя Хадсону. Каждая клеточка мозга внезапно пьянела. И я словно оказывалась на краю обрыва в надежде, что падать будет не слишком больно, но в то же время была уверена на все сто, что будет еще больнее.

До пруда мы проехали только треть пути, а потом Хадсон загнал наш пикап под уклоном на поле и поставил его на ручник. Прижал меня к спинке сиденья, и я по опыту поняла, что ничего хорошего не получится.

— Ох, — сказал он, спиной упираясь в руль. — Я разучился. В пикапах.

— Последнее мог бы не добавлять. — На секунду я задумалась обо всех тех женщинах, с которыми он занимался любовью после того, как я его отпустила. О том, был ли он с ними таким же яростным, быстрым, жадным и до боли открытым.

Мое черное траурное платье задралось до талии, горячие руки Хадсона уверенно стянули с меня трусики и бросили их на пол. Я была занята своей частью работы — расстегивала его брюки и тянула его за новую рубашку, пока пуговицы не защелкали по приборной панели. Отступать было уже некуда.

Хадсон остановился только для того, чтобы пинком открыть дверь и впустить в салон густой жаркий запах нашей земли и призраков моего прошлого. Я поерзала под ним.

— Так лучше?

— Намного лучше. — Хадсон наклонился и убрал с моего лица волосы, взмокшие от пота и слез.

— Я много слышал о девчонках МакКлауд. Кажется, пришла пора спросить, не хочешь ли ты, чтобы я остановился?

— Заткнись, — ответила я, и все плохое на некоторое время перестало существовать.

* * *

— Кто остался в доме? — спросил Хадсон, останавливаясь на дорожке.

Я подняла голову с его плеча — сонная, довольная, готовая рухнуть в постель.

В окнах темной гостиной мерцал странный призрачный свет. Мерцал в размеренном ритме с одинаковыми промежутками, словно проблесковый маячок.

Свет, тьма.

Свет, тьма.

— Никого, — ответила я. — Все давно ушли.

— Оставайся здесь, — грубо сказал он, и я кивнула, слушая, как колотится сердце.

Хадсон был на полпути к дому. Он входил в новую зону, куда мне хода не было.

Я вытащила ключи из замка зажигания и распахнула дверь, придержав ее, чтобы не хлопнула.

— Подожди, — громко прошептала я, бросаясь бегом по дорожке.

— Вот этот. — Я выудила из связки потускневший ключ с надписью «Лучшая в мире тетя».

Хадсон махнул рукой, задвигая меня за спину, и одним плавным движением повернул ключ в замке и открыл дверь. Затем сделал три осторожных шага внутрь.

— Какого черта? — пробормотал он. Я скользнула следом.

Пистолет Хадсона был нацелен на неподвижную фигуру, осевшую в папином кресле. На полу лежали два пейзажа в рамках. Войдя, мы оказались помехой жуткому слайд-шоу, которое проектор транслировал на стену за нашими спинами. Огромные размытые изображения заливали нашу одежду и лица жутковатым свечением.

Я на двадцать жизней вперед насмотрелась фотографий с места убийства Фреда Беннета и его семьи.

Серая дымка размазалась по моему черному платью и по руке. Часть изображения на стене.

Лицо маленькой мертвой девочки, или кукла, или обивка дивана. Я попыталась смахнуть проекцию, как жуткое насекомое, от которого надо избавиться. Глаза лихорадочно искали проектор. Им оказался поставленный на стопку книг ноутбук.

Я двинулась через комнату, подальше от стены. Человек в кресле дернул рукой, покачивая пустую бутылку. Мертвые не шевелятся. Второй рукой он указал на фотографию на стене. На окровавленную кухонную стойку.

— Назад, Томми, — сказал Хадсон. — Быстро.

— Это Джек, — тихо сказала я, подходя к креслу.

Оружия видно не было. Я опустилась рядом на корточки. Что-то с ним было жутко не так.

— Джек, это мой друг Хадсон. Он не причинит тебе вреда. Давай выключим это и поговорим. — Никакого ответа. Я встряхнула его за плечо, и Хадсон тут же оказался на три шага ближе, прицелившись Джеку в голову.

Джек выглядел гораздо хуже, чем в прошлый раз. От него несло кислятиной. Подбородок зарос щетиной. Волосы, обычно ухоженные, выглядели маслянистыми и спутанными.

— Сколько ты видишь стаканов? — спросил Джек. Казалось, его нисколько не волновало, выстрелит Хадсон или нет.

Я обернулась против своей воли.

— Три.

— Хорошая девочка, — пробормотал Джек. — Умная девочка.

Бутылка в его руке оказалась из-под минеральной воды — того типа, на который немыслимо задирают цены. Не виски.

Не пьян.

Джек щелкнул пультом, демонстрируя нам торнадо изображений. Остановил картинку детской ванной. Влажные полотенца на полу, крышечка от зубной пасты, горка грязного белья в углу.

Он снова нажал кнопку. Изображения растворялись друг в друге.

— Вот оно, — сказал Джек.

В кухонную раковину словно плеснули краской из банки. Кровь Фреда Беннета. Его тело осело на полу.

Джека не интересовали ни тело, ни кровь. Он остановил слайд-шоу и увеличил изображение холодильника и шкафчика над ним.

Одна дверца была приоткрыта.

Джек заковылял к стене, Хадсон держал его на мушке. Тень Джека размазывала проекцию, дата с календаря на холодильнике странной татуировкой темнела у него на лбу.

— Видишь маленькую белую кляксу вон там, в шкафу? Это моя нога.

Я не сразу поняла, о чем он. Все дети Беннета были убиты. Разве нет?

Я двинулась к Джеку, а он заковылял ко мне, схватил меня за волосы и дохнул мне в лицо сильным запахом виски.

— Ш-ш-ш-ш, — сказал он, и глаза у него были пустыми. Он прижал палец к губам, второй рукой притягивая меня за волосы. Щетина с его подбородка колола мне щеку.

— Притворись мертвой. Слышишь меня?

Я не ответила, и он потянул сильнее.

— Мой брат сказал мне так сделать. Велел притвориться мертвым, когда в окне появился Хоббит. Он спас меня. — Лицо Джека сморщилось.

— Хадсон, все в порядке, — сказала я. — Опусти пистолет. Я разберусь.

— Пожалуйста, не злись, — попросил Джек. — Он стрелял в нас. Моя няня не просыпалась. Мне нужно было найти папу. А когда папа меня увидел, он засунул меня в шкаф. «Ш-ш-ш, — сказал он. — Не открывай дверь». А я не мог. Я боялся темноты. Я видел, как Великан идет из гостиной с большой палкой в руке. Я думал, папа победит. Ведь хорошие парни побеждают.

Трое детей. Двое погибли. Один выжил. Дверца шкафа была приоткрыта на три дюйма, не на один, не на два. А это значило, что Джек видел убийство своего отца, и это воспоминание прокручивалось в его голове снова и снова, как кровавая видеоигра.

Часть меня жутко злилась на стоявшего передо мной мужчину. Но сейчас он не был мужчиной. Рядом со мной стоял перепуганный ребенок.

— Хоббит был у окна. — Джек уставился на занавески в комнате, его рот приоткрылся, а на лице застыла гримаса полного ужаса. У Мэдди в детстве бывало такое лицо, за миг до того, как иголка шприца протыкала кожу.

Я называла это молчаливым криком.

Тишиной перед жутким ревом.

И когда он разревелся, я не знала, что рухнет первым — сам Джек или наш дом.

Жди, убеждала я себя. Не мешай. Ему нужно выпустить все это наружу.

Прошло меньше минуты, а Джек уже просто тихо плакал.

Я перевела дыхание.

— Джек, ты в моей гостиной. Ты в безопасности. Все плохие вещи произошли уже много лет назад. Хоббит больше не может тебе навредить.

Он с подозрением покосился на окно.

— Он где-то там. Ты врешь.

— Он сюда не придет. Хадсон его не пустит. Все будет хорошо. Ты правильно сделал. Что спрятался.

— Да на хрен! — Он грубо меня оттолкнул и швырнул пульт в камин. Брызнули осколки пластмассы.

— ПТСР,^[611] — пробормотал Хадсон. — Я на такое насмотрелся.

— У меня есть идея, — сказала я Хадсону. — Не вполне по учебнику. Но мне нужно подняться наверх. Пожалуйста, поговори с ним.

Я побежала в спальню, включая по пути все лампы. Пришлось вытрясти все содержимое рюкзака, но я нашла то, что искала. Снизу слышался тихий голос Хадсона.

А потом я снова опустилась на колени перед Джеком, силой вкладывая ему в руку фотографию из Идабели, штат Оклахома.

— Это те люди, Джек? Я нашла фотографию в деле Дженнифер Куган, которую убили в Идабели. Джек, ты помнишь Дженнифер?

Ты помнишь, где ты находишься? Давай, Джек, возвращайся.

— Эти два чужака были в городе примерно во время ее убийства. Их потом так и не нашли.

— Я рисовал эту татуировку, — тихо сказал он, ткнув пальцем в плечо великана. — Изводил на нее целые коробки мелков. И у меня отобрали мелки.

Я ощутила прилив злости на то, что его заставили держать весь этот ужас у себя в голове.

Нато, что взрослые — опекуны — использовали такие разрушительные формы контроля.

Я положила руку ему на колено.

— Джек, убийство твоей семьи, убийство Дженнифер… между ними шесть лет разницы. И тысячи миль. Но они связаны. Ты поможешь мне, Джек?

Глава 30

Единовременная мощная психологическая травма.

Если дети в таком раннем возрасте становятся свидетелями настолько ужасной жестокости, это может привести к структурным изменениям в развивающемся мозгу.

Лекарства и терапия, если бы их начали применять на следующий день после того, как маленький Джек увидел смерть отца, могли бы исправить это — но не факт — в самом начале. А теперь? Теперь от них столько же пользы, сколько от зашивания раны прядью своих волос.

Я провела Джека в ванную и вытащила чистое полотенце и мочалку. Выдвинула ящик, достала расческу и новую зубную щетку. Его синяя рубашка-поло промокла от пота и пахла, как сыр с плесенью. Я нашла папины рубашки в шкафу и повесила одну на крючок за дверью ванной.

А потом закрыла за ним дверь и просто ждала.

Джек вышел. Его глаза покраснели, волосы были мокрыми и гладко зачесанными назад. Ему явно было не по себе.

— Простите за то, что я тут натворил, — он указал на гостиную. — Раньше такого не было.

Я ему не поверила.

— Ладно, — сказала я. — Хадсон варит нам кофе.

Он пожал плечами. И снова возвел между нами стену.

На кухне Хадсон поставил перед нами три дымящиеся чашки с кофе. Я обводила пальцем белый кружок на столе, в том месте, куда бабушка долгие годы ставила свой стакан с ледяным чаем. Каждый день, ровно в три.

— Ты Мэддог. Это ты отправил мне слайд-шоу. Ты рассказал о моей маме каким-то очень плохим людям.

Из-за тебя все, кого я люблю, оказались в опасности.

— Я думал, что ты заслуживаешь немного ясности. Я хотел разозлить твоего отца и выяснить правду об убийстве моей семьи. Энтони Марчетти там не было. Но он сознался.

Прямолинейный, упрямый. Уже не ребенок.

— Ясности? Не получила я никакой ясности! Почему ты просто не рассказал кому-нибудь, что ты там видел?

Хадсон пнул меня под столом. Но я знала, что делаю.

— А кто поверит перепуганному четырехлетке? — огрызнулся Джек. — Я читал отчеты психиатра. Она писала, что я все превращаю в сказку, чтобы смириться с происшедшим. Что я придумал Хоббита. Что это проекция меня самого, что я виню себя в смерти брата. Татуировка означала мое разбитое сердце. И прочая психологическая хрень. Я уверен, ты с ней знакома.

Он выглядел побитым, выдохшимся. Мертвенно-бледная кожа. Темные мешки под глазами. Я размышляла, насколько безопасно его пребывание вне клиники.

— Моя жизнь была полным дерьмом с тех пор, как меня вынули из шкафа и вынесли из дома в пластиковом мешке. Неделю спустя они похоронили мою семью. Пять гробов. Мой был пустышкой. Туда положили мешок с песком, а сверху воткнули надгробие. Они изменили мое имя и сунули в детский дом вместо программы защиты свидетелей. И ни одна из семей, в которых я жил, не захотела меня усыновить. Слишком опасно.

— Ты сказал, что ты репортер, — я пыталась отвлечь его от темы. — И учился в Принстоне.

— Я и учился в Принстоне. Набрал 1590 баллов в результате академического оценочного тестирования. И чем я не репортер? Это моя история, Томми. Ты моя история.

Он наклонился ко мне с грустной улыбкой.

— Столько лет и столько тупиков. И вот, несколько месяцев назад, мне наконец повезло. Кое-кто из тюрьмы Стейтвилл нашептал мне, что Марчетти очень интересуется одной девочкой с воли. Ему присылали твои фотографии. Годами.

Первой моей мыслью было: неужели мама? Неужели это она посылала убийце мои детские фотографии?

— Я валю отсюда, — внезапно сказал Джек.

— Не уходи пока, — попросила я. — Поговори с моим… с Марчетти. Я могу тебе помочь.

— Ты меня что, не слушала? После моего визита твой папаша отправил своих быков-наемников в подземный гараж — объяснить мне, что лезть не стоит. Мне не нужна твоя помощь. Я наконец получил их лица. Доказательства того, что Хоббит и Великан существуют. Впервые за долгие годы я верю, что они не продукт моего больного воображения. Что я не сошел с ума. Этого мне достаточно.

Я не успела ответить: зазвонил телефон на кухне. Стационарный телефон на стене у нашего холодильника.

Один звонок.

Второй.

Третий.

Три раза. И нас было трое, но напряжение в комнате заставило нас застыть, как кукол на игрушечном чаепитии. Зазвучал папин голос с автоответчика, резкий, словно все это время он слушал наш разговор. А затем раздался другой голос. Раздраженный.

Томми? Сними трубку. Ты там? Я не ошибся номером? Это Джеймс. Тот парень, которому ты отправила с курьером палец.

Эти слова сломали заклятие. Я спрыгнула со стула, опрокинув его на пол, и рванулась к трубке.

— Это я. Я здесь. — Я соскользнула спиной по стене и села, закрывая ладонью трубку, чтобы лучше слышать и заглушить Джека и Хадсона, хотя единственным звуком в комнате было гудение холодильника.

— Хочешь узнать о детском пальце, том самом, ради которого мне пришлось отодвинуть в очереди шесть других дел, за которые мне, вообще-то, платят? — Джеймс, мой сокурсник и друг по университету Техаса, считал, что должен искать лекарство от рака, а не сопоставлять ДНК и родословные собак для богатых владельцев, и в принципе не любил этот мир.

— Расскажи мне, — сказала я. — Пожалуйста.

— В нем содержится высокая концентрация гемигидрата сульфата кальция. Или же, позволь перевести для обывателей… Твой палец слеплен из штукатурки.

* * *

Когда я повесила трубку, мое лицо было красным и потным.

— Друг, — неуклюже объяснила я.

Джек потянулся и встал. Хадсон собрал кружки и поставил их в раковину. Затем мы вместе проводили Джека до двери. Хадсон так и не выпустил из рук пистолет.

Все не могло закончиться на этом.

— Где твоя машина? — внезапно спросила я у Джека.

— Возле пруда.

Интересно, не собирался ли он загнать джип в воду и утонуть вместе со всем его содержимым?

У самой двери Джек обернулся и посмотрел на меня с жалостью.

— Мы с тобой теперь совсем одинаковые.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты больше никогда не почувствуешь себя в безопасности.

А затем он ушел, направляясь в поля. Растворился между деревьями.

Тот факт, что у детей гибкая выносливая психика — всего лишь живучий миф.

* * *

А следующий двадцать один час я проспала.

И проснулась от щелчка включившегося кондиционера — холодный воздух погладил ту половину моего тела, которая не была укрыта простыней.

Я посмотрела на радиочасы у кровати. 6:08.

Хадсон лежал неподвижно в паре футов от меня, вдыхал и выдыхал в спокойном сонном ритме.

Первая мысль добрела до моего сознания.

Интересно, смог ли Джек прогнать своих монстров? Избавиться от них, ради нас обоих. Фотография Хоббита и Великана исчезла вместе с ним.

Вторая мысль: нужно прочитать мамино письмо.

Я соскользнула с кровати, задрожала в одной футболке и трусиках, и завернулась в покрывало с Кроликом Питером, прежде чем спуститься вниз.

Кухня была безупречна. Три кофейных чашки с прошлой ночи были вымыты и сохли на кухонном полотенце. В центре стола стояла банка из-под майонеза — с букетом свежих маргариток и пурпурных гвоздик из маминого сада — жизнерадостных цветов, которым нипочем была даже изнуряющая жара, не говоря уж о замороженной атмосфере, оставшейся в доме после похорон.

Работа Сэди. И маленькая пурпурная нашлепка на банке говорила мне ее замысловатым почерком: Я ♥ тебя. Позвони, если вообще проснешься.

Заглянув в холодильник, я отодвинула замороженные запеканки и нашла одинокую баночку «Доктора Пеппера», а затем добрела до прачечной и открыла средний ящик маминого стола. Письмо лежало лицевой стороной вверх, как я его и оставила, собираясь отвезти домой Сэди.

Я поднесла его к носу, в надежде учуять мамины духи, или запах чеснока, который она выращивала каждый год, или воска, которым она благоговейно натирала свое великое пианино. Письмо пахло… ничем. Я подцепила пальцем клапан конверта и вытащила единственную страничку.

Дорогая Томми!

Я уже чувствую, как ускользает от меня мой разум. Ты сегодня приходила, сидела напротив с бокалом холодного чая. Идеальное время для того, чтобы все тебе рассказать, но я не смогла. Стыдно признаться, но мне даже сейчас не хватает смелости. Но ты — самая храбрая девочка из всех, кого я знаю. И что бы ты ни узнала обо мне, о твоем отце, о себе — надеюсь, единственным нужным тебе ответом будет то, что мы любили тебя.

Будь счастлива.

С любовью.

Мама.

Вот и все. Она не собиралась завязывать растрепанные нити фактов в изящный бант.

Я положила письмо обратно в ящик и подошла к телефону, включенному и поставленному на зарядку. Спасибо Хадсону.

Пять сообщений.

Мне очень не хотелось восстанавливать контакт с миром, но все же… Может, у Розалины Марчетти появилась для меня новая фальшивая часть тела.

В.А. хотел знать, когда мы с Сэди появимся, чтобы подробнее поговорить о завещании.

У Донны завтра в два был назначен визит к дерматологу. Я уже два года получала сообщения для Донны, хотя понятия не имела, кто она такая.

Вэйд, преследуя свои цели, спрашивал, не хочу ли я на этой неделе проехаться верхом на ветряную ферму.

На Ранчо Хэло хотели узнать, выбрала ли я компанию для перевозки моих вещей обратно домой. Я уволилась оттуда по телефону, за день до маминых похорон. По трем хорошим причинам: Сэди. Мэдди. И размер наследства.

Голос Чарлы Поласки звучал отчаяннее, чем обычно, а какие-то голоса и клацанье почти заглушали ее писк.

Терпеть не могу голосовую почту, сказала она, но дело в том, что твой папа собрался покончить с собой.

Глава 31

Мой пикап гнал по Хайвею 377, в окна врывался ветер, горячий, как фен Господа Бога.

Прошло четыре дня с тех пор, как я проигнорировала последний звонок от Чарлы, десять дней с момента смерти мамы и месяц с тех пор, как я открыла письмо, сообщавшее мне, что я — не я.

Хадсон спал со мной на ранчо каждую ночь. Простыни с маленькими пони обычно оказывались потными, спутанными или вообще на полу. Один из военных приятелей Хадсона постоянно дежурил в трейлере Сэди, но там у них намечалось нечто большее, чем просто профессиональные отношения.

Мне не нравилось ездить одной. Быть одной.

С тех пор как Джек вошел в мою дверь, ничто так и не исправилось.

Я быстро взглянула на лежащую рядом карту и повернула налево, на другую проселочную дорогу, спугнув стайку скворцов, специальных таких черных птичек, изобретенных самим Дьяволом. Бабушка говорила, что с ними ничего не поделаешь. Они пожирали любой урожай, обильно гадили и невероятно громко орали. Как телезвезды канала матушки Природы.

Птицы поднялись выше, взгляд последовал за этими черными точками к строгому ряду ветряных турбин, торчавших из земли, как зубочистки. С такого расстояния они казались маленькими, почти терялись в облаках, но я знала, что это лишь обман зрения и на самом деле они поднимались в небо на высоту сорока этажей и весили сотни тонн.

Техас поддерживал развитие ветряных ферм, но это была не первая область, в которой штат ошибался. Я пока что не знала, как лучше распорядиться землей, но знала, что Вэйд наверняка меня просветит.

Я загнала пикап на вершину пыльного холма, и передо мной внезапно выросли три огромных белых лопасти — вращающаяся скульптура на фоне синего неба. Пара секунд, и турбина стала видна полностью, а я притормозила на вершине холма, наслаждаясь видом. Еще семьдесят четыре турбины, расставленные дальше на полях, вращались, гипнотически, мирно, завораживая, как современный Стоунхендж. И издавали размеренный гул, похожий на звук маленького реактивного самолета над головой.

Стадо коров мирно жевало траву на поле через дорогу. Длинный черный трейлер — коневозка — был припаркован на правой обочине прямо передо мной. Вэйд. Он выбрал место для нашей встречи на земле, где папа, нефтяной и газовый магнат, согласился попробовать силу ветра.

Я припарковалась за трейлером и приготовилась к получасовой лекции Вэйда об оценке перспектив. Но стоило мне выйти из машины, как из-за трейлера выскочила Мэдди и врезалась в меня с силой восьмидесятифунтового бейсболиста.

— Сюрприз! Мы привезли Мэл!

Вэйд появился из трейлера, ведя на поводу серую лошадь.

Мэл. Или, согласно паспорту, Свободолюбивая Мэлоди. Подарок папы на мой тридцатый день рождения. Мэл прибыла на Ранчо Хэло с большим красным бантом, как новенький «лексус».

Я была потрясена. Шокирована. И если это попытка меня подкупить, я с радостью ухвачусь за эту взятку.

— Мы вместе за ней ездили, — сказала Мэдди. — Мы с Вэйдом.

Я обняла ее одной рукой и зарылась лицом в гриву Мэл, не в силах сразу заговорить. Вэйд вежливо кивнул мне.

— Спасибо, — сказала я. — Я не хотела нанимать кого-то для длинного перегона. Они обычно засовывают лошадей в трейлеры. Мэл сходит с ума, если ей некуда попятиться.

— Она довольно быстро дала это понять, — ответил он. — Рад был помочь.

— Я кормила ее морковкой и яблоками по дороге, — сказала Мэдди. — И много ее гладила.

— Повезло лошадке, — ответила я. — Прокатили, как в дорогом лимузине.

Мэдди радостно улыбнулась.

— Вэйд сказал, что я могу кататься с тобой целый день. Я привезла свой шлем.

Оттого, что Мэдди так бесхитростно выпалила про шлем, у меня слегка защемило сердце. В ее возрасте я ездила без седла, босиком, и волосы развевались от ветра, как бумажный серпантин, попавший в струю вентилятора. Такую свободу хоть раз, хотя бы в детстве должен ощутить каждый.

Но большинство родителей в наши дни не позволяют такого своим детям, и Сэди в данном случае относится к большинству. Шлем Мэдди был сделан на заказ, из специально усиленного материала с мягкой подкладкой, чтобы оберегать при падении ее мозг и маленькую мерзкую опухоль в нем. Шлем изобрел производитель медицинского оборудования, профессиональный тренер по хоккею, отец сына с травмой мозга. И все же эта штука была тяжелой и жаркой. Мера предосторожности, как говорили врачи. Если она хочет ездить, придется носить шлем.

Мэдди нацепила эту сияющую броню, окрашенную в розовый с пурпурным и усеянную золотыми блестками, и следующие пятнадцать минут мы выводили из трейлера оставшихся двух лошадей и седлали их.

— Нам нужно проехать несколько миль вперед, к турбине, которая перед загоном для скота, — сказал Вэйд, затягивая последний ремешок на седле Мэдди. — Я хочу, чтобы ты заглянула внутрь и посмотрела на компьютер, который ими управляет.

Что ж, честно. Он привез мою лошадь. Я посмотрю на компьютер.

Мы проехали рысью около мили, мимо колючей проволоки и диких кактусов, тянувшихся до самого горизонта, и добрались до длинных низких деревянных ворот. Вэйд скатился с лошади, сунул ключ в висячий замок и оттащил створку в сторону, пропуская нас с Мэдди.

Я указала на скалу далеко впереди, и Мэдди без слов уловила суть. Гонка. Мы пустили лошадей в галоп, и Мэдди до самого финиша опережала меня на несколько дюймов. А потом мы остановились и повернули назад, чтобы подождать Вэйда, возившегося с воротами.

Я не знаю, что было первым — появившийся черный джип или звук выстрела. Но лошадь Мэдди внезапно вскинулась и заплясала. Тело девочки оказалось на земле, она не двигалась, а конь переступал копытами в опасной близости от ее крошечной фигурки. Я то ли упала, то ли спрыгнула с Мэл и потащила Мэдди в сторону от перепуганных лошадей, баюкая племянницу на руках.

Кровь была у нее на лице, на плече, шлем разлетелся на куски.

И глаза закатились, как у моргающей куклы.

Мы застряли на открытом пространстве, и нам некуда было спрятаться.

Вэйд за эти три секунды успел упасть на землю и вытащить из-за пояса джинсов пистолет. Слава Богу, он всегда был вооружен. Джип заблокировал ворота. Все стекла были затенены. Вэйд выстрелил несколько раз, и два стекла разлетелись. Водитель газанул, и джип с ревом попятился, поднимая целую тучу пыли. Лошадь Мэдди помчалась прочь через поле.

Вэйд подбежал к нам, пригибаясь. У него уже был план. Бывший федеральный маршал. И телохранитель папы до самого последнего папиного вздоха.

— Бери мою лошадь, — приказал он. — Она быстрее. Я подниму к тебе Мэдди. Дуй к пикапу. Я их отвлеку.

Невероятно. Его слова, его акцент, гигантские механизмы, вращающие лопастями над выжженной землей. Дурацкий вестерн, а съемки проходят на Марсе.

— Я не знаю, стоит ли ее двигать… — возразила я, тупо оглядываясь по сторонам.

— Если ее не увезти, она умрет. Быстрее.

— Стреляли в меня. Они гонятся за мной — не за тобой или Мэдди. Ты ее забирай. А я сяду на Мэл и отвлеку их. Пусть гонятся за мной, я быстрее.

Вэйд совершенно не удивился тому, что мы оказались мишенью. Сколько ему известно? Но у меня нет времени спрашивать.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Увези Мэдди.

Пока мы спорили, джип успел развернуться и вылететь из-за поворота, где он исчез в туче пыли, а затем двинул к воротам.

Вэйд был крайне практичным человеком. Он свистнул, и его лошадь мгновенно оказалась рядом с ним. В следующей жизни обязательно попрошу Вэйда научить меня этому фокусу. Он поставил ногу в стремя и взлетел в седло. Я подняла Мэдди, Вэйд наклонился и втащил ее на седло перед собой, одной рукой удерживая обмякшее тельце, другой сжимая поводья.

— Я вызову помощь, как только телефон начнет ловить сигнал. — Он тронул лошадь пяткой и щелкнул языком. Фирменный инструктаж Вэйда — лошадь взяла с места в галоп, унося их прочь.

Мы с Мэл мчались в другом направлении, когда я услышала выстрел.

И оказалась в воздухе. Вылет из седла всегда дезориентирует, но включились инстинкты, и я заставила тело расслабиться. Падать я умела почти профессионально. Ударившись о землю, я перекатилась. Мэл завизжала, попятилась и рванула прочь через поле: она обезумела от страха и пыталась найти выход из этого инопланетного ландшафта. Я лишь молилась, чтобы ее не ранили.

Сгруппировавшись, я поднялась и побежала. Грохнул еще один выстрел. Я добралась до ряда турбин, остановилась у первой, взбежала по пяти металлическим ступеням и дернула дверь, не сразу заметив навесной замок. Я обернулась. Две крошечные темные фигуры перелезали через ворота, глядя в мою сторону. Один из преследователей поднял руку и снова выстрелил. Он был слишком далеко и попусту тратил патроны. Продолжай, придурок.

Я побежала зигзагами. Так, как советовал Хадсон своим деревенским мамочкам, и, осознав это, я чуть не рассмеялась.

Следующая турбина была заперта, и следующая, и следующая. Мне хотелось завопить от отчаянья, но на крик не хватало воздуха. Еще выстрел. Гораздо ближе. Рядом осталась только одна турбина, не достроенная, ее огромные лопасти все еще были на земле. На месте двери зиял черный провал.

Открыто.

Я буквально ввалилась внутрь и захлопнула дверь, лихорадочно шаря в поисках внутреннего замка или хоть чего-нибудь, чем можно было бы ее подпереть. Ничего.

Я стояла, отдуваясь, внутри белой трубы, такой огромной, что рядом вполне поместилось бы несколько человек. В центре была установлена пустая оболочка для огромного компьютера. Было поздно выходить отсюда и снова бежать. Они были слишком близко. Я посмотрела на лестницу, которая поднималась вверх футов на двести или больше. Круглый тоннель в небо.

Пуля звякнула по оболочке турбины. Я начала подниматься. Следующий выстрел попал в сталь снаружи рядом с моим ухом, но я не остановилась. Добралась до среднего пролета, чувствуя, как дрожат ноги. Нужно было принять решение. Укрыться здесь или продолжать подъем. В огромной трубе было адски жарко, по телу текли ручейки пота, ладони скользили от влаги.

Я убрала волосы с лица и посмотрела вниз.

Зря. От высоты тут же закружилась голова. Жутко.

Я посмотрела вверх. Тоже жутко. Но металлическая заслонка в сотне футов над головой манила меня на вершину.

Люк либо открыт, либо заперт. Я либо доберусь до него, либо нет. Я представила, как безуспешно пытаюсь открыть крышку, цепляясь рукой за лестницу, а они стреляют по мне, и я падаю, падаю, падаю…

Вверх, приказала я себе. Вверх.

Я увидела крюки на стене турбины — крепления для страховки, которой у меня не было. И захихикала, пронзенная иронией всего этого ужаса.

Перекладина за перекладиной. Не останавливаться. В футе от верха лестницы я услышала, как открывается дверь, и усилием воли заставила себя не смотреть вниз.

Я врезалась в металлический люк, как отчаянный подводник, стремящийся наружу из тонущей лодки. Крышка поддалась так легко, что я едва не заплакала.

Внутри турбины рикошетом заметалась пуля.

— Твою мать! — завопил кто-то. — Ты что творишь, урод!

Этот дурак выстрелил в пустую бочку.

Я выбралась на свежий воздух и уронила крышку обратно.

На секунду я застыла, ослепленная, растерянная, ветер трепал мои волосы, бросая в лицо.

Рапунцель на крыше высокотехнологичного замка.

С обзором в триста шестьдесят градусов, с видом на медленно вращающиеся лопасти.

Я упала на колени и подползла к краю платформы.

Потная. Отчаявшаяся. Полная ярости.

Я вытащила папину беретту из кобуры на лодыжке, взвела курок, вцепилась в нее дрожащими руками и прицелилась в сторону люка. Я ждала.

К счастью для меня, я тоже не выходила без оружия.

* * *

У побережья Нидерландов из серой океанской воды поднимаются чудовища — гигантские ветряные турбины, фундамент которых уходит глубоко в придонный слой. Ветер вращает их огромные лопасти, врезаясь в них с силой и скоростью грузовика на полном ходу.

Однажды ветряные турбины будут летать, как воздушные змеи, заряжаясь от самых быстрых, самых высоких ветров.

Люди мечтают о подобных вещах, и мечты сбываются.

А я мечтала о том, чтобы пережить это.

Ему понадобилось четыре минуты на то, чтобы подняться и с яростью отшвырнуть крышку. А у меня ушла ровно секунда на то, чтобы спустить курок и отправить его с воплем кувыркаться вниз по кроличьей норе.

С моей вершины мира я наблюдала, как его приятель бежит по полю, как вспугнутый таракан. Зигзагами.

И думала, кто научил его.

А затем раздался хлесткий звук выбивалки, попадающей по ковру.

Он упал и больше не поднимался.

* * *

Они оба ждали меня внизу.

Мертвый парень, которого я сбросила вниз.

И кое-кто другой.

Он держал руки на весу, расслабленно, добровольно сдаваясь, хотя мой пистолет был снова в кобуре на лодыжке, и я бы не успела его достать. Незнакомец оказался высоким и мускулистым, не молодым, но и не старым, одетым в серебристо-белые кроссовки «Азикс», армейские штаны «пустынный камуфляж» и облегающую бежевую футболку. Лицо у него было настолько обычным и неприметным, что я могла смотреть на него пять минут и не вспомнить потом.

— Меня послал твой отец, — сказал он, и мне стало интересно, которого он имеет в виду.

— Ты пристрелил его? — я кивнула на темную кучку на поле. — Все кончено?

— Можешь идти? — спросил он.

— Кажется, у меня сломана рука.

Его лицо вдруг расплылось перед глазами, и я пошатнулась.

Мне вдруг стало ужасно холодно.

А потом я очутилась на земле, глядя на мерно вращающиеся лопасти, засыпая под их колыбельную.

Глава 32

Я услышала далекий голос, откуда-то с края колодца, и попыталась подняться к нему сквозь тьму на дне. Но я слишком устала, а кто-то положил мне на грудь тяжелый камень.

Снимите с меня эту глыбу, хотелось мне закричать, но в этом мире не было звуков. А может, это не камень. Возможно, это моя душа застряла и сдавила мне грудь, пытаясь прорваться наружу.

Белого света не было. Я не заслужила рая? А второй шанс мне дадут?

Перед глазами замелькали тени. Я сильнее заработала веками, открывая их и закрывая, пока не проступили линии и цвета. Камень с груди свалился.

Точно не рай. Я лежала на красно-золотом клетчатом диване с запахом мокрой псины. Небритый человек сидел на корточках рядом и, судя по его лицу, не знал, что со мной делать. Он сжимал винтовку. Странно, но я сразу же поняла, где нахожусь. В старом фермерском доме с жестяной крышей, двор которого был захламлен заброшенными инструментами. Ржавое баскетбольное кольцо на стене гаража, инвалидное кресло под ним. По крайней мере, раньше так было. Я порылась в памяти, отыскивая имя.

Арлесс. Ветеран вьетнамской войны с двумя «Пурпурными сердцами».^[612] Двадцать лет назад папа и Арлесс заключили долговременный договор аренды, согласно которому Арлесс до самой смерти мог бесплатно жить на нашей земле в Стивенвилле.

— Он привез тебя и ушел, — сказал Арлесс. — Выбил дверь и занес тебя на руках. Я его чуть не пристрелил.

— Мэдди… — сказала я, внезапно вспомнив все и тут же об этом пожалев. Слезы жгли мне глаза.

— Ничего не говори. Выглядишь ты не очень. Они за тобой уже едут.

* * *

Я очнулась в больнице, и папа был рядом. И был запах сигаретного дыма, впитавшийся в ткань его рабочей рубашки, был кисло-сладкий знакомый запах нашего амбара. Его ладонь, широкая и мягкая, как кухонная прихватка, закрывала мою кисть — одну из немногих частей моего тела, не воющих в тот момент от боли.

Когда я открыла глаза, чтобы поздороваться, я увидела Вэйда, и горе вцепилось мне в горло, а сознание тут же зациклилось на образе папы в гробу, хрупкого и съежившегося, восковой куклы в тщательно отглаженном синем костюме. При жизни папа никогда не носил костюмов со стрелками.

— Я просто подменяю, — сказал Вэйд, отстраняясь. Ему явно было не по себе. — Сэди внизу, с Мэдди. Девчушка в порядке. Утром ее отпустят домой. Твой пар… Хадсон пошел за кофе. — Он помедлил, приглаживая рукой остатки волос на лысине. — Полиция встала на уши.

Затем он прижал палец к губам.

— Ты только не разговаривай. Врач запретил.

Я склонялась к мысли, что Вэйд сам не хотел сейчас разговора, но губы меня не слушались. Они казались распухшими и там слегка покалывало, словно в них накачали тройную порцию коллагена. Вэйд нервно взглянул на закрытую дверь.

На поверхность сознания дохлой рыбкой всплыла мысль. Он собрался меня прикончить? Рука Вэйда нырнула в карман джинсов. За ножом?

Он достал знакомый предмет и протянул его так, чтобы я могла видеть. Я рассмотрела буквы. БДЗ. Банк Дикого Запада. Откуда у него ключ от депозитной ячейки?

— Его дала мне твоя мама. Велела сжечь содержимое после ее смерти. Я собирался отдать его тебе вчера, на ветряной ферме. — Я все еще смотрела на ключ, разбирая цифры. Другие цифры.

Другой ключ. Второй ключ. Еще одна ячейка?

Я отчаянно пыталась пробиться сквозь дымку, окутавшую сознание, словно москитная сетка.

Вэйд всегда защищал маму. Не папу.

По трубочке капельницы мне вводили что-то вкусное.

— Если ты не против, я возьму твою сумочку и надену этот ключ на твою связку. Чтобы ты сама решила, как им распорядиться. — Вэйд возился с кольцом для ключей, тщательно избегая смотреть мне в глаза. — Ты уже, кажется, знаешь, где он используется. Впервые в жизни я иду против желаний твоей мамы. И мне не нравится это ощущение.

Вэйд бросил все ключи обратно в сумочку, пружинисто поднялся и потянулся за ковбойской шляпой.

— Я знаю, что никогда тебе не нравился, — сказал он, — зато я всегда хорошо относился к тебе, и скажу почему. Ты никогда не презирала моего сына, даже когда вела себя, как поганка.

Он улыбнулся.

И я внезапно вспомнила и по-новому оценила сразу несколько вещей.

Тот случай, когда Вэйд нашел нас с подругой в другом городе голосующими на обочине в школьной форме. Он тогда притормозил, затащил нас в пикап и орал так, что, казалось, вылетят стекла и кабина взорвется. Но он так и не выдал меня папе.

Он учил меня стрелять по тарелкам, ловить карпов и шикарным ударом срывать банк в бильярде. А я считала его противным, потому что он только критиковал меня, не хвалил. Зато я могла выйти за окраину нашего ранчо и справиться с любым парнем теми приемами, которым научил меня Вэйд.

Когда Расти, его сын, свалился с припадком в амбаре на второй день после моего десятого дня рождения, я знала, что нужно положить ему под голову конскую попону и не сдерживать его, просто успокаивать, потому что он чуял чужие эмоции не хуже наших животных. Я знала это, потому что Вэйд вдолбил эти знания в мою голову. Эти уроки не раз пригодились мне при работе с детьми, сломанными и плачущими, испуганными и не знающими, чего ожидать.

— Мы не можем выбирать в жизни только то, чего хотим сами, — сказал мне Вэйд. — Я не хотел, чтобы Расти был аутистом. Но он — лучшее, что есть в моей жизни. Думаю, ты это и так знаешь.

Я этого вовсе не знала. Я никогда раньше не слышала, чтобы Вэйд говорил вот так, на эмоциях, чистых и сильных. Минуту назад я думала, что он собирается меня зарезать.

— Мы не можем выбирать, — сказал он снова.

Подошел к двери и обернулся.

— Я не знаю, что сделает с тобой содержимое той ячейки, Томми, — причинит тебе боль или отпустит на свободу. Но я понял, что это решение предстоит принять только тебе.

* * *

Я пыталась устроиться поудобнее на пассажирском сиденье в пикапе Хадсона, но рука на перевязи постоянно мешала. Любая попытка сменить позу отдавалась огнем либо в груди, перехваченной корсетом для поддержки сломанных ребер, либо в плече. Чтобы вправить мое плечо, потребовался один рывок со стороны медицинского персонала и один обморок от меня.

Голова уверенно болела.

— Вам повезло, — сказал мне врач скорой помощи, завершив свой сеанс пыток. — Всего лишь небольшое сотрясение.

Опухоль Мэдди каким-то образом, запутанным, как сама жизнь, спасла ее. Не надень она шлем, прицелься стрелок чуть лучше — и пуля вошла бы в мозг. А так она срикошетила и зарылась в землю — безделушка для постапокалиптических охотников и собирателей, которые расселятся здесь через пару тысяч лет. Мэдди была исцарапана, но сканирование мозга не приговорило ее даже к шейному корсету.

— Ты не мог бы чуть-чуть помедленнее? — попросила я Хадсона. — И постарайся не попадать в большие ямы вроде вот этой.

— Прости. Но это глупо. Тебе нужно домой в постель, а не в дурацкий банк. — Он мрачно поджал губы. И опустил передо мной солнцезащитный щиток с зеркалом. — Ты хоть в зеркале себя видела?

Я с трудом узнала себя в чудовище, которое таращилось на меня оттуда. Сегодня стало хуже, чем вчера, выглядела я как гниющий фрукт. Половина лица была пурпурно-синей, на щеке засыхала короста, похожая на след автомобильной шины. Волосы обвисли масляной паклей. Я повернула зеркало, рассматривая перевязь и примотанную к телу руку. И закрыла щиток.

— Ниже талии полный порядок, — сказала я так, словно Хадсон не видел полоски синяков на правом боку и моих отчаянных попыток упаковаться в джинсы. Каждая попытка заговорить вызывала лавину боли, которая катилась по телу вниз, каждое слово ощущалось ударом кулака.

Я достала из сумочки бутылку с болеутоляющим и проглотила таблетку, не запивая, а затем закрыла глаза, вспоминая прошедшие два дня.

Полиция и скорая помощь доехали до дома Арлесса примерно через час после выстрела в Мэдди. Они немного задержались возле джипа, в котором нашли труп водителя с полностью отстреленной головой. Там их и застал звонок Арлесса в 911.

Пулю из того же пистолета нашли в теле убитого на поле. Его застрелили в спину. Я же с готовностью созналась, что виновата в появлении мясной кляксы на полу турбины. Все трое погибших оказались рабочими пчелами криминальной семейки Кантини — два кузена и брат человека, который силой вытащил меня из библиотеки Чикаго.

По просьбе полиции я описала анонимного джентльмена, который нес меня на руках, подобно Джону Уэйну,^[613] как «бежевого». Арлесс держал рот на замке.

Хадсон грубо прервал мои мысли, остановившись у стеклянной двери «Банка Дикого Запада». Я не знала, как справиться с Хадсоном, который слишком рьяно меня опекал и терзался виной, что тогда его рядом не было.

— Этот твой Вэйд — молчаливый ублюдок, — сказал он. — Я ему не доверяю. Нельзя было подождать, пока ты выздоровеешь, и только потом передать ключ? — Похоже, Хадсон не ждал ответа. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы я остался?

— Нет, отправляйся на свою встречу. Ты и так упустил из-за меня двух клиентов. Забери меня отсюда часа через два. — Я вздрогнула, потянувшись к ручке.

— У меня ленч с одним парнем в Реате. Это в двух кварталах отсюда. Если понадобится, откажусь. Он просто хочет, чтобы я проследил за бывшим парнем его дочери.

И пригрозил при случае сломать ему шею. Давным-давно, целый месяц назад, я бы использовала эту историю против Хадсона, сделав причиной не подпускать его близко.

Но не теперь. Хватит.

Я положила руку ему на плечо.

— Прекрати. Ты не виноват в том, что случилось. Я обещаю, что не выйду из банка до твоего возвращения. — Я снова потянулась к ручке дверцы.

— Подожди, — сказал Хадсон, наклоняясь мимо меня к отделению для перчаток.

— Тебя сейчас запрет второй ряд парковки, — запротестовала я. — Мне не нужен пистолет. В банке сработает сигнализация.

— Это не пистолет. — Что бы там ни было, оно было маленьким. Хадсон перевернул кулак, разжал пальцы, как фокусник, и я увидела блеск золотой филиграни и крошечных рубинов.

— Кольцо твоей бабушки, — прошептала я, чувствуя, как колотится сердце.

— Ты носила его однажды. Четырнадцать лет назад. Сорок один день кряду. На этот раз я надеюсь, что ты его не вернешь.

Он надел тоненькое кольцо на безымянный палец моей левой руки.

— Это мой обет, — сказал он.

* * *

Хадсон подождал, пока я исчезну за прозрачной дверью, и только потом отъехал от обочины. Мисс Биллингтон тут же возникла рядом, покачивая невидимой антенной. Ее лицо сменило целый ряд забавных выражений, пока она оценивала мой внешний вид. Уверена, последняя гримаса означала «так тебе и надо».

— Ваш адвокат уже все подготовил, — быстро сказала она, приходя в себя, и повела меня обратно к своему безупречному столу. Я старалась избегать отражений. На сегодня с меня хватило и одного.

— Документы, пожалуйста. Вы не заявлены как лицо, получающее доступ к ячейке в случае форс-мажора. Ваш адвокат и мой босс нарушили сразу несколько пунктов протокола. — Сью Биллингтон определенно не одобряла подобных услуг и телефонных договоренностей.

— Вы не могли бы ответить на мой вопрос? Пожалуйста. — Я сохраняла нейтральный тон, подталкивая к ней по столу свои водительские права. — Мой отец знал о второй ячейке?

— Подпишите вот здесь, где галочка, — энергично сказала она, доставая из стопки листок бумаги. — Вот здесь поставьте инициалы. И здесь. Отличное кольцо, к слову. Необычное.

— Пожалуйста, помогите мне.

Сью Биллингтон вскинула голову и встретилась со мной глазами. В моих стояли слезы. Доставая из-под стола коробку с салфетками, она вдруг оттаяла. Посмотрела на меня с выражением, которое наверняка приберегала для любимой кошки, и заговорщически наклонилась вперед.

— Нет. Я не верю, что ваш отец знал о ячейке. Это всего лишь умозаключение, основанное на двадцати пяти годах моей работы в банке и наблюдениях за человеческим поведением. Бумаги говорят, что ваша мать оформляла ячейку в одиночестве. Нет другого арендатора для совместного доступа и нет агента для экстренных случаев. Если этот бизнес чему меня и научил, то это тому, что чем ярче светится над человеком нимб на воскресной утренней службе, тем больше шансов, что человек неверен в браке. Это одна из причин, по которым я так и не вышла замуж.

А еще потому, что никто, будучи в здравом уме, не решился бы сделать тебе предложение, длинноносая ты ехидна.

Мы повторили всю необходимую для службы безопасности волокиту: карточка, сканер ладони, камеры наблюдения, встреча с Рексом и его пистолетом. А затем я вошла в комнату, в которой надеялась никогда больше не оказаться. Сегодня, без Сэди, комната выглядела еще мрачнее. Мне представлялись крошечные трупы за каждой металлической дверцей.

Мы вставили ключи, и мисс Биллингтон вынула мамин ящик из дальнего угла. Почти нежно опуская его на стол, она напомнила мне, что надо нажать на красную кнопку, когда я закончу, чтобы она могла вывести меня назад. И вышла.

Я рухнула в одно из гигантских кресел и позволила его кожаной утробе проглотить мое тело.

В ящичке лежали два конверта. Один большой, другой маленький. И слишком поздно было просить Вэйда их сжечь. Мое сердце ради разнообразия решило перестать биться и застыть. Ладони заледенели.

Я потянулась к большому коричневому конверту. Никаких отметок. Поддев ногтем клапан, я вытащила из конверта несколько листов.

Полицейский отчет об аварии, в которой погиб Так.

Я подпрыгнула и выронила листы, словно они горели. Кресло покатилось назад на своих колесиках, и я чуть не упала. Отчет и серия черно-белых фото спланировали на пол.

Там были фотографии.

Неужели Вэйду хватило жестокости отправить меня сюда?

Я не знаю, что сделает с тобой содержимое той ячейки, Томми, — причинит боль или отпустит на свободу. Я нагнулась и собрала сначала фотографии, одну за другой, рассматривая дымящийся черный скелет в машине Така.

В груди нарастала паника, приступ вопил: выпустите меня, выпустите.

Полицейский отчет застрял под колесиком кресла. Я вытащила его, осторожно, чтобы не порвать. Строчки расплывались, пока наконец мои глаза не потянулись, как иголка над блюдечком во время спиритического сеанса, к единственной паре слов.

Взрывное устройство.

Не авария.

Така взорвали.

Глава 33

Мой брат был убит.

И все покрывали убийство.

Моя семья.

Маршалы.

Даже полиция, что для нашего городка вообще немыслимо.

Меня тошнило, у меня кружилась голова, и все же я потянулась ко второму конверту. Белому деловому конверту, на котором жирным черным шрифтом был напечатан адрес моей матери. Обратного адреса не было. Марка Иллинойса.

А три листка в нем оказались вырванными из простого блокнота — сложены, разглажены, исписаны уверенным стильным почерком.

Пальцами я до сих пор чувствовала на них крошки из трещины в стене, или старой трубки, или где он там хранил эти листки в своей камере.

Дорогая Дженни, начиналось письмо.

Я разрешила себе поверить.

Джек Смит был прав.

Вначале она была Женовьевой.

* * *

Закончив читать письмо, я осознала три вещи.

Энтони Марчетти был сложным человеком.

Моя мать когда-то любила его.

А одиннадцатилетний мальчик, мой брат, оказался в центре событий.

Он был свидетелем.

Более тридцати лет назад, когда он делал домашнее задание в винном погребе бара, где мама работала официанткой и играла на пианино, Так услышал, как Аззо Кантини приказывает убить Фреда Беннета, агента под прикрытием, который собирался предотвратить его операцию по закупке героина.

К несчастью, Така увидели. Он, как и Фред Беннет, должен был умереть.

Энтони Марчетти признался в убийстве Беннетов, чтобы спасти моего брата. Чтобы спасти мою мать. Чтобы спасти меня, растущую у нее в животе. Он сделал это несмотря на то, что Кантини был его кровным врагом. Несмотря на то, что был невиновен.

Марчетти знал, что тот гангстер, тот монстр, не оставит Така в живых.

В конце концов, он сам был таким же монстром.

И он согласился сознаться в преступлении, которого не совершал, пошел на сделку со следствием — в обмен на то, что федералы обеспечат Таку и маме программу защиты свидетелей.

Федералы с радостью согласились. Им не терпелось закрыть то ужасное дело, наплевав на всевозможные несостыковки.

По крайней мере так говорилось в письме.

Энтони Марчетти. Герой.

* * *

Я смотрела в пассажирское окно пикапа Хадсона и почти дремала, убаюканная двумя часами монотонной дороги. Справа потянулась семиметровая проволока забора под напряжением, признак того, что мы приближаемся к цели.

Лицо Хадсона было мрачнее, чем я когда-либо видела, взгляд был прикован к дороге. Мое тело внезапно среагировало на него, кровь прилила к щекам, отчего пульсация и боль только усилились. Любовь во всей своей болезненной красоте.

Я в который раз задумалась, как использовать свой крошечный отрезок времени. Десять минут. Это был максимум, который Хадсон со своими связями смог выбить для меня при подаче заявления меньше чем за сутки.

Приветственный знак над входом приглашал нас в Исправительный Центр Труди Лавонн Картер. Большинство богачей Техаса хотели увековечить свои имена в музеях и новых крыльях больниц, но покойная Труди потратила свои миллионы на этот кондиционированный, высокотехнологичный и максимально укрепленный дом для насильников и убийц. Труди верила, что Господь требует гуманного обращения со всеми своими творениями. А тысячи ее противников саркастично именовали эту тюрьму ЦТЛ. Сокращение прижилось.

Если не считать десятка снайперов на четырех угловых башнях и крыше, ЦТЛ напоминал мне мини-молл из игры «Симс». Хадсон передал наши документы у массивных стальных ворот, двое вооруженных охранников проверили багажник и заднее сиденье.

Не прошло и пяти минут, как мы оказались перед главным входом, жизнерадостным и отлично освещенным. Улыбающаяся женщина за стеклом жестом пригласила меня внутрь, напомнив консультации у маммолога. У стен стояли мягкие стулья и кушетки. Указатели гостеприимно подсказывали, как нам пройти в туалеты и залы ожидания. На черной доске мелом записывалось блюдо дня в кафетерии для посетителей, и сегодня там ждали «Жареный красный перец» и «Феттучини с курицей».

Зазвонил телефон Хадсона.

— Сэр, вы должны его выключить, — нахмурилась охранница. — Вам с ней нельзя. Я провожу вас в зал ожидания.

— Кажется, пора расставаться, — вздохнул Хадсон. — Ты готова?

Я кивнула.

— Десять минут с Марчетти, — сказала мне служащая. — Не больше. Марси проведет вас дальше.

Вторая охранница с огромными бицепсами и ароматом туалетной воды от Джей Ло провела меня по лабиринту коридоров в крошечную комнату с ширмой для переодевания и плакатом с цитатой турецкого поэта Назыма Хикмета: «И помни, жена заключенного всегда должна думать о хорошем».

Я подумала о том, сколько жен, униженных и полураздетых,посылало к черту цитату со стены, и сколько из них знали, кто вообще такой этот Назым Хикмет.

Марси старалась учитывать мои повреждения во время обыска, но я все равно то и дело вздрагивала. Она позволила мне оставить одну личную вещь: старый счет из «Волмарта», на котором я нацарапала пять вопросов-финалистов длинного списка в моей голове.

Две минуты на каждый. Чтобы со всем разобраться.

Невозможно.

Она проводила меня в маленькую белую комнату без окон, безликую и неуютную. Два стула, развернутые друг к другу, были прикручены к бетонному полу. Я задрожала, как только бедра коснулись металла сиденья. Стул был холодным, как морозильник.

Охранник в бежевой униформе стоял в углу по стойке «смирно» и игнорировал меня, словно меня вообще не существовало.

Я смотрела на стул перед собой, на кольца в полу, к которым будут крепиться его цепи, и боялась, как никогда в жизни.

Ждала.

Полная — чего? Надежды? Злости? Страха?

Всего перечисленного?

Я сосредоточилась на двери, пытаясь вызвать в себе ту девчонку, которая объезжала быков и была куда круче испуганной женщины в этой комнате. Он будет смотреть мне в глаза? Заговорит первым? Будет просить прощения? Угрожать? Скажет, что любит меня?

Мафия должна быть мертва. Это же сказка. Штамп, который так любит телевидение. А я сижу здесь, нервно притопываю ногой и жду разговора с человеком, который наверняка лично знает ребят с именами Нерв и Бэби Шэнкс, Винни Карвош и Джек Вэк.

Я выросла среди ребят по имени Саг и Даб, Бутелль и Вэйдин, Куди и Вили Перл. И могла поспорить, что Бутелль, несмотря на отсутствие трех пальцев, случайно отрезанных косилкой на ферме, мог одной рукой уложить Нерва и Бэби Шэнксов.

Дверь щелкнула. Я вернулась в реальность. Он прибыл.

Когда он вошел, ослепительно яркий в своем оранжевом костюме, закованный по рукам и ногам, в сопровождении двух вооруженных охранников, я среагировала на него так же, как реагировала на любого сильного хищника на поводке. Я замерла и застыла под его мощным темным взглядом.

Мы молчали, тратя драгоценные секунды, пока один из охранников крепил кандалы на правой лодыжке к кольцу в полу. Все это время глаза Марчетти изучали мое лицо, и в них горела ярость, напомнившая мне, в каком ужасном я состоянии.

— Я невиновен, — сказал он.

Из миллиона слов, которыми богат английский язык, он выбрал эти два, чтобы сказать их дочери, которую мог больше не увидеть, которая застыла перед ним, как маленький испуганный кролик.

Он владел даром, которого не могло отнять время. Десяти минут было достаточно.

И к черту мой список. На самом деле у меня был лишь один вопрос. Я хотела сказать лишь одно.

— Почему ты здесь? В Техасе? — Я судорожно вздохнула. — Я хочу, чтобы ты вернулся.

Он внимательно смотрел на меня.

— Я хотел дышать одним воздухом с твоей мамой. Хотел знать, что она близко.

— Джек?

— Он мешал. Будил мертвецов. Мне было несложно сюда попасть. У меня до сих пор есть связи.

Я опустила глаза и уставилась на черную полоску волос, которую разглядела между дешевым тюремным башмаком и кромкой его комбинезона.

— Теперь ты в безопасности, — сказал Марчетти. — Я убедился.

Я встретилась с ним глазами, и его зрачки, сжавшиеся в вертикальные щели, напомнили мне о медной гадюке, однажды обвившей мой сапог. Папа учил меня, остановившись в паре дюймов от гремучей змеи, которая грелась на камне, что эллиптический зрачок у змеи означает наличие яда. И нужно отступать.

— Кто убил Така? — Мой голос зазвенел, усиленный закрытым пространством и толстыми стенами.

Мне хватило секунды, чтобы преодолеть пару футов между нами, схватить его за подбородок и поднять его лицо вверх, не позволив отвести взгляд. Пальцы оказались горячими, а его кожа холодной. Между нами пульсировало электричество. Охранник подпрыгнул, возможно, удивившись, что сегодняшним источником проблем станет худенькая женщина с косой до середины спины.

Я не вздрогнула, когда надзиратель схватил меня за руку.

— Мадам, никакого контакта. Сядьте.

Он давал мне шанс исправить свое поведение.

— Ты мне должен. — Я не отпускала Марчетти и уже не сдерживалась. Кажется, те же слова говорила мне Розалина?

До меня не сразу дошел факт, что его не касались вот так уже три десятка лет. И что ему это может понравиться.

Дальше все вокруг происходило, как в замедленной съемке. Охранник дернул меня назад, рявкнул что-то в рацию, и в комнату прибежали черные человеческие муравьи.

— Я не знаю, — тихо сказал Марчетти.

Один из муравьев задел мою перевязь, и боль швырнула меня на колени.

Мой отец не шелохнулся. Но его лицо застыло маской, в которой было что-то нечеловеческое.

И я поняла.

Не будь на нем цепей, он убил бы того, кто причинил мне боль.

* * *

Хадсон заговорил только на полпути к дому.

— Помнишь тот телефонный звонок из тюрьмы?

Я вынырнула из полудремы.

— Твой библиотечный похититель вчера ночью заколот в горло заточкой из зубной щетки.

Я выпрямилась на сиденье, игнорируя боль.

— Он мертв?

— Подтверждено. По удивительному совпадению, его папаша, Аззо Кантини, вчера ночью умер во сне.

Ты в безопасности, сказал мне отец.

— Марчетти говорит, что невиновен в убийстве Беннетов, — тупо сказала я, прижимаясь лицом к окну и глядя на коричневые заросли за ним.

— Марчетти по колено в их крови, — резко сказал Хадсон. — От тех убийств выиграли все до единого гангстеры Чикаго. Кто знает, на чем еще подловили его федералы?

Он помедлил.

— Я смог отследить судьбу Джека Смита, маленького Джо Беннета. У него было дерьмовое детство в системе патронатного воспитания. Отправился в Принстон, стал стипендиатом. До последних шести месяцев занимался компьютерными программами в одной из крупных страховых компаний Хартфорда. Именно тогда он взял длительный отпуск за свой счет, заявив о семейной трагедии. Его начальник любит болтать по телефону. Как выяснилось, Смит очень талантливый программист. Никто до сих пор не знает, где он.

Я кивнула, обдумывая факты. Умный парень. Компьютерный эксперт. Джек Смит наверняка сам был лучшим своим источником.

Хадсон накрыл рукой мое колено и задал мне главный вопрос дня:

— Ты в порядке?

— Почти, — ответила я.

Мне нужно было отыскать одну маленькую девочку.

Глава 34

Мы с Мэдди стояли, держась за руки, у ворот имения Розалины Марчетти. На вершине холма виднелась одна из сияющих медью башенок дома, но все остальное терялось за густыми кронами деревьев и зеленью буйных лиан. Сентябрьский ветер выдувал тепло из наших тонких техасских шкурок, и мы стояли обнявшись.

Я думала о том, как мы смотримся при взгляде с другой стороны выпуклой линзы камеры. И надеялась, что безобидно.

Я снова нажала на кнопку вызова. Нас не ждали. Поэтому, когда электронная калитка распахнулась, я удивилась, хотя и не сильно.

У Розалины тоже было ко мне незаконченное дело.

Я уже неделю как сняла перевязь для руки. Синяки на правой стороне лица вылиняли в зеленый и ядовито-желтый.

Моя племянница снова стала собой, маленькой и радостной. На этот уикэнд в Чикаго мы устроили себе личный праздник спасения. Мы ругались из окон такси, совсем как местные, корчили рожи в «Боб», заглянули в «Американ Герл», хоть Мэдди и говорила, что она уже слишком взрослая и заглянет лишь одним глазком. А вышли с красной сумкой. Ну и конечно же, у меня были свои причины выбрать именно Чикаго.

Мы с Мэдди пошли по дорожке, которая с вершины холма казалась извилистой белой лентой, и слегка запыхались, добравшись до особняка.

— Тут обалденно… — Мэдди завороженно разглядывала все вокруг. — Как в сказке. Я словно пришла на прием к королеве. — Она указала вверх. — А вот и она!

Розалина сидела на маленьком круглом балконе, застыв в картинной позе кинозвезды 30-х годов, — алое шелковое платье мерцало под солнцем. Она притворялась, что не заметила нас, развернувшись в профиль и уставившись на что-то, видимое только ей. Я была готова к ее выкрутасам и думала, как бы ее подловить. В окне за ее спиной промелькнуло что-то белое. Медсестра?

Горничная в черном платье встретила нас на крыльце и провела по изогнутой лестнице на балкон, тот самый, где состоялась моя первая встреча с Розалиной. Хозяйка дома, как по волшебству, уже поджидала нас там, на кушетке перед столиком с двумя бокалами мартини и хрустальным блюдом с разнообразными орешками.

— Снова здравствуй, моя дорогая, — сказала она, не вставая навстречу.

Когда мы оказались у столика, взгляд Розалины прикипел к Мэдди, появления которой она совершенно не ожидала.

— Девочка, погуляй по саду, поиграй в лабиринте. Когда заблудишься, просто кричи. Там есть камеры. Кто-нибудь тебя выведет.

— И не уходи далеко, — сказала я. Настоящей опасности я не ощущала. Мне все больше казалось, что камеры установлены для того, чтобы держать Розалину внутри, а не остальных снаружи.

Мэдди упрыгала вслед за горничной, которая уже предлагала ей печенье с шоколадной крошкой и молоко, а я осталась наедине с женщиной, чья исчезнувшая дочь всерьез обосновалась в моих снах.

— Где Адриана? — спросила я.

Она вздохнула и указала на свое сердце.

— Она здесь, и… — Театральным жестом Розалина указала на фонтан. — Она там.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять.

Адриана не пропала.

Она была похоронена здесь.

Фонтан был ее надгробием.

А Мэдди гуляла по саду. Одна. Что еще может быть похоронено там?

Я попыталась контролировать голос.

— Ее не похищали. Как она умерла?

— Это был несчастный случай. Я была под кайфом. На особом коктейле Кантини. Собиралась уложить ее в колыбель и выронила. Она ударилась головой. И плакала не переставая. А потом заснула. И не проснулась утром.

От полного отсутствия эмоций в ее голосе меня пробрало холодком.

— Энтони знал, конечно. Он постоянно поддерживал со мной контакт из тюрьмы. Его адвокаты возились с его деньгами, проводили операции, а я подписывала контракты. Я думаю, что поэтому он и женился на мне. Не для того, чтобы защитить твою мать — а чтобы спрятать свои темные делишки.

Я тоже об этом думала.

— Один из его людей подсказал мне идею с пальцем. Сам его отрезал. И отправил по почте.

Я моргнула при слове «отрезал», но Розалину оно не трогало.

— А потом появилась эта журналистка с длинным носом. Барбара Турман. И никак не отставала от меня с этим похищением. Я однажды оговорилась, и она вцепилась в меня как клещ. Я никогда ей не нравилась.

Розалина поболтала оливку в бокале и грациозным движением отправила в рот — идеально отрепетированный жест, словно на камеру. Она и Джек были бы звездами одного класса.

— И что заставило ее прекратить расследование?

— Деньги, что же еще. Много-много денег.

— Так это вы послали грабителя в ее дом?

— Один из моих парней следовал за тобой. Я хотела знать, не проболталась ли Турман. Слишком хорошо ей было заплачено, чтобы спускать это с рук. Я хотела рассказать тебе об этом при случае. Или не хотела.

— Не стоило волноваться. — Я подумала о фальшивой картинке от Барбары, о портрете женщины с глупыми красными прядями. Женщины, которой не существовало.

Бедная Адриана. Я ощутила окончательность ее смерти, невероятную печаль, последовавшую за ней, — и с моих плеч словно убрали тяжелый камень.

Ты не умирала вместо меня.

— На кой черт было отдавать мне фальшивый палец? — спросила я Розалину. — Зачем вы просили меня приехать?

— Милая, я просто не думала, что ты его возьмешь. Кто бы согласился на такое? Палец был для эффекта. Я сделала его в своей студии для занятий керамикой. В день, когда особенно скучала по Адриане. Настоящий палец похоронен вместе с ней. Когда полиция вернула его, они сказали, что палец отрезан после смерти. Но это я и так знала.

Я вздрогнула, представив, как Розалина лепит пальчик своего ребенка и напевает при этом колыбельную.

— Знаешь, у твоей матери было все. — Ее голос внезапно стал мерзким. — Ее дочь выжила. Мужчины ее обожали. Милый журналист, который копал дело Энтони, все рассказал мне. Это он настоял, что нам с тобой стоит встретиться. И письмо было его идеей.

Джек. Ну конечно. Его отпечатки пальцев повсюду. Он пытался утащить меня за собой на дно.

Лицо Розалины приобрело мечтательное выражение.

— Я думала, может быть, ты мне поверишь. И сможешь стать дочерью, которой у меня никогда не было. Тот журналист сказал мне, что твоя мама сошла с ума. Идеальное время для осуществления плана. Вы с моей Адрианой ровесницы. Не случись этого всего, вы стали бы как сестры.

Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей ладонью, белой, словно паук-альбинос.

— Я хотела отпущения грехов, — сказала она. — Я прошла полный круг.

Мне вдруг безумно захотелось найти Мэдди.

— Не смей меня осуждать, — недовольно сказала Розалина, ощутив резкую смену моего настроения. — Все вокруг только и делают, что осуждают меня.

Я поднялась так стремительно, что сшибла недопитый бокал с мартини, и горьковатая жидкость полилась на красный шелк ее платья. Пятно расползалось, напоминая свежую кровь.

Столько крови.

— Я много лет занималась благотворительностью. Я искупила свой грех. Я хороший человек! — Розалина почти кричала, потеряв контроль над собой.

Глядя на сверкающую медью Адриану, я громко позвала Мэдди.

Пару секунд спустя она появилась с другой стороны двора, довольная и сияющая.

— Она первая, кто нашел выход, — удивленно произнесла Розалина.

Я очень надеялась, что ее слова окажутся пророческими.

Глава 35

Я не могла не думать о Дженнифер Куган.

Последнем кусочке мозаики.

Я знала, что ее история как-то связана со мной.

И мне нравилось думать, что это она привела меня сюда в этот снежный январский вечер. Рочестер, штат Нью-Йорк. Я смотрела сквозь ледяную пленку на окне машины туда, где мальчишка играл с мячом во дворе синего викторианского дома с веселой желтой каймой. Я закрыла глаза, прислушиваясь к звонкому эху ударов мяча о бетон, размеренному бумц-бумц-бумц. Затем поехала прочь.

* * *

Тринадцать часов спустя я ждала за столиком в кофейне на старой забавной улочке с названием Парк. Я крутила на пальце кольцо Хадсона и нервно разглаживала газетные вырезки, которые мама так тщательно оберегала. И потихоньку пила настоящий капучино-мокко. Натуральный кофе с кофеином был крут.

А мне нужно было придерживаться здорового образа жизни.

Меньше текилы, больше цельнозерновых. Меньше масла, больше ветра.

Энтони Марчетти проиграл слушание в Иллинойсе и попросил перевести его обратно в Стейтвилл. Он не покончил с собой. Да я и не думала, что это в его характере. Я решила отказаться от тестирования ДНК на определение родства.

Чарла Поласки до сих пор звонит время от времени, просит советов и никогда им не следует.

Понадобилось шестьдесят три часа и двадцать девять минут, чтобы лица Хоббита и Великана распознались программой из охранной фирмы Хадсона. Эрнест Ловальский и Рубен Фирштейн, два наемника, которые погибли в перестрелке три года назад, не желая сдаваться полиции. Я надеялась, что Джек, где бы он ни был, об этом знает.

Мы с Хадсоном тщательно продвигались к постоянным отношениям, много работали над воплощением моей мечты — постройкой ранчо иппотерапии на нашей земле в округе Хилл. Он помогал мне выбирать лошадей и подходил к этому так, словно они предназначаются нашим детям. Возможно, так и случится.

Вскрытие маминого тела показало естественную смерть. Удар. Я потихоньку начала горевать по ней и по папе так, как стоило с самого начала — сохраняя в памяти самое лучшее.

Но я до сих пор жалела о том, что они не доверяли мне. Не рассказали все. И позволили смерти Така лечь на мои плечи бетонным грузом вины. Я думала о тех мастерах секретов, что приходили ко мне, о старых душах в маленьких телах, о детях, которых никогда не обнимали на ночь, которым не давали заснуть без страха, которые всегда старались исчезнуть, чтобы никто не увидел их слез. Таких детей несложно уговорить хранить секрет. Сложно научить их рассказывать.

В свободное время я съездила в Идабель и добыла список всех людей, которые еще живы и могут что-то знать о жизни и смерти Дженнифер Куган. Я нашла Холли Бендер, которая знала Дженнифер по учебе в университете Оклахомы, а теперь управляла местным магазином «Волмарт».

Холли рассказала мне, что могла, о таинственном парне Джен. И упомянула имя профессора, который особенно им интересовался. Найти телефонный номер профессора и его фото на местном сайте было проще простого. Он искренне поделился тем, что знал, то есть почти ничем, кроме описания внешности — привлекательный, пепельный блондин, голубые глаза, тонкий костяк, — именно тогда у меня впервые зародилась догадка.

В.А. знал о неназываемых наследниках из маминого завещания куда больше, чем говорил, но я понимала, что, столько лет защищая маму, он просто не мог прекратить делать это сейчас. Зато его милая секретарь Марша пожалела меня и тайком порылась в его документах в поисках имени нью-йоркского адвоката, который заведовал трастовым фондом. И нашла настоящие имена несовершеннолетних наследников: Трой и Эмми Мерчант, по странному совпадению живущие в городе, о котором упоминала одна из маминых вырезок.

Их профили на «Фейсбуке» отыскала Мэдди. Я решила ничего от нее не скрывать. Несмотря ни на что. Она попыталась добавить их в «друзья», когда я не смотрела, но безуспешно. Ответа не было. У них явно был строгий родительский контроль.

Иногда по ночам мне снились Дженнифер Куган и ее любимый.

Так что когда он вошел в кофейню под звон колокольчиков над дверью, я сразу его узнала, потому что запомнила до мелочей его фотографию с сайта музыкальной школы Истмана.

Профессор с огромным стажем преподавания классической музыки. Композитор. Отец двоих детей с перспективой получения огромного наследства.

Он так и выглядел — интеллигентный, высокий, привлекательный мужчина средних лет, в очках с проволочной оправой, в коричневом твидовом пальто и джинсах. Он заказал чашку черного кофе без добавок, как обычно делал по утрам, в 7:25, по пути на работу.

Его восторженная ассистентка оказалась крайне полезной, засыпав меня по телефону разнообразной информацией по поводу распорядка его дня. Она думала, что я его старая подруга и собираюсь устроить сюрприз. В музыкальной школе Истмана не ждали наемных убийц.

Он уронил пару монет в банку для чаевых, взял свой кофе и обернулся. Меня сложно было не заметить. Я специально распустила волосы.

Я была призраком. Одним из его призраков.

Он пошевелился первым.

И я оказалась в объятиях незнакомца в незнакомом городе. Вот только он не был незнакомцем.

Это был Так.

— До чего же ты на нее похожа, — сказал мне на ухо мой брат, когда я прижалась заплаканным лицом к грубой ткани его пальто. От него пахло чистотой и безопасностью, словно он вымылся душистым мылом, а потом съел апельсин на завтрак. Мы всегда запоминаем такие забавные мелочи. В детстве от него пахло мальчишеским потом и одеколоном «Драккар», в котором он почти купался.

— Мне так жаль, — сказал он.

Люди в кафе перестали на нас глазеть и снова принялись за свой кофе, решив, что мы с Таком — помирившиеся любовники. Мы сели, повисло неловкое молчание. Он провел пальцами по желтым от старости газетным статьям, поднимая их одну за другой, задержался на статье об убийстве Дженнифер.

— Так вот как ты меня нашла. — Ему действительно было интересно.

— Не совсем. Помогли некоторые законные документы. Но как только я нашла тебя, я наконец поняла, что означают эти статьи.

— Я посылал их маме. Каждый раз, когда меня переводили в другой город, я отправлял ей газетную статью, чтобы она знала, где я. И все. Просто вырезки.

Он протянул руку через стол и помедлил.

— Давай немного просто посидим. — Я уронила руки на колени. — Не нужно ничего объяснять. Бо́льшую часть я уже знаю.

Мне было не важно, что в могиле Така оказался какой-то бездомный. Или что когда-то Так был студентом по имени Барри. Какая разница, ведь мой погибший брат сидит напротив, пульсирует жизнью и хочет сократить расстояние между нами.

— Я был питчером-левшой, — сказал он. — Люди Кантини разыскивали леворуких питчеров моего возраста по всем университетам. Федералы сказали мне, что за двумя левшами из соседних штатов идет слежка. Уильям думал, что это лишь вопрос времени.

Уильям. Папа.

Так поднял вырезку с фотографией Дженнифер, уставился на ее застывшую навеки улыбку на фоне печального маленького домика в Оклахоме.

— Никогда себе не прощу, — сказал он. — Я любил ее. В то лето они отследили меня в университете Оклахомы: у федералов была утечка данных. Первой они нашли Дженнифер. Пытали ее, чтобы вызнать мой адрес. И я уверен, что она меня не выдала. — Его голос дрогнул. — Маршалы продолжили меня переселять. Со временем я оказался тут.

Так откинулся на спинку стула и поправил очки своими длинными изящными пальцами прирожденного пианиста.

— С Норой я познакомился в школе Истмана, и она спасла мне жизнь. Мы женаты уже двадцать лет. Она преподает игру на флейте. У нас двое детей.

— Я знаю. — Чего я не знала, так это стоит ли сознаваться в том, что шпионила за ним вчера, шпионила на протяжении нескольких месяцев. Я понятия не имела, знает ли он о наследстве. Финансовые документы, которые нашла Марша, упоминали, что наследники не должны знать о деньгах до двадцать пятого дня рождения.

Я рассматривала его лицо. Вблизи он казался гораздо старше своих сорока четырех. Морщинки разбегались от уголков глаз. Две глубокие линии пересекали лоб. Только руки казались гладкими и юными. Бледно-желтая рубашка под твидовым пиджаком слегка помялась, давно не глаженая. Бледно-голубые джинсы обтрепались над белыми кроссовками «Найк». Он явно не следил за внешним видом.

Интересно, каким он вырос.

Мне казалось, что двояким.

Человеком, который часами терпеливо сидит за пианино и «ставит» студентам руки, выслушивая их попытки играть.

И человеком, который запирается в кабинете со звукоизоляцией и играет громоподобные композиции, полные ужаса, потери, ярости. И ноты врезаются в стены, мечутся в закрытом пространстве, пытаясь найти выход. Как и он сам.

— Томми, ты слышала, что я сказал? Я видел маму незадолго до ее смерти. Она позвонила мне. Была в отчаянии. Попросила меня очистить одну из ее банковских ячеек. Дала мне название банка. Я отказался. Приезжать домой было слишком рискованно. Два дня спустя я перезвонил по тому же номеру. Сказал медсестре, что я дальний родственник и хочу узнать о состоянии больной. Она ответила, что миссис МакКлауд лечится от деменции. Что ее муж недавно скончался. И в то же утро я вылетел в Техас.

Он нервно постукивал пальцем по краю чашки, к которой так и не притронулся. Кофе остывал. Его глаза казались зеркалами, они отражали калейдоскоп эмоций, которые я не могла распознать. Стыд, может быть? И боль за папу? Он все знал и решил не появляться на похоронах? Но прежде чем я успела, точнее, решилась спросить, он продолжил:

— Это было ошибкой. Женщина в банке пустила меня только на порог. А мама… она меня, конечно же, не узнала. Я все равно сидел с ней, держал ее за руку, рассказывал про детей. Пробыл у нее полчаса. Когда я выходил, она выкрикивала мое имя. Я не вернулся.

Об этом я не догадывалась. Значит, тем маминым посетителем был Так, а вовсе не подручный Кантини.

— Я сожалею, — повторил он. — О том, что меня не было рядом. Я знал, что ложь сильно давила на папу. Даже когда ты была еще маленькой, до того, как все полетело к черту, он очень хотел рассказать тебе.

— Мой отец — Энтони Марчетти, — сухо сказала я.

— Твой настоящий отец — Уильям МакКлауд. И мой тоже. Генетика тут ни при чем.

У него не было права так говорить.

Хотя, впрочем, было.

Эти его слова всколыхнули все то, что я так отчаянно пыталась похоронить.

Я склонила голову и выудила из-под стола рюкзак, поставила его на колени и открыла маленькое отделение.

— А это ты помнишь?

Я положила перед ним на стол старую карту, джокера, и прочитала эмоции на лице Така, когда он перевернул картинку и заметил двух розовых лебедей на рубашке.

— Нечто дикое. — Он посмотрел на меня с хитрой улыбкой, которую я помнила. — Нечто неожиданное. Бабушка никогда не ошибалась.

Я выложила следующую карту. Ту, что вытащила наугад из колоды, которую отчаянно тасовала часами, не в силах заснуть в своем номере отеля. Бабушкин быстрый и легкий способ ответить на четко сформулированный срочный вопрос.

Поэтому я и сидела сейчас за столом, а не летела домой в самолете, оставив прошлое позади и повернувшись спиной к вопросам без ответа.

Одна карта, один ответ.

Тройка треф.

Второй шанс для меня и Така.

Эпилог

Я сидела на полу в старой комнате Така, а передо мной возвышалась стопка сокровищ. Голубое перо сойки, засушенный стебель лаванды, пакет для продуктов, гладкий камешек с дорожки, вилка, фотография. Я не знала, что все эти предметы значили для нашей мамы, но она прятала их под матрасом в детской сына, которого так и не смогла отпустить.

Был ветреный и облачный октябрьский день. После встречи с братом в кофейне Нью-Йорка прошел почти год. Мы готовили дом к первому семейному вечеру на ранчо, к встрече с моими племянниками и золовкой. Я не ожидала найти мамину коллекцию во время уборки, но помнила папины слова о том, что в конце концов это стало ее привычкой. Прятать нелепые для чужого глаза вещи.

— А что это такое? — спросила Мэдди, возникая рядом со мной. Ее лицо и руки были покрыты пылью, теннисные туфли испачканы коровьим навозом — все это было частью ее ритуала по «уборке амбара».

— Кое-что из того, что хранила твоя бабушка.

— Круто, — сказала она. — А можно я возьму себе перо?

— Конечно.

Она провела перышком по щеке, а потом подняла лежавшую сверху фотографию.

— Это ты?

Я удивилась тому, как мгновенно она увидела то, чего я не замечала.

— Нет, это твоя бабушка. И тут она держит за руку твоего дядю Така. Ему, наверное, годика три.

— Ты до сих пор злишься на нее за вранье?

— Не то чтобы злюсь, нет.

Она печально на меня посмотрела.

— Знаешь, моя мама тоже мне врет.

— Не говори так, Мэдди. Твоя мама ни за что не стала бы лгать.

— Она говорит, что опухоль в моем мозгу — это ерунда и волноваться тут не о чем.

Меня пронзила резкая боль. Мы никогда не использовали слово «опухоль», говоря о Мэдди. Никогда.

— А что ты думаешь? — осторожно спросила я.

— Я думаю, мама не знает, что может случиться. И никто не знает.

— Ты можешь всегда поговорить об этом со мной. — Я потянулась к ней, погладила ее по волосам. — Но лучше тебе поговорить с мамой.

— А маме лучше, когда все, как сейчас. Думать, что я не знаю. Защищать меня. — Мэдди вскочила на ноги, протянула мне фотографию, но уходить пока не спешила. — Как думаешь, кузены захотят поиграть в крикет? Я нашла в амбаре старый набор для игры. И могу все устроить.

— Мне кажется, им понравится, — сказала я, и Мэдди выскочила из комнаты, не понимая, что только что распахнула дверь моей тюрьмы.

Я смотрела на мамину фотографию и не просила ее отвечать мне, как в детстве просила Этту Плейс. Но я надеялась, что она меня слышит.

— Я знаю, кто ты, — сказала я вслух, тихо, повторяя слова Хадсона. — Ты хорошая. Красивая. Храбрая женщина. Ты спасала детей.

Никто из нас, так любивших маму, не видел полной картины, но та часть ее личности, которую видела я, была изломана и прекрасна. Пронизана солнечным светом.

Занавески на открытом окне затанцевали, и фотография вырвалась из моих пальцев, заскользила по полу. Воздух, наполнивший комнату, был пропитан густым запахом нашей родной земли. Я закрыла глаза, наслаждаясь им.

И, клянусь, услышала музыку на ветру.

Джулия Хиберлин Янтарные цветы

© Школа перевода Баканова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Пролог

На тридцать два часа я полностью выпала из жизни. Ничего не помню.

Моя подруга Лидия советует представить эти часы в виде вороха старой одежды в темном чулане. Закрываю глаза. Открываю дверь. Роюсь в вещах. Ищу.

То, что все-таки осталось в памяти, я предпочла бы забыть. Четыре веснушки. Глаза – не черные, а голубые, широко раскрыты в двух дюймах от моего лица. Насекомые вгрызаются в нежную щеку. Скрип песка на зубах. Это я помню.

Сегодня мне исполнилось семнадцать; на столе передо мной – торт с зажженными свечами.

Крохотные язычки пламени как будто машут мне, умоляя поторопиться. Перед глазами стоят лишь Черноокие Сюзанны в холодных железных ящиках. Сколько я ни мылась, ни скребла себя, отмыть их запах невозможно. Они всегда со мной.

Веселись.

И загадай желание.

Я натягиваю улыбку и заставляю себя собраться с мыслями. Все присутствующие любят меня и хотят, чтобы я вернулась.

Надеются, что однажды я стану прежней Тесси.

Только бы никогда не вспоминать. Никогда.

Я прикрываю глаза и задуваю свечи.

Часть I. Тесса и Тесси

Зла мачеха зарезала меня;

Отец родной не ведает о том;

Сестрица же Марлиночка меня

Близ матушки родной моей в саду

Под деревом тюльпанным погребла^[614].

Десятилетняя Тесси читает вслух «Тюльпанное дерево», 1988 год

Тесса сегодня

Не знаю, хорошо это или плохо, но я отправляюсь по извилистой тропинке в свое детство.

Дом стоит криво-косо на вершине холма, словно построенный ребенком из кубиков и рулонов туалетной бумаги. Дымовая труба придает ему причудливый наклон, а по бокам торчат башенки, похожие на готовые взлететь ракеты. В одной из них я раньше спала – и представляла, что лечу в открытый космос.

Моему младшему брату это не нравилось, но я регулярно вылезала из окна на черепичную крышу и, сдирая без того разодранные коленки, хватаясь за уши горгулий и подоконники, ползла на смотровую площадку. Там я прислонялась к затейливым перилам и окидывала взглядом ровные безбрежные техасские просторы и звезды над моим царством. Играла на флейте ночным птицам. Ветер теребил мою белую ночную сорочку, и я была похожа на странную голубку, присевшую на крышу замка. Прямо как в сказке – да я и чувствовала себя героиней сказки.

В этом безумном сказочном домике жил мой дед. Но построил он его не для себя, а для внуков – меня и Бобби. Дом вышел небольшой, однако я до сих пор не понимаю, где он взял на него деньги. Каждому досталось по башне – то было укромное местечко, где мы могли при желании спрятаться от всего мира. По замыслу деда, этот щедрый подарок, наш собственный «диснейуорлд», должен был отвлечь нас от мыслей о маме. Которая умерла.

Вскоре после смерти деда бабушка попыталась избавиться от дома, но продать его удалось лишь много лет спустя, когда она и сама уже лежала в могиле – между мужем и дочерью. Никто не хотел здесь жить. Дом был странный. Проклятый. Злые языки сделали его таким.

После того как меня нашли, во всех газетах и на телевидении появились фотографии дедушкиного дома. Местные репортеры окрестили его замком братьев Гримм, а люди стали шептаться, будто дед каким-то образом причастен к моему исчезновению – и к убийству Чернооких Сюзанн. «Тени Майкла Джексона и «Неверленда», – судачил народ, даже когда год спустя предполагаемому убийце вынесли смертный приговор. Эти же люди на Рождество привозили сюда своих ребятишек – полюбоваться на сказочный пряничный домик и угоститься леденцами, которые мой дедушка оставлял в корзине на крыльце.

Я нажимаю кнопку звонка. Раньше он играл «Полет Валькирий», но теперь, конечно, это самый обычный звонок. Я не знаю, чего ждать. Дверь открывается, и меня берет оторопь – настолько подходят дому его нынешние пожилые хозяева. Пухлая остроносая хаусфрау в косынке напоминает старушку в башмаке из детского стишка.

Краснея и запинаясь, я произношу вслух свою просьбу. Во взгляде хозяйки мелькает узнавание, поджатые губы слегка смягчаются. Она замечает шрамик в форме полумесяца у меня под глазом. «Ах, бедная деточка», – читаю я на лице старухи, хотя с тех пор минуло восемнадцать лет и я успела обзавестись собственной деточкой.

– Меня зовут Бесси Вермут, – говорит она. – А это мой муж Херб. Проходи, голубушка.

Херб опирается на трость и хмурит лоб. Подозревает неладное, сразу видно: все-таки я чужой человек. Хотя он отлично знает, кто я такая. На пятьсот миль вокруг не встретишь человека, который бы меня не знал. Я – девчонка Картрайт, однажды погребенная живьем на поле Дженкинса – вместе с задушенной студенткой и грудой человеческих костей.

Я – звезда скандальных газетных заголовков и детских страшилок.

Одна из четырех Чернооких Сюзанн. Та, которой повезло.

– Я всего на пару минут, – заверяю старичков.

Мистер Вермут хмурится, а миссис Вермут говорит: «Конечно-конечно, милая!» Ясно, кто в этой семье принимает все важные решения – когда пора стричь газон и как поступить с рыжеволосой бестией, околачивающейся на пороге их дома.

– Только вы уж как-нибудь сами, без нас, – ворчит старик, открывая дверь пошире.

– Мы в подвал почти не спускаемся, – поспешно добавляет миссис Вермут. – Очень сыро, да и ступеньки прогнили. Не хватало только что-нибудь себе сломать. Возраст такой, сами понимаете… Повредишь какую-нибудь малость – и загремишь на месяц в «Перли гейтс». Если хочешь жить – в больницу после шестидесяти пяти ни ногой…

Пока она глаголет мрачные истины, я как вкопанная стою посреди гостиной и невольно ищу взглядом знакомые вещи. Тотем, который мы с Бобби однажды вырезали сами, без присмотра взрослых – дело обошлось всего одним визитом в травмпункт. Дедушкину картину: мышонок плывет по страшному бурливому океану на крошечной лодочке под парусом из носового платка. Конечно, ничего этого здесь давно нет.

Теперь на месте мышонка – репродукция картины Томаса Кинкейда. В комнате ютятся два дивана в цветочек и миллион безделушек, занимающих все полки и ниши. Немецкие пивные кружки, подсвечники, фарфоровые куклы, хрустальные бабочки и лягушки, по меньшей мере пятьдесят расписных чайных пар, фарфоровый клоун с черной слезой на щеке. Все они, подозреваю, целыми днями напролет гадают, как их угораздило оказаться в одной комнате.

Тиканье настраивает на мирный лад. Одна из стен занята антикварными часами, которых тут по меньшей мере десяток. Двое – в виде кошек с мерно покачивающимися хвостами.

Я понимаю, почему миссис Вермут выбрала наш дом. В каком-то смысле она такая же, как мы.

– Ну, пойдемте.

Я послушно иду за ней по узкому змеящемуся коридору. В детстве я могла проехать здесь на роликах в полной темноте. По пути миссис Вермут включает свет, и меня вдруг посещает чувство, что я иду прямиком в камеру смерти.

– По новостям говорят, его казнят через пару месяцев…

Я подскакиваю. Сиплый прокуренный голос за моей спиной принадлежит мистеру Вермуту. Он словно прочел мои мысли.

Я молчу, пытаясь проглотить ком в горле. Сейчас он спросит, буду ли я сидеть в первом ряду и смотреть, как эта сволочь загибается. Но старик лишь неловко хлопает меня по плечу.

– Я бы не пошел. Слишком велика честь.

Я ошиблась насчет Херба. Это не первая моя ошибка – и, конечно, не последняя.

Внезапно я со всего маху врезаюсь головой в очередной угол, потому что смотрю не вперед, а на Херба.

– Ничего-ничего, – успокаиваю миссис Вермут. Она поднимает руку, но медлит, боится погладить мою ушибленную щеку, потому что рядом – шрам, отметина от рубинового кольца, что болтался на голой кости моей соседки по могиле. Подарок от Сюзанны на вечную, вечную память. Я тихонько отстраняю руку миссис Вермут. – Забыла про этот поворот, надо же!

– Не дом, а безумие какое-то, – бормочет Херб. – И чем ей не угодил Сент-Пит?!. – Вопрос явно риторический. Моя щека начинает болеть, и шрам тут же отзывается эхом: тоненькое динь-динь-динь.

Коридор наконец выпрямляется. В конце видна обычная дверь. Миссис Вермут достает из кармана фартука ключ и легко проворачивает его в замке. Раньше таких ключей в доме было двадцать пять, все совершенно одинаковые и подходящие ко всем внутренним дверям. Что ни говори, у моего деда были странные представления о практичности.

Нас обдает подвальным холодом. Снизу доносятся запахи гнили, смерти и другой жизни. Впервые за час – с тех пор, как я выехала из дома, – меня начинают одолевать сомнения. Миссис Вермут поднимает руку и дергает за веревку от воздушного змея, что приплясывает в воздухе над ее головой. Внизу загорается голая пыльная лампочка.

– На-ка, возьми! – Мистер Вермут сует мне крохотный фонарик. – Я его ношу с собой для чтения. Знаешь, где главный выключатель?

– Да, – машинально отвечаю я. – В конце лестницы.

– Аккуратней с шестнадцатой ступенькой, – предостерегает миссис Вермут. – Какая-то тварь прогрызла в ней дыру. Я обязательно считаю вслух, когда спускаюсь. Можешь не спешить. Я пока заварю чайку – расскажешь нам про дом, хорошо? Мы оба с удовольствием послушаем. Верно, Херб?

Херб хмыкает, наверняка с тоской представляя, как одним ударом клюшки отправляет белый мячик в синее флоридское море.

На второй ступеньке я замираю и оборачиваюсь. Если кто-нибудь сейчас закроет дверь, меня не найдут и за сотню лет. После встречи со смертью я отнюдь не стала ее недооценивать – разумеется, она еще вполне может добраться до везучей шестнадцатилетней девчонки.

Миссис Вермут глупо машет мне ручкой.

– Удачных поисков! Видно, вам и впрямь очень нужна эта вещь.

Мой последний шанс на спасение? Что ж, я его упустила.

Шумно, как ребенок, сбегаю вниз по лестнице, перепрыгивая шестнадцатую ступеньку. Внизу дергаю еще одну веревочку – и подвал мгновенно озаряется резким светом флуоресцентных ламп.

Пустая могила. Раньше подвал был местом, где все оживало: здесь стояли мольберты с незаконченными картинами, а на перфорированных панелях висели странные жутковатые инструменты. За занавеской справа располагалась темная комната, проявочная, а по углам пили чай манекены. Мы с Бобби могли поклясться, что не раз видели, как они шевелятся.

В башне из старых коробов хранились нелепые антикварные шляпы, завернутые в папиросную бумагу, свадебное платье моей бабушки (расшитое ровно 3002 жемчужинками) и военная форма дедушки со времен Второй мировой. На рукаве формы имелось круглое коричневое пятнышко – мы с Бобби не сомневались, что это кровь. Мой дедушка был сварщиком, фермером, историком, художником, вожатым, штатным фотографом морга, стрелком-пехотинцем, краснодеревщиком, республиканцем и отъявленным демократом. Поэтом. Все не мог определиться, кем быть, – именно так теперь говорят про меня.

Дедушка настрого запретил нам спускаться сюда без взрослых – и не знал, что мы все равно спускались. Соблазн был слишком велик. Особенно нас завораживал запретный черный фотоальбом со снимками, который дедушка делал на местах преступлений, работая в окружном морге. Молодая женщина с широко раскрытыми глазами и проломленным черепом (весь линолеум на кухне забрызган ее мозгами). Голый утопленник-судья, вытащенный на берег своим псом.

Я смотрю на плесень, жадно пожирающую стены подвала. В больших трещинах, зигзагами исчертивших грязный бетонный пол, цветет черный лишайник.

Никто не любил это место с тех пор, как умер дедушка. Я быстро прохожу в дальний угол и проскальзываю в щель между стеной и угольной печкой, которой почти не пользовались. Что-то легко пробегает по моей ноге. Скорпион? Таракан? Я даже не вздрагиваю. По моему лицу ползало и что похуже.

За печкой совсем темно. Я включаю фонарик, веду лучом по стенке и нахожу закопченный кирпич с красным сердечком – я нарочно его нарисовала, чтобы обдурить братца, когда тот за мной шпионил. Трижды поглаживаю сердечко.

Затем отсчитываю десять кирпичей от красной отметины – сюда маленький Бобби не дотянулся бы. Вгоняю отвертку в осыпающийся раствор и начинаю раскачивать кирпич. Первый вываливается и с грохотом падает на пол. Один за другим я достаю еще три.

Потом заглядываю в дыру, освещая ее фонариком.

Тягучая паутина, похожая на детские рисунки, какие делают на вертящихся листах бумаги. А в глубине – квадратный темный сверток.

Семнадцать лет он ждал меня в тайнике, который я сделала специально для него.

Тесси, 1995

– Тесси, ты меня слушаешь?

Он, как и все остальные, задает на редкость дурацкие вопросы.

Я отрываюсь от журнала, который очень кстати оказался рядом со мной на диване.

– Нет. Не вижу смысла.

Нарочно перелистываю страницу – чтобы его позлить. Он прекрасно понимает, что я не читаю.

– Тогда зачем ты пришла?

В воздухе повисает тишина. Тишина – мой единственный инструмент контроля в этой веренице бессчетных психотерапевтических встреч. Наконец я отвечаю:

– Сами знаете зачем. Мой отец так хочет.

Затем, что всех остальных докторов я уже послала к черту. Затем, что мой папа раздавлен горем и я не могу на это смотреть.

– Брат считает, я изменилась.

Лишняя информация. Когда я уже начну учиться на своих ошибках?

Ножки его стула тихонько поскрипывают по деревянному полу – он меняет положение тела. Готовится к прыжку.

– А ты как считаешь?

Предсказуемо. С гримасой отвращения на лице я снова утыкаюсь в журнал. Страницы холодные, гладкие и плотные. Пахнут приторными духами. В таких журналах обычно полным-полно костлявых злых девиц. Вот такую девицу он во мне и видит. За прошлый год я скинула двадцать фунтов. Мышцы почти атрофировались, а ведь я была одной из лучших бегуний школы. Правая нога после третьей по счету операции замурована в новенький свинцовый гипс. Грудь распирает горячий пар ярости. Я втягиваю воздух. У меня одна цель: полностью избавиться от чувств.

– Хорошо, – уступает врач. – Глупый вопрос. – Он, судя по всему, внимательно за мной наблюдает. – Тогда задам другой: почему ты выбрала меня?

Я опускаю журнал. Пытаюсь напомнить себе, что он наверняка сделал для меня исключение – возможно,оказал добрую услугу окружному прокурору. Он редко работает с подростками.

– Вы подписали соглашение, что не станете назначать мне лекарств, публиковать материалы о наших встречах или использовать меня в качестве объекта исследований без моего ведома. Никто не должен знать, что вы принимаете одну из Чернооких Сюзанн. Также вы согласились не применять гипноз.

– По-твоему, я в самом деле не стану этого делать?

– Нет, – огрызаюсь я. – Но я хотя бы разбогатею, если станете.

– У нас еще пятнадцать минут, – говорит он. – Можем провести это время так, как хочешь ты.

– Клево!

Я беру в руки журнал с костлявыми злыми девицами.

Тесса сегодня

Через два часа после того как я выхожу из дедушкиного дома, Вильям Джеймс Хастингс III приезжает ко мне домой – а живу я в Форт-Уэрте, в бунгало 1920 года постройки с мрачными черными ставнями и без единой округлой или резной детали. За дверями и ставнями – буйство красок и жизни, но снаружи мое жилище совершенно анонимно и непритязательно.

Я впервые вижу этого человека с аристократическим именем, который теперь сидит на моем диване. Ему лет двадцать восемь, и он высокий, под метр девяносто, с длинными руками и большими ладонями. Коленками он упирается в журнальный столик. Вильям Джеймс Хастингс III скорее напоминает профессионального бейсболиста в расцвете сил, нежели адвоката. Кажется, стоит ему взять в руки мяч, от этой мнимой неуклюжести не останется и следа. Бойкий парень. Симпатяга. Если б не большой нос – так вообще красавчик. Вместе с ним приехала женщина в сшитом на заказ белом жакете, черных брюках и рубашке с белым воротничком. Таким нет дела до моды – удобство и профессионализм превыше всего. Короткие светлые волосы. На пальцах ни одного кольца. Коротко подстриженные ногти. Единственное украшение – золотая цепочка с дорогим кулоном… какая-то знакомая загогулина, но что это – так сразу не припомнить. Наверное, она из полиции, зачем явилась – непонятно.

Серый сверток, до сих пор покрытый пылью и древней паутиной, лежит теперь между нами на журнальном столике.

– Зовите меня Билл, – говорит он. – Не Вильям. И уж точно не Вилли. – Улыбка. Интересно, сколько раз он произносил эти слова перед присяжными заседателями? Мог бы что-нибудь поинтересней придумать. – Тесса, как я уже говорил по телефону, мы безумно рады вашему звонку. Удивлены – и очень рады. Надеюсь, вы не возражаете, что я взял с собой доктора Сегер – Джоанну. Нам нельзя терять время. Джоанна – криминалист, которая завтра начнет исследовать останки… Сюзанн. Она хочет взять образец вашей слюны. Чтобы получить ДНК. Из-за нюансов, связанных с возможной потерей улик и фальсификацией результатов, она хотела бы взять образец сама. Если вы действительно настроены серьезно. Энджи и подумать не могла…

Откашливаюсь.

– Я настроена серьезно.

Сердце сжимается при мысли об Анджеле Ротшильд. Опрятная седовласая старушка донимала меня последние шесть лет: она была убеждена, что Террел Дарси Гудвин невиновен, и методично ставила под вопрос все подробности моей истории, одну за другой – и в конце концов пошатнула мою уверенность.

Энджи была святая с бульдожьей хваткой – и немного мученица. Последнюю половину жизни и большую часть наследства она потратила на освобождение людей, несправедливо осужденных штатом Техас. Свыше полутора тысяч заключенных насильников и убийц ежегодно мечтали оказаться под ее крылом, так что Энджи пришлось стать привередливой. Мне она рассказывала, что игра в Бога – необходимость ежедневно решать судьбы людей, отказывая им в помощи, – была единственным, из-за чего она порой хотела выйти на пенсию. Однажды я побывала у нее в офисе (она сама позвонила мне и пригласила встретиться). Он располагался в подвале старой церкви, в весьма неблагополучном районе Далласа, который славился в первую очередь высоким уровнем смертности полицейских. Энджи рассудила так: если ее клиенты не могут позволить себе погреться на солнышке или забежать за чашечкой кофе в «Старбакс», то и она не должна себе это позволять. Компанию ей составляли кофеварка, три профессиональных адвоката – у каждого из которых была другая, более высокооплачиваемая работа – и несколько студентов юридических факультетов, желающих бесплатно практиковаться под ее руководством.

Девять месяцев назад на моем диване точно так же сидела Энджи – в джинсах и потертых ковбойских сапогах. Она принесла письмо от Террела и умоляла меня его прочитать. Потом она еще не раз будет умолять меня что-нибудь сделать – например, отдаться в руки одного из ее гуру по восстановлению памяти. А теперь Энджи лежит в могиле. Сердечный приступ. Ее нашли на работе, лицом в кипе документов по делу Террела Гудвина. Репортер, писавший ее некролог, счел это весьма романтичным. С тех пор меня сильно мучает совесть. Энджи, как я поняла слишком поздно, была моим страховочным тросом. Одной из немногих, кто никогда бы не поставил на мне крест.

– Я правильно понимаю – это то самое?.. – Билл смотрит на грязный полиэтиленовый пакет из дедушкиного подвала так, словно это – мешок золота. С пакета на стеклянный столик осыпалась серая цементная пыль. Рядом лежит розовая резинка, в которой застряло несколько рыжеватых волосков моей дочери Чарли.

– По телефону вы сказали, что вам надо куда-то съездить… за этой вещью. И что вы уже говорили Энджи об этом своем… замысле, но не знали точно, где искать.

Поскольку вопроса он так и не задал, я не вижу смысла отвечать.

Билл разглядывает гостиную, заваленную хламом художницы и подростка.

– Предлагаю встретиться через несколько дней у меня в офисе. После того как я… все изучу. Чтобы подать апелляцию, нам предстоит заново перелопатить все материалы. – Для такого здоровяка он на удивление деликатен. Интересно, каков он на суде? Деликатность – его главное оружие?

– Можно я возьму образец слюны? – вдруг вмешивается доктор Сегер. Она уже натянула латексные перчатки и рвется в бой – наверное, боится, что я передумаю.

– Конечно. – Мы обе встаем. Она щекочет меня за щекой ватной палочкой и прячет микроскопические кусочки меня в полиэтиленовый пакет. Я знаю ее планы наперед: она хочет добавить мою ДНК в коллекцию Чернооких Сюзанн, две из которых до сих пор не опознаны. От нее прямо пышет жаром. Нетерпением.

Я переключаю внимание обратно на Билла и сверток на столе.

– Поэкспериментировать с рисунками мне предложил один из психологов. Причем важно не то, что изображено на рисунках, а то, чего на них нет. – Другими словами: не надейтесь, портрета Гудвина вы здесь не найдете.

Голос у меня спокоен, но сердце в груди то и дело спотыкается. Я отдаю Тесси на милость этого адвоката. Надеюсь, не зря.

– Энджи… была бы очень вам благодарна. Была… и есть. – Билл поднимает палец, и мне сразу вспоминается известная фреска Микеланджело. Меня это радует: человек, которому ежедневно приходится иметь дело с людьми – непорядочными людьми, упорно не желающими признавать свое вранье и роковые ошибки, – этот человек до сих пор верит в Бога. Ну, или хотя бы во что-то.

В кармане доктора Сегер жужжит телефон. Она бросает взгляд на экран.

– Один из моих аспирантов, я должна ответить… Жду тебя в машине, Билл. А вы молодец. Правильно поступаете.

Гортанный призвук в ее речи – Оклахома? Я машинально улыбаюсь.

– Уже иду, Джо.

Билл решительно шагает к дивану, защелкивает портфель и аккуратно, без малейшей спешки берет в руки сверток. Когда дверь за Джо закрывается, он замирает на месте.

– Вы только что познакомились с великим человеком. Джоанна – гений митохондриальной ДНК. Она творит чудеса с древними останками. После одиннадцатого сентября она четыре года провела в Нью-Йорке. Ее руками создавалась история. Она помогла опознать тысячи жертв по обугленным останкам. Сначала жила в приюте Ассоциации молодых христиан, мылась в душе вместе с бездомными. Работала по четырнадцать часов кряду. Это не входило в ее обязанности, но все свободное время она проводила с семьями погибших – объясняла им на пальцах свою науку, чтобы они могли быть уверены в результатах. Даже освоила азы испанского, чтобы беседовать с семьями посудомоек и официантов, работавших в северной башне. Джоанна – одна из лучших криминалистов на планете и добрейшей души человек. Она решила дать Террелу шанс. Я хочу, чтобы вы понимали, какие люди с нами работают. Скажите, Тесса, почему вы вдруг передумали? Почему перешли на нашу сторону?

В его голосе появился намек на строгость. Он деликатно предупреждает меня, что таких людей подводить нельзя.

– По нескольким причинам, – отвечаю неуверенно. – Одну из них я вам сейчас покажу.

– Тесса, я должен знать все.

– Лучше сами посмотрите.

Я молча веду его за собой по узкому коридору, мимо фиолетовой утробы комнаты Чарли, стены которой обычно пульсируют от громкой музыки, и распахиваю дверь. Вообще-то я не планировала приглашать этого мужчину в спальню – по крайней мере, не сегодня.

Билл кажется настоящим великаном в моей комнате. Головой он врезается в люстру с подвесками из морских стеклышек, которые мы с Чарли насобирали в прошлом году на серых пляжах Галвестона. Дернувшись в сторону, Билл случайно задевает рукой мою грудь. Извиняется. Смущается. Краснеет. На секунду я представляю себе этого незнакомца в моей постели. Не помню, когда я последний раз пускала сюда мужчину.

Напряженно наблюдаю, как Билл впитывает подробности моей личной жизни: мультяшный рисунок с изображением дедушкиного дома, золотые и серебряные украшения на туалетном столике, портрет Чарли (крупным планом – ее лавандовые глаза), стопка выстиранных кружевных трусиков на стуле… боже, ну почему я не успела убрать их в комод?!

Билл уже пятится к двери, наверняка гадая, во что вляпался. Неужели и впрямь возлагал надежды на спасение Террела Дарси Гудвина на эту безумную тетку, которая повела его прямиком в спальню?.. Глядя на лицо адвоката, я с трудом сдерживаю смех. Хотя фантазии о высоком красавце с двумя высшими образованиями мне не чужды, женщины вроде меня обычно бегут от таких быстрее ветра.

На самом деле смешного тут мало. Часто я не сплю по ночам, вновь и вновь перечитывая одно и то же предложение из «Анны Карениной», прислушиваясь к малейшим шорохам и скрипам, босоногим шагам моей дочки, милым сердцу звукам, срывающимся с ее спящих губ и летящим по коридору в открытую дверь моей спальни. Сейчас я покажу Биллу причину этой бессонницы.

– Не волнуйтесь, – с напускной веселостью говорю я. – Вы не в моем вкусе. Я люблю мужчин побогаче – и менее альтруистичных. И да, желательно, чтобы они уже начали бриться. Подойдите сюда. Пожалуйста.

– Как мило. – В голосе Билла слышится нескрываемое облегчение. Он в два шага одолевает мою комнату и смотрит в окно, куда я показываю пальцем.

Не в небо, на землю. Под окном желтеет клумба рудбекий – в народе их называют «черноокими сюзаннами». Они так и дразнят меня своими черными глазками-бусинками.

– Сейчас февраль, – тихо произношу я. – Зимой рудбекии так бурно не цветут. – Я на секунду умолкаю, чтобы Билл успел задуматься. – Их посадили здесь три дня назад, в мой день рождения. Кто-то вырастил их специально для меня… и посадил под окном моей спальни.

За два года до того, как на заброшенном поле Дженкинса похоронили Чернооких Сюзанн, его дочерна вылизал пожар. Спичка, брошенная случайным проезжим на безлюдной проселочной дороге, погубила старику-фермеру весь урожай пшеницы и подготовила почву для тысяч и тысяч желтых цветов, что легли на поле огромным лохматым покрывалом.

Огонь высек в земле и нашу могилу – длинную канаву с неровными краями. Задолго до нашего прибытия эти края украсили бесстыжие «черноокие сюзанны». Рудбекия – жадный цветок. Часто именно он первым расцветает на выжженной земле. Симпатичный, но бойкий, как девочки-болельщицы. «Сюзанны» могут без труда задушить на поле все остальные растения.

Одна спичка, брошенная случайным человеком, – и наши прозвища теперь навсегда в криминальном фольклоре.

Билл все еще в моей спальне. Он отправляет Джоанне длинное сообщение – видимо, не хочет разговаривать с ней при мне. Когда мы выходим на улицу, она уже собирает в пробирку образец пестрой земли из-под цветов. Подвеска-загогулина, мерцающая на солнце, задевает лепестки рудбекий. Я по-прежнему не могу вспомнить, что это за символ… Что-то религиозное, должно быть. Древнее.

– Помимо местной земли, под цветами мог остаться субстрат для горшечных растений, семена из хозяйственного магазина… Да мало ли что. Но вы все равно должны вызвать полицию.

– И пожаловаться, что кто-то сажает у меня под окнами цветочки? – Вообще-то я не хотела язвить, как-то само собой получилось.

– Это незаконное проникновение на частную территорию, домогательство и травля. Совсем необязательно, что здесь поработал убийца. Любой мог прочитать о вас в газете. – Вслух Билл об этом не говорит, но я-то понимаю: он сомневается в моем психическом здоровье. И надеется, что у меня в запасе есть еще какие-нибудь улики или соображения, способные укрепить веру судьи в невиновность Террела. В глубине души Билл наверняка подозревает, что я сама разбила эту клумбу.

Что ему рассказать, а о чем лучше помалкивать?

Я делаю глубокий вдох.

– Каждый раз, стоит мне вызвать полицию, потом об этом говорят в Интернете. Мы получаем письма, звонки, угрозы в «Фейсбуке». Иногда подарочки на крыльце находим. Печенье. Собачьи какашки. Печенье из собачьих какашек – надеюсь, что только из них. Любой такой инцидент превращает школьную жизнь моей дочери в ад. Несколько лет мы прожили в покое и счастье – и теперь казнь опять все взбаламутила. – Именно по этой причине я снова и снова и снова говорила Энджи «нет». Отметала любые закрадывавшиеся в душу сомнения. В конце концов я сумела понять Энджи, а она сумела понять меня. «Я найду другой способ», – пообещала она.

Но Энджи ушла.

А он стоял под моим окном.

Я стряхиваю с лица что-то легкое, невесомое. Уж не того ли паука, что ползал по мне в дедушкином подвале? Вспомнив, как я вслепую шарила рукой по черной стене, я начинаю заводиться.

– Видели бы вы свое лицо! Смесь жалости, беспокойства и крайне неприятной мне убежденности, что обращаться со мной до сих пор следует как с травмированным подростком. Сколько себя помню, люди всегда на меня так смотрели. Представляете, как давно я держу оборону? И пока мне это отлично удается. Я теперь счастлива. Я уже не та бедная девочка. – Поплотнее запахиваю на себе длинный коричневый кардиган, хотя щеки ласково греет зимнее солнце. – С минуты на минуту вернется домой моя дочь, и я бы не хотела, чтобы она вас видела. Сначала мы с ней должны все обсудить. Она пока не знает, что я вам звонила. Ей нужна нормальная жизнь.

– Тесса… – Джоанна делает шаг навстречу и замирает. – Я все понимаю.

В ее голосе такая ужасная тяжесть. Я понимаю. Бомбы падают раз-два-три на дно океана.

Я вглядываюсь в ее лицо. Морщинки, выбитые чужим горем. Зелено-голубые глаза, повидавшие на своем веку столько боли, сколько мне и не снилось. Джоанна не просто ее видела – чувствовала ее запах. Трогала. Дышала болью, когда она пеплом летела с небес.

– Правда? – тихо спрашиваю я. – Надеюсь. Потому что я приду на эксгумацию.

За гробы платил мой папа.

Джоанна потирает пальцами подвеску, словно это крестик.

И тут до меня доходит. В ее мире это тоже священный символ.

На шее Джоанны висит двойная спираль из чистого золота.

Винтовая лестница жизни.

Спираль ДНК.

Тесси, 1995

Прошла неделя. Сейчас вторник, ровно 10 утра. Я вновь сижу на пухлом диване в кабинете психотерапевта, но на сей раз с компанией. Оскар ободряюще трется носом о мою ладонь, затем настороженно садится на пол рядом. Мне купили его на прошлой неделе, и я всюду беру его с собой. Никто не возражает. Оскар, милый и храбрый, вселяет моим близким надежду.

– Тесси, суд через три месяца. Через девяносто дней. Моя главная задача на данный момент – подготовить тебя эмоционально. Я знаю адвоката подсудимого – он настоящий профи. И работает еще лучше, когда сам убежден в невиновности подзащитного. Как в нашем случае. Ты понимаешь, что это значит? Он не даст тебе спуску.

На сей раз мой врач не ходил вокруг да около.

Я сижу, сложив руки на коленях. На мне короткая плиссированная юбка в синюю клетку, белые кружевные чулки и черные сапожки. Я никогда не была паинькой-отличницей – несмотря на золотисто-рыжие волосы и веснушки, которые мой очаровательно старомодный дедушка называл волшебной пыльцой фей. Сегодня меня наряжала Лидия, лучшая подруга. Она зарылась в мой захламленный шкаф, потому что больше не могла смотреть, как я одеваюсь – с полным безразличием к сочетанию цветов или фасонов. Лидия из тех немногих людей, которые никогда не поставят на мне крест. Сейчас она черпает вдохновение в фильме «Бестолковые»; я его не видела.

– Хорошо, – говорю я. В конце концов, это одна из двух причин, заставивших меня прийти. Мне страшно. С тех пор как полиция схватила Террела Дарси Гудвина во время его «гигантского завтрака» в закусочной «У Денни», я считаю дни, как горькие таблетки. До суда осталось восемьдесят семь дней, не девяносто, но я не поправляю врача.

– Я ничего не помню, – твержу в который раз.

– Уверен, что прокурор уже говорил тебе: это неважно. Ты – живая улика. Невинная девочка против омерзительного чудовища. Поэтому давай начнем с того, что ты помнишь. Тесси… Тесси? О чем ты сейчас думаешь – в эту самую секунду? Выкладывай… и смотри на меня, хорошо?

Я медленно выгибаю шею и обращаю на него два замшелых серых болота.

– Помню, как ворона пыталась выклевать мне глаза, – отвечаю безразлично. – Вот скажите: какой смысл на вас смотреть, если я все равно не вижу?

Тесса сегодня

На самом деле это уже третья могила. Две Сюзанны, останки которых сегодня эксгумируют на кладбище Святой Марии в Форт-Уэрте, – его давние жертвы. Он выкопал их из первого тайника и затем бросил в поле вместе со мной, точно куриные кости. Всего нас было четверо. Я лежала на девочке по имени Мерри Салливан, которая к тому времени была мертва уже больше суток. Однажды я подслушала, как дед сказал моему отцу: «Дьявол выгребал сор из углов».

Полночь. Я в трехстах футах от могилы, подлезла под заградительную ленту и прячусь за деревом. От кого, черт возьми, они загораживаются среди ночи, кто ходит по кладбищу в такой час? Оказывается, я хожу.

Над двумя могилами воздвигли белую палатку, и она светится изнутри бледным светом, словно бумажный фонарик. Людей собралось куда больше, чем я ожидала. Билл, конечно. И окружной прокурор, которого я узнала по фотографии в газете. Рядом с ним какой-то лысеющий дядька в плохом костюме. По меньшей мере пять полицейских и еще пять человек в инопланетных скафандрах из «тайвека». Они то заходят в палатку, то выходят из нее. Среди них должна быть и та криминалистка. Подобные дела могут сделать человеку карьеру.

Знал ли репортер, писавший некролог Энджи, что его слова сумеют раскачать проржавевший рычаг правовой системы? Создать небольшой, но заметный информационный повод в штате, где ежемесячно казнят несколько людей? Изменить мнение судьи, который дал добро на эксгумацию и теперь думал, не назначить ли слушание о пересмотре дела? Заставить меня взять трубку и сделать звонок?

Человек в костюме внезапно разворачивается, и я успеваю разглядеть белый квадратик у него под подбородком – священник. На секунду к моему горлу подступают слезы. Удивительно, с каким уважением полиция отнеслась к этим двум девушкам, чьи имена до сих пор неизвестны. Казалось бы, ни единого репортера и свидетеля в округе – а они даже священника пригласили.

От девочек, которых сегодня эксгумируют, остались одни кости уже тогда – восемнадцать лет назад, когда нас бросили в канаву на пшеничном поле. Я была едва жива. Говорят, Мерри умерла по меньшей мере за тридцать часов до этого. Когда до нас наконец добрались полицейские, ее тоже обглодали почти до костей. Я пыталась ее защитить, изо всех сил пыталась, но в какой-то момент потеряла сознание. Я и сегодня порой слышу оживленную трескотню полевых крыс. Только мои близкие об этом не знают. Пусть лучше думают, что я ничего не помню.

Врачи говорят, я выжила благодаря сердцу. У меня с рождения медленный пульс. Прибавьте к этому крепкое здоровье – я была одной из лучших барьеристок страны в своем возрасте. Днем, когда я сидела за уроками, ела гамбургер или красила ногти, мой пульс не превышал тридцати семи ударов в минуту, а ночью, во время сна, и вовсе снижался до двадцати девяти. К сведению: средний пульс у подростка – семьдесят ударов в минуту. У папы была привычка в два ночи просыпаться и проверять, дышу ли я, хотя известный хьюстонский кардиолог велел ему спать спокойно. Да, мое сердце – редкий феномен, как и моя скорость. В школе мне прочили участие в Олимпийских играх, называли меня Огненной Фурией – из-за цвета волос и взрывного темперамента.

Пока я боролась за жизнь в той могиле, мой пульс упал до восемнадцати ударов в минуту. Фельдшер «Скорой помощи» даже принял меня за труп.

Окружной прокурор сказал присяжным, что это я напугала убийцу, а не наоборот. Посеяла в душе преступника панику, которая и вынудила его избавиться от улик. Еще он сказал, что огромный сине-зелено-желтый синяк на животе Террела Дарси Гудвина, увеличенный на фотографии, – моя работа. Люди любят такие сказки, с бойкой и отважной главной героиней, даже если в них нет и намека на правду.

Черный фургон задом медленно сдает к палатке. В том же году, когда я давала свидетельские показания, оправдали Оу Джея Симпсона. А он зверски убил жену и оставил свою кровь на воротах ее дома. Против Террела Дарси Гудвина вообще не обнаружили никаких ДНК-улик – лишь драную куртку, что валялась в грязной луже в миле от места преступления. На правом рукаве куртки нашли кровь его группы. Выделить ДНК из крохотного пятнышка не удалось, тогда криминалисты такого еще не умели. Я молюсь, чтобы Джоанна с помощью ДНК-магии высшего уровня сумела добиться каких-то результатов. Если повезет, мы узнаем имена двух других убитых девушек и, надеюсь, наконец обретем покой.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг спотыкаюсь обо что-то твердое и, выставив перед собой руки, падаю на древнее надгробие. Корни так его задавили, что оно раскололось надвое и опрокинулось.

Меня услышали? Я быстро оглядываюсь по сторонам. Палатка наполовину разобрана. Кто-то смеется. В темноте движутся тени, но в мою сторону никто не идет. Я поднимаюсь и саднящими ладонями стряхиваю с джинсов пыль и смерть. Вытаскиваю из кармана мобильник. Его экран загорается дружелюбным светом, и я освещаю надгробие. Красные отпечатки моих рук виднеются на спящем ягненке, охраняющем покой Кристины Дрискилл.

Кристина явилась в наш мир и покинула его в один день. 3 марта 1872 года.

Мысленным взором я пробиваю землю и вижу у себя под ногами деревянный гробик – приоткрытый и задушенный корнями.

Мне вспоминается Лидия.

Тесси, 1995

– Ты часто плачешь? – Первый вопрос. Голос тихий и вкрадчивый.

– Нет, – отвечаю.

Вот и вся благодарность за старания Лидии: это она придумала после истерик класть мне под глаза замороженные ложки.

– Тесси, расскажи, пожалуйста, что ты видела перед тем, как ослепла.

Врач не стал разглядывать мое заплаканное лицо. Просто продолжил с того, на чем мы остановились в прошлый раз. Умный, зараза, с досадой думаю я. Он первый, кто осмелился произнести вслух слово «ослепла». Первый после Лидии. Три дня назад она приказала мне помыться, потому что мои волосы стали похожи на залежалую сладкую вату.

Мой врач уже сообразил, что всевозможные прелюдии и эвфемизмы не имеют никакого смысла.

Я увидела лицо своей матери. Красивое, доброе, любящее. Это последний четкий образ. Вот только моя мама умерла, когда мне было восемь. Нет, я не спала: глаза у меня были широко открыты. Лицо мамы – а потом лишь мерцающий серый океан. Я часто думаю, что Господь решил таким образом смягчить удар.

Откашливаюсь. На сегодняшнем приеме я должна что-нибудь сказать, чтобы врач потом мог успокоить папу: мол, положительная динамика есть. Папу, который ради поездки сюда каждый вторник берет выходной. Почему-то мне кажется, что этот доктор не станет врать ему, как врали остальные. Он немного иначе задает вопросы. И ответы у меня получаются другие. Сама не знаю почему.

– На подоконнике в моей больничной палате лежала стопка открыток, – непринужденно говорю я. – На одной из них была свинка в цилиндре и галстуке-бабочке, которая игриво предлагала: «Повизжим?» Вот эту свинку я и увидела перед тем, как ослепнуть.

– Не самый уместный вопрос, учитывая обстоятельства…

– Да что вы?

– Или тебя расстроило что-то другое?

– Никто не смог разобрать подпись. Просто загогулина, каляки-маляки.

– То есть ты так и не поняла, кто прислал открытку?

– Мне приходило много открыток от незнакомых людей. Цветы, мягкие игрушки… Отец в итоге стал переправлять их в отделение детской онкологии. – В конце концов в ФБР опомнились и забрали все в лабораторию. Потом я долго переживала, что они зря отняли игрушки у умирающих детей – ни единой улики не нашлось.

Свинья держала в копыте маргаритку. Про это я умолчала. Мне было шестнадцать, меня накачали болеутоляющими, и я все еще дрожала от страха. В таком состоянии несложно спутать маргаритку с рудбекией.

Кожа под гипсом чешется как оголтелая, и я засовываю два пальца в узкую щель между ногой и повязкой. До лодыжки не добраться. Оскар лижет мою ногу шершавым языком, пытаясь помочь.

– Может, открытка в самом деле запустила этот процесс в твоей голове. А может – нет. Но теперь нам есть от чего оттолкнуться. Расскажу, как я мыслю. Прежде чем готовить тебя к даче показаний в суде, мы обсудим твое конверсионное расстройство. Остальные надеялись не затрагивать эту тему, чтобы… ускорить процесс. Но это явно невозможно. Слепота не дает тебе покоя.

Ах вот как?

– В моем кабинете время остановилось.

Читай: «Тебя никто не торопит». Мы будем вместе бороздить серые просторы, и за направление ветра отвечаю только я. Первая его ложь на моей памяти.

Конверсионное расстройство. Какое удобное, приятное название.

Фрейд называл это состояние истерической слепотой.

Куча дорогих обследований – и ничего.

Все у нее в голове.

Бедняжка не хочет смотреть на мир.

Она никогда не будет прежней…

Почему люди думают, что я их не слышу?

Я вновь настраиваюсь на голос врача. По-моему, он похож на голос Томми Ли Джонса в «Беглеце». Суровый техасский выговор. Немного гнусавый. Мой психолог на редкость умен и хитер – и знает об этом.

– …не редкость среди женщин, перенесших подобную травму. Необычно другое: слепота в твоем случае длится слишком долго. Одиннадцать месяцев.

Триста двадцать шесть дней, доктор. Но вслух я этого не говорю.

Он слегка ерзает на стуле, и тот едва слышно скрипит. Оскар тут же занимает оборонительную позицию.

– Бывают исключения. Ко мне ходил мальчик, гений фортепиано. С пяти лет он занимался по восемь часов в день, а однажды утром проснулся – и не смог пошевелить пальцами. Обе руки парализовало. Он даже стакан молока не мог удержать. Врачи так и не установили причину. А ровно два года спустя его пальцы снова начали двигаться.

Голос врача все ближе… вот он уже рядом. Оскар тычется носом в ладонь – предупреждает меня. Доктор вкладывает мне в руку что-то тонкое, длинное и прохладное.

– Почеши этим.

Карандаш. Я подсовываю его под гипс – какое облегчение! Спасибо, спасибо! Легкое движение воздуха – врач отходит. Уверена, он и близко не похож на Томми Ли Джонса. А вот Оскара я могу представить. Он белый как снег. Голубые глаза, которые подмечают каждое движение. Красный ошейник. Маленькие острые зубки – если вы меня тронете.

– А этот гений фортепиано знает, что вы обсуждаете его с другими пациентами? – Ну вот, не сдержалась, опять съязвила! Сарказм – оружие, которое я пока не в силах спрятать. Впрочем, на третьем приеме у врача я вынуждена признать, что стала лучше к нему относиться. И даже чувствую легкий укол совести. Могла бы и постараться немного…

– Между прочим – да. Я рассказывал о нем в интервью для документального фильма о Клиберне. Но главное в другом. Главное: однажды зрение к тебе вернется.

– А я и не сомневаюсь! – выпаливаю я.

– Типичный симптом конверсионного расстройства – безразличие к своему здоровью и душевному благополучию. Хотя ты, по-моему, лукавишь.

Он впервые открыто бросает мне вызов. И молча ждет. В груди у меня поднимается гнев.

– Я знаю, почему вы взялись за мой случай. – Вместо дерзости в моем голосе – дрожь. – У вас с моим отцом есть кое-что общее. Ваша дочь тоже пропала без вести.

Тесса сегодня

Практичный письменный стол Энджи выглядит точь-в-точь как я запомнила: его почти не видно за кипами бумаг и папок. Он стоит в углу просторного подвала католической церкви Святого Стефана, храбро разместившейся в сущем аду – между Второй авеню и Хатчер-стрит, то есть аккурат посреди района, занимающего верхние строчки в хит-параде самых опасных жилых районов США по версии ФБР.

На улице – жаркий техасский полдень, но сюда зной не проходит. Мрачное безвременье этого подвала расцвечено пятнами поистине криминального прошлого: восемь лет церковь пустовала, и наркобароны казнили здесь неугодных.

В тот первый и единственный раз, когда я сюда приходила, Энджи рассказала мне про здешнего молодого священника, который сдавал ей в аренду подвальное помещение. Он своими руками четырежды белил стены, но щербинки и дыры от пуль останутся на них навсегда подобно гвоздям на распятии. Стены помнят все-все.

Единственный источник света – настольная лампа Энджи, возле которой на стене виднеется репродукция картины. Она просто пришпилена к стене кнопками, без всякой рамы. «Побиение камнями святого Стефана». Первая известная работа Рембрандта, написанная им в девятнадцать лет. О приеме чиароскуро я узнала в другом подвале – том, где за мольбертом стоял мой дед. Яркий свет, глубокие тени, четкая граница между ними. Рембрандт мастерски владел этим приемом. Он сделал так, чтобы небеса в самом деле открылись для святого Стефана – первого христианского мученика, жестоко убитого толпой обманутых людей. В верхнем углу жмутся друг к другу три священника. Они смотрят на его муки, но ничего не предпринимают.

Интересно, первым появилась в этом подвале Энджи или репродукция Рембрандта? Кто решил отметить ее письменный стол изображением святого Стефана? Края картинки разлохмачены, она приколота к стене тремя ободранными желтыми кнопками и одной красной, а слева залатана прозрачной клейкой лентой.

Рядом с репродукцией висит еще одна картинка с религиозным подтекстом. Рисунок на линованной бумаге. Во вспышке ярко-оранжевого света – пять схематичных человечков с косыми крыльями. По небу корявым детским почерком выведена надпись: «АНГЕЛЫ ЭНДЖИ».

Из некролога я узнала, что рисунок нарисовала шестилетняя дочка Доминика Стила, водопроводчика, который в 80-х якобы изнасиловал студентку Южного методистского университета. Жертва изнасилования и две ее однокурсницы опознали Доминика.

В тот вечер он действительно флиртовал с девушкой в баре. Чернокожий здоровяк, великолепный танцор – девчонки были от него в полном восторге. До тех пор, пока не решили, что именно он в серой куртке с капюшоном убегал от их пьяной покалеченной подружки, найденной ими в темном переулке. Двенадцать лет спустя Доминик вышел на свободу, когда из спермы, следы которой остались на одежде жертвы, удалось извлечь ДНК. Первой об «ангеле Энджи» заговорила с репортерами мать Доминика, и милое прозвище так и прилипло.

Я бы никогда не назвала Энджи ангелом. Она умела добиваться своего. Если нужно – могла лгать и юлить. Знаю – потому что она солгала ради нас с Чарли.

Я делаю шаг вперед. Эхо моих шагов тут же оглашает комнату с дешевым желтым линолеумом на полу, прикрывающим бог знает какие ужасы. Еще четыре стола, на которых царит такой же бумажный хаос, пусты. Куда все подевались?

В противоположной стене видна ярко-синяя дверь, которую невозможно не заметить. Я направляюсь к ней. Тихо стучу – нет ответа. Может, просто подождать и посидеть в кресле Энджи? Повертеться на скрипучих колесах (Энджи всегда на них жаловалась) и поглядеть на небеса Рембрандта, подумать о роли мучеников в культуре…

Вместо этого я поворачиваю ручку и приоткрываю дверь. Еще раз стучу. Слышу оживленные голоса и открываю дверь до конца. Длинный стол. Ослепительный свет. Испуганное лицо Билла. Какая-то женщина резко вскакивает со стула и опрокидывает чашку с кофе.

Взглядом я слежу за янтарным ручейком.

Голова начинает трещать.

Весь поцарапанный стол завален копиями рисунков.

Рисунков Тесси.

Настоящих. И поддельных.

На доске белым мелом написан счет – 12:28. Неумелое выступление бейсбольной команды Малой лиги? Или плохой день для «Даллас ковбойз»? Впрочем, мне все ясно: это количество заключенных, которых приговорили к смертной казни. Тех, кого Энджи и ее постоянно меняющейся команде юристов удалось спасти – и тех, кого все-таки казнили.

Девушка, опрокинувшая чашку с кофе (студентка третьего курса Техасского университета), после знакомства со мной ретируется. Вильям быстро смахивает со стола копии рисунков, убирает их подальше и ставит новую чашку кофе, уже для меня. Он множество раз принес мне извинения, а я снова и снова твердила: «Все нормально, не переживайте, рано или поздно мне пришлось бы просмотреть свои рисунки» и: «Надо было громче стучаться».

Иногда мне не хватает прежней Тесси, которая с ходу выплюнула бы чистую, неприкрытую правду: «Ну и гад же ты! Знал ведь, что я приду! И что рисунки я до сих пор не смотрела, потому что духу не хватало!»

– Спасибо, что нашли время к нам приехать.

Бросив на стол новенький желтый блокнот, Вильям садится. Он в джинсах, «найках» и слегка скатавшемся зеленом свитере, который мог бы быть чуточку длинней (проклятие всех широкоплечих и высоких мужчин).

– Вы еще не передумали?

– А с чего я должна была передумать? – Ответ прежней Тесси. Выходит, она еще где-то там, жива.

– Нам вовсе не обязательно беседовать здесь. – Он внимательно смотрит на меня. – Это наш оперативный центр. Обычно клиентов сюда не пускают.

Я окидываю взглядом стены. Рядом с доской висит пять фотопортретов – открытые дела, очевидно. Четверо афроамериканцев. Один из них – молодой Террел Дарси Гудвин. Одной рукой он обнимает за плечи парня в серо-красной бейсбольной форме (младшего брата?). Такое же симпатичное лицо, широко расставленные глаза, точеные скулы, кожа цвета кофе с молоком.

На противоположной стене висят фотографии с мест преступлений. Раскрытые рты. Стеклянные глаза. Сплетенные конечности. Я отвожу взгляд.

Присматриваюсь к огромной маркерной доске, на которой нацарапано какое-то расписание.

Вижу свое имя. И имя Мерри.

Хочу что-то сказать, но тут замечаю, как Вильям пожирает взглядом мои скрещенные ноги и белую кожу между юбкой и черными сапогами. Давно хотела удлинить эту юбку… Прячу ноги под стол, и деловое выражение возвращается на лицо Вильяма.

– Но я не клиент.

Читаю надпись на его кружке: «Плохо кончаете? Обратитесь к адвокату!»

Проследив за моим взглядом, Вильям закатывает глаза.

– У нас почти все кружки грязные. Давно пора устроить им головомойку. – Шутит. Надеется, я забуду про его интерес к тому, что у меня под юбкой.

– Да все хорошо, Вильям.

– Билл, – поправляет он меня. – Вильямом меня называют только те, кому за семьдесят.

– Эксгумация прошла по плану? Они явно старались не поднимать лишнего шума – в газетах про это ни слова.

– Ответ вам должен быть известен.

– Заметили меня под деревом?..

– Ваши волосы трудно не заметить, даже в темноте.

Ага, стало быть, и он врет. Сегодня мои волосы – вьющиеся, длинные, ниже плеч, – распущены. Все того же огненного цвета, что и семнадцать лет назад. Но позавчера, на кладбище, я убирала их под черную бейсболку дочки.

– Подловили меня!

Я неловко ерзаю на стуле. Передо мной сидит адвокат, которому я ни цента не заплатила. Он вовсе не обязан хранить мои тайны. Билл из категории парней, с которыми всю жизнь живешь по соседству и не принимаешь их всерьез – эдакие симпатяги с оттопыренными ушами, большими добрыми глазами и огромными ладонями, в каждой из которых поместится по крупному грейпфруту. Лучший друг парня, в которого ты втюрилась по уши, но в один прекрасный момент ты заглядываешь в эти глаза и вдруг понимаешь, что… пропала.

Он усмехается.

– У вас сейчас лицо как у моей младшей сестры, когда она хочет меня ударить. Отвечаю на вопрос: сперва останки изучит криминалист-антрополог. Затем придет черед Джо и ее команды. Они начнут работать на следующей неделе, и Джо хочет, чтобы мы оба присутствовали. Она специально просила вас пригласить. Заглаживает свою вину – ведь именно она запретила вам присутствовать на эксгумации. Ей и впрямь совестно.

Я немного дрожу. Здесь нет ни батарей, ни обогревателя, вообще никаких источников тепла. Мой отец раньше говорил, что февраль в Техасе – это холодная суровая тетка. В марте она теряет девственность.

– Криминалисты-антропологи работают над останками по понедельникам. Джо пришлось воспользоваться связями, чтобы наше дело взяли первым. Я могу за вами заехать, если хотите. Лаборатория находится в двадцати минутах езды от вашего дома.

– На сей раз никто не боится возможной порчи вещественных доказательств?

То была официальная причина отказа. Джоанна хотела сделать все четко по уставу, поэтому мне запретили присутствовать при эксгумации трупов.

– Мы будем наблюдать через окно. Новая лаборатория предназначена в том числе и для учебных целей. Суперсовременные технологии. Сюда ведь привозят останки со всего мира. А заодно студентов и ученых, которые хотят увидеть Джо за работой. – Он напряженно улыбается и берет шариковую ручку. – Начнем? В два часа у меня деловая встреча. По работе, которая меня кормит. – Вильям – «корпоративный посредник», что бы это ни значило. Так написано на сайте его юридической конторы. Интересно, где он прячет костюм?

– Ага. Давайте. – Произношу эти слова куда непринужденнее, чем могла бы.

– В 1995 году вы давали показания в суде. С тех пор что-нибудь изменилось? Возможно, за семнадцать лет вы вспомнили что-то новое о нападении или нападавшем?

– Нет, – отвечаю твердо. Я готова помочь, но не ждите от меня слишком многого. В первую очередь я забочусь о двух подростках – прежней Тесси и той девочке, что теперь спит в фиолетовой спальне.

– На всякий случай я должен кое-что уточнить. Согласны? – Киваю. – Можете ли вы описать лицо напавшего на вас человека?

– Нет.

– А как вы встретились – помните?

– Нет.

– Помните, как вас сбросили в канаву на том поле?

– Нет.

– Видели ли вы моего клиента – Террела Дарси Гудвина – до того дня, когда давали свидетельские показания в суде?

– Нет. Или не помню.

– «Нет» – хороший, простой ответ. Если только это правда.

– Чистая правда.

– Вы помните хоть что-нибудь из произошедшего?

– Нет.

– Последнее ваше воспоминание – покупка… тампонов… в «Уолгринс»?

– И «Сникерса». Верно. – Обертку от конфеты потом обнаружили в могиле.

– Вам давали прослушать ваш звонок в девять один один тем вечером, но вы не помните, как звонили?

– Верно.

– Тесса, я обязан спросить. Есть ли шанс, что вы передумаете и согласитесь на легкий гипноз? Быть может, вам удастся что-то вспомнить? Или хотя бы изучите свои рисунки вместе с экспертом. Вдруг в вашей памяти всплывет что-то, что позволит назначить новое слушание по делу…

– Гипноз – точно нет, – тихо отвечаю я. – Пишут, что людям нередко внушают ложные воспоминания. А вот рассмотреть свои рисунки вместе с психологом я готова. Почему бы и нет? Только это вряд ли поможет.

– Отлично. Здорово. У меня есть на примете один человек. Мы с ней уже работали раньше. Она вам наверняка понравится.

Я с трудом сдерживаю смех. Знал бы он, как часто я слышу эти слова…

Вильям кладет ручку ровно перпендикулярно блокноту. Крутит ее. Замирает. Снова крутит. Что-что, а паузы он умеет выдерживать. И в суде наверняка держится молодцом.

– Вы пришли сюда по какой-то причине, Тесса. О которой умалчиваете. Судя по вашим ответам, вы до сих пор можете считать Террела Дарси Гудвина убийцей.

Ночью мне не спалось: я все пыталась сформулировать ответ на этот вопрос.

– Я боюсь, что тогда причинила Террелу вред… своими показаниями. – Спокойней, мысленно говорю себе я. – Что мной манипулировали. Долгие годы. Энджи в конце концов убедила меня, что против Террела нет абсолютно никаких улик. И вы сами видели клумбу с рудбекиями. Под моим окном.

Мой монстр все еще держит руку на пульсе.

– Да. – Вильям поджимает губы. – Но судья спишет цветы на игру вашего воображения – или на действия какого-нибудь местного сумасшедшего. Он может даже намекнуть, что вы сами посадили рудбекии. Готовы к этому?

– Вы тоже так думаете? Что я все подстроила?

Он смотрит на меня прямо и уверенно. Ужасно бесит. Может, Вильяму и не стоит все знать – по крайней мере, правильных вопросов он еще не задавал.

Я начинаю думать, что он нарочно загнал меня в эту комнату с рисунками. Хочет насильно швырнуть меня в прошлое. Вонзить булавку в мой черствый мозг.

– Мои рисунки – не панацея, – резко заявляю я. – Не возлагайте слишком больших надежд на злую девицу с кисточкой.

Тесси, 1995

Четверг. Прошло всего два дня с нашей последней встречи.

Врач закончил ее на двадцать минут раньше положенного – почти сразу после моей эскапады. На следующий день он позвонил и назначил новый сеанс. Не знаю, разозлился он на меня за упоминание его дочери или просто был не готов к такому разговору. За последний год общения с психологами одно я усвоила: они не любят сюрпризов. Именно они должны указывать клиенту путь хлебными крошками. Даже если в конечном счете тропинка заводит в непроглядную глушь.

– Доброе утро, Тесса. – Какой строгий. – В прошлый раз ты застала меня врасплох. Я не сразусообразил, как мне нужно отреагировать.

– Я уже почти решила сюда не возвращаться. – А вот и неправда. Впервые за долгие месяцы я почувствовала в себе хоть какую-то силу. Вчера Лидия заставила меня сходить в парикмахерскую. Чик-чик-чик. Я прямо-таки слышала, как мои волосы тихо и печально падают на пол. Я сама настояла на короткой стрижке – хотелось измениться, стать больше похожей на мальчика. А получилось ровно наоборот. Лидия придирчиво осмотрела меня и пришла к выводу, что я стала еще красивей. Короткие волосы подчеркнули мой маленький прямой носик, за который я обязана ежедневно благодарить Господа. Глаза превратились в огромные летающие тарелки на бескрайнем техасском небосводе. Лидия как раз упражнялась в сравнениях – готовилась к экзаменам. Когда во втором классе мы с ней впервые взялись за ручки, она заявила, что мечтает о Принстоне. Я тогда подумала, что Принстон – это такой город холостых принцев.

Доктор, кажется, ходит по комнате туда-сюда. Оскар спокоен и клюет носом, видимо, из-за прививок. Последнее время меня волнует, что папа видит в Оскаре первый шаг к собаке-поводырю. Если мне дадут такую собаку, верному, но необученному Оскару придется найти новый дом.

– Я понимаю твои чувства. – Его голос раздается у меня за спиной. – Мне следовало с самого начала рассказать… о дочери. Но она тут совершенно ни при чем. Я не поэтому согласился с тобой работать. – Опять ложь. – Это все дела давно минувших дней.

Мне неприятно, что его голос наскакивает на меня то с одной стороны, то с другой. Какие-то «вышибалы» в темноте.

Через две секунды раздается мягкий скрип его стула. Мой врач не толстый, но и не худышка.

– Кто тебе рассказал про Ребекку? Отец?

– Нет.

– Стало быть, ты случайно что-то… подслушала? – У него робкий голос. Вообще он разговаривает, как обычный – уязвимый – человек. Такое с ним случается редко, полагаю.

– Я теперь часто слышу то, что мне не положено слышать. Наверное, с потерей зрения все остальные чувства обострились. – Опять я вру. Все мои остальные чувства сошли с ума, просто как с цепи сорвались. Любимая стручковая фасоль с беконом по бабушкиному рецепту на вкус напоминает размокшие окурки. Нежный голос младшего брата звучит так, словно тетя Хильда скребет по стеклу длинными красными ногтями. И еще я почему-то стала рыдать при звуках кантри-музыки, хотя раньше втайне считала, что кантри – для тупых.

Ничего этого я врачу пока не говорю. Пусть думает, что у меня теперь острый слух и обоняние. Нехорошо сдавать Лидию: она зачитывает мне все статьи о Терреле Дарси Гудвине и следствии по делу Чернооких Сюзанн, до которых только может добраться. И заодно тщательно изучает прошлое всех психотерапевтов, что пытаются залезть мне в душу.

Когда я лежу на розовом покрывале в комнате Лидии и под стоны Аланис Мориссетт слушаю ее бойкое чтение, я знаю одно: здесь мне спокойно и нестрашно. Лидия – единственный человек, который относится ко мне по-прежнему. Некое внутреннее подростковое чутье ей подсказывает: я умру, если буду сидеть в безмолвном коконе, хрупкая и едва живая от страха. Осторожное обращение мне не на пользу.

Похоже, этот доктор – второй такой человек. Он понимает. Он потерял дочь. Душевная боль – его близкая подруга. По крайней мере, я хочу на это надеяться.

Тесса сегодня

Снова жму кнопку на айфоне. Щелк! Готова третья фотография. Надо было сделать это еще три дня назад, пока стебли цветов не погнулись, а черные глазки не уставились обреченно в землю.

Всю историю целиком знает только Энджи. Но ее больше нет.

Чахлые сюзанны под окном меня не обманут. Уж я-то знаю, что в каждом из тридцати четырех цветков огромное количество семян – хватит, чтобы весной рудбекиями зацвел весь двор. Я надеваю перчатки и вооружаюсь жестянкой с гербицидом. Интересно, ему нравится за этим наблюдать? За годы практики я поняла, что гербицид – самый эффективный метод. В семнадцать я вырывала сюзанн с корнем.

Налетает ветер, бросая мне в лицо брызги гербицида. У него горький металлический вкус.

Если долго тут провожусь, опоздаю, а мне ведь надо забрать Чарли с тренировки. Я наношу на цветы последний слой отравы, стягиваю перчатки и бросаю их рядом с жестянкой. Затем хватаю с кухонного стола ключи, запрыгиваю в свой «Джип» и еду в спортзал для девятиклассников. Штаб-квартира «Строптивых жеребят». На тротуар высыпают щебечущие, строчащие эсэмэски девчонки в неприлично узких спортивных шортах. Мамы могли бы со спокойной совестью пожаловаться на такую «форму», но не жалуются.

Распахивается задняя дверь – я, как обычно, вздрагиваю.

– Привет, мам! – Чарли забрасывает на сиденье синюю найковскую сумку, в которой меня всегда ждут пахучие сюрпризы, и тяжеленный рюкзак с учебниками. Следом запрыгивает сама.

Чистое ангельское личико. Обалденные ноги. Крепкие мышцы – впрочем, еще не способные дать отпор. Невинна – и вместе с тем нет. Я не хочу это сознавать, но я научилась видеть Чарли его глазами.

– Как меня бесит мой ноут! Он жутко тормозной!

– Как уроки? Тренировка?

– Умираю с голоду! Нет, правда, мам, я вчера даже распечатать домашку не смогла. Пришлось взять твой комп.

Эта красавица, любовь моей жизни, по которой я тосковала весь день, уже начинает действовать мне на нервы.

– «Макдоналдс»? – спрашиваю я.

– Агаааааа!

Меня уже давно не мучает совесть за эти послетренировочные набеги на фастфуды. Они ничуть не мешают моей дочери полноценно ужинать два часа спустя. Чарли ест минимум четыре раза в день и остается высокой стройной веточкой. У нее мой здоровый аппетит спортсменки и такие же рыжие волосы, а от отца она унаследовала глаза, меняющие цвет вместе с настроением. Серые – когда устанет. С фиолетовым отливом – когда всем довольна. Черные – когда очень зла.

Уже не впервые я жалею, что отец Чарли сейчас за тысячи миль от нас, на военной базе в Афганистане. Наша интрижка давно закончилась – еще до того, как я узнала о своей беременности. Впрочем, Чарли ничуть не волнует, что ее родители не были женаты. Подполковник Лукас Кокс исправно шлет деньги семье и всегда с нами на связи. Сегодня у них с Чарли, кажется, запланирован очередной разговор по скайпу.

– О компьютере поговорим потом, хорошо?

Нет ответа. Чарли пишет кому-то сообщение. Я молча трогаюсь с места: пусть ребенок придет в себя после восьми часов под ярким флуоресцентным светом, в течение которых она строила треугольные призмы и разбирала Шарлотту Бронте. Вчера Чарли бросила на диване раскрытую книжку (пошла посидеть в «Фейсбуке»), и я заметила, что у главной героини появились усики и рожки. «Она такой нытик, просто кошмар!» – ныла Чарли сегодня утром, набивая рот беконом.

Через несколько минут мы подъезжаем к закусочной.

– Что будешь есть?

– Уф-ф-ф-ф…

– Чарли, отложи телефон, нам надо сделать заказ!

– Ага! – весело откликается дочь. – Я хочу «Биг Мак» и «Макбук про»!

– Очень смешно.

На самом деле я люблю в ней эти черты – задиристое чувство юмора и уверенность в себе, умение рассмешить меня до слез в самый неожиданный момент. Ладно, пусть съест хотя бы половину бургера – а потом уж начнем Разговор. На серьезные темы мне проще беседовать с ней в салоне «Джипа», где мы вдвоем и нет других отвлекающих факторов: больше шансов, что мои слова попадут по адресу.

– Я передумала и решила принять участие в судьбе Террела Гудвина. Уже поговорила с его новым адвокатом. Известная криминалистка согласилась заново изучить улики. На этой неделе она взяла у меня образец ДНК.

Короткая пауза.

– Это хорошо, мам. Надо быть уверенной на сто процентов. Я же вижу, как ты переживаешь. Сейчас все больше людей выходят на свободу благодаря ДНК. Наша учительница по естествознанию рассказывала, что в Далласе самый высокий процент освобожденных смертников. А народ думает, нас хлебом не корми, дай кого-нибудь повесить. – Чарли сминает обертку от бургера.

– Только на пол не бросай, – машинально предупреждаю я. А сама думаю: разве дело не в том, что в Далласе больше людей попадает в камеру смертников?

– Энджи была клевая. И ни капельки не сомневалась. Она говорила, что твоей вины тут нет и быть не может.

– Я снова попаду в новости. – Читай: тебе тоже достанется.

– Ничего, я это уже проходила. Друзья мне помогут. Не парься, мам.

От ее наивности просто слезы из глаз. И в то же время мне трудно поверить, что я была всего на три года старше Чарли, когда давала показания в суде. Диву даешься, насколько она морально подготовлена.

Я подъезжаю к дому и глушу двигатель. Чарли уже возится с вещами, но я не поворачиваюсь.

– Никогда, никогда не садись в машину к незнакомым людям. Никогда не гуляй одна. И не разговаривай с репортерами. – В крошечном замкнутом пространстве мой голос звучит резче, чем хотелось бы. – Если меня нет дома, когда ты пришла, сразу врубай сигнализацию.

Глупо повторять эти навязшие на зубах указания в тысячный раз, но в последнее время я что-то расслабилась. После смерти Энджи я поклялась себе, что буду всегда знать точное местонахождение Чарли. Несколько дней назад по этой причине я отказалась от большого лос-анджелесского проекта – лестницы из разбитых машин и утилизированного стекла. Мне сулили кучу денег, хватило бы на пару лет.

– Мам. – Не знаю, как в три буквы может вместиться столько подросткового снисхождения. – Все нормально.

Не успеваю я ответить, как Чарли уже вываливается из машины – в полном обмундировании, будто солдат перед боем. Она бежит к дому с ключом в руке и через секунду оказывается внутри. Всегда начеку, как я ее и учила. Невинна – и вместе с тем нет.

Вопрос, который ни она, ни я не отваживаемся задать вслух: если это не Террел, то кто?

Я медленно иду за дочкой к дому, вертя в руках телефон. Едва не спотыкаюсь о спортивную сумку, брошенную в коридоре, и уже хочу сердито окликнуть Чарли, но вместо этого направляюсь к маленькому письменному столу в гостиной. Включив ноутбук, открываю письмо, которое только что сама отправила на свой адрес, скачиваю вложение, жму «Печать». В паре футов от меня принтер начинает переваривать информацию. Пожалуй, Чарли права: технологии в нашем доме несколько устарели.

Принтер выплевывает три зернистых снимка завядших цветов. Когда я прохожу по коридору к себе, дверь в спальню Чарли уже закрыта.

Встав на цыпочки, я достаю с верхней полки шкафа картонную коробку с жирной надписью: «Для налоговой».

Убийца посадил для меня рудбекии уже в шестой раз. Где бы я ни жила, он всегда меня находит. Ему нравится мучить меня сомнениями и догадками.

Иногда между его весточками проходит столько времени, что я начинаю верить, будто мой убийца действительно сидит в тюрьме. Но то было до Энджи. Я говорила себе: первые рудбекии посадил какой-нибудь псих, а остальные принес ветер.

В коробке из-под кроссовок «асикс» седьмого размера, подписанной «Для налоговой», я храню фотографии этих клумб. На всякий случай.

Кладу коробку на кровать и поднимаю крышку. Сверху лежит самый первый снимок, сделанный на дедушкин «поляроид». В тот раз – сразу после суда – я решила, что либо сошла с ума, либо рудбекии выросли под виргинским дубом на нашем заднем дворе из-за странной погоды. Но в земле вокруг цветов явно кто-то копался. Я вооружилась старой столовой ложкой и выдрала их с корнями.

Мне не хотелось никому об этом рассказывать, потому что моя жизнь только начала возвращаться в некое подобие нормального русла. Психотерапия закончилась, Террел Дарси Гудвин сидел в тюрьме. Отец впервые после смерти мамы познакомился с женщиной.

В тот день я обнаружила в земле еще один сюрприз – какой-то твердый оранжевый предмет. Пузырек из-под лекарства. Этикетка сорвана, крышка с защитой от детей.

Чарли врубила музыку погромче. Бит просачивается сквозь стены, но не может заглушить слова, нацарапанные на клочке бумаги:

О, Сюзан, Сюзан ты моя,

Прекрасней тебя нет.

Позволь слезинку с щек сотру

И повторю обет:

Коль тайна станет явной,

Быть Лидии Сюзанной.

Тесси, 1995

Когда он выходит из кабинета, я провожу пальцем по трем пухлым угольным карандашам, прохладной металлической спирали блокнота, бумажному стакану с водой, кистям и узкой коробочке с красками (крышка открывается со скрипом). Врач четыре раза повторил последовательность цветов слева направо: черный, синий, красный, зеленый, желтый, белый.

Можно подумать, есть разница, какой цвет я выберу! Надо намешать из этих красок фиолетовую и серую, оранжевую и голубую… Цвета синяков. И закатов.

Я уже не впервые рисую вслепую. На прошлом занятии он проткнул карандашом листок бумаги – получился своеобразный зонтик, чтобы можно было взять карандаш в руку, но не видеть, что рисуешь.

– Такие примитивные рисунки – самые информативные. Глаза для этого не нужны. Начинай с краев листа и двигайся к центру.

Я помню цветочный орнамент, выгравированный по краю планшета для бумаги, и свои липкие от пота и шоколада пальцы, но не помню, что нарисовала в тот день.

– Воспоминания – не компостная куча, – сказал врач, подводя меня к столу. – Они не разлагаются.

Я отлично понимала, какого результата он хочет добиться этим упражнением. Главная цель – не излечить слепоту, что вы! Ему хотелось узнать, почему моя щиколотка раздроблена и какое орудие оставило полукруглый шрам под моим глазом. Он хотел, чтобы я нарисовала лицо.

Конечно, он ничего такого не говорил, но я-то знала.

– Здесь у нас – огромное хранилище данных. Неисчерпаемое. – Врач постучал меня по голове. – Надо просто-напросто открыть все ящики и как следует в них покопаться.

Еще один бесценный совет из серии «помоги себе сам» – и я бы заорала, честное слово.

Слышно, как за дверью бормочет отец – размытые слова, будто написанные тупым карандашом. Оскар устроился в пещере под письменным столом и положил голову мне на ноги. Приятная тяжесть – как мамина рука на плече. Сквозь дверь доносится голос врача. Они беседуют о боксе, как будто мир в полном порядке.

В моей голове совершенно пусто; рука начинает неистово натирать углем бумагу.

Щелчок замка. От страха я подскакиваю на месте, Оскар тоже. Планшет сваливается на пол. Понятия не имею, сколько прошло времени – и это очень странно. Вместе со слепотой у меня появилась сверхспособность: угадывать время с точностью до пяти минут. Лидия списывает это на примитивные биологические часы вроде тех, что заставляют зверей, погруженных в спячку, просыпаться в одинокой темной берлоге и возвращаться в мир.

Я чую его: тот же одеколон «Томми», которым братец обильно поливается в «Диллардз». Мой врач носит парфюм от Томми Хилфигера, а голос у него как у Томми Ли Джонса. Все – Томми.

– Просто хотел тебя проведать.

Он уже рядом, тянется поднять с пола планшет, затем бережно кладет его на стол передо мной. Все рисунки – кроме того, над которым я сейчас работаю, – вырваны из блокнота и разбросаны по столу. В голове нестерпимо пульсирует боль, и я с силой вжимаю указательный палец в висок – как будто там есть кнопка «выкл.».

– Можно взглянуть?

Дурацкий вопрос. Его взгляд уже наверняка жадно рыщет по столу. Он берет один листок, откладывает, берет второй.

В воздухе стоит жар его разочарования. Чувствую себя нерадивым хулиганом, на которого учитель возлагал большие надежды.

– Ничего, это ведь первый раз, – говорит он. Неловкая пауза. – Ты не взяла краску. – Намек на укор?

Вдруг доктор настораживается. Подается ближе, задевая мое плечо, и переворачивает планшет рисунком вверх.

– Кто это?

– Я еще не закончила.

– Тесси, кто это?

Я целиком покрыла лист бумаги черным углем. Затем порылась в ящике стола и нашла там карандаш с ластиком, которым нарисовала ей на голове гнездо спутанных волос. Ногтем выскребла большие глаза, нежные скулы и нос, пухлые губы, сложившиеся в испуганное «О».

Тут я вспомнила про края, с которых следовало начинать. В черноте у нее не было даже шеи. Просто лицо, плывущее в открытом космосе. Безмолвное, орущее созвездие. Я нарисовала лицо. Но он надеялся увидеть другое.

– Это ваша дочь. – Почему мне так хотелось его помучить – не знаю. Я могла бы сказать, что это Лидия. Или моя мать. Или я сама. Но не сказала.

Легкое движение воздуха – он резко отстраняется. Хочет меня ударить? Оскар под столом утробно урчит.

– Совсем не похожа, – чуть дрогнувшим голосом произносит врач. У меня в голове рисуется странный образ: безупречно гладкое черное яйцо, по которому ползет тончайшая белая трещина.

Понятно, что его ответ неуместен, даже глуп. В семнадцать лет я прекрасно рисую, но этот рисунок откровенно плох. Детская мазня. Конечно, непохоже! Я с ней даже знакома не была. И я слепая.

Он врач. Он не должен принимать мои выходки близко к сердцу.

Когда я успела стать такой жестокой?

Тесса сегодня

Втыкая лопату в землю под своим окном, я думаю о Лидии. Выдергиваю отвратительные рудбекии с корнем и аккуратно складываю в кучу. На лопате видны запекшиеся корки ржавчины, но местами она еще блестит, отражая свет из окна.

Желтые шторы в лунном свете кажутся белыми. Они то надуваются парусами, то опадают. Дожидаясь, пока Чарли уснет, я включила «Джимми Киммел в прямом эфире» и принялась составлять список – на обратной стороне списка продуктов. Так пункты моего списка казались чуть безобиднее.

Мне хотелось увидеть их все вместе. Все мои находки – клумбы с рудбекиями – за семнадцать лет. Главный вопрос, который меня мучает (и на который я уже знаю ответ): если я хочу снова посетить все эти места, то лучше поехать одной? Или с Биллом? А может, с Джоанной? Или это пустая трата их времени? Не решат ли они, что я окончательно спятила?

Вряд ли мне удастся найти что-то новое, упущенное при первых раскопках – вряд ли я вообще смогу найти точное место, хоть у меня и сохранились фотографии. Проливные дожди, движения почвы…

Сидя на корточках в чернильной темноте и копаясь в земле, я гадаю: может, зря я все это затеяла? Мне попадается отвертка, которую два года назад уронил мастер, менявший окна. Клочок бумаги. Упрямые корни плюща, сперва показавшиеся белой костью.

Лидия никогда не терялась в таких ситуациях. Из нас двоих она обладала научным, логическим мышлением, умела отсеять эмоции и с клинической точностью вычленить главное. Я этим даром не обладала. Когда нам было восемь лет, она старательно разукрашивала картинки, стараясь не выходить за контуры, а я плавила восковые карандаши под жгучим техасским солнцем, мечтая изобрести новый цвет.

В начальной школе мне нравилось бегать наперегонки с ветром – просто ради момента преодоления. Лидия тем временем сидела по-турецки на покрывале и читала какое-нибудь старье не по возрасту вроде «Великого Гэтсби», «Гамлета» или «1984». Когда я, бездыханная, плюхалась рядом с ней, она сжимала мое запястье холодными пальцами и считала пульс.

Я знала, что не умру, пока обо мне заботится Лидия. Это она шептала мне на ухо, когда я пустыми глазами смотрела на желтый восковой труп моей матери в гробу: «Ее там нет». С самого детства Лидию необычайно манила смерть.

Когда по истории мы делали проект на тему «Удивительное событие или феномен в истории Великобритании», две трети наших одноклассников написали про «Битлз». Я сделала гравюру с изображением старого Лондонского моста и поразмышляла о чуде Божьем, благодаря которому все эти дома и магазинчики, теснившиеся наверху, не падали в могучую Темзу.

Лидия же выбрала реку зла столь черную и бурливую, что и дна не увидишь. Миссис Бейкер велела ей прочитать доклад вслух – наверное, поняла, что так мы точно не уснем за партами.

Никогда не забуду ледяной голос Лидии, декламирующей первые строки доклада – цитату из замечания коронера:

Обнаженное тело лежит посередине кровати, плечи прямо, но само тело смещено к левой стороне ложа. Голова повернута влево.

Если большинство наших одноклассников размышляли о том, что курили «битлы», когда сочиняли песню «Я – морж», то Лидия увлеклась судьбой последней жертвы Джека-потрошителя.

Мэри Келли встретила ужасную смерть в гостинице-пансионе по адресу Дорсет-стрит, 26, номер 13. Двадцатипятилетняя проститутка с пышной фигурой и ростом 5 футов 7 дюймов осталась должна хозяину гостиницы двадцать семь шиллингов.

Соседи слышали, как за несколько часов до смерти она пела в своем номере.

Не нужно быть знатоком человеческой памяти, чтобы понять, отчего я так хорошо запомнила доклад Лидии и почти ничего не помню о Лондонском мосте в эпоху Средневековья. Читая доклад, Лидия включила свой британский акцент и в какой-то момент трижды ударила себя кулаком в грудь, изображая первые удары маньяка.

Глупо. Но жуть-то берет.

Готовясь к занятию, Лидия провела два выходных в библиотеке Техасского христианского университета. Там она читала диссертации, отчеты судмедэкспертов девятнадцатого века и статьи самопровозглашенных «потрошителеведов». Все это она засунула в папку и, прежде чем сдать учительнице, велела мне открыть последнюю страницу.

Фотография потрясла меня до глубины души, я такой чернухи еще не видела. Мэри Келли лежала на койке дешевой гостиницы, все внутренности наружу. До сих пор не знаю, где Лидия достала этот снимок – без «Гугла» – то! Но копать она всегда умела, это точно.

Почему я думаю об этом сейчас? Отираю рукой пот со лба, пачкая его землей. Я уже на кухне. Жму ногой на педаль мусорного ведра и сбрасываю туда все находки. И тут меня осеняет.

Я не обратила внимания на клочок бумаги, потому что на нем не было никаких садистских стихов. Но теперь я выгребаю его из ведра, чтобы рассмотреть повнимательней. Возможно, давным-давно это была обертка от шоколадного батончика. Не того ли самого, что я купила в «Уолгринс» в ночь похищения? Не того ли, который я покупала каждый вторник для Рузвельта?

Рузвельт был частью моего ритуала, связанного с пробежками по средам. А прозвали его так потому, что ежедневно, ровно в полдень, он вставал на старое красное ведро и выдавал наизусть всю инаугурационную речь означенного президента США.

Когда я после уроков пробегала мимо, он уже давно заканчивал свою диатрибу. У нас с ним был своего рода ритуал. Я прямо на бегу, не сбавляя шага, бросала ему «Сникерс». Он неизменно его ловил и расплывался в широченной улыбке. В беговой сезон этот ритуал приносил мне удачу, но и с началом лета я не стала изменять себе. После знакомства с Рузвельтом я не проиграла ни одного соревнования.

Так и повелось. Каждый вторник я покупала Рузвельту «Сникерс». Не два, не три и не четыре – один. Не в понедельник и не в субботу – обязательно во вторник. В среду днем он его ловил и улыбался мне, а я побеждала, побеждала и побеждала.

Однако, лежа в могиле, я, по всей видимости, сделала то, что в нормальных обстоятельствах мне и в голову бы не пришло: съела батончик Рузвельта. В моих рвотных массах нашли следы арахиса.

Этот ритуал много для меня значил. Как и победы в соревнованиях. Не потому ли я съела тот батончик, что поняла: о спорте теперь можно забыть?

Я беру с полки одноразовый пакет и прячу в него бумажку. Прикасался ли к ней мой монстр? Стоял ли он под моим окном?

На диване в гостиной начинает звонить мобильник, нарушая тишину, которая царит повсюду – только не у меня в голове.

«Хастингс, Вильям».

– Уже поздно, Билл. – Никакого «здравствуйте».

– Ох, я страшно забегался… Просто хотел напомнить, что завтра в 9.45 нам надо быть в лаборатории. Начало в десять, но Джо просила приехать пораньше.

Да разве я могла забыть? Мне хочется заорать, однако я лишь выдавливаю:

– Доеду сама.

Наверное, он для этого звонил. Почему-то Биллу очень хочется меня подвезти.

Пару секунд он молчит.

– Джоанна не стала говорить все по телефону, но у антрополога уже есть новости.

Тесси, 1995

– Как тебе рисовалось дома? – с порога спрашивает он. Я даже сесть еще не успела.

– Ой, забыла рисунки принести! – Ложь. Девять новеньких рисунков лежат ровно там, где я нарочно их оставила – в шкафу, в коробке из-под блузки «Мейсиз» с надписью «Запас тампонов» (чтобы любопытному братцу неповадно было).

Вдруг на столе начинает звонить телефон. Срочный звонок – один из моих любимых звуков в мире, ведь он на несколько минут сокращает наш сеанс.

– Извини, Тесси, – говорит врач. – Я отойду на минутку. Моя пациентка только что попала в больницу, и медсестра хотела задать несколько вопросов.

Из дальнего угла комнаты доносится голос врача. Мне удается разобрать несколько слов. Элавил. Клонопин. Разве такие разговоры предназначены для чужих ушей? Я стараюсь не слушать – слишком легко представить себя на месте той пациентки и начать за нее переживать. Займусь лучше чем-нибудь другим: например, попытаюсь соотнести его гнусавый выговор с описанием, которое дала Лидия.

Это была ее идея. Вчера – получив прежде мое благословение – она поехала на автобусе в Техасский христианский университет и тайком пробралась на летнюю лекцию моего врача: «Анастасия встречает Агату Кристи: серое вещество и амнезия».

Услышав название лекции, я немного поморщилась. Какое-то популяризаторство. Ладно, ладно, должна же я к чему-то придраться.

Надев большие очки в пластиковой оправе (Лидия их носила, когда от линз чесались глаза), она вполне могла сойти за студентку университета. Родной отец однажды сказал ей, что она родилась тридцатилетней. Фраза очень ему понравилась, и он не раз ее повторял – а Лидия воспринимала его слова как приговор и смертельное оскорбление. Что же до меня… не знаю, в последнее время мне стало как-то неловко рядом с папой Лидии.

В детстве мистер Белл кормил нас обалденным чили по собственному рецепту, водил в тир и каждое 4 июля и День труда катал по озеру Техома на непотопляемой «Молли». Но он был склонен к резким переменам настроения, и под горячую руку ему лучше было не попадаться. А когда мне исполнилось четырнадцать, его взгляд стал порой останавливаться не на тех местах. Возможно, мистер Белл был просто честнее большинства мужчин и открыто любовался цветением юности. Однако, собираясь в гости к Лидии, я стала надевать шорты подлиннее.

Вчера вечером после ее успешного шпионажа и пирога фрито, приготовленного моим папой, у нас с Лидией было особенно хорошее настроение.

– А ты знала, что Агата Кристи однажды пропала без вести на одиннадцать дней? В одна тысяча двадцать шестом году. Как сквозь землю провалилась.

Лидия сидела на краешке моей кровати. Я попыталась ее представить: ноги привычно сложены по-турецки, розовые «мартенсы» валяются где-то на полу, черную копну волос удерживает розовая резинка. Розовый был ее любимый цвет.

Краткий репортаж с судебного заседания по делу Оу Джея Симпсона до сих пор звенел у нас в ушах. Пропустить его было невозможно. Папе не нравилось, что у меня на комоде стоит телевизор, а уж поганые новости нравились ему еще меньше, но я сказала, что со звуковым фоном мне легче. И что я вообще не слушаю, о чем там болтают.

Это было вранье лишь отчасти. Меня действительно успокаивал решительный голос Марсии Кларк. Разве ей можно не верить?

– Агата поцеловала на ночь дочку и исчезла, – продолжала Лидия. – Думали, она утопилась в Безмолвном пруду, потому что рядом нашли ее разбитую машину.

– Безмолвный пруд, говоришь? – скептически переспросила я. Только так нормальный человек и мог ужиться с Лидией.

– Я серьезно! Сама почитай. – Она сунула мне под нос какие-то бумаги. Со стороны могло показаться, что она надо мной издевается. Но это была Лидия. Рядом с ней серость у меня перед глазами немного светлела. Я как будто лежала на колючей траве и смотрела в вечернее летнее небо. – Там нашли ее машину, – повторила Лидия. – Была и другая версия: что ее убил муж-изменщик, а машину бросил. Сэр Артур Конан Дойл даже показывал ее перчатку медиуму, чтобы выяснить, куда она подевалась. «Нью-Йорк таймс» посвятила передовицу ее исчезновению. – Снова шуршание бумаги. – А потом она взяла и объявилась. Через одиннадцать дней. Амнезия, представляешь?

– Об этом и была лекция?

Почему-то это одновременно радовало меня и тревожило.

– Ага. Меня заинтересовало название, и я решила перед лекцией заглянуть в библиотеку. Когда я добралась до аудитории, твой врач уже разглагольствовал о фуге и ее связи с диссоциативной амнезией.

Жить в голове Лидии было бы очень непросто. Мне всегда казалось, что там царит ослепительный свет и хаос – как будто звезда взорвалась. Полушария ее мозга непрерывно воевали между собой. Потому что блестящая, умная, уравновешенная Лидия была одержима историями про убийства знаменитостей. Просто как наркоманка. Суд по делу Симпсона был ее ЛСД. От любой ерундовой подробности она ловила кайф. Вот, например, вчера она полвечера хихикала над тем, как после погони Оу Джей Симпсон попросил у копов апельсиновый сок. А потом десять минут сетовала, что присяжные вообще ни бум-бум в концепции полиморфизма длин рестрикционных фрагментов.

– Так что с ней было-то?

Я пытаюсь вернуть Лидию к теме. С одной стороны, мне действительно любопытно, а с другой – хочется скорей выяснить, каков мой доктор в жизни. Сволочь-манипулятор или?..

– Ее обнаружили в спа-отеле, где она зарегистрировалась под чужим именем. Пропавшая утверждала, что не узнает себя на фотографиях в газете. Некоторые врачи считали, что она находится в психогенном трансе и склонна к суициду. Такое состояние называют фугой, диссоциативным расстройством памяти. Отсюда и название лекции.

– Лучше уж представлять ее милой старушкой, пишущей уютные детективы у камина.

– Ага. Это примерно как узнать, что Эдна Сент-Винсент Миллей спала со всеми подряд и была морфинисткой. Эдны, Агаты – такие имена обязывают.

Я рассмеялась – почти как раньше – и тут же представила, как мой смех просачивается сквозь дверь спальни и разглаживает одну из морщинок на папином лице.

– Автор популярных детективов узнает об измене мужа и пропадает без вести. Похоже на рекламный трюк.

– Некоторые и про тебя так думают, – парировала подруга.

Такие оговорочки для нее редкость, но удар пришелся точно по больному месту: в правом боку резко кольнуло.

– Прости, Тесси, случайно вырвалось. А в твоего профессора грех не влюбиться. Такой ум. Он не притворяется, действительно очень умный. – Она немного помолчала. – Мне он понравился. Ему вроде можно доверять. Как считаешь?

Опять камень в мой огород.

Пятнадцать часов спустя я в полной мере испытываю на себе последствия этого поворота событий. Неужели моя преданная, объективная подруга все-таки решила проверить моего врача – неужели она настолько безумна, что подняла руку и задала вопрос? Он ее узнал. Я должна была это предугадать.

Врач только что извинился и вышел за дверь. Чем дольше его нет, тем мрачнее становится в кабинете. Можно подумать, слепые этого не чувствуют – еще как чувствуют! Кондиционер работает, я его слышу, но дышать становится все труднее. Я подтянула коленки и обхватила их руками. На языке привкус тухлой трески. Начинаю бояться, что здесь меня никто не найдет, не спасет… что я задохнусь.

Неужели это очередное испытание, доктор?

Когда терпеть уже больше нет сил, он входит в кабинет. Стул слегка вскрипывает. На глаза мне наворачиваются слезы благодарности. Вернулся!

– Прости, задержали. В следующий раз наверстаем обязательно. У нас осталось около получаса. На этой неделе я бы хотел поговорить о твоей маме, если ты не возражаешь.

– Я здесь не за этим, – отрезаю я. – Она умерла давным-давно. Мамы у многих умирают – и что теперь?

В уголках глаз начинает пениться какой-то туман. Затем летят искры – словно кто-то распугал стаю светлячков. Что-то новенькое. Может, так мозг предупреждает меня об обмороке? Обморок – не обморок… В моем состоянии это без разницы. Кривя губы, я с трудом сдерживаю смешок.

– Значит, тебе не трудно об этом поговорить, – разумно подмечает он. – Расскажи, как это случилось. Где ты была в тот день?

А то ты не знаешь! У тебя на столе лежит толстенная папка с моим досье, которую тебе и в голову не пришло прятать от слепой пациентки.

Щиколотку начинает покалывать. Боль тут же отзывается в полукруглом шрамике под глазом и в розовой полоске, аккуратно выведенной под левой ключицей. Неужели он не видит, как я расстроена? Почему не прекратит эту пытку?

Фрагменты его лица вертятся у меня перед глазами, но в картинку не складываются. Серо-голубые глаза, каштановые волосы, очки в стальной оправе. Совсем не похож на Томми Ли Джонса, сказала Лидия. Однако цельный образ я сложить не могу, как ни стараюсь… вслепую мне этот портрет не нарисовать.

Ужасная встреча, хуже всех остальных – а мы ведь только начали.

– Я играла в домике на дереве, – отвечаю я, наблюдая за исступленной пляской светляков.

Тесса сегодня

Прибыла первая из Сюзанн – закутанная в белое, словно приготовленная к крещению. Женщина, которая держит ее на руках, тоже с ног до головы в белом, а рот и нос закрыты маской – видны только карие глаза. Добрые.

Она разматывает саван и бережно подносит Сюзанну к окну. Большинство собравшихся по другую сторону стекла с энтузиазмом поднимают айфоны. Сюзанна на мгновение тонет в свете вспышек, словно кинозвезда.

Ее череп – кадр из фильма ужасов. В заброшенной пещере рта висят сталактиты гнилых зубов. Глазницы – как бездонные океанские впадины. Нижней челюсти нет. Именно эта черная пустота – две зияющие дыры – напоминает мне о том, что раньше она была человеком. И могла смотреть. Видеть.

Помнишь? Ее гулкий беззубый голос булькает у меня в ухе. В груди взрывается глубоко зарытая мина. Почему, собственно, я так потрясена? Потому что Сюзанны в моей голове уже давно молчат. Больше года. Глупо было думать, что это навсегда.

Только не сейчас. Я мысленно зажимаю ей рот ладонью. И начинаю про себя напевать гимн США.

Ночью сполох ракет…

Джо стискивает мою руку.

– Простите за опоздание.

Ее нормальный деловой тон, слегка эксцентричный вид – я жадно вбираю все подробности, чтобы отвлечься. Белый халат, брюки цвета хаки, фиолетовые кроссовки «Найк». На тесемке с принтом в виде черепов и скрещенных костей – пластиковый бейджик. Запах какой-то химии, не сказать чтобы неприятный.

Глубокий вдох. Я по другую сторону стекла. По другую сторону ада.

Она непринужденно кивает в сторону собравшихся. Кроме меня и Билла на мероприятие допустили еще четырех человек: трех аспирантов (один из Оксфорда, два из Университета Северного Техаса) и молодую красавицу-ученую из Швеции по имени Бритта.

Последние пятнадцать минут мы провели вместе. Чужие друг другу люди, мы делаем вид, что все происходящее абсолютно нормально. Как будто смерть в ее самом садистском проявлении – абсолютно нормальна. Я поймала на себе несколько любопытных взглядов, но вопросов никто не задает.

До приезда Джо мы обсуждали, какие три достопримечательности Бритте стоит посетить в Далласе и Форт-Уэрте до отъезда: музей Амона Картера, где выставлены мускулистые бронзовые статуэтки Расселса и Ремингтона (и чудесный чернокожий мальчуган в бумажной шляпе); музей Кимбелла, где шедевры искусства купаются в необыкновенном серебристом свете, а невезучий паренек оказался в компании подлых средневековых шулеров; и, наконец, Музей шестого этажа, где Освальд целился из винтовки в свою жертву, а конспиролог с широко раскрытыми глазами вышагивал по тротуару и приговаривал: «Нет, не так было дело!»

Бритта с интересом разглядывает Билла, и мне приходит в голову мысль, что они почти наверняка переспят. Утром он улыбнулся мне весьма сдержанно.

– Стивен Кинг копался в архивах Музея шестого этажа, чтобы написать свой опус про убийство Кеннеди, – рассказывает Билл.

– Отличная книга, – вставляет Джо. – Кинг – гений. Но Техас он никогда не понимал. Говорю это как оклахомка. Привет, Билл. Тесса. Сарита. Джон и Гретхен. Бритта, здорово, что ты смогла вырваться. Похоже, они только начинают.

Череп сейчас повёрнут к нам, злобно косится с железного стола. Женщина в белом до сих пор разворачивает фрагменты головоломки. Длинную жемчужно-белую кость и потом еще одну, всю переломанную – как ветка дерева, обломившаяся под весом снега.

– Сегодня за главную Тамми, – говорит Джо. – Она руководит всеми работами.

Джо и Тамми быстро машут друг другу. Четыре женщины в стерильных костюмах занимают свои места в лаборатории, перед прозрачными стеклянными колпаками. Всюду ослепительный холодный свет флуоресцентных ламп.

– Как будто заглядываешь в холодильник серийного убийцы, – шепчет Билл мне на ухо.

Джо косится на нас. Интересно, услышала?

– У каждого лаборанта своя задача, – поясняет она. – Маргарет отрежет небольшой фрагмент кости. Тониша вычистит его с помощью спирта, хлорки и воды. Джен сотрет кость в мелкий порошок, из которого мы и будем извлекать ДНК. Дело Бесси – обрабатывать все поверхности, чтобы по максимуму сохранить стерильность во время работы. Так принято. Только так.

Джо сосредоточенно наблюдает за происходящим за окном. Она в своей стихии. Умнейший человек – и без высокомерия. Чуткая и добрая – и без цинизма.

Джо знает всех присутствующих по именам. И с тем же успехом она могла бы рассказывать нам о технике рафинирования сахара.

– Инструкции надо выполнять неукоснительно. – Откуда-то берется строгий тон. – Никакой небрежности. Меня однажды обвинили в небрежности… Худший день в моей жизни. – Она не строит предположений и вообще ничего не говорит о конкретном деле: чьи это останки, почему они особенные. – Нам нравится работать с костями черепа и другими массивными костями. Лучше всего – бедренная кость, – продолжает Джо. – Из нее можно получить самые длинные отрезки митохондриальной ДНК – и больше всего информации о том, кем был человек. Нам очень повезло с этими тремя образцами, учитывая, что останки не раз перемещали.

Череп засовывают под прозрачный колпак. Сквозь стекло доносится вой пилы – словно кто-то из соседей решил что-то помастерить солнечным воскресным днем.

Когда первая Сюзанна возвращается на стол под окно, из ее черепа злобно смотрит на нас еще одна дюймовая дырка.

Очередной этап разложения.

Прости, молча говорю я. Однако гулкого, беззубого ответа не получаю.

Пила «Дремель» вгрызается в бедренную кость, а кусочек черепа перемещают на следующий стол, где его отмывают до скрипа. Лаборанты будто про нас забыли и работают как заведенные. Не знаю, чего я ждала – но точно не этого. Холодное, сюрреалистическое зрелище.

– Наверное, работать над делом Чернооких Сюзанн особенно интересно! – радостно восклицает Сарита, студентка Оксфорда. Рубленая английская речь. Высоченные каблуки. – Для лаборантов это большая честь, правда? Здесь ваши лучшие сотрудники?

Я прямо чувствую, как Джо напрягается.

– Для них… и для меня… это дело, эти останки ничем не отличаются от остальных, доверенных моей команде. За каждой костью кроется одно: ждущая семья.

Выговор. Всем нам.

– Почему здесь три кости? – резко меняет тему Билл. – Ведь скелета было два? Я слышал, что от каждого скелета берут по одной кости.

– Я ждала этого вопроса. – Голос Джо еще резковат. – За долгие годы останки пострадали от насекомых и прочей живности. Убийца перемещал их по меньшей мере один раз: рядом с костями, помимо красноватой глины поля Дженкинса, была найдена инородная почва. Словом, разумеется, сохранились далеко не все кости. Наш антрополог рассортировал останки из двух гробов и пересчитал… Правых бедренных костей оказалось три.

Кто-то сдавленно охает. Лишь спустя несколько секунд до меня доходит, что это я.

– Три скелета… а не два, – шепчет Билл, будто я не в состоянии сама посчитать.

Выходит, Сюзанн было пять, а не четыре. Девушка по имени Мерри, три изглоданных никто – и я. Нашлась еще одна из моего племени. Еще одна ждущая семья.

Все ответы – у меня, заговорщицки шепчет Сюзанна в моей голове.

Джо бросает на меня странный взгляд. Но я знаю, что голоса Сюзанн, кроме меня, никто не слышит.

Тесси, 1995

Интересно, какой рисунок первым бросился ему в глаза?

Девочка без рта. Девочка с красной повязкой на глазах. Ласточка, застрявшая в паутине. Безликий бегун на пляже. Медведь, вставший на дыбы, – мой любимый рисунок. Особенно хорошо я проработала его оскаленные зубы.

– Рисунки принесла? – с порога спрашивает врач.

Все лучше, чем беседовать о смерти моей матери. В прошлый раз у меня было чувство, что мне в живот воткнули раскаленную кочергу.

И ведь все бессмысленно. Я ничего не видела. И не слышала. Только помню смутную картинку с потеками крови – но она, похоже, не имеет отношения к делу. Полицейские сказали, что крови не было. Пустая трата времени. Замусоривание моей головы.

Поэтому – да, сегодня я принесла рисунки. Сразу вручаю доку белый картонный тубус. Когда-то в нем лежал постер из «Криминального чтива», который теперь висит над кроватью Лидии. После наших трехчасовых посиделок среди детсадовского хаоса из бумаги, карандашей и фломастеров она аккуратно скрутила все рисунки и убрала в тубус.

Поначалу моя идея пришлась Лидии не по душе. Но я умоляла, настаивала и в итоге добилась своего. Лидия как никто другой понимала мой страх. Это немыслимо: впустить в душу чужого человека. Чтобы он первым узнал мои тайны? Раньше меня самой? Нет уж.

Вот как вышло, что Лидия снова поехала в университетскую библиотеку. Изучила там несколько трудов: «Проективные методики и анализ рисунка в клинической психологии», «Детская рука как зеркало семьи» и, просто потому что не могла перед таким устоять, «L’Imagination dans la Folie» (в переводе с французского «Фантазии душевнобольных») – какое-то случайное исследование 1846 года про рисунки сумасшедших. Еще Лидия рассказала мне о тесте «Дом-дерево-человек». Дом – это мой взгляд на семью. Дерево – на мир. Человек – на саму себя.

Когда дело было сделано (черный мелок превратился в крошечный огрызок), я подумала, что подделка получилась отличная. Лидию так проняло, что она даже вызвалась подложить в тубус свой рисунок: армию желто-черных цветов со страшными лицами.

Врач сидит прямонапротив меня и молчит. Слышно лишь шорох бумаги: он листает рисунки.

Наверное, этих уродов-манипуляторов нарочно учат молчать – на специальных курсах.

Наконец он откашливается.

– В техническом плане – превосходно, особенно если учесть твою слепоту. Но в целом – сплошные клише. – В его голосе никаких эмоций. Он просто констатирует факт.

Мои шрамы начинают свербеть. Хорошо еще, я не дала ему свой последний рисунок!

– Вот поэтому вы мне и не нравитесь, – выдавливаю я.

– Правда? Не знал, что не нравлюсь.

– Конечно! Да вы же как все остальные – плевать на меня хотели!

– Неправда, Тесси. Я очень переживаю за тебя, за твою судьбу. И поэтому не стану тебе врать. Ты явно потратила немало сил и времени на эти рисунки. Ты очень умная и талантливая девочка. Вот только я твоим рисункам не верю. Злобный зверь, немая девушка, бег по краю океанской впадины… Эти черно-красные брызги в духе Джексона Поллока. Все это слишком красивенько. Приглажено. Обычно в подобных твоему случаях рисунки объединяет какое-то одно чувство, переживание… А у тебя этого нет. Каждый рисунок самостоятелен. Психические травмы устроены иначе. То, что ты сейчас чувствуешь… эти эмоции должны проходить через все твое творчество.

Его стул слегка поскрипывает: он подается вперед и кладет передо мной лист бумаги.

– А вот этот рисунок – исключение. Он другой.

– Я что, должна угадать? – пытаюсь ерничать. Пытаюсь понять, как он так быстро меня раскусил. И какой рисунок кажется ему искренним.

– А ты можешь? Угадать?

– Да не буду я играть в ваши игры! – Хватаю поводок, словно спасательный трос, и наматываю на руку – так крепко, что он больно впивается в кожу. Оскар послушно вскакивает. – Все, я домой.

– Пожалуйста, тебя никто не держит. Но мне почему-то кажется, что тебе любопытно.

Мое молчание – знак согласия.

– Колитесь. – От ярости я едва могу говорить.

– Поле желтых цветов. Злых. Под ними корчится на земле маленькая девочка. Этот рисунок наводит ужас. Он небрежный и настоящий.

Рисунок Лидии. Она работала над ним часа два, подпевая Аланис. Пластиковая улыбка на пластиковом лице.

Лидия раньше смеялась, что не может нарисовать даже Снупи.

Про девочку на рисунке она не рассказывала. Мне сразу захотелось увидеть.

Я бросила поводок и присела на краешек стула. Из горла уже сами собой рвались слова:

– А как вам такое? Множество раз я рисовала одну и ту же занавеску. Снова и снова, пока глаза на лоб не полезли!

– Вот это уже кое-что. Хорошее начало.

Голос у него становится чуть выше. Надежда?

Тесса сегодня

Я вставляю ключ в первый из двух замков на входной двери. В голове крутятся мысли о стерильно-белых лабораториях, деревьях из колючих костей и крошечной статистической надежде на то, что один из трех кусочков неопознанных покойниц поможет поймать преступника. Всю дорогу до дома Сюзанны молчали. Замок поддается не сразу, и, пока я вожусь с ключом, чья-то тень подкрадывается сзади и сливается с моей. Я невольно охаю.

– А чего это ты такая дерганая, Сью?

Евфимия Аутлер, наша соседка справа. Для меня она Эффи, для Чарли – мисс Эффи (несмотря на пару неудачных браков), а для пары противных мальчишек из округи – мисс Эффигела. Бывшая ученая и профессор, бывшая шпионка и начинающая душевнобольная, которая вдобавок регулярно называет меня Сью. Нет, не из-за моего прошлого, а потому что так зовут ее единственную дочь. Та живет в Нью-Джерси и о матери не вспоминает; когда Эффи исполнилось восемьдесят, она сказала себе «С глаз долой – из сердца вон» и перестала ей даже звонить.

– А нечего так подкрадываться. Как дела?

В правой руке у Эффи – небольшой продолговатый предмет, завернутый в фольгу (такую измятую, что, кажется, ею пользовались снова и снова со времен Великой депрессии). В левой руке – ваза с букетом, составленным рукой профессионального флориста. Желтого и черного в этом букете нет. На голове у Эффи панама в синюю клетку, которую мы с Чарли купили ей в подарок на пляже Галвестона. На морщинистом, выдубленном солнцем лице сверкают глаза хулиганистого подростка.

– Я испекла банановый хлеб. С булгуром. И вот цветочки несу – какой-то парень на вашем крыльце оставил. Я подумала, что ветер может опрокинуть вазу. Да, и нам надо кое-что обсудить.

– Как мило с вашей стороны! Спасибо. – Я отпираю второй замок. Щеколда тоже немного проржавела. Надо этим заняться. Да и третий замок не помешает. Я распахиваю дверь, и Эффи в зеленых «кроксах» без приглашения проходит следом за мной. – Только уберу покупки. – Отвожу взгляд от цветов. – Ставьте букет и кекс на стол. В холодильнике есть чай, Чарли вчера заваривала. Кофеин, сахар, лимон, мята – все как надо. Мяту она стащила из вашего сада, когда стемнело.

– Булгур в кекс я добавила специально для Чарли – она его очень любит. И от чая со льдом я не откажусь.

Уверена на сто процентов: моя дочь понятия не имеет, что такое булгур. Но все же банановый хлеб – уже лучше, чем печенье с овсяными хлопьями и кэробом, которое Чарли сравнила с сушеными коровьими лепешками.

Эффи считает себя отменным поваром. Проблема в том, что она мыслит, как ученый. Например, ей кажется, что для тыквенного пирога лучше сварить свежую тыкву, а не взять жестянку с проверенным пюре «Либбис». Куски и волокна тыквы, гора взбитых сливок из баллончика – вот чем нам с Чарли запомнился прошлогодний ужин в честь Дня благодарения. Зато есть что вспомнить – большинство семейных праздников сливаются в одну скучноватую, лениво текущую реку.

– В «Нью-Йорк таймс» назвали булгур «пшеницей на все времена», – сообщает мне Эффи. – Но у них для каждой пустяковины найдется громкое словечко. Я бы уже давно перестала читать эту газетенку, если б не научный раздел и не кроссворды. Последние помогают восстанавливать отмершие клетки серого вещества. Кто мне докажет обратное? Отмерший – еще необязательно мертвый. Думаешь, они знают, как называется левантийская кофейная чашка из четырех букв? – Под «ними» Эффи обычно имела в виду своего невролога.

– Зарф, – машинально отвечаю я.

– Ну, ты вообще исключение из целой кучи правил. – Она отходит от черной гранитной стойки, визуально отделяющей крошечную кухню от гостиной, и с интересом оглядывает мою профессиональную швейную машинку «Бернина» под белым тюлем – нарядную, как невеста. – Что шьешь на этой неделе? Очередную тряпку для богатейки?

– Тряпку для маленькой дочери богатейки. Юбку-пачку. На конкурс. Внизу тюль, сверху аппликация. Стразы «Сваровски».

– Сплошной выпендреж. Небось целое состояние заплатит?

На самом деле платят не так уж и много. Увы, богатенькие тетки перестали ценить качественные, искусно пошитые вручную вещи. Сейчас почти что угодно можно заказать из Китая – достаточно пары кликов мышью.

– Это так, подработка, – говорю я. – Одна костюмерша из бостонской балетной труппы попросила меня сшить костюмы главных героинь для весенней постановки. Я решила сперва попробовать свои силы на чем-нибудь попроще.

– Им повезет, если ты согласишься. Ты уже прямо знаменитость. Вообще-то я думала, что ты уезжаешь в Калифорнию – проектировать лестницу для этого психа, который весь фильм пердит почем зря. Из чего он там хотел ее строить? Из старых «Камаро» и еще какой-то рухляди? Разве папа Чарли не должен был специально для этого прилететь и пожить с ней, пока ты в Лос-Анджелесе? Тот, который обещал мне залатать дыру в крыше. Как там его звали? Люцифер?

– Лукас. А заказ я пока не взяла. – Ничего не объясняю, потому что верна своему правилу: не обсуждать ни с кем свое прошлое. Понятия не имею, знает Эффи мою историю или нет. И пусть так оно и остается. По всей видимости, ее такой расклад тоже вполне устраивает.

Обычно я вижу по человеку, знает он или нет. Люди смотрят на меня, как на неприятный предмет современного искусства. Чем мне еще повезло с Эффи – она практически не читает газет, иначе ей кажется, что «мир летит ко всем чертям со скоростью света».

Однако подписку на «Нью-Йорк таймс» она не отменила. Все четыре года, что мы с Чарли живем в этом доме, она регулярно подкидывает нам непрочитанные номера – только забирает страницу с кроссвордом. Разгадывать кроссворды на айпаде она категорически отказывается, сколько Чарли ни предлагала. Она считает, что «чертова приблуда пытается ее контролировать», а не наоборот.

Усаживаю ее на диван.

– Садитесь. Что у вас стряслось?

– А что же ты записку не прочитаешь? И кстати, по какому поводу цветочки? Запоздалый подарок на день рождения? – Глаза ее так и горят от любопытства.

– Понятия не имею. Так кто, говорите, их оставил? – как ни в чем не бывало спрашиваю я. Цветы всегда вызывают у меня легкую панику, поэтому ни один мой хороший знакомый и тем более близкий человек не станет мне их дарить.

– Симпатичный паренек в форме «Лилибадс флорист». Из штанов задница торчит – есть на что посмотреть!

Не удивлюсь, если моя соседка любовалась этим загорелым задом вчера или месяц назад. Само время для мисс Эффи – скучноватая, лениво текущая река.

Я хлопаю ее по плечу. Скоро мне забирать Чарли с тренировки по волейболу, а после спорта она наверняка захочет перекусить чего-то посущественней, чем банановый хлеб с булгуром.

– Так что вы хотели обсудить? Рассказывайте.

– У нас завелся воришка. Таскает совки.

Тут я замечаю в руках Эффи совок.

– Похититель совков?..

– Я только что купила этот в «Уолмарте». Два доллара девяносто девять центов плюс налог. Совки начали пропадать полгода назад. Стоит мне купить новый – он исчезает. Не могу же я без конца их покупать! А ты знаешь, где сейчас твой совок? Хочу провести опрос среди соседей.

– Э-э… – Мне не слишком хочется отвечать на этот вопрос. – Вроде бы за домом. Я там недавно… пропалывала. – Мой совок воткнут в землю, как пометка для гробовщиков.

– Предупреждаю: с тем же успехом ты могла оставить на заднем дворе новенькую стодолларовую купюру.

– Я буду внимательней. А где вы вообще храните… совки? – осторожно спрашиваю я, зная, что порядок и хранение для Эффи – больная тема.

Вещи в ее доме имеют свойство перемещаться как по волшебству: номер «Сайентифик американ», посвященный генной инженерии, оказывается в морозилке, запасной ключ от дома – приклеенным к донышку масленки, а бутылка водки «Столичная» – под раковиной вместе с ржавой банкой «Ко́мета», произведенного в 1972 году.

– Ладно, пойду дальше перебирать семена. Медведки в прошлом году почти все пожрали. Хочу выставить им блюдце с пивом. Может, это и чушь на постном масле, но все же помирать куда приятней в пиве, чем под моим сапогом. Я была б не прочь упиться до смерти, когда придет мой час.

Я смеюсь и обнимаю ее на прощанье.

– Спасибо, что делаете мою жизнь… нормальной.

– Милочка, да я же вся потная! – Она слабо обнимает меня в ответ. – Остальные думают, что я с прибабахом.

Под «остальными» она обычно разумеет свою дочь.

– А я как будто без! Разве будет нормальный человек строить лестницы для пердящих актеров?

Разве у нормального человека замирает сердце, когда солнце заходит за тучу – от страха, что возвращается слепота? Или когда открываешь банку с арахисовым маслом. Или когда кто-то на детской площадке кричит: «Сюзан!»

Эффи замирает у самой двери.

– Можешь через полчасика прислать ко мне Чарли? Нам с подругой из истерического сообщества надо кое-что перетаскать. Из исторического, конечно. Хотя она и впрямь немного истерична. Дамочки нынче такие… по каждой психиатр плачет.

– Точно. – Широко улыбаюсь. – Я скажу Чарли.

С крыльца я наблюдаю, как Эффи бредет по толстому золотисто-коричневому ковру нашего газона из бермудской травы и ныряет в свой заросший сад: только голубая шляпа, словно лазурная птица, подпрыгивает над кустиками пеннисетума.

Шестьдесят один год Эффи живет в этом нарядном желтом домике по соседству с нами, построенном в стиле королевы Анны. Как и наше бунгало в стиле движения «Искусств и ремесел», он расположен в самом центре знаменитого исторического района Форт-Уэрта, который называется Фэйрмаунт. Эффи уже не помнит, сколько раз перекрашивала резные карнизы и гонт на стенах, но события своей жизни запоминает исключительно по цвету дома: «Это случилось, когда дом был сиреневым» или: «… когда дом был в ужасном коричневом периоде». Она по сей день выводит из гаража свой «Кадиллак», похожий на корабль, чтобы отправиться на ежемесячную встречу исторического сообщества, и обожает пичкать Чарли историческими фактами о нашей округе. Когда-то по району ходил трамвай, поэтому наша улица шире, чем большинство улиц Форт-Уэрта. На вершине Хемпхилла раньше стоял фантастический особняк с настоящей мельницей на крыше, но в один прекрасный день он таинственным образом сгорел дотла.

Как только телефон или планшет вновь начинают завладевать вниманием Чарли, в ход идет тяжелая артиллерия: басни о Бутче Кэссиди и Сандэнсе Киде, живших в каких-то трех милях отсюда, или о проложенных под городом жутковатых туннелях, входы и выходы которых заколочены досками. «Поэтому козлов-вожаков называют иудиными козлами, – заверяет нас Эффи. – Они вели свиней на убой, чтобы спасти свою шкуру. В те годы козлы проводили по подземным туннелям Форт-Уэрта десятитысячные стада свиней – все до одной попадали на скотобойню за городом. Прямо как ньюйоркцы в метро».

Когда перед Чарли вставал выбор между Эффи и «Твиттером», обычно побеждала Эффи.

«Детям необходимо чувство места, – часто отчитывала меня старушка. – Чувство, что они живут и говорят среди людей, а не в открытом космосе».

Вернувшись на кухню, я сажусь на единственный барный табурет, который послушно наворачивает полукруги – прямо к нежданному подарку на стойке. Потягиваю чай и пялюсь на открытку. Она так и молит, чтобы ее открыли. Я стягиваю целлофан, приподнимаю клапан крошечного конверта и достаю картонный квадратик с разноцветными воздушными шариками. На обратной стороне подпись:

Скучаю.

С любовью, Лидия.

Открытка падает из моих рук на стойку. Уголок тут же начинает размокать в лужице воды от запотевшего стакана холодного чая. Имя Лидии превращается в фиолетовое пятно. Почерк незнакомый, но открытку мог подписать и флорист.

С какой стати Лидия послала мне цветы? Неужели не понимает, что я до сих пор ежедневно веду с ними непримиримую борьбу? Что до сих пор вспоминаю злобные обрывки нашей ссоры после суда? За семнадцать лет мы не обменялись ни единым словом – после того, как Беллы неожиданно собрали вещи и уехали. Цветы – просто какая-то злая шутка с ее стороны.

Я выдергиваю букет из вазы, забрызгивая водой джинсы, и распахиваю дверь на задний двор. Через секунду розовые герберы и фиолетовые орхидеи оказываются на погребальном костре моего компоста. Вазу я отношу в пустой мусорный контейнер рядом с двухместным гаражом.

Трудно отогнать мысль, что цветы прислал мой монстр, подписавшийся именем Лидии. Я открываю калитку в палисадник сбоку от дома. Одно название, а не палисадник – просто узкая полоска травы. Из открытого окна соседей доносится писклявый голос Губки Боба. Значит, сегодня с детьми няня, а не чересчур тревожные родители с одинаковыми седанами.

Я уже давным-давно научилась обращать внимание на обыденное и необычное.

При малейшем шорохе доставать энциклопедию.

Огибаю угол дома. Никто больше не сажал рудбекии под моим окном. На гладкой земле образовался завиток, словно в сковородку только что вылили тесто для шоколадного кекса.

Беда в том, что я ничего не приглаживала и не выливала.

И мой совок исчез.

Тесси, 1995

– Представь, что у тебя есть три желания. Что загадаешь? – повторяет он.

Его новая игра.

Занавеска в прошлый раз завела нас в тупик. Я понятия не имею, почему ее рисую и что она может означать. Обычная занавеска. Висит спокойно – сквозняка нет.

Сегодня я не принесла рисунки, а он и не спросил. В отличие от других врачей, он уважает границы, которые я устанавливаю, но умеет действовать на нервы другими способами. Например, теперь он хочет, чтобы я приходила на эти допросы дважды в неделю.

– Серьезно? Дайте-ка подумать. Какого ответа вы от меня ждете? Хоть бы моя мамочка спустилась с пушистого облачка обратно на землю и обняла меня? Хоть бы я перестала наконец жить в бесконечном стихотворении Эдгара По? Хоть бы мой трехлетний двоюродный брат прекратил щелкать пальцами у меня перед носом – проверяя, не вернулось ли зрение? Хоть бы мой папа снова начал орать на телевизор? Тремя желаниями никак не обойтись. Но самое главное вот какое: хоть бы мне не отвечать на этот дурацкий вопрос!

– А почему тебе хочется, чтобы папа снова орал на телевизор? – Легкий намек на удивление в его голосе.

Я немного остываю: спасибо, что не разозлился.

– Раньше это было его любимое занятие. Орать на Бобби Уитта, когда тот делал очередной безумный бросок. Теперь папа просто сидит перед теликом, как зомби, и молча наблюдает за игрой «Рейнджерс».

– Ты винишь в этом себя?

Разве ответ не очевиден, придурок?

Хоть бы мне никогда не встречать Рузвельта и не покупать ему «Сникерсы», чтобы в тот вечер в 20.03 21 июня 1994 года не пришлось заходить в магазин. Хоть бы я никогда не зацикливалась на том, чтобы побеждать, побеждать и побеждать.

– Ты упомянула Эдгара По. Любопытно… – Мой врач уже несется дальше.

– Почему? – клюю я на наживку.

– Потому что большинство людей, переживших подобные травмы, сравнивают свой опыт с каким-нибудь явлением из современной поп-культуры. С криминальными сериалами, фильмами ужасов. Мне часто доводилось слышать имя Стивена Кинга. Давно ты читаешь По?

Пожимаю плечами.

– Начала после смерти дедушки. Его книги мне по наследству достались, и мы с подружкой на некоторое время ими увлеклись. Тем летом, помню, читали еще «Моби Дика». Поэтому не надо тут на всякое намекать, ладно? Это ничего не значит. У меня было счастливое детство. Не стоит искать скрытый смысл там, где его нет.

– По всю жизнь боялся, что его похоронят заживо, – не унимается мой врач. – И часто писал о воскресении мертвых. Его мать умерла, когда он был совсем юн. Простое совпадение – или нет?

В голове у меня стучит молоток. Откуда он это знает? Напрасно я считала его идиотом. И он ведь ничего не говорит просто так.

– Обсудим?

Оскар выбирает этот момент, чтобы улечься поудобней и заодно лизнуть мою коленку. Тетя Хильда без конца орет на него, как ненормальная: «Нельзя лизать! Нельзя ЛИЗАТЬ!», а мне нравятся его телячьи нежности. Сейчас он словно бы говорит: «Давай, не бойся, попытай удачу. Я еще не теряю надежды когда-нибудь поиграть с тобой в фрисби».

– Студентка… Мерри, или Мередит, или как там ее звали, – запинаясь, говорю я. – Она была жива, когда нас сбросили в могилу. Она со мной говорила. Я помню ее в двух состояниях. Живой и мертвой. – С глазами голубыми, как бриллианты – и как мутное морское стекло. В уголках копошились опарыши, похожие на живые рисинки.

Мой врач отвечает не сразу. Видимо, не ожидал такого поворота.

– И полицейские говорят, что это невозможно, – медленно произносит он. – Что он сбросил ее в могилу уже мертвой. Причем она умерла задолго до того.

А он внимательно прочитал мое дело!

– Да. Но она была живая. Очень милая. Я чувствовала на лице ее дыхание. Она пела. И потом стало известно, что она пела в церковном хоре, помните? – Я умоляю его поверить. А ведь все самое безумное еще впереди, и я не спешу об этом рассказывать. – Мерри назвала имя своей матери. Имена матерей всех девочек.

Вот только я их не запомнила.

Тесса сегодня

Я жду, когда взорвется утренняя бомба. Или – не взорвется. Я сварила кофе и намазала маслом ломтик бананово-булгурного кекса, слушая оглушительный рев музыки из ванной, потом сделала набросок будущей аппликации для юбочки и подумала, какая я везучая.

И ведь я действительно везучая. Чертовски. Когда я об этом забываю, Сюзанны мне напоминают. Хором. Да и кекс очень неплох.

– Мам! – орет Чарли из своей комнаты. – Где моя синяя форма?

Она стоит в одном нижнем белье посреди комнаты и роется в ворохе вещей. Ее комната – это сплошные залежи грязной одежды.

– Какая именно? – терпеливо уточняю я. У нее две тренировочные формы и четыре игровые. Все шесть были «необходимы для занятий спортом», стоили 435 долларов, и три из них выглядят совершенно одинаково – на мой взгляд.

– Да синяя, синяя, синяя! Ты что, не слышала? Если я не приду на разминку в форме, тренер заставит меня бегать. А то и всю команду! Из-за меня. – «Тренер». Без имени. Как Бог. – Вчера он отправил домой Кейтлин, потому что та забыла красные носки. Она чуть со стыда не сгорела! А все потому, что ее мама постирала их и случайно засунула в баскетбольную сумку брата. Он играет в команде «Ред сокс»^[615], ха!

Я вытягиваю что-то из вороха одежды на полу.

– Оно?

Чарли в этот момент лежит, раскинувшись, на неубранной постели и ждет конца света. Приподнимает голову и косится на меня. Я замечаю, что ее рюкзак до сих пор стоит раскрытый на столе, а домашняя работа по биологии еще не доделана. До приезда моей подруги Саши и ее дочери (они вызвались отвезти Чарли в школу) осталось девятнадцать минут.

– Нет, мам! У той белый номер и клевая окантовка по низу. Она для тренировок.

– Извини, что не прочла твои мысли. В стиралке смотрела? А в сушилке? На полу в машине?

– Ну почему я? Почему это случилось со мной?!

Чарли по-прежнему пялится в потолок. Не шевелясь. Я могла бы сказать: «Все, с меня хватит. Удачи». И выйти из комнаты. Когда я задавала миру тот же самый вопрос, «тренер» показался бы мне жалкой букашкой, которую и задавить-то лень. Трудно поверить, что тогда я была всего на два года старше Чарли.

Лучшая суперспособность, которую я получила после суток в могиле, – объективность восприятия.

Нет, я в состоянии посмотреть на ситуацию глазами дочери: контрольная по физике на втором уроке, адски злой тренер, по которому психиатр плачет громче, чем по мне, на полу рассыпаны тампоны.

На кровати лежит ощетинившийся тигр в спортивном лифчике с принтом зебры. Этот же тигр по воскресеньям добровольно ходит к мисс Эффи и раскладывает ей таблетки по дням недели. А недавно она притворилась, будто подвернула лодыжку – чтобы девочка из волейбольной команды, которую посадили на скамью запасных, могла поиграть в свой день рожденья.

– Это очень добрый поступок, – сказала я Чарли в тот вечер, когда она объяснила мне, почему не нуждается в пакете со льдом. – Но стоило ли?

Чарли закатила глаза.

– Мам, ну должно же у человека быть что-то хорошее в жизни! Тренер бы ни за что не дал ей поиграть. А она потом три очка заработала! Она классно играет, не хуже меня, просто я на два дюйма выше ростом.

Не сосчитать, сколько раз Чарли отпускала подобные мудрые изречения – замешанные на крепком техасском выговоре.

– Суши волосы, одевайся и собирай учебники, – приказываю я. – У тебя чуть больше пятнадцати минут. Я найду форму.

– А если нет?!

Чарли при этом уже спрыгивает с кровати.

Восемь минут спустя я нахожу форму за корзиной для грязного белья. На спине – белая цифра 10 и едва заметная каемка по нижнему краю. Могучий запах пота и дезодоранта. Видимо, Чарли попыталась положить форму туда, где ей было самое место, но промахнулась. Поэтому мы ее и потеряли.

Я запихиваю форму в спортивную сумку у входа и проверяю, на месте ли красные носки. С улицы доносится гудение клаксона.

Чарли моментально сбегает вниз.

– Нашла?

– Ага.

От ее красоты у меня сердце кровью обливается. Влажные кудряшки, которые она не успела принести в жертву утюжку «Чи ультра», рвутся в стороны, как крошечные языки пламени. Никакой косметики, только блеск на губах – и потому видны все веснушки. Джинсы, простая белая футболка, а в ямочке между ключицами – подвеска с изображением святого Михаила, которую она носит не снимая (в прошлом году отец подарил на Рождество это украшение от Джеймса Эйвери, законодателя религиозной моды – тот начинал торговать побрякушками прямо в гараже своего дома, а теперь, шестьдесят лет спустя, его ювелирные изделия пользуются невероятным спросом среди одновременно благочестивых и состоятельных покупателей).

Но для Чарли этот кусочек драгоценного металла, отлитый на фабрике в Кервилле, – не просто статусное украшение. Это оберег, символизирующий, что любимый папа (в образе святого с мечом) всегда ее защищает. Защищает нас обеих. Лукас носил подвеску, сколько я себя помню, – то был подарок от матери перед его первым уходом на войну.

– Молодец, готова! Выглядишь чудесно. Удачи на контрольной.

Чарли закидывает на плечо сумку и бегло окидывает взглядом кухонный стол.

– Зачетная попытка, но кекс с фиг… булгуром не возьму, даже не проси. – Она засовывает банан и батончик мюсли в боковой карман рюкзака. На улице опять гудит клаксон – к этому времени Эффи уже наверняка выглядывает в окно. – Мерзкий день!

Чарли вылетает за дверь, оставляя за собой наэлектризованный воздух и хаос в коридоре между ванной комнатой и ее спальней.

Я успеваю поймать дверную сетку и помахать Саше: ее лица не видно из-за ярких солнечных бликов на стекле знакомого синего минивэна. Стекло абсолютно черное. Я даже не вижу, машет ли она мне в ответ.

Но это ведь не значит, что теперь я должна подбежать, проверить, не истекает ли она кровью на земле под машиной или за дубом, куда ее выкинул злобный маньяк. Что сейчас за рулем сидит мой монстр (а в багажнике – все украденные совки Эффи) и ждет не дождется, когда повезет мою огнедышащую дочь прямиком в ад.

Я захлопываю дверь и прижимаюсь спиной к гладкому прохладному дереву. Глубокий вдох. Спокойно: наверняка и другие мамы испытывают неконтролируемые приступы страха, когда речь заходит об их детях.

Я заворачиваю в пленку отвергнутый дочкой кусок кекса, щедро намазанного клубничным крем-сыром, и убираю его в холодильник. Может, съем на обед. Затем споласкиваю чашку из-под кофе и ставлю ее сушиться.

Следующие десять минут тишину в доме нарушает только беспорядочный стрекот швейной машинки. Я нажимаю ногой на педаль. Пальцами кручу атласную ткань. Стоп. Пуск. Стоп. Пуск. Привычный звук моего счастливого детства.

Уютный милый звук. Не то что скрежет пилы по костям.

Увы, разум мой двигается отнюдь не аккуратными стежками. Он скачет туда-сюда между местами, где убийца сажал для меня рудбекии. А стоит глазам на долю секунды закрыться, как иголка начинает метаться зигзагом вслед за мыслями.

Ко дну ящика для овощей приклеен скотчем список, который я составила пару дней назад. Близкая дружба с мисс Эффи не прошла для меня бесследно.

Через сорок пять минут я уже жму на другую педаль – моего «Джипа».

Спустя много лет после нашей ссоры я возвращалась на это место. Снова и снова. Вероятно, в надежде, что когда-нибудь Лидия тоже вернется.

А потом перестала.

Здесь все изменилось – и осталось прежним. Утки плавают по дрожащему стеклу пруда. Бесцельно. Ждут, когда прохожие бросят в воду первую хлебную корку.

У дороги стоит одна-одинешенька моя машина. Мы с Лидией приезжали сюда на автобусе: садились на Хемпхилле, выходили на Седьмой Западной.

Я бесшумно ступаю по земле. Примерно на этом месте я обычно начинала бежать.

Лидия без конца болтала и смеялась, пока мы шли по этой тропинке. Рассказывала, какую книжку прихватила в библиотеке (вместе со старым папиным охотничьим одеялом и банкой уже теплого «Доктора Пеппера»).

«Невыносимая легкость бытия».

«Диана: правдивая история».

Легкий ветерок колышет все вокруг. Еще не все листья на каркасах и пеканах определились со своей судьбой. Уже зима или пока нет? Когда мы с Лидией тут гуляли, листва была густая и зеленая. Деревья, словно футболисты, вставшие в узкий кружок, отбрасывали на землю плотную тень. Наверное, только южанин способен оценить темную заповедную прохладу таких рощиц.

Кто бы за мной наблюдал – точно решил бы, что у меня на уме недоброе. А приди я на пару часов позже, когда хлебные крошки уже летят с мостика вниз, родители бы постарались увести детей подальше от странной тетки с ржавой лопатой в руках. Возможно, даже позвонили бы в полицию – по номеру для несрочных обращений, которым они никогда раньше не пользовались.

Вот почему я никого с собой не взяла. Ни Джо, которая помогла бы упаковать и сохранить найденные улики как положено. Ни Билла, который переживал бы, что мы не взяли с собой Джо. Я психически здорова – и вместе с тем нет. Но знать об этом никому не надо.

Как там звучала любимая цитата Лидии из По? «Я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления».

Пруд с утками давно остался позади. Я уже слышу рев океана. Конечно, это никакой не океан. Просто мы с Лидией любили закрыть глаза и представить, что у нас над головами шумит прибой. Единственное, что связывает это место с океаном, – река Тринити, которая вьется по другой стороне парка и спустя сотни миль, добравшись до Галвестона, впадает в океан. La Santisima Trinidad – Святая Троица. Реку крестил Алонсо де Леон в 1690 году.

Чувство места, говорит Эффи.

Я начинаю считать колонны. Одна, две, три, четыре. Пять. Океан теперь у меня над головой. Я все иду вперед – к красной корове в фиолетовом колпаке. Что-то новенькое.

До меня не сразу доходит, что это единорог, а не корова. В нескольких метрах от него изображена русалка со струящимися рыжими волосами, как у нас с Чарли. Ее ярко-зеленый хвост плещется в море с дружелюбными рыбами, которые и не подумают укусить. Мир, любовь, взаимопонимание.

Этих подающих надежды граффити здесь не было, когда мы с Лидией расстилали одеяло под опорой № 5 моста Ланкастер-авеню. Теперь детские рисунки покрывают все опоры без исключения. Раньше они были выкрашены противной зеленой краской и увиты сорными травами, способными расти даже на голых камнях.

Рев автострады над головой.

Ощущение, что ты попал в тайный подземный мир.

Приятный страх, что весь этот оглушительный хаос в любую секунду может рухнуть тебе на голову – но скорей всего не рухнет.

Волнительный ужас перед тем, кто может таиться в густой роще неподалеку.

Ничего не изменилось. Совсем. Совсем.

Я осматриваю иссохшую землю под колоссальным сооружением из стали и бетона. Земля такая же, как раньше, – твердая и голая. Однако убийца не стал сажать рудбекии под опорой № 5, где я встречалась с Лидией после пробежки по извилистым тропкам. Он посадил их здесь, под большим вязом на опушке леса. Они появились в то время года, когда рудбекии обычно бывают в самом цвету, поэтому уверенности у меня не было. Больше я сюда не возвращалась. К тому времени мне исполнилось двадцать четыре года. Мы с Лидией не виделись семь лет.

Легкий шорох за спиной. Я резко оборачиваюсь. Из-за опоры выходит незнакомый мужчина. Я хватаю лопату как оружие.

Нет, не мужчина. Высокий и худощавый, но не старше четырнадцати. Бледная кожа, джинсы болтаются у колен, линялая футболка с Джеком Джонсоном. За плечом – небольшой черный рюкзак. На поясе виднеется мобильник в камуфляжном чехле, а в правой руке (я уверена на сто процентов) – металлоискатель.

– Ты почему не в школе? – вырывается у меня.

– Я на домашнем обучении. А вы что тут делаете? Здесь нельзя выкапывать растения, это парк. Можно только листья срывать.

– Тогда почему ты не дома – разве сейчас не время уроков? Твоя мама не обрадуется, если узнает, где ты гуляешь. – Нервы дают о себе знать, хотя меня уже отпустило.

– У меня задание такое. Лесной квест. Сегодня, между прочим, Национальный день ботаники. Или вроде того. Мама сейчас с мелкой на пруду. Рассказывает ей про чудеса утиного зрения. Утки видят в четыре раза дальше нас. Или вроде того.

Его мама рядом. Мама, сознательно выбравшая домашнее обучение для своего старшего сына и наверняка много, много раз звонившая по несрочному номеру полиции. Вот уж чье внимание я бы совсем не хотела привлекать.

Впрочем, мальчик-то явно не растения собирает.

– А я и не знала, что ботаникам нужны металлоискатели.

– Смешно! – Он вгрызается в ноготь и окидывает меня внимательным взглядом. – Какая у вас старая лопата. – И никуда не уходит. – Что вы тут делаете? – повторяет он свой вопрос.

– Ищу кое-что… Мне должны были оставить здесь что-то вроде послания… Много лет назад. Я бы никогда не стала воровать растения из парка в Национальный день ботаники.

Ошибка. Слишком весело. Слишком искренне. В его взгляде вспыхивает любопытство (к этому времени он убрал с лица длинную каштановую челку, и я вижу его глаза). Он симпатичный, даже хорошенький – особенно когда не кривит рот.

– Вам помочь? В этом послании может быть какой-то металл? Кольцо или вроде того? Я могу поводить по земле жезлом. В этом парке чего только не найдешь!

Он уже стоит рядом, чуть ли не на ноги мне наступает от нетерпения. Прибор мигает красным огоньком. Не успеваю я очухаться, как парень ведет жезлом вверх по моей левой ноге, затем по правой.

– Эй, прекрати! – Я отскакиваю.

– Простите. Я только хотел убедиться, что у вас нет… ну, там, пистолета. Или ножа. Не поверите, каких я только типов тут не встречал!

– Как тебя зовут? – Сердце бешено колотится, но я почти уверена, что паренек не успел добраться до металлического устройства в моей груди.

История с мамой, домашним обучением и младшей сестрой начинает вызывать у меня сомнения.

– Я Карл, – лениво отвечает он. – А вы?

– Сью, – вру я.

Этот краткий обмен любезностями он принимает за знак согласия и начинает с деловитым видом водить жезлом металлоискателя по тому месту, где я притоптала сорняки.

– Здесь?

– Примерно. Я думала вести раскопки на площади около двух футов.

И что мне теперь с ним делать? Как выкрутиться? Если я уйду, он ведь продолжит поиски.

– Эта вещь, которую вы ищете… ее ваш парень оставил?

Меня пробивает дрожь.

– Нет. Не парень.

– Металлоискатель не срабатывает. Ничего тут нет, – разочарованно констатирует Карл. – Хотите, я все равно покопаю?

Доигралась. Теперь я – его главное развлечение в Национальный день ботаники.

– Нет, спасибо. Сама хочу поработать.

Карл прислоняется к дереву и строчит кому-то сообщение. Надеюсь, не про меня. Через несколько минут он уходит, не попрощавшись.

Проходит полчаса. Я вскопала прошитый корнями клочок земли шириной с половину детской кроватки и глубиной в фут.

Карл прав.

Тут ничего нет.

Интересно, он за мной наблюдает? Не Карл. Мой монстр.

Встав на колени, я возвращаю сухую черную землю на место. Теперь место моих поисков похоже на могилку домашнего питомца.

Тренькает мой мобильник – совершенно невинный, детский звук, но сердце все равно на секунду замирает в груди.

Сообщение. От Чарли.

Мамочка, прости, что орала ☺

Значит, контрольную по биологии она сдала.

Я прячу телефон обратно в карман и ступаю в плотную тень под мостом, думая о двух девчонках, что слушали рев автострады над головой и представляли себе океан. О девчонках, что днями напролет могли спорить, правдоподобен ли сюжет «Парка Юрского периода», и восхвалять закусочные «Соник» за самый клевый лед, который так приятно жевать. Потом одна из них угодила в яму, а вторая попыталась ее вытащить.

Все, пора домой.

Когда я подхожу к пруду, на берегу сидят женщина и маленькая девочка в розовом берете. Малышка показывает пальцем на двух уток, словно бы решивших поиграть в гляделки.

Восторженный детский смех летит над прудом, привлекая новых птиц. Гладкая поверхность пруда покрывается рябью. На земле рядом с девочкой я вижу старое пестрое покрывало и голубой переносной холодильник.

Кого я не вижу, так это Карла.

Тесси, 1995

Он все трендит и трендит.

Бла-бла-бла. Бла-бла.

По всей видимости, это совершенно нормально – в посттравматический период столкнуться с паранормальными явлениями.

Многие люди беседуют с мертвыми. Ничего необычного. Он не говорит это вслух, но я – стандартный случай. Ходячий штамп.

– Паранормальный опыт может происходить как во время события, так и после. – Событие. Можно подумать, это королевская свадьба или футбольный матч. – Чудом выжившие иногда слышат голоса убитых в ходе события людей. – Если он еще раз скажет слово «событие», я заору. Сдерживаюсь только ради Оскара – он спит, и я не хочу его пугать. – Одна моя пациентка стала свидетельницей того, как ее подруга утонула во время катания на ватрушке. Эпизод оказался особенно травматичным еще и потому, что труп так и не нашли. Ей казалось, подруга наблюдает за ее жизнью с неба и даже управляет какими-то простыми явлениями. Например – попадет она под дождь или нет. Люди в подобных обстоятельствах могут видеть призраков средь бела дня. Предсказывать будущее. Они верят в дурные приметы – порой настолько глубоко, что не в состоянии выйти из дома.

«Люди в подобных обстоятельствах»? Он это говорит с нормальным лицом? Нет, должен ухмыляться. И уж точно не стоило погружать меня в водную пучину, где перед глазами мелькают рыбацкие сети, коряги-людоеды и шелковистые пряди волос моей лучшей подруги. Папа Лидии часто предупреждал нас о том, что кроется под мутной поверхностью озера. И заставлял надевать царапучие спасательные жилеты даже в сорокаградусную жару, сколько бы мы ни потели и ни ныли.

– Это называется «безумие». Про дождь. А я еще не спятила. Все было на самом деле. Она со мной разговаривала. Правда.

Я жду, когда он это скажет: «Верю, что ты действительно так думаешь, Тесси». Упор на «верю». И на «думаешь».

Но он не говорит.

– Когда она разговаривала с тобой, она была живой… или мертвой?

– Живой. И мертвой. Не знаю. – Я медлю и гадаю, что ему можно рассказать, а что не стоит. – Помню ее голубые глаза, а в газете написано – карие. В моих снах они иногда меняют цвет.

– Она часто тебе снится?

– Иногда. – Нет уж, об этом я лучше промолчу.

– Расскажи, что именно тебе говорила Мередит.

– Мерри. Мама называла ее Мерри.

– Хорошо, как пожелаешь. Что тебе первым делом сказала Мерри?

– Что проголодалась. – Мой рот внезапно наполняется вкусом прогорклого арахиса. Я провожу языком по зубам, пытаясь сдержать рвотный позыв.

– Ты ее чем-то накормила?

– Это неважно. Я не помню.

Господи, мне как будто начистили зубы арахисовым маслом. Ужасно тошнит. Я представляю пространство и мебель вокруг себя. Если сблевать влево или вправо, запачкаю кожаный диван. Вниз – попаду на Оскара. Вперед – обрадую врача.

– Мерри очень переживала за маму. Она назвала ее имя – Доуна. Через «у», с одной «н». У меня это был прямо пунктик: выбраться из могилы во что бы то ни стало, отыскать маму Мерри и сказать, что с ее дочерью все в порядке. Но я не могла пошевелиться. Голова, ноги, руки… На меня словно грузовик наехал.

Я не знала, жива ли Мерри, но я-то точно умерла.

– Понимаете, мне откуда-то известно, как пишется ее имя. «Доуна», не «Донна». Если бы Мерри была мертва, откуда я могла это узнать?

– Прости, Тесси, я должен спросить. Ты упоминала газеты. Кто-то читал тебе статьи о твоем деле?

Молчу. Иначе Лидии здорово попадет от моего отца. Да и от адвокатов. Они говорят, что я должна давать показания в суде, руководствуясь своей памятью – «незапятнанной» репортерскими домыслами. Помню, как один помощник адвоката сказал: «Если придется, можно даже сыграть на ее слепоте».

Не дай бог, у меня заберут Лидию.

– Возможно, у тебя в голове все перемешалось. Ты думаешь, что узнала ее имя в могиле, а на самом деле это произошло уже потом.

– Это тоже обычное дело? – Сарказм.

– Не сказать, что необычное.

Представляю, как он мысленно ставит галочки в пользу диагноза «душевнобольная». Наверняка уже добрую сотню нацарапал.

Исступленно молочу ногой по столу. И вдруг случайно промахиваюсь – попадаю прямо в Оскара. Он взвизгивает (самый ужасный звук за последние несколько месяцев), а я наклоняюсь к нему и зарываюсь лицом в мягкую шерсть. Прости, прости меня. Он тут же принимается лизать мои руки – первое, до чего может дотянуться.

– Мама варит земляничный морс, а юный сын уже не плачет, – бормочу я на ухо Оскару, чтобы успокоить его. И себя.

– Тесси. – В голосе беспокойство. Что, уже не ухмыляешься? Теперь я окончательно слетела с катушек – твоими стараниями? Стоит мне что-то пробормотать, как все сразу думают: спятила. А ведь сегодня я почти в норме, мне просто жалко Оскара.

Я поднимаюсь, и Оскар снова устраивается у меня в ногах. Его хвост деловито хлещет меня по ногам, как швабра. У него все хорошо. У нас все хорошо.

– Это мнемонический прием, – говорю я. – Чтобы запомнить порядок планет.

– Не понял.

– Меркурий, Венера, Земля, Марс… Мама варит земляничный морс…

– Это я понимаю. Но при чем тут Мерри? – Голос у него по-настоящему обеспокоенный.

– Мерри придумала код, чтобы запомнить имена остальных матерей. Чтобы я смогла их потом отыскать. И сказать, что с их дочками все в порядке.

– А планеты здесь к чему?

– Да ни к чему, – раздраженно бурчу я. – Просто я твердила эту фразочку в могиле, чтобы… ну, не сойти с ума. Не отключиться. Перед глазами все крутилось, я же видела звезды и все такое. – Тонкую улыбку луны. Не сдавайся. – В общем, Мерри это услышала и предложила придумать код для остальных имен. ЧУЛ. «Чумовая Лажа» или как-то так. А я переставила буквы, чтобы получилось настоящее слово. ЛУЧ.

Он опять потрясенно умолкает.

– Так ты помнишь имена матерей? Можешь их назвать?

– Не помню. Пока. – Мне больно произносить это вслух. – Только три буквы. ЛУЧ. Но я стараюсь вспомнить, правда. – Каждый вечер я прогоняю в уме список возможных имен. Самое трудно – это «У». Урсула? Уни? Я не могу предать Мерри. Я должна найти каждую мать.

Мой врач пытается переварить услышанное.

Что, я больше не ходячий штамп? А?

– Но в могиле были останки двух девушек. Не трех.

Идиот. При чем тут вообще цифры?

Тесса сегодня

Мы втроем едва помещаемся в кабинете Джоанны Сегер – и не скажешь, что здесь работает знаменитая на весь мир ученая. Из большого окна открывается чудесный вид на небо над Форт-Уэртом, но Джоанна сидит лицом к двери – приветствуя живых. Ее стол, современная черная глыба,занимающая почти все свободное пространство, завален бумагами и журналами по судмедэкспертизе. Он напоминает стол Энджи в церковном подвале: так же похож на неубранную кровать, в которой страсть поимела порядок.

Над бумажным хаосом царит местная достопримечательность: колоссальных размеров компьютер, напичканный софтом на сто тысяч долларов. На HD-мониторе видны американские горки ярко-зеленых и черных штрихкодов. Это почти единственное красочное пятно в кабинете, если не считать нескольких мексиканских масок смерти и фигурки скелета в пышном платье невесты. Мексиканцы, честь им и хвала, имеют куда более приземленный взгляд на смерть. И Джо, наверное, это нравится.

В стеклянном ящике размещено что-то вроде сердца, но я боюсь присматриваться – потому что это наверняка и есть сердце. Серо-коричневого цвета. Его приглушенный блеск заставляет меня вспомнить нашу с Чарли поездку в Даллас на выставку Гюнтера фон Хагенса «Миры человеческого тела», где трупы мумифицированы с помощью биополимера – чтобы живые могли полюбоваться на собственную внутреннюю красоту. Чарли неделю мучили ночные кошмары после того, как она узнала, что на этой многомиллионной передвижной выставке, возможно, экспонируются тела казненных в Китае заключенных.

И я совершенно, совершенно уверена, что не хочу знать, откуда взялось это сердце.

Стены увешаны грамотами и благодарственными письмами. Кажется, на одном из них красуется подпись президента Буша.

Билл читает в телефоне чье-то письмо. На меня ноль внимания. Он так далеко отодвинул стул (пытаясь впихнуть куда-то длинные ноги), что теперь сидит почти в дверном проеме. Мои собственные колени вплотную прижаты к столу и наверняка уже покраснели под юбкой.

Это шоу Джо, а мы в нем – лишь наблюдатели.

Она примостилась в крошечном закутке по другую сторону стола и плечом держит возле уха телефон – он зазвонил, как только мы сели.

– Ага… Ясно… Очень хорошо. Дайте мне знать, когда закончите. – Джоанна вешает трубку. – Отличные новости! Нам удалось извлечь митохондриальную ДНК из костей двух девушек. С черепом, увы, не вышло. Но мы попробуем еще – на сей раз возьмем бедренную кость, хоть она и серьезно пострадала. Мы не отступимся. Будем пробовать снова и снова, пока не найдем подходящий образец. – Джо медлит. – Еще мы решили попытаться извлечь ДНК из других костей. На всякий случай – чтобы больше ничего не упустить.

Нет, мне нельзя об этом думать. Новые трупы? Какофония Сюзанн в моей голове и без того невыносима.

Однако я признательна Джо за настойчивость. С тех пор как я побывала на процедуре обработки костей, мой айпад работал без устали. Возможно, оборудованная по последнему слову техники криминалистическая лаборатория – секрет для большинства жителей Форт-Уэрта, но сотрудники правоохранительных органов всего мира прекрасно о ней знают. Крыло с лабораторией выступает из основного здания образовательного центра «Кэмп Боуи», словно остов огромного серебристого корабля. В его трюме хранятся жуткие сокровища: детские зубы, черепа, тазобедренные кости и челюсти, которые свозят сюда со всего света в последней надежде на установление личности. Эта лаборатория добивается результатов, когда другие уже отчаялись.

– Здорово, Джо! – В голосе Билла слышатся усталость и надежда.

Я напоминаю себе, что этот человек одной рукой ежедневно тащит в гору полную телегу кирпича, а другой – меня. Сегодня утром я неохотно согласилась встретиться с «экспертом», который внимательно изучил мои рисунки. Визит к Джо стал для меня неожиданностью – приятной. Через несколько минут мне предстоит заново разглядывать картину с занавеской и искать в узорах лицо маньяка, а пока можно подышать. Если, конечно, я перестану коситься на это сердце в стеклянном ящике.

– Звонил мой начальник, – продолжает Джо. – Пока мы с вами беседуем, идет поиск по национальной базе ДНК пропавших без вести. Но не обольщайтесь. Поиск по базе ничего не даст, если родственники не разместили в ней ДНК своих пропавших девочек. В ту пору – когда они исчезли – такой базы даже не существовало. Но если родные еще не потеряли надежды, следили за новостями, не давали проходу полицейским и каждую ночь молились, чтобы их дети нашлись, – тогда не все потеряно. Вы не в кино с Анджелиной Джоли, пожалуйста, не забывайте.

Интересно, сколько раз она повторяла эту речь. Сотни? Тысячи?

Левой рукой Джо что-то рисует на полях журнала. Спираль ДНК. Кажется, с ножками. Она бежит. Или танцует.

– До дня Х осталось шесть недель. Но я и не из таких ситуаций выкручивался. Надежда есть. Передай всем большое спасибо за настойчивость. Любая новая подробность может заронить в душу судьи или присяжных сомнения – а нам только это и нужно.

Джо прекращает рисовать.

– Тесса, ты что-нибудь знаешь о применении данных митохондриальной ДНК в криминалистике? Мне хочется, чтобы ты понимала, чем мы тут занимаемся.

– Знаю, но совсем немного. Митохондриальная ДНК передается по материнской линии. Я… читала… что вам удалось установить личность одной из жертв Джона Уэйна Гейси. Спустя тридцать лет.

– Не мне лично, сотрудникам этой лаборатории. Это был Вильям Банди – ранее известный как Жертва номер 19, потому что его вытащили из тайника девятнадцатым по счету. Большой день для его семьи. И для науки.

Джон Уэйн Гейси. Ему ввели смертельную инъекцию в 1994 году. За полтора месяца до моего исчезновения.

Джо вновь принимается калякать. У танцующего ДНК появляется партнерша. На высоких каблуках. Джо убирает ручку за ухо.

– Прочитаю вам лекцию по ДНК, которую вынуждены слушать все ученики шестых классов, что приходят на экскурсию в центр. В наших клетках есть два типа ДНК: ядерная и митохондриальная. В деле Оу Джея Симпсона использовалась именно ядерная ДНК (и, кстати, если вы хоть немного сомневались в его виновности – не сомневайтесь). Но там были свежие улики. А когда поднимают дело многолетней давности, криминалистам приходится иметь дело с митохондриальной ДНК, которая сохраняется в течение долгих лет. Ее сложнее извлечь, однако с каждым годом ученые делают это все лучше и лучше. Вы совершенно правы: митохондриальная ДНК передается по материнской линии, что весьма полезно, когда имеешь дело со старым материалом. И даже с очень старым материалом – например, Романовы. Ученым наконец удалось развенчать миф о том, что княжна Анастасия сбежала из того подвала, где расстреляли ее семью. Любой человек, называющий себя княжной Анастасией или ее потомком, – лжец. Научный прогресс позволяет переписывать историю.

Я киваю. Про Анастасию мне известно многое. Лидия обожала все эти романтичные теории заговора. Десять женщин пытались выдавать себя за чудом уцелевшую дочь императора Николая II и Александры Федоровны, которых зверски расстреляли большевики. Я даже смотрела сказочную, прилизанную диснеевскую версию этих событий – когда сидела с шестилетней племяшкой Эллой. «Ты ведь тоже принцесса, да? – спросила меня она. – Ты тоже все забыла?»

Билл нетерпеливо ерзает на стуле.

– Расскажи про волос, Джо.

– Волос? – спрашиваю я. – Какой волос?

– Вы что, в самом деле не знаете подробностей дела? – раздраженно бурчит Билл. – Волос был одной из улик, позволивших обвинить Террела. Его нашли на той грязной куртке.

Грязная куртка. Окровавленная перчатка. Внезапно я вновь оказываюсь в Оу-Джей-лэнде.

– Я сознательно почти ничего не читала про дело, – выдавливаю я. Мне неприятно его разочарование. – Это было очень давно. Я давала показания только на одном судебном заседании и ничего не знаю про волос.

Джо внимательно смотрит на меня. Ручка не двигается.

– Волос был рыжий.

Мой волос.

– Эту улику подняли в последний момент. Эксперт со стороны обвинения изучил волос под микроскопом и подтвердил, что он принадлежит вам. Сказал, что уверен на сто процентов. Тогда в такие околонаучные бредни еще кто-то верил. Невозможно определить, кому принадлежит волос, с помощью простого микроскопа. Единственный способ – анализ ДНК. Этим мы сейчас и занялись.

Всего у двух процентов населения земного шара – рыжий цвет волос. Бабушка вбила этот факт мне в голову. Первый раз – в четыре года, когда я обкорнала себя ножницами, и потом – когда я пыталась стать блондинкой: выдавила на себя сок тринадцати лимонов и села мариноваться под жаркое техасское солнышко.

Рыжие волосы были моим талисманом. Они приносили удачу. Делали меня особенной.

– Про куртку я, разумеется, слышала, – уверенно говорю я. – Еще я знаю, что был свидетель… видевший, как Террел ловит попутку на дороге. Я только про волос ничего не знала. – Или забыла.

Билл резко встает.

– Вероятно, вы также не знали, что семьдесят процентов несправедливых приговоров, отмененных по результатам ДНК-экспертизы, изначально вынесены исходя из ложных показаний очевидцев? И что куртка, найденная на дороге, оказалась мала Террелу? И что рыжий волос на куртке был совершенно прямой? Если ваши школьные фотографии не врут, у вас была копна кудряшек. Как у пуделя, черт побери!

Пудели действительно кудрявые, а вот рыжих, кажется, не бывает. Впрочем, выкрасила же тетя Хильда своего пса в голубой цвет.

Хотя мне понятен его гнев. Желание выговориться.

И я отлично знаю, о чем он думает. Террел Дарси Гудвин потерял семнадцать лет жизни вовсе не из-за рыжего волоса, не из-за выброшенной кем-то куртки и не из-за женщины с ночным зрением, которая проносилась мимо на своем «Мерседесе».

Террел Дарси Гудвин сидит в камере смертников потому, что одна из Чернооких Сюзанн, напуганная до чертиков, семнадцать лет назад дала показания в суде.

Тесси, 1995

Не терпится все ему рассказать.

– Знаю, на прошлой неделе тебе тяжело пришлось, – начинает он. – Однако до начала суда осталась всего пара месяцев. Это очень мало, чтобы определиться в своих показаниях и как следует подготовиться.

Пятьдесят девять дней, если точнее.

– На твоем месте я бы еще раз подумал о легком гипнозе. Я знаю, ты против, но в темноте твоей памяти что-то сокрыто. И оно лежит почти на поверхности, Тесси. Почти.

Мы ведь договорились. Никаких лекарств. Никакого гипноза.

Сердце бешено колотится в груди, дышу часто и мелко – как собака в жаркий день. Как в августе, когда я пробежала три мили – и Лидии пришлось вытаскивать из рюкзака взятый на всякий случай бумажный пакет.

Лидия. Всегда рядом. Всегда спокойна. Дыши. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Пакет надувается и сдувается. Треск бумаги.

– Ну что скажешь? Я уже обсудил это с твоим отцом.

Тишина между его угрозой и следующим предложением просто убийственна. Я пытаюсь вспомнить, на каком месте обычно фокусирую внутреннее зрение. Ниже? Выше? Там, откуда звучит его голос? Это важно.

– Твой отец говорит, что согласится на гипноз только при условии, что ты согласишься, – наконец произносит врач. – Так что решение за нами с тобой.

Никогда не любила папу так, как в этот момент. Меня переполняют радость и облегчение. Отец принял такое простое – и такое благородное – решение, особенно для человека, чья ненаглядная огненно-рыжая дочка на его глазах превратилась в кожу, кости и злость. Он гордо держит в руках мое будущее, словно помятый кубок, словно что-то очень ценное и важное – пусть оно и становится тяжелее с каждым днем.

Сейчас папа сидит за дверью и бьется за меня. Каждый божий день – бьется за меня. Выбежать бы сейчас в коридор и крепко его обнять. Извиниться за все мои истерики, за ужины в полной тишине – с любовью приготовленные им ужины, – за все молча отвергнутые предложения: покататься вместе на качелях, прогуляться или заглянуть в «Дейри куин» за мороженым.

– Мы с тобой хотим одного и того же, Тесси, – говорит врач. – Чтобы ты излечилась. А поимка преступника – это просто приятный бонус.

Я не сказала ни слова с тех пор, как вошла в кабинет. А ведь хотела сказать так много. В глазах стоят слезы. Почему – не знаю. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не разрыдаться.

– Тесси.

Последний удар. Мое имя превращается в инструмент управления, в приказ. Он словно бы говорит: «Мне лучше знать».

– К тебе может вернуться зрение.

Ой.

Хочется захохотать.

Он ведь еще не знает – и никто пока не знает. Оно уже ко мне вернулось.

Тесса сегодня

Вообще-то я давно свыклась и неплохо жила с этой мыслью: «Больше никогда». Больше никогда не сяду на кушетку в кабинете психоаналитика. Больше никогда не буду вспоминать свои липовые рисунки с изображением девушки без рта, бегущей сквозь песчаную бурю. Больше никогда не позволю чужому человеку вооружиться ножом и медленно вырезать из меня все сокровенное.

Доктор Нэнси Джайлс немедленно выдворила Билла из кабинета – чтобы не мешался. Прозвучало это не слишком вежливо, но ее неземная красота смягчила удар. Судя по детскому бурчанию Билла, они знакомы уже очень давно и близко (хотя по дороге сюда он почему-то об этом умолчал).

Дедушка как-то говорил, что Господь нарочно разбросал детали мозаики в самых неподходящих местах, чтобы мы не сидели без дела, и в самых подходящих – чтобы мы не забывали о его существовании. Помню, в тот день мы с дедом попали в отдаленный уголок Биг-Бенда, похожий на диковинную луну.

Лицо доктора Джайлс я бы сравнила с этим великолепным лунным пейзажем. Бархатная коричневая кожа с огромными мерцающими озерами глаз. Нос, губы, скулы – словно выточены талантливейшим ангелом. Она знает, что красива, и не увлекается украшениями. Стрижка боб, простой синий костюм с юбкой до колена, в ушах – золотые цепочки с жемчужинами на концах. Жемчужины пускаются в веселый танец всякий раз, когда она поворачивает голову. Думаю, ей под семьдесят.

Ее кабинет, однако, напоминает добродушного дядюшку, который носит гавайские рубашки и в любой момент может выудить из кармана помятый «твинки». Стены цвета яичного желтка. Красный велюровый диван, в углу вместо подушки – плюшевый слоненок. Два удобных кресла в клеточку. Низкие книжные полки, на которых царит буйство красок («Гарри Поттер», «Лемони Сникет», куклы «Американ герл» всех национальностей, пластмассовые инструменты, грузовики, мистер и миссис Картофельная Голова). Поднос с фломастерами и восковыми мелками. На детском столе – «мак». Дверь холодильника испещрена неумелыми каракулями. Рядом стоит корзинка с запретными полиненасыщенными вкуснятинами – да, и ни одной строгой мамы в поле зрения.

Я невольно впиваюсь взглядом в репродукции на стенах. Это не бездушные абстракции, какими обычно украшают врачебные кабинеты, а волшебные музыкальные звери Шагала – и его невероятный синий цвет. Паровоз Магритта, выезжающий из камина, огромное зеленое яблоко и господа в котелках, парящие в небе, словно Мэри Поппинс.

В точку, думаю я. Что может быть сюрреалистичнее детства?

– Мой обычный клиент – несколько моложе, – с улыбкой говорит доктор Джайлс. Она неправильно истолковала мой блуждающий взгляд – я ищу свои собственные мрачные работы. Нервная система бунтует. Ладошки у меня наверняка мокрее, чем у пятилетки, которая только что выскочила из кабинета с капающим зеленым мороженым на палочке.

– Вряд ли мы сможем оправдать ожидания Вильяма, как считаете?

Доктор Джайлс садится на другой конец дивана, и подол синей юбки слегка ползет вверх.

Она ведет себя непринужденно. Раскованно.

Или это такой ход? Отработанный прием?

– Вильям всегда ставил перед собой почти недостижимые цели, даже в детстве, – продолжает доктор Джайлс. – А мои цели, чем старше я становлюсь – и чем больше ужасов вижу, – становятся все менее четкими. Более гибкими. Я стала терпимее – надеюсь, это признак мудрости, а не усталости.

– Однако же он привел меня к вам, – говорю я. – И даже назначил крайний срок.

– Однако же он привел вас ко мне. – Доктор Джайлс вновь улыбается. Я представляю, как легко ее улыбка растапливает лед детских сердец. Но я уже давно не ребенок.

– То есть вы предлагаете не пересматривать рисунки?

– Вы мне сами скажите – они нам нужны? Вильям расстроится, но я уверена на сто процентов, что среди волн мы имя убийцы не увидим. Так ведь?

– Так. – Я откашливаюсь.

Тогда, в 95-м, я вовсе не была в этом уверена. Как только ко мне вернулось зрение, я внимательно изучила каждый мазок кисти, каждый завиток – просто на всякий случай. «Мало ли на что способно наше подсознание?» – не без пафоса спросила тогда Лидия.

– Я считаю, что рисунки людей, перенесших подобную травму, часто истолковываются неправильно. – Доктор Джайлс убирает из-за спины плюшевого слона, который мешает ей откинуться на спинку дивана. – Много значения придают выбору цвета, движениям руки. Но ребенок может нарисовать кроваво-красную картину просто потому, что это его любимый цвет! И потом, на рисунок выплескиваются только сиюминутные чувства и переживания. Порой мы все ненавидим своих родителей, правда? Страшное изображение отца вовсе не означает, что он мучитель и насильник. Я бы никогда не сделала такого вывода. Поэтому технику терапевтического рисунка я использую только для того, чтобы дети могли выплеснуть свои эмоции, не вариться в них. Выразить наболевшее словами гораздо, гораздо труднее. Впрочем, что я вам говорю, вы это знаете лучше меня.

– Доктор Джайлс…

– Пожалуйста – Нэнси.

– Хорошо, Нэнси. Не хочу показаться грубой… но почему вы решили помочь Биллу? Раз сами признаете, что говорить нам не о чем.

Знает ли она, что больше половины рисунков – подделка? Сказать ей – или не надо?

Леденящая душу, отстраненная лекция Джо о человеческих останках, это чертово сердце в стеклянном ящике, розовый слон, который слышал бог знает сколько страшных и правдивых историй о людских пороках – пожалуй, на сегодня мне хватит общения с реальным миром.

Через полтора часа я буду сидеть на трибунах и болеть за Чарли – в окружении таких же уставших и орущих во все горло мам. И главное, что меня будет волновать, – не надвигающийся Армагеддон на Ближнем Востоке, не судьба ста пятидесяти миллионов сирот, не таяние ледников и не отмена смертной казни в штате Техас.

Меня будет волновать лишь одно: коснется ли мяч земли.

Потом я вытащу из холодильника пакет морковных палочек, заброшу в микроволновку четыре готовых сэндвича с сыром и ветчиной (один для меня, три для Чарли), запущу стирку и подошью к лавандовой юбке белый фатин. Эти маленькие лучики света помогают мне не терять голову, оставаться более-менее нормальной и более-менее счастливой – изо дня в день.

– Поймите меня правильно, – отвечает Нэнси. – Я отнюдь не считаю, что ваши рисунки абсолютно лишены смысла. Ваш случай весьма… сложный. Я очень признательна, что вы позволили мне взглянуть на заметки врачей. Впрочем, ваш последний психотерапевт почти не оставил записей. Вы ведь рисовали вслепую, верно? Он был совершенно уверен, что большую часть рисунков вы подделали. Придумали. – Значит, она в курсе. Хорошо. – Он также считает, что вы с ним всесторонне обсудили рисунки с изображением занавески. Те, что были нарисованы спонтанно и от всего сердца.

На поясе Нэнси начинает пищать пейджер. Она проверяет номер звонившего и отключает звук.

– Словом, у нас есть все основания вообще не брать в расчет ваши рисунки. Так, по крайней мере, полагал ваш врач. Вы согласны?

– Да. – У меня пересыхает в горле. Куда она клонит? И случайная мысль: может, мне тоже стоило почитать заметки врача?

Тут же вмешивается одна из Сюзанн: Вот еще! Тебе совсем неинтересно, что он думал.

– Впрочем, рисунки – вещь тонкая. Никогда не знаешь, где выдумка, а где просочилась истина. Меня, безусловно, манит эта занавеска. Она напоминает об одном известном случае. Не знаю, ирония судьбы это или знак свыше (если вы вообще верите в знаки свыше), но главную героиню этой истории тоже зовут Тесса. Возможно, имя изменено, да и история у нее совсем другая. В детстве Тесса стала жертвой сексуального насилия в семье, однако психологическая травма оказалась настолько серьезной, что девочка не могла назвать имя преступника. Тесса нарисовала свой дом в разрезе, чтобы врач мог заглянуть внутрь. На верхнем этаже – несколько кроватей, по одной на каждого члена многочисленной семьи. Внизу располагалась гостиная и кухня с огромным чайником на плите. Вместо того чтобы спросить про кровати, психиатр спросил ее о чайнике – почему он настолько важен? Тесса ответила, что каждое утро все ее родственники, которые уходят в школу или на работу, наливают себе горячей воды и делают растворимый кофе. С помощью чайника врач сумел вывести девочку на рассказ о том страшном дне. Она стала перечислять, кто наливал себе воду. Единственный человек, который не воспользовался чайником, потому что остался с ней дома, и был насильник. После этого Тесса смогла рассказать историю целиком. – Доктор Джайлс меня словно загипнотизировала. – Ваша занавеска, – тихо произносит она, – такая простая и обыкновенная вещь, тоже может оказаться мощным инструментом психоанализа. Вы ведь не просто так ее нарисовали. Что находится вокруг нее? Если хотите, можем сделать несколько упражнений.

В голове свербит. Я хочу согласиться, но не уверена в своих силах. Все, абсолютно все в этом мире может обернуться для меня злом.

Она осторожно истолковывает мое молчание.

– Не сегодня… Но скоро?

– Да, да. Скоро.

– Можно дать вам домашнее задание? Нарисуйте, пожалуйста, эту занавеску еще раз – по памяти. Потом звоните, я выкрою для вас время. – Она гладит меня по колену. – Я сейчас вернусь.

Доктор Джайлс подходит к закрытой двери (подмечаю легкую хромоту артритика) и скрывается в своем убежище. Я успеваю заметить теплый свет и большой антикварный стол.

Она тут же возвращается и дает мне визитку. Больше у нее в руках ничего нет. Рисунки останутся у нее – подглядывать запрещается.

– Внизу я написала мобильный, – говорит она. – Напоследок хочу задать вам еще один вопрос, если можно.

– Конечно.

– Цветочное поле. Гигантские цветы злобно скалятся двум девочкам.

Девочкам? Их там две?!

– Да ерунда это. Рисунок не мой, а подруги. Мы всегда рисовали вместе. Она была в курсе моего… обмана. Сообщница, можно сказать. – Я неловко смеюсь.

Нэнси бросает на меня встревоженный взгляд.

– У вашей подруги все хорошо?

Странный вопрос. С тех пор прошла целая вечность. Какое это может иметь значение?

– Мы давно не виделись. Она уехала сразу после суда, незадолго до выпускного.

Просто исчезла. Испарилась.

– Наверное, вы очень переживали. Потерять близкую подругу сразу после такой травмы…

– Да. – И мне совсем не хочется вдаваться в подробности. Я начинаю пятиться к двери. Вот уж о ком я не настроена сегодня разговаривать, так это о Лидии.

Однако доктор Джайлс неумолима.

– Тесса, я совершенно уверена, что ваша подруга Лидия, автор этого рисунка, была до смерти напугана.

– Вы говорили, что на рисунке… две девочки. А я всегда думала, что одна. Истекающая кровью.

Крошечное красное торнадо.

– Мне сначала тоже так показалось. Силуэты не очень четкие. Но если приглядеться, можно рассмотреть четыре руки. Две головы. По-моему, одна из девочек как бы защищает вторую, закрывает ее своим телом. И красное пятно – не кровь. Просто у защитницы рыжие волосы.

Тесси, 1995

Притворяться слепой очень трудно. Прошло уже два дня. Я знаю, что не смогу долго выкручиваться, особенно с папой. Но мне нужно понаблюдать за окружающими, за языком их тела. Что они чувствуют, когда я не смотрю – не вижу?

Врач сидит за столом и что-то строчит. Царапанье ручки по бумаге сводит меня с ума, хочется закричать.

Он поднимает голову и окидывает меня беспокойным взглядом – не передумала ли? Может, все-таки заговорит? Или хотя бы позу поменяет? Я скрестила руки на груди и смотрю прямо перед собой. Сегодня я вошла в кабинет и сразу заявила, что с меня хватит. Хватит, хватит, хватит!

Мы же договорились, напомнила ему я.

Никакого гипноза! Я отказываюсь выдавать свои тайны чужому человеку. И ведь я на первой же встрече обозначила все правила, благо их немного. Если он так легко их забыл, на что еще он способен? Глядишь, предложит мне веселые таблеточки? Я читала «Нацию прозака». Но там у героини все совсем плохо. Сплошные тараканы в голове. Я не такая.

Не желаю уподобляться ей или Рэнди, парню из школы, который не вылезает из футболки с группой «Элис ин чейнс», глотает «ксанакс» на переменах и потом спит на уроках. Я слышала, что у его матери – рак груди, и всегда стараюсь ему улыбаться, когда мы встречаемся возле шкафчиков (его шкафчик – рядом с моим). Рэнди прислал мне очень милую открытку в больницу. Кот с градусником во рту и подпись: «Иногда судьба так жестока». Интересно, долго он искал эту цитату? На дверце моего шкафчика висит фото Аланис, так что он, конечно, знал… Наверное, «Элис ин чейнс» поют только о том, чтобы пойти застрелиться или вроде того.

Лидия сразу догадалась. По всяким крошечным приметам. Библия на комоде была раскрыта на Исайе, а не на Матвее. Телик чуть развернут к кровати. Розово-зеленая футболка и легинсы в тон, коричнево-розовые тени «Мэйбеллин», которыми я уже год не пользовалась… Все вместе, сказала Лидия, выдало тебя с головой.

Повсюду меня поджидают сюрпризы. Самый главный – мое лицо в зеркале. Я стала какая-то угловатая. Нос похож на стрелку дедушкиных солнечных часов. Шрам-полумесяц под глазом бледнеет, он уже скорее розовый, чем красный, и больше не бросается в глаза. Папа осторожно предложил мне сходить к пластическому хирургу, но одна мысль о том, что я буду лежать на кушетке без сознания, а во мне будет ковыряться человек с ножом… Ну уж нет. Ни за что. Пусть лучше все смотрят.

Оскар оказался даже белее, чем я представляла – хотя поначалу, конечно, все выглядело ослепительно-ярко. Он был первым, кого я увидела утром, открыв глаза: ворох голубиных перьев с ушами. Я тихонько позвала его, и он тут же принялся лизать мой нос. Так я поняла, что это не сон.

Прозрела я совершенно обычно. Легла спать, утром проснулась – и все увидела. Мир вновь оказался в мучительном фокусе.

Врач продолжает что-то царапать у себя в блокноте. Я едва заметно кошусь на часы. Осталось девять минут. Оскар спит у моих ног, слегка подергивая ушами. Может, ему снится злая белка. Я скидываю один кед и босой ногой глажу его по теплой спинке.

Врач замечает мое движение, теряется, откладывает ручку. Медленно подходит к стулу напротив. Я снова дивлюсь тому, как точно Лидия описала его внешность.

– Тесси, я хочу извиниться. Мне очень стыдно, я нарушил наш уговор. Пытался склонить тебя к гипнозу. Я делал все, что врачу делать нельзя – ни при каких обстоятельствах.

Я молчу, не сводя взгляда с его плеча. Еще чуть-чуть – и зареву.

Потому что вокруг полно такого, чего мне лучше не видеть. Лицо моего брата после разговора с отцом – о плохих оценках (раньше он учился на одни пятерки). Разбросанные по столу бланки медицинской страховки – словно кто-то проиграл в покер и раскидал карты. Пустой, печальный холодильник, заросшая сорняками лужайка, глубокие морщины вокруг папиного рта.

Все это – по моей вине.

Я не должна сдаваться. Я хочу стать прежней. Я уже вижу, разве это не прогресс?

И разве я не должна сказать «спасибо» человеку, который сейчас просит у меня прощения? Пусть уж порадуется своей победе. В конце концов, мы все иногда совершаем ошибки.

– Что я могу сказать или сделать, Тесси, чтобы вернуть твое доверие?

По-моему, он уже догадался, что я прозрела.

– Расскажите про вашу дочь. Которую вы потеряли.

Тесса сегодня

Юбка-пачка готова.

Я аккуратно ее отпариваю, хотя необходимости в этом нет. Чарли вечно хихикает надо мной и моим отпаривателем для одежды «Ровента IS6300». Но «Ровента», пожалуй, была и остается моим самым лучшим и самым верным психоаналитиком. Она вылезает из шкафа примерно раз в месяц и не задает ни единого вопроса. У нее нет разума. Прямо волшебство какое-то. Я беру в руки паровую головку – и все складки исчезают. Результат мгновенен и всегда предсказуем.

Только не сегодня.

Сегодня у меня в голове кто-то включил детский мобиль. Движущиеся картинки завораживают: на одной лицо Лидии, на другой – Террела. Они танцуют среди желтых цветов, черных глаз, ржавых лопат и пластиковых сердец. Все это нанизано на хрупкие кости.

Прошло два дня с тех пор, как доктор Нэнси Джайлс из Оксфорда/Гарварда/Вандербильта истолковала для меня рисунок Лидии – сразу после признания в том, что не особо верит во всякую фрейдистскую чепуху.

Доктор Джайлс считает, что проблемы были у Лидии. Лидия видела защитника во мне. Но этого просто не может быть. Я никому не рассказывала про стихотворение, которое нашла под дубом во дворе. К тому же Лидия нарисовала поле рудбекий до того, как убийца подбросил мне записку. Если бы не Лидия, я бы умерла. Не наоборот.

Черт, надо еще раз взглянуть на этот рисунок. Почему доктор Джайлс не дала мне посмотреть? Думает, я вру? Умалчиваю что-то? Ну все как обычно: стоит мне выйти из кабинета психотерапевта, как в голову забираются черви сомнений.

«Скучаю», – написала Лидия на открытке, вложенной в букет цветов. Или цветы послала вовсе не она? А мой монстр, например? Вдруг мое молчание погубило Лидию? Я не предупредила ее – и он исполнил поэтичную угрозу, спрятанную под домиком на дереве? «Коль тайна станет явной, быть Лидии Сюзанной». Неужели жертвой моих страхов и глупости стали двое – Лидия и Террел?

Террел. Теперь он не идет у меня из головы. Я гадаю, ненавидит ли он меня, есть ли у него мозоли на руках от отжиманий, придумал ли он, что закажет на последнюю трапезу. Ах да, последние трапезы отменили. За это надо сказать «спасибо» одному из негодяев, что приковали к машине Джеймса Берда-младшего и возили его за собой, пока он не умер. Убийца запросил два куска курицы, фунт жаренного на гриле мяса, тройной чизбургер с беконом, пиццу с мясом, омлет, порцию окры, пинту мороженого «Блу белл», арахисовый фадж с кусочками арахиса и три бутылки корневого пива. Все это ему привезли. Но есть он отказался. После этого власти Техаса решили: хватит.

Понимаете, да? Я помню наизусть последний обед этой расистской сволочи, но начисто забыла день, когда моя нормальная жизнь закончилась. И я ничем не могу помочь Террелу.

Смотрю на окно своей мастерской, разместившейся над гаражом в дальнем углу двора. Пора мне пойти туда, задернуть шторы, достать карандаши – и нарисовать чертову занавеску. Приступить, наконец, к домашнему заданию.

Мы отремонтировали гараж два года назад. Он так обветшал, что буквально разваливался на части. Эффи одобрила наш проект с архитектурно-исторической точки зрения; голубые оконные рамы и чахлая герань – для нее, Интернет и сигнализация – для меня.

Жизнерадостно. Безопасно.

Внизу, где когда-то стоял синий «Додж» прежнего владельца дома, теперь живут циркулярка и ламельный фрезер, сверлильно-пазовальный станок, пневматический молоток, шлифовальная машина, вакуум-пресс и сварочный аппарат. Инструменты для того, чтобы гнуть дерево и превращать лестницы в головокружительные спирали. Машины, от которых у меня ноют мышцы – и которые помогают мне верить, что при желании я одолею любого маньяка.

Второй этаж гаража я полностью переделала под себя. Мое личное пространство. Для тихого творчества. Мне казалось, это важно: настоящий дом для стола, мольбертов, красок, кисточек и швейных машин. Я раскошелилась на диван из «Поттери барн», чаеварку «Бревилль» и деревянное панорамное окно, чтобы подглядывать за жизнью на верхних этажах нашего дуба.

Через неделю после того как закончились работы и я сидела в новенькой мастерской, потягивала чай и наслаждалась великолепной белизной свежеотремонтированной комнаты, до меня внезапно дошло: мне не нужно личное пространство. Я не хочу отгораживаться от Чарли и не видеть, как она распахивает дверь, возвращаясь из школы. Поэтому тихим творчеством я занимаюсь в гостиной, а в мастерской работает мой младший брат (писатель), когда приезжает в гости из Лос-Анджелеса. Еще там прячется Чарли, когда каждое мое слово действует ей на нервы. «Не знаю почему, мам. Меня злит не то, что ты говоришь, а что ты вообще разговариваешь».

И именно поэтому наша гостиная завалена парчой, бисером, выкройками – и шлепками Чарли, учебниками, одинокими серьгами и крошечными резинками для брекетов. Мы с ней договорились не обращать внимания на бардак в нашей общей комнате (хлебные крошки и муравьи – исключение). Дважды в месяц мы вместе наводим здесь порядок и чистоту. Это место счастья, место, где мы творим, спорим и оттачиваем свою любовь.

В мастерской полно народу. Сюзанны въехали сразу же – стоило последнему слою краски «белый лен» лечь на стены. Здесь им комфортно, и они могут болтать без умолку – порой совсем как глупые школьницы на девичнике.

Пора уже подняться к ним. Поздороваться.

Нарисовать занавеску. Узнать, не висит ли она на окне их спальни. Пусть уже помогут.

Но нет, пока нет. Надо копать.

Я вновь смотрю в зияющую дыру. На сей раз это бассейн с шоколадным месивом прелой листвы и дождевой воды на дне.

Какая глупость. Какое разочарование. Я натягиваю капюшон армейской толстовки дочки. На часах 17.27. Холод ужасный. Я не была здесь с тех пор, как мы с Чарли переехали (ей было два годика). По дороге сюда – один раз я свернула не туда, куда нужно, – мне пришло эсэмэс от дочери: «Есть хочется». А через двадцать минут: «Крутая пачка!», и еще минуту спустя: «?????»

Я пыталась перезвонить, но она не сняла трубку. Телефон у меня в кармане снова жужжит. Солнце опускается все ниже: большой оранжевый мяч решил поиграть в другом месте. Окна квартиры пылают закатным огнем, поэтому я не вижу, что внутри. Надеюсь, никто не смотрит на женщину в капюшоне и с ржавой лопатой в руках.

– Почему ты не у Анны? – выпаливаю я в трубку вместо приветствия. – Ты же собиралась к ней в гости! – Как будто мои слова все исправят.

– У нее мама заболела. Нас забрал из школы ее отец, и я сказала, что меня можно отвезти домой. Где ты? Почему не отвечала на сообщения?

– Я пыталась позвонить. Я была за рулем и немного заблудилась. А сейчас я уже в Далласе… по работе. Дверь заперла?

– Мам. Мне бы поесть.

– Закажи пиццу в «Сладкой маме». Деньги в конверте под телефоном. Попроси, чтобы доставил Пол. И не забудь посмотреть в глазок! Когда он уйдет, сразу же запри дверь и включи сигнализацию, вбей пароль.

– Номер подскажешь?

– Чарли. Ты же его знаешь.

– Да не пароль, а телефон «Сладкой мамы»!

Странный вопрос от девушки, которая только вчера нашла в «Гугле», кто такой Саймон Коуэлл – молодой помощник режиссера, полировавший топор Джека Николсона в «Сиянии».

– Чарли, ты чего? Я скоро вернусь. Задержалась, потому что… забыла дорогу.

– А почему говоришь шепотом?

– Пицца, Чарли. Глазок. Пароль. Не забудь. – Но она уже повесила трубку.

Все с ней будет хорошо. Это я сказала – или Сюзанна? Кому из нас лучше знать?

– Эй!

Ко мне быстро приближается человек с триммером в руках. Черт, засекли! Я прислоняю лопату к дереву. Поздно. Даже издалека человек кажется мне смутно знакомым.

– Это частная территория! Что вы тут делаете во время ужина – да еще с лопатой?!

Характерная гнусавость мешается с угрозой и недовольством: я нарушила этикет – осмелилась потревожить кого-то во время ужина. Фирменный техасский коктейль.

Просто я боюсь темноты. И еще я точно знаю, что в округе найдется немало людей, у которых руки чешутся пострелять – и в кладовке у них непременно припрятано ружье или пистолет. Такие уж тут места. У меня пистолет тоже был.

– Я здесь раньше жила.

– А лопата зачем?

Я вдруг поняла, кто это, – и, признаться, очень удивлена. Местный рабочий, мастер на все руки. Он здесь работал больше десяти лет назад – и каждый день грозился уволиться. Насколько я помню, он был дальним родственником брюзгливой хозяйки дома, обновленного викторианского «четырехквартирного особняка с характером». Читай: с резного конька прямо тебе на голову сыпется белая краска (похоже на перхоть), окна может открыть только Геркулес, а горячий душ длится ровно две с половиной минуты – и то если повезет опередить раннюю пташку с первого этажа, повернутую на спорте и утренних пробежках.

Именно из-за окон я и снимала здесь квартиру. Никто просто так не проберется. Да, и еще в объявлении было написано «Только для дам».

– Когда это хозяйка убрала отсюда парковочные места и выкопала бассейн… Марвин? Вас ведь Марвин зовут?

– А-а, помните старика Марвина, стало быть… Оно и понятно: девчонки меня не забывают. Бассейн появился года три назад. Раньше тут была парковка – да вы это и сами знаете. А теперь все жалуются, мол, машину некуда приткнуть. Воду в бассейн Герти наливать перестала. Говорит, только зря потратила на него деньги: старик Марвин все равно не выгребает листья. Старик Марвин, между прочим, работает как лошадь! Когда, говорите, вы тут жили?

– Десять лет назад. Примерно.

Я и забыла про эту привычку Марвина – говорить о себе в третьем лице. Отчасти это объясняет, почему он так и не нашел другую работу.

– Эх, славное было времечко! Никаких тебе студентов-нытиков, что звонят в два часа ночи и спрашивают, почему их «эпплы» не подсоединяются к Вселенной.

Я с трудом сдерживаю смех и немного стаскиваю капюшон, чтобы получше рассмотреть Марвина. Зачем?! Пытаюсь прикрыть волосами шрам под глазом, но это только пробуждает новый интерес в старикане, хоть я и одета в мешковатые черные штаны и кроссовки, а на лице – ни грамма косметики. Должно быть, сегодня был тихий день в доме «для дам» – а именно дамы не дают ему уволиться.

– Вот интересно… Когда рыли бассейн, ничего примечательного не нашли?

– Вроде трупа?.. Ого, вы бы видели свое лицо! Никаких трупов, милая. А вам что, нужен труп?

– Нет, нет, конечно, нет.

Марвин трясет головой.

– Стало быть, вы из этих проклятых сопляков… Или, может, задумали устроить тут очередной аттракцион с привидениями?

– Из каких сопляков?

– Да приезжают сюда всякие студенты… Каждую осень снимают крайнюю левую квартиру – думают, там привидения живут. Пугают новеньких до потери пульса: напялят на скелет прозрачную сорочку и давай его в окно пихать. Или созовут богатеньких дружков, жрут фасоль «черный глаз» и ведрами пьют пунш, блюют на крыльце – а Марвину потом отмывать. Герти с них вдвое больше дерет за эту квартиру – а Марвину, думаете, платят больше? Нет. Марвин все стерпит и все говно уберет.

– А почему… почему они думают, что здесь водятся привидения? – Зачем спросила? Сама ведь знаю ответ.

– Да из-за девицы, что жила здесь давным-давно. Та, что чудом сбежала от убийцы Чернооких Сюзанн. Мы поначалу и ведать не ведали, что это она, – только через полтора года узнали. Хорошая была девчушка, кстати. Работала дизайнером. Жаловалась, что мы ей не разрешаем поставить воротца на лестнице – чтобы дочка ее не расшиблась. Но Герти считала, что это уничтожит обаяние до… – Внезапно он замирает на полуслове. – Ох ты ж… Вы и есть та девица, верно? Сюзанна, что тут жила!

– Меня зовут не Сюзанна.

– Как же это я по рыжим волосам вас не признал? Черт, да мне никто и не поверит! Можно с вами сфотографироваться? Вы ж настоящая, да? Не призрак? – Он как будто всерьез в этом сомневается.

Не успеваю я опомниться, как он уже выхватывает из кармана телефон и щелкает меня на камеру. Я запечатлена в вечности, со вспышкой, чтобы отныне и во веки веков гулять по «Фейсбуку», «Твиттеру» и «Инстаграму».

– Отлично, – говорит Марвин, глядя на экран. – Даже лопата попала в кадр.

Если мой убийца еще не знал, то теперь точно узнает.

Я вышла на охоту.

Около семи вечера я подъезжаю к дому. Свет горит во всех окнах. Напоминаю себе: Чарли не страшно, просто она вечно забывает гасить за собой свет.

Мы говорили с ней по телефону около получаса назад. Пицца с канадским беконом и оливками была съедена и признана «зачетной». На другом конце провода все казалось совершенно нормальным. Не то что у меня. Я так перенервничала, что решила сначала заехать в супермаркет и закупить все, что Чарли просила при случае захватить к ужину: «сыр, шварцвальдская ветчина, белый хлеб мистера Би, виноград, хумус, претцели, пончеги».

– Я дома! – кричу я, пинком закрывая за собой дверь. Сигнализация включена – ставлю «галочку». Чарли даже убрала коробку из-под пиццы с журнального столика перед телевизором, по которому наверняка тайком смотрела сериалы из маминого списка «не одобряю просмотр этой гадости».

Вот только самой Чарли нигде нет. И рюкзака нет. Телевизор еще теплый. Я прохожу сквозь гостиную и ставлю на барную стойку пакет с продуктами, туда же бросаю ключи.

– Чарли!

Наверное, сидит у себя в комнате, напялив наушники «Bose», и без особого энтузиазма топчется по Англии девятнадцатого века в компании Джейн Остен.

Я стучу – потому что тетя Хильда никогда не стучала. Нет ответа. Приоткрываю, затем распахиваю настежь дверь. Кровать расправлена. На закрытом томике «Гордости и предубеждения» – бутылка с водой. Всюду валяется одежда. Ящик с бельем вытряхнут на кровать. На полу – полоска грязи.

Утром комната была примерно в таком же состоянии. Но самой Чарли нет.

Весь дом я оббегаю примерно за минуту – времени предостаточно, чтобы искупаться в тошнотворных волнах паники. Распахиваю дверь на задний двор и во все горло ору ее имя. Чарли нет и в гамаке, который мы повесили между нашим виргинским дубом и старинным столбиком для привязывания лошадей (Эффи чудом спасла его от топора местного плотника). Окна мастерской сверкают черным; двери гаража наглухо закрыты.

Телефон. Мне нужен телефон.

Я бросаюсь обратно в дом и судорожно ищу в сумочке мобильник. Неуклюже вбиваю новый пароль (пришлось поменять после вчерашнего обновления софта). Неверный код. Черт, черт, черт. Снова набираю четыре цифры – на сей раз медленно и вдумчиво. Обещаю себе больше никогда, никогда не обновлять программное обеспечение на телефоне. Жму нужную иконку.

И вот они, два коротких слова, божья милость:

У Эффи.

Через несколько секунд я уже барабаню в дверь Эффи. Та плетется целую вечность. На ней длинная белая сорочка с высоким горлом; седые волосы, обычно заплетенные в косу и убранные в пучок, свободно спадают с плеч до самой талии. Ну прямобеглянка из Пемберли – особенно если бы у нее в руках была свеча, а не гигантская ламинированная таблица Менделеева.

– Что стряслось, силы небесные? – вопрошает Эффи.

Спокойно, спокойно, спокойно.

– Чарли здесь?

– Конечно!

Эффи делает шаг в сторону, и вот она, моя девочка, самое прекрасное создание в мире, сидит по-турецки на полу и что-то строчит в блокноте. Я отмечаю каждую крохотную подробность: волосы перехвачены дешевым «крабом», а кончики торчат веером во все стороны, словно хвост у индюшки; на ногах только волейбольные шорты, хотя на улице всего десять градусов; пушистые тапочки-свинки; обкусанный лак с золотистыми блестками на ногтях. Чарли молча двигает губами, не произнося ни звука, как актриса немого кино: «Спаси меня».

– Я хотела немножко посидеть на крыльце перед сном и увидела, что по нашим дворам бродит какой-то незнакомый тип, – начала Эффи.

«Доставщик пиццы», – одними губами говорит Чарли. При этом она закатывает глаза, а Эффи все что-то лепечет, но у меня в голове оглушительно стучит одна мысль: «Жива! Жива и здорова!»

– Я заметила, что твоей машины нет, а свет в доме горит… Заволновалась. Позвонила – Чарли взяла трубку. Я тут же пошла и забрала ее к себе. Вот, помогаю теперь подготовиться к химии.

Чарли показывает пальцем на блюдо, где то ли шоколадными, то ли сгоревшими печеньями выложен смайлик – явно работа дочки. Чарли прикладывает к глазам два черных кругляша. Ну да, точно подгорели.

Выходки Чарли, искренность Эффи, несъедобное печенье. Скоро нам с дочерью придется еще раз обсудить одно из моих железных правил: два цифровых слова не отменяют необходимости оставить старую добрую записку от руки. Да, пожалуй, я и сама недавно сбежала из Пемберли.

– Спасибо вам за заботу, Эффи! – говорю я от всего сердца.

– Чарли думает, что это был доставщик пиццы, однако тип какой-то подозрительный. Лучше перестраховаться, верно?

Мой разум нежится в теплом коконе облегчения. Не намекает ли Эффи на то, о чем мы с ней никогда не говорили? Неужели и она поджидает моего монстра?

– Знаешь, кто это мог быть? – спрашивает Эффи. Я трясу головой, заранее сокрушаясь, что Чарли приходится это слушать. – По-моему, – шепчет Эффи, – это был похититель совков!

Тесси, 1995

Теперь я кое-что знаю о дочери психотерапевта. Ее звали Ребекка. Ей было шестнадцать лет. Нет, он мне не рассказал. Просто Лидия умеет копать.

Ребекка исчезла в том же году, когда безумец лишил мира Джона Леннона, а Альфред Хичкок умер куда более спокойной смертью, чем заслуживал. Мы с Лидией узнали это в библиотеке, куда приехали за подшивкой местной газеты на микрофишах. Там мы и наткнулись на статью двухлетней давности о моем враче. Он тогда как раз получил престижную международную премию за исследование нормальности и паранойи.

«Да кто вообще нормальный-то?» – пробормотала Лидия. А потом прокрутила несколько страниц вперед и зачитала некролог Хичкока. Лидию необычайно восхищал тот факт, что во время съемок одного из ее любимых фильмов («Незнакомцы в поезде») Хичкок пытал свою дочь: застопорил колесо обозрения, когда она была на вершине, затем вырубил свет на съемочной площадке и бросил ее одну в темноте. Через некоторое время бьющуюся в истерике Патрицию спустил один из работников. Лидия нажала кнопку на аппарате и скопировала себе интервью моего врача и некролог Хичкока (и то и другое заслуживало помещения в ее коробку странностей, которую она хранила под кроватью).

Как ни странно, по дороге домой Лидия больше сетовала на судьбу дочери известного кинорежиссера, нежели на то, как мало нам удалось узнать о Ребекке. «Вот садист!» – громко заявила она, пока другие пассажиры автобуса пялились на мой шрам в форме полумесяца.

История Ребекки заняла одно-единственное предложение в статье о моем докторе, и почему-то мне от этого невероятно грустно. Дайте угадаю: он сразу сказал репортеру, что обсуждать исчезновение дочери не намерен.

По крайней мере, на нашей последней встрече он ясно дал мне это понять. Когда я задала вопрос о Ребекке, он долго молчал. Тогда я заявила, что мне нравится репродукция «Жнеца» у него над столом.

– Дедушка одно время увлекался пшеничными пейзажами Уинслоу Хомера. – Ах да, и я больше не слепая.

Не знаю, искренним ли было его удивление. Доктор засмеялся и сказал, что это «огромный, огромный прорыв». Провел дурацкий старинный тест с карандашом и моим собственным носом. Попросил закрыть глаза и как можно подробней описать его лицо.

Затем добавил, что обсуждать это не намерен, однако его дочь не имеет никакого отношения к делу Чернооких Сюзанн. Вообще я про это не спрашивала. Даже если она имеет отношение ко мне, я не очень-то хочу знать.

Сложно совсем уж не радоваться происходящему. За пять дней я поправилась на три фунта. Папа и брат, узнав, что я прозрела, набросились на меня с такими крепкими объятьями, что сердце едва не выскочило у меня из груди. Тетя Хильда испекла трехслойный шоколадный торт, покрытый ее знаменитой липкой кокосово-пекановой глазурью. По-моему, ничего вкуснее я в жизни не ела.

Прошлой ночью на моей тумбочке появился новенький «Заклинатель лошадей» в переплете (у нас принято дожидаться, пока книга выйдет в бумажной обложке).

До суда осталось пятьдесят два дня. Значит – около двенадцати приемов у психотерапевта, включая пару после. Конец близок. Я больше не хочу отвлекаться на что бы то ни было, даже на Ребекку, – подло было с моей стороны ее вспоминать.

Увы, Ребекка стала для Лидии очередной идеей фикс. Она твердо вознамерилась нарыть как можно больше информации о пропавшей девушке – в других газетах. Даже если ты что-то найдешь, говорю я, это не будет иметь никакого смысла. «Ребекка была очень привлекательной и имела много друзей», «Родом из хорошей семьи», «Милая добрая девушка» и т. д., и т. п. Самим можно догадаться. Не хочу показаться бесчувственной, но ведь так и есть.

Я это знаю, потому что прочла вагон и маленькую тележку статей о своей жизни. Я ведь теперь – Черноокая Сюзанна. Моя мать умерла «при подозрительных обстоятельствах», дедушка построил нам с братом пряничный домик, а сама я – практически совершенство. Хотите правду? С мамой случился какой-то редкий удар, бабушка у меня была сумасшедшая, а я никогда не была и не стану героиней сказки. Хотя они все тоже поначалу были жертвами: Белоснежку отравили, Золушку держали в рабстве, Рапунцель – взаперти. Тесси закопали живьем вместе с трупами других девушек.

Чья-то безумная фантазия.

Ручаюсь, доктор был бы рад это обсудить.

Он садится на стул.

– Ну, вперед, Тесси.

На прошлой неделе он разрешил мне провести следующую встречу так, как я сама захочу. Еще он пообещал не рассказывать папе про мое чудесное прозрение – и пока не нарушил обещания. Интересно, он со всеми своими пациентами заключает такие сделки? Это вообще профессионально?

Неважно. Сегодня я готова на откровенный разговор.

– Каждый раз, когда гаснет свет, мне становится страшно: слепота возвращается. Например, недавно мы с семьей ходили в ресторан «Олив гарден», и официантка решила для создания атмосферы приглушить свет. Или вот на днях брат задернул шторы, чтобы лучше видеть телевизор.

– Когда это происходит, попробуй громко говорить про себя, что не слепнешь, просто вокруг стало темно.

– Вы серьезно? И папа вам за это платит? Ай-яй-яй.

– Ты ведь хочешь видеть, Тесси. У тебя внутри нет злобного гоблина, который держит палец на выключателе. Все в твоей власти. Между прочим, по статистике, такое происходит крайне редко. Шансы прозреть в подобных случаях равны практически нулю.

А вот это уже полезно знать. И приятно. Правда, тогда получается, что у меня с самого начала были нулевые шансы.

– Хорошо, что еще тут творится? – Он постукивает себя пальцем по голове.

– Я переживаю… из-за Оу Джея Симпсона.

– Что именно тебя волнует?

– Что ему удастся запудрить присяжным мозги и выйти на свободу.

Я умалчиваю о последнем эксперименте Лидии: она замочила свою красную кожаную перчатку в апельсиновом соке, высушила ее на солнце и попыталась натянуть. Вышло то же самое, что у Оу Джея.

Доктор кладет одну ногу на другую. Одевается он куда консервативнее, чем я себе представляла. Накрахмаленная белая рубашка, черные брюки со стрелкой, синий галстук (узел чуть расслаблен) с вышитыми красными бриллиантами, натертые до блеска черные туфли. Обручального кольца нет.

– Полагаю, вероятность такого исхода стремится к нулю. А ты на самом деле волнуешься, как бы не оправдали напавшего на тебя человека. Кстати, прямо перед твоим приходом звонил прокурор. Хочет поговорить с тобой наедине. Если тебе так будет спокойней, я попрошу присутствовать при ваших разговорах. Первую встречу он назначил на следующий четверг. Можем даже провести ее прямо здесь, вместо нашего сеанса. – Он подается ближе. Нутро у меня невольно сворачивается в твердый шар, как напуганная мокрица. – Прозрение – огромный шаг вперед. Встреча с прокурором и преодоление страха перед судом станет следующим таким шагом. Возможно, ты даже сможешь… что-то вспомнить. Представь, что твой разум – это сито или дуршлаг. Поначалу сквозь отверстия проходят только самые мелкие частицы.

Я почти не слушаю его психологическую белиберду о кухонной утвари.

Осталось семь дней.

– Надеюсь, ты не против, что я рассказал ему хорошие новости.

– Нет, конечно, – вру я.

А сама думаю о небольшой сумке с самым необходимым, которую собрала несколько месяцев назад и запихнула в дальний угол кладовки.

Бежать уже поздно – или еще нет?

Тесса сегодня

Мы с Чарли сидим на крыльце и играем в давнюю игру. Мягко покачиваются качели, по крыше монотонно барабанит дождь.

Мы представляем себя куколками в кукольном доме. Маленькая девочка, наша хозяйка, толкает качели пальцем. Своего рыжего кота она заперла в спальне, чтобы он до нас не добрался. В кукольной печке девочка испекла крошечный пластиковый торт, заправила все кроватки и красиво расставила в шкафу посудку. Зубной щеткой подмела коврик. Никаких монстров в кладовке – потому что в нашем домике нет кладовок.

В это мгновение – пусть оно одно-единственное – в мире все прекрасно. Идеально. Никто не может причинить нам боль. Мы в кукольном домике.

Голова дочери покоится на моих коленях. Она лежит на боку, подобрав ноги, потому что ей уже не три года, и места остается не так много. Я прикрыла ее голые ноги своей курткой: берегу от порывов ветра, который иногда влетает меж кирпичных колонн и осыпает нас брызгами дождя.

Чарли устраивается поудобнее и поднимает взгляд на меня. Ее фиолетовые глаза подведены черным карандашом, отчего стали еще больше и красивей – и намного, намного циничней. В каждом ухе по два серебряных гвоздика, один чуть поменьше другого.

Косметику можно смыть, лишние дырки в ушах зарастут. Я стараюсь не слишком переживать из-за такой ерунды. Начну пилить – она покажет мне мою собственную татуировку на правом бедре. Бабочку среди паутины шрамов.

Через три месяца ей снимать брекеты – вот когда можно начать волноваться.

– Мам, вчера вечером, у Эффи… На тебя прямо что-то нашло. Я понимаю, ты боишься, но все-таки. Никогда тебя такой не видела. Это из-за того, что ты не можешь повлиять на судьбу Террела?

– Отчасти. – Я тереблю прядку ее волос, и она не возражает. – Чарли, мы с тобой почти не говорили о том, что со мной произошло.

– Ты же сама не хочешь. – Не упрек, констатация факта.

– Я просто не хочу тебя тревожить. – Не хочу волновать ее невинную душу чем-либо, кроме простых фактов – да и то в урезанном виде.

– Ты все еще думаешь о тех… девочках? – осторожно спрашивает она. – Однажды мне приснилась одна из них. Мерри. Классное имя. На мой велик кто-то приклеил вырезку статьи из «Пипл», там рассказывалось про ее маму. Она говорит, что хочет сидеть в первом ряду, когда будут казнить Террела Гудвина. Ты точно знаешь, что он не виноват?

Усилием воли заставляю себя оставаться на месте. Не вскакивай, сиди спокойно! Какой-то урод оставил Чарли подарочек. Теперь одна из Сюзанн пробралась и в ее голову. А самое ужасное: она рассказывает мне об этом только сейчас. Мне не нравится думать, что Чарли носит эти тайны в себе только потому, что боится заговаривать о них со мной. Но это так.

– Да. Конечно, я все еще думаю о тех девочках. О том, как они умерли, и о тех, кто по ним скорбит. Особенно сейчас. Ученая-криминалист, о которой я тебе рассказывала, сумела извлечь ДНК из останков. Если нам очень повезет и если семьи пропавших девушек еще разыскивают их, мы сможем установить личности Сюзанн.

– Ты бы точно не бросила поиски. Искала бы меня.

Я смаргиваю слезы.

– Конечно. До последнего. Расскажешь свой сон? Про Сю… про Мерри?

– Мы гуляли по красивому острову. Она молчала. Было хорошо, ни капли не страшно.

Спасибо, Мерри.

– Так ты уверена, что Террел невиновен?

– Да. Полностью. Никаких прямых улик нет. – Я ничего не говорю про семнадцатилетний след из рудбекий. Про голоса у меня в голове, которые все множат и множат сомнения.

– Убийца не вернется, мам. Кем бы он ни был! – с жаром говорит Чарли. – Раз уж ему удалось скрыться от полиции, теперь он не станет рисковать. А может, он уже сидит в тюрьме за другие преступления. Я слышала, такое часто случается.

Моя дочь явно много об этом думает. Какая же я дура – конечно, ее юный мозг заточен точь-в-точь как наш с Лидией в ее возрасте. Лучше не буду говорить ей о шокирующих цифрах (любезно предоставленных Джо): из трехсот серийных убийц, разгуливающих по Америке, большинство останется на свободе.

– Послушай меня, Чарли. Больше всего на свете я хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Жить в страхе – это ужасно, но сейчас ты должна быть начеку. Из-за этой казни столько всего завертелось… а ведь моя главная задача – защищать тебя. Поэтому хотя бы на время позволь мне это делать.

Чарли приподнимается.

– Знаешь, у нас семья нормальнее, чем у половины моих знакомых. Правда! Однажды мама Мелиссы Чайлдерс посадила в машину свою дочку и других болельщиц, и они стали ездить по округе и запихивать куски сырой курицы в почтовые ящики девчонок, которые им не нравятся. А мама Анны тогда не заболела, она валялась пьяная дома. Анна говорит, она себе подливает водку в стакан колы, который держит в машине, и пьет прямо за рулем. Дети много чего знают, мам. От нас все не спрячешь.

Редкий, свободный, ничем не сдерживаемый поток информации.

– А с мамой Анны я больше никуда не поеду, – заявляет Чарли.

Качели действуют гипнотически. Говори, говори.

Вдруг начинает звонить ее телефон. Рингтон незнакомый. Чарли тянется за трубкой.

– Можно я переночую у Марли?

Она уже слезает с качелей. Уходит от меня.

– Нет ничего лучше, чем субботний вечер в «Летучей рыбе»!

Джо подносит к губам огромную запотевшую кружку пива. На ней старые «левайсы», красная футболка «Оклахома сунерс» и золотая цепочка со спиралью ДНК, которая хорошо смотрится с любым нарядом.

Билл только что вернулся от барной стойки с полной корзинкой жареных устриц и кукурузных крокетов – на всех. Он одет в потертые джинсы, футболка выправлена, волосы слегка растрепаны (надо бы ему постричься). Никогда не видела его таким расслабленным. Он протягивает мне кружку «Сент-Поли герл» – и удерживает мою руку чуть дольше необходимого. Я списываю это на пиво. Кружки тут просто гигантские. Потом непросто будет добраться до дома.

– Один размер на всех, – с ухмылкой произносит он и садится рядом с Джо, напротив меня, прямо под доску объявлений с фотографией рыбака, поймавшего рыбу на стероидах.

– Она настоящая? – Я показываю пальцем на морское чудище размером с Чарли.

– Это Стена Лжецов. – Билл, не глядя на снимок, закидывает в рот крокет. – Я уже несколько лет пашу на одного из них в прокуратуре.

– А вот это несправедливо, – хмурится Джо. – За последние десять лет Далласский округ превратился буквально в машину для освобождения заключенных по результатам ДНК-экспертиз. – Что-то подобное я уже слышала от Чарли.

– Эх, Джо, все-таки ты неисправимый оптимист. Вот добьюсь нового слушания по делу Террела – тогда поговорим.

В ресторане шумно и многолюдно. Мимо нас к барной стойке тянется длинная очередь – люди в ковбойских шляпах и бейсболках с техасской любовью ко всему жареному во фритюре. Коллективный оргазм случается с техасцами на ярмарках, где в жаровни с кипящим маслом кидают даже «Нутеллу», «Твинкис» и сливочное масло.

Как только Чарли убежала ночевать к подружке, мне пришло сообщение от Билла: не хочу ли я выпить пива с ним и Джо? По какому поводу – неясно.

Я немного помедлила (совсем немного) и согласилась. Лучше вечер в пабе, чем в компании Сюзанн и бутылочки мерло, когда за окном грохочет гром, а вспышки молний превращают любой куст в силуэт человека. Я быстро собрала в хвост распушенные от влажности волосы, накинула старую джинсовую куртку и примчалась сюда на своем «Джипе». Дворники на лобовом стекле всю дорогу работали не переставая.

Билл и Джо выпили уже минимум по одной кружке и пылко обсуждали нового квотербека «Сунерс», когда в бар вошла я – мокрая до нитки, словно только что целовалась с кем-то под водопадом. Джо кинула мне рулон бумажных полотенец со стола – высушить волосы и убрать следы от растекшейся туши под левым глазом. Мы заговорили не о Терреле, а о новом деле Джо – недавно в огайском поле были обнаружены останки трех– или четырехлетней девочки. Затем Билл переключился на меня.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил он.

– Даже не знаю, как это назвать… Мастер на все руки, наверное. Делаю все, что взбредет людям в голову. Заказы бывают совсем маленькие – например, свадебная диадема с бриллиантами из бабушкиного кольца, – а бывают большие. Я построила парящую лестницу для отеля в Санта-Фе, и про нее написали в «Сандей морнинг». У них была серия статей о женщинах-ремесленниках, и мне это здорово помогло. Спасибо, что они не упомянули историю с Черноокими Сюзаннами… Теперь у меня целая очередь из клиентов. Я могу выбирать. И заламывать цену.

– Лестница в Санта-Фе – ваш любимый проект?

– Нет. Если честно, моя любимая штука – катапульта для метания тыкв для прошлогоднего конкурса в дочкиной школе. Мы побили существующий рекорд на шесть футов! – Я отхлебываю пиво. – Мой отец по второй специальности физик, он и меня кое-чему научил.

Эх, надо было съесть на ужин что-то посущественней, чем два крекера с сыром пименто. Билл выглядит совсем молодо в мягкой серой футболке, льнущей к тугим мышцам. Интересно, он уже закрутил роман с той шведкой – или еще нет?

Я решаю сменить тему и отвести луч прожектора в сторону: мне под ним всегда слишком жарко и слишком светло. Может, прямо спросить их, зачем они меня спаивают? Хотят сообщить плохую весть? Я не свожу глаз с Джо. Сегодня она могла бы быть кем угодно: домохозяйкой, учительницей первых классов, банковским служащим. За футболкой «Сунерс» и ясными голубыми глазами (сразу видно, что человек высыпается) не разглядеть ежедневного общения с ужасным. Так сразу и не скажешь, что эта женщина стояла на дымящихся руинах башен-близнецов и решала в уме математические уравнения среди сущего ада.

– Джо, как вам удается изо дня в день заниматься своим делом? – спрашиваю я. – Не принимать страшное близко к сердцу…

Она ставит кружку на стол.

– Дар от Бога. Я умею смотреть на всякие ужасы и не испытывать отвращения. Отрезанный палец. Кишки. Но я не стану врать, что дома, перед сном, не думаю о пятнах спермы на платьице с русалочкой. Или о пуле в челюстной кости военнопленного, которая не убила беднягу – его потом еще долго пытали. Меня часто посещают мысли вроде: «Эта молодая мать умерла во время авиакатастрофы или сразу после?» Я думаю о том, кто эти люди и что с ними стало. Когда я перестану думать – пора увольняться.

Последние слова смахивают на пьяный треп, хотя ничего искреннее я еще не слышала.

– Да и потом, я больше ничего не умею. Я криминалист. Это моя работа.

– Ты такая славная, – заявляет Билл и чокается с ней. – Я вот большую часть дня хочу разукрасить кому-нибудь морду.

Она улыбается и поднимает кружку.

– Я же из Оклахомы! Мы – самые славные люди на свете. И, кстати, любим разукрашивать морды. Но иногда у меня бывают хорошие дни, как сегодня, например.

– Если вы еще не заметили, мы с Джо празднуем, – говорит мне Билл. – Просто хотели, чтобы вы сперва выпили «штрафную».

– И?..

Билл вопросительно смотрит на Джо, та кивает. Валяй.

– Поиск по базе ДНК-данных дал результат.

Я не сразу перевариваю его слова. Он ведь не Сюзанн имеет в виду? Так быстро?..

– Одна из Чернооких Сюзанн была объявлена в национальный розыск, – непринужденно подтверждает Джо. – Мы нашли ее в базе.

– Все нормально, Тесси? – На лице Билла – беспокойство. Он хоть сам понял, что натворил? Назвал меня Тесси. В этот раз он без малейшего стеснения накрывает мою руку ладонью. В груди сразу что-то екает – но сейчас я не готова к подобным чувствам. Отдергиваю руку и прячу за ухо мокрую прядь.

– Да… Все хорошо. Просто я потрясена. После стольких разговоров о мрачной статистике я никак не ожидала… Кто она?

Мне надо знать ее имя.

– Ханна, – отвечает Джо. – Ханна Штайн. Двадцать лет. Четверть века назад она работала официанткой в Джорджтауне. Ее брат сейчас – хьюстонский коп. Нам повезло. Совсем недавно он прошел курсы по поиску без вести пропавших и настоял, чтобы семья внесла ДНК в базу. Митохондриальная ДНК Ханны совпадает с ДНК ее матери и сестры.

– Если я смогу доказать, что Террела не было в окрестностях Джорджтауна в день ее исчезновения… скажем так: это очень поможет делу. – В голосе Билла слышится неприкрытое ликование.

– И еще кое-что… Мать Ханны хочет, чтобы вы присутствовали.

– Присутствовала где?

Эта Сюзанна – больше не безымянная груда костей и зубов с замогильным голосом. Ее зовут Ханна. Свет молнии озаряет ее силуэт, и я вот-вот увижу лицо.

– Мать и сын приедут сюда из Остина. Миссис Штайн настоятельно просила, чтобы на встречу с полицией позвали и вас. Она подозревает, что один из ее двоюродных братьев мог быть причастен к исчезновению Ханны. Она… мы… копы… В общем, вы можете его опознать – или не опознать.

– Штука в том, – добавляет Билл, – что он уже умер.

Тесси, 1995

Двое входят в кабинет врача. Мужчина и женщина.

Мужчина – прокурор. Мистер Вега. Невысокий, крепкий, лет сорока. Твердое рукопожатие, смотрит прямо в глаза. Эдакий итальянский мачо. Он напоминает мне тренера по футболу, который в прошлом году загнал полшколы в спортзал из-за угрозы торнадо. Когда он идет по коридору, его видно издалека.

Женщина – скорее, девушка – запросто сошла бы за старшеклассницу. Чопорный костюм «Энн Тейлор» ей не к лицу. Я сижу на диване, а она на месте врача. Тихонько притоптывает левой ногой, нервничает. Вероятно, я – ее первое большое дело. Бенита якобы защищает интересы детей, но я совершенно уверена, что она здесь просто в роли дуэньи. Будет смотреть в оба и следить, как бы я не обвинила дядю-прокурора в чем-нибудь нехорошем.

Если честно, мне на них плевать – что само по себе большая редкость, – ведь час назад я приняла две таблетки «бенадрила». Обычно я так не делаю, но Лидия, узнав про мою первую встречу с прокурором, предложила на всякий случай закинуться успокаивающими. Когда у ее родителей случается очередной трехдневный кризис (дома стоит жуткий ор), она таскает у них таблетки. И вновь Лидия оказалась права. Обстановка гнетущая и неприятная, а я знай себе нежусь в приятном мягком пузыре.

Мой врач недоволен. Я даже не стала умолять его остаться. Просто мне сейчас все по барабану, и любое усилие кажется ненужным. Мистер Вега так и норовит избавиться от доктора. Удивительно, как быстро тот оказался за дверью собственного кабинета – ведь он и сам не дурак по части манипулирования людьми.

Они напряженно переговариваются. Мне немного жаль Бениту, потому что я слышу каждое слово. Неловкая ситуация. Она не знает, как поступить, ведь сама же с порога объявила, что я ничего не обязана делать. Мне искренне ее жаль.

– Классная прическа, – говорю я ей. И не вру. В черных блестящих волосах проглядывают рыжие пряди. Интересно, она сама так красится?

– А у тебя классные сапоги.

Впрочем, этот короткий обмен любезностями не мешает нам слушать разговор врача и прокурора.

– Не задавайте ей вопросы, которые начинаются с «почему», – наставляет мой доктор.

– Сэр, да мы полчасика поболтаем – и все. Не волнуйтесь!

Ага, такое вот «сэр» прокурор обычно приберегает для судей и свидетелей со стороны обвиняемого. Я к этому времени уже насмотрелась на Кристофера Дардена и Джонни Кокрана.

Мне немного жаль врача – его вышвыривают из собственного кабинета.

От «бенадрила» я такая добренькая, аж страшно.

Пока у дверей кабинета идет потасовка, я решаю устроить Бените первое испытание. Она сама сказала, что приехала только ради меня и я могу задавать любые вопросы. Или не задавать. Как пожелаю. Конечно, меня уже тошнит от этих слов – столько раз я их слышала. Это, наверное, первый пункт во всех учебниках по общению с неадекватными свидетелями/жертвами.

– Почему мне нельзя задавать вопросы, начинающиеся с «почему»?

Бенита бросает взгляд на прокурора, который не обращает на нас никакого внимания. Наверняка она гадает, можно ли выдавать инсайдерскую информацию полубезумному подростку. В учебниках про такое вряд ли напишут.

– Потому что такие вопросы подразумевают, что ты в чем-то виновата. Ну, вроде «почему ты сделала то-то и то-то»? Или: «Как думаешь, почему это с тобой случилось»? Не бойся, мистер Вега не будет задавать тебе таких вопросов. Ты ни в чем не виновата.

Это интересно. Я пытаюсь вспомнить, задавал ли подобные вопросы мой врач. Кажется, не задавал.

Дверь закрывается с громким щелчком, и мой психотерапевт остается по другую сторону. Прокурор подкатывает стул поближе и внимательно смотрит на меня.

– Так, Тесси, прости за эти разговоры. Я вовсе не намерен обсуждать с тобой дело, не переживай. И в следующий раз можем не обсуждать. – Он кивает Бените. – Мы оба убеждены, что не имеем права задавать тебе вопросы о столь травмирующем и глубоко личном опыте, пока не познакомились с тобой поближе. Поэтому сначала нам бы хотелось познакомиться. И еще: даже если ты ничего не вспомнишь, это совсем не мешает тебе давать свидетельские показания.

Странно, доктор описывал мне этого человека совсем иначе. «Внешне мягкий, но своего добьется любой ценой». Такое впечатление, что порой доктор нарочно пытается сбить меня с толку.

Ну вот, теперь придется гадать, кто из них говорит правду. От этих загадок начинает болеть голова. Что ж, попробую сама задать мистеру Веге вопрос – ему это явно придется не по нутру.

Под «бенадрилом» я такая смелая. Плевать на все!

– Почему, – спрашиваю я, – вы так уверены, что этот человек – убийца?

Тесса сегодня

Я вновь не могу отвести взгляда от дурацкого пластмассового сердца – как будто оно вот-вот начнет биться.

В кабинете, кроме меня и Джо, никого нет. Я приехала первой, несмотря на двухчасовые метания по поводу своего внешнего вида: что надеть на встречу с безутешной матерью Ханны, которая наверняка думает, что душа ее дочери отчасти переселилась в меня? Оказывается, она действительно переселилась в меня, однако об этом никто не должен знать. А идеальный наряд для такого случая – вязаный свитер, коричневая кожаная юбка, сапоги и жемчужные бусы моей мамы, которые я надеваю впервые.

– Оно прохладное, потрогайте, – говорит Джо, тут же достает сердце из ящика и вручает мне, словно какую-нибудь собачью игрушку. На ощупь оно такое и есть. Я машинально беру сердце в руки, как будто мне бросили его с другого конца комнаты. Затем осторожно возвращаю.

– Оно настоящее?

– Да. Забальзамировано методом пластинации. Я сама бальзамировала.

Значит, тут моя догадка верна. Но почему же Джо, мой герой, мой рыцарь без страха и упрека, столь бесцеремонно обращается с человеческим сердцем?

– Хотите, расскажу про него?

Я мотаю головой, но она в это время как раз убирает сердце обратно в ящик, явно сделанный на заказ.

– Мы с бабушкой как-то ехали к тете в гости, праздновать День благодарения. Было очень темно, в Оклахоме не все дороги хорошо освещены. Нам под колеса бросился олень, и затормозить я не успела.

Олень, стало быть. Хорошо. Уже легче.

– Звук был ужасный, – продолжает Джо. – Мы с бабушкой остались целы и невредимы, но я не захотела просто уезжать – надо было добить беднягу. Не оставлять же его умирать на обочине. Когда я подошла, стало ясно, что дело уже сделано. Тут же возле нас остановились три грузовика – оклахомцы не дадут пропасть добру. Я заметила на поясе у одного из дальнобойщиков острый нож.

Какой неприятный поворот. Сердце снова под вопросом.

– Я сказала, что отдам ему тушу оленя, если он даст мне свой ножик. Он дал, а я взяла и вырезала сердце.

Сказка братьев Гримм в оклахомском стиле. Я чувствую тошноту и облегчение одновременно.

– А эти дальнобойщики… они знали, что вы криминалист? – вставляю я. – Знали, зачем вам нужно сердце?

А сами-то вы знали, зачем вам сердце?

– Не помню, если честно. Им очень хотелось свежей оленины.

– И вы… забрали сердце, отнесли в бабушкину машину и положили… куда?

– В автомобильный холодильник.

– А потом привезли его на праздник? – Я не стала спрашивать, пришлось ли тыквенному пирогу и взбитым сливкам потесниться.

– Тетя, конечно, очень испугалась, когда увидела помятый бампер и брызги крови на моей одежде. Мы потом так хохотали – есть что вспомнить.

Мне не дает покоя еще кое-что.

– Как вы собирались убить оленя?

– Понятия не имею. Да хоть шнурками задушить – лишь бы не мучился больше.

Вот эту Джо я знаю. А другую – нет.

Раздается стук в дверь, и в кабинет заглядывает студентка.

– Доктор Джо, полицейские приехали, я их отвела в конференц-зал. Семья тоже поднимается. Билл позвонил сказать, что семья Штайн официально отказала ему в присутствии, но они просили передать, что взяли с собой экстрасенса.

Услышанное как будто нимало не смущает Джо. В конце концов, встретив трех дальнобойщиков на глухой оклахомской дороге, один из которых был вооружен острым ножом, она первым делом подумала о том, как бы ей вырезать оленье сердце.

– Готовы? – спрашивает меня Джо.

Два следователя, брат-полицейский, мать и экстрасенс – все молча сидят вокруг конференц-стола в тесной комнатушке (кошмар клаустрофоба), которую украшают лишь кофеварка, упаковка одноразовых стаканчиков и пачка бумажных салфеток. Все это стоит, никем не тронутое, посреди стола. От запаха свежей краски сразу начинает щипать горло. Если не считать брата (трогательно юного, в полном полицейском обмундировании), я бы ни за что не разобралась, кто есть кто. Никаких заплаканных глаз, хрустальных шаров или просторных льняных рубах.

Мужчина в джинсах и галстуке мгновенно встает и пожимает руку Джо, то же самое делает пожилая женщина лет пятидесяти с добрым материнским лицом. Следователь № 1 и Следователь № 2.

Я переключаю внимание на даму, которая сидит напротив меня, и та сразу же накрывает ладонями мои руки. Ее волосы стоят колом от лака; вытравленные добела пряди ничуть ей не к лицу. Глаза – прозрачные, небесно-голубые. В жизни таких не видела. По нахмуренным бровям Следователя № 2 я понимаю, что это вовсе не Рейчел Штайн.

– Мэм, вас попросили не принимать участия в беседе, пока к вам не обратятся напрямую. Мы позволили вам присутствовать исключительно из уважения к семье.

Она неохотно отнимает руки и подмигивает мне – как будто мы в одной команде. Сразу становится противно. Я хочу забрать то, что она якобы взяла своими влажными ясновидящими лапами.

Следователь продолжает монотонно представлять собравшихся, а мой взгляд уже прикован к матери Ханны – бледной женщине с заостренными чертами лица, лет шестидесяти. Джо мне как-то говорила, что она работает учителем английского. Сразу видно: с ней шутки плохи. Вот только она зачем-то привела с собой экстрасенса.

На долю секунды наши взгляды пересекаются, и я замечаю в ее глазах безотчетный ужас; как будто я – потусторонняя тварь, только что выползшая из могилы ее дочери.

Штайны уже встретились сегодня с коронером и получили официальное уведомление об обнаружении останков. Задача Джо – убедить их, что ошибки быть не может. Она проводит короткий ликбез по митохондриальной ДНК и рассказывает о кропотливом труде лаборантов. На все про все уходит десять минут.

– Миссис Штайн, хочу вас заверить, что с останками вашей дочери обращались крайне бережно, – наконец заключает Джо. – Примите, пожалуйста, мои соболезнования.

– Спасибо. Мы очень благодарны вам за труд. Я не сомневаюсь, что это действительно Ханна. – Мать смотрит только на полицейских и Джо, старательно отводя взгляд от меня.

– Тесса, – заговаривает Следователь № 2 (я слышала ее имя, но не запомнила), – можно вас так называть?

– Конечно, – хрипло отвечаю я и откашливаюсь.

– Поскольку в прессе упоминаются некоторые… сомнения… по поводу справедливости приговора, Штайны хотели бы показать вам фотографию одного человека, который проявлял интерес к их дочери. В то время он был подозреваемым по делу, но его больше нет в живых, поэтому вам совершенно нечего бояться. Родственники просто надеются обрести покой. Никто не намерен отправлять на казнь невиновного.

Она говорит беззлобно, однако кто знает, что творится у нее в голове?

Мне вдруг нестерпимо хочется увидеть Билла. Пусть снова сожмет мою руку…

– Хорошо.

– Вы напоминаете мне дочь, – вдруг произносит миссис Штайн. – Не рыжими волосами, разумеется. В вас чувствуется такой же… свободный дух.

Следователь кладет передо мной две фотографии. К ним тут же наклоняется брат, до сих пор хранивший невозмутимое молчание. Меня осеняет: его даже не было на свете, когда исчезла Ханна. Его родили взамен.

– Он был ужасным человеком, – с надломом произносит миссис Штайн. На столе передо мной плывут двенадцать мужчин. Лысых, белокожих, среднего возраста.

– Это Господь послал ему под колеса оленя, не иначе, – вдруг вставляет брат. Его первые слова подобны ледяной пощечине. – После аварии он впал в кому, и врачи позволили нам отключить аппаратуру жизнеобеспечения. А то бы я сам пустил ему пулю в лоб.

Я потрясена. Серьезно? Опять олень? Меня тянет взглянуть на Джо, но я этого не делаю. Слишком много оленьих метафор для одного дня. Слишком много совпадений. Слишком неизбежен и ужасен гнев Господень.

– Извините, – наконец выдавливаю я. – Я ничего не знаю и почти ничего не помню. – Тут до меня доходит, что я начинаю что-то вспоминать. Какую-то ткань. С узором. Я знаю, откуда этот узор, но почему вижу его сейчас?..

Повинуясь странному внутреннему импульсу, я протягиваю руки экстрасенсу.

– Можно? – спрашиваю я женщину-следователя.

– Конечно, если вам так угодно. – Она явно озадачена.

Миссис Штайн радостно кивает – словно ожившая марионетка. Ее сын бросает на меня испепеляющий взгляд.

Я знаю, что должна это сделать. Ради Ханны. Ради ее снедаемой горем матери. Ради ее брата, не случайно ставшего полицейским – быть может, совсем не потому, зачем люди выбирают себе этот путь. Ради ее отца, которого здесь почему-то нет.

– Ко мне возвращается образ. – Тут я не вру, все так и есть. – Я вижу занавеску. Поможете разглядеть, что находится за ней?

Потная хватка экстрасенса усиливается, в мою кожу впиваются острые когти. Меня словно пожирает мокрая акула.

– Конечно! – Ее глаза блестят, как льдинки. Готова поклясться, именно они внушают людям доверие, кажутся отметиной потусторонних сил. – За занавеской стоит… чернокожий мужчина, – говорит она.

Я осторожно отнимаю руки и поворачиваюсь к матери Ханны. Глаза Рейчел Штайн не блестят. Ее глаза – разверстая черная трясина, и я очень боюсь оступиться.

– Миссис Штайн, я лежала в одной могиле с вашей дочерью. Ханна навеки стала частью меня, почти на генном уровне. Ее убийца – мой убийца. И я знаю, что сейчас сказала бы ваша дочь: она любит вас. А эта женщина только напрасно бередит ваши раны. Ее слова – наглое вранье.

Тесси, 1995

– Ты готова вывести убийцу на чистую воду, Тесси? – Мистер Вега рыщет по кабинету. – Тебе надо быть очень сильной. Морально подготовленной. Адвокат Гудвина попытается сбить тебя с толку. Ты должна быть готова к его дешевым цирковым трюкам.

Врач ловит мой взгляд и одобрительно кивает. Сегодня ему удалось остаться в своем кабинете. Я встречалась с мистером Вегой и Бенитой уже дважды: один раз на боулинге, второй – в «Старбаксе». Мистер Вега угостил меня фрапучино и хот-догом с жареными перчиками халапеньо. Он спрашивал, почему я люблю бегать, и почему люблю рисовать, и почему так ненавижу «Янкиз». Я не стала противиться этому «знакомству поближе» с прокурором, ведь мучительные беседы с доктором причиняли куда больше боли. Как говорит папа – все эти люди просто делают свою работу.

Судьбоносный момент случился со мной на дорожке для диско-боулинга № 16, когда всюду мелькали психоделические огни, грохотали кегли, а песня «Систер Следж» вдруг умолкла. Мы с мистером Вегой играли один на один. Бенита вела счет и орала какие-то безумные речовки на испанском. Мистер Вега ни капельки не поддавался, хотя и знал, что я выпросила у хирурга разрешение снять гипс на время игры. Человек, которому предстояло отправить на казнь моего убийцу, в самом конце выбил решающий страйк, даже видя мою хромоту (прихрамывать я стала нарочно, признаюсь).

Так что он вполне мог быть манипулятором и вполне мог быть искренним человеком, а еще он мог быть и тем и другим. Так или иначе, сегодня я пришла к психотерапевту с четкой установкой. Теперь я в команде доктора Веги – но не потому, что не в силах ему противиться. Просто мне нужна победа.

– Я знаю все его грязные фокусы. – Мистер Вега меряет шагами комнату, как будто он уже в суде. – Этот адвокатишка любит затаскивать детей на поезд «Да-Нет». Помни: чем менее развернуты твои ответы, тем меньше присяжные чувствуют твою боль. Он станет задавать тебе вопросы, на которые можно ответить только «Да». Да-да-да-да-да. А потом вставит вопрос, на который ты бы в нормальной ситуации ответила «Нет», но ведь ты на всех парах мчишь на поезде и привыкла к этому ритму, «да-да-да». На автомате согласишься, потом тут же выпалишь «Нет!» – и тут он тебя подловит. С таких мелочей все начинается. – Я киваю. Эта уловка со мной не пройдет. – Он забросает тебя датами и цифрами. Каждый раз, когда тебе будет что-то непонятно, проси его объясниться. Каждый. Раз. Тогда присяжным он покажется задирой и грубияном.

Вега подходит ко мне, и его лицо вдруг меняется.

– Если четыре умножить на шесть, будет двадцать четыре, а двадцать четыре помножить на два – сорок восемь, сколько будет сорок восемь умножить на пятьдесят и прибавить шесть?

Я ошалело смотрю на него и начинаю умножать.

Он тычет пальцем в воздух.

– Живо, Тесси. Отвечай.

– Не могу.

– Ладно. Как тебе это ощущение – в голове пусто, на душе легкая паника? Вот. Так ты и будешь себя чувствовать на суде. Только в пять раз хуже. Привыкай.

Он вновь принимается рыскать по кабинету. Слава богу, Оскара тут нет – он бы уже с ума сошел.

– Тут начнется самое неприятное. Он станет намекать, будто ты что-то скрываешь. Почему ты помнишь, как покупала тампоны в день своего исчезновения, но не помнишь лицо похитителя? Почему ты дружила с этим безумным бродягой? Почему каждое утро бегала одна?

– Да просто за мной никто не может угнаться! – начинаю возражать я. – И Рузвельт не такой уж псих.

– Нет, Тесси. Не надо реагировать. Сперва подумай. «Я всегда бегаю утром, по двум одобренным папой маршрутам. Рузвельт сидит на одном и том же углу вот уже десять лет и дружит со всеми местными, включая полицейских». Спокойно, непринужденно. Ничего не принимая близко к сердцу. Ты ни в чем не виновата.

– А он действительно расскажет всем про… тампоны?

– Даже не сомневайся. Все средства хороши, чтобы выбить тебя из колеи. Присяжные не замечают таких приемчиков, тампоны для них – обыденность. Это тебе, подростку, они кажутся чем-то личным и неприкосновенным. Поверь мне, Дик просто зверь, даже когда речь идет о несовершеннолетних жертвах сексуального насилия.

Вега опять сверлит меня взглядом.

– Почему в прошлом году тебе запретили участвовать в двух соревнованиях?

Мой врач явно хочет вмешаться, но Вега, почувствовав это, жестом затыкает ему рот.

Не пойму, он притворяется – или это настоящий он? Как бы то ни было, его вопрос задевает меня за живое. От ярости у меня сначала начинает пощипывать кожу головы, а потом – словно кипятком окатывают.

– На предварительных региональных соревнованиях девчонка из другой команды столкнула мою подругу Дениз с препятствия. Никто не заметил – такое трудно заметить невооруженным глазом. Но есть маленькие хитрости, о которых знают только барьеристы. В общем, я потом подошла к ней и сказала, что меня не обманешь. Она меня толкнула. Когда подбежали тренеры, она наврала, что я первая начала драку. Тогда нас обеих отстранили от соревнований. – Я выпрямляюсь. Смотрю прямо ему в глаза. Пусть знает, что я злюсь, но держу себя в руках. – Оно того стоило, – говорю я. – Теперь за ней наблюдают, и она больше не посмеет жульничать.

Тишина. Интересно, мне поверили? Все мои знакомые поверили безоговорочно. Лидия даже написала негодующее письмо в совет Школьной спортивной лиги. Подписалась так: «Искренне ваша, мисс Лидия Фрэнсис Белл».

– Отлично! Развернуто. Спокойно. Лучше не придумаешь.

Он кладет руку мне на плечо.

Это приятно. Вот только я до сих пор не могу понять, действительно он мне нравится – или же я просто получаю удовольствие от того, что он мне дает. Ощущение власти, контроля над ситуацией. Все то, что мой монстр отнял и швырнул в придорожную канаву неподалеку от «Уолгринс».

Мистер Вега убирает руку с моего плеча. Берет портфель, стоящий на полу рядом с Бенитой.

– Сегодня быстро управились. Пока хватит. Бенита на днях покажет тебе зал судебных заседаний. Советую посидеть на всех местах: наскамье присяжных, за кафедрой судьи – это мое любимое место. Ближе ко дню «икс» пройдемся по твоим показаниям. Как знать, может, за это время вы с доком что-нибудь раскопаете.

Все, кроме меня, встают. Я остаюсь на диване.

– Две тысячи четыреста шесть.

Мистер Вега замирает в дверях.

– Молодчина! Правильный ответ всегда найдется – надо только придержать лошадей и подумать.

Тесса сегодня

Конечно, это мучает меня с той минуты, когда я узнала ее имя.

Рейчел Штайн, мать Ханны – ее имя не начинается с «Л», «У» или «Ч». Мое мнемоническое правило не сработало. Л-У-Ч. Слово, которое Мерри придумала, чтобы я не забыла имена матерей и потом сумела их отыскать.

С тех пор как обнаружились останки еще одного человека, я полагала, что действительно разговаривала с Мерри, а не галлюцинировала. Ведь в могиле действительно оказались три девушки, как и говорила Мерри, а не две, как считала полиция. Таких совпадений не бывает!

И все же, и все же… Водительское удостоверение на имя Рейчел Штайн и генетика заставляют меня усомниться в собственном психическом здоровье. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не засыпать миссис Штайн вопросами: «А может, Рейчел – ваше прозвище? Или среднее имя? Или вы меняли имя?»

Нет, надо поберечь голову и психику бедной старушки. Хватит с нее и экстрасенса. Мать Ханны вышла из конференц-зала в куда более растрепанных чувствах, чем она была в начале встречи. «Примирения с утратой не бывает, это миф, – однажды сказала мне Джо. – Но знать – уже ценно». Сыну миссис Штайн пришлось держать ее под руку, когда она выходила. Она ковыляла, как столетняя старуха.

Мы с братом Ханны молча решили, что должны отправить экстрасенса восвояси – пусть убирается в ту измененную вселенную, откуда пришла. Из кабинета она чуть не бежала, наступая на пятки миссис Штайн и ее сыну. Как только слова про наглое вранье слетели с моих губ, он вскинул голову и посмотрел на меня с такой благодарностью, что у меня чуть сердце не разорвалось. А экстрасенс… что ж, если до сих пор меня никто не проклинал, то она уж точно исправила эту недоработку. Мои шрамы потом еще целый час покалывало.

Мама варит земляничный морс, а юный сын уже не плачет.

С того момента, как я вышла за дверь кабинета, не могу выбросить из головы эту фразу. Так и вижу: Мерри сидит у музыкального автомата и снова и снова бьет по одной кнопке, все сильнее и злее. Не забывай. Помни.

Каблуки сапог отбивают ритм – я поднимаюсь по лестнице. Первая ступенька. Мама. Вторая. Варит. Третья. Земляничный. Четвертая. Морс. Добравшись до мастерской, я распахиваю дверь. Изнутри вырывается теплый спертый воздух. Я открываю панорамное окно и жадно пью уличную прохладу – она похожа на ледяной шот текилы. С ветки на меня храбро смотрит голубая сойка. Я не выдерживаю ее взгляда и моргаю первой.

Беру несколько листов бумаги с пыльной деревянной столешницы – остатки очередного проекта моего братца, приезжавшего недавно на выходные. Мой милый несчастный Бобби. Пишет сценарии для фильмов, практикует холотропное дыхание и всюду таскает за собой сексапильную ассистентку с сережкой в носу. Он уехал учиться в Калифорнию и с тех пор возвращается лишь на праздники и похороны. Наверное, мне следовало поступить так же. Он даже фамилию сменил, обрезал: теперь он – Бобби Райт.

Пальцем вывожу в пыли сердечки. Затем выбираю в шкафчике белый чай и включаю чаеварку. Прислушиваюсь к ее мирному сопению. Замечаю, что запах старого меда напоминает запах пива, и наблюдаю, как два кубика сахара в моей чашке превращаются в песок. Мерри напоследок еще раз жмет кнопку музыкального автомата.

Я всегда любила эту комнату, просто не хотела делить ее с Сюзаннами. А сегодня, по всей видимости, и не придется. Я протираю кульман бумажным полотенцем и с громким щелчком (сойка испуганно вспархивает с ветки и улетает) закрепляю на нем лист бумаги. Начинаю набрасывать складки ткани – карандаш тихо царапает бумагу, словно где-то под полом скребется крыса. Скорее бы приступить к самому главному и сложному. Я вспомнила какой-то узор, когда смотрела на простую хлопковую блузку миссис Штайн, на дряблую обвисшую грудь.

Сюрприз! Я рисую цветы – и не боюсь их. Проходит час. Потом еще один. Надо вывести безумное количество лепестков, да еще этот извивающийся плющ, который объединяет все бутоны – словно какое-то безумное генеалогическое древо. Наконец я наполняю водой бумажный стаканчик и открываю коробку с акварелью. Голубой, розовый, зеленый.

Эти цветы – не рудбекии, нет.

А складки ткани – вовсе не занавеска. И никогда не были занавеской.

Я рисую мамин фартук. Меня не видно, но я там, прячусь под ним. Ткань щекочет мне нос и щеки. Здесь темно и ничуть не страшно: сквозь тонкий хлопок просачивается немного света. За моей спиной – теплое мамино тело.

Я не вижу, что снаружи. Как будто снова ослепла.

Доктор Джайлс осторожно берет мой рисунок за углы – краски еще не успели высохнуть.

Ей пора закрывать кабинет. Все игрушки и книги убраны по местам, настольные лампы горят, но верхний свет уже погашен. Слоник улегся спать в кукольную кроватку и по самые уши накрылся одеялом.

– Ну, что думаете? – говорю я. – Фартук – и есть та занавеска? Значит, она не имеет ничего общего с моим пребыванием в могиле? Значит, все это не имеет никакого смысла?

Мне стыдно за свой нетерпеливый тон.

– Все имеет какой-то смысл, – отвечает доктор Джайлс. – Вероятно, фартук олицетворяет для вас душевное благополучие. Ничего удивительного, что вы подсознательно связали свою первую травму – смерть матери – со второй. Тесса, самое главное сейчас – уничтожить все неизвестные, а это может быть страшно. Если бы вы пришли сюда и объявили, что за занавеской прятался ваш убийца, как волшебник страны Оз… ну, сами скажите, вы ведь не этого ждали?

Именно этого. Я выросла в стране Оз.

Однако про это ей знать не нужно. Как и про то, что от маминого фартука у меня на душе муторно. Ничем не лучше, чем от таинственной занавески.

Тесси, 1995

– Нравятся тебе мистер Вега и Бенита?

Хм, мне кажется – или врач немного ревнует?

– Он ничего, – осторожно отвечаю я. – Они оба ничего.

Взрослые так все усложняют, просто жуть. Что прикажете ему отвечать? Что мистер Вега в подметки ему не годится? Это какое-то соревнование, что ли?

– Если у тебя есть вопросы или сомнения, не держи их в себе. Аль Вега бывает излишне напористым.

А вы, конечно, не бываете!

– Да пока все хорошо. Если меня что-то начнет волновать – обязательно расскажу. – В последнее время мне все чаще хочется успокоить и подбодрить врача и все реже – довести его до белого каления. – Но у меня есть другой вопрос… – Лидия говорит, глупо носить страх в себе – он пожирает изнутри. Впрочем, на ее взгляд, мои заскоки – «это даже круто». – Со мной разговаривала не только Мерри.

– В смысле? Кто еще с тобой разговаривает?

– Остальные Сюзанны… иногда. Те, что лежали в могиле. Я не каждый день их слышу и большого значения этому не придаю… Но Лидия считает, что я должна вам об этом сказать.

– Лидия, похоже, – очень чуткая девушка.

– Да.

– Что ж, начнем вот с чего. Когда впервые с тобой заговорила… одна из Сюзанн? Что она сказала?

– Это случилось в больнице. Как только я очнулась. Одна из них сказала, что клубничное желе – мерзость. Потом я узнала, что так и есть. В него даже сахар не добавляют.

– Понятно, а что еще они говорят?

– В основном предостерегают. Типа, осторожно, будь внимательней. В таком духе.

Мы ведь запрещали тебе читать открытку со свиньей и маргариткой.

– Они пытаются тебя контролировать? Заставляют что-то делать?

– Нет, нет! Они вроде как помочь пытаются. А я обещала помочь им. У нас такой… уговор.

Ох, ну и бред, особенно когда вслух это говоришь. Внезапно меня окатывает волной ужаса: а вдруг он убедит папу сдать меня в психушку? Теперь я на сто процентов уверена, что Лидия зря подбила меня на эту авантюру.

– То есть ты с ними беседуешь?

– Нет. Обычно нет. Просто слушаю.

Осторожней.

– Они никогда не просят тебя сделать что-то опасное для жизни?

– Шутите? Да вы чего вообще? Думаете, я самоубийца? Или одержимая? – Я приставляю ко лбу пальцы и верчу ими в разные стороны, изображая рога.

– Прости, Тесси. Я должен был спросить.

– Я ни разу не думала о самоубийстве. – Ну вот, опять я защищаюсь. И вру. – А вот его регулярно хочу убить.

– Это нормально. Я бы и сам не прочь.

Ого, разве психологам положено такое говорить? Но сейчас я вовсе не хочу испытывать к нему прилив нежности и благодарности, я хочу разобраться в себе.

– Так что думаете про эти голоса? Это шизофрения? Или что-то вроде?

Хм, выходит, я считаю, что лучше быть шизофреничкой, чем одержимой. Лидия наотрез отказалась помогать с поиском информации о шизофрении. Все, что мне известно об этом душевном расстройстве, почерпнуто из книг Стивена Кинга.

Так что мы с Оскаром отправились в местную библиотеку. За стойкой дежурила восьмидесятипятилетняя, почти слепая волонтерша, поэтому я осмелилась попросить ее о помощи. Она не признала во мне «девчонку Картрайт», как меня называли старики.

Пятнадцать минут спустя (у стойки уже выстроилась очередь из восьми человек) она принесла мне «Расколотое “Я”» Лэнга, «Пролетая над гнездом кукушки» и любовный роман под названием «Кейт из Желтого дома». Все книги вышли в 60-х. Суть труда экзистенциального психолога была в том, что надо оставить сумасшедших в покое, нечего их лечить – пусть живут как хотят. Я поставила эту книгу обратно на полку, а «Кукушку» и «Кейт» решила взять. Мы с Лидией теперь по очереди зачитываем друг другу самые яркие пассажи.

Врач смотрит на меня удивительно ласково и спокойно, однако тишину не нарушает. Возможно, пытается придумать, как лучше сообщить плохую новость девочке, которой предстоит пускать слюни среди умалишенных шахматистов.

– У тебя не шизофрения, Тесси. Психологи в этом вопросе разделились на два лагеря: одни считают уже сам факт появления голосов в голове признаком безумия, но я не отношусь к их числу. Многие слышат голоса. Когда у человека умирает супруг или ребенок, он нередко беседует с погибшим – и слышит его ответы. До конца жизни. Это не делает людей психически больными или неадекватными. Напротив, многие утверждают, что с голосами им живется намного лучше.

Обожаю этого человека. Обожаю. Он не бросит меня в психушку! Ура!

– С Сюзаннами мне не лучше. По-моему, они – призраки.

– Как мы уже говорили, паранормальные явления – нормальная временная реакция на травму.

Ох, до него никак не дойдет.

– Как мне от них избавиться?!

Надеюсь, они не разозлятся.

– А ты сама как думаешь?

– Отправить убийцу в тюрьму, – мгновенно отвечаю я.

– Ты уже почти у цели.

– И установить их личности. Узнать их имена.

– А если это невозможно?

– Тогда они никогда не оставят меня в покое.

– Тесси, а мама после смерти с тобой разговаривала? Как сейчас – Сюзанны?

– Нет.

– Я спрашиваю лишь потому, что ты перенесла две тяжелые травмы – тем более в столь юном возрасте. Смерть матери и ужас этой могилы. По-моему, ты все еще горюешь по маме. Что ты делала на поминках, помнишь?

Опять про маму!.. Я пожимаю плечами.

– Мы ели то, что нам приносили соседи, а потом во дворе играли с братом в баскетбол.

Я поддалась и позволила ему победить. Счет был 10:2.

– Дети часто играют в день похорон. Со стороны это может показаться равнодушием, но на самом деле они горюют куда дольше и острее, чем взрослые.

– Вряд ли.

Я помню, как плакали папа и тетя. Словно с меня сдирали кожу.

– Взрослые поначалу испытывают более сильные чувства, но потом справляются с горем. Дети нередко застревают в своих переживаниях – гнев, отрицание – и живут так годами. Этим могут быть обусловлены другие твои симптомы: потеря памяти, слепота, голоса Сюзанн, мнемоническое правило, которое ты сочинила в могиле…

– Нигде я не застряла. Мы с Мерри ничего не сочиняли, просто взяли первые буквы имен и составили из них слово. И я не хочу говорить про маму. Она умерла. Моя проблема – это призраки.

Тесса сегодня

Он находится всего в тринадцати кварталах от нашего нынешнего дома.

Старый дом Лидии.

Я не была тут очень много лет – как будто уехала за сто миль. Здесь убийца оставил мне рудбекии во второй раз, и тогда я впервые развернулась и убежала.

Лидия всегда говорила, что ее дом похож на магазинный свадебный торт – квадратная бежевая коробка с поспешно налепленными белыми фестонами. Со времен нашего детства многое изменилось. Глазурь осыпается. Идеальная зеленая лужайка превратилась в заросший сорняками пустырь. Из земли больше не торчит столб с табличкой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и нарисованным подсолнухом. Лидия рассказывала, что ее папа вырвал столб за день до моего возвращения из больницы.

– Привет!

Я не слышала, как Билл подъехал. Он уже стремительно шагает ко мне; такое чувство, что он стал выше и худощавее. Наверное, это из-за черных шорт «Найк» и дорогих кроссовок. Он весь мокрый: волосы, лицо, шея, руки. На красной гарвардской футболке – заношенной практически до дыр – проступают пятна пота. Он наконец-то постригся, но стрижка слишком короткая – уши торчат. Мне хочется, чтобы он ушел. И остался.

– Я же запретила вам приходить! Вы собирались играть в баскетбол.

О своем звонке я пожалела почти сразу. Билл часто дышал в трубку – уж не занимался ли сексом с какой-нибудь столь же самоотверженной коллегой? Сказал, что встретился с друзьями побросать мяч.

– Уже доиграли. Нас с коллегами размазали по стенке старшеклассники. Ваш звонок – радостный повод не ехать на семейный обед в Вестовер-Хиллз. Если вы, конечно, не хотите составить мне компанию. Так в чем дело? Что случилось?

Внезапно я начинаю рыдать.

Для Билла, судя по его лицу, это тоже неожиданность. Но слезы хлещут у меня из глаз, как четыре года назад, когда от рака поджелудочной умер отец. Билл неловко обнимает меня – а что ему еще остается? – и от этого хочется зарыдать еще горше.

– Ох, черт! Я весь потный. Давайте лучше сядем.

Он усаживает меня на бордюр и приобнимает за плечи. Мускулистые руки, его доброта – от всего этого у меня внутри начинается гормональная буря. Надо поскорее вырваться из его хватки. Пока не поздно. Вместо этого моя голова сваливается ему на грудь, как валун с утеса, а плечи начинают неистово дрожать.

– Уф, я вам не советую совать нос в эту… подмышку, – говорит Билл. Но, увидев, что успокоиться я не в силах, прижимает к себе еще крепче.

Через несколько секунд я поднимаю голову и хватаю губами воздух.

– Все. Я успокоилась.

– Ну-ну, вижу.

Он снова меня обнимает, однако прежде я успеваю заметить его совсем не благородный, а очень даже плотоядный взгляд.

Я поднимаю подбородок. Между нашими губами – каких-то два дюйма.

Билл отстраняется.

– Вы вся красная. Как слива.

Смеюсь и икаю одновременно. Икающая хихикающая слива – прекрасно! Поправляю задравшуюся юбку. Билл стыдливо отводит взгляд и показывает пальцем на дом за нашими спинами, адрес которого он двадцать минут назад вбил в свой навигатор.

– Так что это за дом? Кто здесь живет?

Резкая смена темы.

Господи, какой стыд. Я поднимаюсь.

– Вам бы… э-э, вытереть нос.

Полное, абсолютное унижение. Я вытираю нос свитером – теперь уже все равно.

– Сначала выслушайте меня, – выдавливаю я. – По-моему, убийца Чернооких Сюзанн оставлял мне цветы все эти годы, а не только в последний раз, когда я вам рассказала.

– Что? И сколько таких подарочков вы находили?

– Шесть. Включая последний.

– А вы уверены, что…

– Что они не по божьей воле вырастают под моими окнами, а я – не сумасшедшая? Конечно, не уверена. Поэтому я и сказала «по-моему». В первый раз мне было семнадцать. Это случилось сразу после суда. Убийца оставил мне записку в пузырьке из-под лекарств. Я выкопала клумбу с рудбекиями и нашла ее под землей, на заднем дворе вон того дома. – Я показываю на желтую двухэтажку в четырех домах от нас, через дорогу. – Это был мой дом. Через три дня после суда он посадил рудбекии под моим шалашом на дереве. – Я вижу, как до Билла начинает доходить. – Верно, это случилось после того, как Террела бросили в камеру смертников.

– Продолжайте.

– Монс… человек, который посадил цветы, оставил мне своеобразную угрозу, переделав стихотворение поэта восемнадцатого века Джона Гея. Суть его сводилась к тому, что Лидия умрет, если я не буду держать язык за зубами. – Лицо Билла мрачнеет. То ли он не знает, кто такой Джон Гей, то ли пытается обуздать свою ярость. – Я и сама узнала про Джона Гея только лет десять назад. Он прославился «Оперой нищего», слышали про такую? Капитан Макхит? Полли Пичем? Нет? В общем, он еще написал стихотворение про черноокую девушку по имени Сюзанна, суженый которой уходит в море. Есть легенда, что именно в честь этой девушки и назвали цветок…

Я начинаю тихо зачитывать стихотворение под рев газонокосилки на чьей-то лужайке.

О, Сюзан, Сюзан ты моя,

Прекрасней тебя нет.

Позволь, слезинку с щек сотру

И повторю обет:

Коль тайна станет явной,

Быть Лидии Сюзанной.

– Господи, Тесса!.. Как отреагировал ваш отец?

– Никак. Я ему не сказала. Вы вообще первый человек, который об этом знает – после Энджи. Я просто не могла… не могла больше тревожить отца.

– А Лидия?

– Мы к тому времени уже не разговаривали. – Билл смотрит на меня с нескрываемым любопытством. – Я рассказала Энджи перед самой ее смертью. Она волновалась за нас с Чарли и в самом конце уже решила обойтись без моих показаний…

– Почему же…

– Почему она вам не сказала? Защищала меня. Напрасно. Я не смогу жить с мыслью, что по моей вине погубили невинного человека. В семнадцать мне было проще принять такое решение. Суд закончился. Я хотела, чтобы моя жизнь вернулась в нормальное русло. И убедила себя, что это дело рук какого-нибудь психа. Таких было много. Аль Вега, прокурор, был полностью уверен в виновности Террела. А Лидия… да, я на нее злилась, но не хотела, чтобы ей всю жизнь грозила смертельная опасность.

– Подождите, ладно?

Билл вскакивает и бежит к машине, маленькому черному «БМВ» – эти три буквы превращают хороших людей в автомобильных дьяволов. Билл так надолго исчезает в чреве своей дорогой машины, что я начинаю гадать: уж не врубил ли он Баха и не помышляет ли о побеге?

Наконец он выходит, держа в руках блокнот и ручку. Снова садится рядом на тротуар. Он уже сделал какие-то заметки, и я успеваю разглядеть несколько слов: «Джон Гей. 1995».

– Продолжайте, – приказывает он.

– В последнее время я заново посещаю места, где убийца – вероятно, – оставлял для меня цветы. В случайном порядке.

– Ого. Стоп, стоп. Зачем вы это делаете?!

– Знаю, это безумие. Видите ли, после того, как я обнаружила первое послание, больше я их не искала – в смысле, записки. Не хотела делать ему приятно. И убеждала себя, что это чей-то дурацкий розыгрыш или проделки местного сумасшедшего. Про нас много писали в газетах, даже про Лидию.

Она всегда с удовольствием показывала мне в статьях свое имя. Слова про «соседку и закадычную подругу мисс Картрайт» в «Нью-Йорк таймс» привели ее в неописуемый восторг.

– Я жила этим отрицанием, – продолжаю я. – И да, я понимаю, что в земле уже вряд ли что-нибудь осталось, если и было. Но вдруг? Тогда я смогу помочь Террелу…

И я пообещала Сюзаннам.

– Так вы ведете раскопки? В одиночку? Кому-нибудь еще говорили?

– Никому. С одной стороны, это благо, с другой – совсем нет.

– Почему мы сидим здесь, если дом вашего детства – там?

– Это дом Лидии. Ну, раньше был. Через несколько недель после суда я нашла здесь рудбекии.

Надо ли вдаваться в подробности? В пятницу днем я принесла Лидии ее вещи – хотела попрощаться раз и навсегда. Наша дружба не выдержала испытания судом. Лидия полторы недели не появлялась в школе. В коробке были две видеокассеты («Последний из могикан» и «Мыс страха»), запасной набор косметики, который всегда хранился у меня в ванной, и пижама с Микки-Маусом.

Однако дом стоял пустой и сонный. В три часа дня? Ни одной машины на подъездной дорожке, шторы задернуты – такого вообще никогда не бывало. Я могла бы оставить коробку на крыльце и убежать, но вместо этого отперла калитку и с любопытством заглянула на задний двор. Сразу заметила маленькое море желтых цветов и разозлилась еще больше: как она могла их оставить?! Я тут же бросилась прочь, а спустя две недели на лужайке появилась табличка «Продается». Беллы исчезли, ни с кем не попрощавшись.

«Отпусти ее», – посоветовал отец.

– Я пошла вернуть ей кое-какие вещи и заметила рудбекии, – говорю я Биллу, одновременно растирая виски кончиками пальцев. – Можете считать меня ненормальной – разрешаю. Поехали отсюда. Простите, что зря побеспокоила.

Он встает и рывком поднимает меня на ноги, после чего говорит то, чего я никак не ждала:

– Ну, раз уж мы все равно приехали – давайте проверим.

На третий стук к двери подходит тучная тетка с короткими всклокоченными волосами. Она подозрительно косится на нас в щель, как на техасских либералов, а затем тычет пальцем в табличку под почтовым ящиком: «Мы нищие. Мы не ходим на выборы. Мы уже нашли Иисуса в своем сердце. И зарядили винтовку».

Билл, не обратив никакого внимания на табличку, протягивает руку хозяйке дома:

– Здравствуйте, мэм. Меня зовут Вильям Хастингс, а это – Тесса. В вашем доме раньше жила ее близкая подруга. Они очень любили играть на заднем дворе, и сейчас Тесса хотела бы туда заглянуть – поностальгировать немножко. Вы позволите?

Дверь открывается чуть шире, но это явно не приглашение войти. Хозяйка поддает ногой жирного рыжего кота, который никак не может решить, выходить ему на улицу или нет. Женщине около сорока пяти лет, узкие джинсовые шорты малы ей на пару размеров, но ноги на удивление тощие. Наверняка именно худые ноги позволяют ей без зазрения совести каждый вечер надираться пивом.

Она стоит босиком. Большие пальцы ног заклеены пластырями. Груди – длинные плоские блины – заправлены в короткую майку. На левом плече красуется татуировка с алыми розами. Большая. Чтобы такую набить, нужно много времени и терпения.

– Не-а, не позволю.

Протянутую руку она не пожимает, зато косится на шрам у меня под глазом. Во взгляде мелькает тень уважения – наверно, приняла меня за свою.

– Вот интересно, миссис?..

– Гибсон. Хотя вам незачем знать мое имя.

Билл показывает свое адвокатское удостоверение.

– Интересно, миссис Гибсон, не пренебрегаете ли вы своим гражданским долгом – на суде в качестве присяжной давно были? У меня есть друзья, которые с удовольствием посмотрят, когда вы там последний раз появлялись.

– Сукин сын, – злобно бормочет она. – Пять минут, ясно? Вон там калитка во двор, только потом закрыть не забудьте. У меня собака.

– Отлично сработано, – восхищенно говорю я Биллу.

– Мне не впервой.

Тот же старый забор из сетки-рабицы окружает задний двор – впрочем, он теперь покрыт плотным слоем ржавчины. Амбарный замок открывается далеко не с первого раза (я вспоминаю, как мистер Белл любовно смазывал его машинным маслом).

Дворик совсем крохотный и битком забит пластиковыми сооружениями. В правом углу – сарай с искусственной черепицей (версия «люкс» с пластиковой клумбой, про которую явно никто не вспоминал много лет). На бетонной плите заднего крыльца стоит грязная белая конура с красной крышей.

На столике для пикников, который раньше помещался прямо под красным дубом, теперь громоздится статуэтка белоголового орлана с расправленными крыльями. Трава высокая и щекочет мне ноги, словно десяток пауков-сенокосцев. Может, это они и есть. Я спотыкаюсь о пластмассовую пожарную машину, превратившуюся в горшок для сорняков.

Билл наступает в огромную собачью какашку и громко чертыхается.

Мы останавливаемся и с опаской смотрим на собачью будку – в такой без труда поместился бы двухлетний ребенок. Билл присвистывает. Собака поднимает нешуточный гам в доме. Как знать, может, миссис Гибсон уже заряжает дробовик.

– Ну, где искать?

По тону Билла ясно, что пылу у него поубавилось. Зря, зря я ему позвонила!

Показываю пальцем на дальний левый угол двора. Хоть он и зарос сорняками, как облезлым ковром, маленький холмик все еще видно. Мистер Белл его называл Травянистым Холмиком в честь места, с которого, предположительно, в Кеннеди стрелял второй убийца. Лидия, кстати, унаследовала его привычку всему и вся давать прозвища.

Билл идет следом за мной, приволакивая левую ногу и пытаясь соскрести с подошвы собачью какашку. Я резко останавливаюсь и начинаю дергать траву.

– Вы что творите? – Билл оглядывается на дом. Прополка обнажила небольшую металлическую дверь в склоне холмика.

Ржавый замок на ней наверняка развалится на части от легчайшего пинка. Меня так и подмывает проверить.

– Это старое штормовое убежище, построенное в 30-х – вместе с домом. Семья Лидии никогда им не пользовалась. Миссис Белл считала, что торнадо лучше пережидать, сидя в горячей ванне, а не в темной яме с ядовитыми пауками.

– А цветы где росли?

– Прямо на холме. Бетон всегда был прикрыт слоем земли, на котором раньше росла трава.

– Лопату вы, конечно, не захватили, – бурчит себе под нос Билл. Он пытается сложить в голове кусочки головоломки, но самый большой я припрятала. – Думаете, убийца оставил вам что-то… в убежище?

Я представляю, как Чарли сейчас трясется в автобусе с командой визжащих волейболисток – они едут на матч в Вако.

Ради визита сюда я пропустила ее игру.

– Да. – Я кладу два пальца на запястье и проверяю пульс, как всегда делала моя подруга. Сердце бешено стучит. – Прошлой ночью мне приснилось, что внутри – Лидия. Что цветами поросла ее могила.

Тесси, 1995

– Тебе снятся кошмары?

Сегодняшний настрой врача – серьезный и сдержанный – свидетельствует о том, что он вновь принялся за свое. Я так и представляю, как незадолго до моего прихода он тыкал пальцем наугад в свою Книгу Психологических Фокусов. Она, наверное, толщиной с буханку хлеба, в потертом бархатном переплете и с пожелтевшими от времени страницами. Внутри – десятки тысяч бесполезных заклинаний.

– Дайте-ка подумать, – говорю я. Новая фразочка в моем арсенале «конечно» и «почему бы и нет», призванном как можно скорее избавить меня от этих разговоров на диване.

Я могла бы сказать, что минувшей ночью видела сон – не страшный, зато с участием его дочери, Ребекки. В этом сне я, как обычно, лежала в могиле с Сюзаннами, а Ребекка смотрела на нас сверху, бледная и красивая, в цветастом платье моей мамы. Потом она упала на колени и протянула мне руку. Ее волосы со старомодными тугими локонами пощекотали мое лицо. Пальцы были раскалены добела. Я проснулась от чувства жжения в руке и еще долго не могла отдышаться.

Я могла бы рассказать ему свой сон, но не стала. Потому что в последнее время я пытаюсь стать добрее.

– Ну, мне часто снится могила. – Я впервые открыто в этом признаюсь. – Сон всегда один и тот же, но заканчивается по-разному.

– Ты лежишь в могиле или стоишь, паришь над ней?

– Обычно лежу. И жду.

– Когда тебя спасут?

– Нас никто никогда не спасает.

– Слышны ли какие-нибудь звуки?

Рев двигателя. Гром. Треск костей, похожий на треск костра. Чей-то недовольный голос.

– Смотря чем закончится.

– Расскажи, пожалуйста, про концовки.

– Например, начинается ливень, и мы тонем в грязной воде. Или нас заметает снегом, и мы перестаем видеть. – И дышать. Я делаю глоток воды из кувшина, который для меня всегда приносит секретарша. Вода немного пахнет озером.

– На всякий случай уточню: «мы» – это… Мерри и… кости?..

– «Мы» – это Сюзанны.

– Какие еще бывают концовки?

– Фермер, не заметив нас, опрокидывает в могилу ковш земли. Кто-то зажигает спичку и бросает в яму. Огромный черный медведь принимает могилу за берлогу и укладывается спать прямо на нас. Это, кстати, хороший конец. Мы просто засыпаем все вместе, он так мирно храпит. В общем, суть вы поняли.

– Это все?

– Ну, иногда он возвращается и хоронит нас уже по-настоящему. – Заваливает тонной навоза.

– Он… то есть убийца? – Я опять-таки не отвечаю, потому что ответ очевиден. – Ты когда-нибудь видела его лицо?

Да брось, неужели ты думаешь, что я бы до сих пор молчала? И все же его вопрос заставляет меня задуматься. Лицо Ребекки – единственное лицо, которое я видела в своих снах. Вчера она появилась впервые и была прекрасна: большие невинные глаза, темные кудри, кожа как шелк цвета слоновой кости.

И она была очень похожа на Лиллиан Гиш. Возможно, потому что мы с Лидией недавно брали в прокат фильм «Рождение нации».

Лидия говорит, Гиш любила играть замученных, истерзанных персонажей: «чтобы назло всем как-то сгладить свою сокрушительную красоту». Лидия знает это, потому что ее отец души не чает в актрисе. Притом что Лиллиан Гиш давно умерла. Особенно ему нравится конец «Пути на восток», где главная героиня плывет навстречу бурлящему водопаду, лежа без чувств на огромной льдине, а ее длинные волосы извиваются в воде, словно змеи. Сказав это, Лидия тут же захлопнула рот и извинилась. «В твоем состоянии это может спровоцировать кошмары».

Я сразу вышла из себя. Обычно она такого не говорит. Выходит, по мнению окружающих, мое «состояние» ухудшается? Но ведь я заметно повеселела, да и вообще мне уже лучше…

Так или иначе, вряд ли стоит рассказывать врачу о его дочери, которая во сне была похожа на актрису немого кино в цветастом платье моей мамы. Да, сон странный, и что с того? Сны всегда странные.

– Нет, – говорю я. – Лица не видно.

Тесса сегодня

И снова я стою в тени и наблюдаю.

Я спряталась под свесом крыши и прижалась спиной к холодной грязной стене – будем надеяться, что так я не попаду в кадр (у тротуара припаркован фургон телевизионщиков).

Пытаюсь успокоить нервы, представляя, каким двор Лидии был раньше: аккуратная зеленая лужайка, два огромных вазона с пушистым бальзамином на бетонном заднем крыльце. Бальзамин всегда красно-белый, как и рождественская гирлянда, которую мистер Белл натягивал вдоль карниза (и в которой из года в год не хватало десяти лампочек, по поводу чего мой отец не уставал возмущаться каждый раз, когда мы проезжали мимо).

Здесь, во дворе, раньше жили Люси и Этель, охотничьи собаки мистера Белла. Когда он не успевал запереть собак в сарае, их когти оставляли на моих икрах маленькие белые полоски. В дальнем углу двора на бетонных блоках терпеливо дожидалась 4 июля старая моторная лодка. Когда родителей Лидии не было дома, мы снимали с нее брезент и усаживались на носу, чтобы одновременно делать домашку и загорать.

Сегодня здесь собрался цирк. И в ответе за это я. Под ложечкой неприятно сосет: на кону стоит репутация Билла и Джо.

Биллу понадобилось трое суток, чтобы выбить у судьи разрешение на обыск заднего двора Лидии, и еще двадцать четыре часа, чтобы назначить время начала раскопок: два часа дня. У нас еще четырнадцать минут. Окружной прокурор оказался на диво сговорчив – все-таки не зря пресса устраивала разнос полиции. В местной газете недавно писали, что власти продемонстрировали «позорный для техасских правоохранительных органов непрофессионализм в попытках установить личности Чернооких Сюзанн и помочь обрести покой семьям погибших девочек».

Не то чтобы статья была хорошо написана, скорее – броско и едко, как умеют южане, когда надо в спокойное время высосать из пальца скандал. И все-таки статья проняла судью Гарольда Уотерса, который по сей день читал газеты и работал над делом Чернооких Сюзанн с самого начала. Ордер он подписывал, сидя верхом на своей любимой лошади по кличке Сэл.

Я плохо помню, что из себя представлял Уотерс в суде. Аль Вега все переживал, что он не слишком-то щедр на смертные приговоры. Несколько лет назад я видела судью на Си-эн-эн, где тот рассказывал о своей встрече с НЛО над Стивенвиллем: «Как будто в небе застыл круглосуточный «Супер-Уолмарт».

Билл считает, нам с судьей даже повезло.

Подумать только, мы все собрались здесь, потому что я увидела во сне Лидию и потому что судья верит в летающие тарелки.

Два полицейских в форме обносят двор желтой лентой. Джо стоит на Травянистом Холмике с тем же следователем, которая присутствовала на встрече с семьей Ханны. К ним подходит профессор геологии. Он катит за собой тележку с суперсовременным рентгеновским устройством, которое ни за что не пролезет в люк убежища. Оно и через калитку-то с трудом проехало. По хмурому лицу профессора ясно, что он тоже это понял.

Джо сказала, георадар не несет большой практической пользы в деле поиска старых костей, но они с Биллом подумали, что для антуража стоит привлечь и геологов. Окружной прокурор дал согласие. Чую, он будет очень зол.

Профессор – признанный специалист в сложном деле чтения изображений с георадара. Но все же земля – не плоть и не материнская утроба, череп сквозь нее не увидишь. Профессор будет искать следы потревоженной почвы и, возможно, сумеет различить силуэт скелета, но это вряд ли. По большому счету он здесь просто для красоты.

Во дворе стоит гул разговоров – вечеринка на заднем дворе в разгаре. Билл глазеет на хорошенькую помощницу окружного прокурора, которой велели следить за ходом этого безумного дела. Ее настоящее лицо погребено под толстым слоем косметики. Я прикидываю расстояние между ними. Два фута. Один.

Мистер и миссис Гибсон возлежат на шезлонгах в своих лучших футболках «Далласских ковбоев» и смолят одну за другой. Похоже, они единственные, кто получает удовольствие от происходящего. По такому случаю они даже скосили сорняки.

Профессор внезапно срезает угол и направляется прямиком к ним. Пожимает им руки. Судя по его жестам, он просит разрешения пройтись со своим устройством и по заднему, и по переднему двору. Гибсоны оживленно кивают.

Мечтают попасть в телевизор, как пить дать. Надеются, что скоро про меня снимут кино. Не поэтому ли миссис Гибсон вымыла голову, надела шлепки и залепила мозоли свежими пластырями? Хочет прибить под почтовый ящик еще одну табличку: «Исторический памятник», как на доме Лиззи Борден?

У меня за спиной хлопает калитка, и во дворе внезапно воцаряется тишина. Входят еще четыре человека. Двое полицейских в джинсах с лопатами и металлоискателем и две женщины в защитных костюмах с фонарем и большим фотоаппаратом. Их прибытие отмечает собой конец моего мучительного ожидания.

В дальнем углу двора один из полицейских в форме уже срезает замок с люка, затем дергает его на себя – дверь легко открывается. Полицейский тут же отскакивает и зажимает рукой рот и нос – то же самое делают все окружающие, даже Джо. А ведь она, по ее собственным словам, на руинах Международного торгового центра нанюхалась запахов, которые не забудет до конца жизни.

Дальше все происходит очень быстро. Присутствующим деловито раздают маски, а один из полицейских в джинсах, словно юркая змея, прыгает в чрево убежища. Ему спускают лопату и фонарь. Следом отправляется женщина в защитном костюме. Видимо, места там немного: все остальные ждут снаружи и о чем-то оживленно переговариваются с теми, кто внутри.

Мистер Белл никогда не разрешал нам открывать люк. «Там такая мерзость, девочки. Нечего туда соваться».

В убежище скидывают пустые полиэтиленовые пакеты для вещественных доказательств. Через пятнадцать минут два переполненных пакета поднимаются на поверхность. Их ставят к забору.

Женщина в защитном костюме подзывает полицейского с металлоискателем. Будут искать драгоценности? Я могла бы сказать им, что Лидия всегда носила на пальце тонкий бабушкин перстенек с крошечным рубином. В сотый раз я задумываюсь о том, почему полицейским так и не удалось найти семью Беллов после их поспешного отъезда. Они словно исчезли с лица земли.

Джо протягивает руку покрытой грязью женщине и помогает ей выбраться. Ее место занимает полицейский с металлоискателем. Гибсоны жуют картофельные чипсы, передавая друг другу миску с соусом. Геолог методично обходит владения с георадаром, время от времени останавливаясь и изучая картинку на экране.

Цирк, ей-богу.

Из убежища поднимают еще один пакет с вещдоками. Потом еще и еще. Все они выстраиваются в ряд вдоль забора. В конце поднимают шесть плотных черных пакетиков, похожих на туловища пауков без лапок. Следом выходят два полицейских с черными по колено ногами. Они сдирают с себя перчатки и собираются на короткое совещание.

Джо оборачивается и начинает искать меня взглядом, находит и с тревожным лицом идет ко мне. Самые длинные двадцать ярдов в моей жизни.

Как же я могла так долго держать там Лидию? Почему не сообразила раньше?!

Джо кладет руку мне на плечо.

– Мы ничего не нашли, Тесса. Копнем поглубже, но ребята уже вырыли яму в три фута и наткнулись на слой глины и известняка. Чтобы что-то спрятать в таком грунте, убийце понадобилась бы вечность. Вряд ли он стал бы этим заниматься.

– А что тогда… в пакетах?

– Раньше в подвале хранили картошку и консервы. Там по колено битого стекла, гнилых фруктов и овощей. И пара дохлых кротов. Влаги предостаточно, чтобы все это гнило и плесневело годами. Бетонный пол весь в трещинах.

– Ох… получается, я столько народу на уши подняла – и зря! Простите.

В действительности я ничуть не раскаиваюсь. Наоборот, мне на удивление радостно. Лидия может быть жива! Значит, она вполне могла прислать мне те цветы.

– Мы на всякий случай изучим содержимое пакетов. Не переживайте, Тесса, мы все понимали, что вряд ли найдем что-то существенное. Но решили перестраховаться.

За ее спиной профессор проходит с георадаром прямо под входом в подвал. Вокруг собирается небольшая толпа – включая Гибсонов, которые проникли за желтую ленту. И тут из середины толпы раздается крик. Полицейские в форме разгоняют собравшихся, чтобы пропустить людей с лопатами.

Они что-то обсуждают с профессором, и тот наконец принимает решение. Показывает полицейским, какого размера яму надо копать.

Тесси, 1995

Врач рассказывает мне историю из своего детства.

Ему тогда было двенадцать.

Я уверена, что рассказывает он не просто так, а с каким-то умыслом, но, боже мой, когда же он перейдет к делу? Последнее время он частенько растекается мыслью по древу.

Сегодня меня все раздражает, даже жирное пятно на его очках. Лидия смыла в унитаз весь мой «бенадрил». «Прости», – сказала она, спуская воду. Однако у нее явно есть другой повод для тревоги, кроме этих розовых таблеточек. Что-то с ней неладно. Последние две недели она часто опаздывает на наши встречи или вовсе их отменяет; придумывает какие-то нелепые оправдания, пачкает зубы розовым блеском, а еще то и дело краснеет. Лидия совершенно не умеет врать. В конце концов она все мне расскажет, поэтому я не пристаю к ней с расспросами.

Конечно, стоит доктору начать рассказ, как я тут же начинаю подозревать его во вранье. Он говорит, что в детстве был пухляком. Сейчас-то у него под рубашкой (белый накрахмаленный воротничок расправил идеально ровные крылья, точно приколотая к картону бабочка) прямо-таки стальные мышцы. Недавно я случайно задела его руку. Она была совершенно твердая и напряженная – как будто из плеч у него росли ноги бегуна.

– Каждый день я возвращался из школы в пустой дом, – говорит мой врач.

Почему-то мне становится страшно за этого мальчика, который день за днем оказывался в пустом доме, хотя он и сидит сейчас передо мной, целый и вроде бы невредимый.

– Тесси, мне продолжать? Или тебе неприятно это слушать?

– М-м, нет, нормально. Рассказывайте.

– Зимой дома всегда было темно и холодно. Поэтому первым делом, открыв ключом дверь, я подходил к котлу и включал отопление. Даже не сняв портфель и куртку. По сей день для меня гудение печки, запах исходящего от нее жара… это запах одиночества. Тесси, ты слушаешь?

– Да. Я просто не пойму, как это относится к делу. Вы вроде про что-то страшное хотели рассказать.

Я чувствую разочарование. И облегчение. И еще – легкий интерес.

Мне приходит в голову, что я, наоборот, обожаю запахи, связанные с теплом. Запах дыма из труб прохладным вечером, когда бежишь по улицам, ароматы барбекю воскресным днем. Шипящий на углях жир, крем от загара «Банана боут», горячие полотенца из нашей старой сушилки. Я как будто не могу согреться, особенно после смерти мамы. Однажды я включила электрическое одеяло на полную мощность, и нагревательные элементы оставили черные пятна на голубой ткани. Папа его забрал. Я до сих пор люблю укладываться рядом с решеткой обогревателя в полу маминого гардероба и читать. Не знаю, как бы я пережила минувший год, если бы у меня не было возможности ежедневно выходить на задний двор, ложиться на шезлонг и поджаривать на солнце все свои черные мысли, пока они не сгорают дотла.

– Запахи очень тесно связаны с памятью. Ты знаешь, кто такой Марсель Пруст?

– Если я отвечу «нет», то провалю какой-нибудь тест?

Мне прямо не терпится сказать Лидии, что сегодня его козырь – депрессивный французский философ с гусарскими усами. Какой прогресс! Мою последнюю врачиху Лидия окрестила Цыпой после того, как та предложила мне почитать «Куриный бульон для души».

– Это не тест. В моем кабинете ничего нельзя «провалить», Тесси. – Он говорит предсказуемо-терпеливым и, подозреваю, немного усталым тоном. – Один из персонажей Пруста вспоминает забытое событие из своего детства после того, как вдыхает запах намокшего в чае печенья. Ученые давно гоняются за теорией о том, что запахи способны освежать воспоминания. Обонятельная луковица находится рядом с той частью нашего мозга, где хранится прошлое.

– Выходит, это все-таки тест. Вы хотите, чтобы я попыталась освежить память с помощью запахов.

– Можно попробовать. Есть ли такие запахи, которые стали тебе… неприятны после случившегося?

Арахисовое масло, арахисовое масло, арахисовое масло! На прошлой неделе папа устроил нам с Бобби допрос о том, как целая банка «Джифа» попала в мусорное ведро. Бобби меня не сдал.

Мои ноги внезапно сводит судорогой.

– Тесси, что происходит?

Я не могу дышать. Подтянув колени к подбородку, затыкаю пальцами уши.

– Почему я ничего не помню? Почему я не помню?!!

Он обнимает меня и что-то говорит. Я кладу голову ему на плечо. Он слегка каменеет, потом расслабляется. Его тело – горячее, как грелка, как папа. Не знаю – и, если честно, знать не хочу, – положено ли психотерапевту так себя вести с пациентами.

Он – это тепло.

Тесса сегодня

Я провожу в душе сорок пять минут, но легче не становится. Обойдя весь дом, я открываю холодильник, достаю апельсиновый сок и захлопываю дверцу. Беру со стойки телефон. Позвонить Чарли? Биллу? Джо? Нет, нет, нельзя.

Захожу на «Фейсбук». Подключаю к колонкам старый айпод Чарли и врубаю музыку на полную громкость: гулкое вибрато Келли Кларксон мягко массирует мой мозг. Привожу в порядок кухонную утварь, журналы, почту, разбросанную бумагу и блокноты дочери. Несколько раз раскладываю и складываю оставшийся отрез сатина. Словом, наполняю прямыми и четкими линиями наш дом, в котором вещи обычно беспорядочно катаются по воле бурливых волн.

Я хочу, я должна знать, что хранится в коробке, которую семь часов назад нашли рядом с штормовым убежищем Лидии. Со своего наблюдательного пункта под свесом крыши я только разглядела, что коробка была металлическая, около двенадцати дюймов в ширину, и легкая – криминалистка без труда подняла ее руками в голубых латексных перчатках. А потом полицейские стали очищать двор от посторонних людей вроде меня. В поднявшемся гаме и суете Джо на меня даже не взглянула. Билл и помощница окружного прокурора стояли сбоку от люка и, скрестив на груди руки, наблюдали за происходящим.

Стук в дверь – быстрый, тройной – возвращает меня к реальности. Я окидываю себя беглым взглядом – одета хоть? Не совсем. Ноги голые. На мне только старая армейская футболка Лукаса, которая заканчивается примерно в четырех дюймах от кружевной полоски, которую в «Виктория сикрет» называют нижним бельем. Лифчика под футболкой нет. Я быстро хватаю шорты из стопки чистой одежды на диване и запрыгиваю в них.

Снова стук. И опять.

Шорты – дочкины, и они полностью закрыты футболкой, как будто их и нет. Ладно, годится.

Я смотрю в глазок. Билл.

Его лицо идеально помещается в овал глазка – похоже на крошечный портрет в старинном медальоне. Волосы влажные и зализаны назад. Я прямо-таки чувствую исходящий от него запах мыла.

Я знаю, он пришел не о Лидии разговаривать. Мы едва не поцеловались на том тротуаре. Безмолвная беседа шла между нами с тех пор, как он врезался головой в мою люстру из галвестонского морского стекла.

Я открываю дверь. На нем потертые «левайсы» и легкая вопросительная улыбка на лице, которая сегодня вечером сулит мне одни неприятности. Я не могу оторвать взгляда от его губ. В каждой руке по бутылке вина. Красное и белое. Как предусмотрительно – он ведь не знает моих предпочтений. Я не хочу ни того ни другого. В такие вечера я пью пиво и только пиво. Температура воздуха между нами ощутимо растет, кожей чувствую. Притворство, здравомыслие, отрицание, моя четырнадцатилетняя дочь и тот факт, что у него наверняка просят удостоверение личности при покупке алкоголя, – все это куда-то исчезло после того, как я разрыдалась в его объятьях. С тех пор Билл почти ни словом со мной не обмолвился, просто не было нужды.

Сейчас мы с ним – те же, кем были до разговора на тротуаре. И одновременно – совсем другие люди.

– Плохая идея, – говорю я.

– Нет, – говорит он, и я открываю дверь чуть шире.

У меня есть три важных правила секса.

Никаких случайных связей, у нас должны быть серьезные отношения.

Никакого секса в моем доме, на моей кровати.

Свет должен быть выключен.

Билл оставляет вино на стойке и пинком закрывает дверь. Молча. Прижимает меня к стене. Его тело еще хранит прохладу ночного воздуха, но губы и пальцы подобны блуждающим огням. Я обвиваю руками его шею, поднимаю голову, прижимаюсь всем телом. Уже очень, очень давно я не чувствовала такой уверенности в том, что мне стоит жить. От этого голова слегка идет кругом.

Он обхватывает пальцами мой подбородок и смотрит мне в глаза – долго, решительно, давая понять, что абсолютно уверен в своих действиях. А я думаю: если сейчас отвернуться, уйти, все еще будет нормально, как будто между нами ничего не произошло. Но он вновь наклоняется меня поцеловать, и я исчезаю. Хоть бы этот запретный танец в коридоре длился вечно. Руки Билла уже скользнули под мою футболку и гладят спину.

Я не возражаю, когда он поднимает меня на руки и несет по коридору в спальню. Только обхватываю ногами его талию и прижимаюсь губами к его губам.

В спальне он опускает меня на кровать и головой снова задевает люстру, которая тут же принимается тихонько журчать. Снимает футболку с меня, потом раздевается сам. Мы падаем на мою мягкую, неубранную постель и тут же сплетаемся в одно целое, как будто занимались любовью уже тысячу раз. Я закрываю глаза и ухожу на дно реки.

– Тесса, какая ты красивая, – стонет он, горячо дыша мне в шею. – Просто с ума схожу.

«С ума схожу».

Заученная фразочка? Или последняя надежда остановиться, образумиться?

Я слегка отстраняюсь, но так, чтобы Билл не увидел шрам у меня под ключицей. Пока он был слишком занят и ничего не заметил. Я всегда за этим слежу, сколько бы ни выпила, как бы ни была влюблена. Я протягиваю руку к выключателю – и замираю. Свет настольной лампы освещает только половину его лица, вторая остается в тени. На ум приходят все существующие клише: свет и тьма, жизнь и смерть, правда и ложь, комедия и трагедия, добро и зло, инь и ян.

Золотой мальчик-адвокат и девушка с клеймом дьявола.

Одной рукой я выдергиваю шпильки и распускаю волосы – прекрасно зная, что делаю. Его взгляд я не забуду никогда, что бы ни случилось потом.

Даже если мы не спасем Террела.

Даже если мой монстр сожрет живьем нас обоих.

Я протягиваю руку и выключаю свет.

Это единственное правило, которое я сегодня не нарушу.

Лишь во время секса я поклоняюсь тьме.

– А этот? – Он проводит пальцем по тонкой линии на моей лодыжке, и я вздрагиваю.

– От операции. Я ведь сломала лодыжку… в тот вечер. Прошу, иди ко мне. – Я слегка потягиваю его за волосы, но он не слушается.

– А это что? – Билл давит пальцем маленькую бабочку чуть выше моего правого бедра.

– Перед судом набила… Захотелось вдруг.

Меня внезапно охватывает та острая, необычайная боль. Когда я вижу людей в татуировках, рассказывающих о своих планах наколоть еще парочку, я их понимаю. Это затягивает.

Я хочу только одного – свободы. Бабочки свободны!

В ушах звенит голос Лидии. Она цитирует эту строчку из «Холодного дома» татуировщице на ярмарке, лежа лицом вниз на чистом полотенце. Шатер закрыт, и внутри настоящая парилка. Джинсы Лидии расстегнуты и приспущены, так что видно гладкое белое бедро. Я, как ни странно, пошла первая, откуда только храбрости набралась? Крылышки моей бабочки теперь пощипывают, особенно когда я смотрю на точно такую же татуировку, которую незнакомый человек выводит на теле моей лучшей подруги.

Пальцы Билла заставляют меня вернуться в настоящее. Он медленно продвигается вверх по моему телу, словно собирая вещдоки для суда. За последние полтора часа это первое свидетельство того, что мой мозг еще работает.

Трехдюймовый шрам над левой ключицей прикрыт распущенными волосами. Он убирает их в сторону. Он знает.

– Расскажи про этот.

Этого шрама я особенно стыжусь. Мне всегда кажется, что его тоже оставил мой монстр: он словно вытатуировал его своими руками. На самом деле руки убийцы не оставили на моем теле ни единого шрама.

– Врачи «Скорой» немного запаниковали… ну, когда меня нашли. Фельдшер с криками вбежал в отделение неотложной помощи, неся меня на руках. Кардиолог потом долго негодовал: как так можно, мол, в конце концов мне бы действительно понадобился кардиостимулятор, но не в тот вечер, не сразу. Провода было трудно извлечь, поэтому их оставили внутри. – Я слегка напрягаюсь, когда он прижимается носом к моей шее. Вряд ли он ничего не знал. «Бедная девочка с кардиостимулятором» – этой фразой, помнится, Аль Вега окончательно продавил присяжных. – Ты вроде читал протокол судебного заседания?

– Да, но я хотел услышать это от тебя.

Ага, значит, Билл все-таки на рабочем месте. Любовные чары вмиг развеиваются, как пыль.

– Может, позвоним Джо и спросим, что в коробке? – Меняю тему. Чтобы не заметил мою боль.

– Она сама позвонит, гарантирую. Постарайся об этом не думать. И кстати, где отец Чарли? Я хочу знать, есть ли у меня соперник.

Его вопрос кажется надуманным и неискренним.

– Лукас сказал бы, что соперничать с ним бесполезно. Он обычно довольно высокого о себе мнения. Что поделаешь – военный. Без эго им не выжить. – Я глажу Билла по щеке. – Мы расстались много лет назад. Сейчас просто дружим.

Между нами с Биллом все случилось слишком быстро, и теперь мы катимся назад. Это плохо. Все-таки правила секса лучше не нарушать. Наклоняясь за футболкой, я придумываю еще одно: никогда не надевай армейскую футболку одного мужчины сразу после секса с другим.

– Не уходи, – тихо говорит Билл. – Я больше не буду задавать вопросов. Останься. – Он затягивает меня обратно в постель, прижимается к моей спине и укрывает нас одеялом. Перед жаром его тела я беззащитна.

Сон не приходит.

Я устраиваюсь поудобнее в объятьях Билла. Закрываю глаза… и уплываю.

Мы с Лидией снова в шатре. У ее бабочки понемногу появляются крылья. Татуировщица не такая уж и старая, лет двадцати пяти. На ней сине-бело-красный топ с открытым животом и плечами. На спине – кружево белых шрамов, возможно, от ремня.

Прямо на шрамы набита татуировка из четырех слов:

Я все еще здесь.

Тесси, 1995

– Тесси, ты слушаешь?

Вечно его волнует, слушаю ли я.

Я не отрываю губ от полосатой соломинки из «Дейри куин», через которую пью «Доктор Пеппер». Листья на ветках, что стучат в окна кабинета, за последнюю неделю превратились в ярко-красные. Никогда не видела, чтобы дерево так краснело в августе: его словно разукрасил Моне. Быть может, так Бог напоминает мне: цени свое зрение. Радуйся, что прозрела. Впрочем, если бы этому Богу можно было доверять, я бы вообще не ослепла.

Я вытираю с глаз растекшуюся от пота тушь. Лидия в последнее время постоянно покупает и пробует новую косметику, а я, наоборот, пытаюсь превратиться в незаметное пятно. Она долго билась над моим шрамом и в итоге сумела его замазать: «Мэйбеллин фэйр стик № 10», «Кавер герл ньютралайзер 730» плюс тюбик с какой-то зеленой гадостью. Она записала на бумажке, в каком порядке надо наносить эти средства, а затем быстренько накрасилась сама. Получилось шикарно. Мой папа как-то сказал – любя, – что у Лидии отбоя не было бы от парней, научись она держать рот на замке. Добавляя последний слой прозрачной туши на ресницы и розового блеска на губы, она рассказала мне про Эрику Йонг и секс нараспашку. Я впервые услышала от нее это слово – Лидия словно выпустила пулю в лоб нашему детству.

– Секс нараспашку – это секс с незнакомцем, – пояснила Лидия. – Никаких обязательств, никаких угрызений совести.

Я все больше чувствую себя колесом, увязшим в грязи, при этом Лидия давит и давит на газ.

Врач прерывает мои размышления.

– Тесси, что с тобой такое? О чем ты думаешь?

О сексе нараспашку. И о том, как замазывать шрамы.

– Мне жарко. И скучно.

– Хорошо, тогда такой вопрос: какое чувство ты испытывала наиболее часто за последние два дня?

С тех пор, как вы обняли меня на диване и выдали в себе человека?

– Не знаю. – Я пытаюсь увильнуть от ответа. Что за дурацкая привычка: задавать личные вопросы, стоя в пяти футах от собеседника?

– Мне кажется, ты испытываешь чувство вины. Почти постоянно после того события. И мы никак не можем это обсудить.

Я медленно потягиваю газировку из картонного стакана и смотрю на него. Событие, мать его! Да, меня до сих пор бесит это слово.

– И в чем я себя виню?

– В том, что не смогла предотвратить случившееся и помочь Мерри.

– Мне было шестнадцать лет. Я спортсменка. Пусть я до сих пор не знаю, что именно со мной случилось, я почти наверняка могла это предотвратить. Если бы была чуть внимательней. Я не двухлетка какая-нибудь, меня так просто в машину не запихнешь.

Он наконец садится напротив.

– Вот именно. Тебе не два, не четыре и не десять, Тесси. Ты подросток и считаешь себя очень умной. Более наблюдательной и восприимчивой, чем взрослые. Чем отец и учителя. Чем я. Не хочу тебя расстраивать, но человек больше никогда не чувствует себя таким умным, как в твоем возрасте.

Лидия ненавидит, когда мужчины носят мокасины на босу ногу – и я теперь тоже ненавижу. Я глазею на его торчащую жемчужную лодыжку и думаю о том, что все люди – просто груда безобразных органов и частей. Меня буквально разрывает от противоречивых чувств, которые я испытываю к этому человеку. К мужчинам вообще. Вот об этом я бы сейчас поговорила, да только ему нет дела.

– Ребекка тоже считала себя самой умной, – говорит он.

Имя его дочери взрывает влажный воздух, как граната. Надо отдать врачу должное: мне больше не скучно.

– Твоим угрызениям совести есть объяснение, – продолжает он. – Как ни крути, ты – очень осторожная девочка. Если ты возьмешь вину на себя – решишь, что сама допустила роковой промах, – то получается, что это была не случайность. И что ты по-прежнему имеешь власть над миром, контролируешь его. Но это не так. И никогда не будет так.

– А вы? – огрызаюсь я. – Зуб даю, вы до сих пор верите, что ваша дочка жива, а не гниет на дне какой-нибудь реки или ее не доедают койоты. Так я вас обрадую: Ребекка умерла.

Тесса сегодня

Восход солнца окрашивает стены моей спальни в розовый. Лучшее время дня для разговоров с ангелами и фотографирования – по мнению моего покойного деда. Для наблюдения за облаками, что плывут по небу подобно розовым перьям гигантского фламинго – по словам сэра Артура Конан Дойла. Для упрятывания ночных монстров обратно в кладовку.

Билл натягивает джинсы на свои длинные тощие ноги. Спина у него голая, широкая, мускулистая. Давненько я не просыпалась в одной постели с бодрым и ухоженным мужчиной – обычно они похмельные и заросшие щетиной. Пытаюсь понять, что творится у меня на душе по этому поводу. Страх есть, куда без него. И… надежда?

Чарли еще в дороге и вернется часа через два, но во время третьего – спокойного и размеренного – секса мне пришло от нее несколько сообщений. Когда мы заканчиваем, я прислоняюсь к изголовью кровати, стыдливо прикрывшись простыней, и листаю их.

Третье место Тренера прогнали взашей ☺

Совсем забыла мне нужен голубой укладочный гель для лабораторки по био в пнд сорриииии.

Что на ужин?

На тумбочке звонит телефон Билла, а я тем временем соображаю, где купить голубой гель для волос, не возвращаясь в 1965-й. Схватив телефон, я кидаю его Биллу, но успеваю заметить имя звонящего.

«Спец по костям».

Я не добрасываю, но Билл успевает наклониться над кроватью и поймать телефон. Подмигивает.

Я почему-то вспоминаю, как мне впервые подмигнул мужчина. Лидия задувала одиннадцать свечек на торте (одна лишняя, «на вырост»), а ее папа хитро мне подмигнул. Помню его рваную бровь, которую он повредил во время несчастного случая в автомастерской.

«Спец по костям». Джо. Звонит открыть Биллу тайны коробки? Я уже несколько часов мысленно открываю и закрываю металлическую крышку (иногда, впрочем, отвлекаясь на губы и язык Билла).

Коробка наполнена шелковистым сыпучим песком, который водопадом убегает сквозь мои пальцы.

Коробка битком набита девичьими челюстями.

Или внутри оказывается черная мишура из волос Лидии.

– Привет, – тихо произносит Билл в трубку, а потом минуту-другую молча слушает. – Ага, я передам Тессе.

В этот момент он застегивает ширинку, плечом прижимая телефон к уху.

На одном из сеансов психотерапевт рассказал мне простую истину: ты можешь прождать пять лет, прежде чем переспать с человеком, но так и не узнать о нем всей правды. Он считал, что самые страшные людские изъяны и самые главные добродетели спрятаны глубоко в подсознании. Они выходят на поверхность лишь в тяжелые времена или не выходят вообще. Помню, я тогда шла домой с мыслью о том, как это грустно: простые, заурядные люди умирают, так и не узнав, что в душе они – настоящие герои. И все потому, что какая-нибудь девчонка не ушла под воду у них на глазах или не вспыхнул синим пламенем соседский дом.

– Будем через час, – говорит Билл в трубку.

* * *

Мы впятером сидим в крошечной каморке. Вид у всех помятый и сонный.

Джо в беговых шортах и потрепанной футболке с надписью «Помолись за Мура, ок?», Билл во вчерашней одежде. Элис Финкель, кокетливая помощница окружного прокурора, прячется под маской из косметики «Мэри Кей». Она так отчаянно пытается закадрить Билла, что смотреть больно. Лейтенант Эллен Майрон в джинсах и с пистолетом на поясе.

Я сосредотачиваюсь на трех полиэтиленовых пакетах, лежащих рядком на столе.

Пальцы так и чешутся: скорей бы разорвать их и начать уже эту зловещую вечеринку.

Лейтенант Майрон откашливается.

– Тесса, – говорит она, – в коробке, обнаруженной во дворе дома Лидии Белл, найдено три предмета. Мы надеемся, вы сможете их опознать.

– То есть… костей вы не нашли?

Да говорите уже. Скажите, что нашли кусок Лидии.

– Нет. Ничего даже близко похожего на человеческие останки. – Лейтенант Майрон открывает первый пакет. Я мгновенно узнаю эту маленькую книжку – потрепанный золотистый переплет, желтые цветы с зелеными побегами, обвивающими заголовок. «Рассказы и стихи Эдгара Аллана По».

– Можно ее взять?

– Нет, не трогайте. Я вам покажу.

– Это книга Лидии, – говорю я. – Мы вместе ее купили, когда ее отец возил нас в Арчер-Сити, в книжный магазин Ларри Макмертри.

Зачем Лидия закопала этот томик? После моего исчезновения она, должно быть, уничтожила все, на чем были изображены желтые цветы. Но эту драгоценную книгу она выбросить не могла. Конечно, это вполне в духе романтичной Лидии – заключить сокровище во временную капсулу и зарыть в землю, чтобы однажды выкопать.

Вот только за книгой она не вернулась.

Лейтенант Майрон откладывает томик в сторону и показывает мне пакет с еще одной находкой.

Я прищуриваюсь.

– Ключ? С ключами у меня плохо. Я не могу запомнить даже те, что лежат в моем ящике для мелочей.

– То есть вы не знаете, что это?

– Не знаю.

– Ладно, попытка не пытка.

Лейтенант Майрон тянется за третьим пакетом, поднимает его и подносит поближе.

Присутствующие молча ждут.

Тик-так, тик-так.

Интересно, все слышат это тиканье? Не знаю, то ли это мой кардиостимулятор, который вообще-то не издает ни звука, то ли оленье сердце в прозрачном ящике.

В десять лет я знала наизусть рассказ По «Сердце-обличитель». Лидия, конечно, рассказывала еще лучше. Однажды она спрятала у меня под подушкой громкие часы.

– Тесса!

Билл хватает меня за плечи. Я пошатываюсь. Тиканье становится громче. Черт подери, это же его часы – тикают мне прямо в ухо. Тик-так.

– Я думала, что потеряла!.. – Голос рассвирепевшего подростка. – Выходит, это она его взяла.

– Кто взял? – резко уточняет лейтенант Майрон.

– Лидия. Лидия его украла!

Тесси, 1995

Доктор уже сидит на своем стуле рядом с диваном и не встает, чтобы поздороваться. По его лицу не поймешь, сердится ли он из-за моей последней выходки – когда я съязвила, что его дочь гниет на дне реки или ее труп доедают койоты. Во всяком случае, он не попытался меня остановить, когда я встала и вышла за дверь.

Бросив сумку на пол, я плюхаюсь на диван и закидываю ногу на ногу так, чтобы ему наверняка было все видно. Он даже бровью не поводит. Как будто смотрит на свою восьмидесятилетнюю тетушку. Мое лицо полыхает от ярости, сама не знаю почему. Я исступленно кручу кольцо на пальце, представляя, что это его шея.

– Вернемся к разговору о твоей маме, – говорит он. – Это ведь ты нашла ее труп.

Расплата за потревоженный призрак дочери. Сегодня мой мучитель достал из арсенала самый острый нож. И вскрыл ровно то место, где хранится мое самое болезненное воспоминание о матери. Хочется завизжать, расколоть вдребезги приятную профессиональную маску, которая держится на его лице с помощью невидимой резинки. Иногда мне кажется, что я умерла в той могиле. Что эта комната – чистилище, а все остальные – папа, Бобби, Лидия, монстр Оу Джей – персонажи моих снов (в перерывах между пытками дьявол дает мне поспать). И этот судья в полосатой рубашке решает, бросить меня на чердак с хихикающими Сюзаннами или освободить, отправить на вечные поиски нашего убийцы.

– Все, с меня хватит, – говорю я, не вставая с дивана. – Надоели ваши тупые игры.

– Решать тебе, Тесси.

Я была в доме на дереве.

Она позвала меня из кухни. Я подумала, она хочет запрячь меня мыть посуду после готовки. Мама всегда устраивала жуткий бардак, пока готовила. Всюду жир, мука. Грязные пригоревшие сковородки. В раковине куча немытых тарелок. Папа говорил, такова цена рассыпчатого печенья, нежнейшей глазури из молочного ириса и рагу из жареной окры, картошки и помидоров, которое мы трескали, как попкорн, прямо из холодильника.

Я сидела в домике на дереве. И не пришла на зов.

– Ты нашла ее на полу кухни, так?

Сердце рвется из груди.

– Тебе было восемь лет.

У нее синее лицо.

– С твоей мамой случился удар.

Я задираю мамин фартук и прикрываю ей лицо.

– Ты до сих пор злишься, что ее нет? Что она тебя бросила?

Я сидела в доме на дереве.

И не пришла на ее зов.

Моя совесть сорвалась с цепи и разгуливает на свободе. Это невыносимо.

– Да, – выдыхаю я.

Тесса сегодня

В третьем полиэтиленовом пакетике на столе Джо лежит крошечный предмет, который никому не был дорог, кроме меня да его первой хозяйки, маленькой девочки в пышной юбке с рюшами, давно мертвой и всеми забытой.

Когда мне было пятнадцать, я нашла его в антикварной лавке, на дне корзины со всяким барахлом. Оно было такое грязное, что крошечную жемчужину, похожую на микроскопическое паучье яйцо, я увидела только дома. Колечко идеально село на мой мизинец. Хозяйка магазина сказала, что это кольцо Викторианской эпохи, из 1800-х, скорее всего, из накатанного золота, поэтому стоит не меньше тридцати пяти долларов – и уж за десять она мне его точно не отдаст. Лидия тут же встряла и заявила, что та вообще не догадывалась о существовании кольца, пока мы не выудили его из корзины. «Да Тесси могла запросто сунуть его в карман и уйти!» – негодующе воскликнула Лидия, а я в этот момент положила на прилавок еще двадцать пять долларов из своих рождественских денег, схватила кольцо и потащила подругу прочь.

Не прошли мы и половины квартала, как Лидия решила, что мы купили кольцо вопреки воле Вселенной и должны немедленно его вернуть. «Носить кольцо незнакомой покойницы – плохая примета. Откуда ты знаешь, что случилось с его прежней хозяйкой? В викторианские времена детей воспитывали жестокие няни, а родителей они видели раз в день по расписанию. Уинстон Черчилль рассказывал, что мог бы по пальцам сосчитать те разы, когда его обнимала мама».

На автобусной остановке Лидия разбушевалась не на шутку – я редко такой ее видела. Замызганное колечко на моем мизинце почему-то натолкнуло ее на мысли об алмазе Хоупа. «Миллион лет он рос в земле, а потом выскочил оттуда и нес погибель всем, кто к нему прикасался. Марии Антуанетте отрубили голову, а ее подружку закололи копьями и изрубили топорами. Досталось даже невинному почтальону, принесшему его в Смитсоновский музей. Все родные почтальона умерли, ему самому раздавило ногу, а его дом сгорел дотла!»

Думайте что хотите о Лидии Фрэнсис Белл и ее нелепой болтовне, но некоторые ее слова я не забуду никогда.

Лейтенант держит пакет так, что жемчужина смотрит на меня подобно слепому глазу. Все тактично молчат. Меня вот-вот раздавит грузом их ожиданий.

– Да, кольцо мое, – подтверждаю я. – Оно пропало незадолго до суда. Лидия считала, что оно принесет мне несчастье, и просила его не надевать.

– Почему?

«Жемчуг приносит слезы. Самоубийства и безумие, смерти и аварии».

– Она говорила, нельзя носить украшения покойников, которых ты не знал. Лидия вообще придавала большое значение истории. – И не зря, шепчет мне на ухо одна из Сюзанн.

Это правда. Кольцо было на мне, когда убийца бросил меня в могилу. Все остальное, что было на мне – любимые черные легинсы, папина футболка, цепочка с крестиком, подаренная тетей Хильдой на крещение, – исчезло. Врачи «Скорой» срезали с меня, что могли, и отдали полиции.

Ночная сиделка первой заметила на моем пальце колечко – через пару часов после установки кардиостимулятора. Я почувствовала, как она пытается его скрутить – пальцы касались моей руки легко, словно перышки. «Ш-ш-ш». Когда я очнулась, на месте кольца была лишь белая полоска незагоревшей кожи. Месяц спустя, уже дома, я обнаружила в кармане своего чемодана больничную Библию. На странице с двадцать третьим псалмом был конверт, а в конверте – мое колечко.

* * *

Услышав стук, я первым делом в ужасе думаю: Чарли вывалилась из кроватки. Секундой позже до меня доходит, что Чарли уже тринадцать лет не спит в кроватке. Сейчас она мирно посапывает рядом, закутавшись в одеяло. Рыжие волосы разметались по подушке цвета морской волны: она словно плавает в океане. Я вспоминаю, как мы устроили сериальный марафон и посмотрели несколько серий «Ходячих мертвецов» подряд, закусывая попкорном и сырными чипсами. Лучшее противоядие, когда находишь загадочные предметы во дворе бывшей лучшей подруги.

Телевизор в спальне я выключила после полуночи. Это могло случиться и полчаса, и четыре часа назад. За окном – непроглядная тьма. Я трогаю голое плечо дочки: не снится ли мне все это? Оно бархатистое и прохладное, но я не спешу прикрыть его одеялом, как обычно.

Тихая болтовня в голове: Сюзанны собрались на совещание. Я нащупываю в кровати телефон и смотрю на время: 3.33. Чарли дышит ровно, лучше пока ее не будить. Пока.

Снова этот звук. Что-то падает и захлопывается: дверца багажника? Звук доносится снаружи, со стороны комнаты Чарли. Я тихонько пробираюсь к двери в кладовку, опускаюсь на колени и ощупью нахожу в кармане обувного органайзера (второй ряд, четвертый карман слева) пистолет двадцать второго калибра. Три года после суда я носила его за поясом, пряча под одеждой. Подумывала купить что-нибудь покрупнее, но тогда его точно стало бы видно на моем костлявом бедре. А уж папа тем более бы увидел. Стрелять меня научил Лукас – в перерывах между тайными ласками, во время которых мы случайно заделали Чарли. Впервые вложив пистолет мне в ладонь, он настоятельно попросил ходить в тир хотя бы пятьдесят два раза в год. Как в церковь.

С тех пор я надеюсь, что это не грех – стрелять чаще, чем молиться. Потому что только так у меня и получается. Лукас давно уговаривает купить оружие посерьезней, но я не могу расстаться с этим пистолетом.

Трясу Чарли за плечо. Она стонет.

– Уже утро?! Не может быть!..

– Я услышала какие-то странные звуки во дворе, – шепчу я. – Надень тапочки. И это. – Я бросаю ей свитер, свисающий из моей корзины для грязного белья.

– Ты серьезно?

– Серьезно. Вставай.

– Почему ты не звонишь в полицию? – Пока она натягивает через голову капюшон, снаружи продолжает доноситься приглушенный стук.

– Не хочу попасть в вечерние новости.

– Пистолет?! Мам!

– Прошу тебя, Чарли, просто делай, что я говорю. Мы выскочим через черный ход.

– Бред. Этот… этот человек снаружи. Разве не для таких случаев у нас суперчувствительная сигнализация, которая не дает мне даже «Вампайр викэнд» включить на полную катушку? Давай хотя бы выглянем в окно и посмотрим, что это – может, мусор забирают?

В таких случаях я обычно жалею, что моя дочь закована в крепкую броню собственной красоты, ума и атлетической грации. Она точь-в-точь как прежняя Тесси. Обе считали, что странные звуки с улицы – это местная шпана с мылом и тухлыми яйцами, а не убийцы с ржавыми лопатами и пистолетами. И они почти всегда оказывались правы. Почти.

– Чарли, не спорь. Иди за мной.

Что-то громыхнуло, потом снова раздался стук.

– Так, ладно, я тоже слышу… И правда странно.

Чарли за моей спиной прибавляет шагу: мы идем по темному коридору в гостиную. Шторы, как всегда, задернуты, но фонарик я не включаю.

– Действуй по плану пожарной тревоги, – говорю я. – Беги к мисс Эффи, постучись со двора. Если не откроет – позвони ей по телефону. Вот мой мобильник. Если через пять минут я не приду, звони в полицию.

– Оставь телефон себе. Я взяла свой. Что ты собралась делать?

– Не волнуйся, Чарли, просто иди. Марш!

Выталкиваю ее на улицу, в кромешную тьму. Напоследок успеваю разглядеть ускользающее светлое пятно среди сосен на границе нашего участка – ее бело-розовые пижамные штаны в горошек.

Перебегая от одного куста фотинии к другому, я продвигаюсь в сторону двора. Стук не прекращается, теперь он звучит у меня в груди. В руке – заряженный пистолет с взведенным курком. Я должна с этим покончить. Сегодня. Раз и навсегда. Выглядываю из-за ветвей.

Это еще что такое?! Посреди моего двора – четыре серых квадрата, похожие на могильные плиты. Рядом замер чей-то небольшой силуэт. Викторианская девочка вернулась за кольцом? Часто-часто моргаю, надеясь, что она исчезнет. Но силуэт не исчезает, а распрямляется – девочка-призрак оказывается мужчиной в блестящей нейлоновой куртке и с фонариком.

– Эй! – Мой неосмотрительный крик вспарывает тишину.

Я успеваю разглядеть эмблему «Найк», черные волосы и редкую бороденку – незнакомец выключает фонарик и бросается наутек.

Что ж, я тоже умею бегать. Несусь через двор, потом по улице. Нет, он бежит очень быстро – мой монстр так не смог бы. Слишком молодой. Ноги крепкие, как у марафонца. Я начинаю отставать, в шлепках особо не побегаешь.

Вдруг он останавливается. Целится?! Я уже вскидываю пистолет, когда он нажимает кнопку – и фары его седана вспыхивают в темноте. В следующую секунду он прыгает за руль и трогается. Я даже номер разглядеть не успеваю.

Оборачиваюсь. Нет, он не устроил на моем дворе кладбище. Четыре фанерных щита с надписями, источающими злобу:

ЧЕРНООКАЯ ТВАРЬ

НЕ УБИЙ

ПОКАЙСЯ!!!

КРОВЬ ТЕРРЕЛА НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ

Стало быть, очередной псих. Но мне почему-то не легче.

Я отчетливо чувствую, что за мной следят.

Чарли.

В соседнем доме до сих пор темно.

Я со всех ног бросаюсь к Эффи. Барабаню в ее дверь с такой силой, что внутри что-то падает на пол. Нет ответа.

Я сбрасываю шлепки и бегу на задний двор. Представляю, как убийца стоит под моим окном. А моя дочь в розовой пижаме…

Обрушиваю кулаки на заднюю дверь дома соседки. Вновь удушающая тишина. Я окидываю взглядом двор, открываю рот, но не могу выкрикнуть имя дочери…

Мой обезумевший взгляд падает на шаткий сарайчик для инструментов. Несколько секунд спустя я уже дергаю на себя дверь, срывая ее с ржавых петель. В углу, рядом с мешками компоста, сидит моя Чарли, прижимая к щеке телефон.

– Мама!

Она бросается в мои объятья. Тут же к дому подъезжает машина, затем еще одна. Вспыхивают проблесковые маячки.

К нам приближается крупный силуэт мужчины.

– Полиция. Это вы звонили в 911?

– Да. Я Чарли. Это моя мама. С нами все хорошо.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Из палисадника Эффи доносятся чьи-то грубые голоса.

Полицейский светит на нас фонариком. Убедившись, что мы целы и невредимы, он переводит луч на стены сарая.

И не замечает ничего странного. Но я-то вижу.

Бред какой-то. Бред сумасшедшего.

Стены сарая сплошь увешаны совками.

Ряд за рядом. Сотни совков всех мастей и расцветок.

Тесси, 1995

– Ты веришь в дьявола, Тесси? – Отлично. Лучше не придумаешь. Как будто мне не хватает тети Хильды. – Я не в прямом смысле, в метафорическом. Сегодня я хотел бы поговорить об убийце Чернооких Сюзанн. Думаю, тебе это поможет дать показания в суде – понять его, узнать чуть получше. Убедиться, что он не какое-то мифическое чудовище, Синяя Борода или тролль под мостом, а простой человек из плоти и крови.

Сердце начинает колотиться в груди. Я инстинктивно дотрагиваюсь до бугорка над левой грудью – эта железка под кожей заставляет мое сердце биться со скоростью шестьдесят ударов в минуту минимум. С тревогой провожу пальцем по прямому шраму длиной в три дюйма. Лидия уже подыскивает мне купальник, который его закроет.

– Мы ничего не знаем про негодяя, – выдавливаю я. – И никогда не узнаем. Сам он молчит. Родные говорят, что он нормальный.

Я не осмеливаюсь произнести вслух его имя. Террел Дарси Гудвин.

– Однажды мне довелось работать с серийным убийцей, – говорит мой врач. – Такого умного и расчетливого человека я еще не встречал. Он запросто мог очаровать какую-нибудь старушку и выудить у нее миллион долларов – чем, собственно, и промышлял. Умел влиться в любое общество – и при этом стать его душой. Он втирался в доверие жертвам, узнавал о них самое сокровенное, а потом пугал их до полусмерти.

– Как открытка со свиньей и маргариткой. – Так, это еще откуда взялось?

– Думаешь, ее прислал убийца?

– Да. Из-за нее я ослепла.

– Вот и хорошо, Тесси. Это большой шаг вперед. Неважно, кто на самом деле прислал открытку, но она действительно запустила какой-то процесс. Твой разум и психика – в твоей власти, Тесси. Никогда об этом не забывай.

Я киваю. Его комплимент вгоняет меня в краску – самую малость.

– Мой пациент знал, что хорошо, а что плохо, просто ему было плевать, – продолжает врач. – Убийца тщательно изучал людей, их поведение, умел великолепно изобразить искреннее сочувствие, потому что подолгу сидел в больничных вестибюлях и наблюдал там за посетителями. Целый год он продавал костюмы в «Брукс бразерс», чтобы научиться манерам и искусству одеваться. И он никогда не задерживался на одном месте, все время переезжал. В газетах печатали его липовые биографии. Однако серийные убийцы тоже ошибаются. По крайней мере, этот ошибся. Останки жертв он возил в багажнике своей машины – просто ничего не мог с собой поделать. Суть в том, что убийцы считают себя выше людей, а на самом деле они – такие же люди.

– Я никак не пойму… почему?!

– Мы не знаем. И, вероятно, никогда не узнаем. Некоторое время ученые всерьез увлекались френологией. Они считали, что преступное поведение зависит от формы черепа и количества бугров на нем. Мой пациент оказался не оригинален: он во всем винил мать.

– Почему?..

– Это не относится к делу.

– А вы пытались его излечить? – не унимаюсь я. Или вы хотели узнать, не он ли убил вашу дочь?

– Да, вопреки здравому смыслу и законам психиатрии, я пытался это сделать. Но ничего хорошего у меня не вышло. Он психопат, Тесси. И полностью собой доволен.

Тесса сегодня

Джо попросила меня о встрече в Тринити-парке, неподалеку от одной из беговых дорожек в полумиле от пруда с утками. Как странно. Очень уж близко к мосту. Совпадение? Или меня видел не только тот подросток с металлоискателем? Или Билл доносит Джо все, что обо мне узнает?

Сюзанны этим утром молчат. Порой такое случается: когда паранойя достигает поистине ураганной силы, и они не успевают даже дух перевести.

Мое тело так и дрожит с той субботы, когда я схватила пистолет и навела его на призрачный силуэт в нашем дворе. В воскресенье я попыталась загладить вину перед дочкой и вернуть ее жизнь в нормальное русло. Позвонила Биллу и попросила больше не появляться на моем пороге с алкогольными напитками. Сказала, что мы совершили ошибку – наверное, оба перенервничали и потому не совладали с собой. Ученая из Швеции или помощница окружного прокурора подходят ему куда лучше, чем я.

Несколько секунд Билл сурово молчит в трубку.

– Вообще-то до вина дело не дошло, – наконец произносит он. – И ты подходишь мне как нельзя лучше.

Потом мы с Чарли перерыли весь «Уолмарт» в поисках голубого геля, перца горошком, лакрицы и лимской фасоли – все для ее проекта по биологии, трехмерной модели животной клетки. Дочь не умолкая трещала о том, как сделать тельца Гольджи из рулетиков фруктовой пастилы, а я слушала ее болтовню и успокаивающие обрывки разговоров – они парили в флуоресцентном свете супермаркета, словно кантри-песня. «Мой братец лишился дома» – в отделе заморозки. «Пути Господни неисповедимы» – рядом с чипсами. «Папа его убьет» – возле вина в больших картонных коробках. Успокаивали они меня потому, что покупатели «Уолмарта» не притворяются, будто у них все хорошо. И при этом никто не строит трагедию из того, что все откровенно плохо. Я толкала тележку через море людского недовольства, ежедневной борьбы и старого доброго стоицизма. В «Уолмарте» всем плевать, кто я такая. Я вернулась домой с картошкой за 1,99 доллара и приготовила кукурузно-картофельную похлебку по маминому рецепту. Мои усилия принесли плоды: ночью Чарли улеглась под пушистое одеялко, полная крахмала, жареного бекона и непоколебимой уверенности в том, что наш злодей – просто безграмотный трус и хулиган.

Сейчас понедельник, и мне очень хочется отказаться от встречи с Джо, но нельзя. Как только Чарли уходит в школу, я надеваю «асиксы» и убираю волосы в хвост. Мои движения резкие и полны злобы. Я проснулась с глубоким, непреодолимым желанием хорошенько побегать. Чтобы весь яд вышел из меня с потом. Бег – единственный прием, который работает безотказно. Я по-прежнему могу пробежать четыре мили – до первых болей в лодыжке, и потом еще две – назло ему. Но сперва надо встретиться с Джо.

На южной стороне парка почти безлюдно, когда я припарковываю свой «Джип» рядом с блестящим серебристым «БМВ». Это единственная машина на парковке, обслуживающей небольшую полянку для пикников. Я заглядываю в салон «БМВ» и замечаю на полу пакет из «Тако белл» и пустую банку «Доктора Пеппера». На полке валяется горстка мелочи и билет в кино. Ничего эдакого. Обойдя машину спереди, я смотрю на номер. «DNА 4n6».

4n6 читается как «форейн секс» – секс с иностранцами?! Хм, это вряд ли. Но я, по крайней мере, на мгновение забываю о пистолете у себя за поясом и о том, что может храниться в багажнике криминалиста.

На горизонте появляется ровная черная полоса – предсказанный синоптиками холодный фронт и резкое похолодание на десять градусов. Мимо проходит старушка в розовых кроссовках для спортивной ходьбы. Она усиленно работает руками и явно торопится домой. Я останавливаюсь возле спящего на бетонной плите бродяги. Рядом с ним стоит тележка из супермаркета, доверху набитая всяким полезным мусором. Засовываю десять баксов в пустой стаканчик, который он сжимает в руке. Ноль реакции.

Я делаю что могу. Ради Рузвельта. Когда меня нашли, я попросила Лидию его навестить – знала, что он волнуется. Однако лично попрощаться с ним не успела. За неделю до суда его труп нашли у дерева – как будто он присел вздремнуть и не проснулся.

DNA 4n6. Не «форейн секс», а «форенсикс». Криминалистика. Вот я балда!

Завидев Джо – она ждет меня там, где и обещала, под древним дубом, на котором якобы часто вешались самоубийцы, – я прибавляю шагу. Она сидит, скрестив ноги, на скамейке и что-то пьет из бутылки в ядовито-зеленом неопреновом чехле с алым символом биологической опасности. На ее черной ветровке «Норт фейс» я замечаю эмблему криминалистической экспертизы штата Техас. Наверное, чехол для бутылки – дорогой подарок с какой-нибудь конференции криминалистов.

– Спасибо, что согласились на встречу. – Она выпрямляется и жестом приглашает сесть рядом. – Я всю неделю проработала в лаборатории и хотела немного подышать. Слышала, что случилось у вас дома. Преступника нашли?

– Нет. Я не успела его разглядеть. Мое имя упоминается с завидной частотой на одном форуме для борцов со смертной казнью, поэтому полицейские начали проверять базу форумчан. Их модератор опубликовала мой домашний адрес в последнем злобном посте о предстоящей казни Террела. Но вряд ли полиции удастся кого-то найти. Я через это уже проходила.

– Странно и страшно… что эти люди ополчились на вас. – Она не договаривает, но я мысленно заканчиваю предложение: «На жертву».

Пожимаю плечами.

– Суд над Террелом разозлил многих. А старшина присяжных в своей итоговой речи зачем-то подчеркнул, что дело решили мои показания.

Хотя я всего лишь добавила красок чужой картине.

Джо понимающе кивает. Я не настроена обсуждать воскресные неприятности, в голове и без того постоянно вспыхивают одни и те же картины. Чарли скорчилась на полу под внушительной коллекцией совков. Полицейские выбивают дверь Эффи – оказывается, она уснула в шумоподавляющих наушниках «La-Z-Boy», которые заказала на «ибэе». «Чтобы как-то приглушить голоса, знаешь ли», – заговорщицки прошептала она мне, пока полицейские обыскивали ее дом. На секунду я даже подумала, что она имеет в виду и мои голоса, но в этот момент взгляд у нее был, как у одичавшей кошки. По всей видимости, похититель совков живет с ней под одной крышей. Я не сказала об этом копам и пока не знаю, как поведать об этом самой Эффи.

– Я подумала, вам приятно будет узнать хорошую новость, – говорит Джо. – Тот рыжий волос, что нашли на брошенной куртке?.. Анализ митохондриальной ДНК показал, что он на 99,75 % не ваш. И на куртке нет ДНК самого Террела.

– Этого достаточно, чтобы назначить новое слушание по делу?

– Может быть. А может, и нет. В Техасе появился относительно новый закон, разрешающий заключенным подавать апелляцию в том случае, если научный и технологический прогресс позволяет получить новые улики. Но сегодня утром я поговорила с Биллом. Террел – не первый его клиент из камеры смертников. Он считает, что одного только рыжего волоса и недобросовестного криминалиста может быть недостаточно для отмены приговора. Увы, алиби Террела на тот вечер, когда исчезла Ханна Штайн, могут подтвердить лишь его мама и сестра. Полиции не удалось найти связь между Мерри Салливан и Ханной. Не то чтобы копы были на стороне Террела – они больше хотят поскорей опознать все останки и избавиться отнадоедливой прессы. А прессу на них натравливает окружной прокурор, которого хлебом не корми – дай попасть в телевизор. Вы случайно не смотрели его последнюю пресс-конференцию по поводу опознания Ханны? – Она явно не ждет от меня положительного ответа и тут же цитирует прокурора: – «Вычислить настоящего убийцу будет лишь приятным бонусом».

Неподдельная горечь в ее голосе меня удивляет.

– Извините. – Она морщится. – Обычно я сама верю и другим говорю, что все стараются выполнять свою работу максимально хорошо. Жаль, Билл и Энджи раньше ко мне не обратились. – Тут ее лицо становится внимательней и задумчивей. – Чтобы опознать других двух девушек, я хочу кое-что испытать… Но не знаю, есть ли у меня время.

Несмотря на мое решение не лезть в это дело, я чувствую внутри нестерпимую тягу. «Все ответы – у меня», шептала в лаборатории одна из Сюзанн. Та ли, которой принадлежал череп? Или новенькая, потерянная и найденная среди груды костей?

– Мой знакомый геолог-криминалист из Галвестона сейчас изучает останки, – продолжает Джо. – Если нам очень-очень повезет, ему удастся определить, где жили эти девушки. Тогда мы сможем значительно сузить поиск по базе без вести пропавших.

– Я видела в Интернете сайты, предлагающие по образцу ДНК полностью расписать твою генеалогию. Что-то вроде того?

– Даже близко нет. Мой геолог использует метод изотопного анализа для соотнесения химических элементов костей с определенным регионом. Данный метод еще почти не применялся в криминалистике; впервые его применили чуть больше десяти лет назад, когда в Темзе было найдено тело неизвестного мальчика. Ученые смогли определить, что он родом из Нигерии.

– Это помогло установить его личность? Поймать убийцу?

– Нет. Пока нет. Процесс непростой и небыстрый. Когда пытаешься внедрить новую технологию, каждый случай – это единственный шаг на многокилометровом пути. – Джо немного смягчается. – Тесса, все мы – часть земли, часть нашей планеты и ее древнего прошлого. В наших костях содержатся изотопы стронция – в том же соотношении, что и в камнях, и в почве, и в воде, и в растениях, и в животных, которыми мы питаемся. Животные едят растения и пьют воду. Люди едят животных, растения и пьют воду. Стронций передается от одного к другому и хранится в наших костях в определенном соотношении. У каждого региона – свое.

Меня всегда поражает то, как легко и просто она раскладывает по полочкам даже такие непростые вещи. Наверное, Джо – очень хороший преподаватель.

– Загвоздка в том, что наш мир очень велик. А база маркеров геологических регионов пока относительно мала. И растет очень медленно.

Джо умолкает. Мне по-прежнему не очень понятно, зачем она пригласила меня в парк.

– Объясните еще раз, как вы держитесь – почему не сдаетесь? Столько нераскрытых дел… Это как биться в закрытую дверь. Неужели вы никогда не думаете: все, с меня хватит?

– Могу задать вам тот же вопрос.

– Да, но вы-то сами выбирали призвание.

– Я бы сказала, это оно меня выбрало. Когда мне было четырнадцать. Поэтому, если мне какой-нибудь мальчуган говорит, что станет третьим бейсменом «Янкиз», я ему верю. Вы что-нибудь слышали про убийство герлскаутов в Оклахоме?

– Нет, – отвечаю я, хотя смутно припоминаю что-то такое. Лидия уж точно слышала бы.

– У каждого ученого есть нераскрытое дело, которое годами не дает ему покоя. Убийство герлскаутов – мое. Я училась в старших классах, когда неподалеку от Талсы убили трех девочек. Посреди ночи их вытащили из палатки, жестоко изнасиловали, зарезали и оставили у всех на виду. Обвинили местного парня – всеобщего любимчика и футболиста школьной команды. Но присяжные решили, что он невиновен. В то время у подозреваемых уже брали ДНК, однако технологий для должного изучения данных попросту не было. Предупреждая ваш вопрос, скажу: взятые тогда образцы абсолютно бесполезны. ДНК из них не извлечь. Я воспользовалась своими связями и изучила все фотографии с места преступления, прочитала все материалы по делу – полицейские отчеты, результаты вскрытий. Если бы я смогла перенестись в 1977-й, родители девочек получили бы какие-то ответы. И все благодаря тому, что некоторые ученые не сдаются и продолжают биться в закрытые двери. Я работаю не только на настоящее, но и на будущее.

– Понимаю, – говорю я. – Мое дело может оставаться без ответов годами. Но зачем вы пригласили меня в парк? Просто чтобы сообщить новость? – Получается как-то грубо, хотя я и не думала грубить, просто очень, очень устала.

– Нет. Я хотела сказать… Вы всегда можете ко мне обратиться. Звоните, приходите – вы не одна. Я готова помогать.

Ясно. Ее слова следует истолковать так: не копайте без меня. Ни в этом парке, ни где-либо еще.

– Тесса, а вам не приходило в голову, что вы мне тоже нужны? Что и мне бывает плохо? – Первые вестники холодного фронта уже перешептываются в верхушках деревьев. – Лори, Дорис, Мишель, – тихо произносит она. – Имена убитых герлскаутов. Моих Сюзанн.

Тесси, 1995

– Кажется, я не хочу давать показания в суде.

В этих словах было куда больше вызова, когда я репетировала их утром перед зеркалом: с зубной щеткой в руке и пеной у рта.

Я не стану давать показания, мистер Вега.

Вот. Так уже лучше.

Я открываю рот, чтобы сказать погромче и повыразительней, но окружной прокурор снова рыщет по комнате, и его ничуть не интересует, что мне там кажется. Мой врач склонился над грудой бумаг, однако наверняка внимательно слушает. Он это отлично умеет – сидеть неподвижно и слушать.

– Вы меня слышали? Мне нечего добавить к материалам дела. Совершенно н-нечего…

Я начинаю заикаться.

Бенита сочувственно улыбается – дает понять, что мне конец. Они с мистером Вегой пришли почитать мои показания. Впервые они хотят обсудить – и отрепетировать – все жуткие подробности. Мистер Вега ждал так долго, потому что моя речь на суде должна звучать как можно более естественно и спонтанно. До суда осталось меньше двух недель – куда уж спонтаннее.

– Тесси, я понимаю, как тебе трудно, – говорит мистер Вега. – Но мы должны добиться эффекта присутствия. Пусть присяжные окажутся с тобой в одной могиле. Даже если ты ничего не помнишь про убийцу, ты можешь предоставить контекст. Добавить красок и жизни. Например: чем там пахло?

Мой рвотный рефлекс так силен, что даже он, матерый прокурорище, удивляется. Я по-прежнему считаю его хорошим человеком… просто я передумала. Я не хочу давать показания. Не могу – и не буду – сидеть в одной комнате с моим убийцей, прямо напротив него.

– Хорошо, мы к этому еще вернемся. Закрой глаза. Ты в могиле. Поверни голову налево. Что ты видишь?

Я неохотно поворачиваю голову – и вижу ее.

– Мерри.

– Она мертва?

Я открываю глаза и с надеждой смотрю на доктора, но он лишь деловито печатает что-то за компьютером. Соврать? Или признаться прокурору, что я разговаривала с покойницей? Это, безусловно, не сделает мои показания весомей.

Если я вообще буду их давать. А я не буду.

– Не знаю. – Чистая правда. – У нее голубовато-серые губы, но многие девчонки так красятся. Готы. – Понятия не имею, зачем я это сказала. Кларнетистка Мерри, каждое воскресенье ходившая в церковь, и близко не была готом – разве что когда лежала рядом со мной в могиле, точно реквизит для фильма ужасов.

– Так, что еще?

– У нее открыты глаза. – Иногда ее ели черви, а иногда нет.

– Чем пахнет?

Я проглатываю ком в горле.

– Тухлятиной.

– Тебе тяжело дышать?

– Да. Как будто я засунула голову в переносной туалет.

– Тебе холодно? Жарко? Отвечай как можно подробней.

– Я потею. Очень болит лодыжка. Я гадаю, не отрубили ли мне ногу. Посмотреть не могу: стоит приподнять голову, как в голове что-то взрывается. Боюсь потерять сознание.

– Ты зовешь на помощь?

– Нет. Рот забит землей.

– Не открывай глаза. Посмотри направо. Что ты видишь?

Это сложнее и больнее, чем смотреть налево, но дышать там легче.

– Вижу кости. Мой бальзам для губ «Розовый лимонад». Крышечка куда-то потерялась. «Сникерс». Четвертак семьдесят восьмого года выпуска. Три цента.

Неподвижная фотография внезапно оживает. Муравьи, обезумев от сахара, ползают по блеску для губ. Рука тянется к «Сникерсу». Моя рука – розоватые веснушки, подстриженные ногти с голубым лаком «Леденцовое небо». Цвет почти такой же, как губы у Мерри. Во рту вкус крови, земли, арахисового масла и рвоты (я зубами разрываю обертку шоколадного батончика). Кости Сюзанн оживленно меня подбадривают. Молодец, тебе нужны силы! Ешь!

– Я помню, как съела батончик. Мне не хотелось есть. – Но Сюзанны заставили.

– Раньше ты про это не говорила. К тебе возвращается память? Больше ничего не вспомнила? Его лицо, цвет волос? Любую мелочь?

Почему я вспоминаю это сейчас? Никто меня не просит, но я снова закрываю глаза, смотрю на звездное небо. Нет там никаких звезд, светит солнце. Я больше не в могиле. Вокруг светло, рядом Мерри и другие Сюзанны. Мерри спит, остальные весело перешептываются, составляя план. Одна склоняется надо мной. На кости ее пальца висит колечко с выпавшим камнем. Она берет его и золотыми крючками вырезает полумесяц у меня на щеке. Совсем не больно. Крови нет.

Найди его, говорит она. И никогда нас не забывай.

Я знаю, что все это не на самом деле, но на кольце одной из Сюзанн действительно была обнаружена моя кровь. Решили (вполне логично), что я упала на кольцо, когда меня сбрасывали в могилу.

– Я не буду давать показания. Ни для вас. Ни для них.

Мистер Вега склоняет голову набок, готовясь задать очередной вопрос.

– Вы слышали Тесси. – Мой врач поднимает голову от стола. – Встреча закончена.

Тесса сегодня

Я проводила Джо взглядом – та ушла по тропинке в лес – и побежала мимо бродяги, спавшего спиной к ледяному ветру. Прыгнула в свой «Джип», заперла дверь изнутри и неожиданно для самой себя разрыдалась. Вот что делают со мной доброта, сочувствие и предложения помощи.

К врачу я приехала на автопилоте – утром даже представить не могла, что окажусь здесь. В крошечном вестибюле с белыми стенами светло и прохладно. Напротив сидит женщина лет тридцати с небольшим; ей явно не терпится завести со мной беседу и она только ждет, когда я перестану делать вид, будто читаю журнал.

– Это так тяжело, правда? Когда твоему ребенку плохо. Моя дочка сейчас на приеме. – Женщине явно что-то от меня надо. Я неохотно отрываю взгляд от журнала и наблюдаю, как она меня разглядывает. Мои красные опухшие глаза. Шрам. Я понимающе киваю – может, отвяжется? – и возвращаюсь к заголовку статьи: «Стоит ли платить детям, чтобы они ели овощи». – Доктор Джайлс просто чудо… Вы ведь насчет ребенка пришли проконсультироваться? Лили к ней ходит уже полгода. Очень, очень рекомендую!

Я аккуратно закрываю журнал и возвращаю его в стопку на столике.

– Ребенок – это я.

Она делает недоуменное лицо.

Из кабинета выскакивает девочка – видимо, Лили – в одежде всех цветов радуги. Правая сторона ее головы приделана к огромному блестящему банту – именно так, а не наоборот. Несмотря на все отвлекающие факторы, я невольно отмечаю невинные карие глаза.

И улыбку. О да, эту улыбку я знаю: в ней задействованы тринадцать лицевых мышц, и она точь-в-точь такая же, как у всех присутствующих. С такой улыбкой ты выглядишь нормальной и довольной жизнью. Но я-то знаю: Лили в ужасе.

Доктор Джайлс выходит в вестибюль вслед за девочкой и, надо отдать ей должное, даже виду не подает, что удивлена.

– Здравствуйте, Тесса, подождете секундочку? До следующего пациента у меня будет еще минут двадцать.

– Да-да, конечно…

Я краснею. Это совсем не в моем духе: вламываться к занятым людям без предупреждения. К тому же я еще ни цента ей не заплатила.

Доктор Джайлс протягивает руку маме Лили.

– Мисс Тэнджер, сегодня мы с Лили необычайно хорошо поговорили. Лили, ты ведь нарисуешь мне картинку?

Девочка с серьезным видом кивает, а ее мама и доктор переглядываются. Такой же взгляд был у моего отца: надежда, тревога, надежда, тревога, надежда, тревога.

Доктор Джайлс вводит меня в теплые джунгли своего кабинета. Я падаю в мягкое кресло. Свою речь я не репетировала. Сперва мне показалось, что встреча с Лили высосала из меня всю эгоистичную, жаркую ярость, но это не так. Руки начинают трястись, как только я заговариваю.

– Я хочу закрыть тему. Покончить с этим раз и навсегда. – Каждое слово – по нарастающей. Требование, а не просьба. Как будто доктор Джайлс в чем-то виновата.

– Не получится. Так не бывает. В лучшем случае вы смиритесь и поймете, что назад дороги нет. Вам откроется истина: в этой жизни все случайно. Большинство людей этого не знает. – Она подается вперед. – Возможно, вы до сих пор его не простили. Другие врачи наверняка вам говорили: прощение нужно не ему, а вам.

С тем же успехом она могла бы царапать ногтями по меловой доске, которая висит у нее за спиной. Мне не дает покоя полустертый рисунок: схематичный человечек, улыбчивое солнце, цветок с глазом посередине.

– Я никогда не смогу его простить. – Мой взгляд все еще прикован к цветку. Хочется взять тряпку и начисто вымыть доску.

– Тогда давайте представим, что вы действительно можете закрыть тему, обрести покой. Что для этого нужно? Что, если… э-э, как вы его называете?

– Мой монстр, – отвечаю я едва слышно, пристыженно. Ну какая взрослая, психически здоровая женщина говорит о монстрах?

– Хорошо. Представьте, что ваш монстр сейчас откроет эту дверь и войдет в кабинет. Сядет. Признается во всем. Вы увидите его лицо, узнаете его имя и как он рос, как звали его маму, любила ли она его, и как его бил отец, какие у него были отношения со сверстниками, любил он свою собаку или убил. Представьте, что он сидит прямо напротив вас, в этом кресле, и готов ответить на любые ваши вопросы. Неужели вам станет от этого легче? Разве что-то изменится?

Я смотрю на пустое кресло.

Пистолет вгрызается в кожу на моем животе, словно стальная формочка для печенья. Мне хочется выхватить его и пустить пулю в мягкую спинку кресла. Увидеть, как взлетают в воздух белые клочья набивки.

Я не хочу беседовать со своим монстром. Я просто хочу, чтобы он сдох.

Тесси, 1995

– Я нервничаю. – Голос Бениты дрожит.

У нас с ней срочная встреча. Бениту подослали ко мне одну – выполнять самую грязную работу. С того момента, как я отказалась выступать в суде, еще и суток не прошло.

Глаза у нее не накрашены: стало быть, что-то стряслось. Она все равно очень красивая, просто теперь больше похожа на первую красавицу средних классов, а не старших. Мне вовсе не хочется быть человеком, из-за которого Бените так страшно. Она всегда была ко мне очень добра. Даже ее имя означает «благословенная».

Бенита резко замирает у окна.

– Я должна уговорить тебя дать показания в суде. Мистер Вега и врач считают, что между нами установилась некая духовная связь – мы же девочки. Честно говоря, я вовсе не уверена, что тебе стоит давать показания. А сама я подумываю устроиться в дядину компанию по производству шкафов.

Ух ты. Кто бы мог подумать, что мой отказ приведет к такому…

– Меня просили спросить, чего ты больше всего боишься. – Она плюхается в кресло врача и впервые заглядывает мне в глаза. – Велели сесть в это кресло. И сказать, что ты никогда не пожалеешь о своем решении дать показания, как бы трудно тебе ни пришлось на суде. В общем, если ты мне скажешь, почему боишься суда, я буду рада. Тогда они подумают, что я хотя бы попыталась тебя переубедить.

В ее нежных глазах стоят слезы. Наверное, уже не первый раз за утро. Мне хочется ее обнять, но это будет очередное нарушение профессиональной этики, а сегодня Бенита и так нарушила немало правил.

– Я слышала, что адвокат обвиняемого «рвет свидетелей в клочья», – медленно произношу я. – Лидия зачитывала мне статью в газете про Ричарда Линкольна. И еще она подслушала разговор своих родителей. Папа говорил маме, что за глаза его называют Отпетой Сволочью. Он убедит присяжных, что я это все заслужила. Или что я все сочиняю.

– Да, адвокат подсудимого – сволочь та еще, – кивает Бенита. Она прикладывает пальцы под глаза, чтобы удержать слезы.

Я не глядя достаю салфетку и протягиваю ей. Коробка «клинексов» привычно ждет меня на тумбочке у дивана, прямо под рукой. Всегда на одном и том же месте.

– И еще я не хочу сидеть в одной комнате с тем… кто это сделал, – продолжаю я. – Он будет всю дорогу на меня пялиться… Хуже не придумаешь. Не хочу, чтобы он снова почувствовал власть надо мной.

Бенита промакивает глаза салфеткой.

– Я бы тоже не хотела. Это ужасно.

– На суде будет мой папа. Я не хочу, чтобы он знал все эти жуткие подробности, понимаешь? От одних только мыслей и разговоров об этом меня тошнит. Так и вижу, как блюю со свидетельской трибуны.

Бенита делает глубокий вдох.

– В прошлом году, когда я проходила практику, мне досталось одно жуткое дело. Шестидесятипятилетняя тетушка, прикованная к инвалидному креслу, насиловала двенадцатилетнюю девочку. Ты бы это слышала. Даже семья разделилась: кто-то поверил девочке, а кто-то нет. – Она с трудом переводит взгляд на меня. – Вот, ты тоже в шоке. Мистер Вега был прокурором. Он суперумный, правда. Попросил девочку рассказать во всех подробностях, как она двигалась вокруг инвалидного кресла во время… актов. Когда она сошла с трибуны, никто не сомневался в ее словах.

– Присяжные вынесли обвинительный приговор?

– Да. Техас не прощает растления несовершеннолетних. Старуха умрет в тюрьме.

– Та девочка не пожалела, что дала показания?

– Не знаю. После суда она была не в себе. – Бенита слабо улыбается. – В общем, я подумала, что продавать шкафы куда проще, понимаешь? Они открываются. Закрываются. И все.

– Ага, – отвечаю я. – Но у тебя дар к тому, чем ты занимаешься сейчас. Серьезно.

Тесса сегодня

– Зачем Обаме знать размер моей талии?!

Эффи в пижамных штанах «Техас рейнджерс» и бледно-розовой шелковой блузке с рюшами семенит по лужайке, крича и размахивая листком бумаги. Мы с Чарли вернулись домой пораньше – после раннего ужина в «Ол саут панкейк хаус». Иногда я гадаю, сколько времени Эффи проводит у окна, высматривая нашу машину на подъездной дорожке. Часы? Надеюсь, что нет.

Наверняка мы обе сегодня провели весь день в попытках встряхнуть память. Не уверена, что сейчас готова общаться с Эффи. Голова раскалывается, несмотря на сладкий пир. Соседка поджидает нас на крыльце, тяжело отдуваясь и тыча пальцем в напечатанное на пишущей машинке письмо.

– Здесь написано, ему надо знать мой вес, размер одежды, пью я и курю ли. С какой стати? Нам с ним детей не рожать!.. Впрочем, признаюсь: время от времени я позволяю себе пропустить стаканчик виски и покурить в компании красивых чернокожих мужчин.

Зеленые тени для век, щеки – два нарумяненных кругляша и большие клипсы «под жемчуг» – верный признак того, что сегодня Эффи выбиралась из дома. Клипсы эти мы видим каждое воскресенье, когда старушка идет в церковь, но зеленые мерцающие тени означают, что она встречалась со своими подругами из исторического общества. Эффи называет их «старыми перечницами».

Я придерживаю для нее дверь. Чарли проходит в дом, аккуратно неся перед собой прозрачный пластиковый контейнер с синим гелем для волос, в море которого плавают разнообразные продукты.

Эффи основательно принюхивается.

– Это моя трехмерная модель животной клетки, – поясняет Чарли. – Уже протухла.

– Тогда поставь ее на стойку – и давай посмотрим!

Слова «трехмерная» и «животная клетка» заставляют Эффи забыть о вони. Она с любопытством снимает крышку с контейнера, а Чарли тем временем выхватывает у нее из рук обидное письмо.

– Мисс Эффи, это письмо от вашей страховой компании, – говорит она, просматривая текст. – Они готовы сделать вам скидку в сто долларов и подарить сертификат на двадцать пять долларов для покупок на «Амазоне», если вы заполните эту форму. Еще они хотят знать, какой у вас холестерин.

– Чертовы шпионы! – Эффи засовывает палец в голубой отстойник. – Непременно прочитай книгу «1984», Чарли. Ее автор как в воду глядел. Талия у меня раньше была девятнадцать дюймов. Может, я напишу эту цифру в их табличке. И пусть только попробуют прислать ко мне человека с портновским метром – по судам затаскаю за сексуальные домогательства! – Она продолжает ковыряться пальцем в контейнере. – Укладочный гель – это цитоплазма, да? Умно! Что тебе поставили?

– Пять с минусом. И это очень круто, потому что учитель биологии обычно всем подряд лепит трояки.

– Должна сказать, что учитель у вас неважный. За что минус?

– За ядро. Я взяла прозрачную рождественскую игрушку из «Хобби лобби».

– А мембрана ядра – не твердая. Точно. Что ж, тут он прав.

– Мам, вытряхнуть это все в компост? На банке геля было написано, что он 100 % натуральный.

– Сейчас это больше похоже на биологическое оружие. Оставляю решение за тобой и нашей местной ученой, а сама пойду переоденусь. – И проглочу пару таблеток аспирина.

Я иду по темному коридору, захожу в спальню и включаю свет. В моей кровати спит мужчина, спиной ко мне и лицом к окну. Однако реакция у него лучше, чем у меня: я еще шарю рукой за поясом в поисках пистолета, а он уже одолел шестифутовую кровать и прикрывает мне рот ладонью, заглушая крик.

Я начинаю драться, но другой рукой он крепко припечатывает меня к каменной груди. Чарли дома!

– Тихо. Ладно?

Перестаю бороться. Киваю. Он разжимает руки, и я отскакиваю назад, в ужасе и ярости глядя на отца Чарли.

– Господи, Лукас! – шепчу я. – Да я же чуть не умерла от страха! Откуда ты взялся? Почему нельзя просто позвонить, как делают все нормальные люди?

Он закрывает дверь.

– Извини. Я хотел написать, как только приеду. Ну и полет, скажу я тебе… Двадцать девять часов турбулентности в компании военного летчика, которому это даже нравилось. Я приехал на такси пару часов назад. У тебя такая удобная кровать – я сразу отключился. Наверное, натащил песку в постель… – Его лицо оказывается чересчур близко к моему. – От тебя пахнет блинчиками с клубничным сиропом. – На секунду я вспоминаю, каково это: быть завернутой в буррито железных армейских мышц. И тут же вижу перед собой Билла. Он сегодня уже дважды мне писал: «Как дела?», а потом, два часа спустя: «Ну брось, леди с бабочкой, поговори со мной».

– Еще раз: что ты тут делаешь? – Не так-то просто заговорить мне зубы.

– Мне не понравился разговор с Чарли по скайпу. После вашей встречи с доморощенным террористом.

– Вот как. – Я сажусь на край кровати. Она не говорила, что рассказала все отцу. Почему, интересно?

Лукас плюхается рядом со мной и приобнимает меня за плечо.

– Я решил, что нужен вам, а ты просто не хочешь навязываться. Но я уважаю твои границы. Если мешаю – так и скажи, я уеду. Чарли можно и не говорить, я незаметно выйду – как вошел.

– Через парадную дверь, если не ошибаюсь?

– Ага. У тебя паранойя по малейшему поводу, но пароль от входной двери надо менять чаще, чем раз в пять лет.

– Нет.

– Что нет?

– Нет, я не хочу, чтобы ты удирал. Чарли должна знать. – Что ты рядом, когда это действительно нужно.

Все эти вежливые фразы про незаметное исчезновение – только ради красного словца. Лукас преодолел океан ради встречи с дочкой и просто так не уйдет.

Он опускает руку ниже и поглаживает мою талию. Отвлекает внимание. Приподняв футболку, шустро достает из-за моего пояса пистолет.

– Тебе надо быстрее выхватывать оружие, потренируйся. Какой смысл носить с собой пистолет, если не можешь достать его из штанов? – Я судорожно пытаюсь придумать, как ему возразить, но без толку. – Если хочешь, завтра потренируемся, – предлагает он.

Голова вдруг перестает болеть. Если бы я еще верила в такие штуки, то сказала бы, что этот человек – дар свыше.

Лукас вкладывает пистолет мне в руку.

– Спрячь пока.

– Завтра утром мне понадобится твоя помощь, – говорю я.

– Что будем делать?

– Копать.

У меня в спальне темно, лишь тускло светится экран айпада. Я сижу в кровати, подложив под спину несколько подушек. На тумбочке стоит полный бокал вина. Лукас растянулся на диване и храпит; содержимое его баула ровным слоем разбросано по полу гостиной. Чарли с кем-то переписывается под одеялом. Их вечерний сеанс игры в «Ассасинс крид» носил – на мой вкус – чересчур образовательный характер. Рано еще Чарли такому учиться. Поэтому я мысленно порадовалась, когда Лукас, выключив игру, впервые за много месяцев поцеловал своего подростка на ночь и уложил в кроватку. Она притворилась, что уже взрослая для таких поцелуев, но мы-то лучше знаем.

Темнота вокруг меня в кои-то веки не несет никакой опасности. Человек, спящий на диване, тщательно отфильтровал ее, а все неприятные находки засунул себе под подушку.

И все же мне нет покоя. Пора совершить небольшое путешествие в прошлое.

Я подношу фотографию девушки к свету, отчего ее глаза словно бы начинают танцевать. По черным волосам, спадая на плечи, струится испанское кружево. На короткой цепочке – крошечный медальон. Современная девушка в образе прекрасной невесты из прошлого.

Давным-давно, примерно через два года после суда, я вырезала из газеты свадебную фотографию Бениты. На снимке она улыбается очень белому мужчине с очень белым именем. Родители невесты: мистер и миссис Мартин Альварес, родители жениха: мистер и миссис Джозеф-Смит.

Так, стало быть, она теперь Бенита Джо-Смит. Я набираю «Бенита Смит» в строке поиска и жму «Картинки». Первые двадцать пять лиц не имеют никакого отношения к моей Бените. На двадцать шестой фотографии – красный «Мерседес», затем рождественская елка из универмага, жемчужный браслет и ножка младенца. Дальше – кухонные шкафы с красными петухами на ручках. Может, она теперь действительно торгует дядиными шкафами? Кликаю на картинку – нет, не то. Пролистав множество ненужных Бенит Смит, я перехожу на «Фейсбук» и ищу там Бениту Альварес Смит. Ничего. Убираю «Альварес» и получаю несколько сотен результатов.

Отчасти я не очень хочу углубляться в поиски. Ну что она может знать о Терреле?.. А вдруг… вдруг она что-то подслушала или заподозрила?

Семнадцать лет назад Бенита исчезла из моей жизни, и на то, конечно, были веские причины. После суда мы еще несколько месяцев встречались и пили кофе по вторникам. В последний раз она окончательно отвергла формальности и пришла на встречу в узких черных джинсах и футболке «Помним о Селене», да еще прихватила с собой шестилетнюю сестру. Фотография Селены тогда появилась вместо моей на обложке ежемесячного журнала «Техас мансли», и про меня, о счастье, наконец-то забыли.

Убийцу Селены приговорили и посадили вскоре после Террела. Из-за бесконечных угроз ей пришлось сутками торчать в крошечной камере под присмотром полиции. Пока мы с Бенитой шепотом обсуждали эту историю, ее сестра нанизывала на шнурок пластиковые бусины. Готовый браслет, похожий на желто-фиолетового червяка, она повязала мне на запястье.

Сомневаюсь, что в официальном досье по делу Чернооких Сюзанн всюду написано имя Бениты Альварес. Если оно там и значится, Билл и Энджи наверняка не обратили на него никакого внимания. Пресса обошла Бениту стороной, она не давала показаний в суде и присутствовала только на тех слушаниях, куда меня приглашали в качестве свидетеля. Ее полностью затмил собой звездный прокурор по имени Аль Вега – или Альфонсо, как он себя теперь называет. Стопроцентный итальянец мистер Вега добавил это «-фонсо» во время первой предвыборной гонки за должность генерального прокурора штата Техас (в которой он одержал победу), чтобы его имя приобрело испанское звучание.

Когда его просят прокомментировать дело Террела Дарси Гудвина, он «с полной уверенностью» заявляет, что спустя семнадцать лет его мнение осталось неизменным. Он прислал мне две открытки, одну с поздравлениями – на восемнадцатилетие, одну с соболезнованиями – на смерть отца. Обе были подписаны одинаково: «Помни, я всегда с тобой». Циник во мне то и дело гадает, пишет ли он так всем чудом уцелевшим жертвам, которых загнал на свидетельскую трибуну. А Тесси? Тесси всем сердцем верит, что может позвонить ему в любую минуту – и он тут же примчится на помощь.

Я очищаю строку поиска. Секунду медлю, потом набираю текст. Мой подростковый гнев на врача давно угас. Я потрясенно взираю на десятки статей, которые он писал для блогов и журналов по психиатрии. Со времен моего последнего поиска появилась одна новая: «Всенародный любимчик Стивен Кольбер: почему мы видим себя в вымышленном французском консерваторе-нарциссисте».

Вновь очищаю строку поиска и с еще большей неохотой вбиваю следующее имя. Перехожу по первой же ссылке.

Передо мной блог Ричарда Линкольна по прозвищу Отпетая Сволочь. Я уже жалею о содеянном: теперь у его сайта на одного посетителя больше. Пусть крошечный, но стимул продолжать. Сегодняшний пост называется «Глотая воздух». Ладно, раз уж я здесь – прочитаю. Энджи всегда хотела, чтобы я с ним поговорила. Возможно, эта беседа что-нибудь стронула бы у меня в голове. «Он теперь другой человек», – говорила она.

Вот уж что я точно не буду читать, так это его биографию. «Ричард Линкольн, всемирно известный борец за отмену смертной казни. Автор книги «Черное око», бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс».

«Черное око». Его публичное раскаяние в содеянном. Книга вышла через год после суда над Террелом. Всякий раз, оказываясь в книжном магазине, я переворачиваю обложку – хотя и знаю, что Линкольн жертвует половину выручки детям заключенных. Раз ты такой добренький, почему не пожертвуешь все?

Справа от последнего поста – ссылка на ютьюб, которую мои пальцы кликают по собственной воле. Тут же тишину дома пронзает отвратительный голос, голос проповедника. От него у меня до сих пор мороз по коже. Я быстро убавляю громкость. Линкольн напоминает таракана, разгуливающего на двух ножках по огромной сцене. «Я не уберег Террела, – говорит он. – Я уничтожил бедную девочку. Дело Чернооких Сюзанн стало переломным моментом в моей жизни».

Не могу больше это слушать.

Он уничтожил не только меня, но и моих бабушку с дедушкой. Полиция и Отпетая Сволочь почему-то оказались в сговоре. Копы перевернули их дом вверх дном и увезли дедушкин пикап – в качестве улики. В Техасе никто не смеет забирать у человека машину, если не уверен в его виновности на сто процентов. Поэтому даже самые лучшие, преданные дедушкины друзья заподозрили неладное. Плевать, что за несколько месяцев до суда копы признали, что облапошились. «Упс, виноваты», – сказали они, возвращая пикап, вот только Линкольну не было до этого никакого дела. На суде он спустил на моего деда всех собак. «Убийцей окажется любимый дедушка?» – кричал заголовок местного таблоида. Нет, я никогда не прощу Отпетую Сволочь – пусть с тех пор он и освободил трех несправедливо приговоренных к смертной казни людей.

Выключаю айпад. Сбрасываю пару лишних подушек на пол и зарываюсь поглубже в одеяло, присыпанное песком с зоны военных действий. Зажмуриваюсь. Представляю своего врача: он сидит в пижаме перед телевизором и смотрит шоу Кольбера. Надеюсь, что жизнь Бениты прекрасна и ярка, как тот браслет из фиолетово-желтых бусин.

Я уже парю где-то на краю сна, когда в мой разум просачивается Лидия. Конечно, я сотни раз искала ее в Интернете. И ее родителей, мистера и миссис Белл. Безрезультатно. Такое ощущение, что они намазали подошвы невидимыми чернилами и ходят по миру на цыпочках, пока все остальные пляшут босиком в лужах ядовито-неоновых красок. Я смутно припоминаю дальнего родственника мистера Белла, который однажды прислал ему на Рождество горшок с пуансеттией. Но как же целая семья могла просто взять и исчезнуть? Почему их никто не ищет?

За семнадцать лет я придумала массу безумных теорий касательно их исчезновения. Возможно, их убил мой монстр – потому что Лидия что-то о нем пронюхала. Она выреза́ла из газет все статьи о деле Чернооких Сюзанн и вклеивала их в альбом, который держала от меня в секрете. Умным, мелким, неразборчивым почерком писала на полях свои соображения. И пусть мой монстр не превратил штормовое убежище Беллов в мавзолей, он запросто мог рассыпать их кости по техасской пустыне.

Или их тела сейчас лежат среди прочего мусора на дне океанской впадины. Вся семья могла отправиться в морское путешествие на яхте и утонуть где-нибудь в Бермудском треугольнике. Он вечно забывал купить разрешение на выход в море. Без документов, никем не замеченные, они запросто могли затеряться в волнах.

Самая разумная и логичная из моих теорий была связана с программой защиты свидетелей. Кто-то же должен был выставить табличку, что дом продается. Мистер Белл тайком возил автозапчасти для мексиканской мафии, это мы знали наверняка. Он то и дело куда-то срывался по ночам. Лидия показывала мне ящик его комода, доверху набитый сотенными купюрами.

Одно я знаю точно. Если бы чья-то семья в нашем городе бесследно исчезла сразу после суда, Лидия решила бы, что убийца Чернооких Сюзанн – отец сбежавшего семейства. А жена и дочь ему помогали. Мое чудесное спасение спугнуло маньяков с насиженного места, и теперь они ездят по городам и весям, меняя фамилии и убивая девочек.

Такую историю могла сочинить Лидия, если бы мы с ней сидели ночью под одеялом с фонариками – и она бы в очередной раз задумала напугать меня до полусмерти.

Тесси, 1995

Третье октября тысяча девятьсот девяносто пятого года, час дня.

Оу Джей Симпсон только что вышел на свободу, и теперь меня тошнит.

Через считаные минуты я тоже буду свободна – если сама все не испорчу.

Это наша последняя встреча. Доктор рекомендует в течение двух лет повторять сеансы. И, разумеется, если я почувствую себя неважно, то могу смело ему звонить. Сам он берет творческий отпуск и на год уезжает в Китай, но подберет для меня отличного специалиста. У него даже есть один на уме. Надо будет заполнить кое-какие бумаги, но он непременно обо всем позаботится до отъезда. «Какая удача, – сказал он, – что слушания по делу заняли всего месяц». И присяжным понадобился всего один день, чтобы вынести вердикт.

Все радостно улыбаются. Врач. Мой папа. И я – чтобы не взорваться от нетерпения.

Почти свободна, почти свободна, почти…

– Еще раз хочу отметить, что ты очень смелая девушка. Молодец, что согласилась свидетельствовать. Ты добилась своего. Благодаря твоим показаниям убийца сидит в камере смертников.

– Да. Это большое облегчение. – Вранье. Единственное, что приносит мне облегчение, – новость о его отъезде в Китай.

Он сидит напротив, весь такой важный и гордый собой. Нет, нельзя так просто его отпустить. Я себя не прощу, если не выскажу все, что думаю.

– Пап, можно нам остаться наедине – попрощаться?

– Да-да, конечно. – Он целует меня в макушку и пожимает доктору руку.

– Почему вы никогда не говорите о Ребекке? – спрашиваю я, не успевает он и сесть.

– Тесси, мне больно. Ты как никто должна это понимать. И это было бы непрофессионально с моей стороны. Я и так сказал лишнего. Пожалуйста, забудь о Ребекке. Она не может быть частью наших профессиональных отношений.

– Которые заканчиваются. Вот прямо сейчас.

– Неважно. Ты мой пациент – до тех пор, пока не выйдешь за дверь кабинета.

– Я видела вас с ней.

– Тесси, я начинаю беспокоиться. – Лицо у него действительно встревоженное. – Ты правильно тогда сказала: моя дочь скорей всего мертва. Она ведь не… разговаривает с тобой? Как Сюзанны?

– Я сейчас не про вашу дочь.

– Тогда я понятия не имею, что ты имеешь в виду.

Мы оба знаем, что он врет.

Но вслух я ничего не говорю: какой смысл?

– До свиданья, – бросаю я и выхожу за дверь.

Часть II. Обратный отсчет

«Согласно «Лос-Анджелес таймс», генеральный прокурор США Джон Эшкрофт собирается занять «более жесткую позицию» относительно смертной казни. Как это понимать? Мы уже решили убить этого несчастного. Как можно занять еще более жесткую позицию? Что он предлагает – сначала его пощекотать? Положить канцелярскую кнопку на электрический стул?» Джей Лено

Тесса смотрит ток-шоу «Сегодня вечером», лежа в постели, 2004 год

Сентябрь, 1995

Мистер Вега: Знаю, ты очень устала давать показания, Тесси. Я глубоко признателен тебе за готовность свидетельствовать от имени всех погибших девушек – и присяжные тоже признательны, поверь. У меня остался один вопрос. Когда ты лежала в могиле, что мучило тебя больше всего? Что было самое ужасное?

Мисс Картрайт: Понимание, что если я не выживу, мой отец и брат так и не узнают правды. Они станут представлять себе всякие ужасы, хотя на самом деле все было не так уж скверно.

Мистер Вега: Ты лежала в могиле в полукоматозном состоянии, с раздавленной лодыжкой, рядом с трупом девушки и останками других жертв – разве это «не так уж скверно»?

Мисс Картрайт: Конечно, скверно. Но гадать, что же случилось на самом деле, гораздо хуже. Придумывать миллионы историй, подробностей… Я очень переживала из-за этого. Что им придется додумывать. И когда меня спасли, я испытала огромное облегчение: теперь я могу сказать папе, что все было не так уж скверно.

29 дней до казни

Через месяц гроб с Террелом, черный и сверкающий, как новенький «Мустанг», закинут в прицеп трактора «Джон Дир». Он упокоится под землей с тысячами других насильников и убийц, что гниют на кладбище капитана Джо Бирда. Эти люди в большинстве своем жили скверной жизнью, полной насилия, но и для них отведено уютное местечко на востоке Техаса, какими, наверное, грезил Джон Уитман. Здесь лежат трупы тех, кто никому не нужен. Родственники Террела любят его и рады бы забрать, но у них нет денег на похороны. Власти Техаса похоронят убийцу сами, причем весьма достойно – потратив две тысячи долларов из карманов налогоплательщиков.

На тракторе вместе с ним поедут другие заключенные. Они понесут гроб и почтительно склонят головы у могилы. Нанесут надпись на могильный камень, через трафарет проставят номер. Возможно, напишут имя с ошибкой.

У них будут такие же лопаты, как у меня.

В животе крутит при мысли о Терреле, когда я смотрю на клочок черной земли, которую возделывал мой дед – сразу за пряничным домиком. Именно здесь двенадцать лет назад, жарким июльским днем я нашла подозрительную клумбу с рудбекиями. Это последнее место, где я хотела бы искать подарочки от монстра, потому я так долго тянула. Откладывала до последнего. В тот день, помню, живот у меня тоже был не на месте.

Мне было двадцать два. Мы с тетей Хильдой водрузили табличку «Продается» на газоне перед домом. Бабушка умерла восемь месяцев назад. Ее похоронили рядом с дочерью и мужем на маленьком деревенском кладбище в восьми милях от их фантастического дома.

В тот день я вышла на улицу подышать – после того, как открыла ящик бабушкиного сундучка с украшениями и вдохнула могучий запах ее «церковных» духов. Чарли было почти три года, и она выскочила на задний двор за несколько минут до меня, хлопнув за собой москитной сеткой. Когда я вышла следом, она с довольным и гордым личиком сунула мне в руки букет рудбекий, которые крепко сжимала в потной ладошке. Их сестры плясали на клумбе в броских желтых юбках – маленькие забияки, быстро разросшиеся и едва не задушившие чахлую фасоль и фиговое дерево а-ля бонсай.

Отправив Чарли на крыльцо, я вылила на них ведро кипятка. Тетя выглянула из окна и недоуменно спросила, что это я делаю. «Заливаю рыжих муравьев – не хочу, чтобы Чарли покусали». Конечно, метила я не в муравьев, а в цветы. Несчастные букашки уже растаскивали покойников на своих спинах.

Херб Вермут хлопает той же москитной сеткой – знакомый звук возвращает меня в настоящее. Он отдается эхом где-то в глубине моего подсознания. Теперь, спустя десять с лишним лет, это уже его замок, а не дедушкин. Херб ушел в дом, оставив нас с Лукасом на неискреннем и обманчивом зимнем солнце. «Вообще Бесси дважды в год перелопачивает землю культиватором. Так что удачи в поисках». Херб четко дал понять, что не возражает против поисков – главное, чтобы мы искали не труп и не вовлекали в это дело прессу. Еще он попросил закончить до возвращения жены – та через пару часов вернется из спортивного клуба, где у нее новый личный тренер.

Поначалу, когда мы только появились на его крыльце, Херб был не слишком приветлив.

– Я смотрю новости, – мрачно произнес он. – Спустя столько лет вы начали сомневаться, того ли человека бросили за решетку. И теперь вы заодно с его адвокатом. – Он покосился на лопату у меня в руках. – Неужели и впрямь думаете, что убийца закопал здесь одну из своих жертв?

– Нет-нет, что вы! – поспешила заверить его я, внутренне сжавшись от формулировки «своих жертв». Как будто мы его собственность. Как будто я – его собственность. – Без полиции бы тогда не обошлось. Просто мне всегда казалось, что монс… убийца мог что-то оставить… зарыть для меня в саду.

Все мысли Херба – как на ладони: девчонка Картрайт точно малость того.

– Обещайте мне: никакой прессы, – твердо повторил он. – Только вчера я спровадил отсюда фотографа из какой-то газетенки. Недоносок хотел снять комнату, где спала Черноокая Сюзанна. А недавно мне звонили из «Техас мансли»: мол, им надо сфотографировать вас на фоне дома, но вы не берете трубку. В общем, нам с Бесси это страсть как надоело, и мы уезжаем во Флориду. Будем снимать там квартиру, пока вся эта шумиха с казнью не уляжется.

– Никакой прессы, – уверенно отвечает Лукас. – Тесса просто хочет убедиться, что здесь ничего не осталось. Успокоить душу.

Снисходительный тон. По моему загривку тут же заструился ручеек раздражения, но его слова сделали свое дело. Херб даже выдал Лукасу новенькую блестящую лопату.

Итак, мы остались одни, однако уже пару минут стоим неподвижно. Лукас внимательно разглядывает сад и сказочный домик моего деда. Он никогда здесь не был, хотя от Форт-Уэрта сюда всего час езды. К тому времени, когда мы с ним прочно обосновались на задних сиденьях машин, дедушка наполовину ослеп и был прикован к постели.

Приятно сознавать, что Лукас так сосредоточен. Стоит на моей защите несмотря ни на что – хотя сам всегда считал, что монстрыживут исключительно у меня в голове.

Дом отбрасывает прохладную длинную тень на мое плечо – словно руку положил. Я знаю его досконально, как свои пять пальцев, а он знает меня. Каждый укромный уголок, каждый кривой зуб, каждый ложный фасад. Каждую затею, выдуманную моим дедом-фантазером.

Я слегка вздрагиваю, когда Лукас, вооружившись лопатой, подходит ко мне вплотную. Пора приниматься за дело.

Сюзанны тянут с напутствиями и предупреждениями до последнего. Когда я с хлюпаньем наступаю в мокрую землю, одна из них робко замечает:

Может, он и впрямь закопал тут одну из наших сестричек.

Если бы не фиговое дерево, стоящее неподалеку подобно скрученной артритом старушке, я бы и не знала, где копать. Сад увеличился вдвое с тех пор, как моя бабушка разбила здесь аккуратные грядки с помидорами «Ранняя пташка», фасолью «Чудо Кентукки» и оранжевыми перцами хабанеро, которые она превращала в огненный соус. Сейчас тут ничего нет, если не считать фигового дерева: просто бурый прямоугольник голой земли.

Помню, как стояла посреди этого огорода и фантазировала. Скворцы в небе – на самом деле злые ведьмы на метлах. Далекие пшеничные поля – белокурая челка спящего великана. Черные горы туч на горизонте вот-вот подхватят меня и увлекут в страну Оз. Исключением были знойные летние дни, когда все вокруг замирало. Никаких движений, никаких красок. Ничто, столь безбрежное и тусклое, что у меня сжималось сердце. В такие дни – до встречи с монстром – мне обычно было жутко, а не скучно.

– Весь огород как на ладони, Тесса, – отмечает Лукас. – Если бы кто-то принялся сажать тут цветы, его бы сразу увидели из окна. Разве человек, сумевший всех одурачить, стал бы так рисковать? – Он прикрывает глаза ладонью. – Там что, голая тетка на крыше? Ха, точно! Так и есть.

– Это копия Русалочки из Копенгагена. Андерсеновской, конечно, не диснеевской.

– Понял уже. Она явно не для аудитории от нуля и старше.

– Мой дедушка сам ее отлил. А потом нанял подъемный кран, чтобы водрузить ее на крышу. – Я делаю три шага к северу от фигового дерева. – Копаем тут.

Решительным движением Лукас втыкает сверкающую лопату Херба в землю. Свою лопату я пока прислонила к дереву. У меня с собой стопка газет, старое железное сито и пара перчаток. Падаю на колени и начинаю просеивать первые комья перевернутой земли. В голове звучит голос Джо. «Так не пойдет», – говорит она.

Очень скоро Лукас стягивает с себя футболку. Я продолжаю работу, стараясь не смотреть на игру его крепких мышц.

– Расскажи какую-нибудь историю, – говорит он.

– Что? Сейчас?

Черный жук ползет по моим джинсам. Моргаю – и он исчезает.

– Ну да. Соскучился по твоим рассказам. Давай про эту девчонку на крыше с клевыми сиськами.

Я вытаскиваю из земли какую-то железку. Раздумываю, сколько слоев этой многослойной притчи стоит открыть Лукасу. Запас внимания у него не слишком большой, да и неинтересно ему: он просто пытается отвлечь меня от невеселых мыслей.

– Жила-была русалка. Однажды она спасла принца, который едва не утонул в кораблекрушении, и безумно в него влюбилась. Но они были из разных миров.

– Так, я уже чую плохой конец. Вид у бедняги одинокий.

– Принц не знал, что его спасла русалка. – Я на мгновение отвлекаюсь от кома земли. – Она поцеловала его, положила на берег и уплыла обратно в море. Но ей отчаянно хотелось быть рядом с ним, поэтому она выпила колдовское зелье, которое выжгло ее прекрасный певучий голос – и подарило прекрасные стройные ножки. Ведьма сказала русалке, что с ней не сравнится ни одна танцовщица, однако ступать она будет как по острым ножам. Русалочку это не напугало. Она нашла принца и стала для него танцевать, молча, не в силах рассказать о своей любви. Он был заворожен. А она все танцевала и танцевала, хотя это и причиняло ей страшную боль.

– Ужасная история.

– Очень красивая – когда читаешь вслух. В моем пересказе она много теряет. – Я поднимаю взгляд на башенку, в которой когда-то помещалась моя спальня. Жалюзи опущены только наполовину, отчего окно кажется полуоткрытым глазом. Я невольно представляю, как по ту сторону витража мой дедушка тихо читает сказку: «В открытом море вода совсем синяя, как лепестки хорошеньких васильков, и прозрачная, как хрусталь… Ледяные горы – ни дать ни взять жемчужины…»

– Ну и что, этот придурок принц ее полюбил?

– Нет. А значит, русалке было суждено умереть, если она не пронзит ножом сердце принца. Как только его кровь брызнула бы ей на ноги, они бы срослись обратно в хвост.

Тут я умолкаю. Лукас уже вырыл приличную яму размером и глубиной с детский надувной бассейн. Мне еще просеивать и просеивать. Все мои находки – несколько камней, железяка да две пластмассовые таблички для грядок.

Лукас бросает лопату и опускается на колени.

– Помочь?

Знаю я его фокусы: таким образом он пытается сказать, что мы зря тратим силы и время. Я и сама склоняюсь к этой мысли.

Раздается скрип двери, громко хлопает москитка. К нам идет Бесси Вермут в алом обтягивающем костюме, который подчеркивает все жировые складки на ее талии. В руке – два высоких желтых стакана с янтарной жидкостью и льдом.

– Доброе утро, Тесса! – Она широко улыбается. – Я так рада видеть вас и вашего… друга.

– Меня зовут Лукас, мэм. Давайте-ка сюда ваши стаканы.

Он берет один и залпом отпивает половину.

– Превосходный чай! Спасибо большое.

Бесси не сводит глаз с его татуировки в виде змеи, которая обвивает хвостом пупок и спускается в джинсы.

– Что-нибудь нашли? – спрашивает она, с трудом отрываясь от пряжки ремня.

– Пару камней да ржавую железяку.

Бесси и не смотрит на мои находки.

– Я хотела вам рассказать про свою коробку. Херб ведь ничего вам не говорил?

– Что за коробка? – Первый тревожный звоночек.

– Да просто груда хлама, по сути. Я на ней даже написала: «Хлам, который никому не нужен, кроме мамы». Чтобы детям не пришлось в нем копаться, когда я умру. А вам, глядишь, на что-то сгодится.

Меня прошибает холодный пот. Да что же это со мной? Подумаешь – какой-то хлам!

– Я пойду принесу коробку, а то руки были чаем заняты. Встретимся за столиком для пикников.

– Ты как? На тебе прямо лица нет, – замечает Лукас. – Вот и передохнем заодно.

– Ага. Давай.

Вслух я ничего не говорю. Бесси дважды в год перекапывает эту землю – кто знает, что она могла найти?

Одолев ярдов тридцать, мы садимся за старый стол, небрежно покрашенный зеленой краской.

Лукас кивает на дом.

– Идет уже.

Бесси, решительно отдуваясь, тащит на себе старую картонную коробку. Лукас вскакивает, подбегает и забирает у нее тяжелую ношу. Он ставит коробку передо мной, но открывать ее я не спешу. Жирным печатным шрифтом на коробке написано ровно то, что сказала Бесси – а значит, именно эти вещи ее скорбящие, наверняка сентиментальные дети никогда и ни при каких обстоятельствах не выбросят.

– Здесь хранится всякая всячина, которую я нахожу вокруг дома. – Бесси сама открывает коробку. – Бесполезный хлам, конечно. Кроме старых бутылок – их я выставляю на кухонный подоконник. Но все, что нахожу в земле – если оно не извивается и не кусается, – я складываю сюда. Без разбору, как попало. Поэтому я понятия не имею, что выкопала культиватором, а что попало под нож газонокосилки.

Лукас склоняется над коробкой и начинает в ней рыться.

– Да вы просто вывалите все на стол, – говорит Бесси. – Там ничего ценного. Тогда и Тесса посмотрит как следует.

Не успеваю я морально подготовиться, как все содержимое коробки уже разлетается по столу. Пружины и ржавые гвозди, старая смятая банка «Доктора Пеппера» в желто-красную полоску, синяя машинка без колес. Крошечная склянка из-под байеровского аспирина, изжеванная собакой мозговая кость, большой белый камень с золотистыми прожилками, сломанный наконечник стрелы, ископаемые моллюски с щупальцами и глазами, похожими на объективы камер.

Лукас роется в битом красном стекле. Находит и откладывает в сторону крошечный коричневый предмет с заостренным кончиком.

– Это зуб, – говорит он.

– Я тоже так подумала! – восклицает Бесси. – А Херб говорит, засохший попкорн.

Но я смотрю на другой предмет, лежащий на краю стола.

– Кажется, это Лидии. – Слова застревают у меня в горле.

– У-у, жуть! – Бесси берет в руки маленькую розовую заколку и хмуро ее разглядывает. Я стягиваю перчатки и дрожащими пальцами подношу ее к глазам.

– Как думаете, что это может значить? – спрашивает Бесси. – По-вашему, это ключ к разгадке?

Интересно, почему она не дышит? Потому что старая – или потому что рядом полуголый вспотевший Лукас? Бесси явно прочитала все, что когда-либо было напечатано по делу Чернооких Сюзанн. Как же я сразу не поняла? Она и дедушкин дом наверняка купила из-за этого. Вряд ли ей нужно объяснять, кто такая Лидия.

Лукас кладет руку мне на плечо.

– Мы возьмем зуб и эту… штуку для волос, если можно, – говорит он Бесси.

– Конечно, конечно! Мы с Хербом всегда рады помочь.

Я потираю пальцем желтый смайлик, вырезанный на розовом пластике. Ничего это не значит, ругаю я себя. Просто заколка зацепилась за кукурузный стебель, пока мы играли в прятки – сто лет тому назад, когда все монстры жили только в сказках и под кроватью.

И все-таки… Розовая заколка с желтым смайликом. Кольцо Викторианской эпохи, книга По, ключ. Почему у меня такое чувство, что Лидия играет со мной в игру – тщательно спланированную, хитрую игру?

Лукас изучает мое лицо – и вопрос, надо ли просеивать остальную землю, отпадает сам собой.

Я поднимаю взгляд. На крыше мельком замечаю двух девочек, у одной – огненно-рыжие волосы. Я моргаю – и они исчезают.

Заколка Лидии лежит у меня в сумочке, завернутая в салфетку. Зуб – в кармане у Лукаса. Когда мы проезжаем миль пятнадцать, он откашливается и робко спрашивает:

– Ты мне расскажешь, чем закончилось дело с той русалкой?

В моем пассажирском окне – разводы голубого и коричневого: техасское небо, подобное огромному стеклянному куполу, и холмистые пастбища, некогда лежавшие под толщами воды.

Я унимаю дедушкин голос в голове. Кладу руки на горячие щеки. Поворачиваюсь к Лукасу – моей каменной стене.

– Русалочка не убила принца, – говорю я. – Она бросилась в море, пожертвовав собой, и превратилась в морскую пену. Но случилось чудо: ее дух взлетел над водой. Теперь она – дочь воздуха. Однажды она сможет обрести бессмертную душу и войдет в Божье царство.

Дочери воздуха. Как мы, как мы, как мы, вторят у меня в голове Сюзанны.

– Твой дед-баптист, наверное, очень любил эту сказку, – говорит Лукас.

– Не совсем так. Баптисты не верят, что рай можно заслужить. Единственный способ спасти свою душу – покаяться. Вот тогда пожалуйста, путь на небо открыт – даже если ты всю жизнь превращал русалочек в морскую пену.

Или девушек – в кости.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Тесси, ты любишь своего дедушку?

Мисс Картрайт: Конечно.

Мистер Линкольн: И ты не можешь думать о нем плохо, правда?

Мистер Вега: Протестую.

Судья Уотерс: Так и быть, предоставлю вам небольшую свободу действий, мистер Линкольн, – но совсем небольшую.

Мистер Линкольн: Правда ли, что на следующий день после того, как вас нашли, полиция обыскала дом вашего дедушки?

Мисс Картрайт: Да. Он сам им разрешил.

Мистер Линкольн: Они что-нибудь забрали?

Мисс Картрайт: Кое-какие его работы. Лопату. Пикап. Но потом все вернули.

Мистер Линкольн: И лопата была только что вымыта, верно?

Мисс Картрайт: Да, бабушка за день до того мыла ее из шланга.

Мистер Линкольн: А где сейчас твой дед?

Мисс Картрайт: Дома, с бабушкой. Он болен. Недавно у него был удар.

Мистер Линкольн: Удар с ним случился через две недели после того, как тебя нашли, верно?

Мисс Картрайт: Да, он был очень подавлен… происшедшим. Хотел найти маньяка и убить своими руками. Еще он говорил, что смертного приговора этому гаду недостаточно.

Мистер Линкольн: Так тебе и сказал?

Мисс Картрайт: Не мне, бабушке. Я подслушала их разговор.

Мистер Линкольн: Интересно.

Мисс Картрайт: Почему-то слепых все считают еще и глухими.

Мистер Линкольн: Я бы хотел вернуться к этому эпизоду со слепотой чуть позже. Дедушка никогда не казался тебе немного странным?

Мистер Вега: Протестую. На скамье подсудимых сегодня не дедушка Тесси.

Судья Уотерс: Можете ответить на вопрос, мисс Картрайт.

Мисс Картрайт: Я не совсем понимаю, что он имеет в виду.

Мистер Линкольн: Твой дедушка рисовал довольно жуткие картины, не так ли?

Мисс Картрайт: Ну да, когда подражал Сальвадору Дали или Пикассо. Он же художник. Постоянно экспериментирует, ищет что-то новое.

Мистер Линкольн: И страшилки тебе рассказывал, да?

Мисс Картрайт: В детстве он читал мне сказки.

Мистер Линкольн: Про Роббера Брайдгрума, который похитил девушку, изрубил ее на куски и приготовил из нее рагу? Про Безрукую девочку – руки ей отрубил родной отец?

Мистер Вега: Да ладно, Ваша честь!

Мисс Картрайт: Они отросли. Через семь лет руки у нее отросли.

26 дней до казни

Складывая выстиранное, еще теплое после сушки белье, я гадаю, чем сейчас занята Джо. Соскребает эмаль с похожего на попкорн зуба? А что делает Террел? Сидит на жесткой тюремной койке, сочиняет речь, пьет воду с привкусом сырой репы? Я тем временем потягиваю «пино» за двенадцать баксов и решаю выбросить розовые носки Чарли с дыркой на левой пятке. Что делает Лидия? Потешается надо мной, или тоскует, или уже в раю, досаждает мертвым писателям, пока ее тело гниет в очередной могиле, вырытой моим монстром? Может ли зуб с дедушкиного огорода принадлежать ей?

Три дня я раздумывала, отдавать зуб Джо или нет. Лукасу свои сомнения я объяснить так и не смогла. Конечно, разумно перевернуть все камни, проверить все версии, ничего не утаивая от полиции и криминалистов, – но что, если на самом деле я ничего не хочу знать? Несколько часов назад Джо встретилась с нами на парковке Северно-техасского центра медицинских наук; она вышла прямо в белых бахилах и молча выслушала мой треп про коробку Бесси с ненужным хламом. Розовую заколку Лидии я не упомянула. Джо взяла у Лукаса зуб и, почти ничего не сказав, ушла.

Простит ли она, что и на сей раз я не взяла ее на раскопки? Впрочем, теперь мне это безразлично, как и все остальное. Тело окутывает приятное онемение, от которого Сюзанны всегда засыпают, но при этом мои руки продолжают строить аккуратные башни из чистого белья. Эта одежда стиралась вместе: армейское белье Лукаса, фланелевая пижама Чарли с розовыми ватными овечками, мои неоновые шорты для бега.

Лукас сидит на диване, потягивая пиво, смотрит Си-эн-эн и одновременно скатывает свои трусы в маленькие рулончики (так заведено в армии), после чего бросает их в меня, целясь то в голову, то в зад. Мы изо всех сил притворяемся, что все нормально – пока можем. Драгоценное время идет. Что со мной станет, когда Террела казнят?

Складывай, складывай. Ни о чем не думай.

Звонок в дверь. Лукас тут же встает и открывает. Наверное, Эффи решила сбросить на наш дом очередную съедобную бомбу. Я бросаю взгляд на часы: 16.22. Через пару часов пора забирать Чарли с тренировки.

– Здравствуйте, Тесса дома? – Знакомый мужской голос пробивает меня насквозь.

Лукас решительно расставляет ноги и упирает руки в боки, загораживая мне обзор.

– Смотря что вам нужно.

Он растягивает слова, как истинный техасец. Словно в замедленной съемке Лукас непринужденно кладет левую руку на грудь, а пальцы правой при этом сжимаются: в такой позе проще и быстрее выхватить из кармана пистолет. Меньше часа назад он сам мне это показывал – на заднем дворе.

– Лукас! – Я вскакиваю с дивана, обрушивая три стопки белья. – Это Билл, адвокат Террела, о котором я тебе рассказывала. Друг Энджи.

За широкой спиной Лукаса мне видно только кончик красной бейсболки «Ред сокс». Я принимаюсь тщетно биться в стену из железных мышц, потом ощупываю талию Лукаса – пистолета нет. Значит, на изготовку он встал просто по привычке. И хотя Билл сейчас не видит моего лица, уж руку-то, любовно обвитую вокруг мускулистого торса, он наверняка заметил.

Знакомая волна ярости поднимается в моей груди. Идиотская самцовая агрессия Лукаса – главная причина, по которой нас притянуло друг к другу много лет назад, когда я была напуганной восемнадцатилеткой во власти бушующих гормонов. И по этой же причине мы расстались. Лукас был родом из семьи, где несколько поколений мужчин заставляли сердца окружающих в ужасе колотиться от стука армейских сапог. Где привыкли жить так, словно все вокруг готовы быстро выхватить из-за пояса пистолет. Лукас с готовностью вскакивает с постели от малейшего шума: кошачьих криков, автомобильных выхлопов, стука в дверь. Он хороший человек и великолепный солдат, самый лучший, но в повседневной жизни у меня от него волосы дыбом встают.

– Лукас, уйди. – Я пихаю его в спину еще сильнее.

Он делает шаг в сторону, чтобы я могла протиснуться и встать рядом.

– Билл, Лукас, – знакомлю я их. – Лукас, Билл.

Билл протягивает руку. Лукас ее не берет.

– Ну привет, Билл. Давно хотел с тобой потолковать. Все думаю спросить: зачем ты втянул во все это Тессу, да еще в последний момент? Садись в свой «БМВ» и вали куда подальше, а Тессу и мою дочь оставь в покое – они его заслужили.

На миг теряю дар речи. Надо же, я и не догадывалась, что в голове Лукаса варятся такие мысли!

С решительным видом выхожу на крыльцо.

– Лукас. Уйди, ладно? Я все делаю по собственной воле, Билл меня не заставляет.

Я хлопаю дверью прямо перед его носом – уже не впервые.

– Можешь стереть с лица это выражение, Билл.

М-да, это не совсем то, что я хотела сказать. Не «Как же я соскучилась!».

– Стало быть, вот он какой – твой солдат.

– Если ты про отца Чарли – да, это он.

– С тобой живет?

– Приехал ненадолго. Долгая история… В общем, Чарли перепугалась после той встречи с… вандалом. Позвонила Лукасу по скайпу и все ему рассказала, вот он и примчался. Шеф у него понимающий, да к тому же он давным-давно не видел Чарли. Я его не приглашала, но совсем не жалею, что он приехал… А спит он на диване.

– Не такая уж долгая история, – непринужденно замечает Билл. – Если ты все еще его любишь, так и скажи.

Я скрещиваю руки на груди. Приглашать Билла в дом и выступать в роли рефери не входило в мои планы.

– Не о чем говорить. Мы с тобой не можем… быть вместе. Мы переспали по чистой случайности. Обычно я более осмотрительна. Я не такая.

– Ты не ответила на вопрос.

Я смотрю ему в глаза. Вздрагиваю. В воздухе стоит почти невыносимое напряжение. Лукас никогда так на меня не смотрел. Лукас – это гормоны, замешанные на инстинктах.

– Я его не люблю. Он хороший человек, просто ты попал ему под горячую руку.

Сама я уже гадаю: этот лазерный взгляд – настоящий? Или очередной инструмент, который включается и выключается по щелчку? А что, очень полезно для запугивания свидетелей или раздевания девиц до шрамов.

Лидия всегда клялась, что ее влагалище никто не увидит, кроме Пола Ньюмана, «хоть он и древний». Просто она не была знакома с Биллом. Впрочем, я бы их и не познакомила. Никому не позволю испохабить это, во что бы оно ни вылилось.

При чем тут вообще Лидия? Почему я опять о ней думаю?

Билл плюхается на качели и уходить явно не намерен. Я неохотно сажусь рядом и впервые замечаю у него в руке большой конверт толщиной в пару дюймов.

– Что это?

– Принес тебе кое-что. Читала когда-нибудь расшифровку своих показаний в суде?

– Как-то не приходило в голову.

Ложь. Очень даже приходило. Судья глазел на меня, как на инопланетянку, а художник длинными быстрыми штрихами выводил мои волосы. Отец сидел в первом ряду забитого битком зала, потрясенный, а Террел в дешевом синем галстуке с золотыми полосками не отрывал взгляда от пустого белого листка, предназначенного для заметок. Он ни разу не посмотрел на меня и не сделал ни единой заметки. Судья списал это на чувство вины.

Я тоже.

– Вот, выбрал несколько фрагментов и принес тебе, – говорит Билл.

– Зачем?

– Ты так коришь себя за показания… – Билл резко останавливает качели и постукивает пальцем по конверту, который теперь лежит между нами. – Пожалуйста, прочитай. Тебе станет легче. Террел сидит в тюрьме вовсе не из-за тебя.

Я скрещиваю руки на груди.

– А может, ты просто думаешь, что я могу что-то вспомнить, если вернусь в прошлое, и тем самым помочь Террелу?

– Это плохо?

Мое сердце начинает колотиться. Какой кошмар.

– Нет. Конечно, нет.

Он быстро встает, и качели возмущенно вздрагивают.

– Это было на последнем месте. Главное – чтобы ты перестала мучиться угрызениями совести. Как Джо… злится?

– Спроси ее сам.

Он уходит, разочарованный. Жизнью. Мной. Я хватаю с качелей конверт и провожаю Билла до ступенек.

– Ответь честно: есть хоть малая надежда, что Террела оправдают?

Он резко разворачивается на лестнице и едва не сбивает меня с ног.

– Надо подать еще пару апелляций. На следующей неделе я еду в Хантсвилл на последнюю встречу с ним.

Я хватаю Билла за руку.

– Последнюю? Ну и формулировка. Ты скажешь Террелу, что я до сих пор не сдаюсь – что я пытаюсь вспомнить?

Глаза Билла прикованы к моим ногтям, впившимся в его свитер. Они всегда коротко подстрижены и не отполированы, а сейчас под ними все еще чернеет земля с дедушкиного огорода.

– Может, скажешь ему сама?

– Да я последний человек, которого он захочет увидеть!

Билл решительно убирает мою руку. Практически отталкивает.

– Это не я придумал. Он сам предложил.

– Разве Террел… не ненавидит меня?

– Террел не озлобился. Я таких людей в жизни не встречал. Он искренне считает, что тебе досталось больше всех. Долгое время он слышал по ночам твои рыдания. Перед сном он всегда молится за тебя Господу. И он просил не настаивать на встрече – только предложить.

Террел слышал мои рыдания в камере смертников. Я не даю ему спать. В его голове тоже живет Сюзанна.

– Почему ты раньше не сказал?!

– Ему запрещены любые физические контакты с другими людьми. Можешь себе это представить? Двадцать три часа в сутки в крошечной камере с узкой щелью для подноса с едой. Плексигласовое окошко под потолком. Чтобы выглянуть наружу, приходится сворачивать матрас, но там все равно ничего не видно. Один час в день ему позволяют ходить по кругу по другой камере, немногим больше его собственной. Все время, каждую секунду жизни он думает о смерти. А знаешь, что самое ужасное? Хуже, чем крики людей, которые пытаются себя задушить или спорят с воображаемыми собеседниками или непрерывно печатают на воображаемых клавиатурах? Запах. Вонь страха и безнадеги от пятисот человек. В камере смертников Террел никогда не дышит полной грудью. Ему кажется, если сделать глубокий вдох, он сойдет с ума или задохнется. А я, когда делаю глубокий вдох, всякий раз думаю о Терреле. Почему я раньше этого не говорил? Потому что у тебя и так жизнь не сахар, Тесса. – Он снова стучит по конверту. – Прочитай.

Уезжая, Билл не машет мне на прощание.

Когда я вхожу в дом, Лукас сидит на полу лицом к двери, прислонившись к спинке дивана, и пьет пиво. Ждет меня.

– Что случилось?

Он уже сложил белье заново – извинение в духе Лукаса.

– Чего он хотел?

– Ничего особенного. Пойду полежу часик перед тем, как забирать Чарли.

– Ты с ним спишь. – Констатация факта, не вопрос.

– Пойду вздремну.

Я прохожу мимо него в коридор, а оттуда – в спальню.

– Он же тебя использует, Тесс! Как пить дать!

Закрываю дверь и съезжаю по ней на пол. Лукас все еще что-то кричит мне вдогонку. Глаза начинает щипать от слез.

Я вскрываю конверт ногтем и достаю аккуратную стопку судебных документов.

Пусть Билл и не считает Тесси виноватой, но я-то лучше знаю.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Тесси, можно ли сказать, что в детстве ты играла в необычные игры?

Мисс Картрайт: В смысле?

Мистер Линкольн: Позволь перефразирую. У тебя богатое воображение, не так ли?

Мисс Картрайт: Наверное, да.

Мистер Линкольн: Ты когда-нибудь играла в Анну Болейн?

Мисс Картрайт: Да.

Мистер Линкольн: А в Марию-Антуанетту? Когда кладешь голову на пенек, а кто-нибудь ее «отрубает»?

Мистер Вега: Ваша честь, еще раз: вопросы мистера Линкольна призваны отвлечь присяжных от главного – и от человека, который сидит на скамье подсудимых.

Мистер Линкольн: Напротив, Ваша честь, я пытаюсь показать присяжным среду, в которой выросла Тесса. На мой взгляд, это очень важно.

Мистер Вега: В таком случае внесите, пожалуйста, в протокол, что Тесса также играла в шашки, куклы, чаепития, жмурки и «море волнуется».

Судья Уотерс: Мистер Вега, сядьте. Вы мне надоели. Вы, мистер Линкольн, тоже к этому близки, но пока можете продолжать.

Мистер Линкольн: Спасибо, Ваша честь. Тесса, может, ты хочешь попить воды?

Мисс Картрайт: Нет.

Мистер Линкольн: Ты когда-нибудь играла в закопанные сокровища?

Мисс Картрайт: Да.

Мистер Линкольн: А в Джека-потрошителя?

Мистер Вега: Ваша честь…

Мисс Картрайт: Да. Нет. Мы начали, но мне не понравилось.

Мистер Линкольн: Мы – это ты и вышеупомянутая Лидия Белл?

Мисс Картрайт: Да. И еще мой брат. И другие дети. День был ужасно жаркий, все скучали. Но никому из девочек не захотелось стать жертвой после того, как один мальчишка вынес бутылку кетчупа. А может, его вынесла Лидия. Мы решили продавать лимонад.

Мистер Вега: Ваша честь, я в шестилетнем возрасте препарировал лягушек на берегу пруда. И о чем это говорит? Хотелось бы напомнить мистеру Линкольну и присяжным, что Тесса – жертва. Нашей свидетельнице и так нелегко сегодня пришлось.

Мистер Линкольн: Мистер Вега, у меня есть хороший ответ на ваш вопрос про лягушек. Но сейчас я хочу лишь отметить, что Тесси в детстве увлекалась играми, в которых было место насилию, похищениям и закапыванию предметов. Ее игры оказались своего рода пророческими. С чего бы это?

Мистер Вега: Силы небесные, кто тут дает показания – вы или Тесса? Хотите сказать, она себе «напророчила» такое будущее? Может, приплетете сюда карму и еще какую-нибудь чушь собачью? Вот сукин сын!

Судья Уотерс: Спокойно, мальчики.

19 дней до казни

Мы с Террелом дышим разным воздухом. Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Потом я начинаю гадать, сколько матерей и жен прикладывались губами к разделяющему нас мутному стеклу.

Первое, что я чувствую, – стыд. До этой минуты я ни разу толком не рассматривала его лицо. Ни в зале суда, когда он сидел в двадцати футах от меня, ни по телевизору, где о нашем деле трезвонили как о каком-нибудь звездном браке, ни на зернистых фотографиях в газете.

Его глаза – налитые кровью дыры. Кожа – блестящая черная краска. С глубокими оспинами. По подбородку, словно молоко, стекает шрам от ножевого ранения. Я смотрю на его шрам, а он смотрит на мой. Проходит больше минуты, и наконец Террел снимает трубку. Жестом просит меня сделать то же самое.

Я снимаю ее и крепко прижимаю к уху, чтобы Террел Дарси Гудвин не заметил моих трясущихся рук. Он сидит в крошечной каморке по ту сторону стекла. Небольшой кондиционер у меня над головой накачивает комнату холодным воздухом, и кажется, что мне в горло набили колючей бумаги.

– Билли сказал, что вы придете.

– Билли? – невольно переспрашиваю я.

– Ага. Знаю, он терпеть не может, когда его так называют. Но кто-то же должен действовать ему на нервы, правда?

Террел пытается поднять мне настроение. Я натянуто улыбаюсь.

– Откуда ваш?.. – Я скребу ногтем по своему подбородку: будто убийца дразнит, царапает кожу кончиком ножа перед тем, как нанести удар.

– Да ерунда. Попал в дурную компанию, когда мне было тринадцать, – непринужденно отвечает Террел. – Видите, я рано сбился с пути истинного. И вот как кончил. – Не прошло и двух минут, а мы уже говорим о Боге. – Вы веруете в спасителя нашего Иисуса Христа? – спрашивает он.

– Иногда.

– А я вот всегда верю. Мы с Иисусом успели тут здорово подружиться. У нас полно времени: можно хоть весь день напролет беседовать о том, как я просрал свою жизнь. И жизнь своих родных. Мои дочери, сын, жена – все теперь расплачиваются за один-единственный вечер, когда я опять накурился и ничего не соображал. – Он почти касается лбом стекла. – Слушайте, вы очень смелая, раз приехали сюда. Времени у нас немного. Я хочу вам кое-что сказать. Хочу вычеркнуть вас из списка людей, с которыми надо непременно поговорить перед смертью. Вы ни в чем не виноваты. Я не желаю умирать, зная, что становлюсь чьим-то бременем, понимаете?

– Я не должна была давать показания, – возражаю я. – Я же ничего не помнила! Они нарочно все подстроили. Присяжные, сами того не сознавая, увидели во мне своих дочерей.

– А во мне – большое черное чудовище, которое слопало невинных девочек. – Как ни странно, он говорит это без злобы или ехидства. – Я уже давным-давно примирился с этими мыслями. Иначе они сожрали бы меня изнутри. Каждый вечер я слышу крики сошедших с ума. Они разговаривают с людьми, которых здесь нет. Или молчат сутками, неделями напролет, словно от них осталась пустая оболочка, а вместо души или мозгов – большая черная дыра. Я понял, что не хочу так. Я медитирую. Читаю Библию и мистера Мартина Лютера Кинга. Много играю в шахматы – мысленно. Работаю над своим делом. Пишу письма детям.

Он пытается успокоить меня.

– Террел, я давно поняла, что вы ни в чем не виноваты. Но я палец о палец не ударила, чтобы вас спасти. Вы имеете полное право меня ненавидеть.

– Раз вы ничего не помните, почему так уверены в моей невиновности?

– Убийца продолжает дарить мне рудбекии. Разбивает клумбы под моими окнами. Первый раз он их посадил через три дня после вынесения приговора. – Я натянуто улыбаюсь Террелу. – Можете считать меня сумасшедшей. Я бы так и подумала. Так и думаю.

– А я нет. Зло крадется на мягких лапах. «Молча смотрит на город и гавань». Знаю, в стихотворении по-другому. Там крадется туман. Туман, а не зло. Но ко злу это тоже относится. Фары встречной машины видишь, когда уже слишком поздно.

Я пытаюсь выбросить из головы образ чернокожего великана, который сидит на тюремной койке и читает вслух Карла Сэндберга. А за стенами скребутся, точно кошки, спятившие заключенные.

– Когда я впервые вас увидел, – говорит Террел, – вы сидели на трибуне в красивом синем платье и так дрожали, словно вот-вот развалитесь на куски. Я представил, как на вашем месте сидят мои дочки.

– Вот почему вы на меня не смотрели, – медленно произношу я.

Ох, сколько было разговоров об этом Синем Платье. Все хотели высказать свое мнение. Мистер Вега, Бенита, врач, Лидия, даже тетя Хильда. От кружев у меня все чесалось, однако я молча терпела. На суде мне приходилось то и дело непринужденно «смахивать пылинки» с плеч и шеи, чтобы присутствующим не показалось, что меня кусают блохи. Настоящая Тесси никогда бы не надела Синее Платье. «Юбка должна заканчиваться чуть выше колен, чтобы присяжные хорошо видели гипс. Но все прилично, никаких фривольностей. Гипс ведь еще не снимут, так? Можно немного присобрать платье на талии – подчеркнуть худобу. Синий цвет желтит кожу, но это даже хорошо».

– Вам и так было тяжко – я не хотел умножать ваши мучения. – Голос Террела возвращает меня к реальности. – Вид у меня всегда был жуткий.

Надзиратель трясет решетку за спиной Террела.

– Пора! Сегодня рано закрываемся.

– Точно. Будет казнь, – непринужденно отмечает Террел. – В камере смертников всегда муторно, когда кого-нибудь казнят. За этот месяц уже второго порешат. – Террел встает, продолжая говорить в трубку. – Вы большая молодчина, Тесси. Очень храбрая. Я знаю, вас мучает совесть. Помните мои слова: не изводите себя, когда я умру.

Внутри все сжимается от страха. Это все. Конец.

Слова выплескиваются наружу бурным потоком:

– Я снова дам показания, если вам назначат повторное слушание! Билл превосходный адвокат. Он действительно верит, что… у вас есть надежда. Особенно теперь, когда пришли результаты экспертизы рыжего волоса… Он не мой, разумеется!.. – Я убираю за ухо выбившуюся медную прядь.

Террел все это прекрасно знает. Билл только что провел с ним час. Он неподалеку – заканчивает текст заявки на «хабеас корпус». Все остальные ходатайства и просьбы о пересмотре дела суд отклонил.

– Ага, Билли – славный парень. Никогда не встречал более добродетельного, божьего человека, который бы при этом не верил в Бога. Но я не теряю надежды его обратить. Время есть. – Террел подмигивает. – Берегите себя, Тесси. Не мучьтесь.

Он вешает трубку.

Я прилипла к пластиковому стулу. Щелчок в трубке словно решает наши судьбы. Судьбу Террела. И мою.

Он наклоняется и проводит пальцем по стеклу – а на самом деле, по моему шраму. Щека тут же начинает пульсировать. И Сюзанна шепчет мне на ухо: «Он слишком хороший, слишком добренький».

Его губы шевелятся. Я в панике: через стекло ничего не слышно!

Он повторяет, тщательно артикулируя каждый звук:

«Вы знаете, кто это сделал».

Билл не хотел брать меня с собой; я настояла. Мы находимся всего в нескольких сотнях ярдов от печально известного здания для исполнения смертных приговоров, где сегодня должны казнить человека, – так называемых Стен. Такое впечатление, что эта величественная старинная постройка вот-вот развалится. Уже больше века Стены становятся свидетелем смертных казней: через повешение, электрический стул, расстрел или инъекцию.

Рядом стоит обыкновенный жилой дом с аккуратно прикрытым грилем на крылечке. По другую сторону – церковь.

Террел сейчас лежит на койке в своей камере (тюрьма расположена в нескольких милях отсюда). Скоро он отложит книгу. Билл говорит, что заключенные первыми узнают о свершившейся казни – даже если тюрьма закрыта и электричество выключено.

В ответ на мой недоуменный вопрос – «Откуда?» – Билл только пожимает плечами. У смертников свои каналы связи.

На мою куртку обрушиваются крошечные ледяные иглы. Я натягиваю на голову капюшон. Внутрь нас не пустят. Мы просто зеваки.

В могиле мне доводилось вдыхать пыль и вонь разложения, но здесь дышать гораздо тяжелее, словно Стены извергают смерть, выплевывают клубы горя и несчастья, надежды и полной безысходности. Именно надежда заставляет коктейль шипеть и пузыриться. Смогу ли я когда-нибудь убежать от этого ядовитого облака? И где оно заканчивается? В двух кварталах от Стен? В миле? Если посмотреть из космоса, не покажется ли, что облако накрыло весь город?

Хантсвилл – мифический городок, который я представляла себе совершенно иначе. В моем воображении Хантсвилл был сплошной комнатой ужасов. Эдакий бетонный барак посреди небытия, куда власти Техаса ссылают то, что надо предать смерти и забыть. Где творится такое, что ни один нормальный человек не захочет увидеть воочию – максимум на большом экране и с Томом Хэнксом в главной роли.

Так говорил нам папа Лидии, большой ценитель Тома Хэнкса и мстительной философии «Второзакония».

Меня жестоко дезинформировали. Хантсвилл – не просто какая-нибудь тюрьма в богом забытой глуши, а целых семь тюрем. «Душегубка», которая высится перед нами в лучах заходящего солнца, расположена вовсе не в глуши. Это стопятидесятилетнее здание из красного кирпича с часовой башней, только время тут в прямом смысле слова остановилось. Оно находится в двух кварталах от причудливого старинного здания суда, в центре города. Люди едят стейки, жареного цыпленка и клубничные пирожные в лучшем местном ресторанчике, из окон которого открывается вид на Стены.

Полицейские деловито оцепляют вход в тюрьму желтой лентой. Мы находимся на расстоянии крика от безоконной стены здания, где будет происходить казнь.

Я пытаюсь не подать виду, как меня коробит их непринужденная деловитость. С самого начала коробила, когда Билл запросто припарковался у Стен и спросил охранника на крыше, можно ли бросить здесь машину. «Конечно», – ответил тот, словно мы возле школьного стадиона остановились.

Близкие человека, которого сегодня казнят, и родственники жертвы послушно занимают места в противоположных концах здания. Их разделяет четыреста футов – борцы на ринге, которым не суждено встретиться.

Так цивилизованно. Так нецивилизованно. Так запросто.

Несколько техасских рейнджеров праздно наблюдают за собирающейся толпой. Они явно не ждут ни от кого неприятностей. Телевизионщики от двух испанских каналов готовятся к репортажам в прямом эфире, а вся остальная пресса собралась в ярко освещенном здании напротив тюрьмы. Две или три мексиканки стоят на коленях возле увеличенного портрета приговоренного и что-то поют. Львиная доля тех, кто пришел выступить за отмену смертной казни, – мексиканцы. Остальные – белые, пожилые, тихие люди.

Сегодня казнят мексиканца, который пустил три пули в лоб хьюстонскому копу. А через девятнадцать дней убьют Террела. Следом придет очередь парня, который забил бейсбольной битой доставщицу пиццы, и негодяя, который участвовал в групповом изнасиловании и убийстве умственно отсталой девушки. И так далее, и тому подобное.

Время от времени мимо проезжают Синие Рыцари на «Харлеях». Это бывшие копы, которые мстят за своего – дай им волю, они бы сами нажали на поршень шприца. Я наблюдаю, как они занимают места у дальнего конца тюрьмы, рядом с комнатой для исполнения приговоров. Полиция и охранники оживились и показывают им, где лучше припарковаться.

– Ты точно не хочешь уехать? – снова спрашивает Билл. Мы с ним стоим посередине, где-то между сторонниками отмены смертной казни и ее поборниками. – Не вижу смысла тебе здесь находиться.

Смысл есть, уж поверь мне. Я ведь до сих пор не знаю, во что верю. Я только знаю, во что хочу верить.

Вслух я ничего не говорю: чем меньше эмоций, тем лучше. Мы с Биллом заключили мир, как только я позвонила и сказала, что хочу поехать в Хантсвилл на встречу с Террелом. Я пообещала не падать в обморок.

Мой блуждающий взгляд натыкается на человека с рождественской свечой на батарейках. Он прислоняется спиной к щиту с надписью, призывающей только что освобожденных заключенных обналичивать чеки здесь. Рядом стоят две женщины с умиротворенными монашескими лицами и двое мужчин – всем за шестьдесят.

– Это Деннис, – говорит Билл, проследив за моим взглядом. – Он присутствует на всех казнях без исключения, иногда совсем один.

– Я думала, больше народу соберется. Где же все громкоголосые фейсбучники?

– На диване, где же еще. Голосят в виртуальном пространстве.

– Когда начнется?

– Казнь? – Билл смотрит на часы. – Сейчас восемь. Думаю, в течение пятнадцати минут начнут. Обычно казнь назначают на шесть – и к семи все заканчивается. Сегодня задержались, потому что федеральный суд в последний момент получил очередную апелляцию: якобы приговоренный – умственно отсталый. – Он показывает обратно на Денниса. – Этот парень и его приятели всегда остаются до конца. Иногда апелляции рассматривают до полуночи – а он все равно ждет. Дожидается, когда из здания выйдут родственники казненного преступника. Чтобы они знали: кому-то не все равно.

Я представляю себе ночь и этого худощавого старого Санту с рождественской свечой, одиноко замершего под дорожным щитом.

– Женщина с рупором – Глория. – Билл переводит мое внимание на протестующих с транспарантами – на удивление безмолвных и спокойных. – Она тоже завсегдатай. Верит, что практически каждый заключенный камеры смертников невиновен. Это, конечно, не так. Почти все они виноваты. Однако Глорию ценят за упорство. Скоро она начнет обратный отсчет.

– А где сейчас родственники?

– Родные жертвы, если кто-то из них захочет явиться, уже внутри. Семья приговоренного – в здании через дорогу. Я слышал, Гутьеррес просил, чтобы мать не присутствовала. Если кто-то из его близких захочет присутствовать, им надо будет перейти через дорогу, как только последняя апелляция будет рассмотрена. А вот и сигнал. – Билл указывает взглядом на лестницу под часовой башней.

Справа от меня появляется молодой репортер в новеньком синем костюме и ярком галстуке лавандового цвета. Он сует микрофон в лицо женщине с транспарантом «Губернатор – серийный убийца». Камера отбрасывает на них жутковатый свет.

Плечи протестующих горбятся, образуя артритическую гору. Женщина растягивает слова на техасский манер и говорит с легким сарказмом – словно перевидала сотни репортеров на своем веку. «Да, раньше свет во всем городе начинал мигать, когда на электрическом стуле казнили заключенного. Да, такая толпа собирается почти всегда. Да, во время казни Карлы Фэй Такер тут было не протолкнуться – все-таки женщин раньше не казнили. Один из торговцев на площади даже позволил себе каламбур на вывеске: «Убийственные цены».

Вдруг репортер жестом просит ее остановиться.

Билл пихает меня в плечо. Глория поднимает рупор.

Через дорогу переходит несколько темных силуэтов. Ледяные иглы продолжают падать с неба.

Воздух внезапно взрывается ревом сотни злобных тигров; яростный и оглушительный, он отзывается у меня в мозгу, в пятках, в животе.

Грохот перекрывает крики Глории и пение женщин, которые продолжают открывать и закрывать рты, словно голодные птенцы.

Синие Рыцари газуют в унисон – чтобы он услышал.

Кончайте его.

Сентябрь, 1995

Мистер Вега: Назовите, пожалуйста, ваше полное имя.

Мистер Бойд: Юрал Рассел Бойд.

Мистер Вега: Как лучше к вам обращаться?

Мистер Бойд: Юрал – нормально. Я… это… малость нервничаю.

Мистер Вега: Не нужно нервничать, все хорошо. Правда ли, что вам принадлежит четыреста акров земли примерно в пятнадцати милях к северо-западу от Форт-Уэрта?

Мистер Бойд: Да, сэр. Эти земли в собственности моей семьи уже больше шестидесяти лет. Но все по старинке называют их «полем Дженкинса».

Мистер Вега: Расскажете нам, что случилось 23 июня 1994 года?

Мистер Бойд: Да, сэр. У меня пропал пес. Мы должны были идти на охоту с утра пораньше, но я его не нашел и отправился в путь с Рамоной.

Мистер Линкольн: Рамона?..

Мистер Бойд: Лошадь моей дочери. В то утро она больше остальных хотела прогуляться.

Мистер Линкольн: И что случилось потом?

Мистер Бойд: Почти сразу же я услышал вой Харли – неподалеку отзападного пастбища. Подумал, что он повстречался со змеей – последнее время щитомордников много развелось…

Мистер Вега: И вы пошли на вой?

Мистер Бойд: Ну да. Он уж так заходился – прямо без умолку выл. Я решил, что он почувствовал топот Рамоны и понял, что мы где-то рядом. Такой он у меня умница.

Мистер Линкольн: Во сколько это произошло?

Мистер Бойд: Под утро, в начале пятого.

Мистер Линкольн: И быстро вы нашли Харли?

Мистер Бойд: Минут через десять. Еще темно было. Он оказался на дальнем конце пастбища, в полумиле от шоссе. Караулил.

Мистер Вега: Кого караулил?

Мистер Бойд: Двух мертвых девочек. Я тогда не знал, что одна из них жива – на вид была совсем мертвой.

Мистер Вега: Опишите, пожалуйста, подробнее, что вы увидели.

Мистер Бойд: Сперва я посветил фонариком на Харли. Он лежал в канаве среди цветов и не шевелился. Руку я сразу не заметил, потому что он положил на нее морду. А потом я сразу понял, что это рука девочки – на ногтях был голубой лак. Сэр… дайте мне минутку.

Мистер Вега: Конечно.

Мистер Бойд: (Неразборчиво).

Мистер Вега: Не торопитесь.

Мистер Бойд: Очень скверный был момент. Понимаете, моя дочка любит собирать эти цветы. А я перед уходом не проверил, дома ли она.

18 дней до казни

Пока мы с Биллом ждали, когда умрет Мануэль Абель Гутьеррес, холодный моросящий дождь превратил шоссе в блестящую ледяную ленту. Над подобными бурями янки смеются на «Фейсбуке», выкладывая фото с изображением разлитой колы со льдом или единственной снежинки, из-за которых закрывают школы, а на дорогах сваливаются в одну кучу десятки машин и грузовиков. Это было бы смешно, не будь в Техасе губителен лед толщиной даже в одну десятую дюйма.

Спустя шесть минут после нашего выезда на шоссе I-45 Билл объявил, что не намерен четыре часа подряд кататься по льду. Поэтому мы застряли в викторианском замке в двух кварталах от Стен и окружающего их ядовитого облака. Нам очень повезло, что миссис Мансон, восьмидесятисемилетняя хозяйка мини-отеля, в половину двенадцатого ночи сняла трубку телефона. Все остальные отели на шоссе были полностью забиты, как и парковки перед ними: машины стояли скованные льдом, точно под толстой сахарной глазурью.

Билл в ванной, через щель под дверью доносится звук льющейся воды. Пока мы поднимались в номер, миссис Мансон трижды прокричала, что в доме поменяли все трубы и установили центральное отопление – видимо, чтобы мы не удивлялись стоимости номера (300 долларов за ночь, на минуточку). Я слегка подпрыгиваю на кровати и глажу расшитое желто-красными тюльпанами стеганое одеяло. Мне хочется сказать миссис Мансон, что ее номер стоит каждого цента.

Лидия пришла бы в восторг от этой комнаты с веселыми лимонными стенами и мрачными лицами покойников, взирающих на гостей с фотографий на комоде. От кованой лампы, сияющей на столе подобно маленькому костру. От крошечных сосулек, бьющих в стекло – как будто стучат чьи-то зубы.

Она бы улеглась в кровать и стала сочинять жуткую романтическую историю про старинное свадебное платье, что висит в полуоткрытом шкафу – и еще более жуткую про дверь в параллельный мир, которая таится за платьем. А может, объединила бы эти истории в одну. Ночь – чудесное захватывающее приключение – пролетела бы за минуту, а мы бы вновь превратились в девочек, которые знай себе сочиняют сказки, еще не догадываясь о существовании монстров и опустошительных слов.

Раздается стук в смежную дверь.

– Входи, Билл, – тут же отзываюсь я.

Он медлит на пороге, одетый в джинсы и футболку, которая, по-видимому, была у него под рубашкой.

– В моем шкафчике в ванной нашлись две новые зубные щетки. Хочешь одну?

Я спрыгиваю с кровати, подхожу и выбираю синюю щетку – ему остается желтая.

– Спасибо. Я бы сейчас не отказалась от вина. Или даже от текилы.

– Вряд ли в моей ванной это есть. Я видел в коридоре маленький холодильник с водой – принести тебе бутылку?

– Давай.

Он скрывается в своем номере, прежде чем я успеваю предложить ему воспользоваться моей дверью. Какие мы вежливые. Сегодня вечером, перед тем как отправиться на казнь, Билл успел подать официальную заявку на «хабеас корпус» в федеральный суд. Основной упор в ходатайстве сделан на «недобросовестную экспертизу» рыжего волоса, тревожную статистику, касающуюся ложных показаний очевидцев – и на мое заявление. Чудом уцелевшая жертва убийцы Чернооких Сюзанн подозревает, что преступник до сих пор на свободе, и готова дать в суде соответствующие показания.

Ни слова о таинственных клумбах с рудбекиями, о книжке Эдгара По на заднем дворе дома Лидии или о зубе из старой картонной коробки.

Я уже не раз жалела, что разорвала на куски то омерзительное послание от убийцы – и выкинула пузырек. Да, вряд ли спустя столько лет удалось бы получить образцы его ДНК или отпечатки пальцев, но по крайней мере эта бумажка доказывала, что я ничего не выдумала.

Изначально Билл хотел написать гораздо больше, но потом решил, что приведенных аргументов должно быть достаточно для назначения слушания по делу. Тем временем Джо закончит работать над эксгумированными останками и, возможно, сумеет добыть новые улики.

– Держи, – говорит Билл, вернувшись. – Смотрю, у тебя тоже есть телик. Правда, за этими толстенными стойками для балдахина его почти не видно. До Лукаса дозвонилась?

– Да, все хорошо. Чарли уже спит.

– Можно я присяду на минутку?

– Конечно.

Он берет стул с прямой спинкой и сиденьем, расшитым розами, и усаживается прямо на цветы. Я устраиваюсь на краю кровати.

– Ты недавно спрашивала, есть ли у Террела надежда. После того, что случилось сегодня… я подумал, лучше буду честен. Вполне вероятно, что Террел умрет. Надежды почти нет. Я знаю, тебе сегодня нелегко пришлось. Встреча с Террелом, эта казнь… Неважно, как ты относишься к высшей мере наказания. Пять лет назад я был всеми руками «за», но обстановка точно так же била по нервам. – Я потрясена его словами. Мне казалось, он абсолютно уверен в победе. – Два случая заставили меня поменять взгляды. Эдакое типичное адвокатское озарение: я вдруг осознал, что на этой кушетке никогда не оказывался богатый человек. И никогда не окажется. Окончательно меня добила встреча с Энджи. Она познакомила меня с парой смертников – виновных. Один, к примеру, на метамфетамине пробрался на чужой задний двор и пристрелил старушку в инвалидном кресле, чтобы войти в дом и украсть ее сумку. Энджи считала, я не справлюсь с работой, если не пойму одной простой истины: невиновность – еще не главное. Смертники, заключенные, с которыми я познакомился, уже совсем не те люди, что совершали преступления. Они больше не пьют и не употребляют наркотики. Они родились заново. Или окончательно спятили. – Билл откидывается на спинку стула. – А еще иногда они – невиновны.

Интересно, давно он приберегал для меня эту речь? И почему решил выступить именно сегодня?

– Я не знаю, как отношусь к смертной казни, – говорю я. – Пока… не определилась. – Сперва мне надо выполнить кое-какие обещания.

– А Террел?

– Не готова сейчас о нем говорить.

Билл кивает.

– Ладно, отдыхай.

Как только дверь за ним закрывается, накатывает непреодолимое желание смыть с себя минувший день. Захожу в ванную, оборудованную сразу и старомодной, и современной сантехникой, стаскиваю с себя одежду и кладу ее на шкафчик. С ужасом понимаю, что завтра мне придется надеть эти вещи, запятнанные смертью. Но больше я ничего с собой не взяла – только пару батончиков мюсли, бутылку с водой и катушку шелковых ниток с иголками для эксперимента по кружевоплетению. В последний момент я бросила в рюкзак свои показания – на тот случай, если Билл спросит, прочла ли я их. Не прочла. Я только открыла конверт, достала бумаги – и засунула их обратно.

Отодвигаю шторку и поворачиваю рукоятку смесителя. Тут же из душа начинает литься вода – горячая, шелковистая. Я трижды намыливаю и ополаскиваю все тело и только потом выхожу на скользкую белую плитку. С неохотой натягиваю прежнее белье и белую майку, которую – без особого толку – надела для тепла под кофту. Вытираю волосы полотенцем, так что на голове образуется гнездо из рыжих кудряшек – я слишком устала, чтобы сушить их дорогим гостиничным феном.

Залезаю в холодную постель и стараюсь не думать об убитой горем матери Гутьерреса, которая наверняка помчалась в морг сразу после казни: чтобы успеть впервые за долгие годы прикоснуться к еще не совсем остывшему телу сына.

В 4.02 я открываю глаза. Тяжело отдуваюсь, словно с моего лица только что сняли подушку.

Лидия.

В окно льется прохладный свет. Зимняя буря утихла. Но у меня в голове вертится ураган тревожных мыслей.

Мне тревожно за Чарли. Я представляю, как она спит, запутавшись в одеяле. Ее грудь мерно вздымается и опадает. Вдох, выдох. Стараюсь дышать вместе с ней. Представляю Лидию, которая после соревнований подносила к моему рту бумажный пакет: дыши. И я дышу. Вдох, выдох.

Лидия, Лидия, Лидия. Она повсюду, прямо в этой комнате. Прежняя Лидия, которая считала мой пульс, и другая, которая так хочет вылезти из конверта, что лежит в моем рюкзаке.

Неужели я сейчас упускаю важную подсказку? Или все мы висим на волоске – в одном предательстве, в одном неосторожном слове от ссоры, которая способна навек разлучить лучших друзей? Я всегда, всегда защищала свою лучшую подругу. Даже мой дедушка, знаток и ценитель ее буйного воображения, не был так в ней уверен, как я.

– Что ты нашла в Лидии? – однажды спросил он.

– Она ни на кого не похожа, – ответила я, слегка обидевшись, – и никогда меня не бросит.

За месяц до суда Лидия изменилась. Прежняя Лидия смеялась над лифчиками «вандербра» с эффектом «пуш-ап». Она брала свои груди в ладони и поигрывала ими, изображая Еву Герцигову с рекламных щитов. «Посмотри мне в глаза и скажи, что любишь». Потом она задирала колено, упирала руки в бока, выпячивала грудь и томно произносила: «И кого волнует моя прическа?»

Новая же Лидия купила себе «вандербра» – и стала его носить. Она жаловалась, что старшеклассникам лишь бы писюлёк куда-нибудь воткнуть. У пятерок в ее дневнике появились минусы. Она перестала пить «Доктор Пеппер» и есть жареный сыр, а самое ужасное – прекратила без умолку трещать на смеси уличного и научного жаргона. Я понимала, что пора вмешаться и устроить ей допрос, но была слишком поглощена происходящим в собственной голове.

Прежняя Лидия хранила мои тайны.

Новая Лидия растрезвонила их всему свету.

Я стою над его кроватью. Белое постельное белье напоминает сугробы – как будто снег падал прямо с потолка. Билл лежит ко мне спиной. Его тело вздымается и опадает, мерно и спокойно.

Это совсем не в моем духе, думаю я, снимая майку и бросая ее на пол. Я не играю в игры. Я не импульсивна. Я не такая. Приподнимаю стеганое одеяло и забираюсь в кровать. Прижимаюсь голым телом к его горячей спине. Он перестает дышать. Выжидает несколько секунд, затем разворачивается. Слегка отстранившись.

– Привет, – говорит он. В темноте не разглядеть его лица.

Зря я это сделала. Он уже остыл ко мне. Протягивает руку – чтобы оттолкнуть?

Но вместо этого его пальцы скользят по моей щеке – той, что без шрама. Я вдруг замечаю, что она мокрая.

– Ты как? – хрипло спрашивает Билл. Какое благородство – предлагать несчастной последний путь к отступлению, когда та уже забралась нагишом в его кровать.

– Я не такая.

Приникаю к нему. Скольжу языком по его уху.

– Слава богу, – отвечает он и прижимает меня к себе.

Испуганный птичий крик вспарывает тишину и выдергивает меня из сна. Пронзительный зов с ветки над нашим окном: почему мой мир обледенел? куда все исчезли?

Я выбираюсь из кровати, прочь от восхитительного жара. Билл мерно дышит.

Закрываю за собой дверь между комнатами. Заново переживаю нашу близость. Я могла поступить так только по одной причине: я влюблена. Но откуда мне знать, что его привлекла именно я, а не глянцевый блеск Черноокой Сюзанны?

С моей мокрой красной куртки, висящей на ручке двери, капает кровавая вода. В тонкой стеклянной вазе стоит одинокая белая орхидея – успокойся, никто не знал, что ты снимешь этот номер! С фотопортрета в старинной рамке на меня смотрит юная девушка. Холодно, как будто мне здесь не место.

Всего-навсего девица с фотографии. Примерно возраста Чарли. Вокруг головы уложена толстая тугая коса – от таких наверняка бывают жуткие мигрени. Я представляю, как она могла бы выглядеть с распущенными волосами и косметикой «Мак» на лице. А потом переворачиваю фотографию.

Мэри Джейн Уитфорд, родилась 6 мая 1918 года, погибла 16 марта 1934 года, когда сбежавший из тюрьмы заключенный выскочил на дорогу перед ее экипажем и напугал лошадь.

Понятно. Местная достопримечательность. Прямо как я.

Неудивительно, что Лидия явилась мне здесь, в этой комнате, расшитой, как нарядная салфетка на черной скатерти города. Где красивая девушка с косами словно напоминает мне: все предрешено.

* * *

Три часа назад я запросто могла погибнуть на шоссе I-45 между Хантсвиллом и Корсиканой. Какая ирония судьбы: чудом уцелевшая жертва серийного убийцы гибнет при столкновении с фурой, перевозившей сладкую выпечку. Дальнобойщик, ехавший по шоссе в ста футах впереди, не справился с управлением, и машину занесло. Будь заносы олимпийским видом спорта, он бы точно взял золото. В те шесть секунд, когда на нас неслось изображение огромного пончика, присыпанного розовым конфетти, у меня в голове стучалась одна мысль: неужели это конец?!

Но нет, не конец. Заодно я полностью пересмотрела свои взгляды на «БМВ». Их владельцы не зря чувствуют себя королями на дорогах.

Лукас встречает меня на пороге – хорошо, потому что я забыла новый пароль, установленный по его настоянию, и плохо, потому что Билл еще не уехал: ждет, пока я войду в дом. Оборачиваюсь, чтобы ему помахать, а он уже выезжает на улицу. Надеюсь, он поверил, что я не сплю с Лукасом.

Завтрак в отеле получился неловкий. Билл сидел напротив меня за весьма торжественным столом с хрустальными вазочками и серебряными приборами; миссис Мансон рассказывала, что тонкая резьба на буфете – дело рук местных заключенных. Перед кулинарным шедевром, приготовленным дочерью миссис Мансон (печеным голландским блинчиком с веером из свежей клубники и сахарной пудры наверху), устоять оказалось невозможно.

Наверное, Билл расстроился, что я ушла в свой номер. Всю дорогу до дома мы оба напряженно ждали, когда другой заговорит о тридцати минутах нашей ночной близости. Такое чувство, что это был сон, навеянный самим домом, вдруг заскучавшим по прежней насыщенной и шумной жизни: когда-то люди сочетались браком на его лужайке, рожали детей в его кроватях, лежали в гробах в гостиной на первом этаже. Я до сих пор чувствую руки Билла на своей коже.

После того как мы чудом избежали аварии, тишина стала еще более гнетущей. Билл словно устал спасать жизни.

Я настолько увлеклась девичьими романтическими переживаниями и ощущением, будто моя одежда пропахла смертью, что не сразу замечаю странное лицо Лукаса.

– С возвращением, – говорит он и стягивает с моих плеч рюкзак.

Я вхожу в гостиную. Лукас чем-то не на шутку обеспокоен.

– Что случилось?

– Кто-то слил в прессу твое… подозрение, что убийца Чернооких Сюзанн все эти годы сажал для тебя рудбекии. Псевдоэксперты по телику уже начали болтать о твоем психическом здоровье. В Сети гуляет размытая фотография: женщина с лопатой стоит возле старого викторианского дома, где ты раньше жила. Пишут, что это ты. То есть это действительно ты, но лицо плохо видно.

– Когда ты это узнал?

– Может, присядешь?

– Я уже насиделась в машине.

Лукас внимательно изучает мое лицо.

– Чарли мне написала. Это уже по всему «Твиттеру» и «Инстаграму» гуляет.

– Черт. Черт, черт, черт!

Он медлит.

– Мне пришлось выключить звук на телефоне. Кстати, зачем тебе вообще городской телефон?

– Давай обсудим это в другой раз! Какое это вообще имеет значение? Террел скоро умрет. Я не в состоянии защитить Чарли. – Я подхожу к кухонной стойке, на которую Лукас сложил всю почту. Он встает у меня за спиной и начинает массировать мне плечи. Добрый. По-настоящему волнуется за меня. Но от его массажа мне только хуже. Он втирает смерть в мою кожу.

Я пытаюсь незаметно ускользнуть.

– Что это такое?

Открываю пустую картонную коробку. Рядом лежит книга в бумажной обложке.

– Вчера посылка пришла. Чарли ее открыла, решив, что это «Поправка-22». Неделю назад она просила тебя ее заказать, помнишь?

– Забыла. Я никаких книг не заказывала.

– Посылка на твое имя. – Лукас разворачивает коробку, чтобы я могла убедиться.

– Где квитанция? – Я смотрю на обложку: из скалистого моря поднимается полупрозрачный призрак девушки. «Прекрасный призрак», автор Роуз Майлетт.

Роуз Майлетт. Имя будит в голове какие-то смутные – и неприятные – воспоминания.

Лукас засовывает руку в коробку.

– Вот квитанция. Похоже, это подарок. Есть записка: «Надеюсь, тебе понравится». Больше ни слова.

«Надеюсь, тебе понравится». Обычные слова пауками ползут по моей спине.

– Что с тобой?

– Ничего, – выдавливаю я. – Подумаешь, книжка. Мне надо переодеться.

– И последнее. Твоя подруга Джо забегала. Позвони ей. В город скоро приедет ее приятель геохимик, который работал над останками Сюзанн. Она хочет вас познакомить. Ах да, и тот зуб с дедушкиного огорода принадлежал койоту.

До возвращения Чарли из школы остается двадцать минут. Еще чуть позже Лукас вернется из книжного – кто-то же должен купить ребенку «Поправку-22», – и заодно из кофейни, где он встречается с «новой знакомой». Читай, с девушкой.

Времени сушить волосы уже нет. Я закутываюсь в халат, нахожу в комоде Чарли какие-то махровые носки и усаживаюсь на ее расправленную кровать с ноутбуком. В мое отсутствие он обрел новый уютный дом в постели дочки.

У меня прямо мания – подогретая горячим душем и уверенностью, что имя Роуз Майлетт неспроста кажется мне знакомым. Оно так и сверлит мой разум, заставляя первым делом обратиться к «Гуглу» – а не войти в «Твиттер» под ником Беспощадной Жницы и не позвонить Джо, которая хочет сообщить мне очередную весть о тщетной попытке извлечь имена Сюзанн из праха. Какие все же упрямые кости!..

Результаты не заставляют себя ждать. Первым делом я выясняю, что Роуз Майлетт – не настоящая писательница и не автор многочисленных детективов. На экране возникает вовсе не отретушированный портрет женщины, которая хочет выглядеть умной, красивой и на десять лет моложе своего возраста.

На экране – труп женщины. Убитой в 1888-м. Предполагаемая жертва Джека-потрошителя, проститутка с несколькими прозвищами: Катарина, Пьяная Лиззи и Милая Алиса. Ее нашли задушенной, со следом от струны на шее – в сиреневом фартучке, красной фланелевой юбке и гольфах в сине-красную полоску.

На секунду я вновь превращаюсь в школьницу – она сидит на второй парте, мажет губы бальзамом «Розовый лимонад» и слушает доклад Лидии о Джеке-потрошителе, от которого половине класса потом неделю снились кошмары.

Но мои пальцы остаются в настоящем и продолжают печатать. Открывают следующую страницу с результатами и четвертую ссылку сверху. «Роуз Майлетт, автор «Прекрасного призрака». Что Элизабет Бейтс хочет сказать о своем убийце пятьдесят лет спустя?» Такая же книга сейчас лежит на моей кухонной стойке. Я быстро просматриваю краткое содержание. Сюжет детектива мне совершенно не знаком: молодая английская аристократка бесследно исчезает на изломанном побережье Норт-Девона, где они с мужем решили провести медовый месяц. 184 отзыва, средняя оценка 4,6. Напечатано пять лет назад в Великобритании. Эти недостающие четыре десятых не дали бы покоя Лидии. Биографии автора нет, как и списка других книг того же автора. Сайт вежливо предлагает: «Если вам понравился этот автор, возможно, вас заинтересуют книги Энни Фармер и Элизабет Страйд». Я быстро забиваю имена в поиск, хотя и так знаю ответ. Еще две жертвы Джека-потрошителя. Умная, умная Лидия.

Это ведь она, правда? Больше некому. Шлет мне цветы, заказывает книги.

Стало быть, Лидия жива. И продолжает играть со злом. Крадет псевдонимы у жалких мертвых шлюх. Наживается на чужом безысходном горе. Почему-то решила надо мной поглумиться.

Зачем ты вернулась, Лидия?

Я захлопываю крышку ноутбука.

Моя дочь вот-вот придет домой.

Несколько бесценных секунд я наслаждаюсь богемным миром Чарли: черная меловая стена, которую она сама выкрасила прошлым летом (теперь она украшена цитатами из Стивена Кольбера и искусными граффити ее друзей), гирлянда из лун и звезд под потолком, расплавленные свечи на подоконнике. Призы и кубки, которые она запихнула на верхнюю полку в кладовке, потому что не хочет «выпендриваться».

Я торопливо насыпаю в машину стиральный порошок, когда щелкает замок входной двери.

– Мам!

– Я в ванной! – кричу в ответ. Три глухих удара об пол: рюкзак, первый ботинок, второй. Хорошие звуки.

Чарли обвивает меня сзади руками ровно в тот момент, когда я закрываю крышку стиралки. Эта одежда теперь всегда будет казаться мне грязной, сколько ни стирай.

– Почему на улице такая холодрыга?! – спрашивает Чарли. Не: «Почему ты не как все?! Почему я должна читать про тебя в «Твиттере»?» Я покрепче прижимаю к себе руки дочери. – Я соскучилась, – говорит она. – Что будем есть?

Высвободившись из ее объятий, я добавляю в лоток стиралки еще немного порошка.

– Я тоже очень скучала. Думаю приготовить яйцэндвичи.

Яйцэндвичи – наша любимая еда, когда срочно надо порадовать себя чем-нибудь вкусненьким. Варишь яйца вкрутую, рубишь белок в кашу, мажешь им хлеб, а сверху присыпаешь крошками желтка. Не жалеть соли и перца. Подавать с «Доктором Пеппером». Когда я ослепла, тетя Хильда готовила мне яйцэндвичи раз в неделю.

– Это ужасно… то, что происходит, – говорю я.

– Не парься. Мои друзья не верят во всякую чушь. Они даже решили устроить кампанию против этих придурков. Поджарь бекон, хорошо? Погоди-погоди, не запускай стиралку. У меня тонна одежды с тренировки. Народ вечно забывает всякую хер… фигню, а тренер за это заставляет нас бегать. У меня все провоняло. И еще у одного идиота какая-то болячка на ноге выскочила, и его мама всех просто достала! Люди в костюмах из «Звездных войн» продезинфицировали раздевалки, и теперь ото всех разит «лизолом». От парней разит «лизолом» и «аксом» – это жесть!

– М-да, неприятно. – Я закрываю крышку. – Ничего, я потом запущу вторую партию стирки.

– Да у тебя там почти пусто! – восклицает Чарли. – Подожди, я мигом сбегаю. Мне завтра ничего нельзя забывать, команда просто не выдержит очередной пробежки!

Она уже стянула с себя одежду и стоит в одном лифчике, трусах и гольфах – моя веселая, мелодраматичная юная американка до мозга костей. Четырнадцать лет назад она была очаровательным розовым свертком, который послали юной Тесси, чтобы та еще пожила на белом свете.

– Ничего страшного. Я все постираю. Не хочу, чтобы вещи полиняли.

Я вру – и одновременно нет.

Я уже надела пижаму – и тут вспоминаю, что надо позвонить Джо. Она сразу берет трубку.

– Тесса! – восклицает она.

– Простите, что так поздно звоню.

– Ничего. Билл рассказал про вашу поездку. Лед, горе и ни грамма текилы. Звучит ужасно. Можете заскочить завтра ко мне в офис?

– Да, конечно, – быстро отвечаю я, хотя самой больше всего на свете хочется запереть дверь и больше никогда не выползать из дома.

– Надо немного ввести вас в курс дела перед встречей, потому что это будет частью презентации, – тараторит Джо. – Я кое-что от вас утаила… боялась переборщить с информацией. Полторы недели назад один из моих практикантов заканчивал каталогизировать останки Сюзанн из двух гробов. Как вы понимаете, там было полно мусора: пыли, грязи, глины, осколков костей. Я хотела удостовериться, что мы отфильтровали абсолютно все. Умудрился же первый следователь упустить из виду третью правую бедренную кость. Кстати, мы подняли несколько его других дел – и тоже нашли ошибки.

– Не томите, Джо, – говорю я.

– Мой студент нашел подозрительный хрящик. Я подтвердила его догадки: хрящ принадлежал плоду. Одна из неопознанных жертв оказалась беременна девочкой. Мы только что сверили ДНК ребенка с ДНК Террела и можем с уверенностью сказать, что он – не отец. Мы добавим образцы ее ДНК в криминалистические базы данных – возможно, найдем еще одно совпадение. Новую зацепку.

Ну конечно, Террел – не отец!

Я мысленно начинаю считать. В могиле лежали шесть девочек: мы с Мерри, Ханна, две неопознанные жертвы и один ребенок. Кто-то из них вновь начинает зудеть у меня в голове – на всякий случай, вдруг я забыла?

Все ответы – у меня.

Сентябрь, 1995

Мистер Вега: Тесси, можешь нам немного рассказать про «пыльцу Чернооких Сюзанн»?

Мисс Картрайт: Это трудно объяснить. Термин придумала моя подруга Лидия.

Мистер Вега: Все же постарайся. Расскажи, например, про тот случай, когда ты вышла под проливной дождь – и отец не мог увести тебя обратно в дом.

Мисс Картрайт: Я думала, если постою под дождем подольше, он смоет с меня всю пыльцу.

Мистер Вега: Ее видно?

Мисс Картрайт: Нет.

Мистер Вега: А когда ты впервые ее заметила?

Мисс Картрайт: В день выписки из больницы. Еще раз: я ее не вижу. Какое-то время мне казалось, что дело в кондиционере для белья. В мыле. В стиральном порошке. Поэтому мне и не удается от нее избавиться, думала я.

Мистер Вега: Сейчас пыльца тоже есть?

Мисс Картрайт: Немного. Самое ужасное было, когда она попала в спагетти с тертым пармезаном. Я потом всю ночь блевала.

17 дней до казни

На огромном столе в конференц-зале нет никаких костей. Только одинокая коробка с салфетками «Клинекс». У меня такое чувство, что кто-то вбил гвоздь в мое сердце.

По всей видимости, на встречу, устроенную Джо, я пришла первой. В комнате никого, только стол и стулья – да остаточные флюиды боли после встречи с мамой и братом Ханны. Если бы существовал какой-нибудь УФ-фонарь для поиска следов горя и гнева, здесь все стены оказались бы испещрены жутким граффити в духе Дали. Сколько семей сидело за этим столом, ожидая, пока их любимых загонят в упрямые рамки криминалистической науки?

Дверь за моей спиной со щелчком закрывается. Флуоресцентный свет так палит с потолка, что почти останавливает ток крови в жилах. Я сажусь на стул, в котором совсем недавно сидел брат Ханны, и пытаюсь выключить мысли.

Дверь открывается, и в зал заходят сразу все участники встречи. Билл, лейтенант Майрон, Джо и ее русский друг Игорь Аристов, тот самый гений из Галвестона.

– Игорь – как Игорь Стравинский, – сказала мне Джо по телефону в тот вечер, зная, конечно, что я сразу представила себе горбуна из «Франкенштейна», а вовсе не автора «Весны священной».

Этот Игорь, однако, не горбун. У него нет черной накидки с капюшоном и жутких вытаращенных глаз. Он высокий и подтянутый, одет в штаны цвета хаки и красное «поло». Глаза теплые, карие. Из уголков глаз бегут морщинки – но почти сразу останавливаются. Едва заметная проседь на висках.

Игорь подходит ко мне и крепко пожимает мою руку.

– Вы, как я понимаю, Тесса. Очень рад знакомству.

У него сильный акцент, и большинство женщин на моем месте уже воображали бы, как он снова и снова произносит их имя в любовном пылу. Это не про меня. Я пришла сюда только потому, что хочу помириться с Джо. Все эти «если бы» да «кабы», которыми будет пестрить речь Игоря, мне неинтересны. Или этот гений сейчас сотворит чудо на моих изумленных глазах, или мне надо прислушаться к совету Билла: смириться с участью Террела.

Лейтенант Майрон садится первой. Интересно, я выгляжу такой же убитой, как она?

– Давайте все присядем, – говорит Джо. – Не будем тянуть время, у Эллен была тяжелая ночь.

– Полицейский застрелил свою молодую жену. По одной пуле за каждый месяц совместной жизни – всего шесть. Начинай, Джо.

Джо кивает. От волнения она никак не может унять свои руки: первый раз вижу ее в таком состоянии.

– Обычно я посылаю Игорю образцы стертых в порошок костей, а он изучает их и высылает мне готовые результаты исследований. Но это бумажки, переписка между двумя учеными. Я хочу, чтобы вы трое услышали все из первых уст: вдруг какая-нибудь мелочь поможет что-то вспомнить. – Она старательно прячет глаза от меня. Ясно, кому здесь больше всего требуется такая помощь.

Игорь устроился во главе стола.

– Я – геохимик. И геолог-криминалист. Основы изотопного анализа кто-нибудь изучал? – Игорь обводит нас взглядом. – Хорошо, тогда я попробую объяснить на пальцах. Жертв я буду называть «Сюзанна номер один» и «Сюзанна номер два». Я получил образцы бедренной кости Сюзанны номер один и образцы черепа и зубов Сюзанны номер два. Кроме того, Джо прислала мне образцы плода, принадлежавшего Сюзанне номер два. Я сумел установить, что одна женщина прожила большую часть жизни в Теннесси, а вторая – почти наверняка из Мексики.

– Что? – Билл своим удивлением взрывает напряженную обстановку в комнате. – Откуда вы можете это знать?

Игорь переводит на него спокойный взгляд.

– Кости человека поглощают определенные химические маркеры из почвы того региона, где он проживает. Соотношение элементов – кислорода, свинца, цинка и так далее – в почвах большинства регионов остается одинаковым на протяжении сотен тысяч лет, с тех пор, как формировались реки и горы. А есть и современные маркеры. Очень легко определить, что Сюзанна номер один – американка, а не европейка, потому что в Америке и Европе используются различные источники этилированного бензина.

– То есть наши кости впитывают всякую хрень из воздуха? – вдруг оживляется лейтенант Майрон. – Так ведь мы уже давно отказались от этилированного бензина!

– Неважно, – терпеливо отвечает Игорь. – Да, сейчас он запрещен, но его следы до сих пор обнаруживаются в почве и в нашей костной ткани. А маркеры Сюзанны номер один указывают на то, что она в течение многих лет проживала рядом с определенным набором шахт, скорей всего, неподалеку от Ноксвилля, Теннесси. Сколько именно лет – не знаю. И место ее смерти мне тоже неизвестно. Я, возможно, смог бы это сказать, будь у меня образец ее ребра. Ребра человека постоянно растут и меняются, поглощая вещества из окружающей среды. С их помощью можно установить место проживания человека в последние восемь-десять лет его жизни. Но скелеты жертв неполные: из могилы удалось извлечь лишь отдельные части головоломки.

– Мексика. Теннесси. – Билл не сводит взгляда с лейтенанта Майрон. – Ваш убийца, вероятно, кочует с места на место. А Террел ни разу не уезжал из дома.

– Он не мой убийца.

Билл оставляет сарказм лейтенанта Майрон без внимания и продолжает что-то строчить в телефоне.

– Перестаньте, пусть Игорь договорит, – призывает к порядку Джо.

– Ничего-ничего, – улыбается Игорь. – Я даже рад выбраться из лаборатории. И особенно – лично познакомиться с вами, Тесса. Подобные встречи вдыхают в мою науку… жизнь. А это дело представляет особый интерес. Мне удалось извлечь еще больше информации из останков Сюзанны номер два и ее нерожденной дочери. В них содержатся элементы вулканической почвы и маркеры, указывающие на то, что в рационе жертвы было много кукурузы. Я могу предположить, что она родилась в Мехико или где-то неподалеку. Мы с Джо считаем, что ей было около двадцати лет.

– Это еще не все? – спрашивает Билл.

Игорь кладет ладони на стол.

– В могиле был лишь один череп, который принадлежал Сюзанне номер два. Я попросил Джо прислать мне образцы определенных зубов, потому что зубы позволяют выстроить хронологию. – Если прежде он говорил монотонно, словно читал лекцию, то теперь его голос немного оживляется. – Эта наука открывает поразительные вещи! В детстве мы суем в рот все что ни попадя. Зубная эмаль поглощает пыль. Первый моляр формируется к трем годам – и как бы замораживает изотопный сигнал в этом периоде. Первый моляр Сюзанны номер два говорит нам, что она в раннем детстве жила в Мехико. Третий моляр заканчивает формироваться в подростковом возрасте – в случае Сюзанны номер два это по-прежнему был Мехико. А что потом – не знаю. Ближе к совершеннолетию она переехала или ее похитили.

– С ума сойти. – Лейтенант Майрон обводит взглядом присутствующих. – Правда?

Непонятно, действительно она восхищена, или голова у нее идет кругом от недосыпа и постоянного присутствия зверского насилия в рационе.

– А почему вы уверены, что она уехала из Мехико живой? – спрашивает Билл. – Известно, что убийца перемещал останки минимум дважды. Он не сразу закопал своих жертв в том поле рудбекий, где нашли Тессу. – Билл резко переводит взгляд на меня, словно только что вспомнил о моем присутствии. – Извини, Тесса. Я просто хочу сказать, что, возможно, через границу перевезли уже ее останки.

Лейтенант Майрон зарывает пальцы в волосы.

– Если жертву похитили или она была нелегалкой, установить ее личность практически невозможно. Родные не разместят в базе ДНК дочери-нелегалки. А если они подумали, что их дочь попала в руки торговцев наркотиками, то тем более не захотят поднимать шум – чтобы не нарваться на новые неприятности. Эти изверги вешают обезглавленных жертв на мостах. Родителям надо думать о безопасности остальных детей.

Джо кивает.

– Она права. Я работала над останками девушек и женщин, убитых и зарытых в пустыне неподалеку от Хуареса. Беседовала с их семьями. Все они запуганы до смерти. В этой пустыне погребены сотни девушек, и с каждом годом их все больше.

– Я могу лишь рассказать о том, что выяснил. – Игорь пожимает плечами. – Не буду скромничать, в таких старых делах криминалистам редко удается что-то узнать. Я занимаюсь передовой наукой. Нам повезло, что эти женщины жили в регионах, почвенные маркеры которых уже известны и изучены. Я мечтаю в ближайшие десять лет охватить большую часть мира, однако пока вся карта в белых пятнах.

По лицу Билла невозможно угадать, о чем он думает, но я-то знаю. Уже слишком поздно. Вероятно, когда-нибудь ученые смогут установить личности Сюзанн, но Террела это не спасет.

Тут лейтенант Майрон, оживившись, вскакивает и пихает Билла в плечо.

– Не унывайте! Вы же из тех техасцев, что верят в эволюцию, а? – Она поворачивается к остальным. – Мы займемся поиском по газетным архивам и базам пропавших без вести. Будем искать девушек в возрасте пятнадцати – двадцати пяти лет, которые пропали в районе Теннесси и Мехико. Особенно Теннесси внушает надежду. А вы молодец, доктор Франкенштейн. Это уже что-то, это реально. Вы думали, мне плевать? Нет, не плевать, просто мне нужны реальные зацепки.

Она бы сейчас точно не захотела оказаться в моей голове. Там творится страшное: я гадаю, почему ни одна из Сюзанн не говорит со мной по-испански.

Я тихо вхожу в дом и первым делом замечаю на кухонном стуле аккуратно сложенную одежду из моей поездки в Хантсвилл. Интересно, кто отделил эти вещи от остальных – Чарли или Лукас? Кто из них видит меня насквозь?

На журнальном столике – чистая волейбольная форма Чарли. Перед диваном валяется пылесос, проглотивший с пола все крошки попкорна. Лукас занимался приземленными (и очень важными) аспектами моей жизни, пока я пыталась осознать глубокую связь человека с землей и ветром, которые оставляют свой след в наших костях.

Я верю доктору Игорю. Конечно, это сложно назвать наукой, но одно время я была совершенно убеждена, что пыльца Чернооких Сюзанн передается от меня другим, стоит случайно задеть их плечом или пожать им руку. Все думали, я уклоняюсь от рукопожатий, потому что у меня невроз. А я просто пыталась защитить окружающих меня людей.

Теперь я взрослая. Мои рукопожатия тверды, как дедушкины, я дважды в день заключаю дочь в крепкие объятья и позволяю друзьям отпивать чай со льдом из моего стакана – даже бровью не повожу. Но я не перестала быть Черноокой Сюзанной. Это клеймо. Как «шизофреничка». «Жиртрест». «СДВГ».

Лукас приподнимается с дивана, видит меня, падает обратно и тут же засыпает. Солдат спит, пока может. Ладно, так и быть, не буду звать Чарли. Она наверняка у себя в комнате – исполняет привычный затейливый танец: Джейн Остен, алгебра, чат. Повторить.

В такие моменты мне сложно объяснить себе и Чарли, почему у нас с Лукасом не сложилось. Ну где еще встретишь подполковника армии США, который будет складывать твое нижнее белье? Я чувствую запах картофельного супа из мультиварки – традиционное и единственное блюдо из обеденного репертуара Лукаса. Картошка, лук, молоко, соль, перец, масло. Для Чарли – жареный бекон. Ах да, в случае острой необходимости ее папа может приготовить острющий сэндвич с горчицей и копченой колбасой.

Нормальное постоянно стучится в мою дверь и просит приютить, но я его гоню. Моя мама готовила брауни – а через секунду упала замертво на кафельный пол. Нормально? Поверьте – да. Потом стало хуже.

Я кладу сумку на кухонную стойку. «Прекрасный призрак» валяется в дальнем углу вместе с невскрытой почтой. Я хочу прочитать книгу, однако не в силах заставить себя даже прикоснуться к ней. Там могут оказаться такие сведения о Лидии, которые я вовсе не хочу знать. Или я порежу палец острым краем бумаги и усну мертвым сном.

Растерянно ощупываю завернутый в фольгу кирпичик, которого раньше здесь не было. Каракули на бумажном скотче гласят: «Финиковый сюрприз с кэробом от Эффи». Почти во всех названиях выпечки мисс Эффи фигурирует слово «сюрприз» – а если нет, то его там точно не хватает.

Интересно, ее дочь сейчас вежливо пытается жевать это произведение искусства? Возле дома Эффи я заметила «Форд Фокус» с нью-джерсийскими номерами. На прошлой неделе она взбудораженно объявила, что ее дочка наконец решила навестить родной юг. Я пропустила это мимо ушей, решив, что Эффи все перепутала: Сью, должно быть, давала ей такое обещание три года назад. Не знаю, что приезд дочки может значить для Эффи спустя столько лет разлуки; надеюсь, он пойдет ей на пользу. Быть может, нерадивая дочь тоже заметила похитителя садовых совков, который недавно поселился в голове у матери. Он, конечно, первоклассный воришка – но не тот, за кого его принимает Эффи. Бесконечные ряды совков на стене ее сарая до сих пор стоят у меня перед глазами – и, признаться, наводят жуть.

Я укрываю Лукаса шерстяным пледом и иду в комнату Чарли. Дверь плотно закрыта. Я стучу – нет ответа. Стучу еще раз и поворачиваю дверную ручку. Белая гирлянда под потолком мерцает. Стало быть, она планировала надолго разбить тут лагерь. Однако самой Чарли нигде нет.

Из моей комнаты доносится едва слышный звук. Она шмыгает носом? Заболела, что ли? Решила устроиться в моей кровати, пока я гуляю в поле с Сюзаннами? Меня охватывает чувство вины. Почему же Лукас не позвонил? Может, прививка от гриппа дала осложнения? Или аллергия вернулась? Или тренер ранил ее нежное девичье сердце небрежным замечанием?

Нет. Она не больна. Чарли сидит по-турецки на моей кровати, как Лидия, и внимательно читает. Всюду – на кровати, на антикварном коврике – валяются бумаги. Мой рюкзак лежит рядом с Чарли. Молния открыта. Мне хочется заорать «Не трожь!», но слишком поздно.

Щеки у Чарли мокрые.

– Я искала маркер…

Она показывает мне листок.

В тот же миг я понимаю, что наши отношения уже никогда не будут прежними.

– Ты поэтому не ешь «Сникерс»? – спрашивает дочь.

Не успеваю я ответить, как сзади подходит Лукас. Он протягивает мне телефон, который я оставила на кухонном столе.

– Это Джо. Хочет, чтобы ты срочно вернулась.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Лидия… Можно тебя так называть, да?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: Давно ли ты знакома с Тессой Картрайт?

Мисс Белл: Со второго класса. Ее парта была позади моей, по алфавиту. Тетя Тесси говорила, что такую схему посадки учеников придумали на небесах, не иначе.

Мистер Линкольн: Вы сразу стали лучшими подругами? То есть дружите уже десять лет?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: Когда Тесси пропала, ты, наверное, была в ужасе?

Мисс Белл: Меня с утра не покидало дурное предчувствие. У нас был такой тайный знак – если кто-то из нас не мог выйти на связь и поговорить по телефону, мы звонили друг дружке и ждали два гудка, потом вешали трубку. Спустя пять минут – еще звонок и два гудка. Глупая придумка, еще из детства. Я сидела дома и ждала ее звонка.

Мистер Линкольн: Тесси не позвонила? И ты ни разу не вышла из дома?

Мисс Белл: Только на десять минут – проверить домик на дереве.

Мистер Линкольн: Нет ли там… Тессы?

Мисс Белл: Не оставила ли она мне записку. Там была щелочка, в которой мы оставляли друг другу послания.

Мистер Линкольн: И записки не оказалось.

Мисс Белл: Нет.

Мистер Линкольн: Твои родители все это время были дома?

Мисс Белл: Да. Моя мама, у папы что-то стряслось на работе. Взорвался двигатель у машины или что-то такое. Он приехал позже.

Мистер Линкольн: Мы к этому еще вернемся. Чуть раньше ты говорила, что с тех пор, как Тессу похитили, тебе снятся кошмары. Это так?

Мисс Белл: Да. Но они не такие ужасные, как у Тесси.

Мистер Линкольн: Можешь описать пару своих?

Мисс Белл: Да это, по сути, один сон – снится мне почти каждую ночь. Я стою на дне озера. Клише. Фрейд бы не заинтересовался.

Мистер Линкольн: А Тесси там есть?

Мисс Белл: Нет. Я вижу свое лицо, но оно – не мое. На поверхности озера лодка, в ней – мой отец. Он протягивает мне руку. У него всегда паранойя на воде, боится, что кто-нибудь из нас утонет. В общем, с его пальца соскальзывает университетский перстень и уходит на дно. Этого он тоже всегда боится, поэтому оставляет перстень дома. Папа год учился в Университете Огайо и очень этим гордится. Обожает свое кольцо, хотя купил его на какой-то барахолке.

Мистер Линкольн: Я понимаю, что это трудно, но постарайся отвечать проще, ладно? Скажи: Тесса боялась твоего отца?

16 дней до казни

На сей раз я прихожу не первая. Уже за полночь. Коробку с «клинексами» посреди стола явно кто-то потревожил: она стоит в дальнем углу. Джо надевает латексные перчатки. По телефону она велела мне приехать сейчас же, но я не могла бросить Чарли в ворохе моих свидетельских показаний. Мы должны были поговорить.Чарли иногда – это маленькая Тесси. Уж очень она торопится заверить взрослых, что все хорошо.

Джо не сказала, зачем я должна приехать. Это сводит меня с ума. «Только не гони машину», – попросила она. Уложив Чарли, я помчалась к Джо со скоростью молнии – и не глядя на светофоры. Что ждет меня в лаборатории? Мой монстр в наручниках? Или новые скелеты Сюзанн будут мрачно скалиться мне со стерильных столов?

В конференц-зале, кроме Джо, только один человек. У окна сидит девушка, вполне живая. У нее шелковистые, собранные в хвост черные волосы. Она смотрит в окно на посеребренные лунным светом деревья, что растут перед музеем современного искусства через дорогу: два дерева из нержавеющей стали с затейливо переплетенными тонкими ветками. Они клонятся друг к другу, словно намагниченные. Такое же чувство у меня вызывает эта девочка: ну когда же она покажет лицо? Наконец она поворачивается… И я ее узнаю.

– Эта юная леди – Аврора Ли, – знакомит нас Джо. – Дочь Лидии Белл, как она говорит.

Именно так я и подумала – сразу же, с первой секунды. Волосы чуть темнее, кожа еще больше напоминает слоновую кость, но глаза… неповторимые, умные, мечтательные… такие могли быть только у дочки Лидии.

И имя. Аврора Ли. Героиня ее любимой поэмы.

– Здравствуй, Аврора. – Мысленно я пытаюсь заглушить Сюзанн, швыряющих в черноволосую девочку возмущенные крики: «Самозванка! Негодяйка! Обманщица!»

Джо принимается барабанить пальцами по столу, чем вновь привлекает мое внимание.

– Аврора сначала приехала в полицейский участок. Там позвонили лейтенанту Майрон, но у нее сегодня выходной. Лейтенант попросила их связаться со мной.

– Я устроила скандал. – Аврора плюхается на ближайший стул и бросает на стол ворох смятых салфеток. Нос у нее красный и блестящий, в одной ноздре сверкает крошечное серебряное колечко. Красивые глаза Авроры налиты кровью. – Простите. Я уже успокоилась.

– Вы тоже присядьте, Тесса. – Джо поворачивается к Авроре и трогает ее за плечо: – Хочешь, чтобы я все ей объяснила?

Та отдергивает руку.

– Нет. Все нормально. Я сама. Со мной уже все хорошо. Правда. Просто никто меня не слушал – а вы выслушали. И я успокоилась. – Она разворачивается ко мне и начинает тараторить: – По «Фоксу» показывали репортаж о выкопанной в саду жестяной коробке. Там вещи моей мамы. Они принадлежат мне.

– Я объяснила Авроре, что пока это улики. Возможно, ей выдадут их позже.

– А я не хочу позже! Я хочу посмотреть прямо сейчас! – Тон непринужденный и упрямый одновременно. Как же она напоминает мне Чарли! Да и разница в возрасте у них небольшая – она старше моей дочери от силы на пару лет. Шестнадцать? Максимум семнадцать.

– Я не знала, что у Лидии есть дочь. – Голос у меня на удивление спокойный. – Где сейчас твоя мама?

– Я ее никогда не видела. – Слова Авроры звучат как выпад. Упрек.

Джо надевает «профессиональную» маску.

– Аврора говорит, что с самого рождения воспитывалась бабушкой и дедушкой – мистером и миссис Белл. Правда, она только сейчас узнала, что это их настоящая фамилия. Они говорили, будто ее мама погибла, а про отца они ничего не знают. Конечно, Аврора им верила. Потом бабушка умерла, а у дедушки случился удар, и ему пришлось надолго лечь в больницу. С тех пор Аврора жила в приемной семье, во Флориде. Я уже позвонила им и сообщила, что с ней все в порядке.

– А дальше?..

– А дальше вот что. Месяц назад адвокат вскрыл ячейку в банке, которую завели бабушка с дедушкой. Там были всякие бумаги: свидетельства о рождении, налоговые документы. Все это Аврора привезла с собой. – Джо показывает на ее пухлую сумку с розовыми цветами.

– Они мне врали. Каждый божий день – нагло врали мне прямо в лицо! Меня зовут не Аврора Ли Грин. Я – Аврора Ли Белл. – Она достает из коробки чистую салфетку. – Я стала копить деньги на частного сыщика и одновременно гуглить информацию о своей семье. Пару раз всплывало имя Лидии Белл – в связи с жуткой историей про маньяка. Но я не знала, моя ли это мама. По правде говоря, мне не хотелось, чтобы это была она. А потом я увидела статью про раскопки во дворе того дома, где раньше жили бабушка с дедушкой. Репортер назвал их имена, и тогда я все поняла. Украла у приемной матери немного денег и села на автобус. – Ее снова начинают душить слезы. – Она меня убьет. И откажется от меня. Вообще-то она хорошая!..

– Не волнуйся, Аврора, она очень обрадовалась, что с тобой все в порядке. Я ведь с ней разговаривала. Она просила передать, чтобы ты не волновалась, помнишь? Значит, она не сердится. – Успокоив девочку, Джо обращается ко мне: – Аврора боится, что ее мама стала жертвой маньяка, и поэтому бабушка с дедушкой пустились в бега. Я объяснила, что никаких улик в пользу этого нет. И что именно вы можете рассказать ей про маму – какая она была и с кем встречалась.

Я открываю рот… и закрываю.

Насколько мне известно, Лидия ни с кем не спала. Только один раз дело дошло до «третьей базы» – орального секса – со звездным бейсболистом школьной команды, игроком этой самой третьей базы. Она была в восторге от каламбура. Даже заявила, что теперь хочет совершить соответствующие любовные подвиги с игроками первой и второй базы. Помню, меня это покоробило. Парням от Лидии нужно было только одно: бесплатно пощекотать нервы. Встретиться ночью с красивой сумасшедшей девчонкой и надеяться, что она не захватит на свидание топор.

Лицо Авроры дергается от нетерпения. Вот она, живая улика, о существовании которой я даже не догадывалась. Как же ей все объяснить, не причинив боли? Глаза Авроры – две сияющие пропасти. Они горят даже в ярком свете флуоресцентных ламп. Несмотря на кольцо в носу и хмурую мину, она – практически копия матери.

– Джо, почему вы в перчатках?

– Я хочу взять у Авроры образец ДНК. Выдать ей вещдоки я не могу, а вот поискать ее ДНК по всем базам – запросто.

– Чтобы найти моего отца. В свидетельстве о рождении про него ни слова. – Аврора так полна надежд. Так наивна. – Может, он просто не знал о моем существовании.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я.

– Шестнадцать.

Стало быть, Лидия сбежала из города уже беременной. Картина проясняется. Теперь мне понятно, почему Беллы решили скрыться. Миссис Белл считала, что невеста должна явиться к алтарю нетронутой и чистой – то бишь с целой девственной плевой. Сперматозоиды и яйцеклетки мгновенно превращаются в маленьких людей. Беременная дочь стала плевком ей в душу, об аборте и речи быть не могло. Но чтобы менять фамилию?..

– Джо говорит, она была вашей лучшей подругой. – В голосе Авроры слышится мольба. Вот только о чем?

Как своевременно она появилась на горизонте! Даже слишком.

Быть может, девочка говорит правду. А может, она – лишь пешка в маминой игре.

– Самой лучшей и верной, – вру я. – Вернее не бывает.

Сентябрь, 1995

Мисс Белл: Нет. Тесси не боится и никогда не боялась моего папы. После трех бутылок пива он иногда начинал буянить, но Тесси никогда не трогал. Она всегда была очень сильной. И храброй. Вступалась за всех. Однажды я ей призналась, что на ее месте давно бы слетела с катушек. Ну то есть Тессе тоже досталось, и в голове у нее черт знает что. Она уязвима, как и все мы. Но я бы просто свихнулась. И знаете, что она ответила? Что потому это и случилось с ней, а не со мной. Она не для красного словца так сказала, не затем, чтобы выставить себя эдакой мученицей или еще кем. Нет, она не выносила чужих страданий. Взаправду. Вы должны это понимать. Тесси – лучше всех.

Мистер Линкольн: Еще раз прошу, постарайся отвечать по делу. Наверняка и мистер Вега тебя об этом просил.

Мистер Вега: Я не протестую.

Мистер Линкольн: Лидия, позволь спросить: ты боишься своего отца?

Мисс Белл: Очень редко. Когда он напивается. Но сейчас он как раз от этого лечится.

Мистер Линкольн: Твой кошмар – очень жуткий. Ты тонешь, а помочь некому…

Мисс Белл: Нет, мой папа всегда за мной ныряет.

Мистер Линкольн: Любопытно. Раньше ты мне не говорила про такую концовку. Может, он не за тобой ныряет, а за кольцом?

Мистер Вега: Так, Ваша честь, вот теперь я протестую.

12 дней до казни

– Восстановить память о каких-то событиях бывает непросто, – говорит доктор Джайлс. – Это не какой-нибудь волшебный фокус. Да я и не специалист по гипнозу.

Я смотрю на то же пустое велюровое кресло, в котором на прошлой встрече она просила представить монстра – и завалить его вопросами. В уголке пристроилась лохматая белокурая Барби со вскинутыми вверх руками – словно рефери, подтверждающий факт тачдауна.

– Тогда как это сделать?! – умоляюще восклицаю я.

– Некоторые врачи используют прием веревки или лестницы. Или просят стать наблюдателем, увидеть событие со стороны. Есть знаменитая цитата: болезненное воспоминание часто сродни серии неподвижных кадров или немому кино. Наша задача – подобрать музыку и слова…

– Так давайте подберем музыку, – говорю я. – И сами кадры. Я выбираю… стороннее наблюдение. Давайте снимем кино.

Про Аврору я ей не рассказала. Девочка уже благополучно вернулась во Флориду к приемной маме.

Не говорю я доктору и о том, что хочу дать Лидии главную роль в сегодняшнем фильме. Она всегда этого хотела – а я раз за разом лишала ее этой возможности. Сначала я была маленькой девочкой, у которой умерла мама. Потом – Черноокой Сюзанной.

Надеюсь, в этом кресле сегодня появится Лидия и расскажет мне что-то новое, неизвестное. У нее всегда есть в запасе что-то такое.

– Если вы действительно хотите попробовать гипноз, я посоветую вам другого врача. Я этим не занимаюсь.

– Не хочу другого врача.

У меня на лбу выступает пот. Я свисаю с потолка, как летучая мышь в темноте.

Итак, вот она я. Стою на парковке. Завязываю розовые шнурки на кроссовках «адидас» (шнурки я нашла в рождественском чулочке над камином). Поднимаю голову. И вижу Мерри. У нее во рту кляп, и она прижалась лицом к окну фургона. Я бегу. Хватаю липкую трубку телефона-автомата. Молюсь, чтобы человек за рулем фургона, поворачивающий ключ в замке зажигания, меня не заметил. Внезапная, невыносимая боль в лодыжке. Падаю лицом в асфальт. Над головой возникает его лицо. Меня поднимают сильные руки. Черные.

– Тесса. Ты что-то видишь?

Не сейчас. Нельзя останавливать показ. Кино в самом разгаре. Еще! Закрываю глаза и вижу ослепительный свет. Лидия танцует с Сюзаннами, сталкивает их со сцены. Поет «Вог» вместе с Мадонной на моей кухне. Расчесывает мне волосы, пока кожу головы не начинает приятно покалывать. Изображает тренера Винкля с его похабной болтовней: «Всякий раз, когда будете этим заниматься, представляйте себе мою физиономию. Я ору: «Мандавошки! Мандавошки!»

В голове одновременно вспыхивают десятки образов. Рисунок Лидии с рыжеволосой девочкой и полем свирепых цветов. Пьяный мистер Белл. Собаки тявкают и бегают кругами, как ненормальные. Миссис Белл плачет. Мы с Лидией мчим на велосипедах, пригнувшись к рулям. «Форд Мустанг» мистера Белла сопит во дворе, как злой огнедышащий дракон, а мы прячемся в клумбе с цветами. Мой отец спокойно разговаривает с ним на крыльце, просит его ехать домой. Это было всего однажды – и сотни, сотни раз.

Я – защитница. К горлу подступают слезы.

Снято. Следующий дубль. А вот и любимый доктор – звали? Этот эпизод я уже видела. Лидия. А вон там под деревом – мы с Оскаром. Какой красивый университетский городок, как приятно по нему гулять. Если бы я пошла вслед за Оскаром, тянувшим меня в другую сторону, я бы никогда это не увидела.

Камера наезжает на Лидию, при желании я могу даже прочесть названия книг, которые она держит под мышкой. Притворяется студенткой. Заговаривает моему врачу зубы – говорит пылко и быстро, в своей фирменной манере. Врач куда-то спешит и дает ей вежливые односложные ответы: явно хочет поскорей убраться.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Ваша честь, прошу считать поведение свидетельницы враждебным и предубежденным. Я терпелив, но это уже выше моих сил. Она уклонилась от ответа на пять моих вопросов!

Судья Уотерс: Не вижу ничего враждебного в этой миниатюрной девице в очках – кроме того, что IQ у нее явно выше вашего.

Мистер Линкольн: Протестую… вам, Ваша честь.

Судья Уотерс: Мисс Белл, отвечайте: Тесси лгала относительно каких-либо аспектов этого дела?

Мисс Белл: Да, Ваша честь.

Мистер Линкольн: Ладно, обсудим этот момент еще раз. Она лгала насчет рисунков?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: И она лгала, что не видит, хотя на самом деле уже прозрела?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: А до своего исчезновения она лгала касательно того, где будет бегать?

Мисс Белл: Ну да. Изредка.

Мистер Линкольн: И твой отец тоже иногда лгал насчет того, куда уходит?

Мистер Вега: Ваша честь, протестую.

9 дней до казни

До казни Террела осталось чуть больше недели, а я чищу морозильную камеру Эффи.

Пять дней назад судья отклонил ходатайство Билла на «хабеас корпус» – новость разъедает меня изнутри как щелочь. Билл сообщил мне ее по телефону. После слова «отклонил» я уже мало что слышала. Вроде бы судья говорил что-то про «непростое решение», однако найденные нами улики показались ему недостаточно убедительными для пересмотра дела.

Конечно, полиция продолжает изучать дело в свете новых теорий Игоря. У них есть список из шестидесяти восьми имен девушек, пропавших без вести в районе Мехико и Теннесси в середине 80-х – примерно так Джо оценила возраст останков.

Проблема в том, что у шестидесяти восьми девушек – сотни родственников, которые переехали, умерли, не берут трубку или попросту отказываются сдавать ДНК, чтобы помочь полиции установить личности Сюзанн. По меньшей мере пятнадцать человек из тех, с кем удалось выйти на связь, – подозреваемые по другим делам. Некоторые, возможно, убийцы, – но не тот, которого мы ищем. Одиннадцать девушек оказались беглянками, благополучно вернувшимися домой. Просто никто не удосужился убрать их из базы без вести пропавших. Словом, эта нудная и кропотливая работа может занять месяцы и даже годы. Невыполнимо. Безнадежно. Но кто-то этим занимается. А я не могу придумать, как вытащить примерзший фруктовый лед из морозилки Эффи.

– Эффи, оставляем или выбрасываем?

Хотя ответ я знаю, на всякий случай спрашиваю. У меня в руке полиэтиленовый пакет с потрепанным экземпляром «Одинокого голубя» в мягкой обложке. Гасс Маккри и Пи Ай Паркер годами мерзли рядом с какой-то едой, завернутой в фольгу и покрытой пушистыми ледяными кристаллами. Ее я решительно выбросила в мусорку, не спросив разрешения.

– Оставляем! – с укором в голосе отвечает Эффи. – Конечно, оставляем! «Одинокий голубь» – моя самая любимая книга на свете. Я ее нарочно туда положила, чтобы не потерять.

Ни за что не угадаешь, правдивы подобные объяснения, или Эффи только что придумала их в попытке оправдаться.

Через два дня после казни Террела она должна переехать жить к дочери. В Нью-Джерси. Как подумаю, что мне придется жить без нее, сразу становится нечем дышать. Однако же я согласилась помочь своей подруге погрузить в коробки всю жизнь. По крайней мере, такой у нас был план.

Пока что Эффи ни с чем не согласилась расстаться по доброй воле. Даже четыре совершенно одинаковые чугунные сковородки поедут с ней в Нью-Джерси. Отличаются они лишь воспоминаниями, навеки вжаренными в их черные души. На одной, к примеру, Эффи готовила мужу любимые оладушки («Черничный сюрприз») в день его смерти. Сковорода со слегка заржавевшей ручкой принадлежала ее матери; после похорон Эффи едва не рассорилась из-за нее с сестрой, которая «катастрофически не умела готовить». Две другие дают потрясающую «едва горелую» корочку на жареной окре и кукурузных оладьях. А окры всегда мало, и жарить ее надо сразу в двух сковородках.

Эффи весьма элегантно распростерлась на кухонном полу в своей красной пижаме. Она похожа на старую голливудскую диву, только обстановка подкачала: пожелтевший черно-белый линолеум и шестидесятилетняя коллекция кастрюль и горшков. Кухня, как и весь остальной дом, выглядит так, будто ее разбомбили. Последние три дня Эффи доставала из шкафчиков, кладовок и полок все вещи и бросала их на кровати, пол, столы и прочие доступные поверхности. Теперь дом напоминает антикварную лавку после торнадо.

– Сью, ты что-то притихла. Убиваешься из-за Террела Гудвина, будь он неладен? – Я тут же прекращаю скрести морозилку. Вытаскиваю голову. Эффи назвала меня Сью, именем дочери, при этом задав самый непростой и злободневный вопрос в наших отношениях. – А что ты удивляешься? Я еще не совсем свихнулась, голубушка. Думала, уж после той ночи, когда полицейские вломились в мой дом и содрали с меня наушники, мы с тобой наконец все обсудим. Но ты молчишь. Конечно, оно так спокойнее, понимаю. Я и не против. Эта история с маньяком – лишь малая толика того, кто ты на самом деле. И я буду страшно по тебе скучать. И по Чарли. Я должна увидеть, как эта девочка вырастет. Она обещала научить меня разговаривать по «скахайпу». Кстати, я говорила, что вчера наконец побеседовала с женихом Сью? Он нью-джерсийский итальянец в пятом поколении. Сказал, что в его семье всегда было принято – и считается большой честью – ухаживать за стариками. По крайней мере, так я услышала. Половины из того, что он сказал, я вообще не поняла – первые пятнадцать минут мне казалось, что у него какая-то проблема с дикцией.

Я смеюсь: помнится, однажды я слышала, как Эффи лопочет на французском (при этом по-техасски растягивая гласные). Поверьте, это звучало куда хуже, чем хобокенский акцент. Но смеюсь я не от души. Пооткровенничать на дорожку? Нет уж, увольте. Я не хочу сниться Эффи по ночам. Не хочу, чтобы она видела, как мои зрачки превращаются в черные дыры, или чтобы она гуляла во снах по бесконечным цветочным полям, пахнущим смертью. Не хочу, чтобы она просыпалась с этим запахом в носу.

Где-то неподалеку от стола с неразобранным хламом начинает трезвонить мой телефон, и я с облегчением кидаюсь его искать. Он оказывается между пожелтевшей инструкцией к кофеварке «Санбим» и рецептом салата доктора Гэя. Не помню, чтобы я накрывала чем-нибудь свой телефон; такое чувство, что кухня превращается в злостный сорняк, который моментально разрастается и душит все живое.

На экране горит имя Джо. Меня охватывает тревога, смешанная с надеждой.

– Алло.

– Привет, Тесса! Билл сказал, что ввел тебя в курс дела насчет решения судьи. Ужасно, что так получилось…

– Да, он звонил. – Эффи рядом, поэтому я не могу ничего толком сказать.

– Я немного волнуюсь за Билла. По-моему, он уже несколько суток не спал. Никогда не видела, чтобы он принимал работу так близко к сердцу. Наверное, дело в Энджи – он боится ее подвести. – Если я прямо сейчас позволю себе хоть намек на чувство – к Биллу или Террелу, – то точно расклеюсь. Горячие слезы уже и так подступают к моему горлу. – Но я звоню по другой причине, – продолжает Джо. – Полиция поймала вандала, который пробрался в ваш двор. На сей раз он облюбовал лужайку перед домом католического священника в Боерне, и его взяли с поличным. Я подумала, ты захочешь подать на него в суд. Сейчас его отпустили под залог. Негодяя зовут Джаред Лестер. Ему вряд ли дадут срок – скорее просто оштрафуют и заставят отрабатывать.

– Хорошо. Спасибо. Я подумаю.

Я подумаю о том, как бы мне залечь на дно и никого сейчас не злить.

– Еще кое-что. Он с гордостью утверждает, что несколько недель назад посадил рудбекии у тебя под окном. Я проверила: образцы почвы из его гаража и твоего двора совпадают. Вряд ли он врет. На допросе он сам об этом заговорил, никто его не спрашивал. Вот такие дела. Ему всего двадцать три.

Читай: не мой монстр. С арифметикой у меня все нормально. Ему было пять лет, когда меня швырнули в могилу.

Эффи разглядывает мое горло: там наверняка сейчас пульсирует жилка. Одна слеза скатывается на старинную инструкцию с рисованной кофеваркой на обложке. Я начинаю методично выстраивать баночки со специями в ровные ряды.

И давно Джо это знает? Полиция успела поймать его, допросить и отпустить под залог. А сама Джо успела исследовать образцы почв. Давно, стало быть.

Но я не должна на нее сердиться. Проводя анализ земли, она наверняка понимала, что результаты не сильно меня обнадежат.

Мой монстр все еще на свободе.

На сей раз, когда дверь открывается, это я стою на пороге и хочу войти в дом.

Внимательно разглядываю его лицо – и сердце сжимается.

Я молча умоляю его увидеть меня насквозь, всю, до конца. Черноокую Сюзанну, которая беседует с покойниками, и художницу, которая сутками терзает краски и ткани, пытаясь доказать себе, что внутри ее еще осталась красота. Мать, которая назвала дочь в честь любимого папиного питчера – и бегуна, который никогда не останавливался.

– Выглядишь ужасно, – говорю я.

– Зачем ты пришла? – Билл при этом обнимает меня за талию и притягивает к себе.

В последние несколько дней мы почти не созванивались и не переписывались. Похоже, Билл все это время даже душ не принимал. Мне все равно. От него пахнет жизнью. Его подбородок царапает мою щеку, как наждачка. Наши губы соприкасаются, и на одно-единственное мгновение в мире не остается больше никого и ничего.

– Плохая идея, – говорит он, отстраняясь.

– Мои слова.

– Серьезно. Я еле живой. Давай лучше угощу тебя пивом, и мы поговорим.

– Как ужасно… про Террела. Как все ужасно!

– Да. Согласен, – мрачно кивает он.

– Прости, что так сдержанно говорила по телефону. Просто я была… потрясена.

Он пожимает плечами.

– Следующая инстанция – Апелляционный суд США. Горстка идиотов и бюрократов. Если с «хабеас корпус» у нас был реальный шанс, то тут его почти нет. Садись, я принесу пиво.

Он исчезает в коридоре, а я остаюсь одна – разглядывать его жилище, в котором оказалась впервые. Картины на стенах я изучаю с той же дотошностью, с какой другие люди обычно смотрят на корешки книг или коллекции музыкальных дисков. Ну или раньше смотрели. У Билла на стенах висят неплохие современные принты в красных, зеленых и золотистых оттенках. Не слишком красноречиво – в душу хозяина через эти картины не заглянешь. Вот и славно, не хочу сейчас нарушать свой пузырь.

Я выбираю кожаное кресло сливочного цвета и принимаюсь гадать, что теперь будет с хорошенькой практиканткой по имени Кайли, которую я заставила выдать мне домашний адрес Билла. Когда я сегодня появилась в подвале Энджи, она тоже была на последнем издыхании. Последней каплей стали мои заплаканные глаза, водительское удостоверение и спутанная тирада о святом Стефане, которого до сих пор побивали камнями над бывшим столом Энджи. Кайли изо всех сил старалась не глазеть на мой шрам, но скрыть восторг от встречи с живой легендой не смогла.

Благодаря всему этому я сейчас нахожусь в переоборудованном гараже 60-х годов постройки, который, по моим прикидкам, стоит теперь не меньше шестисот тысяч долларов. Он угнездился среди ручьев и деревьев Тертл-Крика – знаменитого района Далласа, где раньше был лагерь индейцев. Игра света на деревянном полу, потрясающий камин из белого кирпича с закопченной решеткой, даже концентрические круги от кофе на журнальном столике рядом с ноутбуком – все это мне очень нравится. А вот картины не очень. Они явно подобраны в тон подушкам и шторам.

Билл возвращается с двумя бутылками «Сент-Поли герл». Приятно думать, что он запомнил мой любимый сорт пива и специально им запасся.

– На случай, если тебе интересно, – говорит он, обводя рукой комнату, – я здесь временно поселился. Мой отец на старости лет решил заняться недвижимостью. Наверное, это лучше, чем проматывать деньги в Чокто. А моя мама – декоратор. Меня попросили здесь пожить, чтобы у дома был «обжитой» вид. – Билл делает глоток пива и садится напротив. – Должен сознаться, Кайли позвонила и предупредила, что ты заглянешь.

– Чтобы ты успел приготовить ружье, – улыбаюсь я.

– Ну, мне не впервой.

Я меняю тему.

– Сколько раз тебе удавалось добиться отсрочки смертной казни?

– Отсрочки? Раз пять или шесть. Обычно это и есть главная цель. Продлить жизнь, насколько это возможно. Если уж ты загремел в камеру смертников в Техасе, от инъекции тебя вряд ли что-то спасет. Добиться оправдательного приговора мне удалось лишь однажды. Но главной в том деле была Энджи. У меня это не основная работа. Да ты и сама знаешь.

– В тот единственный раз… ты, наверное, был на седьмом небе… от счастья.

– Счастьем это трудно назвать. Жертва так или иначе погибла страшной смертью. Родственники жертвы почти всегда думают, что адвокаты отмазали настоящего убийцу. Поэтому правильней сказать, что я испытал большое, просто огромное облегчение. А уже в офисе мы с Энджи по-тихому отпраздновали победу. – Билл хлопает по дивану рядом с собой. – Иди сюда, что-то ты слишком далеко уселась.

Я медленно встаю. Он притягивает меня к себе и целует в губы.

– Ложись.

– Плохая идея.

– Идея прекрасная! Мы будем спать.

Настойчивый стук в дверь будит и заставляет подскочить нас обоих.

Билл вскакивает с дивана и оставляет меня одну, неуклюже растянувшуюся среди подушек. Не успеваю я встать, как он уже смотрит в глазок. Через секунду я оказываюсь рядом с ним.

– Спрячься на кухне, если не хочешь, чтобы про нас знали, – приказывает Билл.

Я не двигаюсь с места. Он поворачивает ручку.

Ядовито-салатовый цвет бьет в глаза. Лыжная куртка – улучшенной видимости, чтобы лыжника было хорошо видно на заснеженном склоне с вертолета. Из куртки торчит голова Джо. Она широко распахивает дверь и по-свойски заходит в дом.

Пытается сообразить, почему здесь я.

– Тесса?.. Что ты тут?.. – Трясет головой. – Ладно, неважно. Ты тоже должна знать.

– Что именно? – Я робко приглаживаю волосы.

– Про Аврору.

– Что-то стряслось? – Ее убили?

– Нет, нет. Насчет ее ДНК. Поиск по базам дал результат. Очень странный.

– Не тяни, Джо, что вы обнаружили? – нетерпеливо спрашивает Билл, при этом следя за моим лицом.

– ДНК Авроры совпала с ДНК плода, обнаруженного в могиле Чернооких Сюзанн. У них был один отец. Они – сводные сестры.

– У дочерей Сюзанны и Лидии одинаковые ДНК?.. – недоуменно уточняет Билл, пока я перевариваю услышанное. И силюсь прогнать из головы картинку, на которой Лидия и парень из старших классов сплелись в обнаженных объятьях.

Лидия спала с убийцей. Или ее изнасиловали.

Все ответы – у меня, шепчет одна из Сюзанн.

Внезапно начинает орать телефон Билла. Он с досадой вытаскивает мобильник из кармана и смотрит на экран. Его лицо тут же каменеет.

– Я должен снять трубку. – Он грозит пальцем нам с Джо. – Ничего не говорите, пока я не вернусь.

Джо подхватывает меня под локоть и ведет к дивану. В голове тихо гудят Сюзанны – словно ветер в моем домике на дереве.

Ночью Сюзанны приходят ко мне во сне. Они взбудоражены и носятся туда-сюда: только сверкают голые ноги и яркие пышные юбки. Такими живыми я их еще никогда не видела. Они ищут монстра в каждом закоулке и укромном уголке моего мозга, словно огромное имение, которое они там выстроили, вот-вот взорвется. Словно в последний раз.

Они орут и осыпают друг друга проклятиями. Меня тоже.

Просыпайся, Тесси! – визжат они. Лидия что-то знает! Они разбегаются по всему дому, как спецназ, хлопают дверцами шкафчиков, срывают постельное белье, смахивают паутину с люстр, выдирают с корнями сорняки в саду. Мерри, милая Мерри падает на колени и умоляет Господа смилостивиться.

Раздается чей-то крик. Сюда! Я нашла монстра! Голос велит мне поторапливаться – Живо! Живо! Живо! – потому что она больше не может его держать.

Я застыла на грани сознания. Сюзанна сидит на нем верхом, и ее красная юбка облепила его тело, словно кровь. Из последних сил Сюзанна поворачивает ко мне его голову, чтобы я увидела лицо. Изо рта монстра лезет червяк. На лице запеклась грязь.

Я просыпаюсь в слезах.

Мой монстр по-прежнему в маске. И Лидия знает, кто он такой.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Что ж, я закончил, мисс Белл. Спасибо за ваши показания. У вас был трудный день, и я вам искренне сочувствую.

Мисс Белл: Да ничего трудного. Я еще кое-что хотела рассказать. Про дневник Тесси.

Мистер Линкольн: Я не знал, что она вела дневник.

Мистер Вега: Протестую. Мне ничего про это не известно. Дневника нет среди вещественных доказательств, и я не понимаю, какое он может иметь отношение к делу.

Судья Уотерс: Мистер Линкольн?

Мистер Линкольн: Я думаю.

Судья Уотерс: Что ж, пока вы думаете, я сам задам свидетельнице несколько вопросов.

Мистер Вега: Протестую. Ваша честь, это не в вашей компетенции. Свидетельница могла вообще выдумать этот дневник!

Мистер Линкольн: По всей видимости, я тоже протестую. Как и мистер Вега, я весьма насторожен таким поворотом дела, поскольку ничего не знаю о содержимом дневника.

Судья Уотерс: Спасибо вам обоим за столь похвальное стремление к истине, джентльмены. Мисс Белл, посмотрите на меня, пожалуйста. Говорите как можно более обобщенно, хорошо? Не вдаваясь в подробности. Вы упомянули дневник, поскольку считаете, что там содержится важная для присяжных информация?

Мисс Белл: По большей части это просто всякие личные штуки. Иногда Тесси зачитывала мне свои записи. Какие-нибудь сказочки. Или рисунки показывала. Или…

Судья Уотерс: Стойте, стойте, мисс Белл. Мисс Картрайт давала вам читать свой дневник?

Мисс Белл: Ну не совсем. Я сама читала, тайком, когда она странно себя вела. И вообще я регулярно рылась в ее вещах: а то мало ли, вдруг она «бенадрилом» запаслась или еще что выдумала. Лучшие подруги для этого и нужны.

Судья Уотерс: Мисс Белл, будьте так добры, отвечайте «да» или «нет». Этот дневник имеет непосредственное отношение к делу?

Мисс Белл: Трудно сказать, но… мало ли. Я его целиком не читала. Только по диагонали просматривала. Раньше мы вместе заполняли свои дневники, такое у нас было развлечение.

Судья Уотерс: Вы знаете, где он сейчас?

Мисс Белл: Да.

Судья Уотерс: И где же?

Мисс Белл: Я отдала его психотерапевту Тесси.

Судья Уотерс: Зачем?

Мисс Белл: Там был один рисунок… она его нарисовала, когда была слепая. Русалка с рыжими волосами спрыгивает с крыши дедушкиного дома. Ну, кончает жизнь самоубийством.

Часть III. Тесса и Лидия

На цветы приятно смотреть, они вселяют покой. У них нет никаких эмоций или внутренних конфликтов.

Пятнадцатилетняя Лидия цитирует Зигмунда Фрейда, загорая на палубе отцовской яхты, 1993 год

Тесса сегодня

1.46 утра

Эффи стоит на пороге моего дома. В руке у нее коричневый бумажный пакет; тонкий халат развевается за спиной. Все в округе давно спят – кроме нас двоих и пары уличных фонарей. Когда Эффи постучала в дверь, я не спала – пыталась читать «Щегла», но думала о Терреле.

Осталось три дня.

– Забыла тебе отдать. – Эффи сует пакет мне в руки. – Какая-то девчушка в фиолетовом платье оставила у тебя под дверью. Или красивый парень в деловом костюме? В общем, пакет принесли сегодня днем. Или вчера. Или неделю назад. Вот, решила занести.

– Спасибо, – рассеянно отвечаю я.

Спереди нацарапано от руки: «Для Тесси». Ни марки, ни обратного адреса. На ощупь пакет мягкий, а в середине – что-то твердое.

Не открывай, предупреждает одна из Сюзанн.

Я выглядываю на улицу. Внимательно осматриваю темную лужайку и силуэты кустов, растущих между нашими с Эффи дворами. На подъездной дорожке под неслышную музыку без мелодии и ритма танцуют тени.

Чарли ушла ночевать к подружке. Лукас остался спать у девушки. Билл по просьбе Террела уехал в Хантсвилл.

Эффи уже шлепает по тропинке домой.

Лидия, 16 лет

Через 43 часа после нападения на Тесси

Это не моя подруга.

Это какой-то манекен в клоунском парике и с дряблым лицом. Всюду трубки, трубки – безумный аквапарк, только вместо воды – красное и желтое.

Я держу Тесси за руку и стискиваю ее, все время глядя на часы. Так велела тетя Хильда. «Надо сжимать примерно раз в минуту, – сказала она. – Пусть Тесси знает, что мы рядом». Я стараюсь не задевать ту часть руки, где повязка слегка порозовела. Вчера подслушала сиделку – ногти у Тесси выдраны с корнем, как будто она пыталась вылезти из могилы. А еще врачи долго выковыривали желтые лепестки из рваной раны на ее голове.

– Ногти иногда отрастают по два года, – громко говорю я. Потому что тетя Хильда попросила больше с ней разговаривать, она ведь может все слышать; и потом, я уже заверила Тесси, что ее ногти отрастут за шесть месяцев.

Когда я узнала, что Тесси пропала, меня вырвало. Спустя двенадцать часов я поняла, что с ней случилась беда. И начала писать похоронную речь. Я написала, что больше никогда не почувствую, как она заплетает мне косу, никогда не увижу, как она за тридцать секунд рисует в тетради что-нибудь очень красивое, или как ее лицо звереет, когда она бежит. Люди рыдали бы, слушая мою речь.

Я хотела процитировать Чосера, Иисуса Христа и прилюдно поклясться, что посвящу всю жизнь поискам ее убийцы. Я уже представляла, как буду стоять за кафедрой баптистской церкви и грозить убийце пальцем – на случай, если он слушает, ведь они обычно слушают. Вместо «Упокой Господь ее душу» люди стали бы с опаской озираться по сторонам и бросать друг на друга подозрительные взгляды и гадать, не убийца ли их сосед. На каждой кухне есть нож, на каждой подушке – наволочка, в каждом гараже – антифриз. Орудия убийства повсюду, люди, и мы готовы нанести ответный удар. Такой был бы посыл.

Тесси считает, что люди в большинстве своем – хорошие. Я не согласна. Мне ужасно хочется спросить, что она теперь думает по этому поводу, но я не буду. Не хочу тыкать ее лицом в собственные ошибки.

Монитор над ее койкой в сотый раз начинает вопить, и я подскакиваю на месте. Тесси даже не вздрагивает. Ее рука на ощупь как моцарелла. Примерно в десятый раз меня посещает страшная мысль, что Тесси никогда не будет прежней. На ее лице повязка, которая что-то скрывает. Возможно, моя подруга больше не красотка. Или не юмористка. Возможно, она перестанет понимать мои литературные аллюзии. И быть единственным на свете человеком, который не считал меня упырихой. Даже родной отец иногда называет меня Мартишей Аддамс.

Монитор все вопит и вопит. Я снова жму кнопку вызова медсестры. Та влетает в палату и спрашивает, когда к пациенту придет кто-нибудь взрослый, – будто все проблемы из-за меня.

Я не хочу обратно в вестибюль. Там миллион посетителей, и тренер Тесси едва не свел меня с ума своей болтовней. Все твердил, как ей повезло, что доблестная полиция подоспела вовремя. Я снова рассказываю про это Тесси – второй раз за несколько минут.

Ее веки трепещут. Но тетя Хильда меня предупредила, что такое случается. Это еще не значит, что она приходит в себя.

Я сама выбрала Тесси, когда мы учились во втором классе. Стоило мне увидеть ее за партой, я сразу все поняла.

Стискиваю ее руку.

– Можешь возвращаться. Не бойся, я его к тебе не подпущу.

Тесса сегодня

1.51 утра

Закрываю дверь. Вбиваю пароль.

Разворачиваюсь – и перестаю дышать.

К зеркалу на стене изнутри прижато лицо Мерри.

Как в тот вечер, на парковке у аптеки. Сколько же сил ей понадобилось, чтобы подняться с заднего сиденья и приникнуть к окну – полумертвая, накачанная снотворным, полузадушенная синим шарфом, она все же надеялась, что кто-то вроде меня успеет ее спасти. Из всех Сюзанн, что живут в моей голове, Мерри – самая спокойная и нетребовательная. Самая виноватая.

Все хорошо, говорю я, медленно подходя к зеркалу. Ты ни в чем не виновата. Это ты меня прости – я не смогла тебя выручить.

Когда я прижимаю ладонь к стеклу, Мерри уже нет. Вместо нее в зеркале – бледная женщина с всклокоченными рыжими волосами, зелеными глазами и золотой спиралькой на шее. Зеркало запотевает от моего дыхания, и я тоже исчезаю.

Мерри показывалась мне уже дважды. В окне психотерапевтического кабинета, когда мне было семнадцать – через пять дней после того, как я прозрела. И четыре года назад. Она сидела в последнем ряду церковного хора на похоронах моего отца и пела «Я улечу».

Подхожу к кухонному шкафчику, достаю нож и вспарываю бумажный пакет.

В голове вновь поднимается оживленное гудение Сюзанн.

Лидия, 16 лет

За полгода до суда

Я барабаню в дверь и громко зову Тесси по имени.

Она заперлась от меня на балконе. Я застряла в ее дурацкой розовой спальне из детской сказки, которая годится разве что для десятилетки. Когда я проснулась, Тесси уже не было, а дверь на балкон не открывается. Конечно, я ей сто раз говорила, чтобы она не выходила туда одна: потому что она слепая и это опасно, потому что взрослые оставили меня за ней присматривать. Но на самом деле, конечно, причина другая: я боюсь, что она спрыгнет.

Сегодня у нее очередной Грустный день. Двадцать шестой подряд. Я обвожу смайликом те дни в календаре, когда она улыбнется хотя бы раз. Никто больше не рисует смайлики в календаре, но если сегодня Тесси покончит с собой, все шишки достанутся Лидии Фрэнсис Белл, кому же еще.

Лидия дурно на нее влияет. Лидия одержима смертью. Лидия даже могла ее подтолкнуть.

Я прижимаю ухо к двери. Пока жива. Наигрывает на флейте что-то заунывное. Чтобы извлечь из флейты звук, дуть надо довольно сильно. Не хотела бы я сейчас оказаться рядом и учуять ее дыхание: она уже шесть дней не чистила зубы. Один урок из всей этой истории с Тесси я извлекла: когда от человека воняет, любить его гораздо сложнее. Конечно, хорошее тоже есть. Приятно, когда журнал «Пипл» называет тебя ее «верным другом». И я почти всегда ощущаю это удивительное щекотание в груди: как если смотреть в океан и думать о том, какой он глубокий и темный, а на дне может прятаться кто угодно. Мне нравится жить в ужастике и каждый день просыпаться на новой странице – пусть люди и считают главной героиней Тесси.

Дверь немного поддается, и я пихаю ее бедром еще сильней. Это не я, а ее бабушка с дедушкой выдумали – привезти нас с Тесси сюда на выходные. Разумеется, они полуглухие и отключились в полдесятого вечера.

Ну не прыгнет же она с крыши из-за моих дурацких слов про Фриду Кало? Сегодня за ужином я такое ляпнула… бабулька меня чуть живьем не съела. А начал, между прочим, дедушка.

Он рассказывал Тесси про то, как Фрида Кало рисовала прямо в постели – после той аварии, когда ей переломало все кости и она целый год провалялась в гипсе. Мать Фриды сделала для нее специальный мольберт, чтобы рисовать лежа. И дедушка Тесси предложил соорудить что-то подобное. Он, конечно, хотел ее ободрить и вдохновить. А по мне, так тут один урок: один-единственный несчастный случай может исковеркать человеку всю жизнь, и так будет с Тесси. Но про это я умолчала, понятное дело. Сказала только, что даже хорошо, что Фрида покончила с собой, все равно она зарисовала бы себя до смерти. Мне это показалось смешным. Серьезно: сколько еще портретов Фриды Кало вынес бы наш мир?

Дверь внезапно поддается, и я вываливаюсь на балкон. Тесси сидит на перилах спиной ко мне, в белой дедушкиной футболке размера XL. Ну прямо Каспер, доброе привидение. Ночнушку она забыла дома, поэтому взяла футболку у деда.

Если хочешь уйти из жизни, есть способы и получше, думаю я. Да и одеться надо иначе.

Может, дать ей спрыгнуть – не мешать? Просто подумалось.

Нет, если она и сбросится с крыши, все равно не умрет – попадет в инвалидное кресло. Такая уж она везучая. Точнее, невезучая. Я столько стараюсь, чтобы вернуть Тесси к жизни, а она как пить дать жалеет, что не уснула в той могиле навсегда.

Сегодня я по-настоящему зла. Злее обычного. Я плачу от злости. Не знаю, сколько еще протяну. В газетах только переливают из пустого в порожнее, а правды – противной и вонючей – никто не напишет.

Тесси все играет на своей дебильной флейте. От этой музыки мне самой хочется сдохнуть.

– Пожалуйста, слезь с перил, – выдавливаю я. – Прошу тебя!

Тесса сегодня

1.54 утра

Засовываю руку в сверток и достаю полиэтиленовый пакет.

Внутри – футболка.

С запекшейся кровью.

Я ее узнаю.

Лидия, 17 лет

За 10 недель до суда

Сегодня можно нарисовать в календаре двадцать смайликов.

Мама только что купила нам ледяную колу, воткнула в банки соломинки и принесла на подносе вместе с большой миской чипсов. Сказала, что ей радостно слышать наш смех. После этого я заперла дверь. То была идея Тессы – вместе нарисовать картинки для нового врача. Честно говоря, я в шоке: обычно такие идеи приходят мне, а Тесси вообще врать не умеет. Но она говорит, что пока не готова пустить в душу этого психотерапевта. «Пустить в душу» – это она просто повторяет за своим прошлым врачом, редкостным идиотом. Тот посоветовал ей такой способ прозреть: забраться на вышку и спрыгнуть с нее в бассейн, а потом открыть глаза под водой. Я сказала про это отцу Тесси. В жизни не видела его таким злым! «Да он же чуть ее не угробил!»

На Тесси сейчас отстойная белая пижама с кружавчиками, которую ей дала тетя Хильда. Видела б ее Тесси, не надела бы под угрозой смертной казни. Но она не видит – и выглядит очень мило. Невинно и старомодно. Как будто мир и не думал рушиться.

– Черный фломастер дашь? – спрашивает Тесси.

– Ага. – Я подправляю оскал на цветке и отдаю ей маркер.

Впервые в жизни мне не стыдно рисовать рядом с Тесси. Надо же, для этого ей надо было ослепнуть. Все, что она рисует, – безупречно. И мне действительно нравится то, что получилось. Оказывается, я рисую гораздо лучше, когда ни с кем не надо соревноваться.

И все же это слишком буквально. Поле цветов-монстров. Скрюченная в три погибели девочка. Добавим-ка сюда драмы.

Я рисую поверх первой девочки вторую. Волосы пусть будут рыжими. Что же делают эти девочки – дерутся не на жизнь, а на смерть? Одна убивает вторую? Может, бедные цветочки просто волнуются и хотят это остановить?

Ха-ха. Пусть поломает голову.

Тесса сегодня

2.03 утра

Не могу оторвать взгляд от коричневого пятна на розовой футболке – моей футболке. Давным-давно она взяла ее поносить и так и не вернула.

Крови много.

Уже не впервые мне приходит в голову, что Лидию могли убить.

Лидия любила кетчуп,напоминаю я себе. А еще кукурузный сироп и красную краску, загадки и странные игры.

В свертке есть что-то еще.

Блокнот в линеечку. Его я тоже узнаю. Таких блокнотов у Лидии была целая коробка.

На обложке блокнота нацарапана дата. И имя.

Кончик «Л» закручен, как кошачий хвост. Я сотни раз видела, как она выводит эту «Л».

Моя рука невольно тянется к телефону и замирает.

Как же лучше сыграть?

Лидия, 17 лет

3 недели до суда

– Меня зовут Лидия Фрэнсис Белл, – представляюсь я, мгновенно успевая пожалеть, что назвала свое среднее имя. Да и первое тоже. Мне никогда не нравилась «Лидия». Я скорее Адриана, или Виолетта, или Далия. Надо было представиться чужим именем. Тесси скажет, что я дура. Разозлится. Я пообещала ей, что всего разок посижу на лекции врача и даже не буду поднимать руку. С тех пор я приходила уже дважды. Тесси сводит меня с ума, ей-богу. Вчера вечером она мне едва голову не оторвала – за то, что я сделала себе сэндвич с арахисовым маслом и принесла в ее комнату. Ну что за бред, а? Это же просто сэндвич!

Сегодня я впервые записалась на встречу с профессором. Подготовилась как могла, разнюхала про него все что можно. Прочитала серию лекций «От Мэрилин Монро до Евы Браун: самые влиятельные фифы в истории человечества». За один вечер проглотила психологическое исследование, посвященное той девочке, которую отчим закопал живьем в лесу. Из-за этого дела его, кстати, и выбрали. Он читал лекции аж в трех университетах Лиги плюща. Он никогда не использует в заголовках своих статей выраженьица вроде «ликбез» или «все, что вы хотели знать о том-то, но боялись спросить». Про его личную жизнь я почти ничего не нашла, увы, и совсем ничего – о пропавшей дочери. Наверное, он посвятил жизнь работе и не распространяется о таких вещах в прессе.

– Очень рад, что вы заглянули, Лидия, – говорит он. – Я не раз замечал вас на моих лекциях, всегда в первом ряду.

Его улыбка – это вытяжка из солнечного света. При виде его я начинаю думать строчками из Китса.

Я кладу на стол тетрадку с подробнейшим конспектом его последней лекции про темную триаду личностных черт – чтобы он сразу увидел, какая я прилежная студентка. Он спрашивает, согласна ли я с высказыванием Макиавелли, что мы не так уж беспомощны в руках злого рока. Вопрос явно риторический: он не дает мне ответить и продолжает говорить. Как прекрасен его голос, когда он произносит эти длинные научные слова. Он словно занимается сексом с моим мозгом.

У меня наготове десяток умнейших вопросов, а я до сих пор не задала ни единого.

Он подъехал ко мне на офисном стуле. Сильно прижался коленом к моему колену – восхитительная боль. Я едва могу думать, а он и виду не подает – болтает себе.

Знаю, я должна представиться ему по-хорошему. Сказать, что я лучшая подруга Тесси. Но это невозможно, когда он так на меня смотрит.

Как-нибудь в другой раз.

Тесса сегодня

2.24 утра

Я неистово листаю страницы. Какие жестокие слова. Режут меня, вспарывают кожу, бьют под дых. Иногда – застенчиво целуют. Любовь и злоба, зависть и презрение – все перемешалось на страницах этого дневника.

Совсем другая Лидия. Картина под картиной. Я мысленно возвращаюсь в ту ночь на балконе, когда мы – так я думала – обсудили все неприятные темы. Бросили друг в друга все камни и камешки обид. Вскрыли все скрытые опухоли, которые росли в нас с самого начала нашей дружбы – опухоли, что до поры до времени живут под кожей любых отношений.

Я ошибалась. Это было не все.

Как же увязать девочку с этих страниц и ту, что давала мне подышать в бумажный пакет? Которая обнимала меня ночами напролет, когда умерла моя мама, и расчесывала меня, когда я ослепла? Которая читала мне стихи – задыхаясь от восторга? Которая писала мне записки любимым шифром Эдгара По, невидимыми чернилами из лимонного сока, и прятала их в моем домике на дереве, чтобы я нашла утром. Чтобы показала ее слова солнцу.

Меня тошнит.

Звонок. Телефон. Я вскакиваю, опрокидывая бутылку с водой.

Чернила на страницах дневника начинают растекаться.

Я лихорадочно промакиваю блокнот тряпкой.

Телефон звонит снова. Настойчиво.

Я смотрю на экран.

«Аутлер, Евфимия».

Я прочитала три четверти дневника, осталась одна четверть. Я не знаю, чем закончится история Лидии. И когда мне придется расстаться с ее дневником. Я должна успеть. Скорей, скорей…

Снимаю трубку.

– Сью?! Сью?! – В голосе Эффи – нескрываемая паника.

Лидия, 17 лет

Через два дня после суда

Тесси орет на меня как резаная.

Ты отдала мой дневник врачу?! Ты роешься в моих вещах?!

– Да я просто хотела, чтобы у присяжных сложилась полная картина! – Вот тебе раз. Она взбесилась. А я-то думала, поймет. – Я дала ему дневник, чтобы защитить тебя. И все эти показания давала только затем, чтобы Террела уж наверняка приговорили к смертной казни!

– Ага, ну-ну. Для этого надо было сказать, что я не мылась неделями? Что у меня завелись вши? Что я таскала болеутоляющие из аптечки тети Хильды?

– Я только жалею, что рассказала про мальчишек, которые прозвали тебя «Лицом со шрамом». Зря. Плохой будет заголовок.

– Неужели они действительно так меня называют?! – Тесси вот-вот расплачется. Но я не могу уступить. – Нет, ты давала показания для себя. Чтобы главная роль наконец-то досталась тебе!

Мы стоим на балконе в доме ее дедушки, как стояли миллион раз до этого. Она вся трясется от злости. Я тоже начинаю сердиться. Неужели она не понимает, сколько я для нее сделала? Она орет – и я ору. Цапаемся, как кошки. Ссора века. Наконец-то ей нечего сказать. Она просто стоит и дрожит. Между нами только ночь и тишина. Мы обе тяжело дышим.

– Я видела тебя с врачом.

От ее тона у меня мороз по коже.

– В смысле? – Разумеется, я все поняла. Но что именно она видела? Что успела узнать? – Ты видела, как я отдавала ему твой дневник?

– Наверное. Я выгуливала Оскара в университетском городке. Чем ты думала, Лидия?! Убирайся отсюда!

Внезапно меня хватает за плечо ее бабушка. Она немного сипит, потому что долго поднималась по лестнице. Старуха никогда меня не любила.

– Девочки…

– Убирайся, Лидия! – рыдает Тесси. – Убирайсяубирайсяубирайся!..

Тесса сегодня

2.29 утра

Я бегу через двор. Босиком. Как во сне. Над головой – звездная ночь. Откуда-то доносится приторно-сладкий запах духов. Тошнотворный.

Тени свисают со всех деревьев, мечтая меня задушить. Я пытаюсь сосредоточиться на свете, сочащемся из окна кухни Эффи. На холодной стали в моей руке. На мысли, что Эффи сейчас наедине с монстром. Тем, который пожирает изнутри ее разум, который превращает девочек в кости, который раньше расчесывал мои волосы и тайно презирал мои слабости. Возможно – со всеми тремя одновременно.

Он поджидает меня. Использует Эффи как приманку.

Что это лежит на земле? Я наклоняюсь и провожу рукой по траве. Конфетти. Ими посыпана дорожка от моего дома к дому Эффи. Я растираю пальцами кусочки бумаги… Наблюдаю, как они слетают на землю и кувыркаются в воздухе подобно сияющим абстрактным мыслям.

Это не конфетти.

Трава припорошена лепестками рудбекий.

Кто-то ободрал цветы и обозначил мне путь.

Я глотаю ртом воздух, который стремительно испаряется.

Над головой вертится небо с картины Ван Гога. В голове взрываются сотни картинок, но перед глазами в итоге остается лишь одна.

Он наконец стер с лица маску из грязи.

Мой монстр. Убийца Чернооких Сюзанн.

Он опрятен и гладко выбрит. Улыбается.

Сюзанны взвизгивают от радости. Это он это он это он!

Я чувствую на плече его руку. Вдыхаю запах одеколона.

Слышу его ленивые, гундосые ободрения.

Будь у тебя три желания, Тесси, что бы ты загадала?

Лидия, 17 лет

3 дня после суда

Мы занимались любовью два раза подряд. Он уже сидит на краю кровати.

– Мне надо в душ, милая. А потом я побегу. Так что собирайся, хорошо?

«Милая». Будто я какая-нибудь потаскушка из 40-х. Почему бы тебе не вспомнить мифы? Назови меня Эвридикой. Или Изольдой. По-моему, Лидия Фрэнсис Белл заслуживает большего, чем колючие простыни, «собирайся» и «милая».

В ванной шумит вода.

Я вылезаю голой из кровати и дрожу от холода. У него в квартире почему-то всегда ледник. Ему, видите ли, не нравится звук, с которым включается и выключается отопление. Ой, да и хрен с тобой. Я хватаю с пола его рубашку, надеваю и хлопаю длинными рукавами, как крыльями. Сегодня у него последний рабочий день в университете, потом начинается творческий отпуск. Он говорит, Тесси не нужно знать, что мы переспали, – но разве о таком не рассказывают лучшим подругам? Думаю, скоро она забудет про мои показания. Максимум через месяц.

Повсюду эти чертовы картонные коробки.

Порыться в них, что ли? Найду себе какой-нибудь сувенир. Что-нибудь такое, чего он не хватится в ближайшее время.

Засовываю руки в карманы его стариковских брюк. Вот бы он разрешил мне выбирать ему одежду! Воротнички у него слишком накрахмалены, аж шею царапают…

Перебираю книжки – тоска смертная берет от одних названий. Копаюсь в ящике с трусами. Ничего интересного.

А он все плещется в душе.

Открываю и закрываю бесконечные ящики и шкафчики. Почти все уже пустые. Заглядываю в холодильник.

Просматриваю почту. Бог ты мой, даже Тесси оставляет мне больше сюрпризов.

В последний момент догадываюсь заглянуть под кухонную мойку.

Там-то я их и нахожу.

Куцые желтые цветы с черными «глазками». Сидят одни-одинешеньки в темноте.

Тесса сегодня

2.34 утра

Я стою на коленях. Гляжу на прилипший к пальцам лепесток. В груди пульсирует злость.

На него. На себя – ведь я с самого начала все понимала, просто боялась посмотреть правде в глаза.

На Лидию.

Не знаю, сколько прошло времени. Несколько секунд? Минут? Из кухонного окна Эффи по-прежнему льется уверенный свет.

Твой разум в твоей власти, Тесси. Врач. У меня в голове. Насмехается. Глумится.

Усилием воли заставляю себя подняться на ноги.

Лепестки повсюду. Они прилипли к моим коленям, к босым ступням.

Я нагибаюсь их стряхнуть.

Это не лепестки.

Крошечные обрывки салфеток «Клинекс» – постиранных в стиральной машине. Такие клочки всегда можно найти у Эффи в карманах свитеров и халатов.

Это ее след. Он ведет к входной двери, в десятках миль от того места, где нашли заснувшую в могиле Тесси.

Вот только Тесси уже просыпается. Та, прежняя Тесси, которая без труда обгоняла мальчишек, медленное сердце которой билось со скоростью тридцать ударов в минуту, которая не боялась царапин, ссадин и переломов, и которая никогда не проигрывала, потому что у финишной черты ее всегда поджидала покойная мать.

Тесси замерла на старте в ослепительном солнечном свете. Над дорожкой колеблется знойный воздух. Ее глаза прикрыты. Чтобы прийти к финишу первой, она должна провести в воздухе над препятствиями как можно меньше времени.

Пальцами она упирается в шершавую землю.

А я сжимаю и поворачиваю дверную ручку.

Мы обе наготове – ждем выстрела.

Лидия, 17 лет

10 дней после суда

Он словно эдакий мистер Дарси из фильма ужасов – протягивает мне руку, помогая забраться в покачивающуюся на волнах моторную лодку. От хижины сюда вела тонкая извилистая тропка. Это он придумал снять домик у озера – мол, устроим прощальный вечер. А потом он уедет в Китай – ну или куда там на самом деле, не знаю. Озеро находится в жуткой глуши. Интересно, он всех своих жертв сюда привозил? Или каждый раз выбирает новое местечко? Все кругом черное. Вода, небо, лес за нашими спинами. И брезент на дне лодки. Неужели он правда думает, что Лидия Фрэнсис Белл такая дура? Ну да, я залезаю в лодку к серийному убийце, но что поделать… Доказательств у меня нет, а это – мой последний шанс их добыть.

– Осторожно, – предупреждает он. – Хочешь за руль?

Пока я усаживаюсь, он несколько раз дергает шнур – мотор заводится далеко не сразу. Я могла бы дать полезный совет, однако оставляю его при себе.

– Нет, спасибо. Я боюсь. Лучше буду сидеть сзади и смотреть на луну, если найду ее. У меня с собой фонарик – хочешь, я тебе почитаю?

Показываю ему книжку – «Все стихи о любви под одной обложкой: от Браунинга до Йейтса». Вообще-то она мне не нужна, у меня фотографическая память, и я прочитала эту книгу раз пятьсот.

– Не думал, что тебя можно чем-то напугать, – дразнится он. Ну и ляпнула. Не надо было ничего про страхи говорить. – Вот увидишь, тебе очень понравится на темном озере. Это в твоем духе. Мы остановимся посередине, вырубим мотор, попьем вина.

Примерно в двух милях от берега он замедляет ход, а я включаю фонарик, раскрываю книгу и начинаю читать.

– «Любит. Не любит»…

Слова тонут в реве мотора.

– Что? Я же просил пока не читать. – Раздражен.

Я умолкаю. Это непросто.

Посреди озера он вырубает мотор.

Конечно, я подготовилась. Десять вопросов напечатаны жирным шрифтом у меня в голове, все пронумерованы. Я закрываю книгу.

Вопрос номер один:

– Это ты убивал девочек?

– Каких девочек, милая?

– Ты думал, если я узнаю, то разлюблю тебя? Что я кому-то расскажу?

– Лидия. Перестань.

– Ты сразу понял, что я – лучшая подруга Тессы?

Я хочу, чтобы он ответил «нет». Чтобы объяснился.

В темноте его лица почти не видно. Он совершенно спокоен, я чувствую.

– Милая, ну конечно, я сразу понял. Я все знаю про вас с Тесси. Вы очаровательные чокнутые девицы.

Я наблюдаю, как он теребит руками веревку.

Итак, факт установлен. Лидия Фрэнсис Белл влюбилась в маньяка.

Сердце колотится у меня в груди – ну разумеется. Я не свожу взгляда с веревки.

– Куда ты поедешь на самом деле?

– Брось, Лидия, у тебя должны быть вопросы получше. Впрочем… я сам пока не знаю.

– Я приготовила десять вопросов.

– Валяй.

– У тебя действительно была дочь по имени Ребекка?

– Нет. – Усмешка.

– Ни семьи, ни друзей?

– Это все лишнее, тебе так не кажется?

– Остальные три вопроса бессмысленны. – Я стискиваю рукоятку папиного пистолета. – Я беременна, – говорю я.

Дуло пистолета в моем кармане смотрит прямо ему в грудь.

Но кровь почему-то появляется на плече.

Я даже не услышала выстрела. Выстрел на озере звучит так, словно небо разверзается. Словно оно сейчас осыплется осколками. Так мне Тесси рассказывала.

Я прицеливаюсь получше.

– Подожди, милая. – Мольба в его голосе. – Давай поговорим. Мы же с тобой одинаковые!

Тесса сегодня

2.44 утра

В коридоре темно.

– Эффи? – зову я.

– На кухне, Сью! – доносится из соседней комнаты ее голос. Мелодичный. От паники не осталось и следа. Пахнет чем-то горелым.

Не порохом ли? Может, моя соседка уже застрелила похитителя совков из того крошечного револьвера с перламутровой ручкой, который – вопреки моим увещеваниям – хранит в тумбочке у кровати?

Соберись. У тебя все получится. Ради Чарли.

Я сворачиваю в кухню.

Перед глазами открывается обычная, уютная картина.

Леденящая душу картина.

За столом Эффи сидит гостья – живая-невредимая, белокурая Лидия.

Моя соседка улыбается до ушей и ставит перед ней фарфоровую тарелку в голубой цветочек.

– Вот, угощайтесь! – лопочет Эффи. – Ложная тревога! Это был никакой не похититель совков, а всего лишь Лиз. Чему я несказанно рада.

Лидия улыбается. Она не зарыта в лесу. Не покалечена. И не раскаивается. Она – часть всего происходящего.

Губы намазаны ярко-красной помадой. Я вижу крошечную черную родинку над ее верхней губой – один мальчишка как-то сказал, что это клещ. Лидия потом неделю прикрывала родинку ладонью.

Левая нога закинута на правую под слегка неестественным углом. Однажды летом она научилась так сидеть, чтобы прикрыть след от папиного ремня – и привыкла.

Я знаю все ее привычки. Тайны, от которых она готова была выть в голос. Я могу ее уничтожить.

Лидия внимательно смотрит на меня. И по-прежнему молчит.

Мой пистолет с грохотом падает на пол.

– Ты что-то обронила, голубушка, – щебечет Эффи. – Поднимешь? Я тебе рассказывала про Лиз. Она – ученая из национального исторического общества. Иногда ко мне приезжает. Недавно она привозила коробки с разными документами о Форт-Уэрте – оставила их в моем сарае, чтобы не возить туда-сюда. Лиз путешествует по всей стране!

Ну да, я помню. Плотно закрытые коробки. Чарли помогала Эффи и какой-то странной женщине перетащить их в сарай.

– Лиз проезжала мимо и решила кое-что забрать оттуда, а меня будить не хотела, – продолжает Эффи. – Я, конечно, уже объяснила ей, что в Техасе лучше так не делать. Большую часть времени она живет в цивилизованных городах вроде Вашингтона и Лондона, правда ведь?

Лидия – крашеная, улыбчивая Лидия – тайком втерлась в доверие к Эффи. Притворялась ученой. Шпионила – как всегда. Следила за мной. Следила за Чарли. Подкинула мне свой дневник и выпачканную кровью футболку. Играла в мерзкие игры.

– Где он? – шиплю я Лидии.

Именно она научила меня никогда не произносить его имя вслух. Чтобы не давать ему власти над своими мыслями и чувствами.

– Да не было никакого воришки! – пытается прояснить ситуацию Эффи. – Я же говорю, это Лиз пробралась на мой задний двор. Мы с ней как раз обсуждаем карлика по фамилии Маджетт, который пытался построить в городе пыточную для своих жертв. Лиз знает все про старый Форт-Уэрт. Я согласна с Лиз, что на месте того участка, где он планировал убивать девочек, надо установить памятную табличку.

– Не сомневаюсь, она знает все о серийных убийцах.

Я все смотрю на нее и не могу оторваться. Знакомые сверкающие глаза. Дорогие очки в черепаховой оправе. Волосы убраны в модный растрепанный узел. На тонком левом запястье массивные часы «Брайтлинг». На правом – простой широкий серебряный браслет.

– Он умер, Тесси. – Первые слова от Лидии за семнадцать лет. Она ликует. – Я его убила.

– Конечно, умер! – тараторит Эффи. – Мистер Маджетт умер в тюрьме в 1896 году. Его повесили в «Мойэменсинге», Лиз, ты же сама мне рассказала, что он дергался минут пятнадцать.

Лидия, 17 лет

Я жму на курок четыре раза.

Для чокнутой техасской девочки это не так уж и трудно.

Перебираюсь через него к рулю.

Ровно одиннадцать минут уходит на то, чтобы найти в темноте Дамбо, мой ориентир – большое дерево на западном берегу, одна ветка которого задрана в небо подобно слоновьему хоботу.

Самое жуткое место на озере. Опасный омут. Для рыбалки лучше места не придумать, но если здесь кто уйдет под воду, то на поверхность уже не всплывет. Мы с папой прекрасно проводили время на этом озере. Я потрошила рыбу и не блевала, а он цедил водку из баночек «колы» и блевал всегда.

У меня на душе удивительно тихо, спокойно. Не припомню такой тишины. Странно. Я заглушаю мотор. Секунду просто сижу. Нет, надо приниматься за дело. Не так уж трудно скинуть его за борт. Плюх. Он уходит под воду меньше чем за минуту. Я смотрю на это и ничего, ничего не чувствую. Бросаю следом книжку, которую нашла у него под раковиной рядом с рудбекиями и измельчителем отходов, – «Ребекку» Дафны Дюморье. Кровь впиталась в хрупкий переплет – не то бы я, конечно, оставила ее себе на память. Этой книге были посвящены мои вопросы № 8, 9 и 10, но он уже явно собирался накинуть на меня чертово лассо.

К хижине я возвращаюсь за считаные минуты. Быстро накрываю лодку и собираю наши вещи. «Вы должны съехать к 11 утра, – гласит записка на двери. – Убедитесь, что лодка пришвартована. Ключи оставьте на столе».

Зубы у меня стучат, руки и ноги немеют, когда я вставляю его ключ в замок зажигания. Но я горжусь собой, правда. И мне радостно. Я возвращаюсь к зоне для кемпинга национального парка озеро Техома и выбрасываю брезент и чемодан в огромные мусорные контейнеры.

На полпути к службе проката автомобилей у меня заканчивается бензин.

Тесси сегодня

2.52 утра

Мой монстр умер.

Моя лучшая подруга жива и на моих глазах аккуратно складывает треугольничком белую салфетку.

Так почему же мне так хочется сбежать?

И крикнуть Эффи:

БЕГИ.

Лидия, 17 лет

Я думала, папа меня убьет. Ему пришлось забирать меня из бургерной в Шермане. Я прошла пешком четыре мили. Моя одежда и лицо были перемазаны кровью. Женщине за прилавком я сказала, что у меня в руках лопнула упаковка кетчупа. И попросила воспользоваться их телефоном.

Папу, конечно, на мякине не проведешь.

Он быстро меня раскусил – сломал, как обычно. Я так устала. Пальцем не могла пошевелить. Больше всего хотелось позвонить Тесси…

По дороге домой папа много чего мне говорил. У тебя не было доказательств, что он – убийца. Какой еще аборт – Господи помилуй! Не может быть и речи. Господи, Лидия. Господи Иисусе.

Я подслушала, как он звонил своим приятелям со склада – просил их заправить арендованную доктором машину и вернуть ее.

Почему-то мне никак не согреться.

Кажется, это было миллион лет назад: я стояла за сараем и наблюдала, как он сажает рудбекии под домиком на дереве.

Сейчас мои родители сидят на диване в гостиной и составляют план. А я вышла на задний двор – надо кое-что закопать. Назовем это «Плохой коробкой». В ней ключ от хижины, который я забыла вернуть хозяевам. Кольцо Тесси – я его украла, потому что нельзя носить такие вещи. Дурная примета. И моя любимая книжка Эдгара По – сегодня вечером я слышала, как она тикает на книжной полке, а жить с этим всю жизнь я не намерена. Я никогда не слечу с катушек, как Тесси.

Тесса сегодня

2.53 утра

Она спятила. Лидия спятила.

Когда мне следовало догадаться? Уже во втором классе, когда она села ко мне за парту с карандашами – красными, блестящими, острыми, как сосульки?

Она уже вовсю тараторит – она всегда тараторит, если говорит правду, – про Китса и разверзшееся небо и как «напоследок я увидела его плешь, похожую на огромный комариный укус, а потом только тьма, тьма, тьма…»

Врач. Мой монстр. Ее любовник.

На дне озера. Того самого, где я учила Чарли кататься на водных лыжах. Она, наверное, каталась прямо над ним.

Все эти годы он был мертв.

Сначала меня захлестывает волной облегчения. Потом наступает страшная ясность.

Все эти годы он жил благодаря мне.

Моя лучшая подруга позволила этому случиться. Позволила мне страдать. Позволила Террелу отсидеть за преступление, которого он не совершал.

Лидия – жадный цветок. Вот уж кто действительно черноокая сюзанна, а вовсе не те бедные девочки, что лежали со мной в могиле. Агрессивная. Цветущая на любой, даже самой бедной почве.

– Через четыре часа после того, как мы занимались любовью в последний раз, я наблюдала, как он сажает рудбекии под твоим домиком на дереве, – вкрадчиво произносит Лидия. – Я нашла цветы в пластиковых горшочках под раковиной, а потом проследила за ним и смотрела, как он роет для них ямку. – Лидия хихикает.

Он никогда не тронет мою дочь.

Он превратился в кости.

Лидия его любила.

– Ты как-то странно выглядишь, милая, – лопочет Эффи. – Устала? Может, присядешь?

– Цветы… – выдавливаю я.

– Что? – Лидия чем-то раздражена. Ждет от меня… благодарности?!

Я с трудом подавляю в себе волну гнева и недоумения. Она семнадцать лет держала мой разум в заложниках – а теперь ждет, что я ее за это поблагодарю? Мне хочется только одного: схватить ее за блестящие обесцвеченные волосы и драть их, драть, пока хватит сил, и орать «Почему?», пока не задрожат стены этого дома.

Лидия уже беспокоится, а я должна успеть все узнать.

– Лидия, – снова начинаю я. – Если он умер… кто все эти годы сажал рудбекии под моими окнами?

– Ты меня, что ли, обвиняешь? – Она уверенно смотрит мне в глаза. – Понятия не имею. Это просто цветы, Тесси. Неужели ты и сэндвичи с арахисовым маслом до сих пор ненавидишь?

– Лиз не имеет никакого отношения к озеленению, – вмешивается Эффи. – За это отвечает Марджори Шваб из общества садоводов. Сэндвичи обычно приносит Бланш Как-бишь-ее. Или Глэдис? А мою гостью зовут Лиз, не Лидия.

– Понятно, – говорю я Эффи.

Лидия прикладывает к губам салфетку. Опять притворство. Она даже не притронулась к этому недоразумению на тарелке.

– Я знаю, ты злишься, Тесси. Но идеальные убийства не случаются сами собой. Тут важно подгадать время. И я сохранила футболку – прямо в духе Оу Джея, правда?

– Так это… его кровь на футболке, – медленно произношу я.

– Ты что, не дочитала дневник? – спрашивает Лидия. – Я дала тебе сорок пять минут!

Мой разум отгораживается от нее. Подобно лазерному лучу наводится на то единственное, что еще важно. Что еще можно исправить. Террел.

Кровь врача на розовой футболке. Плод в могиле. ДНК Авроры.

Все связано. Наука поможет освободить Террела. Если Лидия говорит правду, кровь на футболке все объединит. Врач был отцом не только дочки Лидии, но и ребенка убитой Сюзанны.

– Ты что же, не спросишь, зачем я приехала? – обижается Лидия, точь-в-точь как в десять, двенадцать и шестнадцать лет. – В сарае хранятся все мои исследования, связанные с твоим доктором. Я посвятила этому три года жизни. Узнала, где он раньше преподавал. И кто там исчезал без вести. Конечно, это не прямые доказательства, но картинка вырисовывается. И потом, полиция ведь прочешет озеро. Я разрешу им допросить меня, но буду слишком потрясена и раздавлена, чтобы выдать все. – Видно, что она прямо-таки упивается собой. – Я приехала не просто так, Тесси. Эффектное появление в последнюю минуту – отличная концовка для книги, не находишь? Роман будет про другую чудом уцелевшую Сюзанну. Про меня. Повествование в духе современной феминистской сказки. Тебе понравится. Смысл в том, что монстр получает по заслугам.

– Я начинаю подозревать, что вы не из исторического сообщества, – цедит Эффи сквозь зубы.

Лидия втыкает вилку в ее кекс. Почти доносит до рта.

Не стану ей мешать.

Впервые за долгое, долгое время во мне просыпается надежда. Словно прохладный ветер выдул из моей головы всю пыль и копоть.

Монстр, 1995

Третье октября, год тысяча девятьсот девяносто пятый, 13.00.

Да здравствует Оу Джей Симпсон, сегодня он вышел из здания суда свободным человеком.

У нас была последняя встреча. На щеках Тесси я заметил характерный румянец – она расстроена.

Ее крошечный шрамик светится на загорелом лице, словно луна среди россыпи звезд-веснушек. Сегодня она не потрудилась его замазать. Это хорошо: к ней возвращается уверенность. Глаза-изумруды смотрят ясно и решительно. Великолепная копна медных волос убрана в тугой пучок, словно перед соревнованиями. Мышцы лица подтянуты – не то что в наш первый день, когда она была похожа на дряблый мешок. Она все еще грызет ногти, однако сегодня накрасила их приятным лавандовым лаком.

Я столько всего хочу ей сказать.

Как я намеревался порвать ее на куски, но собирать ее по кусочкам было гораздо, гораздо интереснее.

Как Ребекка оказалась случайной ложью, которую я выдумал прямо во время интервью – и одновременно красивой метафорой моей жизни. Ребекка – призрак, что помог мне пережить худшую ночь в моей жизни. Воплощение всех жен и дочерей, которых у меня никогда не будет, и всех девушек, что сидели на моих лекциях, смотрели на меня во все глаза и не видели своей участи.

Я хочу сказать Тесси, что иногда – часто – мне бывает стыдно и больно.

Я хочу закончить ту историю про бедного мальчика, который возвращался из школы в пустой дом и включал отопление.

Тесси пожалела мальчугана, я сразу это понял. Когда ей грустно, лицо у нее так красиво морщится – складывается, точно бумажная модель оригами.

Мать того мальчика каждый день оставляла ему какой-нибудь страшный сюрприз. Мертвого птенца на подушке. Живую змею в унитазе. Кошачью какашку в коробке с «Твинкис». «Мои проделки», так она это называла.

Субботним вечером, когда он перемолол двадцать таблеток снотворного и подсыпал порошок в бутылку ее дешевого красного вина, она заснула на 136-й странице «Ребекки». Дафны Дюморье.

Он подложил подушку ей под голову, включил кондиционер на всю (была зима) и прочитал книгу от корки до корки, а потом позвонил в полицию и рассказал, что мама уже несколько месяцев помышляла о смерти.

– Я видела вас с ней, – дразнится Тесси.

Хочу положить руку ей на колено, чтобы оно перестало трястись.

Хочу подарить ей ту зачитанную книжку.

Хочу рассказать, что для Ребекки особое значение имели красные цветы, а не желтые.

Хочу пообещать, что очень, очень скоро поглажу эту чудесную бабочку на ее бедре. Точно такую же, как у Лидии.

Эпилог

Воображение, разумеется, способно открыть любую дверь – повернуть ключ и впустить в дом ужас.

Шестнадцатилетняя Лидия читает под мостом «Хладнокровное убийство», дожидаясь Тесси с пробежки за десять дней до ее исчезновения. 1994 год

Тесса

Потихоньку проявляются все фрагменты картины – словно застенчивые девочки выходят потанцевать.

Лидия призналась полиции в совершении хладнокровного убийства и в интрижке с моим врачом – но наотрез отказалась признавать, что это она сажала рудбекии на собственном заднем дворе, под окном моей прежней квартиры, среди пожухших томатов моей бабушки или под мостом, который ревел, словно океан.

Если верить ее словам, врач посадил для меня цветы один раз – самый первый. Обо всем остальном позаботились ветер и фанатичные борцы со смертной казнью. Адский садовник больше десяти лет жил в моей голове. Как братья Гримм, я наделила властью и могуществом безобидный и заурядный предмет. О, какой ад может таиться в простом зеркальце! В одной маленькой горошинке. В чернооком цветке.

Я вспомнила футболку, которая была на Мерри. В один прекрасный день я смотрела, как Чарли ест хлопья из желтой миски, и вдруг увидела: «Добро пожаловать в лагерь «Лучик солнца», гласила надпись на футболке, но видно было только начало названия – ЛУЧ, – а остальное скрылось под кровью и грязью. Мое мнемоническое правило для запоминания имен матерей оказалось игрой больного разума. Защитным механизмом, как говорит доктор Джайлс.

На каждой встрече доктор Джайлс пыталась убедить меня, что никаких Сюзанн в моей голове нет. Я не верю. Сюзанны самые что ни на есть настоящие. Помню, раньше я лежала по ночам в темноте и представляла, что мой разум – это дедушкин дом со множеством укромных уголков и темных комнат, в которых спят и бодрствуют Сюзанны. А теперь в окна льет яркий лунный свет, похожий на растопленное сливочное масло. Полы чисто выметены. Кровати застелены. Кладовки пусты.

Сюзанны покинули мою голову – но только потому, что я выполнила обещанное. Этот полезный совет дал мне еще дедушка: если ты попал в сказку и не можешь выбраться, сдерживай обещания. Те, кто их не сдерживает, кончают плохо.

Удалось установить личности двух других Сюзанн: Кармен Ривьера, мексиканка, приехавшая учиться в Техасский университет по обмену, и Грейс Нили, студентка Университета Вандербильта по специальности «когнитивистика». Благодаря дотошным изысканиям Лидии опознали трупы еще восьми девушек, покоившихся в моргах трех штатов.

К моему несказанному счастью, лицо Бениты Альварес Смит не засветилось ни в одной полицейской подборке фотопортретов. Лукас сумел ее отыскать. Она замужем, родила двух детей, и через месяц, когда она приедет в Форт-Уэрт к родителям, мы с ней будем пить кофе.

Но самая большая радость – это, конечно, Террел. Благодаря Лидии, которая провела поистине колоссальное расследование, его удалось освободить. И благодаря футболке с кровью. Судья счел футболку достаточным поводом для того, чтобы отложить исполнение приговора – а шесть недель спустя отпустить Террела на свободу. Я боялась, что за три дня мы не успеем остановить поезд техасского правосудия. Но Билл сразу мне сказал, что для камеры смертников трое суток – это очень много, целая вечность.

Теперь Террел разбивает сердца, выступая на всевозможных ток-шоу с речью о том, как важно иметь цель в жизни и идти к ней, любить Господа и уметь прощать. Редко можно услышать такое из уст человека, ставшего жертвой расистской системы правосудия. В обычной, непубличной жизни Террел живет взаперти, с наглухо задернутыми шторами, и спит крепче всего на диване, не в силах пока отвыкнуть от замкнутых пространств.

Скоро он получит от Техаса миллион долларов в качестве компенсации за несправедливое наказание и пожизненную ежегодную пенсию в размере 80 000 долларов. Кто бы мог подумать, что власти штата, в котором казнят больше всего заключенных, окажутся столь щедры в попытке загладить свою вину.

Мы с Чарли очень скучаем по Эффи. Она болтает с нами по скайпу в розовых бигуди и исправно шлет гостинцы, хотя это и дорого. Новые хозяева дома перекрасили его в чересчур современные цвета футбольной команды Университета Нотр-Дам – синий и золотой. Трое их детишек – маленькие исчадия ада – сровняли с землей все достижения Эффи в области ландшафтного дизайна. Чарли вежливо отказывается с ними сидеть, хотя ей каждый раз предлагают двадцатку в час.

Джо продолжает войну с неиссякаемым потоком монстров; каждый день она надевает белый халат и смалывает в порошок кости тех, кто пропал без вести. Мы стали вместе бегать по утрам – и не только. За день до эффектного появления Лидии она заехала ко мне в гости, обняла и повесила мне на шею свою золотую подвеску в виде спирали ДНК – как оберег.

Я провела куда больше времени, чем хотелось бы, в раздумьях о Лидии Фрэнсис Белл (она же – Элизабет Страйд и Роуз Майлетт). Живет она в Англии с двумя кошками, Пиппином и Зельдой. По крайней мере, так говорится в биографии автора на задней обложке ее бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс» – романа «Неизвестная Сюзанна». Чарли тайком читает эту книгу. «Пусть читает», – настаивает доктор Джайлс.

Чарли и Аврора регулярно переписываются. Они подружились в «Фейсбуке» после того, как СМИ на два месяца швырнули все наши имена в кипящую кастрюлю. «У Авроры было ужасное детство, а у меня нет, – говорит Чарли, словно бы оправдываясь. – Она хочет стать медсестрой. Приемные родители только что купили ей подержанного желтого «жука». Она до сих пор надеется, что когда-нибудь настоящая мама ей позвонит».

Их дружба меня радует – и тревожит.

Я смотрю вдаль, на неспокойный мутный залив. Как бы его нарисовать? Темными, небрежными, абстрактными мазками? А сверху – черное небо с ослепительными порталами в рай, свет которых воскрешает все, что живет под водой.

Сегодня таких порталов на небе нет. Меньше часа назад на одного из купальщиков напала акула, поэтому на берегу пустынно, и в воде виднеется лишь несколько храбрых цветных пятен. Небо хмурится. Вода похожа на свинец, что в Галвестоне не редкость даже в солнечную погоду. На песке лежат водоросли; когда идешь по ним босиком, кажется, что шагаешь по тысяче змей.

Впервые мы с Чарли осторожно позвали компанию. На выходных к нам наверняка присоединится Билл. Я сижу на причале и смотрю, как Чарли носится по берегу со своей подругой Анной, чью маму – любительницу разбавлять диетическую колу водкой – недавно отправили в реабилитационный центр. Случайный прохожий ни за что бы не догадался, что у этих девочек не все благополучно. Они плещутся в волнах и смеются, их веселое чириканье сливается с криками чаек.

Как они напоминают мне других двух подружек…

Перед возвращением домой Лидия успела поведать полиции запутанную и весьма правдоподобную историю той ночи, когда она застрелила убийцу Чернооких Сюзанн. Самозащита. Изнасилование. Давление родителей. Полиция даже не подумала выдвинуть против нее обвинения. Когда они наткнулись на тот же психотерапевтический блог, который видела я, Лидия спокойно призналась, что сама вела его от имени доктора. «Почему-то я переставала чувствовать себя беззащитной жертвой, когда подписывалась его именем, – сказала она. – Не могу толком объяснить». Так что и это преступление ей простили.

Борцы со смертной казнью до сих пор пытаются уговорить Террела подать на нее в суд. Ведущие женских ток-шоу не одобряют вмешательства Лидии. Активистки из групп поддержки женщин, пострадавших от насилия, наоборот, всячески отстаивают ее правоту. Она была подростком, ею манипулировал сексуальный маньяк. Ну да, может, и так, – а может, наоборот. Много разговоров ведется о незаурядном уме доктора. О том, на какой риск он шел, чтобы помешать следствию и суду. Как он сумел одурачить окружного прокурора и моего любящего отца. Как ловко попал в список кандидатов и добился, чтобы я сама его выбрала.

Я заперла свой гнев в темной комнате, куда захожу все реже и реже. Между прочим, я вовсю пользуюсь приемчиками доктора. Когда он все же забирается в мою голову, то предстает совсем живым. Сидит, вытянув ноги, и поджидает меня под картиной Уинслоу Хомера. Копошится на дне черного озера. Кстати, Техому прочесали уже трижды – с использованием сверхсовременной техники – и даже нашли черепа неизвестной пятидесятилетней женщины и двухлетнего мальчика, утонувшего в прошлом году, но ни следа моего монстра.

Конечно, это заставляет задуматься.

Лидия ведь могла все сочинить.

И ее карманы битком набиты семенами цветов.

Действительно ли между нами все кончено?

На всякий случай я приберегла последнее оружие: ее дневник. Спрятала его в старом тайнике, в подвале дедушкиного дома. Если понадобится, я готова вскрыть эту могилу. Вынести на свет черное тщеславие Лидии. Пусть ее собственные слова возьмут над ней верх. Снимут многочисленные оборки и обнажат бледную странную девочку, с которой никто не хотел дружить, кроме меня.

Одно я знаю точно.

Где бы ни была сейчас Лидия, наедине с пером, на солнечном пляже или в цветочном поле, Сюзанны потихоньку строят дом у нее в голове. Кирпичик за кирпичиком.

Харуо Юки Девять лжецов

© Хузиятова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Хароу Юки – японский автор детективов. Он рос в очень религиозной семье. В 2019 году Хароу Юки дебютировал как писатель и получил 60-ю премию «Mephisto». В 2022 году его триллер «Девять лжецов» занял первое место в «Weekly Bunshun Mystery Best 10» и в «MRC Awards 2022», а также был номинирован на 44-ю премию

«Yoshikawa Eiji Literary Newcomer Award».

Пролог

В коридоре на потолке мигали люминесцентные лампы – точно вот-вот погаснут.

Линолеум под ногами прикрывал наваренные на каркас металлические листы, будто на каком-нибудь заводе. Из тех же листов были и стены; там и тут швы разошлись, обнажив голый камень.

Мы спустились всего на этаж вниз, но уже оказались на десятиметровой глубине.

Сейчас мы вдевятером с самым мрачным видом стояли в коридоре, словно собираясь провести какой-то ритуал. Дверь с номером 120, ведущая в небольшое помещение вроде кладовой, была открыта. Внутри лежал труп со следами удушения.

Убийцей был один из нас. Кто именно – знал только он сам.

Все молчали. В воздухе слышалось лишь гудение генератора.

Мне показалось, будто к этому звуку примешивается другой: шум воды на два этажа ниже, под нами. Наверно, почудилось: вода так громко литься не могла.

Следовало вызывать спасателей, но телефон здесь не брал – неудивительно, ведь мы находились под землей. Впрочем, даже если мы выбрались бы на поверхность, все равно оказались далеко в горах, в глухом лесу, где не было мобильной связи.

Итак, убийство. Жертву кто-то задушил. Ситуация из ряда вон выходящая – совсем не то, с чем ожидаешь столкнуться.

И все же в первую очередь нас сейчас заботило отнюдь не это.

Перед нами была проблема поважнее, и она требовала неотложного решения. Более того, именно убийство могло нам в этом помочь.

Чтобы выбраться из подземелья, напоминающего зарытый в горах ковчег, кем-то – одним из девяти человек – придется пожертвовать.

Выбрать одного – или умрем все.

Но как? Кого не жалко? Кто должен умереть?

Разумеется, убийца.

Наверное, так думают все – кроме него самого.

У нас есть неделя, чтобы его найти.

Глава первая. Ковчег

1.

Нас было семеро. Мы свернули в лес с пешеходной дорожки вдоль автострады и углубились по тропинке в горы, ступая по опавшим листьям и перешагивая через трухлявые стволы. Местность была незнакомой, мимо тянулись луга с сухой травой.

Когда мы дошли до видавшего виды деревянного моста через овраг метров десять глубиной, солнце уже скрылось за вершинами гор.

Рюхэй взялся своими накачанными руками за бревенчатые перила и хорошенько потряс. Конструкция заскрипела, и на его лице – грубоватом, с резкими, как у борца, чертами – появилась недовольная гримаса.

– Серьезно, что ли, мы тут переходить собрались? – бросил он стоявшему рядом Юе. – Что-то ты о таком не предупреждал. Провалимся же!

– Нормально все, – ответил Юя. – Я тут ходил, мост крепкий, выдержит. Смотри.

Он шагнул на деревянный настил, раскинув руки, и покачался.

Другой дороги все равно не было, и нам шестерым оставалось только следовать за Юей.

Перейдя овраг, я вытащил из кармана ветровки телефон, чтобы посмотреть, который час. 16:48.

Заметив мой жест, ко мне подошла Хана, одетая в альпинистский костюм кислотных цветов. Она тоже держала смартфон в руке.

– Сюити, у тебя здесь ловит? – спросила она.

– Нет, час назад связь пропала.

– Ясно. У меня тоже. Значит, назад сегодня уже не попадем, да?

Никто не ответил. Все знали, что так и есть.

За мостом мы оказались в голом поле, окруженномкрутыми склонами гор.

– Пришли! – закричал Юя, пройдя пару сотен метров. – Вон он, уже видно! Еще чуть-чуть – и будем там.

В голосе его слышалось облегчение – ведь к этому моменту мы уже сверлили его недовольными взглядами. Тем не менее входа в бункер никто из нас по-прежнему не замечал.

Все это случилось сегодня утром. Мы катались на лодках по озеру, а потом Юя заявил:

– Не хотите прогуляться? Есть одно интересное место, тут недалеко! В горах под землей – громадный бункер, величиной с целое здание. Как подумаешь, для чего его могли построить, жуть берет. Но сейчас он заброшен, никто про него не знает.

Вчера мы все съехались на загородную виллу в префектуре Нагано, принадлежавшую отцу Юи. С Юей мы дружили, когда были студентами, и идея собраться в этот раз принадлежала ему – небольшой междусобойчик, встреча старых приятелей, которые часто развлекались вместе в университетские времена.

Никого из них я не видел целых два года. Юя, например, раньше красился в блондина и носил в ушах черные серьги – они остались, но волосы теперь были натурального цвета. Я все никак не мог к этому привыкнуть.

Я приехал со своим двоюродным братом – у меня были причины позвать его с собой. Так мы оказались на вилле всемером.

Подземный бункер глубоко в горах. Никто из нас толком не понимал, о чем идет речь. Строить подземелья – тем более громадные – дело хлопотное. Кому это могло понадобиться и зачем? В рассказ Юи верилось плохо, но он уверял, что сам лично бывал там полгода назад.

Нам стало интересно. Раз это недалеко – почему не сходить?

Все, однако, пошло не по плану. Мы шагали и шагали – никаких следов бункера. Юя, который уверял, будто мы доберемся минут за двадцать-тридцать, с тревогой таращился в телефон.

На карте подземелье, естественно, обозначено не было. Юя сказал, что, когда ходил туда в прошлый раз, отметил место в приложении для геолокации, вот только почему-то отметка оказалась совсем не там. Проблуждав некоторое время, мы в итоге добрались до места, когда солнце уже садилось.

– Ну что, Юя? Ты про этот бункер? Нам что, теперь здесь ночевать? Вернуться мы не успеем. Это нормально? Ты же сам говорил, что место какое-то подозрительное?

– Нет, я сказал, раньше здесь что-то подозрительное творилось. Но это же давно было. Подумаешь, переночуем. Внутри никого нет. Просто заброшенное здание.

Рюхэй и Юя пошли вперед, мы же остались метрах в десяти позади.

То же самое было и по дороге сюда. Рюхэй постоянно что-то выговаривал нашему «проводнику» с таким видом, будто выступал от имени всех.

Маи, шагавшая справа и наблюдавшая за Рюхэем, повернулась ко мне с улыбкой – то ли тревожилась, то ли хотела вмешаться. На лице, белеющем в вечерних сумерках, выделялись глаза с длинными ресницами.

Я хотел что-нибудь сказать, но не решился, уверенный, что Рюхэй меня услышит. Маи, похоже, ответа и не ждала, потому что просто отвернулась, прежде чем тот заметил.

Я оглянулся. К нам трусила отставшая Саяка. Ее каштановые, теплого оттенка волосы были собраны в пучок, на лбу выступила испарина.

– Интересно, а как в этом подземном бункере с туалетами? – спросила она о том, что, похоже, давно ее беспокоило. – А спать как? На полу, с рюкзаком вместо подушки? Об этом никто не подумал?

Про ночевку Юя ничего не говорил. Вроде как изначально она и не планировалась.

Саяке ответил мой кузен Сётаро, шедший чуть впереди нас.

– Думаю, на удобства особенно рассчитывать не стоит. Но лучше уж внутри, чем снаружи. По крайней мере, под землей должно быть теплее.

– Ну да, наверное… Ночи сейчас холодные, – вежливо согласилась Саяка.

Моя университетская компания впервые познакомилась с Сётаро только вчера, и они поладили лучше, чем я ожидал.

Пять лет назад он получил после смерти тети большое наследство и с тех пор вел рассеянную жизнь – нигде постоянно не работал, погрузился в свои геологические исследования и проводил время в путешествиях. Казалось, он вознамерился промотать состояние, наслаждаясь праздностью. Но нет, время от времени он уезжал за границу с миллионом иен, а возвращался с суммой в несколько раз большей.

Мы были двоюродными братьями, поэтому я знал его дольше, чем любых друзей, и доверял ему больше – но все равно не понимал Сётаро до конца.

Позвал я его с собой неслучайно: на встрече старых приятелей я предчувствовал кое-какие неприятности. А Сётаро всегда интересовался рельефом этих мест, поэтому уговаривать его не пришлось.

Неприятности, о которых я беспокоился, пока не случились – зато нас занесло в загадочный подземный бункер. Радовало, что мне, по крайней мере, было на кого положиться.

2.

– Вот оно! Глядите! Вход здесь, – заорал Юя, внезапно остановившись и указывая на землю. Мы были в совершенно дикой местности – ничего, кроме травы, деревьев и крутых горных склонов вокруг.

Присев на корточки, он сунул руку в сухую траву и поднял круглую крышку диаметром около восьмидесяти сантиметров, похожую на крышку канализационного люка.

Присмотревшись, я увидел колодец, уходивший вертикально вниз. В бетонные стенки были вделаны железные скобы, образующие лестницу.

– Спускаться здесь.

– Правда, что ли? Я боюсь. Там совсем тесно, наверное. – Хана посветила в черный провал телефоном. Дна видно не было.

Я был с ней полностью согласен. Мы, конечно, забрались далеко в горы, поэтому обнаружить угольную шахту было вполне логично, но по рассказам Юи выходило, будто под землей находилось что-то более грандиозное.

– Ну да, вход такой, но внутри там нормально! Не тесно совсем. Целых три этажа под землей. Переночевать место точно найдется.

Девчонки явно колебались, да и мне не слишком хотелось туда лезть.

Первым нарушил молчание Рюхэй.

– Ладно, черт с ним. Надо посмотреть. Пройду, интересно?

Осторожно, стараясь не порвать рюкзак на спине, он полез вниз. Юя, бросив взгляд на трех девушек, последовал за Рюхэем, точно боясь отстать.

Пошептавшись: «Что делать будем?.. Кто первый?», – Хана, Саяка и Маи по очереди скрылись в колодце. Мы с Сётаро стали замыкающими.

Я спустился по лестнице метров на семь-восемь, пока не коснулся ногами земли.

Мы оказались в похожем на пещеру тоннеле, довольно высоком – по нему можно было идти в полный рост. Он плавно уходил вниз. Мы подсвечивали дорогу телефонами.

Вскоре путь нам преградил огромный валун – вручную такой явно не сдвинешь. Он был почему-то обмотан толстой цепью.

– Это еще что? Хотели вытащить и не смогли?

– Может, и так, – многозначительно проговорил Сётаро.

Обойдя валун, мы оказались перед металлической дверью. На скальный грунт здесь был положен грязный дощатый настил. Теперь наконец становилось понятно, что место, где мы очутились, – творение человеческих рук.

Юя открыл дверь и посветил внутрь.

– Ух ты! Вот это да! Ну и местечко!

Рюхэй хмыкнул – то ли впечатленный, то ли встревоженный.

За дверью открывался широкий коридор с низким потолком. Через несколько метров он поворачивал, и хотя дальше мы не могли ничего разглядеть, судя по эху, сопровождавшему лязг металлической двери, подземелье было весьма обшир- ным.

– Ничего себе. Пахнет плесенью, – пробормотала Маи.

Действительно, в нос бил гнилостный запах с какой-то химической примесью. Воздух был влажным, как в глухом лесу, куда не проникают солнечные лучи.

– А свет? Электричество сюда не подведено, наверное?

– Не подведено, но здесь был большой генератор. С виду рабочий. Если не заведется, придется обходиться телефонами. У меня запасной аккумулятор есть.

Рюхэй и Юя ступили через проем двери в кромешную тьму коридора.

Мы, выстроившись в цепочку, осторожно двинулись за ними, подсвечивая дорогу похожими на светлячков фонариками телефонов. Пол был покрыт дешевым виниловым линолеумом, явно старым. По обе стороны коридора, будто в гостинице, тянулись двери. Юя указал на одну – по правую руку, перед поворотом коридора. На двери была табличка с надписью «107».

– Вот здесь был генератор. Вроде не сломанный…

Повернув дверную ручку, Юя направил в помещение луч света.

Внутри оказалось что-то вроде машинного отделения с протянувшимися по стенам черными кабелями. Все они были подключены к генератору в глубине комнаты – обычному, какие ставят в частных домах. Я видел подобный, когда подрабатывал в больнице. Генератор был размером с ванну, из его боковой стенки к потолку тянулась выхлопная труба. Сам агрегат выглядел старше меня, но рядом стояло несколько баллонов со сжиженным газом – по виду вполне новых.

Я взглянул на индикатор подключенного баллона. Газ, похоже, внутри еще остался. Юя и Рюхэй захлопотали вокруг генератора, пытаясь его запустить; оба явно понятия не имели, как это делается.

– Посмотрите, идет ли шланг к баллону, – вежливо вмешался Сётаро. – Потом включите двигатель и потяните за пусковую рукоятку.

Стоило Юе последовать его указаниям, как мы услышали рычание, словно завелся мотоцикл. Люминесцентные лампы на потолке замигали. Внезапно все подземелье, от «машинного отделения» до коридора, наполнилось бледным голубоватым светом.

– Хорошо, что запустился. Без света было бы совсем тяжко, – сказала Саяка, оглядывая остальных.

С облегчением мы вышли из тесного помещения.

Подземное сооружение, похоже, таило в себе бесчисленное множество загадок. Теперь оно было залито светом, и мне хотелось исследовать его подробнее, но усталость начала брать верх над любопытством.

Юя повел нас по коридору обратно, в сторону входа, и открыл дверь под номером 106 с противоположной от «машинного отделения» стороны.

– А здесь столовая. Передохнем? – сказал он.

Комната была большая, площадью несколько десятков квадратных метров, и вытянутой формы. За длинным столом с аккуратно расставленными вокруг стульями могло усесться человек пятьдесят.

Хана отодвинула ближайший стул.

– Ух, какая грязюка. Сидеть-то можно на таком?

Стул был обычным, дешевым – наподобие школьного – но из-за того, что он так долго простоял под землей, вся спинка у него покрылась черной плесенью и начала гнить. Отряхнув сиденье, Хана с большой осторожностью присела. Стул выдержал.

Присмотревшись, я заметил, что столешница сделана из той же дешевой полированной фанеры. Как и следовало ожидать, она тоже подгнила – с ногами на такую и не заберешься, пожалуй.

В глубине столовой обнаружилась раковина. Я открыл кран. Послышалось бульканье, затем полилась бурая жидкость. Я дал ей протечь, и через некоторое время вода стала прозрачной.

– Смотри-ка, и водопровод имеется, – невольно пробормотал я.

В шкафчике над раковиной выстроился ряд толстостенных тарелок и чашек, по виду весьма старых.

Тем временем Саяка, стоя на коленях у стены, возилась с чем-то.

– Ух ты, классно! Розетка тоже в порядке. Гляди.

Она подключила к розетке, к которой по стене тянулись провода, зарядку для смартфона.

В столовой мы задержались. По большей части все молчали, только зевали да потягивались – так бывает, когда после подъема на гору в походе вы добираетесь до привала и наступает время долгожданного отдыха. Впервые со вчерашнего дня, когда мы собрались все вместе, я почувствовал, что по-настоящему скучаю по студенческим временам.

Правда, хоть я и был рад отдохнуть, это место вызывало безотчетную тревогу. Вскоре меня по плечу похлопал Сётаро.

– Сюити, не хочешь погулять по зданию и осмотреться? Здесь довольно интересно.

Я-то подумывал перекусить, но поглядеть на подземное сооружение действительно было любопытно.

Тут вмешался Юя – казалось, немного смущенный:

– Сётаро, может, давай я тебе покажу, что здесь и как? Я в прошлый раз все обошел.

Втроем мы вышли из столовой и отправились в свою исследовательскую экспедицию.

Низкий потолок, тусклые люминесцентные лампы, грязные полы, дешевое покрытие на стенах и проложенные по ним провода – обстановка напоминала старое грузовое судно. И не только обстановка – но даже размеры и конструкция помещения. Подземное сооружение состояло из стальных пластин, приваренных к стальному же каркасу – горизонтальным и вертикальным металлическим балкам. Оно было длинным и узким, уходя на три этажа вниз; по обе стороны коридора располагались комнаты – одни, видимо, использовались как склады, в других рядами вытянулись простые двухъярусные кровати из металлических труб.

На каждой двери был указан номер – как в многоквартирном доме. Если смотреть от входа, повернувшись к нему спиной, то справа оказывалась комната 101, слева – 102. Дальше по коридору шли 103, 104 и так далее. Пронумерованы были все помещения, как складские, так и жилые. Между каждой дверью и стеной оставался зазор – непонятно, зачем нужный. В целом все здесь было сделано грубовато.

Под номером 104 рядом со столовой располагалась уборная – с четырьмя отдельными кабинками, как в общественном туалете. Нашлась и душевая, хотя пользоваться ей я бы не решился.

Воздух, конечно, был спертый, но не сказать, чтобы прямо воняло. Здание давно стояло заброшенным, так что все отходы жизнедеятельности, видимо, успели разложиться.

– Здесь ведь нет канализации? Куда, интересно, все сливалось?

– В септическую емкость, наверное, а потом насосом откачивали. В домах такое тоже бывает, – ответил на мой вопрос Сётаро, задумчиво глядя на туалет в японском стиле, представлявший собой дырку в полу.

Мы снова вышли в коридор.

За комнатой номер 107 – тем самым «машинным отделением» – он поворачивал налево. Железная лестница в углу вела на нижний этаж; но мы пока что отложили его исследование и продолжили свой путь. Метров через пять коридор снова повернул – теперь направо. По обеим сторонам по-прежнему тянулись двери – от номера 108, где продолжалось машинное отделение, до номера 120 в самом дальнем конце.

Кое-где на наружных стенах комнат обнажился темный камень – такой же, как в пещере, через которую мы сюда вошли. Было сыро. Там и тут сочилась вода.

По-видимому, все это было возведено в естественной пещере, которую немного подровняли, а потом разделили на этажи и построили стены. Странный изгиб коридора, возможно, отражал форму этого подземелья.

Дойдя до дальнего конца, Сётаро проговорил с большим чувством, будто только что закончил осмотр выставки в музее:

– Целых двадцать комнат! И сделано добротно – а ведь, наверное, денег ушло немало! Явно что-то очень незаконное.

– Это еще не все. Есть нижние этажи. – Юя повел нас обратно по коридору, к лестнице.

Минус второй этаж был устроен примерно так же, как тот, что над ним: коридор в форме молнии, с двойным изгибом посередине, и вереница дверей по обе стороны. Больших залов вроде столовой не имелось, но под туалетом располагался септический бак, занимавший целое помещение. Юя объяснил, что всего здесь двадцать комнат – с 201 по 220.

В коридоре также горели люминесцентные лампы, но возле самой лестницы, слева, откуда начиналась нумерация комнат, было темно, хотя светильники имелись. Значит, провода где-то повреждены?

В конце коридора свет горел – видимо, там все было исправно.

– Юя-кун, а как ты нашел это место? – спросил Сётаро, когда мы спустились вниз, перед тем как начать осмотр минус второго этажа.

– Ну как… случайно наткнулся полгода назад. Пошел один в поход, забрался в горы – хотел уйти туда, где точно никого не будет. И вдруг раз – вижу люк. Забрался внутрь – и обалдел. – Юя, остановившись посреди коридора, раскинул руки. – Интересно все-таки, что это? Кто этот бункер построил и зачем? Такое чувство, что здесь какие-то нехорошие дела творились.

– Скорее всего, убежище какой-нибудь экстремистской группировки. Лет пятьдесят ему, наверное.

– Серьезно? Убежище экстремистов? Это которые в семидесятых годах орудовали, что ли?

– Думаю, его примерно тогда и построили. Помните здоровенный камень прямо перед входом? На него еще цепь намотана. Наверняка он был нужен, чтобы забаррикадировать металлическую дверь, если что. То есть его специально для этого там положили. Правда, сдается мне, что после радикалов в семидесятых этим бункером пользовался кто-то другой. Часть проводки, судя по всему, проложена недавно, максимум лет двадцать назад. К тому времени радикалов здесь наверняка уже не было.

Я думал примерно о том же. Зачем здесь построили эту громадину? Ну конечно, затем, чтобы подальше от людских глаз заниматься чем-то противозаконным. Но стоило упомянуть об этом вслух, как стало совсем не по себе.

– Ну что, давайте рассмотрим, как тут все устроено, – бодро сказал Сётаро.

Мы зашли в комнату 208 прямо перед нами. Внутри обнаружилась настоящая свалка – как будто сюда стаскивали все ненужное. Чего только тут не было: грязные рабочие перчатки, ржавый серп, старые динамики, медные трубы и какие-то доски – в общем, то, что обычно можно найти у мусорных баков на углу улицы. Некоторые предметы выглядели совсем древними, другие – не очень.

– Гляди-ка – в логове преступников и такое имеется, – невозмутимо произнес Сётаро, показывая мне потрепанную соломенную шляпу с широкими полями.

– Хех. Я-то думал, мы тут найдем пистолет или, скажем, что-нибудь запрещенное, но что-то ничего такого не видно.

– Думаю, все интересное они унесли с собой. Если вообще подобным интересовались. Хотя, может, конечно, что-то и отыщется, особенно если тщательно все обыскать, – Сётаро бросил соломенную шляпу на полусгнивший деревянный ящик.

Дальше мы зашли в дверь под номером 209, находящуюся по диагонали от предыдущей. На первый взгляд это помещение тоже казалось свалкой всякого хлама. Вещей там было поменьше, и все их как будто сгребли в один угол. Однако стоило включить свет, и выяснилось, что здешний «хлам» – совсем не мирные, бытовые предметы, как в комнате 208. Когда мы говорили про преступников и экстремистов, я представлял прежде всего оружие и что-нибудь запрещенное, но то, на что мы наткнулись, оказалось куда хуже.

Первым, что бросилось мне в глаза, была длинная цепь с прикрепленными к ней наручниками и кандалами. В самой глубине помещения виднелся черный металлический стул со странным шипастым сиденьем. Помимо этого имелись толстая деревянная дубинка, обтянутая кожей, и металлический обруч с зажимом вроде тисков – по размеру человеческой головы. Были еще ржавые гвозди и какие-то бетонные блоки.

Мы переглянулись, чувствуя себя неловко, будто случайно раскрыли чужую тайну.

Юя подошел поближе к углу, где все это было свалено, и наклонился – не прикасаясь, однако, к инструментам.

– Правда, что ли? Вот мы попали! – проворчал он. – Это же чтобы людей пытать?

– Да, получается, что так, – ответил Сётаро. Похоже, в предыдущее свое посещение Юя этой комнаты не заметил.

– Неужели всем этим действительно пользовались?

– Кто его знает? Но похоже на то. Я такие штуки до сих пор только в музеях видел. Не верится, что они настоящие.

Пыточные инструменты были старыми и ржавыми. Следов крови мы не заметили, но и совсем нетронутыми они не выглядели – судя по изношенности, ими и правда пользовались, а не просто положили здесь как предмет интерьера. Я оглядел пол. Линолеум был кое-где порван – будто кто-то царапал его, корчась в агонии.

Мне доводилось слышать о войне радикальных группировок в семидесятые годы – тогда доходило даже до кровавых разборок. Если подземелье действительно с ними связано, то неудивительно, что здесь нашлись орудия пыток.

От мертвой громады внезапно повеяло леденящей душу жутью.

–…но ведь мы не знаем на самом деле, использовали их или нет? Правда же?

– Конечно, не знаем. И даже если использовали, то очень давно. Сейчас это уже достояние истории. – Услышав этот ответ Сётаро, Юя заметно приободрился.

Я тоже решил прислушаться к кузену и не слишком забивать себе голову тем, что происходило здесь в прошлом. К счастью, в моей жизни до сих пор не было места пыточным инструментам – и вряд ли когда-либо будет.

Мы заглянули еще в несколько соседних комнат, но больше ничего угрожающего не нашли.

– Юя-кун, ты ведь говорил, что здесь три этажа, верно? А как спуститься на минус третий? – спросил Сётаро. Лестницы вниз нигде не было видно.

– А! Это… это в самом конце коридора, но там дело такое – спуститься нельзя. Сейчас подойдем ближе, и сами увидите.

Юя повел нас вперед.

Мы шли по коридору вдоль ряда дверей – в сторону уменьшения их номеров. Лампы здесь не горели. Было достаточно светло, чтобы идти, но мы на всякий случай включили фонарики на смартфонах.

В конце коридора оказалась металлическая дверь, похожая на ту, через которую мы вошли этажом выше, но меньше и у́же.

– Глядите, мне кажется, это прямо под входом в бункер, – предположил, указывая на нее, Юя. Учитывая траекторию нашего движения, так, видимо, и было.

Юя медленно открыл металлическую дверь.

Внутри все было не так, как в других помещениях. За узким, как бутылочное горлышко, проходом открывались каменные своды. Низкий потолок, только у двери покрытый деревянной облицовкой, нависал над головой. Остальное помещение выглядело как естественная пещера.

У задней стены виднелось что-то вроде лебедки, покрытой ржавчиной, словно на затонувшем корабле.

– Ого! Вон как все заржавело.

На лебедку была намотана толстая цепь – она проходила по шкиву, а дальше тянулась к деревянному потолку возле двери и уходила на верхний, минус первый этаж.

– А! Может, это та самая цепь, которая обмотана вокруг валуна?

– Правильно. Я же говорил, что им баррикадируют дверь, – сказал Сётаро.

Выходит, с помощью этой лебедки камень можно подтянуть ближе к металлической двери наверху, полностью ее заблокировав.

– Ну, если так посмотреть – действительно, похоже. Я об этом особо не думал. Поэтому, наверное, и потолок деревянный только возле входа – чтобы цепь прошла?

– Видимо, да. Но могут быть и другие причины, – многозначительно произнес Сётаро.

– Да, а еще здесь лестница на минус третий этаж. Но спуститься нельзя. Смотрите. – Юя указал в дальний правый угол, где в полу было вырезано квадратное отверстие.

Подойдя ближе и заглянув в проем, мы сразу поняли, что он имел в виду. Почти под самым полом стояла вода: лестница, начиная с четвертой ступеньки, была погружена в нее. Я присел на корточки и протянул руку, кончики пальцев коснулись черной блестящей поверхности.

– Холодная. Значит, там все затоплено?

– Это же подземелье. Строили непрофессионалы – вот вода и собирается. Вполне ожидаемо: природная пещера, а дренажная система наверняка уже не работает. Может, поэтому сооружение и забросили.

Действительно – на минус первом этаже мы видели, как вода стекает по внешним стенам.

– Наверное, шутить про особняк с бассейном будет не к месту. Честно говоря, не по себе становится. Получается, рано или поздно подземелье полностью под воду уйдет, да? Все здесь затопит?

– Теоретически да, но до этого еще далеко, – ответил Юя. – Я здесь был полгода назад – с тех пор уровень воды не поднялся. Ну, может, самую малость. Такими темпами все затопит не раньше, чем лет через пять.

Звучало логично.

Посветив телефоном вглубь, я заметил, что внизу, похоже, беспорядочно свалили арматуру и железобетонные блоки. Больше смотреть здесь было не на что, поэтому мы вышли в коридор и двинулись обратно.

Подойдя к лестнице, я увидел в другой стороне коридора Саяку, которая стояла к нам спиной и щелкала камерой смартфона – еще бы, как не сфотографировать такое необычное место.

– Юя-кун, а то отверстие, через которое мы сюда влезли, – это единственный выход? – спросил Сётаро. – Мне кажется, должны быть еще.

– Да, есть дополнительный, но через него не пройдешь. Он на минус третьем этаже. Там шахта воздуховода, которая выходит на поверхность, но все ведь затоплено.

– Понятно.

– Кстати, в машинном отделении была карта. Проще на ней показать.

Мы втроем вернулись туда.

Юя открыл ящик стола, набитый всякой мелочью: карандашами, ручками, прочими канцтоварами, среди которых затесались старые пластыри и кусачки для ногтей. Юя вывалил все на столешницу. В конце концов среди прочего обнаружилось искомое – лист формата А2, сложенный вчетверо.

– Вот он! Видно, я его глубоко засунул. Ну, когда в прошлый раз сюда приходил.

Это была не просто карта, а нарисованный вручную подробный чертеж здания со всеми его помещениями. Возможно, сохранившийся со времен строительства – если судить по тому, как пожелтела бумага.

Наверху шариковой ручкой было – очевидно, позже – приписано «Ковчег». Похоже, именно так назывался наш бункер.

Как мы уже убедились, «Ковчег» – длинный и узкий, с изгибом посередине в виде перевернутой буквы Z – состоял из трех подземных этажей. Судя по чертежу, на минус третьем этаже в отличие от двух верхних комнат не было. Вместо этого он делился на несколько больших помещений. Дверь, через которую мы сюда попали, находилась на западной стороне. На восточной, на уровне минус третьего этажа и правда имелся еще один ход, ведущий на поверхность.

– Видите – это, наверное, запасный выход. Там такой же люк, как и на главном. Мы его видели по дороге – только никто не обратил внимания.

Люк, судя по всему, был где-то сразу за мостом. Сам я его по пути не заметил, да и Сётаро тоже. Вполне естественно: когда мы там проходили, уже начинало темнеть.

– Юя-кун, а ты в этот запасный выход заглядывал? Он действительно такой, как на чертеже?

– Хм, да. Я пытался через него спуститься. Там есть лестница, и я по ней добрался до потолка минус третьего этажа, но дальше была вода, так что пришлось лезть обратно.

– Если это, как ты говоришь, запасный выход… – Меня уже некоторое время интересовал один вопрос. – Как вы думаете, что это?

Я указывал на стол, где стояло два ЖК-монитора – старых, пятнадцатидюймовых, какие бывают в школьных библиотеках. На рамках у них несмываемым маркером были выведено именно то, о чем мы сейчас говорили: на одном «Основной вход/выход», на другом «Запасный выход».

– А, да! – воскликнул Юя. – Я тоже об этом думал, когда здесь был. Видимо, на них должны выводиться изображения с камер наблюдения. На них ведь так написано, да? Я смотрел возле люков, когда было светло, и заметил там на дереве что-то типа камер. И у западного входа, и у запасного, восточного. Так что, получается, это оно. Но в тот раз не было света, я не мог проверить. – С этими словами Юя включил один за другим оба монитора. – Ух ты, они что, работают? Ничего себе! Вот и картинка!

С тихим механическим гудением на старых мониторах высветилось изображение с камер наблюдения.

Уже сгустился вечер, поэтому кадры были размытыми, как старинная ксилография. Камеры наверняка были не новее, чем мониторы, с очень низким разрешением.

Тем не менее поле сухой травы было вполне узнаваемо. В лунном свете я заметил на каждом из экранов люк, слегка приподнятый над землей. Приблизься кто-то к основному или запасному входу, это заметили бы сразу.

– Все правильно. Вот здесь мы вошли, – сказал Юя, обводя пальцем люки на обоих мониторах. – А это запасный выход возле моста.

– Получается, между ними метров сто, – заметил Сётаро.

– Да, пожалуй. Один на востоке, другой на западе. Выходит, если один из них обнаружат, можно сбежать через другой, верно? – ответил Юя.

– Строго у них тут было, – сказал я, пораженный тем, как тщательно кто-то продумал систему безопасности. – Интересно, конечно, что за люди это все построили?

– Может, какая-то религиозная секта из новомодных. Камеры установлены странно – как будто не от посторонних, а для того, чтобы никто не сбежал изнутри, – ответил Сётаро.

Гипотеза была довольно убедительной. Я еще раз внимательно взглянул на слово «Ковчег», написанное вверху пожелтевшего чертежа.

– Название, видимо, от Ноева ковчега в Ветхом Завете.

– По крайней мере, у меня других предположений нет.

Я вспомнил, как листал Библию во время лекций по культурной антропологии в университете. История о Ноевом ковчеге – ее должны знать все – была в самом начале толстенного Ветхого Завета.

Когда мир погрузился в хаос, а человечество погрязло в насилии, Ною, великому праведнику, было откровение: Бог решил уничтожить род людской. Ною было велено построить ковчег и подготовиться к потопу. Когда он завершил строительство и вместе со своей семьей, а также представителями всех живых существ, всякой твари по паре, ступили на борт, на землю обрушились воды небесные. Вот такая история. Подробностей в ней маловато; но в проповедях, а также в кино и книгах, которые на ней основаны, частенько изображают, как окружающие не верят в будущий потоп и смеются над Ноем и его близкими, пока те строят ковчег на вершине горы.

Похожее на корабль подземное сооружение глубоко в горах. Может, конечно, я слишком увлекаюсь символизмом, но, сдается мне, «Ковчегом» его назвали неслучайно. Для экстремистов или сектантов он вполне мог стать местом, где они ждали спасения.

С моей точки зрения, впрочем, все это выглядело дурной шуткой. Для нас в этом зловещем подземелье никаким спасением и не пахло – зато мы нашли орудия пыток. Никто из моих спутников не был религиозным и не имел выраженных политических убеждений. Как ни посмотри, выходило, что мы – не семья Ноя, а скорее те сторонние наблюдатели, которые высмеивали строительство ковчега.

– Вы чем это занимаетесь? – В приоткрытую дверь заглянула Саяка, которая услышала, как мы что-то делаем в машинном отделении.

Вскоре появилась и Хана, искавшая подругу.

– А, Саяка, вот ты где! Фотографировала?

– Ну да. Вряд ли я снова в таком месте окажусь, пусть хоть память останется. – Похоже, она задалась целью обойти все помещения.

– Может, я перестраховываюсь, но, мне кажется, в интернет снимки лучше не выкладывать, – сказала Хана. – Вдруг увидят те, кто раньше этим местом пользовался. Могут быть проблемы.

– И правда. Лучше не надо. Я просто для себя.

Пока Саяка и Хана говорили о фотографиях, к нам присоединились Маи и Рюхэй.

Остальным тоже было интересно узнать, что внутри бункера, поэтому они исследовали его самостоятельно. Теперь мы всемером собрались в машинном отделении.

Все удивились, увидев включенные мониторы. Юя снова повторил то, что рассказывал нам с Сётаро: о затопленном третьем этаже, о запасном выходе и о камерах наблюдения.

– Так, это все понятно… – прервала его Хана. – Но я хочу отсюда выйти ненадолго. Мой парень днем звонил, и если я сегодня не отвечу, он может приехать, пока меня нет дома, – продолжала она, вертя в руках смартфон.

Юя почесал в затылке.

– В округе телефон едва берет.

– Да, но я хочу попробовать. Не получится – значит, не получится. Никто со мной не сходит?

Мы были глубоко в горах, уже наступила темнота, и всем было страшно.

– Давай я тебя провожу? – вызвался Юя. Однако Хану, похоже, его компания не устраивала. Саяка, заметив это, немедленно протянула подруге руку помощи:

– Тогда и я, наверное, выйду. Мне как раз по работе звонили. Можно с тобой?

– И ты пойдешь? Отлично. Втроем веселее.

На том и порешили: Хана, Саяка и Юя отправились наружу.

Когда они ушли, Рюхэй пристально вгляделся в темное изображение на мониторе у меня за спиной.

– И что, они правда что-то показывают?

Издалека казалось, что связь совсем плохая и камера транслирует только помехи. Однако, прежде чем я успел ответить, стало видно движение.

– Глядите, это наши.

Камера наблюдения у входа зафиксировала, как три человека, подняв крышку люка, вышли на поверхность и отправились искать, где ловит телефон. Шагающая первой фигура помахала в камеру рукой. Это был Юя, за ним следовала Хана, одетая в яркую куртку, дальше Саяка. Лиц, конечно, разобрать было невозможно – снаружи стояла темнота.

Через некоторое время камера возле запасного выхода показала, как они втроем уходят прочь, подсвечивая путь смартфонами – видимо, собирались перейти деревянный мост и взобраться на холм, чтобы попытаться поймать сигнал там.

– Значит, показывает, – пробормотал Рюхэй.

Они с Маи еще какое-то время постояли, рассеянно перебирая предметы, которые Юя вывалил из выдвижного ящика на стол. В конце концов Рюхэю стало скучно, он взял Маи за руку, и они вдвоем вышли из комнаты.

Мы с Сётаро остались в машинном зале, рассеянно таращась на мониторы. Чувствуя себя потерянным, я задал бессмысленный вопрос:

– Они хоть поели чего-нибудь?

– Вряд ли.

Все так увлеклись осмотром подземелья, что совсем забыли о еде.

Компания вернулась примерно через полчаса. Благодаря камерам наблюдения мы заметили их сразу.

Правда, изображение выглядело странно.

– Это как? Их вроде больше стало!

– Как такое может быть?

На мониторе, показывавшем вход, появилось шесть фигур вместо трех.

Это уже напоминало какой-то триллер. Мы с Сётаро поспешили к железной двери, навстречу товарищам, у которых что-то случилось.

Первым в подземелье вошел Юя. За ним Хана. Куртка у нее была в грязи, как будто она где-то упала. Следующей появилась Саяка. За ее спиной с испуганным видом маячила троица – родители и ребенок.

Отцу на вид было около пятидесяти: волосы с проседью, подбритые виски, очки в широкой черной оправе. Мать – полноватая, с короткой стрижкой. Пухлогубый сынок-школьник.

Видя наши удивленные лица, Саяка объяснила:

– Они совсем заблудились, и мы предложили пойти с нами. Сказали, что тут, по крайней мере, можно переночевать под крышей. Вы же за грибами ходили, да? – спросила она у новоприбывших.

– Вроде того, – ответил отец. – Извините за вторжение.

Странно: сезон для грибов был подходящим, но ведь мы забрались очень далеко в горы…

Мы – будто хозяева, принимающие гостей дома, – пригласили семейство в столовую.

Идя по коридору, я тихо спросил Хану, которая продолжала отряхивать воротник от иголок криптомерии:

– А позвонить-то получилось?

– Нет, вообще глухо. Нигде в округе сети нет. Может, этот бункер потому и забросили, что здесь интернетом нельзя пользоваться?

Возможно, в этом была доля правды.

3.

Мы всемером и присоединившаяся к нам семья сидели друг напротив друга за длинным столом в столовой.

Женщина и ребенок поглядывали на нас и на странное помещение, где очутились, с таким выражением, будто по ошибке оказались на чужой свадьбе.

– Извините, что свалились вам на голову. Наша фамилия Ядзаки. Меня зовут Котаро, – первым представился отец семейства. – Работаю электриком. Вообще я местный, но тут дал маху – вот мы и заплутали. Мы редко семьей куда-то выбираемся. Это моя жена.

– Хироко меня зовут. – Женщина, сидевшая с мрачным видом, на мгновение заколебалась, прежде чем назвать свое имя.

– А это наш сын, он в первом классе старшей школы.

– Хаято, – опустив голову, буркнул тот.

В первом классе старшей школы – значит, ему лет пятнадцать-шестнадцать. Мне он сперва показался младше.

Наверняка подростку это все жутко не нравилось – не столько даже то, что придется ночевать в странном подземном бункере, сколько то, что он оказался здесь в компании молодых людей ненамного старше его самого вместе со своими родителями. Как-то раз, будучи школьником, я пошел с друзьями в караоке и столкнулся с одноклассником, который был там с семьей. До сих пор помню его сконфуженное лицо.

– А вы откуда приехали? – спросил Ядзаки.

Саяка рассказала, что раньше мы все ходили в альпинистский клуб при Токийском университете, что вчера мы собрались на вилле в Нагано по приглашению Юи и что он, пообещав показать интересное место, привел нас сюда, но, когда мы пришли, выяснилось, что домой возвращаться уже поздно.

– Значит, вы студенты?

– Нет, мы все выпустились и работаем. Меня зовут Ноути Саяка, я администратор в школе йоги в Токио.

– По вам что-то такое видно, – ответил Ядзаки: у Саяки был легкий загар и крашеные волосы. Жена и сын поморщились, будто пытаясь намекнуть отцу семейства не болтать лишнего.

– Представимся все по кругу? Следующая ты, сэмпай. – Саяка ткнула пальцем в сидящую рядом Хану.

– Я… э-э-э… Такацу Хана. У меня работа обычная, офисная. – Ядзаки вежливо закивали, принимая к сведению, что невысокую девушку перед ними с круглым лицом и стрижкой «боб» зовут именно так. – Следующий.

– У нас что, вечеринка для первокурсников? Я Нисимура Юя. Работаю в компании по производству одежды. Приятно познакомиться. – Он почесал щеку, словно пытаясь скрыть смущение.

– Итояма Рюхэй. Я тренер в фитнес-центре. Будем знакомы.

Семейство Ядзаки, оценив мускулы Рюхэя, явно прониклось уважением к его карьере. Следующая реплика, однако, их удивила.

– А я – Итояма Маи, воспитательница в детском саду.

– Тоже Итояма? – выпалил Ядзаки. – Вы что же, муж и жена?

– Да, совершенно верно.

– Вон как. Извините, что я так напрямую спрашиваю. Удивился, потому что вы совсем молоденькие. Значит, в одном клубе были студентами, а потом поженились… Молодцы, – добавил отец семейства, запоздало пытаясь загладить неловкость.

«Молоденькие»? Что ж. Рюхэй и Маи поженились два года назад, но все по-прежнему удивлялись, что они супруги.

Наконец очередь дошла и до меня: Косино Сюити, системный инженер. Осталось представиться последнему.

– Я говорила, что мы все из одного кружка, но есть одно исключение, – поспешила пояснить Саяка. – Это родственник Сюити.

– Меня зовут Синода Сётаро. Я его двоюродный брат, поэтому меня взяли с собой. Приятно познакомиться.

Наши гости, кажется, еще до этих пояснений заметили, что Сётаро не похож на остальную компанию. Все мы были в практичной походной одежде, но мой кузен выделялся – на нем красовался дизайнерский костюм в стиле кэжуал в вертикальную полоску; уж не знаю, где Сётаро его купил. Кроме того, он был на три года старше нас и выше всех ростом.

Когда дело дошло до Сётаро, на лице у Ядзаки-отца впервые появилось откровенно недоверчивое выражение. Впрочем, он быстро опомнился и фальшиво улыбнулся.

– Рад со всеми вами познакомиться, – сказал он. – А откуда вы узнали об этом месте? Вы с ним как-то связаны?

На этот вопрос ответил Юя:

– Да не то чтобы связаны…

Он объяснил, что нашел бункер полгода назад, когда отправился в одиночный поход. Рассказал о предположениях Сётаро: что все это построили когда-то экстремисты, а потом, вероятно, бункер заняла то ли мафиозная банда, то ли религиозная секта. Про пыточные инструменты Юя упоминать не стал. Тем не менее члены семейства переглянулись, словно жалея, что сюда забрели.

– Ну, один-то раз переночевать можно, – успокаивающе сказал Сётаро. – Представим, что это бывшая тюрьма, переделанная в отель, как сейчас модно. Тем более что бункером, кажется, уже давно никто не пользовался.

– Вот именно! Не волнуйтесь, никто сюда не придет. Я здесь был полгода назад – с тех пор ничего не поменялось. Я тогда много фотографировал в разных комнатах, так что вижу – все осталось в точности как было. Я, конечно, тоже здесь ночевать не собирался, но так получилось – в этот раз мы совсем другим маршрутом шли. Вроде, думал, – мы близко, а оказалось далеко. Надеюсь, все меня простят, – как бы в шутку извинился Юя.

На самом деле «все» предпочли бы сейчас сидеть на уютной вилле, выпивая и играя в карты, а не торчать здесь. Каждый ощущал смутное недовольство, но Саяка, перехватив инициативу, решительно заключила:

– Ну теперь уже ничего не поделаешь. В каком-то смысле к лучшему, что мы здесь оказались, ведь мы смогли выручить Ядзаки-сана. Не очень-то приятно сейчас под открытым небом ночевать. Ядзаки-сан, вы останетесь здесь? Конечно, если кто-то из вас страдает клаустрофобией, будет сложновато…

– Одну ночь потерпим, правда? – сказал отец семейства, и жена с сыном кивнули.

– Потерпите, да? Извините, что мы вас сюда затащили, но, пожалуйста, оставайтесь до завтра. – Слова Саяки, кажется, убедили их, что мы нормальные люди и нас можно не бояться. – Давайте, может, поедим? Я сама уже есть хочу – умираю. Ядзаки-сан, у вас есть чем перекусить?

Я снова ощутил голод, о котором совсем было забыл. Все принялись рыться в рюкзаках.

Днем каждый купил еды, чтобы подкрепиться на привале, – сэндвичи или бэнто, а кроме того, всякие закуски, которые планировалось съесть вечером на вилле. Здесь, в бункере, имелись запасы консервов, но к ним прикасаться не хотелось. Кто знает, что в них?

Хироко Ядзаки извлекла из рюкзака два домашних онигири – рисовых шарика – которые, видимо, остались от обеда; семейство принялось делить их между собой.

– А вот, хотите? Берите, не стесняйтесь. – Хана протянула им три небольших кусочка екана – пастилы из сладкой бобовой пасты. Хаято принял угощение, едва слышно пробормотав «спасибо».

Все наперебой принялись предлагать им рыбные колбаски, шоколад и тому подобное, так что ужин семьи Ядзаки в итоге не уступал нашему.

– А спать на чем будем? – спросил Рюхэй, когда с едой было покончено.

– Я до этого смотрел – тут куча матрасов и спальных мешков, – ответил Юя. – Хотя все пыльное.

В некоторых комнатах осталось старое постельное белье – как в летнем лагере. В общем-то, устроиться можно было даже удобнее, чем в хижинах на склоне при восхождении на гору.

– Ядзаки-сан, вы, когда спать пойдете, выбирайте себе любую комнату, – сказала Саяка. – Только, пожалуйста, поставьте что-нибудь перед дверью, чтобы мы знали – там занято.

– Да-да. Ну, тогда… – Прежде чем продолжить, Ядзаки посмотрел на жену и сына. – Спасибо вам. Мы, наверное, уже будем ложиться.

– Конечно. Спокойной ночи! – произнесла Саяка своим звонким голоском. Семья вышла из столовой, чтобы найти себе место для ночлега.

4.

На часах было начало девятого.

Мы всемером по-прежнему сидели в столовой. Интернета не было, а спать еще не хотелось, поэтому ложиться никто не спешил.

Разговор не особо клеился, да и сильно шуметь было нельзя, раз уж здесь оказалось семейство Ядзаки. Столкновение с ними как будто стало финальным аккордом: теперь точно пришлось признать, что встреча выпускников не задалась.

Кроме того – хотя Саяка ранее пыталась сгладить конфликт – мне очень хотелось сказать пару ласковых Юе. Да и наверняка не мне одному. Впрочем, никакого смысла усугублять ситуацию не было.

– Вряд ли я сегодня засну, – заявила Хана, чье недовольство приняло форму пассивной агрессии. – Наверняка здесь когда-нибудь кто-нибудь да умер.

– Ну-у-у, необязательно, – беспечно усмехнулсяЮя. – Хотя хозяева наверняка были людьми нехорошими – уверен в этом на сто процентов.

Кажется, никто, кроме меня, Юи и Сётаро, не видел на минус втором этаже пыточных инструментов. И все же Хана явно уловила в атмосфере «Ковчега» что-то тревожное.

– По-хорошему такое здание должны проектировать и строить профессионалы, – вмешался Сётаро. – А здесь, мне кажется, работали любители. Опасных решений много, были, скорее всего, и несчастные случаи. И владельцы, раз они люди нехорошие, вполне могли просто закопать трупы тайком, так ведь?

– Это точно. Всегда же про разные знаменитые здания рассказывают, как там на строительстве погибали люди.

Всем нам волей-неволей предстояло это испытание – ночевка в зловещем бункере; и мы храбрились как могли.

Хана, заверяя, что не сможет уснуть, зевнула.

– Ужасно было бы умереть вот так, под землей, – пробормотала она. – Ни за что бы не хотела.

– Ну а где бы ты предпочла умереть? – внезапно спросил Рюхэй.

– Вообще-то – нигде! Но в таком месте, где тебя никто не увидит и не найдет, – это совсем жутко. Я бы хотела во сне умереть, на тюльпановом поле! Вот! Ладно, скажите тогда, какая смерть, по-вашему, хуже всего? – предложила Хана. Тема разговора подходила для вечера в бункере прямо идеально.

Поскольку заняться все равно было нечем, все вдруг задумались над вопросом всерьез.

– Мне что-то из Средневековья представляется, – сказал Юя. – Когда привязывают за руки и за ноги к четырем лошадям и разрывают на части.

– Бр-р-р. И правда, звучит жутко, – поддакнула Саяка. – А я про пожар слышала – мол, если задохнуться в дыму и потерять сознание, то это еще полбеды, но сгореть заживо – очень мучительно. Как думаете?

– Сгореть заживо? Нет уж. К тому же это долго, – согласился Рюхэй. – По мне, так ничего нет хуже медленной смерти. Вот когда хоронят заживо, например.

– О да. А ты что скажешь, Сюити?

– От переутомления умереть, – ответил я. Сётаро вслед за мной назвал смерть от болезни.

Последней осталась Маи, которая сосредоточенно обдумывала вопрос.

– Утонуть не хочу, – сказала она наконец. – Смерть в воде хуже всего.

Маи со вчерашнего дня, еще до бункера, казалась менее разговорчивой, чем обычно.

– Я тут подумала: а ведь если составить рейтинг худших способов умереть, то получится, что быть задушенным или зарезанным еще не так плохо. Вряд ли эти способы будут в топе. Есть много чего и похуже.

Таким зловещим заявлением подытожила нашу дискуссию Хана.

Тут я и рассказал про пыточные инструменты на минус втором этаже. Не то чтобы хотел напугать всех еще сильнее, но чувствовал, что и скрывать эту информацию тоже нельзя.

Все отреагировали примерно так же, как я, когда сделал это открытие, – удивились, но кажется, не особенно хотели задумываться, кого здесь могли пытать и почему. Ощущение было примерно как от новостей из-за границы: что-то происходит, но очень далеко и ко мне отношения не имеет. Тем не менее все притихли и как-то посерьезнели – будто почувствовали еще яснее: в этом «Ковчеге» нам не место.

5.

Был вечер, начало десятого.

Первой встала с места Хана:

– Так, я спать. Делать все равно нечего.

– Я тогда тоже. – Саяка последовала за ней. Они и на вилле делили одну комнату.

Юя, ощущавший груз общего неодобрения, тоже поднялся на ноги.

– Наверное, и я пойду.

В одно мгновение нас в столовой осталось всего четверо. Я вдруг ощутил, что мне тревожно. Рюхэй уставился на меня с таким видом, будто хотел что-то сказать, но задал в результате самый обычный вопрос:

– Ты где сегодня будешь ночевать, Сюити?

– Пока не знаю. Позже решу. В одной комнате с Сётаро лягу.

– Ясно. Ладно, мы тоже спать. – Рюхэй с Маи ушли, и в столовой остались только мы с кузеном.

Некоторое время мы молчали. Сётаро наверняка заметил, что я напускаю на себя неестественное спокойствие, когда разговариваю с Рюхэем.

Для ночевки мы выбрали комнату номер 112. Она была почти пустой – ничего, кроме голых коек. Матрасы и спальные мешки мы принесли из соседней кладовки. По крайней мере, их должно было хватить, чтобы согреться.

– Не нравится мне этот спальник.

Я осмотрел его вдоль и поперек в поисках странных пятен и вдобавок старательно обнюхал.

– Ты носки свои лучше понюхай! Не так уж тут грязно. Не хуже, чем в обычной горной хижине.

– Да, но им наверняка пользовались преступники.

Сётаро уже улегся и, подложив под голову руки вместо подушки, насмешливо смотрел, как я вожусь со своей постелью. Убедившись наконец, что в мешок вроде бы не заворачивали трупы, я расстелил его на кровати. Утром мы были на озере, так что некоторые догадались взять с собой сменную одежду, но я этого не сделал, поэтому пришлось спать в том, в чем был, – после того как лазал по горам и потел.

Я хотел уже выключить свет, когда мой смартфон вдруг завибрировал – пришло сообщение.

Но что это могло быть, если нет интернета? С такой мыслью я взглянул на экран и увидел уведомление от приложения-рации – с его помощью можно связаться друг с другом даже там, где нет сети, по крайней мере, в пределах нескольких десятков метров.

Звонила Маи.

– Алло?

– О, получилось. Сюити-кун? Извини. Я просто хотела попробовать. Думала, может, все это приложение уже удалили.

В студенческие годы оно стояло у каждого в нашем альпинистском клубе – на случай, если понадобится связь в походе. Но вышло так, что в действительности оно почти никогда не требовалось, так что теперь его оставили в своих смартфонах только мы с Маи.

– А Рюхэй где?

– В туалет пошел. Сказал, живот прихватило. Ладно, тогда до завтра. – Маи попрощалась и, кажется, собиралась уже отключиться, но перед этим произнесла скороговоркой: – Спасибо тебе за помощь. Извини. Нам, наверное, не надо было приезжать.

– Да ладно тебе. И потом, дело ведь уже не в этом. Так у вас с Рюхэем все в порядке?

– Да. Теперь все в порядке. Ну все, пока.

Она отключилась.

Обернувшись, я увидел, что Сётаро со своего матраса ухмыляется с таким выражением, будто видит меня насквозь.

– Давай, Сюити, рассказывай, что там с этой парочкой Итояма происходит.

– Да ничего особо интересного… – Впрочем, увиливать дальше я не мог. – Маи уже какое-то время со мной советовалась по поводу своих проблем с Рюхэем, – сказал я, понизив голос. – Это началось около года назад. Мол, когда у него настроение плохое, он вечно придирается к тому, как она готовит, и промывает ей мозги насчет правильного питания. Или что он не пристегивается за рулем, когда они за городом. Они же толком почти не встречались, сразу поженились.

– Хм. Даже так?

На самом деле я и сам не знал, как получилось, что они заключили брак, и это несмотря на то, что мы состояли в одном клубе. Встречаться они начали незадолго до выпуска, когда все были заняты поисками работы, поэтому я вообще не замечал их отношений. Потом мне сказали, что вроде бы Рюхэй первым позвал ее на свидание.

Через несколько месяцев они сыграли свадьбу. Маи говорила, что романы ей уже до смерти надоели и она решила остепениться и успокоиться.

– С Рюхэем мы со школы знакомы, так что я его хорошо знаю. Правда, это не значит, что я могу советы давать. Разве что сказать, что все это вполне на него похоже. А не так давно Рюхэю откуда-то стало известно, что Маи со мной созванивается, и она перестала выходить на связь. Тут меня пригласил Юя, я узнал, что эти двое тоже приедут, и забеспокоился.

– Понятно. А меня, значит, ты потащил с собой, чтобы я помог тебе развлекаться с чужой женой?

– Давай без гадостей. Ни о чем таком я не думал. Но скажу честно: струхнул. Кто его знает, что у Рюхэя в голове. Как тебе объяснить… Я боялся, что он начнет провоцировать меня, глумиться – и в итоге совсем выбьет меня из колеи.

В общем, так и было: я сильно опасался за свою самооценку, если дело дойдет до ссоры с Рюхэем, и потому хотел взять с собой старшего брата, чье присутствие сразу всех отрезвит.

Сётаро по-прежнему ухмылялся.

– Но, похоже, я зря боялся. Извини, что побеспокоил, – сказал я.

– Да ладно. Зато вот любопытное сооружение увидел.

– Хорошо, если так. В личной жизни у Маи и Рюхэя, кажется, дела не так плохи. Лучше, чем я ожидал. Я вижу, что Рюхэй за мной наблюдает, но, в целом, вроде все нормально. Завтра вернусь домой – и выкину их из головы.

– Ну, если так и будет, то и прекрасно. Но поглядим, как все обернется на самом деле. – По тону Сётаро было непонятно, имеет ли он в виду хороший исход или плохой.

На этом разговор прекратился. Я выключил свет и залез в спальный мешок.

Люминесцентные лампы в коридоре по-прежнему горели, и дверь выглядела как прямоугольник, обрамленный полосками света.

Завтра лучше свалить отсюда побыстрее, уйти, как только рассветет. Еще выбираться бог знает сколько: придется идти по горным тропам обратно на виллу, а оттуда возвращаться в Токио.

Глава вторая. Стихия и преступление

1.

Я проснулся от металлического лязга.

Взяться ему было неоткуда – и ничего хорошего он явно не предвещал. Я встал с кровати и огляделся, пытаясь понять, что же гремело, и тут заметил, что металлические койки вдоль стены дрожат. Следом я осознал, что дрожит вся комната.

– Землетрясение? Этого еще не хватало!

Постепенно до моего сонного сознания дошло, где мы находимся: не в каком-нибудь обычном здании, а под землей глубоко в горах.

– Эй! Берегись! Отойди оттуда!

Я бы так и стоял в растерянности, но Сётаро, который проснулся первым, схватил меня за руку и оттащил от коек.

В следующий момент я потерял равновесие и полетел на пол.

Сётаро, схватившись за дверную ручку, едва сумел удержаться на ногах. Металлические койки валились, как домино. Толчки усилились. Из разных концов бункера доносился грохот падающих и ломающихся предметов. Послышался отдаленный крик.

Вся подземная конструкция скрипела и скрежетала, словно ее пилили ржавой пилой. Мне пришло в голову, что еще секунда – и мы провалимся в неведомые глубины. Земля продолжала дрожать – кажется, уже минут пять кряду.

Вдруг тряхнуло так, что предыдущие толчки показались шуткой. Одновременно раздался странный звук – будто ударили в гигантский гонг. Гул утих не сразу, продолжая разноситься эхом по всему «Ковчегу».

– Что это было? Откуда?

– Как-то мне это совсем не нравится, – встревожился Сётаро, до сих пор совершенно невозмутимый.

Толчки прекратились. Бункер, похоже, выдержал – однако на лице Сётаро никакого облегчения не отразилось. Пинком распахнув плохо прилегавшую дверь, он поспешил к выходу.

Из комнат в глубине коридора показались и другие. Скоро семеро наших собрались у лестницы.

– О, Хана! Ты в порядке? – спросил Юя. Девушку поддерживала за спину Саяка.

– Головой сильно ударилась. Больно очень.

Все, похоже, спали и проснулись от толчков, а теперь моргали глазами, тщетно пытаясь осознать произошедшее – и то, что находились мы в странном подземном бункере, делу не помогало.

Из комнаты 103, расположенной наискосок от столовой, показалось семейство Ядзаки.

– Слышали грохот? Никто не пострадал? Надо бы выбираться отсюда, – крикнул нам Ядзаки-отец. Жена и сын были с рюкзаками – видно, они и правда собирались уходить.

– Выбираться надо, и поскорее, – ответил Сётаро. – Если сможем.

«Если сможем?..»

При этих словах до моего полусонного мозга наконец дошло, что это за гул, похожий на удар гигантского гонга, мы слышали.

В похожем на пещеру проходе за металлической дверью был огромный камень – вероятно, предназначенный для того, чтобы забаррикадировать дверь в случае опасности. Что, если землетрясение его сдвинуло? Что, если гул раздался, когда камень ударился о железную дверь?

Сётаро бросился к выходу, и все, понимая серьезность ситуации, поспешили за ним.

Он повернул ручку и с силой толкнул железную дверь, а когда она не открылась, нажал плечом. Дверь подалась лишь на несколько миллиметров – похоже, камень снаружи прилегал к ней практически вплотную.

– Давай я попробую.

Рюхэй схватился за ручку и со стоном навалился на дверь. Следующим присоединился я, и мы втроем принялись толкать и бить металлическую поверхность, будто боксерскую грушу на тренировке.

Бесполезно. По тому, как дверь сопротивлялась всем нашим попыткам, стало понятно: вручную мы ее сдвинуть не сможем. В конце концов мы сдались. Все обескураженно уставились на нас.

Десять человек оказались заперты в бункере, как в ловушке.

– И что теперь? Мы вообще отсюда не выберемся? Серьезно? – язвительно пробормотала Хана.

– Давайте сначала спустимся вниз. Может, оттуда получится что-то сделать.

Во главе с Сётаро мы двинулись к лестнице, ведущей на минус второй этаж.

2.

Мало-помалу до сознания доходило, в какую передрягу мы попали. Потом, вслед за пониманием, пришел страх.

Мы под землей, глубоко в горах. Никто не знает, что мы здесь. Телефоны, разумеется, вне зоны доступа.

Что, если убрать камень не получится? Мы так и умрем здесь, запертые в «Ковчеге».

Как-то в детстве я нечаянно убил богомола – забыл коробку с ним в ящике стола. Найдя трупик, я был настолько потрясен этой страшной смертью, что похоронил беднягу в парке. Но богомол, как ни крути, всего лишь насекомое, поэтому уже через несколько дней я стал о нем забывать.

Зато теперь воспоминания вернулись. Наверняка и мои товарищи, шагая по коридорам бункера, невольно проигрывали в голове события собственной жизни – и неизбежно находили среди них то, что подогревало страх.

Мы подошли к железной двери на минус втором этаже, располагавшейся точно под входом и ведущей в небольшую, похожую на пещеру комнату – слишком маленькую, чтобы вместить нас всех. Первым переступил порог Сётаро, за ним последовали я, Рюхэй и Ядзаки.

Потолок теперь выглядел иначе – это сразу бросилось мне в глаза, как только я оказался внутри.

Низкий навес сразу за железной дверью представлял собой каркас из металлических прутьев, обитый досками, но огромный камень их продавил; сквозь отверстия виднелась его поверхность. Каркас тоже был деформирован.

– Ого! Он там все перегородил… – Рюхэй, подтянувшись на прутьях, заглянул наверх.

Между треснувшими досками было видно, что железная дверь этажом выше полностью заблокирована: камень, обвитый цепью, прижался к ней очень плотно.

– Может, получится вынуть каркас, чтобы камень упал сюда? Тогда дверь наверху откроется, – заметил Ядзаки, внимательно разглядывая потолок.

Разобрать потолок и уронить камень? Болты, удерживавшие тонкую стальную раму, торчали наружу – головками вниз, точно их и впрямь можно было вывернуть.

– Вынуть каркас недостаточно, – возразил Сётаро. – Камень входит между стеной, где дверь, и полом пещеры очень плотно. Чтобы он выпал, нужно сильно его тянуть – иначе никак.

Сильно тянуть камень вниз.

Но ведь здесь есть устройство, которое как раз для этого подходит. Камень обернут цепью, соединенной с лебедкой. Нужно просто крутить ручку.

Дойдя до этой мысли, я вдруг осознал, что имеется одна проблема. Я посмотрел вглубь комнаты, и Сётаро, перехвативший мой взгляд, молча кивнул.

– Говоря коротко: да, надо покрутить лебедку, чтобы камень упал, – продолжал он. – Но тогда тот, кто это сделает, окажется в ловушке.

Упавший с верхнего этажа камень полностью перегородит выход из этой каморки. Дверь здесь узкая, места мало, и камень застрянет. А лебедка – у противоположной стены.

Значит, чтобы мы смогли выбраться из подземного бункера, кто-то должен остаться на минус втором этаже.

– Так и есть, – криво усмехнулся Сётаро. – Экстремисты, которые все здесь построили, наверняка спланировали это нарочно. Уж слишком точно подогнан камень.

Другими словами, камень, перегораживающий вход в подземелье, упав вниз, отрезает минус второй этаж от минус третьего. От входной двери камень можно отодвинуть – но не сразу. Значит, закроем проход, насколько сможем, а тем временем все, кто внутри, эвакуируются на самый низ. Теперь можно уронить камень – отсюда его убрать куда сложнее… В сущности, вполне подходящая система безопасности для подземного сооружения, построенного полоумными фанатиками.

В маленьком отсеке находилась единственная лестница, ведущая на минус третий этаж. По изначальной задумке туда и предполагалось уходить – но сейчас все внизу было затоплено. Таким образом, человек, который будет крутить лебедку, останется замурованным в тесном каменном мешке.

Осознав, в каком положении оказались, мы вышли обратно в коридор.

– И что делать? – застонал Рюхэй. – Кому-то придется остаться и повернуть рычаг? А другие выберутся и побегут за помощью?

Все вздрогнули. Ждать спасения взаперти, в тесной каморке… В этой роли никому оказываться не хотелось.

– Не будем паниковать, – с наигранной бодростью произнес Юя. – По крайней мере, мы знаем, как выбраться. Надо обдумать все хорошенько, без спешки.

В бункере имелся большой запас консервов – и, конечно же, вода. На две-три недели припасов точно хватит.

– Давайте сначала осмотрим здание. Может, найдутся какие-нибудь инструменты, чтобы опустить камень без лебедки. Конечно, лучше бы никого здесь не оставлять… И потом, нам ведь все равно нужен гаечный ключ, правда? Без него мы каркас не разберем. Так что начнем с ключа.

Юя говорил разумные вещи. Ключ понадобится в любом случае. Все согласились отправиться на поиски – желая насколько возможно отложить размышления о том, кому предстоит остаться под землей.

Комната номер 207 напоминала склад инструментов – множество пил, молотков и прочих вещей было разложено на металлических полках. Казалось бы, здесь самое место и гаечному ключу. Сперва мы все искали его там, одновременно приводя склад в порядок после землетрясения.

Ключ, однако, так и не нашелся.

Кладовых в бункере имелось несколько – и не сказать, что там царил полный порядок; ключ вполне мог обнаружиться и совсем в другом помещении. Мы решили разделиться: десять человек рассыпались по разным комнатам. Только Хана не участвовала, сославшись на то, что сильно болит голова. В комнате, которую она занимала, после землетрясения все было вверх дном, поэтому она решила, что посидит пока в столовой.

Мы с Сётаро начали с номера 205, рядом со складом инструментов. Там были сложены стройматериалы – утеплитель да всякая металлическая фурнитура.

– А если гаечный ключ не найдется? – спросил я. – Мы ведь эти болты руками не вывернем.

– Да уж… Но ключ наверняка здесь где-то есть. Они же его использовали, когда бункер строили.

Может, они потом строили что-нибудь еще – и унесли ключ туда?

– Что, интересно, имел в виду Юя, когда говорил, что могут найтись инструменты, которые позволят обойтись без лебедки? Как еще такой камень опустишь?

– Понятия не имею…

– Мне только взрывчатка в голову приходит. Может, здесь и динамит имеется?

– С динамитом шутки плохи. От него все вообще может рухнуть.

Сётаро был прав.

– Тогда кому-то придется остаться. И как мы будем решать – кому?

Что кто-нибудь вызовется добровольно, я не ожидал. Значит – тянуть жребий? Согласится ли семья Ядзаки? Будет ли их сын-старшеклассник участвовать в жеребьевке вместе со всеми?

Сётаро нахмурился.

– Нет смысла сейчас беспокоиться. Момент еще не настал. Так или иначе, но что-то решать придется.

Он закрыл картонную коробку, в которой рылся, – она была наполнена изолентой и скотчем.

– Здесь, кажется, ничего нет. Сюити, нам обязательно вдвоем этим заниматься? В здании полно мест, где можно поискать. Если разделиться, будет быстрее.

– Ну… да, наверное.

Меня тревожила предстоящая лотерея и хотелось с кем-нибудь об этом поговорить, но Сётаро с полнейшим равнодушием вышел из комнаты. Я остался один.

Какое-то время я бесцельно бродил по одной из жилых комнат между койками.

Кажется, все помещения, где мог бы находиться пресловутый гаечный ключ, уже расхватали другие. Чувствуя себя немного виноватым за то, что не делаю ничего полезного, я решил попробовать заглянуть под кровать: вдруг что-то обнаружится. Но там не было ничего, кроме старой, пустой сигаретной пачки.

Выйдя в коридор, я, раздумывая, куда пойти дальше, поднялся по лестнице и подошел к двери машинного отделения. Тут меня вдруг пронзила одна мысль – и я со всех ног бросился внутрь.

Что там наверху? Если камеры наблюдения не повреждены, можно посмотреть.

Я взглянул на экран телефона. Время – 6:13 утра. Солнце уже взошло.

Я включил оба монитора. После мучительного ожидания наконец появилось изображение. Ого! Как бы нам не влипнуть…

Камеры возле основного и аварийного выходов остались целы. У основного выхода, похоже, все было в порядке – у крышки люка валялось несколько камней, но других последствий землетрясения я не увидел.

Камера возле аварийного выхода, однако, показывала совсем иную картину. Поросшая сухой травой поляна теперь была погребена под грудами земли, всюду громоздились упавшие деревья и огромными камни. Стало совершенно очевидно, что расчистить это человеческими силами невозможно. Люк запасного выхода завалило.

Конечно, выйти через него все равно нельзя – ведь внизу все затоплено; тем не менее такие разрушения тревожили. Мы проходили там, чтобы попасть в этот бункер. Если на дороге завалы – то как выбираться обратно? Мост наверняка тоже разрушен – а ведь, чтобы спуститься с горы, нужно перейти через него.

К тому же мобильный в этих местах не ловит, так что сразу вызвать помощь не получится. А значит, даже если мы выберемся на поверхность, тот, кто останется под землей, может застрять в тесной коморке надолго.

Чем дальше, тем меньше хотелось участвовать в этой лотерее.

Как бы то ни было, обо все этом надо было поскорее сообщить остальным.

Едва выйдя в коридор, я услышал издалека вопль – то ли горестный, то ли раздосадованный.

– Эй! Сюда, скорее! Поглядите, что творится!

Это был голос Рюхэя, и доносился он с минус второго этажа, откуда-то со стороны комнаты с лебедкой.

Все бросились туда из разных концов здания и вскоре снова собрались у металлической двери.

Сётаро меня опередил. Я вошел через узкий дверной проем вслед за ним.

Рюхэй, сжимавший в правой руке гаечный ключ, сидел на корточках в дальнем углу комнаты, заглядывая в лестничный проем, который вел вниз, на минус третий этаж. Услышав наши шаги, он поднялся, указывая куда-то себе под ноги.

– Вода прибывает. Уровень выше, чем вчера.

– Что? Серьезно? – загалдели все.

Минус третий этаж, похоже, затапливало постепенно: вода скапливалась там на протяжении долгого времени. А теперь что же – вода ощутимо поднялась за один день? Мы с Сётаро опустились на колени рядом со ступенями и заглянули вниз.

– Точно поднимается?

– Похоже на то, –  ответил Сётаро.

Впрочем, отрицать очевидное было невозможно. Вчера вода покрывала четвертую ступень и едва касалась третьей. Сейчас же та полностью исчезла под водой.

Обернувшись, я увидел остальных: они пристально следили за нами из коридора. Только Юя куда-то делся, а так вся компания была в сборе.

– Может, это не вода поднялась? Может, лестница просела во время землетрясения? – спросила Саяка, цепляясь за соломинку.

– Вряд ли. Вон, поверхность колышется, – ответил Сётаро. – Есть течение. Вода продолжает поступать.

Видимо, от землетрясения сдвинулись слои горной породы, открылись подземные источники, и затопление ускорилось.

Сётаро вышел из комнаты и вскоре вернулся с металлическим угольником, который поставил вертикально на третью ступень.

Прошло около пяти минут. Мы ждали, затаив дыхание. Рюхэй подсвечивал фонариком на телефоне, чтобы было легче разглядеть отметки на шкале.

Наконец Сётаро, взглянув на угольник, объявил:

– Прибывает. Никаких сомнений. Если подъем воды не остановится, скоро тут затопит все.

Рюхэй, вздрогнув, выронил смартфон прямо в воду.

3.

Выйдя из маленькой комнаты, мы собрались в кружок в коридоре. Рюхэй вытирал об одежду смартфон, который выудил со ступенек, – тот был водонепроницаемым.

– Ключ я нашел, – пробурчал Рюхэй. Он пришел сюда, чтобы проверить, подходит ли найденный ключ к болтам в каркасе, и, взглянув вниз, на лестницу, обнаружил, что вода стоит куда выше, чем раньше. – Ну а как этот чертов камень сбросить, чтобы отсюда выбраться, кто-нибудь придумал? Может, что-нибудь полезное нашли?

Все молчали. Подходящих инструментов никому не попалось.

– Значит, кому-то все-таки придется остаться, – подытожил Рюхэй.

Выходило, что так.

– Слушайте, я, может, чего-то не понимаю, но нам бы поспешить, а? – заговорила Хана. – Если кому-то действительно придется остаться, то остальным надо поскорее спуститься с горы и вызвать помощь, пока вода не поднялась слишком высоко.

– Еще неизвестно, успеем мы или нет… – произнесла Маи зловещие слова.

Мне следовало рассказать им о своем открытии, и я повел всех в машинное отделение, где показал изображения с камер наблюдения. Все зашумели.

Рядом с аварийным выходом произошел оползень. Сётаро достал план «Ковчега», чтобы посмотреть, где именно находится заваленный люк.

– Если там все в таком состоянии, очень может быть, что деревянный мост тоже рухнул, – сказал он.

А если нет – до него еще поди доберись, там горная тропа, местами опасная, а после землетрясения, возможно, и вовсе непроходимая. Если этот путь теперь закрыт, тем, кто выберется наружу, будет очень непросто спуститься к подножью.

– Значит, помощь подоспеет нескоро, да? И даже если связаться со спасателями сразу, вытащить того, кто останется внутри, тоже ведь быстро не получится, да? Каменюку эту так просто не отодвинешь, и через аварийный выход сюда не попадешь, он завален, – с отчаянием в голосе произнесла Хана.

Землетрясение не просто сдвинуло с места огромный валун – оно словно заперло нас здесь намеренно. Не такая уж редкость: землетрясения то и дело запускают цепную реакцию, приводящую то к цунами, то к извержениям вулканов… Теперь звеном подобной цепи стал и этот подземный бункер.

– Вот что мы имеем, – подытожил Сётаро. – Чтобы мы смогли выбраться, кто-то должен остаться здесь, в подземелье, которое постепенно затапливает. Даже выйдя на поверхность, помощь мы сумеем вызвать не сразу. Пока здесь не окажутся спасатели, можно будет только наблюдать, как бункер заливает водой… Так что для спасения остальных кому-то придется пожертвовать жизнью. Нам нужно решить, кто это будет.

По сравнению с этим известием все прошлые тревоги показались детским лепетом.

Один из нас, находящихся сейчас в этом здании, должен умереть! И не просто умереть. Ему придется встретить смерть в одиночестве, запертым в кромешной тьме, в тесной каморке под сводами пещеры, ожидая, пока вода медленно заполнит ее до потолка.

Я внимательно всмотрелся в лица товарищей. Сётаро выглядел подавленным, Рюхэй был напряжен, будто готовясь защищаться, Маи прикусила губу и уставилась в пол. Саяка, казалось, вот-вот расплачется, а у Ханы вид был такой ошеломленный, словно происходящее до сих пор не укладывалось у нее в голове.

Что до семейства Ядзаки, Котаро, отец, был как будто раздосадован, его жена Хироко – испугана, и только мальчишка, Хаято, явно считал, что его все это не касается. Все трое молчали, опасаясь, что, если заговорят, то в бункере оставят их.

Но кому в итоге придется это сделать? А что, если мне? Кто останется под землей?

– А Юя где? Куда он подевался? – вдруг спохватился Рюхэй.

И правда, в череде всех этих событий я почти забыл, что уже какое-то время не видел Юю. Он ушел искать гаечный ключ, но так и не появился. Может, не слышал, как Рюхэй всех созывал.

– Давайте для начала найдем Юю. Без него ничего решать нельзя, – сказал Сётаро, и мы вслед за ним покинули машинное отделение, устремившись на поиски.

К делу мы подошли ответственно – и не только потому, что каждому хотелось еще немного потянуть время, отложив решение о том, кому оставаться в подземелье. На Юю все были злы не на шутку – ведь именно из-за него мы и оказались здесь заперты! Это он сбился с пути, из-за чего нам пришлось заночевать в бункере. Теперь каждого так и подмывало сказать ему, что мы о нем думаем.

Юя, безусловно, и сам это понимал. Может, ему было слишком стыдно? Недоставало смелости, чтобы посмотреть нам в глаза? Может, он просто сидел где-нибудь в углу, обхватив голову руками? И что же – его придется вытаскивать оттуда силой?

Мы разбились на группы и принялись обыскивать здание, как в прошлый раз, когда искали гаечный ключ. Только сейчас искомый объект был покрупнее, так что имелась надежда, что мы справимся быстрее.

Какое-то время из разных концов подземелья слышался топот десяти пар ног, который эхом разносился по зданию, да звуки сердитых голосов, зовущих Юю. Казалось, это команда судна, попавшего в шторм, копошится, рассыпавшись по палубам.

Сам я направился к «пыточной» – комнате под номером 209. Зловещие инструменты, сложенные в углу, теперь, после землетрясения, оказались разбросаны по полу. Юи там не было.

Интересно, почему меня первым делом понесло именно туда? Почему-то мне казалось, что начать нужно с самого подозрительного помещения.

В конце концов Юю нашли.

Обнаружил его Хаято, парнишка из семьи Ядзаки.

– Нашел! – завопил он на все подземелье. – Он здесь! Мертвый! Его убили!

4.

Это была комната номер 120 на минус первом этаже – узкое помещение в самой глубине, с восточного конца здания. Поскольку весь этот бункер размещался в естественной пещере, угловая комната была неровной, как обрезанный край ролла. Использовали ее в качестве кладовой.

Юя лежал в дальнем углу, ничком. На шее у него была затянута грязная веревка, крепко завязанная сзади. Сётаро, напрягшись, перевернул тело, словно перекатывая бревно.

– Да, это Юя-кун. Он и правда мертв.

Лицо искажала жуткая гримаса – разинутый рот и вытаращенные глаза. Кожа уже начала приобретать синюшный оттенок.

Все по очереди заходили в комнату, чтобы убедиться, что это действительно Юя, но никто – словно бы из уважения к покойному – не решался подойти близко.

Мы снова собрались кружком в коридоре.

– Почему? Почему все сразу на нас свалилось?! – истерично выкрикнула Хана.

Трудно было не согласиться. За каких-то пару часов случилось слишком много всего: землетрясение перекрыло выход, внутрь потекла вода, мы поняли, что кому-то придется остаться, спасая остальных… И вот теперь – убили Юю.

– Когда его успели? – спросил Рюхэй.

– Видимо, когда все искали гаечный ключ. Другой возможности не было, – отозвался Сётаро.

– И кто это сделал?

На сей раз вопрос остался без ответа. Разумеется, это был кто-то из нас – кто-то, воспользовавшись моментом, когда все разбрелись по зданию, нашел веревку, подкрался к Юе, занятому поисками гаечного ключа, и задушил его.

Само по себе убийство – это, разумеется, чудовищно, но не так чтобы совсем уж удивительно. Подобные истории случаются сплошь и рядом: близкие люди что-нибудь не поделили, разругались, бах – и один другого прикончил. Положим, среди моих знакомых такого никогда не было, но в новостях – тьма. Поразительно было, что убийца выбрал именно этот момент и именно эти обстоятельства.

Мы собирались решить, кто останется в подземелье, чтобы остальные могли спастись. И вдруг – кому-то понадобилось убить Юю именно сейчас?

– Кто это мог быть? – пробормотала Саяка. – Неужели кто-то до такой степени ненавидел Юю-сэмпая?

Маи высказала вслух мысль, которая только начинала складываться в мозгу у меня самого:

– Но если кто-то его ненавидел, разве не странно убивать его сейчас? Мы же должны были решить, кто останется. Как мы вообще планировали это делать?

От этого вопроса по спине пробежал холодок.

Допустим, Юя остался бы жив – как бы мы выбрали, кем пожертвовать? Может, конечно, смирились бы с неизбежным и принялись тянуть жребий. Может, и так.

А может, и нет.

И тогда что – тайное голосование? Каждый пишет имя человека, которого, по его мнению, надо оставить в бункере, а потом мы смотрим, против кого подано больше голосов. И кого бы мы выбрали в этом случае?

Скажем так: я бы не удивился, если бы это оказался Юя. Втайне все были на него злы: ведь это по его вине мы оказались здесь. Может, и голосования никакого не потребовалось – все просто набросились бы на него с обвинениями, а если и это не помогло, то и с кулаками, и силой либо угрозами принудили пожертвовать собой.

Сложно было представить, что мой кузен, или друзья, с которыми я учился в университете, или семейство Ядзаки, с которым я познакомился вчера… да в конце концов, я сам – что кто-то из нас на такое способен. Но вдруг иного пути к спасению не будет? Вода продолжала прибывать. Не сможем никого выбрать – погибнем все.

– Если мотив – ненависть к Юе, преступление было бессмысленным, – подтвердил Сётаро, уловив, на что намекала Маи. – Останься он в бункере, смерть была бы куда более мучительной, чем от удушения. И, в конце концов, это просто здравый смысл – избавившись от лишнего человека, убийца ухудшил собственные шансы при жеребьевке.

– Сётаро-сан, но разве убийца это понимал? Когда искали ключ, мы еще думали, что вход просто перегородило камнем, а о завале у аварийного выхода и прибывающей воде никто не знал…

– Трудно сказать. Может, и не понимал. Но есть вероятность, что он первым осознал, в какой мы опасности, и пошел на преступление. Впрочем, оба варианта возможны.

Нельзя было исключать, что убийца увидел записи с камер и заметил поднявшийся уровень воды на минус третьем этаже раньше, чем это сделали я и Рюхэй.

– Так или иначе, мотив убийства в этой ситуации непонятен. Зато ясно, что действовал преступник хладнокровно, – заключил Сётаро. В комнате никаких веревок не было – значит, ее откуда-то принесли специально. Из этого следует, все произошло не внезапно, не под влиянием момента. – Да, я бы сказал, что убийца на редкость хладнокровен. Нам всем угрожает опасность, он к тому же только что совершил преступление и тем не менее стоит сейчас среди нас, ничем себя не выдавая.

Сётаро был прав.

Все выглядели напряженными, но никто, казалось, не боялся разоблачения.

– Слушайте, да какая вообще разница сейчас, какой был мотив? – выпалил Рюхэй.

– Как сказать… Мотив-то, может, и неважен. Что нам нужно выяснить – это кто убил Юю. Мы должны раскрыть правду до того, как бункер затопит. Ты же это хочешь сказать, Рюхэй-кун? – поинтересовался Сётаро.

Рюхэй – да и все прочие, кроме разве что убийцы, – наверняка считал, что это будет логичной развязкой: ведь чтобы покинуть «Ковчег», кого-то нужно оставить здесь.

Теперь стало очевидно: этим человеком станет убийца.

5.

Сётаро сказал, что в запасе у нас чуть меньше недели.

Я быстро посчитал, исходя из того, что мы успели намерить угольником – выходило, что за этот срок вода на минус втором этаже поднимется на один метр над полом. После этого вертеть лебедку будет трудно. Кроме того, примерно в то же время в генераторе закончится топливо. Под землей, в кромешной тьме, едва ли возможно будет сохранить здравый рассудок.

Значит, до тех пор мы должны найти среди нас девятерых убийцу – который, опустив камень, останется взаперти.

– Как будто преступник, даже если мы его найдем, станет делать, что мы говорим! – буркнула, ни к кому не обращаясь, Хана.

В этом тоже был смысл. Допустим, мы выясним, кто виновник. С чего бы ему жертвовать собой ради нас?

– Давайте сначала найдем! Потом будем разговаривать. Мы можем все договориться и выплатить потом компенсацию его родственникам… – невнятно пробормотала Саяка, будто сама стыдясь того, как жестоко и лицемерно это звучит.

Рюхэй, в свою очередь, напротив – словно спешил сказать то, на что никто больше не решался:

– Получается, если преступника схватят, то ему все равно крышка, так пусть хоть остальным поможет? Так, что ли? А если он все равно откажется? Тогда что? Все здесь сдохнем? Или силой его заставим?

Вот именно. Я уже успел поразмыслить о том, как мы могли заставить остаться под землей Юю. Теперь речь шла о том же самом. Вся разница в том, кто будет перед нами – обычный человек или убийца.

Что касается Юи, я пришел к выводу, что у нас бы ничего не получилось. Но как обстоят дела с убийцей? Смогли бы мы наступить на горло своей совести и… что? Прибегнуть к пыткам? Здесь, под землей, и орудия для этого уже имелись.

– И зачем это сейчас говорить? – упрекнула Маи своего мужа. – Хочешь, чтобы все переругались?

– Да, и преступник ведь тоже слушает. «Силой заставим»… лучше про это помалкивать, – согласилась Хана.

Все вроде бы пытались обсуждать ситуацию спокойно – но одновременно неявным образом признавали: если другого выбора не будет, мы готовы применить к преступнику насилие. А раз так – пожалуй, лучше действительно отложить эти разговоры.

Я был с девчонками полностью согласен. Мы не знали, кто преступник, поэтому не стоило наводить его на мысль, что он загнан в угол и ему нечего терять… Значило ли это, что я тоже готов применить силу, если так сложатся обстоятельства?

Сётаро, который слушал этот разговор с видом классного руководителя, наблюдающего за учениками, наконец вмешался:

– Нет смысла сейчас думать о том, как поведет себя преступник. Все зависит от того, кем он окажется. По крайней мере, теперь ясно: пока мы его не найдем, не сможем решить, кого здесь оставить. Я думаю, с этим никто не будет спорить.

Все закивали, как загипнотизированные. Обстоятельства складывались так, что преступника требовалось найти во что бы то ни стало. Но что будет, если это не удастся? Вот что пугало. Что будет, если нам придется выбирать, кого оставить под землей, не зная личности убийцы? Обвиним ли мы кого-то в преступлении и заставим поворачивать лебедку – понимая при этом, что он, возможно, ни при чем? А что, если мы выберемся отсюда – а потом выясним, что убийца находится среди выживших? Если мы обречем невинного человека на мучительную смерть под землей, то сами будем ничуть не лучше. Ну и, конечно, нельзя исключать, что обреченным окажусь именно я…

А может, мы, поняв, что не в состоянии найти преступника, и вовсе не сумеем никого выбрать? Осмелимся ли мы заставить остаться того, кто ни в чем не виноват? Если нет – тогда нам придется погибнуть под землей всем вместе, вдевятером…

– Ну что ж, в таком случае давайте для начала покажем друг другу ладони. Может, у кого-то остался след от веревки, – предложил Сётаро и первым делом посмотрел на семью Ядзаки. Те наблюдали за происходящим молча – словно надеясь, что расследование убийства никак их не затронет.

– Это что же выходит – мало того, что мы здесь сидим, вы еще хотите нас втянуть в свои дела? – вскинулся Котаро, явно желая защитить жену и сына. – Да ведь мы этого парня знать не знали, вчера и не разговаривали с ним почти.

– Вы правы, – согласился Сётаро. – Странно было бы, если бы Юю убил незнакомец. Но и представить, что его убил старый товарищ по университету, тоже сложновато, особенно в этих обстоятельствах. Так что уж простите нас, если вы действительно непричастны. Пока мы все тут равном положении.

– То есть вы нас тоже будете подозревать?

– Совершенно верно. Если мы хотим выбраться отсюда без угрызений совести и не нажить себе врагов на всю оставшуюся жизнь, нам остается одно: доказать виновность убийцы неопровержимо, чтобы никто не смог этого оспорить. Будь здесь полиция со своими устройствами, они наверняка распутали бы дело в два счета. Убийца, как-никак, спешил и вряд ли сумел полностью уничтожить улики. Но чтобы добраться до полиции, нам надо сперва расследовать дело самим. Так что придется делать это по старинке, аналоговыми методами.

Чтобы вызвать полицию, нужно сначала обнаружить убийцу. Да, именно в таком замкнутом круге мы оказались.

Ядзаки Котаро окинул Сётаро явно раздраженным взглядом:

– Ты тут что, в сыщика играть собрался?

– Я, в общем-то, не настаиваю. Если вы невиновны, займитесь этим сами. Почему нет? Только доказательства должны быть такими, чтобы всех убедить. А пока что, пожалуйста, просто покажите ладони. Может, это мало о чем говорит, но все же лучше, чем ничего.

Семейство Ядзаки, поколебавшись, выполнило просьбу. После поисков гаечного ключа руки у всех троих были грязными – и без каких-либо следов от веревки. Затем мы проверили ладони друг у друга. Чистыми они оказались только у Ханы, которая отдыхала из-за головной боли. Впрочем, ничего подозрительного ни у кого не обнаружилось. Может, преступник был в перчатках. И даже если нет – уже прошло столько времени, что след мог и сойти.

– Спросим тогда и про алиби? Если у кого-то есть доказательства своей невиновности…

– Мы все время были втроем, – поспешно выпалил Котаро.

– Ну уж нет, – нахмурился Рюхэй. – Алиби от членов семьи – это несерьезно. Да и потом, я же вас видел одного. Вы шли по коридору на минус втором этаже, никого с вами не было. Зачем вы теперь врете?

Котаро притих, а остальные уставились на семью Ядзаки с явным подозрением. В конце концов Хироко, жена Котаро, бесцветным голосом призналась:

– Да, мы ненадолго разошлись. Минут на пять, не больше.

– Так вот о том-то и речь. – Рюхэй указал на мертвое тело. – На это и пяти минут хватило бы. Я не говорю, что это именно вы. Откуда мне знать! Только время наше не надо тратить на вранье.

Ядзаки, похоже, все никак не могли смириться с тем, что не смогут просто наблюдать за расследованием со стороны.

В итоге мы опросили всех, но никаких доказательств, которые помогли бы хоть с кого-то снять подозрения, так и не нашли. У меня самого, как и у остальных, была возможность – после того, как мы разделились с Сётаро. Только Хана не бродила по зданию, оставшись в столовой из-за плохого самочувствия, – но точно ли она была настолько больна, что не смогла бы совершить убийство?

– Да ладно, не парьтесь. Будем считать, что и я – подозреваемая. Я себя чувствовала ужасно, но доказать это не могу, – сказала Хана, предвосхищая возможные вопросы.

– Прекрасно. Мы все – подозреваемые. И хорошо, что нет исключений, – подытожил Сётаро.

Он не шутил: мы ничего не знали про убийцу – и это пугало; но не менее страшно было и провести границу между «чистыми» и «нечистыми» – так мы быстро скатились бы к враждебности и неспособности обсуждать что-либо нормально. И если мы снимем с кого-топодозрения, а преступника так и не найдем – бог знает, до чего может дойти противостояние между «невиновными» и возможными убийцами. Так что и правда – пока лучше, чтобы все были в равном положении.

– Интересно, что собирается делать убийца? Ждет, что пройдет время и нам все равно придется кого-то выбрать? Рассчитывает, что ему повезет и жребий вытянет кто-нибудь другой? Тогда получится, что на его совести окажется смерть не только Юю, но и еще одного человека, – произнесла Маи.

– Ты же сама велела о таком не говорить, – укорил ее Рюхэй, но тут Саяка робко спросила:

– Неужели кто-то среди нас действительно настолько жесток? Не знаю, зачем понадобилось убивать Юю-сэмпая, – но, может, тому, кто это сделал, лучше признаться во всем честно? Может, мы сможем как-то помочь?..

Это был жест отчаяния. Едва ли она испытывала к преступнику сочувствие – просто цеплялась за соломинку: а вдруг сейчас кто-то выступит вперед, признается, и тогда мы выберемся из этого подземелья?

Я и сам не мог не надеяться на то же самое.

Вдевятером мы стояли безмолвно, внимательно вглядываясь в лица товарищей, чтобы уловить хоть малейшую перемену. Казалось, так прошла целая вечность.

6.

Проведя какое-то время в коридоре на минус первом этаже, мы направились вниз, на минус второй. Таким образом мы как бы признавали: сразу вычислить убийцу не вышло. Если мы хотим выжить, придется провести в подземелье еще неделю – а значит, кроме расследования, нам предстоит много дел.

– Ядзаки-сан, вы не займетесь электропроводкой? – начал раздавать указания Сётаро. – А то как бы не закоротило.

По стенам минус второго этажа были проложены многочисленные кабели. До тех, что расположены близко к полу, вода дойдет в ближайшие три-четыре дня. А главное – розетки. Их нужно заранее обесточить.

Ядзаки, будучи электриком по профессии, сразу взялся за работу:

– Мне понадобятся большие кусачки и еще изолента на всякий случай.

Принести их вызвались мы с Сётаро: изолента вроде попадалась нам, когда мы искали гаечный ключ, в комнате номер 205, по соседству со складом инструментов. Наверняка это то, что нужно. Мы взяли широкий рулон черной ленты, выбрали подходящие кусачки и вернулись к остальным. Но Ядзаки, как выяснилось, уже успел и сам найти то, что ему требовалось. В руках он держал темно-синий ящик с инструментами – там были и плоскогубцы, и кусачки, и вообще все, что могло понадобиться электрику. Включая и изоленту.

– Я этот ящик в 215-й комнате видела, вот и принесла сейчас, – объяснила Саяка.

Содержимое коробки подходило для работы лучше; выходило, что наши находки не нужны. Ядзаки отправился в машинное отделение, осмотрел распределительную коробку и, первым делом частично обесточив минус второй этаж, погрузился в работу. Кабели к розеткам в основном были подведены открыто, по стенам, так что задача была несложной: он просто обрезал провода кусачками и изолировал концы. Жена с сыном, мы с Сётаро и Саяка наблюдали за происходящим, подсвечивая, где нужно, смартфонами.

Обработав таким образом около двадцати розеток, Ядзаки вернулся в машинное отделение, чтобы снова подать на минус второй этаж питание. После этого троица Ядзаки аккуратно вернула ящик с инструментами в комнату 215.

Тем временем – пока мы возились с электричеством – Хана, Маи и Рюхэй занялись перетаскиванием наверх всего, что могло нам понадобиться: консервов, воды и резиновых сапог для каждого. Если вода еще поднимется, передвигаться по минус второму этажу станет сложнее, поэтому все стоило перенести заранее.

Из консервов имелись рыба, овощное рагу и фрукты, хотя срок годности у всего истек года четыре назад. Мы вскрыли для проверки несколько банок: содержимое не протухло, так что голодная смерть нам, кажется, не грозила.

В одной из кладовых я нашел прорезиненный рыбацкий комбинезон. Всего один – но, по крайней мере, кто-то сможет ходить по затопленному этажу, даже если воды будет по пояс.

Мы уже в основном перенесли наверх все нужное и теперь осматривали минус второй этаж на предмет того, что еще могло бы пригодиться, когда из комнаты 204 раздался удивленный голос Саяки:

– Ого, смотрите-ка, что тут есть!

Заглянув к ней, мы с Сётаро увидели в углу баллоны для дайвинга. До этого они – среди прочего барахла – не бросились нам в глаза. Баллонов было два, каждый литров на десять. Больше того, стоило оглядеться вокруг, как обнаружилась пластиковая коробка с дополнительным оборудованием: два регулятора воздуха, маски и прочие принадлежности. Не было только подвески, чтобы закрепить баллон на спине, и грузов для ныряния.

Когда мы проверили запас воздуха в баллонах, оказалось, что каждый заполнен примерно на треть.

– Как думаете, их можно использовать? – оживилась Саяка: сейчас, когда к нам все ближе подбиралась вода, наличие рядом баллонов с воздухом немного успокаивало.

– Вроде все целое. Только вот…

Только вот если подумать, то в нашей ситуации практической пользы от этого снаряжения нет никакой.

Без подвески, чтобы закрепить баллон на спине, нырять невозможно. Но даже будь у нас подвеска – добраться мы могли только до минус третьего этажа, а запасный выход все равно завалило после оползня. Так что баллон мог разве что продлить жизнь минут на десять, если нас зальет водой полностью.

– Но зачем здесь, в горах, да еще и под землей, снаряжение для дайвинга?

– Ну ты даешь, Сюити, – отозвался Сётаро. – Им же нужно было вынести вещи с минус третьего этажа, когда его затопило.

– А, ну да… – Я сразу понял, что он прав. Теперь становилось понятно, почему некоторые из здешних инструментов были покрыты ржавчиной – возможно, их как раз спасли из залитых водой помещений.

– Странно, что подвески нет. Может они ее для чего-нибудь другого приспособили…

Вместо рюкзака – для переноски вещей, когда таскали их с нижнего этажа? Что ж, теоретически это было возможно.

Снаряжение для дайвинга мы оставили там, где нашли.

Поднявшись на минус первый этаж, я заметил, что пыточные инструменты кто-то предусмотрительно принес из комнаты 209 и аккуратно сложил в углу коридора.

И правда – они вполне могли нам понадобиться.

Покончив с переноской вещей, мы собрались в столовой минус первого этажа.

Продукты теперь лежали горкой в углу длинного стола. Все договорились, что каждый может брать, что нужно, когда захочет, но аппетита ни у кого не было.

– Дайте мне на всякий случай осмотреть вещи Юи-куна, – сказал Сётаро, и все согласились.

Учитывая, что убийство произошло после землетрясения, которое никак нельзя было предсказать, преступник едва ли спланировал его заранее – а значит, вряд ли в вещах могли найтись какие-то улики. Тем не менее заняться все равно было нечем, а так оставался шанс найти что-нибудь полезное.

С собой у Юи был только небольшой ярко-желтый рюкзак, ведь ночевки изначально не планировалось. Принеся его из комнаты 109, где он ночевал, мы разложили содержимое на полу в столовой.

Вот складной бумажник, который он таскал с собой еще с тех пор, как был первокурсником. Пауэрбанк для мобильного с наклейкой любимой группы. Беспорядочный клубок кабелей. Фотоаппарат-зеркалка, который Юя купил совсем недавно, отдав за него двести тысяч иен. Под ним – смена нижнего белья. Всякая мелочь – ватные палочки, кусачки для ногтей и тому подобное в пакетах на молнии. Несколько простых полиэтиленовых пакетов, сложенных треугольником. И, наконец, нераспечатанная пачка чипсов, купленная вчера по пути.

С каждым новым предметом, появлявшимся из рюкзака, я ощущал, как сердце сжимается, даже сильнее, чем когда я увидел Юю мертвым. Почему-то содержимое рюкзака напоминало о нем, живом, куда больше, чем бездыханное тело. Все эти вещи словно бы кричали о том, что их хозяин был уверен: он проживет еще не один десяток лет.

В конце концов я почувствовал, как задыхаюсь – не столько от жалости к Юе, сколько от подступающего ужаса. Ведь меня, возможно, ждет та же судьба. До вчерашнего дня я и представить себе не мог, что окажусь в ловушке под землей. В этом смысле мы с Юей были в одинаковом положении…

Разбор вещей произвел гнетущее впечатление на всех, кто хорошо знал погибшего. Только семья Ядзаки наблюдала за происходящим совершенно бесстрастно.

– Так я и думал – никакой новой информации, – заключил Сётаро, похлопывая по карманам рюкзака, чтобы убедиться, что в них ничего не осталось. – Чипсы я возьму. Юя-кун, наверное, против не будет? – Он положил пачку к прочим продуктам, а остальное сложил обратно в рюкзак. – Пусть пока у меня побудет, ладно?

Никто не возражал.

7.

Покончив с осмотром рюкзака, мы поняли, что вольны заниматься кто чем хочет. Бездельничать в такой ситуации было и странно, но нам честно не приходило в голову ничего иного. Сидеть в столовой и сверлить друг друга взглядами? От этого точно не было бы пользы. Может, если попытаться жить обычной жизнью, представив, что мы просто заночевали где-нибудь гостинице, преступник расслабится и чем-нибудь себя выдаст. С этим аргументом Сётаро согласились все. Кто знает, выйдет ли из этого толк, но вглядываться в лица окружающих, пытаясь прочитать их мысли, всем уже порядком надоело.

– Постараемся сохранять спокойствие. По крайней мере, пока можем, – провозгласил Сётаро.

Семья Ядзаки не стала терять времени даром и быстро удалилась в комнату 103, где ночевала. Мы проводили их взглядами, как школьники – неоправданно строгого учителя, когда он выходит из класса. В воздухе повисла странная неловкость: хотелось обсудить произошедшее – и одновременно ни в коем случае не касаться этой темы. Но прежде чем кто-то успел что-либо сказать, Сётаро похлопал меня по плечу. Я последовал примеру Ядзаки и вслед за двоюродным братом вышел из столовой.

– Куда ты собрался?

– Надо бы еще раз осмотреть место происшествия. Одному как-то неохота, так что пошли со мной.

Мы двинулись к складу за дверью номер 120, в самом конце коридора. Лично мне видеть это место вновь совершенно не хотелось – но теплилась слабая надежда: а вдруг там найдутся какие-нибудь улики, которые мы в прошлый раз не заметили?

Я открыл дверь, чуть более узкую, чем остальные. За ней все было так же, как в тот момент, когда обнаружили Юю. Его перевернули на спину для опознания, но теперь он снова лежал ничком. Никто из нас не пожелал привести тело в порядок или тем более куда-то переместить.

– Как ты думаешь, зачем Юя-кун здесь задержался? – спросил Сётаро. – Сомневаюсь, что он надеялся найти ключ.

Склад был забит ПВХ-трубами и прочими строительными материалами: инструменты тут явно не могли находиться.

– Ну как… Думаю, он запаниковал, – ответил я. – Наверняка чувствовал себя виноватым: ведь это из-за него мы здесь застряли. Поэтому Юя изо всех сил искал что-нибудь, что помогло бы вытащить нас отсюда, но так и не нашел. Понимая, что дело плохо, забрел сюда. К тому моменту он, видимо, совсем пал духом и только делал вид, что ищет ключ, стараясь держаться от нас подальше. А преступнику это было только на руку, так ведь? Что может быть лучше, чем застать жертву в одиночестве?

– Даже не знаю… Может, убийце и правда повезло, что Юя-кун был один. Но что, если все наоборот: вдруг он стал жертвой оттого, что его было проще всего убить?

От этой мысли у меня в груди похолодело. Выходит, преступник убил Юю просто потому, что мог?

– То есть… ты думаешь, ему было все равно, кого убивать?

И тогда на месте Юи мог оказаться я?

– Вполне возможно. Но, как ни крути, убийство произошло, когда все бегали туда-сюда в поисках ключа, – значит, в любой момент в комнату мог кто-нибудь заглянуть. Преступник сильно рисковал. Значит, у него были веские причины решиться на убийство именно в тот момент. Вот и получается, что, с одной стороны, у преступника явно были глубинные мотивы, а с другой – имеет ли смысл пытаться их понять? Не нравится мне это.

– Что именно?

– Ну смотри. Допустим, мы поймем, каким был мотив преступника. Но ведь это будет просто более или менее правдоподобное объяснение случившегося. Типа «Почему так произошло? – А, ну, наверное, поэтому». И все. Предположим, мы убедим себя в том, что это истина. А дальше что? Можно строить любые теории, но нельзя же сказать: вот, у тебя был мотив, значит – ты преступник. Откуда мы знаем, что мотива не было у кого-нибудь другого? Нам нужна логичная цепочка умозаключений, приводящая к однозначному выводу: кто преступник. А уж когда мы его поймаем, тогда и о мотивах расспросим. Так что ты, Сюити, тоже не болтай о своих предположениях. Можно таких догадок понастроить, что мы все тут погибнем.

– Ладно, ладно, понял я.

Я тоже мог без труда вообразить ситуацию, когда кого-то безосновательно обвиняют в преступлении и начинается полный хаос. Что, если мнения разделятся и все начнут ругаться? Неужели мы и правда перебьем друг друга? Трудно представить. Но… я еще и сам до конца не осознал, в каком мы положении – и как неумолимо приближается вода. До срока, который мы установили, оставалась целая неделя, и потому я никак не мог отделаться от своего дурацкого, бессмысленного оптимизма, от мысли, что все как-нибудь образуется.

– Хорошо бы найти преступника побыстрее… – выдохнул я.

– Еще бы! Чем скорее, тем лучше. Но что мы можем сделать?..

На месте преступления, кроме тела Юи с веревкой на шее, никаких улик не просматривалось. Как мы ни ползали по полу, надеясь найти хоть какую-то зацепку – забытую пуговицу, волос или – чем черт не шутит! – предсмертное послание, не смогли отыскать ничего.

– А по узлам на веревке нельзя понять, левша убийца или правша?

– Наверняка можно. Но ведь мы все здесь правши.

– Тогда, может, по следам на шее получится определить рост преступника?

– Не исключено, но это точно нам не под силу. Полиция, наверное, определила бы.

– Как думаешь, а женщина могла его убить?

– Если бы сумела подобраться сзади и застать врасплох, то вполне. Юя-кун не был особенно крупным, и если он, как ты говорил, чувствовал свою вину и был погружен в себя, ничего вокруг не замечая, то почему бы и нет? Хотя это лишь мое предположение.

Осмотр места преступления оказался на редкость бесполезным. Ничего удивительного – ни я, ни Сётаро не были профессионалами. Но как нам тогда строить свою логичную цепочку доказательств?

Убийца нашел веревку где-то поблизости, подкрался сзади и придушил Юю. Потом завязал веревку на шее узлом, чтобы жертва наверняка не очнулась, и как ни в чем ни бывало ушел из комнаты. Вот, собственно, и все. Проблема в том, что картина была ясна, как день, и полностью лишена таинственности.

Ничего странного – помимо самого убийства! – преступник не делал. Никаких вам запертых комнат, где загадочным образом обнаруживают жертву, никаких странных ритуалов – типа «с убитого оказалась снята вся одежда» или «каждый предмет в помещении был перевернут вверх ногами». Любая необычная деталь могла стать уликой. Но как разгадывать загадку, когда никакой загадки нет?

В конечном счете выходило, что единственный вопрос – это «почему убийца решился на свое темное дело именно сейчас, в нынешних чрезвычайных обстоятельствах?». Но даже если мы его разрешим – что нам это даст?

– Ладно, ничего не поделаешь. У нас есть неделя – все может поменяться, – так же многозначительно, как и предыдущим вечером, сказал Сётаро. В его голосе я услышал то ли надежду, то ли предсказание будущих несчастий.

Наш бессмысленный осмотр мы на этом закончили. Я тихонько попрощался с неподвижным телом Юи на полу, и мы вышли за дверь.

8.

Наступило пять часов вечера. Снаружи садилось солнце, но в подземелье ничего не менялось. Только воздух, проникающий в вентиляцию, стал прохладнее.

Я сидел в столовой, чувствуя, что пребываю в каком-то ступоре.

Кроме меня здесь были еще Хана и Саяка. Обе сидели за длинным столом, Хана – по диагонали от меня, а Саяка – немного поодаль. Девчонки, поставив локти на стол, уткнулись в смартфоны: Хана, кажется, играла в какую-то игру вроде паззла, а Саяка пересматривала старые фотографии.

– А Сётаро-сан где? – вдруг спросила Хана.

– Пошел снова замерить уровень воды, – ответил я. – Хотел точнее рассчитать, с какой скоростью она поднимается.

– А-а, – равнодушно буркнула Хана.

Рюхэй и Маи беседовали о чем-то в комнате 117. Семья Ядзаки тоже заперлась у себя и не выходила.

Каждое нажатие на экран смартфона сопровождалось отчетливым звуком – стуком ногтя по твердому пластику, куда более громким, чем обычно.

– Это нормально – то, чем мы занимаемся? Такое ощущение, что нет, – пробормотала Хана, не отрываясь от экрана.

Да, с первого взгляда атмосфера в столовой казалась спокойной, даже расслабленной. Как в последний день групповой поездки, когда все сидят в гостиничном лобби, дожидаясь автобуса. Не то чтобы кто-то забыл о том, в какой мы опасности, но убийство и прибывающая вода словно бы взаимно друг друга нейтрализовали. Пока убийца не найдется, выбраться невозможно. А значит – оставалось только отвлекаться по возможности, стараясь забыть о реальности.

Я прекрасно понимал, что чувствует Хана. Разве найти способ выйти отсюда не важнее, чем искать убийцу? Но все мы осознавали: другого выхода, кроме как пожертвовать одним человеком, оставив его в подземелье, нет. А раз так – то и обойтись без расследования убийства невозможно.

Другое дело, что никакого прогресса в поисках виновного не было. Между тем и Хана, и Саяка наверняка отчаянно желали оказаться дома. И не только они – все были взвинчены; всем втайне казалось, что мы занимаемся чем-то не тем. Только сказать об этом вслух – заявить, что надо бросить расследование и думать о том, как спастись, – никто не решался. Потому что кто мог такое произнести? Ясное дело, преступник!

Вот и Хана, видимо, предпочитала помалкивать, когда все собирались вместе, но сейчас, когда рядом были только мы с Саякой, отважилась на более откровенный разговор.

– А у тебя есть какие-нибудь идеи, как действовать? – спросил я.

– Нет, вообще никаких. Вот что страшнее всего. Если мы не можем понять, что делать, значит, ситуация совсем плохая.

Окончательно потеряв интерес к смартфону, Хана положила его на стол, прислушалась, не идет ли кто по коридору, а затем, понизив голос, заговорила:

– Слушай, а тебе не кажется, что эта семья какая-то странная?

– Ты про Ядзаки?

– Да.

– А что с ними не так?

Хана, явно ожидавшая поддержки, посмотрела на меня с недоверием.

– Ну смотри. Они сказали, что пошли за грибами и заблудились. Так вообще бывает? Мы ведь в горы забрались, бог знает куда. Допустим, они заблудились – но в такой ситуации нормальные люди пойдут вниз по склону, а не дальше наверх.

– Так-то оно так, но необязательно. Может, они по карте пытались ориентироваться и решили, что здесь проходит тропа.

– А идти грибы собирать с сыном-подростком – это, по-твоему, нормально?

– А почему нет? Я бы, конечно, в его возрасте ни за что не пошел. Я бы и сейчас не пошел. Но может, у него хорошие отношения с родителями?

Хана нахмурилась: мои ответы ее явно не убеждали.

– Ты же понимаешь, о чем я? Что-то с ними не то, с этой семейкой. Ну не такие это люди, чтобы ни с того ни с сего сюда забрести.

– Вот именно! – вступила Саяка, которая почувствовала себя покинутой. – Я так удивилась, когда мы на них вчера наткнулись! А еще – когда мы их привели сюда, в этот бункер непонятный, они как будто даже не удивились. Больше поразились, когда нас встретили, чем когда сюда пришли. Правда ведь?

– Да, все верно. Хотя почему они нас испугались – это понятно, мы же ночью в лесу столкнулись.

И действительно, в том, что семья Ядзаки явилась вместе с Ханой и остальными к нам в бункер, имелась какая-то странность. Дорога была довольно опасной. Предположим, они заблудились – но все равно направиться в эту сторону было весьма неочевидным выбором. И да, оказавшись в незнакомом и непонятном месте, они и правда вели себя на удивление спокойно.

– Значит, ты считаешь, что они пришли сюда не случайно, а с какой-то целью? – спросил я у Ханы.

– А тебе самому так не кажется?

Хм. Может быть. Но даже если и так – как это связано с убийством Юи?

– Допустим, цель у них есть. Но ведь все остальное – землетрясение, завал – никто подстроить не мог, – возразил я. – Так что в этом смысле Ядзаки здесь случайно.

Может ли существовать какая-то связь между причинами их прихода и убийством Юи?

– Понятия не имею, – признала Хана. – Я только хочу сказать, что они какие-то подозрительные.

Ей наверняка хотелось верить, что убийца – кто-то из семьи Ядзаки. Принять это было гораздо легче, чем представить, что Юю убил кто-то из наших – друзей и одноклубников, которых она знала уже много лет. Правда, если подумать, наше положение это бы ничуть не облегчило – только наоборот. Мы, конечно, ничего толком не знали о том, какие у этих Ядзаки отношения между собой. Но все-таки они семья. Если убийца – один из них, они наверняка будут покрывать друг друга: ведь сейчас речь шла даже не про то, чтобы сдать виновника в полицию, а про то, чтобы оставить его в подземелье на страшную смерть. А может, все трое – соучастники и действовали сообща… Словом, так или иначе выйдет конфликт: мы против Ядзаки. Не просто конфликт – открытое противостояние. Сётаро говорил, что доказательства вины должны быть неопровержимыми, чтобы исключить все разногласия. Но если дойдет до конфликта с семьей Ядзаки, никакая логика не поможет. И что нас ждет – партизанская война в подземелье, которое заливает водой?

– Как думаешь, если это кто-то из Ядзаки убил Юю, зачем они это сделали? – спросил я.

– Как бы это объяснить… – задумалась Хана. – Может, они решили, что если одного из нас убить, то мы будем искать преступника между собой и тогда им точно не грозит здесь остаться? Может, в этом и есть мотив? – наконец предположила она с пугающим спокойствием.

Могли ли они и вправду пойти на такое? Мог ли за убийством скрываться столь примитивный расчет? План казался притянутым за уши – но, с другой стороны, сам Котаро именно так и пытался аргументировать их непричастность.

– А они сидят у себя в комнате, да?

– Вроде да. С тех пор, как все началось, все трое там. По крайней мере, их нигде не видно.

В этот момент Саяка, которая до сих пор сидела, уткнувшись в телефон, закрыла его темно-синий чехол.

– Они как будто заходили в столовую какое-то время назад? Мне кажется, я слышала голоса.

– Правда, что ли? Не знаю. Точно заходили? – переспросила Хана.

Я тоже такого не помнил.

Саяка объяснила, что они с Ханой находились в комнате 115, и она слышала приглушенные голоса, но самих Ядзаки не видела.

– Ну да, Хана-сэмпай ведь тогда в наушниках сидела. Я сама толком не знаю, вроде что-то слышала краем уха. Они, видимо, нас избегают, да? – Тут Саяке вдруг как будто пришла в голову новая мысль. – Если не думать о том, что Ядзаки – преступники… нехорошо получается, нет? Они что, так и будут сидеть, запершись у себя, пока не придет срок? Получается, они просто ждут, что мы сами разберемся с убийством и решим все за них? Как-то это не очень…

«Ядзаки хорошо устроились, свалив все на нас?» Саяка не сказала этого прямо, но смысл был именно таков.

– Может, нам понадобится их помощь для расследования. И потом, мы друг о друге ничего не знаем, и мне лично от этого не по себе. Вам нет?

Нам были известны только их имена да то, что они местные жители. Еще род занятий и возраст сына. Ядзаки знали о нас примерно столько же.

– Мне кажется, надо с ними больше разговаривать. А то дальше пойдет еще хуже…

Тут в коридоре послышались шаги, и Саяка мгновенно умолкла. Дверь столовой открылась, и вошел Ядзаки Котаро.

– Прошу прощения. Я тут кое-чего на ужин возьму. Надеюсь, не помешаю.

Он был один – жена с сыном остались в комнате. Говорил Ядзаки вежливо, но при этом смотрел на нас очень настороженно. Он подошел к пирамиде из консервов и, не особенно выбирая, быстро сложил несколько банок – как раз на троих – в синтетическую сумку-шопер, какие раздают в супермаркетах.

Он уже собирался улизнуть, но Саяка успела его остановить:

– Ядзаки-сан, может, вместе поужинаем? И семью приводите. Нам всем сейчас нелегко – давайте посидим, поговорим, посоветуемся?

– Ох… – Ядзаки явственно поморщился. – Нет, сейчас не получится. Жена и сын все на нервах. Может быть, позже.

Не дожидаясь нашего ответа, он вышел из столовой и поспешил к себе.

Ответ был вполне ожидаемым: кто бы не стал нервничать в такой ситуации? Но и предложение Саяки, хоть и прозвучало наивно, было весьма разумным в наших обстоятельствах. Я тоже не смог бы придумать, как выразиться лучше.

Как бы то ни было, Ядзаки почему-то держался более отстраненно, чем утром, когда возился с электропроводкой, и от этого нам стало еще неуютнее.

Мы замолчали и принялись безмолвно поглощать наш скромный ужин, состоявший из консервов.

9.

Десять часов вечера.

Хана и Саяка все еще сидели в столовой и болтали, остальные разошлись по своим комнатам.

Подземелье погрузилось в тишину – за исключением раздражающего гудения генератора. Те, у кого нервы были покрепче, уже спали. Остальные, скорее всего, сидели, обняв колени и уставившись в пространство, стараясь совладать с нарастающей тревогой.

Я осторожно крался по коридору минус первого этажа. Одна вещь не давала мне покоя. Ни Рюхэй, ни Маи практически не попадались мне на глаза после того, как мы разбирали рюкзак Юи. Они все время были у себя в комнате – оттуда доносились слабые звуки голосов. Однако разговор явно затянулся, и я подозревал, что они ссорятся. Кроме того, я не видел, чтобы они приходили в столовую за консервами – очень может быть, что за своей руганью они забыли даже поужинать.

Ночевали они в комнате под номером 117. Я тихонько подкрался к двери, стараясь бесшумно ступать по полу своими кроссовками, и прислушался. Отсюда голоса Маи и Рюхэя были слышны вполне отчетливо.

– Ну и зачем ты это сказал? Я правда не понимаю, какой смысл. Чего ты надеялся добиться?

– А, то есть ты хочешь меня выставить виноватым? Ты, значит, злишься? А то, что я злюсь – это ничего? Не я ведь творил такую ерунду!

– Да не было никакой ерунды! Как будто это сейчас главная проблема! Ты уперся в какую-то мелочь, и я не могу это все выносить!

Я понятия не имел, о чем они говорили, но походило на обычную семейную ссору – в нашем положении совершенно неуместную.

Маи и Рюхэй были женаты всего пару лет, и потому, когда мы были в одной компании, казалось, будто они по-прежнему просто друзья по университетскому кружку. Я не замечал, чтобы они вели себя как обычные муж и жена.

И вот теперь они ссорились – именно как муж и жена, показывая, что и вправду стали семьей. Меня это неожиданно резануло. Я совершенно не был готов к тому, что в такой отчаянной ситуации буду тревожиться за Маи.

Голоса за дверью умолкли, затем послышался шум, словно что-то передвигали.

Внезапно дверь приоткрылась. Я мгновенно отскочил.

– О, Сюити!

За дверью оказалась Маи с рюкзаком на плече. Она посмотрела на меня с видимым замешательством.

Я стоял слишком близко к двери, чтобы притворяться, будто случайно проходил мимо. Пока я пытался сообразить, что сказать, показался Рюхэй.

– Сюити? Ты что, подслушивал? – Все его раздражение на Маи теперь обратилось против меня.

Почему-то я от этого лишь ощутил прилив уверенности.

– Что значит «подслушивал»? Если бы все шло нормально, я бы близко к вашей двери не подошел. А сейчас мы все в одной лодке, так что, когда кто-то ругается, я мимо проходить не стану. Мало ли до чего может дойти.

– Да, ты прав. Прости.

Маи встала на мою сторону, и я сразу расправил плечи. Больше всего я боялся, что она скажет: «Не лезь не в свое дело», – тем самым тоже обвинив меня в подслушивании. От нее услышать это было бы куда больнее, чем от Рюхэя.

– Так что случилось? Можно узнать? – спросил я.

– Понимаешь… – Маи явно распирало от желания с кем-то поделиться, что она и сделала немедленно.

Все началось из-за пачки чипсов, найденной среди вещей Юи. Она лежала в столовой вместе с консервами и другой едой. В столовой никого не было: видимо, когда мы с Сётаро ходили второй раз осматривать место преступления, Хана и Саяка тоже куда-то ушли. И тут сын Ядзаки, Хаято, решил взять чипсы себе.

В этот момент в столовую зашли Маи и Рюхэй, и Рюхэй тут же набросился на Хаято с криками.

– Заорал: «Ты хоть понимаешь, чье это?» Хотя вообще-то – ничье. И за плечи его схватил! Совсем взбесился, – рассказала Маи.

– Ну а чего он? Это нормально разве? – вмешался Рюхэй. – Мы же договорились, что это для всех, что разделим. Кем надо быть, чтобы этого не понимать? Совсем дураком, что ли? Как можно без спроса таскать?

Маи скривилась – очевидно, до смерти устав от этого спора:

– Вот зачем ты это говоришь? Такая ситуация, все на нервах. Да пусть бы ребенок съел эти чипсы! Ты сам, что ли, так сильно их хотел?

– При чем тут это!

– Вот именно. Неужели тебе его не жалко? Никто бы не стал возражать, если бы они достались Хаято как самому младшему!

– И чем все в итоге закончилось? – спросил я, с нетерпением ожидая продолжения.

– Хаято расплакался, – сказала Маи. – Положил чипсы обратно к консервам и собирался уже вернуться к себе в комнату, но тут пришли его родители – посмотреть, что происходит. Было очень неловко. Я объяснила, что случилось, они извинились и ушли.

Теперь стало понятно, почему старший Ядзаки, придя вечером за консервами, старался держаться от нас подальше – еще бы, ведь на его сына перед этим наорали!

– Никто бы его не трогал, если он б хоть слово сказал! – возразил Рюхэй. – Ну спросил бы: «Можно мне взять эти чипсы?» Разве я не прав?

Строго говоря, брать без спроса вещи человека, с которым только вчера познакомился, вроде и правда нехорошо. Но я, услышав эту историю, почувствовал, что мое недоверие к семье Ядзаки немного ослабло. По сравнению с убийством поведение подростка, который на вид казался еще совсем ребенком, выглядело даже трогательно. Все ведь по-разному реагируют на стресс: кто-то ничего не может есть, а кому-то нестерпимо хочется пожевать чего-нибудь вредного, но вкусного – вроде чипсов.

– Я тебе уже сколько раз говорила: Хаято – ребенок, не все еще понимает, подумаешь! Нельзя кидаться на людей и орать! Это в сто раз хуже, чем чипсы взять без спросу! И зачем портить отношения, когда мы убийцу не нашли? Может, нам понадобится их помощь!

– Ну, так-то оно так… – пробормотал Рюхэй.

Я, найдя уязвимую точку, поддал жару:

– Если у нас расследование – нам надо узнать об этих Ядзаки побольше. Сейчас не время для конфликтов… Я вот что думаю: на самом деле Рюхэй просто не верит, что мы найдем убийцу. Думает, что мы все равно ни к чему не придем. Так ведь?

– Вот именно! – Похоже, мне удалось дойти до сути их ссоры. Маи выпалила, обращаясь к мужу: – Воображаешь, что если будешь вести себя агрессивно, то выйдешь сухим из воды? Хочешь заранее всех запугать, чтобы тебя в подземелье не оставили? Если так, то я тебя знать не хочу. Боюсь!

Мы вдвоем уставились на Рюхэя с осуждением – и то, что Маи мгновенно подхватила мою мысль, по-видимому, сильно его задело. До этого он высовывался из двери, но теперь неловко отступил вглубь комнаты.

– Ты куда собралась? – бросил он жене.

– В смысле? Переночую в другой комнате. Ты сам велел мне уходить. Да и лучше так будет.

– Это ты с Сюити собираешься ночевать?

– Что ты несешь? – Маи впервые повысила голос.

– А что между вами двумя происходит? Вечно тайком перезваниваетесь, переписываетесь? Меня от вас воротит.

– Говори что хочешь! Нашел время! С меня хватит, я ухожу. До завтра, – Маи хотела захлопнуть дверь, но Рюхэй ее опередил.

– Вы все это время ругались? – спросил я.

– Да, но по большей части просто не разговаривали.

– Из-за Хаято?

– Не только. Много всего накопилось… Я же тебе рассказывала. Мне кажется, дальше быть вместе просто опасно…

Мы медленно пошли по пустому коридору, где снова стало тихо. Маи совсем не смущалась, что я стал свидетелем их ссоры. Впрочем, учитывая ситуацию, в этом не было ничего удивительного.

– На словах Рюхэй вроде разумные вещи говорит, но, стоит ему с трудностями столкнуться, теряет над собой контроль и начинает на всех бросаться. Он всегда таким был, но сейчас, в таких обстоятельствах, совсем с катушек слетел. Выходит, полагаться на него невозможно…

– Да, понимаю, – кивнул я, пытаясь осторожно дозировать свое сочувствие. Мне казалось, что, если начать слишком вовлекаться, ничего хорошего не выйдет.

Пройдя по коридору до конца, мы вернулись обратно, и Маи выбрала комнату под номером 116.

– Вот здесь и устроюсь, – сказала она.

Комната располагалась по диагонали от той, которую они занимали вместе с Рюхэем. Вышло так, что далеко она не ушла – но в остальных помещениях на том же этаже был такой беспорядок после землетрясения, что там едва ли получилось бы провести ночь.

– Нормально тебе будет одной?

– Да, сейчас так даже лучше. Если что-то случится, я позову на помощь. Да здесь, наверное, все слышно будет…

Я помог ей принести матрас из другой комнаты.

– Думаю, на этом все. Завтра увидимся… – сказала она.

– Угу…

Может, мне стоило повести себя по-другому?..

Маи, словно раздумывая о том же, замешкалась у дверей, глядя на меня. Конечно, ей было тревожно – как и всем нам здесь, взаперти.

Пока мы стояли, глядя друг другу в глаза, в душе ожил и страх, и множество других эмоций. Казалось, бункер стремительно съеживается и вот-вот меня раздавит. Но прежде чем это случилось, Маи сказала:

– Спокойной ночи, – и тихонько прикрыла дверь.

Когда в последний раз я оставался с ней наедине? После ее замужества мы продолжали общаться, но никогда не пытались встретиться только вдвоем. В студенческие годы, в альпинистском клубе, мы частенько ждали вместе поезда или заходили поесть в кафе. Как-то раз я даже отправился с ней за покупками и помог выбрать снаряжение для похода. Одно время мне казалось, что мы уже практически встречаемся.

По сравнению с теми временами сейчас мы пробыли вместе совсем недолго – но никогда раньше я не чувствовал так явственно, что мы с Маи на одной волне. Хотя, конечно, странновато было осознавать, что основным чувством, которое мы разделяли, была неприязнь к ее мужу.

Направляясь в нашу общую с Сётаро комнату, я пытался привести мысли в порядок, но голова пылала. В такой экстремальной ситуации я не мог думать ни о чем, кроме Маи. Это не было попыткой бежать от реальности. Скорее наоборот.

Потому что чем больше я об этом думал, тем страшнее мне становилось умирать.

10.

Ночь в подземелье прошла без происшествий.

Я не мог уснуть и до самого утра слушал музыку, в то время как Сётаро крепко спал, словно ничто на свете его не беспокоило.

В конце концов я пошел проверить уровень воды в комнате с лебедкой и увидел, что затоплена уже вторая ступенька лестницы. Значит, завтра после обеда вода начнет заливать коридор.

Около восьми утра мы с Сётаро отправились в столовую. Он открыл сразу три банки с консервами, но у меня не было аппетита, так что я просто молча сидел рядом. Вскоре появились Хана и Саяка.

– Слушайте, а что там вчера вечером было у Маи с Рюхэем? – спросила, подавляя зевок, мрачная Хана.

Я рассказал им про Рюхэя и Хаято, и обе, особенно Саяка, отнеслись к произошедшему серьезно.

– Значит, точно – надо всем собраться и нормально поговорить с этими Ядзаки. Правда ведь? Пока все еще дальше не зашло.

– Ну… да. Если получится. Правда, с Маи и Рюхэем уже ничего не добьешься, как ни пытайся их помирить, – произнес я. Вышло неожиданно отстраненно.

– По крайней мере, они могут притвориться, что ладят друг с другом, пока мы здесь. Так ведь? Взрослые же люди, – возразила Саяка.

– Да, наверное, могут, но…

Саяка, похоже, искренне верила, будто главное в наших обстоятельствах – это сохранить хорошие отношения между всеми. Наверное, это было вполне разумно – но лишь до поры до времени. Проблема, с которой мы столкнулись, решалась не по принципу «давайте жить дружно».

Ядзаки так и не появились. Впрочем, они, может быть, успели позавтракать раньше.

Я решил побыстрее убраться из столовой – не чувствовал в себе сил видеть Маи прямо с утра, да и встречаться с Рюхэем тоже желания не было.

Мы с Сётаро вернулись к себе в комнату. Хотелось спать. Сётаро, которому особенно нечем было заняться, лениво листал привезенную с собой книгу.

– Саяка вроде хочет собрать всех вместе – типа примирительного обеда устроить… Как думаешь, стоит это делать? – спросил я.

– Почему бы и нет? Пока не придет пора принимать окончательное решение, уж лучше, чтобы все друг с другом ладили, – без особого интереса ответил Сётаро. Про Рюхэя я ему рассказал еще предыдущим вечером – как обычно, делая вид, что меня это не касается; но Сётаро наверняка понимал, что Маи мне небезразлична.

«Примирительный обед» состоялся раньше, чем я ожидал.

В тот же день около полудня все девять человек собрались в столовой. Саяка снова пригласила семейство Ядзаки, и на этот раз они согласились прийти. Если вдуматься – наверное, побаивались нас. Я бы не удивился, если бы они бог знает что себе вообразили: например, что мы на них набросимся, если они откажутся участвовать.

В столовой я уселся за длинным столом ближе к входу. Рядом со мной был Сётаро, дальше – Маи. Потом – Саяка и Хана, а в самом конце сидел Рюхэй. С момента их ссоры с Маи я избегал встречаться с ним глазами. Напротив нас расположилась в ряд семья Ядзаки: Хаято, Хироко, Котаро. Перед каждым стояла банка чили кон карне, консервированные фрукты и стакан воды – все как полагается для совместного обеда.

Саяка заговорила первой:

– Ядзаки-сан, простите, что вчера наш товарищ накричал на Хаято. Некрасиво получилось – мало того, что вы заперты вместе с нами в этом подземелье, так с упреками на вас накинулись…

– Ничего страшного, – ответил Ядзаки Котаро, не совсем понимая, почему мы до сих пор обсуждаем случай с чипсами. – Просто пакет лежал рядом с консервами, вот Хаято и решил, что можно брать. Если бы мы знали, что это вашего покойного друга, то, конечно, не стали бы трогать. Простите нас за недоразумение.

Весь этот разговор как будто совершенно не соответствовал поводу – и правда пустяковому по сравнению с прочими нашими проблемами. Но стоило посмотреть на Хаято, который сидел, низко опустив голову, с подрагивающими плечами, как сразу становилось ясно – его надо успокоить.

– Сэмпай просто погорячился, он не хотел никого пугать, – продолжила Саяка.

Ей очень хотелось, чтобы Рюхэй извинился перед Хаято, – таким образом конфликт был бы исчерпан. Но Рюхэя до того распирала злость на меня и Маи, что он не желал признавать себя неправым даже для вида, и потому сидел, приоткрыв рот и таращась невидящим взглядом в пустоту. Разумеется, Хаято, который понятия не имел о наших драмах, было не по себе. Только доброжелательный голос Саяки в конце концов ободрил его настолько, что он все-таки отважился поднять голову.

За обедом завязалась неловкая беседа.

Мы узнали, что супруги Ядзаки – ровесники и поженились, когда им было по тридцать два года; что у них собака породы сиба-ину и они беспокоились, присмотрят ли за ней соседи, пока их нет; что Хаято учится в префектуральной школе и ходит в драмкружок.

Я вспоминал подозрения Ханы, которые она высказала вчера: не связано ли семейство Ядзаки как-то с этой подземной постройкой? Но спросить об этом я не успел – Котаро нанес свой удар первым:

– А вы все сюда действительно попали случайно? Это что, какое-то испытание было, на слабо друг друга брали?

– Ну… вроде того. Хотя нет, не на слабо. Просто услышали, что здесь место интересное, – ответила, слегка растерявшись, Саяка, которая сама собиралась задать Ядзаки тот же вопрос.

– А знал про этот бункер только Нисимура-кун, которого убили?

– Да.

– И больше никто?

– Наверное. Из вас ведь никто не знал, да? – обернулась к остальным Саяка. Разумеется, никто, кроме Юи, о подземелье понятия не имел. Вдруг, будто бы что-то припомнив, спохватилась сама Саяка. – Подождите-ка… до меня тут дошло… Около полугода назад Юя-сэмпай присылал мне фотографии отсюда. Так что я знала – только сама не осознавала этого.

– Что? Мне ты об этом не рассказывала, – удивилась Хана.

И я, и все остальные тоже слышали об этом впервые. Саяка, боясь, что ее признание покажется подозрительным, поспешила объяснить:

– Да нет, ну это вообще неважно, наверное… Просто Юя-сэмпай написал мне, спросил, как дела. Я ответила: нормально. А он говорит: я тут нашел странное место. И фото отправил – от входа и от аварийного выхода. Тогда я не обратила на это особого внимания, написала в ответ – ого, мол, выглядит жутковато. И все. Я и забыла совсем, не вспоминала, и только сейчас сообразила, что на фото этот бункер и был.

В общем, выходило, что никакой важной информации она и правда не сообщила. Снимки, сделанные внутри бункера, получились слишком темными, так что толком ничего нельзя было разглядеть, к тому же шли они вперемешку с другими фото, какими-то пейзажами, так что Саяка быстро выбросила их из головы.

Больше никому Юя этих снимков не отправлял. Интересно, почему он написал Саяке? Может, потому что она тоже увлекалась фотографией – вот он и решил показать ей необычное подземное сооружение? Вряд ли в этом был какой-то глубинный смысл. Но почему тогда Ядзаки так нас расспрашивал?

– А вы, Ядзаки-сан, что-то знали про это место? – спросила Саяка.

– Нет-нет, что вы, – мгновенно замотал он головой. – Мы просто заблудились!

Может, стоило надавить посильнее? Ядзаки как будто встревожился. Но никто из нас не был готов к жесткому конфликту, и потому ни с его, ни с нашей стороны больше вопросов не прозвучало.

– А что там с расследованием? Выяснили что-нибудь? – спросил он вместо этого, начиная терять терпение.

В воздухе повисло молчание.

– Пока ничего особенного, – наконец произнес Сётаро.

Ядзаки покачал головой. Обед на этом завершился.

Когда семейство уже собиралось покинуть столовую, Саяка вдруг окликнула подростка:

– Хаято-кун, бери чипсы, если хочешь!

На того, однако, слова оказали обратное действие – он снова ощетинился:

– Нет уж, обойдусь.

Родители, смущенные его невежливостью, поспешиливыскользнуть за дверь.

Теперь, когда стало ясно, что разговор окончен, Рюхэй резко оттолкнул свой стул и направился к выходу.

– Как-то не очень получилось, – устало проговорила Саяка.

По сути, главной нашей проблемой было то, что поиски убийцы совершенно не продвигались. В таких обстоятельствах никакого прока от обсуждения разнообразных подозрительных моментов – кто знал о подземелье заранее и почему – быть просто не могло.

– И все-таки они какие-то странные. Почему их так интересует, зачем мы сюда пришли? Ясно же, что мы не планировали тут застрять, – тихо пробормотала Хана, но никто эту тему не поддержал.

В итоге в столовой мы провели не больше часа. Все, кажется, почувствовали, что собираться вместе небезопасно. В небольших группках нам еще удавалось сохранять спокойствие, но стоило вдевятером оказаться в одном помещении, как хотелось заорать: «Кто из вас убийца? Давайте, признавайтесь уже!» И, похоже, желание это мучило не только меня. Все – кроме, собственно говоря, убийцы – через силу поддерживали разговор о пустяках, наверняка думая об одном и том же. Как и источник света будто множится, отражаясь в зеркалах, так и страх, многократно воспроизведенный в глазах девятерых человек, становился всепоглощающим.

Учитывая обстоятельства, можно было, наверное, считать, что организованная Саякой встреча прошла еще неплохо: в конце концов, никто не начал орать и ни на кого не набросился…

12.

Было около трех часов дня.

Все разошлись по своим делам – это стало входить в привычку. Я сходил в туалет и возвращался по коридору к себе, когда столкнулся с выходящей из комнаты номер 115 Саякой. За спиной у нее почему-то был рюкзак – будто она готовилась к побегу. Увидев меня, она испуганно отшатнулась.

– Ты чего?

– Ой, Сюити-сэмпай? Да я так, просто… – ответила она, оглядываясь на дверь, откуда только что вышла. В коридоре никого больше не было. – Мы с Ханой решили ночевать в разных комнатах. Она сказала, что прошлой ночью совсем не могла расслабиться, вот я и подумала, что, наверное, так будет лучше.

– А… понятно.

Не могу сказать, что меня это удивило, хотя до сих пор они спали в одной комнате. Саяка выглядела подавленной – вряд ли из-за Ханы, скорее из-за того, что никак не могла принять простого факта: наши нынешние проблемы, как ни старайся, не решишь так, чтобы всем в итоге было хорошо.

– Может, помощь какая нужна? Матрас перенести, например?

– Да нет, спасибо, я сама.

Вид у нее был несчастный, но после моего предложения она, казалось, немного приободрилась и без долгих раздумий решила занять комнату под номером 108, у лестницы. Там царил хаос, и какое-то время было слышно, как Саяка наводит порядок.

Наступило восемь вечера. Мы с Сётаро ужинали в столовой.

Консервы к этому времени уже порядком всем надоели – тем более что есть их приходилось холодными. В столовой стояла газовая плитка, но у нее был сломан механизм поджига. Как мы с ней ни возились, починить не получалось, а в нашей некурящей компании ни у кого не нашлось зажигалки.

Мы почти доели, когда в столовую вошла Саяка.

– Привет! Я вот тоже думаю поужинать. – Она начала выбирать из пирамиды на столе консервы и, обнаружив единственную банку чили кон карне, показала ее нам. – Последняя осталась. Можно я возьму?

– Да бери, конечно. Вряд ли кто-то будет возражать, – ответил я.

После истории с чипсами тема продуктов воспринималась остро, и Саяка определенно боялась показаться слишком жадной.

– Ну ладно, тогда я заберу. По-моему, чили довольно вкусное было.

– Вот и хорошо.

Саяке явно хотелось поговорить хоть о чем-нибудь приятном, но у меня не было настроения обсуждать вкус консервов, так что отреагировал я без особого энтузиазма. Она немного потопталась на месте, но в конце концов решила поужинать в одиночестве и, прихватив банку чили и стакан с водой, направилась к себе в комнату 108.

Мы с Сётаро еще несколько раз попробовали починить плиту. Чем были заняты в это время остальные, я понятия не имел. Ранее, около семи, в столовую заходили Ядзаки, взяли консервов, после чего, как обычно, больше не показывались. К девяти часам мы с Сётаро окончательно сдались и тоже отправились к себе. В коридоре я заметил, что у комнаты 108 стояли Хана и Саяка, которая передавала первой какой-то темный предмет. Что это могло быть? Платок? Прежде чем мы приблизились, они уже разошлись. Я не придал этому значения: если что, спрошу у них завтра.

Вернувшись в комнату, я вставил в одно ухо наушник и принялся рассеянно слушать музыку. Сётаро, как и утром, уселся на матрасе, подняв колени, с какой-то книгой – судя по обложке, про заграничные путешествия.

С момента убийства прошло уже два дня. До предполагаемого дедлайна оставалось всего пять.

Вода приближалась, а мы убивали время за смартфонами и книгами. Мне никогда не доводилось жить такой странной жизнью – да и вряд ли доведется.

– Ты правда не знаешь, кто убийца? – в тысяча первый раз спросил я.

– Понятия не имею, – ответил Сётаро с неизменным хладнокровием.

Никаких улик у нас не было, а одними только умозаключениями решить эту задачу вряд ли возможно. Но почему мы тогда сидим здесь и бездельничаем, как дома воскресным вечером? Чего ждем?

Сётаро попытался меня успокоить:

– Прямо сейчас мы сделать ничего не можем. Лучше не паниковать, а попытаться расслабиться.

– Но ведь время может закончиться, а мы так и не узнаем, кто убийца. Разве нет?

– Может быть. Тогда и будем думать, что делать. Сейчас в этом никакого смысла нет. Мы все равно не найдем такого решения, которое всех устроит. – Он бросил свою книгу на матрас, хорошенько потянулся и вновь принял прежнюю позу. – А Хана-тян и Саяка-тян, значит, решили в разных комнатах ночевать, да?

– Да, точно.

Я уже успел рассказать ему о том, как встретил Саяку в коридоре. Маи с Рюхэем поругались и разошлись еще вчера – так что, кроме нас с Сётаро и семьи Ядзаки, все теперь жили в одиночестве.

– Но Хана-тян и Саяка-тян ведь не ссорились, правильно?

– Не ссорились. Просто вчера вечером им было некомфортно, и они решили, что лучше по отдельности. В общем-то, я их понимаю. Так и бывает обычно…

– Может, они начали подозревать друг друга? И каждая думает, что вторая – убийца?

– Кто его знает… Но вряд ли. Разве что подсознательно.

Если спросить самих девушек, то Хана и Саяка, скорее всего, подозревали в первую очередь тех, кого хуже остальных знали: – семью Ядзаки. Друг друга они заподозрили бы, скорее всего, в последнюю очередь – они ведь и после убийства продолжали тесно общаться. В общем-то, это и правда было безопасно: даже если предположить, что одна из них – преступница, вряд ли она стала бы лишать жизни соседку по комнате, тогда ее бы сразу раскрыли. Убийца ведь тоже осознает опасность и не хочет себя выдавать.

И все равно – даже понимая это, они наверняка не могли полностью избавиться от мысли: а вдруг?.. Мне кажется, я неплохо понимал, что они чувствовали, решив с утра разойтись.

Сётаро, которому я изложил все эти соображения, кивнул. Но его, похоже, тревожило другое.

– Меня не то чтобы удивляет их поведение, – сказал он. – И твое объяснение, скорее всего, правильное. Но дело тут в другом. Представь, что мы сейчас не в этом бункере, а в какой-нибудь горной хижине в снежный буран. Спасатели смогут добраться только через неделю. И вдруг одного из нас задушили. Вот ты, Сюити, что бы стал делать?

– Хм… Ну, я бы предложил всем собраться в одном месте, чтобы каждый был под присмотром.

– Совершенно верно. Это самое разумное решение. Разделиться на две группы и спать по очереди. В туалет ходить строго по одиночке. И никаких возражений. Если соблюдать эти меры, все будут в безопасности. Но мы делаем ровно наоборот. Если и собираемся, то совсем ненадолго, и даже те, кто жил вместе, специально расходятся по разным комнатам и проводят время в одиночестве. А это что значит? Что мы упрощаем задачу преступнику, если он захочет убить кого-нибудь еще, – вздохнул Сётаро.

Не то чтобы мне подобные мысли совсем не приходили в голову, но контраст между серьезностью темы и равнодушным тоном, которым он все это сказал, сперва сбил меня с толку.

– То есть ты считаешь, что убийством Юи дело не ограничится?

– Этого я не говорил. Я не знаю. Вообще, если рассуждать здраво, преступник, наоборот, больше никого убивать не должен.

Казалось бы, да. Ведь если убийцу вычислят, то его ждет страшная смерть в подземелье – так? Допустим, в первый раз ему удалось замести следы. Но зачем идти на риск повторно? Именно поэтому мы, наверное, и опасаемся друг друга…

– Тогда в чем дело?

– Смотри. Мы находимся в крайне необычных обстоятельствах. И вот среди нас есть убийца. Никто, однако же, не пытается предотвратить новое преступление. Наоборот – мы как будто делаем все, чтобы облегчить убийце работу.

То есть что получается? Маи и Рюхэй, Хана и Саяка – все они решили разойтись по разным комнатам, чтобы убили кого-нибудь еще? Это, наверное, преувеличение? Не может же быть, чтобы они именно об этом думали… И все-таки, положа руку на сердце, я не мог отрицать: мы все втайне испытываем нетерпение – все желаем, чтобы что-нибудь произошло.

– Не знаю, прав я или нет, но сдается мне, что где-то в глубине души мы предпочли бы, чтобы кого-то еще убили, лишь бы узнать, кто это сделает. Все лучше, чем оказаться перед необходимостью оставить кого-то в подземелье, не выяснив, кто преступник.

Здесь, в подземном бункере, нас поджидало нечто более страшное, чем смерть от рук убийцы. Можно ли тревожиться, что тебя задушат, когда альтернатива – захлебнуться в медленно прибывающей воде?

– И что же нам делать?

– Ничего. Как будто у нас есть выбор! Даже если мы решим совсем забыть про мораль и скажем: «Эй, убийца, дай нам подсказку – убей кого-нибудь еще!», он все равно не согласится нам помочь.

Это уж точно.

И все же – ведь убийство Юи было внезапным и совершенно невообразимым в наших обстоятельствах. Откуда же мы знаем, что подобного не случится во второй раз?

Идти по этой дорожке рассуждений становилось все тяжелее: на меня постепенно накатывало осознание, что я и сам ожидаю следующего убийства.

Но кто станет жертвой? Кого бы я хотел видеть мертвым?

Сётаро кинул на меня веселый взгляд:

– По крайней мере, можешь не беспокоиться, что окажешься следующим. Я же рядом. Хотя не знаю, удача это или нет. Тебе бы поспать. Ты ведь прошлой ночью так толком и не уснул, да?

Он был прав.

Я вставил в правое ухо второй наушник, вытянулся на матрасе и закрыл глаза. Действительно, можно было не бояться хотя бы того, что меня убьют ночью, потому что рядом находился Сётаро.

Несмотря на тревогу, которую я ощущал каждой клеточкой своего тела, меня постепенно потянуло в сон.

Глава третья. Отрезанная голова

1.

Когда я проснулся, на часах было семь утра. Шел третий день нашего заточения.

В наушниках у меня с вечера продолжала играть музыка. Вынув их, я встряхнул головой – голос певицы примерно моего возраста застрял в ушах, как серные пробки. Музыка, которой я пытался отвлечься, с утра невыносимо раздражала. К моему удивлению, спал я очень крепко – и тем не менее совершенно не чувствовал себя отдохнувшим.

– С добрым утром, – бросил, не глядя на меня, Сётаро. Он, похоже, бодрствовал уже давно.

– Угу… Как там вода? Ты ходил смотреть?

– Да, все как я рассчитывал. К полудню начнет заливать минус второй этаж.

Срок неумолимо приближался.

– Значит, времени все меньше… Больше ничего не случилось?

– Понятия не имею. Я только проверил уровень воды. Других новостей не знаю. Давай для начала позавтракаем.

Аппетита у меня не было совершенно, но и в одиночестве оставаться не хотелось, поэтому я быстро собрался и последовал за Сётаро.

В столовой никого не было. Я уселся за стол и принялся механически жевать рыбные консервы, вкуса которых совсем не чувствовал. Они мне ужасно надоели за последнее время.

Прежде чем я успел доесть, пришла Хана.

– Угу… – сонным голосом буркнула она на мое «доброе утро», пытаясь выбрать банку с фруктами. – А Саяка еще спит? – вдруг спросила она, обращаясь к нам.

– Наверное. Я ее не видел.

– Ясно…

Хана мрачно открыла консервную банку и, поколебавшись, не пойти ли к себе в комнату, в конце концов уселась за длинный стол и без особого энтузиазма приступила к завтраку.

– Вы с Саякой случайно не поссорились? – спросил я.

– Да нет. Обычное дело же. Зачем специально вместе тесниться, когда можно расположиться каждому в своей комнате. Так обеим лучше…

В общем, ответ был вполне ожидаемым. Неожиданным казалось только то, что Хана проснулась первой – Саяка всегда вставала раньше.

С другой стороны, сейчас ведь все было не как обычно. Может, Саяку ночью мучила бессонница, потому что на душе было тревожно, вот она и проспала. Но Хану как будто беспокоило что-то еще. Она доела свои фрукты, немного помялась и наконец решилась спросить:

– А вы вчера вечером Саяку не видели?

– Что? Нет, не видел. А ты, Сётаро?

Я бросил взгляд на брата – но он точно ничего знать не мог, ведь после ужина мы оба сидели в комнате. Последний раз я видел Саяку, когда она передавала что-то Хане.

– Кстати, а ты ведь сама вчера у нее что-то брала. Это что было?

– А, да так… изолента. Одолжила на время, – ответила Хана.

Как выяснилось, пока мы вчера сидели в столовой, Саяка, которая обедала у себя в комнате, случайно разбила стакан и, чтобы собрать мелкие осколки с пола, пошла на минус второй этаж за изолентой. Она уже почти закончила с уборкой, когда к ней заглянула Хана и тоже попросила ленту.

– У меня водолазка вся в катышках. Раздражает ужасно, а переодеться не во что. А тут у Саяки оказалась эта клейкая лента, и я подумала, что можно ею почистить.

Получается, вечером я видел их как раз в этот момент. Я получил ответ на свой вопрос, но Хана, похоже, думала о другом – о том, что случилось позже.

– Потом, уже после этого… Саяка как-то странно себя вела. Я видела ее в коридоре перед тем, как лечь спать. Она заглядывала в разные комнаты – как будто искала что-то.

– Хм… Это после того, как ты у нее изоленту взяла?

– Да. Все происходило около половины десятого.

В принципе, ничего особенно странного в этом не было: в огромном бункере вполне можно что-нибудь потерять… или, наоборот, Саяке могло что-то понадобиться. Меня тревожило то, что она до сих пор не проснулась. Может, конечно, она, поглощенная своими поисками, просто поздно легла…

Хана поспешно вышла – видимо, решила заглянуть к подруге в комнату. Вернулась она почти сразу – буквально вбежала в столовую:

– Слушайте, в комнате Саяки нет!

– Что?

– Нет ее! Пропала!

Комната номер 108 была пуста. Хана совсем переполошилась – словно уже предчувствуя самое плохое. Мы с Сётаро поднялись из-за стола и отправились вслед за ней.

Комната Саяки находилась рядом с лестницей, ведущей вниз, на минус второй этаж. Дверь была приоткрыта – так ее оставила Хана. Внутри действительно никого не обнаружилось, только посередине лежал матрас, а на нем – аккуратно сложенный спальный мешок.

– Вещей ее тоже нет, – заметил я.

Действительно, рюкзака Саяки нигде не было видно. Это наводило на мысли, что она просто решила переночевать в другой комнате. Но ведь тогда она взяла бы с собой и спальный мешок? В этом я практически не сомневался.

– Что тут происходит?

Обернувшись, я увидел Рюхэя. Я без долгих объяснений сказал только, что пропала Саяка. Эта новость новой вспышки не вызвала – Рюхэй лишь сглотнул.

– Все нормально? – теперь из своей комнаты вышла Маи.

Голос Ханы, когда она вбежала в столовую и закричала, что пропала Саяка, разнесся по всему подземному сооружению, так что вскоре к нам присоединилась и семья Ядзаки. Вместе мы начали поиски, решив осмотреть бункер целиком.

Каких-то два дня назад нечто подобное уже происходило – тогда мы, разделившись, искали пропавшего Юю. На этот раз мы двигались одной группой из восьми человек, открывая по порядку одну за другой двери на минус первом этаже. В прошлый раз мы и представить себе не могли, что найдем Юю мертвым, но теперь все было иначе. Мы звали Саяку по имени. Никакого ответа.

Никто больше не надеялся на благополучное окончание поисков: мол, Саяка обнаружится в очередной комнате безмятежно спящей.

Мы прошли весь минус первый этаж, оказавшись у склада, где лежало тело Юи. Заглядывать туда было жутковато – как-никак, место преступления. Внутри, однако, ничего не изменилось – все осталось как и два дня назад, только в воздухе начал витать слабый запах разложения.

Мы спустились на минус второй этаж и пошли в обратном направлении, с дальнего конца – к тому месту, где этажом выше находился выход. Ближе к нему освещение не работало, поэтому мы оставили ту часть коридора на потом.

Постепенно все притихли. Сначала мы, открывая дверь, всякий раз звали Саяку, но в конце концов бросили – тем самым как будто признавая, что ищем не живого человека, а мертвое тело.

По мере приближения к лестнице, ведущей наверх, с минус первого этажа стал отчетливо доноситься шум генератора.

Наконец это случилось. Мы нашли Саяку.

Все, наверное, представляли этот момент по-разному. Да, никто не ждал увидеть ее живой. Но никто не знал, что мы обнаружим. Задушили ее, как Юю? Или у нее проломлена голова? У каждого перед глазами вставали всевозможные страшные картины.

Интуиция нас не подвела – Саяка была мертва. Но представить себе заранее, какое мрачное зрелище нам откроется, не мог бы никто.

Находка поджидала нас в комнате номер 206 – прямо напротив комнаты 207, где хранились инструменты.

Стоило Сётаро взяться за ручку двери и слегка ее приоткрыть, как в нос ударил резкий запах крови, какой мне не приходилось ощущать раньше.

Сётаро распахнул дверь и повернул выключатель; комнату залил свет.

– Что это? Как? А-а-а!

Заглянув внутрь, я закричал, и вслед за мной испуганно вскрикнули несколько человек. К горлу подкатила тошнота, и я едва сдержал рвотные позывы.

На полу лежала женщина. Мертвая – это было ясно сразу.

У нее отсутствовала голова.

2.

Сётаро осторожно, глядя себе под ноги, шагнул внутрь комнаты. Я тоже последовал за ним, прикрывая рот рукавом, чтобы справиться с тошнотой.

Тело без головы лежало посередине комнаты навзничь, ногами к двери.

– Это… Саяка, да? – выдавил я.

– А что, есть другие варианты? – холодно бросил Сётаро.

Разумеется, никаких альтернатив не было. Джинсы и худи принадлежали ей, да и телосложение совпадало. А главное – Саяка была единственной пропавшей. Если рассуждать логически, то это могла быть только она. И все же, глядя на эту чудовищную картину, мне хотелось верить, что тело принадлежало кому-то постороннему. То, что это Саяка, никак не укладывалось у меня в голове. Даже сейчас, стоя совсем близко, я по-прежнему сомневался: а может, все это какая-то подделка, трюк?

Обернувшись, я увидел, что все остальные, кроме нас с Сётаро, так и остались в коридоре, пристально наблюдая за происходящим. Никто не проронил ни слова, будто потеряв дар речи, иногда лишь раздавалось неразборчивое бормотание. Хану вырвало. Остальные тоже позеленели, но, поскольку никто еще не успел позавтракать, извергнуть из желудка было нечего.

Сётаро присел на корточки рядом с телом, чтобы его осмотреть.

– Интересно… Тут след от удара ножом.

Он указал в середину груди.

На темно-коричневом материале худи кровь была почти незаметна, но отверстие, словно от удара острым предметом, действительно имелось.

– Значит, ее зарезали? – спросил я.

– Крови слишком мало. Разве это нормально? Может, если воткнуть лезвие и вынуть его уже после того, как сердце остановится… – ответил Сётаро, переключая внимание на шею.

Я еще как-то мог смотреть на другие части тела, но туда не решался даже глянуть. Бледная, синюшного цвета кожа была срезана, обнажая темно-красное, как будто уже начавшее гнить мясо. Сётаро оттянул пальцами ворот и внимательно осмотрел разрез.

– Нет, ее тоже задушили, – сказал он. – Следы видны.

На оставшейся части шеи можно было различить багровую полосу.

– Значит, Саяку убили так же, как и Юю? – спросил я.

– Да, похоже на то. Застали врасплох и веревку набросили. Только с телом обошлись совершенно иначе.

Убив Юю, преступник просто оставил его лежать с затянутой на шее петлей. Но с Саякой он на этом не остановился и потратил много сил, чтобы и дальше издеваться над трупом.

– Во-первых, ей воткнули нож в грудь. Возможно, для верности, наподобие контрольного выстрела, но все равно – мера как будто излишняя, – заметил Сётаро.

В случае с Юей шею обмотали веревкой еще и для того, чтобы исключить любые шансы на спасение. Но чтобы убить Саяку, преступник специально принес нож или другой острый предмет.

– А потом ей отрезали голову. Скорее всего, пилой, – продолжал Сётаро, оглядывая комнату.

В этой кладовке почти ничего не было, кроме нескольких разбросанных ведер; по большей части помещение пустовало. К тому же оно находилось почти точно под генератором, который помогал заглушать звуки пилы. Для убийства и расчленения место подходило идеально.

Все вокруг было перепачкано кровью. Убийца, похоже, попытался прибраться, но довольно небрежно, и на полу остались разводы, напоминающие волнистые линии на песке в саду камней. Кое-где виднелись и кровавые отпечатки обуви.

В углу комнаты стоял пластиковый мусорный контейнер, на крышке которого, присмотревшись, тоже можно было заметить кровь. Сётаро ненадолго вышел и вскоре вернулся, неся длинные, по локоть, резиновые перчатки из другой кладовой. Надев их, он аккуратно приподнял крышку.

– Хм, тут много чего осталось, – сказал он, первым делом извлекая из контейнера рабочий фартук, испачканный кровью. За ним последовали резиновые перчатки – такие же, как на самом Сётаро; они тоже были в кровавых пятнах.

Следующими он достал резиновые сапоги. По рисунку подошвы стало ясно, что именно их следы остались на полу в комнате. Больше в мусорке ничего не было. У меня возникло подозрение, что там может оказаться голова Саяки, но оно не оправдалось.

Сётаро разложил предметы на полу, чтобы все могли их рассмотреть.

– Кто-нибудь узнает эти вещи? – спросил он.

– Да, – ответила Маи. – Фартук, перчатки и сапоги были в подвале на минус втором этаже.

Остальные согласно закивали.

Я тоже вспомнил, что видел все эти вещи, когда мы осматривали бункер. Сомнений не было: они действительно с самого начала находились на минус втором этаже.

– Значит, для убийцы тут были самые благоприятные условия? И все, что надо, имелось под рукой… – предположил я.

– Совершенно верно. Пилу и нож он тоже взял отсюда.

– Орудие убийства исчезло, да?

– Да. Но, главное, пропало кое-что поважнее – голова.

Головы Саяки в комнате действительно не обнаружилось. Этого, конечно, следовало ожидать: если бы убийца оставил ее здесь, это значило бы, что у него не имелось причин от нее избавляться – и отрезал он ее просто так, для удовольствия. Едва ли получалось представить подобное сейчас, в наших обстоятельствах. Впрочем, если принять как факт, что преступник унес голову с собой… это тоже не делало его поведение более понятным.

Но зачем вообще было после Юи убивать еще и Саяку? Преступник пошел на большой риск. И ведь он не просто убил ее – но и обезглавил. Как ни крути, а ничто из произошедшего не выглядело нормальным и закономерным.

– Но куда он дел голову? – спросил я.

– Наверняка сбросил на минус третий этаж, – ответил Сётаро. – Это если считать, что он отрезал ее, чтобы спрятать. Думаю, и орудия убийства, которых мы здесь не нашли, тоже там.

– А, ну да…

Минус третий этаж, затопленный водой, как нельзя лучше подходил для того, чтобы избавиться от улик. То, что оказалось на дне, уже никто не найдет. К голове можно было присоединить и орудия убийства – пилу, нож, веревку; они заодно сыграли бы роль груза. Остальное же – сапоги, фартук, резиновые перчатки – убийца оставил в комнате, потому что иначе сверток получался слишком большим. Тем более что снять отпечатки пальцев в наших условиях все равно невозможно, а значит, и бояться нечего.

Сётаро снова внимательно осмотрел окровавленные вещи и на этот раз замешкался, дойдя до каблука правого сапога.

– О, а это что такое?

Он осторожно снял бурый от крови кусочек тонкой бумаги.

– Салфетка? – предположил я.

– Да нет, салфетка потоньше… Бумажное полотенце, наверное.

Если приглядеться, на поверхности бумаги были заметны мелкие пупырышки – как у бумажных кухонных полотенец. Такими часто пользуются при всяких технических работах, чтобы вытирать грязь и масло. Преступник собирал ими кровь с пола – и наверняка даже не заметил, что обрывок прилип к каблуку.

– Что-то я не помню, чтобы здесь такие были. Я вроде не видел.

– Были, – уверенно сказал Сётаро. – На минус первом этаже, в кладовой под номером 118. Там лежало пять упаковок по двести штук.

Некоторые закивали, соглашаясь. Я тоже начал припоминать: бумажные полотенца были в пластмассовой корзине, которая стояла на верхней полке стального стеллажа в комнате номер 118, сразу налево от двери.

Судя по количеству крови на полу, полотенец для уборки потребовалось много – однако, кроме обрывка на подошве, окровавленной бумаги нигде не нашлось. Наверное, преступник выбросил их вместе с головой Саяки.

Сётаро опустил на пол сапог, который вертел в руках и снял резиновые перчатки.

– Я все тут сфотографирую, – сказал он, обращаясь к остальным, – но прошу каждого очень внимательно посмотреть на улики и состояние тела. Когда мы найдем убийцу, крайне важно, чтобы у нас не было разногласий по поводу того, как выглядело место происшествия.

Значит, нужно накрепко все запомнить… Какое-то время мы продолжали стоять неподвижно, но затем, повинуясь хладнокровным указаниям Сётаро, стали по очереди заходить в комнату, вглядываясь в тело и окружающую обстановку, словно на похоронах, когда зажигают благовония.

Когда с этим было покончено, все вышли в коридор, где обступили Сётаро.

– Теперь я хотел бы обыскать ваши комнаты и проверить личные вещи. Есть возражения?

– Да нет никаких возражений. Давайте быстрее, – тут же отозвался Рюхэй.

Иных подтверждений Сётаро ждать не стал и сразу взялся за дело. Впрочем, все были согласны.

Смерть Саяки была настолько ужасающей, что никто не мог в нее поверить. Но одновременно, несмотря на полнейшее непонимание происходящего, в нашей маленькой группке начала понемногу зарождаться надежда. В отличие от первого убийства на этот раз преступник потратил много сил и оставил немалое количество улик. Он точно был среди нас – среди этих восьми человек. Неужели даже теперь, после такой дерзкой выходки, мы не сможем его вычислить? Наверняка скоро все разрешится, и мы сумеем выйти наружу.

3.

Мы начали обходить комнаты – все вместе, вытянувшись в колонну. Осмотр личных вещей был тщательным: каждый на глазах у остальных раскрывал свои сумки, показывая все вплоть до нижнего белья. Кто знает: может, убийца, отрезая голову, испачкался в крови? Конечно, он, скорее всего, уже избавился от улик, но тогда, возможно, указать на него могло как раз отсутствие каких-нибудь обиходных предметов. К тому же убийца забрал и рюкзак Саяки, так что оставалась вероятность, что ее вещи найдутся в чьей-то комнате.

Увы, разрешить вопрос быстро и просто не удалось: ничего подозрительного мы так и не обнаружили. Никто не выдал себя отсутствием необходимых предметов, ни в чьем имуществе не затесалось чужого – таких элементарных ошибок убийца не допустил.

– Давайте еще раз заглянем в комнату Саяки, – предложил Сётаро, когда с осмотром остальных было покончено.

Вещественных доказательств мы не нашли. Теперь нам следовало разобраться, что и когда делали жертва и преступник. Заходя к Саяке в комнату в первый раз, мы лишь убедились, что ее там нет. Но может быть, обнаружится что-то, что поможет нам распутать эту загадку?

Открыв дверь рядом с лестницей, мы оказались все в той же пустой комнате – только матрас да спальный мешок. Здесь ничего не поменялось, но теперь, когда мы знали о страшной смерти Саяки, от комнаты веяло жутью – словно заглядываешь за край бездонной пропасти.

Сётаро оттащил в сторону матрас. Под ним обнаружились два черных обрывка.

– А это что?

Он поднял находку. В руках у него были кусочки черной изоленты, длиной сантиметров по десять, сложенные клейкой стороной внутрь. Между слоями прощупывались мелкие осколки – видимо, стеклянная крошка.

Сётаро снова обвел комнату глазами: более крупные осколки лежали аккуратной кучкой в углу.

– Ага. Похоже, Саяка-тян действительно собирала разбитое стекло. Ядзаки-сан, вы помните эту ленту?

Тот слегка вздрогнул, решив было, что его в чем-то подозревают, но быстро сообразил, что имеет в виду Сётаро, и взял обрывки в руки.

– А, ну да. Помню, конечно.

Это была та самая изолента, которую он использовал два дня назад, когда обесточивал часть минус второго этажа. Значит, то, что нам рассказывала Хана, было правдой.

– А моток ленты ты у нее забрала, да, Хана-тян? – уточнил Сётаро.

– Да… да, – тихонько подтвердила та. За нее продолжил Сётаро:

– Но после этого Саяка-тян вчера что-то искала – так ведь?

Хана кивнула.

– Кто-нибудь еще ее видел вечером?

– Я видела, – сказала Маи. – Она ходила по коридору, и вид у нее был очень встревоженный.

– Я тоже видел – она заглядывала под стол в столовой. Действительно, вроде бы что-то искала, – добавил Рюхэй.

До сих пор Маи и Рюхэй были не в состоянии разговаривать друг с другом спокойно, но после неожиданной и странной гибели Саяки словно утратили всякие эмоции и теперь казались чужими людьми, которые по воле случая одновременно попали в переделку.

Как бы то ни было, три человека подтвердили: прошлым вечером Саяка действительно ходила по бункеру в поисках чего-то.

– А вы помните, в какое примерно время видели Саяку-тян?

– Вроде около десяти вечера? Я как раз перед сном пошел в столовую, хотел налить воды в бутылку, – вопросительно произнес Рюхэй, обращаясь к остальным свидетелям.

– Я ее видела около половины десятого, – сказала Хана.

– Да, где-то в это время. Но точно не помню, – одновременно с ней заговорила Маи.

Значит, Саяка искала что-то между половиной десятого и десятью вечера. С этим, кажется, разногласий не было.

– Интересно, что именно она пыталась найти?

Ответом стало растерянное выражение на лицах трех свидетелей. Никто не удосужился об этом спросить. Маи и Хана видели Саяку издалека. Рюхэй же, похоже, не стал с ней заговаривать из-за вчерашней ссоры.

– Может, это как-то связано с разбитым стаканом? – предположил я.

– Вряд ли напрямую, – ответил Сётаро.

Собрав осколки изолентой, Саяка начала свои непонятные поиски.

А потом…

– Ее убили на минус втором этаже, да? – уточнил я.

– Именно. Место преступления – комната, где нашли тело, в этом сомнений нет. Слишком рискованно тащить труп по коридорам.

Если на то пошло, у преступника было не так уж много возможностей для совершения убийства – только тогда, когда жертва осталась одна и бродила по зданию. Юю убили, когда мы бегали и суетились в поисках гаечного ключа. На этот раз все сидели по своим норам, и в бункере было тихо. Шум привлек бы внимание, поэтому преступник едва ли рискнул ворваться в комнату Саяки и убить ее там.

– Значит, убийце было на руку, что Саяка что-то искала? Та, кого он хотел убить, ходила одна по пустому бункеру… Какая удача! Или…

Или для него не имело значения, кого убивать. И тогда жертвой мог стать любой из нас – а Саяка просто случайно подвернулась под руку. Но можно ли представить, что здесь и сейчас, когда мы заперты в этом «Ковчеге», кто-то решился на убийство просто так, без причин? Уж наверное, для такого преступления нужны серьезные мотивы?

Но что, если действия Саяки и стали причиной убийства? Вдруг мотив преступления как-то связан с тем, что она искала? Или сам факт того, что она бродила по зданию в поисках чего-то, был для преступника нежелателен… Тогда понятно, почему второе убийство произошло именно сейчас.

– Он забрал вещи Саяки, верно? Может, среди них было что-то, связанное с мотивом преступления? – предположил я.

– Кто знает… – Сётаро слегка нахмурился, уклоняясь от прямого ответа.

Наверное, не стоило рассуждать вслух о мотивах, когда преступник находился рядом. Я не стал развивать эту тему.

– Ладно, с действиями жертвы все более-менее ясно. Здесь мы закончили. Меня еще интересуют бумажные полотенца, которыми убийца вытирал кровь. Они хранились на минус первом этаже, в кладовой номер 118. Так?

Вся наша восьмерка отправилась туда. Комната 118 находилась по соседству с той, где лежало тело Юи. Войдя, мы сразу заметили, что с прошлого раза тут кое-что поменялось.

Пластмассовая корзина, которая раньше стояла на верхней полке, теперь оказалась на полу. Внутри нее лежало четыре упаковки бумажных полотенец по двести штук в каждой, маркированные «для технических работ».

– Просто на всякий случай спрошу: кто-нибудь трогал эту корзину? – поинтересовался Сётаро.

Никто не ответил. Разумеется – ведь трогал ее убийца.

– Когда я заходил сюда в прошлый раз, упаковок было пять. Значит, одну взял преступник, – продолжал Сётаро.

Кроме него, количества ни один из нас не помнил, но сомневаться повода не было. Никто не ставил под вопрос то, что убийца поздно вечером прокрался сюда и взял бумажные полотенца.

– Хорошо. Теперь хочу спросить у всех: изменилось ли здесь что-то с прошлого раза, кроме корзины и пропавших полотенец?

Все принялись сосредоточенно рассматривать кладовку.

Помимо полотенец там имелся еще запас туалетной бумаги, бумажные салфетки, а также всякие принадлежности для уборки – щетки и губки. Насколько я мог судить, с прошлого раза ничего не пропало.

Никто из остальных тоже не заметил ничего особенного. Сётаро кивнул.

– Хорошо. Похоже, преступнику требовались только бумажные полотенца, оставшиеся вещи он не трогал.

Больше из осмотра кладовки ничего выжать не удалось, и мы решили спуститься на минус второй этаж, чтобы выяснить, откуда взялись орудия убийства.

Склад инструментов помещался за дверью номер 207. Место было знакомым: мы все туда заходили, когда искали гаечный ключ.

Сётаро снял с полки потертый пластмассовый ящик. Казалось, здесь все было разложено по родам и видам, потому что этот ящик оказался доверху заполнен режущими инструментами: лобзики, пилы, ножовки по металлу и тому подобное.

– Слишком много. Вряд ли мы вспомним, чего именно не хватает, – произнес Сётаро.

Мы действительно открывали этот ящик, когда искали гаечный ключ, но я ни за какие блага мира не смог бы назвать, что там лежало и чего не было. Впрочем, это не так важно. Главное – убийца мог легко взять любой подходящий инструмент прямо рядом с местом преступления. В другом ящике нашлись и всевозможные ножи – даже штихели и складные ножи «хигоноками». Видимо, оттуда преступник и добыл тот, который вонзил Саяке в грудь.

Осмотрев содержимое, Сётаро закрыл ящик и поставил его обратно на полку, после чего окинул взглядом комнату.

Складские помещения в бункере были достаточно аккуратными, но в этом царил особенный порядок. Здесь лежали даже старая бензопила и циркулярная пила – но для преступника они, разумеется, были слишком шумными. На полках выстроились канистры с машинным маслом, рядом с ними – тряпки и прочие принадлежности. Все, что оказалось перевернутым и разбросанным после землетрясения, мы сами же и расставили по местам, когда искали ключ.

– С орудиями убийства мы, пожалуй, разобрались, – обратился ко всем Сётаро, стоя посреди комнаты. – Давайте проанализируем действия жертвы и преступника, исходя из всего, что нам известно.

Он начал скрупулезно перечислять события предыдущего вечера, всякий раз загибая пальцы:

– Во-первых, убрав осколки стакана, Саяка-тян начала что-то искать. Во-вторых, после десяти вечера она столкнулась с убийцей. Скорее всего, это произошло на минус втором этаже, поблизости от того места, где нашли тело. Он задушил ее, накинув на шею веревку. В-третьих, преступник ударил Саяку-тян ножом в грудь. Здесь последовательность событий не ясна – то ли это произошло до того, как он отрезал ей голову, то ли уже после.

– Серьезно? Разве он пырнул ее ножом не для того, чтобы добить? Зачем это делать после того, как голова уже отрезана? – возразил я.

– Нет. Если бы преступник просто хотел убедиться, что она мертва, он мог бы поступить, как с Юей, – просто затянуть веревку на шее. Но он зачем-то выбрал более сложный способ – нанес удар ножом. Значит, цель была другая. А если другая, то, возможно, не имело значения, когда это делать – до отрезания головы или после. Наверное, специалисты могли бы установить последовательность действий, но главное – это причина, по которой понадобился удар ножом. Если ее понять, то не столь важно, в каком порядке все происходило. Как бы то ни было, убийца почему-то решил отрезать голову, затем поднялся на минус первый этаж и взял из дальней кладовки бумажные полотенца. Он также принес пилу, фартук, резиновые перчатки и сапоги и принялся за дело. Сам процесс при должной сноровке мог занять минут двадцать. Закончив, преступник протер пол бумажными полотенцами – опасался выдать себя, оставив кровавые следы в коридоре. Он, видимо, тщательно проверил, не осталось ли крови на одежде или коже. Использованные вещи выбросил в мусорный контейнер на месте преступления. После этого избавился от отрезанной головы, окровавленных салфеток и орудий убийства. В данный момент я предполагаю, что все это было брошено в воду, на минус третий этаж.

Конечно, мы не обыскивали тщательно все здание, но это предположение и правда казалось наиболее вероятным.

– Кинуть голову – да и что угодно – в воду проще всего. Вон там, например. – Сётаро махнул рукой в сторону внешней стены, представлявшей собой обнаженную скальную породу с естественными неровностями. Металлические плиты пола изначально были подогнаны под ее форму, но из-за стекающей по стенам воды местами проржавели, и там образовались крупные щели. Самая большая казалась достаточно широкой, чтобы сквозь нее могла пройти голова. Таким образом, в перекрытиях между минус вторым и минус третьим этажами были отверстия, прекрасно подходящие для избавления от ненужных предметов.

Конечно, преступник мог дойти и до лестницы, ведущей на минус третий этаж, но оттуда голову ныряльщику достать куда проще – даже совсем без снаряжения. Избавиться от всего сразу прямо на месте было куда безопаснее.

Я подошел к стене и осторожно заглянул в щель, ведущую на минус третий этаж.

Черная вода уже практически доходила до перекрытия. Подсвечивая воду фонариком смартфона, я, разумеется, не мог увидеть ничего, что скрывалось под поверхностью. Неужели где-то там и правда покоится голова Саяки?

Сётаро продолжил, и я отошел от стены, возвращаясь на прежнее место.

– Затем убийца забрал рюкзак Саяки-тян из ее комнаты. Правда, тут мы тоже не знаем, когда это произошло. Возможно, он сделал это, когда поднимался за бумажными полотенцами – а может, уже после того, как избавился от головы и немного передохнул. Рюкзак мы пока не нашли. Скорее всего, его тоже сбросили вниз вместе с головой. На этом задача убийцы была выполнена. Ему осталось только вернуться к себе в комнату и подумать, не оставил ли он каких-нибудь улик.

Сётаро умолк, и по нашей маленькой группке прокатился тяжелый вздох. Нарисованная картина выходила весьма мрачной. Поведение преступника не поддавалось пониманию. Почему он убил Саяку, зачем ударил ее ножом в грудь и отрезал голову, по какой причине избавился от ее вещей?..

– По сравнению с этим убийство Юи кажется ясным и понятным. Зачем надо было так изощренно расправляться с Саякой? – не удержался я.

– Все так. Но, Сюити, про одну загадку ты забыл.

– Что?

Я пропустил загадку? Разве мало имеющихся?

– Да. И эта загадка, быть может, имеет большое значение, – продолжил Сётаро. – С чего бы начать? Ну допустим: Сюити, назови все предметы, которые, на твой взгляд, понадобились убийце при совершении преступления.

Я по-прежнему не понимал, куда он ведет, но послушно начал припоминать все по порядку:

– Ну, во-первых, требовалось задушить жертву. То есть что-то вроде веревки. Так? Потом нож. Пила. Бумажные полотенца, чтобы вытереть кровь. Фартук. Резиновые сапоги. Перчатки. И… наверное, все.

– Да, это вещи, которые я перечислял. Но ему наверняка понадобились и другие. Например, голову он, скорее всего, положил в пакет, перед тем как выбросить. Видимо, взял мешок для мусора – не мог же он нести ее просто так, иначе кровь бы накапала повсюду. В тот же пакет он, наверное, сунул и использованные бумажные полотенца. Кроме того, чтобы утопить голову и вещи потребовался груз. Может, молоток или что-нибудь вроде того. Так вот. Теперь скажи, где бы ты искал все эти предметы, если бы они тебе понадобились?

– Ну… убийца обыскал все кладовые в здании, так?

– Совершенно верно, он собрал все по разным комнатам. Но проблема в том, что все необходимое он мог найти в одном месте – на минус втором подземном этаже, на складе с инструментами.

Я задумался над этим. Действительно, орудия убийства и салфетки, чтобы стереть кровь – а также и мешки, и груз, – имелись на том же этаже.

– Казалось бы, куда удобнее взять все здесь, рядом, – продолжал Сётаро. – Остальные спали этажом выше – а значит, риск, что убийцу заметят, был минимальным. Тем не менее за одной вещью он поднялся наверх и специально пошел в дальнее помещение – за бумажными полотенцами.

– А ведь точно. Это и правда странно, – согласился я.

– Идти туда опасно. Рюхэй, Хана и Маи спали совсем рядом, в комнатах 117, 115 и 116. Он явно старался не шуметь, когда брал бумажные полотенца, потому и не поставил корзину на место, бросил ее на полу. – Сётаро имел в виду, что металлические полки наверняка бы лязгнули – а это преступника не устраивало. – При этом на минус втором этаже, в кладовке с инструментами он аккуратно закрыл ящик и поставил его туда, где взял. Из этого мы можем заключить, что наверху он проявлял осторожность. Почему же тогда убийца, понимаяриск, все-таки пошел за бумажными полотенцами наверх? Вот чего я не понимаю. Ему нужно было чем-то вытереть кровь – это понятно. Но зачем ходить так далеко, если под рукой были тряпки? – Сётаро взял в руки одну из них, лежавшую рядом с ящиком инструментов.

Теперь я понимал, о чем он говорит. У преступника все было в пределах досягаемости, в ближайшей кладовке. Почему он этим не воспользовался? Зачем рисковал?

– Может, убийца просто не знал, что здесь есть тряпки? – предположил я. – Да нет, вряд ли…

– Исключено. Не заметить невозможно, – согласился Сётаро.

Связка тряпок лежала прямо напротив двери, на видном месте, к тому же рядом с ящиками для инструментов. Доставая пилу или нож, он непременно бы их заметил. И даже без этого – все уже бывали в этой кладовке, так что преступник наверняка знал про тряпки.

– Мы выяснили, что преступнику ничего там не требовалось, кроме бумажных полотенец. Больше ничего не пропало, и, судя по тому, что мы видели, для убийства ничего сверх этого и не понадобилось. Конечно, убийце на минус первом этаже нужно было еще забрать вещи Саяки, но это было менее рискованно. Комната 108 находится рядом с лестницей, а соседние номера пустуют. Так почему же убийца не воспользовался тряпками, а рискнул пойти за бумажными полотенцами? Может быть, это важно для того, чтобы выявить преступника, – заключил Сётаро.

Он умолк, и теперь в воздухе звучал только гул работающего генератора. Наконец медленно заговорил Ядзаки:

– А убийца-то кто?

– Пока не знаю, – спокойно ответил Сётаро.

Видно было, как по лицам слушателей расползается разочарование. Сётаро рассуждал так уверенно, что каждый преисполнился надежды: сейчас тайна будет раскрыта. В результате, все ограничилось перечислением известных фактов – после чего подведение итогов внезапно закончилось.

– Так и что нам теперь делать? – не унимался Ядзаки.

– То же, что и до этого: настойчиво искать убийцу. В отличие от смерти Юи, где никаких зацепок не было, сейчас… не могу сказать, что к счастью, конечно, но сейчас есть масса странностей и нестыковок. Теперь, возможно, мы сумеем вычислить преступника логическим путем, – ответил Сётаро.

Ядзаки тоже сдаваться не собирался.

– Не поздновато ли? Вы, как я погляжу, совсем не торопитесь. У нас тут убийца, который людей кромсает, а вы воображаете, будто он собой пожертвует и останется под землей? До вас до сих пор не дошло? Он же маньяк, ненормальный, кто еще такое сотворит! Какая там логика? Нет в его поведении никакой логики! Хватит время тратить на эту ерунду! Нам не о поисках преступника надо думать, а выбираться отсюда поскорее, а то все здесь останемся! – С каждым словом Ядзаки все больше распалялся. Жена и сын съежились у него за спиной.

В его словах была доля правды. Мне и самому приходила в голову эта мысль: а что, если, пытаясь найти преступника, мы лишаем шанса на спасение тех, чью жизнь иначе получилось бы сохранить?

Впрочем, Ядзаки никто не поддержал – видимо, всем казалось, что он пытается самоутвердиться за наш счет: у него-то есть семья, а мы – лишь кучка вчерашних студентов-бездельников, чьи жизни ничего не стоят! Именно такое отношение явно читалось в его словах.

– И это говорит тот, кто сам больше всех похож на преступника… – пробормотала себе под нос Хана.

В воздухе повисло напряжение. Мы знали, что она с самого начала подозревала семью Ядзаки, но совершенно не ожидали, что это будет сказано вслух, да еще в такой момент.

– Только не забывайте: если мы сейчас поддадимся эмоциям, то можем сами стать соучастниками жестокого убийства! – призвал всех к порядку Сётаро, прежде чем кто-либо успел развить тему. Слова Ханы он как будто пропустил мимо ушей.

Того, кто останется в подземелье, ждала куда более страшная гибель, чем смерть Юи или даже Саяки. Но раз уж это неизбежно, то кого еще оставить, как не преступника, убийцу? Тяжелое решение – но лучшее в таких обстоятельствах. Верно и обратное: если мы не закончим расследование и не покинем «Ковчег» – это будет все равно что жестоко расправиться друг с другом. Вот о чем напомнил нам Сётаро.

– Я понимаю, о чем говорит Ядзаки-сан. Пока что я преступника назвать не могу. Знаю одно: вопреки видимости, убийца ни в коем случае не сумасшедший и действовал хладнокровно. В этом смысле я в нем уверен. Может, когда настанет время решать, мы сумеем спокойно обсудить ситуацию и прийти к соглашению. А вы, Ядзаки-сан, если у вас есть идеи, как выбраться отсюда без жертв, то поделитесь, пожалуйста. Я с удовольствием послушаю. Это сейчас единственное, что стоит еще бо́льших усилий, чем поиск убийцы.

Разумеется, никаких подобных идей ни у кого не имелось. Мы уже множество раз перебрали в голове все варианты.

На этом осмотр места преступления завершился. Как и в прошлый раз, каждый вновь был волен заниматься, чем хочет. Все разошлись, стараясь поскорее покинуть зловещее место, где нашли обезглавленное тело.

4.

Время перевалило за полдень.

Предполагалось, что все занимаются, чем хотят, только у нас с Сётаро была одна неотложная задача. Очень тягостная – но доверить ее было некому, так что все свалилось на наши плечи. Нам предстояло убрать тело Саяки.

Юю мы оставили лежать там, где нашли, но теперь так поступать не следовало: второй подземный этаж вот-вот затопит. Что будет, если бросить там обезглавленное тело Саяки? Я представил себе, как вода, заливающая бункер, окрашивается в темно-красный цвет… Преувеличение, конечно, но теперь я не мог отделаться от этого образа.

Чтобы было полегче, я сделал из банданы маску, закрывающую рот и нос. Для начала пришлось убраться в коридоре – там, где стошнило Хану: пока в ноздри проникал этот запах, задача прикоснуться к мертвому телу казалась и вовсе непосильной.

Сётаро достал смартфон:

– На всякий случай надо все зафиксировать.

Он сфотографировал обезглавленное тело Саяки под разными углами. Конечно, он был прав – это требовалось сделать, но у меня не хватило бы духу держать подобные фото в своем телефоне.

Увы, в подземелье не было даже непрозрачных мешков для мусора или полиэтиленовой пленки – только просвечивающие. Мы взяли несколько, чтобы обернуть тело Саяки.

– Ну что, поднимешь?

– Да…

Сётаро взялся в районе подмышек, я – за ноги, и мы медленно побрели к лестнице наверх.

Без головы она казалась легкой – и все же при каждом шаге я обливался по́том. Тело представлялось мне грязным, оскверненным, и это ощущение было до того мучительным, что от ноши хотелось избавиться как можно быстрее.

Мы поднялись по лестнице и направились в самый дальний угол минус первого этажа – Саяку решили положить в ту же комнату, где лежал мертвый Юя.

Стоило открыть дверь под номером 120, как в нос ударил запах разложения – куда более явственный, чем раньше. Когда мы укладывали тело, я не выдержал, выронил ноги и, не оглядываясь, выбежал в коридор, где без сил сполз на пол.

– Убийца точно ненормальный, – сказал я Сётаро. – До какой степени надо съехать с катушек, чтобы сотворить такое! И ведь знал же, что, если его вычислят, ему конец…

У нас еще оставалась работа: полностью отмыть пол от крови и перенести наверх улики – резиновые сапоги и прочее. Но я был настолько вымотан происходящим, что оставил все это Сётаро.

Наконец все было убрано, и мы остановились возле железной двери на минус втором этаже, молча глядя вглубь комнаты, на ведущую вниз лестницу. В какой-то момент через край отверстия стала тихо переливаться вода.

Я машинально посмотрел на часы на экране телефона: 14:32.

Минус второй этаж начало затапливать.

– Ну что, идем обратно? – сказал Сётаро таким тоном, словно мы с ним смотрели фейерверк и тот только что закончился.

После переноски трупа мне казалось, будто мое собственное тело тоже тронуто гниением. Я решил вернуться к себе в комнату, чтобы немного отдохнуть, и поднялся наверх. Дверь в машинное отделение была приоткрыта.

Интересно, кто это? Я заглянул внутрь и увидел сидевшую на стуле Хану. При моем появлении она тихонько вскрикнула и вся напряглась, не сводя с меня глаз и будто ожидая, что я на нее наброшусь.

Я прекрасно понимал, что она чувствует, поэтому не стал приближаться и остановился в отдалении. Со вчерашнего дня ситуация изменилась кардинально: теперь среди нас, похоже, был серийный убийца.

До этого никто всерьез не беспокоился о том, что преступник рискнет напасть снова. Но это произошло. И убита была Саяка – с которой Хана была ближе всех.

Какое-то время она молча сверлила меня взглядом – но, заметив, как я вымотан, и сообразив, что едва ли я в состоянии на кого-то напасть, немного расслабилась, а потом, увидев за моей спиной Сётаро, наконец успокоилась окончательно.

– Вы на минус втором этаже были?

– Да. Все убрали. Тело Саяки тоже перенесли.

– Поняла. Спасибо.

Хана снова уселась на стул, сняла ботинки и вся съежилась, поджав ноги и обхватив колени руками. Ступни в носках мелко тряслись. Хана провела по ним рукой, но дрожь не унималась: страх, до сих пор таившийся глубоко внутри, с момента смерти Саяки начал постепенно проявляться, словно синяк, мало-помалу проступающий на коже. Глядя на нее, я почувствовал, как дрожь передается и мне.

За спиной у Ханы светились два монитора. Видимо, она пришла в машинное отделение посмотреть, что показывают камеры наблюдения. Там, наверху, дело понемногу шло к закату. Черно-белое изображение на экранах за последние два дня совершенно не изменилось: на одном все та же засохшая трава и редкие деревья вокруг основного выхода, на другом – запасный, заваленный землей. В груди у меня все сжалось – так захотелось оказаться там, снаружи, на свежем воздухе. Закрадывалась шальная мысль: а вдруг на экране покажутся фигуры спасателей?

…Разумеется, этого не случилось. Единственным движением оставалось порханье каких-то мелких птичек вроде воробьев.

– Хана, ты что-нибудь ела?

– Не могу. Ни кусочка не могу проглотить.

Говоря это, она достала из кармана пакетик желейных конфет, купленный по дороге сюда и до сих пор так и не распечатанный. Видимо, рассчитывала подкрепиться хотя бы ими, если совсем не будет хотеться консервов, но и сладости в горло не лезли.

С тех пор, как погибла Саяка, аппетит отбило не только у Ханы – вполне возможно, у всех, кто остался в живых. После увиденного требовалось время, чтобы прийти в себя и снова думать о еде.

– Когда смотрю на них, плакать хочется, – сказала Хана, водя пальцем по упаковке, где на ярком фоне веселились мультяшные зверьки. Дизайнер наверняка и представить себе не мог, что его произведение окажется в руках человека, который заперт в заливаемом водой подземелье и к тому же практически стал свидетелем убийства.

Мне вспомнилось, как в младшей школе я особенно тяжело переживал нагоняи от учителей, если в этот момент на мне была одежда с принтами любимых персонажей, и потому специально надевал простые однотонные футболки, когда подозревал, что меня будут ругать.

– Но ведь Саяка особо не мучилась, да? Наверное, ей было ужасно страшно, но она же быстро умерла – ну, минута там, чуть больше… А голову отрезали, когда она уже мертвая была? – дрожащим голосом спросила Хана.

– Да, наверняка, – ответил я после недолгого размышления.

Не сказать, чтобы Саяка умерла легкой смертью. Жутко было представлять последние секунды ее жизни, когда шею сдавила веревка… И все же – сейчас, когда одного из нас ждала гибель куда более мучительная, ее участь не казалась такой уж пугающей. По крайней мере, ей не пришлось сидеть в запертом помещении и следить, как поднимается вода, в которой предстояло захлебнуться. Если подумать об этом, становилось, пожалуй, немного легче.

Я вспомнил первый вечер здесь, когда мы говорили о худших способах умереть.

Внезапно в голову пришла странная мысль: а вдруг преступник убил Юю и Саяку, считая, что дарит им легкую смерть, и желая избавить от самого страшного?

Разумеется, идея была дурацкой. Да, кто-то останется под землей, но с чего убийца взял, что это будут именно Юя или Саяка? И с какой стати рисковать из-за них самому?

– А что там с водой? – спросила Хана, продолжая теребить носки на ногах.

– Только что начало заливать минус второй этаж. Теперь там только в сапогах можно ходить.

– Да? Ну что ж, все логично. – Она опустила глаза. – Значит, четыре дня осталось?

– Угу.

– И убийцу мы так и не знаем?

На этот вопрос вместо меня ответил Сётаро:

– Пока нет. Просто сузить круг подозреваемых недостаточно. Мы должны быть уверены – вот в чем загвоздка.

– Думаешь, за четыре дня это реально?

– Ну… ничего не могу обещать. Может, и нереально.

Прямой ответ явно не понравился Хане, которая посмотрела на Сётаро с неприязнью. Думаю, он был следующим в ее списке подозреваемых – после семьи Ядзаки. Это было бы вполне закономерно, если ставить в первую очередь на тех, кого плохо знаешь.

– Интересно, как поступят Ядзаки, если мы так и не найдем убийцу за эти четыре дня? – пробормотала она, помолчав.

– В каком смысле?

– Если дойдет до выбора – мне кажется, кто-то из родителей должен остаться… У них ведь ребенок. А если никто отсюда не выберется, то их сын тоже погибнет. Они же хотят его спасти? Как еще это сделать? – Голос Ханы становился все более и более умоляющим.

Нельзя сказать, что я сам об этом не думал. Время шло, убийца был по-прежнему неизвестен… кому-то придется пожертвовать собой. Если представить, что кто-то вызовется добровольно, логично предположить, что это будет один из родителей Хаято – когда поймет, что это единственный способ спасти сына.

И тогда мы все сможем выжить.

Только что Ядзаки требовал не искать убийцу, а думать, как отсюда выбраться, – и прикрывался при этом семьей. Но ведь его слова можно повернуть иначе. Может, выжить должны те, у кого семьи нет? Ведь его сын, Хаято, в каком-то смысле был заложником. Нам даже не нужно прибегать к шантажу, вообще ничего не нужно делать – Ядзаки сам придет к этому выбору.

В кино и манге часто показывают все наоборот: какой-нибудь герой-одиночка жертвует собой ради тех, у кого есть семья или любимый человек. Красивая сказка – но не для нас.

Ожидать, что кто-то из родителей Хаято пожертвует собой… разумеется, говорить об этом вслух было неправильно. Хана понимала это не хуже меня, но смерть Саяки и приближение срока сломали барьеры. У меня тоже не было сил читать ей мораль, так что я ответил прямо:

– Может быть. Но что мы о них знаем? Они выглядят дружной семьей, но мы не так много с ними общались. Неизвестно, как они себя поведут в экстремальной ситуации. Как вообще должны поступать в этом случае родители? Вот твои бы как поступили?

Лицо у Ханы сморщилось, будто она готова была расплакаться.

– Папа умер в прошлом году. Я тебе разве не говорила?

Для меня это стало новостью. Мы не общались с тех пор, как выпустились из университета. С вопросом я промахнулся, но по реакции Ханы стало понятно: ее отец и правда остался бы, чтобы спасти дочь.

– Извини. Не думай об этом.

А как насчет моих родителей? Наверное, начали бы ссориться, перекладывая ответственность друг на друга, и продолжили бы ругаться, пока не вышло время. Они разошлись, и я ни с кем из них не виделся с тех пор, как окончил университет и устроился на работу.

Хана опустила голову. Воцарилось молчание.

Сзади раздались шаги. Обернувшись, я увидел Маи.

– О, вот вы где! – удивилась она – и еще больше изумилась, увидев, что работают камеры наружного наблюдения. – А чего вы здесь сидите? Случилось что-то?

– Ничего. Все то же самое, ничего не меняется. – Хана раздраженно ткнула пальцем в экран.

– Понятно… Слушайте, я тут встретила Ядзаки-отца, – сказала Маи. Интересное совпадение – мы же только что его обсуждали. Хана пристыженно заерзала. – Он сказал, что хочет с нами поговорить, возможно, возникло недопонимание. Предлагает попозже собраться всем вместе. Вы не против?

– Хорошо. В столовой? – уточнил Сётаро. Маи кивнула.

Что он собирался нам рассказать? Особенно после того, как Хана буквально в лицо сказала, что подозревает их семью?

– Тогда давайте так и сделаем. И еще… кто-нибудь скажет об этом Рюхэю? – смущенно улыбаясь, попросила Маи.

5.

На улице уже сгущались сумерки. Все собрались в столовой.

Восемь человек расположились вокруг стола почти так же, как вчера за обедом, – только сегодня ни перед кем не стояло ни единой консервной банки.

– Дело в том, что… мы должны вам кое-что рассказать, – с трудом начал Ядзаки. – Это совершенно никак не связано с произошедшими событиями, поэтому мы сперва решили ничего не говорить. Но не хотелось бы, чтобы вы себе лишнего надумали, так что лучше я все объясню как есть.

– Хорошо, мы слушаем, – несколько натянуто ответила Маи. Теперь, когда самой общительной из нас, Саяки, не стало, поддерживать беседу вынуждена была она.

– Да… Мы вам сказали, что собирали грибы и заблудились в горах. Так вот, это неправда. Мы действительно заблудились, но ходили не за грибами. На самом деле мы искали этот бункер. Сбились с дороги, тут и темнеть начало, а когда наконец разобрались, куда идти, то встретили вас и очень удивились.

– Искали бункер? То есть вы с самого начала планировали сюда попасть?

– Да.

Хана бросила взгляд на меня. Не далее как позавчера она предполагала, что семейство Ядзаки явилось сюда нарочно, и теперь выяснилось, что она оказалась права.

– То есть, получается, вы о существовании бункера знали? – задала новый вопрос Маи.

– Ну… «знали» – это, пожалуй, слишком громко сказано. Не совсем, – туманно ответил Ядзаки и замялся, как будто не хотел углубляться в объяснения, но в конце концов сбивчиво продолжил: – Вы же говорили, что здесь, может быть, сектанты жили, да? Ну так вот – вы угадали. Понимаете… все из-за брата моей жены. Он… как бы сказать… увлекся какой-то странной религией. Мы и сами не знаем толком, в чем там суть. А не так давно он пропал.

– Религия? Что за религия?

– Говорю же – сами не понимаем. Что-то про апокалипсис. Что скоро наступит конец света, поэтому надо к нему готовиться, тренироваться, аскезу практиковать… Брат жены – его Ёдзи зовут – вступил в эту секту. Мы сперва не придали значения. Но два года назад он исчез. Куда, как, что случилось – неизвестно. В полицию мы ходили, но никаких зацепок не было, и они тоже ничего не могли сделать. А недавно я обнаружил в компьютере его дневник. Пароля, чтобы его открыть, мы не знали, но потом случайно получилось разблокировать… И там как раз упоминался этот бункер. Они здесь медитировали. – Ядзаки подался вперед. – В первый раз мне попалась информация, где его можно искать.

– И вы решили приехать сюда и проверить, что здесь находится?

Вести беседу пришлось Маи – больше никто брать на себя эту роль не спешил. Сётаро, к моему удивлению, не проявлял особого интереса и просто наблюдал за развитием событий.

– Да, так и было. Сначала я думал пойти один, но жена и сын ни в какую не хотели меня отпускать. Ну, и я решил, что вместе безопаснее. Сын – уже не ребенок, и с дядей у него всегда были хорошие отношения. Я думал, будем смотреть в оба, и, если что, сразу сбежим. Так и приехали втроем. Выходные, погода хорошая… И тут встречаем вас. Не хотелось сразу всю эту историю вываливать, мы и придумали про грибы. А потом подходящий момент так и не наступил. Вот я и думаю: вы, наверное, решили, что мы какие-то странные, подозрительные… Но поверьте, это никак не связано с тем, что здесь произошло, – повторил Ядзаки.

Рассказ походил на правду. Поверить в реальную секту, ожидающую конца света, было сложновато, но существование подземного бункера под названием «Ковчег» придавало истории убедительности. В таком месте подобная группа вполне могла обосноваться.

– Так что вам было известно про бункер до того, как вы здесь оказались? Вы ведь читали дневник вашего родственника?

– Да ничего на самом деле не было известно. Там упоминались только название «Ковчег», примерное местоположение и то, что нужно спускаться через люк.

– И даже фотографий не видели?

– Нет, у Ёдзи никаких фотографий не было. Потому мы и заблудились. Если бы точно знали, куда идти, успели бы добраться засветло, осмотреться и уйти, пока не стемнело. И не сидели бы сейчас здесь, – с горечью заключил Ядзаки.

Интересно, что в конце концов случилось с сектой? Внутри «Ковчега» все выглядело так, будто они сбежали отсюда ночью, в спешке. Группа распалась, и они разбрелись кто куда? Или случилось что-то более страшное? Я вспомнил статью, которую читал в Википедии: несколько лет назад в Америке члены одной секты совершили массовое самоубийство.

Как бы то ни было, Ядзаки явились сюда, пытаясь выяснить, куда пропал их родственник, но ничего полезного, похоже, не нашли. А на следующий день события приняли такой оборот, что было уже не до поисков. Вот, собственно, и вся история.

– Надеюсь, я вас убедил, – сказал Ядзаки, обращаясь ко всем присутствующим. – Никакого злого умысла у нас не было

– Понимаем. Мы сами забрались сюда просто из интереса, так что с тем же успехом можно подозревать и нас, – наконец заговорил Сётаро.

Хироко и Хаято, которые до сих пор помалкивали, позволяя говорить Котаро, теперь, когда он закончил свои объяснения, уставились на нас с выражением, которое как бы говорило: «Ну что, убедились?» Несчастье, случившееся с их родственником, словно давало им иммунитет от всех подозрений.

Хана и Рюхэй, заметив их взгляды, кажется, разозлились: услышанная история ничуть не помогала нашим поискам преступника, а раз так, то чем здесь гордиться? Не очень справедливо – учитывая, что непосредственным поводом к разговору стали подозрения самой Ханы в адрес Ядзаки. Маи, которой в этот раз почему-то досталась роль ведущей, всем своим видом выражала сильнейшую неловкость. И только Сётаро сохранял хладнокровие.

Стало ясно, что дольше находиться в одной комнате мы не в состоянии. Недопонимание было кое-как разрешено, и общее собрание на этом закончилось.

И все же… Я задумался. Люди, которые до недавних пор пользовались этим бункером, верили, что конец света близок. Здесь они тренировались и медитировали, готовясь выжить в грядущем апокалипсисе, – такую власть возымела над ними эта идея.

В каком-то смысле они оказались правы. «Ковчег» переживал свой апокалипсис прямо сейчас. Все мы готовились к наступлению Страшного Суда. По иронии судьбы в отличие от истории о Ное из Ветхого Завета потоп – а вовсе не спасение – настиг нас внутри самого ковчега.

Но если нам суждено предстать перед судом Божьим, где нас будут оценивать по заслугам… в таком случае, как мне казалось, у меня точно нет шансов. История, рассказанная Ядзаки, только добавила новых поводов тревожиться.

6.

Ближе к вечеру ко мне частично вернулся аппетит. Я нашел среди консервов те, что почти не пахли – овощное рагу, – принес их в комнату и поужинал вместе с Сётаро.

– Как думаешь, можно этому верить? – спросил я.

– Что Ядзаки пришли сюда искать пропавшего родственника?

– Да.

– Верить-то можно. Доказательств у нас, конечно, нет, но если все время всех подозревать, мы будем ругаться бесконечно. – Сётаро по-прежнему говорил без особого интереса.

Что ж. Зачем бы Ядзаки сюда ни явились, вряд ли убийства были делом их рук. Я не мог себе представить, чтобы Юя или Саяка оказались тайными адептами религиозной секты, замешанными в исчезновении человека… Это было слишком бредовой идеей.

После ужина Сётаро притих и стал задумчивым, машинально постукивая ногой по матрасу, словно никак не мог принять какое-то решение. Это было на него совершенно не похоже.

– Слушай, у тебя точно нет никаких идей, что можно сделать? Будем просто сидеть и ломать голову? – поинтересовался я.

Смерть Юи не давала ничего, за что можно было зацепиться, оставалось только мучиться от собственной беспомощности. Но вчерашнее убийство Саяки все изменило. Оно было окружено таким количеством загадок, что их следовало разгадать немедленно.

К тому же Сётаро, несмотря на свой озабоченный вид, не выглядел как человек, зашедший в тупик. У меня складывалось впечатление, что у него уже имелись какие-то идеи, которые должны были привести нас к истине.

– Сделать что-нибудь, в принципе, можно. Вопрос в том – что именно?

Он упал на спину и вытянулся на кровати, заложив руки за голову, – но вскоре подскочил вновь.

– Ладно, давай для начала пересчитаем все загадки, связанные с убийством Саяки, – устало произнес он наконец.

– Что? Ну… ладно.

Вспоминая наш утренний разговор в кладовке на минус втором этаже, я стал перечислять их одну за другой, стараясь ничего не упустить:

1. Что именно искала Саяка перед тем, как произошло убийство?

2. Кто убил Саяку?

3. Почему убийца решил убить Саяку?

4. Зачем убийца ударил ее ножом в грудь?

5. Зачем он отрезал ей голову?

6. Почему убийца не воспользовался тряпками, которые были на минус втором этаже, а рискнул отправиться за бумажными полотенцами на этаж выше?

7. Почему убийца избавился от вещей Саяки?

– Вот, кажется, все.

– Да, похоже на то.

Если загадками считать вопросы, на которые мы не могли ответить максимально достоверно, то я ничего не упустил.

Загадки первого убийства, по сути, сводились к двум вопросам: «Кто убил Юю?» и «Почему?». В случае Саяки дело было куда более заковыристым.

– Откуда вообще начинать, чтобы все это распутать?

– Не то чтобы «начинать»… На самом деле на половину вопросов я могу дать ответы прямо сейчас, – как ни в чем не бывало заявил Сётаро.

– Что? Ты серьезно? Загадки решены?

– Ну… некоторые – да.

– Но кто убийца – мы все равно не знаем?

– К сожалению. Если бы знали, не над чем было бы ломать голову.

Я видел и слышал все то же, что и Сётаро, и тем не менее не знал ответа ни на один из семи вопросов.

– И какие же разгаданы? Я даже представить не могу.

– Первая, третья, пятая и седьмая. Эти четыре связаны между собой. Если разгадать одну, она приведет тебя к ответам на остальные.

Выходило, что ему уже известно, зачем была отрезана голова.

– Постой-постой! То есть ты что же, и мотив убийства знаешь? Как можно знать мотив второго убийства, если мы до сих пор не знаем мотива первого?

– Можно. Иногда так складываются обстоятельства. Хотя, может, это и слишком смело – говорить, что мне известен мотив. Я не все могу объяснить, часть деталей непонятна. Но в общих чертах – вполне. Давай разберемся по порядку. Начнем с вопроса номер пять. Зачем убийца отрезал Саяке голову? Если мы найдем ответ, он потянет за собой остальные. Как ты считаешь, Сюити, зачем преступники обычно голову отрезают?

– Хм… Хорошенькое «обычно»! Ты так говоришь, как будто это что-то нормальное. Я всегда считал, что такое только в старых детективах случается, а не в реальной жизни.

– Хорошо, представим, что речь идет о старых детективах. Скажи все, что приходит на ум.

«Приходит на ум»… Я напряг мозги, но ни одной разумной мысли не появилось.

– Ну, если навскидку – допустим, убийца хочет скрыть личность жертвы, – предположил я. – Занять ее место, выдать себя за убитого… Но в жизни такого быть не может. Сейчас есть экспертизы всякие, анализ ДНК. Хотя… Здесь, в подземелье, ДНК-тест, конечно, не сделаешь. Но мы-то и так знаем, что это Саяка. Потому что если не она – тогда получается, что здесь, под землей, скрывался другой человек, да еще и такого же телосложения… И что, она убила этого человека, а потом спряталась так, чтобы никто не нашел? Бред какой-то.

– Это точно. Идею, что в бункере скрывается кто-то, кроме нас, рассматривать не будем. Здесь, конечно, места много, но вряд ли можно затаиться так, чтобы мы ничего не заметили. К тому же Юя-кун говорил, что с его последнего визита ничего не изменилось, – объяснил Сётаро, хотя я и так прекрасно все понимал.

– Тогда что? – пробормотал я. – Какие еще есть варианты? Может, убийца отрезал голову, чтобы скрыть улики? На шее жертвы были следы, которые могли его выдать… Но какие именно следы? Ну, допустим, они боролись, и на шею Саяке попала помада преступницы. Но ведь ее можно просто стереть. Экспертизу сейчас все равно не проведешь. Да и помадой никто здесь не красится…

– Да, в наших условиях улики на шее тоже сложновато вообразить. И косметикой действительно никто не пользуется.

– Что еще остается? Убийце почему-то понадобилась именно эта голова? Но это тоже вряд ли.

Даже если предположить, что преступник был одержим каким-то мрачным фетишем и коллекционировал части тел, обстоятельства для этого явно неподходящие. Голову спрятать в бункере невозможно, а уж унести потом с собой – и подавно.

– Важно понять вот что: отрезать голову было для убийцы чрезвычайно рискованно. На это потребовалось бы минут пятнадцать-двадцать. И он потратил это время – хотя в любой момент кто-то мог случайно зайти на минус второй этаж. Я уже много раз говорил: последствия для преступника, если он будет пойман, сейчас куда серьезнее, чем если бы мы были на поверхности. Значит, он действовал не ради удовольствия. Он пошел на риск потому, что у него были очень веские причины.

– И у тебя есть ответ, какие именно?

– Да. Другого логичного объяснения просто не существует. И это не так уж сложно. Вообще-то ты мог бы и сам сообразить. – Сётаро пристально посмотрел мне в глаза.

Он обожал загадывать мне подобные загадки, когда мы были детьми. Я никогда не мог ответить правильно – мне всегда не хватало какой-то малости, так что я давно научился сдаваться сразу.

– Понятия не имею. Объясни.

– Ладно. Давай разбираться. Зачем убийце понадобилось отрезать голову Саяке-тян? Тут есть один важный момент. Не будем забывать: перед смертью Саяка-тян что-то искала. Что именно – неизвестно. Но этот факт очень важен – и связан с мотивом убийства. Я уже говорил об этом, когда мы нашли тело. Есть три варианта. Первый: преступник изначально хотел убить Саяку-тян, а то, что она в это время что-то искала, – простое совпадение. Второй: убийце было все равно, кого убивать, и он случайно столкнулся с Саякой-тян, которая что-то искала. И третий: именно потому, что Саяка-тян что-то искала, ее пришлось убить. Третий вариант ближе всего к истине. Наверное, правильнее будет выразиться немного по-другому. Саяка-тян что-то искала, и именно из-за этого убийце пришлось отрезать ей голову.

– Что? – переспросил я, и Сётаро бросил на меня такой взгляд, словно спрашивая: «Ты до сих пор не понял?» У меня было ощущение, что чем больше он объясняет, тем сильнее я запутываюсь. Что такое ужасное могла искать Саяка, чтобы из-за этого отрезали ей голову? – И что она пыталась найти?

– Телефон.

– Телефон?

– Да. У Саяки-тян смартфон ведь довольно новый? Я не видел, как она им пользовалась, но скорее всего, в нем имеется функция распознавания лица.

Распознавание лица?

Как только я услышал эти слова, у меня будто туман в голове рассеялся.

– Слушай, я начинаю припоминать… Саяка действительно использовала разблокировку по лицу.

– Да? Тогда сомнений нет. Видимо, произошло вот что. В телефоне Саяки-тян оказалась какая-то информация, которую преступник желал скрыть. При этом, скорее всего, сама Саяка-тян ни о чем подобном и не догадывалась. Но в любой момент могла все понять. Поэтому преступнику хотелось устранить ее как можно быстрее, и вчера вечером шанс ему наконец-то представился. Саяка-тян в одиночестве бродила по бункеру и что-то искала. Момент идеальный – без этого было бы трудно, почти невозможно убить ее так, чтобы не попасться. Итак, преступнику удалось задушить Саяку-тян на минус втором этаже. И тут он понял: смартфона при ней нет. Видимо, она его где-то оставила и именно поэтому искала по всем комнатам. Преступник оказался в затруднительном положении: он-то собирался просто убить ее и уничтожить телефон, но план пошел насмарку. Если бы мобильный обнаружил кто-то другой, то мог бы использовать мертвое лицо для разблокировки и получить доступ к данным.

– И поэтому ему пришлось отрезать Саяке голову?

– Именно, – спокойно подтвердил Сётаро.

Чтобы никто не мог разблокировать потерянный телефон… Наверное, и правда – здесь, в подземном бункере, у преступника не могло быть другого мотива.

– А зачем он уничтожил вещи Саяки?

– Чтобы никому не бросилось в глаза, что не хватает телефона. Если бы кто-то заметил, что его нет, а голова отрезана, эти два факта получилось бы связать и прийти к выводу, что в смартфоне находились какие-то важные данные, указывающие на преступника. Такой вариант его не устраивал – а избавиться от вещей было несложно.

Да, комната Саяки находилась рядом с лестницей, так что преступник вполне обоснованно рассчитывал остаться незамеченным. Таким образом, как и говорил Сётаро, большинство загадок, связанных со вторым убийством, оказались разгаданы. Сам он, однако, довольным не выглядел – ведь ответа на главный вопрос по-прежнему не было. Кто преступник? Вот что следовало узнать, а прочие детали, включая мотивы отрезания головы, были не так уж и важны.

– Интересно, что такое было в телефоне у Саяки, чего так опасался убийца?

– Вот – в этом-то и проблема. Именно потому я говорил, что мотив преступления ясен не до конца. Так или иначе, там содержалось нечто такое, из-за чего преступник готов был убить и отрезать голову, лишь бы это скрыть. Но кое-какие предположения сделать можно. Учитывая момент – это была какая-то информация, касавшаяся первого убийства.

– Значит, в телефоне Саяки имелись улики, которые могли указать на убийцу Юи?

– Думаю, это вполне вероятно.

– Но сама Саяка, получается, об этом не подозревала? Такое вообще возможно?

Неужели, пока мы все пытались найти убийцу, Саяка носила с собой доказательства его вины – и так ни о чем не догадалась?

– Да, странновато. Но ведь Саяка-тян много фотографировала, так? Может, что-то попало на ее снимки.

– Хм. Наверное, она могла и не понять, что отснятые кадры – это улики. Тогда ужасно жаль, что мы это упустили.

Сётаро помрачнел.

– Это точно – очень жаль. Может, если бы мы попросили Саяку-тян показать нам фотографии, то сразу поняли бы, кто убийца.

Честно, мне всегда казалось, что Саяка просто снимает все подряд. Если так – ничего неудивительного, что она чего-то не заметила.

– В любом случае гадать бессмысленно. Мы не знаем, как убийца понял, что находится у Саяки в телефоне, мы ведь не следили за всеми его перемещениями. Так или иначе, преступник оказался быстрее нас. Но и сейчас не поздно кое-что сделать.

– Сделать что? О чем ты говоришь?

– Для начала нужно найти смартфон Саяки. Он где-то здесь, в этом бункере. Без него точно разговаривать не о чем.

Итак, телефон – из-за которого Саяке отрезали голову. Может, он просто выпал у нее из рук и теперь преспокойно где-то лежит.

– Поэтому для начала я хочу спросить тебя, Сюити: кто-нибудь знает пароль от ее телефона?

– Хм… вряд ли. Даже Хана, скорее всего, не знает.

Если нельзя воспользоваться функцией распознавания лица, для разблокировки остается только пароль. Но пароли обычно не сообщают никому – даже членам семьи.

– Да, наверное. Ничего не поделаешь, – согласился Сётаро.

К слову, телефон Юи мы тоже так и не проверили. Он остался в кармане у покойника. У Юи телефон был довольно старым и функции распознавания лица не имел. Мне помнилось, что и сканер отпечатков пальцев не работал – Юя всегда вводил вручную шестизначный пароль.

Погиб он внезапно, сразу после землетрясения, так что сомнительно, чтобы в его телефоне имелись какие-то улики. Именно поэтому нам не пришло в голову проверять. Но даже если что-то и было… теперь телефон точно не разблокируешь, так что убийца мог не тревожиться.

– Теоретически мы могли бы просто попробовать все возможные комбинации. Вдруг получится. Хотя… если там настроено автоматическое удаление данных после нескольких неверных попыток… А Юя говорил, что настроено…

– Это лучше, чем вообще ничего не делать, но рассчитывать на успех не стоит. А еще можно… – Сётаро, по-турецки сидевший на матрасе, скрестил руки на груди и уставился на меня с непонятным выражением. – Есть еще один способ – но я не уверен, что его стоит пробовать. Он… как бы это сказать… не для щепетильных.

– Это как?

«Не для щепетильных» – нечасто мне приходилось слышать подобные описания.

– Нырнуть на минус третий этаж и достать голову.

– Это… и правда не для щепетильных.

План был одновременно ошеломляюще простой – и непомерно трудный для исполнения.

– А нырять ты как собираешься?

– Ну… нырять будешь ты. У тебя же сертификат по дайвингу есть?

– Д-да, было дело…

В студенческие времена все в нашем клубе прошли курсы дайвинга и получили сертификаты. Но опыта у меня толком не было – с тех пор я погружался всего несколько раз.

– В кладовке на минус втором этаже лежало оборудование – помнишь? И воздух в баллонах еще оставался. Только креплений не было.

– Да, точно.

Оборудование мы проверяли вместе с Саякой.

– Если, допустим, взять один из рюкзаков и немного над ним поколдовать – можно положить баллон в него вместо обычных креплений? Что думаешь?

– Точно сказать не могу, но, наверное, да, – ответил я. Главное в этом деле – надежно зафиксировать баллон на спине, чтобы он не соскользнул и не отцепился. Мой собственный рюкзак для этого маловат – но получилось бы соорудить для фиксации что-то вроде обвязки из веревок или резиновых трубок. – Только придется поработать. Это небыстро. Хотя… может, взять рюкзак Юи? Он достаточно большой. Сделаем что-то вроде импровизированной подвески, если снаружи обмотаем баллон веревкой. Не очень удобно, конечно, будет… Еще нужен фонарик, но сойдет и водонепроницаемый телефон.

Пол на минус третьем этаже был завален балками и кусками арматуры. Возможно, под водой придется открывать двери. Без света не обойтись. И баллон за спиной требовалось закрепить так, чтобы обе руки оставались свободными.

– То есть технически это возможно? – уточнил Сётаро. Я запаниковал.

– Ты так легко об этом говоришь! Это вообще-то не так просто. Для дайвинга нужен жилет с компенсатором плавучести. А здесь у нас что будет? Только баллон, самодельная подвеска и регулятор. Ну, если ходить по дну ногами – может, этого и хватит… Но еще груз нужно рассчитать – это тоже не шутка.

Да, кстати, у нас ведь не было и груза – а это значит, придется подобрать что-то подходящее и придумать, как закрепить это на теле.

– И я сомневаюсь, что смогу так ловко двигаться в темноте и на холоде, чтобы что-то там искать, – продолжал я. – В таких условиях и ногами-то перебирать будет трудно. Я вообще могу погибнуть – мало ли, что случится? Вода ледяная. Градусов десять, не больше. Гидрокостюма нет. Так что не воображай, будто это просто. Да и воздуха в баллоне осталась только треть – времени на поиски тоже особо не будет.

Если предположить, что голову Саяки действительно сбросили вниз прямо со склада инструментов, то я сумею ее поднять и вернуться обратно. Но если она находится где-то дальше, то воздуха для возвращения может не хватить. Учитывая, что на нижнем этаже придется пробираться сквозь завалы, я не очень-то верил в успех предприятия.

– Ладно, все ясно, – кивнул Сётаро, как будто проникшись моими доводами. Я старался держаться фактов: насколько опасным погружение будет объективно.

Вообще технически все это было осуществимо. Но стоило мне представить, как там, внизу, среди кромешной тьмы я вижу мертвенно-бледное лицо Саяки, как я лишался всякого мужества. Плыть в поисках отрубленной головы – и возвращаться на поверхность, держа ее одной рукой… Дело не в безопасности – все это выглядело таким геройством, что я совершенно не видел в этой роли себя.

И даже если я достану голову – сможем ли мы разблокировать с ее помощью телефон? Распознает ли он мертвое лицо?

– Да, в каком состоянии лицо – тоже вопрос, – подтвердил Сётаро. – Преступник мог его порезать, чтобы сделать нераспознаваемым. Это вполне возможно, если он допускал, что голову достанут. Тогда ее можно было вообще не отрезать, но скорее всего, он хотел запутать следы – чтобы мы не догадались про распознавание лица и данные в телефоне. Он ведь и от ее вещей по той же причине избавился.

– Даже так… – задумался я. Если преступник хотел замести следы, не проще ли было повредить лицо, чем возиться с головой… Да нет, это еще сложнее. Отрезать голову, наверное, легче, чем изуродовать лицо.

– Согласен, – кивнул Сётаро. – Зависит от человека. Но, вполне возможно, убийца предпочел обезглавить тело потому, что не мог заставить себя порезать лицо. Тогда нам это на руку – оно осталось нетронутым.

В конечном счете – стоило ли рисковать, ныряя на минус третий этаж в попытках достать голову?

– И что будем делать? Может, кто-то другой справится с этим лучше?

Некоторые из нашей компании совершенно точно увлекались дайвингом. Куда больше меня.

– Нет. Я пока не собираюсь никому рассказывать о наших догадках насчет телефона. Так что если кому-то и нырять – то только тебе.

– Ясно. Тогда никого не попросишь…

Я понимал, что хочет сказать Сётаро: не зная, кто преступник, можно было случайно отправить за головой его. И он, вернувшись с пустыми руками, просто сказал бы, что ничего не нашел.

– Я тоже не очень хочу, чтобы ты нырял, – продолжал Сётаро. – Идея сомнительная. Но прямо сейчас решать необязательно. Отложим этот разговор. У нас есть дела поважнее – например, поискать телефон Саяки.

Я согласился. Пока нет мобильного, обсуждать погружение на минус третий этаж было бессмысленно. Но если мы его найдем – и еще каким-то магическим способом разблокировать – то, возможно, узнаем много нового.

– Ну что, поищем! – объявил Сётаро и, хлопнув себя по коленям, поднялся с пыльного матраса. – Надежды у меня мало, но чем раньше начнем, тем лучше.

Если преступник найдет телефон первым, то уничтожит его. Кроме того, минус второй этаж постепенно заполнялся водой, так что времени у нас оставалось совсем немного.

Сётаро вышел из комнаты, и я последовал за ним.

Надев сапоги, мы спустились по лестнице на этаж ниже.

Воды там уже набралось сантиметров на шесть-семь над полом. Еще сутки – и даже в сапогах не походишь.

Мы побрели по темному коридору, где под ногами плескалась вода, до металлической двери, за которой находилась лестница вниз, и оттуда начали обыскивать помещенияодно за другим.

– Так мы кучу времени потратим. Давай разделимся, – предложил Сётаро.

Я кивнул.

Мы решили, что один возьмет на себя комнаты по левую сторону коридора, другой – по правую. Надо было осмотреть полки, заглянуть в углы, проверить все возможные места, где Саяка могла забыть телефон.

Люминесцентные лампы подсвечивали грязную воду: всюду скопилось много пыли, а теперь всплыли дохлые мухи, тараканы, а местами даже крысиные трупики. Я отпихивал их ногой, загоняя в щели между полками, но малейшее движение воды снова выносило их к моим ступням.

Оставшись в одиночестве, я внезапно поймал себя на мысли, что боюсь: а вдруг сзади подкрадется убийца и задушит меня?

Немного успокоившись, я решил, что вероятность этого мала: по воде подобраться незаметно невозможно. Тем не менее я старался не отходить слишком далеко от Сётаро, чтобы он услышал, если я закричу.

Осмотрев весь второй этаж, мы сняли сапоги и продолжили поиски на первом.

Телефона нигде не было.

– Где он может быть? Куда она его засунула?

Смотрели мы только на поверхности. Чтобы заглянуть под все полки и перебрать все ящики, времени понадобилось бы куда больше. Но сложно было вообразить, чтобы Саяка могла оставить телефон в каком-то совсем уж труднодоступном месте.

И все же – накануне вечером она долго искала его, блуждая по подземному сооружению. Возможно, телефон и правда лежал там, где его просто так не заметишь?

Или преступник нашел его первым – и телефон уже уничтожен?

– Ладно, на сегодня хватит, – хлопнул меня по плечу Сётаро.

Мы вернулись в комнату и начали готовиться ко сну. Сётаро еще немного повозился с рюкзаком Юи, но скоро бросил это и отправился спать, утомленный всеми произошедшими за день событиями.

Мне, однако же, не спалось. Стоило закрыть глаза – и я снова и снова видел мертвое тело Саяки и ее голову, висящую в темной воде у дна. К тому же не давала покоя мысль о том, что телефон мы так и не нашли… Казалось, сейчас не время спать – но чем заняться, я придумать не мог.

Я воткнул в уши наушники, но музыка, еще вчера помогавшая расслабиться, теперь казалась невыносимой. Я страшно завидовал композиторам и музыкантам, которые – уж конечно! – сейчас сидели в комфорте и уюте, а не торчали с нами в этой дыре.

Прокручивая плейлист, я наткнулся на песню американского музыканта, в девятнадцать лет покончившего с собой. Ее я поставил на повтор и закрыл глаза; голову заполнил жутковатый психоделический фолк.

Только через час я наконец начал понемногу засыпать.

7.

Я сел на постели и взглянул на экран телефона. Было уже десять утра.

Всю ночь я провел между сном и явью: перед глазами то и дело вставали кошмарные картины, увиденные вчера, и я сам не знал, снятся они мне или мерещатся в реальности. Впрочем, в какой-то момент внезапно наступило утро – и даже совсем не раннее… видимо, я все-таки провалился в сон.

Посмотрев на соседнюю койку, я обнаружил, что Сётаро там нет.

Пошел умываться? Или завтракать? Или проверять уровень воды? Будь это обычная поездка, ничего особенного не было бы в том, что сосед по комнате ушел раньше, но сейчас одиночество действовало угнетающе.

А еще мне хотелось есть. Если уж на то пошло, вчера я так почти ничего и не смог проглотить.

Выйдя в коридор, я направился в столовую, где и нашел Сётаро. Он как раз закончил завтракать.

– О, ты проснулся? – приветствовал он меня. – Я пойду поищу телефон. Гляди тут в оба.

Он ушел, и я остался в одиночестве, чтобы – в точности как вчера – позавтракать рыбными консервами из банки.

Бункер в любое время суток выглядел одинаково, и все равно цифры на экране телефона успокаивали: не знаю почему, но остаться одному с утра было менее страшно, чем ночью.

Я доел и снова вышел в коридор. Стоит ли поискать телефон вместе с Сётаро? Какое-то время я бесцельно бродил по минус первому этажу.

Навстречу мне никто не попался, хотя из разных комнат слышались звуки, говорившие о том, что остальные тоже встали. Вдруг я понял, что какой-то шум и голоса доносятся снизу, с минус второго этажа. Что там говорили, я разобрать не мог, но походило на то, как перекидываются короткими фразами рабочие на стройке. Казалось, внизу начались какие-то работы.

Прислушавшись, я понял, что голоса принадлежат семье Ядзаки.

Что они придумали? Во мне всколыхнулось нехорошее предчувствие. Я видел, как они настроены, и вполне мог представить, что они наделают каких-нибудь глупостей.

Посмотрим, что там происходит.

Первым, что бросилось мне в глаза, стоило подойти к лестнице, был чей-то силуэт. Кто-то, как и я, собирался спуститься на минус второй этаж.

– Это ты, Маи?

– Ой!

Она уже поставила ногу на первую ступеньку и теперь, держась за перила, резко обернулась. Узнав меня, Маи выдохнула.

– Сюити-кун? Внизу что-то происходит. Я хотела посмотреть…

– Да, там Ядзаки что-то затеяли.

Мы друг за дружкой осторожно спустились по узкой лестнице.

Воды на минус втором этаже оказалось больше, чем я ожидал. Надев сапоги, я сделал несколько шагов по коридору, и ледяная вода тут же стала заливаться в голенища. Пришлось снять сапоги, закатать брюки до колен и идти босиком.

Голоса семьи Ядзаки доносились со стороны лестницы вниз.

В коридоре было темно, и я включил фонарик на смартфоне. В дальней части светились люминесцентные лампы, поэтому можно было обойтись без дополнительного света, но я шел босиком, и мне хотелось видеть, куда я ступаю.

Маи держалась рядом со мной и моим фонариком. Мы медленно побрели вглубь коридора.

Наконец перед низкой железной дверью мы увидели всех троих Ядзаки.

Хироко и Хаято, как и мы, закатали штаны. Хаято, видимо, успел упасть, потому что был мокрым с головы до ног. На Котаро были единственный рыбацкий комбинезон, который имелся в бункере.

В руках у них было что-то вроде длинной штанги, на какую вешают белье; другой ее конец уходил за железную дверь. У всех троих по лицам катился пот.

– Что-то случилось? – спросила, заметив нас, Хироко.

– Да нет, просто услышали голоса и решили посмотреть, что происходит, – ответил я.

– А, понятно, – коротко кивнула она и тут же перестала обращать на нас внимание.

Промокший до нитки Хаято глянул недовольно: ему явно не нравилось, что посторонние наблюдают за тем, как работает их семейство.

Объяснять они ничего не стали, но все было понятно и без слов: идея заключалась в том, чтобы, используя длинный шест как рычаг, дотянуться до лебедки и прокрутить ее, оставаясь за порогом.

– Хаято, попробуй чуть подальше достать, – велел отец.

– Уже, – недовольно буркнул подросток.

– Давай тогда под другим углом. Хироко, иди сюда!

Семейство отступило чуть правее и снова попыталось повернуть ручку.

– А-а-а!

Все трое потеряли равновесие и повалились назад, приземлившись на пятые точки и подняв брызги. Штанга согнулась. Присмотревшись, я понял, что это были три алюминиевые трубы, примотанные друг к другу проволокой, – крепление оказалось ненадежным, и элементы разошлись.

Разумеется, сработать это не могло. Импровизированный шест прогибался, так что давление не передавалось на ручку лебедки. Но даже если бы у нас имелся цельный, крепкий и достаточно длинный прут, с его помощью так повернуть лебедку, чтобы камень упал, было бы невероятно сложно.

Тем не менее настрой семейства оставался серьезным. Вчера Сётаро предложил им найти способ, чтобы мы могли выбраться отсюда все вместе, не оставляя никого внизу, и теперь они были полны решимости испробовать все средства. Но я, оглядывая комнату с лебедкой, не мог не думать, что их усилия бесполезны.

Я и сам перебирал в голове разные варианты. Например: а что, если обвязать камень веревкой и попытаться обрушить его, потянув снаружи? Но веревка будет тереться о край железной двери, и это ничего не даст. К тому же – как надежно закрепить обвязку на камне?

Или, например, можно подставить там, куда упадет камень, П-образный помост. Человек в комнате провернет лебедку так, чтобы обрушить камень на помост, а сам пролезет под ним и выберется наружу. После этого можно так же, снаружи, разобрать помост, чтобы камень упал на пол.

И этот способ никуда не годился, потому что – где мы возьмем помост, который выдержит вес огромного валуна? Деревянные столы и стулья в бункере уже начали гнить, а металлические стеллажи мы никак переделать не могли – да и прочности бы все равно не хватило.

Самым здравым решением было бы соорудить прочные мостки из бревен, а после того, как на них упадет валун, облить горючим и поджечь. Но для этого не хватало материала. К тому же сейчас минус второй этаж все равно начало затапливать, так что этот план был неосуществим.

В итоге оставались только бессмысленные и безрезультатные методы наподобие того, что так отчаянно пыталась применить сейчас семья Ядзаки.

Я видел, что они взвинчены до крайности – куда больше, чем любой из нас. Я боялся, что сам не выйду живым из этого бункера, но их пугало то, что они выйдут не все – что одному из них придется остаться.

Теперь я проникся вчерашними словами Ядзаки: думать нужно не о поисках убийцы, а о том, как выбраться. Но это, увы, не меняло того факта, что без жертв не обойтись.

Трое Ядзаки, теперь вымокшие до нитки, поднялись с пола с самым несчастным видом. Котаро отшвырнул алюминиевые трубки и, топая по воде, прошествовал в помещение с лебедкой.

– Да черт бы его побрал! – в сердцах воскликнул он. – Оно работает вообще?! Какой смысл всем этим заниматься, если камень с места не сдвинуть?

Он схватился за ручку лебедки.

Маи рядом со мной тихонько ахнула.

Раздался громкий скрежет. Камень заскрипел по полу.

Котаро тут же остановился, но ручку лебедки не выпустил, застыв в неподвижности и напряженно вглядываясь туда, где над нами лежал валун. Видно было, что в голове его бешено крутятся шестеренки.

В какой-то момент мне показалось, что сейчас он повернет ручку до упора. Внутри вдруг вспыхнула подленькая надежда: а что, если он и в самом деле решится? Ведь есть же – хоть и небольшая – вероятность, что камень не рухнет сразу до самого низа, а застрянет на полпути, между железной дверью и полом, так что получится выбраться. Вдруг Ядзаки согласен рискнуть, рассчитывая на этот крохотный шанс? И тогда в следующее мгновение мы окажемся свободны, в то время как он останется взаперти.

И правда – Ядзаки крепче сжал ручку лебедки и начал ее поворачивать.

Снова раздался глухой скрежет, а камень на сей раз заметно подался вниз.

– Папа! Не надо! Стой! Прекрати! – отчаянно завопили жена и сын.

Звук их голосов прогнал мою эгоистичную надежду, и мы с Маи тоже закричали:

– Осторожно! Упадет!

– Берегитесь!

Ядзаки замер.

Судя по всему, он и правда хотел лишь проверить, работает ли механизм, и, услышав наши крики, очнулся и отпустил ручку.

Хироко замахала мужу рукой, чтобы быстрее выходил наружу, и тот, добредя до железной двери, пересек порог.

– Кому-то придется крутить лебедку, иначе отсюда не выбраться, – проговорил он, как будто в бреду, повторяя то, что мы уже давно знали.

Все трое выглядели так, словно вот-вот расплачутся. Они подобрали валявшиеся в воде алюминиевые трубы и понуро, как побежденная армия, потащились к лестнице наверх.

Проходя мимо меня с Маи, каждый посмотрел на нас, будто приветствуя; но во взглядах этих сквозила нотка враждебности.

Я готов был ограничиться переглядыванием, но Маи не утерпела:

– Ядзаки-сан, я понимаю, вы тревожитесь, но лучше таких опасных вещей не делать. У нас есть еще немного времени…

– Но убийцу до сих пор не нашли, верно? – буркнул он – после чего, не дожидаясь ответа, прошагал вместе с семьей на минус первый этаж.

Мы с Маи, оставшись в одиночестве, уставились друг на друга.

Она, держась за притолоку железной двери, заглянула за порог, силясь рассмотреть, что произошло с камнем.

– Ну как там? – спросил я.

– Кажется, немного сдвинулся вниз. Посмотри сам, Сюити-кун. – Она отступила, давая место мне.

Я, по примеру Маи, просунулся до пояса за порог и, потянувшись, коснулся поверхности камня рукой. Маи была права: после возни Ядзаки валун сместился вниз. Впрочем, и в этом положении он лежал вполне устойчиво: я попытался пошатать его рукой, но безуспешно.

– Сдвинулся малость, но сам по себе явно не упадет, даже постепенно. Хорошо, конечно, было бы, но…

– Да, непохоже, – согласилась Маи.

У меня была мысль, что Ядзаки расшатал камень и тот мало-помалу сползет вниз под собственной тяжестью, но, пощупав его, я убедился, что это маловероятно. Напротив: чтобы обрушить его, потребуется приложить немало усилий. Осознав это, я испытал странную смесь облегчения и разочарования.

Когда Ядзаки начал поворачивать ручку лебедки, в груди у меня похолодело – будто перед глазами вот-вот должна была произойти автомобильная авария. Еще чуть-чуть – и мы были бы спасены… Но в следующую минуту я обо всем забыл и стал кричать, предупреждая Ядзаки об опасности.

Аварии в итоге не случилось. И из подземелья мы не выбрались…

Маи слегка улыбнулась – словно и у нее отлегло от сердца.

– Идем обратно? – предложила она, тихонько беря меня под руку.

У лестницы валялся рыбацкий комбинезон, который надевал Ядзаки. Вверх по ступеням тянулись мокрые следы троих человек. Мы тоже поднялись чуть выше и попытались отряхнуть ступни от воды.

– Надо было полотенце с собой взять, – будничным голосом произнесла Маи. Мне показалось, что ей хочется поговорить о чем-то нейтральном, не связанном с нашим нынешним положением. Я собирался натянуть на мокрые ноги ботинки, когда наверху, в лестничном проеме появилась фигура.

Мы с Маи подняли головы одновременно. На нас смотрел Рюхэй.

– Чем вы там занимаетесь?

Голос звучал неожиданно спокойно, только чуть выше обычного. Рюхэй, очевидно, пытался сдержать эмоции.

– Я просто спустилась посмотреть, что происходит, и столкнулась тут с Сюити, – холодно ответила Маи.

Это была чистая правда. Но мы с Маи, надевая ботинки, оказались слишком близко. Сейчас, когда все друг друга подозревали в убийствах, это выглядело странно вдвойне.

Рюхэй стоял спиной к люминесцентным лампам в коридоре, поэтому разобрать выражение его лица было трудно.

– Что значит «случайно»?

– «Случайно» значит «случайно»! Ты же слышал, какой шум Ядзаки подняли? Вот и я слышала, и Сюити-кун. Спустились посмотреть, все ли здесь нормально. Что такого-то?

Некоторое время Рюхэй молчал, пытаясь подобрать слова.

– Не надо притворяться, будто не понимаешь, – буркнул он наконец.

Маи не удостоила его ответом, и Рюхэй, подождав немного, сменил тон:

– Так и что там Ядзаки делали? Почему они все мокрые? Лебедку трогали?

– Очевидно же все – чего спрашивать? Они пытались как-то сбросить камень. Это ты, по-моему, притворяешься, что не понимаешь. Крики на весь бункер было слышно. И когда камень сдвинулся, все задрожало. Можно подумать, ты ничего не заметил. Ядзаки-сан чуть вообще там не погиб. Что ты глазами хлопаешь? Ты ни о чем не догадывался?

– Ты что сказать хочешь?

– Что ты понимал, чем заняты Ядзаки! И крики слышал! Но вниз не пошел! Почему?

Рюхэй опешил, разом растеряв все слова.

Что до меня – я сразу понял, куда клонит Маи.

Шум, который подняли Ядзаки, пытаясь уронить камень, разносился по всему бункеру. Можно было заподозрить, что происходит нечто опасное. Рюхэй притворился, что не слышит. Почему? Если бы кто-то из Ядзаки остался заперт внизу, у нас появился бы шанс выбраться. Неужели Рюхэю не пришла в голову эта мысль?

– Что за претензии? В чем ты меня обвиняешь? Остальные ведь тоже не пошли смотреть, что там творится, только вы вдвоем.

– Претензии ты первый начал предъявлять. И я тебя ни в чем не обвиняла. Я сказала: мы с Сюити-куном столкнулись случайно, потому что оба забеспокоились, что там делают Ядзаки. Больше говорить тут не о чем. – С этими словами Маи отвернулась и принялась зашнуровывать ботинки.

Рюхэй фыркнул и уже направился было прочь, но все-таки не смог удержаться от еще одного вопроса:

– А с камнем что?

– Ничего. Чуть-чуть только сдвинулся, – сухо ответила Маи, и Рюхэй ушел.

И я, и Маи надели ботинки, но подниматься на минус первый этаж не хотелось, и мы уселись рядом на ступеньках узкой лестницы. Сидеть было холодно: на ступеньках скапливался конденсат, и ледяная вода проникала сквозь штаны. Мы оба, словно зачарованные, глядели на темный затопленный коридор внизу.

– Сюити, можно я кое-что спрошу? – шепнула Маи.

– О чем?

– Что с нами будет, если мы отсюда выберемся? Получится у нас жить, как раньше? На работу ходить, как всегда?

До этого момента я таким вопросом не задавался. То есть, может, и задумывался об этом, но только совсем вскользь, мимоходом, не всерьез – мне было не до того.

– Для начала главное – выбраться. А там все как-нибудь устроится. Бывает же, что люди теряются в лесу или в море, терпят кораблекрушение. У кого-то остается травма, но в основном же все как-то возвращаются к обычной жизни. Наверное.

Говоря это, я понимал: та переделка, в которую попали мы, – это не просто «потерялись в лесу». В нашем случае к этому добавлялись еще и убийства.

Маи грустно опустила голову.

– Я тут подумала: когда Ядзаки-сан начал крутить ручку лебедки – допустим, камень бы упал и он остался запертым? Мне кажется, если бы мы благодаря этому спаслись, нам бы потом никто ничего дурного не сказал. Никто не стал бы нас обвинять в том, что мы позволили ему умереть. А если мы вычислим убийцу и оставим его под землей – нам ведь это так просто с рук не сойдет. Разве нет?

– Думаешь? Даже не знаю… – Я задумался над ее словами.

Если мы выйдем отсюда живыми, наша история наверняка станет сенсацией. И, когда все узнают про убийцу, начнутся домыслы. Согласился ли он пожертвовать собой добровольно? Или его принудили? Разве это не самосуд? А что, если он и не преступник вовсе? Вдруг приговорили невиновного?

И эти домыслы, возможно, будут не такими уж беспочвенными. Могу ли я быть уверен, что мы не совершим ошибки?

– Значит, если бы мы позволили Ядзаки уронить камень – в этом не было бы ничего такого? – продолжала она. – Это не то, чего следует стыдиться?.. И потом, если бы камень действительно упал, мы все равно ничего не смогли бы сделать. Так ведь?

– Да… пожалуй.

Я тоже втайне надеялся, что Ядзаки завалит камнем, а мне удастся освободиться. Но, когда он начал крутить лебедку, все равно не смог не пожелать, чтобы он остался цел и невредим. Это была правда.

– Ядзаки, наверное, не будут больше ничего пробовать? – вновь спросила Маи. – Значит, остался только один способ – найти убийцу.

– Это точно. Что бы о нас потом ни подумали.

Выход оставался только один. Впрочем, Маи все еще не могла с этим смириться:

– Получается, мы ожидаем, что самый плохой человек среди нас пожертвует собой. Но если мы и правда найдем убийцу – и он сам скажет, что готов это сделать ради остальных… Будет ли он тогда самым плохим?

– Не знаю…

И выйдет ведь, что он спас жизни семи человек – в то время как мы сами не спасли никого…

– Или наоборот: если убийца заявит, что умирать не хочет, а мы все равно заставим его вертеть лебедку, разве это не будет равносильно убийству? Разве мы сами не станем тогда такими же, как он? Не станем убийцами?

– Да, верно…

Если мы всемером убьем одного – будет ли это меньшее зло? Даже если это необходимо, чтобы выжить, – убийство все равно останется убийством.

Но в таком случае – мы лишим жизни одного, а преступник уже разделался с двоими. Разве не справедливо, что он умрет?.. В этой логике, однако, было что-то сомнительное. Правильно ли применять тут арифметику?

– Я понимаю, что это все звучит как софистика, – беспомощно рассмеялась Маи. – Но ведь если убийцу найдут, его, наверное, приговорят к смертной казни? И если он не спасет остальных, то, получится, что умер зря, – значит, на одну жертву станет больше. Как ни крути, а выходит: если не хочешь стать соучастником убийства, надо добровольно остаться здесь самому?

Никогда прежде Маи не говорила так много – даже когда советовалась со мной о своих проблемах с мужем. Видимо, здесь, в бункере, ей стало совсем невмоготу из-за недостатка общения.

– Эй, ты ведь не собираешься пожертвовать собой? – спросил я.

– Конечно, нет. Умирать, когда неизвестно, кто убийца… В этом нет никакого смысла. Очевидно же: не существует идеального способа выбрать, кто здесь останется. Сюити-кун, а ты не думал, что делают, когда такое случается в нормальных обстоятельствах?

– Что значит «в нормальных»?

Я не мог представить, что тут может быть нормального.

– Я хочу сказать – если бы все происходило не в закрытом бункере. Мне говорили, что в полиции на опасные задания отправляют тех, кто не женат. Знаешь о таком?

Я кивнул. Я действительно слышал подобное – больше того, и сам думал о чем-то таком, вспоминая истории, где одиночки жертвуют собой ради тех, у кого есть семья. Именно это вертелось у меня в голове, когда я слушал Маи.

– Лучше, чтобы поменьше людей горевало, так ведь? Но мне кажется, в результате выходит, будто те, кого никто не любит, меньше достойны права на жизнь, – печально сказала Маи. – В фильмах тоже такое бывает. Героя вот-вот убьют, а он начинает умолять: «У меня есть любимый человек, у меня есть семья!» А если нет ни родственников, ни партнера – тогда можно убить, что ли? Говорят, у всех равные права. Но получается, если кем-то надо пожертвовать, то мы выбираем никем не любимых? Прямо как в игре на выживание. Знаешь, есть такие, где постоянно выбывают самые слабые или самые глупые? Мне кажется, очень жестоко отбраковывать тех, кому не посчастливилось найти любовь. Или вот еще: когда учат, что делать при всяких стихийных бедствиях, всегда говорят: «Позаботьтесь о близких». Все время это повторяют. Как будто у каждого в этом мире есть кто-то близкий.

Ее слова пронзили мое сердце.

Если я умру в этом «Ковчеге», что ощутит моя семья? Наверное, они очень удивятся, как я здесь очутился. Ну, может, почувствуют себя слегка виноватыми. А потом – потом постепенно забудут, да и все.

А случись так, если бы в бункере оказались только семьи и пары, а я был бы среди них единственным одиночкой? Началась бы та самая «игра на выживание» – на выживание самых любимых – о которой говорила Маи? Умереть должен тот, о ком никто не будет горевать – вот как все бы решили. Может, я бы и сам с этим смирился и не стал спорить.

– Не должны посторонние решать, что хуже: умереть и оставить любимых или умереть, когда тебя никто не любит, – сказала Маи, накрыв левой рукой мою правую ладонь.

– И кого, по-твоему, никто не любит? Тебя? Или меня? – Мой голос дрогнул.

– Не знаю…

– Но ты ведь замужем. Не то что я.

– А толку? Да я тебе уже все рассказывала… – Она прижалась ко мне ближе. – Сюити-кун, ты тоже не смог пожелать, чтобы Ядзаки умер?

– Не смог. И ты не смогла.

Она тихонько засмеялась.

Я видел ее совсем близко. Лицо без косметики, слегка обветренная кожа. Но она была красива – словно каменная статуя, противостоящая ветру и снегу.

Мы уже который день не мылись и не меняли одежду – и, конечно, пахли не лучшим образом. Оказавшись совсем близко друг к другу, мы не могли этого не почувствовать – и оба усмехнулись.

Я приник к ее сухим, потрескавшимся губам. Поцелуй продлился всего несколько секунд. Потом она шепнула, словно признаваясь в чем-то постыдном:

– Я хочу выбраться отсюда живой. Во что бы то ни стало.

– Конечно.

Потребовалось какое-то время, чтобы ощущение эйфории от нашего сближения немного схлынуло. Мы встали со ступенек.

– Ладно, пока.

– Пока, – шепнули мы друг другу, поднявшись на минус первый этаж, и разошлись по своим комнатам.

8.

Когда я вернулся в комнату, Сётаро там не оказалось. Неужели он так и искал смартфон Саяки? Может, нужно помочь? Я все еще переживал то, что произошло, и потому бросился на кровать, вновь и вновь прокручивая в голове воспоминания.

Неужели в этом темном, мрачном подземелье мог случиться момент такого счастья? А ведь будь мы на поверхности, мои принципы никогда бы этого не позволили.

Совершенно оглушенный, я закрыл глаза и забыл о времени…

Не знаю, сколько успело пройти. Около часа? Дверь вдруг распахнулась, я вздрогнул и подскочил на кровати. На пороге стоял Сётаро.

– Сюити? Ты спал, что ли?

– А что?

Мне стало неловко. Рассказывать ему про Маи я пока не хотел. Впрочем, его мое душевное состояние, похоже, не интересовало. Он прошагал прямиком в комнату и, не теряя времени даром, схватил меня за рукав – я даже встать с койки не успел.

– Извини, ты нужен мне прямо сейчас. Хочу, чтобы ты кое на что взглянул.

– На что?

– Телефон Саяки нашелся.

– Телефон? Где?

Отвечать Сётаро не пожелал, и мне пришлось тащиться за ним. Путь наш лежал по лестнице, на минус второй этаж.

На ступенях мы снова закатали штаны и шагнули в ледяную воду.

– Сюда. – Он указал не в сторону лестницы вниз, а в противоположный конец коридора. Вскоре мы остановились перед дверью с номером 215.

– Здесь?

– Да.

Это была та самая кладовка, где я искал телефон вчера.

Открыв дверь, Сётаро указал на нижнюю полку металлического стеллажа, где стоял темно-синий жестяной ящик с электрическими инструментами. Вода уже начала заливать его выпуклую крышку.

Взглянув на нее, я вскрикнул.

– А-а! Так вот где он был!

Смартфон в чехле под джинсовую ткань наполовину погрузился в воду. Сётаро взял его в руки.

– Вообще все довольно логично. Из этого ящика Саяка достала свою изоленту. Видимо, тогда она положила телефон сверху – да и забыла его.

– А потом, когда искала, просто не заметила?

– Именно. Цвет сливается.

Я взглянул на крышку ящика и на чехол смартфона. Темно-синяя джинсовая ткань и краска на ящике и правда выглядели очень похоже.

– То есть Саяка оставила его тут, а потом, когда вернулась, не смогла найти…

– Ну да, – ответил Сётаро. – Помнишь, ты недавно бегал и кричал, что бумажник потерял, а в итоге нашел его у себя в портфеле?

– А, да, было такое.

Я действительно тогда не заметил черный бумажник в черной же рабочей сумке и решил, что где-то его обронил. Такое часто случается.

Сётаро перевернул смартфон и указал на крохотное красноватое пятно с краю.

– Думаю, это от чили кон карне – последнего, что ела Саяка. Вот здесь, на крышке тоже есть. Видишь?

Я присмотрелся – на крышке ящика с инструментами действительно имелся крошечный след.

– Значит, смартфон положили сюда, когда пятно не успело высохнуть. Теперь у наших предположений о том, что делала Саяка, есть подтверждение. Все как я и думал.

Итак, события позавчерашнего вечера развивались следующим образом.

Саяка ужинала чили кон карне у себя в комнате и случайно разбила стакан. Чтобы собрать осколки, она пошла в эту кладовку за изолентой – и тогда же забыла смартфон на крышке ящика с инструментами. Закончив убирать осколки, она заметила, что телефона нет. Не помня, где именно могла его оставить, Саяка начала искать по всему бункеру, и во время поисков ее убили.

– А что телефон? Работает? – задал я вопрос, который интересовал меня больше всего.

– Нет. Кнопки я нажимал – не реагирует. Может, просто аккумулятор сел, но скорее всего, из-за воды. Видимо, модель не водостойкая.

Я почувствовал себя очень неловко.

Вчера вечером я сам осматривал эту комнату, и смартфон тогда не успел утонуть. Если бы я был внимательнее, мы смогли бы заполучить его целым и невредимым.

– Мне и в голову не приходило, что он здесь, – сказал я. – Надо было получше смотреть…

– Что уж теперь… И потом, Саяка ведь тоже его не нашла, верно? Потому и искала так долго. Я и сам дал маху – можно было раньше сообразить. Отсюда следовало начинать.

– Что будем делать? Иногда телефон включается, если хорошенько просушить…

– Попробовать стоит, но на это уйдет день или два. И даже если включится, это не значит, что мы сможем его разблокировать. Но сейчас меня не так сильно интересует, что там внутри. Главное – сам телефон нашелся. И особенно важно, что он был именно здесь, на крышке этого ящика.

С такими словами Сётаро положил находку к себе в карман.

Что все это значило? До ответа на мой вопрос он не снизошел – сказал только, что пока не время об этом говорить.

Мы ушли из кладовки и вернулись на минус первый этаж.

Сётаро обошел всех, чтобы сообщить, что телефон нашелся, и всем продемонстрировал и сам смартфон, и собственные фотографии, которые сделал на месте. Все могли убедиться: Саяка действительно забыла телефон на крышке ящика с инструментами. О своей теории насчет смартфона и необходимости отрезать голову он, однако, по-прежнему помалкивал.

Как он объяснил, теперь преступник знал, что пропажа найдена, но не особенно тревожился по этому поводу.

– Все должны знать, где он был. Без этого я не смогу указать на убийцу, – заявил Сётаро, уклонившись от дальнейших объяснений. Смартфон Саяки остался у него.

9.

В следующие сутки ничего не происходило.

Почти все сидели по своим комнатам – ни разу за это время мы не собрались все вместе.

Несколько раз я видел Маи – когда ходил в туалет или за консервами в столовую; но мы только улыбались друг другу. Ничего еще не было решено, события продолжали развиваться. Не стоило привлекать к себе лишнего внимания.

С семейством Ядзаки я тоже не обменялся ни единым словом, но в один из разов, выйдя в столовую, случайно услышал, о чем они говорили между собой.

Обсуждали они вовсе не происходящее в подземелье, а своего домашнего питомца – пса породы сиба-ину по кличке Сабуро, который остался дома. В прошлый раз, когда мы обедали вместе, они рассказывали, что отец купил его Хаято на день рождения, когда тот успешно перешел в школу средней ступени. Для этого пришлось продать коллекцию монет, которую Котаро собирал много лет.

Видимо, собака была постоянной темой для разговоров в их семье. Все это наверняка рассказывалось уже в тысячный раз: как пес любит спать на подушке в гостиной, но обязательно соскальзывает с нее на пол; как он обожает бананы и, если видит их на столе, готов бесконечно сидеть на табуретке в ожидании угощения, положив передние лапы на стол. Заточенные под землей, Ядзаки, похоже, находили в этих знакомых до мелочей историях утешение.

После еды Котаро отправился бродить по бункеру в одиночку – возможно, самостоятельно искал какие-нибудь улики.

До сих пор наша жизнь подчинялась привычному распорядку: утро, день, вечер, хотя без солнечного света день и ночь ничем не отличались друг от друга. Но чем дольше мы оставались под землей, тем больше стиралось чувство времени. Я взглянул на часы в своем смартфоне. Было чуть больше девяти вечера. Но что это значило? Пустые цифры. Важно было лишь то, что до конца установленного срока оставалось около сорока часов. К тому моменту нам придется решить, кто останется.

Я тоже, как и остальные, по большей части сидел в комнате – вместе с Сётаро.

Чем ближе был срок, тем труднее мне становилось сосредоточиться. Я лез за чем-нибудь в рюкзак – и, пока открывал его, забывал, что мне нужно. Зато в сознании постоянно теснились воспоминания – из тех, что были давным-давно забыты и потеряны. Как в детстве мама сломала фигурку животного, которую я вылепил из глины; как в старшей школе одноклассник растрепал всем о блоге, который я тайно вел, и надо мной начали смеяться… Каждый раз у меня вырывался тихий стон. Как я ни старался держать себя в руках, постоянный страх мало-помалу пожирал мой разум – и вся система начинала сбоить.

Сётаро поглядывал на меня с сочувствием, но без особого понимания. Сам он весь день о чем-то размышлял с сосредоточенным видом.

Мне было понятно, о чем: разумеется, пытался разгадать, кто убийца.

– Сётаро?

– Что? – откликнулся он. Раздражения в голосе не было, но чувствовалось напряжение.

– Выяснил что-нибудь? – в очередной раз спросил я, пытаясь уточнить, кого конкретно он подозревает.

Впрочем, так же поступали и остальные: никто не называл никаких имен, только Хана однажды не сдержалась и обмолвилась. Учитывая, что ждало преступника, разбрасываться словами не стоило. Не говоря уже о том, что без каких-либо доказательств любое подозрение могло обратиться против тебя самого.

Сётаро почесал затылок.

– Ну как сказать… Что-то выяснил. Почти достаточно, чтобы назвать убийцу. Но этому паззлу не хватает последнего кусочка. Вопрос в том, успею ли я найти его за оставшееся время.

Судя по лицу Сётаро, дело обстояло не так плохо. Возможно, что разгадка уже была у него в руках.

– Может, мне расскажешь? Пусть даже не все… Я мог бы помочь.

– Нет, не стоит. Твоя помощь не понадобится – не такое это дело.

Видимо, он был твердо намерен молчать, пока не придет к окончательному выводу. Но можно ли решить нашу проблему одной только логикой? Разве не нужно что-нибудь предпринять, если у нас не хватает улик? Или он ждет, что действовать начнет преступник?

– Как думаешь, убийств больше не будет? Наверное, нет? – спросил я.

– Думаю, не будет. Сейчас все настороже. К тому же минус второй этаж залит водой – значит, и место, чтобы незаметно кого-то убить, найти куда труднее. Так что, если хочешь чем-то заняться… – Он взглянул на меня. Я как раз боролся с зевотой. – Лучше поспи, пока есть шанс. Ближе к финальному сроку будет не до этого.

Он был прав. Усталость брала свое. Если себя довести, можно просто отключиться в самый важный момент. Предоставив Сётаро его размышлениям, я задремал.

…Прогноз, однако, не сбылся: третье убийство все-таки случилось – всего через несколько часов и совершенно неожиданно для нас.

Глава четвертая. Нож и кусачки для ногтей

1.

Разбудил меня пронзительный крик.

– Папа! Папа! Как?! – Крик перешел в отчаянный вопль, в котором не получалось разобрать слов. Голос принадлежал Хаято – и доносился почему-то с затопленного минус второго этажа.

Взглянул на экран телефона – 2:32 ночи. Я проспал больше пяти часов.

Сётаро по-прежнему сидел на своей койке – все в той же позе. Похоже, он не ложился.

– Что случилось? – задал я бессмысленный вопрос.

Было очевидно: произошло нечто ужасное. Именно то, что, как мне казалось, произойти было не должно. Мы с Сётаро вышли из комнаты и отправились вниз.

Вода на минус втором этаже поднялась сантиметров на семьдесят над полом.

Подойдя к лестнице, мы сразу заметили нечто странное: на поверхности плавал рыбацкий комбинезон – как будто кто-то снял его и бросил прямо там. У самого края воды стояли две пары обуви, принадлежавшие Хаято и Хироко. Из глубины коридора доносились рыдания.

Мы спустились по лестнице, и Сётаро быстро побрел по воде вперед. Я шел за ним, стараясь не отставать. Штанины я закатал как можно выше, но вода уже доходила мне до паха, поэтому ткань быстро промокла.

Все случилось в комнате номер 207 – той самой, где убийца Саяки взял пилу и нож. Сквозь приоткрытую дверь изнутри пробивался свет люминесцентных ламп, а плеск воды смешивался с рыданиями. Заглянув внутрь, я не сразу сумел распознать, что происходит.

Хаято и Хироко склонились перед металлическим стеллажом в левом углу комнаты, пытаясь извлечь что-то с самой нижней, погруженной в воду полки. С чем они возились, было не видно, но мне не потребовалось много времени, чтобы осознать: это труп Котаро Ядзаки.

– Что случилось? – спросил Сётаро.

Жена и сын обернулись и уставились на нас с таким видом, будто мы собирались отобрать у них тело, а они готовились защищаться.

– Как это произошло? Его что, убили?

Они едва заметно кивнули.

Тело Котаро наполовину торчало с полки стеллажа. Он был в одном нижнем белье – черные синтетические леггинсы и футболка. Разглядеть подробнее было трудно из-за плещущейся воды, но я увидел, что футболка на груди порвана, обнажая колотую рану.

На полу лежал воздушный баллон и регулятор – видимо, упали со стеллажа.

У противоположной стены под водой валялись садовые ножницы с длинными деревянными ручками. Могли ли они стать орудием убийства?

Пока что я совершенно не понимал, как все произошло. Чем тут занимался Ядзаки? Он что, нырял в одном белье – и его убили за этим занятием?

Хироко и Хаято по-прежнему пытались вытащить погибшего из стеллажа, но его ступни застряли между металлическими опорами, из-за чего тело перекрутилось так, как никогда не смог бы живой человек. Они, застонав, привалились к полкам.

– Давайте мы попробуем? – предложил Сётаро. Ответа он так и не дождался, но, когда опустил руки в воду и подхватил тело под мышки, препятствовать ему никто не стал.

– Сюити, ты за ноги берись, – велел он.

Три дня назад мы так же тащили мертвую Саяку. На этот раз труп, обращенный лицом к потолку, скользил по поверхности воды. Семья следовала за нами.

У лестницы собрались Хана, Маи и Рюхэй. По крикам Хаято все уже поняли, что произошло третье убийство, – и все-таки вид тела застал их врасплох.

– Что тут творится? – прошептала Хана, но никто не ответил.

– Нужно принести спальные мешки, а то они замерзнут совсем, – сказала Маи, взглянув на промокших до нитки Хаято и Хироко.

– Хорошая мысль, – кивнул Сётаро, и Маи отправилась за мешками.

Мы вдвоем потихоньку дотащили тело до минус первого этажа, где на время положили его в коридоре.

2.

В столовой собрались все семеро оставшихся в живых.

Хироко и Хаято полностью закутались в спальные мешки, которые принесла Маи. Мы с Сётаро тщательно растирали ноги полотенцами, но все не могли согреться после холодной воды.

– Что произошло? Что делал Ядзаки-сан? Расскажите, пожалуйста, – обратился Сётаро к двум фигурам, походившим на гигантские коконы. Ответа не последовало. – Вы же понимаете, нам необходимо найти преступника. Времени почти не осталось.

Хаято окинул столовую взглядом, полным ненависти: еще бы – ведь среди собравшихся сидел и убийца его отца.

Мы терпеливо ждали. Наконец, медленно и с запинками, заговорила Хироко:

– Мой муж… он хотел поймать преступника.

– Преступника? Там, в кладовке?

– Да.

Все это звучало крайне загадочно. Поймать преступника – каким образом? Почему Ядзаки был в нижнем белье? Зачем понадобился акваланг?

– Вчера он весь бункер обыскал. Думал найти какие-нибудь улики, которые укажут на преступника. И нашел! Он отыскал нож. Тот самый, которым зарезали… девушку – как ее звали? Саяка?

Все зашумели.

Действительно – до сих пор у нас не было орудия убийства. Мы решили, что его бросили в воду вместе с головой – на минус третий этаж.

– И где лежал нож? – спросил Сётаро.

– В дальнем стеллаже, с обратной стороны полки. Там край отогнут, и лезвие под него вставили, чтобы видно не было.

– Понятно.

Тогда неудивительно, что никто его не нашел. Тем более что мы не особо искали – думали, что преступник от ножа избавился.

– Муж захотел устроить засаду, – продолжила Хироко. – Он думал: раз нож не выбросили, а спрятали, то, значит, преступник рано или поздно за ним вернется. Надо просто подкараулить, и все выяснится.

Почему преступник не избавился от ножа, а оставил его там, под полкой? Неизвестно. Но, учитывая этот факт, план Ядзаки выглядел вполне логичным.

– Сказал, если спрятаться в кладовке и поймать преступника с ножом, то это станет неопровержимым доказательством…

– Он и акваланг для этого взял?

– Да.

Постепенно картина начала проясняться. План Ядзаки заключался в том, чтобы затаиться и дождаться преступника, который придет за ножом. Еще недавно подобное невозможно было провернуть: укрыться в комнате негде. А если преступник заметит засаду раньше времени, вся затея теряет смысл – он легко сможет выкрутиться.

И вот уровень воды поднялся, и появилась возможность осуществить задуманное.

– Значит, Котаро-сан решил спрятаться на нижней полке стеллажа, под водой, использовав для этого акваланг, а когда убийца возьмет нож, вынырнуть и обезвредить его? – уточнил Сётаро.

– Да, – кивнула Хироко.

Преступник, разумеется, не мог ожидать, что кто-то поджидает его под водой. Баллон с воздухом нельзя закрепить на спине, но в данном случае этого и не требовалось – достаточно было просто сидеть на одном месте, под стеллажом. Для засады этого вполне хватало. Единственная проблема – пузырьки воздуха при дыхании, которые могли выдать аквалангиста. Но Ядзаки, наверное, старался выдыхать в сторону стены, чтобы их скрыть.

– Он спустился сюда вчера около семи вечера, – продолжала Хироко. – Нам велел оставаться в комнате и не выходить – иначе мы могли спугнуть преступника.

– А разделся до белья потому, что не было сменной одежды?

– Да. Сказал, что если все вещи промокнут, потом их сушить замучаешься.

Итак, Ядзаки отправился вниз в одних только леггинсах и футболке – и, разумеется, без рыбацкого комбинезона, иначе убийца мог заподозрить, что на минус втором этаже кто-то есть.

– Муж, наверное, стоял в воде и ждал. Собирался нырнуть, когда услышит шаги.

Воздуха в баллоне оставалось немного, да и холодно было, так что все время оставаться под водой он не мог. Впрочем, преступника он бы услышал заранее – его выдали бы если не шаги на лестнице, то плеск воды. Это дало бы время спрятаться под стеллажом. Не слишком надежный план: убийца мог так и не прийти. Но ради шанса на спасение Котаро был готов испробовать все способы.

И в конце концов расчет оправдался – преступник действительно явился.

– Мы ждали и ждали. Он сказал, что вернется, когда совсем устанет. Но прошло семь часов, а его все не было. Тогда мы пошли посмотреть, что происходит, – сказала Хироко.

И нашли Котаро мертвым.

Очевидно, преступник обнаружил засаду первым – может, услышал что-то или заметил пузыри. Для убийства он использовал секатор с длинными ручками, орудуя им, как гарпуном; ему и руки не понадобилось мочить. А Ядзаки замерз в одном белье и двигался не так проворно – вот убийца и одолел его быстро, так что тот даже крикнуть не успел. В общем, для преступника все сложилось как нельзя более удачно.

– А нож, который был под полкой, преступник забрал? Вы проверяли? – Сётаро продолжал расспрашивать Хироко, которая, как потерянная, глядела в пространство.

– Я не видела…

Естественно, им с сыном было не до того – они едва лизаметили что-то, кроме тела. Тем не менее вопрос Сётаро все-таки заставил Хироко вспомнить нечто важное:

– Нож там точно был. Муж его на телефон сфотографировал. Только где его телефон… может, преступник забрал?

– Преступник? Телефон вашего мужа?

– Да. У мужа телефон был при себе – он хотел видео записать для доказательства.

Смартфон Котаро был водонепроницаемым и подходил для съемки под водой. И он сказал жене, что собирается записать, как преступник берет нож. С таким доказательством спорить было бы невозможно.

– Сюити, хотел спросить – а ты видел на складе смартфон? – поинтересовался Сётаро.

– Нет. Я особо не смотрел, но вроде его не было.

Для убийцы телефон был самой важной целью – он бы ни за что его не оставил.

Больше Хироко ничего рассказать не могла. Сётаро поднялся на ноги.

– Надо еще раз осмотреть место преступления. Мы только тело забрали, больше ни на что внимания не обращали. – С этими словами он взял меня за плечо. Значит, придется снова окунаться в ледяную воду.

Хироко и Хаято пошли за нами. Они выглядели как сомнамбулы – с отсутствующим выражением лица и неверной походкой. Случившееся подкосило их не только морально, но и физически. Как-никак, убили их мужа и отца. У меня не хватило духу сказать, чтобы они с нами не ходили.

3.

Мы спустились по лестнице и по затопленному коридору практически вплавь добрались до склада с инструментами. Хана, Маи и Рюхэй остались ждать на лестнице, как и до этого.

Едва войдя, я заметил на стеллаже, где нашли тело, маску для дайвинга. Разумеется, Ядзаки должен был ей пользоваться – но в первый раз в общей суете я не обратил на нее внимания. Кроме того, на полу виднелся кусок картона размером с блокнот. Сётаро выудил его из воды, где тот уже совсем размяк.

– Муж прикрывал им экран телефона, – пояснила Хироко.

Понятно: светящийся в темноте экран мог его выдать. Однако самого телефона нигде не было видно.

Сётаро наклонился и заглянул под полку стеллажа.

– Да, действительно, вот и нож.

Он вынул из-под полки сверток, обмотанный куском мусорного пакета. Внутри полиэтилен оказался заляпан засохшей темно-красной кровью. Развернув его, мы увидели узкий нож с лезвием сантиметров двенадцать длиной. Не было никаких сомнений: это тот самый, которым убили Саяку. Тем не менее убийца почему-то его так и не забрал.

Хироко и Хаято как завороженные посмотрели на нож и закивали – будто довольные тем, что удалось защитить честь главы семейства.

– Логично будет предположить, что убийца действительно явился за ножом. Но тогда, получается, он ушел, так и не сделав того, что собирался, – произнес Сётаро.

– Может, просто запаниковал? Он ведь ожидал, что тут никого нет. И вдруг обнаружил, что в воде кто-то прячется, – предположил я, стараясь не задеть чувства жены и сына.

– Скорее всего, так и было, – согласился Сётаро. – В этот раз убийца явно действовал не так продуманно, как до этого. Он ничего не планировал, отреагировал рефлекторно. Поэтому есть вероятность, что и полностью замести следы ему не удалось. Сюити, давай-ка отодвинем. – Он указал на стеллаж, где прятался Ядзаки.

Взявшись за дело вдвоем, мы переложили все инструменты на соседние стеллажи, а потом ухватились за боковые стойки и потянули конструкцию на себя, отодвигая ее от стены. Это оказалось непросто: она была плотно зажата между другими стеллажами, к тому же работать приходилось в воде. При каждом нашем движении раздавался неприятный металлический скрежет. Наконец стальная конструкция подалась. Как только между стеллажом и стеной открылся участок пола, Хаято вскрикнул.

У стены лежал большой черный смартфон, принадлежавший Ядзаки.

Хаято нырнул за ним мгновенно, не думая, что промокнет. Экран был выключен. Удивительно, что телефон остался на месте – убийца не попытался от него избавиться. Хаято включил его, и на экране появилась стандартное окошко авторизации.

– Мама, ты пароль знаешь? – обернулся он к Хироко.

Та покачала головой:

– Нет.

Я чувствовал, как внутри растет нетерпение. Если Ядзаки и правда удалось записать видео, что он снял? Видно ли там лицо убийцы?

– Сюити, что будет, если выключить телефон во время записи видео? – спросил Сётаро.

– Ну, насколько я понимаю, запись прервется, но то, что уже записано, сохранится.

– Мне тоже так кажется. Потом надо проверить. Телефон Ядзаки был под стеллажом – видимо, упал туда в момент нападения. Не знаю, заметил это убийца или нет, но сделать он в любом случае ничего не мог. Стеллаж сдвинуть сложно, мы вдвоем едва справились. Опять же, шум. К тому же там еще было тело. Преступник наверняка не стал и пытаться. Можно было засунуть под стеллаж палку, чтобы подцепить телефон, но тогда пришлось бы лечь на пол и вымокнуть с ног до головы, а это бы мгновенно выдало преступника, если бы тело быстро нашли. В отличие от убийства Саяки в этот раз времени на подготовку не было. Все произошло спонтанно. Даже знай преступник, что изобличающее видео существует, сделать он ничего не успел бы, и телефон пришлось оставить под стеллажом.

На протяжении этой речи Хироко и Хаято не спускали глаз со смартфона – последнего напоминания об отце и муже. Сётаро продолжал:

– Но вероятность того, что там найдется неопровержимое доказательство, невелика. Снималось из-под воды. Чтобы лицо убийцы было видно, объектив пришлось бы поднять над поверхностью – но Ядзаки-сана, похоже, убили прежде, чем он успел это сделать. Иначе телефон бы не оказался под стеллажом. Тем не менее есть шанс, что на видео осталось что-то важное: может, зафиксировано время убийства или какие-то детали. Нужно проверить, что там есть. Но пароля вы, как я понимаю, не знаете?

Хироко кивнула.

– А кроме пароля Ядзаки-сан какими-нибудь методами разблокировки пользовался? Отпечатком пальца, например?

– Отпечатком – наверное… – неуверенно ответила женщина, которая, похоже, мало разбиралась в современных технологиях.

В таком случае мы сумеем разблокировать телефон с помощью пальцев покойного? Раз убийство произошло спонтанно, у преступника не было возможности уничтожить отпечатки, как он сделал с головой Саяки. Однако, когда мы переносили тело, я заметил, что из-за долгого пребывания в воде кожа на пальцах набухла и сморщилась, будто тесто китайских дамплингов. В таком состоянии вряд ли датчик что-то распознает. Сколько, интересно, времени потребуется, чтобы пальцы высохли?

– А какой мог быть пароль, у вас нет идей? Может, что-то простое – день рождения, номер машины…

– Может, и так… – растерянно пробормотала Хироко. Она постепенно отключалась – отвечала все более односложно, глядя только на сына, и явно хотела как можно скорее покинуть склад.

Хаято спрятал телефон отца в карман своей куртки.

На этом осмотр места происшествия был завершен. Мы побрели по воде обратно к лестнице.

Там мы рассказали остальным троим – Хане, Маи и Рюхэю – о своих находках: ноже и телефоне. Хироко и Хаято, выбравшись из воды и вытершись полотенцами, сразу же завернулись в спальные мешки.

Мы с Сётаро тоже продрогли – пока двигали стеллаж, вымокли окончательно. Но расследование еще не закончилось. Оставалось разобраться с одной важной уликой – рыбацким комбинезоном, брошенным у лестницы.

– Его надевал убийца, чтобы дойти до кладовки, – сказал Сётаро, закатывая рукава. – Только так можно пробраться по минус второму этажу, не промокнув насквозь. Потом преступник неожиданно для себя совершил вынужденное убийство. В прошлые разы он действовал хладнокровно, но тут наверняка растерялся. Ядзаки прятался нарочно – а значит, у него мог быть напарник, готовый появиться в любую минуту. Кроме того, вода уже дошла до пояса, так что быстро где-то укрыться было невозможно. Убийце оставалось только одно – побыстрее сбежать. Скорее всего, он так и поступил. Даже нож не взял. Добрался до лестницы – самого опасного места, где его могли заметить с наибольшей вероятностью, – и тут второпях сбросил с себя комбинезон.

Сётаро подобрал находку с пола. В этот момент оттуда выпал какой-то сверток и чуть не свалился в воду. Сётаро удалось подхватить его обеими руками.

– Это еще что? – пробормотал он.

Все, кто собрался на лестнице или в коридоре этажом выше, мгновенно уставились на находку. Сётаро поднял ее и показал всем: это оказались кусачки для ногтей и пластиковый пакет с застежкой-молнией. Раздались голоса:

– Это же вроде из вещей Юи, да?

– Точно!

Не только мы с Сётаро, но и остальные сразу поняли, откуда эти кусачки. Они лежали в рюкзаке у Юи: он имел привычку складывать свои гигиенические принадлежности и прочие мелочи в отдельные полиэтиленовые пакетики. Когда после его смерти мы осматривали содержимое рюкзака, эта деталь запомнилась всем.

– Откуда они здесь? – спросила Хана, глядя на нас сверху.

Мне вдруг стало не по себе. Очевидно, что и комбинезон, и кусачки оставил здесь убийца. Но тогда разве подозрения не падают на меня и Сётаро? Ведь рюкзак Юи был у нас в комнате: Сётаро доверили его хранить. Как же вещи Юи могли попасть сюда? Я ничего не понимал, но такой поворот событий меня очень встревожил.

Сётаро, однако, оставался совершенно невозмутим.

– Все помнят, что эти кусачки были в рюкзаке у Юи. Убийца их зачем-то вытащил. Кто это мог быть? Да кто угодно. Конечно, могли и мы с Сюити, но и всем остальным сделать это было нетрудно. Мы много раз уходили из комнаты вместе. Можно было забраться в рюкзак, пока мы обедали, например. Это даже не воровство, нет никакого риска. Допустим, мы застали бы преступника врасплох – он мог попросту сказать, что ему нужны кусачки и он хотел их взять на время. Выглядело бы и странновато, но уж точно не могло служить доказательством преступления.

Я не стал ему поддакивать, чтобы не казалось, будто мы вдвоем изо всех сил стараемся себя выгородить. Никто, однако, возражать не стал. Сётаро был прав: достать кусачки мог любой.

– А зачем они убийце? Что он с ними собирался делать? – спросил Рюхэй, мрачно глядя на предметы в ладонях у Сётаро.

– Хороший вопрос. Во всяком случае, для убийства он их использовать не планировал. Я уже говорил: все случилось спонтанно, без подготовки.

Но для чего тогда понадобились кусачки?

Убийца, как мы определили, шел забрать нож – но так этого и не сделал, потому что наткнулся на Ядзаки. Таким образом, своей цели он не достиг. Тем не менее он все-таки достал из пакета кусачки. Принес он их в нем, а потом вытащил. Значит, кусачки для чего-то использовались. Получается, того, за чем он сюда явился, он не сделал, но кусачкам применение все-таки нашел. Может, у преступника имелась и другая, неизвестная нам цель?

Сётаро положил кусачки и пластиковый пакет на ступеньки, потом взял комбинезон за обе штанины, выпил из него воду и тоже бросил на лестницу. Осмотревшись вокруг и убедившись, что больше никаких предметов поблизости не видно, он сказал:

– Вроде все. Наконец-то можем выбраться из воды.

Собрав улики, мы всемером поднялись на минус первый этаж.

4.

Нож и кусачки для ногтей лежали на столе в столовой.

Мы собрались в коридоре вокруг тела Ядзаки, по-прежнему мокрого до нитки. В его приоткрытом рте я впервые заметил золотую пломбу на одном из зубов в глубине рта слева.

– Нам бы как-нибудь разблокировать телефон Ядзаки-сана, – обратился Сётаро к Хироко и Хаято, которые не сводили глаз с тела.

– Да, – рассеянно ответила Хироко.

– Вы не могли бы этим заняться? Введите все варианты пароля, которые сможете придумать, а когда кожа подсохнет, попробуйте разблокировать отпечатком пальца. Пароль, кроме вас, никто подобрать не сможет.

– Да-да, попробуем, – сказала она, явно желая поскорее от нас отделаться, и подхватила тело мужа под мышки, пытаясь оттащить прочь.

– Куда вы? – остановил ее Сётаро. Хироко, согнувшись и не выпуская из рук своей ноши, подняла на него глаза.

– К себе в комнату. Там попробуем.

– Мы бы хотели, чтобы вы это сделали на наших глазах.

Они с Хаято смотрели на нас пятерых, обступивших их, затравленно, будто мы собирались их ограбить. Очевидно, мысль о том, чтобы возиться с разблокировкой под нашими пристальными взглядами, казалась им невыносимой, и они мечтали как можно скорее оказаться от нас подальше.

Но как доверить им вещь, в которой, возможно, содержится информация, способная изменить судьбу каждого из нас? Не лучше ли забрать у них и телефон, и тело, и попытаться все сделать самим?

– Пожалуйста, дайте нам уйти к себе, – взмолилась Хироко.

В конце концов они, волоча тело Котаро, удалились в комнату, которую делили втроем. По полу протянулась мокрая дорожка.

– Ты уверен, что на них можно положиться? – спросил я. – У них обоих сейчас шок. Разве они в состоянии здраво мыслить?

– Не уверен, – согласился Сётаро. – Но и давить на них слишком сильно нельзя. Просто узнать, кто убийца, недостаточно, это всего лишь средство, а цель у нас – выбраться отсюда. Если Ядзаки совсем расклеятся, жизнь нам это не облегчит.

Мы с Сётаро направились к складу номер 120 – тому самому, где лежали тела Юи и Саяки. У нас оставалось небольшое, но важное дело, о котором следовало позаботиться прямо сейчас.

Стоило открыть дверь, и в ноздри ударил отвратительный запах. Пришлось зажать нос и стараться не смотреть на трупы на полу. Выбрав пластиковую трубу метра два длиной, мы выскочили наружу.

На ней предстояло развесить и просушить рыбацкий комбинезон – он еще понадобится преступнику, чтобы добраться до лебедки.

Оставшись с Сётаро наедине, я спросил о том, что тревожило меня все это время:

– Когда, по-твоему, были украдены кусачки?

– Кто знает! Ты сам когда их видел в последний раз?

– После убийства Саяки, когда все вместе смотрели, что в рюкзаке. С тех пор я про них вообще не вспоминал.

– Ясно. Я еще раз заглядывал в рюкзак тем же вечером. Мы с тобой говорили о том, нельзя ли с его помощью закрепить баллон на спине, и мне стало любопытно. Тогда кусачки были там.

Значит, их украли позже.

– Помнишь, вчера около восьми вечера мы ходили в столовую за консервами? После этого мы больше не выходили. Получается, кусачки пропали в промежутке между позавчерашним утром и вчерашним вечером. Но в любом случае – это не так уж важно. Вычислить убийцу это нам не поможет.

Он был прав. Никто не видел, чтобы кто-то тайком заходил к нам в комнату. И даже если бы и видел – это едва ли стало бы твердым доказательством.

Но откуда эти самые доказательства взять? Мы снова попытались проанализировать события прошлой ночи.

По словам Хироко и Хаято, Ядзаки с семи вечера ждал убийцу в засаде на минус втором этаже. Когда тот явился, мы не знаем. Нам известно, что в какой-то момент он надел рыбацкий комбинезон, взял кусачки и отправился вниз. Ядзаки, услышав его приближение, нырнул и спрятался на нижней полке стеллажа. Скорее всего, он сразу начал снимать происходящее на видео, закрывая светящийся экран куском картона.

Убийца вошел в помещение.

Он все-таки заметил Ядзаки, несмотря на все ухищрения, – возможно, услышал шум, увидел пузырьки воздуха или заметил свет экрана.

Мгновенно схватив садовые ножницы, убийца ударил Ядзаки в грудь. Тот увидел опасность лишь в последний момент – но не успел ничего сделать, потому что замерз в холодной воде и был парализован страхом.

Смерть наступила мгновенно. Преступнику повезло, что жертва находилась под водой – никто не услышал крика.

Дальше убийца, испугавшись, решил как можно скорее покинуть место преступления. Он не взял ни смартфон жертвы, ни нож из-под полки стеллажа.

Добравшись до лестницы, он снял рыбацкий комбинезон и вместе с ним выбросил и кусачки. Потом осторожно, чтобы его не заметили, пробрался к себе в комнату. Примерно так выглядела цепочка событий.

Мне, однако, по-прежнему не давали покоя несколько вопросов.

– Слушай, ну ведь кусачки для ногтей и пластиковый пакет – это не улики, относящие к убийству? Мы даже не знаем до сих пор, зачем они могли понадобиться.

– Это верно, – согласился Сётаро. – Просто странная деталь, не больше.

– Но тогда почему убийца их бросил? Допустим, они были ему не нужны – так лучше выкинуть их в другом месте, чтобы меньше осталось подозрений, разве нет? А он оставил их вместе с рыбацким комбинезоном – и теперь мы знаем, что ими пользовался преступник.

– Логично. Но не стоит забывать, что он очень торопился – и поэтому, быть может, не особенно продумывал свои действия.

Что ж, допустим, убийца просто хотел поскорее избавиться от любых предметов, которые могли его скомпрометировать.

– Но зачем ему вообще понадобились кусачки Юи? Если уж на то пошло, в машинном отделении, в ящике стола, тоже есть кусачки. Почему не взять их?

Мы видели их в первый вечер, когда изучали чертежи «Ковчега».

– Не факт, что все об этом знали, – предположил Сётаро.

– А, да… – Зато о кусачках в рюкзаке Юи точно было известно всем. – Еще вопрос: а ты уверен, что убийца во всех случаях – один и тот же человек?

– Думаешь, Ядзаки убил не тот, кто лишил жизней Юю и Саяку?

Я кивнул.

На первый взгляд, это казалось маловероятным, но стоило рассмотреть и такой вариант.

Допустим, убийца пришел на склад, чтобы забрать нож, которым была убита Саяка. Если так, то преступления, конечно же, связаны. Но ведь нож он в итоге не забрал! Из-за того, что запаниковал, – как мы предположили? Но тогда остается вопрос: в какой момент преступник заметил Ядзаки?

– Убийца напал на Ядзаки до того, как успел взять нож, верно? – принялся я размышлять вслух. – Но в тот момент против него не было никаких доказательств. Он просто зашел на склад – можно ведь было придумать какую-нибудь причину, почему он там оказался. Допустим, что-то искал…

– Все так. Но поставь себя на место убийцы. Он был уверен, что на складе никого нет и о его секрете никто не знает. И вдруг обнаруживает там Ядзаки, который к тому же прячется под водой. Естественно, преступник пришел к выводу, что его раскрыли и что Ядзаки поджидает именно его. А раз так, нож как таковой уже не имел большого значения – требовалось устранить свидетеля. И потом – представим, что на склад зашел человек, не имеющий отношения к убийству. Вот он видит, что под водой кто-то есть. Будь ты на его месте – промолчал бы?

– Точно нет. Наверняка перепугался бы и закричал от неожиданности.

– И любой бы так отреагировал. Я сам бы заорал. Скажу больше: скорее всего, невиновный человек решил бы, что убийца – тот, кто поджидает в воде, и стал бы звать на помощь. Вместо этого пришедший, не раздумывая, схватил секатор и ударил им. Значит, почти наверняка делал подобное и раньше.

– Да, ты прав, – согласился я.

Как ни крути, выходило, что третье преступление совершил тот же, кто убил Саяку.

Но Саяку обезглавили для того, чтобы скрыть данные в ее смартфоне, а значит, сделал это тот же, кто убил Юю. Во всех трех смертях, неразрывно связанных между собой, виновен один и тот же человек.

При этом мотивы второго и третьего убийства были понятны: избавиться от улик. Но мы так и не знали, с чего все началось – почему преступник расправился с Юей.

Сётаро вставил трубу в левую штанину рыбацкого комбинезона и прислонил всю конструкцию к вентиляционной решетке в коридоре. Выглядело почти как пугало.

– Так сойдет, – заключил он.

– Думаешь, успеет высохнуть?

– Посмотрим. Если не просохнет, тому, кто останется, придется потерпеть.

До момента, когда кому-то придется повернуть лебедку, оставалось тридцать два часа. В углу у лестницы все так же лежали пыточные инструменты – кто знает, воспользуемся ли мы ими?

5.

Мы вернулись к себе в комнату.

Сётаро достал из сумки смартфон Саяки, который взял на хранение. В разъем, чтобы удалить остатки влаги, был засунут кусок бумажной салфетки.

Вчерашняя попытка включить телефон оказалась безрезультатной. Сётаро снова подключил кабель и нажал кнопку питания.

– Ну что? – спросил я.

Затаив дыхание, мы смотрели на черный экран. Но шли секунды, а он по-прежнему оставался черным. Либо телефон еще не просох изнутри, либо от воды что-то замкнуло, и он вышел из строя. Впрочем, даже если бы его удалось включить, – мы все равно не знали пароля. Видимо, оставалось смириться с тем, что содержимое для нас недоступно.

Решив, что пора собрать все улики в одном месте, мы взяли смартфон Саяки и рюкзак Юи и двинулись в столовую.

Все наши были там – Хана, Маи, Рюхэй. Обстановка напоминала приемный покой в больнице: кто ссутулился и сидел неподвижно, кто нервно ходил взад-вперед вдоль стола – каждый будто ожидал рокового диагноза, лишь иногда, когда напряжение становилось невыносимым, ненадолго выходил в уборную или возвращался к себе в комнату. Впрочем, все вскоре спешили обратно, словно боясь пропустить, когда их пригласят в кабинет.

Каждый понимал: дело близится к развязке. Избегать друг друга дальше было невозможно.

– Что делали? – немедленно спросила нас Хана, как только мы вошли в столовую с нашими «вещественными доказательствами».

– Да просто комбинезон повесили сушиться, – ответил я.

– А-а-а… – разочарованно протянула она.

– Ядзаки не показывались? – в свою очередь, поинтересовался я.

– Нет.

С тех пор как Хироко и Хаято заперлись в комнате вместе с телом, от них не было ни слуху ни духу.

– А вы уверены, что телефон получится разблокировать отпечатком пальца? – спросила Хана, склонившись над столом и ни к кому конкретно не обращаясь. – Это ведь «биометрическая идентификация» называется. «Био» – значит «живой». Разве отпечаток, снятый с трупа, подойдет?

– Должно получиться, – сказал я. – При биометрической аутентификации сканируется папиллярный узор – рельефные линии на коже. Почему не отсканировать их у трупа? Я читал одну статью в интернете – там рассказывалось, как датчик отпечатков обманули с помощью желатинового муляжа. Хотя в новых моделях вроде бывают ультразвуковые сканеры, которые и пульс распознают. Такой мобильный, наверное, не разблокируешь.

– А этот смартфон новый?

– Да вроде нет. Мне показалось, ему уже года два-три.

– Ну так тогда нормально все. – Хана подняла голову и посмотрела на меня с упреком.

Мы с Сётаро разложили улики на длинном столе, после чего поудобнее расположились на стульях.

– А пароль из скольких цифр? – вдруг спросил Рюхэй, нервно расхаживая туда-сюда.

– Шесть. Я видел при включении – ответил Сётаро. Сам я ничего заметить не успел.

Четыре цифры легче подобрать перебором – на это ушло бы меньше суток, и мы уложились бы в оставшееся время. Но шесть? Такой пароль взломать практические невозможно, если только там не зашифровано что-то очевидное – какой-то набор цифр, имеющий значение для семьи Ядзаки.

– Интересно, а кожа на пальцах еще не высохла? – пробормотала Маи. Никто не ответил.

Должна была – если бы речь шла о живом человеке, который вылез из ванны. Но Ядзаки мог провести под водой несколько часов. И как быстро, интересно, сохнет кожа на трупе? Имеет ли значение, что человек уже мертв?

Все теперь только и думали, что о содержимом телефона. Лишь оно, казалось, могло вывести нас на преступника – который, что ни говори, сумел убить троих человек и остаться при этом незамеченным.

Сётаро о своих догадках не распространялся, хотя я был уверен, что у него имелись версии. Но он решил держать их при себе – пока мы не выясним, что там, в телефоне Ядзаки. Если на видео попало лицо преступника, то никаких дальнейших логических цепочек не понадобится. Прямые улики куда выигрышнее любых рассуждений.

Мы избегали встречаться друг с другом взглядами.

Кто убийца? Этот вопрос висел над нами дамокловым мечом. До сих пор мы не говорили об этом напрямую, как будто согласившись, что не станем высказывать своих подозрений вслух, но сейчас атмосфера накалилась настолько, что любая мелочь могла вызвать взаимные обвинения. Только надежда на то, что удастся разблокировать смартфон Ядзаки, позволяла всем сохранять остатки здравого смысла.

Кто из собравшихся в столовой был убийцей? Ничто не давало на это намека. Ни один не выглядел подозрительно, не выказывал излишней тревоги. Но, может, это закономерно? Ведь напуганы все были примерно одинаково?

Допустим, мы узнаем, кто убийца, – что тогда? Попытаемся убедить его: тебя и так приговорят к смерти, спаси нас ценой своей жизни? Но что, если это не сработает? Применить к нему физическое воздействие? Воспользоваться пыточными инструментами? Ведь, если он откажется, мы умрем все.

Выходит, наша судьба – в руках убийцы. И мы, и преступник – заложники ситуации.

Близость смерти давила на всех, а постоянная тревога выматывала. Я думал: наверное, что-то подобное испытывает солдат, которого отправляют на войну по воле какого-нибудь диктатора.

С момента землетрясения и первого убийства прошло пять дней, которые мы посвятили попыткам расследования. За это время к первой жертве прибавилось еще две. Может, стоило бросить жребий сразу после того, как мы обнаружили тело Юи, и тогда погибло бы меньше людей? Наверное, бессмысленно думать об этом, когда все уже случилось? Но тогда, после первого убийства, когда у нас не было ни единой улики, – разве мы не надеялись втайне на то, что случится второе?

Правильно ли мы действовали? Наверняка нет. А могли ли мы поступить по-другому? Мне казалось, что винить нас не в чем. Но близилось время, когда придется что-то решать.

Несколько вопросов, не переставая, крутились у меня в голове.

Кто из присутствующих, будучи убийцей, тем не менее согласится повернуть лебедку? И кого бы я хотел видеть в этой роли?

Ответ на оба вопроса был для меня очевиден.

Говорить об этом я, естественно, никому не собирался. Некоторым вещам лучше оставаться несказанными.

Наверняка я был не единственным – что-то подобное вертелось в голове у каждого, кто сейчас с отсутствующим видом оглядывал столовую.

Я вдруг встретился глазами с Рюхэем, и несколько секунд мы смотрели прямо друг на друга.

Смерть Ядзаки и приближающийся финальный срок нашего заключения, конечно, заслонили собой все, что случилось ранее, но по выражению на лице Рюхэя я понял: он по-прежнему на меня злится.

Быть может, он видел в моих глазах то же самое.

6.

В запасе у нас оставалось двадцать четыре часа.

Я вышел в туалет, а затем направился к комнате, где жили Ядзаки: мне хотелось узнать, что у них происходит. Прошло уже довольно много времени, а Хироко и Хаято было не видно, не слышно.

Чем они занимались – безуспешно пытались разблокировать телефон? А может, даже не брались за это? После того как глава семейства погиб, они как будто впали в ступор.

Они ведь заперлись в комнате вместе с мертвым телом. Нужно следить за его состоянием, раз за разом проверять, высохла ли кожа на руках, распознает ли датчик отпечатки пальцев. А если нет – перебирать шестизначные номера, которые мог использовать Ядзаки-отец. Этим ли заняты Хироко с Хаято?

Я сильно сомневался, что они в нынешнем состоянии способны на рациональные действия. Может, стоило все-таки забрать у них смартфон и тело – пусть бы они и сопротивлялись? Попробовать разблокировать мобильный самим? Но как подобрать пароль? Мы бы не смогли его угадать.

Я осторожно подошел к двери и прислушался к доносящимся из комнаты звукам. Говорила Хироко – с нотками отчаяния в голосе, но решительно и, похоже, вполне отдавая себе отчет в собственных словах:

– Если ничего не выйдет, я сама поверну лебедку. А ты, Хаято, уходи отсюда вместе с остальными, возвращайся домой.

– Нет! Ни за что! – Парнишка явно был на грани истерики. – Я никуда не пойду! Лучше здесь умру!

Хироко тяжело застонала.

7.

Я вернулся в столовую и снова сел на обшарпанный стул.

Мне не хотелось делиться с остальными тем, что я только что услышал. Впрочем, все это было вполне ожидаемо. Стоило оставить Хироко и Хаято в покое еще хоть ненадолго – может, они немного успокоятся?

Хотя смогут ли? Допустим, шок от смерти отца семейства отступит – но ведь финальный срок, до которого мы должны покинуть подземелье, приближался неумолимо.

В подземном бункере, где невозможно различить день и ночь, течение времени казалось еще более беспощадным. Само здание превратилось в гигантские водяные часы, которые отсчитывали секунды.

Из коридора донеслись шаги. Дверь в столовую медленно – будто входящий опасался выпустить наружу дикого зверя – приоткрылась.

Вошла Хироко – одна. Хаято остался в комнате.

Она явно старалась не показывать своих чувств. Ни следа слез на лице.

– Я про телефон моего мужа… На отпечатки пальцев он не реагирует. Подождите еще немного, – проговорила она отстраненно, словно автомат, и тут же развернулась, чтобы уйти к себе в комнату, к сыну и мертвому мужу.

Мы впятером переглянулись.

– Что это значит? Датчик сломался? – спросила Хана в воздух – прекрасно понимая, что никто не ответит.

– Иногда бывают сбои, – откликнулась Маи. – Приходится заново регистрироваться, иначе не распознает.

Да, с моим телефоном такое тоже как-то произошло.

Но если сканер отпечатков не работает, остается только шестизначный пароль. И тогда каков шанс его подобрать?..

Хироко приходила в столовую еще несколько раз, чтобы сообщить, как идут дела. Они, впрочем, не шли никак – и она каждый раз повторяла то же самое. Мы пытались давать банальные советы вроде «Попробуйте протереть датчик получше», она кивала с серьезным лицом и снова возвращалась к себе.

Остро ощущая собственную беспомощность, я пошел в машинное отделение, чтобы посмотреть на мониторы. Снаружи ничего не изменилось. Кажется, дело близилось к вечеру.

Мое беспокойство заразило всех, и теперь они тоже принялись заглядывать в машинный зал, чтобы посмотреть на изображения с камер. Сперва это был просто способ отвлечься и немного успокоиться, но скоро превратилось в навязчивую идею. Жажда видеть, что там, на поверхности, ощущалась каждой клеточкой тела – это было единственное напоминание о мире снаружи, мучительное, но необходимое, как воздух.

Мы продолжали ходить к мониторам, хотя уже наступила ночь. Яркая, почти полная луна освещала землю, и даже по зернистому изображению со старой камеры было понятно, что снаружи свежо, а воздух напитан запахом трав и деревьев. Я представлял, как открываю железную дверь, выбираюсь наверх и этот горный воздух обнимает все мое тело… Сердце болезненно сжималось в груди.

Оставалось чуть больше четырнадцати часов.

За это время нам следовало не просто найти убийцу. Требовалось убедить его пожертвовать собой, а если он откажется – заставить, пусть даже прибегнув к пыточным инструментам. Хватит ли на это времени?

8.

Мы впятером по-прежнему ждали в столовой.

– Да сколько можно-то! – воскликнул Рюхэй. – Эта семейка совсем, что ли? Сидят взаперти, молчат. Если данные с телефона недоступны, то дело плохо. Чего мы ждем-то? А может, они что-то скрывают? Может, думают спрятаться, чтобы мы сами решили, кого выбрать? А они отсидятся в стороне и выйдут на все готовенькое?

Рюхэй намекал на то, что Хироко и Хаято забаррикадировались у себя в комнате – например, с помощью металлической штанги. Мы можем сколько угодно стучать, орать под дверью, пинать ее ногами – но, как ни крути, в конце концов придется делать выбор самим. А тогда, услышав, что камень упал, они выберутся наружу и спокойно уйдут.

Судя по подслушанному мной разговору, мать и сын ничего подобного вовсе не планировали. Но время шло – и они вполне могли передумать.

Рюхэй решительно вышел из столовой. Мы последовали за ним. В конце концов, его предположения звучали не так уж глупо.

Шаги пяти пар ног гулко отдавались в коридоре.

Мы подошли к комнате Ядзаки, и Рюхэй забарабанил в дверь кулаком.

– Эй! Вы там долго еще тянуть собираетесь? – крикнул он тоном, намекавшим, что предполагает за ними самое плохое. После долгой паузы дверь приоткрылась и выглянула перепуганная Хироко.

Внутри царил полумрак: половина ламп не горела.

Позади Хироко, в центре комнаты, на полу лицом вверх лежало тело Ядзаки. Все три матраса были сдвинуты к стене, рядом валялась алюминиевая труба – та самая, которой они пытались повернуть лебедку. Рядом с телом, держа в руках телефон, стоял на коленях Хаято.

– Хироко-сан, Хаято-кун, – начал Сётаро своим фирменным тоном, стараясь одновременно успокоить их и дать понять, что увильнуть не удастся. – Время на исходе. Мы надеялись получить доступ к телефону Ядзаки-сана, но я вижу, что у вас не выходит. Нам очень нужны доказательства. Если их нет – тогда дело другое. Нам все равно придется решать, кто останется внизу, даже если мы не найдем убийцу.

– Даже если не найдем? – тихо переспросила Хироко. – Тогда почему мы сразу этого не сделали, когда поняли, что заперты? И мой муж остался бы жив…

– Это правда, – признал Сётаро. – Но сейчас, если собой пожертвует невиновный, то напрасно погибнет еще один человек. Тем не менее решать что-то придется. Иначе умрут все. Нам под силу одно – постараться использовать оставшееся время наилучшим образом.

Хироко и Хаято молчали.

Возможно, у них в голове не укладывалось, что значит «наилучшим образом», – ведь, что бы мы ни делали, их отца и мужа это к жизни не вернет.

А еще под спокойными фасадами их лиц наверняка клокотала ярость: ведь убийца Ядзаки вне всяких сомнений стоял прямо перед ними, среди нас пятерых, только что ввалившихся в комнату.

Видя, что разговор зашел в тупик, Хаято взял руку мертвого отца и по одному приложил каждый из пальцев к экрану телефона. Смотреть на это было невыносимо: он механически – и совершенно бессмысленно – повторял то, что явно делал много раз. Возможно, мальчишка просто отчаялся – а быть может, пытался что-то доказать нам.

Видя, как он беспорядочно возит пальцем по экрану, Рюхэй оттолкнул Хироко в сторону и решительно переступил порог.

– Так, хватит уже, – выпалил он. – Дай сюда.

В следующую секунду телефон оказался у Рюхэя, и он, брезгливо схватив ладонь покойника, стал упорно прикладывать к экрану палец за пальцем.

Тело теперь выглядело еще мертвее, чем когда я в последний раз его видел. По коже пошли какие-то багровые и белые пятна – видимо, трупные? А ведь Хироко и Хаято пришлось наблюдать за этими постепенными изменениями в реальном времени, находясь рядом с мертвецом…

– Ничего не работает! – раздраженно бросил Рюхэй. Он вытер телефон об одежду покойного, затем еще раз попробовал все пальцы, на этот раз прижимая их к датчику посильнее.

Хаято, у которого забрали мобильный, будто разом лишился сил и рухнул на четвереньки как подкошенный. Лица его я не видел. Он то ли всхлипнул, то ли зарычал, как животное, потом резко, со свистом втянул в себя воздух и, вдруг схватив с пола алюминиевую трубу, вскочил и с криком обрушил ее на голову Рюхэю. Никто из нас не успел его удержать.

– Ай-й-й! Ты что, совсем? – Рюхэй попытался остановить подростка, но тот яростно махал трубой, и один из ударов пришелся Рюхэю прямо в солнечное сплетение. Потеряв равновесие, он рухнул на тело Ядзаки. Покойник словно скорчил гримасу, и это так напугало Хаято, что тот отступил.

Хироко осела на пол возле двери, закрывая лицо руками. Я обошел ее и ступил в комнату, чтобы остановить драку…

– А-а-а-а! – Хаято с диким криком бросился на меня. Труба прилетела мне по левому запястью, и я инстинктивно прикрылся второй рукой. Не успев дотянуться до Хаято, я споткнулся о труп и Рюхэя и повалился на пол. Хаято замахнулся снова.

– Стой! Перестань!

– Да что же это такое?

Маи и Хана в коридоре закричали одновременно. Но точку в итоге поставил Сётаро, безошибочно найдя нужные слова, прежде чем мальчишка вышиб мне мозги:

– Стоп! Хаято, а что, если Сюити и есть убийца? Ты его покалечишь, и он не сможет повернуть лебедку. Тогда что?

Труба бессильно опустилась, лишь слегка задев меня по плечу.

Хаято сдался. Пошатываясь, он отошел в глубь комнаты, упал на матрас и, уткнувшись в него лицом, затрясся всем телом.

Рюхэй, лежавший на трупе Ядзаки, медленно поднялся на ноги.

– Черт! Больно! – пробормотал он и помотал головой, словно пытаясь вернуть чувство равновесия. Кажется, серьезных травм он не получил.

Я тоже осторожно встал, опираясь на пол. Запястье болело, но в целом я почти не пострадал.

Хироко, которая с потерянным видом застыла у дверей, еле слышно прошептала:

– Простите.

Итак – вот мы и докатились до насилия. А ведь мы даже не начали обсуждать, кто останется. И вот Хаято бросился на нас, готовый убить.

В целом, я мог понять, что он чувствует: ему казалось, что с телом отца обращаются неуважительно. Кроме того, он был здесь самым младшим, самым незрелым – так что ничего удивительного, что он не выдержал и первым сорвался. Едва ли кто-то, видя, как он сейчас рыдает в углу, винил его всерьез.

Тем не менее инцидент напугал всех до глубины души. Это было только начало – до чего же мы дойдем, когда придется и впрямь принимать окончательное решение? Может, в результате вертеть лебедку вообще станет некому… А сейчас у нас была генеральная репетиция.

Какое-то время мы ждали, пока Хаято успокоится.

Когда рыдания стали тише, заговорил Сётаро:

– Надеюсь, все смогут выслушать меня спокойно? Время истекает. Нам нужно наконец что-то решить. У меня есть некоторые мысли, которые я собирался озвучить, если мы так и не получим неопровержимых доказательств. Можно я ими поделюсь?

– Ой, извини! Я вот сейчас подумала… – перебила его Маи. – А вдруг телефон по-другому разблокируется? Что, если там идентификация не по отпечатку пальца?

– О! Интересно. – Сётаро кивнул. Я по-прежнему не понимал, о чем речь.

– У меня одна подруга настроила идентификацию не по подушечке пальца, а по костяшке, потому что подушечки потеют, из-за этого датчик часто не срабатывает. Может, и Ядзаки-сан так же сделал?

Теперь смысл начал проясняться. Действительно, идентифицировать человека можно не только по отпечаткам. Ядзаки был электриком, он тоже мог предпочесть разблокировку по костяшкам, ведь пальцы на его работе часто пачкаются.

Хироко, которая до этого момента сидела в углу и гладила сына по спине, медленно встала. Она подняла с пола смартфон, взяла руку мужа и расправила пальцы, а потом, как предлагала Маи, поднесла к датчику костяшку большого пальца.

В следующую секунду Хироко негромко ахнула, и все бросились к ней.

Смартфон был разблокирован.

– Ну что там? Осталось видео?

– Сейчас, подождите… – Подгоняемая Сётаро, она неуклюже тыкала пальцем в экран и несколько раз ошиблась, прежде чем открыла нужное приложение.

– Вот это оно?

Она прокрутила страницу до конца. Значок-превью последнего видео был черным.

Последнее отснятое видео? Стоило нажать на иконку, и чернота заполнила экран, а из динамика послышались приглушенные звуки, похожие на шум воды.

Сперва не было видно ничего, кроме помех, какие возникают из-за слишком большой чувствительности камеры. Понятно было лишь, что телефон трясется. Через некоторое время шум воды утих: судя по всему, Ядзаки нырнул и устроился на нижней полке стеллажа.

Экран оставался полностью черным еще с минуту. Наконец в правом верхнем углу появилось тусклое белое свечение.

Преступник вошел в помещение! Видимо, это светил его фонарик. Еще через несколько секунд что-то мигнуло, и картинка стала ярче: преступник включил в комнате свет.

Какое-то время потребовалось, чтобы камера сфокусировалась. И вот на экране появились ноги в рыбацком комбинезоне, осторожно ступавшие по затопленному полу.

Все замерли, затаив дыхание. Преступник осторожно приближался к стеллажу в глубине комнаты. Камера задрожала сильнее, руки Ядзаки под водой тряслись от напряжения. Изображение снова расплылось.

Фигура вдруг замерла посреди комнаты, потом как-то изогнулась, разворачиваясь вокруг своей оси.

Преступник обернулся! Какое-то время рыбацкий комбинезон не трогался с места.

Неужели это самый момент, когда преступник заметил под стеллажом Ядзаки?

Комбинезон начал двигаться в левый дальний угол комнаты. Затем, развернувшись, без колебаний рванул прямо на камеру.

– Ой! – Хироко, не сдержавшись, прикрыла рот рукой.

Сомнений не осталось. Преступник бросился на Ядзаки.

Изображение резко затряслось: Ядзаки пытался выбраться из-под стеллажа. Значит, он все видел – но не успел. Камера зафиксировала, как в воду входят концы длинных садовых ножниц.

Телефон полетел в сторону. Изображение завертелось, и напоследок камера запечатлела пузырьки воздуха, вырывающиеся изо рта Ядзаки. Дальше экран потемнел – видео закончилось.

Все переглянулись, словно зрители в кинотеатре после фильма ужасов, финал которого так и не поняли.

– И что, узнали мы, кто убийца? – недовольно пробормотала Хана.

На видео не было ничего, что указало бы на его личность. Только ноги в рыбацком комбинезоне.

Наверное, можно заставить каждого по очереди надеть комбинезон и попытаться воспроизвести движения преступника. Но будет ли в этом толк? Видео снималось под водой, с искажением, картинка была нечеткая, а сам комбинезон полностью скрывал фигуру. В нем все будут выглядеть одинаково! Думаю, какие-нибудь современные технологии и позволяли таким образом идентифицировать человека, но нам это было недоступно. Мы только начнем спорить и обвинять друг друга, и все станет еще хуже.

– Хироко-сан, а во сколько это было снято? – спросил Сётаро.

Та вцепилась в телефон, который до этого едва не выронила из рук: кадры, запечатлевшие гибель мужа, глубоко ее потрясли.

– На экране указано… 22:48.

– Ясно. Значит, за четыре часа до того, как нашли тело, – произнес Сётаро, сверившись с собственным смартфоном. – По одному только этому видео преступника не определишь. Думаю, он это тоже понимает. Но посмотрели мы его не зря. Теперь я еще больше уверился в том, что собирался вам рассказать. Если не возражаете, давайте пройдем в столовую. Разговор предстоит тяжелый, так что лучше устроиться поудобнее. К тому же мне понадобятся улики, которые я там оставил.

– Значит, вы собираетесь назвать преступника? – спросила Хироко, по-прежнему не сводившая глаз с тела мужа.

– Совершенно верно, – твердо ответил Сётаро.

Хироко вздохнула и, взяв сына под локоть, потянула за собой. Тот не стал сопротивляться.

Сётаро шествовал во главе, остальные тащилисьза ним, словно похоронная процессия. Впрочем, по сути, это она и была: кто-то из семерых вскоре должен умереть.

Глава пятая. Выбор

1.

Все собрались кругом возле длинного стола.

Нас осталось семь человек. Каждый ясно видел лица товарищей – усталые, напряженные, осунувшиеся, как у мертвецов. Даже сейчас, однако, преступник – кем бы он ни был – не суетился и ничем себя не выдавал.

Сётаро окинул взглядом разложенные на столе улики.

– Как вы все понимаете, нам нужно решить, кто останется в бункере. В запасе у нас не больше двенадцати часов. Но прямо сейчас я прошу ненадолго об этом забыть. Это трудно – даже невозможно, но постарайтесь не думать о времени, когда будете слушать мои доводы. Оцените их беспристрастно – иначе может так случиться, что мы приговорим невиновного. Еще одно. Я нарочно выношу за скобки все личные отношения. Возьмем, например, убийство Ядзаки Котаро. Я понимаю, что его жена и сын потрясены – но не считаю это доказательством их невиновности. Все, включая меня самого, находятся в равных условиях. Такой подход позволит избежать лишних споров. Исходя из этих предпосылок я постараюсь выстроить логическую цепочку, которая однозначно выведет нас на виновного. Если мои выводы покажутся вам обоснованными, мы перейдем к главному вопросу. Согласны?

Сётаро медленно, останавливаясь на каждом в отдельности, обвел всех взглядом. Мы по очереди кивнули в ответ.

Неужели мы и правда вот-вот узнаем имя убийцы? Никто не мог поверить в это до конца – хотя спокойствие Сётаро сейчас, когда финальный срок стремительно приближался, дало нам всем крохотную надежду.

2.

– Тогда приступим, – невозмутимо начал Сётаро. – Прежде всего напомню, как произошло первое убийство. Примерно сто сорок часов назад, после того как мы устроились на ночевку в бункере, случилось землетрясение. Входную дверь завалило огромным камнем, и мы оказались взаперти. Тогда же начал подниматься уровень воды. Стало понятно: чтобы отсюда выбраться, кому-то придется пожертвовать собой. Юю убили немедленно, как только это выяснилось. Он был задушен веревкой в самом дальнем складском помещении на минус первом этаже, пока все остальные искали гаечный ключ, чтобы разобрать каркас потолка. Метод убийства прост и понятен. Странно было только, почему убийца решил пойти на преступление именно в тот момент – сразу после того, как завалило дверь. Казалось бы, он сам загнал себя в крайне опасное положение: ведь если его вычислят, ему почти наверняка придется остаться под землей. С другой стороны, те, кто не был виновен, оказались в неоднозначной ситуации. Что бы мы делали, если бы Юю не убили? Возможно, попытки выяснить, кто должен повернуть лебедку, привели бы к кровопролитию. Но, к счастью или нет, убийство отсрочило этот конфликт. Мотив остается неизвестным, но я не думаю, что он поможет найти виновного. Судя по всему, преступление было спровоцировано нашими необычными обстоятельствами, и потому убийцей мог с равной вероятностью оказаться любой. Но от чего тогда отталкиваться при поисках виновного? Это и стало главной проблемой первого преступления. Помимо мотива, в нем нет ничего, за что можно зацепиться.

В тот раз мы не нашли на месте преступления никаких улик: все было спланировано практически идеально. Именно поэтому мы подсознательно ожидали второго убийства – в надежде, что оно даст ответы на наши вопросы.

– Я сказал, что улик не было. Это не совсем так, – продолжал Сётаро. – Полагаю, они были – мы просто их не заметили, и я об этом очень жалею. Если бы мы вовремя обратили на них внимание, то, возможно, предотвратили бы второе и третье убийства. Сейчас, конечно, искать улики уже поздно – мы можем разве что спросить о них у самого преступника.

Только я – и еще неведомый преступник – понимали, на что намекает Сётаро. Однако его предположение о том, что незамеченные улики привели ко второму и третьему убийствам, заставили всех забеспокоиться.

– Что вы имеете в виду? – настойчиво спросила Хироко. – Вы говорите, что были улики? Почему вы ни разу не упоминали об этом раньше?

– Потому что, когда я начал догадываться, время уже ушло. Обсуждать это тогда не имело смысла. Давайте перейдем к следующему убийству. Думаю, когда вы дослушаете, то поймете, какие именно улики мы упустили. Настоящее расследование началось именно с этого момента.

3.

– Новое убийство произошло на вторую ночь после того, как мы оказались взаперти. Жертвой стала Саяка, при этом ей отрезали голову. Вспомним, как это произошло. – Сётаро, заглядывая в свои записи, начал перечислять последовательность событий, будто зачитывал сценарий мероприятия. – Около восьми вечера Саяка взяла в столовой банку с чили кон карне и пошла ужинать к себе. До этого они с Ханой жили в одной комнате, но накануне, поговорив, решили разойтись по разным. Все верно?

– Ну… верно, – недовольно поморщилась Хана, что Сётаро совершенно не смутило.

– Во время ужина Саяка случайно разбила стакан. Чтобы собрать осколки, она спустилась на минус второй этаж, в комнату 215, и взяла из ящика с инструментами изоленту. Когда она закончила, к ней в комнату заглянула Хана, заметила изоленту и, решив, что с ее помощью можно удалить с одежды катышки, одолжила ее, после чего вернулась к себе. Хана-тян, я все правильно рассказываю?

– Угу, – коротко буркнула Хана, явно пытаясь понять, к чему клонит Сётаро.

Я сам видел издалека, как они передавали друг другу эту изоленту, так что описание звучало вполне правдоподобно.

– Убрав стекло, Саяка начала что-то искать: между половиной десятого и десятью разные люди видели, как она бродит по бункеру. Это тоже соответствует действительности?

Свидетели – Рюхэй, Маи, Хана – закивали.

– На тот момент никто не знал, что именно она искала. Однако позже мы нашли ее телефон на ящике с инструментами. На чехле и на крышке остались следы от чили кон карне. Скорее всего, Саяка случайно забыла там мобильный, когда брала изоленту. – Нашел его Сётаро, и он уже рассказывал об этом в подробностях. Ничего нового мы пока не услышали, но он продолжал объяснения, ничего не пропуская. – Итак, она искала именно телефон, а его чехол сливался по цвету с крышкой ящика. Собственно говоря, заметив пропажу, Саяка первым делом решила поискать на складе, так как это было последнее место, куда она заходила. Увы, телефон в темно-синем чехле она не заметила. После этого ей ничего не оставалось, кроме как продолжить поиски в других местах. Как обычно бывает в таких случаях, ей начало казаться, будто она что-то забыла, перепутала, так что она начала проверять даже там, куда точно не заходила. Знакомое чувство, правда?

– Да, бывает такое, – с облегчением кивнула Хана, наконец найдя что-то, с чем может согласиться.

Все это дело обычное, когда что-то ищешь, – у меня самого сто раз так было. А уж в наших условиях, когда все постоянно напряжены и боятся за свою жизнь, тем более легко запутаться.

– Я знал, что вы со мной согласитесь. Возвращаясь к событиям того дня: в последний раз Саяку-тян видели в десять вечера, когда она все еще искала телефон. Затем она, продолжая поиски, оказалась на минус втором этаже, и там ее задушили. Также преступник вонзил ей в грудь нож, а потом взял со склада на минус первом этаже бумажные полотенца и отрезал голову. Голова исчезла – скорее всего, ее выбросили в воду, на этаж ниже. После этого убийца покинул место преступления. Кроме того, он вынес вещи Саяки из ее комнаты и каким-то образом от них избавился. Когда – неизвестно, но ясно, что это тоже его работа. Полагаю, в целом канва событий именно такова. В отличие от убийства Юи здесь мы имеем множество странностей. Главная из них – зачем преступнику понадобилась голова? С этого и начнем.

Я уже слышал это объяснение вечером после обнаружения тела, и теперь Сётаро повторил его в точности. В телефоне Саяки содержалась информация, которую преступник хотел скрыть. Чтобы ее не нашли, пришлось пойти на убийство. Однако к этому моменту мобильный Саяка успела потерять, где – неизвестно. Самый важный для убийцы предмет бесследно пропал.

Если просто бросить тело, то лицо жертвы можно использовать для разблокировки телефона, и тогда усилия убийцы пойдут насмарку. Следовательно – голову требовалось отрезать.

Все завороженно, словно ожидая чуда, уставились на лежавший на столе смартфон Саяки.

– Вы про это говорили, когда упоминали пропущенные улики? Там действительно есть доказательства? – спросила Хироко.

– Судя по всему, да. Это самое логичное, что приходит мне в голову.

– Но вы сказали, что телефон не работает?

– Верно. Он был наполовину в воде, когда я его нашел. Впрочем, у нас все равно вряд ли получилось бы его разблокировать. Без распознавания лица пришлось бы подбирать пароль, а это, как хорошо знают Хироко-сан и Хаято, сделать очень трудно. Таким образом, преступник своей цели достиг: мы не можем получить доступ к данным. Поэтому я и говорил о пропущенных уликах: что именно там было, теперь можно узнать только у самого убийцы. Но, уничтожая одни следы, он оставил другие, которые помогут нам сузить круг подозреваемых. Помнишь, Сюити, на какие вопросы мы так и не нашли ответов в деле Саяки?

Я кивнул. В тот раз я сам составил список из семи пунктов. Четыре загадки удалось разрешить, но еще три пока ничуть не прояснились.

– Во-первых, кто убил Саяку? – начал перечислять я. – Ну, с этим понятно. Во-вторых, зачем преступник заколол ее ножом в грудь? И, наконец, почему он ходил за бумажными полотенцами на минус первый этаж?

– Все верно, – подтвердил Сётаро.

После убийства преступник – казалось, без всякой необходимости – вонзил в мертвое тело нож. А еще зачем-то отправился за бумажными полотенцами в дальнюю комнату, хотя совсем рядом, в соседней кладовой, было полно тряпок. У нас до сих пор не нашлось рационального объяснения его поведению.

– Из того, что сейчас перечислил Сюити, вопрос про нож тесно связан с мотивом убийства. Мы к этому вернемся, когда попробуем объяснить, почему преступник решил действовать в такой экстремальной ситуации. Но перед этим давайте обсудим бумажные полотенца. Отчего, отрезав голову, преступник предпочел воспользоваться ими, хотя на втором этаже есть обычные тряпки, из ткани? Идти наверх, в комнату номер 118, было рискованно: там убийцу кто-нибудь мог заметить, и тогда потом, когда тело Саяки найдут, он сразу оказался бы под подозрением. Именно поэтому, вытаскивая с полок полотенца, преступник старался не издавать шума.

Корзина, откуда он их взял, осталась на полу, а не была убрана обратно на полку. На минус втором этаже убийца, взяв инструменты, наоборот, аккуратно поставил коробку на место – значит, на минус первом он боялся, что лязг металлического стеллажа привлечет внимание.

Итак, убийца сознательно пошел на риск ради бумажных полотенец. Почему же это было так важно? Не знать о том, что в соседней комнате есть тряпки, он не мог: они лежали прямо рядом с инструментами, откуда он позаимствовал орудия преступления. Иными словами, ему понадобились именно бумажные полотенца. Но для того, чтобы вытереть кровь, одинаково годится и то и другое. Значит, полотенца понадобились для какой-то иной цели. Но для какой? Чтобы ответить на этот вопрос, надо понять, какими свойствами различаются тряпки и бумага. У кого есть идеи?

Сётаро обращался к аудитории, точь-в-точь как учитель к школьникам. Высказываться никто не спешил. Пришлось мне взять это на себя:

– Ну, например… бумажные полотенца лучше горят.

– Все так, но непохоже, чтобы преступнику нужен был огонь. Да и зажигалок здесь нет. Все гораздо проще.

– Ну тогда… бумажные полотенца легче… и тоньше… легче рвутся…

– Во-о-от, совершенно верно.

Похоже, я угадал. Понимания, однако, не наступило. Ну допустим, бумага легче и тоньше ткани. И что? Зачем это убийце?

– Итак, зададимся вопросом, для чего могли понадобиться такие свойства, – продолжал Сётаро. – Давайте как можно более детально представим себе все обстоятельства, сопутствовавшие отрезанию головы. Вот преступник убил Саяку-тян и остался в комнате номер 206 наедине с мертвым телом. Сколько времени ему понадобилось, чтобы осуществить задуманное? Нужно надеть сапоги, фартук, перчатки, отпилить голову пилой, потом прибраться за собой. Предполагаю, что на это ушло как минимум пятнадцать-двадцать минут. А поскольку преступник к такому наверняка не привык – скорее около часа. Естественно, он боялся, что его кто-нибудь обнаружит. О шуме можно не беспокоиться: все происходило возле машинного отделения, где работает генератор. Другое дело – свет. Как вы думаете, хватило бы убийце света от смартфона?

Все почтительно покачали головами, соглашаясь, что, безусловно, не хватило бы.

Естественно: телефоном можно разве что себе на руки посветить. Одежду с ним тщательно не осмотришь. Останутся пятна крови – и все пропало… Кроме того, на что этот телефон поставить? Прислонить к стене? Много с таким «светильником» не наработаешь.

– Да, преступник был того же мнения. Ему, конечно, хотелось включить верхний свет, чтобы видеть, что он делает. Теперь вспомним еще один факт: двери в бункере, за исключением металлической входной, сделаны очень грубо, порогов тоже нет, поэтому в щели виден свет. Само по себе это не так заметно, но как раз на том участке коридора лампы на потолке не горят – поэтому свет из-под одной из дверей будет виден сразу. Стоило кому-нибудь спуститься на минус второй этаж, и преступника бы раскрыли.

Теперь, когда Сётаро это произнес, мысль и правда показалась очевидной: надо было заткнуть щели вокруг двери. Почему я сам до этого не додумался?

– Рисковать нельзя: ведь отсюда никуда не скроешься; убийца оказался бы в ловушке. Значит, оставалось сделать так, чтобы света никто снаружи не увидел. В общем-то, иных мер предосторожности и не требовалось – ведь в самой комнате ничего полезного не было, и туда вряд ли бы кто-то пошел. И вот здесь-то и пригодились бумажные полотенца – ими можно закрыть щели. Ради этого убийца и вернулся на минус первый этаж.

– Потому что они тонкие и легкие…

– Совершенно верно. Тканевые тряпки не подошли бы – они слишком толстые. А бумажные полотенца, если напихать их достаточно плотно, могут полностью заблокировать свет. Потом, когда работа была закончена, убийца вытер такими же полотенцами кровь и выбросил их вместе с головой.

Выслушав это объяснение, все восхищенно заахали и заохали, отдавая должное логике Сётаро. Теперь не только мне, но и остальным казалось, что вывод совершенно неопровержим и безупречен.

Все взбодрились и готовы были заглядывать Сётаро в рот. Он обещал, что выявит преступника путем логических умозаключений, и все наконец поверили, что так и случится.

– Теперь мы понимаем, зачем понадобились бумажные полотенца, и это ключевой момент для того, чтобы раскрыть преступника, – продолжал он. – Ведь на самом деле для того, чтобы закрыть щель под дверью, есть куда более простой и быстрый способ. Сюити, вот представь, что ты захотел бы сделать это в своей квартире. Чем бы ты воспользовался?

Я понемногу начинал понимать, куда он клонит.

– Клейкой лентой. Я бы взял клейкую ленту, скотч или что-то вроде того.

– Вот именно! Любой, наверное, в первую очередь подумал бы о клейкой ленте, а не о том, чтобы засовывать в щель бумажные полотенца. Преступник вполне мог поступить так же. На минус втором этаже лента была. Если кто-то не знает – рядом со складом инструментов, в комнате номер 205, на нижней полке левого стеллажа есть целая коробка, там ленты полно, и бумажной, и виниловой. Эту коробку мы с Сётаро обнаружили, когда искали гаечный ключ. Таким образом, имея под рукой самое очевидное средство, преступник тем не менее пошел более длинным и сложным путем. Ничего другого ему наверху не было нужно – мы это уже установили ранее. Значит, он почему-то не мог воспользоваться лентой. Но по какой причине? Ответив на этот вопрос, мы сможем сузить круг возможных виновников до двух человек. – Сётаро умолк, давая всем время морально подготовиться.

Мы наконец-то подошли к самому важному: кто из оставшихся семи человек под подозрением, а кто – нет.

– Для начала – простите, что забегаю вперед, но давайте оговорим, что ни я, ни Сюити подозреваемыми не являемся. После землетрясения, когда все искали ключ, именно мы нашли ту самую коробку с клейкой лентой. Иными словами, мы оба знали, что она находится в той комнате на минус втором этаже, и поэтому нам не пришлось бы подниматься на минус первый за бумажными полотенцами. Это могут подтвердить Хироко и Хаято.

Сётаро бросил взгляд в их сторону.

Хироко немного замешкалась, но затем ответила честно:

– Да. Безусловно, вы двое знали про клейкую ленту.

Найдя коробку, мы принесли изоленту со склада и показали Ядзаки, спросив, подойдет ли она. В итоге наша находка не пригодилась, так как в ящике с инструментами изолента уже была. Зато теперь благодаря этому мы могли подтвердить свою невиновность.

С легкостью доказав, что мы ни при чем, Сётаро продолжал:

– Хана-тян тоже не может быть преступницей. Перед тем как произошло убийство, она взяла изоленту у Саяки-тян, чтобы убрать катышки с одежды. Ту же ленту она могла использовать для заклеивания щелей. Следовательно, ей тоже не потребовалось бы никуда ходить.

– Да, верно, – округлив глаза, выпалила Хана – скорее всего, не успев еще толком понять значение сказанного.

Сётаро слегка кивнул и перевел взгляд на Хироко и ее сына.

– Семья Ядзаки знала о существовании ленты, потому что мы им ее показывали, но вероятно, они были не в курсе, где она лежит. Это предположение невозможно доказать, поэтому само по себе оно еще не исключает их из числа подозреваемых. Однако, если бы преступником являлся кто-то из них, ему или ей вообще не пришлось бы отрезать Саяке голову. Почему? Давайте проведем мысленный эксперимент. Допустим, один из Ядзаки, будучи убийцей, захотел закрыть щель под дверью. Что бы сделали он или она? Очевидно, первым делом вспомнили про изоленту в ящике с инструментами в комнате 215, ведь ее Ядзаки-сан использовал на их глазах днем раньше. Тем более что комната эта находится на том же этаже и взять изоленту можно незаметно. На самом деле изоленты там не обнаружилось бы – ее взяла Саяка-тян. Но ведь Ядзаки этого не знали – и, разумеется, попытались бы открыть ящик, чтобы ее достать. И тут они нашли бы смартфон. Чехол, конечно, сливается с крышкой, но тут уж его нельзя не заметить. Таким образом, если бы Хироко-сан или Хаято вздумали заклеивать щели, он или она обязательно нашли бы телефон – и тогда зачем отрезать голову? Ведь это требовалось только для того, чтобы другие, отыскав мобильный, не смогли его разблокировать. А если телефон в руках у преступника, он мог его просто выбросить – например, на нижний этаж вместо головы. Не надо лишний раз рисковать. Следовательно, никто из семьи Ядзаки убийцей быть не может. Есть ли у кого-нибудь возражения? Если да, то давайте разберем их сразу.

Рюхэй с побелевшим лицом попытался что-то сказать, но Сётаро остановил его движением правой руки:

– Я должен оговорить: все это верно, если Ядзаки не знали, что Саяка-тян взяла изоленту из ящика. Если знали, то вполне могли отправиться наверх за бумажными полотенцами. Есть ли вероятность, что им было известно об этом? Давайте подумаем. Во-первых, могли ли Ядзаки видеть, как Саяка-тян идет по коридору с изолентой в руках? Вряд ли. Она ушла к себе в комнату со стаканом и банкой чили кон карне в восемь вечера, а в девять отдала моток изоленты Хане-тян. Следовательно, увидеть ее они могли только в течение этого часа. Но семья Ядзаки все это время сидела у себя, в комнате под номером 103. Это могу подтвердить я сам. Мы с Сюити были в столовой и, если бы кто-то из Ядзаки проходил по коридору, заметили бы. Правильно?

– Да, – согласилась Хироко. – Мы не знали, что она взяла ленту.

Я тоже помнил тот вечер. Мы ужинали в столовой. Ядзаки-отец заглядывал за консервами около семи, и, кроме этого, никто из них не выходил.

– Есть еще один вариант. Допустим, перед тем как ее убили, Саяка-тян сама сказала преступнику, что взяла изоленту. Однако это тоже не представляется вероятным. Чтобы задушить девушку, убийце пришлось подобраться к ней незаметно, со спины. Он не стал бы с ней перед этим разговаривать – а если бы Саяка-тян закричала, скорее всего, отказался от своего замысла. Окно возможностей для убийства было совсем небольшим – фактически то, что Саяка-тян искала телефон, стало для преступника необыкновенно удачным стечением обстоятельств. Он не стал бы терять время на лишние разговоры.

У Саяки был очень звонкий голос, который эхом разносился по подземелью. С точки зрения преступника, лучше всего, чтобы она молчала. И даже если какой-то диалог между ними и произошел, трудно представить, зачем бы Саяка стала рассказывать кому-то из Ядзаки про изоленту.

Таким образом, Сётаро, Хана, оба Ядзаки и я совершить преступление не могли. Как Сётаро и обещал, количество подозреваемых сократилось до двух.

Образованный нами круг стал понемногу рассыпаться. Теперь мы впятером обступили кольцом Рюхэя и Маи.

– Да вы сдурели, что ли! – задрожав, выкрикнул Рюхэй. – Чушь какая-то. Кто ходил за бумажными полотенцами – это что, доказательство убийства? Может, настоящий преступник специально хотел нас с Маи подставить? А? Об этом ты не думал?

Сётаро, однако, и бровью не повел.

– К счастью – или, возможно, к несчастью – это очень маловероятно. Сомневаюсь, что преступник нарочно совершал лишние действия с целью кого-то подставить. Идти наверх, чтобы навести подозрения на Рюхэя и Маи, – слишком рискованно. Тогда пришлось бы предположить, что преступник знал все: как Саяка-тян взяла изоленту, как на крышке ящика с инструментами остался лежать ее смартфон… Без этого такой план не придумаешь. Предположение само по себе достаточно безумное, но главное – тогда выходит, что преступнику было известно, где смартфон, и он все равно отрезал голову. Не для того, чтобы скрыть улики, а для того, чтобы подставить вас двоих. Можно ли в это поверить? Кто бы стал так рисковать? Это слишком сложная схема, чтобы обвинить вас в преступлении. Кто-нибудь еще верит, что убийца мог заранее просчитать все, о чем я вам рассказал?

Все молчали – включая Рюхэя и меня самого.

Разумеется, преступник отрезал голову и пошел за бумажными полотенцами не ради того, чтобы навлечь на кого-то подозрения, а для того, чтобы отвести их от себя. Я не сомневался, что Сётаро прав. И все-таки – видя, кто оказался подозреваемым, я не мог не испытывать разнообразных эмоций.

Не то чтобы мне не приходило в голову, что преступник – кто-то из них. Наоборот – я думал об этом постоянно. Но кто? Маи или Рюхэй? Этот выбор имел для меня – да и для остальных – огромное значение.

– Тебе есть еще что сказать, Рюхэй-кун? – спросил Сётаро, подчеркнуто выделяя его из окружающих.

– Да нет…

– Прекрасно. Тогда, с твоего позволения, я продолжу.

Рюхэй скрипнул зубами и злобно глянул на Сётаро исподлобья.

Тот, ничуть не смутившись, обернулся к Маи:

– Маи-сан? Возражения?

– Никаких. Все отлично разложено по полочкам. Я бы сказала, безупречно, – тихо ответила та.

Рюхэй бросил на нее взгляд, будто призывая выступить единым фронтом, но Маи его совершенно проигнорировала. Похоже, даже в такой критический момент она не желала иметь с мужем ничего общего.

4.

Мы обступили подозреваемых: Сётаро наконец подходил к тому, чтобы вынести окончательный вердикт.

– Итак, со вторым убийством мы разобрались. Подозреваемых осталось двое. Но этого недостаточно. Требовалось понять, кто из двоих является преступником, но для этого у меня не хватало улик. Однако чуть больше суток назад произошло третье убийство – погиб Ядзаки Котаро. Вероятно, этого можно было избежать. Но именно его смерть дала мне последнее необходимое доказательство. Теперь я могу однозначно назвать виновного. Но сперва давайте вспомним, как развивались события.

Как и в первых двух случаях, Сётаро начал с подробного описания происшествия.

– Ядзаки-сан спрятался на минус втором этаже, на складе инструментов, взяв с собой снаряжение для дайвинга. По словам Хироко-сан, это произошло около семи часов вечера. Так?

– Да, – кивнула та, избегая смотреть на двух подозреваемых.

– Он ждал преступника в засаде. Ранее Ядзаки-сан обыскал бункер в поисках улик и обнаружил нож со следами крови, спрятанный под полкой стеллажа. Почему преступник оставил там нож – неизвестно. Но Ядзаки-сан решил, что преступник рано или поздно вернется за орудием преступления, и потому спрятался под водой, чтобы застать убийцу врасплох. Как мы видим, расчет оказался верным. Около 10:48 преступник прокрался в темное помещение. Ядзаки-сан, как и собирался, нырнул под воду и начал снимать на телефон. Преступник заметил, что на нижней полке стеллажа кто-то прячется, раньше, чем успел достать нож. Тогда он схватил секатор и убил Ядзаки-сана прямо под водой, потом бросил орудие преступления и поспешно скрылся. Тело обнаружили Хироко-сан и ее сын Хаято около половины третьего ночи. Бо́льшую часть подробностей мы знаем из их показаний, но проверять необходимости нет. Так или иначе, не вызывает сомнений, что Ядзаки-сана убили в воде, и это главное, что нам нужно. На первый взгляд, прямых улик снова не осталось. На видео в телефоне Ядзаки-сан лица преступника не видно. Тем не менее косвенные улики у нас есть. Вместе с рыбацким комбинезоном преступник бросил кусачки для ногтей и пластиковый пакет на молнии.

Те самые кусачки и пакет, которые были в рюкзаке Юи и которые убийца стащил тайком от нас.

– Зачем преступнику понадобились кусачки? Он ведь шел на склад за спрятанным ножом – неужели они могли понадобиться ему там? Такое сложно представить. Кроме того, теперь, когда мы сузили круг подозреваемых до двух человек, еще более странным кажется тот факт, что это были именно кусачки Юи-куна. Ведь здесь, в бункере, имелись и другие кусачки, причем и Маи-сан, и Рюхэй-кун об этом знали. Они лежат в выдвижном ящике стола в машинном отделении. Маи-сан и Рюхэй-кун видели их в первый вечер, когда мы сюда спустились. Верно?

Я тоже это помнил. Юя, Хана и Саяка тогда как раз ходили на поверхность проверять, нет ли сигнала мобильной сети.

Убедившись, что Маи и Рюхэй не возражают, Сётаро продолжал:

– Если им нужны были кусачки, они могли свободно взять их там. Зачем было специально воровать те, что принадлежали Юе-куну? Если хорошенько поразмыслить, ответ может быть только один: преступник принес кусачки не для того, чтобы использовать. Он хотел их выбросить.

– Выбросить? – переспросил я, сбитый с толку.

– Да. Преступник взял кусачки с собой, чтобы от них избавиться. Поскольку он стащил их тайком, просто бросить инструмент на минус первом этаже было нельзя – мог подняться переполох. Другое дело – минус второй этаж. Там все затоплено, так что никто ничего не найдет. Это самый простой способ избавиться от улик. Однако, к удивлению преступника, он наткнулся там на Ядзаки-сана, что привело к третьему, незапланированному убийству. Преступник запаниковал и забыл выбросить кусачки сразу и потому оставил их вместе с комбинезоном. Но суть в том, что избавиться от них он собирался с самого начала.

– Зачем тогда вообще было их красть? – спросил я.

– Полагаю, дело в том, что преступнику нужны были не сами кусачки, а то, что лежало вместе с ними, – произнес Сётаро, беря со стола скомканный пакет с застежкой-молнией.

– Вот этот пакет?

– Да, именно он. Более того, из двоих подозреваемых именно тот, кто в нем нуждался, и есть убийца. Кто-нибудь может догадаться, зачем такой пакет в затопленном помещении? Нож, спрятанный под стеллажом, в него не поместится. К тому же внизу имелись мусорные мешки, да и в рюкзаке Юи тоже лежало несколько обычных полиэтиленовых пакетов. Однако преступник выбрал именно этот – маленький и на молнии, никакой другой ему бы не подошел. Для чего? Это несложно. Любой из вас способен ответить на этот вопрос.

Отвечать, однако, никто не спешил. Интересно, почему: не могли догадаться – или боялись произнести вслух слова, которые окончательно укажут на убийцу?

Я по-прежнему ничего не понимал, и Сётаро, не выдержав общего молчания, именно ко мне и обратился:

– Попробуй вспомнить видео, которое снял Ядзаки. Что там было? Подумай: убийца вошел на затопленный склад, подсвечивая себе путь. Чем он светил?

– А! Ну да! Телефоном!

– Именно.

На видео Ядзаки был заснят огонек от светодиодного фонарика.

– Преступник зашел на склад, держа в руках телефон. Вряд ли он оставил его без защиты. Вода доходила почти до пояса, телефон легко было уронить в нее, а это сильно осложнило бы жизнь здесь, в бункере. Убийца наверняка хотел принять меры предосторожности – и поэтому взял пакет на молнии из рюкзака Юи. Кусачки были ему без надобности – они просто лежали в пакете. Большой мусорный мешок или обычный полиэтиленовый не подошли бы: они слишком большие, да и видно через них плохо.

Я вспомнил, что где-то слышал, как люди используют такие пакеты, чтобы пользоваться смартфоном в ванной.

– Итак, преступник взял пакет, чтобы положить в него мобильный, – подвел итог Сётаро. – А потом бросил его вместе с кусачками для ногтей, чтобы не оставлять улик у себя. Все согласны с моими выводами?

Никто не стал возражать. Рюхэй как будто хотел что-то сказать, но так и не смог подобрать слов. Сётаро подошел к кульминации своей речи.

– Если принять на веру то, что я сказал по поводу кусачек и пакета, определить преступника просто. Он взял пакет, потому что не хотел, чтобы промок телефон. Иначе говоря, смартфон убийцы не является водонепроницаемым. Рюхэй-кун, Маи-сан, покажите свои телефоны.

Два подозреваемых впервые посмотрели друг другу в глаза – и одновременно, словно сговорившись, с каким-то торжественным видом вынули из карманов телефоны.

Я, впрочем, уже знал ответ. Сразу после землетрясения, когда мы спускались на минус второй этаж и Рюхэй обнаружил, что вода прибывает, он уронил свой телефон в воду – и даже глазом не моргнул.

И потом, когда я ходил по затопленному этажу с Маи – в коридоре было темно, я подсвечивал своим телефоном, а она просто держалась ко мне поближе и свой не доставала – видимо, опасалась замочить.

Сётаро выключил оба аппарата и открыл слоты для SIM-карт. По ним всегда можно понять, боится телефон воды или нет: у водонепроницаемых вокруг SIM-карт есть резиновые уплотнители. Он передал мобильные остальным для проверки. Лишь когда их осмотрели все, прозвучал итоговый вывод.

– Телефон Рюхэя-кун водонепроницаемый. Телефон Маи-сан – нет, – объявил Сётаро.

Я почувствовал, что близок к обмороку. В глазах потемнело, будто я попал в песчаную бурю, ноги стали ватными.

– Да невозможно это… Подстава какая-то! – Возразить, как ни странно, попытался Рюхэй, но Сётаро тут же от него отмахнулся:

– Давайте оговорим это сразу: я считаю, что, как и в случае с убийством Саяки, умышленно кого-то подставить таким образом невозможно. Слишком много натяжек: убийца специально подбросил пакет к рыбацкому комбинезону, чтобы навести подозрение на того, у кого смартфон боится воды. Убийство Ядзаки-сана произошло спонтанно, преступник его изначально не планировал. Таким образом, убийцу мы нашли. Маи-сан, тебе есть что сказать?

– Нет, – произнесла та, уставившись в пол. – Все верно. Это я убила Юю, Саяку и Ядзаки-сана.

5.

Теперь Рюхэй был вне подозрений, и в кольце осталась одна Маи.

Все смотрели на нее с тревогой и неприязнью, как на инопланетянина, чья летающая тарелка потерпела крушение. Как она могла совершить такое? Этого никто не понимал – но тем не менее все были полны решимости не дать ей ускользнуть.

Казалось, перед нами некий монстр, который не понимает человеческого языка. Только Сётаро по-прежнему вел себя как ни в чем не бывало.

– Нам нужно многое обсудить, Маи-сан, – обратился он к ней. – Но сначала я спрошу о твоих мотивах. Хотелось бы услышать про них от тебя.

Маи вздернула голову.

– Ты уже обо всем догадался. Расскажи сам. Так будет понятнее. Я не очень умею говорить.

– Ладно, попробую я. Поправь, если что.

Последней неразрешенной тайной оставался мотив преступления. И теперь, когда стало известно, что убийца – Маи, у меня забрезжила неприятная догадка. Неужели я был прав?

Сётаро заговорил вновь – тоже, казалось, с тяжелым сердцем:

– Разгадка мотива кроется, прежде всего, в первом убийстве. Очевидно, что второе и третье были совершены в первую очередь для того, чтобы замести следы – хотя на деле все немного сложнее. Но объяснить убийство Юи очень трудно. Оно произошло при самых неожиданных обстоятельствах: после землетрясения, когда десять человек оказались заперты в этом бункере и стало ясно, что для спасения придется кем-то пожертвовать. Очевидно, целью стала не месть. И уж точно не корысть – для этого не было никакого резона убивать здесь и сейчас. Маи-сан первой осознала всю серьезность ситуации и решила действовать. Раз она выбрала именно этот момент – значит, была причина. Но какая? Полагаю, ответ очевиден. Найдя тело Юи, мы решили, что должны раскрыть преступника и оставить в бункере именно его. Цель убийств заключалась в том, чтобы подтолкнуть нас к этой мысли. Иными словами, план Маи-сан был таков: подставить другого человека, чтобы обречь на мучительную смерть.

Подставить другого человека. И этот другой…

Рюхэй вздрогнул, ошеломленный словами Сётаро, и уставился на жену – не в силах поверить, что это та самая женщина, которую он знал.

Совсем недавно он пытался ее защитить, несмотря на все их ссоры, не желая верить, что супруга – убийца. Но теперь это было доказано. Более того, на убийства она пошла, чтобы разделаться с собственным мужем.

Маи молчала, ни словом не возражая Сётаро.

– Каким же образом Маи-сан собиралась подставить Рюхэя? Для этого требовались сфабрикованные улики – например, нож, которым она ударила в грудь Саяку. При первом убийстве времени на это не было. Тогда Маи-сан просто задушила Юю и быстро покинула место преступления. Я говорил, что в первый раз нам отчаянно не хватало улик, но их так же было мало и убийце. Поэтому, лишив жизни Саяку, она специально испачкала нож кровью жертвы и спрятала его под полкой стеллажа – а потом, выбрав подходящее время, собиралась подбросить Рюхэю. В обычных условиях это выглядело бы слишком примитивно – но здесь, в бункере, другое дело: времени мало, а последний срок все ближе. Представим, что мы так и не нашли бы никаких иных доказательств, кроме подброшенного ножа, – а нам пришлось бы что-то решать. Как бы мы поступили?

Что ж. Очень может быть, что мы и правда не стали бы разбираться дальше, а приняли бы на веру, что тот, у кого нож, и есть убийца, обвинили его, а потом набросились все вместе и заставили – если нужно, то и силой – вертеть лебедку. До сих пор мы вели себя разумно, потому что верили в способности Сётаро. Но если бы его логика дала сбой… пожалуй, тут бы и пришло время применить к Рюхэю пыточные инструменты.

– Чтобы план сработал, Маи-сан надо было подождать, пока до финального срока не останется совсем мало времени. Тогда все впадут в панику и уже не будут ничего анализировать. Потому она и припрятала орудие преступления – выжидала подходящий момент. Но прежде, чем он наступил, ее подстерег Ядзаки.

И его пришлось убить.

– Маи-сан, ты хочешь что-то добавить? – спросил Сётаро, взглянув на нее.

– Не хочу.

– Ну что ж. Тогда на всякий случай задам еще один вопрос. Что было в телефоне Саяки?

Маи впервые замялась, прежде чем ответить.

– Дело в том, что… на ее фото попала веревка, которой я задушила Юю. В первый наш вечер здесь Саяка щелкала камерой направо и налево. Помните? Сама она эту веревку, естественно, не заметила. Но фото было из комнаты, куда никто, кроме меня, не заходил, пока мы искали гаечный ключ. Если бы кто-то присмотрелся повнимательнее, меня могли вычислить.

– Понятно, – отозвался Сётаро. Кажется, его эта информация не особенно взволновала.

Остальные тоже не заинтересовались. Теперь, когда мы знали имя убийцы, всем стало казаться, что действовать надо немедленно.

– Итак, пора решать, кто останется внизу. Давайте это обсудим, – сказал Сётаро, не сводя взгляда с Маи, которую мы обступили кольцом.

6.

Все глядели на нее, как рассматривают сквозь прутья клетки пойманного зверя. Заговорить никто не пытался – как будто стараясь угадать, о чем она думает, по выражению лица.

– Пусть умрет, – пробормотал Хаято. Хироко поспешно закрыла сыну рот ладонью.

– Правильно! – доброжелательно, словно воспитательница малышу, ответила Маи.

Я был оглушен и пока не мог прийти в себя. Маи – убийца? Как уложить это в голове?

Мне снова вспомнились вопросы, которыми я задавался буквально несколько часов назад, пока мы ждали, чтобы Хироко разблокировала телефон мужа. У меня вертелись в голове два вопроса. Во-первых, кого бы я предпочел видеть убийцей? А во-вторых – кто, оказавшись преступником, согласится повернуть лебедку, чтобы спасти остальных?

Мне хотелось, чтобы убийцей оказался Рюхэй. Маи, вероятно, мечтала о том же. Более того, она попыталась сделать так, чтобы ее желание сбылось, – но потерпела неудачу. Теперь мне казалось, будто в этом была и доля моей вины – будто мои мысли каким-то образом способствовали нынешнему повороту событий.

Что делать с Маи, никто не знал.

Уговаривать ее? Принуждать? Пытать – используя имеющиеся инструменты?

Никто не был морально готов к тому, что убийце придется смотреть в глаза. Все лишь молча надеялись, что Маи предложит пожертвовать собой сама.

В конце концов заговорил Сётаро:

– Маи-сан, ты ведь продумала все до мельчайших деталей. Наверняка и возможность такого исхода учла. Что ты планировала делать, если потерпишь неудачу?

– Неудачу я вообще не планировала.

Она по-прежнему не спешила откровенничать.

Да, Маи была убийцей, она жестоко расправилась с другими людьми. И все-таки… Заставить ее остаться под землей тоже было равносильно убийству. В чем тогда разница? Решимся ли мы на такое? Все шестеро оставшихся, задаваясь этими вопросами, сомневались и медлили.

Наконец, обнимая за плечи сына, заговорила Хироко:

– Пожалуйста. Спаси нас. Моему мальчику всего пятнадцать…

За ней последовала и Хана:

– Маи… пожалуйста… Может, ты согласишься? Больше некому…

Рюхэй обратился к ней почти нежно – я и не знал, что он так умеет:

– Маи, прошу тебя. Спаси всех.

Она с каким-то удивлением глядела на трех человек, склонивших перед ней головы.

– Маи-сан, я верю, что ты способна принять наиболее рациональное решение в трудных обстоятельствах, – произнес Сётаро в своей обычной манере – словно учитель, вразумляющий упрямого ученика.

Все это напоминало какой-то театр абсурда. Ядзаки потеряли главу семьи. Рюхэй чуть сам не пошел на мучительную смерть по ложному обвинению. А теперь все трое кланялись виновнице, умоляя ее о спасении.

Слова они подбирали очень осторожно: чтобы не разозлить Маи и при этом не произносить вслух, что просят ее умереть. Все для того, чтобы потом, когда выберутся на поверхность, убедить себя в том, что они не повинны в ее гибели.

Я не мог сказать ни слова.

Упрашивать ее, как остальные, казалось отвратительным. Возможно, я со своим молчанием был еще большим трусом. Но поддержи я их – это значило бы, что смерти Маи желают все присутствующие.

Разве так можно?

Я вспомнил, о чем мы говорили на лестнице несколько дней назад: про игру на выживание среди тех, кого никто не любит. С какой стати ей жертвовать собой ради нас, если она никому не нужна и все только и ждут, чтобы она умерла? Уж наверное, хотя бы мне стоило помалкивать…

И потом – неужели она действительно преступница? Я не видел логических изъянов в рассуждениях Сётаро, но и в то, что Маи безжалостно убивала людей, мне было трудно поверить…

Сама она, казалось, все это время ждала, чтобы я с ней заговорил, пока наконец не потеряла надежду.

– На самом деле я знала, что так и будет. Ничего. Я поверну лебедку. В конечном счете все к лучшему, – произнесла она с легкой улыбкой.

Кто, оказавшись преступником, без принуждения согласится остаться под землей? Наверное, Маи. Вот о чем я думал с самого начала.

И оказался прав.

7.

До окончания срока оставалось чуть больше девяти часов.

Маи предоставили возможность распоряжаться этим временем, как она пожелает. Все помогали ей собраться – подготовиться к тому, чтобы провести последние часы в затапливаемой комнате после того, как она сбросит камень.

Ей отдали пауэрбанк для мобильного и пакет на молнии, принадлежавшие ранее Юе. Сётаро принес свою книгу в мягкой обложке. Все дарили ей вещи, которые могли пригодиться.

Хана протянула открытую упаковку с оставшимися желейными конфетами.

– Хочешь? Бери, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Спасибо. Возьму тогда, – ответила Маи, бросив взгляд на мультяшные картинки.

Все это призвано было скрасить остаток ее жизни. Она окажется взаперти в похожей на пещеру комнате, следя, как поднимается ледяная вода. Сколько это продлится? Может, она умрет от нехватки кислорода раньше, чем захлебнется?

Сётаро, сходив вниз проверить уровень воды, вернулся с известием, что, как ему показалось, вода прибывает быстрее. Впрочем, разница была не столь велика, чтобы ощутимо сдвинуть финальный срок. Маи он об этом говорить не стал.

Та ожидала назначенного часа в столовой, поставив на зарядку телефон с пауэрбанком и с безмятежным видом листая полученную от Сётаро книгу.

Остальные наблюдали за ней издалека, опасаясь подходить слишком близко, чтобы не потревожить.

Кроме того, все как будто сговорились держать подальше от Маи меня и уж точно ни на секунду не оставлять с ней наедине – очевидно, считая, что, поговорив со мной, она может передумать.

Она все еще ждала, не подойду ли я к ней. Но я понятия не имел, что сказать. И в конечном счете – разве какие-то мои слова могли изменить тот факт, что я оставляю ее умирать?

Наконец до срока осталось два часа.

– Маи-сан, пора, – ровным голосом обратился к ней Сётаро.

– Хорошо.

Она поднялась с места.

С самого начала Маи выглядела совершенно спокойной, но в этот момент содрогнулась всем телом, будто от страха. Перекинув через плечо небольшой рюкзак,она медленно, но твердо зашагала по коридору.

Перед тем как спуститься на второй этаж, она захотела зайти в машинное отделение – и, включив мониторы, какое-то время глядела на происходившее снаружи. Там, впрочем, все было по-прежнему: ни у основного, ни у запасного выхода ничего не изменилось.

– Ну что, идем. Не стоит затягивать, – через пару минут сказала Маи, как будто удовлетворенная увиденным.

Мы подошли к лестнице. На минус втором этаже вода была уже почти мне по пояс.

На глазах у всех Маи надела рыбацкий комбинезон, спустилась по ступенькам и, зайдя в воду по колено, обернулась к нам:

– Ну ладно, дальше я сама. Не волнуйтесь, сделаю все как надо.

Мы отвели взгляды: никто не мог выжать из себя прощальных слов, подходящих для последней встречи в этом мире. На всех давило чувство вины. Да, она убила троих человек, но сейчас она готовилась ради нас умереть.

Я вспомнил, как Маи смущенно сказала мне, когда мы сидели на лестнице:

– Хочу выбраться отсюда живой. Во что бы то ни стало.

Слова ее прозвучали так, словно она хотела выжить, чтобы быть со мной.

Все это время меня мучил один вопрос. А если бы я сказал, что отказываюсь уходить из бункера и останусь с Маи? Что бы она мне ответила?

Я понимал, что никогда не узнаю, и это пугало больше всего. А если бы она согласилась и мы провели бы последние часы вместе? Наверное, в моей жизни уже не случится ничего, что могло бы с этим сравниться.

У меня оставалась последняя возможность поговорить с ней – и последняя возможность отказаться от соучастия в убийстве. Останься я с ней, моя совесть будет чиста. Это единственный способ избежать вины.

Я встретился глазами с Маи, стоявшей у подножья лестницы, и меня бросило в жар. Я разрывался надвое.

В конце концов меня остановило воспоминание о том, что я видел совсем недавно – о кадрах с наружных камер. Еще чуть-чуть – и я окажусь там. Что может быть ценнее?

– Что ж… прощай, – сказал я наконец.

Она коротко кивнула, будто ожидала именно этих слов.

– Все, я пошла.

Развернувшись, Маи побрела по затопленному коридору. Плеск воды раздавался в такт шагам, и вскоре ее фигура исчезла в темноте.

Эпилог

Проводив ее, мы вшестером вернулись по коридору и встали перед железной дверью, ведущей к выходу, в ожидании, пока Маи начнет крутить лебедку. Все затаили дыхание – будто не желая, чтобы она заметила, как мы выходим наружу.

Вскоре послышался скрежет – Маи делала, что обещала.

Пока все шло, как было задумано. Даже сквозь железную дверь ощущалось, как огромный камень медленно сдвигается с места. Еще чуть-чуть – и… Близился момент, когда Маи окажется отрезана от нас навсегда.

Но выйти на поверхность – полдела. Нам придется понять, как обойти оползень и спуститься с горы. Тем временем вода продолжит прибывать, и Маи погибнет.

Шум за дверью внезапно стих.

В тот же момент у меня в кармане завибрировал телефон.

Глянув на экран, я увидел, что через приложение-рацию мне звонит Маи.

Я был уверен, что больше никогда не обмолвлюсь с ней словом. По спине пробежал холодок: казалось, со мной пытался связаться призрак.

Не ответить я не мог. Под взглядами остальных я нажал кнопку «принять вызов».

– Сюити? Это ты? Слышишь меня?

– Да, это я. Слышу.

Мы находились на разных этажах, и к тому же нас разделяла железная дверь, поэтому слышно было плохо. Тем не менее – в трубке звучал голос Маи.

– Да? Хорошо. Камень я скоро сброшу. Но знаешь, Сюити, я хотела тебе кое-что сказать напоследок.

Сейчас? Разве не поздно для разговоров?

Все смотрели на меня с недоумением. Я сказал, что звонит Маи, и поспешил скрыться в ближайшей комнате – номер 102.

Но о чем она собиралась говорить, тем более сейчас?

Услышав, что рядом со мной никого нет, Маи оживилась.

– Дело в том, что Сётаро-сан не совсем… не совсем прав в своих выводах. Вот что я хотела сказать.

– Не прав? Сётаро ошибся?

Неужели в его рассуждения вкрался изъян? Но если так, то почему Маи все это время молчала?

Меня пронзила ужасная мысль.

– Маи, это что, не ты? Ты не убийца? – выпалил я.

– Нет, я не про то. Я действительно убила всех троих. Здесь все верно. Ошибка касается моих мотивов.

– Мотивов?

Разве цель состояла не в том, чтобы подставить Рюхэя?

– Да, мотивов.

– Но зачем? Зачем ты все это наворотила? А теперь ты останешься здесь и умрешь…

– На самом деле все не так. Даже не знаю, с чего начать… Скажу просто. Это не я останусь здесь и умру. Это будете вы.

Я невольно отнял телефон от уха.

Маи сказала, что погибнем мы, а не она.

Мне не послышалось. Именно таковы были ее слова.

Голос звучал совершенно спокойно. Она явно не сошла с ума и не лгала. Просто констатировала факт.

– Но почему мы должны умереть?

– Сейчас объясню. Помнишь камеры наблюдения, Сюити? В машинном отделении стоят два монитора, на них выведено изображение с камер. На одном маркером написано «основной выход», на другом «запасный выход», так?

– Ну да…

– После землетрясения, когда мы все искали гаечный ключ, ты первый проверил мониторы. И заметил, что на поверхности случился оползень. Там, где основной выход, все было нормально, а запасный полностью завалило землей.

– Да.

– И тогда мы поняли, что, даже если выберемся через основной выход на поверхность, сразу вызвать помощь не получится. Значит, тот, кто останется внизу, обречен на смерть. А теперь представь, что я поменяла местами видеокабели – еще до того, как мониторы увидел ты? И там, где написано «основной выход», на самом деле изображение с запасного, а где «запасный» – с основного.

Перед глазами у меня все поплыло, и я, почувствовав дурноту, присел на корточки у стены.

Мир перевернулся с ног на голову.

– То есть… завалило не запасный выход, а основной?

– Именно так. Даже если я сброшу камень, выйти на поверхность не получится. Люк засыпан землей из-за оползня. Единственный способ выйти – использовать снаряжение для дайвинга и проплыть внизу, где затоплено, а потом выбраться через запасный выход – там на самом деле чисто. Я поняла это первой – когда посмотрела на мониторы, и поэтому поменяла местами кабели. Баллонов было только два. Если бы все узнали, за них началась бы борьба не на жизнь, а на смерть. И потом, землетрясение повредило дорогу сюда – даже если деревянный мост не рухнул, неизвестно, когда пришла бы помощь. И еще непонятно было, как быстро поднимается вода… в общем, у меня не осталось выбора.

Итак, Маи заметила мониторы раньше, чем я. Поменять местами изображения несложно – достаточно переткнуть два штекера. Таким образом никто, кроме нее, не знал, что из бункера без снаряжения для дайвинга не выберешься. Зато она внушила нам мысль: чьей-то жизнью придется пожертвовать и этим «кем-то» должен стать убийца.

– Изображения с обеих камер похожи как две капли воды: крышка люка среди травы на поляне. А пришли мы сюда в сумерках, так что не было времени толком разглядеть ни основной выход, ни запасный. До землетрясения их никто при ярком свете не видел – можно было не беспокоиться, что кто-то заметит подмену. Кроме одного человека – Юи. Он бывал здесь раньше и наверняка внимательно осмотрел оба люка – значит, мог и догадаться, что изображения перепутаны.

Значит, это и есть мотив?

– И ты поэтому его убила?

– Да, поэтому. И еще потому, что, если бы не убийство, все могли бы начать тянуть жребий или еще что-нибудь выдумать, чтобы определить, кто останется под землей. А это меня не устраивало. Камень бы уронили, и я оказалась бы в ловушке. Но рассказать правду я тоже не могла. Поэтому требовалось кого-то убить. Я знала, что дальше начнется расследование, и, пока преступника не найдут, камень никто не сбросит. А я выиграю время, чтобы подготовить снаряжение – ведь подвески для баллона не было.

Мы говорили об этом с Сётаро, когда обсуждали, стоит ли спускаться на минус третий этаж, чтобы поискать там голову Саяки. Снаряжение для дайвинга оказалось неполным – баллон нечем было зафиксировать на спине, и, чтобы нырять, пришлось бы сперва придумать какое-то крепление.

С той же проблемой столкнулась и Маи: без подвески для баллона она бы не выбралась.

– А Саяку ты зачем убила? Разве не для того, чтобы никто тебя не поймал?..

– Нет, дело не в этом. Я сказала, что у Саяки была фотография веревки. Но это неправда. И даже если бы была – что с того? Это не доказывало, что в ту комнату, кроме меня, никто не заходил. Да и откуда мне было знать, что у нее на снимках? Но причина имелась. Помнишь, Сюити, когда мы все вместе обедали после того случая с чипсами, Саяка сказала, что с полгода назад Юя прислал ей фотографии бункера? Мол, там были снимки и основного выхода, и запасного. Она, конечно, сама ни на что внимания не обратила, но вдруг кто-то сравнил бы эти фотографии с изображениями на мониторах? Стало бы понятно, что кабели перепутаны – хотя бы по расположению деревьев.

Ну конечно. Маи пугало не то, что ее обвинят в убийстве, а то, что раскроется ее трюк с мониторами.

Тут я вспомнил: когда выяснилось, что семья Ядзаки знала про секту, обитавшую в бункере, Маи особенно настойчиво расспрашивала, что им известно про это место. Видимо, беспокоилась, что они тоже могут заметить подмену.

– И еще – нож, которым я ударила Саяку… подставлять я никого не собиралась. Я его припрятала как доказательство, что именно я – убийца. Если бы расследование забуксовало, могла начаться паника, и тогда уже было бы не до спасения. Вот я и решила: если все выйдет из-под контроля, признаюсь сама. Но как это сделать, если мне свои слова нечем доказать? Допустим, я бы вызвалась повернуть лебедку – Рюхэй или ты, Сюити, попытались бы меня остановить. Поэтому я спрятала нож, чтобы в крайнем случае предъявить его как доказательство. Но в итоге это не пригодилось – Ядзаки-сан нашел его раньше.

В этом объяснении, однако, что-то не сходилось.

– Но зачем ты пошла на склад, где прятался Ядзаки-сан?

Чтобы подтвердить, что она убийца, она могла просто сказать, где спрятано орудие преступления. Ходить за ножом самой было не нужно.

– Я делала подвеску для баллона, мне были необходимы разные материалы – не только веревка. Надо было ее чем-то усилить. Я пошла на склад за проволокой – а там Ядзаки-сан. К ножу я не прикоснулась, так что доказать, что я убийца, он не мог. Но оставить его в живых я не могла. Он взял кислородный баллон. Если бы я просто ушла оттуда, он бы весь воздух потратил, которого и так оставалось всего ничего. С чем бы я тогда ныряла?

У меня по-прежнему не укладывалось в голове, что Маи могла совершить три жестоких убийства. Это было ничуть на нее не похоже.

Впрочем, если вдуматься – так ли это странно? Здесь, в «Ковчеге», у Маи были развязаны руки: неважно, скольких человек и кого именно она убьет, – все мы так или иначе обречены.

И Юя, которого она задушила веревкой, и Саяка, и Ядзаки, которого она заколола секатором, – у них все равно не было шансов спастись. Возможно, они даже легко отделались – по сравнению с той смертью, которая ждала нас шестерых.

Это оказалось правдой, открытой из всех нас одной только Маи.

…Тем временем ее спокойный голос по-прежнему звучал из динамика смартфона:

– Сделать подвеску оказалось непросто. Нужно было, чтобы никто не заметил. Я потихоньку плела ее у себя в комнате и быстро прятала, когда слышала шаги. А еще пришлось очень стараться, чтобы крепление выдержало, не то мне конец. Когда я закончила, то спрятала подвеску на минус втором этаже. Это было уже после того, как я столкнулась на складе с Ядзаки-саном. Там все равно никто бы ничего не нашел, потому что все затопило. И знаешь что, Сюити?..

Маи умолкла, будто ожидая моего ответа. Видно, хотела убедиться, что я все еще слушаю.

– …Что? – с трудом выдавил я.

– Я сделала две подвески. Одна предназначалась тебе. Ведь было два комплекта снаряжения. Я подумала: если ты захочешь со мной остаться, то мы спасемся вместе. Но видимо, не судьба. Жаль, конечно, но что уж теперь…

Да. Она все это время меня ждала. Если бы я пошел с ней… то был бы спасен.

Крикнуть: «Ни за что!»? Или умолять ее подождать меня сейчас? Обе мысли промелькнули в моей голове одновременно – и обе были одинаково бессмысленны.

Окончательно поверженный, я обессиленно сполз на пол.

Из динамика прозвучали те самые слова, которые я недавно сказал Маи:

– Что ж… прощай.

Связь оборвалась.

Я остался на полу, хватая ртом воздух, словно только что рухнул со скалы.

Мы были заперты под землей, вода продолжала прибывать. Оставалось только ждать смерти. А потом – умереть.

Внезапно раздался оглушительный грохот: камень, перекрывавший путь к выходу, упал вниз. Бункер задрожал, как при землетрясении. Но мне казалось, что все это происходит где-то в другом мире.

В коридоре послышались ликующие возгласы, и остальные бросились к выходу.

Бесполезно. Крышка люка наверху не откроется.

В этот момент – без предупреждения – бункер погрузился во тьму. Настал финальный срок, и генератор отключился.

Прошла еще минута, и вдалеке раздались крики отчаяния.

Джереми Бейтс Ложь во спасение

Глава 1

Гроза разразилась, когда Катрина Бёртон мчалась на север по федеральному шоссе номер два, проходящему на высоте около полутора километров над уровнем моря. Небеса, затянутые низкими черными набухшими тучами, внезапно разверзлись, словно вспоротые скальпелем, и обрушили на землю потоки воды. Засверкали белые молнии, за которыми последовали мощные раскаты грома. Девушка включила дворники. Дождь уже лил как из ведра. Шум был такой, что ей пришлось сделать радио погромче. Передавали что-то из репертуара легендарных «Криденс».

Катрина подавила зевок и потерла глаза, успевшие воспалиться после двухчасовой езды. Дорога разворачивалась перед ней длинной черной лентой и, казалось, не имела конца. Узкое двухполосное шоссе вилось по лесистым склонам Каскадных гор на севере штата Вашингтон и, подобно радуге, обещало в конце «горшочек с золотом» — городок Ливенворт, где ей предложили работу преподавателя английского языка в средней школе.

Пассажир на сиденье рядом рыгнул — во всяком случае, так девушке показалось. Порой он издавал не поддающиеся определению звуки. Катрина покосилась на него: шестилетний боксер еле слышно похрапывал, обхватив морду передними лапами. Он был рыжего окраса, за исключением белых носочков на лапах да черных кругов вокруг глаз, словно у переусердствовавшей с макияжем рок-звезды.

— Что, скверная погодка, а, Бандит?

Животное соизволило приоткрыть один глаз и уставилось на нее равнодушным взглядом. Катрина потрепала его по голове.

— Вопрос риторический, дружище. Дрыхни на здоровье.

Дальний свет хонды выхватил из темноты желтый знак, предупреждающий о крутом повороте впереди. Катрина сбросила газ. Не хватало еще вылететь со скользкой дороги, тем более в такой глухомани да с севшим телефоном. Устройство умерло голодной смертью еще до выезда из Сиэтла, но голова у Катрины и без того была забита множеством вещей, и зарядить телефон она не удосужилась. Так что, если ее все-таки угораздит не вписаться в поворот и въехать в какое-нибудь дерево потолще, вызвать службу помощи не получится. А ожидание случайного транспорта, как пить дать, затянется надолго. За последние полчаса ей навстречу проехала лишь пара машин — небольшой седан да трактор с прицепом, нагруженным, как ей показалось, свежеспиленным лесом.

Вот и обещанный левый поворот. Катрина сбавила скорость чуть ли не до пятнадцати километров в час. Когда фары машины осветили участок узкой обочины, она с удивлением заметила темный силуэт человека, медленно двигавшегося в том же направлении. Судя по росту и сложению, это был мужчина. Похоже, шум непогоды перекрывал все звуки, поскольку пешеход даже не догадывался о приближающейся машине, пока свет фар внезапно не отбросил перед ним длинную тень. Мужчина, прижимавший руки к груди, чтобы хоть как-то защититься от холодного ливня, тут же обернулся и поднял большой палец, другой ладонью прикрывая глаза от яркого света и потоков воды. Красная футболка и джинсы на нем промокли насквозь, темные волосы облепили голову.

Катрина проехала мимо, даже не притормозив. Как-никак, она одинокая женщина, а ночь вокруг темна и ненастна. Нет уж, спасибо, нагляделась она на подобные случаи в кино! Однако жалкая фигура пешехода, мелькнувшая в зеркале заднего вида, посеяла в ее мыслях сомнение. Что он здесь делает в такое время, да еще в разгар бури? А вдруг у него сломалась машина? Или он попал в аварию?

— Черт, — вздохнула девушка, съезжая на обочину.

Под колесами захрустел мокрый гравий, хонда остановилась. Она снова взглянула в зеркало: мужчина уже спешил к машине. Почуяв, что что-то происходит, Бандит вскочил на лапы, его тупая морда расплылась от предвкушения удовольствия. Очевидно, пес решил, что сейчас они выберутся наружу размять ноги. Больше всего на свете он любил две вещи: гулять по своему кварталу и носиться с детьми по придорожным зонам отдыха.

— Нет, дружочек, придется подождать, — покачала головой Катрина. — Перебирайся-ка назад. — Она похлопала по одному из чемоданов, сваленных на заднем сиденье. — Давай, пошевеливайся.

Бандит неодобрительно фыркнул, однако послушно протиснулся между спинками передних сидений и устроился на чемодане. Катрина выключила радио — ей надоела бесконечная болтовня ведущего — и стала ждать. По крыше автомобиля барабанил дождь, дворники мотались из стороны в сторону. Наконец пассажирская дверца распахнулась, и в салон хлынул влажный горный воздух, а за ним забрался внутрь и мокрый автостопщик. В зеленоватом свечении приборной панели можно было различить его темные глаза и волосы. Симпатичный и молодой — возможно, в самом начале третьего десятка. Еще он оказался выше, чем Катрине показалось вначале: где-то под метр восемьдесят. При этом парень был худым и костлявым. Коленями он тут же уперся в бардачок.

Он с грохотом захлопнул дверцу и провел ладонями по мокрым волосам.

— Не самая подходящая ночь для прогулки, — сказала Катрина, выруливая на дорогу.

— Машина сломалась, — объяснил незнакомец. — Не возражаете, если я включу обогреватель? Просто закоченел, пока шел.

— Конечно. — Катрина указала на регулятор температуры, и парень тут же вывернул его на максимум. Из вентиляционных решеток вырвались потоки застоявшегося теплого воздуха. — А что случилось с вашей машиной?

— Колесо спустило.

— И нет запаски?

— Нет.

Катрина хотела было спросить, куца он направляется, однако парень откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Да, собственно, какая разница, решила девушка. Она сможет подбросить его только до Ливенворта, куда они доберутся за полчаса.

Несколько километров они проехали молча. Свет фар, врезаясь в темноту, высвечивал призрачные стволы деревьев по обеим сторонам дороги, отчего казалось, будто машина движется по длинному темному тоннелю.

С таким молчаливым попутчиком Катрина почувствовала себя неуютно. Впрочем, он явно устал, так что лучше дать ему отдохнуть. Постепенно мысли девушки обратились к Ливенворту и арендованному там дому. Она уже получила ключи от него. К брелоку с изображением Ниагарского водопада их крепилось аж три штуки: от парадного входа, от черного и еще один, бронзовый ключик, о назначении которого оставалось лишь догадываться. Риелтор вручил ей этот комплект еще две недели назад, когда они встретились в «Старбаксе» для подписания договора об аренде на два года. Из необходимого в доме были только холодильник, плита и стиральная машина. Даже кровать отсутствовала. Владельцы жилища — пожилая пара, перебравшаяся в Сакраменто, поближе к детям и внукам, — оставили за ненадобностью лишь матрас, которым Катрине и придется довольствоваться, пока фирма-перевозчик не доставит на следующей неделе ее мебель и остальные пожитки.

Вдали в ночном небе сверкнула молния, осветив тяжелые грозовые тучи. Катрина бросила взгляд на попутчика и с ужасом заметила, что он не спит, а нахально таращится на ее ноги — в этот день она надела юбку чуть выше колен.

— Как вас зовут? — осведомился парень.

Чуть поколебавшись, девушка все-таки ответила:

— Катрина.

— А я Зак.

— И как долго вы шли? — Она снова покосилась на него. Слава богу, парень перестал пялиться на ее ноги.

— Прилично.

— Я имею в виду, колесо где прокололи?

— Примерно за полтора километра от того места, а то и больше.

Катрина не могла припомнить брошенный на обочине автомобиль. Она даже была уверена, что никакой машины не видела. При этой мысли где-то внутри нее завязался тугой узел страха.

— На шоссе номер два? — уточнила она на всякий случай.

— К чему эти расспросы?

У Катрины возникло сильное желание предложить парню добираться дальше пешком. Нет, вы только подумайте: ради него она остановилась в жуткий ливень, подобрала его, а в ответ пока не услышала ни слова благодарности! Да его поведение вообще на грани хамства!

— И куда вам надо, э-э… Зак? Так вы сказали?

— Ага, Зак. — Попутчик откашлялся, приложив к губам тыльную сторону ладони, и Катрина тут же ощутила запашок виски.

Она крепче вцепилась в руль, а узел страха в области живота разом разросся до размеров теннисного мячика.

— Что? — переспросил Зак.

— Так куда вам надо?

— В зависимости от обстоятельств.

— В смысле? — нахмурилась Катрина.

— Сами-то куда путь держите?

— До следующего съезда, — выпалила она, удивившись той легкости, с какой слетела с языка ложь. Вообще-то, она собиралась сказать про Ливенворт, но запасы альтруизма у нее окончательно иссякли. Зря она подобрала его. Полчаса в машине с типом не только хамоватым, но еще и нетрезвым внезапно показались Катрине целой вечностью.

— Озеро Уэнатчи, что ли? — спросил Зак.

Да откуда ей знать. Местность она еще не изучила. Придется согласиться:

— Да.

— Вы там живете?

— Да, — все с той же легкостью выдала Катрина очередную ложь.

— Одна?

— Что одна?

— Вы там одна живете?

Девушка закусила нижнюю губу.

— Эй, я всего лишь спросил, — протестующе вскинул руки Зак. — В чем проблема-то?

— Проблема?

Вероятно, Бандит уловил перемену в ее интонации, поскольку счел необходимым подать голос. Попутчик так и подскочил на сиденье, а потом обернулся. Пес гавкнул снова, на этот раз громче.

— А, значит, у вас собака? — зачем-то счел нужным уточнить Зак, снова повернувшись лицом к дороге.

При других обстоятельствах Катрина поспешила бы заверить, что пес не кусается, однако сейчас сочла за благо промолчать. И ее очень занимал вопрос, где же, черт побери, этот съезд на озеро Уэнатчи.

— Озеро Уэнатчи… — словно вторя ее мыслям, задумчиво произнес парень и забарабанил пальцами по колену. — Там особо и заняться-то нечем, а, Кэт?

Ах, так она для него уже «Кэт»? А уж как он произнес это… Почему-то напрашивалось словечко «похотливо».

— Скучаешь, небось, здорово? — не унимался Зак.

— Нет! — чуть ли не рявкнула Катрина. Ну вот, сейчас он опять что-нибудь выдаст, подумала она, на что-нибудь намекнет. И что ей тогда делать?

Остановить машину и потребовать, чтоб выкатывался, вот что! В конце концов, это ее право, черт возьми!

— Знаешь, Кэт, — продолжил парень, — ты напоминаешь мне одну знакомую. Кэнди. Причем это ее имя, а не прозвище. Не конфетка candy, а через «к», как у тебя.

Как раз в этот момент дальний свет выхватил во тьме зеленый указатель. Это был долгожданный съезд на внутриштатное шоссе номер двести семь, ведущее в национальный парк «Озеро Уэнатчи».

Катрина от радости чуть не рассмеялась в голос. Она остановилась на обочине, включила «аварийку» и объявила:

— Прошу прощения, дальше нам не по пути. Но дождь как раз немного утих. И наверняка скоро появится какая-нибудь другая машина.

Зак, однако, и не думал выбираться. Сидел себе как ни в чем не бывало.

— Дай мне хотя бы минутку обсохнуть, — бросил он.

— Мне нужно ехать.

— Любишь хоккей?

— Хоккей?

— Я за «Ред Уингз» болею.

— Вообще его не смотрю!

— А что у тебя за место?

— В смысле?

— Ну дом. На озере?

Девушка повысила голос:

— Пожалуйста, выходите!

— Он прямо у озера? Или в лесу?

Тревога Катрины раздулась до полноценной паники: «Да что, черт побери, происходит?!»

В зеркале заднего вида вдруг вспыхнули фары приближающегося попутного автомобиля. Вначале это были две небольшие светящиеся точки, которые быстро разрослись и стали ослепительно яркими, мгновенно разогнав полумрак в салоне. У девушки мелькнула безумная мысль выскочить наружу и остановить проезжающую машину. Но было уже поздно: автомобиль промчался мимо — и все вокруг вновь погрузилось во тьму.

Зак развернулся к ней, и, пожалуй, впервые в жизни Катрину накрыло ни с чем не сравнимое чувство смертельной опасности. Не об этом ли так часто пишут в новостях: ничего не подозревающая женщина подбирает автостопщика, а тот нападает на нее, оттаскивает в ближайший лес, насилует и убивает.

Уж не это ли случилось с той Кэнди, через «к»?

Парень протянул к ней руку, и Катрина оттолкнула ее:

— Не смейте ко мне прикасаться!

Бандит вскочил на лапы и угрожающе зарычал.

— Эй, да успокойся ты.

— Выходите!

— Тише…

— Выметайся!

— Черт, подруга…

Катрина отстегнула ремень безопасности, готовясь выскочить из машины. Пес зашелся лаем.

— Да откуда только такие берутся, — простонал Зак.

Наградив девушку испепеляющим взглядом, он нащупал ручку, выбрался из машины и с грохотом захлопнул дверцу.

Катрина тут же вдавила педаль газа и рванула с места. Сердце ее заходилось в одном ритме с мечущимися по стеклу дворниками.

— Боже… — выдавила она, силясь осмыслить, что же только что произошло — или могло произойти.

Из вентиляционных решеток по-прежнему вырывались струи обжигающего воздуха, и трясущейся рукой девушка отключила обогрев. Бандит просунул морду между спинками сидений и тихонько заскулил.

— Все хорошо, дружок, — произнесла Катрина, скорее успокаивая себя, а не пса. — Все хорошо.

Тем не менее только спустя двадцать минут, когда у дороги мелькнул указатель «Ливенворт, население 2074», она наконец-то смогла расслабиться.

Глава 2

— А вот про это что скажете? — Катрина провела рукой по листьям куста клубники, под метр высотой.

— О да! — с воодушевлением отозвалась старушка из-под широкополой соломенной шляпы.

Они прогуливались по одной из оранжерей, расположенных в самом центре Ливенворта. Здесь были настоящие джунгли с разнообразными растениями тропических и умеренных зон. Среди этих зарослей встречались милые фонтанчики, выставленные для продажи фигуры из песчаника и садовые гномы. Воздух был насыщен запахом торфянистой почвы и благоуханием цветов.

— У нас несколько сортов альпийской клубники. Это белый вид. Очень рекомендую, потому что он не привлекает птиц.

— И как ягоды на вкус?

— Вкус насыщенный. Только их нужно есть сразу после сбора, при хранении они быстро портятся. Замораживать тоже не стоит, зато варенье из них получается — пальчики оближешь.

Вообще-то, сама Катрина предпочитала джем, но всегда была готова попробовать и что-нибудь новенькое. В конце концов, с прежней жизнью покончено — теперь она обосновалась в маленьком городке посреди гор. От этой мысли ей вдруг стало немного не по себе.

— Ладно, тогда клубнику я тоже возьму, — сказала она.

— Вы на машине? Я могу завернуть растения для…

— Нет-нет, я пешком. Если не возражаете, я заберу их завтра.

Они вернулись в торговый зал, и Катрина расплатилась. Из чаши на прилавке она наугад выудила несколько магнитиков. Надпись на одном гласила: «Спаси Землю — посади дерево». Другой безапелляционно утверждал: «Растения — маленькое счастье», а третий просто ставил в известность: «Я люблю мамочку». Девушка добавила к покупкам первые два магнита, а третий вернула в чашу. Она расписалась на дорожном чеке «Американ Экспресс» и уже собралась было покинуть магазин, но внезапно застыла — сквозь стеклянную дверь она увидела своего недавнего попутчика. Он понуро брел по улице: руки в карманах, волосы на опущенной голове развеваются на ветру.

Одна часть Катрины готова была тут же наброситься на этого типа и потребовать объяснений, почему он ее преследует. Но другая предпочла бы улизнуть через черный ход. В итоге девушка так и осталась стоять на месте, терзаемая сомнениями. Преследует? Да нет, она перегибает палку. Если парень и вправду псих, который всю ночь напролет зачем-то выискивал ее, как он смог ее найти? Ведь она сказала ему, что живет на озере Уэнатчи, а не в Ливенворте. Да она и не упоминала название городка, это точно. И уж тем более не проболталась о своей работе здесь.

Что же тогда он тут делает?

Напрашивался один-единственный ответ: этот парень здесь живет. Не в Пешастине, не в Драйдене, не в каком-нибудь другом близлежащем городке, а именно в Ливенворте. Черт! Может, они даже соседи!

— Милочка, с вами все в порядке? — забеспокоилась продавщица.

Катрина рассеянно кивнула и вышла из магазина. На улице она посмотрела в ту сторону, куда направлялся наглый автостопщик. Зак, так его, кажется, зовут. Но на улице не было никого, кроме молодой мамаши с коляской и мужчины средних лет, который вешал вывеску над дверями магазина. А самого парня и след простыл. Наверное, свернул на боковую улочку.

Помешкав, девушка направилась к дому. Небо, прошлой ночью основательно выскобленное бурей, было не по-сентябрьски голубым. Зато об осени напоминал ветер, пронизывающий и холодный. А вдали, за пестрыми витринами лавок, величественно вздымались заснеженные вершины Северных Каскадных гор.

При первой же возможности Катрина свернула с Фронт-стрит. Вопреки собственным недавним разумным доводам, ей не удавалось избавиться от ощущения, что Зак все-таки следит за ней и ныряет за изгороди или мусорные баки всякий раз, когда она оглядывается через плечо.

Арендованный ею дом на Уилер-стрит представлял собой довольно милое старомодное строение из красного кирпича, с белыми ставнями и соответствующей отделкой. Расположенный на большом участке в сорок соток, он значительно отстоял от дороги и был едва виден за ветвями двух массивных дугласовых пихт и орегонской сосны. Трава во дворе вымахала чуть ли не до колена, а цветник зачах. Единственное, над чем так и не смог взять верх обвивший весь фасад плющ, — широкое эркерное окно. Ничего: немного труда — и будет не дом, а картинка!

По мощеной дорожке Катрина проследовала к крыльцу, отперла замок, зашла в прихожую и закрыла за собой дверь. Спохватившись, прильнула к окошку. Участок улицы, который удавалось рассмотреть через граненое стекло, был абсолютно пуст.

Девушка задвинула засов и на всякий случай подергала дверь.

* * *

Весь остаток дня Катрина распаковывала вещи, разбирала багаж и создавала в доме уют, насколько это было возможно с теми немногочисленными пожитками, что ей удалось запихнуть в хонду. Она развесила по стенам гостиной африканские деревянные маски и подключила к розетке музыкальный центр — правда, его пришлось поставить на пол, поскольку столик еще не привезли. Оглядев просторное помещение, девушка поняла, что даже после доставки остального имущества ей все равно придется кое-что докупить, чтобы заполнить пустое пространство. И этим она займется с удовольствием. В отличие от обыкновенных захолустных городишек, в Ливенворте главная улица являла собой триумф торгового предпринимательства: здесь были модные бутики, шикарные галереи и европейские антикварные лавки со звучными названиями, вроде «Дас Майстерштук» и «Хаус Лихтенштейн».

После депрессии двадцатых-тридцатых годов Великая Северная железнодорожная компания изменила маршрут сообщений, вследствие чего местная лесопилка закрылась, поставив тем самым крест на лесозаготовительной промышленности и низведя Ливенворт до статуса едва ли не города-призрака. Спустя тридцать лет активисты общины разработали план преобразования своей захудалой деревушки в эдакий баварский городок с традиционными фестивалями «Осенний лист» и «Церемония рождественских огней». В результате их стараний Ливенворт приобрел вид средневекового города, ежегодно привлекающего более миллиона туристов.

К пяти часам Катрина основательно проголодалась. Но девушка решила сначала распаковать две последние коробки и уж затем заняться ужином: она собиралась приготовить семгу, которую купила в местном супермаркете. Разрезав скотч на первой коробке, Катрина достала оттуда несколько еще не прочитанных книг в мягкой обложке, папку с недавними чеками за покупки по кредитке, еще пару книг и, наконец, скрепленную резинкой толстую пачку открыток. Они содержали соболезнования, полученные ею после похорон Шона. Все его личные вещи Катрина пожертвовала Армии спасения, после чего избавилась и от остального, имевшего к нему отношение. И лишь несколько сентиментальных безделушек она отдала его родителям. Но вот распрощаться с этими открытками девушка так и не смогла. Катрина понимала, что нужно было жить дальше, однако окончательно стереть из памяти мужчину, с которым собиралась сочетаться узами брака, ей было не под силу.

Во второй коробке оказались ее ноутбук, черный нейлоновый футляр с коллекцией компакт-дисков — Шопен, Моцарт, Чайковский, а также кое-что из джаза и рока, — связка проводов, назначение которых Катрина уже забыла, и цифровой фотоаппарат, давно валявшийся без дела.

Со дна коробки девушка извлекла несколько фотографий в рамках. Сверху лежало ее детское фото: слегка выпученные на сердцевидном личике голубые глазки, заплетенные в косички светлые волосы. Она смотрела на снимок, и в ней поднимались забытые чувства. Катрина вспомнила, как однажды, еще в начальной школе, мальчик из ее класса — его звали Грег, а вот фамилию она не помнила (там было что-то совсем труднопроизносимое), — похвастался японским аниме-журналом, который отец привез ему из деловой поездки в Токио. Одноклассники Катрины, все до одного, сошлись во мнении, что девочки в комиксах похожи на нее, так что весь остаток учебного года ее называли Яприной.

На остальных фотографиях были запечатлены ее близкие друзья и семья. На самом большом снимке, в серебристой рамке, стояли обнявшись родители — счастливые и любящие друг друга. Как и Шон, они тоже оставили ее слишком рано.

За две недели до Рождества, когда Катрина работала в Вашингтонском университете над дипломом по специальности «педагогика», ее вызвали из аудитории к декану, который сообщил, что ранним утром машина ее родителей на федеральном шоссе номер девяносто девять столкнулась с лосем. В результате аварии пассажир и водитель погибли на месте. Живописать подробности декан не стал, однако позже она выяснила, что седан родителей сбил лося с ног, и тушу более чем двухметрового взрослого самца швырнуло на лобовое стекло. Своей тяжестью животное раздавило матери грудную клетку и разорвало жизненно важные органы, у нее также были сломаны шея и позвоночник. Один из отростков на рогах лося пробил отцу сердце, пригвоздив его к сиденью…

Катрина постаралась блокировать эти воспоминания — за последние годы она здорово поднаторела в этом. Лежавший возле камина Бандит решил сменить позицию и растянулся возле хозяйки. Радуясь его компании, девушка погладила пса по голове.

В этот момент тишину дома разорвал звонок старомодного дискового телефона, и Катрина от неожиданности даже подскочила на месте.

Какое-то время девушка продолжала сидеть на полу скрестив ноги. Странно, она еще и не думала о подключении городского номера.

Телефон, однако, продолжал звонить. Да нет, это не по ее душу, быть такого не может! И все же она поднялась на ноги и принялась искать источник звука. Наверное, звонят бывшим хозяевам. Видимо, те забыли отключить обслуживание, и вот теперь с ними пытается связаться какой-нибудь знакомый, который не знал об их отъезде.

Пятый звонок, шестой, седьмой.

Наконец, аппарат обнаружился на пыльной полке возле черного хода. Закрепленный на стене провод вел к розетке у основания стены. Девушка сняла трубку:

— Алло?

Ответа не последовало.

— Я слушаю!

По-прежнему молчание.

Затем послышались короткие гудки — на другом конце линии отключились.

Катрина положила трубку.

На мгновение ее охватил ужас. Первым делом в голову ей пришел зловредный попутчик. Но ведь это чистая паранойя, тут же принялась она себя успокаивать. Даже если тип и заметил ее сегодня — чего уж точно не могло быть, — откуда у него телефонный номер этого дома?

Катрина отправилась было на кухню, чтобы заняться семгой, но вдруг поняла, что есть ей больше не хочется. Вместо этого она принялась созерцать стоящую на кухонной стойке бутылку «Пино нуар» — урожая две тысячи первого года тасманийского виноградника «Панорама», подарок подруги после смерти Шона. Катрина берегла бутылку, но и сама не знала, для чего. Может, для какого-нибудь особого случая.

Впрочем, в ближайшем будущем никаких особых случаев не предвиделось, да и нервы у нее разыгрались, так что она решительно открыла вино и налила половину бокала. Затем вернулась в гостиную и, устроившись с Бандитом в небольшом кресле, включила маленький телевизор, который наряду с креслом и матрасом составлял ту скудную меблировку, что оставили прежние хозяева. Катрина посмотрела серию ситкома, затем переключилась на криминальную программу «Выходные данные», в которой говорилось о сбежавшем особо опасном преступнике, предположительно скрывающемся в Сиэтле.

Однако уже через пятнадцать минут веки девушки налились свинцом, и она погрузилась в сон. Ей ничего не снилось.

Глава 3

Настало утро вторника — первого рабочего дня в школе.

Катрина приехала пораньше, чтобы освоиться на месте и пообщаться с новыми коллегами. Когда она шла от машины к учительской, ей попалась кучка старшеклассников, дымящих сигаретами. Парни принялись настороженно разглядывать ее, гадая, кто она такая. Некоторые из ее прошлых учеников — по крайней мере, из младших классов — заявляли ей, что для учительницы она слишком хорошенькая. Это признание неизменно приводило Катрину в замешательство.

Еще больше любопытных взглядов устремилось на нее в самой школе: ученики, те, что из ранних пташек, уже восседавшие за партами или слонявшиеся по коридорам, с любопытством таращились на нее. В главной учительской пока было безлюдно, и девушка отправилась в отделение английского языка. Некоторое представление о планировке школы у нее имелось, поскольку еще в июне она приезжала сюда на собеседование. От более чем двухчасовой поездки ее вполне мог бы избавить скайп, однако директор школы, похоже, не дружил с новыми технологиями.

В учительской английского отделения оказался лишь один ее коллега — парень по имени Стив. Он любезно посвятил Катрину в таинство пользования кофе-машиной, а затем выложил всю подноготную о проблемных учениках. В четверть восьмого комната начала наполняться остальными преподавателями, с которыми Катрине предстояло познакомиться. Наконец в учительскую заглянула секретарша и попросила девушку пройти в кабинет завуча.

Ее звали Диана Шнелль, Катрина встречалась с ней еще во время июньского собеседования. Это была высокая, лишенная всяких сантиментов женщина на седьмом десятке, неизменно убиравшая волосы в строгий пучок.

— А, здравствуйте, Катрина! — Завуч отвернулась от окна, в которое смотрела, и поманила девушку в свой тесный и сильно загроможденный кабинет. Одну стену комнаты практически полностью занимал шкаф с учебниками, пособиями и массивными скоросшивателями, на остальных были развешаны яркие, нарисованные акриловыми красками картинки учеников младших классов. — Ну как, уже узнали все необходимое?

— Да, мне очень помогли новые коллеги.

— Прекрасно-прекрасно, — отозвалась Диана, давая понять, что подробности ее не интересуют.

Катрина так и стояла в дверях — сесть завуч ей не предложила.

— У меня для вас новость, — продолжила она. — В этом году у нас новый инспектор, который контролирует несколько школ в округе Шелан. Видите ли, он еще молод. — Последней фразой почтенная дама ясно дала понять, что, по ее мнению, ответственные посты в управлении образования молодежь занимать не должна. — В общем, инспектор внес несколько предложений, которые считает… Хотя откуда мне знать, что он там считает. Вам же как новому учителю не помешает посетить на этой неделе уроки некоторых ваших коллег, с тем чтобы получить представление о методике преподавания в нашей школе. Сегодня мы с вами посидим на первых двух уроках. Поскольку вы работаете с девятиклассниками, а у них до десяти собрание, с расписанием накладок не возникнет. Надеюсь, вы не против?

Катрина как раз была против, с ее-то почти восемью годами преподавательского стажа. Более того, свободное до занятий время она предпочла бы потратить на изучение программы предстоящих уроков. Тем не менее возражать девушка не стала. В преподавательском процессе от подобной бюрократии все равно никуда не денешься — легче с ней смириться, чем поднимать шум. Так что Катрина приняла предложение завуча и вместе с ней отправилась на урок истории, который вела миссис Хортон. Та любезно согласилась на просьбу Дианы поприсутствовать на ее уроке, однако от Катрины не укрылось, что их внезапный визит вызвал у преподавателя некоторое беспокойство — и не без оснований, как весьма скоро выяснилось. Для первого учебного дня после летних каникул миссис Хортон не удосужилась составить план лекции, ограничившись лишь общим обзором материала, который классу предстояло изучать в первом полугодии.

Как бы то ни было, Диана настрочила с полстраницы замечаний. Когда она изливала свои мысли на бумагу, миссис Хортон бросила на Катрину взгляд, в котором явственно читалось: «Привыкай».

Девушка и сама задавалась вопросом, что стало причиной для этих внезапных визитов: желание завуча помочь ей освоиться в новой школе, или же та использовала ее как предлог для проверки кое-кого из учителей?

В двадцать минут девятого раздался звонок, и Катрина с Дианой отправились на поиски следующей жертвы. На втором академическом часе завуч, постучавшись лишь длявидимости, распахнула дверь класса и, объяснив цель посещения, представила спутницу.

И тут Катрина буквально лишилась дара речи. Да и преподаватель, к которому нагрянули с проверкой, был изумлен не меньше ее.

Им оказался тот самый автостопщик-грубиян.

Диана, как показалось девушке, заметила неловкость обоих, однако устремленные на них двадцать пар глаз удержали ее от возможных расспросов. Завуч махнула рукой Катрине, и вместе они уселись за одной из последних парт.

Зак — или мистер Маршалл, как его только что представили, — оправился от потрясения, вызванного неожиданной встречей, и приступил к перекличке:

— Линдси?

— Здесь.

— Джейкоб?

— Здесь.

— Джон?

— Здесь.

Высматривая отзывавшихся учеников, он несколько раз бросал взгляд на Катрину и неизменно приходил в секундное замешательство, после чего вновь возобновлял перекличку. Девушка гадала, обратила ли Диана внимание на эти его взгляды украдкой. Напряжение ее возрастало. И как же ей объяснить все это завучу? Сказать правду? Признаться, что один из ее учителей — мерзкий выпивоха, чье поведение не оставляло у нее никаких сомнений в его намерениях…

И в каких же намерениях? Изнасиловать ее?

Нет. Катрина помнила его взгляд, когда она закричала на него в машине. Перед ней сидел хамоватый и озабоченный тип, но никак не насильник.

Тем не менее он приставал к ней, и обсудить это определенно стоило.

Когда Зак наконец начал урок, Катрина вдруг вспомнила об одном случае. Она тогда училась на первом курсе Вашингтонского университета и жила в университетском городке, в студенческом общежитии. Каждая комната там была оснащена современными замками, открывающимися исключительно магнитными картами-ключами. Но у каждого ответственного по этажу имелся мастер-ключ на случай чрезвычайной ситуации или потери студентом своей карты. И вот однажды ночью ответственный по второму этажу восточного крыла Чарли Ривер, за чрезмерную полноту и пристрастие к травке более известный как Пухляш или Косяк, воспользовался вверенным ему мастер-ключом и проник в комнату симпатичной умницы Сьюзи Лиммик. Для чего? Да кто ж его знает. Возможно, Чарли искренне полагал, что, ворвавшись к спящей в лифчике и трусиках девушке, вызовет у нее романтические чувства. На его беду, представление Сьюзи о романтике отличалось от его собственного. Она закатила истерику, устроив грандиозную сцену с громкими воплями и обвинениями. Из дверей остальных комнат начали выглядывать разбуженные шумом студенты, а уж домыслов и сплетен после этого хватило бы на целый год. Через некоторое время расследованием происшествия занялось университетское руководство. Пухляш оправдывался, будто перепутал комнату и на самом деле хотел лишь позаимствовать у приятеля видеоигру. Все обвинения с него были сняты. Хотя в объяснения Чарли никто не поверил, этот парень обладал куда большей популярностью, нежели Сьюзи, и в итоге саму жертву затравили за доносительство.

Достопамятный опыт навел Катрину на подозрения, что, если слухи о ее встрече с Заком на ночном шоссе распространятся по школе и, как обычно, примут форму бесконечной притчи «он-сказал-она-сказала», ее недавний попутчик как раз и окажется на месте Пухляша-Косяка, в то время как ей достанется роль Сьюзи Лиммик. Да, это определенно не то начало учебного года, о котором она мечтала. Так что пока стоит помалкивать о произошедшем, а затем поговорить с Заком наедине и попытаться замять эту историю. Приняв решение, девушка наконец смогла сосредоточиться на уроке.

Присев на угол учительского стола, Зак поинтересовался у учеников, что им известно о философии. Отрешенное выражение на большинстве лиц ясно давало понять, что эта область человеческого знания им практически неизвестна. Надо признать, парень и вправду выглядел привлекательно, с темными растрепанными волосами и карими глазами. В оценке его возраста Катрина тоже, похоже, не ошиблась: двадцать с небольшим — из чего следовало, что педагогический колледж он окончил лишь год-два назад.

Пятьдесят минут тянулись ужасно долго. Вряд ли можно было назвать этот урок «вдохновенным», однако подготовился к нему Зак лучше, чем миссис Хортон. Даже в листке Дианы замечаний оказалось значительно меньше. Наконец прозвенел звонок, и ученики, вскочив с мест, дружно ринулись к выходу.

Катрина понимала, что их с Заком явное замешательство не укрылось от глаз Дианы, и ждала вопросов завуча. Однако та лишь похвалила парня за интересный урок и жестом призвала девушку следовать за ней, чему Катрина с радостью и подчинилась, почти физически ощущая на своей спине взгляд Зака.

Глава 4

Во время ланча, когда Катрина сидела за своим столом перед компьютером, в дверь заглянула коллега, представившаяся Моникой Робертс. Это была молодая и бойкая девушка с такими большими глазами, словно она беспрестанно чему-то удивлялась. Катрине она сразу понравилась.

— Так вы, значит, и есть та новенькая, о которой столько разговоров, да? — защебетала Моника. — Знаете, вас ждут не дождутся в преподавательской комнате отдыха.

— С удовольствием бы туда наведалась, если бы знала, где она находится.

— Возле библиотеки. Завтра покажу. А сейчас мне нужно бежать. Дежурство в столовой. Я всего лишь хотела рассказать вам про сегодняшний вечер. Ястребиные Глаза ничего не говорила?

— Ястребиные Глаза?

— Ах, так мы называем Диану, завуча. Не заметили? Черные глаза, острый нос и все такое?

— И что же она должна была мне сказать?

— Вообще-то не должна была, я просто подумала, вдруг скажет. Хотя все равно сама она никогда туда не ходит. Мы называем это «вечерней линейкой». Ничего особенного, просто отмечаем начало учебного года небольшими посиделками в пивной. Хотите присоединиться?

В пивные Катрину никогда особо не тянуло, но сейчас она рассудила, что это хорошая возможность сойтись с коллегами поближе.

— Ну конечно, — ответила она. — Что за пивная?

— «Утки и селезни». Это на Фронт-стрит. Времени сбора как такового нет, большинство идут туда сразу же, как освободятся от занятий. Ну, тогда до скорого!

Моника упорхнула, и Катрина вернулась к компьютеру, однако сосредоточиться на новостном сайте, который читала, так и не смогла. Ее беспокоила одна мысль: явится ли на пирушку Зак Маршалл?

* * *

В «Утках и селезнях» яблоку негде было упасть, и шум стоял невообразимый. Заведение представляло собой большой зал со стоячими местами и чем-то вроде отгороженной гостиной в глубине. На телевизионных панелях транслировались соревнования, из колонок громыхала музыка. На стене за барной стойкой, где было выставлено более десятка сортов пива, висела доска: «Этот день в истории». Среди списка знаменательных событий на ней значились и парочка имен знаменитостей, чьи дни рождения приходились на сегодняшнюю дату.

Коллег Катрина обнаружила на террасе, откуда открывался прекрасный вид на горы и бурлящую реку Уэнатчи, известную как отличное место для сплавов. Учителя толпились вокруг длинного стола, на котором стояли три кувшина с пивом, две миски с картофелем фри и блюдо с горой чипсов начос со всевозможными добавками. Но кто-то, видимо, заказал еще и гамбургер: на одинокой белой тарелке лежала надкушенная булочка, кусок котлеты и нетронутая зелень.

Девушку без особых церемоний представили коллегам, с которыми она еще не пересекалась в школе, а затем учитель географии по имени Винсент наполнил пустую кружку и вручил ей, пояснив:

— Это «Поросенок-свистун». Надеюсь, вам понравится.

Катрина с благодарностью приняла напиток, а Винсент вернулся к своему собеседнику. Девушка отхлебнула пиво и принялась осматриваться, пытаясь определить, здесь ли Зак, и тут услышала, как кто-то совсем рядом со смешком произносит его имя. Похоже, ее горе-попутчик служит здесь привычным объектом для насмешек. Говорящим оказался учитель музыки по имени Грэм — обладатель огромной копны рыжих волос, закрученных усов и пышных бакенбард.

— В общем, он сходил к барной стойке и вернулся, — вдохновенно продолжал рассказчик. — Мы в это время зависали в салоне, дулись в «Двойного дракона» на игровом автомате. И вот я надираю всем задницу, да и Зак тоже неплохо справляется, и вдруг ни с того ни с сего этот долбаный кретин заблевывает весь автомат! — Грэм снова рассмеялся. — Черт, ну что ты будешь делать! Наверное, сюда его больше не пускают.

— Похоже, анафему с него сняли, — заметила Моника, стоявшая рядом с Грэмом. — Когда я ходила в туалет, видела его за бильярдным столом.

— Готов поспорить, играл он сам с собой, — отозвался учитель музыки. — Кто этого зануду вытерпит!

Катрина извинилась и вернулась в большой зал. Как оказалось, бильярдные столы стояли возле входа, по соседству со столом для аэрохоккея. На эту часть зала она вначале попросту не обратила внимания.

Девушка направилась к столам и обнаружила, что Зак развлекается не игрой в бильярд, а метанием дротиков. Он явно заметил ее приближение, однако виду не подал и продолжал один за другим кидать дротики в пробковую мишень.

Катрина подошла к нему:

— Привет, Зак.

— Привет, — отозвался парень, по-прежнему избегая смотреть на нее.

Я подумала, почему бы нам не переговорить с глазу на глаз.

— За чем же дело стало? — пожал он плечами и метнул очередной дротик.

— Слушайте, — Катрина покосилась на стол учителей, — не знаю, что произошло тогда на шоссе, да мне и дела нет. Давайте просто забудем об этом. Начнем с чистого листа, хорошо?

— С чистого листа, вот как? Хм, даже не знаю.

— Что значит даже не знаете? — нахмурилась девушка.

— С чистого листа… Не так уж это и просто. — Зак бросил еще один дротик.

— Зак, вы издеваетесь? — прошипела Катрина.

— Издеваюсь? — Последний дротик поразил мишень. Пятнадцатый сектор на внутреннем узком круге принес парню сорок пять очков.

— Да вы хоть помните, что произошло в машине?

Парень наконец-то удостоил собеседницу взглядом:

— Помню, что меня выставили из тачки под проливной дождь. Черт, такое не забудешь!

— Вы не выходили, когда я вас просила, да еще попытались прикоснуться ко мне.

— Ничего подобного! Я не пытался.

— Слушайте, как я уже сказала, мне до этого дела нет. Что было, то было. Давайте просто позабудем об этом.

— Я требую извинений, — заявил Зак.

Катрина уставилась на него, не веря своим ушам.

А он наполнил кружку из кувшина — который, судя по всему, методично опустошал в гордом одиночестве — и, не отрывая от девушки глаз, принялся потягивать пиво.

— Вы требуете извинений? — наконец выдавила та.

— За то, что выгнали меня из машины. — С этими словами Зак направился к мишени собирать дротики. В этот момент к соседнему бильярдному столу подошли двое учителей, постарше Катрины, — их имена она уже благополучно забыла — и установили шары в пирамиду.

— Хорошо, — выпалила девушка, когда Зак вернулся. Про себя она решила, что, раз уж ему так необходимы извинения, черт с ним, от нее не убудет. Ей просто хотелось предать забвению ту ночь на шоссе. — Извините, что выгнала вас из машины. Все, вы довольны?

— А теперь произнесите это так, чтоб я поверил в вашу искренность.

— Зак, да перестаньте же! — раздраженно зашептала Катрина. — Это вы… — Она бросила взгляд на учителей за бильярдным столом. Один, с эспаньолкой и в очках, прицеливался кием, низко склонившись над сукном, другой, с пивным брюшком и красным носом, внимательно наблюдал за соперником. Девушка продолжила еще тише: — Это вы должны передо мной извиняться!

— Куда вы поехали, после того как отделались от меня? — проигнорировав ее выпад, осведомился парень. — К озеру Уэнатчи вы ведь не свернули.

Катрина собралась было выложить правду, что живет вовсе не на озере, а здесь, в Ливенворте, однако шальной огонек в глазах Зака вынудил ее отказаться от благого намерения. Этот наглец по-прежнему страшно злился на нее. И если она признается, что просто соврала ему, чтобы выгнать из машины, наверняка выйдет из себя еще больше. Чего доброго, устроит сцену. А этого ей очень и очень не хотелось. Уж точно не здесь и не сейчас, не в окружении отводящих душу новых коллег.

— Я доехала до следующего съезда, — как можно небрежнее бросила Катрина.

— И повернули там обратно? — Зак издал отрывистый смешок. — За идиота меня держите, что ли?

К паре за бильярдным столом присоединился третий — парень в кричащей гавайской рубашке. Насколько помнилось Катрине, он представился учителем химии.

— Говорите потише, — проговорила она.

Зак, однако, и не думал сбавлять обороты:

— Вы всерьез полагаете, что я поверю, будто вы живете на озере Уэнатчи и каждый божий день таскаетесь в такую даль в школу?

Катрина с беспокойством заметила, что в главный зал вошла Моника. Оглядевшись, новая подруга заметила ее, помахала рукой и направилась к ним.

— Послушайте, Зак, — зашептала Катрина, про себя удивляясь, как же быстро она оказалась в роли защищающегося. — Если вас это так волнует, у меня два дома, один у озера, другой здесь, на Уилер-стрит. Теперь-то вы успокоитесь?

— А зачем вам два дома? — Он смотрел на нее с подозрением.

— Хватит об этом.

— Я вижу, зарабатываете вы гораздо больше моего!

— Хватит, я сказала.

Зак пожал плечами и двинулся прочь, как раз когда подоспела Моника.

— Похоже, спасать вас необходимости не возникло, — заметила она, глядя вслед удаляющемуся парню. — Вообще-то, ничего против него не имею. Но вы же слышали Грэма: Зак у нас любитель приложиться. Причем о-очень большой любитель.

Катрина лишь покачала головой. Сказать ей было нечего.

— И о чем вы тут болтали? — полюбопытствовала Моника.

— Да ни о чем, просто поздоровались.

— Ладно, идемте. — Девушка взяла ее под руку. — А то пропустите все веселье.

Они вернулись на террасу, как раз когда официант принес еще два кувшина с пивом. Катрина отхлебнула из своей кружки, немного поклевала совершенно безвкусный картофель фри и попыталась настроиться на беззаботный лад. То и дело она поглядывала на Зака, стоящего у другого конца стола и болтающего с какой-то учительницей.

Интересно, о чем он говорит? О ней? Об их встрече на шоссе? И если да, рассказывает ли правду или же собственную версию произошедшего?

Из раздумий Катрину вывел голос Моники: в городе несколько картинных галерей, не хочет ли она заглянуть в одну из них на выходных? Не подумав, Катрина согласилась. Внимание ее все так же было сосредоточено на дальнем конце стола.

Катрина встала и направилась в туалет, больше для того, чтобы избавиться от чрезмерной взвинченности: ощущение было такое, будто она перепила кофе.

Когда она вернулась, Зак поднялся и принялся стучать по кружке вилкой, привлекая внимание всех собравшихся.

— Тост за нашу новую учительницу, — объявил он и вскинул кружку, расплескав при этом пиво. — За Кэт!

Все тут же начали требовать от Катрины речь, и она неохотно встала, прочистила горло и заговорила:

— Спасибо, Зак. Как вы все знаете, сегодня мой первый день в Каскадской средней школе. И, насколько я могу судить по увиденному, это чудесное место для работы, полное замечательных людей. Уже предвкушаю близкое знакомство с вами и надеюсь на прекрасный учебный год впереди.

Учителя одобрительно закивали и захлопали.

Девушка уже собиралась сесть, как вдруг Зак, по-прежнему нависавший над столом, торжественно возвестил:

— Кстати, Кэт сообщила мне, что у нее есть коттедж на озере. И еще, что она хотела бы устроить там вечеринку, прямо на этих выходных, чтобы познакомиться с нами поближе.

Теперь учителя и вовсе не жалели ладоней: идея вечеринки вызвала всеобщее одобрение.

Катрина метнула на Зака испепеляющий взгляд. Тост оказался коварной ловушкой.

— Вечеринка на озере! — воскликнул Боб, учитель математики. Это был сущий медведь с короткой, аккуратно подстриженной бородой и зычным голосом. — Пожалуй, с этим я справлюсь!

Все разом заговорили, посыпались вопросы и предложения. Катрина только диву давалась, как стремительно начали развиваться события. Однако ей нужно было как-то выкручиваться. Взять и честно во всем признаться? Рассказать, что она брякнула Заку про коттедж у озера только потому, что этот хам до чертиков ее напугал и ей захотелось побыстрее выгнать его из машины? Все были уже навеселе, так что дело вполне может обернуться шуткой. Или, при пессимистичном варианте развития событий, она превратится в Сьюзи Лиммик — затравленную ябеду.

— Вообще-то, — словно бы со стороны услышала девушка собственный голос, — эти выходные не подходят.

— Это почему же? — хмыкнул Зак.

— Потому… — Медленно протекла секунда, за ней так же мучительно потянулась следующая. «Потому что у тебя нет коттеджа. Просто возьми и скажи! Нет у тебя никакого долбаного домика у озера!» — Потому что у меня почти нет мебели, — выдавила она наконец.

— И что с того? — не унимался Зак. — Эй, кого-то волнует, что не на чем будет сидеть?

— Да нет, конечно же, черт побери! — с готовностью отозвался Боб.

— А коттедж далеко, Кэт? — поинтересовалась Моника.

— В получасе езды, — живо подсказал Зак.

— Вся дорога, скорее, час, — осторожно возразила Катрина.

— Я не вожу, — посетовал кто-то.

— Я тоже.

— И я, если пью!

— Как насчет такси?

— Дороговато выйдет.

И как раз когда Катрина обрела было надежду, с рациональным предложением выступил Зак:

— Можно договориться с Лэнсом, чтобы отвез нас на школьном автобусе. Скинемся баксов по пять — должно покрыть все затраты.

Ажиотаж вспыхнул с новой силой, одна за другой обговаривались детали предстоящей вечеринки.

Настоящий цирк! Сущий кошмар!

Зак поймал взгляд Катрины и торжественно поднял кружку.

Глава 5

Зак продрал глаза. Сплошной мрак. Проспал, что ли? Опоздал на работу? Да нет же, в комнате хоть глаз выколи, и утреннего света не видно за окнами подвала. Он повернул голову к часам: двадцать два часа три минуты.

Парень с силой потер глаза и сел. Комната так и заплясала перед ним. Черт! Оказывается, он спал полностью одетым, даже в куртке и ботинках. Первая мысль: опять перебрал. Вторая: и где же, черт побери, он так наклюкался? А, вспомнил Зак, в «Утках и селезнях». И проторчал там до… Да, до которого часа? Воспоминаний на этот счет у него не сохранилось, помнилось только, что, когда подходил к дому, уже начало темнеть. Следовательно, в отключке он пробыл всего лишь пару часов.

На нетвердых ногах Зак направился в ванную, включил свет и зажмурился от рези в глазах. Потом долго, чуть ли не целую вечность, мочился. Наконец встряхнул и убрал хозяйство, застегнул молнию — и тут же ощутил рвотный позыв в желудке. Сложившись пополам, принялся блевать в унитаз. Зак блевал и блевал, пока в глотке не начало жечь от желудочной кислоты, а глаза не заполнились слезами. Парень сделал глубокий вдох, однако подняться не мог, пока в желудке еще что-то оставалось.

Перед общественными пространствами Зак испытывал страх. Потому-то походы в пивные и прочие заведения превращались для него в марш-бросок на выносливость. Первая паническая атака на него обрушилась, когда в тринадцать лет он посетил фестиваль в сиэтлском Парке мира. Затем приступы последовали один за другим, и в конце концов ему диагностировали агорафобию. Про эту болезнь, редкую, как и гипертрихоз, Зак никогда раньше не слышал. Но вот свалилась же на него эта напасть, которую теперь приходилось носить в себе каждый божий день…

Ага, снова пошло: пиво и картошечка, или что там еще уцелело в желудке — все это изверглось из него фонтаном. Затем какое-то время Зак корчился в бесплодных спазмах, пока не осталась только желчь. Тем не менее ему полегчало. Он прошел на кухню и прополоскал рот водой. Рассеянно оглядел буфет над кухонной стойкой: нечего даже пожевать, по крайней мере, не требующего приготовления. Не то чтобы давал знать о себе голод, просто нужно было чем-то наполнить опустевший желудок, чтобы завтра не выглядеть как зомби. Универсам вроде был еще открыт, так же как и «Макдоналдс» через дорогу от него.

Зак поднялся по лестнице, ведущей в его подвал, взял горный велосипед и покатил по Бёрч-стрит. Ночь выдалась прохладной, иссиня-черное небо усеивали звезды. В который раз он пожалел, что у него нет девушки — простой девушки, которой нравилось бы есть дома и смотреть фильмы по дивиди, чтобы не приходилось так часто выбираться из берлоги, а затем нажираться в стельку, чтобы справиться с фобией.

Ему тут же вспомнилась Кэнди, вот только она не была его девушкой, даже рядом не стояла. Кэнди — стриптизерша, а платить за общество девушки отнюдь не то же самое, что наслаждаться им бесплатно. Работала она в «Радуге» — баре со стрип-клубом, расположенном за чертой города. В прошлый свой визит туда Зак заплатил ей за танец, а потом, как последний идиот, пригласил на свидание. Кэнди отказалась, сказав, что не встречается с клиентами. Явная брехня! Оставшиеся деньги — в том числе и отложенные на такси — Зак спустил на танцы с другими девушками, просто чтобы позлить ее. В общем, вечерок получился дерьмовым, и, словно этого было мало, на обратном пути домой его еще и застал жуткий ливень.

Вот тогда-то Катрина Бёртон его и подобрала.

Лживая сучка!

Может, пребывание в «Утках и селезнях» и осталось для него как в тумане, однако он довольно ясно помнил, что не поверил в байку Катрины про два дома, у озера и в городе. Такая же гнусная ложь, что и отговорка Кэнди насчет свиданий с клиентами. Его что, все за идиота держат?

Зак вспомнил свой тост и как поведал всем про несуществующий коттедж Катрины. Против его ожиданий, девушка как будто не дрогнула. Либо она так упряма, либо все-таки не соврала насчет двух жилищ. А где, она сказала, ее дом в городе? На Уилер-стрит?

Хм, а не поиграть ли ему в детектива и не наведаться ли к ней? Коли она может позволить себе летний коттедж на озере Уэнатчи, то в Ливенворте у нее наверняка тоже что-то шикарное.

Парень резко развернулся и помчал в обратную сторону: Уилер-стрит находилась на западе, практически на противоположном от «Макдоналдса» конце города. Через пять минут Зак уже катал по ее улице. Дома здесь располагались обособленно друг от друга. Почти все окна были темными, лишь кое-где из-за штор просачивалось мерцание телевизора.

Зак ехал, пока не уткнулся в тупик с фермой. По пути ни на одной из подъездных дорожек к домам он не приметил «Хонду Цивик» Катрины, и подозрения его усилились.

Неужто она и насчет городского адреса соврала? Вот только зачем? Если только, конечно, она не патологическая лгунья.

Парень покатил обратно и где-то посередине улицы все-таки обнаружил машину. Хонда стояла в самом конце длинной подъездной дорожки, частично прикрытая ветвями огромной сосны, так что не удивительно, что сначала Зак ее пропустил. Жилище Катрины представляло собой одноэтажный дом довольно скромных размеров. Из-за темноты сказать точно было нельзя, однако состояние его казалось далеким от идеального.

Не какая-то халупа, разумеется, но и ничего выдающегося.

Зак стоял, обдумывая увиденное, как вдруг в гостиной дома вспыхнул свет. Мгновение спустя перед широким эркерным окном прошла Катрина, облаченная во что-то синее.

Толком даже не сообразив, что делает, парень соскочил с велосипеда и пробежал по дорожке, чтобы рассмотреть все поближе. Он спрятался за машиной, откуда комната просматривалась лучше. Возле одной стены высилась гора коробок, но в основном гостиная выглядела пустой.

Девушка снова появилась в окне.

Она прошлась по комнате, как будто что-то выискивала на полу. Синим на ней оказался подвязанный на талии махровый халатик, достаточно открытый на груди, чтобы Зак разглядел многообещающую ложбинку. Наконец Катрина нагнулась и что-то подобрала, затем вышла в прихожую и выключила свет.

Несколько мгновений парень стоял неподвижно, словно решая, что делать дальше. В его голове промелькнули такие определения из юридического словаря, как «незаконное проникновение в чужие владения» и «тайное преследование», но Зак предпочел не задерживаться на них, и его мысли потекли в противоположном направлении.

Парень бросился через лужайку, пригнулся под эркерным окном и свернул за угол. Здесь оказалось еще темнее, что, впрочем, было ему только на руку. Он прокрался вдоль увитой плющом стены. Его переполняли одновременно страх и возбуждение. Звук шагов полностью тонул в мягкой траве. Но вот стена закончилась, и Зак выглянул за угол. Из маленького окошка лился желтый свет, и он уже двинулся было к нему, но свет вдруг погас, и дом погрузился во тьму.

Это разом привело парня в чувство, словно он получил пощечину. Зак заморгал, ощущая себя сомнамбулой, внезапно пробудившейся посреди соседской кухни. Сердце заходилось в груди, пот катил градом.

Он быстро вернулся к велосипеду и помчал домой.

Глава 6

Катрина проснулась в шесть утра и почти сразу вспомнила события прошлого вечера. Зак! Чертов автостопщик! Перед ней живо предстала сцена, когда он объявлял собравшимся учителям, что у нее есть коттедж на озере и в эти выходные она намерена устроить там вечеринку. Тогда все принялись галдеть и наперебой строить планы. А она стояла как дура и молчала, не зная, какую придумать отговорку, чтобы остановить этот растущий снежный ком.

Катрина приняла душ, оделась, позавтракала и с тяжелым сердцем отправилась на машине в Каскадскую школу. На протяжении всего пути ее не оставляло тревожное предчувствие, что все учителя только и будут говорить об обещанной вечеринке. Но нет, ничего подобного. Как раз наоборот: «Уток и селезней» никто даже словом не упомянул.

Когда на большой перемене Катрина зашла в комнату отдыха для учителей — на поверку оказавшейся довольно спартанской, меблированной в основном пластиковыми столами и креслами, — она почти не сомневалась, что Моника или Боб поднимут тему предстоящего кутежа. Однако разговоры в основном крутились вокруг проблемных учеников да школьной столовой: коллег весьма волновало качество местных обедов. Меню ланча в тот день состояло из порции лазаньи, зеленой фасоли, консервированных фруктов, овощей и подливы.

Похоже, в этом педагогическом коллективе действовало негласное правило: то, что происходило вне школы, вне школы и должно оставаться. Что ж, Катрину это устраивало.

В два часа, когда уроки закончились, она отправилась на стоянку, обдумывая идею по пути домой заехать в итальянский ресторанчик, что недавно попался ей на глаза, и купить там на обед пиццу. Девушка уже собиралась сесть в машину, но тут заметила Зака, который катил велосипед.

— Привет, Зак, — окликнула его Катрина. — Голова утром не болела?

— У меня не бывает похмелья, — раздраженно ответил парень, словно сегодня ему пришлось отвечать на этот вопрос уже несколько раз. Порыв ветра взъерошил его волосы, и быстрым движением он откинул их с глаз. Катрина отметила про себя, что некоторые ее ученики делают так же лишите напоминание о том, что этот парень не так давно вышел из юного возраста. Зак уже собрался продолжить путь, но Катрина снова окликнула ею:

— Эй, не торопитесь.

Он остановился:

— В чем дело?

Оглядевшись по сторонам, она спросила:

— Не желаете объяснить свой вчерашний тост?

— Просто тост, — только и пожал плечами Зак. — Кстати, я тут с утра кое с кем переговорил. Насчет выходных все остается в силе.

Катрина так и застыла:

— Что значит «в силе»?

— Вечеринка.

— Черт, Зак! Да что с вами такое? В самом деле!

— Ну, знаете, — развел парень руками, напустив на себя сокрушенный вид, — если вам так не хочется устраивать вечеринку, то не надо было и соглашаться.

— Да ни на что я не соглашалась!

— Нет, соглашались!

— Нет, Зак, не соглашалась, — отрезала Катрина. — Может, вы были слишком пьяны и ничего не помните, но как раз вы-то и предложили, чтобы я провела вечеринку. И это вы всех позвали!

— А вы согласились.

— Нет, и еще раз нет, маленький вы… — Она вовремя удержалась от оскорбления. — Вы подставили меня!

— Послушайте, Кэт, ну чего вы так разволновались. Это же всего лишь вечеринка. Будет весело.

— Это вы послушайте, Зак. — Девушка не сводила с собеседника испепеляющего взгляда. — Никакой вечеринки! Вам понятно?

Парень снова пожал плечами и побрел с велосипедом дальше. Катрина села в машину, оглушительно хлопнув дверцей. Чертыхаясь сквозь зубы, вдавила педаль газа и на безрассудной скорости вывернула на Чамстикское шоссе.

* * *

Зак мчал на велосипеде домой — только ветер свистел в ушах. На самом деле вечеринку он сегодня ни с кем и не обсуждал. Брякнул это лишь с тем, чтобы вывести из себя Катрину — и ничуть не пожалел о собственной лжи. Потому что реакция девицы выдала ее с головой. Он прав: нет у нее никакого коттеджа. Она соврала — причем не только ему, но и всем учителям в пивной.

* * *

Катрина толкнула дверь строительного магазина, и о ее визите тут же возвестила трель электрического звонка. Девушка сделала пару шагов и остановилась. В подобных местах — как казалось, абсолютно мужских — ей всегда становилось неловко. Она чувствовала себя не в своей тарелке, будто ей позволили находиться здесь лишь из милости, вопреки некоему очевидному запрету. Даже запахи краски, металла и дерева представлялись ей чуждыми. Наверное, подумала Катрина, мужчины испытывают то же самое, сопровождая своих подружек и жен в магазины вроде «Виктория Сикрет».

Она огляделась по сторонам, гадая, где же тут найти гвозди. В отличие от супермаркетов, указатели в проходах здесь напрочь отсутствовали. Слева от нее стояла пара оранжевых газонокосилок «Блэк энд Декер» по сниженной цене — очевидно, их рассчитывали сбыть до первого снега. Прямо перед ней высилась пирамидная стойка с банками краски. Осторожно обойдя стенд, девушка принялась изучать первый открывшийся проход. На полках в два с половиной метра высотой расположились электрические и ручные инструменты и еще какое-то оборудование, смахивающее на кухонную утварь на стероидах. Полки следующего прохода оказались заставлены катушками с проводами и небольшими пластиковыми контейнерами, до краев наполненными гайками, шурупами, гвоздями и огромным разнообразием прочих штучек.

Катрина склонилась над гвоздями, пытаясь подобрать наиболее подходящий размер для развешивания картин и репродукций, и тут кто-то совсем рядом осведомился, не требуется ли ей помощь.

Девушка повернула голову и увидела улыбающегося ей высокого широкоплечего парня. Она поспешно выпрямилась и тоже улыбнулась.

Вместо привычной для продавца аккуратной прически и гладко выбритого лица у этого были собранные в хвост длинные иссиня-черные волосы и темная как минимум двухдневная щетина. Он имел вполне европейскую внешность, но его слегка миндалевидные глаза и широкие скулы указывали на индейские корни. На парне была рубашка с короткими рукавами, которые открывали мощные предплечья в черно-зеленых татуировках.

— Мне нужны гвозди, чтобы повесить картины, — сообщила Катрина спасителю.

— Вы ведь совсем недавно в городе? — осведомился тот.

— Да.

— Так я и думал. Я и сам не очень-то давно здесь живу, но наверняка бы запомнил, повстречайся мне такая красивая девушка.

— Что ж, спасибо на добром слове.

— Гипсокартон?

— Простите?

— Стены, куда вы собрались вешать картины, из гипсокартона?

— Хм… Наверное, да… Да, точно из гипсокартона.

— Идемте со мной. — Продавец провел Катрину через пару проходов и взял со стеллажа полиэтиленовый пакетик с загадочными бронзированными штучками, смахивающими на огромные рыболовные крючки. Он протянул ей упаковку, заверив: — Получше гвоздей будет. Даже не нужно забивать. Просто вдавите его в гипсокартон и прокрутите. Благодаря своей конструкции они переносят вес с дырки на стену и потому выдержат картину практически любых размеров.

Девушка прочла название на этикетке:

— «Обезьяньи крючки».

— Лучшие. — Парень вручил ей еще одну упаковку. — За счет заведения.

— Ох, нет-нет… — Катрина принялась рыться в сумочке в поисках кошелька.

— Будем считать это подарком на новоселье.

Чуть поколебавшись, она все-таки взяла крючки.

Продавец протянул руку:

— Джек Ривз.

— Катрина, — пожала девушка его руку.

— Что ж, приятно познакомиться, Катрина.

— Мне тоже, Джек. — Она указала на пакетики. — Спасибо большое.

— Да не за что.

Она вышла на улицу. Заходящее солнце окрасило небо в пурпурно-аметистовые и рубиново-красные тона. Ветер доносил свежий аромат сосновой хвои. Вдоль главной улицы тянулись дома в стиле викторианской неоготики с декоративным фахверком, фестонной отделкой на островерхих крышах и резными фольклорными образами на балконах. Магазины манили выставленными в витринах щелкунчиками, куклами, пивными кружками с крышкой, музыкальными шкатулками и разнообразными игрушками. Повсюду стояли деревянные ящики и бочки с обилием цветов всевозможных оттенков. Если бы не царящая здесь туристическая атмосфера, можно было бы поверить, что это какой-нибудь средневековый немецкий городок.

Катрина, впрочем, на столь живописную обстановку внимания практически не обращала. Все ее мысли были поглощены исключительно новым знакомым, Джеком Ривзом. Девушка ощущала себя чуть ли не школьницей. Просто невероятно! И не только потому, что она знала его от силы минут пять, но и потому, что ее ни к кому еще так не влекло с самой смерти Шона, с которой минуло два года.

Она оглянулась и различила в отдалении кованый фонарь над дверями строительного магазина, желтым пятном разрывающий сгущающиеся сумерки.

Девушка ускорила шаг. До дома идти минут десять, а в горах ночь наступает быстро.

* * *

Усевшись на полу, Катрина вставила в проигрыватель диск с лучшими хитами «Куин», а затем принялась развешивать картины, что привезла с собой из Сиэтла. С рекомендованными Джеком Ривзом «обезьяньими крючками» проблем и вправду не возникло: втыкаешь, поворачиваешь — и вуаля!

Она как раз поправляла только что повешенную на стену картину, когда зазвонил мобильник. После того загадочного звонка, когда на другом конце просто повесили трубку, по телефону с ней связывались впервые. Катрина взглянула на дисплей мобильника: это оказалась ее младшая сестра, Кристал.

Она тут же ответила на вызов:

— Крис!

— Привет, Кэт! О боже, что это, «Куин»?

— И что?

— Отстой, вот что!

Катрина выключила музыку:

— Как дела? Как колледж?

— Да я здесь всего-то третий день.

— А лекции как?

— Думаю, все будет хорошо. Кроме, пожалуй, курса по античной цивилизации. Начинается в девять утра, ассистент преподавателя — просто урод.

— А перенести на попозже нельзя?

— Не, не стыкуется с моим расписанием. Ой, да ну его. Я звоню узнать, как ты насчет компании на эти выходные. Все-таки старый большой дом, незнакомый город. Небось, страшновато одной в горах?

— Выбила только одно очко, — улыбнулась Катрина. — Город и вправду незнакомый, но вот дом маленький. Сплю на матрасе прямо на полу. А вообще, все прекрасно. Не стоит за меня беспокоиться.

— Да я и не беспокоюсь. Просто подумала, что неплохо бы оттянуться. Кроме того, мне не помешало бы куда-нибудь вырваться на выходные. Первый курс — сущий дурдом. Здорово, конечно же, но все равно дурдом.

— Что ж, если тебе не претит спать на полу, приезжай.

— Суббота подойдет?

Катрина задумалась, вспомнив о вечеринке на этих выходных в несуществующем коттедже на озере. А ведь визит Кристал даже очень кстати, решила она. Теперь можно всем объявить, что к ней приезжает сестра и выходные они проводят вместе.

— Кэт? — окликнула ее Кристал.

— Прости, просто задумалась.

— Если время неподходящее…

— Нет-нет, все в порядке. Значит, до субботы?

— Класс! Жду с нетерпением! — Тут в трубке послышались голоса, и сестра затараторила: — Ладно, мне надо бежать. Позвоню тебе в пятницу или в субботу утром, чтобы предупредить, когда прибывает автобус!

Отключив связь, Катрина решила закончить с картинами завтра, а сейчас побаловать себя бокалом подаренного «Пино нуар» — у нее оставалось еще три четверти бутылки. Прихватив роман о страсти кузнеца и аристократки, она направилась в ванную комнату и стала набирать воду в изящную ванну с ножками в форме звериных лап.

В отличие от остальной части жилища, здесь относительно недавно сделали ремонт. По словам риелтора, прежние владельцы снесли стенку между ванной и комнатой для стирки. В результате стиральная машина и сушилка перекочевали в подвал, загроможденный забытыми вещами, похоже, не одного поколения. Катрина наведывалась туда лишь раз, и на куче пыльных коробок заметила номер «Нью-Йорк таймс», датированный двадцатым июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Заголовок на первой странице сообщал: «Люди на Луне!»

Девушка добавила в горячую воду две чайные ложки душистого ванильно-липового масла, зажгла несколько свечей и разделась, бросив одежду в корзину в углу. А потом скользнула в ванну, охая и ахая от пробирающего до костей жара. Пригубила слегка терпкое вино, закрыла глаза и неожиданно для себя задумалась о Кристал.

Она жалела, что после гибели родителей не проводила с сестрой больше времени. Хотя это было не так-то просто, потому что Кристал переехала в Спокан к дедушке и бабушке, в то время как Катрина осталась преподавать в Сиэтле. Сестре она часто звонила, навещала при первой же возможности, однако в какой-то момент поведение Кристал начало ее беспокоить. Девочка отдалилась от друзей, практически перестала следить за собой. Катрина надеялась, что колледж развеет хандру, в которой сестра пребывала уже несколько лет, вот только ее просьба наведаться в Ливенворт буквально через несколько дней после начала учебы настораживала. Ей нужно развлекаться, встречаться с людьми, а не сбегать к старшей сестре в затерянный в горах городок.

Решив серьезно поговорить с Кристал на выходных, Катрина немного успокоилась и глотнула еще вина. Она взглянула на себя в зеркало: собранные в небрежный пучок на макушке волосы, раскрасневшиеся от жары щеки. Пожалуй, для двадцати девяти очень и очень неплохо. Вот только в мире за стенами этой ванной молодость почитается больше зрелости, не говоря уж о старости, а она моложе, увы, не становится. За те шесть лет, что она была с Шоном, ей не приходилось задумываться о возрасте. Однако теперь, в одиночестве, мысли о неумолимо приближающейся дате истечения «срока годности» посещали ее все чаще.

Катрина отставила бокал. Взгляд ее переместился на отражение черного прямоугольника окна, расположенного на стене позади нее. Для ванной вообще-то оно было великовато, да к тому же с самым обычным стеклом, а не из стеклоблоков или же чего-то в этом роде, что не позволило бы нарушить уединение в подобном месте. Рано или поздно его придется завесить шторой, размышляла девушка, но особой спешки в этом нет, учитывая отсутствие поблизости соседей.

Не удосужившись вытереть мокрые руки, она взяла книжку и начала читать.

* * *

По черному небу плыла круглая луна. Огромный желтый глаз следил за Заком, когда тот достал из кармана шапочку и натянул ее до самых глаз. Парень плотнее прижался к хонде Катрины. Сердце его готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Зак не отрывал взгляда от ярко освещенного эркерного окна.

Ему не верилось, что он снова здесь и что собирается осуществить задуманное. Зак понимал, что должен остановиться и вернуться домой. Но он не мог.

И пусть он больной ублюдок! Плевать! Ему хотелось увидеть Катрину обнаженной.

Однако минуты шли, а девушка так и не появлялась у окна. Его беспокойство росло. Опять он ее упустит!

Еще немного — и дом погрузится в темноту…

«Ну тогда действуй! Пошел! Сейчас!»

Зак метнулся от машины, пересек лужайку, стараясь держаться под заслоняющими небо густыми ветвями. У стены, которую он обошел прошлой ночью, Зак задержался: в одном из окон на этот раз горел свет. Парень остановился перед ним. Какое-то мгновение он не решался подойти и заглянуть внутрь — а вдруг Катрина его заметит?

Чушь какая! Ну какой же нормальный человек будет сидеть возле окна и таращиться в темноту? Но даже если хозяйка случайно и посмотрит в окно, то из-за включенного внутри света увидит только собственное отражение.

И Зак заглянул внутрь.

Это оказалась спальня. У стены один на другом лежали два нейлоновых чемодана. На паркетном полу стояли графин с водой и пустой стакан. В углу кучей была свалена одежда. Единственным доказательством того, что в доме обосновался законный жилец, а не какой-то сквоттер, служил аккуратно заправленный матрас, заваленный цветастыми подушками.

Зак продолжил двигаться вдоль стены и, дойдя до угла, осторожно выглянул из-за него: на задней стене дома светилось еще два окошка.

Парень прокрался к ближайшему из них. Ванная. В ней горело несколько свечей, и язычки их пламени отбрасывали дрожащие тени на бежевый кафель. Катрина лежала в ванне, до шеи скрытая пеной, и читала книгу. Голова ее покоилась на бортике напротив кранов.

И хотя никаких захватывающих видов Заку пока не открылось, он мгновенно возбудился и стал с предвкушением ожидать, когда девушка сменит позу и в расступившейся пене что-нибудь да покажется.

С пару минут ничего захватывающего не происходило, но неожиданно парень осознал какую-то неестественность зрелища. Через мгновение Зак понял, в чем была странность: на самом деле он смотрел не на саму ванну, а на ее отражение в зеркале. Следовательно, Катрина находилась непосредственно за стеной, и разделял их только слой кирпичей.

Девушка меж тем перегнулась через бортик ванны, положила книгу и взяла бокал с красным вином. В колышущейся воде обнажились ее груди — круглые и полные, со светло-розовыми сосками.

Зак так и прильнул к стеклу и уставился на бедра Катрины, где как раз многообещающе оседала пена.

Девушка допила остатки вина, и какое-то время задумчиво вертела бокал перед собой. А затем вдруг резко поднялась, так что со спины хлынули потоки воды.

От неожиданности парень отскочил, и под ногой у него что-то хрустнуло. В тишине ночи звук прозвучал подобно выстрелу.

В окне появилось лицо Катрины — ив следующее мгновение она зашлась криком.

А Зак уже бежал. Обогнув угол дома, парень сломя голову помчался к дороге. Не успел онпересечь лужайку, как совсем близко залаяла собака. Не сбавляя скорости, парень оглянулся. По тротуару, недалеко от подъездной дорожки, ведущей к дому Катрины, шел мужчина с черно-белой псиной. Собака с воодушевлением принялась рваться с поводка.

— Эй! — крикнул прохожий.

Зак схватил велосипед, который оставил у дерева, запрыгнул на него и принялся с бешеной скоростью крутить педали. Он услышал сзади топот и лай, на этот раз еще ближе. Его преследовали.

Парень поднажал, с ужасом ожидая, что в любой миг на его лодыжке сомкнутся собачьи челюсти.

К счастью, этого не произошло. Шаги и лай постепенно стихли, и теперь Зак слышал только стук собственного сердца.

Зак сорвал с головы шапочку и запихнул ее в карман. Ветер хлестал в лицо, и капельки пота на лбу, казалось, превращались в кусочки льда. На Бёрч-стрит он наконец-то замедлился и вскоре подкатил к своему дому — обшитому досками ветхому строению с островерхой крышей. Спустив велосипед по лестнице черного входа, Зак бросил его в углу.

На протяжении всего этого времени парень лихорадочно соображал, с помощью каких улик криминалисты, в этих своих специальных комбинезонах, в которых обследуют место преступления, смогут доказать его ночное злодеяние.

Он снял пуловер, брюки и кроссовки и запихал одежду в зеленый мусорный мешок, который сунул в тумбу под кухонной раковиной. Первым же делом завтра утром он избавится от них надежным способом. Затем Зак принял душ, не столько для того, чтобы смыть какие-либо улики, а чтобы прийти в себя. Когда он вытерся полотенцем и оделся, то чувствовал себя уже гораздо спокойнее.

На кухне, пока закипала вода для кофе, Зак и вовсе решил, что перегибает палку с мерами предосторожности. Не будет никакая команда криминалистов прочесывать дом Катрины. Это же Ливенворт, а не Майами. И он никого не убил. Просто заглянул в чертово окно.

И все же ситуация складывалась прескверная. Он гребаный вуайерист. Может, по сравнению с насильником или педофилом это не так страшно, но все равно очень и очень хреново. Работу он потеряет, уж как пить дать. Ведь он, как-никак, преподаватель. Черт, еще и в местные газетенки попадет. Ему уже виделись кричащие заголовки, вроде «Местный учитель подглядывал за коллегой!» или «Ночной соглядатай схвачен на месте преступления!».

Тишину прорезал пронзительный свист. Вода закипела. Зак достал из буфета кружку с изображением Эйфелевой башни, насыпал в нее чайную ложку растворимого кофе и залил кипятком. Затем уселся за стол и еще раз мысленно перебрал все произошедшее, стараясь как можно точнее припомнить реакцию Катрины. Так, на лице у нее отражалось любопытство, словно она ожидала увидеть енота или, скажем, оленя. И когда вместо милой зверушки за окном оказался человек в черном, глаза ее округлились. Потом она закричала. Кажется, всего один раз, хотя уверенности в этом у Зака не было. Воспоминания его постепенно сливались в сплошной непроницаемый туман. Однако важнее всего было вспомнить, промелькнул ли у нее в глазах хоть малейший признак узнавания.

Этого сказать он не мог. Все произошло слишком быстро.

Зак покачал головой.

И о чем он, черт возьми, думал!

Глава 7

В дверь постучали.

Катрина все еще находилась в ванной, успела только завернуться в халат. Она задумалась, кто же это может быть. Уж точно не соседи. Они живут так далеко, что даже выстрела не услышали бы, не то что крик. Неужели соглядатай собственной персоной? Но с чего ему к ней стучаться? Хочет поговорить? Как-то объясниться? Извиниться?

Нет, что за чушь ей лезет в голову. Да и не важно, кто там к ней ломится. Нужно звонить в полицию.

Девушка взялась за дверную ручку, но замерла в нерешительности. Бандит заходился лаем. Вообще-то он лаял все это время, дошло до нее, просто она не обращала внимания. Вот только сейчас ей показалось, что Бандиту вторит еще одна собака. Катрина прислушалась. Да, точно. Две собаки. Взломщик, насильник, убийца, или кем там еще может быть этот вуайерист, уж точно не потащит с собой собаку на преступление.

Любопытство пересилило страх. Девушка осторожно открыла дверь ванной — ив следующее мгновение ее чуть не сбил с ног Бандит, который кинулся к ней и уперся передними лапами ей в бедра. Утихомирив пса, она направилась в прихожую, забыв о том, что собиралась звонить в полицию.

— Кто там? — крикнула Катрина через дверь. Голос ее прозвучал не так уверенно, как ей хотелось бы.

После секундной заминки послышался голос, в котором явственно различались обеспокоенные нотки:

— Меня зовут Джон Уинторп. Я гулял с собакой и увидел, как кто-то выбегает с вашего двора. Я хотел лишь удостовериться, что все в порядке.

Катрина накинула цепочку, повернула ключ и приоткрыла дверь. На крыльце стоял мужчина среднего возраста, в очках, одетый в серые спортивные брюки и серую толстовку. Того типа, что заглядывал в окно ванной, девушка толком не разглядела, однако визитер точно не был похож на него. Его собака, черно-белый бордер-колли, фыркнула. Бандит снова зашелся лаем.

— Одну секундочку, — отозвалась Катрина. Она скинула цепочку и открыла дверь пошире. А потом схватила своего пса за ошейник и прикрикнула на него. Бандит заскулил, однако угомонился.

— Вы разглядели того человека? — спросила девушка.

— Рост и сложение запомнил точно. Лицо видел лишь мельком. Вы в порядке? Вид у вас испуганный.

— Я тоже видела этого типа. — Рассказывать о том, что только что произошло, оказалось гораздо сложнее, чем казалось. — Он подглядывал за мной в окно ванной.

— Боже мой! Вы позвонили в полицию?

— Как раз собиралась. Я… Мне нужно было прийти в себя.

— Да-да, конечно. — Джон Уинторп погладил свою собаку. — Послушайте, если хотите, мы с Молсоном подождем снаружи, покараулим до приезда полиции.

— Спасибо большое, но, думаю, в этом нет необходимости.

— Они наверняка захотят и меня допросить.

А ведь он прав, подумала Катрина. Скорее всего, Уинторп разглядел вуайериста лучше ее.

— Что ж, если вы не против подождать…

— Да нет, конечно же. Мы прямо здесь будем. Только свистните.

Катрина распахнула дверь и отступила назад:

— Почему бы вам не войти? Молсон тоже пускай подождет у меня.

Словно бы в знак признательности бордер-колли переступил через порог и обнюхал ноги девушки. Бандит опять заскулил, требуя свободы, и Катрина отпустила ошейник, чтобы боксер познакомился с новым другом. Оба пса немедленно затеяли церемониальный собачий хоровод.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Хотя кресло у меня только одно.

— Спасибо, я постою.

Катрина принесла из спальни мобильник, набрала девять-один-один и рассказала диспетчеру о том, что произошло. Женщина выяснила ее адрес и номер телефона для связи, затем задала пару вопросов. Имело ли место преступление? Разглядела ли Катрина подозреваемого? Наконец, сообщила, что скоро к ней прибудет полицейский, чтобы принять у нее заявление, и отключила связь.

— Пришлют кого-нибудь? — поинтересовался Джон.

— Да, прямо сейчас.

И действительно, менее чем через пять минут на подъездную дорожку свернула патрульная машина. Катрина распахнула дверь, прежде чем полицейский — дородный мужчина с черными глазами и тонкими губами — поднялся по ступенькам крыльца. Он представился констеблем Мюрреем. Девушка пригласила его внутрь и в очередной раз пересказала свою историю. Полицейский попросил проводить его в ванную. Катрина включила там свет и задула все еще горевшие свечи.

— Итак, вы утверждаете, что находились в ванне, когда услышали какой-то шум… — Мюррей сверился с записями в своем потрепанном блокноте. — Тогда вы обернулись и увидели, что на вас кто-то смотрит?

— Да, — подтвердила девушка.

Констебль присел на корточки возле ванны и задрал голову к окну, после чего заметил:

— Под таким углом выглянуть наружу довольно затруднительно.

— Я стояла.

— Но вы принимали ванну?

— Да, как раз собиралась выйти.

— И тогда-то шум и услышали?

— Мне кажется, он наступил на пластмассовый цветочный горшок. На днях я видела несколько за домом.

Мюррей обратился к Джону Уинторпу, стоявшему в дверях ванной:

— Значит, вы описываете его как высокого и тощего. Что-нибудь еще?

— На нем был черный пуловер и черные брюки.

— Лицо?

— Нет, не разглядел, — удрученно покачал головой мужчина.

— А как насчет отпечатков ног? — осенило Катрину. — Он ведь наверняка их оставил.

— Это не убийство, мисс Бёртон, — только и ответил констебль.

— А подобное здесь уже происходило?

— Нет, не припомню. В последнее время уж точно. — Мюррей сунул блокнот в подсумок на ремне и водрузил на голову фуражку, которую все это время держал под мышкой.

— И это все? — изумилась девушка.

— Я проедусь по району, вдруг замечу кого-то отвечающего описанию, что предоставили вы и мистер Уинторп.

— А если вы его не найдете?

— К сожалению, мисс Бёртон, в данном случае я мало что могу сделать. Без точного опознания…

— Ну а если он вернется?

— Не вернется. Подобные типы, развратники, только острых ощущений и ищут. А раз его заметили, уже не вернется.

— Но наверняка вы этого не знаете.

— Не знаю, но таково мое профессиональное мнение. — Мюррей прошел в гостиную и кивнул на окно: — Что бы я вам посоветовал, так это повесить шторы.

— Я так и сделаю. Завтра же.

— Что ж, спокойной ночи, мисс Бёртон. Мистер Уинторп.

Попрощавшись, констебль Мюррей удалился. Катрина и Джон остались в гостиной. Они услышали, как полицейский спустился по ступенькам крыльца, затем хлопнула дверца автомобиля и включился двигатель.

— «Служить и защищать», — пробормотала Катрина, вспомнив полицейский девиз.

— Знаете, — отозвался Джон, — я каждый вечер гуляю с Молсоном примерно в это же время. Буду приглядывать за вашим домом. Это хоть что-то. А сегодня на ночь обязательно запритесь.

Девушка кивнула, чувствуя себя совершенно разбитой и опустошенной. На нее внезапно навалилась вся тяжесть событий последних дней. Она поблагодарила Джона за участие и проводила его. Потом обошла весь дом и убедилась, что все окна заперты. Наконец, с помощью «обезьяньих крючков» завесила окно в спальне простынями со своей постели.

Интересно, подумала Катрина, что сказал бы Джек Ривз, узнай он, для чего пригодились рекомендованные им приспособления.

Она надела пижаму, выключила свет и легла на матрас. Дом погрузился в тишину, однако прошло довольно много времени, прежде чем девушка провалилась в беспокойный сон.

Глава 8

— Зак? — позвала Катрина, заглянув в класс преподавателя философии. — Мне нужно вам кое-что сказать.

Он сидел за учительским столом с миской лапши быстрого приготовления, из которой, словно антенны, торчали палочки для еды. Против обыкновения, одет он был в пиджак с галстуком, но все равно выглядел слишком молодо для преподавателя средней школы.

— Да? — нахмурился он.

— Насчет вечеринки. Вчера мне позвонила сестра. Она приедет ко мне на выходные. Хочу показать ей город, так что я не смогу пригласить коллег. А раз вы в курсе, кто собирался на вечеринку, мне бы хотелось, чтобы вы всех предупредили.

— Э-э, я…

— Спасибо, — перебила его Катрина и исчезла.

* * *

После занятий она села в машину и выехала со школьной парковки, помахав на прощанье другим учителям.

На подъезде к центру города Катрина обнаружила, что ее ладони на руле стали влажными, а живот свело от нервного напряжения. В планах у нее значилась покупка в строительном магазине каких-нибудь штор или жалюзи, но думать она могла только о Джеке Ривзе. Интересно, работает ли он сегодня? Девушка попыталась убедить себя, что новая встреча с Джеком не бог весть какое событие. Будет работать — хорошо, а нет — ничего страшного. Экая важность!

Вот только важность как раз была нешуточной, тут уж ничего не попишешь. Она думала о парне весь день.

Когда Катрина подъезжала к магазину, ее вдруг охватило искушение проехать мимо и поискать в городе другое место, где продаются шторы. Не глупи, осадила она себя и припарковалась у тротуара. Проверив свой макияж в зеркале заднего вида, она вышла наружу и направилась к магазину. Ее отделяло от него еще добрых тридцать метров, когда из-за угла в дальнем конце квартала появился Джек собственной персоной. Но он как будто не замечал Катрину, что-то выглядывая в парке на другой стороне улицы.

Расстояние между ними стремительно сокращалось. А затем, к немалому удивлению девушки, он прошел мимо строительного магазина.

— Джек? — окликнула Катрина, когда до него оставалась лишь пара метров.

Только тогда он ее и заметил. В первое мгновение ей показалось, что Джек ее не узнал, но он улыбнулся и сказал:

— А, привет! Крючки, верно?

— Именно!

— Ну и как они?

Девушка вспомнила висящие на окнах простыни, которые она закрепила этими самыми крючками.

— Сама безупречность! — Она взглянула на дверь магазина у него за спиной. — Вы сегодня не работаете?

— Ах да… Нет, не работаю… Э-э, по правде говоря, я вообще там не работаю. Это магазин Лероя. Ему нужно было отлучиться на пару минут, и он попросил меня присмотреть за товаром.

— Но вы же дали мне…

— Вот об этом не беспокойтесь. Я заплатил за крючки, когда Лерой вернулся. — Джек махнул рукой, давая понять, что вопрос с покупкой закрыт. — А я как раз направляюсь выпить кофе. Не хотите составить мне компанию?

— Я, хм…

— Да нет проблем, конечно же. Вы же меня не знаете.

— Нет, дело не в этом. Просто мне нужно купить шторы.

— Знаете что? Давайте выпьем кофе, а потом я помогу вам выбрать шторы. И уговорю Лероя на скидку.

— Что ж… Хорошо!

— Тогда нам туда, — объявил Джек, слегка коснувшись ее поясницы. Рука его задержалась на спине девушки не дольше секунды, лишь для того, чтобы направить ее в нужную сторону, однако по позвоночнику Катрины словно пробежал разряд тока.

Парень привел ее в кафе «Моцарт», где на втором этаже был обустроен люксовый зал. Пару проводили к двум изящным креслам перед камином, где горел огонь. Заказав латте, они завели ни к чему не обязывающий разговор. Так как они совсем недавно познакомились, девушка опасалась, что он будет натянутым, с массой неловких пауз. Но Джек вел себя непринужденно и за словом в карман не лез, поэтому Катрине совсем скоро стало казаться, что она болтает со старым приятелем. А потом он сообщил неожиданную новость: оказалось, Джек в Ливенворте не живет, а лишь остановился на время.

— И когда думаете уезжать? — поинтересовалась девушка.

— Пока не знаю, — беспечно пожал он плечами. — Слушайте, а какие у вас планы на ужин? Не пробовали еще настоящую баварскую кухню?

— Нет, не довелось, — призналась Катрина.

— Есть тут одно местечко, на этой же улице. Вам точно понравится!

Она взглянула на часы. Уже был шестой час — они с Джеком пили кофе больше двух часов!

— Пожалуй, я чересчур тороплю события, — отреагировал Джек. — Что ж, отложим на будущее. Пойдемте выбирать шторы.

— Вовсе нет… Я… Ужин звучит вполне неплохо.

* * *

После очаровательного старого кафе «Моцарт» Катрина ожидала увидеть уютный ресторан, где ужинают при свечах за уютными столиками на двоих. Однако заведение «У короля Людвига» оказалось довольно приземленным и, скорее, семейно-ориентированным. Стены здесь украшали фрески и гобелены ручной работы; посетители отводили душу на танцполе, и повсюду носились обезумевшие дети.

Выбор блюд девушка оставила на усмотрение своего спутника. В результате ей принесли румяную свиную отбивную с красным картофелем, а ему — утку со сливовым соусом. Пиво оказалось крепким, и весьма скоро Катрина слегка захмелела — по-видимому, именно поэтому-то она позволила Джеку отвести себя на танцпол и закружить под выводимые аккордеонистом немецкие мелодии.

Когда они вернулись за столик, Джек произнес:

— Gemütlichkeit^[616]. — Затем поднял бокал: — За приятное времяпрепровождение!

— Знаете немецкий? — Девушка чокнулась с ним.

— Да это на меню написано.

Джек подозвал официантку — девушку в традиционном дирндле^[617] и с двумя косами, прямо как у Златовласки из сказки, — и заказал на десерт яблочный штрудель.

— Мне и правда хорошо, — признался он Катрине после ухода официантки. — С вами приятно общаться.

— Мне тоже приятно.

— Ну и как вам Ливенворт?

Она чуть было не сказала, что здесь просто замечательно, но вдруг передумала:

— По правде говоря, началось все не очень здорово.

— Однажды в темную бурную ночь… — с выражением произнес парень.

— Забавно, что вы упомянули это клише. — Катрина на секунду задумалась, уместно ли сейчас вспоминать историю с Заком, но в итоге решила: почему бы и нет. С Джеком интересно, он хороший слушатель — и, самое главное, не учитель. Пожалуй, стоит немного облегчить душу. — Я и вправду прибыла в Ливенворт в темную и бурную ночь. Я ехала по шоссе номер два, когда на обочине появился этот автостопщик. В юности я и сама путешествовала автостопом, но вот подбирать кого-то мне не приходилось. Тогда дождь лил как из ведра, а кругом сплошной лес — вот и пожалела парня.

— А где именно на шоссе номер два?

— Километров тридцать к западу, где-то так.

— И как он там оказался совсем один?

— В том-то и дело. Я подумала, может, у него сломалась машина. Так парень сам потом объяснил. Да, он сказал, что у него спустило колесо. Только я не видела никаких брошенных машин на обочине.

— Он был пьяный?

— Как вы догадались? — удивилась Катрина.

— Да потому что единственное, что в тех краях открыто в вечернее время, это стрип-клуб. Бьюсь об заклад, ваш путешественник спустил все свои денежки на выпивку и стриптизерш, и ему пришлось топать домой пешком.

Девушка задумалась. Версия Джека и вправду представлялась довольно убедительной. Заку было неловко признаваться в посещении стрип-клуба, вот он и выдумал про спущенное колесо.

— Значит, вы его подбираете, и он оказывается пьяным… — вернул ее Джек к действительности.

— В двух словах, он вел себя неадекватно, и я поняла, что совершила ошибку, и когда парень стал выяснять, куда я еду, мне пришлось сказать, что только до следующего съезда. Это оказалось озеро Уэнатчи. Я наплела ему, что у меня там коттедж. Бывали там?

— На озере? Конечно. Очень красивое место.

— В общем, Зак — так его зовут — не очень-то хотел вылезать из машины. Предлагал где-нибудь выпить и всякое такое. Я, естественно, отказала ему.

Джек нахмурился:

— И?

— Я уже не на шутку испугалась, ну и психанула, только после этого он наконец-то вышел из машины. Ну а теперь самая пикантная деталь: Зак преподает вместе со мной в Каскадской средней школе. Учитель философии.

— Вот это да!

— Я попыталась поговорить с ним. В школе есть традиция, учителя отмечают начало учебного года в пабе. В общем, там я и сказала ему, что хочу, чтобы вся эта история осталась в прошлом, понимаете? Вот только он почему-то не захотел идти мне навстречу и, что гораздо хуже, натворил кое-что… У меня возникли некоторые осложнения.

— Осложнения? — снова нахмурился парень.

— Чувствую себя полной дурой, даже рассказывая об этом.

— Да бросьте.

— Зак произнес тост перед всеми нашими коллегами… Сказал, что у меня есть коттедж на озере и я якобы приглашаю всех туда на эти выходные.

— Надеюсь, вы послали его в задницу… Хм, простите за выражение.

— Надо было… — сокрушенно кивнула Катрина.

— Что, не послали? — удивился Джек.

— Вас же там не было, Джек. Он просто подставил меня. Представьте: передо мной мои новые коллеги, и что я должна им сказать? «Простите, ребята, нет у меня никакого коттеджа, я все наврала» — так, что ли?

— Так вы бы и сказали, что этот мстительный ублюдок, который коротает вечера, засовывая банкноты девочкам в стринги, страшно напугал вас, вот вы и выдумали про коттедж, чтобы выпроводить его из машины.

— Задним-то числом, разумеется, только такое и приходит в голову. Но тогда… Поставьте себя на мое место. Я новый учитель в школе, меня никто не знает. Зато все знают Зака. И в первый же день знакомства обвинять его в… Даже не знаю. — Девушка покачала головой. — Впрочем, все это уже не имеет значения. Вчера мне позвонила сестра. Она приезжает ко мне на эти выходные. Я и рассказала об этом Заку, а потом велела, чтобы он всем передал, что никакой вечеринки не будет.

— Значит, дело улажено?

— Очень надеюсь на это.

* * *

Они вышли из ресторана и окунулись в приятную прохладу вечера. Уличные фонари с натриевыми лампами отбрасывали на тротуар золотистые лужицы света. Мимо прокатила старинная повозка, запряженная четверкой лошадей. Дм кучера в немецких народных костюмах помахали Джеку и Катрине, и те ответили на приветствие.

— Иногда здесь чувствуешь себя словно в Диснейленде, — заметила девушка.

— Но место это, бесспорно, уникальное, — отозвался ее спутник.

— Я припарковалась где-то там, — Катрина махнула рукой в том направлении, где оставила машину.

— А моя гостиница там, — кивнул Джек в противоположном направлении. — Как насчет рюмочки вина перед сном?

Предложение застало девушку врасплох:

— Вообще-то мне надо домой…

— Но еще рано.

— Мне действительно пора. Может, повторим как-нибудь ужин? На следующей неделе я в любой день свободна.

— Я не против, — согласился парень, но туг же нахмурился. — Хотя мне, возможно, придется уехать по делам.

Катрина вспомнила, что Джек в Ливенворте лишь на время.

— Уехать насовсем? — спросила она.

— Нет, я вернусь. Вот только не знаю когда.

— А чем вы занимаетесь?

— Хм, а разве такие вещи не обсуждаются за стаканчиком на сон грядущий?

Девушка пребывала в нерешительности. Естественно, она знала, чем заканчиваются все эти «стаканчики» и «рюмочки». И ей действительно стоило отправиться домой — вот только к кому? К Бандиту и пустой постели? Уж не собирается ли она оставаться в одиночестве до конца жизни?

— А гостиница далеко? — спросила она.

Джек взял ее за руку и повел к деревянному зданию в викторианском стиле. Гостиница называлась «Черный дрозд». Он достал из кармана ключ и открыл номер.

Катрина зашла первой. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь занавески на окнах. Девушка услышала, как позади нее закрылась дверь, а затем ощутила на плечах ладони Джека, которые, скользнув по ее рукам, обхватили девушку за талию. Она повернулась к нему, и они слились в страстном поцелуе.

Наталкиваясь на мебель и срывая друг с друга одежду, они добрались до постели и рухнули на нее.

Глава 9

Не успела Катрина достать ланч из холодильника в преподавательской комнате отдыха, как Боб огорошил ее вопросом: он хотел знать, что ему захватить с собой на завтрашний вечер.

Она обернулась с яблоком в одной руке и бутербродом с ветчиной в другой:

— Простите?

— Так суббота же! — напомнил Боб с неизменной улыбкой на бородатом лице. — Про пиво и так понятно. Я про еду. В коттедже есть гриль для барбекю?

Его слова, казалось, послужили сигналом для остальных учителей, которые наперебой принялись обсуждать свой вклад в грядущую вечеринку.

— Эй, ребята, ребята! — попыталась остановить их ошарашенная Катрина. — Разве Зак не сказал вам?

— Что сказал? — осведомилась преподавательница по имени Синди.

— Что ко мне на выходные приезжает сестра!

— Ну конечно! — пророкотал Боб. — Ждем не дождемся встречи с ней!

— Встречи с ней? — выдавила Катрина.

— Ей понравится пирог, что я испекла, — подключилась Моника. — По семейному рецепту!

— На самом деле я просила Зака передать вам, что вечеринка отменяется.

— Ах! — У Моники чуть челюсть не отвисла.

— Мы с сестрой собирались провести время вдвоем.

В комнате воцарилась неловкая тишина.

— А как же имейл?! — воскликнула Моника.

— Что еще за имейл?

— Да который Зак разослал. Мы уже заплатили за автобус.

— Так, одну минуточку, — проговорила Катрина и, оставив яблоко и бутерброд на столе, устремилась в классную комнату Зака. Ей просто не верилось, что парень оказался способен отколоть подобный номер, и гнев ее нарастал с каждым шагом. В аудиторию она ворвалась без стука.

Зак оторвал взгляд от ученической работы, в которой с упоением чиркал красной ручкой. Рядом лежала стопка непроверенных листов.

— Что я сказала вам вчера утром, а? — угрожающе нависла над ним Катрина.

— Вы о чем, простите? — невинно осведомился парень.

— О вчерашнем утре, Зак! Я сказала вам, что на эти выходные приезжает моя сестра!

— И что?

— Я попросила вас передать это остальным!

— Да я так и сделал. Передал. Разослал имейл.

— И что а нем говорилось?

— Что на эти выходные приезжает ваша сестра.

— И?!

— И что она будет на вечеринке.

— Господи, Зак! — Ей захотелось ударить придурка. — Я сказала про приезд сестры и попросила передать остальным, что вечеринки не будет!

— Нет, вы только про приезд сестры и сказали. Про отмену речи не было.

— Было, Зак, было!

— Что-то не припоминаю.

— Зачем вы это делаете? — процедила Катрина.

— Что делаю?

Девушка молча сверлила его взглядом.

— Слушайте, Кэт, — невозмутимо начал Зак, — да в чем проблема-то? Это же всего лишь вечеринка. Поверьте мне, всем плевать, есть у вас там мебель или нет.

— Дело не в мебели.

— Тогда в чем же?

— Зак, вечеринка отменена.

Парень вскинул руки в примирительном жесте:

— Эй, больше я в эту эпопею не ввязываюсь, Кэт. Я уже передал всем, что вы меня просили…

— Ничего вы не передали!

— Я же рассказал про сестру.

— Но так и не сказали об отмене вечеринки!

— Да неважно, больше я в этом не участвую. Мне что, нечего делать, кроме как бегать за всеми и объяснять, что вы передумали!

— Ничего я не передумала, Зак, и вы прекрасно это знаете!

— Понимаете, Кэт, здесь вам не Сиэтл. И учителя у нас — коллектив сплоченный. Они обожают всякие сборища. И всегда им радуются. Если хотите поставить их в известность, что откладываете мероприятие…

— Ничего я не откладываю!

— Слушайте, у меня работа…

— Да иди ты к черту, Зак! — взорвалась Катрина и выскочила из классной комнаты.

* * *

Стоило Катрине подъехать к «Черному дрозду», и на нее нахлынули воспоминания о прошлой ночи, которые помогли немного развеять мрачное настроение. Она прошла через фойе гостиницы и постучалась в номер Джека. Парень появился на пороге в одних тренировочных штанах, его мощный торс блестел от пота. Только сейчас Катрина заметила татуировки у него на груди — ночью было слишком темно, а утром он встал, оделся и приготовил кофе еще до того, как она открыла глаза. Грудь Джека украшали несколько характерных татуировок, выполненных такой же зеленой краской, что и на руках: волчья голова на фоне индейского амулета «ловец снов» и белоголовый орлан с американским флагом на плечах.

Девушка прочистила горло и произнесла:

— Прости. Мне следовало позвонить. Я могу заехать попозже.

— Чушь! — воскликнул он. — Я всего лишь делал зарядку. Заходи же. — Парень указал гостье на стул и натянул футболку. — Так что случилось?

— Мне просто нужно с кем-то поговорить.

— Я весь внимание.

Увы, Катрине все-таки пришлось вернуться к тому, о чем она рассказывала ему в ресторане «У короля Людвига».

— Помнишь, я вчера говорила про коллегу-учителя и вечеринку, которая якобы должна состояться завтра вечером?

— На озере Уэнатчи.

— Так вот, ее по-прежнему ожидают.

— Этот парень, Зак, не отменил ее? — удивленно вскинул брови Джек.

— Ага, ссылается на недопонимание.

— И ты ему веришь?

— Ни на йоту. Он знает, что у меня нет коттеджа. И я знаю, что он знает. Зак все это делает ради… Может, мести? Так и придушила бы его, ей-богу!

Джек подался вперед, в глазах его появился суровый блеск:

— Ты знаешь, где он живет?

— Даже не представляю.

— Как его фамилия?

— Маршалл. А что?

— Я переговорю с ним. Поверь мне, я могу быть убедительным.

Катрина окинула взглядом сильные руки парня и, разумеется, не стала подвергать сомнению его способность к убеждению. Да он при желании Зака в узел завяжет.

— Нет, Джек. Он же еще ребенок. И потом, это я во всем виновата. И я собираюсь все исправить.

— И каким же образом?

— Возьму у секретарши список телефонов преподавателей, сегодня вечером всех обзвоню и скажу, что вечеринка отменяется.

— Часиков эдак в одиннадцать, перед самым сном? Уж точно они не обрадуются.

— А что мне еще остается?

— Почему бы тебе тогда не арендовать коттедж? — пожал плечами парень.

— Что-что? — опешила Катрина.

— Арендуй коттедж на завтрашний вечер. Сейчас мертвый сезон, предложений наверняка уйма. Естественно, будут настаивать на недельной аренде, но, уверен, кого-нибудь мы сможем уговорить только на эти выходные.

— Нет, не могу, — покачала головой девушка.

— Да почему же?

— Это неправильно.

— Ты думаешь?

— Это будет обман… Снова!

— Эй, подожди-подожди. Ты ведь не сказала этому Заку, что коттедж твой собственный, так ведь?

— К чему ты клонишь?

— Ты сказала, что владеешь домом или что снимаешь?

— Ой, да я не помню! — в отчаянии покачала Катрина головой. — Кажется, ни то ни другое. Просто сказала, что у меня коттедж на озере, и все.

— Вот видишь! — улыбнулся Джек. — И если тебя завтра спросят, ты так и ответишь: мол, коттедж снимаешь — а поскольку прямо в тот момент ты и будешь его арендовать, то в этом не будет никакого вранья!

Девушка нахмурилась, переваривая хитроумную логическую цепочку, предложенную парнем.

— Я даже не знаю…

— Давай хотя бы посмотрим!

Номер Джека был обставлен мебелью из некрашеной сосны, кроме того в комнате имелся камин, а также двуспальная кровать, мини-кухня и комод с большим телевизором. Компьютер не предоставлялся, однако парень достал из сумки ноутбук и нашел на нем гостиничный вай-фай.

— Требует кредитку, — сообщил он. — Я свою потерял на прошлой неделе, да так и не восстановил. У тебя, случайно, нет под рукой?

Девушка дала ему свою «Визу». Джек получил доступ к интернету и вбил в поисковую строку «Гугла» запрос. Похоже, озеро Уэнатчи было весьма популярным местом для отдыха, поскольку поисковик тут же выдал несколько страниц предложений.

Парень кликнул одно из них — недавно отремонтированный альпийский коттедж, и прочитал вслух описание:

— Джакузи во дворе, спутниковое телевидение, гранитные столешницы, высокие потолки, посудомоечная машина…

— Ну уж нет! — отрезала Катрина.

— Вроде звучит заманчиво.

— Но я всем говорила, что в коттедже даже мебели нет.

— Скажешь, что просто поскромничала.

Она снова покачала головой:

— Нет, Джек. Это шикарно до нелепости.

— Ладно. — Он кликнул другое предложение. — Бревенчатый дом-шалаш с чердаком. Гостиная/столовая с открытой планировкой, место для стирки, одна ванная. Поблизости площадка для игры в «подковки», трасса для горных велосипедов, скалодром, место для рыбалки…

— Сколько там спален?

— Всего одна. На чердаке.

— Вот это другой разговор.

Джек проверил, открыто ли предложение:

— Что ж, если дом пришелся тебе по вкусу, он в твоем распоряжении.

— И во сколько мне это обойдется?

Парень замотал головой:

— Это я тебя подбил на аренду, так что расходы на мне.

— Сколько, Джек?

— На неделю от семисот сорока девяти до восьмисот пятидесяти долларов. Подожди-ка, у них и суточные расценки есть! Сто двадцать в будни, сто пятьдесят на выходные. Так что скажешь? Будешь снимать?

В голове у Катрины промелькнула масса причин, по которым она должна была бы отказаться от этой авантюры.

— Буду, — наперекор им ответила девушка.

* * *

Той же ночью Катрину словно выдернули из сна невидимым гигантским крючком, и она резко села в постели, обливаясь потом. Вопль отчаяния затерялся где-то внутри нее, и с губ слетел лишь сдавленный стон. Задыхаясь, она вспоминала жуткие образы, наводнившие ее разум.

Все тот же кошмар, что изводил ее в снах с того дня, когда не стало Шона. В нем она была прикована к стене какой-то подземной темницы, а ее жених висел под потолком. Со скрипом открывалась широкая деревянная дверь, и к ним входил некий безликий палач. И потом она видела, как незнакомец кромсает и разрывает Шона на части, словно цыпленка на разделочной доске.

Слух девушки уловил тиканье настенных часов, которое становилось все громче в нависшей тишине.

— Ты в порядке?

Катрина вздрогнула — она и забыла, что лежит в постели Джека. Покончив с арендой коттеджа, она позвонила Заку и сообщила ему адрес, чтобы он передал его Лэнсу, водителю автобуса. Юный преподаватель философии явно был удивлен новостью и, возможно, даже расстроен, что доставило ей немалое удовольствие. Затем Джек повел ее на ужин, на этот раз во французский ресторан, а потом они вернулись к нему в номер и снова занялись любовью.

В щель между шторами пробивался слабый лунный свет. Он делал морщины на нахмуренном лице Джека особенно заметными. Парень приподнялся на локте, распущенные длинные волосы скользнули по его плечам.

— Все хорошо, — ответила Катрина.

— Дурной сон?

— Да, — призналась она.

— И что в нем было?

— Не хочу об этом говорить.

— Уверена?

— Да, уверена. Но спасибо тебе… Спасибо за все.

Джек молча кивнул и снова лег, а она прижалась к нему всем телом, надеясь, что он не почувствует обжигающие ее глаза слезы.

Глава 10

Настало утро субботы. Катрина сидела на крылечке и потягивала свежезаваренный кофе. На какое-то время она отмахнулась от мыслей о предстоящем вечером мероприятии и увлеченно следила за камышовкой, рыскавшей по лужайке перед домом. Допив кофе, девушка вернулась внутрь. Она сполоснула кружку в раковине и решила приготовить себе завтрак, но в этот момент снаружи раздался гудок автомобиля. Катрина прошла в гостиную и выглянула в окно. За ее хондой припарковался блестящий черный порше, с характерным пологим капотом, большими фарами и задним спойлером. Вчера Катрина видела эту же машину на стоянке перед «Черным дроздом», но она не догадывалась, что тачка принадлежит Джеку.

Водительская дверца открылась, и парень выбрался наружу. Он был облачен в слаксы, белую льняную рубашку, кремовый кардиган и коричневые лодочные туфли, в тон ремню. Вид у него был такой, будто он только что сошел с яхты, пришвартованной в Монте-Карло.

Катрина погладила Бандита по макушке. Пес со скорбным видом лежал на полу. Перед этим, увидев, что хозяйка собирает вещи, он принялся скакать от радости, наивно предположив, что им предстоит очередная поездка. Когда же его поводок в чемодан так и не отправился, прыть животного быстро сошла на нет, сменившись жалобным поскуливанием.

— Я же только на одну ночь, дружище, — принялась успокаивать собаку Катрина. — В мисках — еда и питье. Только, чур, мебель не грызть! — Этой дурной привычкой пес демонстрировал ей всю глубину своей собачьей печали, когда его бросали одного.

Катрина потерлась о его нос, и Бандит вяло лизнул ее в щеку.

— А кто у нас хороший мальчик?

Затем она взяла чемодан и вышла из дома. Джек уже поджидал ее на крыльце, прислонившись к перилам. От одного лишь взгляда на парня у Катрины затрепетало в груди. Она понимала, что влюбляется в него, но осознавала, что идея эта не самая удачная, раз он в любой день может собраться и покинуть город. Вот только ничего поделать с собой девушка не могла. Утром она трижды меняла наряд, пока в конце концов не остановилась на платье с рисунком в виде бабочек и подходящих к нему украшениях.

Джек похвалил ее наряд, положил чемодан в багажник и открыл перед ней дверцу. Затем сел за руль, надел солнцезащитные очки «Рэй-Бэн» и выкатил на улицу. Пока они ехали по западной части города, где располагались такие отели, как «Говард Джонсон» и «Лучший на Западе», парень соблюдал ограничение скорости, но стоило машине оказаться на Айсикл-роуд, окруженной лишь холмами да лесами, он тут же прибавил газу.

Утро выдалось прохладным. На востоке золотой монетой сияло солнце. Местность уже вовсю пылала осенними красками: оранжевыми кустами черники, горчично-желтыми альпийскими лиственницами и осинами и темно-красными кленами. На заднем фоне высились горы с заснеженными вершинами — эти неподвижные тысячелетние монолиты, равнодушные к человеческим представлениям о времени и скорости.

— Слушай, Джек, — заговорила Катрина, — а мы ведь так и не обсудили за рюмашкой на сон грядущий, чем ты занимаешься.

— У меня как раз перерыв в деятельности, — сообщил парень, обгоняя зеленый седан.

— А до этого чем занимался?

— Владел небольшим спортивным залом. Ринг, груши, качалка. А потом мне повезло с кое-какими вложениями.

Признание парня девушку слегка разочаровало. Джек был для нее сущей головоломкой: воплощение обаяния и харизмы и при этом сплошная загадка. Хотя она и сама не знала, какую профессию ожидала услышать, однако отход от дел и жизнь на ренту показались ей скучноватыми.

— Раз у тебя был спортивный зал, значит, ты умеешь боксировать? — продолжила расспрашивать Катрина.

Джек взглянул на нее, и она увидела два своих крошечных отражения в стеклах его очков.

— Боксировать? Ну конечно. Хотя сейчас-то я, пожалуй, несколько подрастерял форму. Еще в детстве я начал заниматься карате, потом дзюдо, а после кикбоксингом и боксом.

— И ты был, хм… Ты участвовал в соревнованиях?

— Да, несколько лет.

— Ух ты! — Это действительно ее впечатлило. Джек и вправду обладал крепким сложением, однако парень мало походил на человека, который все время проводит на ринге: он казался довольно сдержанным, да и в красноречии ему не откажешь.

— А сама-то ты как? — взялся за нее Джек. — Только учительницей работала?

Катрина кивнула.

— Это отец заставил меня поступить в педагогический колледж. Для него главным всегда были стабильность и безопасность.

— Но детей-то ты любишь?

— О да, несомненно! Не пойми меня неправильно. Возможно, я бы и не выбрала профессию учителя, если бы это зависело от меня, но работа мне нравится, и мне нравятся ученики… э-э, большинство из них. А ты сам откуда?

Джек взглянул на нее.

— Ты имеешь в виду, где я родился?

— Родился, вырос, да.

— Родился в Колорадо. Моя мать из индейцев оджибве. А предки отца обосновались в Штатах еще во времена Джорджа Вашингтона. Пока я рос, мать сидела со мной. А отец был лесорубом. Потом я серьезно заболел. Лейкемия. Меня положили в больницу, и несколько месяцев я провел в отделении с другими детьми. Все они были безнадежны. Матери там все время плакали, а отцы старались сдерживаться. Все это вспоминается как постоянное горе. Да, только так и можно описать. Горе, повсюду горе. Большинство ребят, с которыми я подружился, умерли.

— Боже, Джек! — ахнула Катрина. — Но ты выкарабкался.

— Да. Один из немногих в отделении, кто выжил. Вот только дома было ненамного лучше. Отец пил напропалую. Постоянно избивал мать, меня тоже поколачивал. Поэтому-то я и занялся карате. Нет, ты можешь поверить? Занялся карате, чтобы защищать мать от отца-драчуна…

— И сколько тебе было лет?

— Девять или десять. Но он порол меня еще лет до четырнадцати. И вот однажды ночью завалился домой и принялся доставать мать из-за какой-то ерунды. Бил ее до тех пор, пока она не свернулась клубком на кровати, умоляя его остановиться. Я… — Парень осекся. — Скажем так, отец ушел и больше не вернулся. Это был последний раз, когда мы с матерью его видели. Но спортивный зал я не оставил. Дзюдо, кикбоксинг — все это было мне по душе. В конце концов я бросил школу и стал работать на владельца спортивного зала, который был уже стариком. Золотое сердце, вот только напрочь лишен коммерческой жилки. Залу грозило банкротство, ну и я вроде как помог ему устоять на ногах. Со временем мы стали партнерами, а потом я выкупил его долю, сделал кое-какие вложения. — Он пожал плечами. — Так что вот так.

Какое-то время Катрина молчала, осмысливая его рассказ.

— Мне очень жаль, Джек, — произнесла она наконец, — что тебе столько довелось перенести.

— Это жизнь, — отозвался он. — Живешь, учишься, растешь. Я не стал бы тем, кем являюсь сегодня, если бы не прошел через все это дерьмо ребенком. И уж вряд ли бы мчал по шоссе этим прекрасным утром с такой милой пассажиркой рядом, обернись все по-другому. — Джек подмигнул ей.

Катрина не удержалась от смеха и покраснела:

— Ты просто нечто!

— Ты тоже, Кэт. Я серьезно. Подобных тебе женщин я нечасто встречал.

Ей захотелось расспросить парня об этом, о его прежних отношениях. И все же она решила, что за одно утро выведала и без того слишком много, и потому сменила тему:

— А почему Ливенворт? Ты говорил, что здесь проездом, но почему именно здесь? Я хочу сказать, место красивое и всякое такое, но все-таки не совсем подходящее для…

— Я и сам не знаю. Может, именно потому, что здесь действительно красиво. Милое местечко, чтобы провести пару недель.

«Всего пару недель!» — подумала Катрина и тут же принялась гнать от себя эту мысль, сосредоточившись на красочном пейзаже за окном. В машине воцарилось молчание.

Скоро на обочине мелькнул указатель съезда на внутриштатное шоссе номер двести семь, и девушка тут же вспомнила ночную поездку с Заком, в самый разгар грозы. Неужели это произошло всего неделю назад? По ее ощущениям, с тех пор прошло уже несколько месяцев.

Джек свернул направо, на узкое шоссе, ведущее к национальному парку «Озеро Уэнатчи», где начались совсем уж разбитые проселочные дороги, явно не предназначенные для спортивных автомобилей с низким клиренсом. Наконец они подъехали к арендованному деревянному коттеджу в форме шалаша. Строение оказалось несколько обветшалым и потрепанным непогодой, но именно такое и отвечало желаниям Катрины.

Джек остановился возле серебристого пикапа, припаркованного перед домом, и пара выбралась из машины. Девушка с наслаждением вдохнула свежий горный воздух.

Дверь коттеджа отворилась, и наружу, опираясь на трость из полированного дерева, вышел старик в черных плисовых брюках и черной водолазке. Его редеющие седые волосы были подстрижены практически под ноль, кожу усеивалипигментные пятна. Через очки без оправы он внимательно разглядел пришельцев.

— А, добрались, — резюмировал старик и зашелся кашлем.

— Я — Джек, — представился парень и протянул хозяину руку. — А это Катрина.

— Привет. Я Чарли. Времени у меня немного, надо тащиться на чертовы похороны. Каждый год их все больше и больше. Скоро и мой черед настанет. И кто на мои явится? Да никто, потому что все уже, черт возьми, мертвы. Но заходите же, я покажу вам дом. Обувь не снимайте.

Интерьер жилища отличался сельской простотой. Под потолком висела люстра из колеса телеги, а перед старинным каменным камином стояли залатанный диван и кресло-качалка. На кухне было лишь самое необходимое: видавший виды холодильник, совсем уж древняя плита, мойка из нержавейки да пара буфетов. Катрина заглянула в ванную, где обнаружила весьма ненадежный на вид пластмассовый унитаз, раковину с зеркалом и старомодную ванну на ножках-лапах. Последняя тут же навела на мысли о ванной в Ливенворте, и, вспомнив о неизвестном вуайеристе, девушка поежилась.

На чердак вела узкая и очень крутая лестница. Обстановка там состояла из двуспальной кровати да маленькой тумбочки с электрическим будильником. Здесь стоял затхлый запах старого дерева и одеял — впрочем, неприятным назвать его было нельзя.

— Наша семья владеет этим домом уже много лет, — сообщил Чарли. — Дед построил его после Великой депрессии, и я в детстве регулярно сюда наведывался. Братьев и сестер у меня нет, так что родители оставили дом мне — единственное, заметьте, что хоть чего-то да стоило.

Тут старик снова зашелся кашлем, прикрыв рот платком.

— Чертовски холодно, — посетовал он. — Поэтому-то я и сдаю его. Мы-то живем в Скайкомише. Моя благоверная не хочет отпускать меня сюда на осень и зиму. Дом не утеплен, водяного отопления нет. Все пугает меня, что я подхвачу здесь пневмонию. Говорит, как заболеешь, так в могилу и перебирайся — все равно скоро помрешь. Чертовы бабы! Не выношу их! Без обид, мэм.

Катрина в ответ лишь улыбнулась и вручила хозяину сто пятьдесят долларов, которые вечером накануне сняла в банкомате.

Чарли пересчитал наличные и озабоченно нахмурился:

— Разве я не говорил о залоге?

— О каком еще залоге? — удивился Джек.

— Паршиво, коли так. — Чарли почесал свою лысую голову. — Уже и на память положиться не могу. Нужна еще сотня в качестве залога. Раньше-то никогда его не требовал, да вот в прошлом году угораздило меня сдать дом парочке студентов на День поминовения. Сказали, мол, хотят порыбачить да побродить по окрестностям. Да мне-то что, говорю, вы заплатили. И знаете, чем все обернулось? Старой доброй вечеринкой. Человек двадцать нагрянуло, полагаю. Полнейший бардак. Весь пол залит чертовым пивом, окурки, куда ни глянь, бутылки да банки по всем закоулкам. Наверняка еще и все мои деревья обоссали. Молодежь нынче ни черта не уважает. Слава тебе Господи, хоть дом не спалили. Но урок я усвоил, да. Больше самоуверенным юнцам не сдаю. Поэтому-то вчера вечером столько вас и расспрашивал.

— Значит, никаких вечеринок, да? — беззаботно осведомился Джек.

— Нет, черт побери! Но вы-то вроде как приличные ребята, так ведь?

— Мы только и мечтали, что о спокойных выходных. — Парень достал из бумажника две пятидесятидолларовые банкноты и отдал старику. — Сотня залога.

Чарли сунул деньги в карман, затем сосредоточенно уставился на пару, словно бы принимая окончательное решение, но в конце концов вручил им одиночный ключ и пожелал приятного времяпрепровождения. После чего проковылял к пикапу, забрался внутрь и укатил прочь, погудев на прощанье.

— Зачем ты так поступил? — набросилась Катрина на Джека, едва лишь грузовичок исчез за деревьями?

— Как я поступил? — изобразил он удивление.

— Сказал ему, что будем только мы вдвоем? Надо было предупредить, что к нам заедут друзья.

— Ты же его слышала. Он просто чокнутый. Запросто мог послать нас куда подальше. Да и потом, какая разница? Этот тип никогда не узнает, что у нас тут кто-то был.

Катрина вынуждена была признать, что Джек прав. И все же ее охватило дурное предчувствие, и по спине пробежал холодок. Она огляделась.

— Да пустяки, брось, — принялся успокаивать ее Джек.

— Не нравится мне это, вот и все.

— Да что тебе не нравится? Посмотри только вокруг! Воздух какой!

— Просто это очередная ложь. — Девушка едва не рассмеялась. Она словно по пояс увязла в трясине, и чем отчаяннее пыталась высвободиться, тем глубже ее засасывало.

— Не переживай. — Джек взял ее за руку. — Все будет хорошо.

Глава 11

Было уже полвосьмого вечера, и солнце опускалось за горы на западе, расчерчивая небо длинными багровыми нитями. Желтый школьный автобус с пыхтением продвигался по ухабистой проселочной дороге, вдоль которой тянулись высокие тополя и поросшие мхом клены. Внутри почтенного транспортного средства царила атмосфера веселья и предвкушения. Рассевшиеся сразу за Лэнсом женщины щебетали и сплетничали. Долли прихватила гитару и время от времени ударяла по струнам, и тогда все дружно затягивали песню. Мужчины сгруппировались в середине автобуса и на протяжении путешествия непрерывно шутили, прикладываясь к пиву. Сейчас все внимали Бобу, который завершал сагу о зимней рыбалке, живописуя душераздирающие подробности своего погружения под лед.

А в самом конце салона обосновался Зак. Он взирал на всю эту вакханалию с презрением, но одновременно и с завистью: с такими смешанными чувствами обычно следят со стороны за чем-то недоступным. Со своими коллегами парень так и не сошелся. Впрочем, Зак не особенно этого и хотел, но все же не мог отделяться от ощущения, что является изгоем. Ему было бы легче, если бы он не принимал участия в этой игре по собственной воле, а не по их. Ну да и черт с ними!

Зак откупорил вот уже шестую банку «Бекса» и сделал глоток. Четыре штуки парень прикончил еще до выхода из дома — трезвым как стеклышко в автобус с тридцатью пассажирами он ни за что бы не сел, в противном случае паническая атака началась бы у него уже через пять минут после отправления. Потом Зак добавил еще две банки пива, включая и только что открытую.

В памяти у парня вновь всплыл телефонный разговор с Катриной прошлым вечером. Для него оказалось настоящим ударом, что коттедж у нее все-таки имеется. Всю эту неделю Зак изощренно изводил ее, потому что пребывал в уверенности, что девушка выставила его из своей машины, сочтя за извращенца, неудачника или кого-то в этом роде. Теперь же дело оборачивалось так, что прогнала она его по той простой причине, что им и вправду дальше было не по пути. Его не просто охватил стыд за свое поведение — он ощущал себя последним ничтожеством. Зак даже подумывал отказаться от поездки, но в конце концов решил посетить вечеринку. Может, настала пора извиниться перед Катриной? Пусть прошлое останется в прошлом, или как там выражаются.

И, может, они даже станут друзьями… а то и больше чем друзьями. Она привлекательная девушка, уж это-то он сразу просек. И, положа руку на сердце, донимал ее отчасти и по этой причине.

Зак закрыл глаза, мысленно воскресив образ Катрины в ванне: ее груди, когда она потянулась за вином, ее попка, когда она поднялась…

Сладкие грезы парня развеял посторонний шум: по проходу в его сторону направлялся Грэм Дуглас. Чтобы удержать равновесие, он хватался за каждое сиденье на пути, отчего здорово смахивал на бредущего по пояс в воде. Грэм уселся через проход от Зака, съехал вниз на сиденье, расстегнул ширинку и принялся мочиться в пустую пивную банку.

— В этом драндулете нет туалета, чувак, — посетовал учитель музыки, не глядя на соседа. — Ну и что, черт возьми, делать? В окно мочиться, что ли?

Застегнув брюки, Грэм запихал наполненную емкость между сиденьем и стенкой салона, а затем потянулся через проход и без всякого стеснения завладел одной из зэковских банок с пивом.

В школе Грэм пользовался популярностью. Он драл глотку в какой-то группе и часто колесил с концертами по штату. Грэм был старше Зака — лет двадцати шести — двадцати семи — и со своей рыжей «афро», усами и бакенбардами представлял собой самого мерзкого говнюка из всех, что когда-либо доводилось знавать Заку. В довершение ко всему, учитель музыки еще и одевался по моде семидесятых: в хипповские варёнки и брюки-клеш. Открыв банку, Грэм сделал глоток и продолжил:

— Круто сегодня будет, как думаешь, а, Зак-Малыш? Бобо захватил пару удочек. Посмотрим, вдруг удастся щучку поймать. Любишь рыбачить?

Зак пожал плечами. Это прозвище он ненавидел. Насмешливое и надменное напоминание, что он самый младший среди учителей школы.

— Что такое, Зак-Малыш? — не унимался Грэм. — Язык проглотил, что ли? И, кстати, какого черта ты сидишь тут один? Нам так не хватает твоего глубокомысленного философского поноса. Серьезно! Ты же у нас малахольный, в курсе? Ну кто еще настолько осведомлен насчет следующей стадии эволюции?

На одной из вечеринок, примерно год назад, Зак основательно нагрузился и затеял дискуссию об эволюции с Генри Ли, учителем физики, в ходе которой долго и вдохновенно распространялся о трансплантации головы, киборгах, бессмертии и прочей чуши. Грэм и некоторые другие преподаватели потом издевались над ним еще несколько месяцев.

— Отвали, Грэм, — наконец отозвался Зак.

— Эй, братан! Да что с тобой такое? Я ж тебе реальную тему толкаю. Мы без тебя скучаем. Слушай, а у нее есть кто-нибудь?

— У кого?

— Да у новенькой.

— А я откуда знаю?

Грэм расплылся до ушей, похлопал парня по плечу и нетвердой походкой двинулся к Бобу и остальным мужчинам в середине автобуса.

Зак проводил его взглядом и внезапно почувствовал, как его замутило, голова пошла кругом. На глаза навернулись слезы, и все вокруг расплылось. Он нашарил на окошке форточку и открыл ее. В салон ворвался прохладный свежий воздух, и парень принялся делать глубокие размеренные вдохи-выдохи, сначала на счет десять, а потом на двадцать. Наконец ему полегчало. Зак покосился на учителей. Слава богу, никто не заметил. Коллеги понятия не имели о его панических атаках и просто решили бы, что он успел нализаться еще до начала вечеринки.

Вскоре автобус, заскрипев тормозами, остановился. Гомон в салоне вспыхнул с новой силой. Зак выглянул в окно. Взору его предстал довольно скромный бревенчатый коттедж, фасадом выходящий на затененную водную гладь озера. Он схватил упаковку с пивом, в которой теперь оставалось лишь три банки из шести, и рюкзачок с выпивкой покрепче, после чего проследовал за шумной компанией к выходу. Зак направился было к дому, но вдруг застыл как вкопанный: дверь жилища отворилась, и на пороге появилась Катрина — а с ней какой-то мускулистый тип с длинными волосами и широкой улыбкой.

Глава 12

Преподаватели дружно устремились в коттедж, где принялись деловито запихивать пиво и содовую в холодильник и раскладывать съестные припасы на кухонном столе. Кто-то включил проигрыватель, и вскоре на фоне всеобщего гвалта и музыки даже себя стало невозможно расслышать. Джек, судя по всему, не испытывал никаких затруднений в общении со множеством незнакомых людей. Более того, благодаря приветливости, с которой он встречал гостей, природному обаянию и способности располагать к себе, Джек быстро стал центром всеобщего внимания, и все почти сразу почувствовали себя как дома.

Катрина стояла с Кристал, только что вернувшейся с кухни с двумя бокалами «Кровавой Мэри». У ее сестры тоже были белокурые волосы и голубые глаза, однако из-за лишнего веса и пухлых щек ее лицо казалось более круглым.

Катрина отхлебнула коктейль.

— Неплохо, — резюмировала она. — Надеюсь, ты не намереваешься бросить колледж и посвятить себя карьере бартендера?

— Нет, — заверила ее сестра. — Хотя идея заманчивая.

— Ты еще поймешь все прелести колледжа. Просто подожди немного.

— Конечно-конечно, подожду. А где, кстати, этот твой Зак-Маньяк?

Катрина и сама уже задавалась этим вопросом. Она снова оглядела комнату и заметила парня в самом углу, наслаждающегося исключительно собственным обществом.

Кристал посмотрела в его сторону и сощурилась: вопреки близорукости, она отказывалась носить очки или контактные линзы.

— А ты не говорила, что он весьма недурен собой.

— Ничего подобного, — сухо отрезала сестра.

— А вот и да!

— Крис, даже не думай! И вообще, мне нужно переговорить с ним. Сейчас вернусь.

— Можно и мне с тобой?

— Крис, я не шучу! Держись от него подальше!

Кристал собралась было возмутиться, однако передумала и только пожала плечами. Катрина подошла к Заку, одетому в джинсы и футболку с длинными рукавами. Парень невозмутимо потягивал пиво. Взгляд у него уже был стеклянный, как и тогда на шоссе.

— Привет, Зак, — миролюбиво начала девушка.

— Что это за индеец?

— Что-что? — оторопела Катрина.

— Выглядит так, будто сбежал из тюрьмы.

— Его зовут Джек.

— У него такой вид, будто он насилует мальчиков.

— Господи, Зак! — закатила глаза девушка. — Я-то надеялась, мы хоть раз сможем нормально поговорить!

— Ты встречаешься с ним?

— С кем?

— С индейцем.

— Зак, его зовут Джек.

— Ты встречаешься с ним?

— Это имеет какое-то значение?

— Ты встречаешься с ним?

— Тебя это совершенно не касается!

— Да пошла ты к черту! — взорвался Зак. — И твой индеец тоже! — он встал, намереваясь уйти.

Катрина схватила его за плечо, совершенно сбитая с толку подобной выходкой:

— Зак…

Парень резко обернулся и дернул плечом, словно пальцы девушки обожгли его.

— Не прикасайся ко мне, черт бы тебя побрал! — рявкнул он. Стоявшие рядом учителя разом умолкли, однако Зак на данное обстоятельство внимания совершенно не обратил и так же громогласно осведомился: — А где он, кстати? Курит на улице трубку? Или исполняет танец дождя?

Буквально в следующее мгновение упомянутая личность материализовалась рядом с ними. Бросив взгляд на Катрину, Джек повернулся к Заку и спросил:

— Какие-то проблемы?

— Пошел на хрен, вождь! — бесстрашно отозвался парень.

— Полагаю, ты и есть Зак.

— И почему же ты так полагаешь?

— Да потому что ты единственный говнюк в этой комнате.

— Джек… — вмешалась девушка.

Прежде чем она успела закончить, Зак замахнулся бутылкой на обидчика, попутно разбрызгивая пиво по всей комнате. Джек перехватил его запястье и резко вывернул. Последовало сдавленное оханье Зака, а спустя мгновенье — звон разбившегося об пол оружия возмездия. Джек стремительно сунул руку бунтарю под мышку и вцепился ему в волосы.

— Пора на свежий воздух, приятель, — объявил он.

— Убери свои сраные руки от меня!

— Джек, — вступилась Катрина. — Отпусти его.

Однако тот уже бесцеремонно толкал своего пленника к выходу, в точности как вышибала выпроваживает перебравшего из клуба. Зак без остановки изрыгал проклятья, одно чудовищнее другого, однако высвободиться был не в состоянии. Наконец с глухим стуком за ними захлопнулась дверь. Пару мгновений в комнате стояла гробовая тишина, пока ее не нарушило чье-то фырканье.

Разумеется, оно принадлежало Грэму.

— Этот зануда так наклюкался, что уже несмешно, — заявил он.

Словно опомнившись, Катрина бросилась за Джеком и Заком. Стоило ей скрыться за дверью, и все учителя разом загалдели.

Джек стоял у лестницы, ведущей на крыльцо. Чуть поодаль девушка различила силуэт Зака, который на нетвердых ногах понуро двигался в сторону автобуса. Она последовала было за ним, однако Джек тронул ее за плечо и произнес:

— Оставь его.

— Мне нужно с ним поговорить.

— А ему нужно протрезветь. Из-за чего, кстати, он бузить-то начал?

— Думаю, Зак ревнует к тебе, — сокрушенно покачала головой Катрина.

— Ревнует? — поразился Джек. — Так ты ему нравишься?

— Не знаю.

— Я-то думал, он твой заклятый враг или что-то в этом роде.

— Похоже, ситуация гораздо сложнее.

— И поэтому он так по-уродски и вел себя с тобой? Потому что ты не ответила на его чувства?

— Я действительно не знаю. Но мне ужасно неловко из-за этой стычки. Думаю, надо с ним поговорить.

— Еще успеешь. — Парень взял ее за руки. — Дай ему протрезветь немного. И потом, ты пропускаешь собственную вечеринку.

Глава 13

Кристал Бёртон сидела в шезлонге на мостках, потягивая винный коктейль «Сиграмс» и слушая, как плещутся о берег волны. Темную поверхность озера рассекали полоски света, источники которых девушка отнесла к другим коттеджам или палаточным лагерям. На западе обзор закрывал ощетинившийся деревьями скалистый утес, зато на восточном берегу над водой виднелись темные очертания другого причала, а за ним и неясный силуэт дома.

Девушка пригубила коктейль и задумалась над недавним происшествием. Заку она сочувствовала. После того как Джек предал его остракизму, коллеги принялись вовсю потешаться над бедолагой, и «алкаш» было еще самой мягкой характеристикой изгоя. Кристал ушла, не желая выслушивать поток издевательств. Да и все равно в этой компании она, считай, чужая. Она ведь не как Кэт, симпатичная и компанейская. Нет, она сестренка-уродина, интроверт. Не то чтобы они всю жизнь соперничали — как-никак, Кэт на десять лет старше, — но Кристал всегда чувствовала, что находится в тени сестры. А уж когда погибли родители… Да, трагическое событие нисколько не помогло ей стать увереннее в себе. Наоборот, она дошла до того, что все больше и больше времени проводила в одиночестве: закрывшись в своей комнате, она могла часами смотреть фильмы, поглощая при этом неимоверное количество еды. Девушка ненавидела себя за такое поведение, однако изменить что-либо была не в силах. И вот теперь она в колледже… Это какой-то нескончаемый кастинг на роль самого клевого студента! В университетском городке она провела лишь пару дней, наблюдая за тем, как все ее однокурсники обзаводятся друзьями — все, за исключением нее.

Кристал принялась снова потягивать свой коктейль и тут заметила, что на соседних мостках кто-то сидит. Она извлекла из кармана очки. Девушка старалась по возможности не надевать их на людях, поскольку привлекательности они ей уж точно не прибавляли.

Однако даже с помощью оптики разглядеть человека не удалось — слишком темно. Вряд ли это сосед, решила Кристал. Кто-то с вечеринки? Но зачем ему понадобилось уходить так далеко?

Это Зак, вдруг смекнула она.

Девушка поспешила в дом. Открыла на кухне портативный холодильник и достала свою последнюю бутылку винного коктейля, после чего без малейших угрызений совести стащила одну из бесчисленных банок пива, погруженных в холодную воду.

Вместо того чтобы вернуться к своему шезлонгу, она двинулась в восточном направлении, в сторону припаркованного школьного автобуса. За пределами освещенного крыльца уже вовсю правила ночь, а в близлежащей рощице, через которую лежал ее путь, и вовсе было черным-черно. Девушка замедлила шаг: еще растянуться не хватало. По ее прикидкам, если пройти немного по дороге параллельно озеру, затем можно будет свернуть к соседской пристани.

Расчет оказался верным. Метров через пятьдесят деревья поредели, и вновь стала различима гладь озера, а на ней и мостки. И с такого расстояния сидевшего на них удалось разглядеть. Кристал и здесь не ошиблась: это был Зак.

Она двинулась вниз по извилистой тропинке каменистого склона. Под ногами захрустели ветки, в воду покатились камешки.

Парень услышал ее шаги и обернулся.

— Меня зовут Кристал, привет. — Она остановилась рядом с ним.

— Простите, — проговорил Зак и начал было подниматься. — Мне показалось, в доме никого нет.

— Это не мой дом, — покачала головой девушка. — Я сестра Катрины. Приехала с ней еще до школьного автобуса.

Даже в темноте она разглядела отразившееся на его лице удивление.

— Ты ее сестра? — резко спросил парень. — Она послала тебя поговорить со мной?

— Нет. Я сидела на соседней пристани и увидела тебя.

— И что же ты там делала на соседней пристани?

— Да просто зависала.

— Одна?

— Ты тоже здесь вроде как один сидишь.

— Так чего ты хочешь?

Кристал нахмурилась:

— Ничего. Мне стало скучно, вот и все. — Она протянула ему позаимствованную банку пива. — Вот, прихватила для тебя.

В ответ Зак поднял уже наполовину опустошенную бутылку виски.

— Ох ты ж… Ладно, пожалуй, я пойду. Прости, что побеспокоила.

— Нет, подожди. — Парень прочистил горло. — Извини. Я просто удивился, что ты сестра Катрины. Я и не знал, что у нее она есть. — Он похлопал ладонью по доскам. — Оставайся, если хочешь.

Девушка внимательно посмотрела на него и решила принять его приглашение.

— А сколько тебе лет? — полюбопытствовала ока. — Для учителя ты выглядишь чересчур мололо.

— Мне все так говорят, — хмыкнул Зак. — А как насчет тебя?

— Я студентка.

— Я имею в виду, лет тебе сколько?

— Девятнадцать.

— У тебя с сестрой большая разница.

— Наверное, я по неосторожности получилась.

Парень рассмеялся.

Кристал достала из сумочки пачку «Мальборо» и предложила ему сигарету.

— Не курю, — отмахнулся Зак.

— А я начала в прошлом году, чтобы похудеть, — сообщила девушка, снова заставив парня рассмеяться. — Значит, преподаешь философию?

— Ага, древнюю и современную.

— И кто твой любимый философ?

— Пожалуй, Аристотель, — пожал Зак плечами.

— И почему же?

— Не знаю. Но, на мой взгляд, для человечества он сделал больше, чем кто-либо другой.

— Что ж, причина основательная. А мне вот Фалес нравится. Философия у меня — дополнительная специализация.

— Серьезно?

Какое-то время они говорили о философии, а потом принялись обсуждать материи более приземленные, вроде фильмов и книг. Время летело незаметно. Кристал допила свой коктейль, после чего отведала заковский виски. Это был ее первый опыт употребления крепкого алкоголя, так что действие его сказалось почти сразу. Тем не менее брать паузу девушка не собиралась. Она хорошо проводила время и совершенно не понимала, почему Катрина не выносит Зака — а точнее, коли на то пошло, почему его все презирают.

Меж тем вечеринка выплеснулась из дома и перетекла на пристань, где совсем недавно сидела Кристал. Над водой эхом разносились голоса и смех. Кто-то принес проигрыватель и включил музыку.

Бутылка виски благополучно закончилась, и Зак сделал попытку подняться.

— Ты куда? — остановила его девушка. Голова у нее уже шла кругом.

— У меня в автобусе еще выпивка.

— Да ты только что прикончил целую бутылку виски!

— С твоей помощью.

— Я хочу сказать… Это и так много. Извини, не хочу читать нотации…

Парень задумался на мгновение, затем спросил:

— У тебя есть какие-нибудь фобии?

— Вроде боязни высоты?

— Да, типа того.

— Я не люблю пауков.

— Арахнофобия.

— Ага… Еще, только не смейся, не люблю клоунов.

— Коулрофобия.

— Да ты выдумал это прямо сейчас!

— Нет, — покачал головой Зак. — Видишь ли, я в некотором роде эксперт по фобиям. Слышала когда-нибудь про агорафобию?

— Боязнь выходить из дома?

— Почти.

— И при чем тут она?

— Именно ей я и страдаю.

— Агорафобией?

— Да.

Кристал решила, что он шутит, и сказала ему об этом. Парень принялся объяснять:

— В знакомых местах со мной все в порядке. Дома, в школе. Но вот в новых… Там у меня иногда начинаются панические атаки.

— Что за панические атаки?

— Да обыкновенные, какие… Просто панические атаки.

— Но сейчас-то ты в порядке?

— Эта штука ослабляет приступы. — Зак поднял пустую бутылку из-под виски.

— Так вот почему ты столько пьешь? — Девушка тут же осеклась. — Прости, — быстро добавила она. — Я ничего такого не имела в виду. Всего лишь хотела сказать…

Однако Зак наклонился к ней, и в следующее мгновение они уже целовались. Кристал испытывала упоение и страх одновременно. Поначалу они лишь слегка касались друг друга губами, но довольно скоро отдались этому занятию со всей страстностью. Для девушки это был первый настоящий поцелуй, и ей самой не верилось в то, что происходило.

Зак провел рукой по ее волосам. Ощущение оказалось приятным. Затем рука парня скользнула по щеке Кристал, потом вниз по шее и наконец мягко легла на ее левую грудь. И это было еще приятнее.

Внезапно Зак оторвался от девушки и уставился на дорогу:

— А это кто еще, черт побери?

Кристал лишь непонимающе моргала. Для нее мир вокруг словно бы застилала дымка. Однако вскоре и она услышала звук приближающегося автомобиля.

Да какая разница, хотелось закричать ей. Мы же целовались! Однако вслух она только и произнесла:

— Может, жилец дома дальше по дороге?

— Разве твой дом не последний на ней?

— Мой дом?

— Ну твоей сестры, какая разница.

— Это не ее… — Она тут же прикусила язык.

— Что не ее? — нахмурился Зак.

— Ничего.

— Не ее дом?

— Нет, ее. Она снимает его.

Парень нахмурился еще больше.

— Правда! — настаивала Кристал.

Рев мотора звучал уже громче. Дальний свет фар выхватил из мрака деревья поблизости, на несколько секунд превратив их в серых призраков. Пара проследила за проехавшим мимо светлым пикапом.

— Буду через минуту, — бросил Зак, решительно поднимаясь на ноги.

— Куда ты?

— Посмотреть, в чем дело.

— Да зачем? Какая разница?

Однако тот уже шагал по мосткам к берегу.

Глава 14

Снаружи донесся шум подъезжающей машины. Катрина и Джек в замешательстве переглянулись. Парень подошел к окну.

— Кто там? — спросила Катрина.

— Тебе это не понравится, — после секундной паузы он сообщил: — Чарли вернулся.

Чарли? Старик Чарли? Чарли-Никаких-Вечеринок?

— О боже! — простонала девушка. Она соскочила с дивана, на котором они вместе сидели — вполне невинно соприкасаясь бедрами и потягивая вино, — и подбежала к окну. — Какая нелегкая его сюда принесла?

— Сейчас выясню.

Джек вышел на крыльцо. Катрина последовала за ним. Чарли как раз захлопнул дверцу грузовичка и с хмурым видом заковылял к ним.

— Ты! — прошипел он у подножия лестницы, тыча тростью в Джека. — Что я тебе говорил про чертовы вечеринки?

— Да к нам заглянуло лишь несколько человек, — невозмутимо ответил парень, когда старик карабкался по ступенькам. — И все до одного учителя из Каскадской школы. Приличные люди. Вам совершенно не о чем беспокоиться. К завтрашнему утру здесь все будет блестеть.

Чарли указал тростью в сторону озера, откуда доносились вопли и музыка:

— Приличные люди, говоришь? А вот мне это приличным совсем не кажется. Ор стоит, как от толпы ублюдочных студентов. Соседи так и говорят. Рон звонит мне и спрашивает: «Чарли, что за фигня у тебя творится? Все озеро на уши подняли!» А он живет через три дома от моего, и тогда я понимаю, что здесь гуляют так, что и мертвых скоро разбудят, пусть земля будет им пухом. Прочь с дороги!

Старик ударил тростью по ногам Джека и, словно пират на деревянной ноге, вразвалочку протопал к двери, распахнул ее и вошел в дом. Катрина и Джек двинулись следом. Девушке хватило беглого взгляда, чтобы прийти в полнейший ужас. Если бы у нее только нашлось время хоть немного прибрать! Все без исключения горизонтальные поверхности в доме были беспорядочно заставлены стаканами, разносортной тарой из-под пива и бумажными тарелками с остатками еды. Кухонный стол вообще напоминал городскую свалку. На полу красовалась далеко не художественная композиция из рассыпанных компакт-дисков, а рядом сиротливо стояла коробка с виниловыми пластинками, которую обнаружил и не очень аккуратно перебрал некий пытливый меломан. Пол во всех направлениях был испещрен грязными следами. И всю эту картину венчало место, где Зак разбил бутылку. Крупные осколки они подобрали, а те, что поменьше, вымели, после чего вытерли пол мокрой тряпкой, и Катрина надеялась, что к утру все будет распрекрасно. Вот только сейчас огромное темное пятно в окружении брызг выглядело ужасно. Можно даже было подумать, будто кто-то наглейшим образом помочился прямо на пол.

— Пресвятые угодники! — возопил Чарли. — Да вы превратили мой дом в гребаный свинарник! — Он повернулся к ним. — Я требую, чтобы вы со своими дружками немедленно убирались отсюда!

— Подождите, Чарли… — робко начала Катрина.

— Подождать? Подождать?! Ничего я ждать не собираюсь! И даже не думай требовать обратно залог, соска ты эдакая…

На этом поток комплиментов старика прервался, потому что Джек схватил его за плечо, надавив на какую-то болевую точку. Чарли крякнул от боли и изогнулся.

— Выбирай выражения, приятель, — процедил парень.

— Джек! — потрясенно воскликнула Катрина. — Отпусти его немедленно!

Джек послушно убрал руку. Старик пошатнулся и принялся массировать плечо.

— Это применение насилия, сукин ты сын, — выдавил он. — И не надейся, что я не накатаю на тебя заявление в полицию. Накатаю, еще как. Охладишь свою задницу в тюряге. Тебе, поди, еще и понравится, волосатая ты обезьяна. Обменяешь свою сучку на…

На этот раз Джек схватил старика за горло и принялся толкать его к двери, держа на вытянутой руке, словно протекающий мусорный мешок. Чарли то и дело спотыкался, поскольку семенил спиной назад, и неистово размахивал тростью, пару раз все-таки ухитрившись вдарить парню — на что тот, впрочем, даже не обратил внимания.

— Джек! — в отчаянии закричала девушка.

— Оставайся здесь, — бросил он через плечо. — Через минуту вернусь.

Старик пробулькал что-то нечленораздельное.

— Джек, да ладно, оставь ты его, — предприняла еще одну попытку Катрина. — Уже неважно. Я пойду скажу всем, чтобы собирались.

— Оставайся здесь, — только и повторил парень и исчез со своей жертвой за дверью.

Девушка застыла в нерешительности, прижав к губам ладонь. Отказавшись от мысли последовать за мужчинами, она решила начать уборку. Может, если вернуть дому приличный вид да пообещать не включать громко музыку, Чарли передумает и позволит им остаться?

Глава 15

Джек аккуратно спустил Чарли по ступенькам и принялся толкать его дальше, в сторону серебристого пикапа. В округлившихся глазах старика застыла смесь ярости и страха. Когда парень решил, что теперь их никто в доме не услышит, он убрал руку с шеи злополучного хозяина. Тот скрючился и принялся тереть горло, пытаясь перевести дыхание. Джек, однако, схватил его за воротник рубашки и притянул к себе. Сверля старика взглядом, негромко процедил:

— Пока я с тобой церемонился только из-за своей подруги. Но здесь лишь ты и я, и если ты опять брякнешь, что мне придется не по нутру, я сделаю тебе по-настоящему больно. Очень больно. Понял?

Чарли лишь свирепо смотрел на него да потирал шею, благоразумно предпочитая держать язык за зубами.

— Итак, запомни: никто никуда не уезжает, — продолжил Джек. — Об этом просто забудь. Сейчас мы пройдем к моей машине. Я достану свой бумажник и дам тебе дополнительные двести долларов за проделанный тобой долгий путь сюда, после чего ты сядешь в свой славный «Форд F-150» и покатишь обратно домой, где и будешь наслаждаться остатком вечера, в то время как мы будем наслаждаться здесь. Я попрошу учителей на пристани чуть угомониться. А завтра лично прослежу, чтобы твой дом выглядел как новенький, насколько это возможно для такой древности. Ну так что скажешь, дружище? По рукам?

Судя по виду, Чарли готов был разразиться очередным ругательством, однако в итоге лишь молча кивнул. Джек с явным облегчением направился с ним к порше, где открыл переднюю дверцу и достал из бардачка бумажник. И когда он уже выпрямился, стариковская трость со свистом рассекла воздух. В глазах у Джека вспыхнули миллионы петард, лицо обожгла боль. Он рухнул на колено. Трость вновь продемонстрировала свои боевые характеристики, на этот раз обрушившись на его затылок. Оглушенный, Джек боком завалился на землю.

— Дело не в деньгах, ты, чертова обезьяна, — начал вещать Чарли. Для Джека его голос звучал словно откуда-то издалека. — Дело в уважении. Тем не менее я полагаю, что действительно заслужил кое-что за то, что притащил свою задницу в такую даль. Черт побери! Пожалуй, пять сотен меня вполне устроят. А теперь я намерен выпроводить твоих дрянных дружков со своей гребаной собственности. Может, если тебе повезет, один из них поможет тебе спасти твою жалкую задницу и убраться отсюда.

По лицу Джека метались разряды пульсирующей боли. Во рту ощущался металлический привкус крови вперемешку с землей. Он ощупал затылок: на нем уже вскочила шишка размером с грецкий орех.

В нем вспыхнул гнев, разом развеяв застилающую глаза черноту. Открыв глаза, он понял, что лежит уткнувшись лицом в землю. Джек резко поднялся на ноги и чуть было вновь не повалился, однако устоял. Перед глазами у него все плыло, но он смог различить Чарли, метрах в шести от себя. Старик решительно ковылял в сторону пристани.

Джек устремился за ним. С каждым шагом к нему возвращались силы, и, когда до старого хрыча остался всего лишь метр, тот услышал шаги и обернулся:

— Ох черт, вот только не…

Парень выбросил вперед руку и аккуратно впечатал основание ладони старику в нос, оборвав его отповедь на полуслове. Со звонким щелчком переломился хрящ, хлынула кровь. Чарли пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на спину. Джек что есть силы пнул старого говнюка по ребрам, разом переломав несколько штук. А потом пинал и пинал, пока на месте грудной клетки не стала ощущаться мягкая каша.

Поначалу Чарли издавал стоны, но довольно быстро хлещущая изо рта кровь превратила жалобные звуки в бульканье. Может, среди этого клокотания и затерялось какое-то слово, возможно, даже мольба о пощаде. Джек не слышал, да и не хотел слышать. Он обезумел от ярости и продолжал пинать тело, даже после того, как старик перестал дергаться.

Наконец Джек пришел в себя и уставился на кровавое месиво, залитое лунным светом.

На него разом обрушился весь ужас содеянного. Он попытался нащупать пульс у своей жертвы.

Чарли был мертв.

Джек еле слышно чертыхнулся. Затем еще раз, уже громче. Обернулся к коттеджу, ожидая увидеть стоящую на крыльце и в ужасе взирающую на него Катрину. Однако девушки там не оказалось. Парень бросил взгляд в сторону пристани. Никто, похоже, и не думал покидать разгульное веселье на озере. Значит, никто не видел, что он натворил.

Вдруг послышался какой-то шум, словно шуршание опавших листьев под ногами. Джек резко обернулся в сторону источника звука, где во мраке рощицы растворялась пустынная дорога. Никого.

— Эй! — окрикнул он на всякий случай.

Единственным ответом ему послужил тихий шум ветра да шелест листвы.

Парень снова взглянул на Чарли. Потом схватил труп за тощие лодыжки и поволок его к ближайшему кустарнику.

Глава 16

Последний взмах метлой — и Катрина удовлетворенным взглядом окинула плоды своих трудов. Пожалуй, вид у помещения снова стал приличным, почти как днем раньше, за исключением злосчастного темного пятна от пива на половицах. Однако поделать с этим уже ничего было нельзя, оставалось только ждать, когда высохнет.

Когда она отставила метлу в сторону, входная дверь отворилась, и в дом вошел Джек. Девушка так и застыла от ужаса. Нос, рот и подбородок у него были окровавлены, на кашемировом кардигане темнело несколько багровых пятен.

— Джек! — воскликнула Катрина. — Что случилось?

Он устремился мимо нее на кухню и схватил со стола бутылку бурбона. Налил половину стакана, залпом осушил его и только затем произнес:

— Чарли.

— Чарли? О чем ты?

— Я попытался откупиться. Предложил ему две сотни, чтобы он мирно отправился домой. Прошел к машине за бумажником, нагнулся, достал, а потом — бац! Этот гад ударил меня тростью по лицу. А потом еще раз, по затылку.

Какое-то время Катрина ошарашенно молчала, затем словно очнулась:

— Тебе нужно к врачу. Черт, где же мой телефон?

Она двинулась было на поиски, однако Джек вдруг схватил ее за запястье:

— Не надо никуда звонить.

— Не глупи, Джек. Только взгляни на себя! Наверняка он сломал тебе нос.

— Просто принеси мою сумку из комнаты для стирки. — С этими словами парень отправился в ванную отмываться.

Катрина словно застыла на месте. В голове у нее роилось с десяток вопросов. Идею заставить Джека поехать с ней в больницу она почти сразу отвергла. Девушка уже усвоила, что он будет делать лишь то, что считает нужным. Наконец, чертыхнувшись, Катрина поспешила в комнату для стирки, где нашла черную дорожную сумку Джека. Едва она расстегнула ее на полу посреди гостиной, как входная дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник Грэм Дуглас. В этот же самый момент из ванной вышел голый по пояс Джек. Он смыл грязь, отчего вид у него определенно стал лучше, но вот нос его по-прежнему являл собой прискорбное зрелище, и из него струйкой сочилась кровь.

— Батюшки! — воскликнул Грэм. — Что с тобой стряслось, братан?

Джек досадливо пожал плечами:

— Наскочил на дерево в темноте.

Ответ, похоже, учителя музыки позабавил, но мрачный взгляд Джека моментально пресек его веселье. Катрина протянула своему другу белую футболку, и тот снова скрылся в ванной.

— Вот так дерево, — пробормотал Грэм и взял курс на холодильник, оставляя за собой заметный душок марихуаны, явно сканка^[618]. Учитель запихал две бутылки пива в карманы и открыл третью. Затем как будто что-то вспомнил:

— А я думал, твоя сестра здесь, с тобой.

— Крис? Разве она не с вами на пристани? — удивилась Катрина.

— Не-а. Кстати, чей это пикап перед домом?

Машина Чарли, чья же еще, подумала девушка. Неужто старик до сих пор околачивается поблизости? Хм, после избиения-то Джека? Весьма сомнительно. Если только он не больной на голову. Или если не смог уехать.

От последней мысли кровь застыла у нее в жилах.

Почувствовав на себе взгляд Грэма, Катрина застегнула сумку, поднялась на ноги и как можно беспечнее ответила:

— Заглянул один из приятелей Джека.

— И где же он?

— Да где-нибудь поблизости бродит. Может, на заднем дворе.

— Ой, меня же послали узнать, когда уезжает автобус.

Катрина взглянула на часы. Половина десятого.

— Кажется, в одиннадцать. Лэнс наверняка прямо в нем сейчас и спит, так что можешь поинтересоваться у него. Или у Зака уточни, он же занимался организацией.

— Ага, так и сделаю. — Грэм направился к выходу. — Ладно, не распаляйтесь тут шибко, и это… скажи Джеку, чтоб остерегался деревьев.

Девушка дождалась, когда он выйдет, и бросилась к ванной.

— Джек? — закричала она через дверь. — Машина Чарли все еще стоит во дворе! Почему старик не уехал? Где он?

Раздался щелчок задвижки, и Джек вышел, уже облаченный в белую футболку. Он запихнул в ноздри туалетную бумагу, отчего сейчас и вправду походил на боксера, выдержавшего двенадцать раундов кряду с отстаивающим титул чемпионом.

— Так где Чарли? — не отставала Катрина. — Если он все-таки нажалуется на…

— Чарли мертв.

— Что-что… — оторопела девушка.

— Мертв.

— Да что ты несешь?

— Это был несчастный случай.

— Джек, это совсем не смешно!

Однако на его лице не было и тени улыбки, и тогда Катрина осознала, что хозяин дома действительно, без всяких шуток и розыгрышей, мертв, окончательно и бесповоротно. От потрясения она на пару мгновений словно бы отключилась и пришла в себя уже только на диване, сидя рядом с Джеком.

Все происходило как в дурном сне. Чарли мертв. Мертв… Даже само это слово казалось нереальным, связанным с некой абстрактной идеей, а не с чем-то конкретным, не с конкретной личностью. Не с Чарли. Бессмыслица какая-то… Полнейшая бессмыслица!

Девушка испугалась, что ее прямо сейчас вырвет, однако ощущение тошноты быстро прошло. Из обуревавшего ее шквала вопросов с языка сорвался лишь один:

— Как?

Джек отрешенно пожал плечами:

— Как я и сказал, Чарли избил меня тростью. Потом он отправился на пристань всех выгонять. Я кое-как пришел в чувство, догнал его и ударил. Я вовсе не хотел бить так сильно. Вот только когда твоей головой поиграют в бейсбол, соображаешь не очень-то.

Катрина спрятала лицо в ладонях. Ей просто не верилось, что они говорят о такой вещи. Ведь обычно обсуждают погоду, работу или друзей, а не убийство.

— Где тело? — спросила она.

— Спрятал в кустах.

Постепенно рассудительность взяла верх над эмоциями, и девушка смогла провести кое-какие причинно-следственные связи:

— Не надо было его трогать.

— Тогда его кто-нибудь увидел бы.

— Но когда полиция обнаружит труп в кустах, у них возникнут подозрения…

— Эй-эй-эй! — Джек даже отшатнулся от нее. — Полицию вызывать мы не будем.

Катрина уставилась на него, словно он вдруг заговорил на неизвестном языке:

— О чем ты говоришь, Джек?

— А как ты думаешь, Кэт? Я только что убил человека.

— Но это же несчастный случай! Откуда тебе было знать, что его прикончит один удар? Да и потом: достаточно лишь взглянуть на твое лицо, и никаких сомнений в самообороне не возникнет.

— Вот-вот, Кэт, только взгляни на меня. Ростом за метр восемьдесят, а весом за девяносто кило. А Чарли было минимум семьдесят лет. С учетом моего спортивного прошлого, как это будет выглядеть?

А ведь он прав, осознала девушка. Но все равно они должны вызвать полицию. Скрывать убийство ни в коем случае нельзя.

Боже! Неужели это так и назовут? Убийство?

Ее первоначальное отрицание уже переходило в принятие, а вместе с ним и в ужас.

Джека упекут за решетку. Такова жестокая реальность, от которой никуда не деться.

— Это все я виновата, — выдавила Катрина. — Если бы я не соврала, если бы сказала всем правду…

— Прекрати, — оборвал ее парень. — Что сделано, то сделано. Сейчас нам необходимо сосредоточиться на будущем и определиться, как поступить.

— Джек, — со спокойной убежденностью отозвалась девушка, — мы должны вызвать полицию.

— Черт побери, Кэт! — Он вскочил, но тут же поморщился и схватился за затылок — очевидно, давали себя знать ушибы. — Мы не будем вызывать копов!

— Но мы должны, — настаивала девушка. — Ладно, пускай списать на самооборону у нас не получится. Но это же произошло непреднамеренно. Чарли приехал сюда. Мы же не знали, что он собирается нагрянуть. А какой тебе был смысл убивать его? И тогда это будет… Как этоназывается? Убийство второй степени, если при смягчающих обстоятельствах? Такое же случается сплошь и рядом. Несчастные случаи вроде этого. — Она уже и сама понимала, что несет вздор, но была не в силах остановиться. — В барах, ну или на спортивных мероприятиях. Иногда там вспыхивают потасовки. С пострадавшими. И порой даже с убитыми. Какое наказание полагается, если до этого не было судимостей? Условный срок? Шесть месяцев?

Джек покачал головой:

— Тогда все узнают, что ты врала про этот дом.

При других обстоятельствах Катрина, пожалуй, даже рассмеялась бы над его словами.

— Джек, Чарли мертв!

— Тебе придется уволиться.

— Потому что я наврала? — нахмурилась она.

— Нет, потому что «твой парень» убийца. Неважно, что ты знала меня всего-то пару дней. Все твои коллеги думают, что мы вместе. Остальное роли не играет. Ты не сможешь продолжать работать там, где тебя будут считать лгуньей, а твоего парня — убийцей. Уж точно не в школе. Только представь, какие сплетни поползут среди учеников.

Катрина разом оцепенела. Прямо у нее на глазах рушилась вся ее жизнь. Джек отправится в тюрьму, а она потеряет работу.

— Я перееду, — произнесла она. — Начну заново…

— Да ты только что переехала сюда. И говорила, кстати, что новое место пришлось тебе по душе. Совершенно незачем увольняться и искать новую работу из-за сделанной мной глупости.

— Это уж мне решать.

— Ты меня не слушаешь.

— Это ты меня не слушаешь!

— Я сказал, никаких копов! — отрезал Джек.

— В кустах лежит труп!

Несколько мучительно долгих секунд Джек оценивающе смотрел на девушку, затем снова заговорил:

— Есть еще кое-что, о чем я тебе не рассказал. Из моего прошлого, когда я всерьез занимался единоборствами. Помимо официальных соревнований я принимал участие и в нелегальных. Типа гладиаторских боев. И в своей последней схватке я вырубил одного парня, вот только штука в том, что после этого он так и не поднялся.

— Ты убил его? — ахнула девушка.

— Ударил локтем в глаз. Раскрошил глазницу… — Парень пожал плечами. — На следующей неделе в бойцовский клуб нагрянули копы. Моего агента арестовали, он им все и выложил. Я к тому времени уже перебрался с побережья на север, сюда, в Вашингтон. Планировал скрыться в Канаде. И рассудил, что перед пересечением границы будет нелишним немного переждать…

— Поэтому ты и оказался в Ливенворте. — Катрина покачала головой. Она могла бы догадаться, что Джек слишком хорош, чтобы все случившееся между ними воспринимать всерьез. Она уже и не знала, плакать ей или смеяться.

— Теперь ты понимаешь проблему? Я признаюсь копам в убийстве Чарли, мое имя прогонят через базу, получат сведения — и я отправляюсь в тюрягу, очень и очень надолго.

— Но ведь и то и другое — несчастный случай, — упрямо возразила девушка. Ее охватил гнев.

— Сомневаюсь, что судья или присяжные проникнутся сочувствием к человеку, убившему двоих голыми руками, по случайности или же нет.

— Так что ты предлагаешь делать? Чарли говорил про свою жену. И она знает, что он поехал сюда. Мы не можем просто оставить его труп в кустах.

— Мы подстроим, как будто произошел несчастный случай.

— Так это и был несчастный случай.

— Я имею в виду автомобильную катастрофу.

Во взгляде Катрины явственно читалось сомнение.

— Положим его тело в пикап, — продолжал Джек. — Я сяду за руль, а ты поедешь за мной на порше. Чарли сказал, что живет в Скайкомише. Это к западу отсюда. В окрестностях города создадим видимость, будто он вылетел с дороги.

— Просто так взял и вылетел?

— Мало ли, заснул. Или перед ним пробежал олень. Неважно. Его смерть не вызовет подозрений. И все это останется в прошлом.

Девушка молчала, не веря, что вообще обдумывает предложенный план. Ведь если она поможет Джеку, то станет соучастницей убийства. Вот только в противном случае он отправится в тюрьму и, скорее всего, на весьма продолжительный срок.

— Кэт, — мягко, но решительно произнес Джек. Он сел рядом с Катриной и взял ее за руку. — Чарли мертв. И с этим уже ничего не поделаешь. Но в наших силах изменить будущее. Либо мы сообщаем о смерти старика властям, и тогда твоя жизнь разрушится, а меня упекут за решетку, либо же действуем согласно моему плану.

— А вдруг нас поймают? Вдруг нам что-нибудь помешает?

— Ничто нам не помешает.

— Почему ты так уверен?

— Ты должна мне верить.

Внезапно Катрине показалось, что она уже вступила на путь, сойти с которого невозможно. Как ни крути, а Джек прав. Чарли мертв — тут ничего не изменишь. И еще она знала, что не сможет жить с сознанием того, что Джек гниет заживо в крошечной камере из-за цепочки событий, возникшей в результате ее дурацкой лжи во спасение.

Парень не сводил с нее взгляда:

— Кэт?

— Черт побери, Джек!

Глава 17

Зак прижимался к стволу дерева, боясь даже пальцем пошевелить. В ушах гулко стучала кровь, ватные ноги с трудом удерживали тело. Джек уже скрылся за дверью дома, но парня по-прежнему сковывал леденящий ужас. Когда минуту назад под его ногами хрустнула ветка, он был уверен, что Джек тут же направится в его сторону — и тогда ему придется бежать, бежать сломя голову. Потому что дружок Катрины только что не просто убил старика, а сделал из него отбивную — и то же самое он может сделать и с ним, если поймет, что он все видел. Но через какое-то время Зак все-таки решил выйти из своего укрытия. Нужно было проверить старика. Хотя не было сомнений, что бедолага мертв. Выжить после такой дробилки, когда треск костей сменяется чавкающими звуками перемалываемой плоти, невозможно. Но проверить все равно надо.

Он выглянул из-за дерева и прокрался к кустам, куда Джек отволок труп. Продравшись через заросли, раздвинул ветви — и содрогнулся, хоть и знал, чего ожидать. На залитом кровью лице старика живого места не осталось. Сломанный нос, казалось, сместился на пару сантиметров влево, а открытый рот зиял черной беззубой дырой. Может, несчастный попросту не надел перед поездкой протезы, но скорее всего, зубы его сейчас валяются в пыли на том месте, где на него обрушились удары безумца. Холодный лунный свет, отражаясь в закатившихся глазах мертвеца, придавал им сходство с двумя серебряными монетами — эдакой платой Харону за переправу.

Но как ни изуродовано было лицо старика, в подлинный ужас Зака привело тело убитого. Оно напрочь утратило естественный вид и смахивало на нелепую, набитую бобами тряпичную куклу. С прижатыми к бокам цыплячьими руками и сведенными вместе коленями, тело было изогнуто в форме небрежно нацарапанной «S» и казалось каким-то сдувшимся, пустым, словно человеческая оболочка в ужастике, из которой только что выбралось зловещее инопланетное существо.

Старик мертв. Однозначно. Превращен в отбивную, снова мелькнуло в голове у Зака. На нетвердых ногах он побрел назад, чувствуя, как липкие пальцы отвращения к самому себе все сильнее сжимают внутренности. Стоял себе рядом да наблюдал, как этот тип убивает беззащитного старика. Прятался за деревом, хотя мог и помешать зверской расправе. Но как? Все произошло стремительно и неожиданно. Не мог же он предвидеть первого удара ладонью, или чем там вдарил этот накачанный громила. А уж стоило бедняге упасть навзничь, ноги Джека так и замелькали в воздухе. И когда Зак более-менее пришел в себя, все уже было кончено. Пять, от силы шесть секунд — столько времени понадобилось, чтобы превратить живое человеческое тело в жалкие останки.

Сейчас же первым его порывом было достать телефон и позвонить в полицию. Или побежать на пристань и рассказать коллегам о преступлении Джека. Но Зак колебался. Как-никак, всех обстоятельств произошедшего он не знает. Не знает, почему старик набросился с тростью на дружка Катрины. Неизвестно было, и как поведет себя дальше Джек. Вдруг он собирается явиться с повинной — тогда Заку и вовсе нечего вмешиваться. Или, еще лучше, Катрина сама же и сдаст своего парня. Ну не может же она, зная об убийстве, спокойно оставаться в стороне!

Вдруг дверь коттеджа отворилась, и на крыльце появились Джек и Катрина. Зак моментально напрягся, готовясь дать стрекача. Однако с места не двинулся — иначе они сразу же его заметят. Несмотря на то что до них было около двадцати пяти метров, любое его движение привлечет их внимание. И тогда они сразу поймут, что он видел труп. Джек погонится за ним и схватит прежде, чем он успеет набрать номер полиции или добежит до остальных учителей.

Поэтому Зак очень медленно и тихо распластался на земле и отполз в самые заросли кустарника, подальше от мертвого тела. А потом замер, едва дыша. В нос ему ударил густой запах почвы.

— Где? — донесся до парня дрожащий голос Катрины.

— Вон там. — Это был Джек, и его голос звучал твердо.

Они двинулись прямо через кусты, где прятался Зак. Оглушительно зашуршали и затрещали ветки. Наконец пара остановилась буквально в трех метрах от него.

— О боже… — едва слышно выдохнула девушка.

— Старайся не смотреть на это, — посоветовал ей Джек.

Не «на него», машинально отметил про себя Зак. Просто «на это» — груду мяса и костей, которая, если ее освежевать и разделать, вполне уместно смотрелась бы на прилавке мясника.

— Господи, сколько крови! Откуда ее столько? Ты же сказал, что ударил его всего один раз.

— Так и есть. Прямо в нос. Вся кровь из него и натекла.

— А что у него с туловищем? Какое-то оно… мягкое, что ли.

— Он же мертв. И все мышцы у него расслаблены.

«Ах ты тварь! — подумал Зак. — Это потому, что ты переломал ему все ребра и, возможно, все кости рук, когда бедолага пытался прикрыться от ударов!»

— А теперь отойди, — велел Джек. — Не хочу, чтобы еще и тебя запачкало кровью.

Кусты снова затрещали, совсем рядом, и убийца поволок тело своей жертвы к пикапу, стоящему метрах в шести от этого места. Зак привстал на колени, чтобы разглядеть происходящее. Джек поднял труп и забросил в кузов машины, потом что-то взял у Катрины — кажется, простыню — и накрыл тело.

— Слушай, не нравится мне, что ты пикап поведешь, — обратился он к подруге.

— Тут уж ничего не поделаешь. С механической коробкой я водить не умею.

Джек протянул девушке ключи, и Зак услышал, как они звякнули.

— Держись за мной, пока я не сдам на обочину, и тогда проезжай вперед и останавливайся, — проинструктировал он ее. — И кроме руля и замка зажигания в кабине ни к чему не притрагивайся!

Катрина забралась в кабину пикапа, а Джек устроился за рулем своего порше. Спустя мгновение оба двигателя с ревом и урчанием ожили, и свет фар пронзил сгустившуюся тьму. Затем захрустел гравий под колесами: сообщники по очереди вывернули на узкую дорогу. Зак быстро пригнулся под мелькнувшими лучами света. Наконец, обе машины растворились в ночи, и снова стало тихо.

Какое-то время потрясенный Зак стоял как изваяние.

Катрина и в самом деле помогает этому ублюдку!

Его охватили противоречивые чувства. Конечно, Джека-то он сдаст без малейшего сомнения. Но тогда придется выдать и девушку, рассказать о ее соучастии, о том, как она помогала избавиться от трупа. Пойдет ли он на такое? Похоже, игры закончились. Теперь все стало слишком серьезно.

Зак достал мобильник и набрал номер полиции.

Глава 18

Катрина, как и было велено, держалась метрах в десяти-пятнадцати от порше Джека, пока они двигались по шоссе номер два на запад, в сторону Скайкомиша. Вот промелькнуло место, где она когда-то подобрала Зака. В голове у девушки туг же возникли вопросы: а если бы она выехала из Сиэтла в пятницу днем, а не вечером? Если бы выбрала другой маршрут, по федеральной магистрали номер девяносто, с которой свернула бы на шоссе девяносто семь и въехала в Ливенворт с другой стороны? Наконец, если бы просто проигнорировала голосующего Зака? Все эти сценарии из параллельных миров вели к одному и тому же выводу: тогда она не опрокинула бы первую костяшку домино. Не пришлось бы врать Заку про местожительство. А он в «Утках и селезнях» не брякнул бы про выдуманный коттедж перед всеми ее коллегами. И она не стала бы снимать этот чертов дом, чтобы доказать то, что и доказывать-то не следовало. На Джека не напал бы Чарли, и он не совершил бы того, что совершил.

Впереди показались огни маленького городка. Стоп-сигналы порше вспыхнули красным, и Катрина тоже замедлилась. Шоссе вело прямо в центр населенного пункта. Они проехали мимо ошивающихся перед круглосуточным универсамом подростков на скейтбордах, мимо бредущей по тротуару семьи да одинокого старика с длинной бородой, сидящего на скамейке перед почтовым отделением. Обыденность происходящего вокруг напомнила Катрине, как же прекрасна нормальная спокойная жизнь. Но, в противоположность ей, она сидела за рулем угнанного пикапа, с распростертым в кузове окровавленным трупом его владельца. До этого девушке лишь раз довелось испытать подобный ужас и растерянность — когда врачи сообщили ей и Шону о его неизлечимой болезни. Смерть, мрачно подумала Катрина, заставляет понять ценность жизни.

Но вот городок остался позади, и они снова прибавили газу. Постепенно уверенность возвращалась к Катрине. Она все сделает как сказал Джек. И он прав: если они инсценируют автокатастрофу, у полиции не возникнет оснований заподозрить преступление. Ведь аварии происходят постоянно. Они с Джеком проснутся завтра утром и прочтут о трагедии в местной газете: престарелый водитель заснул за рулем и в результате последовавшего дорожно-транспортного происшествия погиб. Солнце по-прежнему будет вставать и садиться, жизнь вновь пойдет своим чередом. В понедельник утром она вернется в Каскадскую школу, и ее повседневная рутина продолжится. А весь этот ужас останется в прошлом.

Вот только как потом сложатся ее отношения с Джеком? Он — преступник в бегах, изгой общества. Сможет ли она связать свою судьбу с таким мужчиной? И пребывать в вечном страхе, что однажды прошлое его все-таки настигнет? Каждый день, возвращаясь с работы, она будет гадать, не наступил ли этот день и встретит ли ее дома Джек.

Катрина покачала головой. Какая же она лицемерка!

Пора бы уже понять, что отныне она тоже преступница.

* * *

Минут через двадцать они достигли окраины Скайкомиша. Свернув на обочину, Джек проследил, как Катрина медленно проехала мимо и остановилась метрах в трех впереди, как они и уславливались. Он выскочил из порше и подбежал к пикапу, когда девушка выбиралась из кабины. Нарушая тишину ночи, в траве и ивняке вдоль дороги заходились сверчки.

— Нам нужно поторапливаться, — бросил Джек, стаскивая с Чарли простыню. Он вытащил труп из кузова, приволок его к водительской дверце и усадил за руль. Тело все еще оставалось податливым. Окоченение, прикинула Катрина, наступит еще через час-другой.

— Зачем ты надеваешь ему ремень? — удивилась она.

— Потому что не хочу, чтобы он вылетел через лобовое стекло.

— Но ведь это было бы очень кстати, разве нет? Объяснило бы, почему у него лицо в крови.

— Трупы не кровоточат, — назидательно проговорил Джек. — В реальности при аварии со смертельным исходом на его лице осталось бы множество свежих бескровных порезов. А так коронер сразу просечет, что старик умер еще до катастрофы. А мертвецы, как всем известно, машин не водят.

— Как же тогда, по-твоему, объяснят всю эту кровь?

— Я знаю, что делаю, — огрызнулся парень и уже мягче добавил: — Садись в порше. Закончу через минуту.

Девушка с явным облегчением удалилась. Джек просунул голову в кабину и вставил ключ в замок зажигания. Двигатель ожил. Парень отошел к краю дороги и принялся шарить в траве, пока не отыскал булыжник. Вернувшись к машине, поставил рычаг коробки передач на нейтральное положение и прижал камнем педаль газа. Стрелка тахометра метнулась к отметке в четыре тысячи оборотов. Джек сдвинул рычаг передач и сразу отскочил от рванувшего вперед автомобиля. С нарастающей скоростью пикап понесся по дороге. В какой-то момент он начал забирать влево, выехал на встречную полосу, а затем на обочину и в конце концов врезался в тополь. При этом сильного грохота не последовало.

Джек бросился к порше, сел за руль и поехал к разбившемуся пикапу, следя за тем, чтобы не пробуксовывать и не оставлять на щебне следов.

— Машина так и должна была сделать? — обеспокоенно спросила Катрина. — Свернуть влево?

— Неважно, — отозвался парень. — Если Чарли заснул или пытался уклониться от какого-нибудь животного, он мог свернуть как влево, так и вправо. — Джек остановился рядом с пикапом. — Мне нужно все проверить. Следи за дорогой. Увидишь фары — посигналь.

Парень прошел по траве к машине. Одна ее фара разбилась, другая по-прежнему отбрасывала луч света. Дымящийся капот частично был скрыт зарослями игольчатого флокса, однако Джек разглядел, что перед пикапа разбит основательно. Затем он открыл дверцу и осмотрел кабину. Голова Чарли упала на грудь, руки безвольно свисали по бокам. Разбитое окровавленное лицо старика было обращено к Джеку. Из-за отвисшей нижней челюсти казалось, будто старик смеется, — словно смерть его застала в тот момент, когда он вспомнил очередную похабную шутку.

Парень вытащил булыжник из ниши для ног, отвернулся, чтобы защитить глаза, и что есть силы швырнул камень в лобовое стекло, чуть выше руля. Стекло разошлось паутиной трещин вокруг места удара.

Удовлетворенный результатом, Джек забросил булыжник подальше в лес. Затем он протер своей футболкой руль и положил на него руки Чарли, чтобы все выглядело правдоподобно. Парень и вправду полагал, что полиция вряд ли заподозрит что-то неладное в аварии, но лучше уж перестраховаться.

Напоследок Джек отстегнул ремень безопасности и толкнул труп вперед, так, что голова оказалась между приборной панелью и лобовым стеклом. Он внимательно осмотрел дело своих рук. Где-то внутри него шевельнулось чувство, что он все-таки что-то упустил. Хотя по дороге сюда ему удалось детально разобрать план и учесть все нюансы. Но сейчас им пора было сматываться отсюда.

Джек поспешил к порше, сел за руль и развернул машину в сторону коттеджа и Ливенворта. Катрина на соседнем сиденье — с белым как мел, лицом и скрещенными на груди руками смотрела невидящим взглядом вперед. Наконец она произнесла:

— А как мы объясним остальным, где пропадали?

Парень невозмутимо пожал плечами:

— Может, никто и не заметит нашего отсутствия.

Когда мы вернемся, будет уже почти одиннадцать. Автобус как раз в это время отходит. Так что наверняка все будут гадать, куда мы подевались.

— Сомневаюсь, что они даже заметят исчезновение моей машины.

— И что?

— Скажем, поднимались на утес. Остальное уж пускай додумают сами.

Девушка погрузилась в молчание.

— Что-то не так? — спросил он.

— А как ты думаешь, Джек?

— Я имею в виду, в данный момент.

Катрина по-прежнему молчала.

— Давай, скажи.

— Ничего.

Джек не стал на нее давить. Катрине и так пришлось через многое пройти. И «многое» — это еще мягко сказано, черт побери! А учитывая риск, который пока никуда не делся (только завтра станет ясно, увенчался ли их замысел успехом), вела она себя молодцом.

Он переключился на пятую передачу и прибавил газу. Ему не терпелось вернуться в коттедж. Но в то же время он боялся нарваться на штраф за превышение скорости. Это может стать неопровержимым доказательством того, что они находились рядом с местом аварии. Так что Джек старался придерживаться разрешенных ста пяти километров в час.

— Просто еще одна ложь, — тихо проговорила Катрина, когда рядом с шоссе промелькнула площадка для отдыха.

— Ты о чем? — покосился на нее Джек.

— Сказать, что были на утесе, миловались.

— Кэт, прекрати.

— Ты разве не понимаешь? — с ожесточением проговорила девушка. — Все это безумие началось только из-за моей жалкой лжи во спасение! Которая повлекла за собой другую, а та третью — и посмотри, чем все закончилось!

— Эта будет последней, — уверенно отозвался парень.

Глава 19

— Черт! — внезапно вскричал Джек, вдавив педаль тормоза. Машина с визгом остановилась. Катрину, рассеянно смотревшую в боковое окно, по инерции бросило вперед. У нее мелькнула мысль, уж не налетели ли они, по иронии судьбы, на какое-нибудь животное, только что инсценировав нечто подобное с пикапом Чарли. Вот только удара девушка не почувствовала. И никто не лежал перед ними на дороге.

— Что случилось? — спросила Катрина.

Парень молчал.

— Джек? В чем дело? Что произошло?

— Так и знал, что забуду что-нибудь.

— Что знал?! — запаниковала девушка. — О чем ты говоришь?!

— Сукин сын, — пробормотал Джек.

— Джек! Ты меня пугаешь! Что случилось?!

Он уставился на нее, словно только что осознал ее присутствие.

— Кровь, — проговорил он, сокрушенно качая головой. — Я совсем забыл про кровь.

— Какую еще кровь?

— Которая залила всю чертову рожу Чарли.

— И что? Ты же сказал, что знаешь, как поступить?

Катрина не совсем понимала, что так обеспокоило Джека, однако уже догадывалась, что его якобы безупречный план начал трещать по швам.

— Я разбил лобовое стекло пикапа для создания видимости, будто Чарли влетел в него головой. Это объяснило бы кровь на его лице. То, что она уже высохла, не имеет значения, потому что копы все равно объявятся там не сразу. Но я совсем забыл про остальную кровь.

— Да какую остальную?

— Про брызги крови, которые уделали весь мой кардиган. Если бы он в самом деле ударился носом о стекло, кровью забрызгало бы всю кабину.

Девушка помолчала, переваривая услышанное.

— Это действительно важно?

— Кэт, там в пикапе чертов покойник, у которого вся рожа в крови, но которая волшебным образом никуда больше не попала! Да, это действительно важно! Охренеть как важно! — После непродолжительной паузы Джек отчеканил: — Придется вернуться.

— Ни за что! — вскинулась Катрина. — Все это время нам везло. Не стоит так испытывать судьбу.

— Пока нам не повстречалось ни одной машины. Может, и за нами никто не едет.

— Если мы вернемся, нас поймают! — В голосе Катрины не было и тени сомнения.

— Мы должны, Кэт.

То немногое самообладание, что еще оставалось у девушки, стремительно улетучивалось. Наверное, подумала она, именно такая безнадежность и охватывает того, кто оказался перед несущейся на него цунами.

— Джек, пожалуйста…

— Если на месте катастрофы кто-то уже остановился, просто проедем мимо.

— А если никого нет, что будем делать? Ведра с кровью у нас под рукой, кажется, нет.

— Сожжем.

— Пикап? — Катрина отчаянно замотала головой. — Не знаю, как ты, а вот я что-то не слышала, чтобы машина вспыхивала огненным шаром после столкновения. Разве что в кино, да и то если упадет с обрыва. Но уж точно не от удара о дерево.

— Да кто говорит о взрыве? Вполне достаточно и пламени. Просочившиеся пары бензина, утечка масла, короткое замыкание, поломка в карбюраторе или нейтрализаторе — все это запросто может послужить причиной возгорания двигателя.

— Все равно, я даже про загоревшиеся машины не слышала…

— Потому что обычно кто-нибудь да оказывается рядом, чтобы заглушить двигатель или вызвать помощь, пока возгорание не вышло из-под контроля. Но если уж оно возникло и пламени не помешали распространиться, то от машины только и остается, что обугленный металлический каркас на расплавленных шинах.

— А если кто-то остановится и погасит его?

— И сколько твоих знакомых возят в машине огнетушитель?

Окончательно приняв решение, Джек развернулся и помчал обратно. Спидометр показывал более ста сорока километров в час. Катрина впервые ощутила такую скорость. Из-под капота доносился вой, как от торпеды, а деревья за окном сливались в одно сплошное пятно. А еще девушка уловила какой-то надлом в состоянии Джека. Нет, пот градом с него не катил, но она ощущала страшное напряжение, охватившее парня: он сидел прямо, вцепившись в руль обеими руками и сосредоточенно глядя вперед. Джек напоминал человека, одержимого своей миссией.

Пока они бесконечно долго, как показалось Катрине, возвращались на место «аварии», девушке все время казалось, что их арест уже предрешен. Но она не столько боялась тюрьмы, сколько того, что о ней подумают все, кого она когда-либо знала: ее сиэтлские друзья, родственники, Кристал. Наконец, воспринимавшие ее как пример для подражания ученики — как бывшие, так и нынешние, с которыми она и познакомиться толком не успела.

Впрочем, через какое-то время она задумалась и о неизбежном наказании. Какой срок полагается за сокрытие убийства? Или, выражаясь юридическим языком, за сговор с целью воспрепятствовать отправлению правосудия? Пять лет тюрьмы? Восемь? Десять? Кто ж его знает. Но даже пять лет представлялись ей целой вечностью. А по освобождении придется жить с отметкой о судимости. О преподавании можно будет забыть. И что же ей тогда делать?

Вдруг впереди вспыхнули фары встречного автомобиля. Катрину разом замутило, словно кто-то въехал ей в живот рукой в стальной перчатке.

— Там кто-то есть, — неуверенно проговорила она.

Джек замедлился до ста тридцати километров в час, затем — до установленных правилами ста пяти. На обочине, рядом с разбитым пикапом, стоял синий седан бьюик. Внезапно на дорогу, размахивая руками, выбежал мужчина. В свете фар его лицо казалось белым как мел. Джек чуть замедлился, однако останавливаться не стал. Катрина успела заметить, как озабоченность на лице незнакомца сменилась презрением.

— Он один, — бросил Джек и, прежде чем Катрина успела сообразить, что происходит, резко развернул порше.

— Ты что делаешь?! — вскричала она. — Теперь нам ни в коем случае нельзя впутываться! Иначе придется давать показания и объяснять, как мы здесь оказались!

— Мы не станем задерживаться. Я быстро переговорю с ним, и все.

Катрину насторожили странные нотки в его голосе. Она не знала, что они означают, но ее вдруг охватил страх.

— Не останавливайся! — попыталась она образумить парня.

Но мужчина на обочине уже увидел, что они возвращаются, и снова замахал руками. Джек остановился за бьюиком. Катрина была в бешенстве от того, что Джек ее проигнорировал, но что она могла сделать?

— Оставайся на месте, — велел парень и выбрался из машины.

Секунду девушка смотрела ему вслед, а затем распахнула дверцу и тоже вышла наружу.

Джек бросил на нее хмурый взгляд, однако никак не прокомментировал ее демарш и снова повернулся к мужчине. Это был пухлый коротышка с обветренным лицом, обрамленным буйной копной рыжих волос и бородой под стать.

— Что произошло? — осведомился Джек.

— Черт его знает, — отозвался незнакомец, нервно поглаживая бороду. — Увидел разбитую машину да остановился, вдруг помощь требуется. Вот только, боюсь, бедняга свое уже отъездил.

— Полицию вызвали?

— Нет, телефон не захватил. У вас есть?

— У меня тоже нет.

Катрина прекрасно знала, что мобильник лежит у Джека в кармане, и от дурного предчувствия у нее засосало под ложечкой.

— Джек, — произнесла она неуверенно, — возвращайся в машину. Съездим за помощью в Скайкомиш.

И снова ноль внимания.

— Давайте-ка вместе посмотрим еще раз, — предложил парень незнакомцу. — Может, он и не мертв еще.

— Ну, мертвецов мне видеть не доводилось… По-настоящему, я хочу сказать. Но я нисколько не сомневаюсь, что этот человек мертв.

— И все же давайте убедимся. — Джек положил руку на плечо коротышке и принялся едва ли не подталкивать его к разбитому пикапу.

— Джек! — закричала Катрина.

Оба мужчины обернулись.

— Что ты делаешь?

— Возвращайся в машину.

— Что ты делаешь?!

— Возвращайся в машину, Кэт.

— Давай доедем до Скайкомиша и пришлем помощь оттуда. Не делай этого!

«Не делай этого»? Чего ему не делать? Катрина не понимала, почему она это сказала и что на самом деле имела в виду. Не убивать этого рыжего незнакомца? Неужели она об этом подумала? Что Джек собирается убить случайного свидетеля? Этого она не знала. Она уже вообще ничего не знала.

Рыжий замер. Посмотрел на Джека, затем снова перевел взгляд на Катрину. Похоже, у него пропал пыл участвовать во всем этом.

— Я лучше сам съезжу за помощью.

Мужчина развернулся было к своей машине, но Джек дернул его за плечо, и тот, потеряв равновесие, упал на землю.

— Эй! — возмутился коротышка.

— Джек! — закричала девушка, направляясь к мужчинам.

— Возвращайся в машину!

— Оставь его!

— В машину, я сказал!

Незнакомец тем временем поднялся на ноги и что есть духу припустил в темный сосновый лес. Джек бросился за ним.

Глава 20

Брюс Хайнрих мчался в глубь леса, скрещенными перед собой руками прикрывая глаза от хлещущих по лицу веток. Чокнутый сукин сын, судя по шуму за спиной, не отставал. Брюс лихорадочно соображал, в какую же хрень его угораздило вляпаться и как теперь из нее выбираться. Трусом он не был. И считал себя сильным и вполне спортивным: как-никак, последние тридцать лет он проработал в этих краях подрядчиком, а до этого еще десять лет в северном Орегоне, и все эти годы строил дома, коттеджи и прочее, выполняя большую часть тяжелых физических работ собственными руками. Вместе с тем не был Брюс и дураком. За ним по пятам несся здоровенный лось ростом метр восемьдесят и весом, похоже, немногим меньше центнера. Да от такого ему никогда не отбиться. Так что надо спрятаться, скрыться от чертова ублюдка в темноте.

Коварная ветвь, найдя брешь в его защите, стегнула по лицу, оставив набухающую кровью борозду под правым глазом. Мужчина споткнулся, налетел плечом на ствол дерева, но удержался на ногах и снова рванул вперед. Треск веток под ногами преследователя становился все громче.

Кому же, черт побери, он на свою голову помахал на шоссе? Каким-нибудь беглым преступникам? Но если так, зачем они остановились? И почему хотят прикончить его? Единственное, что связывает его с этой парочкой психов, так это мертвец в пикапе. Вот только вряд ли они виновны в аварии. Иначе просто проехали бы мимо.

Если только они умышленно не порешили того бедолагу. Столкнули с дороги, а потом вернулись за какой-то вещью. Может, в грузовичке лежит себе полеживает чемоданчик с миллионом баксов…

И тут Брюс снова врезался в дерево. Вдобавок в ладонь ему, прямо в подножие натруженного мясистого бугра под большим пальцем, воткнулся острый сучок.

— Ох ты ж, черт…

И тогда чокнутый сукин сын схватил его за плечо. Мужчина истошно завопил и неистово дернулся, пытаясь высвободиться. Рука его угодила во что-то, показавшееся ему физиономией ублюдка, и хватка сразу же ослабла. Брюс вновь ринулся вперед, прижимая раненую руку к груди. Ему удалось сделать шагов десять, как вдруг его правое ухо обожгло неистовым жаром. Он рухнул на колени, схватившись здоровой рукой за новую рану. Из уха хлынула кровь, липким ручейком она стекала по щеке и шее. Выродок разорвал ему ухо! Разорвал его чертово ухо!

А потом что-то пушечным ядром врезалось ему в спину. По всему телу прокатилась волна жуткой боли. Брюс завалился на бок и вдруг ощутил, что не в состоянии двигаться. Он не мог пошевелить ни руками, ни ногами, даже головой.

Господи, неужто его парализовало?!

* * *

Джек вгляделся в темнеющие безжизненные очертания только что убитого им мужчины и с силой ударил ногой ему по спине. Послышался хруст позвоночника. А потом, чтобы уж совсем наверняка, парень пнул тело в правый висок, где располагается магистральная артерия и нерв. Пожалуй, рассудил он, разумнее всего здесь труп и оставить. Если он на глазах у Катрины притащит его к машине, она уж точно не поможет ему избавиться от очередного покойника. Джек даже готов был побиться об заклад, что девушка и вовсе отправится прямиком к копам. А здесь, в ничем не приметном лесу у шоссе, тело все равно никогда не найдут. Поблизости нет ни туристических троп, ни трасс для снегоходов. Мертвеца сможет отыскать только какой-нибудь зверь, почуявший кровь, — вроде медведя или койота. Подобный исход вообще был бы идеальным. Ужин медведя ни одному патологоанатому не по зубам. Ха! Останутся только косточки, и ничего больше. Да и они уже следующей весной окажутся погребенными под слоем опавшей листвы, а со временем затянутся свежей порослью.

Джек обшарил труп. Его добычей оказались бумажник и связка ключей. Затем он двинулся обратно через лес и, обойдя заросли кустарниковой полыни, вышел на шоссе. Катрина, скрестив руки на груди, расхаживала взад-вперед возле порше. Заметив парня, она бросилась к нему. Вид у нее был как у сбежавшей из психушки пациентки.

— Джек, что ты наделал?! — зарыдала Катрина, застучав своими маленькими кулачками ему по груди. — Боже мой, что ты наделал?!

— Возьми себя в руки, Кэт! Да что на тебя нашло? Только насмерть перепугала бедолагу своим бредом. Из-за тебя он решил, будто я собираюсь убить его!

Девушка продолжала наносить удары.

— А ты убил его?! Убил?! — заходилась она. — Я знаю, что убил. Не ври мне! Я знаю, что убил!

— Нет, ты серьезно, что ли? — Джек схватил ее за руки. — Что за глупости ты мелешь? У тебя просто истерика.

— Ты убил его!

— Я всего лишь переговорил с ним.

— Врешь!

— Но это правда!

— Где же он тогда? Почему он не с тобой? — Запястья девушки напряглись, словно она собиралась вырваться или опять начать колотить ему по груди. Джек на всякий случай стиснул их покрепче.

— Сидит да обдумывает наш разговор, который я хорошо спланировал заранее. — Он в конце концов отпустил девушку и оглядел шоссе. — Совсем скоро я все тебе объясню. Только не сейчас, не здесь. Нужно убираться, пока еще кто-нибудь не объявился.

Катрина зашаталась, словно ей вдруг стало дурно, и поднесла руку ко рту.

— Только не вздумай здесь блевать! — рявкнул парень. Лужа рвоты рядом с обугленным пикапом угробит весь его замысел!

Он сорвал с себя футболку и едва успел растянуть ее перед девушкой, как ее вырвало. А потом еще раз, и еще. Джек снова оглядел шоссе. Никого, никаких фар. Но везение и вправду не может длиться вечно. Они словно играли в русскую рулетку — только их жизням угрожали не пули, а пролетающие секунды.

Когда Катрину наконец перестало выворачивать наизнанку, парень завязал футболку в эдакий бурдюк и забросил его на заднее сиденье бьюика.

Девушка тут же тенью выросла за ним.

— Так что ты ему сказал? — прохрипела она. Выглядела Катрина по-прежнему разгневанной и напуганной, однако в глазах у нее появилась надежда: она уже не была уверена, что Джек убил незнакомца.

— Объясню позже. Обещаю. Но прямо сейчас необходимо довести дело до конца. В любую минуту может кто-нибудь появиться.

— А мне плевать! — заявила вдруг девушка. — Я больше в этом не участвую!

— Черт, Кэт! Да ты же выбрасываешь свою жизнь на помойку! Ты это хоть понимаешь?

Предоставив ей как следует поразмыслить над не слишком поэтичной метафорой, Джек устремился к пикапу. Он отогнул стебли игольчатого флокса и открыл капот, изрядно перекосившийся после столкновения с деревом. Двигатель по-прежнему работал, с честью перенеся аварию. Парень выкрутил масляный фильтр, оказавшийся таким горячим, что обжигал пальцы, и вытряс из него масло на раскаленный выпускной трубопровод. Затем снова завинтил фильтр, однако затягивать до упора не стал, чтобы в случае проведения экспертизы сочли, что он был не закреплен еще до аварии или же разболтался в результате нее. Любой из выводов объяснит утечку масла и, как следствие, воспламенение.

Масло сразу же зашипело, распространяя тошнотворную вонь тухлых яиц. Через мгновение повалили клубы сизого дыма, а затем раздался свист — и по всему двигателю жизнерадостно заплясали огненные языки. Следом воспламенились и другие жидкости, и тут уж огонь разошелся не на шутку.

Джек вернулся к Катрине.

— Ты поведешь бьюик, — велел он ей и протянул ключи, снова оглядывая шоссе.

— Ты же сказал, что только поговорил с ним, — опешила девушка.

— Совершенно верно, поговорил. Да, я угрожал ему, но дальше слов дело не пошло. Я отобрал у него права и предупредил, что, если он станет болтать о нас кому не надо, я нанесу ему визит, а заодно и его семье. — Лицо Катрины исказилось от ужаса, и парень поспешил добавить: — Кэт, это была всего лишь угроза, чтобы утихомирить его. — Джек бросил взгляд на шоссе. — Послушай, этичность моего поведения мы вполне сможем обсудить и потом. Заодно ты все трезво обдумаешь. И если после этого тебя не оставит желание отступить, а то и вовсе захочешь явиться с повинной или еще что — пожалуйста, делай, как знаешь. Но прямо сейчас нам нужно сматываться.

— Так где он? — не сдавалась девушка. — Зачем нам нужно брать его машину?

— Я решил, что домой ему лучше дойти пешком. Так у него будет достаточно времени поразмыслить о моих словах. Я всего лишь уберег его от опрометчивых поступков. А его машина не должна стоять здесь, когда кто-нибудь появится.

Казалось, прошла целая вечность, но в конце концов Катрина протянула руку за ключами.

— Держись за мной, — с облегчением вздохнул Джек. — Я знаю одно место…

И тут в отдалении, с восточной стороны шоссе, вспыхнули фары автомобиля.

Глава 21

Джек уже со всех ног мчался к порше.

— Пошла, пошла! — закричал он девушке. — Фары не включай!

Катрина подлетела к бьюику, села за руль и принялась лихорадочно перебирать ключи. Штук десять в этой чертовой связке, не меньше! Сунула в замок зажигания самый большой, но тот не провернулся. Следующий, к счастью, подошел, и двигатель ожил. Рядом остановился Джек и что-то снова прокричал. Девушка опустила окно.

— Тормозами тоже не пользуйся! — И с этим указанием он растворился в ночи.

Катрина устремилась за ним, смотря то вперед, то в зеркало заднего вида. К тому времени по всему пикапу уже лихо отплясывали языки пламени. Фары быстро приближающегося автомобиля слились в одно яркое пятно, и девушка взмолилась про себя, чтобы ее машину не заметили. Но потом дорога начала плавно изгибаться, и весь этот ад скрылся за деревьями. Исчезли и фары чужой машины. Очевидно, водитель все-таки остановился, чтобы осмотреть пылающий остов грузовичка.

Хотя девушку больше не мутило, однако ее по-прежнему не оставляло ощущение, будто она накачалась амфетаминами. Только сейчас она осознала, что в салоне почему-то воняет рвотой, и тут же вспомнила, что Джек бросил на заднее сидение футболку с извергнутым содержимым ее желудка.

Катрина вновь прокрутила в голове череду недавних событий, поразившись, насколько безумный они приняли оборот. Когда Джек вышел из леса и ее охватила уверенность в том, что он убил рыжего мужчину, она буквально впала в прострацию, в очередной раз оказавшись не в состоянии ясно мыслить и осознавать происходящее. Ей казалось, что все это случилось не с ней, словно она сидит в зале и смотрит на сцену, где разворачивается страшная драма с ее участием. Она видела, как бьет кулаками по груди Джека, слышала собственные проклятия в его адрес, однако управлял ее действиями как будто кто-то другой. Сама же она могла только наблюдать со стороны, как отказывается подчиниться Джеку, потому что не может поверить, что все это происходит в реальности.

Внезапно ее охватил ужас: соучастницей каких страшных преступлений она стала! Нужно идти в полицию и во всем признаваться. Да будь прокляты они с Джеком! Вот только заставить себя сделать это Катрина не могла. Она не хотела, чтобы в новостях под кричащими заголовками мелькали ее фотографии, не хотела проводить годы в холодной бетонной коробке. В конечном счете именно поэтому-то она и взяла чертовы ключи от бьюика.

Катрина сосредоточилась на дороге. Она хорошо различала очертания черного порше впереди, но только потому, что знала о нем. Когда Джек наконец-то включил фары, она поступила так же. Слева промелькнул ресторанчик «Обед из 1959-го», в это время уже безлюдный. Машина впереди притормозила перед поворотом на внутриштатное шоссе номер двести семь, ведущее в национальный парк «Озеро Уэнатчи».

Она не понимала, что происходит, куда ее ведет Джек. Ей казалось, что они едут к дому рыжего, чтобы оставить там бьюик. Но почему они свернули на шоссе двести семь? Неужели мужчина живет в лесу, а не в близлежащем городке? Да еще с семьей? Вряд ли. Значит, они направляются не к владельцу угнанной машины, а возвращаются с бьюиком прямо к арендованному коттеджу. Но это же чистое безумие! Катрина пожалела, что не захватила телефон. Позвонила бы сейчас Джеку и спросила, чем он, черт побери, думает. Вот только мобильник лежал в сумочке, благополучно оставленной в доме.

Километров пять они двигались в северном направлении, пока не проехали по мосту через реку Уэнатчи. И затем Джек свернул на проселочную дорогу, ведущую к коттеджу Чарли. Катрина прекрасно помнила этот путь и узнала его даже в темноте — все, что произошло в этот вечер, намертво отпечаталось в ее мозгу.

Наконец, порше свернул направо, на узкую дорожку, куда, как красноречиво уведомлял прибитый к дереву знак, проезд был закрыт. На небольшой опушке Джек остановился. Катрина припарковалась рядом и вышла из машины. Отсюда открывался прекрасный вид на залитое лунным светом озеро. Наверное, машинально подумала девушка, кто-то купил участок и расчистил его под застройку.

— Я подумала, ты ведешь нас прямо к коттеджу, — проговорила она.

— Только не с этим, — кивнул парень на бьюик.

— Откуда ты знаешь про это место?

— Заметил, когда мы подъезжали к коттеджу в первый раз.

— Но что мы здесь делаем?

— Оставим на этой полянке бьюик до завтра. Потом я вернусь и отгоню его к дому владельца.

— Джек, он ведь не будет молчать. Наверняка отправится в…

— Да он даже не пикнет.

— Откуда тебе знать…

— А ты станешь трепаться о том, что тебя не касается, подвергая риску собственную семью? — Джек положил руки ей на плечи. — Кэт, то была всего лишь угроза. Ты это знаешь, я знаю. А вот он не знает — и это главное.

Катрина собиралась было ответить, но вдруг передумала. Слишком многое она пережила, слишком была потеряна и напугана. Ей не хотелось ни о чем говорить.

Джек привлек ее к себе и попытался успокоить. Какую-то секунду девушка сопротивлялась его объятьям, но затем сдалась, прижавшись к его груди. Из глаз у нее хлынули слезы.

Глава 22

Было уже около одиннадцати вечера, когда пара наконец-то вернулась в коттедж. Чтобы их появлениеосталось незамеченным, порше они оставили на приличном расстоянии от дома и остаток пути проделали пешком. Джек снова был одет в белую футболку. Они отстирали ее в озере, где оставили бьюик, кое-как отмыв даже масляные пятна, и теперь она была лишь слегка влажной. Парень взял Катрину за руку. Из-за деревьев уже был виден свет на крыльце дома. Звучала какая-то песня «Куин», и Катрина вспомнился звонок сестры в среду, когда та напросилась в гости. С того дня, казалось, прошла целая вечность.

Послышался чей-то крик, затем смех, который подхватили другие голоса.

Старик Чарли в гробу перевернется, отрешенно подумала Катрина. Если у него будет таковой…

Они прошли мимо школьного автобуса, тарахтящего на холостом ходу и уже готового к отправлению. Водитель Лэнс заметил их и отсалютовал протяжным гудком.

— Наконец-то вы вернулись! — вскричала Моника. Она стояла с Грэмом возле коттеджа, под деревом бузины, сплошь усеянным налитыми пурпурными ягодами.

Из двери высунулось несколько сияющих физиономий, последовали радостные приветствия.

— Простите, что задержали вас, — заговорил Джек. — Боюсь, мы несколько забыли о времени.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — лукаво улыбнулась Моника.

— Знаете, вообще-то, наверху есть спальня, — изрек Грэм.

Вышло все так, как Джек и предсказывал, с удивлением осознала Катрина. Никто ничего даже не заподозрил. Тугой узел у нее в желудке чуть-чуть ослаб.

— Слушайте, — затараторила Моника, — основной свинарник в доме мы уже разгребли, но утром, при свете, все равно ведь придется наводить лоск, верно?

— Думаю, да, — отозвалась Катрина.

— Так вот, Боб и Стив до сих пор рыбачат на пристани. И нам с Грэмом так не хочется уезжать… В общем, вы не против, если мы вчетвером останемся на ночь с вами и твоей сестрой?

— А где, кстати, Кристал? — встрепенулась Катрина.

— С Заком, — доложил Грэм.

— Да ладно!

— Они тут появлялись какое-то время назад, разжились выпивкой и снова испарились, — поделилась информацией Моника. — С тех пор их не видели.

— И никто не знает, где они?

— Хочешь пойти поискать ее? — спросил Джек у Катрины.

Она поверить не могла, что Кристал уединилась с Заком, особенно после того, как она велела сестре держаться от него подальше. Однако у Катрины не осталось сил, чтобы переживать еще и по этому поводу.

— Нет, — отмахнулась девушка. — Пускай гуляет.

— Так ты не возражаешь, чтобы мы остались? — напомнила Моника.

Катрина, разумеется, предпочла бы, чтобы все немедленно погрузились в автобус — в том числе и она сама. Вдруг тогда все жуткие события останутся в прошлом… Хотя об этом нечего и думать. Моника права. Утром придется браться за уборку дома и участка, и помощь нескольких человек определенно не помешает. Кроме того, отказ может показаться подозрительным. Наконец, так они с Джеком получат алиби на остаток ночи, если уж таковое понадобится.

— Нет, конечно, — ответила она своей коллеге.

Моника отправилась на пристань — очевидно, сообщить Бобу и Стиву, что они могут продолжать удить, сколько душе угодно. А затем из коттеджа повалили учителя, которые намеревались вернуться в город на автобусе. Они стали прощаться и благодарить за превосходную вечеринку.

Когда наконец все расселись в автобусе и его двери закрылись, Лэнс развернул машину, и она запыхтела, взбираясь по грунтовке.

С пристани вернулась Моника.

— Эй! Кто-нибудь проголодался? — спросила она. — Они уже штук десять рыбин поймали… Зак!

Катрина обернулась. Из-за деревьев с восточной стороны рука об руку вышли Зак и Кристал.

— Никак перепало что, а, Зак-Малыш? — осведомился Грэм.

— Грэм, помолчи, — шикнула на него Катрина.

— Мы просто сидели на соседской пристани, — невинно отрапортовала ее сестра.

— Извини за недавнее недоразумение, — обратился Джек к Заку. — Без обид?

Философ хмуро глянул на бойца, затем отвернулся.

— А кто недавно приезжал? — поинтересовалась вдруг Кристал.

— Ты о чем? — напряглась Катрина.

— Мы видели, как мимо проехала машина. — Кристал повернулась к Заку. — Пикап, верно?

— Может, — пожал тот плечами. — Не знаю. — Да все ты знаешь, сам же ходил смотреть!

— И вовсе не смотреть, мне отлить нужно было, я же тебе говорил.

Кристал выжидающе посмотрела на сестру.

— Не видели мы никакого пикапа, — буркнула та.

— Да каких грибов ты объелась? — вмешался Грэм. — Ты же сама мне сказала, что заезжал приятель Джека.

Катрина совсем забыла, что учитель музыки интересовался пикапом Чарли, как раз в тот момент, когда она была занята поисками футболки для Джека. Девушка принялась лихорадочно соображать, как теперь вывернуться.

— Совершенно верно, мой знакомый, с которым я веду один проект, — пришел на выручку Джек. — Надо было подписать кое-какие бумаги, я и попросил его приехать сюда, чтобы он смог отправить их в понедельник с утра.

— Значит, это ты с ним уехал! — воскликнула Кристал и снова повернулась к Заку. — Видишь, я же говорила тебе, что это его машина.

— Так ты уезжал? — принялась расспрашивать Джека Моника. — И куда же?

— В Ливенворт. Оказалось, забыли кое-какие документы.

— И ты тоже уезжала? — спросил Зак Катрину.

— Да, — ответила девушка, надеясь, что не ошиблась с ответом. Пожалуй, все выглядело бы правдоподобнее, если б они сказали, что оставались здесь. Но в таком случае могли возникнуть нестыковки.

— М-да, пришлось тебе помотаться, — заметил Грэм Джеку и посмотрел на парковочную площадку. — А где тачка-то?

— Чуть дальше по дороге.

— А зачем…

— Пойду выпью чего-нибудь, — объявила Катрина, уже не на шутку перепугавшись. Придуманная ими история разваливалась буквально на глазах.

— Я с тобой, — откликнулся Джек.

И, прежде чем кто-то еще успел задать вопрос, они скрылись в коттедже.

На кухне парень процедил:

— Ну спасибо твоей сестренке! Наша байка накрылась медным тазом.

— Ты же говорил, нас ни в чем не заподозрят.

— Ни в чем и не заподозрят. — Джек поиграл желваками. — А что ты думаешь насчет Зака?

— Ты о чем?

— Как считаешь, видел он что-нибудь?

— Да с чего ты взял?

— Твоя сестра проболталась, что Зак ходил смотреть, кто приехал на пикапе.

— Он же потом сам признался, что ему надо было помочиться.

— И кому ты веришь?

Катрина не ответила. Она не знала, мог ли Зак проследил за пикапом и увидеть, как Джек ударил старика. Пожалуй, такая вероятность существовала, но небольшая. С чего ему было интересоваться какой-то машиной? В особенности если он в это время обхаживал Кристал? Но, несмотря на все эти доводы, даже ничтожная вероятность того, что Зак оказался свидетелем убийства, привела девушку в ужас. Надо завтра расспросить обо всем сестру, решила Катрина.

— Кроме того, — не унимался Джек, — он ведет себя подозрительно.

— И как же?

— Не смотрит мне в глаза!

— Джек, да ты же вышвырнул его с вечеринки! И чего ты ожидаешь после этого? На его месте я бы тоже чувствовала себя неуютно рядом с тобой.

— Может, и так. Но все равно я ему не доверяю.

— Но это не значит, что Зак что-то видел.

Какое-то мгновение парень пытливо смотрел ей в глаза. А затем, словно бы заверяя, что все в порядке, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал в губы.

Катрина совершенно ничего не почувствовала.

Глава 23

На рассвете, пока все остальные еще спали, Джек сел в порше и доехал сквозь утренний туман до того места, где накануне вечером они с Катриной бросили бьюик. Синий седан выглядел так же, как и вчера, не считая запотевшего лобового стекла.

Джек опустил все стекла, перевел рычаг в нейтральное положение и стал толкать машину к склону, сбегающему к озеру. Финальный толчок — и бьюик послушно покатился к воде, подпрыгивая на неровностях и чиркая о скалу днищем, из-под которого то и дело вылетал сноп искр. Наконец, автомобиль врезался в поверхность озера, подняв тучу брызг. Вода тут же захлестнула капот и устремилась внутрь салона. Какое-то время машина самоотверженно держалась на плаву. Но вот ее передняя часть погрузилась под воду, и после этого почти моментально пропало из виду и все остальное.

Джек стоял и смотрел на то место, где исчез бьюик, пока на поверхность воды не поднялся последний пузырек воздуха, после чего поверхность озера стала абсолютно спокойной.

Глава 24

Когда Катрина проснулась, спальню на чердаке уже заливал солнечный свет. Со стороны озера доносились голоса. Несколько мгновений она недоуменно гадала, где находится, а затем, словно скальпелем по лицу, ее полоснули воспоминания о событиях прошлой ночи: окровавленный труп Чарли, погоня Джека за добрым самаритянином, объятый пламенем пикап… Ошеломленная, девушка попыталась внушить себе, что все это лишь дурной сон. Но нет. Это реальность, леденящая душу, жестокая. Из груди ее вырвался горестный стон. Ей захотелось свернуться клубком и представить, что кошмара прошлой ночи никогда не было. Вот только это не выход. Нужно встретить новый день и выяснить, что узнала полиция о смерти Чарли. Через несколько часов она или окажется под стражей, или останется на свободе. Катрина ощущала себя игроком, поставившим на кон всю свою жизнь.

Она выбралась из постели и отправилась вниз, благо что легла накануне одетой. На кухне хлопотала Моника, кипятила воду на древней плите.

— А где Джек? — спросила у нее Катрина.

— Понятия не имею. Я уже час как проснулась и до сих пор его не видела. — Девушка недоверчиво вскинула бровь. — А ты не знаешь? Разве вы… не спали вместе наверху?

Истина заключалась в том, что Катрина понятия не имела, где спал Джек. После поцелуя на кухне она сказала ему, что ей нужно прилечь. Чувствуя себя совершенно обессиленной, она отключилась, едва ее голова коснулась подушки, и проснулась только несколько минут назад.

— Похоже, я вчера немного перебрала, — попыталась оправдаться Катрина. — Заснула сразу, как свет выключили. Честно говоря, даже не знаю, где он спал. — Девушка оглядела дом. — А где Зак и Кристал?

— Они еще вечером опять куда-то ушли. Больше я их не видела, почти всю ночь на пристани провела.

Вода закипела, и Моника сделала две кружки растворимого кофе. Катрине досталась с красно-синим логотипом «Эссо» и надписью «Спасибо за полный бак — 1987». Девушка задумалась, значила ли эта вещица для Чарли что-нибудь особенное. Может, какое-то сентиментальное воспоминание.

Моника достала из рюкзачка упаковку сухого завтрака и пакет молока. Катрине кусок в горло не лез, и от угощения она отказалась. Ее подруга принялась уплетать свою овсянку и болтать, в основном о прошедшей вечеринке: ночью она — подумать только! — купалась голышом с Грэмом и Бобом. Но Катрина ее почти не слушала. Мысли ее витали довольно далеко от вчерашнего веселья.

В половине девятого на пороге возник Джек с двумя бумажными пакетами из «Макдоналдса». У Катрины его появление вызвало смешанные чувства: облегчение, что парень наконец пришел, куда бы он там ни отлучался, и смутный страх. Его вчерашнее поведение не казалось ей нормальным — Джек был хладнокровен, рассудителен и не испытывал раскаяния в содеянном.

Жгучее любопытство девушки тем не менее взяло верх над страхом. Она хотела знать, вернул ли Джек бьюик доброму самаритянину и сдержал ли рыжий слово.

Тут Катрина заметила под мышкой у парня скрученную трубочкой газету, и в голове у нее возникло еще больше вопросов. Есть ли сообщение об автомобильной катастрофе? Что о ней пишут?

— Надеюсь, вы еще не позавтракали, — как обычно бодро заговорил Джек. Он оглядел пустующее помещение. — А где остальные?

— На пристани, — сообщила Моника. — Наверное, утром ловить рыбу лучше всего.

— Передай им, пожалуйста, что еды тут на всех хватит. — Парень посмотрел на Катрину, однако прочесть что-либо в его взгляде ей не удалось. — Кэт, выйдем на минутку? Мне нужно тебе кое-что показать.

Новый день тоже выдался совершенно чудесным. В темно-синем небе ярко светило солнце, и лесистые склоны Каскадных гор в его лучах отливали изумрудной зеленью. В невидимых воздушных потоках лениво плыли пухлые облака. По озеру сновало несколько каноэ и единственная моторка, гудевшая в неподвижном утреннем воздухе, словно рой трудолюбивых пчел. На некотором расстоянии от коттеджа Джек остановился.

— Ты поговорил с ним? — выпалила Катрина. — С рыжим!

— Отогнал ему бьюик с утра пораньше. Держит рот на замке, так что на его счет можешь не волноваться. — Парень вытащил газету, оказавшуюся ливенвортской «Эко». — А здесь ничего.

— Это хорошо? — с надеждой спросила девушка.

— Дорожные аварии — новости не особо интересные.

— Но это же «Эко». Из Скайкомиша нет газеты?

— Мне не попалось. Но в машине у меня «Геральд» из Эверетта и «Уорлд» из Уэнатчи.

— Тоже ничего?

— Абсолютно. Я просмотрел каждую страницу.

— А вдруг новость об аварии просто не попала в утренние выпуски?

— Такое возможно, только я сомневаюсь. Кто бы ни появился после нас на том месте, он наверняка сообщил о горящем пикапе. И если бы заподозрили подлог, редакторы корпели бы всю ночь, чтобы выдать в печать захватывающую статью.

«Значит, мы выкрутились», — подумала Катрина. Она испытала облегчение, смешанное с чувством вины. Все-таки они попали в очень, очень скверную историю.

— И что же это значит? — спросила она, ища подтверждения своим мыслям.

— Это значит, что прошлой ночью ничего не произошло, — заверил ее парень.

* * *

Зак растянулся на скалистом утесе, расположенном к западу от коттеджа Катрины, — или кому он там принадлежал. Прошлым вечером Кристал сболтнула лишнего, однако после своей досадной ошибки теперь девушка держала рот на замке. А прямо сейчас ее голова покоилась у него на груди. Солнышко приятно грело лицо, с озера задувал ветерок — идиллическая картинка воскресного утра. Но парень знал, что это отнюдь не так: какая может быть идиллия после того, что он увидел? Зак стал свидетелем самого настоящего убийства, о котором так и не сообщил властям. Хотя и был близок к этому. Он набрал девять-один-один на мобильнике, однако кнопку звонка так и не нажал. Почему? Зак раз десять задавал себе этот вопрос и давал один и тот же ответ: Кристал.

Девушка ему очень нравилась. Сущее безумие, конечно, однако дело обстояло именно так. И нравилась она ему вовсе не потому, что приходилась сестрой Катрине или из-за чего-то такого. Просто они нашли общий язык. И в этом-то и заключалась главная проблема. Если Зак сдаст Катрину и Джека, Кристал наверняка расстанется с ним. Ни одна девушка, как нетрудно догадаться, даже без всяких философских умозаключений, не станет интересоваться парнем, отправившим за решетку ее старшую сестру. Да, он молчит чисто из эгоистических соображений. С погибшим стариком они не были знакомы. Но если он сообщит об убийстве, потеряет понравившуюся ему девушку — которой, что немаловажно, он тоже нравится. К тому же он не собирался хранить секрет до конца своих дней. Просто сначала надо выждать, посмотреть, как будут развиваться события. Как там говорится в старинном стихотворении? «Всегда туда кидается дурак, где ангел не решится сделать шаг»^[619]. Что ж, ангелом Зак не был, зато и дураком тоже.

— О чем думаешь? — спросила Кристал, приподнимаясь на локте.

— О тебе, — честно признался парень.

— И что именно? — улыбнулась она.

— Да вообще…

— Я вот тоже вообще.

— А конкретней?

— Сам знаешь, — пожала плечами Кристал. — Например, что произойдет, когда я вернусь в колледж. Ты-то здесь останешься. Что мы будем делать?

На это у Зака ответа не было, и поэтому он перешел к сиюминутным проблемам.

— Нужно вернуться в дом. — Парень сел. — Твоя сестра наверняка уже собирается уезжать, и мне надо узнать, будет ли кто-нибудь заказывать такси.

— Я до вечера пробуду у Кэт дома. Почему бы тебе не заглянуть туда, когда вернешься в город?

— Я… э-э… Пожалуй, это не лучшая идея.

Несколько мгновений Кристал внимательно изучала его. Зак принялся лихорадочно соображать, как ему переформулировать ответ. Может, предложить другое занятие, только для них вдвоем?

Но девушка поднялась на ноги и заявила:

— Пожалуй, я пойду.

— Я с тобой.

— Нет, не надо.

Зак молча смотрел ей вслед.

* * *

Катрина повернулась к сестре, созерцающей с заднего сиденья порше пейзажи за окошком Все утро Кристал была непривычно молчалива и подавлена.

— Что-нибудь случилось, Крис?

Девушка собралась было покачать головой, но вдруг призналась:

— Ты оказалась права насчет этого Зака. Надо было держаться от него подальше.

— Что он сделал? — вскинулась Катрина. В довершение всего не хватало ей, чтобы Зак начал поганить жизнь и сестре.

— Да ничего. — Кристал нахмурилась. — То есть мы прекрасно ладили и всякое такое, да? А сегодня утром пошли прогуляться у озера, и я у него спросила, как насчет нас, мне ведь нужно возвращаться в колледж и все такое. А он только отмахнулся от меня.

— Я же предупреждала тебя…

— Да знаю, что предупреждала! Совсем необязательно напоминать мне об этом при каждом удобном случае.

— Прости, Крис. Просто… Ладно, забудь.

— Да у него не все дома, — вставил Джек.

— Это ты так думаешь, — огрызнулась Кристал. — А я — нет. Зак милый.

— Забудь о его существовании, Крис, так будет лучше всего, — продолжила наставлять старшая сестра. — Найдешь кого-нибудь другого. Кстати, во сколько у тебя автобус?

— Да во сколько угодно! Он же постоянно ходит. Просто высадите меня на заправке, я там и дождусь.

— Не останешься на ужин? Можем устроить его пораньше.

— Не, спасибо. Все вещи у меня с собой. Я потом снова приеду. А сейчас мне хочется вернуться в общежитие.

— У меня к тебе вопрос, — снова подал голос Джек, подняв взгляд к зеркалу заднего вида. Катрина знала, что он всю дорогу выжидал момента, что спросить об этом. — Насчет прошлой ночи. Когда вы с Заком повстречались с нами у коттеджа, уже после отъезда школьного автобуса, ты сказала, будто Зак ходил проверить пикап моего знакомого. А сам он утверждал, что ему отлить приспичило. Так как на самом деле было?

— А что такое?

— Да интересно.

— Чего ж тут интересного-то?

— Все не так просто, Крис, — вмешалась Катрина. — Ответь Джеку, пожалуйста.

Та пожала плечами:

— Ну мы сидели на соседней пристани, и тут наверху протарахтел этот пикап. Мне показалось, Зак сказал, что пойдет посмотреть, кого там принесло. А может, и нет и ему на самом деле нужно было в туалет. Мы здорово нагрузились. Я не помню.

— А с чего ему могло понадобиться смотреть, кто приехал? — задалась вопросом Катрина.

— Откуда ж мне знать… — Кристал вдруг осеклась. — Ох, черт!

— Что еще? — Катрина встревоженно повернулась к сестре всем телом.

— Эм-м… Боюсь, я проболталась, что коттедж не совсем твой.

— Что-что? Заку? И что ты ему сказала?

— Точно не помню. Говорю же, к тому времени я уже хорошо нагрузилась.

— Говори, Крис! — настаивала Катрина.

— Да не помню я! Ну он сказал, кажется, что это мой дом. Я возразила. А Зак: значит, дом твоей сестры. Ну я и ляпнула, что он и не твой.

— И после этого у него могло возникнуть желание выяснить, что происходит? — уточнил Джек.

— Могло или нет, какая разница? Вот вы проблему отыскали!

— Как долго его не было? — не отставал от нее парень.

— Да вроде недолго. Думаю, пару минут.

Катрина понимала, что расспросы Джека уже смахивают на допрос. Однако это уже не имело значения: выводы из откровения сестры напрашивались крайне неутешительные. Если Зак действительно стал свидетелем убийства старика Джеком… Черт, это же Зак! Уж этот-то, в отличие от рыжего, молчать не будет, ни за что на свете! Запоет на все лады, да еще с улыбочкой во всю рожу.

А может, уже запел? И теперь ее дома поджидает полиция?

Джек и Катрина переглянулись. Она прочла в его взгляде озабоченность, и, вероятно, то же самое увидел и он. Девушка продолжила пытать сестру:

— Что он сказал, когда вернулся?

— Ничего, — покачала головой Кристал. — Ничего не сказал. — Затем раздраженно перешла в контратаку: — Может, скажете, в чем дело-то? Со стороны вы выглядите как два психа, в курсе?

— Кто-то поцарапал пикап моего приятеля, — нашелся с ответом Джек.

— Вот же черт! — воскликнула Кристал.

— Чиркнул вдоль всей водительской дверцы, — добавил парень леденящую кровь подробность. — И мы не знаем, кто это сделал.

— Да зачем Заку так пакостить?

— Откровенно говоря, друзьями нас не назовешь. Уж точно не после того, как я выставил его из дома.

— Не думаю, что это он.

— Я и не утверждаю, что поцарапал тачку именно Зак. Как раз его-то мне и хотелось бы исключить.

В салоне воцарилось молчание. Больше ничего полезного Кристал сообщить не могла. Чтобы разрядить обстановку, Катрина сменила тему и принялась расспрашивать сестру о ее планах на следующую учебную неделю. Так они болтали всю оставшуюся дорогу, пока не остановились у заправки на пересечении шоссе номер два и Айсикл-роуд, на западной окраине Ливенворта.

Кристал отправилась на станцию узнать расписание компании «Грейхаунд» и через минуту вернулась с вестью, что автобус прибудет через сорок минут. Катрина предложила составить ей компанию на оставшееся время, однако Кристал заверила, что у нее есть с собой книга, так что все в порядке, скучать не будет. Сестры обнялись, сошлись на том, что встретиться оказалось замечательной идеей, и пообещали друг другу скоро увидеться снова.

Когда Джек вырулил обратно на шоссе, Катрина заговорила:

— А вдруг Зак уже позвонил в полицию? Вдруг они поджидают нас прямо у меня дома?

— Не поджидают.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что никуда он не звонил.

— Да почему ты так уверен?

— Если бы Зак позвонил, то сделал бы это еще вчера ночью. И тогда в коттедж Чарли нагрянули бы копы. А раз их не было, значит, Зак ничего им не сообщил.

— Так ты думаешь, что он ничего не видел?

— Может, и не видел. Не знаю. Как раз это я и собираюсь выяснить.

Девушка нахмурилась.

— И каким образом? Не можешь же ты просто нагрянуть к нему и спросить, не видел ли он случайно, как ты убивал старика.

— Именно так я и намереваюсь поступить. — Джек свернул налево, на Ски-Хилл-драйв.

— А если Зак ничего не видел?

— А если видел?

— Тогда бы уже позвонил в полицию, разве нет? Или, по крайней мере, как-нибудь дал бы знать тебе или мне. И ты сам видел Зака прошлым вечером. По его поведению было непохоже, что он стал свидетелем убийства.

— Как раз наоборот. Я же говорил тебе, что он ведет себя подозрительно.

— На что я ответила, что у него имеются все основания чувствовать себя неуютно в твоем присутствии.

— Потому что я вышвырнул его из коттеджа? Или потому что он видел, как я ударил Чарли?

— Нет, Джек. — Катрина покачала головой. — Я увижусь с ним завтра в школе и тогда пойму, что у него на уме. Давай я им займусь.

— Кэт, черт побери! Зак может прямо сейчас размышлять, не позвонить ли ему копам. И я не собираюсь целый день дожидаться его решения. Так что, — тут парень свернул на Уилер-стрит, — как высажу тебя, двину прямиком к нему и по-дружески поболтаю, прощупаю почву, так сказать. Мне тоже хватит наблюдательности понять, известно ему что-то или нет.

Порше остановился возле подъездной дорожки дома Катрины, однако девушка и не думала выходить из машины.

— И как ты объяснишь ему свой внезапный визит? — спросила она. — Тебе не кажется, что Зак сочтет его подозрительным?

— Скажу, мол, приехал извиниться.

Катрина обдумала легенду и в конце концов кивнула:

— Ладно. Только я тоже поеду.

— Ну уж нет, — возразил Джек. — Ты его нервируешь.

— Ах я его нервирую? Это тебя он боится!

— Будет выглядеть странно, если мы заявимся к нему вдвоем.

— Ненамного страннее, чем если ты придешь к нему один!

— Кэт, это даже не обсуждается. Мы лишь напрасно тратим время.

Девушка сердито покачала головой. Она лишний раз убедилась, что пытаться заставить Джека передумать — все равно что с помощью лопаты перемещать гору.

— Да и пожалуйста, — огрызнулась она. — Делай что хочешь. Все равно ведь поступишь по-своему.

Катрина уже выбралась из машины, как вдруг ее настигла ужасная мысль.

— Джек, — нагнулась она в открытую дверцу, — ты ведь только поговоришь с ним, правда?

— Господи, Кэт! Что я, по-твоему, собираюсь ему сделать? Раздробить коленные чашечки?

Да откуда ей знать! Раздробить коленные чашечки! А может, что и похуже?

— Обещай мне, что дело ограничится только разговором!

Парень насупился, но выпалил:

— Пальцем не притронусь к его гребаному драгоценному телу! Устраивает?

Катрине, однако, совсем не понравилось, как он это сказал.

— Извини, — тут же смягчился Джек. — Но мне необходимо уладить этот вопрос.

— Ты не знаешь, где он живет.

— Найду, не беспокойся.

Девушка захлопнула дверцу и отошла от машины. Порше сделал крутой разворот и с ревом помчался по улице.

Глава 25

Зак сидел на диване в своем подвале и пытался разобраться с обуревавшими его мыслями, как вдруг в дверь наверху постучали. Он нахмурился. За все время, что он здесь жил, гости к нему еще ни разу не наведывались. Парень решил подождать. Стук повторился — звук был громким и звонким, словно стучали кольцом на пальце. Хозяйка квартиры, что ли? Но у него никаких задолженностей по счетам.

Пришедший определенно не собирался сдаваться, и новая серия ударов прозвучала уже громче.

Зак скривился. Наверное, это те иеговисты, что заглянули к нему на прошлой неделе: старушка да тощая девушка, вылитая Панки Брюстер из сериала. Процитировали стих из Библии и осведомились, верит ли он в это. В ответ на что Зак поинтересовался, верят ли они в смурфиков, и захлопнул дверь у них перед носом.

Бах, бах, бах!

Да что же это такое? Зак поднялся по лестнице, по-прежнему сомневаясь, стоит ли реагировать на стук, и отодвинул занавеску с окошка на двери. За стеклом его потрясенному взору предстал Джек.

У парня мелькнула было мысль запереть дверь и броситься вниз, однако он поборол в себе унизительное искушение, открыл дверь и настороженно буркнул:

— Ну?

— Привет, Зак! — жизнерадостно отозвался визитер. — Как дела, братан?

— Чего надо?

На лице Джека сияла улыбка, вот только его черные глаза оставались непроницаемыми.

— Да подумал вот, не помешало бы нам переговорить. С глазу на глаз.

Черт! Именно этого Зак и боялся. Каким-то образом Джек прознал, что он стал свидетелем убийства старика. Как бы не обернулось его гостеприимство чем-то очень плохим.

— Я ненадолго, — добавил Джек и бесцеремонно ввалился внутрь, вынудив Зака шагнуть назад. На крохотной площадке не хватало пространства для маневра, и он едва не слетел вниз по лестнице.

— Да ты чего такой нервный, Зак? — Джек пристально уставился на него сверху вниз.

— Это незаконное вторжение.

Джек закрыл за собой дверь и повернул замок. В тишине дома щелчок засова прозвучал пугающе громко. Затем незваный гость спустился вниз.

— Незаконное вторжение? Хм, а мне показалось, ты сказал «входи».

Зак попятился в комнату и предусмотрительно зашел за диван.

— Так чего ты хочешь?

— Как я и сказал, просто поговорить. — Джек остановился перед диваном, так что между ними теперь было не больше метра. Он кивнул на одно из кресел: — Садись же.

— Предпочитаю постоять.

— Сядь, Зак. — На этот раз в голосе прозвучали стальные нотки, и хозяин комнатушки предпочел внять просьбе, устроившись в дальнем кресле. — Вот хороший мальчик. Надеюсь, ты понял, что к чему. Когда я говорю, ты слушаешься. А теперь у нас будет небольшой разговор и ты честно ответишь на кое-какие мои вопросы. Это тоже понятно?

— Ага.

— Что-что?

— Да, говорю!

Неспешно, словно бы прогуливаясь по парку, Джек прошелся по комнатке и в конце концов остановился перед настенной полкой, на которой стояла фотография родителей Зака. Он взял снимок и принялся изучать его. Зак покосился на лестницу и прикинул, есть ли у него шансы взбежать по ступенькам и выскочить за дверь, прежде чем опасный визитер его нагонит. Весьма иллюзорные, вынужден был признать он. Особенно если учесть, что дверь заперта. И все же от этой мысли он не отказался, потому что знал: Джек — убийца. Чокнутый убийца, который прямо сейчас стоит посреди его жилища и рассматривает фотографию его родителей.

Зак поднялся. Он не собирался сбегать, а просто не мог сидеть из-за переполнявшей его тревоги.

— Опусти задницу обратно, — процедил Джек.

— Выкапывайся из моего дома! — ответил Зак.

По-прежнему держа фотографию в руке, здоровяк подошел к нему, схватил за грудки и притянул к себе так близко, что Зак разглядел тоненький шрам у него на подбородке и ощутил древесно-мускусный запах его одеколона.

— Я могу тебя запросто пополам переломить, — буднично сообщил Джек. — Постарайся усвоить данную информацию, братан. — С этими словами он толкнул свою жертву обратно в кресло.

— Ко мне через пару минут должен зайти один мой друг, — предпринял отчаянную попытку Зак.

— Да ну? У меня почему-то сложилось впечатление, что заводить друзей не твой конек.

— Его зовут Роб, и он живет дальше по улице, — не сдавался парень.

— Знаешь, — словно бы и не слышал его Джек, — я заглянул к тебе извиниться.

— Извинения приняты, — поспешил заверить его Зак.

— Вот только теперь все не так просто.

— Почему же?

— Потому что изменились кое-какие обстоятельства.

— Какие еще обстоятельства?

— Видишь ли, о человеке судят не по словам, а по поступкам.

Преподаватель философии пустил в ход все свое актерское мастерство, чтобы изобразить непонимание.

— Вот только не надо дурачком прикидываться, Зак.

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь.

— Ты ведь перепугался, когда понял, кто к тебе пришел. И почему же, Зак? С чего это тебе меня бояться?

— Да потому что ты пытался избить меня прошлой ночью, вот с чего!

— Хорошая версия, Зак, но не принимается. Если бы прошлой ночью у меня возникло желание навалять тебе, сегодня ты бы на ногах не стоял. Даже сидеть не смог бы, коли на то пошло. Лежал бы на больничной койке и умолял врача вколоть тебе побольше обезболивающего. — Джек вновь задумчиво воззрился на фотографию, затем взвесил ее в руке, словно бы прикидывая вес серебряной рамочки. После этого представления уселся в кресле напротив Зака. — Почему бы нам не поговорить о сестре Катрины, Кристал? Видишь ли, я до сих пор не уяснил, что она имела в виду, когда сказала, что ты пошел к коттеджу за пикапом моего приятеля.

— Да отлить мне приспичило.

— А вот Кристал почему-то поняла это по-другому.

— Она ошиблась. — Зак попытался воззвать к логике: — Что мне за дело до какого-то идиотского пикапа?

— Я тебе объясню, что за дело. — Для пущей убедительности Джек подался вперед. — Насколько мне представляется, ты озлоблен на Катрину. Потому что ты тупой мелкий говнюк и она слышать о тебе не желает. И мне представляется, что, когда Кристал сболтнула, что коттедж Катрине не принадлежит, ты потопал за машиной в надежде что-нибудь накопать на нее. Улавливаешь?

— Я все так же не понимаю, к чему ты ведешь!

— Только не надо мне тут втирать мозги, Зак. Сам-то я давно все понял. Вбей это в свою уродскую тупую башку. И чем нам сейчас предстоит заняться, так это решить, как же поступить с нашим небольшим затруднением.

— Никакое это не затруднение. Мне совершенно все равно.

— В смысле?

— Я никому не расскажу.

— И я должен тебе поверить? — непринужденно осведомился Джек. Именно в такой манере он и вел «разговор», вот только от подобной раскованности у Зака мурашки по коже бегали. — Ты ведь уже дал мне понять, что я тебе не нравлюсь, — рассудительно продолжил опасный гость. — Готов биться об заклад, тебя так и подмывает поделиться с кем-нибудь известной тебе информацией. А те, в свою очередь, поделятся ею с другими. Да ты и сам знаешь, как подобное происходит.

— Я никому не расскажу, — повторил Зак.

— И даже по пьяни?

— Нет, клянусь!

— А как насчет копов?

— Нет, ни за что!

— Потому что, если ты проболтаешься хоть кому-нибудь, даже намеком, я найду тебя и убью, тебе это понятно?

— Да…

— Громче.

— Да!

— Хорошо. — Джек отодвинулся назад. — Только все равно мне этого недостаточно.

Зак внутренне застонал.

— А знаешь, почему недостаточно? Потому что ты гнусный крысеныш. Уж я-то знаю. Да и все знают. И вот над этим тебе предстоит поработать, Зак. Мелких засранцев вроде тебя я насквозь вижу. Небось подумывал донести на меня, а потом залечь на дно, пока меня не арестуют, а?

— И в мыслях не было!

— Было-было, Зак. Потому что ты, как я уже сказал, гнусный крысеныш. — Внезапно Джек встал. Он все так же держал в руке фотографию родителей Зака и сейчас опять уставился на нее. — Твоя мать. Довольно симпатичная. Чем занимается?

— Она адвокат.

— Ты же не хочешь, чтобы с ней что-нибудь случилось, верно?

Ответа не последовало.

— И если с ней что-нибудь случится, виноват в этом будешь ты. Ты, и только ты. Понимаешь меня, Зак? — Джек помолчал, чтобы смысл его слов дошел до оппонента. — Есть у меня один приятель, которому я позвоню сразу, как выйду из твоей халупы. И скажу, чтобы он убил твою мамашу, если я вдруг загремлю в тюрягу. Он может, например, задавить ее, когда она будет переходить улицу по пути на работу. Или изнасиловать и убить в парке. Да много еще чего. Поверь мне, у моего приятеля богатое воображение.

Зака охватила жгучая ненависть к этому уроду за угрозы в адрес матери. С языка его готовы были сорваться резкие слова. Вот только, увы, делу это нисколько не поможет. Джек может психануть и раскатать его в лепешку, как того несчастного старика. А потом вырвет газовую трубу, что ведет к плите, да запихает в тостер газету. Разнесет на черепки весь дом вместе с ни в чем не повинной хозяйкой. Этот отморозок вполне способен на такое. Да вообще на что угодно, он же конченый псих.

— Так ты все понял? — подытожил Джек.

Зак угрюмо кивнул.

Не сводя с него взгляда, прорицатель безотрадного будущего бросил фотографию на пол. Раздался звон разбитого стекла. Джек поднял рамку, вытряхнул из нее оставшиеся осколки и вытащил снимок.

— Прихвачу, пожалуй. В качестве справочной информации.

С этим он поднялся по лестнице и вышел.

Глава 26

После того как Джек умчался на воспитательную беседу с Заком, Катрина вошла в дом и приготовила зеленый чай в надежде, что напиток успокоит ее нервы. Но куда там! Сделав пару глотков, она выплеснула его в раковину. В конце концов девушка принялась бродить по своему жилищу. Необставленные комнаты, с горечью отметила она, в точности отражали ее внутреннее состояние: полнейшая пустота, словно бы ее вычерпали ложкой. С того самого момента, как Джек сообщил ей о смерти Чарли и попросил помочь придать убийству вид несчастного случая, Катрина, по сути, впервые осталась в одиночестве. И сейчас, когда Джека, с его железной непоколебимостью и уверенностью, не было рядом, в душе у нее образовался вакуум, неумолимо заполнявшийся отчаянием. То, что поначалу представлялось ей лишь скверной идеей, теперь виделось чем-то совершенно немыслимым. Да как она вообще согласилась с замыслом Джека? Воздвигнутая ими плотина лжи шла трещинами, не выдерживая собственной тяжести. Стоило им залатать одну течь, как немедленно возникала другая. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы догадаться, что их сооружение рано или поздно обрушится.

«Так сдайся полиции! — зашептал внутри Катрины слабый голос. — Все это зашло слишком далеко».

Она остановилась перед фотографией Шона, стоящей на каминной полке. Положа руку на сердце, Шон, как полная противоположность Джеку, был совершенно заурядным почти во всех отношениях. Но все равно Катрина его любила. С ним она была счастлива, ощущала себя в безопасности — а разве не это самое главное?

На ежегодном медицинском обследовании Шон невзначай обмолвился врачу о возникших проблемах с памятью. Тот направил его к специалисту, который исключил распространенные формы деменции и назначил дополнительные диагностические процедуры, в том числе спинномозговую пункцию, электроэнцефалограмму и компьютерную томографию. В итоге МРТ выявило у Шона одну из разновидностей болезни Крейтцфельда — Якоба.

С тех пор жизнь Шона и Катрины перевернулась с ног на голову. Болезнь Крейтцфельда — Якоба — редкое и фатальное нарушение мозговой деятельности, которое встречается у небольшого процента людей. Все врачи — а им довелось пообщаться с их изрядным количеством — предрекали, что Шону осталось жить примерно полгода.

Вскоре у Шона начались непроизвольные мышечные подергивания, затем он частично ослеп, а перед тем как впасть в кому, полностью утратил способность двигаться и говорить. Катрине не хотелось, чтобы свои последние дни Шон провел на больничной койке, и поэтому она переоборудовала первый этаж недавно приобретенного дома во временный лазарет и взвалила на себя обязанности круглосуточной сиделки.

Через одиннадцать дней Шон умер.

Катрина отвернулась от фотографии. Возле проигрывателя стоял Бандит. Он таращился на хозяйку, словно чувствовал ее состояние, которое было близко к отчаянию. Девушка решила вывести пса на прогулку, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, пока не станет известно о результате разговора Джека с Заком.

— Пойдем-ка, дружище, — сказала она, снимая с крючка возле двери поводок, — подышим свежим воздухом.

Но пристегнуть поводок к ошейнику оказалось непростой задачей: Бандит скакал от радости и норовил лизнуть ее в лицо. Наконец Катрина справилась с собачьей амуницией, достала из шкафа шерстяную кофту, и они с Бандитом вышли на улицу. Пока она изводила себя тягостными мыслями в доме, солнце успели затянуть грозовые тучи и погожий денек сменился серым унынием. Вдобавок заметно похолодало, словно стоял уже конец октября, а не начало сентября.

Прогуливаясь с собакой по улице, девушка вспомнила о стремительно приближающемся Хеллоуине. Самый подходящий для нее костюм на праздник, подумала она, — тюремная роба в черно-белую полоску. Если к тому времени, конечно, она уже не будет носить настоящую, оранжевую.

Пройдя по Уилер-стрит, она остановилась, заметив на другой стороне улицы католическую церковь Девы Марии Снежной — белое строение с галереей и синей крышей. Родители с детьми и старики спешили на воскресную службу. Катрина довольно долго смотрела на церковь, затем привязала Бандита к фонарному столбу и пересекла улицу. Она вошла в здание и уселась на скамью. Под высокими потолками здания она почувствовала себя совсем маленькой. Сквозь витражи в зал лился ярко-красный и льдисто-голубой свет. Здесь царила убаюкивающая тишина, какая встречается только в церквях, библиотеках да усыпальницах.

Раздались первые аккорды вступительного гимна. По центральному проходу в сопровождении свиты прошествовал священник в бело-пурпурной сутане.

— Приветствую вас на воскресной мессе, — дойдя до алтаря, начал он звучным и ясным голосом. — Меня зовут преподобный О’Донован, позвольте поблагодарить всех вас за то, что присоединились сегодня к нам в час молитвы.

На протяжении всей мессы Катрина послушно следовала знакомому ритуалу: вставала, садилась, преклоняла колени, молилась, пела псалмы. В церковь она не наведывалась годами и на протяжении всей службы гадала, что же заставило ее прийти сюда. После смерти родителей девушка отвергла саму идею всемогущего и благодетельного Бога, а смерть Шона окончательно подорвала ее веру, сделав убежденной атеисткой.

— Да пребудет с вами Господь, — наконец торжественно провозгласил преподобный О’Донован.

— И да пребудет с вами, — хором отозвалось собрание.

— Да благословит вас Господь. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Месса закончена. Войдем же в радость Господа нашего.

— Благодарение Всевышнему!

Прихожане тут же начали вставать и оживленно болтать друг с другом, и возвышенная тишина разом развеялась. Постепенно зал опустел, остались лишь хлопочущие мальчики-прислужники. Но Катрина не уходила. Она по-прежнему сидела на месте, закрыв глаза, уткнувшись лбом в спинку скамьи перед собой и стараясь ни о чем не думать.

Вдруг совсем рядом раздался чей-то голос. Девушка вздрогнула и выпрямилась. В проходе, рядом с ней, стоял священник.

— Прошу прощения, дитя мое, — произнес он. — Я вовсе не хотел вас напугать.

— Я просто задумалась… Преподобный.

— О чем-то конкретном? — Это был старик с аккуратно подстриженными каштановыми волосами и морщинистым лицом. Его голубые глаза светились добротой.

— Да… То есть нет. Я не могу говорить об этом.

— Если на душе тяжесть, порой лучше поговорить с кем-нибудь.

Катрина покачала головой, хотя в глубине души она понимала, что признание в содеянном принесло бы ей огромное облегчение. Если бы только обсудить это с кем-нибудь — с кем угодно, кроме Джека. Что же ей делать?

— Вам понравилась проповедь? — осведомился преподобный О’Донован. — Прежде не замечал вас здесь.

— Я уже давно не хожу в церковь.

— Увы, таково современное веяние. По моим наблюдениям, прихожане делятся на три категории: верующие, которые посещают церковь регулярно; заглядывающие к нам только по особым случаям, вроде Рождества или Пасхи; и, наконец, те, кто появляется здесь, только попав в беду и нуждаясь в наставлении. — Старик многозначительно помолчал. — Если вы хотите поговорить или исповедаться, дайте знать. Я еще пробуду здесь какое-то время.

Девушка смотрела ему вслед, пока он не пересек неф и не скрылся в исповедальне. Поколебавшись минуту, Катрина решила присоединиться к нему.

Она села на деревянную скамью, и окошко на перегородке, отделяющей ее от священника, открылось. Теперь между ними была лишь тонкая льняная занавеска. Воздух в замкнутом пространстве исповедальни был густо насыщен запахом ладана.

— Простите меня, преподобный, ибо я согрешила, — произнесла она и перекрестилась.

— Как давно вы в последний раз исповедовались, дитя мое?

— Очень давно.

— Каковы же ваши грехи?

— Я солгала. — Девушка осеклась, судорожно сглотнув. Она почувствовала, что язык больше ее не слушается.

— Помните, вы не говорите Богу ничего такого, чего бы Он уже не знал.

— Это была скверная ложь, — в конце концов собралась с духом Катрина. — Ах, нет. Сначала-то была ложь во спасение. Ничего серьезного. Вот только она привела… к ужасным последствиям. — Внезапно слова сами собой так и хлынули из нее, и она пересказала священнику все-все, начиная с той ночи, когда подобрала на шоссе голосующего Зака, и заканчивая недавним отъездом Джека к учителю философии. Имя Джека, впрочем, она не называла, называя его «другом».

Пока она говорила, преподобный О’Донован ни разу ее не прервал. Когда же он наконец заговорил, голос его звучал совершенно беспристрастно:

— Дело очень серьезное, дочь моя. Насколько хорошо вы знаете этого своего «друга»?

— Мы совсем недавно познакомились.

— Можете ли вы уговорить его явиться с повинной?

— Нет… Он ни за что не согласится.

— Тогда, быть может, вам стоит подумать, не сообщить ли о нем в полицию самой.

— Ах, я не знаю, — честно призналась девушка.

— Я все же полагаю, что именно над этим вам и следует поразмыслить.

— Вы кому-нибудь расскажете об этом, преподобный?

— Конфиденциальность всех признаний абсолютна. Это тайна исповеди.

Катрина все не решалась оторвать взгляд от своих рук, судорожно сцепленных на коленях.

— Скажите, я плохой человек?

— Господу претит грех, а отнюдь не грешник. Господь не мстителен и не злопамятен, но милосерден и великодушен. Даже если вы и отвернулись от Него, Он от вас не отвернулся.

— Значит, вы прощаете меня?

— Никто из людей, сколь бы благочестив и учен он ни был, не обладает правом прощения грехов. Право это принадлежит единственно Господу нашему. Однако Он осуществляет свои деяния посредством людского служения, и через меня ваша связь с милостью Господа может быть восстановлена.

— Что же я должна сделать?

— Раскаиваетесь ли вы искренне в совершении этих смертных грехов?

— Да.

— Совершите ли вы их снова?

— Нет. Ни за что и никогда! — И это была правда. Никогда еще в своей жизни Катрина не была в чем-то так уверена.

— Ваша епитимья — прочесть сто раз «Отче наш» и сто раз «Аве Мария». И еще вы должны обязаться провести в течение следующего года сто часов за общественными работами, где сочтете нужным.

— И это все? — удивилась девушка. Как ей представлялось, заслуживала она гораздо большего наказания.

— Принятие епитимьи — способ выражения вашего искреннего сожаления. Размышляйте о своем грехе, молитесь за тех, кому причинили зло, и просите Господа о наставлении, как вам поступить. Бог Отец милосердный, посредством смерти и воскрешения Сына Своего, примирил мир с Собой и ниспослал нам Святой Дух ради прощения грехов наших. Через служение Церкви да ниспошлет Господь и вам прощение и покой. Во имя Отца, Сына и Святого Духа прощаю вам грехи ваши.

— Аминь.

— Благодарите Господа нашего, ибо Он милостив.

— Спасибо вам, преподобный.

— Ступайте с миром, дочь моя, и да хранит вас Господь.

* * *

Когда Катрина вернулась к дому, на ступеньках крыльца ее дожидался Джек. Он отбросил в сторону сосновую шишку, которую вертел в руках, и встал.

— Ходила на прогулку? — Хотя вопрос и прозвучал вполне приветливо, парень все же смотрел на нее с подозрением.

— Бандит со вчерашнего утра не гулял, — небрежно бросила девушка. Ей не терпелось узнать, видел ли Зак сцену убийства. — Так как все прошло?

— Хочешь услышать сначала хорошую новость или плохую?

У Катрины так и упало сердце. Плохая новость? Вряд ли она вынесет еще хотя бы одну.

— Плохую, — тем не менее мужественно ответила она.

— Зак знает.

Кровь застучала у нее в висках, к горлу подступила тошнота.

— Хорошая же новость в том, — беспечно продолжил Джек, — что он никому не расскажет.

— Почему ты так уверен?

— Поверь мне.

Девушка упрямо скрестила руки на груди.

— Что ты ему сказал, Джек?

— Я заключил с ним сделку, понятно? И хватит об этом.

Катрина вдруг ощутила смутное дежавю.

— Ты ему угрожал? Его семье?

— Какое это имеет значение?

— Да сколько можно угрожать людям!

— Тебе так хочется отправиться в тюрьму?

— Джек… Для меня это уже слишком!

— Я уверен на сто процентов, что он будет держать язык за зубами.

— Как и рыжий?

— Как и рыжий. Никто ничего не скажет.

— Господи, Джек! — Катрина сокрушенно покачала головой. — И что нам теперь делать?

— Теперь можно расслабиться. Может, съездим куда-нибудь перекусить?

— Перекусить? Нет, это невозможно!

— А чего тогда тебе хочется?

— Просто прилечь.

— Послушай… — Парень приподнял ей голову за подбородок и заглянул в глаза. — Если тебе что-то понадобится, даже просто поговорить, позвони мне. Все уже позади.

Катрина кивнула и поднялась по ступенькам в дом. Через закрытую дверь она услышала, как отъехала машина Джека.

Пять минут спустя прибыла полиция.

Глава 27

Кристал Бёртон сидела на скамейке перед входом на заправочную станцию, уставившись невидящим взглядом на сорок девятую страницу потрепанной книги в бумажной обложке. Ее вторая попытка продраться сквозь текст снова провалилась.

Девушка поморгала — и слова на бумаге обрели четкость. Она пролистала немного назад и с удивлением обнаружила, что за полчаса не осилила и двух страниц. Не роман занимал ее мысли: она думала о Заке, о книгах и фильмах, которые они обсуждали на пристани, о его безумной теории о киборгах и трансплантации головы, вспоминала поцелуи и кое-что посерьезнее, что случилось позже ночью.

Что же на него нашло этим утром? С чего вдруг ему расхотелось проводить с ней время? Он ведь знает, что уже вечером она покинет Ливенворт. Неужели прошедшая ночь была такой важной только для нее? Или же она просто ошиблась в нем? А может, Зак дал ей отставку не потому, что она ему не нравится, а потому, что они живут в разных городах?

Надо было спросить его об этом. И сказать, что она вовсе не липучка. Она не станет звонить или навязываться по скайпу каждый день. Ей-богу, ее вполне устроит встречаться лишь время от времени. Ничего серьезного.

На шоссе номер два показался автобус «Грейхаунд». Через пару минут он свернул на стоянку и остановился возле бензоколонки. Издав серию механических стонов, машина словно бы вздохнула с облегчением, когда ее двери распахнулись и наружу высыпали пассажиры — кто покурить, кто в туалет. Кристал встала и закинула сумку на плечо, однако в автобус садиться не стала.

Вместо этого она отыскала возле заправки таксофон. К ее облегчению, бумажный справочник в пластиковой обложке здесь еще не заменили на автоматизированную справочную систему. Девушка пролистала телефонную книгу, не претендующую на размеры фолианта, и выяснила, что в Ливенворте всего лишь два Маршалла. Аллилуйя маленьким городкам! Она выудила из сумки ручку и клочок бумаги и переписала оба адреса. Потом нашла телефонный номер такси и сразу же заказала машину. Она прибыла через пять минут, когда уже начал накрапывать дождик. Кристал сунула водителю бумажку с адресами и попросила отвезти ее по ближайшему.

Указанные координаты привели их на Бентон-стрит, где напротив лютеранской церкви высился двухэтажный кирпичный особняк с впечатляющими греческими колоннами и полукруглым окном над парадной дверью. Крыльцо охраняли две чугунные гончие. Вряд ли Зак живет в таких хоромах, подумала девушка. С другой стороны, этот дом может принадлежать его родителям.

Кристал поднялась по ступенькам и постучала. Внутри дома залаяли собаки, и через минуту дверь открыла женщина средних лет, с ребенком на руках. Через ажурную решетку она окинула девушку взглядом.

— Да?

— Здравствуйте… Могу я поговорить с Заком?

Женщина нахмурилась.

— Могу я поинтересоваться, с какой целью?

Значит, это все-таки дом его родителей, заключила Кристал.

— Просто поговорить.

Женщина снова смерила ее подозрительным взглядом и исчезла внутри. Вскоре на пороге возник здоровяк с копной волос, основательно тронутых сединой. Мужчина с любопытством уставился на посетительницу, его жена бдительно следила за встречей из-за его спины.

— Здравствуйте, — заговорила Кристал. — Могу я поговорить с Заком?

— Слушаю вас.

— Это вы Зак?

— Полагаю, он самый.

— Прошу прощения… Я ошиблась адресом.

Девушка вернулась в такси и попросила отвезти ее по второму адресу, на Бёрч-стрит. Через несколько минут они были на месте. Представшему перед ней дому с перекошенными ставнями явно не помешал бы ремонт, а заросшая лужайка буквально молила о газонокосилке.

Вот это больше похоже на правду, подумала Кристал.

Она снова попросила водителя подождать, затем постучала в дверь. Ей открыла сущая ведьма: старуха лет семидесяти, вряд ли знакомая с таким понятием, как вежливость.

— Чего надо?

— Эм-м… Могу я поговорить с Заком?

— Боковая дверь. В подвале живет.

Девушка расплатилась с таксистом и направилась к боковому входу. Вытерла намокшее под дождем лицо, заправила волосы за уши и постучалась. Ответа не последовало. Тогда она от души заколотила в дверь.

Занавеска на окне скользнула в сторону, и за стеклом возникло лицо Зака. Потом оно исчезло, и дверь открылась.

— Привет, Крис, — хмуро произнес парень, избегая смотреть ей в глаза. — Какой сюрприз.

— Я приехала на такси, — проговорила Крис, внезапно почувствовав себя полной дурой. Еще не хватало, чтобы он принял ее за какую-нибудь чокнутую преследовательницу.

— Ты одна?

— Одна? Ну конечно. Я… Э-э… Я просто хотела…

Зак распахнул дверь:

— Заходи, ты и так уже промокла.

Девушка проследовала за ним вниз по лестнице в обшитый досками подвал, где пол был застлан ковром цвета дуба.

В комнате, которую можно было с некоторой натяжкой назвать гостиной, они остановились. Оба явно испытывали неловкость. Наконец Зак вспомнил о гостеприимстве:

— Хочешь чая или кофе, чтобы согреться?

— Конечно, — благодарно закивала девушка. — Чай, пожалуйста.

Кухня была совсем маленькой, но, как отметила Кристал, довольно чистой. Зак поставил чайник, достал из буфета две чашки и осведомился у гостьи насчет сахара и молока.

В гостиной они церемонно уселись на диван.

— Как ты узнала, где я живу? — поинтересовался парень.

— В телефонном справочнике оказалось всего два Маршалла, причем, представь себе, твоего однофамильца тоже зовут Зак. — Ее надежда на то, что он рассмеется или хотя бы улыбнется забавному совпадению, не оправдалась, и тогда она произнесла: — Слушай, если ты хочешь, чтобы я ушла…

— А? Нет-нет. Я спросил, потому что… — Он пожал плечами. — Ладно, забудь.

— Да в чем дело?

— Ни в чем.

— Мне показалось, прошлой ночью нам обоим было хорошо.

— Да, еще как хорошо!

— Тогда что с тобой такое? Утром и сейчас… Ты ведешь себя…

— Дело не в тебе.

— Тогда в чем же?

— Хм… Есть кое-какие осложнения.

— Да какие еще осложнения? Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, что еще надо? Потому что я живу в Сиэтле, в этом дело?

— Ты мне нравишься, Крис. Правда. Вот только есть кое-что…

— Это из-за Кэт, да? Из-за идиотской междоусобицы между вами? Да подумаешь! Лично мне плевать, что она говорит.

— Мне нужно кое с чем разобраться…

В голове у Кристал тут же вспыхнула лампочка:

— У тебя есть подружка, да?

— Нет, дело вовсе не в этом. Честно.

«Зря я пришла», — решила девушка. Она поднялась.

— Тогда поступай, как считаешь нужным, Зак. Раз уж для тебя это так важно. Будешь в Сиэтле, загляни.

Кристал двинулась к лестнице, однако парень схватил ее за руку.

— Я не хочу, чтобы ты вот так уходила.

— Как вот так? — огрызнулась она. — Это же ты со своими невнятными оправданиями…

Зак не дал ей договорить, прильнув к ее губам, и через мгновение Кристал обнаружила, что страстно отвечает на поцелуй.

Глава 28

— Да? — Катрина приоткрыла дверь, подставив в щель ногу, чтобы Бандит не вырвался на свободу. Ее сердце тоже готово было сбежать из груди, когда она увидела через дверное окошко полицейского на крыльце.

— Прошу прощения за беспокойство, мисс Бёртон, но мне необходимо задать вам несколько вопросов. — Констебль оказался тот же самый, что и записывал ее показания о незнакомце, подглядывавшем за ней через окно ванной. Мюррей, вспомнила девушка. Как и в прошлый раз, он сунул фуражку под мышку.

— Вы что-то выяснили о вуайеристе? — с надеждой осведомилась Катрина.

— Боюсь, нет, мэм. Я совершенно по другому делу. Вы снимали прошлой ночью дом у Чарльза Стэнли?

Ее будто ножом ударили.

— Да, снимала, — ответила она, гадая про себя, многое ли известно полицейскому. — Что-нибудь не так?

— Можно и так сказать. Мистер Стэнли мертв.

— О боже!

— Могу я войти?

Катрина отошла в сторону и впустила Мюррея. Бандит тут же принялся обнюхивать его ботинки. Девушка заперла любопытного пса в спальне и вернулась в гостиную. Подумала, не предложить ли полицейскому кофе, однако тут же отказалась от этой идеи — нечего ему задерживаться в ее доме дольше необходимого.

Констебль извлек уже знакомый ей черный блокнот и, занеся ручку над страницей, задал первый вопрос:

— Когда вы в последний раз видели мистера Стэнли?

Первым побуждением Катрины было соврать и сказать про вчерашнее утро, однако ей удалось совладать с паникой. Кто-нибудь — жена Чарли или же сосед — наверняка знал о его намерении нагрянуть к арендаторам.

— Прошлым вечером, — благоразумно ответила она. — Он приехал к коттеджу, где мы с друзьями отдыхали.

— Во сколько примерно?

— Точно не скажу… Часов в девять, полдесятого.

— И зачем он приехал?

— Боюсь, у нас слишком громко играла музыка.

— Хм, ему пришлось проделать неблизкий путь, чтобы просто попросить сделать потише.

Девушка пожала плечами, полностью отдавая себе отчет, что, ляпни она сейчас какую-нибудь глупость, способного исправить положение Джека рядом нет.

— Мой телефон был всю ночь отключен. Возможно, сначала Чарли пытался дозвониться.

— У вас есть какие-то предположения, почему его так обеспокоила громкая музыка?

— Он сказал, что ему позвонили соседи. Пожаловались на шум.

— Разве ему не проще было предложить им самим попросить вас сделать потише?

— Разумеется, проще.

— Тем не менее он так не поступил.

— Да, не поступил. — Под пристальным взглядом Мюррея она продолжила: — Когда мы встречались с ним еще утром, чтобы взять ключ, он рассказал, что в прошлом году у него снимали коттедж какие-то студенты. Так вот, они устроили массовую вечеринку и загадили ему весь участок. Наверное, он испугался, что и у нас такая же гулянка.

— Как мне представляется, раз уж у него имелся печальный опыт по части вечеринок, он бы не стал разрешать их в своем доме.

— Видите ли, он не знал, что мы собираемся ее устроить.

Бровь полицейского поползла вверх, и Катрина испугалась, не сболтнула ли она все-таки лишнего.

— И как же вы ему объяснили, для чего снимаете коттедж?

— Да никак. Он и не спрашивал. — Снова ложь. На самом деле Катрина прекрасно помнила слова Джека: «Мы только и мечтали, что о спокойных выходных». — Да и потом, мои друзья и я сама ведь не какие-то там студенты. Мы учителя. Так что ответственности у нас хоть отбавляй.

— Вечеринка переросла в буйную?

— Нет, конечно.

И снова она почувствовала на себе взгляд непроницаемых глаз блюстителя порядка.

— Однако музыка звучала так громко, что вызвала недовольство соседей?

— Мы принесли на пристань проигрыватель, чтобы слушать музыку там. Потому, наверное, и начали жаловаться. — Тут девушка выпрямилась и изобразила на лице недоумение, сдобренное разумной долей возмущения. — Могу я узнать, к чему все эти вопросы? Какое отношение наша вечеринка имеет к смерти Чарли?

— Прошлой ночью мистер Стэнли попал в аварию.

— Это ужасно, — прокомментировала Катрина. — Но мне все же непонятно, при чем здесь я.

— Всего лишь стандартная процедура, мисс Бёртон. Вы последняя, кто видел его живым.

Девушке очень хотелось поверить Мюррею, и все же подозрительность взяла верх:

— Боюсь, меня по-прежнему не устраивает ваше объяснение. Если он попал в аварию, к чему тогда вообще расследование?

— Пока нет уверенности, что это был несчастный случай, — многозначительно ответил констебль.

— А чем же еще может быть автомобильная катастрофа?

— Сейчас я не могу раскрыть вам всего, мэм. Могу лишь сообщить, что обстоятельства его смерти остаются до некоторой степени подозрительными. — Полицейский лизнул палец и перевернул страничку блокнота. — У меня к вам еще несколько вопросов, после чего, думаю, мы закончим.

Катрина испытала некоторое облегчение. И все же она прекрасно понимала, что на этом дело не закончится. Мюррей вернется и примется снова изводить ее своими вопросами. Но даже если и не вернется, всю оставшуюся жизнь ее будут грызть чувство вины и страх разоблачения.

«Тогда скажи ему правду и покончи с этим», — снова прозвучал в ее голове слабый голос. Но вслух она произнесла:

— Меня в чем-то подозревают?

— С какой стати?

— Вот именно! — резко бросила она. Пожалуй, гораздо резче, нежели намеревалась. — И все же от ваших вопросов у меня создается впечатление, что все-таки подозревают.

— Можете припомнить, что именно сказал мистер Стэнли, когда приехал?

— Я уже говорила: что у нас слишком громко играет музыка.

— Он был возмущен?

— Рассержен, я бы сказала. Очень шумел.

— Шумел?

— В выражениях себя уж точно не сдерживал. Ругался на чем свет стоит.

Мюррей принялся строчить в блокноте. Катрине вдруг очень захотелось узнать, что он там пишет. Она попыталась разобрать слова, однако прочитать вверх ногами у нее не получилось. Почувствовав, что полицейский через мгновение оторвется от записей, девушка отвела взгляд.

— Значит, он велел вам убавить громкость, — продолжил констебль. — Что произошло дальше?

— Мы показали ему участок.

— Мы — это кто?

Катрина мысленно чертыхнулась.

— Просто еще один участник вечеринки.

— Тоже учитель?

— Хм, нет. Не учитель. Мой парень.

— Как его зовут?

А вдруг имя Джека проверят по базе данных?

И узнают о его прошлом? Господи, она вот-вот все испортит! Теперь из-за нее все может пойти прахом!

— Мэм?

— Джек Ривз, — выдавила Катрина.

— Итак, вы и мистер Ривз показали мистеру Стэнли его владения. Потом что?

— Ну он удостоверился, что все в порядке. Мы пообещали больше не шуметь. Вот, пожалуй, и все.

— А кто-нибудь, кроме вас и мистера Ривза, разговаривал с мистером Стэнли? Может, чем-то рассердил его?

— Нет. С ним общались только Джек и я.

— И больше никто его не видел?

— Никто.

— После этого он уехал. Вы видели это?

— Да.

— Он не говорил, куда направляется?

— Домой, я полагаю.

— Но он не сказал об этом?

— Нет, не помню такого.

— И никто за ним не последовал?

Здесь Катрина вновь призадумалась: а вдруг кто-то из соседей заметил, как за пикапом выехал порше Джека?

— Ничего такого не видела.

Ручка полицейского замерла над блокнотом.

— Сегодня утром я опрашивал его соседей. По их словам, прошлой ночью мимо их дома проехало две машины. А коттедж мистера Стэнли крайний.

— Не знаю, кто это мог быть.

— Сколько машин было возле коттеджа?

— Только две. Гости приехали на школьном автобусе. Мыс Джеком отдельно.

— На машине мистера Ривза?

— Совершенно верно.

— Можете назвать мне ее марку и модель?

— Знаете, констебль Мюррей, я уже и без того была достаточно терпелива, отвечая на ваши вопросы. И мне совсем не нравится, какое направление принимает наш разговор. Зачем вам описание машины Джека?

— Метод исключения, мэм. Уверяю вас, не более.

— У него порше. Цвет черный. Модель не знаю. Я не разбираюсь в автомобилях.

Полицейский записал.

— Возможно ли, мисс Бёртон, что мистер Ривз уезжал без вашего ведома?

«Метод исключения», как же!

— Следить за Чарли? Господи, да зачем? — Девушка покачала головой. — Простите, но это уже на грани бреда. Пожалуй, с меня хватит!

— Мистер Стэнли и мистер Ривз ссорились друг с другом?

— Ни в коем случае.

Мюррей кивнул, и блокнот отправился в подсумок.

— Вот и все, что я хотел узнать. Вновь прошу прощения, что потревожил вас, мисс Бёртон. Возможно, окажется, что мистер Стэнли просто заснул за рулем. — Полицейский направился было к двери, но вдруг остановился: — Кстати, мистер Ривз ведь не из Ливенворта, верно?

— Откуда вы знаете?

— Мне ничего не говорит его имя, а большинство местных я все-таки знаю. Вы в курсе, где он проживает?

— Нет. Я знакома с ним лишь несколько дней.

— Что ж, еще раз спасибо, мисс Бёртон. Приятного вам дня.

И с этим констебль наконец-то удалился. Катрина проследила, как он протрусил под дождем до патрульной машины, затем закрыла дверь и бросилась в ванную. Она всерьез опасалась, что ее сейчас вырвет, однако до этого, к счастью, не дошло. Но силы совсем покинули ее, и ей пришлось вцепиться в раковину. Девушка посмотрела на себя в зеркало и с облегчением обнаружила, что внешне выглядит гораздо спокойнее, нежели чувствовала себя на самом деле. Нужно позвонить Джеку, подумала она. Мюррею не понадобится много времени, чтобы выяснить его местопребывание, и ей необходимо первой пересказать все парню, чтобы они не расходились в показаниях.

Катрина бросилась в спальню, отыскала возле матраса мобильник и набрала номер Джека. А потом стояла и слушала бесконечные гудки…

Глава 29

Джек был в своем номере в «Черном дрозде». Облаченный в тренировочные брюки и майку, он отрабатывал серию боевых приемов, когда услышал стук в дверь. Парень вытащил из ушей наушники и сунул их за пояс брюк, рядом с пристегнутым МР3-плеером. Подошел к двери и посмотрел в глазок. Коп. Джек нахмурился, но все же открыл.

— Мистер Ривз? — осведомился коп — крупный мужчина с темными глазами и тонкими губами.

— Да, сэр, — кивнул Джек.

— Констебль Мюррей. Можете уделить мне немного времени?

— Смотря для чего.

— Произошла авария. Я провожу всего лишь рутинное дознание.

— Авария? С кем-то из моих знакомых?

— Имя Чарльз Стэнли вам что-нибудь говорит?

— Вы про старика Чарли? Только вчера его видел. Что случилось?

— Прошлой ночью он погиб в автомобильной катастрофе.

— Ох, черт…

— И, насколько мне известно, прошлую ночь вы провели в его коттедже?

И тут у Джека зазвонил мобильник. Он внутренне напрягся: его номер знают немногие, да и те выходят на связь крайне редко.

Катрина?

Джек принялся лихорадочно соображать. Коп наверняка с ней уже переговорил. Только от нее он и мог узнать о его местонахождении прошлой ночью. И в таком случае необходимо выяснить, что она рассказала полицейскому.

— Прошу прощения, — бросил он. — Я мигом.

Джек взял со стола телефон. Его напряжение возросло, когда он увидел на дисплее семь пропущенных звонков.

Что, черт побери, происходит?!

— Да? — ответил он, отворачиваясь от двери и направляясь в дальний угол комнаты.

— Джек! — послышался возглас Катрины. — Боже, Джек, где ты был?

— Да упражнениями занимался.

— Ко мне полчаса назад приходил полицейский, — затараторила девушка. — Кажется, он и с тобой хочет поговорить. Я сказала, что ты не местный, так что он наверняка сейчас проверяет мотели и гостиницы. Нам нужно согласовать показания.

— Да, не помешало бы.

— Джек? Что-то не так?

— Нет, меня это вполне устраивает.

— Что? Полицейский уже у тебя?

— Ага.

— Я рассказала ему, что Чарли приезжал, — также быстро, но уже потише продолжила Катрина. — Он это и так знал. Сказала, Чарли хотел, чтобы мы сделали потише музыку. А про то, что он собирался разогнать вечеринку, не упоминала. Еще сказала, что мы провели его по участку и после этого старик угомонился. Но коп переговорил с соседями и узнал, что выезжали две машины. Он думает, кто-то увязался за Чарли. Я сказала, понятия не имею, кто это был, но потом коп спросил, сколько всего было машин, ну я и ответила, что только автобус и твоя. Похоже, он думает, это ты за ним поехал. Я просто не знала, что еще ему сказать. Попробуй его убедить, что ездил в магазин за спиртным или еще за чем-то…

— Все в порядке. Я позабочусь об этом.

Джек отключился и повернулся к Мюррею, по-прежнему ожидающему в дверях. Полицейский, несомненно, слышал каждое слово его разговора с Катриной.

— Жена? — осведомился тот.

Парень поднял левую руку, демонстрируя свободу от уз брака.

— Так что вы хотели узнать про Чарли?

Констебль вооружился блокнотом и ручкой.

— Я уже опросил Катрину Бёртон. По ее словам, вы присутствовали при ее разговоре с мистером Стэнли, когда тот приехал к коттеджу прошлой ночью.

— Совершенно верно.

— Что сказал мистер Стэнли?

— Потребовал, чтобы мы сделали музыку тише. Подумать только, ради этого чокнутый старикан притащился из самого Скайкомиша!

— Он вовсе не из Скайкомиша приехал.

— А мне помнится, он говорил, будто именно там и живет.

— Верно, но прошлым вечером мистер Стэнли навещал жену в больнице в Уэнатчи. Он находился у нее в палате, когда позвонил его сосед и пожаловался на шум. Мистер Стэнли пообещал жене, что только съездит к коттеджу, разгонит вечеринку и вернется. Но он так и не вернулся. Его обнаружили под Скайкомишем, в сгоревшем пикапе.

Джеку стоило определенных усилий скрыть бешенство. Откуда же ему было знать!

— В сгоревшем пикапе?

— Врезался в дерево. Судя по всему, из-за столкновения произошла утечка масла, которое затем и воспламенилось.

— Так чем я могу помочь?

— Мистер Стэнли не упоминал, куда поедет после разговора с вами?

— Нет, ничего такого он не говорил.

— Вы сами куда-то уезжали с вечеринки?

— Вообще-то да.

— Могу я поинтересоваться куда?

— Сюда.

Впервые за все время на лице полицейского отразилось удивление.

— Сюда?

Джек не мог наплести Мюррею то же, что говорил всем остальным на вечеринке — якобы к нему наведался его деловой партнер. Разоблачить его ложь особого труда не составит.

— Именно, — подтвердил он.

— И зачем же, если не секрет, вы возвращались с вечеринки в свой гостиничный номер?

— Вообще-то секрет. Но, полагаю, вы всего лишь выполняете свою работу. — Джек пожал плечами. — Я забыл презервативы. Катрина и я… Ну вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул констебль. — И когда примерно это было?

— Да вот как только Чарли уехал, — ответил парень, понимая, что копу это и без того известно.

— Не обратили внимание, куда он направился?

— Чарли-то? Черт, не помню… Повернул, должно быть, на запад, в Скайкомиш, больше некуда. Я не заметил перед собой ничьих огней.

Мюррей записал и спрятал ручку и блокнот.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Джек.

— Нет, на этом все. Признателен вам за помощь в разбирательстве этого дела, мистер Ривз.

— Да не за что.

— И берегите себя. Вон у вас какие синяки на лице.

Джек машинально поднес руку к лицу. К правой скуле было больно прикоснуться, нос распух. Этим утром некоторые коллеги Катрины отпускали насчет его синяков замечания, однако с тех пор он напрочь забыл про увечья.

— Да уж. Налетел на дерево прошлой ночью. Возле озера было хоть глаз выколи.

— До свидания, мистер Ривз.

— Пока! — отозвался парень и захлопнул дверь.

Глава 30

Катрина находилась в какой-то темной комнатушке, где ее окружали странные существа, не позволявшие ей убежать. Они медленно надвигались на нее, постепенно сжимая круг. И вот она уже смогла различить их лица. Это были люди, которых она когда-либо знала: школьные друзья, родственники, преподаватели из школы и колледжа, коллеги — среди последних оказалась даже Диана Шнелль, завуч. Именно она первая крикнула: «Лгунья!» Остальные призраки тут же подхватили это, и вид у них был такой, будто они собирались как минимум насадить ее голову на кол.

Девушка зажала уши руками, зажмурилась и упала на колени. Кто-то схватил ее. Она закричала, вот только горло ее сжалось, и вопль получился безмолвным. Вцепившаяся ей в волосы рука принялась неистово трясти ее. Катрина попыталась ослабить хватку, но это оказалось ей не под силу. Тогда она впилась в руку ногтями и, к своему ужасу, ощутила, что та оказалась мягкой и податливой, — девушка вырвала из нее кусок сырой гниющей плоти.

«Шон! — обожгла ее мысль. — Даже Шон восстал из мертвых, чтобы покарать меня!»

В конце концов ей удалось вырваться. Она резко обернулась, однако глазам ее предстал не Шон, а Чарли. Волосы и брови у него полностью сгорели, багровая кожа была сплошь покрыта пузырями, а местами и вовсе отсутствовала, и среди оголенных сухожилий и черных от запекшейся крови вен копошились белые опарыши.

Толпа призраков разом навалилась на нее, осыпая ударами и пинками. Катрина успевала различить только мелькающие руки и ноги да ухмыляющиеся лица…

Внезапно обстановка сменилась, как это часто происходит в снах. Теперь девушка оказалась в другом помещении, прикованная тяжелыми ржавыми цепями к грязной каменной стене. В противоположном конце комнаты к потолку за руки был подвешен какой-то мужчина.

Нет, только не это! Катрина поняла, где оказалась.

Заскрипела дверь, и на пороге возник палач в длинном черном балахоне и капюшоне, скрывающем его лицо. В руке он сжимал жуткого вида клинок. Экзекутор привычно принялся за Шона — он разделывал, резал на кусочки, свежевал, кромсал его тело. Катрина заходилась криком, заклиная его остановиться, но мучитель не обращал внимания на ее мольбы. Он сосредоточенно продолжал заниматься своим делом. Когда от Шона уже мало что оставалось, палач обернулся. А потом скинул с головы капюшон.

Джек!

Содрогнувшись, она проснулась. Сердце выбивало в груди барабанную дробь. Какое-то мгновение девушка совершенно не понимала, где находится. Легла она еще засветло, теперь же спальня была погружена в темноту. Шел дождь, и капли барабанили по стеклу, словно чьи-то костлявые пальцы. Катрина почувствовала, что кто-то лежит рядом с ней. Она отшатнулась, но быстро поняла, что это Бандит. Псина еле слышно похрапывала. Из гостиной доносился какой-то шум. Как будто телевикторина. Но разве она включала телевизор? Нет…

Джек? Неужели он здесь?!

Эта мысль привела ее в ужас. Девушка попыталась убедить себя, что такую реакцию вызвал сон, но тут же сдалась — ее страх перед Джеком был самым настоящим.

В это было трудно поверить, но сомнений не осталось: парень оказался не тем, за кого она его принимала. Ладно, пускай они оба соучастники убийства, но ее-то пожирают изнутри страх и раскаяние, а Джек спокоен как удав. Он ни разу не выказал признаков сожаления. Единственное, что его волнует: как избежать наказания.

Полицейский!

Только сейчас Катрина вспомнила про свой звонок Джеку, который в тот самый момент как раз и разговаривал с копом.

Девушка с трудом поднялась с матраса. Грудь ей словно сжимал металлический обруч, во рту пересохло. Она осторожно прокралась по спальне, приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Через дверной проем в гостиной виднелись скрещенные в лодыжках ноги Джека. Сидит в кресле, поняла Катрина. Она почувствовала сильное желание броситься к черному ходу. Вот только поступать так нельзя. Может, судьба Джека ее больше и не волнует, но собственная все еще имеет значение. И она не знает, что ей делать дальше: стоит ли явиться с повинной или же нет. Ведь если Джек сидит у нее в гостиной, а не в полицейском участке на допросе, значит, ему все-таки удалось одурачить того копа.

А вдруг все и вправду закончилось?

Девушка глубоко вздохнула, взяла себя в руки и направилась в другую комнату. По телевизору действительно шло «Колесо фортуны», и одна из участниц игры верещала с экрана: «Давай! Большие деньги!»

Джек взглянул на появившуюся Катрину и поднялся:

— Привет!

— Как прошло с полицейским? — сразу перешла она к делу.

Джек рассказал.

— Так значит, он поверил?

— Проглотил наживку целиком.

— Он нагрянет ко мне снова?

— Не вижу причин для этого. Все позади, Кэт.

Казалось бы, новость должна была привести Катрину в восторг, однако истина заключалась в том, что она совершенно ничего не ощущала. Ничего, кроме страха — страха перед стоящим рядом мужчиной.

А он запустил руки ей в волосы, привлек к себе и поцеловал в губы. Девушка отвернулась. Джек отстранился и пытливо заглянул ей в глаза:

— Что-то не так?

— Я до сих пор… Сам знаешь, столько всего навалилось. Мне тяжело прийти в себя.

— Теперь все позади.

— Знаю, — кивнула Катрина.

* * *

Зак рывком сел на кровати. Внезапно пронзившая его мысль мгновенно вырвала его из дремоты: а вдруг Джек угрозами вынудил Катрину помочь ему избавиться от трупа старика и молчать об убийстве — точно так же, как совсем недавно и его заставил держать язык за зубами?

«Вот черт!» — выругался он, окончательно стряхивая с себя сон. Почему же ему раньше это в голову не пришло? Ведь в таком случае он не заложит Катрину, если явится в полицию.

И Кристал тогда не возненавидит его. Да они вообще могут вместе отправиться в участок. Остается, конечно же, угроза Джека, что какой-то там его мифический друг задавит его мать. Но ведь он с самого начала не поверил в эту байку. Это же просто избитая угроза плохих парней, которая встречалась ему в десятке фильмов.

Ощутив прилив оптимизма, Зак осторожно, стараясь не разбудить Кристал, встал с постели и собрал разбросанную на полу одежду. Комната освещалась только бумажным фонариком, который он приобрел в сувенирной лавке, когда на денек смотался в Уэнатчи. Парень поднялся по лестнице и вышел через боковую дверь. Низко нависающие тучи по-прежнему проливались на землю дождем. Зак натянул капюшон и двинулся по Бёрч-стрит на восток. Пересек улицы Орчад и Каскейд, затем свернул на Ски-Хилл-драйв и дошел до Уилер-стрит, где на него разом нахлынули мерзостные воспоминания о той ночи, когда он подглядывал за Катриной в окно ванной.

И чем он тогда только думал?

Через несколько минут показался дом Катрины, и Зак вдруг остановился как вкопанный. На подъездной дорожке стоял порше Джека.

Неужели он все-таки ошибся насчет Катрины и она заодно с этим отморозком? Может, сейчас они вместе празднуют, радуясь, что избежали наказания за убийство?

Что ж, есть только один способ проверить.

Он пробежал по дорожке, свернул на лужайку и нырнул в спасительную густую тень огромной сосны. С этой позиции ему открывался прекрасный вид на эркерное окно дома.

Зак так и не заметил человека в машине, припаркованной на противоположной стороне дороги.

Глава 31

— Джек, нам нужно кое-что обсудить, — заявила Катрина. — Это касается нас.

Парень послушно выключил телевизор.

— Так давай обсудим.

— Если все позади, как ты говоришь, нам нужно решить, что делать дальше. Какие у тебя планы?

— По правде говоря, этот городишко нравится мне все больше. Думаю, смогу вполне неплохо здесь устроиться.

Девушка постаралась не выдать своего разочарования.

— И насколько? Еще на несколько дней? На неделю? Или на несколько месяцев?

— Послушай, если тебя беспокоит, что я собираюсь тебя бросить, то причин для этого нет. Пробуду в Ливенворте, сколько ты захочешь. Посмотрим, как дела пойдут.

— Как раз к этому я и веду. — Она нервно сглотнула. — Лично мне представляется, что самое лучшее для нас сейчас — это залечь на дно. — Катрина сделала выразительную паузу. — По отдельности.

Джек никак не отреагировал — точнее, так ей поначалу показалось. Однако какая-то мрачная искра промелькнула у него в глазах.

— По отдельности, вот как?

— Джек, я через многое прошла. Мы оба прошли. Но я же совсем не такая, как ты. Мне необходимо время, чтобы во всем разобраться.

— А если я решу остаться в Ливенворте на какое-то время, потому что считаю его милым местечком?

— Да делай что хочешь, езжай куда хочешь, — пожала плечами Катрина.

— Но если я останусь здесь, ты что же, будешь меня игнорировать?

— Конечно, нет, — ответила она, хотя именно это и собиралась делать.

Джек устремил на нее пристальный взгляд, и девушке потребовалась вся сила воли, чтобы не отвести глаза.

— Ты устала, — произнес наконец он. — Отдохни. Поговорим об этом завтра.

И тут с улицы донесся крик.

Глава 32

Зак резко обернулся — прямо перед ним стоял мужчина в желтой ветровке и целился в него из пистолета. Парень подобрался, готовясь дать деру.

— Полиция! — объявил незнакомец. — Держи руки так, чтобы я их видел!

Зак подчинился, пытаясь понять, в какую передрягу его угораздило влипнуть. Коп бесцеремонно схватил его за запястья и вывернул ему руки за спину. В тот момент, когда он собирался защелкнуть на них наручники, дверь дома отворилась, и на крыльцо выскочил Джек, а следом и Катрина. За ними выскочила и собака, которая тут же принялась остервенело лаять, и девушке пришлось загнать псину обратно в дом.

— Что, черт побери, происходит? — грозно осведомился Джек, злобно взглянув на Зака и затем переведя взгляд на копа.

— Добрый вечер, мистер Ривз и мисс Бёртон, — ответил полицейский. — Судя по всему, я поймал вашего вуайериста.

— Зак?! — ошарашенно выдавила девушка.

— Какого еще вуайериста? — удивился Джек.

Коп затащил свою жертву под навес крыльца и вкратце рассказал о происшествии на минувшей неделе. Зак понял, что после его бегства Катрина вызвала полицию.

— Ах ты маленький больной ублюдок! — разъярился Джек. — А теперь, значит, еще и вернулся? Рассмотреть повнимательнее?

Зак с трудом верил в происходящее. Судьба словно насмехалась над ним. А ведь он пришел помочь Катрине! Парень открыл было рот, да так и не смог произнести ни слова — его жег стыд.

— Но как… — проговорила Катрина, все еще потрясенно качая головой. — Откуда вы узнали, что он вернется сегодня вечером?

— Я не знал.

— Тогда как вы здесь оказались?

— Следил за вами, мисс Бёртон.

Зак моментально приободрился.

— Из-за аварии Чарли? — нахмурился Джек.

— Совершенно верно.

— Что за дерьмо, это же была автокатастрофа!

— Я всего лишь делаю свою работу, мистер Ривз.

В небе прогремел первый раскат грома.

— Свою работу, ну-ну. Играете в копов и преступников, потому что в вашем захолустном городишке и заняться больше нечем.

— Что ж, мистер Ривз, — тон Мюррея изменился, — коли делать мне все равно нечего, давайте обсудим мистера Стэнли, который бросил в больнице жену и помчался из Уэнатчи в свой загородный коттедж только ради того, чтобы попросить вас сделать музыку потише.

— Я уже сказал…

— Мне прекрасно известно, что вы сказали. Но если бы я был настолько зол, чтобы проехать тридцать километров из-за подобной ерунды, уверяю вас, просто так вечеринку я бы не покинул, как это утверждаете вы и мисс Бёртон. Но даже если бы именно так все и произошло, почему он отправился домой, а не обратно в больницу? И добавим к этим странностям синяки у вас на лице, мистер Ривз.

Зак прислушивался к перепалке со все возрастающей надеждой. Он и понятия не имел, что полиция все это время подозревала Джека.

— Полнейший бред, — парировал тот.

— Может, и так, — пожал плечами полицейский. — Но в таком случае беспокоиться вам не о чем. Тем не менее я хотел бы попросить вас и мисс Бёртон проехать со мной в участок.

— Эй, не спешите так, — бросил Джек. Казалось, он на секунду задумался, и в наступившей тишине стало отчетливо слышно, как дождь барабанит по крыше крыльца. Когда же парень заговорил вновь, его голос был намного спокойнее. — Не нужно никуда ехать, Мюррей. Слушайте, я… Хм, признаю, ранее я был не до конца с вами откровенен. Это длинная история. Давайте зайдем в дом, и я объясню, как смогу.

Глава 33

— Джек, могу я с тобой поговорить? — нервно произнесла Катрина, когда все собрались в гостиной.

— Не сейчас, — отмахнулся тот. — Мне нужно многое объяснить.

Девушку охватила паника. Она понимала, что из-за неувязок в представленной ими версии развития событий констебль явно начинал что-то подозревать. Но сейчас Катрину больше пугало не это: она догадывалась, что задумал Джек. Теперь-то ей открылась его подлинная натура. Теперь она знала, что в нем сидит убийца — причем убийца холодный и расчетливый. И девушка не сомневалась, что Джек заманил Мюррея в дом, чтобы убить его, а заодно, быть может, и Зака. И сейчас перед ней стоял вопрос: как ей поступить, чтобы и самой не оказаться жертвой столь опасного «друга»?

— Джек, — попыталась она вновь. — Мне действительно очень нужно с тобой поговорить.

Полицейский не сводил с нее внимательного взгляда.

— Я сказал, не сейчас.

— Нет, Джек, сейчас!

Поняв, что Катрина не отстанет от него, парень пожал плечами, буркнул извинения и прошел в спальню. Девушка проследовала за ним и закрыла дверь. Он повернулся к ней и раздраженно выпалил:

— Какого черта ты вытворяешь?

— Нет, Джек, это ты вытворяешь! Вывернуться уже не получится. Коп прижал нас! Неужели ты еще не понял? Нам придется сдаться.

Ее требование вывело Джека из себя:

— Да ты с ума сошла! Мы ни за что на это не пойдем!

— Слушай меня внимательно, — процедила Катрина, глядя ему в глаза, — если тронешь этого полицейского, я больше слушать тебя не стану, что бы ты потом ни плел. Прежде я делала по-твоему, потому что Чарли был уже мертв и ему все равно ничем помочь было нельзя. Но я не стану — ты понял? — не стану спокойно смотреть, как ты причиняешь вред другому человеку. В общем, тронешь кого-нибудь хоть пальцем, я во всем признаюсь. — Во время этой речи у девушки так тряслись руки, что ей пришлось сжать их в кулаки.

— Господи, Катрина! Я же не какой-то там отморозок! Думаешь, я получаю от этого удовольствие? Вчера просто не оставалось другого выбора! А ты подумала хоть немного, как подозрительно выглядит наше совещание сейчас? Доверься мне и позволь все уладить ради нас обоих. У меня есть план. И он сработает. Никто не пострадает. Хорошо?

— Нет, Джек…

Однако тот уже направился в гостиную. Чертыхаясь про себя, Катрина двинулась за ним.

— Еще раз прошу прощения, — улыбнулся он полицейскому. —Кто-нибудь желает выпить?

— Я бы не отказался, — впервые подал голос Зак.

— Как хотите. — Джек словно его не слышал. Он подошел к окну и пару секунд созерцал уже вовсю хлеставший ливень. Когда же повернулся к остальным, на лице его читалось искреннее раскаяние. — Хотите знать, что произошло по приезде Чарли? Он действительно отчитал нас за громкую музыку, про это я не соврал. Я пообещал ему сделать потише. Но вы были правы, Мюррей. Старик проделал неблизкий путь, и с определенным намерением: разогнать вечеринку.

— Мисс Бёртон, — перебил его полицейский, — у вас не найдется бумаги и ручки? Я хотел бы записать факты.

Катрина прошла на кухню и взяла со стойки ручку и блокнот. Затем, повинуясь внезапному порыву, быстро написала на первой желтой странице: «Будьте осторожны».

Девушка вернулась в гостиную и вручила Мюррею то, что тот просил. Открыв блокнот, тот на мгновение замер, обнаружив послание Катрины.

— Итак, мистер Стэнли потребовал, чтобы вы покинули его дом, — обратился полицейский к Джеку, словно бы ничего не изменилось. Хотя Катрине казалось, что теперь уже изменилось все. — Что дальше?

— Я заявил, что мы никуда не уедем, — ответил Джек. — Как-никак, мы заплатили ему за ночь да еще сотню залога сверху. А потом я сказал, что покинем его владения, только если он отдаст нам все деньги, поскольку мы у него пробыли всего-то пару часов. Мы немного поспорили…

— Дело дошло до рукоприкладства? — Констебль задумчиво изучал синяки на лице Джека.

— Да бросьте, Мюррей. Он же был стариком.

— Кто-нибудь присутствовал при вашем конфликте?

— Нет. Были только Чарли и я. Катрина находилась в доме, остальные на пристани. В общем, какое-то время мы обменивались любезностями, но потом я понял, что ничего не добьюсь. И тогда я предложил ему оставить себе сумму аренды, но вернуть залог.

— Сто долларов?

— Совершенно верно. Чарли согласился, что требование разумно, вот только деньги он оставил дома в Скайкомише, так что, если я хочу их вернуть, мне придется прогуляться за ними.

Катрина не сводила глаз с полицейского, пытаясь определить, ведется ли он на новую байку. Мюррей, как она знала, прочел ее записку, вот только представление Джека и вправду претендовало на все театральные премии мира.

— И тогда вы поехали за ним на своем порше? — предположил констебль.

— Точно.

— Почему не вместе на одной машине?

— О жене он и словом не обмолвился, и я, естественно, не знал, что потом старик собирался вернуться в больницу в Уэнатчи. Кроме того, у меня не было ни малейшего желания ехать с ним в одной машине. Как бы то ни было, но здесь история и приобретает, хм… мутный, скажем так, характер. Мы почти доехали до Скайкомиша, как вдруг пикап Чарли пересек разделительную полосу. Я решил, что он, наверное, заснул. Стал гудеть. Даже не знаю, удалось его разбудить или нет. Может, он все-таки проснулся, вот только слишком поздно. Да кто его знает: у него мог и сердечный приступ случиться. Короче говоря, Чарли съехал с дороги и врезался в тополь. Когда я остановился рядом, из двигателя пикапа уже валил дым. Думал вытащить старика, да понял, что он мертв.

— Как вы это определили?

— Чарли пренебрег ремнем безопасности, и в итоге его швырнуло на лобовое стекло. Лицо у него в сплошную кашу превратилось. Разумеется, я проверил пульс. — Джек помолчал, словно бы обдумывая что-то. — Я действительно не могу внятно объяснить, почему не вытащил его из машины. Наверное, просто действовал машинально. С тех пор я много размышлял над этим. Скорее всего, тогда я решил, что, если достану тело из машины и стану дожидаться копов, мне придется отвечать на уйму вопросов. А если просто уеду — да, знаю, звучит ужасно, — то избавлюсь от излишних хлопот. В конце концов, он все равно был мертв, так ведь?

— И вы оставили его гореть в машине?

— Нет, черт побери! Знай я, что пикап загорится, вытащил бы его, конечно. Но когда валил только дым, мне и в голову не пришло, что вот-вот машина вспыхнет.

Катрина потрясенно внимала новой версии Джека. Парень и вправду был неподражаем. Внезапно девушка пожалела о своем предупреждении Мюррею. Неужели она только все испортила?

— Вынужден заметить вам, мистер Ривз, — сурово произнес полицейский, — если бы вы сразу сообщили о происшествии, положение ваше было бы намного лучше, чем сейчас.

— Поверьте мне, — со всей искренностью отозвался Джек, — если бы я мог это исправить, так бы и поступил.

Мюррей вырвал из блокнота пару страниц и спрятал их в карман, затем вернул Катрине блокнот и ручку.

— Весьма признателен, мистер Ривз, что вы наконец-то все прояснили. Однако должен предупредить вас: то, о чем вы рассказали, квалифицируется как преступное деяние. Так что завтра утром вы обязаны явиться в участок и дать подробные показания. И поскольку авария произошла на территории Скайкомиша, дальнейшая ваша судьба всецело зависит от тамошнего шерифа. Возможно, вам удастся отделаться легким наказанием, а может, и нет. — Полицейский взглянул на Катрину. — Мисс Бёртон, могу я переговорить с вами наедине?

— Да, конечно, — ответила девушка, лихорадочно соображая, как ей теперь объяснить свою записку.

Мюррей повернулся к Заку:

— Ждите здесь…

— Он сделал это, — безжизненным голосом проговорил тот, уставившись на Джека. — Он убил старика. Я видел.

Глава 34

По мере того как Джек излагал очередную версию событий, изумление и ужас Зака становились все больше. Да этот чертов ублюдок еще и вывернется! И ему сойдет с рук убийство!

Возможно, парень и дальше бы сидел молча, предоставив событиям идти своим чередом. Но в какой-то момент Зак ясно осознал, что совершает ошибку. Если не вмешаться сейчас, потом это будет уже невозможно. А жить с таким грузом на совести он точно не сможет — пускай даже теперь придется отправить в тюрьму и Катрину.

И тогда Зак заговорил, не сводя глаз с Джека:

— Он сделал это. Он убил старика. Я видел.

Выражение спокойной уверенности на лице убийцы разом сменилось такой ненавистью, что Заку захотелось броситься наутек.

Однако мгновение спустя Джек усмехнулся и, небрежно махнув рукой, бросил:

— Да этот тип чокнутый.

— К коттеджу подъехал пикап, — Зак уже не мог остановиться. — Этот старик, о котором вы тут говорите, принялся спорить с Джеком. И когда Джек за чем-то полез в порше, старикашка двинул его тростью по голове. А потом еще раз. Вот откуда у него синяки на лице. После этого старик отправился на пристань, чтобы разогнать всех. Но Джек пришел в себя, подкрался к нему сзади и забил до смерти. А затем спрятал труп в кусты и вернулся в дом, как будто ничего и не произошло.

— Да он бредит, — не дрогнув, уверенно заявил Джек. — Мюррей, я же рассказал, как все произошло. Кстати, почему бы вам не поинтересоваться у нашего обличителя, что он в кустах-то делал? Опять подглядывал? Ну какой нормальный человек, черт побери, станет прятаться в кустах?

— Я не прятался, — огрызнулся Зак. — Я был на пристани соседа с сестрой Катрины. И когда увидел подъезжающий пикап, отправился посмотреть, кто это явился.

— А не хочешь ли рассказать, почему ты вообще ушел на другую пристань? — осведомился Джек.

Зак пожал плечами:

— Вечеринка была полный отстой…

Джек прервал его, вскинув руку:

— Мюррей, вам следует знать пару вещей. Во-первых, бедняга Зак сохнет по Катрине. Как только он увидел меня на вечеринке и понял, что девушка со мной, тут же устроил пьяную сцену. Хотя пьяные выходки для него дело вполне обычное, насколько мне известно. В общем, он стал орать, как ненавидит меня, а все стояли и слушали. Мне пришлось силой выпроводить его из дома. Разумеется, у него после этого теплых чувств ко мне не прибавилось. Так что его бредовое обвинение — всего лишь попытка поквитаться со мной. Или же, поскольку его мерзкий секрет выплыл наружу, этот извращенец просто пытается утащить с собой на дно и еще кого-нибудь.

Полицейский смерил Зака внимательным взглядом:

— Желаете это как-нибудь прокомментировать?

— Желаю, — угрюмо отозвался тот. — Джек все врет. Сегодня днем он приходил ко мне домой и угрожал. Пообещал убить мою мать, если я не буду молчать.

При этих словах парень заметил, как у Катрины округлились глаза. Значит, заключил он, девушка все-таки не сообщница этого психа. К своему удивлению, Зак обнаружил, что эта мысль вызвала у него большое облегчение.

— Тогда, чисто теоретически, ты прямо сейчас поставил под угрозу жизнь своей матери, — хмыкнул Джек. — Ты или придурок, каких еще надо поискать, или всего лишь не продумал как следует свою байку.

— Если тебя посадят, ты не сможешь убить ее, — парировал Зак, молясь про себя, чтобы отморозку достало глупости ляпнуть про своего сообщника и тем самым выдать себя с головой.

Но Джек промолчал, и Зак в надежде на поддержку повернулся к Катрине, которая, казалось, не могла решить, чью сторону принять.

— У вас имеются какие-либо доказательства ваших обвинений? — спросил полицейский.

— Я видел, как все произошло! — негодующе воскликнул Зак.

— Еще свидетели, кроме вас, были?

— Нет.

— Вы кому-нибудь рассказывали об этом?

— Нет.

— Совершено убийство, и вы молчали об этом?

— А кому я, по-вашему, должен был рассказать?

— Полиции.

— Именно это я сейчас и делаю!

Мюррей кивнул, словно сбитый с толку рассказом Зака.

— Мистер Ривз, мисс Бёртон, прошу прощения, что побеспокоил вас.

— Кэт? — в отчаянии вскричал Зак.

Катрина сидела бледная как полотно и напоминала затравленного зверя.

Ее состояние заметил и полицейский.

— Мисс Бёртон? — нахмурился он. — Вы, кажется, хотели мне что-то сказать в начале нашей беседы?

— Это правда, — произнесла девушка так тихо, что Зак даже не был уверен, что правильно ее расслышал.

— Что правда?

— Джек. Он убил Чарли. А я помогла ему придать убийству вид несчастного случая.

Глава 35

— Да у нее психологическая травма! — и тут нашелся Джек. — Она не осознает, что несет!

Но полицейский уже понял, с кем имеет дело, и мгновенно напрягся:

— Мистер Ривз, вы поедете со мной в участок. Прямо сейчас.

— Выметайся отсюда, — процедил Джек. — И маленького извращенца с собой прихвати.

— Повернитесь ко мне спиной, мистер Ривз! Руки за голову!

Но вместо этого Джек шагнул вперед. В этот момент убийца показался Заку огромным, несмотря на то что полицейский был примерно одного с ним роста.

— Не осложняйте свое положение, мистер Ривз, — бросил Мюррей. Рука его скользнула к кобуре, выглядывавшей из-под расстегнутой ветровки.

— Я сказал, убирайся отсюда!

— Джек, — начала Катрина, осторожно приближаясь к нему.

Однако тот грубо оттолкнул ее, и девушка упала, вскрикнув от неожиданности.

Полицейский выхватил пистолет и направил его на Джека.

Все замерли.

— Спиной ко мне! — отчеканил Мюррей.

— Что, пристрелишь меня? Невинного человека?

— Спиной ко мне! Руки за спину!

Джек насупился, однако повиновался. Полицейский застегнул наручник на его левом запястье, но прежде, чем он успел защелкнуть второй, убийца резко развернулся.

Мюррей молниеносно нажал на спусковой крючок — и небольшую комнату сотряс гром выстрела.

Джека резко отбросило в сторону, однако каким-то образом ему удалось увлечь с собой и полицейского. Констебль с размаху ударился головой о пол и выпустил пистолет, который отлетел на пару метров.

Зак бросился к оружию почти одновременно с Джеком. Но громила сильным ударом в лицо оглушил парня. Когда перед глазами перестали плясать искры, Зак увидел, что Джек с искаженным от боли лицом держится за плечо. В другой руке у него был пистолет.

Тем временем полицейский пришел в себя и кинулся на Джека. Тот, однако, успел развернуться и два раза выстрелить. Обе пули попали Мюррею в грудь, и он рухнул на пол.

Катрина завизжала.

Зак моментально смекнул, что следующей мишенью окажется он. Пригнув голову и вытянув перед собой руки, парень бросился прямо в широкое эркерное окно. Раздался звон разлетевшегося стекла — и мгновение спустя парень приземлился на четвереньки в траву. Его правую руку пронзил длинный осколок, однако Зак не ощутил боли — страх притупил все чувства.

Сообразив, что ему вряд ли удастся добежать до улицы — Джек или догонит его, или попросту пристрелит, — он опрометью бросился вдоль стены дома. Обогнул угол здания и помчался мимо следующей стены в сторону леса, темневшего за границей участка.

Глава 36

— Сволочь! — кричала Катрина. — Ты убил его!

Джек высунулся в разбитое окно, высматривая удравшего Зака. Из спальни вырвался Бандит. Пес носился кругами по комнате, заходясь в неистовом лае и не понимая, где хорошие, а где плохие парни.

— У меня не было другого выхода, — отозвался Джек, не удостаивая девушку взглядом. — Он на меня напал.

— Ты застрелил его! Убил!

Парень повернулся к ней. На его белой щегольской рубашке от плеча и до самого локтя расплывалось огромное алое пятно: вместе с куском плоти пуля вырвала и клок ткани. Но каким-то невероятным образом Джек умудрялся игнорировать боль. Он подошел к убитому полицейскому, обшарил его карманы и изъял запасную обойму для пистолета. Затем двинулся к черному входу.

Катрина поняла, что Джек намерен догнать Зака. И затем убить его. Она схватила парня за руку, рывком развернула к себе и что есть мочи ударила по раненому плечу.

Джек взвыл от боли и оттолкнул ее. Сил у него оставалось еще достаточно, чтобы она пролетела пару метров и рухнула на пол с такой силой, что у нее выбило воздух из легких. Верный пес тут же подскочил к хозяйке и со свирепым рычанием занял оборонительную позицию, весь дрожа от напряжения.

— Не убивай Зака, Джек, — тихо, но со смертельной ненавистью в голосе произнесла девушка. — Если убьешь, клянусь Богом, остаток жизни проведешь за решеткой.

— Оставайся здесь, — ответил тот. — Пока все поправимо. Мы выпутаемся.

Он открыл заднюю дверь дома и шагнул в ночь.

Катрина со стоном поднялась на ноги и бросилась за ним.

Глава 37

Зак оглянулся и сразу заметил преследователя. Очертания Джека угадывались даже в темноте, и он был гораздо ближе, чем парень мог предположить.

Добежав до леса, Зак, не сбавляя скорости и не разбирая дороги, кинулся в заросли. На ходу он перепрыгивал через поваленные деревья, огибал мокрые кусты и вскоре оказался в самой чащобе. Если ему не видно дороги, успокаивал себя Зак, то и этому психу тоже. Хоть какая-то хорошая новость. Вот бы еще не издавать звуков. Но, увы, каждый его шаг сопровождался треском ломающихся под ногами сухих веток, который безжалостно выдавал его местонахождение.

Но и шум позади Зака помогал определить, как близко преследователь. Они оба бежали почти вслепую. Еще он слышал крики Катрины, заклинавшей убийцу остановиться, и громкий лай ее собаки.

Вдруг Зак зацепился ногой за корень и рухнул лицом прямо в мокрую землю. В смятении парень замер. Прислушался. Но, кроме собственного судорожного дыхания да стука сердца, эхом отдающегося в ушах, ничего не различал. Он снова прислушался. По-прежнему шумел ливень, но никаких признаков погони не было.

Что-то здесь не так. Куда подевался Джек? Что он там затеял? Выжидает неподвижно в темноте? Прислушивается, словно хищник, не выдаст ли себя жертва неосторожным движением?

Зак продолжал лежать не шевелясь. Пролетали секунды: пять, десять, пятнадцать…

Снова донесся крик Катрины, на который отозвалась лишь верная псина.

Двадцать секунд. Двадцать пять.

Постепенно ожидание становилось невыносимым. К тому же Зак все больше укреплялся в мысли, что Джеку известно его местонахождение и он может наброситься в любой момент.

Метрах в пяти справа от него раздался треск, как от сухой ветки под ногой.

— Зак? — вкрадчиво произнес убийца. — Я знаю, что ты слушаешь. — Его голос заглушал только шум дождя. — Эх, ну что ж ты не держал свой поганый рот на замке? — Еще несколько шагов где-то рядом. — Ты мне все запорол, гаденыш.

К ужасу Зака, Джек вдруг свернул в его направлении и теперь двигался прямо на него.

Вновь закричала Катрина.

— Разрушил мои отношения с ней. И за это ты заплатишь. — И опять треск сучьев под ногами. — Я найду тебя, — продолжал Джек с убийственным спокойствием излагать безрадостные перспективы Зака, — а потом убью. Клянусь, я отрежу тебе яйца и запихну в твою вонючую глотку!

Уже менее чем в трех метрах от него.

Зак понял, что ему необходимо что-то предпринять. Вот только о бегстве нечего было и думать — Джек слишком близко. О схватке, разумеется, тоже — даже раненый, этот чокнутый громила его в порошок сотрет.

Как можно тише парень отвел здоровую руку к заднему карману и вытащил бумажник. Затем перекатился набок, молясь про себя, чтобы под ним ничего не треснуло, не зашуршало и вообще не издало никаких звуков. В кои-то веки его мольба оказалась услышанной. И тогда он запустил бумажник высоко в деревья. Тот почти неслышно пролетел сквозь листву, однако даже такого звука оказалось достаточно, чтобы Джек паровым катком ринулся в том направлении.

Под прикрытием поднявшегося шума Зак встал на колени и принялся обшаривать почву вокруг в поисках какого-нибудь предмета, который тоже можно было бы кинуть. Ветка? Слишком длинная. Вот что-то плоское и шероховатое. Кусок коры? Что ж, придется довольствоваться этим.

Справа от него раздался треск — по-видимому, Джек усердно прочесывал заросли кустарника. Зак взял кусок коры как фрисби и таким же манером отправил его в полет. Кажется, снаряд улетел значительно дальше бумажника, да и шуму наделал побольше. Вот только что-то не слышно, чтобы преследователь бросился в ту же сторону. Как раз наоборот: в лесу теперь воцарилась мертвая тишина. Но уже через пару секунд парень различил, что его убийца крадется к нему через заросли.

Черт, не вышло!

Зака охватило отчаяние. Он угодил в ловушку. И он умрет. Нет, сначала ему отрежут яйца и засунут в его вонючую глотку.

Он принялся водить вокруг себя руками, пока не наткнулся на дерево. Поднялся на ноги и прижался к стволу, с противоположной от Джека стороны. Шершавая кора впилась в ободранную после падения щеку, в нос ударил запах смолы и сосновой хвои.

С другой стороны дерева остановился Джек.

Их разделяло чуть больше метра. Зак затаил дыхание. Сжал кулаки. Стеклянный осколок в раненой руке впился еще глубже, и его обожгло болью.

Зато у него появилась идея.

Скривившись, он ухватился за осколок двумя пальцами и потянул. Но тот даже не шевельнулся. Тогда парень стиснул зубы и принялся раскачивать осколок, словно пилу, и тот наконец-то поддался.

У него закружилась голова, и в какое-то мгновение показалось, что он упадет в обморок от боли. Но слабость отступила, и Зак взял в здоровую руку импровизированный кинжал длиной около семи сантиметров. Ощущение оказалось не столь обнадеживающим, как ему хотелось.

— Я знаю, что ты рядом, Зак, — послышался безжизненный голос Джека. — Я чую твой страх.

Беглец с тревогой ощутил, что тоже чует своего преследователя — тот же самый древесно-мускусный запах одеколона, что исходил от него, когда он нагрянул к нему домой и украл фотографию его матери.

Вдруг раздалось шуршание кустарника: убийца двинулся дальше. Темным призраком на черном фоне он возник буквально на расстоянии вытянутой руки от Зака.

Если повернет голову влево, увидит свою жертву.

Нет, не повернул. Сделал несколько шагов вперед, и вот уже перед Заком нарисовалась широкая спина мучителя. Со всей силы, какую ему только удалось собрать, парень всадил острый осколок между лопаток Джека.

Тот взвыл от удивления и боли. Зак тоже закричал, поскольку стеклянный клинок вспорол руку и ему самому.

Он скорее шарахнулся, нежели шагнул назад, схватившись одной раненой рукой за другую, из которой уже вовсю хлестала кровь. А затем развернулся и побежал, почти ничего не различая на своем пути.

Раздался выстрел — мимо. Еще один — снова мимо.

Джек вновь бросился в погоню.

Глава 38

Джек потянулся за спину, чтобы вытащить вонзенный меж лопаток кинжал. Вот только вместо рукоятки пальцы его наткнулись на острые как бритва края, и он отдернул руку. Выругавшись, оставил кинжал — или что там всадил ему этот извращенец — торчать в спине и развернулся в ту сторону, куда улепетывал Зак. Вскинул полицейский зиг и дважды выстрелил. Когда в ушах стихло эхо выстрелов, шум от продирающейся среди деревьев жертвы доносился по-прежнему.

В ярости Джек помчался следом. Однако теперь он чувствовал, что с каждым шагом теряет силы. И ранение в спину было еще сущей царапиной по сравнению с дырой в плече, ритмично отдававшейся по всему телу острой болью да вдобавок не перестававшей обильно кровоточить.

Невидимые ветви хлестали его по лицу и ранили кожу. Джек несся вперед, не сбавляя скорости, как вдруг врезался в дерево, да еще раненым плечом. Взрыв адской боли и тьма полностью дезориентировали его, и он уже не соображал, в каком направлении двигался до столкновения.

Внезапно Джек различил плеск: кто-то широкими прыжками бежал по воде. Невероятным усилием Джек заставил себя ринуться в сторону доносящегося звука.

Буквально через несколько шагов он выскочил из густого леса на прогалину с озерцом, поверхность которого была взбаламучена не на шутку разыгравшимся ливнем. Над головой вспыхнула молния, и в ее свете Джек разглядел метрах в десяти Зака, плывущего к противоположному берегу. Он принял стойку, прицелился и выстрелил. За грохотом последовал крик жертвы.

Джек забежал в воду на пару метров и снова нажал на спусковой крючок. Щелк. Он вытащил опустевший магазин и основанием ладони загнал новый, что обнаружил у мертвого полицейского. Затем передернул затвор на себя и снова сосредоточился на озере.

Но Зака не было видно. Он исчез под водой. Джек застыл, не меняя позиции. Когда жалкий говнюк вновь покажется на поверхности, живой или мертвый, он проделает дырку в его башке.

Глава 39

Катрина начала терять надежду, что отыщет Джека и Зака. Ни того, ни другого не было слышно. Как сквозь землю провалились! Или погибли… И все же девушка упрямо продвигалась вперед. Повернуть назад означало сдаться. А она ни за что не сдастся, даже если ей придется искать их всю ночь и все утро.

Бандит гавкнул и обернулся на нее, словно бы поторапливая. Наверное, он все еще чует их, решила Катрина.

В голове у нее теснились тысячи мыслей. В первую очередь о Заке. Она не позволит Джеку добраться до него и убить.

Да она сама прикончит Джека, чтобы не допустить этого…

Тишину разорвал звук выстрела. Стреляли где-то рядом, и девушка машинально пригнулась, а Бандит уже мчался в том направлении.

Катрина бросилась следом, молясь про себя, чтобы не оказалось слишком поздно.

Глава 40

Пуля просвистела прямо над головой Зака и угодила в воду, чуть впереди него. Вторая или третья, понял он, пробьет ему затылок и разметает его мозги по воде. Парень сделал глубокий вдох и нырнул.

Погрузившись в абсолютную черноту, Зак поплыл в направлении, как он надеялся, противоположном тому, где поджидал чокнутый стрелок. После забега по лесу он и без того уже задыхался, а сейчас его легкие и вовсе полыхали огнем. Совсем скоро ему придется вынырнуть за глотком воздуха. И от Джека его по-прежнему будет отделять расстояние, превращающее его в легкую мишень.

Парень изо всех сил заработал ногами. Может, от отчаяния, а может, и усилием воли, но каким-то образом ему удалось обрести второе дыхание и проплыть под водой еще метров шесть, пока его легкие, готовые взорваться, не начали обратный отсчет. Внезапно руки его задели склизкие водоросли, которые становились все гуще и гуще и уже змеились по лицу, опутывали руки и ноги. Зак воспрянул духом: он плывет в правильном направлении. У берега, с которого он влетел в воду, водорослей не было.

Парень вынырнул на поверхность и судорожно глотнул воздух, оказавшийся сущим ядом для его переутомленных легких. Он сразу закашлялся, к горлу подступила тошнота. Одновременно с этим небеса разразились спасительным громом, заглушившим поднятый им шум. Зак крутанулся на месте и с облегчением обнаружил, что оказался под прикрытием травы и кувшинок. На дальнем берегу различалась одинокая фигура. Это был Джек.

Задерживаться в воде нельзя, рассудил Зак. Вот-вот этот отморозок сообразит и побежит вокруг озерца. Да и плыть ему некуда, как бы тихо он ни старался перемещаться. Стоит лишь покинуть укрытие из растительности, и Джек его засечет. Единственный выход — осторожно выползти на берег и снова рвануть в лес.

Он принялся грести, пока ноги не ощутили илистое дно, и тогда встал на четвереньки и словно ящерица засеменил к берегу. Ил и муть, несомненно, занесут в порезы инфекцию, но сейчас эта проблема точно не была самой важной.

Внезапно грянул выстрел — и Зак моментально распластался на животе.

Глава 41

Катрина выбежала на прогалину. И хотя полог из густых ветвей остался позади, светлее как будто не стало. Все небо было в грозовых тучах, и ливень не прекращался. Он лупил холодными струями по лицу и рукам, укутывал все серой пеленой. Девушка прикрыла рукой глаза и осмотрела заросли высокой травы, озеро, стену леса. Джека или Зака по-прежнему не было видно.

И тут раздался выстрел. Катрина так и подскочила на месте, вскрикнула и, прикрыв голову руками, упала на колени. Снова выстрел. Пуля угодила в дерево справа.

— Джек, стой! — закричала девушка. — Это я!

Она решилась поднять голову и увидела неясную фигуру, двигающуюся вдоль берега в ее сторону.

— Кэт? — крикнул Джек, когда до нее оставалось метров десять. Он шел пошатываясь, неестественно изогнувшись всем корпусом. С его приближением рычание Бандита становилось все агрессивнее.

— Ш-ш, тихо, мальчик, — попыталась успокоить пса Катрина. — Тубо.

Джек остановился перед ней. Рана у него на плече выглядела ужасно. Но не она, а лицо убийцы больше всего потрясло девушку: вокруг глаз, рта и на лбу Джека прорезались глубокие морщины, состарив его сразу лет на двадцать. И даже при таком тусклом свете была заметна его мертвенная бледность.

Вспыхнула молния, рассекая небо рваной раной.

— Господи, Джек, тебе нужна помощь! — запричитала Катрина, надеясь отвлечь его от преследования и дать возможность Заку удрать подальше. — У меня дома есть аптечка…

— Он где-то рядом. Ты пойдешь вокруг озера налево, я направо. Крикни, если…

— Нет, Джек. Все кончено.

— Ты сдаешься?

— Нет, не сдаюсь. Просто больше не хочу увиливать от наказания за то, что мы натворили.

— Чушь!

— Я не смогу спокойно жить после всего этого!

— Ничего, пройдет.

— Джек, из-за нас гибнут люди!

— Угрызения совести тебя и в тюрьме достанут.

— Ну и пусть!

Лицо Джека скривилось от отвращения. А затем он поднял пистолет.

Катрина оцепенела.

— Ты что делаешь?

— Думаешь, я позволю тебе просто так уйти от меня?

Вообще-то именно на это девушка и рассчитывала. Ведь все кончено. Зак убежал. И все планы рухнули. Совсем скоро в ее доме объявится полиция. Джеку требуется неотложная медицинская помощь, и его отвезут в больницу и арестуют за убийства. И на этот раз ему ни за что не вывернуться.

— Ты ничего не добьешься, застрелив меня, — проговорила Катрина.

— Если ты не со мной, значит, против меня.

— Джек…

Он прицелился ей прямо в лоб.

Глава 42

Когда Зак смекнул, что выстрелы предназначались не ему, он пригнулся и бросился к лесу. До него долетели голоса Джека и Катрины. Из-за шума ливня удалось разобрать лишь несколько слов, однако, судя по интонации, они о чем-то спорили.

Но вот и граница леса! Теперь оставалось добраться до дороги или какого-нибудь коттеджа, где можно будет вызвать полицию.

Парень оглянулся: силуэты Катрины и Джека едва виднелись в ночи. Обстановка там определенно накалялась, и в голосе девушки Зак различил панику. Что этот психопат ей говорит? Нет… Что он с ней сделает? А ведь она и вправду выдала его копу, который теперь мертв…

— Черт, — пробормотал Зак. — Черт, черт, черт! — Но он уже бесшумно крался обратно к паре. Случайно наткнувшись на здоровенный сук, парень немедленно вооружился им на манер бейсбольной биты.

Очень быстро он подобрался к ним настолько близко, что уже ясно различал обоих. Джек стоял к нему спиной.

Зак крепче сжал дубину и осторожно стал приближаться.

— Джек… — с ужасом проговорила Катрина.

Но тот поднял пистолет. Маньяк собирался застрелить ее!

И тогда Зак, больше уже не таясь, сделал последний бросок. Джек обернулся на шум, но было поздно. Удар суком пришелся ему в висок, и что-то темное — кровь, конечно же, что же еще — брызнуло во все стороны. С нечленораздельным звуком Джек рухнул на землю. Зак, однако, все еще переполненный страхом, почти обезумев, продолжал что есть силы молотить дубиной по голове упавшего, снова и снова. А потом рядом оказалась Катрина, которая что-то кричала. Ей с трудом удалось оттащить его в сторону.

Задыхаясь, Зак отшатнулся. Поморгал и уставился на девушку.

— Ты в порядке? — выдавил он, не узнавая собственный голос.

Катрина бросилась ему на шею.

— Он хотел меня убить, — простонала она, уткнувшись парню в грудь.

Зак взглянул на Джека. Его обмякшее тело настороженно обнюхивала собака девушки.

Катрина тоже повернулась к убийце.

— Он мертв?

— Не знаю. — Парень присел на корточки и нащупал пульс. — Жив.

— И что же нам делать?

— Черт с ним.

— Но он еще жив!

— Да пошел он! Этот гад же чуть не пристрелил тебя! — Немного помолчав, Зак проговорил: — Может… Ну… Добить его?

— Убить его? — ужаснулась девушка.

— Если он очнется, как пить дать снова примется за нас.

— Тогда уходим, — решительно произнесла она. — Вернемся ко мне домой и вызовем полицию, а потом уж приведем их сюда.

— Все-таки не хотелось бы мне вот так оставлять его.

— Иначе никак. — Катрина подобрала с земли оброненный Джеком пистолет. — И потом, у нас теперь есть это.

Глава 43

Гостиная Катрины напоминала жилище наркодилера после полицейской облавы. В центре комнаты лежало тело констебля Мюррея. Его остекленевшие глаза таращились в потолок, одна рука была заведена за спину. Желтая ветровка и тенниска на нем пропитались кровью, еще больше крови растеклось липкой лужей вокруг тела. Почти все стекло эркерного окна теперь поблескивало внизу на траве, лишь несколько осколков щербатым оскалом торчали из рамы. Гору коробок в суматохе обрушили, и немногие остававшиеся в них вещи валялись на полу.

— Запри двери и окна, — велела Катрина Заку. — Я сейчас вернусь.

В сопровождении Бандита она прошла в спальню, сорвала с матраса простыню, вернулась в гостиную и аккуратно накрыла тело констебля. Затем отыскала мобильник и позвонила в полицию. Несколько минут объясняла диспетчеру, что произошло, потом ответила на стандартные вопросы, после чего отключилась.

Выполнив задание Катрины, Зак вернулся в комнату.

— Что мне им сказать? Копам. Я скажу все, что ты захочешь.

— Я хочу, чтобы ты рассказал им правду, Зак.

— Но тебе необязательно признаваться в соучастии. Я могу сказать, что видел, как Джек убил старика, а потом в одиночку увез труп.

— Правду, — повторила девушка. — И только правду.

— Ты уверена?

— В жизни не была так уверена.

Кресло в комнате было только одно, и в ожидании полиции они оба уселись на полу. Катрина погрузилась в тяжелые размышления. Она не могла свалить всю вину на Джека, как предлагал Зак. Даже если и получится вывернуться, не видать ей душевного покоя всю оставшуюся жизнь. Она совершила ошибку, приведшую к чудовищным последствиям, и должна за нее заплатить. Даже если это будет означать конец обычной жизни.

— Ты слышала? — прошептал вдруг парень.

— Что? — мгновенно насторожилась Катрина.

— Черный ход. Как-будто кто-то дергал дверь.

— Ты уверен? — Девушка прислушалась, но ничего не различила, кроме шума дождя.

— Я… даже не знаю. Кажется, уверен.

Катрина встала.

— Ты ведь все запер, да?

— Кроме этого. — Зак кивнул на разбитое окно.

— Тут до земли метра полтора минимум. Джек со своим плечом ни за что не сможет подтянуться, да еще вся рама утыкана осколками.

— Он очень сильный, — с сомнением покачал головой Зак.

— Ничего. С минуты на минуту прибудет полиция. Нам достаточно оставаться на месте.

— Сможешь пустить его в ход? — указал парень на пистолет.

Девушка кивнула:

— Если придется.

Глава 44

Джек таращился на дверь черного хода, соображая, что же делать дальше. Сучке достало мозгов запереться. Неважно: он все равно найдет, как пробраться внутрь. Должен найти. Потому что с ней этот маленький ублюдок Зак.

Да уж, полудурок все-таки удивил его. Как и раньше старик Чарли. Но это тоже неважно. В конечном счете все обернулось к лучшему. Теперь он знает, где Зак. И если поторопится, успеет провернуть дельце по-своему.

Никаких свидетелей.

Можно было бы, конечно, вышибить дверь, вот только вряд ли у него хватит на это сил. Не говоря уж о том, что башка превратилась в пиньяту — бумажную игрушку, по которой лупят палкой. Плюс онемение всей левой части тела. Правая, впрочем, немногим лучше. Скорбный список понесенного урона завершал полицейский зиг, который он так и не отыскал, после того как пришел в себя. Наверняка оружие у Катрины.

Джек поковылял вдоль дома, попутно проверяя окна. Бесполезно, заперты. Перед глазами у него уже все плыло.

И тут взгляд его упал на подвальное окно. Он присел на корточки, толкнул раму — и окошко послушно распахнулось. А вот плечо не слушалось и дико болело, пока Джек протискивался в узкий проем.

Наконец его ноги коснулись пола. Он все-таки проник в дом.

Глава 45

— Наверное, мне показалось, — проговорил Зак, расхаживая туда-сюда по комнате.

— А может, и не показалось, — бросила Катрина через плечо. Она караулила возле окна. — Да где эта чертова полиция?

— Еще одной пушки у тебя в доме, конечно же, не завалялось?

— Есть нож, — повернулась к нему девушка.

— Тащи, хоть что-то.

Катрина вышла в коридор и направилась на кухню. Когда она поравнялась с дверью, ведущей в подвал, та внезапно распахнулась. Из нее, как черт из табакерки, выскочил Джек. Одной рукой он прижал девушку к себе, а другой ухватился за ее запястье с пистолетом, направив оружие в потолок. Катрина вскрикнула от неожиданности и принялась извиваться и лягаться, но мужчина держал ее мертвой хваткой. Несмотря на все раны, сил у него еще было много, и он толкнул ее к гостиной. Зак, услышав возню, попятился к разбитому окну, словно собирался повторить свой маневр. Бандит бросился на Джека, однако тот со своей бойцовской реакцией успел врезать псу ногой по челюсти. Верный защитник взлетел в воздух и, рухнув на пол, замер.

— Значит, оставила меня умирать? — прошипел Джек девушке в ухо. Голос его как будто исходил из глотки, забитой бритвенными лезвиями.

— Мы вообще могли убить тебя, — ответила Катрина.

— Так мне теперь тебя поблагодарить, что ли? — Он направил ее руку так, что ствол пистолета смотрел на Зака. — Может, еще и этот трусливый кусок дерьма поблагодарить за его подлый удар в спину?

— Зак, прыгай! — в отчаянии крикнула она.

— Шевельнешь хоть пальцем, я ей шею сверну, — пригрозил Джек.

Зак покосился в окно, однако с места не двинулся.

— Чего ты хочешь? — спросила Катрина.

— Оставить копам груду трупов, пускай разбираются, — ухмыльнулся он. — Вот только на этот раз ты окажешься одним из них, а я смоюсь.

— Они во всем разберутся!

— А я все же рискну. Положи палец на крючок!

Вдали послышалось завывание приближающихся сирен.

Выругавшись, Джек обхватил ладонью кисть девушки и прижал ее указательный палец.

— Скажи «спокойной ночи», Зак.

Катрина резко вывернула руку назад, направив пистолет в сторону Джека, и нажала на крючок. Пуля лишь оставила борозду на потолке, однако из-за грохота над самым ухом головорез дернулся и выпустил девушку.

Как подкошенная, она упала на пол, не слыша ничего, кроме ужасного звона в ушах.

Глава 46

Зак бросился вперед и, словно живой таран, врезался в Джека, оттолкнув его от Катрины. На какой-то момент они замерли, сцепившись, словно пытающиеся удержаться на ногах пьяные танцоры. Затем Зак буквально озверел и принялся осыпать противника неистовыми ударами, стараясь угодить ему по раненому плечу. Джек, однако, пришел в себя и сначала двинул преподавателю философии в живот, а затем нанес сильнейший удар снизу в челюсть. Ноги Зака стали как ватные, и он готов был рухнуть, но Джек вдруг схватил его за волосы и дернул вверх, после чего крепко прижал к себе.

У Зака все плыло перед глазами, но он сумел разглядеть, что Катрина целится в них из пистолета. До него моментально дошло, что Джек использует его в качестве живого щита.

Снаружи донесся визг тормозов. Комнату озарили красно-синие отблески, однако в следующее мгновение их затмила вспышка молнии во все небо. Сирены умолкли. Дом сотряс раскат грома.

— Все кончено, Джек, — констатировала девушка. — Отпусти его.

— В таком случае, боюсь, сегодня ночью умрем мы все.

И Зак почувствовал, как рука Джека сжала его горло.

— Стой! — Катрина направила оружие вверх. — Я отдам тебе пистолет, если ты отпустишь его.

— Он же застрелит тебя! — прохрипел Зак.

Джек предостерегающе дернул его за волосы.

— Идет. Положи пушку.

Девушка подчинилась.

— А теперь пни ее в мою сторону.

— Сначала отпусти его.

— Сначала пушку!

Чуть поколебавшись, Катрина все-таки пихнула пистолет ногой. Убийца отшвырнул Зака в сторону и подхватил оружие. Затем бросился в коридор, очевидно рассчитывая, что у него еще есть время скрыться через черный ход. И тут снаружи раздался голос, усиленный громкоговорителем:

— Джек, чертяга, как ты там? Давненько мы с тобой не виделись. Что новенького? Есть пара минут поболтать со старым корешем из Вирджинии?

Глава 47

К удивлению Катрины, Джек замер на месте как громом пораженный. Затем развернулся. На лице его не отражалось никаких эмоций, и все же ей показалось, что в глазах у него мелькнуло нечто, чего прежде она еще ни разу не замечала: страх. Он выключил свет в комнате и прижался спиной к стене возле разбитого окна, после чего прокричал сквозь ливень:

— Ты, что ли, Расс?

— Рад, что ты не забыл голос старого друга.

— Ты мне не друг. Давно уже не друг.

— Ах, Джек, ты ко мне несправедлив. Видишь ли, это не я преступник в розыске. Это тебя ищут.

— Что ты здесь забыл, Расс?

— А ты как думаешь?

— И как же ты меня нашел?

— Нынче новости разносятся быстро. Так что, когда мы получили весточку, что некий Джек Ривз замешан в предполагаемом убийстве в прекрасном штате Вашингтон, мы запросили у местных описание подозреваемого. Пара часов полета на самолете Управления — и вот я здесь.

У Катрины голова пошла кругом. Управление? Центральное разведывательное управление, что ли? Да что происходит? С чего это ЦРУ охотится за Джеком? Разве их интересуют вещи вроде случайного убийства в ходе подпольных боев?

— Ты же понимаешь, что живым меня не возьмешь, — крикнул Джек.

— Не переживай, возьму мертвым.

— У меня заложники!

При этих словах Катрина оцепенела, да и у Зака глаза округлились. Девушка окинула взглядом комнату. Единственный возможный путь к побегу пролегал по коридору на кухню, а оттуда через черный вход. Вот только дверь в коридор уже была закрыта. Им с Заком ни за что не успеть распахнуть ее и выскочить до того, как Джек всадит им пули в спину.

Повисла тишина, которая, казалось, тянулась целую вечность. Затем громкоговоритель снова ожил:

— Я зайду поговорить с тобой, Джек. Без оружия.

— Расс, я же знаю, как это делается, — отозвался Джек. — А на сделку ты не пойдешь.

— И какой у тебя выбор? Дом окружен.

— Ну тогда я, пожалуй, зачищу его.

Катрина нашла руку Зака и быстро сжала ее. Парень ответил тем же. Взгляд девушки упал на темнеющие очертания Бандита, по-прежнему неподвижно лежащего на полу. Она отвернулась.

— Я всего лишь хочу поговорить, Джек! Какой от этого вред?

Убийца на пару секунд задумался. Затем подкрался к входной двери и приоткрыл ее на пару сантиметров.

— Ладно, заходи, Расс. Только не могу обещать, что не пристрелю тебя. — Он повернулся к Катрине и Заку и взмахнул пистолетом: — К той стене, оба!

— Джек…

— Живо! — рявкнул он.

Они отбежали к дальней стене и присели на корточки. Джек пристроился за ними. Катрина догадалась, что в такой позиции для возможного прицельного огня через окно все они неуязвимы. Потекли секунды. Они слышали только собственное дыхание, — Джек дышал прерывисто и хрипло, — да стук дождя по крыше. Наконец, дверь распахнулась. На деревянный пол упал луч света, и в проеме двери возник мужской силуэт.

— Закрой за собой дверь, Расс, — велел Джек.

Мужчина подчинился, и они услышали, как щелкнул замок. Несмотря на темноту, Катрина смогла различить, что Расс чуть ниже Джека, но его плечи и грудь были такими же мощными. Черты его лица казались довольно суровыми, и это впечатление усиливала абсолютно лысая голова.

Он был без пиджака, видимо, чтобы продемонстрировать, что оружия при нем нет.

Джек взял его на прицел.

— Сколько снаружи?

— Двенадцать.

— Только не надо мне врать, Расс: в штате местного отделения полиции всего три человека. Один из них лежит вон там, на полу. Значит, снаружи только двое, начальник да какой-нибудь дважды пенсионер на полставки. Хочешь, чтобы я поверил, будто ты прибыл с отрядом из десяти человек?

— Ты даже не представляешь, Джек, как Управление жаждет повязать тебя.

Тут Катрина не выдержала и спросила у мужчины:

— Так вы из ЦРУ?

— Специальный агент Рассел Новицки, — с готовностью представился тот. — Когда-то работал с Джеком Стоуном.

— Джек Стоун? — Девушка покосилась на упомянутую личность. — А ты представился Ривзом…

— Боюсь, я был с тобой не до конца откровенен, — мрачно ухмыльнулся тот.

— И ты работал на ЦРУ?

— Джек был одним из лучших наших сотрудников, — ответил вместо него Новицки. — Служил во многих странах: от Египта до Ирака. Но пару лет назад ему предъявили обвинение в уничтожении нескольких записей, свидетельствовавших о пытках водой подозреваемых в террористической деятельности. Министерство юстиции возбудило против него дело, и федеральный суд приговорил его к тюремному заключению. Однако во время конвоирования из суда Джек сбежал из-под стражи и с тех пор пребывал на нелегальном положении.

— Я верой-правдой служил своей стране! Из кожи вон лез ради Управления! — Подобной ярости в голосе Джека Катрина прежде не слышала. — Если бы те записи всплыли, это скомпрометировало бы причастных к допросам. Не говоря уж о том, что их жизни оказались бы под угрозой. И какую же благодарность за это я получил?

— Ты нарушил инструкции Белого дома.

— Только не приплетай к этому гребаную политику, Расс.

— Господи, Джек, да от нее же никуда не деться! Ты своими ковбойскими выходками такую бурю вызвал! Сам чертов директор предстал перед судом присяжных после той статейки в «Пост» о секретных тюрьмах ЦРУ за границей. Какое там, у президента возникли проблемы! Это, по-твоему, не политика? Кто-то должен был понести наказание.

— Да мне медаль должны были дать за это!

— Джек, убивать двух копов все равно не стоило.

— Что? — вырвалось у Катрины, все еще пытающейся переварить услышанное. История принимала слишком уж неожиданный, даже дикий оборот. — О каких двух копах вы говорите?

— Именно так он и совершил побег, — пояснил Новицки. — Прикончил двух полицейских, конвоировавших его из зала суда. Одному свернул шею, второго задушил надетыми наручниками. Захватил их машину и был таков. А потом исчез с радаров.

Девушка почти лишилась дара речи. А она-то переживала за Джека. Спала с ним!

Серийный убийца! Скорее всего, настоящий социопат!

Джек рывком поднялся, увлекая за собой Катрину, которой прикрывался.

— А теперь, Расс, я хочу, чтобы ты вышел и очистил улицу. Должна остаться только одна машина, с ключами в замке и заведенным двигателем. Девушка будет со мной. Увижу кого-то на улице — она получит пулю. Начнется погоня — получит пулю. Я понятно выражаюсь?

— Будь по-твоему, Джек, раз это то, чего ты хочешь. Без проблем. Сейчас я очищу улицу. Просто не делай больше глупостей.

И тут где-то позади Катрины и Джека раздался скрип.

Прежде чем она поняла, что происходит, Джек дважды выстрелил, и Новицки повалился на пол. А затем убийца резко развернулся и принялся без остановки палить по двери комнаты. Та распахнулась, и на пол гостиной рухнули два спецназовца в черной униформе.

А в следующее мгновение что-то смело Джека и Катрину, и вместе они полетели на пол. Убийца так и не отпустил девушку, и всей тяжестью она упала на него. От удара он выронил пистолет. Катрина тут же подхватила оружие, вскочила на ноги и, держа пистолет в вытянутых руках, попятилась.

К ее изумлению, Зак удерживал Джека с помощью приема «двойной нельсон», и это он, как поняла девушка, и сбил преступника с ног.

— Не двигайся, Джек! — заорала девушка.

Он вытаращил на нее полные ярости глаза:

— Ну и что ты сделаешь, Кэт? Пристрелишь меня?

— Именно!

— Да у тебя так трясутся руки, что ты и в слона с такого расстояния не попадешь.

— Клянусь, я сделаю это!

— Нет, не думаю. — Джек без особых усилий разорвал захват Зака и стряхнул парня с себя. — А знаешь, почему я так не думаю?

— Стреляй же! — завопил Зак, бросаясь к Катрине.

Джек угрюмо воззрился на него.

— Нет, все-таки зря я не прихлопнул тебя в твоем сраном подвале, когда выдалась такая возможность.

— Зак, — позвала девушка, не сводя глаз с Джека, — выйди на улицу и приведи помощь.

— Кого?

— Да кого угодно!

— Я не оставлю тебя с ним одну.

— Чудеса, да и только, — ухмыльнулся Джек и сделал шаг в сторону одного из спецназовцев, лежащих на полу, а вернее, к его оружию. — У нашего вуайериста даже хребет есть, оказывается.

— Я сказала, не двигайся!

— Да не пристрелишь ты меня, Кэт. Ты не сможешь убить. Я сразу это понял. — Он нагнулся и схватил с пола одну из двух штурмовых винтовок. — Разве я не прав?

Джек молниеносно взял Катрину на прицел. Однако на какой-то миг она его опередила и трижды нажала на спусковой крючок. Первая пуля, в точном соответствии с недавним предсказанием убийцы, прошла мимо, зато вторая пробила ему грудь. Третья лишь зацепила плечо, хотя от ее удара Джека развернуло на девяносто градусов. Замерев на какую-то долю секунды, он тяжело оперся о стену и съехал по ней вниз, оставляя на бежевой краске широкую алую полосу. Уже на полу закашлялся, отплевываясь кровью.

— Что ж, похоже, я ошибся, — пробормотал Джек.

Из его рта поползли кровавые пузыри, и, издав странный гортанный звук, он окончательно затих.

— Мертв? — спросил Зак, разом выведя девушку из транса.

Застывшее время ожило. Вернулись звуки.

Катрина обхватила Зака за шею и прильнула к нему. В этот момент входная дверь распахнулась, и в комнату ворвались остальные спецназовцы. Они тут же взяли их на прицел и начали выкрикивать приказы.

Эпилог

Прошло четыре месяца.

Катрина и Зак шли по засыпанной снегом Фронт-стрит. И хоть под ногами была слякоть, все равно Ливенворт, украшенный рождественскими гирляндами, выглядел великолепно. Когда они миновали ресторан «У короля Людвига», куда Джек водил Катрину на их первом свидании, мысли девушки вновь обратились к той страшной ночи. Тогда начальник полиции велел доставить Бандита в городскую ветлечебницу, а затем отвез их в полицейский участок, куда набились сотрудники ФБР и ЦРУ. Они дружно изводили ее бесчисленными вопросами о Джеке и всех событиях, приведших к кровавой развязке в ее доме.

Потом, на встрече с адвокатом, Катрина заявила о своем согласии с обвинительным актом, состоявшим из одного-единственного пункта и возлагавшим на нее ответственность за соучастие в убийстве. Данная мера позволяла избежать длительного судебного разбирательства, что ее вполне устраивало. Она знала, что совершила, искренне раскаивалась в содеянном и готова была понести заслуженное наказание. Однако ведший дело представитель окружного прокурора, учитывая ряд обстоятельств — личность Джека Ривза, или Джека Стоуна, а также отсутствие у Катрины криминального прошлого, — порекомендовал судье применить к ней минимальную меру наказания. Судья совету внял, назначив ей испытательный срок в один год.

И жизнь в Ливенворте пошла своим чередом. Катрина вернулась на работу в Каскадскую школу. Вопреки ее страхам, с ней не обращались как с преступницей. Наоборот, большинство коллег даже сочувствовали Катрине. В связи с наложенной на нее эпитимией все выходные она проводила в разных благотворительных учреждениях, требовавших разъездов по городкам округа Шелан.

Преподобный О’Донован назначил Катрине лишь сотню часов общественных работ, однако это занятие приносило ей подлинное удовольствие. Она осознавала, что по-настоящему помогает людям, и планировала продолжать филантропическую деятельность всю оставшуюся жизнь.

— Так где мы встречаемся с Крис? — спросила она Зака. Днем ранее сестра сообщила ей по телефону, что приедет к нему на выходные, и предложила поужинать всем вместе.

— Мы уже на месте, — ответил парень и указал на пивной бар, в котором Катрина еще ни разу не была.

Он жестом предложил ей войти первой, и девушка, переступив порог, оказалась в абсолютно темном помещении. Прежде чем она успела что-нибудь сказать, вспыхнул свет, и нестройный хор голосов прокричал:

— Сюрпри-и-из!

В центре небольшого зала стояли коллеги Катрины. У всех в руках были наполненные стаканы. Из толпы вперед вышла Кристал, чмокнула Зака в щеку и обняла сестру.

— С днем рождения! — поздравила она ее.

Поприветствовав по очереди преподавателей, Катрина вернулась к паре:

— Ух ты, Крис, поверить не могу, что ты все это устроила!

— И правильно не веришь: вечеринку организовал Зак.

— Что ж, спасибо, Зак!

— Прогуляюсь до стойки, — объявила Кристал. — Кэт, тебе что заказать?

— Удиви меня чем-нибудь.

После ухода сестры девушка повернулась к Заку:

— Крис говорит, ты бросил пить?

— А, новогоднее обещание, — махнул рукой парень.

— Как твои панические атаки?

— Лечащий врач прописал кое-какие препараты. Принимаю ежедневно. А у тебя как?

— На снотворное не жалуюсь.

— Я не про препараты. Про новогодние обещания.

Катрина на мгновение задумалась.

— Обязуюсь впредь проверять биографию всех потенциальных ухажеров.

— Весьма разумно, — одобрил Зак. — Кстати, ты уже определилась, останешься в Ливенворте или все-таки вернешься в Сиэтл?

— Честно говоря, даже не знаю. Пока тоже учусь принимать вещи такими, какие они есть.

— Ученики будут скучать по тебе.

— Зато Сиэтл большой. Там можно затеряться.

— По-моему, тебе никто и не досаждает насчет Джека и остального.

— Да, все очень любезны. Вот только… Они же все равно знают.

Зак понимающе кивнул:

— К тому же в Сиэтле ты будешь ближе к Крис.

— Ты ей нравишься, Зак, — проговорила Катрина.

— Как и она мне.

— Береги ее.

— Разумеется.

От стойки вернулась Кристал, нагруженная двумя коктейлями и имбирным элем.

— И что это? — поинтересовалась Катрина, беря коктейль.

— Понятия не имею, — беззаботно пожала плечами сестра. — Попросила бармена удивить меня. — Она подняла бокал: — Ну, еще раз с днем рождения, Кэт! Тридцатник! Только подумать!

— С Новым годом! — Катрина, похоже, пропустила цифру мимо ушей.

— За новую жизнь! — поднял кружку с элем Зак.

— За новую жизнь! — эхом отозвалась Кристал.

За ней и Катрина подхватила тост, от души надеясь, что он сбудется.

Дейл Браун, Джим ДеФеличе Острие бритвы

ХОЗЯЕВА СТРАНЫ ГРЕЗ

Подполковник Текумсе «Пес» Бастиан: Бывший пилот-ас-истребитель, он «главный пес» Dreamland, блестящий стратег и плохой человек, которому нельзя перечить.

Капитан Бреанна Бастиан Стокард: Дочь своего отца почти во всех отношениях — этот непреклонный летчик-испытатель мужественно справляется с личной трагедией, которая сокрушила бы более слабого духом человека.

Майор Джеффри «Дзен» Стокард: зять «Пса», оставшийся калекой на всю жизнь в результате ужасной аварии на испытательном полигоне, теперь он руководит программой Flighthawk в «Стране грез», одновременно борясь с внутренними демонами, которые могли бы уничтожить более слабого человека.

Капитан Дэнни Фрах: командир тайного подразделения.

Команда наземных действий спецназа «Хлыст», никто в Стране Грез не является более смелым, непокорным и неортодоксальным, что делает его «Собакой» Бастиана, самым ценным офицером.

Майор Нэнси Чешир: Способный и целеустремленный старший офицер проекта «Мегафортресс», ей постоянно приходится доказывать, что она может быть лидером в мире Сказки человека, который «всех пожирает собака».

Майор Мак «Нож» Смит: Первоклассный стрелок с железными нервами, который прошел бы через ад, чтобы стать шефом «Страны грез». Ожесточенный, эгоистичный и невозможный, он, тем не менее, тот человек, которого вы хотите видеть на своем крыле во враждебном небе.

Часть I «Чи-Йа!»

Глава 1

Авиабаза Инджирлик, Турция

26 Мая 1997 16:53 (все время местное)

Торбин Долк установил свой ботинок тринадцатого размера на обтекатель двигателя F-4G Phantom Wild Weasel, затем осторожно перебрался с трапа на борт самолета, перенеся свой вес на древний металл, как ребенок, пробующий озерный лед после ранней оттепели. Металл был спроектирован так, чтобы выдерживать давление, намного превышающее вес громоздкого офицера радиоэлектронной борьбы, но он всегда взбирался осторожно. Он боялся не столько сломать самолет, сколько как-то его оскорбить, потому что если о чем-то механическом и можно было сказать, что у него есть личность или даже душа, то это была Глори Б.

Широкоплечая Фантом была одной из последних в своем роде, все еще находившаяся на действительной службе в Военно-воздушных силах, и фактически она избежала приказа явиться в качестве целевой группы две недели назад только из-за какой-то возникшей в последнюю минуту бумажной путаницы с самолетом, назначенным на ее место для патрулирования северного Ирака. Она ждала на пандусе перед ангаром, гордо вздернув подбородок, без сомнения, вспоминая первый полет такого рода почти сорок лет назад. F4H-1, взлетевший в тот погожий майский день 1958 года, был совсем другим самолетом, чем Glory B — дерзким там, где он был полон достоинства, суетливым там, где он был уравновешен. F4H-1 также был активом военно-морского флота, факт Glory B с опознавательными знаками ВВС США, замалчиваемыми в ее размышлениях. «Фантом», несмотря на все его недостатки, несомненно, считается одним из самых успешных самолетов службы, универсальным реактивным самолетом, который провел в небе больше часов, чем на солнце.

Торбин прикоснулся к стеклу поднятого фонаря, легонько похлопывая по нему на удачу. Затем он упер руки в бедра и посмотрел вниз, на летное поле, где его пилот совершал обход. Капитан Долк летал с майором Ричардом «Ричи» Фитцморрисом почти месяц; за это время предполетные ритуалы Фитцморриса почти удвоились по продолжительности и строгости. Довольно скоро он будет считать мазки кисти на рисунке носа.

«Эй, Ричи, мы сегодня летаем?» — крикнул Торбин.

Фицморрис, который, вероятно, не мог его слышать, помахал рукой.

Командир экипажа, стоявший в нескольких футах позади пилота, ухмыльнулся, затем наклонился вперед, когда Фицморрис указал на что-то под правым крылом.

Торбин присел на корточки на крыше самолета.

Его взгляд скользнул по большому летному полю в сторону F-16, которые они должны были сопровождать, затем к паре больших транспортных самолетов C-5A и веренице грузовиков, увозящих снаряжение. Мысли Торбина рассеялись. Его шурин недавно предложил стать партнерами в его строительном бизнесе на родине, и он серьезно над этим задумался. Казалось, что его карьера в ВВС зашла в тупик, хотя в значительной степени в этом была его собственная вина. Он вернулся в the Weasels два года назад, хотя знал, что они обречены на вымирание. Жизнь в Пентагоне стала невыносимо скучной, и ему захотелось побывать там, где кипит жизнь.

Как только Фантом превратится в пыль, его возможности будут сильно ограничены.

«Так мы уходим или как?» — спросил Фитцморрис, которому удалось незаметно подкрасться к нему.

Голос майора настолько удивил его, что Торбин не нашелся, что ответить. Он робко забрался в кабину и даже не успел застегнуть ремни безопасности, когда пилот и наземный экипаж начали переговоры о включении питания. Стартовая тележка на асфальте запустила турбину; несколько мгновений спустя заработал правый двигатель Phantom, его рычание напоминало рычание тигра, защищающего свою добычу. У Glory B включился левый двигатель, и самолет содрогнулся от ударов по тормозам, Фитцморрис увеличил мощность примерно на четырнадцать процентов. Расход топлива вырос до 500 фунтов в минуту. Индикаторы загорелись зеленым — молодцы, ребята, молодцы.

Glory B выжидающе покачивалась, пока двое ее пассажиров просматривали свои контрольные списки, убеждаясь, что они готовы. Наконец она побежала вперед, подмигнув экипажу в конце взлетно-посадочной полосы, когда остановилась, чтобы зарядить ракеты; она была так взволнована, что почти отказалась остановиться, когда пилоту пришлось остановиться и пробежать еще один из своих бесконечных контрольных списков. Наконец прояснившись, она с ревом взмыла в небо вслед за F-16, гордая кобыла, преследующая своих жеребят.

Примерно полтора часа спустя «Глори Б» крепко держала крылья, пробиваясь сквозь турбулентность глубоко на вражеской территории. Территория ниже принадлежала иракским курдам, которые в настоящее время вели малоинтенсивную многоаспектную войну не только против армии Саддама Хусейна, но и против самих себя. Междоусобицы между различными курдскими группировками помогли Саддаму укрепить власть в северных горах над Евфратом. Хотя указы, положившие конец войне в Персидском заливе, якобы запрещали применять там силу, в настоящее время он поддерживал «своих».

Курды против других с легкими танками и наземными войсками. F-16 следили за вертолетами; иракцы иногда использовали их для нападения на деревни, сочувствующие партизанам.

«Ты там не спишь?» Спросил Фитцморрис.

«Ты что, не слышишь, как я храплю, палочник?»

«Только не играй с рулевым колесом», - ответил пилот. Это была старая шутка — модель Phantom G имела ручку управления полетом в задней части кабины.

«Глория Б, это лидер Falcon», - вмешался командир F-16. «У нас есть некоторое движение на шоссе в поле способный-способный-два. Мы собираемся взглянуть.»

«Вас понял», - ответил пилот.

Фицморрис скорректировал свой курс, чтобы вести их дальше на восток, следуя за истребителями. Когда они повернули на юг, система АВАКС сообщила им последние данные — в небе ничего враждебного.

Тридцать секунд спустя в правом углу индикатора положения в плане в центре приборной панели Торбина расцвел значок SA-2. За ту четверть секунды, которая потребовалась его пальцам, чтобы отреагировать, его мозг сопоставил вспышку света с кратким описанием миссии. Затем он начал делать несколько вещей одновременно, наводя курсор на цель и передавая данные на одну из ракет AGM-88 HARM под его крыльями.

В левой части экрана угрозы вспыхнули два маленьких значка в виде тарелки с оружием, их обозначения показывали, что они были примерно на пять миль ближе, чем SA-2, но значительно за пределами их дальности стрельбы. Достаточно умный, чтобы сортировать угрозы и расставлять приоритеты, APR-47 сосредоточился на ракете большой дальности. Торбин, который мог управлять системой, согласился.

«Получил двойку», - сказал он Фитцморрису. Они были примерно в тридцати милях отсюда.

Его снаряжение вспыхнуло — появился SA-8. Он включался и выключался, но его прибор все равно получил приличные показания, отметив его сразу за площадкой SA-2, вне досягаемости для, по общему признанию, опасной ракеты.

Он возьмет его после SA-2. Они были почти на позиции для стрельбы.

Радар SA-2 отключился, но было слишком поздно — Торбин вытатуировал местоположение на лбу своего ПРОТИВНИКА. Но как раз в этот момент вмешался один из пилотов Falcon. «Я под прицелом! SA-8!»

Нет, это не так, подумал Торбин; не реагируй слишком остро. Радар только что отключился. Запуск был, но это был SA-2, который теперь, казалось, работал без наведения.

«Торбин!» — сказал Фитцморрис. «Черт, прицел на двадцать пять миль. Черт».

«Поворот направо», - сказал Торбин. «Расслабься. С F-16 все в порядке.

Единственное, что может достать его, — это двойка, и ее радар только что отключился. Он справится».

«Да».

«Хорошо, у нас есть SA-8 на юге. Далеко на юге есть SA-9», - сказал Торбин. Сфера его угроз внезапно оказалась очень переполненной. «Не игроки».

«Дерьмо».

«Вне зоны досягаемости. Мы возьмем моих двоих, затем восьмерку».

Вдалеке выросли шары черных, красных, серых и белых зенитных ракет. На экране появилось больше индикаторов, больше радаров.

Торбин никогда раньше не видел такого количества контактов. Радары включались и выключались на обширной территории. Иракцы пробовали что-то новое. APR-47 общался со всеми ними, как солдат, хотя само количество контактов приближало его к проектным пределам.

«Торбин!»

«Пятнадцать миль. Начинайте разворот через три», - сказал Торбин пилоту.

«SA-8». Голос Фитцморриса был громким шипением, указывающим на другую угрозу, появившуюся на экране.

«Ты управляешь самолетом». Батарея SA-9 выпустила одну из своих ракет малой дальности далеко на запад. Торбин сосредоточился на SA-2, он хорошо разглядел. «Цель отмечена!

Передача передачи. Свет готов!»

«Пристрели его, ради всего святого!»

«Прочь, мы уходим», - сказал Торбин, заменяя SA-8 на вторую ракету «ХАРМ» и стреляя почти мгновенно. Два радиолокационных искателя с грохотом унеслись прочь, разгоняясь до 3 махов, когда они устремились к своим целям.

«Заворачиваем вправо!» — сказал Фитцморрис, уклоняясь от вражеских радаров.

«Тройной А», - предупредил Торбин, который мог видеть большое черное пятно, расползающееся по стеклу кабины, когда они огибали ее.

«Черт». Теперь голос Фитцморриса казался спокойнее.

«Мы чисты», - сказал Торбин. Он повернул голову, когда Фицморрис развернулся на безопасное расстояние. На земле у левого крыла появилось белое облачко дыма.

Кого-то подстрелил. Тем временем другие иракские радары отключились. Их срабатывание стоило ему выстрела по любой из небольших батарей SA-9; теперь они были слишком далеко на севере, чтобы стрелять.

«Полет Falcon, каков ваш статус?» Спросил Фитцморрис у F-16, когда они перегруппировывались.

«Где, черт возьми, вы были, ребята?» рявкнул лидер «Сокола». «Второй ранен».

«Два меньше?» — спросил Торбин.

«У вас есть парашют?» — спросил Фицморрис.

«Отрицательно. Чертовски отрицательно. Он ранен».

«Что его ударило?» Торбин слышал слова, слетающие с его губ, бессильный остановить их.

«Что, черт возьми, вы имеете в виду?» — ответил пилот F-16.

«Ты чертов проныра. Ты должен был прижать этих ублюдков или хотя бы предупредить нас. Черт, никто не сказал нам, Джек».

«Я справился с SA-2. Черт».

«Иди к черту», - сказал командир F-16.

Торбин откинулся на спинку стула, уставившись на теперь пустой экран угроз. Он прислушивался к переговорам между самолетами системы АВАКС и F-16, когда они определили район поиска и направили туда боевой воздушный патруль. Коротконогим F-16 очень скоро придется вернуться домой; другие самолеты были вызваны из Инджирлика для помощи в поисках, но пройдет некоторое время, прежде чем они прибудут. «Фантом» с его тремя «сумками», или сбрасываемыми баками дополнительного топлива, был предоставлен самому себе.

«Они запустили по меньшей мере три ракеты», - сказал Фитцморрис по интерфону.

«Запущенные ракеты находились далеко за пределами дальности», сказал Торбин. «Это были SA-9. Они ни за что не попали в F-16.

Ни за что.»

«Скажи это пилоту».

Глава 2

Пустыня Невада 08:32

Оперативная группа по борьбе с хлыстом выбралась из здания лишь с незначительными травмами — Кевин Бизон волочил ногу, а Ли «Медсестра» Лю была ранена в руку.

Двое из трех мужчин, которых они спасли от похитителей-террористов, были в достаточно хорошем состоянии, чтобы бежать или, по крайней мере, бежать рысью, спускаясь по склону холма. Perse.

Другой пистолет «Паудер» Тэлком носил на спине.

У капитана Дэнни Фреа, возглавлявшего отделение спецназа, перехватило дыхание, когда он достиг каменной стены, за которой Фредди «Эгг» Рейган сдерживал их тыл с фланга.

«Действуйте за холмом, капитан», - сказал ему Эгг, указывая на автоматическое оружие своего отделения. «ПИЛА» представляла собой 5,56-мм ручной пулемет, который мог нанести сокрушительный удар свинцом. Так получилось, что это было одно из немногих видов оружия, имевшихся у команды, с которым не возились ученые и эксперты по оружию из Dreamland, где базировался Whiplash. Некоторые вещи просто невозможно улучшить — пока.

Дэнни опустил забрало своего шлема и переключился в режим прицеливания, после чего на экране появился курсор наведения с красной точкой. Громоздкий козырек был похож на щиток сварщика и смещал центр тяжести шлема вперед. К первоначальной неловкости стоило привыкнуть, поскольку она предлагала четыре различных режима просмотра — без усиления, инфракрасный, при свете звезд и радиоактивном обнаружении. Пуленепробиваемый карбоново-борный шлем, к которому он был прикреплен, обеспечивал не только GPS и безопасную связь с остальными членами команды на короткие расстояния с дискретными импульсами, но и был подключен к боевой системе в пуленепробиваемом жилете Дэнни, которая позволяла ему поддерживать связь с Командным центром Dreamland — он же Dream Command — через специально запущенные тактические спутники. После подключения Freah получил практически неограниченные ресурсы, доступные в мгновение ока.

Они были ему здесь не нужны. Что ему было нужно, так это добраться до ожидающего MH-53J за холмом.

«Слушайте сюда», - сказал он команде. «Паудер и я поднимаемся на холм, убедимся, что там чисто. Эгг, ты прикроешь наши задницы».

«Йоу», - ответил Эгг.

«Отключись», - сказал Дэнни, больше для того, чтобы дать своим ребятам последнюю передышку, чем для того, чтобы убедиться, что они с ним. Пока команда регистрировалась в алфавитном порядке, капитан осмотрел свой MP-5, который был подключен к прицельному устройству шлема с помощью тонкого провода, подключенного сзади. В нем была новая обойма; он вставил вторую в липучки на запястье, не желая тратить драгоценные микросекунды на то, чтобы доставать ее под огнем.

«Поехали, Паудер», - сказал Дэнни, перепрыгивая через стену и поднимаясь по склону. В нескольких футах от вершины он бросился вниз плечом вперед, поднимая ружье, и перекатился на вершину холма. Он посмотрел в визор с десятикратным увеличением, быстро осматривая местность.

Вертолет спецназа ВВС сел на ровную площадку в двадцати ярдах от подножия острого утеса, точно там, где они его оставили.

Команда из шести человек тоже была там.

За исключением того, что все они были мертвы.

«Черт», - прошептал Паудер, появляясь у него за спиной.

«Ладно, расслабься», - сказал Дэнни. Врага нигде не было видно, но, несомненно, он не ушел далеко. Он указал на небольшой выступ скалы справа. «Они будут прятаться там, ожидая, когда мы подбьем вертолет», - сказал он Паудеру.

«Вероятно, двое или трое парней кружат вокруг, чтобы устроить нам засаду, как только они прижмут нас».

Паудер посмотрел в тыл. Дэнни не волновался — Эгг мог постоять за себя. «Что мы делаем, кэп?»

«Мы подыгрываем. Ты делаешь вид, что собираешься прорваться низко, я пробегу в ту сторону и прижму их. Постарайся не погибнуть, пока я их не растратил».

«Черт,» выругался Паудер. Он продолжал ворчать, когда Дэнни присел, чтобы обойти его с фланга.

«Хлыст, оставайтесь на своих позициях», - прошептал Дэнни на бегу. «Экипаж вертолета нейтрализован. Эгг — мы думаем, что, вероятно, двое или трое парней пытаются обойти нас с фланга».

Яйцо признано за остальных.

Когда Дэнни пригнулся к краю оврага, он потерял связь с остальной командой; если не подключаться к спутникам, система связи была вне зоны прямой видимости.

Даже если бы он не использовал все свои гранаты раньше, он не сделал бы этого сейчас, потому что не хотел рисковать повредить вертолет. Но это означало подобраться поближе и лично обезвредить их.

Он знал, что у расщелины будет охрана, наблюдающая за флангом. Убей его, и остальные станут легкой добычей.

Дэнни достал свой короткий четырехдюймовый нож для выживания, который, по его мнению, лучше подходил для такого рода работ, чем более длинные модели. Он повертел его в руке, оценивая ситуацию.

Он мог подползти на расстояние десяти ярдов к тому месту из-за камней. Но тогда ему пришлось бы бежать по открытой местности. Он прижал пистолет к левому бедру, затем начал продвигаться вперед. Когда он вскочил на ноги, то понял, что даже если он доберется до расщелины незамеченным, он никогда не сможет сделать пируэт рукой достаточно быстро, чтобы уложить охранника, не стреляя. Он все равно побежал, вложив весь свой импульс в выполнение плана.

Охранника не было.

Он плюхнулся спиной на камни, запыхавшийся, временно сбитый с толку. Он просчитался? Или его враг был слишком самоуверен?

Чересчур самоуверен.

Надеюсь.

Они были примерно в двадцати ярдах от него, в пятнадцати, наверху, вдоль расщелины, ожидая, когда команда» Хлыстовиков» побежит вниз по склону к вертолету. Дэнни убрал нож, переложил пистолет, затем попытался связаться с Порохом. Сержант не ответил. Он поднял голову, пытаясь снова.

«Порошок — сейчас», - прошипел он.

Ничего.

Дэнни бочком пробрался вдоль неровной расщелины. Из — за острых порезов ничего не было видно — возможно, их охрана находилась дальше.

Как только они начнут стрелять Порохом, он сможет подбежать и прижать их к ногтю.

«Порошок!»

Ничего.

Возможно, они были в вертолете.

«Чи-йа!» — крикнул Паудер с другого конца склона. Он дал очередь из своего пистолета.

Двое мужчин вышли из-за камней в пяти футах от Дэнни. Полностью сосредоточившись на Порохе, они навели ружья и ждали удобного выстрела. Дэнни тоже прекратил огонь, отступив в сторону, чтобы посмотреть, есть ли там кто-нибудь еще.

«Чи-йа!» Паудер снова закричал, бросаясь вниз.

Один из вражеских солдат начал стрелять. Дэнни нажал на спусковой крючок, смазав двух мужчин, затем третьего, который выскочил из-за камней справа от них, когда упал первый.

Дэнни разрядил обойму в четвертого, застигнутого врасплох позади остальных.

«Бах! Бах! Бах!» — сказал Фрах, поднимая свой шлем. «Вы все мертвы».

«Они жульничали!» — крикнул пилот Pave Low со своего мертвого места на корточках у вертолета. «Они носят хлыстовое снаряжение, ублюдки».

«Эй, вы, мошенники!» — крикнул Паудер, подбегая. «Это нечестно!»

«Эй, ты труп», - сказал один из «вражеских» артиллеристов.

«Я держу тебя».

«Чушь собачья — проверь компьютер. Читай это и плачь, мой друг».

«Яйцо, красавчик, готово. Четыре мертвых бойца «Дельты» в тех скалах за вертолетом», - сказал Дэнни. «Остерегайся отставших».

«Отставших нет», - сказал пилот вертолета. «Они гребаные мошенники».

«Эй, ты не можешь с ним разговаривать», - сказал один из мужчин, которых Дэнни инсценировал. Это был командир группы «Дельта», майор Хармон Пейлер, который действительно был одет в хлесткий черный камуфляж. «Давай, Фрах. Ты знаешь правила».

Дэнни посмеялся над командиром «Дельты», затем выбрался из расщелины. Он обошел позицию, проверяя, нет ли еще «Ди бойз» в скалах.

Поддельная одежда. Неплохо.

«Может, мы и мертвы, но ты проиграл это дело, малыш Дэнни». сказал Пейлер. «Ты не можешь выйти. Преимущество Дельты. Ты покупаешь сегодня вечером».

«Садитесь в вертолет», - сказал Дэнни своей команде.

«Ты не можешь выбраться», - сказал Пейлер.

«Почему бы и нет? Мой самолет все еще здесь».

«Ваш пилот мертв».

«Этот пилот мертв», - сказал Дэнни, указывая.

«Да, ты собираешься— черт возьми, управлять им сам?»

«Эгг, ты наверху», - крикнул Дэнни. Сержант помахал рукой, затем забрался в вертолет.

«Какого черта ты делаешь?» Потребовал ответа Пейлер.

«Эгг выведет нас отсюда», - сказал Дэнни, когда его сержант устроился в кабине.

«Черта с два! Черт».

Дэнни пожал плечами.

«Чушь собачья, он умеет летать», - сказал Пейлер.

«Что ж, тебе лучше надеяться на это, потому что ты будешь сидеть сзади».

«Эй, э-э, капитан, я не знаю», - сказал пилот.

«Расслабься. Эгг раньше летал на «апачах». Не так ли, Эгг?»

Эгг, слушавший по коммуникатору в своем умном шлеме, поправил его. «Э-э, капитан, это были кобры. Это что-то вроде другого».

«Да, просто покажи им большой палец вверх».

Эгг высунулся из окна кабины и сделал это. Пейлер выругался.

Старший сержант Фредерик К. «Яйцо» Рейган действительно летал на армейском боевом вертолете, хотя и в качестве стрелка, а не пилота.

Тем не менее, этот опыт побудил его получить лицензию пилота вертолета, и он действительно прошел проверку на MH-53J. У каждого в команде Whiplash action была специальность; у него была работа с тяжелым оборудованием. Если бы там был M1A1, он чувствовал бы себя точно так же дома.

Ротор начал вращаться, когда двигатель кашлянул и заглох.

«Я ничего об этом не знаю», - сказал Пейлер.

«Что ж, ты можешь прийти или пойти пешком», - сказал Дэнни.

«До безопасной зоны десять миль».

Дэнни пожал плечами.

«Мертвецы, поднимайтесь и садитесь в вертолет», - сказал Пейлер, когда заработали двойные турбины.

«Э-э, капитан», - сказал пилот Pave Low, отводя Дэнни в сторону. «Если мы разобьемся, они вычтут это из моей зарплаты на следующие сто лет».

«Тебе следовало подумать об этом до того, как эти придурки тебя облапошили», - сказал ему Дэнни. «Ради всего святого, у них даже нет боро-углеродных жилетов».

Глава 3

Над Ираком 19:30

Руки свело судорогой, шея затекла, ноги онемели, офицер радиоэлектронной борьбы Торбин Долк откинулся на катапультируемое сиденье — предмет мебели, который ни за что не спутаешь с мягким креслом.

«Как ты держишься?» спросил его пилот.

«Да», - сказал Торбин.

«Что, простите?» Спросил Фитцморрис.

«В порядке. Я в порядке». Он отрегулировал громкость радио, которое было настроено на аварийный диапазон, который должен был использовать сбитый летчик. Стандартная процедура требовала, чтобы пилот выходил в эфир в определенное время, но поисковики постоянно следили за радиосвязью, надеясь что-нибудь услышать.

Пятьдесят пять антенн торчали из различных частей «Фантома». Ни одна из них в данный момент особо не использовалась. Иракские операторы радаров не обновляли свои установки с момента сбитого самолета.

Ублюдки, наверное, все были на вечеринке монстров, праздновали, подумал Торбин.

Это или поиски пилота.

«Нам придется вернуться», - сказал Фитцморрис.

«Да», - сказал Торбин. Теперь четыре других самолета прочесывали вершины, ожидая любого сигнала от сбитого летчика; они не оставили бы своего товарища в покое.

И все же Торбин не хотел уходить.

«Глория Б, нам интересно, как у вас обстоят дела с топливом», - сказал диспетчер системы АВАКС.

«Да, мам, мы близки к бинго», - ответил Фитцморрис. Пилот сильно лукавил — у бинго оставалось около двадцати минут запаса в баках. Они опередили его на девятнадцать минут.

«Сокол-два, Сокол-два, ты готов? Джек, ты меня слышишь?» — сказал Торбин, нажимая на предохранитель.

Тишина.

«Сокол два, Сокол два. Человек-Иисус, где ты, черт возьми?»

«Мы возвращаемся домой», - сказал пилот по внутренней связи.

Глава 4

Брюссель

21:45

Мак Смит как раз подошел к двери своего гостиничного номера, когда зазвонил телефон. В обычной ситуации он бы плюнул на это и продолжил ужинать, но сегодня днем, перед тем как покинуть штаб-квартиру НАТО, он дал номер своей комнаты французскому консультанту по аэрокосмической отрасли. Воспоминание о ее улыбке и соблазнительной форме грудей — в основном ее грудей — схватило его и потащило обратно в комнату.

«Бонжур», сказал он, исчерпав свой французский.

«Майор Смит, это Джед Баркли».

«Джед?»

«Э-э, послушайте, майор, извините за беспокойство, но, э-э, мне нужна своего рода услуга».

Смит сел на кровать. Барклай, хотя, вероятно, был слишком молод, чтобы бриться, был высокопоставленным помощником в Совете национальной безопасности.

«Где ты, Джед?»

Барклай не ответил. «Послушайте, мне нужно, чтобы вы, э-э, связались для меня с генералом Эллиотом».

«Что? Почему?»

«Мне нужно, чтобы ты отвел генерала Эллиота к защищенному телефону и позвонил мне, хорошо? Он будет знать правила игры».

Брэд Эллиот, бывший трехзвездочный генерал, находился в Брюсселе, где проводил брифинг для некоторых высокопоставленных лиц НАТО о недавних проблемах с Ираном. Технически вышедший на пенсию Эллиот в течение нескольких лет возглавлял Центр высокотехнологичных аэрокосмических вооружений ВВС — Dreamland. Теперь он был каким-то образом связан со сверхсекретным Агентством поддержки разведки, которое координировало тайные операции с ЦРУ и военными. Мак не был точно уверен, в чем заключалась эта причастность — его собственный уровень допуска не простирался настолько высоко. Если бы он не видел генерала сегодня днем — мельком, — он бы даже не знал, что тот был в Брюсселе.

«Почему я?» — спросил Мак.

«Это должно быть сделано незаметно», - сказал Джед.

«Что ж, я тот, кто тебе нужен, — сказал Смит, — но я не совсем уверен, где он, черт возьми, находится».

«Э-э, это открытая линия», - сказал Джед. «Мне нужно, чтобы ты связался с ним».

«Да, хорошо, парень. Расслабься. Я сделаю это».

«Как можно скорее, майор».

«Ну и дела, правда?» Смит повесил трубку. За несколько дней до этого он прибыл в Европу на очень временную работу, ему было поручено провести семинар по различию между ракетными и другими повреждениями для высокопоставленных лиц и экспертов по авиакатастрофам на следующей неделе. Он надеялся, что сможет использовать это назначение, чтобы выпросить интересное место — хотя номинально он все еще был приписан к Dreamland, на самом деле он искал новую команду.

Возможно, Эллиотт и ISA — это просто билет. Смит спустился вниз, а затем перешел улицу к телефону-автомату, откуда набрал номер офиса связи Европейского командования, временно принимавшего его.

«Черт возьми?» — ответил несколько пронзительный женский голос.

Патти, англичанка. Хорошие зубы, худые ноги. Он работал над ней до встречи с консультантом по аэрокосмической отрасли.

«Привет, Патти, это Мак Смит. Как тебе те шоколадки?»

«О, майор Смит — очень хорошо».

Он высветил фотографию, на которой она их сосет.

Эти ноги недолго оставались бы худыми.

«Слушай, я сегодня действительно легкомысленный — я должен был встретиться с генералом Эллиотом, чтобы выпить, но совершенно забыл, где».

«Брэд Эллиот? Но я думал, у него поздний ужин с генералом Стамфордом».

Стамфорд. Заместитель командующего JSSOC, Командованием специальных операций Объединенных служб. Парень из армии. Толстая шея, маленькие уши. Пришел за какой-то консультацией.

Вероятно, еще кое-что из ISA.

«Да, я должен был встретиться с ними — где именно это было?»

Ресторан оказался всего в двух кварталах отсюда, на одной из трех улиц города, которые запомнил Мак. Пока он шел, он ломал голову, как бы застать генерала Эллиота наедине. То ли прогулка была слишком короткой, то ли холодный вечерний воздух заморозил его мозг; ни одна идея не пришла ему в голову до того, как он открыл дверь.

Мак проигнорировал длинную череду иностранных слов, которыми метрдотель обрушился на него, когда входил в столовую. Эллиот и Стамфорд сидели за столиком в дальнем конце зала, наблюдая, как сомелье открывает для них бутылку вина.

«Привет, генерал Эллиот», - сказал Мак, выходя вперед.

«Мак? Я не знал, что ты любишь французскую кухню».

«Ну, вообще-то, я не знаю». Мак огляделся по сторонам, затем посмотрел на Стамфорда, чей хмурый взгляд остановил бы M1A1 на месте. «У меня, э-э, у меня есть для вас сообщение, генерал. Вам нужно позвонить по телефону. Э-э, личное, но э-э, важное. Вы должны были позвонить прямо сейчас».

Мак колебался. Эллиотт не был женат, поэтому он не мог попросить его позвонить своей жене.

«Твоя мама», - сказал Смит, понизив голос почти до шепота. Он взглянул на Стамфорда и серьезно кивнул, прежде чем снова повернуться к Эллиоту. «Это, ну, это… тебе, наверное, стоит позвонить прямо сейчас. Если хочешь, я могу позволить тебе воспользоваться моим телефоном во временном офисе, который они мне предоставили. Бесплатно.»

Эллиотт вопросительно посмотрел на него. «Хорошо», - сказал он наконец, убирая салфетку с колен. «Билл, мне жаль».

Стамфорд кивнул. Мак отвернулся, чувствуя разумную гордость за себя за то, что справился с этим, пока Эллиотт не схватил его за плечо в гостиной.

«Вы хороший пилот, майор, но вам придется поработать над своей ложью».

«Почему?»

«Билл Стамфорд был на похоронах моей матери».

Мак отвел Эллиота в свой кабинет, чтобы воспользоваться защищенным телефоном, умудрившись провести его по коридору, не встретив никого, кроме сотрудников службы безопасности. Если Эллиот и имел какое-то представление о том, что происходит, он ничем этого не выдал, и на его лице не отразилось никаких эмоций, когда его наконец соединили с Барклаем. «Продолжай, Джед», - было все, что он сказал, и он даже не хмыкнул в знак согласия, когда Барклай ввел его в курс дела. Он слушал без комментариев почти пять минут, затем встал со стула, все еще держа телефон у уха.

«Я уже в пути», - сказал он, прежде чем положить трубку на рычаг. Эллиотт посмотрел на него так пристально, что Мак чуть было не спросил, в чем дело.

Почти.

«И что?» — спросил он, ища способ начать свое выступление с просьбы о помощи в поиске новой команды.

«Ну и что, майор?»

«Ну, я просто хотел спросить, не… ну, я—«Прошло довольно много времени с тех пор, как глаза Брэда Эллиота сверлили его череп, но теперь эффект был мгновенным.

«Вы не могли бы высадить меня у моего отеля, сэр?»

«Вы идете со мной, майор».

«Правда? Великолепно», - сказал Мак. «Фантастика. Это ведь секретные материалы, верно? Вот почему Джед позвонил мне, а не по официальным каналам».

«Вы остры, как всегда, майор».

«Знаешь, я бы хотел немного расширить свой кругозор». добавил Мак, решив сыграть по-своему. «Я мог бы многое сделать с ISA, и, вы меня знаете, я хочу быть там, где происходит действие. Проекты в Dreamland иссякают, и единственное, что я смог найти в реальном мире, — это место старшего лейтенанта в эскадрилье в Инджирлике. Подмышка мира. Боже, я не хочу туда идти.»

Эллиот проигнорировал его и вышел из кабинета так быстро, что Маку пришлось бежать по коридору, чтобы догнать его. «Все девушки носят вуали, если ты понимаешь, о чем я».

Эллиот хмыкнул, когда они вышли из здания, направляясь к своей машине.

«Если ты можешь помочь мне кое — что придумать…»

«Я могу поспрашивать вокруг», - наконец сказал Эллиот, отпирая машину.

«Спасибо, генерал, я действительно ценю это».

«Хммм».

«Так куда мы направляемся?» Спросил Мак, когда они выезжали со своего парковочного места. «Округ Колумбия?»

«Инджирлик», - сказал Эллиот. «В аэропорту будет самолет».

Глава 5

Над районом Страны грез 2 — ого сезона

16:00

Майор Джефф «Зен» Стокард обвел взглядом показания, отображаемые на экране прибора, подтверждая заявление компьютера о том, что все системы находятся в зеленом режиме. Комплексный командно-контрольный компьютер Flighthawks,известный как C3, еще ни разу не ошибался, но это не означало, что Zen собирался с этим распрощаться.

«Майор?»

«Не снимай рубашку, Керли».

Капитан Кевин Фентресс смутился, услышав это прозвище, но ничего не сказал. Что касается коротких, хорошо уложенных локонов на голове Фентресса, то это была последняя попытка Zen дать новичку-пилоту Flighthawk достойное управление.

«Передача обслуживания через тридцать секунд», - сказал Зен. «Начинайте процедуру».

«Верно». Фентресс тяжело вздохнул, пытаясь расслабиться. Он сидел всего в нескольких футах от Zen, в левой консоли в Flighthawk управления залив Медвежий, ЕВ-52.

Megafortress оснащен для поддержки испытательных полетов небольших беспилотных истребителей, официально обозначенных U / MF-3. Управлять роботом было не так просто, как протянуть руку и схватить ручку управления. Пальцы Фентресса дважды запинались на длинной панели, прежде чем он смог отдать голосовую команду для передачи управления своей консоли. Процедура включала в себя два разных кодовых слова — третье, если Зен не давал согласия в течение пяти секунд, — а также сканирование сетчатки глаза устройством в контрольном шлеме Фентресса. К моменту завершения испытаний «Флайтхаук» пролетел на несколько миль дальше запланированного разворота и приближался к концу испытательного полигона.

«Поехали, Фентресс. Ты отстаешь от самолета».

«Да, сэр».

«Туже», - сказал Дзен своему ученику, начиная поворот.

«Ты не летишь на Predator. Используй самолет».

Фентресс прибавил газу, все еще явно не в духе; ему пришлось отступить, чтобы направить нос робота в нужное русло. Дзен знал, как трудно бывает точно почувствовать робота. Это была такая же борьба воображения, как и любая физическая. Но Фентресс практиковался в этом несколько дней — он должен был знать это хладнокровно.

Дзен еще раз бросил быстрый взгляд на показания прибора U / MF-3, затем посмотрел на карту sitrep в левом нижнем видеоэкране. Карта представляла собой синтезированный

«вид с высоты птичьего полета» на местность вокруг Bear One, показывающий не только беспилотный робот, но и его запланированную траекторию полета и местоположение целевого дрона, которым в данном случае был древний Phantom F-4, управляемый полностью компьютером. Сегодняшнее упражнение было простым: когда «Фантом» пролетит по овалу гоночной трассы вокруг испытательного полигона Dreamland 2, Фентресс подойдет к нему сзади и проведет имитацию пушечной атаки. Это должно быть легко.

За исключением того, что Фентресс слишком сильно манипулировал роботом, его сигналы смещали его влево и вправо, вверх и вниз настолько сильно, что компьютер дважды выдавал ему предупреждения о том, что самолет опасно близок к крену в грязь. Дзен покачал головой, но предоставил компьютеру делать выговор — параметры безопасности были установлены таким образом, что C3 возьмет верх, если Керли сделает что-нибудь по-настоящему ужасное.

Что он почти и сделал, когда наклонился, чтобы поймать беспилотник Phantom, широко развернувшись, затем набрал скорость и проплыл над самолетом, не успев получить сигнал к стрельбе от компьютера.

«Попробуй еще раз», - сказал Дзен так терпеливо, как только мог.

«Извини».

«Попробуй еще раз».

Во второй раз Фентресс выступил еще хуже, нарушив параметры теста, вылетев на следующий полигон, который, к счастью, был свободен. Дзен перехватил управление самолетом через десять секунд после того, как пересек черту, переопределив обычную последовательность команд кнопочным предохранителем на своем пульте управления.

«Господи, что происходит?» — воскликнул Фентресс, поначалу не осознавая, что не контролирует ситуацию.

«Ты вошел в зону действия 3B», - сказал Зен. «Он у меня».

Зен сбросил скорость и, пригнувшись к крылу «Флайтхаука», заскользил в заданное воздушное пространство, как орел, проверяющий скалы в поисках нового гнезда. Он так привык управлять «Флайтхауком» в шлеме управления, что управление им с экранами было немного похоже на вождение на заднем сиденье.

Он направил «Флайтхаук» по неровному следу за дроном, установив свою скорость точно на уровне 280 узлов. Все, что теперь нужно было сделать Фентрессу, это нажать на ползунок на панели управления, расположенной с нижней стороны ручки управления, и дождаться сигнала «нажми на меня» от компьютера.

«Весь твой, Керли», - сказал он, снова нажимая кнопку включения, чтобы вернуть контроль.

Его ученик съежился на своем сиденье, напрягая усилия, чтобы сосредоточиться. Дзен наблюдал, как на экране прицеливания идет обратный отсчет, когда Фентресс приблизился к дрону в атаке сзади. Пилот нажал на спусковой крючок в ту секунду, когда C3 подал ему сигнал к стрельбе.

И у него все было так хорошо.

«Я же говорил вам, что компьютер почти всегда настроен оптимистично с тыла», - сказал Дзен Фентрессу, когда пули полетели вниз, к пустой пустыне. Сам того не замечая, «Фантом» начал разворот, выводя его за пределы целевого конуса.

«Сосчитай до трех, прежде чем стрелять».

Стрельба из пушки — M61 с F-16, модифицированной под самолет — робот, — частично погасила импульс U / MF, и Фентресс с трудом вернулся на позицию. Наконец он сбросил скорость до такой степени, что Дзен забеспокоился, что «Фантом» обойдет его. Постепенно Фентресс подтянулся к хвосту F-4. После почти получасового подталкивания он, наконец, получил сигнал к стрельбе, подождал на этот раз, а затем выстрелил — только для того, чтобы увидеть, как его цель поджала крыло и исчезла.

Не полностью. Она застегнулась у него за спиной, когда взревел RWR «Флайтхаука» и ударил его сзади.

«Бах, бах, ты мертв», - сказал Зен, который переключил управление.

«Это несправедливо», - сказал Фентресс.

«Чертовски верно. Давай попробуем все сначала. Попробуй приблизиться немного быстрее, хорошо? Мы должны приземлиться, пока еще светло».

Глава 6

Проектный офис Megafortress Бункер Мегафортресс, Страна грез 17:45

Капитан Бреанна «Рэп» Стокард сжала пальцы в кулаки за спиной, сдерживая свой гнев, пока ждала, когда майор Нэнси Чешир ответит на ее вопрос.

«Я не говорю, что ты не годишься для службы», - сказал Чешир.

«Я хочу сказать, что вы должны следовать правилам, как и все остальные».

«Я уже прошла медицинский осмотр», - сказала Бреанна.

«Я полностью исцелен. Что? Ты думаешь, я не умею летать? Я заржавел?»

«Вы должны следовать процедурам, как и все остальные на этой базе», - настаивал Чешир. «Это означает десять часов в качестве второго пилота, а затем переоценку».

«И я не могу взять Галатику».

«Galatica проходит только третий этап статических испытаний», - сказал Чешир.

«Конечно, это так».

«Нет, Бреанна, ремонт затронул более сорока процентов конструкции планера, и это даже не считая того, что они добавили. Правила есть правила — этому самолету предстоит пройти долгий путь. Они даже не покрасили носовую часть, и радар не был заменен. Не волнуйся — я хорошо позабочусь об этом».

«Правила — полная чушь», - сказала Бреанна, сцепляя пальцы. «Это мой самолет».

«Самолеты никому не принадлежат, Бреанна».

«Ты ведешь себя со мной как стерва только потому, что я женщина.

Если бы это были Крис или Джерри, ты бы дал им поблажку.»

У Бреанны перехватило дыхание, осознав, что она сказала.

Майор Чешир вообще никак не отреагировал, отчего Бреанне стало еще хуже.

«У тебя рейс в 05:00», - сказал Чешир. «Я бы предположил, что ты захочешь немного поспать».

«Да, мэм». Чешир начала отворачиваться. Бреанна поймала ее за рукав. «Прости, Нэнси. Я не это имела в виду. Я не хотела».

Чешир почти незаметно кивнул, затем повернулся и ушел с дорожки тренажера.

Бреанна не летала с тех пор, как несколько недель назад совершил аварийную посадку «Мегафортресс». За свои действия она получила крест ВВС и пребывание в больнице из-за многочисленных травм. Но она только что снесла стандартные симуляции «Мегафортресс», доказав, что может вернуться к полноценному исполнению своих обязанностей.

Как раз вовремя, подумала Бреанна, чтобы завтра поднять Galatica в воздух для ее первых летных испытаний после ремонта. Она даже была бы готова занять второе место, если бы это означало снова летать на своем самолете.

Не то чтобы самолеты точно кому-то принадлежали.

«Какие-то проблемы, капитан?»

Бреанна резко обернулась и увидела Клайда с «Жирными руками».

Парсонс стоит с брезентовой сумкой для инструментов в нескольких футах от пандуса.

«Нет, я в порядке».

«Ах, не давайте ей повода для раздражения, капитан. Она всегда ходит вокруг да около, как будто только что сунула задницу в розетку». Парсонс поставил свою сумку на пол и достал из кармана маленькую жестянку из-под табака. Он продолжал говорить, вставляя табачную пробку в уголок рта. «Она всегда хочет устроить кому-нибудь неприятности, вот и все».

«Она делает свою работу, шеф», - резко сказала Бреанна.

Если бы она сказала это любому другому старшему мастер-сержанту Военно-воздушных сил, старший мастер-сержант выпрямился бы и пошел дальше, несомненно, проклиная ее себе под нос. Но Парсонс и Бреанна через многое прошли вместе, и на самом деле седовласый шеф полиции любил заявлять, что был в родильном зале и вытащил Бреанну из утробы ее матери.

Это преувеличение, хотя и ненамного.

«Ты принимаешь все это слишком близко к сердцу, Бри», - мягко сказал Жирные Руки. «Правда в том, что многим парням, получившим такую травму, как тебе, потребовалось бы шесть месяцев, чтобы восстановиться, а может, и больше».

«Я не был избит».

Полтора года назад с ее мужем случилось нечто ужасное. Этот несчастный случай стоил ему ног, но не карьеры.

«Ты такой же упрямый, как твой старик. Настоящий пчеловод», - не без восхищения сказал Жирные Руки. Он принялся очень неторопливо жевать табак.

«Это отвратительная привычка», - сказала ему Бреанна.

«В значительной степени это его главная достопримечательность».

Бреанна рассмеялась, когда капелька табачного сока вытекла у него изо рта.

«У тебя будет хороший полет завтра в Форт номер два», - сказал он. «Гарсия поедет с тобой».

«О нет, только не урод Дилан!»

Изо рта Парсонса брызнуло еще больше табака, когда он ухмыльнулся. Гарсия был одним из лучших технических специалистов Parsons, знатоком как электрических, так и механических систем; предположительно, однажды он собрал два турбовентиляторных двигателя вслепую. Но старший сержант также был невыносимым фанатом Дилана, который считал нужным цитировать мастера на каждом шагу.

«Твой отец хочет, чтобы все на базе летали хотя бы раз в месяц. Гарсия готов, — сказал Парсонс. «Я сказал ему ничего не трогать, иначе ты отморозишь ему пальцы».

«Ты сделал это нарочно», - сказала ему Бреанна. «Ты знаешь, я терпеть не могу Дилана».

«Я? Никогда».

Глава 7

Над районом Страны грез 2 — ого сезона 16:20

Если бы мир мачо-спортсменов-бойцов когда-нибудь сравнили со школьной футбольной командой, Кевин Фентресс был бы парнем с воды. Возможно, даже не так. Невысокий худощавый парень также был болезненно застенчивым и не принадлежал к тому типу людей, которые вступали в команды или клубы в старших классах школы. На самом деле, большинство его одноклассников были бы удивлены, узнав, что однажды теплым днем, ближе к концу первого курса, он пошел к армейскому вербовщику. Умная и очень хорошо разбирающаяся в математике, Фентресс надеялась найти способ финансировать обучение в колледже. Рекрутер разговаривал с ним полчаса, прежде чем Фентресс, наконец, признался, что его истинное желание — летать на самолетах. После небольшого колебания — и, несомненно, заметив, что потенциальный новобранец весит меньше пакета со льдом — солдат послушно направил молодого человека к сержанту ВВС дальше по коридору. Фентресс удивил скептически настроенного рекрутера, провалив не один, а целых три различных теста на профпригодность. В конце концов он попал в программу ROTC с большими надеждами стать пилотом.

Однако он этого не сделал по целому ряду причин, как сложных, так и незамысловатых. Его запутанный путь от инженерии до робототехники имел смысл, если иметь в виду две вещи: первоначальные оценки способностей и тот факт, что за всю свою историю в ВВС Фентресс никогда не высказывал своих личных пожеланий кому-либо из вышестоящих офицеров. Он никогда не ставил под сомнение ни один приказ, не говоря уже о назначении, каким бы тривиальным оно ни было. Одно это означало, что он никогда не станет спортсменом — истребителем — пилоты, казалось, были воспитаны так, чтобы рассматривать приказы, не отдаваемые под огнем, как необязательные просьбы.

Это не означало, что у Фентресса не было личных желаний. В данный момент его самым заветным желанием было показать своему боссу, майору Зену Стокарду, что его выбор в качестве пилота программы U / MF — и единственного пилота в программе, кроме Стокарда, — не был огромной ошибкой.

«И последнее, Керли», - сказал ему Дзен. «Ты должен всегда, всегда, всегда оставаться на надлежащем полигоне». Он выключил видеоповтор тестовой миссии.

«Да, сэр».

«Вы летите не на Global Hawk или Predator», - добавил Дзен, упомянув два других проекта, над которыми работал Фентресс. «Это реальные вещи».

«Да, сэр. Я знаю. Мне жаль, сэр».

«Извинение ничего не значит».

«Да, сэр. Я знаю. Мне жаль».

Фентресс попытался проглотить эти слова обратно. Майор Стокард воплотил в себе все, чем он когда-то мечтал стать — он был добросовестным членом банды Right Stuff, спортсменом F-15, сбившим иракский самолет во время войны в Персидском заливе. Испытывая Flighthawks, он пережил ужасную аварию, которая стоила ему использования ног. Хотя он и был прикован к инвалидному креслу, он отвоевал себе дорогу обратно к действительной службе. Он не только возглавлял программу Flighthawk, но и участвовал в боевых действиях над Сомали и Бразилией.

«Мы попробуем еще раз завтра», - добавил Зен, его голос по-прежнему был резким.

«Да, сэр. Я сделаю лучше. Я обещаю. Я могу сделать лучше».

«Я предлагаю тебе заняться симулятором».

«Я буду. Всю ночь», - сказал Фентресс.

«Не всю же гребаную ночь, Керли. Поспи немного».

«Да, сэр», - сказал Фентресс. «Я так и сделаю».

Майор откатился в сторону, качая головой.

Глава 8

Страна грез 18:00

«Некоторые из D boys молились, клянусь богом». Дэнни так сильно смеялся, что чуть не уронил телефон. Его жена Джемма слегка покашляла в знак согласия. Он знал по опыту, что это означало, что она хотела сменить тему, но ему было слишком хорошо, чтобы останавливаться.

«Видели бы вы Расса, пилота вертолета, когда мы приземлились. Белый, как привидение. И он чернее меня», - добавил Дэнни. Он откинулся на спинку своего плюшевого, но очень потертого золотого кресла, так что его голова коснулась книжного шкафа. «И Пейлер. Черт.»

«Пейлер — это который?»

«Майор, командующий подразделением «Дельта Форс», с которым мы только что закончили учения. Самодовольный сукин сын возвращается домой, поджав хвост. Главные псы, да? Мы их поколотили!»

«Я не могу уследить за всеми этими именами», - сказала Джемма.

Ее тон был отсутствующим, отстраненным — дальше, чем почти три тысячи миль, разделявшие их.

«Так чем ты занималась сегодня?» — спросил Дэнни, наконец поняв ее намеки.

«На самом деле, я обедал с Джеймсом Стивенсом».

Ее голос резко изменился; внезапно она стала веселой и воодушевленной. «Ты помнишь его? Он работал на Эла Д'Амато и Джорджа Патаки».

Известные политики штата Нью-Йорк — Д'Амато, сенатор, и Патаки, губернатор. Джемма была профессором по изучению чернокожих в Нью-Йоркском университете и активно участвовала в политике; она всегда называла имена больших шишек.

«Они республиканцы», - добавила она. «Консервативные республиканцы».

«И что?»

«Джима Стивенса приятно знать», - сказала она. «Он считает, что афроамериканцы должны быть более вовлечены.

И это хорошее время. Время, когда многое можно сделать».

«Да? Так когда ты выступаешь?» Спросил Дэнни, потянувшись за своим напитком на столе — сельтерской со вкусом лайма.

«Не я. Ты», - резко сказала она. «Герой войны. Консерватор. Цветной человек».

«Кто сказал?» — спросил Дэнни.

«Ты консервативен».

«Кто сказал, что я герой войны?» Он также не обязательно считал себя консерватором. Ни либералом, если уж на то пошло.

Черт возьми, ему было некомфортно даже с «цветным человеком».

«Давай, Дэниел. Отдай себе должное. Ты был бы отличным конгрессменом. Кто знает, что будет дальше?»

Дэнни закатил глаза, но ничего не сказал. У них уже были разговоры на эту тему два или три раза до этого. В какой-то момент он подумал, что, возможно, захочет работать на правительство или в нем как-то; многие парни из службы оказались там. Но что касается политики, он не думал, что сможет справиться с этим дерьмом.

«Я хочу, чтобы ты поговорил с ним», - сказала Джемма. «Я дала ему номер твоего телефона».

«Что?»

«Генеральная линия, проложенная через Эдвардса», - быстро ответила Джемма. «Не волнуйся. Я расплывчато объяснила тебе твое задание, согласно инструкциям».

«Джем, я действительно не хочу»

«Ты не можешь оставаться в ВВС вечно, Дэнни. Ты должен подумать о своем будущем».

«Прямо сейчас?»

«Да, сейчас — ты должен подумать о нас».

«Я действительно думаю о нас», - сказал он, и у него возникло желание бросить трубку, сесть на самолет до Нью-Йорка, примчаться в маленькую квартирку, которую она снимала недалеко от кампуса, и броситься на нее сверху.

Не то чтобы это что-то решило. Хотя это было бы приятно.

«У тебя есть ответственность», - сказала она, снова своим профессорским тоном. «Ответственность перед нашими людьми».

Джемма действительно верила в культурную и общественную ответственность, но обычно, когда она начинала говорить об этом, она обходила какой-то вопрос между ними.

«Я очень скучаю по тебе», - сказал он ей.

«Я тоже», - сказала она.» Я сегодня видела маленького Роберта.

«Как они?» Дэнни постарался, чтобы в его голосе не прозвучала дрожь. Маленький Роберт был чертовски милым двухлетним сыном их друга, который жил недалеко от Джеммы.

Его отец служил вместе с Дэнни в военно-воздушных силах, а потом уехал, чтобы устроиться на работу в сити следователем SEC.

«Они великолепны. Он назвал меня тетей,» сказала она. «Мне это нравится».

«Ты чувствуешь эти позывы, Джем?»

«Что? Для ребенка? Ни за что. Ни за что».

Они еще немного поговорили. Когда Джемма снова заговорила о Стивенсе, он согласился хотя бы поговорить с ним.

«Не отказывайся от своего слова», - сказала она. «Я узнаю».

«Хорошо, детка, я не буду». Когда он повесил трубку, желание пойти к ней было таким сильным, что он встал и решил сходить в спортзал перед ужином.

Глава 9

Мелкросс, Невада (за пределами Лас-Вегаса) 19:00

Ресторан рекламировал себя как доступный для инвалидов, но, как и в большинстве заведений, реклама была далека от реальности. Первым препятствием был двухдюймовый подъем бордюра со стороны парковки — конечно, не очень большой и не самая большая неровность, с которой Зен Стокард когда-либо сталкивался в тот день, но это было досадным предвестником того, что ждало впереди. Главный вход находился за тремя очень высокими и пологими ступеньками; Дзену пришлось ждать снаружи, пока его жена войдет, чтобы попросить отпереть боковую дверь. Это было в конце узкого пандуса, и Джеффу пришлось маневрировать через дверь в узкий холл, выполнив серию повторных пируэтов, которые были бы трудны для балерины, не говоря уже о человеке в инвалидном кресле. Чтобы попасть в столовую, нужно было пройти через кухню; официантка, несущая поднос, полный изысканных спагетти, чуть не ударила Дзена по лицу. В другой день он, возможно, посмеялся бы над этим, пошутив о том, что не хочет, чтобы кальмары лежали у него на коленях, но сегодня вечером он был в отвратительном настроении и едва удержался, чтобы не пожаловаться, когда кухонная дверь ударила его задним колесом, когда он проезжал по толстому ковру в столовой.

Неудивительно, что многие инвалиды думали, что A.B.s — аббревиатура расшифровывалась как «трудоспособный» и не обязательно была доброкачественной — имеет на них зуб. Дело было не в том, чтобы отличаться от других; это было то, что вы могли принять или, по крайней мере, рассматривать как необходимое условие. Это были скорее улыбающиеся взгляды, сопровождавшие толчки и повороты, отношение типа «посмотри на все, что я для тебя сделал, и ты все еще злишься на меня?».

«Мы хотели бы столик получше», - сказал Зен, когда метрдотель проводил их к маленькому тусклому месту в глубине зала, практически скрывавшему их от остальной клиентуры.

«Джефф»

«Как насчет вон того», - сказал Зен, указывая в сторону передней части комнаты.

Это был вызов, и метрдотель знал это. Но надо отдать должное мужчине — несмотря на его хмурый вид, он привел их туда.

«Ты действительно хочешь сидеть здесь?» Спросила Бреанна. «Это будет прямо на сквозняке».

«Я люблю сквозняки», - сказал Зен.

«А я-то думал, что у меня плохое настроение».

«Я просто проголодался». Он взял меню.

«Вино?» Спросила Бреанна.

«Пиво».

«Сомневаюсь, что у них есть что-нибудь, что тебе понравится», - сказала она, оглядывая модный итальянский ресторан.

Ее предсказание оказалось неверным, поскольку на разлив было несколько относительно хороших сортов пива, в том числе Anchor Steam, который выбрал Дзен. Но даже это не подняло ему настроения.

«С годовщиной», - сказала Бреанна, поднимая свой бокал — запасное кьянти от Antinori, которое она назвала «идеальным».

«Годовщина нашего первого свидания», - сказала Зен, легонько постукивая стаканом. «Если бы это действительно было свидание».

«Свидание есть свидание есть свидание. Парень, ты в плохом настроении». сказала его жена. Она сделала большой глоток из своего бокала. «Мне следовало заказать целую бутылку».

«Хммм».

«Фентресс сегодня плохо поработал, да?»

«Ему повезло, что я его не вымыл».

«Да ладно, я вчера видел, как он летал. Он был не так уж плох».

Дзен взял свое меню, пытаясь выбрать между ньокки с песто или одним из десяти тысяч вариантов спагетти.

«Ты сам сказал, что произойдет переход», - сказала Бреанна.

«Я был настроен оптимистично».

«Джефф, рано или поздно в программе появятся другие пилоты».

«Ты думаешь, я нарочно доставляю ему неприятности?»

Бреанна одарила его одним из своих самых суровых хмурых взглядов — ее щеки втянулись внутрь, а брови нахмурились — прежде чем сделать вид, что изучает меню.

На самом деле Дзен не считал Фентресса плохим человеком; он был чертовски умен, имел диплом инженера и несколько опубликованных работ по сложным компьютерным компрессиям, которые Дженнифер Глисон назвала довольно хорошими. Но в нем также было что-то от комнатной собачки, что-то вроде «я сделаю все, что ты захочешь», что раздражало Дзен.

К тому же он облажался во время сегодняшнего перелета.

Дзен знал, что так было и с ним во время его первых нескольких полетов.

Тем не менее, парень — он был ребенком, ему еще не исполнилось и двадцати пяти — вывел его из себя.

Фентресс хотел получить его работу. Что-то подобное он сказал в первый день их встречи, во время одной из дурацких ознакомительных «бесед», на самом деле неофициального собеседования при приеме на работу.

Тем не менее, он все равно пошел напролом и выбрал Фентресс для программы. О чем, черт возьми, он думал?

Этот Керли был лучше, чем один из спортсменов, которые хотели получить его работу.

Менее угрожающее?

Чушь собачья.

«У тебя будет рыба?» — спросил Дзен свою жену.

«С кьянти? Нет», - сказала Бри.

Подошел официант. «Buona sera», сказал он по-итальянски, чтобы пожелать доброго вечера.

Это было то, что нравилось Бреанне. «Buona sera», беспечно ответила она. «По кусочку, как на фреске», сказала она, прося воды, затем добавила по-итальянски, что он может принести ее позже, после того, как они сделают заказ.

Официант обращался с ней как с давно потерянной родственницей. Они начали обсуждать достоинства нескольких блюд. Зен кисло наблюдал. Он любил Бри — действительно любил, — но иногда она могла вести себя как придурок. Он бы не удивился, увидев, как она встает и начинает танцевать с шутом.

Наконец официант повернулся к нему. «E signor?»

«Да, спагетти», - сказал Джефф.

«Только спагетти?» — спросил официант.

«Япперс».

Мужчина взял меню и быстро ретировался.

«Знаешь, раньше с тобой было весело», - сказала Бреанна.

Она хотела пошутить, но за этим стояло что-то серьезное.

«Когда я шел, верно?» он огрызнулся.

«Джефф, детка, я не это имела в виду. Джеффри. Джефф». Она протянула руку через стол и нежно коснулась его лица. «Ты в порядке?»

«Со мной все в порядке», - сказал он.

«Джефф».

Она легонько провела указательным пальцем по его щеке.

Он попытался подавить гнев и негодование, понимая, что из всех людей именно она не должна нести на себе основную тяжесть этого.

Он вспомнил ее лицо на носилках несколько недель назад, когда они возвращались из Бразилии. Она совершила аварийную посадку самолета после того, как спасла их от бомбы на высотомере.

Тогда он произнес молитву, вероятно, первую, которую произнес после собственной катастрофы.

«Не дай ей стать калекой», - молился он. «Для нее было бы лучше, если бы она умерла».

Он говорил серьезно.

«Джефф?»

«Прости, Бри», - сказал он. «Плохой день. У меня просто… просто тяжелый день. Ты дашь мне немного своей телятины?»

«Я заказала тушеную баранину в соусе из портвейна со щавелем и стружкой из трюфелей.

«Да, именно это я и имел в виду», - сказал он.

Глава 10

Авиабаза Инджирлик, Турция 27 Мая 04:13

Час сна, который Торбин улучил после длительного отчета о выполнении задания, только усилил его беспокойство. Он вернулся на базу и принялся бродить взад-вперед между своей дежурной комнатой и ангаром, попеременно проверяя состояние своего самолета и планы на утреннее задание. Сбитого пилота еще не нашли, но теперь у них была точная информация об обломках его самолета. Два самолета находились на орбите в этом районе, и полномасштабный поисковый комплекс должен был стартовать за полчаса до рассвета.

Торбин планировал участвовать в нем, даже если бы ему пришлось самому пилотировать Glory B.

Докладчики довольно жестко допрашивали его об иракских ракетных полигонах. Их вопросы были ничем по сравнению с единственным, который он задавал себе снова и снова с тех пор, как был сбит Falcon:

Как, черт возьми, если бы он пропустил ракету?

Ответ заключался в том, что он этого не делал. Иракцы выпустили кучу ракет с большой дальности без наведения и каким-то образом заполучили F-16.

Прибил. Подрезал присоску. Натер воском свою задницу.

Но не было никакого способа, ни за что на свете, чтобы это была одна из ракет, которые были у него в снаряжении. Невозможно.

Радар обнаружения угроз APR-47 был чрезвычайно мощным оборудованием — возможно, старым, но все еще на ступеньку выше всего, что было в Ираке. Если предположить, что он был в рабочем состоянии — а техники, которые толпились вокруг него после приземления, заверили его, что так оно и было, — APR-47 не мог пропустить ни один иракский радар, и уж точно ни один из них не работал достаточно долго или близко, чтобы успешно нацелиться на самолет.

И он не смог бы, подумал Торбин.

Каким-то образом эти ублюдки захватили самолет одним выстрелом вслепую из миллиона. Хотя он даже не был уверен, как им это удалось.

Торбин сложил руки на груди, направляясь к ангару Glory B. Возможно, пилот F-16 облажался. Возможно. Тем не менее, он был взбешен — ему хотелось втоптать этих ублюдков в песок голыми кулаками.

Когда он поворачивал за угол к зоне технического обслуживания, ему навстречу несся «Хаммер»; он злобно нахмурился, глядя на него, как будто это могло заставить его промахнуться, затем сошел с щебеночного покрытия, когда грузовик резко затормозил.

«Капитан Долк?» — спросил водитель, одетый в гражданскую одежду.

«Да?»

«Запрыгивай».

«Кто ты, черт возьми, такой?»

«Меня зовут Смит», - представился водитель. «Поехали».

«Эй, без обид, но мне нужно подготовиться к заданию».

«Просто садись», - сказал водитель.

Фигура сзади наклонилась вперед. «Расслабьтесь, капитан», - сказал ему мужчина. «Меня зовут Брэд Эллиот. Генерал Эллиот. Я хотел бы поговорить с вами всего секунду. Мы подбросим вас туда, куда вы направляетесь».

«У меня есть задание, сэр», - сказал Торбин.

«Мы не будем вмешиваться в это».

Торбин пожал плечами, затем обошел машину, чтобы сесть с другой стороны. Эллиотт открыл ему дверцу. Он тоже был в гражданской одежде.

«Я провел полный инструктаж, когда приземлился, сэр», - сказал Торбин.

«Да, мы видели предварительный отчет и разговаривали с полковником Гашеком», - сказал Эллиот. «Я хотел бы услышать, что произошло, вашими собственными словами».

Торбин вздохнул. Это было бы чертовски важно, даже если бы они вернули пилота — со времен войны в Персидском заливе над Ираком никого не сбивали.

«Много включений и выключений», - сказал генерал, подводя итог инциденту после того, как Торбин закончил. «А затем шквал ракет».

«В значительной степени», - сказал Торбин. «Все было вне зоны досягаемости, за исключением того участка SA-2, который я засек. И, может быть, SA-8. Мы попали в обоих. Записи подтверждают это».

Эллиот кивнул. В какой-то момент рассказа водитель обернулся; теперь Торбин смотрел ему в лицо.

Даже в темноте он мог видеть, как она нахмурилась.

«Сегодня утром мне нужно закончить работу, сэр», - сказал Торбин.

«Понятно», - сказал Эллиотт. «И еще одно — вы видели ракету, которая попала в F-16?»

«Нет, сэр. Мы были не так близко к истребителям, и, э-э, в тот момент мои глаза были бы прикованы к оптическому прицелу, сэр».

«Я не имел в виду, что это не так», - мягко сказал генерал. «Вы можете вспомнить что-нибудь еще?»

«Нет, сэр».

«Это прекрасно», - сказал генерал. «Спасибо тебе, сынок».

«Да, сэр».

Торбин вышел из машины. Прежде чем закрыть дверцу, генерал наклонился к нему через сиденье.

«Не беспокойся о том, что произошло вчера», - сказал ему Эллиот. «Просто сделай все возможное сегодня утром».

«Да, сэр», - сказал Торбин. «Именно это я и предполагаю».

Он закрыл дверь, отступил назад и отдал честь, когда «Хаммер» умчался.

«Что ты об этом думаешь, Мак?» — спросил генерал Эллиот, когда майор Смит направил «Хаммер» к командным зданиям.

«Он здорово облажался и не хочет этого признавать», - сказал Мак. Когда Эллиотт не ответил, он добавил: «Это всего лишь мое мнение».

«Понятно».

«Возможно, была неисправна передача», - сказал Мак. «Или, может быть, «Вайпер» попал под зенитный огонь, а другие ребята в полете просто перепутали высоту. Все запуталось. Это мог быть даже SA-14, запускаемый с плеча», - добавил он, хотя считал все эти возможности довольно отдаленными. «Просто повезло».

«Возможно».

«Послушайте, генерал, я хочу участвовать в миссии. Соедините меня с одним из F-16. Я найду его. Я обещаю».

«У нас есть своя работа, которую нужно делать, майор».

«Без обид, генерал, но вы можете нанять летчика для управления автомобилем. Черт возьми, я лучший пилот, чем любой из этих парней. Вы это знаете, сэр».

«Мак, ты ничуть не изменился».

«Спасибо тебе».

«Я не имел в виду это как комплимент».

Мак направил Хаммер на стоянку рядом с небольшим приземистым зданием, в котором располагалась штаб-квартира эскадрильи, отвечающей за операции. Эллиотт выпрыгнул из машины, пронесся мимо воздушных полицейских и широкими шагами вошел в здание. Мак последовал за Эллиотом, который направился обратно в кабинет полковника Гашека. К тому времени, как Мак догнал его, Гашек уже излагал план утренней поисково-спасательной операции.

«У меня есть пара минимумов MH-53 Pave в этом переднем районе», - сказал он, тыча пальцем в большую топографическую карту, показывающую юго-восточную Турцию и северо-западный Ирак. «Они будут ждать на этой старой взлетно-посадочной полосе в горах. Оттуда они могут прыгнуть на иракскую территорию за две минуты, может быть, меньше. Я собираюсь принести боевой коготь и летать на нем туда — сюда над обломками — если включится радио, он это услышит».

«Он также будет легкой добычей», - сказал Эллиотт. Combat Talon представлял собой специально модифицированный MC-130E Hercules, четырехмоторный самолет, предназначенный для полетов над враждебной территорией.

Несмотря на многочисленные усовершенствования, он был невооружен, относительно медлителен и был чрезвычайно уязвим, особенно днем.

«Мне нужны уши», - сказал Гашек. «И этот старый Херк должен быть очень близко. Теперь самолет, на котором ты прилетел»

«Это не мой самолет, так что это не мне решать», - сказал Эллиот.

«Но, честно говоря, это не стоит того, чтобы рисковать».

Мак думал в том же направлении, что и полковник, и был почти так же удивлен, как и Гашек, ответом Эллиота. Конечно, переделанный 707-й нес на себе широкий спектр высокочувствительного электронного шпионского оборудования, большинство из которых не сильно помогло бы в определении местонахождения пилота. Но эта чертова штуковина могла перехватывать все виды радиосвязи на расстоянии ста миль. Не стоит рисковать?

Мак посмотрел на Эллиотта. Был ли это тот самый генерал, который бросил вызов Вашингтону и половине военно-воздушных сил, чтобы вернуть DreamStar? Генерал, который лично совершил самоубийственную миссию в Россию, чтобы предотвратить Третью мировую войну?

Тот генерал Брэд Эллиот?

Он выглядел усталым, лицо белое, в оспинах от возраста и усталости, возможно, даже страха.

«Я хочу летать на одном из F-16», - сказал Мак Гашеку. «Я хочу участвовать в этом».

Гашек повернулся к нему. «Спасибо, майор, но у нас полно народу».

«Не в обиду твоим парням, но я могу налетать на них круги. Я могу».

«Извините», - сказал Гашек. В кабинет вошли еще двое мужчин, оба в летных костюмах. Полковник кивнул им. «Извините, генерал, у меня есть кое-какие дела».

«Я хочу участвовать в миссии», - настаивал Мак. «На самом деле мне не хочется здесь бездельничать. Привет, полковник». Мак схватил Гашека за руку, когда полковник собрался уходить с другими мужчинами. «Дай мне передохнуть, а? Что угодно. Я пойду даже на Херка».

«Мак, ты будешь в центре событий», - сказал Эллиотт. «Я хочу, чтобы ты был осторожен».

«Немного Пониже?»

Мак отпустил руку Гашека. Полковник посмотрел на него, как на муравья, прежде чем выйти со своими пилотами на буксире.

«Я никогда не летал на MH-53, генерал», - сказал Мак, который, честно говоря, никогда даже не сидел на переднем сиденье вертолета. «Но я что-нибудь придумаю. Черт возьми, я могу управлять чем угодно.»

«Я не хочу, чтобы ты летал на нем», - сказал Эллиот. «Я предполагаю, что они не послали тебя в Брюссель проводить семинар по повреждениям от ракет только потому, что хотели избавиться от тебя».

«Гм, ну, нет», - сказал Мак, не совсем уверенный, в чем смысл сарказма генерала.

«Там должен быть Хьюи, который отвезет вас к вертолетам. Найдите камеру и все остальное, что вам нужно, затем отправляйтесь туда».

Глава 11

Над Ираком 07:01

Торбин склонился над дисплеем радара на заднем сиденье «Фантома», каждая клеточка его тела была чувствительна к его мерцанию. Традиционные миссии «Ласка» включали в себя довольно короткое пребывание над вражеской территорией, обычно организованное в виде десятиминутного набора высоты по спирали, когда» Питтер» отслеживал радары, а затем запускал ракеты по хорошо проинструктированным целям. Сегодняшняя миссия была гораздо более открытой и требовательной, даже по сравнению с фрилансерскими выступлениями, которые они проводили в течение последних нескольких недель. Пролетая над районом, где упал Falcon Two, они открывали огонь по всему, что включалось во время охоты. Они оставались в воздухе столько, сколько требовалось, чтобы найти пилота и оттащить его в безопасное место. Это означало три или более часов разглядывания маленькой трубы перед ним.

Четыре иракских объекта ЗРК были нацелены на атаку в ходе ударов, которые должны были быть нанесены в момент пересечения границы Glory B. Теоретически, эти атаки устранили бы основные угрозы, с которыми столкнулись поисковики. Но реальность отличалась от красивых четких линий и списков телефонных номеров, нарисованных на картах. Эти атаки могли просто разворошить гнездо террористов.

«Мы на верном пути», - сказал Фитцморрис. «Ноль-три — боксировать умею-умею-два».

«Ноль-три», - подтвердил Торбин. Они были такими весь полет, ничего, кроме бизнеса.

Фицморрис, очевидно, думал, что он в чем-то облажался.

Вероятно, потому, что он был пилотом — они держались вместе.

«Прицел чист», - сказал Торбин, когда они достигли области сетки, где упал Falcon. Сине-золотистый оттенок зари окрасит горы в красивый фиолетовый цвет, но он не отрывал глаз от экрана своего радара.

Другие самолеты, участвовавшие в рейсе, зарегистрировались, пилот Herky bird беспечно обменивался колкостями с одним из сопровождавших его F-16. Транспортный самолет был специальной версией, оборудованной для глубокого проникновения в тыл противника, но обычно это происходило ночью и на малой высоте. Сейчас он находился примерно на высоте двадцати тысяч футов, выше зенитных установок, но был легкой мишенью для ЗРК.

Не сегодня. Не сейчас, когда Торбин на работе, подумал он. Он выпустил струю воздуха в маску, затем опустил шею, пытаясь сгладить изгиб. Он быстро проследил за своими приборами, затем взглянул на правую консоль, по привычке перепроверив настройки клавиш. Его взгляд ненадолго задержался на маленьком переключателе за телефонной клавиатурой. Давным-давно на тонком большом пальце были припасены — или не припасены — запасы ядерного оружия.

Мы должны просто поджарить этих сукиных сынов и покончить с этим раз и навсегда», — подумал он.

Он рывком вернул взгляд к своей работе, опустив лицо к пустому прицелу радара.

«Что?» — спросил Фицморрис.

«Оптический прицел чист».

«Принято».

Воцарилась пронизанная статикой тишина. Торбин приподнялся на своих ремнях безопасности. Неизбежно его внимание начало рассеиваться; неизбежно он подумал о работе на стройке, которая ждала его, если он уволится из ВВС.

Или если бы они выставили его козлом отпущения.

Это то, что он получил за желание быть там, где происходило действие.

Следовало остаться в Пентагоне или использовать свою вонючую инженерную степень в НАСА, как они предлагали.

К черту это. И к черту выход. Он не хотел строить дома.

«Falcon Two любому самолету союзников».

Передача звучала как фрагмент диалога из телевизора в другой комнате.

«Слава Б Соколу-два», - сказал Торбин. «Сокол-два?

Я слышу тебя, мальчик. Подтверждаю.»

Когда Торбин отключился, частоту заполнили шесть или семь других голосов, все они пытались установить контакт со своим поверженным товарищем.

«Радиомолчание! Радиомолчание!» — крикнул Фитцморрис.

«Сокол Два, назовите себя».

«Капитан Терри Макрей», - последовал ответ. «Я уверен, что рад слышать вас, ребята».

«Мы рады вас слышать», - сказал Торбин. «Дайте нам сигнальную ракету».

«Притормози — сначала мы должны пройти аутентификацию», - сказал Фитцморрис.

«Понял», - сказал Макрей с земли. «Но давайте двигаться, хорошо? Я здесь отморожу себе задницу».

Торбин знал, что ни один иракец не сказал бы этого, но Фицморрис послушно связался с диспетчером системы АВАКС и начал задавать личные вопросы, призванные убедиться, что Макрей действительно был Макреем.

«Я вижу вас и вашу дымящуюся выхлопную трубу, Глори Би», - сказал им пилот, когда они закончили. «И, кстати, вы, ребята, должно быть, пропустили SA-2 или что-то в этом роде вчера.

Выкурил из меня все дерьмо. Я никогда не видел эту чертову штуку».

«Мы сожалеем об этом», - сказал Фитцморрис.

«Почему вы думаете, что это был SA-2, если вы его не видели?» спросил Торбин, его голос был резче, чем он хотел.

«Что еще это могло быть?»

Торбин закусил губу, чтобы удержаться от ответа. На данный момент пилоту было о чем беспокоиться.

Глава 12

Над Ираком 07:50

Мак Смит пытался удержаться на сиденье напротив поста управления «миниганом», когда «Биг Пэйв Лоу» пронесся через горный перевал, направляясь к тому месту, где был замечен пилот. Большой вертолет резко свернул влево, кончики его винтов оказались примерно в десяти футах от отвесной стены, когда он, пригнувшись, пробирался через перевал. Тактика малой высоты делала их обнаружение вражеским радаром практически невозможным, но в этот момент Мак обменял бы немного безопасности на более плавный полет. Одно дело дергаться, когда у тебя в руках палка, и совсем другое — хвататься за металлический выступ в кузове летающего пикапа.

Ему удалось снять джинсы и спортивную куртку и надеть позаимствованный летный костюм. Ботинки были немного малы, а плечам сзади было тесно, но, по крайней мере, он выглядел так, словно действительно принадлежал этому месту. Члены экипажа подарили ему шлем, подключенный к системе связи с помощью длинной пуповины.

«Мы в ноль пятом от места крушения», - крикнул второй пилот.

«Мы держимся в резерве, пока не будем уверены, что пилот у них. Затем мы приблизимся и высадим вас.

Смоки пойдет с тобой на свидание. Сколько тебе нужно времени?»

«Я не знаю», - сказал Мак. «Полчаса? Мне нужно сделать несколько снимков. Посмотрим, что я увижу. Прокрути шины, проверь фары».

Второй пилот не засмеялся. «Максимум десять минут. Иракцы там повсюду».

Глава 13

Над Ираком 08:05

Торбин на мгновение оторвал взгляд от экрана своего радара, когда «Фантом» повернул к югу. Вертолет, который был выделен для посадки, теперь разговаривал непосредственно со сбитым пилотом, которому удалось преодолеть примерно треть пути вверх по скале примерно в миле от грунтовой дороги.

Это была серьезная горная местность, но она не была полностью необитаемой — примерно в полутора милях к югу находиласьдеревушка, достаточно большая, чтобы разместить мечеть, и Торбин видел, или, по крайней мере, думал, что видит, размытые тени каких-то других зданий ближе к востоку.

Торбин повернул голову обратно к радару, когда что-то в небе привлекло его внимание. Вдалеке сверкнул красный огонек.

Вспышка Макрея.

Чертовски круто.

«Отлично выглядишь», - сказал пилот Pave Low над трассой. «Держись крепче. Мы будем у тебя через тридцать секунд».

«Да, я занимаюсь маникюром», - сказал пилот.

Торбин изучил свой оптический прицел. Было несколько коротких вспышек на большом расстоянии, ничего достаточно длинного, за что можно было бы ухватиться.

Как они вообще могли подумать, что он облажается? У Саддама здесь не было ничего, что могло бы поймать даже F-16 без сопровождения.

Все, что у него здесь было, было дерьмом. Радар фанатской песни SA-2?

Дерьмо. Низкий PRF оказался на удивление хорош при обнаружении самолетов-невидимок, хотя и не был предназначен для этого.

Но его легко заедало. SA-3? Возможно, лучше или, по крайней мере, более вариабельно, благодаря подставке для ложки и боковой сетке, или приземистому глазу с плоским лицом и тонкой кожей.

Тем не менее, фигня. Крошечные волнистые линии прямиком из шестидесятых, конкурирующие с «Я люблю Люси», и даже «отцу виднее». Системы были взломаны много лет назад. Мусор тех дней, когда миром правили лампы, а транзисторы были соединены один с другим. SA-6s, Rolands, SA-8 — по общему признанию, лучше, но все равно превосходят их по ECM, которые были на Falcons.

Даже если бы он крупно облажался — а он не облажался — Торбин знал, что пилот Falcon должен был иметь наготове модуль постановки помех. Он мог бы пойти на попятную, подшутить, пошутить.

Вспыхнул прицел радара.

«У меня тройка вверх», - сказал Торбин своему пилоту. Одна из антенн на раме «Ласки» перехватила резкий радиолокационный сигнал из воздуха. Он придержал его, ожидая, когда он догонит. Он не стал возиться с обычными разговорами с пилотом, просто пошел на это. Пальцы РИО летали, проклиная врага, вводя данные в ракету, стреляя, прижимая сукина сына.

«Ушел. Есть другой радар. Держись, держись — это Второй. Вне зоны досягаемости. SA-2. Я на месте. Я поймаю его».

«Торбин!»

«Пунктир. Мне нужно, чтобы ты повернулся, черт возьми! Врежься в него».

«Стреляй в ублюдка».

«Две мили — мне нужно две мили. Подведи нас ближе!»

Вражеский ракетный полигон находился на грани ПОРАЖЕНИЯ дальности действия ракет; им нужно было сблизиться, чтобы гарантировать попадание.

Времени не было. Он выстрелил.

Glory B свалилась через секунду после того, как AGM-88 покинул ее крыло, предприняв маневр уклонения.

Двигаясь со скоростью, в 3,1 раза превышающей скорость звука, противорадиационным ракетам потребовалось почти пятьдесят секунд, чтобы достичь своих целей. Это были не самые долгие секунды в жизни Торбина, но они пролетели целую вечность. Наконец, боеголовка первой ракеты разлетелась на несколько тысяч осколков вольфрамового сплава, пробив хрупкие стенки кабины управления SA-3, а также тарелку радара и все четыре ракеты, стоявшие в спаренных пусковых установках.

Пять секунд спустя в северной пусковой зоне Второго батальона противовоздушной обороны иракской армии «Победоносная слава» взорвался мощный огненный шар — фрагмент боеголовки HARM воспламенил жидкотопливную ступень ракеты наведения, которая была готова к запуску.

Глава 14

В Ираке 08:11

Мак держался за борт вертолета, направляясь к задней рампе. Пулемет Ma Deuce 50-го калибра находился в середине проема, его длинный ремень был перекинут через правую сторону отсека. Вертолет резко развернулся, приближаясь к обломкам, подставив свое «жало» покореженному металлу на склоне холма. Стрелок развернул орудие, когда вертолет набирал высоту по спирали; Мак чуть не ударился о стену, когда самолет практически перевернулся на бок, прежде чем направиться к небольшой, относительно плоской впадине чуть ниже склона.

Толстая рука схватила его за плечо. Это был один из параспасателей, «Смоки». Он сменил свой летный шлем на мягкую походную шляпу, а в правой руке держал 203-ю эскадрилью специальной тактики — М—16 с прикрепленным к ней гранатометом.

«Вы готовы, майор?» — крикнул он.

«Надери задницу», - крикнул Смит.

Смоки фыркнул. Вертолет сильно дернуло, и сержант упал на Мака, пистолет угодил ему в ребра. Когда Мак оттолкнул его, казалось, что прямо за отверстием в хвосте извергается вулкан. Мак подумал, что, должно быть, стреляет наводчик, но потом понял, что это всего лишь облако пыли, поднятое несущими винтами. Он ухватился за что-то на стенке вертолета и бросился к отверстию, следуя за Смоки по трапу, а затем вниз, на землю, инстинктивно пригибаясь и пробираясь сквозь град грязи и камней. Воздух рванулся за ним, как будто в земле только что проделали дыру. В следующую секунду он бросился на склон, перебирая руками, к подбитому F-16.

К тому времени, как он добрался до обломков, пыль немного улеглась. «Вайпер» врезался в склон холма почти носом вперед; большая часть фюзеляжа перед кабиной пилота развалилась. Следующие шесть или семь футов самолета были смяты примерно на три четверти от его первоначального размера; длинные ленты металла торчали из искореженной массы, как будто это были шипы дикобраза.

Зазубренное левое крыло уперлось в склон примерно в двадцати или тридцати ярдах от нас. Задний хвостовой плавник был помят, но более или менее цел. Правое крыло отсутствовало, оно было срезано около крепления пилона по небольшой диагонали от корпуса самолета. Были видны некоторые трубопроводы топливной системы; они казались чистыми.

Мак потянулся к хвостовому плавнику. Когда его пальцы приблизились к поверхности, он заколебался, как будто опасаясь, что она будет горячей.

«Что мы ищем?» — спросил Смоки, догоняя его. У пижамы были микрофон и гарнитура, чтобы он мог разговаривать с вертолетом. Он также прихватил с собой рюкзак.

«Отверстия от шрапнели, черные полосы от огня, в основном большая дыра или разрыв, которые нельзя объяснить ударом», - сказал Мак. На самом деле, список можно было продолжать и дальше — почти двадцать минут во время одной из лекций Мака, не считая времени, потраченного на флирт с симпатичными девушками в аудитории.

Он достал маленькую 35-миллиметровую камеру и начал делать снимки, прогуливаясь вдоль борта сбитого самолета. Отсутствие крыла, несомненно, было ключевым моментом, хотя разрыв выглядел удивительно чистым для попадания ракеты.

Возможно, оторвалось в полете из-за ослабления в результате пожара, хотя тот факт, что топливопровод не сгорел, означал, что …

Что это значило?

«Ракета?» Спросил Смоки.

«Да», - сказал Мак. «Вероятно, оторвало крыло, взорвался топливный бак в крыле».

«Вау».

Определенно был взрыв — повсюду были отверстия от осколков. Но пожара не было?

На самом деле, слишком большой разброс для ракеты, если только взрыв не произошел прямо под крылом или, возможно, в нем, не разбил его вдребезги, так что этот выступ, и тот, и тот, и все остальные были отколоты от крыла.

«Эта штука загорелась?»

«Нет». Мак пожал плечами. «Иногда возникает пожар, иногда нет. Это выглядит как прямое попадание действительно крупной боеголовки».

Он вспомнил аварию, которую видел там, где не было пожара, — аварию, в результате которой Джеффу Стокарду оторвало ноги. Забавно, что он вспомнил об этом, а не о своем собственном сбитом самолете несколько месяцев назад.

«Вау, посмотри на эти пробоины», - сказал Смоки, указывая на брюхо самолета. «Зенитная установка?»

Мак наклонился, чтобы взглянуть. «Слишком разношерстно. Вероятно, из-за взрыва. Кроме того, посмотрите, как это сложилось там? Это повреждение здесь от удара. Металл отошел. Видишь засов на этой панели? Поддался». Он отступил назад и сделал снимок.

Может быть, две маленькие боеголовки? Случайно попали точно в цель и начисто оторвали крыло?

Он бы хотел получить шансы на это.

«Вероятно, ракета задела крыло и взорвала его. Хотя, насколько сильным был взрыв — я не знаю. Пилот выбрался наружу».

Он пошел осмотреть кабину пилота, которая была вдавлена ударом в гору. По — прежнему — пожара нет.

Мак вернулся к правому корню крыла. Крыло почти наверняка было оторвано перед столкновением.

Ему нужно было бы это увидеть.

Некоторые части корня были белыми, как будто металл побывал в огне и просто распался в порошок. Но пожара явно не было. Мак склонился над внутренним лонжероном; болты были ослаблены.

Симпатические вибрации после взрыва, подумал он, ударная волна расшатывает металл.

Он сделал несколько снимков.

Какая, к черту, ракета попала в них? SA-2?

Настолько чистый, это должно было быть что-то поменьше. Три маленькие ракеты с плеча?

Три радиатора, все прибитые к крылу? Очень странно.

Аварии были странными по определению. Мак стоял в стороне и делал снимки, менял пленку, делал еще снимки.

Инженеры могли многое рассказать, посмотрев на то, как был изогнут металл; эти ребята были настоящими экспертами. Он был всего лишь пилотом по совместительству, которому довелось руководить расследованием авиакатастрофы во время войны в Персидском заливе. Он приблизился к крупным планам, затем просунул голову под фюзеляж.

Металл был поцарапанным и не совсем гладким. Некоторые панели и лонжероны, казалось, прогнулись, вероятно, при ударе. Он увидел еще несколько ослабленных болтов и выскочивших заклепок, но ничто здесь не противоречило его теории о том, что повреждения исходили с правой стороны самолета.

Приятно найти это правое крыло, подумал он. Действительно приятно.

Он попятился от самолета на вершину склона, делая больше снимков по пути наверх.

Стокарду удалось катапультироваться после столкновения с самолетом-роботом, который он пилотировал с F-15E Eagle. Он был очень низко, когда выходил, и его парашют так и не успел полностью раскрыться — хотя Мак так и не понял, получил ли он травму при выходе или при приземлении.

Его самолет представлял собой изуродованную кучу толстых серебристых нитей, разбросанных по пустынному испытательному полигону, где они в то время летали. Мак мог закрыть глаза и все еще видеть тело Зена, лежащее кучей на ровной земле, веревки от его парашюта все еще были прикреплены. Балдахин неуклюже свернулся, словно пытаясь поднять его на ноги.

Что, если бы поток зенитных снарядов пробил металл, взорвал крыльевой бак и прямо оторвал крыло, спросил он себя.

Полностью исключать это нельзя — за исключением осколков по всему остальному корпусу самолета. Крыло определенно взорвалось.

Должно быть, это была ракета, должно быть, воспламенился крыльевой бак.

За исключением того, что этого явно не произошло.

Мак сделал еще несколько снимков, затем остановился, чтобы сменить кадр. Когда он закрывал заднюю часть камеры, Смоки выбежал из-за камней.

«У нас проблемы, майор!» — крикнул сержант. «Приближается рота».

Прежде чем Мак успел ответить, земля содрогнулась, и он упал спиной на склон холма, в ушах у него прозвучал рев разорвавшегося танкового снаряда.

Глава 15

Над Ираком 08:15

Когда самолет Pave Low с раненым пилотом оторвался от земли, Торбин и Фитцморрис сели в седла, чтобы отправиться домой с остальными сопровождающими. Дикая Ласка мягко наклонила крыло к правому борту, грациозно входя в поворот. Его турбины пережевывали туши тысяч мертвых динозавров; слипстрим растаял, превратившись в водоворот бело-голубого пара. Торбин резко подался вперед, все еще следя за своим снаряжением, но теперь более расслабленный, чему способствовали попадания в радары управления ракетами.

Пусть теперь попробуют сказать, что он облажался, подумал он. У него было два свежих скальпа, чтобы доказать обратное.

К черту строительство домов. Почетная профессия, о да, но просто не та, которой он хотел заниматься прямо сейчас, даже если кузина его шурина Шелли была довольно симпатичной.

Найди какую-нибудь работу, делающую что-то стоящее.

Экипаж вонючего AWACS, если уж на то пошло.

Торбин уперся ногами в боковые консоли, немного растягивая сведенные судорогой мышцы. Он поводил плечами из стороны в сторону, все еще наблюдая за масштабом угрозы. Им предстоял долгий путь домой, который был еще более долгим из-за того, что сопровождавший их лайнер Pave Low, к счастью, развил скорость более 175 узлов.

Смешанные радостные голоса заполнили радио, когда сопровождающие зарегистрировались в системе АВАКС. Затем пилот на втором эшелоне объявил о радиомолчании.

«У флага номер два есть транспортные средства на проезжей части», - сказал напряженный голос, перекрывая громкий треск лопастей вертолета на заднем плане. «Я смотрю на две БМП, возможно, танк».

«Snake One подтверждает», - ответил командир звена F-16.

Торбин быстро проверил свое снаряжение, пока его пилот пересматривал их планы — они направлялись на юг, чтобы обеспечить прикрытие для F-16, разворачивающихся для атаки машин.

«Как у тебя там дела?» Спросил Фитцморрис, когда они вышли на новый курсовой пеленг.

«Без проблем». Торбин пожал плечами. «Прицел чист».

Глава 16

В Ираке 08:21

Они стояли голые на склоне холма, незащищенные от танкового огня с грунтовой дороги в двухстах ярдах от них.

Мак заметил справа от себя большую группу валунов и начал скользить к ней. Смоки пришла в голову та же идея, но с меньшим балансом — он пролетел мимо Мака, едва вырвавшись у него из рук, когда еще один снаряд ударился о склон холма, на этот раз так близко, что Мак почувствовал запах пороха в грязи, которая залетела на его шлем. Он полетел вслед за сержантом, перекатившись три или четыре раза, прежде чем приземлиться на живот и проскользить еще четыре или пять футов. Он подтянулся на камнях, запрокинув голову, чтобы сориентироваться. Нога Смоки лежала рядом, под странным углом.

Перерезано?

Оно начало корчиться, и Мак почувствовал, как его желудок проваливается назад, в вакуум.

Грязь под ногой зашевелилась. «Господи, это чертовски больно», - простонал Смоки, поднимаясь с земли.

Мак споткнулся, схватил его за руку и потащил за камни. Еще один залп отразился от склона холма. Мак услышал зависший вдалеке MH-53, затем что-то еще.

«Пригнись!» он закричал.

Если бомба и просвистела — а это, несомненно, так и было, — он этого не услышал. Что он действительно услышал, так это приглушенный треск пары пятисотфунтовых железных бомб, попавших в башню иракского основного боевого танка Т-62. Последовала серия взрывов, когда второй F-16 сбросил пару кассетных бомб по другим машинам. Бомбы упали немного южнее точки прицеливания, метка пилота слегка сбилась из-за порывистого ветра и капризов, связанных с попытками поразить движущийся объект при пикировании на скорости пятьсот-шестьсот миль в час с высоты пятнадцати тысяч футов. Тем не менее, громкий грохот вторичного взрыва последовал за быстрым взрывом попкорна от взорвавшихся бомб.

Земля содрогнулась, и Мак обнаружил, что лежит плашмя на спине, глаза забиты песком. Он размахивал локтями, пытаясь подняться, как лягушка, брошенная на спину.

Когда он наконец поднялся на ноги, то понял, что потащил Смоки за собой.

«Со мной все в порядке, со мной все в порядке», - сказал пижамный джей.

«Мы должны выбираться отсюда сами», - сказал Мак.

«Где вертолет?»

«Он отступил, чтобы впустить бойцов», - сказал Смоки, который где-то потерял наушники. «Он не оставит нас, я гарантирую».

«Где он, черт возьми?»

«Он вернется». Сержант перенес вес тела на правую ногу, поморщился, затем ударился о камень.

«Ладно, пошли», - сказал Мак, хотя и не был точно уверен, куда они направляются.

«Вам не обязательно нести меня», - сказал сержант.

«Я, блядь» не собираюсь тебя нести», - огрызнулся Мак. «Просто обопрись на меня. Мы вернемся в квартиру, где они нас высадили. Черт — что ты делаешь?»

Когда Смоки замахнулся своим 203-м, Мак отскочил назад, уверенный, что сержант сошел с ума и собирается прикончить его.

Спустя две быстрые очереди что-то упало со склона холма над самолетом позади них.

Мертвый иракский солдат.

«Давай!» — крикнул Мак.

«Кури!»

«Что?»

Когда сержант сунул руку под жилет, Мак схватил его за другую руку и обвил ее вокруг шеи. Он потянул Смоки вниз, за камни, когда земля позади них взорвалась — это были пули еще двух солдат, идущих через холм.

«Дым!» Голос сержанта стал хриплым. В руке он держал небольшую канистру.

Дымовая шашка. Хорошая идея.

Мак прислонился к сержанту, чтобы поддержать его, когда тот взмахнул рукой, скорее подбрасывая, чем бросая гранату.

Из канистры, которая приземлилась всего в нескольких ярдах от нас, начала вылетать сажа.

«Вниз по склону», - прошипел Смоки.

«Ни хрена себе», - сказал Мак, помогая ему перебираться через камни.

Над головой с ревом пронесся грузовой поезд, его колеса равномерно и быстро стучали по ослабленным шпалам эстакадного моста.

Мак поскользнулся, но удержал их обоих в вертикальном положении, когда Pave Low обрушил поток свинца на иракских солдат, которые пытались устроить им засаду. Стрельба — помимо 50-го калибра и минигана, один из членов экипажа разряжал 203-й — казалось, доносилась с вершины холма. Мак, спотыкаясь, пробирался сквозь густой туман из измельченных камней, его рот был забит грязью.

Он развернулся и свалился кучей на пандус, сержант навалился на него сверху.

Ангел или параспасатель — разница та же — схватил его в следующее мгновение. Они были на борту вертолета и в воздухе до того, как его легкие снова заработали.

Глава 17

Над Ираком 08:32

«Со змеями все в порядке. Все машины задымлены. Мальчики на борту и направляются домой».

«Glory B копирует», - сказал Фитцморрис.

«На пути к Гранд-отелю», - сказал пилот на флаге номер два. «Надрать задницу».

«Ты там надрал задницу», - сказал Змей Номер один.

«Вы и сами неплохо поработали».

Ладно, ребята, кончайте с этими молодцами и отправляйтесь по домам, подумал Торбин.

«С топливом становится немного туго», - сказал Фитцморрис.

«Я могу выйти и подтолкнуть, если хочешь», - сказал ему Торбин.

«Я подумал, может быть, вы просто откинете фонарь и немного помашете руками», - сказал пилот.

Торбин рассмеялся. Приятно слышать, что Фицморрис снова отпускает шутки, даже если они были неубедительными. Он осмотрел свое снаряжение: никаких угроз, ничего. Два истребителя F-15, летевшие в сопровождении, запросили по радио обновленную информацию. Когда ситуация обострилась, самолеты улетели на юг в направлении ближайшей крупной иракской авиабазы, на случай, если Саддам решит перебросить свои войска дальше на север.

Фицморрис заполнил их.

«Впереди голубое небо», - сказал один из пилотов F-15. В его голосе звучали нотки миссурийского акцента, и Торбин решил спросить, откуда он родом.

«Канзас-Сити», - ответил пилот. «Как насчет тебя?»

«Джефферсон-Сити», - сказал Торбин. «Ну, почти. У моего отца была ферма примерно в десяти милях к югу от реки Моро».

«Может быть, вы знаете моего двоюродного брата, он продает тракторы недалеко от Сент-Луиса.

Томас, или в Сент-Томасе, одном из тех маленьких пригородов, что там внизу.»

«Что это, неделя старого дома?» — спросил Фицморрис.

«Откуда ты, ковбой?»

«Питтсбург, Пенсильвания», - ответил пилот.

«Эй, мой напарник по крылу из Филадельфии, не так ли, стрелок?»

Торбин не услышал ответа — на юге только что одновременно включились шесть или семь иракских радаров. Две ракеты были выпущены почти одновременно.

«Черт!» было единственным предупреждением, которое он смог произнести, прежде чем пилот из Канзас-Сити с проклятием прервал передачу.

После этого не было ничего, кроме помех.

Часть II Исчезло

Глава 18

Страна грез 27 Мая 1997 04:53

подполковник Текумсе «Пес» Бастиан ускорил шаг, когда выбежал на длинную полосу щебня, которая шла параллельно забору из колючей проволоки по юго-восточному периметру «жилого» района Страны Грез. Это, несомненно, была его любимая часть утренней пробежки, не в последнюю очередь потому, что три четверти мили без остановок вели к последнему повороту и возвращению рысью домой. Справа лежало кладбище старых самолетов; тени казались не столько призраками, сколько духами, подгоняющими его вперед. По правде говоря, он видел только тени теней, поскольку скелеты были слишком далеко в темноте, чтобы их можно было разглядеть. Но даже мысль о том, что старожилы растворяются в пустыне, каким-то образом успокаивала его. Голые скелеты напомнили ему, что признание «праха к праху» означало не только то, что самомнение было опрометчивым, но и то, что у каждого есть цель и роль, и вознаграждение в виде отдыха гарантировано, независимо от того, насколько тривиальна ваша работа в жизни или как далеко вы отошли от своей цели.

Нельзя сказать, что Дог Бастиан был человеком, который не достигал своих целей. Действительно, его послужной список с момента прибытия в Dreamland годом ранее был одним из поразительных достижений.

И один заметный случай прямого неподчинения, который предотвратил разрушение Сан-Франциско и Лас-Вегаса.

Многое изменилось с тех пор, как Dog прибыл в Страну Грез. База, которая тогда была на грани закрытия, теперь отвечала не просто за разработку оружия, но и за его использование в экстремальных ситуациях. Новый президент вступил в должность, а вместе с ним был сформирован новый кабинет министров и проведены довольно основательные перестановки в гражданской и военной иерархии обороны. Покровительница Пса — сама директор СНБ — потеряла свой пост. Но он остался и даже процветал.

По крайней мере, временно. За два месяца до этого Dog был помещен «под наблюдение» трехзвездочного генерала, который был его непосредственным и на данный момент единственным военным начальником. Что именно означало «на рассмотрении», оставалось неясным. Генерал-лейтенант Гарольд Магнус не предпринял никаких действий, чтобы наказать его за неподчинение приказам, запрещающим полеты, и было очевидно, что он не стал бы этого делать — учитывая обстоятельства, это было бы смешно. Тем временем к власти пришел новый министр обороны вместе с начальником штаба ВМС. «На рассмотрении» может относиться к статусу Dreamland в системе обороны структура, которая, по общему признанию, была туманной. Будучи частью военно-воздушных сил, база не входила ни в одно из обычных командований. Его личный состав состоял преимущественно из военно-воздушных сил, но среди них было много гражданских лиц, а также небольшое количество мужчин и женщин из армии и военно-морского флота. При разработке оружия Dreamland фактически выступала подрядчиком не только для ВВС, но и для армии, военно-морского флота, ЦРУ, АНБ и, в одном случае, НАСА. Его тайная «оперативная группа» — она же Whiplash — состояла из наземных войск под командованием Дэнни Фреа и любых других подразделений, назначенных на миссию самим Dog. После того, как президент инициировал приказ о наказании хлыстом, Dog подчинялся только ему или назначенному им заместителю.

Он знал, что рано или поздно все это изменится.

Dreamland и Whiplash были слишком важны, чтобы ими командовал тщедушный подполковник. Последние слухи утверждали, что Whiplash будет увеличен до полной численности эскадрильи, а затем передан в подчинение командованию специальных операций (USSOC). Двухзвездочный игрок получит управление базой, которая останется гибридным командованием. Хотя такой раскол противоречил концепции, на основе которой был создан Whiplash, а также причине, по которой Dog был отправлен сюда в первую очередь, в нем была определенная вашингтонская логика, которая делала слух довольно достоверным.

Однако Пса это не беспокоило. На самом деле, он больше не думал о своей карьере в ВВС. Он даже подумывал — хотя и легкомысленно и рассеянно — о том, какую работу он мог бы получить, если бы вернулся к гражданской жизни. В эти дни ничто из будущего его не беспокоило, особенно во время пробежек.

Причина ждала в нескольких ярдах впереди, растягиваясь в прохладном утреннем воздухе.

«Привет, соня», - сказал Пес, подходя.

«Я провела позднюю ночь», - сказала Дженнифер Глисон. Она сделала паузу в своей разминке достаточно надолго, чтобы принять легкий поцелуй в губы, затем перешла на медленную рысь рядом с ним. «В последнюю минуту мне пришлось помочь Рэю с кодированием для Galatica. В разделе навигации в программах автопилота появилось несколько неприятных ошибок, когда были введены поддельные линии и сигнал GPS был заблокирован. Сегодня утром на нем должен был летать майор Чешир, и мы не хотели, чтобы он приземлился в Канаде.»

«Фальшивые реплики?»

«Ну, кодирование ECM в трехфакторной секции вообще не взаимодействует с GPS, но по какой-то странной причине была затронута таблица переменных. Это было связано с выделением памяти…

«Я думаю, мы вступаем на территорию, которую нужно знать»,  — сказал Пес, ускоряя шаг. «И мне не нужно этого знать».

«Слишком технично для вас, полковник?

«Не-а».

Дженнифер поддразнивающе похлопала его по плечу. Он поймал ее руку, затем сжал ее в своей, ее длинные, тонкие пальцы переплелись с большим и мизинцем. Они пробежали так несколько ярдов, Пес наслаждался мягким эхом ее шагов рядом с ним.

«Я выхожу здесь», - сказал он, когда они приблизились к узкой дороге, ведущей к его квартире.

«Ты не собираешься бежать со мной?»

«Эй, я отсидел свой срок». Собака перешла на рысь, а затем на шаг. Дженнифер отпустила его руку, но тоже замедлила шаг, отступив назад, чтобы поговорить еще несколько мгновений, прежде чем попрощаться.

«Давай, ты можешь сделать еще один круг».

«Не могу. У шефа Гиббса, наверное, на моем столе уже лежат бумаги высотой в три фута», - сказал Дог. «Может быть, мы могли бы встретиться за ужином?»

«Как насчет ланча?»

«Не могу пообедать. Как насчет того, чтобы поужинать вне базы?»

«Ты уверен, что Гиббс отпустит тебя с базы?»

«Топор работает на меня, а не наоборот».

«Вы проверили организационную структуру?»

«Ни за что. Он нарисовал это», - сказал Пес, смеясь.

Старший мастер-сержант Терренс «Акс» Гиббс был правой рукой полковника; шеф следил за всеми пунктами «п» и «к» в работе и иногда заменял ему наседку. Акс происходил из длинной плеяды лучших сержантов, шефа шефа, который мог превратить ураган в пикник на солнышке.

«Вопрос в том, сможешь ли ты уйти?» — сказал Пес.

«Ты худший трудоголик на этой базе, и это о чем-то говорит».

Дженнифер трусцой бросилась вперед. Ее длинные волосы обрамляли красивое круглое лицо, и даже в мятом спортивном костюме ее тело притягивало его к себе.

«Я встречу тебя в дельфинарии в 18:00», - сказала она в нескольких дюймах от его лица. «Будь там или будь честен».

Дог засмеялся, затем наклонился, чтобы поцеловать ее. Когда их губы соприкоснулись, он уловил вдалеке вспышку синего сигнала безопасности.

«Теперь вы сделали это», - сказала Дженнифер. «Шеф Гиббс слышал, как вы говорили о нем».

«Я не сомневаюсь», - сказал Дог. Он повернулся к приближающемуся грузовику, одному из черных внедорожников GMC, используемых элитными силами безопасности базы. Джимми пронесся так близко, прежде чем остановиться, что Собака сделала два шага от тротуара, тоже оттолкнув Дженнифер с дороги.

«Полковник, у меня для вас сообщение», - сказал водитель. Лейтенант Уильям Ферро, дежурный офицер службы безопасности, запыхался, как будто он бежал, а не вел машину. «Ты должен, у тебя защищенный звонок».

«Расслабься, Билли», - сказал ему Дог. «Глисон, увидимся в 18.00».

«У тебя получилось», - сказала ему Дженнифер, разворачиваясь и переходя на плавный шаг.

«Хлесткий удар», - сказала Ферро, когда Дог забрался в грузовик. «Я не знала, должна ли я говорить это в присутствии, э-э, ученого, сэр».

«Этот ученый видел больше сражений, чем ты», - сказала Собака, которая могла бы добавить, что ее допуск также был значительно выше. «Но ты справился. Если сомневаешься, не делай этого».

«Да, сэр». Лейтенант нажал на газ и разогнал грузовик до 180 градусов, направляясь к Таджу, главному зданию базы. Офис Пса и защищенный коммуникационный бункер, известный как Командование Dreamland, располагались в подвале.

Пока они ехали, полковник провел руками по лицу, вытирая пот. На груди у его рубашки был широкий мокрый V-образный вырез. Он переоденется, как только узнает, в чем дело.

«Сделай мне одолжение, Билли», - сказал он, когда лейтенант с визгом затормозил перед зданием. «Разыщи капитана Фрея и попроси его встретиться со мной в моем кабинете, как только он сможет освободиться».

«Да, сэр».

«И, Билли, притормози немного, ладно? Это грузовик, а не танк. Тебе будет больно, если ты во что-нибудь врежешься».

* * *

Двери в защищенный командный центр Dreamland открылись с пневматическим шипением. Когда Пес переступил порог, включилась автоматическая система освещения. Он подошел к ряду видео-консолей слева и, склонившись над клавиатурой, набрал свой пароль. Синий оттенок экрана сменился коричневым; появилось меню из трех опций, соответствующее коммуникационным и кодированным протоколам. Дог нажал клавишу F3, затем повторно ввел свой пароль и код активации Whiplash. Затем он открыл маленький ящик под столом и достал наушники.

«Настройка номер один», - сказал он компьютеру, который управлял комплексом связи. «Разрешить ожидающее соединение».

На экране появилось видео в прямом эфире из ситуационной комнаты в Пентагоне. Генерал-лейтенант Магнус, без пиджака, совещался с помощником сбоку.

«Генерал», - сказал Пес.

Магнус повернулся к нему со своим знакомым хмурым видом.

«Текумсе. Извини, что разбудил тебя».

«Я не спал, генерал. Я только что закончил свою пробежку».

«У нас возникли некоторые проблемы в Ираке», - сказал Магнус.

«Очень серьезные проблемы. Скоро вы услышите новости.

Мы готовимся к пресс-конференции наверху. Краткое содержание таково — Саддам сбил три наших самолета».

«Что?»

«Мы нашли одного из пилотов и быстро осмотрели обломки. Мы не смогли отправить туда полную команду, но у нас есть несколько фотографий. Один из ваших людей случайно оказался в Европе и был направлен туда по стечению обстоятельств. Мак Смит. Он посмотрел на обломки.»

Пес кивнул. Мак не был настоящим экспертом по повреждениям самолетов — хотя, конечно, считал себя таковым. Тем не менее, он знал достаточно, чтобы прочитать лекцию об этом экспертам по терроризму, и в прошлом руководил расследованием.

«Что сказал Мак?»

«У меня пока нет отчета или фотографий», - сказал Магнус. «Это все еще разрабатывается. Два самолета по-прежнему отсутствуют. Они определенно сбиты».

Дог почувствовал прилив гнева, когда до него дошли новости. Он выполнял задания над Ираком, командовал парнями из Южного дозора и операции «Комфорт». Если погибли люди, был хороший шанс, что он их знал.

Об Ираке следовало позаботиться шесть лет назад, разгромить его, когда у них был шанс.

«Наносятся ответные удары», - продолжил Магнус. «Мы усиливаем разведку. У нас есть спутниковая связь, но мы отозвали наши U-2, пока не убедимся, что с ними все в порядке. Нам нужен там один, если не два самолета Elint, и мы считаем, что RC-135 могут быть уязвимы, по крайней мере, если они подойдут достаточно близко, чтобы услышать, что происходит в Багдаде. Это, конечно, мера предосторожности, но пока мы точно не узнаем, что произошло, мы бы предпочли…

«Сегодня днем я могу поднять в воздух пару Мегафортресс», - сказал Дог.

«Двое?»

«Я думаю, у нас может быть двое», - сказал Пес, думая о Вороне и Ртути.

«Два было бы оптимально. Нам понадобится черная основа, а не Инджирлик».

«Хорошо», - сказал Пес, понимая, что это будет значительно сложнее, чем просто отправить Мегафортрессов.

«В этом ты не подчиняешься Центкому, Текумсе», - сказал Магнус. «Вы предоставляете им информацию и поддержку, но при этом остаетесь независимой организацией. Это хлыстовая операция. Вы понимаете?»

«Да, сэр, абсолютно».

«Если вы сможете найти радар и ракетные установки, уничтожьте их», - добавил Магнус, четко объясняя последствия приказа. «Не утруждайте себя поездкой по Флориде и придирками к политической ерунде. Последуют полные приказы. Джед Баркли будет следить за вами в этом деле от имени президента. Я лишь косвенно вовлечен». Магнус ненадолго отвернулся от экрана, кивнул кому-то позади себя, затем повернулся обратно. «Ваши заказы должны поступить не позднее 14.00».

«К тому времени самолеты будут в пути, генерал».

«Очень хорошо».

Экран погас.

Глава 19

Страна грез 06:03

«Куда ты идешь, моя выкрашенная в синий цвет заноза в сам-знаешь-чем?» — прогудел старший сержант Луис Гарсия, наполовину подпевая, наполовину проклиная неисправные провода в узле крепления, который он пытался отрегулировать. Бреанна закатила глаза и сделала глоток диетической колы, болезненно осознавая, что все, что она скажет, не только еще больше задержит их взлет, но и вызовет у человека на переносном помосте пару плохих дилановских каламбуров.

«Как это выглядит?» — спросил Мерс Алу, понизив голос.

Бреанна пожала плечами. «Что-то насчет проволочных креплений, нарушающих гидравлическую посадку», - сказала она майору Алоу, пилоту «Ртути».

«Новые антенны в носу в порядке?» — спросил Алоу, кивая в сторону серой и серебристой передней части самолета. Благодаря обновлениям в их оборудовании для электронного интеллекта, или Elint, у Raven и Quicksilver появились новые тупые, почти треугольные носы. Граненый хоботок не только вмещал новейший набор датчиков, но и облегчал работу электронной системы противодействия ложному эху, которая все еще разрабатывается и которую планируется установить следующей осенью. Новая носовая часть еще не была покрыта тефлоновой краской, защищающей от радаров, которая требовала нескольких применений и могла затирать ее в течение некоторого времени.

«Проверено и перепроверено», - сказала Бреанна. «Наименьшая из наших проблем».

Алу уклончиво хмыкнул. Он проделал большую часть работы по перетряске нового снаряжения в Вороне, своем обычном скакуне, и, похоже, вспомнил о проблемах с режущимися зубами.

«У нас чистое спутниковое окно только на полтора часа», - сказал он наконец. «Нам придется провести очистку, если мы не будем готовы запустить Hydros через сорок пять минут.

Я не уверен, что к тому времени мы сможем даже выполнить предполетную подготовку.»

Бреанна сделала еще глоток содовой. Российские спутники пересекали небо по предсказуемому графику. «Мегафортресс» больше не считался сверхсекретным — за последние несколько месяцев о самолете написали статьи как в «Jane's», так и в «Airpower Journal». Многие детали были неверны, но это, несомненно, была идея того, кто их слил. Newsweek опубликовал зернистую фотографию после так называемого дела о Нервном центре, а Time опубликовал не один, а два наброска художников.

Hydros, которые они должны были запускать с громоздкого хард-пойнта, однако, были очень секретными. Издалека они выглядели как гладкие красные трубки со слегка вздутой задней частью. На самом деле, их можно было бы легко спутать с водопроводными или газовыми трубами, если бы не их аэродинамические носы и крошечные плавники сзади. Но тонкие титано-керамические корпуса содержали пару тончайших медно-углеродных крыльев и большую трубку с водородом. После сброса гидросамолетов крылья надувались с помощью дистанционного управления, таймера или предустановленного высотомера. Заглушки длиной в фут позволяли трубам скользить обратно к земле. Ожидалось, что Hydros, которые все еще находились на ранней стадии разработки, лягут в основу одноразовых сенсорных устройств следующего поколения или даже комплектов бомб. И последствия этой технологии — аэродинамические профили по требованию, как выразился один из ученых, — были далеко идущими.

«Тук-тук-тук стучусь в дверь рая», - сказал Гарсия. Он торжествующе отступил назад.

«Это значит, что мы готовы?» спросил Алоу.

«Еще по чашечке кофе, прежде чем мы уйдем», - пропел Гарсия, очевидно, имея в виду «да».

«Можем ли мы установить Гидросооружение?» — спросил один из ученых, стоявших перед узлом ордис и Гидросооружением.

«Только не принимай рай за тот дом через дорогу».

«Еще одна песня с текстом, и ты попадешь на небеса». сказала Бреанна: «и это тоже будет не в самолете».

Спустя тридцать минут и по меньшей мере полдюжины аллюзий на песни Бреанна и Алу уже выруливали на «Мегафортрессе». Черный внедорожник Джимми стоял впереди на повороте на первую взлетно-посадочную полосу. Они подкатили к нему, затем затормозили; им пришлось ждать, пока «Галатика» приземлится.

«Держимся у Врат Рая», - сказал Алоу.

Диспетчер подтвердил. «Галатика» заходила на посадку.

Бреанна скрестила руки на груди, не зная, смотреть, как приземляется «ее» самолет, или нет. Она подняла голову в последний момент, как раз вовремя, чтобы увидеть, как самолет падает в поле зрения. Ее шасси и хвостовое оперение были серьезно повреждены при аварийной посадке, но сейчас невозможно было сказать наверняка; она спускалась к высохшему озерному дну, как темный ангел с расправленными крыльями, ее поверхность, покрытая тефлоном, была гладкой и глянцевито-черной.

«Я буду с тобой, как только смогу», - пробормотала Бри самолету.

«Не волнуйся, я тоже все еще молюсь», - сказал Алу.

Бреанна почувствовала, что краснеет, смущенная тем, что произнесла это вслух.

«Хорошо», - сказал Алоу. Он поднял большой палец, затем помахал перед окном члену экипажа в грузовике службы безопасности. Они убрали тормоза и вышли на линию, на мгновение пробежавшись на носках по задней кромке взлетно-посадочной полосы, прежде чем поддать газу Quicksilver. Бреанна обвела взглядом стеклянную стену с приборами перед собой; все системы были зелеными, когда они легко подпрыгивали в воздухе.

Брианну разочарование не быть первым, чтобы взять Galatica исчезла, как только ее живот ощутили на себе влияние двух штук или около того, что ртуть вытащил отрывается от взлетной полосы. Последние несколько недель она скучала по такому приливу адреналина. Маневры на симуляторе касались восьми отрицательных перегрузок, довольно сильный толчок — и все же они не были такими острыми, приятными, теплыми, как сейчас.

«Готовлюсь к чистке снаряжения», - сказала она Алу.

«Продолжайте».

«Компьютер — поднять шасси», - сказала она.

«Поднять шасси», - повторил автоматический помощник пилота. Они отработали план полета, подняв «Мегафортресс» на высоту десяти тысяч футов над самой северной испытательной зоной. Они добрались туда примерно на десять минут раньше запланированного, и им пришлось ждать, пока восстановительная команда соберется на месте.

«Я не знал, что ты религиозен», - сказал Алу, когда они начали широкий облет полигона. «Я видел, как ты молился перед взлетом. Это произошло после катастрофы?»

Бри хмыкнула, не желая вступать в дискуссию. На самом деле она не молилась.

«Бог, должно быть, присматривал за тобой в тот день», - сказал Алу. «Питер, ты готов вернуться туда?»

Питер Холл, инженер, ответственный за гидравлические испытания, ответил, что да. Бреанна сосредоточилась на своих приборах. Она не задумывалась о том, какую роль в ее выживании сыграла высшая сила, если таковая вообще была. Она редко, если вообще когда-либо думала о Боге. Не то чтобы она была атеисткой; они с Дзеном поженились в церкви, и после его несчастного случая она часто ловила себя на том, что молится. Хотя и за него. Не для себя. И, вероятно, больше по привычке, чем по какому-либо твердому убеждению.

Лежа на носилках, ожидая, когда машина скорой помощи отвезет ее в больницу, она сначала подумала, что потеряла ноги. Тогда она не молилась.

«Какая у нас высота?» Спросил Алоу.

«Ровно десять тысяч футов», - сказала она. «Чистое небо.

Мы готовы.»

«Ртуть будет готова, когда вы будете готовы, команда Hydro», - сказал пилот.

Они попали в точку и передали самолет компьютеру для запуска. Рукоятки, удерживающие длинную трубу, раскрылись, когда самолет устремился вверх в альфа-маневре, неглубоком погружении и восстановлении, которое передало импульс запуска гидроприводу. После взлета носовая часть ракеты повернулась к земле ровно на пятьдесят три градуса; по мере падения угол немного увеличивался. Пилоты наблюдали за полетом с помощью камер, установленных в Ртути и на носу гидроплана; он неустойчиво раскачивался, продолжая набирать скорость.

«Будут проблемы, когда развернутся крылья», - сказал Питер. «Развертывание через пять, четыре…»

Бреанна смотрела на экран, когда трубка, казалось, разорвалась на части. Экран, показывающий подачу из носа гидроагрегата, пришел в бешенство.

«Всего лишь вращение», - сказал Питер. «С этим можно справиться».

«Наступает наша очередь», - сказал Алоу, который вернул контроль над Quicksilver с компьютера.

К тому времени, как они вышли из кренделя, бортовой диспетчер Hydro сумел оправиться от штопора и повернул судно в назначенную зону посадки. Бреанна и другие наблюдали на своих мониторах, как самолет совершил жесткую посадку примерно в двухстах ярдах от линии прицеливания — не очень здорово, но и не ужасно, тем более что они не особенно беспокоились о точности. Носовая камера гидроплана показала, как приближающийся автомобиль аварийно-спасательной бригады поднимает пыль.

«Хочешь сесть за руль?» Спросил Алоу.

«О, конечно, позволь мне сесть за руль теперь, когда все самое интересное сделано». Бреанна рассмеялась, но затем резко потянула ручку управления назад и включила ползунок на максимальную мощность, толкая большой самолет в резкий набор высоты.

«Дамы и господа, теперь нашим пилотом является капитан Бреанна «Рэп» Стокард», — сказал Алоу по интерфону своим лучшим голосом экскурсовода. «Пристегните ремни безопасности, пожалуйста.

Не забывайте постоянно держать руки и жидкости для тела внутри автомобиля. Вероятно, возникнут проблемы с волосами. Рекорд за все время подъема на высоту восемьдесят тысяч футов находится под угрозой срыва».

На самом деле Бреанна начала выравниваться. Но замечание Гарсии о работе на ферме — ещеодна неясная отсылка к песне Дилана — побудило ее быстро изменить план полета.

Глава 20

Страна грез 08:45

Собака встретила майора Чешир, когда спускалась по трапу Галатики в бункере Мегафортресс.

«Лучше, чем новый», - сказал ему Чешир. «Я думаю, что настройки двигателей добавляют десять узлов к максимальной скорости — мы еще преодолеем звуковой барьер в горизонтальном полете».

«Майор, подойдите сюда на секунду», - сказал он, когда другой член экипажа начал спускаться по трапу. Они отошли на несколько ярдов, где он мог рассказать ей о приказе о побоях кнутом.

«Нам понадобятся два самолета Elint, Raven и Quicksilver», - сказал он после краткого обзора ситуации. «При условии, что Ртуть выдержит».

«Он в порядке. Новый нос не был покрыт, потому что мы не хотели выводить его из эксплуатации во время гидротестов, но летать он может отлично. Увеличение радиолокационного профиля не будет иметь большого значения.»

Пес кивнул. Он уже обдумывал это, но хотел убедиться, что майор Чешир согласен. Увеличение радиолокационного профиля по сравнению со стандартным Megafortress было рассчитано примерно на тридцать пять процентов, что все еще было значительным улучшением по сравнению со стандартным B-52. Учитывая, что над Ираком постоянно летали ненадежные самолеты, это не было бы большим препятствием.

«Майор Алоу и я будем готовы к вылету, как только самолеты будут обслужены», - сказал Чешир.

«Ты не пойдешь», - сказал Пес. «Отправив тебя, мы нарушим слишком многое. Нам все еще нужно выбрать команду для проекта беспилотного бомбардировщика, а инспекция конгрессом новых Мегафортрессов назначена на вторник. Ты нужен мне здесь.»

Лицо Чешира окаменело. «При всем уважении, сэр, я считаю, что должен участвовать в этой миссии. У меня самый большой опыт среди пилотов «Мегафортресс»».

«Вы также являетесь руководителем проекта» Мегафортресс» и беспилотного бомбардировщика XB-5».

«Я отказываюсь от XB-5».

«Нам понадобится кто-то, кто будет дежурить в центре безопасности двадцать четыре часа в сутки», - сказал Дог. «Возможно, вам придется подменить меня там, а также помочь с некоторыми другими моими обязанностями. Я хочу, чтобы вы взяли на себя составление планов развертывания. Я бы предположил, что миссию должен возглавить майор Алоу. Выберите другой экипаж. Дэнни уже в пути.»

Несмотря на то, что Чешир все еще была несчастна, она была слишком хорошим солдатом и слишком хорошо знала Бастиана, чтобы спорить дальше. Ее чувства можно было прочесть только по четкому «Да, сэр», сказанному ею перед тем, как она ушла переодеваться.

Глава 21

На испытательном полигоне Dreamland C 09:30

Они как раз возвращались на прежний уровень, когда их окликнул диспетчер.

«Ртуть, у нас сообщение для майора Алоу и капитана Стокарда», - сказал диспетчер. «Вы нужны на базе, статистика. Приоритетный удар хлыстом.»

Алу нажал на микрофон, чтобы ответить, но Бреанна прервала его. «Принято», - сказала она. «Мы на подходе».

«Оно у меня», - сказал Алоу.

«Извините», - сказала Бреанна. Она сосредоточилась на том, чтобы развернуть большой самолет на новый курс к взлетно-посадочной полосе, пока Алу очищал протоколы безопасности, чтобы разрешить закодированную связь с майором Чеширом. Прямая ссылка была доступна только на их сайтах com.

«У нас ситуация с развертыванием», - сообщил им майор Чешир, как только включилась линия.

«Я готова», - сказала Бреанна.

«Мы оба такие», - добавил Алу.

«Это миссия Rivet над Ираком», - сказал Чешир. «Rivet»

это было сокращение; оно относилось к Rivet Joint, сверхсекретным миссиям Elint, на которых они оба летали на RC-135. Две Мегафортрессы, Рейвен и Ртуть, были экипированы для выполнения аналогичных миссий, хотя и при значительно более опасных обстоятельствах.

«Без проблем», - сказал Алоу.

«Майор, я хотел бы поговорить с капитаном Стокардом наедине.

Не могли бы вы отключить канал?»

«Да, мэм», - сказал Алоу, который прервал связь устной командой. Бри почувствовала, как ее щеки покраснели от смущения.

«Бреанна, как ты думаешь, ты справишься с заданием?»

Чертовски уверена, хотела сказать она. Пойдем надерем кому-нибудь задницу.

Но вместо этого она ответила: «Да, мэм. Без проблем».

«Я хочу, чтобы ты был честен со мной».

«Я стараюсь быть собой. На днях я перешел все границы».

«Это забыто. Я хочу, чтобы ты был честен со мной».

«Проще простого, майор», - беспечно сказала Бри. Затем она спросила о своем самолете.

«Инженеры и наземная команда проделали отличную работу», - сказал Чешир. «Я хочу, чтобы ты пилотировал Quicksilver», - добавила она, меняя тему. «Ты хочешь, чтобы Крис был с тобой?»

Крис Феррис был вторым пилотом «Бреанны» на «Галатике».

Он летал с ней на каждом важном задании, которое у нее было в Стране Грез.

«Да. Когда мы вылетаем?» Спросила Бри.

«Как можно скорее».

«Ты готов?»

«Я не поеду», - сказала Чешир. Ее слова были настолько безжизненными, что ее разочарование было очевидным. «Полковник Бастиан хочет, чтобы я была здесь, чтобы помогать следить за ситуацией из командного центра.

Майор Алоу возглавит миссию в Вороне.»

Алоу?

Конечно, Алу. Он оценил ее, хотя у нее было больше боевых часов на «Мегафортресс», чем у кого-либо другого, включая Чешира.

Почему это ее беспокоило? Потому что она ввела его в курс дела во время первых ознакомительных полетов на «Мегафортресс»? Это было три месяца назад.

«Развертывание может продлиться некоторое время», - сказал ей Чешир.

«Встретимся в моем кабинете в ангаре-бункере, как только приземлитесь. Вы оба».

Глава 22

Инджирлик, Турция 21:00

Если бы не ветер, не липнущие к лицу черные виниловые подушки и не тысячи мыслей, проносящихся в его голове, Мак Смит мог бы быстро вздремнуть на диване в гостиной в ожидании генерала Эллиотта. Вместо этого он провел почти три часа, катаясь взад-вперед по крайне неудобному креслу, ударяясь ногами о перила и просовывая голову в щель на спинке. Когда он наконец задремал, включился свет.

«Извините, генерал», - сказал он, поднимаясь. Но вместо Эллиота он увидел высокого мужчину в брюках-чиносах и белой рубашке.

«Гаррисон. ЦРУ», - сказал мужчина. Он нахмурился, как будто Мак спал в свое время. Или, может быть, на своем диване.

«Смит. ВВС США», - раздраженно сказал Мак.

«Я хотел бы поговорить с вами о том, что вы видели на месте крушения».

«Да, ты и весь остальной мир», - сказал Мак. «Но я не разговариваю ни с кем, кроме генерала Эллиота».

«Генерал Эллиот занят», - сказал Гаррисон.

Мак медленно поднялся, его тело оторвалось от дивана.

При росте шесть футов он был высок для пилота истребителя, но Гаррисон был по меньшей мере на шесть дюймов выше его. Волосы ведьмака были такими белыми и густыми, что походили на ковер.

«Меня уже допрашивали. Дважды», - сказал Мак.

«Иногда детали имеют свойство ускользать».

«Разве тебе не хочется начать какое-нибудь восстание?» — спросил Мак. Он направился к двери, решив, что проголодался.

«Майор». Агент ЦРУ схватил его за рукав.

Мак развернулся и ткнул пальцем в грудь Гаррисона.

«Это не моя одежда, Джек. Не рви ее».

Гаррисон отпустил его так резко — возможно, это был прием привидения, подумал Мак, — что он чуть не упал назад.

«Ты настоящий придурок, ты знаешь это?» Сказал Мак.

«Это то, что они говорят о тебе».

Покачав головой, Мак повернулся к двери, где чуть не столкнулся с генералом Эллиотом.

«Общие сведения»…

«Мак, я вижу, ты познакомился с агентом Гаррисоном».

«Нас только что представили», - сказал Гаррисон.

«Настоящий представительный шпион», - сказал Мак.

«Я бы хотел услышать, как вы описываете обломки», - сказал ему Эллиот. «Агенту Гаррисону тоже стоит послушать».

Мак нахмурился, затем начал рассказывать о том, что произошло.

«Нам не нужно подробного описания вашего мужественного столкновения с иракской армией», - едко сказал Гаррисон, когда Мак начал описывать, что произошло, когда пришли танки.

«Я просто хотел показать, что у нас не было достаточно времени для неторопливых проверок», - сказал Мак.

«Следы ожогов?» — спросил Гаррисон.

«Нет», - сказал Мак.

«Края металла в тех местах, где он срезался, — порошкообразно-белые?»

Мак пожал плечами. «Посмотри на фотографии».

«Они чертовски размыты. Тебе нужны уроки фотографии».

«Посмотри, насколько хорошо ты умеешь фотографировать, когда по тебе стреляет танк».

«Мак, ты видел какие-нибудь следы оторванного крыла?» спросил генерал.

«Нет», - сказал Мак. «Я не видел этого поблизости, и когда начался настоящий ад, у нас было слишком много других забот.

Как дела у пижамы?»

«С ним все в порядке. Они крепкая порода», - сказал Эллиот.

«Это в лучшем случае неубедительно», - сказал Гаррисон. «Я все равно хотел бы туда попасть».

«Невозможно», - сказал Эллиот.

Хмурое выражение лица Гаррисона, которое было на нем с момента пробуждения Мака, усилилось. Он смотрел на генерала почти минуту, затем вышел из комнаты.

«Что, черт возьми, у него в заднице, сэр?» Спросил Мак, запоздало добавив «сэр».

«Мистеру Гаррисону и его агентству придется защищать некоторые довольно опрометчивые прогнозы, которые они сделали», - сказал Эллиот.

«Я полагаю, что этим объясняется небольшая часть его враждебности».

«Что происходит, генерал? У иракцев есть новая ракета?»

«Я не совсем уверен», - сказал Эллиот.

«Как они нацеливались на эти самолеты? Радары SA-2?

Невозможно,» сказал Мак. «F-16, конечно, в порядке. Оператор Weasel пропустил это мимо ушей, и иракцам серьезно повезло. Но two Eagles? И что их настигло? Мне с трудом верится, что их могли прибить летающие телефонные столбы.»

Эллиот ничего не сказал.

«Как они это сделали?» — спросил Мак.

«Как ты думаешь, как они это сделали?» — спросил Эллиот.

Мак летал над Ираком во время войны в Персидском заливе и сбил МиГ-29 в воздушном бою. У него было несколько встреч с SA-2, в том числе одна, когда он видел ракету, пролетевшую в пятистах или шестистах футах от его фонаря.

Но он не мог себе представить, как пара пилотов Eagle могли быть сбиты в одном бою, особенно из ружья Weasel flying; этого просто не должно было случиться, не будет, не могло случиться.

«Честно говоря, я не знаю, что сбило F-16, которое я видел», - сказал он Эллиоту. «Возможно, это был новый вид ракеты, что-то вроде российской SA-4 с неконтактным взрывателем и шрапнелью, или, может быть, просто случайный удар, который задел крыло, раздробив его без взрыва или, по крайней мере, без пожара.

Но я не знаю, работая в странном диапазоне радаров, который не видели глушилки? И который даже AWACS не смогли отследить? Я действительно не думаю, что это возможно».

«Я тоже», - сказал генерал.

Глава 23

Страна грез 10:02

Дэнни посмотрел на экран определения вызывающего абонента, пытаясь разгадать номер. На нем был код города Нью-Йорк, но он не принадлежал квартире или школе Джеммы. Это мог быть Джимми Ферро или даже Блейз, его приятель по плохим дням в Боснии.

С другой стороны, скорее всего, это было не так.

Он схватил трубку как раз перед тем, как она могла перекатиться в автоответчик.

«Дэнни Фрах».

«Дэниел, привет. Джим Стивенс».

Дэнни не мог его опознать.

«Раньше я был Аль Д'Амато», - сказал Стивенс. Очевидно, это была шутка, но имя все еще не запомнилось Дэнни. «Я работал на сенатора. Я был его альтер-эго. На днях я разговаривал с вашей женой Джеммой и сказал ей, что позвоню.»

Ах да, политический обозреватель. «Привет», - сказал Дэнни.

«Послушай, я бы хотел как-нибудь присесть и поговорить о твоем будущем».

«Мое будущее?»

«Мне нравится думать о себе как о чем-то вроде скаута. У меня много друзей, много людей, которые заинтересованы в том, чтобы дать другим людям правильный старт».

В предпоследнем классе средней школы Дэнни ненадолго — очень ненадолго — был принят на работу в два колледжа, которые предлагали спортивные стипендии за его футбольные навыки. Это было его первое знакомство с удивительным миром чистейшей чуши. Он отогнал воспоминания.

«Мне не нужно начинать», - сказал он Стивенсу.

«Нет, на самом деле вы уже все начали. Определенно движетесь в правильном направлении. Могу я говорить откровенно? Сейчас в правительстве не так много таких людей, как вы.

Меткие стрелки. Честные. Военное прошлое.»

«Это плюс?»

«Я справился у нескольких друзей в Вашингтоне. У вас довольно впечатляющий послужной список, капитан».

«Угу».

«В долгосрочной перспективе вы могли бы внести важный вклад в развитие своей страны, очень важный вклад. Сейчас не многие из нас занимают важные должности», - добавил он.

«И Республиканская партия широко открыта. Поверьте мне, капитан, у вас есть реальное будущее. Важное будущее. Стране нужна широкая база людей в правительстве. Конгресс. Сейчас там слишком много юристов и молокососов. Мы обязаны все уладить».

Стивенс звучал искренне; вероятно, он был искренним, подумал Дэнни. И служебная карточка, если не гоночная, нашла отклик у него.

Но он уходил из ВВС не для того, чтобы стать политиком.

Мог бы он остаться здесь навсегда? Подальше от Джеммы?

Это было важно, и это было захватывающе, но это было опасно, очень опасно. И это очень затрудняло воспитание детей.

Чего он действительно хотел.

«Работа в округе Колумбия, помогающая комитету принимать правильные решения для военных, переход от этого к выборам в течение года», - продолжил Стивенс. «Быстрый путь в Конгресс, если мы выберем правильный округ. Кто знает, что будет дальше? Небо — это предел.»

«Да», - наконец сказал Дэнни. «Знаешь что? Ты застал меня в неподходящий момент».

«О, без проблем, капитан. Совсем без проблем. Нам нужно как-нибудь поговорить лично. Пообедайте. Никакого давления или чего — то подобного — это то, о чем вам хотелось бы думать долгое время. Поговорите об этом с Джеммой, конечно.»

«Да. Ну, послушай, у меня здесь есть твой номер. Я тебе скоро позвоню».

Стивенс слегка заколебался, но остался бодрым. «Отлично. Подумайте об этом, капитан».

«Я так и сделаю», - сказал Дэнни, вешая трубку.

Глава 24

Страна грез 13:57

Полковник Бастиан отодвинулся от своего стола, когда Гиббс ворвался в кабинет.

«Ваша встреча, сэр», - сказал Акс. «Все внизу, в камере пыток, гадают, где вы. Но вы не подписали мои бумаги».

«Я заберу их позже, Акс».

По лицу главного мастер-сержанта пробежала хмурая тень.

«Давай отнесем их в лифте», - предложил Акс. «Ты можешь подписать их на лету, и дело с концом».

«Я должен их прочитать».

«Ах, это не книги для чтения. Я сам не прочитал и половины из них».

Пес отодвинул свой стул и встал, качая головой.

Но вместо того, чтобы взять одну из трех стопок бланков и папок на столе Бастиана, шеф поднял руку.

«Полковник, на пару слов». Голос Гиббса внезапно стал нехарактерно официозным. «У меня есть данные пилотов F-15. Резервный канал, конечно».

Бастиан кивнул.

«Оба временно прикомандированы к 10-му полку. Майор Стивен Домбер». Акс сделал паузу, чтобы Бастиан сопоставил это имя со своим мысленным списком друзей и товарищей, но не нашел совпадения. «Командир крыла полковник Энтони Пристман. Они называют его»

«Молоток», - сказал Бастиан.

«Да, сэр», - сказал Акс. «Похоже на DIA».

Бастиан быстро вышел из офиса, кивнув секретаршам снаружи, но не задержавшись, чтобы что-нибудь сказать.

Акс последовал за ним. В кабине лифта шеф поднял бумаги, указывая, где на них должны быть написаны парафины. Бастиан лишь бегло взглянул на каждую, прежде чем расписаться.

Глава 25

Страна грез 14:12

В ту секунду, когда Дзен сделал глоток содовой, он понял, что совершил большую ошибку. Ледяная газировка попала в начинку в задней части его рта, как ракета «Маверик», расстегивающая пуговицы на основном боевом танке Т-72. Пытаясь заглушить крик боли, он вместо этого закашлялся, брызнув газировкой на видеодисплей на консоли в центре безопасности Dreamland. К счастью, майор Чешир только начала свою презентацию, выведя большую карту северного Ирака на экран в передней части зала. Она взмахнула лазерной указкой с дистанционным управлением, и ее стрелка высветилась в правом верхнем углу экрана.

«Первый самолет упал в этом районе», - сказал майор Чешир. «Пилот был найден примерно здесь. F-15 были сбиты, когда они следовали этим маршрутом. Считается, что их уничтожили ЗРК заградительного огня, по крайней мере некоторые из которых были неуправляемыми при запуске. Ракетные базы на следующем экране были поражены.» Появилась политическая карта с полудюжиной тарелок радаров, покрытых взрывами. «Вам придется простить графику. Наш друг Джед из СНБ подготовил их для, э-э, для некоторых важных персон,» тактично добавила она. «Я не буду перечислять все радары или ракеты, но SA-2, несколько троек и пусковая установка Roland были поражены сегодня днем, в свое время. Ирак опережает Нас на десять часов,» добавила она,» то есть на час опережает Турцию».

«В Багдаде полночь», - сухо сказал Дэнни Фрах.

«Во многих отношениях, чем один».

Дзен летал над Ираком во время войны и точно знал, насколько это может быть опасно. Тот факт, что все еще оставались некоторые сомнения относительно того, кто сбил истребители, беспокоил его, как и других, хотя на выяснение подобных вещей иногда уходили дни. Очевидно, у иракцев была какая-то новая стратегия или ракета, а может быть, и то и другое вместе. «Флайтхауки» были почти неуязвимы, но у «Флайтхауков» не было времени завершить сложную покраску носа «Ртути», необходимую для защиты от радаров.

Хотя самолет по-прежнему будет сравнительно незаметен, он знал, что Бри будет в гораздо большей опасности.

Он, конечно, поступил бы так же, запустив U / MFS им в брюхо.

Но обычно он не думал о себе даже на борту этого самолета — он был в Flighthawks. Кроме того, он не беспокоился о себе.

«Утром будет нанесен дополнительный удар. CentCom наращивает усилия», - сказал Чешир. «Операция по возвращению двух пилотов Eagle продолжается.

В последнем отчете не было ни слова.»

«Перспективы не очень хорошие», - сказал Дэнни.

«Эта операция может продолжаться довольно долго», - продолжил Чешир. «Ирак приказал инспекторам ООН по вооружениям покинуть страну, и президент рассматривает широкий спектр вариантов. Тем временем нас попросили развернуть две мегафортрессы с поддержкой Elint, чтобы обеспечить CentCom круглосуточное наблюдение в режиме реального времени за иракской радиосетью, коммуникациями командования и другими электронными данными. Два специалиста, знакомых с совместными миссиями Rivet, были приглашены присоединиться к нам в стране; мы надеемся привлечь еще двоих. Дженнифер Глисон и Курт Минг будут сопровождать нас, чтобы помочь им ознакомиться с оборудованием, в котором они, конечно, не разбираются. Позвольте мне перейти к делу,» сказала она, сжимая в руке маленький кликер.

На экране появилась большая карта юго-восточной Турции.

«Насколько это возможно, мы хотели бы сохранить оперативную тайну относительно нашего развертывания. Кроме того, с точки зрения стратегической разведки, модель Megafortress с поддержкой Elint остается строго засекреченной. Таким образом, мы хотели бы найти другую базу для работы, помимо Инджирлика. Мы с Дэнни Фреем и полковником Шепардом из командования по транспортировке материальных средств нашли решение, включающее небольшую заброшенную взлетно-посадочную полосу в двадцати милях от иракской границы.»

Чешир снова щелкнула пультом дистанционного управления. В правом углу карты появилась стрелка — очень близко к широкой линии, показывающей границу Ирака и Турции.

«Неподалеку есть деревня, соединенная ослиной дорогой через холмы. Она называется Аль-Дерхагдад. Мы назовем ее «Хай Топ», если только кто-нибудь не придумает что-нибудь получше».

Зен и некоторые другие захихикали, когда Чешир сказала «ослиная дорога», но она не шутила.

«Мы близко к границе, но местность почти непроходима, разве что пешком», - сказал Чешир.

«Или осел», — сказал Дэнни, он тоже не шутил.

«Безопасность будет обеспечиваться командой Whiplash, которая будет дополнена отрядом морских пехотинцев из 24-го MEU (SOC), доступным для усиления. Мы все еще придерживаемся графика работы морской пехоты. Они могут пойти с нами, а могут и нет; мы все еще над этим работаем».

«Для непосвященных,» сказал Бастиан,» к которым еще полчаса назад относился и я, MEU расшифровывается как Ex-peditional Unit морской пехоты, а SOC означает, что они способны проводить специальные операции. 24-й уже бывал в этом районе; они вышвырнули Саддама во время операции «Обеспечение комфорта».

Они ребята нашего типа,» добавил полковник,» даже если они морские пехотинцы».

Все рассмеялись, кроме Чешир, которая с каменным лицом просматривала серию спутниковых фотографий взлетно-посадочной полосы и окружающей местности. Зен нажала на клавиатуру своей консоли, сделав крупным планом последнюю фотографию в своей серии.

«Нэнси, эта шкала правильная?» спросил он. «Шестьсот футов?»

«В настоящее время высота полосы составляет шестьсот футов», - сказала она.

«Я даже не могу посадить там «Флайтхауки», — сказал Зен.

«Мы собираемся сделать его длиннее», - сказала она. «Эта область здесь плоская и достаточно широкая, за исключением вот этого гребня. Высота гребня всего около восемнадцати дюймов; если мы от него избавимся, то, как нам кажется, сможем довести его до полутора тысяч. Дэнни разработал план. Инджирлик — наш запасной вариант, но по соображениям безопасности мы предпочитаем не вывозить оттуда Мегафортрессов».

Зен взглянула на Бреанну, когда Чешир продолжил.

Она, очевидно, обсуждала это раньше, но, несмотря на это, ее губы были плотно сжаты.

«Взлет не должен вызвать проблем. Мы можем использовать Flighthawks и / или комплекты помощи на ближней дистанции. Поскольку у нас будет доступ к заправщикам из Инджирлика, мы сможем снизить взлетный вес до минимума с учетом расхода топлива. И, конечно, у нас будут тормозные парашюты. Они будут работать». добавил Чешир, очевидно, заметив некоторый скептицизм на лицах пилотов. Хотя парашюты использовались на B-52, они не были стандартным оборудованием на Megafortress.

«Так как же нам избавиться от этого гребня?» — спросил Зен, не обращая внимания на отступающую зубную боль. «И даже если вы сделаете это, я вижу, что, может быть, метров на семьсот вы сможете уложить сетку, но как насчет того холма в конце?»

«У нас запланировано кое-что особенное». В голосе Чешир прозвучали нотки триумфа. Она нажала на пульт, и фотография со спутника превратилась в прямую трансляцию из одной из лабораторий по разработке оружия в Стране грез. Маленькая седовласая женщина нахмурилась в центре экрана.

«Доктор Клондайк».

«Это, должно быть, миссис Клондайк», - раздраженно сказал специалист по оружию.

«Привет, Энни», - сказал Дэнни.

Пожилая женщина, прищурившись, смотрела на монитор в лаборатории.

«Капитан».

«Доктор Клондайк,» сказал Чешир,» если бы вы могли объяснить…

«Это, должно быть, миссис Клондайк».

«Миссис Клондайк, если бы вы могли объяснить насчет специального приложения JSOW»

«Да. На самом деле, конфигурация Joint Standoff Weapons была опробована в прошлом году и оказалась недостаточной, поэтому мы перепроектировали средство доставки на стандартную раму AGM-86 ALCM. Но ключ был…

«О чем говорит миссис Клондайк, — сказала майор Чешир, теряя терпение,» так это о контролируемом взрыве, который разнесет скалу на куски. Они создают поле из взрывчатого порошка, взрывая очень маленькое оружие, фокусируя взрыв таким образом, что они могут контролировать форму силы. Мне говорили, что это похоже на принцип действия авиатопливной бомбы.»

«Это самая неточная информация», - сказал Клондайк на экране.

«Мы пригласим бульдозер, уложим стальную сетку и посадим самолеты», - продолжил Чешир.

«Как заметил Джефф, большая часть взлетно-посадочной полосы уже там», - сказал Дэнни, глядя на Зен. «Бомбы Энни позаботятся обо всем остальном. Она знает свое дело».

«Благодарю вас, капитан».

«Мы проведем по нему бульдозером, прежде чем снимать сетку», - сказал Дэнни. «Как только мы установимся, мы сможем еще немного расшириться. Вчера или сегодня утром некоторые лоу-лоу использовали это место, а в восьмидесятых годах турки высадили там вертолеты и легкомоторные самолеты. Честно говоря, я не ожидаю особых проблем».

«Вам не нужно пытаться изобразить Мегафортресс на почтовой марке», - сказал Феррис.

«Сколько времени это займет?» — спросил майор Алоу.

«Два дня? Три?»

«Два часа», - сказал Дэнни. «Может быть, четыре».

«Два часа?» Алоу рассмеялся. «Верно».

«Перед взрывом необходимо будет осмотреть местность», - раздраженно сказала миссис Клондайк. «А затем точки детонации будут откалиброваны и отрегулированы до запуска оружия. Капитан, как всегда, оптимистичен в отношении расписания.»

«Нет. Я верю в тебя, Энни».

«Это не то оружие, которое я имею в виду».

«Вы собираетесь пустить туда бульдозер?» — спросил Зен.

«Эта часть проста», - сказал Дэнни. «C-17 замедляется, и мы выбиваем его сзади».

«Кто этим занимается?»

«Мой специалист по оборудованию, Эгг Рейган».

«О, отличный пилот с низкой посадкой», - сказал Дзен, смеясь. На днях он слышал две разные версии того, как член команды Whiplash работал пилотом вертолета. Один утверждал, что он почти загнал птицу в склон Стеклянной горы; другой утверждал, что он это сделал.

«Не волнуйся», - сказал Дэнни. «Ты будешь проводить операции там через двадцать четыре часа. Мы можем использовать два бульдозеры, на всякий случай.»

«Даже если мы взлетим через тридцать минут, — сказал Крис, — на то, чтобы добраться туда, уйдет двенадцать-пятнадцать часов».

«Четырнадцать», - сказала Бреанна. «С дозаправкой. Мы можем ускорить полет. «Ворон» запустит тактические спутники, чтобы поддерживать связь с командованием «Страны грез».

Ртуть заберет «Флайтхауки» и AGM.»

«У меня вопрос, полковник», - сказал Зен, пытаясь не обращать внимания на острую боль в зубе, пока говорил. «Какого черта Саддам стреляет в нас сейчас? Каков его план действий?

Избили курдов?»

Бастиан участвовал в планировании воздушной войны во время конфликта в Персидском заливе и провел значительное время не только в Саудовской Аравии, но и за кулисами в Вашингтоне, что не делало его экспертом по Саддаму Хусейну — по мнению Зена, диктатор был безусловно в здравом уме, — но если кто-то на базе и мог хорошо разобраться в тамошнем конфликте, то это был полковник.

Пес встал и направился вперед. Он начал медленно, обдуманно, но когда спустился по ступенькам в центр полукруглой комнаты, его движения ускорились.

Казалось, зловещее величие снизошло на него еще до того, как он заговорил.

«Я не знаю, почему иракцы пытаются спровоцировать нас.

Насколько я понимаю, это не имеет значения». Он стоял прямо, когда говорил, но каким-то образом, казалось, вытянулся еще выше и прямее, прежде чем продолжить. «Поездка в Персидский залив не будет пикником, как и миссии. Но мы только что потеряли три самолета, и неофициально это выглядит не очень хорошо для двух человек. К тому времени, как вы туда доберетесь, эта плата может возрасти. Это именно та работа, для выполнения которой мы были созданы. Мы собираемся ее выполнять, и делать хорошо. Вопросы?»

Глава 26

Страна грез 15:22

Через час после выступления полковника Бастиана его дочь сидела в кресле пилота Quicksilver, проходя последнюю предполетную проверку.

«Проверяй, проверяй, перепроверяй, зеленый, зеленый, зеленый, шартрез, зеленый», - пел Крис Феррис, ее второй пилот.

«Шартрез?» — спросила Бреанна.

«Ты знал, что шартрез зеленый?»

«Ну, да».

«Я никогда этого не знал. Честное слово. Я думал, что оно розовое или что-то в этом роде. Красное».

«Есть еще цвета в твоей таблице сегодня?»

«Отрицательно. Готов к вылету, капитан. Рад, что вы вернулись».

«Рада вернуться, Крис». Бреанна наклонила плечи вперед, опираясь на ремни безопасности, расслабляя мышцы. Она вспомнила предполетную молитву Мерса Алоу.

Что за черт, подумала она. Затем она рассмеялась, осознав, что не совсем праведно использовать слово «ад» в связи с молитвой, даже в ее мыслях.

Затем она помолилась.

Господи, помоги нам сегодня, подумала она, затем повернулась к Феррису.

«Готовы, капитан?»

«И охотно».

«Майор Стокард, вы готовы?»

«Я готов принять тебя в любое время, детка», - сказал Зен, который сидел внизу, в отсеке управления U / MF.

«Немного приличий, майор», - отрезала Бреанна. Она по очереди проверила каждого из своих пассажиров, убедившись, что все они уютно устроились и готовы отправиться в путь. Позади Бреанны и Ферриса на вытянутой полетной палубе Quicksilver находились два специалиста, которые должны были заниматься оборудованием для поиска электроники, мастер-сержант Келли О'Брайен и, позаимствованный из армейского подразделения SOF, сержант первого класса Сереф Хабиб.

Специалист по арабскому языку, Хабиб находился на близлежащей военно-воздушной базе Эдвардс на совместных учениях и все еще казался ошеломленным тем, как быстро его обвели вокруг пальца. Он ответил: «Присутствует, мэм», когда Бреанна спросила, готов ли он уйти.

Верхний или задний отсек Quicksilver — область деятельности операторов оборонительного вооружения в стандартном B-52 — обычно содержал две дополнительные станции Elint, а также пространство для компьютеров сбора, которые обрабатывали и хранили собранные разведданные. Дополнительные панели управления механизмом были сняты для экономии места, как и некоторые черные ящики. На их месте лежал набор запасных частей, две палатки среднего размера, спальные мешки и столько еды, что ее хватило бы на неделю, чтобы испортить аппетит. Между поставками был Джефф Хиу, один из мастеров электроники, ответственный за Набор приемников перехвата ALR-98 «Deep Drink» отQuicksilver и старший сержант Луис Гарсия, который привез с собой плеер и значительную часть своей коллекции Боба Дилана.

Правда, никакой смены одежды.

Внизу, рядом с Дзеном, на месте, которое могло бы быть постом радиолокационного штурмана / бомбардира на стандартном B-52, сидел капитан Майкл Фентресс, ученик Дзена и ответственный за выполнение задания. Дзен включил его в миссию неохотно — после приказа полковника Бастиана.

«Для тех из вас, кто не является постоянными пассажирами, Quicksilver — это не совсем авиалайнер», - сказала им Бри.

«Пожалуйста, не снимайте ремни безопасности, пока мы не наберем высоту.

У нас долгий перелет и немного испортилась погода в пути, но мы должны хорошо это пережить. Я разбужу тебя, когда мы будем приближаться к Турции. Есть вопросы?»

«Где на этой штуке ванная?» — спросил Хабиб.

Было несколько смешков.

«Крис, ты можешь помочь сержанту выбраться, когда мы тронемся в путь?»

«Ты понял».

«Не могли бы вы до тех пор скрестить ноги, сержант?»

«Думаю, мне придется это сделать».

Четыре однообъемные силовые установкиQuicksilver представляли собой специальный набор Pratt & Whitneys, сильно модифицированный по сравнению с двигателями, первоначально разработанными для F-22 Raptor. Это последнее изменение конфигурации двигателя для Megafortress позволило снизить скорость и значительно увеличить дальность полета, но двигатели определенно могли быстро оторвать самолет от земли. Пройдя проверку на Dream Tower, Бреанна переключила регулятор на максимальную взлетную мощность, отпустила тормоза и направила новый, еще не покрашенный нос Quicksilver в сторону дикой синевы. Самолет плавно оторвался от земли, его крылья слегка опустились из-за веса закрепленных внизу бортовых ястребов. Бреанна почувствовала кратковременный укол дурного предчувствия, когда указанная скорость полета на несколько секунд оторвалась от взлетно-посадочной полосы, но проблема была кратковременной, возможно, даже просто сбой индикатора.

«Мы зеленые, мы зеленые», - быстро сказал Крис.

«Почисти механизм», - сказала Бреанна.

Самолет начал набирать скорость, когда массивные колеса заскользили в свои отсеки.

«Отлично выглядите, команда», - сказала она, когда они поднялись на пять тысяч футов. «Осталось всего тринадцать часов пятьдесят девять минут».

Глава 27

Над Тихим океаном 16:72

Среди менее гламурных проектов Dreamland была разработка замены почтенному транспортному самолету C-130 Hercules Transport, мощному и очень универсальному самолету, выпускавшемуся в почти бесконечной серии модификаций. На самом деле «Геркулес» был настолько успешным самолетом, что волшебники из Dreamland не могли надеяться полностью превзойти его — хотя даже сторонники Herky bird могли утверждать, что они были близки к успеху с MC-17B / W, который доставлял Дэнни Фреа и его передовую команду Whiplash из шести человек в Турцию. MC-17B / W, созданный на основе C-17, способного работать в условиях ближнего поля, был тщательно доработан. Помимо темно-черной окраски, наиболее заметным отличием Whiplash mutation от стандартного Globemaster III были многоконтурные законцовки, которые составляли примерно треть внешнего крыла, сразу внутри крылышек. Передняя и задняя кромки имели двойные трапециевидные панели, которые обычно функционировали как стандартные предкрылки передней и задней кромок, функционируя во многом так же, как значительно меньшие по размеру предкрылки C-17.

Но предкрылки также имели узкие шарниры, позволяющие устанавливать их как миниатюрные крылья; в собранном виде они немного напоминали небольшие секции биплана на конце каждого крыла. Этот эффект увеличил способность самолета садиться на короткие аэродромы даже с полной загрузкой. Там, где стандартный C-17 мог доставить 150 военнослужащих или 81 000 фунтов груза на взлетно-посадочную полосу длиной 625 ярдов — что само по себе невероятное достижение, — MC-17B мог посадить тот же груз на половину меньшего расстояния. Серийные P & W pw2040 с их тягой 41 700 фунтов могли поднять полностью заряженный C-17 в небо на высоту 1200 футов; для версии Whiplash требовалась скорость на волосок меньше восьмисот, хотя для этого требовалось немного помолиться и сильный ветер. И печально известный турбулентный воздушный поток, который затруднял некоторые десантирование с парашютом, особенно с участием военнослужащих, были укрощены экспертами Dreamland.

Однако для семи человек, находившихся в грузовом отсеке большого самолета, основное отличие Dreamland mover от всех остальных сводилось к восьми раскладушкам стандартного размера, одному телевизору с большим экраном и одному огромному покерному столу, втиснутым в автономный моторизованный прицеп, который был спроектирован так, чтобы поместиться в заднем отсеке. Он не только подходил по размеру, но и оставлял место для двух больших бульдозеров с полозьями, которые должны были быть сброшены с воздуха при низкой и медленной установке на временную базу.

Они никогда не практиковались в самолете.

Дэнни Фрей не беспокоился о падении; специалисты по полетам на борту MC-17B / W имели более чем двадцатипятилетний опыт работы, пилот и второй пилот летали вместе в течение многих лет, и, по крайней мере теоретически, он считал, что Whip Loader должен быть по крайней мере так же хорош в доставке «посылок», как и стандартная модель. Его также не беспокоили AGM-86 Энни Клондайк, изготовленные по специальному заказу; миниатюрный специалист по оружию в прошлом часто демонстрировала свои далеко идущие таланты. Фрея даже не беспокоил тот факт, что «его» MV-22 Osprey, который был слишком велик, чтобы поместиться в MC-17, прибудет на театр военных действий только через день, а может быть, и больше, после его прибытия. В конце концов, никто не ожидал, что они куда-то денутся.

Беспокойство Фрея было связано с разведданными, или, скорее, с их отсутствием. Весь его запас информации о районе, в который они летели, составлял один абзац, который сам по себе можно было резюмировать одним словом: гористый. Территория к югу была населена курдами, и она была обследована американскими войсками во время операции «Обеспечить комфорт» в 1991 году. Но за последние пять или шесть лет там все кардинально изменилось. Некоторые из курдов, которым американцы помогли в их восстании против Саддама Хусейна, теперь были союзниками диктатора. Другие были вовлечены в тотальную войну с турками. А в справочнике ЦРУ, который был у него на ноутбуке, говорилось, что иранцы финансируют две другие курдские группировки, пытаясь разжечь революцию или, по крайней мере, доставить головную боль их старому врагу Саддаму Хусейну.

Иранцы вряд ли были дружелюбны. Иракцы определенно были врагами. Курды могли быть, а могли и не быть, в зависимости от их настроения. Турки, якобы союзники, были, пожалуй, самыми смертоносными из всех.

У него было шесть человек, чтобы удерживать базу. Морские пехотинцы будут недоступны по крайней мере в течение сорока восьми часов.

«Читай их и плачь», - сказал сержант Кевин Бисон за покерным столом сразу за койкой, где читал Дэнни. «Дамы превыше валетов. Фулл-хаус».

«Неплохо, но не так хорошо, как четыре восьмерки», - сказал сержант Ли Лю.

Бизон раскрыл свои карты. «Должно быть, у вас это было припрятано в рукаве, сестра».

Лю рассмеялся. Он получил прозвище «Медсестра» из-за своей подготовки парамедика, хотя на самом деле все члены команды по лечению хлыстовых травм могли выполнять обязанности санитаров.

«Скорее снимай штаны, Бизон», - сказал Паудер.

«Пошел ты», - огрызнулся Бизон.

«Ладно, ребята, подумайте о том, чтобы немного поспать», - сказал Фрах, захлопывая свой ноутбук. «У нас впереди долгий день. Мы прыгаем через шесть часов».

«Эй, кэп, можно я съезжу на бульдозере вниз?» — спросил Паудер.

Остальные рассмеялись, но он не обязательно шутил.

«Вот что я тебе скажу, Паудер», - ответил Фреа. «Если я услышу от тебя или от кого-либо другого что-нибудь, что не будет похоже на храп, я привяжу тебя к лезвию и сам вытолкну».

Глава 28

Страна грез 18:10

Полковник Бастиан взглянул на часы и вскочил из — за стола — он должен был встретиться с Дженнифер в дельфинарии десять минут назад.

Затем он вспомнил, что она была задействована как часть технической команды, поддерживающей Мегафортресс. Она находилась в самолете Алоу, чтобы следить за запуском их тактических спутников — одного для обеспечения широкополосной мгновенной связи между командой и Dream Control, другого — небольшого оптического спутника, официально известного как суборбитальная платформа наблюдения KH-12 / Z, а в более широком смысле — KH-12-mini. Спутники, приводимые в движение твердотопливными ускорителями, будут запущены с «Raven» над Атлантикой. Их низкие орбиты и небольшие размеры означали, что они «проживут» всего несколько недель, прежде чем сгорят в атмосфере, но это идеально подходило для миссии.

Дог медленно сел обратно на свое место. Он закончил с бумагами шефа Гиббса на этот день, но ему нужно было просмотреть стопку отчетов на правой стороне стола. На самом верху была статья, посвященная ANTARES, или системе искусственной нейронной передачи и реагирования, некогда многообещающему эксперименту по использованию импульсов человеческого мозга для управления самолетами.

Сказать, что эксперимент провалился, было бы некорректно или, по крайней мере, неточно. Что он сделал, так это превратил своего объекта в параноидального шизофреника, который активно участвовал в заговоре с целью уничтожить американский город с помощью ядерного устройства. Перехваченный прежде, чем он смог достичь своей цели, он попытался нанести удар по самой Стране Грез.

Если бы это зависело от Dog, оборудование ANTARES и все записи были бы разорваны на мелкие кусочки. Но это зависело не от него. Его работой было всего лишь давать рекомендации СНБ. Он взял отчет, написанный Мартой Джеральдо, возглавлявшей программу, и начал читать.

Потенциал человеческого разума удивителен и невероятен. Мы увидели его самую темную сторону в результате экспериментов на АНТАРЕСЕ и так называемого дела с нервным центром. В будущем искусственные нейронные соединения могут позволить управлять целой эскадрильей или крылом самолетов. Однако в настоящее время мы явно недостаточно разбираемся в человеческом мозге, чтобы продолжать в том же духе, что и раньше.

Dog понял, что, хотя это звучало негативно, Джеральдо готовился привести доводы в пользу продолжения программы, хотя и в радикально измененном виде.

Возможно, она была права — возможно, из этого могло бы выйти много хорошего. Но он просто был не в настроении выслушивать аргументы в пользу проекта, который стоил жизни одному из его лучших людей и чуть не убил его дочь. Он бросил отчет в свою стопку на полу. Она была уже почти в фут высотой.

Он знал, что Тони Пристман, он же Хаммер, посоветовал бы ему разобраться с этим немедленно. Это была его главная философия как руководителя полета — атака.

Может быть, именно из-за этого его сбили над Ираком, подумал Пес.

Когда он встретил Хаммера, он был свежеиспеченным спортсменом-отличником. Тогда Хаммер был капитаном, не намного старше его и далеко не таким хорошим пилотом. Однако у него было на пять лет больше опыта — пять лет, которые включали короткую, но насыщенную событиями командировку во Вьетнам в самом конце войны. Дог служил его ведомым в эскадрилье F-15, одним из первых пилотировавших тогдашний новейший самолет.

Хаммер поначалу не был особенно добр. На самом деле, он никогда не был особенно добрым. Собаке потребовалось два дня, чтобы оправиться от первого выговора — новый пилот F-15 не смог сохранить эшелонирование во время полета и приземлился немного поспешно. Это была мелкая критика. В течение нескольких недель после операции гнев смешивался со страхом действительно облажаться каждый раз, когда он готовился к полету, хотя они таяли, как только он оказывался в воздухе — в конце концов, он был хорошим пилотом и знал это.

Постепенно Дог пришел к пониманию, что домогательства Хаммера были реакцией на его собственные страхи. Хаммер был гораздо строже к себе, и Дог узнал это, когда присутствовал на брифинге для командира крыла после учений. Позже тем жевечером они оказались вдвоем в баре после того, как остальная часть их группы разошлась. Пес сказал Хаммеру, что, по его мнению, он справился довольно хорошо, определенно лучше, чем Хаммер, казалось, думал, когда рассказывал боссу.

Вместо ответа Хаммер щелчком вытащил сигарету из пачки, лежащей перед ним на стойке. Мгновение он смотрел на нее, затем достал из кармана серебряную зажигалку Zippo.

«Эта зажигалка принадлежала одному из моих командиров», - сказал он, затянувшись сигаретой. «Оставил ее мне, когда уходил домой».

Пес ожидал, что за этим последует история о зажигалке или командире, но вместо этого Хаммер сунул «Зиппо» в карман и сделал еще одну затяжку сигаретой. Затем он отхлебнул сельтерской — он не пил, по крайней мере, тот Пес никогда ее не видел. Через несколько минут он продолжил.

«Однажды днем у меня случился МиГ. В каком-то смысле это было довольно забавно. Меня самого следовало прибить. У них была такая тактика — это конец войны, помните; я, пожалуй, последний парень, выбывший». Хаммер говорил почти с сожалением об окончании войны. «В любом случае, мы заходим, бросаем палочки ля-ди-да, и как раз в тот момент, когда мы поворачиваем домой — ну, нет, мы пришли в себя и все еще находились в процессе освоения местности. Я немного отстал от своего лидера, и мы уже собираемся садиться в седла, когда появляется этот МиГ. МиГ-21. В любом случае, у них есть такая тактика, когда в основном они использовали бы одного парня в качестве приманки, втягивая тебя в это. Они заставляют вас следовать за ними или, по крайней мере, обратить на них внимание на мгновение — они могут разворачиваться изо всех сил, я имею в виду, это все равно что пытаться следовать за мотоциклом с прицепом. Я, конечно, в Фантоме.»

«Верно», - сказал Пес.

«В любом случае, как идиот — и я имею в виду настоящего идиота — я кусаюсь. Мой Сайдвиндер зарычал на парня — я так близко.

Это происходит бум-бум-бум. Мой ведущий здесь, «МиГ» выныривает вон из тех кустов, я здесь».

Хаммер жестикулировал в прокуренном воздухе бара, пытаясь руками изобразить удивительную плавность трехмерного воздушного боя. Пес мог видеть это или воображал, что может — сверкающий нож вражеского самолета, вырывающийся из-под земли, тесная кабина «Фантома», «Сайдвиндер», кричащий ему, чтобы он стрелял.

«Итак, он начинает поворачиваться — я выскользнул за пределы огневой зоны». Руки Хаммера начали имитировать не полет самолетов, а его действия с клюшкой. «Итак, я начинаю кусаться, потому что хочу выстрелить, а потом понимаю — и, может быть, на самом деле это был мой пассажир на заднем сиденье или даже кто — то еще в самолете кричал на меня, я точно не помню — в любом случае, я внезапно осознал, что еще один из этих молокососов приближается к моей заднице. Потому что это то, что они сделали. Ты здесь, ты начинаешь следовать, они сбивают тебя с толку. Поэтому вместо того, чтобы следовать за ним, я резко опускаюсь — да, каким бы невероятным это ни казалось, я перекатываюсь и пригибаюсь, и я не шучу, я смотрю вверх и нахожусь в шестистах ярдах от носа второго мига. Нос к носу. Он подмигивает — передо мной выскакивают большие красно-черные шары. Это не замедленная съемка. Скорее, я смотрю на картину. Все остановилось. Эти вспышки — ты когда-нибудь видел картину Ван Гога со звездами ночью? «Звездная ночь» или что-то в этом роде?

Так оно и есть, и сейчас середина дня. И я имею в виду, что он прямо здесь, я мог бы налететь прямо на него.

Откинул полог и пожал друг другу руки. Но я не пользовался пистолетом. Это произошло так быстро, что я не успел.

Даже если бы его оружие было заряжено и он был готов выстрелить, вероятность попадания в лоб при обстоятельствах, описанных Хаммером, была невелика. Но он продолжил свою историю, выпустив в воздух глубокую струю дыма от своей сигареты, чтобы подчеркнуть свою неудачу.

«Итак, я поворачиваю», - продолжил он наконец. Он повернул голову влево, как будто наблюдая за пролетающим «Мигом». «Он идет в ту сторону.

Я — предкрылки, закрылки, я бы бросил якорь, если бы мог, чтобы развернуться и сесть ему на хвост. Я бы перевел двигатели на задний ход. Перемотка назад».

Длинная затяжка докурила сигарету до фильтра.

Хаммер задумчиво положил сигарету в пепельницу и взял пачку за другой.

«Итак, я выхожу из поворота, и первый «МиГ» оказывается прямо там, в трех четвертях мили. Сайдвиндер снова рычит.

Bing. Запуск. И почти сразу после этого второй МиГ обрызгал моего руководителя полета.»

На этом история закончилась, и хотя Дог ждал подробностей — например, что случилось с двумя мужчинами в «Призраке», который упал, — Хаммер их не сообщил.

После нескольких минут молчания он добавил постскриптум:

«Никогда не стоит недооценивать важность удачи». Затем он вышел из бара, так и не закурив вторую сигарету.

После этого критика Хаммера уже не казалась такой резкой. Несмотря на это, они с Псом стали довольно приличными друзьями. Дог был на его свадьбе и был приглашен на крестины сына Хаммера, хотя в то время находился в Германии и не смог присутствовать. Мальчику, которого он встречал несколько раз, сейчас было бы четыре или пять.

Хаммер и его жена ждали, когда у них появятся дети, в основном потому, что он считал, что то, чем он зарабатывает на жизнь, сопряжено со значительным риском для молодой семьи. Он хотел подождать, пока не приблизится к пенсии. Тогда он наслаждался бы ребенком и был бы в безопасности — в безопасности для себя и жены.

«Пенни за ваши мысли», - сказал Акс, материализуясь перед своим столом. «Я постучал, полковник, извините».

«Все в порядке, шеф».

«Для вас безопасная линия. Это обратный канал». Акс указал на телефон.

Пес колебался, подозревая, что звонок был от кого-то в Пентагоне, кто искал внутреннюю информацию, которой у него не было.

«Вам стоит взять это, полковник», - сказал Акс, отступивший к дверному проему. «Это Брэд Эллиот. Он в Турции».

Дог кивнул, затем потянулся к телефону так же неторопливо, как Хаммер потягивал содовую в тот вечер.

«Здравствуйте, генерал», - сказал Пес.

«Полковник, у меня есть некоторая информация, которую я хотел бы вам предоставить, чтобы у вас было полное представление о сложившейся здесь ситуации», - сказал Эллиот.

Пес разговаривал с ним всего один или два раза; Эллиот никогда не вставлял светскую беседу в разговор. Что его вполне устраивало.

«Конечно, это неофициально», - добавил Эллиот.

«Да, сэр, генерал».

«Я не служу в Военно-воздушных силах и не являюсь вашим начальником», сказал Эллиотт. «Я не верю, что упавшие самолеты были сбиты ракетами, вопреки тому, что говорят аналитики».

«Я не уверен, что понимаю», - сказал Пес.

«Текумсе, как много ты знаешь о Razor?»

В любую заданную неделю десять или двенадцать листков бумаги, попадавших к нему на стол, касались Razor — любимого прозвища мобильной системы химического лазера на дейтерии S-500. Наземный, он разрабатывался как зенитное оружие и имел точную дальность действия примерно в триста миль. Помимо некоторых незначительных проблем в системе охлаждения и некоторых сбоев в работе компьютера наведения и радара, система была готова к производству. Действительно, со дня на день Dreamland должна была получить несколько первых серийных единиц для своей собственной системы противовоздушной обороны.

«Я немного знаю об этом», - сказал Пес.

«Я подозреваю, что самолеты были уничтожены клоном. Это объясняет тот факт, что радары были включены недостаточно долго, чтобы ракета обнаружила цель. Нанесенный урон соответствует оружию, похожему на бритву.»

«Все, что я слышал, указывает на ракеты».

«Все, что вы слышали, основано на оценках ЦРУ и общепринятом мышлении», - сказал Эллиотт. «Проблема в том, что никто не верит, что у Саддама есть лазер, поэтому, естественно, они ищут что-то другое».

Дейтериевые лазеры были передовым оружием, и было трудно поверить, что такая страна третьего мира, как Ирак, может разрабатывать их или даже поддерживать. С другой стороны, мало кто верил, что у Ирака есть программа создания ядерного оружия, до войны в Персидском заливе и последующих инспекций.

«Если бы это были иранцы или китайцы, — продолжил Эллиот, — каждый бы соединил точки. Позвольте мне позволить вам поговорить с кем-нибудь, кто там был».

Прежде чем Пес успел что-либо сказать, на линии появился Мак Смит.

«Эй, полковник, как там погода сзади?»

«Мак?»

«Привет, полковник. Держу пари, вам интересно, почему я не в Брюсселе. Генерал Эллиот одолжил меня. Он работает в какой-то оперативной группе, расследует перестрелку, и поскольку это моя область знаний, я сразу перешел к делу».

Пес закатил глаза. Эллиот, очевидно, что-то сказал Маку, и голос Мака стал несколько более деловым.

«Итак, что вы хотите знать, сэр?» — спросил Мак. «Я расскажу вам всю схему. Я ее видел. Крыло оторвалось начисто.

Должно быть, лазер. Иракцы, должно быть, украли его».

«Ты делал снимки, Мак?»

«Да, сэр. Сейчас обрабатывается. У ЦРУ голова в заднице, но что еще нового, верно?»

Эллиот забрал телефон обратно. «Ты знаешь майора Смита», сказал он тоном, который можно было бы использовать, обращаясь к заблудшему ребенку.

«Да», - сказал Пес. «Я бы хотел привлечь к этому кого-нибудь из своих людей».

«Я согласен», - сказал Эллиот. «Доктор Янсен»

«Боюсь, Янсена здесь больше нет», - сказал Дог. Янсен возглавлял команду разработчиков Razor в Dreamland.

«Я должен посоветоваться с доктором Рубео, чтобы собрать людей вместе. Если бы мы могли сами взглянуть на повреждения»

«Обломки были взорваны во время заварухи, в которую был вовлечен Мак», - сказал Эллиотт. «Некоторые люди из Liver-more, которые работали над высокоэнергетическим оружием, анализировали его для ЦРУ».

«И они не думают, что это был лазер?»

«Они хмыкают и охают. АНБ собирает информацию о новых радарах, а иракцы работают над адаптацией SA-2», - добавил Эллиот.

«Каково мнение CentCom?»

«Их разведчики разделились. В воздухе было много ракет, и в какой-то момент система АВАКС, похоже, засекла контакт рядом с F-16. Во время этого другого сбитого самолета система АВАКС покинула позицию, и F-15 временно оказались вне зоны досягаемости. По этому поводу полетят головы». В голосе Эллиота слышалась определенная резкость, быстрое утверждение, которое командир использует, чтобы указать, что кто-то в подчинении здорово облажался. «Они считают, что это не имеет отношения к их планированию — они должны действовать независимо от угрозы. Саддаму это не сойдет с рук».

Dog согласился с тем, что CentCom должен был усилить свои атаки, но такое оружие, как Razor, сильно изменило тактическую ситуацию. Razor обладал значительно большей дальностью и точностью, чем обычные зенитные средства, и победить его было намного сложнее. Большинство ЗРК были бы нейтрализованы путем глушения их радаров. Однако в случае с Razor это было проблематично. Сам по себе постановщик помех был, по сути, целевым маяком, оповещавшим сложную систему обнаружения о местоположении самолета, сообщая ему все координаты, необходимые для стрельбы; как только оружие было выпущено, электронные средства противодействия были неуместны — луч сработал практически мгновенно. С другой стороны, ждать включения ECMS до тех пор, пока не включится радар наведения лазера, было почти так же опасно. Теоретически, хотя пока еще не применен на практике, Razor мог работать с однократной отдачей — к моменту обнаружения радара он уже сработал. Другие системы обнаружения, включая инфракрасные и микроволновые, расположенные далеко от самого лазера, также могут использоваться для передачи данных о прицеливании оружия, что еще больше затрудняет его поражение.

Но он знал, что Саддам никак не мог справиться с изощренностью, необходимой для разработки такого сложного оружия, не говоря уже о том, чтобы использовать его. Он даже не мог создать защищенную телефонную систему.

«ISA замешана в этом?» — спросил Пес.

«Нет. Прямо сейчас мы по уши завязли с Китаем и остальным Ближним Востоком. Это шоу CentCom. Дела здесь быстро развиваются, полковник», - сказал Эллиот. «Я хотел, чтобы вы знали, с чем вы можете столкнуться. Мегафортрессы были бы главными целями».

Пес откинулся на спинку стула. Сиденье, письменный стол, все в офисе когда-то принадлежало Брэду Эллиоту. Он построил это место, превратил его в высокотехнологичный центр, сравнимый со знаменитым заводом Lockheed Skunk Works, может быть, даже в Лос-Аламосе, если сделать поправку на разницу в бюджетах и времени.

Затем его выгнали, им пожертвовали из-за политики. Нет, не совсем, поправил Дог. Эллиот действительно нес некоторую ответственность за так называемый шпионский скандал «День гепарда», хотя бы потому, что он сидел за этим столом, когда это произошло.

Он встал на ноги вместе с ИСОЙ, и все же …

«Я ценю вашу информацию, генерал», - сказал ему Дог.

«Я собираюсь принять это к сведению».

«Я не хочу, чтобы наши люди, ваши люди, были удивлены», - сказал Эллиот.

«Этого не случится», - сказал Пес резче, чем намеревался.

Эллиот ничего не сказал. Собаке пришло в голову, что отставной генерал, вероятно, приложил руку к изданию приказа о побоях — фактически, это могло быть причиной, по которой его вообще послали на расследование.

«Спасибо, генерал», - сказал ему Пес. «Я ценю, что вы предупредили».

«Не за что».

Линия оборвалась. Пес набрал номер своего телефона.» Акс, позови сюда Рубео. Мне нужно с ним поговорить».

«Доктор Рэй уже в пути,» сказал Акс.» Как насчет того, чтобы пообедать?

«Откуда ты узнал, что я хочу с ним поговорить?

«Должно быть, это было совпадение», - сказал старший мастер-сержант.» Ветчину или ростбиф?

«Ни то, ни другое», - сказал Пес.

«Да, я знаю, что ты хочешь BLT. Я просто проверял тебя.

Пса так и подмывало разоблачить блеф Экса, сказав, что он заказал бы что-нибудь совершенно другое, но прежде чем он успел это сделать, раздался стук в дверь и вошел летчик с подносом.

«Акс,» сказал Пес, все еще разговаривая по телефону,» если…

«Легкий майонез, не пригорает», - сказал шеф, немного смахивая на повара быстрого приготовления. «Что-нибудь еще, полковник?»

Глава 29

Инджирлик 28 мая 1997 07:00

Торбин быстро оделся и направился в дежурную часть эскадрильи, пропустив завтрак. Хотя ему удалось поспать почти шесть часов, его тело чувствовало себя так, словно он провел это время, вбивая отбойный молоток в несколько ярдов железобетона. Он шел, слегка наклонив голову, кивая проходившим мимо людям, даже не взглянув на них. Он сделал несколько шагов вглубь здания, когда лейтенант окликнул его по имени и сказал, что с ним хочет поговорить генерал Хардинг.

Хардинг отвечал за крыло, к которому был приписан Glory B. Торбин не знал, где находится его офис, и ему пришлось спросить дорогу.

«Генерал, я капитан Долк», - сказал Торбин, когда наконец прибыл. Он стоял в дверях кабинета, держась одной рукой за дверной косяк.

«Входите, капитан. Закройте дверь, пожалуйста».

Генерал начал говорить еще до того, как Торбин сел. Первые несколько слов слились воедино — там сурово, разверзается ад, сложная работа. «Фантом» — старый планер, — продолжил генерал. «Раньше я сам на них летал, еще в каменном веке».

«Да, сэр», - сказал Торбин.

«Ситуация кардинально изменилась. Черт возьми, мы используем системы АВАКС, автономное оружие, GPS — нам даже будет помогать пара мегафортрессов. Миссия «Дикая ласка» относится к более ранней эпохе.»

Он думает, что я облажался, понял Торбин.

«В наши дни мы можем с легкостью глушить радары. Обнаруживаем их, выводим из строя до того, как они включатся. Это правильный путь.

Гораздо безопаснее, чем ждать, пока они включатся. В пути у меня есть пара Spark Varks и компас Call.»

«Генерал, мы все еще можем выполнить эту работу».

Хардинг выпрямился в кресле и слегка склонил свое круглое лицо набок. Его щеки, и без того румяные, покраснели еще больше. «Сегодня для тебя нет задания, сынок. Вы должны оставаться наготове до дальнейшего уведомления.»

Торбин ждал, что генерал продолжит — выведет его из себя, скажет, что он облажался, назовет идиотом. Но он этого не сделал.

«Я не облажался, сэр», - наконец сказал Торбин. «Я этого не делал.

Ни мой пилот, ни я этого не делали.»

Хардинг пристально посмотрел на него. Он не нахмурился, но уж точно не улыбнулся. Он просто смотрел.

«Я сделаю все, что смогу», - наконец сказал Торбин. «Все, что угодно.

Включившиеся радары, ракеты — они были слишком поздно и слишком далеко, чтобы поразить эти F-15».

«Я ценю ваши чувства», - сказал Хардинг.

Торбину захотелось что-нибудь разбить, пнуть дверь или пробить стену. Ему хотелось разозлиться: Я ни за что не облажался! Ни за что!

Но он взял себя в руки, кивнул генералу и медленно вышел из кабинета.

Глава 30

Над юго-восточной Турцией в 13:00 году

Дзен почувствовала внезапный толчок смещения, когда «Флайтхаук» ускользнул от «Мегафортресс», стартовав, когда материнский корабль поднялся в вихре сильного ветра. Независимо от того, сколько раз он проделывал это, все равно требовалось время, чтобы привыкнуть к разнице между тем, что ощущало его тело, и тем, что говорили ему глаза и мозг.

А потом он оказался в «Флайтхауке», видя и ощущая самолет через шлем управления и джойстик. Он нажал на регулятор скорости и подтолкнул к расщелине в вершинах, где находилась полоса царапин.

«Системы в зеленой зоне», - сказал Фентресс, наблюдая за полетом со своего поста рядом с Zen.

«Спасибо». Дзен направил «Флайтхаук» вниз, навстречу яростному и переменчивому ветру. Толстый слой облаков лежал между «Флайтхауком» и взлетно-посадочной полосой, но синтезированный вид на его экране показывал каждое углубление в скалах и даже давал довольно точное изображение коричневато-серого бетона, который образовывал посадочную площадку.

Похоже, он был в гораздо лучшем состоянии, чем они ожидали.

Тем не менее, даже если план Дэнни сработает, полоса должна была быть узкой. Zen посадил «Флайтхаук» на крен, пролетев на высоте пяти тысяч футов над неглубоким гребнем, который был главным препятствием для удлинения взлетно-посадочной полосы.

«Я собираюсь спуститься под облака, чтобы мы могли провести точные измерения», - сказал он Бреанне по интерфону.

«Дерзай».

«Похоже, там все сужается, Бри», - добавил он.

«Спасибо за вотум доверия».

Дзен проскользнул под облаками и вручную выбрал видеопоток для своего основного дисплея. На горизонте раскинулись горные вершины, гиганты, спящие под зелеными и коричневыми пестрыми одеялами.

«Бри могла бы положить маринованные огурцы в банку из-под оливок», - сказал Крис Феррис, второй пилот.

«Следи за своим языком», - пошутила Бреанна.

«Я не говорил, что ты не справишься с этим», - сказал Дзен. «Я сказал, что будет туго».

«Я думала, ты спал по дороге сюда», - сказала Бреанна.

«Я это сделал. Почему?»

«Звучит немного раздражительно».

«Скорость полета падает», - сказал Фентресс.

«Ни хрена себе», - рявкнул Дзен, полностью переключая внимание на свой самолет. Указанная скорость упала ниже 300 узлов. Он еще больше сбросил мощность, позволив ей снизиться до 250. Малокрылый U / MF становился все более нестабильным по мере падения его скорости, но Zen нужна была низкая скорость, чтобы они могли хорошо видеть область цели. «Компьютер, начинайте съемку размеров, как запрограммировано».

«Компьютер» подтвердил работу системы управления полетом C3 «Флайтхаука». «Исследование размеров начато».

«Капитан Фентресс, передайте сигнал на летную палубу», - сказал Зен.

«Есть, сэр», - сказал Фентресс, очевидно пытаясь пошутить — новое событие, которое Zen пришлось оставить незамеченным, поскольку «Флайтхаук» попал в резкий порыв ветра. Он увеличил тягу, но был сбит с курса, и ему пришлось начинать весь пробег заново.

«Если бы у нас была большая высота, я мог бы получить лучший ракурс для капитана Фрея», - сказал Фентресс, который передавал Фрею информацию, чтобы он мог спланировать свой прыжок после того, как ракеты выполнят свою работу.» Сэкономьте немного времени.

«Керли, позволь мне управлять моим самолетом, ладно? Мы сделаем это так, как репетировали».

«Да, сэр», - сказал Фентресс.

Они молчали, пока он не достиг конца взлетно-посадочной полосы и не начал восстанавливаться.

«У нас все есть здесь, Джефф», - сказала Бреанна. «Сбой при загрузке данных наведения на ракеты. Уделите нам минутку.

— Командир «Флайтхаука» подтверждает.

«Становлюсь ужасно официальным», - сказала его жена.

«Просто выполняю свою работу, лидер Ртути».

Бреанна не ответила. Крис Феррис отметил местоположение в автоматической системе наведения «Мегафортресс», затем открыл двери бомбоотсека. Две ракеты ручной сборки, носовые части которых выглядели как склеенные вместе сферические кластеры, находились на массивном вращающемся бомбодержателе в задней части самолета.

Феррис запустил обратный отсчет до запуска, передав процесс компьютеру через пять секунд. Резкий металлический трррршххххх прозвучал по внутренней связи, когда стартовала первая ракета; через 3,2 секунды вторая оторвалась.

«Где-то оборвался провод заземления», - сказал Луис Гарсия, сидевший в заднем отсеке. «Придется это починить, когда мы спустимся».

«Три секунды до цели,» сказал Феррис.» Два, один…

Глава 31

Над юго-восточной Турцией 13:10

Когда задняя дверь МС-17 открылась, температура внутри трюма резко упала. Холод пробрал кожу капитана Дэнни Фрея, несмотря на слои термозащиты и специальный защитный костюм, который он носил. Но, по крайней мере, это означало, что они скоро приступят к работе — худшей частью любой операции было ожидание.

Дэнни поднял руку к козырьку своего боевого шлема, нажав кнопку управления, чтобы увеличить разрешение на ленте, которую он получал от Zen U / MF. От взрыва осталось изрядное количество дыма, но оружие, казалось, отлично справилось со своей работой.

«Мы следующие», - сказал пилот транспортного самолета. Связь и видео передавались по проводам; у MC-17B / W еще не было внутреннего беспроводного соединения. «Должно получиться за ноль одну минуту».

«Шоу в разгаре», - сказал Дэнни остальным членам своей команды.

«Смотрите живее, смотрите живее», - сказал Эрнандес, командир прыжковой группы. Хотя он уже дважды проверил снаряжение каждого за последние пять минут, он начал последнюю проверку.

«Первый заход — для бульдозеров», - сказал Дэнни, хотя в напоминании не было необходимости.

«Уверен, что я не смогу на нем прокатиться?» — спросил Паудер.

«Следующий прыжок», - сказал Дэнни.

«Он просто хочет убедиться, что настанет его очередь сесть за руль», сказала Эгг Рейган. «Пытается меня ударить».

«Я тебя не задеваю. Это Няня не должна сидеть за рулем. Ты когда-нибудь ездил с ним в хаммере?»

«Это не я лишилась лицензии», - ответила медсестра.

«Кто потерял свои права?» — спросил Дэнни.

«Просто слухи», - сказал Паудер.

«С нами все в порядке», - сказал пилот MC-17B / W. «Пыль оседает. Ладно, ребята, выглядите хорошо».

Один из грузчиков у хвостового трапа помахал в воздухе кулаком, затем нажал кнопку на толстой панели дистанционного управления, которую держал в руке. Ближайший к дверному проему бульдозер дернулся вперед на заносе; над проемом вспыхнули фары. Тем временем МС-17 резко сбросил скорость, его реактивные двигатели завыли и задрожали. Дэнни крепче ухватился за поручень позади себя, когда самолет превратился в лифт, скользящий вниз на десять этажей в течение нескольких полусекунд. Два бульдозера двинулись вперед по своей автоматической стартовой рампе. Они замедлили шаг, когда миновали дверь, и, казалось, остановились в воздухе, прежде чем выпрыгнуть наружу, один за другим.

Дэнни снова перевел взгляд на верхнюю часть своего визора и его изображение с «Флайтхаука». Много пыли, больше ничего. Затем в поле зрения появился большой черный камень, за ним еще один. Когда U / MF пролетал мимо, дым и пыль начали рассеиваться, и Дэнни увидел отходящие вправо мусоропроводы и бульдозеры, стоящие на земле.

«Топливо закончилось», - сказал начальник загрузки. Еще два ящика направились к двери. Они были идеально квадратными. Четыре бочки дизельного топлива для бульдозеров, а также несколько ручных насосов и дополнительного оборудования находились в изготовленных на заказ баллонах, упакованных в паутинистую внутреннюю решетку специальных амортизирующих ящиков, вслед за топливом последовали еще два салазка с отбойными молотками и разнообразным снаряжением. После того, как они вышли, МС-17 начал набирать высоту, чтобы дать им немного больше места для прыжка.

«Снаружи дует жуткий ветер, ребята», - сказал Эрнандес. «Будьте начеку».

«Как булавка», - сказал Паудер.

Дэнни перевел дыхание, когда над дверью загорелась желтая лампочка, указывающая на то, что они почти готовы. Он занял свое место во второй линии, все еще держась за поручень, пока они ждали сигнала Эрнандеса. Семеро мужчин из команды вышли практически вместе, две команды в ряд, держась за руки.

«Обычное» снаряжение парашютиста-любителя всегда включает в себя специальное высотомерное устройство для раскрытия аварийного парашюта, как только прыгун наберет заданную высоту, в случае отказа основного парашюта. Устройство, работавшее по существу на тех же принципах, что и в снаряжении прыгунов-хлыстов, задействовало их парашюты MC-5 ram-air на основе заранее запрограммированного глиссадного курса. Отправляя данные GPS, а также показания высотомера на их боевые шлемы, «умные установки» превратили членов команды Whiplash в миниатюрные самолеты. Они управляли квадратными прямоугольными парашютами сквозь завихряющийся ветер, их тела покачивались в качестве противовеса, когда они преодолевали трудное падение. Все семеро мужчин приземлились на расстоянии десяти ярдов друг от друга — плотное сжатие между оборудованием и рабочей зоной, хотя, если бы это были упражнения в Dreamland или на военном симуляторе свободного падения в Форт-Брэгге, Дэнни заставил бы их переобуться и прыгнуть снова.

Быстро убрав парашют, капитан убрал рюкзак с рабочего места и перенастроил коммуникатор своего умного шлема, ожидая, пока он выполнит поиск тактического спутника связи, развернутого Raven. Это заняло всего около пяти секунд, но к тому времени остальные уже закачивали топливо в бульдозеры, которые, казалось, работали нормально. Дэнни подошел к куче щебня, образовавшейся от AGM-86.

Камни были разбросаны повсюду. Энни обещала довольно ровную кучу.

Но сам гребень исчез, а борозды от взрыва, казалось, были глубиной не более нескольких дюймов. Они бы в мгновение ока расплющили его и заделали сеткой.

«Ладно, берите бульдозеры, поехали», - крикнул Дэнни. «Остальные, ребята, подготовьте оборудование, а затем готовьтесь к сетке. Будет здесь через тридцать минут.»

«Ты уверен, что мы сможем все записать, кэп?» — спросил Бизон.

«График плотный».

«Бизон, если у тебя были проблемы, тебе следовало сказать об этом раньше», - сказал Дэнни.

«Нет, сэр, это не проблема».

«Он просто пытается замедлить ход событий, потому что у него последнее время в запасе», - сказал Паудер.

«Какой бассейн?»

«Мы держали пари на то, сколько времени это займет», - застенчиво признался Бизон.

«Вы, ребята, принимайтесь за работу, пока я не заставил вас взять молотки и растолочь эти валуны в пыль», - сказал им Дэнни.

Лю первым завел свой бульдозер, сдвинув его с толстых досок посадочного ящика. Сержант утверждал, что проработал два лета в строительной фирме; каким бы невероятным это ни казалось — рост Лью был примерно пять футов шесть дюймов, а вес 120 килограммов, насквозь промокший, — он продемонстрировал в Dreamland, что знает, как обращаться с бульдозером, щелкая рычагами, как эксперт. Теперь он продвигался вперед, поворачивая камни прямо с пологого обрыва на правой стороне полосы.

У Эгга возникли проблемы с запуском бульдозера.

«Эй, используй это или потеряешь», - крикнул Паудер с земли, пока Эгг возился с зажиганием.

«Что за история?» — крикнул Дэнни.

«Что-то случилось с двигателем», - сказал Эгг.

Он снял очки, протер их о рубашку, затем сдвинул кепку на лысую голову, изучая устройство. В камуфляже он был более чем немного похож на сову.

«Вытащи эту штуковину», - сказал Паудер.

«Заткнись», - рявкнул Эгг. Он перегнулся через переднюю часть бульдозера, глядя в направлении двигателя.

«Оборвался провод или что-то в этом роде?» Спросил Дэнни.

«Ты должен вытащить эту штуковину. По сути, это Volkswagen с большим старым лезвием», - сказал Паудер.

«О чем, черт возьми, он говорит?» Спросил Дэнни Эгга, который к этому времени уже висел на передней панели машины.

«Понял меня, кэп».

«Могу я попробовать?» Спросила Паудер.

Дэнни собирался приказать ему помочь разложить остальное снаряжение, когда Эгг спрыгнул вниз. «Хочешь попробовать? Давай, ублюдок. Будь умником».

«Капитан — если я заведу машину, смогу ли я ею управлять?»

«Давай», - настаивал Эгг, прежде чем Дэнни успел что-либо сказать. «Давай, всезнайка. Давай посмотрим, как ты начнешь.

Это дизель. Это не Фольксваген. Это бульдозер, мать его.»

«Бульдозерный бык», - засмеялся Паудер, забираясь на сиденье.

«У него никогда не получится», - сказал Эгг Дэнни. «Ни за что не получится. Я думаю, что...»

Грохот второго бульдозера, пришедшего в движение, заглушил остальную часть того, что сказал эксперт команды по тяжелому оборудованию.

Глава 32

Над юго-восточной Турцией в 14:13

Дзен отвел «Флайтхаук» обратно за «Мегафортресс», затем отдал устную команду «След первый», приказав компьютеру вывести самолет на заранее запрограммированный курс сопровождения за материнским кораблем. Они дозаправились непосредственно перед приближением к району цели; если предположить, что на земле все пойдет хорошо, им нечего будет делать в течение следующих двух часов. Пара вертолетов MH-60 Pave Hawk вылетали из Инджирлика в сопровождении «Чинуков» с сеткой для взлетно-посадочной полосы. Тем временем О'Брайен и Хабиб закончили тестирование боевой конфигурации на Компания Quicksilver установила датчики глубокого запоя и сканировала Ирак на наличие признаков неприятностей.

Оборудование для глубокого питья, которое носили Raven и Quicksilver, можно было разделить на две большие категории. Первым был набор радиолокационных приемников и глушилок.

Система пассивного обнаружения охватывала шесть диапазонов и была способна обнаруживать радары на расстоянии пятисот миль, в зависимости от их мощности и профиля. Мощный детектор мог бы одновременно анализировать A-J диапазоны радаров, передавая данные о цели в режиме реального времени непосредственно на боеприпасы на базе GPS или на бомбардировщики B-1 и B-2, оборудованные для их приема. И там была комбинация ретранслятора, транспондера и глушителя помех, которая работала подобно блоку ECM ALQ-199.

Второй набор возможностей Deep Drink был основан на широкой сети проводов и тарелок, встроенных в каркас Megafortress, превращая самолет в гигантскую радиоантенну, боевую версию E-3 Elint gatherer. С помощью бортового компьютера Quicksilver, способного обрабатывать один канал 64-байтового кодирования «на лету», можно было обрабатывать одновременно дюжину перехваченных данных. Устройство Deep Drink включало в себя то, что его разработчики назвали «крючками», позволяющими передавать данные по широкополосной спутниковой сети обратно в АНБ или военный аналитический центр, но ни спутник, ни система передачи еще не были созданы.

Кроме того, на Quicksilver были установлены ИК-детекторы, предназначенные для наблюдения за запусками ракет. Немного доработав, они могли уловить вспышку SA-3, запущенного с плеча с расстояния в сотню миль. Снаряжение было уложено в отсек, обычно используемый для зенитных мин Stinger на других EB-52, включая Raven.

О'Брайен взял на себя обязанности по радиолокационному обнаружению, в то время как Хабиб начал создавать и планировать перехваты. Тем временем Дзен переключил свое радио на американские частоты, слушая, как пара патрульных самолетов курсирует к югу от них, прямо над иракской границей. Спортсмены F-16 смешивали бесповоротные подшучивания с краткими инструкциями и подтверждениями, летая по простому «гоночному треку» или расширенному овалу по всей длине зоны своего патрулирования. Самолет управления системы АВАКС пролетел примерно в ста милях к северо-западу от Ртути, сканируя радары в этом районе, а также наблюдая за самолетами противника. Дзен приветствовал их всех, спрашивая, как идут дела.

«Тише, чем в спальне моей мамы», - сказал один из спортсменов «Игл». «Откуда ты, первый ястреб?»

«Эдвардс», - ответил Зен. Было уместно упомянуть большую базу к югу от Страны Грез, а не саму Страну Грез.

«Имел в виду, где ты вырос, приятель», - ответил пилот. «Я предполагаю, что в Вирджинии».

«Провел там много времени», - сказал Дзен.

«Вы, северяне, все одинаковы», - сказал другой пилот с глубоким акцентом джорджийца.

«Кого вы называете северянином?» — возразил другой пилот.

«На чем ты там летишь, Флайтхаук?» — спросил грузин. «И каково твое местоположение?»

«Я в Турции, и вы бы мне не поверили, если бы я вам сказал», - сказал Зен.

Несомненно саркастичный ответ пилота был проигнорирован диспетчером системы АВАКС.

«Голд Флайт», скорость девяносто!» — крикнул он.

Прежде чем кто-либо из самолетов смог подтвердить это или диспетчер смог объяснить дальше, О'Брайен отключил переговорное устройство. «Радар SA-2 активен в ячейке альфа-альфа-шесть.

Уточняющая калибровка.»

Они разделили Ирак на квадраты или прямоугольники для удобства ориентирования; AA-6 относилась к северо-восточной части примерно в 150 в милях от Ртути и, возможно, в семидесяти от F-16. Но следующее, что услышал Дзен, был пронзительный вопль диспетчера системы АВАКС, кричащего в открытый микрофон.

«Боже мой, они ушли. О Боже, они ушли».

Часть III Высокий верх

Глава 33

Операционная зона «High Top», Турция, 28 мая 1997 г. 16:40

Дэнни Фреа опустился на колени за теодолитом, пытаясь убедиться, что гребень за взлетно-посадочной полосой достаточно низкий, чтобы» Мегафортрессы» могли приземлиться. Если он правильно читал изображение на экране устройства — и хотя это было чрезвычайно просто, это не было гарантировано, — зазор составлял около трех метров, что вполне соответствовало заданным параметрам. Они почти на час отставали от графика, но, по крайней мере, у них была опущена сетка. У них возникли некоторые проблемы с вертолетами, которые доставили его, но они, вероятно, установили мировой рекорд, подготовив полосу для пересеченной местности.

Для Дэнни это показалось чертовски большим пространством. Согласно геодезическим приборам, новый и старый участки вместе простирались ровно на 1642,7 фута. Не считая небольшой неровности — больше похожей на шестидюймовый пандус — между новым и старым участками и упрямой группы выбоин и неровностей примерно в сорока ярдах от северного конца, она была такой же плоской, как любая взлетно-посадочная полоса в Штатах.

Предстояло проделать еще массу работы — расширить развязку, достроить парковку, обустроить командную зону и улучшить посты по периметру, усилить освещение, возможно, даже добавить кабель и бассейн. Но пришло время сажать самолеты.

«Эй, кэп, готов зажигать», - сказал Кларк, один из пары специалистов по управлению боевой авиацией или CCT, прибывших с вертолетами. «Посадочные огни, стробоскопы, матерчатые панели — мы могли бы разместить здесь 747-й, если хотите. Его немного раздавило в дальнем конце, но приземлился бы он красиво».

Дэнни кивнул, следуя за диспетчером через парковку к набору мешков с песком, где Кларк и сержант Велис установили рацию для связи с самолетами.

Кларк схватил пару химических осветительных приборов и портативную рацию, затем потрусил к концу взлетно-посадочной полосы.

Он должен был направить первый самолет на стоянку.

«Привет, кэп! Спасибо, что позволил мне поработать с бульдозером», крикнул Паудер, когда Дэнни сел на одну из куч мешков с песком, единственное свободное место. «О чем я говорю!»

«Я удивлен, что ты отказался от этого», - сказал ему Дэнни.

«Только пока самолеты не приземлятся, кэп. Больше всего мне было весело в штанах».

«Да, хорошо, не снимай их», - сказал Дэнни, доставая из кармана шоколадный батончик, который был всем, что он съел на ужин сегодня вечером.

Глава 34

Над юго-восточной Турцией в 17:30

«Ртуть прекрасно считывает вас с высоты», - сказала Бри диспетчеру, выходя на орбиту над только что обработанным полем.

«У меня есть изображение поля. Выглядит действительно красиво».

«Земля подтверждает», - сказал диспетчер, все по-деловому. «Dreamland Hawk?»

«Dreamland Hawk One прекрасно читает тебя с высоты птичьего полета», - сказал Зен. В отличие от их обычной процедуры в Dreamland, здесь Flighthawk оставался в воздухе до тех пор, пока другие самолеты не будут сбиты, обеспечивая дополнительную защиту в случае атаки. Хотя это было маловероятно — два звена истребителей патрулировали небо выше и южнее — очевидная потеря еще двух F-16 над Ираком стала мощным напоминанием о том, что ничто не может считаться само собой разумеющимся.

ЦентКом отреагировал на потерю двух самолетов, отдав приказ о новых ответных рейдах. Но они попали в ловушку-22 — новые рейды подвергли опасности больше самолетов.

Все были на взводе, и даже Мегафортрессам пришлось столкнуться с патрулями истребителей, когда они летели на юг Турции.

Наземный диспетчер снова переключил свое внимание на майора Алоу и Рейвен, которая была первой в очереди на посадку. Они быстро обменялись жизненно важными сведениями о взлетно-посадочной полосе, ветре и погодных условиях, а также основными инструкциями о том, куда диспетчер хотел посадить самолет после приземления. Обмен был несколько формальным, поскольку Мегафортресс могла вычислять свои собственные данные и соответствующим образом корректировать их, но сама процедура была утешительной. Хорошо обученный CCT на другом конце провода выполнял свою работу с высокой точностью, которую мог оценить пилот; это было хорошим предзнаменованием, если в дальнейшем ситуация осложнится.

«Ворон на последнем заходе», - сказал Крис, когда их самолет-побратим заходил на посадку.

Ртуть была около мили и примерно параллельно полосе, напротив ворона, как он остепенился. Дзен ввел Hawk One в режим погони позади и выше Ворона, чтобы предоставить Алоу дополнительный видеосмотр, если ему это понадобится. У Бреанны на консоли отображалась подача; она наблюдала, как Алоу зашел немного повыше, чтобы избежать столкновения со скалами в конце захода на посадку, затем плюхнулся на сетчатую решетку, парашюты раскрылись, двигатели включились в обратном направлении. Поднялась пыль, когда самолет, содрогаясь, коснулся земли. Рейвен начало заносить влево примерно на десять ярдов после того, как ее колеса ударились; Алу удерживал ее следующие двадцать, затем, казалось, исправился. На последних пятидесяти ярдах самолет резко отклонился влево, дернулся вправо, затем исчез в огромном облаке пыли и дыма.

«Черт», - сказала Бреанна.

Видео переключилось на сельскую местность, когда Зен быстро развернула «Флайтхаук». Бреанна резко вернула свое внимание к небу перед собой. На графике радара было видно, что один из Pave Hawks пересекает границу впереди.

«Режим ожидания, всем самолетам», - резко сказал диспетчер.

«С нами все в порядке», - сказал майор Алоу. «С нами все в порядке».

На видео с Flighthawk видно, как пыль рассеивается. Megafortress оторвался от дальнего края взлетно-посадочной полосы, задел крылом несколько камней. Наземные жители бежали к нему, когда над головой пролетел Ястреб Номер один.

«Ворон, пожалуйста, придержи свой шаблон», - сказал CCT.

«Ворон».

«Нам придется пересчитать наше топливо», - сказал Крис Феррис.

Бреанна хмыкнула в знак согласия, расширяя их орбиту, ожидая, пока люди на земле разберутся во всем. Две из шестнадцати шин Raven лопнули, а крыло было слегка повреждено, но в остальном самолет был в порядке. Никто на борту не пострадал, если предположить, что уязвленное самолюбие пилота не в счет.

«Я виноват», - сказал Алу Бреанне, когда «Мегафортресс» был прицеплен к одному из бульдозеров, чтобы его можно было отбуксировать с взлетно-посадочной полосы. «Ветер поднялся с бешеной силой и потянул за собой тормозные желоба. Компьютер не знал, как это компенсировать, и мне пришлось с этим бороться. Затем ветер усилился снова, и я потерял взлетно-посадочную полосу. Этот зуб на востоке между склонами холмов — он похож на духовую трубку.»

Бреанна могла себе представить. Боковой ветер всегда был осложнением для любого самолета при посадке или взлете.

Главным достоинством Megafortress было также его самое слабое место — огромный и тяжелый корпус. Резкие порывы ветра при посадке могли осложнить жизнь пилоту даже на самой лучшей взлетно-посадочной полосе.

«Я предлагаю выбросить парашюты», - сказал Крис.

«Я не знаю, сможем ли мы вовремя остановиться без них», - сказала Бреанна.

«Режь их на зуб».

Они отработали номера — они съехали с конца взлетно-посадочной полосы, может быть, даже с горы.

«Что, если мы сбросим другой «Флайтхаук»?»

Более легкий груз уменьшил бы инерцию самолета при посадке, что облегчило бы остановку. Тем не менее, компьютер подсчитал, что им потребуется еще пятьдесят ярдов без парашютов.

«Сжигайте больше топлива. Даже сбрасывайте его», - сказал Крис, проводя расчеты. Самый оптимистичный вариант — когда у них заканчивалось топливо во время последнего захода на посадку — оставлял их на десять ярдов длиннее.

«Мы все можем катапультироваться», - пошутила Бреанна.

«Все еще оставляет нам десять фунтов лишнего веса», - ответил Крис.

«Я думаю, нам лучше просто потерять компьютер», - сказала Бреанна. «Мы подумаем, что парашюты вытянут нас и компенсируют это».

«Я не знаю, Бри. Если они не смогли справиться с боковым ветром с помощью компьютера»

«Компьютерные процедуры не были настроены вместе с парашютами», - сказала Бреанна. Она приняла решение. «Мы также можем сократитьскорость, чтобы не создавать такой нагрузки на шины. Я думаю, они потеряли их при приземлении. Это повредило их рулевому управлению».

«Я не знаю, Бри».

«Я знаю. Я приземлялся при ветре в сорок узлов на старом B-52.

Это будет проще». Она щелкнула настройкой своего коммуникатора, чтобы поговорить с Дзен. «Джефф, мы хотим облегчить нашу нагрузку. Ты можешь запустить Hawk Two?»

«Каков план игры?»

Бреанна быстро объяснила.

«Я не знаю, Бри».

«Чего ты не знаешь?»

«Ребята, вы собираетесь попасть на эту почтовую марку без какой-либо помощи компьютера?»

Она ожидала, что Крис будет возражать — несмотря на высокую квалификацию, ее второй пилот по натуре был чрезвычайно осторожен. Но Дзен обычно был полной противоположностью и постоянно раздражался против компьютеризированных систем автопилота, которые помогали ему управлять U / MFs — даже несмотря на то, что он помогал разрабатывать эти чертовы штуковины. Если кто-то и должен быть сторонником отключения тренировочных колес, то это должен быть он.

«Я могу делать это с закрытыми глазами», - сказала она.

«Вам решать, капитан», - сказал ее муж.

«Спасибо, майор», - сказала она. «Сообщите мне, когда будете готовы заправить Ястреб два. Я хотел бы также завершить одно замечание.»

«Лидер ястребов признает».

* * *

Дзен проверил Sitrep на своем вьювере, ожидая, когда Quicksilver завершит подъем на высоту 26 000 футов. До того, как он начал работать с флотом Megafortress, у него было типичное отношение спортсмена-истребителя к большим самолетам и их пилотам: по сути, это были воздушные грузовики, медленные и простые в управлении. Но полеты в воздухе и дозаправка топливом научили его точно понимать, насколько сложным может быть управление большим самолетом. Его огромный вес и поверхности крыльев, сложные системы управления и мощные двигатели создавали сложный менуэт. У танцоров за штурвалом было полно дел, даже с помощью сложных бортовых компьютеров, которые помогали управлять «Мегафортрессом». Посадка большого реактивного самолета на гладкую поверхность в тени Стеклянной горы — это одно, а посадка на эту покрытую металлом песчаную ловушку на вершине горы — совсем другое.

И Бреанна тоже не до конца оправилась от своих травм.

«Хотите, чтобы я заправил и подготовил две машины к запуску?» — спросил Фентресс.

«Я понял», - сказал Зен громче, чем намеревался. Он быстро просмотрел контрольный список, на мгновение запрыгнув в кабину Hawk One, затем передал его обратно компьютеру, находившемуся на орбите вокруг взлетно-посадочной полосы.

Заправленный и заряженный, Hawk Two мурлыкал под крылом EB-52, готовый к старту.

«Могу я взять это?» Спросил Фентресс.

«Извини», - сказал Зен, немедленно сообщив Бреанне, что они готовы к запуску, потому что он не хотел спорить со своим напарником.

* * *

«Готовы?» Спросила Бреанна Криса после того, как наземный диспетчер дал им разрешение.

«Готов, как никогда».

«Двигатели твои», - сказала она. «Как будто мы это записали».

«Попался, тренер», - сказал Феррис.

Они вывели большой самолет из последнего этапа захода на посадку, выровняв его со взлетно-посадочной полосой. Они находились под углом отклонения, их нос был примерно в пятнадцати градусах от прямой линии. Несколько симуляций на управляющем компьютере Megafortress показали, что это позволит им наилучшим образом справляться с сильными ветрами.

«Четыре — это слишком жарко», - сказала Бреанна. У нее был график мощности в настраиваемом HUD, его зеленые полосы затеняли скалы по мере их приближения.

«Отступление на четыре, пять процентов. Семь процентов».

«Пять тысяч футов», — сказала Бреанна, указывая высоту относительно взлетно-посадочной полосы, а не уровня моря, что добавило бы к общей сумме почти семь тысяч футов. «По курсу».

«Боковой ветер!» — предупредил Крис. Ртуть застонала, когда он сказал это, самолет слегка накренился влево, когда их подхватил порыв ветра.

«У меня это есть», - сказала она. «Снаряжение».

«Передача», - подтвердил Крис. Самолет слегка тряхнуло, его воздушная скорость быстро упала ниже 150 узлов из-за сильного встречного ветра, когда открылись двери шасси. Их инерция иссякла; через несколько секунд они были не более чем на три узла выше своей скорости сваливания, и им оставалось пройти приличное расстояние.

«Сохрани нашу силу», - сказала Бреанна.

«Передача включена и заблокирована», - сказал Крис. «Хорошо, хорошо, хорошо».

«Системы», - подсказала Бреанна.

«Зеленый, мы в зеленом, мы в зеленом. Господи, слишком низко, Бри, мы собираемся подрезать камни».

Бреанна подавила желание прервать подход и вместо этого придержала свою палку чуть дольше, чем намеревалась. Они действительно близко подрезали край гребня, но расчистили его.

«Парашюты!» — хором воскликнули Бреанна и Крис. Они рассчитали время развертывания с точностью до миллисекунды, пытаясь сбалансировать различные эффекты и максимизировать лобовое сопротивление, не слишком отклоняясь от курса. Самолет слегка покачивался, но удерживался в воздухе, удлиненные задние кромки крыльев регулировались рядом небольших приводов, которые с шагом в микрометр реагировали на команды пилота.

«Задний ход! Задний ход!» Крикнула Бреанна.

Вихревые порывы ветра внезапно изменили направление и стихли. Хвост «Мегафортресс» угрожал выскочить из-за спины, и самолет покатился быстрее, чем она хотела, его скорость подскочила почти до пятидесяти узлов, если верить спидометру. Пальцы Бреанны сжались вокруг рукоятки, ее мягкое прикосновение внезапно исчезло, бицепсы свело судорогой.

В кабине пилотов прозвучал сигнал тревоги, и Крис выкрикнул еще одно предупреждение.

Затем она сделала то, чего никогда раньше не делала при посадке на «Мегафортресс»: она закрыла глаза. Казалось, крылья самолета нависли над ее плечами, став продолжением ее тела. Ее желудок нащупал взлетно-посадочную полосу, ноги нажали на тормоза. Она боролась с мышечными узлами в руке и спине, толкая самолет так осторожно, как только могла, желая, чтобы он двигался по намеченной траектории, компенсируя ветер, нащупывая свой путь прямо к середине взлетно-посадочной полосы.

Боже, подумала она. Это слово заполнило ее голову, единственная осознанная идея. Каждая другая часть ее тела принадлежала этому плану.

«Держимся, держимся, о да, о да», - говорил Крис. «Пятьдесят узлов. Тридцать. О мама! Останавливаемся! Мы останавливаемся! Это красиво, капитан!»

Кто-то позади нее начал подбадривать. Бреанна открыла глаза, высматривая через лобовое стекло самолета наземного диспетчера, который должен был встретить их и направить к месту парковки.

Глава 35

Высокий верх 18:00

Дэнни Фрах подождал, пока люк под «Мегафортрессом» зашипел и начал опускаться. Он запрыгнул на ступеньки, как только они коснулись земли. Запрыгнув на борт, он выскочил на палубу управления Flighthawk, где Дзен был занят подготовкой U / MFS к посадке. Новый напарник майора, капитан Фентресс, огляделся с удивленным выражением лица, но Дзен ничего не заметил, склонившись над приборами управления. Дэнни помахал рукой Фентрессу, затем поднялся по трапу на летную палубу, где экипаж как раз складывал свое снаряжение.

«Хорошая посадка, Бри», - сказал Дэнни. «Добро пожаловать в мотель «Никому не говори».

«Рада быть здесь», - сказала она.

«Полковник Бастиан хочет провести конференцию», - сказал он ей. «Я надеялся, что смогу сидеть в Quicksilver с вами, ребята, когда мы это сделаем. У нас еще не снят трейлер штаб-квартиры, и наше единственное радио — спутниковая связь.»

«Без проблем», - сказала она, отступая назад, когда он забрался на корабль. Бреанна поймала его за руку, когда он достиг палубы. «Мы ценим, что вы так быстро собрали эту ленту. Спасибо».

Это было первое «Спасибо», которое он услышал за весь день, и это было невероятно приятно. «Спасибо».

«Теперь, когда я расквасила тебе нос,» добавила Бреанна,» можно мне сесть за руль одного из этих бульдозеров?»

Глава 36

Защищенный командный центр Dreamland 10:12

Пес расхаживал взад-вперед по приемной, как встревоженный будущий отец, ожидающий весточки из родильного отделения.

Он должен был найти способ уйти сам. На этот раз никто не приказывал ему не делать этого — так почему же он даже не подумал об этом?

Потому что он был лишним. Потому что его работа была здесь.

Потому что майор Алоу и Бреанна были гораздо лучшими пилотами «Мегафортресс», чем он.

По крайней мере, Бри. Алоу все еще был немного новичком. Но аргументы, которые удерживали Чешира здесь, были для него втрое сильнее.

За исключением того, что он хотел быть там, в тусовке.

Почему он послал Дженнифер? Потому что она знала компьютерные системы лучше, чем кто-либо в мире, включая своего босса Рэя Рубео, который сидел за одной из ближайших консолей. Она не только помогла разработать половину авионики для Megafortress и Flighthawks, но и, вероятно, могла разобраться с остальным с закрытыми глазами.

Если он беспокоился о Дженнифер, почему он не беспокоился о своей собственной дочери Бреанне? Она шла на гораздо больший риск, ведя самолет в бой.

Потому что Бреанна никогда не казалась уязвимой?

Уязвимый — неподходящее слово.

Рубео громко вздохнул, откидываясь на спинку стула. Он взял с собой книгу для чтения, а также стопку технических папок, и, казалось, порхал между ними взад - вперед, как будто читал их все одновременно.

Потеря еще двух F-16 — до сих пор не было подтверждено, что самолеты были сбиты, хотя все предполагали, что это так, — привела Центком, а также Вашингтон в бешенство. Не помогло и то, что никто не знал, что сбило самолеты. Последняя теория ЦРУ заключалась в том, что иракцам удалось приобрести модифицированные версии российского радара Straight Flush, радара с низким радиусом действия, который был модифицирован не только для пропуска частоты, но и для защиты от помех. Теория утверждала, что они могли использовать радары в сочетании со старыми, но также, несомненно, модифицированными радарами Fan Gong F, все из которых включались на чрезвычайно короткие промежутки времени по заранее определенной схеме. Данные этих чрезвычайно коротких очередей затем были использованы для запуска нескольких ракет.

Теория действительно объясняла некоторые вещи, такие как многочисленные краткие показания радара и заградительные пуски ракет. Но, как указал Рубео, это не объясняло сверхъестественной точности ракет, особенно потому, что некоторые из них не имели собственного терминального наведения, а те, которые имели, должны были быть уничтожены или, по крайней мере, сбиты с толку ECMS.

Возможно, системы наведения были изменены. Возможно, заградительные стрельбы увеличили относительно низкие шансы того, что одна ракета найдет свою цель. Возможно, иракцам просто повезло.

«И, возможно, Медвежонок Пух — это Бог», - сказал Рубео.

Но лазер также казался надуманным. Если он был у иракцев, почему они не использовали его на всем, что находилось в воздухе?

Что бы это ни было, команда Dreamland должна была найти это — и нейтрализовать.

«В самом деле, полковник, когда мы собираемся этим заняться?» — спросил Рубео. «Мы теряем время, которое даже по государственным расценкам стоит недешево». Рубео нахмурился и потеребил свою короткую золотую серьгу. Он был великолепен — половина оборудования в комнате была разработана им или кем-то из людей, которые на него работали, — но Дог считал, что иногда он перегибает палку эксцентричному ученому.

«Что вы там читаете, док?» — спросил Пес, пытаясь сменить тему.

«Комментарий к Платону. Ошибочный, но увлекательный».

«База Хай Топ вызывает командование Страны Грез». Голос майора Алоу прогремел из динамика. «Полковник, у нас есть связь?»

Пес повернулся к экрану в передней части комнаты, хотя и знал, что видео не будет; для общения они использовали Мегафортрессов. Переносной командный центр Whiplash с полным комплектом коммуникационного оборудования еще даже не был доставлен с МС-17. «Продолжайте, майор».

«Вы хотели поговорить с нами?»

«У меня есть информация, которая может иметь отношение к делу. Мы попытаемся дозвониться до Джеда Барклая, чтобы он присутствовал при этом». Он кивнул лейтенанту, отвечающему за связь, который ввел команды для подключения защищенной линии NSC. Сигнал показал, что линия, которая была открыта всего две минуты назад, теперь недоступна.

«Привет, папочка», - беспечно сказала Бреанна. Голос у нее был как у ребенка, который звонит из колледжа.

«Капитан».

«Погода прекрасная, если вам нравятся порывы ветра ниже пятидесяти градусов», - сказала она ему.

«Она преувеличивает», - сказал Алоу. «В Windchill только кажется, что температура ниже тридцати».

«Полковник, «Хай Топ» прошел по каналу В, незакодированный резерв», - сказал лейтенант у пульта связи. «Я могу использовать только восьмибайтовое шифрование».

«Тогда переключи его на защищенный канал», - сказал Рубео, по тону которого можно было предположить, что он считает лейтенанта примерно таким же умным, как дождевой червь.

«Я пытался, сэр. Я не знаю, спутник это или что-то на их стороне».

«О, просто великолепно», - сказал Рубео, вставая из-за своей консоли и подходя к лейтенанту.

Было маловероятно, что иракцы могли перехватить сигнал связи, не говоря уже о том, чтобы прервать его. Русские, с другой стороны, были способны сделать и то, и другое.

«Мне сказали, что мы не в безопасности», - сказал Пес.

«Это не правильно», - сказал Рубео. «И с тактической точки зрения»

«Извините, док, я тут разговариваю». Дог бросил на ученого убийственный хмурый взгляд. Он не мог рассказать им о лазере; это рисковало бы выдать русских за Бритву. «У меня есть дело, о котором я хочу, чтобы вы были в курсе. Я найду способ донести до вас эту информацию. А пока мы должны устранить сбой в нашей связи».

«Я работаю над этим», - сказал лейтенант.

«Как долго это чинить?» Спросил Пес.

«Извините, сэр. Я не уверен».

Пес посмотрел на Рубео. Ученый пожал плечами. «Часы. Дни.»

«Лучше бы это были не дни». Ему в голову пришла еще одна мысль — был ли сбой преднамеренным?

Очевидно, эта идея пришла в голову Рубео в то же время.

«Мы не были скомпрометированы», - сказал ученый.

«Таковы трудности, присущие новым системам. Поверьте мне, полковник, действовать совершенно безопасно».

Рубео, несомненно, был прав — и все же Dog не мог рисковать. Безопасность в Dreamland уже однажды была катастрофически нарушена.

Так случилось при генерале Эллиоте.

«В чем дело, полковник?» — спросил Зен.

«Я собираюсь послать к вам посетителя, я думаю», - сказал Дог, продвигаясь вперед. «У него есть теория, о которой я хочу, чтобы вы услышали».

«Мы не собираемся им ничего рассказывать?» спросил Рубео.

«Мы потратили впустую все это время»

«Линия ненадежна», - сказал Пес.

«Полковник, пожалуйста, позвольте мне немного объяснить о системе шифрования, которую мы используем в качестве резервной», - сказал Рубео. «Как только мы вызовем ключ, даже если»

«Доктор Рэй репетирует свой водевильный номер», - сказал Пес.

«Мне жаль. Я не могу объяснить».

«По крайней мере, дайте им перспективу», - добавил Рубео. «Оценка технологий генералом Эллиотом всегда была чрезмерно оптимистичной».

«Генерал Эллиот?» — спросил Зен.

«Извините, ребята», - сказал Дог. Он подошел к консоли лейтенанта и отключил линию ввода Рубео. «Я передам вам информацию».

«Хорошо», - сказал Алоу.

«Контроль над сновидениями отключен», - сказал Пес.

«Подожди!»

Голос Дженнифер заставил его снова повернуть голову к экрану.

Конечно, все еще пустой.

«Как дела, док?» — спросил он.

«Я в полном порядке, полковник. Вы сами?»

Пес обхватил друг друга руками перед грудью. «У меня все хорошо. Что-то случилось?»

«Просто поздороваться».

«Да». Он напряг руки, сжимая их, как будто выжимал полотенце. «Команда сна отключена».

При отключении питания в цепи раздался легкий хлопок, похожий на шум, который может издавать статичное AM-радио, когда в отдаленной части дома включается свет.

«Вероятность того, полковник, что передача будет перехвачена и расшифрована, несомненно, будет измеряться в диапазоне от десяти до отрицательной сотой степени», - сказал Рубео.

«Я не могу рисковать, если мы обсуждаем Razor», - сказал Пес.

«Мы не собирались говорить о Razor», - сказал Рубео.

«Пожалуйста, полковник, отдайте мне должное».

«Если бы я этого не сделал, ты оказался бы перед расстрельной командой».

«Если вы хотите усомниться в моей приверженности протоколам безопасности, полковник, я приветствую официальное расследование».

«Расслабься, док. Исправь эту штуку с кодированием».

«Я сомневаюсь, что это нечто большее, чем просто переключатель в неправильном положении», - сказал Рубео.

«Ожидается сообщение, сэр», - сказал лейтенант.

«НСК».

«Надежно?» — спросил Пес.

«Да, сэр».

«Портятся только важные коммуникации», - сказал Рубео.

«Соединяйся», - сказал Пес.

Экран на передней панели вспыхнул цветом. Пес повернулся к нему, когда в комнате безопасности СНБ появился Джед Барклай. Его глаза были красными и поникшими, волосы растрепаны еще сильнее, чем обычно. Что было для него нехарактерно, он был одет в костюм, который, казалось, недавно отглаживали или, по крайней мере, чистили в химчистке.

«Я готов», - сказал Джед. «Извините за задержку».

«Все в порядке, Джед», - сказал ему Дог. «Мы столкнулись с некоторыми техническими проблемами, и нам в любом случае придется применить другой подход. Какие последние новости?»

«Кто-то может посоветовать майору Смиту записаться на несколько уроков съемки. Его фотографии были немного размытыми, и все аналитики говорят, что они неубедительны. Два F-15 перестрелки завершают дело для меня, но ЦРУ все еще держится».

«Естественно», - сказал Рубео.

«Тем временем мы пересматриваем цели», - продолжил Барклай. «Центкому нужны наземные действия, чтобы помочь курдам.

Ваши приказы остаются в силе.»

Все это можно было бы предотвратить, думал Пес, если бы мы просто прикончили Саддама, когда у нас был шанс.

Отмена войны просто потому, что прошло сто часов — что за тачка дерьма.

«Э-э, полковник, мне нужно кое-куда добраться», - добавил Джед.

«Директор лично свяжется с вами, если возникнут какие-либо изменения или новые разработки, пока я, э-э, в пути».

«И еще кое-что», - сказал Дог. «Где сейчас Брэд Эллиот и не могли бы вы соединить меня с ним?»

«Э-э, это две вещи», - сказал Джед.

Глава 37

Инджирлик 21:00

Мак Смит начал день с больших надежд найти место в одной из эскадрилий, летящих на юг.

Он начал с вершины — ребята из F-15C летали в боевом воздушном патруле — и постепенно спускался вниз. Сообщение всегда было одним и тем же: в гостинице нет места.

Что было полной чушью. Без сомнения, это был лучший вонючий пилот — истребитель в вонючем Заливе, самая горячая штучка в мире — настоящий, со скальпами на поясе, подтверждающими это, ради всего святого, — и он даже не смог получить работу, гоняя А-10 по линиям.

На самом деле, в Турции не было бородавочников, и Мак не был уверен, что смог бы летать на них, если бы они там были. Но он бы ухватился за этот шанс. Черт возьми, он бы занял место второго пилота в Piper Cub, если бы это означало участие в боевых действиях.

Но нада. Вонючая нада. Все без исключения, идиоты — командиры крыла, эскадрильи и отделений, даже вонючие Д.О., ребята из разведки и обслуживающий персонал, черт возьми, — каждый вонючий человек, имеющий хоть какую-то власть, имел на него зуб.

Вероятно, они испугались, что он присвоит себе всю славу.

Дергается.

Эллиотта изолировали в каком-то отеле с придурками из ЦРУ. Мак закончил тем, что бродил по базе в поисках чего-нибудь, чего угодно, чем бы заняться. Наконец-то он обнаружил, что смотрит CNN в офисе армейского психолога, который делился с USAFSOC. Ребята из SOC ушли, люди из psyops занялись планированием своих штучек по сокращению мозгов, а Мак остался один наблюдать за чередой корреспондентов в Саудовской Аравии, рассказывающих о ситуации, о которой они абсолютно ничего не знали. Сообщения о взрывах были получены из надежных источников, говоривших на условиях анонимности. Ничего из того, что они сказали, не было неправильным — они просто не знали, что происходит.

Но они были намного лучше «говорящих голов». Один гражданский эксперт рассказал о том, насколько «мощной» была высотная ракета SA-3 и как это, вероятно, стало причиной того, что F-16 был сбит. По мнению Мака, SA-3 в свое время был довольно приличным небольшим оружием, и никакая взрывчатка, способная перемещаться по воздуху со скоростью, в три раза превышающей скорость звука, не могла считаться само собой разумеющейся.

Но это была ракета средней высоты, разработанная скорее для устранения уязвимостей SA-2, и, по крайней мере, возможно, более эффективная на высоте 1500 футов, чем на высоте 35 000. И, черт возьми, израильтяне одурманили этих чертовых тварей во время войны Судного дня 1973 года. Вы не могли игнорировать вонючек, но в Ираке было гораздо больше неприятных проблем, это уж точно.

Нравится SA-2? Поговорим о системе вооружения, которая была полностью скомпрометирована. Так как же ей удалось сбить три F-16 и два F-15?

Ни в коем случае. Генерал Эллиот должен был быть прав. Это должна была быть бритва или непосредственная близость.

Как бы он справился с этим? он задавался вопросом.

Он несколько раз становился легкой добычей против Razor во время его разработки; он мог продолжать в том же духе. Облака снижали эффективность лазера, так что это было первое, на что следовало обратить внимание. Он не работал в плохую погоду.

Там была какая-то задержка; он должен был прогреваться между очередями. Итак, вы разослали приманки, нацелили их на призрака, затем поймали присоску, пока она перезаряжалась, или перекалибровывалась, или что там, черт возьми, делали лазеры.

Мак встал с дивана, когда CNN пошел рекламный ролик, и пошел по коридору в направлении апартаментов командира эскадрильи. Он прошел примерно половину пути, прежде чем летчик догнал его сзади.

«Капитан Смит»

«Это майор Смит, парень», - сказал Мак летчику, который был ростом примерно пять футов четыре дюйма и тоньше вишневого дерева.

«Извините, сэр», - сказал летчик, настолько взволнованный, что отдал честь. «Сэр, генерал Эллиот, э-э, генерал в отставке Эллиот, он ищет вас. Он в кабинете полковника Уитслоу, в этой стороне.»

Все на этой чертовой базе имеют на меня зуб, думал Мак, проходя по коридору. Он нашел Эллиота застегивающим парку в кабинете Уитслоу.

«А, вот и ты, Мак. Хватай летное снаряжение, мы собираемся прокатиться».

«Ни хрена себе, генерал, отлично», - сказал Мак, испытывая облегчение от того, что ему наконец-то нашлось чем заняться. «Куда?»

«В горы. Официальное название — Аль-Дерхагдад, но они называют его Хай-Топ. Ты увидишь старых друзей».

«Мы летим на вертолете?»

«До утра свободных мест нет, и я хотел бы отправиться туда прямо сейчас».

«Черт возьми, давайте захватим наш собственный самолет», - сказал Мак, мгновенно воспламеняясь. Если бы они позаимствовали F-15E Strike Eagle, он наверняка смог бы влезть в один из пакетов миссий.

«Именно так я и думал», - сказал Эллиот. «На асфальте стоит OV-10 Bronco с нашим названием».

«Бронко»?»

Bronco был древним самолетом наземной поддержки, когда-то использовавшимся ВВС и морской пехотой. При пикировании с попутным ветром он мог развивать скорость 300 узлов.

Может.

«Вы летали на одном из них, не так ли?» — добавил Эллиот.

«Э-э, конечно», - сказал Мак. Он не совсем врал — у морских пехотинцев было несколько таких самолетов в Персидском заливе, и он поднялся на борт одного из них для ознакомительного полета незадолго до начала наземной войны. Он держал палку в перчатке, наверное, минут пять.

«Если ты заржавел, мы можем найти кого-нибудь другого», - предложил генерал.

«Нет, сэр, я справлюсь с этим», - быстро ответил Мак. Он мог летать на чем угодно. «Морские пехотинцы все еще используют их для скрытного проникновения?»

«На самом деле этот самолет принадлежит Таиланду и направлялся на авиасалон в Каир, где его собирались продать. Тайцы, похоже, думают, что могли бы получить более выгодное предложение от неназванной американской компании, с которой я, так уж случилось, немного связан». Эллиотт даже не намекнул на улыбку.

«Мы собираемся взять его на тест-драйв».

Глава 38

Высокий верх 22:05

Дэнни Фрах присел на корточки за скалой, пока Бизон готовился поджечь заряд. Дождь начался десять минут назад; ветер хлестал каплями по его лицу, как комьями грязи.

«Приготовиться!» — крикнул Бизон. «Очистить территорию!»

«Бизон, здесь только ты и я», - сказал Дэнни специалисту по сносу зданий.

«Есть, сэр. Очистить полигон!»

«Чисто».

Бизон нажал кнопку на своем дистанционном детонаторе. Земля слегка дрогнула, и пыль поднялась со стороны утеса, находящегося вне зоны действия галогенных пятен. Дэнни встал и направился к гребню, загораживающему конец взлетно-посадочной полосы; заряды расшатали еще больше камня, но большая часть упрямой горы отказывалась поддаваться.

«Это сучий трах», - сказал Бизон, обхватывая сигарету ладонями, чтобы прикурить. «Нам придется взорвать ее еще раз».

«Давайте сначала проверим это. Мы отошли на несколько футов», - сказал Дэнни.

«Может быть, в дюймах».

Дэнни понял, что оценка Бизона, вероятно, была ближе к истине. Взлетно-посадочная полоса не могла стать намного длиннее без значительных усилий, и они не смогли бы отменить заход на посадку. Но, по крайней мере, разбросанные камни дадут его ребятам больше работы. Служба охраны уже начала истощаться, а они еще не пробыли на земле и двенадцати часов. Ему придется найти им какое-нибудь реальное занятие, когда им наскучит играть с бульдозерами.

Было установлено с полдюжины палаток среднего размера, а также две большие, которые должны были служить столовой и вспомогательным штабом. Мобильный штаб командования Whiplash — трейлер — был доставлен на МС-17 и теперь был полностью готов к работе, за исключением связи с Dreamland. Проблема заключалась в спутниковой системе, которая была совершенно новой. Ученые на родине изолировали его и надеялись, что вскоре он будет полностью введен в эксплуатацию.

Мегафортрессы были припаркованы всего в нескольких футах от них — Ворон с наполовину разведенными кончиками крыльев. По мнению Дэнни, это была не самая безопасная установка; самолеты находились на открытой местности и были сбиты в кучу, очень уязвимые для минометного обстрела. С другой стороны, нужен чрезвычайно преданный фанатик, чтобы приблизиться к базе. Его люди установили ИК и наземные радарные пикеты вокруг склонов; бурундук не мог подойти ближе чем на триста ярдов без их ведома. И хотя дорога петляла во все стороны, они преодолели усыпанную камнями грунтовую дорогу на добрых полмили в обоих направлениях.

Это была скорее тропинка, чем дорога. Осел — или коза — царапал свои бока на некоторых поворотах.

Дэнни не терпелось поучаствовать в боевых действиях на юге, может быть, спрыгнуть вниз и поискать пилотов. Если морские пехотинцы когда-нибудь доберутся сюда, они, возможно, смогут это сделать.

«Могу я запустить бульдозер и убрать камни?» — спросил Бизон.

«Да, продолжай — подожди секунду. Может быть, я попробую это сделать».

«Привилегии ранга, да?»

«Я хочу посмотреть, из-за чего весь сыр-бор», - сказал Дэнни.

Но когда он сделал шаг к бульдозеру, то услышал вдалеке гул пропеллера.

Глава 39

Над юго-восточной Турцией 22:30

Мак, наверное, в восьмисотый раз с момента взлета, нажал на дроссельную заслонку, надеясь, что «Бронко» даст ему еще хотя бы два узла. Он сказал себе, что чертовски хорошо, что было темно; если бы был день, он смог бы увидеть, как медленно он едет, и по-настоящему расстроился. Датчик показывал 260 морских миль в час, но Мак сомневался, что он движется и вполовину так быстро. Высотомер показывал 18 000 футов, и в это он почти мог поверить — совсем недавно он преодолел вершину примерно на добрых три дюйма.

Несмотря на то, что Bronco был винтокрылым самолетом, он хотел, чтобы к нему относились серьезно. Приходилось надевать скоростной костюм и пристегиваться ремнями, совсем как в остроносом скоростном реактивном самолете. И он действительно отреагировал — клянусь Богом, вы могли воткнуть его туда, куда хотели; присоска двигала носом и хвостом хорошими, уверенными рывками.

Но это был не F-22, не F-15 и даже не F-16. И в чертовой кабине было холоднее, чем в аду. Генерал Эллиот, сидевший на сиденье позади него, отказался от своей кампании, чтобы подбодрить его; более чем вероятно, что он потерял сознание от переохлаждения.

Где-то впереди была база scratch, на которую они направлялись, Хай Топ. Двум Мегафортрессам удалось приземлиться на полосу, которая, вероятно, была недостаточно длинной даже для этого самолета. Типичный трюк с хлыстом из Страны грез, подумал он. Наверное, похлопывают себя по спине.

Он не мог уйти от них, как ни старался. Дзен был бы там со своей великолепной женой. Мерс Алу.

Дэнни Фрах.

Скорее всего, Дженнифер Глисон тоже была бы такой. Теперь в мозгах стоило покопаться. Хотя, честно говоря, Бри была больше в его стиле.

Мак сверил координаты со своей бумажной картой. Он давно научился полагаться на показания GPS, которые показывали его местоположение на трехмерных картах с точностью до половины сантиметра. Это — черт возьми, это был почти точный расчет, тот же способ навигации, который использовал Христофор Колумб, когда думал, что открыл Китай.

Боже, неужели он стал мягкотелым?

Чушь собачья. Мак точно знал, где он находится. И он мог управлять чем угодно — любой чертовой штукой — в любое время и в любом месте. Эта старая рабочая лошадка была тому доказательством.

Хотя медленнее, чем лошадиное дерьмо. Бог. На такси было бы быстрее. Повозка, запряженная ослом.

Так где же, черт возьми, были эти шутники? Он знал, что сейчас должен быть у них перед носом.

Мак включил сверхвысокочастотную рацию, пытаясь включить контроллер на полную мощность. Ответа не последовало.

Ветер усилился. Его передняя скорость снизилась, упав ниже 250 узлов.

«Как у нас дела, майор?» — спросил Эллиот с заднего сиденья.

«Подключаюсь, сэр».

«Красивый самолет, не правда ли?»

Красивый?

«Э-э, да, сэр».

«Многие пехотинцы обязаны своими жизнями OV-10», - сказал генерал, возобновляя свою ободряющую речь. «Впечатляющий маленький самолетик в свое время».

«Да, сэр».

«Восемь-восемь» Дельта Зевс», это база «Хай Топ», — произнес низкий, но четкий голос по сверхвысокочастотному каналу «Бронко». «Привет, Дикий бронко, мы догнали тебя на десяти милях. Ты хорошо выглядишь».

Дикий Бронко?

«Delta Zeus подтверждает». Мак быстро проверил входы — вонючка попал точно в цель.

«Приближаемся, генерал», - сказал Мак своему пассажиру.

«Очень хорошо, Мак. Ты хорошо провел время. Возможно, мы еще превратим тебя в птичью собаку».

«Да, сэр».

Наземный диспетчер проанализировал статистику жизнедеятельности взлетно-посадочной полосы, подчеркнув не только ее относительно короткий пробег, но и препятствия при заходе на посадку. Зажегся свет, и Мак был несколько удивлен — он ожидал увидеть простую коробку и один, очень простой рисунок, часто используемый на скретч-базах. Но у CCTS было достаточно выключенного света, чтобы пилоту 747-го было комфортно; они даже включили предупреждающий стробоскоп на гребне у начала взлетно-посадочной полосы.

«Похоже, там, внизу, в Лос-Анджелесе», - сказал Мак.

«Э-э, сэр, мы можем обойтись без оскорблений».

«Я пошутил», - сказал Мак.

«Таким был и я. Винд был сукой. Я все время буду давать тебе показания. Примерно в пятидесяти ярдах от переднего края взлетно-посадочной полосы есть выемка в холмах, которая, кажется, усиливает ее; мы измерили ее там на высоте шестидесяти.»

Шестьдесят. Срань господня.

«В данный момент мы ожидаем всего тридцать узлов», добавил контролер: «но одному Богу известно, выдержит ли это.

По крайней мере, дождь прекратился, а, майор?»

«Дельта Зевса».

«Это — держись — тридцать два узла, порывистый ветер, мм, порывистый ветер до сорока пяти. Тридцать узлов».

«Тридцать узлов, «Дельта Зевс», — подтвердил Мак. Высококрылый Bronco выдержит любой ветер, но 30 узлов — не говоря уже о 45 или 60 — создадут проблемы на узкой и короткой взлетно-посадочной полосе. Ему пришлось бы опустить правое крыло вниз, придерживаться курса и выруливать на то, что приравнивалось к наклонному заносу по асфальту.

Проверьте это, металлическая решетка.

Он зашел на взлетно-посадочную полосу далеко к востоку, без закрылков, ожидая, что ветер вытолкнет его в линию, пытаясь оторвать крыло. Мак не был разочарован. Пока он боролся с рычагом управления и левым рулем направления, самолет коснулся почти идеально центральной линии взлетно-посадочной полосы. Это было, пожалуй, единственное, что было идеально — он крутил педали заднего хода, включал реверсивные двигатели, молился реверсивно, затем так сильно нажал на тормоза, что они сгорели, и все равно чуть не слетел с края взлетно-посадочной полосы. К счастью, ветер наконец стих, и он развернулся, чтобы последовать за членом экипажа, махавшим ему в сторону стоянки на крайнем северо-восточном конце поля. Он споткнулся о трап из грязи и щебня, самолет немного тряхнуло, когда он нашел место рядом с одной из Мегафортресс.

Большой черный самолет вырисовывался в темноте за переносным прожектором, как пума, готовая нанести удар.

Генерал Эллиот открыл фонарь кабины и выбирался из самолета еще до того, как перестали вращаться опоры. Мак подождал, пока приглашенный им член экипажа поможет закрепить колеса самолета, затем направился к ближайшим палаткам.

«А вот и Мак», - прогремел генерал Эллиот, когда Мак вошел в большую консервную банку, служившую временной штаб-квартирой «Уиплэша».

«Вся банда в сборе, да?» — сказал Мак, оглядываясь по сторонам и кивая Мерсу Алу, Бреанне Стокард, Джеффу и Крису Феррису. Красивое тело Дженнифер Глисон было облачено в свободный свитер — Мак одарил ее 150-ваттной улыбкой, прежде чем помахать всем остальным.

«Хорошо, итак, вот моя теория», - сказал Эллиот, уже хорошо освоившийся в своем бизнесе здесь. Он рассказал им о том, что самолеты могли быть сбиты только дальнобойным лазером, возможно, наведенным SA-2 и другими радарами. «Мак посмотрел на один из самолетов», - добавил генерал.

«И что?» В голосе Джеффа Стокарда послышалась резкость, когда он подтолкнул свое инвалидное кресло вперед из угла, где он сидел. Все тот же старый Дзен — он, вероятно, все еще винил его в аварии, которая стоила ему ног.

«Как сказал генерал, единственной вещью, которая могла сбить этот самолет, был лазер», - сказал ему Мак. «Взорвалось крыло, его сразу срезало».

«Так почему же CentCom не сообщает нам об этом?» — спросил Алоу.

«ЦентКом не совсем верит в эту теорию», - сказал Эллиотт. «Они не думают, что у Саддама есть лазер. И ни спутники, ни какие-либо сенсорные самолеты его не зафиксировали».

«Если он такой же мощный, как Razor, — сказал Зен, — то его радиус действия должен составлять по меньшей мере триста миль. Он может находиться значительно южнее мест перестрелок».

«Абсолютно», - сказал Эллиот.

Дзен положил карту Ирака со стола себе на колени и начал наносить на карту места перестрелок. Он нарисовал грубый полукруг примерно в трехстах милях к югу от них. Полоса включала Багдад, а также более северные города, такие как Киркук и Аль-Мавсиль.

«Если они все настроят правильно, то теоретически смогут передать координаты с любого из имеющихся у них радаров, чтобы направить лазер в непосредственной близости от самолета», - сказал Эллиот.

«Тогда они могли бы быстро включить радар управления огнем и открыть огонь, как только они зафиксируются, что может произойти в течение нескольких секунд».

«Им не понадобился бы радар, чтобы определить общее местоположение», - сказал Мак. «Стандартное воздушное сообщение в Киркуке дало бы им достаточную зацепку. Они могли бы даже использовать ИК-датчик для наведения на цель.»

«Они могли бы использовать сам лазер для поиска цели», - сказала Дженнифер. «Мы использовали подобную технику, когда изучали оптические решения для систем связи C3. Они также могли бы преодолеть ограничения на прицеливание, стреляя по рассчитанной сетке после того, как установят контакт. Допустим, у них есть цель на расстоянии до трехсот метров, следующая определенному вектору. Вы заполняете коробку таким количеством импульсов, сколько сможете зациклить. Вы могли бы увеличить количество выстрелов, заменив некоторые»

«Как бы они это ни делали, лазер должен быть обнаружен и уничтожен», - сказал Зен.

«Я не знаю», - сказал Алоу.» Если Центком считает, что это невозможно…

«Иракцы почти создали ядерную бомбу. По сравнению с этим это было бы детской забавой», - сказала Бри.

«Не совсем», - сказал Эллиот. «Но все еще выполнимо».

«Эй, к черту Центком. Они полагаются на ЦРУ,» сказал Мак. «У них высокомерное отношение, которое не позволяет им видеть реальность».

Дзен рассмеялся.

«Что?» — спросил Мак.

«Дженнифер, как мы обнаружим лазер?» — спросила Зен.

«Мы можем обнаружить дейтерий?» спросил Мак.

Компьютерщик пожал плечами. «Не моя область. Дейтерий — это водород с нейтроном в ядре. Сомневаюсь, что его будет легко обнаружить. Нам больше повезло бы в поисках энергетического разряда. Это было бы в ИК-спектре, интенсивное, но чрезвычайно короткое. Датчик, отслеживающий запуск ракеты, теоретически мог бы его обнаружить, но компьютерный код, вероятно, отключил бы его, потому что оно было слишком коротким».

«Для Ирака не сконфигурированы спутники обнаружения запуска», - сказал Эллиотт. «Что у нас есть, что мы можем использовать?»

«Наше оборудование на ртути? Хммм». Ученая накручивала волосы на палец, пока решала проблему. «ИК-детектор запуска отQuicksilver довольно чувствителен, хотя я не уверен в дальности действия или спектре.

C3 извлекает из него выборочные данные, поэтому, очевидно, программное обеспечение можно экранировать — я должен подумать об этом. Возможно, я смогу с этим справиться. Я должен поговорить с Рэем Рубео».

«Безопасное соединение с Dreamland все еще не завершено», сказал Алу. «Лейтенант Пост сказал мне, что это займет еще как минимум час».

«Где Гарсия?» — спросила Бреанна. «Возможно, он что-то знает о датчиках».

«Он отправился с Холлом присматривать за самолетом Мака», - сказал Алу.

«Не просто самолет. OV-10D Bronco», - сказал громкий голос снаружи. «Расскажи о своем доме дальше по дороге».

Мак обернулся, когда в трейлер влетел невысокий, несколько приземистый технарь, его плечи подпрыгивали, как будто он слушал плеер. Гарсия вытянулся по стойке смирно, когда заметил Брэда Эллиота.

«Генерал!»

«Как дела, сынок?»

«Отлично, сэр. Спасибо, что помните обо мне, сэр».

«О, я вас очень хорошо помню», - сказал Эллиот. «Однажды днем вы провели двадцать минут в моем кабинете, объясняя, почему Кровь на рельсах — величайшее художественное достижение человечества».

«Так и есть, сэр. Благодарю вас, сэр».

Остальные рассмеялись. Мак удивлялся, как они все могут быть такими чертовски жизнерадостными. Даже при включенном на полную мощность обогревателе там должно было быть под тридцать градусов.

«Этот Бронко в отличной форме», - сказал Гарсия.

«Симпатичный самолет. Я порезался об эти присоски».

«Что ты знаешь о датчике запуска в Quicksilver?» Спросил Алоу.

Гарсия пожал плечами. «Испанская кожа. Зачем? Ее нужно калибровать?»

«Как думаешь, ты мог бы переделать его, чтобы ловить лазерную вспышку?»

«Свет — это вспышка?» Технарь повернулся обратно к Эллиоту. «На самом деле это тот, кто, сэр. До меня только что дошло».

«Я так и думал. А как насчет сенсора?»

«Нужно немного изучить это. Знаешь, я могу выжать по крайней мере на двадцать процентов больше мощности из тех двигателей Garret на «Бронкос». Видишь, они ставят лучше»

«Давайте пока сосредоточимся на датчике запуска», - сказал Алоу. «Доктор Глисон вам поможет. Все остальные, постарайтесь немного поспать. Мы должны были убраться с тротуара в 05.30, и ходят слухи, что Whiplash boys привезли очень ограниченный запас кофе».

Глава 40

Высокий верх 23:50

Паудер сделал еще глоток воды и протер глаза. Перед ним были установлены пять маленьких телевизионных экранов, на которых отображалось инфракрасное сканирование с устройств, установленных Уиплэшем на склонах. Устройства, разработанные в Dreamland, могли подобрать дохлую мышь за три четверти мили; Паудер подозревал, что, слегка подправив их, они могли бы заметить комаров. В отличие от этого, «обычному» тепловизору AN / PAS-7 было бы трудно разглядеть холодный джип на таком расстоянии. Небольшой компьютер размером с портфель отслеживал изображения на предмет любых внезапных изменений, своего рода компьютеризированный сторожевой таймер.

Механизм сделал это слишком простым, подумал Паудер. Он смотрел на него и смотрел, и почувствовал, что начинает клевать носом.

«Привет», - сказал Лю, подкрадываясь к нему сзади.

«Моя М-4 заряжена, сестра», - прорычал он.

«Засыпаешь, да?»

«Я ненавижу службу в охране».

«Да».

«Генерал Эллиот только что приземлился вместе с майором Смитом».

«Ни хрена себе. Сам старый пес?»

«Ага».

«Мы должны пойти поздороваться. Думаешь, он нас вспомнит?»

«Может, и лучше, что он этого не делал», - предположил Лю.

«Нет. Я не был за рулем этого грузовика».

«Ты был в грузовике».

«Верно». Паудер сделал паузу, чтобы поразмыслить. «Не так уж сильно пострадала его машина».

«Страховые компании постоянно объявляют о полном ущербе годовалым автомобилям», - сказала няня. «Даже если они только что поцарапаны».

«Это вопрос налогов», - сказал Паудер.

Раздался низкий звуковой сигнал. Двое мужчин повернулись к ИК-экранам. В дальнем углу второго экрана, возле дальнего поворота грунтовой тропы к юго-западу от базы, появилась тень.

«Ого». Паудервзял свой M-4 / W, короткоствольную версию Colt's M-16 с подствольным гранатометом 204 и специальным лазерным прицелом, который мог передавать данные о цели непосредственно в его умный шлем, отображая их на визоре. «Позови парней».

Пока Лю подбегал, чтобы предупредить остальных, Паудер наблюдал за фигурами, осматривающими холм. Там были два туземца, закутанные в громоздкую одежду, скрывавшую их оружие.

«Скауты», - сказал Паудер Лю, когда вернулся, запыхавшись. Он надел свой умный шлем и прикрепил липучкой пуленепробиваемый жилет. «Наверное, увидел огни и пришел проверить. На экранах никого, и радар чист.»

«Хорошо». Лю указал на один из экранов наземного радара, который освещал часть, но не весь западный подход. «Пришлите кого-нибудь прикрыть меня», - сказал он, начиная спускаться по склону.

Паудер надел свой боевой шлем и поправил микрофон на горле, слушая глубокие вдохи Лю и глядя на ИК-экран.

«Что случилось?» — спросил Зубр, переходя на бег.

«Ш-ш-ш!» Паудер указал ему на снаряжение. «Номер два. Прикрой нас».

«Порошок! Йоу!»

Бизон, очевидно, не хотел оставаться в стороне от вечеринки, но это были крутые самородки, когда дело касалось Powder. Он побежал к северному склону холма, противоположному тому, под которым двигался Лю. У него были небольшие проблемы с камнями, он преодолел отвесную скалу примерно на пятнадцать футов и на мгновение потерял чувство направления. Но режим starlight умного шлема проецировал направление по компасу в нижнем правом углу вместе с показаниями GPS; он выпрямился и начал пробираться вниз, к тропе. Он уже видел тропинку и держал М-4 наготове, когда Лю прошипел, что их подопытные остановились.

«Вы примерно в пятидесяти ярдах над ними», - сказал Бизон, наблюдая с часового поста. «Их всего двое. Возможно, они устанавливают оружие».

«Если это гребаный миномет, нам лучше поразить их побыстрее», - сказал Паудер. Он зарядил гранату в свой гранатомет, но снова положил палец на спусковой крючок винтовки. «Дерзай, сестра!» Он прыгнул вперед, балансируя пистолетом и выкрикивая боевой клич. Он чуть не споткнулся, когда его ноги коснулись разбитой, но чистой тропинки. Лю что-то крикнул, и Паудер увидел размытые изображения на экране своего визора, все расплывалось. Он направил дуло своего пистолета вверх, перекрестие прицела подпрыгнуло, когда он бежал.

Он увидел три фигуры: Лю справа — отмеченный флуоресцентным треугольником «хороший парень», передаваемым умным шлемом, — и две слева, одна из которых, пошатываясь, направлялась к нему.

«Пригнись! Пригнись!» — крикнул Паудер, опускаясь на колено, чтобы выровнять прицел, проклиная себя за то, что оставил своего приятеля уязвимым, проклиная себя за то, что убил медсестру.

«Подождите! Подождите!» — крикнул Лю. «Не стрелять! Не стрелять!»

Ближайшая к Лю фигура отпрянула назад и рухнула на землю. Лю опустился рядом с ним.

Она. Это была женщина.

Беременная женщина.

«Что, черт возьми, происходит?» — спросил Бизон.

«Эй, медсестра, Паудер. Мы вас прикроем!» — крикнул Эрнандес. Его голос был таким громким, что Паудер подумал, что у него лопнут барабанные перепонки.

«Она беременна, по-настоящему беременна», - сказал Лю. «Кто-нибудь, принесите мне аптечку! Быстро. Очень, очень быстро».

Паудер поставил свое оружие на предохранитель и пошел вперед. Худой, обеспокоенного вида мужчина стоял сбоку от Лю и женщины, дико жестикулируя. Он вытянул руки перед Собой и начал говорить со скоростью мили в минуту.

«Да, послушай, я не говорю так, как говоришь ты, но я на одной волне», - сказал ему Паудер. «Мой человек Лю поможет. Он лучший». Он поднял забрало. Даже в темноте бедный муж выглядел напуганным до смерти.

«Эй, это же естественная вещь, верно?» сказал он мужчине.

«Случается каждый день».

Женщина на земле громко застонала.

«Где, черт возьми, эта аптечка?» — заорал Паудер.

«Эрнандес! Зубры! Давай же! Садись на мяч здесь!»

Эрнандес бежал по тропинке сломя голову. «Что за история?»

«Беременная леди. Посмотри, не нужна ли помощь Лю, пока я проверю дорогу».

«Ни в коем случае. Ты помоги Лю, я проверю дорогу». Бизон помчался вниз по склону, прежде чем Паудер успел его остановить.

«Слабак», - сказал он.

«Будь слабаком», - сказал Лю по коммуникатору.

«Как у нас дела, сестра?» — спросил Паудер, подходя к своей напарнице.

Ответ пришел от женщины на земле, которая закричала громче сирены воздушной тревоги. Лю наклонилась и раздвинула ноги, выставляя все на всеобщее обозрение.

Медсестра сняла с него бронежилет, шлем и другое снаряжение, рукава его были закатаны. Его руки мягко скользнули по животу женщины. Когда медсестра приложила его ухо к ее животу, женщина снова закричала.

«Господи», - сказал Паудер. «Мы можем ее переместить?»

«Слишком поздно для этого», - сказала медсестра. «Иди сюда и держи ее за ноги».

«Что?»

«Сейчас же!»

Паудер сделал неуверенный шаг вперед, но когда он начал пригибаться, женщина снова закричала — и на этот раз еще громче.

«Черт! Черт! Черт!» — завопил Паудер, отпрыгивая назад.

«Заткнись, черт возьми, Паудер», - сказал капитан Фреа, спускаясь с холма. «Сестра, ты с этим справишься?»

«Малыш повернулся, капитан. Это будет нелегко».

«О чем ты говоришь?»

«Тазовые роды. Ребенок задом наперед. Предполагается, что он родится головой вперед».

«Ты уверен?»

Медсестра не ответила. «Мне нужен этот медицинский набор, как можно скорее. И полотенца».

«Может, нам вскипятить воду или еще что-нибудь?» — спросил Паудер.

«Вы ведь проходили медицинское обучение, верно?» — спросил Лю.

«Вы являетесь сертифицированным парамедиком, верно?»

«Чувак, я не помню ничего о рождении. Никаких родов. Нет. Ни разу».

«Насколько она близко?» — спросил капитан Фреа.

«Если бы ребенка не переворачивали, я бы сказал, что она была бы готова в любую секунду», - сказал Лю. «Схватки проходят с интервалом в две минуты. Дело вот в чем...»

Женщина снова закричала. Ее муж впился ногтями в руку Паудера. Сержант попытался успокоить его, хотя трудно было сказать, возымело ли это какой-либо эффект.

«Продолжай», - сказал Дэнни Лью.

«Капитан, для этого и изобрели кесарево сечение».

«Что вы имеете в виду? Вы должны вскрыть ее?»

«Ни за что, не здесь, не у меня. Это точно убьет ее».

«Вызвать эвакуацию?»

«Нет времени. Этот парень выходит прямо сейчас, прикладом вперед, или они оба умрут. Это жалобный ВСХЛИП; должно быть, мальчик. Он крошечный, так что, возможно, он выскользнет, если она будет достаточно сильной, чтобы толкнуть. Мне нужно держать ребенка в тепле, очень в тепле, чтобы он не дышал внутри матери, пока его не вытащат.

Черт, я только слышал об этом, но никогда не видел, как это делается.»

«Если мы ничего не предпримем, она все равно умрет», - сказал Фрах. Его голос был спокоен, почти холоден. Он снял жилет, а затем рубашку и отдал ее Лю. «Принесите сюда химические грелки для рук, одеяла, все, что у нас есть для выработки тепла», - сказал он в свой коммуникатор.

В течение десяти минут команда по борьбе с хлыстом соорудила небольшую палатку вокруг женщины. Из одной из палаток наверху был принесен портативный керосиновый обогреватель; пот стекал ручьем. Когда крики женщины стали более отчаянными, Фреа предложил дать женщине морфий, но Лью сказал, что это повлияет на ребенка. Кроме того, ему нужно, чтобы она была в сознании, чтобы помочь тужиться.

Внезапно Паудер понял, что женщина перестала кричать. Он посмотрел на нее сверху вниз; она закрыла глаза.

«Лю! Она умерла?»

«Переходный период», - сказал Лю, который был раздет по пояс.

Его руки были поверх мягкой рубашки и одеяла между ног женщины. «Ее тело отдыхает перед настоящей работой. Я думаю, что, когда она будет готова тужиться, мы поддержим ее».

«Поднять ее?» — спросил Фреа.

«Да. Гравитация поможет».

Женщина застонала.

«Уже?» Спросил Лю, глядя на нее. Он сомневался, что она понимает хоть слово по-английски, но она все равно кивнула.

«Хорошо. Порошок, капитан, по руке на каждого. Эрнандес, держите ее сзади».

«Боже», - сказал Фрах.

«Мы должны попытаться», - сказал Лью. «Я знаю, что это маловероятно».

«К черту это дерьмо», - сказал Паудер, перекидывая бедную женщину через плечо. «Мы собираемся это сделать! Эй, муженек, возвращайся сюда с Эрнандесом. Давай сделаем это».

«Ты его слышал», - сказал Дэнни.

«Толкай!» — крикнул Лю.

Женщина застонала.

«Тужься!» — снова крикнул Лю, двигая руками ниже ее талии, пытаясь просунуть заднюю часть ребенка через крошечное родовое отверстие.

«Ах!» — сказала женщина, наклоняясь вперед и вниз так сильно, что чуть не опрокинула Паудера и Дэнни.

«Толкай!» — закричали Паудер, Дэнни и Лью.

«Толкай!» — закричала вся команда Whiplash, даже генерал Эллиот.

«Аргггх!» — закричала женщина, отступая назад.

«О Боже», - сказал Паудер.

«Следующий, ребята», - сказал Лю.

Женщина резко выпрямилась и снова закричала.

«Толкай!»

«Аргх!»

«Толкай!»

«Уахххххх!» раздался новый голос, никогда прежде не слышанный в мире.

«Надери задницу!» — крикнул Дэнни.

«Чертовски вовремя», - сказал Паудер, который, убедившись, что никто не видит, вытер слезу со щеки.

По мере распространения слухов о том, что происходило, большинство остальных спустились вниз, чтобы попытаться помочь.

Дзен и один из CCT оказались на посту наблюдения. Дзен сидел в своем кресле, закутавшись от холода в одеяло и парку. Холод и усталость обволокли его голову, щипали глаза, искажали ночные звуки. Его разум чувствовал себя так, словно нашел ступеньки внутри его черепа и забрался на самый верх шаткой лестницы, втиснувшись в закуток на чердаке и заглядывая ему в глаза из длинного коридора. Временами он ощущал пустоту, которую ассоциировал с выходом из Теты во время экспериментов с разумом АНТАРЕСА; он хотел избежать этого ощущения, этого воспоминания любой ценой, и когда он чувствовал, что оно ускользает от него, он хватался за колесики своего кресла, радуясь холоду на голых пальцах.

АНТАРЕС дразнил его идеей, что он снова может ходить, что он снова может стать «нормальным». Это была ложная надежда, ложь, вызванная наркотиками, которые заставляли АНТАРЕСА работать. Но полностью избавиться от надежды было невозможно.

Фигуры на экране начали подпрыгивать и радостно кричать — очевидно, родился ребенок. Ведущий CCT отвернулся от экранов и поднял вверх большой палец. Дзен кивнул в ответ, тоже пытаясь улыбнуться, но по реакции летчика он понял, что у него это не совсем получилось.

«Мальчик!» — сказала Дженнифер Глисон, вернувшись со склона несколько минут спустя. Она была в авангарде медленно движущегося каравана, везущего мать и ребенка в отапливаемую палатку, где им предстояло провести остаток ночи. «Мальчик!»

Дзен попыталась изобразить энтузиазм. «Это выглядело дико».

«Так и было. Она просто оттолкнула его. Пешью».

Ученый издал звук, похожий на удар хоккейной шайбы о сетку.

«Довольно круто», - сказал Зен.

Он подкатил себя к цементной площадке, чтобы посмотреть на группу, окружившую носилки с матерью. Бреанна в сопровождении Дэнни Фреа и одного из солдат-хлыстов несла ребенка. Проходя мимо, она улыбнулась Дзен, но продолжала идти, часть неудержимого потока.

«Настоящее шоу, Джефф, настоящее шоу», - сказал Брэд Эллиот, останавливаясь. Генерал выглядел гордым, как дедушка. «Чертовски важная вещь — вот почему мы здесь, вы знаете. Чтобы спасать жизни», - добавил генерал. «Вот оно — это то, что я хотел бы, чтобы мы могли донести до людей. Вот в чем суть. Люди не понимают. Вы знаете, американские силы СФ остановили массовое убийство курдов в северном Ираке после войны в Персидском заливе, недалеко отсюда.»

В Dreamland Брэд Эллиотт выступил с несколькими ободряющими речами о некоторых проектах, над которыми они работали; Дзен никогда не видел его таким увлеченным.

«Подобные вещи происходили постоянно», - продолжил генерал. «Наши самолеты сбрасывали тонны продовольствия, наши медики спасали сотни жизней в неделю. Мы спасли людей от Саддама — почему об этом не сообщают СМИ? У нас должна была быть здесь съемочная группа. Это та история, которую люди должны увидеть».

«Я согласна», - сказала Зен, не зная, что еще сказать.

Эллиот упер руки в бока. «Утром мы пришлем сюда вертолет, чтобы помочь этому парню. Может быть, нам удастся выделить ему деньги на колледж. Сержант Хабиб говорит, что эти люди — турецкие курды. Тяжелая жизнь. Это то, о чем мы говорим. Мы должны обнародовать эту историю».

«Да, сэр».

«Сделай это место безопасным для этого ребенка. Это то, что мы должны сделать».

Дзен наблюдал, как Эллиотт практически унесся прочь.

«Мальчик!» — сказала Бреанна, обнимая его сзади. Она прижалась к его шее и поцеловала его. «Боже, ты замерз», - сказала она.

«Привет», - сказал он.

Они снова поцеловались.

«Ты должен был это видеть, Джефф. Сержант Лью — Боже, он потрясающий».

«Я не мог спуститься».

Она описала роды: женщина тужилась, все кричали, показался кончик зада ребенка, раз, другой, а затем прилив ребенка и жидкости.

«Тебе следует поспать», - сказала Зен, когда наконец закончила.

«Я буду спать», - сказала она.

«Ты этого не сделал, и теперь у тебя задание всего через несколько часов».

«Я проспала по дороге сюда», - сказала она ему. «Мы с Крисом поменялись местами. Не беспокойся обо мне, Джефф». Она наклонилась и быстро чмокнула его в щеку, затем направилась обратно к палатке, где они разместили мать и дитя. «Разогрей постель. Я скоро приду».

«Да», - это было все, что он смог придумать, чтобы сказать.

Глава 41

Страна грез 17:00

«Позвольте мне на мгновение прояснить это, потому что последствия действительно возмутительны».

Пес наблюдал, как Джек Фиренци танцевал в передней части небольшого конференц-зала рядом с залом Dreamland Propulsion Research Suite B, одного из исследовательских помещений в подвале того, что неофициально называлось Красным зданием. Неистовый ученый приехал в Страну Грез в качестве эксперта по двигателям, но теперь возглавлял исследования крылатой платформы, активируемой водородом, или «Гидро», как он ее называл. Его аудитория состояла из двух чиновников НАСА, высокопоставленного члена Комитета Палаты представителей по вооруженным силам и заместителя министра обороны, все они поначалу были несколько озадачены вызывающим видом ученого, но теперь сосредоточились не на его шляпе янки, кроссовках или костюме-тройке, а на его скоропалительной похвале надувным крыльям.

«Представьте себе самолет, который может двигаться со скоростью 6 махов, но с радиусом разворота F / A-18», - продолжил Фиренци. Дог слышал презентацию раньше, поэтому он знал, что сейчас Флоренци расскажет о проекте беспилотного бомбардировщика XB-5, в котором гидротехнология могла бы улучшить аэродинамику большого планера. Сегодня оптимизму ученого не было предела — он снял шляпу и начал использовать ее для описания дополнительных приложений, включая микросенсор craft, тестирование которого планируется начать на следующем этапе проекта, и усовершенствованный U / MF на чертежной доске. При других обстоятельствах Dog, возможно, понаблюдал бы за важными персонами, чтобы убедиться, что их реакция останется ошеломленной благоговением перед эксцентричным ученым, который подкрепил свой энтузиазм уравнениями на доске. Но Dog был поглощен миссией Whiplash. Новости из Ирака были относительно хорошими — двенадцать часов вылетов с воздуха, в результате которых было поражено около восьмидесяти пяти процентов целей, без новых потерь американцев.

Теория Брэда Эллиота о бритве, казалось, набирала приверженцев — и все же сам факт, что за последние несколько часов ни один самолет не был сбит, говорил против нее. Иракцы явно использовали новую тактику, а также, похоже, располагали гораздо большим количеством ракет или, по крайней мере, пусковых установок, чем кто-либо думал. Один из F-15 был сфотографирован U-2, и повреждения, по-видимому, соответствовали ракетному обстрелу. Но это не исключало воздействия лазера на остальные.

Все стремились к разведданным.

«Вы упоминали коммерческие приложения?» — спросил один из конгрессменов Гаррет Тайлер.

«О, да», - сказал Фиренци. «Одна из возможностей — заменить или дополнить изменяемую геометрию. Трапециевидные крылья, использованные на демонстраторе Dreamland MC-17 — смотрите, на самом деле это прекрасный пример преимуществ. Потому что (а) эта технология — по сути, складывающийся предкрылок, давайте посмотрим правде в глаза — очень дорогая и подвержена износу, и (б) она всегда так или иначе присутствует на крыле, и несмотря на то, что они многое сделали с аэродинамическим профилем, чтобы уменьшить лобовое сопротивление, это увеличивает лобовое сопротивление. C-17 всегда остается C-17. Он никогда не преодолеет звуковой барьер. Но представьте себе грузовой самолет с размахом крыльев размером с F-104 — помните такие, «Старфайтер»? Крошечные крылышки. Чертовски быстрый. Итак, представьте себе самолет с фюзеляжем размером с 767-й, но такими же крыльями. Взлетает — хорошо, мы все еще разрабатываем приемлемую силовую установку, но это можно решить, поверьте мне; это моя область знаний. У тебя такие узкие, маленькие крылья, и ты можешь лететь невероятно быстро, а потом, когда ты захочешь приземлиться, ты притормаживаешь, хлоп!»

Фиренци закричал и раскинул руки в стороны. Все его слушатели, даже Дог, подпрыгнули на своих местах, когда ученый изобразил самолет, заходящий на посадку.

«Молния», - торжествующе сказал Флоренци. «За двадцать пять секунд поверхности крыльев достаточно, чтобы приземлиться на дорогу. На дорогу!

Действительно. Это будущее. Представьте себе гражданское коммерческое применение — аэропорты могли бы обслуживать в два-три раза больше трафика. Мы бы реконфигурировали взлетно-посадочные полосы, изменили подходы — была бы парковка и не было пробок!»

«Вы знаете, я думаю, что мы, вероятно, все сейчас в настроении поужинать», - сказал Дог, чувствуя, что любое дальнейшее выступление Фиренци убедит конгрессмена в том, что он сумасшедший. «Если только нет других вопросов».

Их было несколько, но Фиренци разобрался с ними, пока они шли к лифтам. Для всей компании не хватило места; Дог остался с Кнаппом ждать вторую гондолу.

«Есть что-нибудь новое из Ирака?» Спросил Кнапп, пока они ждали.

«Никаких подробностей о рейдах», - сказал ему Дог. Он не мог предположить, что допуск Кнаппа давал ему право знать, что Dreamland отправила команду Whiplash и двух Мегафортресс в Турцию.

«Надо было разобраться с РЫДВАНОМ, когда у нас был шанс», - сказал Кнапп.

«Не могу с вами поспорить, сэр», - сказал Пес.

«Хотелось бы взглянуть на то, что сбивает наши самолеты».

«Я бы тоже». Пес скрестил руки на груди.

«Президент рассчитывает на вас», - сказал Кнапп.

«Мы делаем все, что в наших силах».

«Объединенный комитет начальников штабов хотел передать вас в подчинение Центкому за это, но он им не позволил».

Пес, не зная точно, как реагировать, просто пожал плечами.

Лифт прибыл. Кнапп схватил его за руку, когда открылась дверь.

«Полковник, вы, конечно, понимаете, что это было сказано конфиденциально».

Пес улыбнулся. «Абсолютно».

«Так получилось, что я согласен с тем, что Dreamland и Whiplash должны быть независимыми. Но лучше быть осторожными. Будущее Dreamland вполне может зависеть от вашего положения как у госсекретаря, так и у президента».

«Я не ввязываюсь в политику, если могу этого избежать. Это не моя работа».

«Может быть, тебе стоит помочь этому», - сказал Кнапп.

Псу пришлось выставить руку, чтобы не дать двери закрыться, поскольку они еще не сели в машину.

«Возможно, генерал Магнус не навсегда останется вашим боссом», добавил Кнапп, когда они вошли внутрь.

Пес смог только снова пожать плечами, когда лифт тронулся вверх.

Глава 42

На борту «Ртути», на взлетно-посадочной полосе «Хай Топ» 29 мая 1997 06:50

«Мощность увеличена на десять процентов. Двигатель первый, температура, давление зеленое. Второй, зеленый. Третий, зеленый. Четвертый, зеленый. Еще раз проверьте тормоза. Удерживайте. Я бы порекомендовал новые барабаны на пробеге двадцать тысяч миль», - съязвил Крис Феррис, отклоняясь от контрольного списка. «Вы могли бы обойтись без их отключения, но тогда вы рискуете затормозить на скоростях шоссе».

«Спасибо, мистер Мидас», - ответила Бри.

«Мы специалисты по техническому обслуживанию вашей машины», - сказал второй пилот, не сбиваясь с ритма. «Мощность до пятидесяти. Проверка системы.

Мы в зеленой зоне. Расширенный список для помощи при взлете.

Зеленый, зеленый, зеленый. Боже, у нас все в порядке. Сосиски включены в розетку и готовы к приготовлению.»

«Джефф, как мы там смотрим вниз?»

«Летающие ястребы твои», - ответил Зен.

«Сегодня утром у тебя какой-то усталый голос, лидер «Летающих ястребов».»

«Вовсе нет, Ртуть. Я поспал два часа».

Бреанна знала, что Зен был в плохом настроении, и его было не разыграть. Он сказал Фентрессу, что сегодня не нужен, что, очевидно, разочаровало начинающего пилота. Фентресс выглядел так, словно хотел что-то сказать, но Зен просто откатился в сторону.

Не то чтобы Фентрессу не следовало высказаться. Ему нужно было немного больше от Мака Смита — не слишком много. Тем не менее, Мак провел утро, донимая всех возможными заданиями, которые он мог бы выполнить, и, хотя он был более чем занозой, вы должны были восхищаться его энтузиазмом издалека.

«Модуль помощи при взлете на связи», - сказал Крис. «По вашей устной команде».

«Компьютер, система помощи при взлете ведет обратный отсчет», - сказала Бри.

Слегка механический женский голос компьютера заговорил. «Взлет через пять, четыре…»

«Ладно, команда. Пойдем надерем задницы маленькому Мухаммеду Лью, новейшему пополнению Dreamland», - сказала она им.

Кто-то на трассе рассмеялся, но рев силовых установок заглушил смех, когда «Мегафортресс» набрал скорость. Управляемые бортовым компьютером двигатели Flighthawk действовали как ракетные установки, увеличивая мощную тягу собственных двигателей EB-52 P & W, когда самолет рванулся вперед по сетке. Бреанна держала ручку управления свободно, чуть больше, чем пассажир, когда самолет преодолел половину взлетно-посадочной полосы. Последовало легкое ощущение невесомости, когда колеса самолета оторвались от тротуара.

«Передача», - подсказала она, одновременно нажимая на рычаг. Компьютер отошел, довольный тем, что остается всего лишь водителем на заднем сиденье, пока его снова не вызовут. Тем временем Крис убедился, что шасси убрано, еще раз быстро проверил приборы, а затем вместе с Дзеном заправил «Флайтхауки» через подкрыльевую трубу «Мегафортресса». Специалисты миссии приступили к длительному процессу запуска и калибровки своего оборудования.

Холодная война привела к появлению множества разведывательных самолетов, наиболее известных из которых U-2 и SR-71, которые по сути представляли собой высотные наблюдательные платформы, способные наводить камеры на территорию противника — а в некоторых случаях и вдоль нее. Менее известной была серия коллекционеров, которые собирали электронные данные, начиная от возможностей радара и заканчивая радиопередачами в прямом эфире. B-29 и B-50, по сути, Суперфортрессы на стероидах, впервые были задействованы в этой роли; их заменили RB-47. Но только после значительных улучшений в электронике в конце шестидесятых и начале семидесятых этот тип действительно стал самостоятельным.

Несмотря на то, что было использовано несколько типов планеров, «рабочая лошадка» была создана на базе одного из самых успешных коммерческих самолетов всех времен — Boeing 707. Известный как C-135 (а позже E-3) и выпускавшийся в десятках, если не сотнях вариаций, самолет обеспечивал непритязательную платформу для выполнения некоторых из самых сложных миссий времен холодной войны.

Ощетинившийся антеннами и радарами самолет Rivet Joint или Cobra Ball мог часами летать по трассе в международных водах вблизи Советского Союза, отслеживая передачи во время испытания ракеты или военных учений. В нем может быть указано, как реагировали местные командиры ПВО при приближении американских истребителей. Он может проверить используемые радары, их возможности и характеристики. Это показало сильные и слабые стороны противника, помогая собрать значительную библиотеку информации.

Какими бы ценными они ни были, самолеты 707-х годов выпуска оставались крайне уязвимыми для атак. Даже JSTARS, летающий командный пункт реального времени, который произвел революцию в боевой разведке во время войны в Персидском заливе, должен был находиться на некотором расстоянии от вражеской территории.

Именно здесь появился EB-52. Более крупный, чем 707-й или даже 757-й планеры, предложенные для его замены, Megafortress был спроектирован для работы в сердце вулкана. Один самолет, такой как Quicksilver, может выполнять функции нескольких, обнаруживая радары и подавляя их, отслеживая и прерывая радиопередачи, и все это в местах и в моменты, ранее немыслимые. Вместе с версией AWACS и своими «Летающими ястребами» Мегафортрессы пообещали снова произвести революцию в ведении боевых действий.

Сегодняшняя миссия, простая в общих чертах, проверила некоторые из этих основных концепций. Ртуть пролетит на восток тридцать тысяч футов, направляясь на юг в точке, точно равноудаленной от Киркука и иранской границы. В тридцати милях к югу от Киркука он повернет обратно на север. Примерно в то же время, когда он развернется параллельно Киркуку, примерно четыре минуты спустя, две группы штурмовиков нанесут удар по своим целям, 88 «Браво» и 44 «Альфа». Quicksilver выслушала бы ответ Ирака, собирая разведданные, которые могли бы определить местонахождение лазера или чего-то еще, что атаковало самолеты союзников.

«Отлично выглядишь, Зен», - сказала Бреанна своему мужу, когда второй U / MF отвалил от их крыла и умчался на восток. Роботы-самолеты должны были оставаться в радиусе десяти миль от «Мегафортресс» из-за их широкополосной линии связи.

«Лидер ястребов», - сухо признал ее муж.

«Все еще капризничаешь, да?» Сказал Крис, когда они начали свой путь на юг.

«Он не очень любит жаворонков», - сказала Бреанна.

«Есть несколько J — диапазонов, орудийная тарелка — похоже на кольцо Zsu-23, использующих свои радары», - сказал О'Брайен, который следил за радиолокационными перехватами. Компьютерной системе, направляющей его, позавидовал бы любой оператор Cobra Ball, способный перемещаться между дюжиной различных датчиков, расставляя приоритеты для перехватов и указывая на подозрительную активность без подсказок. С другой стороны, они могли бы и не завидовать — он выполнил работу восьми членов экипажа, что дало всем им право на досрочный выход на пенсию.

«Обнаружено собачье ухо — они ищут низко летящих на высоте Восемь-восемь Браво», — добавил О'Брайен.

«Давайте пропустим это мимо ушей», - сказала Бреанна. «Они все еще на приличном расстоянии».

«Лидер «Койот Браво», это Ртуть из Страны грез», — сказал Крис.

«Койот браво. Вперед, Ртуть».

«В Восемь-восемь «Браво» вас разыскивает активный Собачий Слух. Судя по всему, у них есть ракетная батарея «Гофер» вместе с пушками «Зевс»».

«Койот Браво признает. Спасибо за предупреждение, Ртуть».

«Гоферы», также называемые НАТО SA-13, представляли собой ЗРК малой и средней дальности, которые использовали инфракрасный радар для наведения на цель, похожие на более распространенные SA-9, хотя несколько крупнее и более мощные. Радар Dog Ear использовался для обнаружения самолетов на расстоянии. После обнаружения кроме того, блок определения дальности позволил бы командиру запустить ракеты; их многоаспектные инфракрасные датчики с фильтрацией затем направили бы их к цели. Системы были относительно сложными, но их можно было победить, если знать, что они там есть.

«У меня есть радар E-диапазона, которого нет в моем меню», - сказал О'Брайен. «Низкая мощность, действительно низкая мощность — потерял его. Строю график. Вау — никогда не видел ничего подобного.»

Глава 43

На борту «Ртути», над северным Ираком 07:42

Дзен работал Flighthawks впереди ртуть, чередуя между одним и двумя. Он находился на высоте двадцати тысяч футов, что значительно ниже, чем EB-52, но далеко за пределами радиуса действия низковысотных AAA и оружия, запускаемого с плеча, которые были вездесущи внизу. Забрало его шлема было разделено на две секции; верхние две трети обеспечивали оптический обзор с одного из «Флайтхауков», имитируя то, что он увидел бы, сидя в кабине пилота. На дисплее отображается высота, скорость и другие важные данные.

Нижний экран был разделен на три меньших раздела: сводная информация по приборам для обоих самолетов в крайнем левом углу, график дальней радиолокации, предоставленный Quicksilver, посередине и оптический обзор кабины пилота с другого самолета.

Дисплей визора можно было настраивать бесконечно, хотя Дзен, как правило, придерживался этой предустановки, используя ее примерно в девяноста процентах случаев, когда управлял двумя роботами. Голосовые команды «Один» и «Два» мгновенно изменили основной вид, и он подумал, что это явление похоже на прыжок в кабину самолета. Он управлял маленькими самолетами с помощью двух джойстиков, одного в правой и одного в левой руке. Управление самолетами менялось вместе с обзором, так что его правая рука всегда управляла самолетом на главном экране.

«О'Брайен, ты нашел радар E-диапазона?» — спросил Зен.

«Отрицательно. Библиотека угроз считает, что это побочная сеть, но неясно, с чем это может быть связано. Определенно раннее предупреждение. Я даже не могу найти источник».

«Как насчет приблизительно?» Спросил Дзен.

Они нанесли его на карту ниже 88 Браво и немного восточнее, то есть в пятидесяти милях от цели и прямо на пути Hawk One к иранской границе. Боковой сетчатый радар был устройством обнаружения целей на большой дальности, способным обнаружить самолет размером с F-16 примерно на расстоянии девяноста пяти миль; с непокрытой носовой частью «Мегафортресс», возможно, хотя и не определенно, был виден на том же расстоянии. «Флайтхаук» будет невидим по крайней мере на расстоянии десяти миль, а может быть, и вовсе не будет замечен.

Конечно, при выключенном радаре он вообще ничего не мог видеть.

Радар угроз Zen был чист.

«Как ты думаешь, с чем это работает?» Дзен спросил О'Брайена.

«Обычно я бы сказал, что батальон SA-2 и SA-3», - ответил О'Брайен. «Но на данный момент можно только догадываться.

В этом районе нет известных объектов.»

«Может быть, это и есть тот молокосос, которого мы ищем».

«Возможно. Их нет в эфире. Отслеживаю некоторые другие материалы», - добавил О'Брайен. «Чувак, здесь много радаров — разве мы не разорили этих лохов пять лет назад?»

«Я собираюсь спуститься немного ниже и посмотреть, не замечу ли чего», - сказал Джефф. «Мы сохраним видео для аналитиков».

«Звучит заманчиво, капитан. Я предупрежу вас, если получу еще одно сообщение».

«Ударные самолеты находятся на уровне ноль-три от своих IP-адресов», - сказал Крис, указывая, что атакующие как раз собирались начать бомбометание.

Зен сосредоточился на изображении на своем экране, наклоняясь к земле, высматривая полукруг пусковых установок и трейлеров, в которых иракцы любили устанавливать свои ракеты. SA-2 были большими присосками, которые всегда сопровождались различными машинами поддержки; их можно было скрыть сеткой и другим камуфляжем, но не полностью.

SA-3 были примерно вдвое меньше, но они тоже должны были торчать, если их расположить для стрельбы.

Примерный участок О'Брайена был сосредоточен вокруг фермерского участка на относительно плоской равнине площадью около двух квадратных миль.

Не имея никаких признаков какой — либо военной активности — или какой-либо активности вообще — Дзен повел «Флайтхаук» быстрее и немного дальше на восток, расширяя маршрут поиска.

«Теряется соединение», - предупредил компьютер, когда он отклонился слишком далеко.

Дзен немедленно сбросил скорость, позволив Ртути догнать его. Когда его скорость упала, в левом нижнем углу экрана появился ряд черных ящиков.

«Увеличьте изображение земли», - сказал он компьютеру. Сканер, отслеживающий его сетчатку, точно интерпретировал, какие изображения он имел в виду.

«О'Брайен, у меня есть четыре стационарных автомобиля, похоже, это фургоны с радаром или телеметрией. Не установлены».

«Ты видишь блюдо?»

«Отрицательно», - сказал Джефф.» Никаких ракет.

Он подвинул самолет-робот ближе к земле. Razor был мобильным, размером примерно с танк.

«Теряется соединение», - снова предупредил компьютер.

«Бри, мне нужно, чтобы ты осталась с Ястребом-один».

«Теперь наша очередь», - сказала ему Бреанна. Ее приоритетом был пакет атак, по крайней мере, до тех пор, пока они не оседлают лошадей и не отправятся домой.

Первым транспортным средством был автомобиль, довольно старый, невзрачный японский седан.

Два пикапа.

Планшетный компьютер.

Не бритва, вообще ничего.

«Что — то вроде радара», - сказал О'Брайен.

«Потеря соединения через пять секунд», - взмолился компьютер. «Четыре, три…»

Зен отвел запястье назад, направляя «Флайтхаук» на запад, чтобы остаться с «Мегафортресс».

«Машины были чистыми», - сказал он Бреанне.

«Принято», - сказала она.

«Есть кое-что еще», - сказал О'Брайен. «Джейхок — самолеты на А-1».

«Карта Sitrep», - сказал Зен компьютеру. «Идентифицируй А-1».

На главном экране материализовался вид с высоты птичьего полета с Ртутью и летающими ястребами, выделенными зелеными точками. Красная подсветка и кружок идентифицировали А-1 как небольшой аэродром к северо-востоку от Багдада, примерно в 120 милях от него.

«Радары МиГ-21», - добавил О'Брайен. «Должно быть, они готовятся к взлету».

* * *

«Ртуть, имейте в виду, что у нас есть пара тележек, вылетающих с трассы А-1 к югу от Восемь-восемь Браво», - сказал диспетчер на борту «Койота», самолета системы АВАКС. «Корректируется направление полета с привязкой. Пожалуйста, придерживайтесь своего плана полета».

«Ртуть», - признала Бреанна. «У нас есть показания радаров с этих самолетов. Похоже на два МиГ-21. Работаю над радиоперехватом,» добавила она.

О'Брайен и Хабиб заговорили у нее за спиной.

«По одному», - пожурил Феррис.

«Признаки указывают на радары I диапазона в стиле Spin Scan МиГ-21 или F-7. Эти парни старые солдаты», - сказал О'Брайен.

«Башня очистила четыре самолета», - сказал Хабиб. «У меня есть его передача громкая и четкая».

«Потерянные радары».

«Ты уверен насчет четырех самолетов?» Спросила Бреанна.

«Да, капитан. Хотя подтверждений нет. У меня есть несколько наземных передач. Компьютер говорит, что это код штаб-квартиры. Я могу выделить больше ресурсов для расшифровки».

«Сосредоточься на самолетах», - сказала ему Бреанна.

«О'Брайен, есть какие — нибудь признаки того лазера?»

«Отрицательно».

«Койот, имей в виду, что мы считаем, что самолетов четыре, а не два», - сказала Бреанна.

«Башня молчит», - сказал Хабиб. «Я не могу поймать радио наземного контроля. Мы запускаемся на полную мощность», - добавил он, имея в виду, что устройство слежения теперь сканировало или «вращалось» по частотам в поисках попаданий на малой мощности или больших расстояниях.

«Никаких радаров», - сказал О'Брайен.

«Спасибо за информацию, Ртуть», - ответили в системе АВАКС. «У нас по-прежнему есть только два контакта, МиГ-21, в кустах. «Орлы» поднимаются в воздух. Придерживайтесь своего плана полета.»

Глава 44

Высокий верх 08:30

«Я ездил на мотоциклах, которые ездят быстрее».

«Майор, я говорю вам — два часа работы с этими двигателями, и у вас на двадцать процентов больше мощности. Возможно, на тридцать.

Воры, жаждущие власти.»

«Это ведь не очередная вонючая песня Дилана, правда, Гарсия?»

«Стучимся в дверь рая, майор», - сказал технарь, сияя так, словно только что попал в Powerball.

Плавный переход от низкого уровня к Высокому начал сотрясать воздух, вызывая сочувственный скрежет в опорах Бронко — и зубах Мака.

«Если бы мы были в Dreamland — пятилопастный пропеллер с изменяемым шагом — укрепили бы крылья, может быть, ракетный ранец для быстрого разгона, продавали бы открытки на вешалках», - продолжил Гарсия. «Это отличная платформа, майор. Фантастический самолет. Видишь это?» Гарсия нырнул под крыло и хлопнул по задней части фюзеляжа. «Здесь четверо парней — пятеро, если у них нет Б.О. На ферме Мэгги это не сработает, вот что я тебе скажу».

«Так если это такой отличный самолет, почему морские пехотинцы отказались от него?» Спросил Мак.

«Они не хотели», - сказал Гарсия. «Вы спросите — они брыкались и кричали. Это ботинки из испанской кожи».

«Знаешь, Гарсия, тебе следовало бы избавиться от этого речевого импонирования».

Пыль взметнулась в их сторону, когда вертолет приблизился.

Мак повернулся спиной и прикрыл одну сторону лица. Когда шум винтов затих, он снова повернулся к Гарсии. «Давай заправимся и снова поднимемся в воздух».

«Э-э, майор, вы разве не слышали, что я сказал?»

«Это еще одна песня Дилана?»

«Что я пытался вам сказать, так это то, что я должен перенастроить двигатели, чтобы они работали на топливе Dreamland», - сказал Гарсия.

«Что?»

«Ну, все началось во время первой нефтяной паники. Смотрите, в чем проблема — тен-шаттл!»

Гарсия вытянулся по стойке смирно так резко, что сержант-строевик упал бы в обморок. Генерал Эллиот, натягивая свою ночную рубашку и серьезно нахмурившись, отдал честь.

«Мак — когда, черт возьми, мы взлетаем?» — спросил Эллиот.

«Я не знаю, генерал. Это что-то вроде топлива».

«Несколько незначительных изменений в двигателях, генерал», - сказал Гарсия, служивший под началом Эллиота в Dreamland. «Как вы помните, сэр, именно под вашим командованием был разработан JP-12B-2 как специальная смесь для «Флайтхауков», с двигателями «Мегафортресс», настроенными под нее. Состав немного отличается от вашего JP-8 или JP-4, и со временем или в крайних случаях…»

«Все в порядке, Гарсия», - сказал Эллиот. «Просто сделай так, чтобы это сработало».

«Мне просто нужно внести несколько изменений. Ничего особенного.

Вот если бы мы вернулись домой…

«Все в порядке», - сказал Эллиот. Он протянул руку, как будто был дорожным полицейским. «Мак, я возвращаюсь на тротуар Низко. Доставь самолет обратно в Инджирлик в целости и сохранности, хорошо?»

Глава 45

На борту «Ртути» 08:30

Дзен рванулся вперед, его корпус наклонился вправо, когда он направил оба «Флайтхаука» в том направлении, где U / MFS находились примерно в пяти милях друг от друга, параллельно на расстоянии трех тысяч футов. Экран радарного детектора в середине нижней визуальной полосы показывал два больших желтых сгустка, глядящих на него снизу вверх; передачи были ИДЕНТИФИЦИРОВАНЫ как I полоса, и желтый цвет указывал, что, пока они активны, они еще не представляют угрозы для маленьких, незаметных «Флайтхауков».

«Орудийная тарелка», - сказал О'Брайен, добавив координаты к своему предупреждению о том, что его ищет радар Zeus.

Два МиГ-21 были старыми и примитивными самолетами, легкой добычей для американцев. Дзен подозревал, что иракцы использовали их в качестве приманки для двух других самолетов, которые слышал Хабиб, — как он предположил, это были МиГ-29 с пассивными датчиками. Самолеты приближались с юго-востока, примерно в одиннадцати часах езды от центральной линии Hawk One — у них не было точного местоположения, но они должны были лететь очень низко, чтобы не быть обнаруженными системой АВАКС.

Если бы они были в Галатике, передача бы уже расставила их по местам.

«Потеря соединения через пять секунд», предупредил компьютер.

«Бри!»

«Зен, ты должен остаться со мной. Схема атаки неясна. Пусть «Иглз» получат МиГи».

«Я могу прижать их сам. Прямо к югу от них находится самолет королевских ВВС; если МиГи отклонятся, они налетят прямо на них».

«AWACS знает об этом. Это не наше шоу. Пусть «Иглз» делают свою работу».

«Потеря соединения через три, два…»

Зен дернул назад свои рычаги, подтягивая самолеты-роботы поближе к «Мегафортрессу». В этот момент радар Hawk Two поймал другой самолет, летевший с юга достаточно низко, чтобы поцарапать брюхо кузнечику.

«Контакт, азимут 180 — черт, я потерял связь», - сказал он Бреанне.

«Ничего», - быстро ответил О'Брайен.

«Голубые бандиты!» — крикнул один из пилотов «Игл» громким и взволнованным голосом, увидев вражеские МиГ-21.

«Девять часов».

«Подсчитано», - ответил другой пилот настолько же спокойно, насколько его ведомый был взволнован. Два перехватчика подлетели с юга вслед за двумя маленькими самолетами на огромной скорости, приблизившись на расстояние видимости, чтобы избежать возможности — небольшой, но реальной — завязать товарищеские бои в запутанной схватке. С их ограниченными радарами и отсутствием наземного диспетчера, который мог бы предупредить их, два иракских самолета, вероятно, даже не знали, что находятся под прицелом.

«МиГ» у меня слева».

«Два», - подтвердил ведомый.

Дзен мог представить это идеально. У пилотов были бы свои обогреватели — AIM-9 Sidewinders — выбранные по мере роста вражеских самолетов на их экранах. Ракеты будут рычать, указывая на то, что они могут почуять выхлопные трубы противника.

Но» Игл джокс» подождали бы еще несколько секунд, сократив отставание. В последнюю секунду пилоты МиГов что — то почувствовали бы, уловили отражение, тень, намек — они начали бы маневрировать, но было бы слишком поздно.

«Фокс-два»! — почти в унисон воскликнули оба пилота, включая свои тепловые прицелы.

«Потеря соединения через пять секунд», предупредил компьютер.

Дзен развернул Hawk One обратно на восток и дал Два чуть больше газа, догоняя Quicksilver. Он получил еще одно попадание в кусты; казалось, оно поворачивало.

МиГ-29. Бинго.

«Ртуть, у меня есть тележка. Мне нужно, чтобы ты разогналась до девяноста», - сказал Зен Бреанне, попросив ее резко свернуть на восток.

«Ответ отрицательный, командир «Флайтхаука». Передайте контакт «Орлиному полету».

К черту это, подумал Зен. «МиГ»развернулся к нему, и теперь произошел второй контакт. Самолеты летели так низко, что могли быть пикапами.

В двадцати пяти милях отсюда. Если бы у «Флайтхауков» были радарные ракеты, они были бы мертвым мясом. Но U / MFS были оснащены только пушками.

«Миссия на Восемь-восемь Браво завершена», - сказал Феррис. «Мы свободны».

МиГ-29 продолжили разворот, теперь направляясь на юг, убегая. Вероятно, они попали в поле зрения его радара.

Ему пришлось бы напрячься, чтобы прижать их к ногтю.

Ударь по ним сейчас, прежде чем они окажутся в пределах досягаемости самолета королевских ВВС.

«Бри! Мне нужно, чтобы ты осталась со мной. Посмотри на экран Flighthawk».

«Командир «Ястреба», мы следуем нашему плану игры.

Тележки находятся вне досягаемости.»

«Черт! Я их точно опознал как МиГ-29. К юго-востоку от них находится ударная группа королевских ВВС».

«Местоположение было присвоено Eagle flight и Coyote», - сказал Феррис.

«Черт!» Зен боролся с желанием сорвать с себя шлем и швырнуть его о борт кабины.

«Джефф, они вне зоны досягаемости», - сказала Бри.

«Да, сейчас».

«Ракеты в воздухе!» — предупредил О'Брайен. «Запуск — нет, подождите — нет запуска, нет запуска. Радар заднего обзора, возможно, видит SA-2. Боже, все безумно. Что за черт? Я ничего не понимаю.»

* * *

«ECMS», - сказала Бреанна Крису.

«Уже над этим работаем. Мы чисты».

Она носом ртуть десять градусов к западу, следуя их проинформировал курс.

«Бри, мы могли бы сбить эти МиГи», — сказал Зен.

Его голос срывался от гнева.

Ее большой палец дернулся, но она не сбилась с курса.

«Лидер Flighthawk, нашим приоритетом была атака».

«Мы могли бы прижать их», - сказал ей Зен.

Она не ответила.

«У нас с топливом все в порядке», - сказал ей Крис.

Она кивнула вместо того, чтобы что-то сказать, быстро проверила свои приборы, затем спросила О'Брайена о SA-2 контакты, о которых он сообщал.

«Я не уверен — я получил какое-то указание, вспышку с востока. Я не уверен, была ли это ошибка или что-то еще».

«Никаких ракет?»

«Насколько я смог найти, нет. Возможно, они попытались запустить и произошел взрыв, или это могло быть что-то на земле, совершенно не связанное с этим. Одновременно включились два или три радара, включая по крайней мере один стандартный аэропорт. В Иране также было налажено воздушное сообщение на дальние расстояния. У меня не было возможности вернуться назад и разобраться во всем этом.»

«Лазер?»

«Ну, насколько я могу судить, нет. Инфракрасные показания отсутствуют. Я могу вернуться и проверить данные с помощью фильтра Дженнифер».

«Подожди, пока мы спустимся. Мы в пятнадцати минутах езды от Хай-Топ, может быть, чуть ближе».

«Эй, Бри, возможно, ты захочешь послушать это», - сказал Крис. «Служба АВАКС сообщает, что они потеряли контакт с «Торнадо» королевских ВВС. Самолет полностью исчез с их экранов».

Часть IV Неоправданный риск

Глава 46

Высокий верх, Турция 29 Мая 1997 12:00

«Никогда не разговаривай со мной таким образом, когда мы летим. Никогда». Бреанна почувствовала, как ее сердце бешено заколотилось, когда она столкнулась со своим мужем под самолетом.

«У меня могли бы быть эти МиГи», - сказал Дзен.

«Штурмовой полет был нашим приоритетом».

«Эти МиГи сбили «Торнадо»».

«Ни за что».

«Послушай, Бри»

«Нет, это ты послушай, Джефф». Бреанна сцепила руки, чтобы они не дрожали. «Кто-нибудь другой разговаривал со мной в таком тоне, я бы вышвырнула его из самолета».

«О, чушь собачья. Я выше тебя по званию».

«Я отвечаю за самолет, а не вы».

«Эти МиГи сбили «Торнадо», и я мог бы достать их», - сказал Зен. Он слегка отодвинул свое инвалидное кресло назад на тротуаре под правым крылом «Мегафортресса». «Мы могли бы предотвратить это».

«Это чушь собачья, и ты это знаешь».

«Вешай себе лапшу на уши».

«Мне нужно работать». Бреанна повернулась, злясь на него, злясь на саму себя. Она поступила правильно, подумала она, и МиГи никак не могли сбить «Торнадо». F-15 были бы повсюду.

Каждый шаг был гранатой, когда она топала к столовой. Каждый взгляд превращал камни вокруг нее в пыль.

Большая палатка была почти пуста; только Мак Смит сидел в дальнем углу с чашкой кофе в руках. Она взяла бутылку воды и сэндвич с сервировочной стойки, затем подошла к столу, самому дальнему от него, хотя он также был дальше всего от обогревателей.

На обертке было указано, что сэндвич состоит из ветчины и сыра, хотя мясо подозрительно напоминало ростбиф. Она откусила от него; на вкус он больше напоминал пастрами.

«Лучше, чем MRes, да?» — сказал Мак, подходя.

«Следующий Пэйв Лоу принесет стейки».

«Оставь меня в покое», - отрезала она.

«О-о, кое-кто в плохом настроении. Расскажи об этом дяде Маку».

«В один прекрасный день, майор, кто-нибудь засунет эту ухмылку тебе так глубоко в глотку, что она вылезет у тебя из задницы».

«Я только надеюсь, что это ты», - сказал Смит, делая еще один глоток кофе.

* * *

Зен сложил руки на груди. Бреанна была права — он перешел все границы, разговаривая с ней таким образом в самолете.

Он был прав во всем остальном, но ему все равно не следовало так с ней разговаривать.

Но, черт возьми, он мог бы прикончить обоих этих ублюдков. «Иглз» утверждали, что прогнали МиГи — они сказали, что те нырнули в кусты и побежали обратно на базу, — но это была просто чушь собачья, подумал он.

Если «МиГи» не сбили «Торнадо», то кто это сделал?

Была дюжина кандидатов, начиная с бродячего дилера зенитных ракет Zeus и заканчивая клоном Razor генерала Эллиота. Не говоря уже о простой механической поломке или даже ошибке пилота; он знал по крайней мере об одном Торнадо, которое врезалось в гору во время войны в Персидском заливе, потому что пилот потерял представление о ситуации.

Тем не менее, «Иглз» должны были убедиться, что МиГи были сбиты. И вышли из строя. Он бы так и сделал.

Но Бреанна была права насчет их приоритетов; куда отправится Ртуть, решала она. Его работой было сопровождать, защищать ее. Да, он расширил их досягаемость, отмел угрозы и передал информацию всем остальным в эфире. Но его работа, в конечном счете, заключалась в том, чтобы защищать ее, а не наоборот.

Хотел ли он прибить МиГи к рукам ради славы?

Чушь собачья на этот счет.

Но он мог бы прижать матерей.

Он должен был извиниться перед Бреанной. Не зная, куда она подевалась, он покатил к мобильному командному пункту «Хлыст», затем решил, что палатка-столовая — лучший выбор.

Мне жаль, — репетировал он. Я был вспыльчивым. Раньше я был крутым, но теперь я просто вспыльчивый. Я сильно потерял самоконтроль после аварии.

Нет. Не вините во всем несчастный случай. Это была лига буша.

Мне жаль. Я перешел все границы.

Дзен все еще пытался решить, что именно он скажет, когда вошел в столовую палатку. Бреанна была там, сидела рядом с Маком Смитом.

Дзен протолкался к сервировочным столикам. В маленьком холодильнике были напитки; рядом с ним лежала стопка сэндвичей и большая металлическая кастрюля с супом, или, по крайней мере, с чем-то, что пахло супом. Дзен взял два сэндвича и кока-колу и подкатил себя к столу.

«Привет», - сказал он Бреанне.

«Привет, мозг робота», - сказал Мак. «Повеселился сегодня утром?»

«Мне всегда весело, Мак». Дзен пододвинул свой стул как можно ближе к концу стола, но это все равно оставило приличный зазор между его грудью и поверхностью.

Ему пришлось наклониться вперед, чтобы поставить на стол содовую и сэндвичи.

«Этим бутербродам около недели от роду», - сказал Мак.

«Проверь их на наличие плесени, прежде чем откусывать».

Дзен вызывающе вгрызся в них зубами. Он был на полпути ко второму, когда вошли Дэнни Фрах, Крис Феррис, капитан Фентресс и два специалиста миссии из экипажа «Ртути». У Фентресса под мышкой была свернутая карта, а в руке — пара сложенных карт.

«Майоры, капитан», - сказал Дэнни. «Только что разговаривал с майором Алоу. Он прибывает. Мы хотим провести брифинг в трейлере, как только он спустится. CentCom собирается захватить сайт SA-2, который мы захватили, и им нужна наша помощь».

«Это то, что вызвало Торнадо?» — спросил Дзен.

«Никто не уверен», - сказал Дэнни. «На данный момент возможно, что его даже не сбивали. Но CentCom хочет поразить что-то, и это самая крупная цель в этом районе. Даже если это их не задело — а я не думаю, что задело, — его следует убрать».

«Как близко были МиГи, которые видел майор Стокард?» Бреанна спросила О'Брайена.

«Возможно, они смогли бы перехватить самолет королевских ВВС, если бы использовали ракеты очень большой дальности», - сказал Крис Феррис, отвечая за специалиста по радарам. «Но мы ничего не учуяли в воздухе, и, насколько нам известно, у AWACS тоже не было никаких контактов. Даже Eagles не смогли их обнаружить».

«Ничего», - добавил О'Брайен. «Если бы они обстреляли Аламос, мы бы знали об этом. Их системы наведения выдали бы их».

«Аламос с тепловыми датчиками», - предположил Зен. Ракеты Alamo — АА—10 российского производства — выпускались как минимум трех разновидностей, включая тепловую ГСН. Но самая дальнобойная версия, известная на Западе, AA-1 ® C, имела дальность действия примерно двадцать две мили и использовала активный радар, который был бы обнаружен. Инфракрасная или тепловая версия будет иметь гораздо меньший радиус действия.

«Миллион выстрелов за один раз», - сказал Феррис.

«Аламос в двадцати пяти милях?» спросил Мак. «О чем, черт возьми, вы, ребята, говорите?»

Пока Феррис объяснял, Зен смотрел на Бреанну. Он мог сказать, что она все еще кипела. Он попытался отправить свои извинения через ESP, но это не сработало.

«Должно быть, это был лазер», - сказал Мак, услышав подробности. «Единственное объяснение».

«Так где же тогда это? С SA-2?» — спросил Феррис.

«Черт, они спрятали бы это в мечети или еще где-нибудь», - сказал Мак. «Ты же знаешь этих оборванцев».

«Возможно, это и правильно», - сказал Дэнни.

«Может быть, это из-за одного из этих радаров, который включается и выключается», - сказал Зен.

«Возможно», - сказал Феррис. «С другой стороны, ни одно из мест не кажется достаточно большим, чтобы разместить энергетическое оружие».

«Он не обязательно должен быть таким большим», - сказал Дзен. «Razor совсем не большой. Он передвигает шасси танка».

«Я не думаю, что иракцы смогли бы сделать это настолько маленьким», - сказал Феррис.

«Держу пари, это в мечети», - сказал Мак.

«Какого бы размера они ни были, они старались быть как можно более незаметными», - сказала Бри.

«Вот так — мы ищем то, что не бросается в глаза», - сказал Мак.

Он хотел пошутить, но никто не засмеялся.

«Наша лучшая зацепка — это радары», - сказал Зен. «Потому что, даже если бы он был мобильным, он должен был бы каким-то образом получать от них информацию. Возможно, она может передаваться от одного устройства к другому».

«Или у них есть выделенный стационарный телефон с высокоскоростным подключением, волоконной оптикой», - предположила Бри.

«Вы действительно думаете, что иракцы смогут это сделать?» — спросил Феррис.

«Они что-то делают», - сказал Мак.

«Я думаю, что смогу сузить область поиска того места, где находился этот радар, если вы дадите мне полчаса», - сказал О'Брайен.

«Он не был проинформирован. Возможно, там даже есть еще один, хотя сигнал был действительно слабым. Я скажу вам одну вещь,» добавил он, — либо оператор чертовски хорош, либо у них там какое-то новое оборудование, потому что компьютер не смог его заблокировать».

* * *

Дженнифер Глисон прикрыла рот и нос руками, как будто молилась. У нее было лишь элементарное представление о том, как работает кодирование программы, управляющей режимами ИК-обнаружения, и без документации или необработанных возможностей анализаторов кода Dreamland она могла только догадываться, как его модифицировать. Защищенный канал передачи данных с Dreamland все еще находился в стадии разработки; как только он будет установлен, она сможет поговорить с людьми, разработавшими детектор. Но пилоты хотели, чтобы самолет взлетел раньше, и она подумала, что это будет не так уж трудно выяснить. Она воспроизвела данные, записанные EB-52 во время последней миссии, наблюдая за кодировкой, чтобы понять, как она могла бы настроить ИК-детектор, чтобы обнаружить кратковременный всплеск в инфракрасном спектре.

Короче, чем при запуске, но прочнее?

Дженнифер потянулась за газировкой, стоявшей на полу кабины экипажа Quicksilver, и намеренно подняла ее. Она сделала два глотка и отставила бокал, все это время глядя на пустые многофункциональные экраны на посту оператора радиолокационного перехвата. Она снова запустила циклы обнаружения, наблюдая за экраном своего ноутбука, на котором были отображены основные компоненты кода. Программа интерфейса брала данные с разных датчиков и настраивала их для экранов; она была чудовищно сложной, потому что должна была принимать данные от множества разных датчиков, которые были спроектированы без общей шины.

Ее ноутбук обнаружил ошибку в интерфейсе, которая была связана с ошибочным целочисленным кэшем. Это было незначительно — программа интерфейса просто проигнорировала ошибку.

Странно. Это должно было быть заблокировано интерфейсом.

Раздел обработки ошибок был всеобъемлющим и в любом случае включал раздел «если все остальное не сработает», где должно было быть что-то неожиданное.

Но это было не так. Дженнифер отследила ошибку по показаниям датчика окружающей среды. Детектор зафиксировал что-то и отправил матрицу информации об этом на интерфейс. Интерфейс не понимал один из параметров.

Ошибка в датчике, которая не была обнаружена во время тщательной отладки интерфейса в Dreamland?

Конечно, возможно. Такое случалось постоянно.

За исключением …

Дженнифер снова потянулась за своей газировкой. Это могла быть просто ошибка — там, должно быть, был миллион строк кода, и ошибки были неизбежны.

Но если бы это не было ошибкой, это было бы то, что они искали.

Ну, нет, это могло быть что угодно. Но что угодно — это не то, что ее интересовало. Ей нужна была теория, и это была она.

Она могла бы получить базовую линию с несколькими вспышками, посмотреть, что получилось, и попытаться все испортить. Используйте эти цифры для сравнения с ошибкой, рассчитайте.

Что именно рассчитать?

Что-нибудь, что угодно. Ей просто нужна была теория.

Если бы Текумсе был здесь, подумала она, он бы сказал ей разобраться в этом. Он бы обнял ее, погладил по груди и сказал бы ей разобраться в этом.

Дженнифер вскочила со станции, схватила свою банку содовой и побежала искать Гарсию.

Глава 47

Инджирлик, Турция 12:30

Торбин закончил свое упражнение по тхэквондо, поклонившись глухой стене. Он был один в тренировочном зале, все еще прокаженный, несмотря на полуофициальное признание генерала Хардинга о том, что его снаряжение и записи миссий проверены; он не был виноват в перестрелках.

Не виноват, но, тем не менее, бессилен. «Фантом» оставался на земле до дальнейшего уведомления. Его следующий полет, несомненно, будет на кладбище.

Торбин скрестил руки по швам, пытаясь сохранить самообладание. Его место на заднем сиденье «Хорька», там, в Ираке. Они могли бы выводить из строя чертовы радары один за другим, какую бы дерьмовую тактику они ни использовали. Черт возьми, может быть, он смог бы как-нибудь управиться с оборудованием и определить их тактику.

Как угодно.

Что-то тяжелое прогрохотало с ближайшей взлетно-посадочной полосы.

Должно быть, это я, подумал он, решив еще раз повторить свою рутину.

Глава 48

Высокий верх 13:00

В трейлере было так жарко, что Дэнни почувствовал, как по его шее катится пот, когда он изучал карту. По другую сторону стола майор Алоу закончил рассказывать остальным о планах CentCom. Теперь не было сомнений, что у Ирака появилось какое-то новое оружие или разновидности вооружений. Было сбито шесть самолетов; четыре человека все еще числятся пропавшими без вести. Соотношение боевых вылетов к потерям составляло чуть более двадцати к одному. Даже при самом консервативном анализе статистики войны в Персидском заливе соотношение боевых вылетов к потерям значительно превышает сто к одному. Возможно, это был не лазер, но происходило что-то большое и плохое.

«Они перебрасывают пару U-2 из Штатов, чтобы усилить наблюдение, — сказал Алу, — но они обеспокоены тем, насколько уязвимыми они будут, и в любом случае они прибудут не раньше, чем через двадцать четыре часа или около того. План игры на данный момент состоит в том, чтобы уничтожить все радары и ракетные установки, которые мы сможем найти».

«Эти ублюдки продолжают выпускать их», - сказал Крис Феррис.

«Они держали их в шкафу, что ли?»

«Они потратили деньги, которые получали на еду последние пять лет, на восстановление своей обороны», - сказал Алу.

«Проклятая страна голодает, в то время как Саддам покупает новые тарелки для радаров и фургоны. Ракеты у них были. Они просто не запускали их до сих пор».

«Они включены недостаточно долго, чтобы во что-нибудь попасть», - сказал О'Брайен. «Должно быть, это лазер».

«Возможно, они синтезируют входные данные радара», - сказал Феррис. «Если бы у вас был сложный компьютер, вы могли бы скомпилировать все входные данные из разнообразной сети, а затем запустить. Ни один радар никогда не останется включенным достаточно долго, чтобы показаться виновником аварии. Они могли бы перемещать радары, использовать одни, а не другие — это объяснило бы, почему они избегают «Ласк» и других глушилок».

«Довольно утонченно», - сказал О'Брайен.

«Дженнифер сказала, что это выполнимо», - сказал Феррис. «И затем они обстреливают контакты. Именно это они и делают».

«У нас адские помехи. Системы наведения должны быть сбиты с толку».

«Возможно, они улучшили их», - сказал Феррис.

«Если это то, что происходит, — сказал Дзен, — то что мы должны сделать, так это установить координационный центр».

«Как нам его найти?» — спросила Бреанна.

«Мы следим за сетью связи», - предложил он.

«Слушай. Смотри, где находится центр. Это то, в чем хороша Ртуть».

«Я все еще думаю, что это лазер», - сказал Мак. «Должно быть».

«Конечно», - сказал Дзен. «Но мы можем найти это таким же образом.

Вместо того, чтобы искать оружие, мы ищем систему наведения. Так работают «Ласки», верно? Они ловят радар-фургон.»

Дэнни оторвался от карты. Он чувствовал себя лишним, пока они продолжали обсуждать ситуацию и что делать. Он чувствовал, что должен внести свой вклад, как-то помочь спланировать миссию. Он и его ребята сидели на земле, играя в нянек — в буквальном смысле, с ребенком-курдом, которого вытащил Лю.

Защита самолетов была важной работой. Тем не менее, морские пехотинцы обеспечивали более чем достаточную безопасность, а парни из Navy Seabee, которых они привели с собой, собирали отличные пушки, расширяющиеся Высоко Вверху — если бы они добились своего, через сорок восемь часов это было бы размером с О'Хара.

Таким образом, Уиплэш был свободен заниматься более важными вещами.

Нравится?

«Хорошо», - сказал Алоу. «Давайте обработаем некоторые записи наблюдения, чтобы они совпадали с заданиями CentCom».

«Знаешь, мне кажется, что если это компьютерное оборудование для радаров настолько сложное, мы должны попытаться взглянуть на него», - сказал Дэнни. «Получить фотографии, данные и тому подобное».

«Эй, капитан, почему бы нам просто не захватить это?» — сказал Мак.

Возможно, он имел в виду это как оскорбление — Смит мог быть настоящим мудаком, — но идея показалась Дэнни в высшей степени осуществимой.

Или, по крайней мере, интереснее, чем нянчиться с детьми.

«Если я смогу достать здесь «Чинук» или «Пэйв Лоу», мы могли бы вытащить его, не парясь», - сказал Дэнни.

Остальные, казалось, не обращали на него внимания.

«Я все еще думаю, что это лазер», - сказал Мак.

«За это стоило бы взяться», - сказал Дэнни. «По-крупному».

Наконец, все поняли, что он говорит серьезно. Разговор прекратился; все повернулись и посмотрели на него.

«Мы могли бы», - сказал Дэнни. «Или, по крайней мере, получить разведданные об этом».

«Ты серьезно?» — спросила Зен.

«Черт возьми, да».

«Ненужный риск», - сказал Алу. «Даже если бы мы могли его найти».

«Риск — это наша работа», - сказал Дэнни. Он знал, что заходит дальше разумного, но какого черта — Whiplash был создан именно для подобных миссий. Кроме того, за исключением цели, это была обычная вооруженная разведывательная миссия в тылу врага. Это мог сделать любой.

В значительной степени.

«Мы даже не уверены, где находится это место», - сказала Бреанна. «У нас нет цели для тебя, Дэнни».

«Так достань мне один».

* * *

Пока остальные заканчивали прорабатывать детали миссий, Зен вкатил себя через узкую дверь и спустился по трапу. Серый морской рыцарь CH-46E или

«Лягушка» только что прибыла, доставив еще больше морских пехотинцев. Двухмоторный вертолет выглядел как уменьшенная версия более известного Chinook, хотя на самом деле разработка шла наоборот, и на первом месте стоял Frog.

Небо за вертолетом морской пехоты затемнял Osprey, который как раз наклонял крылья и несущие винты, чтобы приземлиться. MV-22 был предпочтительной машиной Whiplash, в два раза быстрее большинства вертолетов и со значительно большей дальностью полета.

Зен направился к стоянке «Ртути». Он отверг многочисленные предложения купить кресло на батарейках — определенно, вещь для мачо, — но в такие моменты, как этот, когда его заносит на выбоинах и он ныряет под камни, даже он признал бы, что это было бы полезно.

Он не извинился перед Бри. Он знал, что должен будет извиниться, и чем скорее, тем лучше — устаревшие извинения было произносить еще труднее.

Отправь цветы или что-нибудь в этом роде. Порази ее, если бы он смог доставить их сюда.

Дженнифер Глисон и Луис Гарсия стояли под хвостом Quicksilver, указывая на большую черную полусферу и проволочные внутренности инфракрасного датчика без покрытия наверху.

«Эй, как дела?» крикнул он, катясь к ним.

«Паршиво», - сказала ему Дженнифер. «Я попыталась перенастроить программирование, и теперь на датчике неисправная цепь.

Потребуется не менее часа, чтобы заставить его работать.»

«Час? Тогда мы должны взлетать. На самом деле, сорок пять минут».

«О», - сказала Дженнифер.

«Я могу собрать это обратно быстрее, чем rolling stone», - сказал Гарсия. «Но тогда я должен помочь подготовить самолет».

«Хорошо». Дженнифер взяла прядь своих волос и заправила ее за ухо. «Мы запустим сигнальные ракеты с «Флайтхока»».

«Зачем?»

«Я хочу посмотреть, какой должна быть последовательность данных.

Произошла ошибка, в которой я пытаюсь разобраться.»

«Я могу запустить сигнальные ракеты, не парься». Дзен взглянул на U / MF, уже загруженный на крыло «Мегафортресс».

«Хорошо. Я возьму что-нибудь поесть и свое летное снаряжение».

«Держись, ковбой». Дзен развернул свой стул поперек ее пути, когда она начала уклоняться. «Кто сказал, что ты идешь с нами? Это зона боевых действий».

«А Сомали не было?» Дженнифер вызывающе уперла руки в бедра. «Если где-то есть лазер, я нужна тебе в воздухе. Не волнуйся, Джефф, я могу о себе позаботиться.»

«Я не говорил, что ты не можешь».

«Хммм», - сказала она, топая прочь.

«У меня выдался неудачный день с женщинами», - тихо сказал Зен.

«Милая, дай мне еще один шанс», - пропел Гарсия.

«А?»

«Просто песня, майор».

«Гарсия — «все в жизни» — это песня Дилана?»

«В значительной степени».

Глава 49

Страна грез 05:23

«Проверка тестового кода, сэр», - торжествующе произнес лейтенант за столом связи в оперативной комнате безопасности. «Вы можете идти».

«Установите соединение», - сказал Дог. Он стоял посреди зала перед экраном, ожидая передачи из Турции. Тестовый шаблон на экране мигал синим. В середине экрана появилась надпись «ОЖИДАЮЩЕЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ».

Он хотел поговорить с Дженнифер самым ужасным образом. Но, конечно, дело было не в этом.

«Привет, полковник, рад наконец вас видеть», - сказал Дэнни.

Экран по-прежнему был пуст.

«Ну, ты можешь видеть меня, но — подожди, вот так», - сказал Дог, когда видео наконец появилось. Дэнни Фрах сидел за столом в трейлере «Whiplash». Его глаза немного опустились в уголках, но лицо и руки были полны энергии.

Прежде чем Дог успел что-либо сказать, Дэнни начал приводить доводы в пользу проведения наземной разведки иракского клона Razor.

«И вам привет, капитан», - сказал Пес, когда наконец остановился перевести дух.

«Это был бы настоящий переворот в разведке», - сказал Дэнни. «Мы могли бы использовать шлемы для передачи видео обратно. Тогда мы сможем забрать ключевые детали обратно».

«Знаем ли мы, где это?»

«Нет, сэр. Но миссии, которые они выполняют сейчас, — они их найдут».

«При условии, конечно, что оно существует».

«Черт возьми, если нам удастся заручиться чьей-нибудь помощью, мы могли бы захватить все это дело целиком».

«Позвольте мне пригласить сюда Рубео и наших людей из Razor, чтобы они поговорили об этом», - сказал Дог. «Это может быть полезно».

«Это будет чертовски полезно».

«Расслабьтесь, капитан. Из того, что я слышал от Центкома, они даже не уверены на сто процентов, что это лазер. Никто не может объяснить, как Саддам мог его создать».

«Если это не так — допустим, это радарная и ракетная установка, о которой мы не знаем, — мы тоже должны взглянуть на это». сказал Дэнни. «Посмотрим, что они задумали. Дженнифер Глисон предположила, что у них, возможно, есть какой-то способ взять много разных исходных данных и объединить их вместе. Программное обеспечение для этого тоже стоило бы приобрести, вам не кажется?»

«Капитан, хотя я и не хочу ослаблять ваш энтузиазм,» сказал Пес,» почему бы нам не делать это постепенно. Как насчет обновления вашего статуса?»

«Конечно», - сказал Дэнни. Он дал ему полное представление, начиная с последнего задания. Затем он рассказал ему о ребенке, который родился прошлой ночью. Это звучало как раз то, за что ухватились бы пиарщики Пентагона — за исключением, конечно, того, что миссия была засекречена по кодовому слову и, несомненно, останется таковой.

«Вроде как делает тебя дедушкой, а, полковник?» — сказал Дэнни.

«Я так не думаю», - сказал Пес. «В каком состоянии находятся наши люди?»

«Высший класс, сэр».

Упоминание Дэнни о Дженнифер дало ему идеальный повод поговорить с ней — он должен услышать о ее теории от нее, подумал он. Конечно, если бы это был Рубео или кто-то из других ученых, он попросил бы поговорить с ним напрямую.

Но Пес колебался. Он не хотел переходить черту.

Конечно, он должен поговорить с ней.

«Доктор Глисон там?» спросил он, наконец сдавшись. «Я бы хотел услышать ее теорию о радарах».

«Она наверху с Мегафортрессами, сэр», - сказал Дэнни.

«Она отправляется на задание».

«Миссия?»

«Да, сэр. Они модифицируют ИК-детекторы для поиска лазеров».

Пес поджал губы, но ничего не сказал.

Глава 50

Высокий верх 15:10

Подготовившись к заданию, Бреанна поддалась импульсу, прежде чем вернуться на «Мегафортресс», и побежала трусцой к детской палатке после того, как справила нужду в новом туалете морской пехоты. Она хотела увидеть симпатичного маленького парня, прежде чем уйдет.

На удачу. Просто на удачу.

Она ожидала, что мать и ребенок будут спать, но, приблизившись к палатке, услышала смех. Палатка была переполнена членами группы Whiplash и морскими пехотинцами, которые по очереди держали на руках и ворковали с младенцем.

«Защищаешь от внезапного нападения?» — спросила Бри, пытаясь протиснуться внутрь.

«Нельзя быть слишком осторожным при коликах», - сказал один из мужчин со смертельно серьезной миной.

«Что ж, позволь мне подержать его на удачу», - сказала она, придвигаясь к сержанту «Паудеру» Талкому, который держал его.

Сержант отдал ребенка очень неохотно.

«Ты такой милый», - сказала она, нежно баюкая ребенка.

Маленький Мухаммед Лю посмотрел на нее очень большими карими глазами. Затем он сморщил нос и заплакал.

«О, капитан, вы довели его до слез», - сказала Паудер, немедленно потянувшись к младенцу. Другие мужчины сомкнулись; Бри внезапно почувствовала себя в меньшинстве.

«Ну-ну», - сказала она младенцу, нежно укачивая его.

«Тетя Бреанна не причинит тебе вреда».

Ребенок шмыгнул носом, срыгнул, затем перестал плакать.

«У вас есть нюх, капитан», - сказал один из мужчин.

«Ну, я увольняюсь, пока у меня все впереди», - сказала она, передавая ребенка.

Глава 51

Вторая станция перехвата ракет в Ираке, северный Ирак 15:10

Муса Тахир поднялся со своего молитвенного коврика и еще раз поклонился в направлении Мекки, прежде чем вернуться на свой пост в радарном фургоне. В течение последних трех дней Аллах был удивительно милостив, вознаграждая его жалкие усилия по совершенствованию российского радиолокационного оборудования фантастическими победами над американцами. Залпы ракет — комбинация SA-2, троек и шестерок — сбили несколько самолетов.

По крайней мере, его командиры сказали им, что так оно и было. Тахир знал только о своей собственной небольшой роли в войне как техника и оператора. Он изучал инженерное дело в Массачусетском технологическом институте, а также в Эмиратах, и в некотором смысле эта работа была в миллион раз ниже его возможностей. Но судьба и Аллах привели его сюда, и он не мог спорить ни с тем, ни с другим.

Тахир устроился на своей узкой металлической скамье перед двумя экранами, которыми он командовал, и начал свою рутину. Сначала он убедился, что каждая строка системы швейцарского производства на консоли слева работает, методично нажимая кнопки и приветствуя человека на другой линии словом мира и молитвой. Когда он добрался до третьей линии, там ничего не было — Шахар, идиот-шиит, без сомнения, предатель, снова спал на своем посту. Тахир терпеливо ждал, произнося имя мужчины с интервалом в шестьдесят секунд, пока почти через десять минут наблюдатель не вышел на связь.

«Самолеты?» Спросил Тахир, обрывая извинения Шахар.

Он знал, что ответ будет отрицательным — он еще не получил предупреждения от шпионов в Инджирлике о том, что самолеты неверных взлетели. Но этот вопрос послужил бы предостережением.

«Нет», - ответил мужчина.

«Оставайтесь начеку», - рявкнул Тахир, вешая трубку. Он откинулся на спинку стула и нахмурился, когда один из охранников прошел мимо его двери. Здесь находился лишь небольшой контингент службы безопасности, полдюжины человек; что-нибудь большее могло привлечь внимание американцев. Кроме того, так далеко в тылу не было необходимости в войсках. Тахир несколько раз обдумывал тот факт, что эти люди, вероятно, были размещены здесь, чтобы присматривать за ним.

Вряд ли в этом была необходимость. Он быстро просмотрел другие линии. Когда он убедился, что все работают, он перешел к следующему набору проверок. Это было сложнее из-за заглубленных кабелей, которые тянулись от различных мест сбора данных. Более двух десятков радаров и шести микроволновых станций были подключены к посту Тахира по оптоволоконному кабелю, который был проложен с большими затратами, в большинстве случаев до войны с неверными. Если бы оно было проложено из конца в конец, то, без сомнения, достигло бы столицы сатаны в Вашингтоне.

В ходе утренних бомбардировок пострадали только два его объекта. Это было в пределах приемлемых параметров. При таких темпах американцам потребовалась бы целая неделя, чтобы уничтожить его радары. К тому времени у армии все равно закончились бы ракеты.

Тахир взглянул на телевизионный монитор в углу, затем взял свой мобильный телефон и отрегулировал гарнитуру. Когда она была включена, он аккуратно положил поверх нее вторую гарнитуру — советского производства, более старую, чем он сам, — . Ему пришлось расположить его немного сбоку, чтобы слышать из обоих аппаратов, но хлопоты и давление на край уха и виска того стоили; он мог говорить и одновременно следить за своим радаром. Приготовившись, он в последний раз скользнул взглядом по консоли перед собой, затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул, возлагая все свои надежды на Аллаха и ожидая сигнала тревоги.

Глава 52

Над Ираком 16:02

Дзен держал Hawk One ровно в семидесяти пяти метрах за хвостом Quicksilver, ожидая сигнала для запуска сигнальных ракет. Аэродинамический профиль «Мегафортресс» выбрасывал воздух сильными вихрями, и удерживать позицию здесь было на самом деле сложнее, чем заходить на заправку.

«Мне нужно еще несколько секунд», - сказала Дженнифер, яростно барабаня пальцами по одной из вспомогательных клавиатур на соседнем пульте. «Держись крепче, Зен».

«Ага».

«Ты готов подняться наверх, О'Брайен?» спросила она. «Мне нужно, чтобы ты начал вторую последовательность прямо сейчас».

«Вторая последовательность запущена», - сказал офицер радиоэлектронной борьбы.

«Зен, по моему сигналу…»

«Хорошо, профессор». Дзен слегка подтолкнул свою силу, когда «Мегафортресс» накренился вперед, оседлав вихрь ветра.

«Сейчас».

«Бинго», - сказал он, нажимая на сигнальные ракеты, которые обычно использовались для отвода инфракрасных ракет.

Он не мог сказать, сработал тест или нет, и ни О'Брайен, ни Дженнифер ничего не сказали. Дзен удерживал свою позицию, желая продолжать в том же духе. Но такова была жизнь летчика — испытателя — недели, месяцы, годы рутины, приправленные несколькими секундами ужаса.

«Хорошо. Это сработало хорошо. Я думаю, у нас все в порядке», - сказала Дженнифер. «Давайте сделаем это на расстоянии одной мили».

«Две минуты до границы», - сказала Бреанна.

«Принято, Ртуть», - сказал Зен. Он поджал крыло, швырнув Hawk One к земле, и начал делать петлю к точке запуска ракеты. Дженнифер хотела, чтобы он мариновал его как можно ближе к земле, и рассчитала точный угол в двадцать два градуса от датчика. Зен пригнулся к широкому разлому, его альтиметр показывал высоту над долиной в тысячу футов.

«Я собираюсь установить его на высоте пятидесяти футов», - сказал он Дженнифер. Справа от него вырисовывался большой утес; он накренил «Флайтхаук» на левое крыло, преодолев расстояние в двадцать футов над камнями. Перед ним открылась широкая долина. Почти в центре ее протекала река. Его скорость упала ниже 200 узлов.

Вытянув нос вперед, он нырнул ниже семисот футов, шестисот, углубляясь в долину.

«Почти на месте», - сказал он, преодолев пятьсот футов.

«Передача!» — крикнул Хабиб, врываясь в переговорное устройство.

«Ты смотришь под правильным углом», - сказала Дженнифер Дзен.

«Пять секунд», - сказал Зен, сосредоточившись, когда «Флайтхаук» снизился ниже сотни футов.

«Передача — у меня американская группа озвучивания!»

«Лидер ястребов, отложите тест», - спокойно сказала Бреанна. «Хабиб, назови нам местоположение».

«Пытаюсь!»

«Что?» — спросила Дженнифер.

«У нас есть один из сбитых пилотов», - сказал ей Зен. Он выровнялся, быстро проверил свои приборы, затем запустил предполетный контрольный список на «Ястребе-два», все еще сидевшем на крыле «Ртути».

«Он позади нас. У меня нет точного местоположения — я не могу — он сказал, что видел, как мы пролетали над головой», - сказал Хабиб, его заикание, без сомнения, соответствовало биению его сердца.

«Он видел Ястреба-один», - сказала Бреанна почти тихим голосом. «Зен, возвращайся в долину. Мы собираемся проскользнуть обратно. Хабиб, найди нам подходящее место. Крис, поговори с АВАКС и расскажи им, что мы задумали.»

«Я бы хотел запустить Hawk Two», - сказал Зен Бреанне.

«Давайте подождем с этим, пока у нас не будет подходящего местоположения на флайере», - сказала она. «Я не хочу, чтобы кто-нибудь отвлекался здесь».

«Лидер ястребов». Дзен развернул Ястреба номер один обратно в том направлении, откуда он только что прилетел. Он включил радио на полную мощность, но ничего не мог расслышать; прием на «Флайтхауках» был крайне ограничен. С другой стороны, стандартное радио Quicksilver также не принимало сигнал. Только сложное устройство, которым управлял Хабиб, было способно обнаружить и усилить слабый сигнал, который, несомненно, искажался и ослабевал из-за скалистой местности и высоких гор.

«Ты возвращаешься к нему», - сказал Хабиб Дзену.

«Он тебя не видит, но что-то слышит».

«Может быть подделкой», - сказала Бреанна.

— Знай об этом, Ртуть. RWR чист».

«Я согласен», - сказал О'Брайен.

«Ты над головой — он думает, что ты на высоте около пятнадцати тысяч футов».

«Скажи ему, что у меня примерно пятая часть размера F-15», - сказал Зен. «Я, черт возьми, намного ниже, чем он думает».

«Я не могу ему возразить», - сказал Хабиб. Его подслушивающее устройство было именно таким — созданным для того, чтобы слушать, а не говорить. Им придется подождать, пока они не подойдут достаточно близко, чтобы установка Quicksilver вошла в контакт.

Дзен увеличил изображение в десять раз, но не увидел ничего, кроме больших камней. Впереди маячил утес; он взобрался на него, решив сделать круг над холмами, где ему не пришлось бы беспокоиться о том, что он на что-нибудь наткнется.

«Я все еще не подключил его к стандартному охранному диапазону», - сказал Крис по интерфону. «Вы можете передать свои данные в наши рации?»

«Отрицательно», - сказал Хабиб.

«Вы уверены, что правильно определили его местоположение?» — спросила Бреанна.

«Я не уверен в этом», - сказал Хабиб. «Но мы очень близки».

«У меня есть радар», - сказал О'Брайен. «Слот — нет, я не уверен, что это, черт возьми, такое».

Дзен покраснел, затем очистился.

«Чисто», - сказал О'Брайен.

«Лидер Hawk копирует. У меня тоже была вспышка. Джен?»

«Я не могу сказать, было ли это рекламой или реальностью», - сказала она.

«Он потерял тебя», - сказал Хабиб. «Я потерял его».

«Я собираюсь выпустить пару сигнальных ракет над той долиной, где он, должно быть, меня увидел», - сказал Зен. «Посмотрим, разбудит ли это его».

Глава 53

Высокий верх 16:20

Дэнни Фрах наблюдал, как морские пехотинцы выгружают снаряжение из транспортного вертолета, перегружая большие свертки сзади на шестиколесную тележку, которая выглядела так, словно они позаимствовали ее в магазине Home Depot. Тем временем отдельный экипаж морской пехоты заправил CH-46E из одной из бочек с топливом, которые он привез с собой.

Один из пилотов выпрыгнул из кабины и неторопливо подошел поздороваться.

«У вас есть сигара?» Морской пехотинец, высокий, но довольно худой, оставил свой шлем в вертолете. У него была борода, по крайней мере, двухдневной давности, настолько редкая для морского пехотинца, насколько знал Дэнни, что он подумал, не был ли пилот переодетым гражданским.

«Не курю», - сказал Дэнни. «В любом случае спасибо».

«Эй, без проблем», - сказал пилот, который достал перочинный нож, чтобы отпилить кончик короткой сигары. «Вы капитан Фрах, верно?»

«Да?»

«Меня зовут Мерритт». Он достал зажигалку Colibri и прикурил сигару, выпустив пару толстых затяжек в воздух, прежде чем продолжить. «Твой друг просил передать тебе привет. Хэл Бриггс.»

«Ты знаешь Хэла?»

«Я время от времени выполняю для него кое-какую работу. Многие из этих парней в MEU занимаются SF-делами», - сказал пилот, добавив аббревиатуру от Special Forces. Дэнни знал, что его старый друг Хэл Бриггс был глубоко вовлечен в секретные операции ISA, но оперативная секретность означала, что он не был посвящен в детали.

Пилот выдохнул густой клуб дыма. Дул приличный ветер, но Дэнни все равно почувствовал, как у него скрутило живот от этого запаха.

«Хэл говорит, что вы не в своем уме, если предсказываете, что «Янкиз» попадут в Мировую серию. Он хочет «Кливленд», — сказал пилот вертолета.

«Хэл ничего не смыслит в бейсболе», - сказал Дэнни пилоту. «Кливленд». Где их подача?»

«Кливленд? Ha!» Смех, достаточно громкий, чтобы его было слышно за две или три горы отсюда, возвестил о прибытии капитана Донни Прессмана, пилота MV-22. Прессман был искренним и временами невыносимым болельщиком «Бостон Ред Сокс».

«Теперь, если ты хочешь поговорить о команде»

«Билл Бакнер, Билл Бакнер», - насмехался морской пехотинец, называя первого игрока с низов, чья ошибка стоила «Бостону» победы в мировой серии над «Метс» несколько лет назад.

«Старые новости», - сказал Прессман.

«Эй, Мерритт, у нас тут ситуация», - крикнул другой пилот вертолета из переднего окна.

Дэнни и Прессман последовали за пилотом обратно к вертолету.

«Служба АВАКС сообщает, что у одной из Мегафортресс есть данные о сбитом пилоте. Он только что пересек границу. Мы самые близкие к нему люди».

«Черт, мы даже не заправились».

«Мы готовы», - сказал Прессман. «Поехали!» Он побежал к своему самолету. «Приведите мне пару парней».

Дэнни обернулся и увидел двух своих людей, Паудера и Лью, несущих караульную службу на краю площадки у трапа.

«Лю, Паудер, хватай свое снаряжение, тащи свои задницы в вертолет.

Сейчас же!»

«В чем дело, капитан?» — спросил невысокий, похожий на мопса сержант морской пехоты в нескольких ярдах от него.

«Пилот ранен!» — крикнул пилот вертолета. «Мы определили местоположение».

«Мы занимаемся этим», - сказал сержант. Подбежали еще двое морских пехотинцев.

«В скопу», - сказал Дэнни. У него не было шлема, и он был одет только в бронежилет, но у него не было времени собирать свое снаряжение. Дэнни, Лью, Паудер и трое морских пехотинцев едва успели закрыть заднюю часть «Оспрея», прежде чем он начал движение вперед по короткой взлетно-посадочной полосе.

«Мы получили координаты от морских пехотинцев!» — крикнул второй пилот, появляясь в дверях летной палубы.

«Двенадцать минут, максимум пятнадцать, как только мы выйдем на первое место».

Глава 54

На борту «Ртути», над Ираком 16:40

Несмотря на то, что «Флайтхауки» были предназначены в основном для отвода ракет с тепловой самонаведкой, небольшие сигнальные ракеты были довольно заметны даже приярком дневном освещении. Зен отстрелил шесть пуль, треть своего запаса, затем сделал круг назад.

Теперь он хорошо представлял себе местность; долина тянулась почти прямо с севера на юг, окаймленная на востоке и западе крутыми горными склонами. Река протекала в виде преувеличенного двойного Z посередине; маленький городок располагался вдоль вершины второго Z на южной оконечности. Он мог видеть две дороги. Один прорезал деревню и направлялся на восток в скалы; это была грунтовка. Другой представлял собой шоссе с твердым покрытием, которое изгибалось примерно в пяти милях к югу от деревни. Она простиралась на открытой равнине и, с высоты, с которой он смотрел на нее, казалось, не соединялась с городом, по крайней мере, напрямую. Но хотя он и предполагал, что между ними должна быть хотя бы грунтовая тропа, он не смог ее найти. Пересеченная местность вдалеке уступала место относительно плодородным участкам. Дзен мельком увидел лоскутное одеяло полей, прежде чем достичь конца своей орбиты и снова вернуться назад.

Пилот, скорее всего, находился в предгорьях в северной части долины; дальше на юг, и люди в деревне уже споткнулись бы о него.

«Что-нибудь есть?» спросил он О'Брайена.

«Отрицательно».

«Я собираюсь снять его и прокатиться вдоль реки». сказал Дзен. «Посмотрим, смогу ли я что-нибудь найти. Ртуть?»

«Мы поняли», - сказала Бри. «Имейте в виду, что у нас в пути вертолет. Капитан Фрах на борту».

Дзен развернул Flighthawk к земле, набирая скорость по мере падения. Он выполнял этот проход очень быстро, а затем просил Дженнифер просмотреть видео, пока он приходил в себя. Это было похоже на то, что они делали вместе много раз.

Это также было похоже на то, что он легко мог бы сделать с Фентрессом на другом задании, хотя тот и отказался.

Что он имел против Фентресса?

Соперник?

Вряд ли. Иногда парень, казалось, боялся собственной тени.

Zen перевел Flighthawk в режим ожидания, включив двигатели на максимум и увеличив скорость полета более чем на 500 узлов. При размерах примерно со спортивный автомобиль Miata робот-самолет не был невероятно быстрым, но он был отзывчив — он потянул ручку управления назад и взмыл вверх, сложил крылья и устремился обратно на юг. Весь разворот был выполнен за считанные секунды и занял, возможно, двадцатую часть пространства, необходимого даже сверхмалому F / A-18 на такой скорости. Дзен носился по воздуху на своем самолете, выискивая что-то, что угодно.

Неподалеку от деревни блеснул свет. Он сбросил скорость и вошел в поворот, стараясь дать камере как можно больше обзора, чтобы проверить это.

«Там временный аэродром», - сказала Дженнифер. «Два очень больших вертолета — размером примерно с Пэйв Лоу. Извините, три вертолета. Казармы. Э-э, достаточно большие для компании мужчин. Взвод — ничего серьезного. Большие вертолеты», - добавила она.

«Держу пари, это Хиндс», - сказал ей Зен. «Определи местоположение, нам придется передать это дальше — это цель».

«Индикатор вспышки — эй, кажется, я поймал нашего пилота!» крикнул О'Брайен.

Дзен продолжил движение на север вдоль долины примерно на полторы мили, прежде чем заметил инверсионный след ракеты над предгорьем справа от себя.

«Да, хорошо», - сказал он, проталкиваясь к аппарату. «Где его рация?»

«Радио нет», - сказал Хабиб.

«Наша скопа в десяти минутах езды», - сообщила Бреанна.

«Они придерживаются определенного местоположения».

«Эти помехи могут стать проблемой», - сказал Феррис.

Дзен снизился, направляя «Флайтхаук» к скалам. Даже на высоте двух тысяч футов было трудно различать предметы. Река уходила влево; параллельно ей тянулась грунтовая тропа. Что-то двигалось по тропе далеко на севере. Деревня находилась позади него, примерно в четырех милях.

«Я его не вижу», - сказал Зен. «Я собираюсь снова перевернуться и попробовать свой ИК-экран».

Он выбрал ИК-датчики для основного обзора, когда совершал очередной пробег по холмам. Эта сторона долины все еще была на солнце; определить тепло, выделяемое телом человека, было бы непросто.

«Есть радио — иракец», - сказал Хабиб. «Эй, он с кем-то разговаривает, дает координаты».

«Должно быть, поисковая группа», - сказал О'Брайен.

«Просто необходимый разговор», - отрезала Бреанна.

«Майор, он называет позицию в пяти километрах к северу от деревни, в километре от дороги. Вы видите дорогу?»

Зен снова переключился на оптический канал. «Я вижу грязный след. У меня нет машины».

«Он видит тебя», - сказал Хабиб. «Ты — он собирается стрелять!»

«Ракета в воздухе!» — крикнул О'Брайен, когда Зен подъехал. «СЭМ с плеча. Они стреляют по тебе!»

Глава 55

На борту Dreamland Osprey, над Ираком в 16:50 году

Дэнни Фреа удержал равновесие, прислонившись к одной из внутренних балок «Оспри», когда она резко накренилась вправо, летя на юг как можно ниже к земле. У MV-22 было много преимуществ, но быстро летать на малой высоте при сильном ветре было не особенно просто — факт, о котором свидетельствовали ворчание и проклятия, доносившиеся из кабины.

Не то чтобы кто-то на борту собирался возражать.

Самолет начал резко снижать скорость — сигнал о том, что он готовится перейти от горизонтального полета к вертикальному.

«Приготовься!» — крикнул Дэнни.

Паудер и Лю присели на корточки возле двери. У них были умные шлемы, а также жилеты, M-4, медицинский мешок и гранаты. Морские пехотинцы стояли вдоль борта позади них, один рядовой держал в руках М-16, сержант и другой были вооружены автоматическим оружием отделения, легкими пулеметами, пули которых могли пробить блок двигателя с близкого расстояния.

«Я скучаю по низкой прокладке», - сказал Паудер, когда они, заикаясь, начали приближаться к земле. «Бетономешалка более гладкая, чем эта».

«Абсолютные минимумы — для слабаков», - рявкнул сержант морской пехоты. «Вам нужен самолет морской пехоты».

Насыщенный ругательствами ответ Паудера был заглушен внезапным ревом двигателей, когда «Оспри» резко накренился в сторону, а затем взлетел вверх. Все, что Дэнни мог видеть в иллюминатор, был отвесный утес.

«У нас пока нет контакта с пилотом, но мы всего в двух минутах полета!» — крикнул второй пилот с летной палубы. «В зоне жарко!»

«Именно такие я люблю своих кисок», - тявкнул сержант-артиллерист.

Глава 56

Над Ираком в 16:54

Дзен выпустил сигнальные ракеты и отклонил «Флайтхаук» вправо, уходя от запущенного с плеча ЗРК.

Тот факт, что он на самом деле находился почти на 25 000 футов выше «Флайтхаука», мало утешал его; он летел так, как будто чувствовал дыхание ракеты на своей шее.

Еще вспышки, крен, жми на газ — U / MF пронесся в нескольких дюймах от стены утеса, прежде чем вырваться на открытое пространство за грядой гор, образующих долину.

«Ракета самоподрывалась», - сказал Феррис, наблюдая за ситуацией с летной палубы. «Все чисто, лидер «Ястребов»».

«Лидер ястребов. Спасибо, ребята».

«Его нет в эфире», - сказал Хабиб.

«Да», - сказал Феррис. «Мы по-прежнему начеку».

«Может быть, это была приманка», - предположила Бри. «Пытались устроить засаду».

«Может быть.» Зен откинулся на спинку кресла, просматривая свои приборы, чтобы сориентироваться. Топливо начало немного заканчиваться. У него осталось всего две сигнальные ракеты. По крайней мере, в пушке полная боевая комплектация.

«Иракец снова передает. Он в пути», - сказал Хабиб.

«Вертолет в девяноста секундах полета», - сказала Бри.

«Лучше придержать вертолет на шестидесяти секундах, если он сможет», - сказал Зен. «Я собираюсь попробовать последовать за нашим другом в машине».

Он повернул обратно к северному краю долины, снизившись до трех тысяч футов. Он увидел справа от себя расщелину, быстро взглянул на нее с высоты птичьего полета, чтобы убедиться, что она ведет в долину, и нырнул в нее. Проходя сквозь него, он толкнул вниз, но с силой отбросил назад.

«Иракец отключен от эфира», - сказал Хабиб.

«Еще одна вспышка», - сказал О'Брайен.

На этот раз Дзен увидел его примерно в миле слева от себя, максимум в десяти ярдах от грунтовой дороги. Он все еще не мог разглядеть машину.

«Хорошо, я кое-что нашел», - сказал он, увидев движение на дороге. «Компьютер, сделай кадр объекта, движущегося по камням».

Прежде чем компьютер успел ответить, он увидел, как с дороги сворачивает коричневый кусок мыла.

«Мне кажется, я вижу нашего парня в скалах. Сначала пригвоздим этот грузовик», - сказал Зен. К тому времени, как эти слова слетели с его губ, он уже нажал на спусковой крючок, чтобы выстрелить.

Глава 57

На борту «Dreamland Osprey», над Ираком 17:00

Нос «Оспрея» задрался вверх, и грохот винтов стал на октаву тише, когда он преодолел расщелину в холмах. Пилот только что увеличил газ, почти втрое увеличив скорость, но Дэнни Фрею от внезапного изменения инерции показалось, что машина замедлилась. Паудер и Лью схватились за винтовки. Дэнни понял, как сильно ему не хватало умного шлема — ни карты, ни вида поля боя в режиме реального времени. Но что гораздо важнее, он прыгнул на борт только со своими личными пистолетами — служебной «Береттой» в кобуре и небольшим тайником Heckler & Koch P7 M13, пристегнутым к правой лодыжке. Это означало, что у него не было MP-5 с прицелом, прикрепленным к шлему; у него даже не было HK Mark 23 SOCOM с лазерной указкой и толстым глушителем.

Можно было кое-что сказать о добром старомодном ощущении «Беретты» в его ладони. Он достал его из кобуры, когда MV-22 рванулся вперед, и посмотрел в окно справа от себя на узкую полосу серо-черного дыма.

«Летный ястреб!» Лю крикнул ему, перекрывая вой турбовалов GE.

Дэнни тоже это увидел — маленький белый клин закрутился в воздухе примерно в пятидесяти ярдах от него, из его подбородка вырывалось красное, как будто он был в огне. Он понял, что Зен и остальные будут в центре событий.

Стандартная доктрина боевого воздушного спасения предусматривала, что самолеты-спасатели должны оставаться на передовых базах до тех пор, пока не будет установлен окончательный контакт со сбитым летчиком. Иногда эти процедуры смягчались, чтобы справиться с трудными ситуациями — при нескольких попытках спасения во время войны в Персидском заливе вертолеты действительно ждали внутри Ирака во время поисков. Но на самом деле они были здесь фрилансерами — согласно тому, что сказал второй пилот, Ртуть слышала пилота, но не видела его. Они слушали, как иракские подразделения ведут поиск, и были обстреляны.

Определенно может быть ловушкой.

«Сбитый летчик находится недалеко от дороги, рядом с грузовиком, который они курят!» — крикнул второй пилот. «У нас есть место для посадки прямо рядом с ним. Мы идем на это».

«Они с ним разговаривали?» — крикнул Дэнни.

«Отрицательно, сэр. Хотя они уверены. Держитесь!»

«О'кей, дамы!» — крикнул сержант морской пехоты, направляясь к двери. В следующий момент Osprey резко накренился, сделал пируэт и снизился почти тем же движением, снижаясь так быстро, что на полсекунды Дэнни подумал, что в них попали. Затем раздался громкий хлопок, и он понял, что в них попали. Но они были на земле, пора было уходить, уходить — он подавил приступ желчи и, пошатываясь, направился к двери позади своих людей, когда дверь ударили ногой.

Osprey резко сел на неровную поверхность скретч-роуд. Дэнни выбыл пятым. Едкий запах ударил ему в нос; «Флайтхаук» выкурил пикап, который горел неподалеку.

«Эй, морские пехотинцы, мои ребята в деле! Удар хлыстом в гребаное очко!» — заорал Дэнни. Дело было не в гордости — гораздо разумнее было выставить впереди людей в бронежилетах. Морские пехотинцы наконец-то спохватились, или, может быть, они просто запыхались, когда Лью и Паудер проехали мимо на автомобиле.

Так где же, черт возьми, был их парень?

«Флайтхаук» пронесся над головой и повернул вправо, затем взмыл прямо вверх примерно в трехстах ярдах от нас. Но только когда самолет перевернулся и снова нырнул вниз, Дэнни понял, что Зен пытается свалить все на сбитого пилота.

«Там! Там!» — крикнул он, указывая. «Паудер, твоя правая рука. Правая! Правая!»

Не может быть, чтобы пилот не слышал Osprey. Так почему же он не вскочил, чтобы поприветствовать их?

Им пришлось карабкаться по камнепаду шириной в двадцать футов, прежде чем они, наконец, добрались до своего человека. Когда он перелезал через камни, Дэнни увидел пилота, распростертого на земле, его рация валялась разбитой на камнях. Порох только добирался до него; Лью был в нескольких ярдах позади Дэнни.

Паудер откинул шлем и наклонил голову к лицу пилота. Дэнни заметил черное пятно на правой штанине пилота; запекшаяся кровь.

«Дышит. Черт, я думал, он, блядь, купился на это». - сказал Порошок. «Задело чем-то».

Лью бросил перед собой свою медицинскую аптечку, когда скользнул ближе. Он быстро окинул взглядом тело пилота, затем полез в рюкзак за быстро надувающимися носилками. Он потянул за проволочную петлю и держался за край, когда сжатый воздух ворвался в ячеистые трубки. Лю достал пару титановых телескопических стержней из нижней части своей дорожной сумки, затем поставил носилки на камни рядом с раненым человеком.

Когда они переносили его на носилки, у него из рук выпала вторая рация. Во время катапультирования его лицо было сильно ушиблено, а правая рука обожжена; кроме ноги, других внешних признаков повреждения не было. Лю достал свой усовершенствованный стетоскоп, чтобы измерить жизненно важные показатели. Стетоскоп имел дисплей, с помощью которого можно было показывать частоту пульса и характер дыхания; предназначенный для боевых ситуаций, когда может быть трудно что-либо расслышать, дисплей также помогал быстро передавать важную информацию всему составу команды. Сердце сбитого летчика билось пятьдесят шесть раз в минуту; его дыхательный код был желтым — на полпути между поверхностным и нормальным.

«Нога сломана», - сказала медсестра. «Сложный перелом». Он проверил, нет ли сотрясения мозга, посмотрев на реакцию зрачков, затем послушал, чтобы убедиться, что легкие пилота чисты.

«Чем-то порезан, но если это была пуля, то она просто задела его. Похоже, это самое худшее. Крови потеряно не слишком много. Простуда, возможно, переохлаждение. У него все получится.»

Паудер вскочил и отбежал на несколько футов, подбирая что-то с камней. «Карандашные ракеты. Должно быть, я хотел выстрелить в них, но тут появились плохие парни».

«Хватай рацию и поехали», - сказал ему Дэнни.

Медсестра закрепила пилота с помощью баллонных ремней безопасности, как для амортизации, так и в качестве меры предосторожности против травм спины и позвоночника. Дэнни взялся за задний конец носилок, и они вместе начали пробираться к Osprey.

Сержант морской пехоты встретил их примерно на полпути.

«Вперед, дамы!» крикнул он. «И вы тоже, капитан.

Что-то крупное поднимает немного грязи на дороге. У вашего пилота начинают возникать проблемы с нижним бельем.»

Глава 58

На борту «Ртути», над Ираком в 16:55

Дзен направил «Флайтхаук» обратно на юг, когда заметил три машины, выезжающие из деревни по грунтовой дороге. Он двигался слишком быстро, чтобы прицелиться в них.

«Транспортные средства на шоссе, выезжающие из деревни», Зен сказал Бреанне. «Предупреди скопу. Я приближаюсь к ним».

«Ты уверен, что они не гражданские?» — спросила Бреанна.

«Что вы хотите, чтобы я сделал, попросил лицензию и регистрацию?»

«Я не хочу, чтобы ты забрызгал мирных жителей», - сказала Бреанна.

«Лидер ястребов», - сказал он.

Дзен тоже не хотел убивать мирных жителей, но он не собирался рисковать своими людьми на земле.

Правила ведения боевых действий позволяли ему атаковать все, что представляло угрозу. Он направил Hawk One в неглубокое пике под углом к головному грузовику. Когда оно появилось в перекрестии прицела, он выстрелил.

Одной из самых сложных вещей, к которой нужно привыкнуть при полете на самолете-роботе в бою, был тот факт, что пушка не давала обратной связи, не трясла, не издавала звука. Косточка изменила цвет, указывая на то, что цель находится по центру, и почернела, превратившись в маленькую звездочку, когда пистолет выстрелил — вот и все. Он не мог почувствовать убирающую импульс вибрацию или быструю дрожь, когда стволы пистолета выпускали свинец. Но, по крайней мере, он мог видеть результаты работы своих рук: головная машина, четырехдверный пикап с тремя или четырьмя мужчинами в кузове, взорвалась, когда пули аккуратно раскололи ее надвое. Он поднял нос и обнаружил второй грузовик, на этот раз более традиционный военный транспортер для войск; длинная очередь задела заднюю часть, но не смогла остановить его. Дзен повернул направо, перегруппировываясь; когда он делал круг на запад, то увидел Скопу на земле в двух или трех милях от себя.

Он был подбит. Из одного из двигателей вился черный дым. Зен оторвал взгляд, ища цель.

Третья машина, еще один пикап, съехала с проезжей части, плюясь вдоль берега реки. Зен подлетел к ней сзади, выстрелив из своей пушки, когда буквы на задних воротах пикапа стали видны. Его первый снаряд пробил круг на второй букве «О» в Toyota; следующие два снаряда пробили что-то в задней части кузова. После этого он не мог сказать, во что врезался — грузовик исчез в дымящемся облаке черного, красного и белого. Дзен пролетел сквозь дым — теперь он был на высоте пятидесяти футов — и ему пришлось сильно оттолкнуться влево, чтобы избежать столкновения со «Скопой», которая, несмотря на повреждения, поднималась, хотя и медленно. Возвращаясь к дороге, он понял, что второй грузовик, в который он врезался, остановился, чтобы выпустить пассажиров. Они рассредоточились по песку, занимая огневые позиции. Он дважды сжал оружие, затем уткнулся носом в комок, ближайший к MV-22, и нажал на спусковой крючок. Его пули разорвались толстой линией на земле; он выпустил последнюю сигнальную ракету, когда пролетал над ними, надеясь сбить какой-нибудь ЗРК с плеча.

«Скопа уехала», - говорила Бреанна. «Скопа уехала».

«Лидер ястребов подтверждает. Скопа уехала. С ними все в порядке?»

«Прессман говорит, что у него отказал двигатель, но он вернется до того, как» Бостон» выиграет Серию».

«Да, ну, это может произойти по крайней мере через столетие».

Зен продолжал набирать высоту, пролетая к востоку от гор, далеко за пределами досягаемости чего-либо на земле, прежде чем снова сбавить газ и поискать Ртуть.

«Запас топлива на десять минут», - предупредил компьютер.

«Лидер «Ястреба» вызывает «Ртуть», — сказал Зен. «Бри, мне нужно заправиться».

* * *

Пока Зен поднимал «Флайтхаук» на высоту двадцать тысяч футов для дозаправки, Бреанна опросила свой экипаж, убедившись, что они готовы возобновить поиск радара SA-2. О'Брайен и Хабиб, казалось, хватали ртом воздух, радуясь тому, что нашли пилота и помогли его спасти. Крис Феррис был, как всегда, осторожен, советуя ей о запасах топлива и сокращении времени полета, но, тем не менее, настаивал, что они должны продолжать миссию.

Дзен был за продолжение. Он спускал «Флайтхауки» поближе к земле, используя видеовход для проверки любых источников радиосвязи, и искал здания, достаточно большие, чтобы разместить лазер. Дженнифер Глисон, работая над кодированием своих сенсоров в перерывах между мониторингом оборудования Flighthawk, как обычно, почти не обращала внимания на происходящее, соглашаясь продолжать с рассеянным «Черт, да».

Обычная процедура дозаправки Flighthawk требовала, чтобы Megafortress был передан компьютеру, который управлял бы им совершенно предсказуемым для U / MF образом. Шесть месяцев назад заправка считалась практически невозможной; теперь это стало настолько обычным делом, что Бреанна воспользовалась возможностью размять ноги, оставив Криса за штурвалом. Она повернулась боком, осторожно выходя из-за пульта управления, растягивая затекшие связки, и скользнула обратно к люку. Небольшой холодильник находился под постом для прыжкового сиденья наблюдателя в задней части летной палубы EB-52; Бреанна опустилась на колени и открыла его. Она взяла с порога высокий узкий пластиковый стаканчик с мятным чаем со льдом и сделала большой глоток. Освежившись, она повернулась обратно к передней части самолета и посмотрела через плечо Криса, как он следит за заправкой.

Зен отклонила свой вопрос о грузовиках, но он был реальным. Они были здесь, чтобы убивать солдат, а не мирных жителей.

Правда, вы не могли попросить документы в разгар драки.

И их правила ведения боевых действий позволяли им нападать на кого угодно или на что угодно, что казалось угрозой. Но если они не проводили различия, они были ничем не лучше Саддама или террористов.

Это было различие, проведенное Богом? Имело ли для Него значение, что под прицелом были только солдаты?

Имело ли это значение для мертвых?

«Заправка завершена», - сказала Крис, возвращаясь на свое место. «В компьютере есть курс поиска сеток. Я загрузила курс в Zen. Он хочет запустить второй Flighthawk примерно в пяти минутах от стартовой площадки.»

«Спасибо».

Бреанна нажала кнопку разговора. «Как у тебя там дела, Зен?»

«Прекрасно. Сам?»

«Я не пытался быть раздражительным по поводу гражданских грузовиков».

«Я знаю это. Они были армией, или ополчением, или кем-то еще».

«Курды используют много пикапов».

«Ага».

«Ты в порядке, Джефф? У нас проблемы?»

Бреанна поняла, что ее сердце забилось быстрее, чем во время действия. Она беспокоилась об их отношениях, а не о работе. Смертельно отвлекающий фактор. Она больше не могла работать с ним, по крайней мере, в бою.

«Майор Стокард?»

«С моей стороны это не проблема, капитан», - ответил ее муж.

«Большое вам спасибо. Компьютер говорит, что мы на курсе и в десяти минутах от вашей зоны высадки», - сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно.

Глава 59

Вторая ракетная станция перехвата в Ираке 17:20

Муса Тахир сидел перед огромными, неработающими экранами и ждал. Какии звонил десять минут назад, но Абасс — нет; возможно, самолеты пролетели мимо него, но звонка из аэропорта Багдада, где радар воздушного движения все еще работал в полную силу, не поступало. Американцы могли атаковать где-то к северу или востоку от Киркука, но если это так, не имело смысла поворачивать против его подразделений; они были бы вне досягаемости.

Тахир представлял себя пауком, стоящим на краю высокочувствительной паутины и ожидающим момента для удара. Сам лидер — воистину, Аллах — возложил на него огромную ответственность. Включение радаров, даже на мгновение, было делом большой деликатности, поскольку американские самолеты несли ракеты, которые могли нацелиться на них; решение начать поиск и последовательность запуска были продиктованы его чувством времени, а также его компьютерной программой.

Сейчас?

Нет. Он должен подождать. Возможно, через несколько минут; возможно, вообще не сегодня. Аллах скажет ему, когда.

Глава 60

Над Ираком 17:20

Дзен отвел Hawk One в конец поисковой сетки, притормозив, когда он приблизился к облаку зенитного огня Zsu-23. Пара четырехствольных 23-мм зенитных автоматов открыла огонь как раз в тот момент, когда он начал свой пробег; оптически нацеленные и эффективные только на расстоянии пяти-шести тысяч футов, они были скорее помехой, чем угрозой. Он вернулся на юг, пробежав четыре мили параллельно Ртути. Он передавал Hawk One компьютеру, пока запускал Two.

«Что-нибудь есть, О'Брайен?»

«Отрицательный результат», - сказала няня радар-детектора. «Чистый как стеклышко».

«У меня есть группа сотовых телефонов», - сказал Хабиб. «Несколько кодированных передач. В двадцати пяти милях к юго-востоку от вашей позиции, ястреб-один.»

«Хорошо. Отметьте это, и мы спустимся туда позже», - сказала Зен. «Джен? Ты что-нибудь видишь?»

«Ничего интересного», - сказал ученый, который отслеживал видеопоток с Hawk Two, которым управлял компьютер. «Никаких зданий, достаточно больших для радара. Под эстакадой, которую мы видели, были припаркованы два трейлера, вот и все.»

«Да, хорошо, давайте проверим эти трейлеры. Во время войны они прятали «Скады» под эстакадами», — сказал Зен. Он прыгнул в Hawk Two, который летел примерно в восьми милях к северу от One. Он начал спускаться, приближаясь к городку, состоящему примерно из двух десятков зданий, расположенных в Г-образной долине. Эстакада находилась чуть южнее поселения.

«Майор, мы приближаемся к бинго», - сказал Крис Феррис.

«Лидер ястребов. У нас достаточно информации, чтобы добраться до того места, где у О'Брайена были мобильные телефоны?»

«Мы должны», - ответил Феррис.

«Я все еще пытаюсь установить точное местоположение», - сказал оператор радиоперехвата. «Примерно в тридцати милях к югу от нас. Карта говорит, что там ничего нет».

«Это делает игру еще интереснее», - сказала Бреанна.

«Понял», - сказал Джефф, все еще летевший на Ястребе Два. Он снизился на две тысячи футов, направив крыло в сторону эстакады. Два грузовика выглядели длинными и квадратными, как стандартные тягачи.

Несомненно, что-то нехорошее, иначе их не поместили бы сюда, но он не мог просто пристрелить их — на что, несомненно, указала бы Бреанна.

«Грузовики выглядят как гражданские», - сказал он. «Мы можем сообщить о местоположении Центкому».

Дзен развернул Hawk Two обратно к Quicksilver и приказал компьютеру перевести его в стандартное положение следа.

Затем он прыгнул обратно в «Ястреб-один» и понесся впереди «Мегафортресс», когда тот повернул на юг, к координатам, которые дал О'Брайен. Бреанна нажала на газ, чтобы разогнаться, оставаясь рядом с U / MF.

«Я полагаю, вы находитесь в десяти милях к северу от источника», - сказал О'Брайен.

«Вас понял».

Тем временем экипаж «Мегафортресс» подготовил свои ракеты к нанесению удара, на случай, если Zen найдет что-то стоящее. Большие двери бомбоотсека в брюхе самолета открылись, и ракета JSOW — боевое оружие с двухтысячефунтовой боеголовкой, которая ориентируется в точке удара по GPS, загруженной с полетной палубы, — выкатилась на позицию.

«Мы прижмем этого сукина сына, если у нас будет четкая цель», - сказала Бри, обращаясь к Феррису. Благодаря открытым дверям отсека и непокрытой носовой части «Ртуть» теперь была довольно заметной целью для иракских радаров, хотя на высоте почти тридцати тысяч футов и напичканному системами дистанционного управления и оповещения кораблю было бы трудно поразить цель.

Пилот, которого они спасли, вероятно, подумал то же самое.

«Зен, у тебя есть цель?» — спросила Бри.

«Негатив», - сказал он, не отрывая глаз от видеозаписи. Череда низменных холмов сменилась открытой равниной, пересеченной неглубокими канавами или ручьями. Он не мог видеть никаких зданий, даже жилых.

«Это ровно пять миль прямо перед вашим носом», - сказал О'Брайен.

«Я все еще ищу здание», - сказала Дженнифер.

Дзен увидел большой беловатый прямоугольник справа от себя примерно в трех милях. Он увеличил изображение и начал рассказывать Бри, что они что-то заметили. Но не успел он произнести ничего, кроме ее имени, как Ртуть вздрогнула и дернулась в воздухе вбок. В следующее мгновение он, запинаясь, направился к земле, явно потеряв контроль.

Глава 61

Высокий верх 17:50

Мак Смит с трудом подавил желание пнуть ящик с инструментами по асфальту. «Когда самолет будет готов, Гарсия?» — спросил он.

«Я работаю над этим, сэр», - сказал техник, склонившись над правым двигателем. «Вам повезло, что я разобрал это, майор. Серьезная проблема с насосом».

«Просто собери все — обратно — воедино».

«Я буду освобожден».

«И если я услышу еще одну, всего лишь одну строчку, которая звучит как песня Дилана, которая может быть из песни Дилана, или которая, как мне кажется, из песни Дилана, я засуну этот гаечный ключ тебе в глотку».

«Так ни с кем не разговаривают», - сказал майор Алоу, подходя посмотреть, из-за чего поднялся шум.

«Да», - сказал Мак.

«Луис, мне нужно, чтобы ты посмотрел на Raven», - сказал Алу. «Давление в двигателе номер три»

«Ни за что!» — заорал Мак, когда Гарсия слезал со своей лестницы. «Ни за что, черт возьми. Он работает на моем самолете».

«Мегафортрессы здесь в приоритете», - сказал Алу.

«Гарсия работает на меня. Вы гость, майор. Я предлагаю вам начать вести себя как гость».

«Да? Гость, да? Гость?»

Мак с отвращением загрузил ящик с инструментами. Взлетевшая отвертка вонзилась ему в голень.

Глава 62

Над Ираком 17:50

Бреанна почувствовала, как ее отбросило в сторону от ремней безопасности, «Мегафортресс» вырвался из-под нее, как машина bronco на высокой скорости. Откинувшись на спинку сиденья, она осторожно сдвинула ручку управления влево, сопротивляясь желанию дернуться назад и попытаться выровнять самолет.

Самолет не отвечал.

Она наклонилась вперед, положив правую руку на панель управления на консоли между двумя пилотами. Передние панели были похожи на рождественские елки, освещенные предупреждающими и проблемными огоньками.

Двигатели были исправными, все в зеленом цвете.

Педали руля, держись, подумала она. Держись, черт возьми.

«Компьютер, мой контроль», - упрекнула она.

Компьютер не отвечал.

* * *

Голова Зена раскололась между «Флайтхауками» и их стремительно падающим материнским кораблем. Hawk Two сбился с курса, понимая, что действия EB-52 были ненормальными. Дзен направил Hawk One обратно к потерпевшему крушение самолету, взяв курс на постепенный перехват. Затем он запрыгнул в Hawk Two, опустив его, чтобы увидеть, какой ущерб был нанесен Ртути. Тем временем он проверил радар, проверяя, нет ли за ними слежки или в воздухе находятся другие ракеты. Панель угроз была чистой; почему-то это не казалось обнадеживающим.

Ртуть все еще быстро снижалась, ее правое крыло сильно накренилось к земле. Две красные полосы вспыхнули возле передней части фюзеляжа.

Они были в огне.

Ястреб-два пролетел на высоте пяти тысяч футов; Ртуть была примерно в тысяче футов впереди. Если они собирались выйти на поруки, то им пришлось бы сделать это очень скоро.

«Ртуть? Бри?» сказал он.

Ответа не последовало.

* * *

До сих пор это было похоже на тренировку в симуляторе Megafortress в испытательном бункере. Бреанна что — то почувствовала — металлический привкус электрического разряда — затем решила, что компьютер либо отключился, либо неисправен. Она нажала на проводное отключение, запустив резервную гидравлическую систему. Резервный механизм управления был установлен из-за неисправности, с которой она столкнулась несколько месяцев назад. Под ней что-то лязгнуло, как будто она вела очень большой грузовик, который на лету переключили на полный привод. Палка так сильно ударила ее по руке, что она чуть не выпустила ее из рук.

«Мой контроль. Мы занимаемся гидравликой», - сказала она Феррису.

Несколько секунд она боролась с самолетом, сила тяжести работала против нее. EB-52 начал содрогаться — скорость самолета приближалась к скорости звука.

Скалы внизу росли в геометрической прогрессии.

Бреанна почувствовала, что расслабляется, когда педали дернулись у нее под ногами. Она не обращала внимания на панель приборов, не обращала внимания на сигнальные огни, не обращала внимания ни на что, кроме огромного самолета. Оно стало частью ее тела; ее лицо было раздавлено силой тяжести, бока сжаты ударами ветра. Она заставила себя опуститься на пятки, выровнявшись на высоте двух тысяч футов, преодолев вершину горы на тринадцать футов.

Только когда она поравнялась с ними, она поняла, что они в огне.

«Крис?» — спокойно спросила она. «Крис?»

Когда он не ответил, она повернулась и увидела, что он повалился вперед на свои ремни безопасности. Бри оглянулась через плечо — О'Брайен боролся со своими ремнями безопасности.

Длинные тонкие ленты дыма поднимались из-за одной из панелей в задней части кабины пилотов.

«Оставайся на месте», - сказала она О'Брайену по внутренней связи.

Либо схема не работала, либо он не понял. Бреанна энергично помахала ему рукой; он наконец увидел ее и снова уселся.

Megafortress был оснащен двумя системами пожаротушения. Одна из них впрыскивала пену высокого давления в помещения самолета, не предназначенные для экипажа; это срабатывало автоматически. Другая система, состоящая из углекислого газа, предназначенная для лишения пожара кислорода, требовала положительной команды с летной палубы, поскольку любой, кто не пользовался кислородом, задохнулся бы вместе с пламенем. Бреанна могла видеть, что в кабине пилотов все в порядке, но у нее не было возможности проверить это внизу. У Зена наверняка было свое снаряжение, но у технарей, которые летали с ним, его почти никогда не было. Это означало, что при тушении пожара вполне могла погибнуть Дженнифер Глисон.

Девушка ее отца.

«Джен, включи кислород», - сказала она. «Все — сейчас же! У нас пожар».

Подтверждения не было. Система связи самолета была отключена.

Бреанна нажала ручной переключатель предупреждения. Кабина пилота должна была вспыхнуть красным, но этого не произошло.

Дым теперь валил в кабину пилотов. Ей пришлось его тушить.

«Тушение пожара!» — крикнула она, протягивая руку и отводя предохранитель от кнопки большим пальцем.

* * *

Джефф услышал металлическое шипение системы пожаротушения с использованием углекислого газа, затем почувствовал, как у него защипало зубы — звук был удивительно похож на звук всасывающего инструмента стоматолога, усиленный примерно в сто раз. Внезапное изменение давления при подаче газа сделало кабину похожей на аэродинамическую трубу.

Не было ни предупреждающей лампочки, ни звукового сигнала.

Дженнифер — она никогда не носила это снаряжение. Она бы дышала чистым углекислым газом.

«След второй», - сказал он компьютеру «Флайтхаука». Он поднял визор и повернулся к ее посту.

Ее там не было.

Что-то холодное ударило его по правому плечу. Он обернулся и увидел, что она стоит там, энергично качая головой вверх-вниз, с маской на лице.

* * *

Бреанна восстановила давление в салоне, восстановила нормальный поток воздуха, затем начала разбираться с сигнальными лампочками на своей панели, оценивая повреждения. Топливные баки были целы. Контроль окружающей среды — система кондиционирования — был включен в резервный режим. Давление масла в четвертом двигателе теперь было высоким, но едва достигало желтой отметки. Бортовой компьютер был отключен, как и переговорное устройство и рации. Все ее резервные инструменты работали.

Управление полетом было немного затруднено из-за гидравлического резервного копирования, но в остальном работало нормально. Интерфейс с Flighthawks, который передавал данные с датчиков роботов, отсутствовал.

Небольшие осколки разорвались в кабине пилотов; один из них, по-видимому, попал Феррису в шлем, лишив его сознания. На его руке было немного крови, но, судя по его дыханию, с ним все было в порядке. Хабиб и О'Брайен оба показали ей поднятые вверх большие пальцы.

Когда Бреанна сняла маску, чтобы поговорить с двумя членами экипажа, в носу у нее защекотало от металлического запаха, исходившего из системы подачи CO2. Питание станции радиолокационного слежения было полностью отключено; устройство подслушивания Хабиба было отключено, но в некоторых цепях все еще было питание. Бреанна сказала О'Брайену спуститься вниз и посмотреть, как там остальные, пока Хабиб работает, пытаясь узнать что-нибудь по радио.

«Боже, пусть с Джеффом все будет в порядке», - поймала она себя на том, что повторяет, проводя быструю самопроверку INS. «Не дай ему умереть. Только не после всего остального».

* * *

Дженнифер отвела маску в сторону, чтобы рассказать Джеффу о том, что она нашла в распределительном шкафу в задней части палубы «Флайтхаука». Прерыватель на линиях связи между «Мегафортрессом» и «Флайтхауками» перегорел и не восстанавливался, но в остальном у них была полная мощность. Что бы ни попало в «Мегафортресс», похоже, повредило правый сектор широкополосных антенн «Флайтхаука» под корпусом, но его резервных копий должно быть достаточно.

«У нас есть полная мощность в системе мониторинга, но система внутренней связи отключена», - сказала она ему. «Я думаю, у них резервная копия».

«Огонь», - крикнул он, все еще глядя вперед и управляя U / MFs.

«Я думаю, что это исключено».

«Это так, если ты можешь дышать». Дзен снял маску и посмотрел на нее. «Что, черт возьми, на нас обрушилось?»

«Без понятия. Может, мне подняться наверх и посмотреть, все ли в порядке на летной палубе?»

«Да», - сказал он ей. «Скажи им, что я осмотрю все снаружи и проложу трубу. Что — то ударилось в фюзеляж с правой стороны — я видел огонь. Джен — Он схватил ее за руку, когда она направилась к лестнице.» Это может быть довольно жестоко».

«Ни хрена себе». Она высвободилась и бросилась к лестнице.

Кто-то спускался. «Эй!» Крикнула Дженнифер, отступая в сторону.

«И вам привет», - сказал О'Брайен. «Ребята, вы в порядке?»

«Да, что там наверху происходит?»

«Мое снаряжение вышло из строя. С капитаном Стокардом все в порядке. Капитана Ферриса чем-то ударили, он потерял сознание».

«Радио?»

Он покачал головой.

«Где был пожар?» Спросила Дженнифер.

«Не уверен».

«Пошли, нам нужно проверить механизм в заднем отсеке».

«Я пойду», - сказал О'Брайен, разворачиваясь и взбираясь по лестнице в заднюю часть.

Дженнифер вскарабкалась за ним и добралась до верха как раз вовремя, чтобы услышать, как он кричит в агонии.

«Моя рука! Моя рука!» — кричал он, катаясь по металлической решетке пола и ругаясь в агонии.

Одна из панелей оборудования была открыта; Дженнифер предположила, что короткое замыкание пробило панель. Она потянулась в небольшой проход между отсеком и летной палубой, схватив со стены аптечку первой помощи. О'Брайен так сильно корчился от боли, что первое, что она сделала, это ударила его шприцем с морфием. Она воткнула его ему в ногу, прямо через форму. Затем она полезла в коробку за спреем от ожогов — баллончиком с антисептическим раствором под высоким давлением, который был таким холодным, что ее собственные руки превратились в лед. К тому времени, как она наложила марлю на его руки, О'Брайен успокоился. Она помогла ему вернуться на летную палубу и пристегнула ремнями к креслу, когда его глаза закрылись.

«Что случилось?» — спросила Бреанна.

«Одна из панелей нагрелась — произошло короткое замыкание. Может быть, если бы у меня была схема — вы могли бы получить доступ к онлайн-руководству?»

«Отрицательный результат — все, что связано с компьютером, отключено».

«Если вы управляете самолетом, мы не должны с ним связываться», - сказала Дженнифер. «Я не хочу испортить что-то еще».

«Согласна», - сказала Бреанна. «Как Джефф?»

«С ним все в порядке», - сказала Дженнифер. «Он должен показать тебе картинку».

«У меня нет от него никаких сообщений», - сказала Бреанна. «Компьютер не работает».

«О, да. Ну, с ним все в порядке. Он беспокоился о тебе». добавила она. Дженнифер подумала об отце Бреанны, на мгновение забеспокоившись о нем, хотя опасность грозила не ему. «Я выясню, на что это похоже, и вернусь».

«Удачи», - сказала Бреанна. «Мы примерно в десяти минутах езды от Хай Топа. Если повреждения будут слишком серьезными, нам придется лететь дальше в Инджирлик. Я не хочу связываться с короткой посадкой на поле.»

* * *

Это выглядело так, словно великан ткнул большим пальцем в фюзеляж Quicksilver прямо перед крылом с правой стороны. Центр отпечатка большого пальца был темно-черным; серебристые полосы вытягивались продолговатой звездой в направлении задней части, где были выжжены куски корпуса, скрывшегося от радаров. Одна или две длинные линии тянулись к задней части самолета, а также небольшой ожог на панели в том месте, где складывалась каретка задней стойки шасси.

Были и другие царапины, в том числе большая вмятина на крышке парашюта, который им нужно было развернуть, чтобы приземлиться на коротком поле.

«Эта штука выглядит плохо, но выглядит неповрежденной», - сказал Джефф Дженнифер. «Хотя я не уверен насчет парашюта».

«Хорошо».

«Скажи Бри, что я думаю, что мне следует посадить» Флайтхауки» в Хай-Топ, и мы должны лететь дальше в Инджирлик. Я смогу связаться с системой АВАКС через Hawk One примерно через тридцать секунд. Примерно через минуту после этого у меня будет диспетчер. Тебе придется поиграть в мессенджера.»

«Без проблем», - сказала она, пятясь назад.

Он проверил свои приборы. Сами U / MFS были в хорошей форме.

Единственное, что могло нанести такой ущерб, — это лазер. Может быть, теперь они поверили бы Брэду Эллиоту.

Глава 63

Высокий верх 18:30

Капитан Фентресс не понимал, что происходит, пока не увидел майора Алоу, спешащего к своему самолету, за которым в добрых десяти ярдах следовала остальная часть его экипажа. Он побежал за ними, требуя информации. Кевин Марг, второй пилот, объяснил, что в «Ртуть» попал ЗРК.

Зен, Бри и остальные — о Боже.

Дзен.

«Летающие ястребы» — они будут на безотказной орбите, если блок управления был выведен из строя», - сказал им Фентресс. «Они могут помочь нам найти их, если они упадут. Позволь мне пойти с тобой?»

Алоу прокричал что-то, что он принял за «да». Но когда он нырнул под самолет, то услышал вдалеке тихий вой «Ястреба». Фентресс выбежал обратно как раз вовремя, чтобы увидеть, как робот задрал нос над дальним концом взлетно-посадочной полосы, скользя, как грациозный орел, подкарауливающий свою добычу. Второй самолет появился двумя секундами позже, так же плавно.

Сможет ли он когда-нибудь так приземлиться?

У него это было пятьдесят раз — на тренажере.

«Эй, «Ртуть» направляется в Инджирлик», - крикнул второй пилот с трапа. «Мы собираемся летать на «дробовике» — майор Алоу хочет знать, подниметесь вы на борт или нет».

«Я лучше присмотрю за Летающими ястребами», - сказал Фентресс.

«Ты угадал, Керли».

«Я не Керли», - крикнул он, направляясь к самолетам-роботам.

Глава 64

На земле в Инджирлике в 19:05, наборту» Инджирлик» 19:05

Дзен наблюдал из своего инвалидного кресла в задней части палубы «Флайтхаука», как они выносили О'Брайена, а затем Ферриса. Дженнифер уже спустилась вниз, чтобы посмотреть, приземляется ли Алоу и может ли она поговорить с ним по радио; Рейвен проводила их сюда, но не было никакой возможности связаться, кроме как жестами.

После того, как он посадил Flighthawks, у него было достаточно времени, чтобы еще раз просмотреть видео. В районе, над которым они пролетали, было только одно место, где, возможно, находился лазер — полуразрушенный завод в полумиле от шоссе, в полутора милях от небольшого города на северо-востоке Ирака.

Снаружи были припаркованы два трейлера. Насколько они могли видеть, никаких оборонительных позиций не было, но между трейлерами вглубь здания тянулась длинная траншея. Там могли быть закопаны кабели.

Хотя пожар стоил им данных, необходимых для точной координации действий, именно оттуда, по крайней мере приблизительно, поступали звонки по мобильному телефону и радиопередачи.

Это должно было быть там, где находился лазер.

«Привет», - сказала Бреанна, спускаясь по лестнице. «Ты в порядке?»

«Я в порядке».

Она оглянулась наверх, как будто забыла, что на борту больше никого нет. «Послушай, мне жаль», - сказала она ему.

«Зачем?»

«Мы не… Мы с тобой были немного не в себе в последнее время. Я не знаю почему.»

Зен пожала плечами.

«Я люблю тебя», - сказала она.

«Да, я тоже тебя люблю», - сказал он. Слова показались ему странными, слишком поспешными, не такими искренними, как он хотел. Но если она и заметила, то не сказала.

Глава 65

Высокий верх 20:10

Дэнни Фрах выглянул из секции связи в трейлере Whiplash, убедившись, что он все еще один; штаб превратился во что-то вроде комнаты отдыха для персонала базы. Обычно он не возражал, но совещания с командованием Dreamland и Raven должны были проводиться в полной секретности.

Бизон стоял в дверях, соблюдая протокол безопасности с помощью своего M16A3, бронежилета и запаса одежды без душа на полтора дня. О. Дэнни быстро помахал ему рукой, затем снова повернулся к главному экрану связи, регулируя громкость в наушниках. Волнение от спасения — и утомительной поездки обратно только на одном двигателе — было омрачено новостями о том, что случилось с Ртутью.

«Урон был нанесен каким-то оружием энергетического разряда», - сказал Алоу, который возвращался на базу Хай Топ в Вороне. «Я сам это видел. Должно было быть лазерным.»

«Мы согласны», - сказал Пес.

«Данные радиопередачи указывают на небольшой складской комплекс, больше похожий на здание, и несколько трейлеров в коробке AB-04», - сказал Алоу. «Он должен быть достаточно большим для лазера».

«Дайте мне координаты, и мы посмотрим на это», - сказал Пес. «Mini-KH уже на линии. Мы сможем доставить его на место к утру».

«Я хочу двигаться прямо сейчас», - сказал Алу. «Я предлагаю вернуться, чтобы заправиться и отправиться».

«Мы с полковником обсуждали другой вариант», - сказал Дэнни, прежде чем Пес успел ответить. «Я бы хотел провести нас туда и взглянуть на это, прежде чем мы взорвем его».

«Почему?» — спросил Алоу.

«Потому что, если мы просто уничтожим его, мы не решим ни один из вопросов», - сказал Дэнни. Слова срывались с его губ. «Я говорю, что мы должны войти в комплекс как можно скорее, полковник.

Судя по тому, что рассказала Дженнифер Глисон, это простой вариант».

«Вы не знаете, есть ли там сам лазер», - сказал Алоу. «Вероятно, он мобильный».

«Он может быть мобильным», - сказал доктор Рубео, который находился в комнате безопасности вместе с полковником Бастианом. «Если он такой же продвинутый, как Razor. Если — большой вопрос».

«Видите ли, мы должны получить ответ на этот вопрос», — сказал Дэнни.

«Вы ни за что не отремонтируете «Оспри» вовремя, чтобы присоединиться к нам», — сказал Алоу.

«Мы найдем другой транспорт», - сказал Дэнни, который уже знал, что пройдет несколько дней, прежде чем у них появится новый двигатель взамен поврежденного. «Если эта карта верна, то здесь вообще нет никакой защиты. Ближайшие вооруженные подразделения будут в городе в полутора милях отсюда. Мы войдем и выйдем прежде, чем они поймут, что на них напало. Десять минут видео на земле, возможно, захватим несколько фрагментов — это было бы бесценно».

«Большой риск», - сказал Бастиан. «Даже просто бомбовая операция. Как должное, что ртуть был более уязвимым для радаров, но Ворон все равно придется открыть свои бомбоотсеки на огонь. Это сделало бы видимым даже B-2, по крайней мере, теоретически.»

«Я согласен», - сказал Рубео.

«Я заметил одну вещь», - вмешался Алоу. «И, может быть, это совпадение или, может быть, это связано с радарами, но высота всех сбитых самолетов составляла не менее двадцати тысяч футов».

«И что?» — спросил Пес.

«Возможно, он может поразить самолет только на такой высоте или выше.

Возможно, он оптимизирован для этого.»

«Если это лазер, то он может поразить что угодно на высоте от пяти сантиметров до тридцати пяти метров от земли», - сказал Рубео.

Его лицо заполнило экран, когда он говорил, видеопоток автоматически совпал с активным голосовым каналом. «Я предлагаю подождать и спланировать полноценный рейд», - добавил ученый. «Я согласен с капитаном Фреем относительно полезности тщательного осмотра, но операция должна быть должным образом спланирована.

Мы установим mini-KH на место через шесть часов.»

«К тому времени они, возможно, уберут его», - сказал Алоу.

«Маловероятно», - сказал Рубео.

«Бритва подвижна».

«Пульсируйте. Мы имеем дело с Ираком», - ответил ученый. «Даже если это мобильное устройство, они не могут с ним носиться по сельской местности. Они спрячут его в здании.»

«Я согласен с Мерсом», - сказал Дэнни. «Чем скорее, тем лучше. Они этого не ожидают».

«Однако мы не уверены, что это то самое место», - сказал Дог.

«Так и должно быть, верно, док?» — спросил Дэнни, чувствуя, что ученый поддержит его.

«Возможно. Это в пределах допустимых параметров. Даже если бы они отстали на целое поколение — а давайте скажем, что это более вероятно, — здание, необходимое для режиссера, не обязательно было бы очень большим», - сказал Рубео. «Я полагаю, что подойдет все, что площадью более двух тысяч квадратных футов, при условии, что часть оборудования находится на втором уровне или даже на вспомогательной станции. Сам по себе директор не особенно велик, и по крайней мере часть его должна быть открыта, чтобы он мог стрелять. Razor, конечно, может быть установлен на шасси большого танка. Это значительно увеличивает возможное количество сайтов.»

«Что, черт возьми, за директор?» — спросил Дэнни. «Командный пункт?»

Рубео выдал ему одно из своих лучших выражений типа «с каким придурком я имею дело».

«Режиссер фокусирует лазер или луч высокой энергии», - объяснил полковник Бастиан. «Это будет немного похоже на очень большой прожектор. На нем будет несколько накладок, чтобы рассеянный свет не менял фокус при дневном освещении.»

«Именно так», - сказал Рубео. «Мы предоставим вам несколько концептуальных рисунков, которые вы сможете использовать в качестве цели. Это самая легкая часть для уничтожения. Теперь, если иракцы отстали более чем на поколение»

«Тогда это вообще не сработало бы», - сказал полковник Бастиан.

«Совершенно верно», - сказал Рубео. «Благодарю вас, сэр».

«Хорошо», - сказал Дэнни.

«Директор сам по себе интересен, но не является наивысшим приоритетом для разведки», - сказал Рубео. «Программное обеспечение, которое им управляет, было бы чрезвычайно интересным. Мы, конечно, хотели бы определить состав газа. Точная подпись могла бы помочь нам определить, кто это сделал и…

«Я достану тебе все, что ты захочешь», - сказал Дэнни.

«Приборы для обнаружения химического оружия, которые вы носите, можно модифицировать, чтобы они давали нам показания», - сказал Рубео. «Вам нужно будет найти сержанта Гарсию и сказать ему, чтобы он следовал моим указаниям».

«Эй, не так быстро, ребята», - сказал Пес. «Вы не обрисовали риски, и мы не решили проблему с тем, как туда добраться или собрать разведданные для нанесения удара».

«Мы можем использовать Flighthawks для разведки», - сказал Алоу. «Они на вершине».

«Дзен — это не так».

«Там капитан Фентресс. Он поведет их», - сказал Алу.

«Риск того стоит, полковник», - сказал Рубео. «Если это лазер, разведданные о нем были бы чрезвычайно ценными».

«Об этом судить мне», - сказал Пес. «Каковы риски?»

«Ну, что касается рисков — мы можем потерпеть неудачу», - сказал Дэнни, оставив все как есть.

«И как ты туда добираешься?» — спросил Пес.

«Я надеялся подрезать один из этих морских транспортов, но до рассвета у нас не будет ни одного прибывшего», - сказал Дэнни, который проверил дважды. «Но у меня есть кое-что еще на уме, кое-что гораздо лучшее, что мы могли бы использовать прямо сейчас».

* * *

«Ты с ума сошел, черт возьми. С ума сошел». Мак Смит покачал головой, затем хлопнул по боку OV-10. «Хочешь прокатиться на заднем сиденье?»

«Места достаточно. Гарсия сказал мне, что четверо или пятеро парней могут поместиться в полном снаряжении».

Гарсия, который вертелся поблизости, попытался вмешаться. Дэнни махнул ему, чтобы он замолчал.

«Морские пехотинцы делали это постоянно во время войны в Персидском заливе», - сказал он Маку. «Здание находится менее чем в десяти футах от шоссе, которое длинное и ровное, достаточно для приземления. Ты заходишь, застегиваешься на молнию и уходишь. Проще простого.»

«Пирог, да? Яблочный или персиковый?»

«Вы сегодня ужасно обидчивый, майор», - сказал Дэнни. «Вы искали действия — что ж, вот оно».

«Действие и самоубийство — это разные вещи».

«Ты не думаешь, что сможешь это сделать?»

«Я, блядь, могу это сделать. Нет ничего, на чем я не мог бы летать. Это — это проще простого».

«Отлично. Через сколько времени мы будем готовы к вылету?»

Глава 66

Командный центр Страны Грез 13:15

Полковник Бастиан ходил взад-вперед за консолью, ожидая завершения соединения. Он решил предупредить командира Центкома об ударе «Бритвы».

Как и все командования объединенных вооруженных сил США, CentCom возглавлял четырехзвездочный генерал, в данном случае генерал армии Клейтон Клируотер. Он был солдатом старой закалки с репутацией как отважного — он служил в воздушно-десантном подразделении во Вьетнаме — так и упрямого. Дог встречался с ним ровно один раз, во время трехдневного семинара Пентагона по вооружениям XXI века. Клируотер выступил с короткой речью во время одной из сессий, рассказав об умножении силы и асимметричной войне. Хотя речь была адресована командованию специальных операций Объединенных служб, его идеи соответствовали концепции Dreamland / Whiplash.

Конечно, это не означало, что он не рассматривал миссию Razor как вмешательство в его сферу деятельности. Но его реакция была неуместна. Бастиан звонил ему не для того, чтобы спрашивать разрешения — приказ о нанесении удара хлыстом явно давал ему право действовать дальше.

Тем не менее, касание основы было политичным.

«Ничего?» — Спросил Дог лейтенанта, управляющего центральным пультом связи.

«Как раз заканчиваю, сэр».

Лейтенант потратил минуту на то, чтобы поторговаться со своим эквивалентом в центре связи CentCom, прежде чем его перевели на линию генерала. Майор морской пехоты с усталым голосом — у CentCom не было высокотехнологичного защищенного видеооборудования, которое использовала Dreamland, — наконец-то вышел на связь.

«Бастиан?» коротко сказал он.

«Мне нужно поговорить с генералом Клируотером».

«Вам придется поговорить со мной», - сказал майор. Он был помощником начальника штаба генерала — довольно низко по служебной лестнице и, несомненно, не имел доступа к кодовым словам, чтобы говорить о Хлысте, не говоря уже о любом оружии Страны Грез.

«Мне нужно поговорить с самим генералом», - сказал ему Пес.

«Извините, полковник, я не могу соединить вас».

Пес скрестил руки на груди, пытаясь проявить терпение. «Это пункт высшего приоритета. Это связано с вопросом непосредственной важности», - сказал ему Пес.

«Тогда объясни это мне», - сказал майор.

«Я не могу», - сказал Бастиан.

«Тогда этот разговор окончен», - сказал майор и отключил связь.

«Мудак», - сказал лейтенант театральным шепотом.

Собака снова начала расхаживать взад-вперед. Справедливости ради к майору, он, вероятно, не понимал, зачем «простому» подполковнику понадобилось сразу же разговаривать с четырехзвездочным генералом, тем более что этот полковник якобы звонил с военно-воздушной базы Эдвардс, где в списке дежурных значилось, что он приписан к эскадрилье поддержки.

Обычно это хорошее покрытие, но в данном случае, возможно, даже чересчур.

Магнус мог бы пробиться в Клируотер, подумал он, и сам был бы признателен за предупреждение. Но Dog не смог выследить его в Вашингтоне, ему пришлось воспользоваться системой защищенных сообщений электронной почты, чтобы сообщить ему о повреждении Quicksilver и о том факте, что самолет был вынужден приземлиться в Инджирлике и до сих пор не получил подтверждения.

Дог взглянул на часы. До вылета на задание оставалось меньше пятнадцати минут. он ни за что не собирался откладывать это.

«Послушайте, лейтенант, я собираюсь сделать передышку.

Вызовите меня, если позвонят генерал Магнус или генерал Клируотер, и если будет что-нибудь от Уиплэша или Мегафортресс. В противном случае я вернусь через двадцать минут.

Глава 67

Высокий верх 23:02

«Убери свое колено от моего бока прямо сейчас, паудер, или я заломлю его тебе за голову.

«Если бы у тебя было место закрутить его у меня за головой, Бизон, он не попал бы тебе в бок, черт возьми.

«Это не его колено», - сказал Лю.

«Очень смешно, сестра,» сказал Паудер.

«Мы сегодня уезжаем или как?» — спросил Эгг, четвертый член команды Whiplash, втиснувшийся в заднее сиденье «Бронко». Он повел фонариком в сторону крыши, отбрасывая причудливые тени на карабины М-4, гранатометы и MP5, которые они там закрепили.

Корпус морской пехоты оснастил несколько OV-10 для специальных операций, превратив заднюю часть в пассажирский отсек. Хотя ни один морской пехотинец никогда не жаловался — по крайней мере, в пределах слышимости своего командира, — жилые помещения вряд ли соответствовали определению спартанских, не говоря уже о тесноте. И это было на самолете, специально разработанном или, по крайней мере, модифицированном в соответствии с их спецификациями. На фоне этого самолета морские версии казались 747-ми. Каждый сидел на своих рюкзаках, у каждого на коленях был шлем и запасной запас кислорода. Не было ни освещения, ни связи с кабиной пилотов.

«Кто из вас не принимал душ?» Спросил Бизон.

«Черт с ним», - сказал Эгг. «Лю съел немного того супа».

«Господи», - хором простонали остальные.

«Как раз вовремя», - сказал Паудер, когда двигатели самолета с ревом заработали. Вибрация от двигателя отдавалась в его позвоночнике и черепе.

«Чувак, это безумие», - сказал Бизон. «Паудер, убери свой чертов локоть от моих ребер».

«Куда ты хочешь, чтобы я это положил?»

«Ты хочешь, чтобы я тебе сказал?»

«Ты не следишь за собой, это сделаю я».

Самолет дернулся вперед, когда шум двигателя подскочил на пятьдесят децибел.

«Чувак, мне нужно в туалет», - сказал Эгг.

«Я думаю, мы взлетаем!» — крикнул Бизон. Он уронил фонарик, когда самолет начал набирать высоту, и штурмовая группа Whiplash на время погрузилась во тьму.

Так даже лучше, подумал Паудер. Ужин бурлил у него в желудке. Он зашел в столовую морской пехоты и съел несколько порций ростбифа и картофельного пюре. Теперь он думал, что соус был ошибкой.

«Вау, мы наверху», — сказал Бизон.

«Я ездил в грузовиках и похлеще этого», - сказал Эгг.

«Шестьдесят семь минут езды», - сказал Паудер.

«Привет», - сказал Эгг. «Кто-нибудь чувствует запах ростбифа?»

* * *

Дэнни собрался с духом, когда «Бронко» набрал почти четыре скорости, огибая острый утес в горах по пути к своей цели.

«Капитан, вы все еще с нами?» — спросил доктор Рэй Рубео по аппарату Whiplash, который подключался к его интеллектуальному шлему с помощью тактического спутника связи.

«Да, сэр».

«Как мы говорили ранее, видеозапись устройства director была бы очень полезна. Мы хотим измерить устройство фокусировки, но вам не нужно утруждать себя съемкой деталей.

Просто взорвите его.»

«Правильно».

«Химические образцы, показания приборов — это более высокие приоритеты. Дисковый массив — это то, что нам особенно нужно. Теперь, если оружие размером с бритву, вы можете ожидать, что компьютерное оборудование будет довольно маленьким. С другой стороны, если он стационарный, я бы предположил, что вы будете искать что-то размером с большой шкаф, похожее на некоторые устройства памяти, которые мы используем здесь с рабочими станциями.»

«Понял», - сказал Дэнни. Они уже дважды просмотрели список приоритетов и вероятную компоновку оружия и любого объекта, в котором оно находится.

«Мы будем прямо здесь, наблюдая за тем, что вы делаете», - добавил ученый, когда Мак предупредил, что собирается сделать еще один крутой поворот.

«Отлично», - простонал Дэнни, когда сила тяжести отбросила его в сторону.

* * *

Мак Смит снова проверил датчики двигателя. Турбины были на максимуме, но при всем дополнительном весе они едва развивали 190 узлов. К счастью, им не пришлось карабкаться; он проложил зигзагообразный маршрут через перевалы, а затем прямой спуск к месту раскопок. Ночь была темной, в небе виднелся лишь маленький кусочек луны, но он решил, что это им на руку — темнота затруднит попадание в них любому, кто окажется на земле.

Как только миновать последние вершины впереди, у него будет четкий выстрел.

Посадка на дорогу, однако, обещала быть неудачной — он решил, что ему придется сбросить сигнальную ракету «бревно» при первом заходе на посадку, чтобы увидеть эту чертову штуку, а затем поспешить обратно, пока свет не перегорел или кто-нибудь на земле не прибил его.

По крайней мере, он летел не совсем голым. Ему удалось отговорить Алу от пары «Сайдвиндеров». Гарсия установил их на пусковую установку OV-10.

Он почти надеялся, что у него есть шанс ими воспользоваться. Этот молокосос повернулся на десять центов. Он заманивал «МиГ» к себе на задницу, быстро разворачивался, а затем засунул два тепловых излучателя прямо ему в выхлопную трубу.

В целом, он должен был признать, что управлять Bronco было очень весело.

Вести машину, а не летать, подумал он. На самом деле движение со скоростью 200 узлов нельзя было назвать полетом.

«Мы отстаем», - сказал Дэнни, который сидел в кресле второго пилота-наблюдателя позади него.

«Правда?» он ответил по внутренней связи «Бронко». «Хорошо, подожди, пока я включу ракетную мощность».

Глава 68

На борту Raven, над Ираком 23:20

Фентресс почувствовал, как его грудь сжимается, как майор Алу отсчитывали секунды до запуска, с Ворон через Альфа маневр, чтобы оказать максимальное усилие отрыва на Flighthawks.

Жизни людей зависели от того, что он выполнял свою работу, не облажавшись. Раньше этого никогда не было.

Алу думал, что сможет это сделать. Для Алу это даже не было вопросом.

А дзен?

Фентресс не спрашивал. Насколько он знал, никто не спрашивал.

Алоу отвечал за эту миссию. Он думал, что сможет это сделать. Он сделает это.

«Альфа,» сказал Алоу.

Мизинец Фентресса дернулся в результате какой-то непроизвольной реакции на джойстик управления, хотя он передал запуск компьютеру.

««Флайтхаук» запущен», подтвердил компьютер.

Хотя была ночь, вид с робота был таким же четким, как если бы был день. Фактически, он мог бы сказать компьютеру представить это как безоблачное небо в полдень, и он бы так и сделал. Однако лучше всего было держать его в режиме, улучшенном зеленоватым светом звезд; это помогало ему ориентироваться.

Совет Дзена.

«Ты хорошо выглядишь, лидер Ястребов», - сказал майор Алоу.

«Дикий бронко находится в двенадцати минутах езды от цели».

Он поколебался, прежде чем признать — было странно, что его называют лидером Ястребов; это был титул Зена.

«Двенадцать минут», - сказал он. Он собирался облететь здание, проверить, что происходит в последнюю секунду. «Мегафортресс» находился в пяти милях от здания, «Флайтхаук» теперь немного ближе.

«Низко и медленно, как мы и планировали», - сказал Алоу.

«Низко и медленно», - повторил он.

«Только что включились оружейные радары в двух милях впереди вас», предупредил оператора радара за секунду до того, как на экране Flighthawk вспыхнуло предупреждение. «К северу от этого города».

«Понял».

Глава 69

Инджирлик 23:20

Торбин Долк только забрался в постель, когда раздался стук в дверь его гостиничного номера. Он подумал о том, чтобы притвориться, что уже спит, но решил, что это его не спасет; хотя номинально это частный отель, здание было зарезервировано для военных нужд, и единственный человек, постучавшийся так поздно, был здесь по официальному делу.

«Ага», - крикнул Торбин, все еще не решаясь встать с кровати.

«Капитан Долк?»

«То же самое».

«Лейтенант Питерсон, сэр. Меня прислал генерал Пастон».

Пастон был генералом армии с двумя звездами, высокопоставленным офицером Центкома в Инджирлике. Долк понял, что его вот-вот поджарят по-крупному.

Очень важный момент.

Черт. Хардинг сказал ему, что он чист.

Хуже всего было то, что у них даже не хватило порядочности повесить его при дневном свете.

«Дай мне минутку». Он выскользнул из кровати и оделся, неуклюже просовывая обе ноги в одну штанину. У него немного помутилось в глазах, и ему пришлось дважды завязывать шнурки на каждом ботинке.

«Вы не спите, капитан?» — спросил лейтенант, когда наконец открыл дверь.

«Да. Может быть, мы сможем перекусить в вестибюле».

За спиной лейтенанта в холле стояли два армейских полицейских.

Неподалеку стояли еще двое солдат с М-16. Все они последовали за Торбином и лейтенантом к лифту, где стояли двое часовых ВВС. Никто не произнес ни слова ни в лифте, ни в вестибюле, где Торбин нюхал вареные оладьи в перегретом графине рядом со стойкой регистрации. Затем с чашкой в руке он последовал за лейтенантом к штабной машине, стоявшей снаружи.

Солдаты следовали за ними на «хаммере», когда они проехали через периметр безопасности, а затем вернулись на базу.

Торбин несколько раз подумывал о том, чтобы попросить водителя притормозить; пять минут, так или иначе, не имели большого значения. Но, по крайней мере, ему удалось не пролить свой кофе.

Безопасность в Инджирлике обычно была очень строгой; даже когда в Ираке было тихо, он, вероятно, входил в число наиболее тщательно охраняемых объектов за пределами США. За последние несколько недель численность войск, охраняющих его, была удвоена, с добавлением ряда высокотехнологичных устройств слежки и проверки личности, чтобы предотвратить проникновение диверсантов и шпионов. И теперь безопасность была еще более усилена.

Две роты вооруженных до зубов солдат стояли за забором; еще один взвод солдат и пара танков стояли вдоль подъездной дороги. Небольшая вереница транспортных средств ждала у ворот для досмотра. Тот факт, что его вызвал игрок с двумя звездами, также не позволил им прервать линию.

«Раньше такого безумия не было», - сказал Торбин, когда им приказали выйти из машины для проверки безопасности.

«Что случилось?»

Лейтенант ничего не сказал, как и полицейские, осматривавшие их. Наконец, лейтенанта отпустили, и он не стал дожидаться их сопровождения. Он сам сел за руль и поехал к ангару на дальней оконечности базы. Когда они приблизились, Торбин понял, почему были усилены меры безопасности — огромная Мегафортресс стояла посередине подъездного пандуса. Пройдя через еще один кордон безопасности, они медленно приблизились к самолету, будучи предупреждены, что охранники перед самолетом получили приказ стрелять по любому подозрительному транспортному средству.

Торбин никогда раньше не видел Мегафортресс вживую.

Самолет, казалось, сильно отличался от B-52, хотя предположительно был построен на его основе. Его длинный нос — серебристый, а не черный, как остальная часть самолета, — тянулся к машине по мере их приближения; самолет, казалось, наблюдал за ними. Возможно, из-за теней самолет казался больше, чем был на самом деле, но Megafortress определенно возвышался на несколько футов над серийным B-52. Его крылья казались длиннее и изящнее. Ее двигатели были одинарными, а не двойными; с ребрами вдоль нижней части они больше походили на ракеты, чем на турбовентиляторные. V-образный задний стабилизатор самолета, или хвостовое оперение, возвышался над соседним ангаром, как пара акульих плавников, готовых нанести удар.

Солдат, одетый в камуфляж и зеленый берет, вышел на середину проезжей части при приближении автомобиля, протягивая руку. Лейтенант немедленно остановился и вышел. Торбин последовал за ним, отставая на шаг, когда появились еще несколько солдат спецназа. Лейтенант предъявил удостоверения; солдат мрачно кивнул и отступил назад, позволяя им пройти в хвостовую часть самолета. Приближалась фигура в летном костюме; Торбин с удивлением обнаружил, что это женщина.

И притом очень красивый. Пять-шесть штук, может быть, 120 или около того — может быть, чуть меньше.

Глаза, как искатели тепла.

«Ты Долк?» — спросила она.

«Да, мэм».

«Я капитан Стокард. Бреанна». Она протянула руку. Она сжала его так крепко, как ни одна гладкая рука не имела права сжимать. «Я так понимаю, вы офицер радиоэлектронной борьбы, питтер. Вы летаете на «Хорьках»?»

«Да, мэм».

«Нам нужна помощь», - сказала она ему. «У тебя тоже было инженерное образование».

«Ну, э-э, да, мэм».

«Я понимаю, что у вас нет разрешений. Мы вернемся к этому позже. Если есть какая-то причина, по которой вы не можете помочь, скажите мне сейчас. Если вы не — ну, если вы не хотите ввязываться в это дело прямо сейчас по какой-либо причине, вообще по любой причине, разворачивайтесь и возвращайтесь в постель. Без вопросов. Если ты пойдешь с нами и что — нибудь случится — тебя поджарят. Никто не внесет за тебя залог. Ты понимаешь?»

Ее глаза удерживали его. О чем она говорила?

Боже, она была прекрасна.

«Капитан Долк?» — спросила она. «Остаешься или уходишь?»

«Я, э — э… я хочу помочь».

«Хорошо». Она улыбнулась. «Мы пытаемся наладить отношения, и нам нужен кто-то, кто поможет нашему техническому специалисту. Она скажет вам, что делать».

Бреанна начала уходить, затем снова повернулась к нему.

«Эй, шевели задницей, долк», - рявкнула она. «В мой самолет. У нас есть работа».

С Долком так не разговаривали со времен начальной подготовки, возможно, даже тогда. Он перешел на быстрый бег, но не смог догнать ее, когда она исчезала на лестнице черной Мегафортресс.

Глава 70

Штаб-квартира CentCom, Флорида 13:30

«Барклай, какого черта ты делаешь в этом чертовом вестибюле, когда ты нужен мне здесь?»

«Генерал Клируотер, я был на кромке».

«Тащи сюда свою задницу, Барклай, без задней кромки».

Начальник штаба Клируотера велел Джеду Барклаю подождать в приемной, но тот, как ни в чем не бывало, растворился еще до появления четырехзвездочного генерала. Но за последние несколько месяцев он много общался с главой Центрального командования — ему уже по меньшей мере десять раз говорили о том, чтобы он не прибегал к сдержанности, — и поэтому он спокойно воспринял это замечание, следуя за генералом, который быстро шел по коридору его штаб-квартиры во Флориде.

«Вы видели отчет Эллиота?» — спросил Клируотер.

Генералу было чуть за шестьдесят, и выглядел он по меньшей мере на десять лет старше. Но он быстро ходил и, по слухам, работал круглосуточно.

«Да, сэр», - сказал Джед.

«Ну?»

«Э-э, я согласен. Повреждение первого самолета почти наверняка было нанесено лазером. И поскольку у иракцев нет такой технологии»

«Кто сказал, что они этого не делают?»

«Э-э, все говорят, что нет».

«Все — ЦРУ. Эти шпионы не смогли бы прочитать надпись на рекламном щите с двадцати шагов. Какого черта иранцам атаковать наши самолеты?» — продолжил генерал. «Мы в Ираке. Зачем Ирану нападать на нас?»

«Я не говорил, что они это сделали. Я сказал, что иракцы…»

«Брэд говорит, что они это сделали. Иранцы, не иракцы».

«Он думает, что они, возможно, продали его им. Иранцы, а также китайцы проявили интерес к Razor, и на самом деле»

«Лазеры. Чушь собачья о Дэне». Клируотер практически плюнул. В душе он был пехотинцем; на прошлой неделе он десять минут читал Джеду лекцию о ценности винтовки, которая никогда не заклинивает. Но, хотя он утверждал, что ему не нравилась «чушь про фэнси Дэна», запись показала, что он позаботился о том, чтобы его мужчины и женщины были оснащены по последнему слову техники, включая портативные устройства GPS, спутниковые телефоны и оптические прицелы с лазерной наводкой.

«Если есть лазер, почему спутники его не видели?»

Спросил Клируотер, повторяя главный законный аргумент ЦРУ против лазера.

«Только один спутник обнаружения запуска находится достаточно близко, чтобы покрыть эту часть Ирака», - сказал Джед. «И он не предназначен для обнаружения лазерных вспышек».

«Модная чушь Дэна».

Клируотер завернул за угол и вошел в конференц-зал. Джед последовал за ним. Внутри было еще шесть человек, не ниже бригадного генерала.

«Вы, ребята, знаете Джеда», - сказал Клируотер. «СНБ прислал его, чтобы держать нас в чистоте».

«Ну, э-э, это не совсем моя, э-э, работа, господа», - сказал Джед.

Адмирал Радмут, сидевший рядом с Джедом, подмигнул ему.

Люди, возглавлявшие различные команды, организованные при CentCom, очевидно, знали, что сам Клируотер попросил одолжить Джеда для его технической экспертизы — не говоря уже о его тайном доступе в Белый дом.

«Джентльмены, давайте приведем в движение эту повозку, запряженную ослом».

Клируотер хлопнул ладонями по столу. «Я хочу получить полную информацию, начиная с того, чем мы наносим удар по этому тупоголовому Саддаму и чего мы можем ожидать взамен. У вас есть десять минут. Затем мы с Вундеркиндом садимся в самолет до Инджирлика.»

«В самолете?» Голос Джеда непроизвольно дрогнул.

«Я собираюсь в Турцию?»

Клируотер повернулся и улыбнулся ему, вероятно, впервые за все время. Он щелкнул вставными зубами, затем снова повернулся к своим лейтенантам. «Джентльмены, я считаю, что военно-воздушным силам принадлежит почетное место. У нас осталось девять с половиной минут.

Глава 71

На борту» Рейвена» над Ираком 23:45

Капитан Фентресс наклонился вправо вместе с «Флайтхауком», выходя из поворота, доведя дроссельную заслонку до максимума. Сначала «Флайтхаук» медленно набирал скорость, но как только он разогнался до 330 узлов, казалось, что он прыгнул вперед, направляясь к целевому зданию. Металлический склад находился слева; приблизившись, Фентресс увидел, что у одного из двух трейлеров отсутствуют борта, открывая что-то похожее на пару генераторов. «Флайтхаук» пронесся мимо, следуя указаниям Фентресса, скользя над пустой дорогой параллельно зданию. Он отступил от удара и начал поворачивать, неверно оценив свою скорость и оказавшись намного шире, чем планировал, для следующего, более низкого пробега по площади.

Пилотирование Predator обычно требовало четырех человек, и это был тихоходный, низколетящий самолет, относительно не допускающий ошибок. Несмотря на сложность в несколько световых лет, в некотором смысле Flighthawk на самом деле был проще в управлении — его сложный компьютер управления полетом C3 выполнял множество функций за пилота. Но в остальном пилотирование U / MF на скоростях, близких к 1 Маху, было таким же сложным, как составление в уме двоичного уравнения, толкая тягач с прицепом по лабиринту в гору. Его мысли постоянно отставали от самолета на полсекунды, а реакции — еще на секунду или две.

Может быть, и неплохо для новичка, но шестерым мужчинам в «Бронко» было нужно, чтобы он был намного лучше.

Он умрет, если облажается. Просто умри.

C3 обвел его вокруг пальца, показав красной пунктирной линией, как далеко он отклонился от курса. Фентресс вернул его назад, снизил скорость, осматриваясь.

«Команда Whiplash в девяноста секундах от нас», - сказал Алу.

«Мы исправляем ваш канал».

Фентресс почувствовал, как у него заколотилось сердце.

«Лидер Hawk, это Whiplash», - сказал Дэнни. «Машины на восточной стороне за парковкой второго здания — не могли бы вы взять пропуск, чтобы мы могли узнать, что это за машины?»

Транспортные средства? Он не видел ни одного.

«Вас понял». Фентресс так резко развернул «Флайтхаук», что компьютер выдал ему предупреждение о сваливании. Он расслабился, перевел дыхание — в этом не было ничего особенного; Дзен постоянно получал подобные предупреждения. Компьютер был просто большим неженкой.

Он знал, что Зен бы ему за это уши оторвал.

Но Дзен здесь не было.

Сосредоточься, сказал он себе.

Фентресс попросил компьютер переключить режим просмотра на главном экране со звездного света на инфракрасный, что облегчило бы обнаружение транспортных средств. Он определил свой курс, следуя пунктирной линии, нарисованной компьютером, и снизился на пять тысяч футов, увеличивая скорость до тех пор, пока не стал чуть меньше 200 узлов. Подбегая к стройплощадке с северо-восточного угла, он не увидел ничего, кроме плоского поля и порванного забора, но когда он проехал над ней и начал поворачивать, то заметил два бака, врытых в землю примерно в ста ярдах от здания, прямо у дороги, на которую должен был приземлиться Бронко.

Ему пришлось бы вынуть баллоны.

— Лидер «Ястребов», это «Хлыст».

Фентресс мог бы уничтожить их обоих за один заход, но было бы проще и надежнее уничтожать их по одному за раз. Идите к верному пути.

Дзен бы согласился.

Он уже был выстроен в очередь.

«Оружие,» сказал он компьютеру. Экран мгновенно изменился, добавив перекрестие прицела, данные о прицеливании и полосу внизу, которая могла автоматически указывать, следует ли ему стрелять или нет, как только он определит цель.

— Лидер «Ястребов»?

Что-то зажужжало в левом верхнем углу его экрана.

Фентресс почувствовал, как кровь отхлынула от его головы прямо к ногам. Он был пригвожден, мертв.

Нет, это был Бронко!

«Капитан Фентресс?» — спросил Алу.

«Танки, два танка, на дороге, окопались», - сказал он.

Танки? Или клон Razor?

Резервуары — он мог видеть леденцы на палочке сверху.

К тому времени, как он во всем разобрался, он их обогнал.

Он начал заходить в крендель.

«Это определенно резервуары», - сказал Фентресс. «Там внизу больше ничего нет, ничего достаточно большого для Razor, по крайней мере, за пределами здания. Я собираюсь взять резервуары».

«Хлесткие копии», - сказал Дэнни. «Мы подождем вашей атаки».

Фентресс накренился вправо, скользя к складу, чтобы попасть в поле зрения датчика. Как только он это сделал, справа на невысоком холме вспыхнул желтый огонек.

«Зенитный огонь!» — крикнул голос, которого он раньше не слышал. Должно быть, это был пилот «Бронко», также подключенный к сети.

Зенитный огонь, «Зевс» стреляет 23-мм пулями. Даже нет — что-нибудь полегче, пулемет.

Уберите и это, после танков. Там люди, еще одна машина.

Бритва? Бритва?

Успокойся, черт возьми. Просто пикап.

Фентресс продвигался вперед, осматривая склад в течение своего хода, прежде чем направиться к танкам. Он уткнулся носом в первый из них, пытаясь не обращать внимания на бешено колотящееся сердце. Полоска цели вспыхнула красным.

Огонь, подумал он. Огонь.

Его пальцы свело судорогой. Он не мог ими пошевелить.

Он был за танком.

«Что происходит, лидер Hawk?» потребовал ответа пилот Bronco.

«Нацеливаюсь на танки», - сказал Фентресс. Он срезал курс на юг, быстро вернулся — слишком быстро. Танки были размыты.

Просто стреляй!

Он нажал на спусковой крючок, и пули вылетели из передней части «Флайтхаука». Длинные очереди отняли у небольшого самолета совсем немного инерции, но компьютер легко компенсировал это.

За гранью. Он был за гранью. Промахнулся ли он?

Достань другой.

— Лидер «Ястребов»?

«Не снимай свою чертову рубашку», - сказал он Бронко, возвращаясь за вторым баллоном.

Глава 72

На борту «Уайлд Бронко», над Ираком 23:50

Дэнни схватился за борт кабины, когда самолет разворачивался, уходя от огня. Он попытался не обращать внимания на голос Мака по интерфону и сосредоточиться на изображении в умном шлеме, на котором были видны вспыхивающие пули, а затем вспыхивающий огонь.

«Теперь в любой день, Фентресс», - сказал Мак.

«Расслабься», - сказал ему Дэнни, наблюдая на экране, как «Флайтхаук» делает круг над дорогой. Оба танка определенно были подбиты. Насколько он мог видеть, рядом со зданием никого не было.

«Давай спускаться», - сказал Дэнни Маку.

«Чертовски вовремя. Держись крепче — будет небольшой удар, прежде чем мы остановимся».

* * *

Двигатели взревели, затем заглохли. Самолет накренился вперед и, казалось, вот-вот перевернется назад.

Паудер был уверен, что он умрет. Кто-то начал кричать. Паудер открыл рот, чтобы сказать ему, чтобы он заткнулся, потом понял, что это он.

Самолет резко остановился. Раздался громкий треск в фюзеляже, и задний люк с грохотом открылся. Бизон выпал из самолета, и Паудер последовал за ним, опустив забрало своего умного шлема, чтобы лучше видеть.

«Вперед!» — крикнул капитан Дэнни Фреа. «Вперед — вон то здание. Два танка на дороге позади нас — они вышли из строя. Давай, давай — Лю, Эгг, Бизон — бегите по флангу, как мы и планировали, затем к двери. Паудер — ты со мной. Это не пикник! Вперед!»

Паудер трусил за капитаном, его мозг медленно приходил в себя. Из-под шлема ему открывался отличный вид на мощеную парковку возле здания. Маленький белый кружок плавал чуть ниже уровня живота, показывая, куда был направлен его пистолет.

«Ладно, обойди меня с фланга, пока я проверю заднюю часть здания», - сказал Дэнни.

Паудер рванулся вправо, как приемник в движении, затем развернулся в сторону поля. Здание находилось слева от него. Это было немного похоже на сарай из металлических опор, который один из его дядей построил дома для автомастерской, хотя и немного менее выцветший и без звуков выхлопных газов. Паудер осмотрел поле за ним, убеждаясь, что оно пусто. Он повернулся направо, глядя вниз, в направлении дороги и танков.

«Похоже, мы здесь в полном распоряжении, кэп,» сказал он.

«Максимум на десять минут. Прикрывай мою спину».

Дэнни начал пробираться к одной из двух дверей, которые они заметили сбоку здания. Паудер краем глаза заметил какое-то движение рядом с дорогой; он быстро обернулся, затем понял, что это самолет, на котором они приземлились, выруливает для лучшей взлетной позиции.

Ублюдку лучше их не оставлять. С другой стороны, учитывая поездку вниз, лучшим вариантом может быть прогулка домой пешком.

«Порошок?»

«Да, кэп?» Паудер повернулся обратно к зданию, заметив капитана у стены.

«Светошумовые шашки. Окно наполовину опущено», - сказал Дэнни, указывая на него. «Я займусь окном. Ты войди в дверь слева. Видишь ее?»

«Да, сэр».

«Не двигайся, пока я не прикажу».

«Никогда бы об этом не подумал».

Глава 73

На земле в Ираке 23:55

Дэнни снял ленту с гранаты, пока смотрел на окно. Он подумал, что лучше всего было бы выбить стекло прикладом своего пистолета, подбросить и запрыгнуть внутрь после взрыва.

Не сильно сжимается. Приземление, однако, будет грубым.

Он мог слышать, как Рубео разговаривает с кем-то в Dreamland на заднем плане по своему спутниковому каналу.

Ученый предупредил его, что лазером должна управлять по меньшей мере дюжина технических специалистов, может быть, даже больше. Дэнни не ожидал от них особого сопротивления, но никогда нельзя было сказать наверняка. Некоторые люди в Dreamland могут быть довольно противными.

«Передняя группа готова», - сказал Бизон, вышедший из-за угла, чтобы связаться.

«Порошок?»

«Эй, кэп, эта дверь не заперта. Возможно, нам удастся проникнуть внутрь».

«Бизон, а как насчет передней части?»

«Держись».

Пока он ждал, Дэнни переключился в инфракрасный режим и попытался заглянуть за окно внутри. Он ничего не мог разглядеть.

Возможно, это шкаф. В шкафу есть окно?

Как насчет туалета?

Сверхсекретный объект без особой охраны и с открытой задней дверью?

Лазер никак не мог быть здесь. Дэнни почувствовал, как его плечи поникли.

«Входная дверь заперта, кэп. Нам придется взорвать ее».

«Хорошо, как мы и репетировали». Дэнни открыл окно и приготовил гранату. «Раз, два — вперед!» — сказал он, разбивая стекло. Он запустил гранату внутрь, а затем ударил в стену здания, когда вспыхнул заряд. В следующую секунду он поднялся и нырнул внутрь. Его приветствовала стрельба. Он навел свой MP-5 и пригвоздил к месту две фигуры примерно в пятидесяти футах от себя. Когда они упали, он понял, что стрельба велась с другой стороны; он обернулся, увидел, что он один — сработало еще одно автоматическое оружие. Он слышал, как его собственные ребята стреляли по врагу.

Пара тягачей для полуприцепов стояла отдельно на большой открытой площадке. В остальном эта часть склада была пуста.

Дэнни включил визор на максимальное увеличение.

Тракторы были всего лишь тракторами.

Никакого лазера.

Никакого вонючего лазера.

Паудер был на полу справа от него, он двигался к нему на четвереньках. Они не могли видеть остальных — между ними была стена или что-то еще.

Пусто. Дерьмо.

«Провода по всему полу», - сказал Паудер. «Телефонные провода и прочее дерьмо».

«Режьте их», - сказал Дэнни. «Режьте ублюдков. Два охранника там, наверху, может быть, кто-то еще за стеной».

* * *

Взрывы прервали сон Мусы Тахира, когда он спал на раскладушке недалеко от своего оборудования, ноего разум превратил это в странное видение воды, текущей со скалы. Он увидел себя посреди большой пустой лодки ярким летним днем. Секунду назад спокойное озеро простиралось во всех направлениях; в следующую вода превратилась в песок. Но лодка продолжала плыть вперед. В поле зрения появилась большая пирамида, затем еще одна и еще.

Начался дождь, капли которого подсказала его подсознанию стрельба снаружи.

Тахир рванулся вверх. Стрельба!

Его АК-47 лежал под скамейкой рядом с компьютерными трубками. Ему нужно было добраться до него.

Под столом были заряды. Он мог привести их в действие, если все остальное не сработает.

Когда Тахир оттолкнулся от кровати, что-то невероятно холодное и твердое врезалось ему в грудь. Когда он упал спиной на койку, он увидел двух инопланетян в скафандрах, стоящих перед ним. В руках они держали маленькое, странно выглядящее оружие; из его верхушек исходили лучи красного света.

Ближайший к нему инопланетянин что-то сказал; Тахир был слишком напуган, чтобы ответить, и ничего не сказал. Один из мужчин схватил его за руку и стащил с кровати, и следующее, что он осознал, это то, что он босиком выбежал на улицу, толкаемый Бог знает куда.

* * *

«Поймали иракца, капитан», - услышал Дэнни голос Лью. «Трое охранников мертвы. Больше, похоже, никого нет. Экраны, черные ящики, целых девять ярдов. Это, должно быть, компьютерный центр».

«Записывайте все, что видите, затем доставайте все, что сможете, для самолета. Особенно компьютеры. Ищите дисководы, кассеты и тому подобное. Вперед!» — сказал Дэнни.

«Что нам делать с иракцем?» — спросил Лю.

«Приведи его с собой. Мы отвезем его обратно и допросим».

«Эй, кэп, без обид, но где он собирается сесть?»

«На колени. Вперед!»

Глава 74

Командный центр Страны Грез 16:00

«Зачем брать пленного?» — спросил Рубео. «Предполагается, что он будет нашим утешительным призом?»

Остальные уставились на Dog со своих консолей. Трансляция с интеллектуального шлема Дэнни Фреа, передаваемая через тактический спутник и коммуникационную сеть Whiplash, воспроизводилась на экране в передней части ситуационной комнаты. На нем было видно, как он обыскивает большой склад позади ученого.

«Он может рассказать нам, что они там делают», - сказал Пес.

«Если только он не уборщик», - сказал Рубео. «Это парковка».

«Я полагаю, что это скрытое средство связи», - сказал один из ученых. «Траншеи снаружи указывают на большие кабели. Рабочие станции»

«У нас более сложные системы управления освещением», - сказал Рубео. «Очевидно, мы допустили ошибку — это не лазерная площадка».

«Секция слева от рабочей зоны включала в себя два экрана радара. Должно быть, отсюда они координируют пуски ракет», - настаивал другой ученый.

«Не будь таким пренебрежительным».

«Я реалист», - прошипел Рубео. «Ракеты не сбивали эти самолеты. Они просто тратят их впустую, точно так же, как мы тратим наше время здесь».

«Бык».

«Ладно, все сделайте вдох», - сказал Дог. «У нас есть способы добраться сюда. Мы даже не оторвались от земли».

Глава 75

На борту «Уайлд Бронко», на земле Ирака 24:00

Мак наклонился из самолета, когда подбежал Дэнни Фреа, подпорки все еще медленно вращались. В руках у него было что-то похожее на центральный процессор персонального компьютера.

«И что?» — крикнул он ему.

«У нас есть пленник и кое-какое снаряжение. Мы хватаем все компьютерные принадлежности, какие только можем захватить. Я собираюсь бросить это на пол своей кабины».

«Вы должны закрепить его, иначе он разлетится по кабине, когда мы взлетим».

«Я сяду на это».

Черт, подумал Мак. Все эти хлыстовые парни были не в своем уме. «Так мы берем лазер или как?»

«Здесь нет лазера. Возможно, это какой-то узел связи, возможно, даже не это. Вы можете подвести самолет поближе?»

«Да, я думаю. Подожди — что ты имеешь в виду под заключенным?» потребовал ответа Мак.

Фреа проигнорировал его, бросив компьютерную часть в свой конец кабины.

Двое членов штурмовой группы подбежали с каким-то оборудованием. Они были похожи на мародеров, которые напали на магазин электроники во время отключения электричества.

«Куда мы собираемся поместить этого заключенного?» Крикнул Мак.

«Засунь его в спину к ребятам», - сказал Дэнни.

«Это слишком большой вес».

«Мы забираем его обратно, майор. Так или иначе.

Я привяжу его к крылу, если понадобится.»

«Черт, Дэнни»

«Вы хотите сказать, что вы недостаточно хороший пилот, чтобы оторвать этот ящик от земли, майор?»

«Эй, да пошел ты», - сказал Мак, но Фреа уже исчез. Он пнул землю один раз, затем повернулся обратно к самолету.

Это было совсем не похоже на вождение грузовика. Вес имел решающее значение, особенно если они собирались преодолевать горы. Он подсчитал это с точностью до фунта перед полетом, рассчитав, что они возьмут с собой только двести фунтов снаряжения.

Они ни за что не собирались дотягивать до двухсот.

Черт. Они могли бы открыть магазин электроники с такими вещами.

Ворча про себя, Мак полез в кабину за своим пультом управления. Опытный пилот Bronco знал бы, где можно схитрить, но ему приходилось полагаться на технические характеристики.

Иракец добавил сколько? Еще 150.

Надеюсь.

Баки были еще одной проблемой. Взрыв разметал часть его взлетно-посадочной полосы. Вонючие идиоты сделали это нарочно, просто чтобы усложнить ему жизнь.

Мак поработал над цифрами, пытаясь убедиться, что сможет совершить взлет на маленькой взлетно-посадочной полосе. Проблема была в том, что ему пришлось набирать высоту почти сразу, а встречного ветра не было, чтобы помочь. Он не собирался этого делать. Неужели он ошибся в своих расчетах раньше? Он был тяжелее почти на 500 фунтов.

Там должно было быть гораздо больше права на ошибку. Где-то.

Опусти боковые ветры. Этого будет достаточно.

Черт, летать голышом?

Кого он, однако, обманывал? Единственное, для чего он мог использовать тепловые искатели, так это для разгонных ракет.

Мак обернулся и увидел, как двое из «хлыстов» тащат мешок вперед. Они были почти на нем, прежде чем он понял, что мешок — это человек.

«Подождите», - сказал он, подходя к ним. «Насколько он тяжелый?»

Двое солдат были в касках и, по-видимому, не слышали его. Он схватил иракца, чьи глаза были такими широкими и белыми, что походили на фонарики.

Он поднял его, слегка встряхнув.

Сто пятьдесят, может, чуть больше.

«Тебе повезло», - сказал он EPW после того, как бросил его на землю. «Еще несколько фунтов, и нам пришлось бы отрезать тебе ногу, чтобы подняться в воздух».

Глава 76

На борту Raven, над Ираком 30 мая 1997 00:12

Компьютер вывел Hawk One на орбиту вокруг этого района на высоте восьми тысяч футов, когда Фентресс взял перерыв.

Его сердце больше не билось так бешено, и он чувствовал себя хорошо, чертовски хорошо — наземная команда подтвердила, что он справился с танками.

На самом деле, они оказались бронетранспортерами. Разница та же.

Дзен гордился бы им.

«Бронко» готов к взлету», - сказал Алу.

Фентресс снова взял штурвал и начал возвращаться на север. Смит проворчал что-то по открытой трассе о том, что ему нужен ветер. Фентресс заложил вираж, наблюдая, как Бронко изо всех сил пытается подняться в воздух, его нос яростно дергался вверх-вниз, приближаясь к повороту дороги. Фентресс почувствовал, как в животе у него образовалась пустота — он никогда раньше не видел авиакатастрофы, по крайней мере, в реальной жизни.

Теперь он этого не сделал. Бронко продолжал двигаться прямо, по-видимому, в воздухе, хотя и с трудом.

«Бронко готов», - сказал он Алу.

«Хорошо. Как у тебя с топливом?»

Он проверил свои приборы, проведя быстрое сканирование, прежде чем доложить, что они были точно на отметке, как и планировалось. Они поменялись курсами, перепроверяя позиции, рассчитанные для них компьютерами, по мере того как «Бронко» медленно набирал скорость.

«Я не думал, что у него получится», - сказал Фентресс Алу. «Я имею в виду, уйти».

«Мак Смит всегда режет до кости», - сказал Алу. «Такой он есть».

«Немного похоже на дзен».

«В некотором смысле.

«Мак помогал разрабатывать Flighthawks», - продолжил Алоу. «Он никогда на них не летал, но я бы предположил, что он знает их так же хорошо, как и все остальные, за исключением Zen. Он помог составить карту разделов тактики.»

«Почему он на них не полетел?»

«Не любит роботов».

Фентресс приказал Hawk One лететь над OV-10 и позади него, следуя за медленно движущимся самолетом так же, как он следовал бы за вертолетом. Время от времени он отставал по дуге, чтобы сохранить дистанцию, продолжая при этом держаться поближе к своему сопровождающему. В то же время ему приходилось держаться относительно близко к Raven, который летел по спирали обратно к базе на большой высоте.

«Мак был в воздухе, когда Джефф попал в аварию, которая стоила ему ног», - сказал Алу. «Не то чтобы они слишком хорошо ладили до этого. Но, э-э, я бы сказал, что там все еще есть какая-то неприязнь.»

«Я этого не знал».

«Да. Я думаю, это не те вещи, которые ты захочешь обсуждать в непринужденной беседе с кем-либо из них».

«Да, сэр».

Алоу рассмеялся. «Эй, расслабься, малыш. Теперь ты один из нас.

Ты там надрал задницу. Дзен будет гордиться тобой».

«Да, сэр. Я имею в виду, э-э, верно».

Алу расхохотался.

Фентресс прижал крыло «Флайтхаука» к земле, развернулся и вернулся на юг, прежде чем сделать обратный круг. Во время полета он обследовал долину; на высоте восьми тысяч футов он был ниже многих горных вершин впереди. «Бронко», отягощенный пассажирами и взбирающийся на холмы, продолжал отставать. Как только Hawk One вернулся в исходное положение, взревел RWR.

«Зевс впереди», - предупредил Алоу Мака. «Ты можешь подняться выше?»

«Не без божественного вмешательства».

В темноте перед ним распустился зелено-желтый цветок, потом еще один, потом еще. От земли поднялось перевернутое облако — там, внизу, было с полдюжины Зсу-23. Фентресс прибавил скорость, перелетая разрывающиеся снаряды. «Я уберу торговца зенитным оружием», - сказал он Маку.

«Я рассчитываю на тебя, мальчик-ястреб», - сказал Мак. «Заводи их побыстрее — я не хочу больше тратить бензин на разворот».

Фентресс свернул влево, делая зигзаг, когда открылась еще одна огневая точка. Он был примерно в двух тысячах футов выше эффективной дальнобойности орудий — хотя, вероятно, достаточно близко, чтобы удачный выстрел настиг его. Оператор радара на летной палубе предупредил, что дальше по долине находятся по крайней мере еще два орудия, которые еще не начали стрелять.

Снаряды разрывались над ним — более тяжелое оружие, возможно, Зсу-57. Неуправляемые, но опасные, их снаряды могли достигать более двенадцати тысяч футов, примерно в два раза выше, чем у Зсу-23.

Фентресс понял, что попал под зенитный огонь. Он все равно начал пикировать на свою первую цель.

«Я собираюсь пробежать прямо мимо них, очень низко», - сказал Мак.

«Привлеки их внимание и...»

Остальная часть его фразы была заглушена предупреждающим тоном RWR. Открылся новый экран угрозы — пассивный приемник обнаружил радар вертолета впереди.

«Пугало», - сказал Алоу Маку. «Низко. Приближаюсь к тебе. Это просто появилось из ниоткуда».

«Я открою», - сказал Фентресс, взмахнув своей палочкой влево как C3 обозначил контакт как вертолет российского производства Hind. Он начал ускоряться, но когда он направился к пушке, его экраны погасли.

Глава 77

Над Ираком 00:42

Растущие, как грибы, дуги зенитного огня зеленого цвета внезапно вспыхнули красным. Последовала вспышка света, такая яркая, что Дэнни Фреа подумал, что взорвалась звезда.

«Господи, что это было?» — спросил он.

«Что-то только что сбило «Флайтхаук», — сказал Мак Смит.

«Дерьмо».

«У нас есть другие проблемы. Держись крепче. Это будет просто кошмар».

«Мы летим сквозь зенитный огонь?»

«Закрой глаза».

* * *

Это был бесполезный жест, но Мак увеличил скорость, надеясь каким-то образом убедить неуклюжий самолет двигаться дальше. Воздух сотрясался от взрывов зенитных орудий; крылья поднимались и опускались, а хвост, казалось, по какой-то причине хотел свернуть вправо. Чертыхаясь, Мак изо всех сил старался держаться стойко, проезжая прямо сквозь стену зенитных орудий.

Вертолет был прямо по курсу, в четырех милях, и приближался к нему, толстый и красный на инфракрасном экране «Бронко».

Поделом ему за то, что оставил чертовы Сайдвиндеры на земле, подумал он. Сукин сын.

«Бронко, отойди с дороги, чтобы мы могли прижать эту Лань», - сказал Алоу.

«Спасибо, майор, но куда именно вы хотите, чтобы я отправился?»

«Круг».

«Отвали. Я не могу позволить себе бензин, и рано или поздно эти ублюдки прижмут меня».

Бронко рванулся вверх, преодолевая течение, на свободное пространство за зенитным огнем. Примерно в миле впереди взвился еще один шар трассирующих пуль.

«Достаньте пистолеты», - сказал Мак.

«Вертолет первый», - сказал Алу. «Они останавливают зенитный огонь — они не хотят попасть в него».

«Как мило», - сказал Мак, поворачивая крыло влево так резко, как только осмелился, затем в другую сторону, когда вертолет приблизился. Он почувствовал, как резко изменился вес самолета, и попытался компенсировать это рулем направления, но самолет ускользнул от него. Они раскачивались взад и вперед, OV-10 попеременно угрожал закрутиться, полностью заглохнуть или перевернуться и замереть в воздухе. Вертолет начал стрелять, едва ли в миле от его лица.

Глава 78

На борту «Ворона» над Ираком 00:50

Где-то далеко над ним летный экипаж обменивался обрывками информации о местонахождении вертолета и трипл А. Прозвучало предупреждение — из брюха «Мегафортресс» сверкнул AMRAAM.

У Фентресса было лишь смутное представление о мире за пределами небольшого пространства вокруг него. Его глаза были сосредоточены на сером экране перед ним, его сознание определялось двумя словами посередине:

КОНТАКТ ПОТЕРЯН.

Он был мертв, пригвожденный торговцем зенитным оружием.

Над Ираком 00:50

Мак Смит увидел, что индикатор давления масла в правом двигателе повернулся вправо, а затем снова влево. Возможно, он отслеживал распределение веса своего самолета — он мог чувствовать, как штурмовая группа катается взад-вперед сзади во время своих маневров.

«Скажи своим парням, чтобы они перестали валять дурака там, сзади», Мак рассказал об этом Дэнни.

Капитан издал в ответ какой-то невнятный звук, то ли выругавшись, то ли блеванув в маску.

Мак боролся с клюшкой, пытаясь выровняться. «Лань» прошла справа от него, ее выстрел последовал за выстрелом, но мимо цели.

Вонючка, вероятно, собирался следующим выстрелить из тепловых искателей.

Так где же, черт возьми, был Алоу и его волшебные ракеты?

Они были не настолько уж вонючие, чтобы кричать вслух.

Мак толкнул рукоятку вперед, чтобы бросить Бронко в пике. Он выпустил отвлекающие сигнальные ракеты. Секундой позже что-то просвистело мимо его крыльев, уходя вправо после вспышки. Что-то еще взорвалось далеко слева от него.

Новый залп трассирующих пуль удержал его от злорадства. Вертолет все еще был у него на заднице.

Мак ударил по рычагу управления и заклинил педали, толкая самолет почти вбок. «Хинд» пронесся мимо, описав дугу справа так близко, что Мак мог бы выхватить пистолет и выстрелить в ублюдка через купол. Вместо этого он дернулся влево, решив, что вертолет разворачивается для новой атаки. Он поджал крыло и немного набрал скорость и высоту на север, прежде чем справа от него снова вспыхнули трассеры. Ему показалось, что он услышал, как что-то звякнуло в самолете, но это мог быть кто-то из экипажа Whiplash, ударившийся ногой о борт.

«Эй, Алу, я не против — если ты захочешь прижать этого оборванца в любое гребаное время», - сказал он, поворачивая самолет влево.

В этот момент резкий нисходящий поток швырнул его нос к скалам. АМРААМ с «Мегафортресс» обнаружил Заднюю часть.

«Эй, там внизу на земле еще два вертолета», - сказал Фрах.

«Мы прибережем их для следующего раза», - сказал Мак, выравнивая самолет.

Глава 79

Инджирлик 01:00

Дженнифер отвернулась от пульта управления оборудованием и склонила голову к экрану ноутбука, перепроверяя последовательность, которую ей предстояло ввести. Она напечатала это, не глядя, выругалась, когда допустила ошибку, вернула пробел, затем снова вошла. Остальные на летной палубе — Бреанна, генерал Эллиот, красивый, но несколько заносчивый полковник из Центкома и РИО, которого они позаимствовали, чтобы помочь со снаряжением, — все уставились на нее.

«Минутку», - сказала она им.

«Мы ждем вас, юная леди», - сказал полковник Центрального командования.

Генерал Эллиот выглядел так, словно готов был придушить его. Он всегда ей нравился.

Дженнифер снова изучила карту, затем ввела последний набор координат. Она нажала Enter; ноутбук без колебаний выдал цифры.

«И что?» — спросила Бреанна.

«Это определенно была лазерная вспышка. Снаряжение удалось довольно хорошо разглядеть. Но целью Whiplash было не то здание», - сказала им Дженнифер.

«Где это было?» — спросил генерал Эллиот.

«Согласно данным, в пятидесяти милях внутри Ирана».

Часть V Меч Аллаха

Глава 80

Высокий верх 30 Мая 1997 01:54

Дэнни Фрах выбрался из кабины «Бронко» и направился в заднюю часть самолета, где несколько морских пехотинцев уже помогали с заключенным. Иракца пришлось удерживать в вертикальном положении; хотя он и не оказывал сопротивления, полет превратил его ноги в желе, и даже с посторонней помощью он передвигался по старому асфальту, как малыш, делающий свои первые шаги. Мужчина продолжал смотреть в небо, явно не уверенный в том, где он находится.

С другой стороны, то же самое можно сказать и о команде Whiplash, которая на цыпочках переставляла снаряжение взад-вперед, выходя из самолета.

«Ты зеленый, Паудер», - сказал Дэнни.

«Я больше никогда не полечу на самолете, кэп.

Никогда. Ни за что. Если только я не пилот.»

«Это будет тот самый день», - сказала медсестра.

«Проведите инвентаризацию и пометьте снаряжение; мы направляем его в АНБ», - сказал Дэнни, который уже получил приказ сделать это от полковника Бастиана. «Изолируйте пленного в пустой палатке, затем выясните, есть ли среди морских пехотинцев говорящий по-арабски. Я бы хотел посмотреть, что, черт возьми, он делает, прежде чем мы передадим его Центкому».

«Как только заведение перестанет вращаться, я займусь этим», - сказал Паудер.

База Хай Топ теперь выглядела как маленький город, хотя и почти полностью состоящий из палаток. Два бульдозера Whiplash вместе с небольшим транспортным средством морской пехоты работали на южном склоне, превращая его в склад для размещения некоторых припасов, которые два C-130 привезли для морской пехоты. Аллигаторы — навороченные гольф-кары с военной символикой — сновали туда-сюда со штабелями снаряжения. Два взвода морской пехоты расширяли оборонительный периметр вдоль дороги внизу; другая рота возводила временное металлическое здание, вдвое больше штабного трейлера Whiplash, в дальнем конце стоянки самолетов, которое будет использоваться для технического обслуживания самолетов.

Скоро длина взлетно-посадочной полосы достигнет трех тысяч футов; CentCom надеялся использовать ее в качестве аварийной полосы. Тем временем воздушные подразделения MEU (SOC) — шесть «Харриеров» и шесть боевых вертолетов «Кобра» — должны были прибыть завтра или послезавтра поздно вечером для оказания поддержки любым наземным действиям морской пехоты в иракских горах на юге.

Это может произойти скоро. Вдалеке был слышен грохот артиллерии. Иракцы действовали против своего гражданского населения на севере. В отличие от 1991 года, массового исхода курдов из городов не было — зловещий признак.

Помимо морских пехотинцев, должна была прибыть дюжина технических специалистов из Страны Грез; их перенаправили в Инджирлик на МС-17, чтобы присматривать за Ртутью. Насколько понял Дэнни, ущерб самолету был намного меньше, чем мог бы быть; лазеру удалось зацепить его лишь короткой очередью, вероятно, на дальнем пределе своей дальности.

Эксперты полагали, что это подтвердило, что он использовал схему заградительного огня для насыщения района, основанную на минимальном или примитивном радиолокационном охвате. Они также сказали, что, возможно, лазер был сбит с толку частично скрытным профилем большого самолета или даже присутствием «Флайтхауков». В любом случае, Quicksilver вернется на Высокий уровень и будет доступен для действий в течение нескольких часов.

Дэнни направился к медицинской палатке, моргая от яркого света внутри. EPW, или вражеский военнопленный, стоял перед пустой койкой, нервно оглядываясь по сторонам. Он либо не понимал жестов санитара, либо отказался снять одежду, чтобы его можно было осмотреть.

«Мы не собираемся причинять вам вреда», - сказал Дэнни заключенному.

Мужчина никак не показал, что понимает что-либо из того, что говорит Дэнни; было не совсем ясно, слышит ли он вообще.

«Вы можете осмотреть его таким образом?» Спросил Дэнни санитара.

«Наверное. Похоже, он не пострадал».

«Принеси ему что-нибудь поесть и выпить. Постарайся быть как можно дружелюбнее».

«Да, сэр».

«Ребята, у вас есть говорящий по-арабски?» Спросил Дэнни санитара.

«Насколько мне известно, нет, сэр».

«Все в порядке. Будь с ним полегче». Мужчина выглядел лет на тридцать-сорок, но Дэнни подозревал, что он несколько моложе; он явно плохо питался и, вероятно, не имел возможности позаботиться о себе. Дэнни видел в Боснии, как война и насилие старят людей.

Мужчина осторожно приподнял рубашку, когда санитар приблизился со стетоскопом. Его ребра были обнажены; на спине было несколько фурункулов.

«Делайте снимки», - сказал Дэнни морским пехотинцам. «Я не хочу, чтобы кто-нибудь обвинил нас в пытках».

«Да, сэр», - ответил командующий капрал. «Как нам его называть?»

«Называй его «сэр». Будь с ним как можно любезнее. Еще любезнее.

Относись к нему как к своему брату.»

«Я думал, что должен был быть милым».

Дэнни вышел из палатки, направляясь в свою штаб-квартиру, чтобы сообщить информацию Центкому, а затем командованию Dreamland об их возвращении на базу. Он только что проверил приготовления к эвакуации частей и пленного, когда лейтенант, с которым он разговаривал, был прерван. На связь вышел другой офицер, представившийся майором Пилором, помощником Центрального командования.

«Мои люди правильно расслышали это?» — спросил майор.

«У тебя есть иракец?»

«Совершенно верно», - сказал Дэнни. «Мы отправляем его в Инджирлик, чтобы вы и ЦРУ могли допросить его. Все было организовано через»

«Вы отправились в Ирак и похитили иракского гражданина?»

«Я захватил пленного. Мы полагали, что он участвовал в операции с лазером. Наши ребята думают, что его участок, возможно, координировал операции с радаром, но пока слишком рано»

«Вы согласовали это с адвокатами?»

«Юристы?»

«Забираем гражданина».

«Он солдат».

«Вы согласовали это с адвокатами?»

«Какого черта мне это делать?» — спросил Дэнни. «Какие адвокаты?»

«Кто одобрил эту миссию?»

«Послушайте, майор, у вас нет допуска к этому разговору».

Дэнни отключил связь.

Глава 81

Командный центр Страны Грез 29 Мая 1997 16:22

«Не беспокойся об этом», - сказал Дог Дэнни. «Я разберусь с CentCom. Левая рука не знает, что там делает правая. Отправьте заключенного в Инджирлик, как мы и договаривались.»

«Но что это за чушь насчет юристов?»

Полковник уставился на лицо Дэнни Фрея на экране в передней части ситуационной комнаты. Это было усталое, осунувшееся лицо человека, едва способного подавить гнев, который он, очевидно, испытывал. «Я ничего не слышал об адвокатах», - честно признался ему Дог.

«Майор Хеллер, или Пилор, или как там его, блядь, зовут, обвиняет меня в похищении гражданина Ирака. Мы ведем здесь войну или что? Что не так с этими парнями?»

Дог потянулся к пульту за своим кофе. Холодная горькая жидкость никак не облегчила его усталость, но пауза позволила ему обдумать, что сказать своему капитану.

Абсурд современной войны — прежде чем брать пленных, нужно было получить юридическую консультацию. И всевозможные подписи, выводы и всякие бредни о прикрытии моей задницы.

«Я не понимаю, о чем говорит Пилор», - сказал Пес.

«Тебе не нужно беспокоиться об этом. Ты работаешь на меня, а не на CentCom. Ты действовал по моим указаниям и выполнил законный приказ».

Это был самый мягкий ответ, который Собака могла ему дать, но Фрах все равно выглядел так, словно его ударили в живот.

«Заключенный направляется в Инджирлик для допроса», - сказал Дог. «Ртуть подлатана и вскоре должна быть в пути. Мы собираем воедино все, что у нас есть на сайте, на который вы попали. Мы почти уверены, что это была сеть радаров, но мы не будем уверены, пока АНБ не проанализирует захваченное вами оборудование. Связано это с лазером или нет, на данный момент никто не знает. Ты проделал хорошую работу, Дэнни. Иди немного поспи».

Пес щелкнул пультом дистанционного управления в своей руке, обрывая связь.

«Лучше соедините меня с генералом Магнусом», - сказал Дог специалисту на пульте связи.

Глава 82

Над Турцией, на пути в Инджирлик 04:00

Джед Барклай, стоя на правом колене, листал страницы со спутниковыми фотографиями в поисках последней партии из сектора к северу от Багдада. Найдя то, что искал, он вытащил листы наверх, затем сравнил их с радиоперехватами, собранными Raven накануне, и балансировал на левой ноге. У него под подбородком лежали отчеты о войсках, предоставленные Центкомом, но что ему действительно было нужно сейчас, так это предварительная оценка ЦРУ, в которой перечислялись вероятные командиры и их позывные; она лежала где-то в портфеле у его ног, и ее было невозможно достать, не разбросав ворох бумаг по салону C-20H Gulfstream.

«Сынок, ты выглядишь так, словно готовишься к экзамену», сказал генерал Клируотер, нависая над ним из прохода.

«Нет, сэр, просто пытаюсь кое в чем разобраться».

«И что?»

«Что ж, сэр—«Пачка бумаг упала с его левого колена на сиденье рядом с ним, запустив цепную реакцию из рассыпавшихся бумажек, когда они сбросили на пол несколько папок и неуклюжую стопку карт. Джед беспомощно оторвал взгляд от беспорядка; генерал уставился на него, как будто ничего не заметил.

«Ну, прежде всего,» снова начал Джед,» тактика заградительного огня должна была осуществляться с помощью сети корректировщиков. Радары включаются только после того, как самолет пролетит две точки на севере Ирака. Я бы предположил, что в Инджирлике есть по крайней мере один источник, хотя АНБ еще не отфильтровало перехват. Заградительный огонь ЗРК включает в себя китайскую ракету на базе S-3, по крайней мере, если верить телеметрии. Но, учитывая все это, повреждения первому самолету и «Мегафортрессу» — по крайней мере, этим двум, возможно, остальным — должны были быть нанесены лазером. И на «Мегафортрессе», если предположить, что предварительная информация от системы АВАКС верна, кажется очевидным, что лазер работал независимо. Я бы хотел поговорить с людьми из Dreamland, когда мы спустимся, но из всего, что у меня здесь есть, определенно есть лазер».

«Где это?»

«Я не знаю. Razor работает с выделенным радаром, похожим на традиционный сайт SAM. Но это не единственный способ сделать это. Насколько я понимаю — и это не моя область знаний — лазер может стрелять по дуге с сеткой после обнаружения самолета радаром дальнего действия или какой-либо другой системой.»

«Снова направь на меня эту лошадь», - сказал Клируотер.

«Подумай об этом с другой стороны», - сказал Джед. «У тебя есть один шанс из пяти выиграть покерную комбинацию. Если ты играешь сто раундов, ты ожидаешь выиграть двадцать раз. Что ж, если бы лазер мог переключаться достаточно быстро — другими словами, перезаряжать — он мог бы произвести сотню выстрелов в область, где, по его ожиданиям, должен был находиться самолет. Один выстрел из X попал бы в цель».

«В свое время я знавал удачливых игроков в покер», - сказал генерал. «Играли так, словно вляпались в дерьмо».

«Да, сэр. Суть в том, что вы могли стрелять через сетку, где, по вашему мнению, находился самолет, и ожидать попадания определенное количество раз. Конечно, мы понятия не имеем, сколько раз они стреляли. Мы не фиксируем промахи, только попадания. Возможно, это действительно паршивые выстрелы».

«Мы учтем вашу точку зрения, пока будем рассматривать карты», - сказал Клируотер, щелкая вставными зубами.

«Сэр?»

«Как у тебя с арабским?»

«Э-э, ну, мои лучшие языки — немецкий и русский, и, конечно»

«Ты говоришь по-арабски или нет, сынок?»

«Ну, я знаю, я имею в виду, что на моем последнем экзамене по повышению квалификации у меня было 4,2 балла из пяти, но есть разные диалекты. Видишь ли, разговорный стандартный арабский, это одно»

«Достаточно хорошо», - сказал генерал. «Ваши друзья из Dreamland нашли нам человека, который, по их мнению, может быть оператором радара. Он сейчас прибывает в Инджирлик. ЦРУ собирается провести опрос с некоторыми нашими людьми, но я бы хотел, чтобы вы тоже попробовали это сделать. Все офицеры ЦРУ, владеющие языками, в данный момент находятся к югу от границы».

«Мы, э-э, мы»

«Они придержат лошадь, пока мы не доберемся туда».

«Э-э, я, э-э, подумал, что мог бы, э-э, поспать, сэр. Я не спал уже»

«У тебя есть двадцать минут до того, как мы приземлимся. Поторопись, сынок».

«Да, сэр».

Глава 83

На дороге близ Саккеза, северо-западный Иран 05:00

Теоретически бригадный генерал Мансур Саттари командовал иранскими военно-воздушными силами и их почти пятьюстами самолетами. Теоретически, щелчком пальцев он мог бы вызвать четыре полностью оснащенные эскадрильи МиГ-29U Fulcrums и шесть чуть менее боеспособных F-5E Tiger IIS, две дюжины истребителей-бомбардировщиков МиГ-27, горстку F-14A и Phantom F-4D и F-4E, множество самолетов поддержки и почти сорок вертолетов.

На самом деле командование Саттари сводилось к одному VIP-транспортному самолету Fokker F.28 Friendship, который на самом деле числился во французском реестре. Да, он мог рассчитывать на лояльность нескольких командиров эскадрилий, если бы ему пришлось сражаться, но только в том случае, если бы он мог связаться с ними лично.

Бригадный генерал Мансур Саттари, ветеран восстания против шаха, заслуженный летчик-истребитель, лично руководивший атаками на Багдад во время Войны мучеников, стал символом гибели некогда великих иранских военно-воздушных сил и самого Ирана. За несколько недель до этого его наставник и друг генерал Херарсак аль-Кан Бужази, верховный главнокомандующий вооруженными силами Ирана, потерпел неудачу в борьбе за власть с имамами; он был убит всего через несколько минут после встречи с аятоллой и осознания всей глубины своего унижения. Еще хуже, чем позорная смерть Бужази, были китайские войска, которые вошли в страну по приглашению аятоллы; теперь эти войска фактически контролировали страну.

И поэтому, когда он склонился к Мекке, чтобы произнести утреннюю молитву, он сделал это с искренним смирением, зная из первых рук, как Всевышний может показать свою подавляющую силу даже самому справедливому из людей. Саттари не предполагал, что узнает, почему Аллах сделал то, что Он сделал, и не осмелился бы подвергать сомнению путь, по которому пошел мир. Он знал только, что должен действовать в соответствии со своей совестью, а не со страхом.

В конечном счете Его действия должны быть оценены не теми, кто живет на земле, и даже не теми, кто утверждал, что знает Божью волю, а Самим Богом.

Саттари также был реалистом. И когда он поднялся по окончании молитвы, все еще пребывая в созерцательном настроении, он бросил короткий взгляд в сторону Ирака, пожизненного и непреходящего врага иранского народа. Ибо именно там лежала надежда для его народа. Если убрать неверных китайцев, если убрать со сцены трусов, которые прятались за своими черными мантиями в Тегеране, иракские дьяволы должны сыграть свою роль.

До сих пор у них это получалось даже лучше, чем надеялся Саттари. Стремясь решить курдскую проблему раз и навсегда — проблему, которую во многом поощрял Бужази перед своей кончиной, — Саддам Хусейн разработал типично безрассудный план одновременного воздействия на американцев и нападения на курдскую пешмаргу, или «борцов за свободу», на их родине. Изгнание инспекторов ООН, агрессивный запуск ракет класса «земля-воздух» — действия Ирака были настолько своевременными, что Саттари подумывал о том, чтобы придержать свой собственный план использования украденного лазера. К сожалению, Иракская тактика оказалась неадекватной, чтобы спровоцировать масштабный американский ответ; только когда Саттари начал сбивать американские и британские самолеты, западные страны пришли в достаточную ярость, чтобы начать тотальную атаку. Саттари пришлось тщательно координировать свои атаки с иракским радаром и пусками ЗРК, чтобы создать впечатление, будто они несут ответственность. Это ограничило его возможности для достижения целей и сделало его график работы зависящим от иракцев в той же степени, что и от американцев. Тем не менее, первая фаза его плана достигла своих целей. Американские войска хлынули в регион; что более важно, американские дипломаты прощупывали иранское правительство по поводу предварительного сближения.

Следующий шаг касался его немногочисленных союзников в дипломатическом корпусе, которые должны были заключить сделку, ради которой стоило бы вышвырнуть китайцев вон. Саттари не чувствовал, что это будет слишком сложно; китайцев не любили даже черные мантии, и они уже причинили стране немалую боль. Американцы также не хотели многого от Ирана, кроме уверенности в том, что они не будут помогать Саддаму, — гарантии, которую очень легко дать. Какая-нибудь мелочь может сдвинуть переговоры с мертвой точки — экипаж американского самолета, сбитый недалеко от границы, выздоровел, перевернулся после того, как с ним обращались как с почетными гостями.

После ухода китайцев Саттари мог перейти к третьей и заключительной фазе своего плана — восстановлению вооруженных сил и военно-воздушных сил на их надлежащем месте.

Саттари не хотел власти в правительстве. Он также не обязательно верил, что его планы увенчаются успехом. Всегда будучи реалистом, он рассматривал их как выполнение своего долга, а не амбиций. Для него альтернатива — китайцы в черных одеждах — означала почти рабство, если не смерть для его страны.

И, конечно же, смерть для него самого. Аятоллы обвинили американцев в смерти Бужази. Это было возможно Саттари летал с ними в первые дни и знал их хитрость. Они, безусловно, помогли сорвать планы генерала Бужази. Но столь же вероятно, что черные мантии сами убили генерала или, по крайней мере, позволили американцам сделать это.

Саттари действительно испытывал некоторое удовлетворение от того факта, что враги его страны будут использованы для ее освобождения. Он ненавидел Ирак сверх всякой разумной меры. Было недостаточно того, что младший брат Саттари погиб на Войне мучеников; ублюдок Саддам убил его мать и отца ракетным ударом «Скад» по их городу. День, когда американский президент Буш остановил так называемую войну в Персидском заливе, не убив диктатора, даже сейчас считается одним из самых печальных во взрослой жизни Саттари.

Генерал вернулся к своему Range Rover, кивнув водителю, прежде чем сесть в машину. Два других внедорожника с подобранными телохранителями стояли в двадцати ярдах позади на дороге, ожидая. Еще один двигался примерно в четверти мили впереди.

«В Анхик», - сказал он водителю, назвав деревню рядом с лазерным комплексом. «Как и планировалось».

Водитель кивнул и молча включил передачу.

В течение следующего часа Саттари обратил свое внимание на сельскую местность, изучая горы, стряхивающие с себя остатки зимнего снега. Лед смешивался со вспышками зелени. Небольшое стадо животных — скорее всего, коз — двигалось по обочине дороги, подгоняемое парой молодых женщин, одетых в тяжелую крестьянскую одежду, за исключением сапог. В детстве генерал Саттари слышал истории, в которых курды изображались демонами. В молодости он смотрел на них свысока, как на этнически неполноценных хамов. Но его опыт общения с ними после Войны мучеников показал, что они были, по крайней мере, такими же компетентными и храбрыми, как любой другой иранский солдат — по его мнению, высокая оценка. Тот факт, что в его комплексе в Анхике работали в основном курды, на самом деле был некоторым утешением; он знал, что людей не смогут развратить ни китайцы, ни черные мантии.

Двое мужчин у ворот подождали, пока он кивнет, прежде чем отступить, чтобы пропустить «Роверс». Они сдержанно отдали честь, несмотря на занесенную ветром грязь.

Это место было построено в последние годы правления шаха с намерением построить тракторный завод; фактически оно использовалось для изготовления некоторого косильного оборудования, но простаивало по меньшей мере два года, прежде чем Саттари приобрел его в качестве одного из сверхсекретных складов ВВС. Там хранился склад российских ракет класса «воздух-воздух». К настоящему времени их давно не было, некоторые были израсходованы в бесполезных действиях в Персидском заливе, и еще больше, как подозревал Саттари, было размещено на борту китайских судов, которые отплыли из страны после сражения, в результате которого был свергнут Бужази.

Долг, который нужно выплатить, наряду со многими другими.

Они начали строить лазер здесь почти восемнадцать месяцев назад, когда увертюры китайцев дали понять, что холмы скрывают его от американских спутников-шпионов. Конечно, это не было полностью закрыто от прессы — казалось, нигде на земле такого не было, — но китайская разведка сделала разработку возможной.

Лазер был самым тщательно охраняемым секретом Бужази и его ценным оружием. Он был основан в основном на чертежах американской «Бритвы», зенитного оружия, которое, по крайней мере, согласно спецификациям, которые видел Саттари, было значительно более точным на гораздо большем расстоянии, чем его устройство. Razor также был значительно меньше и мобильнее. Дело было не только в том, что у американцев были лучшие компьютерные технологии; они нашли способ распространять энергетический луч гораздо эффективнее и с использованием других газов. И их превосходные производственные возможности, несомненно, сыграли важную роль.

Но у его ученых все шло хорошо, даже лучше, чем они ожидали. Лазер размещался в длинном здании, похожем на сарай, с панелями крыши, которые можно было раздвинуть, чтобы нацелиться на самолет. Механизм выглядел так, как будто его украли из планетария и станции очистки сточных вод. Трубы шли двумя большими кругами и с обеих сторон растений. Провода перекрещивались с толстыми кабелями. Компьютерные дисплеи стояли в два ряда на укрепленных сталью столах; говорили, что здесь было объединено в сеть больше рабочих мест, чем во всем остальном Иране, за пределами столицы.

Саттари, не особо ученый человек, был несколько разочарован при первом осмотре. Он ожидал увидеть что-то более похожее на устройства в американских фильмах «Звездный путь». Когда изобретатели описывали использование химических газов для создания сфокусированного луча, они больше походили на поваров, чем на специалистов по оружию.

Тем не менее, он не мог быть более доволен результатами.

Его фургон миновал небольшую батарею ракет «Хок» и направился к главному зданию. Скрытые под камуфляжной сеткой ракеты датировались эпохой шаха, и экипажи, укомплектовывавшие их, никогда не могли запустить ни одной, даже на тренировках; они были слишком ценными. Их лучшей защитой была скрытность и одержимость американцев Ираком. Лазер нельзя было защитить от концентрированной атаки с воздуха, и он разместил здесь сотню с лишним человек для защиты от китайцев и черных мантий, а не от американцев, которые в любом случае не стали бы атаковать с земли.

Из — за секретности проекта — а также из-за того, что некоторые ученые, работавшие здесь, не были так хорошо осведомлены о курдах, как Саттари, — солдаты были отделены от основного комплекса двойным рядом забора из колючей проволоки.

Машина Саттари остановилась возле подземного туннеля, который вел к лазерному цеху, а также к бомбоубежищу сбоку. Ему нравилось начинать свои инспекции здесь, поскольку это позволяло ему почти сразу попасть в самое сердце лазерного цеха, фактически застав тамошних ученых врасплох. Но сегодня была его очередь удивляться, потому что, когда он выходил из своего автомобиля, с подземных ступеней вышли две фигуры. Одна из них была командиром Саттари здесь, полковником Кавех Вали. Другим, значительно более зловещим, хотя и почти на фут ниже полковника, был Шайхин Газси, личный представитель аятоллы Хаменеи в военно-воздушных силах.

Саттари почувствовал, как лопнули кровеносные сосуды у него на шее, когда Газси приблизился. Хаменеи продемонстрировал свое значительное презрение к Саттари, назначив его представителем женщину.

«Генерал, я вижу, вы наконец прибыли», - сказал Газси.

Ей едва исполнилось тридцать, но она, казалось, возвышалась над традиционным женским одеянием, ее вуаль и головной убор развевались позади нее, словно пытаясь догнать. Ее нос, возможно, был на полсантиметра длиннее, чем нужно, но в остальном она была бы совершенной красавицей.

Если бы она не была такой стервой.

«А ты? Почему ты здесь?» спросил он. Он, конечно, был удивлен, обнаружив, что его секрет больше не был секретом, хотя это было лучшее, что он мог сделать, чтобы скрыть свое потрясение.

«Вы должны обращаться ко мне с уважением», - сказал Газси. «Я представитель аятоллы».

Возможно, его шлюха, хотя Саттари сомневался, что старыйублюдок сможет это сделать.

«Почему ты здесь?» он повторил.

«Аятолла желает поговорить с вами немедленно».

«Я к его услугам», - сказал Саттари. «Я уеду вечером».

«Вы отправляетесь сейчас», - сказала она. «Мой вертолет готов для вас».

«Я уезжаю сегодня вечером», - сказал Саттари. Он заметил обеспокоенное выражение на лице полковника Вали. «Или раньше, если мои дела здесь будут завершены до этого».

«Я предлагаю вам закончить это в течение двадцати минут. Я буду ждать», - сказала ужасная женщина, когда он спускался по лестнице с Вали на буксире.

Глава 84

Высокий верх 06:00

Зен отцепил свое кресло от подъемного механизма на приставной лестнице Quicksilver и начал медленно катиться к трейлеру штаб-квартиры Whiplash. Он продолжал искать Фентресса, страшась встречи с ним, но понимая, что должен с ним поговорить.

Но что бы он сказал?

Времени на репетиции больше не было — он стоял прямо у трейлера Whiplash с чашкой кофе в руках.

«Эй, Фентресс, правило номер один: не ломай мой самолет».

Дзен имел в виду это или хотел сказать в шутку, чтобы разрядить напряжение. Но Фентресс опустил глаза в землю и, казалось, был готов заплакать.

«Эй, не беспокойся об этом», - сказал Зен, подъезжая к нему. «Я ломаю тебе голову. Это была не твоя вина. Верно?»

«Майор Алоу хотел, чтобы я взял на себя эту миссию», - пробормотал Фентресс.

«Ты справился. Правда». Дзен знал, что его слова звучат невероятно фальшиво. Но что еще он мог сказать?

Ну, для начала, что ему не следовало летать. Но, как сказал парень, это был выбор Алу.

Алоу следовало посоветоваться с ним — на это Зен уже обратил внимание, хотя Алоу отмахнулся от этого. Алоу утверждал, что парень чертовски хорошо справился при сложившихся обстоятельствах.

Чушь собачья, сказал Зен. Его сбили.

Алоу не ответил.

Вода перелилась через край. Дзен знал, что его работа — подбодрить ребенка, заставить его двигаться дальше.

Ребенок — какого черта он думал о нем как о ребенке?

Парню было под тридцать, не так ли?

«Давай, Керли», - сказал Зен, направляясь к рампе. «Давай вернемся на лошадь. Эти штуки управляются дистанционно не просто так, понимаешь?

Это могло случиться с кем угодно. Ты справился».

Внутри Дэнни разрабатывал планы операции по уничтожению лазерной установки в Иране — как только у них будет подходящее место.

Мерс Алоу и остальные, включая Бреанну, кивали, пока он говорил.

«Это сработает», - сказал Дэнни. «Я не обращался с этим к полковнику, и нам понадобится участие Центкома, но это сработает. Привет, Зен». Он перегнулся через стол, указывая длинным черным указательным пальцем в сторону озера и гор на северо-востоке Ирана. «Согласно тому, что выяснила Дженнифер, лазер должен быть где-то внутри этого квадрата в двадцать пять миль. Махабад находится чуть севернее, прямо вдоль этого коридора проходит крупное шоссе. Вчера Dreamland mini-KH покрыл большую часть этого района. Как вы знаете, разрешение ограничено, но мы можем идентифицировать основные структуры.»

Дзен развернул карту Ирана, пока остальные рассматривали фотографии. Используя ручку и свои пальцы в качестве примитивного компаса, он начертил дугу от намеченного квадрата.

«Насколько мы уверены в этом?» — спросил Зен. «Все перестрелки происходили в пределах двухсот миль от границы вашей зоны. Дальность стрельбы Razor близка к трем сотням». Дзен отодвинул карту назад, чтобы остальные могли видеть.

«Рубео говорит, что, скорее всего, этот лазер не так эффективен», - сказал Дэнни.

«Именно оттуда стреляли», - сказала Дженнифер. «Где именно в этом районе, я не знаю, но оно где-то там».

«Радар?» — спросил Зен.

«Поблизости есть радар аэропортового типа. Лазер должен быть там или просто подключен к нему», - сказала Дженнифер.

«Я проверил у наших людей — похоже, они используют заградительный огонь».

«Как иракцы с их ракетами?» — спросил Зен.

«За исключением того, что это работает», - сказал майор Алоу.

«Способ выяснить, что они делают, — это попасть на место», - сказал Дэнни. «Ты пропустил это, Зен. Есть пять возможных целей, обозначенных крестиком на этой карте. Мы привлекаем людей из MEU. Две кобры или больше на каждом возможном участке. Следуют штурмовые группы. Мегафортрессы обеспечивают разведку и отключают радар, что-то в этом роде».

«Противовоздушная оборона?» — спросил Зен.

«У иранцев есть ракеты вблизи всех объектов, хотя неясно, какие из них функционируют, а какие нет. В пределах досягаемости для перехвата находятся три авиабазы. Однако вы знаете их ситуацию — можно только догадываться, чего они могут добиться с земли. Единственное, что я вижу, — это то, что китайцы не так далеко на севере, так что нам не нужно беспокоиться о них».

«Морские пехотинцы готовы к этому?» — спросил Зен.

«Я не знаю», - сказал Дэнни. «Я предполагаю, что они будут рады, но я не могу говорить с ними, пока полковник Бастиан не даст слово».

«Он должен пойти в CentCom, чтобы получить разрешение на выполнение миссии», - сказал Алоу. «Мы не можем просто порубить их».

«Мы должны нанести быстрый удар», - сказал Дэнни. «Доктор Рэй говорит, что, возможно, эта штука подвижна и ее можно переместить».

«Итак, когда мы поговорим с полковником?» — спросил Зен.

«Сейчас», - сказал Алоу.

Глава 85

Командный центр Страны Грез 29 мая 21:00

«Юристы Пентагона поднимают адский шум по поводу захвата пленного», - сказал Магнус. «И ЦентКом взбешен тем, что им не сообщили о миссии».

«Мы увидели инициативу и воспользовались ею», - сказал Дог, который решил, что не хочет разбирать какие бы глупые аргументы ни приводили адвокаты. «Я поддерживаю оба действия».

«Это не повлияет на политическую реальность», - сказал Магнус.

«И вторжение в Иран только усугубит ситуацию».

«Мы должны уничтожить лазер, где бы он ни находился».

«Вы просматривали спутниковые данные?»

«Конечно».

«Тогда вы понимаете, что Саддам начинает тотальное наступление на курдов на севере. Ходят слухи, что он заряжает «Скады» сибирской язвой, чтобы стрелять по кувейтцам, а также по курдам.»

«Я не придаю большого значения слухам», - сказал Пес.

«Дело не в этом, Текумсе. Ситуация становится чрезвычайно сложной — геополитическая ситуация. Если ситуация обострится, нам может понадобиться помощь Ирана».

«Вы хотите сказать мне, что иранцы теперь наши союзники?»

«Я вообще этого не говорил».

«В Иране есть лазер, сбивающий наш самолет», сказал Пес. «Мы можем достать это».

«Если ваши данные верны».

«Учитывая количество сбитых самолетов, риск того стоит».

«Нет, если это подтолкнет иранцев к союзу с иракцами. И если это не подтолкнет китайцев к объявлению войны в поддержку иранцев».

«Китайцы — бумажные тигры», - сказал Бастиан.

«Бумажные тигры с третьей по величине армией в мире. Подумай о последствиях ядерного удара для саудовской нефти, Текумсе.

Поговори о них со своим другом Брэдом Эллиотом.»

«У меня есть полномочия под руководством Whiplash остановить то, что сбивает самолеты», - сказал Дог, стараясь говорить как можно спокойнее. «Это означает лазер, и это означает вторжение в Иран. Вы отзываете эти полномочия или отменяете приказ?»

«Ты знаешь, что я не могу этого сделать», - сказал Магнус.

Только президент мог.

«Ты хочешь сказать, что я не должен продолжать?»

Магнус уставился на экран, но ничего не сказал.

«У нас есть хороший план», - тихо сказал Дог. «Все, что нам нужно, — это поддержка со стороны CentCom. Мои люди там наметили хороший план».

«У CentCom нет полномочий участвовать в наземных операциях в Ираке, не говоря уже об Иране».

«Мы должны атаковать лазер быстро», - сказал Дог. «Мои ученые говорят, что есть большая вероятность, что он мобильный или, по крайней мере, может быть сделан мобильным. Даже если он останется на месте, ни один самолет, летающий над северо-восточным Ираком, не будет в безопасности. Не говоря уже о самолете, летящем над Ираном».

Тонкая красная полоска, такая яркая, что могла бы быть краской, появилась на лбу Магнуса. «Знаешь, Пес, с каждым гребаным днем ты все больше и больше напоминаешь Брэда Эллиота».

Экран вспыхнул и погас.

Пес никогда раньше не слышал, чтобы Магнус употреблял слово из четырех букв.

«И что теперь?» — спросил майор Чешир, которого Дог попросил посидеть с ним.

«Мы найдем способ продвигаться вперед без CentCom», - сказал Дог.

«Магнус, кажется, против этого».

Пес вспомнил свой разговор с Кнаппом. Не совсем то, на чем можно строить карьеру.

«Приказ о нанесении побоев не был отменен», - сказал он.

«Мы должны продолжать».

«Мы уничтожим лазер или попытаемся отправить туда Дэнни?» сказал Чешир.

Он не ожидал использовать ее в качестве слушателя, когда держал на базе, и до сих пор она такой не была. Но Чешир превосходно справилась с ролью альтер эго.

Лет тридцати пяти, кадровый офицер с большим опытом работы — женщина с перспективой человека, которому пришлось пробиваться в то, что по сути было закрытым клубом, если не в теории, то в реальности.

Хорошее альтер-эго. В некотором смысле хорошая жена.

Дженнифер была той, кого он хотел. Это подвергло бы ее большей опасности — она едва избежала лазерного удара по Ртути.

Это не повлияло на его решение.

«Если мы не сможем использовать CentCom, мы не сможем послать Дэнни», - наконец сказал Пес. «Но мы должны действовать».

«А как насчет китайцев?»

«Вопросы, всегда вопросы», - сказал он со смехом.

«Ну что? Мы рискуем развязать здесь Третью мировую войну?»

Собака начала расхаживать перед огромным обзорным экраном в передней части комнаты. В то время, когда был отдан приказ о нанесении удара хлыстом, угроза в основном считалась новой радиолокационной системой или техникой, включающей радар. Президент, вероятно, запустил Whiplash в качестве страховки для CentCom, намереваясь усилить обычные вооруженные силы. Он не предвидел такого развития событий.

Но тот факт, что угроза на самом деле оказалась оружием с направленной энергией, не изменил сути приказов — что-то по-прежнему сбивало американские самолеты, и он был уполномочен, ему было приказано остановить это, если возможно.

Приказы были основаны на том, что угроза исходила от Ирака, а не от Ирана.

Было нетрудно догадаться, почему Магнус не вызвался обратиться с этим вопросом к президенту. Если бы что-то пошло не так, и даже если бы все прошло правильно, миссию можно было бы правдоподобно и юридически описать как авантюру изгоя, совершенную неверно ориентированным подчиненным — подполковником Текумсе Бастианом. Его голова могла быть предложена кому угодно: Конгрессу, Центкому, иранцам.

Они должны были продолжить миссию. Если бы они этого не сделали, погибло бы еще больше американцев. Лазер можно было бы усовершенствовать и продать другим странам, начиная с Китая, у которых он, возможно, даже уже есть. Он может быть использован для создания угрозы коммерческим воздушным перевозкам или против спутниковых систем.

Но продолжение этого дела вполне может означать конец его карьеры.

И смерть его возлюбленной, дочери и друзей.

«Полковник?» — спросил Чешир.

«Откройте канал связи с «Хай Топ»», — сказал Дог лейтенанту на панели связи. Затем он повернулся к Чеширу.

«Мы движемся вперед».

Глава 86

Тегеран, Иран 10:00

Несмотря на весь свой боевой опыт, на всю свою браваду, генерал Саттари все еще испытывал благоговейный трепет, входя в зал Совета Стражей в столице. Он мог не уважать сидящих здесь людей в мантиях, он мог думать, что аятолла Хаменеи, по сути, был трусом и предателем своего народа, но он не мог забыть, что эти люди, несмотря на все их недостатки, были учителями с особыми отношениями с Богом. Возможно, они злоупотребляли своей властью, возможно, они принимали решения, мотивированные скорее жадностью или целесообразностью, чем благочестием, но, тем не менее, они созерцали Творца с глубиной внимания, которой он мог только восхищаться.

Мраморные полы, большая открытая комната, богатые кассеты — все это подчеркивало скромность его положения. Его шаги замедлились; он почувствовал, что его пальцы начинают дрожать, а сердце бьется быстрее, адреналин смешивается, усиливая его нервозность. Когда он увидел аятоллу Хаменеи, спокойно сидящего перед ним, он почувствовал, что у него отяжелел язык. Он был неправ, продолжая действовать без его благословения; он был неправ, недооценивая мастерство и контроль религиозного лидера.

Он подумывал о том, чтобы ничего не говорить. Он даже подумывал о том, чтобы сбежать из здания.

Взгляд на китайских охранников, стоявших по бокам от двери, укрепил его решимость.

«Вы доставили нам большие трудности», - сказал Хаменеи таким тихим голосом, что Саттари практически перестал дышать, чтобы расслышать.

«Трудности связаны с нашими врагами», - сказал Саттари. Он напомнил себе, что у него есть рычаги воздействия. Его оружие также не было беззащитным — перед отъездом из Анхика он разместил большую часть своих людей на шоссе к югу от базы, чтобы следить за любыми действиями китайцев; шпионы на используемых ими авиабазах предупредили бы, если бы взлетели какие-либо бомбардировщики или транспортные средства. Хотя Саттари и не верил, что Хаменеи отдаст приказ о таком нападении на него — он бы уже сделал это, а не вызывал его сюда, — китайцы вполне могли выбрать этот момент для односторонних действий.

«Как американское нападение на собаку Саддама помогает нам?» — спросил аятолла.

«Потому что, ваше превосходительство, это отвлекает их внимание от нас и в то же время ослабляет нашего врага. Наши люди в Басре молятся об избавлении».

Продолжающееся подавление шиитов в городе на юге Ирака было предметом многих указов Хаменеи, но аятолла хмурым взглядом показал, что его так легко не переубедишь. Саттари захотелось крикнуть ему, что они должны воспользоваться озабоченностью американцев и оттеснить китайцев; они могли бы перевооружаться с американской помощью, пока американцы одержимы Ираком. Американское оружие намного превосходило китайские обноски; это доказывалось снова и снова. И даже если американцы не предложат никакой помощи, их можно было бы использовать, чтобы заставить китайцев договориться получше.

Несомненно, Аллах был против языческих коммунистов так же, как и демонических христиан.

Имело ли значение, что американские самолеты были уничтожены? Имело ли значение, что иракцы были убиты? Это были хорошие вещи.

Саттари хранил молчание.

«Нас не проинформировали о том, что оружие готово к применению», - сказал аятолла, когда заговорил снова.

«Отчеты об испытаниях шестимесячной давности были представлены в этом самом зале», - сказал Саттари. «В то время обсуждалась готовность».

И, по прогнозам, это произойдет через пять лет, если не больше.

Саттари помогал обучать ученых тому, что говорить, и внимательно слушал. Фактическое местоположение лазера также было тщательно опущено из отчета.

Хаменеи уставился на него, не потрудившись указать на противоречие.

«Ты хочешь, чтобы твоя власть была восстановлена», - вместо этого сказал имам в черном. «Ты чувствуешь, что этими действиями восстановишь свое высокое положение».

«Меня интересует Иран и слава Божья».

«Это не исключает твоей собственной славы, не так ли?»

Он думал привести формулу из Корана о том, что личная слава ничего не значит, кроме как способствует спасению, но шевеление некоторых сторонников Хаменеи в ряду позади него отвлекло его.

«Меня интересует Иран и слава Божья», - повторил он.

«Да будет так», - сказал аятолла. «Но я буду судить об успехе ваших действий».

Саттари обдумал эти слова. Хаменеи ни в чем не уступал — но и не приказывал Саттари прекратить то, что тот делал.

Он был готов играть в эту игру. Возможно, он ненавидел китайцев и иракцев так же сильно, как Саттари. Или, возможно, у него были свои планы; его лицо ничего не выдавало.

Саттари пришло в голову, что он, возможно, сильнее, чем сам думал. Ему не нужно было стремиться к власти — она у него была. Если бы он мог организовать чистку некоторых наиболее религиозных младших офицеров военно-воздушных сил, он мог бы объединить их со своими союзниками-курдами и самостоятельно контролировать северо-западные провинции.

Это не входило в планы Саттари, но эта мысль согрела его грудь, несмотря на холод зала, когда он уходил.

Глава 87

Инджирлик 11:00

Арабский язык американца был достаточно ясен, хотя он казался странной птицей, чьи конечности постоянно находились в движении, когда он запинался в поисках нужной фразы. Ни он, ни кто-либо другой из американцев, казалось, не понимали, что Тарик говорит по-английски или что он провел несколько лет в Америке. Он верил, что это во многом к лучшему, особенно после того, как он подслушал, как его похитители несколько раз говорили, что с ним нужно обращаться осторожно. Конечно, до сих пор они были добры к нему.

Они хотели знать, как он управляет сетью радаров. Они спрашивали о лазере и ракетах, но на каждый вопрос он притворялся невежественным.

Он бы ничего не сказал. Это был его долг.

Глава 88

Высокий верх 11:10

Торбину было трудно сосредоточиться на экране радара, пока Дженнифер Глисон просматривала настройки для него.

Если капитан самолета была самой красивой женщиной, которую Торбин когда-либо видел — а она была такой, — то Дженнифер была номером два.

Правда, совсем другой. Не военный. Волосы длинные, тоньше.

Ругался, как вонючий матрос. Умнее десяти человек, которых он когда-либо встречал.

«Итак, вы нажимаете вот на эту последовательность, которая просто говорит компьютеру изменить его обычное программирование», - сказала она ему. «Затем вы вручную перемещаете курсор для определения приоритетов или используете словесные команды, вот так».

Ученый начал говорить спокойным, почти беззвучным голосом, используя идентификационные коды экрана для идентификации целей.

«Главное, что следует помнить, это то, что вы должны предварять инструкции словом «Компьютер»».

«Понял», - сказал Торбин.

«Хорошо. Ты запускаешь программу моделирования, которую я только что установил для тебя. Мне нужно помочь установить устройство лазерного обнаружения в Raven, поэтому я собираюсь загрузить кое-какие программы, пока вы будете практиковаться. Тогда ты поедешь со мной в Raven и поможешь откалибровать его.»

Дженнифер наклонилась, чтобы рассмотреть что-то на экране своего ноутбука, обнажив небольшой участок кожи возле пояса.

«Хорошо», - сказал Торбин, с большим трудом отводя взгляд. «Хорошо, хорошо».

Глава 89

Высокий верх 11:15

Без морской пехоты или другой поддержки Центкома лучшее, что они могли сделать, это взорвать лазер. Даже тогда это могло оказаться непросто — у них оставалось всего шесть JOW, которые можно было использовать против трех вероятных объектов.

«Мы можем добраться туда на «Бронко»», — настаивал Мак, который внезапно влюбился в турбовинтовой самолет.

«Внутрь и наружу».

«Твой заряженный радиус просто не перережет его», - сказал Зен. «Особенно если окажется, что это тот участок рядом с озером. Мне жаль, Дэнни. Полковник Бастиан прав. Это тот путь, которым мы должны идти».

«Меня беспокоит, что у нас даже нет всех возможных площадок», - сказал Алу. «Судя по тому, что говорит Рубео, эти четыре здания поменьше тоже могут быть тем местом».

«Как только они выстрелят в Перепелов, мы будем знать наверняка», - сказала Бри.

«Если они выстрелят в Перепелку».

«Они будут». Quail был беспилотником-приманкой, по сути крылатой ракетой с профилем и «шумоподавителем», из-за которого на радарах он казался B-52.

«Я думаю, они пойдут на это», - сказал Зен. «И Рубео ошибается насчет того, что это уместно в небольшом здании. Дженнифер говорит, что это должно быть одно из этих трех мест».

«Она не эксперт по лазерам», - сказал Алоу.

«Она эксперт во всем», - ответила Зен.

Дэнни слушал, как они продолжали обсуждать возможности, размышляя о том, насколько эффективными будут JSOWs на закаленном участке, хотя Рубео сказал, что невозможно разместить за ними директор или ударно-спусковой механизм.

В идеальном мире массированный удар F-15e перекрыл бы любую возможность. Но если бы это был идеальный мир, подумал Дэнни, у него была бы поддержка CentCom.

Он взглянул на карту. Если имело смысл исследовать лазерную площадку, когда они думали, что она находится в Ираке, то сейчас это имело еще больший смысл.

Два из трех наиболее вероятных мест находились в радиусе действия Бронко, хотя и у самого края.

Так что, возможно, им следует быть в воздухе, на всякий случай.

«Что?» — спросил его Дзен.

«Послушай, если ты собираешься использовать» Куэйл», чтобы попытаться найти место, то я возьму команду в «Бронко» на случай, если окажется, что это тот, на кого мы сможем напасть», - сказал ему Дэнни.

«Теперь ты заговорил», - сказал Мак.

«Иракцы пристрелят вас прежде, чем вы доберетесь до границы», сказал Зен. «Они гонят Зсу-23 на север, как муравьев, спешащих на пикник».

«Это ужасно рискованный шаг», - сказала Бри.

«Согласен. Но выигрыш был бы высоким».

«Нет, если тебя собьют», - сказал Алоу.

«Эй, к черту это», - сказал Мак. «Меня никто не собьет».

«Тебя чуть не сбил вертолет», - сказал Алоу.

«Даже не близко. И на этот раз я не оставлю своих Sidewinders позади».

«Тогда ты никогда не попадешь в Ирак», - сказал Зен. «Это слишком далеко, Мак».

«Не подлизывайся ко мне, дзен-мальчик».

Эти метания туда-сюда могли бы быть забавными, если бы от этого не зависело так много. Дэнни подумал, не похож ли он на Мака — готового пойти на огромный риск, только чтобы поучаствовать в действии.

Это было то, что он делал?

Глава 90

Командный центр Страны Грез 01:00

Лицо, мелькнувшее на экране, настолько удивило Пса, что он на мгновение потерял дар речи.

«Я слышал, вы хотели откусить мне ухо», - сказал генерал Клируотер, командующий Центральным командованием. «Стреляйте».

«Ну, вообще-то, сейчас это академично», - сказал Дог, который только что вернулся в командный центр после нескольких часов сна. «Я хотел сообщить вам о миссии в Ирак».

Клируотер пошевелил закрытым ртом, как будто передвигая зубы. «Что ж, ваши ребята отлично справились с этим, полковник. Поздравляю. Вы искали помощи?»

«Просто хотел сохранить линии связи открытыми, сэр. Предупреждаю».

«Очень хорошо». Генерал, казалось, был готов согласиться.

«Генерал Клируотер, я хотел бы знать, можем ли мы заручиться вашей поддержкой в другой миссии».

«Что это?»

«Мы считаем, что знаем, где находится лазер, который сбивал наш самолет. Мы хотим поразить его немедленно».

«Это должна быть мишень. Ты говорил с Джеком?»

Джек имел в виду Джека Кристиана, генерала ВВС, отвечающего за целевое планирование в CentCom.

«Это в Иране», - сказал Пес. «То, что я ищу»

«Иран вне пределов досягаемости», - сказал генерал. «Вы уверены в этом?»

«Да, сэр».

Клируотер снова подвигал челюстью. Глубокие морщины на его лбу стали еще глубже. «Насколько вы уверены?» спросил он.

«Очень».

«Мои приказы на данный момент очень четкие, и я дважды обсуждал аналогичные вопросы с министром обороны. Я понимаю, что ваши приказы могут отличаться», - добавил Клируотер, прежде чем Дог успел сказать что-либо еще. «Но, по крайней мере, на данный момент, мои руки связаны».

Экран погас прежде, чем Пес успел сказать что-нибудь еще.

Глава 91

Высокий верх 11:50

Идея сформировалась в голове Дэнни еще до того, как к нему пришел майор морской пехоты. Это было возмутительно и даже притянуто за уши, что делало ее идеальной.

«Я знаю, что вы заняты», - сказал командир морской пехоты, наливая себе немного кофе на стойку трейлера рядом с рабочим столом. «Я хотел спросить, не мог бы я организовать брифинг о долине, через которую вы пролетали на обратном пути с иракского радара. У нас задание к северу оттуда. Мы собираемся забрать нескольких лидеров курдов и привезти их в Турцию на конференцию. Я уполномочен устранять все, что встанет у нас на пути».

«Я расскажу тебе все вкратце», - сказал Дэнни.

«Там внизу есть вертолетная база, которую вам следует уничтожить по пути. У них есть по крайней мере два Ми-24.

Препятствия на земле.»

«Мы их прижмем», - сказал морской пехотинец.

«Подожди. Я бы хотел один из вертолетов», - сказал Дэнни.

«Зачем?» — спросил майор.

«Тебе лучше не знать», - сказал Дэнни.

Морской пехотинец, который знал только то, что Хлыст не входил в обычную цепочку командования, кивнул. Несколько минут спустя они с Дэнни разработали план похищения одного из Хиндов.

Зен и Алоу были настроены значительно более скептически, чем морской пехотинец.

«Мы отправим вертолет в Иран. Иракцы не будут стрелять по нему, потому что он их», - сказал Дэнни.

«Иранцы это сделают», - сказал Зен.

«Не раньше, чем мы ударим по ним».

«Я не знаю, Дэнни».

«Это сработает», - настаивал он. «У него есть дальность полета, даже без дополнительного топлива. И мы возьмем много. Полезная нагрузка есть. Риск невелик».

«Чушь собачья о низком риске», - сказал Алоу, и даже Дзен закатил глаза.

Небольшая часть его говорила отступить — он и команда устали, это было слишком далеко. Но другая часть его, гораздо большая часть, рвалась вперед.

Они могли бы это сделать.

«Кто будет пилотировать вертолет?» — спросил Алу.

«У меня есть парень», - сказал ему Дэнни.

«Кто?»

«Эгг Рейган. У него есть лицензия пилота и все такое».

«Он летал на Хайндсе?» Спросил Дзен.

«Он может управлять чем угодно», - сказал Дэнни. «Мы можем взять вертолет, не парься. Пока морские пехотинцы могут доставить нас туда, мы можем сделать это. Буквально на днях Эгг пролетел очень низко. Он может это сделать».

«Мы не можем уйти без одобрения полковника Бастиана», - сказал Алу.

«Он это одобрит», - сказал Дэнни.

Глава 92

Командный центр Страны Грез 02:10

«Очень рискованно, Дэнни. Я не знаю, сможет ли сержант Рейган управлять самолетом».

«Я знаю, что он может, полковник. Он спал, иначе я бы вызвал его сюда, чтобы он сам рассказал вам».

Пес начал расхаживать взад-вперед. Он не хуже Дэнни знал, что скажет сержант; слова «Нет», похоже, не было в словаре Хлыстов.

Но мог ли он действительно сделать это?

«Он летает на минимумах Pave», - добавил Дэнни. «Они сложнее, я гарантирую».

Выигрыш был огромен. Осуществи это, и у них была бы сокровищница информации.

Но это было намного рискованнее, чем предыдущий план.

Он прокрутил в памяти разговор, который у него состоялся ранее с Клируотером. Генерал был не против применить лазер. Казалось, наоборот. Но он явно не пошел бы против его приказов и явно не стал бы напрямую поддерживать миссию в Иране, пока приказы не были изменены.

Это может занять несколько дней. Если бы лазер был мобильным, его бы уже не было.

«Полковник?»

«Центкому нужна одна из мегафортрессов, чтобы помочь подавить противовоздушную оборону в миссии на юге примерно в то время, когда должен произойти взрыв. Нам придется над этим поработать», - сказал Пес.

«Хорошо», - сказал Дэнни.

«Я поговорю с Центкомом о действиях внутри Ирака».

«Хот-дог».

«Я не санкционировал наземную миссию», - быстро сказал Бастиан. —«Дай мне подумать об этом».

«Но…»

«Я тебе перезвоню», - сказал Пес, нажимая на кнопку Концевого передатчика.

Глава 93

Высокий верх 12:25

«Тук-тук», - сказал Эгг возле личной палатки Дэнни.» Эй, капитан, вы хотели меня видеть?

«Пойдем», - сказал Дэнни.

Вместе с яйцом были поданы порошок и Бизон, наполнившие палатку странным запахом.

«Приятно вздремнуть?» Дэнни спросил Эгга.

«Да, сэр», - сказал сержант.

«Что за черт?» — спросил Дэнни. «От вас, ребята, пахнет детской присыпкой».

«Эй, кэп, я просто проверяю, как там пацан,» сказал Паудер.

«Ты знаешь. Мы как дяди».

Дэнни закатил глаза. «Послушай, Эгг, у нас есть кое-что сложное для решения, и мне интересно, справишься ли ты с этим».

«Жесткий — это его второе имя, Кэп», - сказал Паудер. «Как раз перед «вкл».»

«Да, и Паудер бы знал», - сказал Бизон.

Дэнни проигнорировал их. «Эгг, ты бы смог полетать на вертолете?»

Сержант пожал плечами. «Да, без проблем».

«Хорошо. Это Ми-24 «Хинд».

«Что?»

«Задница. Вертолет коммунистов. Думаешь, ты справишься с этим?»

«Боже, я не знаю. Я не уверен, что когда-либо летал на таком раньше».

«Вертолет есть вертолет, верно? Дженнифер Глисон говорит, что в базе данных Megafortress есть база данных по управлению и характеристикам», - добавил Дэнни.

«Она настраивает его, чтобы вы могли просмотреть. И я поговорил с доктором Рэем из Dreamland. Он собирается поискать эксперта, который расскажет вам об этом. Мы можем организовать прямую линию.»

«Дженнифер, крошка-ученый», - сказала Паудер. «Боже, я сделаю это».

«Я вызываюсь добровольцем», - сказал Бизон.

«Я не знаю, кэп», - сказал Эгг. «Я имею в виду, я, вероятно, смог бы разобраться с этим, если бы у меня было немного времени».

«Я сделаю это», - сказал Паудер.

«Пошел ты к черту», - сказал Эгг. «Мы говорим не о бульдозере».

«Я могу научиться этому, кэп», - настаивал Паудер. «Она будет шептать мне на ухо?»

«Ладно, ребята, отойдите», - сказал Дэнни. «Снаружи палатки».

Он смотрел Эггу вслед, когда они уходили. У обычно уверенного в себе сержанта было обеспокоенное лицо.

«Мы можем придумать что-нибудь еще», - предложил Дэнни.

«Я могу это сделать». Эгг расправил плечи. Дэнни беспокоился, что давит слишком сильно — он не хотел, чтобы Эгг говорил, что может это сделать, просто чтобы доставить ему удовольствие.

С другой стороны, вертолет есть вертолет, коммунист он или нет, верно?

«Где это?» — спросил Эгг.

«Мы проезжали мимо этого по дороге домой», - сказал ему Дэнни. «Морские пехотинцы помогут нам его украсть».

«Черт, я сделаю это, кэп», - сказал Паудер снаружи.

«Отвали», - сказал Эгг.

«Иди поиграй с ребенком», - крикнул Дэнни.

Паудер и Бизон отошли на несколько футов от палатки, хотя он мог сказать, что они все еще были поблизости.

«Я разберусь с этим, капитан», - сказал Эгг. «Если мне помогут. Когда мы отправляемся?»

«На полчаса раньше, чем нужно?»

Эгг просто почесал голову.

Глава 94

Командный центр Страны Грез 02:55

Пес смотрел трансляцию CNN, его мысли были пусты.

Ожидалось соединение с Хай Топом; он намеревался дать Дэнни добро на использование Дальнего удара, каким бы дальним он ни был.

Он дважды проверил полномочия сержанта по пилотированию, просмотрел снимки со спутника, просмотрел планы полетов.

Он слушал, как ученые обсуждают ценность разведданных. Он еще раз поговорил с Клируотером, который лично одобрил участие морской пехоты в захвате вертолета, но установил ограничения. Пес знал, что принимает правильное решение; шансы были против миссии, но это был именно тот рискованный шаг, ради которого они собрали Whiplash вместе.

И все же он все еще искал какой-нибудь указатель, какое-нибудь указание на то, что он был прав, подвергая своих людей такому большому риску.

Этого не было. Даже в самом простом задании ничто не могло гарантировать, что все встанет на свои места.

Легких миссий не было. С другой стороны, если они полностью облажались, если все пошло совершенно не так, последствия были огромными.

Хуже, чем ситуация, если бы они ничего не предприняли?

Нет.

На кадрах CNN видно, как иракские танки продолжают свои атаки на курдов. Разве мы уже не сражались в этой войне? Пес задумался.

«Капитан Фрах уже в пути», - сказал лейтенант у пульта связи. «Он должен быть на связи через пять минут, может, меньше».

«Ладно. Где Джед Баркли?» Спросил Пес.

«Инджирлик.»

«Позови его, будь добр».

Оператор нажал на клавиши. Он поговорил с кем-то на другом конце провода в Турции, затем сказал Dog, что у них не будет видеозаписи.

«Это не проблема».

«Полковник?» Голос Джеда прогремел в комнате так громко, что технарю пришлось убавить громкость.

«Джед, ты можешь соединить меня с генералом Эллиотом?»

«Он уехал, чтобы вернуться в Европу».

«Ты можешь помочь мне связаться с ним, не так ли?»

«Э-э, да. Подожди минутку».

Две минуты спустя техник сообщил, что у них поступило сообщение от генерала Эллиота второго класса на борту VIP-самолета Gulfstream.

«Как поживаете, полковник?» прогремел Эллиот.

«Лично я не очень хорош». Дог рассмеялся, глядя на пустой экран. «Хочешь вернуться на свою старую работу?»

Эллиот рассмеялся. «Я бы принял это не задумываясь». Его тон стал серьезным. «Быть полковником — это немного другое. У тебя нет привилегий, чтобы брать на себя ответственность».

«Я все еще должен делать то, что считаю правильным».

«Не всегда легко понять, что это такое», - сказал Эллиот.

Пес не собирался спрашивать его, что делать, и он знал, что Эллиотт не станет давать советов добровольно. Так почему он связался с ним?

Моральная поддержка? Слова ободрения?

Даже не это. Однако разговаривать с ним — все равно что совершать паломничество к священному месту или на поле битвы. Глядя на холмы Геттисберга, ты кое-что понимаешь, даже если не можешь выразить это словами.

Эллиот в роли Геттисберга — он бы зарычал на это.

«Спасибо, генерал», - сказал Пес. «Мне нужно идти».

«Это все, чего ты хочешь?»

«Это все, что мне нужно, сэр».

Дог наклонился к консоли и поднял трубку стационарного телефона, набирая номер в своем кабинете. Акс ответил немедленно.

«Акс, как у нас дела с этим экспертом по российским вертолетам?»

«Сейчас должен быть на борту «Дельфина», сэр», — ответил старший мастер-сержант.

«Приведите его сюда, как только он пройдет проверку безопасности».

«Да, сэр».

Пес положил трубку и повернулся к лейтенанту.

«Я бы хотел, чтобы сегодня ты подключился к High Top, сынок».

«Связь есть, сэр. Мы ждем капитана Фреа».

Дог выпрямился и посмотрел на экран. Когда наконец появилось усталое лицо Дэнни Фреа, полковник Бастиан сказал только одно слово: «Уходи».

Глава 95

На развилки, над северо-восточным Ираком 14:00

Дэнни Фрах стоял у двери вертолета морской пехоты, наблюдая, как CH-46 Sea Knight, получивший прозвище Форк-один, пронесся над ландшафтом примерно в двадцати футах над землей. Морским пехотинцам нравились старые вертолеты, утверждая, что они более надежны, чем «Пэйв Лоу» или даже «Чинуки», их похожие друг на друга старшие братья. Дэнни не был так уверен. Если бы ему пришлось выбирать морской транспорт, он бы предпочел Osprey или даже Super Stallion, корпусную трехмоторную версию MH-53.

Создавайте низкие, свирепо быстрые чудовищные измельчители с большим запасом мощности.

С другой стороны, он не думал, что сможет добиться большего успеха, чем сопровождающие их морские пехотинцы. Если все пройдет хорошо, вся операция продлится, возможно, минут пятнадцать: «Флайтхаук» поразит две Зсу-23-4, защищающие подходы, за ними последуют «Кобры», которые поразят две БМП на базе и пару пулеметов возле зданий. Затем войска должны были на веревках проникнуть в комплекс. Одна группа морских пехотинцев и команда Whiplash приземлялись рядом с вертолетами; морские пехотинцы во втором вертолете наносили удары по зданиям.

Двое из восемнадцати человек, протиснувшихся в хвостовую часть самолета вместе с Whiplash, несли многоцелевое штурмовое оружие, запускаемое с плеча, — 83-мм ракеты SMAW, которые должны были быть использованы против укрепленной позиции возле Хиндса и всего остального, что возникнет. Остальные были вооружены стандартными М-16 и различными гранатами. У двух парней Дэнни, Пауда и Бизона, были пилы или легкие пулеметы для огневой поддержки на старте; у остальных были MP-5 для ближней работы на финише.

Бум, бум, бум, при условии, что все пойдет по плану. Тогда начнется настоящее веселье.

Эгг нервно теребил свой пистолет. Эксперт, который должен был помочь ему летать, еще не появился в командном центре Dreamland, но Дженнифер загрузила данные на несколько страниц, а один из пилотов вертолета морской пехоты дал множество советов. Время от времени Эгг поднимал взгляд от своих записей в сторону Дэнни и уверенно кивал.

Это произвело эффект, противоположный тому, на который он рассчитывал. Эгг выглядел примерно таким же уверенным в себе, как ребенок, выходящий из автобуса на базовую тренировку.

Это сработает, сказал себе Дэнни. А если и нет — Это сработает.

Глава 96

На борту Raven, над Ираком 14:20

Через предполетной подготовки, взлета и запуска Flighthawks, Дзен попытался придумать, что сказать Фентресс, кто хотел прийти на ворон в качестве ассистента. Честно говоря, он предпочел бы, чтобы с ним была Дженнифер, но она была слишком измучена. И, кроме того, не было причин отказывать Фентрессу в помощи — парень доказал, что может справиться с U / MFs, даже если его сбили.

Он не был ребенком, снова сказал себе Зен.

Он тоже не выходил после своей работы.

Дзен поднял забрало шлема, когда «Флайтхаук» лег на курс в район цели. Он взглянул на Фентресса, пытаясь придумать, что сказать. Парень — другой пилот U / MF — изучал последнюю фотореле с mini-KH, ориентируясь. До начала веселья оставалось чуть меньше пяти минут.

Дзен чувствовал, что должен что-то сказать, но все, о чем он мог думать, была обычная чушь о том, откуда он знал, что Фентресс отлично справится с работой. В конце концов он просто опустил забрало и сказал, что они готовы.

«Ага», - сказал Фентресс.

Дзен хрустнул костяшками пальцев и покрутил шеей на голове, расслабляя мышцы. Затем он забрал робота обратно у компьютера. «Ястреб вызывает лидера «Хлыста». Дэнни, ты меня понял?»

«Громко и четко», - ответил Дэнни, находившийся в одном из вертолетов морской пехоты.

«Мы готовимся к танцам», - сказал Зен. «Капитан Фентресс предоставит вам видеоматериалы».

«Готов к выступлению».

Зен наклонил нос вперед, и «Флайтхаук» с визгом устремился к земле, нацеливаясь на свою первую цель.

Иракский объект больше походил на торговый центр, чем на аэропорт; два «Хайндса» были расположены с одной стороны короткого участка плотно утрамбованной земли. Через дорогу находились два здания, охраняемые парой зенитных установок Зсу-23-4, установленных на передвижном шасси. То, что казалось входом в бункер, находилось сразу за складом оружия в северном конце поля; это было либо бомбоубежище, либо складское помещение. На другом конце поля находились три небольших здания, в которых, вероятно, размещались войска, назначенные для работы с вертолетом. Там были две БМП, бронетранспортеры российского производства, припаркованные на пандусе на полпути между зданиями и взлетно-посадочной полосой. Дзен уничтожил бы противовоздушную оборону; когда он заканчивал со второй, кобры морской пехоты должны были как раз подойти на расстояние выстрела, чтобы подбить БМП, а затем поджечь казармы.

Панель управления его оружием начала мигать красным, когда запрограммированная цель в перекрестии прицела стала жирной.

Слишком рано стрелять. Он держался ровно, скорость неуклонно набирала — 450 узлов, 460 … В левой части экрана появился черный шлейф — другая установка орудий уже начала стрелять.

За две с половиной мили до цели Зен нажал маленькую красную кнопку, которая привела в действие 20-мм пушку, расположенную в подбородке и брюхе «Флайтхаука». Переделанный из почтенного M61A, который служил на каждом фронтовом американском истребителе от F-15 до F / A-18, шестиствольный пулемет выплевывал пули со скоростью шесть тысяч в минуту. Примерно через полторы секунды снаряды начали проноситься сквозь поток мобильных зенитных орудий, оставляя завитушки на стали российского производства. Один из стволов ЗСУ слетел с верхней части корпуса на вторую огневую точку, взорвав топливный бак в его носителе. Прежде чем Дзен смог нацелиться на цель, ее окутало пламя. Он все равно выстрелил, затем быстро взмахнул крыльями, вгоняя самолет-робот в скоростной разворот с такой силой, что практически услышал стон карбоновых крыльев.

«Видеопередача на гарнитуру Whiplash», - сказал он Фентрессу.

«Они уже на борту», - ответил он.

«Кобры на расстоянии ноль-два от нас, лидер Ястребов», - сказал Алоу.

«Понял. Я собираюсь пробежаться по посадочной площадке и уступить дорогу вертолетам».

Зен двинулся дальше, ведя «Флайтхаук» через территорию комплекса в сторону казарм.

«На две машины больше, чем мы планировали», - сказал Фентресс, наблюдая за осмотром местности. «Ракетная установка справа, справа от вас, заходите!»

Приземистая, пухлая машина с двумя прямоугольными коробками стояла за пулеметными позициями рядом с районом казарм. Ни у SA-8, ни у SA-9—Zen не было времени рассмотреть его, не говоря уже о том, чтобы выстрелить; инерция унесла его за пределы цели, прежде чем он смог увидеть что-то большее, чем мимолетный взгляд.

«Computdr, идентифицируйте зенитно-ракетную машину», - сказал он, закладывая «Флайтхаук» в вираж.

«Какой автомобиль?»

Какой из них? Их было больше, чем он видел?

«Все», - сказал он. «Выделите на sitrep».

Синтезированное компьютером подтверждение было заглушено предупреждением радара.

«Эй, Алоу-ЛЗ горяч. Я весь в шипах!» — сказал он. SA-8 радар зафиксировал «Флайтхаук». Последовало предупреждение о запуске.

«У нас помехи!» — сказал пилот.

«Варенье лучше варить. Подержи штурмовой пакет».

«Слишком поздно», - ответил Алоу.

«Держи их!» — Зен согнулся и перекатился, возвращаясь к уорд — пусковая установка, которую он видел. Это была SA-8B, установленная на шестиколесном транспортном средстве-амфибии, способная запускать ракеты с помощью либо полуактивного радара, либо инфракрасных устройств самонаведения. Дзен зажег свою пушку, когда ракетная установка повернула к нему свой прямоугольный нос. Его первые несколько выстрелов прошли мимо цели, но он остался напусковой установке; поток свинца хлынул через ближний ящик с ракетой.

SA-8B взорвался — но не раньше, чем длинная тонкая труба выскочила из коробки, расположенной дальше всего от его пушки.

Глава 97

Над Ираком 14:40

Оперативная карта Flighthawk на его визоре мигнула красным, показывая, что с одного из грузовиков SAM была выпущена ракета. Дэнни выругался и прокричал предупреждение экипажу вертолета. Секунду спустя вертолет накренился вниз, одно из колес взвыло, когда он ударился о землю. Дэнни прижал свой MP-5 к боро-углеродному жилету и вжался в сиденье, уверенный, что следующее, что он увидит, будет пламя. Но вместо этого вертолет встал почти вертикально, а затем снова рванулся вперед.

Дэнни переключился с частоты Whiplash, которая была привязана к Flighthawks, на общий радиодиапазон, используемый нападавшими; к сожалению, не было возможности использовать оба диапазона одновременно.

«Ракеты в воздухе», - предупредил один из пилотов.

«Подожди», - сказал Алу где-то по сети.

«Мы готовы», - вежливо ответил пилот.

«Расслабься».

Морские AH-1W Super Cobras атаковали свои цели со скоростью почти 200 миль в час. Первый корабль выпустил шквал пятидюймовых ракет Zuni, которые засыпали район огневых позиций. В полушаге позади него появилась Whiskey Cobra, вооруженная ракетами с лазерным наведением «Хеллфайр»; несмотря на сильный дым, он быстро обнулил обе БМП, затем обрушил цепной огонь на казармы.

Оба вертолета взлетели, распыляя при этом сигнальные ракеты-приманки и дымовые шашки.

«Вилка, заходи, вода отличная», - сказал лидер Кобр.

«Штурмовая группа готова!» — скомандовал Дэнни. «Фентресс — как поживают эти Хинды?»

«Вот изображение», - ответил он, нажимая кнопку воспроизведения, показывающую вертолеты.

Их вооружали и заправляли топливом.

Глава 98

Над Ираком 14:52

Дзен увидел нос ракеты, когда она пронеслась к нему, размытую ложку белого. Он уже ударил носом U / MF вниз, закручивая U / MF в поворот с такой силой, что самолет секунду неконтролируемо трепыхался, оказавшись между конфликтующими силами импульса и гравитации. В его животе открылась дыра; кислота хлынула внутрь, обжигая место под ребрами. Но он не потерял самолет — ракета унеслась прочь, и к тому времени, когда она самоподрывалась, Зен полностью контролировал «Флайтхаук» и начал набирать высоту. Он восстановился значительно южнее зоны поражения, восстановив свое чувство поля боя, а также скорость. «Кобры» начали свой забег, несмотря на предупреждения; все ракеты, выпущенные иракцами, прошли мимо, вероятно, потому, что они были нацелены на U / MF, а не на горластых вихряков.

Zen поднялись по дуге на восток, как и планировали, передавая видео из-за дымовой завесы, которую «Кобры» установили при заходе двух CH-46. Его радарная сигнализация была исправна, и, казалось, зенитного огня больше не было, хотя умный командир не растерялся бы и сдержался до появления наземных войск.

«Вы можете получить изображения этих оленей в режиме реального времени?» Спросил Фентресс. «Я скармливал Уиплэшу снимки, которые вы сделали, когда входили».

«Да», - сказал Дзен, меняя курс. «Там чуть не сорвалось», - добавил он.

«Не-а».

«Да, действительно, я думал, что справился», - сказал он. «Ты справился хорошо».

«Нам предстоит пройти долгий путь», - сказал Фентресс.

Дзен рассмеялся, осознав, что это было то, что он обычно говорил.

Глава 99

В Ираке 15:00

Дэнни обхватил канат всем телом, размахивая руками. Он пролетел шесть или семь футов, затем прыгнул — немного слишком рано для своего правого колена, которое подогнулось, как только он коснулся земли.

Выругавшись, он выпрямился, уходя с пути остальных, когда они быстро уходили от Морских Рыцарей. Едкий запах ударил ему в ноздри. Два больших вертолета российского производства находились примерно в сорока ярдах впереди, сразу за густой стеной дыма. Когда он потянулся, чтобы перевести визор в ИК-режим, он почувствовал, как что-то кольнуло его в правое плечо. Легкое прикосновение показалось знакомым, старый друг поймал его на людной улице, но вряд ли это было так — полдюжины пуль только что отскочили от его жилета.

Дэнни резко повернулся вправо, поднимая пистолет. Но на экране у него не было цели. Местность была покрыта густым дымом и пылью, которые яростно кружили лопасти вертолета.

«Команда хлыста, по нам стреляют из стрелкового оружия со стороны зданий», - сказал он своим людям, опускаясь на одно колено.

Колено ныло от боли, сильно подвернуто или растянуто в прыжке. Дэнни проигнорировал это, толкнув свой MP-5 влево, затем вправо. Дым мешал работе ИК-режима; он переключился обратно в режим без улучшения изображения.

«Они в зданиях», - сказал Лю по командному радио.

«Хорошо. Я собираюсь привлечь к этому кобр», - сказал Дэнни. Он включил рацию, передавая свой голос штурмовым кораблям. «Стрелковое оружие в зданиях напротив «Хайндс»».

Ведущий пилот Cobra подтвердил. Секунду или две спустя земля начала трястись; над головой прогрохотал грузовой поезд, и из района, где раньше находилось здание, вырвалось пламя.

Дэнни уже бежал к «Хиндам». Он пробился сквозь дым и увидел один из двух иракских вертолетов примерно в двадцати ярдах впереди. Рядом с ним стояла тележка с оружием, на земле лежал человек.

Дэнни поднял свой пистолет-пулемет на уровень пояса и выпустил две очереди в фигуру, прежде чем она упала.

«Транспортные средства!» — сказал Бизон. Слева от Дэнни начала заикаться его ПИЛА. Дэнни оглянулся и увидел, как двое его людей бросаются вниз; Бизон уже присел в нескольких футах от них, его пистолет стрелял по двум пикапам, вылетающим из-за вертолетов.

Над грузовиками замелькало красное. Бизон поливал из шланга первый. Когда Дэнни навел курсор на второй, тот превратился в огромный огненный шар, сбитый с ног морпехом SMAW. Вокруг них дождем посыпались обломки. Дэнни встал, не обращая внимания на хлопки в груди, и побежал к телу в коричневой рубашке в нескольких футах впереди. Иракец не двинулся с места, но Дэнни все равно дал по нему очередь. Он прыгнул почти грудью в сжатый пулеметом нос русского штурмовика, перекатившись влево вокруг фюзеляжа, пока осматривал место стрелка и кабину пилота, убеждаясь, что они пусты. Когда он повернулся к брюху самолета, то увидел вспышку над крылом; он попытался пригнуться, но было слишком поздно — три пули из АК-47 попали в верхнюю часть его шлема и сбросили его на землю. Падая, капитан инстинктивно ткнул пистолетом в направлении выстрела, нажав на спусковой крючок за долю секунды до того, как его голова ударилась о землю.

Над головой просвистели пули. Земля завибрировала так сильно, что он почувствовал, как его голова подпрыгнула вверх. В ушах зазвучали голоса. Кругом царил хаос, непостижимый хаос.

Дэнни потерял способность разобраться во всем, потерял способность делать что-либо, кроме как встать на колени — его правая рука снова закричала — и выпустить еще несколько пуль в направлении короткой стойки крыла.

Перед ним вспыхнул белый жар. Дэнни глотнул воздуха и бросился вниз за миллисекунду до ударной волны, когда взорвался вертолет. Грязь расплавилась.

Он глотнул горячего воздуха, попытался убежать, наконец увидел, что каким-то образом прополз под горящим шасси. Он продолжал идти, окутанный чернотой. Внезапный прилив тепла остановил его.

«Другая задняя часть», - услышал он свой спокойный голос. «Закрепи ее».

«Два парня, отсек экипажа, сторона, обращенная к зданиям», - сказал Паудер.

«Хорошо. Привлеки их внимание».

У Дэнни было лишь смутное представление о том, где он находится и куда направляется — он даже не был уверен, выбрался ли он из-под горящего вертолета. Тем не менее, он начал ползти. Через несколько футов он встал и побежал, как ему показалось, в направлении зданий, намереваясь совершить длинный фланговый маневр и зайти Сзади, пока его ребята будут отвлекать защитников. Пока он бежал — это было больше похоже на хромоту из — за его колена — он переключался взад-вперед между инфракрасным и улучшенным просмотром видео в своем визоре; густой дым заглушал и то, и другое. Наконец он сдвинул экран вверх, предпочитая смотреть собственными глазами.

Главное здание находилось справа от него. Он предположил, что второй вертолет должен быть примерно в десяти ярдах слева от него.

«Привет, кэп, как у нас дела?» — спросил Паудер.

«Я добираюсь до цели. Убедись, что никто не взорвется».

«Они этого не сделают», - сказал Паудер.

Дэнни наконец увидел вертолет слева от себя, дальше, чем ожидал. Он сделал несколько неуверенных шагов и увидел, что самолет покачивается.

Черт. Ротор наверху начал вращаться.

«Паудер, в кабине кто — то есть!» — крикнул он.

Последовала автоматная очередь. Дэнни побежал вперед, ротор все еще вращался.

«Кабина бронирована!» Крикнул Дэнни.

«Гребаное дерьмо», - выругался Порох, даже когда его пули отскочили от борта.

Вертолет рванулся вперед. Дэнни бежал так быстро, как только мог, одновременно выплевывая пули из своего пистолета. Хвост начал метаться; он бросился на землю, едва не задев обрубок крыла. Он вскочил и снова побежал, надеясь найти какое-нибудь отверстие, через которое он мог бы выстрелить.

В окне рядом с ним появилось пустое, озадаченное лицо призрака, перенесшегося на землю, где она не хотела быть.

Его жена.

Иракский пилот.

Ручка кабины пилота представляла собой прозрачную белую полоску. Дэнни выпустил по ней несколько очередей, но все пули прошли мимо или отскочили, не причинив вреда. Его колено пылало от боли. Винты сильно завертелись, и воздух превратился в ураган. Дэнни выронил свой MP-5 и с криком бросился вперед, схватившись пальцами за маленькую металлическую полоску в том месте, где ветровое стекло соприкасалось с металлическим краем фонаря. Он чувствовал пилота в нескольких дюймах от себя, чувствовал, как что — то бьется о борт вертолета — может быть, пилот, может быть, пули Пороха, может быть, просто вибрация мотора. Он потянулся за своей «Береттой», разжал хватку, обнаружил, что катается по земле, снова увидел лицо — лицо своей жены, определенно своей жены, — и понял, что бежит. Он не мог забраться в кабину, он был слишком медлителен, он обречен на провал. Рядом с ним появилось черное пространство, открылся темный туннель — он врезался в него, упал в вертолет.

Что это за безумная судьба — погибнуть в Ираке, выполняя невыполнимое задание?

Когда он начал пятиться к двери, чтобы выпрыгнуть, Дэнни увидел голову, высунувшуюся из прохода слева от него — сзади между помещением экипажа и кабиной пилотов дверей не было.

На стене рядом с проходом висел маленький топорик.

Прыжок.

Он бросился к топору, когда самолет заикнулся и снова развернулся, все еще находясь на земле. Его рука схватилась за рукоятку, но топор остался на стене, удерживаемый толстым кожаным ремнем. Дэнни потянул, и когда он закричал, то почувствовал, что проламывается сквозь переборку, сильно ударяясь плечами о борт.

Кровь иракца не хлестала, не фонтанировала и не текла ручьем. Она сочилась из каждого из трех мест, которые нанес Дэнни, подобно ручью, набегающему на берег, водовороту, пробивающему песок.

Вертолет резко сел, двигатель заглох.

Мгновение спустя сильные руки схватили Дэнни сзади.

«Эй, молодец, кэп», - крикнул Паудер. «Парень, должно быть, не был пилотом, ха, потому что не смог оторваться от земли. Э-э, можно мне взять топор, если вы закончили с ним?»

Глава 100

На борту «Ртути», на высоте 15:00

«Все системы находятся в зеленом режиме», - сказал Крис Бреанне, когда они закончили предполетный контрольный список.

«Ты готов?» — спросила она его.

«Это будет проще простого после того, через что мы прошли», - сказал Феррис.

Бреанна кивнула. Он был прав. Миссия Quicksilver была простой: обнаружить радары и отключить их для группы штурмовиков, летевших над центральной частью Ирака, вне зоны действия иранского лазера. Из-за ремонта и непокрытого носа радиолокационный сигнал Quicksilver был почти таким же сильным, как у стандартного B-52, но система постановки помех работала нормально, и их сопровождала пара F-15C.

На высоте 35 000 футов они были бы в такой же безопасности, как если бы летели над Францией. Возможно, даже безопаснее.

Но Дзен не был с ней, не прикрывал ее спину. И она не наблюдала за ним.

«Вы с нами, капитан Долк?»

«Э-э, зовите меня Торбин».

«Торбин. Что это? Французский?»

«Швед», - сказал Торбин. «Я родился недалеко от Уппсалы. Мы приехали, когда мне было три».

«Звучит как детский стишок», - сказал Феррис.

«Здесь короновались поколения шведских королей», - сказал Торбин.

«И будет снова», - сказала Бреанна. «Джентльмены, поехали».

Глава 101

В Ираке 15:12

Дэнни прислонился к хвостовой балке вертолета mammoth, пока его люди заканчивали заполнять топливные баки.

Он слышал, как Эгг разговаривает сам с собой в кабине, очевидно, перебирая все элементы управления, проверяя и перепроверяя их. Вертолетный эксперт все еще не прибыл в командование Dreamland. Колено Дэнни распухло настолько, что он почти не мог им пошевелить, несмотря на то, что продолжал пытаться.

«Готово, кэп», - сказал Бизон, который наблюдал за заправкой. «Есть ракеты, пулемет. Отсеки для законцовки крыльев пусты».

«Да. Хорошо». Дэнни попытался опереться поврежденной ногой на другую. Это не помогло, но ему пришлось притвориться. «Порошок?»

Паудер настоял на том, чтобы занять место оператора оружия, утверждая, что он посещал какую-то тренировку в апачах. Дэнни был слишком потрепан, чтобы спорить; управление носовым орудием и ракетами было довольно простым — выбирай и стреляй.

Боже, у него болело колено.

«О'кей, седлайте лошадей», - сказал Дэнни своей команде по системе связи. Он оттолкнулся от вертолета, правой рукой крепче сжимая MP-5, борясь с болью. «Эгг, наш эксперт уже с вами?»

«Э-э, нет, сэр».

«Что ж, как только вы будете готовы, мы готовы идти».

* * *

Странной вещью — или первой странной вещью — была синяя панель. Задняя приборная панель была выкрашена в странный бирюзово-голубой цвет, который причинял физическую боль глазам Эгга.

На днях трасса Pave Low показалась ему чертовски сложной, хотя до этого он летал на чуть более ранней версии. Это просто казалось адом.

Он знал, где что находится, знал, что все делает — во всяком случае, важные вещи. На каком-то базовом уровне все вертолеты были похожи.

Они были такими, не так ли?

Эгг почувствовал, что его мозг начинает раскалываться на куски.

Он схватился за рычаг управления, поставил ноги на педали руля.

Давай, Эгг, сказал он себе. Давай, давай, давай.

Ни за что на свете он не смог бы этого сделать. Ни за что.

Collective чувствовал себя почти комфортно в его руке. Его пальцы легко обхватили его, и, черт возьми, это было просто еще одно оборудование для вертолета whirlybird, как сказал бы его инструктор.

Панель двигателя справа.

Контрольный список.

Где, черт возьми, контрольный список, который дала ему Дженнифер?

«Сержант Рейган — прежде чем вы начнете, пожалуйста, подтяните ремни. Перегрузка во время маневров может быть значительной».

Бог шептал ему на ухо. С польским акцентом.

«Да», - сказал он.

«Сержант, меня зовут Робби Пицарски. Я собираюсь помочь вам управлять Hind», - сказал эксперт, выступая с другого конца света в бункере командного центра Dreamland. «Прежде чем мы начнем, позвольте мне подчеркнуть, что если вы попадете в беду, придерживайтесь основ. В первую очередь, это вертолет. Русские размещают предметы в странных местах, но лезвия находятся сверху, а хвост сзади.»

«Ты говоришь, как мой старый летный инструктор», - сказал ему Эгг.

«Очень хорошо. Справа от вашего сиденья, почти позади вас, находится рычаг аварийного отключения, который соединяется с панелью предохранителей. Он имеет красную ручку и выглядит довольно замысловато. Давайте убедимся, что оно не было брошено случайно. Это сильно затруднило бы дальнейшую работу.»

* * *

Паудеру пришлось извиваться, чтобы втащить свое тело в кабину стрелка, по пути сбив половину шасси. Люк на мгновение заело, и он чуть не сломал стойку, похожую на амортизатор, закрывая его. Повсюду были ручки, датчики, трубы и прочая дребедень; это напомнило ему ванную комнату в подвальной квартире его бабушки. К счастью, богиня Дженнифер дала ему очень хорошую бумажную карту кабины пилотов, указав на ключевое дерьмо — ее слово, а не его. Оптический прицел для ракетного комплекса находился справа, панель вооружения находилась в почти недосягаемом положении у его правого локтя, восхитительный прицел с закругленными колесиками располагался у его носа, ее идеальные груди размером с ладонь были прикованы к нему.

Дженнифер ему их не дарила. Но ему не понадобилась бы карта, чтобы найти их.

Ходили слухи, что у нее с полковником что-то было. Звание имело свои привилегии.

Но, черт возьми, она была здесь, а он — нет. Собаки должны бежать.

Правда была в том, что она была так красива — так прекрасна, — что он мог не выбраться из конуры из-за всех своих слюнявостей.

С большим трудом солдат-Хлыст вернул свое внимание к оружию.

* * *

Роторы прокрутились четыре или пять раз, прежде чем турбовалы Isotov кашлянули, но через несколько секунд двигатели разогнались почти до взлетной скорости, и вертолет с трудом удержался на месте. Эгг перевел дыхание, затем вернулся к приборной панели, чтобы убедиться абсолютно — абсолютно на сто процентов — что приборы у него в порядке.

Он знал все это, черт возьми. Он знал это, он знал это, он знал это.

Перестань волноваться, сказал он себе.

«Пока все идет хорошо, сержант», - сказал Пицарски. Его акцент искажал некоторые гласные, поэтому слова звучали скорее как «vrr-ee gd sfar, surg-ent».

«Ты можешь называть меня Эгг».

«Яйцо?»

«Да, сэр».

«И я сам, Робби».

«Круто».

«Эй, мы уходим или как?» — потребовал Паудер, врываясь внутрь.

«Прошу прощения, сэр», - сказал Эгг. «Заткнись нахуй, Паудер, или я нажимаю кнопку катапультирования».

«Здесь нет никакой чертовой кнопки извлечения».

«Испытай меня».

«Готов?» — спросил Питзарски, но Эгг уже выбросил Заднюю часть вперед, заикаясь, подпрыгивая на коротких колесах, взбрыкивая, слишком быстро продвигаясь вперед без достаточной мощности, мягко сдавая назад, набирая обороты, взлетая — в воздух, он был в воздухе.

* * *

Двое мужчин бросились к открытому отсеку самолета, когда тот начал движение. Дэнни выругался; он думал, что все уже на борту. Он потянулся, чтобы помочь им, но боль в ноге была слишком сильной. Вертолет накренился вперед и вверх, и он упал на пол. Он лежал там три или четыре секунды, не уверенный, взлетит Эгг или разобьется. Наконец он подтянулся и с трудом забрался на одно из откидных сидений, подтянув ногу.

«Лю, перевяжи мне колено, ладно?» сказал он. «Я его растянул или что-то в этом роде».

В окне кабины промелькнуло здание, сменившееся небом, сплошным небом. Лю схватил его за ногу и начал тыкать в нее, не очень нежно.

«Она не сломалась», - выдавил из себя Дэнни. «Просто, блядь, перевяжи колено».

«Да, сэр».

«Порвана связка?» Спросил Дэнни.

«По крайней мере», - сказала няня.

Дэнни поднял глаза. Двое морских пехотинцев ухмылялись ему сквозь краску на лицах. Один из них показался ему смутно знакомым — сержант-артиллерист, который на днях участвовал в спасательной операции.

«Мы подумали, что вам, девочки, не помешала бы помощь», - сказал морской пехотинец.

«Что ты здесь делаешь?» Спросил Дэнни.

«Извини, Кэп, но у тебя был такой вид, будто ты хотел втащить их внутрь», - сказал Бизон. «Поэтому я помог им влезть, когда ты упал».

«Ты». Дэнни указал на сержанта-артиллериста, невысокого мужчину с лицом, похожим на поношенную бейсбольную перчатку. «Ты выглядишь чертовски знакомо. До вчерашнего дня».

«Мелфи», - сказал сержант. «Ты спас мою задницу в Ливии пару месяцев назад. В прошлом году, помнишь? Ты не узнал меня на днях».

Теперь он это сделал — он был одним из парней, которых они спасли, когда искали Мака.

«У тебя будет куча неприятностей», - сказал ему Дэнни. «Но я тебя не высаживаю».

«Жизнь — сука», - сказал морской пехотинец.

«Хорошо», - сказал Дэнни. «Позвольте мне сказать вашему командиру, чтобы он вас не искал».

«В этом нет необходимости», - сказал морской пехотинец. «Давайте просто скажем, что мы появились здесь случайно и специально. Весь взвод пошел бы с вами, если бы мог, сэр. Но майор вроде как решил, что их будет не хватать. Кроме того, два морских пехотинца стоят дюжины сигарет ВВС. Эй, без обид.»

«Придурок срет», - сказал Бизон.

«Бизон, введи сержанта Мелфи в курс дела», - сказал Дэнни.

«Зови меня Ганни», - сказал морской пехотинец. «Почти все так называют».

«Нет, они этого не делают», - сказал младший капрал у него за спиной.

«Они называют тебя гребаным Ганни».

«И они уклоняются, когда говорят это», - сказал сержант.

Глава 102

На борту «Ртути», над Ираком 15:30

Механизм, стоящий перед Торбином, имел ровно одну общую черту с устройством, с которым он привык работать в Phantom Weasel — он имел дело с радарами.

Компьютер справлялся со всем; вероятно, у него даже был режим приготовления кофе. На большом плоском экране слева отображалась карта района, через который они пролетали; на карте были предустановлены радиусы в 200, 300 и 500 миль, но можно было увеличивать масштаб от пятисот до пятисот. Радиолокационный охват и источники были спроецированы на координатную сетку, каждый тип обозначен цветом. На экране справа содержалась информация о каждом из обнаруженных радаров. Компьютер мог не только показать, обнаружили ли они самолет, но и насколько вероятно, что это было бы для любого данного самолета в его библиотеке. Основные моменты вероятной функции радара могли бы выводиться на экран по горячим клавишам вместе с предпочтительным методом сбивания с толку. Данные о целеуказании могли бы автоматически загружаться на ракеты класса «воздух-земля» в брюхе «Мегафортресс». В обычных условиях второй пилот самолета занимался постановкой помех и бомбометанием, но станция оператора также была полностью оборудована для этого. Было несколько других возможностей, включая режим, который позволял истребителям «Мегафортресс» притворяться вражеским наземным радаром, хотя у него не было времени изучить все детали.

Торбин чувствовал себя так, словно попал из двадцатого в двадцать третий век. В любую секунду капитан Кирк мог появиться у него за спиной и приказать телепортировать мистера Спока.

«С тобой там все в порядке, Торбин?» — спросила капитан Бреанна Стокард.

Оборудование было потрясающим, а пилот — сногсшибательным. Каким-то образом он собирался превратить это задание в постоянное.

«Да, мэм», - сказал он. «Спасибо, капитан Стокард».

«Ты можешь называть меня Бри», - сказала она.

Спасибо.

«Хорошо, команда». Голос капитана Стокарда — Бри — слегка изменился, став немного глубже, немного авторитетнее. «Я знаю, все разочарованы тем, что мы не получили задание на лазер. Но то, что мы делаем, защищая наших парней, по-прежнему чертовски важно. Я знаю, что каждый сделает все возможное».

Когда они пролетали над Ираком, выполняя свою миссию, остальные члены экипажа, казалось, почти скучали, нажимая кнопки и проверяя прогресс ударных групп, которым они помогали. Торбин так сильно сконцентрировался на своем снаряжении, что у него даже не было времени пофантазировать о пилоте.

Многое.

«Этот радар Spoon Rest — он включен?» Спросила Бри, когда они достигли середины маршрута. Сейчас было 17.30.

«Нет», - неуверенно ответил он, отрывая взгляд от экранов, чтобы убедиться, что у него правильный радар. Устройство ненадолго включилось, но затем выключилось. Это было почти в сотне миль к югу от цели штурмовиков; Ртуть нанесет удар по нему в конце миссии, предполагая, что они не найдут ничего более важного.

Фантом даже не заметил бы этого. И Проныра не дал бы ему возможности подменить радар с помощью различных систем управления, обычно это работа Spark Vark F-111 или Compass Call для радиоэлектронной борьбы C-130.

Это определенно было будущее, и ему это очень нравилось.

В его ухе прозвучал предупреждающий сигнал. Фиолетовое пятно материализовалось на левом экране в шестидесяти шести милях впереди их нынешней позиции; под пятном была надпись, описывающая вражеский радар и связанные с ним системы как систему точечной обороны Zsu-23-4, нанесенную на карту в предыдущих миссиях. На правом экране открылось окно с цветовой маркировкой и списком опций для работы с ним. Компьютер НЕ предлагал НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ; радар был слишком ограничен, чтобы увидеть «Мегафортресс», а пушка слишком бессильна, чтобы поразить атакующий комплекс, который летел значительно выше ее дальности.

Торбин согласился.

«Орудийная тарелка», - сказал Торбин пилотам. «Двенадцать часов, расстояние пятьдесят миль. Она есть в индексе», - добавил он, имея в виду, что она была замечена и идентифицирована ранее Центкомом.

«Принято», - сказал Феррис. «Полет «Мангуста» ноль-два» по их IP. Внимательно наблюдайте за ними».

Торбин получил другой сигнал. На этот раз красное скопление вспыхнуло прямо над целью Мангуста.

«Плоское лицо», - сказал он, — «хм, неизвестно, черт возьми». Он взглянул на правый экран, где открылось окно опций.

«Местоположение», - подсказал Феррис.

Торбин навел курсор на цель и нанес ей УДАР.

Однако он не был в Ласке.

«Заглуши радар», - спокойно сказала Бреанна.

«Они излучаются», - доложил Феррис.

Торбин поднес палец к сенсорному экрану, затем замер.

Он не был уверен, что, черт возьми, должен был делать.

У него было около десяти секунд, чтобы сообразить это — в противном случае он мог потерять один из самолетов, которые они защищали. И на этот раз это было бы его ошибкой.

Глава 103

Над Ираном в 16:02

На карте Zen граница между Турцией, Ираком и Ираном проходила четко, изгибаясь по горам, которые спускались от Каспийского моря и поднимались от Персидского залива. На его обзорном экране, когда он пролетал над головой, граница была неразличима; даже в тех немногих местах, где были настоящие дороги, контрольно-пропускные пункты, как правило, находились в километре или больше от границы, где они могли быть лучше укреплены. Волнения среди курдского населения затронули Иран, а также Ирак, и иранская армия укрепила свои силы вблизи границ и на севере в целом. Но подкрепление, похоже, не включало в себя почти никаких воздушных подразделений, кроме нескольких вертолетов; радар на Hawk One обнаружил пару Bell Jet Rangers, летевших в долине примерно в десяти милях к юго — востоку, когда они пересекали границу впереди Raven.

«Радар гражданского аэропорта Тебриза активен», - сказал оператор радара. «У нас чисто. Других радаров поблизости нет. Хамадиан, Кеманшах, Гейл Морги, все спокойно», - добавил он, назвав основные авиабазы в пределах досягаемости удара.

В Flighthawk и ворон были в сотне миль от первой из трех возможных целей; хлыстовой травмы и ее растащили задние бегали минут пять за ними.

При их нынешней скорости наземная команда могла достичь ближайшей цели за тридцать пять минут, самой дальней — за сорок пять. Алоу запускал «Перепелку» через тридцать минут.

Дзен увеличил скорость, подводя «Флайтхаук» поближе к горному перевалу. Когда он снимал мимо, его камера поймала небольшую группу солдат, сидевших вокруг пулемета за грудой камней; он оказался рядом с ними так быстро, что они не успели среагировать, хотя для них было бы практически невозможно попасть в Flighthawk из своего оружия.

Вертолет — это совсем другая история.

Дзен пролетел вверх по перевалу около полутора миль, убедившись, что подкреплений нет. Тем временем Фентресс отметил для него место, указав прямой курс к цели, когда он повернет назад.

«Хлыстовая Задница, это лидер Ястребов. Мне нужно промыть прыщ».

«Хлесткие задние копии». Рев двигателей вертолета почти заглушал голос пилота. «Нам следует изменить курс?»

«Отрицательно», - сказал Зен, когда его экран наведения начал мигать. «Он будет на небесах аятоллы через тридцать секунд».

Глава 104

На борту «Хлыстовой Хинд», над Ираном 16:05

Дэнни с беспокойством вглядывался в ближайшую гору, наблюдая, как их тень скользит по коричневому склону. Во впадинах остались разбросанными кусочки снега; в долинах голубыми и серебряными нитями текла вода, сверкая на солнце.

При любых других обстоятельствах он бы смотрел на пейзаж с восхищением; сейчас он наполнил его ужасом.

Это были большие, легкие мишени, летящие низко в середине дня.

Ему следовало настоять на надлежащем размещении с самого начала, привести сюда свою Osprey, больше людей. Он работал не с полным набором инструментов.

Что он собирался делать, если бы ему поджарили задницу? Вернуться на Восток и заняться политикой, как хотела его жена?

Черт возьми, он был бы мертв, если бы это не сработало.

Именно поэтому он решился на это? Или все было наоборот — он думал, что станет героем, если схватит лазер?

Дэнни оглядел своих людей, нервничающих во время долгой поездки к цели. Было ли слепое честолюбие причиной того, что он рисковал жизнями этих парней?

Нет. Они должны были провернуть это, чтобы спасти других. Это не имело ничего общего с амбициями. Это был его долг, его работа.

«Hawk One вызывает Whiplash. Прыщ исчез», - сказал Дзен на трассе Dreamland circuit. «Вам свободного плавания».

«Хлесткий удар Сзади», подтвердил Эгг в кабине пилота.

«Спасибо, Зен», - добавил Дэнни.

«Держу пари, ты не знал, что Клирасил выпускается в двадцатимиллиметровых упаковках, а?» — пошутил Зен.

«Что ж, я должен сказать, твои кодовые слова чрезвычайно умны». Саркастичный гул Рубео застал Дэнни врасплох, хотя он знал, что ученый будет командовать Страной Грез. «Хотел бы я быть там ради веселья и игр».

«Да, я тоже», - сказал Дэнни, слишком уставший в данный момент даже для того, чтобы злиться.

«У нас есть несколько новых идей по поводу лазера», - сказал Рубео.

«Наши друзья в ЦРУ теперь считают, что это часть проекта, начатого по меньшей мере год назад под названием «Меч Аллаха». Если они правы, то он в значительной степени основан на технологии почти десятилетней давности».

«Обнадеживает».

«Мои чувства точь-в-точь такие», - сказал ученый с явным презрением. «Тем не менее, мастера шпионажа дали нам кое-что для рассмотрения. Прежде всего, мы ищем нечто большее, чем шасси танка. Ваши пилоты уже были проинформированы. Что касается вас, то наш список пожеланий практически не изменился. Сосредоточьтесь на программном обеспечении и анализе химического состава. Физический фрагмент зеркала в режиссере также был бы полезен.»

«Знаете что, док, давайте просто примем все как есть».

«Дэнни»

«Для тебя это капитан Фреа», - сказал Дэнни, нажимая кнопку отключения в нижней части своего шлема.

Глава 105

Над Ираном в 17:00

Фентресс наблюдал, как Зен ведет «Флайтхаук» прямо над склоном холма, всего в шести-семи футах от грязи и камней. Самолет двигался так плавно, как будто находился на высоте тридцати тысяч футов, и почти так же быстро. Дзен работал с рычагами управления с полной концентрацией, дергая головой взад-вперед, раскачиваясь всем телом вместе с самолетом, имитируя те действия, которые он хотел, чтобы тот предпринял.

Фентресс знал, что никогда не сможет так же хорошо летать.

Никогда.

Повторная запись сбитого самолета показала, что он влетел прямо под зенитный огонь. Он не обратил на это внимания, спеша на помощь майору Смиту.

Глупо. Совершенно глупо.

Он мог бы добиться большего. Он не собирался сдаваться.

«Две минуты до запуска «Куэйла»», — сказал второй пилот. Штурмовая группа была теперь в десяти минутах от ближайшей цели.

* * *

Маленький, массивный самолет Quail 3 / B затрепетал, когда попал в струю под бомбоотсеком «Мегафортресс», его прямоточные реактивные двигатели на мгновение заглохли. Но затем уменьшенная модель EB-52 оторвалась от земли, ее двигатели ускорились, чтобы вывести ее над траекторией полета материнского корабля.

Изменения в доктрине, а также в электронике и радарах привели к появлению оригинального беспилотника ADM-20 / GAM-72 Quail obso-lete не позднее 1970-х годов, хотя были некоторые обстоятельства, при которых беспилотник «убей меня» оказался полезным. С технической точки зрения Перепел 3 / B был совершенно другой птицей, хотя и оставался верен функции своего предшественника — он давал противнику возможность смотреть и, надеюсь, стрелять, помимо самого бомбардировщика. Там, где первоначально был квадратный планер с короткими крыльями, Quail 3 / B сверху и снизу выглядел точно как Megafortress. Приводился в действие небольшими прямоточными двигателями благодаря тщательно распределенным твердотопливным ракетам, дополненным вставными сигнальными ракетами на крыльях, он обладал той же тепловой характеристикой, что и EB-52. Вместо того, чтобы быть покрытым радиопоглощающими материалами для уменьшения отдачи, сложные грани на блестящей обшивке Quail 3 / B усиливали отдачу от радаров, благодаря чему большинству радаров он кажется почти точно размером с B-52. Веерообразные антенны внутри беспилотника дублировали сигналы, передаваемые стандартными ECM-устройствами ALQ-155 и ALT-28 B-52H и создающими помехи. Перепел не мог летать очень долго, и им нельзя было управлять после запуска, но приманкой был идеальный глиняный голубь.

Вопрос был в том, пойдут ли на это иранцы?

Дзен наблюдал, как Перепел поднимался из кабины «Флайтхаука», следуя за ракетами, которые быстро подняли его на высоту десяти тысяч футов. К настоящему времени это было бы хорошо видно на радарах контроля иранского аэропорта; даже если бы радарами управляли гражданские лица — в чем он сомневался, — они уже должны были быть на горячей линии.

«Куэйл» находится на высоте двенадцати тысяч футов, уверенно набирает высоту, держа курс», - доложил второй пилот.

«Ничего», - сказал офицер радиоэлектронной борьбы. «Все чисто».

«Устройство лазерного обнаружения тоже отключено», - сказал второй пилот, у которого на экране был график. Дженнифер, Гарсия и несколько других технарей установили усовершенствованное устройство в хвост Ворона, заменив зенитные мины «Стингер».

Зен отступил к горам, присоединившись к «Мегафортресс» в долине, которая проходила почти прямо в районе цели. Они были не более чем в пятнадцати минутах езды от самого дальнего места.

«Куэйл» превысил отметку в восемнадцать тысяч, — сказал второй пилот.

«Ничего», - ответил оператор радара.

«Мы тоже чисты», - сказал Фентресс. «Они это упустили или знают, что это приманка?» он спросил Дзена.

«Не уверен», - ответил он. «Должно быть, он довольно заметен на их радаре».

«Я говорил вам, что нам следовало повесить на хвост табличку «пни меня»», — пошутил второй пилот. Никто не засмеялся.

«Мы должны перейти к плану Б», - сказал Алу.

Зен изменил курс, который он разработал ранее, и выжал газ до предела, направляясь к самому дальнему участку. «Флайтхаук» поднялся со склона горы в сторону лоскутного одеяла полей. Справа от него возвышалась маленькая деревушка, центр города был отмечен круглым шпилем мечети.

«Радар отслеживает перепелку», - сказал оператор. «MIM-23 Hawk!»

«Подтверждаю», - сказал второй пилот.

«Эй, это соответствует более ранним профилям», - сказал оператор радара. «Это не должно было находиться в пределах досягаемости слежения за перепелом!»

«Это не укладывается в схему», - сказал Алоу.

«Радар отключен от эфира. У меня это отмечено», - сказал оператор. «Вероятно, обнаружен Hind», - добавил он.

«Хлыстовая Задница, совершайте маневр уклонения!» — скомандовал Фентресс.

«Взлом радара», - сказал оператор, начиная объяснять, что он подтолкнул ECMs, чтобы не дать радару Hawk зафиксироваться на вертолете.

«Лазер!» — крикнул второй пилот.

Глава 106

Хлыстовая Задница 17:08

Вертолет вырвался из-под Дэнни, одновременно крутясь и падая. Вертолет весом 18 000 фунтов отлетел в сторону в воздухе, прямо к отвесной скале. Не справившись со скользким ветром и движимый мощными центробежными силами, создаваемыми несущим винтом, хвостовое оперение закрутилось, бросив вертолет в такое сильное пикирование, что около двух дюймов на кончике одной из лопастей оторвалось. Один из двух турбовалов Isotov TV3-117 захлебнулся, сильный поток воздуха захлестнул плохо обслуживаемую силовую установку. Самолет накренился вправо, но начал оседать, его хвост теперь дрейфовал в другую сторону, в паре босых футов от камней. Дэнни вскарабкался по стене кабины, готовясь к неизбежному столкновению. Он увидел дверь в нескольких футах от себя; он выйдет туда после столкновения, предполагая, что сможет двигаться.

Но ему и не пришлось этого делать. Каким-то чудом Эггу удалось восстановить контроль над вертолетом.

«Прости», - повторял он снова и снова. «Черт, прости. Прости, прости».

Дэнни посмотрел на остальных членов своей команды, которые, кряхтя, приходили в себя.

«Все в порядке, Эгг. Успокойся».

«Извини, кэп. Я пошел спускаться и перестарался. Радар засек нас».

«Все в порядке. В нас стреляли?»

«Я не знаю. Я, э-э, если бы и был, это не отображается на приборах, по крайней мере, на том, что я могу прочитать».

«Мы можем продолжать?»

«Думаю, да, сэр. Но, э-э, по-моему, у меня ничего нет на рации».

«Держись». Дэнни настроил свой собственный коммуникатор. Они потеряли связь с командованием Dreamland, а также с Raven.

Был ли ранен Ворон?

Вертолеты часто теряли радиосвязь, когда летели очень низко над землей. Даже спутниковая связь Dreamland была ненадежной.

«Вероятно, мы находимся слишком низко, чтобы обеспечить хорошую радиосвязь», - сказал Дэнни.

«Мне подняться наверх?»

«Давайте пока не высовываться», - сказал Дэнни. «Когда мы будем ближе к целевым районам, тогда мы всплывем».

«Да, сэр».

«Команда хлыстов, отключите звук. Сообщите мне свой статус», - сказал Дэнни.

Один за другим члены команды устроили насыщенную ругательствами перекличку. У Лью был большой рубец на руке, а у Джека «Красавчика» Флойда разбит нос, но ни одна из травм не была серьезной. «Powder» Talcom завершил сбор в тылу.

«Кажется, я выблевал свои гребаные мозги», - сказал он.

Все рассмеялись, даже Эгг.

«Следовало бы наполнить наперсток», - сказал Зубр. «Если это так».

Глава 107

На борту «Ворона», над Ираном 17:10

«Лазер подтвержден на площадке два», - сказал второй пилот. «Прямоугольное здание в дальнем конце восточного квартала. Подсетка два. Рядом с загоном для животных. Теперь помечен на дисплеях GPS.»

«Там находится радар Hawk. Я отметил это место», - сказал оператор радара. «Они отключены от эфира».

«Лазер попал в перепела», - сказал второй пилот. «Но я не могу найти Заднюю часть».

«Сканирование», - сказал оператор радара.

«Переключитесь на активный радар», - сказал майор Алоу. «Просто выстрелите, затем уничтожьте его».

«Ничего», - ответил второй пилот.

«Я возвращаюсь, чтобы поискать их», - сказал Зен, поворачивая «Флайтхаук» на юг.

«Держись, Зен», - сказал Алоу. «Лазер — наш приоритет.

Мы должны его вытащить. Потом вернемся за хлыстом».

«Возможно, к тому времени они уже будут мертвы».

«Возможно, они уже мертвы».

Глава 108

Командный центр Страны Грез 08:15

Связь с вертолетом отсутствовала уже более пяти минут. Пес ничего не предпринимал, продолжая смотреть на экран sitrep, показывающий Raven над Ираном.

У них было хорошее местоположение для лазера. Алоу был почти на позиции, чтобы нанести удар. Должен ли он сказать им, чтобы они повернули назад и нашли его людей?

Ни за что. Лазер был мощным оружием, которое следовало уничтожить. Его люди на борту «Хинда» были расходным материалом.

Как и те, что были на Вороне, если уж на то пошло. И его дочь в Ртути. И его возлюбленная на земле в Хай Топ.

«Контакт с капитаном Фреем по-прежнему потерян», - сказал лейтенант за консолью. «Майор Алоу хочет знать, продолжать атаку или подождать до «Уиплэша»».

«Подожди», - сказал Рубео. «Информация бесценна».

«Вы предполагаете, что вертолет не был уничтожен», - сказал майор Чешир, сидящий за консолью рядом с ученым.

«Это не так», - сказал Рубео. «Это вне зоны действия связи из-за беспорядка на земле. Лазер поразил перепела, вот и все. Им потребуется полчаса, чтобы переработать и снова запустить в огонь. Теперь я вижу закономерность. Ученый вскочил и подошел к пульту связи. «Задняя часть просто очень низкая, и сигнал искажается несущим винтом. Позвольте мне взглянуть на эти элементы управления».

«Мы подождем еще пять минут», - сказал Дог. «Тогда мы продолжаем атаку».

Глава 109

На над Ираком 17:18

Дэнни снова попытался подключиться. «Команда Dreamland? Это Whiplash Hind. Вы меня слышите?»

«Капитан Фреа — где ты? С тобой все в порядке?»

Это был Фентресс.

«Мы на курсе», - сказал Дэнни. «Мы предприняли маневр уклонения. Мы очень низко».

«Мы думали, вас сбили».

«Мы думали, с тобой случилось то же самое».

«Нет, лазер поймал приманку. Слушай — прямо рядом с лазером находится батарея ракет Hawk. Держись, пока мы не поймаем его».

«Хорошо. Где лазер?»

«Площадка номер два. Прямоугольное здание в подсетке номер два.

У нас осталось около девяноста секунд — мы отправим вам видео, как только получим его. Военно-воздушные силы могут поднять в воздух реактивные самолеты», - добавил Фентресс. «Мы их еще не видели».

«Объект два. Понял». Дэнни вывел карту на экран своего боевого шлема. Второй был самым северным объектом, набором сельскохозяйственных построек. Там были сельскохозяйственные животные, большой склад или амбар. «Мы в пяти милях отсюда».

«Ладно, хорошо. Теперь мы нацелились на «Ястребов». Приготовьтесь».

«Ты все это слышал, Эгг?» Спросил Дэнни своего пилота.

«Взначительной степени».

«Хорошо», - сказал Дэнни остальным. «Пять минут».

«Как раз вовремя», - сказал Паудер. «Уже темнеет».

Дэнни загрузил схему площадки в свой шлем. «Мы приземляемся у северного торца здания. Казармы сразу за ним, за двойным забором из колючей проволоки. Паудер, когда Эгг даст тебе команду, ударь ракетами по казармам. Ничего не утаивай.»

«Это мое второе имя», - сказал Паудер.

«Если увидишь что-нибудь, когда мы войдем, сделай все, что в твоих силах».

«О чем я говорю, капитан».

Глава 110

На борту «Ртути», над Ираком 17:35

Предвидя, что у их нового оператора радара возникнут проблемы с оборудованием, если ситуация обострится, Бреанна настроила свой настраиваемый дисплей так, чтобы по ее голосовой команде отображался дублирующий экран радиолокационного перехвата. Теперь, когда иракцы наблюдали за штурмовиками, которых они сопровождали, она двигалась быстро, выводя экран на экран и готовясь к атаке.

«Крис, открой двери отсека. Наведи радары».

«Отсек открыт».

«Наш шанс, Торбин», - сказала она, перекрывая его панель.

«Сделай вдох. Стреляй по своему усмотрению, Крис. У меня есть ECMS».

«У Tacit есть цель. Запускаю», - сказал он.

Где-то глубоко внутри самолета раздался тихий щелчок, когда AGM-136X оттолкнулся от поворотной пусковой установки, направляясь к иракскому радару. В отличие от оригинальных — и отмененных — ракет Tacit Rainbow, предназначенных для поражения Хармса, ракеты Dreamland Tacit Plus имели GPS система наведения, дополняющая головку самонаведения радара. Это позволяло ему работать в двух различных режимах: он мог лететь прямо к месту обнаружения радара, переключаясь в режим GPS, если радар отключался. Или, подобно Tacit Rainbow, он мог выходить на орбиту в определенном районе, ожидая повторного включения радара. Прямоточный реактивный двигатель делал полет достаточно быстрым и обеспечивал дальность полета где-то более семидесяти миль, в зависимости от профиля полета.

«Их заклинило», - сказала Бреанна.

«Да, я этим занимаюсь», - сказал Крис. «Tacit переключился на GPS режим. Шестьдесят секунд до цели.»

«Торбин, иди вперед и отследи наличие других радаров», - сказала Бреанна.

«Ракеты в воздухе!» — предупредил Крис. «SA-2, SA-9, снова тактика шестизарядного огня. Они стреляют вслепую».

«Всем держаться крепко», - сказала Бреанна. «Торбин, поддержи систему ECMS. Торбин?»

«Я займусь этим».

«Черт, за нами следят. Еще радары», - сказал Крис.

«Тацит» находится в тридцати секундах от столкновения — они просто стреляют из всего, что у них есть, на случай, если им повезет».

«Не сегодня», - сказала Бреанна. «Приготовьтесь».

Она положила «Мегафортресс» на крыло, откинувшись в другую сторону, когда электронная мишура и сигнальные ракеты полетели из большого самолета. Одна из запущенных иракцами ракет пролетела примерно в пятистах футах от носа, ее система наведения была полностью сбита с толку. Она была запущена вслепую и понятия не имела, насколько близко она была к цели.

Как и SA-9, который наступил на хвост «Мегафортрессу». Но это не имело большого значения — засосав одну из сигнальных ракет, она отклонилась вправо, а затем взорвалась примерно в двадцати ярдах от правого заднего стабилизатора.

Глава 111

На борту «Ворона» над Ираном в 17:45

Зен направился на «Флайтхауке» на юг, намереваясь прорваться на север, когда первый JSOW поразил батареи ЗРК, охранявшие базу. Рейвен тем временем оставалась в горной долине, где из-за беспорядка радары Hawk не смогли бы засечь ее, если бы их снова включили.

Компьютер продолжал выдавать ему предупреждения о подключении, пока он маневрировал. Он по-прежнему не мог видеть сайт в своем вьювере.

«Мне нужно, чтобы ты отправилась на юг, Рейвен», - сказал он Алу.

«Не могу этого сделать», - сказал Алоу.

Зен начал подниматься обратно. В этот момент снова включились радары Hawk. Он повернул влево, но слишком поздно; RWR экран мигнул красным, когда компьютерный голос сообщил ему, что за ним следят.

«Давай! Прижми этих матерей», - сказал он Алу.

«Десять секунд до старта», - сказал второй пилот. «Зона в дальнем конце, рядом с загоном для скота. Должно быть, хорошо замаскирована».

Включив ECMS и избавившись от ненужного снаряжения, Зен направил «Флайтхаук» к радарам, сделал резкий вираж и снизился, пытаясь одновременно направить луч доплеровского радара и выровняться для атаки. Но это было физически невозможно — радар наведения Hawk засек его. Через полсекунды батарея запустила пару ЗРК.

К черту все, подумал он, поднимая экран «кэннон» вверх. Если он собирался выйти, то выходил с шиком. Здание казарм в южной части как раз появилось в поле зрения в верхней части экрана.

Оно исчезло за облаком белого пара.

Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что это была зенитная артиллерия, стрелявшая из загона с бродячими животными рядом со зданием. Густой град свинца обрушился на Зсу-23 или, возможно, М-163 «Вулкан» из сетчатых ям под животными, возможно, привязанных к радару «Хок». Дзену пришлось прервать его атаку, и он повернул на юг. Ясно, он повернул назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как взорвалась батарея Hawk.

«В яблочко ЗРК!» — сказал второй пилот. «Надрать задницу».

«Тройка А в загоне для свиней», - сказал Зен Алоу. «Что-то вроде цифр. Я понял».

«Твой», - сказал Алоу. «У нас осталось три AGM. Фентресс, отправляй «Уиплэш», как только зенитная артиллерия уйдет».

Пули вылетали из орудий, когда Зен качнулся на север. Когда ближайший поток начал разделяться на два отдельных потока, Зен нажал на спусковой крючок своей собственной пушки. «Флайтхаук» извергал снаряды в грязь и охваченных паникой животных перед ямой «трипл-А»; он въехал потоком в низкую стену перед ней, а затем в наклонную башню. Облако выстрелов расступилось, а затем рассеялось; Дзен повернул на восток от цели, пытаясь осмотреть поле боя, прежде чем сделать еще один заход.

Из батареи Hawk вырвалось пламя. Люди выбегали из казарм. Два зенитных орудия продолжали стрелять, одно на восток, другое на запад. До «Хинда» оставалось около девяноста секунд.

А здание с лазером?

Он находился в северной части комплекса. Панели крыши с западной стороны складывались вниз. Внутри было какое-то движение, но Дзен не мог сказать, что происходит.

«Я думаю, лазер готовится выстрелить», - предупредил он.

«Я собираюсь смазать его».

«Мы выпустим по нему ракету», - сказал Алоу.

«Нет времени», - сказал он, отодвигаясь.

Глава 112

На над Ираном в 17:50

Дэнни направился к двери, когда «Хинд» зашел в режим зависания, готовясь запустить ракеты. С другой стороны комплекса клубился черный дым, и он мог видеть людей, разбегающихся в разных направлениях: одни занимали оборонительные позиции, другие спасали себя.

«Осторожно, ястреб!» — рявкнул он, но предупреждение было заглушено громоподобной чередой выстрелов из ракетных установок. Ракеты вылетели из подкрыльевого отсека с клубом белого дыма и сильной тряской; Дэнни почувствовал себя так, словно великан схватил «Хинд» за крылья и систематически пытался разрядить свои запасы по врагу. Дзен сказал что-то о наведении лазера на здание, затем предупредил о зенитном обстреле, но в шуме, огне и дыме было невозможно разобрать, что он говорит. Дэнни хотел только одного — спуститься на землю и завершить свою миссию.

«Вперед, Эгг, вперед!» он закричал, когда ракеты прекратились. Задняя часть дернулась вправо, но затем повернула назад, прочь от цели. «Что за черт?» он спросил Эгга.

«Флайтхаук стреляет!» — предупредил пилот. «Он хочет, чтобы мы держались сзади».

«Доставьте нас в комплекс сейчас же!» — сказал Дэнни. «Просто сделайте это!»

«Да, сэр. Подождите».

Вертолет накренился на восток. Дэнни увидел, как маленький самолет-робот пролетел почти в замедленной съемке, из его пасти вырывался дым. Стену здания-мишени окутал пар.

«Вниз! Вниз!» — сказал Дэнни.

Словно в ответ, нос вертолета сильно накренился к земле.

Глава 113

Северный Иран 17:55

Они были почти в двухстах милях от Анхика, более чем в шести или семи часах езды на машине, когда на его спутниковый телефон поступил звонок. Связь была плохой, но генерал Саттари сразу понял, что произошло.

«Отразите атаку любой ценой», - сказал он полковнику Вали, хотя в этом приказе не было никакой необходимости. «Подкрепление будет отправлено».

Генерал велел водителю ехать вверх по дороге к возвышенности. Когда они подъехали к нему, он вышел из машины с телефоном и сошел с дороги к куче камней, скорее для уединения, чем для обеспечения хорошего приема. Водитель, которого предоставили черные одежды, несомненно, был шпионом. Эти ублюдки даже не позволили ему улететь обратно на вертолете.

Неудивительно. Мысли о предательстве пронеслись в его голове. Хаменеи каким — то образом предупредил американцев или китайцев — было неясно, кто именно нападал.

Саттари очистил свой разум и спокойно начал набирать командиров эскадрилий, которые, как он знал, будут ему преданы.

Между далекими холмами поднимался дым.

Его воображение? Конечно, он не мог видеть атаку отсюда.

«Анхик подвергся нападению», - сказал Саттари в свой телефон, когда соединение было восстановлено. «Пришлите помощь».

Он повторил эти слова шесть раз; каждый раз человек на другом конце провода не говорил ничего, кроме «Да» или «Немедленно». Когда он нажал кнопку Завершения передачи после разговора с последним командиром, Саттари повернулся к Анхику, как будто, возможно, он мог хотя бы стать свидетелем битвы там.

Дым рассеялся.

Его эксперты сказали ему, что лазер невозможно обнаружить.

Хаменеи, должно быть, каким-то образом предал его.

Он вспомнил, как получил известие о смерти своих родителей.

В сообщении говорилось только: «Твои родители стали мартирами».

Неужели он не ожидал, что его мечта закончится именно так?

Саттари вернулся к Роверу. «Анхик», - сказал он.

«Вперед».

Глава 114

На борту «Ворона» над Ираном в 18:03

Зен держал палец на спусковом крючке, направляя поток пуль через лазерный прицел, через здание и в торговца зенитным оружием неподалеку. Пушка грохотала и лопалась, как перегретый паровой двигатель, но он был слишком занят, чтобы любоваться делом своих рук. Последнее орудие развернулось почти вертикально вверх, выпустив снаряды в упор. «Флайтхаук» на мгновение заикнулся, затем накренился вправо, одна из его рулевых поверхностей была порезана снарядом. Компьютер немедленно скомпенсировал ситуацию, и самолет, отреагировав на нажатие Дзен на регулятор газа, галопом помчался на юг.

Он перевел дыхание и отклонился назад, чтобы закончить работу. Когда он посмотрел налево, пытаясь определить местонахождение «Хинда», зенитная батарея снова начала стрелять, ее снаряды описывали дугу слева от него. Дзен подумал, что он, должно быть, пытается прибить измельчитель гвоздями.

Гнев захлестнул его; движимый инстинктом и эмоциями, он бросился защищать своих друзей, выжимая газ до упора и нажимая на спусковой крючок, хотя находился вне зоны досягаемости. Земля, дым и пыль расступились, сменившись красным туннелем пламени; он всадил снаряды в зенитное орудие, как нож в сердце врага.

Очистившись, он повернул влево и начал набирать высоту. Набирая высоту, он увидел Рейвен в двух милях к северо-западу. Для меня было шоком осознать, что он на самом деле сидит там в относительной безопасности, а не уворачивается от пуль и огня на поле боя.

Глава 115

В Иране в 18:06

Передняя часть вертолета дернулась вверх, когда хвост резко развернулся влево. Затем нос и одно из крыльев врезались в забор рядом со зданием laser. Дэнни услышал, как Эгг и Паудер выругались, но времени разобраться, что именно происходит, не было. Вертолет дважды подпрыгнул, в первый раз мягко, во второй раз достаточно сильно, чтобы вернуть шлем Дэнни на голову. Он услышал звук, похожий на скатывание гальки по рампе большого самосвала. Не было времени разбираться, что это было — они были внизу.

«Вон! Вон!» Крикнул Дэнни, толкая дверь.

Что-то ударило его по лицу; это был один из морских пехотинцев, потерявший равновесие при попытке выбраться. Дэнни поднял мужчину на ноги и сумел последовать за ним по земле, подбежав к серой алюминиевой стене лазерного здания всего в пяти или шести ярдах от него. Один из морских пехотинцев был в нескольких футах впереди. Позади него взревел вертолет. Снаряд или ракета упала значительно правее.

Между ними и зданием не было защитников. Полная неожиданность.

Горячее дерьмо.

Благодаря спутниковым снимкам цели и визуальным эффектам, которыми снабдил их Zen, команда располагала невероятным количеством разведданных в режиме реального времени. Тем не менее, независимо от того, насколько хорошо вы подготовлены или отрепетированы, всегда был момент колебаний, доля секунды, когда разуму приходилось преодолевать адреналин и табачный дым, чтобы обрести равновесие. Сейчас Дэнни с трудом переживал этот момент. Его легкие выкашливали пыль и обожженную грязь, когда он заметил небольшую траншею, которую они наметили у задней стены здания. Это была их первая точка встречи, откуда они должны были начать свою последнюю атаку.

Разница между хорошим командиром и великим заключалась не в количестве адреналина, бегущего по его венам, а в способности контролировать его, использовать для обострения своих суждений, а не для их притупления. Процесс был бессознательным; Дэнни осознавал это не больше, чем то, что делали его маленькие пальчики.

«Ладно, у нас все хорошо. Бизон, открой для нас стену», - сказал Дэнни на бегу. «Как мы и планировали. Все остальные, помните танцевальную карточку. Лю, ты слишком далеко ушел влево.

Вперед! Вперед!»

Бизон проскользнул к задней части здания, в то время как Медсестра и Эрнандес заняли левый и правый фланги соответственно. Бизон положил на металл два небольших заряда пластичной взрывчатки, после чего свернул обратно в канаву.

«Вниз!» Дэнни крикнул морским пехотинцам. «Вперед, Бизон».

«Три, два…» Бизон перевел детонатор на два; когда над головой пронесся грохот камней и шрапнели, он рванулся вперед, чтобы проскочить через дыру восемь на десять футов, проделанную его зарядами в стене. Флойд последовал за ним; они вкатились в неровный пролом, сверкая MP-5. Дэнни и морские пехотинцы последовали за ними на несколько секунд позади, сержант и капрал наблюдали за флангами, пока Дэнни продвигался внутрь.

Затем все замедлилось.

В здании было темно и тихо. Эгг и Флойд стояли справа и слева от Дэнни, соответственно, присев на корточки и изучая планировку. Две толстые трубы, выкрашенные в белый цвет и выглядящие как большие куски городской канализационной системы, тянулись по всей длине ангара слева. Черные полосы тянулись вокруг нескольких секций, и в трех или четырех местах толстые шланги, похожие на линии от массивного пылесоса, свисали до пола, где встречались с металлическими башмаками. Основание зеркальной системы находилось примерно в двадцати футах от него, окруженное металлическими лесами и крепежными элементами, мало чем отличающимися от детского конструктора. За ним стояла коллекция устройств, сложенных на металлических столах; с его точки зрения в неосвещенном сарае это выглядело как коллекция настольных пил и телевизоров.

«Люди на дальнем конце», - прошипел Эгг по ком-линку.

«Ученые, что ли?» — спросил Дэнни.

«Неизвестно».

Вероятно, это просто технические специалисты, иначе они бы стреляли, рассуждал Дэнни. «Как у нас дела снаружи?»

«Активность в казармах», - сказал Лю. «Порох прижал их к земле».

«Хорошо. Морские пехотинцы наверх. Они прикроют нас». Он махнул морским пехотинцам, направляя их влево и вправо, где они должны были сменить его людей.

«Вы готовы, капитан?» — раздался высокий металлический голос в его наушниках.

«Я думал, ты никогда сюда не доберешься, док», - сказал Дэнни Рэю Рубео.

«Помни, пожалуйста, что я не там, где ты».

«Трудно забыть».

«Пожалуйста, просканируйте местность ручной камерой», - сказал ему Рубео. «Изображения, сделанные вашим так называемым умным шлемом, практически бесполезны».

«Минутку». Дэнни снял со спины маленький рюкзак и раскрыл его на полу. Он взял маленькую камеру — она быстро делала снимки с высоким разрешением, передавая их обратно в Страну грез, — и подключил толстый провод к своему шлему.

Затем он поднял камеру и осторожно поднялся. Эгг и Красавчик тем временем убрали свои фонарики и вместе с морскими пехотинцами направлялись к монтажному комплексу.

«Хм», - проворчал Рубео.

«Ну?»

«Пожалуйста, подожди».

«Удержаться?»

Рубео поговорил с кем-то на заднем плане, затем вернулся к разговору. «Зона управления. Вы можете сделать несколько снимков этого? И затем ускорители — двухтрубная компоновка кажется уникальной».

«Я собираюсь идти вперед», - сказал Дэнни, начиная это делать.

«Смотри, чтобы тебя не подстрелили», - сказал Пес.

«Согласен», - сказал Дэнни.

«Там с тобой есть люди?» Спросил Пес.

«Мы считаем, что они есть, полковник. Но я их не видел».

«Двое парней в дальнем углу», - сказал Эгг. «Они присели на корточки, как будто прячутся. Ганни прикрывает их. Оружия мы не видим».

«Оставь их пока», - сказал Дэнни. Он добрался до лесов. Он перекинул одну лямку рюкзака через плечо и начал осторожно подниматься. Пара чего-то похожего на длинные гибкие дренажные трубы поднималась из пары цилиндрических контейнеров справа от него. За ними располагались три небольших пульта управления, что-то вроде станции мониторинга или диспетчеризации.

«Ты хочешь, чтобы я подключил сниффер к одной из этих труб?» он спросил Рубео.

«Просто скиньте нам пока фотографии, пожалуйста», - сказал Рубео.

«Очистите как можно больше помещения, насколько сможете. Мы сообщим вам о следующем шаге, когда… Капитан, пожалуйста, проверьте настройки. Вы только что изменили разрешение.»

Дэнни переключил камеру, стараясь, чтобы тон ученого не раздражал его.

«Лучше?»

«Многое. Ваши люди у аптечки, а не у зеркала. Скажи им, чтобы они ничего не трогали, пока мы не закончим фотографировать. Это не магазин игрушек.»

«Ни хрена себе, док. Тебе придется расслабиться,» сказал Дэнни.» Зубр, Красавчик, что происходит?

«Здесь парень,» сказал Бизон. «Мертв. Должно быть, «Флайтхаук» поймал его по пути сюда. Вон там еще два тела.

«Возвращайся и приготовься вынуть часть зеркала, хорошо? Оборванцы не собираются оставлять нас в покое вечно».

Словно в ответ, земля содрогнулась от сильного взрыва.

«Хорошо, капитан. Теперь возьмите свой химический анализатор и начинайте брать пробы», - сказал Рубео. «Вам лучше перейти на станцию мониторинга пробирок. Остальные могут демонтировать зеркало при сборке director. Нам нужно только поперечное сечение.»

«Что это за станция мониторинга?» Спросил Дэнни.

«Станции с панелями управления находятся прямо перед вами. Вскройте одну из коллекторных трубок и запустите пробоотборник».

«Который из них?»

«Любой. Над этим очень много работы. Пока вы этим занимаетесь, мы поищем дисковые массивы. Они будут нашей следующей целью».

Земля снова загрохотала. Дэнни пришлось вскарабкаться на один из стендов с оборудованием. Когда он это сделал, Рубео сказал ему остановиться и сделать еще несколько снимков. Балансируя на длинной стальной трубе, Дэнни обхватил одной рукой гибкую трубу, которая тянулась к потолку, когда он снимал камерой. Труба сильно подпрыгнула, когда пара новых взрывов потрясла землю снаружи.

«Эй, послушайте, Док, здесь становится все интереснее. Вам лучше переместить нас по списку приоритетов».

Рубео вздохнул. «Просто продолжай делать то, что делаешь. У нас уже есть раздел «Зеркало» от режиссера?»

«Этот ублюдок прикручен примерно в двадцати местах», - сказал Бизон. «Он огромный».

«Нам нужно только поперечное сечение», - ответил Рубео. «Два человека должны быть в состоянии вынести деталь из здания».

«Ты думаешь, что это так чертовски просто, ты это делаешь», - ответил Бизон.

«Расслабьтесь, сержант», - вздохнул ученый. «Мы все в этом замешаны».

«Да, ну, некоторые из нас вовлечены в это больше, чем другие».

«Что происходит снаружи, сестра?» Дэнни спросил Лью.

«Подошли две БМП. «Флайтхаук» только что подбил их».

«Я вижу несколько машин, которые сейчас движутся на юг», - сказал Фернан-дез. «Э-э, думаю, танк».

«Капитан?» — спросил Рубео. «Вы все еще с нами?»

«Я собираюсь взять свои образцы, а потом мы взорвем все это дело».

«Было бы полезно, если бы вы могли сначала убрать небольшие компьютерные блоки у основания платформы», - сказал Рубео. «Особенно эту рабочую станцию Sun. Рядом с ней находится дисковый массив. Возьмите и это. Устройства будут выдвигаться.»

«Если у нас будет время», - сказал Дэнни.

Закричал один из морских пехотинцев. Дэнни бросился вниз, когда на крышу здания ударила сигнальная ракета, и внутри все загорелось.

«Там туннель», - сказал Зубр. «Дюжина оборванцев!

Еще!»

После этого все, что Дэнни мог слышать, была пулеметная очередь.

* * *

Порох разлетелся в стороны Сзади, выпустив 12,7 пули повсюду, кроме грузовика, в который он целился. Частично проблемой был Эгг, который продолжал швырять вертолет влево и вправо.

«Мы будем легкой мишенью. Поставьте пикап впереди, и остальные окажутся в ловушке».

«Ну, я бы так и сделал, если бы ты секунду постоял неподвижно. Прицеливаться из этого пистолета не так-то просто в мире».

«Это чертова чертовка».

«Это русская двойка. Большая разница», - сказал Паудер, еще раз нажимая на спусковой крючок и снова промахиваясь.

«Танки», - сказал Эгг.

Вертолет рванулся вперед. Паудер положил другую руку на рукоятку пистолета, продолжая нажимать на спусковой крючок. Поток пуль пролетел над пикапом, мимо загона для животных, где находились торговцы зенитным оружием, и направился к заборам из колючей проволоки по южному периметру. Пара средних танков — возможно, Т-54 или даже американские М48 — грохотали по проезжей части параллельно заборам.

«Ты зря тратишь патроны и собираешься сжечь ствол», - сказал Эгг.

«Да, ни хрена себе», - сказал Паудер, хотя продолжал стрелять.

«Отойдите и позвольте «Флайтхауку» поразить их».

«Это ты управляешь этой чертовой штукой». Наконец-то кончился порох на спусковом крючке.

Вертолет продолжал двигаться вперед. Паудер видел одного или двух человек на земле, но они двигались слишком быстро, чтобы он мог прицелиться. Когда они сделали вираж и направились на север, маленький самолет-робот спикировал почти прямо на головной танк. Изо рта U / MF пошла пена, и самолет, казалось, заикался в воздухе, подпрыгивая и исчезая во вздымающемся облаке. Танк продолжал двигаться.

«Черт», - сказал Паудер. «Он и этого ублюдка ударил».

Пушка U / MF выпускала снаряды почти вдвое большего размера, чем те, что были во рту у Лани, но Порох все равно высвобождал его оружие. Он запустил в машину человек шесть или семь без видимого эффекта, прежде чем пистолет разрядился.

«У нас никого нет», - сказал он Эггу.

«Я же говорил тебе не тратить свои гребаные патроны».

«Может быть, нам стоит протаранить его».

«Просто держись», - сказал Эгг, выжимая газ.

Глава 116

Над Ираном, 18:20

«Тебе придется поразить танк одним из JSOW», - сказал Зен Алоу. «Мои пули отскакивали от башни».

«У нас осталось три ракеты, Зен. Мы должны убедиться, что сможем уничтожить лазер».

«Если мы не остановим танки, они доберутся до Уиплэша.

Они стреляют.»

Дзен повернул нос «Флайтхаука», когда танк отпрянул от выстрела. Снаряд из 105-мм пушки, которая была заменена на модернизированный M48, пролетел над зданием laser building. Когда орудие начало опускаться для следующего выстрела, Дзен опустил Hawk One на бреющий полет, надеясь, что его пули смогут найти уязвимое место в задней части танка. Он дважды быстро нажал на спусковой крючок и остановился как раз в тот момент, когда танк выстрелил снова. Придя в себя, он заметил небольшое цементное сооружение, похожее на вход в туннель, на краю колючей проволоки. Пригнувшись, чтобы лучше рассмотреть, он увидел несколько солдат, бегущих к нему.

«Нацеливаюсь на головной танк», - сказал Алоу.

«Подожди, подожди», - сказал Зен. «У нас есть какой-то подземный ход, бункер или что-то в этом роде. Может привести к лазеру. Люди внутри», - сказал он, выпустив тридцать или сорок пуль, прежде чем броситься прочь. Он мог видеть еще одну группу людей, выходящих из тени одного из зданий.

Он поджал крыло и немедленно нырнул обратно, но они преодолели туннель прежде, чем он успел выстрелить.

«Хорошо, отойди подальше», - сказал Алоу.

Из брюха «Мегафортресс» выскочили два «ДЖОУи» и направились к резервуару и входу в туннель. Их задние рулевые плавники внесли незначительные корректировки на середине курса примерно на трети пути домой; двумя секундами позже их боеголовки сдетонировали точно над целями, остановив иранскую контратаку.

«Хлыст, у нас остался один леденец», - сказал Алу по общей сети. «Пора седлать лошадей».

Глава 117

В Иране 18:30

Когда ракета попала во вход в туннель, сотрясение разнеслось по зданию с достаточной силой, чтобы опрокинуть значительную часть лазерного оборудования, включая блок управления. Но это также убило или ошеломило большинство иранцев у входа, которые, в отличие от Хлыста, не были предупреждены. Морские пехотинцы позаботились обо всем остальном, применив свои пилы с платформы на левой стороне здания. Металлические стены сотрясались от громкого грохота легких пулеметов, грохота в несколько раз более громкого, чем взрыв петард в мусорном баке.

Едкий запах факела, все еще горевшего на земле, ударил в ноздри Дэнни, когда он спускался с платформы к Бизону и Красавчику, которые прятались за каким-то оборудованием с правой стороны здания.

«Еще двое парней, за тем рядом шкафов», - сказал Бизон, указывая.

«Светошумовой взрыв», - сказал Дэнни. «Ты иди налево, я пойду направо».

Бизон пригнулся и начал движение. Дэнни взял одну из гранат в руку, просунув большой палец под ленту, которой он закрепил чеку. Когда он приготовился бросить гранату, Бизон выкрикнул предупреждение и начал стрелять. Дэнни перебросил гранату через барьер, затем нырнул на пол. Громкий хлопок почти затерялся в грохоте выстрелов. Ползком Дэнни сумел добраться до конца ряда, затем заколебался, не зная точно, где находится Бизон, и не желая попасть под его перекрестный огонь.

«Бизон, где ты?»

«Прижат к земле», - сказал сержант.

«Оставайся там», - сказал Дэнни. Он забросил еще одну гранату через шкаф и бросился за угол через миллисекунду после того, как она взорвалась. Повсюду были тела, по меньшей мере, дюжина. Двое иранцев с тяжелым оружием притаились в дальнем конце ряда; пули Дэнни попали им в грудь, когда они начали поворачиваться к нему. Он израсходовал свою обойму, затем отпрянул назад за ряд металла, когда кто-то позади них выскочил и открыл ответный огонь.

«Таких ублюдков миллион», - сказал Бизон.

«Это только так кажется», - крикнул Ганни, который спустился и обошел их, чтобы прикрыть. «Вперед. Я держу тебя за задницу».

Дэнни забросил домой новую обойму. Когда иранцы»

пули перестали ударяться в стену рядом с его головой, он снова бросился за барьер, еще раз разрядив оружие, прежде чем пригнуться. Но на этот раз, когда он перезаряжал, ответного огня не последовало.

«Надежно», - сказал Бизон.

«Давай хватать это дерьмо и убираться отсюда к чертовой матери», - сказал Дэнни, оглядывая груду мертвецов, прежде чем отступить.

Дым в здании был таким густым, что даже при включенном режиме низкой освещенности он мог видеть лишь на несколько ярдов вперед. Когда капрал морской пехоты встал перед ним, Дэнни на секунду съежился, не уверенный, кто это. Затем он узнал его.

«Это идет с нами», - сказал он морпеху, указывая на дисковый массив. Стопка дисков стояла друг на друге в пластиковом шкафу высотой около пяти футов. «Берите все, что сможете. Просто вырви его и положи в вертолет. Вперед.»

Морской пехотинец начал вытаскивать дисковые блоки своим ножом, вытаскивая их через непрочные замки, которые их фиксировали. Дэнни забрался обратно на платформу и достал свой газоанализатор. Он достал нож и прорезал отверстие в одной из пластиковых трубок.

«Расположите датчик прямо на внутренней поверхности трубки», - сказал Рубео в свою гарнитуру.

«Привет, док, я думал, ты пошел выпить кофе».

«Вряд ли. Вероятно, это выпускной коллектор, капитан.

Не оптимально. Перейдите к последней трубе во втором ряду.»

«У нас мало времени».

«Я это понимаю».

Дэнни подошел к краю платформы. Его нож прошел через внутренний слой пластика, но внутри была еще одна пластиковая трубка, до которой острие могло дотянуться, но не перерезало ее полностью.

«Черт», - сказал он.

«Очень хорошо», - сказал Рубео. «Открой трубу».

«Как?»

Рубео не ответил. Дэнни выхватил пистолет и выстрелил навылет.

«Это было целесообразно», - сказал ученый. «Пожалуйста, возьмите свой образец сейчас».

Дэнни просунул модифицированный зонд-сниффер в отверстие.

Стоя там, он видел, как капрал морской пехоты бежит к дыре в стене с охапкой снаряжения.

«Достаточно», - сказал Рубео. «Теперь мы хотели бы измерить реакционные камеры, большие трубчатые конструкции прямо за вами. Не стреляйте по ним», - добавил ученый. «Хотя прокол внутреннего трубопровода маловероятен, если вам это удастся, концентрация химикатов может быть вполне достаточной, чтобы убить вас и остальных членов вашей команды».

Дэнни достал из кармана линейку — лазерный прибор, мало чем отличающийся от тех, что используются на некоторых строительных площадках. Он добрался до конца трубы и направил луч вниз, на другой конец, затем изо всех сил старался как следует разглядеть цифры, которые продолжали прыгать на экране.

«Достаточно близко», - сказал Рубео. У портативной линейки не было режима передачи, но Дэнни понял, что Рубео прочитал это через входы своего шлема. «Теперь одна из этих распределительных коробок была бы очень полезна. Ты видишь это под третьей полосой?»

«Почему бы мне просто не взять всю эту чертову камеру?»

«Это было бы бесконечно предпочтительнее», - сказал Рубео. «Замечательное решение».

Дэнни пришлось пробираться через две кучи мусора, чтобы добраться до ящика; слезая с него в ту же секунду, он понял, что из него торчит ботинок. Он наклонился и увидел, что штанина над ботинком загорелая.

Ботинок слегка пошевелился. Он услышал, или подумал, что услышал, стон из кучи.

Не один из моих парней, подумал он. И все же он поймал себя на том, что борется с желанием остановиться и помочь этому человеку.

«По возможности не повреждайте схему», - сказал Рубео, когда Дэнни ножом снял крышку коробки. Последние два винта открутились, и металлическая крышка отвалилась.

«Выглядит как пучок проводов».

«Да», - сказал ученый.

«Ты уверен, что они тебе нужны?»

«Вы хотите, чтобы я объяснил, как можно определить вероятный ток по размеру и составу проводов и какие еще предположения можно сделать — или мне следует перейти к математике, связанной с определением распространения электромагнитных волн?»

«Пошел ты, док», - сказал Дэнни, перерезая толстый пучок проводов.

Глава 118

Командный центр Страны Грез 07:42

«Гораздо примитивнее, чем razor», - сказал Рубео, отворачиваясь от консоли.

«Что касается размера, то да», - сказал Маттерхорн, один из экспертов по лазерам.

«Во всем».

«Я не согласен», - ответил Маттерхорн. «Размер зеркальной решетки и отсутствие подвижности в структуре прицеливания указывают мне на то, что они нашли способ нацеливать ее, фокусируя отдельные кадры в месте отражения.

Очевидно, что они начали действовать слишком рано, но это, несомненно, было политическим решением».

«Чушь собачья», - сказал Рубео. «Razor в несколько раз мощнее».

Пес отошел от них на шаг, снова обратив свое внимание на изображение с миниатюрного спутника Dreamland KH. Оптика высокого разрешения со спутника не могла быть отправлена в виде видео, но в режиме быстрой серийной съемки она обновлялась каждые двадцать секунд. Эффект был чем-то похож на наблюдение за танцорами, движущимися по сцене со стробоскопической подсветкой.

За исключением, конечно, танцоров, которые были его людьми под огнем.

«Миссия была бесценной», - сказал Маттерхорн, вероятно, почувствовав раздражение Пса.

Полковник проигнорировал ученого. Из района казарм выезжали новые машины. «Дэнни. Давай убираться оттуда к черту, хорошо?» сказал он, нажимая кнопку разговора на своем пульте.

«Я с вами, полковник».

Глава 119

Над Ираком, 18:43

Торбин почувствовал, что начинает расслабляться, когда последний из штурмовиков зарегистрировался и лег на курс домой. У него болели пальцы и затекла шея.

«Команда отключена», - сказала капитан Бреанна Стокард.

«Торбин, как мы выглядим?»

«Хорошо», - сказал он. «Спасибо, что забрал меня оттуда. Я ценю это».

«Нет проблем. Крис?»

Торбин попытался немного унять судороги, пока остальные шутили. Он что, напортачил? Обычно второй пилот выполнял пуски ракет, но ему следовало самому отключить радары.

Однако никто больше не думал, что он облажался.

Ирония судьбы — на других миссиях он был единственным, кто был убежден, что не провалил задание, и все остальные показывали на это пальцем. Теперь все было наоборот.

Так он что, облажался?

Компьютер выдал ему предупреждающий звуковой сигнал.

«Радары в воздухе», - передал он капитану. «Три, четыре вертолета приближаются к северу».

«Они не наши?» — спросила Бреанна.

«Отрицательно, отрицательно. ИДЕНТИФИЦИРОВАН как Ми-8 Hips», - сказал он, прочитав надпись на панели. «Штурмовые корабли. У меня есть пеленг».

«Держитесь все крепче», - сказала Бреанна. «Торбин, дайте направление полету «Игл». Крис пробьет вас насквозь».

«Они на прямой линии с High Top», - сказал Крис Феррис.

«Бойцы позаботятся о них», - ответила Бреанна.

Глава 120

В Иране 18:55

Задняя часть взбрыкнула, когда они забросили захваченное снаряжение внутрь. Роторы вращались на низких оборотах, их промывка затрудняла движение по прямой. Часть зеркала, которую они отрезали, оказалась такой тяжелой, что двум морским пехотинцам пришлось помогать Эггу и Красавчику вытаскивать ее из здания; даже тогда они тащили ее большую часть пути.

«Что-то движется за забором», - предупредил Лю.

«Ничего не вижу сквозь дым».

«О'кей», - сказал Дэнни. «Лью, Эрнандес, отступайте. Мы сваливаем».

«Внутри еще две такие дискообразные штуковины», - крикнул капрал морской пехоты.

«Хорошо», - сказал Дэнни. «Я получу последний массив данных, и тогда мы уйдем».

Он забросил свой украденный процессорный блок в Hind, затем побежал обратно в здание, направляясь к массивам данных. Сквозь дым пробивался свет; у входа в туннель с другой стороны здания вспыхивал костер. Дэнни двигался сквозь красно-серые тени, как гоблин, крадущийся по дому с привидениями. Когда он запрыгнул на приподнятую металлическую платформу зоны управления, у него подогнулось колено; когда он свалился с борта, ему удалось зацепиться рукой за металлические перила, но затем он потерял ее. Он упал лицом на землю, не успев вытянуть руки, чтобы смягчить падение.

Он съежился, ожидая сильного удара по лицу; вместо этого его грудь и лицо упали на большую мягкую подушку.

Не подушка, а живот мертвого иранского солдата.

Дэнни повернул голову в сторону, визор его шлема увеличил зеленые глаза мертвеца. Широко открытые в тусклом свете, они уставились на него, как будто спрашивая, зачем он пришел.

Дэнни приподнялся, не обращая внимания на пульсирующее колено. Дисковый массив лежал на полу в нескольких ярдах впереди.

Он двинулся к нему, одновременно осматривая интерьер.

Рядом с маленьким экраном стояли два больших, похожих на чемоданы устройства; он перекинул ружье через плечо и поднял их с пола. Они оказались легче, чем он думал, но их было трудно держать в руках, когда он начал пробираться обратно наружу.

Он прошел примерно треть пути, когда здание потряс новый взрыв. Он остановился, восстанавливая равновесие, затем начал снова. Он слышал, как снаружи ревел вертолет, и чувствовал, как в нем бурлит адреналин.

Вот почему я здесь, подумал он. Как он мог сказать это Джемме? Как он мог объяснить это ее друзьям или политикам, любому, кто не был в центре событий?

Это было нечто большее, чем спешка. Отчасти это было связано с патриотизмом, или выполнением своего долга, или с чем-то, что трудно выразить словами, даже своей жене. Дэнни рванулся вперед, зацепившись за кусок искореженного оборудования, и нырнул вправо. Снаружи высунулось автоматическое оружие.

Чья-то рука схватила его сбоку, сильно зажав, развернула и швырнула на землю. Когда он падал, над ним возник АК-47, вспыхнул ствол пистолета.

В этот момент капитан Дэнни Фреа понял, каким будет рай. Несмотря на все его многолетние протесты против того, что он нерелигиозен, несмотря на все его плохое посещение церкви, на его нечастые молитвы, в тот момент, когда пули полетели ему в грудь, он почувствовал тепло бесконечного покоя. Что-то мягкое и женственное прошептало ему на ухо, голосом, мало чем отличающимся от голоса его жены, говорящим ему, что ему больше нечего бояться.

Затем ад разверзся с сильным раскатом грома, молния с визгом описала неистовую дугу. Вокруг него посыпались обломки, комья грязи и дерна, когда он был погребен заживо.

Руки подняли его, теплые руки, старые руки.

«Черт возьми, этот оборванец чуть не убил тебя в упор», - крикнул Ганни, который каким-то образом материализовался над ним. Он обхватил рукой грудь Дэнни — Ганни потянул его вниз — и потащил наружу. «Выбей дерьмо из своих коробок с пиццей».

«Да», - сказал Дэнни, все еще ошеломленный.

«Ну, пошли нахуй», - сказал сержант морской пехоты. Его автомат все еще дымился в руках.

«Да», - сказал Дэнни. Он остановился у стены, затем отпрыгнул назад, чтобы схватить искореженные дисковые массивы и вытащить их с собой наружу.

Солнце омыло все чистым и добела — даже три тела иранских солдат, которые пытались отрезать им путь к отступлению.

«Поехали!» — крикнул Лью, подбегая, чтобы выхватить одну из коробок из рук Дэнни. «За нами летят все иранские военно-воздушные силы».

«Это что, пара гребаных метелок для уборки урожая?» спросил Ганни.

«Попробуй для начала дюжину МиГ-29 и шесть F-5», - сказал Лью, физически заталкивая Дэнни в вертолет. «Мегафортресс» собирается взорвать здание — нам не нужны заряды. Поехали!»

Глава 121

Над Ираном, 19:03

Дзену пришлось проверить запас топлива, когда он поднимался, чтобы встретиться лицом к лицу с самолетами, вылетающими из Тебриза. Два самолета, идентифицированных как F-5E, были относительно примитивными, в отличие от МиГов, взлетевших с бетонки в Хамадиане и Кеманшахе. Но они были более чем ровней Задним и достаточно близко, чтобы перехватить их.

«Я ноль-два на головном самолете», - сказал он Алу.

«Понял. Запускаю JSOW на лазерной площадке», - ответил пилот.

Ворон бежал за Flighthawk на семь миль; даже если в примитивных радаров в F-5Е Тигров было бы трудно обнаружить его, к тому времени, Ястреб, одна закрыта на них черный самолет, вероятно, будет видна, как минимум в замешательство пятнышко вдалеке.

Где-то далеко позади Zen раздался глухой щелчок, когда умная бомба выскочила из поворотной пусковой установки в заднем отсеке.

«Я за сукин сын,» сказал он, так же, обратите внимание на себя, как на кусок интеллекта для ворон пилота. «Пробиться на север. Останься со мной.»

«Принято».

«Столкновение на отметке три, два…» — сказал второй пилот, отсчитывая попадание бомбы по лазеру.

Дзен потерял нить разговора на летной палубе, когда оружие попало прямо в директорский корпус. Из дыры в центре здания повалил серый и черный дым, а затем повалил грибом. Сотрясение сотрясло здание, разрушив пять опор и обрушив северную стену.

Затем все пошло наперекосяк.

Когда взрыв испарил металлическую трубку и подставку в сердце режиссера, осколки «умной бомбы» пробили четырехдюймовую газовую трубу рядом со стеной здания. Примерно через секунду вытекающий газ воспламенился из-за огня, вырвавшегося из одного из блоков управления. Пламя вернулось в большой резервуар под давлением. Это взорвалось так ярко, что сработало инфракрасное предупреждение в хвосте «Мегафортресс», хотя к этому моменту они были уже на приличном расстоянии. Крыша здания испарилась, превратившись в стремительно летящий огненный шар, который сгорел так быстро, что сам себя взорвал, но не раньше, чем поднялся почти на тысячу футов и испепелил всех, кто был в сарае в момент попадания бомбы.

Дзен снова переключил внимание на свои цели. Иранские реактивные самолеты, летевшие со скоростью, чуть превышающей скорость звука, находились на высоте двенадцати и четырнадцати тысяч футов соответственно, разделенные примерно полумилей. Они двигались слишком быстро, чтобы поразить Заднюю Часть; с запозданием они начали замедляться. Компьютер спланировал атаку Дзена за него и дипломатично не указал вероятность лобовой атаки с пушкой, работающей на таких скоростях. Его целью, однако, было не прижать их к ногтю, а просто сломать их подход.

Компьютер подал ему сигнал к стрельбе еще до того, как он смог увидеть первый самолет. Он подождал лишнюю секунду, нажал на спусковой крючок, затем откорректировал вправо, чтобы быстро выстрелить по второму самолету. Когда он начал заходить на вираж, сквозь него пролетело что-то красное; одной из его пуль удалось пробить топливопроводы головного самолета, превратив его в огненный шар.

Это был шанс один из тысячи — Дзен подумал про себя, что ему следовало сыграть в лотерею в тот день.

Второйсамолет резко повернул на север, ускоряясь и выводя себя из уравнения. Дзену было все равно — он направил «Флайтхаук» на юг и начал охоту за МиГ-29.

«Хорошая стрельба», - сказал Алу.

«Спасибо».

«Бандиты набирают скорость», - доложил второй пилот. «Положительные опознавательные знаки — Точка опоры Cs. У вас двое в пеленге сто девять от носа».

«Радар танцев в щелях активен. Режим поиска скорости», добавил оператор радара. «Должны ли мы заклинить?»

«Давайте отложим это как можно дольше», - сказал Алоу.

«Возможно, они не знают, что мы здесь. Дзен?»

«Да, вас понял. Работаем над перехватом», - сказал он.

«Фентресс»?»

«Босс?»

«Следи за моим топливом».

«Да, сэр».

Вообще-то, компьютер мог бы это сделать, но Дзен внезапно почувствовал, что ему нужен Фентресс.

«Ястреб-один сканируется», - предупредил компьютер, когда он приблизился на расстояние десяти миль от самого восточного «Мига».

«Миги приближаются к нам», - предупредил второй пилот. «Мы в пределах досягаемости Тлей — похоже, они нас пока не заметили».

«Иди в ECMs», - сказал Алоу.

«Если ты пойдешь в ECMs, ты снизишь мою управляемость», - предупредил Зен. В то время как Flighthawk и C3 использовали полосы бесперебойного питания, их резервные цепи были ограничены помехами, и в качестве меры предосторожности Flighthawk должен был оставаться в пределах пяти миль от материнского корабля. «Подождите, пока они не защелкнутся».

«Полный ECMS», - настаивал пилот.

Выругавшись, Зен дернул свою палку вправо, делая петлю назад, чтобы приблизиться к Рейвен. Бреанна никогда бы не нажала кнопку тревоги так быстро; Рейвен даже не была уколота.

«Все еще приближаются. Ищут нас», - сказал второй пилот.

«Приготовьте Амраам», - сказал Алу. «Откройте двери отсека».

«Это увеличит радиолокационный профиль на пятьсот процентов», - сказал Зен. «Они наверняка нас заметят».

«Лидер Ястребов, лети на своем собственном самолете».

Дзен резко повернул ручку управления влево, разворачивая крыло и нацеливаясь на два МиГа. Ближайший находился теперь в семи милях от Hawk One — легкая дистанция, если бы у него был радар. C3, предвосхитив его, придумал схему атаки, которая включала в себя удар с отклонением в ближней плоскости с быстрым замахом, который отправил бы его головой на крыло ко второму.

«Топлива осталось на десять минут», - предупредил Фентресс.

«Ястреб», - сказал Зен, признавая это.

«Сканируется. Самолет-цель нацелен на «Ястреб-один», - предупредил компьютер.

Хорошо, подумала Зен. Достань меня, а не Рейвен.

«Сканирование прервано. Тридцать секунд до перехвата».

«Мы под прицелом!» — предупредил второй пилот. «Черт».

«Запускайте ракеты», - сказал Алоу. «Приготовьтесь к маневрам уклонения».

Дзен подался вперед в атаке, когда его кий вспыхнул красным. Иранский МиГ накренился вниз, когда Зен начал стрелять; он последовал за ним по изогнутой дуге, целясь перед носом противника, фактически выпуская свои пули так, чтобы они с мигом попали в одну и ту же точку в одно и то же время.

Второй пилот и оператор радара кричали о ракетах в воздухе, Фентресс сказал ему, что другой «МиГ» пытается сесть ему на хвост, и Алоу приказал «отбой», в то время как Зен изо всех сил старался удержать внимание на светящейся косточке в середине его головы, ярко-красном треугольнике, который обрек «МиГ» на уничтожение. Иранец извивался и махал руками, то влево, то вправо, то вверх, то вниз. А затем его нос отвалился, и крылья взметнулись вверх, пули «Флайтхаука» распилили его пополам.

«На задницу!» — предупредил Фентресс. «Ракеты!»

Зен свернул влево. Большая тень промелькнула мимо камеры на ветровом стекле — ракета. Он повернул направо, не смог найти свою добычу, продолжал приближаться и, наконец, увидел крупноносую птицу, наклонившую крыло в маневре уклонения. Что — то, казалось, выскочило с правого фланга — один из снарядов Raven попал точно в цель.

«Да», - сказал второй пилот.

Поздравления Алоу были прерваны раскатом грома и содроганием вулкана, выпускающего пар. Дзен почувствовал себя невесомым, а затем его швырнуло на ремни безопасности с такой силой, что один из ремней сорвался с болта у основания, оставив его висеть сбоку, когда Рейвен перевернулся, а затем нырнул под углом пятьдесят градусов к земле.

Глава 122

Над Ираком, 19:10

Бреанна услышала сигнал тревоги системы АВАКС и сразу поняла, что произошло.

«Крис, проложи нам курс к иранской границе». Она не стала утруждать себя ожиданием, сразу же повернув самолет на восток.

«Мы почти в двадцати пяти минутах полета», - сказал второй пилот.

«Поняла». Дроссели были уже на максимуме, но она все равно нажала на них.

«Удар хлыстом Сзади находится примерно в ноль-двух от границы», сказал Крис, прикидывая их местоположение. «Ворон ведет бой с МиГами и F-5».

«Хорошо».

«Они справятся, Бри».

«Я это знаю. Какое у нас сейчас расчетное время прибытия?»

Глава 123

Над Ираном, 19:10

Фентресс почувствовал, как воздух вышел из его легких, когда большой самолет перевернулся. Кулак врезался ему в диафрагму, ударив в горло.

Они были сбиты одной из ракет. Пилот и второй пилот кричали друг на друга, пытаясь выровнять большой самолет.

Его работой было помогать Дзену с Flighthawk. Он положил правую руку на панель управления, выпрямился и вернулся в игру. В верхней части экрана на главной видеопанели появилось предупреждение о чрезвычайной ситуации с топливом. В баках самолета оставалось бензина менее чем на пять минут.

«Дзен»?

Фентресс обернулся. Дзен свесился с сиденья, наткнувшись на ремни безопасности. Фентресс потянулся, чтобы отстегнуть свой собственный ремень безопасности, затем остановился. Сначала ему нужно было позаботиться о «Флайтхауке», иначе он упал бы. Он потянулся к ручному управлению; компьютер слушал, как он произносит свое имя и коды команд, чтобы взять управление на себя. Аварийная ситуация с топливом сократила протокол — ему пришлось отдать всего две разные команды, чтобы сесть за руль.

К тому времени, когда пересадка была завершена, «Мегафортресс», заикаясь, перешел в горизонтальный полет. Фентресс, летевший за ним, мог видеть повреждения на правой поверхности хвостового оперения и несколько разрывов и вмятин в фюзеляже; один из двигателей, по-видимому, не работал.

«Лидер Hawk вызывает Raven. Мне нужно заправиться», - сказал он.

«Мы все еще оцениваем ущерб», - сказал Алоу.

«Рэйвен, мне сейчас нужно заправиться», - сказал Фентресс.

«Тебе придется подождать».

«Пошел ты», - сказал Фентресс. «Я сейчас вхожу».

Компьютерный расчет показал, что у него было ровно три минуты и тридцать две секунды до полного высыхания. Он никогда не выполнял сложную заправку меньше чем за семь, и даже автоматизированная процедура занимала пять.

«Все в порядке. Не паникуй», - сказал Алоу.

«Я не паникую», - сказал он ровным голосом.

Он никогда не разговаривал с командиром — черт возьми, практически ни с кем — в таком тоне. Но дело было в дерьме. Ему сейчас нужно было топливо. И ему придется заправляться вручную.

Дзен мог. Он мог.

«Я полезу», - сказал Алоу.

«Просто вытащи стрелу», - сказал он.

«Ворон».

Фентресс поднажал, когда соломинка появилась из хвостовой части самолета. Огни режиссера вспыхнули красным; он был слишком быстр и находился слишком далеко справа. Он сбросил скорость и почувствовал, как у него сильно сжалась диафрагма.

«Дзен, давай, давай», - бормотал он себе под нос.

«Скажи мне, что я могу это сделать».

Зен ничего не сказал. «Флайтхаук» задрожал в жестких вихрях «Мегафортресс». Компьютер изо всех сил пытался помочь «Фентрессу» удерживать его ровно.

Дзен посоветовал бы мне расслаблять его всю дорогу домой, сказал себе Фентресс. Он подавил желание подтолкнуть маленький самолет к соплу.

Когда последний галлон топлива вытек из баков «Флайтхаука» по трубопроводам к двигателю, форсунка со щелчком попала в широкое отверстие приемника в верхней части самолета. Он был внутри.

Начало течь топливо.

«Компьютер, лети. Заканчивай заправку», - сказал он. Когда C3 сел в самолет, он сбросил ремень безопасности и пошел помогать Дзен.

Глава 124

Над Ираном, 19:12

Дэнни поставил ногу на пол вертолета, глядя снизу вверх на медсестру, пока медик обрабатывал его колено. Они только что вернулись в воздушное пространство Ирака; еще полчаса, и они будут дома.

Дом, дом, еще раз дом.

«Хотите немного морфия?» спросила медсестра.

Дэнни покачал головой. Сержант не сводил с него глаз.

«Я уже повреждал колено раньше».

«Это не ваше колено. У вас сломана голень», - сказала медсестра.

«Что-то твердое ударило по бронежилету. Пробило бы твою ногу насквозь, если бы не вставки из бора.

Ты этого не почувствовал?»

«Не думаю, что я это сделал». Дэнни посмотрел вниз на свою штанину. Медсестра сняла легкий бронежилет, но Дэнни не мог толком разглядеть свою ногу.

«Я действительно думаю, что тебе следует принять обезболивающее, кэп».

«Да, когда мы будем на земле», - сказал Дэнни. Он откинулся назад, опираясь на некоторые из украденных деталей лазера.

«Конечно, будет приятно вернуться домой».

Глава 125

Инджирлик 19:15

Джед потягивал колу, слушая, как переводчик, которого предоставили турки, повторяет стандартные вопросы о подразделении заключенного и его дислокации. Заключенный сердито посмотрел на него. Его отношение к турку казалось бесконечно более враждебным, чем к Джеду, хотя результаты были точно такими же.

Два агента ЦРУ видели этого человека. Они думали, но не могли подтвердить, что он не был коренным иракцем. Какое значение это имело, если таковое имело, было неясно.

Джед наблюдал, как растет разочарование турка. Снаружи следователь заверил Джеда, что провел много допросов; Джед подозревал, что пытки были одним из его обычных методов, и он ясно дал понять, что ему не разрешат их применять.

После еще нескольких минут вопросов, встречаемых лишь пристальными взглядами, турок хлопнул ладонями по столу. Он сказал что-то, что прозвучало как угроза, затрагивающая мать и сестер заключенного — Джед говорил по-арабски все еще недостаточно быстро, чтобы разобрать все это, — затем сделал вид, что уходит в раздражении, вероятно, думая, что выставляет Джеда в качестве

«хороший полицейский» в старой рутине допроса.

Джед сделал еще глоток содовой. Турок спускался в холл и просматривал запись с широкоугольной видеокамеры в верхнем углу комнаты. Он был в такой же степени шпионом, как и переводчиком, но Клируотер уже приводил этот аргумент в Госдепартаменте, который настаивал на том, чтобы ему разрешили встретиться с заключенным.

«Итак, когда ты был в Америке,» сказал Джед после нескольких минут молчания,» в какую школу ты ходил?»

«RPI», — сказал заключенный по-английски.

«Это в северной части штата Нью-Йорк?» — спросил Джед, пытаясь вести себя так, как будто ожидал, что мужчина ответит на его вопрос.

«Троя. Уродливый город».

«Никогда там не был,» сказал Джед. Он почесал затылок, положил локоть на стол — он мог бы разговаривать с парнем, сидящим рядом с ним в баре после работы, за исключением того, что он никогда не ходил в бары после работы.» Это недалеко от Олбани?

«Очень близко».

«Что вы думаете о Нью-Йорке?»

«Чудесное место», - сказал иракец.» Но это место искушения.

«Я был в Эмпайр-стейт-билдинг три раза», — сказал Джед.

Иракец не ответил.

«Почему ты решил пойти в армию?» спросил Джед, пытаясь сохранить взаимопонимание.

Ничего.

«Но вы ведь не из Ирака, верно? Ты родом из—Египет?»

Джед ждал ответа. Он все еще ждал, когда пришел помощник и сказал, что с ним хочет поговорить генерал.

* * *

Муса Тахир наблюдал, как американец покидает комнату. Он почувствовал укол оттого, что остался один — он подозревал, что турок сейчас вернется и начнет угрожать ему.

Он сказал себе, что должен быть сильным. Он должен помнить, что выполняет свой долг. Он будет упорствовать. Он будет вознагражден.

Богатство и могущество Америки казались ошеломляющими, но это была коррумпированная власть, награда дьявола за душу человека. Миллионы и миллионы душ.

Он бы не отказался от своего.

Дверь в маленькую комнату открылась. Он выпрямился, приготовившись к нападению. Но это был не турок; это был Барклай, американец.

«У меня для вас хорошие новости», - сказал он. «Вы возвращаетесь домой. Красный Крест организовал обмен».

Хитрость.

«Ты можешь остаться, если захочешь, ты знаешь. Оставайся с нами», - сказал американец.

Тахир улыбнулся. Защити меня, Боже, подумал он.

Глава 126

На борту «Ворона» над Ираном, 19:18

Он знал, что это сон, потому что чувствовал свои ноги.

Он играл в футбол широким приемником, как в старших классах школы. Зен бежал по полю, оглядываясь на квотербека — Кевина Фентресса. Парень снова поблек под напором кузена Зена Джеда Барклая и нескольких других его старых друзей.

Дзен был широко открыт. «Брось мне мяч!» — крикнул он.

«Брось мне мяч!»

Коричневая свиная шкура метнулся вверх как раз в тот момент, когда Фентресс был сбит с ног. Мяч пролетел высоко, но не долетел до него. Зен побежал обратно к линии схватки.

Выполняется. Это было так чертовски приятно. Он знал, что это был сон.

Чего он не знал, так это где у него это было. Ему показалось, что он в постели, и Бреанна прижалась к нему под одеялом.

Холодный воздух с шипением ударил ему в лицо. Что-то мокрое скатилось по виску. Он покачал головой, почувствовав, как боль пронзила шею сбоку.

«Дзен! Дзен!»

«Фентресс?» Зен толкнул вправо, почувствовав, как его рука взлетела перед ним.

Ворон. Они были в Вороне. Его шлем был снят.

«Флайтхаук»! У него почти закончилось топливо.

«Нам нужно заправиться!» — сказал Зен. Он подошел, чтобы взять ручку управления. Его рука, казалось, двигалась в замедленной съемке в течение секунды, затем поднялась так быстро, что он не смог удержаться, чтобы не врезаться в нижнюю часть консоли. Он выругался от боли, затем уставился на свою безвольную руку.

Ему было больно не из-за руки. Это были его ноги.

Его ноги? Он не чувствовал их больше полутора лет.

Но они причиняют адскую боль. Должно быть, он все еще спит.

Глава 127

Приближается к Ирану в 19:25

Даже сложному оборудованию в Quicksilver было трудно разобраться во всем. Ирак нанес удар вертолетами и МиГами по позициям курдов к северу от Киркука; два F-16 двинулись им навстречу. Дальше на восток два иракских вертолета выполняли задание либо по снабжению, либо по нападению по вектору почти точно на север. Кроме того, у иранцев было по меньшей мере дюжина самолетов в небе над границей с Ираком или на границе с ним. Raven, пораженный, но не выведенный из строя иранской ракетой, как раз пересекал границу.

Хлыстовая Лань летела так низко, что даже Ртуть не могла ее разглядеть, но она была где-то впереди Рейвен.

«Граница через десять минут,» сказал Крис Феррис Бреанне.

«Что мы делаем?»

«Мы сопроводим любого, кто нуждается в сопровождении», - сказала она.

«Подождите», - сказал Феррис. «F-15 атакуют иракский вертолет».

«Какой именно? Скажи им, чтобы прекратили», - сказала она, не дожидаясь ответа. «Это наш. Это наш!»

Глава 128

На борту» Ворона» над Ираном в 19:30

Фентресс оставил попытки оживить Zen и прыгнул обратно в свое кресло, забрав «Флайтхаук» с C3 как раз в тот момент, когда он закончил заправку. Он снизился и начал разведку впереди. Иранские МиГи начали отступать при приближении группы F-15.

Они потеряли контакт с «Хлыстовой задницей», хотя к настоящему времени она должна была быть между двадцатью и тридцатью милями впереди, несомненно, огибая заснеженные горы. Фентресс поднял нос «Флайтхаука» ввысь, набирая скорость, чтобы найти вертолет.

Эти ребята здорово надрали задницу, подумал он. Это будет полная порция пива и молодцов, которых хватит на всю жизнь или, по крайней мере, на полторы недели.

Немного и для него. Он справился. У него все было в порядке.

Он надеялся, что с Дзеном все в порядке. Из его уха текла кровь. Один из ремней, похоже, порвался; вероятно, он ударился головой о панель, и Фентресс предположил, что у него сотрясение мозга. Но, по крайней мере, он дышал.

U / MF засекли мощными радарами пару F-15, которые с криком приближались со стороны Турции.

— Полет орла, это «Страна грез», Ястреб-один, — сказал он.

«Хок, нам нужно радиомолчание. Мы вступаем в бой с вражеским самолетом», - ответил один из самолетов.

Где?

«Нет!» — закричал он. «Нет! Нет! Нет!»

«Фокс-один»! — сказал ведущий пилот.

Глава 129

Над Ираком, 19:42

Дэнни положил свой MP-5 рядом с собой на скамейку. Через иллюминатор вертолета напротив него было видно белое — снег с гор.

Дом, почти дом. Сейчас там было бы тепло, почти весна.

Эгг летел достаточно низко, чтобы остановиться на сигнал светофора.

Надеюсь, он не врезался ногой в козла или что — то в этом роде — юристы CentCom были бы раздражены.

Юристы. Срань господня. Что бы сказал майор Пи-лжец о краже лазера у иранцев? Верните его.

Иранцы, вероятно, каким-то образом украли его у США. Он просто отплатил тем же, подумал Дэнни.

Его ребята делились кое-какими материалами с морскими пехотинцами.

Они, должно быть, очень, очень голодны.

Он начал смеяться. У него заныла нога.

Затем раздался стук.

«Эй, медсестра, может быть, я выпью морфий», - сказал он, снова выпрямляясь. Он повернулся к Лю, но его обзор был перекрыт вспышкой ярко-красного и желтого пламени. Он почувствовал, что падает назад, и понял, что дом находится еще дальше, чем он думал.

Часть VI Дружественный огонь

Глава 130

Высокий верх 30 Мая 1997 19:42

Пока Мак осматривал Bronco, Гарсия следовал за ним, красноречиво рассуждая о том, как повлияет на характеристики самолета добавление пятилопастных винтов с бесконечным шагом и турбодвигателей с наддувом. Мак выразил искреннее восхищение OV-10, но оно меркло по сравнению с похотью Гарсии. Пилоту ничего так не хотелось, как помочь технарю опробовать некоторые из его усовершенствований, но он немного торопился приступить к работе. Ему было приказано срочно вернуться в Брюссель и подготовить отчет о недавней воздушной кампании. Это означало значительную работу, хотя и не обязательно ту, которая ему нравилась — ему пришлось бы слушать, как командиры Центкома хвастаются, пока у него не отвалятся уши. С другой стороны, это также означало серьезные карьерные проблемы. Без сомнения, это помогло бы ускорить его кампанию по возвращению должности командира эскадрильи.

«Несколько доработок тут и там, майор, и это станет лучшим монетным самолетом в мире», - сказал Гарсия, когда они шли в хвостовую часть. «Здесь есть возможность. Мы устанавливаем на него некоторые датчики Flighthawk, модернизируем двигатели mondo, подключаем телеметрию к команде Whiplash. Добавляем микророботов для расширения просмотра в реальном времени. Собираюсь обслужить кого-нибудь…

«Еще один текст песни, да?» Мак нырнул под хвост. Потертая краска становилась знакомой. «Я собираюсь приготовить Инджирлик?»

Гарсия посмотрел на него так, словно он только что спросил, плоский ли мир. «В общем, да, сэр».

«Как насчет Брюсселя? — спросил я.

«При условии, что вы заправитесь, это не проблема».

Мак показал члену экипажа поднятый большой палец. Если никто в «Инджирлике» на самом деле не просил самолет, что ж, было бы неправильно просто оставить его там в ангаре. Он лично отвечал за его сохранность. Это означало, что ему придется взять его с собой, если потребуется, до самого Брюсселя.

Может быть, тот французский консультант по аэрокосмической отрасли захочет прокатиться. Он лично уложит ее.

Черт возьми, на данный момент он бы удовлетворился Хорошими зубами Патти.

Мак забрался в кабину пилотов. Надев шлем и затянув ремни, он показал Гарсии большой палец и запустил двигатели. Самолет нажал на тормоза, когда он завершил предполетную подготовку. У него по-прежнему не было оружия, но Гарсия выжал из двигателей еще несколько оборотов и, что еще важнее, отрегулировал их рев, чтобы он звучал очень похоже на рев стаи винтажных Harleys, мчащихся по шоссе. Было громко, а потом стало громко; Мак никогда не возражал против нескольких децибел, лишь бы его барабанные перепонки звучали стильно.

Миновав башню, Мак покатил к дальнему концу взлетно-посадочной полосы. Как только он сделал разворот и нажал на газ, по дальней рации раздался знакомый голос.

«Наш вертолет сбит дружественным огнем», - сказала Бреанна Стокард. «Повторяю, Хлыстовая задняя часть сбита».

«Черт», - сказал Мак. Он включил турбонаддув и помчался по сетчатой полосе. Быстро выбравшись из машины, он взял вираж на юг, отклоняясь от плана полета.

«Ртуть, это Дикий Бронко», - сказал он. «Что происходит, Бри?»

««Хинд» был подбит примерно в двадцати милях к юго-юго-востоку от границы. На борту находится команда спасателей».

«У вас есть видеозапись?» спросил он.

«Отрицательно. У нас нет точного местоположения. Только начинаем поиск».

«Понял. Отдай мне все, что у тебя есть, красавица. Я уже в пути».

Глава 131

Над Ираном, 19:55

Сердце Фентресса стучало у него в ушах, но в остальном он чувствовал себя почти расслабленным, его рука плавно двигала джойстик влево, когда он запускал новую схему поиска. Он выбрал инфракрасный режим обзора; у датчиков не должно было возникнуть проблем с обнаружением теплого корпуса вертолета в холодном воздухе. Компьютеру уже было дано указание выделить возможные «скопления» обломков, как они были названы в программе.

Ведя «Флайтхаук» по длинной неровной долине, Фентрессу показалось, что он слышит, как Дзен говорит ему притормозить. Чем медленнее он ехал, тем больше шансов что-нибудь увидеть или быть замеченным.

Приблизившись к концу поисковой сетки, Фентресс продвинулся немного дальше на запад и сделал широкую петлю на новом поисковом маршруте. Он сбросил газ, увеличив скорость полета до 200 миль в час. Быстро управлять «Флайтхауками» было не очень сложно; это были пули с короткими крыльями. Однако, чтобы управлять ими медленно, требовались терпение и грация. Вам приходилось концентрироваться на том, что вы делали, и все же вы не могли настолько погрузиться в детали, чтобы начать бороться с компьютером, пробираясь сквозь водовороты.

Фентресс прищурился, глядя на экран, пытаясь сохранить концентрацию. Он должен был найти своих парней.

* * *

Бри потянула Зен на танцпол, и они начали танцевать. Его ноги болели, но они продолжали танцевать. Он крепче обнял ее, удерживая себя на ногах, отдыхая, но музыка становилась все быстрее и быстрее. Она вырвалась и дико затанцевала. Он сделал то же самое, хотя у него болели ноги.

Хорошо, что у него болели ноги. Они так давно не болели. В больнице он знал, что они не причиняют боли, знал, что это значит, хотя и старался не смотреть этому в лицо.

Дзен боролся, чтобы ходить. Отказаться от этого — и в то же время не отказываться от всего остального — это было невозможно. Принять свой паралич, не признавая, что это обрекло его — делал ли он это когда-нибудь на самом деле?

Только когда он решил, что не будет ходить, что ему нужно сосредоточиться на возвращении любым возможным способом, он добился реального прогресса.

Он бы отдал все, чтобы снова ходить. Все.

Бри? Не Бри. Бри, он бы не сдался.

Она танцевала перед ним. Сон начал рассеиваться.

Его ноги продолжали болеть.

Глава 132

Командный центр Страны Грез 10:55

Пес положил руку на плечо лейтенанта, поддерживая молодого человека, пока тот работал с устройством связи и переключался между различными каналами, пытаясь определить местонахождение обломков вертолета. Больше они ничего не могли сделать отсюда.

«Ожидается подача от генерала Магнуса», - сказал лейтенант Псу.

«Да, я понимаю. Оставь это там. Не открывай».

«Да, сэр».

Дверь в комнату охраны открылась, и вошел майор Чешир, неся поднос с кофе и орешками. «Привет, полковник», - небрежно поздоровалась она.

«Майор». Пес уставился на экран.

«Потеряна связь с генералом», - сказал лейтенант.

«Что случилось?» — спросил Чешир.

Дог взял кофе и налил ей. «Мы надеемся, что они выжили», - сказал он мягким голосом. «Только одна ракета на большом расстоянии. Мы даже не были уверены, что она попала».

«Дружественный огонь», - сказала она, это был комментарий, а не вопрос.

«Определенно». Дог оглянулся на экран в передней части комнаты, который показывал спутниковое изображение горной местности. При максимальном разрешении дома на склонах холмов выглядели как маленькие кубики сахара.

«Вы в порядке, полковник?» — спросил Чешир.

«Я в порядке», - сказал он ей. «Генералу Магнусу нужно ввести в курс дела. Возможно, ему это не понравится».

Чешир кивнул.

«Лейтенант, посмотрите, сможете ли вы соединить эту линию с генералом Магнусом».

«Пытаюсь, сэр».

Пес снова посмотрел на экран. С точки зрения mini-KH, это выглядело почти как маленький кусочек рая.

Глава 133

На борту «Ртути», над Ираном, 20:01

Больше не беспокоясь об иранском лазере или иракских ракетах, Бреанна вывела «Ртуть» на орбиту в пятнадцать тысяч футов, достаточно высокую, чтобы не задевать горные вершины. Крис работал с видеокамерой в носовой части, просматривая обломки, в то время как Хабиб прослушивал иракские радиопередачи.

Радар «Мегафортресс» не был предназначен для наблюдения за землей, и даже если бы это было так, зазубренные вершины и утесы затруднили бы сортировку в хаосе нерегулярных возвращений. Тем не менее, Торбин предпринял старую студенческую попытку, проведя радар через свою станцию и повозившись с фильтрами, разработанными для обнаружения очень низко летящих самолетов в режиме наблюдения сверху вниз. Он все еще был несколько нерешителен, неуверен в себе не по-Сказочному, но Бреанна видела, что он, казалось, был готов попытаться разобраться во всем; он переключался взад и вперед между переключениями, вручную настраивая радарные развертки.

«Как мы выглядим, десантники? — спросила она.

«Деревня в двух милях от главной дороги», - сказал Крис.

«В остальном необитаем на многие мили вокруг. Ты уверен, что это то самое место?

«Это координаты, которые нам дали F-15».

«Может быть, попробовать дальше на север. Ворон приближается с юга.

«Мак собирается этим воспользоваться».

«Тогда на восток,» предложил Крис.

«Мы пройдем трассу еще один раз, а потом попробуем это».

«Иракское командное радио», - сказал Хабиб.

Он помолчал секунду, затем набрал местоположение в двух милях к югу от них. Координаты высветились на сетчатой карте в левой области многофункционального дисплея Бреанны.

«Что они говорят?» спросила она.

«Координирует своего рода атаку».

«Упомянул наш вертолет?»

«Отрицательно. У меня возникли небольшие проблемы с подбором и переводом на лету».

«У тебя есть что-нибудь, Торбин?»

«Нет, мэм».

«Хорошо, пойдем посмотрим, сможем ли мы разместить несколько фотографий со словами Хабиба», - сказала Бреанна, меняя курс.

Глава 134

На земле в Ираке 20:06

Долгое время Дэнни упирался в металл, но ничего не добился. Он царапался и боролся. Он перекатился на живот, а затем на спину, но Задняя Часть тела свернулась вокруг него в кокон. Он слышал голоса поблизости и чувствовал, или думал, что чувствует, что другие двигаются, но разглядеть что-либо было невозможно. Он попытался поджать под себя руки и поползти вперед; когда это не сработало, он начал покачиваться вбок и продвинулся примерно на фут, прежде чем снова застрять. Наконец, он подсунул руки под живот и приподнял переднюю часть тела локтями. Его шлем ударился обо что-то твердое. Он оттолкнулся, поскользнулся, попробовал снова, почувствовал, как что-то подалось. Дэнни оттолкнулся снова. Боль пронзила его поврежденное колено и голень; он почувствовал, что его тянет вперед, на свежий воздух.

«Боже, Кэп, мы думали, тебя раздавило», - сказал Паудер.

Полицейский с Хлыстом помог Дэнни подняться. Лью подбежал к капитану и потянул его за шлем, чтобы снять его, когда тот двинулся вперед. Они добрались до большого камня в нескольких футах от них; Дэнни похлопал по нему, присаживаясь, отдыхая и переводя дыхание. На земле лежало два или три дюйма снега, небольшое нетаявшее пятно. Дэнни протянул руку, взял пригоршню и размазал по лицу.

«Суровая посадка,» сказал Паудер.» Ракета почти пробила двигатель и сбросила нас вниз, как лягушку, которой размозжили мозги о камень. Хорошо, что Эгг не умел летать слишком высоко, а?

«У Эгга сломаны ноги», - сказал Лю. «У капрала морской пехоты внутреннее кровотечение, и он без сознания. У Бизона сломана рука, возможно, какие-то другие проблемы. В остальном все в порядке. Однако вертолет никуда не улетит.»

«Все в порядке». Дэнни, все еще ошеломленный, посмотрел на своих раненых людей, сгрудившихся возле груды камней примерно в десяти футах от вертолета, который лежал разбитый о склон холма в нескольких ярдах от них. Это выглядело так, словно огромная рука схватила его за фюзеляж и смяла борта.

Дэнни не мог представить, как ему удалось выбраться — или как никто не был убит.

Бизон огляделся, затем поднял М-16 морского пехотинца, чтобы показать, что с ним все в порядке.

Дэнни понял, что его нога больше не болит так сильно. На самом деле, она была почти как новая.

Он решил, что, должно быть, находится в шоке.

«Все в порядке», - сказал он. «Радиоприемники для выживания — что работает?»

«Мы передали в эфир все, что у нас есть», - сказал Паудер, «включая старый хрен из 90-х, который Красавчик засунул в свой рюкзак. Нам ничего не возвращается».

«Вращение — через пять минут после назначенного часа», - сказал Дэнни, имея в виду трансляции для поиска самолетов.

«Попался, кэп».

«Скорее, если что-нибудь услышишь. Но помни, этих батареек может не хватить на какое-то время». Дэнни переместил свой вес, снова балансируя на камне. «Хорошо. Что мы имеем здесь в качестве периметра?»

Паудер объяснил ему это. Холм, на котором они находились, имел за собой отвесный обрыв примерно в двести футов; ниже был еще один глубокий овраг. Красавчик и Ганни проверяли подножие холма под ними; они должны были доложить о результатах через десять минут.

«Идея Ганни», - добавил Паудер. «Для морского пехотинца он не так уж глуп. Мы дали ему шлем Эгга, но будь он проклят, если не смог втиснуть в него свою голову».

«Надо было отдать ему твою», - сказала медсестра.

Дэнни сбросил свой шлем и попытался подключиться к сети Dreamland, но ничего не добился. Невозможно было сказать, был ли он поврежден в результате аварии или он просто находился в неподходящем положении, чтобы достать спутник.

Холод обжег его лицо, когда он пробирался вверх по склону, пытаясь понять, где они упали. Пологий гребень поперек дороги загораживал ему обзор на юг, и он не мог достаточно далеко отойти от скал, чтобы видеть что-либо на восток или запад.

Тем временем Лю и Паудер работали над извлечением украденного оборудования из брюха вертолета. Они начали складывать груду в нескольких ярдах ниже обломков.

«Гребаный коммуняк-металл ни хрена не стоит», - сказал Паудер, загибая задние бока назад, чтобы получить больше снаряжения. «Где у них контроль качества? Посмотри на это — гребаная бумага».

«Приготовьте взрывчатку, чтобы взорвать механизм», - сказал им Дэнни. «Мой пистолет там где-нибудь есть?»

Когда он попытался пригнуться, чтобы посмотреть, он услышал гул самолета, пролетающего над горами неподалеку.

Глава 135

На борту «Ворона», над Ираном, 20:10

Фентресс увидел вертолеты, когда поворачивал на запад. Они были похожи на тараканов, снующих по грязному кухонному полу.

Он почувствовал, как адреналин ударил ему в живот. Ему ужасно хотелось прижать этих сосунков — слишком сильно, слишком сильно. Если он будет продолжать так возбуждаться, то все испортит.

«Бандиты в поле зрения», - сказал он по интерфону. Он попытался представить, как сказал бы это Дзен, каким небрежным тоном он бы это произнес.

Нет, он не был майором Джеффом Стокардом, героем войны, спортсменом-истребителем. Не было смысла даже пытаться. Он должен был быть самим собой — слишком застенчивым, слишком готовым отдать честь. Сначала колебался, но как только он увлекся, получилось чертовски здорово.

Чертовски хорошо.

«Четыре иракских вертолета курсом два-восемь-ноль, на границе нашей зоны, прямо у кромки, скорость пятьдесят узлов», - сказал он Алу. «Я готовлюсь к бою». Он откашлялся и выпрямился на своем стуле.

Компьютер выдал предупреждение — пять секунд до отключения.

«Рэйвен, пожалуйста, побудь со мной», - сказал он.

«Ворон. Дерзай, лидер Ястребов. Я поднимаю по тревоге остальные войска».

Глава 136

На борту Дикого Бронко 20:18

Мак использовал свою мощность настолько близко к скорости сваливания, насколько мог; планеры двигались быстрее, чем летел самолет.

Они тоже летели выше — он был менее чем в двухстах футах над камнями и низкорослыми кустами, которые сошли за растительность. OV-10 Bronco был разработан для того, чтобы внимательно смотреть на землю; возможно, это был один из лучших самолетов переднего воздушного управления, когда-либо созданных. Тем не менее, выбирать предметы из воздуха было непростым искусством. Не зря члены экипажа Bronco во Вьетнаме считались одними из самых храбрых парней на службе.

И, возможно, самый безумный.

Возможно, он смотрел не в том месте. Мак проехал своим курсом еще около мили, затем повернул обратно. Он начал лавировать на запад, сверяясь с бумажной картой, которую разложил на правом колене. Он использовал жирный карандаш, чтобы наметить район поиска; теперь он дважды сверил его с координатами, которые написал на стекле купола. По его прикидкам, он находился примерно в двух милях к северу от того места, где пилоты» Игл» сбили «Хинд». Он преодолел воображаемый Крестик, накренился и довел скорость до 160 узлов, близкую к той, которую, по его расчетам, должен был развивать вертолет.

Пилот вертолета находится ниже этого, подумал он. Радар засек его здесь, ракета приближается там, может быть, он видит это и психует.

Мак опустил нос вниз, придвигаясь еще ближе к зазубренным камням.

Отслеживание ракеты. Может быть, парень в вертолете еще не видел этого. Может быть, вертолет немного снизил скорость, потому что, давайте посмотрим правде в глаза, вертолет находится на высоте двадцати футов над землей? Даже у АМРААМА возникнут проблемы со всем этим беспорядком.

Так что, возможно, ему придется срезать скорость, пилот попытается уклониться.

Мак резко поднял клюшку, оказавшись неожиданно близко к поднимающемуся склону. Он сбросил скорость почти на пять g, кровь внезапно застряла у него в горле. Слева от него открылся еще один разлом, неглубокая гряда коричневых холмов, увенчанных пятнами белого снега, льда, журчащего ручья, дорог вдалеке.

И разбитый вертолет на вершине холма в пятистах ярдах слева от него, на три мили западнее, чем кто-либо предполагал.

«Wild Bronco — на «Ртуть» — проверьте это, на «Койот АВАКС» — на любой самолет союзников. Я вижу обломки самолета. Будьте готовы сообщить мои координаты.»

Глава 137

На земле в Ираке 20:19

Дэнни мог сказать, что поблизости были самолеты, он просто не мог их видеть. Они также не могли вызвать их по радио. Поэтому, когда Ганни и Красавчик доложили, что видели два грузовика, двигавшихся по шоссе в их направлении, он понял, что должен найти способ сделать команду видимой для самолета очень быстро.

«Лю, вы с Паудером отправляетесь на вершину этого холма, запустите несколько сигнальных ракет. То, что летит, вероятно, наше, и даже если это ирак, оно приведет с собой наших парней. Как только вы увидите самолет, чертовы радиостанции должны заработать, даже этот придурок-90. Особенно это. Сержант, вы с Красавчиком готовьте остальных к эвакуации. Разнеси лазер к чертям собачьим, если мы не сможем его вытащить.»

«Попался, капитан», - сказал Красавчик.

«Подожди. Где эта штука с базукой? У тебя остались какие-нибудь ракеты?»

«Разрушитель бункеров? Преступник?»

«Да. Я собираюсь вывезти грузовики, пока вас, ребята, заберут».

«К черту это», - сказал Ганни. «Я пойду».

«Ты можешь понадобиться им здесь», - сказал Дэнни.

«Давай, капитан. Эти киски там, внизу, мокрые для нас», - сказал сержант, который подхватил оружие вместе с «Миними» и начал спускаться по склону.

Глава 138

Над Ираком 20:20

Мак услышал, как Алу сказал, что они собираются сбить иракские вертолеты, и выругался. Единственное, что он, вероятно, мог — сделать это определенно — прибить, и они были в вонючих пятнадцати милях к югу. Два боковых ветра — хлоп, хлоп.

Это сделало бы их день лучше. Если бы только они были у него.

Вонючие иракские ублюдки.

Он прошел низко над обломками, огибая вершину и держась за зону с правого крыла. Он все еще не мог сказать, были ли рядом с ним люди, но они чертовски точно выглядели как люди, и, черт возьми, кем еще они могли быть? Двигающие деревья?

Он немного поборолся с Бронко на вершине, горный воздух бил по крыльям, как кучер хлещет лошадь кнутом. Самолет сместился влево, но в остальном повис вместе с ним после того, как он нажал на газ. Когда он отклонился вправо, вдалеке вспыхнул белый свет, и на долгую, холодную секунду он подумал, что они ошиблись насчет того, где находится лазер — он подумал, что его вот-вот поджарят.

Отвлекшись, он прошел свой крен гораздо круче, чем намеревался, и поэтому пролетел прямо над вершиной, прежде чем смог хорошенько рассмотреть землю. Когда он обернулся, то понял, что вспышка исходила от стекла или зеркала, в котором отразилось заходящее солнце.

На этот раз он внимательно осмотрел место крушения.

Двое мужчин стояли на склоне над вертолетом, размахивая руками. Он опустил крылья, затем включил рацию, чтобы сообщить остальным, что у него определенно есть люди на земле. В то же время он изменил курс, чтобы выяснить, что попало на солнце.

Глава 139

На борту «Ворона» над Ираком в 20:21 году

Тот факт, что ему приходилось снижать скорость, чтобы оставаться рядом с Рейвен, помог Фентрессу больше, чем он мог себе представить, собрав часть его нервной энергии. Четыре вертолета летели, описывая вытянутый и слегка заостренный ромбовидный рисунок в десяти милях от его носа. У него был идеальный перехват на вертолете на восточном крыле, втором в очереди. Компьютер ИДЕНТИФИЦИРОВАЛ их как Ми-8 Hips российского производства, птицы общего назначения для перевозки войск, которые также могут перевозить ракеты; его атака должна быть осмотрительной, но не чрезмерно осторожной. В разделе тактики компьютера был проложен курс, который позволил бы ему обстреливать из пулемета два крылатых вертолета, разгоняясь мимо, а затем разворачиваясь для атаки с тыла на выживших.

Это подвергло бы его возможному зенитному обстрелу только с одного самолета, при этом был бы нанесен максимальный урон строю. Но Фентресс понимал, что это может не выполнить его главную задачу, которая заключалась в защите наземной группы — первый вертолет при перехвате будет в пределах четырех-пяти миль от обломков; к тому времени, когда он придет в себя и догонит их, он будет в состоянии высадить свой десант.

Поэтому он разработал свой собственный план. Он делал несколько быстрых выстрелов по вертолету с фланга, но затем концентрировался на лидере, прорезая строй достаточно близко, чтобы рассеять его, по крайней мере временно. Компьютер подтвердил, обозначив для него курс, а затем отошел на задний план, когда он приблизился. Фентресс попытался выровнять дыхание, заставляя себя долго ждать — все двадцать три секунды, отсчитанные компьютером.

«Ворон, я собираюсь вступить в бой». Он держал в поле зрения вертолет wing.

«Ворон. Надери задницу, лидер ястребов».

«Прижми к ногтю матерей, Керли».

Голос Зена застал его врасплох. Прежде чем он успел повернуться, чтобы проверить, действительно ли он его услышал, компьютер выдал ему подсказку, утверждая, что находится в пределах досягаемости для стрельбы.

* * *

Предметы летали вокруг головы Дзена без всякого логического смысла. Он видел танцующую Бреанну, видел себя идущим, видел свое инвалидное кресло, кувыркающееся, как будто потерявшееся на орбите невесомости вокруг его головы. Он боролся, чтобы вырваться из беспамятства, плыл к реальности, к месту на палубе «Флайтхаука» Ворона. Фентресс был где-то там. Фентресс нуждался в его помощи.

Фентресс стоял с парой пистолетов Colt.45, делая выстрелы в тире. Глиняные голуби превратились в настоящих голубей, которые превратились в ястребов, которые превратились в вертолеты.

Вертолеты, вражеские вертолеты.

«Прижми матерей, Керли», - крикнул он. «Веди вертолет первым.

Сбейте остальных с курса. Вперед!»

* * *

Когда индикатор запуска загорелся красным, Фентресс вспомнил совет Дзена о том, что компьютер должен быть немного оптимистичен. Он начал отсчитывать про себя три секунды, но адреналин взял верх над ним; палец нажал на спусковой крючок через одну. Чуть меньше сотни 20-миллиметровых пуль пробили двигатель, затем кабину, а затем двигатель бедра; вертолет нырнул, а затем опустился ниже точки прицеливания. Фентресс нажимает на спусковой крючок, направляясь прямо к головному вертолету. Отдача пушки отняла у него часть инерции, но он сумел резко развернуться и нашел цель на правом фланге. Полоска вспыхнула красным, и он немедленно начал стрелять, пули летели вниз, когда бедро вильнуло влево. Из заднейчасти вертолета выстрелили сигнальные ракеты. Фентрессу удалось быстро выстрелить под углом, но он не надеялся маневрировать позади вертолета.

Он нажал на газ и рванул с места, набирая скорость и высоту для второго захода. Разворачивая крыло для нырка назад, он увидел, как один из вертолетов пронесся слева от него, и на мгновение заколебался, удивленный тем, что ему удалось проскочить мимо него. Замешательство стоило ему выстрела во второе бедро, который был нанесен менее чем за полмили, из пистолета в подбородке. Рефлексы взяли верх; Фентресс пригнулся и нырнул к земле, резко развернувшись, чтобы повернуть нос обратно в том направлении, куда улетели вертолеты. В то же время диспетчер системы АВАКС предупредил, что спасательный вертолет, специальный оперативный аппарат MH-60, был на расстоянии ноль-один от места обнаружения.

«Ястреб», сказал он, пристраиваясь на Бедре.

Глава 140

На земле в Ираке 20:30

Дэнни удалось соскользнуть на землю за камнями, когда Ганни закричал; за резким хлопком прицельного снаряда последовал более сильный удар и свист 83-мм ракеты из SMAW морского пехотинца. Дэнни оттолкнулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как ракета пробивает лобовое стекло пикапа, взрываясь с шипением пара. Дюжина мужчин, забившихся в тыл, были застигнуты при попытке прыгнуть; они вырвались из облака пыли разорванными на куски.

Другой грузовик дернулся вправо, но остался на широкой дороге, объехав обломки первого пикапа и заглушив его двигатель. Трое или четверо мужчин начали стрелять из автоматов Калашникова по кабине.

«Что ж, мы привлекли их внимание», - сказал Ганни, бросая теперь уже пустой автомат SMAW на землю и поднимая свой ручной пулемет.

Когда иракская стрельба начала отдаваться в близлежащих скалах, Ганни выпустил пули калибра 5,56 мм в переднюю часть грузовика. Белый пикап проехал около двадцати футов, затем перевернулся, объятый пламенем. Второй взрыв разбросал повсюду обломки; Дэнни почувствовал, как что-то ударило его в грудь и руку, когда он пригнулся. Он увидел или почувствовал, как Ганни оттолкнулся влево от него, пытаясь вскинуть пистолет; Дэнни бросился вперед и открыл огонь в том направлении.

Кто-то взвизгнул, затем закричал от боли. Дэнни продолжал стрелять, разбрасывая пули направо и налево. Иракцы были менее чем в двадцати ярдах, может быть, ближе.

«Хорошо, хорошо, хорошо», - кричал Дэнни, приказывая себе прекратить стрелять, собраться с духом.

Присев на корточки, он достал новую обойму и вставил новые патроны. Сержант морской пехоты скорчился у камня слева от него, больше не стреляя.

Боже, неужели я застрелил его?

Дэнни посмотрел налево, вверх по склону, но ничего не увидел. Пуля срикошетила от одного из камней позади него. Он упал на живот, затем пополз обратно к дороге. В канаве, идущей параллельно шоссе, примерно в двадцати футах от его позиции находились по меньшей мере двое иракских солдат. Позади них дымился грузовик; возможно, там укрылись еще люди, хотя сказать наверняка было невозможно.

Он знал, что у них будет хорошая информация о Ганни. Ему придется оттащить его в укрытие.

Когда он поднялся, один из иракцев в канаве открыл огонь.

Дэнни упал. Пули просто прошли мимо.

Линия огня иракцев простиралась всего на пять-шесть ярдов вверх по склону; Дэнни знал, что, вероятно, сможет прорваться мимо них благодаря своему бронежилету. Но ношение автомата значительно замедлило бы его продвижение. Сначала ему пришлось бы разделаться с ублюдками.

«Ганни!» — крикнул он.

Ответа нет.

Господи, подумал он. Если я убью его, что я буду делать?

Глава 141

На борту «Ртути», над Ираком в 20:35 году

На высоте 25 000 футов Quicksilver находился значительно выше места действия, хотя благодаря постоянно обновляемым фотографиям со спутника Dreamland mini-KH у них было место со стороны ринга. «Флайтхаук» фехтовал с иракскими вертолетами; два были сбиты, но два других находились теперь в пределах двух миль от зоны обнаружения. Спасательный самолет Blackhawk MH-60 мчался к месту происшествия во весь опор; он прибудет туда примерно через шестьдесят секунд после иракских вертолетов.

«Ртуть лидеру «Ястребов». Отойдите. Мы достанем вас по бедрам нашими амраамами», - сказала она.

Ее второй пилот, не дожидаясь команды, открыл дверь отсека и навел на цель.

«Лидер ястребов?» повторила она. «Отойдите. Мы должны немедленно прибить эти вертолеты. Дзен?»

«Дзен не летает на Flighthawk», - сказал Феррис. «Фентресс летает».

Глава 142

На борту «Ворона» над Ираком в 20:40 году

Вертолет растолстел от его намека. Когда фентресс нажал на спусковой крючок, он услышал оклик Бреанны.

Он колебался секунду, ровно столько, чтобы вертолет срезал вправо и снизился, избегая его. Он поднырнул вправо, все равно начал стрелять, потерял вертолет. Ему пришлось бросить «Флайтхаук» влево, чтобы не врезаться в нависающий утес — если бы камни были покрыты мхом, он бы соскреб его.

«Черт!» — выругался он, бросаясь вслед за вертолетом.

«Оставайся внутри себя», - сказал Дзен.

«Я не могу».

«Да, ты можешь».

«Дзен»?

«Это я. Держись — Ртуть хочет, чтобы ты отошел в сторонку.

Они целятся из гранатометов.»

Он отстранился. «Лидер» Ястреба» вызывает Ртуть. Подтверждено. Они твои».

«Фокс-один!» — сказал Крис Феррис, второй пилот Quicksilver, объявляя о запуске ракеты.

В следующую секунду вмешался диспетчер системы АВАКС.

«Ртуть, Ворон, Дикий Бронко — немедленно разгоняйтесь на девяносто! Бандиты покидают взлетно-посадочную полосу на А-3. МиГи! Отрывайтесь! Отрывайтесь!»

Глава 143

На борту «Уайлд Бронко», над Ираком 20:45

Мак Смит увидел, как пикап загорелся, когда он проплывал мимо. У подножия холма, недалеко от места крушения, примерно в четырехстах или пятистах ярдах вниз по склону, стояла пара парней; они, должно быть, американцы. Он попытался сообщить об их местонахождении в систему АВАКС, но был захвачен всеобщим волнением. Теперь иракские войска были менее чем в двух милях от него, и дым заполнил нижний левый сектор горизонта, когда он повернул обратно к месту происшествия.

«Флайтхаук» и «Ртуть» наносили удары по бедрам, но, похоже, без особого успеха; он не мог отделаться от мысли, что перестрелял бы всех этих лохов до единого, если бы у него только было оружие на его чертовом самолете.

Потому что это был серьезный «хеллкэт», если у вас хватило смелости держаться и управлять им. Он опустил крыло почти вертикально вниз, когда разворачивался, чтобы увидеть позицию американцев.

«Гром один, это Wild Bronco», - сказал он, пытаясь связаться со спасательным вертолетом MH-60G на его собственной частоте. «У меня один, может быть, два американца на склоне возле дороги. Ребята, вы меня слышите?»

Ответа нет. Он мог видеть вертолет, сердитого вида «Pave Hawk», специально модифицированный для работы в спецназе. Человек высунулся из двери с автоматом, когда его доставили; кто-то на земле пошевелился. Вертолет перешел в режим зависания, затем приземлился в нескольких ярдах от обломков «Хинда».

С дороги донеслись выстрелы. Там было с полдюжины иракцев. Что — то вспыхнуло — зенитный ракетный комплекс?

Стрелять в него?

Это сделало свое дело. Мак вонзил клюшку и сделал пируэт в небе, выпуская отвлекающие сигнальные ракеты. Он бы переехал этих ублюдков, если бы пришлось.

Глава 144

На земле в Ираке 20:50

Винты специального вертолета MH-60G Pave Hawk продолжали вращаться, пока в него загружали раненых с хлыстовыми травмами. Винты издавали странный вращающийся звук, что-то вроде низкого свиста, как будто сама «Сикорски» приказывала им двигаться дальше.

Паудер помог Лю погрузить носилки в вертолет, когда дверной стрелок выпустил еще одну очередь в общем направлении иракских наземных войск. Что-то просвистело позади него, и Паудер бросился на землю. Гора содрогнулась, и вертолет, зависший менее чем в футе над землей, накренился в сторону.

«Минометы!» — крикнул он. «У ублюдков есть минометы!»

Он вскочил, увидел перед собой Лю и схватил его.

«В вертолет!» — крикнул он. Он подобрал с земли свой пистолет. «Вперед! Вперед!»

Лю начал что-то говорить, но Паудер просто подтолкнул его к «Блэкхоку». Он услышал еще один залп и нырнул вперед вниз по склону.

«Уберите вертолет», - крикнул он. «Это легкая добыча!»

Глава 145

Над Ираком 20:55

Ублюдки пригнулись, когда он приблизился, но когда Мак приблизился к земле, в сторону склона взлетел минометный снаряд.

Если бы у него только был вонючий пистолет.

«АВАКС «Койот» — это Бронко. Поднимите вертолет с земли! Сейчас же! Они поджарятся. Вперед. Давай. Нет времени геройствовать. Вперед! Убирайся. Господи», - сказал Мак, все еще продолжая говорить, и покатил обратно на север.

«Бронко. К вам направляются два МиГа», - ответил диспетчер системы АВАКС. «Убирайтесь оттуда!»

«Эй, да пошел ты», - сказал Мак, хотя и не нажал кнопку отправки. «Думаешь, я слабак или что-то в этом роде?»

Глава 146

На земле в Ираке 20:57

Дэнни мог видеть, откуда они стреляли из миномета. У него была осколочная граната, и он подумал, что, возможно, сможет дотянуться до миномета, если сумеет выдержать какой-нибудь вес при броске. Но это выставило бы его перед иракцами в канаве.

Встать, бросить гранату так быстро, как только мог, пригнуться обратно, сказал он себе.

Это оставит у него две дымовые гранаты. Используйте одну, чтобы прикрыть его отступление вверх по склону. Используйте другую, чтобы обезвредить их, дайте ему возможность метко выстрелить в миномет.

Новая очередь пуль из АК-47 прошила близлежащую землю. Когда миномет просвистел снова, Дэнни бросил дымовую шашку в направлении рва, ожидая, когда она упадет, рассчитывая — надеясь — что иракцы увидят ее и пригнутся. Он отсчитал две секунды, затем поднялся и швырнул осколочную гранату в людей с минометом.

Его колено подогнулось от броска. Граната пролетела всего около двадцати ярдов. Когда он падал, его руки раскинулись, его пронзила острая боль.

Дэнни поплыл обратно по грязи, хватая ружье и прицеливаясь в канаву. Его глаза сузились до щелочек, сжатые новой волной боли в макушке. Он почувствовал себя так, словно кто-то взял гвоздодер и воткнул дюжину шипов в верхнюю часть его черепа без шлема. Он услышал звук, похожий на звук вакуума, подумал, что это, должно быть, миномет, и бешено выстрелил. Когда рассеялся дым, он увидел иракца. Мужчина повернулся к нему с пистолетом, и Дэнни навел свой MP-5 и выстрелил. Пули отбросили его назад, пистолет упал к его ногам.

Миномет лежал на земле, рядом с другим телом.

Где-то в вышине взревел Pave Hawk. Другие вертолеты, другие самолеты, стрельба — звуки слились воедино. Дэнни перестал слушать. Грязь залепила ему глаза. Ему нужен был отдых; это ощущение переполняло его.

Кто-то был у него за спиной.

Дэнни развернулся так быстро, что потерял равновесие. Раненый иракец с трудом поднялся на ноги в двух ярдах от него. Он вытянул руки, безоружный.

Дэнни едва удержался, чтобы не нажать на спусковой крючок. Он хотел этого — он не чувствовал пощады, знал, что ее не будет, если ситуация изменится на противоположную. Было безумно опасно не стрелять, но он не мог заставить себя убить человека, который держал руки поднятыми.

Поскольку Дэнни продолжал смотреть на него, иракец опустил глаза. Он держал руки над головой.

Заключенный был последним, что ему сейчас было нужно. Но он не мог выплеснуть СЛЕЗУ. Просто не мог.

«Иди», - сказал ему Дэнни.

Мужчина не двигался.

«Вперед!» — крикнул он. Он выпустил несколько пуль в воздух, вопя и визжа. «Вперед! Вперед! Вперед!»

Перепуганный иракец, наконец, начал двигаться.

«Убирайся отсюда к черту!» — крикнул Дэнни. «Уходи!»

Мужчина, наконец, казалось, понял. Он побежал, оглядываясь через плечо через несколько шагов, слегка наклонив голову, как будто в знак благодарности. Затем он вложил все, что у него было, в свой бег, убегая вдаль.

Ладно, подумал Дэнни. Ладно. Теперь, как, черт возьми, мне отсюда выбраться?

* * *

Порох достиг Ганни, когда в нескольких ярдах от него, у дороги, вспыхнула перестрелка. Было слишком много дыма, чтобы что-либо разглядеть, но он решил, что капитан Фреа только что достал миномет. Он перевернул сержанта морской пехоты так осторожно, как только мог, пристально глядя на него, пока не увидел, что тот определенно дышит.

«Эй», - пробормотал сержант. «Ты поймал этого ублюдка?»

«Кто?» — спросил Паудер.

«Один из этих ублюдков попытался обойти нас с фланга».

Паудер вытянул шею вверх. Примерно в десяти ярдах по склону лежало тело.

«Есть еще какие-нибудь?» Спросил Паудер.

«Не знаю. Что случилось с капитаном?» Ганни ахнул между словами.

«Наверное, где-то здесь».

«Вода?»

Паудер напоил раненого морского пехотинца и осмотрел его раны. Он был ранен в бок и руку и потерял много крови. Насколько серьезными были раны, сказать трудно, но все это было бы академично, если бы они не убрались оттуда как можно скорее.

Глава 147

Над Ираком в 20:59

Мак пытался разобраться во всей этой суматохе по общей радиосвязи, пока следил за шоссе. Миги включили форсаж и были в двух минутах езды. Два F-15 поднялись на перехват, но еще не зафиксировались радарами, любители. MH-60 был подбит, но все еще летел; его пилот продолжал спорить с диспетчером системы АВАКС о том, что он должен и чего не должен делать.

«Дикий бронко, ты получил приказ. Разгоняй девяносто!»

«Чушь собачья. Я не оставлю парней там».

Мак прошел мимо минометной зоны и увидел, что она обезврежена. Один из иракцев даже был взят в плен.

Черт возьми, он мог бы приземлиться, поднять их и убраться оттуда к чертовой матери еще до того, как «Иглз» обнаружат эти вонючие МиГи.

Так почему бы и нет?

Действительно, почему бы и нет.

«Дикий бронко Койоту — отправь Черного ястреба домой», сказал Мак. «Я заберу за них остальных пассажиров».

Глава 148

На земле в Ираке 21:04

Стаккато, стучащее у него в черепе, сменилось более ровным гулом отбойных молотков, когда Дэнни двинулся обратно к дороге. Он увидел вдалеке, сразу за кромкой дыма, Паудера, который махал рукой и что-то кричал.

Что, черт возьми, он говорил?

«Пригнись, кэп! Пригнись!»

Дэнни развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бронко выскочил на шоссе и направился прямо на него. Он начал сдавать назад, затем упал на зад. Песок полетел ему в лицо; следующее, что он осознал, — это то, что пудра помогла ему подняться. Мак Смит высунулся из открытого навеса примерно в двадцати ярдах дальше по дороге.

Смит что-то крикнул, но его слова заглушил вой моторов. Дэнни побежал сквозь облако пыли к самолету, затем понял, что где-то по пути потерял порох. Когда он повернулся, чтобы найти его, он вспомнил Ганни, бедного мертвого Ганни. Он закрыл лицо руками, отгоняя шум и песок, пытаясь сориентироваться.

Они должны были вытащить морского пехотинца, по крайней мере, устроить ему достойные похороны. Он попятился, затем услышал, как кто-то кричит у него за спиной — возможно, Мак Смит, приказывающий ему убираться к черту в самолет.

«Я не могу бросить человека, даже если он мертв».

«Никто не умер, кэп», - крикнул Паудер. Дэнни обернулся и увидел члена команды Whiplash с большим зеленым мешком через плечо. «Мы должны выбраться!»

Ганни — в объятиях Паудера.

Руки Дэнни возились с защелкой заднего отделения. Наконец, он втащил обмякшее тело Ганни внутрь, к примитивному сиденью-скамейке. Не было времени надевать ремни безопасности, когда самолет начал двигаться; он обхватил одной рукой ремень безопасности, а другой — морского пехотинца, съежившегося на полу, когда самолет внезапно стал невесомым.

«Ты снова спас мою жалкую задницу», - сказал Ганни в темноте. «Ты поймал сукина сына».

«Кто?»

«Иракец, который пытался обойти нас с фланга. Теперь я снова твой должник, да? Я думал, что сравнял счет».

«Все в расчете», - сказал Дэнни.

* * *

«Сержант, прикоснетесь к чему-нибудь еще там сзади, и я нажму кнопку катапультирования. Вы поняли?»

«Ты можешь катапультировать меня оттуда?»

«Чертовски верно», - солгал Мак. «Если что-нибудь тронешь, ни хрена себе, бум, ты убираешься отсюда».

«В этом самолете тоже есть кнопка катапультирования? Я думал, их ставят только руски. В вертолете, на котором я летал, такая была».

«Раски переняли это у нас», - сказал Мак. «Убери руки от ручки и наслаждайся поездкой. И если тебя вырвет, не наклоняйся вперед».

Глава 149

Над Ираком в 21:15

Крис Феррис напомнил Бреанне, что они использовали свои последние AMRAAMs на вертолетах.

«Принято», - сказала она ему. Теперь у них на носу на высоте восемнадцати миль были два бана, которые быстро сближались.

«Орлы все еще не могут их найти».

«Мы собираемся покончить с ними, Крис», - сказала она.

«Как?»

«Мы отсосем у них и пригвоздим воздушными минами «Стингер»», — сказала она.

«Бри, мы в Ртути, помнишь? У нас нет «Стингеров».»

«Мы что-нибудь придумаем. Держись».

На борту Raven, над Ираком 21:24

Искушение перехватить управление у Fentress было непреодолимым, но Дзен знал, что задержка, с которой C3 циклически проходит аутентификацию, делает это бессмысленным. Все зависело от Кудрявого мальчика.

Кудрявый, боже. Как девчушка. Какое ужасное имя для бедного ребенка. Черт.

«Ртуть поведет самолет вперед», - сказал ему Зен, глядя на главный видеоэкран. «Продолжайте следовать своим курсом.

Ты прибиваешь второй РЫДВАН, когда заканчиваешь. Держись за него.»

«Что, если «Иглз» захватят ворота?»

«Не беспокойся ни о ком, кроме себя», - сказал ему Дзен. «Дыши медленнее».

Фентресс кивнул. Дзен почувствовал запах пота, струящегося по его телу. Парень чертовски нервничал, но он отлично справился с вертолетами, и он собирался сделать все правильно здесь.

«Три секунды», - сказал Дзен, предвосхищая действия компьютера.

«Я скажу тебе»

«Йоу, я понял, черт возьми».

Дзен почувствовал, как в нем закипает гнев — с кем, черт возьми, разговаривал Фентресс?

Затем он понял, что это был голос, который он ждал услышать с тех пор, как парень присоединился к программе.

«Надери задницу», - сказал он своему ученику.

Над Ираком 21:28

Гигантский самолет перевернулся через крыло, с ревом устремляясь к земле, как сапсан, пикирующий на добычу. Весивший где-то более 300 000 фунтов с запасом топлива и пассажирами, он был более чем в десять раз тяжелее МиГ-29 Микояна-Гуревича, к которому он стремился. Но ее гладкие крылья из углеродной смолы и длинный фюзеляж были такими же гибкими, как у реактивного истребителя, а мастерство ее пилота с лихвой компенсировало разницу в характеристиках двух самолетов.

«Меняем курс и идем на нас», - сказал Крис.

«И что теперь?»

«Торбин, ты отслеживаешь радар этого мига?»

«Да, мэм».

«Поднимите панель с оружием и наведите на него «Молчаливый плюс», — сказала Бри.

«Эм, могу я это сделать?»

«Это ты мне скажи».

«Бри, это никогда не сработает», - сказал Крис.

«Сделай это, Торбин», - сказала Бреанна.

«Он просит меня переопределить», - сказал офицер по радиолокационному вооружению. «Я иду на это. Да, мы поняли».

«Откройте двери отсека».

«Бей», - сказал Феррис. «Он стреляет».

«Запускай», - сказала Бреанна Торбину. «И держись!»

На борту «Рэйвен», над Ираком 21:30

МиГ изменил курс как раз в тот момент, когда он оказался в пределах досягаемости пушек, направляясь к нему. Фентресс нажал на спусковой крючок и попытался одновременно последовать за ним, сначала потянув мягко, затем резанув сильнее, когда вражеский самолет покатился вниз, что выглядело как начало пикирования, чтобы войти в разворот позади него. Но это был неудачный ход — МиГ перевернулся плашмя и развернулся в другую сторону. Фентресс был застигнут врасплох и направлен в сторону от своей цели. Изо всех сил стараясь остаться в игре, он выжал газ до отказа и начал разворачиваться обратно к мигу.

«Оставайся внутри себя и помни о своей цели», сказал Дзен. «Держи его подальше от Бронко. Тебе не обязательно сбивать его. У тебя все хорошо».

«Правильно».

«Подумай о том, что он делает. Он улетает от них — куда он направляется?»

Фентресс почувствовал, как пот выступил у него из пор. Но Дзен был прав — он проверил свой sitrep и обнаружил вертолет в десяти милях к северу, прижимающийся к холмам.

Бронко. Где был Бронко?

«В одиннадцать часов», - сказал Зен. «Доберись туда».

Должно быть, он читал его мысли. Фентресс слегка изменил курс, теперь даже не глядя на sitrep, просто направляясь туда.

«МиГ» был чуть ниже, точка впереди, три мили, исчезающая, четыре.

«Только побыстрее», - сказал Зен. «Бронко — сигнальные ракеты! Дзынь, Мак, дзынь, придурок!»

На борту «Уайлд Бронко», над Ираком 21:32

Мак проклял свою глупую удачу и опустил правое крыло вниз, скользя по бурным воздушным потокам, как ребенок на блюдечке, несущийся по обледенелой дороге. Он рефлекторно тянулся к сигнальным ракетам, может быть, раз десять за последние три минуты, только чтобы вспомнить, что у него их нет.

Один вонючий Сайдвиндер, и от Мига был бы труп. Он прижимал его к себе, выворачивал наизнанку, заглушал РЫДАНИЯ прежде чем он понял, что его ударило.

Но у него не было Сайдвиндера. Все, что он мог сделать, это дождаться, пока Зен, Бреанна, Фентресс и кто-все натрут иракку. И они, черт возьми, не торопились с этим.

Он заклинил руль направления и перенес весь свой вес на ручку управления, заставляя самолет разворачиваться, когда он спускался в расщелину между двумя большими холмами; дельтаплан не мог бы поворачиваться сильнее или острее.

«Да, ни хрена», - признал он, когда Дзен предупредил, что в воздухе летают ракеты. «Ты собираешься убрать этого придурка или мне придется вытащить пистолет и сделать это самому?»

На борту Raven, над Ираком 21:34

Зен наблюдала, как «бронко» уворачивается от последнего тепловизора. Как бы ему ни было неприятно это признавать, Мак был действительно хорошим пилотом — он направил ракету вниз, на склон холма, даже не используя сигнальную ракету. Хороший и удачливый — потрясающее сочетание.

«Миг» сейчас сбавит скорость и направится к своей пушке. Сбавь скорость!» Зен рассказала об этом Фентрессу.

«Он у меня», - сказал Фентресс, нажимая на спусковой крючок, чтобы выстрелить.

«Отвали!»

Фентресс отпустил спусковой крючок и снизил скорость, но было слишком поздно — «Флайтхаук» пролетел над «Мигом», который задрал нос, чтобы замедлиться в модифицированном маневре «кобры». Это был более замысловатый прием, чем тот, который Зен проделал с беспилотником «Фантом» в их тренировочных упражнениях, но с тем же намерением и эффектом: Фентресс пропустил свой выстрел и теперь был мишенью.

«Пусть он гонится за тобой, а не за Бронко», - сказал Зен. «Хорошо».

«Хотел бы я сделать это нарочно», - сказал Фентресс, когда «МиГ» начал стрелять по нему.

* * *

Когда пули «Мига» начали пролетать над его крыльями, Фентресс вздернул нос, как будто собирался изобразить свою собственную «кобру», а затем выжал газ, сделав в небе кувырок. Перегрузка уничтожила бы пилота, но единственное, что почувствовал Фентресс, — это маленькую капельку пота, выступившую у него на затылке. Миг пролетел мимо, когда Фентресс подтолкнул робота к его хвосту.

«Он все еще предпочитает Бронко», - сказал Зен. «Он склонен к самоубийству».

«Да», - сказал Фентресс.

Самолет Мака нырнул, и «МиГ» ушел влево, затем развернулся, чтобы вернуться.

Фентресс знал, что он может попробовать атаковать в передней четверти.

Низкая вероятность. Атакуйте его сбоку, когда он заходил.

Еще жестче.

Бронко выскочил из-за гребня впереди. Миг спикировал вниз, стреляя из пушек. Фентресс нажал на спусковой крючок, хотя у него не было абсолютно никакого выстрела, надеясь, что он сможет отвлечь МиГ.

Это не сработало.

Над Ираком 21:34

Бреанна сбросила «Ртуть» прямо вниз, пока Крис включал сигнальные ракеты и ECM, отчаянно пытаясь уклониться от ракет с тепловой самонаведкой, запущенных «Мигом».

Они перекатились через разворот, сделали ложный выпад вправо, зазубренный влево, вернулись в том направлении, куда ушли.

Иракцы выпустили по ним два тепловых целеуказателя; у одного был неисправен целеуказатель, и он нырнул прямо в землю через несколько секунд после запуска. Другой налетел на нос «Ртути», на мгновение оторвался от него, затем понюхал один из двигателей.

Когда он в третий или четвертый раз изменил курс, следуя указаниям Бреанны, он почувствовал одну из вспышек и устремился за ней. Полсекунды спустя он понял, что это приманка, и вернулся к своей первоначальной цели. Но промедление стоило ему того; почувствовав, что цель разгоняется вне пределов досягаемости, он самоподрывался. Шрапнель задела верхнюю часть фюзеляжа «Мегафортресс», но там было слишком много плоскости, чтобы мелкие осколки металла могли нанести реальный ущерб; Ртуть проигнорировала боль, как кит, игнорирующий крошечный рыболовный крючок.

Тем временем ракета с радиолокационным наведением Quicksilver устремилась к иранскому мигу со скоростью около 600 миль в час.

Пилот «Мига» бросил свой самолет в маневр уклонения, разворачиваясь и ныряя за градом сигнальных ракет и мишуры. Ракета смело последовала за ним; хотя она и близко не была такой маневренной, как ракета класса «воздух-воздух», у нее были чрезвычайно длинные ноги — RWR иракца продолжал предупреждать, что она нацелена на него, даже после того, как он перешел на форсаж и галопом помчался обратно на свою базу. Насколько он знал, американцы применили против него супероружие, которое отказывалось поддаваться обману, что бы он ни делал.

«У нас все чисто», - наконец сказал Крис. «МиГ выбыл из игры. Тацит все еще преследует его», - добавил он со смешком в голосе. «Возможно, мы его еще поймаем. Хороший выстрел, Торбин.»

«Спасибо», - сказал их новый член экипажа. «Э-э, это стандартная операционная процедура, стрельба наземными ракетами по самолетам?»

«Теперь это так», - сказал Феррис.

«Мы стремимся быть креативными», - сказала Бреанна. «Добро пожаловать в команду».

На борту «Уайлд Бронко», над Ираком 21:35

Поток трассирующих пуль пронесся над капотом Мака, когда он снова нырнул носом вниз. Он сбросил газ и полсекунды летел по инерции, убедившись, что иракец промахнется. Затем он развернулся и перелетел обратно на другую сторону горы.

Мак рассмеялся, увидев летящий параллельно ему «МиГ». Идиот! Один вонючий «Сайдвиндер» — и на ужин будет жареное иракское мясо.

Он мог бы заниматься этим весь день, весь день напролет.

Смех Мака превратился в рев, когда «МиГ» развернулся перед ним, полностью выведенный из игры.

По крайней мере, в течение следующих пятнадцати секунд.

Глава 150

На борту «Рэйвен», над Ираком 21:36

Дзен наблюдал за фентрессом, когда «МиГ» прорезал дорогу Бронко. Руки парня были твердыми, даже если его голос был нервным и пронзительным.

Но у него почти закончились патроны. И пилот «Мига» теперь находился под углом к «Бронко», понимая, что лучше всего вести огонь с границы досягаемости, а не приближаться, где «Бронко» мог легко сбить его с ног поворотом или изменением скорости.

Мак проделывал адскую работу, но рано или поздно его бы прибили. Его самолет был слишком перегружен.

У Фентресса было достаточно патронов, возможно, еще на одну попытку.

Дзен знал, что у него все получится. Но к тому времени, когда он перехватит контроль, будет уже слишком поздно.

Беспомощный. Как тогда, когда он потерял ноги.

Его ноги — он вспомнил сон, или галлюцинацию, или что бы это ни было, мимолетное воспоминание о чувствах, которые только что пронеслись в его мозгу.

Это не имело к этому никакого отношения.

Он посмотрел на своего ученика.

«Сделай ему этот пас, Керли. Прижми ублюдка и пойдем выпьем пива», - сказал Зен.

* * *

Голос Дзена прогнал разочарование. Фентресс набрал в грудь воздуха, затем выдохнул его длинным, протяжным свистом. Он бы врезался на «Флайтхауке» в чертов «МиГ», если бы пришлось.

Это была неплохая идея. У него был запланирован прямой перехват. Если его пули не попадут в МиГ, это сделает он.

Это не обычное решение, но лучше, чем натирать Бронко воском.

OV-10 вильнул вправо, и «МиГ» развернулся, чтобы последовать за ним. Панель наведения Фентресса вспыхнула красным.

Слишком рано стрелять, сказал он себе, подсчитывая.

Над Ираком 21:37

Мак нажал на педаль, пытаясь перенести весь свой вес на ногу, и развернул «Бронко» в другую сторону. Он чувствовал, как самолет заикается, хотя он не мог сказать, было ли это из-за того, что он был сбит, или потому, что устал от акробатики. Правый двигатель вышел из строя, и теперь у него были проблемы с удержанием самолета в воздухе.

«МиГ» растолстел ему до косточек.

«Смирись с этим, оборванец!» — крикнул он, толкая OV-10 в отчаянное пикирование, когда левый двигатель отказал, а аварийные огни показали, что он горит.

На борту Raven, над Ираком 21:38

Компьютер пытался заставить его остановиться, но теперь он был на пределе своих возможностей. Пушка разрядилась, а «МиГ» продолжал приближаться, и Фентресс мог видеть иракского пилота, склонившегося над своим штурвалом, настолько увлеченного преследованием своей жертвы, что он даже не заметил приближающегося «Флайтхаука».

Экран вспыхнул, и C3 выдал ему устное предупреждение, а также звуковой сигнал о приближении, но все, что он мог слышать, был спокойный голос Дзен.

«Прижми их. Сейчас же».

Иракский пилот что-то увидел и повернул голову в сторону, отклонившись назад в направлении самолета Flighthawk.

Затем экран погас.

* * *

Дзен откинулся на спинку сиденья, такой измученный, как будто сам управлял самолетом. Он откинул голову назад, уставившись в потолок салона.

Это было не совсем то, что он сделал бы — честно говоря, не так хорошо, как он бы сделал. Но Фентресс спас Бронко.

«Дикий бронко — лидеру Ястребов».

Зен повернулся к Фентрессу, который неподвижно сидел на своем месте.

«Йоу, лидер ястребов. Отличный полет, дзен-мальчик». Мак смеялся, всхлип.

«Ястреб», - сказал Зен. «Но это был Фентресс, который сбил «МиГ»».

«Фентресс, ни хрена себе. Хорошо стреляешь, самородок».

Фентресс ничего не сказал, снимая шлем.

«Каков твой статус, Бронко?» Спросил Дзен.

«Потерял двигатель. Вероятно, получил небольшое повреждение крыла.

Нет ничего, с чем мы не могли бы жить. Мы должны приобрести несколько таких самолетов в Dreamland», - добавил Мак. «Лучший вонючий самолет, на котором я когда-либо летал».

Дзен передал Мака Алоу, чтобы они могли обсудить маршрут домой. Тем временем Фентресс ослабил ремни безопасности и откинулся на спинку сиденья. Он выглядел белым и чертовски измотанным.

«Эй, это был потрясающий ход», - сказал ему Дзен. «Ты использовал свою голову».

«Да».

«Я серьезно», - сказал Зен. «Ты молодец. Ты спас Бронко».

«Да. Я так и сделал».

«Слушай, мы можем придумать что-нибудь помимо фигурного. Как насчет Hammer, или Sleek, или еще чего-нибудь?»

Фентресс пожал плечами, затем повернул голову к Зен.

Он выглядел усталым, и его вьющиеся локоны пропитались потом.

Но он все еще улыбался. «С Керли все в порядке. Вроде как подходит».

«Ты молодец, парень», - сказал Зен. «Ты молодец».

Он не только говорил это всерьез, но и на самом деле испытывал некоторую гордость.

Часть VII Простой способ

Глава 151

Высокий верх 30 Мая 1997 22:01

Дэнни застонал, обхватив руками санитаров морской пехоты, помогавших ему выбраться из Бронко. Боль и усталость покрыли его, как патина бронзовую статую; это было настолько неотъемлемой частью его самого, что он забыл, каково это — не причинять боль. Выйдя из самолета, он попытался пошевелить ногами и начал настаивать на том, что ему не нужны носилки, ожидающие в нескольких футах от него.

«Привет, Кэп, с Днем памяти», - сказал Паудер, подходя.

«Угу».

«Чинук» отправляется эвакуировать раненых в Инджирлик. Это означает тебя, кэп», - добавил Паудер.

«Где?» — спросил Дэнни.

«Инджирлик.»

«Я имею в виду вертолет. Где он?»

«Приближается», - сказала медсестра. «Тебе нужно идти, кэп. Твоя нога ни к черту, и держу пари, у тебя внутреннее кровотечение в груди. Голову тоже ударили. Ты выглядишь одурманенным».

«Внутреннее кровотечение», - сказал Паудер.

«Капрал потерял много крови. Я бы дал ему больше, чем пятьдесят на пятьдесят», - добавил Лью. «Сержант там, на носилках, чертыхается изо всех сил — вы слышите его? Получил несколько ударов в грудь и ногу.»

Дэнни покачал головой. Медсестра попыталась осторожно подтолкнуть его к носилкам.

«Эй, не толкай меня», - сказал Дэнни.

«Мы позаботимся обо всем здесь», - сказал Лю. «Майор Алоу говорит, что мы скоро отправляемся домой — морские пехотинцы захватывают базу».

«Что случилось с деталями лазера?» Спросил Дэнни.

«Ждем FedEx», - сказал Паудер. «Это или морские пехотинцы, кто бы ни добрался сюда первым. Бизон и парни доставили их всех на борт «Блэкхока» до того, как он взлетел».

Дэнни услышал вдалеке приближающийся вертолет.

Он попытался повернуться в ее направлении, затем сдался. Медсестра была права — ему следовало не торопиться.

«Эй, капитан, в следующий раз можно я поведу вертолет?» попросил Пудру.

«Конечно», - сказал Дэнни, позволяя им уложить его на носилки.

Глава 152

Командный центр Страны Грез 17:00

Пришло время для того, чтобы дерьмо попало в вентилятор. Пес стоял посреди комнаты, ожидая, когда соединение оборвется. Когда это произошло, лицо генерала Магнуса было краснее, чем он ожидал, хотя в его тоне звучало сочувствие и даже грусть.

«Полковник».

«Общие сведения».

«Твои люди?»

«Насколько я знаю, с ними все в порядке». Пес держал голову прямо, плечи напряжены. «Ракета, попавшая в Hind, попала в верхнюю часть самолета, когда они были примерно в десяти футах от земли. Она прошла сквозь корпус двигателя, прежде чем взорваться. Они разбились, но им очень повезло».

«Любой инцидент с дружественным огнем требует полного расследования», - сказал Магнус.

«Да, сэр, конечно».

«До меня дошли слухи, что ваши люди провели это по собственной инициативе», - сказал Магнус. «Что они реагировали на нестабильную ситуацию и отреагировали. Должным образом, с обоснованием, но без полного плана действий. Это привело бы к тому, что CentCom не получила надлежащего уведомления.»

Что-то екнуло в груди Пса. Предлагал ли Магнус ему солгать, чтобы предотвратить то, что может оказаться политически неловким расследованием?

Возможно. Это могло бы избежать проблем, короткого замыкания, месяцев выкручивания рук, которые не принесли бы пользы никому — включая его, Пес знал.

Но это была ложь.

«Я отдал приказ об этой миссии, сэр. Я чувствовал, что директива Whiplash была достаточным разрешением. Я остаюсь при своем решении».

Магнус кивнул. «Полковник, если бы я сказал вам, что вы отстранены от командования, были бы вы готовы выполнить этот приказ?»

«Конечно».

Магнус сжал губы. Пес почувствовал, как напряглись мышцы его шеи; в комнате стало холодно. «Это то, что здесь происходит?»

«Нет», - сказал Магнус. «Вовсе нет».

«Сэр?»

«Ни для кого не секрет, что я и администрация расходимся во мнениях», - сказал генерал, изменив тон.

«Если я что — то сделал…»

Суровое выражение лица Магнуса на мгновение изменилось.

«Ты — единственное, в чем мы сходимся», - сказал Магнус.

«Вы хороший человек, полковник. Вы приняли правильное решение и стояли за ним». Генерал сделал паузу, но прежде чем Дог успел сказать что-либо еще, он продолжил, его тон был еще мягче, чем раньше. «Dreamland будет — извините, структура командования, связанная с Dreamland, будет изменена».

«Каким образом?»

«Хороший вопрос», - сказал Магнус. «Все, что я знаю на данный момент, это то, что ты больше не моя забота. Страна грез больше не входит в мое подчинение».

Взволнованный Дог пытался придумать, что сказать. «JSOC?» наконец сказал он. «Мы подчиняемся командованию Сил специального назначения?»

«Нет», - сказал Магнус. «Я опаздываю на встречу прямо сейчас, извините», - добавил он. «Заказы скоро будут сокращены. Я в них не посвящен».

«Перед кем мы отчитываемся — я имею в виду, кто наш командир?»

«Президент», - сказал Магнус.

«Конечно, — сказал Пес, — но я имею в виду...»

Экран вспыхнул белым, соединение прервалось без дальнейших уточнений.

Глава 153

В Ираке 31 Мая 1997 06:07

Джед Барклай упер руки в бедра, постукивая пальцами в такт вращению винта, когда самолет MH-60 «Блэкхок» спецназа мчался к согласованному месту обмена недалеко от Киркука на севере Ирака. Оператор иракской РЛС сидел рядом с ним на неглубоком и неудобном откидном сиденье, оставаясь для Джеда такой же загадкой, как и при их первой встрече.

Иракцы согласились обменять останки двух погибших американских пилотов на живого пленного. Джед возражал — хотя он ничего им не сказал, этот человек явно много знал о состоянии иракской обороны и их тактике. Поступив в RPI, он мог быть инженером или кем-то вроде ученого, а не просто техником. Но все остальные отвергли его возражения—Американцы, даже мертвые, стоили больше, чем любая информация, которую иракец мог бы предоставить.

Они были правы. Тактика заградительного огня не была эффективной; теперь было ясно, что иранский лазер сбил большую часть, если не все самолеты, потерянные за последние несколько дней.

Часть их кампании «Великая исламская слава»? У Джеда были сомнения. Они делали заигрывания с США, вели себя так, как будто хотели помочь в войне против Саддама, даже поднимали шум о том, чтобы избавиться от китайцев. Возможно, они сочли коммунистическое иго немного непосильным, даже во имя Аллаха.

Джед еще даже не пытался разобраться в этом. Перехваченные данные АНБ станут интересным чтением, когда он вернется домой.

То же самое можно сказать и о сообщениях о лазере. Маловероятно, что они убили всех, кто был связан с этим оружием.

Появится ли это снова? Если да, то где? Иран? Китай? Есть над чем поразмыслить дома.

Вертолет начал заходить на вираж. Джед взглянул на иракца. Его глаза ничего не выражали. Возможно, он думал о приеме героя, который ожидал его на земле.

* * *

Муса Тахир терпеливо сидел, пока американцы не подняли его со скамейки и не повели к выходу из вертолета. Его руки были развязаны наверху трапа, затем охранники слегка подтолкнули его; казалось, им почти не терпелось от него избавиться.

Свет иракского полудня ослепил его. Ряд солдат стоял по стойке смирно в нескольких футах от него. За ними стояла пара пикапов.

Тахир сделал несколько шагов, затем повернулся и посмотрел, как пикапы задним ходом направляются к вертолету. В каждом из них стояло по металлическому гробу. Двое американцев из вертолета мрачно кивнули иракцам в кузовах грузовиков; они взвалили гробы на плечи и погрузили их в вертолеты, неуклюже разместив внутри. Казалось, о Тахире забыли.

Он хотел попрощаться с Барклаем. Американец произвел на него впечатление порядочного человека. Но Барклай подписал какие-то бумаги для полковника иракских ВВС, которого Тахир не знал, затем сел в вертолет, не оглянувшись на него.

Оно с грохотом поднялось. Тахир посмотрел в сторону полковника, но тот исчез. Повернувшись, он чуть не упал на генерала Хадаса, человека, который первым поручил ему это задание.

«Генерал», - сказал он, отдавая честь. «Я им ничего не сказал».

Хадас нахмурился и поднял руку. В ней был пистолет. К тому времени, как Тахир понял, что произойдет, пистолет был на уровне его лба. У него было время только закрыть глаза, прежде чем она выстрелила.

Глава 154

База Анхик, Иран 06:10

Руины продолжали тлеть. Удар был быстрым и точным; они изучили лазер, а затем уничтожили его. По меньшей мере двадцать солдат Саттари были мертвы, возможно, гораздо больше.

Его долгом было пойти к ним сейчас, утешить их, сплотить перед лицом предстоящих испытаний. Хаменеи или китайцы могли выбрать этот момент для проведения собственной атаки. Возможно, какой-то неизвестный соперник или соперницы могли бы быть поощрены.

Небольшая часть его хотела сбежать. Другая маленькая часть хотела, чтобы он полностью прекратил борьбу — поддался порыву тщетности, больше не боролся с течением. Покончить с собой было бы так просто, достаточно было бы просто вытащить пистолет из-за пояса и сунуть его в рот.

Саттари почувствовал, как дрожь пробежала по его телу. Благоразумный командир мог бы счесть необходимым отступить или даже сдаться. Но пока он был жив, была надежда, всегда была надежда.

Покончить с собой было способом труса.

Сейчас ему оставалось жить только ради одного — мести. Он достанет людей, которые это сделали. Он уничтожит предателей в черных одеждах. Он мог бы, если бы его ярость не ослабевала, уничтожить весь мир.

Саттари почувствовал, как его сердце бешено заколотилось в груди, переполненное гневом, который он испытывал.

Но потом оно успокоилось. Это было сердце солдата, натренированное выживать. Гнев был для него бессмысленным.

Он знал о рисках и просчитал их; если сейчас все казалось мрачным, то не таким мрачным, каким могло бы быть. Он выживет и отомстит.

Генерал зашагал по дороге мимо припаркованных автомобилей, игнорируя оклик своего водителя и вопросы телохранителей. Он приходил на свой пост пешком; он успокаивал своих людей; он восстанавливал порядок.

Глава 155

Инджирлик 08:05

Столкнувшись с долгой поездкой на самолете домой и бездельем, Дзен решил сделать то, чего он неделал в самолете уже очень, очень давно — почитать книгу.

Но у High Top было не так уж много библиотеки. Фактически, у него вообще не было никакой библиотеки. Когда они приземлились в Инджирлике, Бри сказала ему, что у него нет времени на разведку — они здесь только для дозаправки. И вообще, с каких это пор он читает книги?

К счастью, его двоюродный брат Джед Баркли зашел поздороваться.

«У тебя есть какие-нибудь книги под рукой?» Спросил Дзен своего двоюродного брата после того, как они обменялись обычными репликами.

«Компьютеры и внешнеполитические решения в двадцать первом веке», - подсказал Джед. «Горячая тема».

«Как насчет чего-нибудь еще?» — спросила Зен.

Джед, который тащил свои сумки по пути к транспортному средству, опустился на колени и принялся рыться в них на палубе «Флайтхаука» «Мегафортресс». «Триллер Кунца?»

«Прочти их все. Большинство дважды».

«Ну, у меня есть первый том биографии Рузвельта Бернса», - сказал Джед, забирая книгу. «Хорошая книга».

«Рузвельт?» Дзен посмотрел на большую книгу в мягкой обложке, которую, похоже, использовали как футбольный мяч, дверной упор и молоток.

Рузвельт. Он тоже был парализован, верно.

Хорошая книга для gimp.

Дзен потянулся было за книгой, но теперь остановился.

Он вспомнил галлюцинацию боли, которая у него была, ощущение, что его ноги все еще были частью его самого.

Они были частью его самого. Они были там. Их просто там больше не было.

Был ли он обречен вечно думать о них, в свои худшие времена?

«Я читал это целый год», - говорил Джед, протягивая книгу.» Когда я учился в колледже, этот профессор…

«Хорошо», - сказал Дзен, беря книгу, чтобы предотвратить длинную диссертацию.

Зная Джеда, он даже не заметил связи с тем, что Рузвельт был парализован. Двоюродный брат Зена был идеальным рассеянным профессором — экспертом по миру, не обращающим внимания на то, что было перед ним.

«Хотел бы я улететь обратно с тобой», - сказал Джед.

«Ты можешь, кузен», - сказала Бреанна, поднимаясь по трапу в задней части отсека управления «Флайтхауком». «У нас наверху есть откидное сиденье. Позволь мне уложить твое снаряжение».

«Не могу». Джед чмокнул ее в щеку. «Я должен быть в Вашингтоне сегодня вечером».

«Тогда тебе лучше поторопиться. Твой самолет вот-вот взлетит». Она подмигнула Зен.

Джед побледнел. «О, чувак, теперь я влип», - сказал он, хватая свои вещи и бросаясь вниз по лестнице.

«Это не так, не так ли?»

«Я только что разговаривала с ними по радио», - сказала Бреанна.

«У него есть полтора часа».

«Ты жестока», - сказала Зен Бреанне.

«Он милый, когда у него кружится голова. Немного напоминает мне щенка, который у меня когда-то был».

«Хммм».

«И что?»

«Ну и что?»

«Как голова?» Она мягко коснулась пальцами шишки у него на лбу, куда он ударился о панель, когда во время их маневров уклонения ослабли ремни безопасности. Кто-то подсчитал, что сила удара, должно быть, превышала семь g. Тем не менее, удерживающее устройство должно было выдержать.

Дзен пожал плечами. У него было легкое сотрясение мозга, а также различные ушибы и еще много чего. После потери ног другие травмы казались почти несущественными, даже не раздражающими.

Снова ноги.

«Ты хорошо справился с Фентрессом, да?» — спросила Бри.

«Он справился».

«Преподавать — это тяжело».

«Я бы не хотел зарабатывать этим на жизнь».

«Ты так и сказал. Но ты как-то справился с ним».

Она наклонилась к нему и подарила долгий, нежный поцелуй.

«Никаких поцелуев на работе», - сказал он, когда она закончила.

«Попробуй остановить меня». Она снова поцеловала его. «Он сказал, что думает о тебе как об отце», - сказала она, когда они расставались.

«Иди к черту».

Смеясь, она отступила к трапу. «Начинайте читать, майор», - сказала она, направляясь к кабине пилотов. «Это долгая поездка домой».

Примечания

1

Речь идет о закуске: в американских самолетах пассажирам первого класса часто предлагают ореховые смеси. – Прим. перев.

(обратно)

2

Т. е. около 190 см. – Прим. перев.

(обратно)

3

Лиззи Борден (1860–1927) – американка, скандально прославившаяся после двойного убийства, случившегося в ее доме в 1892 году. Предположительно зарубила собственного отца и мачеху топором ради получения наследства, однако была оправдана, несмотря на веские доказательства. Имя Лиззи Борден стало нарицательным, а дискуссии о загадочном убийстве продолжаются и по сей день. – Прим. перев.

(обратно)

4

Уолдо (или Уолли, как его чаще зовут в Великобритании) – популярный герой детских книг, комиксов, телешоу и т. д., созданный художником Мартином Хендфордом. Очень рассеянный и постоянно теряется. Обычно детям предлагается найти его на картинке, где помимо Уолдо присутствует еще множество людей и объектов. – Прим. перев.

(обратно)

5

Название устройства для автоматического сбора кеглей и возвращения их на место. – Прим. перев.

(обратно)

6

Стихотворение цитируется в переводе С. Я. Маршака. — Прим. перев.

(обратно)

7

Имеется в виду Луис Комфорт Тиффани (1848–1933), знаменитый американский художник-модернист и дизайнер. Прославился, помимо прочего, техникой работы: витражи, бижутерию, абажуры и прочее он изготавливал при помощи стекла и медной фольги. — Прим. перев.

(обратно)

8

Имеется в виду ежегодный турнир по гольфу, который проводится в городе Огасте (штат Джорджия). — Прим. перев.

(обратно)

9

Комбинация в покере из трех карт одного достоинства и двух — другого. — Прим. перев.

(обратно)

10

Формат записи дат в США отличается от европейского: сперва указывается порядковый номер месяца, а затем — число. Именно поэтому «8. 3» — это третье августа, а упомянутая чуть ниже дата «9. 7» — седьмое сентября. — Прим. перев.

(обратно)

11

В русской транскрипции этот английский предлог звучит как «ту». — Прим. перев.

(обратно)

12

Примерно 198 см. — Прим. перев.

(обратно)

13

1 фут равен 0,305 м. – Здесь и далее прим. переводчика.

(обратно)

14

  Покорение самых высоких точек города (небоскребы, крыши и т. п.) без специального снаряжения.

(обратно)

15

  Названия джентльменских клубов в Лондоне. «Уайтс» основан в 1693 г., Крокфордский клуб был основан в 1823 г. и закрыт в 1845 г., воссоздан в 1928 г. и закрыт в 1970 г.

(обратно)

16

  От лат. proprietarius – собственник, владелец какого-либо имущества (устар.).

(обратно)

17

  Конные скачки, которые проходят в Луисвилле, штат Кентукки, в первую субботу мая с 1875 года. По значимости могут сравниться с Королевскими скачками в Аскоте, куда, судя по всему, и были приглашены Эйвери и Джеймсон.

(обратно)

18

  Марка традиционного английского алкогольного напитка, история которого насчитывает более 200 лет. В настоящее время производится компанией Diageo.

(обратно)

19

  Monoceros (лат.) – Единорог, экваториальное созвездие.

(обратно)

20

  От лат. fac totum, доверенное лицо, слуга, исполняющий различные поручения.

(обратно)

21

  Пер. А. Самариной.

(обратно)

22

  Относится к системе мировоззрения игры «Dungeons & Dragons». Персонажи с таким мировоззрением действуют по велению сердца, не обращая внимания на мнение окружающих.

(обратно)

23

  От hazard (англ.) – азарт, риск. Одна из самых древних игр в кости.

(обратно)

24

  От craps (англ.) – чушь, бред, брехня. Эта игра появилась в начале XIX в.

(обратно)

25

  Двадцать один (фр.).

(обратно)

26

  Желаю удачи! (фр.)

(обратно)

27

  1 фунт равен 0,454 кг.

(обратно)

28

  Сборник коротких детективных рассказов британской детской писательницы Энид Блайтон.

(обратно)

29

  1 ярд равен 0,9144 м.

(обратно)

30

  В переводе с англ.: «выигрышная позиция», «высота», «наблюдательная точка», «смотровая площадка».

(обратно)

31

Доверенное лицо, которое покорно исполняет все поручения своего начальника. – Прим. перев.

(обратно)

32

Имя «Lyra» в англоязычном мире потенциально имеет два варианта произношения: «Лира» и «Лайра». – Прим. перев.

(обратно)

33

Задний мозг, или метэнцефалон – область человеческого мозга, отвечающая за рефлекторное поведение. – Прим. перев.

(обратно)

34

В буквальном переводе с французского – «Жирный вторник» (Mardi gras). Праздничный карнавал, который проводится в католических странах перед началом Великого поста и знаменует собой окончание «всеядных» дней. – Прим. перев.

(обратно)

35

Почти 182 см. – Прим. перев.

(обратно)

36

Имеется в виду английская поговорка «Доволен, как кот, съевший канарейку» («Like the cat that ate the canary»). – Прим. перев.

(обратно)

37

Уличный танец родом с Кубы. – Прим. перев.

(обратно)

38

Буквальный перевод английской идиомы «Stop and smell the roses», призывающей сделать паузу посреди суеты, расслабиться, почувствовать вкус жизни. – Прим. перев.

(обратно)

39

Имеется в виду так называемая вилочковая кость, которая расположена между шеей и грудью у курицы (и напоминает формой букву V). Некоторые считают, что если во время обеда им в тарелке попалась такая, то это к удаче, и загадывают желание, разламывая эту самую «вилочку». – Прим. перев.

(обратно)

40

Отсылка к английскому выражению «Mouth of the cave» – в буквальном переводе действительно «рот пещеры», а на деле – вход в нее. – Прим. перев.

(обратно)

41

Имеется в виду ежегодная автогонка, проводящаяся в США на автодроме «Индианаполис Мотор Спидвей» (штат Индиана), одно из самых посещаемых спортивных мероприятий в мире. – Прим. перев.

(обратно)

42

Английское слово «keys» переводится и как «ключи», и как «клавиши инструмента». Герои находят решение загадки в тот момент, когда соотносят второе значение с цифрой 88 (ровно столько клавиш у стандартного пианино) и черно-белым цветом. – Прим. перев.

(обратно)

43

В буквальном переводе с испанского – «отчаянный». Человек, объявленный вне закона на Диком Западе. – Прим. перев.

(обратно)

44

Традиционное название баров на американском Диком Западе. – Прим. перев.

(обратно)

45

Этот компонент можно присоединить к каждому слову из списка выше, добавив его в начало или в конец. Nightfall – наступление сумерек, midnight – полночь, good night – спокойной ночи, nightmare – ночной кошмар, nightshade – паслен. – Прим. перев.

(обратно)

46

«Я альфа и омега, начало и конец, первый и последний» (исп.). – Прим. перев.

(обратно)

47

«Удачи!» (фр.). – Прим. перев.

(обратно)

48

Имеется в виду английская поговорка «Needs must when the devil drives». – Прим. перев.

(обратно)

49

Библиотечная система классификации книг при помощи индексов, которая была разработана в XIX в. американским библиотекарем М. Дьюи. – Прим. перев.

(обратно)

50

«Меньше», «позволь», «взгляды» (англ.). – Прим. перев.

(обратно)

51

«Алый», «фарфор», «свеча», «детская кроватка», «пугало» (англ.). – Прим. перев.

(обратно)

52

Вместе эти буквы образуют определенный артикль the, который не несет самостоятельного смысла в отрыве от существительного. К какому существительному он относится, пока неясно, поэтому героиня сразу его отметает, чтобы учесть позже. – Прим. перев.

(обратно)

53

«Начало, расцвет» (англ.). – Прим. перев.

(обратно)

54

«Прима», также «первоклассный» (англ.). – Прим. перев.

(обратно)

55

«Веревка» (англ.). – Прим. перев.

(обратно)

56

«Истина» (лат.). – Прим. перев.

(обратно)

57

Такова жизнь, что будет, то будет. (Пер. с фр.)

(обратно)

58

Поняла? (Пер. с ит.)

(обратно)

59

Мой дом – ваш дом. (Пер. с исп.)

(обратно)

60

ССА – старший специальный агент.

(обратно)

61

Добро пожаловать (англ.).

(обратно)

62

Цитата из пьесы Шекспира «Гамлет» в переводе Б. Пастернака.

(обратно)

63

Марьячи – жанр мексиканской народной музыки.

(обратно)

64

Feliz Navidad (с исп.: Счастливого Рождества) – популярная рождественская песня.

(обратно)

65

Зити – разновидность макаронных изделий, распространенная в Южной Италии. Запеченные зити популярны в итало-американской кухне.

(обратно)

66

«Парашюты и лестницы» – детская настольная игра с простыми правилами, в которой нужно, бросая кубики, первым довести свою фишку до последней клетки.

(обратно)

67

Лас-Вегас-Стрип – участок бульвара Лас-Вегас, где находится множество крупных гостиниц и казино.

(обратно)

68

Nightshade (англ.) – белладонна, смертельно опасное ядовитое растение.

(обратно)

69

«Гамлет» Шекспира цитируется в переводе Бориса Пастернака.

(обратно)

70

«Буря» Шекспира цитируется в переводе М. А. Донского.

(обратно)

71

Каба́на – декоративная сезонная постройка, обычно в саду или на пляже, похожая на небольшую хижину.

(обратно)

72

От английского barf – тошнить.

(обратно)

73

«Там, где живут чудовища» – книга американского писателя Майкла Сендака, классика англоязычной детской литературы. В одном из эпизодов главный герой, мальчик Макс, оказывается в Стране Чудовищ, становится их королем и велит им устроить дикие пляски.

(обратно)

74

В фильме «Гражданин Кейн» репортеру поручено выяснить, почему миллиардер Кейн перед смертью произносит слово «розочка».

(обратно)

75

Бойлермейкер — коктейль из любого крепкого алкоголя и пива. Особенность этого коктейля в том, что стакан с пивом и стопку алкоголя подают отдельно, а затем стопка опускается в стакан.

(обратно)

76

UCLA Bruins — команда по американскому футболу университета Калифорнии в Лос-Анджелесе.

(обратно)

77

Хоги Кармайкл — американский композитор-песенник, автор нескольких популярных джазовых стандартов.

(обратно)

78

Сэндвич в длинной булочке, который чаще всего называют «субмарина» или «саб», в Филадельфии известен как «хоги».

(обратно)

79

Центр им. Бетти Форд — клиника в Калифорнии, занимающаяся лечением от алкоголизма и других зависимостей.

(обратно)

80

Джозеф Папп — американский театральный продюсер и режиссер.

(обратно)

81

Одна из самых известных театральных премий США.

(обратно)

82

Нью-Йоркский ресторан «У Элейн» пользовался большой популярностью у знаменитостей, особенно актеров и писателей.

(обратно)

83

Текстовыми процессорами в 1980-е годы, когда происходит действие романа, называли устройства, предназначенные для набора, сохранения, редактирования и печати текста, которые состояли из клавиатуры, встроенного компьютера для простейшего редактирования текста и электрического печатного устройства.

(обратно)

84

Частный спортивный клуб на Парк-авеню в Нью-Йорке, существующий с 1876 года.

(обратно)

85

Фамилии Найт и Дэй созвучны словам «ночь» и «день».

(обратно)

86

Эта американская актриса известна ролями сексапильных красоток.

(обратно)

87

Неформальное объединение американских актеров и певцов, собравшееся вокруг Фрэнка Синатры.

(обратно)

88

Беря и Глисон — известные комики. Здесь и далее все упоминающиеся в романе актеры, режиссеры и деятели шоу-бизнеса, кроме главных героев и их близких, — реальные люди.

(обратно)

89

Известный комик и телеведущий Джерри Льюис не только организовывал телемарафоны, но и выступал в комическом дуэте с Дином Мартином. Когда их дуэт распался, оба они много лет отказывались комментировать причину распада и не общались.

(обратно)

90

Актриса и певица Аннетт Фунничелло, которая с детства прославилась благодаря участию в телепрограмме «Клуб Микки-Мауса», созданной Уолтом Диснеем.

(обратно)

91

Hollywood Squares — популярная телеигра по принципу «крестиков-ноликов», существующая с шестидесятых годов, в которой важное место занимает комедийный элемент.

(обратно)

92

Laugh-In — популярная комедийная телепрограмма конца шестидесятых — начала семидесятых годов.

(обратно)

93

Этот актер стал популярным в детстве как персонаж целой серии фильмов про детей из бедного квартала. Скорее всего, имеется в виду именно костюм из этих фильмов, самая известная деталь которого — шапочка, сшитая из разноцветных клиньев.

(обратно)

94

Леворадикальная организация темнокожих, которая действовала в шестидесятых — семидесятых и выступала за вооруженное сопротивление полицейским.

(обратно)

95

Комедийное шоу, в котором участники в шутку издеваются над приглашенным гостем.

(обратно)

96

Джонни Карсон и Фил Донахью — ведущие популярных ток-шоу.

(обратно)

97

Популярный комик Сид Сизар после провального этапа в своей карьере бросил пить и злоупотреблять таблетками, написал две автобиографические книги и частично вернул признание публики.

(обратно)

98

Лео Бускалья — американский автор и лектор, писавший о том, как важна любовь в человеческих взаимоотношениях.

(обратно)

99

Эстрадный артист, актер и певец Сэмми Дэвис-младший и его жена.

(обратно)

100

Этот актер прославился ролями в фильмах ужасов.

(обратно)

101

В Америке дети традиционно прячут выпавшие молочные зубы под подушкой, а утром взамен зубов находят монетки. Считается, что зубы забирает зубная фея и оставляет за них плату.

(обратно)

102

Американский писатель Элвин Брукс Уайт — один из соавторов знаменитого стилистического справочника американского английского языка «Составляющие стиля».

(обратно)

103

Позор (идиш).

(обратно)

104

Горный хребет к северо-западу от Нью-Йорка, любимое место отдыха ньюйоркцев.

(обратно)

105

Популярный певец 1920-х годов, известен громким и нарочито эмоциональным исполнительским стилем.

(обратно)

106

Известный комик.

(обратно)

107

Этот актер был знаменит своей элегантностью и хорошими манерами.

(обратно)

108

Saturday Night Live — популярная передача на телеканале NBC, состоящая из юмористических реприз.

(обратно)

109

В помещении бывшего «Отеля Аладдин» регулярно проводятся конкурсы красоты «Мисс США» и «Мисс Вселенная».

(обратно)

110

Джек Паар — писатель, комик, ведущий теле- и радиопрограмм.

(обратно)

111

Еженедельный журнал «Пипл» (People) специализируется на статьях и сплетнях о знаменитостях.

(обратно)

112

Так в 1920-1960-е годы называли курорты вокруг Нью-Йорка, популярные среди нью-йоркских евреев, иммигрантов из Восточной Европы (именно они познакомили Америку с таким блюдом, как борщ). Считается, что там зарождался американский шоу-бизнес. Именно о таких курортных отелях Санни рассказывает в третьей главе.

(обратно)

113

Военная база Форт-Дикс во время Второй мировой войны была одним из основных центров отправки американских солдат в Европу.

(обратно)

114

Джеймс Керн (Кей) Кайсер — руководитель популярного оркестра, который одним из первых стал выступать перед военнослужащими.

(обратно)

115

Кинопродюсер, возглавлявший производство фильмов на студии «Уорнер Бразерс».

(обратно)

116

Известный гангстер еврейского происхождения, был убит в 1947 году в Калифорнии.

(обратно)

117

Автор колонки о жизни Голливуда.

(обратно)

118

Имя этого персонажа не только является отсылкой к Багси Сигелу, о котором рассказывается в прошлой главе, но и означает «бигль в мыльных пузырях».

(обратно)

119

Американский комедийный дуэт, популярный в сороковых и пятидесятых годах.

(обратно)

120

Район Лос-Анджелеса, назван так в честь находившейся здесь киностудии.

(обратно)

121

Одно из первых казино в Лас-Вегасе, после войны им управлял Багси Сигел.

(обратно)

122

В американском книгоиздании книги сначала выходят в твердой обложке, а потом, если они пользуются спросом, их переиздают в мягкой.

(обратно)

123

«Лаки Страйк» — производитель сигарет, выступавший спонсором многих телепрограмм.

(обратно)

124

Знаменитый ресторатор и шеф-повар Вольфганг Пак открыл «Спаго» в начале восьмидесятых и владеет им до сих пор — а также еще двадцатью ресторанами. «Спаго», правда, со времени написания романа переехал с бульвара Сансет в Беверли-Хиллс.

(обратно)

125

Актриса и светская дама, сестра Жаклин Кеннеди.

(обратно)

126

Имеется в виду Фрэнк Синатра.

(обратно)

127

Популярный сериал про собаку породы колли, которая решала все проблемы своего юного хозяина.

(обратно)

128

Традиционное американское блюдо из кукурузы и фасоли, а в некоторых регионах США из любых овощей с фасолью и маслом, было популярно из-за относительной дешевизны.

(обратно)

129

Еврейское кладбище в Лос-Анджелесе, где похоронены многие деятели шоу-бизнеса. Самый приметный памятник на этом кладбище находится на могиле певца Эла Джолсона, это крытая колоннада высотой более 20 метров на вершине водопада.

(обратно)

130

На момент событий романа Томми Ласорда был менеджером бейсбольной команды «Лос-Анджелес Доджерс».

(обратно)

131

Траур в иудаизме.

(обратно)

132

Действие романа происходит в годы президентства Рональда Рейгана, бывшего актера.

(обратно)

133

Кенсингтон — район, занимающий западную часть центрального Лондона.

(обратно)

134

«Гленморанджи» — односолодовый виски из одноименной винокурни Шотландии, известной тем, что на ней установлены самые высокие в регионе перегонные аппараты.

(обратно)

135

«Филадельфийская история» — американская романтическая комедия, снятая в 1940 году.

(обратно)

136

Хеймаркет является частью Вест-Энда, который считается театральным районом Лондона.

(обратно)

137

«Возвращение в Брайдсхед» — роман английского писателя Ивлина Во, написанный в 1944 году. Входит в сотню лучших англоязычных романов XX века.

(обратно)

138

Мэри Элизабет Смит (1923–2017) — американская журналистка, специализировавшаяся на светской хронике и писавшая колонки для «Космополитен», «Вашингтон пост» и т. д.

(обратно)

139

Джозеф Папп (1921–1991) — американский театральный продюсер и режиссер.

(обратно)

140

«Тони» — популярное название премии, ежегодно присуждаемой за достижения в области американского театра.

(обратно)

141

Дэвид Алан Мэмет (род. в 1947 г.) — американский киноактёр, кинорежиссёр, киносценарист, кинопродюсер, драматург и эссеист. Лауреат Пулитцеровской премии 1984 года.

(обратно)

142

Кристофер Д’Олье Рив (1952–2004) — американский актёр театра, кино и телевидения, режиссёр, сценарист, общественный деятель.

(обратно)

143

Джермин-стрит — улица в Лондоне, известная своими магазинами товаров для мужчин, в частности одежды.

(обратно)

144

«Флорис» — самый старый из ныне существующих английских парфюмерных магазинов. Открыт в 1730 году.

(обратно)

145

Сэвил-роу — улица в Лондоне, известная портняжными мастерскими, в которых шьют одежду на заказ

(обратно)

146

Алан Эйкборн (род. в 1939 г.) — популярный английский драматург, многократный лауреат различных наград и премий, автор 72 пьес и более 20 книг для детей.

(обратно)

147

Кен Рассел (1927–2011) — британский кинорежиссёр, актёр, сценарист, которого называют «патриархом британского кино» и одним из ведущих режиссёров Великобритании.

(обратно)

148

Роллс-ройс «Силвер-клауд» — основная модель автомобиля компании Rolls-Royce Limited с апреля 1955 года по март 1966 года. Всего было произведено 7372 автомобиля.

(обратно)

149

Марвин Митчельсон (1928–2004) — известный американский адвокат, услугами которого в основном пользовались звезды.

(обратно)

150

«Шоу Эда Салливана» — американское телешоу, которое транслировалось в Нью-Йорке с 20 июня 1948 года по 6 июня 1971 года.

(обратно)

151

Литл Ричард (1932–2020) — американский певец, пианист и композитор, который стоял у истоков рок-н-ролла и фанка.

(обратно)

152

Чарльз Мэнсон (1934–2017) — создатель и руководитель деструктивной секты «Семья», члены которой, подчиняясь его приказам, совершили ряд жестоких убийств.

(обратно)

153

Хоги Кармайкл (1899–1981) — американский композитор-песенник, дирижер и киноактер.

(обратно)

154

Сэндвич в длинной булочке, который чаще всего называют «субмарина» или «саб», в Филадельфии известен как «хоги».

(обратно)

155

Имеется в виду DeLorean DMC-12 — спортивный автомобиль. который выпускался в Северной Ирландии для американской автомобильной компании DeLorean Motor Company с 1981 по 1983 год.

(обратно)

156

Уильям Хогарт (1697–1764) — английский художник, автор сатирических гравюр, открыватель новых жанров в живописи и графике.

(обратно)

157

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, которого называли «королем вестерна».

(обратно)

158

Питер Таунсенд (род. в 1945 г.) — британский рок-гитарист, певец, автор песен. Известен как основатель, лидер и автор почти всех песен группы The Who.

(обратно)

159

Мерсибит — жанр рок-музыки, зародившийся в Великобритании в начале 1960-х. Фактически является предвестником рока.

(обратно)

160

Грейсленд — выстроенное в 1939 году в колониальном стиле поместье в Мемфисе, США. Известно главным образом как дом Элвиса Пресли.

(обратно)

161

Нора Эфрон (1941–2012) — американский кинорежиссёр, сценарист, кинопродюсер, новеллист, журналистка, писательница и блогер. Она более всего известна своими романтическими комедиями и является трёхкратным номинантом на премию «Оскар» за лучший оригинальный сценарий: за «Силквуд», «Когда Гарри встретил Салли» и «Неспящие в Сиэтле».

(обратно)

162

«Радио Люксембург» — англоязычная коммерческая радиостанция, которая вещала из Люксембурга на Британские острова (Великобританию и Ирландию) с 1933 по 1992 год. В 1950–1970 годы благодаря своим музыкальным программам была очень популярна, сыграв большую роль в популяризации рок-н-ролла.

(обратно)

163

«Мэд» — американский сатирический журнал, основанный в 1952 году.

(обратно)

164

Телесные наказания в государственных школах Великобритании были отменены только в 1986 г. В некоторых частных школах они просуществовали дольше и были окончательно запрещены в 1998 г. — в Англии и Уэльсе, в 2000 г. — в Шотландии и в 2003 г. — в Северной Ирландии.

(обратно)

165

Томми Стил (род в 1936 г.) — британский певец и музыкант. Считается первой в истории британской звездой рок-н-ролла.

(обратно)

166

Джонни Джентл (род. в 1936 г.) британский певец, выступавший в жанре поп-музыки.

(обратно)

167

Билл Хейли (1925–1981) — американский музыкант, певец и автор песен, один из первых исполнителей рок-н-ролла.

(обратно)

168

Мэй Уитти (1865–1948) — прозвище британской актрисы театра и кино Мэри Луизы Уэбстер.

(обратно)

169

Скиффл — тип фолк-музыки: пение с аккомпанементом, сочетающее элементы английских фолк-куплетов и американскою диксиленда. Инструментарий непременно включал гитару, гармонику и стиральную доску в качестве ритм-инструмента.

(обратно)

170

Лонни Донеган (1931–2002) — британский музыкант, один из популярнейших исполнителей 50-х — начала 60-х годов, известный как «Король скиффла», жанра, который он развил и популяризировал.

(обратно)

171

Эриж Патрик Клэптон (род. в 1945 г.) — британский рок-музыкант, композитор, гитарист, вокалист.

(обратно)

172

Джимми Пейдж (род. в 1944 г.) — британский рок-музыкант, аранжировщик, композитор, музыкальный продюсер и гитарист-виртуоз, стоявший у истоков Led Zeppelin и до самого конца остававшийся музыкальным «мозгом» группы.

(обратно)

173

Джеймс Бёртон (род. в 1939 г.) — американский гитарист, работающий преимущественно в жанрах рок-н-ролл и кантри. Наиболее известен как лидер аккомпанирующей группы TCB Band, игравшей с Элвисом Пресли в период с 1969 по 1977 год.

(обратно)

174

Клифф Ричард (род. в 1940 г.) — британский исполнитель популярной музыки, который одним из первых среди англичан начал исполнять рок-н-ролл.

(обратно)

175

Хэнк Брайан Марвин (род. в 1941 г.) — английский музыкант, вокалист и композитор. Наиболее известен как ведущий гитарист The Shadows.

(обратно)

176

The Yardbirds (с англ. «Птенцы») британская рок-группа, создавшая ряд хитов в середине 1960-х, в том числе «For Your Love», «Over Under Sideways Down» и «Heart Full of Soul». Группа известна тем, что в ней началась карьера троих из самых известных рок-гитаристов: Эрика Клэптона, Джеффа Бека и Джимми Пейджа, которые входят в список ста величайших гитаристов всех времён по версии журнала Rolling Stone. Группа распалась в 1968 году.

(обратно)

177

Вудсток — один из знаменитейших рок-фестивалей, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США.

(обратно)

178

Рэндольф Питер (Пит) Бест (род. в 1941 г.) — британский музыкант и автор песен. Известен как барабанщик «Битлз» с 1960 по 1962 г. Играл в группе до первой записи «Битлз» для EMI в 1962 году и 16 августа был заменён на Ринго Старра.

(обратно)

179

Фред Астер (1899–1987) — американский актёр, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

(обратно)

180

Кэри Грант (1904–1986) — англо-американский актёр и артист водевилей. Икона популярной культуры, кинозвезда.

(обратно)

181

Томас Пинчон (род. в 1937 г.) — американский писатель, ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX века.

(обратно)

182

Роберт Лоуэлл Кувер (род. в 1932 г.) — американский писатель, автор романов и рассказов. Работает в жанре метапрозы.

(обратно)

183

Джойс Кэрол Оутс — американская писательница, прозаик, поэтесса, драматург, критик.

(обратно)

184

Арета Луиза Франклин (1942–2018) — американская певица в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел. Наибольшего успеха достигла во шорой половине 1960-х и начале 1970-х годов. Благодаря исключительно гибкому и сильному вокалу её часто называют королевой соула.

(обратно)

185

Кэтрин Хотон Хепберн (1907–2003) — американская актриса. Кэтрин Хепберн была ведущей актрисой в Голливуде на протяжении 60 лет. В фильме «Филадельфийская история» сыграла роль Трейси.

(обратно)

186

Донна Рид (1921–1986) — американская актриса, обладательница премий «Оскар» и «Золотой глобус».

(обратно)

187

Тьюлип — тюльпан, Вайолет — фиалка.

(обратно)

188

Джеймс Джозеф Браун (1933–2006) — американский певец, признанный одной из самых влиятельных фигур в поп-музыке XX века, называвший себя «крестным отцом соула». Работал в таких жанрах, как госпел, ритм-энд-блюз, фанк.

(обратно)

189

«Декка» (англ. Decca Records) — британский лейбл звукозаписи, основанный в 1929 году Эдвардом Льюисом.

(обратно)

190

Рок Хадсон (1925–1985) — американский актёр кино и телевидения.

(обратно)

191

Ларри Парнс (1929–1989) — английский импресарио и продюсер, активно сотрудничавший с рок-звёздами.

(обратно)

192

«Труфит-энд-Хилл» — старейшая из ныне существующих парикмахерская в мире, что подтверждено Книгой рекордов Гиннесса. Основана в 1805 году.

(обратно)

193

Чок — в огнестрельном гладкоствольном оружии дульное сужение, необходимое для уменьшения рассеивания дроби при выстреле.

(обратно)

194

Лафройг — марка одного из известных шотландских односолодовых виски.

(обратно)

195

Энтони Троллоп (1815–1882) — английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи.

(обратно)

196

«На старт, внимание, марш!» — программа, посвященная рок- и поп-музыке, транслировавшаяся на британском телевидении с 1963 по 1966 год.

(обратно)

197

Мюррей Кауфман (1922–1982, кличка Мюррей Кей) — известный американский импресарио и ди-джей, работавший в 1950 1970-х годах.

(обратно)

198

Эдит Минтерн «Эди» Седжвик (1943–1971) — американская актриса и светская львица, принявшая участие в нескольких фильмах Энди Уорхола в 1960-х, будучи его музой.

(обратно) name=t1507>

199

Сэмюел Джордж «Сэмми» Дэвис-младший (1925–1990) — чернокожий американский эстрадный артист, киноактёр и певец.

(обратно)

200

Китайский театр Граумана (совр. название — Китайский театр TCL) — кинотеатр на 1162 места, расположенный на бульваре Голливуд в Лос-Анджелесе. Здание в псевдокитайском стиле построено в 1927 году импресарио Сидом Грауманом.

(обратно)

201

Голливуд-боул — концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом в районе Голливуд в Лос-Анджелесе, вместимостью в семнадцать тысяч зрителей.

(обратно)

202

Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band («Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера») — восьмой студийный альбом британской рок-группы The Beatles.

(обратно)

203

Томас Стернз Элиот, более известный под сокращённым именем Т. С. Элиот (1888–1965) — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

(обратно)

204

Биф-веллингтон, или говядина веллингтон — блюдо из говяжьей вырезки, запекающейся куском в слоёном тесте.

(обратно)

205

Колокол Свободы — один из главных символов американской борьбы за независимость от Великобритании, его звон созвал жителей города на оглашение Декларации независимости.

(обратно)

206

Хоги имеет в виду американского комика Уильяма Клода Филдса (1880–1946), который однажды выразил желание, чтобы на его могиле написали: «Я бы предпочел жить в Филадельфии».

(обратно)

207

Имеется в виду песня Live and Let Die для одноименного фильма о Джеймсе Бонде «Живи и дай умереть».

(обратно)

208

Рут Вестхаймер (род. в 1928 г.) — более известная под псевдонимом «доктор Рут», американский сексопатолог, специалист по половому воспитанию, ведущая теле- и радиопередач, автор множества книг.

(обратно)

209

Федеральная резервная система — независимое федеральное агентство для выполнения функций центрального банка и осуществления централизованного контроля над коммерческой банковской системой США.

(обратно)

210

Граф (итал.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

(обратно)

211

Главное полицейское управление (итал.).

(обратно)

212

Комиссар полиции (итал.).

(обратно)

213

Вежливое обращение к женщине с высшим образованием (итал.).

(обратно)

214

Набережная квартала Дорсодуро.

(обратно)

215

Один из шести исторических районов Венеции.

(обратно)

216

Бухта (итал.).

(обратно)

217

Берег (итал.).

(обратно)

218

Piazza (San Marco) – площадь перед собором Святого Марка. Венецианцы называют ее просто «пьяцца», то есть «площадь».

(обратно)

219

Речной трамвай в Венеции.

(обратно)

220

Венецианский диалект.

(обратно)

221

Управление гидросооружениями в Венеции.

(обратно)

222

Имеется в виду Laguna di Venezia – Венецианская лагуна.

(обратно)

223

Венецианская компания-оператор общественного транспорта.

(обратно)

224

Ежедневная газета, популярная на северо-востоке Италии.

(обратно)

225

Высокая вода (итал.) – регулярные, в том числе сезонные подъемы воды в Венецианской лагуне и соседних регионах, вызывающие затопление значительной части города.

(обратно)

226

Дворец (итал.).

(обратно)

227

Исторический архив Венецианской архиепархии.

(обратно)

228

Сборник писем-реляций Кортеса императору Карлу V.

(обратно)

229

Ты (итал.).

(обратно)

230

О боже! (итал.)

(обратно)

231

Удостоверение личности (итал.).

(обратно)

232

Лицей (итал.).

(обратно)

233

Речь идет о Марии Сибилле Мериан (1647–1717), выдающейся немецкой художнице, натуралисте и гравере.

(обратно)

234

Джованни Баттиста Рамузио (1485–1557) – итальянский географ, историк и государственный деятель.

(обратно)

235

«Плавания и путешествия» (итал.).

(обратно)

236

«Недавно открытые страны» (итал.).

(обратно)

237

Дворянский клуб (итал.).

(обратно)

238

Итальянская ежедневная газета.

(обратно)

239

Альд Мануций (1449–1515) – книгопечатник, работавший в Венеции.

(обратно)

240

Самый большой исторический район Венеции.

(обратно)

241

Город в регионе Венето.

(обратно)

242

Заместитель начальника полицейского управления (итал.).

(обратно)

243

Входите! (итал.)

(обратно)

244

Добрый день (итал.).

(обратно)

245

«Джанни оплачивает убытки».

(обратно)

246

Курортный центр, расположенный между Венецией и Триестом. (Примеч. ред.)

(обратно)

247

«Неблагородная знать».

(обратно)

248

Нежелательное лицо (лат.).

(обратно)

249

Суть чуда – разжижение, а иногда и вскипание хранящейся в закрытой ампуле засохшей жидкости, которую считают кровью святого Януария.

(обратно)

250

Еженедельный итальянский журнал.

(обратно)

251

Цитата из труда Блаженного Августина «О книге Бытия, буквально», книга 9, гл. 5.

(обратно)

252

Coming out (come out of the closet) (англ.) – идиома со значением «добровольно рассказать о чем-то», чаще – о собственной гомосексуальности.

(обратно)

253

Оригинальное название книги: The White War: Life and Death on the Italian Front 1915–1919 («Белая война: жизнь и смерть на Итальянском фронте 1915–1919 гг.»), автор Марк Томпсон.

(обратно)

254

Мобильный телефон (итал., разг.).

(обратно)

255

Четвертая заповедь у католиков: «Почитай отца твоего и мать твою».

(обратно)

256

Закуска в итальянской кухне. Дословно – «перед едой».

(обратно)

257

В романе Дж. Оруэлла «1984» – мысль, не соответствующая господствующей идеологии, а потому являющаяся преступлением.

(обратно)

258

Загородная резиденция неаполитанских королей в Кампании, одно из самых больших зданий, возведенных в Европе в XVIII веке.

(обратно)

259

Инспектор (итал.).

(обратно)

260

Здесь: слушаю вас, сэр! (итал.)

(обратно)

261

Треугольный итальянский сэндвич.

(обратно)

262

В учении Платона, царь-философ – это правитель, наделенный мудростью и стремящийся к истине и справедливости.

(обратно)

263

Финансовая гвардия – правоохранительный орган при Министерстве экономики и финансов Италии.

(обратно)

264

Технический проект, цель которого – защита Венеции и близлежащих населенных пунктов от наводнений.

(обратно)

265

Остров в северной части венецианской лагуны.

(обратно)

266

Популярный в Венеции слабоалкогольный коктейль.

(обратно)

267

Греческий православный храм Святого Георгия Победоносца.

(обратно)

268

 Комплекс верфей и оружейных мастерских, заложенных в 1104 году.

(обратно)

269

Производственное здание в Арсенале, где изготавливали разнотипные канаты для судов.

(обратно)

270

Здесь: канал (итал.).

(обратно)

271

Пирс (итал.).

(обратно)

272

Дословно: «Улочки, площади и каналы» (итал.).

(обратно)

273

Здесь: чего изволите? (итал.)

(обратно)

274

Ресторанное название тиляпии.

(обратно)

275

Имеется в виду Коммерческий университет им. Луиджи Боккони – частное учебное заведение, выпускающее специалистов в области юриспруденции, экономики и менеджмента. (Примеч. ред.)

(обратно)

276

Этот дворец знаменит тем, что имеет прилегающий к нему маленький сад – большая редкость в Венеции.

(обратно)

277

 Историческая область на севере Италии. (Примеч. ред.)

(обратно)

278

А, мои дети! (итал.)

(обратно)

279

Практика, распространенная в разговорной речи.

(обратно)

280

От Bad and Breakfast (англ.) – гостиница, предлагающая постояльцам ночлег и завтрак.

(обратно)

281

Представительская, парадная часть жилого особняка. Обычно занимает бельэтаж и имеет большую, чем прочие этажи, высоту.

(обратно)

282

«Гребешки святого Якова в коньяке» (итал.).

(обратно)

283

Европейские печатные издания, вышедшие с момента изобретения книгопечатания до 1 января 1501 года.

(обратно)

284

Букв. «капелька граппы» (итал.).

(обратно)

285

 Джованни Баттиста Морони (ок. 1522–1578) – итальянский портретист эпохи Возрождения. (Примеч. ред.)

(обратно)

286

Княгиня, принцесса (итал.).

(обратно)

287

Исторический район Венеции.

(обратно)

288

Ежедневная региональная газета.

(обратно)

289

Вестибюль (итал.).

(обратно)

290

Франс Снейдерс (1579–1657) – фламандский живописец; писал декоративно-красочные натюрморты и анималистические картины. (Примеч. ред.)

(обратно)

291

Особый венецианский вид плетения «колечками», названный в честь знаменитой семьи Манин.

(обратно)

292

Уважительная форма обращения на «вы».

(обратно)

293

 Кому выгодно? (лат.)

(обратно)

294

Узкая улочка в Венеции.

(обратно)

295

 Patek Philippe S. A. – швейцарская компания, производитель часов класса люкс.

(обратно)

296

Здесь: это мой долг (итал.).

(обратно)

297

Художественный музей.

(обратно)

298

Здесь: киоск (итал.).

(обратно)

299

Моментальная лотерея «Сотри и выиграй».

(обратно)

300

 Здесь: женские штучки (итал.).

(обратно)

301

Имеется в виду «Книга чудес света». (Примеч. ред.)

(обратно)

302

Папка для документов, сделанная из особой плотной бумаги желто-коричневого цвета.

(обратно)

303

«Темницы» (итал.).

(обратно)

304

Мыс в районе Дорсодуро.

(обратно)

305

 Собор на Гранд-канале, в районе Дорсодуро.

(обратно)

306

Басси, прекрати! (итал.)

(обратно)

307

Японский художник-абстракционист.

(обратно)

308

Исторический район в центре Венеции.

(обратно)

309

Итальянская ежедневная спортивная газета.

(обратно)

310

Цитата дана в переводе Б. Пастернака.

(обратно)

311

Административный регион на севере Италии.

(обратно)

312

Франческо Гвиччардини (1483–1540) – итальянский историк, философ-гуманист, критиковавший католическую церковь. (Примеч. ред.)

(обратно)

313

Антонио Грамши (1891–1937) – теоретик-марксист, основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии. (Примеч. ред.)

(обратно)

314

Норберто Боббио (1909–2004) – итальянский историк, политолог, представитель течения либерального социализма. (Примеч. ред.)

(обратно)

315

Секст Проперций (ок. 50 – ок. 15 до н. э.) – римский поэт. (Примеч. ред.)

(обратно)

316

Гай Валерий Флакк (ок. 45 – ок. 90) – римский поэт. (Примеч. ред.)

(обратно)

317

Флавий Арриан (между 95 и 175) – древнегреческий историк и писатель, автор истории походов Александра Македонского. (Примеч. ред.

(обратно)

318

Квинтилиан (ок. 35 – ок. 96) – римский оратор и теоретик ораторского искусства. (Примеч. ред.)

(обратно)

319

Подразумеваются кожаные ремни, с помощью которых переплетные доски крепились к книжному блоку. К ремням подшивались книжные тетрад

(обратно)

320

Здесь: заглавная буква увеличенного размера, с которой начинается текст книги, главы или отдельный абзац.

(обратно)

321

 В Венеции – исторический квартал, один из шести.

(обратно)

322

Песчаные острова, отделяющие Венецианскую лагуну от Адриатики.

(обратно)

323

Фискальный чек (итал.).

(обратно)

324

Береговая служба (итал.).

(обратно)

325

Самая оживленная торговая улица Венеции.

(обратно)

326

Итальянская сеть мультибрендовых универмагов дорогой одежды, аксессуаров и товаров для дома.

(обратно)

327

 Эспрессо с небольшим количеством молока (итал.).

(обратно)

328

Два (итал.).

(обратно)

329

 Маркиз (итал.).

(обратно)

330

Этому грязному вору?! (итал.)

(обратно)

331

Одна из главных торговых улиц Венеции.

(обратно)

332

Институт науки, культуры и искусства.

(обратно)

333

Греческо-римская богиня молвы.

(обратно)

334

Жених (итал.).

(обратно)

335

Намек на громкое уголовное дело 2012 года: директора библиотеки Джироламо М. де Каро с соучастниками обвинили в краже и подлоге сотен ценнейших фолиантов.

(обратно)

336

«Капитал» (нем.).

(обратно)

337

Психическое состояние, при котором живое существо не ощущает связи между усилием и результатом. (Примеч. ред.)

(обратно)

338

 Национальная библиотека Франции (фр.).

(обратно)

339

Сокращ. от «Ювентус».

(обратно)

340

Номер дома (итал.).

(обратно)

341

Название улицы.

(обратно)

342

Больница (итал.).

(обратно)

343

Специальная служба для перевозки больных по воде.

(обратно)

344

Служба срочной медицинской помощи (итал.).

(обратно)

345

О Скарпиа! Нам Бог судья! (итал.)

(обратно)

346

Bravo итальянцы говорят только мужчинам. Если хотят похвалить женщину, произносят brava. (Примеч. ред.)

(обратно)

347

Да здравствует Флавия! (итал.)

(обратно)

348

Объятья, страстные лобзанья! (итал.) – строки из романса, исполняемого Каварадосси в третьем акте «Тоски».

(обратно)

349

Мобильный телефон (итал., разг.).

(обратно)

350

О боже! (итал.)

(обратно)

351

Здесь: О, какая красота! (итал.)

(обратно)

352

Итальянская стекольная фабрика, производящая продукцию класса люкс.

(обратно)

353

Да, синьора! (итал.)

(обратно)

354

Абонемент (итал.).

(обратно)

355

Уважительная форма обращения – на «вы».

(обратно)

356

Один из шести исторических кварталов Венеции.

(обратно)

357

В Венеции – открытое пространство между домами.

(обратно)

358

Ты (итал.).

(обратно)

359

Дворец (итал.).

(обратно)

360

Представительская, парадная часть жилого особняка.

(обратно)

361

Красное вино из винограда сорта терольдего.

(обратно)

362

Здесь: алло! (итал.)

(обратно)

363

Пирс (итал.).

(обратно)

364

В Венеции – длинная узкая улица.

(обратно)

365

Ежедневная газета, популярная на севере Италии.

(обратно)

366

Городок в регионе Венето.

(обратно)

367

Течение в итальянском искусстве, для которого характерно правдивое изображение действительности и психологических переживаний героев.

(обратно)

368

Вокальный стиль, отличающийся певучестью, легкостью, красотой звучания. Возник в Италии в XVII веке.

(обратно)

369

Оперный театр в Венеции.

(обратно)

370

Речь идет об арии Полинессо из второго акта оперы «Ариодант». Перевод этой фразы – далее в тексте.

(обратно)

371

Простая музыкальная форма, состоящая из одного периода.

(обратно)

372

Репетитор (итал.).

(обратно)

373

Здесь: минутку! (итал.)

(обратно)

374

Здесь: что там? (итал.)

(обратно)

375

Скорбная, жалобная ария (итал.).

(обратно)

376

В музыкальном произведении – высотное положение звуков по отношению к диапазону певческого голоса или музыкального инструмента.

(обратно)

377

Итальянская общественная телерадиокомпания.

(обратно)

378

Отсылка к опере С. Рахманинова «Франческа да Римини».

(обратно)

379

Берег (итал.).

(обратно)

380

Граф (итал.).

(обратно)

381

Графиня (итал.).

(обратно)

382

Дворцы (итал.).

(обратно)

383

Главная водная магистраль Венеции.

(обратно)

384

Лицей (итал.).

(обратно)

385

Венецианский диалект.

(обратно)

386

Песчаные острова, отделяющие Венецианскую лагуну от Адриатики.

(обратно)

387

Речь идет о памятнике Даниэле Манину, у подножия которого установлен крылатый лев.

(обратно)

388

Кондитерская (итал.).

(обратно)

389

Кардиология (итал.).

(обратно)

390

Оператор общественного транспорта в Венеции.

(обратно)

391

Финансовая гвардия – правоохранительный орган при Министерстве экономики и финансов Италии.

(обратно)

392

Один из самых больших соборов Венеции, расположенный на одноименной площади.

(обратно)

393

Простите, сэр! (итал.)

(обратно)

394

В европейской церковной архитектуре – поперечный неф или несколько нефов, пересекающих продольный объем в крестообразных зданиях. (Примеч. ред.)

(обратно)

395

Главное полицейское управление (итал.).

(обратно)

396

Заместитель начальника полицейского управления (итал.).

(обратно)

397

Государственная природоохранная полиция.

(обратно)

398

«Мускулы и фитнес».

(обратно)

399

Город-порт в Сицилии. (Примеч. ред.)

(обратно)

400

Белое вино. (Примеч. ред.)

(обратно)

401

Традиционный итальянский омлет. (Примеч. ред.)

(обратно)

402

Леонардо Шаша – итальянский писатель.

(обратно)

403

Здесь: человек, навязчиво преследующий кого-либо. (Примеч. ред.)

(обратно)

404

Частная жизнь (англ.).

(обратно)

405

Зефир, ласкающий златую прядь,

Свивая в кольца или развивая:

Как обвивает прядь тебя живая,

Как вам вольготно взапуски играть…

(В пер. А. А. Бердникова.)

(обратно)

406

Ты – моя (итал.).

(обратно)

407

Газетный киоск (итал.).

(обратно)

408

Крепкий (итал.).

(обратно)

409

Здесь: Матерь Божья! (итал.)

(обратно)

410

Пресвятая Богородица! (итал.)

(обратно)

411

Туфля, башмак (итал.).

(обратно)

412

Арфа (итал.).

(обратно)

413

Бухта (итал.).

(обратно)

414

Римская площадь.

(обратно)

415

Организация, осуществляющая социально-санитарные перевозки.

(обратно)

416

Отсылка к цитате из пьесы «Гамлет, принц датский». (Пер. М. Лозинского.)

(обратно)

417

Опера В.-А. Моцарта.

(обратно)

418

«Пуритане» – опера В. Беллини.

(обратно)

419

Ты (исп.).

(обратно)

420

Главный инспектор (итал.).

(обратно)

421

«Аббатство Даунтон», я полагаю? (англ.)

(обратно)

422

Войдите! (итал.)

(обратно)

423

Мясной соус (итал.).

(обратно)

424

Звезда (итал.).

(обратно)

425

Итальянская ежедневная спортивная газета.

(обратно)

426

Одна из крупнейших мировых авиастроительных компаний.

(обратно)

427

Крупная итальянская телекоммуникационная компания.

(обратно)

428

Итальянская национальная ежедневная деловая газета.

(обратно)

429

Здесь: Мой дорогой (итал.).

(обратно)

430

Часовня (итал.).

(обратно)

431

«Тебя, Бога, хвалим» – старинный христианский гимн.

(обратно)

432

Ресторан в Венеции.

(обратно)

433

Речной трамвай в островной части Венеции. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

(обратно)

434

Ежедневная газета, популярная на севере Италии.

(обратно)

435

Технический проект, цель которого – защита Венеции и близлежащих населенных пунктов от наводнений.

(обратно)

436

О боже! (итал.)

(обратно)

437

Берег (итал.).

(обратно)

438

Дворцы (итал.).

(обратно)

439

Бухта (итал.).

(обратно)

440

Заместитель начальника полицейского управления.

(обратно)

441

Папка для документов из особой плотной бумаги характерного желто-коричневого цвета.

(обратно)

442

Мобильный телефон (итал., разг.).

(обратно)

443

Материковый район Венеции.

(обратно)

444

Тосканский диалект признан эталоном.

(обратно)

445

Красивый (итал.).

(обратно)

446

Вежливое обращение к мужчине с высшим образованием.

(обратно)

447

Шкаф (итал.).

(обратно)

448

Площадь (итал.).

(обратно)

449

Лицей (итал.).

(обратно)

450

Декан (итал.).

(обратно)

451

Букв. «Бог из машины» (лат.) – счастливая развязка.

(обратно)

452

Город в итальянской провинции Гориция, расположенный между Венецией и Триестом. (Примеч. ред.)

(обратно)

453

Квартал в Венеции.

(обратно)

454

Венецианский диалект.

(обратно)

455

Тушеная говядина (итал.).

(обратно)

456

Брюссельская капуста в соусе бешамель (итал.).

(обратно)

457

Тетралогия Эсхила.

(обратно)

458

Муниципальная полиция (итал.).

(обратно)

459

Туман (венец. диал.).

(обратно)

460

Улицы (итал.).

(обратно)

461

Кафе-кондитерская в районе Сан-Марко.

(обратно)

462

Район Венеции. (Примеч. ред.)

(обратно)

463

Да здравствует Италия! (итал.) (Примеч. ред.)

(обратно)

464

Добрый день! (венециано)

(обратно)

465

Цитаты из «Антигоны» даны в пер. Ф. Ф. Зелинского.

(обратно)

466

Бронированная дверь (итал.).

(обратно)

467

Карточная игра.

(обратно)

468

Экстренный вызов полиции.

(обратно)

469

Речь идет о все том же старинном дворце Фондако-деи-Тедески, где ныне находится современный торговый центр.

(обратно)

470

Отдельно стоящая колокольня.

(обратно)

471

Художественный музей с большой коллекцией венецианской живописи.

(обратно)

472

Войдите! (итал.)

(обратно)

473

Еженедельный новостной журнал.

(обратно)

474

Ежемесячный журнал об искусстве.

(обратно)

475

Проект, достойный фараона (итал.).

(обратно)

476

Бренды дорогой одежды.

(обратно)

477

Международная компания экспресс-доставки грузов.

(обратно)

478

В Венеции – спецслужба для перевозки больных по воде.

(обратно)

479

Дословно: «Улочки, площади и каналы» (итал.).

(обратно)

480

Обходительность (итал.).

(обратно)

481

Название пасты. (Примеч. ред.)

(обратно)

482

Здравствуйте! (итал.)

(обратно)

483

Гостиная (итал.).

(обратно)

484

Тетя Матильде (итал.).

(обратно)

485

Сиделка (итал.).

(обратно)

486

Скуола Кармини – дворец, некогда резиденция благотворительной организации с таким же названием.

(обратно)

487

Кто там? (итал.)

(обратно)

488

Пьетро Лонги (1702—1785) – итальянский художник и график, представитель венецианской школы. (Примеч. ред.)

(обратно)

489

Госпожа (итал.).

(обратно)

490

Тональный крем (итал.).

(обратно)

491

Подруга, невеста (итал.).

(обратно)

492

Корпорация фармацевтов (итал.).

(обратно)

493

Фармацевтический (итал.).

(обратно)

494

Лиры (итал.).

(обратно)

495

Один из шести исторических районов Венеции.

(обратно)

496

Тыквенные ньокки (итал.).

(обратно)

497

Традиционный итальянский пирог.

(обратно)

498

Имеется в виду маршрут вапоретто.

(обратно)

499

Центральная набережная в Венеции.

(обратно)

500

Причал семи мучеников (итал.).

(обратно)

501

Сан-Марко, центральная площадь Венеции. Местные жители называют ее просто «пьяцца», то есть «площадь».

(обратно)

502

Пирс (итал.).

(обратно)

503

Умница! (итал.)

(обратно)

504

Название кондитерской.

(обратно)

505

Итальянская разновидность профитролей.

(обратно)

506

Кафе-кондитерская (итал.).

(обратно)

507

Сицилийское лакомство – трубочка с кремом.

(обратно)

508

Цепочка песчаных островов, отделяющих Венецианскую лагуну от Адриатики.

(обратно)

509

Просторечное от кампо Сан-Бартоломео.

(обратно)

510

Местечко в пригороде Венеции.

(обратно)

511

Итальянская мафиозная группировка.

(обратно)

512

Корпорация фармацевтов провинции Венеция (итал.).

(обратно)

513

Государственный университет в Венеции.

(обратно)

514

Отдел регистрации актов гражданского состояния (итал.).

(обратно)

515

Финансовая гвардия – правоохранительный орган при Министерстве экономики и финансов Италии.

(обратно)

516

Джиро д’Италия – одна из крупнейших мировых велогонок.

(обратно)

517

Беллетристика, художественный вымысел (англ.).

(обратно)

518

У католиков – место, где находятся души, не попавшие в рай, не являющееся адом или чистилищем.

(обратно)

519

Канал Витторио-Эммануэле, соединяет канал Джудекка с Порто-Маргера.

(обратно)

520

Душа (греч.).

(обратно)

521

Покойники (итал.).

(обратно)

522

Дворец в Венеции.

(обратно)

523

Доведение до абсурда (лат.).

(обратно)

524

Город грезящих шпилей — одно из прозвищ Оксфорда, появившееся благодаря стихотворению Мэтью Арнолда «Тирсис».

(обратно)

525

Перевод с английского Г. Кружкова.

(обратно)

526

Михайлов семестр — осенний семестр.

(обратно)

527

Безумная жизнь (исп.).

(обратно)

528

Отсылка к книге С. Торсона и А. Торлейфсона «За канделябрами: моя жизнь с Либераче».

(обратно)

529

Отсылка к фильму «Пафф — магический дракон».

(обратно) class='book'> 530 Фамилию «Блессед» можно перевести с английского как «благословенный». – Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

531

Известный христианский гимн «В час, когда труба Господня» был написан Джеймсом Мильтоном Блэком в 1893 году (перевод А. Пейкер):

В час, когда труба Господня

Над землею прозвучит

И настанет вечно светлая заря,

Имена Он всех спасенных

В перекличке повторит.

Там, по милости Господней, буду я.

(Здесь и далее примеч. перев.)

(обратно)

532

По Фаренгейту, то есть около минус 21 градуса по Цельсию.

(обратно)

533

Христианский гимн «О, благодать» написан английским священником Джоном Ньютоном (1725–1807) и стал неотъемлемой частью американской популярной культуры (перевод Д. Ясько):

О, благодать, спасен тобой

Я из пучины бед;

Был мертв и чудом стал живой,

Был слеп и вижу свет.

(обратно)

534

Мауриц Корнелис Эшер (1898–1972) – нидерландский художник-график.

(обратно)

535

Джордан Пил (р. 1979) – американский актер, комик и режиссер, постановщик культовых фильмов «Прочь» (2017), «Мы» (2019), «Нет» (2022).

(обратно)

536

Shiner – пивоварня, работающая в техасском городе Шайнер с 1909 г.

(обратно)

537

Относительно упомянутых здесь и ниже «Инстаграма» и «Фейсбука» действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации».

(обратно)

538

Теодор «Унабомбер» Качинский (1942–2023) – американский математик, философ, террорист, известный тем, что рассылал бомбы по почте.

(обратно)

539

All Cops Are Bastards (англ.).

(обратно)

540

Фильм Фрэнка Капры, снятый в 1946 г.; с семидесятых годов традиционно показывается по американскому телевидению на Рождество.

(обратно)

541

Луиза Брукс (1906–1985) – американская танцовщица, модель и актриса немого кино. Чарльз Линдберг (1902–1974) – знаменитый американский летчик, первым перелетевший в одиночку Атлантический океан; похищение и гибель его полуторагодовалого сына в 1932 г. стали мировой сенсацией и поводом для принятия Конгрессом «Закона Линдберга», признававшего похищение людей федеральным преступлением, а также послужили источником вдохновения для романы Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе» (1933).

(обратно)

542

Тед Круз (р. 1970) – сенатор США от штата Техас, республиканец, известный крайне консервативными политическими взглядами.

(обратно)

543

Джонбенет Рэмси, равно как и все упомянутые в тексте пропавшие девочки и девушки (кроме героинь книги), являются невымышленными, они были похищены и убиты, и в некоторых случаях убийцы и тела жертв не найдены до сих пор. Самая известная из них, Джонбенет Рэмси, победительница детских конкурсов красоты, была похищена и убита в возрасте шести лет в 1996 г. в Боулдере, Колорадо, ее убийца до сих пор не найден.

(обратно)

544

Лиззи Борден (1860–1927) – знаменитая преступница, обвиненная в убийстве отца и мачехи, которых она якобы зарубила топором. Была оправдана судом присяжных. Дом Лиззи Борден в Фолл-Ривер, Массачусетс, был переделан в гостиницу и поныне привлекает любителей криминальных драм и паранормальных явлений.

(обратно)

545

Рэйчел Мэддоу (р. 1973) – американская телеведущая и либеральный политический комментатор.

(обратно)

546

Рене Фррансуа Гислен Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист, обладавший отстраненным и поэтическим живописным стилем; его картины порой напоминают ребусы, заставляя гадать о скрытом магическом смысле изображенных вещей.

(обратно)

547

Новелла Моргана Робертсона «Крушение „Титана“, или Тщетность» была опубликована в 1898 г. и повествовала о том, как британский океанский лайнер «Титан» был потоплен айсбергом в Северной Атлантике.

(обратно)

548

Примерно 100 кг.

(обратно)

549

Джон Кеннеди-мл. (1960–1999) – сын Джона и Жаклин Кеннеди, журналист и адвокат, трагически погиб вместе с женой Кэролин, признанной красавицей и иконой стиля, при крушении самолета, которым он управлял.

(обратно)

550

«Вдовья площадка» представляет собой огражденную платформу на крыше, которую в XIX веке часто устанавливали в американских домах на морском побережье, чтобы жены моряков могли высматривать в море возвращающиеся суда. Бывало, что моряки не возвращались, делая своих жен вдовами.

(обратно)

551

Мануте Бол (1962–2010) – один из двух самых высоких игроков в истории НБА, родом из Судана, его рост составлял 232 сантиметра.

(обратно)

552

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский жанровый живописец. Писал в реалистической манере, однако намеренно упрощал форму, а также использовал для усиления контраста насыщенные цвета.

(обратно)

553

Около 39 градусов по Цельсию.

(обратно)

554

Дарли Рутиер из Роулетта осуждена за убийство сына в 1996 г., ожидает в тюрьме смертного приговора; бывшая полицейская Эмбер Гайгер из Далласа в 2018-м приговорена к 10 годам заключения за убийство предполагаемого грабителя в собственной квартире; Иоланда Сальдивар из Сан-Антонио в 1995 г. была приговорена к пожизненному заключению (и до сих пор его отбывает) за убийство кантри-певицы Селены Кинтанилья-Перес, президентом фан-клуба которой она являлась.

(обратно)

555

Гленнон Дойл «Неукротимая», Ибрам Х. Кенди «Как стать антирасистом» – обе книги написаны в жанре документальной прозы, поднимают важные социальные проблемы и в свое время стали бестселлерами.

(обратно)

556

Джеффри Эпштейн (1953–2019) – американский финансист, который был осужден за изнасилование и торговлю детьми. Считается, что Эпштейн совершил самоубийство в тюремной камере, однако официальная версия всегда вызывала сомнения.

(обратно)

557

Около 74 градусов по Цельсию.

(обратно)

558

Dixie Chicks – женское кантри-трио из Далласа. В 2020 г. на фоне роста движения «Black lives Matter» переименовались в Chicks, чтобы избежать аллюзий с рабовладельческими южными штатами.

(обратно)

559

35 градусов Цельсия.

(обратно)

560

Нил Деграсс Тайсон (р. 1958) – американский астрофизик и популяризатор науки, автор книг «Большое космическое путешествие» (2016), «Астрофизика с космической скоростью» (2017) и др.

(обратно)

561

Молли Айвинс (1944–2007) – техасская журналистка, политический обозреватель, сатирик.

(обратно)

562

Mile-High Club – условный клуб, членами которого считают себя те, кто (по их утверждениям) занимался сексом в самолете.

(обратно)

563

Глубокая Глотка – псевдоним заместителя директора ФБР Марка Фелта, передававшего в газету «Вашингтон пост» компромат на президента Никсона по делу «Уотергейт» (1972). Псевдоним, одноименный известному порнофильму, был раскрыт только в 2005 г.

(обратно)

564

Билл Мар (р. 1956) – американский комик, актер, телеведущий, известный своими антирелигиозными и либертарианскими взглядами.

(обратно)

565

Отсылка к популярной песне о Лиззи Борден (см. с. 91).

(обратно)

566

И после сего видел я четырех Ангелов, стоящих на четырех углах земли, держащих четыре ветра земли, чтобы не дул ветер ни на землю, ни на море, ни на какое дерево (Из. 7: 1).

(обратно)

567

35,5 по Цельсию.

(обратно)

568

Трой Айкман (р. 1966) – бывший игрок в американский футбол, квотербек, выступавший за «Даллас ковбойз», актер и продюсер.

(обратно)

569

Ф. Ницше. По ту сторону добра и зла (1886). Перевод Н. Полилова.

(обратно)

570

Д. Китс. Прекрасное всегда приносит радость. Перевод В. Хадсон. (В переводе Б. Пастернака: «Прекрасное пленяет навсегда».)

(обратно)

571

Такер Карлсон (р. 1969) – американский консервативный журналист, ведущий политических шоу, сторонник Дональда Трампа. Уоррен Зивон (1947–2003) – американский автор-исполнитель, тексты которого затрагивали социальные и политические темы.

(обратно)

572

«Trojans»: 1) команда Университета Южной Калифорнии по американскому футболу; 2) марка презервативов.

(обратно)

573

О. Джей Симпсон (1947–2024) – чернокожий игрок в американский футбол и актер, в 1994 г. обвиненный в убийстве бывшей жены и ее любовника, но, несмотря на убедительные доказательства, в том числе тест ДНК, оправданный судом присяжных, благодаря своим адвокатам и тому, что среди присяжных были в основном чернокожие.

(обратно)

574

Комедия ужасов Роджера Кормана 1960 г., по мотивам которой был создан мюзикл, также впоследствии экранизированный. Одри работает в цветочной лавке, и однажды помощник флориста Сеймур приносит в лавку странное растение, которое оказывается хищным и прожорливым космическим пришельцем.

(обратно)

575

«Великолепные руины» (2012) – роман Джесс Уолтер, социальная сатира, критикующая голливудские нравы. Культовый роман «Сговор остолопов» Джона Кеннеди Тула, написанный в 1960-е гг., был издан в 1980 г. после смерти автора и получил Пулицеровскую премию.

(обратно)

576

Turnpike Troubadours – кантри-группа из Оклахомы, работает с 2005 г. Вилли – т. е. легендарный кантри-музыкант Вилли Нельсон (р. 1933). The Smashing Pumpkins – альтернативная рок-группа из Чикаго, основана в 1988 г.

(обратно)

577

Маршалл Харрис (р. 1955) – бывший игрок в американский футбол родом из Форт-Уэрта, ставший известным художником, работающим в технике гиперреализма.

(обратно)

578

«Bullet with Butterfly Wings» – песня с альбома «Mellon Collie and the Infinite Sadness» (1995).

(обратно)

579

Ponder (англ.) — обдумывать, размышлять. (Примеч. пер.)

(обратно)

580

36-й президент США. (Примеч. пер.)

(обратно)

581

В оригинале имя героини — Tommie. В случае с именами такое написание встречается редко. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

(обратно)

582

Газированный безалкогольный напиток.

(обратно)

583

Компания-эталон в производстве обуви и аксессуаров в стиле вестерн.

(обратно)

584

Чирлидинг — популярный в США вид спорта, сочетает элементы танцев, гимнастики, акробатики.

(обратно)

585

Американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший при загадочных обстоятельствах 30 июля 1975 г., что породило множество слухов. (Примеч. пер.)

(обратно)

586

Чарльз Тейз Рассел (1852–1916) — американский проповедник, один из основателей движения Свидетелей Иеговы.

(обратно)

587

Ковбойская шляпа. Ее современный вариант изобретен Джоном Стетсоном в 1860-х гг.

(обратно)

588

Реднеки (от англ. rednecks — «красношеие») — жаргонное прозвище жителей глубинки США, часто применяется как аналог русского «жлоб», «быдло» и т. п.

(обратно)

589

Имеется в виду кулинарный жир фирмы «Криско».

(обратно)

590

Прозвище одной из главных героинь романа Харпер Ли «Убить пересмешника», по которому снят одноименный фильм.

(обратно)

591

Серия подростковых романов с детективным сюжетом Дональда Дж. Собола.

(обратно)

592

Тейлор Элисон Свифт (род. 1989) — американская кантри-певица и актриса.

(обратно)

593

Алькатрас — остров в заливе Сан-Франциско, территория которого в свое время использовалась как сверхзащищенная тюрьма для особо опасных преступников.

(обратно)

594

Имеется в виду Кабо-Сан-Лукас — один из популярных морских курортов Мексики.

(обратно)

595

Неавтоматический «карманный» пистолет.

(обратно)

596

Комический псевдоним Пола Рубенса и главное лицо в одноименном телешоу — взрослый мужчина с незамутненно-детским взглядом на жизнь и крайне малым ростом. (Примеч. пер.)

(обратно)

597

Крупный алмаз весом 45,52 карата, возможно, самый знаменитый из бриллиантов Нового света. Находится в Музее естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне.

(обратно)

598

Названный препарат используется для лечения тревожных расстройств и панических атак. (Примеч. пер.)

(обратно)

599

Речь идет о Джеймсе Ричарде «Рике» Перри, 47-м губернаторе Техаса, который в 2011 г. заявил о намерении баллотироваться в президенты. Томми замечает, что его фамилия рифмуется с английским словом scary — наводящий ужас. (Примеч. пер.)

(обратно)

600

Медиамагнат, владелец СМИ, кинокомпаний и издательств в США, Австралии, Европе, Латинской Америке и Азии. (Примеч. пер.)

(обратно)

601

Имеется в виду Филлип Кэлвин «Фил» Макгроу (род. 1950) — американский психолог, писатель, ведущий телепрограммы «Доктор Фил».

(обратно)

602

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

(обратно)

603

Крошечные человечки, герои неоднократно экранизированной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика». (Примеч. пер.)

(обратно)

604

Американский архитектор-новатор. Оказал огромное влияние на развитие западной архитектуры в первой половине XX века. (Примеч. пер.)

(обратно)

605

Милорад «Род» Р. Благоевич (род. 1956) — политик-демократ из штата Иллинойс, в свое время был отстранен от должности губернатора штата за взяточничество.

(обратно)

606

Упоминаются популярные бейсбольные команды Чикаго.

(обратно)

607

Eagle Scout — наивысший разряд в скаутском движении Америки.

(обратно)

608

Это слово переводится с английского как козявка, сопля.

(обратно)

609

Триллер Альфреда Хичкока (1960), классика жанра.

(обратно)

610

Сара Пэйлин (род. 1964) — губернатор штата Аляска с 2006 по 2009 гг.

(обратно)

611

Посттравматическое стрессовое расстройство, которое еще называют «вьетнамским синдромом» или «афганским синдромом». (Примеч. пер.)

(обратно)

612

Военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

(обратно)

613

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, прозванный королем вестерна.

(обратно)

614

Перевод В. Жуковского.

(обратно)

615

«Красные носки» (англ.).

(обратно)

616

Уют (нем.), здесь: прямо как дома. — Примеч. пер.

(обратно)

617

Баварское платье. — Примеч. ред.

(обратно)

618

Гибридный сорт конопли, обладающий быстрым и сильным наркотическим эффектом.

(обратно)

619

Двустишие из поэмы Александра Поупа «Опыт о критике» (1711), перевод А. Субботина. — Примеч. пер.

(обратно)

Оглавление

Дженнифер Линн Барнс Игры наследников

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Глава 39

  Глава 40

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Глава 47

  Глава 48

  Глава 49

  Глава 50

  Глава 51

  Глава 52

  Глава 53

  Глава 54

  Глава 55

  Глава 56

  Глава 57

  Глава 58

  Глава 59

  Глава 60

  Глава 61

  Глава 62

  Глава 63

  Глава 64

  Глава 65

  Глава 66

  Глава 67

  Глава 68

  Глава 69

  Глава 70

  Глава 71

  Глава 72

  Глава 73

  Глава 74

  Глава 75

  Глава 76

  Глава 77

  Глава 78

  Глава 79

  Глава 80

  Глава 81

  Глава 82

  Глава 83

  Глава 84

  Глава 85

  Глава 86

  Глава 87

  Глава 88

  Глава 89

  Глава 90

  Глава 91

  Эпилог

Дженнифер Линн Барнс Наследие Хоторнов

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Глава 39

  Глава 40

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Глава 47

  Глава 48

  Глава 49

  Глава 50

  Глава 51

  Глава 52

  Глава 53

  Глава 54

  Глава 55

  Глава 56

  Глава 57

  Глава 58

  Глава 59

  Глава 60

  Глава 61

  Глава 62

  Глава 63

  Глава 64

  Глава 65

  Глава 66

  Глава 67

  Глава 68

  Глава 69

  Глава 70

  Глава 71

  Глава 72

  Глава 73

  Глава 74

  Глава 75

  Глава 76

  Глава 77

  Глава 78

  Глава 79

  Глава 80

  Глава 81

  Глава 82

  Глава 83

  Глава 84

  Глава 85

  Глава 86

  Глава 87

  Глава 88

  Глава 89

  Глава 90

Дженнифер Линн Барнс Последний гамбит

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Глава 39

  Глава 40

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Глава 47

  Глава 48

  Глава 49

  Глава 50

  Глава 51

  Глава 52

  Глава 53

  Глава 54

  Глава 55

  Глава 56

  Глава 57

  Глава 58

  Глава 59

  Глава 60

  Глава 61

  Глава 62

  Глава 63

  Глава 64

  Глава 65

  Глава 66

  Глава 67

  Глава 68

  Глава 69

  Глава 70

  Глава 71

  Глава 72

  Глава 73

  Глава 74

  Глава 75

  Глава 76

  Глава 77

  Глава 78

  Глава 79

  Глава 80

  Глава 81

  Глава 82

  Глава 83

  Глава 84

  Глава 85

  Глава 86

  Год спустя…

Дженнифер Линн Барнс Братья Хоторны

  Двенадцать с половиной лет назад

    Глава 1 Грэйсон

    Глава 2 Джеймсон

    Глава 3 Джеймсон

    Глава 4 Грэйсон

    Глава 5 Грэйсон

    Глава 6 Джеймсон

    Глава 7 Джеймсон

    Глава 8 Джеймсон

    Глава 9 Грэйсон

    Глава 10 Грэйсон

    Глава 11 Грэйсон

  Одиннадцать лет и десять месяцев назад

    Глава 12 Джеймсон

    Глава 13 Джеймсон

    Глава 14 Джеймсон

    Глава 15 Джеймсон

    Глава 16 Джеймсон

    Глава 17 Грэйсон

    Глава 18 Грэйсон

    Глава 19 Грэйсон

    Глава 20 Грэйсон

    Глава 21 Грэйсон

    Глава 22 Грэйсон

    Глава 23 Джеймсон

    Глава 24 Джеймсон

    Глава 25 Джеймсон

    Глава 26 Джеймсон

    Глава 27 Грэйсон

    Глава 28 Грэйсон

    Глава 29 Грэйсон

    Глава 30 Грэйсон

    Глава 31 Грэйсон

  Девять лет и три месяца назад

    Глава 32 Джеймсон

    Глава 33 Джеймсон

    Глава 34 Джеймсон

    Глава 35 Джеймсон

    Глава 36 Грэйсон

    Глава 37 Грэйсон

    Глава 38 Грэйсон

    Глава 39 Джеймсон

    Глава 40 Джеймсон

    Глава 41 Джеймсон

    Глава 42 Джеймсон

    Глава 43 Джеймсон

    Глава 44 Джеймсон

    Глава 45 Джеймсон

    Глава 46 Грэйсон

    Глава 47 Грэйсон

    Глава 48 Грэйсон

    Глава 49 Грэйсон

  Восемь лет назад

    Глава 50 Джеймсон

    Глава 51 Джеймсон

    Глава 52 Джеймсон

    Глава 53 Грэйсон

    Глава 54 Грэйсон

    Глава 55 Грэйсон

    Глава 56 Грэйсон

    Глава 57 Грэйсон

    Глава 58 Грэйсон

    Глава 59 Джеймсон

    Глава 60 Джеймсон

    Глава 61 Джеймсон

    Глава 62 Джеймсон

    Глава 63 Грэйсон

    Глава 64 Грэйсон

  Шесть лет и одиннадцать месяцев назад

    Глава 65 Джеймсон

    Глава 66 Джеймсон

    Глава 67 Джеймсон

    Глава 68 Джеймсон

    Глава 69 Джеймсон

    Глава 70 Грэйсон

    Глава 71 Грэйсон

    Глава 72 Грэйсон

    Глава 73 Грэйсон

    Глава 74 Грэйсон

    Глава 75 Джеймсон

    Глава 76 Джеймсон

    Глава 77 Джеймсон

    Глава 78 Грэйсон

    Глава 79 Грэйсон

    Глава 80 Грэйсон

    Глава 81 Грэйсон

  Два года и восемь месяцев назад

    Глава 82 Джеймсон

    Глава 83 Джеймсон

    Глава 84 Джеймсон

    Глава 85 Джеймсон

    Глава 86 Грэйсон

    Глава 87 Джеймсон

    Глава 88 Джеймсон

    Глава 89 Джеймсон

    Глава 90 Грэйсон

    Глава 91 Грэйсон

    Глава 92 Джеймсон

    Глава 93 Джеймсон

    Глава 94 Грэйсон

    Глава 95 Грэйсон

    Глава 96 Грэйсон

    Глава 97 Джеймсон

  Шесть лет, десять месяцев и неделю назад

  Эпилог Иви

Дженнифер Линн Барнс Грандиозная игра

  Пролог Год назад

  Глава 1 Лира

  Глава 2 Лира

  Глава 3 Лира

  Глава 4 Джиджи

  Глава 5 Рохан

  Глава 6 Лира

  Глава 7 Лира

  Глава 8 Лира

  Глава 9 Джиджи

  Глава 10 Джиджи

  Глава 11 Джиджи

  Глава 12 Рохан

  Глава 13 Лира

  Глава 14 Джиджи

  Глава 15 Рохан

  Глава 16 Лира

  Глава 17 Лира

  Глава 18 Лира

  Глава 19 Лира

  Глава 20 Джиджи

  Глава 21 Джиджи

  Глава 22 Джиджи

  Глава 23 Рохан

  Глава 24 Рохан

  Глава 25 Лира

  Глава 26 Лира

  Глава 27 Джиджи

  Глава 28 Рохан

  Глава 29 Рохан

  Глава 30 Лира

  Глава 31 Лира

  Глава 32 Джиджи

  Глава 33 Рохан

  Глава 34 Лира

  Глава 35 Джиджи

  Глава 36 Рохан

  Глава 37 Лира

  Глава 38 Джиджи

  Глава 39 Рохан

  Глава 40 Лира

  Глава 41 Джиджи

  Глава 42 Джиджи

  Глава 43 Рохан

  Глава 44 Лира

  Глава 45 Джиджи

  Глава 46 Джиджи

  Глава 47 Рохан

  Глава 48 Лира

  Глава 49 Джиджи

  Глава 50 Рохан

  Глава 51 Лира

  Глава 52 Джиджи

  Глава 53 Рохан

  Глава 54 Лира

  Глава 55 Лира

  Глава 56 Джиджи

  Глава 57 Рохан

  Глава 58 Рохан

  Глава 59 Рохан

  Глава 60 Лира

  Глава 61 Джиджи

  Глава 62 Рохан

  Глава 63 Лира

  Глава 64 Джиджи

  Глава 65 Рохан

  Глава 66 Лира

  Глава 67 Джиджи

  Глава 68 Рохан

  Глава 69 Лира

  Глава 70 Джиджи

  Глава 71 Рохан

  Глава 72 Лира

  Глава 73 Джиджи

  Глава 74 Рохан

  Глава 75 Лира

  Глава 76 Джиджи

  Глава 77 Джиджи

  Глава 78 Рохан

  Глава 79 Лира

  Глава 80 Джиджи

  Глава 81 Рохан

  Глава 82 Лира

  Глава 83 Джиджи

  Эпилог Наблюдатель

Дженнифер Линн Барнс Прирожденный профайлер

  Прирожденные

  Часть I Узнавание

    Ты

    Глава 1

    Глава 2

    Ты

    Глава 3

    Глава 4

    Ты

    Глава 5

    Глава 6

    Ты

  Часть II Обучение

    Глава 7

    Глава 8

    Глава 9

    Ты

    Глава 10

    Глава 11

    Глава 12

    Глава 13

    Глава 14

    Ты

    Глава 15

    Глава 16

    Ты

    Глава 17

    Глава 18

    Глава 19

    Глава 20

    Глава 21

    Глава 22

    Ты

    Глава 23

    Глава 24

    Ты

    Глава 25

    Ты

  Часть III Охота

    Глава 26

    Глава 27

    Ты

    Глава 28

    Глава 29

    Ты

    Глава 30

    Глава 31

    Глава 32

    Глава 33

    Глава 34

    Ты

    Глава 35

  Часть IV Прозрение

    Ты

    Глава 36

    Глава 37

  Часть V Решение

    Глава 38

Дженнифер Линн Барнс Инстинкт убийцы

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Ты

  Глава 6

  Глава 7

  Ты

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Ты

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Ты

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Ты

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Ты

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Ты

  Глава 39

  Глава 40

  Ты

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Ты

  Глава 44

  Ты

  Глава 45

  Глава 46

  Спустя три недели…

Дженнифер Линн Барнс Ва-банк

  Ты

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Ты

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Ты

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Ты

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Ты

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Ты

  Глава 31

  Глава 32

  Глава33

  Ты

  Глава 34

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Ты

  Глава 39

  Глава 40

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Ты

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Глава 47

  Глава 48

  Глава 49

  Ты

  Глава 50

  Глава 51

  Глава 52

  Глава 53

  Ты

  Глава 54

  Глава 55

  Глава 56

  Глава 57

  Глава 58

  Ты

  Глава 59

  Глава 60

  Глава 61

  Глава 62

  Глава 63

  Эпилог

Дженнифер Линн Барнс Дурная кровь

  Ты

  Глава 1

  Глава 2

  Ты

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Ты

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Ты

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Ты

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Ты

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Ты

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Ты

  Глава 27

  Глава 28

  Ты

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Ты

  Глава 35

  Глава 36

  Ты

  Глава 37

  Глава 38

  Глава 39

  Глава 40

  Ты

  Глава 41

  Ты

  Глава 42

  Глава 43

  Ты

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Ты

  Глава 47

  Глава 48

  Глава 49

  Глава 50

  Глава 51

  Ты

  Глава 52

  Ты

  Глава 53

  Глава 54

  Глава 55

  Ты

  Глава 56

  Глава 57

  Глава 58

  Ты

  Глава 59

  Глава 60

  Глава 61

  Глава 62

  Глава 63

  Три недели спустя

Дэвид Хэндлер Человек, который умер смеясь

  ГЛАВА 1

  ГЛАВА 2

  ГЛАВА 3

  ГЛАВА 4

  ГЛАВА 5

  ГЛАВА 6

  ГЛАВА 7

  ГЛАВА 8

  ГЛАВА 9

  ГЛАВА 10

  ГЛАВА 11

  ГЛАВА 12

  ГЛАВА 13

  ГЛАВА 14

  ГЛАВА 15

  ГЛАВА 16

  ГЛАВА 17

  ГЛАВА 18

  ГЛАВА 19

Дэвид Хэндлер Человек, который не спал по ночам

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

Донна Леон Кража в Венеции

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

  17

  18

  19

  20

  21

  22

Донна Леон Ария смерти

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

  17

  18

  19

  20

  21

  22

  23

  24

  25

  26

  27

  28

Донна Леон Искушение прощением

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

  17

  18

  19

  20

  21

  22

  23

  24

  25

  26

  27

  28

Фейт Мартин Убийство на Оксфордском канале

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Действующие лица

Фейт Мартин Убийство в университете

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Действующие лица

Джулия Хиберлин Бумажные призраки

  Тогда

  Теперь

    1

    2

    3

  День первый

    4

    5

    6

    7

    8

  День второй

    9

    10

    11

    12

    13

    14

    15

    16

    17

    18

    19

    20

  День третий

    21

    22

    23

    24

  День четвертый

    25

    26

    27

    28

    29

    30

    31

    32

  День пятый

    33

    34

    35

  День шестой

    36

    37

    38

    39

    40

    41

    42

    43

    44

    45

  День седьмой

    46

    47

    48

    49

    50

    51

    52

  День восьмой

    53

    54

    55

    56

    57

    58

    59

    60

    61

    62

  День девятый

    63

    64

    65

    66

    67

  День десятый

    68

    69

    70

    71

  Эпилог

Джулия Хиберлин Ночь тебя найдет

  Пролог

  Восемнадцать лет спустя

    Часть 1

      Глава 1

      Дневник Вивви, десять лет

      Глава 2

      Дневник Вивви, десять лет

      Глава 3

      Дневник Вивви, десять лет

      Глава 4

      Дневник Вивви, десять лет

      Глава 5

      Дневник Вивви, десять лет

      Глава 6

      Дневник Вивви, десять лет

      Глава 7

      Дневник Вивви, десять лет

    Часть 2

      Глава 8

      Глава 9

      Глава 10

      Глава 11

      Глава 12

      Глава 13

      Глава 14

      Глава 15

      Глава 16

      Глава 17

      Глава 18

      Глава 19

      Глава 20

      Глава 21

      Глава 22

      Глава 23

      Глава 24

      Глава 25

      Глава 26

      Глава 27

      Глава 28

      Глава 29

      Глава 30

      Глава 31

      Глава 32

      Глава 33

      Глава 34

      Глава 35

      Глава 36

      Глава 37

      Глава 38

      Глава 39

      Глава 40

      Глава 41

      Глава 42

      Глава 43

      Глава 44

      Глава 45

    Часть 3

      Глава 46

      Глава 47

  Девять месяцев спустя

    Эпилог

Джулия Хиберлин Тайны прошлого

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Глава 35

  Эпилог

Джулия Хиберлин Янтарные цветы

  Пролог

  Часть I. Тесса и Тесси

  Часть II. Обратный отсчет

  Часть III. Тесса и Лидия

  Эпилог

Харуо Юки Девять лжецов

  Пролог

  Глава первая. Ковчег

  Глава вторая. Стихия и преступление

  Глава третья. Отрезанная голова

  Глава четвертая. Нож и кусачки для ногтей

  Глава пятая. Выбор

  Эпилог

Джереми Бейтс Ложь во спасение

  Глава 1

  Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

  Глава 13

  Глава 14

  Глава 15

  Глава 16

  Глава 17

  Глава 18

  Глава 19

  Глава 20

  Глава 21

  Глава 22

  Глава 23

  Глава 24

  Глава 25

  Глава 26

  Глава 27

  Глава 28

  Глава 29

  Глава 30

  Глава 31

  Глава 32

  Глава 33

  Глава 34

  Глава 35

  Глава 36

  Глава 37

  Глава 38

  Глава 39

  Глава 40

  Глава 41

  Глава 42

  Глава 43

  Глава 44

  Глава 45

  Глава 46

  Глава 47

  Эпилог

Дейл Браун, Джим ДеФеличе Острие бритвы

  ХОЗЯЕВА СТРАНЫ ГРЕЗ

  Часть I «Чи-Йа!»

    Глава 1

    Глава 2

    Глава 3

    Глава 4

    Глава 5

    Глава 6

    Глава 7

    Глава 8

    Глава 9

    Глава 10

    Глава 11

    Глава 12

    Глава 13

    Глава 14

    Глава 15

    Глава 16

    Глава 17

  Часть II Исчезло

    Глава 18

    Глава 19

    Глава 20

    Глава 21

    Глава 22

    Глава 23

    Глава 24

    Глава 25

    Глава 26

    Глава 27

    Глава 28

    Глава 29

    Глава 30

    Глава 31

    Глава 32

  Часть III Высокий верх

    Глава 33

    Глава 34

    Глава 35

    Глава 36

    Глава 37

    Глава 38

    Глава 39

    Глава 40

    Глава 41

    Глава 42

    Глава 43

    Глава 44

    Глава 45

  Часть IV Неоправданный риск

    Глава 46

    Глава 47

    Глава 48

    Глава 49

    Глава 50

    Глава 51

    Глава 52

    Глава 53

    Глава 54

    Глава 55

    Глава 56

    Глава 57

    Глава 58

    Глава 59

    Глава 60

    Глава 61

    Глава 62

    Глава 63

    Глава 64

    Глава 65

    Глава 66

    Глава 67

    Глава 68

    Глава 69

    Глава 70

    Глава 71

    Глава 72

    Глава 73

    Глава 74

    Глава 75

    Глава 76

    Глава 77

    Глава 78

    Глава 79

  Часть V Меч Аллаха

    Глава 80

    Глава 81

    Глава 82

    Глава 83

    Глава 84

    Глава 85

    Глава 86

    Глава 87

    Глава 88

    Глава 89

    Глава 90

    Глава 91

    Глава 92

    Глава 93

    Глава 94

    Глава 95

    Глава 96

    Глава 97

    Глава 98

    Глава 99

    Глава 100

    Глава 101

    Глава 102

    Глава 103

    Глава 104

    Глава 105

    Глава 106

    Глава 107

    Глава 108

    Глава 109

    Глава 110

    Глава 111

    Глава 112

    Глава 113

    Глава 114

    Глава 115

    Глава 116

    Глава 117

    Глава 118

    Глава 119

    Глава 120

    Глава 121

    Глава 122

    Глава 123

    Глава 124

    Глава 125

    Глава 126

    Глава 127

    Глава 128

    Глава 129

  Часть VI Дружественный огонь

    Глава 130

    Глава 131

    Глава 132

    Глава 133

    Глава 134

    Глава 135

    Глава 136

    Глава 137

    Глава 138

    Глава 139

    Глава 140

    Глава 141

    Глава 142

    Глава 143

    Глава 144

    Глава 145

    Глава 146

    Глава 147

    Глава 148

    Глава 149

    Глава 150

  Часть VII Простой способ

    Глава 151

    Глава 152

    Глава 153

    Глава 154

    Глава 155

*** Примечания ***